Арморн — Сталь вместо заклинаний. Том 1 + Том 2 + Том 3 + Том 4
Филин  Глитч

Инженер Виктор Громов умер на полигоне, спасая лаборанта — и очнулся в теле семнадцатилетнего барона Арморна, чьё захудалое баронство вот-вот сотрёт с лица земли сосед-граф. В этом мире магия — привилегия избранных, а у Арморна лишь «дар малого изменения»: способность слегка менять структуру неживой материи. Маги смеялись над ним — до тех пор, пока он не начал выращивать в навозе селитру, вытапливать серу и превращать жалкий дар в точный инструмент, выравнивающий внутреннюю поверхность железных стволов. Первые аркебузы, заряженные адаптированным под местный эфир порохом, прошили доспехи наёмников и двух аттестованных боевых магов Гильдии. Граф потерял людей, но не потерял интереса: в заброшенной шахте баронства залегает эфирит — «синее золото», способное перевернуть баланс сил. Теперь Арморн должен научить крестьян стрелять быстрее, чем враг успеет понять, как именно его убивают.

====================

Том 1й: Точка невозврата. Глава 1: Пробуждение в огне

Том 1й: Точка невозврата. Глава 1: Пробуждение в огне
Последнее, что я помню – запах горелого пластика и боль в груди.
Полигон номер семь, испытания термобарической смеси. Я стоял в полусотне метров от мишени и смотрел в бинокль, как лаборант Коля – мальчишка, только из университета – возится у пульта. Индикатор мигнул красным. Я понял раньше всех: таймер сорвало, до детонации три секунды вместо тридцати. Коля стоял в пяти метрах от заряда.
Я побежал. С больным коленом, с одышкой, в свои сорок пять. Успел вытолкнуть парня за бетонный блок. Сам – не успел.
Вспышка. И темнота, провалом, без перехода.
Потом – другая боль. Тупая, пульсирующая, будто кто-то от души треснул по затылку дубиной. Чужие голоса. Запах гари, но не химической, а деревянной.
Я открыл глаза.
Надо мной висело низкое серое небо в дыму. Я лежал на спине на булыжной мостовой и пытался сообразить, где я. Голова раскалывалась. Во рту привкус крови. Тело казалось чужим – слишком лёгким, слишком молодым.
Я попытался сесть. Руки дрожали – не от страха, от слабости. Тонкие, мальчишеские. Эти руки никогда не держали ничего тяжелее книги.
– Господин! Господин, вы живы?!
Рядом со мной на колени упал какой-то мужик лет пятидесяти. Седая щетина, бельмо на левом глазу, старый шрам через бровь и щёку. Кожаная куртка, на боку короткий меч в деревянных ножнах.
– Господин Арморн! – он схватил меня за плечи и встряхнул. – Очнитесь, именем всех богов!
Арморн.
Имя ударило изнутри, и вместе с ним хлынула чужая память. Не моя – но теперь и моя тоже. Целый мир сложился в голове за пару секунд.
Барон Арморн ди Валье, семнадцать лет. Наследник крошечного баронства Валье на восточной окраине королевства Аркен. Мать умерла три года назад от лихорадки. Отец – месяц назад, кинжалом в спину, от наёмника, которого нанял сосед, граф Маурицио Черро. Земли небогатые, долги огромные, крестьян семь десятков душ – половина едва годится на работу. И вот теперь нас взяли в осаду прямо во дворе замка.
Замок, впрочем, было громко сказано. Скорее, укреплённая усадьба: каменный донжон три на четыре сажени, деревянный частокол, конюшня, кузня, амбар. Сейчас частокол горел в двух местах, и через дыры лезли вооружённые люди.
– Встать, – сказал я. Голос вышел тонкий, незнакомый, но твёрдый.
Мужик с бельмом – Олаф, всплыло из памяти, дядя Олаф, брат матери, бывший наёмник – поднял меня на ноги. Я огляделся.
Во дворе человек десять. Серые куртки, разное оружие. Четверо моих крестьян с вилами и дубинами пятились к донжону. Один уже лежал и не двигался.
– Сколько их? – спросил я Олафа.
– Снаружи ещё человек двадцать, – он сплюнул кровь. – Ворота держат. Пока.
– Пока, – повторил я.
Голова работала странно. С одной стороны – паника, чужое тело, чужой мир. С другой – то самое холодное спокойствие, которое всегда приходит на полигоне, когда что-то идёт не по плану и нужно решать. Двадцать лет учишься так думать.
Четверо против десяти, и это без двадцати снаружи. Я в счёт не иду – у этого тела семнадцать лет и ни одного настоящего боя за плечами. Фехтованию учили, да, но через пень-колоду: Арморн предпочитал торчать в библиотеке, читая старые трактаты о магии.
Хорошо, что у меня есть кое-что вместо клинка.
Кузня. Там горн, там масло, там металл. Через полчаса частокол прогорит, и тогда совсем плохо.
– Олаф. В кузне есть масло?
Он посмотрел на меня так, будто я сошёл с ума.
– Масло?! Господин, нас сейчас…
– Есть масло или нет?
– Льняное. Для смазки. Бочонок, кажется, полный.
– Верёвка?
– В конюшне.
– Слушай. Нам нужно продержаться минут пять. Пусть твои отойдут к донжону и удерживают вход. Громко. Пусть орут, машут вилами – те должны думать, что мы засели там.
– А мы?
– Мы с тобой – в кузню.
Олаф смотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас рассмеюсь и скажу, что пошутил. Потом что-то в моём лице – может, та самая инженерская уверенность, которая появляется, когда решение уже найдено и осталось только выполнить – убедило его. Он коротко кивнул и крикнул крестьянам пару слов.
До кузни мы добрались огородами, прячась за конюшней. Внутри пахло углём и железом. Горн ещё тёплый – кузнец, видно, успел убежать. На верстаке клещи, молот, заготовки. У дальней стены – бочонок с маслом, моток верёвки, несколько глиняных кувшинов.
Я работал быстро. Сорвал пробку с бочонка, понюхал – льняное, горит хорошо. Схватил три кувшина, начал переливать.
– Что вы делаете? – Олаф косился на двор.
– Аргументы делаю, – сказал я. – Намочи верёвку в масле. Нарежь на куски в локоть. Быстро.
Пока он резал, я оторвал полосы от рабочего фартука кузнеца, намотал их на горлышки кувшинов, пропитал маслом. Зажигательные снаряды, простые как палка. Такое и в древности на Земле кидали. Но здесь, судя по тому, как нападавшие лезут вперёд напролом, никто не ждёт от заваленного барончика чего-нибудь хитрее, чем попытка дать дёру через задние ворота.
– Где они сейчас?
Олаф выглянул.
– Семеро лезут к донжону. Трое у ворот.
– У ворот деревянные конструкции есть? Балки, навес?
– Засов. И навес.
– Отлично.
Я взял два кувшина. Третий сунул Олафу.
– Камни кидать умеешь?
– Умею, – буркнул он.
– Не промажь. Когда я брошу свой – поджигай и беги к донжону. Я следом.
Из горна я прихватил длинные кузнечные щипцы с раскалённым кончиком – поджечь фитиль удобнее, чем кремнем.
Семеро у донжона нас не сразу заметили. Они увлеклись: крестьяне орали из-за двери и тыкали вилами в щели. Я подошёл шагов на двадцать, поджёг фитиль и метнул первый кувшин в плотную группу.
В армии я не служил. Но двадцать лет на полигоне учат чувствовать, как летят предметы.
Кувшин описал дугу и разбился точно посреди группы. Огонь вспыхнул не сразу – льняное масло всё-таки не бензин. Но загорелся. Хорошо.
Крик. Один из нападавших превратился в живой факел и начал кататься по земле. Остальные шарахнулись. Второй кувшин я бросил под ноги тем, кто рванул в мою сторону – не поджёг, просто разлил масло. Двое поскользнулись, один явно вывихнул ногу.
Олаф не подкачал – швырнул свой под навес над воротами. Сухое дерево занялось мгновенно.
– К донжону!
Мы добежали. Крестьяне втащили нас внутрь, навалили засов. Снаружи орали, кто-то кричал «вода!», кто-то матерился отборно.
Олаф долго смотрел на меня и наконец проговорил, тяжело, как будто слово ему мешало:
– Не думал, господин, что вас так учили.
– Меня вообще не так учили, – сказал я. – Что у нас с водой и едой?
Следующие два часа мы держались. Нападавшие ещё дважды пробовали сломать дверь донжона – сначала бревном, потом просто навалившись. Оба раза мы лили со второго этажа кипяток через специальные узкие бойницы, не для стрельбы, а как раз для этого, объяснил Олаф. Третий приступ отбили камнями с крыши.
Потом нападавшие отступили. То ли решили подождать до утра, то ли сообразили, что быстрого результата не будет.
Я сидел у окна второго этажа и смотрел на пустой двор. Тела убрали, кровь на булыжнике осталась – большие чёрные пятна, в которых дёргались отблески догорающего частокола. Голова болела ровно и тупо, как у пьяного на третий день.
Виктор Андреевич Громов, главный инженер, больше не существует – это я понимал, и это, как ни странно, было первое, что встало в голове на место. Дальше уже хуже. Парень, в чьё тело меня засунуло, тоже, видимо, был при смерти, когда я въехал – иначе бы я не въехал. Куда делась его душа, я не знал. Ну и хорошо, что не знал.
Мир, между тем, был настоящий. Запах горелого дерева, ноющие колени, вкус крови во рту – слишком много мелких, ненужных деталей для бреда. Я не дома.
И в этом доме есть магия.
Главарь нападавших – тот самый, с которым крестьяне столкнулись у ворот в самом начале – метнул во двор «огненную стрелу». Так это называла память Арморна. Сгусток пламени с кулак, прожигающий деревянный щит насквозь. Не фокус. Боевая магия.
И этот же тип отделался от моего горящего кувшина одним движением руки – поставил перед собой ладонь, и пламя раздвинулось в стороны, не коснувшись его. Защитный щит, инстинктивный или заученный – неважно. Важно, что мои самодельные снаряды против него ничего не дадут.
Значит, надо искать другое.
Значит, надо думать о том, как убить мага.
– Господин. – Олаф сел рядом. – Они ушли. Но вернутся.
– Знаю.
– Нам нужна помощь. Если послать гонца к…
– К кому? – перебил я. – Соседи под Черро ходят. Король далеко, пока гонец доедет – нас уже закопают. Гильдия Магов с нашими долгами разговаривать не станет.
Олаф долго молчал.
– Тогда как?
– Сами справимся.
Он смотрел на меня странно. Потом кивнул – медленно, как будто принимал решение, которое уже давно созрело.
– Что нужно делать?
Той ночью я почти не спал. Лежал на жёстком тюфяке, слушал, как трещат остатки частокола, и думал.
Что я знаю о пороховом оружии? Хватит. По работе изучал историю взрывчатки. Чёрный порох – это семьдесят пять частей калиевой селитры, пятнадцать частей древесного угля, десять частей серы. Знание старое, никакого секрета. Селитра выводится из навоза и мочи при правильной выдержке. Сера встречается у вулканов или в колчеданных рудах. Уголь – вообще не вопрос.
Казалось бы – бери и делай. Но была одна загвоздка, и она не давала уснуть.
Эфир.
В памяти Арморна нашлись обрывки лекций старого учителя: мир пронизан невидимой субстанцией, которая питает магию. Где эфир густой – магия сильна, где жидкий – слаба. Пограничные земли, где находилось баронство, на эфире были богатые. Поэтому здесь и вылезала всякая нечисть из Пустошей. И поэтому Граф так упёрся.
Но если эфир так влияет на магию, он, скорее всего, влияет и на химию.
Я когда-то читал – давно, ещё в студенчестве – про то, как одни и те же реакции в разных условиях идут по-разному. Если местный эфир стабилизирует или, наоборот, ломает определённые молекулярные связи, обычный земной порох может либо вообще не сработать, либо рвануть непредсказуемо. Просто скопировать рецепт не выйдет.
Нужно адаптировать его под местные условия.
И вот тут пришла та самая идея.
У меня есть магия. Жалкая, никчёмная – но есть. «Дар малого изменения», как значилось в документах Академии, куда Арморна приняли два года назад и откуда выгнали через семестр (платить было нечем). На бумаге это означало способность слегка менять физические свойства неживых материалов на расстоянии вытянутой руки. На практике – Арморн умел чуть нагреть камень, выровнять кусок мягкого металла, снять ржавчину с гвоздя.
С таким даром идут учётчиками в лавки.
А я собирался изменить с его помощью молекулярные связи прямо в момент горения пороха. Стабилизировать процесс. Заставить смесь работать в густом эфире.
Идея, скажем прямо, безумная. Но никто из местных магов её даже не рассматривал – просто потому, что химию никто из них никогда не изучал.
Я закрыл глаза и попробовал почувствовать дар. Это оказалось до смешного просто – как пошевелить пальцем, о котором забыл. Где-то в груди тёплое, пульсирующее. Чужое, но уже моё.
Я протянул руку к ржавому гвоздю, торчавшему из стены над кроватью. Сосредоточился. Потянул.
Ржавчина исчезла. Гвоздь стал чистым.
Секунды три, и почти ничего из запаса маны.
Вопрос был в другом. Смогу ли я работать тоньше – не просто снимать ржавчину, а чувствовать структуру вещества и менять конкретные связи.
Я закрыл глаза и стал смотреть на гвоздь иначе. Не как на кусок металла, а как на… решётку. Не зрительно – скорее, как ухом ловишь дрожь струны. Дар как будто давал возможность «слышать» структуру.
Я зацепил один узел. Решётка дрогнула.
Это было похоже на игру на незнакомом инструменте. Когда ты музыкант и понимаешь теорию, но руки ещё не привыкли.
В темноте я тихо выругался. От облегчения.
Утром я позвал Олафа и троих крестьян, которые казались мне самыми сообразительными. Один из них – рыжий здоровяк по имени Бурт – оказался сыном кузнеца. Это была удача.
– Слушайте, – сказал я, когда мы собрались в кузне. – То, что я скажу, прозвучит странно. Прошу не перебивать и вопросов пока не задавать.
Они переглянулись. Кивнули.
– Мы не выживем, если будем защищаться вилами. Нападавшие вернутся, их будет больше, и среди них будет маг. – Я выдержал паузу. – Я собираюсь сделать оружие, которое убивает магов.
Бурт открыл рот и закрыл.
Олаф не дрогнул лицом – только правая рука чуть сжала рукоять ножа.
– Это потребует времени. И работы – тяжёлой и непривычной. Я буду объяснять. Вы будете делать.
– Господин, – осторожно сказал Олаф. – Оружие против магов – это магическое оружие. Стоит целое состояние. У нас…
– Это будет не магическое оружие, – перебил я. – Это будет лучше.
Я поднял с верстака кусок угля.
– Вот с этого и начнём.
В тот же день я провёл первую в этом мире лекцию по химии – без слова «химия», конечно. Я говорил просто: вот вещества, при смешивании дают огонь и силу. Буду называть их по именам. Первое – белая соль из навоза. Второе – сера, жёлтый камень. Третье – уголь.
Бурт слушал с лицом человека, который не понимает половины, но изо всех сил старается. Олаф слушал так, как солдат слушает приказ – не вникая в смысл, запоминая суть: что нужно сделать, в каком порядке.
К вечеру у меня было задание для каждого. Олаф отправлялся в деревню собирать старый навоз из конюшен – именно старый, не свежий, там уже идёт нужный процесс. Бурт получил инструкции по поиску серного колчедана в старой шахте на краю баронства. Двое других занялись углежжением – я объяснил, как делать яму для выжигания.
Сам я сел за стол и начал рисовать. Не буквами – с местным алфавитом я ещё не освоился – а схемами. Простейший ствол для аркебузы: прямая железная труба, запальное отверстие, ложе.
Дар позволит мне выровнять внутреннюю поверхность ствола. Без раковин, без трещин. Это была главная проблема ранней артиллерии на Земле – стенки рвались на неровностях. Здесь её не будет.
Я смотрел на чертёж и думал.
Маги в этом мире, видимо, давно уже воюют только друг с другом. От огня, от молнии, от чужого заклятия у них защита есть. От свинцового шарика, летящего просто потому, что его пихнули порохом, – нет. Зачем им такое.
За окном садилось солнце. На горизонте горела деревня – не моя, соседняя, судя по направлению. Граф давил всех, кто мешал.
Я закрыл тетрадь и долго сидел в темноте, слушая, как где-то внизу храпит Олаф. В груди тихо гудел дар – никчёмный, смешной, тот самый, на который Академия не пожалела даже пяти серебряных, чтобы выгнать парня обратно. Я попробовал его ещё раз, на пробу. Гвоздь над кроватью был чист и тёпл на ощупь.
Заснул я только под утро.

----------

Том 1й: Точка невозврата. Глава 2: Белая соль из дерьма

Том 1й: Точка невозврата. Глава 2: Белая соль из дерьма
Навоз воняет одинаково в любом мире.
Это первое, что я понял на третий день своего пребывания в теле барона Арморна ди Валье. Я стоял по колено в перепревшей конской куче за дальней конюшней, в старых кожаных штанах и рубахе без рукавов, и лопатой перекладывал это богатство в деревянный короб с дырчатым дном. Под коробом стояло корыто для слива. Над головой висело промасленное небо цвета свежего синяка.
Олаф наблюдал за мной со стены конюшни, привалившись спиной к столбу. Молчал. Но молчание у него было очень красноречивое.
– Скажи, – произнёс он наконец.
– Что?
– То, что думаешь.
– Я думаю о селитре, – ответил я честно. – И о том, что нужно больше воды. Горячей. Пусть Бурт принесёт котёл.
Ещё одна пауза.
– Господин, – сказал Олаф с интонацией человека, который тщательно выбирает слова, – вы – барон. Вы не должны стоять в навозе.
– Я должен понять процесс руками, – ответил я. – Пока я не почувствую его сам – я не смогу объяснить его правильно. Потом буду объяснять, а делать будете вы.
– Но...
– Олаф. – Я воткнул лопату в кучу и посмотрел на него. – Ты когда-нибудь видел, как маг убивает человека?
Он помолчал.
– Видел.
– Тогда ты понимаешь, что у нас нет времени на сословные условности.
Он отвалился от столба и пошёл за котлом. Я вернулся к лопате.
Процесс получения калиевой селитры – один из самых грязных, вонючих и медленных в ранней химии. Я знал это теоретически. Теперь знал практически.
Суть проста до неприличия: в перепревшем навозе, смешанном с золой и землёй, живут бактерии, которые в процессе разложения органики производят нитраты. Если залить эту смесь горячей водой и дать ей настояться, а потом процедить и выпарить – получится белый кристаллический осадок. Это и есть селитра. Тот самый компонент, без которого порох – просто горючий мусор.
На Земле этот процесс занимал месяцы. Специальные «селитряные ямы» – буртa из навоза, мочи, золы и земли – выдерживались год и больше. Потом вымачивались, фильтровались, кристаллизовались.
У меня не было года. У меня, если верить Олафу, было недели три до следующего визита людей Графа. Максимум.
Поэтому я шёл на компромисс: брал самый старый, самый перепревший навоз – тот, что лежал в дальнем углу конюшни нетронутым, судя по виду, несколько лет. Там процесс уже зашёл достаточно далеко. Я вымачивал его в горячей воде, фильтровал через несколько слоёв ткани, выпаривал над огнём.
И вот тут в дело шёл мой дар.
Я обнаружил это случайно, на второй день экспериментов. Когда я держал руку над выпаривающимся раствором и концентрировался на его структуре – «слушал» его, как научился слушать железо, – я мог чувствовать, как в жидкости формируются кристаллы. Мог чуть-чуть подтолкнуть процесс. Ускорить кристаллизацию. Отделить нужные соединения от ненужных.
Это было похоже на то, как опытный пивовар на слух определяет готовность браги. Только вместо слуха – магия. И вместо браги – нитрат калия.
К концу третьего дня у меня было около 0,5 кг. белого кристаллического порошка. Мало. Очень мало. Но это было начало.
– Это оно? – спросил Бурт, разглядывая деревянную мисочку с белым порошком. Рыжий здоровяк смотрел на неё примерно так же, как смотрел бы на ядовитую змею – с уважением и без желания трогать руками.
– Оно, – подтвердил я. – Белая соль. Запомни: это вещество само по себе не опасно. Оно не горит, не взрывается. Опасным оно становится только в смеси.
– С чем?
– С углём и серой.
Бурт кивнул. Потом помолчал.
– Господин... А зачем вам уголь и сера? Их полно у любого кузнеца.
– Уголь – да, – согласился я. – А с серой сложнее. Мне нужна чистая сера, без примесей. В обычном кузнечном колчедане её меньше половины, остальное – примеси железа и других металлов. Для моих целей это не годится.
– Значит, мне нужно было найти что-то другое в шахте?
– Именно поэтому я и послал тебя туда. Расскажи подробнее – что именно ты видел?
Бурт вернулся из старой шахты на краю баронства ещё вчера вечером. Пришёл грязный, усталый, с мешком за спиной и странным выражением лица – не испуганным, но явно взволнованным. Серный колчедан принёс, да. Но, судя по виду, нашёл там что-то ещё.
Я ждал, пока он поест и отдохнёт. Теперь мы сидели в кузне – я, Бурт и Олаф – и я слушал.
– Шахту закрыли давно, – начал Бурт, жуя тростниковую соломинку. – Ещё при вашем деде, господин. Говорят, там что-то случилось. Обвал, или ещё что. Люди не хотят туда ходить.
– Почему?
Он замялся.
– Говорят, там нечисть завелась. Из Пустошей. Мелкая, но... В общем, я взял факел и пошёл. До первого яруса спустился нормально. Нашёл серный пласт – он там вдоль западной стены идёт, жёлтыми слоями. Кусков наломал сколько смог унести.
– Хорошо. Что ещё?
Бурт замолчал. Поглядел на Олафа. Тот едва заметно кивнул – мол, говори.
– Там ниже, на втором ярусе... я туда не полез. Но посветил факелом. Там стены другие. Не земля, не глина. Что-то блестит. Синевато так, как... – он подбирал слова, – как лёд, только камень. И светится чуть-чуть. Без огня светится.
Я не сразу ответил.
Светящийся синеватый камень. В памяти Арморна мелькнуло что-то – урывки лекций, слова старого учителя. Эфирит. Минерал с высокой концентрацией «эфирной субстанции». Редкий. Очень редкий. Именно из него делают магические кристаллы – те самые дешёвые «низкосортные», которые я уже перетёр в пыль и добавлял в пробные смеси.
Только здесь, судя по словам Бурта, речь шла не о мелкой россыпи. Речь шла о целом пласте.
Вот почему Граф так хочет получить эти земли.
– Второй ярус заперт? – спросил я.
– Завален частично. Но пройти можно, если разобрать завал. Работы на день, не больше.
– Хорошо, – сказал я ровно. – Пока туда не ходим. Это подождёт. Сначала – порох.
Бурт и Олаф переглянулись. Они явно ожидали другой реакции. Но я умел ждать. Сорок пять лет инженерной работы учат одному: делать задачи по приоритету. Сейчас приоритет – выживание. Шахта будет потом.
Следующие два дня я занимался серой.
Колчедан, который принёс Бурт, был неплохой – жёлтые слоистые куски с характерным запахом. Но чистой серы там было процентов шестьдесят. Для нормального пороха мне нужно было минимум девяносто.
Очистка серы – процедура неприятная, но несложная: нагреваешь колчедан, сера плавится и вытекает (температура плавления низкая, всего 115 градусов по Цельсию), потом застывает отдельно от шлаков. Повторить несколько раз – получишь достаточно чистый продукт.
Мой дар снова помог. Я «слышал» расплавленную серу так же, как слышал металл и раствор селитры. Мог чувствовать примеси и отделять их. После третьей перегонки у меня был почти чистый продукт – бледно-жёлтый, почти без запаха железа.
Уголь был давно готов. Двое крестьян, которых я отправил на углежжение, справились хорошо – принесли плотный, звонкий древесный уголь из дубовых поленьев. Именно дубовый уголь давал лучший результат в классических рецептах. Я размолол его в мелкий порошок ручной мельницей, просеял через ткань.
К исходу пятого дня у меня было три компонента.
Я сидел за верстаком в кузне и смотрел на три деревянные мисочки: белая (селитра), жёлтая (сера), чёрная (уголь). Классическая пропорция: 75-10-15. Не стал изобретать – базовый рецепт проверен веками.
Олаф стоял у двери. Бурт – у стены, подальше. Оба молчали и смотрели на меня.
– Отойдите на двор, – сказал я. – Оба. И предупредите, чтобы никто не подходил к кузне.
– А вы? – спросил Олаф.
– Я буду смешивать. Если что-то пойдёт не так – вы не пострадаете.
– Это... – Бурт сглотнул. – Это опасно?
– Может быть, – честно ответил я. – Но, скорее всего, нет. Просто мне нужно сосредоточиться, а с вами под боком это сложно.
Они вышли. Я закрыл дверь, поставил перед собой мисочки.
Итак.
Главная проблема, которую я пытался решить последние пять дней, – это не состав пороха. Это магический фон.
В памяти Арморна были смутные, но всё же достаточно конкретные воспоминания об опытах с огнём в Академии. Обычные горючие вещества здесь вели себя непредсказуемо: иногда горели жарче, чем должны, иногда почти не горели. Высшие маги объясняли это «капризами эфира». Никто не пытался разобраться, почему именно.
Я предположил, что причина – в молекулярных связях. Высокая концентрация эфира в воздухе, вероятно, создаёт что-то вроде постоянного слабого электромагнитного поля. Это поле стабилизирует одни связи и дестабилизирует другие. В результате скорость горения становится непредсказуемой.
Мой дар давал мне инструмент для компенсации. Если я мог «слышать» структуру вещества – значит, я мог в момент реакции удерживать нужные связи, не давая эфиру их разрушить. По сути, это был тонкий магический стабилизатор, работающий прямо в момент горения.
Теоретически. Потому что на практике я ещё не пробовал.
Я начал медленно, осторожно. Смешал компоненты деревянной лопаточкой в нужной пропорции – на глаз, но достаточно точно. Получился тёмно-серый мелкий порошок. Обычный на вид. Никакого запаха, кроме слабого серного.
Я взял щепотку. Насыпал на металлическую пластину. Закрыл глаза.
Почувствовал смесь. Три компонента. Три разные «мелодии» в одном «хоре». Стабильные, спокойные. Эфир тихо пульсировал вокруг – я уже научился его чувствовать как фоновый шум, постоянный и равномерный.
Я осторожно протянул нить своего дара к смеси. Не вмешивался. Просто держал руку «рядом» – в готовности.
Потом поднёс горящую лучину.
Вспышка была короткая серая. Едва слышный шипящий звук.
Я открыл глаза. Порошок сгорел. Пластина была тёплой. На ней осталось тёмное пятно – следы сгорания.
Плохо. Слишком медленно. Такое горение не создаст нужного давления в стволе.
Я добавил к следующей порции щепотку перетёртого эфирита – того самого дешёвого магического кристалла, который использовал ещё в первых экспериментах. Размешал. Снова закрыл глаза, потянулся к смеси даром.
На этот раз я почувствовал разницу сразу. Эфирит менял «мелодию» смеси – делал её более... напряжённой. Как натянутая струна против слабо натянутой.
Поднёс лучину. Придержал даром первый миг реакции – не дал эфиру разбить формирующиеся связи.
ХЛОП.
Резкий, короткий, звонкий – как выстрел хлопушки. Вспышка белая. Пластина подпрыгнула. Я инстинктивно дёрнулся назад, едва не опрокинул верстак.
Сердце колотилось. Руки слегка дрожали. Я смотрел на пластину.
Чисто. Ни следа. Вся щепотка сгорела мгновенно, без остатка.
Это было оно.
Я выдохнул медленно. Сел на табурет. Посмотрел на свои руки – тонкие, мальчишеские, слегка закопчённые.
– Есть, – сказал я тихо, в пустую кузню. – Виктор Андреевич, ты это сделал.
Когда я вышел во двор, Олаф и Бурт стояли у стены с видом людей, которые не знали, бежать им или нет. Услышали хлопок.
– Всё в порядке, – сказал я. – Это был успех.
– Звучало не как успех, – осторожно заметил Бурт.
– Маленький успех звучит именно так. – Я вытер руки о штаны. – Теперь нам нужна трубка. Железная. Длиной в локоть, диаметром с большой палец. Ты можешь сделать?
Бурт почесал затылок. Он уже неделю был исполняющим обязанности кузнеца – настоящий кузнец, его отец, куда-то исчез ещё в день нападения. Ушёл в деревню и не вернулся. Бурт умел работать с железом, но не был мастером.
– Трубку могу попробовать, – сказал он. – Но она будет кривая внутри. Я не умею...
– Внутри выровняю я, – перебил я. – Твоя задача – сварить шов снаружи так, чтобы он держал давление. Сможешь?
Он подумал.
– Не знаю. Если шов лопнет – трубку разорвёт.
– Знаю. Поэтому сначала сделаем тонкую. Испытаем. Если выдержит – делаем нормальную.
Бурт кивнул – медленно, с видом человека, который соглашается на что-то не совсем понятное, но любопытное.
– Когда начинать?
– Завтра утром. Сегодня отдыхай. И завтра с утра – пришли ко мне.
Той ночью случилось кое-что незапланированное.
Я не спал – обдумывал детали конструкции. Пробная аркебуза должна быть максимально простой: труба, запальное отверстие сбоку (для поджигания пороха лучиной или фитилём), деревянное ложе для удержания. Никакого замка, никаких механизмов. Просто железная трубка на палке – как первые огнестрельные орудия на Земле, которые называли «ручницами» или «огненными трубами».
Я чертил при свете масляной лампы, когда снаружи послышался звук. Негромкий, осторожный. Шаги.
Я оторвался от чертежа и потянулся к короткому мечу, висящему на стене – так, на всякий случай. В окне второго этажа было темно, луна зашла за тучи.
Потом у двери донжона послышался тихий стук. Три удара. Пауза. Два удара.
Условный сигнал. Я не договаривался ни о каких сигналах, но Олаф, видимо, придумал сам.
Я спустился. Олаф стоял у двери – и рядом с ним был незнакомый человек. Невысокий, жилистый, в дорожном плаще, покрытом пылью. На вид лет сорока. Лицо умное, настороженное.
– Торговец, – тихо сказал Олаф. – Шёл из Серого Брода. Говорит, есть важные новости.
Я жестом пригласил обоих внутрь.
Торговец звался Мартом. Он торговал железом и скобяными товарами – ездил между маленькими баронствами, покупал у кузнецов, продавал в городах. Человек, который везде и нигде, знает всё и всех.
Именно такие люди в Средневековье заменяли новостные агентства.
– Говорите, – сказал я, когда мы сели у небольшого очага.
Март помял шапку в руках. Поглядел на Олафа.
– При нём можно, – сказал я.
– Дело такое, господин барон... По тракту идут слухи. Нехорошие слухи. Граф Черро взбешён. Говорят, его люди вернулись отсюда с битыми рожами, а пятеро не вернулись совсем. Граф орал три часа подряд, это слышал весь Серый Брод.
– Ожидаемо.
– Это не всё. Говорят, он отправил гонца в Аркенбург. К Гильдии Боевых Магов. Он нанял двух аттестованных боевых магов. Не наёмников – настоящих, с Боевой Лицензией.
Я помолчал.
– Когда они прибудут к Черро?
– Гонец ушёл три дня назад. Из Аркенбурга до замка Черро – пять дней пути. Значит...
– Значит, дней через восемь-десять они будут здесь, – закончил я.
– Самое позднее, – кивнул Март. – Я подумал, что вам надо знать.
– Почему вы решили предупредить меня? – спросил я напрямую. – Какой вам интерес?
Март усмехнулся – чуть-чуть, краями губ.
– Черро задолжал мне за прошлую поставку. Три месяца не платит. А вы, насколько я слышал, наоборот – сидите в долгах, но долги отдаёте. Мне выгоднее, чтобы баронство Валье продолжало существовать.
– Понятно, – сказал я. Честный ответ. Уважаю. – Что вам нужно?
– Ничего сейчас. Потом, если выживете – хотел бы иметь право первой торговли с вашим баронством. На скобяные товары и железо.
– По справедливой цене?
– По справедливой. Я не жадный. Просто аккуратный.
Я кивнул.
– По рукам. Олаф, найди господину Марту место для ночлега и что-нибудь поесть.
Когда торговец ушёл, Олаф остался. Смотрел на меня.
– Восемь дней, – сказал я вслух, хотя мог просто думать. – Бурт cделает трубки завтра. Мне нужно три-четыре дня на испытания и доработку. Итого – дней пять на создание хотя бы пяти-шести рабочих стволов.
– Пяти или шести таких железок недостаточно против двух боевых магов, – заметил Олаф.
– Знаю. – Я смотрел на огонь в очаге. – Но это лучше, чем ничего. И у меня есть кое-какие идеи насчёт того, как компенсировать разницу в числе.
Следующее утро началось с неприятности.
Бурт пришёл, как договорились. Мы разожгли горн. Он начал работать с железной заготовкой для трубки. Я наблюдал и думал о конструкции.
Через час я понял проблему.
Бурт был хорошим молотобойцем, но не сварщиком. Шов у него получался неровный, с раковинами и непроварами. При нормальном давлении пороха такую трубку разорвёт в руках стрелка.
Я взял заготовку и положил её на наковальню. Закрыл глаза. Потянулся к металлу.
Шов был слабым в дюжине мест – я чувствовал их как мелкие пустоты внутри железной «мелодии». Пустоты, где атомы не слиплись как следует, где молекулярные связи были неполными.
Я начал работать. Осторожно, точечно. Находил каждую пустоту и «подталкивал» атомы, заставляя связи замкнуться. Это было похоже на то, как пальцами замазываешь трещины в глине – только вместо пальцев магия, а вместо глины – железо.
Это было намного тяжелее, чем снятие ржавчины. Мана расходовалась быстро. После трёх минут работы у меня потемнело в глазах, и я вынужден был сесть.
Бурт смотрел с испугом.
– Господин, вы в порядке?
– Устал, – признал я. – Это... затратно. Мне нужно тренироваться.
Хорошая новость: шов был заделан. Я чувствовал это – трубка стала монолитной, без пустот. Плохая новость: на одну трубку я потратил, судя по ощущениям, около трети своего запаса маны. А запас у меня, мягко говоря, не богатырский. Дар малого изменения – он и есть малого.
Значит, нужна другая технология.
Я думал час, пока восстанавливался. Потом велел Бурту принести толстый железный прут.
– Попробуем иначе, – сказал я. – Вместо сваренной трубки – высверленный прут. У тебя есть длинный бур? Для дерева?
– Есть. Но железо им не возьмёшь.
– Я знаю. – Я взял прут. – Я сделаю внутри него канал сам. Даром.
Бурт уставился.
– Это же... такой маленький дар...
– Я знаю, что говорят про мой дар, – перебил я ровно. – Но знаешь, что забавно в этих разговорах? Те, кто говорит, никогда не пробовали использовать его так, как использую я.
Бурт замолчал.
Я взял прут обеими руками. Закрыл глаза. Потянулся к металлу – и начал медленно, миллиметр за миллиметром, прокладывать внутри него пустой канал, смещая атомы железа в стороны, к стенкам. Это было как прорывать тоннель в горной породе, только силой мысли.
Медленно. Очень медленно. И очень утомительно.
Через двадцать минут у меня был канал диаметром примерно в сантиметр и длиной около восьми сантиметров. Я остановился – мана кончалась.
Но это работало.
– Мне нужно восстановиться, – сказал я Бурту. – Несколько часов. Потом продолжу. За это время – просверли в прутке отверстие сбоку, у одного конца. Вот здесь. Диаметром с гусиное перо. Это будет запальное отверстие.
Он кивнул. В глазах читалось нечто, чего я раньше не видел – не страх и не уважение, а что-то среднее. Любопытство. Настоящее, искреннее.
– Господин, – сказал он вдруг. – Я всю жизнь думал, что мусорный дар – это проклятие. Мой двоюродный брат тоже с таким родился. Он в городе сапожным гвоздём торгует, правит их даром прямо в лавке. Все смеются.
– И?
– И я впервые вижу, чтобы кто-то с таким даром... делал что-то вот так. – Он кивнул на прут с каналом.
Я пожал плечами.
– Дар – это инструмент. Инструмент определяется не сам по себе, а задачей, которую им решаешь. Твой дядя забивает гвоздь ладонью, потому что молотка нет? Он бьёт неэффективно, и рука болит. Дай ему молоток – он забьёт в десять раз лучше. Мой дар – молоток. Просто раньше никто не знал, какой гвоздь им забивать.
Бурт долго смотрел на прут. Потом хмыкнул – тихо, будто сам себе.
– Понял, господин.
К вечеру седьмого дня у меня было три готовых ствола.
Они выглядели неказисто: тёмное железо, чуть неровные с виду, без всякого украшения. Но внутри каждый канал был идеально ровным – я потратил на это последние резервы маны и следующие сутки проведу в восстановлении.
Олаф сделал простейшие деревянные ложа: кусок дерева с выдолбленным пазом, в который вкладывался ствол и привязывался кожаными ремнями. Примитивно. Топорно. Но функционально.
Я насыпал маго-порох в первый ствол, забил деревянным пыжом, засыпал свинцовую пулю (Бурт отлил их из расплавленных обломков наконечников старых стрел), забил второй пыж. В запальное отверстие вставил скрученный фитиль из просмоленной верёвки.
Мы вышли на задний двор. Я прислонил ствол к забору, прицелился примерно – в старый деревянный щит, который поставили в двадцати шагах. Поднёс горящую лучину к фитилю.
Он затлел. Я отступил на шаг.
Подождал.
Выстрел был оглушительным – в тишине двора он прозвучал как удар молнии. Дым. Вонь жжёного пороха. Деревянный щит дёрнулся.
Я подошёл к щиту. Пуля прошла насквозь – чистое, аккуратное отверстие, чуть рваное по краям. В доску за щитом вошла на два пальца.
Я стоял и смотрел на это отверстие. Олаф стоял рядом. Бурт – чуть поодаль.
Никто не говорил ни слова.
Потом Олаф медленно снял шапку. Почесал лысину. Надел обратно.
– Боги, – сказал он тихо. Не как ругательство. Как молитву. – Господин... это убьёт мага?
– Если попадёт в него, – ответил я. – Маг – не бог. Он человек из плоти. Свинец не знает разницы между магом и крестьянином.
– Но у них щиты...
– Щиты рассчитаны на магию. – Я кивнул на щит с дырой. – Это не магия. Это физика.
Олаф снова посмотрел на отверстие в доске. Потом на меня.
– Сколько таких нам нужно?
– Много, – честно ответил я. – Но сначала – испытать все три ствола. И завтра начать обучение. У нас осталось дней восемь.
Я повернулся, чтобы уйти, и краем глаза заметил: Бурт смотрел на первый ствол с выражением человека, который только что увидел чудо. Не пышное чудо в золоте и пламени, как это делают маги. Простое. Железное. Из навоза, серы и угля.
– Бурт, – сказал я, не оборачиваясь.
– Да, господин?
– Завтра делаем ещё три ствола. И начинаем лить пули.
– Слушаюсь, – ответил он. И в голосе его было что-то, чего я раньше не слышал. Не страх. Не сомнение.
Готовность.

----------

Том 1й: Точка невозврата. Глава 3: Стальные аргументы

Том 1й: Точка невозврата. Глава 3: Стальные аргументы
– Еще один, Бурт. Давай.
Мой голос звучал глухо, словно из бочки. В висках стучала кровь, а перед глазами плясали серые пятна. Магическое истощение – отвратительное состояние. Оно не походило на физическую усталость Земли, когда после двух смен на ногах у тебя просто гудят мышцы. Это было похоже на то, как если бы кто-то выкачивал из тебя саму жизнь, каплю за каплей, оставляя внутри лишь звенящую, болезненную пустоту.
Бурт, блестящий от пота в свете кузнечного горна, с лязгом бросил на наковальню очередной раскаленный железный прут. Толстый, массивный, заготовленный специально для меня.
Я подошел к наковальне, тяжело опираясь на деревянный верстак. Восьмой день. До прихода аттестованных магов гильдии, которых нанял наш любезный сосед, граф Маурицио Черро, оставалось совсем ничего. Три ствола мы уже сделали. Это был четвертый.
– Готово, господин, – пробасил кузнец, утирая лоб грязной тряпкой. В его взгляде больше не было того суеверного ужаса, с которым он смотрел на меня в первые дни. Теперь там светилось мрачное, почти фанатичное уважение. – Как вы и просили. Остужать не стал.
– Хорошо. Отойди.
Я закрыл глаза и потянулся к металлу своим «мусорным» даром. Местные маги, элита Аркена, привыкли швыряться огненными шарами, воздвигать ледяные стены и пробивать каменные кладки телекинетическими ударами. Мой дар, доставшийся от прежнего владельца тела, юного барона Арморна ди Валье, был посмешищем. Слабая манипуляция структурой неживой материи. Ни пламени, ни молний. Я мог лишь «слышать» атомарные связи и слегка их сдвигать.
Но для главного инженера оборонного НИИ «Прометей» Виктора Громова этот дар был ключом к могуществу.
Я коснулся раскаленного железа. Сознание привычно скользнуло внутрь кристаллической решетки. Металл пел. Я «видел» микротрещины, напряжения от ударов молота, неоднородности углерода. Я начал выстраивать канал. Не высверливать его физически, а заставлять атомы расступаться, уплотняя стенки будущего ствола, делая их монолитными. Идеально гладкая внутренняя поверхность. Ни один станок в этом мире, да и в моем старом, пожалуй, не дал бы такой чистоты обработки без многодневной полировки.
Процесс требовал колоссальной концентрации и сжирал ману с пугающей скоростью. Я чувствовал, как по лицу текут капли пота, заливая глаза. Канал медленно, миллиметр за миллиметром, продвигался сквозь толщу железа. Уплотнить. Разгладить. Сформировать казенную часть. Проделать запальное отверстие.
– Всё, – выдохнул я, разрывая контакт, и едва не рухнул на пол.
Бурт успел подхватить меня под локоть, его огромная ручища сжалась с осторожностью, удивительной для такого медведя.
– Выпейте, господин, – он сунул мне кружку с теплой, отдающей железом водой. – Вы себя загоните. Три ствола за два дня. Вы же не железный.
– Железо ломается, Бурт, – хрипло ответил я, делая жадный глоток. – А нам ломаться нельзя. Готовь деревянные ложа. Утром нам нужно будет еще два. Итого шесть.
Шесть аркебуз. Шесть примитивных, грубых, но смертоносных аргументов против многовековой магократии. Я посмотрел на остывающий ствол. В сочетании с моим «маго-порохом», стабилизированным крупицами эфирита из старой шахты, эта штука прошибала дубовый щит на вылет с тридцати шагов.
Оставалось самое сложное. Найти тех, кто не побоится из них выстрелить.
На следующее утро внутренний двор усадьбы Валье напоминал смесь ярмарки и плаца для новобранцев. Олаф, мой суровый одноглазый дядя, по моему приказу отобрал четверых самых крепких и смышленых парней из деревни. Вместе со мной и Буртом нас было шестеро. Идеальный расчет для шести стволов.
Крестьяне жались друг к другу, с опаской поглядывая на грубые деревянные столы, на которых покоились наши творения. Металлические трубки, закрепленные на тяжелых деревянных ложах при помощи железных колец. Ни спусковых крючков, ни кремневых замков – на такие тонкие механизмы у нас просто не было времени. Фитильное воспламенение. Грубо, ненадежно под дождем, но безотказно в сухую погоду.
– Слушайте меня внимательно, – я вышел вперед. Мой голос разнесся над двором, и крестьяне вытянулись по струнке. Они привыкли подчиняться барону, но сейчас они смотрели на меня не как на господина, а как на сумасшедшего колдуна, который ковырялся в навозе, а теперь выдал им странные дубинки.
– То, что лежит перед вами, называется аркебуза, – я взял одно из ружей в руки, ощущая его приятную тяжесть. – Это не магия. Это физика и механика. Инструмент. Такой же, как плуг или топор.
Один из парней, кучерявый Тим, нервно сглотнул.
– Господин... мы же против магов пойдем? Олаф сказал, сам граф Черро прислал аттестованных... Они нас сожгут, господин. Человек супротив мага – что сухая ветка против костра.
Я мысленно вздохнул. Страх. Глубокий, вбитый поколениями животный ужас перед теми, кто мог щелчком пальцев вызвать огонь. С этим страхом мне предстояло бороться в первую очередь.
– Маги истекают кровью точно так же, как и мы с вами, Тим, – спокойно ответил я. – У них нет железной кожи. Их кости ломаются. Если им пробить голову, они умирают.
Я подошел к столу, взял заранее отмеренную деревянную мерку с черным порошком маго-пороха.
– Смотрите и запоминайте. Жизнь каждого из вас теперь зависит от того, насколько точно вы повторите то, что я сейчас покажу.
Я начал демонстрацию. Медленно, с комментариями.
– Засыпаем порох в ствол. Вот так. Не просыпаем мимо. Берем шомпол... Бурт, покажи шомпол.
Бурт, уже знакомый с процедурой, гордо поднял деревянную палочку с металлическим наконечником.
– Пыж. Кусок льняной тряпки. Забиваем его внутрь. Плотно, но без фанатизма, чтобы не сплющить порох в камень. Затем – пуля.
Я поднял свинцовый шарик. Мы отлили их около сотни, переплавив старые наконечники стрел и обрезки свинцовых труб из подвалов усадьбы.
– Пуля катится по стволу. Сверху еще один пыж, чтобы она не выкатилась, если вы опустите ствол вниз. Прибиваем шомполом. Теперь – полка. Насыпаем немного пороха сюда, к запальному отверстию.
Я поднял тлеющий фитиль – кусок веревки, пропитанный селитрой.
– Это – ваша смерть для врага.
Я повернулся к мишени. Олаф соорудил ее из двух старых рыцарских кирас, надетых на толстое бревно, метрах в сорока от нас. Между кирасами и бревном мы проложили мешок с песком – имитация плоти и поддоспешника. Местные доспехи были хороши против стрел и мечей. Но против физики они были бессильны.
Я прижал приклад к плечу. У самодельных лож была плохая эргономика, отдача обещала быть болезненной.
– Упор в плечо. Крепко. Иначе вывихнет сустав. Целиться вот по этой мушке на стволе.
Я поднес фитиль к затравочному отверстию.
Крестьяне инстинктивно подались назад.
Вспышка. Оглушительный, рвущий барабанные перепонки грохот разорвал тишину усадьбы. Облако густого, едкого сизого дыма окутало меня. Отдача ударила в плечо, как кувалда, но я устоял, лишь слегка поморщившись.
Дым рассеялся. Я опустил аркебузу и кивнул Олафу.
Старый наемник молча подошел к мишени. Он ковырнул пальцем отверстие в первой кирасе.
– Навылет, – хрипло крикнул он. – Обе пластины. Песок пробило. Пуля застряла глубоко в бревне.
Крестьяне ахнули. Тим побледнел еще сильнее, но теперь в его глазах появился проблеск понимания. Магия магией, но дыра в стальной кирасе толщиной в палец была аргументом, который не требовал перевода на язык крестьян.
– Вот что делает этот инструмент, – я положил аркебузу на стол. – Он не спрашивает, сколько маны у того, в кого вы стреляете. Он не спрашивает, из какого он знатного рода. Он просто делает дыру.
Я обвел их взглядом. Обычные мужики. Руки в мозолях, лица обветрены. На Земле я нес ответственность за таких же простых ребят в цехах и на полигонах. И из-за ошибки в расчетах один из них чуть не погиб. Вернее, погиб я, спасая его. Здесь я не собирался повторять ошибок. Я не брошу их под магический огонь как пушечное мясо.
– Олаф! Раздать оружие. Каждому сделать по три холостых выстрела, только порохом, чтобы привыкнуть к грохоту и вспышке. Потом – по пять боевых. Я буду проверять каждого. Кто зажмурит глаза при выстреле – останется чистить конюшни.
Тренировка началась. Это был ад. Они путали последовательность, забывали вытаскивать шомпола (один улетел в небо, к счастью, никого не задев), роняли фитили. Грохот стоял такой, что вскоре половина усадьбы сбежалась посмотреть на это зрелище.
Я ходил между ними, поправлял стойки, бил по рукам за неаккуратность с порохом, объяснял раз за разом физику процесса простым языком.
– Тим, ты боишься отдачи! – рявкнул я, видя, как парень отдергивает плечо за секунду до выстрела. Пуля ушла на три метра выше мишени. – Ружье пинается, да. Но если ты прижмешь его плотно, оно толкнет тебя всем весом. А если оставишь зазор – ударит с размаху. Что больнее: когда тебя толкают в грудь, или когда бьют кулаком с размаху?
– Бьют, господин, – пролепетал Тим.
– Тогда прижимай эту чертову палку так, словно это твоя любимая девушка в холодную ночь! Заряжай снова!
К середине дня они устали, оглохли, их лица покрылись черной пороховой гарью. Плечи у всех ныли от отдачи. Но они больше не боялись выстрела. И они попадали. Не снайперски, конечно, но в ростовую мишень с тридцати шагов укладывали четыре пули из пяти. Для начала – приемлемо.
Мы сидели на земле, переводя дух и попивая воду, когда ворота усадьбы распахнулись.
Во двор, шатаясь от усталости, ввалился Март. Торговец из Серого Брода. Его лошадь тяжело дышала, бока были в пене. Сам Март выглядел так, словно не спал трое суток.
Я мгновенно поднялся, чувствуя, как холодок пробежал по спине. Олаф уже был рядом с торговцем, придерживая его за плечо.
– Что случилось? – коротко спросил я, подходя ближе.
Март жадно припал к протянутому ковшу с водой, выпил половину, остальное вылил себе на голову.
– Они идут, барон, – прохрипел он, вытирая мокрое лицо рукавом. – Граф Черро пришел в ярость, когда узнал, что вы отбили первый штурм. Он ускорил наемников.
– Насколько ускорил? – мой голос был спокойным, хотя внутри все сжалось. По моим расчетам, у нас было еще три-четыре дня.
– Они будут здесь завтра к полудню. Может, чуть позже, если дороги размыло ночным дождем в низине.
Завтра.
Я оглянулся на своих импровизированных «стрелков». Завтра. Времени на нормальную боевую слаженность не осталось.
– Кто в отряде? – я переключился в режим сбора данных. Эмоции потом. Сейчас – вводные для задачи.
– Полтора десятка наемников. Конные и пешие. И главное... – Март сглотнул. – Два аттестованных мага. Я видел их в городе, когда они проезжали. Один в красном плаще – пиромант. Огонь. Второй в сером – геомант, маг земли. Это элита, барон. Они не просто кидают огненные шары. Они могут сровнять вашу усадьбу с землей, даже не подходя к стенам. Геомант поднимет каменные шипы прямо из-под пола, а пиромант сожжет то, что останется.
Олаф грязно выругался. Крестьяне, услышавшие рассказ торговца, побледнели. Тим сжал аркебузу так, что побелели костяшки.
– Понятно, – я кивнул. – Спасибо, Март. Ты рисковал, добираясь сюда так быстро. Твоя информация бесценна. Олаф, выдай Марту свежую лошадь и пусть уезжает. Ему здесь быть небезопасно.
Торговец слабо кивнул, не скрывая облегчения. Геройствовать за чужой счет он не собирался, и я его за это не винил. Он сделал свое дело – предупредил.
– Господин, – Олаф повернулся ко мне, его единственный глаз недобро сощурился. – Если маги земли и огня подойдут к стенам, нам конец. Они пробьют ворота издалека. Наши пули достают на полсотни шагов максимум. Маги ударят со ста.
– Я знаю, Олаф, – я посмотрел на деревянные укрепления усадьбы. Они были старыми, местами подгнившими. Пиромант спалит их за пару минут.
Обычная тактика защиты замка – сидеть за стенами и отстреливаться – здесь не работала. Магия меняла правила осады. Если вражеская артиллерия бьет дальше и точнее твоей, ты не сидишь в ДОТе. Ты идешь на вылазку.
– Мы не будем ждать их здесь, – я принял решение мгновенно. Это был единственный логичный выход. – Мы встретим их на подходе.
– В чистом поле? – ахнул Бурт. – Господин, они нас на конях растопчут!
– Не в поле, – я покачал головой и повернулся к Олафу. – Где дорога от Серого Брода сужается? Где они не смогут развернуть строй и где им придется спешиться или сбавить ход?
Лицо ветерана просветлело. Понимание блеснуло в его глазах.
– Волчья Пасть, – уверенно произнес Олаф. – Овраг в двух лигах отсюда. Дорога идет по дну высохшего ручья. С обеих сторон крутые склоны, поросшие густым кустарником и соснами. Там телега с трудом проходит. Всадникам придется ехать по двое в ряд.
– Идеально, – я почувствовал мрачное удовлетворение инженера, нашедшего узкое горлышко в системе противника. – Засада.
Я повернулся к своей команде. Шесть человек. Шесть стволов. Против пятнадцати наемников и двух профессиональных убийц, способных управлять стихиями.
– Слушайте меня, – мой голос стал жестким, чеканящим каждое слово. – Если они дойдут до усадьбы, они сожгут ее. Сожгут ваших жен, матерей и детей, которые спрячутся в подвалах. Мы этого не допустим. Мы выдвигаемся к Волчьей Пасти сегодня ночью. Займем позиции на склонах.
Я посмотрел каждому в глаза. Я не мог обещать им жизнь. Но я мог обещать им шанс.
– Когда начнется бой, у нас будет только один залп, прежде чем они поймут, что происходит, – я поднял палец. – Всего один единственный залп! И он должен решить исход боя.
– В кого стрелять, господин? – глухо спросил Тим, переминаясь с ноги на ногу.
– Маги, – я произнес это слово как приговор. – Наша первоочередная цель – маги. Наемники без них – просто люди с железками. Они побегут, если увидят, что их непобедимые командиры лежат в луже крови. Олаф, Тим, Бурт и я – наша цель маги. Остальные двое бьют по авангарду, чтобы застопорить колонну.
– А если... если магия нас заметит? – спросил другой крестьянин, сжимая древко аркебузы.
– Никаких «если», – отрезал я. – Маги высокомерны. Они идут к нищему барону, чтобы раздавить его как клопа. Они не ждут сопротивления на подходе. Они не ждут засады с оружием, о котором ничего не знают. Их магические щиты реагируют на направленные заклинания, на выбросы эфира. Наши пули – это просто куски свинца, летящие со скоростью звука. Никакого эфира. Чистая кинетическая энергия. Щиты могут не успеть сработать, или просто не воспримут пулю как угрозу.
Я не был в этом уверен на сто процентов. Это была гипотеза, основанная на наблюдениях из первой стычки. Но сейчас им нужна была вера в оружие, а не сомнения инженера.
– Собираем припасы. Порох по рожкам, пули в мешочки. Возьмите еду на сутки. Выдвигаемся, как только стемнеет.
Ночь была холодной. Мы лежали на животах среди колючего кустарника на самом краю Волчьей Пасти. Внизу, в двадцати метрах под нами, в лунном свете змеилась узкая каменистая дорога.
Земля холодила живот сквозь тонкую одежду. Рядом тяжело дышал Бурт, сжимая в огромных руках свою аркебузу. Фитили мы пока не зажигали, чтобы не выдать себя запахом селитры и огоньками во тьме.
Я смотрел на звездное небо Аркена. Чужие созвездия, чужой мир. На Земле у меня был кабинет с кондиционером, стабильная зарплата и пенсия не за горами. А теперь я лежу в грязи с кучкой перепуганных крестьян, готовясь убивать людей, которые могут сжечь меня взглядом.
«Ты сам выбрал это, Виктор Андреевич», – сказал я себе.
Я закрыл глаза, вспоминая лицо молодого Коли. Лаборанта, которого я оттолкнул от взрывчатки. Он остался жив. Ради этого стоило умереть там.
И ради того, чтобы Тим, Бурт и эти нелепые, испуганные люди остались живы, стоило убивать здесь. Я не герой из книжек. Я просто инженер. Моя работа – решать проблемы. Сейчас проблема двигалась по дороге в нашу сторону, и ее нужно было устранить.
– Идут, – шепотом, едва слышно, произнес Олаф, лежавший в пяти шагах справа. Его единственный глаз вглядывался во тьму ущелья.
Я прислушался. Сначала тишина, а затем – ритмичный, нарастающий стук копыт по камням. Лязг металла. Приглушенные голоса.
Они не таились. Они шли как хозяева.
– Зажигаем фитили, – передал я шепотом по цепочке. – Помните. Пока я не выстрелю – никто не шевелится. Ни звука.
Я чиркнул кремнем над заранее заготовленным трутом, прикрывая искры полой куртки. Крошечный огонек перекинулся на селитрованный шнур. Фитиль зашипел, источая едкий запах. Я аккуратно закрепил его в зажиме.
Внизу показались всадники.
Авангард – трое наемников в кожаных доспехах с легкими арбалетами. Они ехали расслабленно, переговариваясь. За ними, чуть отстав, двигалось основное ядро.
Я напряг зрение. Вот они.
Две фигуры на породистых лошадях, резко контрастирующие с наемниками. Один действительно был в красном дорожном плаще поверх дорогой одежды. Пиромант. Второй, в серых одеждах, выглядел более массивным, с длинным посохом, притороченным к седлу. Геомант.
Они ехали бок о бок, что-то высокомерно обсуждая. Они смотрели наверх. Зачем богам смотреть на грязь под ногами?
– Олаф, берешь серого. Бурт, вместе со мной – в красного, – едва слышно выдохнул я. Обозначение целей. Обычная практика. Если один промахнется – второй добьет.
Всадники поравнялись с нашей позицией. Идеальная точка. Угол стрельбы – сверху вниз. Практически в упор. У них нет ни единого шанса укрыться.
Я прижал приклад к плечу. Металл ствола холодил руку. Навел мушку на грудь мага в красном плаще. Сердце билось ровно, словно метроном. Все эмоции ушли на задний план, оставив лишь холодный, расчетливый разум инженера.
Расчет траектории. Упреждение не нужно, они двигаются медленно. Поправка на ветер минимальна – мы в ущелье.
Я глубоко вдохнул, задержал дыхание.
Палец плавно, без рывков, опустил зажим с фитилем на запальную полку.
Физика. Химия. Кинетика.
Пора преподать этому миру первый урок.

----------

Том 1й: Точка невозврата. Глава 4: Урок физики

Том 1й: Точка невозврата. Глава 4: Урок физики
Фитиль коснулся пороха.
На долю секунды мир замер. Я успел почувствовать, как эфирный фон дрогнул вокруг ствола – дар показал мне мгновенную вспышку молекулярных связей, рвущихся в нужной последовательности. Маго-порох сработал идеально. Потом раздался грохот.
Выстрел в ущелье звучал не как на дворе усадьбы. Каменные стены Волчьей Пасти сжали звук и ударили им по барабанным перепонкам так, что я на мгновение оглох. Эхо покатилось по ущелью – раз, два, три, – множась и усиливаясь, превращаясь в рёв.
Одновременно с моим выстрелом грохнуло ещё пять. Шесть вспышек в ночи. Шесть ударов грома.
Сквозь облако порохового дыма я увидел: маг в красном плаще дёрнулся в седле и начал заваливаться набок. Пуля попала ему в левое плечо, чуть ниже ключицы. Не туда, куда я целился – я целился в грудь. Но промах на ладонь с двадцати метров при стрельбе сверху вниз из самодельного ружья – это, по правде, неплохой результат.
Бурт не промахнулся вовсе. Его пуля угодила пироманту в бок, чуть выше пояса. Маг закричал – пронзительно, высоко, совсем не так, как кричат всесильные повелители стихий. Как обычный человек, в которого попал кусок свинца.
Щитов не было. Никаких магических барьеров. Никаких мерцающих полусфер защитного заклинания. Пули прилетели из ниоткуда, без единого всплеска эфира – просто физика, просто металл, просто скорость. Магическая защита не сработала, потому что ей не от чего было срабатывать. Для магических щитов наши пули были не опаснее брошенного камня. Вот только камни не летают со скоростью звука.
Моя гипотеза подтвердилась. И это подтверждение стоило крови.
Геомант – маг в сером – остался в седле. Олаф стрелял в него, но пуля ушла мимо. Или попала в лошадь. Животное под серым магом взвилось на дыбы, заржало, и маг вцепился в гриву, пытаясь удержаться.
Авангард – трое наёмников – оказались в зоне поражения двух оставшихся стрелков. Один наёмник упал сразу, молча. Второй получил пулю в ногу и свалился с коня, истошно крича. Третий каким-то чудом остался цел, и его лошадь, обезумев от грохота, понесла его вперёд по ущелью, прочь от засады.
Шесть выстрелов. Три секунды. Четверо выведены из строя.
Но бой только начинался.
– Перезаряжай! – заорал я, уже запуская руку в кожаный мешочек с порохом. – Все перезаряжают! Быстро!
Пальцы работали на автомате. Мерка пороха в ствол. Пыж. Шомпол. Пуля. Пыж. Шомпол. Порох на полку. Фитиль.
Двадцать секунд. Минимум двадцать секунд на перезарядку. На тренировке у моих ребят уходило тридцать-сорок. Под огнём – все пятьдесят. Это была наша ахиллесова пята, и я знал о ней с первого дня.
Внизу, в ущелье, разворачивался хаос. Наёмники орали, лошади метались в узком пространстве, кто-то пытался спешиться и укрыться за валунами. Раненый пиромант свалился с коня и лежал на дороге, прижимая руки к боку. Кровь – чёрная в лунном свете – расползалась по камням.
И тут геомант пришёл в себя.
Я почувствовал это раньше, чем увидел. Мой дар – жалкий, «мусорный» – уловил мощный выброс эфира внизу. Как будто кто-то ударил в гигантский колокол, и я услышал его вибрацию каждой клеткой тела. Маг в сером наконец совладал с конём, соскочил на землю и вскинул руки.
Земля под нами дрогнула.
– Все назад! – рявкнул я. – Назад от края!
Кусок склона, на котором секунду назад лежал Тим, взорвался каменными осколками. Шипы – острые, как копья, толщиной с руку – выстрелили из земли вверх, пробив кустарник и разорвав корни сосен. Если бы Тим не откатился – его бы насадило, как жука на булавку.
Геомант. Маг земли. Он не видел нас, но ему и не нужно было видеть. Он чувствовал вибрацию почвы. Наши тела, лежащие на склоне, давали ему достаточно информации.
– Олаф! – крикнул я. – Он чувствует, где мы лежим! Все – встать и сменить позицию! Перебежками!
Это было рискованно. Стоя мы становились видимыми. Но лёжа мы были мишенями для геоманта.
Я вскочил, прижимая аркебузу к груди, и бросился вдоль склона. Рядом, тяжело топая, бежал Бурт. Олаф двигался правее, петляя между деревьями с ловкостью, удивительной для его возраста и комплекции. Старый наёмник знал, как бегать под обстрелом.
Второй удар геоманта пришёлся по тому месту, где мы были секунду назад. Камни и земля взлетели фонтаном. Грохот обвала прокатился по ущелью.
Я упал за толстый ствол сосны, перевернулся на живот. Руки тряслись – не от страха, от адреналина. Дыхание рвалось из груди.
Думай, Виктор Андреевич. Думай быстро.
Геомант – главная угроза. Пиромант ранен, он из боя выбыл, по крайней мере, на время. Но геомант компенсирует. Он контролирует склоны. Если он ударит ещё два-три раза – он нас либо похоронит под камнями, либо выбьет с позиции на открытое место, где наёмники добьют нас арбалетными болтами.
Мне нужен был выстрел. Один точный выстрел.
Я выглянул из-за дерева. Внизу геомант стоял посреди дороги, широко расставив ноги. Его руки были опущены к земле, пальцы растопырены – он «слушал» почву, готовясь к следующему удару. Вокруг него суетились наёмники, пытаясь организовать оборону. Двое целили арбалеты вверх, в темноту склонов.
Дистанция – метров тридцать. Угол – крутой. Цель – неподвижная.
Я поднял аркебузу. Прижал приклад к плечу. Руки всё ещё тряслись.
«Успокойся, – приказал я себе. – Ты не на войне. Ты на испытательном стенде. Это просто баллистическая задача. Масса снаряда, начальная скорость, угол возвышения, поправка на гравитацию. Всё. Просто математика».
Руки перестали трястись.
Я навёл мушку. Сделал поправку на угол стрельбы вниз – при такой крутизне пуля пойдёт чуть выше точки прицеливания, потому что гравитация тянет её по баллистической кривой, но на коротком расстоянии этот эффект минимален. Целился в центр корпуса – самая большая площадь поражения. Не время для снайперской стрельбы.
Вдох. Задержка. Фитиль к полке.
Грохот.
Отдача впечатала приклад в плечо. Дым закрыл обзор. Я сместился вправо, моргая, пытаясь разглядеть результат.
Геомант стоял.
Мимо?
Нет. Не мимо. Маг пошатнулся. Посмотрел вниз – на свой живот. Потом медленно, как во сне, опустился на одно колено. Его руки, секунду назад готовые обрушить на нас тонны камня, бессильно повисли.
Я попал.
Но он был жив. И, что хуже, – в ярости.
Геомант поднял голову и посмотрел точно на меня. Через тридцать метров, через дым и темноту, его глаза нашли мои. В них не было страха. Только бешенство раненого зверя, который не понимает, что его ранило, но готов уничтожить весь мир вокруг.
Его рот раскрылся – то ли крик, то ли заклинание. Я почувствовал, как эфир вокруг сжался, как воздух перед грозой.
Удар пришёл снизу.
Земля под сосной, за которой я прятался, вспучилась. Корни лопнули с хрустом, как ломающиеся кости. Дерево накренилось. Я откатился в сторону, но каменный шип всё же достал меня – распорол левое предплечье от локтя до запястья. Боль была яркая, белая, ослепляющая.
– Господин! – Бурт был рядом. Откуда он взялся – я не понял. Огромные руки подхватили меня, оттащили за валун.
– Стреляй в него! – прохрипел я, зажимая рану правой рукой. Кровь текла между пальцами, горячая и липкая. – Бурт, стреляй! Он перезарядиться не даст!
Бурт перегнулся через валун, вскинул аркебузу. Его руки не дрожали. Кузнец, привыкший к жару и лязгу, оказался самым хладнокровным из моих стрелков.
Грохот выстрела. Крик снизу. Не геомант – один из наёмников, пытавшийся подняться по склону с мечом, кувырнулся обратно.
– Мимо, – процедил Бурт. – В мага не попал. Но этого снял.
– Олаф! – заорал я. – Олаф, геомант! Стреляй в геоманта!
Ответом был выстрел с правого фланга. Потом ещё один – Тим. Потом третий – кто-то из двух других крестьян.
Я не видел результата. Я лежал за валуном, зажимая рану, и мир вокруг покачивался. Кровь текла слишком быстро. Не артерия – рана была длинная, но неглубокая – но крови было много.
Потом я услышал крик геоманта. Другой крик – не яростный, а хриплый, захлёбывающийся. Короткий.
И тишина.
Не абсолютная – лошади всё ещё ржали, кто-то стонал внизу, – но та особая тишина, которая наступает, когда главный источник угрозы исчезает. Как будто кто-то выдернул пробку из бутылки, и давление разом упало.
– Олаф! – позвал я. Голос был слабым, сиплым.
– Здесь, – отозвался ветеран, совсем рядом. Он уже стоял надо мной, вглядываясь в темноту ущелья. – Серый упал. Лежит. Не шевелится.
– Красный?
– Тоже лежит. С самого начала.
– Наёмники?
Олаф помолчал. Прислушался.
– Бегут, – сказал он. И в его голосе звучало что-то, чего я раньше не слышал. Недоверие. – Клянусь одноглазым Торном... они бегут.
Они действительно бежали.
Наёмники – те, кто остался цел, – бросали лошадей, оружие, раненых товарищей и карабкались по дальнему склону ущелья, подальше от этого проклятого места, где гром бил из темноты, а непобедимые маги падали, как подстреленные куропатки.
Я считал потери, сидя на камне, пока Олаф перевязывал мне руку полосой ткани, оторванной от плаща одного из убитых наёмников. Боль в предплечье пульсировала в такт сердцебиению, но кровотечение замедлилось. Рана была скверной, но не опасной – каменный шип геоманта вспорол мышцы, но не задел ни сухожилий, ни крупных сосудов. Повезло.
Наши потери: я ранен. Один из крестьян – Дорн, самый молчаливый из четвёрки – получил осколок камня в бедро при втором ударе геоманта. Ходить мог, но хромал. Остальные – целы.
Потери противника: пиромант – мёртв. Две пули в корпус, одна из которых (Бурта, скорее всего) задела печень. Он истёк кровью на дороге, не приходя в сознание. Геомант – мёртв. Пуля Олафа попала ему в шею. Для мага, способного поднимать из земли каменные шипы, – обидная смерть. Четверо наёмников убиты, один тяжело ранен. Остальные сбежали.
Шесть примитивных аркебуз, стреляющих свинцовыми шариками, управляемых перепуганными крестьянами, – уничтожили двух аттестованных боевых магов Гильдии и половину отряда профессиональных наёмников. За четыре минуты.
Я сидел на камне, прижимая раненую руку к груди, и пытался осмыслить то, что произошло.
Это работало. Моя безумная идея – порох, свинец, «мусорный» дар – работала. Маги оказались уязвимы. Не потому что были слабы – они были сильны, чудовищно сильны. Геомант за две секунды поднял из земли каменные шипы, способные пробить человека насквозь. Пиромант – если бы он не был ранен первым залпом – мог бы сжечь весь склон. Их сила была реальной.
Но их сила была заточена под другую войну. Под войну с другими магами, с заколдованными клинками, с элементальными атаками. Против куска свинца, летящего из темноты без единого всплеска эфира, вся их тысячелетняя магическая мудрость оказалась бесполезна.
– Господин, – Олаф затянул узел на повязке. – Вы в порядке?
– Буду в порядке. Дай мне минуту.
Я посмотрел на ущелье. Внизу, в лунном свете, на дороге лежали тела. Лошадь без всадника бродила между ними, нервно всхрапывая. Из-под серого мага расползалась тёмная лужа.
Я убил людей. Впервые в жизни – и прошлой, и нынешней – я целенаправленно лишил жизни других людей. Не косвенно, не через приказ, не случайно. Я навёл ствол, поднёс фитиль и нажал.
«Они пришли убить тебя и твоих людей, – сказал я себе. – Они сожгли бы усадьбу. Сожгли бы Бурта, Тима, крестьянских жён и детей. Ты не преступник. Ты инженер, решивший задачу выживания».
Это было правдой. Но легче от неё не становилось.
– Бурт, – позвал я.
Кузнец подошёл. Его лицо было чёрным от пороховой гари, рыжие волосы торчали в разные стороны. Но глаза были спокойны.
– Спустись вниз. Собери всё оружие, которое найдёшь. Мечи, арбалеты, болты, ножи. Проверь сумки на лошадях. Забери всё ценное.
Бурт кивнул.
– Тим, Дорн, – я повернулся к крестьянам. – Помогите Бурту. Раненого наёмника – перевяжите.
Тим вздрогнул.
– Перевязать? Наёмника?
– Да, – сказал я. – Он уже не враг. Он раненый человек. Мы не добиваем раненых.
– Но, господин... они бы нас не пожалели, – пробормотал Тим. В его голосе звучала не жестокость, а растерянность. Для крестьянина, привыкшего к звериной жестокости войн между феодалами, милосердие к врагу было чем-то непонятным.
– Именно поэтому мы – не они, – ответил я. – Перевяжите его. Он может пригодиться. И, кроме того, – я посмотрел Тиму в глаза, – если мы начнём резать раненых, мы ничем не будем отличаться от тех, с кем сражаемся. А я не для того создавал это оружие.
Тим помолчал. Потом кивнул – медленно, но твёрдо.
– Понял, господин.
Мы спустились в ущелье через двадцать минут, когда стало ясно, что никто не возвращается. Бурт и Тим уже суетились внизу – собирали оружие, обшаривали тела. Дорн, хромая, перевязывал раненого наёмника. Тот был в сознании, но молчал – смотрел на нас расширенными от ужаса глазами.
Я подошёл к телу пироманта.
Маг лежал на спине, раскинув руки. Красный плащ потемнел от крови. Лицо было молодым – лет тридцать, не больше. Ухоженная бородка, тонкие черты, аристократические руки с длинными пальцами. На указательном – перстень с красным камнем, мерцающим даже сейчас, на мертвеце. Артефакт.
Я осторожно снял перстень. Мой дар уловил слабую вибрацию внутри камня – концентрированный эфир, заключённый в кристаллическую структуру. Усилитель огненной магии, вероятно. Бесполезный для меня в прямом назначении, но как источник информации о магических артефактах – бесценен.
В поясной сумке пироманта обнаружился кожаный свёрток. Я развернул его. Внутри – пергамент с печатью Гильдии Боевых Магов. Контракт. Я прочитал его при свете факела, который принёс Бурт.
Формулировка была сухой и деловой: «Устранение барона Арморна ди Валье и установление контроля над баронством Валье в интересах заказчика, графа Маурицио Черро. Оплата – 200 золотых корон при подтверждении результата. Срок – до конца текущей луны».
Двести золотых корон. Я порылся в памяти Арморна. Корова стоила две короны. Добротный дом – десять. Двести корон – целое состояние для мелкого дворянина. Но для графа – расходы на неделю.
Я аккуратно свернул контракт и убрал его в карман. Этот документ – доказательство. Если когда-нибудь дело дойдёт до суда или до королевского трибунала, контракт на убийство с печатью Гильдии – тяжёлый аргумент.
– Олаф, – позвал я. – Подойди.
Ветеран, обшаривавший тело геоманта, поднялся и подошёл.
– Что у тебя?
– Посох, – он кивнул на длинный серый шест, лежавший рядом с мёртвым магом. – Магический. Камень на навершии ещё светится.
– Не трогай его голыми руками. Заверни в ткань. Ещё что?
– Деньги. Мешочек с серебром. Карта.
– Карта?
Олаф протянул мне сложенный лист плотной бумаги. Я развернул его. Карта баронства Валье. Подробная, с нанесёнными ориентирами. Усадьба, деревня, дороги, ручьи. И – я сощурился – старая шахта. Отмеченная красным крестиком.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.
Красный крестик. Граф знал. Не просто хотел захватить земли – он точно знал, что в шахте есть эфирит. Знал местоположение. Вероятно, знал и примерный объём. Именно поэтому он не жалел денег на наёмников и магов. Двести золотых корон – ничто по сравнению с пластом редчайшего минерала.
– Олаф, – сказал я тихо. – Эта карта – важнее всего остального. Она подтверждает то, что мы и так подозревали. Граф не просто хочет расширить владения. Он хочет нашу шахту.
Олаф заглянул в карту, посмотрел на крестик. Его единственный глаз блеснул.
– Вот дерьмо, – пробормотал он.
– Именно, – согласился я. – Это значит, что он не остановится. Два мёртвых наёмных мага – для него потеря, но не катастрофа. Он пришлёт ещё. Больше людей. Более сильных магов. Потому что ставки слишком высоки.
– И что нам делать?
Я посмотрел на тела на дороге. На своих людей, суетящихся в лунном свете. На раненую руку, которая пульсировала болью.
– Масштабироваться, – сказал я.
Олаф поднял бровь.
– Что делать?
– Увеличивать производство. Шесть стволов – это было хорошо для засады. Но нам нужно больше. Нам нужно двадцать. Тридцать. И нам нужны люди, которые умеют стрелять.
Я кивнул в сторону Бурта, который как раз вытаскивал из седельной сумки мешок с припасами.
– Бурт должен научиться делать стволы сам, без моей магии. Это будет медленнее, качество будет хуже, но если мы сделаем хороший шаблон и научим его правильной технологии сварки...
– А ваш дар?
– Мой дар нужен для другого, – я посмотрел на перстень пироманта, лежавший у меня в ладони. Красный камень тускло мерцал. – Для вещей, которые невозможно сделать грубой силой. Для точности. Для пороха. Для... – я помолчал, подбирая слова, – для следующего поколения оружия.
Олаф долго смотрел на меня. Потом покачал головой.
– Знаете, господин... Я двадцать лет воевал. Видел много сражений. Но никогда не видел, чтобы шестеро крестьян разбили отряд с двумя боевыми магами. Это... неправильно. Так не должно быть.
– Так не было, – поправил я. – Теперь – будет.
Мы вернулись в усадьбу на рассвете.
Раненого наёмника – молодого парня по имени Крис, как мы узнали по дороге – привязали к лошади. Он не сопротивлялся. Был в шоке: его мир только что перевернулся. Непобедимые маги, которых он привык считать богами среди людей, лежали мёртвыми на каменистой дороге, убитые деревенскими мужиками с палками.
– Чем вы в них стреляли? – спросил он один раз, тихо, не поднимая глаз.
– Свинцом, – ответил я.
– Без магии?
– Почти.
Он замолчал и больше вопросов не задавал.
Усадьба встретила нас тишиной. Ворота были закрыты. Я постучал условным стуком – три удара, пауза, два. Открыли не сразу – женщины и старики, оставшиеся внутри, всю ночь не спали, ожидая худшего.
Когда ворота распахнулись и они увидели нас – живых, с трофейным оружием, с пленным, – произошло что-то, чего я не ожидал.
Молчание. Долгое, тяжёлое молчание. Потом – старая Рута, жена покойного мельника, подошла ко мне, посмотрела снизу вверх (я в теле Арморна был высоким) и молча поклонилась. Не как крестьянка барону – а как человек человеку, который вернул ей надежду.
За ней поклонились остальные. Без слов. Без фанфар. Просто – поклон.
Я не заслужил этого. Не ещё. Мы выиграли стычку, а не войну. Граф Черро жив, его ресурсы огромны, а мы – шестеро мужиков с железными трубками и горсткой пороха. Но для этих людей, проживших всю жизнь в тени магов и феодалов, сам факт того, что их барон вышел, сразился с магами и вернулся живым, – был чудом.
– Отставить поклоны, – сказал я. – Некогда кланяться. Бурт, разгрузи трофеи. Олаф, определи пленного в подвал – дай ему воды и еды. Тим, Дорн – к лекарке, пусть обработает ваши раны.
Я повернулся к дому. Мне нужно было сесть, подумать и составить план.
Потому что следующий удар графа будет сильнее. И к нему нужно было подготовиться лучше.
Я сидел за столом в своей комнате на втором этаже донжона. На столе передо мной лежали: контракт с печатью Гильдии, карта баронства с красным крестиком на шахте, перстень пироманта с магическим камнем и посох геоманта, завёрнутый в ткань. Рядом стояла кружка с горячим отваром, который принесла молчаливая служанка. Раненая рука пульсировала, но кровотечение остановилось, и лекарка – старая бабка Мила – наложила мазь из каких-то местных трав.
Я анализировал ситуацию.
Что мы имеем после боя:
– Два трупа аттестованных магов. Это скандал. Гильдия Боевых Магов не оставит это без внимания. Вопрос – чью сторону они примут? Если Графа – нам конец. Если нет – это может стать козырем.
– Контракт на моё убийство с печатью Гильдии. Формально это легальный документ. Но если подать его в королевский суд – Граф окажется в неудобном положении. Заказное убийство барона – это не междоусобица, это преступление против короны.
– Карта с отметкой эфирита. Граф знает о шахте. Значит, он не остановится.
– Магические артефакты. Перстень и посох. Я пока не знал, как их использовать, но мой дар позволял «слышать» их внутреннюю структуру. Со временем я смогу их изучить.
Что мне нужно делать:
– Увеличить производство оружия. Шести стволов недостаточно. Нужно минимум двадцать – и люди, обученные ими пользоваться.
– Наладить нормальную систему обороны. Засада – разовый приём. В следующий раз враг будет готов.
– Использовать политические рычаги. Контракт на убийство – это бумага, которая может многое изменить, если попадёт в нужные руки.
– Исследовать шахту. Эфирит – наш главный ресурс и наша главная уязвимость. Нужно понять, сколько его там и как его использовать.
Я отпил из кружки. Горький, травяной вкус. Не кофе, но сойдёт.
Дверь тихо скрипнула. Вошёл Олаф.
– Пленный устроен, – доложил он. – Ест. Молчит. Выглядит как человек, которому показали, что боги смертны.
– Потому что так и есть, – сказал я. – Завтра поговорю с ним. Возможно, он расскажет что-нибудь полезное о планах Графа.
Олаф кивнул. Помолчал. Потом сказал:
– Бурт не ложится спать. Сидит в кузне, смотрит на стволы.
– Что именно делает?
– Ничего. Просто сидит и смотрит. – Олаф усмехнулся, и его шрам сморщился. – По-моему, он пытается понять, как ему повторить то, что вы делаете с металлом. Без магии.
Я невольно улыбнулся. Бурт. Рыжий здоровяк, который две недели назад был просто сыном кузнеца. Который называл мой дар «мусорным». Который сегодня ночью хладнокровно выстрелил в человека, защищая своего барона.
– Пусть спит, – сказал я. – Завтра у нас будет много работы.
Олаф развернулся к двери, но остановился.
– Господин.
– Да?
– Тим сказал мне кое-что по дороге домой. Сказал, что когда вы приказали перевязать раненого наёмника, он сначала не понял. А потом понял. И сказал: «Наш барон – не как другие».
Я промолчал.
– Это хорошо, господин, – добавил Олаф тихо. – Потому что «как другие» – это те, кого люди боятся. А вас они уже не боятся. Они за вас.
Он вышел, аккуратно прикрыв дверь.
Я остался один. За окном светало. Первые лучи солнца падали на крышу конюшни, на побитый частокол, на задний двор, где ещё стояла мишень с дырой от первого испытательного выстрела.
Десять дней назад я был мёртвым инженером с Земли. Сегодня – бароном, который убил двух магов и выиграл первое сражение в войне, которая только начинается.
Я посмотрел на свою раненую руку. На контракт с печатью Гильдии. На красный перстень, мерцающий на столе.
– Ладно, граф Черро, – сказал я тихо. – Твой ход.
За окном, за горизонтом, в большом мире, о котором я пока знал так мало, что-то менялось. Шестеро крестьян с железными трубками доказали, что магов можно убивать. Пока об этом знали только мы.
Но слухи – штука быстрая.
Особенно – плохие слухи для тех, кто привык считать себя бессмертным.

----------

Том 1й: Точка невозврата. Глава 5: Цена информации

Том 1й: Точка невозврата. Глава 5: Цена информации
Крис не хотел разговаривать. Это было понятно.
Парню было лет двадцать пять. Худое лицо с россыпью застарелых шрамов – не боевых, а бытовых: обожжённая скула, рассечённая бровь, след от ожога верёвкой на шее. Биография, написанная на коже. Бывший батрак, ставший наёмником, потому что меч кормит лучше, чем плуг. Таких в каждом трактире Аркена – десятки.
Он сидел на каменном полу подвала, прислонившись спиной к стене. Раненая нога – пуля прошла навылет через мякоть бедра, не задев кость – была перевязана чистой тканью. Рядом стояли кувшин с водой и миска с кашей. И то, и другое – нетронуто.
Я спустился к нему утром одиннадцатого дня. Рука болела, но мазь бабки Милы творила чудеса – воспаление спало, рана начала затягиваться. Не магия, обычная травяная медицина. Но работала не хуже.
– Как нога? – спросил я, садясь на перевёрнутый бочонок напротив Криса. Олаф остался у лестницы, скрестив руки на груди. Присутствие одноглазого ветерана с мечом на поясе было необходимым элементом декорации.
Крис поднял глаза. В них не было ненависти – только пустота.
– Жить буду, – ответил он хрипло.
– Хорошо. Ешь кашу, она остынет.
Он не двинулся. Молчал, рассматривая меня с выражением человека, который ждёт удара и хочет, чтобы это поскорее закончилось.
– Крис, – я наклонился вперёд, сцепив руки перед собой, – я не буду тебя пытать. Не потому что добрый. А потому что это неэффективно. Под пыткой люди говорят то, что хочет услышать палач, а не правду. Мне нужна правда.
Он моргнул. Это было не то, что он ожидал.
– Я задам вопросы. Если ты ответишь честно – ты выйдешь отсюда на своих ногах. Не в цепях, не в яме. На своих ногах. Пойдёшь, куда захочешь. Можешь вернуться к Графу, можешь уйти на запад, можешь остаться здесь – мне нужны люди.
– Остаться? – Крис посмотрел на меня, как на сумасшедшего. – У вас? После того, что случилось?
– Именно после того, что случилось, – кивнул я. – Ты видел, что мы сделали. Ты знаешь, что это работает. Тебе решать, на какой стороне стоять – на стороне тех, кто платит и бросает, или на стороне тех, кто строит.
Пауза. Длинная, тяжёлая. Крис смотрел в пол. Потом – на свои руки. Потом – на кашу.
– Что вы хотите знать? – тихо спросил он.
Следующий час был одним из самых продуктивных в моей новой жизни.
Крис оказался не просто наёмником. Он три года прослужил в гарнизоне замка Черро – каменной крепости на холме, в двух днях пути от нас. Сначала рядовым, потом помощником сержанта наружной стражи. Он знал расположение стен, башен, ворот. Знал распорядок смены караулов. Знал, сколько людей у Графа и где они расквартированы.
Я слушал и запоминал, жалея, что у меня нет блокнота. Впрочем, память Виктора Громова – инженера, привыкшего держать в голове десятки параметров одновременно – работала не хуже бумаги.
– Сколько людей у Графа? – начал я с главного.
– Постоянный гарнизон – сорок мечей, – Крис жевал кашу, которую наконец взял в руки. – Плюс десяток арбалетчиков. Конница – человек пятнадцать, но хороших лошадей мало, половина – клячи. Ещё он нанимает сезонных, как нас. Тех было двадцать два, из них вы убили... – он запнулся, – ...семерых. Остальные разбежались. Думаю, к графу вернутся от силы пятеро. Остальные растворятся.
– Маги?
– Этих двоих он нанял специально. Говорил, что надо «решить вопрос» быстро. Своих магов у него нет. Но у него есть деньги, а через Гильдию можно нанять ещё.
– Сколько стоит аттестованный боевой маг?
– Не знаю точно. Слышал, что контракт на каждого – сто корон. Плюс расходы.
Двести корон за двоих. Совпадает с контрактом. Значит, Крис не врёт – или, по крайней мере, последовательно придерживается одной версии.
– Замок. Расскажи про замок.
Крис вытер рот рукавом и заговорил подробнее. Замок Черро – не крепость в полном смысле, но серьёзное укрепление. Каменные стены высотой в три человеческих роста, четыре башни по углам, одни ворота с подъёмным мостом через сухой ров. Внутри – донжон, казармы, конюшня, кладовые. Колодец во дворе, так что осада голодом потребует месяцев.
– Слабые места? – спросил я.
Крис задумался. Потом усмехнулся – кривовато, но с проблеском настоящей улыбки.
– Канализация. Восточная стена. Там старый сток, который идёт под стеной в овраг за замком. Решётка ржавая. Я сам туда ходил выливать помои, решётку можно вынуть голыми руками. Но лаз узкий – пролезет только один человек, и то без доспехов.
Я мысленно сделал пометку. Не для штурма – для разведки. Или для диверсии. Канализация – классическое слабое место любой крепости. На Земле именно через стоки проникали лучшие диверсионные группы.
– Что Граф знает о моём баронстве? Зачем ему наши земли?
Крис замолчал. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
– Про это... я мало знаю, господин. Но слышал, как сержант говорил, что Граф ищет что-то в вашей шахте. Не железо – что-то другое. Сержант называл это «синим золотом». Говорил, что за это Граф готов вырезать всю округу.
Синее золото. Эфирит. Всё сходилось.
– Кто ещё знает о шахте?
– Не знаю. Но сержант говорил, что Граф ездил в столицу три месяца назад. Встречался с кем-то из королевского совета. Мне неизвестно, с кем именно.
Визит в столицу. Это было важно. Если Граф уже заручился поддержкой кого-то при дворе – наши политические козыри могли оказаться слабее, чем я думал.
– Последний вопрос, Крис, – я посмотрел ему в глаза. – Ты знаешь, что мы используем? Чем стреляли?
– Нет, – покачал он головой. – Никто не знает. Громыхнуло, маги упали. Мы... мы не поняли, что произошло. Как будто гром ударил из-под земли. Магии не было – я бы почувствовал, у меня чувствительность к эфиру, хоть и слабая. Просто грохот, и всё.
Хорошо. Значит, сбежавшие наёмники не смогут описать оружие. Они расскажут о громе, о падающих магах – но не объяснят механику. Это давало нам время.
– Спасибо, Крис, – я встал с бочонка. – Ешь, отдыхай. Олаф принесёт тебе чистую повязку. Через пару дней, когда нога позволит, поговорим ещё раз. О твоём будущем.
Крис молча кивнул. Когда я уже поднимался по лестнице, он окликнул:
– Господин барон.
Я обернулся.
– Почему вы меня не убили? Там, в ущелье?
Я помолчал.
– Потому что ты не угроза. И потому что у каждого должен быть шанс выбрать, кем быть. Тебе его дали. Не трать его зря.
Из подвала я пошёл прямиком в кузню.
Бурт был там – конечно, он был там. Похоже, он вообще не уходил с тех пор, как мы вернулись. Перед ним на наковальне лежали три железных прута, раскалённых добела. Пол был усыпан окалиной, молот блестел от пота.
– Докладывай, – сказал я, усаживаясь на знакомый табурет у стены.
– Плохо, господин, – Бурт вытер лоб тряпкой, оставив чёрную полосу на лбу. – Без вашего дара шов получается дрянной. Я пробовал сваривать трубку – вот, смотрите.
Он поднял заготовку. Железная трубка, скрученная из полосы и заваренная по шву. Я взял её, повертел. Даже без дара видно: шов волнистый, с наплывами. Внутри, скорее всего, полно раковин.
– Если зарядить и выстрелить – разорвёт? – спросил я.
– Три из четырёх – разорвёт, – мрачно подтвердил он. – Я проверил молотком. Бью по шву – третий удар, и он расходится.
Я задумался. На Земле проблему качества сварки решали столетиями. У нас не было столетий. Но у нас было кое-что другое.
– Бурт, покажи мне, как именно ты свариваешь.
Он продемонстрировал процесс. Классическая кузнечная сварка: две кромки полосы раскаляются до белого каления, складываются, и бьются молотом. Проблема – температура. Бурт не мог точно контролировать нагрев. Где-то перегревал – железо пережигалось. Где-то недогревал – шов не схватывался.
– Понял, – сказал я. – Меняем подход. Забудь про сварную трубку. Мы будем делать литые.
– Литые? – Бурт поднял бровь. – Лить железо? Господин, для этого нужна домна. У нас нет...
– Не железо. Бронзу.
Бурт открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
– Бронзу?
– Медь плавится при гораздо более низкой температуре, чем железо, – начал я объяснять. Инженер включился, и остановить его было уже невозможно. – Если мы найдём медь и олово – а Март может их достать – мы сможем лить бронзовые стволы в глиняных формах. Формы делаются по шаблону: деревянный сердечник нужного диаметра обмазывается глиной, сушится, сердечник выжигается, в полость заливается расплавленная бронза. Когда остынет – разбиваешь глину, вынимаешь ствол. Канал уже готов. Без сварки, без дара.
Бурт слушал, и на его лице медленно проступало понимание.
– Бронза мягче железа, – заметил он.
– Верно. Бронзовый ствол не выдержит столько выстрелов, сколько железный. Но нам не нужна долговечность. Нам нужно количество. Двадцать бронзовых стволов лучше, чем шесть идеальных железных.
– А точность?
– Хуже, чем у моих стволов. Но на тридцать шагов – достаточно. Я буду дорабатывать каналы даром – но не каждый с нуля, а только финишную полировку. Это в пять раз дешевле по мане, чем прокладывать канал в цельном прутке.
Бурт хлопнул ладонью по наковальне.
– Мне нужна медь. И олово.
– Будут. Я напишу Марту. А пока – готовь глину для форм. Бери самую жирную, речную. И найди мне ещё двух парней, которые не боятся горячего металла. Ты будешь их учить.
– Учить? – Бурт выпрямился. – Я – учить?
– Ты теперь не просто кузнец, Бурт. Ты – мастер-оружейник. Первый в этом мире. И единственный, кто умеет делать то, что мы делаем. Если со мной что-то случится – производство не должно остановиться. Ты понимаешь?
Он долго смотрел на меня. Потом кивнул – серьёзно, без тени прежней робости.
– Понимаю, господин.
– Тогда за работу. Глина до вечера.
Вечером того же дня я заперся в своей комнате с трофеями.
На столе лежали перстень пироманта и посох геоманта, всё ещё завёрнутый в ткань. Рядом – три кристалла эфирита, которые Бурт принёс из шахты ещё на прошлой неделе: мелкие, размером с ноготь большого пальца, тускло светящиеся синим.
Я начал с перстня.
Закрыл глаза, положил его на ладонь и потянулся к нему даром. Привычное ощущение – как нырнуть в воду, только вместо воды – кристаллическая структура.
Камень в перстне оказался сложнее, чем я ожидал. Это был не просто кристалл, а конструкция. Тысячи микроскопических «каналов» внутри камня, выстроенных в определённом порядке. Они вели от поверхности к центру, где находилась маленькая, но очень плотная точка концентрированного эфира. Резервуар.
Я «слушал» эту структуру минут десять, пытаясь понять логику. Мой дар позволял видеть форму, но не назначение. Я мог разобрать, как проложены каналы, но не мог понять, зачем именно так.
Однако общий принцип стал ясен. Артефакт работал как линза. Он собирал рассеянный эфир из окружающего пространства, концентрировал его и направлял через тело мага, усиливая его заклинание. Пиромант мог кидать огненные шары и без перстня – но с перстнем они были втрое мощнее.
Интересно. Но для моих целей бесполезно – я не пиромант, и огненная магия мне не нужна.
А вот принцип концентрации эфира...
Я открыл глаза. Взял один из кристаллов эфирита и положил рядом с перстнем. Снова закрыл глаза.
Эфирит по структуре был проще – не артефакт, а природный минерал. Но он обладал одним свойством, которое я уже использовал: способностью «удерживать» эфир в кристаллической решётке. Именно это делало его таким ценным для магов и таким полезным для моего маго-пороха.
А что, если я совмещу принцип? Не создам артефакт – у меня нет для этого знаний и навыков. Но что, если я использую эфирит как стабилизирующий элемент прямо в стволе оружия?
Мысль была безумной. Но все мои успешные идеи в этом мире начинались как безумные.
Я представил: микроскопическая полоска эфирита, впаянная в стенку ствола рядом с запальным отверстием. Когда порох воспламеняется, эфирит автоматически «гасит» нестабильные эфирные связи в зоне горения – то самое, что я делаю вручную своим даром. Автоматический стабилизатор. Если это сработает – для производства пороха мой дар больше не будет нужен. Любой кузнец сможет набить ствол обычным порохом, и эфирит в стенке сделает всю работу.
Самостабилизирующийся ствол. Я почувствовал, как ускорился пульс. Это было бы прорывом. Настоящим. Не прогрессорским трюком, а фундаментальной технологией.
Но для эксперимента мне нужно больше эфирита. Тех трёх кристаллов, что принёс Бурт, хватит на пару проб. А в шахте – целый пласт.
Я отложил перстень и посох. Развернул посох – осторожно, через ткань. Камень на навершии всё ещё слабо светился серым. Геомантический артефакт. Усилитель магии земли.
Я не стал его изучать подробно – голова уже гудела от усталости. Но сделал мысленную пометку: этот посох может пригодиться для работы в шахте. Если я пойму принцип и смогу адаптировать его под свой дар, он поможет укрепить стены туннелей на глубоких ярусах. Инженерное применение боевого артефакта. Маги бы оценили иронию.
На двенадцатый день к нам приехал Март.
Торговец выглядел совсем не так, как в последний раз – не измождённый беглец, а деловой человек на свежей лошади, с двумя вьючными мулами. В тюках – медная проволока, два мешка оловянной руды, бочонок дёгтя и пять рулонов парусины. Всё, что я заказал через записку, переданную с мальчишкой-посыльным.
– Барон, – Март спешился, привычно окинув двор оценивающим взглядом. Его глаза задержались на мишени с пулевыми отверстиями, на груде трофейного оружия у стены кузни, на крестьянах, которые ходили по двору с совершенно другими лицами – не забитыми, а напряжёнными. – Я вижу, дела идут.
– Идут, – подтвердил я. – Спасибо за поставку. Сколько?
– Десять серебряных. Медь нынче дорога.
Я кивнул Олафу. Тот отсчитал монеты из мешочка, снятого с мёртвого геоманта.
– Март, у меня к тебе разговор. Не здесь – наверху.
В комнате я налил ему горячего отвара и сел напротив. Март держал кружку обеими руками и смотрел на меня с тем особенным выражением, которое бывает у людей, пересчитывающих свои шансы в уме.
– Что говорят? – спросил я без предисловий.
Март отпил, помолчал.
– Говорят разное, барон. Говорят, что в Волчьей Пасти случилось что-то страшное. Наёмники, которые добрались до Серого Брода, рассказывают байки – одна фантастичнее другой. Кто-то говорит, что вы призвали демона. Кто-то – что молния ударила с ясного неба. Один клялся, что земля разверзлась и поглотила магов. – Он усмехнулся. – Правды не знает никто. Но все знают факт: два аттестованных мага Гильдии мертвы. И убил их нищий семнадцатилетний барон с восточной окраины.
– Как реагирует Граф?
– Тихо, – Март помрачнел. – Подозрительно тихо. Ни гонцов, ни новых наёмников. Но мои люди в Серой Броде говорят, что из замка Черро выехал всадник на север. В сторону столицы.
Столица. Аркенбург. Опять.
– Гильдия Магов?
– Не исключено. Или кто-то при дворе. Граф умён, барон. Он не будет третий раз посылать мечников. Он сменит тактику.
Я барабанил пальцами по столу. Новая тактика. Что это может быть? Жалоба в королевский суд? Маловероятно – он сам заказал убийство. Обращение к Гильдии? Возможно – если он представит гибель магов как оскорбление Гильдии и потребует расследования, ему могут прислать не двоих, а десятерых. И не наёмных, а штатных. Или – хуже – политический манёвр. Если у Графа есть покровитель в королевском совете, он может добиться указа о «восстановлении порядка на восточных землях». Тогда против нас выйдет не частная армия, а королевский гарнизон.
– Март, мне нужна информация, – сказал я. – Больше, чем ты давал раньше. Мне нужно знать, куда поехал тот всадник. К кому. И что Граф планирует. Это возможно?
Торговец почесал подбородок.
– Возможно. Но дорого. Мне придётся нанять людей в столице. Это не моя территория.
– Сколько?
– Двадцать серебряных. И... – он замялся.
– Говори.
– И гарантия. Если всё пойдёт совсем плохо и Граф возьмёт ваше баронство – мне нужен путь отхода. Бумага с вашей печатью, подтверждающая, что я действовал по вашему приказу, а не по собственной инициативе. Чтобы меня не повесили как шпиона.
Разумная просьба. Прагматик до мозга костей. Я уважал это.
– Будет тебе бумага, – кивнул я. – Олаф подготовит. Ещё кое-что. Мне нужно больше меди и олова. Намного больше. И свинец – сколько сможешь достать. Я готов платить выше рыночной цены.
– Зачем вам столько металла, барон? – Март прищурился. Он был торговцем, а торговцы не любят продавать, не понимая спроса.
– Я строю мануфактуру, – сказал я. Слово было незнакомым для этого мира, но Март уловил суть. – Производство. Много одинаковых изделий. Быстро, дёшево, в больших количествах.
– Каких изделий?
– Тех, что убивают магов.
Март моргнул. Потом медленно поставил кружку на стол.
– Барон, – сказал он, и голос его был серьёзен, как никогда, – вы понимаете, что если хоть один слух о том,что именно убило тех магов, дойдёт до Гильдии – они пришлют сюда не двоих. Они пришлют армию. Гильдия существует тысячу лет. Её власть держится на одном простом факте: магов нельзя убить без магии. Если этот факт перестанет быть фактом...
– Я понимаю, – перебил я. – Именно поэтому мне нужно время. И именно поэтому мне нужна твоя информационная сеть. Чтобы знать, когда они придут, раньше, чем они узнают, что мы их ждём.
Март долго смотрел на меня. Потом допил отвар одним глотком.
– Тридцать серебряных, – сказал он. – За информацию, за металл и за то, что я рискую головой, связываясь с вами.
– Двадцать пять.
– По рукам.
В тот же вечер я собрал свою «рабочую группу» – так я мысленно называл тех, кто составлял ядро моей маленькой революции. Олаф, Бурт, Тим. Дорн отсутствовал – нога заживала медленно, лекарка приказала лежать.
Мы сидели в кузне при свете двух масляных ламп. На верстаке перед нами лежала карта баронства, которую я перерисовал от руки – грубую, но функциональную.
– Итак, – начал я. – Подведём итоги. Мы выиграли первый бой. Но война только начинается. У нас есть несколько недель – может, месяц, – прежде чем Граф ударит снова. И в следующий раз он не будет недооценивать нас.
– Что нам делать, господин? – спросил Тим. Парень изменился за последние дни. Голос стал твёрже, плечи шире – или мне так казалось. Человек, который убил в бою и выжил, взрослеет за одну ночь.
– Три направления, – я загнул пальцы. – Первое: производство. Бурт переходит на бронзовое литьё стволов. Нам нужно двадцать единиц оружия к концу месяца. Второе: люди. Нужно отобрать ещё четырнадцать человек для обучения стрельбе. Олаф, это на тебе. Бери всех, кто крепок и не дурак. Третье: шахта.
Я ткнул пальцем в точку на карте – старая шахта на краю баронства.
– Там лежит эфирит. Минерал, из-за которого Граф хочет нас уничтожить. Но этот же минерал может стать нашим главным козырем. Я хочу спуститься на второй ярус и оценить масштаб залежей. И провести эксперимент.
– Какой эксперимент? – спросил Олаф.
– Я хочу попробовать встроить эфирит прямо в ствол оружия, – я поднял один из синеватых кристаллов. – Если это сработает – мы сможем стрелять без моего участия в подготовке пороха. Любой крестьянин сможет зарядить ствол обычным порохом, и эфирит в стенке ствола автоматически стабилизирует горение.
Тишина.
– Это значит... – Бурт медленно соображал. – Это значит, что вы им больше не нужны? Для каждого выстрела?
– Именно. Это значит, что технология станет независимой от моего дара. Воспроизводимой. Масштабируемой.
– Это слова, которых я не знаю, господин, – честно сказал Бурт.
– Это значит – много стволов, много стрелков, и ни один из них не должен быть магом.
Бурт кивнул. Эту формулировку он понял.
– Олаф, – я повернулся к ветерану. – По пленному: Крис готов сотрудничать. Он дал ценную информацию о замке Графа. Я предлагаю предложить ему место в наших рядах. Под твоим присмотром.
Олаф нахмурился.
– Наёмнику? Доверять?
– Не доверять. Использовать. Он знает тактику и организацию наёмничьих отрядов. Он может обучать наших людей рукопашному бою и работе с арбалетом – нам нужно вспомогательное вооружение на случай ближнего боя. И он видел, что мы делаем. Лучше он будет внутри, где мы его контролируем, чем снаружи, где его может перекупить Граф.
Олаф помолчал, пожевал ус.
– Ладно. Но если он хоть раз посмотрит не туда – я ему второй глаз выбью.
– Договорились, – кивнул я. – Тим, на тебе организация работ в шахте. Завтра возьми двоих крестьян, пойди к шахте, расчисти вход на второй ярус. Но – слушай внимательно – ничего не трогай внизу. Только расчисти проход и доложи. На второй ярус спущусь я лично.
– Понял, господин.
– Хорошо. Последнее.
Я обвёл их взглядом. Три человека. Мой ближний круг. Люди, которые десять дней назад были просто крестьянами и стариком с мечом. Сегодня они – ядро чего-то нового. Чего-то, чего этот мир ещё не видел.
– То, что мы делаем, – сказал я, – изменит мир. Не завтра, не через неделю. Но изменит. Маги правят этим миром тысячу лет, потому что их нельзя убить. Мы доказали, что можно. Когда эта информация расползётся – а она расползётся, – всё изменится. Короли, графы, Гильдия – все захотят либо заполучить наше оружие, либо уничтожить нас, чтобы его не было ни у кого.
Тишина. Потрескивание углей в горне.
– Наша задача – быть готовыми. К обоим вариантам.
Олаф усмехнулся – впервые за день.
– Хорошо сказано, господин. Только один вопрос.
– Какой?
– Когда спать-то?
Я невольно рассмеялся. Потом, посерьёзнев, ответил:
– Спать будем, когда Граф Черро будет торговать «синим золотом» в нашу пользу. А пока – работаем.
Той ночью я снова не спал.
Не потому что не хотел – тело молодого Арморна отчаянно требовало отдыха. Но в голове крутилась одна мысль, которая не давала покоя.
Я сидел у окна и смотрел на звёзды Аркена. Чужие созвездия, чужое небо. Но законы физики – те же самые. Третий закон Ньютона работает одинаково и на Земле, и здесь. Порох горит, свинец летит, кости ломаются.
Мысль была простая и неприятная.
Я создал оружие. Оружие, которое уравнивает возможности мага и крестьянина. Это звучит красиво – революция, освобождение, справедливость. Но я – инженер-оружейник. Я провёл жизнь, создавая вещи, которые убивают людей. И я знаю, чем заканчиваются революции в вооружениях.
На Земле порох не принёс справедливость. Он принёс новые войны. Более масштабные, более кровавые. Мушкет не уравнял короля и крестьянина – он просто дал королю армию из крестьян с мушкетами. Сильные мира сего всегда находят способ присвоить новую технологию и использовать её в своих интересах.
Здесь будет то же самое. Рано или поздно маги адаптируются. Создадут щиты от пуль. Или заберут технологию себе. Или – что вероятнее всего – уничтожат всех, кто знает секрет, и вернутся к привычному миропорядку.
Вопрос был в том, успею ли я создать достаточно оружия и обучить достаточно людей, прежде чем это произойдёт. Успею ли сделать технологию настолько распространённой, что её уже нельзя будет засунуть обратно в бутылку.
На Земле это называлось «точкой невозврата». Момент, после которого джинн уже не влезает обратно в лампу.
Я посмотрел на свои руки. Тонкие, мальчишеские, с закопчёнными ногтями и свежим шрамом на левом предплечье. Руки семнадцатилетнего барона с сорокапятилетним умом.
– Ладно, Виктор Андреевич, – сказал я себе тихо. – Ты уже не можешь остановиться. Даже если бы захотел – не можешь. Граф не остановится. Гильдия не остановится. Единственный путь – вперёд.
Я закрыл окно, лёг на тюфяк и закрыл глаза. Завтра – шахта. Послезавтра – литьё первых бронзовых стволов. Через неделю – двадцать стрелков. Через месяц...
Через месяц я буду либо мёртв, либо изменю правила игры в этом мире раз и навсегда.
Сон пришёл быстро. Мне снилась Земля. Полигон номер семь. Коля стоял у пульта и улыбался. Таймер на заряде мигал зелёным: 30 секунд. Всё в порядке. В этом сне всё было в порядке.

----------

Том 1й: Точка невозврата. Глава 6: Синее золото

Том 1й: Точка невозврата. Глава 6: Синее золото
Шахта встретила нас запахом сырости и тьмой.
Вход – косая дыра в склоне холма, укреплённая старыми дубовыми балками – зиял, как пасть больного зверя. Тим и двое крестьян расчистили завал за полдня: камни, гнилые брёвна, слежавшуюся землю. Теперь проход был свободен, и тёплый сухой воздух из глубины шахты тянул навстречу – значит, где-то внизу была естественная вентиляция. Это радовало: задохнуться в забое не входило в мои планы.
Я стоял у входа, держа факел в правой руке. Левая – перевязанная, ещё побаливала, но уже слушалась. Рядом – Бурт с ломом и верёвкой. За нами – Тим с запасным факелом.
– Олаф, остаёшься наверху, – распорядился я. – Если через три часа мы не вернёмся – не лезь. Отправь Марту записку.
Олаф скривился. Ему не нравилось оставаться.
– Я серьёзно, – добавил я. – Если шахта обрушится, одноглазый ветеран нам из-под завала не поможет. А информация о том, что произошло, дойдёт до нужных людей.
Он кивнул – нехотя, но с пониманием. Олаф всегда был практиком.
Мы вошли.
Первый ярус оказался именно таким, как описывал Бурт: старая выработка, стены испещрены следами кирок, деревянные крепления покрыты плесенью. Железную руду здесь добывали, судя по остаткам, ещё при деде Арморна. Не богатая жила – тощая, выработанная. Неудивительно, что шахту забросили.
Мой дар тихо пульсировал, считывая окружение. Камень, глина, вкрапления железной руды – всё привычное, знакомое. Ничего необычного.
Пока мы не спустились ниже.
Проход на второй ярус начинался с крутого спуска – почти вертикального лаза длиной метров пять, укреплённого ступенями, вырубленными прямо в скале. Тим расчистил его от мелких камней, но основная порода была цельной – гранитное основание холма. Надёжно.
Я спустился первым, упираясь здоровой рукой в стену. Факел шипел, бросая рыжие отблески на мокрый камень. Последняя ступень – и ноги встали на ровный пол.
Я поднял факел и посмотрел вперёд.
И замер.
Стены второго яруса светились.
Не ярко – мягким, приглушённым сиянием, как если бы кто-то растворил лунный свет в камне. Голубовато-белое свечение шло из самой породы – из синих прожилок, пронизывающих гранит, как вены пронизывают тело. Прожилки были разной толщины: от волоска до пальца. Они переплетались, разветвлялись, сливались и расходились, образуя причудливый узор, похожий на паутину или на разветвлённую речную дельту.
Эфирит. Не россыпь мелких кристаллов. Не жила. Целый пласт, врос в гранит на глубине и протянулся во все стороны, насколько хватало глаз.
Бурт спустился следом и тихо присвистнул.
– Господин, – прошептал он, – это... это же целое состояние?
– Больше, – ответил я, медленно подходя к ближайшей стене. – Это стратегический ресурс. Если я правильно оцениваю масштаб – здесь эфирита на сотни тысяч золотых корон.
– Святые боги.
– Боги ни при чём. Это геология.
Я протянул руку и коснулся стены. Закрыл глаза. Дар хлынул в породу, как вода в сухую землю.
Ощущение было ошеломляющим. Если обычное железо «пело» тонким, чистым голосом, а порох «шептал» нервной скороговоркой – эфиритгудел . Глубокий, мощный, басовый гул, от которого дрожали кости и вибрировала грудная клетка. Мой «мусорный» дар, привыкший работать шёпотом, столкнулся с оркестром.
Я «слушал» минерал. Кристаллическая решётка эфирита была совершенно не похожа ни на что, с чем я работал раньше. Она была... живой. Не в буквальном смысле – камень оставался камнем. Но внутри его структуры постоянно двигались крошечные потоки эфира, циркулируя по микроскопическим каналам, как кровь по капиллярам. Минерал не просто хранил магическую энергию – он её перерабатывал. Впитывал из окружающего фона, концентрировал, направлял.
Живая батарейка. Природный магический аккумулятор.
Я открыл глаза. Руки слегка дрожали – не от холода, а от перенапряжения дара. Даже простое «прослушивание» эфирита стоило заметных усилий.
– Бурт, дай лом.
Кузнец протянул инструмент. Я аккуратно поддел край одной из прожилок – толщиной с палец, длиной в ладонь – и отколол от стены. Кусок лёг в руку, тёплый, гладкий, тяжелее, чем ожидалось. Свечение не угасло – кристалл продолжал мерцать и в отрыве от пласта. Автономный заряд. Значит, внутри достаточно концентрированного эфира, чтобы поддерживать себя.
Я отколол ещё семь кусков разного размера. Сложил в холщовый мешок.
– Тим, – обернулся я. Парень стоял у лаза, широко раскрыв глаза. – Запоминай дорогу. Завтра ты приведёшь сюда двоих людей и начнёшь аккуратную добычу. Аккуратную – значит без ударов кувалдой и без огня вблизи пласта. Лом, клинья, руки. Понятно?
– Понятно, господин.
– И ещё, – я понизил голос. – О том, что здесь, никому ни слова. Ни жёнам, ни друзьям, ни даже Дорну. Знаем только мы четверо – ты, Бурт, Олаф и я. Если информация утечёт – сюда придут люди, которые перережут всю деревню, чтобы забрать этот камень. Ты понимаешь?
Тим побледнел, но кивнул.
– Клянусь, господин. Никому.
Мы вернулись в усадьбу к полудню. Олаф встретил нас с выражением человека, который уже мысленно организовал спасательную операцию и теперь недоволен, что она не понадобилась.
– Ну? – спросил он коротко.
– Целый пласт, – ответил я. – Бурт, покажи.
Кузнец вытряхнул содержимое мешка на верстак в кузне. Восемь кусков эфирита легли на дерево, мерцая синим – даже при дневном свете их свечение было заметно. Олаф уставился на них, как на ядовитых змей.
– Вот из-за чего всё, – тихо сказал он. – Из-за этих камней.
– Из-за этих камней погиб отец Арморна, – я кивнул. – Из-за них Граф послал наёмников, а потом магов. Но теперь эти камни работают на нас.
Я взял один кусок – средний, размером с две фаланги пальца – и повернулся к Бурту.
– Покажи мне тот бронзовый ствол, который ты отлил вчера.
Бурт полез под верстак и вытащил заготовку. Первый бронзовый ствол – грубый, с неровностями на поверхности и слегка кривым каналом. Я уже дорабатывал его даром утром: выровнял канал, убрал основные раковины. На полировку ушло втрое меньше маны, чем на создание железного ствола с нуля. Прогресс.
– Теперь – эксперимент, – сказал я.
Я сел за верстак и положил ствол перед собой. Кусок эфирита – рядом. Закрыл глаза.
Идея была проста в теории и невероятно сложна в исполнении. Мне нужно было впаять полоску эфирита в стенку ствола рядом с запальным отверстием – не просто вставить, а встроить на молекулярном уровне, чтобы кристалл стал частью ствола. Только так он сможет взаимодействовать с горящим порохом в момент выстрела.
Я начал работать. Дар скользнул в бронзу – знакомая «мелодия», более мягкая и податливая, чем железо. Нашёл точку рядом с запальным отверстием. Раздвинул молекулярные связи, создав узкое ложе – канавку глубиной в миллиметр, длиной в сантиметр.
Потом переключился на эфирит. Отщепил от куска тонкую полоску – мой дар позволял расщеплять кристалл вдоль естественных плоскостей. Полоска легла в канавку точно, как ключ в замочную скважину.
Теперь – самое сложное. Соединить два разных материала. Бронзу и эфирит. Заставить их «срастись» на границе.
Я потянулся к обоим одновременно. Бронза – податливая, тёплая. Эфирит – плотный, вибрирующий. Между ними – зазор. Щель, которую нужно было закрыть.
Я начал «подталкивать» атомы бронзы к кристаллической решётке эфирита. Медленно, осторожно, по одному слою за раз. Это было похоже на то, как пытаться сшить два разных материала невидимой нитью – шёлк и камень. Они не хотели соединяться. Структуры были несовместимы.
Я изменил подход. Вместо того чтобы сращивать материалы напрямую, я создал переходный слой – тончайшую прослойку, в которой атомы бронзы и молекулы эфирита чередовались, постепенно переходя от одного к другому. Градиент. Плавный переход.
Это было изящно. И это было чудовищно утомительно.
Через двадцать минут я разжал пальцы, открыл глаза и едва не свалился с табурета. Бурт подхватил меня за плечо.
– Готово, – прошептал я. Голос дрожал. Перед глазами плыло. – Дай... воды.
Олаф сунул мне кружку. Я выпил залпом.
На верстаке лежал бронзовый ствол. Рядом с запальным отверстием, в стенке, еле заметно мерцала тонкая синяя полоска. Если не знать, куда смотреть – не заметишь.
– Теперь проверяем, – сказал я, поднимаясь на ноги. Колени дрожали. – Бурт, заряжай. Обычным порохом. Без эфирита в смеси. Без моего дара.
Бурт посмотрел на меня с сомнением.
– Обычным? Но он же не сработает без...
– Именно это мы и проверяем. Заряжай.
Он зарядил. Обычный чёрный порох – тот самый, который без моей магической стабилизации давал слабую серую вспышку, неспособную вытолкнуть пулю дальше десяти шагов. Пыж, пуля, пыж. Порох на полку.
Мы вышли во двор. Мишень – бревно с доской – стояла на привычном месте, в тридцати шагах. Олаф отогнал любопытных крестьян.
Бурт вставил ствол в деревянное ложе, закрепил. Зажёг фитиль. Посмотрел на меня.
– Стреляй, – кивнул я.
Он прицелился. Поднёс фитиль.
Секунда ожидания. Сердце стучало так, что я слышал его в ушах.
Грохот.
Нормальный, полноценный, оглушительный грохот. Не слабое шипение, а настоящий выстрел. Облако белого дыма. Бурт дёрнулся от отдачи.
Я бросился к мишени.
Пуля вошла в доску. Не глубоко, как у моих железных стволов, – на палец, а не на два. Бронза давала меньшее давление, канал был шире и менее ровный. Но пуля прошла тридцать шагов и пробила дюймовую доску.
Без моего дара. Обычный порох. Эфирит в стенке ствола сделал всю работу.
Я стоял перед мишенью и чувствовал, как по щеке катится что-то мокрое. Не слеза – это был пот, стекающий со лба. Но момент был таким, что даже слеза не была бы зазорной.
– Работает, – сказал я.
Бурт подошёл, посмотрел на отверстие. Потом – на ствол. Потом – на меня.
– Это... это значит, что я могу делать их сам? Без вас?
– Почти. Мне нужно впаивать эфирит – это пока требует дара. Но всё остальное – литьё, сборка, зарядка, стрельба – можешь делать ты. Или любой, кого ты научишь.
Бурт медленно опустился на корточки рядом с мишенью. Провёл пальцем по отверстию от пули. И тихо засмеялся. Не радостно, не победно – с облегчением. Как человек, который нёс на плечах непосильный груз и вдруг понял, что его можно разделить.
– Значит, вы больше не будете падать без сил после каждого ствола? – спросил он.
– Буду, – честно ответил я. – Но реже. И делать буду больше.
Следующие три дня стали самыми продуктивными за всё время.
Бурт отлил ещё четыре бронзовых ствола. Качество росло с каждой отливкой – он быстро учился контролировать температуру расплава и доводить глиняные формы до нужной точности. Я впаивал эфиритовые полоски – по одной в каждый ствол. Процедура по-прежнему стоила мне дорого: два ствола в день, после чего я лежал пластом час, восстанавливая ману. Но это было вдвое быстрее, чем высверливать канал в железном прутке.
Олаф набрал четырнадцать новых рекрутов из деревни. Отбор был жёстким: только мужчины от семнадцати до сорока, крепкие, без увечий, способные выполнять приказы. Шестеро из четырнадцати оказались никуда не годны – один боялся грохота до обморока, двое не могли попасть в бревно с пяти шагов, трое оказались слишком тупы, чтобы запомнить последовательность зарядки. Олаф отсеял их без сожалений.
Оставшихся восьмерых он и Крис – да, Крис, который принял моё предложение и остался – начали натаскивать. Олаф учил дисциплине и строю. Крис – рукопашному бою и обращению с трофейными арбалетами. Стрелковой подготовкой занимался Тим, который за эти дни превратился из испуганного крестьянина в сурового, молчаливого инструктора.
К пятнадцатому дню у нас было десять готовых бронзовых стволов с эфиритовыми вставками и четырнадцать человек, способных из них стрелять. Не армия. Но уже и не горстка.
Я сидел в кузне, дорабатывая одиннадцатый ствол, когда прибежал Тим.
– Господин! – он был запыхавшийся, лицо красное. – Всадник! На дороге. Один. Едет от Серого Брода.
Я отложил ствол и вытер руки.
– Наёмник?
– Не похоже. Одет богато. Без оружия. И... – Тим замялся.
– Что?
– На плаще – знак Гильдии Магов.
Я вышел к воротам вместе с Олафом. Бурт остался в кузне – на всякий случай, прикрывая стволы парусиной. Крис спрятался в конюшне. Четверо лучших стрелков заняли позиции на стене – незаметно, но с заряженным оружием.
Всадник приближался по дороге неторопливо. Хорошая лошадь, дорогое седло. Плащ – тёмно-синий, с серебряным шитьём. На левой груди – знак: стилизованный глаз в треугольнике. Символ Гильдии Боевых Магов.
Он был один. Без охраны, без обоза. Это было или демонстрацией силы – маг такого ранга не нуждается в охране, – или демонстрацией мирных намерений. Или и тем, и другим.
Всадник подъехал к воротам и остановился. Поднял руки ладонями вверх – жест мира в этом мире.
– Барон Арморн ди Валье? – голос был сухой, чёткий, с выговором столичного жителя.
– Это я, – ответил я из-за полуоткрытых ворот. – С кем имею честь?
– Инспектор Ренард, – представился всадник. – Гильдия Боевых Магов, отдел расследований. Я здесь по поручению Совета Гильдии. По делу о гибели двух аттестованных магов – Горена Фалька и Идриса Скального.
Горен Фальк – пиромант. Идрис Скальный – геомант. Теперь у мертвецов были имена.
– Мне нужно поговорить с вами, барон, – продолжил Ренард. – Без оружия и без угроз. Я не боевой маг, я следователь. Мой дар – выявление лжи, а не метание огненных шаров. Вы можете впустить меня, или мы можем поговорить здесь. Но поговорить мы должны.
Я быстро оценил ситуацию. Следователь Гильдии. Маг, специализирующийся на допросах. Выявление лжи – значит, скорее всего, какая-то форма эмпатии или ментального зондирования. Врать ему будет опасно. Но и отказывать – нельзя. Отказ примут за признание вины.
– Олаф, открой ворота, – сказал я. – Пусть войдёт.
Олаф скрипнул зубами, но подчинился.
Ренард спешился. Вблизи он оказался невысоким, худощавым мужчиной лет сорока пяти – ровесник Виктора Громова, если бы тот был жив. Лицо бесстрастное, глаза серые, внимательные. Руки без колец – никаких артефактов. Либо он действительно не боевик, либо его артефакты были хорошо спрятаны.
– Прошу в дом, – я указал на донжон. – Олаф, чаю.
– Отвара, – поправил Олаф и ушёл.
Мы сидели друг напротив друга за моим рабочим столом. Я предусмотрительно убрал все трофеи – перстень, посох, контракт. Они лежали в тайнике под половицей. На столе – только кружки с отваром и пустая поверхность.
Ренард оглядел комнату неторопливо, задержав взгляд на чернильных пятнах от моих чертежей, на мисочке с селитрой (я не успел убрать) и на повязке на моей руке.
– Вы ранены, барон?
– Упал с лошади, – ответил я ровно.
Ренард чуть наклонил голову. Глаза прищурились.
– Это неправда, – сказал он спокойно. – Но я не настаиваю. Мой дар не даёт мне права ковыряться в чужих мыслях. Он лишь позволяет чувствовать, когда человек лжёт. Считайте это... индикатором. Когда он срабатывает, я знаю. Но не знаю правды – только то, что слышу ложь.
Полезная информация. Значит, врать нельзя – он поймёт. Но и правду говорить не обязательно – достаточно не лгать. Полуправда, умолчания, отклонения от темы – всё это, вероятно, не вызовет срабатывания его дара.
– Хорошо, – я откинулся на стуле. – Тогда не буду врать. Спрашивайте.
– Горен Фальк и Идрис Скальный, – Ренард достал из сумки небольшой пергамент и развернул его. – Два аттестованных боевых мага, имевших действующий контракт на... – он сверился с текстом, – «установление контроля над баронством Валье в интересах заказчика, графа Маурицио Черро». Они прибыли в ваши земли и не вернулись. Два дня назад гильдия получила уведомление о их вероятной гибели. Я здесь, чтобы выяснить обстоятельства.
– Они мертвы, – сказал я. Прямо, без эмоций. Нет смысла скрывать очевидное. – Они напали на моё баронство с отрядом наёмников. Мы защищались. Оба мага погибли в бою.
Ренард не изменился в лице. Записал что-то на пергаменте гусиным пером.
– «Защищались». Каким образом?
– Это я предпочту оставить при себе.
– Предсказуемо, – он кивнул. – Тогда позвольте уточнить: были ли в вашем распоряжении маги, способные противостоять аттестованным боевикам?
– Нет, – ответил я честно. – У меня нет магов.
Ренард посмотрел на меня. Долго, пристально. Его серые глаза, казалось, заглядывали под кожу. Потом он моргнул.
– Вы говорите правду, – констатировал он. Впервые в его голосе прозвучало удивление. – Ни одного мага. Два аттестованных боевика убиты без участия магии.
– Я этого не говорил, – поправил я. – Я сказал, что у меня нет магов. Как именно погибли ваши коллеги – это другой вопрос.
Тень улыбки скользнула по лицу следователя. Или мне показалось.
– Барон, – Ренард отложил перо. – Буду с вами откровенен. Гильдию не интересует судьба двух наёмных магов. Фальк и Скальный были не лучшими представителями нашей организации – корыстны, высокомерны, склонны к жестокости. Их смерть не вызовет ни траура, ни жажды мести. Гильдию интересует другое.
Он сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза.
– Гильдию интересуетметод . Как именно семнадцатилетний барон без магов, без армии и без денег убил двух профессионалов? Слухи, которые ходят, – нелепы. Демоны, молнии с неба, проклятия земли. Ничто из этого не имеет смысла. Но факт остаётся фактом: двое мертвы.
Я молчал, выдерживая его взгляд.
– Я не прошу вас раскрыть секрет, – продолжил Ренард. – Пока. Но я предупреждаю: когда вернусь с докладом, Совет Гильдии начнёт задавать вопросы. И если они не получат ответов – они пришлют тех, кто получит их силой. Это не угроза, барон. Это информация.
– Я ценю информацию, – ответил я. – И у меня есть встречная.
Ренард приподнял бровь.
– Контракт, который подписали Фальк и Скальный, – я не менял тона, – включал формулировку «устранение барона». Не «установление контроля», как в официальной версии. Устранение. Убийство. Это прямое нарушение Кодекса Гильдии, статья двенадцатая: «Аттестованный маг не принимает контракт на убийство лица благородного происхождения без санкции Совета». Я знаю, что санкции не было.
Я не мог видеть контракт, не доставая его из тайника. Но я помнил текст наизусть. И я видел, как на лице Ренарда мелькнуло нечто, отдалённо похожее на интерес.
– У вас есть этот контракт? – спросил он.
– У меня есть доказательства, – я ушёл от прямого ответа. – И если Гильдия начнёт расследование против меня – я передам эти доказательства в королевский трибунал. Вместе с картой, на которой отмечено месторождение, из-за которого Граф Черро заказал моё убийство. Карту, найденную на теле вашего мага.
Тишина.
Ренард медленно откинулся на спинке стула. Впервые за весь разговор его бесстрастная маска дала трещину. Не страх – расчёт. Он взвешивал варианты.
– Барон, – сказал он наконец, – вы гораздо умнее, чем выглядите.
– Спасибо.
– Это не комплимент. Это наблюдение. – Он встал. – Мне нужно вернуться с докладом. Я напишу, что обстоятельства гибели магов неясны, что возможно нарушение Кодекса со стороны самих погибших, и что расследование требует дополнительного времени. Это даст вам... – он помолчал, – ...месяц. Может быть, полтора. После этого Совет потребует окончательный ответ.
– Месяц – щедро, – заметил я.
– Это не щедрость. Это профессиональная добросовестность. Я расследую факты, а не выполняю чьи-то заказы. – Он направился к двери, но остановился. – Ещё одно, барон. Граф Черро подал запрос в Совет на повторную операцию. Мощностью в шесть боевых единиц.
Шесть магов. Втрое больше, чем в прошлый раз.
– Я заблокировал запрос до завершения расследования, – добавил Ренард. – Но моих полномочий хватит ненадолго. Советую вам... – он посмотрел на мою перевязанную руку, – ...быть готовым.
Он вышел. Я слышал, как во дворе зацокали копыта.
Олаф появился в дверях через минуту.
– Что он хотел?
– Понять, как мы убили магов. И предупредить, что следующий раз будет хуже.
– Предупредить? – Олаф прищурился. – Зачем следователю Гильдии предупреждать нас?
Хороший вопрос. Зачем?
Я перебрал варианты. Ренард мог быть честным следователем, которого покоробило нарушение Кодекса. Мог быть чьим-то шпионом, заинтересованным в конфликте между нами и Графом. А мог быть тем, кем казался – профессионалом, который ценит факты выше политики.
– Не знаю, – честно ответил я. – Но он дал нам время. Месяц. И заблокировал запрос Графа на шесть магов.
– На шесть? – Олаф побледнел под загаром.
– Шесть, – подтвердил я. – Поэтому к концу месяца нам нужны не десять стволов. Нам нужны тридцать. И мне нужно закончить с эфиритовыми вставками. Потому что когда они придут – мы должны быть готовы встретить их так, чтобы больше никто и никогда не решил, что можно безнаказанно приходить на наши земли.
Я повернулся к окну. На дороге оседала пыль от лошади инспектора Ренарда. За горизонтом – столица, Гильдия, большой мир. Мир, который пока не знал, что в маленьком нищем баронстве на окраине королевства рождается технология, способная перевернуть тысячелетний порядок вещей.
Месяц. У меня был месяц.
Нужно было работать.

----------

Том 1й: Точка невозврата. Глава 7: Кузница войны

Том 1й: Точка невозврата. Глава 7: Кузница войны
Месяц – это и много, и ничтожно мало. Много, если ты просто ждёшь. Мало, если тебе нужно создать армию из ничего.
Я разбил оставшееся время на недели. Каждой неделе – своя задача. Каждой задаче – ответственный. Каждому ответственному – чёткие критерии успеха. На Земле это называлось проектным менеджментом. Здесь – «приказы барона, который не спит».
Неделя первая: производство.
Бурт превзошёл мои ожидания. С двумя помощниками – молодым парнем по имени Грэг и пожилым гончаром Хорстом, который оказался гением по части глиняных форм – он вышел на темп: три бронзовых ствола в день. Глиняные формы стали точнее, процесс литья – стабильнее. Хорст придумал использовать двухслойные формы: внутренний слой из тонкой белой глины (гладкий, как стекло), внешний – из грубой речной (прочный, держит давление расплава). Каналы стволов получались ровнее, и мне требовалось всё меньше маны на финишную доводку.
Я впаивал эфиритовые вставки. Два ствола утром, час отдыха, ещё два после обеда – если получалось. Иногда получалось три. Дар креп от постоянной нагрузки: как мышца, которая растёт от тренировок. К концу первой недели я тратил на одну вставку пятнадцать минут вместо двадцати. Мелочь, но на тридцати стволах мелочи складываются в часы.
К исходу седьмого дня: двадцать два готовых ствола. Восемь оставшихся – в работе.
Неделя вторая: люди.
Олаф и Крис натаскивали рекрутов с рассвета до заката. Программа была жёсткой: утром – бег, упражнения на выносливость, рукопашный бой под руководством Криса. Днём – стрелковая подготовка под руководством Тима. Вечером – тактические занятия, которые вёл я лично.
На тактических занятиях я рисовал схемы на утоптанной земле двора палочкой. Объяснял принципы, которым учился на полигонах НИИ «Прометей» – только переводил их на язык, понятный крестьянам.
– Запомните одно правило, – говорил я, стоя перед двадцатью парами настороженных глаз. – Вы стреляете не в человека. Вы стреляете в цель. Если цель движется – берёте упреждение. Если стоит – целитесь в центр корпуса. Никогда не стреляйте в голову. Голова маленькая, подвижная. Промахнётесь. Грудь – большая, стоит на месте. Попадёте.
Тим добавлял от себя:
– А если цель в магическом щите – стреляй всё равно. Может, щит пропустит. Может, нет. Но если не стрелять – точно не попадёшь.
Парень стал философом. Война делает с людьми странные вещи.
Крис оказался бесценным приобретением. Бывший наёмник знал строевую подготовку, знал, как организовать караульную службу, как выставить дозоры, как быстро сменить позицию под огнём. Он учил моих людей тому, чему я научить не мог – инстинктам бойца.
– Не стой в бою, – рычал он на рекрутов, гоняя их по двору. – Стоя ты мишень. Стрельнул – присел. Перезарядил – переместился. Стрельнул – присел. Понял?
К концу второй недели у нас было двадцать боеспособных стрелков. Не ветеранов – зелёных новичков, которые ещё вздрагивали от грохота. Но они умели заряжать за двадцать пять секунд, попадали в ростовую мишень с тридцати шагов четыре раза из пяти и не бросали оружие при виде огня.
Для армии, созданной с нуля за три недели, – приемлемо.
Неделя третья принесла два события. Одно – хорошее. Второе – тревожное.
Хорошее: я закончил работу над кремнёвым замком.
На Земле переход от фитильного оружия к кремнёвому занял полтора столетия. У меня ушло десять дней. Не потому что я гений – потому что я знал конечный результат и мне оставалось лишь воспроизвести его из подручных материалов.
Принцип прост: вместо тлеющего фитиля, который нужно постоянно поддерживать и который бесполезен под дождём, используется кусок кремня, зажатый в подпружиненный курок. При нажатии на спуск курок бьёт кремнём по стальной пластине, высекая искры, которые падают на пороховую полку и воспламеняют заряд.
Сложность была в механике. Пружина. Спусковой механизм. Подогнанные детали, которые должны работать безотказно.
Первые три прототипа не работали. Пружины лопались – местная сталь была слишком хрупкой. Я потратил два дня, подбирая состав: мой дар позволял «слышать» кристаллическую структуру металла и корректировать соотношение углерода и железа, создавая упругую пружинную сталь. На четвёртой попытке пружина выдержала сто нажатий без деформации.
Спусковой механизм собрал Бурт – по моим чертежам, но своими руками. Грубый, тяжёлый, с люфтом. Но работающий.
Я установил замок на один из бронзовых стволов. Зажал кремень. Зарядил. Прицелился в мишень.
Нажал спуск.
Щёлк. Искры. Вспышка на полке. Грохот.
Пуля ушла в доску. Я перезарядил – без фитиля, без возни с тлеющей верёвкой. Засыпал порох, забил пулю, взвёл курок, нажал спуск.
Пятнадцать секунд. Вместо тридцати-сорока.
Олаф стоял рядом и смотрел. Молчал. Потом сказал:
– Вдвое быстрее.
– Вдвое, – подтвердил я. – И не зависит от дождя. И не нужен горящий фитиль, который выдаёт позицию ночью.
– Сколько таких замков мы можем сделать?
– К концу месяца – десять. Может, двенадцать. На все стволы не хватит. Но лучшим стрелкам – дадим.
Олаф кивнул. И позволил себе редкость – улыбку.
– Господин, когда эта война закончится, я хочу на пенсию. С таким оружием – она может закончиться быстрее, чем я думал.
– Пенсия – это когда нет работы, – ответил я. – А у нас её только прибавляется.
Тревожное событие: Март.
Торговец вернулся на двадцать третий день. Вернулся не как обычно – деловой и собранный, – а бледный, с тёмными кругами под глазами. Его лошадь была загнана, мулы отсутствовали.
– Барон, – он зашёл в мою комнату без стука, что было на него не похоже. – У нас проблемы.
Я отложил чертёж корпуса гранаты, над которым работал, и жестом предложил ему сесть.
– Говори.
– Гонец Графа ездил не в Гильдию, – Март сел и вцепился в кружку с отваром, как утопающий в бревно. – Он ездил к герцогу Вальтеру Мору. Королевскому маршалу. Второму человеку в государстве после короля.
Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Маршал. Не просто покровитель при дворе – высшее военное командование королевства.
– Что связывает Графа и маршала?
– Деньги, – Март скривился. – Мой человек в столице выяснил: Граф обещал маршалу долю от добычи эфирита. Двадцать процентов. Герцог Мор – не просто военный. Он коллекционер магических артефактов. Одержимый. Его подвалы набиты кристаллами, посохами, кольцами. Эфирит для него – не просто деньги, это... страсть.
Я барабанил пальцами по столу.
– Что маршал может сделать?
– Всё, – Март посмотрел на меня, и в его глазах я увидел настоящий страх. – Он может издать приказ от имени короля. «Наведение порядка на восточных территориях». Это не наёмники, барон. Это регулярная армия. Две-три сотни солдат. С осадными машинами. С магами на жалованье короны.
Тишина.
– Когда? – спросил я.
– Мой человек говорит: маршал пока не подписал приказ. Он осторожен. Ждёт результата расследования Гильдии. Если Ренард напишет, что вы виновны в убийстве магов, – маршал получит формальный повод. Если Ренард напишет, что маги сами нарушили Кодекс, – маршалу будет сложнее. Но не невозможно.
Значит, Ренард – ключевая фигура. Его доклад определит, пойдёт на нас регулярная армия или нет. Месяц, который он дал, – это не просто передышка. Это окно, в котором решается судьба баронства.
– Ещё кое-что, – Март понизил голос. – На обратном пути, в Серой Броде, ко мне подошёл человек. Незнакомый. Хорошо одет, лицо закрыто капюшоном. Сказал одну фразу: «Передай барону Валье, что не все в Гильдии согласны с тем, как работает Совет. Некоторые из нас помнят, зачем Гильдия была создана».
Я медленно откинулся на стуле.
– Дословно?
– Дословно. Я запомнил, потому что от этих слов у меня поджилки затряслись.
Фракция внутри Гильдии. Недовольные. Те, кто считает, что Гильдия стала инструментом богатых заказчиков, а не защитником магического порядка. Если такие люди существуют – и если они готовы действовать – это меняет расклад.
Или это ловушка. Провокация, чтобы заставить меня раскрыть карты.
– Март, – сказал я, – мне нужно, чтобы ты нашёл этого человека. Или хотя бы выяснил, к какой фракции Гильдии он принадлежит. Сможешь?
– Попробую, – торговец допил отвар. – Но это опасно. Лезть во внутренние дела Гильдии – верный способ закончить жизнь в канаве.
– Я заплачу.
– Дело не в деньгах, барон. – Март поставил кружку и посмотрел на меня. Впервые за всё время нашего знакомства в его взгляде было что-то, кроме торгового расчёта. Что-то похожее на убеждение. – Я торговец. Мне плевать на политику, на магов, на графов. Но то, что вы делаете... то, что я видел в вашем дворе... эти парни с железными трубками, которые не боятся магов... – он помолчал. – Это другой мир, барон. Мир, в котором торговец может ездить по дорогам, не платя десятину каждому магу на перекрёстке. Мне это нравится.
– Значит, найдёшь?
– Найду. Дайте мне десять дней.
Четвёртая неделя ушла на фортификацию.
Засада в ущелье сработала против двоих магов. Против шести – не сработает. Они будут готовы. Они будут ждать подвоха. И их будет достаточно, чтобы контролировать все подходы.
Значит, нужна другая тактика. Не засада – подготовленная оборонительная позиция.
Я провёл два дня, изучая местность вокруг усадьбы. Ходил с Олафом и Крисом, измерял расстояния шагами, оценивал углы обстрела, искал естественные укрытия.
Нашёл.
В трёхстах метрах к югу от усадьбы начинался пологий холм, покрытый редким кустарником. С его вершины просматривалась дорога от Серого Брода на два километра вперёд. На северном склоне – каменная гряда, естественный бруствер высотой по пояс. За ней можно было укрыться от прямых магических атак.
Я приказал рыть траншеи.
Двадцать крестьян копали три дня. Система была простой, но эффективной: основная траншея вдоль каменной гряды – двадцать метров длиной, глубиной по грудь. Две боковые – «рукава» – отходили под углом, позволяя вести перекрёстный огонь. Между рукавами – ходы сообщения, чтобы можно было перебегать из одной позиции в другую, не высовываясь.
Для защиты от магии земли – бич, который чуть не убил нас в Волчьей Пасти – я придумал настил. Толстые дубовые брёвна, уложенные поперёк траншеи, засыпанные землёй. Каменные шипы геоманта пробьют землю, но застрянут в брёвнах. По крайней мере, первый удар выдержат. А первый удар – это всё, что нам нужно, чтобы успеть ответить.
Для защиты от огня – мокрые шкуры, наброшенные поверх настила. Пиромант подожжёт? Шкуры обуглятся, но не дадут пламени добраться до стрелков. На пару минут – хватит.
Перед траншеями, на расстоянии пятидесяти метров – полоса «сюрпризов». Я потратил три дня и большую часть оставшегося эфирита на изготовление двенадцати фугасов.
Принцип был прост: глиняный горшок, набитый порохом и свинцовыми осколками. В горшок впаяна эфиритовая полоска (стабилизатор) и длинный фитиль. Горшки закопаны на глубину ладони, фитили выведены в траншею. Когда противник окажется на полосе – поджигаем.
На Земле это назвалось бы противопехотной миной. Здесь это была просто керамика с порохом. Но эффект обещал быть впечатляющим.
– Это негуманно, – заметил Олаф, глядя, как я закапываю последний горшок.
Я выпрямился, отряхивая землю с колен.
– Негуманно – это когда маг поднимает каменные шипы под ногами безоружных людей. Негуманно – это когда Граф вырезает деревни ради куска синего камня. То, что мы делаем, – это равновесие. Мы даём людям без магии шанс выстоять против тех, кто привык убивать безнаказанно.
Олаф помолчал.
– Знаете, господин... мой отец был кузнецом. Обычным, не как Бурт – подковы ковал, гвозди. Его убил маг. Просто так. Шёл мимо, не понравилось, как отец посмотрел. Щёлкнул пальцами – отец упал. Молния. Маг даже не остановился. Потом я узнал: он был аттестованным, третьего ранга. Его даже не допрашивали.
Я посмотрел на Олафа. Его единственный глаз блестел. Не от слёз – от чего-то более глубокого.
– Поэтому я здесь, – тихо сказал он. – Не потому что вы мой барон. А потому что вы первый человек, который дал мне надежду, что это можно изменить.
Я не нашёл, что ответить. Просто кивнул и вернулся к работе.
К исходу месяца баронство Валье было неузнаваемо.
Я стоял на вершине холма и смотрел на то, что мы построили. Система траншей с деревянными настилами и мокрыми шкурами. Двенадцать фугасов на подходах. Тридцать аркебуз, из которых десять – с кремнёвыми замками. Двадцать стрелков, способных дать прицельный залп на тридцать шагов. Четверо арбалетчиков для прикрытия перезарядки. Запас пороха на двести выстрелов. Запас пуль – на триста.
Рядом со мной стояли Олаф, Бурт, Тим и Крис. Мой ближний круг. Мой штаб.
– Итого, – я перечислял, загибая пальцы. – Двадцать стрелков в основной траншее. Четверо арбалетчиков на флангах. Олаф командует левым крылом, Крис – правым. Тим – резерв, пять человек с перезаряженными стволами, которые заменяют выбывших. Бурт – тыл, боеприпасы, подвоз пороха.
– А вы, господин? – спросил Крис.
– Я – где понадобится. И у меня есть кое-что для особых случаев.
Я достал из-за пояса предмет, над которым работал последние три ночи. Он выглядел как короткая толстая трубка с деревянной рукоятью – почти как укороченный пистоль. Но внутри ствола вместо одного канала было четыре, высверленных параллельно. Четыре заряда, четыре запальных отверстия, четыре кремнёвых замка – спаренных попарно на двух спусковых крючках.
Четырёхствольный пистолет. Два выстрела по два ствола. Четыре пули за три секунды. Без перезарядки.
– Что это? – Бурт уставился на оружие с выражением человека, который только что увидел, как его собственное дитя выросло и стало чудовищем.
– Страховка, – ответил я. – На случай, если маг прорвётся к нашим позициям. Четыре пули в грудь с пяти шагов – это то, от чего щит может и не спасти.
Я убрал пистолет обратно за пояс.
– Завтра, – сказал я. – Завтра истекает месяц, который дал нам Ренард. Может, они придут через день. Может, через неделю. Может – через час. Но они придут. Шесть магов и бог знает сколько мечников.
Я обвёл их взглядом.
– Вы готовы?
Олаф ответил первым.
– Двадцать лет ждал этого.
Крис кивнул – молча, по-военному.
Тим сжал челюсти.
– Готов, господин.
Бурт посмотрел на свои огромные, закопчённые руки. Потом – на тридцать стволов, аккуратно разложенных в оружейном сарае. Потом – на меня.
– Я не просто готов, – сказал он. – Я это всё сделал. Каждый ствол. Каждую форму. Каждую пулю. Если они думают, что придут и заберут то, что мы построили, – пусть попробуют.
Я кивнул. Больше слов не требовалось.
Мы спустились с холма. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровый цвет. На дороге от Серого Брода было пусто. Пока.

----------

Том 1й: Точка невозврата. Глава 8: Шесть богов

Том 1й: Точка невозврата. Глава 8: Шесть богов
Они пришли на рассвете тридцать второго дня.
Дорн увидел их первым – он дежурил на наблюдательном посту, устроенном на старом дубе в километре от наших позиций. Спустился, хромая, добежал до траншеи за четыре минуты. Запыхался так, что первые тридцать секунд не мог говорить.
– Колонна, – выдавил он наконец. – Большая. Конные и пешие. Шесть... шесть плащей. Разноцветных. Один – чёрный.
Шесть магов. Один в чёрном – это могло означать что угодно. Некромант? Теневик? Высший ранг? Информации было мало.
– Сколько мечников? – спросил я.
– Человек сорок. Может, пятьдесят. Арбалетчики тоже есть. И два фургона. Обоз.
Пятьдесят бойцов и шесть магов. Против двадцати стрелков в траншеях. Если считать по старым правилам – безнадёжно. Но мы играли по новым правилам.
– Все по местам, – сказал я. Голос был ровный, как линейка. Никакой паники. Никаких эмоций. Инженер решает задачу. – Олаф – левое крыло. Крис – правое. Тим – резерв. Бурт – боеприпасы. Фугасы – на готовности.
Двор пришёл в движение. Тихое, организованное, отрепетированное. Стрелки разбирали оружие и занимали позиции в траншее. Арбалетчики уходили на фланги. Бурт и двое помощников тащили ящики с порохом и мешки с пулями в тыловой окоп.
Я проверил свой четырёхствольный пистолет. Все четыре заряда на месте. Кремни закреплены. Пружины взведены. Убрал за пояс, накрыл полой куртки.
Потом взял аркебузу – свою, железную, оригинальную с кремнёвым замком – и пошёл на позицию.
Мы ждали полтора часа.
Самая тяжёлая часть любого боя – ожидание. Я лежал в основной траншее, прижав аркебузу к плечу, и смотрел на дорогу через щель между камнями бруствера. Рядом лежал Тим – молчаливый, сосредоточенный. За нами, в ходе сообщения, – пятеро резервных стрелков с заряженными стволами.
– Идут, – негромко произнёс Олаф с левого фланга.
Я увидел их. Колонна вышла из-за поворота дороги и развернулась на открытом пространстве перед холмом. Они не торопились. Шли уверенно, как хозяева. Авангард – десяток конных арбалетчиков. За ними – пехота: три ряда мечников в кольчугах. Обоз – два фургона, которые остановились на дороге.
И маги.
Шесть фигур верхом на лошадях. Они ехали в центре колонны, защищённые мечниками со всех сторон. Даже на расстоянии их плащи были видны отчётливо: красный, синий, бурый, зелёный, серый – и чёрный. Тот самый чёрный, о котором говорил Дорн.
Мой дар дрогнул, как камертон. Шесть магов – шесть источников эфирной энергии. Даже отсюда я чувствовал их: тяжёлые, пульсирующие, как шесть сердец, бьющихся не в такт. Каждый нёс в себе запас маны, в десятки раз превышающий мой. Они были машинами для убийства – отточенными, профессиональными, уверенными в своём превосходстве.
Но они шли по дороге, которую я изучил за месяц. К позиции, которую я готовил тридцать дней. На минное поле, о существовании которого они не подозревали.
Колонна остановилась в двухстах метрах от холма. Далеко. Слишком далеко для наших стволов – предельная дальность бронзовых аркебуз была пятьдесят-шестьдесят шагов, и дальше точность падала до нуля.
Они начали перестроение. Мечники развернулись в боевой порядок – широкой дугой, охватывая подножие холма. Арбалетчики спешились и заняли позицию за щитами. Профессионально. Крис был прав – после нашей засады в Волчьей Пасти они больше не лезли в узкие места.
Маги выехали вперёд. Остановились в ста метрах от холма – вне досягаемости любого обычного оружия.
Маг в чёрном плаще поднял руку. Голос его разнёсся над полем – усиленный магией, ровный и холодный:
– Барон Арморн ди Валье! По решению Совета Гильдии Боевых Магов и по запросу графа Маурицио Черро, вам предлагается сложить оружие и сдать баронство под управление представителя графа. В случае отказа – будет применена сила. У вас одна минута.
Я встал в траншее. Не полностью – голова и плечи над бруствером, не больше.
– Одну минуту, – крикнул я в ответ. – Мне нужна одна минута, чтобы задать вопрос!
Пауза. Маг в чёрном наклонил голову – видимо, совещался с остальными.
– Спрашивайте, – донеслось через поле.
– Ваш контракт одобрен Советом Гильдии или только отделом контрактов? Потому что инспектор Ренард, с которым я говорил месяц назад, заблокировал запрос графа до окончания расследования. Если вы здесь без санкции – вы нарушаете Кодекс Гильдии, статья семнадцатая: «Применение силы до завершения официального расследования».
Тишина. Длинная, неуютная.
Я не знал, существует ли статья семнадцатая. Но они – тоже не знали, что я блефую. А вот то, что Ренард заблокировал запрос, – было правдой. И если среди этих шестерых был хоть один, кто ценил свою лицензию...
Маг в чёрном повернулся к остальным. Даже на расстоянии было видно: короткий, резкий разговор. Двое магов – в сером и зелёном – отъехали чуть назад. Несогласие в рядах.
Потом чёрный повернулся обратно.
– Статья семнадцатая не применяется к операциям класса «Б» при наличии подтверждённой угрозы, – отчеканил он. – Гибель двух аттестованных магов является подтверждённой угрозой. У вас тридцать секунд.
Хитрый ход. Он нашёл лазейку. Или выдумал её на месте – как я выдумал номер статьи.
– Понятно, – тихо сказал я, опускаясь обратно в траншею. – Разговоры кончились.
Я повернулся к Тиму.
– Передай по цепочке: план «Гребёнка». Огонь по моей команде. Фугасы – по сигналу Олафа. Стрелки – только по магам. Арбалетчики – прикрытие перезарядки.
Тим кивнул и исчез в ходе сообщения.
Они ударили через тридцать секунд. Точно по обещанию.
Первый удар был огненным. Маг в красном – пиромант, как и покойный Фальк, – вытянул руки вперёд, и с его ладоней сорвался поток пламени. Не огненный шар – поток. Широкий, как река, ревущий, жадный. Он ударил в склон холма перед нашими траншеями.
Земля вспыхнула. Кустарник загорелся. Жар дошёл до траншеи – я почувствовал, как волосы на макушке затрещали.
– Мокрые шкуры! – рявкнул Крис с правого фланга. Стрелки натянули пропитанные водой шкуры над головами.
Огонь прокатился над нами и ушёл. Настил обуглился, но выдержал. Шкуры дымились.
Второй удар – геомант. Земля под левым рукавом траншеи вздыбилась. Каменные шипы – точно такие же, какими меня ранил Скальный в Волчьей Пасти – прорвались снизу. Дубовые брёвна настила треснули, но задержали их. Шипы застряли, торча из настила, как зубы из челюсти.
– Все целы! – крикнул Олаф.
Третий удар – ветер. Маг в синем плаще – аэромант – обрушил на нас горизонтальный шквал. Камни, земля, обломки кустарника полетели в траншею. Одного из рекрутов сбило с ног, он ударился головой о камень и затих.
Три удара за пять секунд. Три стихии. И это были только трое из шести.
Они тестировали нашу оборону. Щупали, проверяли, чем мы защищены. Как профессионалы – методично, без спешки.
Я выждал. Молча, стиснув зубы. Мечники начали подъём по склону. Первая линия – двадцать человек, щиты перед собой, мечи наготове. За ними – арбалетчики.
Пятьдесят шагов до минной полосы.
Сорок.
Тридцать.
– Олаф, – произнёс я. – Фугасы.
Старый наёмник поднёс горящий фитиль к верёвке, уходящей в землю. Огонь побежал по пропитанному селитрой шнуру – быстро, жадно, неудержимо.
Взрывы шли цепочкой. Не одновременно – один за другим, с интервалом в секунду. Двенадцать глиняных горшков, набитых порохом и свинцовыми осколками, раскрылись, как смертоносные цветы.
Грохот был оглушительным. Земля под мечниками превратилась в ад. Осколки свинца и керамики полетели во все стороны, как горсти гравия, брошенные великаном. Облака дыма, пыли и огня заволокли склон.
Крики. Много криков.
Когда дым рассеялся, я увидел: первая линия мечников перестала существовать. Не все были мертвы – некоторые корчились на земле, зажимая раны. Но как боевая единица они были уничтожены. Двадцать человек – за три секунды.
Арбалетчики, шедшие сзади, отхлынули назад, как волна от берега.
– Залп! – крикнул я.
Двадцать аркебуз грохнули одновременно. Облако дыма заволокло траншею. Я не видел результата – но слышал крики снизу.
– Перезарядка! Арбалетчики – прикрытие!
Четверо арбалетчиков Криса встали на бруствер и начали бить по наступающим болтами, давая стрелкам время.
Маги отреагировали.
Чёрный маг – я до сих пор не знал его специализацию – вскинул руки. Мой дар взвыл, как сирена. Выброс эфира был таким мощным, что у меня потемнело в глазах. Потом я увидел: перед колонной мечников выросла стена. Полупрозрачная, мерцающая чёрным и фиолетовым. Щит. Но не личный – общий. Маг прикрыл всю колонну одним заклинанием.
Наши пули из второго залпа ударили в щит. И... остановились. Повисли в воздухе на долю секунды, потеряв скорость, и упали на землю.
Он остановил пули.
Мой желудок сжался. Этого я не предвидел. Личные щиты не работали против пуль – мы это доказали в Волчьей Пасти. Но этот маг создал не личный щит, а площадной барьер. Другой принцип. И этот принцип, судя по всему, работал против кинетической энергии вне зависимости от эфирного следа.
«Думай, Виктор Андреевич», – приказал я себе. «Это просто инженерная задача. Щит поглощает кинетику. Значит, у него есть предел прочности. Каждая пуля отнимает часть энергии барьера. Сколько пуль он выдержит? Десять? Двадцать? Сто?»
– Все стволы – в щит! – заорал я. – Непрерывный огонь! Стреляй – перезаряжай – стреляй! Тим, резерв в линию!
Пятеро резервных стрелков вскочили на бруствер рядом с основной линией. Двадцать пять стволов били в чёрный щит. Грохот стоял такой, что дрожала земля.
Щит мерцал. Каждая пуля оставляла на нём рябь – как камень, брошенный в воду. Рябь становилась чаще, гуще. Маг в чёрном плаще пошатнулся – я видел это даже сквозь дым. Его лицо исказилось от напряжения. Он вливал в барьер всё больше маны, но пули летели безостановочно.
– Ещё! – кричал я. – Не прекращать!
Щит треснул.
Визуально – это выглядело как паутина трещин на стекле. Чёрно-фиолетовая стена покрылась белыми линиями разрыва, потом просела посередине, потом – рассыпалась.
Маг в чёрном рухнул с коня. Не от пули – от магического истощения. Щит высосал его досуха.
В ту же секунду пять пуль из очередного залпа прошли сквозь пустоту, где только что был барьер, и ударили в толпу мечников. Двое упали.
– Маги! – крикнул я. – Цели – маги! Все стволы – по плащам!
Стрелки переключились. Красный, синий, бурый, зелёный, серый – пять оставшихся магов, оставшихся без щита, внезапно оказались под огнём. Личные щиты вспыхнули у каждого – полупрозрачные сферы, мерцающие собственным цветом.
Личные щиты. Те самые, которые не работали против пуль в Волчьей Пасти.
Но эти маги были умнее мёртвых. Они знали о Волчьей Пасти. Знали, что обычные щиты не помогут. И они перенастроили свои барьеры – я чувствовал это даром. Щиты были другими: более плотными, более широкополосными. Они ловили не только эфирные атаки, но и физические.
Три пули из залпа ударили в щит пироманта. Две остановились. Третья – пробила, потеряв большую часть энергии, и вонзилась магу в плечо. Он вскрикнул, но остался в седле.
Они адаптировались. Быстро. Профессионально.
Но адаптация стоила энергии. Усиленные щиты пожирали ману со страшной скоростью – я видел это по пульсации эфира вокруг каждого мага. Они не могли одновременно держать щит и атаковать.
– Непрерывный огонь! – повторил я. – Не давайте им опустить щиты! Пока щиты стоят – они не могут бить по нам!
Это был бой на истощение. Мы тратили порох и свинец. Они тратили ману. Вопрос: что кончится быстрее?
Ответ пришёл через десять минут.
Маг в сером плаще – геомант – первым уронил щит. Не потому что мана кончилась – потому что ему надоело обороняться. Его лицо, которое я разглядел в просвет между клубами дыма, было искажено яростью. Он спрыгнул с коня, вскинул руки и ударил.
Земля перед траншеей взорвалась. Не шипами – волной. Целый пласт дёрна и глины поднялся, как океанская волна, и обрушился на левый рукав. Трёх стрелков засыпало. Олаф успел отпрыгнуть – рухнул в ход сообщения, выбив плечо.
Одновременно пиромант – раненый, с кровоточащим плечом – уронил свой щит и выбросил вперёд струю концентрированного пламени. Не широкую, как первый раз – узкую, точную, как сварочная горелка. Она прошила бруствер, как нож масло, и ударила прямо в стрелковую позицию.
Два моих стрелка закричали. Один катался по земле, сбивая огонь. Второй не двигался.
Аэромант поддержал – горизонтальный шквал сдул мокрые шкуры с настила. Правое крыло осталось без защиты сверху.
Пять секунд. Три мага, три удара. Они перехватили инициативу.
– Все из рукавов – в центр! – заорал я. – Центральная траншея! Сомкнуть строй!
Стрелки перебегали по ходам сообщения, пригибаясь. Арбалетчики Криса вели отвлекающий огонь – болты не пробивали магические щиты, но заставляли магов вздрагивать, на долю секунды отвлекаясь.
Я использовал эти секунды. Вскинул аркебузу, прицелился в геоманта – тот стоял без щита, вскинув руки, готовя следующий удар. Открытая цель.
Выстрел. Попадание – в бедро. Геомант рухнул на колено. Земляная волна, которую он готовил, осыпалась, не долетев до траншеи.
Крис выстрелил из правого фланга – и попал в аэроманта. Пуля угодила в живот. Маг согнулся пополам, щит погас. Шквал стих мгновенно.
Четверо из шести магов выведены из строя: чёрный – истощён, геомант – ранен в бедро, аэромант – ранен в живот, пиромант – ранен в плечо. Двое оставшихся – в зелёном и буром плащах – до сих пор не атаковали, держась сзади.
Но мечники продолжали напирать. Тридцать человек карабкались по склону, перешагивая через тела товарищей, павших на минном поле. Без магической поддержки, без щитов. Просто упорство профессионалов, которым заплатили и которые не привыкли бежать.
– Залп по пехоте! – скомандовал я.
Пятнадцать стволов – все, что оставались в строю – грохнули. Передние ряды мечников посыпались. Но задние продолжали идти.
– Перезарядка!
Двадцать секунд. У нас не было двадцати секунд. Мечники были в сорока шагах. Через пятнадцать секунд они будут у траншеи.
– Арбалетчики – огонь! Крис – ближний бой!
Крис выскочил из траншеи с мечом – трофейным, снятым с убитого наёмника после Волчьей Пасти. За ним – четверо рекрутов с клинками. Они встретили первых мечников на бруствере.
Звон стали. Крики. Хрип.
Я перезарядил аркебузу, вскинул – и увидел, как маг в зелёном плаще наконец вступает в бой. Он не использовал атакующую магию. Он использовал лечебную. Его руки засветились мягким зелёным светом, и я увидел: геомант, только что лежавший с простреленным бедром, поднимается. Рана затягивается на глазах. Рядом с ним начал подниматься аэромант – рана в животе закрывалась, как застёжка-молния.
Целитель. Шестой маг – целитель.
Вот почему они привезли шестерых. Пятеро бьют, один – лечит. Идеальная боевая единица. Мы ранили трёх магов – а они через минуту будут на ногах, как новые.
«Целитель, – подумал я с ледяным спокойствием. – Целитель – приоритетная цель. Если он жив – мы не сможем вывести магов из строя. Мы будем тратить пули, а он – затягивать раны. Бесконечный цикл».
Я опустил аркебузу и вытащил из-за пояса четырёхствольный пистолет.
Расстояние до целителя – шестьдесят шагов. Далеко для пистолета. Мне нужно было подойти ближе.
– Тим! – крикнул я. – Принимай командование! Непрерывный огонь по пехоте! Не давай им подняться на бруствер!
– Понял!
Я перекатился через бруствер и побежал вниз по склону.
Это было безумием. Открытое пространство, мечники с обеих сторон, магический огонь, каменные шипы. Любой нормальный командир остался бы в траншее. Но я не был командиром. Я был инженером, который видел системную уязвимость и знал, что единственный способ её устранить – физически добраться до цели.
Пуля из стрелковой позиции прожужжала мимо моей головы – один из моих собственных стрелков чуть не подстрелил меня. Я нырнул за валун, перекатился, вскочил, побежал дальше.
Маг в буром плаще увидел меня. Его специализация стала ясна в ту же секунду: телекинетик. Камень размером с кулак оторвался от земли и полетел в мою голову. Я рухнул ничком – камень свистнул над макушкой и разбился о скалу за моей спиной.
Второй камень. Третий. Телекинетик был точен, но я двигался рывками – непредсказуемо, как учил Крис. Влево, вправо, перекат, прыжок, падение.
Тридцать шагов до целителя. Двадцать. Пятнадцать.
Маг в зелёном повернулся ко мне. Его глаза расширились – он увидел мальчишку-барона, бегущего на него со странной железной штукой в руке. На его лице проступило презрение. Целитель, привыкший, что его защищают другие. Привыкший быть неприкосновенным.
Я вскинул пистолет. Десять шагов. Практически в упор.
Целитель поднял руку – и вокруг него вспыхнул щит. Зелёный, плотный, многослойный. Усиленный, как у остальных – перенастроенный против кинетики.
Я нажал первый спуск.
Два ствола грохнули одновременно. Две пули ударили в щит с расстояния десяти шагов. На такой дистанции кинетическая энергия была максимальной. Щит содрогнулся. Трещины побежали по нему, как по льду.
Второй спуск. Ещё две пули.
Щит лопнул.
Четвёртая пуля – та, что прошла сквозь осколки барьера – попала целителю в грудь. Он посмотрел вниз, на дырку в своём зелёном плаще. Потом – на меня. В его глазах было абсолютное, нечеловеческое удивление.
Он упал.
Телекинетик в буром плаще завыл. Не от ужаса – от ярости. Он обрушил на меня всё, что было под рукой: камни, комья земли, обломки щитов, чей-то меч, подхваченный с земли. Стальной вихрь, готовый перемолоть меня в фарш.
Я упал и закрыл голову руками. Камень ударил в спину, выбив воздух из лёгких. Другой рассёк бровь. Кровь залила правый глаз.
Потом грохот выстрелов – несколько, подряд. Из траншеи. Тим не подвёл: направил огонь на телекинетика, как только увидел, что я в опасности.
Пули ударили в мага без щита. Одна – в руку, другая – в бок. Телекинетик дёрнулся, вихрь обломков осыпался на землю. Он попытался восстановить контроль – но третья пуля попала ему в ногу, и он рухнул.
Я поднялся на четвереньки. Мир кружился. Кровь текла в глаз, спина горела болью.
Вокруг меня – хаос. Мечники и мои стрелки дрались врукопашную на бруствере. Крис орудовал мечом, как демон, – его наёмничья школа была на голову выше любого рекрута. Олаф, даже с выбитым плечом, стрелял из аркебузы одной рукой, упирая ствол в камень.
Я посмотрел на поле боя. Подсчитал.
Маг в чёрном – истощён, лежит без сознания. Пиромант – ранен, без целителя не сможет долго сражаться. Геомант – снова ранен (Тим попал ему вторично). Аэромант – ранен, зажимает живот, пытается отползти. Целитель – мёртв. Телекинетик – ранен в три места, лежит на земле.
Шесть магов. Один мёртв. Один истощён. Четверо ранены.
А мечники...
Мечники бежали. Не все – человек пятнадцать ещё дрались на бруствере. Но остальные – те, кто видел, как их непобедимые маги падают один за другим, – развернулись и побежали к обозу.
– Прекратить огонь! – крикнул я, выпрямляясь. Голос сорвался на хрип. – Прекратить огонь!
Стрельба стихла. На бруствере Крис и его люди добивали сопротивление – последние мечники бросали оружие и поднимали руки.
Тишина.
Не абсолютная – стоны, хрип, ржание обезумевших лошадей. Но та тишина, которая означает: бой окончен.
Я сидел на бруствере, прижимая к рассечённому лбу мокрую тряпку. Кровь всё ещё сочилась, но медленнее.
Олаф стоял рядом, держа раненую руку на перевязи. Его единственный глаз обозревал поле боя с выражением, которого я у него раньше не видел. Не удовлетворение. Не торжество. Что-то более тихое. Покой, может быть.
Потери.
Наши: двое убиты. Один – сгорел от прямого удара пироманта. Второй – задавлен земляной волной геоманта. Четверо ранены, включая меня и Олафа. Остальные – целы или с лёгкими ушибами.
Противник: целитель – мёртв. Чёрный маг – без сознания, истощён до предела. Четверо магов – ранены, обезоружены, под охраной. Мечников убито – около двадцати. Ранено – пятнадцать. Пленных – двенадцать, включая раненых. Остальные сбежали.
Двадцать стрелков с тридцатью бронзовыми стволами, двенадцатью фугасами и одним четырёхствольным пистолетом – против шести боевых магов и пятидесяти профессиональных мечников.
И мы победили.
Не легко. Не чисто. Двое моих людей мертвы. Я сам едва не погиб, когда побежал на целителя, – это было импульсивно и глупо, и если бы Тим не прикрыл меня огнём, я бы лежал рядом с магом в зелёном плаще.
Но мы победили.
– Господин, – Тим подошёл. Его лицо было чёрным от пороховой гари, руки тряслись. – Что делать с ранеными магами?
Я посмотрел на него. Потом – на четырёх магов, сидящих на земле под прицелом арбалетов. Их лица выражали разное: ярость, страх, боль, недоумение. Но ни одно из этих лиц не выражало раскаяния.
– Перевязать, – сказал я. – Всех. Магов и мечников. Дать воды.
– Перевязать? – Тим знал ответ, но спрашивал по привычке. С каждым разом вопрос звучал всё больше как подтверждение, а не как удивление.
– Мы – не они, Тим, – повторил я слова, которые становились девизом. – Мы никогда не будем ими.
Я встал с бруствера и медленно пошёл по полю. Мимо воронок от фугасов. Мимо тел. Мимо сломанных щитов и брошенных мечей.
Остановился перед магом в чёрном плаще, который начал приходить в себя. Он лежал на спине, бледный, как мел. Глаза – открытые, мутные – нашли мои.
– Как... – прошептал он. – Как вы это сделали?
Я присел рядом на корточки.
– Физика, – ответил я. – Просто физика.
Он закрыл глаза. Может, потерял сознание снова. А может – просто не нашёл, что ответить.
Я выпрямился и посмотрел на дорогу. Сбежавшие мечники исчезли за горизонтом. Они понесут весть. Не слухи – факт. Шесть боевых магов разбиты. Целитель – мёртв. Щитовик – истощён. Четверо – в плену.
Это уже не байки о громе и демонах. Это – событие, которое перевернёт расстановку сил в королевстве. Может быть – в мире.
Я обернулся к своим людям. Грязные, раненые, измотанные, они стояли вдоль траншеи и смотрели на меня. Двадцать человек. Крестьяне, ставшие солдатами. Солдаты, ставшие чем-то большим.
– Собирайте раненых, – сказал я. – Наших и чужих. Тим – охрана пленных. Бурт – подсчёт боеприпасов. Крис – периметр. Олаф – к лекарке, тебе нужно вправить плечо.
– А вы, господин? – спросил Олаф.
Я посмотрел на горизонт. За ним – замок Графа. За ним – столица. За ним – Гильдия, маршал, король. Мир, который только что узнал, что правила изменились.
– Я буду думать, – ответил я. – О том, что делать дальше.
Потому что война с Графом закончилась. Он больше не пошлёт людей. Не после этого. Но на его место придут другие. Те, кто сильнее, умнее, опаснее. Те, кто не просто хочет украсть шахту, – а хочет уничтожить саму идею того, что маги могут быть убиты.
Мы выиграли битву. Но война за будущее этого мира – только начиналась.

----------

Том 1й: Точка невозврата. Глава 9: Новые правила

Том 1й: Точка невозврата. Глава 9: Новые правила
Весть о разгроме шести магов расползлась по королевству за четыре дня.
Я знал, что так будет. Сбежавшие мечники не могли молчать – их мир перевернулся, и единственное, что у них осталось, это история. Страшная, непонятная, невозможная история. Они рассказывали её в трактирах, на постоялых дворах, на рыночных площадях. И с каждым пересказом она обрастала деталями: сначала «гром убил магов», потом «нищий барон призвал железных демонов», потом «новое оружие, которое стреляет молниями без магии».
Последняя версия была ближе всего к правде. И это меня беспокоило.
Март примчался на третий день после битвы. Он был бледен и возбуждён одновременно – редкое сочетание для прагматика.
– Барон, – выпалил он, едва спешившись, – в Серой Броде только и разговоров, что о вас. Торговцы, кузнецы, крестьяне – все обсуждают. Но главное не это.
– Говори.
– Два письма. – Он достал из-за пояса два свёрнутых пергамента. – Первое – от барона Эрика Дорна. Ваш сосед с запада. Он хочет встретиться. Прислал гонца, который ждёт ответа.
Барон Дорн. Из памяти Арморна всплыли обрывки: мелкий дворянин, примерно того же ранга, что и Валье. Земли бедные, гарнизон маленький. Граф Черро давил на него так же, как на нас, но менее агрессивно – у Дорна не было шахты с эфиритом. Просто хотел подмять территорию.
– Второе?
– Без подписи. – Март протянул пергамент с сломанной печатью. – Оставлено на моём складе в Серой Броде. На печати – глаз в треугольнике.
Гильдия.
Я развернул пергамент. Текст был коротким, написанным аккуратным, мелким почерком:
«Барону ди Валье. Совет Гильдии собирается на экстренное заседание. Предмет: ваши действия. Большинство Совета настроено враждебно. Но не все. Ренард подал рапорт в вашу пользу, указав на нарушения Кодекса со стороны погибших и пленных магов. Голосование состоится через семь дней. Если хотите повлиять на исход – пришлите доказательства нарушений. Адрес прилагается. Друг».
Друг. Тот самый незнакомец из Серой Броды. Фракция недовольных в Гильдии. Они существовали. И они протянули руку.
Я перечитал письмо трижды. Потом сжёг его над свечой.
– Олаф, – позвал я. – Собирай совет. Все в кузне через час.
Совет – громкое слово для пяти человек, сидящих на бочках и табуретах в задымлённой кузне. Но для баронства Валье это был высший орган власти.
Олаф. Бурт. Тим. Крис. И я.
– Ситуация, – начал я, разложив на верстаке карту, которую за последний месяц перерисовывал уже трижды. – Мы выиграли два сражения. Убили трёх магов, пленили пятерых, разбили два отряда наёмников. Граф Черро потерял людей, деньги и репутацию. Но война не закончена. Она перешла на другой уровень.
Я обвёл карту пальцем.
– Уровень первый: Граф. Он ослаблен, но жив. У него остался замок, сорок мечников гарнизона и покровитель при дворе – герцог Мор. Пока Граф жив и свободен, он будет искать способ нас уничтожить.
– Уровень второй: Гильдия. Через семь дней Совет Гильдии будет голосовать по нашему вопросу. Если победят ястребы – против нас выйдет не шесть магов, а шестьдесят. Если победит фракция Ренарда – у нас появится шанс на политическое решение.
– Уровень третий: маршал Мор. Он может издать приказ о военной операции от имени короны. Это – армия. Против армии мы не выстоим, сколько бы стволов ни наклепали.
Тишина.
– И что мы делаем? – спросил Крис. Бывший наёмник умел отсекать лишнее.
– Три действия одновременно, – я загнул пальцы. – Первое: отправить копию контракта на убийство и карту с эфиритом адресату из Гильдии. Это наш козырь для голосования. Если Совет увидит, что их собственные маги нарушили Кодекс, – у ястребов будут связаны руки.
– Второе: встретиться с бароном Дорном. Нам нужны союзники. Даже один сосед, который публично встанет на нашу сторону, – это сигнал для остальных. Маленький, но важный.
– Третье...
Я помолчал. Посмотрел на Криса.
– Третье: Граф Черро. Пора заканчивать.
Олаф подался вперёд.
– Штурм замка?
– Нет. Замок мы не возьмём – не хватит людей. Но нам и не нужен замок. Нам нужен Граф. Лично. Один человек.
Я повернулся к Крису.
– Канализационный лаз. Восточная стена. Ты говорил, что решётку можно снять голыми руками и лаз ведёт прямо под стену. Куда он выходит внутри?
Крис напрягся, вспоминая.
– В подвал северной башни. Там хранят бочки с водой на случай осады. Из подвала – лестница на первый этаж. Оттуда до покоев Графа – два пролёта вверх и один коридор. Ночью в коридоре один часовой.
– Ты сможешь провести одного человека внутрь?
– Смогу. Но...
– Но?
– Но зачем? – Крис посмотрел мне в глаза. – Вы хотите убить Графа?
Тишина.
– Нет, – сказал я. – Я хочу его арестовать.
План был дерзким. Виктор Громов, наверное, назвал бы его авантюрой. Но Виктор Громов провёл сорок пять лет в лабораториях и на полигонах, где всё можно просчитать заранее. Арморн ди Валье жил в мире, где авантюры были единственным способом выжить.
Два дня ушло на подготовку. Я разделил задачи.
Олаф остался в усадьбе с основными силами – охранять пленных магов, держать оборону, продолжать производство. Бурт отливал стволы – его темп не снижался, и к моему возвращению обещал добавить ещё шесть единиц.
Тим повёз копию контракта и карты в Серый Брод – для передачи по указанному адресу в столицу. Я написал сопроводительное письмо:
«Совету Гильдии Боевых Магов. Прилагаю контракт, подписанный магами Гореном Фальком и Идрисом Скальным, содержащий формулировку «устранение барона», что является прямым нарушением статьи 12 Кодекса. Также прилагаю карту, найденную на теле мага Скального, на которой отмечено месторождение эфирита на моих землях – истинная причина агрессии графа Черро. Все мои действия были самообороной. Барон Арморн ди Валье».
Коротко, по делу, без эмоций. Как инженерная записка.
Барон Дорн приехал на четвёртый день. Невысокий, плотный человек лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной седой бородой и цепким взглядом. С ним – пятеро латников, больше для статуса, чем для защиты.
Мы встретились во дворе усадьбы. Я приказал не прятать оружие – пусть видит. Аркебузы стояли в пирамидах у стены кузни. Стрелки были на постах. Пленные маги сидели в подвале под замком.
Дорн осмотрел двор с выражением человека, который пытается понять, не сошёл ли он с ума.
– Барон ди Валье, – сказал он наконец, когда мы сели за стол в донжоне. – Я приехал, потому что не поверил слухам. Теперь вижу, что слухи были правдой. Вы действительно победили шестерых магов.
– Мы, – поправил я. – Мои люди. Я – только инженер.
– Инженер, – он попробовал слово на вкус. – Незнакомое понятие. Что вы хотите, барон?
– Союз, – ответил я прямо. – Граф Черро давит на вас так же, как давил на меня. Он обложил ваши торговые пути, перекупил ваших крестьян, грозит вашим землям. Вы терпите, потому что у вас нет выбора. Я предлагаю выбор.
– Какой?
– Военный союз между баронствами Валье и Дорн. Взаимная оборона. Если Граф нападёт на одного из нас – второй приходит на помощь. И я готов вооружить ваших людей тем же оружием, что используют мои стрелки.
Дорн побледнел.
– Вооружить? Тем, чем вы убиваете магов?
– Да. Я обучу ваших людей. Дам им стволы. Дам порох и пули. Бесплатно.
– Бесплатно? – Дорн прищурился. Он был опытным политиком и не верил в подарки. – Что взамен?
– Ваш голос. Когда дело дойдёт до королевского суда – а оно дойдёт – мне нужно, чтобы вы публично поддержали мою версию событий. Что Граф Черро был агрессором, а я – защищался. Один барон – это жалоба. Два барона – это прецедент. Три – уже движение.
– Три?
– Я напишу барону Кельну, вашему соседу с юга. У него те же проблемы с Графом.
Дорн долго молчал. Потом отпил из кружки. Потом посмотрел в окно – на двор, где стрелки Тима упражнялись в перезарядке.
– Мой отец говорил, – произнёс он тихо, – что в этом мире есть два типа людей: те, кто боится магов, и те, кто мёртв. Вы – третий тип, барон. Тот, который я не думал увидеть при жизни.
Он протянул руку.
– Союз.
Я пожал её.
На пятую ночь после битвы мы выступили к замку Черро.
Нас было трое: я, Крис и Дорн – молчаливый крестьянин, самый худой и гибкий из моих людей. Остальные остались в баронстве. Это была не военная операция – это была точечная хирургия.
Мы добрались до замка к рассвету второго дня. Каменная крепость на холме выглядела внушительно – стены, башни, флаги. Но я смотрел не на стены. Я смотрел на восточный склон, где заросший кустарником овраг подходил к подножию стены.
Крис вёл нас уверенно. Мы дождались темноты, спустились в овраг и нашли сток. Ржавая решётка – Крис не соврал. Он выдернул её одной рукой. За решёткой – низкий, вонючий лаз, в котором приходилось ползти на четвереньках.
Я полз, стиснув зубы. За поясом – четырёхствольный пистолет, перезаряженный. В кармане – верёвка и кляп. Никаких аркебуз – слишком громоздко для лаза.
Через десять минут мы оказались в подвале северной башни. Бочки с водой, запах сырости. Лестница наверх. Крис прижал палец к губам и начал подъём.
Часовой в коридоре третьего этажа спал. Крис снял его бесшумно – рукоятью ножа по виску. Профессионал. Мы связали его и заткнули рот.
Дверь покоев Графа была заперта. Крис достал набор отмычек – наследство наёмничьей жизни. Тридцать секунд – щелчок.
Мы вошли.
Граф Маурицио Черро спал в широкой кровати под балдахином. Рядом – столик с недопитым вином, оплывшая свеча, раскрытая книга. Он был один.
Я подошёл к кровати и приставил дуло четырёхствольного пистолета к его лбу.
– Просыпайтесь, граф.
Черро открыл глаза мгновенно – как человек, который давно ждал этого момента и знал, что он наступит. Его взгляд – сначала мутный, сонный – метнулся к пистолету, потом к моему лицу. Узнал.
– Валье, – прошептал он. Голос был хриплым, но без страха. – Ты пришёл меня убить?
– Если бы я хотел вас убить, – ответил я, – вы бы не проснулись. Я пришёл вас арестовать.
– Арестовать? – он нахмурился. – На каком основании? Ты – барон. Ты не имеешь права арестовывать графа.
– На основании контракта Гильдии Боевых Магов на моё убийство, подписанного по вашему заказу. На основании двух вооружённых нападений на моё баронство. На основании сговора с целью незаконного захвата земель и недр.
Я вытащил из кармана свёрнутый пергамент – не оригинал контракта, а копию, которую я написал от руки, но с точным воспроизведением формулировок.
– Этот документ уже в Гильдии и на пути к королевскому трибуналу. Ваш покровитель, герцог Мор, скоро получит свой экземпляр тоже. С припиской о том, что вы обещали ему двадцать процентов от эфирита в обмен на военную поддержку. Полагаю, герцогу будет интересно объяснить это королю.
Черро побледнел. Впервые я увидел в его глазах не злость, а страх.
– Ты блефуешь.
– Я инженер, – ответил я. – Я не блефую. Я считаю. Одевайтесь.
Мы вывели Графа через тот же лаз. Он шёл молча, со связанными руками, в ночной рубахе и наспех накинутом плаще. Крис и Дорн вели его под руки. Я шёл сзади с пистолетом.
Никто в замке не заметил. Часовой проспит до утра. Слуги не заходят в покои до завтрака. У нас было шесть часов форы.
К полудню следующего дня мы были в баронстве Валье.
Олаф встретил нас у ворот. Увидел Графа – связанного, грязного, с обречённым лицом – и медленно, очень медленно улыбнулся. Это была первая настоящая улыбка, которую я видел на его лице за всё время.
– Добро пожаловать, ваше сиятельство, – сказал он. – Подвал у нас хороший. Тёплый.
Я остановил его жестом.
– Нет. Не подвал. Отведи его в гостевую комнату наверху. Дай еду, воду, чистую одежду.
Олаф уставился на меня.
– Гостевую? Этому?
– Он не заключённый. Он – задержанный до решения королевского суда. И обращаться с ним мы будем соответственно. Потому что когда суд состоится – а он состоится – нам нужно, чтобы Граф мог подтвердить, что мы обращались с ним по закону, а не по праву сильного.
Олаф проглотил возражение. Кивнул.
Граф Черро, граф Маурицио Черро, который месяц назад хотел стереть меня с лица земли, сидел за столом в гостевой комнате моего донжона и ел кашу. Ту же кашу, которую ели мои крестьяне. Ту же кашу, которую когда-то ел пленный Крис.
Круг замкнулся.

----------

Том 1й: Точка невозврата. Глава 10: Точка невозврата

Том 1й: Точка невозврата. Глава 10: Точка невозврата
Ренард приехал на седьмой день после ареста Графа.
На этот раз он был не один. За ним, на расстоянии двадцати шагов, верхом на вороном коне ехала женщина. Высокая, прямая, с короткими серебряными волосами и лицом, вырезанным из мрамора. Её плащ был белым – единственным белым среди всех плащей Гильдии, которые я видел. На груди – тот же знак: глаз в треугольнике. Но вместо серебра – золото.
Олаф напрягся при виде пары.
– Двое, – сказал он. – Белый плащ – это ранг?
– Высший, – подтвердил Крис, стоявший рядом. – Белый плащ носят только члены Совета. Их во всём Аркене – двенадцать.
Член Совета Гильдии Боевых Магов. В моём захолустном баронстве. Лично.
Я вышел к воротам – без оружия, в чистой рубашке и свежем камзоле, который пошила жена Хорста из трофейной парусины. Выглядеть бароном – тоже часть работы.
– Инспектор Ренард, – я кивнул следователю. – Рад видеть вас снова.
– Взаимно, барон, – Ренард спешился с привычной сдержанностью. – Позвольте представить: магистр Элара Крейн, член Совета Гильдии Боевых Магов, глава фракции надзора и этики.
Фракция надзора и этики. Те самые «некоторые, кто помнит, зачем Гильдия была создана». Мой анонимный «друг» из письма.
Магистр Крейн спешилась с грацией, которую даёт только десятилетия тренированной уверенности. Вблизи она выглядела старше – лет шестьдесят, может больше. Но глаза были молодыми: острыми, живыми, пронзительно-серыми.
– Барон ди Валье, – произнесла она, и голос её звучал как хорошо настроенный инструмент. – Я приехала увидеть своими глазами человека, который за шесть недель изменил баланс сил, стоявший тысячу лет. И, признаюсь, я ожидала увидеть кого-то... старше.
– Я старше, чем выгляжу, – ответил я, и это была чистая правда.
Ренард издал звук, похожий на смешок.
– Прошу внутрь, – я указал на донжон. – Разговор будет долгим.
Мы сидели за столом – я, Ренард, магистр Крейн и Олаф. Бурт, Тим и Крис были во дворе – на случай, если разговор пойдёт не так.
Магистр Крейн пила отвар маленькими глотками, разглядывая комнату. Её взгляд задержался на оплавленных каплях бронзы на полу (я плавил металл для экспериментов прямо здесь), на чертежах, пришпиленных к стене, на мисочке с эфиритовыми кристаллами, которую я на этот раз не стал прятать.
– Итак, – начала она, поставив кружку. – Расклад. Совет Гильдии голосовал вчера. Семь голосов за военную экспедицию против вас, четыре против, один воздержался. Я – один из четырёх.
Семь против четырёх. Большинство за уничтожение.
– Однако, – продолжила она, – голосование оказалось недействительным. Потому что за час до него инспектор Ренард представил Совету ваши документы: контракт на убийство и карту с эфиритом. По Кодексу Гильдии, при наличии доказательств нарушения Кодекса со стороны пострадавших магов, военная экспедиция может быть инициирована только после судебного разбирательства. А разбирательство – это месяцы.
Я позволил себе выдохнуть.
– Ястребы в Совете взбешены, – добавил Ренард. – Но их руки связаны. Пока.
– Пока, – повторила Крейн. – Это ключевое слово, барон. Юридическая защита – временная мера. Рано или поздно суд закончится, и Совет снова проголосует. И в следующий раз моих четырёх голосов может не хватить.
– Что вы предлагаете? – спросил я напрямую. Дипломатия – не мой конёк. Я предпочитаю разговаривать как инженер: задача, условия, решение.
Магистр Крейн посмотрела на меня. Долго, оценивающе. Потом сложила руки на столе.
– Я предлагаю сделку.
Сделка была такой.
Гильдия – точнее, фракция Крейн – признаёт право баронства Валье на самооборону. В обмен Арморн передаёт Гильдии пятерых пленных магов – живыми, здоровыми, с полным перечнем их нарушений Кодекса. Гильдия судит их внутренним трибуналом. Это позволяет фракции Крейн укрепить позиции: она демонстрирует, что Кодекс работает и что нарушители наказываются – даже если их нанял граф.
Кроме того, Арморн обязуется не распространять технологию огнестрельного оружия за пределы своего баронства – временно, до формального соглашения с Гильдией. Взамен Гильдия гарантирует отсутствие военных экспедиций сроком на один год.
Год. Передышка.
– Есть условие, которое вы не озвучили, – сказал я после паузы.
Крейн приподняла бровь.
– Вы хотите знать, как работает оружие.
Не вопрос – утверждение. Я не стал юлить. Она не стала отрицать.
– Не я лично, – ответила Крейн. – Но Совет потребует объяснения. Рано или поздно. Гильдия не может терпеть существование оружия, принципа которого не понимает. Это угроза основам нашей власти.
– Именно, – кивнул я. – И именно поэтому я не могу вам это рассказать. Не сейчас.
– Почему?
– Потому что как только Гильдия поймёт принцип – она либо запретит технологию, либо присвоит её. В обоих случаях простые люди останутся без защиты. А я создал это оружие не для Гильдии и не для королей. Я создал его для тех, кто тысячу лет жил в страхе перед магами.
Тишина.
Крейн смотрела на меня. Ренард смотрел в стол. Олаф стоял у стены, скрестив руки, и не шевелился.
– Барон, – произнесла Крейн наконец, – вы понимаете, что ваша позиция делает долгосрочное соглашение невозможным? Гильдия не примет мир, в котором существует неконтролируемая угроза.
– Нет, – возразил я. – Гильдия не примет мир, в котором она не является единственной силой. Это разные вещи.
Пауза. Длинная.
– Я предлагаю компромисс, – продолжил я. – Я не буду распространять оружие. Но я не буду раскрывать его секрет. Гильдия получает пленных магов и формальное признание Кодекса. Я получаю год мира и право на самооборону. Через год – мы встречаемся снова и обсуждаем следующий шаг. К тому времени мир изменится, и обсуждать будет легче.
– Или сложнее, – заметил Ренард.
– Или сложнее, – согласился я. – Но это – риск, который мы все берём.
Крейн думала. Пальцы постукивали по столу – единственный признак волнения на безупречном лице.
– Год, – сказала она. – Один год. И ещё одно условие: я хочу видеть выстрел. Лично. Чтобы понимать масштаб угрозы – или возможностей.
Я посмотрел на Олафа. Тот чуть заметно кивнул.
– Олаф, – сказал я. – Выведи магистра во двор. Покажи мишень.
Магистр Крейн стояла во дворе, скрестив руки на груди, и смотрела, как Тим заряжает бронзовую аркебузу с кремнёвым замком. Ренард стоял рядом – его лицо было непроницаемым, но глаза впитывали каждую деталь.
Мишень – толстая дубовая доска с железной пластиной – стояла в сорока шагах.
– Готов, – сказал Тим, прижав приклад к плечу.
– Стреляй, – кивнул я.
Грохот. Дым. Тим дёрнулся от отдачи, но устоял.
Пуля прошила дубовую доску и смяла железную пластину, оставив в ней вмятину глубиной в палец.
Магистр Крейн не вздрогнула. Но цвет её лица изменился – на полтона бледнее. Она подошла к мишени и провела пальцем по вмятине в железе.
– Без магии, – произнесла она тихо. Не вопрос – констатация.
– Без магии мага, – поправил я. – Но с использованием магических материалов. Это важное различие.
Крейн повернулась ко мне. В её глазах было что-то, чего я раньше не видел ни у одного мага: уважение, смешанное с ужасом.
– Вы правы, барон, – сказала она. – Мир изменился. Вопрос лишь в том, к лучшему или к худшему.
– Это зависит от нас, – ответил я. – От всех нас.
Крейн и Ренард уехали на следующее утро. С ними – пятеро пленных магов, каждый из которых дал подписанные показания о нарушении Кодекса Гильдии, обстоятельствах контракта с Графом и деталях операции. Показания записывал Ренард – под присягой, с использованием своего дара выявления лжи.
Я стоял у ворот и смотрел, как кавалькада уходит по дороге к Серой Броде. Пять магов на лошадях, руки свободны – но без артефактов, без оружия, под наблюдением Ренарда. Они ехали молча. Маг в чёрном – я так и не узнал его имени – один раз обернулся. Наши глаза встретились. В его взгляде было что-то новое: не ярость, не презрение. Признание. Он проиграл, и он знал это.
Они скрылись за поворотом.
– Вы им доверяете? – спросил Олаф, стоявший рядом.
– Нет, – честно ответил я. – Но я доверяю расчёту. Крейн нужна эта сделка так же, как мне. Она борется за власть внутри Гильдии, и пленные маги-нарушители – её козырь. Ренард – профессионал, которому важна репутация. Пока наши интересы совпадают – мы партнёры.
– А когда перестанут совпадать?
– Когда перестанут – мы будем готовы.
Неделю спустя я стоял на том самом холме, с которого месяц назад наблюдал за атакой шести магов. Траншеи уже зарастали травой. Воронки от фугасов заполнились дождевой водой. Но бруствер стоял – каменная гряда, которая приняла на себя огонь, землю и ветер, и выстояла.
Рядом со мной – Олаф, Бурт, Тим, Крис. Мой штаб. Моя семья, если быть честным.
– Итоги, – сказал я. Голос звучал спокойно, но внутри бушевало многое. – Граф Черро арестован. Его замок в хаосе – без хозяина гарнизон разбежится в течение недели. Контракт на моё убийство – в Совете Гильдии. Сделка с фракцией Крейн даёт нам год мира. Союз с бароном Дорном подписан. Барон Кельн – на подходе, его гонец приехал вчера.
Я помолчал.
– Три месяца назад я очнулся в теле семнадцатилетнего мальчишки, которого били по голове во дворе горящей усадьбы. У меня не было ничего: ни армии, ни денег, ни магии. Только знания мёртвого инженера из другого мира.
Я посмотрел на них – на людей, которые прошли этот путь со мной.
– Сегодня у нас тридцать стволов, двадцать стрелков, шахта с эфиритом, два союзника, политическая защита и технология, которая может изменить мир. Это много. Но этого недостаточно.
– Для чего? – спросил Бурт.
– Для того, чтобы обеспечить безопасность. Настоящую. Не на год – навсегда. Год мира – это хорошо. Но через год Гильдия вернётся с новыми требованиями. Или маршал Мор найдёт другой повод. Или какой-нибудь герцог с юга услышит про эфирит и решит, что ему тоже нужен кусок.
Я повернулся к горизонту.
– Нам нужно стать настолько сильными, чтобы цена нападения на нас превышала возможную выгоду. Для этого нужно больше оружия, больше людей, больше союзников. И нужны вещи, которых в этом мире ещё никто не видел.
– Какие вещи? – спросил Крис.
– Пушки, – сказал я. – Полевая артиллерия. Оружие, которое бьёт не на тридцать шагов, а на триста. Которое пробивает не доспехи, а стены замков. Которое делает осаду не вопросом месяцев, а вопросом часов.
Олаф присвистнул.
– А ещё – нарезные стволы, – продолжил я. – Точность на сто шагов вместо тридцати. Капсюльное воспламенение вместо кремня. Металлические гильзы вместо бумажных патронов.
Бурт слушал, и на его лице было выражение человека, который стоит у подножия горы и видит вершину – далёкую, но реальную.
– Это займёт время, – заметил он.
– Год, – ответил я. – Ровно столько, сколько нам дала Крейн. И ни одного дня мы не потратим впустую.
Я стоял на холме, где шесть недель назад отбивался от шести магов, и смотрел на баронство, которое из нищей деревушки на окраине королевства превращалось в нечто совершенно иное. Мастерская. Арсенал. Маяк.
На Земле я был инженером, который создавал оружие для государства. Здесь я стал инженером, который создаёт оружие для людей. Для тех, кто тысячу лет не имел права голоса, потому что его можно было убить щелчком пальцев.
Это право – право не бояться – стоило любой цены.
– Ладно, – сказал я, поворачиваясь к своим людям. – Хватит стоять. У нас много работы.
Мы спустились с холма. Бурт пошёл в кузню – отливать стволы. Тим – на стрельбище, гонять новобранцев. Крис – в конюшню, проверять лошадей. Олаф – в донжон, составлять списки для Марта.
А я – к верстаку. Чертить.
На листе бумаги медленно проступали контуры бронзовой трубы. Длинной, толстостенной, на деревянном лафете с колёсами. Сбоку – запальное отверстие с эфиритовой вставкой. Калибр – шесть сантиметров. Дальность прицельной стрельбы – двести шагов. Снаряд – чугунное ядро.
Первая пушка Аркена.
Я улыбнулся, макая перо в чернила.
Год – это, конечно, мало. Но для инженера с сорокапятилетним опытом и «мусорным» даром, который оказался ключом ко всему, – вполне достаточно.
Виктор Андреевич Громов начал новый проект.
Конец первого тома

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 1: Голос, который слышно за горизонтом

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 1: Голос, который слышно за горизонтом
Пушка взорвалась на третьем выстреле.
Бронзовый ствол лопнул по шву – не тому, который был виден снаружи, а по внутренней микротрещине, которую я пропустил при финальной доводке даром. Осколки разлетелись веером, один впился в деревянный лафет, другой свистнул мимо моего уха и воткнулся в землю в десяти шагах.
Никто не пострадал. Я не дурак – стрелял с помощью длинного запального шнура, стоя за земляным валом. Бурт и Хорст наблюдали из-за каменной стены кузни. Олаф стоял ещё дальше и курил трубку с выражением человека, который не удивлён.
Я подошёл к обломкам. Два месяца работы – чертежи, расчёты, литьё, доводка – лежали в виде покорёженных бронзовых кусков на выжженном пятне земли.
Первый и второй выстрелы были идеальными. Чугунное ядро размером с кулак пролетело триста шагов и вошло в каменную стену старого амбара, расколов её от края до края. Триста шагов. В десять раз дальше, чем аркебуза. Удар был такой, что с деревьев по всей округе посыпались птицы, а в деревне, говорят, заплакали все младенцы одновременно.
Но третий выстрел – с усиленным зарядом, который я хотел испытать для увеличения дальности – оказался чрезмерным. Бронза не выдержала давления.
– Ну что, – Бурт подошёл, вытирая руки о передник. – Много работы?
– Много, – ответил я, подбирая один из осколков. Мой дар привычно скользнул по кристаллической структуре бронзы, и я увидел проблему: слишком много олова в сплаве. На уровне микроструктуры бронза была хрупкой – выдерживала два-три цикла нагрева, потом трескалась.
На Земле эту проблему решили столетия назад. Пушечная бронза – девяносто процентов меди, десять олова. Я использовал восемьдесят на двадцать: слишком много олова, слишком твёрдый сплав. Хрупкий.
– Бурт, мне нужно больше меди, – сказал я. – Сильно больше. Следующая отливка будет другого состава.
– Март привезёт послезавтра, – кивнул кузнец. – Он договорился с рудником у Западного перевала. Дорн посодействовал.
Барон Дорн. За два месяца наш союз из формального рукопожатия превратился в работающий механизм. Дорн открыл свои торговые пути для Марта – это удвоило поставки меди и олова. Взамен я передал ему десять аркебуз и отправил Тима на неделю – обучить людей Дорна стрелять. Теперь на западной границе баронства стояли десять крестьян с огнестрельным оружием. Не армия – но сигнал. Любой, кто сунется к Дорну, получит сюрприз.
Барон Кельн, сосед с юга, присоединился к союзу три недели назад. Осторожный, тощий, нервный человек, который всю жизнь прятался от Графа Черро, как мышь от кота. Но когда увидел, что кот арестован и сидит в гостевой комнате моего донжона, – осмелел. Подписал договор, заплатил пять золотых корон за партию из шести стволов. Первый коммерческий заказ.
Три баронства. Маленький, но растущий блок на восточной окраине Аркена. Март уже называл нас «Восточным союзом» – с большой буквы, как полагается торговому бренду.
Вторая пушка получилась лучше.
Я изменил состав: девяносто два процента меди, восемь олова. Отливал лично – не ствол целиком, а двумя половинами, которые потом соединял даром, создавая монолитный шов на молекулярном уровне. Стенки толще, казённая часть усилена бронзовым кольцом. Эфиритовая вставка – не одна полоска, а три, расположенные равномерно по окружности запального отверстия.
Три вставки означали тройную стабилизацию. Порох горел ровнее, давление нарастало плавнее, нагрузка на ствол распределялась равномерней.
Мы испытали её на рассвете третьего дня. На этот раз я подготовил настоящий полигон: земляной вал для стрельбы, каменный забор для наблюдателей, красные флажки – зона опасности. На Земле я привык к протоколам безопасности. Здесь пришлось изобретать их заново.
Мишень – участок старой крепостной стены, которую я приказал сложить из камней в двухстах шагах от позиции. Толщина – три ладони. Примерно столько же, сколько внешняя стена замка средней паршивости.
– Заряд! – скомандовал я.
Бурт засыпал порох в ствол мерной ложкой. Восемьсот граммов – вдвое больше, чем у аркебузы, но втрое меньше предельного заряда, на котором рванула первая пушка. Запас прочности. Мы начинали с малого.
Пыж – толстый кожаный диск. Ядро – чугунный шар диаметром шесть сантиметров, литой Хорстом в специальной форме. Ещё один пыж.
– Наведение!
Лафет – два деревянных колеса и дубовая рама – позволял менять угол возвышения. Примитивно, но функционально. Я навёл ствол по мушке – грубой, но достаточной для двухсот шагов.
– Все за укрытие!
Бурт, Хорст и двое подмастерьев спрятались за каменным забором. Олаф стоял с правого фланга, наблюдая в подзорную трубу – ещё одно приобретение Марта. Тим и Крис контролировали периметр.
Я присел за земляной вал и поднёс горящий фитиль к запальному отверстию.
Паузу между прикосновением огня и выстрелом я ощутил каждой клеткой тела. Мой дар чувствовал, как эфирит в стенках ствола «проснулся», поглотил эфирный выброс горящего пороха, стабилизировал реакцию. Давление внутри ствола росло – ровно, предсказуемо, без скачков.
Потом мир взорвался звуком.
Выстрел пушки был не похож ни на что, что я слышал раньше. Аркебуза била резко, как хлопок великана. Пушка – гудела. Глубокий, утробный рёв, от которого дрожала земля под ногами, а в груди что-то переворачивалось. Облако белого дыма заволокло позицию. Лафет откатился назад на два шага.
– Попадание! – крикнул Олаф, не отрываясь от трубы.
Я выбежал из-за вала и посмотрел на мишень.
Каменная стена толщиной в три ладони была пробита насквозь. Отверстие – неровное, размером с человеческую голову. Вокруг – лучи трещин, расходящиеся во все стороны. Камни с дальней стороны стены раскидало на десять шагов.
Двести шагов. Каменная кладка – навылет.
Я стоял и смотрел на дыру. Потом обернулся. Бурт, Хорст, подмастерья – все вышли из-за укрытия и молча стояли. Их лица были одинаковы: потрясение, не помещающееся в слова.
Олаф подошёл первым. Опустил подзорную трубу. Посмотрел на меня.
– Вы только что сделали все замки королевства бесполезными, – произнёс он тихо. – Каждый. Без исключений.
– Не все, – поправил я. – Некоторые стены толще трёх ладоней. Для них нужен калибр побольше.
Олаф хмыкнул – без юмора.
– Я серьёзен, господин. Когда слух об этом дойдёт до герцогов и графов – а он дойдёт – они сойдут с ума. Замки – основа их власти. Феодал без замка – никто. Вы только что уравняли мужика в поле с лордом за стеной.
– Именно это я и хотел, – ответил я.
Вечером того же дня Март привёз не только медь.
Он привёз новости. И одну из них – на лошади, в мешке.
Мы сидели в донжоне. Март развязал мешок и вытащил из него деревянную шкатулку, запертую на маленький замок. Замок был сломан.
– Нашли в багаже одного из новых работников, которых прислал барон Кельн, – сказал Март. – Парень по имени Рогер. Тихий, работящий. Хорст поставил его помогать в литейной. Две недели – никаких проблем. А вчера Олаф заметил, что он слишком часто ходит к конюшне ночью.
Олаф кивнул.
– Проследил за ним. Он писал письма. Складывал в щель между досками конюшни. Каждые три дня кто-то забирал их ночью – не из наших.
– Шпион, – сказал я.
– Шпион, – подтвердил Март и открыл шкатулку.
Внутри лежали три сложенных листа тонкого пергамента и кожаный мешочек с пятью серебряными монетами. Я развернул первый лист.
Почерк был мелким, аккуратным. Текст – на общеаркенском, но с характерными оборотами, которые я уже встречал в документах Гильдии.
«Лорду-куратору. Доклад №4. Барон Валье продолжает производство. Кузница работает непрерывно. Наблюдал отливку крупного изделия (труба, длиной в рост человека, на деревянной раме с колёсами). Назначение неизвестно. Испытание планируется на этой неделе. Рабочие называют это «громовой трубой». В шахте добыча продолжается ежедневно. Количество синего камня, извлекаемого за сутки, увеличилось. Барон лично спускается на нижний ярус дважды в неделю. Охрана усилена...»
Я дочитал. Второй лист был подробным описанием расположения построек усадьбы, стрелковых позиций и траншей. Третий – список моих людей с короткими характеристиками: «Олаф – ветеран, опасен. Бурт – кузнец, ключевой. Тим – стрелок, сержант. Крис – бывший наёмник, перешёл на сторону барона».
Профессиональная разведка. Не работа графского наёмника – работа спецслужбы.
– «Лорд-куратор», – повторил я. – Это не Граф. Граф сидит у нас наверху и ест кашу. Кто такой «лорд-куратор»?
Март вздохнул.
– Мой человек в столице выяснил. «Лорд-куратор» – это титул, который использует герцог Вальтер Мор в своей личной разведывательной сети. Он не доверяет королевской службе – содержит собственную. Мелкую, но эффективную.
Герцог Мор. Маршал. Коллекционер. Второй человек в государстве. Он не забыл про эфирит. Не забыл про обещание Графа. И теперь, когда Граф арестован, а маги Гильдии разбиты, – он взялся за дело сам.
– Где Рогер? – спросил я.
– В подвале, – ответил Олаф. – Связан. Молчит.
– Он будет говорить, – сказал Крис, и в его голосе прозвучала профессиональная уверенность бывшего наёмника.
– Не так, – остановил я. – Без насилия. Я поговорю с ним сам. Утром.
Крис покачал головой, но промолчал.
Я повернулся к Марту.
– Что ещё узнал твой человек?
Торговец помолчал. Достал из внутреннего кармана ещё один лист – мятый, с пятном от воска.
– Это, – сказал он. – И это – плохо.
Я взял лист. Прочитал. Потом перечитал.
Это был проект королевского указа. Черновик, украденный из канцелярии маршала. Неподписанный, без печати – но с пометками на полях рукой герцога Мора.
«Указ о создании Особой комиссии по расследованию незаконных вооружённых формирований на восточных территориях Аркена. Руководитель – назначается маршалом короны. Полномочия: обыск, арест, конфискация имущества. Особая комиссия наделяется правом привлечения регулярных войск числом до трёхсот единиц...»
Триста солдат. Регулярная армия. Под видом «расследования».
– Он обошёл Гильдию, – произнёс я. – Сделка с Крейн запрещает магическую экспедицию. Но указ идёт не от Гильдии, а от короны. Другое ведомство. Другие правила.
– Именно, – кивнул Март. – Крейн дала вам год мира от магов. Но никто не обещал год мира от армии.
Тишина. Тяжёлая, как свинец.
– Когда? – спросил я.
– Указ ещё не подписан. Мор осторожен – ему нужен формальный повод. Арест Графа – недостаточен, потому что Граф сам преступник. Но если Мор найдёт другой повод...
– Например, «незаконное оружие, представляющее угрозу короне», – договорил я.
– Например.
Я встал из-за стола и подошёл к окну. Ночь. Звёзды Аркена. Где-то за горизонтом – столица, маршал, его шпионы, его армия. Мир, который никак не хотел оставить нас в покое.
– Олаф, – сказал я, не оборачиваясь. – Удвой караулы. С завтрашнего дня – никого нового в баронство без моей личной проверки. Бурт – ускорь литьё второй пушки. Не завтра – сегодня ночью начинай формовку. Крис – перепроверь всех людей Кельна, которые у нас работают. Каждого.
– А вы? – спросил Олаф.
Я повернулся.
– Я напишу два письма. Одно – магистру Крейн. Если Мор двигает армию в обход Гильдии – Крейн должна знать. Это угрожает не только нам, но и её позициям. Если маршал может игнорировать сделку Гильдии – значит, Гильдия ничего не стоит. Крейн этого не допустит.
– А второе? – спросил Март.
– Второе – королю.
Молчание.
– Королю? – Олаф уставился на меня. – Вы собираетесь написать королю Аркена? Лично?
– Да, – ответил я. – Потому что маршал Мор действует за спиной короля. Указ – от имени короны, но король его не видел. Если я перехвачу инициативу и напишу первым – объясню ситуацию, приложу доказательства, предложу сотрудничество – это поставит Мора в неудобное положение.
– А если король на стороне Мора? – тихо спросил Крис.
– Тогда нам конец, – честно сказал я. – Против регулярной армии и Гильдии одновременно мы не выстоим. Даже с пушками. Но я не думаю, что король на его стороне. Мор – второй человек в государстве. Каждый король в истории боялся своего маршала. Если я дам королю повод усомниться в лояльности Мора...
– Вы стравите их друг с другом, – понял Крис.
– Я дам королю информацию. А выводы он сделает сам.
Я сел за стол. Обмакнул перо в чернила. Лист бумаги – чистый, белый, ждущий.
«Его Величеству королю Аркена, от барона Арморна ди Валье...»
Перо замерло. Я подумал. Потом начал писать.
Виктор Громов никогда не писал писем королям. Но он писал записки генералам, когда те пытались урезать бюджет на безопасность полигона. Принцип тот же: факты, последствия, предложение. Без эмоций. Без просьб. Только расчёт.
Факты: маршал Мор тайно сотрудничал с графом Черро, обещая военную поддержку в обмен на долю эфирита. Это сговор с целью захвата стратегического ресурса в обход короны.
Последствия: если маршал получит контроль над эфиритом – а через эфирит над магическими артефактами – его влияние превысит королевское. Эфирит – это власть. Тот, кто контролирует эфирит, контролирует магов.
Предложение: барон Валье готов добровольно передать часть добываемого эфирита в казну короны – при условии гарантии территориальной целостности и защиты от внесудебного преследования.
Я закончил письмо за час. Перечитал. Поправил две формулировки. Запечатал воском с оттиском баронского перстня.
– Март, – позвал я. – Это письмо должно попасть в руки короля. Не канцелярии – короля лично. Сможешь?
Торговец взвесил конверт в руке, как будто оценивал его стоимость. Потом посмотрел на меня.
– У меня есть знакомый в дворцовой прачечной, – сказал он. – Без шуток. Прачка, которая стирает бельё для камердинера короля. За десять золотых она передаст конверт камердинеру. За двадцать – камердинер положит его на стол короля за завтраком.
– Двадцать золотых за почтовую услугу? – Олаф поперхнулся.
– За спасение баронства, – поправил я и отсчитал монеты.
Март убрал конверт за пазуху, золото – в кошель.
– Десять дней, – сказал он. – Может, двенадцать. В зависимости от расписания стирки.
Он ушёл на рассвете. Я стоял у ворот и смотрел, как его силуэт растворяется в утреннем тумане. Торговец из Серой Броды, который стал моим главным оружием – не стволом и не порохом, а информацией.
На Земле говорили: «Кто владеет информацией – тот владеет миром». Здесь это было ещё вернее. Потому что в мире, где маги могли поджечь город щелчком пальцев, единственное, что уравнивало шансы, – это знание.
Знание о том, что маги смертны. Знание о том, как работает порох. Знание о том, что замки можно пробивать. Знание о том, что маршал Мор – не союзник короля, а конкурент.
Знание – и свинец.
Я вернулся в кузню. Бурт уже работал – его огромные руки лепили глиняную форму для второй пушки. Хорст готовил литейную яму. Двое подмастерьев таскали вёдра с расплавленной медью.
– Бурт, – сказал я, присаживаясь на знакомый табурет у стены.
– Да, господин?
– Нам нужно три пушки. Не две. Три.
– К когда?
– К концу месяца.
Бурт посмотрел на меня, потом на форму, потом на своих помощников. Потом усмехнулся – широко, по-медвежьи.
– Тогда мне нужен ещё один Хорст. И четвёртая бочка меди.
– Будут.
Я откинулся на табурете и закрыл глаза. Два месяца из двенадцати – потрачены. Десять – осталось. За эти десять месяцев мне нужно было создать артиллерию, вооружить союзников, нейтрализовать маршала, договориться с королём и подготовиться к тому, что год мира закончится.
И где-то – между пушками и письмами, между порохом и политикой – мне нужно было ответить на вопрос, который не давал покоя с первого дня.
Зачем я здесь?
Не в философском смысле – в инженерном. Каждая система имеет назначение. Каждый элемент – функцию. Виктор Громов погиб на Земле и очнулся в Аркене не просто так. Что-то – или кто-то – переместило сознание сорокапятилетнего оружейника в тело семнадцатилетнего барона с «мусорным» даром. Совпадение? На Земле я не верил в совпадения. Здесь – тем более.
Но этот вопрос мог подождать. Сейчас были дела поважнее.
Я открыл глаза, встал с табурета и пошёл к верстаку – чертить систему нарезки для нового ствола.
Три пушки к концу месяца. Письмо королю в пути. Шпион в подвале. Маршал на горизонте.
Обычный вторник в баронстве Валье.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 2: Цена молчания

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 2: Цена молчания
Рогер оказался моложе, чем я ожидал.
Лет двадцать, не больше. Светловолосый, жилистый, с честным крестьянским лицом, на котором страх и упрямство смешались в пропорции, знакомой любому вербовщику спецслужб: человек хочет молчать, но не до конца понимает, насколько это опасно для него лично.
Он сидел в подвале на деревянном стуле – не связанный, воды у него было достаточно, хлеб лежал нетронутым. Олаф поставил у лестницы одного стрелка, больше для видимости, чем из необходимости. Убегать из подвала под усадьбой с двойными стенами было некуда.
Я зашёл один. Принёс с собой табурет, поставил напротив Рогера, сел. Долго молчал, рассматривая его.
Парень выдержал взгляд секунд пятнадцать. Потом отвёл глаза.
– Как давно ты работаешь на герцога Мора? – спросил я. Не «работаешь ли» – это бессмысленно. Прямо, по существу.
Рогер сжал губы.
– Понимаю, – кивнул я. – Ты думаешь: если молчать, тебя обменяют или выкупят. Или что на тебя выйдут другие люди Мора и вытащат. Это логичная мысль. Но неправильная.
Я достал из кармана один из его донесений – третий лист, с описанием моих людей. Развернул, положил на колено, читать не стал – он и так знал, что там.
– Доклад номер четыре, – сказал я. – Значит, до него было ещё три. Ты здесь две недели. Три доклада за две недели – почти каждые пять дней. Значит, первый ты отправил через четыре дня после приезда. Очень оперативно. Это говорит о том, что ты опытный агент, а не новобранец.
Рогер молчал.
– Опытный агент знает следующее, – продолжил я. – Когда агент провалился, куратор его не выкупает. Это аксиома. Выкуп создаёт прецедент, который делает следующих агентов слишком дорогими. Герцог Мор – умный человек. Он не будет создавать прецедентов ради одного провалившегося наблюдателя.
Это была правда, и Рогер, судя по лёгкому подрагиванию пальцев, это понимал.
– Поэтому у тебя есть два варианта, – сказал я. – Первый: ты молчишь. Тогда ты остаёшься у меня в подвале на неопределённый срок. Кормим хорошо, не бьём. Но ты ничего не знаешь о том, что происходит снаружи – о том, как разворачивается ситуация, кто кому пишет письма, кто выигрывает. Сидишь в темноте и ждёшь исхода, к которому сам не имеешь никакого отношения.
Я немного подождал, позволяя этой картине осесть в его голове.
– Второй вариант: ты говоришь мне то, что я хочу знать. Не всё – я не наивен. Но достаточно. В обмен я тебя отпускаю. Прямо сейчас. Пешком до Серого Брода – полдня. Дальше куда хочешь. Я не буду за тобой следить.
– Почему? – произнёс Рогер. Тихо, но голос у него оказался ровным. Крепкий парень.
– Потому что то, что ты знаешь, устарело, – ответил я просто. – Расположение моих построек, количество людей, «громовая труба» на лафете – это вчерашний день. К тому времени, как ты доберёшься до Мора и доложишь, у меня здесь будет уже три «громовые трубы», и они пробивают каменную стену на двести шагов. Этот факт он узнает скоро и без тебя. Так что твоя информация мне не особенно угрожает.
Рогер долго смотрел на меня. Потом сказал:
– Почему вы не пытаете? Это было бы проще.
– Нет, – ответил я. – Под пыткой ты скажешь всё, что я хочу услышать – вне зависимости от того, правда это или нет. Мне нужна правда.
Ещё одна пауза. Потом парень медленно выдохнул.
– Я работаю на его светлость три года. Завербовали в Серой Броде, через торговца тканями. Я тогда был учеником сапожника, без перспектив. Предложили хорошие деньги за «наблюдение и донесения». Я согласился.
– Это я понял, – кивнул я. – Что конкретно тебе было поручено?
– Выяснить, что именно вы производите. – Рогер говорил ровно, без интонаций – профессионально. – Мор знал про «громы» из донесений беглых мечников. Но не понимал принципа. Задача – попасть к вам в производство и описать механику максимально подробно.
– Описал?
– Частично. Я видел литьё бронзовых стволов, видел глиняные формы, видел синий камень из шахты, который встраивают в готовые изделия. Но не понял, зачем синий камень. В моих докладах написано: «встраивают, возможно декоративная функция или суеверие». – Рогер едва заметно скривился. – Я был неправ?
– Очень неправ, – согласился я. – Что Мор собирается делать с этой информацией?
– Не знаю точно. Но я слышал краем – там, в столице, через связного – что Мор хочет воспроизвести технологию у себя. Он собрал артефакторов Гильдии, которым платит лично. Они пытаются понять принцип «гремящей трубы» по описаниям из моих донесений.
Это было неприятно. Я ожидал, что Мор захочет уничтожить технологию, а не скопировать её. Но, конечно, копирование – куда интереснее. Монополия на новое оружие вместо его уничтожения.
– Его артефакторы преуспели? – спросил я.
– Когда я уходил – нет. Они не могли понять, как порох стабильно горит без магии. По их логике, эфирный фон должен разрушать пороховую реакцию при каждом выстреле. Но у вас работает. Это их беспокоит.
Беспокоит. Ещё бы. Эфиритовая вставка в стволе – это решение, до которого они не додумаются сами, пока не разберут один из моих стволов. А разобрать они не могут, потому что все мои стволы у меня, – подумал я.
– Хорошо, – сказал я. – Последний вопрос. Указ об «Особой комиссии» – когда Мор собирается его подписать?
Рогер поднял глаза.
– Вы знаете про указ?
– Я знаю про указ.
Парень несколько секунд обдумывал это. Потом:
– Не раньше чем через два месяца. Ему нужно согласование от лорд-казначея – это формальность, но формальность, которую нельзя обойти даже маршалу. А лорд-казначей сейчас болен.
Два месяца. Это было больше, чем я рассчитывал.
– Иди, – сказал я, вставая.
Рогер поднялся. Посмотрел на меня с выражением человека, которому показали фокус, и он хочет понять, как это сделано.
– Почему вы мне доверяете? – спросил он.
– Не доверяю, – ответил я. – Но ты только что подтвердил информацию, которую я уже получил из другого источника. Значит, не соврал. Это достаточно для того, чтобы тебя отпустить.
Он ушёл. Олаф выпустил его через ворота молча, без слов, только проводил взглядом до поворота дороги.
Потом вернулся ко мне.
– Он побежит к Мору.
– Разумеется, – согласился я. – И расскажет, что я знаю про указ и что у меня три пушки. Это нормально. Пусть знает.
– Почему «нормально»?
– Потому что человек, который знает, что его план раскрыт, либо отказывается от плана, либо меняет тактику. Мор умён – он сменит тактику. А значит, черновик указа, который у нас есть, перестанет быть актуальным. Мор придумает что-то новое. – Я пожал плечами. – Лучше знать, что противник ищет новые пути, чем думать, что он идёт по старому.
Олаф долго смотрел на меня.
– Господин, – сказал он наконец, – я двадцать лет воевал. С мечами, с магами. Но так я никогда не воевал. Это... это другое.
– Это называется стратегия, – сказал я. – Пойдём, у нас ещё три пушки не отлито.
Ответ от магистра Крейн пришёл через восемь дней.
Не письмо – она прислала Ренарда. Следователь приехал верхом, один, в дорожном плаще без знаков Гильдии. Выглядел уставшим: дорога из столицы в три дня, судя по состоянию лошади.
Мы сидели в донжоне. Ренард пил отвар и молчал, собираясь с мыслями. Я не торопил.
– Магистр Крейн просит передать следующее, – произнёс он наконец. – Первое: она знала о попытках Мора обойти сделку через военное ведомство. Не знала о конкретном черновике – это для неё новость. Спасибо.
– Второе?
– Второе: в ответ она инициировала экстренное заседание Комиссии по Кодексу. Не Совета – отдельного органа, который надзирает за соблюдением магических соглашений между Гильдией и короной. Суть: если Мор двинет войска против баронства, находящегося под действующим соглашением с Гильдией, это будет нарушением «Хартии о защите сотрудничающих сторон» – документа тысячелетней давности, который корона никогда не решалась отменить.
Старый договор как щит. Умно.
– Третье, – Ренард поднял на меня взгляд. Серые глаза – спокойные, аналитические. – Магистр Крейн сообщает, что ваше письмо королю было доставлено. Она это знает, потому что её человек при дворе видел реакцию его величества. Король прочитал утром. После завтрака вызвал к себе первого советника. Разговор продолжался два часа за закрытыми дверями.
Это было хорошим знаком. Или плохим. В зависимости от содержания разговора.
– Что обсуждали?
– Неизвестно, – Ренард покачал головой. – Плотно закрытые двери – это и есть закрытые двери. Но через день после этого разговора лорд-казначей, который болел уже две недели, неожиданно выздоровел и явился на работу. И первое, что он сделал, – затребовал из архива все соглашения между маршалом и частными лицами за последние пять лет.
Я откинулся на спинку стула.
Лорд-казначей проверяет соглашения Мора. Это могло означать, что король дал ему негласное поручение – выяснить, не действовал ли маршал в обход казны. Что означало: король письмо прочитал, информации о сговоре Мора с Графом поверил (или хотя бы заинтересовался), и начал аккуратную внутреннюю проверку.
– Это хорошо? – спросил Олаф. Он сидел у стены с неизменно сложенными на груди руками, слушал.
– Это очень хорошо, – ответил я. – Если казначей ищет нарушения – значит, Мор ближайшее время будет занят объяснениями королю, а не планированием экспедиций против нас.
– А если объяснит? – гнул своё Олаф.
– Тогда мы к тому времени будем ещё сильнее, – пожал я плечами. – Времени у нас прибавилось.
Ренард поставил кружку.
– Барон, – произнёс он. – Я хочу задать личный вопрос. Не от Крейн – от себя.
– Спрашивайте.
– Вы понимаете, что делаете? – Следователь формулировал осторожно, как человек, привыкший взвешивать слова. – Не в тактическом смысле – в историческом. Вы не просто обороняете баронство. Вы создаёте прецедент, при котором простой человек без магии может противостоять магу. Если это распространится – а вы уже дали оружие Дорну и Кельну – то через десять лет не будет нужды в Гильдии. Не будет нужды в магах как военной силе. Тысяча лет порядка...
– Тысяча лет несправедливости, – перебил я. – При всём уважении, Ренард.
Следователь замолчал.
– Я понимаю, что делаю, – сказал я спокойно. – Но вы неправильно ставите вопрос. Гильдия не исчезнет. Маги не станут бесполезны. Они просто перестанут быть непобедимыми. Это разница. Маг, который исцеляет болезни, делает это независимо от того, может ли крестьянин его убить. Маг, который предсказывает погоду, – тоже. Маги-учёные, маги-строители, маги-целители – они нужны. Они останутся.
– А боевые маги?
– Боевые маги – это просто профессия. Была армия с луками – потом армия с арбалетами – потом армия с мушкетами. Это не конец мира. Это эволюция.
Ренард долго молчал.
– Вы говорите «мушкеты», – произнёс он. – Странное слово. Я такого не знаю.
Я мысленно выругался. Иногда земные термины вырывались сами.
– Местное слово. Из языка восточных торговцев, – соврал я. – Означает оружие, которое стреляет. Не важно.
Ренард посмотрел на меня. Потом – и это было неожиданно – улыбнулся. Тонко, едва заметно.
– Знаете, барон, – сказал он, – мой дар говорит мне, когда человек лжёт. Сейчас он молчит.
– Потому что «мушкет» – это действительно слово из другого языка, – ровно ответил я. – Просто не того языка, который вы знаете.
– Возможно. – Ренард поднялся. – Мне нужно возвращаться. Есть ещё одно – уже от меня лично, не от магистра.
– Слушаю.
– Через месяц в королевской столице открывается Осенняя ярмарка. Крупнейшая в Аркене – торговцы со всего королевства, дворяне, несколько членов королевской семьи. Король традиционно принимает там делегации от баронств. – Ренард смотрел на меня. – Вы до сих пор ни разу не были при дворе. Ваше баронство – на окраине, ваш предшественник – нищий, о вас никто не знал. Но сейчас о вас знают все. И присутствие на Осенней ярмарке позволило бы вам лично встретиться с теми, кому адресовано ваше письмо.
С королём. Ренард предлагал мне встретиться с королём.
– Это мнение магистра Крейн или ваше? – уточнил я.
– Моё, – сказал он. – Магистр об этом не говорила. Но я – следователь. Моя работа – понимать, как развиваются ситуации. И я вижу, что ваша история ещё не закончена. Она только набирает ход.
Он ушёл. Я стоял у окна и смотрел, как он садится на лошадь и уезжает по дороге в сторону заходящего солнца.
Столица. Ярмарка. Король.
– Вы поедете? – спросил Олаф.
– Не знаю, – честно ответил я. – Это зависит от того, что будет через месяц. И от того, как к тому времени продвинется строительство третьей пушки.
Строительство продвигалось.
Бурт нашёл «ещё одного Хорста» – немолодого литейщика по имени Серт, который сорок лет отливал колокола для деревенских часовен. Человек, умеющий лить идеально гладкие бронзовые тела с точными пропорциями, – это почти то, что нужно для пушечного ствола. Серт понял задачу с третьего объяснения, что для незнакомой технологии было неплохим результатом.
Я работал с Буртом и Сертом в три смены – утром, днём и вечером. Каждая смена давала прогресс, который на следующей смене обнаруживал недоработки. Инженерный цикл: сделал – проверил – нашёл ошибку – исправил – сделал снова.
На двенадцатый день третья пушка вышла из формы.
Она была лучше двух предыдущих. Ровнее ствол, правильнее конус казённой части, точнее запальное отверстие. Серт скопировал форму так аккуратно, что мне понадобилось вдвое меньше работы даром при финишной доводке. Что означало – вдвое меньше потраченной маны. Что означало – я мог работать дольше за день.
Прогресс через стандартизацию. На Земле это называлось массовым производством. Здесь – просто «так правильно».
Я впаял три эфиритовые вставки, дал стволу остыть, собрал на лафет. Обе уже готовые пушки стояли под навесом рядом. Три одинаковых – ну, почти одинаковых – орудия в ряд.
Бурт смотрел на них с выражением, которое я уже научился читать. Не гордость – что-то глубже. Удовлетворение мастера, который видит результат своей работы. Три месяца назад он был сыном деревенского кузнеца, который ковал подковы и гвозди. Теперь он был главным оружейником баронства, единственным человеком в Аркене, умеющим отливать «громовые трубы».
– Бурт, – сказал я.
– Да, господин?
– Ты понимаешь, что ты сделал?
Он посмотрел на пушки.
– Отлил три трубы.
– Три орудия, которые не существовали в этом мире неделю назад. – Я подошёл ближе. – И ещё понимаешь, что ты теперь знаешь, как это делать? Не я – ты. Ты мог бы сделать ещё три. И ещё три. Без меня.
– Без вставок из синего камня – нет. Их же надо впаивать...
– Это решаемо, – перебил я. – Технология эфиритовых вставок со временем станет проще. Или мы найдём другой способ стабилизации. Но основное – литьё, формы, сплав – это уже твоё. Навсегда.
Бурт долго молчал. Потом сказал тихо, почти для себя:
– Отец учил меня, что кузнец – это тот, кто делает то, что нужно людям сейчас. Подкову, гвоздь, кольцо для ворот. Нужно – сделал, получил монету. Не думал вперёд. – Он провёл рукой по стволу пушки. – Это – вперёд. Это – на годы.
– На десятилетия, – поправил я. – И это ты сделал, Бурт. Не я один.
Рыжий здоровяк кашлянул – смущённо, не по-боевому.
– Ладно, господин. Хватит говорить. Говорят – вам надо ехать куда-то на ярмарку?
– Ещё не решил.
– Езжайте, – неожиданно твёрдо сказал он. – Мы здесь справимся. Я справлюсь. Тим справится. Олаф не уедет – он и на войне с вами не всегда соглашался.
Я усмехнулся. Бурт говорил правду.
Решение пришло не от логики – от неожиданного источника.
Граф Черро попросил о встрече.
Я не видел его уже больше недели. Он жил в гостевой комнате, еда и вода были регулярными, окно имелось – небольшое, выходящее на огороды. Раз в два дня к нему заходил Крис – проверить состояние, убедиться, что он не готовит побег или суицид. Граф молчал, ел, смотрел в окно.
Утром семнадцатого дня слуга передал мне сложенный листок. Почерк – чёткий, аристократический, привычный к официальным документам:
«Барон ди Валье. Прошу уделить время для разговора. Маурицио Черро».
Ни «Ваше баронство», ни «господин барон» – просто «барон». Уважительно, но без формального унижения. Он сохранял достоинство.
Я поднялся к нему через полчаса. Один, без охраны – охрана у двери снаружи не в счёт.
Граф стоял у окна. При моём появлении не повернулся сразу – выдержал паузу, потом медленно обернулся. Это была попытка показать, что он не ждал меня с нетерпением. Скверная попытка, но попытка.
Черро оказался меньше, чем я представлял. В памяти Арморна он был огромной фигурой – богатым, могущественным, недосягаемым врагом. На самом деле – человек лет пятидесяти пяти, полноватый, с аккуратной серебристой бородой и умными тёмными глазами. Не злодей из сказки – управленец. Из тех, кто привык принимать решения и не привык проигрывать.
– Барон, – сказал он. Голос был ровным.
– Граф, – ответил я. Сел к столу. Предложил ему жестом – тот тоже сел, напротив.
Молчание.
– Я знаю про герцога Мора, – произнёс Черро наконец.
Я не ответил. Ждал.
– Я знаю, что он ищет эфирит. Знаю, что я для него был инструментом, а не союзником. – Граф смотрел на меня прямо, без уловок. – Мор обещал мне треть добычи и защиту от короны. Я ему поверил. Это была ошибка.
– Да, – согласился я. – Была.
– Теперь я здесь, – он окинул взглядом комнату. – А Мор в столице. Строит планы. Без меня. Вероятнее всего – уже обдумывает, как использовать мой арест в своих целях. Возможно, он и является причиной, по которой ни один королевский курьер не приехал с требованием меня освободить. Пока я здесь – он не несёт ответственности за мои действия. Удобно.
Это было неожиданно аналитично. Значит, Черро думал. И думал правильно.
– К чему вы ведёте? – спросил я.
– К сделке, – спокойно сказал он. – Я знаю про Мора то, чего не знаете вы. Конкретно: его личную бухгалтерию. За три года он перевёл в мой замок несколько крупных сумм – официально как «займ на улучшение приграничной обороны». Фактически – взятка, чтобы я продолжал давление на ваши земли. Документы об этих переводах хранятся у меня в замке. В специальном тайнике, о котором знаю только я.
Я медленно положил руки на стол.
– Что за документы?
– Расписки. Подписанные доверенными людьми Мора, с его личными печатями. Несколько писем, в которых его интерес к «синему камню» на ваших землях прямо упомянут. И контракт – с печатью, – по которому Мор обязывался обеспечить мне военную поддержку в случае «споров с соседями». В обход любых королевских указов. Это государственная измена.
Государственная измена маршала. Документально подтверждённая.
Это было не просто козырем – это был туз. Если такие документы существовали и были подлинными, то Мор был политически мёртв. Не просто отстранён – арестован.
– Почему вы говорите мне об этом сейчас? – спросил я.
– Потому что Мор рано или поздно доберётся до вас. – Черро был спокоен, как человек, сделавший ставку и ожидающий результата. – Без меня вы не знаете, где тайник. Без документов ваше письмо королю – слова против слов. Мор – маршал, вы – мелкий барон. Кому поверят?
– Что вы хотите взамен?
– Справедливого суда, – сказал он. – Не публичной казни, не конфискации всего. Справедливого разбирательства. Я совершил преступления – заказал нападения на ваши земли, сотрудничал с людьми Мора. За это должно быть наказание. Но я не хочу быть козлом отпущения, которого используют, чтобы прикрыть маршала.
Я смотрел на него. Граф Черро, который ещё три месяца назад хотел стереть меня с лица земли, теперь просил у меня справедливого суда. Это был мир, в котором всё менялось быстро.
– Где тайник? – спросил я.
– В моём кабинете, за третьей панелью слева от камина. Открывается нажатием на нижний угол. Внутри – металлическая шкатулка с замком. Ключ висит у меня на шее под рубашкой.
Он расстегнул ворот и вытащил шнурок с маленьким бронзовым ключом. Положил на стол между нами.
Я смотрел на ключ. Потом – на Черро.
– Вы понимаете, что если я заберу этот ключ и поеду в ваш замок, то могу просто взять документы и не дать вам ничего взамен?
– Понимаю, – сказал он. – Но вы не такой человек.
– Почему вы так думаете?
Граф Черро впервые позволил себе что-то похожее на улыбку.
– Потому что вы не убили меня там, в замке. И не бросили в подвал. Вы дали мне еду, комнату и возможность думать. Это не поведение человека, который обманывает врагов.
Я взял ключ.
– Олаф едет в замок Черро послезавтра, – сказал я. – Лично проверит тайник. Если документы там – возвращаемся к разговору. Если нет – разговор закончен.
– Документы там, – просто ответил он.
Я встал. Направился к двери. У порога остановился.
– Граф, – сказал я, не оборачиваясь.
– Да?
– Справедливый суд – это всё, что я могу обещать. Я не судья. Я не определяю наказание. Я только обеспечу, чтобы суд состоялся. И чтобы на нём были представлены все факты.
– Этого достаточно, – сказал он за спиной.
Я вышел.
Вечером я долго сидел у верстака, глядя в чертежи. Пушки, нарезные стволы, расчёты баллистических характеристик – всё это лежало передо мной, но взгляд скользил поверх.
Граф Черро, которого я считал злодеем, оказался человеком, которого использовали и которому хватило ума это понять. Мор, которого я считал умным противником, оказался более опасен, чем предполагал – потому что действовал системно, через финансы и документы, а не через людей с мечами. Ренард, которого я считал нейтральным следователем, давал мне советы, которые явно шли вразрез с интересами его Гильдии.
Мир оказался сложнее, чем «плохие маги против хорошего барона».
Я открыл новый лист. Написал вверху: «Осенняя ярмарка».
Под этим – список:
«Взять Олафа (охрана, опыт).
Взять Марта (торговые связи, знание столицы).
Оставить Бурта (производство пушек).
Оставить Тима (обучение, охрана).
Оставить Криса (безопасность, управление).
Цели:
Лично встретиться с королём – если возможно.Встретиться с магистром Крейн – она будет там.Найти лорд-казначея – передать информацию о документах в тайнике Черро.Понять расклад при дворе – кто за Мора, кто против.
Риски:
Мор может попытаться задержать или убрать нас в столице – вдали от пушек и стрелков.Появление на публике раскроет наш облик – нас запомнят.Любая встреча при дворе – это политика. Я плохой политик.
Вывод: ехать надо. Потому что не ехать – значит оставить поле политики Мору».
Я отложил перо. Позвал Олафа.
Ветеран появился через две минуты – как будто стоял под дверью.
– Мы едем в столицу, – сказал я. – На Осеннюю ярмарку. Ты, я и Март. Через три недели.
Олаф помолчал. Потом:
– В столицу. Где маршал. С его шпионами. С его гвардией.
– Да.
– И пушек у нас с собой не будет.
– Нет. Но будут документы из тайника Черро. И у нас будет Март – человек, у которого в дворцовой прачечной есть знакомые.
Олаф посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул – коротко, по-военному.
– Когда едем?
– Через три недели.
– Мне нужно купить приличную одежду, – произнёс он мрачно. – Последний раз я был в приличной одежде на похоронах матери.
– Купим, – кивнул я. – Март знает лавку.
– Конечно, знает.
Олаф ушёл. Я ещё раз посмотрел на список. Потом добавил внизу, маленькими буквами:
«5. Не умереть».
Разумная цель для любой поездки.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 3: Дорога через перевал

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 3: Дорога через перевал
Я услышал его лошадь ещё у ворот. Потом услышал, как он говорит что-то Тиму во дворе. Потом прошло минут десять, прежде чем он поднялся ко мне. Это было непохоже на Олафа, который обычно докладывал немедленно.
Когда он зашёл, я понял почему. Старый ветеран держал под мышкой металлическую шкатулку размером с небольшую книгу. Лицо у него было такое, как будто он только что обнаружил, что под его сапогом лежит живая змея.
Он поставил шкатулку на стол между нами.
Шкатулка была открыта. Внутри лежали пергаменты, сложенные в три раза, с восковыми печатями.
– Нашёл, – сказал Олаф. – Третья панель слева от камина. Всё как он говорил.
– Ты читал?
– Читал. – Олаф сел напротив. – Там восемнадцать листов. Я пересчитал. Расписки о переводах денег, шесть штук. Письма, где Мор прямо пишет про «синий камень на землях баронства Валье» и про то, что он хочет его получить. И контракт, где он обязуется прислать войска «в случае споров с соседними землевладельцами».
Я взял верхний лист. Почерк был чужим, аккуратным. Дата стояла год назад. Под текстом – четыре строки печатей, одна из которых отличалась от остальных размером и сложностью рисунка. Герцогская печать. Личная.
– Это подлинное, – сказал я, не глядя на Олафа. Мой дар чуть коснулся чернил и воска, считывая структуру. Чернила старые, воск правильного состава. Не новодел.
– Значит, поедем в столицу с этим?
– Значит, поедем.
Олаф помолчал. Потом произнёс то, что, судя по всему, держал в себе всю дорогу от замка Черро.
– Господин, замок пустой. Почти. Там остались четыре старика из прислуги и конюх. Гарнизон разошёлся сам, кто куда, за две недели после того, как Графа увезли. Деревни вокруг замка в порядке, крестьяне живут своей жизнью. Но сам замок... – Он покрутил в руках свою шапку. – Это чужое баронство без хозяина. Кто туда придёт, тот и возьмёт.
Я положил пергамент обратно в шкатулку.
– Ты хочешь сказать, что нам нужно либо его занять, либо позаботиться, чтобы кто-то другой не занял.
– Именно.
– Это решит суд над Черро. До суда трогать его земли нельзя. Это создаст впечатление, что мы захватили соседнее баронство, а не просто задержали преступника.
– А если кто-нибудь из дворян поблизости воспользуется ситуацией раньше суда?
– Тогда мы напишем барону Дорну. Его земли ближе к замку Черро, чем наши. Пусть поставит там пару своих людей в качестве «охраны для предотвращения мародёрства». Формально законно, фактически контроль.
Олаф кивнул медленно. Потом добавил:
– Я ещё заехал в Серый Брод. Говорил с тамошним старостой. Он сказал, что за последнюю неделю через город прошло несколько людей, которые расспрашивали про вас. Не про баронство. Именно про вас лично – как выглядите, сколько людей обычно с вами, каким путём ездите.
Я закрыл шкатулку.
– Это люди Мора.
– Скорее всего.
– Значит, в столицу едем не напрямую через Серый Брод.
Олаф слабо усмехнулся.
– Именно об этом я и думал всю дорогу обратно.
На следующий день я позвал Марта.
Торговец появился к обеду. Приехал на новой лошади, молодой и хорошо откормленной, что говорило о недавнем хорошем заработке. Вид у него был деловитый, но когда он увидел на столе шкатулку с документами, деловитость слегка потускнела.
– Что это? – спросил он.
– Документы, которые мы везём в столицу. Часть из них пойдёт казначею, часть надо передать Крейн.
– А сами едете?
– Все трое. Ты, я, Олаф. Выезжаем через десять дней.
Март присел и налил себе отвара из стоявшего на столе кувшина. Пил медленно, явно что-то обдумывая.
– Через Серый Брод нельзя, – сказал он. – Там нас точно перехватят.
– Знаю. Какие ещё дороги есть на столицу?
– Одна хорошая и одна дрянная. Хорошая через Серый Брод, по тракту. Три дня. Дрянная через Северный перевал, в объезд через лесные деревни. Пять дней, а если дождь будет – все семь. Дорога там разбитая, местами вовсе нет дороги, только тропа.
– Северный перевал.
Март поставил кружку.
– Я так и думал.
– На Ярмарку мы прибудем позже основного потока гостей. Это хорошо – меньше внимания при въезде в столицу. И у тебя же есть знакомства среди купцов, которые едут туда через перевал?
– Есть несколько. Один торгует сукном из северных провинций, другой возит мёд с горных пасек. Они каждый год ездят этим маршрутом на Ярмарку.
– Отлично. Мы едем вместе с ними, как часть торгового обоза. Документы везём в двойном дне одной из торговых телег.
Март кивнул. Это была его стихия: логистика, прикрытие, незаметное передвижение.
– Одёжку поменяйте, – добавил он. – Вы двое не похожи на купцов. Особенно Олаф со своим бельмом.
– Торговцы тоже бывают со шрамами.
– Бывают. Но не с таким взглядом, от которого лошади нервничают.
Олаф, стоявший у стены, издал звук, который мог означать что угодно.
– Оружие берём? – спросил он.
– Пистолет за поясом, под плащом. Аркебузы не берём – они слишком приметные. Ножи у всех троих.
– Мало.
– Если нас в столице будет убивать столько людей, что трёх ножей и пистолета не хватит, то двадцать аркебуз тоже не помогут.
Олаф обдумал это. Признал правоту.
– Бурт остаётся за старшего по производству. Тим командует охраной и тренировками. Крис отвечает за ворота и периметр. Дорн знает, что мы уезжаем, – в случае серьёзной угрозы он присылает своих людей.
– Граф Черро? – напомнил Март.
– Остаётся в гостевой комнате. Крис следит. К нему никого нового не пускать, писем не передавать, пока мы не вернёмся. Он понимает ситуацию.
– Понимает или смирился?
Я подумал немного.
– Думаю, оба варианта верны.
Остаток недели ушёл на подготовку. Я провёл по часу с каждым из тех, кто оставался, и расписал задачи так, чтобы они могли работать без моего ежедневного участия.
Бурту оставил чертежи для четвёртой пушки и подробный список: какой состав сплава, какой угол конуса, как проверять качество литья без дара. Инструкцию я написал так, как писал технические регламенты в НИИ – пошагово, с допустимыми отклонениями и критериями отбраковки. Бурт прочитал, задал несколько толковых вопросов, переписал пару пунктов своими словами и сказал, что готов.
Тиму объяснил тактику обороны на случай неожиданного нападения. Не детальный план – ситуативные принципы: если одна атака, то туда; если охват с флангов, то иначе. Тим слушал серьёзно, как всегда, и кивал в нужных местах. За прошедшие месяцы он вырос из напуганного крестьянина в человека, которому я готов доверить оборону баронства.
Крис получил отдельный разговор.
Бывший наёмник слушал внимательно, сидя верхом на перевёрнутом бочонке в кузне. Когда я закончил, он помолчал, потом сказал:
– Если Мор решит убрать вас в дороге, я узнаю об этом здесь только по вашему отсутствию.
– Да.
– Что тогда делать?
– Тогда берёшь документы из второго тайника – я тебе покажу где – и едешь к Марту в Серый Брод. Март знает, что делать дальше.
– Марта тоже может не быть.
– Тогда едешь к барону Дорну. Лично. Письмо для него будет в том же тайнике.
Крис кивнул. Не спросил, что будет в том письме. Это говорило о его понимании ситуации: при плохом исходе не важно содержание письма, важно, чтобы оно добралось до нужного человека.
– Один вопрос, – сказал он.
– Слушаю.
– Почему вы мне доверяете? Три месяца назад я был на другой стороне.
Я ответил, не думая:
– Потому что ты выбрал. Никто тебя не заставлял оставаться. Ты мог уйти после Волчьей Пасти, после того как тебя освободили. Ты остался.
Крис посмотрел на меня. Потом спросил:
– Вы когда-нибудь сомневаетесь, правильно ли вы делаете всё это? В смысле не тактику, а вообще.
– Каждый день, – ответил я. – Но сомнение – это не повод останавливаться. Это повод думать лучше.
Он молчал ещё немного. Потом:
– Хорошо. Езжайте.
Выехали на рассвете. Небо было пасмурным, воздух пах приближающимся дождём. Три лошади, три вьюка с самым необходимым, ничего лишнего. Я ехал в середине, Олаф впереди, Март сзади. Так обоз с купцами мы догонять не будем – они выехали днём раньше, и мы присоединимся к ним на постоялом дворе у Каменного брода, в двух часах езды от баронства.
Первый час мы ехали молча. Дорога шла через лес, ещё зелёный, но уже с первыми рыжими пятнами на листьях. Осень в этих краях начиналась незаметно, исподволь, и только потом вдруг оказывалась повсюду.
Я думал о списке, написанном в тетради накануне ночью. Встреча с королём. Казначей. Крейн. Понять расклад.
На Земле я никогда не занимался политикой. Моя работа была техническая: проектировать, испытывать, устранять неисправности. Политику делали другие, я им давал инструменты. Здесь инструменты тоже давал я, но почему-то при этом оказался и политиком, и дипломатом, и военным командиром в одном лице.
Это было неудобно. Не потому что неинтересно, а потому что в каждой из этих ролей я действовал вслепую. Военное дело мне хотя бы читать приходилось в прошлой жизни. Политика – никогда.
Впрочем, базовый принцип один и тот же: понять, чего хочет каждая сторона, найти точку пересечения интересов и не давать обещаний, которые не можешь выполнить.
– Господин, – произнёс Олаф спереди, не оборачиваясь.
– Вижу, – сказал я.
Впереди на дороге стояла телега. Одна лошадь, без водителя. Лошадь щипала траву у обочины, уздечка болталась. Телега накренилась на одну сторону – треснувшее колесо, судя по виду.
Мы замедлились. Олаф положил руку на рукоять ножа. Март тихо подтянул свою лошадь чуть в сторону, чтобы было место для манёвра.
Из-за телеги показался человек. Пожилой, в дорожном плаще с дорожной же грязью на сапогах. В руках ничего. Лицо знакомое.
Ренард.
Следователь Гильдии стоял у сломанной телеги и смотрел на нас с выражением человека, которого застали в неловкой ситуации. Что, в общем-то, было правдой.
– Господин барон, – сказал он. – Случайная встреча.
– Инспектор. – Я спешился. – Насколько случайная?
Ренард секунду помолчал.
– Не вполне, – признал он. – Я знал, что вы поедете через перевал. Дорога через Серый Брод была бы неразумна с учётом обстоятельств. Это единственный разумный маршрут.
– И колесо сломалось.
– Колесо действительно сломалось, – он слабо пожал плечами. – Хотя не стану притворяться, что это не было удобным поводом дождаться вас именно здесь, а не где-то в другом месте. Можно мне поговорить с вами отдельно?
Я посмотрел на Олафа. Тот коротко кивнул – он слышал разговор, оценил, остался рядом с лошадьми, но в пределах слышимости.
Мы с Ренардом отошли на несколько шагов.
– Что произошло? – спросил я.
– Совет Гильдии провёл закрытое заседание три дня назад. Без участия магистра Крейн. Она узнала об этом только после, когда решение уже было принято.
Это было плохо.
– Что решили?
– Направить в столицу делегацию по «делу о незаконном применении магических материалов лицом без магической лицензии». Это вы. Делегация будет официально требовать от короля либо выдать вас Гильдии для разбирательства, либо подтвердить, что корона берёт на себя ответственность за ваши действия.
– Это ловушка, – сказал я. – Если король выдаёт меня Гильдии – конец. Если король берёт ответственность – Совет обвинит корону в покровительстве нарушителям Кодекса и потребует компенсации.
– Именно. Крейн сейчас пытается заблокировать делегацию через Комиссию по Кодексу, но это займёт время. Которого у неё немного, поскольку делегация выезжает послезавтра.
Я смотрел на дорогу впереди. Лес. Перевал. Столица, в которую мы ехали с расчётом на два месяца форы. Теперь форы не было.
– Зачем вы мне это говорите? – спросил я.
Ренард посмотрел куда-то в сторону, на деревья.
– Потому что я следователь, – произнёс он. – Тридцать лет. И за тридцать лет я научился отличать дело, в котором ищут справедливость, от дела, в котором ищут удобный исход. Это дело ищет удобный исход. – Он помолчал. – Кроме того, я видел, как работает то, что вы создали. И думал об этом. Долго думал.
– К каким выводам пришли?
– К тому, что вы правы насчёт одного. Маги не должны быть неприкосновенны. Это развратило нас больше, чем что-либо ещё. – Он снова помолчал. – Но это не значит, что всё остальное вы делаете правильно. Вы двигаетесь слишком быстро, в одиночку, без союзников внутри системы.
– У меня есть Крейн.
– У вас есть одна фракция в расколотом Совете. – Ренард повернулся ко мне. – Вам нужен кто-то внутри королевского двора. Кто-то, кто понимает, как там всё устроено. Потому что вы едете в столицу разговаривать с королём, имея о придворных делах примерно такие же знания, как я о пушечном литье.
– Вы предлагаете помощь?
– Я предлагаю информацию. Что вы с ней сделаете – ваше дело. – Ренард достал из-за пазухи сложенный лист. – Это список людей при дворе, которые имеют влияние на короля и которые не связаны с Мором. Пятеро. Трое из них будут на Ярмарке. Я написал, чем занимается каждый и что может быть им интересно.
Я взял лист. Не читал сразу, убрал в куртку.
– Почему вы помогаете?
Ренард ответил после паузы:
– Потому что двенадцать лет назад мой младший брат погиб. Маг – аттестованный, второго ранга – сжёг его за то, что он, уличный писарь, по ошибке составил не тот документ. Брат написал заявление о продаже земли неправильной формой. Маг счёл это неуважением к своему статусу. – Ренард говорил ровно, без надрыва, как человек, который давно всё обдумал и принял. – Расследование закрыли через три дня. «Несчастный случай при незапланированном магическом воздействии». Виновных нет.
Я не ответил. Некоторые ответы не нужны.
– Помогите с колесом, – сказал Ренард. – Я два часа его починить не могу.
Колесо мы починили за полчаса. Олаф нашёл подходящий кусок дерева в придорожных кустах, я скрепил обломок обода даром – не идеально, но достаточно, чтобы доехать до ближайшей деревни. Ренард наблюдал за этой процедурой с молчаливым интересом, который я уже научился читать как его способ задавать вопросы без слов.
До Каменного брода ехали вместе. Купцы из обоза уже были там, ужинали в общем зале постоялого двора. Хозяин двора оказался знакомым Марта, что упрощало и расположение на ночлег, и конфиденциальность разговора.
За ужином Ренард говорил мало. Слушал, как Март рассказывает хозяину постоялого двора историю о «богатом купце, везущем на ярмарку образцы новой бронзы» – это был я, – и о «его брате с дурным глазом, который умеет торговаться» – это был Олаф. Слушал и, по своей привычке, не комментировал.
Ночью, когда Март и Олаф уже спали, я при свете огарка свечи раскрыл лист Ренарда.
Пятеро людей при дворе.
Первый – Советник по земельным вопросам, некий Пеллей Харт. Ренард писал: «Практичный, интересуется доходами королевской казны. Не любит Мора лично, поскольку тот однажды публично унизил его на заседании совета. Можно заинтересовать информацией о ценности эфирита».
Второй – начальник королевской стражи, полковник Вейн. «Человек чести, буквально понимает воинский долг. Однажды воевал против армии, в которой был Олаф (лет двадцать назад, другой конфликт). Может быть точкой входа к военному командованию».
Третий – придворный историограф, мастер Ар. «Пишет официальную хронику Аркена. Не имеет политического влияния, но имеет доступ к королю для еженедельных докладов. Интересуется всем необычным, коллекционирует упоминания о новых явлениях. Ваша история – именно то, что его привлечёт».
Четвёртый – фрейлина королевы, некая Инесса. Записей было мало, только: «Осторожно. Интересы неизвестны».
Пятый – лорд-казначей, которого мы и так планировали посетить.
Я сложил лист. Свеча почти догорела, воск стекал на стол деревянными слезами.
Советник по земельным вопросам, начальник стражи, историограф. Нестандартные союзники для нестандартной задачи. На Земле это называлось «работа через неформальные каналы». Когда прямой путь закрыт, ищешь боковой.
Я подумал об историографе. Мастер Ар, пишущий хронику. Человек, для которого появление огнестрельного оружия в магическом мире – это событие, достойное записи. Для него я не угроза и не политическая проблема, а материал для летописи.
Это был неплохой способ встретиться с королём. Не в официальном зале с церемониями, а через человека, который имеет к нему регулярный доступ и которому я интересен по другим причинам.
Свеча погасла сама. Я лёг на доски нар и закрыл глаза. До столицы четыре дня по горной дороге. Четыре дня, чтобы подготовиться к разговорам, для которых у меня нет ни навыка, ни опыта.
Зато есть три пушки в баронстве, восемнадцать пергаментов с печатями в двойном дне торговой телеги и список из пяти имён, написанный усталым следователем Гильдии у сломанной телеги на лесной дороге.
Бывало и хуже.
Перевал встретил дождём на второй день.
Не сильным – моросящим, холодным, тем особым осенним дождём, который не промочит насквозь сразу, но за несколько часов доберётся до каждой складки одежды. Дорога раскисла. Лошади шли медленно, купеческие телеги скрипели и проседали в колеях.
Ренард ехал рядом со мной. Его серый плащ потемнел от влаги, лицо под капюшоном оставалось спокойным.
– Расскажите мне про Осеннюю ярмарку, – сказал я. – Как она устроена.
– Три дня. Первый день – торговля. Второй – официальные приёмы, состязания, выступления. Третий – аудиенции. Король традиционно принимает представителей дворянства, торговых гильдий и религиозных орденов. По заявкам.
– Мы успеем подать заявку?
– Нет, – спокойно ответил Ренард. – Заявки принимаются за месяц.
– Значит, официальной аудиенции у нас нет.
– Значит, вам нужно попасть на неё другим способом.
– Например, через историографа.
Ренард взглянул на меня.
– Читали список внимательно.
– Это моя работа.
– Мастер Ар – человек, который понимает ценность уникального. Он включает людей в свои «рабочие встречи» с королём, когда есть что показать или рассказать необычное. Это его привилегия как хрониста. Если вы сможете заинтересовать его – он может включить вас в такую встречу. Неофициально, без протокола.
– Как выглядит мастер Ар?
– Лет пятьдесят пять. Худой, очки на верёвочке. Носит всегда что-то в чернильных пятнах – руки, одежда. Очень быстро говорит, когда взволнован. На ярмарке будет ходить с записными книжками и опрашивать всех подряд.
– Звучит как тип, с которым легко познакомиться.
– Легко. Сложнее удержать его интерес дольше одного разговора. Он человек разносторонних увлечений и быстро переключается.
Дождь усилился. Лошадь подо мной фыркнула и потрясла головой.
– Ренард, – произнёс я. – Что вы будете делать в столице?
– Представлю Совету Гильдии отчёт о ходе расследования. – Следователь говорил ровно, без интонаций. – В котором напишу, что барон Валье действовал в пределах права на самооборону, что пленные маги нарушили Кодекс, что доказательства сговора с мирским лицом налицо. И что направлять делегацию для давления на корону в этой ситуации – значит создавать прецедент, при котором Гильдия выглядит инструментом частных интересов, а не независимым институтом.
– Вас послушают?
– Нет, – сказал он просто. – Большинство Совета уже решило. Но мой отчёт будет в архиве. И через двадцать лет, когда кто-нибудь будет разбираться в том, с чего всё началось, он его найдёт.
Я посмотрел на него. Человек, который работает на будущее, зная, что в настоящем его не услышат. Это тоже что-то говорило о характере.
– Вы не боитесь, что Совет вас накажет за такой отчёт?
– Боюсь, – ответил Ренард. – Но мой брат тоже боялся. Это его не спасло.
Мы ехали молча ещё с час. Дождь постепенно стихал. На перевале открылся вид: впереди, за цепью лесистых холмов, серело небо над долиной. Где-то там, за этой серостью, стояла столица Аркена.
Первый раз за три месяца я покидал баронство. Оставлял за спиной пушки, стрелков, шахту с эфиритом, кузню, людей, которым доверял. Впереди был город, где у меня не было ничего, кроме списка из пяти имён, металлической шкатулки с компрометирующими документами и единственного союзника в Гильдии, которая сама была расколота.
– Жаль, что нельзя взять с собой пушку, – сказал Олаф сзади, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Один ствол поместился бы на лошадь, – ответил Март.
– Во дворце было бы интересно.
Ренард не отреагировал никак. Но я заметил, что уголок его рта чуть дрогнул.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 4: Аркенбург

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 4: Аркенбург
Столица пахла хлебом, навозом и деньгами. Запахи смешивались в пропорции, которая сначала казалась неприятной, но через час становилась просто городским воздухом.
Мы въехали в Аркенбург через южные ворота в середине второго дня Ярмарки. Задержались на перевале из-за того, что одна из купеческих телег с мёдом всё-таки засела в раскисшей колее и её пришлось вытаскивать общими усилиями. Я помог даром – укрепил ось, которая начала трескаться. Купец смотрел на это с видом человека, у которого только что случился религиозный опыт. Март потом объяснил ему что-то про «особое масло для осей», которое барон возит с собой. Купец, кажется, не очень поверил, но промолчал.
Ренард отделился от нас ещё до городских ворот. Пожал мне руку, коротко кивнул Олафу и сказал только:
– Мастер Ар обычно ночует в гостинице «Речная корона». Это на Монетной улице, ближе к набережной.
После этого уехал, не оглядываясь.
Аркенбург был крупным городом по местным меркам. Тысяч сорок жителей, может больше. Каменные дома в три-четыре этажа в центре, деревянные на окраинах. Мощёные улицы в торговом квартале и непролазная грязь в жилых. Над всем этим возвышался королевский замок на холме – настоящая крепость с двойным кольцом стен, башнями и рвом. Не декоративный, боевой.
Я смотрел на замок с профессиональным интересом. Стены толщиной метра три-четыре, судя по пропорциям. Башни угловые, хорошо простреливают подходы. Ров широкий. Для моих пушек нужен был бы крупный калибр и стрельба с безопасного расстояния, иначе ответный огонь лучников с башен не позволит работать расчёту.
Вообще-то замок я разглядывал чисто теоретически. Штурмовать его у меня не было ни желания, ни повода. Но инженерная привычка оценивать укрепления оказалась неотключаемой.
– Хватит смотреть на замок, – сказал Олаф вполголоса. – Люди заметят.
– Любой может смотреть на замок.
– Не так, как вы.
Я опустил взгляд.
Март уже знал, куда ехать. Торговец снимал одни и те же комнаты в Аркенбурге каждую осень на время Ярмарки: два этажа в доме вдовы Хинт, добрая женщина с хорошим столом и характером кремня. Расположено на Суконной улице, в квартале от ярмарочной площади. Не роскошно, зато надёжно и без лишних вопросов.
Хозяйка встретила Марта как старого знакомого. На нас с Олафом посмотрела оценивающе и тактично не задала ни одного вопроса. Мы получили две комнаты и горячий суп. Лошадей устроили на заднем дворе.
Вечер первого дня я провёл у окна с картой столицы, которую Март купил у книжного лавочника ещё год назад. Карта была старая и не слишком точная, но основные улицы, ворота и кварталы на ней были.
Монетная улица. Набережная. Казначейство. Дворец.
Задачи не изменились. Казначей, историограф, Крейн. По возможности король.
Форы не было. Делегация Гильдии прибыла в город раньше нас – об этом Март узнал за ужином от торговца тканями из нашего обоза, который в Аркенбурге имел широкую сеть знакомств. Трёх магов в синих плащах видели у входа в королевское представительство Гильдии на Дворцовой улице.
Значит, завтра они подадут официальный запрос к королю. После этого у нас останется несколько дней, пока запрос пройдёт через протокол и попадёт на рассмотрение. Не много, но достаточно для одного хорошего хода.
Олаф постучал в дверь, зашёл и сел на единственный стул.
– Вы думаете, – констатировал он.
– Думаю.
– С каким результатом?
– С результатом, что завтра утром нам нужно найти мастера Ара раньше, чем он уйдёт смотреть на ярмарочные товары.
– А казначей?
– Казначея – после. Если я правильно понимаю логику, нам нужно попасть к королю до того, как делегация Гильдии изложит ему свою версию. После того, как он её услышит, разговор будет сложнее.
– Почему историограф, а не сразу казначей? Казначей же ближе к нашему делу.
– Казначей – чиновник. Он работает с документами и запросами в установленном порядке. Даже если я приду к нему завтра утром и покажу документы из тайника, он возьмёт их в работу по стандартной процедуре. Это займёт дни. А нам нужна встреча с королём. Историограф может устроить её быстрее.
Олаф потёр бельмо – жест, который означал, что он думает над чем-то неудобным.
– А если мастер Ар откажется?
– Тогда мы идём к советнику Харту. Или к полковнику Вейну. У вас, кстати, есть шанс сыграть полезную роль.
– У меня?
– Ренард написал, что Вейн двадцать лет назад воевал против армии, в которой воевали вы. Это точка соприкосновения. Два старых солдата, которые были по разным сторонам одного конфликта, – это разговор, который начинается естественно.
Олаф помолчал.
– Там была неприятная война, – сказал он. – Я не на той стороне воевал тогда.
– Все воевавшие считают, что были не на той стороне. Это нормально.
– Ладно. Если надо – поговорю с Вейном.
Мастер Ар оказался именно таким, как описывал Ренард: худой, в очках на верёвочке, с чернильными пятнами на пальцах правой руки и на левом обшлаге камзола. Возраст – лет пятьдесят, может пятьдесят пять. Двигался быстро и разговаривал, не всегда дожидаясь ответа.
Мы нашли его не в гостинице, а на ярмарочной площади. Он стоял у прилавка с северными мехами и задавал купцу вопросы о торговых путях через горы, записывая ответы в маленькую книжку. Купец отвечал осторожно, явно не понимая, зачем пожилому господину в чернилах нужны подробности о перевалах.
Март отступил в сторону. Олаф встал так, чтобы не мешать, но быть рядом. Я подошёл к соседнему прилавку с образцами местного железа и принялся их рассматривать, оказавшись в двух шагах от историографа.
Железо было паршивым. Много примесей, неровная кристаллическая структура. Дар это чувствовал сразу. Я пощупал один из прутков, механически отметил про себя, что с таким сырьём бронза выглядит лучше, и краем уха слушал, как мастер Ар заканчивает разговор с купцом.
Потом историограф обернулся – видимо, собирался идти дальше – и увидел, что я держу прут.
– Плохое железо, – сказал я, ни к кому не обращаясь.
Мастер Ар остановился.
– Вы разбираетесь в металле? – спросил он. Голос у него был отрывистый, быстрый.
– Немного. У этого слишком много серы. Видно по цвету на изломе.
Историограф подошёл, взял у меня прут, поднёс к глазам. Его очки съехали на нос, он поправил их рефлекторным движением.
– Интересно. А как определить серу по цвету?
– Жёлтые вкрапления на свежем изломе. Вот здесь. – Я указал на место, где прут был надломлен. – Это делает металл хрупким при ударных нагрузках.
Мастер Ар что-то быстро черкнул в книжке.
– Вы металлург?
– Нет. Я барон с восточной окраины. Но занимался литьём по необходимости.
Историограф поднял взгляд. Что-то в моих словах, видимо, щёлкнуло у него в голове, потому что выражение лица изменилось – от вежливого любопытства к острой заинтересованности.
– Восточная окраина, – повторил он. – Баронство Валье?
– Оно самое.
Мастер Ар снял очки, протёр их полой камзола, надел обратно. Огляделся вокруг, как будто проверяя, не слушает ли кто.
– Мне не показалось? – произнёс он. – Вы тот самый барон Арморн?
– Тот самый.
– Невероятно. – Он сунул прут обратно на прилавок, не обращая внимания на удивлённый взгляд торговца. – Я уже три месяца пытаюсь выяснить подробности о событиях на восточных землях. Ни один источник не даёт внятного описания. Беглые наёмники рассказывают ерунду, официальные донесения противоречат друг другу, а маги, которые там были, судя по всему, не особенно расположены к разговорам. – Он снова черкнул что-то в книжке. – Вы не могли бы уделить мне время для разговора? Прямо сейчас, или когда вам удобно.
– Прямо сейчас удобно, – ответил я.
Мы устроились в небольшой таверне на краю ярмарочной площади. Март остался снаружи и занялся изучением прилавков – не просто так, он умел совмещать слежку за окружением с видом человека, которому интересны пряности. Олаф сел у двери. Мастер Ар, похоже, этого не заметил: когда его что-то захватывало, он переставал замечать многое вокруг.
Я заказал вина. Историограф заказал воду и сухари.
– С чего начать? – спросил он, занося перо над страницей.
– С начала, – ответил я. – Но сначала мне нужно понять, как будет использована эта информация.
– Я пишу хронику, – он сказал это как нечто само собой разумеющееся. – Официальную историю королевства. Это не пасквиль и не донос. Хроника – это запись событий для потомков.
– Вы показываете её королю?
– Каждую неделю, если есть свежие записи. Его величество интересуется историей. – Мастер Ар наклонил голову. – Если вы опасаетесь, что информация попадёт не туда – это не хроника. Хроника попадает везде и никуда одновременно. Это история, а не письмо конкретному адресату.
Я понял, что разговаривать с историографом как с политическим союзником бессмысленно. Ар не был союзником в обычном понимании. Он был наблюдателем. Но это тоже могло быть полезным.
– Хорошо, – сказал я. – Тогда я расскажу вам то, что произошло. Факты, без украшений.
И рассказал.
Не всё. Я не называл состав пороха, не объяснял принцип эфиритовой вставки. Но рассказал о событиях: нападение наёмников, засада в ущелье, вторая битва с шестью магами, арест Графа, переговоры с Гильдией. Рассказывал спокойно, как инженер описывает испытания: что было задачей, какие были инструменты, каков результат.
Мастер Ар писал не останавливаясь. Иногда просил уточнить цифру или название. Дважды переспросил про детали боя с шестью магами – про площадной щит, который удалось разбить непрерывным огнём. Третий раз – про целителя и про то, почему именно он был приоритетной целью.
– Это же стандартная военная тактика, – удивился он. – Убрать поддержку раньше основных сил.
– Да. Но в этом мире привыкли, что маги сами по себе являются приоритетной целью вне зависимости от специализации. Я подошёл к задаче иначе.
– Иначе, – повторил мастер Ар и записал это слово. – Барон, а откуда у вас такой подход? Вы обучались военному делу?
– Нет, – ответил я. – Я изучал инженерию.
– Где?
– В другом месте, – сказал я. – Далеко отсюда.
Мастер Ар посмотрел на меня поверх очков. Потом не стал углубляться в эту тему и вернулся к записям.
Через час я решил, что пора переходить к делу.
– Мастер Ар, у меня есть вопрос.
– Конечно.
– Вы упомянули, что показываете хронику королю каждую неделю.
– Если есть свежие записи, да.
– Мне нужна встреча с королём. Не официальная аудиенция – я понимаю, что заявки подаются за месяц. Мне нужна встреча, на которой я смогу передать ему информацию, которая имеет прямое отношение к безопасности короны.
Мастер Ар отложил перо. Это был первый раз за весь разговор, когда он прервал записи.
– Это другое, – сказал он осторожно. – Я хронист, а не посредник.
– Я понимаю. Но вы имеете доступ к королю по работе. И если история, которую вы записали сегодня, имеет значение для настоящего, а не только для будущего – это тоже часть вашей работы.
Историограф помолчал. Покрутил перо в пальцах, оставив ещё одно чернильное пятно на указательном.
– У вас есть что передать ему?
– Есть документы. Не пересказ – подлинники с печатями.
– О чём?
– О действиях одного высокопоставленного лица в обход королевских полномочий.
Мастер Ар снова помолчал. Потом взял перо.
– Я не могу обещать встречу, – сказал он. – Но могу сообщить его величеству, что нашёл интересный материал для хроники и хотел бы его представить. Если он пожелает видеть источник – это его решение, не моё.
– Этого достаточно.
– Мне нужно время до завтрашнего утра. Если его величество даст согласие, я пришлю к вам человека до полудня. Где вас найти?
– Суконная улица, дом вдовы Хинт. Спросить Марта-торговца.
Мастер Ар записал это, поднялся и начал собирать книжки. Потом остановился.
– Барон, – произнёс он. – Один вопрос, уже не для хроники.
– Слушаю.
– Вы понимаете, что если ваша история правдива, то вы сделали то, чего никто в Аркене не делал за последние несколько столетий?
– Что именно?
– Поставили под сомнение природу власти магов. Не просто победили в бою, это бывало. А показали, что их власть не является данностью. Что это институт, а не закон природы. – Историограф смотрел на меня с выражением, которое трудно было назвать одним словом. – Это очень редкая вещь. И очень опасная.
– Я знаю, – сказал я.
– Для вас или для них?
– Для всех, – ответил я. – Именно поэтому нужно делать это правильно, а не быстро.
Мастер Ар кивнул медленно, как человек, который услышал ответ, в котором не был уверен.
– До завтрашнего утра, барон.
Олаф дождался, пока историограф выйдет, и переставил стул к моему столу.
– Получилось?
– Посмотрим к утру. Как снаружи?
– Спокойно. Март видел двух людей, которые смотрели в нашу сторону, но не приближались. Может быть, случайно. Может, нет.
– Нужно встретиться с Крейн сегодня вечером, пока темно. Ты знаешь, где она остановилась?
– Март выяснил. «Золотой ключ», Дворцовая улица.
– Это рядом с представительством Гильдии.
– Да.
– Неудобно. Там будут и люди делегации.
– Крейн умная женщина. Она должна была предусмотреть это.
– Надеюсь. Идём после темноты. Ты и я, Март остаётся здесь.
Олаф кивнул. Встал, поправил пояс. Потом сказал – не оборачиваясь:
– Господин, у нас в городе нет ни одного ствола. Если что-то пойдёт не так...
– Я знаю.
– Хотел убедиться, что вы не забыли.
– Не забыл, – ответил я. – Поэтому и говорю: идём осторожно.
Вечером Аркенбург менял характер. Ярмарочный шум стихал, уличные торговцы убирали прилавки, в тавернах становилось громче. Фонарей на улицах было немного, и между ними лежала плотная осенняя темнота.
До «Золотого ключа» мы добрались без происшествий. Я оставил Олафа у входа, поднялся на второй этаж и постучал в дверь с номером, который Март узнал от портье за небольшую монету.
Крейн открыла сама. Серебряные волосы были убраны, белого плаща не было – простое тёмное платье. Без знаков Гильдии, без украшений. Она выглядела старше, чем при первой встрече, и при этом как-то более настоящей.
– Я ожидала вас, – сказала она. – Входите.
В комнате горели две свечи. На столе лежали бумаги. Крейн убрала их в сторону, не показывая содержания.
– Как прошла дорога?
– Нормально. Делегация уже здесь.
– Я знаю. Трое из Совета. Хельм, Дайн и молодой Рост. Хельм – председатель делегации, опытный. Дайн – политик, ищет выгоду. Рост – фанатик, убеждён, что вы угрожаете порядку.
– Когда они подадут запрос?
– Уже подали. Сегодня утром. Ответ от канцелярии ожидается через два дня.
Быстро. Они не теряли времени.
– У нас есть документы, – сказал я. – Доказательства сговора Мора с Графом. С личными печатями.
Крейн не изменилась в лице, но пальцы на краю стола слегка напряглись.
– Откуда?
– Из тайника в замке Черро. Сам Граф объяснил где.
– Граф. – Она произнесла это слово так, как будто взвешивала его. – Он понял, что ему нужна ваша защита, а не Мора.
– Он понял, что Мор его уже списал. Это другое.
– Разница незначительная с практической точки зрения. – Крейн встала, прошлась по комнате. – Если документы подлинны и содержат то, что вы описываете, это меняет картину существенно. Король уже получил ваше письмо. Казначей ведёт проверку. Если к этому добавятся физические доказательства с печатями...
– Мор окажется под следствием.
– Вероятно. Но он будет защищаться. У него связи, репутация и три года на налаживание нужных отношений при дворе. Это не однодневное дело.
– Я понимаю.
– Что вы хотите от меня?
– Вашего присутствия при передаче документов. Если казначей получит их от одного только провинциального барона без титула, их могут положить на дно стопки. Если рядом будет член Совета Гильдии, который тоже подтверждает их значимость – это другой вес.
Крейн смотрела на меня. В двух свечах лицо у неё было строгим и немного усталым.
– Вы просите меня публично встать на вашу сторону против Совета Гильдии.
– Я прошу вас встать на сторону законности против человека, который её нарушает. Ваша фракция называется «надзор и этика». Это не против Совета – это по его функции.
Долгое молчание.
– Когда вы идёте к казначею? – спросила она.
– Как только получу подтверждение от историографа. Возможно, завтра во второй половине дня.
– Я буду у казначея завтра в третьем часу, с визитом по другому делу. Если вы придёте в то же время – это будет случайной встречей.
– Разумно.
– Барон. – Она говорила всё так же ровно, но в голосе появилась нотка, которой раньше не было. – Я хочу, чтобы вы понимали вот что. Я помогаю вам не потому, что вы мне особенно нравитесь или потому что разделяю все ваши взгляды. Я помогаю, потому что Мор опасен для баланса сил в этом государстве, потому что Совет был манипулирован и потому что история, которую вы начали, независимо от вашей воли уже движется. Её не остановить. Можно только влиять на направление.
– Это достаточная причина, – сказал я.
Она кивнула коротко. Разговор был окончен.
На улице Олаф ждал у стены, держа руки в карманах. Когда я вышел, он не стал ничего спрашивать – просто пошёл рядом.
На Монетной улице кто-то играл на флейте в открытом окне второго этажа. Мелодия была незнакомая, местная, ничего похожего на земное. Но ритм у неё был хороший – размеренный, без лишних завитков.
– Завтра будет тяжёлый день, – сказал я.
– Тяжёлые дни у вас каждый день, – заметил Олаф.
– Это не комплимент.
– Нет. Это наблюдение.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 5: Весы короны

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 5: Весы короны
Посыльный пришёл до полудня, как и обещал мастер Ар.
Мальчишка лет двенадцати, босоногий, в затёртой рубахе, подбежал к двери дома вдовы Хинт, спросил «Марта-торговца» и вручил Марту сложенный листок. Без печати, без подписи. Почерк уже знакомый, быстрый, с чернильными кляксами на сгибах.
«Третий час. Малый кабинет историографа, западное крыло дворца. Вход через Гербовую галерею – скажите привратнику, что вас пригласил мастер Ар для консультации по металлам восточных провинций. Он предупреждён».
Ни слова о короле. Только приглашение в кабинет. Но это уже было внутри дворца. Остальное зависело от того, что мастер Ар успел рассказать за утро.
Я показал записку Олафу. Тот прочитал, вернул, сказал:
– Я иду с вами.
– Во дворец пускают только тех, кого пригласили.
– Я подожду снаружи. У ворот. Там, где меня видно из окон.
– Зачем?
– Затем, что если вы не выйдете через два часа, я буду знать, что что-то пошло не так.
– И что ты сделаешь?
Олаф помолчал.
– Придумаю.
Спорить было бессмысленно. Двадцать лет наёмничества вырабатывают привычки, которые не отменяются логикой.
До третьего часа оставалось время. Я потратил его на то, чтобы подготовить документы.
Из восемнадцати пергаментов шкатулки я отобрал шесть. Не все, только самые убедительные. Три расписки о денежных переводах от Мора к Черро с личными печатями герцога. Одно письмо, в котором Мор упоминал «синий камень» и «необходимость установить контроль над восточными землями до конца года». И контракт о военной поддержке, подписанный обеими сторонами.
Остальные двенадцать листов я оставил в двойном дне торговой телеги, которая стояла во дворе вдовы Хинт. Если меня задержат во дворце и обыщут, у Марта останется вторая часть доказательств.
Разделение информации. Базовое правило любой разведки: не клади все яйца в одну корзину. Виктор Громов не был разведчиком, но в НИИ «Прометей» работал с документами, которые хранились в четырёх экземплярах и в трёх разных зданиях.
Март наблюдал за моими приготовлениями с выражением человека, который хочет дать совет, но не уверен, будет ли он уместен.
– Говори, – сказал я.
– Господин, вы идёте во дворец с документами, которые обвиняют второго человека в государстве. Это не то же самое, что письмо через прачку. Это личное обвинение, которое вы предъявляете лицом к лицу.
– Не королю. Историографу. Возможно, казначею.
– Дворец есть дворец. Стены слышат, двери видят. Мор об этом узнает, даже если разговор будет за закрытыми дверями.
– Я на это рассчитываю, – ответил я.
Март поднял бровь.
– Мор и так знает, что мы в столице. Его люди наверняка нас отследили вчера. Вопрос не в том, узнает ли он о моём визите во дворец, а в том, успеет ли он что-то предпринять до того, как документы окажутся в нужных руках.
– А если не успеет?
– Тогда он будет обороняться, а не нападать. А обороняющийся совершает больше ошибок.
Март долго смотрел на меня. Потом покачал головой.
– Вы точно инженер, господин?
– Стратегия и инженерия устроены одинаково, – сказал я. – Система, нагрузки, точки отказа. Просто материалы разные.
Королевский дворец вблизи производил впечатление не столько размерами, сколько рациональностью. Двойное кольцо стен, внешнее из серого камня, внутреннее из белого, между ними сухой ров. Башни расположены так, чтобы перекрывать все подходы. Ворота узкие, с двойной решёткой. Строил человек, который понимал оборону.
Привратник у Гербовой галереи оказался пожилым гвардейцем с усами такой длины, что они могли служить метеорологическим прибором. Он выслушал моё объяснение про «консультацию по металлам», сверился с записью в толстой книге, нашёл мою фамилию и кивнул. Оружие проверять не стал. Видимо, мастер Ар приглашал к себе столько разных людей, что привратник давно перестал удивляться.
Гербовая галерея представляла собой длинный коридор, увешанный щитами с гербами дворянских родов Аркена. Сотни щитов, от пола до потолка. Некоторые были новыми и яркими, другие потускнели от времени. Я заметил щит с гербом Валье, мой герб, в дальнем углу нижнего ряда. Маленький, пыльный, почти незаметный среди соседей.
На Земле сказали бы: «знай своё место». Здесь это выражалось буквально.
Малый кабинет историографа располагался в западном крыле, за двумя поворотами и одной винтовой лестницей. Дверь была приоткрыта. Из-за неё доносился голос мастера Ара, что-то быстро диктующего.
Я постучал.
– Входите, входите! – Голос был нетерпеливый, узнаваемый. – Дверь не заперта.
Кабинет был тесным и заваленным. Полки вдоль стен, набитые свитками и книгами. Стол, покрытый бумагами в несколько слоёв. На подоконнике стояла клетка с птицей, которая молча смотрела на посетителей жёлтым глазом. Свет падал из узкого окна, и пылинки в нём двигались так, как будто исполняли что-то медленное и сложное.
Мастер Ар стоял у стола, перо в руке, чернильная капля на кончике носа. Рядом с ним сидел молодой человек с бумагой и пером, очевидно секретарь.
– Барон! – Историограф отложил перо и повернулся ко мне. – Точно вовремя. Ролен, подожди снаружи.
Секретарь вышел, прикрыв дверь.
– Я говорил с его величеством утром, – сказал мастер Ар без предисловий. – Показал записи вчерашнего разговора. Он слушал. Задавал вопросы. Хорошие вопросы.
– Какие именно?
– Сколько ваших аркебуз существует. Кто ими владеет. Можно ли воспроизвести технологию без вашего участия. Какова стоимость одного изделия по сравнению с боевым магом.
Вопросы правителя, а не учёного. Король думал о балансе сил, не о физике.
– И что вы ответили?
– Что точных данных у меня нет и что источнику следует задать эти вопросы лично. Его величество сказал, что это интересно, и спросил, когда вы будете доступны.
Я ощутил, как сердце ускорило ритм. Контролируемо, но ускорило.
– Когда?
– Завтра. Утро. Его величество проводит рабочий завтрак для нескольких человек, которых хочет выслушать по разным вопросам. Формат неофициальный, без церемоний. Я включил вас в список как «барона с восточной окраины, имеющего сведения о ресурсах провинции».
– Сколько человек будет на завтраке?
– Обычно шесть-восемь. Не все одновременно говорят с королём. Большинство ждут очереди. Это рабочая встреча, не приём. Одевайтесь аккуратно, но без лишнего блеска. Его величество не любит показную роскошь.
– Кто ещё в списке?
Мастер Ар порылся в бумагах на столе, нашёл нужный лист.
– Советник Харт с докладом о земельных налогах в северных провинциях. Представитель торговой гильдии кожевников с петицией об отмене импортной пошлины. Капитан речного флота с отчётом о навигации. И вы.
Четыре человека. Рабочий завтрак. Никаких магов, никаких маршалов, никаких делегаций. Ближе к королю, чем я мог рассчитывать.
– Спасибо, – сказал я. – Мастер Ар, вы понимаете, что я буду говорить с королём не только о ресурсах восточных провинций.
Историограф посмотрел на меня поверх очков. Чернильная капля на его носу уже высохла, превратившись в маленькое тёмное пятнышко.
– Барон, – произнёс он, – я пишу хронику этого королевства тридцать лет. За это время я научился одной вещи: когда история приходит к тебе сама, не нужно спрашивать, почему она пришла. Нужно записать.
– Это значит «да»?
– Это значит, что я включил вас в список, зная, кто вы и что привезли. И его величество видел мои записи, зная, от кого они. Он тоже не задаёт лишних вопросов. – Мастер Ар поправил очки. – Завтра в девятом часу утра у малых ворот западного крыла. Скажете привратнику: «Рабочий завтрак, список мастера Ара». Он вас пропустит.
Я вышел из дворца через Гербовую галерею, мимо того же привратника с усами, через ворота на площадь. Олаф стоял у фонтана в двадцати шагах от входа, делая вид, что кормит голубей. Кормить было нечем, голуби смотрели на него с недоумением, но образ «старик с птицами» работал.
– Два часа не прошло, – сказал он, когда я подошёл.
– Завтра утром. Рабочий завтрак с королём.
Олаф перестал притворяться, что кормит голубей.
– Завтрак с королём, – повторил он. – Вы будете есть за одним столом с королём Аркена.
– Скорее всего, в одной комнате. За одним столом не уверен.
– Это безумие.
– Это возможность. Единственная, которую мы получим. Делегация Гильдии уже подала запрос. Через два дня он пройдёт через протокол и окажется на столе у короля. Если мы поговорим с ним до этого, он услышит нашу версию первой.
Олаф смотрел на дворец. На стены, башни, стражу у ворот. Потом перевёл взгляд на меня.
– Я не могу пойти с вами туда.
– Знаю.
– Если что-то пойдёт не так...
– Тогда Март знает, где документы.
Ветеран несколько секунд молчал. Потом произнёс, с тем тихим спокойствием, которое стоило ему заметного усилия:
– Ладно. Но после этого мы возвращаемся домой. К пушкам.
– К пушкам, – согласился я.
Встреча с казначеем была назначена на шестой час, и до неё ещё оставалось время. Мы с Олафом вернулись на Суконную улицу, где Март уже успел организовать обед. Вдова Хинт приготовила мясное рагу, густое и пересоленное, но горячее. За едой я рассказал о результатах визита к мастеру Ару.
Март слушал, жевал и кивал. Когда я закончил, он промокнул губы салфеткой и сказал:
– Казначей. Шестой час. Крейн будет там по «другому делу». Вы всё ещё хотите это сделать сегодня?
– Именно сегодня. Завтра утром я буду на завтраке у короля. Если к тому моменту казначей уже видел документы, это усиливает мою позицию. Я прихожу к королю не с пустыми словами, а как человек, который уже передал доказательства по официальному каналу.
– А если казначей работает на Мора?
Я подумал. Это был справедливый вопрос.
– Ренард включил его в список людей, не связанных с маршалом. Крейн назначила встречу в его приёмной. Два независимых источника.
– Два источника, один из которых, по вашим же словам, может ошибаться, – заметил Олаф.
– Поэтому я несу казначею шесть документов, а не восемнадцать. Если он работает на Мора, мы теряем шесть листов, но не всё дело.
Олаф и Март переглянулись. Не сговариваясь, оба кивнули. Это было согласие людей, которые приняли логику и не стали тратить время на её оспаривание.
– Мне нужна приличная одежда, – сказал я, оглядев свой дорожный камзол. – Для завтрака с королём.
– Лавка на Монетной, – немедленно отозвался Март. – Портной Иен. Работает быстро, не задаёт вопросов. За два золотых сделает приличный камзол к вечеру.
– За два золотых?
– За золотой сделает тоже, но приличный не получится.
Два золотых за камзол. Двадцать за доставку письма через прачку. Политика оказывалась дороже пушек.
Казначейство располагалось в отдельном здании рядом с дворцом. Каменное, двухэтажное, с узкими окнами и крепкой дверью. Больше похоже на крепость, чем на учреждение. Впрочем, здание, в котором хранились финансы королевства, и должно было выглядеть как крепость.
Я пришёл без пяти минут шестого. Назвал себя секретарю приёмной, тощему молодому человеку с перьями за обоими ушами. Тот проверил список посетителей, нашёл моё имя, что-то записал и предложил подождать в приёмной.
Приёмная была небольшой комнатой с четырьмя стульями и одним столом, на котором стояли кувшин с водой и стопка бумажных листов для записей. На стене висел портрет короля. Лицо на портрете было суровым, властным и немного скучающим. Я посмотрел на него и подумал: завтра я увижу оригинал.
Крейн появилась через пять минут. Вошла в приёмную через другую дверь, с документами под мышкой, в тёмном платье без знаков Гильдии. Увидела меня, и на её лице появилось выражение вежливого удивления, разыгранное безупречно.
– Барон ди Валье? Какая неожиданность.
– Магистр. Рад видеть вас в столице.
– Я здесь по финансовым вопросам Гильдии. А вы?
– По земельным вопросам баронства. Старые долги, необходимость уточнения границ.
Секретарь наблюдал за нами без всякого интереса. Двое посетителей, случайно столкнувшихся в приёмной. Рутина.
Дверь внутреннего кабинета открылась. Вышел высокий человек в строгом тёмно-синем камзоле, с коротко стриженной седой бородой и внимательными глазами. Лорд-казначей.
– Магистр Крейн, – произнёс он, склонив голову. – И... – Он посмотрел на меня. – Барон ди Валье. Я читал о вас.
– Что именно, ваша светлость?
– Достаточно, чтобы знать, что ваш визит вряд ли связан с «уточнением границ». – Тень улыбки промелькнула на строгом лице. – Прошу обоих.
Кабинет казначея был полной противоположностью кабинету мастера Ара. Ничего лишнего. Стол, три стула, шкаф с папками, на стене карта королевства с цветными метками. Каждая вещь на своём месте. Порядок человека, который работает с цифрами.
Казначей сел за стол, жестом предложил нам стулья.
– Я ограничен во времени, – сказал он. – У меня четыре визита после вашего, и каждый из них будет напоминать мне о причинах, по которым я когда-то хотел стать садовником. Поэтому давайте к делу.
– Ваша светлость, – начала Крейн, – я хочу обратить ваше внимание на ряд финансовых операций, которые проходили мимо казны и могут представлять интерес для короны.
– Операции какого рода?
Я достал из внутреннего кармана шесть пергаментов. Развернул их на столе, расположив в хронологическом порядке.
– Это подлинные расписки о переводах крупных денежных сумм от герцога Вальтера Мора к графу Маурицио Черро. Три расписки за последние два года, каждая с личной печатью герцога. Общая сумма – более восьмисот золотых корон. Официальное назначение – «займ на улучшение приграничной обороны».
Казначей не прикоснулся к документам. Он смотрел на них, потом на меня, потом снова на них.
– Продолжайте.
– Также письмо герцога Мора к графу Черро, в котором прямо упомянут «синий камень на землях баронства Валье» и необходимость «установить контроль». Датировано восемь месяцев назад. И контракт о военной поддержке со стороны герцога, подписанный обеими сторонами, с личными печатями.
Я положил последний лист поверх остальных.
– Контракт предусматривает поддержку войсками «в случае споров с соседними землевладельцами». Фактически это соглашение об использовании военной силы в частных интересах, в обход короны. Формально это...
– Государственная измена, – закончил казначей. Голос был ровным, но глаза стали острее. – Я знаю, как это называется, барон. Откуда у вас эти документы?
– Из тайника в замке графа Черро. Граф лично указал местонахождение. Документы изъяты моим доверенным лицом неделю назад. Подлинность могу подтвердить.
– Каким образом?
– У меня дар манипуляции структурой материалов. Чернила и воск на этих пергаментах имеют возраст, соответствующий датам на документах. Это не подделки.
Казначей помолчал. Потом посмотрел на Крейн.
– Магистр, вы подтверждаете, что эти документы были найдены в ходе операции, санкционированной в рамках действующего соглашения между Гильдией и бароном Валье?
Крейн выдержала паузу, достаточную, чтобы её ответ выглядел не заготовленным, а обдуманным.
– Я подтверждаю, что операция по задержанию графа Черро была проведена в соответствии с Кодексом. Документы, представленные бароном, являются прямым следствием этого задержания. Гильдия заинтересована в том, чтобы эти доказательства были рассмотрены надлежащим образом.
– Гильдия или лично вы, магистр?
– Фракция надзора и этики, которую я представляю, – поправила Крейн. – Совет Гильдии в настоящий момент не информирован об этих документах.
Казначей откинулся на спинку стула. Его взгляд остановился на карте королевства на стене. Молчание длилось долго.
– Барон, – произнёс он наконец. – Вы отдаёте себе отчёт в том, что обвиняете маршала королевства. Второго человека в иерархии после короля. Человека, который командует армией.
– Отдаю.
– И что если эти документы окажутся недостаточными для обвинения, то вы из обвинителя превращаетесь в клеветника. Со всеми последствиями.
– Это не все документы, – сказал я. – У меня есть ещё двенадцать пергаментов. Они в безопасном месте. Я могу предоставить их по запросу.
Казначей снова помолчал. Потом, медленно, протянул руку и взял верхний лист. Поднёс к глазам. Я видел, как его взгляд двигался по строкам, задерживаясь на цифрах и печатях.
– Восемьсот корон, – произнёс он тихо. – По каналам, которые не проходили через казну.
Он положил лист обратно. Посмотрел на меня.
– Я приму эти документы к рассмотрению. Официально. Вам будет выдана расписка о приёме. Это означает, что с этого момента документы находятся в ведении казначейства и защищены короной. Любая попытка их уничтожить или изъять будет считаться преступлением против короны.
– Благодарю, ваша светлость.
– Не благодарите, – казначей поднялся. – Вы только что положили на мой стол проблему, которая лишит меня сна на ближайшие недели. Обычно за такое не благодарят.
Он позвонил в колокольчик. Появился секретарь с перьями за ушами.
– Ролан, прими шесть документов от барона ди Валье, составь опись и расписку о приёме, присвой номер дела. Категория: особо важные. Доступ ограничен.
Секретарь кивнул и забрал пергаменты с видом человека, для которого «особо важные» дела случались не каждый день, но и не были полной новостью.
Казначей проводил нас до двери кабинета. У порога остановился.
– Барон, – сказал он негромко. – Одна деталь. Три дня назад мне на стол легла другая бумага. Запрос из канцелярии маршала о формировании «Особой комиссии по расследованию незаконных вооружённых формирований» на восточных территориях. С требованием моей подписи для санкционирования военного бюджета.
Я ничего не ответил. Ждал.
– Я не подписал, – сказал казначей. – Запросил дополнительные обоснования. Это даст несколько недель. Но обоснования рано или поздно будут предоставлены, и тогда у меня не будет формальных причин для отказа.
– Если только к тому моменту маршал не окажется под следствием.
Казначей посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул, коротко, без слов, и закрыл дверь.
На улице Крейн шла рядом со мной до угла здания казначейства. Мы не разговаривали, пока не оказались на Монетной улице, достаточно далеко от окон и ушей.
– Он не работает на Мора, – сказала она.
– Убедились?
– Казначей, который работает на маршала, не стал бы рассказывать вам про неподписанный запрос. Это была проверка в обе стороны. Он проверял, знаете ли вы про комиссию. Вы проверяли, на чьей он стороне.
– Оба прошли.
Крейн остановилась. Вечерний свет падал на мощёную улицу, и тени от домов ложились длинными полосами. Где-то далеко, на ярмарочной площади, играла музыка.
– Завтра утро, – сказала она. – Рабочий завтрак. Вы идёте к королю.
– Мастер Ар устроил.
– Я знаю. Историограф говорил с королём, а перед этим написал мне записку с просьбой подтвердить вашу личность, если возникнет необходимость. – Крейн чуть наклонила голову. – Барон, мне нужно сказать вам кое-что, и я скажу это только один раз.
– Слушаю.
– Когда вы будете говорить с королём, не делайте одной ошибки. Не говорите ему, что вы хотите изменить мир. Не говорите, что маги должны перестать быть неприкосновенными. Не произносите ничего из того, что вы сказали мне или Ренарду.
– Почему?
– Потому что Теодор Третий – король, который правит тридцать лет в мире, где его власть ограничена магами сверху и феодалами снизу. Каждый день он балансирует. Каждый день ему кто-то говорит, что хочет изменить порядок. Бароны, графы, торговцы, священники. Он устал от реформаторов. Он ценит тех, кто решает конкретные проблемы.
– Что мне говорить?
– Факты. Цифры. Результаты. Расскажите ему про эфирит и про то, сколько он стоит. Расскажите про документы Мора и про то, что маршал обходит казну. Предложите конкретное сотрудничество: эфирит в обмен на защиту. Дайте ему причину помочь вам, которая совпадает с его интересами. Не с вашими идеалами, а с его интересами.
– Вы знаете его хорошо.
– Я работаю с ним двенадцать лет, – ответила Крейн. – И за двенадцать лет я поняла одно: Теодор не злой и не добрый. Он практичный. Покажите ему практическую пользу от вашего существования, и он вас защитит. Покажите угрозу, и он вас уничтожит. Ничего личного.
Она кивнула мне на прощание и ушла, растворившись в вечерней толпе Монетной улицы.
Ночь я провёл плохо. Не от страха, от мыслей.
Лежал на жёсткой кровати в доме вдовы Хинт, слушал, как Олаф храпит в соседней комнате, и думал о завтрашнем дне.
На Земле я однажды выступал перед комиссией Министерства обороны. Двенадцать генералов, каждый с послужным списком длиннее моей руки, и я, главный инженер, объясняю им, почему новый тип боеприпаса стоит в три раза дороже старого, но в десять раз эффективнее. Тогда я знал свою аудиторию. Знал, что генералы понимают язык тактико-технических характеристик, что для них графики значат больше слов, что решение принимается не на основании того, нравишься ты им или нет, а на основании цифр.
Здесь было похоже, если верить Крейн. Король Теодор понимал язык выгоды. Цифры, результаты, практическая польза. Хорошо. Этот язык я знал.
Я встал, зажёг свечу и сел к столу. Взял лист бумаги. Начал писать.
Не речь. Конспект. Как перед докладом в НИИ: ключевые тезисы, опорные факты, ответы на возможные вопросы.
Пункт первый: эфирит. Уникальный ресурс на территории баронства Валье. Оценочная стоимость разведанных запасов превышает годовой доход среднего герцогства. Предложение: передать часть добычи в казну в обмен на официальное признание права на разработку.
Пункт второй: маршал Мор. Документы, подтверждающие сговор с целью захвата эфирита в обход короны, переданы казначею сегодня. Мор готовит военную операцию под видом «расследования».
Пункт третий: военная технология. Существует новый вид оружия, способный нейтрализовать магическую защиту. Технология создана мной, я контролирую её распространение. Готов обсуждать условия сотрудничества с короной. Отказываюсь передавать технологию третьим лицам без санкции короля.
Этот пункт я дописал и задумался. Потом зачеркнул слово «отказываюсь» и написал «считаю нецелесообразным». Разница в оттенке. «Отказываюсь» звучит как ультиматум. «Считаю нецелесообразным» звучит как позиция, открытая для обсуждения.
Виктор Громов не был политиком. Но он тридцать лет работал в системе, где правильная формулировка в документе иногда значила больше, чем содержание.
Пункт четвёртый: Гильдия магов. Делегация Совета находится в столице с требованием о моей выдаче. Фракция надзора и этики (магистр Крейн) поддерживает мою позицию. Раскол в Гильдии можно использовать для усиления позиции короны.
Четыре пункта. Четыре аргумента. Каждый бьёт в одну точку: я полезен королю живым и на свободе, и опасен для тех, кто действует ему во вред.
Я свернул лист, убрал в карман камзола, который Март купил у портного Иена за два золотых. Камзол был тёмно-зелёным, без украшений, из плотной ткани. Приличный, как и обещано.
Свеча догорела. Я лёг и закрыл глаза.
Через несколько часов я буду завтракать с королём Аркена.
Обычный день в жизни барона-оружейника.
Сон не шёл долго. Потом пришёл, рваный и неглубокий, полный коридоров, щитов на стенах и запаха чернил.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 6: Завтрак с королём

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 6: Завтрак с королём
Утро пришло раньше, чем я хотел.
Олаф разбудил меня за час до рассвета. Стукнул в дверь, зашёл, поставил на стол миску с кашей и кружку горячего отвара. Свечу я не зажигал, но в серой предрассветной полутьме видел, что ветеран уже одет и подтянут.
– Половина шестого, – сказал он. – У вас три часа.
Каша была горячей, отвар горьким. Вдова Хинт знала толк в утреннем подкреплении.
Камзол от портного Иена висел на крючке у двери. Тёмно-зелёный, без украшений, плотная ткань. Я надел его, проверил швы, убедился, что внутренний карман закрывается надёжно. Конспект лежал там с вечера – четыре пункта на сложенном листе. Больше брать было нечего.
Сапоги почистил сам. Олаф смотрел с тем выражением, которое означало: «Я мог бы это сделать, но вы не попросили, значит, не хотите».
– Как я выгляжу? – спросил я.
– Как барон, – ответил Олаф. – С восточной окраины.
– Это хорошо или плохо?
– Это честно.
Март заглянул в комнату. Оценил камзол, сапоги, выражение моего лица. Кивнул.
– Портной Иен не подвёл. Без блеска, но достойно.
– Спасибо.
– Не благодарите. За два золотых я ожидал большего, но для завтрака с монархом сойдёт.
Олаф проводил меня до угла Суконной улицы. Дальше я попросил его не идти. Одинокий барон привлекает меньше внимания, чем барон с телохранителем.
– Два часа, – сказал он. – Если через два часа вас не будет у фонтана на площади...
– Ты придумаешь, – закончил я за него.
Олаф не улыбнулся. Но и не возразил.
Аркенбург в ранние часы выглядел иначе. Ярмарочная площадь была пуста, прилавки закрыты холстинами. Брусчатка блестела от утренней росы. У пекарни на Монетной улице стояла очередь из трёх человек, и запах свежего хлеба растекался по переулку.
Я шёл не быстро. Считал шаги до западного крыла дворца, хотя знал, что считать бессмысленно. Привычка. На Земле перед каждым важным совещанием я выходил из дома раньше и шёл пешком, чтобы собрать мысли в порядок. Здесь делал то же самое.
Четыре пункта. Эфирит. Мор. Оружие. Гильдия.
Крейн сказала: факты, цифры, результаты. Не говорить о том, что хочу изменить мир. Говорить о том, чем я полезен.
Виктор Громов представлял доклады генералам. Арморн ди Валье завтракает с королём. Разница в антураже, не в принципе.
Малые ворота западного крыла. Привратник, другой, не вчерашний, моложе и без усов. Я назвал формулу: «Рабочий завтрак, список мастера Ара». Привратник сверился с книгой, нашёл, кивнул. Пропустил.
Коридор за воротами был узким и прохладным. Камень, факелы в кованых держателях, гобелен на стене с охотничьей сценой. Слуга в ливрее королевского дома ждал у лестницы.
– Барон ди Валье? – спросил он.
– Верно.
– Прошу за мной.
Мы поднялись на второй этаж, прошли через зал, в котором стояла длинная дубовая мебель и висели портреты. Потом через другой коридор, мимо двух гвардейцев у дверей, которые не обратили на нас внимания.
Рабочая столовая оказалась небольшим залом с одним овальным столом на восемь человек. Окна выходили на внутренний двор. Стол был накрыт: хлеб, сыр, холодное мясо, фрукты, кувшины с вином и водой. Без роскоши, но добротно.
Трое уже были здесь.
Советник Харт сидел у дальнего конца стола. Невысокий человек лет шестидесяти, с круглым лицом и внимательными маленькими глазами. Бумаги лежали перед ним аккуратной стопкой.
Представитель кожевников стоял у окна. Крупный мужчина с красными руками и несчастным выражением лица. Видимо, ожидание аудиенции давалось ему нелегко.
Капитан речного флота сидел за столом и ел сыр с видом человека, для которого еда была важнее протокола. Загорелый, жилистый, в мундире без лишних украшений.
Мастер Ар появился через минуту после меня. Вошёл быстро, с привычной стремительностью, кивнул мне, как знакомому, и занял место рядом с советником Хартом. Записные книжки легли на стол рядом с тарелкой.
– Его величество будет через несколько минут, – сказал историограф, обращаясь ко всем. – Формат свободный: каждый говорит, когда его спросят. Если не спросят, ждёте. Не вставайте, когда говорите. Кланяться при входе его величества, потом сесть.
Кожевник нервно потёр руки. Капитан доел сыр и налил себе воды.
Я сел напротив мастера Ара. Положил руки на стол, потом убрал. Потом снова положил. Инженер, который не знает, куда деть руки на дипломатическом мероприятии.
Дверь открылась.
Король Теодор Третий не был похож на свой портрет.
Портрет в приёмной казначейства изображал сурового, властного человека с тяжёлым лицом. В жизни король оказался выше ростом, худощавее и значительно живее. Ему было около шестидесяти, но двигался он легко, без той осторожности, которая приходит с возрастом. Коротко стриженные седые волосы, аккуратная борода, умные серые глаза. Одет просто: тёмный камзол без гербов, сапоги рабочие, не парадные.
Мы встали и поклонились. Король жестом велел садиться, занял место во главе стола и налил себе воды.
За ним вошёл один человек. Не слуга. Высокий, сухопарый, в чёрном камзоле, с лицом, которое не выражало ничего. Первый советник, если я правильно угадал. Он не сел за стол, а встал у стены справа от короля, скрестив руки.
– Доброе утро, – сказал Теодор. Голос был негромким, но отчётливым. – Ешьте, пожалуйста. Я не люблю, когда еда стынет.
Советник Харт потянулся к хлебу. Кожевник не шевельнулся. Капитан отрезал кусок мяса. Я взял хлеб и положил на тарелку, хотя есть не хотел.
– Советник Харт, – произнёс король. – Начнём с вас. Налоги северных провинций.
Харт говорил двенадцать минут. Чётко, по пунктам: урожай зерна в этом году ниже на треть, причина в позднем заморозке, два баронства просят отсрочку по налогу, третье просит полное освобождение, потому что у них река вышла из берегов и затопила половину посевов.
Король слушал внимательно. Задал три вопроса. Два были про цифры, третий про конкретного барона, который просил освобождение.
– Барон Тенн жалуется на наводнение каждый третий год, – сказал Теодор. – Его река вышла из берегов не потому, что климат изменился, а потому что он вырубил лес на берегу и продал древесину. Отсрочку дайте, полное освобождение нет.
Харт записал. Кивнул. Убрал бумаги.
– Капитан, – король перешёл к следующему.
Капитан говорил коротко. Навигация на Западной реке затруднена: старый мост у Каменных ворот разрушается, нужен ремонт, барки проходят с трудом. Стоимость ремонта – сто двадцать корон. Если мост рухнет, стоимость восстановления втрое больше.
– Согласовано, – сказал Теодор. – Сто двадцать корон из фонда инфраструктуры. Казначею я скажу сегодня.
Четыре минуты. Вопрос решён. Я отметил: король принимал решения быстро, когда имел достаточно данных. Не откладывал, не создавал комиссий.
Кожевник получил семь минут. Его петиция об отмене импортной пошлины была отклонена, но с объяснением: «Пошлина защищает ваших конкурентов в южных городах. Если я отменю её для вас, они попросят компенсацию, которая обойдётся казне дороже, чем ваш убыток от пошлины. Предлагаю компромисс: снижение пошлины на четверть сроком на два года. За это время вы адаптируетесь или найдёте другие рынки».
Кожевник был явно разочарован, но принял. Встал, поклонился и вышел.
Остались четверо. Король. Советник у стены. Мастер Ар. И я.
Теодор отпил воды. Посмотрел на историографа.
– Мастер Ар, – произнёс он. – Вы включили в список барона с восточной окраины. Барона, о котором мне писали. И о котором мне доложили вчера вечером.
Я не вздрогнул, но внутри что-то сжалось. «Доложили вчера вечером» означало, что кто-то кроме мастера Ара и казначея сообщил королю о моём присутствии в городе. Мор? Его люди? Или кто-то из канцелярии казначейства?
– Барон ди Валье, – король повернулся ко мне. Серые глаза смотрели прямо, без враждебности, но с оценкой. Так смотрит человек, которому показали новый механизм, и он решает, полезен тот или опасен. – Я прочитал ваше письмо три недели назад. Затем мне сообщили, что вчера вы передали казначею документы. А сегодня вы здесь.
– Ваше величество, – я немного наклонил голову. Не низкий поклон, просто знак уважения. – Благодарю за возможность.
– Не благодарите пока. – Теодор отломил кусок хлеба, но есть не стал, просто держал в руке. – Скажите мне одну вещь, барон. Коротко.
– Слушаю.
– Зачем вы здесь?
Прямой вопрос. Никакого дипломатического тумана. Крейн была права: этот человек ценил конкретику.
– Я здесь по трём причинам, ваше величество, – сказал я. – Первая: на моих землях находится месторождение эфирита. Это стратегический ресурс, стоимость которого превышает годовой доход герцогства. Я хочу предложить короне долю в добыче в обмен на признание моего права на разработку.
Теодор смотрел. Не перебивал.
– Вторая: маршал Мор в течение трёх лет тайно финансировал графа Черро с целью захвата этого месторождения. Документы, подтверждающие это, я передал казначею вчера. Среди них расписки с личной печатью герцога и контракт о военной поддержке, который является государственной изменой.
Первый советник у стены чуть сдвинулся. Не шагнул, просто изменил положение тела. Король не повернулся к нему.
– Третья: я создал оружие, которое позволяет обычному человеку без магического дара противостоять боевому магу. Это оружие существует, испытано и применялось в бою. Я контролирую его производство и считаю нецелесообразным передавать технологию кому-либо без санкции короны.
Тишина. Мастер Ар записывал. Его перо скрипело по бумаге, единственный звук в комнате.
Теодор положил хлеб на тарелку. Не отвёл взгляда.
– Три причины, – произнёс он. – Первая про деньги. Вторая про угрозу. Третья про оружие. Каждая из них сама по себе стоит отдельной аудиенции. А вы уместили всё в минуту.
– Я инженер, ваше величество. Мы привыкли к кратким докладам.
– Инженер. – Теодор повторил это слово, как будто пробовал его на вкус. – Расскажите мне про оружие. Не про политику, не про Мора. Про оружие.
– Что именно хотите знать?
– Как оно работает.
Я подумал секунду. Потом сказал:
– Металлическая труба, закрытая с одного конца. Внутрь помещается горючий состав и металлический снаряд. Горючий состав поджигается. Газы, образующиеся при горении, толкают снаряд по трубе с огромной скоростью. Скорость достаточна, чтобы пробить любой магический щит, потому что щиты настроены на эфирные возмущения, а снаряд не несёт магического следа. Для щита он невидим.
Король слушал неподвижно. Первый советник слушал неподвижно.
– Горючий состав, – сказал Теодор. – Порох?
Я замер на мгновение. Король знал слово.
– Да, – ответил я. – Улучшенный. Стабилизированный для работы в условиях эфирного фона.
– Я читал старые хроники, – сказал король спокойно. – Четыреста лет назад алхимик из южных провинций экспериментировал с горючими составами. Его лаборатория взорвалась. Потом ещё трое пытались. Все погибли. Гильдия признала направление тупиковым. Эфирный фон не позволял стабилизировать реакцию. – Он посмотрел на меня. – Вы решили эту задачу.
– Решил.
– Как?
– Это я предпочту не обсуждать подробно, ваше величество. Не из-за недоверия к вам, а потому что любое помещение имеет стены, а стены имеют уши.
Теодор дёрнул уголком рта. Не улыбка, скорее признание аргумента.
– Справедливо. – Он повернулся к первому советнику. – Берт, запиши. Барон Валье, тема стабилизации горючих составов. Отдельная встреча, закрытый формат.
Советник кивнул. Ничего не записал, но, видимо, кивок и был записью.
Король вернулся ко мне.
– Теперь о Море. Вы обвиняете маршала королевства в государственной измене. Документы казначей принял, я об этом знаю. Но документы можно подделать.
– Чернила и воск на пергаментах имеют возраст, соответствующий датам. Я проверил лично. Мой дар позволяет считывать структуру материалов.
– Ваш дар. Малая манипуляция материей. – Король произнёс это без презрения, но и без восхищения. Констатация. – Гильдия считает этот дар бесполезным.
– Гильдия ошибается, ваше величество.
– Судя по тому, что вы мне рассказали, ошибается давно и по многим пунктам. – Теодор взял кувшин, налил себе ещё воды. – Барон, я задам вам вопрос, и мне нужен честный ответ. Не дипломатический, не тот, который вы подготовили вчера ночью. Честный.
– Спрашивайте.
– Чего вы хотите?
Простой вопрос. Самый сложный из возможных.
Я мог ответить по конспекту: эфирит в казну, защита баронства, санкция на оружие. Три пункта, чёткие, практичные. Именно то, что Крейн посоветовала.
Но король попросил честный ответ.
– Я хочу, чтобы человек без магического дара имел право на жизнь, которое не зависит от воли мага, – сказал я. – Не абстрактное право, записанное на пергаменте. Реальное. Подкреплённое тем, что этот человек может защитить себя.
Молчание. Длинное. Мастер Ар перестал писать.
Король смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на первого советника. Тот слегка поднял бровь, но ничего не сказал.
– Барон, – произнёс Теодор. – Вы только что сказали королю, что хотите вооружить простолюдинов. Вы понимаете, что в этой комнате такие слова могут стоить вам свободы?
– Понимаю, ваше величество. Но вы попросили честный ответ.
– Попросил. – Пауза. – И получил. Это освежает. Обычно мне говорят то, что я хочу услышать.
Он отпил воды. Потом откинулся на спинку стула и сложил руки перед собой.
– Мастер Ар, покажите мне ваши записи с вчерашней встречи.
Историограф протянул раскрытую книжку. Король читал несколько минут. Его лицо не менялось, но я заметил, как взгляд дважды возвращался к началу страницы, перечитывая.
– Шесть магов, – произнёс он, не отрывая глаз от записей. – Вы победили шестерых магов Гильдии двадцатью крестьянами с вашим оружием.
– Двадцатью обученными стрелками. Двое из моих людей погибли, четверо были ранены.
– Но шесть магов – пленены или убиты.
– Двое убиты. Четверо пленены и переданы Гильдии.
– Переданы. – Теодор посмотрел на меня поверх книжки. – Не казнены. Не заточены. Переданы.
– Я не палач, ваше величество. Пленные были ранены и получили медицинскую помощь. Гильдия забрала их для внутреннего трибунала.
Король закрыл книжку. Вернул мастеру Ару.
– Барон ди Валье, – сказал он. – Я тридцать лет балансирую между Гильдией, которая считает себя выше закона, и феодалами, которые считают себя выше друг друга. Каждый день я ищу рычаг, который позволил бы короне быть сильнее и тех и других. За тридцать лет я такого рычага не нашёл.
Он помолчал.
– Три недели назад я получил письмо от барона, о котором не слышал. Из баронства, которое на моей карте обозначено одной точкой. В письме говорилось, что этот барон владеет ресурсом, за который убивают, и оружием, которое убивает магов. – Теодор наклонил голову. – Я не поверил. Но проверил. Казначей начал проверку по Мору. Мастер Ар нашёл источник. Казначей вчера подтвердил, что документы приняты.
Он поднялся. Все встали. Теодор подошёл к окну и несколько секунд смотрел во двор.
– Берт, – обратился он к советнику, не оборачиваясь.
– Ваше величество.
– Делегация Гильдии подала запрос. Когда он должен быть рассмотрен?
– Через день, ваше величество. По протоколу.
– Я рассмотрю его лично. Завтра. – Король повернулся. – Барон, вы будете присутствовать.
Я ждал секунду, убеждаясь, что правильно понял.
– Ваше величество, Гильдия потребует моей выдачи.
– Я знаю, чего они потребуют. Я хочу, чтобы они это потребовали при вас. Чтобы вы слышали их аргументы и могли ответить.
– Это необычная процедура?
– Это королевская прерогатива, – ответил Теодор. – Я могу слушать дело в любом формате. И я хочу слушать обе стороны одновременно. Завтра. В тронном зале. В полдень.
Мастер Ар записывал с такой скоростью, что перо, казалось, дымилось.
– Кроме того, – продолжил король. – Берт, свяжись с казначеем. Пусть подготовит заключение по переданным документам к завтрашнему утру. Предварительное, но официальное.
Советник кивнул.
– Барон, – Теодор подошёл ко мне. Стоя он был чуть выше, и его глаза смотрели сверху вниз. – Одно условие. Вы пришли ко мне с тремя предложениями: эфирит, информация о Море и оружие. Я приму их к рассмотрению. Но взамен я хочу кое-что увидеть.
– Что именно, ваше величество?
– Демонстрацию. Не вашего ручного оружия, о нём мне рассказали достаточно. Я хочу увидеть то, что вы называете «громовой трубой». Пушку.
– Пушки в баронстве, ваше величество. За неделю пути.
– Это не мешает. Я не говорю «сейчас». Я говорю «после того, как мы закончим с Гильдией и с Мором». Когда ситуация прояснится, я хочу лично увидеть, что ваше оружие делает с каменной стеной. – Он слабо усмехнулся. – Мастер Ар убедительно описал, но я предпочитаю собственные глаза.
– Я организую демонстрацию, когда пожелаете, ваше величество.
– Хорошо. – Теодор отступил. – Завтра в полдень. Тронный зал. Берт обеспечит вам пропуск.
Он вышел. Первый советник за ним. Дверь закрылась.
Мы остались втроём: я, мастер Ар и советник Харт.
Харт смотрел на меня с тем выражением, которое бывает у людей, когда рядом с ними случается что-то значительное и они пытаются определить, с какой стороны на них это повлияет.
– Барон ди Валье, – сказал он. – Я двадцать лет подаю доклады на рабочих завтраках. За это время я видел три случая, когда его величество назначал отдельную встречу. Два из них закончились отставкой и один казнью. Вам он назначил заседание в тронном зале. Это другой уровень.
– Хороший или плохой?
Харт не ответил. Встал, собрал бумаги и вышел, коротко кивнув.
Мастер Ар аккуратно закрывал чернильницу. Его пальцы слегка дрожали, и я не был уверен, от возбуждения или от возраста.
– Барон, – произнёс он. – Я тридцать лет пишу хронику. Ни разу ещё человек на рабочем завтраке не говорил королю, что хочет вооружить простолюдинов. Ни разу.
– Он попросил честный ответ.
– Да. И вы его дали. Это либо очень храбро, либо очень глупо. – Историограф надел очки, поправил их, посмотрел на меня. – Я надеюсь на первое.
– Я тоже, – сказал я.
– Завтра в тронном зале будет делегация Гильдии. Три мага. – Мастер Ар собирал книжки в стопку, но продолжал говорить. – Хельм умён, будет давить юридически. Дайн будет искать компромисс, который выгоден лично ему. Рост будет кричать. Не обращайте на него внимания, обращайте на Хельма.
– Вы их знаете?
– Я тридцать лет записываю, что делает каждый человек при дворе. Да, я их знаю. – Он подхватил стопку и направился к двери. У порога обернулся. – И ещё одно. Его величество попросил вас быть честным и получил честность. Это значит, что он вас запомнил. Это хорошо. Но это также значит, что вас запомнили все остальные, кто об этом узнает. А они узнают.
– Я понимаю.
– Понимаете ли? – Мастер Ар посмотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул и ушёл.
Я остался один в рабочей столовой. Хлеб на моей тарелке был нетронут. Вода в кружке нагрелась.
Завтра. Тронный зал. Делегация Гильдии. Публичное заседание.
Я достал из кармана конспект, развернул и перечитал четыре пункта. Потом сложил и убрал обратно.
Конспект был хорош для завтрака. Для тронного зала нужно было что-то другое.
На площади у фонтана Олаф стоял ровно там, где я его оставил. Руки в карманах, спина прямая, взгляд на воротах дворца. Голуби крутились у его ног, не получая ничего и не теряя надежды.
– Полтора часа, – сказал он. – Я считал.
– Прошло хорошо.
– Хорошо?
– Завтра я выступаю в тронном зале перед делегацией Гильдии. В присутствии короля.
Олаф моргнул. Не часто, один раз, медленно. Это был его способ выразить потрясение.
– Тронный зал, – повторил он.
– Полдень. Мне нужен пропуск, его обеспечит первый советник.
– Вы пойдёте один?
– Пойду один. Король не приглашал свиту. Формат заседания, не аудиенции.
– Против трёх магов Гильдии.
– Против трёх представителей Гильдии. Они не будут колдовать в тронном зале, Олаф.
– В тронном зале – не будут. На улице после заседания – кто знает.
Я не нашёл что возразить. Олаф был прав: Рост, по словам Крейн, был фанатиком. Фанатики непредсказуемы.
Мы шли по Монетной улице. Ярмарка уже просыпалась, торговцы раскладывали товар, крики зазывал начинали заполнять воздух.
– Мне нужно встретиться с Крейн, – сказал я. – Сегодня. До завтрашнего заседания.
– Вечером?
– Днём. Вчера мы прятались, сегодня уже нет смысла. Король знает, что я в городе. Мор наверняка тоже знает. Скрытность отработала своё.
– Значит, открыто?
– Нет, не открыто. Но и не прячась. Просто тихо.
Олаф хмыкнул.
– Для вас «тихо» и «не прячась» – одно и то же. Для всех остальных это две разные вещи.
Крейн пришла сама.
Март передал ей записку через портье «Золотого ключа». Через два часа она появилась в доме вдовы Хинт, в дорожном плаще поверх тёмного платья. Без спутников, без свиты. Вошла, сняла плащ, села к столу.
– Рассказывайте, – сказала она.
Я рассказал. Всё: от входа в столовую до последних слов мастера Ара. Крейн слушала не перебивая. Только один раз подняла бровь, когда я дошёл до своего ответа на вопрос «чего вы хотите».
– Вы сказали ему про вооружение простолюдинов, – произнесла она ровно.
– Он попросил честный ответ.
– Честный ответ можно формулировать по-разному. «Я хочу справедливости для простых людей» – это одно. «Я хочу вооружить простолюдинов» – другое. Разница тонкая, но для короля значительная.
– Я сказал «право на жизнь, подкреплённое возможностью защитить себя». Не «вооружить».
Крейн помолчала. Потом кивнула, медленно.
– Это лучше, чем я думала. Но граница между этими формулировками зыбкая. Теодор умён, он видит оба значения.
– И какое он выберет?
– То, которое ему выгоднее в текущей ситуации. Если вы полезны, он увидит «право на защиту». Если вы опасны, он увидит «вооружённый мятеж». Сейчас вы полезны. Не теряйте этого статуса.
– Он назначил заседание на завтра. С делегацией Гильдии.
– Я знаю. Мне уже сообщили. – Крейн достала из складок платья сложенный лист. – Формальное уведомление из канцелярии короля. Заседание в полдень, тронный зал. Стороны: делегация Совета Гильдии Магов, барон Арморн ди Валье. Председательствует его величество лично.
– Вас пригласили?
– Нет. Я не сторона. Я член Совета Гильдии. Если я появлюсь на стороне барона, это будет расценено как раскол внутри делегации. – Крейн сложила руки на столе. – Но я буду в зале. Как наблюдатель. Это моё право по Кодексу.
– Что мне нужно знать о процедуре?
– Формат королевского заседания прост. Обвинитель излагает позицию. Ответчик отвечает. Король задаёт вопросы обеим сторонам. Решение принимает король единолично. Апелляции нет.
– Нет апелляции?
– Вы в тронном зале, барон. Это высшая инстанция. – Крейн посмотрела на меня. – Хельм будет требовать вашей выдачи на основании двух статей Кодекса: «использование магических материалов без лицензии» и «создание угрозы общественному порядку через применение неконтролируемых магических средств». Обе статьи формально применимы, потому что эфирит является магическим материалом, а ваше оружие использует его. Формально вы работаете с магическим ресурсом без аттестации Гильдии.
– Формально.
– Именно. Формально. Ваша задача показать, что это формальность, а не суть. Суть в том, что Гильдия хочет контролировать то, что ей неподконтрольно. Король это понимает, но ему нужен аргумент, который позволит отказать Гильдии без нарушения Кодекса.
– Какой?
– «Королевская привилегия на стратегические ресурсы». Статья 14 Основного уложения. Любой ресурс, имеющий значение для обороны королевства, может быть выведен из юрисдикции Гильдии личным решением короля. Этой статьёй не пользовались двести лет, но она не отменена.
Я посмотрел на Крейн. Женщина, которая двенадцать лет работала с королём и знала Кодекс наизусть, только что дала мне юридическое оружие.
– Вы хотите, чтобы я упомянул эту статью?
– Я хочу, чтобы вы дали королю повод вспомнить о ней. Не цитируйте номер, это будет выглядеть так, будто вас подготовил юрист. Просто скажите, что эфирит и оружие имеют стратегическое значение для обороны королевства и что вы предлагаете их короне. Остальное Теодор сделает сам. Он знает свои законы.
– А Хельм знает эту статью?
– Знает. И будет пытаться обойти. Его аргумент: статья 14 касается ресурсов, а оружие – это не ресурс, а продукт. Ваш ответ: оружие без эфирита не работает, следовательно, оружие является производной от ресурса.
– Вы репетируете со мной.
– Я помогаю вам не проиграть, – поправила Крейн. – Проигрыш в тронном зале означает вашу выдачу Гильдии. Вы знаете, что это значит.
Я знал. Суд Гильдии, где обвинитель, судья и палач принадлежат к одной организации. Результат предрешён.
– Ещё одно, – сказала Крейн. – Дайн. Средний из трёх. Он не фанатик и не юрист. Он политик. Если в ходе заседания станет ясно, что король склоняется в вашу пользу, Дайн может попытаться предложить компромисс. «Барон остаётся под юрисдикцией короны, но Гильдия получает право инспекции его производства». Или что-то подобное.
– Это приемлемо?
– Зависит от деталей. «Право инспекции» может означать что угодно, от ежегодного визита до постоянного контроля. Не соглашайтесь на месте. Попросите время на рассмотрение. Король это оценит.
– Понял.
Крейн встала.
– Барон, – сказала она. – Завтра в тронном зале будет момент, когда Хельм спросит вас, почему вы не пришли в Гильдию добровольно, чтобы пройти аттестацию и получить лицензию. Это ловушка. Любой ответ играет в их пользу: если скажете «не хотел», вы нарушитель; если скажете «не знал», вы невежда; если скажете «боялся», вы признаёте их власть.
– Что мне ответить?
– Правду. Что вы пришли в Гильдию в лице инспектора Ренарда, который прибыл к вам с проверкой. Что вы сотрудничали полностью. Что Ренард написал положительный рапорт. Что вы заключили соглашение с магистром Совета. И что после всего этого Гильдия направила к вам шестерых боевых магов.
– Это не совсем хронологически точно.
– Хронология не важна. Важна последовательность: сотрудничество – предательство – самооборона. В этой последовательности вы не нарушитель, а пострадавшая сторона.
Она надела плащ. У двери остановилась.
– Удачи, барон. Завтра решается больше, чем ваша судьба.
Крейн ушла. Я стоял у окна и смотрел, как она исчезает за углом Суконной улицы.
Остаток дня я провёл за столом с чистым листом бумаги.
Не конспект на этот раз. Карта. Схема аргументов, как схема укреплений: кто бьёт, откуда, чем. Контраргументы, запасные позиции, точки отхода.
Хельм: юридическое давление. Контрмера: Ренард, сотрудничество, соглашение с Крейн. Факт нападения шести магов.
Рост: эмоциональное давление. Контрмера: не реагировать, говорить с королём, а не с Ростом.
Дайн: компромисс. Контрмера: не соглашаться на месте, просить время.
Статья 14: стратегический ресурс. Дать королю повод, а не юридическую цитату.
Документы Мора: козырь, который уже в руках казначея. Упомянуть, но не давить. Казначей подтвердит.
Я рисовал стрелки между блоками, пока схема не стала похожа на электрическую цепь. На Земле я так проектировал испытания: входные условия, промежуточные точки, критерии успеха, сценарии отказа. Здесь входные условия были людьми, а сценарии отказа могли стоить жизни.
Олаф заглянул вечером. Посмотрел на мои записи, ничего не сказал. Поставил на стол кружку с горячим отваром и ушёл.
Март зашёл позже. Сел напротив, помолчал, потом спросил:
– Вы боитесь?
– Нет, – сказал я. – Я готовлюсь.
– Это одно и то же, – заметил торговец.
Я подумал. Он был прав.
– Может быть, – признал я. – Но подготовка полезнее страха.
– Не всегда. Страх говорит, чего избегать. Подготовка говорит, что делать. Иногда нужно и то и другое.
Март встал, подошёл к двери, обернулся.
– Господин, я торговец. Я торгую тканями, пряностями, металлом. Я никогда не бывал в тронном зале. Но я знаю одну вещь о переговорах. Любых.
– Какую?
– Выигрывает не тот, кто говорит лучше. Выигрывает тот, кого слушают. Король вас слушал. Завтра он будет слушать снова. Это и есть ваше оружие.
Он вышел. Я допил отвар, свернул записи и убрал в карман камзола.
Свеча горела ровно. За окном Аркенбург затихал, готовясь ко второй ночи Ярмарки. Где-то на Дворцовой улице три мага в синих плащах тоже готовились к завтрашнему дню.
Я лёг. Закрыл глаза. На этот раз сон пришёл быстрее. Не потому, что я был спокоен, а потому что подготовка была закончена. Всё, что можно было продумать, продумано. Всё, что можно было предусмотреть, предусмотрено.
Остальное зависело от того, каким человеком окажется Теодор Третий, когда ему придётся выбирать между тысячелетним порядком и новым рычагом.
Крейн сказала: он практичный.
Мастер Ар сказал: он интересуется историей.
Казначей показал: он ценит тех, кто решает проблемы, а не создаёт их.
Завтра я узнаю, кто из них прав. Или все трое.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 7: Тронный зал

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 7: Тронный зал
Утром я не стал завтракать.
Олаф принёс кашу и отвар, как обычно. Я отпил половину кружки, к каше не притронулся. Не от страха. Желудок просто решил, что перед политическим боем ему лучше остаться пустым.
– Съешьте хоть хлеб, – сказал Олаф.
– После.
– После может не быть.
– Тогда я умру голодным. Это ненамного хуже, чем умереть сытым.
Олаф посмотрел на меня с тем тяжёлым выражением, которое он использовал, когда хотел возразить, но понимал, что спорить бесполезно.
– Пропуск пришёл? – спросил я.
– Час назад. Посыльный от первого советника. – Олаф положил на стол маленький свиток с восковой печатью. – Без имени. Только номер и дата. Его нужно показать гвардейцу у главного входа.
– Главного?
– Не малые ворота, не Гербовая галерея. Главный вход. Парадная лестница, зал с колоннами. Тронный зал.
Другой масштаб. Вчера я входил через боковую дверь, как один из четырёх посетителей рабочего завтрака. Сегодня меня приглашали через парадный вход.
Камзол от портного Иена я надел тот же, других не было. Сапоги почистил. Записи, которые делал вчера вечером, убрал во внутренний карман. Больше ничего не требовалось. Моим оружием сегодня были слова и факты. И один старый закон, о котором Гильдия предпочитала не вспоминать.
Март заглянул в комнату.
– Я буду на площади у фонтана. Если что-то пойдёт не так и вы не выйдете до заката, я отправлю письмо Дорну.
– Спасибо, Март.
– Не за что благодарить. Вы мне ещё за ткани не заплатили.
Я усмехнулся. Торговец улыбнулся в ответ. Это была та форма поддержки, которую мог предложить человек, привыкший выражать чувства через коммерческие претензии.
Олаф проводил меня до Дворцовой площади. Молча. На площади было людно: второй день Ярмарки в разгаре, торговцы, зеваки, патрули городской стражи. Королевский дворец возвышался на холме, белые стены внутреннего кольца блестели на солнце.
– Удачи, – сказал Олаф.
– Спасибо.
– Не умирайте.
– Постараюсь.
Он отступил назад, к фонтану, где уже стоял Март. Два моих человека, которые ничего не могли сделать, кроме как ждать. Для них это было, наверное, тяжелее, чем для меня.
Главный вход во дворец был другим миром.
Не узкие ворота с одним привратником, а широкая каменная лестница в двадцать ступеней, два ряда гвардейцев в парадных кирасах, геральдические флаги на шестах. Над дверьми – герб королевства: лев и орёл, держащие корону. Камень лестницы был отполирован тысячами ног до гладкости стекла.
Я поднялся по ступеням, держа свиток с печатью в руке. Гвардеец у двери – молодой, серьёзный, с алебардой, которую держал так, будто точно знал, как ею пользоваться, – посмотрел на печать, сверил номер с листом, который достал из кожаного кошеля на поясе, и молча отступил в сторону.
За дверьми открылся зал с колоннами.
Я видел вестибюли в Министерстве обороны на Земле. Впечатляющие, но рассчитанные на функцию, а не на эмоции. Здесь было иначе. Потолок был так высоко, что свечи в канделябрах не дотягивались до него светом, и он терялся в полутьме. Колонны из серого камня шли двумя рядами, каждая толщиной со ствол старого дуба. На стенах между окнами висели портреты – не декоративные, а конкретных людей в конкретных позах. Короли Аркена. Тридцать или сорок лиц, от потускневших до свежих.
Слуга в ливрее ждал за колоннами.
– Барон ди Валье. Прошу за мной. Заседание начнётся через четверть часа.
Мы прошли через зал с портретами, свернули в коридор и вышли к двустворчатым дверям, обитым бронзовыми пластинами. У дверей стояли двое гвардейцев, не парадных, а боевых: доспехи без украшений, мечи, внимательные глаза.
– Тронный зал, – сказал слуга. – Вас проводят внутрь.
Двери открылись.
Тронный зал был просторнее, чем я ожидал.
Длинное помещение с высоким стрельчатым потолком, три ряда узких окон пропускали столбы дневного света. Пол из тёмного полированного камня. В дальнем конце зала на возвышении стоял трон – тяжёлое каменное кресло с высокой спинкой, без подушек, без позолоты. Трон правителя, который не тратил средства на показуху.
Перед возвышением стоял длинный стол, за которым было пять стульев с одной стороны и один с другой. Два кресла по бокам. Между столом и троном – пустое пространство, достаточное для того, чтобы голос говорящего был слышен всем.
Я был не первым.
Делегация Гильдии уже стояла у правого края стола. Трое в синих плащах – цвет Совета Гильдии.
Хельм, председатель делегации, оказался именно таким, каким его описывала Крейн: высоким, сухопарым, с длинным бледным лицом и узкими глазами юриста. Серебристые виски, аккуратно подстриженная бородка, руки сложены перед собой. Он стоял неподвижно, как статуя, и его синий плащ не шевелился.
Дайн стоял правее, полноватый мужчина лет пятидесяти с мягким лицом и быстрыми глазами. Политик, ищущий выгоду. Его плащ был из более дорогой ткани, чем у остальных, и он время от времени поправлял застёжку.
Рост, третий, оказался молод. Лет тридцати, не больше. Тёмные волосы зачёсаны назад, худое лицо с резкими чертами, взгляд горящий. Фанатик, как и предупреждала Крейн. Когда я вошёл, он посмотрел на меня так, как смотрят на насекомое, заползшее на обеденный стол.
Я кивнул делегации. Хельм ответил коротким кивком. Дайн чуть улыбнулся. Рост не отреагировал.
Слева от стола, на скамье у стены, сидела Крейн. Тёмное платье без знаков Гильдии, серебряные волосы убраны. Наблюдатель. Она не посмотрела на меня, когда я вошёл. Это было правильно.
Советник Харт занимал одно из кресел по левую сторону. Рядом с ним стояли двое секретарей с бумагами. Мастер Ар сидел чуть поодаль с неизменными записными книжками.
Я прошёл к своему месту. Одинокий стул с левой стороны стола, напротив пятерых. Трое магов, двое секретарей. Один барон.
Подходящее соотношение сил для человека, который привык работать с неблагоприятными условиями.
Боковая дверь за возвышением открылась.
Король вошёл без объявления.
Теодор Третий поднялся к трону, сел, коротко оглядел зал. Первый советник Берт встал по правую руку от трона, как вчера.
– Доброе утро, – сказал король. – Садитесь, кому положено.
Делегация села за стол. Я сел напротив. Харт остался в кресле. Мастер Ар открыл чернильницу.
– Заседание по запросу Совета Гильдии Магов, – произнёс Берт. Голос у него оказался неожиданно глубоким для такого сухопарого человека. – Предмет: действия барона Арморна ди Валье на территории восточных провинций. Стороны присутствуют. Формат: королевское заседание, решение принимает его величество.
– Делегация, – Теодор кивнул Хельму. – Излагайте.
Хельм встал. Движение было отточенным: ни одного лишнего жеста, ни одного суетливого поправления. Он вышел из-за стола на шаг вперёд, ровно в центр пространства между столом и троном, и слегка поклонился.
– Ваше величество. Совет Гильдии Магов направил нас для рассмотрения дела, затрагивающего фундаментальные основы Кодекса, регулирующего использование магических ресурсов в королевстве Аркен.
Голос Хельма был ровным, размеренным, с интонацией человека, который привык к судебным залам. Каждое слово взвешено.
– Барон Арморн ди Валье, – продолжил Хельм, – в течение последних месяцев систематически добывал и использовал магический минерал, известный как эфирит, без лицензии Гильдии. На основании этого минерала он создал устройства, которые по нашей классификации относятся к категории «магические средства воздействия». Эти устройства были применены в бою против аттестованных магов Гильдии, повлекшем гибель двоих и ранение четверых.
Хельм сделал паузу. Не для эффекта, а для того, чтобы дать слушателям усвоить информацию. Профессионал.
– Совет Гильдии просит корону рассмотреть два вопроса. Первый: передача барона ди Валье под юрисдикцию Гильдии для разбирательства по статьям четвёртой и двенадцатой Кодекса – «использование магических материалов без лицензии» и «создание угрозы общественному порядку через применение неконтролируемых магических средств». Второй: изъятие всех запасов эфирита из баронства Валье и передача их под контроль Гильдии в соответствии с параграфом о магических ресурсах.
Хельм слегка поклонился и вернулся на место.
Чётко, по пунктам, без лишних эмоций. Ни слова о наёмниках, ни слова о Графе Черро, ни слова о том, что шесть магов атаковали моё баронство. Только юридические формулировки, только параграфы.
Крейн предупреждала: Хельм умён. Она не преувеличивала.
– Барон, – Теодор повернулся ко мне. – Ваш ответ.
Я встал. Вышел на шаг вперёд, как это сделал Хельм. Поклонился.
– Ваше величество. Прежде чем отвечать по существу, я хотел бы восстановить хронологию событий, которую уважаемый представитель Совета изложил не полностью.
Хельм не шевельнулся. Дайн слегка наклонил голову. Рост нахмурился.
– Семь месяцев назад граф Маурицио Черро направил вооружённых наёмников в моё баронство с целью захвата моих земель. Мотив: месторождение эфирита, о котором граф узнал от своего покровителя, маршала Вальтера Мора. – Я говорил ровно, стараясь попадать в тот же регистр, что и Хельм. Факты, не эмоции. – Нападение было отбито. Среди атакующих были двое боевых магов, нанятых через контрактную систему Гильдии. Оба были убиты при самообороне.
– Ваше величество, – Рост начал подниматься.
– Не перебивайте, – сказал Теодор, не повышая голос. Рост сел.
– После этого Гильдия направила ко мне инспектора Ренарда, – продолжил я. – Инспектор провёл расследование. Я сотрудничал полностью. По результатам инспектор написал рапорт, в котором подтвердил, что мои действия соответствовали праву на самооборону.
Хельм слегка сузил глаза. Он ждал этого аргумента.
– Далее, – сказал я. – Я заключил соглашение с магистром Советом Гильдии, членом фракции надзора и этики, магистром Эларой Крейн. Суть соглашения: пленные маги передаются Гильдии для внутреннего трибунала, я временно не распространяю технологию. Взамен Гильдия гарантирует год мира. Обе стороны выполнили свои обязательства.
Крейн сидела неподвижно. Ни единого жеста, который мог бы выдать её участие.
– Несмотря на это, – произнёс я, – Совет Гильдии, без уведомления магистра Крейн и без учёта действующего соглашения, принял решение направить шестерых боевых магов в моё баронство. Шестеро аттестованных боевых магов атаковали поселение, в котором живут мирные люди, крестьяне и ремесленники. Без предупреждения, без судебного решения, без санкции короны.
Тишина в зале стала ощутимой. Мастер Ар писал, не поднимая головы.
– Мои люди защищались. Двое из них погибли. Четверо были ранены. Шестеро магов были нейтрализованы, из них двое убиты, четверо пленены и впоследствии переданы Гильдии. Все раненые, включая магов, получили медицинскую помощь.
Я повернулся к Хельму.
– Представитель Совета говорит о «создании угрозы общественному порядку». Хочу уточнить: какая из сторон создала угрозу? Та, что жила на своей земле и защищалась? Или та, что направила шестерых боевых магов против крестьян?
– Ваше величество, – Хельм поднялся с достоинством, которое, надо отдать ему должное, не дрогнуло. – Барон ди Валье излагает события выборочно. Совет Гильдии направил магов не для нападения, а для обеспечения исполнения Кодекса. Барон использовал магический ресурс без аттестации. Это нарушение, зафиксированное в Кодексе задолго до нынешних событий.
– Я не проходил аттестацию, потому что Гильдия не предлагала мне её пройти, – ответил я. – Ко мне пришёл инспектор. Я сотрудничал. Рапорт был положительным. Вместо аттестации Гильдия прислала армию. Какой вывод я должен был сделать о намерениях Совета?
– Рапорт инспектора Ренарда не является аттестацией, – парировал Хельм. – Это предварительное заключение. Аттестация проводится Советом, а не отдельным следователем. Барон не обратился в Совет с соответствующим запросом.
– Инспектор Ренард прибыл как представитель Совета. Я имел все основания полагать, что его рапорт отражает позицию Гильдии. Если Совет считает своих следователей некомпетентными, это внутренняя проблема Гильдии, а не моя.
Хельм не ответил сразу. Чуть сжал губы. Первый признак того, что аргумент попал в цель.
– Кроме того, – добавил я, – я заключил официальное соглашение с магистром Совета. Не с рядовым магом, а с членом высшего руководящего органа Гильдии. Если Совет не признаёт полномочия собственных магистров, это тоже внутренняя проблема.
– Магистр Крейн действовала от имени фракции, а не от имени всего Совета, – вставил Хельм.
– Фракция является частью Совета. Магистр Крейн имеет право заключать соглашения от имени Гильдии в рамках своих полномочий. Если Совет хотел ограничить эти полномочия, он должен был сделать это до подписания соглашения, а не после.
– Ваше величество, – снова поднялся Рост. Голос у него был резким, высоким. – Барон уводит обсуждение от главного вопроса. Он использует магический ресурс без лицензии. Это факт. Он создал оружие, применяющее магические материалы. Это факт. По Кодексу любое устройство, содержащее магические компоненты, подлежит контролю Гильдии. Это закон.
Я повернулся к Росту. Молодое лицо горело убеждённостью. Фанатики всегда говорят «это закон» так, как будто закон существует вне контекста.
– Уважаемый представитель, – сказал я спокойно, – вы назвали моё оружие «устройством, содержащим магические компоненты». Позвольте уточнить. Эфирит в моих изделиях выполняет функцию стабилизатора химической реакции. Он не создаёт магических эффектов, не генерирует заклинания, не усиливает дар. Он делает ровно то же, что кремень в огниве: помогает зажечь огонь.
– Кремень не является магическим минералом, – возразил Рост.
– Верно. Но если завтра выяснится, что кремень содержит следы эфира, значит ли это, что все огнива в королевстве подлежат контролю Гильдии?
По залу прошёл негромкий звук. Не смех, скорее сдержанное дыхание нескольких человек одновременно. Советник Харт чуть опустил голову. Мастер Ар записывал, не поднимая пера.
– Это демагогия, – сказал Рост.
– Это логика, – ответил я. – Тот же принцип. Если Кодекс говорит, что любое устройство с магическим компонентом подлежит контролю, то Гильдия должна контролировать всё: от ламп с эфиритовыми кристаллами в домах аристократов до колец с магическими камнями на пальцах придворных дам. Вы готовы к такому толкованию?
– Мы готовы к тому толкованию, которое соответствует духу закона, а не его буквальному абсурду! – Рост повысил голос.
– Тогда обсудим дух закона, – сказал я. – Дух Кодекса заключается в том, чтобы предотвратить опасное и бесконтрольное использование магии. Моё оружие не использует магию. Оно использует химическую реакцию горения. Эфирит лишь стабилизирует эту реакцию в условиях эфирного фона. Отнимите эфирит, и реакция всё равно произойдёт, просто нестабильно. Это делает эфирит вспомогательным элементом, а не основой технологии.
– Ваше величество! – Рост обернулся к трону. – Этот человек жонглирует определениями! Его оружие убивает магов! Его оружие пробивает щиты! Если это не магическая угроза, то что это?
– Это военная угроза, – сказал Теодор.
Зал замер. Король произнёс это негромко, без нажима, но каждое слово было отчётливым.
– Военная угроза, – повторил он. – Не магическая. Стрела тоже убивает. Арбалетный болт тоже пробивает кольчугу. Мы не передаём луки и арбалеты под контроль Гильдии, хотя они способны убить мага.
– С позволения вашего величества, – Хельм встал, и его голос был мягче, чем у Роста, но не менее настойчив. – Стрела и арбалетный болт не пробивают магический щит. Оружие барона – пробивает. Это качественное отличие, а не количественное. Впервые за столетия существует средство, которое обесценивает основное преимущество магической защиты. Это меняет баланс сил в королевстве. И именно поэтому оно должно быть под контролем.
Хороший аргумент. Честный, точный и опасный.
– Под чьим контролем? – спросил я.
– Под контролем института, который тысячу лет обеспечивает стабильность, – ответил Хельм. – Гильдии Магов.
– Тысячу лет, – повторил я. – За эту тысячу лет Гильдия заключала контракты на убийство провинциальных баронов. Направляла боевых магов против поселений без судебного решения. Покрывала мага, который сжёг уличного писаря за неправильно составленный документ.
Тишина. Хельм не шевельнулся, но по его лицу скользнула тень.
– Барон ди Валье, – произнёс Хельм ровно, – единичные случаи не определяют институт.
– Согласен, – ответил я. – Но если институт не способен предотвратить такие случаи, возникает вопрос: кто контролирует контролёра?
Король слушал. Его лицо не выражало ничего, кроме внимания.
– Ваше величество, – сказал я, обращаясь к трону. – Я не прошу разрушить Гильдию. Я не прошу отменить Кодекс. Я прошу одного: признать, что эфирит и созданное на его основе оружие являются стратегическим ресурсом, имеющим значение для обороны королевства.
Я сделал паузу. Не длинную, ровно столько, чтобы слова осели.
– Стратегические ресурсы всегда находились в ведении короны. Это основа, на которой построено королевство.
Не цитата. Не номер статьи. Просто факт, изложенный так, чтобы король услышал знакомый принцип.
Теодор не пошевелился. Но его глаза на долю секунды сместились вправо, к первому советнику.
Берт стоял неподвижно.
– Ваше величество, – Хельм говорил быстрее, чем раньше, и это было первым признаком того, что он почувствовал сдвиг. – Кодекс чётко разграничивает полномочия короны и Гильдии в отношении магических ресурсов. Статья третья параграф второй...
– Я знаю Кодекс, – сказал Теодор. – И я знаю свои законы, магистр.
Хельм замолчал. Не осёкся, а замолчал сознательно, как человек, который понял, что следующее слово может быть лишним.
– Барон, – король обратился ко мне. – Вы сказали «стратегический ресурс для обороны королевства». Это сильное утверждение. Чем вы его подкрепите?
– Тремя фактами, ваше величество. Первый: оружие, которое я создал, уже дважды было успешно применено в бою. Против двух магов и против шести. В обоих случаях оно доказало свою эффективность.
– Это доказывает, что оружие работает, – сказал король. – Не то, что оно стратегическое.
– Второй факт, – продолжил я. – Маршал Мор в течение трёх лет тайно финансировал попытку захвата месторождения эфирита в обход короны. Документы, подтверждающие это, были переданы казначею вчера и приняты к рассмотрению. Если второй человек в государстве готов совершить измену ради контроля над этим ресурсом, значит, ресурс является стратегическим по определению.
Хельм чуть побледнел. Дайн, который до сих пор молчал, неуловимо выпрямился. Рост открыл рот и закрыл.
Теодор посмотрел на Берта. Советник кивнул, коротко.
– Документы приняты казначейством, – подтвердил Берт. – Предварительное заключение: подлинные. Полная экспертиза потребует времени.
– Третий факт, – сказал я. – Мне известно, что маршал Мор подготовил запрос на формирование «Особой комиссии» с правом привлечения трёхсот солдат регулярной армии. Формально для «расследования незаконных вооружённых формирований». Фактически для захвата баронства и шахты. Казначей запросил дополнительные обоснования и не подписал запрос. Но обоснования рано или поздно будут предоставлены, если маршал останется на своём посту.
Теодор поднял руку. Жест был коротким, но все в зале замолчали.
– Берт, – произнёс король, – казначей подтверждает информацию о запросе?
– Подтверждает, ваше величество. Запрос поступил пять дней назад. Не подписан.
– Хорошо. – Теодор опустил руку. – Делегация, у вас есть что ответить?
Хельм встал. На этот раз в его движениях появилась осторожность, которой не было раньше.
– Ваше величество, Совет Гильдии не имеет отношения к действиям маршала Мора. Наш запрос основан исключительно на нарушении Кодекса. Вопрос о маршале – это отдельное дело, и барон смешивает две разные темы с целью...
– Магистр Хельм, – перебил Теодор, – позвольте мне решать, что является одной темой, а что разными.
Хельм поклонился.
– Как угодно, ваше величество.
Дайн поднялся. Впервые за всё заседание. Его движение было мягким, округлым, без резкости Роста и без жёсткости Хельма. Политик выходил на сцену.
– Ваше величество, – начал Дайн, и его голос был тёплым, почти дружеским. – Совет Гильдии понимает сложность ситуации. Мы также понимаем, что барон ди Валье действовал в условиях, которые не были ни простыми, ни однозначными. Возможно, нам стоит рассмотреть компромисс.
Вот он. Крейн предупреждала.
– Какой компромисс? – спросил Теодор.
– Барон остаётся под юрисдикцией короны. Его право на разработку эфирита признаётся. Его оружие не изымается. Но, – Дайн сделал изящную паузу, – Гильдия получает право инспекции производства. Периодические визиты аттестованного инспектора для проверки соблюдения норм безопасности. Это защищает интересы и короны, и Гильдии, и самого барона.
– Ваше величество, – сказал я, – могу ли я ответить?
– Отвечайте.
– Предложение магистра Дайна звучит разумно. Однако я хотел бы уточнить, что означает «право инспекции». Как часто? С каким мандатом? С правом изъятия или без?
Дайн улыбнулся.
– Это предмет переговоров. Детали можно обсудить...
– Ваше величество, – сказал я, – я ценю готовность делегации к компромиссу. Однако я не считаю возможным согласиться на какие-либо условия на месте, без возможности их изучить. Прошу время на рассмотрение.
Теодор кивнул.
– Разумно.
Дайн чуть сузил глаза, но улыбка не исчезла. Он понял, что я не отказал прямо, но и не принял. Профессионал распознал профессиональный ход.
Рост снова поднялся.
– Ваше величество, всё это не меняет фундаментального вопроса! Этот человек создал средство, которое уничтожает саму основу безопасности. Магический щит защищает лордов, защищает города, защищает самого короля! Если оружие, пробивающее щиты, окажется в руках бандитов, мятежников, иностранных врагов...
– Представитель Рост, – сказал я, – я полностью разделяю вашу обеспокоенность. Именно поэтому я контролирую производство лично и не передаю технологию никому без санкции. Именно поэтому я здесь, перед его величеством, а не торгую оружием на чёрном рынке.
Рост стиснул зубы.
– Слова. Слова о контроле. Но кто гарантирует, что завтра вы не начнёте продавать это оружие любому, кто заплатит?
– Гарантирует корона, – ответил я. – Если его величество примет мой ресурс и мою технологию под свою защиту, контроль над распространением будет осуществляться не мной единолично, а в интересах королевства.
Я посмотрел на Теодора.
– Ваше величество, я не хочу быть единственным, кто решает, кому иметь это оружие, а кому нет. Это слишком большая ответственность для провинциального барона. Это ответственность короны.
Теодор смотрел на меня. Долго. Потом перевёл взгляд на делегацию. Потом на Берта.
Первый советник стоял неподвижно. Но что-то в его позе изменилось, какая-то невидимая линия натяжения, как будто он принял решение и ждал подтверждения.
Король поднялся. Все в зале встали.
– Я выслушал обе стороны, – сказал Теодор. – Заседание я не закрываю. Решение будет объявлено после совещания с Советом короны.
Хельм слегка поклонился. Ожидал моментального решения? Вряд ли. Скорее надеялся. Юрист его уровня знал, что отсрочка решения в его случае была хуже прямого отказа: значит, аргументы обвинения не были достаточно убедительны для немедленного действия.
– Однако, – продолжил Теодор, и зал замер на полуслове, – до объявления решения я запрещаю любые действия в отношении баронства Валье и его жителей. Любые. Со стороны Гильдии, со стороны маршалата, со стороны любых частных лиц. Это прямой королевский приказ.
Берт кивнул.
– Барон ди Валье остаётся в Аркенбурге до объявления решения, – добавил Теодор. – Как гость короны. Берт, обеспечь ему соответствующие условия.
Гость короны. Не подозреваемый, не задержанный. Гость.
– Делегация Совета Гильдии также остаётся до объявления решения, – закончил Теодор. – Это всё.
Он вышел через боковую дверь. Берт за ним.
В зале повисла тишина, которая бывает после грозы, когда гром отгремел, но дождь ещё не начался.
Хельм собирал бумаги с лицом человека, который проиграл первый раунд, но не партию. Его руки двигались уверенно. Он уже обдумывал следующий ход.
Дайн стоял у стола и смотрел на меня. Не враждебно, скорее оценивающе, как торговец, который увидел неожиданный товар и прикидывает цену.
Рост вышел первым, не глядя ни на кого. Полы его плаща хлестнули по ноге одного из секретарей.
Хельм задержался у дверей. Обернулся.
– Барон, – произнёс он. – Вы хорошо подготовились. Но решение ещё не принято.
– Я знаю, магистр.
– Надеюсь, что знаете. – Он вышел.
Дайн подошёл ко мне. Близко, на расстояние тихого разговора. Его улыбка стала менее политической и более откровенной.
– Неплохо, барон. Но мой совет: не отвергайте компромисс слишком категорично. Бывают ситуации, когда половина лучше, чем ничего.
– Бывают, – согласился я. – Но бывают и ситуации, когда половина означает контроль над замком, а не гостевую комнату.
Дайн рассмеялся. Негромко, коротко.
– Мне говорили, что вы инженер. По-моему, вы политик.
– Это худший комплимент, который я получал.
Дайн ушёл. Секретари за ним. Зал опустел, если не считать мастера Ара, который всё ещё писал, советника Харта, который всё ещё сидел, и Крейн, которая всё ещё не шевелилась.
Я опустился на стул. Ноги слегка дрожали. Не от страха. От напряжения, которое только теперь находило выход.
Мастер Ар первым нарушил тишину.
– Барон, – произнёс он, закрывая чернильницу. – За тридцать лет хроники я записал одиннадцать королевских заседаний. Ни на одном из них ответчик не говорил с делегацией Гильдии на равных. Ни на одном.
– Я не говорил на равных, – ответил я. – Их было трое. Я один.
– Именно это я и имею в виду.
Советник Харт поднялся из кресла. Подошёл ко мне. Долго молчал, потом произнёс:
– «Стратегический ресурс для обороны королевства». – Он повторил мои слова с той интонацией, которая бывает у людей, когда они пробуют незнакомое блюдо и ещё не решили, нравится ли оно. – Вы знаете, что статья четырнадцатая Основного уложения не использовалась двести лет?
– Мне говорили, – ответил я, не уточняя кто.
– Король её помнит, – сказал Харт. – Я видел по его лицу. Он вспомнил.
– Это хорошо или плохо?
– Это зависит от того, что он решит с ней сделать. – Харт поправил бумаги подмышкой. – Удачи, барон.
Он вышел.
Крейн встала последней. Подошла ко мне, когда в зале не осталось никого, кроме нас и мастера Ара. Историограф деликатно отвернулся к окну, делая вид, что изучает вид на внутренний двор.
– Вы не процитировали статью, – сказала Крейн тихо.
– Вы просили не цитировать.
– Я просила дать королю повод вспомнить. Вы дали больше. Вы дали ему формулу.
– Какую?
– «Это ответственность короны». Вы предложили ему то, что он хотел услышать, но что никто ему не говорил: что новое оружие усиливает его власть, а не подрывает её.
– Это правда.
– Правда и стратегия иногда совпадают, – Крейн чуть наклонила голову. – Не всегда, но в вашем случае совпали. Это хороший знак.
– Что будет дальше?
– Совещание с Советом короны. Берт, казначей, возможно ещё двое-трое. Решение будет через день, максимум два. – Она помолчала. – Хельм уже думает над апелляцией через Совет Гильдии. Но если король применит статью четырнадцатую, апелляция невозможна. Это прямая королевская прерогатива.
– А Рост?
– Рост – шум, не сигнал. Он навредил собственной делегации больше, чем вы. Когда он начал кричать о «фундаментальных угрозах», король увидел истерику, а не аргументы. Хельм это знал и был в ярости. Заметили, как он сжал руки, когда Рост заговорил во второй раз?
– Заметил.
– Дайн опаснее. Его предложение о компромиссе было не импровизацией. Он готовил его заранее, на случай, если прямое давление не сработает. «Право инспекции» звучит безобидно, но на практике инспектор Гильдии на вашем производстве может парализовать работу одним «предписанием о нарушении безопасности». Они это умеют.
– Я не собираюсь принимать.
– Я знаю. Но будьте готовы к тому, что Дайн предложит это напрямую королю, как «разумный компромисс, устраивающий обе стороны». И Теодор может согласиться, если решит, что полное отстранение Гильдии создаст слишком большое напряжение.
– Что мне делать в этом случае?
Крейн посмотрела на меня. В полутьме тронного зала, среди колонн дневного света, она выглядела усталой, но собранной.
– Предложите свою версию инспекции. Раз в полгода. Инспектор назначается короной, не Гильдией. Отчёт идёт королю, не Совету. Это даст Теодору повод отклонить предложение Дайна, не оскорбляя Гильдию.
– Вы играете в шахматы на трёх досках одновременно, – сказал я.
– Четырёх, – поправила Крейн. – Вы не видите четвёртую. Я тоже член Совета. Если статья четырнадцатая будет применена, Совет начнёт внутреннее расследование. Кто допустил ситуацию, в которой корона использовала этот закон впервые за двести лет. – Она слабо усмехнулась. – Это расследование может стоить мне позиции. Или укрепить её. Зависит от результатов.
– Вы рискуете.
– Я рискую с того момента, как впервые заговорила с вами, барон.
Она кивнула и вышла. Шаги стихли в коридоре.
Мастер Ар отвернулся от окна.
– Она ушла?
– Ушла.
– Сильная женщина. – Он аккуратно собрал книжки. – Барон, вы обедали?
– Нет. И не завтракал.
– Тогда пойдёмте в кухню западного крыла. Повар его величества делает превосходный луковый суп. И после того, что вы только что устроили в этом зале, вы заслужили тарелку.
Я посмотрел на историографа. Маленький человек в чернильных пятнах, который тридцать лет записывал историю и впервые, кажется, оказался внутри неё.
– Спасибо, мастер Ар.
– Не за что. – Он поправил очки. – Я включу суп в хронику. Историческое событие должно быть задокументировано полностью, включая то, чем его участники питались.
Мы вышли из тронного зала вместе. По коридору с портретами, мимо гвардейцев, через зал с колоннами, где дневной свет уже начинал слабеть.
На площади у фонтана стояли двое. Олаф и Март. Оба выпрямились, когда увидели меня на ступенях дворца.
Я спустился к ним. Олаф смотрел на моё лицо, читая результат.
– Живой, – сказал он.
– Живой, – подтвердил я.
– И?
– Решение через день или два. Но король запретил любые действия против баронства до его объявления. Я «гость короны».
Олаф обдумал это. Март обдумал это.
– «Гость короны» – это хорошо, – сказал Март. – Это значит, что вас кормят за счёт казны.
– Это значит, что меня не арестовали, – поправил я.
– Я и говорю: хорошо.
Олаф не улыбнулся. Но напряжение в его плечах чуть ослабло. Совсем чуть-чуть.
– Что теперь? – спросил он.
– Теперь ждём. Готовимся к тому, что Дайн попробует зайти с другой стороны. И к тому, что Рост может сделать глупость.
– Какую?
– Если бы я знал, я бы не назвал это глупостью.
Мы шли по Монетной улице к дому вдовы Хинт. Ярмарка продолжалась вокруг нас, безразличная к тронным залам и юридическим битвам. Торговцы торговали, покупатели покупали, уличные музыканты играли что-то весёлое.
В кармане моего камзола лежали записи, которые я так и не достал. Не понадобились. Когда стоишь перед королём и тремя магами, план перестаёт быть планом и становится ощущением: что говорить, когда молчать, куда бить.
Инженерия и политика. Разные материалы, один и тот же принцип: найди точку наибольшего напряжения и приложи усилие.
Сегодня я нашёл точку. Статья четырнадцатая, которую никто не произнёс вслух, но которую услышали все.
Завтра узнаю, достаточно ли было усилия.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 8: Двое суток

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 8: Двое суток
Комнаты, которые выделила корона, оказались неожиданно приличными.
Северное крыло дворца, третий этаж. Два помещения: спальня и маленький кабинет с письменным столом и двумя стульями. Окно кабинета смотрело на внутренний двор, где по утрам сменялись конные патрули. Из спальни был виден кусок Монетной улицы и угол рыночной площади. Кровать с матрасом, набитым, судя по ощущениям, чем-то более мягким, чем солома. На столе кабинета стоял подсвечник с тремя свечами и небольшой кувшин с водой.
К Олафу и Марту прислали отдельного слугу с сообщением, что им также предоставлена комната в том же крыле. Олаф пришёл ко мне через полчаса и первым делом осмотрел дверные замки.
– Приличные, – сказал он.
– Это нас как гостей или как подозреваемых закрывают?
– Оба замка открываются изнутри без ключа. – Он осмотрел оконную раму. – Если что, по карнизу можно уйти.
– Я не планирую уходить по карнизу.
– Я планирую знать, где карниз. – Он закрыл окно. – Мне здесь не нравится.
– Здесь мягкая кровать, слуга приносит еду и нас не арестовали. Что вам не нравится?
– Всё остальное, – ответил Олаф и ушёл.
Я сел за стол и достал записи, которые не понадобились на заседании. Перечитал. Факты, доводы, контраргументы. Всё, что уже было произнесено. Страница была исписана до половины, дальше шли пустые строки.
Я взял перо и начал писать заново.
Не для заседания. Для себя.
В инженерии есть понятие «остаточное напряжение». Когда ты сгибаешь металл, он сопротивляется. Ты применяешь силу, он гнётся. Но даже после того, как деталь принимает нужную форму, внутри неё остаётся напряжение – невидимое, неслышимое, но вполне реальное. При определённых условиях оно вырывается наружу, и деталь ломается там, где, казалось бы, всё было сделано правильно.
Политика работала так же.
Заседание в тронном зале изогнуло металл. Теодор не сломал делегацию, не отпустил меня с полной победой. Он применил паузу. Пауза была инструментом, не слабостью. Но в паузе было остаточное напряжение.
Дайн напряжение чувствовал. Он ушёл из тронного зала улыбаясь, потому что пауза давала ему время.
Хельм напряжение измерял. Он уходил собирая бумаги, потому что уже прокладывал следующий маршрут.
Рост напряжения не понимал. Он ушёл быстро, потому что злился и не хотел это показывать.
Это было самым опасным из трёх вариантов.
Злые, нетерпеливые и убеждённые в своей правоте люди делали ошибки. Ошибки, которые предсказать было невозможно именно потому, что они были ошибками, а не ходами.
Я написал на листе: «Рост», поставил вопросительный знак и обвёл его.
Потом написал: «Дайн: инспекции». Стрелку. «Берт?» Ещё стрелку. «Теодор».
Потом написал: «Хельм: лазейка». Вопрос.
Поставил перо.
Крейн сказала, что решение будет через день, максимум два. День или два – это было много времени для людей, которые умели использовать время.
Ужин принёс слуга – молодой парень, молчаливый, с характерной привычкой не смотреть в глаза. Профессиональная невидимость. Курица в соусе, хлеб, немного вина. Нормальная еда, без изысков.
Март зашёл во время ужина.
– Ярмарка гудит, – сообщил он, садясь без приглашения и отламывая кусок хлеба. – Слухи дошли.
– Какие?
– Что на тронном заседании какой-то провинциальный барон трое на одного держался с делегацией Гильдии и король его не выдал. – Март пожал плечами. – Подробности разные. Кто говорит – вы магического щита создали. Кто говорит – вы предъявили компромат на половину Гильдии. Один торговец уверял меня, что вы пришли на заседание с настоящим драконьим зубом.
– Откуда у меня дракон?
– Не знаю, у вас спрашивать не стал.
– Это хорошо или плохо – что слухи дошли?
– Смотря какие слухи дойдут до нужных людей. – Март потянулся к кувшину с вином. – Кстати, один торговец шерстью из Восточной провинции узнал меня и сразу спросил, правда ли, что барон ди Валье продаёт новое оружие через ярмарочного агента.
– Что вы ответили?
– Что понятия не имею. И что цены надо уточнять у поставщика.
Я посмотрел на него.
– Это было правильно, – сказал Март. – Если я скажу «нет», он не поверит. Если скажу «да» – придут другие. Но если я скажу «у поставщика», он поймёт, что канал существует, и перестанет задавать вопросы незнакомым людям.
– Иногда я забываю, что вы торговец.
– Я никогда не забываю, – ответил Март и выпил вино.
После ужина Март ушёл. Олаф заглянул, убедился, что дверь заперта изнутри, и тоже ушёл.
Я написал ещё несколько строк в свои записи, потушил две свечи из трёх и лёг.
Заснуть не удалось почти до полуночи. Не от тревоги, скорее от странного несоответствия: внутри у меня был инженерный покой человека, который сделал расчёты и не может больше ничего изменить в ходе эксперимента, но тело не получило этого сигнала и не отпускало.
Я считал конструктивные детали пушечного лафета, пока не заснул.
На следующее утро Крейн прислала короткую записку.
«Хельм подал в Совет запрос. Технический вопрос. Приходите в полдень, кофейня у Западных ворот».
Я прочитал записку дважды. «Технический вопрос» было обозначено без пояснений. У Крейн была привычка писать кратко и не повторяться – если она написала без расшифровки, значит, рассказ лучше было услышать устно.
Олафу я сказал, что иду на встречу с союзником.
– Один? – спросил он.
– Да.
– Я иду следом.
– Это лишнее.
– Вы гость короны. Если с вами что-то случится на улице, у короны неприятности. – Он натянул плащ. – Я иду следом.
Спорить не имело смысла.
Кофейня у Западных ворот называлась «Медный котёл» – небольшое помещение с дюжиной столов, пахнущее горячим зерном и кислым тестом. Посетителей было мало, утро уже перевалило за середину.
Крейн сидела у окна с кружкой. Я сел напротив. Олаф занял место у стойки и попросил что-то горячее.
– Хельм нашёл лазейку, – сказала Крейн без предисловий. – Юридическую.
– Какую?
– По Кодексу, право на самооборону с применением магического оружия возникает только у лица, имеющего аттестацию либо действующего соглашения с Гильдией. Вы не имеете аттестации. Соглашение, которое мы заключили, Совет квалифицирует как недействительное – потому что, по их позиции, я превысила полномочия фракции.
Я обдумал это.
– Это значит, что на момент боя с шестью магами у меня не было легального права защищаться их методами?
– По Кодексу – нет. По общегражданскому праву – у вас есть право на самооборону, как у любого жителя королевства. Но Хельм утверждает, что применение «магических средств» в ходе самообороны выходит за рамки общегражданского права и переходит в юрисдикцию Кодекса.
– А поскольку в юрисдикции Кодекса у меня нет статуса, я, получается, не имею права.
– Именно. – Крейн взяла кружку. – Это не тупик. Это ловушка другого рода. Хельм не требует вашего ареста. Он требует признания ваших действий незаконными де-юре. Это меняет контекст. Если ваши действия незаконны, то документы, которые вы передали казначею, получены незаконным путём. Их юридическая сила становится сомнительной.
Я откинулся на спинку стула.
Хорошо. Это было действительно хорошо в том смысле, в котором хорошим называют ход противника, который ты не предвидел, но должен был предвидеть. Хельм убрал отдельный аргумент, а не всю позицию. Но если сомнительными становились документы, сомнительным становился и вопрос о Море. А без Мора у меня оставался только эфирит как «стратегический ресурс» и три месяца судебных разбирательств.
– Он подал это в Совет Гильдии или королю?
– В Совет. Официально. Это внутренний документ Гильдии, но Берт его уже читал – Хельм позаботился, чтобы копия оказалась в нужных руках.
– Когда?
– Вчера вечером. – Крейн поставила кружку. – Он не терял времени.
– Я заметил. – Я смотрел на столешницу. – И что предлагаете вы?
– Я предлагаю опередить его. Не в Совете, а у короля. Берт принимает с утра, до полудня. Если вы успеете к Берту раньше, чем Хельм формализует свой запрос через официальный канал...
– Что я скажу Берту?
– Вы предложите королю контрусловие по инспекциям. Конкретное. Не в ответ на предложение Дайна, а как собственную инициативу. «Корона назначает инспектора. Раз в полгода. Отчёт идёт казначею, не Совету Гильдии». Если Теодор примет это до того, как Хельм поставит вопрос о легальности ваших действий, вопрос теряет смысл: правомерность ваших действий будет постфактум подтверждена самим фактом королевского соглашения.
Я несколько секунд обдумывал механику.
Она была права. В праве, как и в инженерии, важна последовательность операций. Если соглашение с короной подписывается до того, как ставится вопрос о правомерности, соглашение становится основой. Если после – вопросом, который нужно снимать.
– Берт согласится принять меня без записи?
– У вас статус «гость короны». Это означает доступ через первого советника по разумному запросу. Я написала Берту сегодня утром. Он ответит вам к половине одиннадцатого.
– Вы уже написали.
– Я написала вчера вечером, когда узнала о запросе Хельма.
Я посмотрел на неё.
– Вы не спали.
– Я плохо сплю всю последнюю неделю, – ответила Крейн без жалобы, просто как факт. – Это не первый раз, когда я играю против Хельма. У него юридический ум такой остроты, что с ним нужно работать на опережение. Реакция не успевает.
– Чем это закончится для вас? – спросил я. – Если Совет решит, что вы превысили полномочия.
Крейн не ответила сразу.
– Это зависит от того, как закончится для короны. Если статья четырнадцатая будет применена и эфирит перейдёт под королевскую юрисдикцию, мои полномочия окажутся ретроспективно подтверждены самим фактом: я заключила соглашение с человеком, которого корона признала стратегически важным партнёром. Хельм не сможет одновременно утверждать, что я превысила полномочия, и что соглашение было незначительным.
– Логика двусторонней защиты.
– Да. Но только если всё пройдёт правильно.
– А если не пройдёт?
– Тогда я поеду в Восточный монастырь. Там хорошая библиотека и спокойная жизнь.
Она произнесла это ровно. Без горечи. Как человек, который принял риск заранее и не намерен теперь о нём сожалеть.
Я встал.
– Спасибо.
– Не за что. Идите к Берту.
Берт принял меня в своём кабинете через пятнадцать минут после того, как я оставил записку у секретаря. Кабинет был небольшим, рабочим, без декоративных излишеств. Стопки бумаг, два кресла, стол с чернильным прибором. За окном был внутренний двор, тот же, что был виден из моей комнаты, только с другого угла.
Берт стоял, когда я вошёл, и жестом предложил садиться.
– Барон. – Он сел напротив. – Вы ожидаемо быстро.
– Вы ожидаемо предупреждены.
– Магистр Крейн написала ещё вчера. – Берт сложил руки на столе. – Вы пришли с предложением по инспекциям.
– Да.
– Изложите.
Я изложил. Коротко, без вступлений. Инспектор назначается короной. Раз в полгода. Проверка касается исключительно условий безопасного хранения эфирита и соответствия производства общегражданским нормам – не магическим. Отчёт идёт казначею и хранится в государственном архиве. Гильдия получает доступ к этому отчёту по официальному запросу, но не имеет права самостоятельно назначать проверки.
Берт слушал, не перебивая.
– Почему раз в полгода, а не раз в год? – спросил он, когда я замолчал.
– Потому что раз в полгода достаточно для реального контроля и недостаточно для постоянного присутствия. Если инспектор там раз в год, за это время можно поменять производство трижды. Раз в полгода – разумная периодичность для обеих сторон.
– А если инспектор найдёт нарушения?
– Тогда он составляет предписание. У меня тридцать дней на устранение. Повторная проверка через тридцать дней. Если нарушение не устранено, казначей ставит вопрос перед Советом короны.
Берт несколько секунд молчал.
– Вы понимаете, – произнёс он, – что это предложение существенно ограничивает полномочия Гильдии в отношении вашего производства.
– Я понимаю, что это предложение передаёт контроль от Гильдии к короне. Это не ограничение Гильдии. Это расширение полномочий короны в области, которую статья четырнадцатая Основного уложения определяет как королевскую прерогативу.
Берт не изменился в лице. Но что-то сдвинулось – то же невидимое натяжение, которое я замечал вчера в тронном зале.
– Вы знаете статью четырнадцатую.
– Я знаю принцип. «Стратегические ресурсы и технологии оборонного значения находятся под исключительной юрисдикцией короны». Я не помню точную формулировку, но принцип именно такой.
– Точная формулировка несколько иная, – сказал Берт. – Но принцип вы изложили верно.
Он встал. Подошёл к окну.
– Барон, я не принимаю решений. Это прерогатива его величества. Но я передам ваше предложение и мои соображения.
– Ваши соображения какие?
Берт обернулся. В его лице была та же выдержанность, что и всегда, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на оценку.
– Мои соображения таковы, что человек, который в самом начале разговора сообщает, что не хочет быть единственным, кто контролирует распространение опасного оружия, и предлагает передать этот контроль короне, понимает политику лучше большинства придворных, которых я знаю тридцать лет.
Он не улыбнулся. Он вообще, кажется, не улыбался.
– Идите, барон. Ждите.
Я встал, поклонился и вышел.
Рост сделал глупость в тот же день, после полудня.
Я узнал об этом от Марта, который узнал от торговца тканями, который слышал от знакомого городского стражника.
Рост встретил на Дворцовой улице Ренарда.
Ренард приехал в Аркенбург самостоятельно – я не знал об этом, он не предупреждал. Видимо, решил, что развязка событий требует его присутствия. Он шёл по Дворцовой в сторону дворца, и Рост окликнул его.
Детали я узнал позже, уже от самого Ренарда. По его словам, разговор был коротким.
Рост сказал, что рапорт, который Ренард подал в поддержку Арморна, был ошибкой. Что инспектор не понял ситуации. Что если Ренард сейчас не отзовёт рапорт и не изменит позицию, Совет Гильдии начнёт дисциплинарное разбирательство по фактам его работы – «превышение полномочий, несоответствие выводов собранным доказательствам».
Ренард выслушал. Спросил, от чьего имени говорит Рост. Рост ответил, что от имени Совета.
Ренард попросил письменное подтверждение.
Рост не предоставил.
Ренард сказал, что устное давление без документального основания он расценивает как частную попытку воздействия на следователя, что само по себе является нарушением Кодекса, параграф семнадцатый.
Рост в ответ сказал что-то, что Ренард тактично не воспроизвёл дословно, но смысл сводился к тому, что Ренард – предатель Гильдии и пособник человека, разрушающего магический порядок.
Ренард ответил, что зафиксирует разговор в официальном рапорте.
И ушёл.
– Рост его физически не задержал? – спросил я.
– Нет, – ответил Ренард. Он пришёл ко мне через полчаса после того, как я услышал версию через четыре руки. – Он мог. Дар у него приличный. Но это было бы нападением на инспектора Гильдии на улице столицы. Даже Рост понимает, что за это бывает.
– Понимает?
– Понимал в тот момент. – Ренард сел. – Это не значит, что он понял это навсегда.
Я смотрел на него.
Ренард был усталым. Не так, как бывает после долгой дороги. Иначе. Как бывает у человека, который давно несёт что-то, к чему привык, но что тяжелее не становится.
– Вам не нужно было приезжать, – сказал я.
– Нужно. – Он потёр переносицу. – Я следователь. Я провёл расследование. Я написал рапорт. Рапорт стал аргументом в этом деле. Если рапорт оспорят без меня, его вес уменьшится.
– Совет Гильдии начнёт разбирательство?
– Начнут. Уже начали, формально. Но разбирательство по Кодексу занимает время. К тому моменту, как оно завершится, здесь уже будет решение.
– Вы рискуете.
– Не я первый, – ответил Ренард просто.
Он имел в виду не меня. Он имел в виду брата, которого сжёг маг двенадцать лет назад. Дело закрыли за три дня.
– Что с Хельмом? – спросил Ренард.
Я рассказал про лазейку и про встречу с Бертом.
Ренард выслушал, кивнул.
– Берт передаст. – В его голосе не было неуверенности. – Он думает быстро и правильно. Король ему доверяет именно за это.
– Вы знаете Берта?
– Я провёл несколько расследований, результаты которых шли через него. Он не задаёт лишних вопросов, но не пропускает ни одного нужного. – Ренард поднялся. – Ждите к вечеру.
– Откуда такая уверенность?
– Потому что Теодор не любит незакрытые вопросы. Два дня – его порог. Если вопрос висит дольше, он начинает раздражаться.
Вечером Хельм снова попробовал.
Не лично. Через секретаря Берта. Официальный запрос: «Разъяснение правового статуса действий барона ди Валье в свете параграфа семнадцать Кодекса о применении магических средств лицами без аттестации».
Мне стало известно об этом, потому что Март завёл разговор с нужным слугой в нужное время. Информация в большом доме всегда течёт через слуг – это правило, которое одинаково работало и на Земле в министерствах, и здесь во дворцах.
Запрос Хельм подал в три часа пополудни. В четыре часа Берт принял его у себя. В пять часов Берт прошёл в покои короля и пробыл там сорок минут.
В половине шестого к нам в северное крыло пришёл дворцовый слуга и сообщил, что его величество просит барона ди Валье прибыть в Малый кабинет завтра утром в девять часов.
Не в тронный зал. В Малый кабинет.
Это была разница.
Олаф не спросил ничего, когда я сообщил ему об этом. Только кивнул и вышел. Вернулся через двадцать минут с кашей, которую добыл у дворцовой кухни, несмотря на то что ужин нам не полагался в это время.
– Ешьте, – сказал он.
– Я не голоден.
– Это не имеет значения. Завтра вы должны думать нормально, а не на пустой желудок.
Я поел.
Олаф сидел напротив и пил что-то горячее. Молчал.
– Олаф, – сказал я через некоторое время.
– М.
– Если завтра не выйдет так, как нужно. Если король решит иначе.
– Тогда мы уедем через черный вход и по карнизу, и я уже изучил карниз. – Он поставил кружку. – Дорогу к перевалу я тоже помню.
– А дальше?
– Дальше – ваше дело думать. Вы инженер. Я – охрана. Я обеспечиваю, чтобы инженер был живой. Как он использует эту жизнь дальше – его проблема.
Я помолчал.
– Спасибо.
– Ешьте кашу, – сказал Олаф.
Ночь прошла лучше, чем предыдущая.
Я не считал детали лафета. Я просто лёг и закрыл глаза, и усталость сделала остальное.
Малый кабинет короля я видел в первый раз.
Северо-западное крыло, второй этаж. Невысокие потолки, три окна с видом на сад. Стол, заваленный бумагами, но не хаотично – тот особый рабочий порядок, когда со стороны кажется неразбериха, но хозяин знает, где что лежит. На стене – карта королевства, старая, с рукописными пометками. На отдельном столике у окна – чашки.
Теодор стоял у карты.
Берт стоял у двери, за моей спиной.
– Садитесь, барон, – сказал Теодор, не оборачиваясь.
Я сел.
– Вы уже выпили что-нибудь?
– Нет, ваше величество.
Он обернулся. Кивнул Берту. Тот без слов взял чашки со столика и поставил передо мной одну.
Это был кофе. Настоящий, резкий, незнакомый мне в этом мире – я не думал, что в Аркене он вообще есть.
– Торговый обоз с юга, – пояснил Теодор, усаживаясь напротив. – Раз в полгода. Берт считает, что я на нём разорюсь. Возможно, он прав.
Он взял свою чашку.
– Берт передал ваше предложение об инспекциях.
– Да.
– Хельм подал запрос о правовом статусе ваших действий.
– Я знаю.
Теодор посмотрел на меня.
– Вы быстро узнаёте.
– Я слежу за обстановкой, ваше величество.
– Это хорошая привычка. – Он поставил чашку. – Хельм формально прав. По Кодексу, применение магических средств без аттестации – нарушение, независимо от контекста самообороны. Это не его изобретение, это действительно прописано.
– Я понимаю.
– Но Кодекс – это закон Гильдии, а не закон королевства. – Теодор произнёс это спокойно, как человек, давно обдумавший этот тезис. – Двести лет назад мои предшественники признали Кодекс действующим на территории Аркена в обмен на услуги Гильдии. Это было соглашением. Соглашения имеют условия.
Он подошёл к карте.
– Эфирит у вас в баронстве. Документы о Море у казначея. Оружие, которое пробивает магические щиты, существует.
Он указал пальцем на карту, туда, где восточные провинции граничили с моим баронством.
– Эта шахта важна. Важнее, чем Гильдия хочет, чтобы я думал, и важнее, чем вы хотите, чтобы я думал.
– Ваше величество...
– Молчите. – Он не повысил голос. – Я не обвиняю. Вы оба защищаете свои интересы. Это нормально. Меня интересует моё.
Он вернулся к столу.
– Статья четырнадцатая, – сказал он. – Берт напомнил мне формулировку вчера вечером.
– Понимаю.
– Не понимаете. – Теодор посмотрел на меня прямо. – Потому что вы не знаете, какова была формулировка в оригинале. «Все ресурсы и технологии, имеющие оборонное значение для целостности королевства, находятся под королевской прерогативой вне зависимости от действующих частных соглашений».
Пауза.
– «Вне зависимости от действующих частных соглашений» – вот ключевая часть. Кодекс является именно таким соглашением. Это значит, что статья четырнадцатая стоит над ним.
Я не говорил ничего.
– Хельм знает эту статью, – продолжил Теодор. – Именно поэтому он атаковал вашу личную правомерность, а не саму статью. Он не может оспорить статью, но может оспорить вашу позицию до того, как статья применяется.
– Это умно.
– Очень. – Теодор взял чашку снова. – Но это не сработало. По одной простой причине. Даже если ваши прошлые действия де-юре нарушали Кодекс – а я не уверен, что это так, – это не отменяет того факта, что месторождение существует, оружие существует и маршал Мор действовал против интересов короны.
Тишина в кабинете была другой, чем в тронном зале. Не парадной, а рабочей. Здесь говорили без трибунных жестов.
– Вот что я решил, – сказал Теодор. – Эфирит в баронстве Валье объявляется стратегическим ресурсом короны на основании статьи четырнадцатой Основного уложения. Его добыча, хранение и использование регулируются отдельным королевским актом, который Берт подготовит в течение недели.
Берт у двери чуть кивнул – значит, уже готовит.
– Вы, барон, получаете право на разработку этого ресурса по лицензии короны. Лицензия выдаётся на пять лет с правом продления. В рамках лицензии вы обязаны вести учёт добытого эфирита и передавать казне двадцать процентов от объёма ежегодно. Казначей установит расчётную цену.
Двадцать процентов. Это была честная цена за защиту. Возможно, даже щедрая.
– Инспекции, – продолжил король. – Я принимаю ваше предложение с одной поправкой. Не раз в полгода, а раз в квартал в первые два года. После – раз в полгода. Инспектор назначается казначейством, отчёт идёт казначею. Гильдия получает доступ к сводным данным ежегодно, но без права самостоятельных проверок.
Раз в квартал первые два года. Это было чаще, чем я хотел, но не настолько, чтобы парализовать производство.
– Я согласен, ваше величество.
– Дальше. Технология. – Теодор положил руки на стол. – Вы упоминали оружие, которое пробивает магические щиты. Это не метафора?
– Это не метафора.
– Я хочу увидеть. Вы говорили о демонстрации.
– Я готов её провести. Для этого нужна пушка. Она находится в баронстве.
– Когда вы можете её доставить?
Я подумал. Пушка – значит, обоз. Обоз из баронства до столицы. Северный перевал в одну сторону, пять дней. Плюс время на подготовку и погрузку.
– Три недели, если Бурт выедет сразу после того, как я ему напишу.
– Три недели, – повторил Теодор. – Хорошо. Берт, отметь.
– Что касается Гильдии, – сказал Теодор, – я принимаю их запрос к сведению и отклоняю оба требования. Ни передача под юрисдикцию Гильдии, ни изъятие эфирита – это исключено. Статья четырнадцатая не оставляет им пространства для апелляции.
– Они попробуют.
– Пусть попробуют. На это есть Берт и казначей.
Он встал. Я поднялся.
– Барон, – сказал Теодор. – Вы сказали на заседании, что не хотите быть единственным, кто решает, кому иметь это оружие. Это не просто хорошая стратегия. Это правильный ответ.
– Я говорил правду, ваше величество.
– Знаю. Поэтому и говорю это. – Он снова посмотрел на карту. – Маршала Мора мы рассматриваем отдельно. Это не ваше дело больше, это моё. Документы казначей принял – экспертиза займёт время. Вас я прошу не предпринимать никаких собственных действий в этом направлении.
– Понимаю.
– Идите, барон. Напишите вашим людям. Пушку я хочу увидеть.
Я поклонился и вышел.
На лестнице меня догнал Берт.
– Барон. – Он шёл рядом, не снижая темпа. – Один вопрос.
– Да.
– Делегация Гильдии получит официальный ответ сегодня к вечеру. Хельм – человек сдержанный и профессиональный. Он не предпримет ничего импульсивного.
– Я знаю. Рост другой.
– Именно. – Берт остановился у нижней ступени. – Если молодой представитель Совета попытается что-либо предпринять в отношении вас или ваших людей на территории Аркенбурга, у него будут серьёзные проблемы. Городская стража оповещена. Просто на всякий случай.
Я посмотрел на него.
– Вы оповестили стражу заранее.
– Я оповестил стражу вчера вечером, – ответил Берт. – До разговора с его величеством. Я думаю заранее – это входит в мои обязанности.
Он развернулся и пошёл обратно по коридору.
Олаф и Март ждали в комнате.
Март сидел на подоконнике. Олаф стоял у двери – как обычно.
Я рассказал.
Март первым нарушил тишину.
– Двадцать процентов. – Он тихо присвистнул. – Это приличные деньги, которые уйдут казне.
– Это приличная защита, которую мы получим взамен.
– Три недели – Бурт успеет?
– Бурт успеет. Напишу сегодня. Серт тоже может понадобиться, если понадобятся технические объяснения по устройству.
– Рост всё ещё в городе, – сказал Олаф.
– Знаю. Берт предупредил городскую стражу.
– Предупредил. – Олаф обдумал это. – Берт хороший человек.
– Берт осторожный человек. Это иногда лучше, чем просто хороший.
Олаф пожал плечами. Это была его форма согласия.
– Что теперь? – спросил Март.
– Теперь я пишу письмо Бурту. Потом письмо Крейн. Потом мы ждём три недели и проводим демонстрацию.
– Чего вы ждёте от демонстрации?
Я думал об этом, пока шёл от кабинета. Пушка была не просто пушкой. В этом мире, где первый советник знал об остаточных алхимических опытах, где историограф записывал каждое слово, где Теодор смотрел на карту и думал об обороне границ, пушка была аргументом другого рода.
Пушка говорила то, что не нужно было произносить словами.
– Пушка закрывает вопрос, – ответил я. – После того как Теодор это увидит, у него не останется сомнений, что это стратегическое оружие. А значит, у Гильдии не останется аргументов, что его можно регулировать через Кодекс.
– И что тогда? – спросил Март.
Я сел за стол. Взял лист.
– Тогда начнётся следующий этап. Лицензия, производство на условиях короны, демонстрация баронам и, возможно, армейским офицерам. – Я взял перо. – Дорн уже знает, что такое аркебуза. Пора, чтобы королевство узнало, что такое пушка.
Март задумчиво посмотрел на улицу за окном.
– Рынок меняется, – произнёс он негромко.
– Всё меняется, – ответил я и начал писать.
Бурту:
Выезжай через три дня с пушкой, лафетом и запасом пороха на двадцать выстрелов. Возьми Серта. Дорогу через перевал знаешь. Олаф встретит у южных ворот. Обоз оформи как «торговый груз, металлические изделия». Подробности при встрече.
Не торопись так, чтобы сломать лафет. Но и не медли.
Арморн
Крейн:
Всё прошло. Статья четырнадцатая применена. Инспекции – корона, раз в квартал первые два года, далее раз в полгода. Ваши полномочия по соглашению ретроспективно подтверждены. Что это означает для вашей позиции в Совете – решать вам.
Я в долгу.
А. ди В.
Я запечатал оба письма и передал Марту. Тот ушёл без лишних слов – у него уже были каналы.
Олаф занял привычное место у двери.
За окном заходило солнце. Монетная улица внизу не успокоилась: ярмарка жила своим ритмом, безразличным к королевским решениям и юридическим битвам. Торговцы сворачивали лотки, зажигались первые фонари.
Я смотрел на пустой лист на столе.
Статья четырнадцатая.
Двести лет никто её не применял. Сегодня применили – тихо, без объявлений, в небольшом рабочем кабинете с картой на стене и запахом кофе. Не в тронном зале с колоннами, не с ударом молотка. Просто разговор двух человек, которые понимали, о чём говорят.
Именно так обычно и меняется мир.
Не залпом. Не манифестом. Документом, который Берт подготовит в течение недели и который через двести лет какой-нибудь историограф будет цитировать как начало нового порядка.
Или не будет. Зависит от того, что будет потом.
Потом будет пушка.
Потом будет демонстрация.
Потом будет разговор с армейскими офицерами и провинциальными баронами, у которых есть замки, которые пушка сделает устаревшими, и которые должны это понять раньше, чем это поймут их враги.
Потом будет Мор.
Но это потом.
Сейчас я взял новый лист и начал набрасывать расчёты для следующей версии лафета. Деревянный лафет был временным решением. Хорошим, но временным. На демонстрации его должно быть достаточно. Но после демонстрации нужен будет металлический, с противооткатным механизмом.
Колесо с эксцентриком. Или пружинный амортизатор из бронзовых пластин.
Олаф смотрел на меня поверх плеча, потом молча отошёл и сел.
– Вы снова чертите, – сказал он через минуту.
– Да.
– Значит, всё хорошо.
Я продолжал чертить.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 9: Демонстрация

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 9: Демонстрация
Три недели в столице – это слишком долго, если у тебя нет дел, и слишком мало, если дел слишком много.
У меня было и то и другое.
В первые дни после разговора с Теодором я написал письма. Бурту – с инструкциями по обозу. Крейн – с кратким итогом. Дорну – что политический вопрос закрыт и можно готовить совместную встречу после возвращения. Марту я ничего специально не объяснял: он услышал пересказ, кивнул и начал считать что-то своё в записной книжке.
Потом наступило ожидание.
Ожидание в Аркенбурге было не таким, как в баронстве. В баронстве ожидание было физическим: пока олово плавится, пока форма остывает, пока состав выстаивается в нужных условиях. Здесь ожидание было информационным. Я слушал то, что приносил Март. Читал то, что присылала Крейн. Думал.
Март ходил по ярмарке и возвращался каждый вечер с новостями, которые укладывал передо мной, как торговец раскладывает товар: вот это свежее, вот это залежалое, вот это – смотри, но брать не советую.
На четвёртый день он сказал:
– Делегация Гильдии собирается уезжать.
– Хельм тоже?
– Хельм уехал позавчера, тихо, без объявлений. Дайн задержится ещё на несколько дней – у него тут торговые связи, использует повод для переговоров. Рост всё ещё здесь.
– Зачем?
– Не знаю. Он не торгует. Встречается с кем-то, но с кем именно – мой источник не знает.
Рост, который остаётся в городе после официального проигрыша делегации и встречается с неустановленными людьми. Это могло быть безобидно. Могло – нет.
– Следите за ним? – спросил я.
– Краем глаза. Он меня не знает в лицо, – ответил Март. – Но близко я не подхожу: у него дар, а у меня нет.
– Правильно. Не подходите.
Я думал об этом вечером. Рост был эмоциональным, но не глупым. Оставаться в городе после проигрыша без видимой причины – либо это личная инициатива, либо его кто-то попросил. Хельм бы не попросил: Хельм ушёл бы полностью, чтобы перегруппироваться. Дайн? Возможно. Или – кто-то третий, кого я не видел.
Я записал в свой рабочий лист: «Рост. Контакты неизвестны. Держать в поле зрения».
Потом написал ниже: «Мор».
И обвёл оба слова одним кругом.
Крейн прислала записку на шестой день.
«Совет провёл закрытое заседание. Хельм представил результаты поездки как частичный успех: статья 14 применена, но юрисдикция Гильдии над эфиритом ограничена, а не ликвидирована. По его позиции, коронные инспекции – это де-факто признание Гильдией стратегического статуса ресурса, а значит, прецедент в пользу Кодекса. Рост остался в меньшинстве, требовал жёстких мер. Дайн воздержался. Итог: официального решения о новых действиях нет, но и официальной капитуляции – тоже. Хельм дал Гильдии выход с сохранением лица. Он это умеет».
Я перечитал дважды.
Хельм был опасен именно этим. Он проиграл раунд и немедленно переименовал его в ничью – с объяснением, которое давало Совету возможность не чувствовать себя побеждёнными. Через год, когда придёт время продлевать лицензию или пересматривать регламент инспекций, этот «прецедент» всплывёт снова.
Но это было через год. Сейчас – три недели до обоза с пушкой.
Олаф за эти три недели вёл себя как человек в незнакомом лесу: спокойно, внимательно, без лишних движений. Каждый день утром он обходил гостевое крыло, узнавал у слуг, не менялся ли состав охраны, уточнял расписание смен. Он делал это без суеты, как привычную работу.
Однажды вечером я спросил:
– Вы в столице раньше бывали?
– Один раз. Давно. – Он помолчал. – С наёмным отрядом. Мы охраняли обоз. Не вошли в город, встали лагерем у южных ворот. Я тогда видел стены только снаружи.
– Нравится?
Он посмотрел в окно.
– Нет. Слишком много людей, которых не знаешь. В баронстве – я знаю каждого. Здесь каждый второй может быть чьим-то человеком.
– В баронстве тоже может быть чьим-то человеком. Рогер был.
– В баронстве я заметил бы быстрее.
Это было честно. Олаф в городе работал на незнакомой территории и знал об этом.
– Ещё десять дней, – сказал я. – Потом обоз.
– Десять дней, – повторил Олаф. – Терпеливый человек.
– Вы терпеливый?
– Я терпеливый, когда понимаю, ради чего жду. – Он отошёл от окна. – А вы?
– Я считаю шестерни для противооткатного механизма. Это помогает.
Олаф хмыкнул. Это была его форма одобрения.
На десятый день Рост уехал.
Март сообщил об этом буднично, между новостью о ценах на зерно и рассказом о купце из северных провинций, который спрашивал об аркебузах.
– Уехал рано утром. Один, без слуг, верхом. Направление – западный тракт.
Западный тракт шёл в сторону герцогства Мор.
Я не стал делать немедленных выводов. Одно совпадение – не факт. Но записал: «Рост. Западный тракт. Дата».
– Кто-нибудь выехал следом? – спросил я.
– Не заметно. – Март пожал плечами. – Он не прощался. Просто исчез.
Люди, которые уходят не прощаясь, обычно либо очень осторожны, либо очень торопятся. Рост не производил впечатления осторожного человека.
Обоз пришёл на шестнадцатый день – на три дня раньше, чем я рассчитывал.
Олаф получил записку от гонца утром и молча положил её мне на стол. Я прочитал. Бурт писал коротко, что умел: «Выехали быстрее. Перевал прошли без проблем. Встречай у южных ворот после полудня».
Я встретил их у ворот сам, с Олафом.
Обоз состоял из двух телег. На первой были ящики с порохом, ядрами и принадлежностями – упакованные в мешковину, перевязанные верёвкой, без каких-либо опознавательных знаков. На второй, под тяжёлым парусиновым пологом, лежал разобранный лафет и ствол в деревянном кожухе.
Бурт слез с козел первой телеги и пожал мне руку с той крепостью, которая говорила больше, чем слова.
– Целые?
– Целые. – Он оглянулся на телеги. – Ствол обернули вощёной кожей от сырости. Лафет проверил перед выездом, всё ровно.
Рядом с ним стоял Серт – невысокий мужчина лет пятидесяти с широкими ладонями и привычкой смотреть на всё прищурившись, как будто оценивая форму и вес. Бывший мастер колоколов. Он поклонился, но без лишней угодливости: поклон человека, который уважает, но не прогибается.
– Дорога нормальная? – спросил я.
– На перевале дождь. – Бурт пожал плечами. – Серт проверял ствол каждый вечер. Говорит, порядок.
– Порядок, – подтвердил Серт.
– Где разместимся? – спросил Бурт.
– Берт выделил склад у западного крыла. Там и поставим телеги. Охрана дворцовая, круглые сутки.
Бурт кивнул. Это его устраивало.
Мы прошли через ворота. Олаф шёл рядом с Буртом, и я заметил, как они обменялись несколькими тихими словами – тот разговор ветеранов, который не требует вступлений и не требует много слов. Олаф что-то объяснял про улицы; Бурт слушал и кивал.
Серт шёл чуть позади и смотрел по сторонам с видом мастера, который оценивает чужую работу: как сделаны мостовые, как устроены крепления уличных фонарей, какой камень использован в кладке стен.
– Хорошие стены, – произнёс он почти для себя.
– Старые, – сказал я.
– Старые – не значит плохие. Видно, кто клал.
Склад оказался просторным, сухим и с хорошим запором. Дворцовый слуга, который открывал его, ушёл сразу, без лишних взглядов.
Мы разгрузили телеги вчетвером. Ствол оказался тяжелее, чем выглядел: почти три пуда бронзы плюс деревянный кожух. Серт и Бурт несли его вдвоём, координируясь парой коротких фраз. Они уже проделывали это несколько раз за дорогу и понимали друг друга без объяснений.
Я собрал лафет.
Не один – Бурт и Серт помогали, подавали детали, придерживали. Но я сам проверял каждое соединение, каждый клин, каждую ось колеса. Не потому что не доверял. Просто потому что через три дня эта пушка будет стрелять перед королём Аркена, и «почти нормально» было не тем результатом, который требовался.
Через два часа лафет стоял собранным. Ствол лежал в гнезде.
Я осмотрел. Потрогал. Постучал по казённой части ствола – звук был тот, что нужно: плотный, без пустот.
– Хорошо, – сказал я.
Бурт довольно хмыкнул. Серт ничего не сказал, но чуть расправил плечи.
– Запас? – спросил я.
– Двадцать два заряда пороха, двадцать ядер. – Бурт ткнул пальцем в ящики. – Плюс инструмент: банник, пыжи, мерка. Всё упаковал по вашему списку.
– Хорошо. Завтра с утра один пробный выстрел – проверить после дороги. Потом готовимся к демонстрации.
– Где стрелять будем?
– Берт сказал – северный плац за конюшнями. Там достаточно места и каменная стена в дальнем конце. Мишень.
Пробный выстрел на следующее утро прошёл без зрителей.
Плац был пустым, если не считать Берта, который появился в дверях конюшни через минуту после того, как мы вывезли пушку, и остался стоять там, скрестив руки. Молча.
Я зарядил сам, следуя протоколу: порох отмеренной меркой, пыж, ядро, банник, фитиль.
Бурт и Серт стояли сбоку, за линией отдачи. Олаф – у входа на плац, спиной к нам, смотрел на ворота.
Я поднёс фитиль.
Выстрел грохнул, выбив из ствола облако сизого дыма. Лафет откатился назад на добрых полтора шага, колёса проскребли по утоптанному грунту плаца. Ядро ударило в каменную стену в дальнем конце – звук удара пришёл чуть позже, тупой и основательный, как удар кулаком по наковальне.
В стене осталась вмятина глубиной в ладонь.
Я оглянулся.
Берт по-прежнему стоял у входа в конюшню. Смотрел на стену. Потом перевёл взгляд на меня.
– Через три дня, – сказал он. – Его величество назначил на послезавтра. Плац расширят. Будут присутствовать шесть офицеров – двое из гвардии, двое из полевых соединений, полковник Вейн и его адъютант.
Я кивнул.
– Стена выдержит ещё несколько таких попаданий?
– Проверим, – ответил Берт. – Если нет – поставим новую.
Он развернулся и ушёл в конюшню.
– Он всегда такой? – спросил Бурт.
– Всегда, – ответил Олаф за меня.
– Мне нравится, – сказал Бурт. – С такими людьми понятно, где ты стоишь.
Следующие два дня мы готовились.
Я разработал протокол демонстрации. Не шоу – именно протокол: последовательность действий, которая позволяла военным офицерам увидеть именно то, что имело для них значение.
Первый выстрел – по мишени на ста шагах. Чтобы установить базовую точность.
Второй выстрел – по мишени на двухстах шагах. Та же мишень, усиленная деревянными брусьями, имитирующими ворота крепостного донжона.
Третий выстрел – по каменной стене в ста пятидесяти шагах, без предварительного ослабления. Ядро должно было либо пробить, либо обрушить кладку.
Перезарядка между выстрелами – я засекал время. Нужно было укладываться в две минуты.
Бурт тренировался. Серт наблюдал и говорил только тогда, когда видел, что что-то можно сделать точнее. Олаф не мешал и не помогал – он делал то, что умел: следил за периметром.
На второй день я объяснил Бурту и Серту, что произойдёт послезавтра.
– Офицеры будут смотреть на скорость перезарядки не меньше, чем на точность, – сказал я. – Один выстрел – это впечатление. Три выстрела за шесть минут – это факт.
– Шесть минут на три выстрела – реально, – сказал Бурт. – Две минуты с запасом.
– Не с запасом. Ровно. Запас нужен не для скорости, а для того, чтобы не торопиться и не ошибиться.
– Понял.
– Серт, вы будете рядом. Если кто-то из офицеров задаст технический вопрос по устройству ствола – отвечаете вы.
Серт кивнул.
– Технических вопросов не бойтесь. Если не знаете ответа – скажите прямо. Офицеры это оценят.
– Я знаю ответы на технические вопросы, – произнёс Серт спокойно.
– Я в этом не сомневался.
В день демонстрации небо было серым, но без дождя.
Хорошо. Порох был сухим, фитиль – проверен. Дождь мог усложнить работу с фитилём, хотя для бронзового ствола с эфиритовой вставкой это имело меньшее значение, чем для обычного оружия.
Плац расширили, как и обещал Берт. У дальней стены выложили мишени: деревянный щит на ста шагах, брусовую раму на двухстах, каменная кладка – та же, что и была, только Берт распорядился укрепить соседние секции, чтобы обрушение не пошло дальше нужного.
Офицеры появились точно в условленное время.
Двое гвардейских капитанов в парадных кирасах с золотым позументом. Двое полевых – без позумента, в рабочих доспехах с дорожной пылью в складках. Полковник Вейн – высокий, немолодой, с лицом человека, который видел достаточно войн, чтобы не удивляться ничему, но при этом помнит, как надо удивляться при необходимости. Адъютант – молодой поручик, с планшетом и пером.
Теодор пришёл последним. С Бертом и ещё одним советником, которого я не знал. Без церемониала – в сером кафтане, без знаков отличия, если не считать цепи с государственной печатью.
Он встал рядом с офицерами. Не впереди, а рядом.
Это я отметил.
– Барон, – сказал он. – Начинайте, когда готовы.
Я кивнул Бурту.
Первый выстрел – по щиту на ста шагах.
Бурт зарядил ровно и быстро. Фитиль. Хлопок запального отверстия. Пауза.
Выстрел.
Щит разнесло в щепу.
Кто-то из офицеров присвистнул – невольно, сразу оборвав. Полковник Вейн ничего не сказал, только прищурился.
Бурт уже начинал перезарядку.
Я смотрел на офицеров. Поручик что-то записывал. Гвардейские капитаны переглядывались. Один из полевых офицеров – невысокий, с рябым лицом – шагнул вперёд и остановился, глядя на облако дыма над стволом.
– Второй выстрел по брусовой раме. Двести шагов, – сказал я.
Никто не возражал.
Перезарядка заняла минуту сорок пять секунд. Я не засекал специально – просто считал про себя. Бурт работал ровно: без лишних движений, без суеты.
Второй выстрел ударил в раму. Ядро прошло насквозь и ударилось в земляной вал позади. Рама с треском переломилась пополам.
– Это была имитация крепостных ворот? – спросил полевой офицер с рябым лицом.
– Деревянное укрепление той же плотности и толщины. Лиственница, шесть вершков.
– Насквозь, – произнёс он.
– Насквозь.
Вейн обернулся ко мне.
– Третий – по камню?
– Да. Каменная кладка, полтора фута. Ста пятидесяти шагов.
Он посмотрел на стену.
– Это хорошая кладка.
– Это старая кладка. Ей около ста лет. Если новая держит лучше – понадобится несколько выстрелов. Но результат тот же, только позже.
– Посмотрим, – произнёс Вейн.
Бурт перезарядил. Серт занял место у ствола, проверяя угол. Я наблюдал.
Третий выстрел.
Ядро ударило в стену. Разлетелась щебёнка. В кладке открылась трещина – наискосок, от точки удара до верхнего края секции. Угловой блок сдвинулся, но не упал.
– Ещё один, – сказал Теодор.
Я посмотрел на него. Он смотрел на стену с тем выражением, с которым практичный человек смотрит на что-то, что стоит дорого и требует решения.
Бурт перезарядил.
Четвёртый выстрел лёг в ту же точку. Угловой блок обрушился. Секция стены просела, открыв пролом шириной в полтора шага.
Пауза.
Никто не говорил.
– Сколько времени заняли четыре выстрела? – спросил поручик с планшетом. Он спрашивал скорее автоматически, по обязанности.
– Около семи с половиной минут от первого до последнего.
Он записал.
– Расчёт – двое? – спросил Вейн.
– В базовом варианте да. Для полевых условий лучше трое: один заряжает, один наводит, один управляет боеприпасами. Это снижает время перезарядки до полутора минут.
– Трое – это меньше, чем один боевой маг, – сказал рябой офицер.
Это было не вопросом. Это было наблюдением.
– Трое обученных солдат, – ответил я. – Без магического дара. Без ограничений по дальности применения. Без усталости от расхода маны.
Вейн посмотрел на Теодора. Теодор не ответил взглядом – смотрел на пролом в стене.
– Какова максимальная дальность? – спросил один из гвардейских капитанов. До этого момента он молчал.
– Зависит от угла и заряда. При горизонтальном выстреле, который вы видели, – двести пятьдесят – триста шагов с приемлемой точностью. При навесном огне – дальше, но точность падает. Мы работали над этим вопросом ещё в баронстве: при хорошей прицельной таблице и стандартизированном заряде точность можно значительно улучшить.
– Прицельная таблица? – переспросил рябой.
– Таблица зависимости: заряд, угол, расстояние, результат. Если у вас одинаковые стволы, одинаковый порох и одинаковые ядра – таблица работает. Это означает, что стрелять можно из-за укрытия или с закрытой позиции, не видя цели, только зная координаты.
Рябой остановился.
– Стрелять, не видя цели.
– Если у вас есть разведка, которая сообщает координаты. Да.
Молчание стало другим.
Офицеры задавали вопросы ещё около получаса. Технические – Серт отвечал точно, иногда жёстче, чем следовало бы при дворе, но никто не возражал. Тактические – я отвечал сам.
Потом Теодор жестом попросил офицеров отойти в сторону. Они отошли, негромко разговаривая между собой. Поручик что-то записывал не останавливаясь.
Теодор подошёл ко мне.
– Пролом в стене заделают, – сказал он. – Это была рабочая стена, не учебная.
– Сожалею. Берт сказал, что можно.
– Берт сказал, что я разрешил. Это разные вещи. – В голосе не было раздражения, просто уточнение. – Вейн хочет поговорить с вами дополнительно. После того как я уйду.
– Понимаю.
– Барон, – сказал Теодор, – то, что вы показали сегодня, меняет несколько вещей. Вы понимаете, каких именно?
Я подумал.
– Осадная тактика. Крепостное зодчество. Баланс сил между магами и регулярной пехотой.
– Да. – Он помолчал. – И ещё одна вещь. Если это оружие появится у тех, с кем у Аркена нет мира – это проблема для меня, а не для вас. Вы понимаете это?
– Понимаю.
– Это значит, что у меня есть интерес в том, чтобы у вас всё работало хорошо. Пока ваша лицензия в порядке, ваша шахта в порядке и ваше производство в порядке – это мои технологии, а не чужие.
Я слушал.
– Мне нужен человек, который понимает это оружие. Не тот, кто его боится, и не тот, кто хочет его для себя. Тот, кто понимает. – Теодор посмотрел на ствол пушки. – Вейн будет задавать вопросы. Отвечайте честно. Если у вас возникнут вопросы – Берт.
Он поклонился – не по-придворному, а коротко, как равный, и пошёл к выходу с плаца. Советник и Берт последовали за ним.
Вейн подошёл сразу, как Теодор скрылся за воротами.
Рябой офицер шёл рядом с ним. Гвардейцы остались у стены, разглядывая пролом.
– Капитан Лор, – представил Вейн рябого. – Командир осадного отряда восточного гарнизона.
Лор кивнул мне. Без церемоний.
– Я слышал про шесть магов, – сказал он. – Расскажите про бой.
Это был не праздный вопрос. Лор спрашивал так, как спрашивает человек, которому нужна прикладная информация, а не история.
Я рассказал. Коротко, по существу: диспозиция, фугасы, аркебузный залп, ошибка со щитовиком, тактика истощения, целитель как ключевая цель.
Лор слушал, не перебивая.
– Целитель – слабое место, – сказал он, когда я замолчал. – Это не очевидно, пока не видишь боя.
– Не очевидно. Но как только видишь – становится понятно: снимите целителя, и потери магов перестают восполняться. Дальше – вопрос времени и боеприпасов.
– Сколько аркебузных выстрелов нужно, чтобы пробить личный щит мага?
– Зависит от мага. Слабый – один, два. Сильный – может держать десять-двенадцать, если не тратит ману одновременно на атаку. Но непрерывный огонь из нескольких стволов даёт нужный результат.
– А из пушки?
– Щит рассчитан на мечи и стрелы. Ядро весом в фунт на скорости, которую даёт пороховой заряд, – это качественно другая нагрузка. Один выстрел в упор.
Лор прищурился.
– Вы сказали «в упор». Пушка в упор – это другая задача, чем на ста пятидесяти шагах.
– Верно. Поэтому пушка – не замена аркебузе. Это разные инструменты. Аркебузный отряд работает по магам на дистанции. Пушка – по укреплениям и концентрированным позициям.
– Комбинированная тактика.
– Да.
Вейн стоял чуть поодаль и не вмешивался. Он дал Лору говорить – значит, понимал, что Лор задаёт нужные вопросы.
– Вы готовы передать такую тактику? – спросил Лор прямо. – Как обучать, как строить. Официально.
– Это вопрос, который мне нужно согласовать с первым советником.
– Я понимаю. – Лор кивнул. – Я его задал не для немедленного ответа. Я его задал, чтобы вы знали, какой вопрос будет задан официально.
Он повернулся к Вейну. Тот кивнул – коротко, почти незаметно.
– Барон. – Вейн протянул руку. Не по-придворному, а как офицер офицеру. – Хорошая работа.
Я пожал его руку.
– Кто у вас Бурт? – спросил Вейн.
– Мой главный механик. Без него это не работало бы.
– Он солдат?
– Нет. Сын кузнеца.
Вейн посмотрел на Бурта, который в это время деловито чистил ствол банником, не обращая на разговор никакого внимания.
– Сын кузнеца, – повторил Вейн. – Хорошо.
Бурт, Серт, Олаф и я вернулись в гостевое крыло уже ближе к вечеру.
Телеги оставили в складе под охраной. Ствол не разбирали – Берт сказал, что пушка пока остаётся здесь: через неделю планировалось ещё одно демонстрационное совещание для командования гарнизона.
Март ждал в комнате с едой.
– Слышно было отсюда, – сообщил он, когда мы вошли. – Я считал выстрелы.
– Четыре, – сказал Бурт.
– Я насчитал четыре. – Март разложил тарелки. – И у мальчишки из конюшни немного тряслись руки, пока он нёс кашу. Хороший знак.
– Это не знак, – сказал Бурт. – Это нормальная реакция.
– Нормальная реакция и есть хороший знак, когда ты хочешь, чтобы люди почувствовали, что мир изменился, – ответил Март.
Бурт посмотрел на него, потом на меня.
– Ваш торговец философ.
– Я торговец, – поправил Март спокойно. – Я просто хорошо считаю.
Мы поели. Разговор не клеился – не потому что было плохое настроение, просто каждый переваривал день по-своему.
Серт уснул раньше всех – сел у окна с кружкой, и через десять минут кружка начала опускаться. Олаф забрал её, не разбудив.
Бурт ушёл в коридор подышать.
Я остался за столом.
Поздно вечером Берт прислал записку.
Без приветствий, как обычно: «Его величество просит барона ди Валье задержаться в Аркенбурге ещё на несколько дней. Обсуждение регламента демонстраций для армейского командования. Дополнительный вопрос – производственные возможности. Подробности при встрече».
Я перечитал.
«Производственные возможности».
Это был новый вопрос. Не «можно ли это использовать» – Теодор уже ответил себе на этот вопрос сегодня, когда смотрел на пролом в стене. Теперь вопрос был «сколько и как быстро».
Я взял лист и написал цифры.
На текущем оборудовании и с текущим составом: один-два ствола в неделю. Это аркебузы. Пушечный ствол – две-три недели на изделие, с учётом охлаждения и доработки эфиритовых вставок. Порох – вопрос сырья: сера есть, уголь есть, селитра ограничивает производство. Если снять ограничение по селитре, можно увеличить запас пороха втрое за месяц.
Если добавить людей? Серт уже показал, что литьё можно стандартизировать. Второй литейщик, пара подмастерьев – это ещё плюс один ствол в неделю, стабильно.
Я написал: «10 аркебуз + 1 пушка в месяц при текущих ресурсах». Потом написал: «20 аркебуз + 2 пушки при расширении». Потом зачеркнул и написал честнее: «при расширении и решении вопроса с сырьём».
Честность в расчётах важнее оптимизма.
Потом я написал снизу: «Главное ограничение – не руки и не время. Главное ограничение – эфирит. Запас в шахте большой, но добыча требует людей и инфраструктуры».
Я посмотрел на лист.
Это был уже не политический разговор. Это был производственный разговор.
Это я понимал лучше, чем что-либо ещё.
Я взял новый лист и начал считать, что нужно для второй плавильной печи.
Олаф заглянул около полуночи.
– Свет горит.
– Вижу.
– Зачем свет горит в полночь?
– Считаю печь.
Олаф вошёл и посмотрел на листы.
– Снова чертите.
– Да.
– Значит, всё хорошо, – сказал он, повторяя вывод, который уже делал раньше.
– Не всё. Но по-другому.
– По-другому – это как?
Я отложил перо.
– Раньше вопрос был: выживем ли мы. Потом: сможем ли мы защититься. Потом: признают ли нас. Теперь вопрос другой: сможем ли мы произвести достаточно, чтобы это имело значение не только для нас.
Олаф молчал.
– Это лучше или хуже? – спросил он наконец.
– Сложнее. Но это правильный вопрос. Неправильные вопросы не задают, когда всё совсем плохо.
– Значит, не совсем плохо.
– Не совсем плохо.
Олаф кивнул.
– Ложитесь. Утром думать легче.
– Ещё немного.
– Ещё немного, – повторил он, как повторяют неправду, которую оба знают неправдой, но которую говорят из уважения. И ушёл.
Я смотрел на лист с расчётами ещё минут двадцать.
Вторая плавильная печь. Дополнительный запас селитры. Ещё один обученный литейщик. Три месяца работы.
Это был не план. Это было начало плана.
Разница в том, что начало плана можно положить в карман и уехать с ним домой.
Домой. Нужно было возвращаться в баронство. Крис там, Тим там. Шахта – там. Пока я сидел в Аркенбурге и доказывал право на существование, Бурт держал производство на голом упрямстве и моих инструкциях, написанных на трёх листах.
Ещё несколько дней. Разговор с Бертом о производственных возможностях. Разговор с Вейном и Лором о тактике. Потом – домой.
Я задул свечу.
В темноте за окном Монетная улица была тихой. Ярмарка закончилась два дня назад: торговцы разъехались, площадь опустела. Остался город – большой, привычный к себе, не замечающий ни пролома в дворцовой стене, ни новых строк в архивах казначея, ни четырёх выстрелов, которые сегодня изменили несколько вещей сразу.
Город не замечал. Это было нормально.
Мир менялся не в тот момент, когда его замечали. Мир менялся в тот момент, когда кто-то делал следующий шаг.
Следующий шаг был понятен.
Я лёг и закрыл глаза.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 10: Домой

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 10: Домой
Встреча с Бертом состоялась на следующий день после демонстрации, в девять утра. Тот же кабинет, тот же стол, те же стопки бумаг. Только чашек на столике у окна было три, а не две.
Третья предназначалась для казначея.
Лорд-казначей Эдмунд Велль оказался невысоким грузным человеком с короткими пальцами и привычкой класть обе руки на стол ладонями вниз, как будто проверяя, на месте ли поверхность. Ему было за шестьдесят, лицо одутловатое, но глаза за складками век двигались быстро. Тот самый казначей, который «выздоровел» после моего письма королю и запросил все соглашения Мора с частными лицами. Тот самый, который не подписал запрос маршала на «Особую комиссию».
– Барон. – Велль кивнул мне, не вставая. – Я видел вашу демонстрацию вчера. Стоял у окна казначейства. Далеко, но звук был достаточно убедительным.
– Звук был побочным эффектом, – ответил я. – Убедительным должен быть пролом в стене.
– Стену я тоже видел. Берт прислал мне записку с оценкой ремонта. Четырнадцать крон. – Велль посмотрел на Берта. – Это включено в бюджет демонстрации?
– Включено, – ответил Берт без выражения.
– Хорошо. – Велль повернулся ко мне. – Берт передал мне вашу записку с расчётами. Я хочу уточнить несколько цифр.
Я ожидал этого. Записку с производственными расчётами я написал вчера вечером, уже понимая, что Берт передаст её тому, кто считает деньги.
– Вы пишете: десять аркебуз и одна пушка в месяц при текущих ресурсах. Двадцать аркебуз и две пушки при расширении. – Велль прочитал это с листа, который лежал перед ним. – Что значит «расширение»?
– Вторая плавильная печь. Ещё один обученный литейщик. Дополнительный запас селитры. Три месяца на ввод в строй.
– Стоимость?
Я назвал цифру. Велль не записал, но я видел, как его глаза чуть сузились: он считал в уме.
– Это без учёта жилья для новых работников, – уточнил я. – Если добавить жильё и хозяйственные постройки, ещё примерно треть сверху.
– Кто оплачивает расширение? Вы или корона?
Вопрос был прямым, и в нём слышалось то, ради чего Велль пришёл на эту встречу. Казначей не интересовался военной тактикой. Казначея интересовало одно: кто платит и что получает взамен.
– Я, – ответил я. – Расширение производства за мой счёт. Но мне нужны две вещи от короны.
– Какие?
– Первая: гарантированный канал закупки селитры. Сейчас я покупаю через торговцев по рыночной цене. Селитра на открытом рынке стоит дорого и поставки нестабильны. Если казначейство включит селитру в реестр стратегических материалов и даст мне доступ к государственным складам по фиксированной цене, я смогу планировать производство на полгода вперёд, а не от обоза к обозу.
Велль слушал. Берт тоже.
– Вторая: право нанимать мастеров без гильдейских ограничений. – Я подождал, пока это дойдёт. – Сейчас любой литейщик, кузнец или плотник, работающий на территории королевства, формально подчиняется уставу соответствующей ремесленной гильдии. Чтобы нанять мастера из другого города, я должен согласовать это с местным старшиной. Это время и взятки. Мне нужно разрешение нанимать напрямую.
– Это затрагивает привилегии ремесленных гильдий, – заметил Берт.
– Только в рамках производства, попадающего под статью четырнадцатую. – Я сказал это ровно, без нажима. – Стратегический ресурс, стратегическое производство. Логика та же.
Велль переглянулся с Бертом. Короткий обмен, который длился не больше секунды, но вмещал целый разговор: «Это обоснованно?» – «Формально да».
– По селитре подготовлю проект, – сказал Велль. – Реестр стратегических материалов существует, он не пустой: туда входят корабельный лес, медь для монетного двора и ещё семь позиций. Добавить селитру несложно, если обоснование подписано Бертом.
Берт кивнул.
– По мастерам сложнее, – продолжил Велль. – Ремесленные гильдии это не Гильдия Магов, но у них есть влияние. Старшины платят налоги и голосуют на городских собраниях. Если я освобожу ваше производство от их юрисдикции указом, три города подадут петиции в течение месяца.
– А если не указом? – спросил я.
Велль посмотрел на меня с интересом, который до этого скрывал за цифрами.
– Что вы предлагаете?
– Не освобождение от юрисдикции. Приглашение. Корона объявляет набор мастеров для «государственного оборонного проекта». Формулировка, которая не отменяет гильдейские правила, но создаёт исключение. Мастер, принявший приглашение, сохраняет членство в своей гильдии, но на время работы в проекте подчиняется регламенту, утверждённому казначейством.
– Это прецедент, – сказал Берт.
– Прецедент существует, – ответил я. – Корабельные мастера для речного флота набираются по той же схеме. Я видел документ в архиве мастера Ара.
Велль хмыкнул. Берт не изменился в лице, но что-то в его позе сдвинулось на миллиметр.
– Вы были в архиве мастера Ара.
– Мастер Ар любезно показал мне некоторые документы, когда я попросил. Историографы охотно делятся историей.
Берт промолчал. Велль постучал пальцами по столу.
– Хорошо. Я изучу прецедент с корабельными мастерами. Если формулировка применима, подготовлю проект. Сроки: неделя.
– Я уеду раньше, – сказал я. – Через три-четыре дня.
– Проект отправлю с курьером. – Велль поднялся. – Барон, ещё один вопрос.
– Да.
– Двадцать процентов от объёма добычи эфирита, которые вы обязаны передавать казне по условиям лицензии. Каким образом вы предполагаете осуществлять передачу?
Я думал об этом ещё вчера ночью.
– Ежеквартально. Объём фиксируется инспектором при каждой проверке. Передача осуществляется в казначейский склад ближайшего гарнизона, которым является Серый Брод. Транспортировка за мой счёт, приёмка за счёт казны.
Велль кивнул.
– Серый Брод. Там есть гарнизон?
– Небольшой. Двадцать солдат, комендант.
– Этого недостаточно для хранения стратегического ресурса. – Велль посмотрел на Берта. – Нужно усиление.
– Я передам Вейну, – сказал Берт.
Казначей вышел. Берт остался.
Мы стояли у окна. Во внутреннем дворе двое каменщиков уже работали над проломом в стене, заделывая его свежим раствором.
– Барон, – произнёс Берт, глядя на каменщиков, – казначей доволен.
– Чем именно?
– Тем, что вы платите за расширение сами. Он ожидал, что вы попросите денег.
– Деньги у меня есть. Дорн заплатил за аркебузы. Кельн тоже. Мне не нужны деньги короны. Мне нужны каналы, которые за деньги не купишь.
– Именно это его и устроило. – Берт помолчал. – Вейн ждёт вас после обеда на плацу. Он хочет обсудить формат обучения.
– Обучения кого?
– Армейских расчётов. – Берт произнёс это так, как произносят вещи, которые уже решены, но ещё не оформлены. – Его величество не хочет зависеть от одного барона и двух мастеров. Ему нужны люди, которые умеют обращаться с этим оружием и которые подчиняются короне.
Я обдумал это.
С одной стороны, это было естественно. С другой стороны, это означало, что технология начнёт выходить из-под моего контроля быстрее, чем я рассчитывал. Обученные армейские расчёты, знающие, как заряжать и стрелять, через год станут людьми, которые могут научить других. Через два года у короны будет собственное производство, если найдутся литейщики и источник эфирита.
Но отказать было нельзя. Отказ означал бы, что я хочу монополию, а не сотрудничество. Теодор это понял бы мгновенно.
– Я готов обсудить формат, – ответил я.
– Хорошо. Плац, два часа пополудни.
Берт развернулся и ушёл. Походка ровная, спина прямая, ни одного лишнего движения. Он всегда ходил так, как будто экономил каждый шаг для чего-то более важного.
Обед я провёл с Буртом и Сертом в гостевом крыле.
Бурт ел много и молча. Дорога из баронства, разгрузка, сборка, демонстрация – он отработал всё это на одном дыхании и теперь восполнял потраченное. Серт ел мало и смотрел в окно.
– Серт, – сказал я, – как вам столица?
– Шумно. – Он отложил ложку. – Литейная мастерская на Бочарной улице льёт колокола грязной бронзой. Я слышал звон утром. Плохой звон, с дребезгом на верхних частотах. Олово некачественное.
– Вы это определили по звуку?
– Я тридцать лет лил колокола. Если я не определю качество сплава по звуку, значит, тридцать лет были потрачены зря.
Бурт хмыкнул.
– Он всегда такой, – сказал Бурт, не поднимая головы от тарелки. – Всё слышит. Ночью, когда мы стояли на перевале, он проснулся и сказал, что ось второй телеги скрипит иначе, чем вчера. Утром проверили – трещина. Если бы не заметил, потеряли бы колесо на спуске.
– Ось должна звучать ровно, – пояснил Серт так, как будто это не требовало объяснений.
Я посмотрел на него. Бывший мастер колоколов, который слышал трещину в оси по скрипу ночью. Земная инженерия знала таких людей. Старые мастера на заводах, которые определяли дефект подшипника по вибрации, положив руку на корпус. Их невозможно было заменить приборами, потому что прибор измерял параметры, а мастер чувствовал суть.
Серт был таким. И он был мне нужен.
– Серт, после возвращения в баронство я хочу обсудить с вами расширение литейного участка. Вторая печь, новые формы, больший объём.
– Я думал об этом по дороге, – ответил он. – Нынешняя печь стоит неправильно. Тяга хорошая, но загрузка неудобная: льём сверху, а пространства для манёвра нет. Если ставить вторую, нужно перенести первую. И обе расположить так, чтобы один человек мог контролировать температуру в двух печах по очереди, не бегая через двор.
– У вас есть конкретная схема?
Серт достал из-за пазухи сложенный лист. Развернул. На листе углём были нарисованы два прямоугольника, соединённые крытым проходом, с пометками на полях.
– Набросок, – уточнил он. – Не чертёж. Размеры надо уточнять на месте.
Я взял лист. Посмотрел. Расположение было разумным: общий дымоход экономил материалы, крытый проход защищал от дождя и позволял перемещаться между печами, не выходя на открытый воздух. Загрузочные проёмы развёрнуты в одну сторону.
– Хорошо, – сказал я и сложил лист.
Бурт поднял голову от тарелки.
– Он мне это показывал на перевале. Я сказал: покажи барону. Он сказал: после демонстрации. Не хотел отвлекать.
– Правильно, – подтвердил Серт без видимой скромности. Просто констатация: было не время, стало время.
В два часа я пришёл на плац.
Пролом в стене ещё не заделали до конца: каменщики работали, но свежий раствор ещё не схватился. Пушка стояла в стороне, накрытая парусиновым пологом. Бурт остался с ней.
Вейн ждал у тренировочных стоек, где обычно занимались мечники. С ним был Лор и молодой поручик, который вчера записывал всё в планшет. Поручика звали Генц, как я узнал через минуту.
– Барон, – Вейн пожал мне руку. – Присядем.
На краю плаца стояла скамья. Мы сели вчетвером. Генц открыл планшет.
– Его величество поручил мне подготовить предложение по формированию артиллерийского подразделения, – начал Вейн без предисловий. – Я солдат, не инженер. Мне нужно понять, что реально, а что нет.
– Спрашивайте.
– Сколько времени нужно, чтобы обучить расчёт?
– Зависит от уровня. Базовые навыки: зарядка, наведение, выстрел – две недели при ежедневных занятиях. Полноценный расчёт, способный работать в полевых условиях – месяц. С элементами тактического мышления – два.
– Тактическое мышление – это что?
– Выбор позиции, оценка дистанции, работа с прицельной таблицей, взаимодействие с пехотой. Пушка без пехотного прикрытия уязвима. Расчёт должен понимать, когда стрелять, когда отходить и когда менять позицию.
Лор кивнул.
– Это похоже на обучение арбалетного отряда. Только дольше и сложнее.
– Сложнее, потому что арбалет прощает ошибки. Перезарядил неправильно – промахнулся. Пушку перезарядил неправильно – потерял расчёт.
– Взрыв? – уточнил Генц.
– Разрыв ствола при избыточном заряде. Детонация пороха при неправильном хранении. Обратный удар при неплотной забивке пыжа. Ошибки в работе с порохом не заканчиваются промахом, они заканчиваются смертью.
Генц записал. Вейн смотрел на меня.
– Значит, обучение – ключевой элемент, – сказал он.
– Ключевой. Хорошее оружие в руках необученного расчёта опаснее для своих, чем для противника. На Земле... – Я остановился.
Пауза.
– Где? – спросил Лор.
– В литературе по осадному делу, которую я изучал, – поправился я ровно, – описаны случаи, когда взрыв порохового погреба от неправильного обращения уничтожал целые гарнизоны. Обучение расчётов не менее важно, чем производство стволов.
Вейн не заметил оговорку или сделал вид, что не заметил. Лор прищурился, но промолчал.
– Кто будет обучать? – спросил Вейн.
– Первый инструктор – я. Пока другого варианта нет. Бурт знает производство, но у него нет навыков преподавания. Серт разбирается в литье, не в тактике. Нужен офицер с армейским опытом, которого я обучу, а он дальше сможет обучать других.
– Лор, – сказал Вейн.
Лор повернулся к нему.
– Я? – Не удивление, скорее уточнение.
– Ты командуешь осадным отрядом. Это ближе всего к тому, что нужно. – Вейн посмотрел на меня. – Если барон согласен.
– Мне нужен человек, который понимает полевую работу и не боится нового, – сказал я. – Капитан Лор вчера задавал правильные вопросы. Это главный критерий.
– Вопросы задавать я умею, – произнёс Лор без улыбки. – Осталось научиться ответам.
– Формат? – спросил Вейн.
– Лор приезжает в баронство на месяц. С ним четверо-пятеро солдат, которых он отберёт сам. Я обучаю их полному циклу: от обращения с порохом до стрельбы из пушки и аркебузы. После этого Лор возвращается с достаточным знанием, чтобы развернуть собственную программу обучения.
– Четверо-пятеро – это мало, – заметил Вейн.
– Для первого набора достаточно. Больше людей означает больше шума. А шум – это информация, которая дойдёт до тех, до кого не должна.
Вейн обдумал.
– Мор.
– И не только. Гильдия формально отступила, но Хельм переименовал поражение в ничью. Рост уехал в направлении герцогства Мора. Я не знаю, что они планируют, но информация о том, что корона формирует артиллерийское подразделение, может ускорить их действия.
– Рост уехал к Мору? – Вейн спросил это спокойно, но его интонация изменилась.
– Предположительно. Он выехал по западному тракту без объявлений, без прощания с остальной делегацией.
Вейн посмотрел на Лора. Тот ответил взглядом.
– Это информация для Берта, – сказал Вейн.
– Берт знает.
– Хорошо. – Вейн положил руки на колени. – Генц, запиши: первый учебный отряд, пять человек плюс офицер, срок командировки – месяц, место – баронство Валье, цель – освоение нового вооружения. Формулировка для приказа: «специальная инспекция по поручению полковника».
– Не инспекция, – поправил Лор. – Инспекция привлечёт внимание. Лучше «ознакомительная поездка по линии снабжения восточных провинций». Снабженцы ездят постоянно, никого не удивит.
Вейн кивнул.
– Так и запиши.
Генц записал.
– Когда? – спросил я.
– Через три недели после вашего возвращения. Лору нужно время отобрать людей. И мне нужно время согласовать с Бертом.
– Через три недели у меня должна быть готова вторая печь. Это удачно: Лор увидит полный цикл производства.
Вейн встал. Протянул руку снова.
– Барон. Я тридцать лет служу в армии Аркена. Я видел, как менялись тактики, как появлялись и исчезали новые виды оружия. Арбалет, усиленный лук, стальная кираса. Каждый раз кто-то говорил, что это изменит войну.
– И менялось?
– Ненадолго. Потом противник находил ответ. Но то, что я видел вчера, – он посмотрел на пролом в стене, – это другое. Потому что ответа пока нет.
– Ответ найдут, – сказал я. – Это вопрос времени.
– Значит, нужно использовать время, пока его не нашли.
Он пожал мне руку и ушёл. Лор задержался на шаг.
– Барон, – произнёс он, – у меня есть человек в отряде. Сержант Виг. Четырнадцать лет службы, три кампании. Хорошие руки, спокойная голова. Он первый, кого я возьму.
– Хорошо.
– Он боится магов, – добавил Лор. – Как все нормальные солдаты. Когда он увидит, что аркебуза пробивает щит, он перестанет бояться. И это будет важнее любого учебного плана.
Лор кивнул и пошёл за Вейном.
Я остался на плацу. Бурт из-под полога пушки наблюдал за мной.
– Хорошие люди? – крикнул он.
– Нормальные, – ответил я.
– Нормальные – это хорошие, – рассудил Бурт и вернулся к чистке ствола.
Крейн пришла вечером.
Не записка, не посыльный. Пришла лично, в тёмном платье без знаков Гильдии, с накинутым капюшоном. Олаф впустил её после того, как убедился, что за ней никто не шёл.
– Последний раз, – сказала она, входя. – Дальше мне нужно быть осторожнее.
Она села. Я налил ей воды из кувшина.
– Я уезжаю послезавтра, – сказал я.
– Знаю. Берт передал. – Она отпила воды. – Я тоже уезжаю. Через три дня. Обратно в Совет.
– Как там обстановка?
– Хельм доложил Совету результаты. Формулировка: «Корона применила статью четырнадцатую Основного уложения, установив прямую юрисдикцию над эфиритом и связанным производством. Гильдия сохраняет право доступа к сводным данным инспекций. Дальнейшие действия требуют переоценки стратегии». – Она произнесла это наизусть. – Обратите внимание: «переоценка стратегии». Не «отступление», не «поражение». Переоценка.
– Хельм сохраняет лицо.
– Хельм сохраняет позицию. Это важнее лица. Совет проголосовал шесть к четырём с одним воздержавшимся: принять текущую ситуацию как «временное состояние» и провести внутреннюю ревизию отношений с короной за последние двадцать лет. Ревизия займёт полгода. За это время Хельм найдёт новый аргумент.
– Какой?
Крейн поставила кружку.
– Пока не знаю. Но у Хельма есть одно качество, которое делает его по-настоящему опасным. Он учится. Сегодня он проиграл, потому что не понимал, как работает ваше оружие. Через полгода он будет понимать. Не как инженер, а как юрист: где уязвимые точки в системе снабжения, в лицензии, в контрактах.
– Что вы рекомендуете?
– Не давать ему точек. Каждый документ, который вы подписываете с казначейством, должен быть безупречным. Каждый отчёт инспектору, каждая передача эфирита. Если Хельм найдёт формальное нарушение, он использует его как рычаг. Не для суда, а для пересмотра условий лицензии.
– Понимаю.
– Ещё одно. – Крейн помедлила. – Рост.
– Что с Ростом?
– Он не вернулся в Совет. Хельм послал запрос: Рост ответил, что задерживается «по личным обстоятельствам». Хельм не стал настаивать. Это необычно.
– Почему необычно?
– Потому что Хельм контролирует своих людей жёстко. Если он не стал требовать возвращения Роста, значит, либо Рост ему больше не нужен, либо Хельм знает, где Рост, и это его устраивает.
Я молчал.
– Западный тракт ведёт к Мору, – сказала Крейн.
– Я знаю.
– Если Рост у Мора, это означает, что информация о вашем оружии, о демонстрации, о статье четырнадцатой поступит к маршалу из первых рук. Не из слухов, не из донесений. От члена Совета Гильдии, который лично присутствовал на заседании.
– Рост не присутствовал на демонстрации.
– Рост присутствовал на заседании в тронном зале и на закрытых совещаниях делегации. Он знает позицию короля, аргументацию Хельма, вашу тактику. Он знает, что король на вашей стороне. Для Мора это ценная информация.
– Что Мор с ней сделает?
Крейн встала.
– Мор – маршал. Он командует армией. Если он решит, что корона ослабляет его позицию в пользу провинциального барона, он будет действовать. Не через Гильдию, не через суд. Напрямую.
– У короля есть документы о его измене.
– Документы на экспертизе. Экспертиза займёт время. Мор знает это и будет использовать окно. – Она накинула капюшон. – Берегите баронство, барон. Следующий удар придёт не оттуда, откуда вы ждёте.
Она вышла. Олаф закрыл дверь за ней и встал рядом.
– Весёлая женщина, – сказал он.
– Она не весёлая. Она точная.
– Это хуже, – ответил Олаф.
Следующий день я провёл за двумя делами.
Первое – встреча с Лором на плацу. Мы разобрали пушку при нём. Серт объяснял устройство ствола, Бурт показывал лафет, я рассказывал про эфиритовые вставки, не вдаваясь в процесс впайки. Лор слушал, задавал вопросы и записывал в маленькую записную книжку, которую носил за голенищем.
Он задал один вопрос, который меня остановил.
– Если пушка пробивает каменную стену, значит ли это, что стены больше не нужны?
Это был вопрос, который Виктор Громов задал бы на полигоне НИИ «Прометей».
– Нет, – ответил я. – Стены нужны. Но они должны стать другими. Толще. С земляными насыпями. С углами, которые рикошетируют ядра, а не принимают их лобовой кладкой. Крепостное строительство не исчезнет, оно изменится.
– А что нужно для того, чтобы это понять? – спросил Лор.
– Время и несколько разрушенных стен.
– Дорогое образование.
– Самое дорогое. Но дешевле проигранной войны.
Лор закрыл книжку.
– Мне здесь нравится, – сказал он без видимой связи. – Я имею в виду, мне нравится то, что вы говорите. Не «как выиграть бой». А «как изменить правила, по которым бои ведутся». Никто в армии так не разговаривает.
– Потому что в армии за это не платят.
– Верно. – Лор усмехнулся, и это была первая эмоция, которую я увидел на его рябом лице за два дня. – Пока не платят.
Второе дело было проще. Я написал три письма.
Крису – с инструкциями по подготовке к приёму Лора и его людей. Без подробностей, только: «Через месяц прибудет офицер с малой группой. Разместить как гостей. Обеспечить охрану периметра. Подробности при встрече».
Тиму – с просьбой подготовить отчёт о состоянии дел в баронстве за время моего отсутствия. Список вопросов: запасы пороха, количество готовых стволов, состояние шахты, здоровье людей, происшествия.
Дорну – короткое сообщение: «Результат положительный. Корона на нашей стороне. Подробности при встрече. Будьте внимательны к любым передвижениям людей Мора на западных границах».
Март забрал письма и ушёл. У него были свои каналы: торговцы, извозчики, почтовые станции. Письмо к Крису дойдёт за пять дней. К Дорну – за три. Тиму – вместе с письмом Крису, одним маршрутом.
В последний вечер перед отъездом я сидел за столом и перечитывал свои записи.
Листы с расчётами. Набросок Серта по печам. Записная книжка с пометками: «Рост – Мор – ?», «Хельм: ревизия 6 мес.», «Велль: селитра + мастера», «Лор: месяц, 5 чел., через 3 нед.»
Я перевернул страницу и написал список того, что нужно было сделать по возвращении.
Вторая печь. Расширение литейного участка по схеме Серта. Увеличение добычи эфирита. Подготовка к приезду Лора. Отчёт инспектору по первому кварталу. Передача двадцати процентов эфирита в Серый Брод. Укрепление шахты. Набор людей.
Список занял полстраницы. Я посмотрел на него и дописал внизу: «Металлический лафет. Противооткатный механизм. Начать проектирование».
Потом подумал и добавил: «Нарезка. Исследовать возможность нарезных канавок в стволе. Вращение снаряда = точность».
Это был следующий шаг. На Земле переход от гладкоствольных к нарезным орудиям занял столетия. Здесь, с моим даром, я мог попробовать сократить этот путь. Эфиритовая вставка стабилизировала горение пороха. Нарезка стабилизировала полёт снаряда. Два стабилизатора, работающих вместе, давали качественно иной результат.
Но это требовало экспериментов. Много экспериментов. А эксперименты требовали времени, материалов и тишины.
Тишину обеспечить будет сложнее всего.
Олаф вошёл.
– Телеги загружены. Выезжаем на рассвете. Серт проверил ось.
– Ось в порядке?
– Серт говорит, звук нормальный. Я верю Серту. – Олаф помолчал. – Март нашёл попутный обоз до Серого Брода. Шерстяные купцы, семь телег. Безопаснее ехать с ними.
– Через перевал?
– Через перевал. Пять дней, если погода не испортится.
– Хорошо.
Олаф посмотрел на мои записи.
– Длинный список.
– Длинный.
– Раньше ваши списки были короче.
– Раньше задача была проще. Выжить. Потом защититься. Теперь задача другая.
– Какая?
Я откинулся на стуле.
– Построить. Не оружие, не стену, не печь. Систему, которая работает без меня. Потому что если всё зависит от одного человека, достаточно убрать этого человека, чтобы всё остановилось.
Олаф стоял у двери. Его лицо было в тени, бельмо на левом глазу поблёскивало в свете свечи.
– Вы думаете, что вас попытаются убрать?
– Я думаю, что Мор думает рационально. Рост привёз ему информацию. Мор знает, что корона на моей стороне. Знает, что документы о его измене у казначея. Знает, что у меня пушка. У него сужается пространство для манёвра. Люди с сужающимся пространством делают резкие ходы.
– Какие?
– Не знаю. Если бы знал, это был бы не резкий ход.
Олаф обдумал это. Кивнул.
– Я удвою караулы, когда вернёмся.
– Хорошо.
– И поговорю с Крисом. У него есть чутьё на людей. Если Мор пришлёт кого-то, Крис заметит.
– Крис заметит если это будет наёмник. Если Мор пришлёт кого-то умнее наёмника, нам нужен другой подход.
– Какой?
– Информация. Нам нужны свои люди на западном тракте. Кто-то, кто будет знать, когда из герцогства выезжают группы. Торговцы, трактирщики, конюхи на почтовых станциях.
– Это работа Марта, – сказал Олаф.
– Это работа Марта. Я поговорю с ним завтра, в дороге.
Олаф развернулся к двери.
– Олаф.
– М?
– Спасибо, что изучили карниз.
Олаф посмотрел на меня через плечо.
– Не пригодился.
– В этот раз.
– В этот раз, – согласился он и вышел.
На рассвете мы выехали из Аркенбурга через южные ворота.
Две телеги: на первой Бурт и Серт с инструментами, на второй Март с товаром, который он закупил на остатках ярмарки, потому что Март не мог проехать мимо хорошей сделки, даже если ехал с демонстрации пушки перед королём. Олаф верхом, я рядом. Пушку оставили на складе во дворце по распоряжению Берта: она понадобится для второго показа, который Вейн планировал для командования гарнизона.
Утро было холодным. Осень уже перешла ту границу, за которой тепло перестаёт быть привычным и становится подарком. Дыхание паром висело в воздухе.
Обоз шерстяных купцов ждал за южными воротами. Семь телег, гружённых тюками, двенадцать человек охраны, старший – бородатый мужик по имени Горн, который разговаривал мало и смотрел по сторонам постоянно. Толковый конвойный.
Март переговорил с ним за минуту. Мы пристроились в хвост обоза.
Город оставался позади. Стены Аркенбурга в утреннем тумане казались серыми и плоскими, как нарисованные. Башни угадывались, но не были видны чётко. Дым поднимался от тысячи печей прямыми столбами в безветренном воздухе.
– Красивый город, – сказал Бурт, обернувшись.
– Вам понравилось?
– Стены хорошие. Мастерские большие. Народу много. – Он подумал. – Но наковальни не слышно. Странно.
– Здесь кузнечный квартал на другом конце города.
– Всё равно. Город без наковальни – как дом без очага.
Серт, сидевший рядом, ничего не сказал. Только чуть наклонил голову, прислушиваясь к скрипу осей и стуку копыт по мостовой, как слушают оркестр, проверяя настройку инструментов.
Мы выехали на тракт.
На перевале ночевали в той же точке, где останавливались по пути в столицу. Место было удобным: скальный выступ закрывал от ветра, рядом ручей.
Бурт развёл костёр. Серт молча помог, подкладывая хворост с точностью человека, привыкшего контролировать температуру.
Март сел рядом со мной, когда остальные отошли.
– Есть разговор, – сказал он.
– Слушаю.
– В Аркенбурге, пока вы занимались демонстрациями и переговорами, я провёл несколько бесед. Не по вашему поручению, по своей инициативе.
– С кем?
– С торговцами, которые ходят западным трактом. Трое из них работают на маршрутах, проходящих через герцогство Мора. Один доходит до самого Вальтергейма.
Вальтергейм – столица герцогства Мора. Резиденция маршала.
– И?
– Все трое говорят одно и то же: в герцогстве тревожно. Мор в последние месяцы набирает людей. Не солдат, формально. Охранников для «торговых караванов». Но эти охранники тренируются на полигоне замка Мора, а торговые караваны не уходят дальше ближайшего города.
– Сколько людей?
– По разным оценкам, от ста до двухсот. Трудно сказать точнее: они распределены по нескольким имениям.
– Вооружение?
– Стандартное: мечи, арбалеты, лёгкие доспехи. Ничего необычного. Но один из торговцев сказал, что видел повозку с оборудованием, которое выглядело как литейные формы. Он бывший подмастерье бронзовщика, знает, как выглядят формы.
Литейные формы.
Мор пытается воспроизвести технологию. У него нет эфирита (или есть?), нет моего дара, но он пытается. Или ищет способ обойтись без эфирита. Или нашёл другой источник.
– Рогер, – сказал я.
– Что Рогер?
– Когда мы допрашивали Рогера, он сказал, что артефакторы Мора пытаются воспроизвести технологию, но не могут понять, почему порох стабильно горит. Они не знают об эфиритовой вставке. Но если Рост привёз Мору информацию, которую получил на заседании...
Я остановился. Рост не знал технических подробностей. На заседании я говорил об эфирите как стабилизаторе, но не описывал конструкцию. Рост слышал слова, но не видел ствола изнутри.
Однако Рост знал, что эфирит является ключевым компонентом. И если Мор знает, что эфирит важен, он будет искать эфирит.
– Март, – сказал я, – мне нужна информация о любых попытках геологической разведки в западных провинциях. Любые экспедиции, любые закупки горного оборудования, любые наёмные рудокопы. Кто-то ищет эфирит для Мора. Или уже нашёл.
Март кивнул.
– Это будет стоить денег. Торговцы на западном тракте не работают бесплатно.
– Сколько?
– Если поставить на постоянную основу: пять золотых в месяц. Три торговца, каждый по маршруту.
– Согласен. Начинайте сразу.
– Уже начал, – сказал Март. – Я договорился с двумя ещё в Аркенбурге. Третьего найду в Серой Броде.
Я посмотрел на него.
– Вы договорились до того, как я одобрил расходы.
– Я знал, что вы одобрите. – Март пожал плечами. – Я торговец. Я умею оценивать, что клиент купит, до того как он это сформулирует.
– Иногда вы меня пугаете, Март.
– Это комплимент, барон. Пугающий торговец – значит, хороший торговец.
Костёр потрескивал. Бурт уже спал, завернувшись в шерстяное одеяло. Серт сидел чуть поодаль и смотрел на угли. Олаф обходил периметр стоянки, как делал каждый вечер, по привычке, от которой не отказывался даже в присутствии двенадцати охранников обоза.
– Март, – сказал я, – ещё одно.
– Да?
– Когда мы вернёмся, мне понадобится помощь с людьми. Не с торговцами и не с разведчиками. С мастерами. Нужен как минимум один литейщик. Желательно два. Плотник с опытом строительства. И человек, который разбирается в горном деле: проходка, крепление, вентиляция.
– Горный мастер, – повторил Март задумчиво. – Это редкость. Большинство шахт в королевстве принадлежат крупным лордам, и их мастера сидят на контрактах.
– Поэтому мне нужен тот, кто не сидит. Уволенный, ушедший, не поладивший с хозяином. Мне не нужен идеальный послужной список. Мне нужны руки и голова.
– Понял. Буду искать.
Он встал, потянулся и пошёл к своей телеге. Я остался у костра.
Звёзды на перевале были ярче, чем в столице. Без городского дыма, без факелов и фонарей небо открывалось целиком, до горизонта. Тот же вид, что и по пути сюда, только теперь я смотрел на него из другой точки. Не барон, едущий на суд. Барон, возвращающийся с лицензией, союзниками и планом.
И со списком угроз, который не стал короче.
Мор набирает людей. Литейные формы в его имении. Рост в его герцогстве. Хельм проводит ревизию. Экспертиза документов занимает время. Три недели до приезда Лора. Три месяца до ввода второй печи. Полгода до того, как Хельм найдёт новый аргумент.
Полгода. Это было то же окно, которое дала мне сделка с Крейн. Тогда я использовал его, чтобы отлить первую пушку. Теперь нужно было использовать его, чтобы построить систему.
Систему, которая не зависит от одного человека с чужой памятью и слабым даром.
Я достал из кармана записную книжку и при свете догорающего костра написал:
«Приоритеты по возвращении:
Печь (Серт – схема, Бурт – строительство, 6 недель)
Шахта (горный мастер, крепление, увеличить добычу в 2 раза)
Кадры (литейщик, плотник, рудокоп – через Марта)
Лор (приём через 3 недели, учебная программа, стрельбище)
Разведка (Март, 3 торговца, западный тракт, Мор)
Нарезка (исследование, первые опыты, после ввода печи)
Инспекция (первый квартальный отчёт, эфирит для казны)»
Семь пунктов. Каждый требовал ресурсов, которых у меня не хватало, и времени, которое утекало.
Нормальная инженерная ситуация. Ограниченные ресурсы, жёсткие сроки, высокие ставки.
Я закрыл книжку и лёг, подложив под голову свёрнутый плащ.
Через пять дней мы будем дома.
Через три недели приедет Лор.
Через три месяца будет готова вторая печь.
Через полгода Хельм найдёт новый аргумент, Мор найдёт ответ, и всё начнётся заново, но на другом уровне.
Ветер на перевале стих. Угли тлели. Олаф прошёл мимо, остановился, посмотрел на меня, убедился, что я закрыл глаза, и пошёл дальше.
Я не спал ещё минут десять. Думал о нарезке ствола. Если сделать три винтовых канавки с шагом, пропорциональным длине ствола, вращение снаряда стабилизируется через два калибра после дульного среза. Нужен снаряд другой формы: не шар, а цилиндр с коническим носом. Это потребует новых форм для литья и новых расчётов для прицельной таблицы.
Но это можно сделать.
Заснул я с чертежом в голове. Три канавки, равномерный шаг, коническая головка.
Где-то ниже по склону заржала лошадь. Серт, не открывая глаз, произнёс:
– Левая передняя подкова ослабла. Утром перекуём.
Бурт из-под одеяла буркнул:
– Спи, Серт.
– Сплю, – ответил Серт. – Но подкова ослабла.
Олаф, стоявший у края скального выступа, беззвучно усмехнулся.
Я закрыл глаза окончательно.
Домой.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 11: Возвращение

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 11: Возвращение
Баронство Валье показалось из-за поворота на пятый день пути, ближе к полудню.
Я узнал его сначала по запаху. Дым литейной печи имел характерный привкус, который нельзя было спутать: горячая бронза, древесный уголь и тот слабый, почти неуловимый кисловатый оттенок, который давал эфирит при нагревании. Ветер дул с востока, от шахты, и нёс этот запах за три четверти мили.
Потом показались стены. Не стены замка, конечно. У баронства Валье не было замка в привычном понимании. Была усадьба на холме, обнесённая каменной оградой в рост человека, с донжоном, хозяйственными постройками и воротами, которые Крис укрепил ещё до моего отъезда. За оградой, ниже по склону, стояли мастерские, навес литейного участка и сарай, который мы переделали под склад пороха.
Пять недель. Немного по меркам большой политики. Много по меркам производства, которое зависит от каждого дня.
Олаф ехал рядом, чуть впереди. Он увидел усадьбу раньше меня и ничего не сказал, только выпрямился в седле. Его лицо не изменилось, но бельмо на левом глазу перестало щуриться – верный признак того, что он расслабился.
– Ворота открыты, – сказал он через минуту.
Я посмотрел. Ворота были открыты, и у левой створки стоял человек. На расстоянии я не мог разобрать лица, но осанку узнал сразу: прямая спина, ноги расставлены чуть шире обычного, руки за спиной. Крис.
– Нас ждут, – сказал Март с телеги. – Письмо дошло.
– Письмо дошло, – подтвердил я.
Мы спустились по дороге, обогнули шерстяной обоз, который сворачивал к Серой Броде, и через десять минут были у ворот.
Крис шагнул навстречу. Поклонился коротко, как кланяются военные, и сразу заговорил:
– Барон. Баронство в порядке. Происшествий, требующих доклада, два. Отчёт у Тима, он ждёт в кабинете. – Он посмотрел на телеги. – Где пушка?
– Осталась в столице.
Крис моргнул. Это было единственное проявление удивления, которое я у него видел.
– Король оставил для повторной демонстрации перед гарнизонным командованием, – пояснил я. – Мы получим её обратно. Или не получим, если корона решит использовать этот экземпляр для обучения собственных расчётов. В любом случае у нас есть ещё две.
– Две, – повторил Крис. – И четырнадцать аркебузных стволов, которые Хорст отлил, пока вас не было. Тим расскажет подробнее.
Четырнадцать стволов за пять недель. Это было больше, чем я ожидал.
Бурт слез с телеги и осмотрелся с тем выражением, с которым хозяин осматривает дом после отъезда: всё ли на месте, ничего ли не сломано. Серт стоял рядом и смотрел в сторону литейного участка, прислушиваясь.
– Печь работает, – произнёс Серт.
– Откуда вы знаете? – спросил Крис.
– Слышу тягу. Она загружена, горит на среднем режиме. Литейщик толковый, если умеет держать ровный режим без присмотра мастера.
– Хорст, – сказал Крис. – Он последние три недели работает по графику, который оставил Бурт. Утренняя плавка, дневная заливка, вечерняя зачистка.
Бурт хмыкнул. Довольно.
– Пойду посмотрю.
Он пошёл к литейному участку, не дожидаясь разрешения. Я не стал его задерживать. Бурт лучше всего понимал состояние дел, когда видел печь, формы и металл своими глазами.
Серт посмотрел ему вслед, потом повернулся ко мне.
– Я пойду с ним. Хочу увидеть, где ставить вторую.
– Идите.
Они ушли. Олаф спешился, передал лошадь конюху и встал рядом со мной.
– Пять недель, – сказал он. – Крыша целая, люди живые, ворота на месте. Неплохо.
– Неплохо, – согласился я. – Пойдём к Тиму.
Тим ждал в кабинете.
Кабинет не изменился: стол, два табурета, полки с расходниками и образцами, узкое окно на восток, выходящее на шахтный двор. На столе лежал отчёт. Четыре листа, исписанных аккуратным, чуть угловатым почерком Тима. Он научился писать только в этом году, под моим руководством, и буквы у него до сих пор были похожи на чертёжные обозначения: прямые линии, чёткие углы, никаких завитков.
Тим встал, когда я вошёл. Он стал выше за эти пять недель. Нет, конечно, не стал. Просто стоял иначе. Плечи развёрнуты, подбородок чуть приподнят. Не высокомерие. Уверенность человека, который справился.
– Барон. – Он положил руку на отчёт. – Всё здесь. Но если хотите, могу доложить устно.
– Устно. Потом прочитаю.
Он кивнул и начал. Без вступлений, по пунктам, в том порядке, который я указал в письме.
– Запасы пороха: двадцать два заряда для аркебуз, четыре заряда для пушки. Расход за пять недель: шесть аркебузных зарядов на учебные стрельбы. Я проводил три занятия с новыми стрелками. Четверо прошли начальный курс, двое показывают хорошие результаты.
– Имена?
– Грит и Фольк. Грит попадает в щит на ста шагах восемь из десяти. Фольк медленнее, но перезаряжает чище.
– Хорошо. Дальше.
– Готовые стволы: четырнадцать аркебузных, без эфиритовых вставок. Хорст отлил их по регламенту, который оставил Бурт. Я проверял каждый визуально и простукиванием. Два забраковал: раковины в канале. Хорст перелил оба. Итого: четырнадцать годных, два перелитых в работе.
Четырнадцать стволов. Без меня, без моего дара. Просто литьё по стандарту, который Серт помог создать. Стволы ждали эфиритовых вставок, которые мог сделать только я, но сам корпус был готов. Это было именно то, к чему я стремился: система, работающая без ключевого человека хотя бы на половину цикла.
– Шахта, – продолжил Тим. – Добыча эфирита стабильная. Двенадцать человек работают в две смены. За пять недель подняли... – он посмотрел в записи, – сорок один фунт сырого эфирита. После очистки это примерно тридцать два фунта.
– Сорок один фунт, – повторил я. – Это больше, чем в предыдущие пять недель.
– Да. Мы расширили забой на втором ярусе. Нашли новую прожилку, она идёт вправо от основного пласта. Тоньше, но эфирит в ней чище. Меньше включений.
Хорошо. Чистый эфирит означал меньше работы при впайке. Меньше маны на каждую вставку, больше стволов в день.
– Здоровье людей?
– Болел кузнец Грэг: простуда, четыре дня. Вышел, работает. Больше ничего серьёзного.
– Происшествия?
Тим помедлил. Впервые за весь доклад.
– Два. Первое: на второй неделе один из новых рабочих в шахте попытался вынести кусок эфирита. Маленький, с ноготь. Крис поймал его у ворот.
– Что сделали?
– Крис отобрал камень и привёл его ко мне. Я поговорил с ним. Рабочий сказал, что хотел продать торговцу на рынке в Серой Броде. Не знал, что это стратегический ресурс. Думал, просто красивый камень.
– Вы ему поверили?
– Наполовину. Он действительно не понимает, что такое эфирит. Но он знал, что выносить что-либо из шахты без разрешения нельзя, потому что я это объяснял всем в первый день.
– Что с ним?
– Работает. Я перевёл его с добычи на транспортировку руды наверху. Туда, где эфирит не проходит через его руки. Крис за ним наблюдает.
Разумное решение. Не слишком мягкое, не слишком жёсткое. Тим учился.
– Второе происшествие?
Тим снова помедлил. На этот раз дольше.
– На четвёртой неделе, за день до получения вашего письма. К воротам подъехал человек. Представился торговцем скобяных изделий из Валлена. Спрашивал, не нужны ли гвозди, петли, дверные накладки. Крис поговорил с ним, предложил показать товар. Товар был настоящий, хорошего качества. Торговец пробыл два часа, продал Хорсту мешок гвоздей и уехал.
– И что в этом подозрительного?
– Два момента. Первый: Валлен находится на западном тракте. Это не наш обычный торговый маршрут. Скобяные торговцы из Валлена ходят через Серую Броду на юг, к ярмаркам. К нам заворачивать невыгодно: крюк в полтора дня.
– Второй?
– Он задавал вопросы. Не прямые, не о производстве. Спрашивал, сколько людей в баронстве, давно ли барон уехал, когда вернётся. Хорсту показалось, что он просто болтает. Крис так не думает.
– Крис здесь?
– Да. Ждёт у ворот.
– Позовите.
Тим вышел. Я сел за стол и взял его отчёт. Пробежал глазами. Всё, что он рассказал, было записано, плюс таблица с количеством стволов по неделям и заметки о расходе материалов. Грамотный отчёт. На «Прометее» Виктор Громов ставил бы таких инженеров на самостоятельные участки через полгода.
Крис вошёл через минуту. Олаф стоял у двери.
– Барон. – Крис сел без приглашения, по привычке. – Тим рассказал про торговца?
– Рассказал. Что думаете?
– Думаю, что он не торговец. Точнее, торговец, но не только. Товар настоящий, цены нормальные. Но он смотрел не на покупателей, а на территорию. Когда Хорст повёл его к кузне за гвоздями, он дважды оглянулся на литейный навес. Коротко, как бы случайно. Но я стоял у конюшни и видел.
– Описание?
– Лет тридцать пять, среднего роста, тёмные волосы, борода аккуратная. Повозка одноконная, лошадь хорошая. Слишком хорошая для мелкого скобяного торговца.
– Лошадь.
– Да. Торговец петлями и гвоздями ездит на кляче, которая знает дорогу. Этот ехал на гнедой трёхлетке с армейским тавром на левом бедре.
– Вы видели тавро?
– Видел. Когда он уезжал, я вышел за ворота. Тавро старое, но читаемое. Такие ставят в конюшнях герцогства Мор.
Я посмотрел на Олафа. Олаф стоял у двери с каменным лицом.
– Куда он поехал? – спросил я.
– На север, к перевалу. Я послал одного из стрелков проследить. Парень дошёл до развилки у Каменного Брода. Торговец свернул на западный тракт.
Западный тракт. Снова западный тракт. Та же дорога, по которой уехал Рост. Та же дорога, которая вела к герцогству Мора.
– Он видел пушки? – спросил я.
– Нет. Пушки стоят под навесом за кузней, оттуда не видно от ворот. Литейный навес видел, но навес без контекста ничего не говорит. Мог решить, что мы льём колокола.
– Колокола, – повторил Олаф от двери. – Он видел аркебузы?
– Не должен был. Стрелковое хранилище закрыто на замок, стрелки тренировались в тот день на дальнем поле, за холмом.
Я обдумал.
Разведчик. Не профессиональный шпион вроде Рогера, а наблюдатель. Кто-то, кого послали посмотреть и посчитать. Сколько людей, где что стоит, как организована охрана, когда вернётся хозяин. Информация, которая сама по себе не стоит много, но в сочетании с тем, что Рост уже передал Мору, складывается в картину.
– Крис, – сказал я, – с этого дня ни один незнакомый человек не заходит за ворота без моего разрешения. Торговцев принимаем снаружи, у дороги. Товар осматриваем там же. Никто из посторонних не видит территорию.
– Понял.
– Второе. Мне нужен постоянный пост наблюдения на дороге. Не у ворот. Дальше, на развилке, где тракт сворачивает к нам от Серой Броды. Кто-то, кто сидит незаметно и записывает, кто проехал, когда и в каком направлении.
– Это круглосуточно?
– Дневная смена достаточно. Ночью по этой дороге ездят только свои.
Крис кивнул.
– Поставлю Фольке. Он тихий и внимательный.
– Не Фольк. Фольк мне нужен на стрельбах. Кого-нибудь из старых, кто не задействован в производстве.
– Дорн. Не барон, – уточнил Крис. – Крестьянин Дорн. Тот, кто ходил с нами в замок Черро. Он охотник, умеет сидеть тихо.
– Хорошо. Дорн. Начиная с завтра.
Олаф вышел с Крисом. Я остался в кабинете.
На столе лежал отчёт Тима, мои дорожные записи и набросок Серта с планом двух печей. Три стопки бумаг, три направления работы. Производство, безопасность, расширение.
Я развернул набросок Серта и положил рядом с отчётом. Два прямоугольника, соединённые крытым проходом. Общий дымоход. Загрузочные проёмы, развёрнутые в одну сторону. На полях пометки Серта: размеры фундамента, ширина прохода, высота свода.
Логично. Компактно. Но требовало одного уточнения, которое Серт не мог сделать без осмотра площадки: куда именно ставить.
Я встал и пошёл к литейному участку.
Бурт стоял у печи и разговаривал с Хорстом. Разговор выглядел так: Бурт смотрел на формы, Хорст стоял рядом и ждал. Изредка Бурт задавал вопрос, Хорст отвечал, Бурт кивал или не кивал. Серт ходил вокруг, измеряя шагами расстояния, и что-то считал, загибая пальцы.
– Бурт, – сказал я.
Он обернулся.
– Хорошо работал, – произнёс он, кивнув на Хорста. – Формы ровные, стенки одинаковые. Три ствола из четырнадцати я бы переделал, но годные, не опасные. Просто не идеал.
– Хорст, – обратился я к литейщику, – спасибо. Четырнадцать стволов за пять недель при вашем уровне опыта это серьёзный результат.
Хорст, невысокий мужчина с обожжёнными руками гончара, который переучился на литьё бронзы полгода назад, кивнул сдержанно.
– Регламент помог. Всё расписано: температура, время, толщина стенки. Если следовать, трудно ошибиться.
– Именно для этого регламент и написан.
Я повернулся к Серту.
– Где ставим?
Серт остановился. Посмотрел на меня, потом на пространство за нынешней печью.
– Здесь, – он указал на площадку к югу от навеса. – Грунт плотный, глина на полтора штыка, дальше камень. Фундамент встанет надёжно. Дымоход объединяю с существующим, но ставлю отдельный канал, чтобы тяга одной печи не влияла на другую.
– Расстояние между печами?
– Восемь шагов. Достаточно, чтобы жар от одной не мешал работать у другой. Крытый проход между ними, шириной в два шага, чтобы проходила тележка с тиглем.
– Когда начинаем?
– Фундамент можно класть через три дня, если есть камень и люди. На кладку фундамента нужно шесть человек на четыре дня. Потом стены печи: кирпич, глина, обвязка. Две недели. Потом сушка: неделя. Итого от начала до первой плавки – три недели, если без задержек.
– Три, – повторил Бурт. – Если без дождя.
– Дождь не проблема, если навес поставим первым, – ответил Серт.
Я посмотрел на площадку. Серт выбрал правильно. Грунт ровный, от ветра закрыт склоном холма, до склада с порохом достаточно далеко, чтобы искра не стала проблемой.
– Начинаем послезавтра, – сказал я. – Завтра размечаем площадку и готовим материалы. Бурт, сколько у нас камня?
– На фундамент хватит. Кирпич нужно заказать. Или делать самим.
– Март.
– Что Март? – спросил Бурт.
– Март найдёт кирпич. Это его работа. Я поговорю с ним сегодня.
К Графу Черро я зашёл после обеда.
Он сидел у окна, как всегда. Та же гостевая комната в донжоне: кровать, стол, стул, окно, выходящее на восток. Дверь не запиралась снаружи, но у лестницы постоянно дежурил один из стрелков Криса.
Граф повернулся, когда я вошёл.
Он изменился за эти пять недель. Похудел. Серебряная борода, которая раньше была аккуратно подстрижена, теперь отросла и стала неровной. Тёмные глаза остались прежними: внимательные, оценивающие.
– Барон. – Он не встал. – Вернулись.
– Вернулся.
– Как столица?
Я сел напротив.
– Столица в порядке. Ваши документы переданы казначейству.
Он кивнул медленно.
– Все восемнадцать?
– Шесть. Остальные двенадцать в надёжном месте.
Он обдумал это. Я видел, как работала его голова: шесть документов у казначея означали, что дело открыто, но не все козыри выложены. Двенадцать в запасе означали, что я контролирую информацию. Что я не отдал всё сразу. Что торг ещё возможен.
– Мор знает? – спросил он.
– Мор знает, что документы существуют. Не знает, какие именно переданы и какие остались.
– Хорошо, – сказал Граф. Это «хорошо» относилось не к моему решению, а к его собственной оценке ситуации: если бы все восемнадцать были у казначея, его ценность как свидетеля упала бы до нуля.
– Граф, – сказал я, – суд будет. Королевский трибунал. Когда именно, я пока не знаю. Экспертиза документов занимает время. Но суд будет.
– Я готов, – ответил он.
– Вам что-нибудь нужно?
Он посмотрел в окно. Потом обратно на меня.
– Бритву. И книгу, если можно. Любую. Пять недель без чтения утомительнее, чем без свободы.
Я встал.
– Бритву принесут. Книг у меня немного, но что-нибудь найду.
– Благодарю.
Я вышел. На лестнице стоял стрелок. Молодой парень, из тех, кого Тим обучил за последние месяцы. Аркебуза за спиной, лицо серьёзное.
– Как он? – спросил я.
– Тихий. Ест, сидит у окна. Иногда разговаривает сам с собой. Тихо, слов не разобрать.
– Продолжайте как раньше. Если попросит бритву, дайте. Под присмотром.
– Понял.
Март нашёл меня у колодца перед ужином.
Он успел переодеться в дорожное, и по его виду можно было определить, что он уже побывал в Серой Броде и вернулся. Расстояние туда и обратно занимало часа четыре верхом, и Март потратил на дело ровно столько, сколько нужно.
– Три вещи, – сказал он, присаживаясь на край колодца. – Первое: кирпич. В Серой Броде есть мастер, который держит запас. Четыреста штук на складе, ещё столько же может обжечь за неделю. Цена нормальная, я договорился.
– Когда доставка?
– Через три дня. Телегой, его людьми, до наших ворот. Дорого не возьмёт: ему нужны постоянные заказы, а не разовая продажа.
– Хорошо. Второе?
– Дорн. Барон Дорн, – уточнил Март. – Его человек ждал меня в Серой Броде. Передал записку.
Он протянул мне сложенный лист. Я развернул. Почерк Дорна был крупный, разборчивый, без украшений: почерк человека, который не тратит чернила на красоту.
«Арморн. Рад, что вернулся. Замок Черро под моим контролем. Двенадцать человек стоят постоянно, без происшествий. Мор тих, но два его курьера проехали через мою территорию на прошлой неделе. Ехали в сторону Аркенбурга. Не задерживал: формального повода нет. Записал маршрут и время. Жду встречи, когда будет удобно. Дорн».
Два курьера Мора, едущие к столице. Это могло быть чем угодно: обычная корреспонденция, доклады агентов, запросы в канцелярию. Но в контексте того, что Рост уже был у Мора, а мнимый торговец скобяными изделиями объезжал моё баронство на лошади с герцогским тавром, это складывалось в картину активных действий.
– Что за курьеры?
– Дорн не уточняет. Записал маршрут и время, как написал. Он осторожный.
– Передайте Дорну, что я хочу встретиться через неделю. У нас или у него, как ему удобнее.
– Понял. – Март помедлил. – Третье.
– Слушаю.
– Мой торговец на западном тракте прислал первое сообщение. Через извозчика, которого он знает. Короткое, но интересное.
Март достал из кармана ещё один лист. Меньше, неровно оборванный. Написано мелко, торопливо.
«В Вальтергейме новая литейная мастерская. Закрытая, за стенами замка. Три повозки с рудой за последнюю неделю. Охрана удвоена. Приезжал человек из Гильдии, молодой, тёмные волосы. Пробыл два дня, уехал».
Молодой, тёмные волосы, из Гильдии. Рост.
Я перечитал.
Новая литейная мастерская за стенами замка Мора. Три повозки с рудой. Руда могла быть обычной медной или оловянной. Или не обычной.
– Март, уточните у вашего человека: какая руда? Если он может определить, пусть опишет цвет, вес, как выглядит. Если не может, пусть узнает, откуда везут.
– Передам.
– И ещё. Этот человек из Гильдии, который приезжал. Может ваш торговец узнать, с кем он встречался, кроме Мора?
– Это сложнее. Мой человек видит то, что видно снаружи. Внутрь замка он не ходит.
– Понимаю. Пусть делает, что может.
Март кивнул и ушёл.
Я остался у колодца. Вечернее солнце садилось за холмом, и тени вытянулись до самых ворот. Из литейного навеса доносился стук: Бурт проверял формы. С дальнего поля, из-за холма, слышались приглушённые хлопки: Тим проводил вечернюю стрельбу с кем-то из новичков.
Обычный вечер в баронстве Валье.
Если не считать разведчика Мора, который был здесь неделю назад. Если не считать литейной мастерской за стенами Вальтергейма. Если не считать Роста, который теперь консультировал маршала королевства по вопросам, о которых маршалу знать не следовало.
Полгода. Крейн и Хельм дали мне полгода. Мор давал меньше.
Вечером я спустился в шахту.
Это было первое, что я хотел сделать, когда вернулся, но отложил ради отчётов и разговоров. Теперь, когда информационный поток был обработан и задачи распределены, я мог заняться тем, что понимал лучше всего.
Шахта не изменилась. Те же деревянные крепления на входе, тот же запах сырого камня и земли. На первом ярусе работали двое: долбили породу, складывали в корзины. Увидели меня, кивнули, продолжили работать. Здесь к моим визитам привыкли.
Второй ярус. Ступени, вырубленные в граните. Факел в левой руке, правая свободна.
Я дошёл до забоя, который расширили за время моего отсутствия. Тим говорил правду: новая прожилка шла вправо от основного пласта, тоньше, но с более чистым эфиритом. Синие кристаллы в породе светились слабым, ровным светом, который не зависел от факела. Эфирит перерабатывал эфирный фон, как живой аккумулятор, и свечение было побочным продуктом этого процесса.
Я положил руку на породу. Закрыл глаза. Активировал дар.
Ощущение было знакомым: структура камня раскрылась перед внутренним взглядом, как чертёж, нарисованный не линиями, а плотностью и напряжением. Гранит, плотный и однородный. Кварцевые включения. И эфирит: кристаллическая решётка, отличающаяся от всего остального, как медная жила отличается от пустой породы. Только эфирит был не просто другим. Он был активным. Решётка вибрировала, пропуская через себя эфирный поток, преобразуя его, накапливая.
Прожилка шла глубже, чем видно было невооружённым глазом. На три, может быть четыре локтя вглубь. Дальше мой дар не доставал: ограничение по плотности породы.
Но и того, что я чувствовал, хватало. Запас был большой. Достаточный для текущего производства и для расширения. Вопрос был не в количестве эфирита, а в скорости добычи и в том, хватит ли людей.
Горный мастер. Марту нужно было найти горного мастера. Человека, который знал, как правильно вести проходку, как крепить своды, как организовать вентиляцию на глубине. Сейчас шахта работала на энтузиазме и здравом смысле. Этого хватало для двух ярусов. Для третьего нужны были знания, которых у меня не было.
На Земле я проектировал оружие, не шахты. Виктор Громов знал баллистику, химию, материаловедение. Горное дело он знал на уровне институтского курса, который прослушал тридцать лет назад и забыл половину.
Я поднялся наверх.
У входа в шахту стоял Олаф.
– Ну?
– Шахта в порядке. Запас хороший. Нужен специалист.
– Какой?
– Горный мастер. Человек, который знает, как копать, чтобы не завалило.
– Звучит важно.
– Это важно. Когда мы начнём углубляться, ошибка в креплении означает обвал. Обвал означает потерю людей и закрытие шахты на месяцы.
Олаф кивнул.
– Март ищет?
– Март ищет.
– Хорошо. – Он помолчал. – Я поговорил с Крисом. Про торговца.
– И?
– Крис правильно думает. Это разведчик. Тавро герцогства Мор на лошади не подделка, я такие видел двадцать лет назад. Характерный узор: две скрещённые сабли и щит. Ставят в конюшнях замка, только для боевых лошадей, не для рабочих.
– Боевая лошадь у торговца гвоздями.
– Именно. Либо он украл лошадь, что маловероятно за кражу боевого коня в герцогстве вешают, либо ему дали. А дают таких лошадей людям, которые выполняют поручения.
– Людям Мора.
– Людям Мора, – подтвердил Олаф.
Мы стояли у входа в шахту. Над холмом темнело. Первые звёзды уже проступали на востоке, но на западе небо ещё было светлым, тёмно-синим, переходящим в серое у горизонта.
– Олаф, – сказал я, – через три недели приедет офицер от Вейна. Капитан Лор с пятью солдатами. Официально: ознакомительная поездка по линии снабжения восточных провинций. Неофициально: обучение артиллерийскому делу.
– Я помню. Вы говорили на перевале.
– Когда Лор приедет, здесь будет шесть лишних человек, которые не знают наших порядков. Люди Вейна, надёжные, но для нас посторонние. Нужно подготовить для них жильё и определить, что они видят, а что нет.
– Что они не должны видеть?
Я подумал.
– Шахту. По крайней мере, не сразу. Лор приезжает учиться стрелять, а не добывать эфирит. Когда я пойму, насколько ему можно доверять, решу, что показывать дальше.
– А литейный участок?
– Литейный участок они увидят. Это часть обучения: расчёт должен понимать, как устроено оружие, из которого стреляет. Но процесс впайки эфирита они не увидят. Это делаю только я, и делаю это в закрытом помещении.
– Хорошо. Я подготовлю дом для гостей. Старый амбар за конюшней можно обустроить за неделю. Крыша есть, стены есть, нужны нары, стол и печка.
– Действуйте.
Олаф ушёл. Я остался ещё на минуту.
С холма было видно всё баронство. Донжон на вершине, мастерские на склоне, дорога, уходящая к Серой Броде. На дальнем поле, за холмом, догорал костёр: стрелки Тима закончили вечернюю тренировку. У литейного навеса горел фонарь: Бурт ещё работал.
Пять недель назад я уезжал отсюда бароном, чьё право на существование оспаривала Гильдия Магов, чей враг-маршал готовил карательную экспедицию, чья шахта формально могла быть отнята решением одного заседания. Я возвращался с коронной лицензией, статьёй четырнадцатой в кармане и планом расширения, согласованным с казначейством.
Но угрозы не исчезли. Они изменили форму. Вместо открытого давления Гильдии была шестимесячная «ревизия» Хельма. Вместо указа Мора об Особой комиссии был разведчик на лошади с армейским тавром. Вместо шести боевых магов у ворот была литейная мастерская за стенами Вальтергейма.
Каждая из этих угроз была тише предыдущей. И каждая была опаснее.
Тихие угрозы дают время подготовиться. Но они же дают время противнику.
Я достал записную книжку и при свете факела вычеркнул три пункта из списка, который написал на перевале.
Пункт первый: печь. Начинаем послезавтра. Три недели до первой плавки, если Серт прав, а Серт обычно прав.
Пункт четвёртый: Лор. Жильё готовит Олаф. Учебную программу начну писать завтра. Стрельбище за холмом годится, но нужна мишенная стенка для пушечных стрельб.
Пункт пятый: разведка. Март запустил сеть. Первый сигнал уже есть. Литейная мастерская Мора.
Оставались пункты два, три, шесть и семь. Шахта, кадры, нарезка, инспекция.
Шахта и кадры зависели от Марта. Нарезка зависела от времени, которого пока не было. Инспекция зависела от сроков, которые определит казначейство.
Нормальный рабочий процесс. Параллельные задачи с разными сроками и разными ресурсами. Диаграмма Ганта в голове, нарисованная не карандашом, а опытом человека, который двадцать лет управлял конструкторским отделом.
Разница была в том, что на «Прометее» ошибка в сроках означала перенос испытаний. Здесь ошибка в сроках могла означать армию у ворот.
Я убрал книжку и пошёл к донжону.
Ночью я не спал.
Не из-за тревоги. Из-за эфиритовых вставок.
Четырнадцать стволов ждали. Хорст отлил их, Бурт проверил, Тим забраковал два и добился перелива. Бронзовые тела аркебуз, ровные, с правильной толщиной стенки и гладким каналом ствола. Мёртвые, пока в них не впаян эфирит.
Я мог начать завтра. По два ствола в день при текущем уровне маны. Семь дней на четырнадцать стволов. После чего в баронстве будет сорок четыре аркебузы, считая все предыдущие.
Сорок четыре ствола. Двадцать шесть стрелков, включая новичков Тима. Две пушки.
Это была уже не партизанская оборона. Это было подразделение.
Но подразделение без дисциплины, без штатного расписания и без единой формы. Крестьяне, охотники и бывший наёмник с аркебузами. Если Лор приедет и увидит это, он увидит потенциал, но он увидит и хаос.
Нужно привести всё в порядок до его приезда.
Я лежал и составлял в голове расписание.
Первая неделя: впайка эфирита в стволы, начало строительства фундамента второй печи, разметка площадки, обустройство жилья для гостей Лора.
Вторая неделя: продолжение строительства печи, учебные стрельбы по новой программе (не просто «заряди и стреляй», а тактические упражнения: работа в парах, смена позиции, перезарядка под прикрытием), подготовка мишенной стенки для пушечных стрельб.
Третья неделя: завершение печи, сушка, первая пробная плавка. Приём Лора.
Три недели. Двадцать один день. Каждый день расписан.
Виктор Громов составлял такие графики на «Прометее» за чашкой кофе, с линейкой и миллиметровкой. Арморн ди Валье составлял их в темноте, лёжа на жёсткой кровати в донжоне, слушая, как Олаф обходит периметр, как ветер скрипит ставнями и как где-то внизу, в кузне, затухает последний угол в горне.
Разница в условиях. Суть та же.
К рассвету график был готов. Я встал, зажёг свечу и записал его на двух листах. Первый лист повесил на стену кабинета. Второй убрал в записную книжку.
Потом оделся и пошёл к литейному участку.
Четырнадцать стволов не впаяют себя сами.
Утро началось с работы.
Я сел на знакомый табурет у верстака в кузне, положил перед собой первый ствол и три полоски очищенного эфирита. Каждая полоска была длиной в палец и толщиной в соломину, обработанная ножом до ровных граней.
Бурт стоял рядом. Он видел процесс десятки раз, но каждый раз смотрел с тем же выражением: не восхищение, не страх, а профессиональный интерес мастера, наблюдающего за операцией, которую он не может повторить.
Я взял первую полоску, приложил к внутренней стенке ствола у казённой части и закрыл глаза.
Дар активировался привычно. Структура бронзы развернулась перед внутренним взглядом: кристаллическая решётка меди с вкраплениями олова, равномерная, без крупных дефектов. Хорст научился держать сплав. Рядом, под пальцами, лежал эфирит: другая решётка, более сложная, с характерной «живой» вибрацией.
Задача: создать переходный слой между двумя материалами. Не просто приклеить эфирит к бронзе, а срастить их на молекулярном уровне. Градиентный переход: чистая бронза, потом зона, где атомы бронзы и эфирита чередуются, потом чистый эфирит. Без такого перехода вставка рано или поздно отслоится от вибрации при выстреле.
Я начал работать. Медленно, точно, контролируя каждый слой. Мана утекала ровным потоком, как вода из крана, открытого наполовину.
Первая вставка заняла двадцать минут. Вторая, у середины ствола, чуть быстрее. Третья, у дульного среза, ещё быстрее: руки помнили, дар помнил, структура была одинаковой.
Я открыл глаза. Посмотрел в канал ствола. Три тонкие синеватые полоски на внутренней поверхности, едва заметные невооружённым глазом. Но если активировать дар и посмотреть внутренним зрением, каждая полоска светилась ровным голубым светом: эфирит работал, перерабатывая фон, готовый стабилизировать горение пороха при первом же выстреле.
– Готов, – сказал я.
Бурт взял ствол, взвесил в руках, посмотрел в канал.
– Чисто. – Он положил ствол в ряд готовых. – Следующий?
– Следующий.
Второй ствол. Те же три полоски. Те же двадцать минут, может чуть меньше. После второго ствола я почувствовал знакомую тяжесть в затылке: мана уходила. Не критично, запас ещё был. Но к вечеру два ствола были моим потолком.
Два ствола. Два ствола в день, четырнадцать стволов за неделю. Это был ритм, который я мог держать без риска истощения.
Я закончил второй ствол, положил инструменты и вышел из кузни.
Утро было холодным, но ясным. На площадке за навесом Серт уже размечал фундамент, вбивая колышки и натягивая верёвку. Двое рабочих таскали камни от ограды. Бурт вернулся к Хорсту, проверять следующую партию форм.
У ворот Крис разговаривал с охотником Дорном, объясняя ему задачу наблюдательного поста. Дорн слушал молча, кивал. Потом взял торбу, лук и пошёл к развилке.
На дальнем поле Тим строил стрелков. Я слышал его голос, не разбирая слов: короткие команды, пауза, хлопок выстрела.
Я достал записную книжку, открыл на странице с графиком и поставил отметку: «День 1. Два ствола. Фундамент: разметка. Наблюдение: запущено».
Потом убрал книжку и пошёл завтракать.
Впереди было ещё двадцать дней.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 12: Слепые опыты

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 12: Слепые опыты
На третий день после возвращения я впаял эфирит в шестой ствол и понял, что дар стал сильнее.
Не намного. Не вдвое и не вчетверо. Но разница была ощутимой. Раньше переходный слой между бронзой и эфиритом давался мне как подъём тяжёлого ведра из колодца: нужно было тянуть ровно, контролируя каждое мгновение, и после двух стволов мана выгорала до тупой боли в затылке. Теперь ведро стало легче. Не само ведро, конечно. Руки, которые его тянули.
Шестой ствол я закончил за четырнадцать минут. Первый в этой партии занял двадцать. Шесть минут разницы, и после шестого ствола я чувствовал себя так, как раньше чувствовал после четвёртого.
– Бурт, – сказал я, не открывая глаз. – Давай седьмой.
Бурт молча положил ствол на верстак. Я слышал, как он двигается: тяжёлые шаги, лязг бронзы о дерево, короткий выдох. Потом его голос:
– Шесть за утро. Раньше было два.
– Раньше было два с полным истощением. Сейчас будет семь с нормальным. Или восемь, если повезёт.
– Что изменилось?
Хороший вопрос. Я открыл глаза, посмотрел на свои руки. Те же руки семнадцатилетнего барона с мозолями, которых не бывает у семнадцатилетних баронов.
– Дар растёт от нагрузки. Как мышца. Я говорил об этом ещё в первый месяц, помнишь? Тогда это была гипотеза. Теперь это факт. Пять недель в столице без практики его не ослабили, но до отъезда я работал каждый день в течение месяца. Результат проявился с задержкой.
– Как тренировка.
– Именно как тренировка. Ты ведь не становишься сильнее в тот день, когда таскаешь молот. Ты становишься сильнее через неделю, когда мышцы восстанавливаются.
Бурт обдумал это.
– То есть если вы будете работать каждый день, через месяц сможете делать десять?
– Возможно. Или упрусь в потолок. У любой мышцы есть предел. У дара, скорее всего, тоже.
– Но пока потолка нет.
– Пока нет.
Я взял седьмой ствол. Приложил первую полоску эфирита к казённой части. Закрыл глаза. Активировал дар.
Структура бронзы раскрылась привычной картиной: медь и олово, сплетённые в кристаллическую решётку. Хорст держал пропорцию. Девяносто два на восемь, плюс-минус полпроцента. Для литейщика, который полгода назад лепил горшки, это был выдающийся результат.
Я начал формировать переходный слой. Атом за атомом, слой за слоем. Бронза, переходная зона, эфирит. Три материала, сросшиеся в один. Мана уходила ровно, без рывков.
Тринадцать минут. На минуту быстрее шестого.
– Готов.
Бурт забрал ствол, положил в ряд. Семь стволов лежали на козлах вдоль стены. Синеватые полоски на внутренней поверхности были почти невидимы при дневном свете, но я знал, что каждая из них работает: перерабатывает эфирный фон, готовая стабилизировать горение пороха.
– Восьмой? – спросил Бурт.
Я прислушался к себе. Мана. Тяжесть в затылке есть, но не критичная. Скорее как после четырёх часов чертёжной работы: устал, но способен продолжать.
– Восьмой.
Восьмой ствол я закончил и почувствовал, что девятый будет ошибкой.
Не потому что мана кончилась. Она ещё была, но качество контроля начинало падать. На «Прометее» Виктор Громов знал это ощущение: момент, когда инженер ещё способен работать, но точность решений снижается. В оружейном деле это означало допуски, которые начинают плыть. Здесь это означало переходный слой, который мог оказаться неравномерным. А неравномерный слой означал вставку, которая отслоится на двадцатом выстреле.
– Хватит на сегодня, – сказал я.
Бурт кивнул. Он научился не спорить в таких случаях.
Восемь стволов за день. Вчера было шесть. Позавчера пять. Прогресс нелинейный, но устойчивый.
Оставалось шесть стволов из партии Хорста. Завтра я закончу все шесть, если сегодняшний темп сохранится. Итого четырнадцать новых аркебуз. Плюс тридцать существующих. Сорок четыре ствола.
Я вышел из кузни и сел на лавку у стены. Солнце стояло высоко, но ветер с востока был холодным. Осень подступала. Через месяц начнутся дожди, через два ляжет первый снег. Литьё можно вести и зимой, если печь под навесом, но стрельбы на мокром поле станут сложнее.
С площадки за навесом доносился стук. Серт руководил кладкой фундамента второй печи. Шесть человек работали под его началом: таскали камни, замешивали раствор, укладывали основание. Серт ходил между ними и поправлял. Не кричал, не ругался. Просто подходил, показывал, как правильно, ждал, пока человек повторит, и шёл дальше.
Хороший мастер. Бурт был лучшим кузнецом, которого я встречал в этом мире, но Серт понимал производство как систему. Не отдельный ствол, не отдельную плавку, а весь цикл: от загрузки руды до готового изделия. Колокольное литьё научило его думать масштабно. Колокол весил сотни фунтов, стоил целое состояние, и ошибка на любом этапе означала потерю месяцев работы. Такие условия либо ломали мастера, либо делали его системным инженером.
Серт не сломался.
– Барон. – Тим подошёл от ворот. – Март вернулся.
– Откуда?
– Из Серой Броды. Говорит, есть новости.
– Пусть идёт в кабинет.
Март выглядел так, как выглядел всегда после быстрой поездки: пыльный плащ, спокойное лицо, глаза, в которых уже была обработанная информация. Он не привозил сырые слухи. Он привозил выводы.
– Три вещи, – сказал он, садясь напротив меня за стол в кабинете. – Первая: кирпич прибудет завтра, четыреста штук, как договаривались. Мастер обещает вторую партию через десять дней. Цена та же.
– Хорошо.
– Вторая: мой человек на западном тракте прислал развёрнутое донесение. Через верного извозчика, как обычно.
Март достал из-за пазухи сложенный лист. Почерк мелкий, аккуратный, не тот торопливый, что в прошлый раз. Автор писал, не спеша, обдумывая каждое слово.
Я прочитал.
«Литейная мастерская в Вальтергейме работает десять дней. За стенами замка, восточный двор, рядом с конюшнями. Навес новый, каменная кладка не просохла. Три повозки с рудой за последнюю неделю: руда медная, обычная, из карьера на реке Верде в двух днях к западу. Также привезли два бочонка, содержимое неизвестно, груз сопровождали двое в зелёных плащах. Бочонки внесли в мастерскую, обратно не выносили. Позавчера утром из мастерской был слышен сильный хлопок. Дым шёл из навеса примерно четверть часа. Затем крики. Вынесли одного человека на носилках, лицо обожжено. К вечеру того же дня приехал верховой с запада, из мастерской не выходил до утра. Сегодня днём второй хлопок, слабее первого. Дыма не видел, но навес после этого закрыли, и люди не заходили до вечера. Молодой человек из Гильдии (тёмные волосы, худой, приезжал ранее) не появлялся с прошлого донесения».
Я перечитал дважды.
– Хлопки, – сказал я.
– Хлопки, – повторил Март. – Я не специалист, но предположу, что вы знаете, что это такое.
– Знаю. Это взрывы пороха. Слабые, скорее всего из-за малого количества. Они пытаются воспроизвести мою технологию.
– И у них не получается?
– У них не может получиться. Не в том виде, в каком они пытаются.
Я откинулся на стуле. Посмотрел в окно. За стеклом Серт выравнивал ряд кладки фундамента, стоя по колено в строительной пыли.
Проблема Мора была простой с инженерной точки зрения и нерешаемой без ключевого элемента. Порох горел нестабильно в среде с эфирным фоном. Это знали алхимики четыреста лет назад, и это знал каждый, кто пытался повторить их опыты. Эфирный фон интерферировал с химической реакцией окисления, делая горение непредсказуемым: то слишком быстрым, то слишком медленным, то вообще никаким. Результат: либо взрыв, разносящий ствол, либо шипение без выстрела.
Решение было в эфиритовой вставке. Эфирит, впаянный в стенку ствола, создавал локальную зону стабильного фона. В этой зоне порох горел так, как горел бы на Земле: предсказуемо, с расчётной скоростью, с расчётным давлением. Без вставки ствол был бронзовой трубкой. С вставкой он был оружием.
Мор не знал об эфиритовой вставке. Рогер видел стволы, но не знал, что внутри. Рост мог догадываться, что эфирит как-то задействован, но механизм впайки был моим секретом, и даже Бурт, который присутствовал при каждой операции, не мог повторить процесс без дара манипуляции структурой.
Значит, люди Мора пытались стабилизировать порох другим способом. Может быть, заклинаниями. Может быть, артефактами. Может быть, подбором состава. Любой из этих путей вёл в тупик, потому что проблема была не в порохе. Проблема была в среде, в которой порох горел.
– Обожжённое лицо, – сказал я. – Один раненый после первого взрыва. Это означает, что они работали с малыми порциями. Испытывали, сколько пороха можно поджечь без последствий. Ответ оказался меньше, чем они ожидали.
– А второй хлопок?
– Второй слабее. Значит, уменьшили порцию после первой неудачи. Или изменили состав. Или то и другое.
– Они смогут решить проблему?
Я подумал.
– Теоретически, да. Если у них есть эфирит и если кто-то додумается впаять его в ствол, а не просто положить рядом с порохом. Но для впайки нужен дар манипуляции структурой или аналогичный метод. Заклинание, артефакт. У Мора есть артефакторы, и если Рост помогает, у них есть доступ к знаниям Гильдии. Вопрос в том, сколько времени им понадобится.
– Сколько?
– Месяцы. Может быть, полгода. Может быть, год. Зависит от того, насколько они близки к правильной гипотезе. Сейчас, судя по взрывам, они далеко.
– Но не бесконечно далеко.
– Нет. Не бесконечно.
Март кивнул. Он понимал суть. Не физику и не химию, а логику конкуренции. Если у противника есть ресурсы и мотивация, рано или поздно он найдёт ответ. Вопрос не в том, найдёт ли, а в том, что ты успеешь сделать до того, как он найдёт.
– Третье, – сказал Март. – Барон Дорн подтверждает встречу через четыре дня. У нас, как вы просили. Приедет с тремя людьми.
– С тремя?
– С двумя охранниками и управляющим. Управляющий новый, Дорн нанял его месяц назад. Бывший интендант из гарнизона на северной границе.
– Интендант. Человек, который умеет считать припасы и организовывать снабжение.
– Именно.
Дорн думал в правильном направлении. Военный союз без логистики был пустым обещанием. Если Дорн нанимал интенданта, значит, он готовился к тому, что союз потребует реальных поставок: пороха, свинца, провианта, фуража. И он хотел, чтобы его управляющий увидел мою систему лично.
– Хорошо, – сказал я. – Примем.
– Ещё одно. Не от моего человека, а от меня лично.
– Слушаю.
– Горный мастер. Я нашёл кандидата.
Я выпрямился.
– Где?
– В Серой Броде. Точнее, через Серую Броду. Зовут Эверт. Пятьдесят два года, двадцать восемь из них провёл в рудниках. Последние пять лет работал на медном карьере барона Кирша, к югу от Серой Броды. Карьер закрылся в прошлом году, жила истощилась. Эверт с тех пор перебивается случайной работой. Жена, двое взрослых сыновей, оба ушли на север.
– Почему не нанялся на другой рудник?
– Два причины. Первая: ближайший работающий рудник в четырёх днях пути, на землях герцога Фальца. Эверт не хочет уезжать так далеко от жены. Вторая: у него повреждена левая рука. Три пальца не сгибаются. Старая травма, обвал десять лет назад. Он может руководить работами, но сам кирку держать не может.
– Три пальца не сгибаются, – повторил я. – Мне не нужно, чтобы он держал кирку. Мне нужно, чтобы он знал, где крепить, как вести проходку и когда остановиться.
– Я так и подумал. Поговорил с ним. Осторожно, без деталей. Сказал, что барон ищет человека, который разбирается в горном деле. Эверт заинтересовался. Спросил, что за руда. Я сказал, что барон объяснит лично.
– Правильно. Когда он может приехать?
– Хоть завтра. Работы у него нет, жена не против. Условие одно: жильё и стабильная плата. Он не жадный, но хочет знать, что не останется на улице через месяц.
– Жильё найдём. Плата будет. Март, привезите его послезавтра. Я хочу поговорить с ним до приезда Дорна.
– Понял.
Март встал, кивнул и вышел. Я остался за столом.
Горный мастер. Один из пунктов списка, написанного на перевале. Теперь он переходил из категории «нужно искать» в категорию «нужно проверить». Если Эверт окажется тем, кем его описал Март, шахта получит руководителя, который знает своё дело. Третий ярус станет возможным. Больше эфирита означало больше стволов, больше стволов означало больше вооружённых стрелков, а больше стрелков означало... что именно?
Безопасность? Да. Но не только.
Я посмотрел на стену кабинета, где висел график на три недели. Первая строка была вычеркнута: впайка эфирита шла с опережением. Вторая строка, строительство печи, была на графике. Третья, подготовка жилья для Лора, тоже.
Вопрос, который я откладывал с момента возвращения, был не в графике. Он был за его пределами. Что делать, когда Мор решит проблему стабилизации? Когда у него появится свой порох, свои стволы, своя литейная линия? Пусть через полгода, пусть через год. Что тогда?
Ответ был один. К тому моменту у меня должно быть то, чего у него нет. Следующее поколение. Шаг вперёд, который он снова не сможет повторить.
Нарезка.
Мысль о нарезных стволах сидела в голове с первого дня, когда я отлил первую бронзовую аркебузу. Виктор Громов знал, что гладкий ствол был компромиссом. Пуля, выпущенная из гладкого канала, летела прямо только первые пятьдесят шагов. Дальше начинались случайности: неравномерное обтекание, боковой ветер, несимметричная форма самой пули. На ста шагах разброс составлял локоть. На двухстах попасть в человека можно было только случайно.
Нарезка решала эту проблему. Винтовые канавки внутри ствола заставляли пулю вращаться вокруг продольной оси, и гироскопический эффект стабилизировал полёт. Та же пуля, выпущенная из нарезного ствола, летела прямо на триста шагов и сохраняла убойную силу на пятистах.
Но нарезка требовала двух вещей, которых у меня пока не было: подходящей пули и способа нарезать канавки.
Круглая свинцовая пуля для нарезного ствола не годилась. Она не цеплялась за нарезы, проскальзывала и летела так же криво, как из гладкого канала. Нужна была коническая пуля, удлинённая, с мягкой юбкой, которая расширялась от давления пороховых газов и врезалась в нарезы. Пуля Минье, если пользоваться земной терминологией.
Отлить такую пулю было несложно. Форма простая: конус с полой задней частью. Свинец мягкий, льётся при низкой температуре. Литейная форма из двух половинок с каналом для заливки. Хорст мог освоить это за день.
Нарезать канавки в стволе было сложнее. На Земле для этого использовали нарезной станок с протяжкой: стальной стержень с резцами, который медленно протягивали через ствол, делая по одной канавке за проход. Четыре канавки, четыре прохода, каждый с поворотом на точно рассчитанный угол.
Станка у меня не было. Стали для резцов тоже.
Но у меня был дар.
Я мог нарезать канавки тем же способом, которым прокладывал каналы в первых железных стволах: манипуляцией структуры на молекулярном уровне. Не вырезать бронзу, а реструктурировать её, формируя углубления нужной глубины и нужного шага прямо в стенке канала.
Теория была простой. Практика требовала точности, которой я пока не проверял.
Я достал из ящика стола чистый лист. Перо, чернила. Начал чертить.
Сечение ствола: круг. Внутренний диаметр: три четверти дюйма, как у текущих аркебуз. Четыре нареза, глубиной в двадцатую часть линии. Шаг нарезки: полный оборот за тридцать дюймов длины ствола. Это давало пуле достаточную угловую скорость для стабилизации, но не создавало избыточного трения.
Пуля: конус с цилиндрическим основанием. Длина в два калибра. Полость сзади, глубиной в треть длины пули. При выстреле пороховые газы входят в полость, расширяют юбку, юбка врезается в нарезы, пуля получает вращение.
Я рисовал долго. Стемнело, и я зажёг свечу. Чертёж занял два листа: общий вид, сечение ствола с нарезами, профиль пули, развёртка нарезов. Внизу записал расчёты: начальная скорость пули, скорость вращения, предполагаемый эффективный радиус стрельбы.
Триста шагов. Это было консервативной оценкой. На Земле штуцеры с похожими параметрами били на четыреста и дальше.
Триста шагов. Втрое дальше, чем мог достать любой боевой маг заклинанием. В пять раз дальше, чем мог поставить щит даже сильный щитовик. Стрелок с нарезной аркебузой мог убить мага, которого маг даже не видел.
Я отложил перо и потёр глаза. Свеча догорала, за окном была темнота.
Это был чертёж. Не оружие. До оружия нужно было пройти путь, который на Земле занял двести лет, от первых опытов с витыми канавками в XVI веке до пули Минье в 1849-м. Мне нужно было пройти этот путь за недели.
Но я знал, куда идти. Это была разница между слепым поиском и инженерной задачей.
Эверт приехал через два дня.
Март привёз его на телеге утром, вместе с мешком вещей и деревянным ящиком, обмотанным тряпками. Эверт оказался худым, жилистым мужчиной с тёмным от загара лицом и спокойными серыми глазами. Левая рука висела вдоль тела, три пальца, средний, безымянный и мизинец, были скрючены внутрь, к ладони, и не разгибались. Пожатие правой было крепким, сухим.
– Барон ди Валье? – Он посмотрел на меня без подобострастия и без вызова. Просто посмотрел, оценивая.
– Арморн, – сказал я. – Пойдёмте, покажу шахту.
– Прямо сейчас?
– А зачем ждать?
Он хмыкнул. Одобрительно.
Мы спустились к шахтному двору. Эверт остановился у входа и осмотрел крепление. Потрогал стойку, постучал по перемычке костяшками здоровой руки.
– Дуб?
– Дуб, – подтвердил я.
– Хорошо. Стойки поставлены правильно, шаг нормальный. Кто ставил?
– Мои люди. По моим указаниям.
– Вы горный инженер?
– Нет. Я оружейник. Горное дело знаю поверхностно.
Он посмотрел на меня. Кивнул, словно этот ответ его устроил больше, чем попытка приукрасить.
– Пойдёмте вниз.
На первом ярусе Эверт ходил медленно, трогая стены и потолок, осматривая крепления, нагибаясь к полу. Он не разговаривал. Иногда останавливался, закрывал глаза и слушал. Я не мешал.
На втором ярусе он провёл дольше. Эфиритовые прожилки в стенах светились синим, и я увидел, как Эверт замер, увидев их впервые.
– Это оно? – спросил он тихо. – То, что вы добываете?
– Это оно.
– Синий камень. Слышал про такое. Никогда не видел.
Он подошёл ближе, присел на корточки, разглядывая прожилку. Протянул здоровую руку, коснулся кристалла.
– Тёплый.
– Да. Он перерабатывает эфирный фон. Постоянно.
Эверт провёл пальцами по породе вокруг кристалла.
– Гранит крепкий. Мелкозернистый, без трещин. Прожилка идёт под углом к горизонту, градусов тридцать. – Он посмотрел вправо, где забой расширился в новую жилу. – Эта тоньше, но чище. Меньше включений в породе. Разработка проще.
– Вы можете определить это на глаз?
– На глаз, на ощупь и на звук. Двадцать восемь лет, барон. – Он выпрямился. – Я видел достаточно камня, чтобы понимать, что он мне говорит.
– Что скажете о шахте?
Эверт сложил здоровую руку на груди. Подумал.
– Первый ярус хороший. Крепления стоят правильно, шаг достаточный, проветривание естественное через вход. Для глубины в полтора человеческих роста этого хватает. Второй ярус сложнее. Крепления я бы усилил: здесь есть давление сверху, и через год-два стойки начнут проседать. Нужно ставить замковые распорки, а не просто вертикальные бревна. Это не срочно, но необходимо.
– Что ещё?
– Вентиляция. На втором ярусе уже чувствуется. Воздух идёт сверху, но до забоя доходит слабо. Пока работают двое-трое, хватает. Если поставите больше людей или начнёте углубляться, нужна принудительная тяга. Самый простой способ: вертикальный ствол-отдушина с поверхности до второго яруса. Или до третьего, если планируете идти ниже.
– Планирую.
– Тогда нужен ствол. И второй выход. На случай обвала. Одна лестница на два яруса, это допустимо. Одна лестница на три, это могила для всех, кто внизу, если завалит вход.
Он говорил спокойно, без нажима. Не пугал и не преувеличивал. Просто перечислял факты. Как инженер.
– Эверт, – сказал я, – я предлагаю вам работу. Горный мастер баронства Валье. Постоянная должность, жильё и питание для вас и вашей жены, плата пятнадцать серебряных в месяц. Задачи: надзор за добычей, безопасность шахты, подготовка к углублению.
Он посмотрел на меня.
– Пятнадцать серебряных это больше, чем я получал у Кирша.
– У Кирша вы работали на истощённом карьере, где нечего было добывать. Здесь есть что добывать, и я хочу, чтобы это делалось правильно.
– Правильно, – повторил он. Обвёл взглядом забой, синие кристаллы в стенах, грубые крепления, которые он только что оценил и нашёл приемлемыми, но несовершенными. – Вы понимаете, что если я соглашусь, я буду говорить вам вещи, которые вам не понравятся? Я буду останавливать работу, если она небезопасна. Даже если вам нужна руда срочно.
– Именно поэтому я вас нанимаю.
Он протянул здоровую руку. Я пожал.
– Когда начинать?
– Завтра. Сегодня устраивайтесь. Олаф покажет жильё.
В тот же вечер Бурт пришёл ко мне с вопросом, который я ждал.
Он стоял в дверях кабинета, большой, рыжий, с руками, потемневшими от металлической пыли, и смотрел на чертежи, которые я оставил на столе.
– Что это? – спросил он, указывая на лист с сечением ствола.
– Закрой дверь.
Он закрыл. Сел на табурет.
Я повернул чертёж к нему.
– Это нарезной ствол. Видишь канавки внутри?
– Вижу. Четыре, по спирали. Зачем?
– Они заставляют пулю вращаться. Вращающаяся пуля летит прямо. Не как наши круглые, которые на ста шагах уже уходят в сторону. Вращающаяся пуля летит на триста шагов и попадает туда, куда целишься.
Бурт молчал. Он смотрел на чертёж, и я видел, как он обрабатывает информацию. Бурт не был образованным человеком. Он не знал слов «гироскопический эффект» и «угловая стабилизация». Но он был кузнецом, который двадцать лет наблюдал, как ведут себя металл, огонь и движение. У него была интуиция мастера.
– Пуля другая, – сказал он наконец, указывая на второй лист. – Не круглая.
– Не круглая. Коническая. С полой задней частью. При выстреле газ расширяет заднюю часть, и она цепляется за канавки. Как ключ в замке.
– И проворачивается.
– Да.
– Хитро. – Он потёр подбородок. – Как нарезать канавки?
– Даром. Тот же принцип, что при впайке эфирита. Я формирую углубления прямо в стенке канала. Четыре канавки, каждая идёт по спирали от казённой части до дульного среза.
– Это долго?
– Не знаю. Я ещё не пробовал. Теоретически, если канавки неглубокие, это быстрее, чем впайка. Но теория и практика иногда расходятся.
– Иногда, – повторил Бурт. – А иногда расходятся сильно.
– Именно поэтому я хочу попробовать завтра. На одном стволе. Не из готовых, а из тех двух, которые Тим забраковал и Хорст перелил. Один из перелитых возьму для эксперимента.
– Бракованный ствол для бракованной идеи, – хмыкнул Бурт.
– Идея не бракованная. Ствол тоже, если Хорст перелил нормально. Но рисковать готовым стволом я не хочу. Если нарезка не получится, потеряю экспериментальный. Если получится, буду знать, что делать дальше.
– Когда?
– Завтра утром. После того как закончу последние шесть вставок из партии Хорста.
– Я буду рядом, – сказал Бурт. Не спросил. Констатировал.
– Будь.
Утро четвёртого дня началось с завершения партии.
Шесть стволов. Я впаял эфирит во все шесть за три часа. Последний занял одиннадцать минут. Мана после шести стволов ощущалась, как ноющая мышца: работать можно, но каждое усилие чувствуешь.
Четырнадцать стволов Хорста были готовы. Все четырнадцать.
Бурт положил последний в ряд. Четырнадцать бронзовых тел с синеватыми полосками эфирита внутри. Мёртвые трубки, ставшие оружием. Теперь их нужно было оснастить: замки, ложе, шомполы, мушки. Рутинная работа, которую Бурт и Хорст могли делать без меня.
– Теперь эксперимент, – сказал я.
Бурт принёс перелитый ствол. Тяжелее обычного: Хорст залил чуть больше металла, стенки были толще. Для эксперимента это было даже лучше. Толстые стенки давали запас прочности на случай, если нарезка ослабит ствол.
Я положил ствол на верстак. Сел. Закрыл глаза.
Активировал дар.
Структура бронзы. Знакомая, привычная. Медь и олово в правильной пропорции. Внутренняя поверхность канала, гладкая, с мелкими неровностями литья, которые не влияли на выстрел из гладкого ствола.
Теперь нужно было сделать четыре канавки. Четыре спиральных углубления, начинающихся у казённой части и заканчивающихся у дульного среза. Глубина: двадцатая часть линии. Ширина: десятая часть линии. Шаг: полный оборот за тридцать дюймов.
Я начал с первой канавки.
Это было не похоже на впайку эфирита. При впайке я создавал новый слой, добавлял материал в структуру. Здесь я убирал материал. Перемещал атомы бронзы из канавки в соседние области стенки, уплотняя её. Канавка углублялась, а стенки вокруг неё становились чуть плотнее и прочнее.
Первые три дюйма дались легко. Прямой участок, без закручивания. Я привыкал к ощущению: не срезать, а сдвигать. Как будто провожу пальцем по мягкой глине, оставляя бороздку, только глина была бронзой, а палец был потоком маны.
Потом начался поворот.
Спираль. Канавка должна была плавно закручиваться, следуя расчётному шагу. Это требовало координации в трёх измерениях: глубина, ширина и угол поворота, меняющийся равномерно по всей длине ствола.
На Земле для этого использовали механический шаблон: протяжку с фиксированным углом, которая гарантировала постоянный шаг. У меня шаблоном была голова. Математика, засевшая в мозгу Виктора Громова тридцать лет назад на лекциях по нарезному оружию.
Я вёл канавку медленно. Очень медленно. Дюйм за дюймом. Поворот нарастал равномерно, и я контролировал угол так, как контролировал допуски на чертежах: мысленной линейкой, привычкой к точности.
Первая канавка заняла сорок минут. Сорок минут на одну бороздку в тридцать дюймов. Мана после этого ощущалась уже не как ноющая мышца, а как горящая.
Я открыл глаза.
– Бурт, посмотри.
Он взял ствол, поднёс к свету, заглянул в канал.
– Вижу, – сказал он. – Одна полоска, идёт по спирали. Ровная. Глубокая?
– Неглубокая. Меньше толщины ногтя.
– Ещё три такие?
– Ещё три.
Он положил ствол обратно. Посмотрел на меня.
– Вы бледный.
– Знаю. Мана горит. Три канавки за сегодня я не сделаю.
– Завтра?
– Завтра. Или послезавтра. Посмотрю, как восстановлюсь.
Я вышел из кузни. Голова гудела. Не боль, а тяжёлая пульсация, как после бессонной ночи с чертежами. Тело работало, голова протестовала.
Олаф ждал у входа. Он не стоял специально, просто проходил мимо, но увидел моё лицо и остановился.
– Плохо?
– Нормально. Истощение. Пройдёт к утру.
– Обед?
– Обед, – согласился я.
Мы пошли к донжону. На площадке за навесом Серт руководил кладкой: фундамент второй печи поднялся на два ряда. Камень лежал ровно, раствор схватывался, рабочие работали без суеты. Серт стоял в стороне и наблюдал, сложив руки на груди. Его лицо было сосредоточенным и довольным одновременно.
У ворот Крис разговаривал с одним из стрелков. Увидел нас, кивнул. За холмом стреляли: Тим продолжал тренировки.
Обычный день в баронстве Валье. Восемь стволов с эфиритом, одна экспериментальная канавка в нарезном стволе, новый горный мастер, второй ряд кладки фундамента печи. Ничего героического. Рутина.
Но именно рутина выигрывала войны. Не одна блестящая идея, не один гениальный выстрел. Тысяча одинаковых действий, выполненных правильно, одно за другим, день за днём. Виктор Громов знал это по «Прометею». Арморн ди Валье учился этому заново.
На следующий день я сделал вторую и третью канавки.
Вторая заняла тридцать пять минут. Третья двадцать восемь. Скорость росла, потому что руки, точнее дар, запоминали движение. Как музыкант, который учит гамму: первый раз по нотам, второй по памяти, третий на автомате.
После третьей канавки я остановился. Мана была на пределе. Четвёртую делать сейчас значило рисковать точностью, а кривая канавка в нарезном стволе означала пулю, которая летит не туда. Или разрыв ствола.
– Завтра, – сказал я Бурту.
Он кивнул. Забрал ствол, завернул в тряпку и убрал в кузню.
Я пошёл к шахте. Эверт начал работу утром и провёл под землёй четыре часа. Когда я подошёл, он сидел у входа на камне и рисовал углём на доске.
– Барон, – он поднял голову. – Я закончил осмотр.
– Что скажете?
– Первый ярус в порядке. Второй требует внимания: я отметил три места, где стойки нужно усилить. Не срочно, в течение недели. Третий ярус возможен, но не раньше чем через месяц. Сначала нужно пробить вентиляционный ствол.
– Месяц.
– Месяц на подготовку. Ещё две недели на саму проходку. Итого полтора месяца до начала добычи на третьем ярусе.
– Люди?
– Четверо дополнительных. Двое на проходку ствола, двое на крепление. Можно из ваших, если обучу.
– Обучите.
Он кивнул и вернулся к рисунку на доске. Я посмотрел через его плечо: план шахты в разрезе. Два яруса, вертикальный ствол от поверхности, пунктирная линия будущего третьего яруса. Чётко, аккуратно, с размерами.
– Эверт.
– Да?
– Хорошая работа.
Он кивнул снова. Без улыбки, без показной благодарности. Просто принял к сведению.
Я вернулся в кабинет и обновил график. Шахта: полтора месяца до третьего яруса. Это укладывалось в общий план. К моменту, когда Лор приедет и увидит баронство, шахта уже будет на полпути к расширению.
Четвёртую канавку я нарезал утром шестого дня.
Двадцать две минуты. Быстрее, чем любая из предыдущих. Дар адаптировался к новому типу работы, как адаптировался к впайке эфирита месяцы назад.
Я вытащил ствол из тисков, поднёс к свету, посмотрел в канал.
Четыре спиральных канавки, равномерно распределённых по окружности. Каждая шла от казённой части до дульного среза, поворачиваясь на полный оборот. Глубина одинаковая, ширина одинаковая. По крайней мере, так казалось глазу. Нужно было проверить.
– Бурт, – сказал я, – сделай мне десять пуль.
Я протянул ему лист с профилем конической пули. Бурт взял, посмотрел.
– Свинец?
– Свинец. Форму сделай из двух половинок глины, обожги. Полость сзади сформируй стержнем. Вот размеры.
Он кивнул и ушёл к печи.
Пока Бурт работал над формой, я впаял в экспериментальный ствол три полоски эфирита. Без стабилизации стрелять было бессмысленно: нарезка или нет, нестабильный порох мог разорвать ствол с той же лёгкостью, что и гладкий.
Впайка заняла стандартные двадцать минут. Мана после четвёртой канавки была невысокой, но для трёх вставок хватило. К полудню ствол был готов полностью: нарезной, с эфиритовыми вставками.
Бурт вернулся через два часа. В руке он держал глиняную форму и десять свинцовых пуль, разложенных на тряпке.
Я взял одну, покрутил в пальцах. Конус, длиной в два калибра, с мягкой юбкой. Литьё грубоватое, но для первого опыта сойдёт. Полость сзади была неглубокой, и я мысленно отметил, что в следующей партии нужно увеличить стержень.
– Хорошо, – сказал я. – Собирай ствол. Ложе от одной из старых аркебуз, замок кремнёвый.
– Сейчас?
– Сейчас.
Бурт работал быстро. Через час экспериментальная аркебуза была собрана. Тяжелее стандартной из-за толстых стенок, с ложем, которое сидело неплотно, и замком, который щёлкал чуть громче обычного. Уродливое, грубое изделие.
Но внутри этого уродливого изделия были четыре спиральных канавки, которые могли изменить баланс сил в этом мире сильнее, чем любой магический артефакт.
– Идём на дальнее поле, – сказал я. – Тим!
Тим появился через минуту. За ним Олаф.
– Барон?
– Стрельбище. Все четверо. Бурт несёт ствол.
– Что за ствол?
– Увидишь.
Дальнее поле за холмом использовалось для учебных стрельб с первого месяца. Ровная площадка, с одной стороны холм, с другой поле, уходящее к лесу. Мишени стояли на ста шагах: деревянные щиты, обтянутые кожей, за три месяца изрешечённые до состояния решета.
Я поставил новую мишень на двухстах шагах. Потом подумал и поставил ещё одну на трёхстах.
– Трёхста? – Тим посмотрел на дальнюю мишень. – Туда мы ни разу не стреляли. На двухстах уже никто не попадает.
– На двухстах из гладкого ствола никто не попадает, – поправил я. – Из этого, возможно, попадут.
Я взял экспериментальную аркебузу. Зарядил: порох, пыж, коническая пуля. Пуля скользнула в ствол легче, чем круглая, потому что коническая часть была чуть меньше калибра. При выстреле юбка должна была расшириться и войти в нарезы.
Должна была. Теория.
Я поднял аркебузу. Прицелился в мишень на двухстах шагах. Кремнёвый замок щёлкнул, искра упала на полку.
Выстрел.
Отдача была сильнее, чем от гладкоствольной аркебузы. Заметно сильнее. Нарезы создавали дополнительное сопротивление, и пороховые газы развивали большее давление, прежде чем пуля покидала ствол. Стенки выдержали. Толстые стенки Хорста оправдали себя.
– Тим, – сказал я. – Проверь мишень на двухстах.
Тим побежал к мишени. Он бежал быстро, молодые ноги на ровном поле. Добежал, остановился, нагнулся.
– Попадание! – крикнул он. – Центр щита, чуть ниже середины!
Двести шагов. Первый выстрел. Попадание в центр.
Из гладкого ствола на двухстах шагах я попадал в щит три раза из десяти. Лучшие стрелки Тима, Грит и Фольк, попадали два из десяти. На ста шагах Грит попадал восемь из десяти. Разница между ста и двумястами шагами для гладкого ствола была как разница между «оружие» и «шум».
Я перезарядил. Вторая пуля. Прицелился в мишень на трёхстах шагах.
Выстрел.
– Тим! Триста!
Он побежал к дальней мишени. Бежал дольше. Триста шагов для семнадцатилетнего бегуна, полминуты. Добежал, осмотрел щит.
– Попадание! – Пауза. – Правый край, но в щите!
Триста шагов. Попадание.
Разброс был больше, чем на двухстах. Пуля ушла вправо. Это могло быть ветром, несовершенством пули или неравномерностью нарезки. Скорее всего, все три фактора сразу. Первый прототип. Ожидаемо.
Но триста шагов. Попадание в щит размером с человеческий торс.
Я положил аркебузу на козлы. Посмотрел на Олафа.
Олаф стоял неподвижно. Его лицо не выражало ничего, но бельмо на левом глазу не щурилось. Верный признак.
– Триста шагов, – сказал он.
– Триста шагов.
– Маг ставит щит на пятьдесят. Видит цель на сто. Чувствует угрозу на сто пятьдесят, если у него хороший инстинкт.
– Да.
– Стрелок с этой штукой убьёт его, и маг даже не узнает, что умер.
– Да.
Олаф помолчал. Потом сказал:
– Мой отец. Маг, который его убил, стоял в двадцати шагах. Даже не напрягся. Просто поднял руку и сжёг. Двадцать шагов, и мой отец ничего не мог сделать.
Я не ответил. Не нужно было.
– Триста шагов, – повторил Олаф. Тихо. – Мир меняется, барон.
Тим вернулся с дальнего поля. Он не бежал, он шёл. Медленно, как человек, который увидел что-то и пытается это осмыслить.
– Барон, – сказал он, подойдя. – Пуля на трёхстах шагах ушла в щит на два пальца. Я вытащил её. Она другой формы.
Он протянул мне пулю. Деформированная, расплющенная от удара о дерево, но форма ещё читалась: конус, смятый спереди, с расширенной юбкой сзади. На юбке были видны следы нарезов: четыре параллельных вмятины, идущих по спирали.
– Она вращалась, – сказал Тим. – Следы на металле, спиральные.
Я посмотрел на него.
– Да, – сказал я. – Она вращалась. Именно поэтому попала в мишень на трёхстах шагах. Вращение стабилизирует полёт.
– Как стрела с оперением?
– Лучше, чем стрела с оперением. Стрела теряет скорость быстро, воздух тормозит. Пуля тяжелее и меньше. Она теряет скорость медленнее.
Тим повертел пулю в пальцах. Потом посмотрел на меня.
– Сколько таких стволов вы можете сделать?
– Пока не знаю. Нарезка занимает больше времени, чем впайка эфирита. Четыре канавки на один ствол, каждая по двадцать-тридцать минут. Плюс впайка. Один нарезной ствол в день, максимум два, если дар позволит.
– Один в день, – повторил Тим.
– Один в день. Но нам не нужны сорок нарезных. Нам нужны пять. Или десять. Точные, дальнобойные стволы для лучших стрелков. Остальные остаются с гладкими. Массовый огонь на ста шагах плюс точный огонь на трёхстах. Два эшелона.
– Грит, – сказал Тим.
– Что Грит?
– Грит для нарезного ствола. Он самый точный из всех. Восемь из десяти на ста шагах.
– Посмотрим, – сказал я. – Сначала нужно довести ствол до ума. Этот прототип, не серийный образец. Нужно уточнить глубину нарезки, длину пули, размер полости. Много работы.
Бурт, молчавший всё это время, наконец заговорил.
– Форма для пули простая. Я могу отливать по двадцать штук в час, когда отработаю размеры. Свинец есть. Проблема в стволах.
– Проблема в стволах, – согласился я. – И проблема во мне. Каждый нарезной ствол требует моего дара. Это не масштабируется.
– Пока, – сказал Бурт.
– Пока, – согласился я.
Мы собрали оборудование и пошли обратно. Тим нёс экспериментальную аркебузу, придерживая её двумя руками, как несут что-то хрупкое. Бурт шёл молча, думая о чём-то своём. Олаф шагал рядом со мной.
– Никому, – сказал я негромко.
– Понял, – ответил Олаф.
– Тим, Бурт, ты и я. Четверо. Пока четверо. Крис узнает, когда будет нужно. Остальные видят обычную аркебузу.
– А Серт?
– Серт строит печь. Серт узнает, когда мы начнём думать о нарезных стволах серийно. Не раньше.
– Лор?
Я подумал.
– Лор не узнает вообще. По крайней мере не в этот приезд. Лор приедет учиться стрелять из гладкоствольных аркебуз и обслуживать пушку. Этого достаточно для первого учебного цикла.
– А если спросит?
– Не спросит. Он не знает, что такое нарезка, и не знает, что она возможна. Он увидит аркебузы и пушки, это уже перевернёт его картину мира. Не нужно переворачивать её дважды за один визит.
Олаф хмыкнул. Согласился.
Вечером я сидел в кабинете и считал.
Не стволы и не пули. Время.
Лор приедет через две с половиной недели. До его приезда нужно: закончить строительство второй печи (Серт обещает уложиться), подготовить жильё для шести человек (Олаф уже работает), написать учебную программу для артиллерийского расчёта, провести серию испытательных стрельб из нарезного прототипа, чтобы зафиксировать характеристики и выявить проблемы.
Нарезной ствол нужно было довести до состояния, когда я мог уверенно повторить результат. Один удачный выстрел на трёхстах шагах ничего не доказывал. Нужна была статистика: десять выстрелов, двадцать, пятьдесят. Разброс, средняя точка попадания, зависимость от ветра, поведение пули на разных дистанциях.
Пятьдесят выстрелов. Пятьдесят пуль, пятьдесят пороховых зарядов. Это было много по нашим меркам: каждый заряд стоил пороха, а порох стоил селитры, серы и угля.
Но экономить на испытаниях значило экономить на будущем.
Я открыл записную книжку и составил план испытаний. Десять серий по пять выстрелов. Первые три серии на ста шагах, для калибровки и проверки стабильности. Четвёртая-шестая на двухстах. Седьмая-девятая на трёхстах. Десятая на четырёхстах, если предыдущие покажут достаточную кучность.
Параллельно Бурт будет варьировать параметры пули: глубину полости, длину конуса, вес. Каждая серия с новой пулей. Фиксируем результаты, сравниваем, выбираем оптимальный вариант.
Системный подход. Научный метод. То, чего этот мир не знал и не умел.
Мор в Вальтергейме пытался воспроизвести мою технологию методом проб и ошибок. Слепые опыты. Засыпал порох в трубку, поджигал и смотрел, что произойдёт. Его люди получали ожоги, его мастерскую закрывали после взрывов, и он начинал заново. Без понимания физики, без знания химии, без модели, которая объясняла бы, почему порох ведёт себя так, а не иначе.
Он мог перебирать варианты годами и не найти ответа. Или мог наткнуться на него случайно. Вероятность первого была выше, но второе нельзя было исключить.
Я не мог контролировать его прогресс. Я мог контролировать только свой.
Стук в дверь. Тим.
– Барон, прибыл человек от Дорна. Подтверждает: барон Дорн будет послезавтра утром с тремя людьми.
– Хорошо. Подготовь гостевую комнату в донжоне и обед на шестерых.
– Шестерых?
– Дорн, его управляющий, я, Олаф, Крис и ты.
Тим моргнул.
– Я?
– Ты. Ты управлял баронством пять недель в моё отсутствие. Дорн должен знать, кто здесь держит оборону, когда меня нет.
Тим выпрямился. Не от похвалы, а от ответственности. Он уже научился отличать одно от другого.
– Понял, барон.
Он вышел. Я вернулся к записям.
На полях листа, рядом с планом испытаний, я написал: «Дорну показать гладкоствольные. Не нарезные. Дорн союзник, но нарезка стратегический секрет. Пока».
Потом зачеркнул «пока» и написал: «До тех пор, пока не буду уверен, что Дорн готов хранить этот секрет ценой жизни».
Доверие было валютой, которую нельзя было напечатать. Её можно было только заработать.
Март пришёл поздно вечером, когда я уже собирался гасить свечу. Он стучал тихо, два коротких удара, как всегда.
– Войдите.
Он вошёл и закрыл дверь. Лицо было серьёзным.
– Ещё одно донесение, – сказал он. – От другого человека. Не с западного тракта. Из Серой Броды.
– Из Серой Броды?
– Трактирщик, которому я плачу за наблюдательность. Простой договор: замечает что-то необычное, передаёт мне. Он заметил.
– Что?
– Вчера вечером в Серой Броде остановились двое. Приехали с юга, по тракту от Валлена. Одеты как путешественники, но лошади хорошие. Трактирщик слышал разговор за ужином, не весь, но кусок. Один из них спросил другого, цитирую: «Сколько стволов у него сейчас?» Второй ответил: «Больше тридцати, если верить Нильсу».
– Нильс.
– Трактирщик не знает никакого Нильса. Я тоже. Но это имя, и оно упоминалось в контексте подсчёта наших стволов.
– Описание?
– Один высокий, худой, бородатый. Второй среднего роста, темноволосый, без бороды. Уехали утром, направление: запад.
Запад. Снова запад. Все нити вели на запад, к Вальтергейму.
Нильс. Имя, которое я не знал. Человек, который знал, сколько у меня стволов. Это означало, что у Мора был ещё один источник информации, помимо мнимого торговца скобяными изделиями. Кто-то, кто видел стволы или слышал о них, и передавал сведения.
– Март, – сказал я, – нам нужен список всех людей, которые за последние три месяца имели доступ к информации о количестве стволов. Стрелки, литейщики, охрана, рабочие шахты. Все, кто мог видеть или слышать.
– Это длинный список.
– Знаю. Но Нильс в нём есть. Или человек, который говорит с Нильсом.
– Я составлю. И поговорю с Крисом. Он знает людей лучше меня.
– Осторожно. Не создавайте панику. Не допрос, а наблюдение.
– Понял.
Март ушёл. Я потушил свечу, но не лёг.
Стоял у окна и смотрел в темноту. Баронство спало. Фонарь у литейного навеса погас. Огонёк факела у ворот двигался: стрелок на ночном обходе.
Нильс.
Имя, которое не значило ничего и значило всё. Где-то среди моих людей, или рядом с ними, был человек, который считал стволы и передавал эту цифру людям, ехавшим на запад.
Рогера я отпустил сознательно. Мнимого торговца отследил Крис. Но Нильс, или тот, кто стоял за этим именем, работал тише. Не приезжал на лошади с герцогским тавром. Не задавал вопросов. Просто считал.
Тихая война. Мор учился. После Рогера, после торговца он перешёл к методам, которые сложнее обнаружить. Пассивное наблюдение. Подсчёт ресурсов. Картография производства.
Та же логика, которую я применял к нему через сеть Марта, только направленная в обратную сторону.
Я закрыл окно и лёг. Завтра нужно было делать вторую канавку на втором нарезном стволе (первый экспериментальный я решил оставить для испытаний, а второй готовить как образец для серии). Послезавтра приезжал Дорн. Через две с половиной недели Лор.
И где-то в Вальтергейме мастерская Мора снова открывалась после очередного взрыва, и его люди снова засыпали порох в бронзовую трубку, и снова не знали, что произойдёт.
Слепые опыты.
Разница между ними и мной была не в таланте, не в магии и не в деньгах. Разница была в методе. Они перебирали варианты вслепую. Я шёл по карте, которую нарисовали четыреста лет развития науки на планете, о которой этот мир не знал и не узнает.
Это преимущество было временным. Любое преимущество временно. Рано или поздно кто-нибудь из мастеров Мора догадается положить кусок эфирита рядом с порохом. Потом догадается вставить его в ствол. Потом найдёт способ закрепить. И тогда у Мора будет своё оружие.
Вопрос был в том, что у меня к тому моменту будет нарезка. А когда они освоят нарезку, у меня будет что-то следующее.
Гонка, в которой побеждает не тот, кто бежит быстрее, а тот, кто знает маршрут.
Я закрыл глаза и уснул. Завтра был рабочий день.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 13: Ученики

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 13: Ученики
Лор приехал на восемнадцатый день.
Я ждал его на двадцатый, но Крис доложил о шестерых всадниках на развилке ещё до полудня. Наблюдательный пост сработал как задумано: Фольк заметил группу за полверсты и отправил мальчишку с запиской.
– Шестеро, – сказал Крис, протягивая мне записку у ворот. – Пятеро в армейских плащах, один в офицерском. Лошади коронного тавра. Обоз: одна вьючная лошадь, без повозки.
– Без повозки. Личные вещи и минимум снаряжения. Пусть едут. Встретим у ворот.
Крис кивнул и ушёл к караулке. Я вернулся в кабинет, убрал со стола чертежи нарезного ствола в нижний ящик под стопку чистых листов. Потом спустился во двор.
Олаф уже стоял у ворот. Рядом Тим, в чистой рубахе и с аркебузой на плече.
– Убери аркебузу, – сказал я. – Мы не встречаем гостей с оружием наизготовку. Лор приехал учиться, а не воевать.
Тим снял аркебузу, отнёс в караулку и вернулся.
Шестеро всадников появились из-за поворота и двинулись к воротам шагом. Впереди ехал человек на гнедой лошади, в сером плаще поверх армейского камзола. Лицо рябое, знакомое по встрече в Аркенбурге. Капитан Лор.
За ним пятеро. Все в одинаковых серых плащах, без знаков различия. Ехали молча, строем по двое, как люди, привыкшие к маршу. Лица усталые, но внимательные. Глаза осматривали двор, стены, навесы, людей у ворот. Это были не крестьяне, научившиеся стрелять за два месяца. Это были люди, которых армия ломала и перековывала годами.
Лор спешился первым. Подошёл ко мне, остановился в двух шагах.
– Барон ди Валье. Капитан Лор, по приказу полковника Вейна. Со мной пятеро: сержант Виг, рядовые Хоук, Далль, Михт и Раст. Прибыли для прохождения учебного курса.
Формально, сухо, по уставу. Лор в Аркенбурге разговаривал иначе, с интересом и вопросами, но здесь, перед своими людьми, он был офицером, выполняющим приказ.
– Капитан, – сказал я. – Добро пожаловать в Валье. Олаф покажет жильё. Обед через час. После обеда поговорим.
После обеда Лор остался. Мы сели в кабинете. Олаф у двери. Тима я не звал: разговор был военный.
– Дорога? – спросил я.
– Пять дней. Через Серую Броду, по восточному тракту. Без происшествий. Легенда: «ознакомительная поездка по линии снабжения восточных провинций». Староста спрашивал, я ответил по легенде.
– Хорошо. Ваши люди знают, зачем здесь?
– Нет. Полковник Вейн сказал мне, я не сказал им. Если бы я объяснил сержанту Вигу, что мы едем учиться стрелять из оружия, которое пробивает щиты боевых магов, он бы решил, что я пьян. А если бы поверил, то напугался бы ещё сильнее.
– Когда планируете им сказать?
– Когда покажете. Слова без доказательства не работают с солдатами. Они верят глазам, а не ушам.
Лор думал так же, как я. Это упрощало дело.
– Завтра утром, – сказал я. – Стрельбище за холмом. Я покажу оружие, объясню принцип, проведу демонстрацию. После этого начнём обучение. Программа: четыре недели. Первые две: аркебуза и порох. Третья: пушка. Четвёртая: тактика и экзамен. Практический. Я хочу, чтобы вы уехали отсюда не с набором приёмов, а с пониманием системы. Чтобы по возвращении могли развернуть собственную программу обучения.
Лор достал из-за голенища записную книжку. Открыл чистую страницу.
– Сколько единиц оружия у вас?
– Достаточно для обучения вашей группы.
Он зафиксировал, что вопрос закрыт. Записал что-то.
– Сколько ваших людей умеют обращаться с оружием?
– Двадцать шесть стрелков, включая новичков. Трое опытных: Тим, Крис, Олаф. Участвовали в бою с шестью магами. Соотношение потерь: один к десяти в нашу пользу. Двое наших убитых, четверо раненых. У противника: целитель убит, четверо магов пленены, двадцать с лишним мечников убито.
Лор перестал писать. Поднял голову.
– Один к десяти. Против шести магов и пятидесяти мечников. Крестьяне и бывший наёмник.
– С оружием, которого противник не понимал, на позиции, которую мы выбрали. Соотношение потерь было результатом подготовки, а не случайностью.
Лор закрыл книжку.
– Завтра утром. Я приведу людей на стрельбище.
Вечером я обошёл баронство.
Вторая печь была почти готова. Серт закончил кладку стен четыре дня назад, и теперь топка сохла: внутри горел слабый огонь, постепенно прогревая кирпич и раствор. Через три дня он планировал первую пробную плавку.
– Тяга хорошая, – сказал Серт. – Лучше, чем в первой. Я изменил конструкцию поддувала: сделал шире и добавил заслонку. Теперь можно регулировать подачу воздуха. Для литья стволов нужна одна температура, для переплавки лома другая. Раньше приходилось угадывать. Теперь будет выбор.
Серт пришёл литейщиком колоколов, а становился инженером.
У шахтного двора сидел Эверт, записывая что-то на доске углём. За две недели он полностью взял шахту под контроль. Стойки на втором ярусе усилены замковыми распорками. Проходка вентиляционного ствола начата: четыре человека долбили породу, спускаясь с поверхности, по полтора аршина в день.
– Третий ярус, – сказал он. – Я нашёл место, где порода мягче. Если начнём проходку от второго яруса вниз, сэкономим неделю. Но нужна ещё одна лебёдка.
Он протянул мне доску. Список был коротким: лебёдка, канат, двадцать стоек, гвозди, два ведра. Без излишеств.
– Утверждаю. Передайте Марту завтра.
У ворот стоял Крис.
– Как гости? – спросил я.
– Устроились. Сержант обошёл сарай, проверил стены, потолок, запор. Потом проверил расстояние до ближайшего выхода из баронства. Потом спросил, где колодец.
– Профессионал.
– Старый солдат. Остальные четверо моложе, тише. Делают, что сержант скажет. – Крис помолчал. – Барон. По другому делу. Мы с Мартом составили список. Тридцать семь человек имели доступ к информации о количестве стволов за три месяца. Март отсеял двадцать одного, которые не имели возможности передать информацию наружу. Остались шестнадцать. Из них Март выделил семерых, которые ездят в Серую Броду чаще раза в неделю. Поставил двух человек наблюдать.
– Семеро. Уже лучше. Продолжайте. Без давления. Нильс не должен знать, что мы его ищем.
Крис ушёл. Я поднялся в кабинет.
Нильс. Имя, которое висело в воздухе уже две недели. Мор перешёл от грубой разведки к тонкой. Теперь кто-то из своих считал стволы и передавал цифры на запад. Если допросить, Нильс замолчит и станет невидимым. А невидимый шпион опаснее видимого.
Наблюдение. Терпение. Ждать, пока шевельнётся.
Испытания нарезного прототипа дали стабильные результаты: после сорока выстрелов средний разброс на двухстах шагах составил ладонь, на трёхстах две ладони. В три раза лучше гладкого ствола. Но Лор об этом не узнает. Гладкоствольный курс перевернёт его представление о войне. Нарезка была следующим переворотом, и давать его сейчас значило перегрузить систему.
Я закрыл ящик. Лёг.
Утро выдалось холодным и ясным. Лёгкий иней лежал на траве, и дыхание шестерых солдат, выстроившихся на стрельбище за холмом, поднималось белыми облачками.
Лор стоял справа от строя. Рядом со мной Олаф и Бурт. Тим в стороне, у козел, на которых лежали пять аркебуз. Пушку я оставил под рогожей на краю площадки: солдаты увидят её позже, когда переварят первое потрясение.
Сержант Виг стоял первым в строю. Крепкий мужчина лет сорока, с квадратным лицом и седыми висками. Он смотрел на аркебузы с настороженностью, смешанной с профессиональным любопытством.
– Доброе утро, – сказал я. – Меня зовут Арморн ди Валье. Я создатель оружия, которое вы видите перед собой. Следующие четыре недели я буду вашим инструктором.
Я взял аркебузу. Повернулся к строю.
– Это аркебуза. Она стреляет свинцовой пулей, которая летит быстрее стрелы, тяжелее арбалетного болта и пробивает любую кирасу на ста шагах. Магический щит мага её не останавливает, потому что пуля не имеет эфирного следа. Защитные заклинания просто не распознают её как угрозу.
Пятеро солдат смотрели на меня. Неверие, граничащее со страхом.
– Я знаю, о чём вы думаете. «Невозможно. Щит мага нельзя пробить». Все это знали. До прошлого лета, когда я и мои люди убили двух боевых магов в засаде, а потом разбили шестерых. Сержант Виг. Сколько магов вы видели в бою?
– Троих, барон. На северной границе, восемь лет назад.
– Вы их боялись?
Пауза. Виг посмотрел на Лора. Лор стоял неподвижно.
– Да, барон. Все боялись.
– Правильно. Их нужно было бояться. Солдат без магии против мага не имел шансов. Ничего не проходит через щит. Теперь смотрите.
Я повернулся к мишеням. Зарядил аркебузу: все движения медленные, нарочито чёткие. Солдаты должны были видеть каждый шаг. Поднял к плечу. Мишень на ста шагах. Прицел, мушка, цель.
Выстрел.
Грохот разнёсся по полю. Эхо ударило от холма. Белый дым поплыл по ветру.
Пятеро солдат вздрогнули. Все пятеро, включая Вига. Они слышали гром без молнии, видели вспышку без заклинания.
– Тим, проверь мишень.
Тим побежал. Вернулся через минуту.
– Попадание. Центр щита, ладонь левее середины.
Я положил аркебузу на козлы.
– Сто шагов. Перезарядка пятнадцать секунд. Обученный стрелок делает четыре выстрела в минуту. Двадцать стрелков дают восемьдесят пуль в минуту. Ни один маг не выдержит, даже с площадным щитом. Мы это проверяли. Сержант Виг, подойдите.
Виг вышел из строя. Я протянул ему аркебузу. Он взял осторожно, двумя руками. Покрутил, осмотрел ствол, замок, ложе.
– Тяжелее арбалета, – сказал он.
– Немного. Но проще. Арбалет нужно натягивать. Аркебузу заряжает любой, у кого есть руки и голова.
– Если маг поставит щит...
– Обычный щит, пуля пройдёт. Площадной останавливает, но маг может держать его минуту, может две. Пока он держит, мы стреляем. Когда щит падает, маг истощён и беззащитен.
– Минуту, – Виг посчитал. – Двадцать стрелков, восемьдесят пуль. Маг после него...
– Труп, – закончил Олаф. – Или пленный. Мы проверяли.
Виг повернулся к нему. Посмотрел на старого ветерана с бельмом. Олаф смотрел в ответ без бравады. Человек, который действительно это делал.
– Вы стреляли в магов?
– Стрелял. Попадал. Они умирали.
Четыре слова. Олаф не умел говорить красиво, но умел говорить так, что ему верили. Виг поверил. Я видел это по тому, как изменилось его лицо. Стало жёстче. Лицо человека, который четырнадцать лет жил с мыслью, что маг непобедим, и только что узнал, что это неправда.
– Хочу попробовать, – сказал Виг.
– Для этого вы здесь, – ответил я.
Первый урок занял три часа.
Я начал с пороха. Три компонента, правила хранения, правила безопасности. Порох отдельно от огня, ствол от людей, заряженная аркебуза никогда не направлена на товарища. Рядовой Хоук, высокий светловолосый парень, спросил про осечку.
– При осечке ствол остаётся заряженным. Нельзя заглядывать в ствол. Нельзя стучать по замку. Перезарядить полку, повторить спуск. Если после второй попытки выстрела нет, положить аркебузу стволом от себя, подождать тридцать ударов сердца и только после этого разрядить шомполом.
– Тридцать?
– Порох иногда тлеет медленно. Если начать разряжать раньше, он воспламенится с шомполом внутри ствола. Шомпол вылетит вам в лицо.
Хоук побледнел. Я не преувеличивал.
Потом зарядка. Девять шагов. Я выполнил их за пятнадцать секунд, медленно, для демонстрации. Потом Виг. Первый шаг он сделал уверенно: открыл полку, знакомый солдату механизм. На третьем замешкался: баланс отличался от арбалета. Пуля, шомпол, к плечу.
Выстрел.
Отдача толкнула Вига назад. Он отступил на шаг, но устоял.
– Попадание! – крикнул Тим от мишени. – Верхний край щита!
– Отдача сильная, – сказал Виг.
– Привыкнете. После пятидесяти выстрелов перестанете замечать. Вы целились в центр, попали верхний край. Дёрнули ствол вверх в момент спуска. Лечится практикой.
Виг посмотрел на аркебузу. Потом на мишень.
– Ещё раз.
Не спросил. Попросил. В его глазах было то, что Лор предсказывал: момент, когда солдат начинает понимать, что страх можно убить свинцовой пулей.
К полудню все пятеро сделали по три выстрела. Виг попадал два из трёх. Хоук один, но перестал вздрагивать. Далль и Михт через раз. Раст, самый молодой, худощавый, с тёмными глазами, попал все три.
Я отметил это. Раст стрелял иначе: не торопился, не дёргал спуск. Ждал, пока мушка ляжет на цель, и плавно нажимал.
– Раст. Где научились так стрелять?
– Не стрелял раньше, барон. Из арбалета тоже плохо, сержант Виг подтвердит.
Виг хмыкнул.
– Правда. Арбалет Раст не переносит. Руки слабые. Но глаз хороший.
– Аркебуза не требует силы, – сказал я. – Требует точность и терпение. Раст, будете стрелять дополнительно. Утром, до общих занятий.
После обеда Лор пришёл ко мне.
– Четыре замечания, – сказал он, открывая записную книжку. – Первое: оружие проще, чем ожидал. Любой солдат освоит за неделю. Второе: Далль не пойдёт. Он боится не оружия, а грохота. Это характер. Поставить на обслуживание: заряжающий, подносчик.
– Решение через три дня. Дайте ему время.
– Третье: Раст. Вы заметили. Арбалет был для него проклятием. Аркебуза может стать его оружием. – Он перевернул страницу. – Четвёртое. Тим. Он обращается с аркебузой лучше, чем мои солдаты после трёх часов.
– Тим обращается с ней пять месяцев.
– Не в этом дело. Он двигается с ней естественно. Я видел солдат, которые двадцать лет носят меч и берут его как метлу. Тим после пяти месяцев выглядит, будто родился с аркебузой. Это талант. Я хотел бы, чтобы он участвовал в занятиях как помощник инструктора. Солдаты скорее поверят парню, который стреляет как бог, чем барону, который объясняет теорию.
– Ему семнадцать, Вигу за сорок.
– Виг видел, как Тим попадает в мишень. Этого достаточно. Возраст перестаёт значить, когда человек делает то, чего ты не можешь.
– Хорошо. Тим показывает, я объясняю.
– Принято.
На третий день мы перешли к работе в парах: один стреляет, второй заряжает. Виг и Хоук первая пара, Михт и Раст вторая. Далль, как предсказывал Лор, не мог перебороть реакцию на грохот, и я перевёл его на зарядку и подачу боеприпасов. Он принял это без обиды.
Тим стоял рядом и показывал. Молча. Брал аркебузу, заряжал, стрелял, попадал. Солдаты смотрели на его руки. Пятнадцать секунд на перезарядку: быстрее, чем у любого из них.
На стрельбище пришёл Крис.
– Март вернулся. Говорит, срочное.
Я оставил Тима с солдатами и пошёл в кабинет.
Март не снял плащ, значит, приехал только что.
– Два дела. Лебёдка для Эверта заказана, доставят через пять дней. И второе: мой человек из Серой Броды. Из семерых, за которыми наблюдаем, один вызывает вопросы. Функ. Рабочий на шахте, тридцать лет. Из местных, второй год в баронстве. Нареканий нет. Но за три недели он дважды ездил в Серую Броду и оба раза заходил в трактир, где в прошлый раз сидели те двое, которые упоминали Нильса.
– Совпадение?
– Может быть. Мой трактирщик говорит, что Функ оба раза садился за крайний стол у стены, заказывал пиво и сидел час. Во второй раз вышел одновременно с незнакомцем, но разговаривали ли они, мой человек не видел.
– Функ работает на шахте. Видит, сколько эфирита добывают?
– Видит. Он в бригаде второго яруса. Через его руки проходит руда.
– А количество стволов?
– Не должен знать. Но разговоры в столовой... Люди болтают.
Тридцать семь человек, шестнадцать подозреваемых, семеро с доступом к Серой Броде, один с подозрительным поведением. Функ.
– Продолжайте наблюдение, – сказал я. – Не трогать. Если Функ связной, а не сам Нильс, допрос его спугнёт. И добавьте: с завтрашнего дня информация о количестве стволов идёт только через меня, Бурта и Криса. Никаких разговоров в столовой. Если кто-то спросит, ответ один: «достаточно».
Март кивнул и вышел.
На пятый день я показал им пушку.
Утро началось с обычных стрельб. Виг делал семь из десяти на ста шагах. Раст вышел на девять из десяти с разбросом в ладонь. Хоук подтянулся до шести.
После стрельб я собрал всех у дальнего края площадки и сдёрнул рогожу.
Пушка стояла на деревянном лафете. Бронзовый ствол, длиной в три локтя, с тремя эфиритовыми вставками, тускло отсвечивающими синим. Рядом пять чугунных ядер, каждое размером с яблоко.
– Принцип тот же, что у аркебузы: порох, ствол, снаряд. Разница в масштабе. Ядро весит два фунта. На двухстах шагах пробивает каменную стену толщиной в три ладони.
Я объяснил расчёт: четыре человека. Командир, наводчик, заряжающий, подносчик. Лор без паузы распределил роли: Виг наводит, Хоук заряжает, Далль подносит, Михт помогает при перемещении. Раст остаётся с аркебузой.
Правильное решение. Людей по сильным сторонам: Виг с опытом и спокойствием наводит, Далль, неспособный стрелять, подносит, Раст на аркебузе, где от него больше пользы.
Зарядка пушки оказалась медленнее и тяжелее. Банник, пороховой заряд в картузе, пыж, ядро, запальный шнур. Каждый шаг я выполнил сам, потом дал повторить Вигу и Хоуку.
– Мишень, – сказал я.
За стрельбищем, на двухстах шагах, стояла стена из камней, которую я приказал сложить на прошлой неделе. Два аршина высотой, аршин толщиной.
– Виг, наводите.
Виг присел за лафетом. Прицелился через зарубку на казённой части и мушку на дульном.
– Готов.
– Огонь.
Грохот пушечного выстрела был другим. Не хлопок, а удар. Удар, который чувствовался всем телом. Земля дрогнула. Дым окутал лафет.
Ядро ударило в стену. Камни разлетелись. Не треснули, а разлетелись: обломки полетели на десять шагов, пыль поднялась столбом. Когда осела, в стене была дыра, через которую мог пройти человек.
Пятеро солдат стояли неподвижно.
Первым заговорил Хоук.
– Стена крепости. Если это каменная стена, то крепостная...
– Крепостная толще. Но принцип тот же. Больше пороха, тяжелее ядро, больше ствол. Масштабируется. Аркебуза убивает солдата. Пушка разрушает стену. Десять пушек разрушают крепость. Вопрос не в возможностях оружия, а в количестве и организации.
Виг сел на землю рядом с лафетом. Четырнадцать лет он служил в армии, где крепость была неприступной. Где осада длилась месяцами, а единственным способом взять замок было предательство или голод.
– Сержант, встать, – сказал Лор.
Виг поднялся.
– Барон. Разрешите вопрос. Маг-геомант поднимает стену из камня за три удара сердца. Пушка стреляет раз в минуту. Маг успеет поставить стену быстрее, чем мы перезарядим.
Правильный вопрос. Виг думал тактически, не эмоционально.
– Правильно, – сказал я. – Маг поставит стену за три секунды. Но маг не знает, откуда прилетит ядро. Стену нужно ставить между собой и пушкой. Если пушка переместилась, стена стоит не там. А если пушек две? Две стены за три секунды? А после третьей? Четвёртой? Маг истощается. Пушка нет. Ядра лежат в ящике. Маг конечен. Оружие нет.
Виг обдумал. Кивнул. Не согласился, а принял к сведению. Это было лучше, чем немедленное согласие: значило, что он продолжит думать.
– Перезарядка, – сказал я. – Виг, Хоук. Снова.
Вечером Лор пришёл ко мне в третий раз за пять дней. Но на этот раз разговор был другим.
Он сел, положил записную книжку на стол и раскрыл.
– Три наблюдения за пять дней, – сказал он. – Первое. Оружие работает. В Аркенбурге это была демонстрация для короля. Здесь я вижу систему. Зарядка, стрельба, обслуживание, хранение, безопасность. Вы думали не только об оружии, но обо всём, что его окружает. Боевой регламент.
– Аркебуза опаснее арбалета. Арбалет не взрывается.
– Именно. Правила безопасности убедительны, потому что без них люди погибнут. – Лор перевернул страницу. – Второе. Ваши люди не армия. Они не маршируют строем, не носят форму. Но они делают, что нужно, когда нужно, и знают, почему это нужно. Тим понимает, зачем стреляет. Крис понимает, зачем охраняет ворота. Бурт понимает, зачем льёт стволы. Это не дисциплина приказа. Это дисциплина цели.
– Вы видите разницу?
– Вижу. В армии солдат выполняет приказ, потому что последствия невыполнения хуже выполнения. Здесь люди работают, потому что верят в результат. Это сильнее. И опаснее.
– Почему?
– Потому что если перестанут верить, вы потеряете всё. Армейская дисциплина держится на системе. Ваша на вас лично. Пока вы здесь и они вам доверяют, всё работает. Если вас не будет... Тим продержит пять недель. Не пять месяцев.
Я молчал. Лор был прав. Виктор Громов знал это по «Прометею»: любая система, завязанная на одного человека, хрупкая. Здесь я был единственным, кто впаивал эфирит, понимал химию пороха, чертил. Бурт мог лить стволы, но не мог впаивать вставки. Тим мог стрелять, но не мог объяснить, почему порох горит.
– Вы правы, – сказал я. – Это уязвимость. Я знаю о ней. Тим учится не только стрелять, но и обучать других. Бурт учится контролировать качество чужой работы. Серт уже ведёт литейный процесс самостоятельно. Это медленно, но единственный путь.
Лор кивнул. Записал.
– Третье наблюдение. Самое важное. Вы создали не просто оружие. Вы создали другой способ думать о войне. Мои солдаты за пять дней изменились больше, чем за годы армейской службы. Не потому что оружие лучше. Потому что вы заставили их понять: магия не всемогуща. Она подчиняется правилам. Правила можно обойти. И обходит их не другой маг, а кузнец и крестьянин с бронзовой трубкой.
– Это и есть цель. Не аркебуза. Не пушка. А понимание, что маг это человек с инструментом. Другим инструментом, но человек. Его можно победить, если у тебя есть свой инструмент и голова.
Лор закрыл записную книжку.
– Барон, когда я вернусь в Аркенбург, полковник Вейн спросит, что я видел. Я отвечу: будущее.
– Не говорите ему «будущее». Скажите: «рабочую систему, которую можно масштабировать». Вейн не верит в будущее. Он верит в то, что работает.
Лор усмехнулся. Та самая усмешка, которую я видел в Аркенбурге.
– Учту.
Он встал и вышел.
Я остался в кабинете. За окном темнело. Голоса у столовой стихали. Стрелки, литейщики, шахтёры, солдаты ложились спать. Люди, каждый из которых знал свою часть работы и делал её. Не идеально. Но делал.
Лор увидел уязвимость, о которой я знал и старался не думать слишком часто. Система, завязанная на одном человеке. Если Мор пошлёт убийцу, если заклинание долетит, всё это рухнет. Бурт будет лить стволы без вставок. Тим будет стрелять из оставшихся аркебуз, пока не кончатся. И через год Мор придёт и возьмёт шахту, баронство, и всё, что я построил.
Я достал чистый лист. Перо.
«Программа передачи ключевых компетенций.
Тим. Тактическое командование, обучение стрелков. 70%. Осталось: работа с расчётом, тактика полевого боя.
Бурт. Производство стволов, контроль качества. 90%. Осталось: базовая химия пороха, аварийные процедуры.
Серт. Литейное производство, управление печью. 85%. Осталось: новые сплавы, масштабирование.
Крис. Безопасность, контрразведка. 80%. Осталось: стратегическая оценка угроз, работа с сетью Марта.
Критический пробел: впайка эфирита. Носитель: один. Дублирование невозможно без дара манипуляции структурой. Варианты: (а) найти человека с аналогичным даром, (б) артефактный метод впайки, (в) принять риск и компенсировать запасом готовых стволов».
Вариант «а» маловероятен: дар считался мусорным, люди с ним не афишировали. Вариант «б» требовал исследований, на которые не было времени. Оставался «в»: делать стволы с запасом, пока жив и здоров.
Холодный расчёт. Инженерный подход к собственной смертности.
Я убрал лист в ящик. Погасил свечу.
Завтра шестой день обучения. Через двадцать три дня Лор уедет, и всё, чему научился, поедет с ним в Аркенбург, к Вейну, в казармы восточного гарнизона, где Виг будет учить других солдат заряжать аркебузы и не бояться магов.
Система, которая масштабируется. Лор был прав: это было будущее. Но будущее не наступало само. Его строили. День за днём, ствол за стволом, ученик за учеником.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 14: Винт и конус

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 14: Винт и конус
На двенадцатый день обучения Раст положил десять пуль из десяти в мишень на ста шагах. Разброс составил две ладони. Для гладкоствольной аркебузы, стреляющей круглой свинцовой пулей, это было на грани физических возможностей оружия.
– Больше не могу, – сказал Раст.
Он не жаловался. Он констатировал. Стоял у козел, худощавый, тихий, с тёмными глазами, в которых уже не было растерянности первого дня, и говорил правду: потолок достигнут. Не потолок стрелка. Потолок ствола.
– Знаю, – сказал я. – На ста шагах ты выжал из аркебузы всё, что она может дать. Давай двести.
Раст перезарядил. Прицелился в мишень на двухстах шагах. Выстрел. Тим побежал проверять.
– Мимо! – крикнул он.
Второй выстрел. Тим снова побежал.
– Попадание! Нижний край!
Третий. Мимо. Четвёртый. Попадание, верхний угол. Пятый. Мимо.
Два из пяти на двухстах шагах. Для лучшего стрелка в баронстве и, возможно, лучшего стрелка в Аркене. Пуля просто не летела прямо на такой дистанции. Круглый кусок свинца без вращения кувыркался в воздухе, и после ста шагов его траектория становилась делом случая.
Раст опустил аркебузу.
– Оружие лучше меня на ста шагах, – сказал он. – Я лучше оружия на двухстах. Это неправильно.
Я посмотрел на него. Раст не знал, что в кузне, в запертом ящике, лежал ствол, который решал именно эту проблему. Он не знал, что четыре спиральных канавки и коническая пуля превращали двести шагов из предела в начало. Он просто чувствовал несоответствие между тем, что мог стрелок, и тем, что мог ствол.
Правильное чувство. Именно это чувство двигало оружейную мысль на Земле четыреста лет.
– Ты прав, – сказал я. – Оружие должно быть достойно стрелка. Запомни это.
Раст кивнул. Не понял, к чему я это сказал. Поймёт позже.
Вечером я спустился в кузню. Бурт был там, как всегда после ужина: проверял формы, чистил инструменты, готовил материал на завтра. Рутина мастера, без которой утро начиналось бы с потерянного часа.
– Закрой дверь, – сказал я.
Бурт закрыл. Сел на табурет, вытер руки тряпкой. Ждал.
– Пули, – сказал я. – Мне нужна новая партия для нарезного ствола. Двадцать штук. Но с изменениями.
Я положил перед ним лист. Новый профиль: конус чуть длиннее, полость глубже и шире. Юбка тоньше. На первом прототипе полость была слишком мелкой, и юбка расширялась неравномерно: пуля входила в нарезы с перекосом, отсюда боковой увод на трёхстах шагах.
– Полость глубже на треть, – сказал Бурт, рассматривая чертёж. – Стенка юбки тоньше. Она не треснет при выстреле?
– Не должна. Свинец мягкий, он деформируется, а не ломается. Давление газов входит в полость и расширяет юбку равномерно. Чем тоньше стенка, тем равномернее расширение. Но слишком тонкая отрвётся. Нужен баланс.
– Какой именно?
– Не знаю. Поэтому двадцать штук: десять по этому чертежу и десять с промежуточной толщиной, между старой и новой. Отстреляем обе партии, сравним.
Бурт кивнул. Забрал чертёж.
– К утру?
– К утру. И ещё одно. Второй нарезной ствол. Я хочу довести его до серийного образца. Канавки чуть глубже, чем на первом. И шаг другой: не полный оборот за тридцать дюймов, а за двадцать восемь. Чуть быстрее вращение, чуть стабильнее полёт.
– Вы уверены?
– Нет. Поэтому это второй образец, а не серия. Если глубже и быстрее окажется хуже, вернёмся к параметрам первого.
Бурт обдумал.
– Сколько времени на нарезку?
– Завтра с утра начну, пока Лор и его люди на стрельбах с Тимом. Четыре канавки. Если дар позволит, закончу за день.
– А впайка?
– Послезавтра. Сборка на третий день. Испытания на четвёртый.
Четыре дня. Параллельно с учебным курсом, параллельно с литьём, параллельно со всем остальным. Виктор Громов на «Прометее» называл это «разработка в условиях действующего производства». Неудобно, рискованно, но единственный вариант, когда нет роскоши остановить всё и заниматься только экспериментом.
– Бурт.
– Да?
– Раст сегодня сказал, что оружие хуже стрелка. На двухстах шагах.
Бурт хмыкнул.
– Парень прав.
– Парень не знает про нарезку. Пока. Но я начинаю думать, что нарезной ствол нужен не «когда-нибудь для серии», а через неделю. Для Раста.
Бурт посмотрел на меня.
– Вы хотите дать нарезную аркебузу солдату Лора?
– Я хочу дать лучшее оружие лучшему стрелку. Раст попадает десять из десяти на ста шагах из гладкого ствола. Что он сделает из нарезного на трёхстах? На четырёхстах?
– Лор узнает.
– Лор узнает. Я меняю решение. Лор здесь двенадцать дней, и за двенадцать дней я увидел достаточно, чтобы понять: это не просто офицер, выполняющий приказ. Это человек, который думает о будущем войны. Ему можно показать нарезку.
– А Вейну?
– Вейн узнает от Лора. Это неизбежно. Но Вейн тоже на нашей стороне. Пока. Вопрос не в том, показывать ли. Вопрос в том, когда. И ответ: когда у меня будет рабочий образец, который можно продемонстрировать убедительно.
Бурт молча кивнул. Встал, убрал чертёж в карман фартука и пошёл к печи. Через минуту я услышал звук: тихий стук молотка по форме. Бурт делал пули.
Утром тринадцатого дня я заперся в кузне.
Тим повёл солдат на стрельбище. Программа дня: работа в парах на скорость перезарядки, потом перемещение пушечного расчёта по полю. Тим справлялся без меня. За двенадцать дней он вырос из помощника инструктора в самостоятельного наставника: объяснял, показывал, поправлял. Лор это видел и не вмешивался. Мудро.
Ствол лежал на верстаке. Тяжёлый, толстостенный, из той же партии, что и первый экспериментальный. Хорст лил с запасом металла, и это было хорошо: нарезка ослабляла стенку, и дополнительная толщина компенсировала потерю.
Я сел. Закрыл глаза. Активировал дар.
Структура бронзы раскрылась, как раскрывалась каждый раз: медь и олово, кристаллическая решётка, мелкие неровности литья на внутренней поверхности канала. Знакомая картина. Но сегодня задача была другой.
Первая канавка. Глубина на четверть больше, чем на первом образце. Ширина та же. Шаг: полный оборот за двадцать восемь дюймов вместо тридцати. Разница в два дюйма означала, что пуля сделает чуть больше одного полного оборота за время прохождения ствола, и вылетит с более высокой угловой скоростью.
Я начал вести канавку. Дюйм за дюймом. Атом за атомом бронза перемещалась из бороздки в соседние участки стенки, уплотняя их. Спираль закручивалась плавно, следуя расчётному углу.
Двадцать пять минут на первую канавку. Быстрее, чем на первом стволе. Дар запоминал движение, как мышцы запоминали размах молота.
Вторая канавка: двадцать две минуты. Третья: девятнадцать. Между третьей и четвёртой я встал, вышел из кузни, выпил воды, постоял минуту на воздухе. Мана ныла, но не горела. Запас был.
Четвёртая канавка: семнадцать минут.
Я открыл глаза. Поднёс ствол к свету. Четыре спиральных бороздки, равномерно распределённых по окружности. Глубже, чем на первом образце. Шаг чуть круче. Стенки между канавками плотные, уплотнённые перемещённой бронзой.
Дар работал на пределе, но не за пределом. Это было важно. На первом стволе я подходил к грани истощения. Сейчас оставался запас. Не потому что задача стала легче, а потому что я стал сильнее. Или опытнее. Или и то и другое.
– Бурт.
Он подошёл. Посмотрел в канал.
– Глубже, – сказал он. – И круче.
– Заметил?
– Я кузнец. Я вижу металл. Эти канавки режут сильнее.
– Не режут. Закручивают. Пуля вращается быстрее, летит стабильнее. Теория.
– Теория, – повторил Бурт. – А практика завтра?
– Впайка сегодня, если мана позволит. Если нет, завтра утром. Сборка сразу после впайки. Испытания, как только будет готов.
Мана позволила. Три полоски эфирита я впаял за сорок минут, работая медленнее обычного, контролируя каждый атом переходного слоя. После последней вставки голова гудела, как после двенадцати часов за чертежами, но качество было в норме. Я проверил каждую вставку даром: переходный слой ровный, сцепление стабильное.
Бурт собрал аркебузу к вечеру. Ложе от стандартной модели, подогнанное под толстый ствол, кремнёвый замок, шомпол. Аккуратнее, чем первый прототип: Бурт учёл ошибки и подогнал детали плотнее. Замок щёлкал мягко, ложе сидело без люфта.
– Пули? – спросил я.
Бурт поставил на верстак два ряда свинцовых конусов, по десять в каждом. Первый ряд по новому чертежу: длиннее, с глубокой полостью и тонкой юбкой. Второй с промежуточной толщиной.
Я взял пулю из первого ряда. Покрутил в пальцах. Литьё было чище, чем в первой партии: Бурт доработал форму, убрал заусенцы и выровнял стык половинок. Полость глубокая, стенка юбки тонкая, равномерная.
– Хорошая работа, – сказал я.
– Завтра проверим, – ответил Бурт.
Проверили на четырнадцатый день. Раннее утро, до того как Тим увёл солдат на стрельбище.
Я взял Бурта и Олафа. Тима оставил с группой Лора. Мы вышли на дальнее поле через боковую тропу, чтобы не пересекаться со стрельбищем.
Мишени я поставил заранее, ещё до рассвета: на ста, двухстах, трёхстах и четырёхстах шагах. Четыре щита, обтянутые свежей кожей. На каждом углём написан номер.
Олаф стоял в стороне и молчал. Он знал, что сейчас произойдёт. Бурт проверял аркебузу.
Первая серия: десять пуль нового чертежа на двухстах шагах.
Я зарядил. Коническая пуля скользнула в ствол легко, юбка прижалась к стенкам без усилия. Прицел. Выстрел.
Отдача толкнула плечо. Сильнее, чем из первого прототипа: более глубокие нарезы создавали больше сопротивления. Ствол выдержал.
Олаф проверил мишень.
– Центр, – сказал он, вернувшись. – Два пальца левее середины.
Я выстрелил ещё девять раз. Перезаряжал не спеша, фиксируя каждый результат. Олаф ходил к мишени и обратно без жалоб, хотя после шестого раза я заметил, что он начал прихрамывать.
Результат: девять из десяти попаданий. Разброс: ладонь. Одна пуля ушла в нижний край щита, остальные восемь легли в круг размером с кулак в центре.
Кулак на двухстах шагах. Из первого прототипа разброс составлял две ладони. Новая пуля с глубокой полостью работала лучше: юбка расширялась равномернее, входила в нарезы плотнее, и пуля вращалась стабильнее.
Вторая серия: десять пуль промежуточного чертежа на двухстах шагах.
Семь из десяти. Разброс две ладони. Хуже, чем первый вариант. Толстая юбка не расширялась достаточно и не входила в нарезы полностью.
Ответ был ясен. Тонкая юбка, глубокая полость. Первый чертёж.
– Триста, – сказал я.
Олаф перешёл к дальней мишени. Я зарядил пулю первого чертежа.
Десять выстрелов на трёхстах шагах. Восемь попаданий. Разброс: полторы ладони. На первом прототипе было две ладони. Улучшение.
Четыреста шагов.
Я прицелился в последний щит. Четыреста шагов. Дальность, на которой ни один стрелок в этом мире никогда не пытался стрелять. Дальность, на которой боевой маг не мог поставить щит, увидеть цель или почувствовать угрозу.
Выстрел.
Олаф пошёл к мишени. Шёл долго. Четыреста шагов туда, четыреста обратно. Я ждал, сидя на козлах, и считал время. Минуты три.
Олаф вернулся.
– Попадание, – сказал он. – Правый край, но в щите.
Четыреста шагов. Первый выстрел. Попадание.
Я отстрелял ещё девять. Шесть попаданий из десяти. Разброс: три ладони. На четырёхстах шагах мишень размером с торс человека была на пределе возможностей ствола. Ветер, неравномерность пороха, мелкие дефекты пуль, всё складывалось.
Но шесть из десяти. На четырёхстах шагах. Из оружия, которое собрали двое людей в кузнице баронства на восточной окраине королевства.
– Бурт, – сказал я. – Записывай. Вторая модель, первый чертёж пули. Двести шагов: девять из десяти, разброс кулак. Триста: восемь из десяти, разброс полторы ладони. Четыреста: шесть из десяти, разброс три ладони.
Бурт записывал на доске углём. Цифры, которые через полгода станут таблицей стрельбы, а через год войдут в учебник, которого пока не существовало.
Олаф сел на траву рядом с козлами. Посмотрел на мишень на четырёхстах шагах. Маленький прямоугольник на краю поля, едва различимый.
– Четыреста шагов, – сказал он. – Маг не поставит щит на четырёхстах шагах. Маг не увидит стрелка на четырёхстах шагах. Маг умрёт, не узнав, откуда пришла смерть.
– Да, – сказал я.
– Сколько таких стволов нужно?
– Пять. Для начала пять. Для пяти лучших стрелков. Раст первый.
– Раст – солдат Лора.
– Именно.
Олаф посмотрел на меня.
– Вы решили показать Лору.
– Решил. Лор здесь две недели. За две недели я увидел, как он думает, как записывает, как принимает решения. Он не шпион. Он не болтун. И он понимает, что секрет стоит жизни.
– А Вейн?
– Вейн узнает. Это неизбежно. Но Вейн отвечает перед королём, а не перед Мором. Пока королю нужна артиллерия, Вейн на нашей стороне.
– «Пока».
– Все союзы «пока», Олаф. Абсолютной верности не существует. Существует общий интерес. Наш интерес и интерес короны совпадают. Пока совпадают.
Олаф помолчал. Потом встал, отряхнул штаны.
– Когда покажете?
– Сегодня вечером. После ужина. Лору и Расту. Вместе.
Лор пришёл в кабинет после ужина, как я просил. Раст шёл за ним. Тихий, худощавый, с аркебузой на плече, которую я попросил его принести. Бурт уже ждал внутри с нарезной аркебузой, завёрнутой в тряпку.
Я закрыл дверь.
– Капитан. Рядовой. Садитесь.
Они сели. Лор с записной книжкой в руке. Раст на краю скамьи, прямой, настороженный.
– То, что вы увидите, не выходит за пределы этой комнаты. Полковник Вейн узнает от вас, капитан, когда вы вернётесь в Аркенбург. Больше никто.
Лор кивнул. Раст тоже.
Бурт развернул тряпку. Положил нарезную аркебузу на стол. Рядом положил три конические пули.
Лор посмотрел на аркебузу. На первый взгляд, она не отличалась от стандартной. Тот же размер, то же ложе, тот же замок. Ствол чуть толще, но это могло быть особенностью конкретного экземпляра.
Раст смотрел на пули. Он уже увидел разницу.
– Они не круглые, – сказал он.
– Не круглые, – подтвердил я. – Возьмите. Посмотрите.
Раст взял пулю. Покрутил в пальцах. Конус, длиной в два калибра, с тонкой юбкой и глубокой полостью сзади.
– Тяжелее, – сказал он. – И длиннее. Почему?
– Потому что ей нужно вращаться.
Я взял аркебузу, поднёс к свече, повернул дульным срезом к свету.
– Загляните в ствол.
Лор встал, подошёл, посмотрел.
Пауза. Долгая.
– Полоски, – сказал он. – Внутри ствола. Четыре. Идут по спирали.
– Нарезы. Винтовые канавки. При выстреле газы расширяют юбку пули, юбка входит в нарезы, и пуля начинает вращаться вокруг своей оси. Вращение стабилизирует полёт. Пуля из этого ствола летит прямо на четыреста шагов.
Лор оторвался от ствола. Посмотрел на меня.
– Четыреста.
– Четыреста. Я проверял сегодня утром. Шесть попаданий из десяти на четырёхстах шагах. Девять из десяти на двухстах. Восемь на трёхстах. Из стандартной аркебузы лучший стрелок попадает в мишень на двухстах шагах два раза из десяти.
Лор молчал. Я видел, как он обрабатывает информацию. Записная книжка лежала на столе закрытой. Он не записывал. Это было больше, чем можно было уместить в записи.
– Раст, – сказал я. – Сегодня ты сказал, что оружие хуже стрелка. Что на двухстах шагах ты лучше ствола.
– Сказал, барон.
Я положил нарезную аркебузу перед ним.
– Вот ствол, который лучше тебя. На двухстах, на трёхстах, может быть, на четырёхстах. Твоя задача: стать достойным этого ствола.
Раст взял аркебузу. Медленно, обеими руками. Взвесил. Поднёс к свету, как это минуту назад делал Лор. Заглянул в ствол. Увидел канавки.
– Они ровные, – сказал он тихо. – Идеально ровные.
– Их делает мой дар. Каждую канавку вручную, атом за атомом. Один ствол в день, если не считать впайку эфирита. Это не массовое оружие. Это штучное. Для лучших стрелков. Для людей, которые умеют ждать, целиться и не дёргать спуск. Для тебя.
Раст поставил аркебузу на стол. Выпрямился.
– Когда начинаем?
– Завтра. Раннее утро, до общих занятий. Дальнее поле. Ты, я, Бурт, Олаф. Лор, если хотите присутствовать.
– Хочу, – сказал Лор.
Он наконец открыл записную книжку. Записал одно слово. Я не видел какое, но по движению руки можно было угадать: короткое. Может быть, «нарезка». Может быть, «четыреста».
– Барон, – сказал Лор. – Когда я сказал, что вы создали другой способ думать о войне, я не знал и половины.
– Теперь знаете.
– Теперь знаю. – Он закрыл книжку. – Вейну я покажу записи. Но нарезку он увидит, только если вы позволите.
– Я позволю. Когда будет время.
Утро пятнадцатого дня. Дальнее поле.
Раст держал нарезную аркебузу, как держат живое существо: осторожно, внимательно, прислушиваясь. Я стоял рядом и объяснял.
– Зарядка та же. Порох, пыж, пуля. Но пуля другая. Не круглая, а коническая. Она входит в ствол легко, потому что конус уже калибра. При выстреле газы расширяют юбку, и юбка врезается в нарезы. Ты почувствуешь разницу в отдаче: она сильнее, потому что пуля проходит через ствол с большим сопротивлением.
– Понял, – сказал Раст. – Сильнее прижимать к плечу.
– Именно. И не торопиться с прицелом. Ты привык к гладкому стволу, где на ста шагах мушка накрывает всю мишень. Здесь мушка будет означать точку. Куда поставил мушку, туда попадёт пуля. На двухстах шагах это буквально.
Раст зарядил. Коническая пуля скользнула в ствол. Он прижал приклад к плечу, прицелился в мишень на двухстах шагах. Задержал дыхание. Плавно потянул спуск.
Выстрел. Отдача бросила его назад сильнее, чем он ожидал, и он отступил на полшага. Но ствол не дрогнул в момент спуска: руки Раста были созданы для этого оружия.
Олаф пошёл к мишени.
– Центр, – сказал он, вернувшись. – Три пальца левее середины.
Раст не шевельнулся. Стоял с опущенной аркебузой и смотрел на мишень на двухстах шагах. Вчера из гладкого ствола он попадал туда два раза из пяти. Сейчас, с первого выстрела, положил пулю в центр.
– Ещё, – сказал он.
Десять выстрелов на двухстах шагах. Девять попаданий. Разброс: кулак. У меня утром было девять из десяти. Раст повторил мой результат. С первой попытки.
Лор стоял в стороне, с записной книжкой. Он не записывал. Просто стоял и смотрел.
– Триста, – сказал я.
Раст перезарядил. Прицелился в мишень на трёхстах шагах. Мишень на этой дистанции казалась маленькой, и я видел, как Раст прищурился, подстраивая прицел.
Выстрел.
Олаф пошёл к мишени. Вернулся.
– Попадание. Ладонь ниже центра.
Ещё девять выстрелов. Семь попаданий из девяти. Разброс: полторы ладони. Хуже, чем я утром, но Раст стрелял из этого ствола в первый раз. Через неделю практики он будет попадать восемь. Через две, может быть, девять.
– Четыреста, – сказал Раст.
Он не спрашивал разрешения. Он просто перевёл прицел на дальнюю мишень.
Выстрел.
Олаф вздохнул. Пошёл к четырёхсотшаговой мишени. Дорога в один конец занимала полторы минуты. Вернулся через три.
– Мимо.
Раст перезарядил. Второй выстрел. Олаф пошёл снова.
– Попадание. Верхний край.
Третий. Попадание, правый угол. Четвёртый. Мимо. Пятый. Попадание, центр.
Три из пяти на четырёхстах шагах. Первая стрельба из незнакомого оружия. Раст учился прямо сейчас, на каждом выстреле запоминая поведение ствола, учитывая ветер, корректируя прицел.
Я смотрел на него и видел то, что Лор назвал талантом. Не просто меткий глаз и спокойные руки. Способность адаптироваться. Способность учиться быстрее, чем учит инструкция. Некоторые стрелки доходили до этого уровня за месяцы тренировок. Раст дошёл за час.
– Достаточно, – сказал я. – На сегодня.
Раст опустил аркебузу. Посмотрел на неё. Потом на меня.
– Барон. Этот ствол не вернётся в ящик.
Не вопрос. Утверждение.
– Нет, – сказал я. – Не вернётся. С этого дня это твоё оружие.
Раст кивнул. Не улыбнулся. Не поблагодарил. Просто взял нарезную аркебузу на плечо, как солдат берёт личное оружие, и пошёл к тропе.
Лор подождал, пока Раст отойдёт. Потом подошёл ко мне.
– Барон.
– Капитан.
– Четыреста шагов. Три из пяти. В первый день. Через месяц он будет попадать четыре. Через два – пять из пяти на четырёхстах.
– Возможно.
– Не «возможно». Я видел его глаза. Он нашёл своё оружие. – Лор помолчал. – Маг чувствует угрозу на сто пятьдесят шагов. Ставит щит на пятьдесят. Раст убьёт его с четырёхсот, и маг умрёт, думая, что в мире всё спокойно.
– Да.
– Вы понимаете, что это значит для армии?
– Понимаю. Один стрелок с нарезным стволом стоит десятерых с гладкими. Не в линейном бою, а в точечных задачах. Ликвидация магов, ликвидация командиров, ликвидация артиллеристов. Работа на дистанции, где противник не может ответить.
– Вы описываете то, чего не существует в нашей армии.
– Пока не существует. Через год будет существовать. Пять стрелков с нарезными стволами, обученных работать автономно, на дистанции, из укрытия. Каждый способен уничтожить мага до того, как маг поймёт, что он под ударом.
Лор достал записную книжку. Записал. Долго. Несколько строк мелким почерком.
– Вейн должен это увидеть, – сказал он.
– Вейн увидит. Но не сейчас. Сейчас у меня два нарезных ствола. Мне нужно пять. Когда будет пять, когда будут обучены стрелки, когда будут стабильные результаты, тогда можно будет показать Вейну. Не раньше.
– Сколько времени?
– Три ствола. Один в день. Плюс впайка, плюс сборка. Неделя. К концу вашего учебного цикла у меня будет пять нарезных аркебуз. Пять стволов, пять стрелков. Раст, Грит, и трое, которых нужно выбрать.
– Фольк, – сказал Лор.
– Фольк?
– Вы его не видели на стрельбах. Я видел. Он медленный, но точный. Как Раст, только старше и терпеливее. Фольк для нарезного ствола.
Я подумал. Фольк. Стрелок из моих, тот, что стоял на наблюдательном посту. Перезаряжал чисто, стрелял ровно, без блеска, но без ошибок. Лор заметил его за две недели. Хороший глаз.
– Проверим, – сказал я. – Фольк получит пробные стрельбы.
Лор убрал книжку. Мы пошли обратно.
На тропе он сказал:
– Барон. Одна вещь.
– Слушаю.
– Раст. Когда мы вернёмся в Аркенбург, Раст останется солдатом Вейна. Нарезная аркебуза поедет с ним.
– Нет.
Лор остановился.
– Нет?
– Аркебуза остаётся здесь. Ствол делает мой дар, эфирит впаивает мой дар, обслуживание требует моего производства. Раст может уехать с навыками. Оружие остаётся в баронстве. Когда Вейн будет готов принять нарезные аркебузы как часть армейского арсенала, я поставлю их по согласованному каналу. Не раньше.
Лор молчал.
– Капитан, – сказал я. – Я доверяю вам, Вейну и королю. Но нарезной ствол в казармах Аркенбурга – это ствол, который может попасть к людям Мора. Или к Гильдии. Или к любому, кто готов заплатить. Пока нарезка остаётся здесь, я контролирую каждый экземпляр. В тот момент, когда хоть один уедет, я теряю контроль.
– Вы не доверяете армии.
– Я не доверяю системе, в которой один подкупленный интендант может передать ствол Мору. Дело не в людях. Дело в структуре. В вашем гарнизоне сто человек. Любой из них может оказаться вторым Рогером.
Лор обдумал. Не обиделся. Кивнул.
– Логично, – сказал он. – Неприятно, но логично. Раст уедет без ствола.
– Раст уедет с лучшим, что может дать ему армия: навыком, которого нет ни у одного другого солдата в Аркене. И когда я поставлю нарезные аркебузы в армию, Раст будет первым, кто их получит. Это я обещаю.
– Он будет разочарован.
– Он будет мотивирован. Разочарование и мотивация часто выглядят одинаково.
Лор усмехнулся. Коротко, без улыбки в глазах.
– Учту.
Мы вернулись в баронство. У ворот стоял Крис.
– Барон, Март приехал. Говорит, новости с запада.
Я кивнул Лору, и он ушёл к своим людям. Я пошёл в кабинет.
Март сидел за столом. Лицо было серьёзным.
– Функ, – сказал он. – Подтверждение. Мой человек сидел в трактире, когда Функ пришёл в третий раз. Сел за тот же стол. Через десять минут вошёл человек, которого мой трактирщик не знал. Сел за соседний стол. Они не разговаривали. Но когда Функ ушёл, он оставил на столе монету. Медную, ничего особенного. Незнакомец забрал монету через минуту. Не посмотрел на неё, а положил в карман и ушёл. Направление: запад.
– Связной, – сказал я.
– Связной. Монета, скорее всего, метка. Может быть внутри полая: записка, цифры. Или просто сигнал: «есть информация, выходи на контакт». Функ не Нильс. Функ передаточное звено. Нильс тот, кто считает стволы и говорит Функу, что передать.
– Или Функ и есть Нильс, а незнакомец – курьер Мора.
– Возможно. Но маловероятно. Функ шахтёр, он знает объём добычи руды, но не количество стволов. Кто-то ему рассказывает. Кто-то из тех, кто ближе к производству.
Шестнадцать человек. Минус Функ, который оказался связным, а не источником. Значит, источник всё ещё среди оставшихся.
– Что делаем с Функом? – спросил Март.
– Ничего. Пока. Функ полезнее нам на свободе, чем под замком. Через него мы видим канал. Если уберём Функа, канал замолчит, и Нильс найдёт другой путь. Пусть Функ носит свои монеты. Мы будем считать, сколько раз он ходит в трактир и что происходит после. Рано или поздно мы увидим, кто говорит Функу, что передать.
Март кивнул.
– Ещё одно. С западного тракта. Мой человек докладывает: через Серую Броду прошла группа. Двенадцать конных, без знаков, в дорожной одежде. Ехали с юга, ушли на запад. Лошади хорошие, снаряжение армейское, но без эмблем.
– Двенадцать конных без знаков. Наёмники?
– Или разведка. Или передовой отряд. Мой человек не мог следить, они ехали быстро.
– Направление?
– Запад. Мимо Серой Броды, по тракту к Валлену, и дальше.
– К Вальтергейму.
– К Вальтергейму.
Двенадцать конных в дорожной одежде. Армейское снаряжение без эмблем. Едут к Мору. Это могло быть чем угодно: наёмники, которых Мор нанимал для охраны литейной мастерской, или люди из другого герцогства, или разведгруппа, проверяющая маршрут.
Или авангард чего-то большего.
– Март, – сказал я. – Усильте наблюдение на западном тракте. Я хочу знать о каждой группе больше трёх человек, которая движется в сторону Вальтергейма или от него. Каждой.
– Понял.
Март встал и вышел.
Я остался один. За окном темнело. На стрельбище за холмом было тихо: дневные занятия закончились.
Двенадцать конных. Функ с монетой. Нильс, которого мы всё ещё не нашли. Нарезной ствол в руках Раста. Лор, который через тринадцать дней уедет и увезёт знания, которые нельзя будет забрать обратно.
Всё ускорялось. Производство, обучение, разведка, угроза. Каждый день приносил новый ствол, нового стрелка, новый кусок информации. И каждый день приносил новый повод тревожиться.
Я взял перо. Вписал:
«Нарезные стволы: 2 готовых, 3 в работе. Срок: 7 дней.
Стрелки для нарезных: Раст (подтверждён), Грит (кандидат), Фольк (кандидат). Ещё 2 – выбрать.
Лор уезжает через 13 дней. До отъезда: закончить гладкоствольный курс, провести экзамен, передать учебный регламент.
Западный тракт: усиленное наблюдение.
Функ: не трогать. Наблюдать.
Нильс: искать».
Я поставил перо. Посмотрел на график. Строки, даты, задачи. План, который работал, пока работал. Который рухнет, если Мор ударит раньше, чем я закончу.
Но Мор не ударит завтра. И не послезавтра. Его литейная мастерская всё ещё взрывалась, его шпион передавал монеты в трактире, его конные ехали по тракту. Всё это было подготовкой. Подготовка требовала времени.
У Мора было время. У меня тоже. Вопрос был в том, кто распорядится им лучше.
Я погасил свечу и лёг.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 15: Тень Маршала

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 15: Тень Маршала
Барон Эрик Дорн приехал на семнадцатый день.
Я не ждал его так рано. По расчётам Марта, письмо дошло до Дорна четыре дня назад, и ответ мог прийти через неделю. Вместо ответа приехал сам Дорн, с тремя всадниками и телегой, гружённой мешками.
Наблюдательный пост сработал штатно: Фольк увидел группу за полверсты, мальчишка принёс записку. Борода и коричневый плащ означали Дорна. Я вышел к воротам.
Дорн спешился тяжело: три дня верхом по разбитым дорогам. Лицо обветренное, борода с проседью, руки крупные, жилистые. Руки человека, который всю жизнь держал повод, а не перо. За ним спешились трое: двое в кожаных куртках, с мечами на поясах, и возница, грузный мужик с красным лицом.
– Барон ди Валье, – сказал он. – Мог бы послать ответ. Но то, что я хотел сказать, не помещается в письмо.
– Рад вас видеть, барон Дорн. Обед через час. Пока отдохните.
Он мотнул головой.
– Через час нет. Сейчас. С вашего позволения.
Олаф повёл людей Дорна к конюшне, а я пригласил гостя в кабинет. Он расстегнул плащ и положил на стол кожаную папку.
– Два дела, – сказал он. – Первое: замок Черро. Ваш Олаф попросил поставить моих людей от мародёрства. Я поставил десятерых. Стены целы, двор пуст. Замок стоит.
– Спасибо.
– Это было легко. Труднее другое. – Дорн открыл папку. Внутри лежали три листа. – Арморн. Я не поехал к вам обсуждать замки. Я поехал, потому что у меня есть сведения, которых у вас нет. И если я не передам их лично, через неделю они могут потерять смысл.
Я сел напротив. Закрыл дверь.
– Слушаю.
– У меня есть человек в Валлене, – сказал он. – Торговец лесом. Не шпион, просто старый знакомый, который слышит то, что проходит через его склад. Неделю назад через Валлен прошёл обоз. Восемь телег, крытых рогожей. Охрана: двенадцать конных, без знаков. Лошади с клеймом, которое мой человек не узнал, но описал. Я узнал. Тавро южных конюшен Вальтергейма. Герцогские.
Двенадцать конных. Те самые, о которых Март доложил два дня назад. Только теперь к ним добавились восемь крытых телег.
– Что в телегах?
– Мой человек не смог подойти. Но по следам колёс, по тому, как глубоко они вязли в грязи, телеги были тяжёлые. Не зерно и не ткань. Что-то плотное. Металл, может быть. Или оружие.
– Куда шли?
– Мимо Валлена, на запад. По просёлку через Ольхов лог. Крюк в полдня, зато мимо всех застав.
Обоз с тяжёлым грузом, маршрут в обход застав. Не торговля. Снабжение. И двенадцать конных с герцогским тавром на лошадях. Мор не просто готовился. Мор перевозил ресурсы по территории, которую считал своей.
– Дальше.
– Два дня назад мой человек прислал второе сообщение. Через Валлен проехал одинокий всадник. Остановился у лучшего трактира, вечером принимал двух гостей. Мой человек описал одного: высокий, бритый, в чёрном камзоле, с перстнем на левой руке. Камень зелёный.
– Зелёный перстень. Гильдейский?
– Не знаю. Но зелёный камень на левой руке – это знак мага, если я не ошибаюсь.
Так. Кольцо на левой руке с камнем, цвет которого указывал на школу. Зелёный мог означать целителя или мага жизни, но на практике цвета иногда менялись: боевой маг-отступник вполне мог носить чужой перстень, чтобы не привлекать внимания Гильдии. Если маг встречался с человеком Мора в захолустном трактире, значило одно: Мор выстраивал канал, который Гильдия официально не контролировала.
– Второй гость?
– Невысокий, в дорожном плаще. Они пробыли час. Утром всадник уехал на запад.
– Зачем вы приехали лично?
– Потому что письмо перехватят. И потому что я хочу понять, во что ввязался. Мы подписали союз полгода назад. Я вооружил десять моих людей вашими аркебузами. Они стреляют. Плохо, но стреляют. Кельн заказал ещё шесть стволов. Мы называем это «Восточным союзом», но пока это три барона и горсть крестьян с бронзовыми трубками. А напротив нас герцог, который водит обозы с оружием и встречается с магами в трактирах.
– Вы хотите выйти из союза?
– Нет. Я хочу знать план. Настоящий. Потому что если его нет, я должен это знать.
– План есть, – сказал я. – Но он не красивый.
– Мне не нужен красивый. Мне нужен рабочий.
– Мор не может нас атаковать открыто. Он маршал, но маршал, который двинет армию против барона под защитой короны, станет мятежником. Указ Теодора запрещает любые действия против баронства Валье. Совет короны подтвердил лицензию на разработку. Гильдия отступила. Формально мы неприкосновенны.
– Тогда зачем обоз?
– Потому что Мор не собирается атаковать как маршал. Он наймёт людей, которые не носят его цвета. Наёмники, бандиты, отряд без флагов. Они ударят по баронству, а Мор скажет: «Я ни при чём. Это разбойники.» Классическая схема. Так делали всегда.
Дорн кивнул. Он понимал.
– Наёмники, – повторил он. – Сколько?
– Не знаю. Но обоз из восьми телег это снаряжение. Двенадцать конных это не отряд, это ядро. Вокруг ядра набирают мечников. Двадцать, сорок, шестьдесят. Зависит от того, сколько Мор готов заплатить.
– А маг?
– Один маг среди наёмников означает щит, или огонь, или разведку. Граф нанимал шестерых. Мор может нанять столько же.
– Если шестьдесят мечников и маги ударят по Валье, ваших людей не хватит.
– Моих хватит, если я выберу место и время. Но вы правы: если придут со ста мечниками и десятью магами, мне понадобится помощь.
– Моя.
– Ваша. И Кельна. Если Мор ударит по Валье и мы отобьёмся одни, Дорн и Кельн останутся целыми ненадолго. Мор придёт за вами следующим.
– Я это понимаю. – Дорн достал из папки третий лист. – Поэтому привёз вот это.
Это был список. Двадцать три имени. Напротив каждого: возраст, навык, оружие.
– Мои люди, – сказал Дорн. – Двадцать три бойца. Десять стрелков с аркебузами. Тринадцать мечников и арбалетчиков. Ополчение, которое я собирал полгода и тренировал каждый день. Они не побегут.
– Кельн?
– Даст десять, может быть двенадцать. Он трусоват, но не глуп. Если Дорн выступит, Кельн последует.
– Ваши стрелки. Сколько попаданий на ста шагах?
– Три из десяти. Четыре у лучших.
– Через неделю пришлите лучшего стрелка сюда, на два дня. Тим покажет, как работать с перезарядкой и прицелом. И привезите десять аркебуз на проверку. Через четыре месяца активной стрельбы эфирит может терять стабильность. Я осмотрю вставки.
Дорн кивнул. Потом сказал:
– Арморн. Вам двадцать лет. И вы говорите так, будто воевали тридцать. Я не знаю, откуда это. Мне не нужно знать. Но я приехал, потому что впервые за двадцать лет вижу человека, у которого есть шанс изменить правила. Черро меня давил. Мор давила всех. Гильдия давила Мора. А вы изменили всё. За полгода.
– Я только начал.
– Знаю. Поэтому я здесь.
Он встал.
– Обед. И потом хочу посмотреть стрельбище.
– Можно. Но без людей Лора. Они занимаются отдельно.
– Лор – тот капитан от Вейна?
– Да.
– Корона уже в деле. Хорошо: Мор не может тронуть вас открыто. Плохо: значит, он ударит тайно. И скоро.
Я не показал Дорну пушку. Он увидел рогожу на краю стрельбища, спросил, что под ней, и я сказал: «Покажу в следующий визит.» Дорн не обиделся. Он двадцать лет жил в мире, где информация стоила дороже серебра, и понимал, что союзнику не обязаны рассказывать всё.
После обеда я провёл Дорна по стрельбищу. С дальнего поля доносились хлопки: солдаты Лора тренировались. Дорн слушал, считал интервалы.
– Перезарядка пятнадцать секунд?
– У лучших. У средних двадцать.
– Мои заряжают за тридцать. Пришлю двоих, не одного.
– Позволю. Но не больше трёх дней.
На обратном пути к усадьбе мы встретили Лора. Он шёл от дальнего поля с записной книжкой в руках и остановился, увидев незнакомого человека рядом со мной. Я представил их.
– Капитан Лор, коронная служба. Барон Эрик Дорн, наш западный союзник.
Лор пожал руку Дорну. Коротко, по-военному. Дорн ответил крепким рукопожатием и посмотрел на офицера оценивающе.
– Капитан. Слышал о вас от Арморна. Как ваши люди?
– Учатся, – сказал Лор. – Быстрее, чем я ожидал.
– Хорошо. Потому что времени может быть мало.
Лор посмотрел на меня. Я кивнул: потом объясню. Он не стал говорить при Дорне. Профессиональная выдержка, которую я ценил всё больше с каждым днём.
Вечером мы сели в кабинете: я, Дорн и Олаф. Март приехал к закату и присоединился.
– Западный тракт, – сказал Март. – За неделю через Серую Броду прошли три группы. Двенадцать конных – те самые. Четверо пеших в крестьянской одежде, но в армейских сапогах. И обоз из трёх телег, где мой человек узнал одного из верховых: три месяца назад тот спрашивал в Серой Броде про «нового барона на востоке». Сколько людей, есть ли стена, откуда железо.
– Разведка, – сказал Олаф. – Кто-то составляет карту. Это делают перед ударом.
– Или перед решением бить, – сказал я. – Мор собирает информацию. Обоз, разведчики, встреча с магом. Подготовка.
– Сколько у нас времени? – спросил Дорн.
– Не знаю. Мор не ударит, пока Лор здесь. Пять коронных солдат – это присутствие короны. Нападение при Лоре – это нападение на людей короля.
– Лор уезжает через тринадцать дней, – сказал Олаф. – Значит, окно после отъезда.
– Неделя после Лора. Может, две.
– Три недели на подготовку, – сказал Дорн. – Что мы можем?
Я подошёл к карте на стене.
– Три линии, – сказал я. – Первая: разведка. Март, добавьте южное направление. Если Мор умный, обойдёт Серую Броду с юга.
– Мой человек в Валлене тоже будет смотреть, – добавил Дорн.
– Вторая: позиция. Не усадьба. Холм, который контролирует дорогу, траншеи и фугасы. Как в прошлый раз, но масштабнее.
– Третья?
– Союзники. Дорн, после отъезда Лора я пришлю гонца. Если Март подтвердит движение наёмников, вы выводите людей на марш. Два дня пути. Кельну то же сообщение.
– Гонец придёт, мы выйдем. Но мечник против мага бесполезен.
– Ваши мечники будут держать фланги. Магами займусь я, Тим и пятеро лучших. У нас есть кое-что, чего наёмники не ждут.
Я не стал уточнять. Нарезные стволы оставались секретом. Каждый человек, знающий о нарезке, был точкой возможной утечки.
– Принято, – сказал Дорн.
Олаф молчал. Лицо каменное. Я знал это выражение: он считал потери.
– Олаф. Скажи, что думаешь.
– Думаю, что мы говорим об обороне, а нужно говорить о другом.
– О чём?
– О Графе. Граф Черро сидит у нас в гостевой комнате третий месяц. Ест, пьёт, спит. Ждёт суда. Мор знает, что Граф жив и может дать показания. Документы из тайника Графа уже у казначея в столице. Если дело дойдёт до королевского трибунала, Мор потеряет не звание маршала, а голову.
– И?
– И поэтому Мор ударит. Не потому что хочет шахту. Потому что Граф Черро живой свидетель, а мёртвый свидетель молчит. Мор идёт не за вами. Мор идёт за Графом.
Олаф был прав. Граф из обвиняемого превратился в мишень. Если Граф погибнет «при нападении бандитов», документы из тайника останутся бумагами без живого свидетеля.
– Куда его перевести? – спросил Март. – В Серую Броду? Там у Мора глаза. В столицу? Дорога через его земли.
– Оставить здесь, – сказал я. – Граф остаётся в Валье. Мор ударит в любом случае: шахта, технология, свидетель – три причины. Граф делает удар неизбежным. А неизбежный удар легче предвидеть, чем возможный.
Дорн усмехнулся без веселья.
– Двадцать лет я выживал рядом с Черро, играя в ту же игру. С вами то же, только масштаб другой.
– Масштаб другой, – согласился я. – И ставки.
Утром, перед отъездом Дорна, я поднялся к гостевой комнате донжона.
Граф Черро сидел у окна. Книга на коленях, чернильница на подоконнике. Он похудел за три месяца: скулы обострились, камзол висел. Но глаза оставались прежними: умные, расчётливые, ждущие.
– Барон, – сказал он, не вставая. – Редкий визит.
– Трибунал назначен, – сказал я. – Через пять недель. Вас вызывают в столицу для дачи показаний.
Граф закрыл книгу. Медленно, аккуратно, как будто закрывал дело, которое больше не нужно.
– Велль?
– Велль. Ещё двое из Совета короны.
– Хорошо. Велль честен. – Граф помолчал. – Мор знает?
– Мор знает.
– Тогда я не доеду.
Я не стал спорить. Граф понимал расклад лучше, чем казалось. Он был умным врагом, и теперь, оказавшись по эту сторону, оставался умным человеком.
– Вы доедете, – сказал я. – Но не сейчас. Сначала мы разберёмся с тем, что Мор пришлёт.
– Что он пришлёт?
– Наёмников. Без флагов, без имени. Удар по баронству, и вы погибнете «при нападении бандитов». Мор умоет руки.
Граф кивнул. Ни страха, ни удивления. Он сам так действовал, когда посылал людей за моими землями. Теперь те же методы были направлены на него.
– Мне нужно что-то делать?
– Ничего. Оставаться здесь, не выходить за стены. Если начнётся бой, Крис переведёт вас в погреб.
– Погреб, – повторил Граф. Усмехнулся. – Из гостевой комнаты в погреб. Карьера движется.
– Карьера движется в сторону трибунала, где вы дадите показания и, возможно, сохраните голову. Это лучше, чем альтернатива.
Граф посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:
– Арморн. Если Мор пришлёт шестьдесят человек и магов, вы их удержите?
– Удержу.
– Откуда вы знаете?
– Потому что я готовлюсь.
Он не стал спрашивать, как именно. Довольно долго молчал, глядя в окно на двор, где Крис проверял караульных.
– Хорошо, – сказал он наконец. – Готовьтесь.
Я вышел.
С Дорном уехал список: что привезти, когда придёт гонец. Двадцать три бойца, десять аркебуз, трёхдневный запас провизии. Маршрут через лесную дорогу, не через тракт: если Мор следит за Серой Бродой, подкрепление должно прийти незамеченным.
Я стоял у ворот и смотрел, как четверо всадников и пустая телега исчезают за поворотом. Мешки Дорн оставил. Зерно и вяленое мясо. Подарок союзнику. Простой жест, но в нём было больше, чем в любой подписи на документе.
Я вернулся в кузню. Третий нарезной ствол ждал на верстаке.
Дар ответил сразу, без задержки. Структура бронзы раскрылась, и я повёл первую канавку, привычным движением, которое за три ствола стало почти автоматическим. Двадцать две минуты на канавку. Четыре канавки за полтора часа. Впайка ещё полчаса.
Бурт собрал аркебузу к вечеру. Третий нарезной ствол. До конца недели будут четвёртый и пятый.
Пять нарезных аркебуз. Пять стрелков, способных положить пулю в мишень на четырёхстах шагах. Пять смертей, о которых маг не узнает, пока не упадёт.
Раст тренировался каждое утро. На девятнадцатый день: восемь из десяти на трёхстах шагах, пять из десяти на четырёхстах. Каждый промах он анализировал, считая ветер, дыхание, положение ствола. Система, которую он выстраивал сам, без инструкций.
Грит прошёл пробные стрельбы на восемнадцатый день. Семь из десяти на двухстах. Хуже Раста, но достаточно. Я отдал ему первый нарезной ствол.
Фольк, как и рекомендовал Лор, оказался медленным, но точным. Шесть из десяти на двухстах, перезарядка тридцать секунд, но ни одного промаха от спешки. Он получит четвёртый ствол.
Оставалось выбрать ещё двоих. Тим был нужен как инструктор, а не как снайпер: отдать ему нарезной ствол значило привязать его к позиции, а он держал всю систему обучения. Виг уедет с Лором. Значит, четвёртый и пятый стрелки пока не определены.
Параллельно с нарезными я не останавливал гладкоствольное производство. Хорст отлил ещё четыре ствола за эти дни, Бурт проверил качество, я впаял эфирит. Сорок восемь аркебуз. До конца месяца будет больше пятидесяти. Количество, достаточное для того, чтобы вооружить каждого стрелка в баронстве и оставить запас для людей Дорна.
На двадцатый день Март вернулся с новостями, которые изменили расклад.
Он приехал после полудня, мокрый от дождя, и сразу прошёл ко мне, не останавливаясь у конюшни.
– Три вещи, – сказал он, стряхивая воду с плаща. – Первая: Функ. Позавчера в Серой Броде. Пришёл в трактир, сел, но незнакомец не пришёл. Функ просидел полтора часа, ушёл, оставил монету на столе. Через двадцать минут монету забрала служанка. Не в общую кассу. В карман.
– Служанка – часть цепочки.
– Канал сложнее, чем я думал. Функ оставляет сигнал, служанка передаёт дальше. Кому – пока неизвестно. Система с несколькими звеньями. Каждый знает только соседнее.
– Вторая. Через Дорна: в Валлене появились четверо. Не местные. Живут в доме на окраине, покупают еду оптом. Один тренировался с мечом на заднем дворе. Профессиональный.
– Наёмники. Мор размещает людей на промежуточных точках.
– Валлен – полтора дня от Валье. Если там четверо, сколько в следующей деревне? Накопление. По четыре-пять человек вдоль тракта, соберутся в отряд за сутки. – Март помолчал. – Третья вещь. Самая важная. Из столицы. Письмо шло шесть дней.
Он достал из-за пазухи свёрнутый лист.
– Королевский трибунал по делу Графа Черро назначен. Через пять недель. Судьи: трое членов Совета короны, включая казначея Велля. Графа вызывают в столицу для дачи показаний.
Пять недель.
– Мор знает раньше нас, – сказал я. – У него люди при дворе.
Обоз через Валлен прошёл десять дней назад. Маг в трактире – девять. Наёмники в Валлене – около недели. Всё совпадало. Мор узнал о трибунале и начал действовать. Обоз, разведка, размещение наёмников, связь с магом. Подготовка к удару до того, как Графа увезут в столицу.
– Лор уезжает через десять дней. Окно удара: от десяти до тридцати пяти дней.
– Скорее ближе к десяти, – сказал Март.
– Олаф. Подготовку позиции на холме начинаем завтра. Траншеи, фугасы через три дня. Дорну гонца через неделю, если Март подтвердит движение.
– Понял.
– Март. Служанка. Установите, кому передаёт монету. Но не трогайте.
– Потому что через канал Функа мы можем передать Мору то, что хотим. Дезинформация.
Олаф усмехнулся.
– Когда начнёте кормить их враньём?
– Не враньём. Полуправдой. «В баронстве сорок стволов.» Правда? Правда. Сорок четыре, но сорок тоже правда. Мор получит точные данные, но не все. И примет решение на неполной картине.
– А чего он не узнает?
– Что у нас есть оружие на четыреста шагов. Что Дорн приведёт двадцать три бойца. Что холм через неделю станет позицией с фугасами. Функ шахтёр. Он видит руду. Он не видит нарезные стволы.
Март встал.
– Выезжаю завтра. Установлю, кому служанка передаёт монету.
Он вышел. Олаф тоже. Я остался один.
Дождь стучал по стеклу. В кузне горел свет: Бурт работал. Он всегда работал, когда остальные отдыхали. Не потому что приказывали. Потому что видел, что нужно.
Я достал лист. Перо. Чернила.
«Состояние на двадцатый день.
Нарезные стволы: 3 готовых, 2 в работе. Стрелки: Раст – подтверждён, Грит – введён в нарезной контур, Фольк – кандидат на включение. Ещё 2 кандидата – выбрать.
Гладкоствольные: 48 стволов. 26 стрелков баронства + 5 солдат Лора.
Артиллерия: 3 пушки. 1 расчёт обучен (Лор).
Союзники: Дорн – 23 бойца, 10 аркебуз. Кельн – 10-12 (предположительно). Общая численность при сборе: ~70.
Противник (оценка): 40-80 наёмников, 2-6 магов, неизвестное количество конных. Снабжение через Валлен. Удар: 10-35 дней.
Контрразведка: Функ – передаточное звено, канал наблюдается. Служанка – новое звено, установлено. Нильс – не найден. Канал сохранён для возможной дезинформации.
Суд: трибунал по Графу через 5 недель. Граф остаётся в Валье. Перевозка в столицу – после нейтрализации угрозы Мора.
Задачи:
Позиция на холме: траншеи, фугасы. Начало – завтра.
4-й и 5-й нарезные стволы: 3-4 дня.
Стрелки Дорна: инструктаж Тима, 2-3 дня.
Разведка: усиление на западном и южном направлениях.
Дезинформация через канал Функа: подготовить сценарий.»
Война, разложенная на строки. На «Прометее» это называлось «сценарное планирование»: ты не знаешь, что противник сделает, но знаешь, что он может.
Мор не испугается. Трибунал через пять недель, а мёртвый свидетель молчит. У Мора не было выбора. Удар будет.
Вопрос был только один: успею ли я. Три нарезных ствола готовы, два в работе. Позиция на холме начнётся завтра. Дорн предупреждён. Кельн предупреждён через Дорна. Граф жив и знает, что его ждёт.
На «Прометее» говорили: «Лучшая подготовка к испытаниям та, которая делает испытание предсказуемым.» Мор хотел внезапности. Я хотел, чтобы внезапности не было.
Я погасил свечу. Дождь стучал по стеклу. Монотонно, ровно. Как отсчёт.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 16: Чужие флаги

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 16: Чужие флаги
На двадцать третий день Март не приехал.
Он должен был вернуться к полудню. Я ждал его у ворот, потом в кабинете, потом снова у ворот. Крис подошёл ближе к вечеру.
– Март задерживался дважды за полгода. Оба раза по делу.
– Знаю.
– Может, дорога.
– Может.
Я не стал говорить, о чём думал. Март знал слишком много: канал Функа, служанку, расположение дозоров, маршруты, имена. Если Мор перехватил Марта, вся разведсеть ложилась на стол маршала, как карта перед партией в стратемы.
Четвёртый нарезной ствол я закончил утром. Канавки пошли ровнее, чем на третьем: дар запоминал глубину и угол, и рука уже не искала направление, а шла по нему, как плуг по борозде. Семнадцать минут на канавку. Час десять на четыре. Впайка после обеда. Бурт собрал аркебузу к закату.
Четыре нарезных ствола. Раст, Грит, Фольк и один, которого я ещё не выбрал.
Пятый ствол начну завтра. Если Март вернётся.
Олаф поднялся ко мне после ужина.
– Тим спрашивает по Дорну. Гонца слать?
По плану гонец уходил, когда Март подтвердит движение наёмников. Март не вернулся, а значит, подтверждения не было. Но отсутствие Марта само по себе было сигналом.
– Нет. Пока нет. Утром. Если Март не приедет до полудня, шлём гонца.
Олаф кивнул.
– Ещё одно. Крис поставил Функа на ночную смену в шахте. Функ не возражал. Но вечером перед сменой вышел за ворота, постоял у дороги минут десять, потом вернулся.
– Кого-то ждал?
– Или подавал знак. Стоял лицом к западу. Крис говорит, что лампу он не зажигал, но луна была яркая. Если кто-то наблюдал с холма, он видел Функа у ворот.
Знак. Простой, как всё, что работает: выйти на видное место в определённое время. Если стоишь, значит, «всё в порядке, информация передана». Если не вышел, значит, что-то изменилось.
– Завтра поставьте второго наблюдателя. Не на пост, а ниже, ближе к западному склону. Если кто-то стоит на холме и смотрит на ворота, второй его увидит.
– Понял.
Олаф вышел. Я погасил свечу. Лёг. Не спал.
Март приехал на двадцать четвёртый день, за час до полудня.
Лошадь была мокрая, в мыле: гнал последний час. Сам Март выглядел так, будто не спал двое суток. Лицо серое, глаза ввалились, плащ в грязи. Но двигался быстро и в руках держал кожаную сумку, которую прижимал к телу, а не вешал на седло.
– Кабинет, – сказал он. – Сейчас.
Я кивнул Крису. Тот перехватил лошадь. Мы с Мартом поднялись наверх. Олаф догнал нас на лестнице.
Март сел. Расстегнул сумку. Достал четыре листа, сложенных вдвое, и положил на стол.
– Задержался, потому что ждал подтверждения, – сказал он. – Не хотел привозить слухи. Теперь не слухи.
– Говори.
– Первое. Мой человек в Валлене. Те четверо, которые снимали дом на окраине, съехали. Тихо, ночью. Но не уехали из Валлена. Переместились в лес за южной околицей. Мой человек нашёл стоянку: костровища, следы от шатров, навоз не меньше чем от десяти лошадей. Четверо стали десятью. Или больше.
– Подходят люди.
– Подходят. – Март развернул первый лист. Карта, грубая, нарисованная углём. – Второе. Из Серой Броды. Позавчера через город прошла группа. Восемь пеших, одна телега. Не останавливались, только сменили лошадь у кузнеца. Мой трактирщик видел их из окна. Говорит, у троих мечи, у одного что-то длинное, завёрнутое в ткань. Копьё или посох.
– Посох.
– Посох, – повторил Март. – Маг. Не гильдейский, потому что без плаща и без перстня. Отступник, наёмник или частный мастер.
Посох без плаща и перстня означал мага, который не хотел, чтобы его опознали. Гильдия вела реестр. Маг без знаков означал одно из двух: либо изгнанник, лишённый регистрации, либо маг, который снял знаки сознательно, чтобы работать на Мора без следа.
– Куда шли?
– На запад. Тем же маршрутом, что обоз Мора две недели назад.
– Третье?
Март достал второй лист. Не карта, а записка. Почерк незнакомый, мелкий.
– От моего возчика на западном тракте. Позавчера он видел на развилке к Вальтергейму лагерь. Шатры, не палатки. Коновязь на двадцать лошадей. Костры, охрана на дороге. Его остановили, спросили, куда едет. Пропустили.
– Открытый лагерь. На развилке. Это не скрытность.
– Нет. Это сбор. Лагерь стоит на пересечении трёх дорог: из Вальтергейма, из Валлена и с юга. Удобная точка, чтобы собирать людей из разных направлений. Мой возчик считал лошадей. Восемнадцать. По количеству костров оценил человек двадцать-тридцать. Охрана вооружена: мечи, кольчуги, один в пластинчатом доспехе.
Развилка на Вальтергейм была в двух днях пути от Валье. Если собрать всё, что Март привёз: десять и более в лесу у Валлена, восемь пеших с магом, лагерь на двадцать-тридцать на развилке, двенадцать конных из предыдущего доклада, обоз из восьми телег.
– Общая оценка? – спросил я.
– Пятьдесят-шестьдесят, если ничего не пропустил. Плюс один подтверждённый маг, один вероятный из встречи в трактире. Может быть больше.
– Четвёртое?
Март развернул третий лист.
– Самое плохое. Из столицы, через канал Ренарда. Рост вернулся в Аркенбург три дня назад. Официально ездил по делам Гильдии. Неофициально, по данным Ренарда, встречался с человеком Мора в Тёмном квартале. Два часа. Потом вернулся в Гильдию и подал запрос на «инспекционную поездку в восточные провинции». Хельм пока не подписал.
Инспекционная поездка. Прикрытие. Если Рост появится в окрестностях Валье одновременно с наёмниками, это уже не инспекция, а наводка.
– Олаф.
– Слушаю.
– Гонца Дорну. Сейчас. «Подтверждение движения. Выводите людей по условленному маршруту. Срок прибытия: не позднее трёх суток.» Запечатай моей печатью. Свежую лошадь, не останавливаться.
Олаф кивнул и вышел.
– Март. Кельну через Дорна. Отдельным гонцом. Десять-двенадцать бойцов, маршрут через лесную дорогу.
– Отправлю сегодня.
– Служанка в Серой Броде. Что с ней?
– Позавчера передала монету Функа мальчишке лет двенадцати. Мальчишка побежал на западную окраину, постучал в дверь. Старуха вышла, забрала что-то. Через час из дома вышел мужчина, лет тридцать пять, бородатый, в дорожной одежде. Сел на лошадь и уехал на запад.
Цепочка удлинялась. Функ, служанка, мальчишка, старуха, курьер. Четыре звена между шахтёром и Мором. Профессиональная работа.
– Пора использовать канал, – сказал я. – Завтра Крис скажет в столовой, при Функе, что прибыли три телеги с оловом и мы льём новую партию стволов. Число: двенадцать. Общее количество после этой партии: шестьдесят. Функ услышит и передаст.
– Шестьдесят? У нас пятьдесят.
– Именно. Мор получит завышенное число. Заставит его либо ждать и собирать больше людей, либо ускориться. Если ускорится, мы увидим движение раньше. Любое его решение даёт нам информацию.
– Или ускориться, пока стволов не стало семьдесят.
– Тоже возможно. Но разведка работает.
Март встал.
– Ещё одно. Личное. Курьер, который уехал от старухи. У него на левой руке шрам. Косой, длинный, от запястья до локтя. Такие остаются от блокированного удара мечом. Курьер не торговец. Он боец.
– Мор не доверяет эту работу штатским. Значит, информация Функа достаточно ценная, чтобы её охранял человек с мечом.
Март ушёл отдыхать. Олаф вернулся.
– Ушёл. Свежая лошадь, письмо запечатано. Дорн получит к завтрашнему вечеру.
– Хорошо. Садись. Думаем.
Олаф сел. Положил руки на стол. Большие, тяжёлые, в старых шрамах.
– Пятьдесят-шестьдесят наёмников. Два мага, может больше. Два дня пути от нас. Лор уезжает через семь дней. – Он помолчал. – Числа примерно равны. Но у них маги, а у нас позиция.
– Позиция не готова. Траншеи только начали.
– Фугасы заложим за два дня. Траншеи за три. Бурт и Хорст справятся, если дам людей.
– Каких людей? У вас каждый на счету.
– Шахту останавливаем. Эверт и его четверо переходят на строительство позиции. Хорст прекращает литьё на три дня. Все руки на холм.
Олаф посмотрел на меня.
– Остановить шахту.
– Временно. Руда подождёт. Позиция нет.
Он кивнул.
– А Лор?
– Лор уезжает через семь дней. Я не буду просить его остаться. Это подставит и его, и нас. Письмо Вейну идёт пять дней в одну сторону. Лор уедет раньше, чем придёт разрешение.
– Значит, без Лора.
– Без Лора. Но с тем, чему его люди научились.
– Будущее не поможет, если нас убьют через две недели.
– Не убьют.
– Откуда вы знаете?
– Потому что я выбираю, где и как мы будем драться. Мор думает, что нападёт неожиданно. Он ошибается.
Олаф встал.
– Холм?
– Холм.
Утром двадцать пятого дня я собрал совещание. Олаф, Тим, Крис, Бурт и Лор.
Я принял решение ночью. Скрывать от Лора ситуацию означало потерять семь дней его опыта. Лор был офицером, который думал тактически, записывал, анализировал. Его знания были нужны мне сейчас, а не потом.
Я разложил карту на столе.
– Капитан, – сказал я. – Ситуация изменилась. Вчера я получил разведданные, которые меняют рамку вашего пребывания здесь. Ваши люди находятся в зоне потенциального удара.
Лор поднял голову. Записная книжка осталась закрытой.
Я изложил всё. Лагерь на развилке, группа у Валлена, восемь пеших с магом, двенадцать конных. Пятьдесят-шестьдесят наёмников, два-три мага. Рост, координирующий с Мором. Окно удара: от семи до двадцати дней.
Лор слушал молча. Когда я закончил, он открыл записную книжку и за полминуты записал то, что я говорил десять минут.
– Барон. Мой приказ: учебный курс, четыре недели. У меня нет приказа участвовать в боевых действиях.
– Я знаю. Я не прошу вас участвовать. Если считаете нужным, можете уехать раньше срока.
– Нет.
Коротко. Без паузы.
– Мне отправлен приказ: четыре недели. Я выполню его в полном объёме. Если в период обучения баронство подвергнется нападению, я приму решение по обстановке.
– Капитан, – сказал Олаф. – «По обстановке» означает «буду драться».
Лор посмотрел на него.
– «По обстановке» означает то, что означает. Я офицер короны. Мои люди находятся на территории, защищённой указом короля. Нападение на эту территорию в период присутствия коронных солдат является нападением на корону. Я не имею права отступить.
Формально. Юридически. По уставу. Но за формулировками стоял человек, который видел, как Раст кладёт пулю в центр мишени на четырёхстах шагах, и понимал, что здесь решается будущее армии, которой он служил.
– Принято, – сказал я. – Тогда к делу.
Я повернулся к карте.
– Усадьба не годится для обороны. Стены ветхие, двор тесный. Как в первый раз, когда Граф послал людей, я не буду обороняться за стенами. Нам нужна позиция, которая даёт преимущество в огне и не позволяет обойти.
Я указал на холм к северо-востоку от усадьбы.
– Этот холм. Высота тридцать аршин. Склон пологий с запада, крутой с востока и юга. Единственный подход для пехоты в строю: с запада и северо-запада. Дорога от Серой Броды проходит мимо западного склона.
– Если обойдут с севера? – спросил Лор.
– Лес. Густой, без дорог. Конница не пройдёт. Пехота потеряет строй и выйдет к крутому восточному склону. Подъём под огнём снизу вверх.
– С юга?
– Овраг. Глубокий, с водой на дне. Медленная переправа, тоже под огнём.
Лор встал, подошёл к карте. Провёл пальцем по склонам.
– Западный склон пологий. Пехота пойдёт по нему. Сколько от подножия до вершины?
– Триста шагов. На двухстах от вершины заложим фугасы. На вершине три линии траншей: передняя для стрелков, задняя для резерва, боковые площадки для пушек.
– Пушек, – повторил Лор.
– Три пушки. Две на левом фланге, одна на правом. Картечь на сто шагов, ядра на триста.
Лор достал угольный карандаш и, не спрашивая разрешения, начал рисовать на карте. Линии траншей. Позиции пушек. Сектора обстрела. Овал фугасного поля. Путь отхода к восточному склону. Тим наклонился, наблюдая.
– Резерв, – сказал Лор. – Где?
– За гребнем. Стрелки Дорна и мечники. Контратака сверху вниз, если прорвут переднюю линию.
– Маги. Где будут маги?
Главный вопрос.
– За спиной наёмников, – сказал я. – Пиромант обработает склон перед атакой. Геомант поднимет камни. Щитовик прикроет первую волну. Они не пойдут впереди. Они будут стоять на трёхстах-четырёхстах шагах от вершины и работать оттуда.
– За пределами эффективной стрельбы аркебуз.
– За пределами гладкоствольных аркебуз, – уточнил я. – Не за пределами нарезных.
Лор поднял голову.
– Раст. Грит. Фольк. Нарезные стволы на четырёхстах шагах.
– Четверо. Четвёртый ствол готов. Я дам его Тиму.
Тим посмотрел на меня. Он знал о нарезке, но до этого момента не знал, что получит свой ствол.
– Тим, – сказал я. – Завтра начнёшь тренировки на дальнем поле. Раст покажет.
Тим кивнул. Без слов. Принял как приказ.
– Четыре нарезных стрелка, – сказал Лор. – Задача: маги. Четыреста шагов, из укрытия.
– Не до начала атаки, а во время. Маги не станут работать заклинаниями на пустой холм. Они начнут, когда наёмники пойдут в атаку. В этот момент они сконцентрированы на цели и не думают о собственной защите. Тогда и стрелять.
– Где будут нарезные стрелки?
– Не на холме. На отдельных позициях. Два на западном фланге, в кустарнике у оврага. Два на северном, у края леса. Перекрёстный огонь. Маги окажутся между нашими стрелками и холмом.
Лор записал. Долго. Я видел, как он мысленно проигрывает каждый этап: подход наёмников, фугасы, залп с холма, контратака магов, работа нарезных стрелков.
– Отход, – сказал он. – Если не удержим.
– Восточный склон. Тропа к усадьбе. Запас пороха, свинца и продовольствия на десять дней. Держим, пока не подойдёт помощь короны. Письмо до Аркенбурга пять дней. Мобилизация гарнизона два-три. Марш на восток пять. Двенадцать-тринадцать дней.
– Тринадцать дней в усадьбе с ветхими стенами, – сказал Лор. Закрыл записную книжку.
– До этого не дойдёт.
Лор посмотрел на меня.
– Барон. Я не слышал от вас ни одного пустого обещания за две с лишним недели. Не начинайте.
– Хорошо. Скажу иначе. В прошлом бою шестеро магов и пятьдесят мечников атаковали двадцать крестьян с аркебузами. Мы потеряли двоих. Они потеряли всех. Сейчас у меня пятьдесят стволов, три пушки, четыре нарезных аркебузы, траншеи и фугасы. Противник не знает о нарезке, не знает всего о пушках, не знает, что мы его ждём.
– Условия лучше, – согласился Лор. – Противник тоже.
– Но внезапность на нашей стороне.
Лор встал.
– Принято. Оставшиеся дни: тактика полевого боя. Стрельба с позиций, перемещение под огнём, работа расчёта в обороне. Никаких учебных упражнений. Только то, что пригодится через неделю.
– Ещё одно, барон. Мой рапорт Вейну после возвращения будет содержать полную картину. Включая оценку угрозы со стороны маршала Мора.
– Я на это рассчитываю.
Лор вышел. Тим за ним.
Остались я, Олаф, Крис и Бурт.
– Бурт. Литьё стволов приостановить. Хорст переходит на фугасы. Двенадцать пороховых зарядов в глиняных горшках к послезавтра. По три фунта пороха, обломки железа и гвозди для осколков. Масляные фитили, горение тридцать секунд. Горшки крупнее, чем в прошлый раз. Не кувшины, а горшки для засолки.
Бурт кивнул и вышел.
– Крис. Позиция на холме. С завтрашнего дня Эверт и четверо шахтёров копают траншеи. Глубина по пояс, три линии, как на карте. Настил из брёвен над передней линией от каменных шипов. Мокрые шкуры от огня.
Крис ушёл.
Олаф остался.
– Что ты хочешь сказать? – спросил я.
– Лор останется. Он не уедет.
– Лор выполнит приказ.
– Лор выполнит приказ, если приказ не противоречит тому, что он видит. Если наёмники подойдут до конца срока, он будет драться. Если подойдут после, он будет драться, потому что уедет через наших врагов. Дорога на запад пройдёт мимо людей Мора. Лор не дурак.
Олаф был прав, и я это знал. Лор не уедет. Не потому что я попросил, а потому что отступление через территорию, которую контролировали наёмники, было опаснее, чем оборона холма.
Двадцать шестой день.
Пятый нарезной ствол я закончил к полудню. Шестнадцать минут на канавку. Час на четыре. Впайка эфирита за тридцать пять минут. После впайки мана саднила, как мышца после длинного марша, но не горела. Запас оставался. Дар рос.
Бурт собрал аркебузу к вечеру. Пять нарезных стволов. Раст, Грит, Фольк, Тим и один в запасе.
– Кому пятый? – спросил Бурт.
– Мне.
– Вам.
– Мне. Запасной, но если понадобится пятый стрелок на четырёхстах шагах, я выйду сам.
– Вы барон.
– Я инженер. И я стреляю на четырёхстах лучше, чем кто угодно, кроме Раста. Не потому что глаз лучше. Потому что я знаю, как летит пуля.
Бурт не стал спорить. Он давно перестал спорить с вещами, которые не мог изменить.
На холме работа шла. Эверт оказался таким же методичным на поверхности, как и под землёй. К вечеру двадцать шагов передней траншеи были готовы: по пояс глубиной, с аккуратным валом вынутой земли перед собой. С Даллем и Михтом, которых выделил Лор, Эверт обещал закончить все три линии за два дня.
Тим тренировался на дальнем поле. Первая стрельба из нарезного ствола: семь из десяти на двухстах шагах, пять из десяти на трёхстах. Хуже Раста, но для первого дня приемлемо.
Раст стрелял рядом, спокойно, как человек, который делает привычную работу. Восемь из десяти на трёхстах. Пять из десяти на четырёхстах. Каждый промах он анализировал: ветер, дыхание, хват, момент спуска. Записывал на доске углём. Раст учился у самого себя.
Грит и Фольк стреляли на отдельных мишенях. Грит: шесть из десяти на двухстах. Фольк: пять из десяти, но без единого дикого промаха, каждая пуля в пределах мишени. Медленный, точный, надёжный. Лор оказался прав.
Вечером пришёл ответ от Дорна. Устный, через гонца.
– Барон Дорн выступает завтра на рассвете. Двадцать три бойца, десять аркебуз, трёхдневный запас. Маршрут через лес. Просит подтвердить место сбора.
– Восточная опушка, у ручья. Крис встретит.
Дорн будет через два дня. Кельн через три-четыре.
Я поднялся на холм. Вечерело. С вершины были видны дорога, усадьба, стрельбище, кузня, шахтный двор. Всё, что я построил за полгода.
Западный склон уходил вниз полого. Подножие терялось в тени деревьев. Наёмники пойдут отсюда. Увидят холм. Увидят траншеи. Поймут, что их ждали. Но не поймут, что их ждали с нарезными стволами на четырёхстах шагах.
– Арморн.
Олаф. Поднялся на холм тихо, как умел.
– Стою, думаю.
– Вижу. Лицо у вас такое, как когда чертите.
– Олаф. Одно.
– Слушаю.
– Если со мной что-то случится в бою. Тим принимает командование. Не Крис, не ты. Тим.
Олаф молчал. Лицо каменное, как всегда, когда он не хотел показывать, что чувствует.
– Почему не я?
– Потому что ты лучший мечник в баронстве. Если они прорвутся в траншеи, ты нужен с клинком, а не с командованием. Тим нужен наверху, с обзором и решениями. Он молод, но он видит поле. На каждом занятии я давал ему задачу: «Откуда ударят? Куда поставишь стрелков? Когда отступишь?» Он отвечал не всегда правильно, но всегда логично. Он думает, Олаф.
Олаф вздохнул.
– Тим. Парню восемнадцать.
– Мне здесь двадцать. Внутри больше.
– Я знаю, – тихо сказал Олаф. – Я давно знаю.
Он развернулся и пошёл вниз.
На двадцать седьмой день Дорн привёл своих людей.
Крис встретил их у восточной опушки. Двадцать три бойца, десять с аркебузами, тринадцать мечников и арбалетчиков. Все в дорожных плащах, без знаков. Дорн впереди, на коне, борода в пыли, глаза злые и весёлые одновременно.
– Пришли, – сказал он. – Два дня, как обещал. Ваш мальчик-стрелок показал дорогу через болото, о которой я не знал. Сократили полдня.
– Разместитесь на восточной стороне усадьбы. Крис покажет. Сегодня отдых. Завтра осмотр позиции.
Дорн огляделся. Увидел свежую землю на холме. Увидел рогожу, под которой угадывались пушечные стволы. Увидел стрелков на стрельбище.
– Вы готовитесь всерьёз.
– Мы готовимся.
– Когда?
– Скоро. Может быть, через неделю. Разведка даст сигнал. – Я помолчал. – Кельн?
– Выступает завтра. Десять бойцов, шесть аркебуз. Маршрут через мою территорию. Будут через три дня.
Я посчитал. Двадцать шесть моих стрелков, пятеро Лора, двадцать три Дорна и десять Кельна. Плюс я, Олаф, Крис, Бурт. Шестьдесят восемь бойцов. Против пятидесяти-шестидесяти наёмников и двух-трёх магов. Числа сопоставимы, но у нас позиция, пушки, нарезные стволы и фугасы. У них маги и внезапность, которой больше нет.
На двадцать восьмой день фугасы были закопаны. Двенадцать глиняных горшков, по три фунта пороха, набитых осколочным железом и гвоздями, присыпанных землёй, с масляными фитилями, выведенными к передней траншее. Бурт лично закладывал каждый, лично проверял, лично маскировал.
Траншеи были готовы. Три линии, как планировалось. Передняя глубиной по пояс, с бруствером из земли и брёвен. Задняя для резерва. Боковые площадки для пушек, укреплённые камнем. Эверт работал так, будто строил штрек: ровно, точно, с расчётом на устойчивость.
Пушки затащили на позиции вечером. Две слева, одна справа. Расчёт Вига обслуживал левую пару. Третью пушку обслуживали мои люди, под руководством Криса.
Тим за два дня подтянулся до шести из десяти на трёхстах шагах. Не блестяще, но достаточно. Раст дошёл до шести из десяти на четырёхстах. Каждый день прибавлял по половине попадания. Через три дня будет семь.
Вечером двадцать восьмого пришёл Март. Он не ездил в Серую Броду, как обещал. Новости пришли к нему.
– Лагерь на развилке снялся, – сказал он. – Вчера. Мой возчик проехал мимо утром: шатры сняты, костровища залиты, на дороге следы подков. Направление: восток.
Восток. К нам.
– Сколько?
– По следам: двадцать-двадцать пять лошадей. Пешие оставляют меньше следов, но грязь на обочине говорит, что шли ещё люди.
– Скорость?
– Смешанный отряд, конница и пехота. Два дня до Серой Броды, оттуда до нас ещё день.
– Три дня.
– Три дня. Может, два с половиной, если бросят пехоту и пойдут верхом.
Три дня. Кельн будет примерно тогда же. Вровень, может чуть позже.
– Группа из Валлена?
– Мой человек молчит второй день. Могли уйти с основным лагерем или идти отдельно.
– Март. Отправь человека на западный тракт. Я хочу знать точное время прохождения через Серую Броду. Если обойдут город, хочу знать маршрут обхода.
– Понял.
– И оставайся в баронстве. Разведкой займутся твои люди. Ты нужен мне здесь.
Март кивнул и вышел.
Я остался один. Достал лист. Перо.
«Боевой расчёт. Позиция: холм, три траншеи, три пушки, двенадцать фугасов.
Передняя линия: двадцать стрелков. Лор командует. Огонь по рубежам: двести шагов залп, перезарядка, повтор. Фугасы по сигналу, когда первая волна пройдёт рубеж.
Пушки: левый фланг два орудия (расчёт Вига), правый фланг одно (расчёт Криса). Картечь на сто шагов, ядра на триста.
Нарезные стрелки: четыре позиции вне холма. Раст и Грит на западном фланге, в кустарнике у оврага. Тим и Фольк на северном, у края леса. Приоритет: маги. Первый залп по магам одновременно с фугасами.
Резерв: стрелки Дорна, мечники Дорна и Кельна. Позиция за гребнем.
Олаф: резерв, ближний бой.
Я: вершина холма, общее управление. Пятый нарезной ствол при мне.
Отход: восточный склон, усадьба. Сигнал: три выстрела подряд.»
Я перечитал. Сухие строки, за которыми стояли живые люди. Раст, который нашёл своё оружие. Тим, который вырос из мальчишки в командира. Олаф, который двадцать лет ждал возможности отплатить магам за отца. Дорн, который поставил всё на союз с двадцатилетним бароном. Каждый из них мог погибнуть через три дня. Каждый знал это и оставался.
Наёмники воюют за деньги. Они не фанатики. Если первая минута боя принесёт им двадцать-тридцать убитых, остальные побегут. Побегут, потому что нет идеи, ради которой стоит умирать на этом холме.
Маги не побегут. Маги никогда не бегут. Они контратакуют, потому что дар делает их уверенными в превосходстве. Маг, который видит, как огненное заклинание выжигает траншею, не побежит. Он ударит снова.
Поэтому маги должны умереть первыми.
Раст на четырёхстах шагах, из укрытия, в момент, когда маг поднимает руки для заклинания. Одна пуля. Маг падает. Наёмники видят, что их маг упал. Паника усиливается.
Виктор Громов на «Прометее» перед испытаниями проверял каждый узел дважды. Здесь я проверял людей. Каждого. Каждый день. И каждый день убеждался, что они готовы.
Я свернул лист. Убрал в ящик. Погасил свечу.
За окном было тихо. На холме горел огонёк: часовой у траншеи. Баронство спало.
Через три дня на этом склоне будут стоять люди, которые пришли нас убить. Они будут в кольчугах и шлемах, с мечами и щитами, с магами за спиной. Они будут уверены в победе, потому что их послал герцог, который обещал золото за голову барона и шахту эфирита.
Они не знали, что на вершине холма их ждали пятьдесят стволов, три пушки, двенадцать фугасов и четыре стрелка, способных убить мага с расстояния, на котором маг не чувствовал угрозы.
Они не знали, что война, к которой они привыкли, уже закончилась.
Новая только начиналась.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 17: Правила меняются

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 17: Правила меняются
Кельн пришёл на двадцать девятый день.
Не десять бойцов, как обещал. Двенадцать. Худые, нервные, с дешёвыми мечами и арбалетами, но в крепких сапогах и с трёхдневным запасом провизии. Кельн ехал впереди на серой кобыле, которая была лучше всадника: спокойная, послушная, с ровным шагом. Сам барон выглядел так, будто не спал двое суток.
Крис встретил их у восточной опушки и привёл к усадьбе.
– Арморн, – сказал Кельн, спешиваясь. – Я привёл людей. Все, кого мог.
– Спасибо, барон. Размещайтесь. Горячая еда через час.
– Подождите. – Он понизил голос. – На тракте, в полудне пути отсюда, мы видели дым. Два костра, к северу от дороги. Мои ребята хотели проверить, я запретил. Не хотел рисковать.
– Правильно. Передовой дозор или разведка. Они ближе, чем я думал.
Кельн побледнел.
– Сколько их?
– Пятьдесят, может больше. Наёмники без флагов. Маги. Мы готовы.
Кельн кивнул и пошёл за своими людьми. Спина прямая, шаг неуверенный. Человек, который принял решение и ещё не понимал, правильное ли оно. Такое я видел на «Прометее» у молодых инженеров перед первыми испытаниями: они подписывали протоколы и молились, чтобы расчёты не подвели.
Расчёты не подводят. Подводят предположения.
Шестьдесят шесть человек. Я пересчитал вечером, сидя в кабинете.
Двадцать шесть моих стрелков. Пятеро Лора: Виг, Хоук, Далль, Михт и Раст. Двадцать три Дорна. Двенадцать Кельна. Олаф, Крис, Бурт. Я. Март, который не будет на позиции, но обеспечит связь и наблюдение.
Против этого: пятьдесят-шестьдесят наёмников, два-три мага, конница. И ещё неизвестные, которых мы могли не учесть.
Числа были примерно равны. Но числа решали мало. Решали позиция, огневая мощь, внезапность и подготовка. По каждому из этих параметров мы были впереди. Если всё пойдёт по плану.
Планы редко идут по плану.
На тридцатый день я собрал всех.
Двор усадьбы был тесен для восьмидесяти человек. Стрелки у стены кузни, мечники Дорна у конюшни, бойцы Кельна у ворот. Лор и его пятеро отдельной группой у колодца.
Я поднялся на три ступени крыльца.
– Слушайте внимательно. Говорю один раз.
Двор затих.
– К баронству идёт отряд наёмников. Пятьдесят или больше, с мечами, арбалетами и магами. Они наняты герцогом Мором, который хочет забрать наши земли, нашу шахту и убить нашего пленника, чтобы тот не дал показаний на суде. Наёмники идут без флагов, чтобы Мор мог сказать: «Я ни при чём, это бандиты.» Классическая схема.
Тишина была плотной.
– Мы будем драться не в усадьбе. Мы займём позицию на холме к северо-востоку. Траншеи, фугасы, три пушки. Каждый получит место и задачу. Кто умеет стрелять, будет стрелять. Кто держит меч, будет в резерве. Кто не умеет ни того ни другого, будет подносить порох и свинец.
Я посмотрел на людей Кельна. Они выглядели как ополчение, которым и были. Но ополчение, которое пришло, вместо того чтобы разбежаться.
– У наёмников есть маги. Я знаю, что вы их боитесь. Мои люди боялись год назад. Потом мы убили шестерых магов, и страх прошёл. Маги умирают от пули так же, как все остальные. Щит не останавливает свинец. Это не вера. Это проверенный факт.
Тим стоял слева от меня. Он кивнул, не мне, а людям, которые смотрели на него: восемнадцатилетний парень, год назад бывший крестьянином, а теперь стоявший с аркебузой на плече. Живое доказательство.
– Последнее. Мы не убийцы. Наёмники, которые сдадутся, останутся живы. Раненых перевязываем, наших и чужих. Это правило. Кто нарушит, ответит передо мной.
Я спустился с крыльца.
– Командиры, ко мне. Остальные: обед и отдых.
В кабинете стало тесно. Лор, Тим, Крис, Олаф, Бурт, Дорн, Кельн. Семеро за столом, на котором лежала карта с пометками Лора.
Я начал с распределения.
– Капитан Лор. Передняя линия. Двадцать стрелков: десять моих, пять ваших, пять Дорна. Все с аркебузами. Огонь по рубежам, фугасы по вашему сигналу.
Лор кивнул.
– Пять аркебузиров Дорна. Я их не знаю.
– Тим знает, – сказал Дорн. – Двоих он инструктировал лично. Остальные стреляют, но хуже.
– Поставлю их во второй ряд. Стреляют только по моей команде.
– Тим. Нарезной контур. Ты и Фольк на северной позиции, у края леса. Раст и Грит на западной, у оврага. Задача одна: маги.
Тим посмотрел на карту. Провёл пальцем от северной опушки до западного склона.
– Перекрёстный огонь. Если маги стоят в центре, между нами и холмом, мы бьём с двух сторон.
– Именно. Но не стреляйте первыми. Ждите, пока маги начнут работать заклинаниями. В этот момент они сосредоточены на цели и не контролируют окружение. Щиты опускают или ослабляют.
– Приоритет?
– Щитовик первым, если есть. Без щита остальные уязвимы. Потом пиромант. Потом любой, кто ещё стоит.
Тим кивнул. Я видел, как он считал в голове: расстояние от северной позиции до центра западного склона. Триста пятьдесят, может четыреста шагов. Для нарезного ствола это рабочая дистанция. Для мага, который стоит спиной к лесу и смотрит на холм, это расстояние, на котором он не почувствует угрозы.
– Крис. Правая пушка. Далль на подачу, один из Дорна на подноску. Виг слева, две пушки, Хоук и Михт в расчёте.
– Дорн. Ваши мечники и арбалетчики за гребнем, резерв. Тринадцать человек. Кельн с вами, его шесть мечников в общем резерве. Контратака сверху вниз, если прорвут переднюю линию.
Кельн кивнул. Он был рад, что не оказался на передней линии, и не стыдился этого. Честность трусости иногда полезнее ложной храбрости.
– Олаф.
– Знаю. Резерв. Ближний бой. Если прорвутся.
– Если прорвутся, ты не один. Трое мечников Дорна с тобой. Задача: держать вершину, пока стрелки отходят к задней траншее.
– Понял.
Я обвёл взглядом каждого. Лор записывал. Тим запоминал. Крис молчал, но я видел, как он перебирает пальцами, считая людей в расчёте. Дорн смотрел на карту с выражением человека, который наконец увидел план и почувствовал, что план реален. Кельн смотрел на Дорна и старался выглядеть так же уверенно.
– Вопросы.
– Отход, – сказал Лор. – Если потеряем позицию.
– Восточный склон. Тропа к усадьбе. Запас пороха и свинца на десять дней. Сигнал: три выстрела подряд. Стреляю только я. Если я ранен или убит, команду принимает Тим.
Тим не дёрнулся. Он знал об этом с вечера на холме.
– Март не на позиции, – продолжил я. – У восточной опушки с лошадью. Если всё пойдёт плохо, Март уедет в столицу. Письмо для Вейна и Крейн у него в сумке. Граф Черро в погребе усадьбы. Ключ у Марта. Граф дороже всех нас: его показания уничтожат Мора.
– Время, – сказал Лор. – Когда ждать?
– Лагерь снялся два дня назад. Смешанный отряд. Могут быть здесь завтра к вечеру или послезавтра утром.
– Часы, – уточнил Лор. – Не дни.
– Часы. Поэтому утром мы уже должны быть на позиции.
Все встали. У двери Дорн задержался.
– Арморн. Если мы выстоим, я буду должен вам больше, чем можно вернуть.
– Если выстоим, мы оба будем должны людям, которые стояли с нами.
Ночь на тридцать первый день я не спал.
Оставались мелочи, которые решают всё.
Пять нарезных аркебуз лежали на столе, рядом патронташи с коническими пулями. Двадцать пуль на ствол. Сто выстрелов. Достаточно, если не промажешь.
Раст пришёл забрать свой ствол в полночь. Тихий, собранный.
– Барон.
– Раст. Западный фланг, кустарник у оврага. Грит с тобой. Ты старший.
– Понял.
– Не стреляй, пока маги не начнут работать. В этот момент щиты опущены.
– На какой дистанции они будут стоять?
– Триста пятьдесят, может четыреста.
Раст обдумал.
– Четыреста. За две недели я довёл до семи из десяти.
– Одна пуля, один маг.
– Да, барон. Одна пуля.
Он забрал аркебузу и ушёл. Я смотрел ему вслед. Худощавый солдат с оружием, которого в этом мире не существовало до прошлого месяца. Маг не почувствует угрозы. Маг не увидит стрелка. Маг услышит выстрел уже после того, как пуля пробьёт тело.
Четыреста шагов. Дистанция, на которой тысячелетняя магократия превращалась в мишень.
Бурт поднялся ко мне перед рассветом.
– Картечь набита. Тридцать шесть зарядов на три пушки. Ядра рядом, восемнадцать штук.
– Бурт. Ты на задней траншее. Подноска боеприпасов, ремонт. Не лезь вперёд. Ты нужен живым. Если я погибну, ты единственный, кто может делать стволы.
Бурт молчал. Большие руки сжались и разжались.
– Вы не погибнете, барон.
– Не планирую. Но план и жизнь не всегда совпадают. Иди. Поспи хоть час.
Он ушёл. Я остался.
За окном начинало сереть. Последний час темноты. Часовой у траншеи менялся: силуэт на гребне холма качнулся и сошёл вниз, другой занял место. Штатная смена. Система работала.
Я взял свою нарезную аркебузу. Проверил замок. Кремень сидел крепко, огниво чистое. Порох сухой. Двадцать конических пуль в патронташе. Пятый ствол. Резервный.
На «Прометее» главный инженер не выходил на полигон с оружием. Он стоял за стеклом пункта управления и смотрел на показания приборов. Здесь пункта управления не было. Был холм, траншея и люди, которые смотрели на тебя и ждали, что ты скажешь: «Огонь».
Рассвет тридцать первого дня.
Мы заняли позицию до восхода. Тихо, в тумане, который полз с восточного склона и обтекал вершину.
Двадцать стрелков Лора в передней траншее. Пушки на площадках, укреплённых камнем: два орудия слева, одно справа. Виг у левой пары, спокойный, с кожаной сумкой запалов. Крис у правой, проверяющий угол наводки. Резерв Дорна за гребнем: девятнадцать человек, включая мечников Кельна.
Я поднялся на вершину. Олаф рядом. Нарезная аркебуза за спиной, подзорная труба в руке.
Туман рассеивался. Западный склон открывался постепенно: голая земля, рыжая трава, невидимая линия фугасов, пологий спуск, подножие с дорогой и деревьями.
Поле было пустым.
– Тихо, – сказал Олаф.
– Пока тихо.
Мы ждали. Час. Два. Солнце поднялось, прогрело землю. Люди в траншеях тихо переговаривались, грызли сухари, поправляли оружие. Кто-то из стрелков Дорна проверял затравочную полку в третий раз. Нервы. Ожидание перед боем хуже боя.
Виг сидел на корточках у левой пушки, спокойный, как человек, который ждёт начала рабочего дня. Рядом Хоук сматывал и разматывал фитиль. Далль у правой пушки разложил заряды в аккуратный ряд и считал их, шевеля губами.
Они появились к полудню.
Сначала конные. Пятеро выехали из-за перелеска на усталых лошадях, остановились. Один приложил ладонь ко лбу, разглядывая холм. Увидел траншеи. Увидел земляной вал. Увидел рогожу на пушечных площадках. Развернулся и ускакал обратно.
– Разведка, – сказал Лор из передней траншеи. – Теперь они знают, где мы.
– Они знали раньше. Теперь знают, где именно.
Прошёл час. Виг неторопливо протирал запальное отверстие пушки тонкой проволокой. Профессиональная невозмутимость, которой позавидовал бы Олаф.
Потом из-за перелеска вышла колонна.
Я поднял трубу.
Три десятка мечников в первой линии, в кольчугах и шлемах, с круглыми щитами. За ними полтора десятка с арбалетами и копьями. Конные на флангах, десять. Телеги в тылу. И за телегами группа из четырёх человек, которые шли пешком, но не несли оружия.
Четверо. Не трое, как в худшем расчёте. Четверо.
Я навёл трубу на задних. Один в тёмном балахоне, бритая голова. Второй в кожаной куртке, с посохом без гильдейских знаков. Третий молодой, светлые волосы, руки в перчатках. У четвёртого на шее крупный амулет.
– Четыре мага, – сказал я Олафу. – По одному на наш нарезной ствол.
Олаф не ответил. Он знал арифметику. Одна пуля на мага означала, что промахов быть не может.
Я послал человека Дорна к северной позиции с приказом: Тим и Фольк берут двух магов ближе к лесу, Раст и Грит берут двух ближе к оврагу.
Наёмники остановились у подножия холма. Пятьсот шагов от вершины. Строились: мечники плотно, щит к щиту, арбалетчики за ними. Конные на правом фланге, у оврага.
Маги остались далеко за строем. Четыреста с лишним шагов от вершины. Маг с амулетом поднял руки и начал плести щит: полупрозрачная стена замерцала перед первой линией мечников. Высота в два роста, ширина на весь строй.
– Как в прошлый раз, – сказал Олаф.
– Пули его пробили тогда. Пробьют и сейчас.
Командир в кожаном доспехе прошёл вдоль строя, поднял руку и указал на холм.
Мечники двинулись. Медленно, в ногу, щиты перед собой. Маги стояли на месте.
– Рубеж четыреста, – сказал Лор тихо.
Я считал шаги. Триста. Мечники вышли на открытый склон. Двести пятьдесят. Я видел лица. Небритые, сосредоточенные. Профессиональные лица людей, которые убивали за деньги.
Двести двадцать. Рубеж фугасов.
Двести. Первая линия вступила на полосу, под которой были зарыты двенадцать горшков с порохом и осколочным железом.
– Огонь! – крикнул Лор.
Мальчишка-фитильщик прижал запал к четырём фитилям. Три секунды.
Земля поднялась.
Двенадцать взрывов слились в один грохот. Склон выплюнул столбы земли, дыма и пыли. Осколки и гвозди ударили по первой линии. Троих швырнуло вбок, двое упали на месте. Строй смялся.
Магический щит мигнул и погас: взрывная волна сбила концентрацию мага.
Окно.
– Залп! – крикнул Лор.
Двадцать аркебуз ударили одновременно. Четверо упали среди мечников. Строй, которого уже не было, превратился в скопление людей, пригнувшихся за щитами.
Маг в балахоне, пиромант, вышел вперёд. Поднял руки. Жар. Воздух задрожал.
Волна пламени пошла по склону. Оранжевое, слепящее, с рёвом. Стрелки пригнулись, мокрые шкуры на рамах приняли удар. Жар был такой, что пересохли губы и завоняло палёной шерстью. Но шкуры держали.
– Встать! Второй залп! – крикнул Лор.
Ещё трое упали среди мечников. Командир махнул рукой, и мечники ринулись вверх по склону, крича и размахивая оружием. Арбалетчики начали стрелять: болты свистели над бруствером.
– Пушки! – крикнул я.
Виг поднёс запал к орудию. Грохот. Картечь ударила вниз по склону, расширяясь конусом. Пятеро упали одновременно, будто их выдернули из строя невидимой рукой. Вторая пушка Вига добавила. Крис справа выстрелил. Ещё четверо.
Мечники замедлились. Они не понимали, что происходит. Фугасы, залпы, картечь. Каждый шаг стоил людей.
И тогда маги ударили по-настоящему.
Маг с посохом ударил посохом о землю. Каменные шипы выстрелили вверх из почвы перед траншеей. Один стрелок закричал: шип прошёл через доску настила и задел бедро. Настил сломал три шипа, но четвёртый прошёл насквозь.
Пиромант ударил снова. Второй огненный поток, мощнее первого. Одна из мокрых шкур загорелась по краю. Маг с амулетом поставил новый щит перед пехотой. Маг в перчатках поднял руки: ветер ударил в лицо стрелкам, сдувая затравку с полок.
Четыре мага работали одновременно: огонь, камень, щит, ветер. Четыре стихии против одного холма.
И тогда, сквозь грохот и рёв пламени, с запада, от оврага, донёсся одиночный сухой хлопок.
Другой звук. Не грохот аркебузы, а резкий щелчок нарезного ствола. Звук, который знали только те, кто стрелял из этого оружия.
Маг в балахоне, пиромант, готовивший третий огненный удар, дёрнулся. Левое плечо бросило назад. Он покачнулся, хватаясь за руку.
Раст. Четыреста шагов. В плечо, не в грудь: маг повернулся в последний момент. Пиромант жив, но левая рука повисла. Заклинание сорвалось.
Секунда. Второй хлопок, оттуда же. Грит. Пуля прошла мимо щитовика, чиркнув по земле рядом с ногой. Промах. Но щит мигнул и погас: маг потерял концентрацию.
С севера, из леса, два выстрела, почти одновременно.
Маг с посохом, геомант, схватился за живот и сел на землю. Медленно, как человек, который не понимает, что произошло. Посох выпал.
Тим. Триста семьдесят шагов. Попадание.
Маг в перчатках, аэромант, успел повернуться. Пуля Фолька прошла мимо головы на ладонь. Промах. Аэромант был молодой и быстрый: поднял руку, сгустил вокруг себя личный щит.
Нарезные стрелки уже перезаряжали. Пятнадцать секунд.
На склоне мечники увидели, как трое из четырёх магов упали или ранены. Паника не пришла сразу: наёмники были профессионалами. Но паника подползала.
– Картечь! – крикнул я.
Виг выстрелил из перезаряженной пушки. Четверо повалились. Крис добавил. Ещё двое.
– Залп!
Стрелки ударили. Мечники были на ста шагах, промахнуться было трудно. Восемь пуль нашли цели.
Третий выстрел с запада. Раст. Пиромант, пытавшийся уйти, дёрнулся и упал лицом вниз. Между лопаток. Не встал.
Четвёртый выстрел. Грит. Щитовик покачнулся. Пуля в бедро. Упал на колено, амулет болтался на шее бесполезно.
С севера ещё один выстрел. Тим. Аэромант с личным щитом отшатнулся: пуля прошла через ослабевший щит и попала в левое бедро. Закричал и упал.
За двадцать секунд четыре мага превратились из ударной силы в четырёх раненых людей на земле. Один мёртв, трое ранены. Магический контур перестал существовать.
Наёмники увидели это. Все увидели.
Мечники на склоне остановились. Оглядывались назад, на лежащих магов.
– Залп! – крикнул Лор.
Двадцать аркебуз ударили по застывшим мечникам. Шесть упали.
Конные на правом фланге двинулись: десять всадников понеслись вверх по склону. Крис развернул пушку. Картечь ударила в конный строй сбоку. Две лошади повалились, одна встала на дыбы. Остальные повернули: обезумевшие от грохота лошади не слушались поводьев.
Один мечник бросил щит и побежал вниз. За ним второй. Третий.
– Не стрелять по бегущим! – крикнул я.
Бегство охватило строй в полминуты. Мечники побросали щиты и побежали вниз, оскальзываясь на рыжей траве, спотыкаясь о тела. Командир стоял один, с мечом в руке, и орал на бегущих. Его никто не слушал.
Потом он тоже побежал.
Тишина пришла не сразу. Сначала стихли крики, потом топот, потом эхо последнего выстрела. И только после этого наступила тишина, тяжёлая, плотная.
Я стоял на вершине и смотрел на западный склон.
Тела. На полосе от двухсот до ста шагов они лежали густо. Ближе к ста плотность падала, но каждое тело означало человека, который пришёл сюда за деньги и нашёл свинец.
– Крис, – сказал я. – Бери пятерых. Спуститесь к магам. Перевяжите раненых, заберите оружие. Если кто-то пытается колдовать, стреляйте.
– Лор. Пересчитайте потери.
Лор прошёл по траншее. Вернулся.
– Двое раненых. Стрелок Дорна, ожог предплечья. Мой, шип от геоманта, бедро, неглубоко. Ходит. Убитых нет.
Ноль убитых. Двое раненых. Против четырёх десятков наёмников на склоне, из которых не менее двадцати лежали неподвижно.
Дорн поднялся из-за гребня. Мечники в резерве не понадобились. Подошёл. Посмотрел на склон.
– Двадцать минут, – сказал он. – От первого фугаса до бегства. Двадцать минут, чтобы разбить отряд из пятидесяти наёмников и четырёх магов. С двумя ранеными.
– Это только начало, – сказал я.
– Знаю. Именно это и пугает.
Тим появился через полчаса. Вышел из леса с Фольком, оба в грязи и листьях.
– Геомант. Триста семьдесят шагов. Первый выстрел.
– Видел.
– Фольк промахнулся по аэроманту. Ветер снёс пулю. Попал вторым, через щит.
Тим сел на землю, привалился к брустверу и закрыл глаза. Восемнадцатилетний парень, который только что убил мага с расстояния, на котором маг не мог его увидеть.
Раст пришёл позже всех. Обошёл тела, проверил пироманта, забрал посох. Подошёл ко мне.
– Два выстрела. Первый в плечо, целил в грудь, но он повернулся. Второй в спину. Четыреста десять шагов.
– Четыреста десять?
– Измерил, пока шёл вниз.
Он не хвастался. Фиксировал данные. Как инженер фиксирует результаты испытания. Раст учился у оружия, и оружие учило его думать.
– Раст. С этого дня ты первый стрелок баронства Валье.
– У меня нет звания, барон.
– Теперь есть.
Раст посмотрел на аркебузу в своих руках. Кивнул и ушёл чистить ствол.
Вечером я сидел в кабинете. Свеча горела ровно.
Март пришёл из усадьбы. Он провёл весь бой у восточной опушки с лошадью и запечатанным письмом.
– Письмо не понадобилось, – сказал он.
– Не понадобилось. Садись.
– Итоги, – сказал я. – Противник: пятьдесят два наёмника, десять конных, четыре мага. Шестьдесят шесть.
– Потери: двадцать два убитых, четырнадцать раненых, семь пленных. Один маг убит, три ранены. Конные рассеяны. Остальные бежали.
– Наши потери: двое раненых, ноль убитых.
Март записал. Поднял голову.
– Двое раненых против шестидесяти шести. Эти числа невозможны.
– Они возможны. Позиция, огневая мощь, внезапность и подготовка. Четыре фактора, каждый из которых множит преимущество. Это не чудо. Это инженерия.
– Мор.
– Мор узнает через два-три дня. Бежавшие расскажут. Дальше два варианта. Первый: пришлёт больше людей. Второй: поймёт, что силой не возьмёт, и начнёт действовать по-другому.
– Третий вариант?
– Третий: корона ударит первой. Лор напишет рапорт. Четыре мага-наёмника, напавшие на баронство под защитой короны, это не бандиты. Это casus belli. Мор напал на территорию, защищённую указом Теодора. Теперь ход за королём.
– Письма?
– Три канала. Лор напишет Вейну. Я напишу Крейн и казначею Веллю. Отдельно Ренарду. Три копии фактов. Если одно перехватят, два других дойдут.
– Что с Графом?
– Графа Черро переправляем в столицу. Здесь он больше не нужен как приманка. Приманка сработала. Теперь Граф нужен в тронном зале, перед трибуналом, живой и говорящий. Мор проиграл бой. Теперь проиграет суд.
– Маршрут?
– Через Дорна, лесными тропами. Не через Серую Броду.
Март встал и вышел.
Я взял перо.
«Тридцать первый день. Бой на холме. Полный разгром. 22 убитых, 14 раненых, 7 пленных, 4 мага нейтрализованы. Наши: 2 раненых, 0 убитых.
Нарезные стрелки: точечная ликвидация магов на 370-410 шагах, за пределами магического восприятия. Нейтрализация всех четырёх магов: ~20 секунд. 5 попаданий из 8 выстрелов.
Выводы:
Полевая оборона с аркебузами, пушками и фугасами превосходит наёмный отряд сопоставимой численности.Нарезное оружие решает проблему магического прикрытия.Слабое место: при атаке с нескольких направлений одного холма недостаточно.
Следующие шаги: рапорт Вейну. Письма Крейн, Веллю, Ренарду. Переправка Графа. Допрос пленных. Нарезных стволов нужно не пять, а двадцать.»
Я поставил перо. Сухие строки с цифрами. Протокол, за которым стоял день, когда изменилось всё.
На «Прометее» после каждых испытаний писали протокол: результаты, выводы, рекомендации. Протокол подписывался комиссией и уходил в архив. Здесь комиссией были мертвецы на склоне, а архивом станет история.
Я погасил свечу. Лёг. Закрыл глаза.
Каждый наёмник, который вернётся в трактир и расскажет, что произошло на этом холме, сделает для нас больше, чем десять пуль. Историю, в которую никто не поверит, пока не увидит своими глазами.
Правила изменились. На этот раз необратимо.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 18: Цена победы

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 18: Цена победы
Утро тридцать второго дня началось с запаха.
Гарь, сырая земля, кровь. Ветер тянул с западного склона, и запах добирался до вершины, пролезал в траншею и не уходил.
Я поднялся с рассветом. Спал три часа, если можно назвать это сном. Лежал с открытыми глазами, слушал, как дышит лагерь: шорох часовых, потрескивание углей, хриплый кашель одного из людей Дорна. Потом перестал слышать, провалился в темноту, и тут же проснулся.
Олаф стоял у входа в кабинет.
– Вставайте. Крис спустился к телам. Считает и маркирует.
Я умылся холодной водой. Зеркало показало лицо, к которому за два года в этом мире я так и не привык: двадцатилетнее, скуластое, с тонким шрамом от осколка на левом виске. Глаза Виктора Громова в чужом лице. Вчера эти глаза смотрели через прицел на живых людей, которые бежали по склону. Сегодня они смотрели на себя и пытались что-то понять.
На склоне Крис работал с четырьмя людьми Дорна. Методично, как привык: тело, осмотр, пометка мелом на щите или кирасе, переход к следующему. Он начал от фугасной полосы и шёл вниз. Я спустился к нему.
– Двадцать два, – сказал Крис, не оборачиваясь. – Четырнадцать раненых, из них шестеро тяжёлых. Семеро пленных: сдались в первые минуты после бегства. Один командир.
– Командир?
– Мечник в кожаном доспехе. Тот, который стоял перед строем и показывал на холм. У него перевязана голова: осколок от фугаса. Молчит. Имени не назвал.
– Маги?
– Пиромант мёртв. Раст, второй выстрел в спину. Геомант ранен тяжело: пуля Тима в живот. Жив, но температура, бредит. Аэромант: пуля в бедро, через щит. Сидит, молчит, не колдует. Щитовик: бедро, упал на колено. Амулет забрали, перевязали.
– Кто их перевязывал?
– Далль. Я послал его. Он не стреляет, но руки твёрдые.
Я прошёл мимо тел. Смотрел и считал, как привык на «Прометее», когда после неудачных испытаний проверяли, что именно пошло не так. Здесь не испытания. Здесь каждый элемент на земле был человеком, который ещё вчера ел кашу, точил меч и считал, сколько ему заплатят.
Фугасная полоса была чёрной. Земля перемешана с глиной, железными обломками, щепками. Горшки для засолки, которые Бурт набивал порохом и гвоздями, оставили воронки в ладонь глубиной. Небольшие, но то, что из них вылетело, убивало на десяти шагах.
Ниже, где шли мечники, пули оставили след другого рода. Тела лежали кучно в тех местах, где наёмники замедлились, попав под картечь или залп. Одна группа из четырёх человек лежала вместе: они пытались укрыться за щитами, которые не помогли против свинца.
У подножия холма стояли двое раненых наёмников. Один сидел, привалившись к камню, с перевязанным плечом. Второй лежал, накрытый чужим плащом, и тихо стонал. Рядом крестьянин Дорна стоял с аркебузой на плече и смотрел на них без злости и без жалости.
– Дайте им воды, – сказал я.
Крестьянин молча достал бурдюк и поднёс к губам раненого. Тот пил долго, давясь и кашляя.
– Арморн, – сказал Крис, подойдя ближе. – Трое раненых не переживут день. Один, которого картечь взяла в бок, не протянет до обеда. Геомант тоже: пуля в живот, заражение. Без целителя ему конец.
– А был целитель, – сказал я тихо.
– Что?
– В прошлый раз. Когда на нас шли шестеро магов, среди них был целитель. Он залечивал остальных. Я убил его из четырёхствольника. Без целителя магический контур разваливался.
Крис помолчал.
– Вы думаете о том, что если бы целитель был с этими, геомант бы выжил?
– Нет. Я думаю о том, что мы создали систему, в которой целителю нет места. Он будет мёртв до того, как успеет поднять руки. Это правильно тактически. Но мне нужно помнить, что это значит.
Крис не ответил. Повернулся и пошёл дальше по склону.
Командира наёмников привели в кабинет к полудню.
Мужчина лет сорока, широкоплечий, с обветренным лицом и повязкой на голове, сквозь которую проступала бурая полоса крови. Руки связаны впереди, не за спиной. Крис усадил его на скамью.
Я сел напротив. Олаф встал у двери. Лор за столом, с записной книжкой.
– Имя.
Молчание.
– Я не из Гильдии и не палач. Мне не нужно ваше имя для казни. Мне нужно для протокола. Раненых перевязали, вашим людям дали воды. Это не допрос раскаленным железом. Это разговор, который определит, уедете вы из баронства живым или нет.
Наёмник смотрел в стол.
– Сержант Торн, – сказал он наконец.
– Не сержант. Вы командовали отрядом. Пятьдесят два мечника, десять конных, четыре мага.
– Старшина Торн. Должность ротного. Армейский чин прошлый.
– Королевская армия?
– Западный гарнизон. Ушёл восемь лет назад.
Лор поднял голову.
– Причина?
– Жалованье не платили четыре месяца. Командир полка забирал треть. Знакомая история?
Лор промолчал. Записал.
– Торн, – сказал я. – Кто нанял вас?
– Не знаю имени.
– Знаете. Человек, который платит за шестьдесят шесть наёмников и четырёх магов, не прячет лицо за посредниками. Или знаете посредника. Кто-то ведь заплатил вам аванс, показал маршрут, указал цель.
Торн провёл языком по сухим губам.
– Посредник в Валлене. Молодой, халёный, в хорошей одежде. Не военный. Золото платил из двух мешков. По пятнадцать монет на человека. Авансом. Остальное после.
– Цель?
– Баронство Валье. Разрушить усадьбу, взять шахту, забрать пленника из подвала.
– Пленника. Какого?
– Не знаю. Сказали: «В подвале сидит человек. Доставить живым.» Живым, не мёртвым. За живого двойная плата.
– Кому доставить?
– Обратно в Валлен. Там ждут.
– Кто ждёт?
– Не знаю.
Врал. Но врал осторожно: он не знал, сколько мне известно. Я решил помочь.
– Торн. Человек, который ждёт в Валлене, носит перстень?
Торн вздрогнул. Мелко, но заметно.
– Маг?
– Не маг. Чиновник. С печатью.
– Гильдия?
– Нет. – Торн помолчал. – С герцогской печатью. Я видел перстень, когда он подписывал контракт. Зелёный камень на золотом ободе. Герб на печати: крест и башня.
– Крест и башня, – повторил Лор и записал. Положил карандаш. – Вальтергейм. Личная печать дома Моров.
Я посмотрел на Лора. Он кивнул. Герцог Мор использовал собственную родовую печать для найма наёмников, которые должны были выглядеть «бандитами без флагов». Либо он настолько уверен в безнаказанности, либо у него не осталось посредников, которым он доверял.
– Контракт, – сказал я. – Письменный?
– Устный. Но печать стояла на расписке за золото. Расписку забрал посредник.
– Маги. Откуда?
– Пришли отдельно. Не с нами. Встретились на развилке. Четверо, без знаков, без плащей. Старший, бритый, он сказал, что зовут Фальк. Остальные имён не называли.
– Фальк. Какая школа?
– Я не разбираюсь в магах. Он мог сжечь человека с тридцати шагов. Этого достаточно.
– Пиромант.
– Может быть. Они не объясняли. Сказали: «Мы прикрываем, вы берёте усадьбу.» Через полчаса после начала ваш стрелок убил Фалька. Второй выстрел, в спину. – Торн впервые посмотрел мне в глаза. – Четыреста шагов. Может, больше. Как?
– Не ваша забота.
– Я служил в армии восемь лет. Арбалет бьёт на сто пятьдесят. Лук на двести, если повезёт. Ваши стреляли на четыреста. Пробивали щиты. Каждый раз попадали.
– Не каждый. Но достаточно часто.
Торн покачал головой.
– Мы не знали, на что идём. Посредник сказал: «Мелкий барон с крестьянами. Месяц назад отбился от сборщиков. Ничего серьёзного.» Мы думали, будет драка. А это была бойня.
Я промолчал. Бойня. Слово, которое я не хотел слышать, но которое было точным. Двадцать минут, двадцать два убитых, четырнадцать раненых. Двое раненых у нас. Соотношение, которое не встречалось в военной истории этого мира.
– Торн. Вы готовы повторить это перед королевским трибуналом?
– Что именно?
– Всё. Посредник, расписка с печатью, маршрут, приказ о пленнике, маги без знаков. Всё, что вы сказали мне, перед судьями Совета короны.
Торн подумал. Долго. Олаф у двери переступил с ноги на ногу, но молчал.
– Вы обещаете жизнь? – спросил Торн.
– Обещаю суд. Честный. Не виселицу и не подвал, а зал, где вас выслушают и где ваши показания могут изменить то, как выглядит герцог Мор в глазах короля.
– Мор.
– Вы знали, на кого работаете.
– Знал. Мне было всё равно. Пятнадцать золотых, это больше, чем армия платит за полгода.
– Теперь не всё равно?
Торн посмотрел на свои связанные руки.
– Теперь мне не всё равно, выживу ли я.
– Тогда решение простое.
– Хорошо. Повторю. Но хочу видеть, что мои люди в порядке. Раненых не добивают. Я слышал вчера, как вы крикнули: «Не стрелять по бегущим.» Это правда?
– Правда.
– Тогда повторю.
Крис увёл Торна. Я повернулся к Лору.
– Капитан. Вы слышали.
– Слышал. Печать дома Моров на расписке. Это прямое доказательство, если Торн повторит это под присягой. Не косвенное, не через посредников, а прямое.
– Вместе с документами из тайника Черро?
– Вместе с документами это обвинительное заключение. Не подозрение, не расследование. Заключение. Мор нанял частную армию для нападения на территорию, находящуюся под защитой королевского указа, с целью убить свидетеля перед трибуналом. Три статьи: найм вооружённых формирований без королевского мандата, нападение на объект коронной защиты, попытка воспрепятствовать королевскому суду.
– Каждая из них?
– Каждая из них достаточна для лишения титула. Все три вместе означают казнь.
Лор закрыл записную книжку. Открыл снова.
– Барон. Рапорт Вейну я пишу сегодня. Полную картину. Состав отряда, хронология боя, потери, показания пленного. Всё.
– Одно дополнение. – Я достал лист и положил перед Лором. – Мой протокол боя. Цифры, расстояния, время. Приложите к рапорту. Вейн должен знать не только что произошло, но и как.
Лор прочитал. Медленно, строчку за строчкой.
– Нейтрализация четырёх магов за двадцать секунд. Пять попаданий из восьми выстрелов на дистанциях триста семьдесят и более шагов.
Он поднял голову.
– Барон. Когда этот рапорт ляжет на стол Вейна, он покажет его королю. Не мне, не штабу. Королю лично.
– На это я рассчитываю.
– Вы понимаете, что после этого секретность нарезного ствола будет зависеть от двадцати человек при дворе, а не от пятерых в Валье?
– Понимаю. Но секретность, которая не подкреплена политической защитой, не секретность, а отсрочка. Мор уже знает, что его маги погибли на дистанции, о которой не подозревали. Он не знает как. Двадцать человек при дворе, которые знают принцип, но заинтересованы в его защите, это лучше, чем один пленный наёмник, который расскажет всё в трактире за кружку пива.
Лор молчал. Потом:
– Согласен.
Допрос магов был другим.
Аэромант и щитовик лежали в сарае за усадьбой, каждый на соломенном тюфяке, с перевязанными ранами. Геоманта перенесли отдельно: он горел, бредил и не мог говорить. Крис поставил охрану: по двое с аркебузами у двери, заряженными.
Я начал со щитовика.
Немолодой, лет за сорок, с тяжёлым лицом и серыми глазами. Амулет у него забрали, руки были связаны, и без амулета он выглядел тем, кем и был: усталым человеком с простреленным бедром.
– Имя.
– Вальд. Мастер второго круга.
– Гильдия?
– Бывшая. Исключён четыре года назад. Нарушение Кодекса.
– Какое именно?
– Дуэль. Убил другого мага. По правилам Кодекса дуэль запрещена без разрешения Совета. Разрешения не было.
– Почему?
– Потому что он спал с моей женой, и разрешение на дуэль с магом второго круга Совет не выдаёт.
Олаф хмыкнул. Я не стал комментировать.
– Вальд. Кто вас нанял?
– Человек, которого звали Рейн. Имя, скорее всего, ненастоящее. Встретились в Валлене, в трактире. Заплатил тридцать золотых авансом, обещал столько же после.
– Задание?
– Прикрыть щитом атаку на баронство. Простая работа. Щит по фронту, ничего личного.
– Щит не помог.
Вальд посмотрел на меня.
– Мой щит держит арбалетный болт, стрелу, камень, огненный шар второго уровня. Мой щит не держит ваши железные шарики. Они летят быстрее, чем я успеваю перестроить плетение. Щит настроен на распознавание магического следа: огонь, лёд, камень, сталь с эфирным зарядом. Ваши шарики не несут следа. Щит не видит их как угрозу.
Вальд говорил спокойно, как мастер, который анализирует причину отказа механизма. Профессионал, понимающий, почему его инструмент не сработал.
– Вы можете перенастроить щит?
– Теоретически. Если включу в плетение распознавание кинетического импульса без магического следа. Но это увеличит затраты маны втрое. Щит будет держать минуту, может две. Потом мана кончится.
– Минуту?
– Может, полторы. Зависит от частоты ударов. Вчера вы стреляли каждые пятнадцать секунд. За полторы минуты это шесть залпов. Я не выдержу шести.
Я молчал. Вальд только что рассказал мне то, что подтверждало теорию, которую я выстроил ещё после первого боя с магами. Магический щит можно перенастроить. Можно сделать его устойчивым к пулям. Но цена будет такой, что маг выдохнется за полторы минуты. Это означало, что проблему пуль маги решить не смогут. Не потому что невозможно, а потому что экономика маны не позволяет.
– Вальд. Фальк, пиромант. Вы его знали?
– Работали дважды. Вспыльчивый, но сильный. Огненный поток третьего уровня на сорок шагов. Больше не встречал мага, который мог бы держать пламя столько.
– Он мёртв.
– Знаю. Я видел, как он упал. Двойной удар. Первый в плечо, он ещё стоял. Второй в спину, когда пытался уйти.
– Вы видели стрелка?
Вальд покачал головой.
– Нет. Только звук. Сухой, далёкий. Не как ваши трубки из траншеи, которые грохочут. Другой звук. Тише. И откуда-то сбоку.
Нарезной ствол звучал иначе, чем гладкоствольная аркебуза. Выстрел был резче, суше, без раскатистого грохота, который давал широкий ствол с крупным зарядом. Вальд заметил разницу. Значит, заметят и другие.
– Дистанция?
– Я не понял. Звук пришёл через мгновение после удара. Значит, далеко. Очень далеко. – Вальд помолчал. – Барон. Я маг второго круга. Я чувствую угрозу примерно на ста пятидесяти шагах. Ставлю щит надёжно на пятидесяти. Ваш стрелок был дальше, чем я мог почувствовать. Я не знал, что меня атакуют, пока пуля не ударила в бедро.
– Это вас пугает?
– Это меня интересует. Страх прошёл, когда я упал. Интерес начался, когда вы перевязали мне ногу вместо того, чтобы добить.
Я встал.
– Вальд. Подумайте о том, что я скажу. Вас наняли за золото, чтобы прикрывать наёмников на нападении против баронства под защитой короны. Это нарушение королевского указа. Гильдия вас исключила, значит, за вас никто не вступится. Королевский трибунал рассмотрит ваше дело в составе общего обвинения против герцога Мора. Можете молчать и быть осуждённым за участие в нападении. Можете давать показания и рассчитывать на снисхождение суда.
– Какие показания?
– Имена. Маршрут. Связи. Всё, что знаете о человеке по имени Рейн, о Фальке, о двух других. Кто их привёл, кто платил, кто координировал.
Вальд смотрел в потолок.
– Дайте мне день.
– День есть.
Я вышел. Олаф догнал в коридоре.
–
Расскажет.
– Почему ты уверен?
– Потому что он не фанатик. Он наёмник. Наёмник думает о выживании. Вы дали ему выбор: молчать и умереть или говорить и жить. Наёмники всегда выбирают жизнь.
– Не все.
– Этот выберет. Я видел его глаза.
Аэромант говорить отказался. Молодой, светловолосый, с перчатками, которые Крис срезал. Лежал молча, повернувшись к стене, и единственное, что сказал, было: «Я требую Гильдию.»
Он требовал Гильдию, из которой, судя по отсутствию знаков, был исключён или которой не принадлежал. Требование было бессмысленным, но упрямства не было. Этот человек верил, что Гильдия защитит. Или делал вид, что верил.
Я не стал давить.
– Хорошо, – сказал я. – Гильдия. Инспектор Ренард получит ваше имя и обстоятельства. Если Гильдия захочет вас, она знает, где вы.
Аэромант не повернулся. Я вышел.
Геомант умер к вечеру. Тихо, без крика. Далль, который сидел рядом, подошёл и сказал:
– Барон. Тот, с камнями. Перестал дышать.
Пуля в живот. Без целителя, без хирурга, без антисептиков. В этом мире рана в живот означала смерть, и я знал это с того момента, как Тим выстрелил. Знание не делало это легче.
– Заверните тело. Утром похороним вместе с остальными.
Вечером тридцать второго дня я писал письма.
Первое – Крейн.
«Магистру Эларе Крейн, Совет Гильдии. Тридцать первый день. Баронство Валье подверглось нападению отряда численностью 66 человек, включая четырёх магов без гильдейских знаков. Нападение отражено. Потери нападавших: 22 убитых, 14 раненых, 7 пленных, 1 маг убит, 3 ранены. Наши потери: 2 раненых, 0 убитых. Командир наёмников дал показания: нападение организовано через посредника, расписка за оплату заверена личной печатью дома Моров. Маги привлечены отдельно, через канал вне контроля Гильдии. Прошу передать инспектору Ренарду для включения в материалы расследования. Отдельно: один из пленных магов требует представительства Гильдии. Готов обеспечить доступ уполномоченного лица.»
Второе – казначею Веллю.
«Лорду-казначею Эдмунду Веллю, Совет короны. Сообщаю о нападении на баронство Валье, произведённом наёмным отрядом под руководством лиц, действующих по контракту с домом Моров. Прилагаю показания пленного командира, заверенные капитаном Лором (коронная служба, отряд полковника Вейна). Данные показания подтверждают ранее переданные документы из тайника Графа Черро и содержат прямое указание на использование герцогской печати для найма частной армии. Граф Черро жив, содержится в безопасности. Готов к переправке в столицу для дачи показаний перед трибуналом при обеспечении безопасного маршрута. Прошу указаний о формате конвоя.»
Третье – Ренарду.
Короче, суше. Факты, имена, числа. Ренард ценил данные, а не стиль.
Четвёртое – Вейну, от моего имени, в дополнение к рапорту Лора.
«Полковнику Вейну. К рапорту капитана Лора прилагаю собственный отчёт о ходе боя. Ключевой вывод: система полевой обороны, включающая траншеи, фугасы, аркебузы, пушки и специализированных стрелков дальнего действия, позволила малому отряду нанести поражение превосходящим силам при минимальных собственных потерях. Рекомендую рассмотреть результаты как основание для расширения учебной программы и увеличения производства. Детали в приложении.»
Четыре письма. Четыре канала. Если одно перехватят, три дойдут.
Март вошёл, когда я запечатывал последнее.
– Маршруты, – сказал я. – Письмо Крейн через канал Ренарда. Письмо Веллю через курьера Лора. Рапорт Вейну с тем же курьером. Письмо Ренарду отдельно, через твоего человека в Серой Броде. Завтра утром.
– Курьер Лора. Кто?
– Генц. Поручик, адъютант Вейна. Человек, чьё слово при дворе весит больше, чем у простого солдата.
– Дорога. Западный тракт через Серую Броду. Пять дней до столицы.
– Западный тракт контролируют люди Мора. Или контролировали до вчерашнего дня. Бежавшие наёмники разнесут новость по тракту быстрее курьера.
– Северный перевал? – предложил Март.
– Нет. Слишком медленно. Семь дней. Нам нужно, чтобы письма дошли до столицы раньше, чем Мор узнает, что мы их отправили. Западный тракт, но с охраной.
– Какой?
– Генц и двое людей Дорна. Крис подберёт. Вооружены, верхом, без остановок. Ночлег у проверенных людей. Март обеспечит точки.
Март записал. Поднял голову.
– Граф.
– Граф. Следующий вопрос.
– Когда?
– Не сейчас. Сначала письма. Потом ответ из столицы. Потом конвой. Я не повезу Графа по тракту, где бродят бежавшие наёмники, которые знают, что Графа нужно было «доставить живым».
– Сколько ждать?
– Десять дней. Письма дойдут за пять. Ответ вернётся за пять. Если корона хочет Графа живым, она пришлёт конвой. Если не пришлёт, мы отвезём сами, но через Дорна, лесами.
Ночью я спустился к раненым.
Стрелок Дорна с обожжённым предплечьем сидел на скамье и пил что-то тёплое. Ожог покрывал руку от запястья до локтя, кожа побелела и вздулась. Далль наложил мокрую тряпку с травяной настойкой. Помогало мало, но больше нечем.
– Как? – спросил я.
– Жжёт, – сказал стрелок. – Но рука двигается. Могу стрелять.
– Не стреляйте. Отдыхайте.
Солдат Лора, которому каменный шип геоманта попал в бедро, лежал с перевязанной ногой. Рана была неглубокой: шип прошёл через настил под углом и задел мышцу, не кость. Он мог ходить, но хромал.
– Капитан сказал, через неделю буду в строю.
– Капитан прав. Не торопитесь.
Я вышел во двор. Ночь была тёплой. Звёзды над холмом стояли ровно, яркие, далёкие. Часовой на гребне качнулся и замер. Штатная смена через час.
Олаф подошёл бесшумно.
– Не спите.
– Не сплю.
– Дорн уезжает завтра. Просит аркебуз для замены трёх повреждённых.
– Три штуки из запаса. Бурт подберёт.
– Кельн хочет поговорить. Нервничает. Его люди видели бой впервые. Половина в ужасе, вторая половина в восторге.
– Пусть приходит утром.
– И Лор просит разрешения допросить аэроманта отдельно. Говорит, у него есть идея.
– Какая?
– Не сказал. Сказал, что хочет попробовать сам.
– Пусть попробует. Если аэромант заговорит с военным, это даже лучше, чем со мной.
Олаф помолчал.
– Арморн.
– Да.
– Вчера на склоне. Когда Раст убил пироманта. Второй выстрел в спину. Маг уходил.
Я ждал.
– Маг уходил, – повторил Олаф. – Не атаковал. Раненый, с одной рукой. Уходил.
– Я знаю.
– Вас это беспокоит?
Я посмотрел на Олафа. Бельмо на правом глазу, шрамы на скулах, лицо человека, который видел смерть так часто, что она стала частью пейзажа. И всё-таки он спрашивал.
– Беспокоит, – сказал я. – Раненый маг, который уходит, может вернуться. Может залечить руку, найти другого нанимателя и через три месяца стоять напротив нас снова. Раст сделал правильный тактический выбор.
– Но?
– Но я помню, как на «Прометее» мой начальник говорил: «Оружие не бывает моральным. Моральными бывают люди, которые его используют.» Мы убили пироманта в спину на четырёхстах шагах. Он не знал, что его атакуют. Не мог защититься. Это не дуэль. Это уничтожение.
– Он сжёг наши шкуры, – сказал Олаф.
– Сжёг. И если бы мы его не убили, сжёг бы людей. Каждый наш выстрел спас жизнь кому-то из наших. Я это знаю. Но я хочу, чтобы мы помнили, что делаем.
Олаф вздохнул.
– Вы странный человек, Арморн. На поле вы убиваете, не моргнув. После поля вы думаете о тех, кого убили.
– Потому что если я перестану думать, я превращусь в инструмент. А инструменты не принимают решений. Их используют.
Олаф долго молчал.
– Маг, убивший моего отца не думал. Мой отец пошёл к магу и попросил снять налог. Маг сжёг его. Не думая. Потому что для мага мой отец был даже не человеком. Предметом. Вы, барон, убиваете и думаете. Маги убивали и не замечали. Это разница.
Он развернулся и ушёл в темноту.
Я остался стоять. Звёзды светили, холм молчал. На западном склоне лежали тела, которые утром мы закопаем. Каждое тело означало семью, которая не дождётся. Жену, которая будет ждать у порога. Сына, который вырастет без отца. Или мать, которая никогда не узнает, где её мальчик.
На «Прометее» после каждых испытаний с жертвами проводили разбор. Не для того, чтобы найти виноватого, а для того, чтобы понять, можно ли было избежать. Здесь можно было избежать одним способом: не изобретать пороха. Не отливать стволы. Не учить людей стрелять. Отдать шахту Мору, отдать баронство Графу, отдать будущее Гильдии.
Это было не решение. Это была капитуляция.
Я вернулся в кабинет. Достал лист.
«Личное. Не для протокола.
Сегодня я допросил людей, которых вчера мог убить. Наёмник, который командовал отрядом, оказался бывшим армейским сержантом. Маг, который ставил щиты, оказался мужчиной, которого выгнали из Гильдии за дуэль. Каждый из них пришёл за золотом. Каждый из них мог бы не прийти.
Пиромант Фальк мёртв. Раст убил его вторым выстрелом на четырёхстах десяти шагах. Геомант умер к вечеру от раны в живот. Двое из четырёх магов, нанятых Мором, не вернутся.
Я помню, что Виктор Громов погиб на Земле, спасая мальчишку от взрыва. Помню, что последнее, о чём он подумал, было: «Колю нужно вытащить.» Не «я хочу жить». А «Колю нужно вытащить.»
Здесь я убиваю чужих Коль. Чтобы спасти своих.
Разница есть. Но она тоньше, чем хотелось бы.»
Я сложил лист и убрал в ящик, под остальные записи, которые никто никогда не прочтёт. Дневник инженера, который строил оружие и думал о людях, которых оно убивало.
Утро тридцать третьего дня.
Похороны были короткими. Общая могила на западном склоне, ниже линии фугасов. Двадцать два тела и два мага: пиромант и геомант. Крис и четверо людей Дорна копали с рассвета.
Я стоял у могилы. Олаф рядом. Тим, Лор, Крис. Дорн со своими. Кельн.
Никто не произнёс речи. Молитвы в этом мире были делом жрецов, которых здесь не было. Я мог бы сказать что-то, но не нашёл слов, которые были бы честными и при этом не звучали бы лицемерно.
– Засыпайте, – сказал я.
Земля сыпалась на тела глухо. Каждая лопата была точкой, закрывавшей историю, которую никто не расскажет.
Дорн подошёл ко мне после.
– Арморн. Я уезжаю сегодня. Оставлю пятерых. Остальных заберу: баронство без защиты стоять не может.
– Разумно. Спасибо, барон.
– Благодарить не за что. Спасибо вам. Мои люди видели, что случилось с теми, кто пришёл нас убить. Теперь они не боятся. Это стоит больше любого золота.
Он пожал мне руку и ушёл к своим.
Кельн подошёл следом. Бледный, с кругами под глазами.
– Барон. Я никогда не видел столько мертвецов.
– Надеюсь, больше не увидите.
– Надеюсь. – Он помялся. – Мои люди. Четверо хотят остаться. Хотят учиться стрелять лучше. Если позволите.
– Позволю. Тим их примет. Через неделю поедут обратно.
– Спасибо. – Кельн протянул руку. Рукопожатие было влажным. Человек, который привёл своих людей на войну и впервые увидел, что война означает.
Я не стал говорить ему, что это было лёгкое сражение. Что настоящая война ещё впереди. Что Мор не остановится после одного поражения. Кельн узнает это сам. Когда придёт время.
К вечеру тридцать третьего дня формировался обоз.
Генц собирался в дорогу. Поручик был молод, подтянут и молчалив. Четыре запечатанных пакета он разложил в три точки: один во внутреннем кармане камзола, два в седельных сумках по разным сторонам, четвёртый в сапоге, за голенищем.
– Маршрут, – сказал я ему. – Западный тракт. Серая Брода: не останавливаться, проехать насквозь. Ночевать у мельника за южной околицей, Март указал дом. Второй день: перевал. Третий: равнина, до полустанка. Четвёртый-пятый: столица. Два человека Дорна с вами, вооружены.
– Понял, барон. Пакеты Вейну и Веллю лично в руки. Письмо Крейн через канал Ренарда.
– И одно ещё, – сказал Лор, подойдя. – Генц. Устно. Вейну передайте: я остаюсь в баронстве до получения дополнительных указаний.
Генц посмотрел на капитана. Лор смотрел ровно.
– Мой срок обучения истёк два дня назад. Уехать через территорию, по которой разбежались наёмники, я не могу без риска для людей и для документов. Остаюсь до стабилизации обстановки.
– Так и передам, капитан.
Генц козырнул и вышел. Двое Дорна ждали у ворот, верхом, с аркебузами за спиной.
Я повернулся к Лору.
– Спасибо.
– Не благодарите. Это не жест. Это расчёт. Мои люди Виг, Хоук, Далль и Михт обслуживают два пушечных расчёта. Без них вы потеряете половину артиллерии. Раст стал лучшим стрелком, которого я видел за четырнадцать лет службы. Увозить его на полпути значило бы вредить проекту, который я сам рекомендовал короне.
– Вейн поймёт?
– Вейн поймёт. Вейн старый солдат. Он знает, что офицер, который бросает позицию ради формальности, не стоит своего жалованья.
Лор ушёл. Я остался у ворот.
Обоз тронулся. Генц впереди, двое Дорна по бокам. Лошади шли ровно. Пыль поднялась и осела. Через минуту они скрылись за поворотом.
Четыре письма уходили в столицу. Факты, цифры, имена, показания. Бумага, за которой стояли двадцать два тела на склоне, двое раненых магов, два мёртвых мага и новый мир, в котором маг больше не был неприкосновенным.
Я вернулся в кабинет. Достал чистый лист. Перо. Чернила.
Новый проект. Не письмо, не отчёт. Чертёж.
Двадцать нарезных стволов. Отдельный контур дальних стрелков. Подготовка, отбор, снаряжение. Каждый ствол означал мага, который не вернётся с поля. Каждый стрелок означал человека, который заменит магический щит расстоянием, точностью и временем.
Мор получит новости через два-три дня. Бежавшие наёмники расскажут, что произошло на холме. Расскажут про гром, про огонь из земли, про невидимых стрелков, которые убивали магов с немыслимой дальности. Расскажут и приукрасят, потому что страх всегда приукрашивает.
Мор испугается. Или разозлится. Или сделает и то, и другое. А потом начнёт думать. И вот тогда станет по-настоящему опасно.
Маршал, загнанный в угол, с документами, идущими в суд, и армией, которая уже не гарантирует превосходства, сделает одно из трёх. Поднимет руки. Побежит. Или ударит со всей силой, которая у него осталась, потому что терять больше нечего.
Мор не поднимет руки. Мор не побежит. Значит, ударит.
Я начал чертить.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 19: Новый счёт

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 19: Новый счёт
Вальд заговорил на следующее утро.
Я пришёл к нему в сарай, когда солнце едва поднялось над восточным склоном. Охрана сменилась час назад: двое стрелков сидели у двери, аркебузы на коленях, заряженные. Далль принёс раненым кашу и воду.
Щитовик лежал на соломенном тюфяке, нога перевязана, лицо спокойное. Когда я вошёл, он повернул голову и сказал:
– Я готов.
Я сел на табурет. Олаф встал у стены. Лор достал записную книжку.
– Рейн, – начал Вальд. – Человек, который нанял нас. Настоящее имя, скорее всего, не Рейн. Лет тридцать пять, среднего роста, лицо узкое, борода короткая, стрижена аккуратно. Одет не как наёмник и не как торговец. Камзол хорошего сукна, сапоги из мягкой кожи. Чиновник или управляющий. Говорил тихо, вежливо. Не угрожал. Платил сразу.
– Где встретились?
– Валлен. Трактир «Серый бык» на Речной улице. Мне передали записку через знакомого: «Работа для мастера щита. Тридцать золотых. Подробности лично». Я пришёл вечером. Рейн ждал один, в отдельной комнате. На столе стояло вино, которое он не пил.
– Что он сказал?
– Задание: прикрыть щитом атаку на баронство восточного направления. Цель, по его словам, «мелкий барон, который мешает серьёзным людям». Срок исполнения: до конца месяца. Аванс тридцать золотых, столько же после. Подробности получу от старшего отряда при сборе.
– Фальк?
– Фальк появился позже. Через два дня после моего согласия, на развилке к Вальтергейму. Он уже знал задание, уже получил аванс. Сказал, что нас будет четверо. Он, я, аэромант и геомант. Аэроманта он привёл с собой, геоманта ждали.
– Имена?
– Фальк не называл фамилий. Аэромант представился как Зир. Молодой, замкнутый. Перчатки из тонкой кожи, расшитые символами, которые я не знаю. Не гильдейские. Какая-то частная школа, может, южная. Геомант пришёл на третий день. Имя не назвал вообще. Крепкий мужчина, за сорок, молчаливый. У него на шее висел мешочек с землёй. Талисман или фетиш. Я видел такое у мастеров старой школы, которые учились до того, как Гильдия формализовала программу.
– Связь с Рейном после сбора?
– Рейн приехал один раз. На развилку, через день после того, как все четверо собрались. Привёз карту с маршрутом, описание цели: «Баронство Валье, усадьба на холме, шахта к северу». Объяснил, что мечники подойдут отдельно, старший у них свой. Нам нужно соединиться с мечниками за день до удара и работать вместе. Мечники берут усадьбу, мы прикрываем от магического ответа.
– Какого ответа? Они ждали магов в баронстве?
Вальд помолчал.
– Рейн сказал: «У барона есть слабый дар. Ничего серьёзного, но перестраховка не повредит». Это были его слова. Фальк усмехнулся. Четыре мага против одного со слабым даром. Усмешка была уместной.
– Что ещё?
– Рейн упомянул пленника. Человек, которого нужно забрать из подвала. «Живым», повторил дважды. За живого обещал отдельную плату: десять золотых каждому магу.
– Графа.
– Имени он не назвал. Но по контексту да.
Лор записывал, не поднимая головы. Перо двигалось ровно, без пауз.
– Вальд, – сказал я. – Печать. Торн видел перстень с печатью дома Моров на расписке за оплату мечников. Вы видели что-то подобное?
– Нет. Рейн платил наличными. Расписку не давал. Ни подписи, ни печати. Работа с магами шла через устные договорённости.
– Разные каналы. Мечникам через официальный контракт с печатью. Магам через устное соглашение без следов.
– Именно, – сказал Вальд. – Мечников можно списать на бандитов. Маги без знаков тоже. Но если бы кто-то связал одних с другими и добавил печать, получилась бы прямая ниточка.
– Ниточка получилась.
– Вижу.
Вальд замолчал. Смотрел в потолок, как вчера, но взгляд был другой. Не отрешённый. Считающий.
– Барон. Ещё одно. Не про Рейна.
– Слушаю.
– Щит. Вчера вы спрашивали, можно ли перенастроить плетение под ваши пули. Я думал ночью. Можно. Но проблема глубже, чем мана.
– Объясните.
– Щит мага ставится на основе распознавания эфирного следа. Огонь несёт след огня. Камень несёт след земли. Стрела, запущенная из магического лука, несёт след воздуха. Маг чувствует след, и щит формируется автоматически, как рефлекс. Ваши пули не несут следа. Щит не реагирует.
– Это я понял.
– Подождите. Можно научить щит реагировать на кинетический импульс без следа. Но для этого нужно держать щит в режиме постоянного сканирования всех физических объектов. Камешек, подброшенный ветром. Капля дождя. Птица. Жук. Всё, что летит, щит будет проверять. Мана уходит на каждую проверку. На поле боя, где летят пыль, комья земли, осколки, щепки, щит сожрёт ману за минуту.
– А если сузить фильтр? Только объекты выше определённой скорости?
Вальд повернул голову и посмотрел на меня.
– Вы разбираетесь в плетениях?
– Нет. Я разбираюсь в фильтрах. Любой фильтр можно настроить на порог. Ваш щит распознаёт по типу следа. Добавьте второй параметр: скорость. Игнорировать всё, что летит медленнее определённого предела. Реагировать только на быстрое.
Вальд молчал. Долго. Я видел, как за серыми глазами работала мысль.
– Возможно. Двойной фильтр: след и скорость. Убирает шум от пыли и дождя. Оставляет только ваши пули. Расход маны сократится. Может быть, до трёх-четырёх минут.
– Три-четыре минуты щита против пуль.
– При условии, что маг не делает ничего другого. Только щит. Никаких атакующих заклинаний. Чистая защита.
– То есть маг, который защищается от пуль, не может одновременно атаковать.
– Не может. Щит с двойным фильтром потребует полной концентрации. Маг становится стеной. Только стеной.
Я встал. Вальд только что описал будущее, в котором маги научатся держать щиты против пуль. Три-четыре минуты. Достаточно, чтобы мечники под прикрытием щита добежали до траншеи. Но маг, который держит такой щит, перестаёт быть бойцом. Он становится оборудованием.
Это меняло тактику. Не отменяло преимущество, но меняло.
– Вальд. Сколько магов в Аркене могут поставить такой щит?
– Мастера второго круга и выше. Первый круг не потянет двойной фильтр. Мастеров второго круга в Гильдии примерно сорок. Из них щитовиков, может, десять.
– Десять щитовиков на всё королевство.
– Примерно. И каждый из них стоит больше, чем ваше баронство.
– Спасибо, Вальд. Лор запишет ваши показания. Подпишете, когда сможете.
– Подпишу. – Он помолчал. – Барон. Один вопрос.
– Да.
– Что вы будете делать, когда маги научатся ставить двойной фильтр?
– Стрелять быстрее. Стрелять точнее. И стрелять с расстояния, на котором маг не знает, что его атакуют.
Вальд закрыл глаза.
– Этого я и боялся.
На тридцать четвёртый день баронство начало возвращаться к рабочему ритму. Медленно, как механизм после перегрузки: шестерёнки проворачивались с усилием, подшипники скрипели, но каждый оборот был ровнее предыдущего.
Эверт вернулся в шахту с двумя рабочими. Третий ярус ждал, и горный мастер не любил, когда работа стояла. Он ничего не сказал о бое, хотя копал траншеи и видел, что на склоне осталась чёрная полоса выжженной земли. Пришёл утром, взял инструмент и ушёл под землю. Его мир был там, и он в него вернулся.
Бурт запустил литьё. Хорст выставил глиняные формы для трёх бронзовых стволов, и Серт, вернувшийся с позиции на холме, проверил замес и кивнул: пойдёт. Вторая печь, достроенная до боя, разогрелась к полудню. Бронза потекла в формы с тихим шипением, и запах горячего металла поплыл по двору.
Я стоял в кузне и смотрел, как Бурт вынимает из формы первую заготовку. Грубая, с литейными рёбрами на стыках, с наплывом у дульного среза. Заготовка, которая после обработки, доводки и впайки эфирита станет стволом. Одним из двадцати.
– Три в день, – сказал Бурт, поворачивая заготовку в руках. – Может, четыре, если Хорст подготовит формы с вечера.
– Три достаточно. Качество важнее темпа.
– Знаю. Но руки чешутся. После боя хочется делать, а не ждать.
Бурт не был на передовой. Он стоял в задней траншее, подносил картечные заряды и менял запалы. Ни разу не выстрелил. Но он видел, как люди падали на склоне, слышал грохот и крики, и теперь ему нужно было работать, чтобы не думать. Я понимал. На «Прометее» после трудных испытаний инженеры возвращались к чертежам быстрее обычного. Работа была лекарством от того, что нельзя забыть.
К вечеру я впаял эфирит в два готовых ствола из довоенного запаса. Мана расходовалась мягче, чем месяц назад. Градиентный слой между бронзой и минералом ложился точно, без перегрева, без зазоров. Раньше я выжимался после двух стволов до состояния, в котором ноги не держали. Теперь после двух оставался запас. Не много, но ощутимый. Как мышца, которая от ежедневных нагрузок перестала болеть и начала расти.
Два ствола в день. Если Бурт и Серт дадут три заготовки, я буду отставать на одну. Через неделю накопится запас необработанных стволов. Через две у меня будет четырнадцать новых, а в запасе ещё шесть.
Двадцать. Новых. Плюс пять нарезных, которые уже есть. Плюс сорок восемь гладкоствольных.
Семьдесят три ствола на маленькое баронство. Больше оружия, чем у большинства соседей на всей восточной окраине. Оружие, которое год назад не существовало.
На тридцать пятый день Лор вызвал меня к аэроманту.
Зир лежал на тюфяке, повернувшись к стене. Перчатки, которые Крис срезал после пленения, были аккуратно сложены рядом на табурете. Кто-то их вернул.
– Я разговорил его, – сказал Лор негромко, когда мы вышли за дверь. – Не сразу. Вчера сидел с ним два часа. Молчали оба. Потом я рассказал ему про осаду Валленской крепости четыре года назад, когда наш гарнизон держал стену тринадцать дней без подкрепления. Он слушал. Потом я рассказал, как на девятый день маг Гильдии обрушил западную башню, и восемнадцать человек погибли под камнями. Он повернулся.
– И?
– Сказал: «Я не убивал ваших людей». Я ответил: «Знаю. Но те, кто убивал, тоже были наняты за золото». После этого он начал говорить.
Лор открыл записную книжку.
– Зир. Двадцать три года. Не гильдейский. Учился у частного мастера на юге, в Каррене. Школа не признана Гильдией, но даёт базовое плетение. Из Каррена ушёл два года назад, перебивался мелкой работой: ветровые мельницы, сушка зерна, очистка колодцев. За полгода до нашего боя его нашёл человек, которого он знал как Лиз. Не Рейн. Другое имя, другой человек. Лиз предложил работу: «Защита обоза на восточном тракте». Заплатил двадцать золотых. Обоз оказался отрядом наёмников.
– Он не знал, куда идёт?
– Знал. Но к моменту, когда понял масштаб, уже взял деньги и шёл с Фальком. Отказ означал проблемы. Фальк не из тех, кто отпускает.
– Лиз. Описание?
– Высокий, худой, около сорока. Шрам на подбородке. Левша. Носил короткий меч, но не использовал. По манере поведения Зир считает его бывшим военным, не наёмником, а кадровым. Армия или гвардия.
– Ещё один посредник. Рейн для мечников, Лиз для магов. Мор разделяет каналы.
– Зир сказал ещё кое-что, – продолжил Лор. – Фальк перед боем разговаривал с кем-то ночью. Зир не видел, с кем, но слышал голос. Не мужской. Женский. Тихий, уверенный. Фальк называл её «мастер».
Я остановился.
– Женщина. Мастер.
– Зир не знает, кто она. Не видел лица. Слышал только голос из шатра Фалька за час до рассвета, перед выдвижением. Фальк вышел из шатра и сказал остальным: «План подтверждён. Работаем как условлено.»
– Женщина, которую пиромант третьего уровня называл «мастер». Это не служанка и не жена. Это координатор.
– Или куратор, – добавил Лор. – Барон. Если за Рейном и Лизом стоит ещё один уровень, мы видим не двухступенчатую систему найма, а трёхступенчатую. Мор на вершине. Под ним координатор, который сводит отдельные группы. Под координатором посредники, каждый для своего контура: мечники, маги, снабжение.
– Армейская структура.
– Именно. Мор был маршалом. Он строит наёмный контур, как строил бы военную операцию. Отдельные каналы связи, отдельные каналы оплаты, координатор на месте, который контролирует сборку. Это не импровизация. Это доктрина.
Лор закрыл книжку.
– Я включу это в рапорт Вейну. Отдельным разделом. «Организационная структура наёмного отряда герцога Мора: оценка по показаниям пленных».
– Вейн оценит.
– Вейн поймёт. Он видел такие схемы, когда западный гарнизон боролся с контрабандой через перевалы.
Аэромант Зир попросил поговорить со мной лично. Лор передал это вечером.
Я пришёл один. Без Олафа, без охраны. Лор стоял снаружи.
Зир сидел на тюфяке, опираясь спиной на стену. Бедро перевязано. Лицо бледное, но глаза ясные.
– Барон.
– Зир.
– Капитан Лор сказал, что вы не маг. Что ваш дар слабый.
– Он сказал правду.
– Но стволы, которыми вы стреляете, работают без мага. Я видел, как ваши люди заряжали и стреляли. Ни один из них не маг. Это невозможно.
– Это возможно.
– Как? Эфирный фон разрушает горючие смеси. Любой алхимик вам скажет. Порох не может гореть стабильно в этом мире.
– Может. Если стабилизировать его на этапе производства, а не на этапе горения.
Зир смотрел на меня.
– Вы нашли способ стабилизировать порох без мага.
– Нашёл.
Зир опустил голову. Тишина длилась долго.
– Я учился три года. У мастера Кедра в Каррене. Он учил нас, что дар отличает мага от обычного человека, как крылья отличают птицу от ящерицы. Что без дара человек не способен менять мир. Только маг меняет мир.
– Ваш мастер ошибался.
– Знаю. Я лежу с пробитым бедром и знаю.
– Зир. Что вы хотите?
– Не хочу в трибунал. Не хочу обратно к Фальку, хотя Фальк мёртв. Не хочу к Лизу. Я хочу понять, как работает то, что вы сделали. – Он поднял голову. – Капитан Лор говорит, что вы учите людей. Что крестьяне, которые год назад не держали оружия, теперь стреляют на четыреста шагов. Что вы объясняете им, как летит пуля, как горит порох, как устроен ствол. Он говорит, что вы не прячете знания, а раздаёте их.
– Лор разговорчив.
– Лор точен. Барон. Я аэромант. Я могу создать направленный поток воздуха. Это бесполезно против ваших пуль. Но это полезно для сушки зерна, вентиляции шахт, раздувания печей и очистки пороховой пыли. Я работал с мельницами два года. Я знаю, как управлять потоком.
Я смотрел на него. Двадцатитрёхлетний парень, который пришёл убивать за деньги и лежал с пулей в бедре. Парень, который вместо требований к Гильдии предлагал работу.
– Зир. Вы стреляли по моим людям.
– Я поднял ветер, который сдул затравку с ваших полок. Три аркебузы не выстрелили вовремя. Если бы они выстрелили, двое ваших мечников в резерве не готовились бы к контратаке, а сидели бы спокойно. Я не убил никого. Но я мог.
– Честный ответ.
– Единственный, который у меня остался.
Я молчал. На «Прометее» после испытаний иногда приходили инженеры из конкурирующих КБ. Приходили не сдаваться, а работать. Потому что знали, что здесь делают лучше, и хотели быть частью этого.
– Зир. Решение не сейчас. Ваша нога заживёт через три-четыре недели. За это время я подумаю. Если ваши показания для Лора подтвердятся, и если вы готовы работать по моим правилам, мы поговорим.
– Какие правила?
– Простые. Не колдовать без моего разрешения. Работать руками и головой, а не только даром. Объяснять другим то, что умеете, без высокомерия и без тайн. Относиться к людям без дара как к равным. Если это для вас невозможно, мы расстанемся мирно, и вы уедете.
Зир кивнул.
– Понял.
– Хорошо. Далль принесёт вам ужин.
Я вышел. Лор стоял у стены, скрестив руки.
– Берёте?
– Думаю.
– Аэромант в шахте, – сказал Лор. – Вентиляция третьего яруса. Эверт жалуется, что воздух не доходит.
– Вижу. Пока не сейчас.
На тридцать шестой день я начал нарезать шестой ствол.
Процесс стал привычным. Бронзовая заготовка, прошедшая впайку эфирита, зажата в деревянном ложе, которое Бурт вырезал специально для этой работы. Я подносил руки к дульному срезу и входил в ствол даром. Ощущение знакомое: плотная, тёплая масса бронзы, внутри которой тонкая линия эфирита светилась, как нитка накала. Структура металла раскрывалась передо мной на уровне, который инженер Громов мог бы назвать «кристаллической решёткой», а маг назвал бы «тканью материи».
Канавка. Четыре канавки, по спирали, с шагом, который я подобрал опытным путём. Каждая канавка была глубиной в ноготь и шириной в два волоса. Дар снимал материал слоями, не вырезая, а перестраивая: атомы бронзы уходили из канавки и встраивались в стенку ствола, уплотняя её. После нарезки стенка становилась плотнее, чем до неё. Побочный эффект, который я не планировал, но который делал нарезной ствол прочнее гладкого.
Семнадцать минут на канавку. Час десять на четыре. Мана уходила ровно, без рывков. Запас после четырёх канавок оставался на уровне трети. Достаточно, чтобы сделать ещё две впайки или начать пятую канавку. Раньше после одного нарезного ствола я ложился и не мог встать час. Теперь мог продолжать.
Дар рос. Не скачками, а линейно, как мышца при постоянной нагрузке. Каждый день чуть больше запаса, чуть точнее контроль, чуть глубже проникновение в структуру. Если построить график, линия пойдёт вверх, и через полгода я смогу делать три нарезных ствола в день. Через год, возможно, четыре.
Но через год Мор уже будет стрелять. Или не будет, потому что его повесят. Одно из двух.
Шестой нарезной ствол я закончил к обеду. Седьмой начал после полуденного перерыва. Канавки пошли легче: рука помнила каждый поворот, дар шёл по знакомому пути. Час на четыре канавки. Прогресс. На «Прометее» это называлось «выход на серию»: когда прототип перестаёт быть уникальным и становится первым изделием в ряду.
К вечеру тридцать шестого дня у меня было семь нарезных стволов. Пять уже собраны и готовы к делу. Ещё два – только готовые стволы: Бурт ещё не вырезал для них ложа. Тринадцать оставалось.
Двадцать нарезных стволов. Двадцать стрелков, каждый из которых может убить мага на расстоянии, где маг не чувствует угрозы. Двадцать тонких линий между жизнью и смертью, протянутых через четыреста шагов пустого воздуха.
На тридцать седьмой день Крис доложил о Функе.
Шахтёр вышел за ворота накануне вечером, как обычно. Постоял десять минут. Вернулся. Но наблюдатель, которого Олаф поставил ниже, на западном склоне, увидел кое-что новое: на холме к западу от баронства, в трёхстах шагах от ворот, стояла фигура. Неподвижная, тёмная. Постояла столько же, сколько Функ у ворот. Потом ушла.
– Приёмщик, – сказал Крис. – Визуальный контакт. Функ выходит, приёмщик видит. Если Функ не выходит, приёмщик понимает, что что-то изменилось.
– Или что Функ раскрыт.
– Или что раскрыт. Но Функ не знает, что мы наблюдаем. Он думает, что система работает.
– Она и работает. Для нас. Что Функ передал через служанку за последнюю неделю?
– Монету с царапиной. Условный знак, который раньше означал «число стволов». Служанка передала мальчишке, мальчишка унёс. Но Крис перехватил содержание через трактирщика Марта в Серой Броде: мальчишка говорил старухе «шестьдесят».
Шестьдесят. Число, которое я вложил Функу через разговор в столовой. Завышенное на двенадцать.
– Канал работает. Мор получит «шестьдесят стволов» через два-три дня. Хорошо.
– Арморн. Функа снимать?
– Нет. Функ полезнее на месте, чем в подвале. Через него мы контролируем, что именно Мор знает. Если снимем Функа, Мор поймёт, что канал раскрыт, и начнёт искать другой. Новый канал мы можем не найти. Пусть работает.
Крис помолчал. Ему не нравилось держать внутри баронства человека, который работал на врага. Практически. Каждую ночь. Крис был солдатом и мыслил просто: враг внутри стен означает нож в спину. Но Крис был достаточно умён, чтобы понимать, что управляемый враг лучше неуправляемого.
– Ещё одно, – сказал Крис. – Приёмщик на холме. Если мы его возьмём, Мор потеряет связь с Функом.
– И поймёт, что мы знаем о приёмщике. Нет. Пусть стоит. Пусть смотрит. Пусть докладывает. Мы контролируем, что он видит. Мы решаем, что Функ передаёт. Это наш канал, Крис. Не их.
Крис кивнул и вышел.
Контрразведка. Слово, которого в этом мире не существовало. Здесь шпионов ловили, пытали и вешали. Или не ловили, и они работали, пока не сделали своё дело. Идея использовать вражеского агента как управляемый источник дезинформации была из другого мира. Из мира, где Виктор Громов читал мемуары офицеров разведки перед сном и думал: «Ничего сложного. Фильтр на вход, фильтр на выход, управление содержанием».
Ничего сложного. Если не думать о том, что Функ был человеком, который каждый вечер выходил к воротам и предавал людей, с которыми делил хлеб.
Вечером тридцать седьмого дня Лор пришёл ко мне.
Мы сидели в кабинете. Свеча, карта, записная книжка. Привычный набор.
– Барон, – сказал Лор. – Рапорт Вейну я написал. Полный. Состав отряда, хронология боя, тактический разбор, показания пленных, оценка организационной структуры Мора. Отдельно ваш протокол с цифрами. Генц увезёт.
– Генц уехал два дня назад.
– Знаю. Но рапорт я допишу сегодня и отправлю вторым каналом. Через Марта. Копию с показаниями Вальда и Зира.
– Хорошо.
Лор закрыл записную книжку. Открыл снова. Закрыл.
– Барон. Вопрос не для рапорта.
– Слушаю.
– Вчера я стоял на холме. Смотрел на склон, где мы дрались. Чёрная полоса от фугасов, воронки, следы крови на траве. Двадцать два тела, которые мы закопали утром. И я думал.
– О чём?
– О том, что четырнадцать лет я служил в армии, которая боялась магов. Каждый офицер, каждый солдат, каждый генерал. Мы составляли планы обороны городов, зная, что один пиромант прожжёт стену, один геомант обрушит башню, один щитовик закроет колонну от стрел. Мы учились воевать с людьми, потому что воевать с магами было невозможно. Все это знали. Никто не говорил вслух.
– А теперь?
– Теперь я стоял на склоне, где четыре мага лежали в грязи с пробитыми ногами и животами, и думал: всё, чему меня учили, было правдой в мире, который больше не существует. Вы его уничтожили. За год. С кузнецом, торговцем и крестьянами.
– Не уничтожил. Изменил.
– Уничтожили, – повторил Лор. Без злости. С точностью человека, который привык называть вещи своими именами. – Барон. Я офицер. Я умею считать. Двадцать нарезных стволов, которые вы хотите, означают двадцать магов, убитых в одном бою. В Гильдии три сотни боевых магов. Десять боёв, и Гильдия потеряет всех. За год войны магократия, стоявшая тысячу лет, перестанет существовать.
– Это грубый подсчёт.
– Грубый. Но направление верное. И я хочу, чтобы вы знали, что я это вижу.
– Вижу, что видите.
– И что я на вашей стороне.
Тишина.
– Не потому что вы хороший человек, – продолжил Лор. – Может, хороший, может, нет. Не мне судить. Потому что вы правы. Тысячу лет люди без дара жили в страхе, что маг сожжёт их дом, убьёт их семью, заберёт их землю. И ничего нельзя было сделать. Ничего. Король, армия, закон, стены. Ничего не помогало. Маг приходил и делал, что хотел. Потому что мог.
– Не все маги.
– Не все. Но достаточно. И те, кто «не все», молчали, потому что система защищала тех, кто мог. Вы сломали систему. Не политикой, не законом. Свинцом. Свинец не уважает дар. Свинец летит туда, куда его направили, и убивает того, в кого попал. Без различий.
– Капитан. Вы говорите вещи, которые могут стоить вам карьеры.
– Карьера. – Лор улыбнулся. Первый раз за все недели, что я его знал. Улыбка была короткой и сухой. – Барон. Я служу в армии, которая четырнадцать лет платила мне за то, чтобы я защищал людей, но не давала мне оружия, способного это сделать. Теперь дала. Не армия, а вы. Если это стоит карьеры, значит, карьера стоила меньше, чем я думал.
Он встал.
– Рапорт будет готов к утру. С вашего разрешения, я включу рекомендацию: формирование первого полноценного стрелкового взвода нового типа. Двадцать аркебуз, пять нарезных. Командир, три сержанта. Учебный регламент на основе того, что мы отработали здесь. Штатное расписание, нормы расхода пороха и свинца, график стрельб.
– Включайте.
– И ещё одну рекомендацию. Личную.
– Какую?
– Назначить капитана Лора постоянным военным советником при баронстве Валье с правом формирования учебных подразделений.
Я посмотрел на него.
– Вы хотите остаться.
– Я хочу быть там, где решается будущее. Вейн поймёт.
– Вейн может не согласиться.
– Может. Но рекомендация будет в рапорте. Решение за ним.
Лор вышел. Шаги по коридору, ровные, военные. Человек, который принял решение и не собирался его менять.
Ночь тридцать седьмого дня.
Я сидел в кабинете. Перед глазами чертёж: двадцать нарезных стволов, разложенных по позициям. Четыре группы по пять. Каждая группа покрывает сектор в девяносто градусов. Перекрёстный огонь с четырёх направлений. Маг в центре не знает, откуда прилетит пуля.
Но это было слишком просто. Мор научится. Мор уже знает, что маги гибнут на дальних дистанциях. Он не пошлёт их вперёд. Он спрячет их. За холмами, за стенами, за строениями. Маг, которого не видно, не может быть убит стрелком, которому нужна прямая линия огня.
Значит, следующий шаг: не ждать мага на открытом поле, а заставить его выйти. Приманка, провокация, ложная атака. Вынудить мага начать работать заклинанием, и в момент, когда он поднимет руки, когда энергия пойдёт через его тело и щит ослабнет, ударить.
Двадцать стрелков, которые не просто стреляют, а охотятся. Каждый знает повадки мага, знает его привычки, знает, когда маг уязвим. Не солдаты. Охотники. Специализированные, обученные, терпеливые.
На «Прометее» были снайперские подразделения, которые работали не по площади, а по целям. Каждая группа получала цель, изучала её, готовила позицию и ждала. Иногда сутки, иногда двое. Потом один выстрел, и цели нет.
В этом мире целью будет маг. И это изменит всё.
Я отложил чертёж. Достал чистый лист.
«Проект «Двадцать».
Состав: 20 стрелков с нарезными аркебузами. 4 группы по 5. Каждая группа автономна.
Отбор: точность не менее 6 из 10 на 300 шагах, 4 из 10 на 400. Способность к длительному ожиданию. Хладнокровие. Способность действовать самостоятельно, без команды.
Подготовка: стрельба, маскировка, оценка дистанции, знание поведения мага в бою. Практика: условный противник (Олаф или Крис в роли «мага», двигающегося по полю). Время на подготовку одного стрелка: 3 месяца.
Снаряжение: нарезная аркебуза, 40 конических пуль, порох на 50 выстрелов, маскировочный плащ, ремкомплект для замка, запасной кремень.
Стоимость: 20 нарезных стволов (40 человеко-дней на производство). Расход маны: 20 впаек эфирита + 80 канавок = 30 рабочих дней. Общий срок: 6 недель от начала до боеготовности первой группы.
Ограничения: пока не дублируется операция впайки эфирита, весь проект зависит от одного человека.»
Последняя строка. Я перечитал её. Лор формулировал это же ограничение неделю назад. Тим понимал. Олаф понимал, но молчал. Весь проект, всё баронство, вся война за будущее, всё держалось на одном человеке с мусорным даром, который работал по четырнадцать часов в день и спал по четыре.
Если пуля найдёт Арморна ди Валье, вся конструкция рассыплется. Бурт сможет лить стволы. Серт сможет ставить печи. Тим сможет стрелять. Олаф сможет драться. Лор сможет командовать. Но никто не сможет впаять эфирит в бронзу. Никто не сможет нарезать канавки. Никто не сможет стабилизировать порох.
Одна пуля, один нож, одна болезнь, один несчастный случай. И тысячелетняя магократия вздохнёт с облегчением.
Нужно дублировать. Нужен второй человек с даром, способный к работе с материей. Или нужна технология, которая заменит дар. Станок, который нарезает канавки механически. Процесс, который стабилизирует порох химически, без эфиритовой вставки.
Станок я мог начертить. Резцы из закалённой стали, привод от водяного колеса, направляющие для ствола. Грубее, чем рука с даром, но достаточно для гладкоствольного оружия. Для нарезного потребуется точность, которую водяное колесо не даст. Значит, ручной привод с редуктором. Медленно, но воспроизводимо.
Стабилизация пороха. Эфиритовая вставка работала, потому что минерал непрерывно перерабатывал эфирный фон, создавая вокруг себя зону стабильности. Если увеличить концентрацию эфирита в составе пороха, можно получить стабильную смесь без вставки в стволе. Порох с эфиритовой пылью. Дороже, расточительнее, но без дара.
Два проекта. Два страховочных контура. Один механический, другой химический.
Я записал оба. Убрал листы в ящик.
На холме менялся часовой. Силуэт качнулся и замер. Штатная смена. Система работала.
Мор получит новости о разгроме через день-два. Бежавшие наёмники уже добрались до трактиров на западном тракте и рассказывают о громе, огне из земли и невидимых стрелках. Рассказывают и приукрашивают. Слухи бегут быстрее лошадей.
Генц в пути. Через пять дней рапорт ляжет на стол Вейна. Ещё через день-два его прочтёт король. Показания Торна, показания Вальда, показания Зира. Три свидетеля, каждый из которых описывает одну и ту же систему с разных сторон: мечник видит печать, щитовик видит тактику, аэромант видит структуру.
Документы из тайника Черро. Расписки, письма, контракт. Двенадцать пергаментов с личными печатями маршала. Каждый из которых означает петлю на шее Мора.
Живой Черро, готовый дать показания.
Живой Торн, готовый повторить под присягой.
Всё сходилось. Военная победа, доказательная база, политический момент. Три вектора, каждый из которых по отдельности опасен для Мора, а вместе означают конец.
Но Мор это тоже понимал. И загнанный в угол маршал, который терял всё: титул, земли, свободу, жизнь, не станет ждать. Он ударит. Сильнее, быстрее, грязнее. Не наёмниками без флагов, а всем, что у него есть.
Вопрос: когда.
Ответ: скоро. Очень скоро.
Я погасил свечу. Лёг. Закрыл глаза.
В темноте перед глазами стояла схема: двадцать точек на карте, каждая точка означала стрелка, каждый стрелок означал мага, который не вернётся с поля. Простая арифметика. Безжалостная, как свинец.
Виктор Громов погиб на Земле, спасая человека от взрыва. Арморн ди Валье строил систему, которая убивала людей на расстоянии, где они не могли защититься.
Разница была. Но каждый день она становилась тоньше.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 20: Эхо битвы

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 20: Эхо битвы
На тридцать восьмой день пришёл ответ от Марта.
Не письмо. Март пришёл сам, верхом, на лошади, которую загнал до пены. Спрыгнул во дворе, бросил поводья мальчишке и пошёл прямо ко мне. Лицо серое, глаза красные. Двое суток в дороге, если ехал через Серую Броду без ночёвки.
– Три вещи, – сказал он, войдя в кабинет. – Первая. Беглецы добрались до Валлена. Четверо наёмников, двое без ран, двое с лёгкими. Они рассказывают в каждом трактире. Бойня на холме, гром из земли, невидимые стрелки, маги падали, как мухи. Один сказал, что барон Валье призвал демонов. Другой сказал, что у вас стреляющие палки, каждая из которых бьёт на тысячу шагов. Преувеличения работают на нас, но привлекают внимание.
– Внимание кого?
– Внимание всех. Вторая вещь. В Серой Броде вчера утром появился человек. Не местный. Невысокий, в сером плаще, с лошадью, на которой нет тавра. Остановился у трактирщика, расспрашивал про баронство: сколько людей, сколько стволов, кто командует. Платил серебром. Мой трактирщик ответил как условлено: много людей, барон сильный, подробностей не знает.
– Разведчик Мора?
– Или Гильдии. Или кого-то третьего. Человек уехал на север, к перевалу.
– Третья вещь.
Март сел на скамью. Потёр лицо руками.
– Третья. Курьер Ренарда. Перехватил меня на дороге, за час до Серой Броды. Передал записку, устно добавил два слова: «Совет собирается».
Он достал из-за пояса свёрнутый лоскут. Я развернул.
Почерк Ренарда: мелкий, ровный, без росчерков.
«Совет Гильдии проведёт экстренное заседание через десять дней. Повестка: инцидент с четырьмя магами вне контроля Гильдии, участие гильдейских отступников в наёмном нападении, последствия для Кодекса. Крейн предложила повестку. Хельм не возражал. Рост отсутствует, уехал за три дня до заседания, направление неизвестно. Ренард.»
Я перечитал записку. Положил на стол.
Рост отсутствует. Молодой фанатик, который при дворе давил на Ренарда и пытался продавить жёсткую линию против меня. Уехал за три дня до экстренного заседания. Направление неизвестно. В переводе с дипломатического: Рост знал о заседании заранее и сбежал, чтобы не быть на нём. Или уехал по делу, которое важнее заседания.
– Март. Рост. Когда уехал, и откуда?
– Курьер сказал, из столицы. Три дня назад. Лошадь, один слуга, без охраны Гильдии.
Три дня назад. Новость о разгроме на холме к тому моменту ещё не дошла до столицы. Генц с рапортами был в пути. Значит, Рост уехал не из-за боя. Он уехал по причине, которая существовала до боя.
Или боя. Если допустить, что у Мора был канал связи быстрее Генца. Голубь, конный курьер по прямой, магический посредник. Если Мор узнал о разгроме раньше, чем я рассчитывал, и Рост узнал от Мора.
– Март. Твой человек в столице. Может проследить, куда уехал Рост?
– Попробую. Но человек один, и у него нет лошади.
– Денег дай. Пусть наймёт мальчишку, который бегает быстро.
Лор пришёл через час. Я показал ему записку Ренарда.
Он прочитал дважды. Положил обратно.
– Рост и Мор, – сказал он.
– Вы тоже видите связь.
– Барон. Рост уезжает из столицы за три дня до экстренного заседания, на котором его фракция проиграет. Он не едет в свои земли, у него нет земель, он младший сын мелкого барона на севере. Не едет в академию, сезон закрыт. Едет без охраны, с одним слугой. Направление неизвестно. Если бы это был мой подчинённый, я бы предположил дезертирство или передачу информации.
– Дезертирство из Гильдии не имеет смысла. Он фанатик, а фанатики не бегут.
– Тогда передача. Рост везёт что-то или к кому-то. Вопрос: что и к кому.
– Мор. Рост уже координировался с человеком Мора в столице, мы это знали ещё до возвращения из Аркенбурга. Теперь, когда давление усиливается, Рост может нести Мору свежую информацию из Совета.
– Какую?
Я подумал. Что мог знать Рост? Не секрет эфиритовой вставки, тот хранился в моей голове и в стволах, которые Рост не видел. Не точное число стволов, хотя приблизительное мог оценить по демонстрации на полигоне. Не расположение шахты, которое было известно и без него.
Но Рост мог знать другое. Состав Совета Гильдии, расклад голосов, позицию Крейн, аргументы Хельма. Он мог знать, как именно Совет отреагирует на новость о разгроме. Мог знать, что Крейн готовит повестку, которая ослабит позицию ястребов. Мог знать, что Хельм не возражает, а значит, мейнстрим Гильдии смещается к принятию новой реальности.
И если Мор узнает всё это раньше, чем решение Совета будет принято, он сможет ударить в окно между разгромом на холме и политическим решением. Ударить не по Валье, не по мне. По Совету. По Крейн. По тем людям внутри Гильдии, которые пытались изменить систему изнутри.
– Лор. Нужно предупредить Крейн.
– Через кого?
– Через канал Ренарда. Записку, короткую. Факт: Рост уехал. Предположение: контакт с Мором. Рекомендация: осторожность в раскрытии информации до заседания.
– Я напишу. Отправлю через Марта.
– Через отдельного курьера. Март нужен здесь.
Лор вышел. Я остался с картой.
Вечером тридцать восьмого дня я спустился к Графу Черро.
Он содержался в подвальной комнате донжона, не в яме и не в камере, а в каменном помещении с кроватью, столом и окошком под потолком, через которое проникал дневной свет. Дверь деревянная, обитая железом. Охрана постоянная: двое стрелков у входа.
Граф сидел за столом, когда я вошёл. Передо ним лежала книга, которую Далль принёс из моей комнаты по его просьбе неделю назад. Хроника войн Аркена, единственная книга в баронстве, не считая моих записей.
– Барон, – сказал Черро, поднимая голову.
Он изменился за месяцы плена. Побледнел, похудел, борода отросла и придавала лицу неожиданную жёсткость. Но глаза остались прежними: цепкие, считающие. Граф был человеком, который в любой ситуации подсчитывал варианты.
– Граф. Новости.
– Слышал грохот четыре дня назад. И крики. Ваша охрана не разговаривает со мной, но я умею слушать стены.
– На баронство напали наёмники. Мор прислал отряд, чтобы забрать вас. Живым.
Черро не изменился в лице.
– Забрать живым. Разумно. Мёртвый свидетель не опасен, но живой свидетель, молчащий по приказу Мора, полезнее мёртвого. Мор хотел вернуть меня, чтобы я замолчал навсегда.
– Или заставить вас поменять показания.
– Одно и то же, барон. Если я вернусь к Мору, я не дам показаний. Если не вернусь, я их дам. Арифметика проста.
Я сел на табурет у стены.
– Отряд разгромлен. Двадцать два убитых наёмника, четырнадцать раненых, семь пленных. Четыре мага нейтрализованы. Двое мертвы. Старшина Торн, командир отряда, дал показания. Расписка, которую Мор оплатил через посредника с родовой печатью дома Моров.
– Родовая печать, – повторил Черро. Впервые за весь разговор что-то мелькнуло в его глазах. Удивление. – Мор использовал родовую печать для найма наёмников?
– Зелёный камень на золотом ободе. Крест и башня.
– Глупость. Невероятная глупость. Или отчаяние.
– Отчаяние, – сказал я. – Мор теряет контроль. Вы передали мне документы из тайника. Восемнадцать пергаментов ушли в столицу, часть уже у казначея Велля. Рапорт капитана Лора идёт к полковнику Вейну. Показания Торна подтверждают связь печати с нападением. И теперь Мор знает, что его отряд уничтожен.
Черро отодвинул книгу.
– Барон. Я сижу здесь семь месяцев. Я не жалуюсь на обращение: вы содержите меня лучше, чем я содержал бы вас. Но я не дурак. Я понимаю, что я для вас инструмент. Мои показания против Мора. Ваш инструмент. Я принимаю это. Вопрос только один: что будет со мной после трибунала?
– Зависит от ваших показаний и от решения суда.
– Моих показаний будет достаточно, чтобы повесить Мора. Это вы знаете. Но суд может повесить и меня. Я тоже нанимал магов. Я тоже нападал на ваше баронство. Помните?
Помнил. Два сезона войны назад Граф Маурицио Черро присылал наёмников и магов, чтобы забрать мои земли и шахту. Он был первым, кто пытался меня уничтожить. Мор подхватил эстафету, но начал Черро.
– Граф. Вы дали мне ключ от тайника добровольно. Вы раскрыли документы, которые могли бы скрыть. Это будет учтено.
– Учтено не значит прощено.
– Нет. Не значит. Но разница между человеком, который помог правосудию, и человеком, который молчал, обычно измеряется в годах, а не в верёвке.
Черро долго смотрел на меня. Потом кивнул.
– Хорошо. Когда?
– Скоро. Корона пришлёт конвой. До этого вы остаётесь здесь, под охраной.
– Тот отряд, который вы разгромили. Был последним?
– Нет, – сказал я. – Не последним.
– Тогда поторопитесь, барон. Мор не из тех, кто сдаётся после одного поражения. Он маршал. Маршалы привыкли терять первые битвы и выигрывать войны.
– Этот маршал потерял не только битву. Он потерял инструмент, который использовал двадцать лет: безнаказанность.
Черро усмехнулся. Первый раз за всё время, что я его видел.
– Безнаказанность. Да, вы правы. Мор привык, что его боятся, потому что за ним стоят маги и армия. Но магов вы убиваете, а армия подчиняется королю, а не маршалу.
– Именно.
– Тогда у Мора остаётся одно. Удар, который нельзя отбить оружием. Политический. Юридический. Через людей, которых вы считаете союзниками. Он найдёт слабое звено. Всегда находил.
– Спасибо за совет, Граф.
– Не совет. Предупреждение. – Черро повернулся к книге. – Я когда-то был таким же, как Мор. Я тоже считал, что маги и золото решают всё. Потом мальчишка с дешёвым баронством и кузнецом доказал мне, что я ошибался. Не повторяйте мою ошибку в обратную сторону.
– Какую?
– Не думайте, что технология решает всё. Мор проиграл на поле. Но поле не единственное место, где ведётся война.
Я поднялся. Граф вернулся к чтению, будто разговора не было.
Утром тридцать девятого дня я собрал людей, которых считал ядром.
Лор, Олаф, Крис, Тим, Бурт. Пятеро за столом в кабинете. Карта, записная книжка Лора, мой блокнот.
– Итоги и план, – сказал я. – Итоги. Бой выигран. Письма ушли. Рапорт Лора у Генца, который в пути к Вейну. Письма Крейн и Веллю отправлены. Предупреждение Ренарду о Росте отправлено вчера. Показания Торна, Вальда и Зира записаны и подписаны. Черро жив и готов к переправке.
Я провёл ладонью по карте.
– План. Три направления. Первое: производство. Второе: подготовка к следующему удару. Третье: переправка Графа.
– Производство, – сказал Бурт, подавшись вперёд. – Три заготовки в день. Серт запустил вторую печь вчера, вышла на режим. Формы Хорст ставит с вечера. Запас меди на двадцать стволов. Олово кончается, через Марта заказал ещё на десять.
– Мне нужно двадцать нарезных стволов, – сказал я. – У нас семь. Тринадцать осталось. При двух впайках и одной нарезке в день, шесть с половиной недель. Если мана позволит, четыре.
– Мана растёт, – заметил Олаф. – Я вижу, как вы работаете. Месяц назад после двух стволов вас шатало. Позавчера после двух вы ещё чертили до полуночи.
– Растёт. Но не бесконечно. Одна впайка, полтора часа. Одна нарезка, час десять. Три с лишним часа в день на работу с даром, после которых нужно ещё думать, командовать и не засыпать за столом. Двадцать нарезных стволов за месяц нереально. За полтора, если ничего не случится, возможно.
Лор записал цифру.
– Полтора месяца. Мор не даст полтора месяца.
– Не даст. Поэтому параллельно нужен гладкоствольный контур. Сорок восемь аркебуз есть. Бурт, сколько заготовок ты можешь дать за ближайшие десять дней?
– Тридцать. Если Серт не подведёт с печью.
– Тридцать заготовок, двадцать впаек. Десять стволов в запас. К концу декады у нас будет пятьдесят восемь гладкоствольных и, если повезёт, девять нарезных.
– Подготовка, – сказал Лор. – Вопрос не только в стволах. Вопрос в людях. Пять нарезных стрелков отработали в бою: Раст, Грит, Тим, Фольк и вы. Для двадцати нарезных нужно ещё пятнадцать человек, каждый из которых должен попадать на трёхстах пятидесяти шагах. Таких людей не набирают за неделю.
– Не набирают. Но отбор начинать нужно сейчас. Критерии: точность шесть из десяти на трёхстах гладкоствольных, терпение, хладнокровие. Олаф, проведёшь отбор среди стрелков Тима. Крис, среди людей Дорна, которые остались. Лор, среди ваших.
– Мои все заняты в пушечных расчётах, – сказал Лор. – Снимать некого. Но Раст может инструктировать кандидатов по стрельбе на длинную дистанцию. Он знает винтовку лучше, чем я.
– Раст инструктирует, Тим отбирает. Десять кандидатов через пять дней. Из десяти выберем пять, которые получат стволы, как только я нарежу.
Лор записал.
Крис молчал. Он ждал своего вопроса.
– Крис. Функ.
– Работает. Вчера вышел к воротам. Приёмщик на холме стоял семь минут. Ушёл.
– Что передали?
– Монету. Условный знак, то же число: шестьдесят. Но я добавил через служанку устную деталь: что барон ранен после боя и не встаёт.
Я посмотрел на Криса.
– Ранен и не встаёт. Хорошая деталь.
– Если Мор думает, что вы выведены из строя, он может решить, что баронство ослаблено. Это может замедлить его или, наоборот, ускорить удар. Но в любом случае он будет планировать, исходя из ложной предпосылки.
– Или проверит. Пошлёт ещё одного разведчика.
– В Серой Броде уже появлялся один. Март доложил.
– Знаю. Если придёт второй, пусть увидит то, что мы хотим. Крис, организуй. Если кто-то чужой наблюдает из леса или с тракта, он должен видеть тихое баронство без усиленной охраны. Стволы прячем, стрельбы проводим только за северным склоном, где со стороны тракта не слышно.
– Понял.
– Переправка Графа, – сказал я. – Ждём ответа из столицы. Генц должен был добраться до Вейна вчера или сегодня. Ответ через пять-семь дней. Если корона пришлёт конвой, Граф поедет с ним. Если нет, повезём сами, через территорию Дорна, лесом.
– Маршрут через Дорна я разведаю, – сказал Олаф. – Пройду лично, посмотрю тропы.
– Не один.
– С двумя стрелками.
– С Крисом.
Олаф посмотрел на Криса. Крис кивнул. Двое людей, которые не любили друг друга: старый наёмник с бельмом и бывший наёмник Графа, ставший офицером баронства. Но профессионализм был сильнее антипатии, и оба понимали это.
– Когда?
– Послезавтра. Сутки на разведку, сутки на возвращение. К сорок первому дню я хочу знать каждый куст на маршруте от Валье до границы баронства Дорна.
Тим молчал. Он слушал, и я видел, как за его глазами укладывалась структура: производство, подготовка, разведка, переправка. Год назад он был крестьянским парнем, который боялся магов. Теперь он был человеком, который молча планировал, как защитить баронство, пока трое старших уедут на разведку.
– Тим. Пока Олаф и Крис в разведке, ты старший в баронстве. Стрельбы, охрана, распорядок. Лор тебе поможет. Бурт и Серт не отвлекаются от литья ни при каких обстоятельствах, кроме прямой атаки.
– Понял, барон.
– Вопросы.
– Зир, – сказал Лор.
Я поднял голову.
– Что с ним?
– Бедро заживает. Далль говорит, через неделю встанет. Он снова просил поговорить. Я был у него вчера. Рассказывал мне про ветровые мельницы в Каррене, как он настраивал поток для сушки зерна. Подробно, с деталями. Не похоже на человека, который пытается выкупить жизнь словами. Похоже на человека, которому скучно лежать и который хочет быть полезным.
– Ваше мнение?
– Я солдат, не следователь. Но если его показания о Лизе подтвердятся, а Крис сможет проверить хотя бы часть, Зир станет одним из немногих людей в баронстве, у кого есть дар и кто готов работать на нашей стороне.
– Дар аэроманта, – сказал я. – Направленный поток воздуха. Вентиляция, печи, пороховая пыль.
– И шахта, – добавил Лор. – Эверт жалуется на третий ярус каждый день.
Я помолчал. Зир был развилкой. Первый маг, который мог бы войти в систему Валье не как пленный и не как свидетель, а как работник. Если он честен. Если нет, он становится вторым Функом внутри баронства, только опаснее, потому что Функ не умел колдовать.
– Крис. До разведки проверь по каналу Марта всё, что Зир сказал про Каррен, про мастера Кедра, про мельницы. Если хоть одна деталь не сходится, разговор окончен.
– Понял.
– Если всё сходится, поговорим после вашего возвращения.
На тридцать девятый день я впаял эфирит в два ствола. Восьмой и девятый нарезные.
Работал в кузне, как обычно. Деревянное ложе, зажим, руки на дульном срезе. Вход в ствол даром. Знакомое ощущение: плотная бронза, тонкая линия эфирита внутри, кристаллическая решётка, послушная пальцам, которых на самом деле не было. Дар был продолжением моих рук, и он рос, как растёт мышца от ежедневной работы.
Канавки. Четыре на ствол, спираль, шаг подобран после двенадцати экспериментов. Каждая канавка снимала слой бронзы и перестраивала его в стенку, уплотняя. Побочный эффект, который делал нарезной ствол крепче гладкого.
Час на четыре канавки. Год назад я бы не поверил. На «Прометее» мы тратили дни на калибровку одного прототипа. Здесь я был станком, оператором и контрольной лабораторией в одном теле. Человек-завод. Бутылочное горлышко всей системы.
После девятого ствола я вышел на воздух. Мана упала до четверти, но ноги держали. Голова ясная. Руки не дрожали.
Бурт стоял у второй печи с Сертом. Бронза текла в форму, оранжевая, густая. Запах горячего металла смешивался с запахом сырой глины и угля.
– Десятая заготовка, – сказал Бурт, не оборачиваясь. – Серт, форму держи ровно.
Серт, бывший мастер колоколов, работал молча, как всегда. Он был старше Бурта на пятнадцать лет и опытнее. Его руки знали бронзу так же хорошо, как мои знали формулы. Он не задавал вопросов, не интересовался, зачем нужны стволы. Лил, проверял, передавал. Профессионал, для которого качество было религией.
– Бурт. Параллельный проект. Нужен резцовый станок.
Бурт обернулся.
– Какой?
– Ручной. Привод через редуктор, два маховика. Резец из закалённой стали, направляющая для ствола. Для нарезки канавок. Не даром, а механически.
Бурт молчал. Он понимал, что это значило. Я хотел дублировать себя. Убрать зависимость от одного человека. Если станок сможет нарезать канавки, для нарезного ствола не понадобится мой дар. Впайку эфирита пока заменить нечем, но нарезку можно.
– Точность?
– Грубее, чем рукой с даром. Но достаточная для гладкоствольного оружия. Для нарезного нужен ручной привод с тонкой подачей. Медленно, но воспроизводимо.
– Чертежи?
– Завтра. Сегодня набросок. Бурт, это страховка. Если со мной что-то случится, баронство не должно остановиться.
Бурт посмотрел на меня. Рыжие брови сошлись.
– Ничего с вами не случится, барон.
– Это не вопрос веры. Это вопрос инженерии. Каждая система должна иметь резерв. Мы с тобой оба это знаем.
Он кивнул. Повернулся к печи. Я ушёл в кабинет чертить.
Ночью тридцать девятого дня я думал о Море.
Свеча, карта, тишина. Часовой на гребне. Система.
Мор потерял первый ударный отряд. Шестьдесят шесть человек, четыре мага. Деньги, время, организация. Посредники Рейн и Лиз, координатор-женщина, каналы связи, маршруты, расписки. Всё потеряно. Живые свидетели дают показания, мёртвые лежат в общей могиле.
Мор узнает через день-два, если не знает уже. Беглецы донесут. Они расскажут о громе, огне, невидимых стрелках. Расскажут, что маги гибли на расстоянии, с которого не могли защититься. Расскажут, что отряд рассыпался за двадцать минут.
Что сделает маршал?
Вариант первый: пришлёт больше людей. Сто наёмников, шесть магов, конницу. Давить массой. Это возможно, но дорого и медленно. Набор такого отряда займёт три-четыре недели. Маршрут через Валлен засвечен. Новый маршрут нужно разведывать.
Вариант второй: не военный. Политический. Через Совет, через кого-то при дворе, через людей, которых я не знаю. Подставить, оклеветать, дискредитировать. Обвинить меня в незаконном оружейном производстве, нарушении Кодекса, угрозе общественному порядку. Не всё из этого ложь.
Вариант третий: точечный удар. Не по баронству, не по армии, а по мне лично. Отравление, нож, подкупленный человек внутри. Функ, если он решит, что игра стоит свеч. Или кто-то, кого мы не знаем.
Черро предупреждал: Мор найдёт слабое звено. Слабое звено системы, в которой один человек заменяет завод, лабораторию и генеральный штаб.
Я посмотрел на свои руки. Руки двадцатилетнего тела, в котором жила память сорокапятилетнего инженера. Руки, которые впаивали эфирит в бронзу, нарезали канавки, стабилизировали порох. Руки, без которых система останавливалась.
Станок. Первый шаг. Если механический резец даст хотя бы половину точности дара, это уже дублирование. Бурт научится, Серт научится. Процесс станет воспроизводимым. Не мастерство мага, а ремесло инженера.
Второй шаг: эфиритовый порох. Если увеличить долю эфиритовой пыли в составе, можно получить стабильную смесь без вставки в стволе. Дороже, расточительнее, но любой мастер сможет зарядить и выстрелить. Для этого нужен эксперимент. Серия опытов с разными пропорциями. Десять вариантов, десять выстрелов. Результаты запишу, передам Бурту.
Два проекта. Два контура страховки. Один механический, другой химический. Оба начну завтра.
На «Прометее» это называлось «резервирование критических компонентов». В любой системе, которая должна работать надёжно, ни один элемент не может быть единственным в своём роде. Если деталь нельзя заменить, система хрупкая. Если деталь заменяется, система живучая.
Я был незаменимой деталью. И моя задача была сделать себя заменимым.
Сороковой день.
Утро началось с Эверта.
Горный мастер поднялся из шахты, чёрный от пыли, с фонарём в руке и выражением лица, которое я научился читать за недели совместной работы. Эверт был молчалив и скуп на слова, но его лицо говорило за него. Когда он выходил спокойным, значит, под землёй всё штатно. Когда хмурился, значит, есть проблема. Сейчас он был хмур.
– Вентиляция, – сказал он. – Третий ярус. Воздушный ствол забит на глубине пятнадцати локтей. Глина обвалилась. Работать можно, но не долго. Час, может два. Потом голова кружится.
– Расчистка?
– Два-три дня, если снять двоих с добычи и поставить на проходку.
– Снимай.
Эверт помолчал.
– Барон. Я слышал, что у вас есть пленный, который умеет двигать воздух.
Я посмотрел на него.
– Откуда вы знаете?
– Далль рассказал. Мальчишка болтает, но иногда полезно. Маг, который двигает воздух. Аэромант. Если он может направить поток вниз по стволу, я расчищу завал за день, а не за три. И на третьем ярусе можно будет дышать, как на поверхности.
Эверт говорил о Зире так, как говорил бы о новом инструменте: полезная вещь, давайте используем. Ни страха перед магом, ни презрения. Практик, которому нужен результат.
– Я думаю над этим, Эверт. Пока расчищайте вручную.
Он кивнул и ушёл обратно под землю.
Зир. Опять Зир. Тема, которая не отпускала.
Я вернулся к чертежу резцового станка. Два маховика, привод через червячную пару, направляющая с продольной подачей. На бумаге всё складывалось. В голове тоже. Но между чертежом и работающим станком лежали недели изготовления, подгонки и испытаний. Недели, которых у меня не было.
Зир мог дать немедленный результат. Вентиляция шахты сегодня. Раздувание печей завтра. Очистка пороховой пыли послезавтра. Три задачи, каждая из которых ускоряла производство.
Но Зир пришёл убивать моих людей. Две недели назад он стоял на поле и сдувал затравку с полок моих стрелков. Три аркебузы не выстрелили вовремя. Если бы он был сильнее или опытнее, кто-то из моих мог бы лежать в общей могиле вместо наёмников.
Я отложил чертёж. Посмотрел на стену.
На «Прометее» после испытаний иногда приходили инженеры из конкурирующих бюро. Люди, которые вчера работали на контракт против нас. Их брали, потому что они были хороши и потому что лучше иметь хорошего специалиста в своей команде, чем против неё. Идеализм там заканчивался быстро: побеждала прагматика.
Здесь прагматика была жёстче. Зир не просто конкурент. Зир стрелял. По людям, которые доверяли мне жизнь.
Но Зир не убил. Сдул затравку, и всё. Мог бы создать порыв, который бы опрокинул человека со склона. Мог бы сжать воздух вокруг головы стрелка и задушить, если на это хватало силы. Не сделал.
Потому что не мог? Или потому что не хотел?
Решение я приму после проверки. Не раньше.
К вечеру сорокового дня пришла весть, которую я ждал.
Март, не уезжавший из баронства после возвращения, вошёл с запиской, которую передал мальчишка из Серой Броды.
– Конный отряд, – сказал Март. – Шесть человек, с коронным штандартом, из столицы. Едут по западному тракту. Будут здесь через два дня.
– Коронный штандарт.
– Да. Мой человек видел флаг: чёрный грифон на золотом поле. Королевский конвой.
Ответ пришёл быстрее, чем я рассчитывал. Генц доехал за четыре дня, ответ вышел на следующий день. Вейн или Велль, или оба сразу, приняли решение мгновенно. Коронный конвой за Графом.
Или коронный конвой за мной.
– Март. Состав?
– Шесть верховых. Один в офицерском камзоле. Пятеро в кольчугах, при мечах. Обоза нет.
Лёгкий конвой. Быстрый. Не осадная группа, не инспекция. Шесть человек, которые должны забрать что-то ценное и вернуться.
– Лор, – сказал я.
Лор подошёл.
– Коронный конвой.
– Слышал. Шесть человек и офицер. Если едут от Вейна, офицер может быть кто-то из штаба. Если от Велля, кто-то из канцелярии.
– Или от самого Теодора.
Лор помолчал.
– Если от короля, это не конвой. Это посланник.
– Готовимся к обоим вариантам. Графа привести в порядок: чистая одежда, бритьё, нормальная еда. Подвал вымести и проветрить. Если проверяющие увидят, что мы содержим пленника достойно, это работает лучше любых слов.
– Документы?
– Копии всех показаний. Торн, Вальд, Зир. Моя записка с хронологией событий. Протокол боя с цифрами. Всё в одном пакете, запечатанном моей печатью. На случай если конвой привёз пустые руки и ждёт материалы.
– Сделаю к утру.
Я лёг поздно. Свеча догорала.
На столе лежали два листа. Один с чертежом резцового станка: маховики, червячная пара, направляющая, резец. Второй с формулой эфиритового пороха: пять вариантов пропорций, которые нужно проверить.
Два контура страховки. Два способа сделать систему живучей.
На «Прометее» мы называли это «проектирование от отказа». Не спрашиваем: «Что будет, если всё пойдёт хорошо?» Спрашиваем: «Что сломается первым и как мы продолжим работать?»
Первым сломается человек. Я. Не обязательно пуля или нож. Усталость, болезнь, ошибка. Четырнадцать часов работы и четыре часа сна каждый день. Тело двадцатилетнее, но сорокапятилетний ум знал, что это не может длиться вечно.
Станок снимет нарезку. Эфиритовый порох снимет зависимость от вставки. Бурт и Серт продолжат лить заготовки. Тим и Раст продолжат стрелять. Лор продолжит командовать. Олаф продолжит держать людей.
Система выживет. Даже без меня. Это было целью. Не личное величие, не незаменимость, а система, которая работает, потому что построена правильно.
Виктор Громов не строил памятников себе. Виктор Громов строил заводы. Заводы работали десятилетиями после того, как инженер уходил.
Я погасил свечу.
На холме менялся часовой. Силуэт качнулся и замер. Ночь была тихой. Где-то на западном тракте шестеро верховых с коронным штандартом ехали в сторону Валье.
Через два дня я узнаю, что они везут: приказ забрать Графа или приказ забрать меня.
Разница была огромной.
Или не была.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 21: Королевский трибунал

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 21: Королевский трибунал
Конвой прибыл на сорок второй день, за час до полудня.
Шесть всадников поднялись по восточному тракту и остановились у ворот. Первым ехал офицер в тёмно-синем камзоле с серебряной тесьмой на рукавах. За ним пятеро в кольчугах, при мечах и коротких арбалетах. Лошади были свежими: их меняли на заставах, а не гнали из столицы.
Олаф вышел к воротам. Я стоял на крыльце и смотрел.
Офицер спешился. Молодой, лет двадцати пяти, с ровной выправкой и аккуратной бородкой. Сапоги чистые, несмотря на пять дней дороги. Человек, который следил за собой даже в седле. Это говорило о многом.
– Барон Арморн ди Валье, – сказал он, обращаясь ко мне, хотя расстояние между нами было шагов тридцать. Голос чёткий, поставленный. – Лейтенант Рейнхольд, штаб полковника Вейна. Прибыл с поручением короны.
Я спустился с крыльца.
– Добро пожаловать, лейтенант. Олаф, лошадей на водопой. Людям лейтенанта дать еду и место для отдыха.
Рейнхольд проследил, как его всадники спешивались, как Олаф жестом направил мальчишку принять поводья. Внимательные глаза. Он оценивал двор, постройки, людей у литейки, часового на гребне холма. Запоминал. Не шпион. Офицер, который привык фиксировать обстановку.
– Барон. Поручение двойное. Первая часть: пакет от полковника Вейна и от лорда-казначея Велля. – Рейнхольд достал из внутреннего кармана два запечатанных конверта. – Вторая часть: устный приказ.
– Войдёмте.
В кабинете я вскрыл конверты при Рейнхольде и Лоре.
Первый, от Вейна. Короткий, военный.
«Капитану Лору. Рапорт получен. Содержание доложено королю лично. Ваше решение остаться в баронстве одобрено. Дополнительно: лейтенант Рейнхольд имеет полномочия принять пленного Графа Черро и доставить его в столицу для дачи показаний перед трибуналом. Обеспечьте передачу. Рекомендация: показания Торна, Вальда и Зира приложить в копиях к конвойному пакету. Вейн.»
Второй, от Велля. Длиннее, осторожнее.
«Барону ди Валье. Документы, переданные поручиком Генцем, включены в дело особой важности. Казначейство зарегистрировало расписки и контракт с герцогской печатью в реестре доказательных материалов. По факту нападения на баронство, находящееся под коронной защитой, король Теодор Третий подписал указ о созыве Чрезвычайного королевского трибунала. Заседание назначено на двадцать шестой день осенней луны. Председательствует первый советник Берт. Присутствуют лорд-казначей, полковник Вейн, представитель Гильдии (по отдельному извещению). Граф Черро вызван как свидетель и обвиняемый одновременно. Герцог Вальтер Мор вызван как обвиняемый. Барон ди Валье вызван как свидетель. Подробности маршрута и формат конвоя согласуйте с лейтенантом Рейнхольдом.»
Я положил оба листа на стол. Лор прочитал через плечо.
– Трибунал, – сказал он. – Не обычный суд. Чрезвычайный.
– Да.
– Это означает, что король берёт дело на себя. Минует обычную судебную палату, минует Совет, минует Гильдию. Чрезвычайный трибунал подчиняется только короне.
– Именно. – Я посмотрел на Рейнхольда. – Лейтенант. Устный приказ.
Рейнхольд стоял, заложив руки за спину. Привычка штабного офицера, который привык докладывать стоя.
– Барон. Полковник Вейн передал следующее. Первое: Граф Черро должен быть в столице не позднее двадцать третьего дня осенней луны. Это даёт нам четыре дня на дорогу. Второе: вам рекомендовано прибыть в столицу не позднее двадцать пятого. Рекомендовано, не приказано. Вы свидетель, а не обвиняемый, и корона не вправе обязать вас к явке.
– Понятно.
– Третье. – Рейнхольд помолчал. – Полковник добавил устно. Дословно: «Скажите барону, что его присутствие в тронном зале будет значить больше, чем сто рапортов. Пусть приедет.»
Вейн знал, что делал. Рапорт Лора лёг на стол. Документы Велля зарегистрированы. Показания пленных записаны. Бумажная машина работала. Но бумага не смотрит в глаза. Человек, который стоит перед трибуналом и говорит: «Я видел, я делал, я был там», весит больше любого пергамента.
– Лор, – сказал я. – Ваше мнение.
– Ехать. Без вопросов. Если вы не приедете, ваши слова будут читать с бумаги. А слова с бумаги проигрывают живому человеку, который стоит напротив.
– Мор будет стоять напротив?
– Мор будет сидеть на скамье обвиняемых. Если приедет. – Лор нахмурился. – Рейнхольд. Мор получил извещение?
– Извещение отправлено четыре дня назад. Королевский курьер, под печатью Берта. Герцог Мор обязан явиться лично или прислать уполномоченного представителя. Неявка расценивается как признание вины по статье семнадцатой Уложения.
– Мор придёт, – сказал я. – Мор не из тех, кто бежит. Он будет драться в зале суда так же, как на поле.
– С той разницей, – заметил Лор, – что в зале суда не стреляют.
– Пока не стреляют.
Я спустился к Черро после обеда.
Граф был готов. Не физически, а внутренне. Когда я вошёл, он сидел на кровати, одетый в чистую рубаху, которую Далль принёс утром. Борода подстрижена. Волосы зачёсаны назад. Он выглядел не как пленник, а как человек, который ждал этого дня.
– Трибунал, – сказал я.
– Слышал, как подъехали лошади. Шесть пар копыт. Конвой.
– Да. Чрезвычайный трибунал по указу короля. Двадцать шестой день осенней луны. Вас вызывают как свидетеля и обвиняемого одновременно.
Черро кивнул. Медленно, словно принимая то, к чему готовился месяцами.
– Мор?
– Вызван как обвиняемый.
– Придёт?
– Если не придёт, его осудят заочно. Он это знает.
– Придёт, – сказал Черро, и это прозвучало как эхо моих собственных слов наверху. – Мор не побежит. Он верит, что сможет перевернуть всё в зале суда. У него есть юристы. У него есть связи при дворе. У него есть двадцать лет службы маршалом, которые он разложит перед трибуналом как щит.
– У него есть расписки с его собственной печатью, подтверждающие найм частной армии, – сказал я.
– Расписки можно объяснить. «Подделка. Провокация. Враги короны фабрикуют улики против преданного слуги.» Мор это умеет. Я знаю. Я был на его стороне пять лет.
Я сел на табурет.
– Граф. Что он скажет о вас?
Черро усмехнулся. Без веселья, сухо.
– Скажет, что я предатель, который оговаривает честного герцога ради спасения собственной шкуры. Скажет, что мои показания куплены вами. Скажет, что я мог подделать документы из тайника, чтобы потопить человека, которого ненавижу. Мор хорошо умеет строить альтернативную версию. Он делал это при дворе каждый раз, когда кто-то пытался его обвинить. Четырежды за двадцать лет. Каждый раз уходил.
– Пятого раза не будет.
– Не будет, если у вас есть что-то, чего не было у тех четверых.
– У меня есть Торн. Командир его наёмников, который видел перстень с печатью. У меня есть Вальд, маг, который расскажет, как его нанимали через отдельный канал. У меня есть Зир, который опишет посредника Лиза. У меня есть капитан Лор, коронный офицер, который лично вёл бой и лично допрашивал пленных. У меня есть Генц, адъютант Вейна, который доставил документы. И у меня есть вы.
– Я стою меньше, чем вы думаете, барон. Я бывший враг, ставший свидетелем обвинения. Любой юрист скажет: «Показания перебежчика ненадёжны.»
– Любой юрист также скажет: перебежчик, подкреплённый физическими уликами, перекрёстными показаниями трёх независимых свидетелей и рапортом коронного офицера, перестаёт быть перебежчиком. Он становится ключевым звеном цепи.
Черро долго смотрел на меня.
– Вы не похожи на двадцатилетнего.
– Мне говорили.
– Кто научил вас думать, как юрист?
– Жизнь, Граф. Жизнь и хорошие книги.
Он не стал спрашивать, какие книги. Встал, подошёл к окну. Свет падал сверху, из узкого проёма, и освещал половину его лица.
– Барон. Я дам показания. Полные. Всё, что знаю о Море, о его людях, о деньгах, о шахте, о плане забрать эфирит. Всё. Но я хочу одного.
– Чего?
– Когда трибунал закончится. Когда Мор будет повешен, или заключён, или лишён титула. Я хочу уехать. Не на свои земли, которых у меня, вероятно, уже не будет. Просто уехать. Тихо. Без верёвки.
– Это не в моей власти.
– Но ваше слово при дворе теперь весит. Вы это знаете. Если барон, который разгромил шесть магов и раскрыл заговор маршала, скажет трибуналу: «Этот человек помог правосудию», трибунал услышит.
Я молчал. Черро не просил прощения. Он просил рациональную сделку: полные показания в обмен на шанс. Человек, который тринадцать месяцев назад пытался меня убить, теперь просил у меня жизнь. Не на коленях, не с мольбой. Стоя. Глядя в глаза.
– Граф. Я скажу то, что считаю правдой. Если ваши показания будут полными и подтвердятся, я скажу трибуналу, что вы сотрудничали. Дальше решает суд.
– Достаточно.
Он вернулся к кровати. Сел. Руки на коленях.
– Когда выезжаем?
– Завтра утром. Лейтенант Рейнхольд обеспечит конвой. Олаф поедет с вами.
– Олаф. – Черро почти улыбнулся. – Старый наёмник, который ненавидит магов и аристократов. Хороший выбор охранника. Он не позволит мне сбежать, даже если я захочу.
– Олаф не позволит никому вас убить. Это важнее.
Черро поднял голову.
– Вы думаете, Мор попробует?
– Мор потерял наёмников, потерял магов, потерял секретность. У него осталось одно: убрать свидетелей до трибунала. Вы главный свидетель.
– Тогда поторопитесь, барон.
Вечером сорок второго дня я собрал совет.
Лор, Олаф, Крис, Тим, Рейнхольд. Пятеро за столом. Карта, блокнот, два письма.
– План, – сказал я. – Три задачи. Первая: переправка Черро. Вторая: моя поездка в столицу. Третья: баронство без нас.
– Переправка, – начал Рейнхольд. – Маршрут через Серую Броду и западный тракт. Пять дней до столицы. Конвой: мои пятеро, Олаф и двое стрелков Криса.
– Западный тракт, – сказал Олаф. – По нему бежали наёмники после боя. Там могут быть группы, которые не ушли далеко.
– Десять дней прошло с боя. Наёмники без командира и без оплаты не задерживаются. Они уходят на запад, к Валлену, к портам.
– Или их собирает кто-то, – возразил Крис. – Если Мор знает о трибунале, если знает, что Черро повезут, он может поставить людей на тракте.
– Мор узнал о трибунале четыре дня назад, – сказал Рейнхольд. – Извещение доставлено королевским курьером. С этого момента Мор знает, что Черро поедет. Вопрос: успеет ли он организовать перехват.
– Четыре дня, – сказал Лор. – От Вальтергейма до западного тракта у Серой Броды три дня конного пути. Если Мор послал людей сразу после получения извещения, они уже могут быть на маршруте.
Тишина. Каждый считал.
– Альтернативный маршрут, – сказал я. – Через территорию Дорна. Лесом. Олаф разведывал тропу до границы баронства Дорна на сорок первый день. Оттуда на северо-запад, в обход Серой Броды, через перевал.
– Длиннее, – заметил Рейнхольд.
– На два дня. Семь вместо пяти. Но лесная тропа не просматривается с тракта. Если кто-то ждёт на западной дороге, он будет ждать пустую дорогу.
– А если Мор поставит людей и на лесной тропе?
– Для этого нужно знать, что мы пойдём лесом. Решение принимаем сейчас, в этой комнате. Пятеро людей. Никто из них не работает на Мора.
Я посмотрел на каждого. Олаф, который был со мной с первого дня. Крис, который выбрал остаться. Тим, которого я вырастил из крестьянского парня. Лор, который поставил на меня карьеру. Рейнхольд, которого прислал Вейн.
– Решение: лесной маршрут. Олаф, ты ведёшь конвой. Рейнхольд, ваши люди идут с ним. Крис даёт двоих стрелков с аркебузами. Черро в центре колонны. Выезд завтра на рассвете.
– А вы? – спросил Олаф.
– Я выеду через день. С Мартом. Другим маршрутом. Через Серую Броду и западный тракт. Открыто.
Лор поднял голову.
– Открыто? Вы хотите, чтобы вас видели на тракте?
– Да. Если кто-то следит за баронством, он увидит, как барон ди Валье выехал по западному тракту. Решит, что Черро со мной. Пойдёт за мной. Не за конвоем.
– Приманка, – сказал Олаф.
– Отвлечение. Я еду в столицу и так. Рейнхольд, сколько дней мне нужно быть в столице до заседания?
– Двадцать пятого дня вам нужно быть в Аркенбурге. Если вы едете послезавтра, у вас шесть дней.
– Достаточно. Через Серую Броду день, через перевал два, равнина два, столица.
– Без охраны? – спросил Крис.
– С Мартом. И с аркебузой в седельной сумке.
Олаф посмотрел на меня так, как смотрел каждый раз, когда я делал что-то, что ему не нравилось, но что он понимал. Бельмо на правом глазу блестело в свете свечи.
– Тогда я беру четвёртого стрелка, – сказал он. – Грит. Он стреляет тихо и не болтает.
– Бери.
– Тим, – сказал я. – Ты остаёшься старшим.
Тим кивнул. Он уже был старшим, когда я ездил в столицу в первый раз. Тогда он нервничал. Сейчас нет.
– Лор?
– Остаюсь в баронстве. Мои люди продолжают обслуживать пушечные расчёты. Бурт и Серт не прекращают литьё. Если что-то случится, Тим командует людьми, я командую обороной.
– Крис. Функ.
– Функ продолжает работать. Канал открыт. Через служанку передаём: «Барон уехал в столицу, баронство ослаблено, людей мало.»
– Хорошо. Если Мор поверит, что мы ослаблены, он может направить оставшихся людей на дорогу за мной, а не на баронство.
– Или и туда, и туда, – тихо сказал Лор.
– Или и туда, и туда. Поэтому Тим не снимает часовых, а Лор не убирает людей с холма.
На рассвете сорок третьего дня конвой тронулся.
Черро вывели из подвала в сопровождении Далля. Граф был одет в свой старый дорожный плащ, который Крис вернул ему накануне. Борода подстрижена коротко. Руки не связаны. Я настоял.
Рейнхольд посмотрел на несвязанные руки, но промолчал. Офицер, который понимал, что свидетель в кандалах выглядит иначе, чем свидетель, прибывший по своей воле. Видимость имела значение. Для трибунала, для короля, для истории.
Черро подошёл ко мне перед тем, как сесть на лошадь.
– Барон.
– Граф.
– Мы с вами начинали как враги. Потом я стал вашим пленником. Теперь я ваш свидетель. Три роли за тринадцать месяцев. Интересная карьера.
– Надеюсь, четвёртая роль будет спокойнее.
– Надеюсь. – Он сел в седло. Олаф подъехал справа, Грит слева. Рейнхольд впереди, его люди сзади. Восемь верховых, один пленный без кандалов, лесная тропа на юго-запад.
Я стоял у ворот и смотрел, как они уходили. Олаф обернулся один раз. Поднял руку. Старый жест, который значил: «Вернусь.»
Я кивнул.
Конвой скрылся за деревьями через пять минут. Тишина. Птицы. Дым из литейки, где Бурт уже разжёг первую печь.
На сорок четвёртый день я выехал.
Март ждал у ворот с двумя лошадьми. Невысокий, жилистый, с лицом человека, который провёл в дороге половину жизни. Торговец, разведчик, курьер. Человек, без которого моя сеть не работала.
– Маршрут? – спросил он.
– Серая Брода, западный тракт, перевал, столица. Пять дней.
– Быстро. Лошади не свежие.
– Поменяем у мельника за южной околицей. Тот же, у которого останавливался Генц.
– Мельник берёт серебро за каждую подмену.
– Заплатим.
Март кивнул. Мы тронулись.
Аркебуза лежала в седельной сумке, завёрнутая в промасленную ткань. Порох и пули в кожаном подсумке на поясе. Не нарезная, обычная гладкоствольная. Нарезные стволы оставались в баронстве, каждый под присмотром. Увозить такое оружие по дороге, где тебя могут остановить, обыскать или ограбить, было бы ошибкой.
Дорога шла через лес, потом через открытое поле, потом снова через лес. Знакомый маршрут. Я ехал по нему дважды: в столицу и обратно. Каждый раз мир за пределами баронства напоминал мне, что Валье было островом. Маленьким, хорошо укреплённым островом в море, где правила устанавливали те, у кого была магия и титул.
Серая Брода встретила нас к вечеру. Маленький городок на пересечении трактов. Трактир, рынок, коновязь. Люди, которые жили торговлей и слухами. Март был здесь своим. Он провёл меня через задний двор к мельнику, где мы поменяли лошадей и переночевали.
Утром мельник рассказал то, чего я ожидал.
– Слухи, барон. Про вас. Говорят, у вас стреляющие палки, которые убивают магов. Говорят, у вас в баронстве три сотни солдат. Говорят, вы заколдовали железо так, что оно стреляет само.
– Три сотни?
– Ну, может, сотня. Слухи растут, как тесто.
Три сотни. В действительности у меня было тридцать стрелков с аркебузами, из них пятеро с нарезными, плюс люди Лора, плюс запас для Дорна и Кельна. Не армия. Отряд. Но слухи делали его армией, и это было полезнее любого рекрутского набора.
– Ещё одно, – сказал мельник, понизив голос. – Позавчера через город проехали двое. На хороших лошадях. Не местные. Спрашивали, когда барон Валье выедет из баронства. Никто не знал.
– Куда поехали?
– На запад. К перевалу.
Март посмотрел на меня. Я посмотрел на Марта.
Двое на лошадях, ждущие моего выезда. Или ждущие конвой с Черро. Или и то, и другое. На перевале, через который шёл мой маршрут.
– Март. Альтернатива?
– Есть тропа южнее перевала. Через Кленовую балку. Длиннее на полдня, но выходит на тракт уже за перевалом, ближе к равнине. Местные охотники ходят, но не всадники.
– Лошади пройдут?
– Если вести в поводу через узкие места.
– Идём через балку.
Мы выехали из Серой Броды до рассвета, не через западные ворота, а через южную калитку у мельницы. Март знал каждую тропу, каждый поворот. Торговец, который двадцать лет ездил по этим дорогам, помнил то, что не было ни на одной карте.
Кленовая балка оказалась именно тем, чем обещал Март: узкой каменистой тропой между двумя склонами, заросшей кустарником. Лошадей вели в поводу два часа. Потом тропа расширилась, вышла на открытый склон, и мы увидели равнину внизу. Тракт тянулся серой лентой с востока на запад. Никого.
– Перевал остался севернее, – сказал Март. – Если те двое ждали там, они ждут до сих пор.
– Или уже поняли, что мы не едем через перевал, и сейчас скачут сюда.
– Могут. Но Кленовую балку они не знают. Её знают только местные.
Мы спустились на тракт и поехали к столице. Три дня до Аркенбурга.
В столицу мы въехали на сорок восьмой день.
Аркенбург встретил нас ветром с реки, запахом дыма и шумом рынка. Осенняя ярмарка уже закончилась, но город не спал. Тележки, лошади, крики торговцев, стук молотков из кузнечного квартала. Жизнь, которая шла своим чередом, не зная, что в тронном зале через два дня будут судить человека, двадцать лет правившего армией.
Мы остановились у вдовы Хинт, на Суконной улице. Привычное жильё Марта в столице. Март ушёл к своим людям собирать новости. Я переоделся, побрился и пошёл к Рейнхольду, который должен был прибыть с конвоем днём раньше.
Рейнхольд ждал в казармах западного гарнизона. Конвой добрался без происшествий. Пять дней через лес, через территорию Дорна, и ни одного контакта с чужими. Олаф передал записку: «Доехали. Граф в камере дворцового острога. Цел. Жду.»
– Дворцовый острог, – сказал я. – Не городская тюрьма.
– Лорд-казначей распорядился, – ответил Рейнхольд. – Свидетели особой важности содержатся при дворце. Отдельная камера, еда из дворцовой кухни, охрана гвардейцев. Вас допустят к нему завтра, если подадите запрос через канцелярию Берта.
– Подам.
– И ещё. – Рейнхольд помолчал. – Герцог Мор прибыл в столицу вчера.
Я остановился.
– Вчера.
– Да. С конвоем из двенадцати всадников. Въехал через северные ворота. Остановился в собственном доме на Каменной улице. Ведёт себя спокойно. Не прячется.
Мор приехал. Не бежал, не прислал представителя. Приехал лично. С двенадцатью всадниками, что на шесть больше, чем конвой Рейнхольда. Сообщение было очевидным: герцог Мор не считает себя побеждённым.
Двадцать пятый день осенней луны. Канун трибунала.
Утром я встретился с Крейн. Она пришла на Суконную улицу сама, в простом платье, без знаков Гильдии. Осторожность, ставшая привычкой.
– Барон.
– Магистр.
– Завтра.
– Завтра.
Мы сели за стол. Март принёс горячее вино и вышел.
– Расклад, – сказала Крейн. – Трибунал: председатель Берт, присутствуют Велль, Вейн, советник Харт, от Гильдии направлен Хельм. Пять человек за столом. Берт выносит вердикт, но формально все пятеро голосуют.
– Хельм. Он против меня.
– Хельм против всего, что нарушает порядок. Но Хельм юрист, а не фанатик. Если доказательства очевидны, он проголосует по закону. Его репутация для него важнее, чем Мор.
– А Рост?
– Рост в столице. – Крейн сжала губы. – Появился два дня назад. Тихо. Остановился у знакомого на Старой площади. Не приходил в Совет, не встречался с Хельмом.
– С кем встречался?
– С человеком Мора. Вчера вечером, на Каменной улице. Мой источник видел, как Рост входил в дом герцога и вышел через полтора часа.
Рост и Мор. Связь, которую мы подозревали, теперь подтвердилась визуально. Молодой фанатик из Гильдии и опальный маршал за столом переговоров накануне трибунала.
– Что они могут сделать?
– Рост не член трибунала. Он не может влиять на голосование. Но он может попытаться дискредитировать свидетелей. Или подать жалобу от имени Гильдии на незаконность трибунала. Или создать скандал, который отвлечёт внимание от доказательств.
– Крейн. Может ли Рост утверждать, что Гильдия не признаёт юрисдикцию трибунала?
– Может попытаться. Но Хельм не поддержит. Хельм представляет Гильдию официально, и Хельм присутствует по приглашению короны. Если Рост начнёт действовать от имени Гильдии без полномочий Хельма, это подорвёт позицию Совета, а не укрепит её. Хельм это понимает.
– Значит, Рост может действовать только как частное лицо.
– Да. И это делает его менее опасным в зале суда, но более опасным за его пределами. Барон. Будьте осторожны. Не оставайтесь один на улицах. Мор привёз двенадцать человек, и не все из них охрана.
– Я знаю.
Крейн допила вино. Встала.
– Завтра в тронном зале. Я буду среди наблюдателей. Если Хельм начнёт уводить в юридические тонкости, смотрите на меня. Я подам знак.
– Какой?
– Левая рука на правом запястье. Это значит: вас пытаются запутать формулировками, возвращайтесь к фактам.
– Понял.
Она ушла. Я остался за столом и смотрел на пустую чашку. Завтра. Тронный зал. Пять судей, один обвиняемый, один свидетель-обвиняемый, и я, барон с дешёвого баронства, который пришёл объяснить, почему маршал королевства должен потерять всё.
На «Прометее» перед комиссиями по утверждению новых систем вооружений мы готовили презентации неделями. Слайды, диаграммы, графики, расчёты. Здесь не было слайдов. Здесь были документы с печатями, люди с ранами и слова, которые я скажу, стоя перед королём.
Слова должны были быть простыми. Фактами, не речами. Хронология, цифры, имена. Крейн была права тогда, перед первой встречей с Теодором: «Не говорите о том, как хотите изменить мир. Говорите фактами, цифрами и практической пользой.»
Я достал лист и начал писать.
Двадцать шестой день осенней луны. Тронный зал.
Я пришёл за час до начала. Камзол от портного Иена, тот самый, что был сшит для первого визита. Пуговицы из тёмной бронзы, воротник стоячий. Лицо выбрито. Сапоги начищены. Олаф стоял у входа в зал, в чистом камзоле, с мечом на поясе. Он выглядел неуместно, как медведь в парадном мундире, и ему было наплевать.
Тронный зал был тем же, что и в прошлый раз, когда я стоял здесь перед делегацией Гильдии. Высокие колонны, каменные стены, витражные окна, через которые падал осенний свет. Но расстановка изменилась. Посередине зала стоял длинный стол с пятью стульями. За столом уже сидели трое: Берт, худой и неподвижный, в чёрном камзоле; Велль, с папкой документов, сложенных в точном порядке; советник Харт, который поправлял очки и не смотрел ни на кого.
Вейн вошёл через боковую дверь. Военный мундир, седые виски, прямая спина. Он коротко кивнул мне, занял место за столом. Четверо.
Хельм появился последним. Белый плащ Гильдии, серебряная застёжка. Лицо спокойное, профессиональное. Он сел, разложил перед собой бумаги и не поднял головы.
Скамья обвиняемых стояла слева от стола. На ней, в кресле, которое поставили отдельно, сидел герцог Вальтер Мор.
Я увидел его впервые.
Мужчина лет пятидесяти пяти, крепкий, с тяжёлым квадратным лицом и коротко стрижеными седыми волосами. Одет в тёмно-зелёный камзол с серебряными пуговицами. Руки лежали на подлокотниках спокойно. Он не выглядел как человек, которого судят. Он выглядел как человек, который пришёл решить вопрос.
Рядом с ним стоял человек в судейском камзоле с папкой. Защитник. Мор привёз юриста.
На другой скамье сидел Черро. Чистый, бритый, в плаще, который на нём выглядел как форма. Рядом стоял гвардеец.
Наблюдатели занимали скамьи у стен. Крейн, в тёмном платье, среди десятка людей. Мастер Ар, историограф, с записной книжкой. Несколько офицеров штаба. Несколько придворных. Рост, молодой, с напряжённым лицом, в углу.
Король Теодор Третий вошёл через центральную дверь. Все встали. Он прошёл к своему месту за столом, не за ним, а чуть в стороне, на возвышении. Не судья, а наблюдатель. Но наблюдатель, чьё слово было последним.
– Садитесь, – сказал Берт.
Процедура была короткой и жёсткой.
Берт зачитал обвинение. Три пункта. Первый: организация найма частного вооружённого формирования без королевского мандата. Второй: нападение на баронство, находящееся под защитой коронного указа. Третий: воспрепятствование правосудию путём попытки захвата и устранения ключевого свидетеля.
Мор слушал, не меняясь в лице. Когда Берт закончил, юрист герцога поднялся.
– Герцог Мор отвергает обвинения. Расписки с печатью являются подделкой. Нападение на баронство было организовано неустановленными бандитами без связи с герцогом. Граф Черро является осуждённым преступником, чьи показания не могут служить доказательством.
Берт выслушал. Повернулся к Веллю.
– Лорд-казначей. Доказательства.
Велль открыл папку. Методично, документ за документом. Расписки из тайника Черро, заверенные нотариальной пробой печатей. Три пергамента с личной печатью дома Моров, подлинность которых подтверждена королевским хранителем печатей. Контракт о военной поддержке с подписью, идентифицированной независимым экспертом.
Юрист Мора возражал. Он возражал аккуратно, профессионально. Печать могла быть украдена. Подпись могла быть подделана. Документы могли быть сфабрикованы бароном ди Валье, который имел доступ к тайнику Черро.
Я ждал.
Берт повернулся ко мне.
– Барон ди Валье. Ваши показания.
Я встал. Посмотрел на пятерых за столом. На Теодора на возвышении. На Мора, который смотрел на меня с выражением, которое можно назвать любопытством.
– Факты, – сказал я. – Хронология. Тринадцать месяцев назад Граф Маурицио Черро направил наёмников и двух боевых магов для захвата моего баронства. Атака была отбита. Граф Черро арестован. В его тайнике обнаружены восемнадцать документов с личной печатью герцога Мора. Документы переданы лорду-казначею и зарегистрированы в реестре. Девять месяцев назад баронство подверглось второму нападению: шесть магов и пятьдесят мечников. Атака отбита. Маги уничтожены или пленены. Четыре месяца назад баронство подверглось третьему нападению: четыре мага и шестьдесят шесть наёмников. Атака отбита. Командир наёмников, старшина Торн, дал показания: он видел расписку за оплату, заверенную перстнем с печатью дома Моров. Описание перстня: зелёный камень на золотом ободе, герб с крестом и башней. Показания записаны капитаном Лором, коронным офицером из отряда полковника Вейна. Два пленных мага, щитовик Вальд и аэромант Зир, подтвердили, что были наняты через отдельных посредников для «прикрытия атаки на мелкого барона». Одной из целей нападения был захват Графа Черро живым. Все показания записаны, подписаны свидетелями и заверены капитаном Лором.
Я говорил ровно, без эмоций, без пауз. Как на «Прометее», когда представлял данные комиссии. Факт, факт, факт. Каждый подкреплён именем. Каждое имя подкреплено документом. Каждый документ подкреплён другим документом.
Юрист Мора пытался вставлять вопросы. Берт позволял, но коротко.
– Барон. Старшина Торн является вашим пленником. Его показания могли быть получены под давлением.
– Показания записаны капитаном Лором. Капитан Лор является действующим офицером королевской армии. Полковник Вейн готов подтвердить его полномочия.
– Полковник?
Вейн кивнул. Одно движение головы. Военное, короткое.
– Показания капитана Лора и поручика Генца приняты мной лично. Я ознакомился с рапортом, протоколами допросов и приложениями. Подлинность не вызывает сомнений.
Юрист замолчал. Ненадолго.
– Печать на расписке. Торн видел перстень. Но видеть перстень не означает идентифицировать его. Любой перстень с зелёным камнем и крестом мог быть принят за герцогскую печать.
– Лорд-казначей, – сказал Берт.
Велль достал последний документ.
– Оттиск печати с расписки, которую Торн описал, был воспроизведён по его словесному описанию. Королевский хранитель печатей провёл сравнительный анализ с оттиском из герцогского реестра. Заключение: совпадение по всем двенадцати контрольным точкам. Вероятность подделки, по экспертной оценке: ничтожна.
Юрист Мора открыл рот. Закрыл. Посмотрел на своего нанимателя.
Мор сидел неподвижно. Руки на подлокотниках. Лицо каменное. Он не смотрел на юриста. Он смотрел на меня. Прямо. Без злости, без страха. С холодным вниманием хищника, который понимает, что загнан, но ещё не сдался.
– Барон ди Валье, – сказал Мор. Голос ровный, глубокий. Первые слова, которые я от него услышал. – Вы утверждаете, что я трижды пытался уничтожить ваше баронство. Могу ли я спросить: зачем?
Берт посмотрел на Мора. Потом на меня.
– Отвечайте, барон.
– Эфирит, – сказал я. – В шахте моего баронства находится месторождение эфирита. Герцог Мор знал об этом из переписки с Графом Черро. Стоимость запасов, по оценке горного мастера, превышает годовой доход герцогства. Герцог хотел контролировать этот ресурс. Когда политические методы не сработали, он перешёл к военным.
– Эфирит является стратегическим ресурсом короны, – вставил Велль. – По статье четырнадцатой Основного уложения, подтверждённой указом его величества три месяца назад.
Мор повернулся к Веллю.
– Лорд-казначей. Я служил короне двадцать лет. Двадцать лет я командовал армией, охранял границы, подавлял мятежи. Я не позволю, чтобы мальчишка с медным ружьём и кузнецом перевернул порядок, который стоит тысячу лет.
Тишина. Абсолютная.
Мор сказал это, и в зале стало тихо, как в шахте. Потому что он не защищался. Он объявил позицию. Не «я невиновен». А «я защищал порядок». Это было честнее и опаснее любой лжи.
Теодор поднял руку. Все замерли.
– Герцог. – Голос короля был негромким. – Вы только что признали мотив. Не на словах обвинителя, а на своих собственных. Вы считали, что имеете право нарушать закон, потому что защищали порядок. Это позиция мятежника, а не маршала.
Мор побелел. Впервые за весь процесс что-то изменилось в его лице.
– Ваше величество...
– Я не закончил. – Теодор говорил спокойно, без гнева. – Двадцать лет вы служили мне. И двадцать лет вы использовали своё положение для обогащения за счёт мелких баронов, торговцев и поместий. Это не новость. Это терпелось, потому что вы были полезны. Теперь вы не полезны. Теперь вы опасны. Не для мальчишки с медным ружьём. Для короны.
Король замолчал. Повернулся к Берту.
– Первый советник. Продолжайте.
Черро давал показания сорок минут.
Он говорил так, как обещал: полно, точно, без попытки приукрасить свою роль. Рассказал о пяти годах сотрудничества с Мором, о совместных планах по захвату шахты, о разделении прибыли. Рассказал, как Мор через посредников финансировал первое нападение на моё баронство. Рассказал, как Мор контактировал с членами Гильдии для найма магов, минуя официальные каналы.
Юрист Мора пытался подорвать показания. Черро отвечал ровно.
– Граф, вы сами организовали нападение на баронство Валье. Ваши показания против герцога являются попыткой переложить вину.
– Я организовал первое нападение. Это правда. Я арестован и готов нести ответственность. Но второе и третье нападения были организованы герцогом Мором без моего участия. Я сидел в подвале барона ди Валье. Трудно организовать военную операцию из подвала.
Несколько человек на скамьях наблюдателей сдержали улыбку. Черро не шутил. Он констатировал факт. Но факт был достаточно очевиден, чтобы обесценить вопрос юриста.
Торн дал показания после Черро. Его привели из казармы, где содержались пленные. Бывший армейский старшина, который восемь лет назад ушёл из войска, потому что жалованье не платили. Он стоял перед пятью судьями и говорил тем же голосом, которым говорил в моём кабинете месяц назад.
Расписка. Перстень с печатью. Зелёный камень на золотом ободе. Крест и башня. Посредник в Валлене, молодой, в хорошей одежде. Аванс пятнадцать золотых на человека. Задание: разрушить усадьбу, взять шахту, забрать пленника из подвала. Живым. За живого двойная плата.
Торн повторил всё, слово в слово. Не потому что выучил, а потому что помнил. Наёмник, который запомнил каждую деталь, потому что каждая деталь означала деньги.
– Вы видели печать лично? – спросил Берт.
– Лично. Посредник прижал перстень к воску при мне. Я стоял в трёх шагах.
– Можете описать?
– Зелёный камень, плоский, в золотом ободе. Герб: крест внизу, башня над ним. Буквы по краю, не разобрал какие.
Велль положил на стол оттиск из герцогского реестра. Берт показал его Торну.
– Этот?
Торн посмотрел. Кивнул.
– Этот.
Голосование заняло пять минут.
Берт, Велль, Вейн, Харт проголосовали единогласно: виновен по всем трём пунктам. Хельм голосовал последним. Он долго смотрел на документы перед собой. Потом поднял голову и сказал:
– Виновен.
Мор не шевельнулся.
Берт зачитал приговор.
– Герцог Вальтер Мор лишается звания королевского маршала. Лишается права на командование войсками и государственными формированиями. Земли и имущество герцогства Вальтергейм конфискуются в пользу казны. Герцог Мор заключается под стражу в дворцовом остроге до особого распоряжения его величества.
Мор встал. Медленно. Выпрямился. Посмотрел не на Берта, не на Велля. На меня.
– Барон. Вы сломали то, что строилось двадцать лет. Ружьём и крестьянами. Не думайте, что на этом всё кончится.
– Герцог, – сказал Берт. – Вам не предоставлено слово.
– Мне не нужно слово первого советника. – Мор повернулся к Теодору. – Ваше величество. Вы выбрали мальчишку с порохом вместо маршала, который двадцать лет охранял ваш трон. Запомните этот день.
Теодор не ответил. Он кивнул гвардейцам. Двое подошли к Мору. Герцог посмотрел на них, усмехнулся и пошёл к двери. Сам, без конвоя. Гвардейцы шли за ним.
Зал молчал. Юрист Мора собирал бумаги дрожащими руками.
После заседания я вышел в коридор. Олаф стоял у стены, как стоял два часа назад.
– Слышал? – спросил я.
– Стены тонкие. Слышал. Мор лишён звания и земель.
– Да.
Олаф молчал. Потом:
– Мой отец сгорел от руки мага, и никто не ответил. Двенадцать лет. А сегодня маршал королевства лишился всего, потому что мальчишка из баронства привёз бумагу с печатью.
– Не мальчишка. Система. Бумаги, показания, люди. Каждый сделал свою часть.
– Система, – повторил Олаф. Он помолчал. – Раньше система работала на магов. Теперь она работает на вас.
– Не на меня. На закон. Разница.
– Для мага разницы нет.
Крейн подошла. Тихо, как всегда.
– Барон. Поздравляю.
– Рано.
– Нет. Не рано. Мор лишён власти. Его земли у казны. Его люди остались без хозяина. Через месяц наёмники разбегутся, а чиновники перейдут под управление коронного наместника.
– А Рост?
Крейн посмотрела на дальний конец коридора. Рост стоял там, у окна, глядя во двор. Молодой, бледный, с лицом, на котором читалась не злость, а растерянность.
– Рост потерял покровителя. Мор был его каналом влияния. Без Мора Рост остаётся молодым магом без земель, без связей и без фракции. Совет Гильдии разберётся с ним внутри.
– Если он не сделает чего-нибудь глупого.
– Если не сделает. – Крейн помолчала. – Барон. Есть ещё одно.
– Что?
– Хельм проголосовал «виновен». Это стоило ему позиции внутри Совета. Половина Совета считает, что Хельм предал Гильдию, поддержав корону. Вторая половина считает, что он поступил правильно. Раскол.
– Раскол, который вы можете использовать.
– Который мы оба можем использовать. Совет Гильдии перестал быть монолитом. Впервые за тридцать лет фракция, которая считает, что маги должны подчиняться закону наравне с остальными, получила реальный перевес. Не большинство. Перевес.
– Этого достаточно?
– На первое время. Пока вы продолжаете строить то, что строите.
Она кивнула и ушла. Белый плащ мелькнул в конце коридора и исчез.
Вечером я встретился с Веллем и Вейном в кабинете казначея.
Разговор был коротким и деловым. Земли Вальтергейма конфискованы. Литейная мастерская Мора, о которой мы знали из разведданных, обнаружена и запечатана. Внутри нашли три разрушенных бронзовых трубы, остатки пороха, обгоревшие формы и двух раненых мастеров. Мор действительно пытался скопировать технологию. Без эфирита, без понимания принципа. Результат был предсказуемым.
– Порох разрушен эфирным фоном, – сказал я. – Без стабилизации он либо не горит, либо взрывается бесконтрольно. Мор мог экспериментировать ещё десять лет и не найти решения.
– Теперь не будет, – сказал Велль. – Мастерская закрыта, мастера допрошены и отпущены, оборудование вывезено на коронный склад.
– Канал поставки селитры?
– Через казённые склады, как договаривались. Первая партия готова. Три бочки. Отправлю с возвращающимся конвоем.
– Вейн, – сказал я. – Лор остаётся в Валье?
– Остаётся. На постоянной основе. Вейн подписал перевод. Капитан Лор назначен военным советником при баронстве Валье с правом формирования учебных подразделений.
Я кивнул. Лор получил то, что просил. Не жест, а расчёт. Валье стало не просто баронством. Оно стало военным проектом, привязанным к короне.
– И последнее, – сказал Вейн. – Король просил передать. Дословно: «Пусть барон строит. Мне нужны пушки, а не речи.»
– Передайте королю: пушки будут.
Я вернулся на Суконную улицу затемно.
Олаф шёл рядом. Молча, как всегда. Улицы Аркенбурга были пусты: осень, холод, редкие фонари. Наши шаги гулко отдавались от каменных стен.
У дома вдовы Хинт нас ждал Март.
– Новости, – сказал он. – Из баронства. Тим прислал мальчишку через Серую Броду. Всё в порядке. Бурт и Серт льют, Лор проводит стрельбы, Эверт вернулся на третий ярус. Функ ведёт себя тихо.
– Хорошо.
– И ещё. От Ренарда. Записка, принесённая час назад.
Я взял лоскут. Знакомый мелкий почерк.
«Совет Гильдии провёл внеочередное голосование. Фракция Крейн получила шесть голосов из двенадцати. Председатель Хельм воздержался. Результат: паритет, решение не принято. Следующее голосование через три недели. Рост лишён статуса члена делегации Совета за несанкционированный контакт с обвиняемым. Ренард.»
Паритет. Не победа, не поражение. Шесть на шесть, Хельм посередине. Гильдия замерла в равновесии, и каждый следующий шаг мог качнуть маятник в любую сторону.
Рост лишён статуса. Молодой фанатик, который связался с Мором, теперь не имел голоса в Совете. Но фанатик без статуса опаснее фанатика с полномочиями. Полномочия обязывают к осторожности. Без них человек свободен.
– Март. Завтра выезжаем. Домой.
– Тем же маршрутом?
– Нет. Через территорию Дорна. Лесом. Те двое, которые ждали на перевале, могут быть людьми Мора, а люди Мора ещё не знают, что их хозяин в остроге.
– Через Дорна дольше.
– Зато тише.
Я поднялся в комнату. Свеча. Стол. Тишина.
На столе лежал лист, который я исписал вчера ночью. Подготовка к трибуналу. Хронология, факты, имена. Теперь лист стал ненужным. Всё было сказано.
Мор в остроге. Его земли у казны. Его армия осталась без маршала. Его наёмники разбежались или сидят в плену. Его литейка запечатана.
Война с Мором закончилась. Не на поле, а в зале суда. Не пулями, а документами. Не грохотом, а тишиной, в которой пятеро людей за столом произнесли одно слово: «Виновен.»
Но Мор предупредил. «Не думайте, что на этом всё кончится.» Слова загнанного человека или слова человека, который знает что-то, чего не знаю я?
Гильдия в расколе. Рост свободен и зол. Литейка Мора закрыта, но знание о порохе расползается. Через год, через два кто-то другой попробует то, что не удалось Мору. С лучшими мастерами, с украденной щепоткой эфирита, с информацией, которую Рост или кто-то из его людей унесёт из столицы.
Технологическое преимущество не бывает вечным. Виктор Громов знал это лучше, чем кто-либо. На Земле каждое новое оружие копировалось в течение поколения. Здесь будет так же. Вопрос не в том, украдут ли секрет, а в том, что я успею построить до этого момента.
Пушки. Нарезные стволы. Двадцать дальних стрелков. Резцовый станок, который снимет зависимость от одного человека. Эфиритовый порох, который сделает оружие доступным любому мастеру. Военная школа, которая превратит крестьян в солдат нового типа. Система, которая переживёт своего создателя.
На «Прометее» Виктор Громов строил заводы. Заводы работали десятилетиями.
Арморн ди Валье строил будущее. Будущее, в котором маг не был богом. В котором крестьянин с ружьём стоил столько же, сколько аристократ с огненным шаром. В котором закон защищал всех, а не только тех, у кого есть дар.
Я погасил свечу.
Завтра домой. В баронство. К печам, станкам, чертежам. К Бурту, который льёт бронзу. К Серту, который проверяет формы. К Тиму, который учит людей стрелять. К Лору, который строит армию. К Расту, который стреляет лучше всех. К Эверту, который роет третий ярус.
К системе, которая работала.
Мор проиграл. Но война не закончилась. Война только менялась. Из войны мечей и магии в войну систем, идей и школ. И в этой войне побеждал тот, кто строил быстрее, учил глубже и думал дальше.
Я закрыл глаза. В темноте перед внутренним взором стояла схема: двадцать нарезных стволов, три пушки, резцовый станок, эфиритовый порох. Четыре проекта, каждый из которых приближал момент, когда система станет неуязвимой.
Система. Не человек. Система.
На холме в Валье менялся часовой. Я не видел этого, но знал. Потому что система работала, даже когда я был за пять дней пути.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 22: Пепел Гильдии

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 22: Пепел Гильдии
Дорога из Аркенбурга заняла пять дней.
Через территорию Дорна, лесом, как и планировал. Март вёл уверенно, не сбиваясь. Те двое, которые ждали на перевале, так и не показались: либо ушли, узнав, что Мор арестован, либо ещё стояли там, караулили пустую дорогу. Мне было всё равно. Пусть караулят.
Олаф ехал рядом со мной с самого выезда из Аркенбурга. Конвой Рейнхольда дошёл до столицы без происшествий, Черро передан в дворцовый острог, и после трибунала Олаф уже не отходил далеко: молчал, смотрел по сторонам и держался так, словно дорога домой тоже могла обернуться засадой.
На пятый день мы увидели баронство.
Холм. Дым из трубы литейки. Часовой на гребне, который заметил нас, когда мы были ещё на дальнем конце поля. Я видел, как он повернулся и крикнул вниз. Через три минуты у ворот стоял Тим.
– Барон. – Он коротко кивнул. – С возвращением.
– Доклад.
– Всё цело. Потерь нет. Бурт и Серт льют. Лор проводит стрельбы за северным склоном. Эверт на третьем ярусе. Функ ведёт себя тихо.
Пять коротких фраз. Весь срез состояния баронства. Тим научился докладывать так, как нужно: коротко, по существу, без лишних слов. Год назад он стоял бы у ворот и ждал, пока я сам спрошу каждую деталь.
– Хорошо. Олаф, лошадей на отдых. Март, поешь и приходи в кабинет. Тим, зови Лора, Криса и Бурта.
Я поднялся на крыльцо. Знакомый скрип ступеней. Знакомый запах дыма и металла, который пропитал всё баронство. Домой.
Совещание началось через час.
Пятеро за столом: Лор, Олаф, Крис, Тим, Бурт. Март стоял у стены, ел хлеб с солониной и слушал.
– Итоги столицы, – сказал я. – Коротко. Мор осуждён. Лишён звания маршала, земель и имущества. Сидит в дворцовом остроге. Его литейка в Вальтергейме вскрыта и запечатана. Лор официально закреплён при Валье как военный советник короны. Велль начал поставку селитры через казённые склады. Король сказал: «Мне нужны пушки, а не речи.»
Тишина. Каждый переваривал.
– Значит, война кончилась? – спросил Бурт.
– Война с Мором кончилась. Но Мор был только частью проблемы.
– Гильдия, – сказал Лор.
– Гильдия. – Я достал из кармана записку Ренарда, которую получил в Аркенбурге. – Совет Гильдии. Голосование: шесть за фракцию Крейн, шесть против. Хельм воздержался. Паритет. Рост лишён статуса члена делегации за контакт с Мором. Следующее голосование через три недели.
– Паритет, – повторил Лор. – Это не победа.
– Нет. Но и не поражение. Крейн держит половину Совета. Хельм посередине. Маятник может качнуться в любую сторону.
– Что может его качнуть?
– Вот это главный вопрос. – Я положил записку на стол. – Пока Мор был активной угрозой, у Крейн был аргумент: Гильдия сотрудничала с преступником, нужно очиститься. Теперь Мор в остроге. Аргумент ослаб. Ястребы в Совете скажут: «Проблема решена. Пора заняться настоящей угрозой. А настоящая угроза это мальчишка с порохом, который ломает тысячелетний порядок.»
– Они могут выставить Арморна новым врагом, – сказал Крис.
– Могут. Не напрямую. Не в открытую. Коронный указ запрещает любые действия против баронства. Но указ не запрещает политическое давление, экономическую блокаду, инспекции, жалобы, запросы. Тысячу маленьких ударов, каждый из которых по отдельности законен, а вместе душат.
Олаф молчал. Он слушал, как слушал всегда: тяжело, внимательно, запоминая. Потом сказал:
– Рост.
– Рост, – подтвердил я. – Лишён статуса, но не лишён дара, связей и фанатизма. Он встречался с человеком Мора в столице накануне трибунала. Мор арестован, но Рост на свободе. Крейн предупреждала: фанатик без полномочий опаснее фанатика с ними.
– Где он сейчас?
– Не знаю. Ренард не упоминал. Это само по себе тревожно.
После совещания я спустился к литейке.
Бурт шёл рядом, объясняя на ходу. Серт работал у второй печи, которая вышла на полный режим за время моего отсутствия. Глиняные формы стояли рядами на стеллаже, подготовленные Хорстом: три комплекта для аркебузных стволов, один для пушечной заготовки.
– Темп, – сказал Бурт. – Три ствола в день. Четвёртый через день, если Хорст успевает с формами. За время вашего отъезда: шестнадцать готовых заготовок. Четырнадцать аркебузных, две пушечные.
Я подошёл к стеллажу. Бронзовые заготовки лежали ровно, каждая обёрнута в ветошь. Грубые снаружи, с литейными рёбрами и наплывами, но я видел, что Серт работал чище, чем месяц назад. Стыки глаже, наплывы меньше, стенки ровнее. Мастер колоколов осваивал новое ремесло с той тщательностью, которая отличает настоящего профессионала.
– Серт.
Литейщик обернулся. Лицо закопчённое, руки в перчатках из толстой кожи. Кивнул коротко, молча. Он не любил разговоров за работой.
– Хорошая партия. Качество лучше, чем до моего отъезда.
– Печь ровнее, – сказал Серт. Три слова. Для него это была длинная речь.
Я прошёл к своему рабочему месту. Деревянное ложе для зажима ствола, стул, инструменты. Всё чисто, убрано. Тим следил.
Шестнадцать заготовок ждали. Четырнадцать аркебузных нуждались в впайке эфирита. Из них некоторым после впайки можно будет нарезать канавки, превращая в нарезные стволы. Две пушечные требовали отдельной работы: три эфиритовые вставки каждая, более длинная и тонкая манипуляция структурой.
Я положил руки на первую заготовку. Холодная бронза. Знакомая тяжесть. Привычное ощущение на ладонях, которое значило: дома.
Дар включился мягко, без усилия. Вход в металл. Кристаллическая решётка бронзы раскрылась перед внутренним зрением, и я ощутил, насколько проще это стало. Месяц назад после столичного перерыва я боялся, что дар ослабнет без ежедневной нагрузки. Наоборот. Отдых сделал то же, что делает отдых для перетренированной мышцы: восстановил и дал расти. Контроль стал точнее. Запас ощущался глубже. Градиентный слой между бронзой и эфиритом ложился с первого прохода, без повторных коррекций.
Первую впайку я закончил за тридцать пять минут вместо обычных сорока пяти.
– Быстрее, – сказал Бурт, который стоял рядом.
– Быстрее. Дар растёт. Как мышца.
– Вы каждый раз так говорите.
– Потому что каждый раз это правда.
Вторую впайку я сделал за тридцать две минуты. Третью за тридцать. После третьей мана просела до половины, но не до четверти, как было раньше. Я мог продолжать.
Четвёртую впайку я закончил к вечеру. Четыре ствола за один день. Новый рекорд. Раньше максимум был два, после которых ноги подкашивались.
Бурт смотрел, как я выпрямился после четвёртого ствола. Не шатнулся, не побледнел. Просто встал и потянулся.
– Четыре, – сказал он.
– Четыре. Если темп сохранится, за три дня я впаяю оставшиеся. Плюс те, что Серт отольёт за это время. К концу недели общий парк выйдет за шестьдесят.
– Шестьдесят стволов, – повторил Бурт. – Шестьдесят. Помните, когда мы сделали первый?
– Помню.
– Я тогда думал, что вы сумасшедший. Палка из бронзы, которая кидает кусок свинца. Теперь у нас их шестьдесят, и король просит ещё.
– Будет больше.
– Знаю. – Бурт помолчал. Почесал рыжую бороду. – Барон. Пушечные заготовки. Две штуки. Хорст говорит, формы получились хорошо. Стенки ровные.
– Завтра. Пушечные после аркебузных. Приоритет: стволы, которые стреляют сегодня, важнее стволов, которые стреляют завтра.
На второй день после возвращения Март пришёл с новостями.
Он был в Серой Броде, куда выехал утром и вернулся к полудню. Лицо спокойное, но я уже знал его: когда Март был по-настоящему спокоен, он улыбался. Сейчас он не улыбался.
– Две вещи. Первая. Мой человек в Валлене пишет: литейка Мора в Вальтергейме запечатана, но двое мастеров, которые там работали, не вернулись домой. Пропали. Ушли до того, как коронные люди прибыли.
– Пропали. Или ушли по приказу.
– Или ушли по приказу. Мастера, которые видели, как Мор пытался лить стволы. Мастера, которые знают, как выглядит процесс, даже если не понимают, почему он не работает. Если кто-то наймёт этих людей и добавит к ним человека, который знает про эфирит...
– Мор в остроге. Кто может их нанять?
– Рост. – Март не мигнул. – Или кто-то из ястребиной фракции Совета. Или кто-то третий, кого мы пока не видим.
Я помолчал. Двое мастеров. Люди, которые своими руками трогали бронзовые трубы, видели расплав, слышали хлопки и взрывы. Они не знали секрета эфиритовой вставки, иначе Мор давно бы стрелял. Но они знали форму. Знали размер. Знали, что нужна полоска какого-то минерала внутри ствола, потому что стволы без полоски взрывались. Они не знали, какого минерала. Они не знали, как крепить. Но они знали, что искать.
Это была утечка. Не полная, не смертельная, но реальная. Два человека с частью головоломки гуляли по Аркену, и рано или поздно кто-то их найдёт.
– Март. Имена?
– Мой человек узнаёт. Один из них, по слухам, родом из Каррена. Второй из пригорода Аркенбурга.
– Каррен, – повторил я. – Зир из Каррена.
Март кивнул. Он тоже заметил совпадение.
– Вторая вещь, – сказал Март. – Серая Брода. Слухи. Новые, которых не было, когда мы уезжали. Народ на рынке говорит, что Гильдия собрала какую-то «комиссию по восточным землям». Не трибунал. Не инспекция. Комиссия. Три мага выехали из столицы неделю назад, направление на восток. Не на Валье напрямую. В общем направлении.
– Кто говорит?
– Жена кузнеца в Серой Броде. Её брат работает конюхом при гильдейском подворье в Аркенбурге. Видел, как трое в плащах без знаков выезжали через южные ворота.
Трое в плащах без знаков. Не официальная делегация с белыми плащами и серебряными застёжками. Трое тихих людей, которые уехали не через главные ворота, а через южные. Не по королевскому тракту, а по дороге, которая вела через мелкие баронства и сёла на восток.
– Лор, – сказал я.
Лор вошёл через минуту.
– Три мага. Направление на восток. Без знаков Гильдии. Неделю назад из столицы.
Лор сел. Достал записную книжку. Привычка, которая стала частью его тела, как меч у другого офицера.
– Без знаков. Это не официальная миссия Совета. Совет направляет магов с плащами и мандатом. Без знаков значит неофициально. По чьему приказу?
– Хельм? Крейн? Ястребы?
– Крейн предупредила бы. Хельм воздержался при голосовании и не стал бы действовать в обход решения. Ястребы? Возможно. Половина Совета, которая считает, что Арморн и его пушки опаснее Мора.
– Или Рост, – сказал Март.
– Рост лишён статуса. Он не может направлять магов от имени Совета.
– Не от имени Совета. Лично. Рост фанатик, но не идиот. У него есть связи, деньги, и теперь у него есть ненависть.
Я посмотрел на карту, которая лежала на столе. Аркенбург на западе. Серая Брода в центре. Валье на востоке. Дорога шла через перевал, потом через равнину, потом через лесной тракт. Неделя пути из столицы верхом.
– Если они выехали неделю назад, они уже прошли перевал. Через два-три дня будут в районе Серой Броды.
– Или уже прошли Серую Броду и двигаются дальше, – заметил Лор. – Мы не знаем точного маршрута. Они могли обойти город.
– Крис. Наблюдатели на развилке и на тракте. Усилить до двух постоянных постов. Любой путник с магическим снаряжением или без опознавательных знаков фиксируется и докладывается немедленно.
Крис кивнул.
– И отдельно. Март, записку Ренарду. Короткую. Вопрос: кто направил трёх магов без знаков на восток неделю назад. Ответ нужен быстро.
– Отправлю сегодня.
На третий день я нарезал два ствола.
Десятый и одиннадцатый нарезные. Четыре канавки на каждый, по спирали, шаг подобранный ещё на шестом стволе и с тех пор не менявшийся. Дар шёл ровно, без напряжения. Бронза послушно перестраивалась под магическими пальцами, которых не было, и канавки ложились глубоко, точно, с уплотнением стенки.
Двадцать пять минут на ствол вместо прежнего часа десяти. Дар не просто рос. Он менял качество. Раньше каждая канавка была усилием. Теперь каждая канавка была движением, и разница между ними была как разница между человеком, который учится ходить, и человеком, который идёт, не задумываясь о ногах.
После двух нарезных я впаял эфирит ещё в три заготовки. Мана просела к вечеру до трети, но без тошноты, без тумана в голове. Чистая усталость, как после долгой физической работы.
Итог дня: пять обработанных стволов. Три новые впайки, две нарезки. Общий парк баронства на вечер третьего дня: пятьдесят три гладкоствольные аркебузы, одиннадцать нарезных стволов, три пушки. Две пушечные заготовки ждали впайки.
Я стоял у входа в кузню и смотрел, как солнце садилось за западный склон. Воздух пах дымом, железом и осенью. Где-то за северным склоном Раст стрелял из нарезного ствола. Звук был знакомый: хлёсткий, резкий, отличающийся от глухого бухания гладкоствола. Звук, от которого маги умирали на расстоянии, с которого не могли защититься.
На четвёртый день Лор принёс мне рапорт.
Не свой. Копию рапорта, который Рейнхольд оставил перед отъездом из баронства. Лор нашёл его в пакете документов, которые лейтенант передал перед отбытием конвоя.
– Рейнхольд фиксировал обстановку, – сказал Лор. – Как штабной офицер, которым он и является. Вот что он написал.
Я прочитал. Аккуратный, мелкий почерк. Человек, который привык экономить бумагу.
«Баронство Валье. Наблюдения за четыре дня пребывания.
Производство: две литейные печи, одна новая. Темп литья высокий. Мастер-литейщик (Серт) работает профессионально. Качество заготовок улучшается. Запас меди достаточный, олово на пределе.
Вооружение: видел не менее сорока аркебуз, хранящихся в оружейной. Стволы бронзовые, на части из них на срезах заметны тонкие полоски минерала, вмонтированного в стенку. Назначение минерала неизвестно, но, вероятно, связано с функционированием оружия. Видел также три орудия крупного калибра (пушки) на позициях холма. Расчёты обучены.
Кадры: личный состав баронства значительно превышает ожидаемый для владения такого размера. Стрелки обучены, дисциплинированы. Капитан Лор встроен в структуру управления. Оборона холма организована по военному образцу.
Шахта: добыча минерала ведётся постоянно. Горный мастер Эверт руководит работами. Третий ярус в подготовке.
Общая оценка: баронство Валье является не земледельческим хозяйством, а военно-промышленным объектом.»
Военно-промышленный объект. Рейнхольд видел ровно то, что видел. Не больше, не меньше. Штабной офицер, который привык оценивать объекты и записывать наблюдения. Его рапорт уйдёт к Вейну. Вейн прочтёт. Возможно, покажет королю.
– Лор. Это проблема?
– Нет. Это факт. Вейн знает, что у вас здесь. Он сам послал меня сюда. Рейнхольд подтверждает то, что Вейн уже понимает. Но если этот рапорт увидит кто-то, кроме Вейна и короля...
– Если его увидят в Гильдии.
– Если его увидят в Гильдии, он станет списком мишеней. Две печи. Оружейная с сорока стволами. Три пушки на холме. Шахта. Горный мастер. Мастер-литейщик. Капитан Лор. Барон ди Валье.
Я сложил рапорт.
– Рейнхольд пишет то, что видит. Это его работа. Мы не можем и не должны этому мешать. Но мы должны убедиться, что канал между Вейном и нами остаётся закрытым. Март, проверь через свои источники: кто имеет доступ к документам полковника Вейна, кроме самого Вейна и его адъютантов.
– Сделаю.
Вечером четвёртого дня я спустился к Зиру.
Решение пришло не внезапно. Оно вызревало с того дня, когда Эверт пожаловался на вентиляцию третьего яруса, и продолжало расти каждый раз, когда Лор упоминал шахту, когда Бурт ругал тягу во второй печи, когда я думал о пороховой пыли в закрытом помещении.
Зир жил уже не в сарае, а в отдельной комнате у кузни. Бедро зажило, он ходил с лёгкой хромотой, но ходил. Далль приносил ему еду. Крис проверял каждый вечер.
Аэромант сидел на лавке и читал. Не книгу, у него не было книг. Мои старые записи о расчётах пороховых зарядов, которые Тим дал ему по моему указанию перед отъездом. Проверка: если Зир интересуется только магией и войной, он отложит записи. Если ему интересна инженерия, он будет читать.
Он читал.
– Барон. – Зир поднял голову. – Здесь ошибка.
– Где?
– Четвёртая строка. Масса заряда для ствола длиной двадцать восемь калибров. Вы написали «три с четвертью скрупула». Но если ствол двадцать восемь калибров, а диаметр канала... – Он нахмурился. – Я не знаю точного диаметра. Но по пропорции масса должна быть ближе к трём с половиной.
Я сел на табурет.
Зир не просто прочитал записи. Он пересчитал. Не магическим чутьём, а арифметикой. Парень, которого учили плести заклинания воздуха, самостоятельно разобрался в инженерном расчёте навески и нашёл расхождение.
Он был прав. Три с четвертью скрупула были написаны для ствола с чуть меньшим калибром. Для текущего стандартного ствола правильнее было три с половиной. Ошибка некритичная, но ошибка.
– Хороший глаз, – сказал я.
– Арифметика. Мастер Кедр в Каррене заставлял нас считать потоки в кубических мерах. Воздух для мельницы нужно считать точно, иначе зерно либо не сохнет, либо разлетается.
– Зир. Я принял решение.
Он замолчал. Ждал.
– Крис проверил ваши слова о Каррене. Мастер Кедр существует. Мельницы, которые вы описывали, существуют. Человек, которого вы назвали Лизом, тоже подтверждается по описанию через отдельный канал. Ваши показания совпадают с показаниями Вальда в ключевых точках и расходятся в тех, которые каждый из вас видел со своей стороны. Это признак правды, а не согласованной лжи.
– Значит?
– Значит, вы начинаете работать. Не завтра, а сейчас. Три задачи. Первая: шахта. Третий ярус. Эверт скажет, что нужно. Вентиляция. Направленный поток воздуха сверху вниз по стволу, постоянный, управляемый. Вторая: печи. Бурт объяснит. Раздувание, контроль тяги, равномерность жара. Третья: пороховая мастерская. Удаление пыли из воздуха. Мелкая взвесь пороха в закрытом помещении означает взрыв.
Зир слушал, и я видел, как менялось его лицо. Не радость. Не облегчение. Сосредоточенность человека, который получил задачу и начинал считать, как её выполнить.
– Правила, – продолжил я. – Те же, что я говорил. Не колдовать без моего разрешения или без прямого указания Эверта, Бурта или Лора. Работать руками, когда руки достаточно. Объяснять, что делаете и зачем, каждому, кто спросит. Ни одного слова высокомерия к людям без дара. Ни одного.
– Понял.
– И последнее. Если вы соврёте мне хотя бы раз. Хотя бы в мелочи. Вы уедете из баронства в тот же день. Без наказания, без верёвки. Просто уедете. И забудете всё, что здесь видели. Условие простое?
– Простое.
– Тогда завтра утром идите к Эверту. Он ждёт.
Зир встал. Хромая, но прямо.
– Барон. Спасибо.
– Не благодарите. Работайте.
На пятый день пришёл ответ от Ренарда.
Не записка. Письмо, длиннее обычного. Март привёз его из Серой Броды, куда его доставил курьер, оставивший конверт у знакомого трактирщика.
Я вскрыл конверт в кабинете, при Лоре.
«Барону ди Валье. Срочно.
Комиссия по восточным землям. Инициатива не Совета. Инициатива Дайна.
Дайн внёс предложение на закрытом совещании тремя днями ранее. Формулировка: «Оценка влияния нестандартных вооружений на эфирный фон восточных баронств». Не военная инспекция. Не расследование. Научная оценка. Хельм не возражал, поскольку формулировка не нарушает коронный указ. Крейн возражала, но была в меньшинстве по процедурному вопросу: для научной оценки не требуется полное голосование Совета, достаточно решения профильной комиссии.
Состав: трое. Два мага-исследователя из академической фракции, один практик-наблюдатель. Имена: Тальс (специалист по эфирным полям, 40 лет, нейтральная позиция), Меро (алхимик, 55 лет, известен работами по стабилизации веществ в эфирном фоне), третий неизвестен. Мандат: право наблюдения и опроса, без права вмешательства, конфискации или ареста.
Крейн просила передать: формально комиссия безопасна. Но если Тальс или Меро обнаружат принцип эфиритовой стабилизации, информация уйдёт в Совет. А из Совета, через шесть голосов ястребиной фракции, она может уйти куда угодно.
Мой совет: не блокировать. Блокировка будет нарушением Кодекса и даст ястребам аргумент для более жёсткой миссии. Лучше впустить и контролировать, что они увидят. Как с Функом.
Рост: был замечен в Валлене четыре дня назад. Один, без слуги. Покупал лошадей.
Ренард.»
Я положил письмо на стол.
Дайн. Политик, который на заседании в тронном зале предлагал компромисс с правом инспекции. Которого я отверг. Теперь он нашёл лазейку. Не инспекция. Научная оценка. Формулировка, которая обходила коронный указ, как вода обходит камень.
– Лор.
– Слышал. Научная комиссия. Два исследователя и наблюдатель. Право наблюдения без вмешательства.
– Что они могут увидеть?
Лор подумал. Достал записную книжку, открыл страницу с перечнем производственных площадок баронства.
– Литейка. Снаружи это просто кузня с двумя печами. Они увидят бронзу, формы, заготовки. Ничего секретного. Стволы без эфирита выглядят как трубы. Эфиритовая вставка видна только изнутри или на срезе.
– Если они возьмут готовый ствол и исследуют его магическим зрением?
– Тогда увидят эфирит. Но у нас есть право не давать им готовые стволы. Мандат «наблюдение и опрос», не «конфискация».
– Шахта. Если они спустятся в шахту, они увидят эфирит. Это минерал, он светится. Любой маг с минимальной подготовкой распознает его.
– Шахту показывать нельзя, – сказал Лор.
– Шахта на балансе короны. По коронному указу, доступ к стратегическим ресурсам контролируется казной. Без разрешения Велля ни один гильдейский маг не имеет права спускаться в шахту. Это наш щит.
– Если они запросят разрешение?
– Велль не даст. Не потому что он наш союзник. Потому что казначей не отдаёт контроль над ресурсами, которые приносят двадцать процентов доли в казну. Это его интерес.
Лор записал.
– Пороховая мастерская, – продолжил я. – Если они увидят порох и поймут, что он стабильно горит в эфирном фоне, это поднимет вопрос «почему?». Алхимик Меро, специалист по стабилизации, может задать правильный вопрос. Мастерскую нужно закрыть на время визита. Уборка, вентиляция, ремонт. Порох убрать в подвал.
– А если они спросят, где мастерская?
– У нас нет мастерской. У нас есть хозяйственное помещение, которое используется для разных целей. Сейчас там ремонт.
Лор посмотрел на меня. Тень улыбки на лице, которое редко улыбалось.
– Барон. Вы ведёте себя как контрразведчик.
– Я веду себя как инженер, который защищает интеллектуальную собственность. На «Прометее» перед каждой комиссией мы убирали со столов чертежи, которые комиссия не должна была видеть. Это не ложь. Это управление доступом.
– Стрельбы?
– Прекратить на время визита. Все стволы убрать в оружейную, закрыть на замок. Стрелков перевести на хозяйственные работы. Если комиссия спросит, где оружие, ответ: «Хранится в соответствии с коронным регламентом. Для осмотра требуется разрешение полковника Вейна.»
– Они узнают.
– Они узнают, что у нас есть оружие. Это не секрет. Они не узнают, как оно работает. Разница между «знать, что» и «знать, как» измеряется годами.
Ренард написал ещё одно. Рост был в Валлене. Покупал лошадей. Один, без слуги.
Валлен. Порт, торговый город, перекрёсток западных путей. Место, где нанимали наёмников для Мора. Место, где Рейн вербовал мечников, а Лиз вербовал магов.
Рост покупал лошадей. Не одну. Лошадей, множественное число. Молодой маг без земель и без официального статуса покупал лошадей в городе, через который шли контракты на наём.
– Март. Твой человек в Валлене. Может узнать, сколько лошадей Рост купил и куда поехал?
– Попробую. Но мой человек в Валлене торговец тканями, а не разведчик. Он слышит то, что говорят на рынке, не больше.
– Этого достаточно. Молодой маг, покупающий лошадей в Валлене, не остаётся незамеченным.
Март ушёл. Я остался с картой.
Рост в Валлене. Двое мастеров из литейки Мора пропали. Комиссия Дайна едет на восток. Три отдельные линии, каждая из которых по отдельности объяснялась естественными причинами. Рост мог уехать от злости, подальше от столицы, где его унизили. Мастера могли разбежаться, испугавшись ареста Мора. Комиссия Дайна могла быть просто бюрократической уловкой для сохранения лица Гильдии.
Но три совпадения одновременно не бывают случайными. На «Прометее» это называлось «корреляция рисков»: когда три независимые угрозы появляются в одном временном окне, они почти всегда связаны. Не обязательно одним человеком, не обязательно одним планом. Но одним контекстом.
Контекст был прост. Мор проиграл. Гильдия раскололась. Технология пороха расползается. И каждый, кто потерял от этих событий, сейчас искал способ вернуть утраченное. Рост искал по-своему. Дайн по-своему. Мастера Мора по-своему. Три течения, которые текли в одну сторону.
Против меня.
На шестой день Эверт поднялся из шахты с выражением лица, которого я у него ещё не видел. Не хмурым. Удивлённым.
– Зир работает, – сказал горный мастер.
– Работает?
– Направленный поток. Вертикальный, сверху вниз. Я поставил его у верхнего ствола, показал, куда дуть. Он дунул. – Эверт почесал затылок. – Барон, я тридцать лет в шахтах. Мы ставим ветровые мехи, строим тяговые каналы, жжём факелы для подъёма тёплого воздуха. Всё это громоздко, медленно и работает только в прямых штольнях. Этот парень встал у ствола, поднял руки, и через минуту на третьем ярусе стало дышать как на поверхности. Он поддерживал поток три часа без перерыва. Три часа. Мои люди работали, как наверху.
– Мана?
– Спросил его. Говорит, четверть потратил. На три часа. Это немного?
– Это немного.
Аэромант, чей дар маги считали второсортным, решил за три часа проблему, которую Эверт не мог решить неделями. Вентиляция третьего яруса, где начинался пласт эфирита, от которого зависело всё. Одна задача из трёх.
Я нашёл Зира у кузни. Он сидел на бревне, пил воду. Лицо бледное, но не измученное.
– Как?
– Просто, – сказал Зир. – Воздух послушный. Ему нужен только толчок и направление. Дальше он идёт сам по стволу, потому что ствол узкий и стенки холодные.
– Печи?
– Бурт показал. Тяга слабая из-за длинного дымохода. Я могу поднять поток на входе, усилить горение. Но нужно быть рядом. Когда я уйду, тяга вернётся к прежней.
– Как долго вы можете поддерживать поток у печи?
– Весь день, если поток слабый. Час, если сильный. Зависит от того, что нужно.
Час сильного потока для усиленного горения. Достаточно для одной плавки. Серт лил бронзу за сорок минут. Если Зир даст ровный мощный поток на это время, температура в печи поднимется, и качество отливки улучшится. Меньше пор, меньше каверн, стенки плотнее.
– Завтра работаете с Буртом. Одна плавка с усиленной тягой. Посмотрим на результат.
Зир кивнул. Допил воду. Встал.
– Барон. Ещё одно.
– Да.
– Порох. Ваши записи, которые я читал. Пороховая пыль в воздухе. Я могу не просто удалять её. Я могу собирать. Направить поток к мокрой ткани у потолка, пыль осядет на ткани. Чистый воздух останется. Простая схема.
Простая схема. Для аэроманта с даром воздуха. Для инженера с «Прометея» это была система пылеулавливания. Принцип, который на Земле реализовался через фильтры, вентиляторы и кондиционеры. Здесь один человек с «бесполезным» даром мог заменить их все.
– Хорошо. Покажете, когда начнём работу в мастерской.
Вечером шестого дня я сидел в кабинете.
Свеча, карта, блокнот. Привычный набор. Часовой на гребне. Тишина, нарушаемая только стуком молотка из кузни: Бурт работал поздно, готовил ложе для нового ствола.
Перед глазами лежал лист с цифрами. Итоги первой недели после трибунала.
Стволы: пятьдесят четыре гладкоствольных, одиннадцать нарезных. Рост на восемь единиц за неделю.
Пушки: три. Две заготовки ждут впайки.
Люди: Зир включён в рабочий контур. Эверт доволен. Бурт осторожно доволен.
Комиссия Дайна: ожидается через несколько дней. План готов: управление доступом, закрытие мастерской, шахта под щитом коронного указа.
Рост: Валлен. Лошади. Неизвестная цель. Неизвестный план. Тревога.
Мастера Мора: двое пропавших. Каррен и Аркенбург. Люди с частью секрета, которые ходят по Аркену без присмотра.
Гильдия: паритет в Совете. Хельм в центре. Маятник. Три недели до следующего голосования.
Я откинулся на спинку стула.
На «Прометее» Виктор Громов управлял проектами. У каждого проекта были три фазы: разработка, испытание, серия. Разработка самая творческая, испытание самое опасное, серия самая рутинная. Но именно серия решала всё. Прототип мог быть гениальным, но если его нельзя повторить десять, сто, тысячу раз, он оставался игрушкой.
Валье проходило границу между испытанием и серией. Прототипы работали. Пушки стреляли. Нарезные стволы убивали магов. Эфиритовая вставка стабилизировала порох. Всё доказано. Всё подтверждено боем, трибуналом, королевской поддержкой.
Теперь нужно было превратить это в систему, которая работает без меня.
Четыре впайки в день. Если темп сохранится, через две недели я обработаю все заготовки, которые Бурт и Серт дадут за это время. Через месяц общий парк перевалит за восемьдесят. Через два за сотню.
Но даже четыре впайки в день оставались бутылочным горлышком. Я один. Если завтра меня не станет, через неделю впайка прекратится, через месяц запас эфиритовых стволов исчерпается, и баронство останется с трубами, из которых нельзя стрелять.
Резцовый станок. Чертёж лежал на краю стола, начатый ещё до поездки в столицу. Два маховика, червячная пара, направляющая для ствола, резец из закалённой стали. Механическая нарезка, грубее, чем руками с даром, но воспроизводимая. Бурт мог построить станок за две-три недели, если я дам точные размеры и допуски.
Эфиритовый порох. Идея, которую я обдумывал с тридцать девятого дня. Если добавить мелкую эфиритовую пыль прямо в пороховой состав, можно получить самостабилизирующуюся смесь. Порох, который горит ровно в эфирном фоне без вставки в стволе. Дорого: эфирит ценнее золота. Расточительно: часть минерала сгорит вместе с порохом. Но воспроизводимо любым мастером без дара.
Два контура страховки. Один механический, другой химический. Оба нужно начинать параллельно.
Я достал чистый лист и начал дорабатывать чертёж станка. Размеры, допуски, материалы. Направляющая из кованого железа. Червячная пара из бронзы, потому что бронза не ржавеет и даёт гладкое скольжение. Резец из закалённой стали, угол заточки сорок пять градусов, ширина кромки в два волоса. Подача через маховик с передаточным отношением один к восьми: один оборот маховика, одна восьмая оборота резца вокруг ствола.
На «Прометее» такой станок назвали бы примитивным. Здесь он был следующей революцией. Не столь эффектной, как первый выстрел из аркебузы, но более важной. Потому что первый выстрел доказывал, что оружие возможно. Станок доказывал, что оружие возможно без мага.
На седьмой день, утром, Крис доложил.
– Трое. На тракте. Верхом. Подъехали к развилке у Серой Броды час назад. Наблюдатель видел: плащи серые, без знаков. Лошади хорошие, не местные. У одного на поясе что-то вроде жезла. Повернули на восток. К нам.
Комиссия Дайна.
– Сколько до баронства?
– Полдня, если не спешат.
Я повернулся к Лору.
– План в действие. Тим, стволы в оружейную, замок. Бурт, стрельбы прекратить. Крис, мастерскую закрыть, порох в подвал. Эверт, шахта работает в обычном режиме, но Зира наверх, он пусть помогает Бурту у печи. Не под землёй. Если они решат спуститься, мы ссылаемся на коронный указ.
– А если они просто попросятся посмотреть? – спросил Тим. – Вежливо?
– Вежливо ответим, что для посещения стратегических объектов требуется разрешение казначейства. Мы рады гостям, но порядок есть порядок.
Тим усмехнулся. Год назад он не понял бы, зачем нужна эта игра. Сейчас понимал.
– Олаф. Ты встречаешь. Как хозяйственный управляющий баронства. Не как военный. Без меча, без аркебузы. Обычный двор обычного баронства.
– Обычного, – повторил Олаф, и бельмо на правом глазу блеснуло в свете утреннего солнца. – Обычное баронство с двумя литейными печами и тремя пушками на холме.
– Пушки накрыть мешковиной. Издалека выглядят как брёвна.
– Барон. – Олаф вздохнул. – Вы точно не маг? Потому что обманываете лучше любого иллюзиониста.
– Я инженер. Инженеры не обманывают. Инженеры управляют тем, что видит наблюдатель.
Комиссия прибыла к полудню.
Трое верховых остановились у ворот. Олаф вышел к ним, без оружия, в рабочем камзоле. Я наблюдал из окна кабинета.
Первый: мужчина лет сорока, худощавый, с аккуратной бородкой и внимательными карими глазами. Тальс, специалист по эфирным полям. Он спешился первым и осмотрел двор долгим, медленным взглядом. Не как солдат, не как шпион. Как учёный, который привык оценивать пространство.
Второй: старше, ближе к шестидесяти. Крепкий, с крупными руками и загорелым лицом. Не похож на кабинетного мага. Меро, алхимик. Тот, о ком писал Ренард: известен работами по стабилизации веществ в эфирном фоне. Этот человек был опасен. Не магически. Интеллектуально. Если он задаст правильные вопросы, ответы могут привести его к эфириту.
Третий: молодой, лет двадцати восьми. Высокий, светловолосый, с тонкими чертами лица. На поясе короткий жезл из тёмного дерева. Наблюдатель. Имя неизвестно. Глаза цепкие, холодные. Он не смотрел на двор. Он смотрел на людей.
Я спустился.
– Добро пожаловать в баронство Валье. Барон Арморн ди Валье.
– Магистр Тальс, – представился первый. Голос мягкий, вежливый. – Комиссия Совета Гильдии по оценке эфирного фона восточных баронств. Со мной мастер Меро и наблюдатель Корн.
– Прошу в дом. Олаф, распорядись об обеде для гостей.
За столом я разложил правила.
– Баронство радо принять комиссию. Мы уважаем Совет и готовы содействовать в рамках вашего мандата. Однако должен предупредить о нескольких ограничениях.
– Ограничениях? – Тальс поднял бровь.
– Шахта баронства находится под юрисдикцией казначейства короны. Доступ к ней регулируется коронным указом от третьего дня осенней луны. Для посещения необходимо письменное разрешение лорда-казначея Велля. Я готов помочь вам составить запрос, если потребуется.
Тальс переглянулся с Меро. Алхимик не изменился в лице.
– Мы здесь не для инспекции шахты, барон. Нас интересует эфирный фон. Аномалии, изменения, последствия использования нестандартных материалов.
– Разумеется. Вы можете свободно перемещаться по территории баронства. Замерять эфирный фон, опрашивать жителей, наблюдать. В рамках мандата.
– Оружие? – спросил Корн. Первое слово, которое он произнёс. Голос тихий, ровный.
– Оружие хранится в оружейной в соответствии с коронным регламентом. Для осмотра требуется разрешение полковника Вейна.
– Мы не просим осмотра, – сказал Тальс быстро, опережая Корна. – Мы просим только право измерить фон вокруг хранилища. Снаружи.
Я помолчал. Это был умный ход. Измерить фон снаружи оружейной. Если стволы с эфиритовой вставкой излучают что-то, Тальс это засечёт. Не увидит сам ствол, но поймёт, что внутри есть источник эфирной активности.
– Разумеется, – сказал я. – Снаружи вы можете измерять что угодно. Это открытое пространство.
Тальс кивнул. Меро молчал. Корн записывал.
Партия началась.
Три дня комиссия работала в баронстве.
Тальс ходил по территории с маленьким кристаллом на серебряной цепочке. Маятник, который качался быстрее в зонах с повышенным эфирным фоном. Он замерял каждый участок: двор, кузню, склад, холм, дорогу к шахте. Записывал результаты мелким почерком в тетрадь.
Меро сидел в кузне и наблюдал за Буртом. Не мешал. Не задавал вопросов о стволах. Спрашивал о сплаве, о температуре, о формах. Бурт отвечал коротко и точно, как я его проинструктировал. Медь, олово, пропорция. Стандартная бронза. Ничего необычного.
Меро слушал. И я видел, как за его глазами работала мысль. Алхимик, который двадцать лет изучал поведение веществ в эфирном фоне, сидел в кузне, где лилась бронза, из которой делали оружие, стреляющее стабильным порохом. Он не спрашивал о порохе. Он не спрашивал об эфирите. Он спрашивал о бронзе. И каждый его вопрос был маленьким шагом к пониманию того, чего он видеть не должен.
Корн ходил за Тальсом и записывал. Иногда отходил в сторону. Разговаривал с людьми во дворе: с мальчишкой, который носил воду, со служанкой, с Даллем. Простые вопросы: давно ли здесь живёте? нравится ли барон? много ли стреляют? Люди отвечали так, как должны были: коротко, вежливо, мало.
На второй день Тальс попросил измерить фон у оружейной.
Я стоял рядом. Кристалл на цепочке качался медленно, ровно. Тальс нахмурился.
– Фон повышен. Незначительно, но заметно. Источник внутри.
– Бронза содержит примеси, которые взаимодействуют с эфиром, – сказал я. – Это известно любому литейщику.
– Бронза не даёт такого фона, – тихо сказал Тальс. – Это что-то другое. Минеральное.
Я промолчал. Тальс посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Он понял, что я не стану отвечать. И не стал настаивать.
На третий день Меро попросил о разговоре наедине.
Мы сидели в кабинете. Дверь закрыта. Олаф снаружи.
– Барон, – сказал Меро. – Я старый человек. Пятьдесят пять лет. Тридцать из них я изучал, почему одни вещества стабильны в эфирном фоне, а другие нет. Порох нестабилен. Это аксиома, которую знает каждый алхимик. Горючие смеси в присутствии эфира разрушаются. Селитра распадается. Сера меняет кристаллическую структуру. Уголь окисляется не так, как в чистом пространстве без эфира.
– Я знаю.
– Вы знаете. Но ваш порох стабилен. Я не видел его. Я не нюхал его. Но я слышал выстрелы вчера ночью, когда ваш стрелок практиковался за северным склоном. Не обвиняйте мальчика, который мне рассказал, он не знал, что это секрет.
Раст. Я запретил стрельбы, но Раст выходил ночью на позицию и стрелял пять-шесть выстрелов для поддержания формы. Привычка, которую он не мог бросить, как солдат не может не чистить оружие.
– Выстрелы были ровные, – продолжил Меро. – Одинаковый звук, одинаковый интервал. Это значит стабильное горение. Стабильное горение пороха в эфирном фоне невозможно без стабилизатора. Я не спрашиваю, какой стабилизатор. Я не спрашиваю, как вы его применяете. Я спрашиваю одно. – Он помолчал. – Это обратимо?
– Что вы имеете в виду?
– Ваше открытие. Стабилизация пороха. Когда это станет известно, и оно станет известно, рано или поздно, потому что секреты не живут вечно, мир изменится. Маги перестанут быть неуязвимыми. Армия получит оружие, которое уравняет обычного солдата с магом третьего круга. Гильдия потеряет монополию на силу. Обратимо ли это?
– Нет.
Меро кивнул. Медленно, тяжело.
– Я так и думал. Когда огонь открыт, его нельзя забыть. Можно спрятать спички, но идея огня останется. – Он встал. – Барон. Я напишу в отчёте, что эфирный фон баронства повышен за счёт природных минералов в горной породе. Что производство использует стандартные методы литья. Что никаких нарушений Кодекса не обнаружено. Это будет правдой. Частичной, но правдой.
– Почему?
Меро подошёл к двери. Остановился.
– Потому что я алхимик, барон. Алхимик, который тридцать лет пытался понять, как стабилизировать вещества в эфирном фоне. И тридцать лет мои коллеги говорили мне, что это бесполезно, потому что магия решает все проблемы. Вы доказали, что они ошибались. Я не стану уничтожать доказательство.
Он вышел. Дверь закрылась.
Я остался за столом. Руки на столешнице, неподвижные. Не все враги были врагами. Не все маги были магократами. Крейн. Ренард. Теперь Меро. Люди внутри системы, которые видели её гниль и хотели перемен. Не потому что любили Арморна ди Валье. Потому что были честны.
Комиссия уехала на четвёртый день.
Тальс вежливо попрощался. Корн молча сел на лошадь. Меро задержался у ворот.
– Барон. Совет получит мой отчёт через неделю. Тальс напишет свой, Корн свой. Три отчёта. Два из них будут нейтральными. Третий, Корна, я не контролирую.
– Корн.
– Корн не учёный. Корн наблюдатель. Он записывал всё: людей, постройки, разговоры. Его отчёт получит не Совет, а Дайн лично. А Дайн...
– Дайн передаст тому, кому сочтёт нужным.
– Именно. – Меро сел на лошадь. – Удачи, барон. Она вам понадобится.
Трое верховых уехали по тракту. Я стоял у ворот и смотрел, как они уменьшались в поле.
Корн. Третий человек, о котором Ренард написал: «третий неизвестен». Наблюдатель. Не учёный, не алхимик. Глаза. Уши. Перо, которое записывало каждую деталь для человека, который умел делать из деталей оружие.
Дайн. Политик, который проиграл в тронном зале и нашёл другой путь. Не лобовую атаку, а тихую, методичную работу: собрать информацию, найти слабости, подготовить следующий ход. Мор действовал мечами и наёмниками. Дайн действовал бумагой и людьми.
Черро предупреждал: «Не думайте, что технология решает всё. Поле не единственное место, где ведётся война.»
Поле было выиграно. Трибунал был выигран. Но война продолжалась. Тихая, медленная, бумажная война, в которой пули были бесполезны, а значение имели только слова, связи и информация.
Я вернулся в кабинет. Достал чертёж резцового станка. Через две недели Бурт соберёт первый прототип. Через месяц, если всё сработает, нарезка станет механической. Через два месяца, если эфиритовый порох даст результат, стволы перестанут зависеть от вставки.
Два контура страховки. Два шага к системе, которая переживёт своего создателя.
На холме менялся часовой. Силуэт качнулся и замер. Система работала.
Мор сидел в остроге. Гильдия горела изнутри, и пепел от этого огня ещё не осел. Рост покупал лошадей в Валлене. Двое мастеров бродили по Аркену с частью секрета в голове. Дайн собирал информацию через людей, которых нельзя было остановить пулей.
Мир менялся. Медленнее, чем я хотел. Быстрее, чем они боялись.
Виктор Громов строил заводы. Заводы работали десятилетиями после того, как инженер уходил. Арморн ди Валье строил систему. Систему, которая должна была работать, когда инженер уйдёт. Не через десятилетия. Может быть, завтра.
Я взял перо и начал писать формулу эфиритового пороха. Пять вариантов пропорций. Десять выстрелов на каждый вариант. Результаты записать, передать Бурту, Серту, Лору. Каждому, кто должен будет продолжить.
За окном темнело. Осенний вечер накрывал Валье, и дым из литейки поднимался прямо вверх, в безветренное небо. Где-то за северным склоном Раст стрелял из нарезного ствола. Один выстрел. Пауза. Второй выстрел. Ровный, уверенный ритм человека, который знал своё дело.
Пепел Гильдии оседал на Аркен. Не огонь, не взрыв. Тихое горение изнутри, от которого рушились стены, стоявшие тысячу лет. И на этом пепле вырастало что-то новое. Не идеальное. Не безупречное. Но живое.
Свеча горела. Перо скрипело по бумаге. Формулы, пропорции, допуски.
Инженер работал.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 23: Первый завод

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 23: Первый завод
На восьмой день после возвращения из Аркенбурга Бурт положил на стол чертёж резцового станка, поверх него свой лист с пометками и сказал:
– Могу собрать. Но не за две недели.
Я посмотрел на его пометки. Крупный, корявый почерк, но каждая цифра на месте. Бурт разобрал мой чертёж не как картинку, а как конструкцию: прикинул размеры заготовок, нашёл слабые места, отметил узлы, где нужен был особый допуск.
– Червячная пара. Вот здесь. – Он ткнул пальцем. – Бронза на бронзу, шаг резьбы один к восьми. Я могу нарезать червяк, если у меня будет болванка диаметром в три пальца и длиной в два локтя. Но резьбу такого шага вручную не выведу. Вы можете?
– Даром?
– Даром.
Я посмотрел на чертёж. Червячная передача была ключевым узлом станка. Один оборот маховика превращался в одну восьмую оборота ствола вокруг оси, и резец, закреплённый на каретке, прочерчивал канавку по спирали. Без точной червячной пары станок превращался в палку с ножом.
– Могу. Полчаса на болванку. Структуру бронзы вижу, резьбу выведу с первого прохода.
– Тогда три недели. Не две. Рама из кованого железа, это Серту, он вытянет полосу. Направляющая, подшипник, каретка, зажим для ствола. Каждый узел отдельно, потом сборка.
– Три недели.
– Три. – Бурт помолчал. – Барон. Этот станок. Он для нарезки?
– Да.
– Без вашего дара?
– Без моего дара. Любой мастер с двумя руками и терпением сможет нарезать ствол. Грубее, чем я делаю вручную, но рабочий. Четыре канавки по спирали. Результат хуже, чем ручная нарезка, но в десять раз лучше, чем гладкий ствол.
Бурт стоял и смотрел на чертёж. Рыжая борода, широкие плечи, закопчённые руки. Человек, который год назад не знал, что такое ствол, а теперь мог прочитать инженерный чертёж и найти в нём слабое место.
– Значит, – сказал он медленно, – если вас не станет, мы всё равно сможем нарезать.
– Именно.
– Зачем вы мне это говорите?
– Потому что ты должен это знать. Ты, Серт, Лор, Тим. Каждый из вас должен понимать, что ни один элемент этой системы не умирает вместе с одним человеком. Ни станок, ни рецепт пороха, ни способ литья.
Бурт помолчал. Почесал бороду. Потом сказал:
– Барон. Я не собираюсь вас хоронить.
– Я тоже. Но инженер, который не думает об отказе, строит не завод, а гроб.
В тот же день я впаял эфирит в две пушечные заготовки.
Работа над пушкой отличалась от аркебузной впайки примерно так же, как ковка подковы отличается от ковки меча. Масштаб другой. Стенки толще, масса больше, градиентный слой между бронзой и эфиритом приходилось выкладывать не в одну линию, а в три, на равном расстоянии друг от друга, чтобы стабилизация шла по всей длине канала.
Первую пушечную впайку я закончил за полтора часа. Вторую за час двадцать. Мана просела до четверти, и после второй заготовки я встал из-за верстака с гудящей головой и мелкой дрожью в пальцах. Дар рос, но пушки по-прежнему требовали больше, чем аркебузы.
Пять пушек. Три на позициях холма, две свежие, ещё не обработанные снаружи. Серт снимет литейные наплывы, Бурт просверлит запальное отверстие, Хорст отольёт колёса для лафета.
Пять пушек в баронстве, которое полгода назад не имело ни одной. Виктор Громов оценил бы темп. Здесь не было токарного цеха, фрезерного станка, крана, электричества. Здесь были две печи, глиняные формы, один литейщик с тридцатилетним опытом и один инженер с даром, который заменял половину промышленной революции.
После обеда пришёл Лор.
Он принёс тетрадь, ту самую, в которой записывал всё с первого дня своего пребывания в Валье. Сел напротив меня, открыл на нужной странице и положил на стол.
– Барон. Поручик Генц прислал записку через канал Рейнхольда. Вейн одобрил формирование второй учебной группы. Шесть человек, старший офицер и пять солдат. Выходят из столицы через неделю.
– Вторая группа, – повторил я.
– Да. И это не конец. Генц пишет: Вейн обсуждает с королём формат постоянного потока. Не разовые группы, а систему. Каждые шесть недель новая шестёрка, месяц подготовки, возврат в гарнизон. К весне он хочет иметь тридцать обученных людей в армейском контуре.
Тридцать. Через полгода тридцать солдат регулярной армии, умеющих стрелять из аркебузы, обслуживать пушку, работать в расчёте и понимать, что магический щит не защищает от свинца. Тридцать инструкторов, каждый из которых потом обучит ещё десять.
– Лор. Это уже не учебный курс.
– Нет. Это школа.
– Школа стоит на трёх вещах: программа, кадры, материальная база. Программа у нас есть, вы сами её писали. Кадры: вы, Тим, Крис, Виг, Раст. Пять инструкторов. Достаточно для одной группы. Для постоянного потока нужно минимум восемь, лучше десять. Материальная база: стволы, порох, свинец, мишени, позиция для стрельбы.
Лор записывал.
– Стволы, – продолжил я. – Каждая учебная группа тратит ствол. Не разрушает, но изнашивает. После тысячи выстрелов бронзовый ствол теряет точность. Гладкоствольный ещё терпит, нарезной уже нет. Значит, нужен учебный парк: отдельные стволы для обучения, отдельные для боя. Десять учебных аркебуз, которые не жалко.
– Это ещё десять стволов. Поверх боевых.
– Да. Бурт и Серт дают три ствола в день. С Зиром на тяге вторая печь выходит на полный режим, это ещё два ствола в день. Итого пять. За неделю тридцать пять заготовок. Из них я впаяю двадцать пять, если буду работать на пределе. Двадцать реально.
– Двадцать стволов в неделю. – Лор поднял голову от тетради. – Барон. Это уже не кузня. Это завод.
Слово прозвучало в тишине кабинета и повисло. Завод. Лор произнёс его, не зная, что для меня это слово означало совсем другое. Заводы на Земле. Цеха, конвейеры, графики выпуска. Серийные номера на корпусах. Приёмка ОТК. Складской учёт. Виктор Громов знал, как устроен завод. Арморн ди Валье строил первый в истории Аркена.
– Завод, – повторил я. – Именно. И у завода должна быть структура. Не «Бурт льёт, барон впаивает», а цепочка операций с ответственным за каждую. Литьё. Обработка. Впайка. Нарезка. Сборка. Приёмка. Хранение. Семь этапов. Каждый документируется. На каждом стволе маркировка: номер, дата, мастер.
– Зачем маркировка?
– Затем, что когда у тебя пятьдесят стволов, ты помнишь каждый. Когда у тебя двести, ты не помнишь ни один. Маркировка позволяет отследить любой ствол от печи до позиции. Если ствол разорвёт, я посмотрю на номер и пойму, на каком этапе допущен брак. Это не бюрократия. Это контроль качества.
Лор смотрел на меня. В его глазах я видел то выражение, которое уже научился узнавать: понимание, смешанное с ощущением масштаба. Офицер, который провёл пятнадцать лет в армии, где кузнец ковал мечи по одному и каждый отличался от предыдущего, впервые видел контуры системы, в которой вещи делались одинаковыми, предсказуемыми, воспроизводимыми.
– Барон. Я напишу регламент учебного курса для второй группы сегодня. Распишу по дням. Первые три дня: теория, устройство оружия, правила безопасности. С четвёртого по десятый: практическая стрельба, заряжание под давлением, работа в паре. С одиннадцатого по двадцатый: тактика, стрельба по движущейся цели, работа в расчёте пушки. Последние десять дней: полевые учения, ночная стрельба, взаимодействие с холодным оружием.
– Добавьте контрмагическую подготовку.
– Что именно?
– Дистанции. Каждый стрелок должен знать наизусть: сто пятьдесят шагов маг начинает чувствовать угрозу. Пятьдесят шагов маг ставит щит. За пределами ста пятидесяти стрелок имеет полное преимущество по времени. Между ста пятьюдесятью и пятьюдесятью щит возможен, но запаздывает. Ближе пятидесяти стрелок мёртв, если маг жив. Выводы: стрелять первым, стрелять точно, не подходить ближе ста шагов.
Лор записал.
– Ещё: признаки подготовки щита. Жест, свечение, пауза. Тим расскажет по своему опыту боя на холме. Раст дополнит по наблюдениям с дальней позиции. Это не теория. Это практические наблюдения людей, которые убивали магов.
– Понял.
– И последнее. Отдельный блок: что делать, если маг уже поставил щит. Ответ: не стрелять в щит. Ждать. Щит жрёт ману. Маг не может держать полную защиту и атаковать одновременно. Когда щит падает для атаки, стрелок делает выстрел. Это как поединок фехтовальщиков: защита открывается в момент удара.
– Барон. – Лор отложил перо. – Вы описываете доктрину. Не набор приёмов, а доктрину. Систему, по которой обычные люди могут воевать с магами и побеждать.
– Да.
– На это нужно название. Солдатам нужны простые слова, за которые можно зацепиться. Не «контрмагическая подготовка», а что-то короче.
Я подумал.
– «Стальной устав». Коротко, понятно, запоминается.
Лор записал. Подчеркнул дважды.
Зир работал.
Не просто работал. Вгрызался в каждую задачу с жадностью человека, который впервые нашёл применение тому, что всю жизнь считал бесполезным.
Утром он стоял у шахтного ствола. Три часа непрерывного потока воздуха вниз, на третий ярус, где Эверт и четверо шахтёров расширяли штольню к новому эфиритовому пласту. Раньше после часа работы люди поднимались наверх, потому что дышать было нечем. Теперь работали три часа без перерыва и поднимались не из-за воздуха, а из-за усталости.
После шахты Зир шёл к печам. Полчаса сильного направленного потока на входе в топку, пока Серт заливал расплав. Температура поднималась на ту малость, которая отличала пористую, рыхлую заготовку от плотной и гладкой. Серт заметил разницу на третий день и молча кивнул Зиру, что для человека, который разговаривал тремя словами, было равносильно похвале.
После печей Зир шёл в пороховую мастерскую.
Мастерскую мы открыли заново на девятый день. Убрали мешковину, вынесли «ремонтное» барахло, вернули на место ступки, мельницу и весы. Комиссия уехала. Порох снова нужен.
Зир встал у потолка. Поднял руки. Через три минуты воздух в мастерской стал чистым, как на вершине холма. Тонкий, едва ощутимый поток тянул пыль к мокрой ткани, натянутой на раму под потолком. Пороховая взвесь, невидимая глазу, но смертельно опасная в замкнутом помещении, оседала на ткани серой коркой. Ткань меняли каждые два часа.
– Сколько можешь держать? – спросил я.
– Весь день. – Зир шевельнул пальцами. – Слабый поток. Мана почти не расходуется. Воздух лёгкий, ему много не нужно.
Я стоял и смотрел, как Тим мешал порох в ступке. Движения точные, размеренные. Селитра, сера, уголь. Пропорции, которые Тим выучил наизусть. Рядом весы, рядом мерка. Рядом аэромант, который очищал воздух, не задумываясь, как человек, который дышит.
Год назад Тим был крестьянином, который не знал, что такое селитра. Зир был аэромантом из южной школы, чей дар считался второсортным. Теперь один делал порох, второй делал это безопасным. Оба работали в помещении, где год назад стояла телега.
– Зир. Ещё одна задача.
Он повернулся.
– Сушка. Порох после смешивания нужно сушить. Сейчас мы раскладываем на ткани и ждём. В сухую погоду полдня, в сырую два дня. Если ты можешь создать тёплый сухой поток над разложенным порохом, не горячий, именно тёплый, сушка ускорится в три-четыре раза.
Зир подумал. Пошевелил пальцами, словно пробуя идею на ощупь.
– Тёплый поток. Могу. Но мне нужно контролировать температуру. Если слишком горячо...
– Если слишком горячо, порох вспыхнет, и мастерская вместе с нами исчезнет в облаке дыма. Температура не выше, чем рука терпит.
– Рука терпит, – повторил он. – Понял. Попробую на малой порции.
Я кивнул. Зир учился думать не как маг, а как инженер: от задачи, через ограничения, к решению. Мастер Кедр из Каррена научил его считать. Мельницы научили чувствовать воздух. Валье учило понимать последствия.
На десятый день Март вернулся из Серой Броды.
Он не улыбался.
– Барон. Две новости. Одна от моего человека в Валлене. Вторая из Серой Броды.
– Давай.
– Валлен. Рост. Мой человек выяснил: четыре лошади. Рост купил четыре лошади в Валлене восемь дней назад. Заплатил золотом. Продавец запомнил, потому что золотом за лошадей в Валлене платят раз в год. Рост уехал на юг. На юг, не на восток, не на запад.
– На юг. – Я развернул карту. – На юг из Валлена это Каррен. Или побережье. Или южные баронства.
– Каррен, – сказал Март. – Зир из Каррена. Мастер Кедр из Каррена. Южная школа магии в Каррене.
Совпадение, которое не было совпадением. Рост поехал туда, откуда приходили маги без знаков. Маги, которых нанимали через посредников и бросали в бой без гильдейской защиты. Каррен был не городом, а рынком, где можно было найти тех, кого Гильдия списала, отчислила или проигнорировала.
– Четыре лошади, – сказал я. – Одна для него. Три для тех, кого он найдёт.
– Или для тех, кто уже ждёт.
– Март. Что он может там искать?
Март сел. Потёр шрам на подбородке. Привычка, которая появлялась, когда он думал.
– Магов. Тех, кого Гильдия не контролирует. Отступников, отчисленных, незарегистрированных. Людей с даром и без статуса, которым нечего терять. Рост фанатик, но он фанатик с идеей. Его идея в том, что порядок магов должен быть восстановлен. Для этого ему нужна сила, а своей у него недостаточно. Значит, он ищет чужую.
– Против кого?
– Против вас, барон. Или против Крейн. Или против обоих. Фанатик не различает: для него все, кто ломает старый порядок, одинаково виноваты.
Я свернул карту.
Рост в Каррене. Двое мастеров из литейки Мора неизвестно где. Дайн собирает информацию через Корна. Три линии, три направления, одна цель. Не согласованная, не спланированная единым штабом, но сходящаяся к одной точке: уничтожить то, что я построил. Каждый по своим причинам, каждый своими средствами.
– Вторая новость, – сказал Март.
– Говори.
– Серая Брода. Функ.
Я замолчал. Ждал.
– Крис послал мальчишку в Серую Броду на рынок. Мальчишка стоял у лотка с рыбой и видел Функа. Функ подошёл к служанке при постоялом дворе, той самой, которую мы уже отметили. Передал что-то из руки в руку. Не конверт, не бумагу. Мелкий предмет. Монета или камень. Камень... – Март посмотрел на меня.
Камень. Кусок эфирита. Маленький, незаметный, но достаточный, чтобы тот, кто его получит, понял: вот что стоит внутри стволов. Не весь секрет. Не способ впайки, не градиентный слой, не пропорции сплава. Но кусочек головоломки. Ещё один.
– Март. Ты уверен?
– Мальчишке двенадцать лет. Он не шпион. Он продаёт рыбу. Но у него хорошие глаза. Он говорит: Функ передал что-то маленькое, светлое, и служанка спрятала это в карман.
– Крис знает?
– Крис первым мне рассказал. Он ждёт вашего решения.
Функ. Шахтный рабочий. Второй год в баронстве. Тихий, исполнительный, ничем не выделяющийся. Мы его вычислили ещё до трибунала: он был передаточным звеном, через которое данные о числе стволов уходили на запад. Мы не трогали его, потому что через его канал кормили дезинформацию: завышенное число стволов, ложные сроки, мнимые слабости.
Но камень менял всё. Дезинформация работает, пока канал передаёт слова. Когда по каналу идёт физический образец, дезинформация бесполезна. Эфирит не врёт. Эфирит светится, и любой маг с минимальной подготовкой распознает его за секунду.
– Крис. – Я встал. – Зови.
Крис пришёл через три минуты. Молчаливый, собранный. Встал у стены, руки по швам. Привычка бывшего наёмника, который научился ждать приказа.
– Функ, – сказал я.
– Да, барон.
– Сколько людей могут взять его тихо?
– Двое. Я и Тим. Функ не боец. Он не станет сопротивляться.
– Не тихо. Открыто. При всех. Утром, когда шахтёры поднимаются на поверхность.
Крис моргнул.
– При всех?
– При всех. Каждый человек в баронстве должен видеть, что случается с тем, кто выносит материал. Не потому что я хочу пугать. Потому что следующий, кто подумает о том же, должен вспомнить, чем это кончилось.
– Понял.
– Условия. Не бить, не калечить. Задержать, привести ко мне, обыскать. Если при нём найдётся эфирит, разговор будет коротким. Если не найдётся, разговор будет длинным. Но разговор будет.
– Да, барон.
Крис вышел.
Я остался у окна. Внизу, во дворе, Далль нёс воду к кузне. У ворот стоял часовой. Обычный день обычного баронства, в котором один из своих носил на рынок куски минерала, от которого зависела вся война.
Функ. Я не знал, кто его завербовал. Люди Мора, которые рассосались после ареста маршала, но не исчезли? Человек Дайна? Человек Роста? Или кто-то совсем другой, кого я пока не видел?
Не важно. Важно было другое: канал дезинформации потерян. С этого дня Функ переставал быть инструментом и становился уликой.
Утром одиннадцатого дня Крис взял Функа.
Просто. Буднично. Шахтёры поднимались из ствола, щурясь на свет. Функ шёл третьим. Крис встал перед ним, положил руку на плечо и сказал:
– Со мной.
Функ не дёрнулся. Не побежал. Побледнел, сглотнул и пошёл. Остальные шахтёры смотрели, как Крис ведёт его через двор к донжону. Молча. Без шёпота.
При обыске нашлось два обломка эфирита. Маленькие, с ноготь большого пальца. Спрятаны в подкладке куртки, зашиты грубой ниткой.
Я допрашивал его в кабинете. Олаф у двери. Крис у окна.
Функ сидел на табурете и смотрел в пол. Не запирался. Не выкручивался. Говорил тихо, путано, перебивая сам себя.
Человек в Серой Броде. Не знает имени. Встретил его в трактире три месяца назад. Тот предложил серебро за новости. Функ начал с новостей: сколько людей, что строят, как часто стреляют. Потом человек попросил камень. Любой камень из шахты. За кусок эфирита размером с палец обещал золотой. Функ нёс по два обломка в неделю. За три месяца вынес около двадцати кусков.
Двадцать кусков. Мелких, бесполезных для впайки, слишком маленьких для серьёзного анализа. Но достаточных, чтобы тот, кто их получит, точно знал: в этой шахте добывают эфирит. И достаточных, чтобы начать эксперименты, если знать, что искать.
– Кто этот человек?
– Не знаю, барон. Клянусь. Невысокий, в сером плаще. Борода. Шрам на левой руке.
– Как передавал?
– Через служанку при постоялом дворе. Я отдавал ей на рынке. Она передавала ему.
– Когда он приходит?
– Каждую неделю. По рыночным дням.
Я посмотрел на Олафа. Олаф стоял у двери, и лицо у него было каменным. Бельмо на правом глазу блестело в полумраке, как стеклянный шар.
– Функ. Зачем?
– Серебро, барон. – Он поднял голову. Глаза красные, мокрые. – У меня сестра в Серой Броде. Она вдова. Четверо детей. Я отсылал ей. Клянусь, я не хотел...
– Ты не хотел. Но ты выносил. Три месяца. Двадцать кусков. Каждый из которых даёт врагу ещё один кусочек того, что позволяет нам выживать. Ты знал, что эфирит важен?
– Знал. – Еле слышно. – Все знают.
Я встал.
– Функ. Ты будешь содержаться в подвале до дальнейшего решения. Не в яме, не в кандалах. Комната, еда, вода. Олаф проследит. Разговор окончен.
Когда его увели, я сел за стол и минуту молчал. Крис стоял у окна и ждал.
– Крис. Служанка. Человек в сером плаще. Рыночный день через два дня. Можно взять?
– Служанку возьму. Человека сложнее. Он может не прийти, если узнает про Функа.
– Он узнает. Слух дойдёт до рынка раньше, чем мы доедем.
– Тогда нет. Он не придёт.
– Хорошо. Служанку бери. Через неё, может быть, выйдем на следующее звено. И отдельно: записку Ренарду. Описание человека с бородой и шрамом на левой руке. Пусть проверит по своим каналам.
Крис вышел. Я остался.
Двадцать кусков эфирита гуляли по Аркену. Мелких, но настоящих. Если они попали к тому, кто знал, что искать, собирать секрет стало проще. Не полный секрет. Не градиентный слой, не пропорции впайки, не температура перехода. Но сам минерал. Сам факт того, что именно он стоит в основе всего.
На «Прометее» это называлось «компрометация ключевого материала». Не утечка чертежа, не слив технологии. Хуже. Утечка сырья, по которому можно восстановить процесс, если есть голова и время.
Время. Его становилось всё меньше.
На двенадцатый день я начал первую серию опытов с эфиритовым порохом.
Идея была простой: если мелко смолоть эфирит в пыль и добавить к пороховому составу, эфирная стабилизация произойдёт прямо в момент горения. Не через вставку в стволе, а через сам порох. Ствол станет просто бронзовой трубой. Любой мастер, у которого есть эфиритовый порох, сможет стрелять из любого ствола, без впайки, без дара, без Арморна ди Валье.
Расточительно: часть минерала сгорит. Дорого: эфирит стоит больше золота. Но воспроизводимо. И это было важнее всего.
Я размолол первый кусок эфирита в ступке. Не даром, вручную. Камень крошился неохотно, кристаллическая решётка сопротивлялась, и на измельчение ушло полчаса. В итоге получилась щепотка мелкой пыли, светящейся голубоватым светом в полумраке мастерской.
Пять вариантов пропорций. В каждом стандартный пороховой состав, к которому я добавлял эфиритовую пыль: от одной двадцатой по весу до одной пятой. Пять маленьких порций, каждая отмечена и записана.
Стрелял из гладкоствольной аркебузы без эфиритовой вставки. Обычный бронзовый ствол, отлитый Буртом ещё до того, как мы начали впаивать эфирит. Ствол, из которого невозможно было выстрелить стандартным порохом, потому что эфирный фон гасил горение.
Первый вариант. Одна двадцатая эфирита. Засыпал в ствол, пыж, свинцовая пуля. Приложил фитиль к запалу. Шипение, вспышка, хлопок. Слабый, глухой, больше похожий на кашель, чем на выстрел. Пуля вылетела, но упала в двадцати шагах. Недостаточно.
Второй вариант. Одна десятая. Хлопок громче, пуля ушла на пятьдесят шагов. Лучше, но слабо.
Третий. Одна восьмая. Отчётливый выстрел. Пуля ушла на восемьдесят шагов и воткнулась в деревянный щит. Неглубоко, но уверенно.
Четвёртый. Одна шестая. Полноценный хлопок, почти как стандартный заряд. Пуля прошла щит насквозь. Девяносто шагов.
Пятый. Одна пятая. Звук резкий, мощный. Ствол дёрнулся в руках. Пуля ушла за сто шагов. Но из ствола потянуло синим дымом, и когда я заглянул внутрь, на стенках остался тонкий налёт, светящийся в полумраке. Остатки эфирита, которые не сгорели, а спеклись с бронзой.
Я записал результаты.
Оптимум где-то между одной восьмой и одной шестой. Этого хватит, чтобы ствол работал без вставки. Мощность ниже, чем у стандартного заряда с впаянной полоской, но рабочая. На сто пятьдесят шагов хватит. Для обороны, для ближнего боя, для учебных стволов.
Стоимость: один полновесный кусок эфирита размером с мизинец давал примерно двадцать зарядов эфиритового пороха при пропорции одна седьмая. Это было расточительно, если смотреть на эфирит как на товар. Но если смотреть на него как на страховку от гибели одного человека, цена была ничтожной.
Бурт стоял за спиной и смотрел. Он пришёл, когда я стрелял третий вариант, и остался до конца.
– Работает, – сказал он, когда я закончил.
– Работает. Хуже, чем с вставкой, но работает.
– Значит, если вас не станет...
– Если меня не станет, вы берёте эфирит из шахты, мелете в пыль, смешиваете с порохом и стреляете из обычных стволов. Мощность ниже. Расход эфирита выше. Но каждый ствол, который Серт отольёт, будет стрелять. Без дара, без впайки.
Бурт молчал. Потом сказал тихо:
– Барон. Хватит говорить «если меня не станет».
– Бурт. Инженер обязан планировать от отказа. Первый вопрос не «что будет, если всё хорошо?», а «что сломается первым?». Первым сломаюсь я.
– Вы не сломаетесь.
– Все ломаются. Разница между хорошей системой и плохой в том, что хорошая продолжает работать.
Бурт ушёл к печам. Я остался в мастерской, записывая результаты. Пять вариантов, десять выстрелов, три листа цифр. Всё это ляжет в папку, которую я передам Бурту, Серту, Лору и Тиму. Каждый получит копию. Каждый будет знать рецепт.
На тринадцатый день приехал Дорн.
Не один. С ним были пятеро его людей: четверо стрелков с аркебузами и один мальчишка-посыльный. Стрелки выглядели иначе, чем те, которых я видел два месяца назад. Держались увереннее, аркебузы несли как привычный инструмент, не как странную палку. Олаф натаскивал их лично, когда приезжал к Дорну перед столицей, и работа была видна.
– Арморн. – Дорн спешился и пожал мне руку. Крепко, по-деловому. – Привёз людей на месячный курс. И привёз разговор.
– Вначале людей. Лор!
Лор вышел, осмотрел пятёрку Дорна, молча кивнул. Стрелки встали в шеренгу, как привыкли. Армейской выправки не было, но была дисциплина: каждый знал, где стоять.
– Вторая учебная группа, – сказал Лор. – Пятеро Дорна плюс шестеро коронных, когда прибудут. Одиннадцать человек. Расчёт пушки плюс стрелковая десятка. Тим, принимай.
Тим подошёл к пятёрке. Встал перед ними. Год назад он был одним из них: крестьянин с ружьём, который учился стрелять. Теперь он стоял перед ними как инструктор. Крестьянин, который учил солдат.
Мир менялся.
– Разговор, – сказал Дорн, когда мы остались вдвоём в кабинете. Олаф стоял у двери. – Кельн просит увеличить заказ. Не шесть стволов, а двенадцать. И просит прислать инструктора на месяц.
– Инструктора у меня нет свободного.
– Знаю. Но Кельн нервничает. После трибунала он стал увереннее, но нервничает. Говорит, если Мор мог нанять шестьдесят наёмников и четырёх магов, что мешает кому-то другому сделать то же самое?
– Ничего не мешает. Поэтому нам нужна система, а не герой с ружьём.
– Вот об этом и разговор. – Дорн сел. Потёр колено; рана, полученная лет двадцать назад, напоминала в сырую погоду. – Арморн. Я не политик. Я мелкий барон, который двадцать лет платил Черро за то, чтобы меня не раздавили. Теперь Черро в остроге, Мор в остроге, и я первый раз за двадцать лет дышу свободно. Но я знаю, что завтра может прийти кто-то третий.
– Может.
– Поэтому я приехал не только привезти людей. Я приехал предложить. Кельн, я и ты. Три баронства. Вместо трёх отдельных гарнизонов один общий оборонительный контур. Одно стрелковое ядро, одна система снабжения, одна командная цепочка. Не три маленькие крепости, а один кулак.
Я посмотрел на Дорна. Мелкий барон, который двадцать лет молчал и терпел. Который после первого союзного договора привёз двадцать три бойца на холм. Который после победы не ушёл домой праздновать, а приехал с предложением, от которого зависело будущее всей восточной границы.
– Дорн. Это не просто военный союз. Это то, что на языке большой политики называется конфедерация.
– Называй как хочешь. Суть проста: если бьют одного, отвечают все.
– Суть проста. А юридическая форма нет. Король Теодор одобрит взаимную оборону. Но общий командный контур он может воспринять как частную армию, которая ему неподконтрольна. А частные армии король не любит. Мы уже видели, чем кончил Мор.
– Тогда как?
– Через корону. Не частная армия, а территориальное ополчение под коронной лицензией. Лор будет связующим звеном: он коронный офицер, его присутствие делает всё легальным. Вейн поддержит, потому что ему выгодно иметь обученный восточный фланг, который не стоит казне ни монеты.
Дорн думал. Медленно, тяжело, как человек, который привык взвешивать каждый шаг.
– Ополчение, – сказал он. – Звучит скромно.
– Скромно и безопасно. Скромность не вызывает ревности. А ревность при дворе убивает быстрее, чем наёмники.
– Кельну понравится. Он нервный, но не глупый. Если сказать ему, что это одобрено короной, он успокоится.
– Март напишет проект. Лор проверит по уставу. Я отправлю через Ренарда в канцелярию Вейна. Через две недели, если всё пойдёт гладко, у нас будет бумага.
Дорн встал. Подошёл к окну. Внизу его люди уже шли за Тимом к стрельбищу. Звук голосов, лязг аркебуз, команды.
– Арморн. Сколько стволов у тебя сейчас?
– Пятьдесят семь гладкоствольных. Тринадцать нарезных. Пять пушек.
Дорн повернулся.
– Пять пушек. Полгода назад у тебя не было ни одной.
– Да.
– Ты строишь армию.
– Я строю завод. Армию строит Лор. Я строю то, чем армия воюет.
Дорн кивнул. Медленно, тяжело.
– Странный мир, – сказал он. – Год назад я боялся Черро. Полгода назад боялся Мора. Теперь боюсь того, что будет, когда все узнают, что ты построил.
– Страх правильный. Но завод уже работает. И остановить его сложнее, чем убить одного барона.
На четырнадцатый день прибыла коронная шестёрка.
Офицер, тот самый, которого Генц обещал. Молодой, жилистый, с коротким ёжиком тёмных волос и взглядом человека, который получил приказ и намерен его выполнить. Пятеро солдат за ним: все из восточного гарнизона, все после полугода строевой службы. Здоровые, дисциплинированные, настороженные.
Лор встретил их у ворот. Пожал руку офицеру. Сказал три слова.
– Добро пожаловать в Валье.
Потом повернулся ко мне.
– Барон. Вторая коронная группа. Считая людей Дорна, одиннадцать учеников. Полный поток.
Одиннадцать человек, которые через месяц уедут из Валье и понесут с собой знание. Не секрет эфирита, не рецепт пороха, не принцип впайки. Знание другого рода: что магический щит можно пробить, что обычный человек с ружьём может убить мага третьего круга, что страх перед магией не абсолютен.
Знание, которое было опаснее любого оружия.
– Лор. Программа.
– Готова. Тридцать дней. Три блока. «Стальной устав» как основа. Тим ведёт первый блок, Крис второй, я третий. Виг и Раст на практических стрельбах. Дополнительно: двухдневный курс по пушке для четырёх отобранных кандидатов.
– Хорошо. Начинайте завтра. Сегодня отдых, еда, размещение.
Вечером я стоял на гребне холма и смотрел на баронство.
Внизу горели огни. Два столба дыма поднимались от литейки: обе печи работали. У казармы, которую мы достроили на прошлой неделе, двигались силуэты. Одиннадцать новых учеников, пятеро людей Дорна, шестеро коронных. Плюс мои люди: двадцать шесть стрелков, расчёты трёх пушек, Эверт с шахтёрами, Бурт с мастерами.
Баронство Валье. Меньше квадратной лиги земли. Одна шахта, две печи, оружейная, казарма, пороховая мастерская, стрельбище. Семьдесят с лишним человек, если считать всех, включая мальчишек-посыльных и женщин, которые готовили еду и стирали.
Рейнхольд написал в рапорте: «Военно-промышленный объект». Лор сказал: «Завод». Дорн сказал: «Армия».
Они все были правы. И все ошибались. Потому что видели части. Завод без школы мертв. Армия без завода беззуба. Школа без доктрины бессмысленна. Всё вместе, связанное в одну систему, было тем, чего этот мир ещё не знал: военно-промышленный комплекс.
На «Прометее» это понятие было привычным, как кислород. Здесь его не существовало. Здесь были мастерские, где одинокие кузнецы ковали мечи. Гильдии, где маги передавали секреты от учителя к ученику. Армии, где солдаты дрались тем, что им дал барон или король.
Валье ломало эту модель. Валье производило оружие потоком, учило людей системой, воевало доктриной. Не один герой с волшебным мечом, а конвейер, поставляющий стандартное оружие стандартным стрелкам, обученным по стандартной программе.
Конвейер. Слово, которого здесь не знал никто.
Виктор Громов знал. Виктор Громов провёл двадцать лет на заводах, где конвейер был основой всего. Где не гениальность изобретателя решала исход, а способность повторить решение тысячу раз. Где главный инженер был ценен не тем, что он один мог сделать, а тем, что после его ухода завод продолжал работать.
Я смотрел на баронство. Дым, огни, движение. Система работала. Не идеально, не без сбоев, не без предателей и утечек. Но работала.
Через три недели Бурт соберёт резцовый станок. Через месяц первая механическая нарезка. Через два месяца запас эфиритового пороха, достаточный для ста выстрелов. Через три месяца двадцать дальних стрелков, каждый с нарезным стволом, каждый обученный по «Стальному уставу».
А через полгода первые тридцать коронных солдат вернутся в свои гарнизоны и начнут учить других.
И тогда секрет перестанет быть секретом. Не потому что его украдут, а потому что он перерастёт одного человека. Станет системой, доктриной, школой. Станет тем, что нельзя убить, арестовав одного барона или уничтожив одну шахту.
На «Прометее» это называлось «серийное производство». Момент, когда изобретение переставало быть чудом и становилось обыденностью.
Я повернулся и пошёл вниз, к литейке. Серт заканчивал вечернюю плавку. Зир стоял у входа в топку, направляя поток, и лицо его было сосредоточенным и спокойным. Бурт проверял формы на завтра. Хорст месил глину для нового комплекта.
– Бурт, – сказал я. – Завтра начинай раму для станка. Серт, полоса кованого железа, длина четыре локтя, толщина в два пальца. Хорст, три формы для подшипниковых втулок, размеры на чертеже. Зир, утром шахта, после обеда печи.
Четыре человека. Четыре задачи. Четыре нити, которые через три недели сойдутся в одну точку: станок, который нарежет ствол без мага.
– И ещё, – сказал я. – Лор, когда закончите с расселением группы, зайдите ко мне. Нужно поговорить о маркировке стволов. С завтрашнего дня каждый ствол получает номер.
– Номер, – повторил Лор.
– Номер. Литера и цифра. Г для гладкоствольных, Н для нарезных, П для пушечных. Дальше порядковый номер. Г-57, Н-13, П-5. На каждый ствол карточка: дата литья, дата впайки, мастер, результат приёмки. Карточки хранятся в кабинете, в отдельной папке. Если через год кто-то спросит, откуда этот ствол, я открою папку и расскажу его историю от печи до позиции.
Лор записал. Закрыл тетрадь. Посмотрел на меня.
– Барон. Вы строите не оружие. Вы строите армию, которой ещё нет. Целую армию, для которой Валье станет первой кузницей.
– Я строю завод, Лор. Первый завод Аркена. Армию построят те, кто придёт после.
За окном темнело. Осенний вечер ложился на Валье, и дым из двух труб поднимался ровно, в безветренное небо. Где-то на стрельбище Раст стрелял из нарезного ствола. Один выстрел. Пауза. Второй выстрел. Ритм, который стал звуком баронства.
На холме менялся часовой. Далль нёс воду. Тим вёл новую группу в казарму. Обычный вечер обычного баронства, в котором рождалась новая эпоха.
Я сел за стол. Достал чистый лист. Написал заголовок: «Регламент серийного производства. Баронство Валье. Редакция первая».
Перо скрипело по бумаге. Свеча горела ровно. Формулы, допуски, номера, этапы.
Инженер строил завод.

----------

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 24: Эпоха стали

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 24: Эпоха стали
На шестнадцатый день рама станка стояла.
Бурт собрал её на три дня раньше срока. Кованое железо, четыре стойки, перемычка сверху, внизу массивное основание, которое Серт выковал из полосы в два пальца толщиной. Рама была грубой, тяжёлой, неуклюжей. Виктор Громов узнал бы в ней прапрабабушку токарного станка из учебника истории техники. Арморн ди Валье видел в ней будущее Аркена.
– Направляющая, – сказал Бурт, показывая на отполированную бронзовую рейку. – Каретка ходит по ней. Пока туго, нужна смазка. Масло или сало. Подшипниковые втулки Хорст отлил вчера. Зажим для ствола готов. Осталась червячная пара.
– Червячную пару сделаю сегодня.
Бурт кивнул. Помолчал.
– Барон. Когда станок заработает. Кто будет на нём нарезать?
– Сначала я. Потом покажу тебе. Потом покажешь Серту.
– Нарезка ствола без дара. Руками и резцом.
– Руками и резцом. Результат грубее, чем моя ручная нарезка. Шаг менее точный, канавки мельче. Но ствол, который нарежет этот станок, на двухстах шагах будет бить в грудную мишень. Не на четырёхстах, как мои лучшие. Но на двухстах. А гладкий на двухстах уже размазывает.
Бурт стоял и смотрел на станок. На раму, направляющую, зажим. На место, где через несколько часов встанет червячный вал, превращающий поворот маховика в медленное вращение ствола.
– Значит, любой мастер.
– Любой мастер с двумя руками, терпением и этим станком сможет нарезать ствол. Медленнее, чем я. Грубее, чем я. Но рабочий ствол, из которого можно попасть в человека на двести шагов. Без магии.
– Без магии.
Два слова, которые в этом мире значили больше, чем любые другие.
Червячную пару я делал два часа.
Бронзовая болванка лежала в зажиме, и я входил в неё даром, как входил в каждый ствол. Но здесь работа была другой. Не полоска эфирита в стенке, не канавки по спирали. Резьба. Точная, мелкая, с шагом один к восьми, как Бурт рассчитал по моему чертежу. Каждый виток одинаковый. Каждый угол одинаковый. Каждая впадина ровная, гладкая, без рваных краёв.
На «Прометее» червячную пару вытачивали на станке за двадцать минут. Здесь я строил резьбу атом за атомом, перестраивая кристаллическую решётку бронзы, сдвигая слои, уплотняя стенки витков. Дар был как скальпель: не грубый молот, а тонкий инструмент, который видел структуру металла и менял её изнутри.
Первый червяк. Длинный, узкий цилиндр с винтовой нарезкой. Я проверил его, проведя ногтем по виткам. Ровно. Гладко. Шаг постоянный. Хорошо.
Второй элемент, червячное колесо. Диск с зубцами по краю, каждый зуб скошен под углом, совпадающим с шагом червяка. Это было сложнее: зубцы мелкие, их двадцать четыре, каждый должен был точно сцепляться с витком. Один кривой зуб, и передача начнёт заедать, ствол будет поворачиваться рывками, канавка ляжет неровно.
Я работал медленно. Дар проседал, но не обваливался. Три месяца непрерывной нагрузки сделали то, что делают три месяца тренировок: предел сдвинулся. Год назад я мог впаять эфирит в два ствола и падал без сил. Теперь четыре впайки в день не выбивали из рабочего состояния. Мана текла ровнее. Контроль стал чётче. Внутреннее зрение видело глубже.
Два часа. Обе детали готовы.
Я вынул червяк и колесо из зажима. Совместил. Провернул. Плавно, мягко, без заеданий. Один оборот маховика, одна восьмая оборота вала, на котором будет закреплён ствол. Точно то, что нужно.
– Бурт. – Я позвал его из кузни. – Ставь.
Бурт взял обе детали. Повертел в руках. Провёл пальцем по виткам, как я минуту назад. Потом посмотрел на меня.
– Чисто, – сказал он. – Как литое. Нет, чище. Как будто оно выросло таким.
– Оно и выросло. Дар не режет. Он перестраивает.
Бурт кивнул и пошёл к станку. Через час червячная пара стояла в корпусе. Маховик справа. Зажим для ствола в центре. Каретка с резцом на направляющей. Всё грубое, всё тяжёлое, всё первое.
Всё рабочее.
– Пробный прогон, – сказал я. – Возьми бракованный ствол. Тот, который Серт забраковал позавчера. Слишком тонкая стенка, для впайки не годится. Для нарезки хватит.
Бурт зажал ствол. Я установил резец на каретке, проверил угол, затянул фиксатор. Налил масла на направляющую.
– Крути. Медленно. Один оборот за два удара сердца.
Бурт взялся за маховик. Начал вращать. Ствол в зажиме медленно повернулся. Резец, прижатый к внутренней стенке, чиркнул по бронзе. Тонкая стружка выползла из канала и упала на пол.
Один оборот. Второй. Третий.
Я стоял рядом и смотрел, как первый в истории Аркена резцовый станок нарезал первую канавку в стволе. Без магии. Без дара. Руками кузнеца, который три года назад не знал, что такое нарезка.
– Глубже, – сказал я. – Прижми каретку ещё на пол-оборота винта.
Бурт подкрутил. Резец пошёл глубже. Стружка стала толще. Канавка углублялась с каждым проходом.
Через двадцать минут первая канавка была готова. Я вынул ствол, заглянул внутрь. Грубо. Край канавки рваный, не гладкий. Глубина неравномерная: на входе глубже, на выходе мельче, потому что Бурт не удержал постоянное усилие.
Но канавка шла по спирали. Шаг был правильным. И если пуля пройдёт по этому стволу, она закрутится.
– Бурт. Ещё три канавки. Поверни ствол в зажиме на четверть оборота, зафиксируй, повтори. Все четыре канавки одинаковой глубины. Когда закончишь, позови меня.
Я вышел во двор.
Стоял и дышал. Осенний воздух, холодный, с запахом мокрой земли и дыма. За спиной в кузне скрипел станок. Бурт крутил маховик. Серт стоял рядом и смотрел. Хорст подносил масло для смазки.
Четыре человека. Один станок. Один бракованный ствол. И процесс, который через год мог изменить соотношение сил в каждом замке Аркена.
На «Прометее» это был бы даже не прототип. Это был бы учебный макет, который студент первого курса собрал на лабораторной работе. Здесь это была революция.
Через полтора часа Бурт позвал.
Четыре канавки. Грубые, неровные, с заусенцами на краях. Глубина прыгала: на третьей канавке Бурт пережал резец, и металл смялся вместо того, чтобы сняться. На четвёртой он компенсировал и ослабил усилие, и канавка вышла мелкой.
Я взял ствол. Осмотрел. Достал свинцовую пулю, коническую, с полой юбкой, и осторожно протолкнул в канал.
Пуля прошла. Тесно, с сопротивлением, но прошла. Юбка легла в канавки. Не идеально, не как в моих нарезных стволах, но легла.
– Стреляем, – сказал я.
На стрельбище. Мишень на ста пятидесяти шагах: деревянный щит в два пальца толщиной. Рядом стояли Лор, Тим и Раст. Лор потому что он должен был видеть. Тим и Раст потому что они были лучшими стрелками баронства и могли оценить результат по звуку и попаданию.
Я зарядил бракованный ствол. Стандартный порох с эфиритовой вставкой. Коническая пуля. Приложил к плечу. Прицелился.
Выстрел.
Звук другой, чем у гладкого ствола. Резче. Пуля ушла с характерным свистом, которого у круглой пули не бывает. Попадание: чуть правее центра, на ладонь от цели. На ста пятидесяти шагах.
– Ещё раз, – сказал Лор.
Перезарядка. Выстрел. Левее центра, чуть выше. Тоже в пределах корпуса.
Третий. Попадание в центр.
Раст подошёл к мишени. Посмотрел на пробоины. Вернулся.
– Разброс на кулак. На ста пятидесяти шагах. – Он помолчал. – Хуже, чем мой ствол. Гораздо хуже. Но в десять раз лучше, чем гладкий.
– В десять раз лучше, чем гладкий, – повторил я. – И сделан без магии.
Лор стоял с открытым блокнотом. Перо замерло над страницей. Он не записывал. Он смотрел на мишень, на ствол в моих руках, на станок, который виднелся в дверях кузни.
– Барон, – сказал он. – Вы только что сделали магов ненужными для производства нарезного оружия.
– Нет. Я сделал одного конкретного мага ненужным. Себя. Теперь, если меня не станет, Бурт сядет за станок и нарежет ствол. Хуже, чем мой. Грубее. Но рабочий. А через полгода практики он нарежет лучше. А через год у каждого мастера, которого мы обучим, будет свой станок и свои руки.
Лор записал. Подчеркнул.
Вечером я остался в кабинете.
Стол был завален бумагами. Карточки стволов: от Г-1 до Г-57, от Н-1 до Н-13, от П-1 до П-5. Каждая с датой, мастером, результатом приёмки. Регламент литья. Регламент впайки. Регламент нарезки. Схемы расстановки на холме. Список учеников второй группы. Письмо Ренарду, незаконченное.
Я отодвинул бумаги и достал чистый лист.
Виктор Громов знал, что будет дальше. Не потому что был пророком. Потому что он прожил это однажды. На Земле. Там бронзовые пушки тоже были революцией, и тоже казалось, что ничего мощнее не нужно. А потом пришла сталь. И капсюль. И нарезная артиллерия. И всё, что было до них, стало музейным экспонатом за одно поколение.
Бронза была хороша. Бронза была доступна, дешева, проста в обработке. Серт мог отлить бронзовый ствол за полдня. Эфиритовая вставка делала его рабочим. Станок нарезал канавки. Система работала.
Но у бронзы был предел.
Я написал: «Проблемы текущего поколения оружия».
Первое. Давление. Бронзовый ствол держит давление горения пороха с запасом. Но если увеличить заряд для большей дальности и пробития, стенка начнёт деформироваться. Бронза мягкая. При многократных выстрелах с усиленным зарядом ствол раздувает. На «Прометее» это называлось «усталость металла», хотя здесь правильнее было говорить о пластической деформации. Бронза не пружинит, а течёт.
Второе. Зарядка. Каждый выстрел требует засыпки пороха через дульный срез, пыж, пулю, шомпол, утрамбовку. Потом поднести фитиль или спустить кремень. Пятнадцать секунд у лучшего стрелка. Тридцать у среднего. На Земле это ограничение убрали казнозарядным механизмом: ствол открывается с задней стороны, готовый патрон вкладывается, ствол закрывается. Три секунды. Пять выстрелов в минуту вместо двух.
Третье. Воспламенение. Кремнёвый замок зависит от погоды. Дождь, мокрый порох, затхлый кремень. Осечки. Задержки. На Земле это решили капсюлем: маленькая медная шляпка с каплей гремучей ртути внутри. Удар бойка раздавливает каплю, она вспыхивает, поджигает заряд. Мгновенно, в любую погоду, в любой грязи.
Я смотрел на три пункта. Три проблемы. Три решения, каждое из которых поднимало оружие на целый уровень. И каждое из которых требовало того, чего у меня пока не было.
Стали.
Не бронзы. Не железа. Стали. Углеродистой, тигельной, с контролируемым содержанием углерода от четырёх десятых до восьми десятых процента. Стали, которую можно закалить, которая пружинит вместо того чтобы течь, которая держит давление втрое большее, чем бронза, при той же толщине стенки.
Я знал, как делать сталь. Виктор Громов знал процесс от руды до готового клинка. Тигельная плавка: железо, уголь, флюс. Температура выше, чем у бронзы. Контроль углерода через время выдержки. Закалка в масле. Отпуск при низкой температуре.
Проблема была не в знании. Проблема была в печи. Бронзу плавили при тысяче градусов. Сталь требовала полторы тысячи. Печь Серта не давала таких температур. Нужен был новый тип печи: выше, уже, с принудительным дутьём, с огнеупорной футеровкой из шамота или графита.
И нужен был Зир. Аэромант, который мог дать постоянный, контролируемый, горячий поток воздуха в нижнюю часть печи. Поток, который поднимет температуру на те пятьсот градусов, которых не хватало.
Я написал: «Тигельная печь. Зир. Шамотная футеровка. Графит?»
Ниже: «Первый стальной слиток. Четыре недели? Шесть?»
Ещё ниже: «Если стальной ствол, то другие допуски. Другие формы. Другой станок. Всё заново.»
Перо остановилось. Я откинулся на стуле и посмотрел в потолок.
Всё заново. Виктор Громов знал, что так бывает. На «Прометее» каждое новое поколение изделия обесценивало предыдущее. Новый материал означал новые инструменты, новые допуски, новое обучение. Люди, которые только научились работать с бронзой, будут учиться работать со сталью. Мастера, которые только освоили литьё, будут осваивать ковку и закалку.
Но альтернативы не было. Враги учились. Мастера Мора пропали, и знание расползалось. Комиссия Дайна видела стволы и чувствовала аномалии. Рост покупал лошадей в Каррене. Где-то кто-то собирал кусочки головоломки, и рано или поздно первый чужой ствол выстрелит. Не так хорошо, как мой. Не так далеко. Но выстрелит.
И тогда гладкоствольная бронзовая аркебуза перестанет быть преимуществом. Она станет нормой. А нормой нельзя победить; нормой можно только не проиграть.
Чтобы побеждать, нужен следующий шаг. Сталь. Казнозарядный механизм. Капсюль.
Я взял новый лист.
Капсюль.
Гремучая ртуть. Фульминат ртути. На Земле её открыл Говард в 1800 году. Ртуть, азотная кислота, этиловый спирт. Реакция простая, но требующая аккуратности: гремучая ртуть детонирует от удара, трения, нагревания. Несколько граммов в медном колпачке – и молоток бойка поджигает заряд надёжнее любого кремня.
Ртуть. У Марта были контакты с алхимиками в Аркенбурге, которые использовали ртуть для амальгамирования золота. Достать можно, но дорого. Азотная кислота. Селитра плюс медный купорос, перегонка. Это я мог сделать сам, оборудование для перегонки уже было в пороховой мастерской. Спирт. Перебродивший зерновой или фруктовый затор, перегнанный в медном змеевике. Простейший самогонный аппарат, который любой крестьянин Аркена мог собрать за день.
Три компонента. Все доступные. Реакция опасная, но выполнимая.
Я записал последовательность. Ртуть растворить в азотной кислоте. Добавить спирт. Белый кристаллический осадок – фульминат. Промыть водой. Высушить. Не нагревать, не ударять, не тереть. Хранить в воде до момента снаряжения.
Капсюль: тонкий медный колпачок, внутрь щепотка фульмината, сверху лакированная бумага. Колпачок надевается на затравочный стержень. Курок с бойком ударяет по колпачку. Взрыв поджигает заряд. Никакого кремня, никакого фитиля, никакого огнива. Работает в дождь, в грязь, в снег.
Я закрыл глаза и представил оружие, которого ещё не существовало в этом мире.
Стальной ствол. Нарезной. Казнозарядный: задняя часть открывается поворотом рычага, в камору вкладывается бумажный патрон (порох, пуля, картонный пыж в одной обёртке), камора закрывается, капсюль на затравочном стержне, курок взводится, спуск.
Скорострельность: шесть выстрелов в минуту. Дальность: пятьсот шагов. Точность: в грудную мишень на четырёхстах шагах. Работает в любую погоду.
Против этого ни один маг третьего круга не устоит. Ни один щит не продержится. Ни одна армия, вооружённая мечами и заклинаниями, не выстоит против роты стрелков с таким оружием.
Я открыл глаза. Чистый лист лежал передо мной. Я начал рисовать.
Затвор. Простейший, откидной, на шарнире. Не скользящий, как болтовой на Земле, потому что для скользящего нужна точность обработки, которой здесь пока нет. Откидной проще: задняя стенка ствола на петле, фиксатор-крюк, уплотнение медным кольцом. Грубо, но надёжно. На Земле такие затворы были на первых казнозарядных ружьях Шарпса и Холла. Не идеальные, с прорывом газов на стыке. Но рабочие.
Рисовал полчаса. Вид сбоку, вид сверху, разрез. Затвор, камора, ствол, курок, боёк, спусковой механизм. Рядом, отдельно, чертёж капсюля: медный колпачок в разрезе, фульминат внутри.
Потом ниже, крупнее: казнозарядная пушка.
Тот же принцип. Стальной ствол, клиновой затвор, каморная зарядка. Снаряд и пороховой заряд вкладываются сзади. Клин вставляется, фиксируется. Запальная трубка с фульминатом. Шнур дёргается, боёк бьёт по трубке, пушка стреляет.
Скорострельность: два выстрела в минуту вместо одного за три минуты у бронзовой дульнозарядной. Дальность: если ствол нарезной и снаряд продолговатый, то вдвое больше, чем у гладкоствольной бронзовой пушки. Разрушительная сила: стальная стенка позволяет увеличить заряд, а значит, начальную скорость и энергию снаряда.
Это было оружие не следующего поколения. Это было оружие через два поколения. Между тем, что стояло сейчас на холме, и тем, что я рисовал, лежала целая эпоха. Эпоха, которую на Земле проходили полтора столетия. Здесь я собирался пройти её за год.
Или не собирался. Потому что, возможно, у меня не было года.
Стук в дверь.
– Войди.
Олаф. Лицо каменное. Бельмо на правом глазу блестело в свете свечи. Он вошёл, прикрыл дверь, встал у стены.
– Барон. Крис только что принял от посыльного Марта записку. Из Серой Броды.
Он протянул клочок бумаги. Мелкий почерк Марта, торопливый, без обычных аккуратных завитков.
«Человек Ренарда в Аркенбурге пишет срочно. Рост вернулся из Каррена. Не один. С ним четверо. Маги. Без знаков. Въехали в столицу через южные ворота три дня назад. Снял дом на Медной улице. Оплатил золотом за полгода вперёд. Ренард запросил у городской стражи список жильцов дома. Список пуст: хозяин не подавал. Ренард лично ходил к дому ночью. У двери двое. У заднего выхода один. Охрана. Рост платит как командир отряда, не как учёный. Крейн предупреждена. Говорит: немедленных полномочий нет, нужен мандат Совета, а Совет заседает через десять дней. За десять дней может случиться что угодно.»
Я прочитал дважды. Положил записку на стол. Поверх чертежа казнозарядного затвора.
Рост. Фанатик, лишённый статуса. Человек, который верил, что тысячелетний порядок магов священен и что Арморн ди Валье – чума, которую нужно выжечь. Человек, который ездил в Каррен, где торговали магами без знаков, магами без статуса, магами, которым нечего терять.
Четверо. Маги. Без знаков.
В столице.
– Олаф. Позови Лора и Криса.
Через пять минут трое стояли в кабинете. Лор прочитал записку. Крис прочитал записку. Молчание.
– Варианты, – сказал я. – Первый: Рост готовит удар по Крейн. Она глава фракции, которая ломает старый порядок Гильдии. Убери Крейн, и ястребы получат перевес в Совете.
– Второй, – сказал Лор. – Рост готовит удар по вам. Вы в Валье. До вас далеко. Но если у него маги с боевым даром, расстояние не спасёт.
– Третий, – сказал Крис. – Рост готовит провокацию. Не убийство, а событие. Что-то, после чего Совет Гильдии будет вынужден отреагировать жёстко. Взрыв, пожар, нападение, которое можно повесить на Арморна или на его людей.
– Четвёртый, – сказал Олаф. Все посмотрели на него. – Всё сразу. Фанатик не выбирает одну цель. Фанатик хочет сломать мир. Четырёх магов хватит на две операции одновременно.
Тишина. Олаф редко говорил длинно. Когда говорил, обычно попадал.
– Лор, – сказал я. – Что мы можем сделать отсюда?
– Мало. Мы в пяти днях пути от столицы. Записка добиралась двое суток. Значит, то, что Ренард увидел, произошло пять дней назад. Рост уже пять дней в столице с четырьмя магами. За пять дней можно подготовить любую операцию.
– Ренард и Крейн на месте.
– Ренард один. Крейн без мандата. Городская стража не станет задерживать людей без гильдейских знаков просто за то, что они сняли дом. Формально Рост не совершил ничего противозаконного.
– Пока не совершил, – уточнил Крис.
– Пока. И когда совершит, может быть поздно.
Я сел за стол. Посмотрел на чертёж, который лежал под запиской. Стальной затвор, камора, капсюль. Оружие будущего. И записка, которая говорила, что будущее, возможно, не наступит.
– Крис. Записку Марту. Сегодня, немедленно. Содержание: предупредить Ренарда, что Валье готово направить людей в столицу по первому сигналу. Раст и двое стрелков с нарезными стволами. Не армия, не демонстрация. Трое тихих людей, которые умеют делать одну вещь лучше всех в Аркене.
– Стрелять, – сказал Крис.
– Стрелять. На четырёхстах шагах. Если Рост выведет своих магов на открытое пространство, трое нарезных стрелков решат проблему быстрее, чем любой мандат Совета.
– Барон, – сказал Лор. – Вы предлагаете коронному советнику убийство людей в столице.
– Я предлагаю защиту. Рост ведёт на столицу группу вооружённых магов без статуса, без мандата, без законного основания. Каждый из них это оружие. Каждый из них может убить десятки обычных людей одним заклинанием. Если Ренард получит подтверждение, что Рост планирует удар, и если корона даст санкцию, три стрелка на крышах вокруг Медной улицы закроют вопрос за один залп.
– А если корона не даст санкцию?
– Тогда Крейн и Ренард должны будут найти другой способ. Но наши люди будут на месте. На всякий случай.
Лор молчал. Я видел, как он думал. Офицер, который пятнадцать лет служил в системе, где решения принимались по уставу, по приказу, по цепочке командования. Здесь не было цепочки. Здесь был барон, который предлагал послать снайперов в столицу и решать проблему методом, для которого ещё не существовало ни закона, ни прецедента.
– Барон, – сказал Лор наконец. – Я запишу ваше предложение и отправлю рапорт Вейну. Параллельно с запиской Ренарду. Вейн может одобрить или отклонить. Но без его слова я не готов направлять коронных стрелков на операцию в столице.
– Согласен. Рапорт Вейну, записка Ренарду. Двумя каналами. Раст и двое стрелков готовятся к выходу, но не выходят до получения ответа.
– Понял.
– И ещё, Лор. Отдельно. Вопрос, который вы должны включить в рапорт: что делает корона, если маги без статуса атакуют в черте города? Какой закон применяется? Какие полномочия у стражи? У гарнизона? У Гильдии?
– Я знаю ответ. Никаких. Городская стража не обучена бороться с магами. Гарнизон по уставу не действует внутри стен без приказа короля. Гильдия имеет право задерживать своих членов, но маги без знаков не являются членами. Это дыра в системе. Магическая атака в городе – событие, для которого нет протокола.
– Вот именно. И Рост это знает. Поэтому он действует в столице, а не здесь. Здесь его встретят аркебузы и пушки. Там его встретят стражники с мечами, которые не могут пробить щит мага третьего круга.
– Кроме наших стрелков.
– Кроме наших стрелков.
Лор вышел. Крис вышел. Олаф остался. Стоял у двери и молчал.
– Олаф.
– Да.
– Ты думаешь, я перегибаю?
– Нет. Я думаю, вы недогибаете. Три стрелка мало. Нужно пять. И нужен человек на месте, который знает столицу и умеет командовать. Крис.
– Крис нужен здесь.
– Крис нужен там, где враг. Здесь Тим справится.
Я посмотрел на Олафа. Старый наёмник, чей отец погиб от руки мага. Человек, для которого война с магами была не политикой, не стратегией, не инженерным проектом. Личным делом. Он не просил. Он предлагал. Но в его голосе я слышал просьбу, которую он никогда не произнесёт вслух: дайте мне закончить то, что началось, когда мой отец упал.
– Подождём ответа Вейна. Если одобрит, Крис поедет. С Растом и двумя стрелками. Три нарезных ствола в столице. Этого хватит.
– Хватит, – сказал Олаф. – Если они будут на месте вовремя.
– Если будут.
Он вышел. Я остался.
Ночь. Свеча догорала. Я зажёг вторую.
На столе лежали два листа. Слева, чертёж стального казнозарядного ружья. Справа, записка Марта о Росте и четырёх магах.
Два будущих. Одно, которое я строил. Второе, которое строил враг.
Я смотрел на чертёж. Стальной ствол. Откидной затвор. Капсюль. Бумажный патрон. Оружие, которое на Земле появилось в середине девятнадцатого века и за одно поколение сделало рыцарей, мечников, арбалетчиков и копейщиков музейными экспонатами.
Здесь это оружие сделает то же самое с магами.
Не убьёт их всех. Не уничтожит дар. Не сотрёт Гильдию. Но заберёт у них монополию на силу. Перестанет быть правдой, что человек без дара беззащитен перед человеком с даром. Перестанет быть правдой, что маг может безнаказанно сжечь деревню, потому что у крестьян нечем ответить.
Тысячу лет маги были над законом, потому что стояли над силой. Они устанавливали правила, потому что могли их навязать. Обычный человек мог подчиниться или умереть. Третьего варианта не было.
Теперь был.
Стальной ствол. Нарезной. Казнозарядный. Капсюльный. В руках обычного солдата, обученного по «Стальному уставу», прошедшего месяц подготовки в школе Валье.
Один солдат с таким оружием не победит мага. Но десять солдат в строю, стреляющих залпом с трёхсот шагов, убьют любого мага в Аркене раньше, чем он поднимет руку для заклинания.
Я перевернул лист и написал заголовок: «Проект «Сталь». Второе поколение огнестрельного оружия баронства Валье.»
Ниже, по пунктам.
«1. Тигельная печь. Футеровка из шамота. Дутьё через Зира. Температура полторы тысячи. Расчётный срок: четыре недели на постройку, неделя на выход режима.
Первый тигельный стальной слиток. Железо, уголь, флюс. Контроль углерода через время выдержки. Закалка в масле. Отпуск. Расчётный срок: первая плавка через пять недель.
Ковка стального ствола. Оправка, проковка, финишная обработка даром. Расчётный срок: первый прототип через семь-восемь недель.
Откидной затвор. Шарнир, фиксатор, медное уплотнение. Можно делать параллельно со стволом.
Капсюль. Гремучая ртуть: ртуть + азотная кислота + спирт. Медный колпачок. Расчётный срок: первые образцы через три недели, если Март достанет ртуть.
Бумажный патрон. Порох, пуля, пыж в одной обёртке. Можно делать хоть завтра.
Нарезная пушка. Стальной ствол, клиновой затвор, продолговатый снаряд. Расчётный срок: после успешного ружейного прототипа. Три-четыре месяца.»
Семь пунктов. Семь ступеней от бронзовых аркебуз до стального казнозарядного оружия. На Земле этот путь занял полтора века. Здесь я планировал пройти его за полгода. Может быть, за год.
Если мне дадут этот год.
Я посмотрел на записку Марта. Рост. Четыре мага. Столица. Десять дней до заседания Совета.
Если Рост ударит, и ударит успешно, года не будет. Не будет стали, не будет капсюля, не будет казнозарядной пушки. Будет хаос, в котором всё, что я построил, может рассыпаться быстрее, чем строилось.
Крейн убита? Ренард мёртв? Провокация, после которой корона откажется от поддержки? Взрыв во дворце, который спишут на «порох Арморна»? Фанатик с четырьмя магами может устроить что угодно. И у него есть преимущество, которого нет ни у меня, ни у Ренарда, ни у Вейна: ему не нужна победа. Ему нужен хаос.
Но хаос это палка о двух концах. Хаос разрушает порядок. Но хаос же разрушает и того, кто его создаёт, если у противника хватает воли продолжать работать посреди обломков.
На «Прометее» был случай. Пожар на складе. Взорвались два контейнера с экспериментальным составом. Половина лаборатории сгорела. Три месяца работы в пепле. Виктор Громов стоял перед руинами и первым делом сказал: «Чертежи цели? Все знают формулу? Хорошо. Новый склад за неделю. Новая партия через месяц. Мы ничего не потеряли, потому что главное не сгорело.»
Главное не горит. Главное в головах. В чертежах, которые лежат в трёх копиях у трёх разных людей. В рецептах, которые знают Бурт, Тим, Лор и Серт. В станке, который может нарезать ствол без мага. В эфиритовом порохе, который стреляет из обычного бронзового ствола без впайки.
Система уже переросла одного человека. Не до конца. Не полностью. Но если завтра Арморн ди Валье исчезнет, Валье не умрёт. Бурт будет лить. Серт будет плавить. Тим будет стрелять. Лор будет учить. Зир будет гнать воздух. Раст будет убивать магов на четырёхстах шагах.
А станок будет нарезать стволы.
Без магии.
Утром я спустился к литейке.
Бурт был уже там. Рядом стоял Серт, и оба смотрели на станок.
– Барон, – сказал Бурт. – Я пробовал ночью. Второй ствол. Четыре канавки. Ушло три часа. Результат лучше, чем первый: я понял, где пережимал и где недожимал. Канавки ровнее. Глубина стабильнее.
Он протянул мне ствол. Я заглянул внутрь. Действительно лучше. Канавки не идеальные, но заметно ровнее первого образца. Бурт учился.
– Стрелял?
– Нет. Ждал вас.
– Правильно. После обеда отстреляем. Серт, посмотри на резец, он уже тупится. Нужен запасной комплект. Три штуки. Сталь для резцов бери из лучшего железа, которое у нас есть. Я закалю и отпущу.
Серт кивнул. Три слова были бы для него расточительством. Хватило кивка.
Я подошёл к станку. Положил руку на раму. Холодное железо. Грубые сварные швы. Маховик, отлитый Хорстом из бронзы. Деревянная рукоять.
Первый станок Аркена. Не паровой двигатель, не ткацкий станок, не печатный пресс. Резцовый станок для нарезки стволов. Инструмент войны, ставший первым инструментом индустрии.
На «Прометее» Виктор Громов знал: промышленная революция на Земле началась с войны. Не с науки, не с философии, не с торговли. С потребности убивать быстрее и дальше, чем противник. Ткацкие станки пришли потом. Паровые машины пришли потом. Железные дороги пришли потом. Первой была пушка. Первым был мушкет. Первым был станок, который делал стволы.
Здесь будет так же. Сначала война. Потом всё остальное.
Но «всё остальное» уже маячило на горизонте. Шамотная печь, которая даст сталь, даст и инструментальную сталь, и пружинную сталь, и рессорную сталь. Станок, который нарезает стволы, может нарезать и валы, и оси, и шестерни. Капсюль, который поджигает порох, работает на том же принципе, что и детонатор, который подрывает заряд.
Война создавала инструменты. Инструменты создавали мир. Мир, в котором обычный человек не был бессильной пылью под ногами мага.
Вопрос был только один: хватит ли времени.
После обеда мы отстреляли второй станочный ствол.
Три выстрела на ста пятидесяти шагах. Разброс меньше, чем у первого: на ладонь с пальцами, а не на две ладони. На двухстах шагах разброс увеличился, но все три пули попали в мишень.
– Рабочий, – сказал Раст.
– Рабочий, – подтвердил Лор. – Не элитный. Не снайперский. Но рабочий. На двухстах шагах попадёт в человека.
– Третий ствол Бурт нарежет завтра, – сказал я. – Четвёртый послезавтра. Через неделю у нас будет пять стволов машинной нарезки. Через две, десять. И каждый следующий будет точнее предыдущего, потому что мастер набирает руку.
– Барон, – сказал Лор. – Я включу результаты в рапорт Вейну. Отдельным пунктом: станок для нарезки. Воспроизводимость. Это изменит весь расчёт.
– Это изменит всё, Лор. Не расчёт. Всё.
Лор посмотрел на меня. Потом на станок в дверях кузни. Потом на Бурта, который стоял рядом с промасленными руками и ждал.
– Да, – сказал он. – Всё.
Вечером я снова сидел в кабинете.
Чертёж «Проекта «Сталь»» лежал передо мной. Семь пунктов. Четыре-шесть месяцев. Новая эпоха.
Рядом лежал конверт, который Крис запечатал и отправил с посыльным Марта час назад. Внутри записка Ренарду и рапорт Лора для Вейна. Два документа, которые уйдут в столицу разными путями и доберутся через два-три дня.
Успеют ли они? Рост в столице уже пять дней. Плюс два-три дня на доставку. Восемь дней. Много. Слишком много. За восемь дней фанатик с четырьмя магами может сделать всё, что задумал.
Но бездействие было хуже. Бездействие означало, что инициатива остаётся у Роста. А инициатива на войне стоит дороже, чем численное превосходство.
Я отодвинул записку и взял чертёж.
Стальной ствол. Я провёл пальцем по линии. Ствол, который будет тоньше бронзового, легче, прочнее. Который позволит стрелку нести оружие целый день, не уставая. Который выдержит тысячу выстрелов, не раздуваясь. Который можно починить в полевой кузне, перековав повреждённый участок.
Затвор. Простой, грубый. Первое поколение. Потом будет второе, третье, десятое. Скользящий затвор, поворотный затвор, автоматический затвор. Но это потом. Сейчас, откидной на шарнире. Три секунды на перезарядку вместо пятнадцати.
Капсюль. Маленький медный колпачок, который убьёт кремнёвый замок так же верно, как кремнёвый замок убил фитильный. Прогресс не щадит. Прогресс не останавливается. Прогресс идёт только вперёд, и те, кто стоит на месте, оказываются позади.
Маги стояли на месте тысячу лет. Тысячу лет одни и те же щиты, одни и те же фаерболы, одни и те же каменные шипы. Тысячу лет один и тот же аргумент: «У нас есть дар. У вас нет. Значит, мы решаем.»
Пуля не спрашивала разрешения. Пуля летела. Пуля пробивала щит, который не знал, что его пробивают. Пуля уравнивала.
Но пуля была только началом.
Сталь. Капсюль. Затвор. Нарезной ствол. Патрон. Каждый элемент по отдельности был улучшением. Вместе они были революцией. Революцией, которая не просто ломала монополию магов на силу, но делала эту монополию невосстановимой. Потому что против бронзовой аркебузы маг ещё мог адаптироваться: двойной щит, быстрая реакция, увеличение дистанции. Против стального казнозарядного нарезного ружья с капсюльным воспламенением адаптироваться было некуда.
Шесть выстрелов в минуту. На четырёхстах шагах. В дождь, в снег, в грязь.
Вальд сказал: маги могут попытаться создать двойной фильтр щита. Теоретически. Практически это потребует концентрации, которая оставит мага без атаки. Маг, который только защищается, уже проиграл. Потому что стрелков десять, а маг один. Потому что пули бесконечны, а мана конечна. Потому что стрелок стоит в строю и получает жалованье, а маг стоит один и тратит жизнь.
Это была математика. Холодная, безжалостная, инженерная. Виктор Громов любил математику. Математика не лгала. Математика не обещала чудес. Математика говорила: если у тебя десять стрелков по шесть выстрелов в минуту, ты производишь шестьдесят пуль в минуту. Маг, который держит щит, тратит ману со скоростью, пропорциональной числу попаданий. Шестьдесят попаданий в минуту истощат любой щит за тридцать-сорок секунд. После чего следующая пуля убьёт мага.
Тридцать-сорок секунд. Это и есть продолжительность жизни мага на новом поле боя.
Я встал. Подошёл к окну.
Ночь. Темно, но не полностью. У литейки горел огонь: Серт работал допоздна, готовил формы на завтра. У казармы двигался силуэт часового. На гребне холма стоял ещё один, едва различимый в темноте.
Баронство Валье. Меньше квадратной лиги земли. Одна шахта. Две печи. Один станок. Пороховая мастерская. Казарма. Стрельбище. Кабинет, в котором лежали чертежи оружия, которое изменит мир.
Шестьдесят две гладкоствольные аркебузы. Пятнадцать нарезных стволов. Пять пушек. Два ствола машинной нарезки. Тридцать обученных стрелков. Расчёты трёх пушек. Учебная школа с постоянным потоком. Доктрина «Стальной устав». Союз трёх баронств. Коронная лицензия. Военный советник при Валье.
Год назад ничего этого не было. Год назад был мальчишка-барон с бронзовой трубкой и горстью нестабильного пороха.
А через год? Сталь. Капсюль. Затвор. Нарезная артиллерия. Школа, выпускающая инструкторов для королевской армии. Завод, штампующий стволы потоком. Станки, которые воспроизводят себя.
Маги будут адаптироваться. Маги будут учиться. Маги будут создавать новые щиты, новые заклинания, новые способы защиты. Это неизбежно. Тысячу лет стагнации прервёт пуля, и инстинкт выживания заставит Гильдию меняться.
Но они будут догонять. Всегда на шаг позади. Потому что маг, чтобы стать сильнее, должен родиться с даром и учиться двадцать лет. А стрелок, чтобы стать смертельнее, должен получить ружьё следующего поколения и пройти месяц подготовки.
Двадцать лет против одного месяца. Это и есть разница между талантом и системой. Талант редок и невоспроизводим. Система тиражируема и бесконечна.
Я отвернулся от окна.
Сел за стол. Взял чистый лист. Последний на сегодня.
Написал заголовок: «Письмо Элари Крейн. Срочно. Через канал Ренарда.»
«Магистр Крейн. Мне известно о Росте и четырёх магах без знаков в столице. Через три дня к вам прибудет мой человек с полномочиями, которые я объясню при встрече. Прошу вас до его прибытия сделать одно: добиться у Хельма экстренного голосования Совета по статусу магов без знаков в черте города. Не инспекции. Не комиссии. Закона. Закона, который даёт городской страже право задерживать мага без гильдейского знака по подозрению в незаконном применении дара. Этот закон нужен не мне. Он нужен каждому человеку в Аркенбурге, который не может поставить щит.
Мир меняется, магистр. Мы с вами оба это знаем. Вопрос не в том, изменится ли он. Вопрос в том, сколько людей погибнет, пока он меняется.
Ваш союзник. Арморн ди Валье.»
Я запечатал письмо. Положил рядом с конвертом для Ренарда. Утром Крис отправит оба.
Потом достал чертёж «Проекта «Сталь»». Расправил на столе. Посмотрел на семь пунктов. Семь ступеней в будущее. Семь задач, каждая из которых по отдельности была выполнимой. Все вместе они были тем, чем Виктор Громов занимался всю жизнь: следующим изделием. Следующей итерацией. Следующим поколением.
На «Прометее» это называлось ОКР. Опытно-конструкторская работа. Рутина. Техническое задание, эскизный проект, рабочий проект, макет, прототип, испытания, серия. Цикл, который повторялся снова и снова, от изделия к изделию, от поколения к поколению.
Здесь цикл только начинался.
Я написал внизу листа, мелко, для себя:
«Бронза дала нам шанс. Сталь даст нам время. Капсюль даст нам надёжность. Затвор даст нам скорость. А всё вместе даст обычным людям то, чего у них не было тысячу лет: право не бояться.»
Свеча догорала. Вторая за эту ночь. Я зажёг третью.
Достал ещё один лист. Написал: «Регламент постройки тигельной печи. Баронство Валье. Редакция первая.»
Перо скрипело по бумаге. Размеры, материалы, допуски. Высота шахты, диаметр горна, толщина футеровки. Расположение фурмы для дутья. Объём тигля. Температурный режим.
Инженер строил будущее.
За окном над Валье медленно светлело небо. Осенний рассвет приходил поздно, но приходил. Дым из печей поднимался ровно, в холодный утренний воздух. Где-то на стрельбище хлопнул одинокий выстрел: Раст стрелял из нарезного ствола в предрассветных сумерках, тренируясь бить по контуру, а не по чётко видимой цели. Один выстрел. Пауза. Второй.
На гребне холма менялся часовой. Далль нёс воду. У казармы просыпалась вторая учебная группа: одиннадцать человек, которые через тринадцать дней уедут из Валье и понесут с собой знание. В кузне скрипнула дверь: Бурт пришёл к станку.
Обычное утро обычного баронства, в котором рождалась эпоха стали.
Я отложил перо. Потянулся. Посмотрел на стол: чертежи, письма, регламенты, карточки стволов, записка Марта. Война и строительство. Строительство и война. Два процесса, которые здесь были неразделимы, как вдох и выдох.
Арморн ди Валье поднялся из-за стола. Надел куртку. Вышел во двор.
Виктор Андреевич Громов начал новый проект.
Конец второго тома

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 1: Тигель

Том 3й: Право не бояться. Глава 1: Тигель
Первая печь развалилась на четвёртый час.
Не взорвалась – просела. Шамотная футеровка, которую Хорст собрал из обожжённых глиняных кирпичей, не выдержала температуры: раствор между блоками потёк, верхний ряд сдвинулся, и через образовавшуюся щель хлынул жар. Зир, державший дутьё, успел отскочить. Бурт оттащил тигель, в котором кипела бурая масса, больше похожая на шлак, чем на металл.
Я стоял в трёх шагах и смотрел, как оседает конструкция, на которую ушло двенадцать дней.
Двенадцать дней. Расчёт шахты, выкладка основания, футеровка, воздуховод для Зира, сборка жаровой камеры. Всё по чертежу, который я рисовал ночами в проекте "+Сталь". Чертёж был правильный. Материал – нет.
– Глина не держит, – сказал Бурт. Он стоял рядом, держа тигель щипцами. Тигель тоже треснул: поперечная трещина прошла от края до дна, и расплав, застывая, уже сочился сквозь неё тёмной коркой. – Барон, я говорил: нужна другая глина. Или другой камень.
– Другая глина, – повторил я.
На «Прометее» тигельные печи футеровали шамотом – огнеупорной глиной, предварительно обожжённой при высокой температуре и перемолотой в порошок. Шамотный кирпич держал полторы тысячи градусов без деформации. Но для шамота нужна глина определённого состава: с высоким содержанием глинозёма, алюмосиликатная, каолиновая. Та глина, которую Хорст брал на берегу ручья, была обычной – красной, железистой, годной для горшков и кирпичей, но не для металлургии.
Я знал это заранее. Но надеялся, что хватит на первую плавку. Не хватило.
– Бурт. Тигель. Покажи.
Он поставил тигель на каменный пол кузни. Я присел рядом. Внутри, под коркой шлака, виднелась застывшая масса металла. Тёмная, пористая, с пузырями и вкраплениями.
Я коснулся поверхности даром. Привычное ощущение: кристаллическая решётка, плотная, тяжёлая, но не та. Слишком много углерода. Виктор Громов знал эту структуру: пластинчатый графит в железной матрице. Чугун. Не сталь.
Чугун. Три-четыре процента углерода вместо четырёх-восьми десятых, которые нужны для стали. Температура в печи не дошла до точки, где углерод мог бы выгореть до нужного уровня. Зир давал всё, что мог, но без нормальной футеровки жар уходил через стенки быстрее, чем накапливался.
– Чугун, – сказал я вслух.
– Плохо? – спросил Бурт.
– Плохо, но не бесполезно. Чугун – это промежуточный продукт. Если мы переплавим его с добавкой извести и продувкой воздухом, углерод выгорит. Получим сталь. Но для этого нужна печь, которая не разваливается через четыре часа.
Бурт молча смотрел на развалины.
– Сколько? – спросил он.
– Сколько на перестройку? Неделя, если найдём правильную глину. Или графит. Графитовый тигель выдержит две тысячи градусов.
– Графит.
– Мягкий чёрный камень. Рисует, как уголь, но не горит. Если в шахте есть графитовые прожилки рядом с эфиритовым пластом, Эверт должен знать.
Бурт кивнул. Вытер руки о передник. Пошёл к шахте.
Зир сидел на ящике у стены и пил воду.
Три часа непрерывного дутья вымотали его. Лицо серое, пальцы подрагивают. Он держал кружку двумя руками, как ребёнок, и смотрел на развалины печи без выражения.
– Зир.
Он поднял голову.
– Температура. Сколько ты мог дать?
– Барон, я не знаю градусов. Я знаю ощущение. Воздух, который я вдуваю, горячий. Очень горячий. Руку обожжёт на входе в печь. Но этого не хватало, я чувствовал. Металл внутри менялся, но не до конца. Как... как воду нагреваешь, и она горячая, но ещё не кипит.
Точное сравнение. Молодой аэромант из Каррена, чей дар полтора года назад считался второсортным, описал термодинамическую проблему лучше, чем иной инженер.
– Сколько ещё ты мог бы давать, если бы стенки не развалились?
– Час. Может два. Дольше мана просядет.
– Четыре часа дутья, потом два часа отдыха, потом ещё три?
Зир подумал.
– Три, не четыре. После четырёх часов контроль падает. Поток становится неровным. Если вам нужна стабильная температура, лучше три и три. Шесть часов в сумме.
– Шесть часов, – повторил я. – Для тигельной плавки этого может хватить, если печь держит тепло, а не теряет его через щели.
Зир кивнул и допил воду. Потом сказал:
– Барон. Когда я работал на мельницах в Каррене, мы крутили жернова ветром. Постоянный поток, ровный, весь день. Это проще, чем горячее дутьё. Горячее требует другой работы: я не просто толкаю воздух, я разгоняю его и нагреваю трением о стенки канала. Это мана. Каждый градус – мана.
Я смотрел на него. Год назад Зир был пленным, которого я не знал куда деть. Полгода назад – полезным ресурсом, чей дар ускорял вентиляцию шахты и тягу печей. Теперь он был одним из ключевых элементов производства, без которого тигельная плавка была бы невозможна. Бронзовые печи Серта работали при тысяче градусов – здесь хватало обычных мехов. Сталь требовала полутора тысяч. Разница в пятьсот градусов – и без Зира её нечем было закрыть.
– Зир. Ты говоришь «нагреваю трением». Ты осознанно управляешь этим?
– Да. Поток проходит через узкий канал, стенки сопротивляются, энергия движения переходит в тепло. Я чувствую это как... давление. Чем уже канал и быстрее поток, тем горячее. Но и мана расходуется быстрее.
– Если канал будет из материала, который не теряет тепло через стенки?
– Тогда я смогу греть дольше при меньших затратах. Потому что сейчас половина тепла уходит в глину.
Вот. Та же самая проблема, с двух сторон. Печь теряла тепло через стенки, и Зир тратил лишнюю ману, компенсируя потери. Решение было одно: огнеупорная футеровка, которая не пропускала жар наружу.
– Отдыхай, – сказал я. – Завтра начнём заново.
Эверт поднялся из шахты к полудню.
Коренастый, пыльный, с фонарём в одной руке и мешком в другой. Пятьдесят два года, почти тридцать из них под землёй, и это было видно: широкие плечи, короткая шея, привычка щуриться на свету. Он молча положил мешок на стол во дворе, развязал горловину и высыпал содержимое.
Камни. Шесть штук. Разного размера, от кулака до яблока.
– Три вида, – сказал Эверт. – Вот этот, чёрный, с блеском – это то, что вы спрашивали. Графит. Жила на стыке второго и третьего яруса, толщина в два пальца, уходит вглубь. Сколько там, не знаю. Нужно расчистить.
Я взял чёрный камень. Провёл пальцем по поверхности. Жирный, скользкий, оставляет след. Да. Графит. Дар скользнул по кристаллической решётке: слоистая структура, плоскости углерода, сдвигающиеся друг относительно друга. На Земле графитовые тигли использовали с шестнадцатого века. Они держали температуру, не трескались, не размягчались. Идеальный материал для металлургии.
– Второй, – Эверт показал серовато-белый камень, – каолин. Белая глина. Пласт на третьем ярусе, за эфиритовой стенкой. Толстый, рука входит. Мягкий, легко режется. По виду, похож на то, что использовали для горнов в Карреновских рудниках, когда я там работал молодым.
Каолин. Алюмосиликатная глина. Сырьё для шамота. Я повертел камень. Дар подтвердил: структура мелкозернистая, однородная, железа почти нет. Если обжечь при высокой температуре, перемолоть и смешать с сырой каолиновой глиной, получится шамотная масса, из которой можно лепить огнеупорные кирпичи.
Графит и каолин. Оба минерала лежали в той же шахте, где добывали эфирит. Я стоял и смотрел на шесть камней, и внутри поднималось ощущение, которое Виктор Громов называл «инженерной удачей»: не чудо, не везение, а момент, когда природа кладёт нужные ресурсы рядом, и тебе остаётся только увидеть это.
– Третий? – спросил я.
– Известняк. – Эверт показал белесый, ноздреватый кусок. – Этого полно. Целый пласт выше графитовой жилы.
Известняк. Флюс для плавки. Связывает примеси в шлак, очищает расплав. На Земле без него не обходилась ни одна металлургическая печь.
Три материала. Графит для тигля, каолин для футеровки, известняк для флюса. Всё в одной шахте. Всё под ногами, где я ходил полгода и не знал.
– Эверт. Сколько можешь дать графита за неделю?
Горный мастер почесал подбородок. Привычка, которая означала расчёт.
– Если поставлю двоих на расчистку жилы, пуда два. Может три, если жила не кончается за поворотом.
– Каолина?
– Каолина больше. Пласт толстый. Пять-шесть пудов, если нужно.
– Нужно. Бурт!
Бурт обернулся от развалин печи. Подошёл. Посмотрел на камни. Взял графит. Повертел в пальцах. Провёл по ладони – чёрная полоса осталась на коже.
– Мягкий, – сказал он. – Мягче угля. Из этого тигель?
– Из этого тигель. Графит размалывается в порошок, смешивается с каолиновой глиной в пропорции два к одному, формуется, обжигается. Получается ёмкость, которая выдержит полторы тысячи градусов. Может и больше.
– Полторы тысячи.
– Полторы тысячи. Температура, при которой железо становится сталью.
Бурт стоял и смотрел на чёрный камень в своей руке. Рыжая борода, широкие плечи, закопчённые пальцы. Человек, который три года назад ковал подковы и латал плуги. Год назад – лил бронзовые стволы. Теперь – осваивал резцовый станок.
Теперь он смотрел на сырьё для стали.
– Сколько? – спросил он.
– Две недели на печь. Три дня на тигель. Ещё день на первую плавку.
– Семнадцать дней.
– Семнадцать дней. Если всё пойдёт по плану.
– Когда у нас что-нибудь шло по плану?
Я не ответил. Он был прав.
После обеда пришёл Крис.
Молча встал у двери кабинета. Ждал. Я закончил записывать параметры новой печи – высота шахты, диаметр горна, толщина футеровки – и поднял голову.
– Говори.
– Барон. Ответ от Ренарда. Через канал Марта. Пришёл час назад.
Он положил на стол клочок бумаги. Мелкий почерк Ренарда, аккуратный, каждая буква отдельно, как у человека, привыкшего к протоколам.
«Арморну ди Валье. Срочно. Конфиденциально.
Ваше письмо о Росте и законе о магах без знаков получено и передано Крейн. Результат: Хельм поддержал. Закон принят Советом Гильдии единогласно (даже фракция Дайна не рискнула голосовать против – слишком очевидная мера безопасности). Городская стража получила право задерживать мага без гильдейского знака по подозрению в незаконном применении дара. Первый в истории Аркена закон, ограничивающий свободу мага внутри городских стен.
Однако. Рост и четверо магов покинули дом на Медной улице за два дня до голосования. Дом пуст. Соседи видели: уехали ночью, на лошадях, через южные ворота. Направление – тракт на Серую Броду.
Повторяю: направление – тракт на Серую Броду.
Мы с Крейн считаем: Рост знал о законе заранее. У него есть источник в Совете или при дворе. Он не будет действовать в столице, где теперь может быть задержан. Он перенесёт операцию за пределы городских стен.
Крейн просит вас усилить охрану Валье. Я прошу вас усилить охрану тракта.
Вейн получил рапорт Лора о направлении стрелков в столицу. Ответ: одобрено, но теперь потребность отпала. Стрелков оставьте при себе. Если Рост идёт на восток, они нужнее в Валье, чем в Аркенбурге.
Ваш союзник. Ренард.
P.S. Не связанное. Казначей Велль сообщает: первый обоз с селитрой из казённых складов выйдет через восемь дней. Двенадцать телег. Охрана – шесть солдат восточного гарнизона. Маршрут: королевский тракт через Серую Броду до Валье. Прибытие – через двенадцать-четырнадцать дней.»
Я прочитал дважды. Положил записку на стол. Рядом с чертежом тигельной печи.
Тракт на Серую Броду.
Рост шёл не на столицу. Не на Крейн, не на казначея, не на короля. Он шёл на восток. В мою сторону.
Но «в мою сторону» не означало «на Валье». Между столицей и баронством лежали пять дней пути, два перевала, Серая Брода и тракт, по которому через двенадцать дней пойдёт обоз с селитрой. Двенадцать телег. Месячный запас пороха.
Я посмотрел на Криса.
– Крис. Когда Рост покинул столицу?
– По записке, два дня до голосования. Голосование было... – он посчитал по пальцам, – пять дней назад. Значит, Рост в пути семь дней.
– Семь дней от Аркенбурга до Серой Броды – это...
– Если верхом, быстро, налегке, три-четыре дня. Если с грузом, пять. Значит, он уже прошёл Серую Броду. Или проходит сейчас.
Или уже прошёл и стоит где-то между Серой Бродой и Валье. Ждёт. Наблюдает. Выбирает момент.
– Позови Лора и Олафа.
Четверо в кабинете. Лор, Олаф, Крис, я. Записка Ренарда на столе.
Лор прочитал. Лицо не изменилось, но перо, которое он держал, замерло над тетрадью.
– Направление – тракт на Серую Броду, – повторил он. – Пять магов без знаков, на лошадях, двигаются на восток. Это не бегство. Это выдвижение.
– Три варианта, – сказал я. – Первый: Рост идёт на Валье. Штурм, диверсия, покушение. С пятью магами это реально, особенно если среди них есть боевые.
– Второй, – сказал Олаф. – Обоз. Двенадцать телег с селитрой на тракте через двенадцать дней. Без селитры мы без пороха. Без пороха наши ружья – палки.
Тишина. Олаф снова попал.
– Третий, – сказал Крис. – Серая Брода. Март. Торговая сеть, разведка, логистика. Сожги склад Марта, запугай торговцев, и Валье останется слепым и глухим.
Я посмотрел на карту, которая висела на стене кабинета. Грубая, нарисованная от руки, но точная. Валье на востоке. Серая Брода на тракте, в двух днях пути. Дальше на запад – территория Дорна, потом перевал, потом столица.
Между Серой Бродой и Валье – ущелье Волчья Пасть, где мы когда-то устроили первую засаду. Лес на северном склоне. Холм с позицией на южном. Тракт, петляющий между ними.
– Лор. Сколько у нас людей?
Лор открыл тетрадь. Цифры, которые он обновлял каждый день.
– Боевое ядро: двадцать шесть стрелков Валье. Плюс учебная группа – одиннадцать человек. Из них с нарезными стволами – Раст, Грит, Фольк, Тим и вы. Пять. Пушечные расчёты – три расчёта по четыре человека. Крис на контрразведке, Олаф в резерве. Эверт с шахтёрами – небоевые. Зир – небоевой, но потенциально полезен.
– Против пяти магов?
– Против пяти магов хватит нарезного контура. Если мы знаем, откуда они идут.
– Мы не знаем.
– Тогда нужна разведка. Немедленно. Март в Серой Броде?
– Март должен быть в пути сюда. Крис?
Крис кивнул.
– Март выехал из Серой Броды вчера. Будет послезавтра.
– Слишком медленно. Мне нужна информация сейчас. Проходил ли Рост через Серую Броду? Видел ли его кто-нибудь? Где он сейчас?
– Могу послать мальчишку верхом, – сказал Крис. – До Серой Броды за день, если гнать. Там у Марта есть человек при постоялом дворе. Он знает всех, кто проезжает.
– Посылай. Сегодня. И ещё: усилить дозоры на тракте. Два человека на развилке, два на дальнем подходе, смена каждые восемь часов. Если увидят группу из пяти всадников, не вступать в контакт. Наблюдать и немедленно докладывать.
– Понял.
– Олаф.
– Да.
– Охрана периметра. Ночные посты удвоить. Шахту не оставлять без присмотра. Пороховую мастерскую – на замок, ключ у тебя и у меня.
– Сделаю.
– Лор. Учебную группу не снимать с занятий. Но с завтрашнего дня переключить стрельбы с мишеней на тактические упражнения: стрельба по движущейся цели, работа в парах, реакция на внезапную атаку. «Стальной устав», блок три.
Лор записал.
– И ещё. Обоз. Двенадцать телег с селитрой, охрана шесть человек. Через двенадцать дней на тракте. Если Рост перехватит обоз, мы потеряем месячный запас пороха. И шестерых солдат.
– Предлагаете усилить охрану?
– Предлагаю встретить обоз. Раст и трое стрелков с нарезными аркебузами выходят через пять дней на тракт, к Серой Броде, и ждут обоз. Идут вместе до Валье. Если Рост атакует обоз, Раст и его люди работают по магам с дальней дистанции.
– Раст, – повторил Лор. – Вы отправляете лучшего стрелка из баронства.
– Я отправляю человека, который с четырёхсот шагов попадает в грудную мишень. Против магов это единственный аргумент. Стражники с мечами не справятся.
Лор закрыл тетрадь. Посмотрел на меня.
– Барон. Вы разделяете силы.
– Да.
– Четыре нарезных ствола на тракте, один здесь. Если Рост ударит по Валье, пока Раст на тракте...
– Если Рост ударит по Валье, у нас пятьдесят семь гладкоствольных аркебуз, пять пушек и двадцать шесть стрелков на подготовленной позиции. Пять магов не возьмут укреплённый холм с пушками. Мы это уже доказали.
– Доказали с нарезным контуром на флангах.
– Доказали. Но обоз с селитрой – это не тактический выбор. Это стратегический. Без селитры нет пороха. Без пороха пушки – бронзовые украшения, а аркебузы – дубины. Рост это понимает. Если он умный, он ударит по обозу, а не по холму.
– Если он умный.
– Он фанатик, но не дурак. Дураки не ездят в Каррен за магами и не платят золотом за лошадей.
Лор помолчал. Потом кивнул.
– Согласен. Раст, Грит и двое из учебной группы – Виг и Хоук. Четыре нарезных ствола. Выход через пять дней. Точка встречи с обозом – развилка за Серой Бродой.
– Хорошо.
Крис и Олаф вышли. Лор остался. Стоял у стола и смотрел на карту.
– Барон. Ещё один вопрос.
– Говори.
– Обоз – очевидная цель. Но Рост может ударить по обозу и одновременно по чему-то другому. Олаф сказал правильно: четырёх магов хватит на две операции.
– Ты думаешь, что он разделится?
– Я думаю, что фанатик с пятью магами не поедет на тракт грабить телеги. Это работа для бандитов, а Рост не бандит. Он считает себя спасителем порядка. Ему нужно не просто навредить, ему нужно сломать. Обоз – это вред. Сломать – это другое.
– Что другое?
– Вы. Шахта. Завод. То, без чего всё остальное не имеет смысла.
Я смотрел на карту. Валье. Маленькая точка на восточном краю королевства. Одна шахта. Две печи. Один станок. Пороховая мастерская. Стрельбище. Казарма. Семьдесят с лишним человек.
И один барон, в чьей голове лежали чертежи стального затвора, формула гремучей ртути и принцип тигельной плавки.
– Лор. Я не собираюсь прятаться.
– Я не предлагаю прятаться. Я предлагаю перестать ходить по территории без сопровождения. Особенно ночью. Особенно к шахте.
– Хорошо. С завтрашнего дня двое при мне постоянно.
– Тим и кто-то из стрелков. Посменно.
– Согласен.
Лор вышел. Я остался.
На столе лежал чертёж тигельной печи. Рядом – записка Ренарда. Два документа, между которыми я разрывался каждый час: строить будущее или защищать настоящее.
На «Прометее» эту дилемму решали просто. Инженеры строили, охрана охраняла. Разделение труда. Здесь я был и инженером, и стратегом, и командиром, и целью. Четыре роли для одного человека, и каждая требовала полного рабочего дня.
Я отложил записку. Взял чертёж.
Стали нужна печь. Печи нужна футеровка. Футеровке нужен каолин и графит. Каолин и графит есть в шахте. Шахту нужно охранять от Роста. Для охраны нужны стрелки. Стрелкам нужен порох. Для пороха нужна селитра. Селитра идёт в обозе. Обоз нужно охранять от Роста.
Замкнутый круг. Каждая задача упиралась в следующую, и все вместе упирались в одного фанатика с четырьмя магами на тракте.
Но замкнутый круг можно разорвать, если работать над несколькими звеньями одновременно.
Печь. Оборона. Обоз. Три задачи. Три команды. Семнадцать дней на печь, двенадцать на обоз, неизвестно сколько на Роста.
Я начал писать.
На следующее утро работа началась заново.
Бурт и Хорст спустились в шахту с Эвертом. Два часа на расчистку графитовой жилы, час на выемку каолиновой глины, ещё час на подъём. К полудню на площадке перед литейкой лежали: мешок графитовой крошки, два мешка каолина и корзина известняковых обломков.
Я стоял над каолином и рассматривал его даром. Мелкозернистая структура, равномерная, без крупных включений. Годная. На Земле из такой глины делали фарфор и огнеупорную керамику. Здесь она станет основой печи, которая должна была родить сталь.
– Хорст. Слушай внимательно.
Гончар подошёл. Маленький, сухой, с руками, постоянно испачканными глиной. Он говорил ещё реже, чем Серт, но слушал лучше всех.
– Первый этап. Каолин размочить, размять, пропустить через сито. Мелкая фракция – в работу. Крупная – обратно на размол. Нужна однородная масса, как тесто. Без комков, без камней, без песчинок.
Хорст кивнул.
– Второй этап. Часть каолиновой массы – примерно треть – обжечь в обычной печи Серта при максимальной температуре. Сколько это?
– Девятьсот, – сказал Серт, подойдя. – Может тысяча, если Зир даст дутьё.
– Девятьсот хватит. Обжечь до состояния камня. Потом перемолоть в порошок. Это будет шамот – огнеупорный наполнитель.
– Обжечь, перемолоть, – повторил Хорст. Руки уже двигались, как будто он мял невидимую глину.
– Третий этап. Шамотный порошок смешать с оставшимся сырым каолином в пропорции два к одному. Добавить воду, замесить. Из этой массы формовать кирпичи. Размер: длина в две ладони, ширина в одну, толщина в четыре пальца. Высушить, потом обжечь. Это будут огнеупорные кирпичи для футеровки. Им нужно три дня на сушку и день на обжиг.
– Четыре дня на кирпичи, – сказал Хорст.
– Четыре дня. А пока кирпичи сохнут, ты делаешь тигель.
Я повернулся к мешку с графитом.
– Графит перемолоть. Мелко, как муку. Смешать с каолиновой массой: две части графита, одна часть каолина. Сформовать ёмкость: цилиндр, высота – два локтя, диаметр – полтора кулака, стенка толщиной в два пальца. Дно плоское, толстое, в три пальца. Высушить два дня. Обжечь.
Хорст стоял и смотрел на мешки. Потом сказал единственное слово за весь день:
– Понял.
И пошёл работать.
Пока Хорст готовил материалы, я строил печь.
Не один. С Буртом, Сертом и двумя подмастерьями. Место – за литейкой, на каменистой площадке, где ветер тянул с холма и уносил дым. Фундамент: четыре ряда камней на глиняном растворе, площадка в три шага на три шага, ровная, утрамбованная.
Конструкция была проще бронзовой печи, но критичнее в деталях. Вертикальная шахта высотой в полтора человеческих роста. Внутренний диаметр – три кулака. Стенки из шамотного кирпича (когда будет готов), снаружи обложены обычным камнем для теплоизоляции. Внизу – отверстие для фурмы, через которую Зир будет подавать горячий воздух. В верхней части – отверстие для загрузки тигля и угля. На дне – решётка из чугунных прутьев (отольём из чугунного слитка, который уже есть).
– Барон, – сказал Серт, глядя на чертёж. Он произносил в среднем десять слов в день, и каждое стоило двадцати. – Зазор между фурмой и стенкой. Если шамот расширится от жара, зажмёт трубу.
– Верно. Зазор полпальца. Заполним графитовым порошком. Графит мягкий, сожмётся, но не разрушит стенку.
Серт кивнул. Один раз. Пошёл работать.
Бурт ковал чугунную решётку для дна. Хорст месил каолин. Серт резал камни для внешней обкладки. Я размечал высоту и углы шахты, устанавливал фурму, подгонял сопряжения.
Тим стоял за спиной с аркебузой. Молча, как тень. Новый порядок: двое при мне постоянно, посменно, с оружием. Тим первый, потом один из стрелков Лора, потом снова Тим.
– Тим. Тебе не скучно?
– Нет, барон. Я смотрю, как вы строите. Многому учусь.
– Чему?
– Тому, что каждая вещь состоит из мелких частей, и если одна часть неправильная, вся вещь не работает. Вы всегда начинаете с основания. Всегда проверяете, ровно ли стоит, прежде чем ставить следующий ряд.
Я посмотрел на него. Крестьянин, который год назад не умел читать. Который научился стрелять, командовать, докладывать. Который теперь наблюдал за строительством печи и видел в нём не просто кладку камней, а системный принцип.
– Тим. Если ты понимаешь это, ты понимаешь больше, чем половина инженеров на «Прометее».
– На чём?
– Неважно. Это комплимент.
На шестой день Хорст обжёг первую партию шамотных кирпичей.
Я проверял каждый. Дар скользил по структуре: плотная, спечённая, без трещин. Каолин после обжига стал твёрдым, лёгким, почти стеклянным на изломе. На Земле это был бы посредственный шамот – не лучший сорт, не идеальная температура обжига. Здесь это был материал, которого не существовало ни в одной мастерской Аркена.
Тридцать два кирпича. Ровно столько, сколько нужно для футеровки внутренней шахты печи.
– Кладём, – сказал я.
Кладка заняла два дня. Я сам вёл каждый ряд, проверяя зазоры, подгоняя кирпичи, заделывая стыки шамотным раствором. Дар помогал: я видел структуру кирпича и раствора изнутри, чувствовал, где стык слабый, где раствор не схватился, где пустота грозила трещиной. Каждый подозрительный участок я уплотнял, перестраивая молекулярную решётку на стыке. Работа медленная, выматывающая. К вечеру второго дня мана просела до четверти, голова гудела, пальцы дрожали.
Но печь стояла.
Шахта полтора человеческих роста. Стенки из шамотных кирпичей на шамотном растворе, снаружи обложены камнем. Фурма из чугунной трубы (отлил Серт из нашего неудачного чугуна – хоть какой-то прок). Зазор вокруг фурмы забит графитовым порошком. Решётка на дне. Загрузочное отверстие сверху с крышкой из камня.
– Бурт. Осмотри.
Бурт обошёл печь. Постучал по стенке. Заглянул сверху и снизу. Потрогал фурму.
– Крепко, – сказал он. – Кирпичи другие. Не как глина. Гладкие. Тяжёлые. Не крошатся.
– Шамот. Глина, обожжённая дважды. Держит температуру, при которой обычный кирпич рассыпается в песок.
– А тигель?
– Тигель готов. Хорст обжёг вчера.
Графитовый тигель стоял на каменном столе в углу мастерской. Чёрный, гладкий, с тусклым блеском. Я взял его в руки. Тяжёлый. Стенки ровные, дно толстое. Дар скользнул по структуре: графитовые чешуйки, связанные каолиновой матрицей, спечённые в единое целое. Прочный, жаростойкий, не боящийся перепадов температур.
На «Прометее» такой тигель стоил бы копейки. Здесь он был единственным в Аркене.
– Завтра, – сказал я. – Первая плавка.
Вечером, перед плавкой, я сидел в кабинете.
Записка Ренарда лежала на краю стола, придавленная чугунным обломком – куском от первой неудачной плавки, который я оставил как напоминание. Рядом – донесение Криса: мальчишка вернулся из Серой Броды. Человек Марта при постоялом дворе подтвердил: пять всадников проезжали через город четыре дня назад. Не останавливались. Двое в плащах, трое в дорожных куртках. Лошади хорошие, сытые. Проехали через восточные ворота. Направление – тракт на Валье.
Тракт на Валье. Четыре дня назад.
Если они ехали не спеша, они сейчас где-то между Серой Бродой и ущельем Волчья Пасть. День-два пути до баронства. Если остановились, ждут. Если ускорились, могут быть уже за ближним дозором.
Раст с тремя стрелками выходил послезавтра. Дозоры на тракте удвоены. Ночные посты усилены. Шахта и пороховая мастерская на замке. Тим и второй стрелок при мне круглосуточно.
Всё, что можно было сделать за шесть дней, сделано. Но ощущение оставалось: сетка натянута, а зверь может пройти между нитями.
Рост не дурак. Он знал, что Валье – укреплённая позиция с пушками и стрелками. Он знал, что лобовая атака обречена. Он знал, что нарезные стволы бьют на четыреста шагов и выше. Он знал всё это, потому что информация утекала из баронства месяцами, через Функа, через Корна, через десятки мелких дыр, которые невозможно заткнуть полностью.
Значит, он не пойдёт на холм. Он ударит там, где не ждут.
Обоз? Серая Брода? Тракт? Шахта ночью? Пороховая мастерская?
Я не знал. И это было хуже всего. Хуже, чем бой, хуже, чем разгром, хуже, чем раненые и убитые. Неизвестность. Ожидание удара, который может прийти откуда угодно и когда угодно.
На «Прометее» я не воевал. Я строил оружие. Испытывал его. Передавал военным. Те, кто воевал, говорили: самое страшное на войне – не бой. Самое страшное – ожидание боя. Тишина, в которой каждый звук кажется выстрелом, каждая тень – врагом, каждая минута – последней.
Теперь я понимал.
Я отложил записку. Взял чертёж.
Тигельная печь. Шамотная футеровка. Графитовый тигель. Железо, уголь, флюс. Зир на дутье. Контроль углерода через время выдержки.
Завтра.
Утро плавки было холодным.
Осенний туман лежал на Валье, как мокрое одеяло. Дым из литейки Серта мешался с туманом и полз по земле. Роса блестела на стволах аркебуз, составленных у стены казармы. На гребне холма силуэт часового растворялся в серой мгле.
У новой печи стояли пятеро: я, Бурт, Серт, Хорст, Зир. И Тим – в стороне, с аркебузой, наблюдая за подходами.
На каменном столе рядом с печью: графитовый тигель, мешок древесного угля (лучшего сорта, из твёрдого дуба, пережжённого Хорстом до серебристого цвета), корзина железных обломков (старые подковы, сломанные гвозди, обрезки от ковки – всё, что Бурт собирал месяцами), горсть известняковой крошки.
– Загрузка, – сказал я.
Уголь в тигель. Слой в два пальца. Сверху – железо. Обломки, плотно уложенные. Ещё уголь. Ещё железо. Щепотка известняка. Верхний слой угля. Тигель полный, тяжёлый.
– Ставим.
Бурт и Серт подняли тигель щипцами и опустили в шахту печи, на чугунную решётку. Вокруг засыпали уголь – раскалённый, заранее разожжённый в обычном горне. Жар ударил в лицо. Закрыли верхнюю крышку.
– Зир.
Аэромант встал у фурмы. Поднял руки. Закрыл глаза.
Я почувствовал это раньше, чем услышал: дар Зира коснулся воздуха вокруг фурмы, сжал его, разогнал, направил в узкое отверстие. Поток хлынул в нижнюю часть печи, ударил в раскалённый уголь, и температура начала расти.
Шум. Ровный, глубокий гул, как далёкий водопад. Уголь в печи загудел, засветился. Через щели в крышке полезли языки пламени – жёлтые, потом белые.
Я стоял рядом и контролировал даром. Структура шамотных кирпичей держала. Графитовый порошок вокруг фурмы расширился, заполнил зазоры, но не заклинил трубу. Тигель внутри нагревался равномерно, без перекосов. Железо в тигле начало менять цвет: из тёмного в красный, из красного в оранжевый.
– Зир. Сильнее.
Аэромант напрягся. Я видел, как вены на его шее вздулись. Поток стал горячее. Гул печи поднялся на тон. Пламя из щелей стало ослепительно белым.
Тысяча градусов. Тысяча сто. Тысяча двести.
Железо в тигле размягчалось. Я чувствовал это даром: кристаллическая решётка теряла жёсткость, атомы начинали двигаться свободнее. Углерод из угля проникал в железо, встраивался в решётку, менял её свойства. Процесс, который на Земле называли цементацией.
Тысяча триста.
– Зир. Ещё.
– Барон... – его голос был хриплым. – Держу.
Тысяча четыреста. Железо в тигле потекло. Не полностью – оплавилось, стало вязким, как густой мёд. Углерод растворялся в расплаве, образуя новый сплав. Сколько углерода? Я вошёл даром глубже, скользнул по структуре расплава, считая. Много. Слишком много. Опять чугун, три-четыре процента.
Но теперь я знал, что делать.
– Зир. Держи температуру. Не выше. Бурт, известняк в тигель. Две горсти.
Бурт открыл крышку щипцами. Жар ударил столбом. Он бросил известняковую крошку в раскалённую шахту – камни упали на тигель, скатились внутрь, зашипели. Известняк при горении выделял углекислый газ, который реагировал с избыточным углеродом в расплаве, связывал его, выводил в шлак.
Я ждал. Пять минут. Десять. Дар отслеживал процесс: содержание углерода в расплаве медленно падало. Три процента. Два с половиной. Два.
– Ещё известняк. Одна горсть.
Бурт бросил. Шипение. Дым. Углерод продолжал падать. Полтора процента. Один. Восемь десятых.
– Стоп. Зир, снижай. Медленно. Не резко.
Зир ослабил поток. Гул печи стал тише. Пламя из щелей пожелтело, потом покраснело.
Я вошёл даром в тигель. Расплав густел, застывая. Кристаллическая решётка формировалась заново: железо и углерод, примерно семь десятых процента. Аустенитная структура, переходящая в перлит при охлаждении. Среднеуглеродистая сталь. Не идеальная, не инструментальная, но сталь. Настоящая, тигельная, с контролируемым содержанием углерода.
– Достаём, – сказал я.
Бурт и Серт подцепили тигель длинными щипцами. Подняли. Тигель светился тёмно-красным, жар от него расходился волнами. Поставили на каменную плиту.
Я смотрел, как расплав остывал. Поверхность покрылась тёмной коркой шлака – серой, стекловидной, с пузырями. Я сбил корку железным прутом. Под ней – металл. Светлый, с лёгким синеватым отливом. Гладкий. Плотный. Без пузырей, без раковин.
Бурт протянул руку и коснулся поверхности остывающего слитка. Быстро, на секунду. Отдёрнул.
– Горячий, – сказал он, тряся пальцами. – Но не шершавый. Гладкий, как стекло.
Я взял молоток. Подождал, пока слиток остынет до тёмно-красного. Ударил.
Звук. Другой звук. Не глухой стук чугуна и не мягкий звон бронзы. Чистый, высокий, долгий звон, который повис в воздухе и медленно затих.
Сталь.
На месте удара – вмятина. Не трещина, не скол, не разлом. Вмятина. Металл принял удар и поддался, не разрушившись. Пружинящий, вязкий, упругий. Всё, чем не был чугун. Всё, чем не была бронза.
– Бурт, – сказал я. – Это сталь.
Он стоял и смотрел на слиток. Потом на меня. Потом снова на слиток.
– Не похоже на железо, – сказал он.
– Это не железо. Это железо с углеродом. Меньше углерода, чем в чугуне, больше, чем в чистом железе. Золотая середина. Материал, который можно закалить, ковать, точить, и он будет держать форму лучше любого металла в Аркене.
– Ствол, – сказал Серт.
Два слога. Но в них было всё. Серт стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на слиток, как мастер смотрит на сырьё, из которого родится вещь. Не абстрактная вещь. Ствол. Стальной ствол, который будет тоньше бронзового, легче, прочнее. Который выдержит давление, от которого бронза раздувается и трескается. Который позволит увеличить заряд, дальность, точность.
– Ствол, – подтвердил я. – Но не завтра. Сначала – ковка. Нужно понять, как эта сталь ведёт себя под молотом. Температуру ковки, скорость охлаждения, режим закалки. Каждый параметр – отдельный опыт.
– Сколько стали в тигле? – спросил Бурт.
– Фунтов пять. На один ствол хватит, если ковать без брака.
– Без брака не получится.
– Знаю. Первые три слитка уйдут на обучение. Четвёртый – на прототип. Если печь даёт один тигель в день, через неделю у нас будет достаточно стали для первого ствола.
– Неделю, – повторил Бурт. – И ещё неделю на ковку.
– Да. Две недели до первого стального ствола. Если повезёт.
– Когда у нас что-нибудь шло по плану? – сказал Бурт.
Он повторял это каждый раз. И каждый раз был прав. И каждый раз мы всё равно делали то, что было нужно.
Зир лежал на лавке в тени кузни.
Пять часов дутья. Лицо бледное, как полотно. Руки вдоль тела, пальцы не шевелятся. Рядом стояла кружка с водой, которую Далль принёс пятнадцать минут назад. Зир не притронулся.
Я присел рядом.
– Зир. Как ты?
– Пусто, – сказал он. – Как будто из меня вынули всё. Мана на дне. Вечером восстановлюсь.
– Завтра второй тигель.
Он открыл глаза. Посмотрел на меня.
– Барон. Я выдержу. Но если вам нужно больше одного тигля в день, я не смогу.
– Один тигель в день – это достаточно. Пять фунтов стали. За неделю – тридцать пять фунтов. На три ствола хватит.
– Три ствола в неделю.
– Три. Если всё пойдёт хорошо. Если Бурт освоит ковку стали. Если я смогу впаять эфирит в стальную стенку, которая ведёт себя иначе, чем бронза. Если закалка не даст трещин. Много «если».
– Но печь работает, – сказал Зир.
– Печь работает.
Он закрыл глаза. Через минуту его дыхание стало ровным – уснул. Я встал и вышел.
На крыльце стоял Тим с аркебузой. За воротами менялся часовой на дальнем посту. На стрельбище хлопали выстрелы – Лор вёл тактический блок с учебной группой. В кузне Бурт ковал чугунную решётку для второго тигля. У шахты Эверт разгружал очередную корзину с каолиновой глиной.
Обычный день обычного баронства.
В котором впервые в истории Аркена выплавили сталь.
И где-то на тракте между Серой Бродой и Валье пятеро всадников ехали на восток. С даром и без знаков. С золотом и без закона. С фанатизмом и без страха.
Два будущих. Одно, которое я строил: стальные стволы, казнозарядные затворы, капсюли, школа, завод, мир, в котором обычный человек не беззащитен. Второе, которое строил Рост: возврат к порядку, где маг решает, а человек без дара подчиняется.
Одно из них победит. Не сегодня. Не завтра. Но скоро.
Я вернулся в кабинет. Сел за стол. Достал чертёж стального ствола.
Начал считать.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 2: Пять теней

Том 3й: Право не бояться. Глава 2: Пять теней
Бурт поднял молот и ударил.
Стальной слиток лежал на наковальне, разогретый до вишнёвого свечения. Молот обрушился на поверхность с тяжёлым звоном, и металл поддался. Не растёкся, как бронза. Не раскололся, как чугун. Сжался, расплющился и тут же будто оттолкнул молот обратно.
– Упругий, – сказал Бурт. – Пружинит. Бронза ложится мягко, как масло. Эта штука сопротивляется.
Второй удар. Третий. Слиток расплющивался медленно, неохотно, как будто ему не хотелось менять форму. Бурт бил ровно, тяжело, привычным ритмом, которым ковал подковы и аркебузные обоймы тысячу раз. Но после пятого удара остановился и вытер лоб.
– Барон. Он стынет быстрее бронзы.
Я подошёл. Коснулся слитка даром. Кристаллическая решётка уже перестраивалась: аустенит переходил в перлит, металл твердел, становился хрупким. Ещё два-три удара холодным, и пойдут трещины.
– Обратно в горн. Греть до вишнёвого, не выше. Если перегреешь, зерно вырастет, и при ковке потрескается.
– Вишнёвый это сколько?
– Когда цвет тёмно-красный, почти коричневый. Не оранжевый. Не жёлтый. Тёмно-красный.
Бурт положил слиток в горн обратно. Зир подал поток воздуха в нижнюю часть, угли засветились. Через три минуты слиток снова налился тёмным красным светом.
Бурт вытащил щипцами. Ударил. Раз, два, три, четыре. Металл ложился лучше, растягивался. Но на шестом ударе слиток побледнел, и я услышал слабый щелчок. Микротрещина. Невидимая глазу, но мой дар видел её отчётливо: линия разрыва прошла по границе зёрен, где углерод сконцентрировался неравномерно.
– Стоп.
Бурт замер с поднятым молотом.
– Трещина, – сказал я. – Внутренняя. Не видно снаружи, но она есть. Если продолжишь, развалится.
Бурт опустил молот. Посмотрел на слиток. Повертел в щипцах, изучая поверхность. Потом положил на наковальню и присел рядом.
– Барон. С бронзой такого не было. Бронза прощает. Перегрел, недогрел, ударил криво, всё равно ложится. Эта... – он постучал пальцем по остывающему слитку, – эта не прощает.
– Не прощает, – согласился я. – Сталь требует точности на каждом этапе. Температура, сила удара, скорость ковки, скорость остывания. Один неверный параметр, и заготовка уходит в брак.
– Сколько проб нужно?
Я посмотрел на трещину. Дар показывал проблему: неравномерное распределение углерода. Слиток из тигля остывал снаружи внутрь, и углерод мигрировал к центру, создавая зоны с разной твёрдостью. При ковке эти зоны работали как точки излома.
– Минимум пять. Каждый раз меняем один параметр: температуру нагрева, количество ударов между подогревами, толщину заготовки. И после ковки нужно закалить. Нагрел, опустил в масло, потом отпустил при низкой температуре. Три этапа, каждый критичен.
– Пять слитков. Пять дней плавки. Неделя ковки на каждый. Это...
– Долго. Знаю. Поэтому будем работать параллельно. Зир плавит утром, ты куёшь после обеда. Каждый день новый слиток и новая проба на вчерашнем.
Бурт кивнул. Взял бракованный слиток и отнёс к стене, положив рядом с чугунным обломком от первой неудачной плавки. Коллекция ошибок росла. На «Прометее» такую коллекцию называли «музеем брака», и она стояла у входа в каждый цех, чтобы новый мастер видел, к чему приводит небрежность.
Здесь музей пока помещался на одном камне. Но я знал: он вырастет.
Март приехал к полудню.
Я услышал его раньше, чем увидел: скрип колёс, храп лошади, голос Криса у ворот. Потом шаги по двору. Быстрые, неровные. Март всегда ходил так, когда привозил плохие новости: торопился, как будто слова жгли ему рот.
Он вошёл в кабинет. Сел без приглашения. Достал из-за пазухи свёрнутый лист и положил на стол.
– Барон. Рост не прошёл мимо.
Я развернул лист. Рисунок: участок тракта между Серой Бродой и Волчьей Пастью. Крестиками отмечены пять точек.
– Мой человек в Серой Броде, – сказал Март. – Тот, при постоялом дворе. Он не просто спрашивал, он ездил по тракту сам. Два дня назад видел дым за Кривым оврагом. Лагерь. Не караванный, не охотничий. Маленький, аккуратный. Пять лошадей привязаны в подлеске. Двое людей у костра, третий стоял на скале и смотрел на восток. Мой человек не подходил близко. Умный. Развернулся и поехал обратно.
Кривой овраг. Я посмотрел на карту. Полтора дня пути от Валье. Место неудобное для засады: склоны пологие, лес редкий, тракт просматривается далеко. Но удобное для наблюдения. Скала, о которой говорил Март, возвышалась над окрестностями на двадцать саженей. С неё видно и в сторону Серой Броды, и в сторону Валье. Идеальный наблюдательный пост.
– Рост ждёт, – сказал я.
– Ждёт. Не атакует, не прячется. Стоит лагерем на тракте и смотрит. Вопрос: чего ждёт.
– Обоза.
Март кивнул.
– Двенадцать телег с селитрой. Шесть солдат охраны. Через десять дней они пройдут мимо Кривого оврага. Рост стоит именно там, где обоз будет наиболее уязвим. Случайность?
– Нет.
– Нет. – Март помолчал. – Барон. Откуда Рост знает про обоз?
Вопрос, который я уже задавал себе. Селитряный обоз был в приписке Ренарда, адресованной лично мне. Казначей Велль отправлял его по обычным каналам, без секретности: это государственная поставка, не тайная операция. Маршрут – королевский тракт, расписание – открытое. Любой чиновник в канцелярии знал сроки. Любой писарь, любой кладовщик, любой солдат охраны мог обмолвиться в таверне.
Но Рост не просто знал. Он знал достаточно, чтобы выбрать позицию на тракте за десять дней до прибытия обоза. Это означало источник не в канцелярии, а ближе. В Совете Гильдии, который слышал о «коронном снабжении» на заседаниях. Или при дворе.
– У Роста есть кто-то в столице, – сказал я. – Ренард предупреждал: он знал о законе о магах без знаков до голосования.
– Значит, предупреждение дошло. И маршрут обоза тоже.
– Да.
Март потёр шрам на подбородке.
– Барон. Ещё одно. Мой человек говорит: трое у костра были в дорожном. Но двое других, которых он не видел, могли стоять дальше в лесу. Он считал лошадей, не людей. Пять лошадей. Но один человек мог прийти пешком.
Пять или шесть. Или четыре. Неточные данные, неполная картина. Разведка в мире без биноклей, раций и спутников. Человек на лошади, который издалека считает дымы и привязанных коней.
– Март. Мне нужно точное число. И нужно знать, есть ли среди них маги.
– Как узнать, маг или нет, если он сидит у костра?
– Никак. Если не увидишь, как он колдует. Но Зир мог бы. Аэромант чувствует эфирные следы других магов на расстоянии. Он говорил мне: на пятьдесят шагов может отличить мага от обычного человека по «запаху» маны.
– Зир. – Март посмотрел на меня. – Вы хотите отправить мага из баронства на тракт?
– Нет. Зир нужен здесь, для плавки. Но я хочу, чтобы Раст, когда выйдет, прошёл мимо Кривого оврага и подтвердил: лагерь на месте, число людей, лошади, оружие. Раст умеет наблюдать. У него глаз стрелка.
– Раст выходит завтра?
– Завтра утром. С Гритом, Фольком и Тимом. Четверо с нарезными стволами. Официально – встретить обоз на развилке за Серой Бродой. Неофициально – проверить лагерь Роста и понять, с чем мы имеем дело.
– Четверо стрелков против Роста и его четверых магов.
– Четверо стрелков, которые стреляют на четыреста шагов. Маг начинает чувствовать угрозу на ста пятидесяти. Между ста пятьюдесятью и четырьмястами – зона, в которой стрелок убивает, а маг даже не понимает, откуда пришла пуля.
– Это если стрелок увидел мага первым.
– Именно. Поэтому Раст наблюдает, а не атакует. Если лагерь на месте, если люди те же, если ничего не изменилось, он проходит мимо и встаёт на развилке. Обоз подходит, Раст присоединяется к охране. Двенадцать телег идут через Кривой овраг с четырьмя нарезными стрелками на прикрытии. Если Рост ударит, мы готовы. Если не ударит, обоз проходит, и мы знаем, что Рост всё ещё ждёт.
Март помолчал. Посмотрел на карту. На крестики, которыми его человек отметил лагерь.
– Барон. А если он ждёт не обоз?
– Тогда что?
– Вас. Вы ездите в Серую Броду. Март ездит. Олаф ездил. Крис ездил. Тракт между Валье и Серой Бродой – ваша главная дорога. Единственная дорога, по которой идут все: люди, товары, письма. Рост мог встать на ней не ради обоза, а ради перехвата. Любой, кто выедет из Валье, пройдёт мимо Кривого оврага.
Я замолчал.
Март был прав. Обоз был очевидной целью, и именно поэтому она могла быть ложной. Рост стоял на тракте, как паук в центре паутины. Любое движение по нити достигало его.
– Тогда Раст и его люди должны идти не по тракту, – сказал я.
– Не по тракту?
– Через лес. Северным склоном, через Бурелом и вниз к ручью за Кривым оврагом. Оттуда на тракт, уже западнее лагеря. Дольше на полдня, но Рост их не увидит.
– Раст знает лес?
– Раст охотился здесь. Он знает каждую тропу.
Март кивнул. Встал. Потом сказал:
– Барон. Мне возвращаться в Серую Броду?
– Да. Завтра, с утра. Мне нужны глаза на тракте. Твой человек при постоялом дворе пусть смотрит, кто проезжает. Любой незнакомец, любая группа, любой маг. Если увидит Роста в городе, немедленное сообщение.
– Понял.
– И Март. Будь осторожен. Ты проедешь мимо Кривого оврага.
Март усмехнулся. Без веселья.
– Я торговец, барон. Торговцы ездят по тракту каждый день. Рост не станет трогать торговца. Ему нужна цель покрупнее.
– Рост фанатик. Фанатики не всегда разбираются в размерах цели.
Март не ответил. Кивнул и вышел.
После обеда я вернулся к стали.
Второй тигель остывал на каменной плите. Зир отдыхал у стены, серый, с закрытыми глазами. Пять часов дутья, как вчера. Печь работала ровно, шамотная футеровка держала. Температура поднялась до полутора тысяч, и в этот раз я контролировал углерод с первой минуты. Известняк добавлял порциями, по горсти, отслеживая даром каждое изменение в расплаве. Углерод падал медленно: четыре процента, три, два, один, семь десятых.
Семь десятых. Я остановил процесс в той же точке, что вчера. Стабильность. Воспроизводимость. Два одинаковых слитка подряд означали, что процесс можно повторять.
На «Прометее» это был бы смехотворно маленький масштаб: пять фунтов стали в день, ручная загрузка, визуальный контроль. Заводской тигельный цех выдавал тонну за смену. Но здесь не было завода, не было термопар, не было спектрального анализа. Здесь был один человек с даром, который видел кристаллическую решётку, и один аэромант, который давал температуру. Двое людей вместо целого цеха.
Слиток остыл до тёмно-красного. Я сбил шлаковую корку. Чистый металл под ней, с тем же синеватым отливом. Взял молоток, ударил. Тот же чистый звон, та же вмятина без трещин.
Хорошо.
– Бурт. Этот не трогай. Оставь на завтра. Сегодня работаем с вчерашним.
– С бракованным?
– С бракованным. Я хочу понять, можно ли залечить трещину даром, или слиток уже мёртвый.
Бурт достал вчерашний слиток из угла. Положил на наковальню. Я положил ладонь на поверхность и вошёл даром.
Трещина была на месте. Линия разрыва длиной в два пальца, глубиной в полтора. Края разошлись на толщину волоса. Вокруг трещины зерно крупное, рыхлое: здесь металл перегрелся и потерял структуру.
Я начал работать. Медленно, осторожно, как хирург. Дар проникал в трещину и сдвигал атомы железа обратно, закрывая разрыв. Не сварка, не пайка. Перестройка решётки. Я соединял разорванные связи одну за другой, восстанавливая целостность кристалла. Одновременно перераспределял углерод вокруг трещины: выравнивал концентрацию, убирал зоны хрупкости.
Работа тонкая. На каждый палец длины трещины уходило десять минут и заметный кусок маны. Через полчаса трещина закрылась. Через час я выровнял зерно в области ковки, сделав его мельче и однороднее.
Мана просела до трети. Голова гудела. Но слиток был цел.
– Бурт. Грей. И на этот раз бей легче. Частые мелкие удары, не тяжёлые. И грей чаще. После каждых четырёх ударов обратно в горн.
Бурт положил слиток в горн. Выждал. Достал. Ударил. Раз, два, три, четыре. Обратно. Выждал. Достал. Раз, два, три, четыре. Обратно.
Ритм. Медленный, дробный, непривычный. Бурт ковал бронзу длинными сериями, по десять-пятнадцать ударов, не снимая с наковальни. Со сталью так нельзя: она остывает вдвое быстрее и не прощает работу холодным молотом.
После часа слиток вытянулся в полосу длиной в локоть и шириной в четыре пальца. Ровная, без трещин, с гладкой поверхностью. Дар подтвердил: структура цела. Зерно мелкое, равномерное. Готова к дальнейшей ковке.
– Получилось, – сказал Бурт.
Он стоял, облокотившись на молот, и смотрел на полосу. Пот тёк по лбу, борода потемнела от влаги. Руки подрагивали от усталости.
– Получилось. Но медленно. Час на полосу. Ствол из такой полосы – это ещё три-четыре часа ковки, плюс высверливание канала, плюс финишная обработка.
– На «Прометее» стволы точили на токарном станке за двадцать минут.
– У нас нет токарного станка.
– У нас есть резцовый станок и дар. Я выжгу канал в стальной заготовке так же, как выжигал в бронзовой. Структура стали плотнее, потребуется больше маны, но принцип тот же.
Бурт кивнул. Положил молот. Посмотрел на полосу, потом на свои руки.
– Барон. Бронзу я ковал год. Год, чтобы научиться делать хороший ствол. Сталь... я пока не чувствую её. Она живая. Она отвечает на каждый удар. Бронза молчит, а эта звенит, пружинит, сопротивляется. Нужно время, чтобы понять, как с ней разговаривать.
– Время у тебя есть. Первые три слитка – учебные. Ломай их, пережигай, перековывай. Учись. Когда четвёртый слиток ляжет на наковальню, ты должен знать сталь так, как знаешь бронзу.
– Четвёртый слиток через три дня.
– Через три дня. А пока коронное производство не останавливается. Серт льёт бронзовые стволы. Хорст делает формы. Я впаиваю эфирит. Стальная линия идёт параллельно, не вместо.
Бурт ушёл к горну. Я остался у наковальни, глядя на стальную полосу.
Первая стальная заготовка, прошедшая ковку без разрушения. На Земле это был бы неинтересный кусок конструкционной стали, годный для гвоздей. Здесь это был материал, из которого через неделю может родиться оружие, которого мир ещё не видел.
Если Рост не ударит раньше.
Вечером Раст пришёл за инструкциями.
Худощавый, молчаливый, с нарезной аркебузой за спиной. Самый молодой солдат в группе Лора, ставший лучшим стрелком баронства. Лор говорил: «У Раста глаз, которому не научишь. Либо есть, либо нет. У него есть».
Раст стоял в кабинете и слушал. Не перебивал. Не задавал лишних вопросов. Ждал, пока я закончу.
– Маршрут, – я показал на карту. – От Валье идёшь северным склоном, через Бурелом. Тропа есть, но заросшая. На второй день выходишь к ручью за Кривым оврагом. Оттуда смотришь.
– Что ищу?
– Лагерь. Пять человек, пять лошадей. Стоят у скалы за Кривым оврагом, на восточном берегу ручья. Наблюдательный пост на скале. Предположительно Рост и четверо магов без знаков.
Раст кивнул. Глаза не изменились. Для него это была задача, а не угроза.
– Правила, – продолжил я. – Не приближаться ближе трёхсот шагов. Не вступать в контакт. Не стрелять, пока не стреляют в тебя. Наблюдать: число людей, расположение, лошади, оружие, поведение. Любые признаки магии. Потом обойти лагерь с севера и выйти на тракт западнее. Дальше – к Серой Броде, к развилке, ждать обоз.
– Если лагеря нет?
– Если лагеря нет, значит они ушли. Куда – неизвестно. Тогда ты идёшь к развилке и ждёшь обоз, как и планировали. Но будь настороже. Если лагерь снялся, Рост уже в движении, и направление может быть любым.
– Если увижу, что они готовятся к атаке?
Я посмотрел на него. Раст не спрашивал из страха. Он спрашивал, чтобы знать границы разрешённого.
– Если они атакуют обоз или кого-то из наших, стреляй. В Магов в первую очередь. Раст, ты знаешь дистанции. Сто пятьдесят шагов – маг начинает чувствовать. Ты стреляешь с четырёхсот. У мага нет шанса поставить щит, если он не знает, что в него целятся.
– А если они атакуют нас? Меня, Грита, Фолька, Тима?
– Если Рост и четверо магов нападут на четверых стрелков, не принимай ближний бой. Отходи. Стреляй на отходе. Вы стоите дороже, чем любая засада Роста. Ваши жизни и ваши стволы – приоритет. Если уходите без потерь и без стволов – это поражение. Если уходите без потерь и со стволами – это ничья. Если уходите без потерь, со стволами и с убитым магом – это победа.
Раст кивнул. Коротко, спокойно. Повернулся к двери.
– Раст.
Он остановился.
– Грит, Фольк и Тим слушают тебя. Не потому что я приказал, а потому что ты лучший. Держи их близко. И не геройствуй. Мне нужен живой лучший стрелок, а не мёртвый герой.
– Понял, барон.
Он вышел. Тихо, как вошёл. Я смотрел на закрывшуюся дверь и думал: двадцать лет. Ему двадцать лет. На Земле он был бы студентом второго курса, который спорит с преподавателем о теории упругости. Здесь он был человеком, который через сутки пойдёт через лес с ружьём, чтобы разведать позицию пятерых магов-убийц.
Мир, который я строил, требовал таких людей. И мне нужно было сделать так, чтобы этот мир стоил их жизней.
Ночью я не спал.
Не потому что не хотел. Потому что голова не отпускала. Сталь, Рост, обоз, Март, Раст. Пять нитей, сплетённых в узел, который я пытался распутать, лёжа на узкой кровати в кабинете.
Сталь. Второй слиток готов, первый успешно прошёл ковку после лечения трещины даром. Но лечение трещины – не метод. Это костыль. Если каждый слиток будет трескаться, и каждый придётся лечить вручную, производство стали останется привязанным ко мне, как впайка эфирита. Нужен метод ковки, который не даёт трещин. Нужна правильная температура, правильный ритм, правильная закалка. Нужен мастер, который чувствует металл так, как Бурт чувствует бронзу.
Бурт научится. Он учился всему, что я ему давал, с упорством, которое я не встречал ни у одного инженера на Земле. Но ему нужно время. Время, которого у нас могло не быть.
Рост. Пять теней на тракте. Лагерь у Кривого оврага. Наблюдательный пост на скале. Что он видит оттуда? Тракт в обе стороны. Караваны, торговцев, конных. Обоз, когда он придёт. Курьеров, когда они проедут. Всё движение между Валье и миром.
Рост не ударил за семь дней. Он ждёт. Фанатик, который умеет ждать – опаснее фанатика, который бросается вперёд. Бросающийся предсказуем. Ждущий выбирает момент.
Обоз. Десять дней до прибытия. Двенадцать телег с селитрой. Если Рост уничтожит обоз, у нас останется запас пороха на три-четыре недели. Стрельбы, учебные расходы, боевой резерв. Месяц. Через месяц стволы превратятся в дубины.
Эфиритовый порох? Запас есть, но он дорогой. Каждый выстрел с эфиритовым порохом тратит эфирит, который нужен для впайки. Это как жечь деньги, чтобы согреться: работает, но недолго.
Селитряные ямы? На Земле они давали первую селитру через четыре-шесть месяцев. У нас нет четырёх месяцев. У нас есть три недели, пока текущий запас не закончится.
Природная селитра в шахте? Эверт упомянул белую корку на стенах третьего яруса. Если это калиевая селитра, осевшая из грунтовых вод, её можно соскоблить, растворить, выпарить и получить чистый продукт. Но сколько там? Фунт? Пуд? Неизвестно. Нужно проверить.
Я встал. Зажёг свечу. Достал чистый лист.
Написал: «Автономное снабжение селитрой. Три направления.»
Первое. Природные отложения в шахте. Проверить объём. Задача Эверту: третий ярус, западная стенка, соскрести образцы, принести.
Второе. Селитряные ямы. Начать немедленно. Компост, зола, известь, моча. Ямы в тёплом месте (у стены литейки, где грунт прогревается от печей). Первый урожай через четыре-пять месяцев, но начинать нужно сейчас.
Третье. Закупка через Марта. Мелкие партии у алхимиков, аптекарей, фермеров. Селитру используют для засолки мяса, для удобрений, для выделки кож. Она есть в каждом городе, маленькими порциями. Если собрать по фунту из двадцати мест, будет двадцать фунтов. Двадцать фунтов – это сто выстрелов.
Сто выстрелов. Смешная цифра для армии. Серьёзная цифра для баронства, которому, может быть, придётся воевать через десять дней.
Я отложил перо. Посмотрел на свечу. Пламя дрожало от сквозняка из окна.
Рост сидел на тракте и ждал. Я сидел в кабинете и считал. Два человека, разделённые полутора днями пути. Один из нас ошибётся. Один неверный расчёт, одно неправильное решение – и цена будет измеряться не в слитках и не в фунтах.
В жизнях.
Утром Раст ушёл.
Тихо, до рассвета. Я стоял у ворот и смотрел, как четыре фигуры растворяются в предрассветном тумане. Раст впереди, нарезная аркебуза за спиной, патронташ на поясе. За ним Грит, коренастый и молчаливый. Фольк, неторопливый и надёжный. Тим, собранный, с привычкой держать взгляд на местности, а не на людях.
Они не шли по тракту. Свернули направо, к северному склону, и исчезли в зарослях. Бурелом – полоса густого леса на гребне, которую местные обходили стороной, потому что лошади вязли в подлеске. Пешком пройти можно, но медленно. Раст знал дорогу. Он часто охотился здесь с аркебузой и нарезным стволом.
– Вернутся, – сказал Олаф, стоявший рядом. Не вопрос. Утверждение.
– Вернутся, – повторил я.
Потому что если не вернутся, я потеряю не четверых стрелков. Я потеряю идею, что обычные люди могут стоять против магов и побеждать. Идею, которая стоила больше, чем все стволы в арсенале.
Третий день без Раста. Третий тигель. Третий слиток.
Зир работал как часы. Три часа дутья утром, три после обеда. Между сменами лежал на лавке в тени и пил воду. Серое лицо, дрожащие пальцы. Но каждый раз поднимался, вставал к фурме и давал поток. Ровный, горячий, стабильный.
– Зир. Ты можешь продолжать так каждый день?
– Могу. Это тяжело, но я чувствую, как мана восстанавливается за ночь. Каждое утро чуть больше, чем вчера. Как мышцы после тренировки. Через неделю буду держать шесть часов без перерыва.
– Не нужно. Три и три. Стабильность важнее рекордов.
Он кивнул. Закрыл глаза. Через минуту уснул. Привычка, которая появилась за последние дни: засыпать мгновенно, как только заканчивалась работа. Организм экономил каждую минуту отдыха.
Я смотрел на него и думал: полтора года назад он был пленным мальчишкой из Каррена, которого я не знал куда деть. Сейчас без него Валье не могло плавить сталь. Один аэромант с «бесполезным» даром делал больше для промышленной революции, чем десять боевых магов третьего круга.
Вот она, ирония магократии. Тысячу лет Гильдия ценила магов по силе боевого дара: фаерболы, каменные шипы, щиты. Маги с «мусорными» способностями считались отбросами. Аэромант, гидромант, маг малой манипуляции. Бесполезные.
А потом пришёл инженер, который увидел, что «бесполезный» дар может двигать воздух, плавить сталь, чистить порох и менять мир.
На четвёртый день пришла записка от Раста.
Через мальчишку-посыльного, которого Крис поставил на развилке. Мальчишка прискакал на неосёдланной лошади, потный, пыльный, с горящими глазами.
– Барон! От старшего стрелка Раста!
Клочок бумаги, свёрнутый трубкой. Почерк Раста – крупный, неуклюжий. Он учился писать полгода назад и до сих пор каждая буква давалась ему, как каждый выстрел: с полной концентрацией.
«Лагерь на месте. Видел четверых. Пятый на скале. Двое в плащах мага, трое в дорожном. Лошадей пять. Костёр днём и ночью. Ведут себя спокойно. Не прячутся. Как будто ждут. Никого не трогали. Караван прошёл мимо, не тронули.
Мы прошли лесом. Они нас не видели. Стоим на развилке. Обоз через шесть дней по расписанию.
Раст.»
Четверо внизу, пятый на скале. Двое в плащах мага. Не прячутся.
Я перечитал записку и положил на стол.
Двое в плащах мага. Рост тоже маг – не фронтовой пиромант и не щитовик, а человек Совета, который держит контур и стягивает вокруг себя других. Значит, двое в магических плащах – это маги. И ещё двое рядом с ним тоже могут быть магами, просто без опознавательных одежд.
Пятеро. Рост и четверо спутников. Четверо из них точно боевые. Сам Рост опасен не только даром, но тем, как держит и ведёт остальных.
«Ведут себя спокойно. Не прячутся. Как будто ждут.»
Именно. Ждут. Вопрос: чего?
Караван прошёл мимо, и они его не тронули. Это не грабители. Грабители берут всё, что проезжает. Рост ждал конкретную цель. Обоз. Или что-то ещё.
– Лор.
Он вошёл через минуту. Прочитал записку. Лицо спокойное, профессиональное. Офицер читает разведдонесение.
– Подтверждение, – сказал он. – Лагерь стационарный. Не перемещаются. Значит, цель привязана к тракту.
– Обоз.
– Обоз. – Лор сел за стол, достал свою тетрадь. – Шесть дней до прибытия. Рост стоит на позиции, которая позволяет перехватить обоз на марше. Рост и четверо магов хватит, чтобы уничтожить двенадцать телег с охраной из шести мечников.
– Раст на развилке. Четыре нарезных ствола. Если он присоединится к обозу, баланс меняется.
– Меняется, но не кардинально. Четверо стрелков против Роста и его четверых магов на открытом тракте. Если маги ударят одновременно, стрелки не успеют отработать всех до контратаки. Нужно преимущество.
– Какое?
– Позиционное. Раст должен знать точку засады заранее. Если он займёт позицию на склоне выше тракта, на трёхстах-четырёхстах шагах от места, где Рост будет атаковать, у него будет время на два-три выстрела до того, как маги поймут, откуда стреляют.
– Раст это знает. Он охотник. Позицию выберет сам.
– Но он не знает точное место засады. Рост может ударить в любой точке между Кривым оврагом и Волчьей Пастью. Это четыре часа тракта. Раст не может прикрыть четыре часа.
Лор был прав. Раст мог занять позицию на одном участке тракта, но если Рост ударит на другом, стрелки будут далеко.
– Нужно сузить зону, – сказал я. – Нужно знать, где именно Рост планирует атаковать. Или заставить его атаковать там, где мы хотим.
– Заставить?
– Маршрут обоза можно изменить. Если обоз свернёт с основного тракта на северную тропу перед Кривым оврагом, Рост либо ударит раньше, пока обоз на тракте, либо бросится догонять. В обоих случаях он покинет подготовленную позицию. А Раст будет стоять на тракте, на точке, которую Рост считает безопасной.
Лор посмотрел на меня.
– Барон. Вы предлагаете использовать обоз как приманку.
– Я предлагаю дать обозу безопасный маршрут и одновременно вывести Роста из равновесия. Если обоз уйдёт с тракта, Рост потеряет контроль. Фанатик, потерявший контроль, совершает ошибки.
– А если он не погонится? Если отпустит обоз и останется ждать следующую цель?
– Тогда обоз пройдёт безопасно, и мы получим селитру. А Рост будет стоять на тракте, наблюдая пустую дорогу, пока мы решим, что с ним делать.
Лор записал. Закрыл тетрадь.
– Хорошо. Я напишу инструкцию для Раста. Отправим с мальчишкой завтра утром. Раст должен встретить обоз за Серой Бродой и увести с тракта на северную тропу до Кривого оврага. Дальше обоз идёт лесом через Бурелом, выходит на восточный тракт и приходит в Валье с севера. Дольше на два дня, но мимо засады Роста.
– И Раст с людьми остаётся на тракте, – добавил я. – На высотах выше лагеря Роста. Наблюдает. Если Рост снимется и двинется за обозом, Раст работает по магам с дальней позиции. Если Рост останется, Раст отходит к обозу и идёт вместе.
– Понял. Пишу.
Бурт принёс стальную полосу на закалку.
Третий слиток, перекованный за четыре часа. Ровная, длинная, без видимых трещин. Бурт учился быстро. Ритм ковки стал увереннее: четыре удара, горн, четыре удара, горн. Он ещё не чувствовал сталь так, как чувствовал бронзу, но перестал ломать.
– Закалка, – сказал я. – Смотри и запоминай.
Корыто с маслом стояло на площадке перед кузней. Льняное масло, тёмное, густое. Не вода. На Земле закалку клинков в воде считали дилетантской: слишком резкий перепад температуры, и трещины гарантированы. Масло охлаждало медленнее, давая стали время перестроить решётку без внутренних напряжений.
Бурт нагрел полосу до вишнёвого. Я подтвердил даром: структура аустенитная, зерно мелкое, равномерное. Момент для закалки.
– Опускай. Ровно, без рывков. Вся полоса целиком.
Бурт опустил полосу в масло. Шипение, столб густого дыма, запах горелого льна. Масло вокруг стали забурлило. Я следил даром: кристаллическая решётка перестраивалась. Аустенит переходил в мартенсит, жёсткую, напряжённую структуру. Металл твердел. Становился прочным, упругим, но хрупким.
– Достаём.
Полоса вышла из масла чёрная, в подтёках. Я взял её щипцами и положил на наковальню. Ударил молотком легко, пробно. Звон. Высокий, звонкий, стеклянный. Закалённая сталь.
– Теперь отпуск, – сказал я. – Без отпуска она хрупкая, как стекло. Разобьётся от первого серьёзного удара. Отпуск снимает внутренние напряжения, делает металл вязким.
– Как?
– Нагрев до невысокой температуры. Не до вишнёвого, до жёлтого. Соломенно-жёлтого. Потом медленное охлаждение на воздухе.
Бурт положил полосу в горн. Я контролировал даром. Температура поднималась: сто, двести, триста градусов. Мартенсит начинал отпускаться: внутренние напряжения уходили, решётка перестраивалась в более стабильную форму. При трёхстах градусах поверхность полосы окрасилась в соломенно-жёлтый цвет, как тонкая плёнка окисла.
– Достаём. Кладём на камень. Пусть остывает сама.
Бурт достал полосу. Положил на каменную плиту. Мы стояли и смотрели, как цвет менялся: жёлтый потемнел до коричневого, потом до синего, потом до серого. Металл остывал, и с каждым градусом становился всё ближе к тому, чем должен быть: прочным, упругим, вязким. Пружинящим, но не ломким.
Когда полоса остыла, я взял её в руки. Попробовал согнуть. Полоса спружинила и вернулась в исходное положение. Я согнул сильнее. Упругое сопротивление, потом медленная деформация, но без хруста, без трещин. Отпустил. Полоса осталась чуть согнутой, но цела.
Бурт взял полосу. Повертел в руках. Согнул. Разогнул. Стукнул молотком. Звон, но уже не стеклянный. Глубже, мягче.
– Другой металл, – сказал он. – До закалки одно, после другое.
– Закалка и отпуск. Два процесса, которые превращают мягкую заготовку в рабочий инструмент. Или в оружие. Клинок из такой стали будет держать заточку неделю. Ствол из такой стали выдержит тысячу выстрелов, не раздуваясь.
– Тысячу, – повторил Бурт.
У бронзового ствола ресурс был пятьсот-семьсот выстрелов. Потом канал разбивало, точность падала, стенки истончались. Тысяча выстрелов из стального ствола означала вдвое больший срок службы. Вдвое меньше работы на замену. Вдвое больше стрельб на обучение.
– Барон, – сказал Бурт. – Четвёртый слиток завтра. Я готов.
– Готов?
– Три слитка я ломал. Теперь знаю, где граница. Четвёртый выйдет.
Я посмотрел на него. Рыжая борода, широкие плечи, закопчённые руки. Кузнец, который за три дня прошёл путь, который на Земле занимал у подмастерья полгода. Не потому что он был гением. Потому что у него не было полугода.
– Завтра, – сказал я. – Четвёртый слиток. И если он выйдет без трещин, послезавтра я попробую впаять эфирит.
– В сталь.
– В сталь. Градиентный слой между стальной стенкой и эфиритовой полоской. Я не знаю, как сталь примет эфирит. Бронза мягкая, она обтекает вставку, обнимает. Сталь жёсткая. Она может отторгнуть.
– А если отторгнет?
– Тогда буду искать другой способ. Может быть, паз в стенке ствола, эфирит вкладывается и фиксируется медной накладкой. Может быть, эфиритовый порох вместо вставки. Может быть, что-то третье, чего я пока не вижу.
– Вы всегда видите, барон.
– Нет. Я вижу проблему и ищу решение. Иногда решение приходит сразу. Иногда на десятой попытке. Но оно всегда приходит, если не прекращать искать.
Бурт кивнул. Взял полосу и отнёс к стеллажу, где лежали заготовки. Положил аккуратно, отдельно от бронзовых. Первая стальная заготовка, прошедшая полный цикл: плавку, ковку, закалку, отпуск. Пока не ствол. Пока просто полоса металла. Но полоса, которая через неделю могла стать оружием нового поколения.
Если Рост даст эту неделю.
Вечером я сидел в кабинете и писал.
Не чертежи. Не расчёты. Письмо.
«Ренарду.
Через канал Марта. Срочно.
Рост с четырьмя спутниками стоит лагерем у Кривого оврага, на тракте между Серой Бродой и Валье. Позиция наблюдательная: скала с обзором тракта в обе стороны. Не нападает, не прячется. Ждёт.
Считаю вероятной целью казённый обоз с селитрой. Маршрут обоза изменён: обоз пройдёт северной тропой, минуя засаду. Мои стрелки на позиции.
Прошу:
Первое. Установить источник Роста в столице. Он знал о законе до голосования. Он знает маршрут обоза. Кто-то передаёт ему информацию из Совета или канцелярии.
Второе. Передать Вейну: охрана обоза из шести мечников недостаточна. Любая будущая поставка должна идти с усиленной охраной. Минимум двенадцать человек, из них четверо со стрелковым оружием.
Третье. Крейн: Рост действует как командир боевой группы, а не как политик. Четверо магов без знаков при нём – это отряд, а не свита. Гильдия должна официально объявить их вне закона, иначе при столкновении мы окажемся стороной, убившей «неопознанных путников», а не стороной, защитившей коронный обоз.
Арморн ди Валье.
P.S. Первая тигельная сталь получена. Ковка освоена. Через неделю ожидаю первый стальной ствол.»
Я перечитал. Сложил. Запечатал.
Постскриптум был не для Ренарда. Он был для Крейн. Пусть знает, что Валье не просто обороняется. Валье строит. Каждый день, под угрозой, под давлением, под тенью пяти фигур на тракте. Строит будущее, которое Рост хочет уничтожить.
И каждый день, которого Рост не ударит, будущее становится на один стальной слиток ближе.
Я отложил конверт. Достал другой лист. Написал: «Инструкция по закалке и отпуску стальных заготовок. Баронство Валье. Редакция первая.»
Температура ковки. Количество ударов. Режим нагрева. Масло для закалки. Температура отпуска. Цвет побежалости. Всё, что Бурт узнал за три дня, уложенное в регламент, который можно передать другому мастеру.
Если Бурта не станет. Если меня не станет. Если завтра пятеро теней сойдут с тракта и ударят по баронству, и мы проиграем. Регламент останется. Бумага переживёт людей.
На «Прометее» документация была рутиной. Здесь она была страховкой. Каждый записанный рецепт, каждый зафиксированный параметр, каждая зарисованная деталь – это кусок знания, вынутый из одной головы и положенный туда, где его может найти другая.
Виктор Громов всю жизнь писал документацию и ненавидел её. Арморн ди Валье писал документацию и знал, что однажды она спасёт то, ради чего он живёт.
Свеча догорала. Вторая за вечер. Я зажёг третью.
За окном было темно. На гребне холма стоял часовой. У литейки тлел огонь: Серт готовил формы на завтра, даже ночью. В казарме спала учебная группа. На лавке у кузни, укрывшись старым плащом, спал Зир. Завтра утром он снова встанет к фурме и даст пять часов горячего ветра.
А где-то в полутора днях пути на западе, у скалы над Кривым оврагом, пятеро людей сидели у костра и смотрели на восток. Все пятеро были опасны. Четверо – как боевые маги. Пятый – Рост.
Я написал последнюю строку в регламенте, закрыл чернильницу и потянулся.
Четвёртый слиток завтра. Впайка эфирита послезавтра. Первый стальной ствол через десять-двенадцать дней. Обоз через шесть дней.
Шесть дней. Шесть слитков. Шесть ночей, каждая из которых может закончиться огнём на склоне и грохотом, который услышат на другом конце Аркена.
Арморн ди Валье задул свечу и лёг на кровать.
Виктор Андреевич Громов лежал в темноте и считал дни.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 3: Четвёртый слиток

Том 3й: Право не бояться. Глава 3: Четвёртый слиток
Рассвет пришёл серый, без солнца.
Я стоял у окна кабинета и смотрел, как туман сползает с холма, оголяя гребень. Часовой на гребне сменился час назад, и второй уже занял место первого. Дисциплина держалась. Холод, темнота, недосып – всё это шло в зачёт, но смены работали по часам Лора, а часы Лора не давали сбоя.
За спиной скрипнула дверь.
– Барон. Завтрак.
Олаф поставил на стол миску с кашей и кружку с кипятком. Отодвинул чертёж, чтобы каша не пропиталась чернилами. Привычка двух лет: я ел над бумагой, и Олаф каждый раз отодвигал бумагу, не говоря ни слова.
– Бурт уже в кузне? – спросил я, не оборачиваясь.
– С четырёх часов. Топит горн. Говорит, четвёртый слиток должен лечь.
– Ляжет.
– Он ещё спрашивает: какую толщину тянуть. Под полосу для полки или под брусок для ствола?
Я отвернулся от окна. Сел за стол. Каша пахла овсом и топлёным маслом. Простая еда, и за два года я успел оценить простоту.
– Под брусок. Толщиной в три пальца, шириной в две ладони. Длина – два локтя. Если выйдет без трещин, пустим на пробу для ствола. Если треснет, перекуём в полосу.
– Передам.
Олаф вышел. Я ел медленно, глядя на лист, который вчера придавил чугунным обломком. На листе – расчёт: время на грубое сверление и доводку канала в стальной заготовке против бронзовой. Сталь плотнее, твёрже. Дар будет тратить вдвое больше маны на ту же длину канала. Если пытаться выжечь весь канал стального ствола длиной в два локтя – это четыре часа моей работы вместо двух с бронзой. Четыре часа, после которых меня выжмет насухо.
Решения два. Первое: сократить длину ствола. На дальность это повлияет, на точность не очень, особенно если нарезка хорошая. Второе: научить дар экономить. На «Прометее» я знал инженеров, которые экономили лошадиные силы как монеты. Каждый ватт на счету. Здесь была мана, и закон тот же. Не «больше работать», а «работать умнее».
Я записал на полях: «Не выжигать всю длину. Сверлить грубо механически, дар – на финиш и точность».
Сверло. Простое спиральное сверло из закалённой стали. Если сталь будет, будет и сверло. Замкнутый круг разорвётся, как только первый ствол ляжет на стеллаж.
Я доел кашу, отодвинул миску и встал.
Бурт стоял у горна.
Лицо красное от жара, борода блестела от пота. В печи лежал слиток номер четыре – тот самый, который Зир выплавил вчера и который я вчера осмотрел даром: зерно мелкое, углерод семь десятых, без расслоений. Чистый, годный материал.
– Барон.
– Грей. Вишнёвый, не выше.
– Знаю.
Знал. Три дня назад это «знаю» прозвучало бы как обещание. Сейчас – как факт. Бурт за три слитка прошёл путь, на который у мастеров в моей старой жизни уходили месяцы цеховой практики. Не потому что был чудо-учеником. Потому что у него не было альтернативы и потому что сталь не давала второго шанса в тот же день.
Слиток в горне налился тёмным красным.
Бурт вытащил его щипцами. Положил на наковальню. Поднял молот.
– Частые, лёгкие, – сказал я, скорее для себя, чем для него.
– Помню.
Удар. Второй. Третий. Четвёртый. Молот падал ровно, через равные промежутки. Не тяжёлый бронзовый ритм, а дробный, частый, почти как у хорошего часовщика, отбивающего секунды на колоколе. Между четвёртым и пятым ударом Бурт уже разворачивался, закидывал слиток обратно в горн.
Я следил даром. Зерно держалось. Микротрещин нет. Углерод распределялся равномерно – бронза этого никогда не делала, ей было всё равно, сталь требовала уважения.
Через час слиток вытянулся в брусок длиной в два локтя. Поверхность гладкая. Ни одной заметной трещины. Ни одного намёка на расслоение. Дар прошёлся по сечению – структура цельная, плотная, почти однородная. Лёгкая сегрегация по краям, но в пределах допуска.
– Закалка, – сказал я.
Бурт нагрел брусок. Я подтвердил температуру. Он опустил его в масло. Шипение, дым, запах горелого льна. Через тридцать секунд достал. Положил на наковальню. Я ударил пробным молотком. Звон чистый, высокий.
– Отпуск. Соломенно-жёлтый.
Я ждал у горна. Бурт работал молча. Кузня была наполнена ровными звуками: гудение мехов, шорох углей, потрескивание дров в боковой топке. Хорст в углу месил каолиновую глину для следующей партии шамота. Серт в литейке отливал бронзовый ствол – обычная работа, обычный темп, как будто никакого Роста на тракте не было.
И это было правильно. Производство нельзя останавливать из-за тени врага. Каждый день простоя – это десять стволов, которых не будет в арсенале через месяц. Рост стоял у Кривого оврага, а Серт лил бронзу. Это и было ответом.
Брусок остыл. Я взял его в руки. Тёплый ещё, тяжёлый. Я согнул через колено – упругое сопротивление, лёгкая деформация, без хруста. Ударил ребром по краю наковальни. Звонко. Без искры – закалённая сталь не давала такой искры, как чугун.
– Бурт. Это четвёртый.
Бурт стоял рядом и смотрел на брусок в моих руках. Не сказал ничего. Только кивнул.
Я положил брусок на стеллаж. Рядом с тремя предыдущими – двумя сломанными, одним перекованным после лечения трещины. Музей брака подрос, но рядом с ним появился музей удач: первая полоса и теперь брусок. Два предмета, каждый из которых на «Прометее» был бы мусором. Здесь – основанием новой эпохи.
– Сегодня после обеда впайка, – сказал я.
– Эфирит. В сталь.
– В сталь. Если получится – у нас есть способ для стального ствола. Если нет – будем искать другой путь.
– Получится, – сказал Бурт.
Не как обещание. Как привычная формула, которую он повторял про себя, когда ковал. Каждый раз: «Получится». И каждый раз руки делали так, чтобы получилось.
Март ещё не успел уехать далеко и вернулся к полудню.
Я услышал его раньше, чем увидел: знакомый скрип, знакомый окрик у ворот. Через минуту шаги по двору, уже не торопливые, как третьего дня. Спокойные.
Он вошёл в кабинет. Сел. Достал из сумки два листа.
– Барон. Два письма.
Я взял первый. Тонкая бумага, аккуратный почерк Ренарда.
«Арморну. Рост из столицы исчез восемь дней назад. По моим источникам, лошадей сменили в Серой Броде. Дальше следы теряются. Подозреваю: расположились в укрытом месте на тракте между Серой Бродой и Валье. Предполагаю удар по обозу или по точечной цели в баронстве. Усильте охрану шахты и пороховой мастерской. Ваш Р.»
– Ренард пишет то же, что мы уже знаем, – сказал я.
– Не совсем, – ответил Март. – Он подтверждает то, что мой человек в Серой Броде нащупал. Это уже не догадки, это совпавшая информация из двух независимых источников.
– Хорошо. Второе?
Я взял второй лист. Бумага плотнее, печать снизу – гильдейская. Я узнал почерк магистра Крейн ещё до того, как развернул.
«Барону Арморну ди Валье. Конфиденциально.
Совет Гильдии созвал чрезвычайное заседание по вопросу поведения мага Роста. Два мага из числа его сторонников отказались поддержать его действия после того, как стало известно: он покинул столицу с группой неопознанных и уклоняется от запросов о месте пребывания. Совет рассматривает вопрос о приостановке его статуса мага Совета. Голосование через семь дней. Хельм воздержался, что для меня неожиданно. Дайн против приостановки, но не активно. Меньшинство вокруг Роста сужается.
Рекомендую вам действовать так, как будто формального решения Совета нет. Оно может быть благоприятным или нет, но к моменту, когда оно будет принято, на тракте всё уже произойдёт.
Сохраняйте людей. Не давайте Росту повода называть себя жертвой. Если придётся стрелять – стреляйте, но фиксируйте всё: кто, когда, при каких обстоятельствах. Документ важнее тела.
Э. Крейн.»
Я прочитал дважды.
«Документ важнее тела». В мире, где мага судили по званию, а не по поступкам, это был ключ. Если стрелки убьют Роста и четверых магов в чистом поле, без свидетелей, без записи, без официального признания за ним вины, Гильдия может развернуть это против Валье. А если Совет ещё не лишил Роста статуса, то и Крейн будет вынуждена соблюдать форму.
Если же будет документ – рапорт, показания свидетелей, перехваченные приказы, – тогда Гильдия примет факт, и Совет проголосует так, как нужно.
– Март. Тебе нужно ехать обратно в Серую Броду сегодня.
– Сегодня?
– До темноты. И не один. Возьми Криса.
Март поднял брови.
– Криса с охраны снимаем?
– Снимаем. Крис нужен мне с тобой. Он отвечает за безопасность и контрразведку в Валье. Пусть осмотрит лагерь, опросит твоего человека при постоялом дворе и составит протокол. Для Гильдии это будет не слух торговца, а показания присягнувшего служащего баронства.
– Крис не давал присяги Гильдии.
– Он давал присягу мне. Я зарегистрирован при дворе как держатель коронной мануфактуры. Ему достаточно. По кодексу любой коронный служащий может составлять акты по подозрительным передвижениям магов без знаков.
Март кивнул. Шрам на подбородке дёрнулся.
– Барон. Если мы выезжаем сегодня, мы будем у Кривого оврага через два дня. Раст ушёл лесом. Он там уже сидит и наблюдает. Что я должен сделать с Растом?
– Ничего. Идёшь по тракту торговцем, как и собирался. Заезжаешь в Серую Броду. Останавливаешься у твоего человека. Крис фиксирует всё, что вы услышите. Если услышите конкретные намерения Роста – составляете протокол, подписываете, заверяете печатью почтмейстера или старосты. Если обстановка сорвётся и понадобится срочно предупредить Раста, предупреждайте без колебаний.
– А если Рост ударит по нам в дороге?
– Не ударит. Ты сам говорил: торговцев он не трогает. И теперь у тебя появилась причина не трогать его – он сам не хочет нарываться, пока решение Совета не принято. Семь дней он будет вести себя осторожно. Если ударит – Совет точно проголосует против.
– Если не ударит, – сказал Март, – мы фиксируем его лагерь, его людей, его поведение. И всё это к моменту голосования ложится на стол Крейн.
– Именно.
Март помолчал. Потом сказал:
– А если он ударит по обозу?
– Тогда Раст работает по магам. Лор и я готовим прикрытие здесь. А ты с Крисом – живые свидетели того, что Рост был на тракте, готовился к атаке и атаковал. Один маг без знаков в составе нападавших – и Совет лишит его звания заочно.
– Документ важнее тела, – пробормотал Март.
Он узнал формулу. Понял, откуда взялась.
– Скажи Крису, чтобы взял писарские принадлежности. Чернильница, перья, бумага в двойном клеёном переплёте, печать. Всё, что нужно для составления актов в полевых условиях.
– Скажу.
– И ещё. Не геройствуйте. Если Рост подойдёт к вам в дороге, говорите вежливо. Кланяйтесь. Подчёркивайте, что вы торговец и его служащий. Не вступайте в спор, не провоцируйте. Лучше потерять время на унижение, чем потерять Криса.
– Понял.
Март встал. Ушёл. Я слышал, как во дворе он говорит с Крисом, как Крис идёт к казарме за вещами. Через полчаса они выехали за ворота. Двое верховых, без обоза, налегке.
Я смотрел из окна. Четыре дня до того, как обоз войдёт в зону Роста. Раст в лесу. Март и Крис на тракте. Я в кузне. Лор в казарме. Олаф у ворот. Каждый – на своём месте, каждый – со своей задачей, и нет ни одного лишнего человека.
Это и был порядок, который Виктор Громов всю жизнь пытался построить на «Прометее» и редко получал.
После обеда я вернулся к стеллажу со слитками.
Достал четвёртый брусок. Положил на наковальню в углу мастерской, где обычно делал тонкую работу с эфиритом. Стол тут был пристенный, каменный, со штатным светильником – масляной лампой с латунным отражателем. Я зажёг лампу. Сел.
Эфирит лежал в железной коробке. Полоска размером с палец, голубовато-белая, с холодным внутренним свечением. Я взял её осторожно, кончиками пальцев. Дар сразу отозвался – эфирит тянул мою ману к себе, как влажная тряпка тянет воду.
Бронзу я знал. С бронзой эфирит соединялся легко: бронза мягкая, обнимает вставку, тёплая по структуре, с подвижной кристаллической решёткой. Я мог провести границу плавно, не оставляя пустот. Эфирит врастал в бронзу, как корень в рыхлую землю.
Со сталью всё было иначе.
Я положил полоску на стальной брусок и вошёл даром в место контакта. Сталь жёсткая. Решётка плотная, упорядоченная, с малым количеством свободных позиций для атомов другого металла. Эфирит, если его прижать, не «втечёт» в сталь, а ляжет сверху, как чужеродное тело. При первом же выстреле, когда давление пороха ударит изнутри, граница лопнет.
Нужен переходный слой.
На «Прометее» это решали так: между двумя несовместимыми материалами клали третий, который растворялся в обоих. Для стали и эфирита это могла быть медь. Медь с одной стороны принимала сталь – образовывала тонкий диффузионный слой при высокой температуре. С другой – медь хорошо принимала эфирит, как бронза, потому что бронза по большей части и есть медь.
Я взял медную проволоку. Тонкую, в полволоса. Разогрел стальной брусок даром в месте впайки до тёмно-вишнёвого. Не весь брусок, а узкую полосу шириной в палец и длиной в три. Это стоило маны заметно: точечный нагрев требовал постоянного контроля, иначе сталь пойдёт пятнами, и закалка будет неравномерной.
Когда сталь раскалилась, я положил медную проволоку на разогретое место. Медь моментально расплавилась и растеклась по поверхности, образовав тонкую блестящую плёнку. Я даром заставил эту плёнку «врасти» в сталь – атомы меди диффундировали в верхний слой стали на глубину волоса. Тонкая, прочная медная корка.
Теперь – эфирит.
Я положил полоску на медную плёнку, пока она ещё не остыла. Прижал. Дар вошёл одновременно в три материала: сталь, медь, эфирит. Граница меди и эфирита была мне знакома, как граница бронзы и эфирита. Я провёл её плавно, без пустот, заставив атомы меди обхватить эфирит.
Граница стали и меди была хитрее. Сталь не хотела принимать медь глубоко – её решётка отталкивала чужие атомы. Я не давил. Не пытался затолкнуть медь силой. Я перестроил несколько атомных слоёв стали так, чтобы они образовали зернистую, переходную фазу, где железо постепенно уступало место меди. Не граница, а градиент. Слой за слоем на молекулярном уровне.
Полчаса.
Когда я отпустил дар, на стальном бруске лежала полоска эфирита, окружённая тонкой медной обкладкой, врастающей в сталь. Снаружи – гладкий шов, без трещин, без вспучивания.
Я остановился. Посидел. Голова гудела, мана упала больше, чем я ожидал. Стальные впайки были минимум вдвое затратнее бронзовых.
Один из телохранителей, стоявший в углу с аркебузой, шагнул вперёд.
– Барон. Воды?
– Принеси.
Он принёс. Я выпил.
Снова коснулся даром шва. Структура держалась. Граница стабильная. Если сохранить шов при дальнейшей ковке и потом пройти канал, эфиритовая полоска ляжет в стенку ствола под слоем меди и стали. Снаружи будет видно только тонкую, почти неразличимую медную линию. Изнутри – эфирит будет работать в момент выстрела, стабилизируя горение пороха.
Если отковка не разрушит шов.
Если закалка не оторвёт медь.
Если...
Слишком много «если» для одной экспериментальной впайки. Мне нужен был тестовый кусок. Не настоящий ствол, а маленький фрагмент, в котором для опыта можно прожечь короткий канал и пробить через него заряд.
– Бурт.
Бурт пришёл из соседнего отделения.
– Возьми этот брусок. Откуй из него короткую цилиндрическую заготовку длиной в ладонь. Не ствол, пробник. Канал для опыта я прожгу сам; настоящий ствол будем сверлить грубо и доводить даром. Греть аккуратно, область шва обходить лёгкими ударами. Если медь начнёт всплывать – стоп, остужай, зови меня.
– Понял.
Он унёс брусок к горну.
Я посидел ещё немного, восстанавливая дыхание. Пробник. Маленький стальной цилиндр, в котором будет жить вся идея. Если он выдержит выстрел, у нас есть путь к стальному стволу. Если развалится, я буду переделывать ещё месяц.
Месяц, которого у нас может не быть.
Я встал. Голова шла кругом. Телохранитель неслышно подошёл сбоку, придержал за локоть. Я не возражал. Прошёл по двору к кабинету. Сел за стол.
Нужна другая работа. Не на дар. На голову.
Я достал чистый лист и начал чертить замок.
Не кремнёвый. Капсюльный.
Капсюль я обдумывал последние недели урывками, между сталью и Ростом, между стволом и бумагами. Полная схема пока не складывалась, но контуры были.
Колпачок из меди. Тонкий, цилиндрический, с закрытым верхом. Высота в треть ногтя. Внутри – щепотка ртутного фульмината, прижатая лакированной бумажкой. Колпачок надевается на затравочный стержень – небольшой полый штырёк, ввинченный в тело замка возле затравочного отверстия. Внутри стержня сквозной канал, ведущий в камору ствола.
Курок с бойком ударяет по колпачку. Фульминат детонирует. Огонь по каналу стержня прыгает в заряд. Заряд воспламеняется. Выстрел.
Никакого кремня. Никакой кремнёвой пружины. Никакой полки с порохом, которую может смочить дождь. Никаких осечек по причине влажного огнива.
Я нарисовал замок в разрезе. Кремнёвый замок я знал наизусть, рисовал десятки раз. Капсюльный был его упрощением: меньше деталей, проще работа. Там, где у кремнёвого было пять-шесть подвижных частей и две пружины, у капсюльного оставались курок, боевая пружина, спусковой рычаг, шептало. Половина деталей.
И фульминат.
Фульминат – это была точка, где идея спотыкалась. Производство ртутного фульмината требовало азотной кислоты. Азотная кислота – это перегонка селитры с купоросом. У меня было оборудование для перегонки. У меня была селитра, хотя её обоз ещё ехал. Купорос Март привозил с зимы, лежал в кладовой под замком.
Ртуть. Это было сложнее. Ртуть в Аркене знали, использовали для золочения и в алхимических лабораториях. Март упоминал двух поставщиков в Аркенбурге, оба продавали по граммам и за серебро. На небольшую партию фульмината хватало, но не на массовое производство.
Я отложил перо. Подумал.
Массовое производство капсюлей – задача не сегодняшнего и не завтрашнего дня. Сначала нужно сделать первые сто капсюлей. Испытать. Доказать, что замок работает. Понять расход ртути на капсюль – может оказаться, что он смехотворно мал, и тех граммов, которые есть в Аркене, хватит на тысячи штук.
На «Прометее» один грамм ртути давал около ста капсюлей среднего калибра. Если та же арифметика сработает здесь, фунт ртути – это пятьдесят тысяч капсюлей. Пятьдесят тысяч выстрелов без осечек, в любую погоду, без кремня.
Я записал расчёт. Подчеркнул двумя линиями. Положил рядом с чертежом замка.
Бумажная стопка на столе росла. Чертежи замка. Расчёт фульмината. Регламент закалки. Письмо Ренарду. Письмо Крейн, на которое ещё не ответил. Список под названием «Стальная пятилетка» – пять направлений, по которым нужно строить, чтобы за пять лет закрепить технологический разрыв.
Раньше я сопротивлялся такому списку. Слишком долгий горизонт. Никто не загадывает на пять лет в мире, где через две недели может прийти герцог Мор с тремя сотнями солдат. Но я начал писать его на прошлой неделе и продолжал каждый вечер. Не потому что верил, что доживу до конца пятилетки. А потому что список был для других. Для Бурта, Серта, Олафа, Лора. Для Ренарда и Крейн. Если завтра пятёрка Роста проедет ночью через дыру в дозоре и я не проснусь утром, в столе у Олафа останется лежать «Стальная пятилетка». И в неё кто-то заглянет.
Документ важнее тела.
Ближе к вечеру с шахты пришёл Эверт.
Он не стал входить в кабинет. Постучал в окно. Я открыл.
– Барон. Третий ярус. Что вы спрашивали – белая корка на западной стенке. Я соскрёб образец. Принёс.
В руке у него была глиняная плошка, наполненная белесым порошком.
Я взял плошку. Понюхал. Слабый кислый запах, едва различимый. Лизнул кончиком пальца. Лёгкая горечь, чуть солоновато. Бросил щепотку на ладонь, потёр – порошок мелкий, чешуйчатый, без крупных кусков.
Дар вошёл в кристаллическую структуру. Ион калия. Нитрат. Калиевая селитра, относительно чистая, с примесью кальция и натрия. Природное отложение, осевшее из грунтовых вод за столетия – где-то наверху проходила старая помойная яма или загон для скота, отходы просачивались, нитрифицирующие бактерии превращали аммиак в нитраты, нитраты по трещинам стекали вниз, выпадали на сухой стене.
– Чистая, – сказал я. – Не чище хорошей покупной, но рабочая. Сколько там, как думаешь?
Эверт почесал подбородок. Я уже знал этот жест. Считает.
– Стенка длиной шагов в двадцать. Корка местами в палец толщиной, местами в волос. Если соскребать всё, фунтов двадцать-тридцать будет. Может больше, я не везде дошёл.
– Тридцать фунтов природной селитры.
– Если нужно.
Я посчитал в уме. Тридцать фунтов селитры – это, по нашему рецепту, около сорока фунтов готового пороха. На один выстрел уходило четверть унции. Сорок фунтов – это две с половиной тысячи выстрелов. Двадцать боевых стрелков по сто выстрелов на каждого, плюс резерв, плюс учебные. Полтора месяца боевой готовности.
К запасам, которые у нас уже были, добавлялся резерв ещё на полтора месяца. Если обоз с селитрой не дойдёт, мы не останемся с пустыми ружьями. Не сразу.
– Эверт. Завтра. Поставь двух человек на этот участок. Соскребайте всё, до камня. Складывайте в чистые мешки, не путайте с пустой породой. Когда соберёте, я очищу и переведу в порох.
– Кого ставить? У меня все на каолине.
– Ставь. Каолин подождёт два дня. Селитра важнее.
Эверт кивнул. Взял плошку обратно, повернулся, пошёл к шахте.
Я закрыл окно.
Сел.
Вот так. Один разговор с Мартом – три дня назад. «Природная селитра в шахте? Эверт упомянул белую корку на стенах третьего яруса». Запись на полях. Поручение. Через четыре дня – тридцать фунтов сырья на полтора месяца боевых выстрелов.
Это был ответ инженера на тень фанатика. Не геройство. Не марш по тракту. Просто список задач, спокойно выполняемый день за днём.
Виктор Громов на «Прометее» научился ценить такую работу. Вокруг кипели партсобрания, госприёмки, юбилейные речи, а в цехе кто-то тихо доводил до ума насос, который заработает ещё пятьдесят лет. Тихая работа. Никакой славы. Зато результат.
Здесь, в кабинете, под завывание ветра в трубе, и было то место, где работа делалась.
Бурт принёс пробник к закату.
Маленький стальной пробник длиной в ладонь, с коротким каналом, выжженным даром для опыта (я успел это сделать после ковки – двадцать минут на короткий канал, мана восстановилась за обедом). Снаружи – тонкая медная линия в районе шва, едва видимая. Внутри – гладкий канал. Чисто, аккуратно.
– Шов держит? – спросил Бурт.
– Держит. Я проверил даром, пока прожигал короткий канал. Эфирит на месте, медь не отслоилась. Заряд?
– Серт сделал. Стандартный, как на испытательной аркебузе. Пуля свинцовая, по диаметру.
– Идём на стрельбище. Бурт, позови Лора и Олафа.
Через четверть часа на стрельбище собрались пятеро: я, Бурт, Лор, Олаф и Серт. Темнело быстро, и Серт принёс факел – закрепил на шесте за спинами, чтобы свет падал на пробник, но не на стрелка.
Я закрепил пробник на специальном держателе. Это была не аркебуза, а простой испытательный станок – деревянная рама с зажимом для ствола и спусковым шнурком. Стрелять с руки из такого пробника опасно: если разорвёт, кисть отрывает.
Засыпал заряд. Прикрутил пыж. Положил пулю. Утрамбовал шомполом. Засыпал на запальную полку щепоть пороха. Уложил пробник в станок. Зажёг фитиль.
– Все назад, – сказал Лор.
Мы отошли. Я взял шнурок. Натянул. Посмотрел на Бурта.
– Если разорвёт?
– Тогда буду делать другую впайку, – ответил я.
Дёрнул.
Хлопок. Не громкий, как у аркебузы, но резкий. Дым клубом. Пуля ушла в дощатую мишень в десяти шагах – не за дальностью гнались, а за фактом. Доска расщепилась. Пробник стоял в станке, целый, без видимых повреждений.
Я подошёл. Дар вошёл в структуру.
Канал не разбит. Шов на месте. Эфирит – на месте, не выгорел, не сместился. Медь чуть-чуть оплавилась с внутренней стороны, образовала шероховатый поясок, но это не критично. Сталь держит.
– Работает, – сказал я.
Бурт стоял рядом и смотрел на пробник.
– С первого раза, – сказал он.
– С первого. Нам повезло. И ещё – медь хорошо легла. Но это один выстрел. Нужно десять. Двадцать. Сто. Только тогда я скажу, что ствол выдержит сто выстрелов и не разорвётся.
– Когда сто?
– Завтра ещё пять. Послезавтра ещё десять. Через неделю выйдем на ресурсные испытания. Если до того момента пробник не лопнет, будем ковать настоящий ствол.
Лор стоял в стороне с тетрадью. Записывал. Олаф держал факел. Серт молчал, как обычно, но я видел его лицо: не безразличие, нет – внимательное, сосредоточенное. Серт читал технологию глазами литейщика, который понимал, что новая сталь не отменяет бронзовую линию, а встаёт рядом с ней.
– На сегодня – всё. По местам, – сказал я.
Мы разошлись.
В кабинете я зажёг лампу.
На столе лежал лист с записью утра: «Эфиритовый порох? Запас есть, но он дорогой». Я перечеркнул запись. Рядом приписал: «Не нужен для стальных ружей". Впайка проверена. Первый опытный капсюль через две недели».
Открыл другой лист – тот, на котором писал ответ Крейн. Дописал.
«Магистр.
Благодарю за рекомендацию. Принципу следую: фиксация важнее физического действия. Крис, мой человек по безопасности и контрразведке, выехал сегодня в Серую Броду с торговцем Мартом для составления актов о передвижениях Роста. Полевые акты будут заверяться подписями местных свидетелей и печатями старост.
Сообщаю также: первые стальные слитки получены и прошли испытания. Эфирит впаян в сталь по новой технологии (медный переходный слой). Пробник прошёл первый выстрел без разрушения. Через две недели, при благоприятном ходе работ, рассчитываю на готовый стальной ствол.
Прошу сообщить, как развивается обстановка по голосованию о статусе Роста. Любая информация из Совета будет полезна для нашего полевого протокола.
Арморн ди Валье.»
Я перечитал. Сложил. Запечатал.
Постскриптум на этот раз не был нужен. Каждая строка письма уже была постскриптумом: показывала, что Валье делает дело, пока Гильдия совещается.
Передам с очередным мальчишкой к Марту, Март передаст по каналу в столицу.
Рядом лежало второе письмо – Ренарду. Я сел писать.
«Ренарду.
Подтверждаю получение вашего письма. Меры приняты. Раст с тремя нарезными стрелками наблюдает лагерь Роста с лесной позиции. Март и Крис выехали в Серую Броду для фиксации обстоятельств. Маршрут обоза изменён. Подробностей не пишу – по тем же причинам, по которым прошу провести расследование.
Прошу:
Первое. По вашему каналу выяснить, кто в канцелярии казначея имел доступ к маршруту обоза. Утечка произошла там или на уровне Совета Гильдии.
Второе. Если возможно, сообщать мне любые сведения о ближайших передвижениях Роста – телеграфно (через ваш канал курьеров).
Третье. Подумать о том, кто из дворян в окрестностях тракта между Серой Бродой и Валье мог бы предоставить Росту убежище. Барон Орс на западе, мелкий рыцарь Венн на севере. Может быть, кто-то ещё. Если у Роста есть «свой угол» в этой местности, нужно знать.
Стальная плавка идёт. Через полтора месяца ожидаю первые стальные стволы серийно.
Арморн.»
Сложил. Запечатал.
Два письма – два направления одной стратегии. Крейн смотрит на Гильдию, Ренард смотрит на двор. Два глаза, два уха. Я в центре, плету сеть. Каждый день – нить.
Свеча оплыла. Я подрезал фитиль. Зажёг новую.
Около полуночи в дверь негромко постучали.
– Войдите.
Лор. С тетрадью под мышкой и лампой в руке. Лицо сосредоточенное, без сонливости – он спал, как кошка, по три-четыре часа в сутки и был готов к работе в любую секунду.
– Барон. Не помешаю?
– Садись.
Он сел напротив. Поставил лампу. Открыл тетрадь.
– Я думал об обозе и о Расте, – сказал он. – Об операции в целом. У меня вопрос.
– Слушаю.
– Если Рост, увидев, что обоз свернул с тракта, бросится за ним через лес – Раст с дальней позиции его не достанет. Лес скроет.
– Догонять обоз через лес ему придётся пешком. Лошади там не пройдут. А если он пойдёт пешком, обоз уйдёт быстрее. Бурелом плохо проходим в обе стороны, но обоз идёт по прорубленной тропе с возницей-проводником, а Рост будет искать дорогу впервые. В этой гонке обоз выигрывает.
– А если Рост не побежит за обозом, а ударит по нашим – по Расту?
– Раст не один. Их четверо. Все с нарезными. Все на возвышенности. Рост не знает, где они стоят, потому что они шли лесом. Если Рост побежит на их позицию, он будет идти по открытому склону под четырьмя стволами, бьющими на четыреста шагов. Сколько магов выживет?
– Ни одного. Если не успеют поставить щит. А успевают – на пятидесяти шагах.
– Между четырьмястами и пятьюдесятью у наших триста пятьдесят шагов огневой работы. По одному в минуту с нарезного – а по открытому склону им идти минуты четыре. По четыре выстрела с каждого, шестнадцать по пятёрке. Как раз пять трупов.
Лор кивнул. Сделал пометку.
– Третий вариант. Рост остаётся на месте, ждёт следующую цель. Тогда Раст наблюдает, фиксирует, отходит к обозу.
– Тогда у нас есть документ от Раста, лагерь Роста на тракте после голосования Совета – и Гильдии не отвертеться. Совет проголосует против Роста уже не из-за Крейн, а из-за фактов.
– Четвёртый вариант, – сказал Лор и поднял глаза от тетради. – Рост не нападает ни на обоз, ни на Раста. Он пропускает обоз. И ночью идёт прямиком на Валье. По лесу. С пятью магами. Без лошадей.
Я помолчал.
Это был тот вариант, о котором я думал второй ночью без сна. Тот, который Лор назвал ещё в первый день.
– Тогда мы встречаем его здесь, – сказал я.
– Чем?
– Двумя пушками на гребне, тридцатью гладкоствольными аркебузами в траншее, фугасами на южном подходе и в овраге между Валье и лесом. Подходы к шахте перекрыты дозорами в две смены. Пороховая мастерская под двойной охраной. Через северный склон не подойти – крутой и просматривается с гребня.
– Это против штурма, который мы видели глазами в прошлом году. Боевые маги, штурмовые щиты, пиромант. Рост – не такой. Рост – координатор. Он усиливает других магов через свой дар, держит их связанными в один контур. Если он проведёт пятёрку через лес и подведёт к окраине деревни, там может произойти что-то такое, чего наши пушки не остановят.
Лор смотрел мне в глаза. Спокойно.
– Например? – спросил я.
– Например, согласованный удар по точке. Не штурм, а одна короткая, сильная атака на конкретную цель. Шахту. Пороховую мастерскую. Литейку. Кузню. Вашу спальню.
– Они не знают, где моя спальня.
– Они знают, что она в большом доме. А большой дом один.
Я помолчал.
Лор был прав. И я это чувствовал давно.
– Значит, я переселяюсь.
– Куда?
– В кладовую за кузней. Там нет окон. Стены каменные, толщина в два локтя. Бурт спит в соседней. У двери будет дежурить человек Лора. Если кто-то будет искать меня в большом доме, они найдут пустую комнату.
– Когда переселяетесь?
– Сегодня ночью. Сейчас.
Лор кивнул. Записал. Закрыл тетрадь.
– И ещё, – сказал он. – Завтра ночью я хочу провести учения. Без предупреждения. Дозорным сигналю «маг в деревне», смотрю, как реагируют. Если кто-то заснёт на посту, сменим людей. Если все отработают – буду знать, что мы готовы.
– Делай.
– Спокойной ночи, барон.
– Спокойной ночи.
Лор ушёл.
Я задул лампу и пошёл собирать вещи. Не много: одеяло, смена белья, кружка, чернильница, тонкая стопка бумаг – самое важное. Кладовая за кузней была сухой, тёплой и безоконной. В прошлой жизни это была бы чуланная клетушка. В этой – спальня барона на ночь, когда по тракту в полутора днях стоит лагерь Роста.
Один из людей Лора встретил меня у двери. Молча подхватил половину вещей. Пошёл впереди, освещая путь масляным светильником.
Во дворе было тихо. Часовой на гребне неподвижный силуэт. У ворот темнела фигура Олафа – он сегодня сам встал в смену, чтобы лично проверять каждого входящего и выходящего. У литейки тлел ровный огонь: Серт работал ночную смену, готовил формы.
Бурт уже улёгся в своей кладовой и спал, тихо посапывая. Я устроился в соседней. Расстелил одеяло на лавке. Поставил кружку, чернильницу. Положил бумаги под голову, как подушку. У входа устроился караульный, развернувшись лицом наружу. Аркебуза рядом, заряженная.
– Спите, барон. Я подежурю.
– Завтра тебя сменит другой человек, когда Лор распишет караул.
– Понял.
– Договоритесь с Лором, как меняться.
– Договоримся.
Я закрыл глаза.
Сон не шёл.
Камень за спиной был холодный, потолок низкий. Запах кузни – гарь, окалина, пот – тонкий, но чувствовался. Я лежал и слушал: дыхание караульного у двери, далёкие шаги часовых, скрип крыши над кузней, ветер в трубе.
Стальной пробник сегодня выдержал выстрел. Четвёртый стальной слиток лёг на стеллаж. Тридцать фунтов природной селитры будут собраны за два дня. Капсюльный замок начерчен. Письма Ренарду и Крейн готовы к отправке. Март и Крис выехали в Серую Броду составлять акты. Раст с тремя стрелками – в лесу, у Кривого оврага, наблюдает.
Голосование Совета через семь дней.
Обоз через шесть.
Между этими двумя цифрами – пространство, в котором всё и решится.
Если Рост не ударит – мы накопим документы, обоз пройдёт, селитра дойдёт, Совет проголосует, статус Роста подвиснет. Тогда у нас будет ещё месяц на сталь, на капсюль, на подготовку второго удара по технологическому уровню.
Если Рост ударит по обозу – Раст работает по магам. Будут трупы, но будет и документ: акт нападения мага-координатора с командой неопознанных на коронный обоз. Гильдия не сможет защитить Роста от такого факта, даже если захочет.
Если Рост ударит по Валье – мы встретим его в укреплённой позиции. Потери будут, но мы выстоим. Это уже доказано.
Самое неприятное – четвёртый вариант, который назвал Лор. Тихий ночной заход через лес, пятёрка магов под охраной темноты, точечный удар по живой цели или по объекту. Шахта. Мастерская. Я.
С шахтой и мастерской мы справимся. Усиленные дозоры, замки, ночные смены. Со мной – теперь тоже. Кладовая без окон. Караульный у двери.
Документ важнее тела.
Эта формула вертелась у меня в голове весь день. Крейн писала её про Гильдию. Но она работала шире.
Документ переживает человека. Регламент, чертёж, инструкция – всё это становится носителем знания после того, как голова, в которой знание родилось, перестаёт работать. Я писал «Стальную пятилетку» каждый вечер. Я составлял регламенты по закалке, по литью, по нарезке, по пороховой работе. Я учил Бурта, Серта, Хорста, Лора, Зира. Я делал так, чтобы каждый из них знал больше, чем нужно для своей работы, чтобы при выпадении одного не рушилась вся цепь.
Если Рост войдёт в кузню сегодня ночью и убьёт меня, Бурт завтра выкует пятый слиток. Серт продолжит лить бронзовые стволы. Лор поведёт стрелков на холм. Олаф поднимет ополчение. Крис и Март привезут акты в столицу. Эфиритовая впайка по новой технологии будет восстановлена по моим чертежам. Капсюль будет собран по моим запискам – правда, без меня медленнее, через месяцы проб. Но будет.
Это было главное.
Не «я выживу», а «дело выживет».
Я повернулся на бок. Камень под бедром нагрелся от моего тепла, стало чуть удобнее. Караульный у двери дышал ровно, не спал. Снаружи по двору прошли шаги – кто-то менялся в карауле.
Завтра – пятый слиток. Завтра – ещё пять выстрелов из стального пробника. Завтра – первая партия природной селитры на очистку. Завтра – учения Лора без предупреждения. Завтра – ответ Эверта по графитовой жиле. Завтра – Бурт начнёт точить медный колпачок для первого капсюля, по моему чертежу.
Завтра. День, до которого нужно дожить.
Я закрыл глаза снова. На этот раз сон подкрался незаметно. Последнее, что я помнил, – тихий голос караульного:
– Спите, барон. Я смотрю.
И я заснул.
Меня разбудил стук.
Не громкий. Лёгкий, вежливый, в дверь кладовой.
Караульный уже стоял с аркебузой наизготовку. Я сел на лавке.
– Кто?
– Олаф, барон.
Караульный открыл. Олаф вошёл, на ходу снимая капюшон. С его плаща капала вода. На улице шёл мелкий утренний дождь.
– Барон. С тракта прискакал гонец. От Криса.
– От Криса? Так быстро?
– Мальчишка. Один из тех, кого Март расставил по дороге. Скакал ночью. Лошадь загнал.
Я встал.
– Что?
– Письмо.
Олаф достал из-за пазухи свёрнутый клочок. Ещё сухой – он держал его под кафтаном.
Я развернул. Почерк Криса. Ровный, чёткий, без украшений.
«Барон. Ночью у Кривого оврага было движение. Костёр у Роста потушили в полночь. На рассвете лагерь не дымил. Мой человек из Серой Броды доехал к месту утром по тракту, видит: лошадей нет, людей нет, кострище ещё тёплое. Снялись.
Куда – по следам не видно: ночью прошёл дождь, тропу вокруг лагеря размыло. По нашим прикидкам, лошадей мало (пять-шесть), значит могли уйти и по тракту, и по лесной дороге, и по руслу ручья.
Раст в курсе: мы передали ему через лесника после получения сведений. Раст переходит с восточного склона на западный, чтобы расширить обзор.
Март и я остаёмся в Серой Броде, ведём опрос на постоялом дворе. Если узнаем больше, сразу гонца.
Крис.»
Я перечитал.
Снялись.
После того как я лёг спать в кладовую за кузней. После того как Лор расписал четыре варианта. После того как я составил планы на завтра.
Рост снялся.
Это меняло всё. Где он сейчас – никто не знает. Может, идёт назад, в столицу, поняв, что Совет проголосует против. Может, идёт на восток, к Валье, выбрав ночной марш через лес. Может, разделил пятёрку и одни идут на обоз, другие – на нас. Может, ушёл вообще из этой части королевства.
Любой из вариантов был возможен.
И ни один из них больше не был контролируем сидя в Валье.
Я посмотрел на Олафа.
– Подними Лора. Сейчас.
– Уже идёт. Я ему первому сказал, прежде чем к вам.
Лор зашёл в кладовую через полминуты – успел, видимо, спать в одежде. Прочитал записку. Лицо не дрогнуло, но я видел, как у него на скулах напряглись желваки.
– Барон, – сказал он. – Снялись ночью. До дождя или после?
– До. Костёр потушили в полночь, дождь начался под утро.
– Значит, у них есть фора в шесть-семь часов. Если они шли быстро на запад – они уже в дне пути от Серой Броды. Если на восток – они близко.
– Сколько близко?
Лор посчитал в уме.
– Если выехали в полночь, верхом, в тёмноте, по лесной дороге, у них фора часов в семь. Сейчас семь утра. Если шли быстро и без долгих остановок, по дороге могли пройти до сорока вёрст. От Кривого оврага до Валье – около пятидесяти. Значит, уже близко.
Я молчал.
Близко. Может быть, в десяти верстах. Может быть, в пяти. Может быть, на гребне холма за деревней.
– Лор. Поднимай тревогу. Тихо. Без колоколов. Чтобы дозоры удвоились, расчёты пушек встали к орудиям, ученики разобрали оружие в казарме, никто не выходил из деревни до моего разрешения.
– Сделаю.
– Олаф. Проверь периметр лично. Каждый пост, каждый дозорный. Кому холодно – дай горячего вина, чтобы не клевал носом. Кто проспал – поставь рядом второго, не наказывай сейчас, разберёмся потом.
– Понял.
– И ещё. Бурта в кузню сейчас же. Эверта из шахты сюда. Зира к печи. Хорста к глине. Все – на своих местах, как в обычный рабочий день. Если Рост наблюдает с высот – он должен видеть обычное Валье. Не город под тревогой, а деревню за работой.
– Чтобы он не понял, что мы знаем?
– Чтобы он не понял, что мы знаем. Если он наблюдает и видит панику, он подкорректирует план. Если видит обычный день – он действует по своему первому замыслу. А первый замысел у него нацелен либо на обоз, либо на меня. А меня в большом доме нет.
Лор кивнул. Олаф кивнул. Они вышли.
Я остался стоять в кладовой. Караульный у двери смотрел на меня молча.
За окнами уже светало. Серый утренний свет проникал в щели вокруг двери, ложился на каменный пол. Где-то снаружи скрипнула дверь кузни – Бурт разводил горн. Где-то у литейки прокашлялся Серт. Где-то на гребне сменился часовой.
Обычный день обычного баронства.
В котором пять теней сошли с тракта и растворились в утреннем тумане.
Я сел обратно на лавку. Достал из-под бумаг чистый лист. Развернул на коленях. Откупорил чернильницу.
Написал сверху, крупно:
«День Х. Утро.»
И начал заполнять список – не «что делать через неделю», а «что делать сейчас». Каждые полчаса. Каждый человек. Каждое решение.
Виктор Громов на «Прометее» вёл такие списки в день срыва крупных пусков. Когда уже не было времени на стратегию, а только на тактику.
Арморн ди Валье вёл такой список сейчас, в кладовой за кузней, под мокрый шорох утреннего дождя.
Перо двигалось ровно. Караульный у двери стоял молча. За стеной просыпался горн.
И где-то в тумане двигались пятеро людей, которых я не видел и до которых не мог дотянуться, но к встрече с которыми готовился каждой строчкой этого списка.
Стальной слиток на стеллаже ждал ковки.
Стальной пробник на стрельбище ждал второго выстрела.
Капсюльный замок ждал первого медного колпачка.
Селитра в шахте ждала рук и мешков.
Гильдия в столице ждала документов.
Всё ждало.
Кроме Роста.
Рост уже шёл.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 4: Белая жила: часть первая

Том 3й: Право не бояться. Глава 4: Белая жила: часть первая
Пять дней с тех пор, как лагерь у Кривого оврага снялся ночью. Пять дней без вестей с тракта.
Гонец прискакал к полудню.
Не мальчишка из тех, кого Март расставил по дороге. Солдат. Коронный, в потёртом форменном камзоле с гербом Вейна на рукаве. Лошадь под ним была загнана до хрипа: бока мокрые, ноги дрожат, из ноздрей тянется нитка пены.
Олаф перехватил его у ворот. Я услышал голоса из кладовой и вышел во двор.
Солдат стоял, держась за столб ворот. Лицо серое от пыли и усталости. Он увидел меня и выпрямился, как будто тело вспомнило, что перед ним барон.
– Барон ди Валье?
– Я.
– Обоз... – он сглотнул. – Обоз с селитрой. Атакован на тракте. Вчера утром, за два часа до Кривого оврага.
Двор замер. Я слышал, как где-то за кузней Серт уронил глиняную форму. Слышал, как Олаф сделал шаг ко мне, потом остановился.
– Рассказывай, – сказал я. – Всё, по порядку.
Солдат облизнул потрескавшиеся губы.
– Двенадцать телег. Шесть мечников охраны, я седьмой, старший. Выехали по расписанию, шли королевским трактом. Утром подходили к повороту на Кривой овраг. Я знал, что вы поменяли маршрут, нас предупредили: на развилке уходить на северную тропу. Но до развилки не дошли.
Он замолчал, как будто собирая в голове то, что видел.
– Огонь пришёл сверху. Первая телега загорелась сразу, целиком, вместе с парусиной и грузом. Мы даже не поняли, откуда. Потом ветер. Сильный, плотный, как стена. Меня сбило с лошади. Двоих моих отбросило в канаву. Когда я поднялся, горело уже четыре телеги.
– Маги, – сказал я.
– Четверо. Может, пятеро. Один бил огнём, второй ветром. Третий и четвёртый стояли на обочине и держали что-то вроде стены. Щит. Прозрачный, чуть голубоватый. Мечи через него не проходили.
Щитовики. Двое щитовиков прикрывали группу, пиромант жёг телеги, аэромант рассеивал охрану. Чистая работа, как по учебнику.
– Убитые?
Солдат покачал головой.
– Нет. Ни одного. Мечники побиты, покалечены, у Хенрика сломана рука, у Фалька обожжено лицо. Но никто не убит. Они... не добивали. Когда все телеги загорелись, маги ушли. Быстро, по тракту на запад. Даже не оглянулись.
Не убивали. Специально не убивали. Рост не хотел коронной крови. Он знал, что убийство солдат Вейна превратит его из изгнанника в объект королевской охоты. А уничтожение груза, пусть даже казённого, формально оставалось спором о ресурсах, не о жизнях.
Умный. Расчётливый. Опаснее, чем фанатик, который бросается вслепую.
– На телеге что-нибудь оставили?
Солдат полез за пазуху. Достал обгоревший кусок пергамента. Я взял его двумя пальцами. Края чёрные, текст местами выжжен, но центральная строка читалась.
«Гильдия предупреждала. Гром, рождённый без благословения, несёт только пепел.»
Почерк ровный, каллиграфический. Не полевая записка. Заготовленный текст, написанный заранее, в спокойной обстановке. Послание.
– Лор, – позвал я.
Лор появился из-за угла казармы. Он уже слышал. Прочитал записку. Лицо не изменилось.
– Послание королю, – сказал он.
– Послание всем. Каждый, кто работает с Валье, получает пепел. Март, торговцы, казённые обозы. Рост не уничтожает. Он изолирует.
Я посмотрел на солдата.
– Когда уехал?
– Сразу. Остальные тушили, что могли. Три телеги сгорели полностью. Пять повреждены, груз рассыпался. Четыре... может, удастся собрать. Но большая часть селитры высыпалась в грязь на обочине. Дождь шёл. Размыло.
– Сколько осталось?
– Может, треть. Может, четверть. Я не считал, барон. Уехал, как только понял, что дорога безопасна.
Треть. В лучшем случае четыре телеги из двенадцати. Остальное сгорело, рассыпалось, впиталось в грязь.
Я отпустил солдата. Олаф отвёл его к колодцу, дал воды и хлеба. Лошадь увели в конюшню.
Я стоял посреди двора и считал.
Текущий запас пороха: на три недели боевой готовности. Обоз должен был дать ещё на два месяца. Теперь, если дойдёт хотя бы треть, это ещё три недели сверху. Итого шесть недель. Полтора месяца.
Полтора месяца, через которые стволы превратятся в дубины.
Лор ждал в кабинете. Стоял у стены, руки за спиной, тетрадь зажата подмышкой.
– Барон. Рост ударил по обозу, а не по нам.
– Ударил по обозу, потому что это дешевле и безопаснее. Четверо магов против шести мечников и двенадцати телег. Никакого риска. Ни одного трупа. Чистая диверсия.
– Чистая. И политически грамотная. Солдаты живы, значит Вейн не объявит охоту. Груз уничтожен, значит Валье теряет порох. А записка на телеге работает как предупреждение для каждого возницы, который повезёт к нам следующий обоз.
– Возницы испугаются?
– Возницы считают деньги. Если за поездку в Валье можно получить огнём по голове, ставка вырастет втрое. Это не блокада, это удорожание.
– Что делаем?
Я сел за стол. Перед глазами стояли цифры. Три недели текущего запаса. Ещё три, если обоз дойдёт. Шесть недель.
– Три направления, – сказал я. – Первое. Остатки обоза. Что уцелело, нужно собрать и привезти. Отправь гонца к солдатам Вейна: пусть соберут всё, что осталось в телегах, в мешки и едут сюда. Пусть идут северной тропой через Бурелом, обходя Кривой овраг. Раст с группой должен быть где-то на развилке за Серой Бродой. Если они встретят обоз, пусть конвоируют.
Лор записал.
– Второе. Закупки. Март в Серой Броде. Через него нужно собрать селитру мелкими партиями у алхимиков, аптекарей, фермеров. Селитру используют для засолки мяса, для удобрений, для выделки кож. Она есть в каждом городе, по фунту, по два. Если собрать по фунту из двадцати мест, будет двадцать фунтов.
– Двадцать фунтов, – повторил Лор. – Больше тысячи выстрелов после очистки и смешивания.
– Больше тысячи лучше, чем ноль.
– Согласен. Третье?
Я посмотрел на него.
– Третье я держал в голове несколько дней. Эверт нашёл белую корку на стенах третьего яруса шахты. Я проверил образец даром. Калиевая селитра. Природное отложение, осевшее из грунтовых вод за столетия.
Лор поднял голову от тетради.
– Сколько?
– Эверт оценил стенку в двадцать шагов длиной. Корка местами в палец толщиной. Тридцать фунтов, может больше. Я уже дал Эверту приказ: поставить двух человек на этот участок, соскрести всё до камня.
– Тридцать фунтов. Это полторы тысячи выстрелов.
– Две с половиной, по нашему расходу. Шесть недель боевой готовности. Столько же, сколько обоз. Только не по тракту, не через засаду, не в телегах, которые может сжечь пиромант. Из нашей шахты, из-под нашей земли.
Лор закрыл тетрадь. Положил на стол.
– Барон. Рост ударил по самому уязвимому. По снабжению. Он думает, что отрезал нас от пороха.
– Он отрезал нас от внешнего пороха. Внутренний он не контролирует. И не знает, что он существует.
– Пока не знает.
– Пока не знает. Поэтому работу в шахте ведём тихо. Никому за пределами баронства о селитре на третьем ярусе знать не нужно. Для внешнего мира мы оказались в кризисе, запасы тают, обоз потерян. Пусть Рост думает, что победил. Пусть расслабится.
Лор встал.
– Пишу Расту?
– Нет. Расту пока не пишем. Он на тракте, любой гонец может быть перехвачен. Раст действует по последней инструкции: встречает обоз, конвоирует. Если обоз уже разгромлен, Раст это увидит сам. Пусть соберёт что осталось и ведёт в Валье.
– А Март?
– Марту напишу сам. Через мальчишку, которого Крис поставил на развилке. Если мальчишка ещё там.
Я спустился в шахту после обеда.
Третий ярус встретил сыростью и холодом. Масляная лампа в руке Эверта выхватывала из темноты неровные стены, подпорки из кривых брёвен, остатки старой рудной крепи. Здесь было тесно: ширина прохода не больше двух шагов, потолок местами нависал так низко, что приходилось пригибаться.
Эверт шёл впереди. Молча, уверенно, как человек, который знает каждый камень под ногами. За полгода работы в этой шахте он изучил её лучше, чем я свой кабинет.
– Вот, – сказал он и остановился.
Лампа осветила западную стенку. Белая корка покрывала поверхность камня неровным слоем: местами тонкая, как иней, местами толщиной в палец. В свете лампы она выглядела как застывшая пена, матовая, с мелкими кристаллическими вкраплениями.
Я подошёл ближе. Провёл пальцем по корке. Порошок осыпался на ладонь. Тот же состав, что в образце, который Эверт принёс несколько дней назад: калиевая селитра, с примесью кальция и натрия. Грунтовые воды столетиями просачивались через толщу известняка и глины, впитывая нитраты из старых выгребных ям, скотных загонов, помоек. Бактерии перерабатывали органику в нитраты, нитраты мигрировали вниз с водой и выпадали на сухих стенах выработки.
Процесс, который на Земле считался основой пороховой экономики Средневековья. Селитряные подвалы, селитряные ямы, селитряные стены. Целые города жили на том, что их подвалы потели нитратами.
– Эверт. Ты говорил двадцать шагов.
– Говорил. Но я прошёл дальше. – Он двинулся по проходу, и лампа вытянула из темноты продолжение стены. Белая корка тянулась и тянулась, огибая угол, уходя в боковой штрек. – Здесь ещё. И здесь.
Я шёл за ним, считая шаги. Двадцать. Тридцать. Сорок. Стена не кончалась. Корка где-то становилась тоньше, где-то утолщалась до двух пальцев. В одном месте, где стенка была сухая и ровная, отложения образовали плотную, почти монолитную плиту размером с ладонь.
– Сорок пять шагов, – сказал Эверт. – Дальше штрек завален, не пролезть. Но за завалом может быть ещё.
– Сорок пять шагов. И корка местами вдвое толще, чем ты говорил. Сколько это в фунтах?
Эверт почесал подбородок.
– Если соскоблить всё, до камня... шестьдесят фунтов. Может, семьдесят. Я считал осторожно, барон. Может и больше.
Семьдесят фунтов природной селитры. По нашему рецепту это около девяноста фунтов готового пороха. На один выстрел четверть унции. Девяносто фунтов, это больше пяти тысяч выстрелов. Три месяца боевой готовности для двадцати стрелков с полным учебным расходом.
Три месяца. Не шесть недель, как я считал час назад. Три месяца, если Эверт не ошибся. И он не ошибался. Горный мастер, который считает породу, ошибается редко, потому что каждая ошибка стоит обвала.
– Эверт. Ставь четверых на эту стену. Не двоих, как я говорил раньше. Четверых. Соскребайте всё, до камня. Складывайте в мешки. Не мешайте с пустой породой. Когда наберёте первые двадцать фунтов, поднимай наверх. Я очищу и переведу в порох.
– Барон. Четверых не могу. У меня все на каолине и на основном забое.
– Останови каолин на три дня. Селитра важнее шамота.
– Без шамота Зир не сможет менять тигли. Тигли горят за четыре-пять плавок, потом трескаются.
Я помолчал.
Шахта, литейка, кузня, шамот, тигли, сталь, селитра, порох. Каждый ресурс тянул за собой цепочку зависимостей. Убери одно звено, и через неделю остановится другое. На «Прометее» это называлось «узкое место». Здесь узким местом были люди.
– Два человека на селитру. Два на каолин. Основной забой временно на половину смены. Три дня. Потом вернёмся к обычному графику.
Эверт кивнул.
– И ещё. Завал в конце штрека. Можешь разобрать?
– Могу. Но нужны подпорки. Если за завалом пустота, свод может не держаться.
– Разбери. Осторожно, без спешки. Если там ещё селитра, мне нужно знать.
– Понял.
Мы поднялись наверх. Свет ударил по глазам. Я стоял у входа в шахту и дышал свежим воздухом, пока зрение привыкало.
Рост сжёг обоз. Рост думал, что перерезал нам горло. А у нас под ногами лежала белая жила, о которой он не знал и не мог знать.
Инженер не выигрывает войну одним ударом. Он выигрывает тем, что у него всегда есть запасной план. И план запасного плана.
Вечером я сидел в кладовой за кузней и писал письмо Марту.
Кладовая уже стала привычным местом. Каменные стены, низкий потолок, запах кузнечной гари. Лампа на деревянном ящике, заменявшем стол. Одеяло на лавке. Стопка бумаг под головой. Караульный у двери дышал ровно, не спал.
«Марту. Через мальчишку.
Обоз атакован. Селитра большей частью уничтожена. Рост работает по снабжению, а не по людям. Солдаты живы, записка для короля оставлена на телеге.
Задачи.
Первое. Собери селитру по мелким источникам. Алхимики, аптекари, фермеры, кожевники. Любое количество. Плачу серебром.
Второе. Если Крис рядом, пусть соберёт местные свидетельства: кто видел дым, магов на тракте, направление отхода. Показания солдат обоза пусть оформит при первой безопасной встрече. Протокол подписать и заверить.
Третье. Не паникуй. Порох будет.
Арморн.»
Третий пункт был для Марта лично. Торговец мыслил категориями товаров и потоков. Если поток прервался, торговец начинал нервничать. Мне нужен был спокойный Март, который работает, а не тревожный Март, который мечется.
Я сложил письмо. Запечатал.
Рядом лежал другой лист, начатый утром и оставленный. Ответ Крейн. Тот, что лежал готовый, запечатанный, я написал ещё до атаки. Теперь нужен был второй.
«Магистру Крейн. Конфиденциально.
Подтверждаю: группа Роста атаковала казённый обоз с селитрой на королевском тракте вчера утром. Селитра большей частью уничтожена. Охрана жива, коронной крови нет. Рост оставил записку для короля: «Гильдия предупреждала. Гром, рождённый без благословения, несёт только пепел.»
Обращаю внимание Совета. Рост действовал четвёркой магов в координации: пиромант, аэромант, два щитовика. Нападение совершено на коронный обоз, идущий по расписанию казначея. Это не стихийный протест мага, а спланированная операция боевой группы.
Мой человек в Серой Броде собирает местные свидетельства. Показания солдат охраны будут оформлены при первой безопасной встрече и переданы следом.
Прошу ускорить голосование по статусу Роста. Каждый день без формального решения позволяет ему действовать от имени Гильдии, даже если Совет этого не признаёт.
Арморн ди Валье.»
Два письма. Два канала. Март работал в Серой Броде. Крейн работала в столице. Между этими двумя концами связи действовал Рост со своей четвёркой, и каждый день без ответа был днём, который он использовал.
Утро следующего дня начал с Бурта.
Стальной пробник лежал на наковальне: маленький цилиндр длиной в ладонь, с коротким каналом, с медной линией шва на стенке. Первый выстрел он уже выдержал. Сегодня нужны были ещё пять.
– Заряд, – сказал я.
Серт подал. Стандартный, по навеске аркебузного, с той же свинцовой пулей. Я зарядил пробник, установил в испытательный станок, натянул спусковой шнурок.
– Все назад.
Хлопок. Дым. Пуля ушла в дощатую мишень, расщепив второй слой досок. Пробник стоял в станке.
Я подошёл. Дар вошёл в структуру. Канал чуть-чуть расширился: две сотых линии, не больше. Эфирит на месте. Медь не отслоилась. Шов стабилен.
– Второй.
Зарядил. Выстрелил. Проверил. Канал расширился ещё на сотую. Приемлемо.
– Третий.
Зарядил. Выстрелил. Проверил. Без изменений. Канал стабилизировался, металл принял форму.
– Четвёртый.
– Пятый.
На пятом выстреле медная обкладка внутри канала чуть оплавилась. Я увидел даром тонкий шероховатый поясок, как после первого испытания. Не критично. Но если это будет нарастать, через сто выстрелов поясок превратится в наплыв, который начнёт цеплять пулю.
– Бурт. Смотри.
Я показал ему место. Бурт присел, приблизил лицо к каналу. Не видел, конечно. Медная шероховатость была толщиной в волос, глазу невидимая. Но я объяснил, и он кивнул.
– Можно снять?
– Можно. После каждых пятидесяти выстрелов зачищать канал шомполом с мелкой крошкой. Как мы делаем с бронзовыми стволами, только чаще.
– Пятьдесят выстрелов. У бронзы чистка после ста.
– Сталь плотнее, медь мягче. Зато ствол не раздувается, как бронзовый. Что лучше: чистить чаще или менять ствол раньше?
– Чистить.
– Именно.
Пробник прошёл пять выстрелов. Ещё пятнадцать до двадцати. Потом ресурсные испытания. Потом настоящий ствол.
Время, которого у нас, может быть, не было.
Поэтому я отменил последовательность. Пробник возьмёт оставшиеся выстрелы параллельно с ковкой настоящей заготовки: не неделя на одно, потом неделя на другое, а две работы в одно окно. Если пробник лопнет на десятом или пятнадцатом, я узнаю об этом раньше, чем настоящий ствол ляжет на стрельбище. Просчитанный риск, не паника.
После обеда я стоял в мастерской и смотрел на стеллаж.
Четыре стальных заготовки. Первые две: брак, музей ошибок. Третья: первая удачная полоса, прошедшая полный цикл ковки, закалки и отпуска. Четвёртая уже стала коротким пробником: ладонь стали, короткий канал, медная линия шва и впаянная эфиритовая полоска. Малая вещь, но именно она ответила на главный вопрос: держит ли сталь выстрел, не отходит ли медь, не рвёт ли эфиритовую впайку.
Для настоящего ствола нужен был следующий слиток.
Не пробник. Не огрызок длиной в ладонь. Полноценная заготовка, два локтя, с каналом, нарезкой и затравочным отверстием.
Не пробник. Не огрызок длиной в ладонь. Настоящий ствол, два локтя, с полноценным каналом, нарезкой и затравочным отверстием.
Я взял со стеллажа новый слиток. Пятый. Ещё грубый, без окончательной формы, но уже прошедший первую проверку даром: зерно мелкое, равномерное, без трещин. Материал годен.
Теперь его нужно было провести тем же путём, что и четвёртый, только без остановки на пробнике и без грубой ковки по уже посаженному шву. Сначала вытянуть чистую сталь под размер. Потом посадить медный переходный слой. Потом впаять эфиритовую полоску в стенку будущего ствола. И только после этого дать лёгкую правку, не ломая шов.
– Бурт. Пятый слиток. Куём сразу под ствол. Цилиндр длиной в два локтя, диаметром в три пальца, с запасом под стенку в палец после сверления. Сплошной, без отверстия. Канал будем делать потом.
Бурт подошёл. Взял слиток, повертел в руках. Прикинул.
– Из слитка в брусок, потом в цилиндр. Это больше работы, чем с четвёртым.
– Знаю. Сначала вытянем под размер. Без впайки. Чистая сталь. Когда форма ляжет, я сам сделаю медный переходный слой и посажу эфирит. После этого – только лёгкая правка, без грубой ковки по шву.
Бурт кивнул.
– Значит, сначала металл. Потом ваша тонкая работа.
– Именно. Спешить сталь не позволяет.
– Как в прошлый раз. Помню.
Он унёс слиток к горну.
Я сел на лавку у стены и закрыл глаза. Мана после проверки пробника восстановилась почти полностью, но голова была тяжёлая. Не от истощения. От количества вещей, которые нужно было держать в голове одновременно.
Сталь. Селитра. Рост. Обоз. Март. Крис. Раст. Пробник. Капсюль. Закалка. Медная обкладка. Шахта. Каолин. Тигли. Зир. Лор. Дозоры. Письма. Документы.
На «Прометее» Виктор Громов руководил отделом из тридцати инженеров и жаловался на перегрузку. Здесь он руководил баронством почти из сотни человек, производством, школой, разведкой, обороной, дипломатией и научной работой одновременно. И жаловаться было некому.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 4. Белая жила: часть вторая

Том 3й: Право не бояться. Глава 4. Белая жила: часть вторая
К вечеру Эверт поднял первую партию.
Три мешка. Я сам вышел к шахте, принял. Развязал первый, зачерпнул горсть: белый порошок с сероватым оттенком от глины, запах слабый, кисловатый.
Дар вошёл в кристаллическую структуру. Калиевая селитра – семьдесят процентов. Остальное – кальцит, глина, следы натриевой селитры. Для пороха нужна очистка.
Мешки я унёс в пороховую мастерскую, закрыл дверь, зажёг лампу.
Очистка селитры. Процедура, которую я проделывал десятки раз с покупным сырьём – принцип тот же, только грязнее.
Растворить порошок в горячей воде. Грязь и глина осядут на дно, чистый раствор сливают, воду выпаривают. Кристаллы, оставшиеся на стенках горшка, и есть очищенная селитра.
Я развёл огонь под чугунным котлом, залил воду, высыпал первый мешок и размешал деревянной палкой.
Через час взвесь осела. Прозрачный раствор я перелил в другой котёл, поставил на огонь и выпаривал медленно, держа концентрацию даром. Когда загустело, снял с огня и оставил остывать.
К утру на стенках котла наросли белые кристаллы – чистые, крупные, правильной формы. Калиевая селитра, чистота не меньше девяноста пяти процентов. Не хуже покупной.
Я соскрёб кристаллы и взвесил их на простых рычажных весах. Восемь фунтов из первого мешка. Второй и третий дадут ещё шестнадцать. Двадцать четыре фунта чистой селитры с первой партии.
Двадцать четыре фунта – это тридцать фунтов готового пороха, полторы тысячи выстрелов. Первая партия. Завтра Эверт поднимет ещё.
Я стоял в мастерской с горстью белых кристаллов в ладони и думал о Росте. Он сжёг двенадцать телег, чтобы оставить Валье без пороха. Через два дня у меня на ладони лежало сырьё на полторы тысячи выстрелов – выскребанное из стен собственной шахты.
Вот в этом и расходились фанатик с инженером. Один разрушал то, что видел. Другой находил то, чего видеть не умел.
Бурт ковал стальную заготовку два дня.
Я не стоял над ним. Заходил трижды в день – утром, после обеда и вечером. Проверял даром структуру, показывал проблемные зоны, поправлял температуру. Бурт работал молча, ровно, не торопясь. Четыре удара, горн, четыре удара, горн – ритм, который сталь принимала.
К исходу второго дня на наковальне лежал стальной цилиндр. Не идеальный – сечение чуть неравномерное, с одной стороны на волос толще, чем с другой; поверхность местами шероховата. Но форма правильная: длина два локтя, диаметр три пальца. Без трещин и расслоений.
Впайку я делал уже после ковки, когда форма легла. Сначала медный переходный слой, потом эфиритовая полоска в стенку будущего ствола, потом только лёгкая правка без сильных ударов по шву. Теперь медная линия шва с эфиритом тонкой полоской выходила наружу, ровная, без вспучивания.
– Сверление, – сказал я.
Резцовый станок стоял в углу мастерской. Деревянная рама, ременный привод, стальной резец на подвижной каретке. Бурт собрал его три недели назад. Для бронзовых стволов станок работал хорошо, нарезая грубые канавки. Для сверления стального канала нужен был другой резец.
Я достал из шкатулки закалённое сверло. Стальное, спиральное, с двумя режущими кромками. Сделал его на прошлой неделе из обрезка третьей стальной заготовки: закалил, отпустил, заточил даром до бритвенной остроты. На «Прометее» такие свёрла были расходным материалом. Здесь – штучный инструмент, единственный в своём роде.
– Зажимай.
Бурт зажал заготовку в станок. Я поставил сверло. Привод пока не пускал – для первого прохода нужен был точный контроль, а не скорость.
Я взялся за рукоять привода и начал вращать – медленно, ровно. Сверло коснулось торца. На поддон посыпалась стальная стружка, тонкая, витая. Дар вошёл в точку контакта: я чувствовал, как резец врезается в металл, как сталь расходится перед ним, как стружка отделяется от тела.
Медленная работа. Сантиметр в минуту. На два локтя канала уйдёт часов шесть. Это грубое сверление. Чистовая доводка, выравнивание стенок, полировка – на мне, даром. Нарезку потом пройдём станком.
Грубое механическое сверление вместо полного прожига даром. Та записка, которую я сделал на полях расчёта неделю назад. Не «больше работать», а «работать умнее». Дар на финиш и точность, механика на грубую работу.
– Бурт. Когда я устану, продолжишь. Я покажу темп и нажим. Главное: не спеши, не дави. Сверло должно резать, а не ломать.
– Понял.
Через два часа я передал привод Бурту. Руки дрожали от однообразного вращения. Сверло прошло треть канала. На поддоне лежала горка стружки – блестящая, серебристая. Каждый завиток говорил, что сталь поддаётся.
Бурт вращал медленнее меня, зато ровнее. Руки у него были сильнее и привычнее к монотонной работе. За три часа он прошёл ещё треть. Последнюю я взял на себя и закончил к вечеру.
– Хватит на сегодня. Чистовую доводку сделаю ночью.
Бурт кивнул, снял заготовку со станка. Я взял её в руки, посмотрел в канал. Отверстие грубое, с заусенцами, с лёгким смещением оси – нормально для грубого прохода. Доводка даром выровняет всё за час. Может, за два – сталь плотнее, мана тратится быстрее.
Я положил заготовку на стеллаж – рядом с пробником, обломками, первыми неудачными слитками. Музей брака и музей удач. Через день они сольются в одну вещь – первый стальной ствол баронства Валье.
Канал я доводил ночью.
Не из героизма – из расчёта. Ночью кузня пустая, никто не отвлекает. Мана восстанавливалась за день полностью, к полуночи у меня был полный резерв.
Заготовка лежала на каменном столе, зажатая в тисках. За спиной горела лампа, ровный свет ложился на стенку. У двери стоял караульный.
Я положил руку на торец заготовки и вошёл даром в канал.
Стенки грубые. Заусенцы, борозды от сверла, мелкие задиры. Ось канала чуть смещена: на входе отклонение в четверть линии, к середине выправляется, к выходу снова уходит. Нормально для ручного сверления.
Я начал работать. Атом за атомом, слой за слоем. Убирал заусенцы, сглаживал борозды, выравнивал стенки. Дар скользил по внутренней поверхности канала, как резец по дереву, – только вместо дерева сталь, а вместо резца – воля на молекулярном уровне.
Ось. Самое важное. Кривой канал – кривой полёт пули. Я выпрямлял её миллиметр за миллиметром, перестраивая кристаллическую решётку так, чтобы канал шёл строго по центру. Работа тонкая: от неё гудела голова и немели пальцы.
Через полтора часа я остановился. Мана упала до четверти. Сталь забирала больше, чем бронза: каждый атом железа сидел в решётке плотнее, упрямее, и сдвигать его стоило дороже.
Я отпустил дар, посидел, выпил воды. Подождал двадцать минут, пока мана чуть восстановится, и вошёл снова.
Ещё полтора часа. Ещё четверть маны.
К трём часам ночи канал был готов. Гладкий, ровный, отклонение оси – не больше десятой линии. Не идеально, но лучше любого бронзового ствола из тех, что я делал.
Оставалась нарезка. Но её можно пройти станком завтра. Грубые канавки, шаг в тридцать два калибра, четыре нареза. Потом доводка даром – выровнять кромки, углубить до нужного профиля, зачистить.
Я вернул заготовку на стеллаж. Руки тряслись. Голова – пустая, лёгкая, как после трёх ночей без сна.
– Барон. Воды? – караульный подошёл с кружкой.
– Спасибо.
Выпил. Сел на лавку. Прислонился к стене.
Стальной ствол. Первый в Аркене. Ещё не готовый – без нарезки, без затравочного отверстия, без замка. Но канал есть, стенки есть, эфирит на месте. Завтра нарезка, послезавтра сборка, через три дня выстрел.
Три дня до первого стального выстрела.
Если мы доживём.
Утром пришёл второй гонец.
На этот раз мальчишка – один из тех, кого Март расставил по дороге. Запыхавшийся, растрёпанный, с грязными ногами.
– Барон! От Криса!
Записка. Почерк Криса, ровный, чёткий.
«Барон. Протокол составлен. Показания четырёх свидетелей записаны, подписаны, заверены печатью старосты Серой Броды. Описание атаки, приметы магов, характер повреждений. Март нашёл двух аптекарей и одного фермера с селитрой: всего девять фунтов. Отправляю с ближайшей оказией.
Рост и его группа после атаки ушли на запад. По моим прикидкам, в сторону Валлена или дальше. Лагерь у Кривого оврага пустой, кострище холодное.
Раст с группой не успел перехватить: он держал развилку и северную тропу, как было приказано, а Рост ударил западнее лагеря, до точки, где Раст мог накрыть тракт. Ночной дождь размыл следы, поэтому группа вышла к обозу уже после отхода магов. Четыре телеги уцелели, ведёт их северной тропой. Будут в Валье через три дня.
Крис.»
Четыре телеги. Треть обоза. Плюс девять фунтов от Марта. Плюс двадцать четыре фунта из шахты, уже очищенных. Плюс то, что Эверт поднимет за следующие дни.
Я сложил записку. Положил к остальным.
Рост ушёл на запад. Отработал – отошёл. Как диверсант, который бьёт и растворяется. Ответного удара он ждать не будет. Появится снова, когда найдёт следующую цель.
Серая Брода. Склад Марта. Торговые связи. Всё, через что Валье дышало.
Я достал чистый лист. Написал:
«Лору.
Рост отошёл на запад после атаки на обоз. Следующая вероятная цель: Серая Брода, узел торговой сети Марта. Нужно усилить охрану Марта. Предлагаю: двое стрелков с аркебузами на постоянной основе при Марте в Серой Броде. Вооружение из текущего парка. Людей подбери из второй учебной группы, которая ближе к выпуску.
Арморн.»
Записку я положил на стол. Лор зайдёт, прочитает, исполнит – без лишних слов и обсуждений. Он давно перестал спрашивать «зачем». Спрашивал «когда» и «кого».
Нарезку станок прошёл за четыре часа.
Бурт крутил привод, я контролировал резец. Четыре канавки, шаг в тридцать два калибра, глубина в треть линии. Грубые, неровные, с заусенцами. Бронзовые стволы станок нарезал чище: бронза мягче, резец идёт ровнее. Сталь сопротивлялась, резец подрагивал, и канавки получались с волнистым дном.
Не страшно. Доводка даром займёт ещё час. Час маны на то, чтобы выровнять кромки, углубить нарезы до правильного профиля, зачистить поверхность. Бронзовые стволы я доводил за полчаса. Стальные, как и всё остальное, стоили вдвое дороже.
Я доводил после обеда. Тихо, в мастерской, при закрытых дверях. Караульный снаружи. Лампа. Руки на стволе. Дар внутри.
Нарезы ложились один за другим. Четыре спиральные канавки, уходящие от казённой части к дульному срезу. Каждая закручивала пулю – гироскопическая устойчивость в полёте. На «Прометее» нарезные стволы делали на станках с ЧПУ за минуты. Здесь – руками и даром, и каждый ствол был штучным.
Но теперь не только руками и даром. Резцовый станок взял на себя грубую работу – я только чистил. Между мастерской и заводом разница как раз в этом: грубое делает механизм, тонкое – мастер. Выбывает мастер – механизм всё равно работает. Грубо, но работает.
К вечеру ствол был готов.
Я держал его в руках. Стальной цилиндр длиной в два локтя, гладкий нарезной канал, тонкая медная линия шва на стенке, затравочное отверстие у казённого среза. Тяжелее бронзового, но не намного – стенки можно было сделать тоньше при той же прочности.
– Бурт. Замок.
Бурт принёс кремнёвый замок – стандартный, из тех, что Хорст делал серийно. Я прикрутил его к стволу, проверил прилегание, подогнал даром зазор между затравочным стержнём и полкой.
Ложа. Деревянная, грубая, из того запаса, что Хорст хранил в сушилке. Я посадил ствол в ложу, закрепил тремя стальными скобами.
Первое стальное ружьё баронства Валье лежало на верстаке.
Не красивое. Не изящное. Грубое, тяжёлое, со следами ковки на стволе и царапинами от станка на ложе. Но рабочее. Рабочее, как был рабочим первый бронзовый ствол два года назад – когда я выстрелил из него в стену кузни и Бурт отшатнулся от грохота.
– Стрельбище, – сказал я.
На стрельбище собрались пятеро: я, Бурт, Лор, Олаф и Серт.
Вечернее солнце висело низко, тени по склону длинные. Мишень – в десяти шагах для первого выстрела. Дальность проверим потом. Сначала надо убедиться, что ствол не разорвёт.
Я зарядил. Порох, пыж, пуля, шомпол – привычные движения, сотни раз отработанные с бронзой. Но руки чуть дрожали. Не от страха. От того, что после этого выстрела начиналась другая линия.
Бронза была мостом. Сталь – дорогой.
Я поднял ружьё. Приложил к плечу. Прицелился.
– Все назад, – сказал Лор.
Дёрнул спуск.
Звук был другим. Не бронзовый хлопок – глуховатый, раскатистый. Резкий, высокий, с металлическим призвуком. Будто кто-то ударил по большому колоколу и тут же зажал его ладонью. Короткий и чистый.
Отдача мягче. Ствол не дёрнулся, а толкнул – плавно, коротко. Бронза при выстреле вибрировала, гудела, передавала удар в плечо рваной волной. Сталь – единым импульсом, коротко и закончено.
Пуля ушла в мишень. Доска расщепилась. Я опустил ружьё.
Дар вошёл в ствол. Канал цел. Нарезы на месте. Стенки не раздуты, не деформированы. Эфирит стабилен. Медный шов стабилен.
Бурт стоял рядом. Я посмотрел на него – он смотрел на ствол. Молчал. Десять секунд. Двадцать.
Потом сказал:
– Другой звук.
– Другой звук. Другая отдача. Другой металл.
– Бронза кончилась, барон?
– Нет. Бронза останется. Для учебных, для гладкоствольных, для массового выпуска. Серт продолжит лить бронзовые стволы, как лил. Но сталь будет для боевых. Для нарезных. Для тех, кто стоит в первой линии и стреляет в магов.
– Сколько таких можете сделать?
– Один в неделю. Пока. Ковка два дня, сверление день, доводка ночь, нарезка полдня, сборка полдня. Если Зир будет давать по слитку каждые два дня, а ты ковать без перерыва, к концу месяца у нас будет четыре стальных ствола.
– Четыре, – повторил Бурт.
– Четыре за первый месяц. Потом темп вырастет. Ты научишься ковать быстрее. Я научусь доводить экономнее. Через три месяца, может быть, два ствола в неделю.
Лор стоял в стороне. Тетрадь у него была открыта, но он не писал. Смотрел на ствол, на меня, опять на ствол.
За два дня ковки мы добрали пробник до двадцати выстрелов: медь шероховатилась, но шов держал.
– Барон, – сказал он. – Сколько выстрелов он выдержит?
– Не знаю. Пробник прошёл двадцать без разрушения. Полноценный ствол толще, прочнее. Теоретически, тысяча. Практически, проверим.
– Тысяча выстрелов. У бронзового пятьсот.
– Пятьсот до замены. У стального тысяча до замены. Вдвое больше стрельб на обучение. Вдвое меньше работы на замену. И точность выше: нарезы в стали держат профиль дольше, чем в бронзе.
Лор записал. Закрыл тетрадь.
– Барон. Рост сжёг обоз, чтобы оставить нас без пороха. А мы в это время сделали оружие, против которого его щитовики бессильны на четырёхстах шагах.
– Рост ударил по тому, что видел. По телегам на тракте. По мешкам с селитрой. По внешнему снабжению. Он не видел шахту. Не видел стальной горн. Не видел пробник на стрельбище. Он видел только свой план и свою записку на горящей телеге.
– «Гром, рождённый без благословения, несёт только пепел», – процитировал Олаф.
– Пепел, – сказал я. – А из пепла, если знать химию, можно получить поташ. Из поташа, щёлочь. Из щёлочи, мыло. Из мыла, глицерин. Из глицерина... впрочем, это задача на следующий год.
Олаф не понял. Лор, кажется, понял, но промолчал.
Я поставил ружьё на стеллаж. Первое стальное – рядом с шестьюдесятью двумя бронзовыми. Одно против шестидесяти двух. Но это одно было первым стальным рельсом, положенным на деревянную дорогу. Остальные лягут следом.
Ночью я не писал. Не чертил. Не считал.
Лежал на лавке в кладовой за кузней и смотрел в потолок. Караульный у двери дышал ровно. За стеной спал Бурт, тихо посапывая. За другой стеной тлел горн, в котором завтра утром будет греться пятый стальной слиток.
Обоз потерян. Рост ударил. Селитра в шахте найдена. Стальной ствол готов. Четыре телеги с остатками обоза идут северной тропой, через три дня будут здесь. Раст ведёт их с группой. Март и Крис в Серой Броде собирают местные свидетельства и селитру.
Система не рухнула. Получила удар и устояла. Не потому что я гений – потому что у каждой проблемы был готов ответ ещё до того, как она возникла. Шахтная селитра была записана на полях тетради за четыре дня до того, как Рост сжёг обоз. Стальной пробник прошёл испытания раньше, чем стало ясно, что бронзовых стволов может не хватить.
Инженер не предсказывает будущее. Он готовит к нему несколько ответов и надеется, что хотя бы один окажется в точку.
В столице к этому времени уже должны были голосовать по статусу Роста. Крейн получит мои письма к следующему этапу. Протокол Криса – днём позже. Если Совет проголосовал за приостановку статуса, Рост стал официально вне закона. Если нет, если Дайн и его люди заблокировали голосование, Рост остался в серой зоне, где его действия можно трактовать как угодно.
Но это уже не моя война. Моя война была здесь – в кладовой за кузней, на стеллаже с одним стальным стволом и шестьюдесятью двумя бронзовыми. И в шахте, где четверо рабочих соскребали белую корку со стен. И на верстаке, где лежал чертёж капсюльного замка, который через две недели превратит стальное ружьё в оружие следующего поколения.
Документ важнее тела. Ствол важнее записки на горящей телеге.
Я повернулся на бок. Камень под бедром привычно нагрелся. За дверью прошли шаги: смена караула. Кто-то негромко сказал: «Всё тихо». Кто-то ответил: «Принял».
Завтра пятый слиток. Второй полный цикл очистки селитры. Бурт начнёт ковать вторую заготовку, Лор подберёт двух стрелков для охраны Марта, Раст будет на день ближе к Валье с четырьмя уцелевшими телегами.
Каждое «завтра» было ответом на удар Роста. Не одним ответом, а десятью – день за днём, слиток за слитком, фунт за фунтом, выстрел за выстрелом.
Рост сжёг обоз и оставил записку. Валье ответило сталью и белой жилой в стене шахты.
Я закрыл глаза. Сон пришёл не сразу. Последнее, что я слышал перед тем, как провалиться в темноту, – голос караульного:
– Спите, барон. Я смотрю.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 5. Возвращение по северной тропе

Том 3й: Право не бояться. Глава 5. Возвращение по северной тропе
Раст пришёл на третий день к вечеру.
Я услышал во дворе его голос раньше, чем увидел: ровный, негромкий, со знакомой растяжкой на гласных. Олаф уже стоял у ворот. Я вышел из кабинета, накинув плащ. На западе небо ещё держало остаток света, но во дворе горели факелы.
Четыре телеги. Грязные, с обгоревшими бортами, с прожжённой парусиной, наспех залатанной мокрыми мешками. Возницы шли пешком, лошади тянулись медленно, склонив головы. За телегами – три стрелка из группы Раста. Сам Раст спешился у ворот, передал поводья караульному и подошёл ко мне.
– Барон.
– Раст. Сколько привёз?
– Четыре телеги. Селитра в трёх, в одной перемешана с углём и пылью. Вес я не считал, мерил мешками. Двадцать два мешка целых, ещё четырнадцать собрали с земли – там половина грязи. Плюс трое раненых из охраны. Не тяжело: Хенрик с рукой, Фальк с ожогом и один с порезом на боку. Сам шёл. До Бурелома пришлось вести медленно, в Буреломе пускали по одному. Тропа держит, но две телеги подряд там в один заход не протащишь.
– Заходите. Ужин в кладовой. Подробности после.
Олаф увёл возниц к колодцу. Раст пошёл со мной.
В кабинете я зажёг вторую лампу. Раст сел напротив. Сел не у стены, как обычно делали солдаты, а в полоборота к окну. Привычка. Стрелок, который никогда не закрывает себе обзор, даже когда ему это не нужно.
– Старый лагерь у Кривого оврага я проверил, – сказал он. – Там уже холодно. А стоянку западнее, ближе к месту удара, прошёл сразу, как стало ясно, что обоз ушёл с тракта. Два кострища, одно ещё тёплое, но без углей: затушили водой. Следы пяти лошадей. Остатки овса в торбе. Один платок: бурый, с краем, как будто что-то прижимали.
– Остался?
– Остался. Положил в ладанку. Привёз.
Он достал из-за пазухи свёрток: грязная тряпица, в неё завёрнут платок. Я развернул. Льняной, с тёмным пятном по середине. Дар вошёл в волокно. Кровь. Верхний слой свежий, засохший не больше двух дней. Ниже – старый бурый след, въевшийся глубже, примерно на две недели. Ещё – слабый отпечаток эфира. Не след заклинания, а бытовой остаток: ткань долго лежала рядом с человеком, чьё тело подсвечено даром.
– Маг ранен, – сказал я. – Не в этой атаке. Раньше. Может быть, во время бегства из столицы. Может быть, во время предыдущей операции, о которой мы не знаем.
– Один из пяти?
– Из тех, что атаковали обоз – нет. Маги работали чисто, по словам солдата. Но в группе Роста, видимо, есть пятый участник не фронтового типа. Либо сам Рост держал контур из лагеря, либо рядом с ним был связной. Раненый. Аналитик. Координатор.
Раст кивнул. Записывать он не стал. Он держал такие вещи в голове, как охотник держит приметы зверя.
– Куда ушли? – спросил я.
– На запад, по тракту. Мы прошли по их следам пять часов: уходили шагом, не спешили. У развилки на Валлен следы кончились. То ли свернули в лес, то ли продолжили по тракту, который твёрже. По твёрдому я не читаю.
– Дальше развилки не пошли.
– Правильно. Возвращайся к группе. Завтра утром поставь двоих на южный гребень, двоих на восточный. Лор скажет где. А ты сам приходи в полдень, отоспись.
– Барон.
Раст помолчал. Я знал это молчание, когда человек ещё что-то держит в себе и не уверен, нужно ли говорить.
– Что?
– Я опоздал.
Я посмотрел на него.
– Ты не опоздал. Ты выполнил последний приказ. Держал развилку и северную тропу. Я приказал держать развилку. Если бы ты ушёл западнее лагеря, ты не успел бы вернуться к развилке, и обоз пошёл бы по основному тракту в засаду без прикрытия.
– Логика понятная, – сказал он. – Только пока я держал развилку, телеги горели.
– Ты привёл часть телег целыми, это главное.
Раст не возражал. Просто принимал. Он не из тех, кому нужно разжёвывать. Иногда я говорил вещи, которые он уже знал, потому что говорить их было моей обязанностью.
– Иди отдыхать. В кладовой Олаф найдёт тебе тюфяк.
Он встал и вышел. Я остался один.
Сел за стол. Платок лежал перед лампой. Тёмное пятно в центре, светлая ткань по краю. Льняная нить, простая выработка. Не дворянская и не богатая. Походная.
Пятый участник группы Роста. Раненый. Вероятно – не маг прямого боя, иначе он шёл бы в атаке, а не оставался в лагере. Координатор, как Лор у меня. Или связной с городом. Кто-то, через кого группа получает приказы из столицы или передаёт отчёты. Если это сам Рост, значит, он ведёт бой не руками, а связью между остальными.
Я записал на полях расчётной тетради: «Группа Роста – минимум 5 человек: четыре боевых плюс координатор или связной. Пятый, вероятно, не боевой. Ранен, старый след крови около двух недель, свежий – до двух дней. Запросить у Ренарда: был ли ранен Рост; кто из людей Дайна или Хельма пропал из столицы в последние две недели».
Потом подвинул лист с прежней записью: «Документ важнее тела». Снова подчеркнул. Если в группе Роста есть отдельный координатор или связной, значит, они работают не как банда, а как подразделение. У подразделения есть переписка, маршруты. Каждая бумажка – это рычаг, если её добыть.
Добыть сейчас невозможно. Но запомнить – нужно.
Ночью пошёл дождь.
Я слышал, как капли стучат по черепице, как ветер тянет в трубу, как где-то в кузне Бурт ругается на мехи. Бурт работал и ночью: шестой слиток уже пошёл в работу, а заготовка под второй стальной ствол только остывала после первой ковки.
Я лежал в кладовой за кузней, на тюфяке. В голове ровно, без гудения. Усталость была физическая, без той сухой звенящей пустоты, какую оставляла долгая работа даром.
За дверью прошёл караульный. Тот же, что и третьего дня. Я узнал его шаги: чуть тяжелее на правую ногу. Старая травма, уже не лечится.
Где-то далеко на дороге, северной тропой, шёл сейчас мальчишка с письмом от меня к Марту. Где-то ещё дальше, в Серой Броде, в каморке за лавкой травника, Крис заверял у местного писаря очередной протокол – со словом «магия» и подписью двух свидетелей. Где-то совсем далеко, в столице, Совет Гильдии, возможно, уже собирался на закрытое заседание, а Крейн, вероятно, раскладывала перед собой стопку моих писем, выстраивая порядок аргументов.
Я не управлял этим. Я завёл пружину и теперь смотрел, как она разжимается в чужих руках. Это раньше, на «Прометее», меня раздражало. Здесь – нет. Здесь я научился доверять людям. Не потому что люди здесь были лучше, а потому что без них не было пути дальше.
Сон пришёл медленнее обычного. Последнее, что я слышал перед темнотой, был стук молота из кузни. Не быстрый, не суетливый. Ровный. Бурт ковал второй стальной ствол.
Утро встретило сухим холодом.
В мастерской на верстаке лежал чертёж капсюля.
Я доделал его ночью, перед сном. Колпачок медный, диаметр в треть линии, высота в треть ногтя. Внутренний объём для фульмината – около крупной булавочной головки. Лакированная бумажка сверху. Затравочный стержень в теле замка с продольным каналом. Курок плоский, без острия: бить должен мягко, но точно.
Бурта я звать пока не стал. Сначала фульминат. Без него весь замок – деревянная игрушка.
В кладовой за пороховой мастерской лежало то, что я готовил последние недели украдкой между всем остальным. Глиняная реторта. Стеклянная колба, выдутая Хорстом по моему чертежу – кривоватая, с пузырём в боку, но герметичная. Купорос в плотно закупоренном бочонке, привезённый Мартом ещё по зимней ярмарке. Серная кислота, перегнанная из купороса в две стадии, в маленькой бутылке. Селитра – теперь своя, очищенная, из шахты.
Ртуть стояла отдельно, в железной коробочке, обёрнутая промасленной бумагой. Двенадцать граммов. Всё, что у меня было. Купил через Марта у двух поставщиков из Аркенбурга на прошлой ярмарке, по высокой цене: для алхимиков и золотильщиков.
Двенадцать граммов ртути. По земным выкладкам – около тысячи капсюлей среднего калибра. По здешним – посмотрим. Эфирный фон может изменить итог в любую сторону.
Я работал час. Сначала перегнал крепкую азотную кислоту: селитра с серной кислотой в реторте, медленный нагрев, конденсация в холодной колбе. Кислота получилась бледно-жёлтой, с резким запахом, который чувствовался даже сквозь закрытые створки. Дар проверял состав на каждом этапе: концентрация, чистота, отсутствие пузырьков воздуха в горлышке колбы.
Потом – растворение ртути в кислоте. Капля за каплей. Реакция шла бурно: жёлто-бурые пары поднимались над стеклом, ртуть расходилась в раствор серебристыми нитями и исчезала. Я держал реакцию даром: убирал избыток тепла, сглаживал пик, не давал кислоте выкипеть.
Потом – раствор в спирт. Спирт у меня был чистый, перегнанный из плохого вина, полтора литра. Я лил медленно, тонкой струйкой, в стеклянный сосуд, обвязанный мокрой тряпкой для охлаждения. Реакция пошла со вторичным выделением паров. На дне начал оседать белый, потом сероватый, потом почти кремовый порошок. Лёгкий, как пыльца.
Ртутный фульминат. Самое опасное, что я делал в этом мире. Чувствительный к удару, к трению, к нагреву, к свету. На «Прометее» с ним работали в специальных боксах с дистанционным управлением. Здесь – в кладовой при свече, руками.
Я отфильтровал осадок через многослойную ткань. Промыл холодной водой два раза. Подсушил под слабым теплом, удерживая температуру даром в пределах безопасных тридцати градусов. Получилось около четырёх граммов почти сухого фульмината.
Четыре грамма. Если класть по десять миллиграммов на капсюль – четыре сотни выстрелов. Если после испытаний навеску удастся уменьшить, будет больше. Но для первого цикла хватит.
Сложить в колпачки – позже. Сейчас я снял с фильтра малую долю в маленькую фарфоровую чашечку, накрыл крышкой и убрал в каменный шкаф под замок. Остальное оставил досыхать дальше под медленным теплом.
Из кладовой я вышел медленно. Дверь за собой запер. Ключ положил в карман. Секрет, которые я носил при себе и который пока никто, кроме меня, в этом мире не понимал.
После полудня я пошёл в кузню.
Бурт стоял у горна с заготовкой шестого слитка. Цилиндр уже принимал форму.
– Барон. Шов посадим завтра, – сказал Бурт. – Сегодня дочищу поверхность.
– Посади послезавтра. Завтра я работаю с другим.
– С чем?
– С капсюлем. Пробую.
Бурт не понял слова. Я объяснил коротко: маленький медный колпачок, удар, искра, выстрел. Без кремня, без полки, без огнива.
– Без огнива, – повторил он медленно. – В дождь?
– В дождь. В мороз. В ветер. Если фульминат не отсыреет, замок работает.
– А отсыреет?
– Не должен. Колпачок медный, лакированная бумажка сверху. Воздух не пройдёт.
Бурт молчал, переваривая. Потом сказал:
– Барон. Сколько таких колпачков нужно на одного стрелка в день?
– Один на выстрел. Двадцать выстрелов в бою – двадцать колпачков. На обучение в день один-два. На месяц боеготовности, с запасом на бой, обучение и резерв, – около пятисот колпачков на стрелка.
– Пятьсот колпачков на одного. Десять стрелков – пять тысяч. Двадцать – десять тысяч.
– Много. Поэтому сначала переведём на новый замок только часть нарезного контура. Раст, Грит, Фольк. Тим пока останется с кремнём: он нужен Лору как инструктор. Три ствола – около полутора тысяч капсюлей в месяц. Первую испытательную партию я сделаю сам, в кладовой. Когда отлажу процесс и найду ртуть на серию, передам Хорсту колпачки. Фульминат останется у меня.
– Хорсту.
– Хорст уже работает с лаком и с тонкой штамповкой по меди. Колпачок для него – не сложнее, чем тонкая фольга для пыжа. Фульминат я буду отвешивать сам, ему не дам.
Бурт кивнул. У него была привычка не возражать сразу. Он принимал, шёл к горну, ковал, и через сутки приходил с одним точно сформулированным замечанием. К утру я ждал такого замечания и по капсюлю.
К вечеру Лор привёл двоих.
Двое стрелков из второй учебной группы. Первый – мужчина лет тридцати, спокойный, со шрамом через левую бровь. Звали Олс. Второй – почти мальчишка, лет восемнадцати, со светлыми волосами и слишком прямой спиной для своих лет. Звали Эртан.
– Барон. По вашему распоряжению, – сказал Лор. – Два стрелка к Марту в Серую Броду. Стрельба – оба в верхней трети группы. Дисциплина – у Олса твёрдая, у Эртана зелёная, но управляемая. Олса ставлю старшим.
– Олс. Вы понимаете задачу?
– Понимаю, барон. Охрана торговца, он же наш человек по разведке. Постоянное место – Серая Брода, склад Марта. По указанию Марта или Криса можем сопровождать в город или по тракту. Стрелять только при прямой угрозе нашему подопечному. Магов без знаков, если опознаем, фиксировать и сообщать письмом. В бой с магом без приказа не лезть.
– Точно.
– Если ударит первым? – спросил Эртан.
– Тогда вы стреляете и больше ни о чём не думаете. На дистанции до пятидесяти шагов при внезапной магической атаке щиты могут не успеть. Каждый из вас даёт залп, потом отходите за укрытие, перезаряжаетесь и работаете во вторую очередь. Без героизма. Лучше отступить и сохранить Марта, чем умереть рядом с ним.
– Понял, барон.
– Лор. Регламент с Мартом и Крисом согласован?
– Согласован. Олс и Эртан подчиняются Крису по линии безопасности и Марту по бытовому распорядку. Жалованье из общей кассы баронства. Срок пока – до особого распоряжения.
– Едете завтра на рассвете. С обозом возвращающихся пустых телег. В Серой Броде представитесь Марту от моего имени. Стволы – кремнёвые, из боевого запаса, не учебные. По двадцать готовых патронов на каждого, плюс пороховница, плюс пули в сумке. Всё, что обычно.
– Барон, – сказал Олс. – Один вопрос.
– Слушаю.
– Если придёт человек с гильдейским знаком и потребует взять Марта по обвинению. Что делаем?
Я подумал.
– Если человек один и предъявляет письменный приказ Совета Гильдии с печатью и отдельное согласование короны, не препятствуете. Сопровождаете до выяснения. Гонца ко мне – немедленно. Если предъявляет приказ Дайна или Хельма без коронного согласования – требуете подтверждения через Ренарда. Ренард в столице, ответ через семь-десять дней. Это даст нам время. Если человек идёт не один, а с вооружённым отрядом, и пытается взять Марта силой – обороняетесь как от обычного нападения. Без церемоний.
Лор записал.
– Жёсткое правило, – сказал он.
– У Гильдии нет власти арестовывать гражданских лиц без согласования с короной. Любое их действие за рамками этого согласования – не арест, а нападение. По кодексу мы вправе обороняться.
– Если они потом предъявят, что согласование было?
– Тогда суд. Я готов идти в суд с любым гильдейским юристом и доказывать, что у нас не было оснований верить устному заявлению о согласовании. Документ важнее тела. Без документа – нет согласования.
Лор кивнул. Олс и Эртан вышли за ним готовиться к утру.
Я остался у окна. Двор уже погружался в синие сумерки. На западном гребне сменялся часовой. Ветер тянул с шахты, и в нём была лёгкая холодная нотка металла – то ли от свежей выработки, то ли от моего воображения.
Поздно вечером пришёл Хорст.
Он редко заходил в кабинет: его территория была литейка и сушилка, а ко мне он шёл только тогда, когда что-то нужно было обсудить лично.
– Барон. Глина у меня кончается. Каолин, что Эверт даёт, идёт сейчас на тигли и тонкие шамотные вкладки на ствольных кольцах. А мне ещё деревянные ложа надо пропитывать и клеить. Если ещё на капсюли пойдём, без своей глиняной мастерской не справимся.
– Какой объём нужен?
– Для текущего темпа – два мешка каолина в неделю. Для капсюлей, если как вы говорите тысячи штук в месяц – лак, медная фольга, и да, тонкая шамотная подложка под штамп. Это ещё мешок в неделю. Итого три. Эверт сейчас даёт два, и то с напрягом.
– Эверт сейчас даёт два, потому что я перебросил людей на селитру. Через три дня вернёт обычный темп.
– Хорошо. Тогда главное другое. Лак. У меня кончается олифа.
Я записал на полях. Олифа – варёное льняное масло. Льна в этом сезоне у нас было немного, лишнего не оставалось. Покупать через Марта – это два месяца ожидания, если не больше. Нужно было искать местный источник.
– Хорст. Сходи завтра к мельнику в Долине. У него остатки прошлогоднего урожая, и я знаю, что ему нужны новые подковы. Договорись: подковы за льняное семя. Бурт сделает подковы. Мельник пусть не задаёт вопросов про объём.
– Хорошо.
– И ещё. Возьми с собой пробный медный колпачок, я сделаю утром. Покажи мне, как ты планируешь штамповать серию. Если можно резцом и матрицей вручную – оставайся на ручном. Если нужна штамповальная машина – будем строить.
Хорст ушёл, что-то бормоча себе под нос. Я слышал в этом не недовольство, а привычку гончара проговаривать материал вслух, прежде чем взяться за него руками.
Перед сном я сел писать ответ Крейн.
Не тот, который ушёл вчера утром отдельным гонцом. Тот был коротким и про обоз. Этот был про другое.
«Магистру Крейн. Конфиденциально, для вашего личного архива.
Сообщаю отдельно.
Первое. По данным наблюдения группы Раста, в составе людей Роста, помимо четырёх боевых магов, действует пятый человек, предположительно координатор или связной. Подтверждение косвенное: следы человека в стоянке у места атаки, не участвовавшего в прямом бою, и предмет с эфирным остатком, типичным для длительного пребывания рядом с одарённым телом. Прошу проверить, был ли ранен сам Рост и кто из людей Дайна или Хельма выехал из столицы или иначе исчез из обычного оборота за последние две-три недели. Возможно, кто-то с историей боевых ранений. Мы ищем не имя, ищем функцию: связной, аналитик, координатор.
Второе. Стальной ствол в баронстве выдержал первый выстрел в полноценной сборке. Переход к серии начат. Темп пока медленный, но устойчивый.
Третье. Прошу при первой возможности уведомить меня о решении Совета по статусу Роста. Любая форма решения – приостановка, отказ от приостановки, перенос – для нас полезна, потому что определяет, насколько жёстко мы можем юридически работать на тракте.
Арморн ди Валье.»
Я перечитал. Запечатал. Положил рядом с ключом от кладовой.
Два предмета на столе. Письмо в Гильдию о пятом, не фронтовом участнике группы Роста. Ключ от кладовой, в которой досыхал фульминат на первые четыре сотни выстрелов без огнива.
Каждый предмет – не оружие. Но каждый был ответом на удар Роста.
Я задул лампу.
В кладовой за кузней, у двери, тихо переступал часовой. Где-то на тракте, в темноте, мальчишка вёз моё письмо к Серой Броде. Где-то в Серой Броде в дальнем углу постоялого двора Крис, наверное, заверял уже третий за неделю протокол о магах без знаков.
Я лёг на тюфяк. Камень под бедром нагрелся не сразу, в этот раз он показался холоднее обычного. Сон опять пришёл медленно. Перед самой темнотой я подумал об одном: сегодня я не сделал ничего громкого. Ни одного выстрела, ни одного публичного решения, ни одной победы. Просто очередной день.
Очередной слой кладки.
И, пожалуй, именно из таких дней, без громких событий, и собиралось то, что потом, через год или через два, будут называть переломом эпохи. Не из пяти магов на холме. Не из стального ствола на стрельбище. А из ключа от кладовой и письма к женщине, которая в столице раскладывает мои бумаги в правильном порядке.
За дверью чей-то негромкий голос сказал: «Сменяю». Кто-то ответил: «Принял».
Я закрыл глаза.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 6. Серая Брода горит

Том 3й: Право не бояться. Глава 6. Серая Брода горит
Мальчишка прискакал до рассвета.
Лошадь хрипела, мальчишка соскочил ещё на ходу, запнулся, упал на колени перед часовым. Слова не складывались: «Склад... огонь... Март... стреляли...» Часовой разбудил Олафа. Олаф разбудил меня.
Я читал записку Криса при свете лампы, стоя босиком на холодном полу. Почерк ровный. Крис писал так же, как стрелял.
«Барон. Вчера ночью подожжён склад Марта на Торговой улице. Огонь начался с задней стены, от масла или смолы. Олс был на посту, увидел пламя, вывел Марта через переулок. Эртан был на крыше напротив. Двое вошли во двор склада, когда огонь уже разгорелся. Один нёс факел, второй шёл сзади. Эртан окликнул. Второй поднял руку, и Эртан увидел свечение вокруг ладони. Маг. Эртан выстрелил. Промах, но двое ушли через проулок. Факельщик бросил факел, маг прикрыл отход.
Склад потерян. Сгорело: основной запас ткани и три бочки олифы. Двенадцать мешков селитры, которые Март хранил отдельно, уцелели – они стояли в погребе через улицу. Март цел. Ожогов нет, ушиб плеча при выходе через окно.
Утром по городу пошли разговоры. Кто-то ночью расклеил на рынке листки: «Гром барона Валье навлекает гнев Гильдии. Кто торгует громом, торгует собственной гибелью». Листки написаны от руки, грамотно, на хорошей бумаге. Не крестьянская работа.
К полудню трое торговцев разорвали договоры с Мартом. Травник Кессель, который поставлял нам серу, ушёл первым. Двое других – мелкие перекупщики из Валлена.
Март просит вас приехать. Олс и Эртан на месте, держат дом.
Крис.»
Я оделся. Вышел во двор. Олаф уже стоял у ворот с осёдланной лошадью.
– Кого берёшь? – спросил он.
– Тебя. И Тима.
– Лор?
– Лор остаётся. Он знает. Удвоит караул на гребне, добавит пару у ворот.
Мы выехали затемно.
Серая Брода встретила запахом гари.
Не свежей – вчерашней, остывшей, смешанной с сыростью. Склад Марта стоял в конце Торговой улицы, у самого ручья. Точнее, стоял раньше. Сейчас над фундаментом торчали обугленные стропила. Стены из кирпича уцелели до половины. Крыша провалилась внутрь. Из пролома несло тяжёлым горьким духом, в котором перемешались горелая ткань, олифа, дерево и глина.
Март сидел на каменной тумбе через дорогу от пожарища. Левая рука на перевязи, под правым глазом синяк, плащ в саже. Рядом стояли двое стрелков. Олс по правую руку, спокойный, с аркебузой у ноги. Эртан по левую, нервный, переступающий с ноги на ногу. Аркебуза у него в руках, не на ремне.
Крис вышел из переулка. Кивнул мне. В руке свёрнутый лист – вероятно, очередной протокол.
– Март, – сказал я.
Он поднял голову. Глаза красные, не от дыма. От бессонницы и от того, что человек, который двадцать лет собирал торговую сеть, смотрел на обугленные остатки её центра.
– Барон.
– Покажи.
Он повёл меня вокруг. Молча, показывая рукой. Вот задняя стена, откуда пошёл огонь: тёмные потёки масла на кирпичах. Вот двор, где двое стояли с факелом: на камнях чёрная полоса, слева, у угла, след сапога в золе. Вот окно, через которое Олс вытащил Марта: рама выбита, на подоконнике содранная кожа.
– Убытки? – спросил я.
– Ткань, олифа, инструмент. Вся переписка сгорела, но основные записи я храню в погребе. Селитра цела. Деньги при мне. Но три контракта разорваны, и Кессель ушёл. Без Кесселя нет серы. Без серы нет пороха. Это хуже, чем стены.
Он говорил ровно, без жалоб. Излагал факты, как на отчёте. Март умел отделять обиду от ущерба.
– Кессель ушёл из-за страха или по убеждению?
– Из-за страха. Он не против нас. Он против того, чтобы его лавку сожгли следующей.
– Понятно. Крис.
Крис подошёл.
– Листки на рынке. Ты их видел?
– Собрал четыре. Почерк один и тот же. Бумага дорогая, столичная. Чернила стойкие, не местные. Я показал писарю в магистрате, он сказал: такую бумагу используют в канцеляриях Гильдии.
– Рост.
– Или его люди. Сам Рост вряд ли расклеивал. Скорее третий или четвёртый из группы, пока двое шли к складу.
Я посмотрел на Марта.
– Март. Ты можешь восстановить склад?
– Могу. Стены стоят. Нужна крыша, новые стеллажи. Две-три недели, если будет рабочая сила.
– Рабочая сила будет. Я пришлю Далля и двоих из шахтной смены, Эверт отпустит. Деньги на материалы – из общей кассы баронства. Не из твоих.
Март промолчал. И молчание это стоило больше любых слов. Торговец, который привык считать убытки своими, впервые услышал, что убытки общие.
– И ещё. – Я повернулся к Олсу. – Олс. С завтрашнего дня ночная охрана двойная. Ты и Эртан посменно, но один всегда на улице, второй внутри. Если Крис найдёт на месте надёжного человека в помощь, возьмите. Если нет, справляйтесь вдвоём.
– Справимся, барон, – сказал Олс.
– Эртан. Ты стрелял и промахнулся. Дистанция?
Мальчишка сглотнул.
– Шагов сорок. С крыши. Темно, я стрелял по силуэту.
– Сорок шагов, темнота, движущаяся цель. Не виню. Но завтра начнёшь тренировать ночную стрельбу. Крис покажет. Факел видно в темноте за двести шагов. Человек рядом с факелом – за сто. Учись стрелять по свету рядом с целью, а не по самой цели.
– Понял, барон.
Я повернулся к Марту.
– Март. Теперь главное. Кессель ушёл, двое мелких ушли. Сколько осталось?
Март посчитал.
– Семеро. Из них четверо надёжных, трое колеблются.
– Тех, кто колеблется, собери завтра. Я хочу с ними поговорить.
– Что скажете?
– Правду. Что за каждым, кто работает с Валье, стоит баронство. Что ущерб компенсируется. Что охрана будет. Что Рост сжёг склад, но не сжёг дело. И что через год тот, кто остался с нами, будет поставщиком коронного военного производства, а тот, кто ушёл, будет стоять в очереди, чтобы вернуться.
– Это много.
– Это правда. Вейн одобрил поставку селитры через казённые склады. Велль оформляет коронную лицензию. Через полгода Валье будет не мастерской барона, а военным подрядчиком короны. Каждый, кто сейчас в нашей цепочке, войдёт в коронный реестр поставщиков. Это не обещание, это расчёт.
Март смотрел на меня. В его взгляде я не увидел ни благодарности, ни облегчения. Так смотрит человек, который двадцать лет торгует и умеет отличать блеф от расклада.
– Барон, – сказал он наконец. – Мне нужны не деньги. Деньги у меня есть. Мне нужны люди. Не золото, а люди с ружьями.
– У тебя двое.
– Двое – на ночь и на тревогу. Мне нужен человек, который ходит по рынку днём и которого видят. Торговец, у которого за спиной стоит стрелок, – это не тот торговец, которого запугивают листками.
– Третьего пришлю, когда у Лора освободится готовый стрелок. Недели через три. До этого – Олс и Эртан. Хватит?
– Хватит.
Он встал с тумбы. Потянулся, скривился от боли в плече.
– Барон. Вы приехали лично.
– Да.
– Рост бил по мне, потому что я ваша связь с миром. Я – ваши глаза и уши за пределами баронства. Без меня вы слепы. Он это понимает.
– Понимаю и я. Поэтому стою здесь.
Март кивнул. Коротко, сухо. Пошёл к погребу через улицу, где лежали уцелевшие мешки. Олс двинулся за ним. Эртан остался у пожарища, нервно оглядываясь.
Крис подошёл ко мне.
– Барон. Я нашёл женщину, которая видела тех двоих до поджога. Они заходили в трактир у восточных ворот за два часа до огня. Один заказал вино, второй не пил. Она говорит: второй держал руки под столом, как будто грел их. Только в зале было тепло.
– Грел руки.
– Маг, который копит заряд перед работой. Зир так делает перед дутьём – держит руки вместе и сжимает. Он мне раньше объяснял: подготовка канала перед сильным выбросом.
– Значит, маг. Не Рост.
– Рост мог быть третьим. Или даже тем, кто расклеивал листки, пока двое шли к складу.
– Или Рост вообще не здесь. Он мог отправить группу и остаться на тракте. Координатор, который не лезет в бой.
Крис промолчал. Это было возможно. Рост, стоящий в стороне и направляющий удары чужими руками, – поймать его труднее, чем фанатика с факелом.
– Крис. Протоколы. Всё, что ты собрал за эти дни – свидетельства, листки, описания, показания женщины из трактира. Три копии. Одну Ренарду, одну Крейн, одну мне.
– Промежуточный пакет Ренарду ушёл вчера. Сегодня допишу всё, что собрал после пожара, – листки, женщину из трактира, описания, – и отправлю заверенным дополнением и Ренарду, и Крейн. Ваша копия у меня, дополню её последней.
Он протянул свёрнутый лист. Я взял.
– Крис. Ты остаёшься здесь.
– Знаю. Сколько?
– Пока ситуация не стабилизируется. Март без тебя не справится. Не потому что он слаб, а потому что ему нужен человек, который думает как солдат, а не как торговец. Олс и Эртан – руки. Ты – голова.
Крис кивнул. Без вопросов.
Обратная дорога заняла день.
Олаф ехал впереди, Тим сзади. Я между ними, с аркебузой поперёк седла. По тракту не пошли – свернули на северную тропу через Бурелом, как Раст двумя неделями раньше. Дольше, но мимо Кривого оврага.
Дорогой я молчал. Думал.
Рост бил не по людям и не по стенам. Он бил по связям. Обоз – связь с казённым снабжением. Склад Марта – связь с торговой сетью. Листки – связь с доверием торговцев. Каждый удар точный, экономный, без лишней крови. Солдат обоза не убил. Марта не убил. Стрелков не тронул. Он разрушал не тела, а отношения между ними.
На «Прометее» этому учили под другим названием. Слабый против сильного, там, где сильный уязвим. Не лезь в бой, в котором тебя просто перевесят железом, – режь обозы, пугай поставщиков, ломай репутацию. Сильный остаётся со всеми своими солдатами и постепенно становится слабым.
Рост воевал умнее, чем Мор. Мор бросал наёмников на холм и проигрывал в прямом бою. Рост в прямой бой не лез. Он жёг склады, пугал торговцев, расклеивал листки. И на каждый его удар нужен был свой ответ – а ответа в учебнике написано не было.
У такой войны была одна щель. Она работала, пока противник дёргался на каждый укол по отдельности. Если перестать дёргаться и начать закрывать дыры заранее, удары уходили в пустоту.
Селитра из своей шахты вместо чужих поставщиков. Стрелок при Марте вместо надежды на городскую стражу. Протоколы Криса, которые годятся в суде. Коронная лицензия, которую оформляет Велль. Что-то из этого Росту уже не сломать без большой крови, а большой крови ему пока никто не разрешит.
Сколько ещё щелей он найдёт – я не знал. Знал только, что искать их ему придётся всё дольше.
Валье показалось в сумерках.
Дым из литейки. Часовой на гребне. Лор у ворот, с тетрадью.
– Барон. Два события.
– Говори.
– Первое. Бурт закончил второй стальной ствол. Впайка ваша, но ковку и сверление и нарезку он сделал сам, без вашей правки. Проверите даром?
– Нет. Позже.
– Второе. Записка от Ренарда. Через мальчишку.
Он протянул клочок бумаги.
«Арморну ди Валье. Кратко. Совет Гильдии проголосовал: Рост объявлен отступником. Восемь голосов за, три против, один воздержался. Крейн провела. Любые действия против Роста и его людей теперь законны, при условии непропорционального ответа. Ренард.»
Восемь голосов. Крейн провела.
Я сложил записку. Убрал в карман.
Рост сжёг склад. Крейн объявила его отступником. Бурт выковал второй ствол без моей помощи.
Из этих событий первое было самым важным. И не потому, что второй ствол был лучше первого. Потому что Бурт сделал его сам. Без моего дара на ковке, без моей правки на сверлении. Его выковал кузнец, который три года назад не знал слова «нарезка».
Я прошёл через двор к кузне. Ствол лежал на стеллаже. Стальной, с тусклым блеском, с тонкой медной полоской эфиритового шва. Я взял его в руки. Тяжелее бронзового, но короче, компактнее. Дар вошёл в металл.
Структура грубее, чем в моих стволах. Зерно крупнее на казённом конце, мельче на дульном. Канал чуть шероховат после сверления, нарезы не идеальны. Я прошёл по нему даром, сглаживая худшее, доводя поверхность – четверть часа аккуратной работы вместо целого дня. Цел. Без трещин. Без расслоений. Рабочий.
Бурт стоял в дверях кузни. Ждал.
– Рабочий, – сказал я.
Он не улыбнулся. Просто кивнул и ушёл к горну, где уже грелся следующий слиток.
Я поставил ствол обратно на стеллаж. Два стальных рядом с бронзовыми. Через месяц будет третий. Через год – десяток.
А когда-нибудь Бурт перестанет звать меня на проверку. Потом и Серт перестанет. Потом мастера, которых выучат они, перестанут звать своих учителей. Это и есть вся цель.
Даже если фанатик с факелом сожжёт одну мастерскую, он не остановит тех, кто там учился: они построят множество новых мастерских вместо неё.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 7. Стальной устав

Том 3й: Право не бояться. Глава 7. Стальной устав
Третья учебная группа пришла на шестой день после моего возвращения из Серой Броды.
Восемь человек. Два сержанта и шестеро рядовых из западного гарнизона. Старший, сержант Бремм, передал Лору запечатанный конверт от Вейна, отдал честь и встал в строй без лишних слов. Второй сержант, Калле, моложе, смотрел по сторонам с открытым любопытством. Рядовые топтались у ворот, пока Тим не увёл их к казарме.
Лор вскрыл конверт при мне. Внутри – одна строка от Вейна: «Эти люди подготовлены к серьёзному курсу. Верните мне инструкторов, а не выпускников.»
Инструкторов. Не стрелков.
– Он хочет, чтобы мы учили учителей, – сказал Лор.
– Он хочет масштаб. Два сержанта, которые через месяц вернутся в гарнизон и сами развернут подготовку. Рядовые для них – учебная база и будущие помощники. Не шестёрки, а ядро будущих рот.
Лор закрыл конверт. Убрал в тетрадь.
– Барон. Тогда программу придётся менять. Для стрелка курс один: заряжай, целься, стреляй, повторяй. Для инструктора другой. Он должен знать не просто что делать, а почему именно так. Дистанции реакции мага. Логику залпа. Порядок целей при численном превосходстве противника. Обслуживание ствола, признаки износа, режим хранения пороха.
– Это и есть «Стальной устав», Лор. Не новый, а тот самый, который мы начали собирать ещё на первых курсах.
Он посмотрел на меня.
– Значит, не пишем с нуля, а сводим в первую полную редакцию, – сказал он.
Мы писали три вечера подряд.
Лор работал за столом в кабинете. Я ходил по комнате, диктовал, поправлял, возвращался к началу. Иногда садился и рисовал схемы: расположение расчёта, зоны обстрела, порядок отхода. Лор переводил мои рисунки в текст, короткий и точный, годный для солдата, который читает медленно.
На первый вечер вышло шесть страниц: организация стрелковой десятки, распределение ролей, обязанности старшего стрелка. На второй – тактика: три сценария боя с магом, два сценария обороны позиции, один сценарий засады. На третий – логистика: нормы расхода пороха и пуль, режим хранения, таблица износа ствола по типам, правила замены и маркировка.
На каждой странице в углу Лор ставил дату и номер. Порядок, привычка штабного офицера. Виктор Громов одобрил бы.
– Контрмагический блок, – сказал я на третий вечер. – Отдельная глава. Самая важная.
Лор открыл чистую страницу.
– Первое. Дистанции. Маг начинает чувствовать угрозу на ста пятидесяти шагах. Маг ставит щит на пятидесяти. Стрелок с нарезным стволом надёжно бьёт на четырёхстах. Между ста пятьюдесятью и четырьмястами – зона, где стрелок убивает, а маг не успевает среагировать.
Лор записал.
– Второе. Признаки подготовки заклинания: жест рукой, свечение, короткая пауза перед выбросом. Стрелок должен узнавать эти признаки за две секунды и стрелять до завершения жеста.
– Кто учит этому?
– Раст. Он видел это вживую. На холме, когда убивал геоманта.
– Раст не любит объяснять.
– Раст объясняет молча. Покажет, как выглядит, на какой фазе стрелять. Слова не нужны. Нужен пример.
Лор записал и подчеркнул: «Раст – старший инструктор по контрмагии. Сначала показ, потом теория.»
– Третье. Работа в паре. Один стрелок целится, второй наблюдает за реакцией мага. Если маг ставит щит, первый прекращает огонь. Ждёт. Щит стоит маны: когда маг опускает его для атаки, второй стрелок бьёт в открытое окно.
– Как на дуэли, – сказал Лор.
– Быстрее, чем на дуэли. Маг опускает щит на полсекунды. Стрелок должен выстрелить за это время. Тренировка: падающая мишень, время в воздухе – одна секунда. Попал – маг мёртв. Не попал – маг жив.
Лор дописал и закрыл тетрадь. Посмотрел на стопку листов, которая за три вечера выросла до двадцати.
– Барон. Это не набор приёмов. Это доктрина.
– Стальной устав. Первая полная редакция. Через месяц будет вторая, когда Бремм и Калле вернутся с замечаниями. Через полгода – третья, когда школа выпустит первых инструкторов и начнёт тиражировать знание без нас.
– Без нас, – повторил Лор.
– Без нас. Это цель. Не я и не ты должны стоять за каждым стрелком. Устав должен стоять. Бумага, которая учит так же хорошо, как живой инструктор.
– Бумага не учит, барон. Бумага напоминает.
– Тогда сначала учим людей, потом даём им бумагу. Бремм и Калле – первые, кто получит полный текст. Они увезут его в гарнизон и начнут учить по нему.
Лор убрал листы в кожаную папку. Перевязал шнурком.
– Завтра начинаем курс?
– Завтра. Первый день – Раст на стрельбище с рядовыми. Ты с сержантами отдельно: теория, схемы, разбор боя на холме по минутам. Я на плавке.
– Вы не будете на стрельбах?
Вопрос, который Лор задал не просто так. Раньше я был на каждом первом дне каждой группы. Стоял рядом, объяснял, показывал, стрелял. Теперь – нет.
– Нет. Раст справится. Он старший стрелок. Пусть учит.
Лор кивнул. Без возражений.
На следующее утро я стоял у тигельной печи, а со стрельбища доносились выстрелы.
После Серой Броды мы берегли порох строже прежнего. Серу Март пока закрывал только малыми партиями через старые торговые хвосты, и Лор уже урезал учебный расход вдвое. Поэтому стрельбище теперь работало не валом, а ритмом: меньше залпов, больше сухой перезарядки, больше разбора ошибок при каждом выстреле.
Зир давал дутьё, Бурт готовил заготовку к ковке. Хорст нёс из сушилки очередную партию шамотных вкладышей. Обычное утро, обычная работа. А в четырёхстах шагах от меня Раст стоял перед восемью незнакомыми солдатами и молча показывал, как заряжать аркебузу.
Я слышал ритм: выстрел, пауза, команда Раста (короткая, неразборчивая с такого расстояния), снова выстрел. Ровный ритм. Не торопливый и не вялый. Правильный.
Раст не умел говорить красиво. Он вообще мало говорил. Но когда брал аркебузу в руки и стрелял, слова становились ненужными. Солдаты видели результат: дырка в мишени на двухстах шагах, каждый раз в одно и то же место. После третьего показа даже самый тупой понимал: этот худой парень знает что-то, чего не знает никто в их гарнизоне.
После обеда я заглянул на стрельбище. Раст стоял с Вигом у мишеней. Рядовые стреляли по очереди, Виг поправлял стойку, Раст смотрел на результаты и иногда говорил одно-два слова. Бремм стоял в стороне с тетрадью Лора и что-то записывал.
Я постоял минуту и ушёл. Не вмешиваясь.
В третий стальной ствол я впаивал эфирит уже в гот овом состоянии.
Заготовка лежала на верстаке. Кованая, просверленная, нарезанная станком. Бурт довёл её за три дня. Канал грубее моих ручных стволов, но ровнее второго. Бурт учился с каждым слитком.
Впайка эфирита в сталь отличалась от бронзовой. Бронза мягкая: она обтекает вставку, ложится вокруг неё, принимает форму. Сталь жёсткая. Она не обтекает, она сопротивляется. Градиентный слой между сталью и эфиритом приходилось выкладывать иначе: не «вдавливая» минерал в стенку, а «выращивая» переходную зону атом за атомом. Тонкий медный слой, но плотный. Каждый стык проверен дважды.
Час работы. Мана просела до трети. Но когда я отнял руку от ствола, эфиритовая полоска лежала в стальной стенке ровно, без вспучивания, без зазоров. На срезе едва читалась тонкая медная прослойка, там, где переходный слой выходил к каналу.
– Бурт. Собирай.
Бурт взял ствол. Насадил на ясеневое ложе, которое плотник при литейке выточил за прошлую неделю и которое Бурт потом сам подогнал под новый ствол. Поставил кремнёвый замок. Затянул обоймы. Через двадцать минут на верстаке лежало готовое ружьё. Стальное, нарезное, с эфиритовой вставкой.
Утром я отнёс его на стрельбище.
Раст уже был там. Убирал мишени после утренней стрельбы с группой. Я положил ружьё на стол.
– Новый ствол. Стальной. Нарезной. Попробуй.
Раст взял. Повертел. Приложил к плечу, примерился. Опустил.
– Легче, – сказал он. – И короче. Ствол тоньше.
– Сталь прочнее бронзы при меньшей толщине стенки. Можно делать ствол уже. Значит, легче. И целый день носить проще.
Раст зарядил. Встал в позицию. Мишень на трёхстах шагах. Выстрел. Я не видел попадания – слишком далеко. Раст посмотрел через подзорную трубу, которую носил на поясе.
– Центр. Чуть левее.
Перезарядил. Выстрел. Снова посмотрел.
– Центр. На палец правее первого.
Я выставил мишень на четырёхстах. Раст перезарядил. Третий выстрел.
– Верхний край груди.
На четырёхстах пуля уже легла в грудь. На пятистах ещё держалась в корпусе.
– Пятьсот шагов, – сказал Раст. – Правое плечо. Если бы цель, попал бы в корпус.
Пятьсот шагов. На пятистах шагах маг не чувствует вообще ничего. Он стоит, разговаривает, думает о своём. И падает. Без предупреждения, без шанса ответить.
Раст опустил ружьё. Посмотрел на меня.
– Барон. Из моего бронзового на пятистах я кладу одну из пяти. Из этого – три из пяти. Может четыре.
– Тогда он твой.
Раст не поблагодарил. Он коротко кивнул и убрал ружьё за спину. Привычным движением, как убирают инструмент, к которому привыкли за годы. Он привыкнет за дни.
Я смотрел, как он уходит к стрельбищу – показывать рядовым перезарядку. Стальное ружьё за спиной, бронзовое учебное в руках. Два поколения оружия на одном человеке.
На стрельбище Бремм записывал в тетрадь. Калле смотрел на мишень, которую Раст только что продырявил с пятисот шагов. Рядовые заряжали гладкоствольные бронзовые аркебузы и стреляли на сто пятьдесят – свою рабочую дистанцию.
Через месяц Бремм и Калле вернутся в гарнизон. С тетрадями, в которых записан «Стальной устав». С навыком, который Раст вколотит в них за тридцать дней. С пониманием того, что маг – не бог, а мишень, у которой есть дистанция реакции и время на щит.
И когда они вернутся в свои казармы и встанут перед строем, за их спинами не будет ни Арморна, ни Лора, ни Раста. Только устав и собственные руки.
Этого и хотел Вейн. Этого хотел и я.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 8. Две Гильдии

Том 3й: Право не бояться. Глава 8. Две Гильдии
Крейн приехала без свиты.
Одна лошадь, один вьюк, белый плащ поверх дорожного камзола. Часовой на гребне заметил её за четверть часа и успел доложить. Когда она въехала во двор, у ворот уже стояли Лор с тетрадью и Олаф с каменным лицом.
Я вышел из кузни. Руки в саже, передник в масле, под ногтями графитовая крошка. Магистр Совета Гильдии Элара Крейн смотрела на меня из седла, и в её лице я не увидел ни удивления, ни снисходительности. Она видела барона, который работает руками. Для большинства магов это было бы оскорблением. Для Крейн, судя по тому, как она спешилась и коротко кивнула, это было подтверждением.
– Магистр. Добро пожаловать в Валье.
– Барон. – Она протянула свёрнутый пергамент. – Коронный регламент квартальной инспекции. Я здесь официально, от имени Совета, по согласованию с канцелярией Велля. Осмотр добычи эфирита и условий хранения в рамках лицензии.
– Инспекция, – повторил Лор.
– Инспекция. – Крейн убрала перчатки в седельную сумку. – Формальность. Но формальность, без которой у моих противников в Совете появится повод для жалобы.
Я принял пергамент, развернул. Текст канцелярский, скучный. Печать Велля внизу, подпись Хельма сбоку. Хельм подписал. Значит, Крейн добилась от него согласования. Или Хельм решил, что пусть лучше инспекцию проведёт союзник Арморна, чем человек Дайна.
– Лор. Размести магистра в гостевой. Олаф, воду и еду. Инспекцию начнём после обеда.
– После обеда, – повторила Крейн. – А до обеда?
– До обеда я покажу вам то, чего нет в регламенте. Если хотите.
Она посмотрела на меня. Быстрый, оценивающий взгляд.
– Хочу.
Стрельбище. Полдень. Осеннее солнце било чуть сбоку.
Раст стоял у стола с тремя ружьями. Слева – бронзовая гладкоствольная аркебуза, старая, из первых партий. В центре – бронзовая нарезная с кремнёвым замком. Справа – стальная нарезная, та самая, которую я отдал Расту на прошлой неделе.
Крейн стояла в пяти шагах. Белый плащ, прямая спина, руки сложены перед собой. Лицо спокойное. За ней Лор, с тетрадью. За Лором – Зир. Чуть в стороне, у второго стола, Бремм с Калле следили за показом вместе со своей группой: Вейн прислал их не ради красивой легенды, а чтобы они видели, что именно должны будут потом объяснять другим.
Зира я позвал намеренно. Крейн должна была увидеть мага, работающего в системе Валье. Не пленного, не раба, не отщепенца. Мага, который стоит рядом с теми, кто делает оружие против магов, — и которого это не тревожит.
– Три поколения, – сказал я. – Первое: бронзовая, гладкоствольная, фитильный замок. С неё всё начиналось. Точность на сто пятьдесят шагов, перезарядка тридцать секунд, откажет в дождь.
Раст взял аркебузу, зарядил, выстрелил. Мишень на ста пятидесяти шагах. Попадание в корпус, ближе к краю.
– Второе: бронзовая, нарезная, кремнёвый замок. Точность на триста-четыреста шагов, перезарядка пятнадцать секунд, в сильный ливень осечки.
Раст перезарядил нарезную, выстрелил. Мишень на трёхстах. Попадание в центр.
– Третье: новая нарезная с кремнёвым замком. Точность на пятьсот шагов, темп стрельбы не хуже прежнего, а ствол заметно прочнее бронзового.
Раст взял стальную. Мишень на пятистах. Выстрел. Попадание в грудь.
Крейн смотрела на мишень. Потом на Раста. Потом на меня.
– Пятьсот шагов, – сказала она.
– Пятьсот. На этой дистанции маг не чувствует угрозы. Не ставит щит. Не успевает ответить.
– Я знаю дистанции реакции мага. Я сама маг.
– Тогда вы понимаете.
– Понимаю. – Она помолчала. – Покажите пушку.
Я показал. Одну из пяти, стоявшую на позиции у северного склона. Заряд, ядро, выстрел. Каменная стенка, сложенная для мишени, разлетелась на куски. Крейн стояла в тридцати шагах от орудия и не отвернулась. Не вздрогнула. Только сощурилась от дыма.
– Достаточно, – сказала она.
Обед был коротким.
Крейн ела молча, быстро. Хлеб, солонина, каша. Не привередничала. Лор сидел рядом, Олаф у двери. Зир ел за отдельным столом, но в той же комнате. Я заметил, что Крейн несколько раз посмотрела в его сторону.
После обеда я провёл инспекцию. Шахта: первый, второй и только лицензированный участок третьего яруса, где шла эфиритовая работа. Эверт показал штольни, контур безопасности, объёмы выработки и не повёл нас ни в западный штрек, ни к остальным новым находкам. Крейн измеряла эфирный фон браслетом-артефактом на запястье, записывала цифры в маленький блокнот. Профессионально, без лишних вопросов. Она знала, что искать.
К литейке и кузне я её не повёл. Она не попросила.
Вечером мы остались вдвоём в кабинете. Лор вышел. Олаф стоял за дверью.
– Теперь без формальностей, – сказала Крейн.
Она села напротив. Сняла браслет, положила на стол. Без артефакта она выглядела старше и усталее. Ей было около пятидесяти, но последний год, видимо, стоил ей десятилетия.
– Совет парализован, – сказала она. – Восемь голосов по Росту были победой, но последней лёгкой. По остальным вопросам расклад шесть на шесть. Хельм голосует раз так, раз иначе. Он юрист: ищет прецедент, а не правду.
– Дайн?
– Дайн строит параллельную структуру. Он создал четыре «практические комиссии» за последние два месяца. Формально научные: исследование эфирных полей, мониторинг магического баланса, обзор алхимических практик. На деле каждая комиссия – его глаза и уши. Люди Дайна ездят по стране, осматривают, записывают, собирают. Он строит свою разведку внутри Гильдии, и формально я не могу ему запретить: научная деятельность Кодексом не ограничена.
– Тальс, Корн.
– Тальс ушёл из комиссии. Он учёный, ему не нравится, что его измерения используют для политики. Корн остался. Корн всегда был человеком Дайна.
Я помолчал.
– Крейн. Зачем вы приехали? Инспекция – повод. Что вам нужно?
Она посмотрела мне в глаза.
– Мне нужно понять, есть ли место для магов в мире, который вы строите.
Вопрос прямой.
– Есть.
– Какое?
– Зир, – сказал я. – Вы видели его. Аэромант. Год назад был пленным. Сейчас без него не работает тигельная печь, не вентилируется шахта, не сохнет порох. Его дар, который Гильдия считала мусорным, здесь стоит больше, чем фаербол третьего круга.
– Один маг, встроенный в ваше производство. Это не место для магов. Это место для одного мага.
– Потому что я доверяю одному. Не могу доверять пятидесяти.
– А если бы могли?
– Если бы мог, я бы взял алхимиков для пороховой мастерской, артефакторов для впайки эфирита, целителей для лазарета. У магов есть навыки, которые полезны. Но каждый маг, который входит в мою мастерскую, видит мой секрет. А секрет, который видел маг, перестаёт быть секретом через неделю.
Крейн кивнула. Не возразила.
– Я не прошу вас открыть мастерскую, – сказала она. – Я прошу вас подумать о другом. В Гильдии есть люди, которые понимают, что старый порядок кончился. Не фанатики вроде Роста и не политики вроде Дайна. Учёные, практики, молодые маги, которые видят, что мир меняется, и хотят в нём место. Не боевое. Мирное. Если вы закроете перед ними дверь, они уйдут к Дайну. Не по убеждению, а потому что Дайн примет их, а вы – нет.
Я встал и подошёл к окну. Двор Валье: литейка, кузня, стрельбище, казарма. Дым из печей, стук молота, далёкие хлопки выстрелов.
– Крейн. Я не закрываю дверь. Я контролирую, кто через неё входит. Зир прошёл проверку временем, трудом и кровью. Он заработал доверие, а не получил его по статусу.
– Значит, любой маг может прийти в Валье и заработать?
– Любой маг может прийти. Но войдёт он не в мастерскую, а в хозяйственный контур. Шахта, печи, склад, логистика. Покажет себя в работе, которая не касается секретов. Через полгода я решу, допускать ли его дальше.
– Полгода – долго.
– Полгода – дёшево. Рост за два месяца сжёг склад и обоз. Один предатель внутри стоит дороже, чем полгода осторожности.
Крейн сложила руки на столе.
– Хорошо. Я принимаю ваши условия. Но мне нужен ответный жест. Не для меня, для Совета. Если я вернусь с пустыми руками, Дайн скажет, что Арморн враг всех магов, а не только Роста. И Хельм может поверить.
– Какой жест?
– Допустите меня к демонстрации. Публично. Не к производству, не к секретам. К тому, что я уже видела сегодня. Стрельбище, пушка. Я хочу иметь право сказать Совету: «Я была в Валье, я видела оружие, и я свидетельствую, что оно не направлено против Гильдии, а направлено против тех, кто угрожает порядку». Мои слова против слов Дайна. Очевидец против пересказчика.
Я смотрел на неё. Магистр Совета Гильдии, глава фракции, которая пытается реформировать институт изнутри. Союзник. Не друг, союзник. Разница в том, что друг делает одолжение, а союзник торгует.
– Согласен. Вы видели демонстрацию. Вы свидетель. Используйте это в Совете, как считаете нужным. Но ни одного слова о стальных стволах. Ни одного слова о тигельной печи. Вы видели гладкоствольную бронзовую аркебузу, старую нарезную аркебузу и пушку. Всё остальное останется при вас.
– Я видела стальное ружьё у вашего стрелка.
– Вы видели ружьё. Из чего оно сделано, вы не знаете. Бронза, железо, неизвестный сплав. Вы не металлург. Вы не трогали ствол, не проверяли даром.
Крейн чуть улыбнулась. Первый раз за весь день.
– Барон. Вы хороший переговорщик.
– Я инженер. Инженеры хорошо считают допуски.
Утром, перед отъездом, Крейн остановилась у ворот.
Зир стоял у шахтного ствола, готовясь к утренней вентиляции. Увидел Крейн, коротко поклонился. Она подошла к нему. Я не слышал, о чём они говорили, но видел: Зир отвечал спокойно, без напряжения. Крейн слушала, кивала. Один раз положила руку на его плечо. Жест не покровительственный, а признающий. Маг, который видел другого мага в работе и уважал то, что видел.
Потом Крейн подошла ко мне.
– Барон. Одно замечание вне протокола.
– Слушаю.
– Ваш аэромант. Зир. Он не просто работает на вас. Он верит в то, что делает. Это редкость. Среди магов и среди людей.
– Он не верит. Он видит результат. Вера – для тех, кто не может проверить. Зир проверяет каждый день.
Крейн села в седло. Поправила плащ.
– Я напишу отчёт для Совета. Инспекция пройдена, нарушений нет, условия лицензии соблюдены. Отдельно напишу Хельму, что баронство Валье не является угрозой для Гильдии, а является угрозой для тех, кто использует Гильдию в личных целях. Пусть думает, к кому это относится.
– Дайн поймёт.
– Дайн и должен понять. До следующей инспекции, барон.
Она развернула лошадь и выехала за ворота. Белый плащ мелькнул за поворотом тропы и исчез.
Лор подошёл ко мне.
– Барон. Она на нашей стороне?
– Она на своей стороне. Но её сторона и наша идут в одном направлении. Пока.
– Пока, – повторил Лор. И записал что-то в тетрадь.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 9. Копии

Том 3й: Право не бояться. Глава 9. Копии
Март приехал на третий день после отъезда Крейн.
Не один. С ним на телеге сидел незнакомый парень лет двадцати, в пыльном дорожном плаще, с перевязанной левой рукой. Олс вёл лошадь. Эртан шёл сбоку, аркебуза на ремне, взгляд настороженный.
Я вышел к воротам. Лор подходил со стрельбища с тетрадью под мышкой — Олаф увидел телегу с башни и послал за ним.
– Барон, – сказал Март, слезая с телеги. – Нужен разговор. Не при чужих.
Он кивнул на парня с перевязанной рукой. Тот сидел тихо, смотрел в землю.
– Кто это?
– Подмастерье литейщика из Валлена. Зовут Дан. Его привёл ко мне перекупщик с южного тракта. Дан работал в мастерской, где лили бронзовые трубы. Трубу разорвало на третьем выстреле. Дану посекло руку осколками. Второму мастеру, старшему, выбило глаз. Третий отделался ожогами.
Я посмотрел на парня. Он поднял голову. Лицо серое, под глазами тени. Рука перевязана грязной тряпкой, из-под которой проступало бурое пятно.
– Март. Ко мне в кабинет. Лор, с нами. Парня в лазарет, пусть лекарка перевяжет нормально. Олс, Эртан — в казарму до утра. Завтра пойдёте обратно с Мартом.
Олс кивнул. Повёл лошадей к конюшне.
На телеге, под мешковиной, лежал свёрток. Март взял его и понёс к дому.
Он развернул тряпку на моём столе.
Бронзовая труба. Точнее, то, что от неё осталось. Длиной в полтора локтя, толстостенная, с грубым литьём и неровным каналом. На казённом конце труба разошлась лепестками, как цветок. Металл лопнул изнутри, края рваные, с чёрным нагаром.
Замок фитильный, самый простой. Рычаг с зажимом для фитиля, запальное отверстие сбоку. Конструкция знакомая. Я видел точно такую же на своих первых аркебузах, ещё до кремня.
– Где нашли? – спросил я.
– Перекупщик с южного тракта. Он скупает старое железо, переплавляет. Из Валлена обломки везли как лом — туда уходит готовый металл, обратно идут отходы. В постоялом дворе у Каменного моста перекупщику предложили бронзовый лом. Он посмотрел и понял, что это не лом. Привёз мне, потому что знает, что я работаю с Валье. Надеялся на вознаграждение.
– Получит. Где мастерская?
– Дан говорит: в Валлене, на задах у кузнечного ряда. Хозяин мастерской некий Гальт, литейщик средней руки. Раньше лил дверные петли, засовы, замковые механизмы. Полгода назад к нему пришли двое. Один назвался торговцем, второй не назвался. Заказали отлить бронзовую трубу по рисунку. Рисунок Дан видел: ствол в разрезе, запальное отверстие, замок. Грубый, но узнаваемый.
Лор наклонился над трубой. Потрогал край разрыва.
– Без эфиритовой вставки, – сказал он.
– Без вставки, – подтвердил я. – И порох нестабильный. Вот почему разорвало.
Я взял трубу. Провёл пальцем по каналу. Грубый, с наплывами, с раковинами в стенке. Формовку делали на глиняном сердечнике, но сердечник вытаскивали неаккуратно, и стенка местами просела. Толщина неравномерная: с одной стороны палец, с другой полтора. На тонком месте и лопнуло.
Дар вошёл в металл. Бронза знакомая, обычный оловянистый сплав, примерно как в моих ранних стволах. Никакого эфирита. Никакой стабилизации.
– Сколько выстрелов?
– Дан говорит, три. Первый с полузарядом, ушёл нормально. Второй с полным, тоже. Третий разорвало.
– Порох?
– Дан не знает рецепт, но говорит, что старший мастер готовил сам. Селитра, сера, уголь. Пропорции подбирал на глаз.
На глаз. Без эфирита, без стабилизации, с порохом, который мог дать разброс давления в два-три раза от заряда к заряду. Удивительно, что первые два выстрела вообще не разнесли ствол.
– Откуда у них рисунок? – спросил Лор.
– Дан не знает. Но я знаю, – сказал Март. – Помните литейную мастерскую Мора в Вальтергейме? Когда коронные люди пришли её вскрывать после трибунала, двое мастеров уже исчезли. Один из них, по моим данным, осел в Каррене. Второго я потерял. Теперь, похоже, нашёл.
Валлен. Западный трактовый узел, через который раньше шли посредники Мора. Если беглый мастер из Вальтергейма добрался до Валлена и нашёл местного литейщика, у которого есть печь и бронза, то вот результат. Труба, которая убивает не врага, а собственного стрелка.
Я положил обломок на стол.
– Лор.
– Барон.
– Это начало.
Он кивнул. Он понимал.
Вечером я собрал совет. Не весь круг, только тех, кого это касалось напрямую: Лор, Олаф, Бурт.
Олаф пришёл с поста у ворот. Сел у стены, скрестил руки. Бурт вытер руки о передник и сел рядом. Лор открыл тетрадь.
Я положил разорванную трубу на середину стола.
– Кто-то в Валлене собрал копию аркебузы. Бронзовая, фитильная, без эфирита. Порох нестабильный. Разорвало на третьем выстреле, троих покалечило. Один из мастеров, вероятно, беглый литейщик Мора.
Олаф взял трубу. Повертел. Положил обратно.
– Найти и сломать, – сказал он.
– Одну мастерскую сломать можно. – Лор не поднял глаз от тетради. – Но это не одна мастерская. Если рисунок ушёл от людей Мора, он уже мог разойтись. Литейщик в Валлене, кто-нибудь в Каррене, может быть, ещё дальше на юг. Через год таких труб будет десять. Через два года сто. Мы можем сломать Гальта и его печь, но не можем сломать знание. Оно уже расползлось.
Олаф посмотрел на него.
– Расползлось. И что теперь? Ждать, пока в каждом городе начнут лить трубы, которые взрываются?
– Нет, – сказал я. – Не ждать.
Я сел. Вытянул из стопки чистый лист. Положил рядом с трубой.
– Бурт. Скажи мне. Ты литейщик. Если бы тебе три года назад дали рисунок аркебузы и мешок бронзы, ты бы отлил рабочий ствол?
Бурт подумал.
– Отлил бы. Но канал бы не вышел. Формовку делал бы на глиняном сердечнике, и сердечник бы сидел криво. Стенка бы гуляла. Первые три ствола разорвало бы, четвёртый, может, выдержал бы десяток выстрелов. Без эфирита порох нестабильный, значит, давление скачет. Это как лить колокол с трещиной: звонить будет, но недолго.
– А если бы тебе дали не просто рисунок, а полный регламент? Допуски на толщину стенки. Таблицу сплавов. Порядок формовки. Режим сушки. Правила проверки канала. Нормы пороха по весу, а не на глаз.
– Тогда другое дело. Тогда бы я с пятого ствола вышел на рабочий.
Я повернулся к Лору.
– Вот в этом задача. Не остановить копирование. Его не остановить. Задача в том, чтобы определить, как правильно копировать.
Лор поднял глаза.
– Коронный стандарт, – сказал он.
– Коронный стандарт. Официальный регламент производства, утверждённый военным ведомством через Вейна. Кто производит по регламенту и получил лицензию, тот работает легально, под коронной защитой. Кто производит без регламента, тот контрабандист и угроза коронной безопасности.
Олаф хмыкнул.
– Барон. Вы хотите раздать секрет?
– Я хочу раздать правила. Не секрет. В регламенте будет то, что нужно для безопасного производства гладкоствольной бронзовой аркебузы. Толщина стенки. Сплав. Формовка. Порох. Замок. Стрелковые нормы. Этого достаточно, чтобы мастер в провинциальной кузне мог отлить ствол, который не убьёт своего стрелка. Этого недостаточно, чтобы он сделал нарезной, стальной или капсюльный. Разрыв остаётся.
Олаф помолчал.
– А если они научатся сами?
– Научатся. Со временем. Но пока они осваивают бронзу и фитиль, мы уже на стали и капсюле. А когда они дойдут до стали, мы будем на затворе. Гонка не заканчивается. Она не может закончиться. Но тот, кто определяет стандарт, всегда на шаг впереди.
Бурт слушал молча. Потом сказал:
– Барон. В регламенте будет про эфирит?
– Нет. Эфиритовая вставка остаётся за нами. Регламент опишет стабилизацию пороха через точные пропорции, мелкий помол и минимальную добавку эфирита в порох — без вставки в ствол. Это работает хуже, стволы живут меньше, давление менее предсказуемо. Но работает. Достаточно для армейского гладкоствола, который бьёт на сто пятьдесят шагов и служит двести выстрелов.
– Двести выстрелов, – повторил Бурт. – Наши с вставкой держат шестьсот.
– Именно. Разница в три раза по ресурсу. В два раза по точности. И в ноль по нарезке, потому что нарезки в регламенте не будет.
Лор записывал. Строчки ложились ровно, одна за другой.
– Барон. Я напишу Вейну сегодня.
– Пиши. Предложение такое: Валье готовит проект коронного стандарта на бронзовую гладкоствольную аркебузу. Вейн согласует с Веллем и канцелярией. Стандарт утверждается как коронный регламент. Лицензии на производство выдаёт военное ведомство. Мы остаёмся головным заводом и держателем стандарта.
– Головным заводом, – сказал Лор. Посмотрел на меня. – Барон. Вы описываете не баронство.
– Я описываю то, чем Валье уже стало. Мы производим оружие, учим инструкторов, пишем устав, проводим инспекции и определяем, как должен выглядеть ствол. Это не кузня и не поместье. Это военное ведомство в миниатюре. Если мы не оформим это сами, оформят за нас. И тогда стандарт напишет кто-нибудь из канцелярии Велля, кто ни разу не держал аркебузу в руках.
Олаф встал.
– Мне в этом разговоре делать нечего. Я не про бумаги. Скажите, когда нужно будет кого-нибудь найти в Валлене.
– Пока никого не надо. Гальт и его мастерская подождут. Если мы сейчас сломаем ему печь, он расскажет всем, что барон Валье боится конкурентов и бьёт по мелким литейщикам. Рост использует это на следующий день.
Олаф кивнул. Вышел.
Я допросил Дана на следующее утро.
Не допросил. Поговорил. Парень сидел в лазарете, левая рука в чистой повязке, которую наложила лекарка. Два пальца ему срезало осколком: мизинец и безымянный. Обрубки уже затягивались — Дан добирался до Валье почти три недели, пешком и попутными телегами, и хуже грязной тряпки на руке быть не могло. Сейчас рука распухла и болела, но не гнила. Дан держался, не жаловался, но при каждом движении кисти бледнел.
– Расскажи про мастерскую, – сказал я.
– Мастерская Гальта. Литейная, на задах у кузнечного ряда. Гальт лил засовы, петли, фурнитуру. Полгода назад пришли двое. Один говорил с акцентом. Западный, может, из Вальтергейма. Заплатили Гальту золотом. Много. Гальт взялся.
– Рисунок кто дал?
– Тот, что с акцентом. Показал на одну минуту, потом забрал. Гальт срисовал по памяти. Он хороший рисовальщик, руки точные. Но срисовал только внешний вид. Внутреннее устройство додумывал сам. Канал формовал на глиняном стержне, как для водосточной трубы. Только тоньше.
– Порох?
– Порох готовил второй. Тот, что не назвался. Он знал рецепт, но не знал пропорций. Подбирал сам. Первая партия не горела, вторая горела слишком быстро. Третья вроде сработала. На ней и стреляли.
– Три выстрела.
– Три. Первый тихий, пуля еле вылетела. Второй нормальный, свинцовый шарик ушёл шагов на пятьдесят, может, больше. Третий... – Дан посмотрел на свою руку. – Третий грохнул. Ствол лопнул. Меня отбросило. Старшему, Ральту, осколок попал в лицо.
– Где сейчас Гальт?
– Не знаю. Когда ствол разорвало, он закрыл мастерскую. Сказал, что больше этим заниматься не будет. Но я видел, как он вечером рисовал новый чертёж. С более толстой стенкой.
Более толстая стенка. Гальт не бросил. Он пересчитал.
– Дан. Ты хочешь вернуться в Валлен?
Парень посмотрел на свою руку. Потом на меня.
– Нет, барон. В Валлене мне работы не будет. Без двух пальцев в литейку не возьмут. Перекупщик сказал, что вы берёте людей. Любых, кто готов работать.
Я посмотрел на него. Двадцать лет, обрубки вместо пальцев, знает литейное дело изнутри. Видел, как выглядит плохая копия, и выжил.
Я повернулся к двери. Хорст стоял в проёме – я позвал его, пока шёл разговор, чтобы он сам посмотрел на парня глазом литейщика.
– Хорст. Когда рука заживёт, поставь его на формовку. Глиняные кожухи, шамотные вкладыши. Работа не тяжёлая, восемь пальцев хватит.
Хорст кивнул. Дан выдохнул. Коротко, с облегчением.
Письмо Вейну Лор написал за вечер. Я проверил, поправил два места, запечатал. Отдал мальчишке-гонцу, который ходил между Валье и ближайшим коронным постом.
Потом сел за стол и начал писать сам.
Не письмо. Документ. Первый черновик коронного стандарта на производство бронзовой гладкоствольной аркебузы.
Страница первая: допуски. Минимальная толщина стенки ствола, два с половиной пальца на казённике, полтора на дульном срезе. Длина ствола от двенадцати до шестнадцати ладоней. Калибр: свинцовый шарик весом в две трети лота. Запальное отверстие на три пальца от казённика, диаметр в четверть пальца.
Страница вторая: сплав. Медь к олову: девяносто два к восьми. Допустимое отклонение: один на сто. Проверка на излом: контрольный кусок сплава должен гнуться до треска, но не ломаться сухо.
Страница третья: формовка. Глиняный сердечник для канала. Сушка формы: не менее трёх дней. Проверка канала после извлечения сердечника: гладкий шомпол должен проходить от дула до казённика без задержки.
Страница четвёртая: порох. Селитра: семьдесят пять частей. Сера: десять. Уголь берёзовый или ольховый: пятнадцать. Добавка эфирита: одна крупинка на мерку пороха. Без добавки порох не воспламеняется в стволе. Помол мелкий. Смешивание во влажном виде, сушка в тени, не у огня. Заряд: мерка объёмом в напёрсток. Не больше. Превышение заряда уголовно наказуемо.
Страница пятая: замок. Фитильный, простой. Рычаг с зажимом для фитиля, запальное отверстие сбоку. Кремнёвый замок в регламент не входит: это следующая ступень, и её Валье оставляет за собой.
Я остановился. Перечитал.
Этого достаточно, чтобы грамотный литейщик мог сделать ствол, который выдержит триста выстрелов и не покалечит стрелка. Недостаточно, чтобы сделать ствол, который попадает в мишень на трёхстах шагах.
Про эфиритовую вставку ни слова. Про нарезку ни слова. Про сталь, капсюль, тигельную плавку, медный переходный слой ни слова. Это всё останется в Валье.
Но бронзовый гладкоствол со стабильным порохом, который бьёт на сто пятьдесят шагов, который не взрывается в руках, который может отлить мастер в любом городе Аркена, если у него есть медь, олово, селитра и этот документ... Такой ствол через год появится в десяти мастерских. Через три года в пятидесяти. Через пять лет каждый коронный гарнизон будет вооружён аркебузами, и ни один маг не сможет сжечь деревню, не получив пулю в ответ.
Я откинулся на стуле. За окном темнело. Из кузни доносился стук Бурта, ровный, размеренный. Со стрельбища тишина: Лор на сегодня закончил занятия с группой Бремма.
На Земле этот процесс шёл столетиями. Сначала секрет. Потом утечка. Потом хаос: кто-то льёт нормально, кто-то убивает собственных пушкарей, короли запрещают, купцы прячут, ремесленники воруют чертежи друг у друга. Потом, через сто лет, кто-нибудь догадывается написать стандарт, и хаос превращается в промышленность.
У меня нет ста лет. Труба Гальта лопнула в Валлене. Следующая лопнет в Каррене, или в столице, или в приграничном гарнизоне, где какой-нибудь сержант решит собрать себе оружие по слухам. И когда она лопнет и убьёт стрелка, виноват будет не Гальт. Виноват буду я. Потому что я выпустил идею в мир, но не дал миру правил.
Утром пришёл Бурт.
Он не стучал: просто встал в дверях и ждал, пока я подниму голову.
– Барон. Я посмотрел ту трубу, что Март привёз.
– И?
– Олово в сплаве процентов двенадцать-тринадцать. Слишком много. Бронза хрупкая, на удар не работает. При скачке давления лопается как глина. И канал. Сердечник сидел косо, стенка с одной стороны тоньше пальца. На тонком месте и рвануло.
– Знаю.
– Барон. Я не про это. Я про другое. – Бурт помолчал. – Литейщик, который это делал, не дурак. Я вижу по форме казённика: он понимал, что давление идёт назад. Он попытался утолщить казённую часть. Просто не знал, насколько. И сплав ему никто не сказал. Он брал то, что было.
– К чему ты?
– К тому, что если ему дать таблицу, он через месяц будет лить нормальные стволы. Не наши, но рабочие. Руки у него есть. Головы не хватает.
Бурт сел. Положил на стол свои руки, тяжёлые, с мозолями и старыми ожогами.
– Три года назад я был таким же. Вы мне дали голову. Таблицу сплавов, режим нагрева, допуски. Без этого я бы до сих пор ковал подковы.
– Бурт. Ты не против того, чтобы я отдал часть этого наружу?
Он посмотрел на меня.
– Барон. Я против того, чтобы людей калечило дерьмовыми стволами. Если кто-то всё равно будет лить, пусть льёт правильно. А нарезку и сталь они у нас не заберут. Это я.
Я кивнул. Бурт встал, ушёл к горну. Через минуту из кузни донёсся удар молота.
К полудню Лор закончил разбор утренних стрельб с группой Бремма и зашёл ко мне.
– Барон. У Бремма и Калле осталось девять дней до конца курса. Бремм уже ведёт практику без подсказок: строит десятку, командует залпом, разбирает ошибки. Калле слабее в командах, но точнее в наблюдении. Он замечает вещи, которые Бремм пропускает: кто дёргает спуск, у кого ствол уводит вправо, кто считает вслух при перезарядке и сбивается.
– Парный комплект.
– Парный. Один командует, второй видит. Вейн знал, кого посылать.
Лор открыл тетрадь на новой странице.
– Барон. Вы написали черновик стандарта?
– Написал. Пять страниц. Допуски, сплав, формовка, порох, замок. Без эфирита, без нарезки, без стали. Гладкоствольная бронзовая аркебуза первого поколения.
– Могу я посмотреть?
Я протянул листы. Лор читал медленно, водя пальцем по строчкам. Дважды остановился и перечитал.
– Заряд, – сказал он. – Вы написали «мерка объёмом в напёрсток». Для солдата это ясно. Для литейщика нет. Литейщик не знает, какой у вас напёрсток. Нужна мерка по весу.
Армейская привычка: солдату дают наперстную мерку, и он не считает граммы. Литейщику нужен вес, иначе цех зальёт всю партию вразнобой. Я поправил. Лор читал дальше.
– Проверка ствола, – сказал он. – Вы пишете «гладкий шомпол должен проходить без задержки». Добавьте: проверка двойным зарядом перед продажей. Ствол, который не выдержал двойного заряда, в армию не идёт.
Я дописал.
– Лор. Что ты думаешь?
Он закрыл тетрадь.
– Думаю, что это правильный шаг. Но он не понравится тем, кто считает, что секрет должен оставаться секретом.
– Секрет уже не секрет. Труба в Валлене это доказала. Вопрос не в том, будут ли копировать. Будут. Вопрос в том, кто определяет, как именно копировать. Если мы, значит, стандарт наш. Если нет, значит, через год по Аркену будет ходить оружие, которое убивает собственных стрелков, а виноват будет «гром барона Валье».
– Рост тоже это скажет. Что вы вооружаете всех подряд.
– Рост скажет что угодно. Он уже объявлен отступником. Его слова против коронного регламента, подписанного Вейном и Веллем.
Лор убрал тетрадь.
– Напишу к черновику сопроводительную записку. Короткую. Первое письмо ушло вчера вечером — анонс. Теперь к нему пойдёт сам проект регламента, и записка свяжет одно с другим. Суть: Валье предлагает коронный стандарт, чтобы опередить стихийное распространение и дать армии контроль над качеством.
Он вышел. Я остался за столом.
На столе лежали рядом: разорванная труба Гальта и мой черновик. Два ответа на один вопрос. Один убил бы стрелка через три выстрела. Второй дал бы ему триста. Разница между ними была в пяти страницах.
К концу дня Март собрался в обратный путь. В Серой Броде Крис сидел один, и после поджога склада каждый лишний день без Марта на торговой улице играл против нас. Олс и Эртан вывели лошадей из конюшни. Я вышел во двор.
– Не отходить от Марта, – сказал я Олсу.
– Не отойду, барон.
Телега ушла на запад. Эртан шёл сбоку, аркебуза на ремне.
Вечером я спустился к стрельбищу.
Раст стоял у мишеней, один. Убирал после вечерней пристрелки. Стальное ружьё на ремне за спиной, бронзовое учебное на столе. Мишень на пятистах шагах была продырявлена в центре: три пробоины в кулак.
Раст увидел меня. Кивнул. Продолжил складывать неиспользованные пули в кожаный мешочек.
– Раст. Ты слышал про трубу из Валлена?
– Слышал. Бурт рассказал.
– Что думаешь?
Раст затянул мешочек. Посмотрел на мишень.
– Думаю, что плохой ствол опаснее, чем никакого. Человек, который верит, что у него в руках оружие, лезет в бой. Когда ствол рвётся, он уже стоит в десяти шагах от врага. Без оружия и без руки.
Он повернулся ко мне.
– Барон. Мне всё равно, сколько мастерских будут лить бронзу. Я стреляю из стали. На пятистах шагах. Их бронзовые трубы на пятистах не добьют.
– Не добьют.
– Тогда пусть льют.
Он закинул ружьё поудобнее и пошёл к казарме. Длинная тощая фигура в сумерках, стальной ствол за спиной.
Я постоял ещё минуту. На стрельбище пахло порохом и осенней сыростью. Мишени темнели на дальнем краю. Пятьсот шагов от стола до крайней. Дистанция, на которой маг не чувствует угрозы. Дистанция, которую ни один Гальт в Валлене не закроет бронзовой трубой с фитилём.
Разрыв. Он останется. Бронза и фитиль для армии, сталь и капсюль для Валье. Массовое дешёвое оружие, которое любой гарнизон может получить по стандарту, и узкий точный инструмент, который остаётся здесь.
Два уровня. Как на «Прометее», когда серийный завод гнал танки для фронта, а КБ в закрытом цехе уже собирало следующее поколение.
Я развернулся и пошёл обратно. Черновик стандарта лежал на столе, и утром его нужно было дописать.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 10. Капсюль

Том 3й: Право не бояться. Глава 10. Капсюль
Ртуть привёз Март.
Не сам, через перекупщика, который работал с аптекарем в Серой Броде. Маленький глиняный флакон, залитый воском, размером меньше кулака. Внутри тяжёлая серебристая жидкость, которая перекатывалась при наклоне, как живая. Март завернул флакон в три слоя ветоши и держал отдельно от всего остального груза.
– Двенадцать серебряных, – сказал он. – Аптекарь заломил пятнадцать, Крис сторговал. Больше у него нет. Следующая партия через месяц, если вообще будет: ртуть идёт с юга, из Каррена, через два перекупа.
Я взял флакон. Тяжёлый для своего размера. Ртути в нём было унции три, может, четыре. Хватит на два десятка опытов, если не тратить зря. На «Прометее» этого количества хватило бы на несколько сотен капсюлей. Здесь, без точных весов и лабораторного стекла, расход будет втрое больше.
– Март. Медный купорос?
– Есть. Фунт. Купил у красильщика, тот использует для протравки тканей. Обошлось в три серебряных.
Фунт купороса. Флакон ртути. Мешок селитры из шахты. Березовый уголь. Глиняная реторта, которую Хорст слепил по моему рисунку и обжёг в печи. Стеклянная колба, единственная в баронстве, привезённая Мартом из столицы ещё полгода назад.
Этого достаточно. Если не взорвусь.
Малую пробную партию я уже делал раньше, в кладовой, почти на колене. Тогда мне нужен был не запас, а ответ на один вопрос: работает ли сама реакция в этом мире. Работает. Теперь я брался не за первую в жизни пробу, а за первую партию, которой хватит не на несколько щелчков, а на нормальное испытание замка и стрельбу.
Первый шаг: снова азотная кислота.
Я работал за кузней, в каменной пристройке, которую Бурт поставил для опасных опытов ещё на стадии первых пороховых проб. Стены в полтора кирпича, крыша земляная, дверь наружу. Если рванёт, стены удержат осколки. Внутри стол, жаровня, реторта на треноге и ведро воды.
Бурт стоял снаружи. Я велел ему не входить, пока не позову. Он не спорил, но ушёл недалеко: я слышал, как он переминается у стены.
Селитру я засыпал в реторту. Сверху медный купорос, синие кристаллы. Пропорция: две части селитры на одну часть купороса. На Земле я знал это наизусть, здесь пересчитывал трижды. Ошибка в пропорции не убьёт, но даст слабую кислоту, а слабая кислота не возьмёт ртуть.
Нагрел реторту на жаровне. Медленно, без спешки. Дар вошёл в глину и металл: я чувствовал температуру внутри, отслеживал момент, когда смесь начнёт парить. Бурые пары поползли из горлышка реторты в стеклянную колбу, охлаждаемую мокрой тряпкой. На дне колбы появились первые капли. Прозрачные, с желтоватым отливом. Едкие. Я отвернулся от горлышка и задержал дыхание. Пары азотной кислоты жгут горло и лёгкие.
Через час на дне колбы скопилось унции две кислоты. Негусто, но для первой партии хватит.
Я снял колбу. Поставил на стол. Руки не дрожали. Пока не дрожали.
Второй шаг: гремучая ртуть.
Вот здесь начиналось опасное.
На «Прометее» фульминат ртути получали в вытяжном шкафу, в резиновых перчатках, с мерной посудой и вентиляцией. У меня был каменный сарай, глиняная миска, деревянная палочка и собственный дар.
Я налил кислоту в миску. Осторожно, по стенке. Поставил миску на жаровню и довёл до слабого кипения. Потом взял флакон с ртутью, снял восковую пробку и медленно, по капле, влил ртуть в горячую кислоту.
Ртуть не растворяется сразу. Она лежит на дне тяжёлыми каплями, и кислота обгрызает её по краям, выделяя рыжеватый газ. Я ждал, помешивая палочкой. Постепенно капли становились меньше. Жидкость помутнела. Запах стал острее, кислым и металлическим одновременно.
Через полчаса ртуть растворилась. Жидкость в миске стала зеленоватой, вязкой. Раствор нитрата ртути. Промежуточный продукт, ещё не такой ударочувствительный, как будущий фульминат, но всё равно дрянь, которую лучше не лить на руки и не вдыхать. Настоящее опасное начнётся на следующем шаге.
Я снял миску с жаровни. Дал остыть до тёплого. Потом влил раствор в другую миску, где уже стоял винный спирт. Март достал его у трактирщика, самый крепкий, какой нашёлся. Вонь ударила в нос: кислота, спирт, ртутные пары.
Реакция пошла почти сразу. Жидкость забурлила, из неё полезла белая пена. На дне начали оседать мелкие белые кристаллы.
Фульминат.
Я стоял и смотрел, как кристаллы нарастают. Каждый из них был крошечной бомбой: достаточно удара, трения, искры, чтобы детонировать. На «Прометее» их сушили в специальных камерах с контролем влажности. У меня был каменный пол и тряпка.
Когда реакция затихла, я слил жидкость и осторожно промыл кристаллы чистой водой. Потом переложил на глиняную плошку и отнёс в дальний угол пристройки, подальше от жаровни.
– Бурт, – позвал я.
Он вошёл. Посмотрел на плошку с белым порошком.
– Это оно?
– Это оно. Не трогай. Не дыши на него. Не роняй. Если плошка упадёт на каменный пол, нас обоих размажет по стенам.
Бурт отступил на шаг.
– Барон. Может, вы зря это делаете в двадцати шагах от кузни?
– Не зря. Кузня каменная. Если рванёт здесь, кузня устоит. Если бы я делал это в мастерской, мы потеряли бы и кузню, и литейку, и полгода работы.
Он помолчал.
– Сколько этого нужно на один капсюль?
– Крошка. Объёмом примерно с булавочную головку, не больше. Одна такая навеска, запрессованная в медный колпачок. Удар курка по колпачку, навеска детонирует, искра идёт в ствол, порох воспламеняется. Мгновенно, в любую погоду, без фитиля, без кремня, без искры.
Бурт смотрел на плошку. Белый порошок на глине. Горсть, может, чуть больше.
– Сколько капсюлей из этого?
Я прикинул.
– Три сотни, может, чуть больше, если навеска выйдет ровной и не угробим лишнее на брак.
– Триста выстрелов.
– Двадцать пять выстрелов без кремня. Без осечек. Без паузы на искру. Секунда: вскинул, нажал, ударил, выстрелил. Следующий заряд, следующий капсюль. Восемь секунд на перезарядку вместо пятнадцати с кремнёвым замком.
Я посмотрел на стол, где лежали медные обрезки и пробная матрица.
– Колпачки пойдут через Хорста, – сказал я. – Как и собирались. Тонкая медь, вырубка кружком, потом штамп на подложке и лёгкий обжим на оправке. Серия не кузнечная, а формовочная.
– Начни с пяти. Диаметр в полпальца, глубина в два медных листа. Дно тонкое, чтобы курок промял.
Он кивнул и ушёл. Через десять минут из кузни донёсся тонкий стук: Бурт резал медную полосу для Хорста.
Сушка заняла сутки.
Я не ускорял её. На «Прометее» один техник погиб, когда решил подогреть фульминат у батареи, чтобы сократить время сушки. Батарея была тёплой, градусов сорок. Хватило.
Плошка стояла в углу пристройки на каменной плите, прикрытая тряпкой от пыли. Я проверял её каждые четыре часа. Дар входил в кристаллы осторожно, почти без нажима: я чувствовал структуру, плотность, остаточную влагу. К утру следующего дня порошок был сухим.
Хорст принёс колпачки. Пять штук, медные, выдавленные на ручном штампе и потом аккуратно доведённые по краю. Я взял один, повертел. Ровный, без трещин, дно тонкое, но цельное. Хорст делал то, что уже сам для себя разложил ещё раньше: тонкую повторяемую штамповку, где важна не сила, а одинаковость.
– Хорошо, – сказал я.
Я отмерил навеску. Деревянной палочкой, осторожно. Крупинка фульмината величиной с просяное зерно. Положил на дно колпачка. Сверху крошечный кружок вощёной бумаги. Потом обжал края колпачка пальцами, закрывая заряд внутри.
Первый капсюль.
Я держал его на ладони. Медный кружок, меньше ногтя. Весил меньше пуговицы. Внутри сидела крупинка, которая при ударе давала вспышку в полторы тысячи градусов. Достаточно, чтобы поджечь порох через запальное отверстие мгновенно, надёжно, в дождь, в снег, в шторм.
Я сделал ещё четыре. Пять капсюлей. Пять медных кружков в ряд на столе.
Замок переделывал Бурт.
Я объяснил принцип: кремня нет, вместо него курок с плоским бойком. Капсюль надевается на затравочный стержень, который торчит из казённика. Курок бьёт по капсюлю, фульминат детонирует, искра через канал стержня уходит в заряд.
Бурт разобрал один из запасных кремнёвых замков. Снял кремнёвый зажим, переточил губки курка в плоский боёк, поставил стержень в отверстие казённика вместо полки. Работа заняла полдня. Грубо, но функционально.
Мы собрали замок на стальном нарезном стволе. Не на Растовом, на запасном, третьем. Я зарядил. Навеска пороха обычная, пуля коническая, свинцовая. Капсюль надел на стержень.
– Отойди, – сказал я Бурту.
Он отошёл на десять шагов. Я прижал приклад к плечу. Мишень на двухстах шагах. Нажал спуск.
Курок ударил. Сухой щелчок, не похожий ни на шипение фитиля, ни на скрежет кремня. И сразу выстрел. Без паузы, без задержки. Нажал, ударило, грохнуло.
Отдача привычная. Дым привычный. Я опустил ружьё. Посмотрел в сторону мишени. Дырка в верхней трети, левее центра. Попадание нормальное для первого выстрела из незнакомого замка.
– Бурт.
Он подошёл.
– Слышал разницу?
– Слышал. Нет паузы. Нажал и выстрелил. Как будто ствол сам решил.
– Перезаряжай. Засекай время.
Я перезарядил. Шомполом забил пулю и порох, надел новый капсюль. Бурт считал вслух.
– ...шесть, семь, восемь.
Восемь секунд. С кремнёвым замком на том же стволе Раст перезаряжал за двенадцать-тринадцать. Разница в четыре-пять секунд. На первый взгляд мелочь. Но в бою четыре секунды между выстрелами – это четыре секунды, в которые маг не успевает поставить щит после первого промаха.
Я выстрелил ещё трижды. Все четыре капсюля сработали. Ни одной осечки. Ни одной задержки. Нажал, щёлкнуло, грохнуло.
Пятый капсюль я оставил.
Лор пришёл на стрельбище к вечеру, когда я уже убирал.
– Барон. Я слышал четыре выстрела подряд. Быстрее обычного.
– Капсюль, – сказал я. – Замена кремню. Ударное воспламенение. Работает.
Лор посмотрел на замок. Потрогал курок, стержень. Покрутил капсюль, который я ему протянул.
– Медный. Внутри что?
– Гремучая ртуть. Взрывается от удара. Поджигает порох мгновенно.
– Осечки?
– Ноль из четырёх. На кремне статистика хуже: одна осечка на восемь-десять выстрелов, в сырую погоду чаще.
Лор повертел капсюль ещё раз. Положил на стол.
– Перезарядка?
– Восемь секунд. С кремнём тринадцать.
– Пять секунд разницы. – Лор достал тетрадь. Записал. – Барон. В строю из десяти стрелков с кремнёвыми замками один или двое дают осечку на каждом залпе. С капсюлем осечек нет. Значит, залп полный. Десять пуль из десяти стволов. И следующий залп через восемь секунд, а не через тринадцать.
– Именно.
– Это меняет всё. Не скорость одного стрелка. Плотность огня всей линии.
Он записал ещё строчку. Закрыл тетрадь.
– Сколько капсюлей вы можете сделать?
– С тем количеством ртути, что привёз Март, на первую нормальную серию хватит. Три сотни, может, четыре, если колпачки не будут жрать лишнее и сушка пройдёт чисто. Потом всё равно нужна новая партия ртути. А ртуть редкая и дорогая. Март сказал: следующая через месяц, если будет.
– Ртуть. Ещё одно узкое место.
– Да. К сере, шамоту и Бурту добавляется ртуть. Каждый шаг вперёд добавляет новую зависимость.
Лор убрал тетрадь.
– Барон. Кому ставить капсюльный замок первому?
– Расту. Он стреляет чаще всех. Ему осечка стоит дороже, чем остальным.
– Грит и Фольк?
– Когда будет ртуть на следующую партию. Тиму пока нет: он инструктор, ему важнее кремнёвый замок, потому что именно на кремне учатся все новые стрелки. Капсюль для учебной линии рано.
Лор кивнул. Вышел.
Через час он вернулся с листом бумаги и собственной тетрадью.
– Барон. Я пишу Вейну. Сегодня, не завтра. Если он узнает о капсюле через коронные слухи раньше моего письма, он мне этого не простит.
– Пиши. Я подпишу.
Он сел за стол и писал коротко, по-военному: новый тип воспламенения, осечек на испытаниях ноль, перезарядка восемь секунд, ртуть как ограничитель темпа, прошу личную инспекцию. Я прочитал, поправил две строки про южный канал и поставил подпись рядом с его. Запечатали. Утром мальчишка-гонец унёс конверт к ближайшему коронному посту.
Раст пришёл утром.
Я показал ему замок. Объяснил. Раст слушал молча, крутил капсюль в пальцах. Потом взял ружьё, зарядил, выстрелил. Мишень на четырёхстах, попадание в грудь.
Перезарядил. Восемь секунд. Выстрел.
Перезарядил. Выстрел.
Три капсюля из пяти оставшихся. Три выстрела. Три попадания.
Раст опустил ружьё. Потёр большим пальцем место, где раньше стоял кремнёвый зажим.
– Барон. Сколько у вас этих штук?
– Два осталось. Скоро будет ещё двадцать. Потом нужна ртуть, а ртуть дефицитная.
Раст посмотрел на ружьё. На капсюльный стержень. На курок с плоским бойком.
– В дождь работает?
– В дождь, в снег, в грязь. Капсюль герметичный, пока не ударишь, ему всё равно.
Раст кивнул. Повесил ружьё за спину.
– Оставьте эти два мне. Я привыкну к замку. Когда будет партия, переведёте Грита.
Он ушёл к стрельбищу. Через минуту оттуда донёсся хлопок: Раст осваивал новый ритм.
Вечером я сидел в кабинете и считал.
Одна унция ртути – при моей нынешней грубой навеске и потерях около сотни капсюлей. Во флаконе Марта было чуть меньше четырёх унций. Значит, если сушка и снаряжение колпачков не сожрут лишнего, выйдет три сотни с лишним на первую большую партию. Пять уже ушло на испытания.
Три сотни с лишним выстрелов без кремня и почти без осечек. Для армии это ещё капля. Для узкого нарезного контура – уже новая ступень. Потом всё равно нужна новая ртуть.
Ртуть в Аркене добывали в двух местах: рудник на юге, в предгорьях за Карреном, и мелкие россыпи у западного побережья. Оба источника далёкие. Оба проходили через перекупщиков. Если Рост или Дайн догадаются, зачем мне ртуть, они перехватят поставку так же, как перехватили селитряный обоз.
Ещё один канал, который нужно охранять. Ещё один материал, без которого следующий шаг не сделать.
На столе рядом с расчётами лежал черновик коронного стандарта, дописанный за утро. Шесть страниц. Последнюю я добавил после разговора с Лором: правила приёмки стволов и маркировка. Каждый ствол, отлитый по стандарту, должен нести клеймо мастерской и год выпуска. Без клейма ствол считается контрабандным.
На Земле к этому пришли через сто лет хаоса. Здесь я пытался проскочить этот хаос за одну страницу.
Капсюля в стандарте не было. Кремня тоже. Только фитиль. Армия получит надёжный бронзовый гладкоствол с фитильным замком. Это первое поколение, массовое и дешёвое, которое можно быстро раздать и быстро проверять по одному регламенту. Кремнёвый замок останется у лицензированных мастерских, которые пройдут расширенную проверку: он уже требует другой точности железа, другой подгонки и другой культуры ухода. Капсюль останется в Валье. Три уровня. Три поколения. Разрыв в два-три года между каждым.
Пока армия осваивает фитиль, мы уже на кремне. Пока лучшие мастерские доберутся до кремня, мы уже на капсюле. Пока кто-нибудь поймёт, что такое фульминат, мы будем на затворе.
Я поставил флакон с остатками ртути в ящик стола. Запер на ключ.
В кузне стучал молот. Бурт держал свою стальную работу, а в сушилке Хорст штамповал колпачки для следующей партии. За стеной Зир раздувал тигельную печь для очередного стального слитка. На стрельбище Раст привыкал к новому замку.
Три поколения. Фитиль, кремень, капсюль. На Земле между ними прошло триста лет. Здесь, в каменном сарае за кузней, я уложил их в одну неделю.
Оставалось найти ртуть.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 11. Испытание для короны

Том 3й: Право не бояться. Глава 11. Испытание для короны
Вейн приехал на пятый день после того, как ушло письмо Лора.
Не один. С ним поручик Генц, ещё один офицер, которого я раньше не видел, и четверо верховых из столичного гарнизона. Обоз из двух телег, на одной из них сундук с печатями военного ведомства. Конвой был скромным по столичным меркам, но для баронской дороги выглядел внушительно: семь верховых, две телеги, блестящие на солнце нагрудные знаки, выправка людей, которые привыкли к строю, а не к седлу.
Олаф заметил их с башни ещё до поворота тропы и послал гонца на стрельбище. Лор свернул занятия с группой Бремма, Тим увёл соседнюю учебную линию к казарме, а сам Лор вытер руки о штаны и пошёл к воротам. Я выходил из кузни, когда первая лошадь уже въехала во двор.
Вейн спешился тяжело. Дорога от Аркенбурга до Валье выматывала любого, а полковник был немолод. Пыль на камзоле, пот на лбу. Генц спрыгнул легче и сразу осмотрелся, как делал всегда: где выходы, где люди, сколько стволов у стены.
– Полковник. – Я пожал Вейну руку. – Не ждал так скоро.
Вейн снял перчатки. Потёр переносицу.
– Я не ждал, что Лор напишет то, что написал. И что вы это подпишете. В письме изложено достаточно, чтобы я понял: ехать нужно лично. – Он посмотрел на кузню, на стрельбище за ней, на дымок из печной трубы. – Капсюльное воспламенение, барон. Вы понимаете, что это слова, от которых у меня три ночи не было сна?
– Понимаю. Поэтому позвал вас сюда, а не описал в письме всё.
Второй офицер подошёл и коротко представился: майор Хеллер, инспектор артиллерийского парка. Сухой, длинный, с тонкими пальцами и привычкой прищуриваться, прежде чем сказать хоть слово. Вейн привёз его не случайно. Хеллер занимался арсеналами, учётом и нормами приёмки; именно такой человек нужен, когда речь идёт не о чуде, а о серийном оружии.
Я разместил гостей в доме. Обед, вода, час отдыха. Вейн от отдыха отказался.
– Барон. Покажите мне то, ради чего я сюда ехал. Потом поедим.
Стрельбище было готово с утра. Лор распорядился ещё до приезда гостей: три стола, три ружья, мишени на пяти дистанциях. Раст ждал у крайнего стола, ружьё за спиной. Бремм и Калле стояли в стороне со своей учебной линией: шестеро рядовых, неполная десятка для сержантской практики. Я попросил их остаться: пусть армейские люди Вейна увидят не только оружие, но и школу в работе.
Вейн, Генц и Хеллер встали у первого стола. Лор открыл тетрадь. Я подошёл к ружьям.
– Полковник. Три ствола. Три поколения. Каждое следующее делает предыдущее устаревшим.
Я взял первую аркебузу. Бронзовая, гладкоствольная, фитильный замок. Одна из ранних, с потёртым ложем и затёртой маркировкой.
– Первое поколение. Бронза, фитиль. Дальность сто пятьдесят шагов, перезарядка двадцать-тридцать секунд, в дождь не стреляет. Замок простой, освоить может любой крестьянин за три дня. Именно эта модель идёт в основу коронного стандарта, который я передал через Лора.
Раст взял аркебузу, зарядил, выстрелил. Мишень на полутора сотнях шагов. Попадание в корпус, чуть левее центра.
Хеллер прищурился. Генц сделал пометку в блокноте.
Я положил первую и взял вторую. Стальная, нарезная, кремнёвый замок. Запасная, под Грита и Фолька на следующий перевод.
– Второе поколение. Сталь, нарезной канал, кремнёвый замок. Точность на четыреста-пятьсот шагов, перезарядка двенадцать-тринадцать секунд, в лёгкий дождь работает, в ливень может дать осечку.
Раст перезарядил. Мишень на четырёхстах. Выстрел. Попадание в грудь.
Вейн молчал. Хеллер наклонился вперёд.
– Третье. – Я взял последнее ружьё. Стальное, нарезное, с новым замком, где вместо кремня стоял ударный курок с плоским бойком и затравочный стержень. – Сталь, нарезной канал, капсюльный замок. Точность та же, пятьсот шагов. Перезарядка восемь секунд. Осечек нет. В дождь, в снег, в грязь работает одинаково.
Раст взял ружьё. Привычно, как своё. Зарядил. Надел капсюль на стержень. Мишень на пятистах. Прицелился. Нажал.
Щелчок и выстрел слились в одно. Не было ни шипения фитиля, ни скрежета кремня по огниву. Нажал и ударило.
Попадание в центр мишени.
Раст перезарядил. Восемь секунд. Я считал про себя. Выстрел. Попадание. Перезарядка. Выстрел.
Три капсюля, три выстрела, три попадания на пятистах шагах. Раст опустил ружьё и отступил.
Вейн стоял не двигаясь. Генц перестал писать. Хеллер смотрел на стержень капсюльного замка, как человек, который пытается понять, что именно он только что увидел.
– Барон, – сказал Вейн. Голос ровный, но негромкий. – Дайте мне это ружьё.
Я протянул. Вейн взял его двумя руками. Покрутил. Заглянул в замок. Потрогал курок, стержень. Попробовал взвести. Попросил Раста показать капсюль.
Раст достал из кожаного мешочка медный кружок и положил на ладонь Вейну. Вейн повертел его. Крошечный. Меньше ногтя.
– Что внутри?
– Гремучая ртуть, – сказал я. – Взрывается от удара. Курок бьёт по капсюлю, вспышка через стержень уходит в порох. Мгновенно.
– Осечки?
– На испытаниях ноль из семи. На кремне одна осечка примерно на восемь-десять выстрелов.
Вейн положил капсюль на стол. Аккуратно.
– Сколько у вас этих капсюлей?
– Двести девяносто с лишним. Готовых. Ещё партию могу снарядить, когда Хорст штампует следующие колпачки. Но ртуть конечна. Во флаконе Марта было меньше четырёх унций, и следующая поставка из Каррена придёт через месяц, если перекупы не задержат и никто не перехватит её по дороге.
– Ртуть. – Вейн посмотрел на Лора. – Ещё одна зависимость?
– Ещё одна, – подтвердил Лор. – К сере, селитре, шамоту и Бурту теперь добавляется ртуть. Южный канал через двух перекупщиков.
Хеллер заговорил впервые.
– Барон. Позвольте вопрос практический. В строю двадцать стрелков. Десять с кремнёвыми замками, десять с капсюльными. Залп. Из десяти кремнёвых один-двое дают осечку. Из десяти капсюльных осечек ноль. Итого: вместо восемнадцати-девятнадцати пуль вы получаете двадцать. Разница в одну-две пули.
– Нет, – сказал Лор. – Разница в другом. После первого залпа строй перезаряжает. На кремне перезарядка тринадцать секунд. На капсюле восемь. Следующий залп на пять секунд раньше. И снова полный. Десять пуль из десяти стволов. Через восемь секунд ещё десять. Через восемь ещё. На минуте стрельбы десять капсюльных стволов дают около семидесяти пуль. Десять кремнёвых дают сорок пять-пятьдесят, и из них четыре-пять ушли в осечки. Дело не в точности одного стрелка. Дело в плотности огня линии.
Хеллер прищурился. Пересчитал что-то в уме. Кивнул.
– А по сырости журналы что показывают? Кремнёвый замок в ливень обычно даёт каждый третий-четвёртый выстрел в брак.
– На капсюле осечек в дождь не было ни одной, – сказал я. – Капсюль герметичен. Пока курок не ударил, ему всё равно, что снаружи.
Хеллер записал и эту строку.
Вейн сел на край стола. Тяжело, как садится человек, которому нужна минута.
– Барон. Я приехал, потому что Лор написал: «Новый тип воспламенения. Осечек нет. Перезарядка восемь секунд. Прошу инспекцию». Я думал, он преувеличивает. Он не преувеличивал.
Он помолчал.
– Арморн. Вы понимаете, что я сейчас смотрю на оружие, которое делает половину нашей собственной армии бесполезной? Копейщики, мечники, арбалетчики. Рота ваших стрелков на поле боя обнулит любой строй, который мы выставляли последние двести лет.
– Именно поэтому их нужно переучить, а не распустить. – Я сел напротив. – Полковник. Мечник, которого два месяца учат стрелять и перезаряжать, становится стрелком. Арбалетчик и того быстрее. Людей не нужно выбрасывать. Их нужно перевооружить и переучить. Для этого нужны три вещи: стволы, порох и инструкторы. Стволы по коронному стандарту могут лить мастерские по всему Аркену. Порох пойдёт через коронные склады и собственную линию. Инструкторы выходят отсюда.
Я кивнул в сторону Бремма и Калле, которые стояли со своей учебной линией у дальнего стола.
– Бремм и Калле через четыре дня заканчивают курс. Здесь у них пока неполная десятка, только шесть рядовых для сержантской практики. Но оба уже умеют вести стрельбы и разбирать ошибки. Отправьте их в два разных гарнизона, дайте каждому по двадцать стволов и месяц. Через месяц у вас две готовые стрелковые десятки и два инструктора, которые могут учить следующих.
Вейн посмотрел на Бремма. Тот стоял прямо, ружьё на ремне, руки за спиной.
– Бремм! Ко мне.
Бремм подошёл. Строевым шагом, лицо каменное.
– Покажи, что умеешь.
Бремм взял учебную бронзовую аркебузу. Зарядил. Выстрелил по мишени на полутора сотнях. Попал. Перезарядил за четырнадцать секунд. Выстрелил. Попал.
– Построй свою линию. Покажи залп.
Бремм повернулся. Коротко свистнул. Шестеро рядовых третьей группы подошли, встали в линию. Бремм скомандовал заряжание. Зарядили. Скомандовал прицеливание. Мишени на ста пятидесяти. Скомандовал огонь.
Шесть выстрелов ударили почти разом. Не залп, скорее тяжёлый хлопок с секундным разбросом. Четыре попадания из шести. Для учебной группы с бронзовыми гладкоствольными аркебузами на ста пятидесяти шагах это нормально.
Вейн повернулся к Калле.
– Ты. Что было не так?
Калле подумал. Коротко, без суеты. За месяц рядом с Растом он научился смотреть не на стрелка, а на мелочи.
– Третий справа дёрнул спуск. Левая рука не держала цевьё, ствол ушёл вправо. Пятый считал вслух при перезарядке и сбился на пороховой навеске, пересыпал, отдача у него будет сильнее. Бремм не заметил, потому что стоял за левым флангом.
Вейн посмотрел на меня.
– Кто его учил?
– Лор. Раст. Практика. Калле видит ошибки, которые Бремм пропускает. Бремм командует. Вместе они работают парой.
Хеллер что-то записал. Потом закрыл блокнот и убрал в карман.
Обед был в доме, за длинным столом, где обычно сидели я, Лор и Олаф. Кашу и солонину подали без церемоний. Вейн ел, не обращая внимания на простоту. Генц резал хлеб и молчал. Хеллер пил воду и думал.
Разговор за столом пошёл не о подвигах и не о будущем. Пошёл о числах.
– Темп производства стальных стволов? – спросил Хеллер.
– На данный момент один ствол в шесть-семь дней. За последние пять дней Бурт как раз довёл ещё один, а следующий стоит на примерке. Бурт ведёт ковку, станок берёт грубое сверление, я довожу даром канал и впаиваю эфирит, после этого станок возвращается за нарезкой. Узкое место: тигельная сталь. Одна плавка даёт один-два слитка, но часть уходит в трещины, перековку и выбраковку.
– Бронзовых?
– Серт держит два-три ствола в день по старой линии.
– Капсюлей?
– Двести девяносто в запасе. Если считать по навеске и потерям, одна унция ртути, около сотни капсюлей. Ртуть конечна.
– Логистика ртути?
– Юг, Каррен, через двух перекупщиков и аптекаря в Серой Броде. Если кто-нибудь вычислит, зачем мне ртуть, канал перехватят, как перехватили селитряный обоз.
Хеллер посмотрел на Вейна.
– Полковник. Капсюль хорош. Но массовый переход армии на капсюль при нынешнем снабжении ртутью невозможен. Ртуть слишком редкая и слишком дорогая. Для массовой линии кремнёвый замок остаётся единственным реалистичным вариантом.
– Именно так, – подтвердил я. – Коронный стандарт, который я написал, стоит на фитиле. Первое поколение: дёшево, массово, любой мастер освоит за месяц. Кремнёвый замок, второе поколение, пойдёт в лицензированные мастерские, которые прошли расширенную проверку. Капсюль остаётся в Валье. Три уровня с разрывом в два-три года между каждым.
Вейн отложил ложку.
– Барон. Значит, армия получает фитиль. Лучшие части получают кремень. А ваш узкий контур держит капсюль и стреляет на пятьсот шагов без осечек.
– Да.
– Мне это не нравится.
Я ждал этого. Вейн был армейским человеком. Он думал не о баронстве, а о регулярных полках.
– Полковник. Вам не нравится, что лучшее оружие не у армии. Я понимаю. Но если я сегодня отдам капсюль в армию, через три месяца рецепт фульмината утечёт. Через полгода его будут делать в Каррене, в Валлене, в Тарене. Через год каждый бандит на тракте будет стрелять без осечек. Разрыв нужен не для того, чтобы держать армию в слабости. Он нужен для того, чтобы у нас оставался следующий шаг, когда предыдущий перестанет быть секретом.
Вейн молчал. Хеллер смотрел на стол.
– Лор, – сказал Вейн. – Ваше мнение.
Лор закрыл тетрадь.
– Полковник. Барон прав. Если раздать всё сразу, через год у нас будет одинаковое оружие с обеих сторон и никакого преимущества. Гонка выигрывается не тем, что ты раздал то, что имеешь, а тем, что когда ты раздал, у тебя уже есть следующее.
Вейн встал. Подошёл к окну. За окном двор: кузня, литейка, стрельбище, казарма. Дым из печей, стук Бурта, далёкие хлопки: Калле продолжал занятия с учебной линией, а Тим смотрел за перезарядкой.
– Два ствола, – сказал Вейн. – Стальных, нарезных, с капсюльными замками. Я увезу их в столицу. Теодор должен увидеть сам. Не рассказ, не письмо. Ружьё в руках.
– Два ствола, – повторил я. – У меня сейчас три стальных нарезных в рабочем состоянии и один ещё в доводке. Растовый я не заберу: это его личное оружие. В резерве два, плюс четвёртый в доводке через несколько дней встанет в строй.
– Два из резерва. С запасом капсюлей.
Я посчитал. Два ствола Вейну, по тридцать капсюлей на ствол, шестьдесят штук. Из двухсот девяноста останется двести тридцать. Хватит, если не воевать.
– Согласен. С условием: стволы маркированы и ведутся по журналу. Каждый выстрел учитывается. Капсюли хранятся отдельно от пороха, в сухом закрытом месте, без нагрева. Рецепт фульмината не передаётся и не записывается. Ваши люди стреляют, а не разбирают капсюль на части.
– Принимается, – сказал Вейн.
Хеллер достал блокнот.
– Барон. Коронный стандарт, который вы передали. Я его прочитал по дороге. Толково. Три замечания: нет нормы на вес ствола, нет правил хранения пороха при транспортировке, нет описания контрольного отстрела при приёмке партии. Всё остальное приемлемо для первой редакции.
Я кивнул. Это были правильные замечания. Человек, который проверяет арсеналы, видит то, что я пропускаю: не только как стрелять, а как перевозить, хранить и принимать.
– Допишу. Лор, запиши.
Лор записал.
Вечером Вейн попросил показать пушку.
Я вывел его к северной позиции, где стояло одно из орудий. Заряд, чугунное ядро. Мишень: каменная стенка, сложенная для пристрелки в ста пятидесяти шагах.
Хоук зарядил. Далль подал. Вейн встал в десяти шагах от орудия. Генц за его спиной.
Выстрел. Стенка разлетелась. Каменная крошка осела на траву.
Вейн стоял молча. Потом повернулся и пошёл обратно к дому. Генц и Хеллер за ним.
У крыльца Вейн остановился.
– Барон. Сколько пушек у вас?
– Пять. Бронзовые, на лафетах. Пушечные стволы Серт льёт, лафеты собирает Бурт.
– Сколько нужно, чтобы закрыть границу с Тареном на западном участке?
Я не ожидал этого вопроса. Не прямо сейчас. Граница с Тареном была проблемой, о которой говорили в столице, но я думал, что до практических разговоров ещё месяцы.
– Если брать не всю границу, а только тот открытый коридор между рекой и перевалом, о котором у вас сейчас спорят в столице, то не меньше двух десятков орудий. Скорее двадцать-двадцать пять, если закрывать его всерьёз. Плюс расчёты, плюс порох, плюс ядра, плюс обоз.
– Через какое время?
– Серт делает один пушечный ствол за десять дней. Двадцать пять стволов, это восемь-девять месяцев. Если добавить вторую печь под пушечное литьё и ещё одного литейщика, можно сократить до пяти.
Вейн покачал головой.
– Пять месяцев. Тарен не будет ждать пять месяцев.
– Тарен не знает, что у нас есть. Пока.
Вейн посмотрел на меня.
– Пока. Слово, на котором держится половина вашей стратегии, барон.
Он ушёл в дом. Генц следом.
Утром, перед отъездом, Вейн вышел к воротам. Два стальных ствола, завёрнутых в промасленную ткань, уложены в сундук. Шестьдесят капсюлей в отдельном деревянном ящике, переложенные паклей. Копия коронного стандарта с моими дополнениями по трём замечаниям Хеллера.
Генц проверил крепления на телеге. Конвой уже сидел в сёдлах.
Вейн повернулся ко мне.
– Барон. Я доложу Теодору лично. Демонстрация будет во дворце, закрытая, для короля, Берта и Велля. Без посторонних. Если капсюль убедит короля так, как убедил меня, вы получите расширенный коронный заказ и приоритет на ртуть через казённые склады.
– Ртуть через казённые склады, – повторил я. – Это закроет главное узкое место.
– Может быть. – Вейн подтянул перчатку. – Если казначей согласится финансировать закупку редкого южного товара ради нескольких сотен медных кружков, которые он пока не видел в деле.
Велль был осторожным. Цифры на бумаге его не убеждали, он верил глазам и отчётам. Ствол в руках короля и выстрел без осечки скажут больше, чем любое письмо Лора.
– Полковник. Ещё одно.
Вейн ждал.
– Рост. Он жив, он на свободе, и он умеет выбирать цели. Обоз, склад, теперь может ударить по тракту между вами и мной. Два стальных ствола на телеге без серьёзной охраны на трёхдневном пути.
Вейн кивнул. Он об этом думал.
– Генц. Маршрут через Кленовую балку, не через Серую Броду. На постоялых дворах не вставать; если придётся ночевать, то только на коронном посту у столицы. Стволы не покидают сундук до дворца.
Генц коротко подтвердил.
Вейн сел в седло. Посмотрел на Валье сверху: двор, кузня, литейка, дым, стук, далёкие выстрелы на стрельбище.
– Арморн. – Он назвал меня по имени, без титула. – Через год то, что я сегодня видел, станет нормой для каждого полка в Аркене. Или нас сомнут те, кто не хочет этого видеть.
Он тронул лошадь. Конвой двинулся за ним. Телега с сундуком загремела по камням.
Лор стоял рядом.
– Барон. Вейн уехал другим человеком.
– Он уехал человеком, который увидел конец старой армии. И теперь ему нужно объяснить это людям, которые всю жизнь служили в старой армии.
Лор убрал тетрадь.
– Это будет труднее, чем сделать ствол.
Я не ответил. За кузней стучал Бурт, вытягивая очередную стальную заготовку. На стрельбище Калле вёл учебную линию через второй утренний цикл, а Тим следил, чтобы никто не торопился заряжать, нарушая при этом правильную технику. Раст чистил капсюльный замок у казармы, методично, не торопясь. Зир раздувал тигельную печь для следующей плавки.
Два ствола уехали в столицу. Осталось четыре стальных, если считать тот, что в доводке. Двести тридцать капсюлей. Бремм и Калле через четыре дня уедут вслед за Вейном, каждый в свой гарнизон. Коронный стандарт дописан. Ртутный канал пока жив, но не защищён. Рост не пойман.
Я развернулся и пошёл в кузню. Бурт ждал; шестой стальной слиток остывал на подложке, и к полудню его нужно было проверить на трещины.
Дорогие читатели возобновляю выкладку глав в ежедневном формате.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 12. Уходящие

Том 3й: Право не бояться. Глава 12. Уходящие
Бремм уехал на четвёртый день после Вейна.
Утром он построил учебную шестёрку на стрельбище в последний раз. Командовал залп, разбирал ошибки, потом снял ружьё с ремня и положил на стол. Учебную бронзовую аркебузу, не свою. Свою он получил с утра, перед строем: Лор выдал каждому из выпускников по стволу с маркировкой и вписал номера в журнал.
Калле стоял рядом и молчал. Он уезжал в другой гарнизон, на юго-запад, ближе к Серой Броде: Вейн так распорядился, чтобы устав заходил в армию двумя руками сразу, а не в одну казарму. Бремм получил западный, за перевалом, тот самый, откуда пришла группа. Два человека, два десятка стволов, два места, которые через месяц должны дать армии двадцать стрелков, способных построиться в линию, зарядить, прицелиться и выстрелить по команде.
Я вышел к стрельбищу, когда они уже заканчивали сбор. Лор стоял у стола с тетрадью.
– Барон. Бремм готов. Калле тоже. Стволы выданы, маркировка внесена. Порох, пули и мерки на две учебные недели каждому. Копия «Стального устава» у обоих.
Я кивнул. Посмотрел на Бремма. Широкоплечий, спокойный, с тяжёлыми руками и привычкой стоять так, будто его ветром не сдвинешь. Хороший сержант. Не блестящий, но надёжный.
– Бремм. Что ты скажешь своим людям в первый день?
Он подумал. Коротко.
– Скажу, что аркебуза стреляет дальше арбалета и бьёт ровнее лука, если руки стоят правильно. Скажу, что магический щит не спасает, когда стрелок держит дистанцию и не даёт магу времени. Скажу, что перезарядка фитильной бронзы — двадцать секунд, и кто сократит до пятнадцати, тот будет жить. Потом покажу.
– А если спросят про магов?
– Скажу, что маг начинает чувствовать угрозу шагов за сто пятьдесят. Щит ставит ближе. Если ты подпускаешь его на пятьдесят, сам виноват. Для обычной линии главное – держать свои сто пятьдесят-двести, стрелять по команде и не давать ему поднять голову. А дальнюю работу делают другие стволы и другие люди.
Лор посмотрел на меня. Я ответил коротким кивком. Бремм усвоил.
– Калле. Чем ты будешь заниматься в первые три дня?
Калле ответил быстрее Бремма. Он вообще думал быстрее, хотя говорил меньше.
– Первый день: разборка, сборка, безопасность. Без выстрелов. Второй день: сухая стрельба, положение тела, спуск. Третий день: первый боевой выстрел с половинным зарядом на пятьдесят шагов.
– Почему половинный?
– Потому что новичок дёргает спуск на полном заряде. Отдача его пугает, он начинает бояться ружья. На половинном заряде отдача слабая, а попадание видно. Он понимает, что оружие работает, и перестаёт бояться. Потом поднимаю заряд.
Раст, который стоял поодаль и чистил капсюльный замок, поднял голову.
– Правильно, – сказал он. Тихо, без улыбки.
Я не стал ничего добавлять. Калле сам пришёл к этому методу на третьей неделе, когда один из рядовых учебной шестёрки после первого залпа побелел и не мог перезарядить, пока не выпил воды и не посидел минуту.
– Лор. Сопроводительные письма?
– Написаны. Одно Вейну через Генца, два командирам гарнизонов. Бремм и Калле передают лично, вскрывать имеет право только адресат.
Я достал два запечатанных конверта. Отдал каждому.
– Бремм. Калле. Вы первые, кто вынесет отсюда не ствол, а школу. Ствол можно украсть. Школу нельзя. Через месяц я жду от вас письмо через коронный пост. В письме: сколько людей стреляют, сколько попадают на сто пятьдесят, сколько перезаряжают быстрее пятнадцати секунд. Цифры, не рассказы.
Бремм взял конверт. Убрал за пазуху.
– Есть, барон.
Калле сделал то же самое. Молча.
Они ушли через час. Бремм на запад, через северный перевал, к своему гарнизону. Калле на юг, к Серой Броде и дальше. Шестеро рядовых разделились по сержантам: трое ушли с Бреммом, трое с Калле — учебная база сержантов на эти месяцы становилась их первым ядром в гарнизонах. За каждой группой шёл вьючный мул со стволами и отдельная лёгкая тележка под порох, свинец, мерки и шомпола.
Лор проводил их до ворот. Вернулся.
– Барон. Учебная площадка пустая.
– Не надолго. Если столичная демонстрация пройдёт как надо, Вейн пришлёт четвёртую группу через шесть недель.
– Шесть недель, – повторил Лор. – Без учебной группы аркебузная линия стрельбища работает только на Раста, Грита, Фолька и Тима. Хоук и Далль остаются на пушечном расчёте, но это другой расход. Порох сэкономим.
Экономия пороха была не шуткой. После поджога склада Марта сера шла малыми партиями, и каждый учебный залп стоил серебро.
***
На третий день после отъезда Бремма и Калле вернулся гонец от Марта.
Мальчишка лет четырнадцати, которого Март использовал для коротких записок. Худой, грязный, с заляпанным глиной плащом. Олаф впустил его через ворота и привёл ко мне.
Записка была на тонкой полоске бумаги, свёрнутой трубкой. Почерк Марта, торопливый, без пробелов. Я развернул.
«Барон. Кессель вернулся. Говорит, что Рост ушёл с тракта. Два человека Роста заходили в Валлен три дня назад. Крис узнал через грузчика на постоялом дворе. Они спрашивали про литейщиков и про мастерскую, которая лила трубы. Мастерская Гальта закрыта, Гальт уехал. Куда – не знаю. Рост ищет не нас. Рост хочет сделать оружие. Объяснять долго. Жду ответ. М.»
Я перечитал. Потом позвал Лора.
Он пришёл со стрельбища. Прочитал. Поднял голову.
– Рост ищет копии.
– Да.
Лор сел на лавку у стены. Потёр лоб.
– Барон. Зачем?
Я положил записку на стол. Сел напротив.
– Две причины. Первая: он хочет найти мастера, который уже льёт стволы, и заставить его лить для своих. Рост потерял Гильдию, потерял формальный статус, но ему нужно оружие. Он маг координационного типа. Он не будет ковать сам. Он найдёт того, кто кует, и возьмёт его.
– А вторая?
– Вторая хуже. Он хочет доказать, что технология расползается неуправляемо. Что я не могу её контролировать. Что коронный стандарт – бумажка, которая ничего не защищает. Если Рост представит это Дайну или кому-нибудь из оставшихся людей в Совете, он получит аргумент: вот, Арморн выпустил джинна, который убивает стрелков и которого никто не контролирует. Виноват не маг, который зажёг склад. Виноват барон, который изобрёл гром.
Лор молчал. Записка лежала на столе.
– Барон. Гальт уехал. Но мастерская его не единственная. Вы сами говорили: двое литейщиков Мора исчезли из Вальтергейма после трибунала. Один ушёл в Каррен. Второй, видимо, был в Валлене. Если Рост найдёт кого-нибудь из них раньше нас...
– Он получит и мастера, и историю, которую можно рассказать в столице.
Лор достал тетрадь. Записал.
– Что отвечаем Марту?
Я подумал. Записка требовала ответа, но ответ не мог быть длинным. Гонец ждал.
– Пиши: «Следить за следом Гальта. Не трогать. Если появятся люди Роста снова, зафиксировать: сколько, куда пошли, с кем говорили. Крису оформить всё письменно. Я напишу Ренарду отдельно. М.»
Лор написал. Я запечатал. Гонец ушёл.
***
Ренарду я писал вечером, при свече, на столе рядом с черновиком дополнений к коронному стандарту.
Письмо было коротким. Три абзаца. Первый: Рост замечен на линии Валлена, вероятно ищет беглых литейщиков и следы кустарных копий. Второй: если Рост получит мастера и ствол, он использует это против легитимности коронного стандарта. Третий: прошу информировать Крейн.
Я не писал Крейн напрямую. После визита она вернулась в Аркенбург и держала формальную инспекционную линию. Если я начну писать ей часто, кто-нибудь из людей Дайна это заметит. Ренард был тоньше. Он умел передавать то, что нужно, тем, кому нужно.
Запечатал. Отложил. Гонцу на коронный пост отдам утром.
Потом открыл черновик стандарта. Три замечания Хеллера я дописал ещё при Вейне: норма на вес ствола, правила хранения пороха при транспортировке, контрольный отстрел при приёмке партии. Лор добавил ещё два пункта из практики последних недель: минимальное расстояние между стрелками в линии и порядок передачи ствола от одного стрелка другому.
Шесть страниц превратились в восемь. Документ рос, и вместе с ним росло ощущение, что я пишу не инструкцию, а конституцию новой армии. Не хватало только подписи Вейна и печати Велля.
Но Вейн ехал в Аркенбург с двумя стволами и ящиком капсюлей. Если демонстрация перед Теодором пройдёт так, как я рассчитывал, стандарт получит коронную печать в течение месяца. Если нет...
Я отложил перо. За стеной стучал Бурт. Шестой стальной слиток, тот, что остывал на подложке в день отъезда Вейна, прошёл проверку на трещины, и Бурт начал ковку. Ритм ударов был ровный, размеренный. Бурт уже не торопился. Он знал, где сталь терпит нажим, а где ломается.
Зир работал у тигельной печи. Я слышал ровный гул горячего дутья, знакомый с тех пор, как мы впервые подняли температуру до полутора тысяч градусов. Без Зира этот гул не звучал бы. Без его дара тигельная сталь оставалась бы чугуном.
Я вернулся к столу. Стандарт подождёт до утра. Письмо Ренарду уйдёт на рассвете. Завтра нужно спуститься в шахту с Эвертом и проверить состояние западного штрека. Серебряная жила никуда не делась, но если я буду откладывать осмотр, рабочие доберутся до неё раньше, чем я решу, что с ней делать.
***
Утром Олаф остановил меня у ворот.
– Барон. Функ.
Я остановился. Функ сидел в хозяйственном подвале третью неделю. Не в яме, не в цепях. В сухой каменной комнате с соломенной подстилкой, кружкой воды и мисками каши дважды в день. Олаф проверял его каждое утро.
– Что с ним?
– Молчит. Ест. Не просится. Не жалуется. Но вчера сказал Олсу... нет, постовому, не Олсу, Олс в Серой Броде. Сказал постовому, что хочет говорить с бароном.
– О чём?
– Не сказал. Просто: «Скажи барону, что хочу говорить».
Я посмотрел на Олафа.
– Ты ему веришь?
– Нет. Но он три недели сидит тихо и жрёт кашу. Если бы хотел соврать, давно бы начал.
Это было по-олафовски. Грубая логика, но рабочая.
– Ладно. После шахты.
Я спустился в шахту с Эвертом. Третий ярус, западный штрек. Эверт шёл впереди с фонарём, я за ним. Воздух был холодный, с привкусом мокрого камня. Зир проветрил штрек утром, но сырость всё равно висела в горле.
Серебряная жила шла по правой стенке. Тонкая, в палец, с характерным тусклым блеском. Эверт провёл по ней рукой.
– Барон. Она уходит вглубь. Я проковырял на ладонь, там расширяется. Может быть тонкой. Может быть нет.
– Руду никому не показывал?
– Нет. Вы просили. Рабочие копают эфирит по восточному штреку, сюда не заходят. Но если вы хотите узнать, сколько серебра в жиле, нужно расширить ход. А расширить ход без людей нельзя.
Я потрогал жилу. Холодная, твёрдая. Если серебра хватит хотя бы на несколько фунтов, это уже аргумент для Велля: шахта Валье даёт не только эфирит, но и серебро. Если жила окажется большой, это изменит баланс отношений с казной.
Но если о серебре узнают раньше, чем я буду готов, ко мне приедут не из казны. Приедут охотники за быстрым золотом. Чиновники, которые захотят долю. Бароны, которые захотят спорить о границах.
– Эверт. Пока закрой вход в западный штрек. Скажи рабочим, что свод ненадёжный. Через неделю мы расширим ход вдвоём, ночью.
Эверт кивнул. Он не спрашивал зачем. За месяцы работы в шахте Валье он привык, что барон иногда говорит вещи, которые понимаешь потом.
***
К Функу я пришёл после полудня.
Он сидел на соломе у стены. Грязный, обросший, но не больной. Глаза живые. Когда я вошёл, он встал.
– Барон.
– Ты хотел говорить.
Функ потёр ладони. Привычка, которую я замечал ещё когда он работал в шахте.
– Барон. Я знаю, что вы знаете. Про письма. Про то, что я передавал сведения.
– Знаю.
– Я не передавал чертежи. Я не видел чертежей. Я передавал числа. Сколько стволов видел во дворе. Сколько раз стреляли на стрельбище. Сколько мулов уходило к Серой Броде.
– Кому?
Функ помолчал.
– Человек на тракте. Встречались раз в две недели у ручья за северной тропой. Он не называл себя. Платил серебром. Говорил с акцентом.
– Западный акцент?
– Нет. Столичный. Ровный, без растяжки.
Столичный. Не валленский, не вальтергеймский. Это было новое.
– Когда последний раз встречался?
– За пять дней до того, как меня заперли. Он не пришёл. Я ждал час и ушёл.
– С тех пор тишина?
– Тишина.
Я смотрел на него. Функ не выглядел как человек, который лжёт ради свободы. Он выглядел как человек, который устал сидеть и решил, что правда дешевле, чем ещё три недели каши в подвале.
– Функ. Ты знал, на кого работаешь?
– Нет. Думал, торговец. Вроде Марта, только чужой. Потом понял, что не торговец. Но уже получал серебро.
– Сколько всего?
– Четыре монеты за два месяца. Мало.
Четыре серебряных за сведения о темпе производства целого оружейного контура. На «Прометее» за такое давали двадцать лет строгого режима. Здесь, в Аркене, хватало верёвки.
– Функ. Я могу тебя повесить. Ты знаешь это.
Он знал. Лицо не изменилось.
– Знаю, барон.
– Но ты мне нужен. Не как шпион. Как человек, который знает, где стоит связной и как выглядит передача. Ты выйдешь отсюда. Будешь работать у Хорста на грубой подготовке глины и топлива, не на формах и не рядом с чертежами. Из баронства ни шагу. Олаф будет знать, где ты в каждый час дня. Если связной появится снова, ты скажешь мне. Не Олафу, не Лору. Мне.
Функ смотрел на меня.
– Это не милость, – сказал я. – Это расчёт. Ты полезнее живой и на виду, чем мёртвый в канаве. Если обманешь, Олаф не будет спрашивать.
Функ кивнул.
– Понял, барон.
Я вышел. Олаф ждал у двери.
– Выпусти его завтра утром. К Хорсту, на грубую работу, под взглядом. К формам и замерам не подпускать. Не объясняй.
Олаф хмыкнул. Промолчал. Пошёл к воротам.
***
Вечером Лор зашёл в кабинет. Сел, положил тетрадь на стол.
– Барон. Три вещи.
– Давай.
– Первая. Раст за эту неделю выпустил двадцать пять капсюлей, сегодня восемь. Попаданий семь из восьми на четырёхстах. Один промах по его вине, не капсюля. Он добивает привычку к замку. Через несколько дней выйдет на свой нынешний потолок.
– Хорошо. Вторая?
– Бурт довёл шестую стальную заготовку до бруска. Завтра сверление. Если пройдёт без трещин, через четыре дня у нас будет ещё один готовый ствол. Итого четыре стальных в Валье, плюс два у Вейна.
– Третья?
Лор открыл тетрадь. Показал страницу с таблицей.
– Запас капсюлей. Двести пять после сегодняшних стрельб Раста. Ртути на новую партию нет. Следующая поставка через три недели, если канал Марта не перекроют. Если перекроют, капсюльный контур через месяц встанет. Раст вернётся на кремень.
Двести пять. Восемь выстрелов в день на практику, значит, двадцать пять дней. Плюс резерв на бой, который нельзя трогать. Тридцать капсюлей минимум. Значит, рабочий запас на двадцать дней учебных стрельб. Три недели, если не воевать.
– Лор. Сократи Расту практику до пяти капсюлей в день. Остальное кремень. Ему полезно не забывать старый замок.
– Принято. – Лор записал. – Барон. Ещё одно. Не в тетради.
Я подождал.
– Функ. Вы его выпускаете.
– Да.
– Олаф не одобряет.
– Олаф не обязан одобрять. Олаф обязан следить.
Лор закрыл тетрадь.
– Барон. Если Функ свяжется с тем же человеком, мы получим не информацию. Мы получим дезинформацию, которую он передаст наружу. Вы это планируете?
Я посмотрел на него. Лор думал на два шага дальше большинства людей в этом баронстве. Именно за это его прислал Вейн.
– Да. Пока — только увидеть, придёт ли связной. Если придёт, мы узнаем, жив ли канал. Если канал жив, тогда решу, что именно пустить в обратную сторону.
Лор кивнул. Встал.
– Спокойной ночи, барон.
Он вышел. Я остался за столом. За стеной Бурт уже не стучал, кузня затихла. На стрельбище тишина. Зир ушёл к себе после вечерней плавки. Раст, вероятно, сидел у казармы и чистил ружьё при последнем свете.
На столе лежали: черновик стандарта, письмо Ренарду, записка Марта и два чистых листа, на которых мне нужно было написать рапорт для Велля о состоянии шахты. В рапорте не будет серебра. Только эфирит, только лицензионный контур, только то, что можно показать.
Я взял перо. За окном темнело. Первый фонарь зажёгся на башне, где Олаф ставил ночного постового.
Пять стальных стволов в Валье. Двести пять капсюлей. Рост где-то на западе ищет мастеров и копии. Март собирает сеть заново. Бремм и Калле в пути к гарнизонам, которые ещё не знают, что старая армия умерла.
Я начал писать.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 13. Серебряная ночь

Том 3й: Право не бояться. Глава 13. Серебряная ночь
Эверт пришёл за мной в час, когда баронство уже спало. Ровно через неделю после того утра в шахте, как и условились.
Он не стучал. Открыл дверь кабинета на ширину ладони, заглянул, дождался, пока я подниму голову от стандартов, и кивнул. На нём была старая куртка с заплатой на локте и шахтёрский ремень с тремя клиньями, молотком и кожаным мешочком для проб. Фонарь он не зажигал: в коридоре хватало света от свечи у дежурного.
– Барон. Свод проверил, крепи поставил. Воздух в штреке тяжёлый, но дышать можно. Зир раздул вентиляцию час назад, я ждал, пока пыль осядет.
Я отложил перо. Стандарт лежал почти готовый, восемь страниц с поправками Хеллера и двумя добавлениями Лора. Завтра я сяду переписывать набело, сегодня нужно решить другое.
– Олаф знает?
– Знает с того вечера. Поставил Вига у входа в шахту. Никого не пускает до утра, ни рабочих, ни Хорста с глиной, ни даже Бурта, если тому вдруг приспичит зайти за инструментом.
– Бурт?
– Спит. Он три ночи стучал, четвёртую отсыпается. Слиток вышел без трещин, он успокоился.
Я взял с крюка плащ. Тёплый, шерстяной, с подкладкой. В шахте всегда холодно, а в западном штреке, где сырость держится у самой стены, особенно. Сапоги стояли у двери, разношенные, с подбитыми подошвами. Эверт смотрел, как я обуваюсь, и не торопил.
– Инструмент?
– Зубило, молоток, два клина и долото. Большего не нужно. Жила в палец, мы возьмём кусок длиной в локоть и широтой в ладонь, не больше. Если пойдёт глубже, увидим. Если нет, прикроем и забудем до зимы.
Мы вышли через заднюю дверь. Двор спал. Только у казармы тлел уголёк трубки кого-то из дозорных, да под навесом у литейки слышалось ровное дыхание спящего на тюфяке Хорста. Зир сидел у тигельной печи с книгой, как делал почти каждую ночь, когда плавка не требовала внимания. Он поднял голову, увидел меня, кивнул и вернулся к чтению. Зир знал, что в шахту вход не для всех.
Виг встретил нас у входа в выработку. Молчаливый, с аркебузой за спиной. Учебной, с фитилём, не парадной. Лор настоял, чтобы у ночного поста было оружие, к которому привык не один человек.
– Барон. Никого не было. Раз только Хорст вышел до ветру, я его развернул, он даже не спросил.
– Хорошо. Стой здесь до утра. Если Олаф сменит, скажешь, что мы вдвоём в западном штреке. Никаких имён. Никаких объяснений.
Виг кивнул. Эверт зажёг фонарь от его огнива, и мы пошли вниз.
Воздух в первом ярусе был сухой и пыльный. Эфирит в восточном штреке слабо отсвечивал синим в трещинах стены, ровным неярким мерцанием, к которому я давно привык. Мы свернули направо, ко второму ярусу. Там потолок проседал, и Эверту приходилось наклонять голову. Лестница на третий ярус скрипела под весом, но держала: Эверт перебрал ступени неделю назад, когда понял, что этот ход придётся посещать чаще.
В третьем ярусе фонарь высвечивал только круг шагов на пять. За кругом темнота сжималась в плотную, осязаемую массу. Я шёл за Эвертом и считал шаги: тридцать два до развилки, ещё восемнадцать по правой ветке, потом поворот налево и западный штрек.
Запах стал другим. Вместо сухой пыли пришла влажная тяжесть камня, который никогда не видел солнца. Где-то капала вода, ровно, через равные промежутки.
Эверт остановился у деревянной заставы, которую он сам сколотил три дня назад. Грубо, из четырёх досок и поперечины, с табличкой, где углем было выведено: «Не входить, свод».
– Вход я заложил для рабочих, – сказал Эверт. – Доски снимаются за минуту. Я могу один, могу с вами. Как удобнее.
– Снимем вдвоём.
Мы сняли доски. Эверт прислонил их к стене аккуратно, чтобы потом поставить обратно так же, как стояли. Я поднял фонарь повыше.
Серебряная жила шла по правой стене на уровне груди. Тонкая полоса с тусклым блеском, чуть шире пальца. Я провёл по ней ладонью. Холодная, гладкая, чужая. Эверт подошёл рядом, коснулся ниже моего и кивнул.
– Здесь начинается. Уходит в сторону и вниз, я ладонью прощупал ход вглубь, на ладонь, может чуть больше. Дальше не лез, ждал вас.
– Бери зубило. Откалывай по верху, я с боку. Куски складывай в мешок. Если жила пойдёт шире, остановись и позови меня. Если сузится, тоже.
Эверт взял зубило. Я подобрал второй молоток и встал слева от него. Удары пошли тихие, короткие. Эверт умел работать в шахте без лишнего шума: он бил под углом, гасил отдачу плечом и не давал металлу звенеть. Я повторял его технику. Мой дар вошёл в камень и подсказал, где порода крошится, а где держится в монолите. Я работал по слабым местам.
Через четверть часа мы выбили первый кусок. Серовато-белый, с тёмными прожилками, тяжелее обычного камня. Эверт повертел его в свете фонаря.
– Серебро. Не самородное, в породе. Но богатая. Я такую только в карьере у Кирша видел, и там она шла в палец, не в ладонь, а здесь, – он провёл пальцем по сколу, – здесь местами на две трети ширины серебряное.
– Сколько примерно потянет с локтя?
Эверт подумал.
– Если жила выдержит толщину, фунт. Может, полтора. С трёх локтей, считая глубину, четыре-пять фунтов чистого металла после плавки. И это только то, что мы видим.
Четыре-пять фунтов. По столичным ценам это сорок-пятьдесят золотых корон с трёх локтей выработки. С участка длиной в десять локтей могло получиться столько, сколько Валье зарабатывало за три месяца.
Я не сказал этого вслух. Эверт сам всё посчитал, я видел по его лицу.
– Эверт. Никому. Даже Бурту. Даже Лору. Даже Олафу до моего слова.
– Знаю, барон. – Он поднял мешок и затянул горловину. – Я в этом деле тридцать лет. Серебро находить я научился раньше, чем молчать о нём. Одно без другого не живёт.
Мы поработали ещё час. Жила не сужалась. Наоборот, после трёх ударов под наклон она расширилась пальца на полтора, и Эверт остановился, поднял фонарь и долго всматривался в скол.
– Барон. Здесь не жила. Здесь край пласта.
Я посмотрел.
– Объясни.
– Жила идёт лентой, узкой, ровной. Я думал, у нас лента. А по сколу видно, что серебро уходит вглубь не полосой, а пятном. Может быть карман. Может быть гнездо. Если карман, фунтов десять-двадцать. Если гнездо, не знаю. На моей памяти таких гнёзд два было в Аркене за всё время, и оба в королевских разработках.
Я опустил молоток. Холод от стены проник через куртку. Я отступил на шаг и посмотрел на неровную выработку, которую мы успели сделать. Шрам на стене длиной в локоть, глубиной в ладонь. За ним лежало то, чего я не планировал и о чём в Аркенбурге не должны узнать раньше, чем я решу, через кого и как.
– Закрываем. На сегодня хватит.
Эверт кивнул. Молча. Он не спросил, почему я не хочу копать дальше прямо сейчас, хотя видел, что жила открыта и ждёт. Эверт уже понял, что серебро здесь не главное.
Мы заложили скол щебнем и глиняной замазкой, которую Эверт принёс в кожаном ведёрке. Сверху насыпали пыли и притоптали. Свежий камень на старом не спрячешь от того, кто умеет смотреть, но обычный рабочий не заметит. Доски заставы поставили обратно. Я добавил к табличке пару трещин углем, чтобы выглядела старее.
Мешок с пробой Эверт нёс на плече. Я шёл сзади и прислушивался. Воды стало больше; где-то в дальнем боковом штреке, который мы бросили ещё летом, с потолка сочилось сильнее обычного.
– Эверт. Вода.
– Слышу. Ниже горизонта пошла. Через неделю, если не остановится, придётся ставить лоток или поднимать.
Лоток или поднимать. Лишняя работа, лишние руки, лишние глаза. Я добавил это к мысленному списку проблем, который пополнялся быстрее, чем сокращался.
Виг встретил нас у входа. Не стал смотреть на мешок. Я кивнул ему, и мы прошли в кладовую за домом, где у Эверта было подобие лаборатории: глиняный горн, тигель, форма для слитков и весы из латуни, которые Март привёз ещё в прошлом году. Простые рычажные, с двумя чашами и набором гирек.
Эверт высыпал куски на стол. При свете масляной лампы они выглядели иначе, чем в шахте: серое перемежалось белым, и скол местами отсвечивал тёплым, мягким блеском.
– Барон. Чтобы сказать точно, нужно плавить. Породу отделить, серебро в королёк свести, потом взвесить. На один кусок час, с вашим даром меньше.
– Возьми один. Самый мелкий. Остальное в железный ящик и на два замка.
Эверт выбрал кусок размером с куриное яйцо. Расколол молотком на четыре части. Три убрал в ящик, четвёртую положил в тигель. Запустил горн, развёл огонь, накрыл крышкой с поддувом. Я подошёл и тронул тигель ладонью. Дар вошёл в керамику и помог удержать ровный нагрев. Эверт не спрашивал, что я делаю; он знал, что плавка с моим участием идёт быстрее и чище.
Через четверть часа порода поплыла. Сверху всплыл шлак, тёмный и пористый. Эверт снял его деревянной ложкой и сбросил в ведро. На дне тигля осталась расплавленная масса, тяжёлая, с серебристым отливом. Эверт перелил её в форму. Форма зашипела, металл сел.
Через минуту слиток остыл достаточно, чтобы взять щипцами. Эверт положил его на чашу весов. На вторую чашу пошли гирьки.
Унция. Полторы. Две.
Эверт остановился на двух с третью.
– Из куска весом в семь унций руды – две и треть унции чистого серебра. Тридцать с лишним процентов. Барон, такого выхода я в жизни не видел.
Я смотрел на серебряный королёк размером с ноготь. Он был тёплый, и в нём отражалось пламя лампы. Маленький, безобидный кусочек металла, из-за которого Валье могло потерять всё.
– Эверт. Слиток в железный ящик. Шлак в печь, перетопить с угольной пылью. Тигель отмыть до чистого. Лампа потушена. Уходи через заднюю дверь, иди мимо казармы, не через двор.
– Понял.
Он сделал всё за десять минут. Я остался один в кладовой. Перед тем как выйти, я сел на лавку и закрыл глаза. Поясница болела от ночной работы в наклоне, плечи ныли. Я не двадцатилетний барон Арморн в эту минуту. Я сорокапятилетний главный инженер «Прометея», который в очередной раз обнаружил, что нашёл слишком много.
Утром я позвал Олафа.
Он пришёл с обходом за плечами: успел проверить караул, посмотреть на лошадей, переговорить с Вигом. Виг доложил коротко: барон ходил в шахту с Эвертом, вышел в третьем часу, ничего необычного. Олаф этим удовлетворился и не стал спрашивать у меня подробностей. Он умел не задавать вопросы, на которые я не хотел отвечать.
– Олаф. Серебро в шахте есть.
Он сел напротив. Не на стул, на табурет у стены, как привык за двадцать лет.
– Сколько?
– На сегодня доказано: тридцать процентов в породе, по две унции чистого с куска весом в семь. Жила похожа не на ленту, а на гнездо. Эверт говорит, что таких гнёзд в Аркене два за всё время, и оба ушли короне.
Олаф провёл ладонью по щеке. Бельмо его глаза, как всегда, смотрело мимо, второй глаз прямо на меня.
– Барон. Если о серебре узнают, к нам приедут раньше, чем мы успеем повернуться. Не казначей. Чиновники второго ряда. Соседи. Бароны, которые помнят, что северная граница нашего баронства спорная. Кирш с юга, который захочет долю за то, что у него карьер истощился, а у нас открылся. И главное – Аркенбург узнает, что мы скрыли находку.
– Не скрыли. Не успели сообщить.
– Барон. – Олаф усмехнулся одной стороной рта. – Это разница для бумаги. Для людей разницы нет.
Он был прав. Я смотрел на стол, где лежал черновик стандарта, письмо Ренарду и записка от Марта.
Я мог продержать жилу в тайне ещё месяц-два. Расширить ход с Эвертом, дождаться второй и третьей пробы, понять окончательно — лента, карман или гнездо. Но каждый день молчания о таком серебре играет против тебя: рабочий, случайно забредший в западный штрек, лишняя свеча у Эверта в кладовой ночью, чужой глаз в Серой Броде. Велль узнает в любом случае. Вопрос — от кого первым.
– План такой. Эверт никому не говорит. Ход закрыт под предлогом ненадёжного свода. Мы не разрабатываем жилу больше, чем нужно для одного слитка раз в две недели. Слитки уходят отдельным каналом, не через Марта. Нужен человек, который не знает, что везёт.
– Не Бурт.
– Не Бурт. Бурт ведёт сталь, ему лишнего груза не нужно. И не Хорст: он гончар, не курьер. Подумай сам, кого можно взять на одну поездку без объяснений.
Олаф помолчал.
– Может быть, Дан.
Я поднял голову. Дан, валленский подмастерье. Выжил после разрыва кустарной аркебузы; левую руку до сих пор держал бережно — рана уже не кровила, но сила в кисть возвращалась медленно. На формовку к Хорсту он вышел только вторую неделю, до этого отлеживался. Тихий, неторопливый, выученный молчать ещё в мастерской Гальта. Чужой в Валье и поэтому не связанный с местными слухами.
– Дан повезёт один официальный свёрток и не будет знать, что внутри. Кому?
– Веллю, – сказал я. – Напрямую. Через коронный пост у Серой Броды, с письмом, в котором я укажу: проба руды, найденной при подготовке вентиляционного ствола. По форме это уведомление, не утаивание. По сути это работа с казной до того, как казна услышит чужие голоса.
Олаф кивнул.
– И Ренард?
– Ренарду напишу отдельно. Без подробностей о серебре. Скажу, что у нас есть новая статья дохода, которая может усилить позицию казны и должна остаться за пределами гильдейских интересов. Он поймёт, не спросит лишнего.
– А Крейн?
– Через Ренарда. Так же, как с Ростом.
Олаф встал. У двери остановился.
– Барон. Валленский след за ним тянется.
– Поэтому не к Марту и не к лавкам. На коронный пост, под печать, с обратной дорогой мимо тракта. Если кто спросит, он несёт документы по стандарту. Для чужих он подмастерье с больной рукой, а не человек из мастерской Гальта.
– Дан не дурак. Он видел, как у Гальта прятали стволы в свёртках с сапогами. Если повезёт три раза с одинаковым весом, он догадается, что везёт металл, а не сапоги.
– Знаю. На пятый раз я расскажу ему сам. До пятого раза я хочу понять, как ходит наш канал и где он рвётся.
Олаф вышел. Я остался за столом.
Письмо Веллю получилось длиннее, чем я планировал. Восемь строк казались мало, двенадцать слишком напирали. Я остановился на десяти.
«Лорд-казначей. При подготовке вентиляционного ствола в шахте Валье обнаружена руда с содержанием серебра. Первая проба на семь унций руды дала две и треть унции металла. Жила невелика, оценить запас точно сейчас нельзя. Прошу указаний по дальнейшим действиям и направляю первую плавку курьером для проверки в столичных весах. С уважением, Арморн ди Валье».
Без слова «гнездо». Без оценки запаса в фунтах. Без обещаний. Велль не любил людей, которые продают будущее раньше, чем поставили его на стол. Я сказал ему ровно то, что мог подтвердить пробой и весами.
Слиток в две и треть унции я запечатал в маленький свёрток. Снаружи холщовая ткань, внутри слой воска, под воском кожа, под кожей металл. Сверху печать Валье. Печать настоящая: если отдать слиток без неё, любой грамотный чиновник заподозрит подмену. С печатью свёрток выглядит как обычная официальная отправка, какую Валье уже посылало в столицу с рудными пробами эфирита.
Дан пришёл к полудню, вызванный через Хорста. Грязный с формовки, в холщовой рубахе, сапоги в глине. Он стоял у двери, глядя в пол. Привычка, которая не отучивается за пару недель работы у нового хозяина.
– Дан. Поедешь к Серой Броде. На коронный пост. Передашь свёрток лично смотрителю поста, в руки. Если смотрителя нет, ждёшь, не отдаёшь никому, даже его помощнику. Возьмёшь расписку с печатью поста. Возвращаешься через Кленовую балку, не через тракт. Время в пути – три дня туда, три обратно. Обоз пойдёт с тобой до Кривого оврага, дальше один. Нагрузка на двух мулов, ты, мерин под седло.
Дан поднял глаза. Не на свёрток. На меня.
– Барон. В свёртке что?
– Документы. Вес небольшой, но государственный. Если потеряешь, будешь отвечать, как за документы, не больше. Не вскрывать. Печать сорвана – ты лжёшь. Печать цела – ты выполнил.
Он подумал. Я смотрел, как он считает в уме: что значит «государственный», какой риск, какая выгода.
– Принято, барон.
– Виг пойдёт с обозом до Кривого оврага. Там разойдётесь: он назад в Валье, ты к коронному посту. Возвращаться будешь через Кленовую балку, как я сказал.
– Когда?
– Завтра на рассвете.
Дан кивнул и вышел. Я остался с письмом Веллю на столе. К нему я добавил три строки в конце – о коронном стандарте, который передал мне на сверку Хеллер, и о том, что текущая редакция учитывает все три замечания. Это была мелочь, но она напоминала Веллю, что я работаю по правилам, а не вокруг них.
Вечером Лор пришёл с тетрадью.
– Барон. Раст вышел на свой потолок. Сегодня пять выстрелов на капсюле, без осечек. Сводный результат: семь из семи на четырёхстах, шесть из семи на пятистах. Дальше расти будет уже не он, а оружие. Если будет.
– Будет. Бурт довёл седьмой слиток, восьмой остывает.
– И ещё одно, – сказал Лор. – Виг видел вас с Эвертом ночью. Не подаёт виду. Но я предпочёл бы, чтобы он знал, что нужно молчать, а не догадывался.
Я посмотрел на Лора. Он не спрашивал, что было в шахте. Он говорил о людях.
– Сходи к нему. Скажи: ночные обходы барона по западному штреку – часть работы по укреплению свода, никому не пересказывать. Без деталей.
– Понял.
Лор вышел. Я сел к окну. Внизу, на стрельбище, Тим разбирал с двумя рядовыми из внутренней линии порядок зарядки. Раст у казармы чистил замок. Зир переходил от тигельной печи к шахте – вечерняя проверка вентиляции. Хорст укладывал просохшие пустые медные колпачки в деревянный ящик.
Под полом, в железном ящике на двух замках, лежали куски руды и серебряный королёк размером с ноготь. На столе передо мной лежало письмо казначею, которое утром уйдёт с Даном к коронному посту.
Я взял перо и придвинул чистый лист. Ренарду я писал дольше всего. Не о серебре. О том, что Рост на западе ищет литейщиков, что коронный стандарт почти готов, и что я прошу его передать магистру Крейн просьбу: если в Совете снова заговорят о расползании технологии, пусть она вспомнит, что виновата не сталь, а руки, которые её куют без лицензии.
За окном темнело. В кузне затихал последний удар Бурта по остывающему бруску. С башни долетел свисток смены караула.
Я закончил письмо. Запечатал. Положил рядом с письмом казначею. Утром оба уйдут из Валье разными дорогами, в разных свёртках, с разными курьерами, к разным людям. Так оно и работало в этом баронстве в последние месяцы. Один груз, один план, один человек – значит, один удар по линии, и линии нет.
Я задул свечу.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 14. Курьер со свёртком

Том 3й: Право не бояться. Глава 14. Курьер со свёртком
Дан выехал затемно.
Я смотрел со двора, как Виг проверяет крепления на вьючных мулах в третий раз, как Дан в новой холщовой куртке поверх старой рубахи поправляет седло, как Олаф что-то коротко говорит ему у ворот и хлопает по плечу. Хлопок вышел ровный, без нажима. Олаф так делал, когда отпускал человека, в котором ещё не до конца уверен.
Туман держался до самой башни. Воздух был холодный, мокрый, с привкусом мха и ржавой воды. Я стоял в плаще, накинутом поверх рубахи, без камзола. Спал плохо. Поясница тянула с ночи, когда мы с Эвертом колотили зубилами в западном штреке. Молоток удерживаешь на отлёте, а потом ещё неделю чувствуешь в плече.
Свёрток с пробой лежал в холщовой сумке у Дана на ремне, поверх рубахи, под курткой. Я положил его сам, перед тем как Дан вышел на двор. Серебро в воске и коже весило не больше полотняного письма с печатью. Дан принял сумку как принял бы любой груз: подержал, покачал, повесил, ощупал ремень. Если он и заметил, что вес тяжелее обычной бумаги, то ничего не сказал.
– Барон, – сказал Виг. – Готовы.
– Тронулись.
Ворота открыли. Мулы пошли первыми, мерин Дана за ними, Виг замыкал. Конвой смешной по любым меркам: один проводник, один курьер, два мула. Ещё меньше засветить такой обоз нельзя. Если на тракте у Кривого оврага кому-нибудь придёт в голову проверить, что везёт мальчишка с больной рукой, серебро никто не найдёт. В свёртке не написано, что внутри. Дан сам не знает.
Олаф подошёл, когда обоз уже скрылся за поворотом тропы.
– Барон. Я бы отправил с ним второго.
– Знаю. Но второй – это второй человек, который видит, куда идёт груз. Если мы сейчас навешаем на свёрток охрану из четверых, в Серой Броде через день будут спрашивать, что Валье возит к коронному посту, минуя Марта.
Олаф помолчал. Потёр щёку.
– А если на Дана выйдут?
– Дан везёт документы по стандарту. У него расписка от меня, печать Валье, и он не врёт, потому что не знает, что лжёт.
– Если он не доедет?
– Тогда будет третий слиток. И четвёртый. И пятый, пока канал не научится передавать груз без потерь. Но я не хочу, чтобы первый слиток оказался последним. Поэтому Кленовая балка, поэтому Виг до Кривого оврага, поэтому Дан без сопровождения дальше.
Олаф кивнул. Не потому, что согласился до конца, а потому, что разговор был закончен, и он это понял.
Ренард пришёл днём.
Не приехал – пришёл пешком от ворот, потому что лошадь оставил у казармы. На нём был серый плащ без знаков Гильдии, дорожная сумка на ремне, на сапогах слой грязи в палец. Олаф проводил его ко мне в кабинет и встал у двери. Ренард снял плащ, повесил на крюк, посмотрел на меня и сел у окна, не ожидая приглашения.
– Барон. У меня два часа до того, как мне нужно выехать обратно. Если буду говорить медленно, Олаф меня перебьёт.
– Олаф не перебивает. Олаф слушает.
Ренард усмехнулся одной стороной рта.
– Хорошо. Тогда я говорю. Ваше письмо я получил позавчера. Передал Крейн через писаря, не через стол. Крейн прочитала и попросила меня съездить лично. Не как инспектора Гильдии. Как курьер с её устным ответом.
Я ждал.
– Крейн считает, что Рост не один. Не в смысле, что у него отряд. В смысле, что у него в Совете остался человек, который продолжает передавать ему сведения. После исключения формального статуса у Роста нет каналов внутри, но он ими пользуется. Это значит, что они есть.
– Дайн?
– Не лично. Через секретаря. Дайн осторожный человек, он не пишет писем. Но его секретарь Тальма Корн пишет. И Корн родом с запада, его племянник держит постоялый двор в Валлене.
Я записал имя. Корн. Не Корн-наблюдатель из комиссии Дайна, другой Корн. Совпадение фамилии не случайно. В Аркене такие совпадения не бывают случайными.
– Что вы хотите, чтобы я сделал?
– Ничего. – Ренард сложил руки на колене. – Крейн просит вас не делать ничего. Не писать в Совет, не требовать расследования, не упоминать имя Корна. Он сейчас удобен ей как канал, через который она видит часть писем Дайна. Если вы вскроете его, она потеряет окно.
Я подумал. Логика была. Корн полезен живой и непойманный. Опасность от него сейчас ограниченная: он может передавать Росту, что Арморн жив, что стволы выходят, что пушки льются. Это Рост и так знает.
– Принято. Передайте Крейн: я не трогаю.
– Хорошо. Второе. По Росту. Крейн считает, что он не сидит на одном месте. Валлен – это последний след, но не значит, что он там. Скорее всего, он уже двинулся дальше, к Каррену или южнее. Он найдёт литейщика и заставит того лить ствол. Это будет кустарная аркебуза, плохая, опасная. Но она будет стрелять, и из неё кого-нибудь убьют. Этот «кто-нибудь» окажется выгодной для Дайна цифрой. Один труп от вашей технологии в чужих руках, и Дайн получает повод требовать пересмотра коронной лицензии.
– Я думал об этом.
– Поэтому Крейн просит ускорить второе. Стандарт.
Я посмотрел на стопку черновика на углу стола.
– Стандарт почти готов. Хеллер дал три замечания, я внёс. Лор добавил два. Сейчас восемь страниц. Завтра переписываю набело. Через три дня уйдёт в столицу с гонцом.
– Не с гонцом. – Ренард наклонился. – Сами. Едьте. В Аркенбург, к Веллю. Подпись казначея на коронном стандарте делает его документом короны, а не вашим письмом. Подпись Берта подтверждает. Подпись Вейна закрывает по армии. Если стандарт получит три подписи, ни Дайн, ни Рост, ни кто угодно другой не сможет сказать, что технология бесконтрольна. Бумага становится щитом.
Я не сразу ответил.
Ехать в Аркенбург сейчас. Когда западный штрек закрыт грубой заставой и серебряной пробы Велль ещё не получил, а получит дня через три-четыре, и реакция Велля придёт ещё через неделю. Когда Бурт довёл седьмой стальной ствол, восьмой остывает, а девятый слиток обещают создать концу недели. Когда Функ сидит у Хорста на грубой работе и ждёт, придёт ли связной. Когда Раст вышел на потолок оружия и просит ствол лучше.
Поездка – это две недели, если коротко. Две недели меня нет в Валье. Две недели каждый из моих держит свой кусок без сверки со мной.
– Ренард. Я подумаю до утра.
– Утром мне ехать. Можете сказать «нет» сегодня вечером, я успею пересказать Крейн ваш ответ. Но если «да» – я бы хотел знать, чтобы передать ей вашу дату.
Он встал. Подошёл к окну.
– И ещё одно, что я скажу не от Крейн, а от себя.
Я ждал.
– У вас здесь хорошая система. Я её вижу, Хеллер её увидел, Вейн её увидел. Но она на одном человеке. Если этот человек не выйдет из Валье в столицу, чтобы лично положить бумагу на стол казначею, через год он окажется барон, у которого хороший завод и нулевой политический вес. Завод можно отнять. Бумагу с подписью отнять труднее.
– Знаю.
– Знаете. – Ренард повернулся. – Я не сомневаюсь. Я просто говорю.
Он надел плащ. Сумку на плечо. Кивнул Олафу.
– До вечера, барон.
После Ренарда я пошёл к Эверту.
Эверт сидел в своей кладовой, разбирал кожаные мешочки с пробами породы, которые принёс из шахты на прошлой неделе. На полке стоял железный ящик с двумя замками. В ящике лежали остатки серебряной руды — три куска от той первой пробы, которые Эверт оставил для контрольного перевешивания. Эверт поднял голову, когда я вошёл, и положил пробу на стол.
– Барон. Вода идёт сильнее. С утра меряли с Зиром на дальнем горизонте. За ночь поднялась на пол-ладони. Если такими темпами, через шесть-семь дней потолок западного бокового штрека начнёт мокнуть снизу.
– Лоток или подъём?
– Лоток дешевле, но дольше: канава с уклоном в сторону старого ствола, оттуда самотёком в дренажную яму. Подъём – ручной ворот, ведро на цепи, два человека посменно. Подъём быстрее ставится, но требует постоянных рук.
– Лоток. Сколько людей?
– Четверо на неделю. Грубая работа, кирка и лопата, без формы и без чертежа. Можно взять Функа. Ему как раз грубая работа полагается.
Я подумал. Функ внизу, в шахте, под надзором. Это держит его дальше от связного, который может прийти к ручью у северной тропы, и ближе к работе, где он не увидит ничего, кроме мокрого камня и пустой канавы. С другой стороны, шахта – это шахта. Если Функ спустится на третий ярус, он окажется ближе к западному штреку, чем мне хотелось бы.
– Нет. Функа на лоток не бери. Возьми троих с восточного штрека и одного с поверхности.
– Понял. – Эверт сделал пометку в журнале.
– Что с пробой?
– Лежит. Каждые два дня я её перевешиваю. Усыхания нет, состав не меняется. Это серебро, барон, оно не уйдёт никуда.
– Барон. Дан довезёт?
– Должен.
– Если довезёт, и Велль ответит, и в ответе будет ясное «продолжать», что вы будете делать с водой?
– Если ответ будет «продолжать», поставим вторую крепь и насос. Простой, рычажный, с поршнем, какой стоит у мельника за Серой Бродой. Вода уйдёт. Если ответ будет «остановить», закроем штрек до зимы и повторим разговор в следующем году.
Эверт кивнул. Сложил пробы обратно в мешочек. Закрыл ящик на оба замка.
Вечером я нашёл Лора на стрельбище.
Лор сидел на ящике у дальнего стола и записывал что-то в тетрадь. Раст стоял рядом, без ружья, потирал правое плечо. Грит и Фольк ушли в казарму. Тим показывал двум новым рядовых внутренней линии перезарядку.
– Лор. Раст.
Раст коротко наклонил голову. Лор закрыл тетрадь.
– Барон. Раст сегодня сделал пять и четыре. Пять капсюлей на пятистах, пять из кремня на трёхстах. Капсюль чистый, кремень дал один промах из-за того, что он переоценил ветер.
– Не из-за оружия?
– Нет, – сказал Раст. Тихо. – Из-за меня.
Я кивнул. Раст сам себе судья жёстче, чем Лор.
– Раст. Я уезжаю в Аркенбург. Возможно через четыре-пять дней, возможно через неделю. Точную дату скажу завтра.
Раст не удивился. Он редко чему удивлялся. Только спросил:
– Ствол берёте?
– Нет. Ствол остаётся в Валье. Я везу бумагу. Стандарт. Если довезу и подпишу с казначеем, через месяц у нас будет коронный документ, по которому армия начнёт массово лить аркебузы по нашему рисунку. Если бумаги не будет, через полгода появятся аркебузы по чужому рисунку, и стрелять они будут хуже, а ломаться чаще.
– А капсюль?
– Капсюль пока остаётся здесь. Стандарт не про капсюль. Стандарт про фитиль и кремень. Капсюль я держу при себе, пока ртуть не пойдёт через коронные склады.
Раст подумал.
– Барон. Если поедете, дайте Бурту распоряжение на восьмой ствол как можно скорее. Я хочу к вашему возвращению иметь второй капсюльный в работе. Себе оставлю старый, новый отдам Гриту. Грит готов. Он на четырёхстах с кремня даёт пять из шести, с капсюлем будет шесть из шести.
Лор посмотрел на Раста. Потом на меня.
– Раст не торгуется. Раст планирует.
– Знаю. – Я повернулся к Лору. – Запиши: восьмой ствол к моему возвращению. Если Бурт не успеет, седьмой передать Гриту, восьмой довести и держать в Валье как резерв. Раст остаётся на текущем.
Лор записал.
– Барон. Кто остаётся за вас?
– Олаф по периметру, людям и шахте. Ты по производству, школе и расходам. Эверт по шахте и пробам. Бурт по ковке. Серт по литью. Зир по плавке и вентиляции. Хорст по формам и Функу. Каждый на своём. Ничего нового никто не начинает. Только то, что уже идёт.
– А курьеры? Если из Аркенбурга придёт письмо?
– Письма казначея и Ренарда вскрываю только я. Олаф открывает только в случае, если я не вернусь – крайний срок восемь недель от выезда, дольше уже не ждать. Письма от Марта и от Криса вскрывает Олаф, читает тебе, действуете вдвоём.
Лор кивнул. Записал и это.
Утром Ренард уехал. Я передал с ним записку из двух строк: «Согласен. Выеду через четыре дня. Аркенбург, Велль, Берт. Остальное по месту».
После его отъезда я сел в кабинете и начал переписывать стандарт набело.
Восемь страниц превратились в десять. Я не добавлял ничего, я только разгонял текст и убирал свои сокращения, которые пригодны для черновика, но не для документа на столе казначея. «Аркб. ст.» развернул в «Аркебуза стандарта Валье первого образца, фитильный замок, бронзовый ствол, длина канала тридцать дюймов». «Прим. при пр. парт.» развернул в «Приёмочный отстрел при принятии партии: не менее одного выстрела с каждого пятого ствола, мишень на ста шагах, попадание в круг диаметром в два пальца на высоте груди».
Хеллер прочёл бы и кивнул. Велль прочёл бы, поправил два-три оборота, кивнул и подписал, если ничего не упустил.
К полудню я переписал четыре страницы. Перо притупилось, я заточил, продолжил. К вечеру было восемь.
Когда стемнело, в дверь постучал Олаф.
– Барон. Хорст пришёл.
Хорст стоял в коридоре. Без шапки, в фартуке, лицо в глине.
– Барон. Функ.
Я встал.
– Что?
– Сегодня после полудня. Он попросился на воздух. Я пустил, как обычно. Дал ему пять минут. Через пять минут Иг рассказл, что Функ стоял у забора и смотрел на тропу к северному перевалу.
– Просто стоял?
– Просто стоял. Иг привёл его обратно. Функ ничего не сказал. Поел, лёг.
Я посмотрел на Олафа. Олаф пожал плечами.
– Ничего не сделал. Но смотрел.
– Скажи Игу: выпускать, как раньше, но смотреть не сзади, а сверху. С башни видно тропу до самого ручья. Если Функ выходит во двор и задерживается у забора больше двух минут, Иг не вмешивается, а отмечает время и место. Связному, если он придёт, нужен сигнал. Какой – мы не знаем. Стояние у забора может быть знаком: «я живой, я здесь». Или может быть просто стоянием.
Олаф кивнул. Хорст переступил с ноги на ногу.
– Барон. Я Функа держу на грубой подготовке. Глины, пыли, золы. К формам не подпускаю. Но он работает быстро. Через неделю пыль и золу всю переберёт. Что делать тогда?
– Тогда переведёшь его на следующее. Колоть кость на клей. Это грязно, медленно и далеко от мастерской. Будет по полдня сидеть в сарае у склада. Ига к нему, как обычно.
Хорст хмыкнул. Ушёл.
Олаф остался у двери.
– Барон. Если Функ ждёт связного, связной может прийти не к нему, а к ручью. И ждать там, а не подходить к забору.
– Знаю. Поэтому я ничего не делаю с ручьём. Я не ставлю там пост, я не перекапываю тропу, я не пускаю туда дозор. Если связной придёт, он должен увидеть прежнюю картину. Если он увидит изменения, он развернётся, и мы потеряем единственную ниточку.
– А если он придёт и не дождётся?
– Уйдёт. И, может быть, придёт через две недели снова. Или не придёт. Это уже зависит от того, насколько он терпеливый. Корн в столице мог подсказать ему: «Канал жив, Функ цел, ждите».
Олаф нахмурился. Имя Корна я ему не называл и не собирался.
– Барон. Вам в Аркенбург ехать через четыре дня. Если связной придёт за это время, кто будет работать?
– Ты. Не трогать связного. Идти за ним. Узнать, куда уходит. Если уйдёт за пределы баронства, не преследовать. Если сядет ночевать на постоялом дворе у Серой Броды, передать через Криса. Брать только в случае, если он сам подходит к забору и Функ передаёт ему листок.
– А если передаёт?
– Брать. Обоих. Тихо. Связного в подвал, к Функу не пускать, говорить только мне или Лору. Допрашивать после моего возвращения.
Олаф кивнул. Постоял. Вышел.
Перед сном я открыл окно.
Воздух был холодный, ясный, без тумана. На башне горел фонарь. В кузне последний удар Бурта прошёл в начале вечера, дальше тишина. Со стрельбища тоже тишина, Раст ушёл в казарму ещё до заката. Зир сидел у тигельной печи с книгой, на которую падал отсвет огня.
Где-то на дороге между Кривым оврагом и коронным постом ехал сейчас Дан. Виг должен был развернуться у оврага и идти обратно в Валье; завтра к полудню или чуть позже Виг будет уже у наших ворот. Дан останется один. С двумя мулами, мерином и сумкой, в которой лежит свёрток с печатью Валье и пробой серебра.
Я закрыл окно. Сел к столу. Допил чашу остывшего вара.
Стандарт лежал на столе, восемь готовых страниц и две недописанных. Письмо Веллю отдано Дану, ушло. Письмо Ренарду отдано Ренарду, ушло. Записка для Крейн через Ренарда тоже ушла. Решение ехать в Аркенбург принято и передано. Восьмой ствол на ковке у Бурта. Седьмой капсюльный замок на доводке у меня в ящике.
Через четыре дня я выеду через Кленовую балку, тем же маршрутом, которым уехала телега Вейна. Олаф останется у ворот. Лор у стрельбища. Эверт в шахте. Хорст у Функа.
Я задул свечу.
В подвале спал Функ. У северной тропы, у ручья, никого не было. По крайней мере, никого, кого я знал. По дороге к коронному посту, где-то между Кривым оврагом и Серой Бродой, Дан развязывал у своего костра мешок с хлебом и солониной, не думая, что везёт.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 15. Четыре дня до Аркенбурга

Том 3й: Право не бояться. Глава 15. Четыре дня до Аркенбурга
Виг вернулся к полудню следующего дня.
Он въехал во двор один, без мулов, как и было условлено: мулы ушли с Даном до коронного поста. Виг ехал боком в седле, поясницу держал прямо, плечо левой руки не разгибал. Я заметил это, как только он спешился. Олаф тоже заметил.
– Виг.
– Барон. Доехали без замечаний. У Кривого оврага я развернулся, как было сказано. Дан пошёл дальше один. Мерин под ним идёт ровно. Перевязь на свёртке Дан проверил при мне. Печать Валье целая.
– Плечо?
– Лошадь споткнулась на спуске. Я успел перехватить, но плечо ударил о луку. Не вывих, тяжесть.
– Отдыхай. Олаф проводит. Доклад потом.
Виг кивнул. Олаф проводил его до конюшни и вернулся.
– Барон. До оврага дорога чистая. Виг говорит, на тракте между Серой Бродой и развилкой пыли больше обычного, но подозрительных людей не видел. Двое торговцев утром прошли в сторону столицы, четыре подводы из Кельна вечером. Никаких знамён, никаких всадников без груза.
Я кивнул. Знамён сейчас никто и не везёт. Если кто-нибудь следит за дорогой, он едет с подводой и парой мешков, как все.
– Если Дан к вечеру третьего дня не появится у коронного поста, у нас будет сложность. Но это вопрос третьего дня. Сегодня Виг отдыхает, а ты идёшь к Лору. Нужно решить, кто с нами поедет в Аркенбург.
– С нами?
– Со мной.
Олаф промолчал. Я знал, что он скажет, ещё до того, как он открыл рот.
– Я еду.
– Олаф. В Валье ты нужнее, чем в столице.
– В столице вы будете один, барон. С Мартом, если повезёт. Март торговец, не охрана. Лор остаётся здесь, потому что без него производство встанет. Тим – инструктор, не телохранитель. Если я не еду, у вас в Аркенбурге ни одного человека за спиной.
– У меня в Аркенбурге Ренард, Крейн, мастер Ар и казначей. Если меня захотят схватить, никакой Олаф не поможет. А если нет, мне нужен один незаметный человек на постоялом дворе и второй на улице, а не дядя в чёрном плаще, на которого все оборачиваются.
Олаф потёр шрам у бельма. Привычка. Когда он спорит и понимает, что прав я, он трёт это место.
– Тогда возьмите Олса.
– Олс с Эртаном при Марте в Серой Броде. Снимать оттуда пару охраны, чтобы посадить одного в столице, нельзя.
– Тим?
– Тим в Валье. Учебная площадка пустая, но внутренняя линия, новые рядовые, расчёты у пушек, периметр – всё на нём и на Расте. Если из Валье вытаскивать ещё и Тима, у Лора останется один Раст, а Раст не должен быть всем сразу.
Олаф помолчал.
– Тогда кто?
Я подумал.
– Виг доедет.
– У него плечо.
– Пройдёт за три дня. Он молчаливый, выправка солдатская, лицо не запоминающееся. Если одеть его в плащ без знаков и сапоги без подбоя, он сойдёт за небогатого охранника при торговце. Март встретит нас на обходной дороге после Серой Броды и возьмёт под свою крышу как двух дальних родичей с письмами в казну. Виг с одним кремнёвым стволом за плечом будет на голову лучше любого случайного наёмника, которого мне посоветуют в столице.
Олаф подумал. Кивнул.
– Виг с кремнём, не с капсюлем.
– Конечно. Капсюль из Валье не выезжает. Никогда.
На третий день, после обеда, я спустился к Бурту.
В кузне было жарко, как и всегда. Бурт у наковальни, в кожаном фартуке, рукава закатаны до локтя, на лбу пот в две полоски. Он не повернулся, когда я вошёл. Удар держал ровный, размеренный, по остывающему бруску. Восьмой ствол.
Я стоял у двери и ждал. Бурт работал, не отвлекаясь на меня и не торопясь. Только когда брусок приобрёл нужный изгиб, он положил молот, выпрямился и вытер лоб тыльной стороной руки.
– Барон.
– Восьмой?
– Седьмой готов, на сверлении. Восьмой брусок, тяну. Через два дня сверление, через четыре нарезка. Если не треснет, на пятый день будет готов к вашей доводке. Если треснет, начну девятый, как только Зир и Серт дадут слиток.
– Я уезжаю завтра с утра. Стандарт повезу в Аркенбург.
Бурт посмотрел на меня. Только глазами, не поворачивая головы.
– Надолго?
– Две недели коротко, три долго. Если зацепимся за подписи Велля и Берта, может выйти и месяц.
Бурт повернулся к наковальне, поднял брусок щипцами, осмотрел край.
– Барон. Раст сказал, чтобы восьмой к вашему возвращению был в строю. Сделаю.
– Если не успеешь, не торопись. Ствол с трещиной не нужен ни мне, ни Расту, ни Гриту.
– Знаю. Я тридцать лет ковал. Уже чувствую, когда сталь ломается, до того, как ломается.
Я кивнул. Бурт продолжил работать. Я постоял ещё минуту у двери. Стук возобновился.
В тигельной за кузней Зир раздувал печь под девятый слиток. Огонь там был не такой, как в обычном горне. Зир сидел на табурете в трёх шагах от поддувала, ладонь поднята к открытому окошку, дутьё шло равномерно и тихо. Он не оборачивался, когда я подходил. Не потому, что не видел. Потому, что отвлекаться от плавки нельзя.
– Зир.
– Барон. – Не поворачивая головы. – Пятая часть пути. Если не упустить, к утру слиток будет.
– Отдыхать когда?
– После слитка. Часа три. Потом у меня вентиляция в третьем ярусе. Эверт просил.
– Лоток поставили?
– Вторая канава. Уклон малый, тянет медленно, но тянет. Воды ниже горизонта стало меньше с утра.
– Хорошо.
Я вышел. На дворе Хорст с двумя помощниками раскладывал просохшие медные колпачки в ящик. Колпачки лежали ровными рядами, как зерно. В дальнем углу склада, под навесом, я увидел Функа. Он сидел на низкой скамейке, перед ним стояло корыто с раздробленной костью. Молотком Функ работал ритмично, без перерывов. Иг сидел на чурбане в трёх шагах, не глядя прямо на Функа, а смотрел мимо него на ворота. Так и должен был.
Вечером Лор пришёл с тетрадью.
– Барон. Расход и запас на конец недели. Капсюлей сто девяносто после сегодняшних пяти выстрелов Раста. Пороха на восемнадцать дней при текущем темпе. Сера на двенадцать дней, если канал Марта не пробьётся. Свинец на сорок дней. Шамот на три формы. Дрова, уголь, всё в порядке.
– Сера.
– Знаю. Завтра с Мартом договариваюсь о малой партии через Кесселя. Кессель боится, но идёт. Олс и Эртан проводят его до Серой Броды и обратно.
– Не Кесселя проводят, а партию. Кессель сам знает дорогу. Если Олс и Эртан окажутся видны рядом с Кесселем за Серой Бродой, на следующей неделе Кесселя найдут в канаве.
Лор кивнул. Записал поправку.
– Второе. Учебная площадка пустая. Новых рядовых из Аркенбурга пока нет. Я думаю, пока вас нет, переключить Тима на регулярные занятия с дворовой охраной. Без выстрелов, разборка-сборка, перезарядка, дисциплина строя. Они всё равно стоят на воротах, пусть стоят с пользой.
– Согласен.
– Третье. Виг.
Я посмотрел.
– Едет со мной.
Лор не удивился. Он редко удивлялся вслух.
– С плечом?
– Сам говорит: ушиб, не вывих. Через три дня пройдёт.
– Один?
– Один. Через Кленовую балку. Март встретит на обходной дороге после Серой Броды и проведёт дальше.
Лор закрыл тетрадь.
– Барон. Если из Аркенбурга придёт срочный гонец и Олаф решит вскрывать без моего знания, у нас может быть конфликт.
– Олаф открывает только если меня нет восемь недель и от меня нет писем. До этого – письма от Велля или Ренарда вскрываю только я по возвращении. Письма от Марта или Криса – вы вдвоём. Всё остальное – на Олафа по решению дня.
Лор кивнул.
– И последнее. Раст.
– Что?
– Сегодня после стрельбища он подошёл и спросил, можно ли ему пройти полный курс на кремне за неделю. Не учебно. Боевым стандартом. Сорок выстрелов, дистанции от ста до пятисот, разные углы, разная погода.
– Зачем?
– Сказал, что капсюль начнёт казаться нормой. Боится потерять кремень в руке. Если ртуть прервётся, ему опять переходить, а переход не должен быть долгим.
Я не сразу ответил. Раст думал тем местом, которое у большинства людей не работает.
– Разрешаю. Сорок выстрелов на неделю – почти полный килограмм пороха. Из общего запаса. Лор, выписывай.
– Уже выписал. Под утро завтра начнёт.
На третий день после отъезда Дана в Валье пришёл гонец от Марта.
Снова мальчишка с заляпанным плащом, тот же или похожий, не разобрать. Записка на тонкой полоске бумаги, торопливый почерк.
«Барон. Дан прошёл коронный пост сегодня к полудню. Свёрток сдан смотрителю в руки, расписку Дан забрал. Возвращается через Кленовую балку, как сказано. Вторая новость хуже. Кессель видел у ручья за северной тропой человека. Один, без лошади, в сером плаще, столичная выправка. Стоял около часа на закате, смотрел на тропу к Валье, потом ушёл на восток. Лица Кессель не разглядел. На голос не вышел. М.»
Я перечитал дважды. Олафа позвал немедленно.
– Олаф. Связной у ручья.
Олаф взял записку, прочитал. Сложил.
– Стоял час и ушёл. Без сигнала. Значит, ждал.
– Или проверял место. Если связной осторожный, первый раз он только смотрит. Не подходит, не садится, не ставит знак. Уходит, чтобы вернуться через два-три дня.
– Функа выводить во двор?
– Как обычно. Не больше, не меньше. Если связной вернётся и Функ его увидит, мы узнаем по Функу. Если связной вернётся и Функа не увидит, он уйдёт ещё раз. Терпения у такого человека больше, чем у нас.
Олаф кивнул. Помолчал.
– Барон. Это значит, что в столице знают: я на месте, Функ жив, Валье работает.
– Это значит, что в столице кто-то держит этот канал и не списал его. И что связной приехал не сам, а его прислали. Значит, у того, кто его прислал, ещё есть надежда вернуть Функа в работу. Или они тоже хотят посмотреть, как у нас всё устроено перед тем, как сделать следующий шаг.
– Брать связного?
– Нет. Я еду через день. Если возьмём сейчас, тот, кто держит канал в столице, узнает раньше моего отъезда, и мне в Аркенбурге придётся либо признавать, что я вижу эту линию, либо врать Веллю. Ни то ни другое сейчас не нужно. Связного брать только если он подходит к забору и Функ передаёт ему листок. До этого – смотреть.
Олаф ушёл к башне. Я сел за стол.
Стандарт я закончил тем же вечером.
Десять страниц. На последней странице я вписал место для трёх подписей: казначея, первого советника и полковника. Над подписями – строка с моим именем и печатью Валье, уже стоящей. Внизу страницы – место для коронной печати, которую ставят не подписанты, а канцелярский писарь после завершения процедуры.
Я перечитал документ от начала до конца. На страницу четвёртую обратил внимание дольше: пункт о приёмочном отстреле. Хеллер указал «не менее одного выстрела с каждого пятого ствола». Я подумал и переписал на «не менее одного выстрела с каждого третьего ствола в первой пробной партии и с каждого пятого после двух подряд успешных партий». Длиннее, но честнее. Партию из тридцати стволов, где проверены только шесть, никто не должен принимать на веру.
Потом сел за второе письмо. Веллю напрямую, не через посредника. Я написал четыре строки.
«Лорд-казначей. Спустя четыре дня после отправки серебряной пробы выезжаю в Аркенбург лично с готовой редакцией коронного стандарта. Прошу аудиенции для подачи документа на подпись. Маршрут через Кленовую балку, ориентировочное время прибытия — десять дней от даты этого письма. С уважением, Арморн ди Валье».
Печать. Свёрток. Гонцу на коронный пост утром.
Перед сном я зашёл в комнату к Олафу.
Он сидел у стола, чистил арбалетный спуск. Старый арбалет, тот, что висел у двери ещё до моего появления. Оружие, которым Олаф работал двадцать лет. Аркебузы он принял, но руки помнят арбалет.
– Олаф.
– Барон.
– Если меня нет восемь недель и нет писем, что ты делаешь?
– Не паникую.
– Дальше?
Олаф положил спуск на стол. Подвинул его пальцем.
– Шлю Криса в Аркенбург. Не открыто. Пешком от Серой Броды, как обычного человека с письмом. Криса узнают только Ренард и Крейн, остальные нет. Крис проверяет, доехали ли вы, живы ли, что говорит казначей. Возвращается без расспросов в баронстве. Через шесть-семь дней мы знаем, что с вами.
– Если письмо от меня всё-таки приходит за это время?
– Оно вскрывается мной, читается с Лором. Если в письме просьба, исполняем. Если в письме плохое, готовимся.
– А если в письме хорошее?
– Тогда я сплю шесть часов вместо трёх.
Олаф не улыбался. Он просто говорил то, что думал.
– Хорошо.
Я постоял у двери.
– Олаф. Я знаю, что ты против моей поездки.
– Я не против. Я против того, чтобы вы ехали один с одним Вигом. Если бы ехала рота, я был бы за.
– Рота будет видна с пяти миль. А мы с Вигом проедем как два курьера под дорожной крышей Марта.
Олаф взялся за арбалетный спуск. Покрутил.
– Барон. Вы вернётесь живым. Я говорю это себе, не вам.
Утром четвёртого дня я вышел на двор затемно.
Виг уже был у конюшни. Серый плащ без знаков, кремнёвый ствол за спиной. Лошадь под ним, моя – заводная. Две вьючные с дорожным грузом, без оружия, без бумаг, кроме одной сумки на седле у меня. Стандарт в кожаном тубусе, тубус в холщовом мешке, мешок в седельной сумке. Письма – у меня под камзолом, в нагрудном кармане.
Олаф стоял у ворот. Лор рядом. Эверт пришёл из шахты, оставив утренний обход. Бурт не пришёл: я просил его не отрываться от ковки. Это было правильно.
– Лор. По чертежу к восьмому стволу нужны замечания, я оставил их у тебя на столе. Если что-то не сходится, не торопи Бурта. Девятый слиток Зир и Серт принесут сегодня к вечеру, если плавка не подведёт.
– Принято.
– Эверт. По воде в западном штреке: если за мою отлучку лоток не справится, ставь подъём. Без меня. Свод ненадёжный, но если дальше затянуть, обвалится сам.
– Принято.
– Олаф. Если Функ пойдёт во двор и связной появится у ручья, ты решаешь сам. Не пиши мне в Аркенбург по этому поводу. Письмо может вскрыть кто угодно.
Олаф кивнул.
Я сел в седло. Виг тронулся первым.
Ворота открылись. Воздух был свежий, сухой, без тумана. Над башней висела половина луны, бледная и ненужная. На стрельбище никого не было. Раст должен был выйти к шести утра, начать свою сорокавыстрельную неделю с первой пристрелки на сто шагов. Я представил его себе: кремнёвое ружьё в руке, спокойный, и подумал, что это, может быть, последнее, что должно остаться в голове в момент, когда выезжаешь из своих ворот в сторону столицы, к незнакомым кабинетам и подписям.
За воротами я обернулся. Олаф стоял там же. Лор уже шёл к стрельбищу. Эверт уходил в сторону шахты. Кузня жила: первая полоска дыма поднималась прямо вверх, без ветра.
Виг шёл шагом на полкорпуса впереди меня. На повороте к Кленовой балке мы свернули с тракта. Дорога шла под уклон, мокрая после ночной росы, копыта скользили на корнях. Виг проверил, как сидит ствол за спиной, и подтянул ремень.
– Барон.
– Что?
– Если в Аркенбурге придётся стрелять, у меня хорошо получится из кремнёвого замка. Фитиль я держал чаще, но кремень надёжнее в дороге.
– Да, кремнёвый ствол у тебя за спиной. Ты уже привык к нему.
– Знаю. Просто говорю.
Я не ответил. Виг мог бы и не говорить, но ему нужно было. Это нормально. Человек, который едет в столицу с бароном без отряда за спиной, имеет право один раз вслух уточнить, из чего он стреляет.
Дорога свернула в лес. Валье скрылось за гребнем. Я больше не оборачивался.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 16. Обходная дорога

Том 3й: Право не бояться. Глава 16. Обходная дорога
Кленовая балка кончилась к полудню второго дня.
Дорога шла под уклон, потом выровнялась, потом снова полезла вверх через редкий лес, где стволы стояли далеко друг от друга и между ними свободно гулял ветер. Виг ехал впереди, молча, проверяя дорогу, прежде чем пустить меня. Он делал это без просьбы. Привычка человека, который двадцать лет ходил в авангарде и привык, что дорога может врать.
Плечо ему не мешало. Или мешало, но он не показывал. Левую руку он держал свободно, повод брал правой, а если нужно было подтянуть вьюк, оборачивался всем корпусом, не дёргая ушибленное плечо в сторону. Я молчал. Виг молчал. Лошади шли ровно.
К вечеру вышли к ручью. Вода была чистая, быстрая, по колено. Виг спешился первым, проверил берег, прошёл вперёд шагов на двадцать и вернулся.
– Чисто. Следы старые, телеги. Три-четыре дня назад.
Мы напоили лошадей и перешли вброд. По ту сторону ручья стояла развилка: направо к тракту, налево вдоль опушки. Мне нужно было налево. Тракт проходил через Серую Броду, а я не хотел заходить в город. Март должен был ждать на обходной дороге.
Ночевали в низине, за поваленным буком. Виг развёл костёр маленький, сухой, без дыма. Поел солонины, хлеба, запил водой из ручья. Я достал из сумки стандарт, но читать его при огне костра не стал. Десять страниц я помнил наизусть. Каждое слово. Каждую строку приёмочного отстрела. Каждую формулировку, которая утром будет на столе Велля. Перечитывать ради успокоения было бессмысленно. Вместо этого я сидел и считал.
Восемнадцать дней пороха. Двенадцать дней серы. Сто девяносто капсюлей. Четверо рабочих на дренажном лотке. Функ у забора. Бурт у наковальни. Зир у печи. Олаф у ворот. И открытый вопрос – связной у ручья.
Виг сидел по другую сторону костра, чистил замок. Кремнёвый, старый, привычный. Движения у него были медленные, точные. Он не торопился, потому что торопиться было некуда.
– Виг.
– Барон.
– Ты бывал в Аркенбурге?
– Дважды. Первый раз с караваном, второй раз с ротой Вейна. Город большой. Улицы путаные. Стража на воротах проверяет повозки, но пеших пропускает быстро.
– А верховых?
– Верховых смотрят. Если конь хороший и сбруя чистая, спрашивают имя и дело. Если конь обычный и сбруя потёртая, кивают и пропускают.
Я посмотрел на наших лошадей. Потёртые, невзрачные, без клейма. Сбруя рабочая, без серебра. То, что нужно.
– Хорошо.
Виг закончил чистить замок, собрал ружьё, завернул в холстину и положил рядом с собой. Лёг на бок, подложив сумку под голову. Через минуту дышал ровно.
Я вытащил из сумки огарок свечи, поднёс к тлеющей ветке у края костра. Пламя взялось.
Я не спал ещё час. Сидел и слушал лес. Ничего, кроме ветра в верхушках и далёкого лая где-то на востоке. Ни шагов, ни копыт, ни голосов. Это было правильно. Два всадника без знамён, без обоза, без охраны. Мы не стоили внимания. До тех пор, пока никто не знал, что один из двух везёт в седельной сумке документ, который через две недели может изменить правила производства оружия во всём Аркене.
Я задул огарок свечи. Лёг. Уснул не сразу.
На третий день дорога испортилась.
Грязь после давнего дождя высохла неровно, лошади оступались на промёрзших колеях. Виг спешился и вёл свою в поводу. Я сделал то же. Шли пешком около часа, пока грунт не выровнялся.
– Барон. Впереди дым.
Я посмотрел. За перелеском, левее дороги, в сером небе поднималась тонкая полоска. Не костёр: слишком ровная, слишком прямая. Печь. Дом или постоялый двор.
– Обойдём?
Виг подумал.
– Можно обойти лесом, потеряем полчаса. Можно пройти мимо, если двор у дороги. Два путника верхом мимо постоялого двора, ничего необычного.
Я решил. Пройдём мимо. Заезжать не будем.
Двор оказался маленький, на три стойла, с покосившимся навесом и лужей у входа. У коновязи стояла одна лошадь, мохнатая, низкорослая, без седла. Хозяин сидел на лавке у двери и строгал палку ножом. Он поднял голову, когда мы проехали мимо. Посмотрел. Ничего не сказал. Мы проехали. Двор остался позади.
Виг через плечо оглянулся.
– Смотрит.
– Пусть смотрит. Двое верховых без обоза. Нечего запоминать.
Мы ехали дальше. Лес кончился. Дорога вышла на открытое поле, пологое, с межами и остатками стерни. Где-то далеко, у горизонта, темнела полоска леса. Между нами и лесом не было ничего, кроме пустого поля и ветра.
Я подумал: вот так выглядит Аркен, если смотреть глазами обычного путника. Поле, дорога, ветер, далёкий лес. Ни стен, ни башен, ни стволов. Ни Бурта у наковальни, ни Раста на стрельбище, ни Олафа у ворот. Просто дорога, по которой едут два человека, и никто не знает зачем.
Март появился к вечеру четвёртого дня.
Мы стояли на обходной дороге за Серой Бродой, в том месте, где просёлок уходит от тракта к старой мельнице, давно заброшенной. Виг заметил подводу первым. Одна подвода, пара мулов, крытая рогожей. Человек на козлах в тёмном плаще. За подводой шёл второй человек пешком, тоже в плаще.
– Март, – сказал Виг.
Я узнал его раньше. Не по лицу, по посадке. Март сидел на козлах так, как сидят торговцы, которые провели на повозке больше лет, чем в доме: расслабленно, привычно, с вожжами в одной руке. Второй за подводой оказался незнакомым. Молодой, тощий, в сапогах не по ноге.
Подвода остановилась. Март спрыгнул, подошёл.
– Барон. Добрались.
– Добрались. Кто с тобой?
– Фриц. Грузчик, нанял в Серой Броде на три дня. Не знает, куда и зачем. Думает, что везём полотно на ярмарку.
Фриц стоял у мулов и не смотрел в нашу сторону. Март повёл рукой.
– В подводе место есть. Седельные сумки кладёте внутрь, лошадей привязываете сзади. С этого момента вы мои дальние родичи с письмами в казну. Вы – двоюродный племянник, едете по делу о наследстве. Виг – ваш человек, при вас и при грузе.
– О наследстве?
– Это скучное дело. Никто не расспрашивает. Ни стража, ни трактирщики, ни попутчики. Как только слышат «наследство», сразу теряют интерес.
Март улыбнулся. Коротко, одним уголком рта.
– Новости?
Март посмотрел по сторонам. Фриц ковырял землю каблуком у заднего колеса. Виг стоял в шести шагах.
– Коротко. Дан вернулся в Валье через Кленовую балку два дня назад. Расписка с коронного поста при нём. Олаф подтвердил через моего мальчишку.
– Хорошо.
– Второе. Кессель привёз малую партию серы вчера к вечеру. Три мешка. Олс и Эртан встретили его за городом и приняли груз. Сам Кессель шёл отдельно, как и было сказано. Кессель нервничает, но работает.
– А Крис?
– Крис в Серой Броде. Собирает показания по тракту. По Росту новых следов нет. По Валлену тоже тихо. Мастерская Гальта закрыта, сам Гальт не появлялся. Крис говорит: либо Рост ушёл далеко на запад, либо сидит так тихо, что мы его не слышим.
Я кивнул. Второе было хуже первого. Рост, которого не слышно, опаснее Роста, который двигается.
– Третье. На тракте между Серой Бродой и столицей спокойно. Два дня назад прошёл коронный конвой на юг, шесть подвод, десять солдат. Обычное дело. Март порылся в кармане плаща. Достал записку. – От Олафа. Вчера вечером.
Я взял записку. Знакомый почерк, крупный, неровный. Олаф писал как говорил: коротко.
«Барон. Всё по местам. Бурт на восьмом. Зир и Серт сделали слиток к вечеру, как сказали. Раст начал кремнёвую неделю. Тим с дворовой охраной на занятиях. Функ при Хорсте, без происшествий. У ручья пусто. Вода в штреке тянется медленно, Эверт держит. О.»
Я сложил записку и убрал в нагрудный карман, к письмам.
«У ручья пусто». Это могло означать, что связной не приходил. Или что связной приходил, но Иг с башни его не увидел. Или что связной прошёл другим путём, не через ручей.
– Март. Сколько дней до Аркенбурга?
– Отсюда четыре, если без задержек. Три, если гнать, но гнать не нужно: подвода заметнее верховых. Мы пойдём обычным темпом, с ночёвками на постоялых дворах, с расспросами о ценах на зерно. Как торговец, который никуда не торопится.
– Четыре дня.
Март кивнул.
– Четыре дня, и вы на Суконной улице. Дом вдовы Хинт стоит, я оплатил до конца месяца. Комнаты наверху, две, одна для вас, вторая для Вига. Фриц дальше Суконной не пойдёт, расчёт по приезде.
Я подумал. Четыре дня в подводе с рогожей и мулами. Потом Суконная улица. Потом казначей Велль, потом Берт, потом Вейн. Десять страниц, три подписи, место для коронной печати. Я прикинул, сколько дней уйдёт на каждую встречу. Велль принимает быстро, если документ подготовлен. Берт задаёт вопросы, но не тянет. Вейн приезжает, когда ему говорят, и подписывает, если текст устраивает.
Неделя. Если всё пойдёт ровно, неделю. Если не ровно, две. Если совсем плохо, три, и тогда Олаф начнёт считать недели по тому протоколу, который мы обговорили.
– Март. Мастер Ар в городе?
– Был три дня назад. Я проверил через прачку, она видела его во дворце на прошлой неделе.
– Хорошо. Мне нужно к нему до казначея. Не для встречи с королём. Для того, чтобы он знал, что я приехал, и передал кому нужно.
Март кивнул. Он не спрашивал зачем. Март никогда не спрашивал зачем, если я говорил «мне нужно». Он спрашивал «когда» и «через кого». Это было одно из его лучших качеств.
– Едем, – сказал я.
Мы привязали лошадей за подводой. Виг забрался внутрь, положил ружьё рядом, накрыл холстиной. Я сел рядом с Мартом на козлы. Фриц запрыгнул на задок подводы и сразу закрыл глаза.
Март тронул мулов. Подвода заскрипела и пошла.
Дорога была ровная, утоптанная, без грязи. По обе стороны тянулись невысокие кусты, за которыми виднелись чужие поля. Небо серое, без солнца, без дождя. Ветер нёс запах прелой соломы и печного дыма. Обычная осенняя дорога. Обычная подвода. Обычный торговец на козлах. Обычный человек рядом с ним в потёртом плаще.
Через час Март заговорил. Тихо, не поворачивая головы.
– Барон. Крис просил передать одно. По Валлену. Он нашёл трактирщика, который видел Гальта две недели назад. Гальт уехал на юг, в сторону Каррена. С ним был один человек, которого трактирщик не знал. Гальт заплатил за три ночи вперёд и уехал на четвёртое утро. Крис говорит: если Гальт ушёл в Каррен, значит, его кто-то позвал. Литейщики сами в Каррен не ездят за заработком. Там нет обычной работы для мастеров бронзы. Там есть работа для людей, которые готовы лить то, что нельзя лить дома.
Я молчал.
Гальт в Каррене. Если Крис прав, кто-то свёл Гальта с заказчиком. Рост или его люди. Или Дайн через свою сеть. Или кто-то третий. Гальт знает форму ствола, знает, как выглядит аркебуза снаружи, знает, что внутри должна быть какая-то вставка, но не знает, что это эфирит и как его крепить. Его ствол взорвался на третьем выстреле, и это был не случайный брак, а предсказуемый результат копирования без понимания принципа.
Но в Каррене у Гальта может появиться второй шанс. Если ему дадут деньги, материалы и время, он будет пробовать снова. Десять стволов взорвутся. Одиннадцатый, может быть, выстрелит дважды. Этого хватит, чтобы Дайн показал его в столице и сказал: «Видите? Технология расползается. Стандарт Валье не работает. Нужен другой контроль».
Именно поэтому я ехал в Аркенбург. Не потому, что мне нравилось сидеть на козлах подводы и нюхать прелую солому. Потому что подпись казначея под стандартом означала, что правила задаю я, а не Дайн. Не тот, кто скопировал плохо, а тот, кто сделал правильно.
Март смотрел на дорогу. Мулы шли ровно. Фриц за спиной храпел. Виг под рогожей лежал тихо.
До Аркенбурга оставалось четыре дня.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 17. Суконная улица

Том 3й: Право не бояться. Глава 17. Суконная улица
Четыре дня прошли без происшествий.
Март вёл подводу так, как вёл бы любой торговец, который никуда не торопится и ничего не скрывает: ночёвки на постоялых дворах, разговоры с хозяевами о ценах на зерно и полотно, неспешный торг за место у навеса. На второй вечер трактирщик долго расспрашивал про дорогу из Серой Броды, и Март ответил ровно, обстоятельно, с деталями, которые невозможно выдумать на ходу. Он знал имена перевозчиков, знал, на каком мосту меняли настил, знал, что бочонок гвоздей в Серой Броде подорожал на два медяка. Трактирщик кивнул, налил второй кувшин за счёт двора и потерял к нам всякий интерес.
Фриц спал на задке подводы, ел всё, что давали, и ни о чём не спрашивал. Утром первого дня он спросил Марта, когда будем на ярмарке. Март ответил: через четыре дня. Фриц кивнул. Больше он не спрашивал.
Виг лежал под рогожей, выходил только на привалах и ночёвках, ружьё держал рядом, завёрнутое в холстину. На постоялых дворах он садился в углу, ел молча, не снимая плаща. Два раза за четыре дня он негромко обменялся с Мартом парой фраз, оба раза про дорогу впереди. Плечо больше не мешало ему; по крайней мере, он больше не берёг его при движении.
Я сидел рядом с Мартом на козлах. Считал дни, расстояния, имена. Велль, Берт, Вейн. Десять страниц. Три подписи. Мастер Ар. Суконная улица. На третий вечер перед сном я вытащил тубус из седельной сумки, проверил печать, убедился, что кожа не отсырела, и убрал обратно. Перечитывать стандарт не стал. Я помнил его наизусть, и это ничем не помогало. Помогло бы, если бы я уже стоял перед столом казначея.
На четвёртый день дорога стала шире. К полудню мы вышли на главный тракт. По обе стороны потянулись обработанные поля, редкие дворы, потом каменные заборы, потом дома по два-три в ряд. Подводы двигались чаще: зерно, бочки, тюки с шерстью. Пешие шли кучками. Верховой проехал мимо, не оглянувшись.
Аркенбург показался к вечеру.
Сначала стены. Серый камень, невысокий, но толстый, с башнями через каждые сто пятьдесят шагов. Ворота стояли открытыми, перед ними скопилось десятка три повозок, подвод и одна карета с гербом, которую я не узнал. Стражники в коротких плащах и со значками городской стражи проверяли ленту из телег по одной.
Март натянул вожжи. Подвода встала в очередь.
– Фриц, – негромко сказал Март. – Иди пешком. Ты быстрее пройдёшь, чем мы проедем. Встретимся у колодца на Суконной.
Фриц спрыгнул с задка, забросил свою сумку через плечо и, не оглядываясь, зашагал к воротам мимо повозок. Пеших действительно пропускали быстро: стражник у малых ворот кивнул, бросил взгляд, Фриц прошёл.
– Виг, – сказал я тихо, не поворачиваясь. – Выходи, сядь на лошадь. Конь обычный, сбруя потёртая. Ты охранник при торговце, едешь рядом. Ружьё убери во вьюк.
Виг вылез из-под рогожи, потянулся, не торопясь, как человек, которому четыре дня мяло спину тряской. Отвязал свою лошадь от подводы, перекинул ствол в чехле через седельную сумку и сел верхом. Посмотрел на ворота.
– Спокойно.
Март тронул мулов. Мы двинулись с очередью. Проверка шла медленно: стражник у подвод смотрел груз, второй записывал в книгу. Карету с гербом пропустили быстро, зерновые подводы тоже. Когда подошла наша, стражник сдёрнул рогожу, увидел тюки с полотном, мешки с крупой и бочонок с солёной рыбой. Запах он учуял раньше, чем увидел.
– Торговец?
– Март из Серой Броды. Полотно и мелкий товар.
– А эти?
– Родич по наследственному делу. Едет к нотариусу. Охранник при нём.
Стражник посмотрел на меня. Я сидел на козлах в потёртом плаще, без оружия, без знаков, без серебра на одежде. Потом посмотрел на Вига верхом. Потёртый плащ, потёртая лошадь, потёртая сбруя. Виг смотрел куда-то мимо стражника, с выражением человека, которому скучно ждать.
– Проезжайте.
Мы проехали.
Аркенбург внутри стен выглядел иначе, чем в прошлый приезд.
Или я сам смотрел иначе. В первый раз, когда я ехал сюда к ярмарке с Олафом и Мартом, город казался огромным и запутанным. Улицы, площади, вывески, толпа. Сейчас я видел не толпу, а поток, и поток двигался по правилам, которые я уже знал. Торговые подводы шли по внешнему кольцу к рынку. Верховые – по центральной улице к площади. Пешие – везде, вдоль стен, по переулкам, между лотками. Стража стояла на перекрёстках, но не перегораживала путь.
Дворцовая крыша виднелась справа, выше городских домов. Тёмная черепица, две квадратных башни. Я не стал смотреть в ту сторону.
Март повернул налево от второго перекрёстка, потом направо, потом снова налево по узкой улице, где подводе пришлось подождать, пока навстречу протиснется телега с дровами. Суконная улица открылась за поворотом. Неширокая, мощённая камнем, с двухэтажными домами по обе стороны. Лавки внизу, жильё наверху. Запах сырой ткани, мыла и печного дыма.
Дом вдовы Хинт стоял ближе к концу улицы, на левой стороне. Каменный низ, деревянный верх, ставни закрыты. У входа сидел рыжий кот и вылизывал лапу.
Март остановил подводу.
– Приехали, барон.
Он сказал это тихо, едва шевельнув губами. Потом громче, для улицы:
– Приехали, племянник! Заноси вещи, я мулов расставлю.
Я спрыгнул с козлов. Ноги затекли от четырёх дней сидения. Виг спешился, привязал лошадь к столбу и встал у подводы, ожидая. Фриц стоял у колодца через три дома и помахал Марту рукой. Март кивнул ему.
Дверь открыла женщина лет пятидесяти с тяжёлым подбородком и руками, привыкшими к стирке. Вдова Хинт. Она узнала Марта, коротко кивнула.
– Две комнаты наверху. Горячей воды нет. Колодец через три дома, выходная – на заднем дворе. Мыло на подоконнике.
– Спасибо, хозяйка.
Комнаты были маленькие, чистые, с узкими окнами на улицу. Кровать, табурет, крючок на стене. Я положил седельную сумку на кровать, вытащил тубус, проверил. Всё на месте. Письма во внутреннем кармане тоже. Камзол, который я купил у портного Иена в прошлый приезд, лежал в свёртке на дне вьюка. Помят, но цел.
Виг занял вторую комнату и сел на кровать, не раздеваясь. Ружьё в чехле поставил у стены.
Март поднялся следом.
– Барон. Фриц рассчитан. Дал ему четыре медных монеты, как условились. Он пойдёт обратно через два дня, с чужой подводой. Мулов я поставил у соседского двора, Хинт пустит за полмонеты в день.
– Хорошо. Мастер Ар.
– Знаю. Завтра с утра я пойду к «Речной короне» на Монетной улице. Если мастер Ар там, передам, что вы в городе. Если его нет, узнаю, где он и когда вернётся. Вы пока не выходите из дома.
Я подумал.
– Почему?
– Потому что сегодня четверг. По четвергам на Суконной мало народу, и каждый новый человек заметен. Завтра пятница, рынок, движение. Вы выйдете утром, как десяток других покупателей.
– Хорошо. Завтра утром.
Ночью я не спал.
Через окно слышался город: телеги по камню, далёкий крик ночного сторожа, собака, стук ставен. Я лежал на узкой кровати и перебирал порядок встреч.
Первый. Мастер Ар. Для аудиенции у короля. Чтобы он знал, что я в городе, и передал через нужных людей. Ар умеет это делать. Он придворный историограф, и его привилегия включать людей в рабочие списки дворца стоит дороже, чем любое рекомендательное письмо.
Второй. Велль. Казначей примет, если документ подготовлен. Стандарт подготовлен. Десять страниц, место под подпись, ссылки на приёмочный отстрел, нормы по весу ствола, пороху, хранению, дистанциям. Хеллер проверил. Лор проверил. Я переписал набело. Если Велль прочтёт и не найдёт ошибок, он подпишет в тот же день. Если найдёт, попросит исправить и подпишет на следующий. Велль не тянет.
Третий. Берт. Первый советник задаёт вопросы. Он не проверяет текст, он проверяет человека. Зачем я приехал. Что я хочу. Что я готов отдать. Берт подпишет, если решит, что документ нужен королю, а не мне. Значит, я должен говорить не о Валье, а о короне.
Четвёртый. Вейн. Полковник подпишет, если текст его устроит. А текст его устроит, потому что половину замечаний сделал его Хеллер. Вейн подписывает быстро, когда видит, что работа проделана до его прихода.
Неделя, если ровно. Две, если нет.
А в Валье тем временем Бурт ведёт восьмой слиток, Олаф стоит у ворот, и Функ сидит на грубой работе у Хорста, и связной то ли ходит к ручью за северной тропой, то ли уже не ходит.
Я повернулся на бок. Кровать скрипнула. За стеной Виг дышал ровно.
Утром Март ушёл рано.
Я слышал, как он спустился по лестнице, как хлопнула дверь внизу, как заскрипели его сапоги по камню. Вдова Хинт принесла хлеб, холодное мясо и кувшин воды. Молча поставила на стол в нижней комнате и ушла. Я спустился, поел. Виг спустился следом, сел напротив, ел так же молча.
Март вернулся к десяти.
– Мастер Ар в городе. Был вчера во дворце, сегодня утром видели на площади у книжной лавки. К полудню обычно возвращается в «Речную корону». Я оставил ему записку через знакомого слугу: старый покупатель полотна из Серой Броды просит разговор о местных хрониках. Ар поймёт.
– Поймёт?
– Он использовал эту фразу сам, когда в прошлый раз назначал вам встречу. Это его слова, не мои.
– Хорошо. Я иду к полудню.
– Один.
– Один. Виг здесь.
Виг не возразил. Он посмотрел на дверь, потом на окно, потом на меня. Кивнул.
Я надел камзол Иена. Поправил воротник, проверил нагрудный карман. Письма на месте. Тубус со стандартом я оставил в комнате, под кроватью, в сумке. С собой взял только одно письмо, адресованное Веллю, без печати, без подписи, в простом конверте. Если меня остановят на улице, конверт ничего не скажет.
На улице было людно. Пятничный рынок гудел через два квартала. Я шёл пешком, как дюжина других горожан в камзолах средней руки, без оружия, без сопровождения, без знаков. Суконная улица вывела на Портняжный переулок, Портняжный – на Монетную. Я помнил дорогу.
«Речная корона» стояла на углу Монетной и Мостовой. Двухэтажная, с каменным крыльцом и вывеской, на которой краска облупилась с одного края. Дверь была открыта. Внизу сидели трое: двое за пивом, один с бумагами. Я поднялся по лестнице на второй этаж. Третья дверь направо – Март узнал номер комнаты через слугу.
Постучал.
– Войдите.
Мастер Ар сидел у окна. Невысокий, сухой, с короткой бородкой и чернильным пятном на манжете. Перед ним лежала раскрытая тетрадь. Он не встал.
– Барон ди Валье. – Без удивления. Он ожидал меня.
– Мастер Ар.
– Садитесь. – Он указал на стул у стены. – Записка от вашего торговца дошла быстро. Хроники Серой Броды, значит.
Он улыбнулся. Коротко, без зубов.
– Я приехал лично. С готовым документом для казначея.
– Стандарт?
– Десять страниц. Под подпись Велля, Берта и Вейна.
Ар закрыл тетрадь. Положил руки на колени.
– Велль на месте. Берт тоже. Вейн приехал три дня назад из западного объезда, сейчас в казармах. Это хорошо для вас: обычно он в разъездах неделями.
– Мне нужно попасть к Веллю до конца этой недели.
– Казначей принимает просителей по вторникам и четвергам. Сегодня пятница. Значит, вторник. Но если я скажу Берту, что вы в городе, Берт может ускорить.
– Скажите Берту.
Ар помолчал. Потёр пятно на манжете.
– Барон. В прошлый раз вы приехали к ярмарке с пушкой и политическим скандалом. Сейчас вы приехали тихо, с подводой и торговой легендой. Я не спрашиваю зачем. Я спрашиваю: вас ищут?
– Нет. Но я не хочу, чтобы знали раньше времени.
– Кто именно не должен знать?
– Дайн. И все, кто передаёт Дайну.
Ар кивнул. Убрал тетрадь в ящик стола.
– Тогда к Веллю не через приёмную. Через малый кабинет казначейства. Я могу устроить вам внеплановую встречу, если Берт подтвердит.
– Когда?
– Завтра или послезавтра. Зависит от Берта. Я пошлю записку сегодня и отвечу вам к вечеру через вашего торговца.
Я встал.
– Мастер Ар. Спасибо.
– Не благодарите. Я историограф. Моё дело записывать то, что происходит. А то, что происходит, удобнее записывать, когда участники живы.
Он снова улыбнулся. На этот раз я заметил усталость в глазах. Ар знал больше, чем говорил. Это было его ремесло.
Я вышел из «Речной короны» и пошёл обратно по Монетной улице. Солнце стояло высоко, народу прибавилось. У книжной лавки спорили двое мужчин в длинных плащах. Мальчишка с корзиной перебежал мне дорогу. У лотка с яблоками женщина считала медяки.
Обычный город. Обычная пятница. Обычный человек в потёртом камзоле идёт по Монетной улице, и никто не оборачивается.
На Суконной я свернул к дому Хинт. Виг стоял у окна на втором этаже и смотрел на улицу. Увидев меня, отошёл от окна.
Я поднялся в комнату. Сел на кровать. Достал из-под неё сумку, вытащил тубус, положил на колени.
Завтра или послезавтра. Берт подтвердит, и Велль примет. Потом Берт. Потом Вейн. Три подписи, место для коронной печати.
За окном Аркенбург жил своей обычной пятницей. Где-то в западном крыле дворца сидел Берт и читал бумаги. Где-то в казармах Вейн разбирал рапорты после объезда. Где-то в канцелярии казначейства лежали папки, одну из которых через два дня должен был пополнить мой стандарт.
А в Валье Бурт бил по бруску, Олаф стоял у ворот, Эверт мерил воду в западном штреке, и Раст на стрельбище вскидывал кремнёвый ствол, считая выстрелы.
Я убрал тубус обратно в сумку. Задвинул под кровать. Закрыл глаза.
Два дня ожидания. Может быть, один. Потом начнётся.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 18. Два берега

Том 3й: Право не бояться. Глава 18. Два берега
Март вернулся к вечеру.
Я услышал его шаги на лестнице, ещё не видя. Тяжёлые, ровные, без спешки. Так ходит человек, который принёс ответ и знает, что ответ хороший. Или, по крайней мере, не плохой.
Он вошёл, закрыл дверь, сел на табурет у стены. Посмотрел на меня.
– Берт подтвердил. Завтра. Малый кабинет казначейства. Час после полудня.
Я не ответил сразу. Сел на кровать.
– Как?
– Ар послал записку Берту ещё вчера вечером. Берт прочитал утром. Прислал своего мальчишку в «Речную корону» до полудня. Записка в одно слово: «Допускаю». Ар передал через слугу мне, я передаю вам. Завтра в час после полудня. Вход через двор казначейства, боковая дверь. Ар сказал: вас ждёт писарь по имени Хольц, невысокий, с бородкой. Назовёте себя как «посыльный от историографа с бумагой по лицензионному реестру». Хольц проведёт через коридор к малому кабинету. Велль будет один.
– Один?
– Один. Без секретаря, без второго писаря, без охраны в кабинете. Ар сказал: Велль понял, что встреча закрытая, и не задавал вопросов.
Я посмотрел на тубус, стоявший у стены рядом с сумкой. Десять страниц. Место под три подписи. Место под коронную печать.
– Март. Спасибо.
– Не мне спасибо. Ар работает быстрее, чем я ожидал. Может, он ждал вас раньше.
Может быть. Мастер Ар был из тех людей, которые никогда не удивляются, потому что продумали несколько вариантов до того, как к ним пришли.
– Второе, – сказал Март. Он достал из-за пазухи свёрнутый листок. – Записка от мальчишки Олафа. Пришла через мою линию, не через коронный пост.
Я взял записку. Знакомый почерк.
«Барон. Без перемен. Бурт закончил восьмой ствол, Зир и Серт начали десятый слиток. Вода в штреке на том же уровне, Эверт справляется. У ручья пусто третий день. Функ работает. О.»
Я перечитал. Сложил. Убрал в нагрудный карман.
Три строки. Три дня тишины у ручья. Функ работает. Олаф справляется. Эверт держит воду.
– Третье, – сказал Март. – Мелкое, но заметное. Сегодня утром я видел на Монетной улице человека в тёмном плаще с нашивкой гильдейской канцелярии. Он шёл от дворца к площади. Плащ обычный, нашивка серая. Не маг. Писарь или помощник. Лицо незнакомое.
– И?
– Ничего. Просто говорю. Гильдейские канцеляристы по Монетной ходят нечасто. Их контора на другом конце города, за рыночной площадью. Если канцелярист Дайна ходит к дворцу, значит, у Дайна есть дело к кому-то при дворце. Не обязательно к Веллю. Может быть, к секретарю Берта. Может быть, к кому-то из малых чиновников.
Я подумал.
– Тальма Корн.
Март наклонил голову.
– Может быть. Крейн говорила, что Тальма Корн – секретарь Дайна с западными связями. Если он в городе, он ходит по своим делам, и один из его путей может проходить через Монетную.
– Ты видел его самого?
– Нет. Видел канцеляриста. Тальму Корна я не знаю в лицо.
Я помолчал. Тальма Корн. Крейн просила не трогать его. Через него она видит часть переписки Дайна. Если Корн в столице и если он ходит к дворцу, значит, Дайн не просто сидит в своём кабинете. Он получает что-то из дворцовых коридоров.
– Март. Завтра я ухожу из дома в полдень. Один. Виг остаётся. Ты тоже. Если к вечеру я не вернусь, Виг идёт Ару и спрашивает его.
– Понял.
Март встал. Уже у двери обернулся.
– Барон. Камзол Иена или дорожный?
– Камзол. Я иду к казначею, не к трактирщику.
Март кивнул и вышел.
Ночь прошла быстрее, чем я ожидал.
Я лежал и не перебирал аргументы. Аргументы были готовы давно. Десять страниц. Четыре раздела. Определение стандартного ствола: длина, калибр, вес, допуск, способ маркировки. Режим приёмочного отстрела: не менее одного выстрела с каждого третьего ствола в первой партии, с каждого пятого после двух успешных партий подряд. Нормы хранения пороха: отдельное помещение, расстояние от жилых построек, порядок учёта. Ответственность производителя и держателя ствола. Порядок лицензирования.
Сухой текст. Цифры, формулировки, ссылки на коронные прецеденты. Ничего, что вызвало бы восторг или ужас. Просто правила, по которым ружьё делается правильно и которые позволяют отличить правильное ружьё от того, что взорвётся на третьем выстреле.
Велль не будет спрашивать, зачем мне это. Велль спросит, кто проверял. Скажу: Хеллер, Лор, я. Кто утвердит военную часть? Вейн, когда увидит текст. Кто оплатит первую партию? Коронная казна, в рамках той же линии, по которой уже идут эфиритовые поставки. Почему именно сейчас? Потому что в Каррене мастер-литейщик уже пробует лить стволы без вставки, и через месяц Дайн покажет его изделие в приёмной Совета как доказательство того, что технология расползается без контроля. Велль не любит, когда его опережают.
Я перевернулся на бок. За стеной Виг спал тихо.
Через закрытые ставни просачивался слабый свет. Где-то далеко проехала телега. Прокричал ночной сторож. Аркенбург жил своей обычной пятничной ночью, и ни один человек в этом городе, кроме Марта, Вига, Ара и, может быть, Берта, не знал, что завтра в малом кабинете казначейства решится вопрос, который стоит дороже, чем весь груз Суконной улицы за год.
Я уснул.
Утром я встал рано.
Вдова Хинт принесла хлеб, холодное мясо и кувшин молока. Молоко было свежее, густое, с запахом коровника. Виг спустился следом, поел молча, вернулся наверх. Март не появлялся: он ночевал у подводы, в соседнем дворе, и уже ушёл к рынку, как торговец, которому нечего делать, кроме как считать цены.
Я побрился холодной водой из кувшина, порезался на подбородке, остановил кровь тряпкой. Надел камзол Иена. Застегнул. Проверил нагрудный карман: письма на месте. Вытащил тубус из сумки, проверил печать, ремень. Тубус можно нести за спиной, под плащом. Или в руке. Лучше в руке: меньше привлекает внимание, чем горб на спине.
Виг стоял у окна. Смотрел на улицу.
– Виг. Я ухожу в полдень. Жди здесь. Если к шести вечера меня нет, иди к Ару.
– Барон. Может, пойти следом? На расстоянии. Не рядом.
– Нет. Два человека, идущих в одну сторону по одному маршруту с интервалом в тридцать шагов, заметнее, чем один. Здесь не Кленовая балка. Здесь людно, и я знаю дорогу.
Виг не спорил. Он кивнул, вернулся к окну и сел на подоконник. Ружьё стояло у стены в чехле.
Я подождал до полудня. Вышел.
Суконная улица в субботу была тише, чем в пятницу. Рынок шумел где-то за два квартала, но здесь, среди лавок с тканью и мылом, людей было мало. Женщина с корзиной. Старик в фартуке, расставлявший катушки на прилавке. Мальчишка, несший вязанку дров.
Я шёл обычным шагом. Камзол Иена, потёртый плащ поверх, тубус в правой руке. Один человек без оружия, без сопровождения, без знаков. Портняжный переулок. Монетная улица. Дальше направо, мимо книжной лавки, через площадь.
Дворцовая крыша виднелась над домами. В прошлый приезд я входил через малые ворота западного крыла по приглашению мастера Ара на рабочий завтрак с королём. Сегодня мне нужна не западная, а северная сторона. Казначейство занимало длинное каменное здание между дворцовой стеной и Мостовой улицей. Главный вход с колоннами выходил на площадь; боковая дверь, через которую мне нужно было пройти, находилась со стороны двора, за углом.
Я обошёл здание. Двор был тесный, мощённый неровным камнем. У стены стояла пустая телега без лошади. Две бочки. Дверь, обитая железом, закрыта.
Я постучал.
Открыл невысокий человек с бородкой. Глаза серые, руки в чернилах. Фартук поверх длинной рубахи.
– Посыльный от историографа. Бумага по лицензионному реестру.
Хольц посмотрел на тубус. Кивнул.
– За мной.
Коридор был узкий, с низким потолком. Пахло бумагой, чернилами и старым деревом. Мы прошли мимо двух закрытых дверей, повернули, поднялись на пять ступеней. Хольц остановился у третьей двери, постучал, открыл и отошёл в сторону.
– Прошу.
Я вошёл. Хольц закрыл дверь за мной и ушёл. Шаги стихли в коридоре.
Малый кабинет казначейства был маленький, как и обещало название.
Стол у окна, два стула, шкаф с папками. На столе стояла чернильница, стакан с тремя перьями и стопка бумаг, придавленная бронзовым грузом в форме льва. Свет падал из окна на стол, и пыль висела в нём неподвижно.
Лорд-казначей Эдмунд Велль сидел за столом. Среднего роста, плотный, с короткими волосами и лицом, на котором ничего нельзя было прочитать, пока он сам не решал, что именно показать. Одет просто: тёмный камзол без вышивки, белый воротник. На столе перед ним лежала раскрытая папка с бумагами, которую он, видимо, читал до моего прихода.
Он не встал.
– Барон ди Валье.
– Лорд-казначей.
Велль закрыл папку. Положил руки на стол.
– Садитесь.
Я сел на стул напротив. Положил тубус на колени.
– Мастер Ар сообщил, что вы приехали лично с документом. Берт подтвердил, что вы можете прийти только через малый кабинет. Я не спрашиваю, почему не через приёмную, потому что Берт не стал бы подтверждать без причины. Я спрашиваю: что в тубусе?
– Коронный стандарт на гладкоствольную фитильную аркебузу. Десять страниц. Под подпись вашу, Берта и полковника Вейна.
Велль чуть наклонил голову. Протянул руку.
Я открыл тубус, вытащил свёрнутые листы и положил на стол. Велль разгладил их ладонью, не торопясь, как человек, привыкший к бумагам. Начал с первой страницы. Читал молча.
Я ждал.
Прошло несколько минут. Велль перевернул четвёртую страницу, задержался. Это был пункт о приёмочном отстреле. Тот самый, который я переписал вечером перед отъездом: не менее одного выстрела с каждого третьего ствола в первой пробной партии.
– Каждый третий. Хеллер предлагал каждый пятый?
– Хеллер предлагал каждый пятый для всех партий. Я ужесточил для первых. Потому что первые партии идут из новых мастерских, где ещё нет подтверждённого качества. Когда мастерская даст две партии подряд без брака, переходим на каждый пятый.
Велль кивнул. Продолжил читать.
На седьмой странице он остановился снова.
– Маркировка ствола. Литейная отметка, номер партии, дата выпуска. Это ваша формулировка?
– Да.
– Зачем? Ни один ремесленник в Аркене не ставит дату на изделие.
– Потому что ни одно изделие в Аркене до сих пор не взрывалось в руках владельца. Если ствол разорвёт через год, маркировка скажет, кто его сделал, из какой партии и когда. Это единственный способ найти виновного, не допрашивая всех литейщиков королевства.
Велль посмотрел на меня. Впервые за всё время я увидел в его лице что-то, кроме профессиональной нейтральности. Он понял. Не ствол. Не порох. А систему. Маркировка для казначея была не про оружие. Она была про учёт. Про то, что можно проверить задним числом.
Он вернулся к чтению.
На десятой странице Велль дошёл до подписей. Моё имя с печатью Валье уже стояло. Три пустых строки: казначей, первый советник, полковник.
Он положил листы на стол, выровнял стопку.
– Барон. Документ грамотный. Язык правильный. Формулировки не спорят с действующими регламентами коронных лицензий. Я вижу, что вы работали не один.
– Хеллер, Лор, я. Замечания по весовым допускам внёс Хеллер по итогам осмотра. Замечания по дистанции между стрелками в строю и порядку передачи ствола внёс Лор. Общую редактуру и приёмочную часть делал я.
– Хеллер уже видел финальную версию?
– Нет. Последнюю правку я внёс после его отъезда. Пункт о приёмочном отстреле и маркировке.
Велль подумал. Побарабанил пальцами по столу. У него были руки делового человека: не тонкие, не грубые, привыкшие к перу, к бумаге, к сургучу.
– Я не подпишу сегодня.
Я не ожидал другого. Велль никогда не подписывает в первый день. Это не медлительность. Это привычка человека, который знает, что его подпись стоит денег, и поэтому проверяет дважды.
– Завтра?
– Послезавтра. Мне нужно сверить два пункта с реестром лицензий. Если они не спорят, я подпишу. Если спорят, вернусь к вам с конкретными строками.
– Хорошо. Куда положить документ?
– Оставьте. Я положу его в сейф. Никто, кроме меня, к сейфу доступа не имеет.
Я помедлил. Десять страниц. Единственный экземпляр. Оставить его в чужом кабинете было неудобно. Но Велль не из тех, кто теряет документы.
– Хорошо.
Велль собрал листы, сложил их в папку, закрыл папку и убрал в сейф. Щёлкнул замком.
– Барон. Ещё вопрос.
– Да.
– Серебряная проба.
Я замер. Не потому, что не ждал. Потому что ждал позже.
– Свёрток дошёл?
– Дошёл. Смотритель коронного поста у Серой Броды передал его по стандартной линии. Я вскрыл три дня назад. Внутри – два мешочка с рудой, маленький слиток и ваше письмо. Письмо осторожное. Вы написали «обнаружена порода, содержащая серебро» и больше ничего. Ни слова «жила», ни слова «гнездо», ни оценки запаса.
– Потому что я не геолог. Я знаю, что руда богатая. Я не знаю, сколько её.
– Слиток я отдал мастеру монетного двора. Чистый. Высокая проба. Если у вас в шахте есть хотя бы три таких мешочка в месяц, это уже государственный ресурс, а не побочный продукт.
Я ничего не сказал. Велль смотрел на меня. Спокойно, без давления. Он ждал.
– Лорд-казначей. Я сообщил вам первым. Намеренно. Потому что серебро должно войти в коронный учёт до того, как о нём узнает кто-то, кроме вас. Масштаб находки я оценю, когда вернусь в Валье. До тех пор – только проба и факт.
Велль кивнул. Медленно, обдуманно.
– Разумно. Я зарегистрирую пробу в закрытом реестре. Без привязки к конкретному месторождению. Формулировка: «проба из восточных коронных земель». Этого достаточно, чтобы зафиксировать дату вашего уведомления и мою приёмку. Если кто-нибудь через полгода скажет, что вы утаили серебро, у вас будет запись в моём реестре, датированная сегодняшним днём.
Он открыл другой ящик стола, достал тонкую тетрадь в кожаном переплёте, записал что-то. Я видел только движение пера. Потом закрыл тетрадь и убрал обратно.
– Барон. Вы приехали с двумя вещами: стандартом и серебром. Обе правильные. Обе вовремя. Я скажу одну вещь, которую вы, вероятно, знаете, но я хочу, чтобы вы услышали её от казначея: тот, кто задаёт норму на производство оружия, контролирует рынок. Тот, кто первым зарегистрировал серебро, контролирует расследование. Вы сейчас в двух шагах от того, чтобы оказаться не просто бароном с мастерской, а человеком, к которому корона привязана финансово. Это защита. И это мишень.
Я встал.
– Я знаю.
– Берт примет вас, когда я скажу ему, что документ чистый. Это произойдёт послезавтра или через два дня. Не торопите его. Берт не любит, когда торопят.
– Не буду.
– Хольц проводит вас обратно. Уходите через ту же дверь.
Велль не встал. Он уже открыл свою папку и читал что-то другое. Аудиенция закончилась.
На Мостовой улице я остановился.
Стоял, как обычный горожанин, который задумался посреди шага. Тубус был пуст и лёгок. Документ лежал в сейфе казначея. Серебро зарегистрировано. Проба принята.
Я сделал то, зачем приехал. Не всё. Первый шаг из трёх. Но первый шаг, который нельзя отменить.
По Мостовой шли люди. Телега проехала мимо. У лавки менялы стоял мужчина в хорошем плаще и считал монеты на ладони. Женщина несла корзину с хлебом. Мальчишка бежал, прижимая к груди свёрток.
Обычный город. Обычная суббота. И где-то в северном крыле дворца, за каменной стеной, в ящике стола с замком, лежали десять страниц, которые через два дня или получат подпись казначея, или не получат.
Я пошёл обратно. По Монетной. По Портняжному. По Суконной. Шёл обычным шагом, не оглядываясь, не ускоряясь.
Виг стоял у окна. Увидел меня. Отошёл.
Я поднялся по лестнице. Вошёл в комнату. Сел на кровать. Поставил пустой тубус у стены.
Два дня. Может быть, три. Потом Берт. Потом Вейн.
А в Валье Бурт делал девятый ствол, Эверт мерил воду, Олаф стоял у ворот, и Функ сидел на грубой работе у Хорста и молчал. Третий день у ручья пусто. Связной не пришёл. Или пришёл, но по другой тропе.
Я закрыл глаза. За окном Аркенбург жил субботним вечером. Где-то в казначействе писарь Хольц запирал дверь. Где-то в рабочей комнате Берт заканчивал бумаги. Где-то на Монетной улице мастер Ар сидел над своей тетрадью и записывал то, что считал достойным хроники.
Послезавтра. Если Велль не найдёт ошибок. Если Берт не задержит. Если Дайн не узнает раньше.
Три «если». Это было больше, чем я мог контролировать, и меньше, чем то, что я уже сделал.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 19. Два дня

Том 3й: Право не бояться. Глава 19. Два дня
Воскресенье прошло медленно.
Я не выходил из дома. Март тоже. Виг сидел у окна на втором этаже и смотрел на Суконную улицу с тем спокойным терпением, которое у него заменяло любую вялость: не ждал ничего конкретного, но проверял каждого, кто шёл мимо.
Вдова Хинт принесла утром горячую кашу, хлеб и солёное масло. Молча поставила на стол, забрала вчерашнюю посуду, ушла. Она не задавала вопросов. Март выбрал этот дом не за чистоту, а за молчание.
Я сидел в комнате и пересчитывал дни. Велль сказал: послезавтра. Значит, понедельник. Сегодня воскресенье. Завтра ничего не произойдёт. Если Велль не найдёт противоречий с лицензионным реестром, он подпишет и даст ход бумаге дальше. Если найдёт, вернёт мне с пометками, и я буду переписывать от руки в комнате вдовы Хинт. Второго экземпляра у меня нет. Я вспомнил, как оставлял стопку листов на столе казначея, и почувствовал знакомое неудобство. Единственный экземпляр. В чужом сейфе. Тубус стоял у стены пустой, и от этого комната казалась лишённой центра тяжести.
К полудню я не выдержал и спустился в нижнюю комнату. Март сидел за столом и чинил ремень от сумки. Шило, дратва, тихое потрескивание кожи. Руки у него были привычные к мелкой работе, и он чинил ремень так, как делал всё остальное: без спешки, без ошибок, без лишних слов.
– Март.
Он поднял голову.
– Нужно кое-что проверить. Мастер Ар.
– Я могу сходить к «Речной короне» вечером. По воскресеньям трактир закрыт для обедов, но Ар живёт наверху, и слуга обычно у входа.
– Нет. Не к Ару. Мне нужно только понять, ушёл ли от Велля ход дальше. Велль сказал: послезавтра. Значит, раньше понедельника дёргать никого не надо. Но если к полудню понедельника от него ничего не придёт, тогда уже будем спрашивать. Берт расписывает недели заранее, и лишний день там может стоить ещё двух.
Март подумал. Потянул дратву.
– Ар может узнать через слугу Берта. Или напрямую через записку. Но в воскресенье Берт во дворце с утра, а к обеду уходит. Если записка от Велля ушла вчера, Берт уже прочёл. Если нет, завтра утром прочтёт.
– Хорошо. Не ходи к Ару. Подожди до завтрашнего утра. Если к полудню понедельника от Велля ничего не придёт, иди к «Речной короне» и спроси Ара, что он знает.
Март кивнул. Вернулся к ремню.
Я сел на табурет напротив и какое-то время молчал, слушая, как шило прокалывает кожу. За окном прошёл мальчишка с ведром. Заскрипела телега. Где-то за два квартала гудел воскресный рынок, но Суконная оставалась тихой.
– Март. Тот человек на Монетной. С нашивкой.
Март не поднял голову.
– Да.
– Ты сможешь его найти снова?
– Нет. Я видел его один раз, утром, в толпе. Плащ тёмный, нашивка серая, лицо обычное. Если он ходит по Монетной регулярно, можно поставить наблюдение. Но я один, Виг привязан к дому, и ставить наблюдение за незнакомым канцеляристом в столице, где я сам стараюсь не засветиться, это не разведка. Это риск.
Он был прав.
– Оставь. Если увидишь снова, запомни время, направление и с кем шёл. Больше ничего не делай.
– Понял.
Я поднялся обратно. Виг стоял у окна.
– Барон. На углу третий раз прошёл один и тот же мужчина. Борода, серый фартук. Первый раз с корзиной, второй раз без, третий раз снова с корзиной.
Я подошёл к окну. На углу Суконной и переулка стоял мужчина в сером фартуке, грузный, с бородой. Держал корзину, глядел на лавку с катушками напротив. Хозяин лавки вышел на крыльцо, и мужик двинулся к нему. Они заговорили. Хозяин показал рукой внутрь. Мужик вошёл.
– Покупатель, – сказал я. – Ходит, выбирает, возвращается.
Виг промолчал. Не возразил. Просто снова сел на подоконник.
Я лёг на кровать и закрыл глаза. Два дня. Может быть, полтора.
В Валье Бурт уже должен был начать девятый ствол. Если Зир и Серт закончили слиток вовремя, заготовка идёт в ковку. Олаф стоит у ворот. Функ при Хорсте.
Я мог считать и пересчитывать сколько угодно. Ни одно число не приблизит понедельник.
Понедельник наступил дождём.
Я проснулся от стука капель по ставням. Свет был тусклый, серый. Виг уже не спал: я слышал, как он внизу наливал воду из кувшина. Я оделся, спустился. Вдова Хинт поставила на стол хлеб, кувшин молока и два яйца, сваренных вкрутую. Вигу она всегда давала тройную порцию, не спрашивая. Он ел так, как ел всегда: быстро, аккуратно, до последней крошки. Привычка человека, который двадцать лет ел то, что дали, и никогда не знал, когда дадут снова.
Март появился рано, ещё до завтрака.
– Барон. Я прошёл мимо казначейства. Боковая дверь закрыта, двор пуст. По понедельникам казначейство работает с девяти, но малый кабинет открывается не по расписанию. Хольц обычно приходит к десяти.
– Ты не заходил?
– Нет. Просто шёл мимо, как горожанин, который идёт к рынку через дворцовую сторону.
– Хорошо. Жди.
Я ждал.
К десяти утра дождь не прекратился. К одиннадцати стал мельче, но не остановился. Суконная улица была пуста. Лавки открылись, но покупателей почти не было. Женщина с зонтом прошла к колодцу, набрала воды и вернулась. Рыжий кот вдовы Хинт сидел под навесом и смотрел на лужу.
К полудню пришёл мальчишка.
Он постучал в дверь снизу. Вдова открыла. Мальчишка спросил: «Здесь живёт торговец из Серой Броды?» Вдова позвала Марта. Марта я услышал на лестнице. Дверь хлопнула. Тишина. Потом шаги.
Март поднялся. В руке он держал маленькую записку, сложенную вдвое.
– От Ара. Мальчишка из «Речной короны». Ар говорит: Велль закончил проверку. Оба пункта не спорят с реестром. Велль подпишет сегодня.
Я взял записку. Развернул. Почерк чужой, аккуратный, мелкий. «Для покупателя полотна. Казначей сверил. Чисто. Подпись сегодня. Следующее дело через меня. Ар.»
– «Следующее дело через меня», – повторил я.
– Берт, – сказал Март. – Ар берётся устроить.
Я сложил записку. Убрал в карман.
Велль подписал. Или подпишет до вечера, что почти одно и то же: Велль не обещает зря. Он делает. Десять страниц. Первая подпись из трёх. Место под Берта и Вейна по-прежнему пустое, но бумага перестала быть только моей. Она вошла в казначейский ход.
– Март. Когда Ар может устроить встречу с Бертом?
– Не знаю. Записка не говорит. Если Ар написал «через меня», значит, он уже думает, как это сделать. Ему нужен день, может два.
Два дня. Опять два дня. Но два дня с подписью Велля в кармане чувствовались иначе, чем два дня без неё.
– Хорошо. Жду ответа Ара.
Вечером Март принёс вторую записку.
Не от Ара. От мальчишки Олафа, через его обычную линию. Короткая, на клочке серой бумаги. Знакомый крупный неровный почерк.
«Барон. Бурт начал девятый. Зир и Серт закончили одиннадцатый слиток. Вода в штреке тянется, Эверт добавил вторую канаву. У ручья пусто пятый день. Раст вернулся на капсюль после кремнёвой недели. Функ без хода. О.»
Я перечитал дважды. Пятый день тишины у ручья. Связной не приходил. Или канал мёртв, или сменился способ. Если мёртв, значит, кто-то сверху решил, что Функ больше не нужен. Если способ сменился, Иг с башни его не видит, и нам нужен другой наблюдатель.
Зир и Серт уже на одиннадцатом слитке. Бурт на девятом стволе. Темп не сбоит. Эверт справляется с водой. Это значит, что делегирование работает. Те восемь протоколов, которые мы раскладывали с Олафом перед моим отъездом, держат.
Я сложил записку. Положил к первой. Два листка в нагрудном кармане: записка Олафа и записка Ара.
Виг стоял у двери.
– Барон. Может, завтра пройтись?
Я посмотрел на него.
– Куда?
– Никуда. По городу. Два дня в доме, это заметно. Хозяйка молчит, но соседи видят, что из дома не выходит никто, кроме торговца. Если я утром пройду по Суконной до рынка и вернусь с хлебом, это нормальный жилец. Если сижу в комнате третий день подряд, это странный жилец.
Он был прав.
– Хорошо. Завтра утром. Без оружия. Купи хлеба и вернись.
– Понял.
Виг закрыл дверь. Лёг на кровать в соседней комнате. Через минуту было тихо.
Я не ложился. Сидел на табурете, прислонившись к стене. За ставнями Аркенбург затихал. Дождь перестал. Ночной сторож прокричал первый час.
Завтра Ар передаст что-то про Берта. Если повезёт, послезавтра я сяду напротив первого советника. Берт не будет читать десять страниц. Берт будет смотреть на меня и спрашивать, зачем барон из Валье приехал тихо, через подводу и торговца. Зачем не через ворота дворца. Зачем первым пошёл к казначею, а не к нему. Берт думает не бумагами. Бумагами думает Велль. Берт думает людьми.
Что я скажу ему?
Правду. Что Дайн не должен знать. Что в Каррене литейщик пробует скопировать ствол, который взорвётся, но кому-то этого хватит, чтобы показать плохую копию и сказать: «Арморн не контролирует собственное оружие». Что подпись короны под стандартом означает не «Арморн получил привилегию», а «корона задаёт правила, и копии вне правил становятся преступлением, а не конкуренцией».
Берт поймёт. Или не поймёт и задаст уточняющие вопросы. Берт не из тех, кто отказывает с ходу. Он из тех, кто разбирает.
Я лёг. Кровать скрипнула. За стеной Виг дышал ровно. Где-то внизу вдова Хинт запирала дверь на засов.
Пятый день тишины у ручья. Бурт на девятом стволе. Велль подписал.
Один шаг сделан. Два осталось.
Во вторник утром Виг вышел первым.
Я слышал из комнаты, как он спустился, как вдова что-то сказала ему вполголоса, как хлопнула входная дверь. Через двадцать минут вернулся. Принёс хлеб, завёрнутый в тряпку, и две репы.
– На рынке тихо. У колодца разговаривают про цену дров. Про барона, торговца или казначейство никто не говорит.
– Хорошо.
Март ушёл к десяти. Сказал: к «Речной короне», узнать про Берта.
Я остался один. Сидел у окна, не открывая ставни. Слушал улицу. Лязг повозки по камню. Крик продавца чего-то. Собака.
Виг чистил замок внизу. Кремнёвый, знакомый, тихий.
Март вернулся к полудню. Быстрее, чем я ожидал.
Он вошёл, закрыл дверь, посмотрел на меня. Лицо ровное, без выражения. У Марта это означало одно из двух: либо всё хорошо и он не хочет показывать облегчение, либо всё плохо и он не хочет показывать беспокойство.
– Ар говорит: Берт примет вас завтра. Утром, в десять. Не через малый кабинет казначейства. Через западное крыло дворца, по линии историографа. Формат: рабочая консультация по лицензионному вопросу. Ар включил вас в список утренних посетителей как «представитель из восточных коронных земель по лицензионному вопросу». Берт знает, кто вы.
– Берт знает?
– Велль сообщил ему вчера. Подпись стоит. Берт видел отметку и знает, что бумага чистая и пошла дальше по линии. Ар говорит: Берт не задал ни одного вопроса Веллю по сути текста. Он задал один вопрос Ару: «Почему барон приехал тихо?»
– И что ответил Ар?
– Ар ответил: «Потому что умный». Берт не стал спрашивать дальше.
Я посмотрел на Марта. Март не улыбнулся. Он не улыбался, когда дела шли хорошо. Он улыбался, когда шутил. Дела для Марта были не поводом для радости, а работой, которую нужно довести до конца.
– Завтра. Десять утра. Западное крыло. Что ещё?
– Ар просит вас прийти без лишних бумаг. Берт не будет перечитывать весь документ при вас: ему уже достаточно того, что Велль подтвердил чистоту текста и поставил подпись.
– И хорошо. Лишняя бумага только оставляет лишний след.
– Хорошо. Скажи Ару: я приду. Камзол, без оружия, без сопровождения.
– Барон. – Март помедлил. – Завтра шестой день, как вы в городе. Пять дней на Суконной, два выхода: один к Ару, второй к Веллю. Оба раза вы вернулись без хвоста, оба раза по тихим улицам. Завтра вы идёте во дворец. Западное крыло охраняется, там стража, списки, проверка. Это другой уровень. Если кто-то из людей Дайна следит за списками посетителей, ваш след всплывёт к вечеру.
Я кивнул. Об этом я уже думал.
– Март. Ар записал меня не под моим именем. «Представитель из восточных коронных земель по лицензионному вопросу». Этого хватит, чтобы пройти стражу?
– Ар устроит, чтобы хватило. Но Берт знает, кто вы. Значит, его секретарь тоже может узнать. Или писарь, который оформляет пропуск. Или охранник, который проверяет список.
– Каждый следующий шаг увеличивает след. Я знаю.
– Знаете. Просто говорю, чтобы вы знали, что и я знаю.
Он повернулся к двери.
– Барон. Одно ещё. Не от Ара. Моё. Сегодня утром я ходил к рынку мимо Монетной. У книжной лавки стоял человек в длинном плаще. Не тот, что с нашивкой. Другой. Стоял, читал что-то у прилавка. Я прошёл мимо, не смотрел прямо. Но через пять минут, когда возвращался тем же путём, он стоял уже не у лавки, а на углу. Стоял и смотрел не на улицу, а на казначейство. На боковой двор.
Я замер.
– Описание?
– Среднего роста, худой. Плащ длинный, серый, с капюшоном, но капюшон не поднят. Борода короткая, тёмная. Возраст трудно сказать. Тридцать, может сорок.
– Нашивка?
– Нет. Ни нашивки, ни значка, ни герба. Просто человек у стены. Может, ждёт кого-то. Может, смотрит на здание, потому что красивое. Но он смотрел на боковой двор, барон. Не на фасад. Не на колонны. На тот двор, через который вы заходили к Веллю.
Тишина стояла несколько секунд. Внизу Виг перестал двигать шилом по замку.
– Ты уверен, что это разные люди? Тот с нашивкой и этот без?
– Уверен. Тот был крупнее. Этот худой. Другое лицо, другая одежда.
Я сел на табурет. Потёр лоб. Мог быть случайным. Мог быть чиновником, который курит у стены и думает о своём. Мог быть должником, который ищет боковой вход к казначею, чтобы не светиться в общей приёмной. Люди стоят у зданий по десятку причин, и девять из десяти не имеют к тебе никакого отношения.
Но один из десяти имеет.
– Март. Завтра я иду к Берту через западное крыло, не через казначейство. Если кто-то следит за боковым двором Велля, он меня не увидит. Но после Берта мне, может быть, придётся вернуться к Веллю за документом. Если документ будет подписан Бертом, Велль должен оформить передачу.
– Ар может забрать документ у Велля и принести к Берту.
– Нет. Документ из сейфа казначея не отдаётся историографу. Он отдаётся тому, чьё имя стоит на обложке, или тому, кто следующий в цепочке подписей. Велль передаст его Берту по казначейской линии или мне лично.
Март молча кивнул.
– Тогда, если нужно будет зайти к Веллю ещё раз, я пойду первым и посмотрю двор. Если тот человек снова там, передам через Хольца, и вы войдёте через другой проход. Или подождёте.
– Хорошо.
Март вышел. Я слышал, как он спустился и сказал что-то вдове Хинт про утренний хлеб. Дверь хлопнула.
Виг поднялся наверх.
– Барон. Я слышал.
– Знаю.
– Если нужно, я могу пройти по Монетной завтра утром и посмотреть на того человека.
– Нет. Завтра утром ты здесь. Если к трём часам дня я не вернусь от Берта, идёшь к Ару. Как договорились.
Виг кивнул и вернулся к окну. Сел. Посмотрел на улицу. Дождя не было. Суконная подсыхала на ветру.
Завтра Берт. Через западное крыло. Без лишних бумаг на руках. Берт уже знает, что Велль подписал и пропустил документ дальше, но спросил Ара не о тексте, а о другом: почему я приехал тихо.
Это хороший вопрос. Берт задаёт хорошие вопросы. Плохие он не задаёт.
Я достал из кармана записку Олафа и перечитал. Бурт, девятый. Зир и Серт, одиннадцатый слиток. Вода тянется. У ручья пусто пятый день. Раст вернулся на капсюль.
Одиннадцатый слиток. Девятый ствол. Валье работает. Система не рассыпалась.
Я убрал записку и закрыл глаза. Завтра, в десять утра, первый советник короля Аркена посмотрит на меня и задаст вопрос, ответ на который определит, станет ли коронный стандарт нормой или останется бумагой в сейфе.
Я знал, что отвечу. Я не знал, хватит ли ответа.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 20. Западное крыло

Том 3й: Право не бояться. Глава 20. Западное крыло
Утром в среду я встал затемно.
Виг уже не спал. Я слышал его внизу: тихий скрип половицы, звук воды из кувшина. Когда я спустился, он стоял у окна в нижней комнате, чуть отодвинув ставень. Свет проходил узкой полосой. На столе лежал хлеб, оставленный вдовой Хинт вечера.
– Улица пуста, – сказал Виг. – Дождя нет. Ветер с востока.
Я сел за стол. Отломил хлеб. Он был чёрствый, вчерашний. Я жевал и смотрел на полоску света на полу.
В десять утра. Западное крыло. Берт.
Марта не было. Он ушёл ещё до рассвета, оставив записку на столе: «Пройду мимо Монетной. Вернусь к восьми».
Я допил воду. Проверил камзол. Камзол Иена висел на крючке, застёгнутый, чуть помятый на плечах. Нагрудный карман: записка Ара. Внутренний карман: пусто. Документ лежал в сейфе Велля. Мне не нужно было нести ничего, кроме самого себя.
Виг смотрел на меня.
– Барон. Протокол тот же?
– Тот же. Если к трём часам дня не вернусь, иди к Ару. Ружьё остаётся здесь.
– Понял.
Он сел на подоконник. Я поднялся обратно.
В комнате я побрился, медленнее, чем в субботу. Холодная вода, тупое лезвие. На этот раз не порезался. Надел камзол, застегнул до горла, проверил пуговицы. Плащ тот же: потёртый, без знаков.
Март вернулся к половине девятого.
Я услышал его шаги ещё на лестнице. Он вошёл, закрыл дверь, сел.
– На Монетной чисто. У книжной лавки пусто. У казначейства я не был, прошёл по соседней улице. На площади обычное утреннее движение. Никого из вчерашних не видел.
– Того, в сером плаще?
– Нет. Ни у лавки, ни у двора.
– Может быть, он вчера приходил в определённый час.
– Может быть. Я не берусь утверждать, что его нет. Я утверждаю, что в семь утра его не было.
– Хорошо.
Март помолчал. Потом достал из кармана маленький свёрнутый листок.
– От Ара. Мальчишка из «Речной короны» принёс к семи.
Я развернул. Мелкий аккуратный почерк.
«Для покупателя полотна. Западное крыло, малый вход от арки. Стража у входа знает имя: представитель восточных коронных земель. Пропуск до десяти тридцати. Второй этаж, третий кабинет от лестницы направо. Ар.»
Я перечитал. Сложил. Убрал в карман.
– Март. Маршрут.
– От Суконной по Портняжному до площади. Потом налево, мимо ратуши, по Каменной улице к дворцовой стене. Западная арка будет справа. Двадцать минут, если не бежать.
– Я выйду в девять двадцать.
– Понял. Я буду здесь.
В девять двадцать я вышел.
Суконная улица к среде уже стала привычной. Лавка с катушками на углу открылась. Старик расставлял товар. Женщина с корзиной прошла мимо, не взглянув. Рыжий кот вдовы Хинт сидел на крыльце и щурился на солнце.
Я шёл ровным шагом. Портняжный переулок, поворот, площадь. Народу было немного: середина утра, рынок ещё только разворачивался. Торговец овощами нагружал лоток. Мальчишка в грязном фартуке тащил мешок. У фонтана сидели две женщины и разговаривали.
Каменная улица шла вдоль дворцовой стены. Стена здесь была ниже, чем городская, но шире: тёмный камень, мох у основания, узкие бойницы через каждые двадцать шагов. Арка стояла впереди, справа. Не главные ворота, не парадный вход. Проход в три шага шириной, с коваными створками, одна из которых была открыта. У стены стоял стражник в коротком плаще с дворцовым значком.
Я подошёл.
– Представитель из восточных коронных земель. По лицензионному вопросу.
Стражник посмотрел на меня. Потом на листок, приколотый к деревянной доске у стены. Провёл пальцем по строчке.
– Имя?
– В списке.
Он нашёл строку. Кивнул.
– Оружие?
– Нет.
– Прямо, вторая дверь, лестница наверх. Третий кабинет направо. Пропуск до десяти тридцати. После этого стража закрывает этаж.
Я вошёл.
За аркой открылся узкий двор с каменным колодцем и двумя скамьями. Дверь справа вела в здание. Коридор был тихий, с высокими потолками и каменным полом. На стенах ничего: ни гобеленов, ни портретов. Рабочее крыло. Здесь ходили не послы и не просители, а люди, которым не требовалось производить впечатление.
Лестница была крутая, узкая. Второй этаж. Направо. Первый кабинет. Второй. Третий. Дверь закрыта. Я постучал.
– Войдите.
Кабинет был больше, чем малый кабинет Велля, но ненамного. Стол у окна, три стула, полка с папками. На столе чернильница, стакан с перьями, стопка бумаг и медная пепельница. Окно выходило во внутренний двор, и свет падал ровно, без теней.
Первый советник Берт сидел за столом.
Он был старше, чем я представлял. Худой, сухой, с узким лицом и коротко стриженными седыми волосами. Руки на столе, без перстней, без чернильных пятен. Одет просто: тёмный камзол с белым воротником, никакой вышивки. Глаза серые, спокойные. Он смотрел на меня так, как смотрит человек, привыкший оценивать людей в первые три секунды.
Он не встал.
– Барон ди Валье.
– Первый советник.
– Садитесь.
Я сел напротив. Положил руки на колени.
Берт помолчал. Не потому, что не знал, что сказать. Он давал мне время сесть, устроиться и перестать ждать первого удара. Это был приём и его распознал.
– Я задам один вопрос. Потом вы скажете то, что хотите сказать. Потом я задам остальные.
– Хорошо.
– Почему вы вошли в Аркенбург через подводу с полотном, а не через малые ворота дворца по приглашению?
Я ожидал этого. Ар предупредил: Берт задал Ару один вопрос, и этот вопрос был не о тексте.
– Потому что советник Дайн не должен знать, что я в городе. Не до того, как документ получит ваши подписи.
Берт не шевельнулся.
– Почему именно Дайн?
– Это второй вопрос.
Берт чуть приподнял бровь.
– Да. Отвечайте.
– Потому что Дайн ведёт собственную линию по моей технологии. Не через Совет Гильдии. Через людей, которых он контролирует напрямую. Одна из этих линий закончилась тем, что мастер-литейщик из Валлена уехал в Каррен с незнакомым заказчиком и пробует там лить стволы, которые взрываются на третьем выстреле. Дайну не нужен рабочий ствол. Ему нужно показать плохую копию и сказать: «Арморн не контролирует собственное оружие. Нужен другой порядок». Подпись короны под стандартом означает, что правила задаёт корона, а копии вне правил становятся преступлением. Если Дайн узнает о моём приезде до того, как стандарт получит ваше имя, он успеет скомпрометировать оружие раньше нормы.
Берт слушал. Не кивал, не записывал. Слушал всем лицом, и ни одна мышца на этом лице не подсказывала, что он думает.
Пауза длилась несколько секунд.
– Велль подписал, – сказал Берт. Это был не вопрос.
– Велль подписал.
– Я видел его отметку. Он сверил текст с реестром. Два дня. Для Велля быстро.
Я не ответил. Берт говорил не про срок. Он показывал, что знает, как бумага шла по линии.
– Документ сейчас в сейфе казначея, – продолжил Берт. – Десять страниц. Стандарт на коронную аркебузную линию: базовый ствол, приёмку, маркировку и учёт. Я не буду перечитывать: если Велль подписал, текст чистый. Меня интересует другое. Зачем барон из Валье, который мог прислать документ через Вейна, через казначея или через королевскую канцелярию, приехал лично, тихо и под чужим именем?
– Потому что бумага без человека, который может ответить на вопросы, застрянет. Я видел, как работает дворцовая канцелярия. Документ без голоса лежит на столе, пока кто-нибудь не задаст вопрос, на который некому ответить. Тогда его откладывают. Через неделю забывают. Через месяц он становится архивом.
Берт чуть сузил глаза.
– Это правда. Но не вся.
– Не вся. Вторая часть: мне нужно было увидеть вас лично. Не потому, что я не доверяю бумаге. Потому что бумага не скажет вам, что через месяц, может быть раньше, кто-то покажет вам или королю ствол, который собран в Каррене без нормы, без вставки, без отстрела. Этот ствол не стреляет больше двух раз. Но он существует. И человек, который его покажет, скажет: «Видите? Технология вне контроля. Нужна другая система». Мой стандарт отвечает на это до того, как вопрос задан.
Берт откинулся на спинке стула. Не резко, без театральности. Просто сменил позу.
– Вы знаете, кто именно покажет?
– Не знаю наверняка. Но Дайн собирал комиссию по восточным землям. Его человек, Тальма Корн, связан с Валленом. В Валлене была мастерская, из которой вышла первая плохая копия.
Я не назвал Крейн. Не назвал Ренарда. Не сказал, откуда знаю про Корна. Берт не спрашивал об источнике. Он спрашивал о логике.
– Вы приехали защищать норму, – сказал Берт. Не спросил. Констатировал.
– Да. Кто первым задаёт норму, тот определяет, что считать нарушением. Если я опоздаю, нормой станет не мой текст. Нормой станет хаос, и Дайн скажет: «Хаос доказывает, что нужен контроль Гильдии».
Берт помолчал. Постучал пальцами по столу. Два удара. Потом поднял руку и положил ладонь плашмя.
– Барон. Велль видит в вас человека, который думает как казначей. Ар видит в вас человека, которого стоит записать. Вейн видит оружие, которое ломает старую линию. Все трое правы и все трое видят свою часть. Я скажу вам, что вижу я.
Он наклонился чуть вперёд.
– Вы сидите передо мной один, без сопровождения, без печати, без верительного письма. Вы приехали в столицу тихо, как человек, у которого есть враги, но нет армии. Вы написали документ, который защищает не ваше оружие, а саму идею, что оружие должно быть проверено, маркировано и учтено. Это не поведение барона, который хочет привилегию. Это поведение человека, который строит систему и боится, что без правил она развалится быстрее, чем вырастет.
Я ничего не сказал. Потому что он был прав.
– Я подпишу, – сказал Берт. – Сегодня. После полудня.
Я моргнул. Не ожидал.
– Почему после полудня?
– Потому что я хочу показать текст Вейну до подписи, а не после. Если Вейн увидит мою подпись раньше своего чтения, он прочтёт стандарт как приказ сверху, а не как военный документ. Сначала он должен увидеть сам текст и мою записку. Потом я поставлю подпись.
Это была другая логика. Не казначейская, не юридическая. Управленческая. Берт думал не бумагами и не людьми по отдельности. Он думал о том, как люди прочитают порядок подписей.
– Вейн в городе?
– В казармах. Я пошлю ему записку сейчас. До полудня он получит текст из сейфа Велля по казначейской линии. После полудня я подпишу и передам Вейну.
– Мне нужно быть при этом?
– Нет. Вейн знает логику вашего текста лучше, чем вы думаете. Хеллер обсуждал с ним прежние замечания ещё до вашего отъезда. Вейн подпишет без вашего присутствия, если увидит, что в финальной версии смысл не изменился.
Берт встал. Я тоже.
– Барон. Последнее. Вы сказали: Дайн не должен знать. Согласен. Но вы уже в списке посетителей западного крыла. Имени вашего там нет. Есть формулировка и время. Если кто-то из людей Дайна имеет доступ к спискам, он увидит не вас, а «представителя восточных коронных земель по лицензионному вопросу». Это может вызвать вопрос, а может не вызвать. Я рекомендую вам уехать из Аркенбурга в течение двух дней после подписи Вейна. Не раньше и не позже.
– Понял.
– Мастер Ар передаст вам сегодня к вечеру, подписал ли я. Вейн подпишет завтра или на следующее утро. Как только обе подписи стоят, я отправлю документ в канцелярию для коронной печати. Вам не нужно присутствовать.
Я кивнул.
– Первый советник. Благодарю.
Берт не ответил. Он уже сел обратно и открыл другую папку. Аудиенция закончилась.
Я спустился по лестнице. Прошёл коридор. Во дворе стражник стоял на том же месте, но смотрел в другую сторону. Я вышел через арку.
Каменная улица. Солнце. Прохожие. Мужчина с тачкой. Женщина с ребёнком. Городская стража у перекрёстка.
Я шёл обратно другим путём, чем пришёл. Не через площадь, а по Каменной до конца, потом через переулок у мыловарни, потом по улице, название которой я не знал, потом направо. Запах мыла, дыма и сырого дерева. Прачка развешивала бельё на верёвке между домами. Собака лежала у порога и не подняла голову.
Портняжный переулок. Суконная улица. Дом Хинт. Дверь.
Виг стоял у окна. Увидел меня. Отошёл. Открыл дверь.
Я поднялся в комнату. Сел на кровать. Руки не дрожали. Это было хорошо, потому что внутри всё дрожало.
Берт подпишет сегодня после полудня. Вейн получит текст до полудня. Если Берт не обманул, а Берт не обманывает, завтра у стандарта будут уже две подписи, а третья встанет завтра или следующим утром. Место под коронную печать заполнит канцелярия. Мне не нужно присутствовать.
Я лёг и закрыл глаза.
Потом открыл. Сел. Достал из кармана записку Ара. Перечитал. «Пропуск до десяти тридцати». Было четверть одиннадцатого, когда я вышел из кабинета. Разговор занял меньше двадцати минут.
Берт задал четыре вопроса. Пять, если считать тот, на который я не стал отвечать. Ни один из них не касался текста. Все касались человека, который привёз текст.
Ар сказал ему: «Потому что умный». Остальное Берт проверил сам.
Март вернулся к часу дня.
Я услышал его на лестнице и вышел. Он поднялся, закрыл дверь. Посмотрел на меня.
– Ну? – спросил он. Март редко задавал прямые вопросы.
– Берт подпишет сегодня после полудня. Вейн получит текст до полудня через казначейскую линию. Берт отправляет ему записку сейчас.
Март сел на табурет.
– Оба сразу?
– Не сразу. Берт хочет, чтобы Вейн получил текст и записку одновременно, до подписи Берта. Чтобы Вейн прочёл документ как военный, а не как приказ сверху.
Март покивал. Медленно, обдуманно.
– Берт знает Вейна.
– Да.
– Что ещё?
– Берт рекомендует уехать в течение двух дней после подписи Вейна.
Март не ответил сразу. Я видел, как он считает в голове. Сегодня подпись Берта. Завтра или послезавтра утром подпись Вейна. Два дня на отъезд. Значит, мы уезжаем через два-три дня после этого.
– Подвода готова. Мулы стоят у соседнего двора. Если нужно будет выехать быстро, я могу собраться за два часа.
– Хорошо.
Март встал.
– Барон. Ещё одно. Мелкое. Или нет. Сегодня утром, когда я шёл мимо Монетной, у «Речной короны» стоял слуга Ара. Мальчишка, который носит записки. Он стоял на крыльце и смотрел на площадь. Ничего необычного. Но рядом с ним, на расстоянии десяти шагов, у стены сидел человек на корточках. Без фартука, без сумки, без корзины. Просто сидел и смотрел.
– Описание?
– Не разглядел. Сидел спиной, капюшон. Когда я обернулся через минуту, его уже не было.
Я подумал. Мог быть нищим. Мог быть пьяным. Мог быть кем угодно.
– Ты видел его раньше?
– Нет.
– На Монетной?
– Нет. Впервые.
– Ладно. Запомни место и время. Если увидишь снова, посмотри лицо.
– Понял.
Он вышел.
Виг стоял в дверном проёме.
– Барон. Три дня?
– Три или четыре. Потом домой.
Виг кивнул. Вернулся к окну.
Я сел на кровать. Достал из кармана обе записки: Олафа и Ара. Положил рядом. Крупный неровный почерк и мелкий аккуратный.
Бурт на девятом стволе. Зир и Серт на одиннадцатом слитке. Эверт держит воду. У ручья пусто. Раст на капсюле. Функ без хода.
Вейн уже получил текст. Берт подпишет после полудня.
Я сложил записки. Убрал в карман. За окном Аркенбург жил обычной средой. Прачка за домами выбивала что-то о доску. Телега проехала по камню. Вдова Хинт внизу загремела посудой.
Осталось ждать. Ещё один день. Может быть, два.
Но теперь ожидание не давило. Оно работало. Берт отправлял записку Вейну. Велль передавал документ по казначейской линии. Мастер Ар следил за тем, чтобы список посетителей не вызвал лишних вопросов. Каждый делал свою часть, и мне не нужно было стоять рядом.
Я закрыл глаза. В Валье Бурт бил по стали, Олаф стоял у ворот, а Эверт мерил воду в штреке, который скрывал больше, чем эфирит.
Ещё один день.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 21. Три подписи

Том 3й: Право не бояться. Глава 21. Три подписи
К вечеру среды от Ара пришла записка.
Март принёс её около шести. Мальчишка из «Речной короны» постучал в дверь внизу, вдова открыла, позвала Марта. Тот спустился, забрал сложенный листок, поднялся. Я сидел у стены на табурете и ждал.
– От Ара. Коротко.
Я развернул. Мелкий знакомый почерк.
«Для покупателя полотна. Военный получил текст и записку. Первый советник ждёт его решения. Ответ ждут завтра или следующим утром. Ар.»
Берт не подписал. И это было правильно. Он сделал то, что обещал: пустил текст к Вейну до своей подписи. Если Вейн увидит документ без имени первого советника, он будет читать его как военный стандарт, а не как приказ сверху.
Неважно. Ход сделан.
Одна подпись из трёх. Велль. Остались Вейн, Берт и коронная печать.
– Март.
Он стоял у двери.
– Завтра ничего не делаем. Вейн уже получил документ, если казначейская линия сработала как обычно. Берт написал ему записку. Это значит, что Вейн будет читать текст не как приказ, а как предложение. Военные читают медленнее, когда их не торопят.
– Когда он подпишет?
– Завтра к вечеру. Или послезавтра утром. Берт сказал: завтра или следующее утро. Берт знает Вейна.
Март кивнул. Сел на табурет у окна. Помолчал.
– Барон. Когда уезжаем?
– Берт сказал: в течение двух дней после подписи Вейна. Если Вейн подпишет завтра, мы уезжаем послезавтра или через день. Если подпишет в пятницу утром, уезжаем в субботу.
– Подвода готова. Мулы стоят. Я могу купить рыбу и крупу для обратной дороги завтра утром.
– Купи. Но не торопись. Обычный торговец, обычная закупка.
– Понял.
Март вышел. Внизу хлопнула дверь. Виг стоял у окна и смотрел на Суконную. Солнце уже зашло. Тени удлинились, и лавки на той стороне улицы стали закрываться. Хозяин лавки с катушками убирал товар с прилавка.
Я лёг на кровать. Потолок был низкий, деревянный, с трещиной наискось. Я смотрел на трещину и считал.
Шесть дней в Аркенбурге. Два выхода: к Веллю и к Берту. Оба раза без хвоста, оба раза обходным маршрутом. Одна подпись и ожидание Вейна. Серебро в закрытом реестре. Список посетителей западного крыла с формулировкой, которая ничего не говорит, если не знаешь, что искать. Три человека на Монетной улице, которых заметил Март: канцелярист с нашивкой, худой у казначейства, капюшон у «Речной короны». Ни один из них не доказан как наблюдатель. Все три могут быть случайностью.
Могут.
Я закрыл глаза. Ещё один день. Может быть, два.
Четверг начался дождём.
Не сильным, мелким, равномерным. Он шёл с рассвета и к девяти не прекратился. Суконная улица блестела, и вдова Хинт поставила ведро под водосток у крыльца. Рыжий кот сидел в коридоре и не выходил.
Март ушёл к восьми. Сказал: к рынку, за рыбой и крупой. Обычное дело.
Виг спустился, поел, вернулся к окну. Я сидел за столом в нижней комнате и смотрел на стену. На стене висел крюк для связок сушёных трав. Трав не было.
Ждать.
Берт сделал своё. Вейн получил документ ещё вчера. Если Вейн прочтёт его сегодня и не станет тянуть, подпись может стоять к вечеру, а Берт поставит свою следом. Если Вейн решит обсудить текст, обе подписи сдвинутся на утро пятницы. Берт рассчитывал на сегодня или следующее утро, но Берт считал по нормальному казначейскому ходу, а не по тому, что Вейн может захотеть уточнить.
Вейн уже видел прежнюю версию. Хеллер обсуждал с ним замечания ещё до моего отъезда из Валье. Если финальная версия не ушла далеко от того, что они оба уже знали, Вейну достаточно убедиться, что ничего не сломалось. Десять страниц. Приёмка, маркировка, хранение пороха, ответственность, лицензирование. Военный человек читает такие документы быстрее юриста, потому что ему не нужно проверять формулировки. Ему нужно понять, работает ли текст в жизни.
Я встал, поднялся наверх, сел на кровать. Достал из кармана записку Олафа. Перечитал.
«Бурт начал девятый. Зир и Серт закончили одиннадцатый слиток. Вода в штреке тянется, Эверт добавил вторую канаву. У ручья пусто пятый день. Раст вернулся на капсюль после кремнёвой недели. Функ без хода. О.»
Пятый день. Нет, уже шестой, если считать сегодня. Связной не пришёл. Канал Функа или мёртв, или переключился на другой путь. Если мёртв, значит, кто-то решил, что Функ больше не стоит серебра. Если переключился, Иг с башни его не видит, и нам нужно думать. Из Валье в Аркенбург записка шла три дня. Значит, Олаф писал в воскресенье. Сегодня четверг. Четыре дня после его записки. Много может измениться.
Но Олаф не пишет без повода. Если бы случилось что-то серьёзное, он бы послал гонца, а не записку через обычную линию. Молчание, пока на этот раз оно не давило, было рабочим.
Я убрал записку.
Внизу вдова Хинт двигала посуду. Виг тихо чистил кремень на подоконнике. За ставнями дождь мерно стучал по камням.
Март вернулся к полудню.
Он был мокрый. Плащ потемнел от воды, волосы слиплись. Он вошёл, снял плащ, повесил на крюк. Посмотрел на меня.
– На рынке купил рыбу, репу и две меры крупы. Завернул в рогожу, отнёс к подводе. Мулы стоят, кормлены. Соседский конюх ничего не спрашивает.
– Хорошо.
– Второе. Я прошёл мимо Монетной. Не к «Речной короне», не к казначейству. Просто мимо. Шёл к рыбному ряду по той стороне.
– И?
– У книжной лавки никого. У казначейства двор закрыт, там вообще не видно. На площади обычная толпа. Дождь, людей меньше. Но у «Речной короны» стоял слуга Ара.
– Мальчишка?
– Мальчишка. На крыльце. Смотрел на площадь. Это нормально: он стоит там каждое утро, когда Ар посылает его куда-нибудь. Но рядом с ним никого не было.
– Того, в капюшоне?
– Нет. Никого. Стена пустая. Дождь, мало людей.
Я подумал. Вчера у стены сидел человек в капюшоне. Сегодня пусто. Мог уйти, потому что дождь. Мог уйти, потому что увидел то, что хотел. Мог вообще не иметь отношения к Ару, ко мне, к стандарту.
– Март. Ты помнишь того канцеляриста с нашивкой? Первый раз, на Монетной?
– Помню.
– Ты видел его снова?
– Нет. Ни разу после субботы.
– А худого, который стоял у двора казначейства?
– Тоже нет. Только во вторник.
Три разных человека. Три разных дня. Ни один не появился дважды. Это могло значить, что за нами никто не следит, и Март видел трёх случайных людей в большом городе. Это могло значить, что следят грамотно и меняют людей. Первое проще. Второе опаснее.
Я не мог это проверить. Три человека в городе с пятидесятью тысячами жителей. Даже если поставить Вига у «Речной короны» на целый день, один наблюдатель за другим наблюдателем в незнакомом городе не даст ничего, кроме риска.
– Оставь. Завтра или послезавтра мы уезжаем. Если за нами следят, они увидят торговца, который покупает рыбу и уезжает. Если нет, тем лучше.
– Понял.
Март сел за стол. Вдова принесла хлеб и миску горячей похлёбки. Март ел, я смотрел в окно. Дождь не прекращался.
После полудня пришла вторая записка.
Не от Ара. От Олафа, через обычную линию Марта. Мальчишка принёс её к трём часам. Записка была свежая: дорога заняла три дня, значит, Олаф писал в понедельник.
Я развернул.
«Барон. Без больших перемен. Бурт закончил девятый, начал десятый. Зир заболел в воскресенье, лежит с жаром, Серт плавит один, медленнее. Эверт перебросил вторую канаву, вода пока не растёт. У ручья пусто. Раст на капсюле. Функ при Хорсте, работает, молчит. Лор просит ещё серы: Тим жалуется, что на сухих занятиях теряет стрелков. О.»
Зир заболел. Это значит, что плавка тигельного слитка идёт медленнее. Серт справляется, но без горячего дутья Зира ему нужно больше времени и топлива. Если жар пройдёт за два-три дня, потеря невелика. Если затянется на неделю, темп упадёт заметно. Зир не просто мастер, которого можно заменить другим мастером. Его дар встроен в цикл: температура тигля, тяга печи, вентиляция третьего яруса. Без него всё работает, но хуже.
Лор просит серы. Тим жалуется. Это значит, что сухие занятия без стрельбы съедают дисциплину. Люди учатся заряжать, целиться, чистить ствол, но не стреляют. Через неделю это станет скукой, через две, может раздражением. Тим знает, как удержать людей, но не бесконечно. Три мешка серы Кессель уже передал Олсу и Эртану за городом; к понедельнику они должны были дойти до склада Валье. Если дошли без задержки, стрельбы можно возобновить хотя бы по половинному расходу. Если нет, Лору придётся решать, на что тратить остатки.
Я сложил записку. Положил к остальным. Четыре листка в кармане: две записки Олафа, одна от Ара о подписи Велля, одна о ходе к Вейну. Скоро, если всё пойдёт правильно, добавится пятая.
Виг стоял у двери.
– Барон. Что-то не так?
– Зир заболел. Плавка идёт медленнее.
Виг промолчал. Он не знал, что такое тигельная плавка и почему для неё нужен аэромант. Но он понимал слово «медленнее».
– Когда вернёмся?
– Если Вейн подпишет завтра, уезжаем послезавтра. До Серой Броды четыре дня, до Валье пять или шесть. Примерно через неделю буду дома.
Виг кивнул и вернулся к окну.
Неделя. За неделю Зир или выздоровеет, или нет. За неделю Серт либо удержит темп, либо уронит его. За неделю Лор решит, стрелять или не стрелять. Я ничего не мог с этим сделать отсюда. Записка дойдёт до Олафа через три дня, но что писать? «Дай Зиру отлежаться»? Олаф и так это знает. «Экономь серу»? Лор и так экономит.
Делегирование работает, пока людям не нужно спрашивать. Когда им приходится спрашивать, значит, система дала трещину, а ответ придёт с опозданием в шесть дней.
Я лёг. Дождь за ставнями перешёл в морось. Где-то за три квартала проехала телега.
В пятницу утром дождь кончился.
Я проснулся от тишины. За окном было светло, сухо. На подоконнике блестела вода, но с неба не капало. Виг уже спустился. Я слышал его внизу.
Марта не было. Он ушёл до рассвета. На столе лежала записка карандашом: «Мимо Монетной и рынка. Вернусь к девяти».
Я побрился. Руки были спокойные. Лезвие на этот раз не тупое: вдова оставила точильный камень на полке, и я вчера вечером его нашёл. Надел камзол. Проверил карман. Записки на месте.
Вчера или сегодня утром. Вейн прочёл текст вчера. Если он не задал вопросов, подпись может стоять уже сейчас. Если задал, Берт ответил запиской. Или не ответил и дал Вейну время перечитать.
Март вернулся к девяти.
Он вошёл, закрыл дверь. Сел. Лицо спокойное. Без выражения.
– На Монетной чисто. Никого из прежних не видел. У «Речной короны» дверь закрыта, слуги не видно. На рынке обычная пятница. Людей больше, чем вчера, дождь кончился.
– Хорошо.
Март помолчал.
– Барон. Когда ждём от Ара?
– Берт сказал: Вейн подпишет в четверг или следующим утром. Документ ушёл к нему ещё в среду до полудня. Если Вейн подписал вчера, Ар узнает сегодня через казначейскую линию. Если подпишет сегодня, Ар узнает к вечеру или завтра утром.
– Значит, ждём до вечера.
– До вечера.
Я сидел в нижней комнате, и время двигалось так медленно, что стук вдовиных часов на полке казался отдельным событием. Виг наверху смотрел на улицу. Март ушёл к подводе проверить мулов.
К одиннадцати я поднялся и сел у окна, закрыв ставень до щели. Суконная улица просыхала. Лавка с катушками открылась. Женщина несла корзину. Два мальчишки пробежали по камням и скрылись за углом. Обычный город. Обычная пятница.
К часу дня пришёл мальчишка.
Я услышал стук в дверь. Вдова открыла. Голос мальчишки: «Здесь торговец из Серой Броды?» Шаги. Март уже был внизу. Дверь хлопнула. Тишина. Потом Март поднялся. Медленно. Одна ступенька за другой. Он никогда не торопился на лестнице.
Вошёл. Посмотрел на меня. Протянул записку.
Я взял. Развернул.
«Для покупателя полотна. Военный подписал утром. Первый советник подписал следом. Оба имени стоят. Документ ушёл в канцелярию для печати. Срок печати: один-два дня. Ваше присутствие не требуется. Ар.»
Я прочитал дважды. Сложил. Убрал в карман.
Вейн подписал. Утром. Берт подписал следом. Значит, Вейн прочёл документ вчера, подождал ночь и утром решил, что текст не противоречит тому, что он уже знал от Хеллера. Берт оказался прав: если человек получает текст с запиской, а не с чужой подписью, он читает его как своё решение, а не как приказ.
Три подписи. Велль. Вейн. Берт.
Документ в канцелярии. Печать через день или два. Мне не нужно стоять рядом.
– Март.
– Да.
– Уезжаем завтра.
Март кивнул.
– Утром?
– Утром. Рано. До рассвета или на рассвете. Торговец, который уезжает рано, никого не удивляет.
– Подвода будет готова. Мулы кормлены. Рыба и крупа уложены. Мне нужно только заплатить вдове за последнюю неделю и забрать вещи.
– Заплати сегодня вечером. Скажи ей: уезжаем завтра рано, по торговому делу. Не прощайся долго.
– Понял.
Он повернулся к двери.
– Март. Подожди.
Он остановился.
– Спасибо. Ару тоже.
Март не ответил. Посмотрел на меня, чуть наклонил голову и вышел. Для него это было не завершение. Это была середина работы. Завтра подвода, мулы, дорога. Через четыре дня Серая Брода. Через пять или шесть, Валье. Март не умел радоваться половине дела. Он радовался, когда дело было сделано. А сделано оно будет, когда канцелярия поставит коронную печать и документ станет нормой, а не бумагой.
Вечером я написал две записки.
Первую Олафу.
«Олаф. Все три подписи стоят. Документ в канцелярии короны. Печать через день-два. Выезжаю завтра утром. Буду через пять-шесть дней, если дорога пустая. Если Зир не встал, Серт пусть плавит на малом режиме, не гонит. Лору: три мешка серы Кесселя должны быть на складе; если дошли без задержки, возобновить стрельбы по половинному расходу. Функ без изменений. А.»
Вторую Ару.
«Для историографа. Уезжаю завтра утром. Благодарю за всё. Если понадобится связь, через обычную линию. А.»
Март заберёт обе. Первую отправит через свой канал, вторую оставит слуге Ара в «Речной короне» сегодня вечером или завтра перед выездом.
Я положил записки на стол и посмотрел на комнату. Кровать с тонким матрасом. Табурет. Крюк на стене. Ставни. Трещина на потолке. Восемь ночей здесь. Девять, если считать сегодняшнюю.
Не так много. Достаточно.
Виг вошёл.
– Барон. Собирать?
– Собирай. Немного. Ружьё в чехол, в подводу под рогожу. Плащи внизу. Утром встаём затемно.
– Понял.
Он постоял. Потом спросил:
– Получилось?
– Получилось. Три подписи. Печать поставят без нас.
Виг не улыбнулся. Он вообще улыбался редко. Но что-то в его лице сдвинулось, и на секунду показалось, что плечи стали чуть ниже. Он кивнул и ушёл в свою комнату. Через минуту я слышал, как он укладывает чехол.
Внизу вдова Хинт гремела посудой. Она не знала, что мы уезжаем. Узнает вечером, когда Март принесёт деньги и скажет спасибо. Она кивнёт, заберёт монеты и утром уже будет стелить бельё для следующего жильца. Суконная улица не будет помнить нас. Это хорошо. Это и было целью.
Перед сном я достал все записки из кармана и разложил на кровати.
Пять листков. Два от Олафа. Один от Ара о Велле. Один о ходе к Вейну. Один о Вейне и Берте.
Бурт к понедельнику начал десятый ствол. Значит, к пятнице, может быть, закончил или близок. Зир болел. Если жар спал к среде, он уже вернулся к печи. Если нет, Серт плавит один. Эверт держит воду. Раст на капсюле. Функ молчит.
Я собрал записки. Сложил стопкой. Убрал в карман камзола, который повесил на крюк.
Завтра дорога. Четыре дня до Серой Броды, ещё день или два до Валье, если без задержек. По тому же пути: Суконная, переулки, ворота, тракт, обходная дорога мимо Серой Броды. Легенда та же: торговец возвращается с ярмарки. Рыба, крупа, пустые тюки из-под полотна. Виг под рогожей. Я на козлах рядом с Мартом.
А в канцелярии Аркенбурга десять страниц с тремя подписями проверят по формулировке, номеру и дате, потом поставят коронную печать. Может быть, завтра. Может быть, в понедельник. После этого документ перестанет быть бумагой и станет нормой. Любой ствол, собранный вне этой нормы, станет не конкуренцией, а преступлением. Гальт в Каррене этого ещё не знает. Дайн, когда узнает, поймёт, что опоздал.
Если поймёт. Дайн не из тех, кто легко признаёт проигрыш. Он найдёт другой угол. Другую формулировку. Другую комиссию. Но угол будет уже, потому что норма задана, и задана не Дайном.
Я лёг. Кровать скрипнула. За стеной Виг уже не двигался. Внизу вдова задвинула засов.
Через неделю я буду в Валье. Увижу ворота, башню, кузню. Услышу молот Бурта. Проверю шахту. Посмотрю на Зира: встал или нет. Поговорю с Лором про серу и стрельбы. Спрошу Олафа, приходил ли кто-нибудь к ручью.
И начну следующую часть. Потому что три подписи и коронная печать, это не конец. Это разрешение на продолжение.
За окном Аркенбург затихал. Ночной сторож прокричал первый час. Телега прогрохотала где-то далеко. Потом стало тихо. Только дыхание Вига за стеной и слабый скрип дерева, когда ветер трогал ставни.
Утром мы уедем. Тихо, как приехали. Без следа, без прощания, без лишнего слова.
Я закрыл глаза.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 22. Обратный путь

Том 3й: Право не бояться. Глава 22. Обратный путь
Мы выехали до рассвета.
Март вывел мулов из соседнего двора, пока на Суконной улице горел только один фонарь. Виг забросил чехол с ружьём под рогожу, лёг рядом и натянул край на себя. Я сел на козлы. Плащ, камзол, сапоги с потёртыми подошвами. Обычный человек на обычной подводе.
Вдова Хинт не вышла. Март заплатил ей вчера вечером и сказал: «Рано уедем, по делу». Она кивнула и не спросила, по какому. Дверь была закрыта, ставни тоже. Рыжий кот сидел на крыльце и смотрел, как мулы трогают.
Суконная улица. Портняжный переулок. Площадь. Рынок ещё спал: пустые лотки, закрытые навесы. У фонтана лежала собака. Мы проехали мимо, и она подняла голову, но не встала.
Март правил молча. На козлах рядом со мной он выглядел тем, кем и был по легенде: торговец, возвращающийся домой после неудачной ярмарки. Пустые тюки на подводе. Бочонок с солёной рыбой. Мешки с крупой и репой. Ничего, за чем стоило следить.
У южных ворот стояли двое стражников. Один зевал. Второй подошёл, посмотрел на подводу, потрогал рогожу.
– Что везёте?
– Крупу, рыбу, полотно. Обратно в Серую Броду.
Стражник наклонился, заглянул под край рогожи. Виг лежал за бочонком, прижав ружьё в чехле к бедру. Стражник увидел тюки и мешки. Запах солёной рыбы ударил ему в лицо. Он отступил.
– Проезжайте.
Мы проехали. Ворота остались позади. Дорога потянулась мимо пригородных садов, мимо колодца с каменной оградой, мимо двухэтажного дома с голубятней на крыше. Небо на востоке розовело. Птицы начали щебетать.
Через полчаса Виг выбрался из-под рогожи, пересел на край подводы и вытянул ноги. Потёр шею. Посмотрел назад, на дорогу за нами. Пусто. Ни всадников, ни пеших.
– Чисто, – сказал он.
Март кивнул. Щёлкнул вожжами. Мулы прибавили шаг.
Первый день прошёл ровно.
Тракт шёл на юго-запад, через поля, перелески, мимо деревень. Людей было мало: утро субботы, крестьяне ещё не выгоняли скот. Мы обогнали две подводы с сеном и одного верхового в плаще стражника. Никто не остановил, не спросил, не посмотрел дольше секунды.
К полудню стало тепло. Я снял плащ и положил на колени. Март достал из мешка хлеб и сыр, разломил, передал мне. Мы ели на ходу. Виг жевал сзади, свесив ноги с подводы.
– Март. До обходной дороги сколько?
– Три с половиной дня, если не спешить. Мулы те же, что тянули подводу сюда. Они знают тракт. Перед Серой Бродой свернём, как в прошлый раз.
– Через Серую Броду не пойдём?
– Нет. Я заеду в город один, заберу Криса, если он готов, и вернусь к развилке. Вы с Вигом подождёте у просёлка. Как на пути сюда, только в другую сторону.
Я кивнул. Крис в Серой Броде собирал показания по Росту и валленскому следу. Если он закончил, его стоит забрать. Если нет, оставим Олса и Эртана при нём, как было, и пойдём дальше.
– Что у Криса нового?
– Последнее, что я знаю, к среде прошлой недели. Крис оформлял показания трактирщика по Гальту. Два свидетеля подтвердили, что мастерская в Валлене закрыта. Третий видел людей, похожих на наёмников, на рынке, но не связал с Ростом. Крис говорил, что ему нужна ещё неделя, чтобы собрать что-нибудь, что можно предъявить в канцелярии. Может, уже собрал.
– Хорошо. Узнаем на месте.
Дорога шла мимо длинного каменного забора, за которым стояли яблони. Через дырку в заборе выглянул мальчишка, посмотрел на подводу и спрятался. Пахло нагретым камнем и травой.
Я думал о записке, которую отправил Олафу вчера вечером. Три дня до Валье от точки отправки, если мальчишка идёт пешим или передаёт через промежуточного. Олаф получит её примерно во вторник. К тому времени я буду на полпути. Значит, мои инструкции про Серта и серу дойдут раньше, чем я сам.
Если Зир встал к среде, он уже у печи. Если нет, Серт плавит один вторую неделю. Вторую. Серт крепкий и знает бронзу, но тигельная сталь другая. Без дара Зира тигль не набирает нужную температуру за разумное время. Серт компенсирует углём и двойным поддувом, но это медленнее и грязнее. Слиток получается, но с примесями, которые я чувствую пальцами при впайке. Значит, когда вернусь, первое дело после проверки ворот и шахты: посмотреть последние слитки и решить, годятся они для стволов или нужно переплавлять.
Виг за спиной вытащил из чехла ружьё, положил на колени и протирал тряпкой. Привычка. Он чистил оружие каждый вечер в Аркенбурге и каждое утро тоже, хотя ни разу не стрелял.
На второй день мы встретили дождь.
Он налетел к полудню, резкий, косой, холодный. Мулы опустили головы и пошли медленнее. Март натянул капюшон. Я сидел на козлах и промок за десять минут. Вода текла по лицу, затекала за воротник.
Виг накрыл подводу рогожей и залез под неё. Ружьё он обернул отдельно, в промасленную тряпку. Даже под дождём, даже на тряской подводе он думал о замке, о кремне, о том, что влага может сесть на огниво.
Мы остановились под старым дубом у обочины. Март привязал мулов, вытащил из-под подводы сухой мешок с едой. Хлеб, рыба, репа. Ели стоя, прижавшись к стволу. Дождь стучал по листьям.
– Барон, – сказал Март, жуя. – По тракту за нами никого. Я смотрю с утра. Ни верховых, ни пеших, которые шли бы в нашем ритме. Если слежка была, мы от неё ушли.
Я не ответил сразу. В Аркенбурге я не был уверен, что слежка была. Три человека на Монетной за неделю. Ни один не появился дважды. Если Дайн следил за каналом Ара, он видел мальчишку с записками и торговца, который иногда заходил в «Речную корону». Он мог не видеть меня вообще. Мог видеть и потерять, когда я уехал.
Важнее другое. Документ в канцелярии. Печать ставят без меня. Когда она встанет, стандарт станет нормой. Любой ствол, собранный без маркировки, без приёмки, без лицензии, станет нарушением. Это не значит, что Гальт перестанет лить в Каррене. Это значит, что если он отольёт и кто-нибудь покажет этот ствол Дайну, Дайн больше не сможет сказать: «Технология вне контроля». Он будет вынужден сказать: «Этот ствол изготовлен в нарушение коронного стандарта». А это уже не аргумент против Валье. Это аргумент против Гальта.
Дождь не утихал. Март развернул карту, прикрыл рукой от воды.
– Если дождь не кончится к вечеру, заночуем у постоялого двора за мостом. Там хозяин берёт полмонеты за навес и не спрашивает имён.
– Хорошо.
Мы двинулись дальше. Колёса вязли в грязи. Мулы тянули тяжелее. Дорога пошла вниз, к ручью с деревянным мостом. За мостом стоял двор с навесом и коновязью. Хозяин вышел, посмотрел на подводу, на мулов, на нас.
– Ночлег?
– Навес, – сказал Март. – На одну ночь.
– Полмонеты. Воды из колодца, сено для мулов.
Март заплатил. Мы загнали подводу под навес. Виг развесил рогожу для просушки. Я сел на чурбак у стены и вытянул ноги. Сапоги были мокрые насквозь.
Хозяин принёс горячей каши в глиняной миске. Густой, с салом. Я ел и чувствовал, как тепло возвращается в руки. Виг ел молча, быстро. Март разговорился с хозяином про цены на овёс и дождь, который, по словам хозяина, будет идти ещё два дня.
Хозяин ошибся. К утру дождь прекратился.
На третий день мы прошли больше, чем рассчитывали.
Дорога подсохла, мулы шли бодрее. К полудню тракт выпрямился и пошёл через открытое поле. Справа тянулся лес, слева, далеко, виднелись холмы. Воздух был свежий после дождя, и пахло мокрой землёй.
Март молчал. Когда он молчал целый час подряд, значит, думал о деле, а не отдыхал. Я не мешал.
К вечеру он заговорил.
– Барон. Завтра развилка. Серая Брода направо, просёлок к Валье налево. Я заеду в город утром. Криса заберу, если готов. Олса и Эртана не трону: они при складе и при местной сети. Без них Серая Брода слепая.
– Согласен.
– От Криса нужны показания. Если он собрал что-то, что можно переслать Ренарду или напрямую в канцелярию через коронный пост, это нужно отправить до возвращения. Бумага в канцелярии быстрее, чем человек на дороге.
– Хорошо. Ещё что?
Март помолчал. Потрогал вожжи.
– Сера. Кессель обещал ещё два мешка к концу недели. Если они готовы, я заберу их на подводу и отвезу до Валье сам. Если нет, Олс примет позже и передаст через Кленовую балку.
Два мешка. Плюс три, которые уже должны быть на складе. Пять мешков серы. Хватит на три, может четыре учебные недели по половинному расходу. Не много. Но лучше, чем сухие занятия, от которых Тим теряет людей.
Я кивнул.
– Забери, если готовы. И спроси Кесселя, когда следующая партия. Нам нужен ритм, не разовые мешки.
– Спрошу.
Виг сзади сел и посмотрел на дорогу позади нас.
– Чисто, – сказал он. То же, что говорил каждые два часа с момента выезда.
Мы заночевали под открытым небом, у обочины, за кустами ежевики. Март разложил одеяла на подводе. Виг лёг под подводой с ружьём. Я лежал на тюках и смотрел на звёзды. Их было много, и ни одну из них я не узнавал. Три года здесь, и я по-прежнему не знаю названий.
Спать на тюках неудобно. Под лопаткой мешок с крупой, под коленом верёвка. Но после девяти ночей на кровати вдовы Хинт даже это было нормально. Тело привыкло к тому, что ничего не удобно. Голова привыкла к тому, что покой не значит безопасность.
На четвёртый день, к полудню, мы дошли до развилки.
Тракт уходил направо, к Серой Броде. Просёлок налево, через поле, мимо заброшенной мельницы, к обходной дороге на Валье. Всё как на пути сюда, только в другом порядке.
Март остановил мулов.
– Я в город. Два часа, может три. Жду вас на этом месте. Если не вернусь к закату, езжайте до мельницы и ждите там.
Он спрыгнул с козлов, поправил плащ, проверил кошель на поясе. Пешком до Серой Броды отсюда меньше часа.
– Март. Будь осторожен.
Он посмотрел на меня. Чуть наклонил голову. Ушёл по тракту, не оборачиваясь.
Мы с Вигом отогнали подводу на просёлок, за первый поворот, где с тракта не видно. Виг привязал мулов к дереву и сел рядом с ружьём на коленях. Я ходил вдоль подводы, разминая ноги. Четыре дня на козлах, и колени уже не хотели сгибаться.
Солнце стояло высоко. Пахло полынью и пылью. Где-то далеко кричала птица. Мулы стояли, опустив головы, и не двигались.
Я сел на камень у обочины. Достал из кармана записки. Пять листков, мятые, потёртые на сгибах. Перечитывать их не было смысла, я знал каждое слово. Но я всё равно развернул последнюю, от Олафа.
«Бурт закончил девятый, начал десятый. Зир заболел в воскресенье. Лор просит серы».
Олаф писал это в понедельник. Сегодня среда. Девять дней прошло. За девять дней Зир мог встать, мог не встать. Бурт мог закончить десятый ствол. Лор мог получить серу и возобновить стрельбы. Или не мог.
Я не знал. И не узнаю, пока не доеду.
Виг поднял голову.
– Барон. Всадник на тракте. Один. Едет в сторону Серой Броды.
Я посмотрел. С тракта, за деревьями, был виден силуэт: лошадь, человек, плащ. Он проехал мимо развилки, не повернув головы. Обычный путник.
Мы ждали.
Март вернулся через два с половиной часа. Не один.
С ним шёл Крис. Я узнал его по походке раньше, чем увидел лицо: ровный, чуть раскачивающийся шаг бывшего наёмника, который привык к длинным переходам.
Крис был загорелый, осунувшийся. Под глазами тёмные круги. Плащ запылён. На поясе нож и кожаная сумка.
– Барон, – сказал он. Коротко, без поклона.
– Крис. Что привёз?
– Показания. Семь листов. Трактирщик по Гальту, два свидетеля по мастерской в Валлене, один мужчина, который видел людей Роста на рынке и запомнил лицо старшего. Всё записано, подписано, где возможно. Ренарду можно передать хоть завтра.
– Хорошо. Что ещё?
Крис посмотрел на Марта. Март кивнул.
– Барон. Новое. Вчера ко мне пришёл человек из Валлена. Не тот, которого я искал. Другой. Старый кожевник, который держит лавку напротив бывшей мастерской Гальта. Он сказал, что два дня назад к мастерской приходили двое. Не те, что были раньше. Другие. Моложе. Один спрашивал соседей, не осталось ли у Гальта инструмента. Второй осматривал здание.
Я замер.
– Осматривал здание?
– Да. Заглядывал внутрь через окно. Обошёл вокруг. Потрогал дверь. Она заперта, но он проверял.
– Кожевник описал их?
– Один среднего роста, в тёмном плаще. Второй худой, высокий, в сапогах не по размеру. Ни нашивок, ни знаков. Говорили между собой тихо. Кожевник не расслышал. Они ушли к трактиру и больше не появились.
Я подумал. Двое у мастерской Гальта. Не люди Роста: те приходили раньше и спрашивали открыто. Эти осматривали здание, как покупатели. Или как люди, которым нужно помещение.
– Крис. Это может быть кто угодно. Покупатель, должник, арендатор.
– Может. Но кожевник сказал одну вещь. Тот, который осматривал здание, нашёл на земле у задней стены какой-то обломок. Поднял, повертел в руках. Потом убрал в карман. Кожевник не знает, что это было. Но Гальт лил бронзу, барон. Если на земле за мастерской лежал обломок литья, человек, который его поднял, знает, что искать.
Март стоял молча. Он уже слышал это и уже посчитал.
– Барон, – сказал Март. – Мастерская Гальта стоит пустая. Люди Роста уже приходили. Теперь приходят другие. Если кто-то решит арендовать или купить это место и запустить литьё прямо в Валлене, мы получим копии не из Каррена, где далеко и неудобно, а из Валлена, где рядом тракт и рядом мы.
Я сел на козлы. Потёр лоб.
Стандарт подписан. Печать ставят без меня. Через неделю любой ствол без маркировки станет нарушением. Но стандарт работает, если его кто-то проверяет. Кто проверит мастерскую в Валлене? Городская стража? Гильдейский смотритель? Коронный инспектор?
– Крис. Кожевник надёжный?
– Не знаю. Старый, осторожный. Пришёл сам. Денег не просил. Говорит, что не хочет, чтобы рядом с его лавкой снова что-нибудь взрывалось.
– Хорошо. Запиши его показания, как остальные. Если эти двое вернутся, пусть кожевник запомнит лица и запишет день. Олсу и Эртану скажи: смотреть, но не трогать. Если в мастерской Гальта начнётся работа, я хочу узнать раньше, чем они отольют первый ствол.
Крис кивнул.
Март уже грузил на подводу два мешка. Я посмотрел.
– Сера?
– Сера. Кессель приготовил вчера. Олс передал утром. Два мешка, как обещал. Кессель сказал: через десять дней будет ещё один, если поставщик не подведёт.
Один мешок через десять дней. Медленно. Но лучше, чем ничего.
Крис забрался на подводу. Виг подвинулся. Март сел на козлы рядом со мной и тронул мулов.
Просёлок. Заброшенная мельница. Поле. Обходная дорога, которая уходила на восток, минуя Серую Броду. До Валье день, может полтора. Зависит от грязи и от того, сколько мулы вытянут с дополнительным грузом.
Я не оборачивался. Впереди лежала дорога, которую я уже проходил. Знакомые колеи, знакомый лес, знакомый запах мокрой земли и полыни.
Через день я увижу ворота Валье. Башню. Олафа у входа.
И узнаю всё, что не мог узнать из записок.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 23. Ворота Валье

Том 3й: Право не бояться. Глава 23. Ворота Валье
Башню я увидел первым.
Она показалась над деревьями за полчаса до подъезда, серая, приземистая, с флагом на верхней площадке. Флаг висел без ветра. Значит, день тихий. Значит, Олаф не поднял тревожного полотнища. Значит, хотя бы это в порядке.
Крис сидел сзади, свесив ноги с подводы, и смотрел на дорогу позади нас. Привычка наёмника. Виг протирал ружьё тряпкой. Март правил молча. Мулы шли ровно, привычно, и даже не ускорились, когда дорога пошла знакомым изгибом мимо орешника.
Запах. Дым, навоз, мокрая глина. Валье пахло иначе, чем столица. В Аркенбурге пахло камнем, рыбой и чужими людьми. Здесь пахло работой.
Ворота были закрыты. Это правильно. Олаф держит ворота закрытыми до опознания даже днём, если барона нет дома.
Март остановил мулов в двадцати шагах и свистнул. Два коротких, один длинный. Условный сигнал, который мы не меняли с прошлого месяца. Нужно сменить.
Щель в воротах. Глаз. Потом створка пошла в сторону, тяжело, с привычным скрипом петель.
Олаф стоял у стены. Одна рука на поясе, другая на рукояти ножа. Бельмо на левом глазу блеснуло, когда солнце ударило в проём. Он посмотрел на подводу, на Марта, на меня. Потом на Криса.
– С возвращением, барон.
– Олаф.
Я спрыгнул с козлов. Колени затекли, и первые два шага получились неровными. Олаф это заметил и не сказал ничего.
– Как?
Олаф не стал перечислять. Он вообще не любил перечислять. Он говорил короткими рублеными фразами, как будто слова стоили денег.
– Зир встал вчера. Ходит. К печи пока не пускаю, Серт говорит: ещё два дня.
Я выдохнул.
– Слитки?
– Серт вёл один. Двенадцатый сделал, тринадцатый начал. Бурт говорит: двенадцатый чище, чем ожидал. Тринадцатый пока не знаю.
Это было лучше, чем я боялся. Серт в одиночку, без горячего дутья Зира, мог просадить качество. Два слитка без Зира, и хотя бы один чистый. Это значит, что Серт не гнал, а держал малый режим, как я просил в записке. Хорошо.
– Сера?
– Три мешка дошли в понедельник. Лор возобновил стрельбы во вторник. Половинный расход, как ты написал. Тим доволен. Стрелки перестали ворчать.
Я кивнул. Март уже заводил подводу во двор. Два мешка серы под рогожей. Плюс три на складе. Пять мешков. Четыре учебные недели, если не гнать. Или три, если Лор захочет дать полный расход хотя бы раз.
– Функ?
Олаф чуть сузил глаз.
– Тихо. Работает у Хорста. Глину месит, топливо таскает. Молчит. Иг смотрит с башни, когда может. У ручья никого.
– Совсем никого?
– Совсем. Двенадцатый день. Либо канал мёртв, либо они ждут чего-то другого.
Двенадцатый день. Это много. Связной приходил раз в две недели, Функ говорил. Если его не было уже двенадцать дней после последнего пропуска, канал скорее мёртв, чем спит. Или связной увидел что-то, что его спугнуло. Иг на башне, дежурства у Кривого оврага в ту неделю, усиленный периметр. Осторожный человек со столичной выправкой мог заметить, что вокруг ручья стало теснее.
– Ладно. Не трогаем.
Олаф кивнул.
Крис спрыгнул с подводы, размял плечи. Посмотрел на двор. Он не был здесь больше трёх недель, и кое-что изменилось. Новая поленница у стены. Навес над второй печью, которого не было. Доска на воротах с четырьмя зарубками, означавшими число учебных дней без пропуска.
– Крис. Показания у тебя. Семь листов. Пусть пока лежат. Завтра сядем и решим, что с ними делать.
Крис кивнул. Убрал сумку на плечо и пошёл к казарме.
Первым делом я пошёл к печи.
Не к Олафу, не к Лору, не к шахте. К печи. Потому что печь скажет мне больше, чем любой доклад.
Серт стоял у жерла в кожаном фартуке. Лицо красное, потное. Руки чёрные до локтей. Он увидел меня, выпрямился, вытер лоб тыльной стороной ладони.
– Барон.
– Серт. Покажи последние.
Он повёл меня к стеллажу. Четыре слитка лежали на деревянных подставках, каждый размером с два кулака. Я взял двенадцатый. Тяжёлый, плотный, серый с лёгким синеватым отливом. Провёл пальцами по поверхности. Дар откликнулся сразу: я почувствовал структуру металла как давление на подушечках, мелкое, ровное. Зерно плотное. Примеси есть, но мало. Этот годится.
Взял тринадцатый. Тяжелее, чем ожидал. Провёл пальцами. Давление неровное, как будто палец цепляется за что-то зернистое внутри. Шлак. Не много, но я его чувствую. Серт тянул без Зира, и тигль, видимо, не набрал нужную температуру в последний час. Шлак не всплыл до конца.
– Этот хуже.
Серт не спорил.
– Знаю. Без Зира тигль не тянет выше тысячи трёхсот. Я дал двойной поддув, но времени не хватило. Шлак остался внизу.
– Переплавить?
– Если прикажете. Но это ещё полтора дня.
Я подумал. Полтора дня переплавки. Или использовать этот слиток для чего-то менее критичного. Не для ствола. Для обоймы, для затворной пластины, для запасных деталей станка.
– Оставь. Не для ствола. Бурту скажи: этот идёт на вторичные детали. Ствольные слитки только из чистых.
Серт кивнул.
– Зир когда встанет к работе?
– Ходит по двору с утра. Ест. Цвет нормальный. Но слабый. Я бы дал ещё два дня, барон. На третий можно попробовать малое дутьё.
Два дня. Значит, послезавтра. За это время Серт может подготовить следующий тигель, а Бурт повести одиннадцатый ствол дальше. Когда Зир встанет к печи, нужно будет сразу дать ему лёгкий прогрев на короткой плавке, не полный цикл. Проверить, держит ли он тягу.
– Хорошо. Два дня. Но Зир решает сам, когда готов. Не гони его.
– Понял.
Я вышел из литейки. Солнце стояло высоко. Пахло углём и горячим камнем.
Бурт нашёлся в кузне.
Он стоял у наковальни, голый по пояс, и бил по стальной заготовке. Удары ровные, размеренные, с паузой после каждого третьего. Он не обернулся, когда я вошёл. Докончил серию, положил молот и только тогда посмотрел.
– Барон. Давно?
– Час назад.
Бурт вытер руки тряпкой. Подошёл к стеллажу и снял с верхней полки готовый ствол. Длинный, тёмный. Десятый.
– Вот. Из десятого слитка. Ковка закончена, канал высверлен, нарезка на станке. Доводку ждёт.
Я взял ствол. Провёл пальцами по внешней поверхности. Ровно. Потом внутрь, насколько мог достать. Канал прямой, нарезка чёткая. Станок сделал свою часть. Осталось доводить дар: выровнять микронеровности, убрать тонкий заусенец у третьей канавки.
– Хороший.
Бурт кивнул. Без улыбки, без гордости. Факт.
– Одиннадцатый ствол?
– В работе. Заготовка из одиннадцатого слитка. Серт его ещё до болезни отдал чистым. Канал завтра начну.
Я посмотрел на заготовку. Длинный серый брусок, уже вытянутый в нужную длину. Нормальный ход.
– Веди. Но следующий ствольный слиток берёшь только после моего просмотра.
Бурт кивнул. Без спора. Он понял, что речь уже не про его заготовку, а про новые слитки Серта.
– Бурт. Сколько готовых стволов сейчас?
Он посчитал в уме.
– Девять полностью готовых. Десятый ждёт доводку. Одиннадцатый в ковке. Двенадцатый Серт хвалит. Дальше посмотрим, что скажешь по последнему. Ещё два бронзовых Серт отлил на прошлой неделе для массовой линии.
Девять стальных стволов. Десятый будет через день, после доводки. Одиннадцатый уже в работе. Двенадцатый ждёт своей очереди. Тринадцатый пойдёт на вторичное. Не катастрофа. Темп просел, но не остановился.
– Станок?
– Работает. Резец тупится быстрее, чем я рассчитывал. Менял дважды за неделю. Нужен более твёрдый сплав для резца, барон.
Я кивнул. Резцовый сплав. Ещё одна задача в очередь. Но не сегодня.
Шахту я обошёл после обеда.
Эверт ждал у входа. Невысокий, плотный, с фонарём в руке и тряпкой на плече. Он не стал ничего рассказывать, просто пошёл вперёд, и я за ним.
Основной штрек. Эфиритовые прожилки светились в стенах, синие, слабые. Воздух был прохладный и сырой. Опоры стояли ровно, Эверт заменил две на прошлой неделе, свежее дерево ещё пахло смолой.
Западный штрек. Перегородка на месте. Табличка «Ненадёжный свод» прибита к доске. Эверт открыл, мы вошли.
Вода.
Я увидел её сразу. Вторая дренажная канава, о которой Олаф писал, уходила вправо и вниз, к отстойнику. Вода текла тонкой струйкой, мутная, рыжеватая. Уровень на полу, пониже, чем я опасался.
– Держишь?
– Держу, – сказал Эверт. – Вторая канава оттянула основной поток. Но если весна будет мокрая, этого не хватит.
– Подъём?
– Готов ставить, если прикажете. Нужны два человека и ворот. Четыре дня на сборку.
Два человека. Два человека увидят западный штрек. Увидят серебряную стенку. Увидят то, что видели только я, Эверт и Олаф.
– Пока нет. Следи за уровнем. Если вода поднимется на ладонь выше текущего, говори сразу. Тогда решим.
Эверт кивнул. Он понимал. Он не задавал вопросов про серебро с той ночи, когда мы вдвоём снимали пробу. Просто делал то, что нужно, и молчал.
Мы вернулись к основному штреку. Я посмотрел на стену с эфиритовыми жилами. Всё как было. Шахта жила.
Лор пришёл ко мне после ужина.
Я сидел в кабинете, если можно назвать кабинетом комнату с одним столом, двумя стульями и полкой. Лор вошёл, сел напротив. Он похудел за эти дни. Скулы обозначились резче.
– Барон. Стрельбы возобновлены. Три мешка серы дали нам три учебных дня без зажима. Половинный расход. Тим доволен. Стрелки вспомнили, зачем пришли.
– Хорошо.
– Ещё два мешка Март привёз?
– Два. Плюс Кессель обещает ещё один через десять дней. Итого у нас примерно пять мешков. На сколько хватит?
Лор посчитал.
– Если половинный расход, учебные недели на три, может на четыре. Если полный, на две с небольшим. Я бы чередовал: три дня половина, один день полный. Тогда растянем на три недели и сохраним навык.
– Делай.
Лор помолчал. Потом достал из кармана сложенный листок.
– Барон. Раст. За время вашего отсутствия он отстрелял двадцать два капсюля. Все попадания. На четырёхстах шагах семь из семи. На пятистах пять из семи. Два ушли правее, ветер.
Я кивнул. Раст держал планку.
– Запас капсюлей?
– Сто шестьдесят восемь. Это уже после двадцати двух выстрелов Раста.
Сто шестьдесят восемь. Мало. Ртути на новую партию нет. Март должен искать, но ртуть не сера, её не купишь у местного травника.
– Лор. Раст стреляет пять капсюлей в день. Не больше.
– Он знает.
– Грит?
– Ждёт. Второй капсюльный ствол не готов. Раст просил, я подтверждаю: Грит следующий. Но без ствола и без запаса переводить его не на что.
– Ствол будет. Одиннадцатый доведём, поставим на него замок, я пристреляю. Это дней десять.
Лор кивнул. Записал что-то на листке.
– Последнее. Крис привёз показания.
– Знаю. Семь листов.
– Барон. Что с ними делать?
Я откинулся на стуле. Семь страниц. Трактирщик по Гальту, два свидетеля по мастерской в Валлене, один человек, запомнивший лицо старшего из людей Роста. И новый след: двое молодых незнакомцев у мастерской Гальта.
– Лор. Показания пойдут двумя линиями. Первая: через коронный пост Ренарду. Дальше он передаст копию Крейн. Это политический ход. Крейн использует их в Совете, чтобы подтвердить, что Рост работает за пределами любого допустимого контура. Вторая: копия останется у нас. Если коронная печать на стандарте уже стоит, а я думаю, что стоит, любой ствол вне нормы становится преступлением. Тогда показания по валленской линии – не просто наш страх. Это доказательная база для канцелярии.
Лор смотрел на меня. Он думал.
– Барон. Мастерская в Валлене. Двое новых. Если они арендуют помещение и запустят литьё, мы узнаем когда?
– Олс и Эртан смотрят. Кожевник напротив предупредит, если что-то изменится. Крис оставил ему инструкции.
– А если они запустятся тихо?
– Литьё бронзы тихим не бывает. Дым, шум, жар. Кожевник увидит. Соседи увидят. Вопрос не в том, заметим ли мы. Вопрос в том, что мы сделаем, когда заметим.
Лор не ответил. Он знал, что я ещё не решил. Потому что решение зависело от того, работает ли стандарт в реальности, а не только на бумаге.
– Сейчас, ничего. Наблюдаем. Не трогаем. Если мастерская оживёт, я хочу знать, кто стоит за этими двоими. Рост, Дайн или кто-то третий. Без этого любое действие может ударить не по тому человеку.
Лор встал. Убрал листок в карман.
– Понял. Спокойной ночи, барон.
Он вышел. Я остался один.
Ночью я не мог заснуть.
Лежал на жёсткой кровати и смотрел в потолок. Потолок здесь ниже, чем у вдовы Хинт, и трещин на нём больше. Зато здесь пахнет деревом, углём и чем-то кислым от печи, что проникает даже через стены.
Девять стальных стволов. Десятый после доводки. Пять мешков серы. Сто шестьдесят восемь капсюлей. Зир встаёт через два дня. Функ молчит. У ручья пусто. Двое неизвестных у мастерской Гальта. Семь страниц показаний в сумке Криса.
И коронная печать, которая, может быть, уже стоит на десяти страницах стандарта в канцелярии Аркенбурга. Я не знал наверняка. Берт сказал: день или два после подписей. Подписи стояли в пятницу. Мы уехали в субботу. Сегодня четверг. Почти неделя. Печать должна была лечь ещё в понедельник, может во вторник. Если всё пошло нормально.
Если.
Канцелярия могла задержать. Писарь мог найти опечатку. Кто-то мог задать вопрос. Берт мог быть занят другим делом и не подтолкнуть процесс. Я не знал. И не мог узнать, пока не придёт следующая записка от Ара.
Но даже если печать стоит, это только начало. Стандарт – это бумага. Бумага работает, когда кто-то её читает и кто-то её проверяет. Кто проверит мастерскую в Валлене? Коронный инспектор, которого ещё нет? Городская стража, которая не знает, что искать? Гильдейский смотритель, который, может быть, работает на Дайна?
Норму задали мы. Но норма без контроля – это пожелание.
Я перевернулся на бок. За стеной Олаф ходил по коридору. Его шаги я узнавал по ритму: тяжёлый, ровный, с лёгкой задержкой на левую ногу. Старое ранение в колено, о котором он никогда не говорил.
Завтра. Завтра доводка десятого ствола. Завтра разговор с Крисом о показаниях. Завтра Серт отложит тринадцатый слиток на вторичное, а Бурт поведёт одиннадцатый дальше. Послезавтра Зир, может быть, встанет к печи. Через десять дней, может быть, второй капсюльный ствол для Грита.
А в Валлене двое молодых людей, может быть, уже договариваются об аренде помещения, в котором когда-то Гальт лил бронзовые трубы, которые взрывались на третьем выстреле.
Я закрыл глаза. Сон не шёл. Тело устало от подводы, но голова не останавливалась.
Потом где-то далеко прокричал петух. Рано. До рассвета ещё часа два. Петух в Валье кричал не по солнцу, а по привычке. Он и раньше так делал. Я помнил этот звук с первой недели, когда ещё не знал, где в этом мире лежит север.
Три года. Три года в чужом теле, в чужом мире, с чужими правилами. Девять стальных стволов, школа, шахта, коронный стандарт и война, которая не кончится, даже если Рост завтра исчезнет. Потому что Рост – не причина. Рост – следствие. Причина в том, что тысячу лет одни люди могли безнаказанно жечь других, и вся система держалась на том, что это нельзя изменить.
Теперь можно. Девять стволов и сто шестьдесят восемь капсюлей. Не много. Но достаточно, чтобы не бояться.
Петух закричал снова. Я закрыл глаза и на этот раз уснул.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 24. Норма и земля

Том 3й: Право не бояться. Глава 24. Норма и земля
Утро началось с десятого ствола.
Я встал до рассвета, оделся в рабочее и спустился к кузне. Бурт уже был там. Десятый ствол лежал на верстаке, длинный, тёмный, с тусклым металлическим блеском.
– Готов, – сказал Бурт. – Канал высверлен, нарезка на станке. Осталась ваша работа.
Я взял ствол. Провёл пальцами по внешней поверхности, потом осторожно внутрь. Дар откликнулся: я чувствовал каждую канавку, каждый заусенец, каждое отклонение от идеала. Третья канавка давала чуть заметную шероховатость на выходе. Шестая была чище, чем остальные. Неровность у казённого среза, тонкая, как волос.
Я закрыл глаза. Работа даром похожа на то, как слепой читает пальцами: нужно не видеть, а чувствовать. Давление на подушечках менялось, когда я находил дефект. Я толкал дар вглубь металла и ровнял структуру, слой за слоем. Не быстро. Не грубо. Каждое движение стоило энергии, но я уже знал свой предел и не приближался к нему.
Через полчаса третья канавка стала гладкой. Заусенец на шестой исчез. Казённый срез выровнялся. Я провёл пальцами ещё раз, от дула до казны. Ровно. Чисто.
Бурт стоял рядом и ждал.
– Готов, – сказал я. – Десятый. Можешь ставить в линию.
Бурт кивнул. Забрал ствол обеими руками, как берут ребёнка, и отнёс к стеллажу. Десять готовых стальных стволов. Одиннадцатый в ковке. Двенадцатый слиток ждёт. Тринадцатый уже не ствол, но всё равно полезен.
– Бурт. Резец?
– Поменял вчера. Новый тупится медленнее, но всё равно быстрее, чем хотелось бы. Барон, мне нужен сплав твёрже. Углеродистая сталь с чем-то. Я пробовал закалять дольше, но зерно становится крупным и крошится.
Я подумал. Вольфрама здесь нет, и слово это ничего бы ему не сказало. Хром тоже не вариант. Но есть марганец. Я видел в шахте тёмные прожилки, похожие на пиролюзит. Эверт их обходил стороной, потому что они не серебро и не эфирит.
– Я поговорю с Эвертом. Есть одна мысль, но сначала нужно проверить руду.
Бурт не стал спрашивать какую. Он привык, что мои мысли иногда требуют шахты, иногда печи, а иногда просто тишины.
Я вышел из кузни. Солнце уже встало над деревьями. Во дворе пахло дымом и кашей. У казармы двое стрелков чистили ружья. Один из них, Фольк, увидел меня и выпрямился.
– Доброе утро, барон.
Я кивнул и пошёл к дому. Сегодня предстоял длинный день.
Крис ждал в нижней комнате.
Он сидел за столом, перед ним лежали семь листов, разложенные в два ряда. Почерк мелкий, ровный, с пометками на полях. Крис писал аккуратно. Привычка не наёмника, а человека, который научился ценить бумагу.
– Барон. Готов.
Я сел напротив. Взял первый лист.
Трактирщик из Валлена. Подтверждает, что Гальт держал мастерскую два года. Лил бронзовые трубки и мелкую посуду. В последние полгода трубки стали длиннее и толще. Дым из мастерской шёл чернее, чем прежде. Трактирщик не знал зачем. Потом была авария. Грохот, пыль, крик. Подмастерье вынесли на улицу с обожжённым лицом. Мастерская закрылась через неделю.
Второй лист. Свидетель, живший через улицу. Видел людей, которые приходили к Гальту за два месяца до аварии. Двое, оба не местные. Один говорил с западным акцентом. Второй молчал и носил перчатки, хотя лето.
Третий лист. Ещё один свидетель. Подтверждает, что Гальт после закрытия мастерской собрал инструменты в сундук и уехал ночью. Куда, никто не видел. Но сундук грузили на телегу с мулом, а не на городскую подводу. Значит, далеко.
Четвёртый лист. Мужчина с рынка. Видел троих незнакомцев примерно за месяц до аварии. Один из них спрашивал у оружейника, где в городе можно найти литейщика, который работает с бронзой нестандартного размера. Оружейник послал его к Гальту. Мужчина запомнил лицо старшего: широкий нос, борода клином, шрам на левом ухе.
Я отложил лист.
– Крис. Это описание. Ты можешь нарисовать?
– Плохо. Но могу сделать грубо и рядом записать приметы.
– Сделай. Сегодня. Черновой портрет пойдёт с основным пакетом.
Пятый и шестой листы. Показания по самой мастерской. Состояние помещения, расположение печи, следы литья на стенах. Крис описывал то, что видел при первом осмотре, ещё до отъезда Гальта. Пятна меди на полу. Осколки формы в углу. Сток для шлака, забитый и не чищенный.
Седьмой лист. Кожевник. Двое молодых. Осмотр здания. Обломок у задней стены.
Я сложил листы стопкой.
– Крис. Основной пакет идёт к Ренарду. Он передаст копию Крейн. Это политический инструмент: показания подтверждают, что нелицензированное производство стволов идёт за пределами Валье, и Рост либо причастен, либо пользуется этим следом. Крейн нужна такая бумага для Совета.
Крис слушал.
– Второе. Копию оставляем у себя. Мне нужна бумажная база на случай, если коронный стандарт уже работает. Когда норма станет законом, показания по Валлену перестанут быть просто нашим страхом. Они станут материалом для расследования.
– Ренарду через коронный пост?
– Через Марта. Крис, коронный пост оставляет след. Показания пойдут в обычном свёртке, без печати, как торговые записи. Март знает, как доставить.
Крис кивнул. Собрал листы. Убрал в кожаную сумку.
– Барон. Кожевник. Что с ним?
– Оставить. Не платить, не благодарить, не приходить к нему больше. Он пришёл сам, значит, у него свой интерес: тихая улица и чтобы рядом ничего не взрывалось. Пока Олс и Эртан смотрят снаружи, этого достаточно. Если двое вернутся и начнут работу, кожевник заметит.
– А если не заметит?
– Литьё бронзы не спрячешь. Дым, жар, стук. Первый же сосед пожалуется на запах, и мы узнаем. Вопрос не в том, заметим ли. Вопрос в том, что мы сделаем.
Крис помолчал. Потом спросил:
– Бумага из столицы. Стандарт. Он уже работает?
– Не знаю.
Я сказал это спокойно, но слова стоили мне усилия. Не знаю. Два слова, и в них вся проблема. Три подписи стояли в пятницу. Печать должны были поставить в понедельник или вторник. Сегодня пятница. Прошла неделя. По всем срокам стандарт уже стал коронной нормой. Но подтверждения у меня нет. Записка от Ара придёт через обычную линию Марта, а это три-четыре дня до Серой Броды и ещё день-полтора до Валье.
– Крис. Мы действуем так, будто печать уже стоит. Потому что если она стоит, каждый день задержки с отправкой показаний даёт кому-то в Валлене ещё один день, чтобы запустить литьё раньше, чем канцелярия узнает о нарушении.
Крис встал. Проверил ремень сумки. Он понимал. Он и сам умел считать время.
К полудню я зашёл к Серту.
Тринадцатый слиток лежал на стеллаже, в стороне от остальных. Серт уже пометил его мелом: косой крест, который означал «не для ствола». Бурт заберёт его завтра и пустит на затворные пластины, обоймы, детали станка. Металл не пропадёт. Просто займёт другое место.
Серт стоял у печи и следил за температурой. Жар шёл волнами. Лицо красное, мокрое.
– Барон. Четырнадцатый тигель готов к загрузке. Шихта чистая, флюс просеян. Но без Зира я не потяну полный цикл раньше послезавтра.
– Зир?
– Ходит. Ест. Утром сидел во дворе на солнце. Серт говорит ему: не вставай к печи, пока не скажу. Он слушает.
Серт говорил о себе в третьем лице, когда речь шла о чём-то, что он считал не своей территорией. Зир был его помощником, но магом. Серт не командовал магами. Он просил.
– Я поговорю с ним.
Зир нашёлся за кузней, на каменной скамье у стены. Худой, бледный, но глаза чистые. Жара не было. Руки спокойные. Он увидел меня и привстал.
– Сиди.
Он сел. Я встал рядом, привалился к стене.
– Как?
– Лучше. Слабость осталась, но не в даре. В теле. Ноги мёрзнут, хотя тепло.
– Дар?
Зир помолчал. Потом поднял руку, и я почувствовал слабый ток воздуха, направленный, сухой, тёплый. Он держал его секунды три, потом опустил руку. Лоб блеснул от пота.
– Короткое. Длинное пока нет. У печи нужно держать тягу минут двадцать, иногда тридцать. Я не потяну сегодня.
– Завтра?
– Может быть. Если не гнать, а начать с малого дутья. Пять минут, перерыв, ещё пять. Серт подстраховал бы углём.
Я посмотрел на него. Зир не врал. Он вообще плохо врал, слишком привык жить среди людей, которые чувствуют чужой дар. Если он говорил «может быть», значит, вероятность была выше половины.
– Хорошо. Завтра утром попробуешь малое дутьё. Серт рядом. Если после пяти минут закружится голова или пульс уйдёт, сразу стоп. Я буду в кузне, позовёте.
Зир кивнул. Он не благодарил. Между нами давно не было слов, которые не несли дела.
Я пошёл к шахте.
Эверт ждал у входа с фонарём.
Мы прошли основной штрек. Эфиритовые жилы светились привычным синим, воздух был прохладный и сыроватый. Опоры стояли ровно. Эверт заменил ещё одну на этой неделе, и я чувствовал запах свежей смолы.
– Вода?
– Держу. Вторая канава тянет. Уровень не вырос с позавчера. Но мне не нравится, как сочится с западной стороны. Если потеплеет резко, может хлынуть.
– Подъём?
– Готов. Ворот, верёвка, два человека, четыре дня. Но вы сами сказали: два лишних глаза.
Я знал. Два человека увидят серебряную стенку. Вопрос, который я откладывал уже вторую неделю.
– Эверт. Если вода поднимется на ладонь, ставишь подъём. Людей возьмёшь из шахтной бригады. Тех, кто уже работал в основном штреке.
– Они увидят.
– Знаю. Я скажу им, что нашли руду, которую нужно проверить. Не серебро. Просто руду. Пусть думают, что это ещё один пустой ход. Если спросят, Олаф объяснит, что молчать нужно не потому, что ценное, а потому, что барон проверяет что нашли.
Эверт посмотрел на меня. Он понимал, что это наполовину ложь. Но он понимал и другое: если вода зальёт штрек, серебро потеряется вместе с ним.
– Ладно, – сказал он.
Мы вернулись. У выхода из шахты я остановился.
– Эверт. Ещё одно. Тёмные прожилки в основном штреке. Чёрные, матовые, мягкие. Ты их видел?
– Видел. Не трогал. Бесполезная порода, думал.
– Принеси мне образец. Размером с кулак. Я хочу проверить кое-что для Бурта.
Эверт не спросил зачем. Он просто кивнул.
После обеда я сел за стол в кабинете и написал два письма.
Первое, Ренарду. Короткое, сухое, без имён. «Прилагаю записи по восточной линии для передачи по известному каналу. Семь листов. Содержание касается производства без маркировки и допуска. Прошу довести до адресата без задержки. Копия остаётся у отправителя».
Второе, Ару. Ещё короче. «Для историографа. Прошу подтвердить получение документа канцелярией, если информация доступна. Через обычную линию. А.»
Я не писал «коронная печать». Я не писал «стандарт». Если записку перехватят, она не должна сказать больше, чем скучная торговая просьба.
Март забрал оба письма после обеда. Основной пакет с показаниями он упаковал в торговый свёрток: семь листов между двумя слоями рогожи, перевязанными верёвкой. Снаружи, обычная торговая посылка. Через Серую Броду, по старому маршруту.
– Март. Когда дойдёт?
– Олс примет свёрток в Серой Броде через два дня. Ренарду, ещё три-четыре дня, зависит от того, где он сейчас. Если в Аркенбурге, быстрее. Если на дороге, дольше.
– Хорошо. И записку Ару тем же путём.
Март кивнул. Убрал свёрток в сумку и вышел.
Я остался за столом. Перед глазами лежал чистый лист. Я взял карандаш и начал считать.
Десять стальных стволов. Одиннадцатый в ковке, Бурт ведёт его ровно. Двенадцатый слиток чистый, Серт хвалит. Если Зир завтра встанет к печи хотя бы на малое дутьё, четырнадцатый тигель можно загрузить к вечеру субботы, а слиток получить в понедельник или вторник. Это значит, что к следующей пятнице у нас, если всё сложится, будет одиннадцатый готовый ствол, а двенадцатый перейдёт из слитка в работу. Если не будет новых сбоев. Если резец не сломается. Если Зир выдержит нагрузку.
Много «если».
Сера. Пять мешков. Лор считает, что при смешанном режиме, три дня половинный, один день полный, хватит на три недели. Кессель обещает ещё мешок через неделю. Если обещание сработает, растянем на четыре. Но Кессель нервничает. После поджога склада Марта все поставщики нервничают. Один плохой слух, и Кессель может замолчать на месяц.
Капсюли. Сто шестьдесят восемь. Раст стреляет пять в день. Тридцать три дня, если больше никто не стреляет. Грит ждёт второй капсюльный ствол, который я могу дать ему через десять дней, если одиннадцатый ствол пойдёт нормально. Но даже когда Грит получит свой ствол, он начнёт тратить капсюли тоже. Два стрелка по пять капсюлей, это десять в день. Шестнадцать дней на двоих. Без новой ртути дальше мы стреляем кремнём.
Ртуть. Марту нужно искать. Южный канал, через Каррен. Но Каррен теперь не просто далёкий город на юге. В Каррене Гальт. В Каррене неизвестный заказчик. Покупать ртуть через тот же город, где кто-то пытается скопировать наше оружие, значит оставлять след там, где след опасен.
Нужен другой источник. Или нужно больше ртути за один раз, чтобы не ездить часто.
Я записал цифры на листе. Столбец слева: что есть. Столбец справа: что нужно. Между столбцами пустое пространство, в котором живёт весь мой план.
Лор пришёл после ужина, как вчера.
Он сел, достал свой листок и положил на стол. Его листок был похож на мой: столбцы, цифры, пометки.
– Барон. Сегодня четвёртый учебный день. Тим доволен: стрелки снова стреляют, ворчания стало меньше. Половинный расход работает. Полный я даю день через три, как договорились.
– Хорошо.
– Раст. Утром стрелял пять капсюлей. Все попадания. Четыреста шагов, четыре из пяти. Пятый ушёл вниз, Раст говорит, порыв.
– Верю.
– Барон. Ещё одно. Раст просит не ждать десять дней с Гритом. Он говорит: Грит готов сейчас. Навык у него есть. Не хватает только ствола и капсюлей.
Я покачал головой.
– Ствол будет через десять дней. Быстрее нельзя, если не ломать порядок. Одиннадцатый ствол ещё в ковке. Бурт доведёт канал, я нарежу и поставлю замок. Потом пристрелка. Потом Грит. Не раньше.
Лор не спорил. Он записал.
– Последнее. Функ.
– Что с ним?
– Работает у Хорста. Глину месит, топливо таскает. Молчит. Иг смотрит с башни, когда может. Вчера Функ задержался у забора, как в тот раз. Посмотрел в сторону тропы. Постоял минуту. Вернулся к работе.
Я помолчал. Функ у забора. Второй раз. Это мог быть просто перерыв. Человек устал, вышел, посмотрел на деревья. А мог быть сигнал. Если связной не приходит к ручью, может быть, он ждёт другого знака. Может быть, Функ стоит у забора именно тогда, когда нужно показать: я на месте, канал открыт.
– Лор. Не трогаем. Иг смотрит. Если Функ снова выйдет к забору, пусть Иг запишет время и направление взгляда. Больше ничего.
– Понял.
Лор встал. Убрал листок.
– Лор. Подожди.
Он остановился.
– Стандарт. Если коронная печать стоит, любой ствол без маркировки становится нарушением. Но нарушение имеет смысл, только если кто-то его фиксирует. Кто будет проверять мастерскую в Валлене?
Лор посмотрел на меня.
– Коронный инспектор. Которого нет.
– Именно. Инспектора нет. Городской страже Валлена всё равно. Гильдейский смотритель, если он есть, может работать на Дайна. Остаются наши люди: Олс, Эртан и старый кожевник, который следит за дверью напротив. Это не система проверки. Это три пары глаз.
Лор сел обратно.
– Что предлагаете?
– Два хода. Первый: показания уже идут к Ренарду, дальше к Крейн. Если Крейн использует их в Совете, Дайну станет сложнее говорить, что технология расползается по вине Валье. Виноваты будут мастерские, которые работают без лицензии. Это даст Крейн аргумент для того, чтобы просить у короны назначить настоящего инспектора на восточном тракте.
– А второй?
– Второй проще. Мы сами. Если валленская мастерская оживёт, мы узнаем первыми. Тогда я напишу Веллю и Берту напрямую: вот адрес, вот факт, вот нарушение. Коронный пост доставит запечатанное письмо за четыре-пять дней. Канцелярия получит не слух, а конкретику.
Лор молчал. Он думал.
– Барон. Это работает, если они реагируют быстро. Канцелярия может рассматривать жалобу месяц.
– Знаю. Поэтому нам нужно, чтобы мастерская не успела отлить ничего до того, как канцелярия среагирует. А для этого мы должны узнать раньше, чем они разожгут первый огонь.
– Кожевник.
– Кожевник. Олс. Эртан. И если надо, Крис поедет лично. Но только когда появится реальный сигнал, а не подозрение.
Лор поднялся. На этот раз он не сказал «спокойной ночи». Просто кивнул и вышел.
Ночью я не ложился сразу.
Сидел за столом. Перед глазами лежали оба листа: мой со столбцами цифр и чистый, на котором я ещё ничего не написал.
Десять стальных стволов. Пять мешков серы. Сто шестьдесят восемь минус пять: сто шестьдесят три капсюля. Зир завтра попробует малое дутьё. Крис утром сделает грубый портрет человека с рынка. Март уже несёт свёрток к Серой Броде. Коронная печать, может быть, уже стоит.
Может быть.
Я взял чистый лист и начал писать. Не письмо. Не приказ. Список. То, что нужно сделать за ближайшие десять дней, чтобы стандарт, даже если он уже стал нормой, мог хоть что-то значить за стенами канцелярии.
Первое: довести одиннадцатый ствол и поставить на него капсюльный замок для Грита.
Второе: проверить руду из тёмных прожилок для нового резцового сплава.
Третье: подготовить образец маркировки ствола, который можно показать при инспекции. Клеймо, номер, дата, вес. Если инспектор когда-нибудь появится, он должен увидеть систему, а не кустарный набор.
Четвёртое: послать через Марта запрос на ртуть. Не через Каррен. Через западный канал, через Дорна. Дорн ближе и безопаснее. Если ртуть вообще есть на западе.
Пятое: когда от Ара придёт подтверждение, или не придёт, написать Веллю второе письмо. Не про серебро на этот раз. Про первый готовый пакет маркированных стволов. Пусть казначей знает, что Валье не только просит нормы, но и первым ей следует.
Я положил карандаш.
Пять пунктов. Каждый зависит от людей, которые не я. Бурт, Серт, Зир, Эверт, Март, Дорн, Олс, Ренард, Крейн, Велль. Десять имён. Десять точек, где система может сломаться. Год назад всё было проще: один человек, один дар, один ствол. Теперь я не могу сделать и трети этого списка своими руками.
Это и есть рост. Не когда ты делаешь больше сам. Когда другие делают то, что ты не успеваешь. И ты принимаешь, что они сделают не так, как ты. Иногда хуже. Иногда иначе. Иногда лучше, и тогда нужно не мешать.
За стеной прошёл Олаф. Тяжёлый, ровный шаг с задержкой на левую ногу. Он не спал. Он редко спал раньше полуночи. Привычка старого солдата: проверить периметр, ворота, дежурных. Убедиться, что замки на месте, что часовой не уснул, что собака не лает без причины.
Где-то далеко залаяла собака. Потом замолчала.
Я сложил оба листа, убрал в ящик стола и встал.
Кровать скрипнула, когда я лёг. Потолок низкий, с трещинами. Тот же потолок, на который я смотрел вчера ночью. И три года назад, когда первый раз очнулся в чужом теле и не знал, где лежит север.
Три года. Из кувшинов с маслом, из первого самодельного ствола, который мог разорваться в руках, выросла система, которую я уже не мог удержать один. Десять стальных стволов. Школа. Шахта с эфиритом, селитрой и серебром. Стандарт с тремя подписями, который, может быть, уже стал коронной нормой. Сеть от Серой Броды до Аркенбурга. Инструкторы в двух гарнизонах. Капсюльный замок, который бил без осечки.
И всё это стояло на том, легла ли где-то в канцелярии Аркенбурга коронная печать на десять страниц. Или ещё нет. Я не знал.
Норма на бумаге. Норма на земле. Между ними расстояние, которое не измеряется шагами.
Завтра Зир попробует малое дутьё. Послезавтра Бурт начнёт канал одиннадцатого ствола. Через два дня Март передаст свёрток Олсу. Через неделю, может быть, Ренард получит показания. Через десять дней, может быть, Грит возьмёт в руки второй капсюльный ствол.
А в Валлене двое молодых людей, может быть, уже нашли хозяина мастерской и договорились о цене.
Петух за стеной прокричал. Рано, как всегда. Тот же петух, что кричал вчера, и три года назад, и будет кричать завтра. Ему не было дела ни до стандартов, ни до стволов, ни до нормы, которая может изменить мир, а может остаться бумагой в чужом сейфе.
Я закрыл глаза. Сон пришёл не сразу, но пришёл. Тело устало честно, от работы с металлом и от ходьбы по шахте. Голова ещё перебирала цифры, но медленнее, тише, пока цифры не стали просто звуком, похожим на ровный стук молота Бурта, который бил и бил по стали, даже когда никто не слушал.

----------

Том третий: Право не бояться. Глава 25. Первое утро

Том третий: Право не бояться. Глава 25. Первое утро
Утро началось с десятого ствола.
Я встал до рассвета, оделся в рабочее и спустился к кузне. Бурт уже был там. Десятый ствол лежал на верстаке, длинный, тёмный, с тусклым металлическим блеском.
– Готов, – сказал Бурт. – Канал высверлен, нарезка на станке. Осталась ваша работа.
Я взял ствол. Провёл пальцами по внешней поверхности, потом осторожно внутрь. Дар откликнулся: я чувствовал каждую канавку, каждый заусенец, каждое отклонение от идеала. Третья канавка давала чуть заметную шероховатость на выходе. Шестая была чище, чем остальные. Неровность у казённого среза, тонкая, как волос.
Я закрыл глаза. Работа даром похожа на то, как слепой читает пальцами: нужно не видеть, а чувствовать. Давление на подушечках менялось, когда я находил дефект. Я толкал дар вглубь металла и ровнял структуру, слой за слоем. Не быстро. Не грубо. Каждое движение стоило энергии, но я уже знал свой предел и не приближался к нему.
Через полчаса третья канавка стала гладкой. Заусенец на шестой исчез. Казённый срез выровнялся. Я провёл пальцами ещё раз, от дула до казны. Ровно. Чисто.
Бурт стоял рядом и ждал.
– Готов, – сказал я. – Десятый. Можешь ставить в линию.
Бурт кивнул. Забрал ствол обеими руками, как берут ребёнка, и отнёс к стеллажу. Десять готовых стальных стволов. Одиннадцатый в ковке. Двенадцатый слиток ждёт. Тринадцатый уже не ствол, но всё равно полезен.
– Бурт. Резец?
– Поменял вчера. Новый тупится медленнее, но всё равно быстрее, чем хотелось бы. Барон, мне нужен сплав твёрже. Углеродистая сталь с чем-то. Я пробовал закалять дольше, но зерно становится крупным и крошится.
Я подумал. Вольфрама здесь нет, и слово это ничего бы ему не сказало. Хром тоже не вариант. Но есть марганец. Я видел в шахте тёмные прожилки, похожие на пиролюзит. Эверт их обходил стороной, потому что они не серебро и не эфирит.
– Я поговорю с Эвертом. Есть одна мысль, но сначала нужно проверить руду.
Бурт не стал спрашивать какую. Он привык, что мои мысли иногда требуют шахты, иногда печи, а иногда просто тишины.
Я вышел из кузни. Солнце уже встало над деревьями. Во дворе пахло дымом и кашей. У казармы двое стрелков чистили ружья. Один из них, Фольк, увидел меня и выпрямился.
– Доброе утро, барон.
Я кивнул и пошёл к дому. Сегодня предстоял длинный день.
Крис ждал в нижней комнате.
Он сидел за столом, перед ним лежали семь листов, разложенные в два ряда. Почерк мелкий, ровный, с пометками на полях. Крис писал аккуратно. Привычка не наёмника, а человека, который научился ценить бумагу.
– Барон. Готов.
Я сел напротив. Взял первый лист.
Трактирщик из Валлена. Подтверждает, что Гальт держал мастерскую два года. Лил бронзовые трубки и мелкую посуду. В последние полгода трубки стали длиннее и толще. Дым из мастерской шёл чернее, чем прежде. Трактирщик не знал зачем. Потом была авария. Грохот, пыль, крик. Подмастерье вынесли на улицу с обожжённым лицом. Мастерская закрылась через неделю.
Второй лист. Свидетель, живший через улицу. Видел людей, которые приходили к Гальту за два месяца до аварии. Двое, оба не местные. Один говорил с западным акцентом. Второй молчал и носил перчатки, хотя лето.
Третий лист. Ещё один свидетель. Подтверждает, что Гальт после закрытия мастерской собрал инструменты в сундук и уехал ночью. Куда, никто не видел. Но сундук грузили на телегу с мулом, а не на городскую подводу. Значит, далеко.
Четвёртый лист. Мужчина с рынка. Видел троих незнакомцев примерно за месяц до аварии. Один из них спрашивал у оружейника, где в городе можно найти литейщика, который работает с бронзой нестандартного размера. Оружейник послал его к Гальту. Мужчина запомнил лицо старшего: широкий нос, борода клином, шрам на левом ухе.
Я отложил лист.
– Крис. Это описание. Ты можешь нарисовать?
– Плохо. Но могу сделать грубо и рядом записать приметы.
– Сделай. Сегодня. Черновой портрет пойдёт с основным пакетом.
Пятый и шестой листы. Показания по самой мастерской. Состояние помещения, расположение печи, следы литья на стенах. Крис описывал то, что видел при первом осмотре, ещё до отъезда Гальта. Пятна меди на полу. Осколки формы в углу. Сток для шлака, забитый и не чищенный.
Седьмой лист. Кожевник. Двое молодых. Осмотр здания. Обломок у задней стены.
Я сложил листы стопкой.
– Крис. Основной пакет идёт к Ренарду. Он передаст копию Крейн. Это политический инструмент: показания подтверждают, что нелицензированное производство стволов идёт за пределами Валье, и Рост либо причастен, либо пользуется этим следом. Крейн нужна такая бумага для Совета.
Крис слушал.
– Второе. Копию оставляем у себя. Мне нужна бумажная база на случай, если коронный стандарт уже работает. Когда норма станет законом, показания по Валлену перестанут быть просто нашим страхом. Они станут материалом для расследования.
– Ренарду через коронный пост?
– Через Марта. Крис, коронный пост оставляет след. Показания пойдут в обычном свёртке, без печати, как торговые записи. Март знает, как доставить.
Крис кивнул. Собрал листы. Убрал в кожаную сумку.
– Барон. Кожевник. Что с ним?
– Оставить. Не платить, не благодарить, не приходить к нему больше. Он пришёл сам, значит, у него свой интерес: тихая улица и чтобы рядом ничего не взрывалось. Пока Олс и Эртан смотрят снаружи, этого достаточно. Если двое вернутся и начнут работу, кожевник заметит.
– А если не заметит?
– Литьё бронзы не спрячешь. Дым, жар, стук. Первый же сосед пожалуется на запах, и мы узнаем. Вопрос не в том, заметим ли. Вопрос в том, что мы сделаем.
Крис помолчал. Потом спросил:
– Бумага из столицы. Стандарт. Он уже работает?
– Не знаю.
Я сказал это спокойно, но слова стоили мне усилия. Не знаю. Два слова, и в них вся проблема. Три подписи стояли в пятницу. Печать должны были поставить в понедельник или вторник. Сегодня пятница. Прошла неделя. По всем срокам стандарт уже стал коронной нормой. Но подтверждения у меня нет. Записка от Ара придёт через обычную линию Марта, а это три-четыре дня до Серой Броды и ещё день-полтора до Валье.
– Крис. Мы действуем так, будто печать уже стоит. Потому что если она стоит, каждый день задержки с отправкой показаний даёт кому-то в Валлене ещё один день, чтобы запустить литьё раньше, чем канцелярия узнает о нарушении.
Крис встал. Проверил ремень сумки. Он понимал. Он и сам умел считать время.
К полудню я зашёл к Серту.
Тринадцатый слиток лежал на стеллаже, в стороне от остальных. Серт уже пометил его мелом: косой крест, который означал «не для ствола». Бурт заберёт его завтра и пустит на затворные пластины, обоймы, детали станка. Металл не пропадёт. Просто займёт другое место.
Серт стоял у печи и следил за температурой. Жар шёл волнами. Лицо красное, мокрое.
– Барон. Четырнадцатый тигель готов к загрузке. Шихта чистая, флюс просеян. Но без Зира я не потяну полный цикл раньше послезавтра.
– Зир?
– Ходит. Ест. Утром сидел во дворе на солнце. Серт говорит ему: не вставай к печи, пока не скажу. Он слушает.
Серт говорил о себе в третьем лице, когда речь шла о чём-то, что он считал не своей территорией. Зир был его помощником, но магом. Серт не командовал магами. Он просил.
– Я поговорю с ним.
Зир нашёлся за кузней, на каменной скамье у стены. Худой, бледный, но глаза чистые. Жара не было. Руки спокойные. Он увидел меня и привстал.
– Сиди.
Он сел. Я встал рядом, привалился к стене.
– Как?
– Лучше. Слабость осталась, но не в даре. В теле. Ноги мёрзнут, хотя тепло.
– Дар?
Зир помолчал. Потом поднял руку, и я почувствовал слабый ток воздуха, направленный, сухой, тёплый. Он держал его секунды три, потом опустил руку. Лоб блеснул от пота.
– Короткое. Длинное пока нет. У печи нужно держать тягу минут двадцать, иногда тридцать. Я не потяну сегодня.
– Завтра?
– Может быть. Если не гнать, а начать с малого дутья. Пять минут, перерыв, ещё пять. Серт подстраховал бы углём.
Я посмотрел на него. Зир не врал. Он вообще плохо врал, слишком привык жить среди людей, которые чувствуют чужой дар. Если он говорил «может быть», значит, вероятность была выше половины.
– Хорошо. Завтра утром попробуешь малое дутьё. Серт рядом. Если после пяти минут закружится голова или пульс уйдёт, сразу стоп. Я буду в кузне, позовёте.
Зир кивнул. Он не благодарил. Между нами давно не было слов, которые не несли дела.
Я пошёл к шахте.
Эверт ждал у входа с фонарём.
Мы прошли основной штрек. Эфиритовые жилы светились привычным синим, воздух был прохладный и сыроватый. Опоры стояли ровно. Эверт заменил ещё одну на этой неделе, и я чувствовал запах свежей смолы.
– Вода?
– Держу. Вторая канава тянет. Уровень не вырос с позавчера. Но мне не нравится, как сочится с западной стороны. Если потеплеет резко, может хлынуть.
– Подъём?
– Готов. Ворот, верёвка, два человека, четыре дня. Но вы сами сказали: два лишних глаза.
Я знал. Два человека увидят серебряную стенку. Вопрос, который я откладывал уже вторую неделю.
– Эверт. Если вода поднимется на ладонь, ставишь подъём. Людей возьмёшь из шахтной бригады. Тех, кто уже работал в основном штреке.
– Они увидят.
– Знаю. Я скажу им, что нашли руду, которую нужно проверить. Не серебро. Просто руду. Пусть думают, что это ещё один пустой ход. Если спросят, Олаф объяснит, что молчать нужно не потому, что ценное, а потому, что барон проверяет что нашли.
Эверт посмотрел на меня. Он понимал, что это наполовину ложь. Но он понимал и другое: если вода зальёт штрек, серебро потеряется вместе с ним.
– Ладно, – сказал он.
Мы вернулись. У выхода из шахты я остановился.
– Эверт. Ещё одно. Тёмные прожилки в основном штреке. Чёрные, матовые, мягкие. Ты их видел?
– Видел. Не трогал. Бесполезная порода, думал.
– Принеси мне образец. Размером с кулак. Я хочу проверить кое-что для Бурта.
Эверт не спросил зачем. Он просто кивнул.
После обеда я сел за стол в кабинете и написал два письма.
Первое, Ренарду. Короткое, сухое, без имён. «Прилагаю записи по восточной линии для передачи по известному каналу. Семь листов. Содержание касается производства без маркировки и допуска. Прошу довести до адресата без задержки. Копия остаётся у отправителя».
Второе, Ару. Ещё короче. «Для историографа. Прошу подтвердить получение документа канцелярией, если информация доступна. Через обычную линию. А.»
Я не писал «коронная печать». Я не писал «стандарт». Если записку перехватят, она не должна сказать больше, чем скучная торговая просьба.
Март забрал оба письма после обеда. Основной пакет с показаниями он упаковал в торговый свёрток: семь листов между двумя слоями рогожи, перевязанными верёвкой. Снаружи, обычная торговая посылка. Через Серую Броду, по старому маршруту.
– Март. Когда дойдёт?
– Олс примет свёрток в Серой Броде через два дня. Ренарду, ещё три-четыре дня, зависит от того, где он сейчас. Если в Аркенбурге, быстрее. Если на дороге, дольше.
– Хорошо. И записку Ару тем же путём.
Март кивнул. Убрал свёрток в сумку и вышел.
Я остался за столом. Перед глазами лежал чистый лист. Я взял карандаш и начал считать.
Десять стальных стволов. Одиннадцатый в ковке, Бурт ведёт его ровно. Двенадцатый слиток чистый, Серт хвалит. Если Зир завтра встанет к печи хотя бы на малое дутьё, четырнадцатый тигель можно загрузить к вечеру субботы, а слиток получить в понедельник или вторник. Это значит, что к следующей пятнице у нас, если всё сложится, будет одиннадцатый готовый ствол, а двенадцатый перейдёт из слитка в работу. Если не будет новых сбоев. Если резец не сломается. Если Зир выдержит нагрузку.
Много «если».
Сера. Пять мешков. Лор считает, что при смешанном режиме, три дня половинный, один день полный, хватит на три недели. Кессель обещает ещё мешок через неделю. Если обещание сработает, растянем на четыре. Но Кессель нервничает. После поджога склада Марта все поставщики нервничают. Один плохой слух, и Кессель может замолчать на месяц.
Капсюли. Сто шестьдесят восемь. Раст стреляет пять в день. Тридцать три дня, если больше никто не стреляет. Грит ждёт второй капсюльный ствол, который я могу дать ему через десять дней, если одиннадцатый ствол пойдёт нормально. Но даже когда Грит получит свой ствол, он начнёт тратить капсюли тоже. Два стрелка по пять капсюлей, это десять в день. Шестнадцать дней на двоих. Без новой ртути дальше мы стреляем кремнём.
Ртуть. Марту нужно искать. Южный канал, через Каррен. Но Каррен теперь не просто далёкий город на юге. В Каррене Гальт. В Каррене неизвестный заказчик. Покупать ртуть через тот же город, где кто-то пытается скопировать наше оружие, значит оставлять след там, где след опасен.
Нужен другой источник. Или нужно больше ртути за один раз, чтобы не ездить часто.
Я записал цифры на листе. Столбец слева: что есть. Столбец справа: что нужно. Между столбцами пустое пространство, в котором живёт весь мой план.
Лор пришёл после ужина, как вчера.
Он сел, достал свой листок и положил на стол. Его листок был похож на мой: столбцы, цифры, пометки.
– Барон. Сегодня четвёртый учебный день. Тим доволен: стрелки снова стреляют, ворчания стало меньше. Половинный расход работает. Полный я даю день через три, как договорились.
– Хорошо.
– Раст. Утром стрелял пять капсюлей. Все попадания. Четыреста шагов, четыре из пяти. Пятый ушёл вниз, Раст говорит, порыв.
– Верю.
– Барон. Ещё одно. Раст просит не ждать десять дней с Гритом. Он говорит: Грит готов сейчас. Навык у него есть. Не хватает только ствола и капсюлей.
Я покачал головой.
– Ствол будет через десять дней. Быстрее нельзя, если не ломать порядок. Одиннадцатый ствол ещё в ковке. Бурт доведёт канал, я нарежу и поставлю замок. Потом пристрелка. Потом Грит. Не раньше.
Лор не спорил. Он записал.
– Последнее. Функ.
– Что с ним?
– Работает у Хорста. Глину месит, топливо таскает. Молчит. Иг смотрит с башни, когда может. Вчера Функ задержался у забора, как в тот раз. Посмотрел в сторону тропы. Постоял минуту. Вернулся к работе.
Я помолчал. Функ у забора. Второй раз. Это мог быть просто перерыв. Человек устал, вышел, посмотрел на деревья. А мог быть сигнал. Если связной не приходит к ручью, может быть, он ждёт другого знака. Может быть, Функ стоит у забора именно тогда, когда нужно показать: я на месте, канал открыт.
– Лор. Не трогаем. Иг смотрит. Если Функ снова выйдет к забору, пусть Иг запишет время и направление взгляда. Больше ничего.
– Понял.
Лор встал. Убрал листок.
– Лор. Подожди.
Он остановился.
– Стандарт. Если коронная печать стоит, любой ствол без маркировки становится нарушением. Но нарушение имеет смысл, только если кто-то его фиксирует. Кто будет проверять мастерскую в Валлене?
Лор посмотрел на меня.
– Коронный инспектор. Которого нет.
– Именно. Инспектора нет. Городской страже Валлена всё равно. Гильдейский смотритель, если он есть, может работать на Дайна. Остаются наши люди: Олс, Эртан и старый кожевник, который следит за дверью напротив. Это не система проверки. Это три пары глаз.
Лор сел обратно.
– Что предлагаете?
– Два хода. Первый: показания уже идут к Ренарду, дальше к Крейн. Если Крейн использует их в Совете, Дайну станет сложнее говорить, что технология расползается по вине Валье. Виноваты будут мастерские, которые работают без лицензии. Это даст Крейн аргумент для того, чтобы просить у короны назначить настоящего инспектора на восточном тракте.
– А второй?
– Второй проще. Мы сами. Если валленская мастерская оживёт, мы узнаем первыми. Тогда я напишу Веллю и Берту напрямую: вот адрес, вот факт, вот нарушение. Коронный пост доставит запечатанное письмо за четыре-пять дней. Канцелярия получит не слух, а конкретику.
Лор молчал. Он думал.
– Барон. Это работает, если они реагируют быстро. Канцелярия может рассматривать жалобу месяц.
– Знаю. Поэтому нам нужно, чтобы мастерская не успела отлить ничего до того, как канцелярия среагирует. А для этого мы должны узнать раньше, чем они разожгут первый огонь.
– Кожевник.
– Кожевник. Олс. Эртан. И если надо, Крис поедет лично. Но только когда появится реальный сигнал, а не подозрение.
Лор поднялся. На этот раз он не сказал «спокойной ночи». Просто кивнул и вышел.
Ночью я не ложился сразу.
Сидел за столом. Перед глазами лежали оба листа: мой со столбцами цифр и чистый, на котором я ещё ничего не написал.
Десять стальных стволов. Пять мешков серы. Сто шестьдесят восемь минус пять: сто шестьдесят три капсюля. Зир завтра попробует малое дутьё. Крис утром сделает грубый портрет человека с рынка. Март уже несёт свёрток к Серой Броде. Коронная печать, может быть, уже стоит.
Может быть.
Я взял чистый лист и начал писать. Не письмо. Не приказ. Список. То, что нужно сделать за ближайшие десять дней, чтобы стандарт, даже если он уже стал нормой, мог хоть что-то значить за стенами канцелярии.
Первое: довести одиннадцатый ствол и поставить на него капсюльный замок для Грита.
Второе: проверить руду из тёмных прожилок для нового резцового сплава.
Третье: подготовить образец маркировки ствола, который можно показать при инспекции. Клеймо, номер, дата, вес. Если инспектор когда-нибудь появится, он должен увидеть систему, а не кустарный набор.
Четвёртое: послать через Марта запрос на ртуть. Не через Каррен. Через западный канал, через Дорна. Дорн ближе и безопаснее. Если ртуть вообще есть на западе.
Пятое: когда от Ара придёт подтверждение, или не придёт, написать Веллю второе письмо. Не про серебро на этот раз. Про первый готовый пакет маркированных стволов. Пусть казначей знает, что Валье не только просит нормы, но и первым ей следует.
Я положил карандаш.
Пять пунктов. Каждый зависит от людей, которые не я. Бурт, Серт, Зир, Эверт, Март, Дорн, Олс, Ренард, Крейн, Велль. Десять имён. Десять точек, где система может сломаться. Год назад всё было проще: один человек, один дар, один ствол. Теперь я не могу сделать и трети этого списка своими руками.
Это и есть рост. Не когда ты делаешь больше сам. Когда другие делают то, что ты не успеваешь. И ты принимаешь, что они сделают не так, как ты. Иногда хуже. Иногда иначе. Иногда лучше, и тогда нужно не мешать.
За стеной прошёл Олаф. Тяжёлый, ровный шаг с задержкой на левую ногу. Он не спал. Он редко спал раньше полуночи. Привычка старого солдата: проверить периметр, ворота, дежурных. Убедиться, что замки на месте, что часовой не уснул, что собака не лает без причины.
Где-то далеко залаяла собака. Потом замолчала.
Я сложил оба листа, убрал в ящик стола и встал.
Кровать скрипнула, когда я лёг. Потолок низкий, с трещинами. Тот же потолок, на который я смотрел вчера ночью. И три года назад, когда первый раз очнулся в чужом теле и не знал, где лежит север.
Три года. Из кувшинов с маслом, из первого самодельного ствола, который мог разорваться в руках, выросла система, которую я уже не мог удержать один. Десять стальных стволов. Школа. Шахта с эфиритом, селитрой и серебром. Стандарт с тремя подписями, который, может быть, уже стал коронной нормой. Сеть от Серой Броды до Аркенбурга. Инструкторы в двух гарнизонах. Капсюльный замок, который бил без осечки.
И всё это стояло на том, легла ли где-то в канцелярии Аркенбурга коронная печать на десять страниц. Или ещё нет. Я не знал.
Норма на бумаге. Норма на земле. Между ними расстояние, которое не измеряется шагами.
Завтра Зир попробует малое дутьё. Послезавтра Бурт начнёт канал одиннадцатого ствола. Через два дня Март передаст свёрток Олсу. Через неделю, может быть, Ренард получит показания. Через десять дней, может быть, Грит возьмёт в руки второй капсюльный ствол.
А в Валлене двое молодых людей, может быть, уже нашли хозяина мастерской и договорились о цене.
Петух за стеной прокричал. Рано, как всегда. Тот же петух, что кричал вчера, и три года назад, и будет кричать завтра. Ему не было дела ни до стандартов, ни до стволов, ни до нормы, которая может изменить мир, а может остаться бумагой в чужом сейфе.
Я закрыл глаза. Сон пришёл не сразу, но пришёл. Тело устало честно, от работы с металлом и от ходьбы по шахте. Голова ещё перебирала цифры, но медленнее, тише, пока цифры не стали просто звуком, похожим на ровный стук молота Бурта, который бил и бил по стали, даже когда никто не слушал.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 26. Третий день

Том 3й: Право не бояться. Глава 26. Третий день
Зир загрузил шихту до завтрака.
Я стоял у печи и смотрел, как Серт подаёт ему первый ковш. Зир высыпал смесь в тигель медленно, равномерно, не торопясь. Руки у него не дрожали. Серт стоял с левой стороны и следил за жаром. Угли светились ровно, но без того белого накала, который даёт горячее дутьё.
– Зир. Когда?
– Через час. Пусть шихта прогреется углём, потом дам первый подход.
Я кивнул. Час. Можно успеть к Бурту и обратно.
Серт поймал мой взгляд, и я прочитал вопрос раньше, чем он его задал.
– Серт. Вчера он дал девять с половиной минут за весь день. Сегодня ему хватит столько же, если ты закроешь промежутки. Не проси у него больше.
Серт промолчал. Он всё равно будет следить за Зиром своими глазами, а не моими словами. Так и должно быть.
Я вышел. Воздух был холодный и влажный, пахло талым снегом и навозом. На востоке небо уже порозовело, но солнце ещё не вышло из-за деревьев. У казармы Тим разговаривал с Фольком, оба в куртках, оба с ружьями на плече. Увидели меня, выпрямились. Тим открыл рот.
– Потом, – сказал я. – Через час.
Тим кивнул.
Бурт начал нарезку.
Я вошёл в кузню, и первое, что услышал, был скрип резца по стали. Тонкий, равномерный, как сверчок, которого кто-то заставил петь одну ноту. Бурт стоял у станка, обеими руками придерживая рукоять подачи. Одиннадцатый ствол был зажат горизонтально, и резец шёл внутри канала по направляющей, которую Бурт сам сделал три месяца назад из куска старого полосового железа.
Я не стал здороваться. Подошёл и встал сбоку. Бурт знал, что я здесь, но не повернулся.
Резец прошёл первую нитку. Бурт вывел его обратно, сдвинул ствол на один поворот зажима и пустил снова. Вторая нитка. Металлическая стружка падала тонкими спиральками на пол. Звук был чистый. Резец не скрипел, не визжал, не подклинивал. Пока.
Бурт закончил третью нитку и остановился. Вытер лоб. Снял резец и поднёс к свету. Провёл пальцем по кромке.
– Держит, – сказал он. – Пока.
– Сколько ниток?
– Шесть. Первые три прошёл. На четвёртой обычно начинает садиться. Посмотрим к обеду.
Я взял резец. Провёл пальцами. Дар дал мне структуру кромки: острая, но уже с первыми признаками наклёпа на правой грани. Через три нитки наклёп перерастёт в микроскол. Ещё через две кромка поедет. Если Бурт успеет все шесть ниток до того, как резец сядет, ствол будет готов к доводке сегодня к вечеру. Если не успеет, придётся менять резец, ставить новый, выравнивать и начинать нарезку оставшихся ниток с нового инструмента. Потеря дня, может двух.
– Не торопись, – сказал я. – Лучше медленнее, но до конца. Если резец начнёт скалываться, остановись. Я приду после обеда и посмотрю.
Бурт кивнул. Он не любил, когда ему говорили не торопиться. Он вообще не торопился никогда. Но принял.
Я положил резец на верстак и отошёл. На стеллаже лежал кусок тёмной руды, который Эверт принёс позавчера. Рядом три новых куска, размером помельче, обёрнутых тряпкой. Эверт сделал, как я просил.
Я взял один из новых кусков. Тяжёлый, плотный, чёрный с рыжеватым. Провёл дар. Структура та же, что у вчерашнего: слоистая, мягкая, с плотными включениями. Если это пиролюзит, а я почти уверен, что это он, то через несколько дней у меня будет первый пробный слиток для резца. Но не сегодня. Сегодня ещё нет свободного тигля, и Зир не потянет два цикла в один день.
Я поставил кусок обратно и вышел.
К печи я вернулся через полтора часа, когда солнце уже стояло над деревьями и двор ожил. У колодца двое шахтных рабочих набирали воду в вёдра. Запах каши из кухни. Собака лаяла за стеной, коротко, на что-то мелкое.
Зир стоял у жерла.
Правая рука поднята, пальцы чуть разведены. Ток воздуха шёл из-за его спины в печь, плотный, ровный, горячий. Угли гудели. Серт стоял в двух шагах и считал. Я видел, как он шевелил губами.
Три минуты. Зир опустил руку. Прислонился к стене. Лоб блестел.
– Перерыв, – сказал он. Голос ровный, но тихий.
Серт подбросил угля и начал работать мехами. Тигель светился изнутри. Я подошёл и заглянул. Шихта оседала, плавилась по краям, середина ещё держалась серым комком. Нормально. Второй подход должен разбить этот комок и поднять температуру до тысячи трёхсот, может выше.
– Зир. Сколько отдыхаешь?
– Пять минут. Потом ещё три минуты тяги. Хватит?
– Серт?
Серт прикинул.
– Если после второго подхода я закрою углём на полчаса, а потом он даст ещё два, можно вытянуть.
– Зир?
– Два коротких после перерыва. По две минуты. Потянем.
Я посчитал. Три плюс три плюс два плюс два. Десять минут горячего дутья. Почти столько же, сколько вчера. Если шихта чистая и флюс правильный, к вечеру слиток будет готов. Четырнадцатый.
Зир сел на каменную приступку. Я сел рядом. Минуту мы молчали. Потом он спросил:
– Барон. Руда.
– Какая?
– Чёрная. Эверт мне показал вчера вечером. Сказал, вы хотите плавить для резца.
– Верно.
– Я её чувствую. Она другая. Лёгкая для дара, не сопротивляется, как железная руда. Если нужно будет тянуть отдельный тигель для неё, я справлюсь. Температура ниже.
Я посмотрел на него. Зир не напрашивался. Он предлагал. Тихо, без нажима. Так, как предлагает человек, который знает свою цену и не хочет, чтобы её забыли.
– Через два дня. Сначала закончим этот тигель. Потом ты отдохнёшь день. Потом попробуем марганцевую руду отдельно, малым объёмом.
Зир кивнул. Встал. Поднял руку. Второй подход.
Я отошёл. Гудение печи стало громче. Серт бросил угля поверх тигля, и дым пополз по навесу, жирный, серый, с горьким привкусом.
После обеда я пошёл к шахте.
Эверт ждал у входа. Без слов мы спустились в основной штрек. Фонарь качался в его руке, бросая жёлтые пятна на стены. Эфиритовые жилы светились слабо, привычно. Воздух был сырой. Запах земли, камня и чего-то металлического.
Мы дошли до западного штрека. Перегородка стояла на месте. Табличка «Ненадёжный свод». Эверт открыл замок и отодвинул доски.
Вода.
Я увидел сразу. Вчера она была на полпальца выше прежней отметки. Сегодня ещё выше. Не на полпальца. На палец. Канава справа работала, мутная рыжая струйка бежала к отстойнику. Но воды прибывало быстрее, чем канава тянула.
– Эверт.
– Вижу. Ночью подтаяло сильнее. Ручей наверху, наверно, вздулся. Просачивается сквозь трещины.
Я присел на корточки и опустил руку в воду. Холодная. Не ледяная, градусов пять-шесть по шкале, которой здесь никто не пользовался. Течение слабое, но постоянное.
– Подъём?
Эверт помолчал. Он не хотел этого говорить, потому что знал, что я не хочу этого слышать. Но он не умел молчать о том, что видел.
– Завтра или послезавтра. Если ещё одну ночь простоит так, послезавтра утром вода будет на шесть пальцев. Канава не вытянет.
– Люди.
– Двое. Я знаю, кого взять. Грош и Ленц из основной бригады. Они уже работали в штреке, видели эфирит, не болтали. Но серебряную стенку они не видели. А она вон там, в десяти шагах.
Я выпрямился. Посмотрел в ту сторону. Фонарь Эверта до неё не доставал, но я знал, где она. Белая жила с серым отливом, толстая, богатая, от которой при первой пробе оторвался кусок в семь унций и дал две с третью серебра.
– Эверт. Занавесь. Доска, рогожа, что угодно. Закрой серебряную стенку до того, как они спустятся. Скажи: барон проверяет руду, результат не ясен, трогать нельзя.
– А если спросят?
– Не спросят. Если спросят, скажешь: порода неизвестная, возможно пустая, барон запретил ломать до проверки. Этого хватит. Если кто-то из них окажется любопытнее, чем нужно, Олаф поговорит.
Эверт кивнул. Не радостно, не с сомнением. Просто принял. Он был из тех людей, которые делают работу и не спрашивают дважды.
Мы вернулись. У выхода из шахты Эверт остановился.
– Барон. Ещё одно. Прожилки.
– Пиролюзит?
Эверт не знал этого слова. Он сказал иначе:
– Чёрная мягкая руда. Три куска я принёс вчера. Сегодня утром нашёл четвёртое место. Глубже, ближе к вентиляционному стволу. Прожилка толще, чем в основном штреке. С ноготь большого пальца.
Четвёртое место. Это не случайный вкрапыш. Это слой.
– Покажи мне завтра. Утром.
Эверт кивнул и ушёл обратно в темноту.
К Бурту я вернулся, как обещал, после обеда.
Он стоял у станка. Резец был на верстаке, рядом свежая стружка. Бурт вытирал руки тряпкой, и по его лицу я понял раньше, чем он сказал.
– Пять.
– Из шести?
– Пять ниток чисто. На шестой кромка поехала. Я остановился, как вы сказали.
Я взял ствол. Провёл пальцами по каналу. Пять ниток стояли чисто, ровно, с правильным шагом. Шестая уходила на треть, потом обрывалась следом кривого реза.
– Бурт. Новый резец?
– Поставил. Могу пройти шестую заново. Но если новый резец сядет на середине, канавка будет двойная, и я её не выправлю.
Я подумал. Шестая канавка, пройденная плохо, портит весь ствол. Но если пройти её аккуратно новым резцом, точно по следу старого, можно спасти работу. Вопрос в том, хватит ли нового резца на одну оставшуюся нитку без скола.
– Дай мне резец.
Бурт протянул новый. Я провёл дар. Кромка чистая, свежая. Зерно мелкое, без трещин. Но я чувствовал то же самое слабое место, которое убило предыдущий. Углеродистая сталь, жёсткая закалка, хрупкость в самом основании кромки. Через четыре-пять ниток сядет. Но одна нитка, одна, ему по силам.
– Проходи. Медленно. Половину обычной подачи. Если услышишь хруст, выводи сразу.
Бурт кивнул. Зажал ствол. Выставил резец. Я остался стоять рядом и смотреть. Не потому, что мог чем-то помочь. Потому что Бурт работал увереннее, когда знал, что рядом кто-то, кто услышит ту же ноту металла, что и он.
Резец пошёл. Медленно. Стружка падала тонкой ниткой. Скрежета не было. Тишина, в которой слышно только ровное шипение стали по стали.
Бурт вывел резец. Снял ствол. Протянул мне.
Я провёл пальцами. Шестая нитка легла точно поверх недорезанной старой, чисто, без двойного следа. Все шесть ровные.
– Хорошо.
Бурт не улыбнулся. Но плечи у него чуть опустились, и это было больше любой улыбки.
– Доводка?
– Вечером. Дай мне два часа после ужина, и к утру одиннадцатый будет готов.
Бурт положил ствол на стеллаж. Рядом с десятым. Одиннадцать. Ещё два дня назад было десять.
Олаф нашёл меня на дворе.
Он шёл от ворот, тяжёлый, с ножом на поясе. Бельмо на левом глазу привычно блеснуло на солнце. Олаф не бегал, не торопился. Но по тому, как он сменил направление, завидев меня у колодца, я понял: не просто прогулка.
– Барон. Иг.
– Что?
– Функ вышел к забору. Третий раз. Иг видел с башни. Двадцать минут назад.
Я поставил ведро на край колодца. Вода плеснула на камень.
– Время?
– Примерно за полчаса до обеда. Иг записал: стоял две минуты, смотрел на тропу. Потом вернулся к Хорсту.
Третий раз. Три выхода к забору. Первый, два дня назад. Второй, вчера. Третий, сегодня. Каждый раз примерно в одно время. Каждый раз смотрел в одну сторону.
– Расписание, – сказал я.
Олаф не ответил. Он стоял и ждал.
– Олаф. Завтра. Фольк за навесом у второй печи. С утра. Тихо, как договорились. Скажи ему сегодня вечером. Никому больше.
– А если Функ не выйдет завтра?
– Тогда послезавтра. Фольк сидит каждый день в то же время, пока не увидит либо Функа у забора, либо кого-то на тропе. Если увидит человека, запоминает всё: лицо, одежда, рост, направление. Ничего не делает. Возвращается и рассказывает мне.
Олаф кивнул.
– А если человек подойдёт к забору?
– Тогда Фольк запоминает и уходит. Не задерживает, не окликает, не показывается. Нам нужно лицо, а не труп.
Олаф постоял ещё секунду. Потом повернулся и пошёл к казарме. Нога чуть дёрнулась на левом шаге, старое колено. Он никогда не говорил о нём.
Я стоял у колодца. Ведро остывало на камне. Где-то за кузней Грит чистил замок, я слышал тихое щёлканье пружины. Собака за стеной молчала. Ветер нёс запах печи, углей и чего-то кислого от литейки.
Три раза. Если это сигнал, связной должен его увидеть. Тропа проходит в ста пятидесяти шагах от забора, за кустами орешника. Человек, стоящий на тропе, может различить фигуру у забора, если знает, куда смотреть. Функ стоит две минуты. Достаточно.
Но если связной видит сигнал, почему не приходит к ручью? Потому что ручей уже засвечен. Потому что Иг на башне, дежурства у Кривого оврага, усиленный периметр. Связной со столичной выправкой заметил, что территория изменилась. Он ищет другой путь.
Или Функ просто выходит подышать. И я вижу расписание там, где есть только усталость.
Одно не исключает другого. Но третий выход в том же ритме, три дня подряд, слишком ровно для случайности.
После ужина я сел в кабинете за доводку.
Одиннадцатый ствол лежал на верстаке, чистый, нарезанный, ещё тёплый от кузни. Я закрыл дверь. Зажёг три свечи, потому что окно выходило на запад и света уже не хватало.
Провёл пальцами по каналу. Дар откликнулся сразу, привычно. Шесть ниток. Первые пять гладкие, ровные. Шестая, та самая, чуть грубее на входе, там, где новый резец подхватил след старого. Я толкнул дар в этот стык и ровнял пять минут, пока металл под пальцами не перестал цепляться.
Дальше. Казённый срез. Мелкие неровности, которые Бурт не мог убрать молотом. Выровнял. Внутренняя стенка у самого дульного среза, тонкая бороздка от зажима станка. Убрал.
Полчаса. Я откинулся на стуле и закрыл глаза. Дар тянул энергию, но не так, как год назад. Тогда полчаса работы с металлом выжимали меня до дрожи в руках. Теперь оставалась тяжесть за глазами и лёгкая тошнота, которая проходила минут через десять.
Ещё полчаса. Финальный проход от казны до дула. Ровно. Чисто.
Потом эфирит. Полоска на краю верстака. Медный переходный слой. Дар лёг в металл привычно, без сопротивления. Двадцать минут. К одиннадцатому разу стык перестал требовать усилий — просто ровно, и всё.
Одиннадцатый ствол готов.
Я положил его на стеллаж рядом с десятым. Одиннадцать стальных нарезных стволов. Завтра поставлю замок. Послезавтра пристреляю. Потом отдам Гриту. Нет. Пристрелка, потом три дня обкатки, потом Грит. Через пять дней у нас будет два капсюльных стрелка.
Сто шестьдесят три минус пять, которые Раст уже потратил сегодня. Сто пятьдесят восемь. Два стрелка по пять капсюлей в день. Пятнадцать дней на двоих, если больше никто не стреляет. Без ртути.
Я убрал инструменты. Вымыл руки в тазу. Вода была холодная и мутная от металлической пыли.
В дверь постучал Лор.
– Барон. Минуту?
– Заходи.
Лор сел. Достал свой листок. Привычный вечерний ритуал.
– Зир. Четыре подхода за день. Три, три, два, два минуты. Итого десять. Серт доволен: тигель держит температуру, шихта плавится нормально. Слиток будет завтра к вечеру, если ночь пройдёт без сбоев.
– Хорошо.
– Стрельбы. Шестой учебный день. Тим дал половинный расход. Осечек нет. Дорн починил замок, Бурт подтянул пружину с утра. Раст стрелял пять капсюлей, все попадания, четыреста шагов.
– Сколько осталось?
Лор посмотрел в листок.
– Сто пятьдесят восемь. Как вы и считали.
Я кивнул.
– Лор. Одиннадцатый готов. Завтра ставлю замок. Послезавтра пристрелка. Через пять дней Грит.
Лор записал. Потом поднял голову.
– Функ.
– Олаф уже сказал. Третий раз.
– Фольк?
– С завтрашнего утра. За навесом. Тихо.
Лор помолчал. Потом сказал то, о чём я сам думал весь вечер:
– Барон. Если связной сменил место, значит, он знает, что ручей опасен. Значит, кто-то ему сказал, или он сам видел. В любом случае он осторожнее, чем мы думали. Фольк может просидеть за навесом неделю и не увидеть ничего.
– Может. Но если Функ подаёт знак, а мы его не видим, мы теряем единственный шанс понять, кто стоит за линией. Неделя у навеса дешевле, чем одна пропущенная встреча.
Лор не спорил. Он записал и убрал листок.
– Барон. Последнее. Эверт просил передать: завтра утром он покажет вам четвёртую прожилку. Глубже и толще, чем первые три.
– Знаю. Он сказал.
Лор встал.
– Спокойной ночи.
Он вышел. Я остался один. За окном темнело. Где-то во дворе Олаф делал обход, я слышал его шаг: тяжёлый, ровный, с задержкой.
Одиннадцать стволов. Четырнадцатый слиток к завтрашнему вечеру. Образец маркировки лежит в ящике стола. Завтра Эверт закроет серебряную стенку рогожей и досками. Послезавтра двое шахтных рабочих спустятся ставить подъём и увидят западный штрек без серебра, но с водой и странной занавесью. Им хватит любопытства на три дня, потом привыкнут. Если Олаф объяснит правильно.
А через десять дней от Марта придёт ответ. Или от Ара. Или от Ренарда. Что-нибудь из трёх линий дойдёт первым, и я узнаю, легла ли коронная печать на те десять страниц, которые мы оставили в чужом сейфе.
Петух за стеной молчал. Рано.
Я встал, задул свечи и лёг. Кровать скрипнула. Потолок с трещинами, тот же. Запах угля, металлической пыли, дыма.
Завтра замок на одиннадцатый. Завтра Эверт покажет четвёртую прожилку. Завтра Фольк сядет за навес. Завтра Серт и Зир дотянут тигель. Завтра вода в штреке поднимется ещё, и послезавтра Эверт начнёт ставить подъём.
Пять пунктов из моего списка. Первый закрыт: одиннадцатый ствол готов. Второй ждёт тигля: пробная плавка руды через два дня, если Зир восстановится. Третий лежит на бумаге: маркировку Бурт набьёт, когда я скажу. Четвёртый зависит от Марта, а Март ещё на полпути к Серой Броде. Пятый зависит от всех сразу.
Сон пришёл быстрее, чем вчера. Тело устало честно: дар, шахта, кузня, три часа на ногах без перерыва. Голова ещё считала, но уже медленно, тихо, и цифры размывались, пока не остался только ровный гул печи, которая работала в ночи без меня, потому что Серт умел держать огонь один.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 27. Четвёртый день

Том 3й: Право не бояться. Глава 27. Четвёртый день
Замок я ставил до завтрака.
Одиннадцатый ствол лежал на верстаке, зажатый в деревянные колодки. Я вынул из ящика замковую пластину, курок с пружиной и ударную чашку. Разложил по порядку. Свеча горела ровно, без копоти; ставни ещё были закрыты, и утренний свет шёл только из щели над косяком.
Капсюльный замок проще кремнёвого. Меньше деталей, короче ход, точнее удар. Но каждая деталь должна сидеть плотно, потому что зазор в четверть линии превращает мгновенное воспламенение в осечку. Я вставил пластину в паз на казённике. Подогнал напильником, дважды проверил даром. Зерно металла на стыке легло без щели. Пружину поставил, проверил ход курка. Щелчок сухой, короткий. Ударная чашка села на ось, я довернул винт.
Полчаса. Я снял ствол с колодок и поднял вертикально. Повернул к свече. Курок блеснул медным отливом. Я взвёл его и спустил вхолостую. Удар точный, без люфта. Ещё раз. Ещё. Десять раз подряд, считая паузы между ударами. Ни одного сбоя.
После обеда пристрелка. Три капсюля, может пять, если первые три лягут ровно. Потом три дня обкатки с Гритом, и ствол будет его.
Я убрал инструменты, вымыл руки и вышел.
Во дворе Тим уже строил стрелков. Семеро в линию, ружья на плече, лица сонные. Фольк среди них не стоял. Я прошёл мимо, кивнул Тиму. Он кивнул в ответ и повернулся к линии.
У второй печи Фольк сидел на обрубке бревна, привалившись спиной к навесу. Куртка застёгнута, шапка низко. Сбоку, у стены, лежало ружьё, прикрытое мешковиной. Отсюда забор был виден целиком: от угла казармы до старого дуба. Тропа за забором уходила влево к кустам орешника и дальше к северной дороге. Утреннее солнце било из-за крыши кузни, и навес давал тень.
Фольк увидел меня и чуть приподнялся.
– Сиди, – сказал я негромко. – Что видел?
– Ничего. Пришёл до рассвета. Функ ещё не выходил.
– Хорошо. Жди. Если Функ появится у забора, запомни время. Если увидишь кого-то на тропе, запомни всё. Лицо, одежда, рост, куда пошёл. Ничего не делай.
Фольк кивнул. Глаза у него были спокойные. Он умел ждать. Не все стрелки это умеют. Раст, например, ждать не любил, но умел. Фольк просто не торопился, и это другое.
Я отошёл к колодцу. Набрал воды, выпил. Холодная, с привкусом железа.
К печи я пришёл, когда Серт уже подбросил угля.
Зир стоял у жерла. Руки вдоль тела, пальцы расслаблены. Он не начинал. Ждал, пока угли прогреются до нужного цвета. Серт стоял с левой стороны, как вчера, и следил за тигелем. Четырнадцатый. Шихта загружена вчера вечером, ночь печь простояла на тёмном жаре, и сейчас нужен был последний цикл горячего дутья, чтобы довести температуру до плавки.
– Зир. Как себя чувствуешь?
Он не обернулся.
– Нормально. Ночью спал. Утром поел. Руки не дрожат.
– Сколько дашь?
– Три подхода. По три минуты. Может, четвёртый, если хватит.
Я посмотрел на Серта. Тот пожал плечами.
– Хватит, если шихта не подведёт. Вчерашний флюс был чистый. Должно пойти.
Зир поднял руку. Ток воздуха пошёл в печь, плотный, сухой. Угли загудели. Жар ударил по лицу, и я отступил на шаг.
Три минуты. Зир опустил руку. Прислонился к стене. Лоб мокрый, но дыхание ровное.
Серт подбросил угля и начал работать мехами. Я заглянул в тигель. Шихта оседала, края потекли рыжим. Середина ещё держалась, но уже не серым комком, как вчера, а светлой кашей с тёмными островками. Нормально. Ещё два подхода, и она расплавится полностью.
Я отошёл. Зир сидел на приступке, закрыв глаза. Через пять минут он встанет и даст второй подход. Серт знает, когда подбросить угля. Они уже выучили ритм друг друга, и мне здесь делать нечего.
Эверт ждал у шахты.
Рядом с ним стояли Грош и Ленц. Оба крепкие, немолодые, в рабочих куртках, с фонарями в руках. Грош высокий, с тяжёлыми руками и тихим взглядом. Ленц пониже, шире в плечах, с рыжей щетиной и красными от холода ушами.
– Барон, – сказал Эверт. – Готовы.
Я посмотрел на обоих.
– Грош. Ленц. Вы работали в основном штреке. Видели эфирит. Молчали. Теперь я прошу вас спуститься в западный штрек. Там вода. Нужно ставить подъём: ворот, верёвку, ведро. Четыре дня работы. Может три, если грунт на дне держит.
Грош кивнул. Ленц тоже.
– Там есть участок, закрытый рогожей. Это порода, которую я проверяю. Результат пока не ясен. Не трогайте, не поднимайте рогожу, не подходите ближе двух шагов. Если нужно пройти мимо, проходите. Если кто-то спросит, что там, говорите: барон проверяет руду, тип неизвестен, ломать нельзя.
Грош посмотрел на Эверта. Эверт кивнул. Грош повернулся ко мне.
– Понял, барон. Не тронем.
Ленц молчал. Потом спросил:
– А если рогожа упадёт? Сырость там, доски мокнут.
Вопрос был хороший. Не любопытство, а практика. Мокрая рогожа тяжелеет и сползает.
– Если упадёт, позовите Эверта. Он поправит. Сами не трогайте.
Ленц кивнул.
Мы спустились. Основной штрек встретил привычным запахом сырого камня и слабым свечением эфиритовых жил. Грош и Ленц шли молча, уверенно. Они здесь не первый раз. У перегородки западного штрека Эверт снял замок.
Вода поднялась. Вчера она стояла на палец выше прежней отметки. Сегодня ещё выше. Я присел и опустил руку. Полтора пальца. Канава справа работала, но вода текла поверх неё в нескольких местах.
– Эверт. Сколько?
– К завтрашнему утру два с половиной. Может три. Подъём нужен сегодня.
Грош уже смотрел по сторонам. Стены мокрые, потолок низкий, в углу тёмная лужа. За ней, в десяти шагах, рогожа. Эверт повесил её вчера вечером: две полосы грубой ткани, натянутые на вбитые в трещины колья, снизу подпёртые досками. Выглядело как обычная заглушка от сквозняка. Если не знать, что за ней.
Грош скользнул по рогоже взглядом и отвернулся. Ленц даже не посмотрел в ту сторону. Он уже оценивал пол: где ставить ворот, куда крепить раму, как пройдёт верёвка до выхода.
– Эверт. Показывай, где стоять.
Эверт повёл их к дальней стене, подальше от рогожи. Я постоял ещё минуту. Послушал воду. Она сочилась из трёх мест: из трещины справа вверху, из-под камня у канавы и откуда-то из-за рогожи. Последний источник тревожил. Если вода идёт из-за серебряной стенки, значит, и там уровень поднимается. Значит, подъём нужен не только для штрека, но и для того, чтобы вода не размыла жилу.
Я поднялся наверх. На выходе из шахты остановился. Четвёртая прожилка. Эверт обещал показать её утром. Но утро уже ушло на замок, Фолька и воду. Прожилка подождёт до завтра. Зир сегодня не потянет два цикла. Пробная плавка пиролюзита возможна через два дня, не раньше.
Пристрелка была после обеда.
Я вынес одиннадцатый ствол на стрельбище за казармой. Раст уже стоял у линии, свой ствол на плече. Грит ждал в стороне, руки за спиной. Тим пришёл сам, без приглашения. Лор тоже.
Я зарядил. Порох, пыж, пуля, капсюль в чашку. Привычные движения, но с новым стволом каждый раз немного иначе: замок чуть туже, курок чуть ниже, баланс другой.
Мишень стояла на ста шагах. Для пристрелки этого достаточно. Нарезной ствол на ста шагах бьёт туда, куда смотришь. Если не бьёт, значит, что-то не так с замком, с каналом или с зарядом.
Я прицелился. Выстрелил.
Грохот привычный. Отдача плотная, без рывка. Дым ушёл вправо, ветра почти не было. Тим сходил к мишени.
– Чуть левее центра. На ладонь.
Нормально. Новый ствол всегда немного уводит, пока не притрётся. Я зарядил снова. Второй выстрел. Тим сходил.
– Ближе к центру. На два пальца левее.
Третий выстрел. Тим не стал ходить, Раст уже смотрел в ту сторону, прикрывая глаза от солнца.
– Центр, – сказал Раст. – Или почти.
Три капсюля. Все три сработали. Ствол бьёт ровно, замок работает.
Я протянул ствол Гриту.
– Заряди.
Грит взял его обеими руками. Аккуратно, но не робко. Он держал оружие, как держат вещь, которую долго ждал и которая наконец стала настоящей. Зарядил быстро, без суеты. Порох, пыж, пуля, капсюль. Поднял.
– Стреляй, – сказал я.
Грит выстрелил. Тим пошёл к мишени.
– Правее на ладонь. Низковато.
Грит нахмурился. Я тронул его за плечо.
– Нормально. Ты привык к кремню. Капсюль бьёт быстрее, отдача приходит раньше, чем ждёшь. Через десять выстрелов привыкнешь.
Грит кивнул. Зарядил снова. Выстрелил. Тим сходил.
– Ближе. Чуть выше центра.
Два капсюля на Грита. Итого пять за пристрелку. Сто пятьдесят три осталось. Я записал цифру в голове.
Раст подошёл.
– Барон. Дайте ему ещё три дня по три капсюля. К четвёртому дню он будет попадать на триста.
– Пять дней, – сказал я. – По три. Потом переведу на половинный.
Раст не спорил. Он уже считал. Пять дней по три, это пятнадцать. Его пять в день, двадцать пять. Итого сорок за пять дней. Сто пятьдесят три минус сорок, сто тринадцать. Два стрелка на капсюле. Одиннадцать дней при полном расходе. Без ртути.
– Барон, – сказал Раст негромко. – Ртуть.
– Знаю.
Он не стал добавлять ничего. Повернулся и пошёл к своей позиции на четыреста шагов. Я слышал, как он начал заряжать.
Грит стоял рядом и смотрел на ствол в своих руках. Одиннадцатый. Стальной. Нарезной. Капсюльный. Четыре слова, каждое из которых стоило месяцев работы. Грит этого не знал. Он знал только, что ствол бьёт туда, куда смотришь, и что Раст этим стволом попадает на пятьстах шагах.
– Грит. Слушай внимательно. Капсюль на вес золота. Каждый выстрел считается. Если дует ветер и ты не уверен в попадании, не стреляй. Лучше подождать. Ветер пройдёт, а капсюль не вернётся.
– Понял.
– Чисти замок после каждой стрельбы. Если чашка забьётся нагаром, осечка. Нагар снимай латунным шилом, не железным.
– Понял, барон.
Я забрал у него ствол. Пристрелка кончилась. Завтра Грит начнёт обкатку.
К Серту я вернулся после пристрелки.
Печь гудела. Серт сидел на скамье у стены, вытирая лицо мокрой тряпкой. Лицо красное, руки чёрные. Зира нигде не было видно.
– Серт. Где Зир?
– Ушёл. Отдыхает. Дал три подхода. Последний был слабее, но хватило.
– Тигель?
Серт встал. Подошёл к печи, отодвинул заслонку и посветил фонарём. Тигель стоял внутри, раскалённый до белого. Жидкий металл на дне светился рыжим с желтоватым. Поверхность чистая, шлак отошёл к стенкам.
– Готов, – сказал Серт. – К вечеру остынет. Завтра утром вынем.
Четырнадцатый слиток. Если он выйдет чистым, как двенадцатый, через неделю Бурт выкует из него ещё один ствол. Двенадцатый. Ещё один ствол ничего не меняет в масштабе войны. Но каждый новый ствол на стеллаже говорит одно: система работает. Не рывками, не по случаю, а ритмом. Печь, тигель, слиток, ковка, сверление, нарезка, доводка, замок. Цикл. Повторяемый. Без чудес.
– Серт. Зир сказал, что может попробовать малый тигель под тёмную руду. Через два дня, после отдыха.
Серт подумал.
– Малый? Насколько малый?
– Четверть обычного. Пробный. Хочу посмотреть, что получится при восстановлении углём.
– Температура?
– Ниже, чем для стали. Зир говорит, руда не сопротивляется дару. Если он прав, хватит семисот-восьмисот градусов.
– Это я и углём вытяну. Зир может не напрягаться.
Я покачал головой.
– Нет. Мне нужно горячее дутьё в конце, на последние три минуты, чтобы расплавить шлак и очистить металл. Углём ты дашь нагрев, но не поток. Поток даёт Зир.
Серт не спорил. Он понимал разницу между жаром и тягой. Жар, это угли. Тяга, это направленный воздух, который снимает шлак и прожигает примеси. Без Зира тяга, это мехи и мои руки, а мехи дают давление, но не температуру.
– Через два дня, – повторил я. – Подготовь малый тигель. Шамотный, с толстыми стенками.
Серт кивнул.
Олаф нашёл меня перед ужином.
Он стоял у ворот, разговаривал с дежурным. Увидел меня, отпустил дежурного и подошёл.
– Барон. Фольк.
Я остановился.
– Функ вышел к забору. Четвёртый раз. В то же время. Стоял полторы минуты. Смотрел на тропу. Фольк видел.
Четвёртый. Каждый день. В одно окно. Полторы-две минуты. Одно направление.
– Кто-то на тропе?
– Нет. Фольк говорит: тропа пустая. Ни человека, ни следа. Кусты стоят, ветер гнёт их вправо. Функ постоял, развернулся и пошёл обратно к Хорсту.
Я подумал. Четыре выхода. Если это сигнал, связной его видит. Но связной не приходит. Может быть, расстояние слишком велико: сто пятьдесят шагов через кусты. Может быть, связной наблюдает с другой точки, дальше по тропе, откуда Фольк не видит. А может быть, связной уже ушёл, канал мёртв, а Функ выходит по привычке, не зная, что подаёт знак в пустоту.
– Олаф. Завтра то же самое. Фольк на месте. Если Функ выйдет в пятый раз и на тропе снова никого, в следующий день я хочу, чтобы кто-то прошёл по тропе. Не к забору. Мимо. Как будто идёт по делу. Посмотрел по сторонам и ушёл.
– Зачем?
– Хочу понять, видно ли от забора человека на тропе. Если видно, значит, и с тропы видно Функа. Если не видно, значит, Функ подаёт знак не тропе, а чему-то другому. Или кому-то, кто стоит не на тропе.
Олаф помолчал. Бельмо блеснуло в вечернем свете.
– Кого послать?
– Дана. Он не стрелок, не караульный. Местные к нему привыкли. Скажи ему: пройди по тропе к ручью и обратно, вроде проверяет сток. Если увидит что-нибудь необычное, запомнит. Если нет, ничего страшного.
Олаф кивнул и ушёл.
Я остался у ворот. Вечернее солнце било низко, из-за деревьев. Во дворе Хорст нёс корзину с глиной к печи, Функ шёл за ним с ведром воды. Обычный рабочий вечер. Функ не смотрел в мою сторону. Он вообще не смотрел никуда, кроме спины Хорста.
Четыре дня. Если бы связной был жив и видел знак, он бы уже ответил. Или нет. Связной со столичным акцентом. Человек, который платил серебром за цифры. Такой не торопится. Такой ждёт, пока убедится, что ловушка не расставлена. Он мог просидеть месяц в Серой Броде, снять комнату, притвориться торговцем и выходить к тропе раз в пять дней, каждый раз с нового направления.
Или его давно нет. Или он уже передал канал кому-то другому.
Слишком много вариантов. Мне нужен не вариант, а факт. Факт, это лицо, одежда, направление. Фольк даст мне это, если человек покажется. Если не покажется, через неделю я закрою линию и переведу Функа обратно в закрытый режим. Держать приманку бесконечно, значит тратить людей и внимание на тень.
Лор пришёл после ужина.
Сел. Листок. Привычно.
– Барон. Зир дал три подхода. Девять минут суммарно. Серт доволен. Четырнадцатый тигель готов к выемке завтра утром.
– Хорошо.
– Пристрелка. Одиннадцатый ствол: три капсюля ваших, два Грита. Все пять сработали. Ствол бьёт ровно. Грит на первых выстрелах уводил, потом подтянулся.
– Знаю. Я был.
Лор кивнул. Записал.
– Стрельбы. Седьмой учебный день. Тим дал полный расход. Осечек нет. Дорн починил замок, пружина держит. Раст пять капсюлей на четырёхстах шагах, четыре попадания, один ушёл выше.
– Ветер?
– Раст говорит: порыв.
– Верю. Сколько осталось?
Лор посмотрел в листок.
– Сто пятьдесят восемь. Минус пять Раста, минус два Грита. Сто пятьдесят один.
Я поправил:
– Минус три моих при пристрелке.
Лор зачеркнул и исправил.
– Сто сорок восемь.
Сто сорок восемь. Два стрелка, десять капсюлей в день. Пятнадцать дней, если Грит начнёт стрелять по полному расходу сразу. Но он не начнёт сразу: первые пять дней по три. Значит, первую неделю расход восемь в день, потом десять. Примерно шестнадцать дней.
– Лор. Когда Март вернётся из Серой Броды?
– Если шёл без задержки, он уже там. Обратно два дня. Значит, послезавтра или через три дня.
– Когда вернётся, первым делом спрошу про ртуть. Западный канал, через Дорна. Если Дорн не может, ищем сами. Но не через Каррен.
Лор не стал спрашивать почему не через Каррен. Он знал.
– Функ. Четвёртый раз.
– Олаф сказал. Тропа пустая. Фольк видел.
– Барон. Четыре дня подряд, тропа пустая. Или связной ушёл, или он наблюдает откуда-то, где мы его не видим.
– Или он ждёт.
– Чего?
– Того же, чего и мы. Подтверждения, что канал безопасен. Функ выходит. Связной видит или не видит. Если видит, он проверяет, не стоит ли кто-нибудь рядом. Не торчит ли лишний человек у навеса.
Лор посмотрел на меня.
– Фольк.
– Фольк сидит за навесом. С тропы его не видно. Я проверил сегодня утром: прошёл от забора до кустов и обратно. Навес закрывает.
Лор помолчал.
– А если связной смотрит не с тропы?
Хороший вопрос. Если связной поднялся выше, на склон за орешником, он может видеть двор целиком. Навес не спасёт.
– Тогда он увидит Фолька. И не придёт. И мы потеряем единственный шанс.
– Что делать?
– Ничего нового. Фольк сидит. Тихо. Если через пять дней никто не покажется, я закрою линию. Но пока ждём.
Лор записал.
– Последнее. Эверт. Подъём начат. Грош и Ленц спустились. Ворот ставят у дальней стены. Рогожа на месте. Эверт говорит: вода к утру будет на два пальца, но канава ещё держит. К вечеру завтра подъём заработает.
– Хорошо. Грош и Ленц спрашивали?
– Эверт говорит: нет. Грош один раз посмотрел на рогожу и отвернулся. Ленц вообще не подходил.
Нормально. Пока нормально. Через четыре дня они привыкнут к рогоже, как привыкают к любой стене, которую не нужно трогать. Если Олаф коротко поговорит с ними и объяснит, что барон не любит лишних вопросов о породе, этого хватит. Люди, которые работают в шахте, привыкли к молчанию. Под землёй болтунов не держат.
Лор убрал листок.
– Барон. Одиннадцатый ствол с замком. Грит завтра начинает.
– Завтра три капсюля. Послезавтра три. Потом по расписанию.
– Раст просит посмотреть за Гритом первые два дня. Говорит, сам поправит ему стойку быстрее, чем кто-нибудь.
– Пусть смотрит. Но свои пять капсюлей тоже стреляет.
Лор кивнул. Встал.
– Спокойной ночи.
Он вышел. Я остался.
За окном темнело. Где-то на дворе собака лаяла коротко, на кошку или на крысу. Олаф прошёл мимо окна, тяжёлый шаг с задержкой. Потом тишина.
Одиннадцать стволов, последний теперь с замком. Четырнадцатый слиток завтра утром. Сто сорок три капсюля. Вода в штреке поднимается, подъём заработает к вечеру. Фольк за навесом видит пустую тропу. Март на полпути обратно. Или уже в Серой Броде. Ответ Ренарда по портрету, если повезёт, через пять-шесть дней. Подтверждение печати ещё позже. Или раньше, если Ар ответит быстрее Ренарда.
Я положил карандаш. Встал. Вымыл руки в тазу.
Кровать скрипнула. Потолок с трещинами. Запах углей, холодного металла, сырости от окна.
Завтра Грит выйдет на линию с капсюльным стволом. Завтра Серт вынет четырнадцатый слиток. Завтра Эверт покажет мне четвёртую прожилку, если успеем до обеда. Завтра Фольк снова сядет за навес и будет смотреть на пустую тропу.
Может быть, послезавтра тропа перестанет быть пустой. Может быть, нет.
Сон пришёл рваным, как вчера. Тело устало от шахты, от пристрелки, от двух часов на ногах у печи. Голова ещё перебирала цифры, но тише, медленнее. Сто сорок восемь. Пятнадцать дней. Два стрелка. Ртуть. Дорн.
Печь за стеной гудела ровно. Серт держал огонь один. Он это умел.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 28. Пятый день

Том 3й: Право не бояться. Глава 28. Пятый день
Серт вынул четырнадцатый слиток до завтрака.
Я пришёл к печи, когда он уже разбирал тигель. Глиняные стенки раскололись ровно по линиям, которые Хорст прочертил перед обжигом. Серт работал клещами, не торопясь, снимая шамотные обломки один за другим. Внутри тускло светился металл. Ещё тёплый, тёмно-серый, с тонкой коркой окалины.
Я взял слиток, когда Серт положил его на камень. Тяжёлый. Плотный. Провёл пальцами. Дар откликнулся сразу: зерно мелкое, ровное, без пустот. Ни раковин, ни шлаковых включений. Чище двенадцатого.
– Хороший, – сказал я.
Серт вытер руки тряпкой. Лицо серое от усталости, но глаза спокойные.
– Зир вчера дал чистый поток в конце. Шлак ушёл к стенкам весь, я даже не снимал.
Я положил слиток на верстак рядом с двенадцатым. Два слитка. Двенадцатый ждал очереди на ковку уже третий день. Четырнадцатый был только что из печи. Бурт не мог вести два ствола одновременно, значит четырнадцатый будет лежать неделю, может дольше. Но он есть. Запас.
– Серт. Когда Зир отдохнёт, я хочу попробовать малый тигель. Руда лежит на верстаке в кузне. Четверть обычного объёма.
– Помню. Шамотный, толстостенный.
– Завтра, если Зир скажет, что готов. Если нет, послезавтра.
Серт кивнул и пошёл к ведру с водой. Я вышел.
Утро было пасмурное. Низкие облака, ветер с запада, запах сырой земли. У казармы Тим выстроил стрелков на сухое занятие: перезарядка по команде, без пороха. Семеро в линию, ружья у ноги. Тим ходил вдоль строя и поправлял хват. Он делал это каждое утро, даже когда учебная стрельба была запланирована на день. Привычка, которая стоила дороже разовых талантов.
Грит вышел на стрельбище после утренней каши.
Раст уже стоял у дальней мишени, свой ствол на плече. Он пришёл раньше, как обещал, и без моих напоминаний. Я принёс одиннадцатый ствол из кабинета, три капсюля в кожаном мешочке. Утренний воздух пах порохом от вчерашних стрельб и мокрой травой.
Грит взял ствол. Зарядил. Руки уверенные, но движения чуть медленнее, чем нужно. Он привыкал к весу. Стальной нарезной тяжелее бронзового кремнёвого почти на треть, и баланс другой.
– Не прижимай приклад к ключице, – сказал Раст. – Ниже. К плечу. Если прижмёшь высоко, при откате дёрнет шею.
Грит поправил.
– Дыши. Выдох. Спуск на паузе.
Грит выстрелил. Грохот ушёл через двор к лесу. Тим на плацу даже не обернулся. Привыкли.
Раст прищурился.
– На ладонь правее. Но выше вчерашнего. Ты давишь пальцем, а не тянешь. Плавнее.
Грит зарядил снова. Я стоял в стороне и не вмешивался. Раст учил лучше, чем я мог бы. Он не объяснял физику спуска, не говорил про механику удара и опережение. Он говорил телом. «Ниже. Плавнее. Не дыши. Вот так.» Грит слушал, потому что видел, как Раст попадает на пятистах шагах.
Второй выстрел. Ближе к центру.
Третий. Раст не пошёл к мишени. Посмотрел из-под руки.
– Чуть левее центра. На два пальца. Для первого дня нормально.
Три капсюля. Грит отстрелял их за четыре минуты. Быстрее, чем вчера. Он начинал привыкать к ритму: зарядка, подъём, выдох, спуск. Без лишних движений. Без суеты.
Я забрал ствол.
– Грит. Завтра то же время. Три капсюля. Послезавтра три. Потом я посмотрю.
– Понял.
Раст остался на стрельбище. Его очередь. Пять капсюлей, четыреста шагов. Я ушёл, но ещё слышал первый выстрел за спиной.
Олаф перехватил меня у кузни.
– Дан готов.
Я остановился. Утро было занято слитком и Гритом, и я чуть не забыл. Дан. Тропа.
– Где он?
– У колодца. Ждёт.
Мы пошли вместе. Дан стоял у колодца в рабочей куртке, без шапки. Невысокий, худой, с тёмными кругами под глазами. Он плохо спал последние дни. Не от страха. От неуверенности. Он до сих пор не понимал, зачем его держат в Валье. Литейщик без литейки. Подмастерье без мастера.
– Дан. Пройди по тропе за забором. От казармы до ручья и обратно. Как будто проверяешь, не размыло ли сток после дождей. Никуда не сворачивай. Если встретишь кого-то, поздоровайся и иди дальше. Когда вернёшься, скажи мне одно: видел ли ты забор баронства с тропы. Весь или часть. И видел ли кого-нибудь у забора.
Дан моргнул.
– Барон. Я просто пройду?
– Просто пройдёшь. Не торопись. Десять минут туда, десять обратно.
Дан посмотрел на Олафа. Олаф смотрел мимо него, на ворота. Дан кивнул и пошёл.
Я подождал, пока он вышел за ворота. Потом повернулся к Олафу.
– Фольк?
– На месте. С рассвета. Функ ещё не выходил.
– Хорошо. Иди к делам. Я буду в шахте.
В шахте было холоднее, чем вчера.
Я спустился один, с фонарём. Основной штрек встретил сыростью и знакомым свечением эфирита. Капли стучали по камню где-то впереди, гулко, как в пустой бочке.
У перегородки западного штрека я остановился. Замок на месте. За досками слышался плеск.
Я открыл и вошёл.
Грош и Ленц работали у дальней стены. Ворот стоял уже на месте: грубая деревянная рама, вертикальная ось, верёвка в три пальца толщиной. Ведро болталось на конце, тёмное от воды. Ленц крутил рукоять, Грош держал раму.
Вода была выше, чем вчера. Я присел и опустил руку. Два пальца. Может чуть больше. Канава справа работала, но рыжий ручеёк перехлёстывал через край в двух местах.
– Грош.
Он повернулся. Лицо мокрое, руки красные.
– Барон. Ворот стоит. Рама крепкая, верёвка держит. Ведро тянет полтора ведра за подъём. Вчера вечером вынесли восемнадцать вёдер. Утром ещё двенадцать. Уровень не падает, но и не растёт.
Не падает и не растёт. Значит, темп подъёма примерно равен притоку. Хорошо. Пока хорошо.
– Ленц. Рогожа?
Ленц отпустил рукоять и вытер лоб.
– На месте, барон. Мокрая, но висит. Не трогали.
Я посмотрел в ту сторону. Рогожа потемнела от сырости, нижний край свисал над водой. Доски, которые Эверт подпёр снизу, стояли ровно. Если не знать, что за тканью, выглядело как заглушка сквозняка. Обычная шахтная практика.
Грош работал спиной к рогоже. Ленц тоже. Они не подходили к ней, не оглядывались. За сутки привыкли. Ещё два дня, и она станет частью стены. Так работает шахта: люди замечают новое один раз, потом перестают.
– Эверт. Когда был?
– Утром. Проверил раму. Сказал, через два дня можно попробовать углубить правую канаву, если вода не пойдёт сильнее.
– Хорошо. Работайте.
Я поднялся наверх. На выходе постоял минуту. Вода не растёт, но и не падает. Ворот работает. Маскировка держится. Грош и Ленц не спрашивают лишнего. Пока система в равновесии. Хрупком, ненадёжном, но равновесии.
Если весна даст ещё одну тёплую ночь, ручей наверху вздуется, и приток вырастет. Тогда ворота не хватит. Тогда нужен будет второй ворот или помпа, а это ещё один человек и ещё одна пара глаз у рогожи.
Дан вернулся к обеду.
Я сидел в кабинете и чертил раскладку для малого тигля: размеры, толщина стенок, объём шихты, пропорция угля к руде. Дверь скрипнула. Дан вошёл, остановился у порога.
– Барон. Прошёл.
– Садись. Рассказывай.
Он сел на край скамьи. Куртка мокрая по низу, сапоги в грязи.
– Вышел за ворота. Пошёл вдоль забора к орешнику. Тропа узкая, мокрая, в двух местах размыто до глины. Кусты орешника высокие, выше головы. Когда шёл мимо них, забор не видел. Потом кусты кончились, и я видел верх забора. Столбы и поперечину. Человека у забора не видел, но если бы кто-то стоял, увидел бы голову и плечи.
– С какого расстояния?
– Сто шагов, может больше. Потом тропа ушла вниз, к ручью, и забор пропал за склоном.
Я подумал. Сто шагов. Орешник закрывает ближнюю часть, но дальше есть просвет. Человек у забора виден по пояс. Значит, Функ виден с тропы, но только на коротком участке, где кусты расступаются. Связной, если он стоял на тропе, мог видеть Функа не дольше тех двух минут, пока Функ стоял. Если связной стоял дальше, за ручьём, он не видел ничего.
– У ручья что?
– Вода поднялась. Берега мокрые. Мост из двух брёвен на месте. Следов не видел, но грязь такая, что след размывает за час.
– Видел кого-нибудь?
– Нет. Ни на тропе, ни у ручья. Тихо. Птицы только.
– Хорошо. Спасибо, Дан. Иди к Хорсту, он ждёт с глиной.
Дан встал и вышел. Я посмотрел на лист с раскладкой тигля. Не видел его. Видел тропу.
Сто шагов просвета. Две минуты. Если связной знает время и место, он приходит к этому участку, смотрит две минуты и уходит. Фольк его не видит, потому что Фольк смотрит на тропу от забора, а просвет открывается дальше, за орешником. Фольк видит ближнюю часть тропы. Связной стоит на дальней.
Или не стоит. Или вообще наблюдает со склона за ручьём, откуда виден весь двор. Олаф проверял склон неделю назад: чисто. Но неделя назад и сейчас не одно и то же.
Мне нужен не человек на тропе. Мне нужно знать, есть ли вообще кто-то, кто принимает сигнал Функа. Пять дней подряд. Тропа пустая. Фольк не видит. Дан не видел. Если через два дня всё останется так же, я закрываю линию и перевожу Функа обратно в глухой надзор.
Но два дня ещё есть.
К Бурту я зашёл после обеда.
Он стоял у станка и точил новый резец на камне. Ровные движения, локоть прижат к боку, искры уходили вниз. Двенадцатый слиток лежал на верстаке, ещё нетронутый. Рядом четырнадцатый, который я принёс утром.
– Бурт. Когда начинаешь двенадцатый?
Он не остановился.
– Завтра. Ковка два дня, если ничего не треснет. Сверление ещё день. Нарезка. Потом вам на доводку.
– Резец?
Бурт снял камень и поднёс резец к свету. Провёл пальцем по кромке.
– Новый. Свежий. Хватит на один ствол, может на два, если буду осторожен. Потом опять сядет.
Я взял резец. Провёл даром. Кромка чистая, без микротрещин. Но зерно то же самое: углеродистая сталь, жёсткая, хрупкая. Четыре ствола максимум. Мы это уже знали.
– Бурт. Если пиролюзит сработает, через пять дней у тебя будет другой металл для резца. Если нет, мы попробуем другую закалку. Двойной отпуск с медленным охлаждением.
– Пробовал, – сказал Бурт. – На прошлом резце. Мягче стал, но кромку не держит.
Я кивнул. Он прав. Без легирования простая закалка ничего не даст. Нужен марганец.
– Тогда ждём плавку. Серт готовит малый тигель. Завтра или послезавтра.
Бурт положил резец на полку. Потом посмотрел на двенадцатый слиток.
– Барон. Если руда годится, сколько резцов из одной плавки?
– Два. Может три, если выход чистый.
– Три резца, это двенадцать стволов. Двенадцать стволов, это три месяца работы.
Он считал вперёд. Не как раньше, когда ждал от меня каждый шаг. Он видел линию. Слиток, ковка, сверление, нарезка, резец, запас, следующий слиток. Цикл. Бурт перестал быть мастером, который делает один ствол. Он стал мастером, который строит поток.
Я вышел. За кузней, у стены, стоял кусок тёмной руды, обёрнутый тряпкой. Четыре куска рядом, в корзине. Эверт принёс их позавчера. Завтра, если Зир потянет, один из них ляжет в малый тигель.
Олаф нашёл меня перед ужином. Как обычно, у ворот.
– Барон. Фольк.
Я остановился.
– Функ вышел. Пятый раз. То же время. Две минуты. Тропа пустая.
Пять дней. Каждый день. Одно окно, одно направление, одна пустая тропа.
– Фольк видел кого-нибудь на дальнем участке? За орешником?
Олаф помедлил.
– Нет. Говорит: видел ближнюю тропу до кустов. Дальше не просматривается от навеса.
Я так и думал. Фольк сидит за второй печью. От навеса виден забор и ближняя часть тропы. Дальний просвет, о котором рассказал Дан, отсюда не виден.
– Олаф. Мне нужен кто-нибудь дальше. Не у навеса. На крыше казармы, или у старого дуба. Точка, откуда видно дальний участок тропы за орешником. Сто шагов от забора.
Олаф потёр бельмо. Привычка, когда думал.
– С крыши казармы видно. Иг уже сидел там первые дни, на башне. Но если посадить человека на крыше, Функ заметит. Он ходит мимо казармы к забору.
– Иг сидел на башне. Башня выше. С неё видно?
– Видно. Но Иг смотрел на забор и ближнюю тропу. Не на дальний участок.
– Тогда завтра Иг смотрит не на забор, а дальше. За кусты. Его дело не Функ, а тропа после орешника. Если там кто-то стоит, пусть запомнит.
Олаф кивнул.
– А Фольк?
– Фольк сидит как сидел. Забор и ближняя тропа. Два наблюдателя, два участка. Если связной есть, он стоит на дальнем. Если нет, через два дня я всё закрываю.
Олаф ушёл. Я стоял у ворот и смотрел, как солнце проваливается за деревья. Косой свет бил по крышам. Во дворе Хорст нёс вязанку дров к печи. За ним, на три шага позади, шёл Функ с ведром. Голова опущена, плечи сгорблены. Он не смотрел по сторонам. Послушный, тихий, покорный. Человек, который каждый день в одно и то же время выходил к забору и стоял две минуты, глядя на тропу, а потом возвращался к своему ведру.
Привычка или сигнал. Через два дня буду знать.
Лор пришёл после ужина.
Сел. Листок. Карандаш.
– Барон. Четырнадцатый слиток вынут. Серт доволен. Чистый, без шлака.
– Знаю. Видел утром.
– Грит. Первый день обкатки. Три капсюля. Раст наблюдал. Говорит: на третьем выстреле Грит уже не дёргает. Ещё два дня, и можно ставить на двести.
– Хорошо. Сколько осталось?
Лор посмотрел в листок. Пересчитал.
– Сто сорок восемь. Минус три Грита, минус пять Раста. Сто сорок.
Сто сорок. Вчера было сто сорок восемь. Восемь в день на двоих. При таком расходе семнадцать дней. Но через три дня Грит перейдёт на полный расход, пять в день, и тогда десять в день. Четырнадцать дней. Две недели. Без ртути.
– Лор. Март.
– Должен быть в Серой Броде или на обратном пути. Два дня, может три.
– Когда вернётся, первое: ртуть. Дорн, западный канал. Если Дорн не может, ищем сами. Второе: ответ от Ренарда.
Лор записал.
– Функ. Пятый день.
– Олаф доложил. Тропа пустая. Завтра Иг смотрит на дальний участок за орешником. Фольк остаётся на ближнем.
Лор помолчал. Потом поднял голову.
– Барон. Пять дней пусто. Если связного нет, мы тратим Фолька и Ига на тень.
– Знаю. Ещё два дня. Если за семь дней ничего не появится, закрываю линию. Переведу Функа обратно в глухой надзор. Фольк вернётся в строй. Иг к обычному караулу.
– А если появится?
– Тогда у нас будет лицо. Лицо стоит семи дней.
Лор не спорил. Записал.
– Последнее. Шахта. Эверт передал: вода утром на двух пальцах. Ворот держит. К вечеру уровень не поднялся. Грош и Ленц вынесли за день тридцать два ведра. Рогожа мокрая, но висит.
– Грош и Ленц спрашивали?
– Нет. Эверт говорит: Грош один раз спросил, зачем закрыта стенка. Эверт сказал, как вы велели. Грош кивнул и больше не спрашивал.
Один раз. Нормально. Нормальное любопытство, нормальный ответ, нормальная реакция. Грош не идиот. Он понял, что спрашивать не надо. Ленц вообще молчит. Через три дня рогожа станет для них просто мокрой тряпкой на стене.
Лор убрал листок.
– Барон. Зир.
– Что?
– Серт передал. Зир хочет попробовать малый тигель завтра. Говорит, отдохнул. Руки не дрожат.
– Завтра, если утром подтвердит. Серт готовит тигель с вечера. Шамотный, толстые стенки. Шихту загружу сам: руда, уголь, щепотка извести как флюс.
Лор записал и встал.
– Спокойной ночи.
Он вышел. Я остался.
За окном стемнело. Ветер стих. Собака за стеной молчала. Откуда-то из глубины двора доносился стук, тихий, мерный. Грош или Ленц работали внизу. Ночная смена. Тридцать два ведра за день. Вода на двух пальцах. Равновесие.
Я открыл ящик стола и достал лист с раскладкой пиролюзита. Пересчитал пропорции. Руда мягкая, восстанавливается при низкой температуре. Уголь в избытке, чтобы забрать кислород. Известь как флюс, чтобы связать кремний и фосфор. Если всё пойдёт правильно, на дне тигля останется губчатый комок с высоким содержанием марганца. Не чистый металл. Ферромарганец, или что-то близкое к нему. Достаточно, чтобы добавить в следующую стальную плавку и получить сплав, в котором резец не скалывается, а гнётся.
Если пойдёт правильно.
На верстаке в кузне лежали четыре куска тёмной руды. Каждый размером с кулак. Мягкие, тяжёлые, с матовой поверхностью. Я проверял их дважды. Дар давал одну и ту же картину: слоистая структура, оксид с включениями. Царапается ногтём. Оставляет чёрный след на камне.
В прошлой жизни я бы отдал образец в лабораторию. Через три дня получил бы полный анализ: химический состав, процент марганца, примеси, рекомендации по плавке. Здесь у меня пальцы, дар, огонь и интуиция. Этого либо хватит, либо нет.
Я убрал лист. Встал. Вымыл руки в тазу.
Сто сорок капсюлей. Четырнадцатый слиток на верстаке. Двенадцатый ждёт ковки. Завтра Зир попробует малый тигель. Завтра Иг посмотрит на дальний участок тропы. Завтра Грит выйдет на второй день обкатки. Завтра Бурт начнёт ковку двенадцатого.
Много «завтра». Ни одного «потом».
Кровать скрипнула. Потолок с трещинами, знакомый. Запах угля, металла, сырости.
Печь за стеной гудела. Серт держал огонь. Тихо, ровно, без перебоев. Он уже не нуждался в подсказках. Он знал свой ритм и ритм огня, и они давно стали одним целым.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 29. Шестой день

Том 3й: Право не бояться. Глава 29. Шестой день
Малый тигель загрузили до рассвета.
Серт приготовил его ещё с вечера: шамотный, с толстыми стенками, втрое меньше рабочего. Я сам составил шихту: четверть куска тёмной руды, разбитой молотом на мелкие куски, свежий древесный уголь в двойном избытке и щепотка извести. Уголь должен был забрать кислород из оксида и оставить на дне нечто среднее между чистым марганцем и ферросплавом. Если температура достаточна, шлак уйдёт наверх. Если нет, вся шихта спечётся в бесполезную корку.
Зир стоял рядом. Лицо бледное, но руки спокойные.
– Когда? – спросил я.
– Через полчаса. Пусть угли прогреют стенки.
Серт уже работал мехами. Огонь ровный, красный. До белого ещё далеко.
Я вышел. На дворе было сыро и тихо. Ветра нет. Облака низкие, серые, без просветов. У казармы Тим построил стрелков в линию для обучения зарядке. Я прошёл мимо, не останавливаясь. Утренняя каша ждала на столе в кабинете, но я прошёл дальше, к кузне.
Бурт был уже внутри. Горн гудел. Двенадцатый слиток лежал на наковальне, зажатый клещами. Тяжёлый, тёмный, с остатками окалины. Бурт стоял с молотом, выжидая, пока металл нагреется до нужного цвета.
– Бурт. Начал?
– Сейчас. Ещё минуту. Сначала пробую обжать края, потом вытягиваю.
Я подошёл и положил руку на слиток. Дар откликнулся: зерно плотное, чистое, без крупных включений. Двенадцатый слиток был хорош. Не так чист, как четырнадцатый, но для ствола годится.
– Бурт. Резец?
– Новый. Свежий. Стоит на полке. На этот ствол хватит. На следующий нет.
– Через два-три дня у меня будет ответ по руде. Если сплав выйдет, перекуём резец из нового металла.
Бурт поднял молот. Первый удар. Звон пошёл через всю кузню, чистый, короткий. Я отступил. Бурт работал сам. Его ковка стала ровнее за последний месяц. Он не бил сильно, бил точно. Каждый удар сдвигал металл туда, куда нужно, без лишнего усилия.
Я вернулся к печи через двадцать минут.
Зир уже работал. Правая рука поднята, пальцы чуть разведены. Поток воздуха шёл в малый тигель плотно и ровно. Угли гудели. Серт считал время, шевелил губами. Жар ударил по лицу с трёх шагов.
Я заглянул в тигель. Шихта потемнела, края провалились вниз. Середина ещё держалась серым комком, но уже с рыжими подтёками. Температура ниже, чем для стальной плавки. Семьсот, может восемьсот. Руда поддавалась легче, чем железная.
Зир опустил руку. Прислонился к стене.
– Перерыв.
– Сколько дал?
– Две минуты. Хватит?
Серт посмотрел в тигель.
– Края плавятся. Середина не пошла. Ещё один подход, и я закрою углём на двадцать минут. Потом финальный.
Зир кивнул. Сел на приступку. Закрыл глаза.
Я отошёл к верстаку. Оставшиеся три куска тёмной руды лежали на тряпке. Взял один. Тяжёлый, чёрный. Провёл даром. Всё та же картина: слоистая, мягкая, оксид с включениями. Царапается ногтём. Если первая плавка покажет хоть что-то, второй тигель можно загружать послезавтра. Если нет, придётся искать другую температуру, другой флюс или другую руду.
Через пять минут Зир встал. Второй подход. Две с половиной минуты, чуть дольше первого. Угли побелели. Серт набросил угля поверх тигля и отступил.
– Двадцать минут, – сказал он. – Потом последний.
Грит вышел на стрельбище после каши.
Раст был уже на месте. Свой ствол стоял у бревна, прикрытый рогожей. Грит принял одиннадцатый из моих рук, зарядил. Движения увереннее, чем вчера. Приклад сел к плечу без поправки.
– Дыши, – сказал Раст. – Не тяни. Выдох. Спуск.
Выстрел. Грохот привычный. Мишень на ста пятидесяти шагах. Вчера стреляли на ста, сегодня я передвинул.
Раст посмотрел из-под руки.
– Выше центра. На ладонь. Но ровно по вертикали.
Грит зарядил. Второй. Раст не стал смотреть сразу, подождал третий. Потом пошёл к мишени. Вернулся через минуту.
– Второй на два пальца правее центра. Третий в центр. Ветра нет.
Три капсюля. Грит посмотрел на меня.
– Завтра?
– Завтра. Сто пятьдесят шагов. Три.
Он кивнул. Протянул мне ствол. Аккуратно, двумя руками. Относился к оружию правильно: не как к личной вещи, а как к инструменту, который стоит дороже его жалованья за три года.
Раст остался. Пять капсюлей на четырёхстах. Я ушёл.
Сто тридцать семь. Вчера было сто сорок. После Раста к вечеру станет сто тридцать два. Восемь за день. Через три дня Грит перейдёт на полные пять, и тогда будет десять в день на двоих.
Олаф ждал у ворот.
– Иг.
Я остановился.
– Поставил его на башню до рассвета, как договорились. Смотрит за орешник, на дальний участок тропы.
– Функ?
– Ещё не выходил. Рано.
– Хорошо.
Я прошёл к колодцу. Набрал воды. Холодная, с привкусом железа. Утро расходилось по расписанию: малый тигель у Серта, ковка у Бурта, стрельба у Грита, Иг на башне. Каждая линия тянулась отдельно, каждая могла порваться по своей причине.
К печи я вернулся через полчаса. Серт снял угли с тигля и позвал Зира.
Зир поднялся. Последний подход. Руку поднял чуть ниже, чем обычно, пальцы сжаты плотнее. Поток воздуха пошёл в тигель тонкой плотной струёй. Угли загудели. Температура поднялась резко: я почувствовал разницу на коже.
Три минуты. Зир опустил руку и сел. Лоб мокрый, дыхание тяжёлое.
– Всё, – сказал он. – Больше не дам.
Серт закрыл тигель крышкой. Посмотрел на меня.
– До вечера. Остывает медленно, стенки толстые. Вынимать буду завтра утром.
Я кивнул. Завтра утром узнаю, есть ли у плана Бурта будущее с четырьмя стволами на один резец.
Зир сидел на приступке, привалившись к стене. Он отдал семь с половиной минут за три подхода. Для малого тигля этого должно было хватить с запасом. Для стального он бы уже не потянул. Но ему и не нужно. Четырнадцатый слиток уже лежит на верстаке, двенадцатый в ковке у Бурта. Следующая стальная плавка будет через три дня, и к тому времени Зир успеет отдохнуть.
– Зир. Спасибо. Иди, отдыхай.
Он не ответил. Просто встал и ушёл. Ноги нетвёрдые, но шёл сам, без помощи.
В шахту я спустился перед обедом.
Основной штрек встретил холодом и запахом мокрого камня. Эфиритовые жилы светились привычно. У перегородки западного штрека замок на месте, доски стоят ровно.
Открыл. Вошёл.
Грош крутил ворот. Ленц стоял внизу, у канавы, и расширял правый край лопатой. Вода стояла на тех же двух пальцах, что и вчера. Может чуть ниже. Или мне казалось.
– Грош. Уровень?
Грош не остановился. Крутил, считал.
– С утра вынесли четырнадцать вёдер. Вечером Ленц подсчитает. Вода не выше вчерашнего. Может ниже на полпальца.
Ниже. Впервые за три дня. Значит, ночь была прохладной, ручей наверху чуть притих, и ворот выиграл у притока.
– Ленц. Канава?
Ленц выпрямился. Лицо мокрое, руки в грязи.
– Расширил на ладонь. Вода уходит ровнее. Не перехлёстывает.
– Рогожа?
– Висит. Не трогали.
Я посмотрел в ту сторону. Рогожа стояла тёмная, мокрая, неподвижная. Нижний край по-прежнему свисал над водой. Доски держались. Грош работал спиной к ней, как вчера. Ленц даже не оглядывался. Стена. Просто мокрая стена.
Хорошо. Вода не растёт. Ворот выигрывает. Если следующая ночь будет прохладной, послезавтра Эверт сможет попробовать углубить правую канаву, и у нас появится запас. Если тёплой, вернёмся к равновесию. Но пока перевес на нашей стороне. Небольшой и ненадёжный, но он есть.
Олаф перехватил меня на выходе из шахты. По его лицу я понял сразу.
– Функ вышел.
– Время?
– Полчаса назад. Как обычно, перед обедом. Стоял две минуты. Смотрел на тропу.
Шестой раз. Шесть дней подряд.
– Иг?
Олаф помедлил. Потом кивнул.
– Иг видел с башни. Функ стоял у забора. Но Иг смотрел не на Функа. Смотрел дальше, за орешник, на дальний просвет.
– И?
– Пусто. Тропа пустая, кусты пустые. Ни человека, ни движения.
Шестой день. Шестой пустой просвет.
Я потёр лоб. Шесть дней. Фольк не видит на ближнем участке. Иг не видит на дальнем. Дан прошёл по тропе и не встретил никого. Если связной жив и смотрит на забор, он делает это откуда-то, где ни один из трёх наблюдателей его не достаёт.
Или канал мёртв. Функ просто выходит по привычке. Стоит, смотрит, возвращается. Рабочая рутина, которая когда-то была сигналом, а теперь не больше, чем утренняя прогулка к забору.
Я дал себе семь дней. Прошло шесть.
– Олаф. Завтра. Последний день. Если Иг не увидит никого на дальнем просвете и Фольк не увидит никого на ближнем, закрываю линию. Фольк возвращается в строй. Иг к обычному караулу. Функ переходит в глухой надзор: не шахта, не забор. Работа на кухне или при конюшне, где нет обзора наружу.
Олаф молчал. Потом спросил тихо:
– А если послезавтра придёт?
Хороший вопрос. Если связной придёт на восьмой день, когда мы уже сняли наблюдение, мы его пропустим. Но держать двоих людей на тень бесконечно нельзя. Фольк нужен в строю. Иг нужен в карауле. Мне нужна определённость, а не вечное ожидание.
– Тогда Функ всё равно не выйдет к забору. Связной не увидит знака. Канал закроется не из-за нас, а из-за молчания.
Олаф подумал. Кивнул.
– Понял.
Он пошёл к казарме. Я стоял у входа в шахту и смотрел, как дымок от печи поднимается в серое небо. За кузней стучал молот. Бурт. Равномерно, ритмично. Двенадцатый ствол. Ковка займёт два дня, если металл не даст трещины.
К обеду пришёл Эверт.
Он ждал меня у колодца. Руки в глине, куртка мокрая по локти. Рядом на камне лежал кусок тёмной руды, мельче тех, что я видел раньше.
– Барон. Пятое место.
Я взял кусок. Провёл даром. Та же структура, но плотнее. Включения мельче, слоистость отчётливее.
– Где?
– Ниже четвёртой. Вентиляционный ствол, правая стенка. Прожилка с большой палец толщиной, тянется на три шага.
Пять мест. Не три, не четыре. Пять прожилок в одном штреке, от основного до вентиляционного. Это уже не случайные вкрапыши. Это слой пиролюзита, который идёт через всю нижнюю часть шахты.
– Эверт. Если мне понадобится больше, можно ломать?
– Можно. Мягкая, берётся киркой. Только в вентиляции пыль сильная, нужно проветривать после каждого захода.
– Хорошо. Пока не ломай. Дождёмся результата малого тигля. Если марганец годится, тогда будем брать столько, сколько нужно.
Эверт кивнул. Забрал кусок руды и ушёл обратно к шахте. Невысокий, широкоплечий, в грязной куртке. Он не задавал вопросов о том, зачем мне эта руда. Он знал одно: барон просит, значит надо. Остальное его не касалось.
После обеда Лор зашёл ко мне в кабинет.
Не вечером, как обычно. Днём. Это само по себе сказало мне, что он пришёл не с листком и цифрами.
Сел. Положил руки на стол. Помолчал.
– Барон. Март.
Я поднял голову от чертежа.
– Что?
– Олс передал через мальчишку из Серой Броды. Март вернулся в Серую Броду вчера вечером. Пакет к Ренарду ушёл дальше обычным каналом. Записка Ару ушла раньше, с попутной подводой.
– Ртуть?
Лор помедлил.
– Олс не написал. Мальчишка принёс только три строки. Март в Броде, пакет ушёл, записка ушла. Больше ничего. Март должен прислать подробнее завтра или послезавтра, когда найдёт надёжного гонца.
Я откинулся на стуле. Март в Серой Броде. Пакет к Ренарду ушёл. Это значит, что через пять-шесть дней Ренард получит семь страниц показаний и угольный портрет. Если покажет рисунок нужным людям, может узнать человека с клиновидной бородой. Может не узнать.
А про ртуть я не знаю. Олс не написал, значит либо Март ещё не нашёл, либо нашёл, но гонцу не сообщил, потому что ртуть это не то, о чём пишут в трёх строках.
– Лор. Когда мальчишка пришёл?
– Два часа назад. Олаф пропустил через ворота после проверки.
– Из Серой Броды до нас день пешком, полдня верхом. Значит, Олс отправил записку сегодня утром. Значит, Март был в Броде вчера вечером. Если он выедет завтра утром, через два дня будет здесь. Если задержится, три.
Лор записал. Потом поднял голову.
– Барон. Если ртути нет?
Я не ответил сразу. Посчитал. Сто тридцать два капсюля. Десять в день. Тринадцать дней. Через тринадцать дней Раст и Грит стреляют кремнёвыми замками, как все остальные. Преимущество в скорости и точности исчезает. Капсюль становится воспоминанием.
– Если Март не привезёт ртуть, через неделю перевожу Грита обратно на кремень. Раст остаётся на капсюле до последнего, но на три выстрела в день, не пять. Растянем запас на двадцать пять, может тридцать дней.
Лор не спорил. Он понимал арифметику так же хорошо, как я.
– А Дорн?
– Март должен был спросить Дорна про западный канал. Если есть хоть какая-то линия к ртути через запад, Дорн подскажет. Если нет, ищем сами. Через Криса, через Эртана. Олс слышит рынок. Ртуть не эфирит, она не запрещена, просто редкая. Кто-то торгует.
Лор записал и убрал листок. Потом встал.
– Вечером как обычно?
– Как обычно.
Он ушёл. Я смотрел на чертёж, который рисовал до его прихода. Поперечное сечение резца с утолщённым основанием кромки. Если марганцевый сплав даст нужную вязкость, такая форма позволит кромке принимать нагрузку без скола. Бурт поймёт с первого взгляда. Если сплав не даст вязкости, чертёж бесполезен.
Я убрал карандаш и вышел.
Вечерний доклад Лора был коротким.
– Грит. Второй день обкатки. Три капсюля, сто пятьдесят шагов. Раст говорит: третий выстрел в центр. Вчера на ста шагах он клал правее на ладонь. Быстро учится.
– Раст?
– Пять на четырёхстах. Все пять в круг. Ветра не было.
– Сколько осталось?
Лор посмотрел в листок.
– Сто сорок минус три Грита, минус пять Раста. Сто тридцать два.
Сто тридцать два. Вчера было сто сорок. Восемь в день. Тринадцать дней на двоих при полном расходе. Без ртути.
– Малый тигель. Серт закрыл. Остывает до завтрашнего утра. Зир дал три подхода, семь с половиной минут суммарно. Серт говорит: температуры хватило.
– Хорошо.
– Бурт. Начал ковку двенадцатого. Первый обжим прошёл чисто. Завтра продолжит. Говорит: два дня на ковку, если не треснет.
– Функ. Шестой.
– Олаф доложил. Тропа пустая. Иг не видел никого на дальнем просвете.
– Завтра последний день. Если пусто, закрываю.
Лор не стал спрашивать «а если не пусто». Записал.
– Шахта. Эверт передал: вода чуть ниже вчерашнего. Ворот справляется. Ленц расширил канаву, они вынесли с Грошем за день двадцать шесть вёдер.
Ниже вчерашнего. Второе подтверждение за день. Первое от Гроша, второе от Эверта. Если завтра ночь будет такой же прохладной, послезавтра можно попробовать углубить правую канаву и получить запас прочности.
– Рогожа?
– На месте. Эверт проверял утром. Мокрая, висит.
Лор убрал листок.
– Барон. Последнее. Мальчишка от Олса. Март в Серой Броде. Пакет ушёл. Подробности ждём.
– Знаю. Приходил днём. Обсудили.
Лор встал.
– Спокойной ночи.
Он вышел. Дверь скрипнула.
Я остался один. За окном стемнело. Собака за стеной гавкнула один раз и замолчала. На дворе кто-то нёс воду, я слышал плеск и шаги. Олаф делал обход. Тяжёлый, ровный шаг с задержкой на левом колене.
Малый тигель остывал у печи. К утру Серт вынет его и отобьёт стенки. Внутри окажется либо губчатый комок ферромарганца, либо спёкшийся шлак. Если первое, через пять дней Бурт получит новый резец, который проживёт не четыре ствола, а двенадцать. Если второе, я попробую другую температуру и другой флюс. Руды хватит на десять таких проб. Слой в шахте большой.
Сто тридцать два капсюля. Двенадцатый ствол в ковке. Малый тигель остывает. Вода в штреке ниже вчерашнего. Пакет к Ренарду ушёл. Март в Серой Броде. Ртуть неизвестна.
Завтра. Седьмой день. Последний для линии Функа. Последний для ожидания, что на тропе кто-то появится.
Я встал. Вымыл руки в тазу. Вода мутная от угольной пыли.
Кровать скрипнула. Потолок с трещинами, тот же. Запах углей, металла и чего-то горьковатого от малого тигля, который ещё остывал за стеной.
Печь гудела тихо. Серт не спал. Он следил за температурой, как следят за больным: часто, осторожно, без лишних движений. Через двенадцать часов мы оба узнаем, дала ли тёмная руда то, что я ждал от неё три дня.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 30. Седьмой день

Том 3й: Право не бояться. Глава 30. Седьмой день
Серт разбил тигель на рассвете.
Я пришёл к печи раньше него, но Серт уже стоял с клещами. Лицо серое от бессонной ночи, глаза воспалённые. Он не спал. Следил за температурой, как обещал, и теперь стягивал шамотные стенки по трещинам, которые сам же наметил перед обжигом.
Первый обломок. Второй. Внутри что-то тускло блеснуло.
Серт отвёл клещи и посмотрел на меня. Потом на дно тигля.
Я наклонился.
На дне лежал комок размером с грецкий орех. Тёмный, пористый, неровный. Не гладкий шлак, не спёкшаяся корка. Губчатый.
Я достал его щипцами. Тяжёлый для своего размера. Поверхность бугристая, с мелкими кавернами. Верхняя корка покрыта тонким слоем шлака, но под ней металл держал форму.
Провёл даром. Зерно рыхлое, крупнее, чем у стали. Но это не чугун и не железо. Структура другая: слоистая, с тёмными включениями, которые дар выделял отдельным рисунком. Марганец. Не чистый, не ферросплав в том виде, который я знал на Земле. Что-то среднее: металлическая губка с высоким содержанием нужного элемента и остатками шлака, которые можно убрать переплавкой.
Серт стоял рядом. Ждал.
– Годится, – сказал я.
Он не спросил для чего. Просто кивнул. Потом отвернулся к печи и начал убирать обломки тигля.
Я отнёс комок на верстак. Положил на чистую тряпку рядом с куском тёмной руды. Одно рядом с другим: руда, из которой он вышел, и результат. Три подхода Зира, двадцать минут под углём, ночь остывания. Этого хватило. Температура была достаточной. Уголь забрал кислород. Известь связала примеси. Шлак ушёл наверх, металл остался внизу.
Теперь нужно проверить одно. Я взял молоток и ударил по комку. Не сильно, коротким точным движением.
Комок не раскололся. Сплющился на краю. Деформировался, но не разлетелся.
Не хрупкий. Это главное.
Я ударил ещё раз. Край расплющился сильнее, трещины не пошли. Материал поддавался удару, как плохо проваренный свинец, только твёрже.
Для резца этого мало. Но мне не нужен резец из чистого ферромарганца. Мне нужна добавка в стальную плавку. Полпроцента в тигель, может процент. Марганец войдёт в зерно стали и изменит его характер. Кромка перестанет скалываться. Она будет гнуться, а не ломаться. Четыре ствола на один резец превратятся в двенадцать. Может в пятнадцать.
Если всё пройдёт так, как я рассчитываю.
Я убрал комок в ящик стола, завернув в тряпку. Второй малый тигель можно ставить через три дня, когда Зир отдохнёт. Руды хватит на десять таких плавок. Слой в шахте большой, Эверт подтвердил пять прожилок. Первая проба сработала. Вторую уже можно не спешить: металл есть, принцип ясен.
Через неделю Бурт получит первый резцовый слиток с марганцевой добавкой. Если кромка выдержит шесть стволов без скола, мы сломаем самое узкое место в стальной линии.
Грит вышел после завтрака кашей. Третий день.
Раст уже стоял у мишени. Молча, свой ствол на плече. Утро было прохладное, с лёгким ветром с запада. Мишень на ста пятидесяти.
Грит зарядил. Раст не стал подсказывать. Вчера он говорил «дыши, не тяни, выдох, спуск». Сегодня молчал. Проверял, запомнил ли.
Первый выстрел. Раст прищурился.
– Чуть выше центра. На палец.
Второй. Грит не торопился. Зарядил, поднял, замер. Выстрелил.
– Центр, – сказал Раст.
Третий. Раст не стал смотреть в ту сторону. Повернулся ко мне.
– Третий чуть левее. На два пальца. Но группа плотная. Он привыкает.
Три капсюля. Грит протянул мне ствол, как вчера, двумя руками.
Нет. Сначала Раст. Пять.
Раст ушёл на четыреста. Я стоял и слушал его выстрелы. Один. Два. Три. Четвёртый с паузой. Он ждал порыва. Пятый.
Я ушёл, не дожидаясь результата. Раст знал своё дело. Его цифры будут у Лора к вечеру.
Сто двадцать четыре капсюля. Двенадцать дней на двоих при полном расходе. Если Март не привезёт ртуть до конца этих двенадцати дней, я потеряю капсюльный контур и откачусь к кремню. Второго капсюльного стрелка не будет. Первый останется один, на убывающем запасе.
Олаф ждал у колодца. Стоял, прислонившись к столбу, и не смотрел в мою сторону. Это значило, что он ждёт не с хорошей новостью.
Я подошёл.
– Иг?
– На башне с рассвета. Смотрит за орешник, на дальний просвет. Как вчера.
– Функ?
– Ещё не выходил.
– Хорошо. Последний день, Олаф.
Он кивнул. Потёр бельмо. Потом спросил:
– Если пусто, когда снимаем?
– Сегодня вечером. Фольк вернётся в строй завтра утром. Иг к обычному караулу. Функ на кухню или к конюшне. Без обзора наружу.
– А Хорст?
– Хорст обойдётся без него. У Хорста есть Дан для глины и топлива. Функ больше не нужен на хозяйственной работе, где забор виден.
Олаф молчал. Он не спорил. Он думал.
– Барон. Если мы переводим его на кухню, а связной придёт через неделю и не увидит знака, канал просто умрёт. Мы не узнаем, кто стоял на той стороне.
– Знаю. Но семь дней, это семь дней. Я не могу держать Фолька за навесом вечно. Тим жалуется, что строй теряет третьего стрелка на пустую работу. Иг нужен в карауле.
– Тим всегда жалуется.
– Тим прав. Двое людей на тень семь дней, это четырнадцать человеко-дней. Ничего не нашли. Ни следа, ни лица, ни движения.
Олаф помолчал. Потом выпрямился.
– Ладно. Подождём вечера.
Он пошёл к воротам. Я остался у колодца. Набрал воды. Холодная, железная. Привычная.
Семь дней. Шесть пустых. Если седьмой будет таким же, линия Функа закрывается. Не навсегда. Просто переходит из режима ожидания в режим хранения. Функ будет работать на кухне, где нет окон на забор. Если когда-нибудь мне понадобится его снова выпустить к забору, я выпущу. Но сегодня, здесь, мне нужно решение, а не ожидание.
В шахту я спустился после Грита.
Основной штрек. Запах мокрого камня, привычное свечение. У перегородки замок на месте. Доски ровные.
Открыл. Вошёл.
Грош крутил ворот. Размеренно, без рывков. Ленц стоял у правой канавы с лопатой, расширял дальний край. Вода. Я присел. Опустил руку.
Полтора пальца. Может меньше.
– Грош. Сколько?
Грош ответил, не останавливаясь.
– Шестнадцать вёдер. Вода ниже вчерашнего. Заметно. На полпальца, может больше.
Второй день подряд ниже. Значит, ночь снова была прохладной. Ручей наверху притих, приток ослаб, и ворот уверенно выигрывает.
– Ленц. Канава?
Ленц воткнул лопату и вытер лоб.
– Расширил ещё на ладонь. Вода теперь уходит быстрее, чем вчера. Не перехлёстывает нигде.
– Рогожа?
– На месте.
Я посмотрел. Рогожа висела, тёмная, мокрая. Доски стоят. Грош работал спиной к ней. Ленц даже не оборачивался. Для них это просто стена. Мокрая тряпка на деревяшках. Прошло четыре дня с тех пор, как они спустились сюда. Рогожа стала частью штрека, как потолок, как вода, как запах сырости.
Хорошо.
Если завтра ночь будет такой же, послезавтра уровень опустится до одного пальца. Ещё два-три дня, и Эверт сможет попробовать углубить правую канаву до камня. Тогда появится настоящий запас. Не хрупкое равновесие, а контроль.
Я поднялся наверх. На выходе остановился и посмотрел на небо. Облака тонкие, высокие. Ветер с запада, прохладный. Если ночью не потеплеет, вода продолжит отступать.
К Бурту я зашёл перед обедом.
Двенадцатый слиток лежал на наковальне, уже другой формы: вчерашний обжим вытянул его в грубый брусок, убрав угловатость. Бурт стоял с молотом, ждал нагрева.
– Бурт. Как идёт?
– Нормально. Вчера обжал чисто. Сегодня вытягиваю. Трещин нет. Зерно ровное, я чувствую по удару.
Я подошёл и положил руку на брусок. Дар подтвердил: зерно плотное, без крупных дефектов. Двенадцатый слиток вёл себя хорошо. Ковка шла легче, чем у десятого, хотя слиток был тяжелее.
– Бурт. Малый тигель дал результат.
Он опустил молот. Посмотрел на меня.
– Годный?
– Губчатый комок. Тяжёлый. Не раскалывается при ударе. Не чистый металл, но достаточно. Добавка в стальную плавку.
– Когда?
– Через пять-шесть дней. Сначала второй малый тигель, получить ещё металла. Потом Серт ставит обычный стальной тигель с добавкой. Если всё сработает, через неделю у тебя будет слиток, из которого Бурт выкует резец. Другой. Не такой, как эти.
Бурт помолчал. Потом кивнул. Не улыбнулся. Он не улыбался, когда думал о работе. Просто принял.
– Будь осторожен на нарезке. Не дави. Лучше лишний проход, чем скол.
– Знаю.
Он поднял молот. Я отступил. Первый удар: короткий, точный. Металл отозвался чистым звоном. Бурт работал.
Я вышел. В голове уже складывался план. Через три дня Зир отдохнёт и даст второй малый тигель. Из двух тиглей наберётся достаточно губчатого ферромарганца на одну стальную плавку с добавкой. Серт загрузит обычный большой тигель с шихтой, куда я добавлю раскрошенный губчатый комок. Зир даст горячее дутьё. Если марганец войдёт в зерно стали правильно, слиток выйдет чуть мягче обычного, но с другим характером излома. Из него Бурт выкует резец с утолщённым основанием кромки, по чертежу, который лежит в кабинете.
Если кромка не сколется после шести нарезок, Бурт перестанет считать стволы на один резец. Он начнёт считать резцы на год.
Олаф перехватил меня после обеда. Во дворе, между кузней и казармой.
– Функ вышел.
Я остановился.
– Время?
– Как обычно. Перед обедом. Две минуты.
– Иг?
Олаф помедлил.
– Иг смотрел с башни. Функ стоял у забора. Иг смотрел за орешник, на дальний просвет.
– И?
– Пусто.
Седьмой. Семь из семи.
Я выдохнул. Рядом Хорст прошёл с корзиной, не обернулся. Где-то за казармой Тим командовал стрелкам: глухо, привычно.
– Фольк?
– Фольк на ближнем участке. Тоже пусто. Ни человека, ни тени.
Семь дней. Два наблюдателя на двух участках. Дан прошёл по тропе и никого не встретил. Кесселя у ручья видели двенадцать дней назад. Больше никого.
– Олаф. Закрываю.
Он не спросил «точно?». Просто ждал.
– Фольк завтра утром возвращается в строй. Скажи Тиму, чтобы поставил его в линию. Иг к обычному караулу. Функ с завтрашнего дня на кухне. Без забора, без тропы, без обзора наружу. Работает при кухне, спит при казарме. Выход за периметр запрещён.
Олаф кивнул.
– Если связной придёт, мы его не увидим.
– Если связной придёт, он не увидит знака. Функ не выйдет к забору. Канал замолчит с обеих сторон. Связной подождёт, не дождётся и уйдёт. Или останется и начнёт искать другой путь. Тогда мы его, может быть, поймаем не у забора, а в другом месте.
Олаф потёр бельмо.
– Или не поймаем.
– Или не поймаем. Но я не могу платить за «может быть» двумя людьми каждый день. Фольк нужен Тиму. Иг нужен в карауле. Функ нужен подальше от забора. Всё.
Олаф ушёл. Тяжёлый шаг с задержкой на левом колене.
Я стоял между кузней и казармой и слушал, как за стеной Бурт бьёт молотом. Равномерно. Звонко. Двенадцатый. Ковка второго дня. Если металл не треснет к вечеру, завтра начнёт вытягивать заготовку. Через четыре дня у меня будет новый ствол в грубой болванке.
Линия Функа закрыта. Семь пустых дней. Ни лица, ни следа, ни движения. Связной либо давно ушёл, либо наблюдает из точки, которую мы не нашли. В обоих случаях держать приманку бессмысленно. Функ пойдёт чистить котлы.
Лор пришёл после ужина.
Сел. Листок. Карандаш. Привычные движения.
– Барон. Малый тигель. Серт вскрыл утром. Результат?
– Годный. Губчатый ферромарганец. Плотный, не раскалывается. Через пять дней первый резцовый слиток.
Лор записал. Не переспросил. Он уже привык, что половина слов Арморна описывает вещи, которых в Аркене не существовало до прошлого месяца.
– Грит. Третий день. Три капсюля на ста пятидесяти. Раст говорит: стрельба плотная. Второй выстрел в центр. Первый и третий рядом.
– Когда ставим на двести?
– Раст просит ещё два дня на ста пятидесяти. Потом двести.
– Хорошо. Пусть решает. Ему виднее.
– Раст. Пять на четырёхстах. Все пять в круг. Ветер был, ждал.
– Сколько?
Лор посчитал.
– Сто тридцать два минус три Грита, минус пять Раста. Сто двадцать четыре.
Сто двадцать четыре. Двенадцать дней. Если завтра Март пришлёт хоть слово про ртуть, я буду знать, на что рассчитывать. Если не пришлёт, через неделю Грит вернётся на кремень.
– Бурт. Второй день ковки. Трещин нет. Завтра вытягивает заготовку.
– Резец?
– Бурт говорит: на этот ствол хватит. На следующий нет.
– На следующий будет другой. Через пять-шесть дней.
Лор записал. Потом поднял голову.
– Функ. Седьмой.
– Закрыто. Тропа пустая. Иг пустой. Фольк пустой. Семь дней. С завтрашнего дня Фольк в строю, Иг в карауле, Функ на кухне.
Лор не стал спрашивать. Записал одно слово. Потом зачеркнул и написал два.
– Шахта. Эверт передал: вода ниже вчерашнего. Полтора пальца, может меньше. Грош и Ленц за день вынесли двадцать восемь вёдер. Канава расширена, не перехлёстывает.
Третий день вниз. Если ночь не подведёт, завтра Эверт начнёт углублять правую канаву до камня. Тогда появится запас. Впервые за неделю.
– Рогожа?
– На месте. Эверт проверял.
– Хорошо. Последнее. Март.
Лор покачал головой.
– Ничего нового. Олс писем не присылал. Мальчишек с утра не было.
Значит, Март в Серой Броде. Пакет к Ренарду ушёл. Записка Ару ушла. Ртуть неизвестна. Может быть, завтра Олс пришлёт подробности. Может быть, послезавтра. Может быть, ртути нет вообще и не будет.
– Лор. Если через три дня от Марта ничего по ртути, начинаю считать без неё. Грита перевожу на кремень, Раст остаётся на капсюле, но три выстрела в день.
Лор записал. Потом убрал листок. Встал.
– Барон. Фольк в строй это хорошо. Тим уже два дня просит.
– Знаю. Скажи Тиму: с утра Фольк его.
Лор кивнул и вышел.
Дверь скрипнула. Тишина.
За окном стемнело. Небо чистое, звёзды. Прохладно. Значит, ночь будет хорошей для штрека. Вода отступит ещё немного. Грош и Ленц утром вынесут ещё двадцать вёдер, и послезавтра Эверт получит место для углубления канавы.
Малый тигель сработал. Губчатый комок лежит в ящике стола. Завтра я его взвешу, разломлю край и проверю даром ещё раз. Послезавтра покажу Бурту, объясню, что это и зачем. Через три дня Зир даст второй малый тигель. Через пять Серт поставит большой тигель с добавкой. Через неделю я буду знать, получится ли из новой стали резец, который переживёт дюжину стволов.
Если получится, Бурт перестанет считать инструмент. Темп удвоится. Вместо четырёх стволов между заточками будет двенадцать. Вместо недели работы на одном резце — три месяца. Стальная линия перестанет упираться в хрупкую кромку и начнёт упираться в скорость ковки. А ковку можно ускорить.
Если не получится, я попробую другую пропорцию. Руды хватит. Слой большой. Эверт уже нашёл пять прожилок. Буду пробовать, пока не выйдет, или пока не пойму, что руда не та.
Сто двадцать четыре капсюля. Двенадцатый ствол в ковке. Вода отступает. Линия Функа закрыта. Март молчит.
Я встал. Вымыл руки в тазу. Вода тёплая, мутная.
Кровать скрипнула. Потолок с трещинами. Запах углей, металла, остывшего шлака от утреннего тигля.
Во дворе собака гавкнула коротко. Кто-то прошёл мимо окна. Шаги лёгкие, быстрые. Дан, скорее всего, нёс что-то к Хорсту. Потом тишина.
Олаф сделал обход. Я слышал его шаг через стену. Тяжёлый, с задержкой. Прошёл мимо ворот, остановился, пошёл дальше.
Печь за стеной уже не гудела. Серт лёг. Первый раз за сутки. Пусть спит. Завтра ему нечего делать с печью. Послезавтра тоже. Через три дня начнётся подготовка второго малого тигля, и тогда у Серта снова не будет ночи.
Семь дней. Шесть позади. Завтра восьмой рабочий день после возвращения. Грит перейдёт на четвёртый день обкатки, Бурт начнёт вытяжку двенадцатого, Эверт попробует углубить канаву. Фольк вернётся в строй, и Тим перестанет считать дыру в линии. Функ будет чистить котлы и не видеть забора. Связной, если он жив, будет стоять за орешником и смотреть на пустую стену.
Семь дней, и ни одного лица. Но ресурс конечен, а тени бесконечны.
Сон пришёл быстрее, чем вчера. Тело устало от шахты, от напряжения у тигля, от подсчётов, которые не кончаются. Голова ещё прокручивала цифры, но тише, медленнее. Сто двадцать четыре. Двенадцать дней. Ферромарганец. Пять прожилок. Полтора пальца воды.
Тишина. Двор. Звёзды за окном.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 31. Ртути нет

Том 3й: Право не бояться. Глава 31. Ртути нет
Фольк стоял в строю.
Тим заметил его раньше, чем я дошёл до плаца. Поставил третьим, между Дорном и молодым стрелком из второй группы, чьё имя я вечно путал. Фольк выглядел бледнее обычного, семь дней за навесом у второй печи не прошли бесследно, но руки держали ружьё правильно, и хват не плавал.
Тим прошёлся вдоль линии. Поправил Дорну приклад. Гаркнул что-то молодому. Фольк стоял ровно. Тим его не трогал. Знал, что Фольк не забыл.
Я не стал подходить. Развернулся к кузне.
У горна было тихо. Бурт ещё не разжигал. Двенадцатый слиток лежал на наковальне, вытянутый вчерашней ковкой в грубый брусок. Я положил руку на металл. Холодный. Дар ответил ровно: зерно плотное, без трещин, без расслоений. Второй день ковки не дал дефектов. Значит, сегодня Бурт начнёт вытягивать заготовку, и если к вечеру металл не покажет надрыва, завтра можно сверлить.
Бурт пришёл с ведром воды. Поставил у стены. Посмотрел на слиток, потом на меня.
– Барон. Начну через час. Горн ещё не прогрет.
– Хорошо. Бурт, я хочу показать тебе кое-что после обеда.
Он не спросил что. Кивнул и повернулся к горну.
Я вернулся в кабинет. Достал из ящика тряпку с губчатым комком. Развернул. Положил на стол рядом с листом, на котором ещё вчера набросал план следующей недели. Комок лежал тяжёлый, тёмный, пористый. На свету край, который я вчера расплющил молотком, блестел тускло, почти чёрным. Не железо. Не бронза. Другое.
Я взял нож и попробовал отковырнуть край. Металл сопротивлялся, но поддался. Крошка отделилась с усилием, не отщёлкнулась, а оторвалась. Вязкая структура. Провёл даром по свежему сколу. Зерно рыхлое, слоистое, но без хрупкости. Марганец сидел в металлической матрице неравномерно, сгустками, с прослойками шлака. Для чистого сплава мало. Для добавки в тигель хватит.
Я прикинул вес. Комок тянул унции на три, может четыре. Второй малый тигель через три дня даст столько же. Итого шесть-восемь унций губчатого металла. Сколько нужно на стальную плавку? Обычный тигель Серта берёт около пяти фунтов шихты. Если добавить полпроцента марганца по весу, это примерно четверть унции на плавку. Значит, двух комков хватит на двадцать, может двадцать пять тигелей. Целая серия. Руды в шахте с избытком.
Но это арифметика. А пока у меня один комок, один результат и ни одного резца.
Я завернул образец обратно и убрал в ящик.
Эверт ждал у входа в шахту. Невысокий, широкоплечий, куртка в глине до локтей. Он не улыбался, но глаза были спокойные.
– Барон. Ночь прошла хорошо.
Мы спустились вместе. Основной штрек встретил холодом и привычным свечением эфирита в стенах. Я нагнулся у перегородки, повернул ключ.
В западном штреке было тише, чем вчера. Грош сидел у ворота на перевёрнутом ведре и ел хлеб с луком. Ленц стоял у правой канавы и скрёб лопатой по дну.
– Грош.
Он встал, дожёвывая. Вытер руки о штаны.
– Барон. С ночи вынесли одиннадцать вёдер. Утром ещё девять. Уровень ниже вчерашнего. Заметно.
– Сколько?
Грош присел и опустил палец в воду.
– Палец. Чуть больше. Вчера было полтора.
Палец. Третий день подряд вниз. Я присел рядом. Вода еле покрывала первую фалангу. Холодная, мутная, с запахом камня.
– Ленц. Канава?
Ленц выпрямился. Лоб мокрый, лопата в рыжей грязи.
– Дно ровнее. Расширил ещё на полладони. Вода идёт к стоку без перехлёста.
Я посмотрел на Эверта. Он уже смотрел на правую канаву, прикидывая что-то.
– Эверт. Если завтра уровень упадёт ещё, можно углублять?
– Можно попробовать. Камень начинается на два пальца ниже текущего дна. Если выбрать глину до камня, канава станет глубже вдвое. Вода пойдёт быстрее, сток перестанет забиваться.
– Сколько времени?
– День. Если грунт мягкий, полдня. Ленц справится один.
– Хорошо. Завтра утром. Если ночью не станет хуже.
Эверт кивнул. Я бросил короткий взгляд на рогожу. Тёмная, мокрая, неподвижная. Нижний край висел над водой. Доски стояли ровно. Грош работал к ней спиной. Ленц даже не оглянулся. Стена. Часть штрека.
Я поднялся наверх. На выходе постоял. Небо чистое, высокое. Ветер с северо-запада, сухой. Если ночью не потеплеет, ручей продолжит подсыхать, и завтра Эверт получит своё окно. Вода отступала. Не быстро, не с запасом, но отступала.
В кабинете я развернул чертёж резца.
Утолщённое основание кромки, двойной скос к режущей грани. Угол чуть тупее, чем у обычного. Идея простая: если марганец даст зерну вязкость, кромка перестанет раскалываться по тонкой линии и начнёт деформироваться пластично. Тогда можно позволить себе более тупой угол, который примет нагрузку без скола. Шесть стволов. Может двенадцать. Может больше.
Если не даст, чертёж бесполезен. Другая форма под ту же хрупкую сталь ничего не изменит. Бурт уже пробовал двойной отпуск. Мягче стал, но кромку не держал.
Я отложил чертёж и взял чистый лист. Написал расклад для Серта.
Второй малый тигель. Загрузка через два дня, когда Зир подтвердит готовность. Шихта та же: четверть куска тёмной руды, двойной избыток угля, щепотка извести. Если первый дал три-четыре унции, второй должен дать столько же. После второго тигля я раскрошу оба комка в порошок и добавлю в обычную стальную шихту. Серт загрузит большой тигель. Зир даст горячее дутьё. Если температура будет достаточной, марганец войдёт в расплав и растворится в зерне. Если нет, осядет шлаком на дно, и я потеряю две недели.
Дверь скрипнула. Олаф.
– Барон. Функ.
Я поднял голову.
– Что с ним?
– Перевёл на кухню. Как вы сказали. Утром он встал, поел, пошёл к Марте. Она поставила его мыть котлы.
Марта, повариха. Тяжёлая, молчаливая женщина, которая держала кухню, как Бурт держал кузню. Она не задавала вопросов. Если барон сказал, что Функ моет котлы, значит Функ моет котлы.
– Как он?
– Тихий. Не спрашивал ничего. Взял тряпку и начал.
– Окна?
– Кухня на север. Одно окно, маленькое, высоко. Видно только небо и кусок крыши казармы. Забор не просматривается. Тропа тем более.
– Хорошо.
Олаф помедлил. Потёр бельмо.
– Барон. Он понимает.
– Что именно?
– Что его убрали от забора. Что раньше он выходил свободно, а теперь сидит при кухне. Он не дурак.
Я откинулся на стуле.
– Пусть понимает. Пусть думает что хочет. Связной не придёт, потому что не увидит знака. Функ не увидит тропу, потому что окно смотрит в небо. Через неделю он привыкнет мыть котлы, как привык стоять у забора. Через месяц забудет, когда в последний раз смотрел на орешник.
Олаф не спорил. Кивнул и вышел. Шаг тяжёлый, с задержкой на левом колене. Я слышал, как он прошёл мимо кузни и остановился у ворот. Привычный маршрут. Привычный обход.
После обеда я повёл Бурта в кабинет.
Он сел на скамью, вытер руки тряпкой. Ладони красные, потрескавшиеся. Горн сушил кожу, молот стирал мозоли, и новые не успевали нарастать.
Я достал комок из ящика. Положил на стол.
Бурт наклонился. Потрогал пальцем. Потом поднял, взвесил в руке.
– Тяжёлый. Что это?
– Ферромарганец. Металл с высоким содержанием марганца. Получен вчера из малого тигля. Тёмная руда из шахты.
Бурт повертел комок в пальцах. Посмотрел на расплющенный край.
– Ты бил?
– Да. Не раскалывается. Деформируется, но не ломается.
Бурт провёл ногтём по поверхности. Потом постучал комком по столу. Звук глухой, не звонкий.
– Мягкий. Не для резца.
– Не для резца в чистом виде. Как добавка. Полпроцента в стальную плавку. Марганец входит в зерно стали и меняет характер излома. Кромка перестаёт скалываться. Она будет заминаться и держать нагрузку дольше, а не ломаться на тонкой линии.
Бурт молчал. Я видел, как он перебирает это в голове. Он не был учёным, не знал слова «легирование». Но он четырнадцать месяцев бил молотом по металлу, который то трещал, то гнулся, то держал, то рассыпался. Он знал сталь руками. И сейчас пытался перевести мои слова в удары.
– Бурт. Вот чертёж.
Я развернул лист. Резец с утолщённым основанием, двойной скос.
Бурт посмотрел. Провёл пальцем по контуру кромки.
– Тупее обычного.
– Да. Потому что кромка будет вязкой, а не хрупкой. Ей не нужен тонкий край. Ей нужен толстый, который не сколется.
– Когда?
– Через пять дней. Зир отдохнёт, Серт поставит второй малый тигель. Из двух комков соберём добавку. Потом большой тигель с обычной шихтой и добавкой. Если зерно встанет правильно, выкуешь резец по этому чертежу. Через неделю попробуем на стволе.
Бурт положил комок на стол. Потом снова взял. Подержал. Положил.
– Барон. Если это сработает, сколько стволов на один резец?
– Двенадцать. Может больше.
Он не улыбнулся. Посмотрел на чертёж. Потом на комок. Потом на свои руки. Я видел, как мысль прошла через него, тяжёлая и медленная, как удар молота. Другой ритм. Другая жизнь у наковальни.
– Я понял, – сказал он. Встал. Вышел.
Чертёж остался на столе. Я свернул его и убрал в ящик рядом с комком.
Раст пришёл перед ужином.
Он не стучал. Просто стоял в дверях, ствол на плече. Лицо обветренное, спокойное.
– Барон. Грит.
– Говори.
– Четвёртый день. Три на ста пятидесяти. Первый чуть правее, на палец. Второй и третий в центре. Кучность лучше. Ещё день, и можно ставить на двести.
– Завтра?
Раст помедлил.
– Послезавтра. Пусть ещё день побудет на ста пятидесяти. Мышечная память. Он уже не думает о дыхании. Значит, тело запомнило. Но двести, это другая дистанция. Там ветер начинает играть.
– Хорошо. Твоё решение.
Раст кивнул. Потом добавил:
– Я стрелял пять на четырёхстах. Три в круг, два на палец правее. Ветер был с запада, порывами. Ждал между порывами.
– Сколько?
Раст посчитал по пальцам. Привычка, которая у него осталась от первых месяцев, когда он не доверял собственной арифметике.
– Сто двадцать четыре минус три Грита. Сто двадцать один. Минус пять моих. Сто шестнадцать.
Сто шестнадцать. Вчера сто двадцать четыре. Восемь за день. На двоих при полном расходе четырнадцать дней. При ужатом, если переведу Раста на три, двадцать два дня. Если переведу Грита на кремень, тридцать восемь.
– Раст. Если через три дня Март не даст ответ, переходим на три в день для тебя. Грит тоже на трёх капсюлях в день, но если молчание продлится неделю, он вернётся на кремень.
Раст выслушал без эмоций. Потом спросил:
– Барон. Грит на кремне потеряет скорость.
– Знаю. Но других капсюлей нет. И не будет, пока Март не найдёт ртуть.
Раст постоял ещё секунду. Потом кивнул и ушёл. Ствол на плече. Шаг лёгкий, ровный. Он не спорил. Скорее уточнил, он считал не хуже меня.
Лор пришёл после ужина. Сел. Листок. Карандаш.
– Барон. Бурт. Третий день ковки. Начал вытяжку заготовки. Трещин нет. Говорит: металл послушный, лучше десятого. Завтра сверление, если утром подтвердит.
– Хорошо. Дальше.
– Грит. Четвёртый день. Сто пятьдесят шагов. Раст говорит: ещё один день на этой дистанции, потом двести.
– Знаю. Раст приходил.
– Запас?
– Сто шестнадцать.
Лор записал. Не переспросил. Потом поднял голову.
– Барон. Завтра Грит закроет пятый день, и если потом поставим его на двести, расход может вырасти. Раст хочет дать ему пять в день на новой дистанции, а не три.
– Нет. Три. Пока три. Пять, это слишком быстро при ста шестнадцати.
Лор записал.
– Шахта. Эверт передал: вода на палец глубиной. Третий день вниз. Грош и Ленц за день вынесли двадцать вёдер. Завтра Эверт хочет углубить правую канаву до камня, если утром уровень не подскочит.
– Пусть пробует. Ленц с ним?
– Да. Грош продолжает ворот.
– Рогожа?
– На месте. Эверт проверял днём.
– Хорошо.
Лор помедлил.
– Функ. Кухня. Олаф передал: тихий, работает. Не подходил к окну.
– Ожидаемо. Дальше.
– Фольк. Тим поставил его третьим в линию. Строевой и зарядкой Тим доволен.
– Хорошо.
Лор убрал записи в сторону и достал второй листок. Чистый.
– Барон. Последнее. Март.
Я выпрямился.
– Олс прислал мальчишку. Короткая записка, три строки. Март в Серой Броде. Ртути нет. Барон Дорн не ответил по западному каналу. Март ищет сам.
Ртути нет. Три слова. Я откинулся на стуле. За окном темнело. Во дворе кто-то нёс вёдра, вода плескала по камню.
– Лор. Когда мальчишка пришёл?
– Два часа назад. Олаф проверил и пропустил.
– Значит, Олс написал сегодня утром. Март вчера или позавчера уже знал, что барон Дорн молчит. И начал искать сам. Где?
Лор покачал головой.
– Олс не написал. Три строки, и всё.
Три строки. Март в Серой Броде. Ртути нет. Ищет. Больше ничего.
Я потёр лоб. Ртуть не эфирит, не запрещена. Редкая. Торгуют ей аптекари, алхимики, зеркальщики, позолотчики. В столице она бывает на рынке, но Март не в столице. В Серой Броде аптекарь один, и Март его знает. Если у того нет, значит на рынке нет, и нужно искать через посредника, через письмо, через торгового знакомого с юга или с запада. Это время. Дни. Неделя. Может две.
– Лор. Пока без ртути. Завтра Грит закрывает пятый день на трёх капсюлях. Дальше держим его на трёх ещё несколько дней. Если за неделю от Марта не придёт ничего нового, Грита на кремень. Раст остаётся на капсюле, три в день. Растягиваем до последнего.
Лор записал. Лицо спокойное, ровное. Он не утешал и не спорил. Записывал цифры. Цифры не врали.
– Всё?
– Всё.
Лор встал. Убрал листки. У двери обернулся.
– Барон. Зир. Серт передал: Зиру лучше. Правая рука без дрожи. Говорит, через два дня может попробовать малый тигель. Не большой. Малый.
– Хорошо. Пусть не торопится. Послезавтра поговорю с ним сам.
Лор кивнул и вышел.
Дверь скрипнула. Тишина.
Я встал. Подошёл к окну. Небо тёмное, звёзды чёткие, высокие. Прохладно. Хорошая ночь для штрека. Вода уйдёт ещё на полпальца. Утром Эверт получит шанс углубить канаву до камня.
Сто шестнадцать капсюлей. Ртути нет. Дорн молчит. Март ищет сам. Через два дня Зир попробует второй малый тигель. Через пять Серт поставит большой с добавкой. Через неделю Бурт возьмёт в руки первый слиток с марганцем в зерне.
Если кромка не сколется, мы перешагнём самое узкое место в стальной линии производства. Если сколется, у меня останется руда, печь, Серт и столько попыток, сколько понадобится. Двадцать, тридцать. Пока не найду правильную пропорцию или пока не пойму, что шахтный пиролюзит не годится и нужно другое.
Двенадцатый слиток завтра пойдёт на сверление. Если Бурт потянет, через четыре дня у меня будет ещё один ствол в грубой болванке. Тринадцатый на вторичное. Четырнадцатый запас. Линия не стоит.
Функ моет котлы. Связной, если есть, смотрит на пустой забор. Фольк вернулся в строй. Иг снова ходит обычным караулом. Четырнадцать человеко-дней ушли на тень, которая не показала лица. Может быть, напрасно. Может быть, само молчание, это и есть результат: канал мёртв, и Функ стоял у забора по привычке, как лошадь идёт к старому водопою.
Олаф сделал обход. Я слышал его шаг. Тяжёлый, мерный, с задержкой. Прошёл мимо ворот. Остановился. Пошёл дальше. Собака за казармой гавкнула один раз и замолчала.
Кровать скрипнула. Потолок с трещинами. Запах углей, металла, остывшего шлака. За стеной печь не гудела. Серт отдыхал. Через два дня ему снова готовить малый тигель, и я хотел, чтобы он выспался.
Восемь дней. Восемь рабочих дней после возвращения. Ферромарганец в ящике стола. Вода отступает. Ствол в ковке. Грит учится. Раст стреляет. Школа работает. Тим доволен.
Ртути нет.
Сон пришёл рывками. Тело устало от шахты и от цифр, которые не складывались в хорошую сумму. Голова ещё считала. Сто шестнадцать. Три в день. Тридцать восемь дней, если только Раст. Четырнадцать, если оба. Где-то посередине, где нужно решать. Шесть-восемь унций ферромарганца. Четверть унции на тигель. Палец воды.
Ветер стукнул ставнем. Где-то на дворе прошёл Дан с фонарём, я видел жёлтую полоску света на потолке. Потом темнота.

----------

Том третий: Право не бояться. Глава 32. Камень под канавой.

Том третий: Право не бояться. Глава 32. Камень под канавой.
Я спустился в шахту до рассвета.
Эверт уже ждал у перегородки. Фонарь висел на крюке, свет бил ему в щёку и в край бороды. Ленц стоял рядом с лопатой и короткой киркой. Грош держал верёвку у ворота и молчал. Они все были сонные, но не вялые. Утро в шахте быстро снимает сон.
– Начнём сразу, – сказал Эверт. – Пока верхний ручей не прибавил.
Я кивнул и открыл замок.
В западном штреке вода стояла ниже, чем вчера вечером. Не сильно. Но глаз уже ловил разницу. Вчера край правой канавы мокро блестел по самой кромке, сегодня вода держалась чуть ниже. У самой рогожи темнела лужа, но ткань висела ровно, доски не повело.
Ленц присел у канавы, ткнул в дно лезвием лопаты, потом киркой. Глина подалась легко, ниже звякнуло по камню.
– Здесь, – сказал он. – Не врал.
Эверт даже не обернулся.
– Я редко ошибаюсь под землёй.
Ленц хмыкнул и начал выбирать глину короткими точными движениями. Работал он хорошо. Не размахивал. Сначала срезал верхний мягкий слой, потом выбрасывал его лопатой в сторону, ближе к стене, подальше от рогожи. Грош взялся за ворот. Ведро скрипнуло, ушло в воду, вернулось тяжёлым.
Я постоял рядом с канавой, присел, провёл пальцами по кромке. Глина была холодная. Ниже чувствовался камень, гладкий и плотный.
– Если до обеда сядем на дно, к вечеру увидим разницу, – сказал Эверт.
– К вечеру?
– Раньше тоже может. Если вода пойдёт ровно. Если сверху не даст нового притока.
– Если даст?
– Тогда просто не проиграем сегодня. Тоже работа.
Ленц не слушал. Или делал вид. Он уже вынимал второй кусок глины, шире ладони. Вода тут же потянулась в выемку и закрутилась у его сапога.
– Видите? – сказал Эверт.
Видел. Пока слабо, но вода уже тянулась к выемке.
Я отошёл к рогоже. Не тронул, только посмотрел на нижний край. Вода под ней ещё держалась, но уже намочила доски, как вчера. Ещё день такой работы, ткань модно не беспокоится. Чем меньше глаз рук у этой стены, тем лучше.
– Грош, – сказал я. – Как спина?
– Держит.
– Если начнёт тянуть, меняйся с Ленцем.
– Не начнёт.
Он сказал это без упрямства. Просто как факт. Я знал таких. Пока руки крутят, спина у них всегда держит.
Эверт присел рядом с Ленцем, ткнул пальцем в дальний край канавы.
– Не сюда. Здесь мягко. Подрежь ближе к стене. Там уклон лучше, вода сама пойдёт.
Ленц передвинулся, ударил киркой в другой угол. На этот раз звук вышел суше. Камень был ближе к поверхности, чем я думал.
Хорошо.
Я поднялся наверх, пока они не вошли в ритм. В шахте всегда есть момент, когда лишний человек только мешает. Барон или нет, если люди работают правильно, смотреть им в плечо не надо.
Во дворе Тим уже гонял строй.
Фольк снова стоял третьим. Лицо ещё серое после недосыпа и недели за навесом, но шаг поймал быстро. Тим орал на молодого из второй группы, Дорну сам поправил ремень, потом глянул на меня и кивнул. Я махнул в ответ и пошёл дальше.
У кузни Бурт уже разжёг горн. На верстаке лежала двенадцатая заготовка, зажатая в колодках. Сверло, вороток, масло, тряпки. Всё разложено без спешки. Как перед долгой дорогой, где каждую вещь потом будешь искать в темноте.
– Начал? – спросил я.
– Сейчас.
Он провёл ладонью по заготовке, коротко, будто проверял, не повело ли металл после ковки. Потом взял вороток и повёл сверло в канал.
Первый ход всегда самый неприятный. Если металл повело в ковке хоть на волос, если внутри осталась скрытая раковина, если сверло войдёт с перекосом, дальше будет только хуже. Я положил руку на металл. Дар отозвался ровно, но туго. Волокно шло плотнее в середине, без трещин и пустот.
– Медленнее первые два пальца, – сказал я.
– Знаю.
Он не огрызнулся. Просто ответил. Нажим ослабил сам, ещё до моих слов.
Сверло вошло. Металл снялся тонкой чёрной стружкой. Бурт остановился, вынул инструмент, протёр, снова смазал.
– До обеда? – спросил я.
– Если не уведёт, пройду черновой канал. Чисто не обещаю.
– Чисто сегодня и не нужно. Нужен ровный.
Бурт кивнул и больше на меня не смотрел.
Я оставил его с металлом и пошёл к стрельбищу.
Грит уже ждал. Одиннадцатый ствол лежал у него на руках чуть ниже, чем в первые дни. Плечо он наконец поймал. Раст стоял рядом, съёжившись от утренней сырости, и щурился на мишень.
– Сто пятьдесят, – сказал он. – Ещё раз. Потом решим.
Грит зарядил быстрее, чем вчера. Без суеты. Порох, пыж, пуля, шомпол, капсюль. Я невольно посмотрел на его пальцы, как будто от этого запас мог стать больше.
– Не дёргай после спуска, – сказал Раст. – Ты всё ещё смотришь раньше выстрела.
Грит ничего не ответил. Поднял ствол. Выдохнул. Выстрел.
Раст прикрыл глаза ладонью.
– Центр. Чуть выше.
Грит перезарядил. На втором выстреле ветер дёрнул дым вправо. Пуля ушла левее, на палец.
– Вижу, – сказал он сам, ещё до слов Раста.
– Хорошо, что видишь. Плохо, что отпустил плечо.
Третий выстрел лёг в группу.
Раст постоял, прикинул что-то, потом кивнул.
– Завтра двести.
Грит посмотрел на меня.
– На трёх?
– На трёх, – сказал я.
Он коротко выдохнул. Не радость. Скорее принял. На пяти выстрелах было бы проще привыкать. На трёх придётся учиться быстрее.
Раст забрал у него ствол и ушёл на свои четыреста шагов. Я остался рядом, пока Грит чистил чашку.
– Не спеши завтра на двести, – сказал я. – Первый выстрел пристрелочный. Второй рабочий. Третий только если сам поймёшь, куда ушёл второй.
– Понял.
– Не понял бы, я бы не переводил.
Он посмотрел на меня снизу вверх, будто хотел что-то спросить. Потом передумал.
– Барон. Если ртути не будет...
– Будешь стрелять кремнём. И ругаться.
– Это я и сейчас умею.
Я усмехнулся. Он тоже. На этом разговор кончился.
К середине дня Ленц углубил рабочий участок ещё почти на локоть.
Я снова спустился в шахту, когда во дворе уже тянуло кашей и мокрым деревом. В западном штреке стало теснее. Не потому, что места убавилось, а потому, что работа шла всерьёз. У стены лежали комья тёмной глины, у ворота мокро блестела верёвка, Ленц был по колено в грязи, а у Эверта лоб белел полосой там, где пот смыл пыль.
– Ну? – спросил я.
Эверт показал вниз.
Канава стала глубже. Не вдвое, как он надеялся утром, но достаточно, чтобы вода уже не стояла у края, а втягивалась в новое русло и шла дальше узкой тёмной лентой.
– Дальше камень крепче, – сказал Ленц. – Киркой берётся, но медленно.
– Медленно тоже хорошо, – сказал Эверт. – Смотри сюда.
Он плеснул ковшом воды у дальней стенки. Поток не расползся по грязи, как раньше, а потянулся к новой выемке и ушёл вниз.
Я присел, подставил палец. Тянуло уже заметно. Не ручей. Но уже и не лужа.
– Сколько ещё?
– До вечера добьём этот кусок. Этого хватит на пробу, – сказал Эверт. – Если ночь будет сухая, утром увидим.
– Если утром будет полпальца?
– Тогда выиграли.
– Если палец?
– Тогда тоже. Просто меньше.
Грош вытянул ведро и поставил его на край. Вода плеснула мне на сапог.
– Барон, – сказал он, – легче стало.
– Что именно?
– Крутить. Ведро быстрее пустеет. Грязи меньше.
Эверт кивнул.
– Значит пошло.
Ленц выпрямился, потёр поясницу, потом снова взял кирку.
– Пока не сглазили.
Он ударил в камень, и кусок глины осыпался сам, без второго удара. Вода тут же втянулась в новую ложбинку, крутанулась и пошла ниже.
Я смотрел на это дольше, чем следовало. Не из любви к канавам. Просто редко видишь момент, когда тяжёлая вещь начинает сдаваться ровно там, где ты рассчитывал.
Наверху меня ждал Олаф.
Он стоял у кухни, привалившись к стене. Изнутри тянуло горячим жиром и мылом.
– Функ работает, – сказал он, не здороваясь. – Марта довольна.
– Это хорошо или плохо?
– Для котлов хорошо. Для него плохо.
– Он жаловался?
– Нет. Вот это мне и не нравится.
Я заглянул в полуоткрытую дверь. Функ стоял спиной к выходу и драил медный котёл песком. Рукава закатаны, локти мокрые, рубаха липнет к спине. Окно над ним и правда смотрело в небо. Даже если бы он встал на лавку, увидел бы край крыши, не больше.
– Пусть моет, – сказал я.
Олаф сплюнул в сторону.
– Моет. Только слишком быстро привыкает.
– Люди ко всему быстро привыкают, если выбора нет.
– Или если ждут, что их скоро вернут обратно.
Я посмотрел на Функа ещё раз. Тот ни разу не обернулся.
– Не вернут.
Олаф кивнул. Ему этого хватило.
После обеда Бурт уже прошёл черновой канал.
Стружка лежала на тряпке густой чёрной кучкой. Сама заготовка казалась тяжелее, чем утром, хотя это была глупость. Просто к вечеру любой кусок металла набирает вес в глазах, если весь день шёл правильно.
– Увело? – спросил я.
– Нет. Но в середине жёстче.
– Включение?
– Скорее плотнее слёгся.
Я проверил даром. Так и было. Металл в средней части сидел плотнее, чем у казны. Не дефект. Просто другая работа волокна после ковки.
– Нормально, – сказал я. – На чистовом не дави.
– Без вас знаю.
На этот раз прозвучало грубее. Не от злости. От усталости. Я не ответил. Усталость у Бурта была честной.
Лор пришёл раньше обычного.
Я ещё не успел вымыть руки, когда он вошёл с двумя листками. Один сложенный пополам, другой чистый.
– По порядку, – сказал он. – Шахта?
– Сначала ты.
Он сел.
– Грит закрыл пятый день. Три выстрела на ста пятидесяти. Первый и третий в группе. Второй ушёл левее, Раст говорит из-за плеча. Завтра хочет поставить на двести, но расход оставить прежним.
– Согласен.
– Раст. Пять на четырёхстах. Четыре в круг, один чуть выше.
– Ветер?
– Порыв.
– Сколько осталось?
Лор посмотрел в листок.
– Сто шестнадцать минус три Грита, минус пять Раста. Сто восемь.
Сто восемь.
Цифра была простая. Почти круглая. От этого только хуже.
– Дальше, – сказал я.
– Бурт прошёл черновой канал. Говорит, завтра сможет идти чисто, если не упрётся в середину слишком жёстко.
– Не упрётся.
– Зир днём выходил во двор. Дрожи в руках нет.
– Хорошо.
Лор перевернул листок.
– Мальчишки от Олса не было.
Я и так знал, что не было. Но всё равно ждал этих слов.
– Значит, без новостей.
– Пока да.
Он помолчал.
– Барон. На двести Гриту хватит трёх?
– Хватит, чтобы понять, тянет он или нет.
– А чтобы научиться?
– Нет.
Лор кивнул. Он и не спорил. Просто хотел, чтобы я сказал это вслух.
– Тогда мы режем обучение, – сказал он.
– Мы уже давно режем.
Лор убрал листок, но не встал.
– Эверт прислал Гроша. Сказал передать сразу: канава села на камень по всей рабочей длине. Вечером вода уходит быстрее, чем утром. Он хочет оставить Ленца ещё на два часа, пока держится глубина.
Я встал сразу.
– Пошли.
В шахту мы спустились вдвоём.
В западном штреке стало слышно воду. Не шумно. Но уже без мёртвого стояния. Канаву вычистили до камня на всём участке, который Эверт намечал утром. Дно темнело гладко, местами синело от сырости. Вода шла по нему узкой полосой и втягивалась к стоку так, как должна идти вода, а не как ей приходится.
Грош стоял у ворота. Ленц сидел прямо на земле, вытянув ноги, и тяжело дышал. Лопата лежала рядом.
Эверт присел у края и показал мне ладонью.
– Смотрите.
Я смотрел.
Уровень ушёл ещё ниже. Не на полпальца. Меньше. Но ушёл уже за вечер, пока они работали. У рогожи вода отступила от нижней доски. На полу осталась мокрая кайма, свежая, тёмная. След того места, где она была утром.
– Завтра утром будет видно лучше, – сказал Эверт. – Но уже пошло.
Ленц поднял голову.
– Если ночью не польёт.
– Если польёт, – сказал Эверт, – будем ругаться утром. Сегодня не надо.
Грош впервые за всё время усмехнулся.
Я присел у канавы и опустил палец в воду. Холодная. Тянет сильнее. Камень под пальцем гладкий, как обточенный.
– Хорошо сработали, – сказал я.
Ленц только махнул рукой. На похвалу сил у него уже не осталось.
– Завтра, – сказал Эверт, – если уровень удержится, я хочу ещё на два шага продлить вниз. Тогда уже не просто выиграем. Тогда закрепим.
– Сначала утро, – сказал я.
– Сначала утро.
Наверху уже темнело. Во дворе пахло мокрой золой и лошадиным потом. Дан нёс фонарь к казарме, Тим ругался на кого-то у колодца, из кухни тянуло капустой.
Я остановился посреди двора и вдруг понял, что весь день ни разу не думал о столице. Ни о Велле, ни о Берте, ни о бумаге. Только о канаве, сверле, капсюлях и чужой ртути в чужом городе.
Значит, день прошёл правильно.
Ночью я долго не ложился.
На столе лежали два листка. На одном расход капсюлей. Сто восемь. На другом мой утренний расчёт по ферромарганцу. Если второй малый тигель даст столько же, большая плавка возможна. Если большая плавка выйдет чисто, у Бурта будет новый резец. Если у Бурта будет новый резец, стволы пойдут быстрее.
Слишком много если.
Я отодвинул листки и подошёл к окну. Во дворе уже почти никого. Олаф шёл вдоль забора тяжёлым шагом, как всегда. У кухни мелькнула тень Марты. Функ, должно быть, ещё домывал последний котёл.
В шахте вода впервые за много дней текла туда, куда мы ей указали.
Этого было мало. Но на один день хватало.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 33. Двести шагов

Том 3й: Право не бояться. Глава 33. Двести шагов
Утро началось с Эверта.
Я спустился раньше обычного, ещё до первого света. Замок поддался привычно, звякнул и повис на скобе. Воздух в западном штреке был холоднее вчерашнего, и это сразу показалось хорошим знаком.
Эверт уже стоял у канавы. Присел на корточки, опустил ладонь, подержал.
– Меньше, – сказал он.
Я тоже присел. Вода покрывала первую фалангу едва наполовину. Вчера вечером стояла выше.
– Ночь была сухая?
– Сухая. Приток сверху почти не шёл. Канава забрала больше, чем пришло.
Ленц сидел у ворота на перевёрнутом ведре. Ещё не начинал. Лопата стояла рядом, прислонённая к стене. Грош спал внизу, у самого входа в штрек, подложив под голову мешок с глиной.
Эверт выпрямился и вытер руку о штаны.
– Барон. Я хочу прокопать немного cправа, вдоль стены. Там камень близко, я проверял вчера вечером. Если глина будет мягкой, к обеду доделаю. Если камень пойдёт неровно, до вечера.
– А если не пойдёт вообще?
– Тогда остановлюсь. Но не думаю. Камень здесь ровный, я уже видел, как он лежит. Уклон хороший.
Я посмотрел на рогожу. Нижний край по-прежнему висел над водой. Доски стояли ровно, тёмные от сырости, но не размокшие. Лужа под стенкой подсохла.
– Два шага, – сказал я.
– Два. Не больше.
Эверт кивнул Ленцу. Тот встал, взял лопату и вошёл в воду. Грош проснулся от звука, сел, протёр лицо и полез к вороту.
Я поднялся наверх.
Двор ещё не проснулся. Из казармы тянуло тёплым хлебом и дымом от печи. У ворот стоял Олаф и жевал корку. Фонарь висел на столбе, уже ненужный. Небо серое, но без облаков. Ветер с запада, слабый.
– Шахта? – спросил Олаф.
– Вода ушла ещё. Эверт продлит канаву.
– Хорошо.
Он откусил корку и посмотрел на кухню. Через открытую дверь виднелась спина Функа, который нёс таз к очагу. Рукава закатаны. Движения ровные, привычные. Будто всю жизнь работал на кухне.
– Третий день, – сказал Олаф.
Я понял, о чём он. Третий день Функ не пытается ни подойти к окну, ни задержаться у двери. Спит, ест, моет, таскает воду. Молчит.
– Пусть моет.
Олаф доел корку и вытер пальцы о рубаху.
– Барон. Человек, который боится, дёргается. Который смирился, сидит тихо. Который ждёт, тоже сидит тихо. Я пока не могу отличить.
– Когда сможешь, скажи.
Он кивнул и пошёл к воротам.
У кузни Бурт уже сидел на скамье и правил резец.
Стальной стержень лежал на коленях. Бурт водил по нему бруском, медленно, короткими проходами. Запах масла и холодного металла. Рядом на верстаке двенадцатая заготовка.
– Резец тянет? – спросил я.
Бурт не поднял головы.
– На чистовой хватит. Может быть. Если не нажму лишнего.
– А если нажмёшь?
– Тогда сорву кромку и половину работы придётся переделывать.
Он сделал ещё два прохода. Потом поднял стержень и посмотрел на свет. Повернул. Я протянул руку и проверил даром. Кромка ещё держала, но глубже, в теле металла, уже шла трещина. Тонкая. Не на этот ствол. На следующий.
– Бурт. Этот ствол, и всё. На тринадцатый нового слитка не начинай, пока не будет другого резца.
Он посмотрел на меня, и я увидел, что он это уже знал. Просто не хотел говорить первым.
– Когда?
– Через четыре-пять дней. Зир даст второй малый тигель. Потом большая плавка с добавкой. Если всё пойдёт, через неделю у тебя будет новый.
– А если не пойдёт?
– Тогда будем искать другую пропорцию. Руды хватает.
Бурт положил резец на верстак. Провёл пальцем по кромке, не проверяя, а прощаясь.
– Я начну чистовую после обеда. Следующим утром ещё пройду. Вечером покажу.
– Хорошо.
Я оставил его и пошёл к Серту.
Серт стоял у печи и перебирал куски угля. Выбирал мелкие, откладывал крупные в сторону. Работа привычная, механическая. Но он делал её внимательнее обычного.
– Серт. Как Зир?
Серт отряхнул руки.
– Утром приходил. Сидел у стены. Я его не трогал.
– Руки?
– Ровные. Дрожи не видел. Но он устаёт быстрее, чем раньше.
– Когда может попробовать малый тигель?
Серт поколебался. Он привык отвечать точно, а тут точного ответа не было.
– Послезавтра. Если завтра снова придёт и просидит без дрожи. Малый тигель, это не полный цикл. Три подхода, может четыре. Десять минут суммарно, если распределить правильно.
– А если дрожь вернётся?
– Тогда через день. Или два. Я слежу.
Он не спрашивал, зачем мне так нужен этот тигель. Серт давно перестал спрашивать. Он видел губчатый комок, видел, как я его убрал в ящик, и понял, что следующий шаг пойдёт оттуда. Его дело было нагреть печь до нужной точки и не уронить тигель.
Я вернулся во двор.
Тим гонял строй. Фольк на месте, третий. Дорн подтянулся за последние дни, хват крепче. Молодой из второй группы ещё путал перезарядку, но уже не бросал шомпол. Тим орал привычно, без злости.
У колодца стоял Дан и набирал воду в ведро. Увидел меня, кивнул, потащил ведро к Хорсту. Я проводил его взглядом. Дан теперь был из тех людей, которых замечаешь, только когда их нет. Это хорошо.
До стрельбища я дошёл в десять.
Раст уже был на месте. Стоял, привалившись к столбу, и чистил капсюльный замок тряпкой. Грит сидел на земле в двадцати шагах от мишени и смотрел вдаль. Мишень стояла дальше, чем вчера. Двести шагов.
– Перенёс? – спросил я.
– Утром, – сказал Раст. – Вкопал заново. Грунт мягкий, мишень стоит ровно. Ветер пока слабый. Если к обеду усилится, лучше подождать.
Грит встал. Он уже держал ствол правильно, не прижимая к себе, а подвесив на руках. Привычка последних пяти дней. Он не волновался. Или умел это скрывать, что на стрельбище почти одно и то же.
– Грит, – сказал Раст. – Первый пристрелочный. Не жди идеального. Просто пойми, куда тянет.
– Понял.
– Второй рабочий. Поправь по первому. Третий только если знаешь, почему второй лёг так, как лёг.
Грит кивнул и поднял ствол.
Двести шагов. Мишень выглядела меньше, чем на ста пятидесяти. Не вдвое, но заметно. Ветер трогал траву у ног, слабо, без рывков. Дым от соседнего двора тянулся почти прямо вверх.
Грит зарядил. Руки не спешили. Порох. Пыж. Пуля. Шомпол. Капсюль на чашке. Каждый шаг как отдельная мысль. Пять дней назад он зажимал шомпол и торопил себя. Сейчас нет. Тело помнило.
Он поднял ствол. Замер. Выдохнул. Нажал.
Выстрел. Отдача. Дым пошёл вправо. Грит не дёрнулся.
Раст прищурился, прикрыв глаза ладонью.
– Выше. На два пальца. Правее. На палец.
Грит опустил ствол, посмотрел на мишень. Потом на свои руки.
– Плечо, – сказал он.
– Плечо, – подтвердил Раст. – Ты его поднял. На ста пятидесяти это палец. На двухстах уже два.
Грит перезарядил. На этот раз медленнее. Сознательно медленнее. Я видел, как он повёл плечом, опустил его, прижал приклад чуть ниже, чем в первый раз.
Второй выстрел.
Раст помолчал.
– Центр. Чуть правее. Но в круге.
Грит не улыбнулся. Просто запомнил. Начал заряжать третий. Порох. Пыж. Пуля. Шомпол. Капсюль. Поднял. Замер.
Третий.
– Ниже центра. На палец. Левее. Полпальца.
Три выстрела. Двести шагов. Разброс шире, чем на ста пятидесяти, но не вдвое. Раст посмотрел на меня.
– Нормально, – сказал он. – На первый раз нормально.
– На второй раз?
– На второй будет лучше. Если не начнёт думать слишком много.
Грит протянул ствол Расту. Раст забрал, протёр чашку, осмотрел замок.
– Грит. Завтра то же самое. Три. Двести. Первый пристрелочный. Второй рабочий. Третий по обстоятельствам. Не пытайся сразу собрать группу. Сначала пойми ветер на этой дистанции.
– Понял.
– Иди.
Грит ушёл. Раст повесил ствол на плечо и посмотрел на мишень.
– Барон. На двухстах ему нужно пять дней. Если по три в день, это пятнадцать капсюлей. После этого триста.
– Знаю.
– Сто восемь минус три сегодня. Сто пять. Мне пять. Сто.
– Раст. Не считай мне вслух. Я считаю сам.
Он усмехнулся. Без обиды. Закинул ствол на другое плечо и ушёл к четырёмстам. Я остался и слушал его выстрелы. Один. Два. Три с паузой. Четвёртый. Пятый.
Сто.
Я не пошёл смотреть результат. Раст не промахивается на четырёхстах, если не меняется ветер. А ветер пока не менялся.
После обеда я зашёл к Зиру.
Он сидел у стены казармы на чурбаке. Руки на коленях, глаза закрыты. Бледный, но не болезненный. Скорее как человек, который долго спал и не может проснуться до конца.
– Зир.
Он открыл глаза. Встал. Не быстро.
– Барон.
– Как руки?
Он поднял правую, растопырил пальцы. Ровно. Потом левую. Тоже ровно. Пальцы чуть бледнее обычного, но без дрожи.
– Серт говорит, послезавтра.
– Серт осторожничает.
– Серт прав. Послезавтра малый тигель. Три подхода, десять минут суммарно. Между подходами отдых, сколько нужно. Если после второго подхода руки затрясутся, останавливаемся.
– А если не затрясутся?
– Тогда третий подход. И после него тоже отдых. Я хочу получить второй комок ферромарганца, а не тебя на лавке ещё на пять дней.
Зир посмотрел на свои руки. Сжал и разжал. Мне показалось, что он проверяет не для меня, а для себя.
– Барон. Я готов.
– Послезавтра, – повторил я.
Он не стал спорить. Сел обратно на чурбак. Я пошёл к кабинету.
Лор ждал уже внутри.
Он сидел за столом с двумя листками. Один исписанный, другой чистый. Карандаш в руке. Лицо ровное. У Лора в последние дни появилась привычка приходить раньше и ждать молча. Я не возражал.
– Барон. По порядку.
– Давай.
– Шахта. Эверт продлил канаву на два шага. Ленц закончил к обеду. Глина легла мягко, камень почти сразу. Грош держал ворот, но после обеда сказал, что крутить легче. Вода уходит заметно. Эверт передал: если завтра утро покажет то же, он уже не просто выигрывает. Он закрепляет.
– Хорошо. Дальше.
– Грит. Первый день на двухстах. Три выстрела. Раст говорит: первый выше и правее, плечо. Второй в круге. Третий чуть ниже центра. Разброс шире, чем на ста пятидесяти, но для первого дня терпимо.
– Согласен.
– Раст. Пять на четырёхстах. Результат не знаю, он не говорил. Но Раст не приходит жаловаться.
– Значит, всё в круге.
– Запас?
– Сто.
Лор записал. Потом посмотрел на меня. Не переспросил. Сто. Ещё четыре рабочих дня назад было сто тридцать два.
– Бурт, – продолжил он. – Начал чистовую доводку двенадцатой заготовки. Утром правил резец. Говорит: хватит на этот ствол. На следующий нет.
– Знаю.
– Зир. Днём сидел на дворе. Дрожи нет. Серт передал: послезавтра готов пробовать малый тигель.
– Я уже говорил с обоими.
Лор кивнул и перевернул листок.
– Функ. Без изменений. Кухня. Молчит. Работает.
– Олаф что-нибудь добавил?
– Только одно слово: ждёт.
Я потёр лоб. Олаф повторял это уже третий раз. Не факт, а ощущение. У Олафа ощущения иногда стоили больше фактов.
– Пусть следит. Мальчишки от Олса?
– Нет.
– Значит, ртути по-прежнему нет.
Лор не ответил. Записал. Потом положил карандаш.
– Барон. Сто. Ещё три дня в таком режиме – минус двадцать четыре. Дальше запас начнёт таять уже без пользы.
– Я знаю арифметику.
– Я не про арифметику. Я про решение. Когда переводим Грита?
Я встал. Подошёл к окну. Двор жил обычной жизнью. Тим вёл строй к колодцу. Хорст тащил корзину к печи. Дан чинил ведро у навеса.
– Через три дня. Если к тому времени от Марта ничего, Грит идёт на кремень. Раст остаётся на капсюле, три в день. Грит учится на двухстах кремнём. Медленнее. Хуже. Но учится.
– А если Март пришлёт?
– Тогда Грит остаётся.
Лор убрал листки. Встал.
– Барон. Ещё одно. Фольк.
– Что с ним?
– Тим говорит: он снова в форме. Семь дней за навесом не сломали. Первые два дня Тим был с ним мягок, теперь гоняет как остальных. Фольк в норме.
– Хорошо.
Лор кивнул и вышел. Дверь скрипнула.
Я остался у окна.
Сто.
Грит сегодня впервые стрелял на двухстах. Три капсюля. Два из трёх в круге. Раст дал пять. Восемь за день. На двоих при этом расходе двенадцать дней с половиной. Если через три дня решу, останется семьдесят шесть. Для одного Раста по три в день это двадцать пять дней. За это время Март найдёт ртуть, или не найдёт.
Я отвернулся от окна и сел за стол. Достал из ящика тряпку с губчатым комком. Развернул. Положил рядом с чистым листом. Комок лежал тяжёлый, тёмный, с расплющенным краем. Второй такой послезавтра. Если Зир выдержит.
Расклад на неделю: послезавтра второй малый тигель. Если даст столько же, через два дня Серт загружает большой тигель с добавкой. Через четыре дня выемка. Ещё день на ковку первичного слитка. Потом Бурт пробует выковать резец по чертежу с утолщённым основанием. Через семь-восемь дней станет ясно, получилось или нет.
Если получилось, двенадцатую заготовку Бурт чистит старым резцом, тринадцатую начинает новым. Если нет, я меняю пропорцию, Серт ставит ещё один тигель, и мы теряем неделю.
Одно зависит от другого. Зир от здоровья. Серт от Зира. Бурт от Серта. Ствол от Бурта. Грит от ствола и капсюля. Капсюль от ртути. Ртуть от Марта. Март от рынка, который молчит.
Я завернул комок обратно. Убрал в ящик. Закрыл.
Вечером снова спустился в шахту.
Западный штрек встретил тишиной. Не мёртвой, а рабочей. Ленц спал у стены, лопата лежала рядом. Грош сидел у ворота с кружкой воды. Эверт стоял у новой части канавы и светил фонарём вниз.
– Показывай, – сказал я.
Канава ушла на два шага вправо, вдоль стены. Дно каменное. Стенки глинистые, но плотные. Вода текла по новому участку ровно, без перехлёстов. Я наклонился. Поток узкий, но слышимый. Не журчание. Шёпот. Вода шла туда, куда мы её направили, и не сопротивлялась.
– У рогожи? – спросил я.
– Смотрите сами.
Я подошёл. Нижний край рогожи висел над полом на ладонь. Доски сухие. Лужи под стенкой не было. Камень тёмный, мокрый, но без стоячей воды.
– Эверт. Завтра можно не трогать?
– Завтра можно просто смотреть. Если утром уровень не вырастет, канава справляется сама.
– А если вырастет?
– Тогда Ленц вычерпывает ещё полдня.
Я кивнул. Посмотрел на рогожу в последний раз. За ней серебро. За серебром будущее, которое стоит больше всех стволов вместе взятых, если правильно его подать. Но для этого нужно, чтобы вода не вернулась.
Наверху двор уже засыпал. У казармы тлел фонарь. Олаф делал обход. Шаг тяжёлый, с задержкой на левом колене. Я слышал, как он прошёл вдоль забора, остановился у ворот. Постоял. Пошёл дальше. Собака за конюшней гавкнула и замолчала.
В кабинете я разложил на столе два листка. На одном число. Сто. На другом план по тиглю. Послезавтра малый. Через четыре дня большой. Через неделю первый резец. Если всё пойдёт.
Но шло не всё. Шло то, что мы могли контролировать. Вода, канава, сверло, резец. Ртуть мы контролировать не могли.
Кровать скрипнула. Потолок с трещинами. Запах углей от остывшей кузни. За стеной кто-то кашлянул. Через минуту тишина.
Грит сегодня стрелял на двухстах и попал два раза из трёх. Бурт начал чистовую и не сорвал кромку. Эверт продлил канаву и закрепил то, что вчера было удачей. Зир поправлялся. Функ мыл котлы и не смотрел на забор.
Десятый день после возвращения. Каждый из них похож на предыдущий. Каждый стоит чуть дороже.
Сон пришёл тяжело. Голова считала. Сто. Три дня. Двести шагов. Два шага канавы. Один комок ферромарганца. Послезавтра второй.
Ветер стукнул ставнем. За окном темнота без звёзд. Облака пришли с запада. Если ночью польёт, Эверт утром будет ругаться.
Но пока не лило.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 34. Одиннадцатый день

Том 3й: Право не бояться. Глава 34. Одиннадцатый день
Дождь начался под утро.
Я проснулся от стука по ставням. Не ровный, а рваный, порывами. Ветер гнал воду с запада, и капли били в дерево наискось, будто кто-то горстью бросал мелкие камешки. Потолок в трещинах. Запах сырости, который ещё вчера не чувствовался.
Первая мысль: Эверт.
Я оделся, не зажигая свечу. Натянул сапоги, накинул куртку, вышел в коридор. В казарме кто-то ворочался, но не просыпался. Лестница скрипнула.
Во дворе было темно и мокро. Фонарь у ворот мотался на ветру. Лужи уже стояли вдоль дорожки к кузне. Дождь был не сильный, но и не мелкий. Средний, упрямый, такой может идти полдня.
Шахтный вход встретил сыростью и гулом капель по камню. Я зажёг фонарь внизу и пошёл к западному штреку.
Замок поддался. Воздух холоднее вчерашнего. Сырее.
Эверт уже стоял у канавы. Присел, опустил руку. Я присел рядом.
Вода поднялась. Не на палец. На полпальца, может чуть меньше. Но вчера вечером канава справлялась сама, а теперь приток снова обгонял сток.
– Ночь? – спросил я.
– Дождь пошёл часа два назад. Верхний ручей даёт больше. Канава забирает, но не успевает.
Ленц сидел у стены на мешке. Лопата рядом. Грош ещё не пришёл.
– Сколько?
Эверт выпрямился. Вытер ладонь о штаны.
– К обеду станет ясно. Если дождь кончится к утру, канава отыграет разницу за три-четыре часа. Если нет, Ленц вычерпывает.
– Рогожа?
– Пока нормально. Нижний край мокнет, но не стоит в воде.
Я подошёл к рогоже. Ткань потемнела от влаги, но не висела в луже. Доски за ней чуть потемнели внизу. Ещё день такого дождя, и кайма подступит обратно.
– Эверт. Канаву не трогай. Ленц на вороте. Грош подменяет. Если к обеду уровень не упадёт, расширь правый выход ещё на полладони. Не глубже. Шире.
Он кивнул. Не спорил. Он и сам видел, что глубина уже нужная, а ширина пока нет.
Я поднялся наверх.
Дождь продолжался. Двор был пуст, только Олаф стоял под навесом у ворот и пил что-то горячее из кружки. Пар поднимался над глиной.
– Шахта? – спросил он.
– Вода вернулась. Не сильно. Эверт держит.
– Хуже будет?
– Если дождь не кончится к обеду.
Олаф отпил из кружки. Потом повернулся к кухне. Окно светилось жёлтым.
– Функ встал раньше Марты. Она пришла, а он уже разжёг очаг и грел воду.
Я промолчал. Олаф не спрашивал, что я думаю.
– Четвёртый день, – добавил он.
– Пусть греет.
Олаф допил и пошёл к казарме. Шаг тяжёлый, с привычной задержкой. Левое колено. Он никогда не жаловался, но в сырую погоду я замечал, как он переносит вес.
К семи часам дождь ослабел. Не кончился, а сменился мелкой взвесью, которая висела в воздухе и не столько мочила, сколько липла к лицу и одежде.
У кузни Бурт уже сидел над двенадцатой заготовкой. Колодки зажаты, масло налито, резец лежит на тряпке. Он не начинал. Ждал.
– Бурт.
– Барон. Готов. Но хочу спросить.
– Спрашивай.
– Если кромку поведёт на третьем проходе, останавливаюсь сразу?
– Да. Сразу. Не дотягивай. Лучше оставить грубую поверхность и доработать потом, чем сорвать кромку и потерять весь канал.
Он кивнул. Взял резец, повертел в пальцах. Привычка, которая появилась только в последний месяц. Раньше он просто брал инструмент и работал. Теперь прощупывал его каждый раз, будто считал оставшиеся проходы.
– Начну через час. Печь ещё не прогрелась.
Я оставил его и пошёл к печи Серта.
Серт перебирал уголь, как и вчера. Крупный направо, мелкий налево. Но движения были быстрее. Он готовился.
– Завтра? – спросил я.
– Завтра.
– Зир?
– Приходил полчаса назад. Сидел у стены. Ушёл сам.
– Как руки?
Серт вытер пальцы о фартук.
– Барон. Я смотрю на него каждый день. Вчера ровно. Сегодня ровно. Он не торопится. Это хороший знак.
– Плохой знак?
– Когда начнёт торопиться. Значит, либо хочет доказать, либо боится, что запретят.
Я задержался ещё на минуту. Печь пахла остывшим шлаком и сухим деревом. Серт разложил шамотные куски и заготовку для малого тигля. Маленький горшок, чуть больше двух кулаков. Руда лежала рядом в холщовом мешочке, перетёртая в крупный порошок. Уголь. Щепотка извести.
Завтра утром, если Зир подтвердит, Серт загрузит тигель, поставит в печь, а Зир даст три подхода горячего дутья. Через четыре-пять часов выемка. Если повторится первый результат, к вечеру у меня будет второй комок ферромарганца. Шесть-восемь унций суммарно. Достаточно для первой стальной плавки с добавкой.
– Серт. Если Зир после второго подхода скажет, что может третий, не отказывай. Но если я скажу стоп, стоп.
– Понял.
Я вышел. Дождь почти кончился. Облака тянулись с запада, низкие и серые, но между ними проступали светлые щели. Может, к обеду подсохнет. Может, нет.
У стрельбища стоял Раст. Один. Ствол на плече, ноги в мокрой траве. Мишень на двухстах шагах темнела на фоне леса. Грит ещё не пришёл.
– Раст. Сегодня?
– Зависит от ветра. Сейчас порывами. Если утихнет к девяти, начнём.
– А если не утихнет?
– Грит на двухстах при боковом ветре пока не потянет. Переведу его на сто пятьдесят и дам три оттуда. Не будет потерянным днём.
Я посмотрел на мишень. Мокрая, слегка покосилась. Земля вокруг столба раскисла.
– Раст. Если ветер будет и к обеду, ты будешь стрелять?
Он усмехнулся. Не весело. По-рабочему.
– Пять на четырёхстах. Ветер мне не мешает. Я его жду.
Вчера сто. Минус пять Раста – девяносто пять. Минус три Грита – девяносто два. Если Грит не стреляет останется девяносто пять.
Грит появился из-за казармы. Шёл быстро, ствол на руках. Увидел меня, замедлился.
– Барон.
– Раст решит по ветру. Слушай его.
Он кивнул. Встал рядом с Растом. Оба посмотрели на деревья. Верхушки гнулись. Порывы ещё шли, но реже.
Я ушёл к кабинету.
На столе два листка со вчерашнего вечера. Сто. И план по тиглю. Послезавтра стало завтра. Если утром Зир выдержит, к вечеру у меня второй комок. Через два дня Серт загрузит большой тигель с добавкой. Через четыре дня выемка. Через пять ковка первичного слитка. Через шесть Бурт попробует выковать резец по чертежу.
Если.
Я достал чертёж резца. Развернул. Утолщённое основание, двойной скос. Линии простые. Работа за ними сложная. Я провёл пальцем по контуру кромки. Если марганец войдёт в зерно правильно, кромка перестанет скалываться на тонкой линии. Она будет мяться, гнуться, но держать. Вместо четырёх стволов на один резец, двенадцать. Может больше.
Если не войдёт, чертёж останется бумагой. Другая форма не спасёт хрупкий металл.
Я свернул лист и убрал в ящик.
Лор пришёл раньше обычного. Мокрый, с капельками воды на плечах. Сел без приветствия. Листок. Карандаш.
– Барон. Шахта. Дождь поднял уровень на полпальца. Канава работает, но не справляется. Ленц на вороте с семи утра. Грош подменил в девять. Эверт говорит: если дождь кончится до обеда, к вечеру отыграем.
– А если не кончится?
– Тогда расширяем правый выход. Эверт уже прикинул, куда бить. Полладони шире, не глубже.
– Хорошо.
– Бурт. Начал первый чистовой проход двенадцатой. Сказал: кромка пока держит. Завтра второй проход. Вечером или послезавтра утром покажет.
– Знаю.
– Зир. Утром был у печи. Серт говорит: завтра малый тигель, если утро подтвердит.
– Согласен.
– Грит. Раст перенёс на позже. Ветер. Если утихнет, двести. Если нет, сто пятьдесят.
– Раст сам решает.
Лор записал. Перевернул листок.
– Функ. Четвёртый день на кухне. Олаф передал: встал раньше Марты, разжёг очаг, грел воду. Работает. Молчит.
– Олаф сказал ещё что-нибудь?
– Сказал: умный.
Я откинулся на стуле. Олаф не говорил «умный» как похвалу. Он говорил это как предупреждение.
– Пусть работает. Олаф пусть смотрит.
Лор помедлил. Потом добавил, не глядя в листок:
– Барон. Мальчишки от Олса по-прежнему нет.
Три дня. Арифметика была простая. Если от Марта не придёт ничего за три дня, Грит на кремень. Сегодня первый из трёх. Завтра второй. Послезавтра третий. Завтра же малый тигель, если Зир выдержит.
Всё совпадало не вовремя. Всё всегда совпадало не вовремя.
– Лор. Я не менял решение. Три дня. Если молчание продлится, Грит на кремень. Раст по три.
– Понял.
Он убрал листки. Не встал.
– Ещё кое-что. Олаф утром прошёл вдоль забора. У северного угла, где орешник ближе всего, нашёл свежую борозду в грязи. Узкая, глубокая. Каблук или палка. Шла от тропы к забору и обратно. Одна.
Я выпрямился.
– Когда?
– Ночью. Грязь свежая. Под орешником дождь бил слабее, глубокую борозду не размыло. Олаф говорит: кто-то подходил к забору, постоял и ушёл.
– Функ был в казарме?
– Да. Олаф подтвердил: заходил в казарму перед обходом, видел его на лавке около четырёх утра.
– Значит, не Функ.
– Не Функ.
Борозда у забора. Одна. Ночью. Кто-то подошёл с тропы, постоял и ушёл. Функ спал. Значит, это не для Функа. Или для Функа, но без его участия. Проверка. Кто-то проверял, стоит ли Функ у забора, как раньше. Не увидел. Ушёл.
Или не проверял Функа. Проверял что-то другое. Забор. Ворота. Обзор. Расстояние от орешника до стены.
– Олаф. Что он предлагает?
– Ничего не предлагает. Дальше ваше.
Я встал. Подошёл к окну. Двор. Дождь почти прекратился. Тим вёл строй к навесу, ждал, пока просохнет площадка. Хорст нёс корзину к печи. Дан чинил ремень возле казармы. Обычное утро.
Кроме борозды у северного забора.
– Лор. Олаф пусть закроет этот участок. Не колья. Не забор. Просто пусть Иг сегодня ночью посидит на башне и смотрит на северный угол. Не на дальний просвет, а на сам забор. Если кто-то придёт второй раз, я хочу знать, откуда и куда уходит.
– А если не придёт?
– Тогда ничего. Грязь высохнет. Борозда останется вопросом.
Лор записал. Встал. У двери обернулся.
– Барон. Если это был связной Функа, он теперь знает, что Функа нет у забора.
– Знаю.
– И что дальше?
– Дальше он либо придёт снова и попробует иначе, либо уйдёт. Если придёт, мы его увидим. Если уйдёт, канал мёртв. В обоих случаях Функ сидит на кухне.
Лор кивнул и вышел. Дверь скрипнула.
Я остался у окна. Облака раздвигались. Между ними проглядывало бледное небо. Ветер стихал.
Борозда в грязи. Связной проверял канал и не нашёл Функа. Теперь будет думать. Функ заболел, переведён, арестован, убит. Каждый из этих вариантов требует разного ответа. Если связной умный, он не придёт ещё раз в то же место. Если глупый, придёт.
Олаф не сказал «ждёт». Олаф сказал «умный». Про Функа. А про связного не сказал ничего.
К обеду дождь кончился. Облака ушли на восток, ветер сменился на северный, слабый и холодный. Лужи во дворе начали подсыхать по краям.
Я снова спустился в шахту.
Эверт сидел у канавы на корточках. Грош крутил ворот. Ленц отдыхал у стены, мокрый по пояс.
– Ну?
Эверт опустил палец в воду.
– Палец. Утром было полтора. Дождь кончился, приток ослаб. Канава отыгрывает.
– К вечеру?
– К вечеру вернёмся к вчерашнему. Если ночь будет сухая, послезавтра утром можно не трогать. Канава справится.
Я посмотрел на рогожу. Нижний край мокрый, но не в воде. Доски потемнели, но стояли ровно. За ними серебро. За серебром всё остальное, что стоит дороже любого ствола.
Наверху Раст и Грит уже стреляли.
Я услышал выстрелы от кабинета. Три, с паузами.
На стрельбище Грит стоял с пустым стволом и смотрел на мишень. Раст чистил чашку замка тряпкой.
– Ветер утих к одиннадцати, – сказал Раст. – Поставил на двести. Три.
– Результат?
– Первый правее, на палец. Два в круге. Лучше вчерашнего. Плечо не поднимает.
– Грит. Ты?
Грит повернулся.
– Второй раз проще, – сказал он. – Первый выстрел ещё ищу. Второй уже знаю.
– Третий?
– Третий надо думать. Иногда не успеваю.
Раст кивнул, подтверждая. Потом добавил:
– Ещё три дня. Потом можно думать о трёхстах. Если будет, чем стрелять.
Он не договорил. Не нужно было. Оба знали арифметику. Я тоже.
– Раст. Свои пять?
– Четыреста. Три в группе. Два правее, ветер дёрнул между выстрелами.
– Сколько?
Он прикинул.
– Девяносто два.
Девяносто два. Вчера сто. За день минус восемь. За одиннадцать дней после возвращения запас потерял больше сорока процентов. Если завтра Грит стреляет три и Раст пять, завтра вечером останется восемьдесят четыре. Если послезавтра не остановиться, ещё один такой день съест запас до семидесяти шести. На одном Расте по три в день от восьмидесяти четырёх почти месяц. На двоих по три – две недели.
– Раст. Завтра без изменений. Послезавтра решу.
Он кивнул и ушёл. Грит следом. Молча.
Вечером я зашёл к Зиру.
Он сидел у стены казармы, в том же месте, что и вчера. Руки на коленях. Глаза закрыты. Бледный, но спокойнее, чем три дня назад. Лицо не болезненное, а отдохнувшее.
– Зир.
Он открыл глаза.
– Барон.
– Завтра.
Он помолчал. Потом поднял обе руки, растопырил пальцы. Ровно. Ни одного дрожания. Подержал. Опустил.
– Готов.
– Серт сказал, три подхода. Малый тигель. Если после второго подхода что-нибудь не так, останавливаемся. Не обсуждаем. Просто останавливаемся.
– Понял.
Он не спорил. Не торопился. Не доказывал. Просто ждал завтрашнего утра, как ждут работу, к которой привыкли. Это было лучше, чем если бы он рвался.
Я вернулся в кабинет. Сел за стол. Достал чистый лист.
Написал: одиннадцатый день после возвращения. Дождь. Вода в штреке поднялась на полпальца, к вечеру вернулась к вчерашнему. Канава держит с запасом в полдня. Бурт начал первый чистовой проход двенадцатой, кромка пока цела. Грит стрелял на двухстах, два из трёх, лучше вчерашнего. Запас: 92. Завтра малый тигель. Борозда у забора.
Потом зачеркнул последние три слова. Записал отдельно, на другом листке. Положил в ящик, под чертёж резца.
Олаф сделал вечерний обход. Я слышал его шаг через стену. Тяжёлый, с паузой на левом колене. Остановился у ворот. Дольше обычного. Потом пошёл дальше.
У северного забора Иг сидел на башне и смотрел вниз. Функ спал в казарме. Дождь кончился. Звёзды проступали сквозь рваные облака.
Девяносто два. Завтра малый тигель. Послезавтра решение по Гриту. Через два дня большой тигель с добавкой, если второй комок будет. Через неделю первый резец, если марганец встанет в зерно. Через две недели тринадцатый ствол, если резец не сколется.
Если.
Кровать скрипнула. Потолок с трещинами. Запах сырости и остывшего угля. За стеной тишина. Ветер больше не стучал по ставням.
Где-то на тропе за орешником, может быть, стоял человек и решал, приходить ли завтра. Или уже ушёл. Или никогда не придёт.
Грязь к утру подсохнет. Борозда станет неглубокой, потом исчезнет. Как и всё, что не успеваешь удержать.
Сон не пришёл. Голова считала.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 35. Двенадцатый день

Том 3й: Право не бояться. Глава 35. Двенадцатый день
Ночь была сухая. Я понял это раньше, чем открыл глаза. Ставень не стучал, и в комнате не пахло сыростью, как накануне.
Оделся в темноте. Сапоги за ночь не просохли изнутри, и нога вошла в холодную кожу неохотно. Во дворе по краям луж стояла тонкая корка льда. У кузни, на самой большой, она хрустнула под каблуком.
Шахта встретила сухим холодом. Я зажёг фонарь у входа и пошёл к западному штреку.
Эверт сидел на корточках у канавы. Не присел только что, а сидел давно: рядом стояла остывшая кружка.
– Ушла, – сказал он, не оборачиваясь.
Я присел рядом. Вода едва покрывала дно. Вчера вечером стояла на палец.
– За ночь?
– Дождь кончился к обеду, приток сверху иссяк к полуночи. Дальше канава работала на сухом ручье. Забрала всё, что было.
Ленц спал у стены, подложив под голову мешок. Грош крутил ворот вхолостую, без нужды, просто чтобы не мёрзнуть.
– Сегодня не трогаем?
– Сегодня смотрим. Если к вечеру не польёт, завтра вычищу дно от ила. Но это не горит.
Я подошёл к рогоже. Нижний край висел над полом на две ладони. Доски сухие, светлее вчерашних. За ними серебро, за серебром всё остальное. Я постоял, послушал, как капает где-то в глубине штрека, и поднялся наверх.
У печи Серт уже всё разложил. Малый тигель на шамотной подложке, рядом мешочек с перетёртой рудой, уголь, щепоть извести в глиняной плошке. Печь дышала ровным жаром. Серт топил с ночи.
– Зир?
– Пришёл. Греется. Руки смотрел утром. Ровные.
Зир сидел у стены, ближе к печи, чем обычно. Грел ладони. Увидел меня, встал. Не быстро.
– Барон.
– Покажи.
Он поднял обе руки, растопырил пальцы, подержал на счёт десять. Ни одного срыва. Опустил.
– Серт загружает. Ты три подхода. После второго смотрим. Если что не так, останавливаемся. Без разговоров.
– Помню.
Серт уложил руду с углём и известью в тигель, прижал, поставил в самый жар. Зир встал к мехам. Меха были старые, с кожаной заплатой у носка. Он проверил ход рычага, кивнул Серту и начал качать.
Первый подход я отсмотрел от начала до конца. Зир качал ровно, не частил. Серт держал тигель в ядре пламени, подкладывал уголь по краям, не сбивая жар. Через четыре минуты Серт поднял руку. Зир отпустил рычаг.
– Отдых, – сказал Серт. – Сколько надо.
Зир сел. Я смотрел на его руки. Пока ровные.
Я оставил их и пошёл к Бурту. Плавка была не быстрой, между подходами стоял почти час отдыха, и за этот час я успевал к кузне и обратно.
Бурт уже работал. Двенадцатая заготовка зажата в станке, резец на каретке. Стружка тонкая, витая, ложилась на поддон ровной горкой. Бурт крутил привод медленно, не нажимая.
– Второй проход?
– Иду. – Он не оторвался от работы. – Кромка держит.
Я проверил даром. Резец входил в металл чисто. Но трещина в теле стержня подошла ближе к рабочему краю, чем вчера. На этот ствол хватит. На следующий нет.
– У дульного среза не дотягивай. Останется грубо, доведу сам.
– Знаю.
Он прошёл ещё ладонь канала. Стружка не рвалась, шла лентой. Значит, резец пока режет, а не дерёт.
– К вечеру закончу чистовую. Утром зачистка. Потом ваша доводка.
Я вернулся к печи на второй подход.
Зир уже стоял к мехам. Качал. Серт смотрел в тигель через закопчённое стекло, прикрыв глаза ладонью. Жар шёл белёсый по краям, плотный.
Второй подход был чуть короче первого. К концу Зир качал медленнее. Не сбивался, но медленнее. Серт поднял руку. Зир отпустил рычаг и отступил на шаг.
– Руки, – сказал я.
Он поднял их. Растопырил пальцы. Бледнее, чем утром. Подержал. Опустил.
Серт посмотрел не на Зира. На меня. Ждал.
– Зир. Можешь третий?
Он не ответил сразу. Сжал кулаки, разжал, посмотрел на пальцы, словно считал по ним.
– Могу.
– Не «хочу». Можешь?
– Могу один. Не два.
Это был честный ответ. Я кивнул Серту.
– Третий. Последний. После него выемка.
Зир сел отдыхать. Я вышел во двор. Солнце поднялось над гребнем, низкое, без тепла, но небо чистое. Лужи подсыхали по краям. Тим гонял строй у навеса. Хорст таскал глину к сушилке. Обычное утро.
До стрельбища я дошёл к десяти.
Грит стоял на позиции. Мишень на двухстах, дальше вчерашней на полшага: Раст перенёс заново, чтобы грунт не размяк под столбом. Раст чистил замок тряпкой у своего места.
– Ветер?
– С утра слабый. Ровный. Хороший день для третьего раза.
Грит зарядил. Порох, пыж, пуля, шомпол, капсюль. Руки шли спокойнее вчерашнего. Он уже не торопил себя, не зажимал шомпол.
– Первый пристрелочный, – сказал Раст, не глядя на него. – Не жди группы. Найди ветер.
Грит поднял ствол. Замер. Выдохнул. Нажал.
Дым ушёл влево, слабо. Раст прищурился.
– Чуть выше центра. Левее на палец. Плечо держишь лучше.
Грит перезарядил. Медленнее. Прижал приклад ниже, чем в первый раз. Второй выстрел.
– Центр. В круге.
Третий он заряжал, уже зная, что делает. Поднял, замер дольше обычного, нажал.
– Правее центра. Полпальца. – Раст помолчал. – Три в круге. Вчера два. Ты понял двести.
Грит не улыбнулся. Просто запомнил. Протянул ствол.
– Грит. Завтра то же. Не лезь на триста, пока двести не станет привычкой.
– Понял.
Он ушёл. Раст забрал ствол, протёр чашку, осмотрел замок и закинул ружьё на плечо.
– Барон. Девяносто два минус три. Восемьдесят девять. Мне пять.
– Не считай вслух.
Он усмехнулся, по-рабочему, без обиды, и пошёл к четырёмстам. Я остался у позиции и слушал. Один. Два. Три с паузой. Четвёртый. Пятый. Я не пошёл смотреть мишень. Раст не приходит жаловаться, а ветер не менялся.
Восемьдесят четыре.
Вчера девяносто два, позавчера сто. По восемь в день на двоих. Если завтра решу оставить Грита на капсюле, к вечеру семьдесят шесть. На одном Расте по три в день это почти месяц. На двоих две недели. Завтра третий день молчания. Завтра решать.
Я вернулся к печи к третьему подходу.
Зир стоял к мехам. Серт держал тигель. Это был тот подход, после которого либо комок, либо ничего. Зир качал ровно, но я видел: каждый ход даётся ему дороже предыдущего. На третьей минуте плечо у него пошло чуть вниз, и Серт поднял руку.
– Хватит. Цвет дошёл.
Зир отпустил рычаг и сел прямо на пол, у стены. Не от слабости, а потому что больше не нужно было стоять. Я подошёл, присел напротив.
– Руки.
Он поднял. Пальцы дрогнули. Едва. Раз. Потом выровнялись. Он сам это увидел и опустил руки на колени.
– Один раз, – сказал он.
– Один раз это не дрожь. Это усталость. Отдыхай.
Серт ждал, пока тигель постоит. Потом взял щипцы, вынул, поставил на каменную плиту. Дал остыть. Краснота сходила медленно, через вишнёвый к тёмному.
Когда тигель остыл настолько, что его можно было разбить, Серт постучал по краю молотком. Шамот треснул и отвалился кусками. Внутри лежал комок. Тёмный, губчатый, с расплющенным боком, как тот, что лежал у меня в ящике. Я взял его в руку. Тяжёлый. Холодный снаружи, тёплый изнутри.
Я проверил даром. Зерно плотное, марганец вошёл в железо, лишнего шлака немного. Тот же сплав, что и в первый раз. Может, чуть чище.
– Серт. Сколько?
Он положил комок на рычажные весы рядом с первым. Стрелка качнулась.
– Около трёх унций. Первый был чуть больше четырёх. Вместе семь.
Семь унций. Достаточно для первой стальной плавки с добавкой. Я завернул оба комка в одну тряпку.
– Зир. Ты сделал.
Он кивнул. Не из гордости. Так кивают, когда заканчивают работу, к которой шли долго и которую боялись не закончить.
– Три дня отдыха, – сказал я. – Серт без тебя продолжит на бронзе. К печи не подходи. Если руки попросят работы, носи уголь. Не больше.
– А большой тигель?
– Большой тигель через два дня. Без тебя. Меха будут держать люди Серта, а я возьму на себя металл и жар, если температура просядет. Один раз я это вытяну. Тебя я берегу не на эту плавку, а на следующие.
Зир посмотрел на меня. Хотел спорить, я видел. Но не стал. Откинул голову к стене и закрыл глаза.
Я поднялся наверх с двумя комками в тряпке.
После обеда зашёл Лор. Мокрых плеч сегодня не было: подсохло. Сел, разложил два листка, карандаш.
– По порядку?
– Давай.
– Шахта. Вода ушла за ночь почти вся. Эверт говорит: канава справляется сама, завтра вычистит дно. Рогожа сухая.
– Знаю. Дальше.
– Малый тигель. Зир выдержал три подхода. Серт передал: второй комок около трёх унций. Вы забрали оба.
– Семь вместе. Хватит на плавку с добавкой. Большой тигель через два дня, без Зира.
Лор записал.
– Бурт. Чистовую двенадцатой почти закончил. Кромка цела. Утром зачистка, потом ваша доводка.
– Согласен.
– Грит. Третий день на двухстах. Раст говорит: три в круге, лучше вчерашнего. Запас?
– Восемьдесят четыре.
Он записал, не переспросив. Перевернул листок.
– Функ. Кухня. Пятый день. Утром почистил очаг, наколол щепы, грел воду. Молчит. Олаф сегодня сказал не «ждёт». Сказал «привык».
– Привык, – повторил я.
– Олаф пояснил: человек, который притворяется, через пять дней начинает уставать от притворства. Делает лишнее движение. Функ лишнего не делает. Олаф думает, он перестал ждать сигнала.
– Или научился ждать незаметно.
– Олаф это тоже сказал.
Я потёр лоб. От Функа толку как от свидетеля было всё меньше. Канал, который через него шёл, молчал четыре дня. Связной не нашёл его у забора и не пришёл снова.
– Иг. Северный угол. Ночь.
Лор заглянул в листок.
– Иг просидел на башне до света. Луны не было, но иней светлел на земле, и у северного угла он видел силуэты у забора. Никто не подходил. Под утро прошёл олень, хрустнул коркой у орешника и оставил след, Иг проверил днём, это олень. Борозды второй нет.
– Старая?
– Высохла. Края осыпались. Олаф сказал: к завтрашнему дню её не будет видно.
Значит, связной не вернулся. Или вернулся, но не к забору, а к чему-то другому, чего мы не заметили. Или ушёл. Канал, если он вообще был, замолчал. Я не любил вопросы, которые закрываются сами собой, без ответа. Они оставляют привычку смотреть в ту сторону, где уже ничего нет.
– Иг сегодня пусть спит. На башню поставь другого. Северный угол держим ещё две ночи, потом снимаем.
– А если за две ночи кто-то придёт?
– Тогда мы его увидим, и вопрос станет ответом. Если нет, забудем про орешник.
Лор кивнул, убрал листки, но не встал.
– Барон. Завтра третий день. От Олса по-прежнему ничего.
– Я помню.
– Грита на кремень?
– Если до завтрашнего вечера от Марта не придёт ртуть, да. Грит на кремень, на двести. Раст на капсюле, три в день. Грит будет учиться медленнее и хуже, но не встанет.
– А Раст?
– Раст останется тем, кто умеет. Один такой стрелок дороже десяти учеников. Его капсюли я трачу спокойнее, чем чьи угодно.
Лор записал последнее, встал, у двери обернулся.
– На большом тигле вы держите металл сами. Зир три дня не у печи. Если на плавке что-то пойдёт не так, второго мага рядом не будет.
– Знаю.
– И если вас на этой плавке выжмет, день вы потеряете.
– День я потерять могу. Зира на месяц не могу. Иди.
Он вышел. Дверь скрипнула.
Я достал тряпку с двумя комками, развернул, положил рядом. Семь унций тёмного губчатого металла, ради которого Зир пять дней сидел у стены и сегодня дошёл до первой дрожи на третьем подходе. На большой тигель этого хватит. На резец с утолщённым основанием и двойным скосом, который, если марганец встанет в зерно правильно, перестанет скалываться на тонкой линии. Двенадцать стволов вместо четырёх. Может, больше.
Я свернул комки обратно, убрал в ящик, под чертёж резца.
Вечером снова спустился в шахту. Канава шептала в темноте, тонко и ровно. Эверт уже ушёл наверх, у штрека сидел один Ленц, чистил лопату о камень. Рогожа висела сухая. Я постоял у досок и поднялся.
Двор засыпал. У ворот стоял не Олаф, а молодой из второй группы, прямой, замёрзший. Олаф делал обход вдоль забора. Я слышал его шаг, тяжёлый, с задержкой на левом колене. Он дошёл до северного угла, остановился дольше обычного, постоял у орешника и пошёл дальше. На башне темнел силуэт нового дозорного. Функ спал в казарме.
В кабинете я разложил листок. Записал: двенадцатый день после возвращения. Сухо. Вода в штреке ушла, канава держит сама. Зир выдержал три подхода, второй комок три унции, вместе семь, хватит на плавку с добавкой. Зир на три дня от печи. Большой тигель через два дня, меха держат люди Серта, металл держу сам. Бурт почти закончил чистовую двенадцатой. Грит три в круге на двухстах. Запас восемьдесят четыре. Северный угол тихо.
Под последней строкой я дописал отдельно, помельче: завтра третий день. Если молчание, Грит на кремень.
Свеча оплыла. Я подрезал фитиль.
Семь унций в ящике. Зир у стены казармы отлёживает руку. Бурт у горна гасит угли. Канава внизу шепчет в темноте, и вода идёт туда, куда мы её направили. Через два дня большой тигель, и если мне придётся держать металл без Зира, меня может выжать на день. День я отдать готов.
Кровать скрипнула. Потолок с трещинами. Запах остывшего угля. Ставень молчал, ветер не вернулся. За забором, у орешника, грязь подсыхала, и старая борозда к утру должна была исчезнуть совсем.
Сон пришёл не сразу. Голова считала. Семь унций. Восемьдесят четыре. Два дня до большой плавки. Три комка вместо двух не будет: Зир отдыхает, и это правильно. Завтра третий день молчания, и завтра решать про кремень.
Но это завтра. А пока в ящике лежало семь унций, которых вчера ещё не было.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 36. Тринадцатый день

Том 3й: Право не бояться. Глава 36. Тринадцатый день
Утро я начал с того, чего не хотел делать.
Грит стоял у навеса. Ствол на руках, кремнёвый замок, тусклый от старой смазки. Раст рядом, с капсюльным на сгибе локтя. Оба знали, зачем я пришёл так рано.
– Ртути нет, – сказал я. – Третий день. Грит, ты на кремень.
Грит кивнул. Не дрогнул. Только пальцы сжались на ремне.
– На двести?
– На двести. То же место. Кремень даёт осечку чаще, удар по пуле приходит позже, и ты будешь сбивать прицел. Не оттого, что разучился. Оттого, что замок другой. Перестрой руку под него.
– А капсюльный?
– У Раста. Один такой стрелок мне дороже двух учеников. Его колпачки я трачу спокойнее, чем чьи угодно.
Раст не сказал ничего. Протёр чашку тряпкой, проверил кремень у Грита большим пальцем, поправил зажим.
– Сухой, – сказал он. – Сегодня хоть погода даёт. Иди пристреляйся вхолостую, пощёлкай. Привыкни к задержке.
Грит ушёл к позиции. Щёлкнул замком раз, другой. Искра ушла в пустую полку. Он смотрел не на мишень, а на руки.
Восемьдесят четыре. Минус три Раста сегодня. Восемьдесят один. Грит на кремне капсюль не ест. Запас перестал течь в два ручья. Хоть так.
Я оставил их и пошёл к печи.
Серт уже выгребал золу из-под малого тигля, вчерашнего. Зир сидел у стены, дальше от жара. Бледный, но не больной. Отдыхал.
– Зир. Сегодня не подходишь к печи. Я сказал три дня.
– Я не подхожу. Сижу.
– Серт на бронзе один потянет?
– Потяну, – отозвался Серт, не оборачиваясь. – Бронза не сталь. Жар держать проще. Зир мне на бронзе и не нужен.
Я подошёл к ящику в углу, где под старой рогожей лежал тигель побольше. Шамотный, в три кулака, с толстой стенкой. Завтра в него пойдёт сталь с добавкой. Семь унций ферромарганца ждали в моём ящике, в кабинете, завёрнутые в одну тряпку.
– Серт. Завтра большой. Меха держат твои люди. Жар и металл беру на себя.
Серт выпрямился. Вытер ладони.
– Барон. Я не маг. Но я у печи тридцать лет. Если вы потянете жар даром на всю плавку, вас после неё не будет видно день.
– Знаю.
– Я говорю не чтобы спорить. Я говорю, чтобы вы заранее назначили, кто за вас держит двор, пока вы лежите.
Он был прав. Я не любил, когда люди оказывались правы в том, о чём я уже думал ночью.
– Олаф держит двор. Лор держит людей. Это и так их работа.
Серт кивнул и вернулся к золе.
К кузне я зашёл, когда печь у Бурта уже дышала. Двенадцатая заготовка в станке. Бурт снимал последнюю стружку с чистового прохода, тонкую, как волос.
– Заканчиваю, – сказал он, не отрываясь. – Кромка дошла. Резец не сорвался.
– Покажи край.
Он остановил привод. Я провёл даром по каналу. Стенка ровная, без задиров. У дульного среза грубее, как я и велел, доведу сам. Тело старого резца я тоже прощупал, по привычке. Трещина дошла до рабочей кромки. Ещё один проход эта сталь не вытянет.
– Бурт. Резец отложи. Не трогай больше. Он своё отдал.
– А тринадцатый?
– Тринадцатый ждёт нового. Если завтра плавка даст металл, через неделю выкуешь резец по чертежу. До тех пор кузня стоит на доводке и сборке, не на ковке ствола.
Он положил резец на тряпку. Постоял над ним секунду, будто прощался. Потом убрал в ящик и закрыл крышку.
К полудню от стрельбища пришли выстрелы. Глуше, чем у капсюля, с задержкой. Кремень.
Грит стоял с пустым стволом. Раст ходил к мишени и обратно.
– Ну? – спросил я.
– Первый ушёл вниз, – сказал Раст. – Он ждал капсюля, а замок ударил позже, и он дёрнул ствол к земле. Два следующих собрал. Не в круг, но рядом. Завтра будет лучше. К послезавтра привыкнет.
– Грит?
Грит обернулся. Лицо красное от пороховой гари.
– Долго, – сказал он. – Пока полка вспыхнет, пока дойдёт. Целишься дважды. Один раз глазом, второй раз ждёшь, чтобы не сбить.
– Это и есть кремень. Все так стреляли до тебя. Привыкнешь.
Он не ответил. Перезарядил. Долго сыпал на полку. Раст молча смотрел.
Восемьдесят один. Грит не считается. Раст утром взял три. Я не пошёл проверять четыреста. Раст не приходит жаловаться.
Внешнее молчание сломалось не вестью, а человеком у ворот.
Я возвращался от стрельбища, когда у ворот стоял не один молодой из второй группы, а двое, и между ними чужой. Мокрый по колено, в дорожной куртке, лицо знакомое по Серой Броде. Возчик Кесселя. Не Олс, не Эртан. Возчик.
Олаф уже шёл к нему от казармы.
– Барон, – возчик стянул шапку. – От Марта. Велел в руки.
Он протянул сложенный вчетверо листок, влажный по краю. Я развернул. Почерк Марта, торопливый, без обычной аккуратности.
«Ртути нет и не будет старым путём. Южный канал закрыт не ценой. Люди приходили к моему поставщику раньше меня и взяли всё, что было, и сказали, что возьмут впредь. Кто – пишу не здесь. Олс везёт длиннее. Жди его. Береги порох».
Я прочитал дважды. Сложил.
– Олаф. Покорми его, дай сухое. Назад поедет утром, не сегодня.
Возчик ушёл с молодым к кухне. Олаф остался.
– Плохо? – спросил он.
– Ртуть не задержалась. Её перекупили раньше Марта. Тот, кто перекупил, сказал, что будет брать и дальше.
Олаф смотрел на меня бельмом и здоровым глазом сразу, как умел только он.
– Значит, мы не ждём поставку. Мы ждём, когда тот, кто забрал ртуть, объявится сам.
– Да.
Он помолчал. Потом сказал то, чего я ждал от него с самого утра, но что он держал до вечера.
– Барон. Ночью был второй.
Я повернулся к нему.
– У северного угла?
– Нет. Дальше. Не у забора. На западном склоне, над шахтным выходом. Иг сидел на башне, как вы велели, смотрел северный угол. А этот пошёл не к углу. Иг увидел его сбоку, у самого края обзора, и потерял за гребнем.
– Когда?
– Перед рассветом. Иг не уверен в часе. Луны не было.
– Один?
– Видел одного. Это не значит, что один.
Мы пошли к западному склону вдвоём. Олаф впереди, я следом. Земля подсохла сверху, но под ней держалась сырость. У края гребня, там, где склон падал к шахтному устью, трава была примята. Не борозда, как у забора. Лёжка. Кто-то лежал тут, на животе, и смотрел вниз. Отсюда был виден вход в шахту, тропа от него к кузне и угол двора, где стояли крытые навесы.
Не забор он мерил. Не ворота. Шахту.
Я присел у лёжки. Примятая трава ещё не поднялась. Рядом, в грязи у камня, остался отпечаток локтя и носка сапога. Сапог хороший, городской, не крестьянский чёбот. Шов на ранте ровный.
Человек лежал головой к устью, ногами к гребню, чтобы при нужде откатиться за край и встать уже невидимым снизу. Трава примята не пятном, а вытянуто, как мнётся под телом, которое раз-другой переложилось. Ночь стояла холодная. Он пролежал в этом холоде час, может два, ради того, что ему нужно было сосчитать.
– Что отсюда видно ночью, – спросил я. Не Олафа. Себя.
Олаф ответил всё равно.
– Фонарь у устья. Кто с ним входит, кто выходит. Если светит, видно, сколько раз открыли дверь. Днём видно тропу и людей. Ночью только огонь.
– Значит, он считал не людей. Людей ночью не сочтёшь. Он считал, когда шахта живёт. Утром, в обед, к ночи. Сколько раз спускаются, сколько носят.
– Зачем ему это.
– Чтобы знать, когда у устья пусто. Когда можно спуститься самому и не встретить никого.
Олаф постоял, глядя вниз на тёмный зев входа.
– Тогда он придёт не смотреть. Он придёт внутрь.
– Олаф. Он смотрел шахту.
– Я вижу.
– Не Функа он искал. И не забор. Он считал, сколько людей входит в шахту и сколько выходит, и куда идёт тропа от устья.
Олаф провёл пальцем по краю отпечатка.
– Городской сапог. Шов как у того, кого Крис рисовал. Клиновидная борода, шрам у уха.
– Может, он. Может, другой такой же.
Я встал. Снизу, от устья, доносился ровный шёпот канавы. Рогожа висела там, в темноте, над сухими досками, и за досками лежало серебро, о котором не должен был знать никто, кроме узкого круга. А кто-то лежал на этом склоне перед светом и смотрел на вход, считая людей.
Серебро могло утечь не через Функа. Через любого, кто проболтался в Серой Броде про «непонятную породу». Через Дана, который не знал, что вёз. Через слух, который не нуждается в предателе.
– Олаф. С сегодняшней ночи смотрим не северный угол. Смотрим западный склон. Иг на башню, второй человек ниже, у кузни, чтобы видеть гребень снизу. Если он придёт третий раз, я не хочу его спугнуть. Я хочу знать, куда он уходит.
– Взять его не хочешь?
– Не сейчас. Один взятый разведчик скажет, что послан смотреть. Я и так знаю, что послан. Мне нужен не он, а тот, к кому он ходит с тем, что увидел.
Олаф кивнул. Ему это было ближе, чем мне. Он всю жизнь ловил людей, а не плавил металл.
– А Функ?
– Функ на кухне. Если канал ожил снова, он ожил не через забор и не через Функа. Он ожил через шахту и слух. Функ нам теперь не приманка. Функ теперь просто человек, который не должен болтать.
Лор пришёл после обеда, как приходил каждый день. День стоял сухой. Сел, разложил листок, карандаш. Я уже знал, что слушать буду вполуха: голова была на западном склоне.
– По порядку?
– Давай.
– Грит на кремне. Раст подтвердил: первый ушёл вниз, два собрал рядом. Завтра привыкнет. Запас восемьдесят один, считаю без Грита.
– Дальше.
– Зир на отдыхе, к печи не подходит. Серт на бронзе один. Большой тигель завтра, меха держат его люди.
– Знаю. Бурт?
– Чистовую двенадцатой кончил. Старый резец отложил. Тринадцатый ждёт нового.
Я кивал, и Лор видел, что я не здесь. Он дописал строку и не перевернул листок.
– Барон. Вы про склон думаете.
– Думаю.
– Скажите, что записать про склон, чтобы я знал, чего двору ждать. Люди уже шепчутся, что Олаф с утра ходил к гребню и осматривал траву.
Я подумал. Слишком много правды двору давать было нельзя. Серебро держали трое, кроме меня: Эверт, Олаф, Лор. Грош и Ленц знали про «непонятную породу», но не про серебро. Если по двору пойдёт, что чужой считает шахту, к шёпоту про породу прибавится шёпот про то, ради чего чужой считает.
– Запиши коротко: у северного периметра ночью был чужой ход, наблюдение усилено. Про склон, про устье, про рогожу не пиши. Двору хватит того, что Олаф смотрит.
Лор записал ровно эти слова и убрал листок.
– И ещё, – сказал он, вставая. – Если завтра большой тигель вас выжмет, а ночью придёт тот же чужой, двор будет держать Олаф, а не вы. Я хочу, чтобы вы это сказали Олафу сами, при мне, сегодня. Чтобы завтра ночью никто не ждал вашего слова.
Он был прав во второй раз за день. Я не любил это, но он был прав.
– Скажу. После ужина.
Вечером я снова спустился в штрек. Ленц чистил лопату о камень, Грош сматывал верёвку с ворота. Эверт стоял у канавы.
– Сухо? – спросил я.
– Сухо. Канава вычистила дно. Вода едва на пальце. Если не польёт, держится сама.
– Эверт. Завтра не пускай к устью лишних. Только своих. Грош, Ленц, ты. Если кто чужой спросит дорогу к шахте, гони к воротам, не показывай тропу.
Он посмотрел на меня внимательнее.
– Кто-то смотрел?
– Кто-то смотрел.
Эверт не стал спрашивать больше. Он работал в чужих шахтах у чужих баронов и знал, что находку стерегут не от воды.
Наверху двор засыпал. У ворот стоял часовой, прямой и замёрзший. Олаф делал обход, и шаг его, тяжёлый, с задержкой на колене, шёл сегодня не вдоль забора, а к западному гребню. На башне темнел Иг. Функ спал в казарме.
В кабинете я разложил листок Марта рядом с чистым. Записал: тринадцатый день. Третий день молчания. Грит на кремень, Раст на капсюле, запас восемьдесят один. Ртуть перекуплена раньше Марта, южный канал закрыт силой, не ценой. Большой тигель завтра, металл держу сам. Второй ночной ходок смотрел не забор, а шахту с западного склона.
Под последней строкой дописал отдельно, мельче: серебро, возможно, уже не тайна.
Я долго смотрел на эту строку. Потом не стал зачёркивать.
Восемь дней молчания я считал ожиданием. Канал, который замолчал, я вычеркивал. Борозду у забора списывал на оленя и сухую грязь. А всё это время кто-то не ждал, а готовился: перекупал ртуть, чтобы у меня кончился порох не от боя, а от арифметики, и считал людей у моей шахты, чтобы знать, где у меня лежит то, ради чего стоит прийти.
Тот, кто умеет сушить запас врага без единого выстрела, не молодой фанатик. И не вор.
Свеча оплыла. Я подрезал фитиль.
Семь унций в ящике. Завтра большой тигель, и если меня выжмет, день я отдам. День. А ночью, пока я буду лежать пустой, кто-то третий раз ляжет на западном склоне и посчитает, сколько нас входит в шахту.
Кровать скрипнула. Потолок с трещинами. Запах остывшего угля. За стеной ровно дышала казарма.
Молчание кончилось. Оно не было пустым ни одного дня.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 37. Большой тигель

Том 3й: Право не бояться. Глава 37. Большой тигель
Я не спал толком и встал раньше всех.
Перед большой плавкой надо не выспаться, а собраться. Это разные вещи. Я знал по бронзе, по стали, по всем долгим работам даром: тело можно заставить, если голова заранее знает, куда и сколько уйдёт.
Семь унций ферромарганца лежали в тряпке у меня в руке, когда я подошёл к печи. Тёмные, губчатые, не по виду тяжёлые. Серт уже разогрел горн с ночи. Большой тигель стоял на шамотной подложке, рядом колотая шихта: куски прошлой тигельной стали, древесный уголь особого пережога, известь в плошке.
– Меха кто? – спросил я.
– Хорст и двое от меня, – сказал Серт. – Посменно. Зир не нужен. Дутьё держат руки, жар держите вы.
Зир всё-таки пришёл. Сел у дальней стены, где вчера. Я не стал гнать. Пусть смотрит. Маг, который умеет смотреть на чужую работу и не лезть в неё, полезнее мага, который рвётся помогать.
– Ты сегодня уголь не носишь, – сказал я ему. – Сегодня ты вообще ничего не делаешь. Сиди.
Он кивнул.
Серт уложил шихту в тигель слоями. Сталь, уголь, ещё сталь. Ферромарганец я отдал ему сам, по куску, и он вмял оба комка в середину загрузки, прижал, присыпал углём сверху. Известь пошла последней, тонким слоем. Крышку из шамота притёрли по краю, оставили продух.
Я смотрел, как он работает, и сверял про себя. Слишком много угля рядом с марганцем, и сталь возьмёт лишний углерод, станет хрупкой. Мало, и марганец уйдёт в шлак, не свяжется. Серт не знал слов «углерод» и «шлак» так, как знал их я, но руки его за тридцать лет у печи нашли ту же меру без слов, и я не поправил ни одного его движения. Поправлять мастера, который делает верно, значит сбивать его, а не учить.
– Ставь, – сказал я.
Двое подняли тигель щипцами и опустили в ядро горна. Хорст встал к мехам. Качнул. Жар дохнул вверх, белёсый по краям.
Я взял металл даром не сразу. Сначала дал печи поднять тигель до своего предела, до того тепла, какое держит уголь и дутьё без меня. Это сберегало силы. Только когда край шихты пошёл вишнёвым, а середина не успевала за ним, я вошёл.
Дар у меня слабый по меркам магов. Но он не для того, чтобы швырять огонь. Он для того, чтобы держать там, где железо само не держит. Я не грел тигель целиком. Я выравнивал. Тянул тепло из перегретого края в холодную середину, держал зерно от перегара, не давал углероду уйти лишку, как ушёл бы он сам, без присмотра.
Это была не вспышка. Это была борьба против течения, ведро за ведром, час за часом.
– Хорст, ровнее, – сказал Серт. – Не частить. Долго стоим.
Я потерял счёт времени быстро. У большой плавки нет минут, есть только цвет. Вишнёвый. Светло-вишнёвый. Жёлтый по краям. Я держал, и где-то на втором часу почувствовал первое: спина перестала быть спиной, стала весом, который надо нести. На третьем часу пот шёл не от жара. Жар я как раз держал. Пот шёл изнутри.
Серт менял людей у мехов. Хорст, потом двое его, потом снова Хорст. Меня сменить было некому.
Я держал не ровно. Дар не свеча, его не выставишь на одну высоту и не отойдёшь. Он то проседал, и тогда середина тигля темнела и тянула к себе углерод, и я нагонял, выбирая жар из перегретого края; то я перебирал, и зерно начинало гореть, и я отпускал. Между этими двумя ошибками была узкая полоса, и я шёл по ней третий час, как идут по бревну над водой: не быстро, не красиво, лишь бы не оступиться.
Хорст у мехов взмок насквозь. Рубаха на спине потемнела, прилипла. Он качал и не смотрел по сторонам, считал ход рычага про себя, чтобы держать темп, который велел Серт. Один из людей Серта сменил его, и Хорст отошёл к стене, сел, опустил руки между колен. Меха выматывали тело. Меня выматывало то, чего тело не понимало и потому не умело беречь.
– Воды Хорсту, – сказал Серт, не отрываясь от стекла. – И мне потом.
Про меня он не сказал. Знал, что пить во время работы даром нельзя, собьёшься на глотке. Я держал.
Зир встал от стены. Подошёл ближе, не вплотную.
– Барон. Дайте я подержу дутьё хоть руками. Не даром. Руками.
– Сядь.
– Я только меха.
– Сядь, Зир. Мне нужны твои руки целыми на следующие плавки, а не растраченными сегодня. Если ты сейчас надорвёшься на мехах, потом будет хуже. Сядь.
Он сел. На этот раз медленнее, чем велели.
Серт глянул в тигель через закопчённое стекло, прикрыв глаза ладонью.
– Пошло, – сказал он тихо. – Середина дошла до края. Светлеет ровно.
Я почувствовал это раньше, чем он сказал. Зерно перестало бороться. Марганец вошёл в железо, связал то, что без него ушло бы в шлак и пустоту. Сталь стала однородной по всему телу тигля. Не пятнами, как у первых плавок, а сплошь.
– Ещё четверть часа, – сказал я. Голос вышел не такой, как хотел. Глуше.
Четверть часа я держал на остатке. Это было хуже всего. Когда уже почти, когда осталось не свалить, а донести. Спина горела, пальцы на правой руке свело, хотя я ими ничего не держал. Дар не в пальцах, но тело не знает этого и сводит то, что ближе.
– Снимай, – сказал Серт.
Двое подняли тигель щипцами, понесли к изложнице. Я отпустил металл.
Отпустить хуже, чем держать. Пока держишь, ты внутри работы, и она тебя несёт. Отпустил – и работа уходит, а ты остаёшься со всем, что отдал. Стена качнулась. Я сел прямо там, где стоял, на земляной пол, спиной к каменной кладке. Не от слабости в ногах. От пустоты.
Зир оказался рядом первым. Не Серт.
– Воды, – сказал он кому-то. Мне: – Голову не опускайте. Дышите ртом.
Я знал это лучше него. Дышал ртом и не опускал голову.
Серт лил металл в изложницу. Я слышал шипение, видел красный отсвет на потолке. Слиток выходил длинный, под заготовку. Сталь с марганцем. Та, из которой Бурт выкует резец, который не сколется на тонкой линии.
Если выкует. Сегодня это «если» было далеко за краем моих сил.
Мне дали воды. Я выпил. Посидел. Двор за дверью был светлый, день в разгаре, а я не знал, сколько прошло. По цвету неба в проёме выходило за полдень.
– Серт. Слиток?
– Чистый сверху. Внутри увидим, когда остынет и расколем пробу. Но цвет хороший. Лучше двенадцатого.
– Не остужай быстро. Дай в золе.
– Знаю.
Встать я смог не сразу. Зир подставил плечо, я отвёл.
– Сам.
Встал. Двор качнулся и встал на место. Ноги держали. Голова была пустая и лёгкая, как после долгой болезни, когда жар спал, а сил ещё нет.
Лор нашёл меня у двери печи. Глянул и не стал садиться с листком.
– Плохо?
– Выжат. Не болен. К утру встану.
– Идите лягте. Двор на мне и Олафе. Грит отстрелял кремень, три, рядом с кругом, лучше вчерашнего. Раст три, четыреста. Семьдесят восемь.
– Бурт?
– Двенадцатый довёл до зачистки. Ждёт вашу доводку. Я сказал ему: завтра. Сегодня вы не доводчик.
Он был прав. Доводка эфиритового стыка даром после такой плавки – верный способ испортить и стык, и себя. Я кивнул.
– Лор. Слушай про ночь.
Я рассказал ему то, что утром говорил Олафу. Лёжка на западном склоне. Городской сапог. Человек считал шахту, не забор. Ртуть перекуплена раньше Марта.
Лор слушал, не перебивая. Потом сказал коротко, по-военному:
– Вы сегодня ночью выжаты.
– Да.
– Значит, если он придёт сегодня, он придёт в лучшую для себя ночь. Барон без сил, плавка всех вымотала, люди спят крепче обычного.
Я не подумал об этом так прямо. Лор думал войной, и война у него считала не металл, а слабые места.
– Усиль западный склон, – сказал я. – Но скрытно. Иг на башне, второй у кузни, третий пусть ляжет у самого гребня, ниже лёжки, и не двигается до света. Если придёт, пусть смотрит, куда уйдёт. Брать только если полезет.
– А если он не один?
– Тогда брать тихо и всех. Но это твоё поле, не моё. Сегодня я не командую ночью. Сегодня командуешь ты.
Лор посмотрел на меня. В первый раз я отдал ему ночь целиком, не оставив за собой последнего слова. Он принял это без слов, кивком.
Я дошёл до кабинета на чужих ногах. Лёг не раздеваясь, поверх одеяла. Думал, провалюсь сразу. Не провалился. Тело гудело, как кузнечный мех после работы, который ещё долго не сдувается.
Зир зашёл раз, постоял в дверях, не стал будить разговором. Поставил у кровати кружку с горячим, отваром на травах, который пьют после жара, и вышел. Он знал это состояние лучше меня: маг, который тянул дар до дна, узнаёт другого мага в той же яме без слов. Я выпил, когда отвар остыл до тёплого. Горечь и мёд. Чуть отпустило.
Я не привык лежать, пока двор работает. Я держал каждый узел под рукой: воду в штреке, порох, печь, забор. А сегодня я отдал ночь Лору и лежал пластом, и это было неправильно и правильно сразу. Серт сказал утром заранее назначить, кто держит двор, пока я лежу. Я назначил. Теперь надо было дать им держать и не дёргаться.
Слиток внизу остывал в золе. Завтра Серт расколет пробу, и я увижу даром, вошёл ли марганец так, как надо. Если вошёл, через неделю у Бурта будет резец. Если резец выдержит тонкую линию, тринадцатый ствол, четырнадцатый, пятнадцатый пойдут не по четыре на инструмент, а по двенадцать.
Я лежал и считал, как всегда. Семьдесят восемь капсюлей. Один слиток с добавкой. Один разведчик на западном склоне. И я, пустой на одну ночь.
Сон пришёл к вечеру, тяжёлый и без снов.
Разбудил меня не звук. Толчок в плечо. Лор стоял над кроватью с прикрытой лампой, ладонью гася свет.
– Пришёл, – сказал он тихо. – Час назад. Лёг на старую лёжку. Смотрел шахту. Потом спустился к самому устью.
Я сел. Голова была тяжёлая, но ясная.
– Взяли?
– Нет. Ушёл. Эртанов человек, который лежал у гребня, потерял его на западной тропе, в орешнике. Но он спустился к устью, барон. Не считал издали. Подошёл вплотную. И стоял у рогожи.
Я встал. Пол был холодный сквозь чулки.
– У рогожи.
– У самой. Не трогал. Постоял и ушёл. Эверта людей там ночью нет, вы сами велели держать круг узким. Он этим воспользовался.
Стоял у рогожи. За которой доски, за досками серебро. Он не просто считал людей. Он знал, куда идти. Кто-то указал ему не двор, не забор, а конкретное место в шахте, где висит ткань на досках и за ней то, что стоит прихода.
Серебро не утекло слухом. Слух не приводит человека к нужной рогоже в темноте. Его привели.
– Лор. Завтра я встану и буду думать головой, а не пустотой. Скажи Скажи: он ушёл на запад?
– На запад. Через орешник к северной тропе. Туда, куда уходил связной Функа.
Я стоял у холодного окна. Двор спал. Канава внизу шептала над сухими досками, и кто-то час назад стоял у этих досок и знал, что искать.
– Хорошо, что не взяли, – сказал я. Мне нужен тот, кто рассказал ему о рогоже.
Лор погасил лампу совсем.
– Тогда мы дадим ему дойти до того, рассказал. И возьмём обоих.
Я не ответил. Голова уже работала, несмотря на пустоту в теле. Завтра я встану. Завтра расколю пробу, доведу двенадцатый, посчитаю порох. А послезавтра надо будет ловить не разведчика. Надо ловить руку, которая водит разведчика по моей шахте.
И эта рука держала перо лучше, чем кинжал.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 38. Связной

Том 3й: Право не бояться. Глава 38. Связной
К утру силы вернулись. Не все, но достаточно.
Я расколол пробу сам, у печи, пока двор ещё спал. Серт подал кусок отлитого слитка, я проверил его даром и прошёлся по зерну от края к середине. Марганец распределился ровно, не пятнами и не прожилками. Шлака мало. Сталь вышла такой, как я рассчитывал: вязкой на изломе, плотной, без хрупких нитей.
– Марганец лёг ровно, – сказал я Серту. – Резец из этого не сколется на тонкой линии. Бурт через неделю проверит.
Серт не улыбнулся. Он редко улыбался в кузне. Но кивнул так, как кивают хорошему слитку.
Двенадцатый ствол я довёл к полудню. Медный переходный слой связал сталь с эфиритовой вставкой без пустот, дульный срез я выровнял даром. Двенадцать готовых стволов. Тринадцатый ждал нового резца. Это была вся радость дня, и я отложил её, потому что думал не о стволах.
Я думал о человеке, который прошлой ночью стоял у рогожи.
Лор и Крис пришли в кабинет вместе, после обеда. Крис принёс листок с угольным портретом, тот самый, что рисовал с "линии" Гальта. Клиновидная борода, шрам у левого уха. Положил на стол.
– Сапог у лёжки городской, – сказал Крис. – Шов как тут. Я не до конца уверен, что это он. Но это человек того же склада. Не наёмник, не вор. Кто-то, кого послали смотреть и кто умеет смотреть.
– Он подошёл к рогоже, – сказал я. – В темноте, минуя людей. Он знал, куда идти. Кто-то ему сказал.
Крис не спорил.
– Функ, – сказал Лор.
– Функ на кухне пять дней. К шахте не подходит. К рогоже не подходит. Он не мог нарисовать рогожу.
– Функ передавал числа раньше. Может, он рисовал её до кухни. До того, как мы его закрыли.
Я об этом думал ночью. Функ знал западный штрек. Он там работал. Он видел рогожу и доски и мог рассказать про «непонятную породу» под рогожей кому угодно до того, как мы его взяли. Тогда разведчик пришёл по старым словам Функа, а не по новому сигналу.
– Допустим, – сказал я. – Тогда Функ нам ещё раз полезен. Не как приманка у забора. Как голос.
Крис поднял глаза.
– Объясни, – сказал Лор.
– Связной приходил к Функу к ручью за северной тропой. Старое место. Он не нашёл Функа у забора и решил, что канал умер или сменился. Но если Функ сам выйдет к ручью, один, в обычное время, связной может пойти не на знак, а на знакомое лицо.
– Функ выйдет? – спросил Крис. – Он знает, что мы его держим. С чего ему помогать нам ловить своего же связного?
– А он не своего ловит. Он спасает свою шею. Я скажу ему прямо: ты вывел чужого человека к моей рогоже, неважно, год назад или вчера. Если этот человек придёт ещё раз и его возьмут, ты живёшь. Если он уйдёт с тем, что видел, ты висишь вместе с ним. Функ умный. Олаф это давно сказал. Умный посчитает.
Лор молчал. Крис думал.
– Опасно, – сказал Крис наконец. – Функ может подать знак не нам, а ему. Шепнуть, что засада.
– Может. Поэтому Функ идёт к ручью не один и не свободный. Он идёт под присмотром. Олаф ведёт его к орешнику как хозяйственного человека, по дрова или по воду, и стоит в десяти шагах за кустами. Функ знает, что Олаф рядом. Один неверный жест, и Функ не доживёт до связного.
– А если связной не придёт?
– Тогда мы потеряли вечер и ничего больше. Но он придёт. Он лазил в шахту. Он не уйдёт без прежнего канала, если канал ещё жив. Ему нужны свежие числа, подтверждение Функа или приказ для него. Один шпион может унести лист, но не может держать внутреннюю разведку.
Крис посмотрел на Лора. Лор на меня.
– Сегодня? – спросил Лор.
– Завтра. Сегодня я готовлю Функа и людей. Завтра в час. Крис, ты ставишь людей. Олаф ведёт Функа. Раст с капсюльным на дальнем гребне, на случай, если уходить будут с боем и кто-то вырвется через кусты к дороге. Но брать живым. Мне нужен не труп. Мне нужно, что он скажет.
С Функом я поговорил вечером, в кладовой за кузней, где держал его под надзором первые дни. Олаф стоял у двери.
Функ сидел на лавке, руки на коленях. За пять дней кухни он осунулся, но смотрел прямо. Я положил перед ним угольный портрет.
– Знаешь его?
Функ посмотрел. Долго. Не отвёл глаз, не дёрнулся.
– Видел, – сказал он. – У ручья. Не каждый раз он приходил. Чаще другой, помоложе. А этот раза три. Он не говорил много. Брал, что я скажу, и уходил.
– Что ты ему говорил?
– Числа. Сколько стволов видел в кузне. Сколько раз стреляли за неделю. Сколько мулов уходило к Серой Броде. Он не спрашивал про шахту. – Функ помолчал. – Один раз спросил. Про западный штрек. Почему закрыли. Я сказал: свод плохой, порода сыплется. Он спросил, что за порода. Я сказал, не знаю, тёмная, мягкая, рогожей завесили. Он переспросил, где висит рогожа. Я сказал, у дальней стенки.
Вот оно. Не слух. Функ сам, не зная цены своих слов, указал ему место. Тёмная мягкая порода под рогожей у дальней стенки. Функ думал, что отдаёт пустяк. Он отдал место, где лежит серебро.
Я не показал ничего на лице.
– Функ. Этот человек приходил два раза за последние ночи. Лазил на склон. Стоял у той рогожи. Он унесёт это туда, откуда пришёл, и тогда к моей шахте придут не смотреть, а брать. И первым, кого спросят, кто провёл чужого к рогоже, будешь ты.
Функ сглотнул.
– Я не водил его к рогоже.
– Ты рассказал, где она висит. Для петли разницы нет.
Он опустил голову. Потом поднял.
– Что вам надо.
– Завтра ты выйдешь к ручью. По воду, с коромыслом, как обычный кухонный человек. В тот час, когда он ходил. Если он там, ты с ним заговоришь как раньше. Дашь ему пару чисел, неважных, я тебе скажу каких. И всё. Дальше не твоё.
– Вы его возьмёте.
– Возьмём. А ты вернёшься на кухню живым.
Функ смотрел на меня, потом на Олафа у двери. Олаф не двигался.
– А если я выйду к ручью и крикну ему: беги? – спросил Функ. Тихо, без вызова. Просто мысли вслух.
– Тогда Олаф убьёт тебя раньше, чем ты договоришь «беги», – сказал я. – Он будет в десяти шагах за кустами. И связной всё равно побежит на Раста. Ты потеряешь жизнь и ничего не выиграешь.
Функ подумал ещё раз. Олаф был прав: умный.
– Какие числа давать, – сказал он...
Назавтра день тянулся медленно, как все дни, когда ждёшь вечера.
Я не пошёл к ручью. Моё дело было не лезть под руку Криса и Олафа. Я доводил мелочь в кузне, считал порох с Лором, смотрел, как Грит бьёт кремнём на двухстах, три рядом с кругом, лучше вчерашнего. Семьдесят восемь минус три Раста. Семьдесят пять. Кремень капсюлей не ест.
К часу до заката Крис увёл людей за орешник. Олаф взял Функа. Раст ушёл на дальний гребень с капсюльным и двумя колпачками. Два. Больше я ему не дал.
Я ждал во дворе, у кузни, откуда видно тропу к северному забору. Стоял и не делал ничего, что мог сделать Лор лучше меня.
Крис расставил людей так, как умел только он. Двоих посадил в орешнике по обе стороны от прогалины, где Функ должен был набирать воду, ближе чем в десять шагов, чтобы прыгнуть, а не бежать. Сам сел в кустах за спиной у места, где остановится связной, если придёт со стороны тропы. Раст на дальнем гребне с капсюльным, не для того, чтобы стрелять первым, а чтобы остановить беглеца, если тот вырвется к северной дороге. Всё было рассчитано на то, чтобы взять тихо и быстро, без выстрела, потому что выстрел слышен далеко и беспокоит тех, кого мы пока не видим.
Функ ушёл к ручью с коромыслом, сутулясь под пустыми вёдрами. Олаф двинулся за ним, отстав на двадцать шагов, и растворился в орешнике. Двор затих. Кто не был занят, тех Лор увёл к навесу, чтобы у северного забора не маячили лишние и не спугнули.
Прошло много времени. Солнце село за гребень, двор посерел.
Потом от орешника пришёл звук. Не выстрел. Глухой, короткий, какой бывает, когда человек падает на человека. Треск кустов. Чей-то сдавленный голос, оборванный.
Я пошёл туда быстрым шагом, не бегом. Бежать – мешать.
У ручья, в сумерках, на земле лежал человек. Лицом вниз, руки за спиной, Крисов человек коленом на пояснице, второй вязал запястья. Клиновидная борода в грязи. Шрам у левого уха. Он. Из-под него выдернули короткий нож и кожаный мешочек.
Функ стоял в стороне, у воды, с пустым коромыслом, бледный, дышал часто. Олаф рядом, рука на плече Функа, не дружески. Удерживая.
– Чисто, – сказал Крис. – Заговорил с Функом, потянулся к мешочку, и мы взяли. Не успел крикнуть. Нож достал, но поздно.
Раст спустился с гребня, капсюльный на плече, оба колпачка целы.
– Не понадобился, – сказал он. Без сожаления.
Я присел у головы взятого. Перевернули его на бок. Он смотрел на меня и молчал. Не испуганно. Зло и расчётливо, как смотрит человек, который проиграл ход, но ещё считает партию.
– Городской выговор, – сказал я. – Сапог хороший. Лазил на мою шахту. Стоял у рогожи. Ты не вор. Воры не лазят за породой, которую не могут унести в кармане.
Он не ответил.
– Кому ты носишь информацию?
Молчание.
– Долго будешь молчать, – сказал я. – Это твоё право. Но молчишь ты не зря, а потому, что считаешь: пока молчишь, тебя не убьют. Считаешь верно. Я держу тебя не ради того, что ты скажешь. Ради того, что у тебя в мешочке.
Он перевёл взгляд на мешочек в руке Криса. Первый раз дёрнулся. Едва. Но я заметил, и он понял, что я заметил, и снова застыл.
Значит, в мешочке было то, чего он не хотел отдавать больше собственного голоса.
Я не стал бить. Бить было дело не для этого вечера и не моими руками. Человек, который держит молчание ради расчёта, под побоями скажет то, что велит боль, а не правда. Мне правда была нужна из мешочка, а не из его языка.
– Крис. В кладовую. Под замок. Не бить, не морить. Кормить раз в день. Пусть сидит и думает, сколько он ещё стоит. Мешочек мне.
В мешочке был сложенный лист, тонкий, исписанный мелко. Числа. Стволы, выстрелы, мулы, дни. И сбоку, отдельно, корявый набросок: квадрат двора, линия забора, кружок шахтного устья и крестик у дальней стенки. Рогожа. Он отметил мою рогожу.
Внизу листа, под числами, стояла строка словами. Имя места, куда нести. Не Валлен. Не Каррен.
Я прочитал и не сказал вслух.
Олаф подвёл Функа.
– Он сделал, что велели, – сказал Олаф.
– Функ. На кухню. Олаф, верни его. – Я посмотрел на Функа. – Ты сегодня купил себе шею. Не потеряй её завтра.
Функ кивнул и пошёл за молодым к казарме, ссутулившись.
Я остался у ручья с листком в руке. Вода шла в темноте по камням тонкой струёй. Связной молчал в кладовой и будет молчать, я это видел по глазам. Но листок уже сказал больше, чем скажет он.
Числа моей кузни, рисунок моей рогожи и имя того, кому это несут. Не мастеру копий. Не вору серебра.
Координатору. Тому, кто двадцать дней был для нас именем в докладах, а не человеком у ворот. Тому, кто перекупил мою ртуть, чтобы у меня кончился порох без боя, и посчитал мою шахту, чтобы знать, где у меня лежит то, ради чего стоит прийти.
Рост шёл к нам.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 39. Карренский ствол

Том 3й: Право не бояться. Глава 39. Карренский ствол
Связной не заговорил ни к ночи, ни к утру.
Крис не торопил его и не бил. Держал в кладовой, без света, кормил раз в день, не разговаривал. Я заходил дважды. Человек сидел у стены, смотрел в одну точку и молчал. Не от тупой стойкости. От расчёта. Он знал, что числа в листке уже у меня, и понимал: пока он молчит, он стоит дороже, чем когда заговорит. Молчание было его последним товаром.
– Не сломаю за день, – сказал Крис. – За неделю, может. Но он нам и не нужен сломанным. Листок сказал, куда несли. Имя написано его рукой.
– Имя написано, – согласился я. – Но название места, а не лица. Куда несли, я знаю. Кому несли, я только догадываюсь.
Догадка была одна. Я держал её при себе ещё сутки, пока не пришёл Олс.
Олс пришёл к вечеру семнадцатого дня, дорогой длиннее обычной. Не через Кривой овраг, а в обход, через Кленовую балку, как ходили, когда боялись засады на прямой линии. Конь под ним был чужой, заморённый. Сам Олс серый от пыли, с коркой грязи на сапогах до колена.
Эртан остался в Серой Броде с Мартом. Олс приехал один, потому что то, что он вёз, нельзя было доверить вознице.
Я принял его в кабинете. Лор и Крис со мной. Олаф у двери. Олс сел, выпил воды залпом, отёр рот.
– Барон. Март велел рассказать всё сразу, потому что писать это он не стал.
– Рассказывай.
Олс собрался. Он был стрелок, не докладчик, и говорил по порядку, как заряжают: одно за другим, ничего не пропуская.
– Ртуть. Март искал по трём концам. Южный поставщик, через которого шла раньше, закрылся. Не поднял цену. Закрылся совсем. Март пошёл сам, не через посыльного. Поставщик сказал в лицо: приходили люди, взяли весь запас вперёд, заплатили вдвое и сказали, что будут брать всё, что он достанет, и что если он продаст на сторону, в Валье или ещё кому, торговать ему больше нечем будет. Не пригрозили домом. Пригрозили товаром. Сожгут склад, и он останется ни с чем.
– Кто приходил?
– Поставщик не назвал. Сказал: двое, городские, с деньгами не торговцы. Один молчал, второй говорил. У говорившего бумага была, печать гильдейская, он показал её, не дал в руки. После этого поставщик решил, что спорить дороже.
Гильдейская печать. Не у Дайна одного есть доступ к гильдейской бумаге. Но у Роста есть, как у члена Совета.
– Дальше, – сказал я.
– Каррен. – Олс глянул на Криса, тот кивнул, мол, говори при всех. – Крис ещё до моего выезда вёл линию Гальта. Гальт уехал в Каррен, мы знали. Теперь известно больше. Гальт в Каррене не один. К нему пришли деньги и охрана. Мастерскую он поднял настоящую, не сарай. И главное, барон. Он довёл ствол.
В комнате стало тихо не от слова, а оттого, что все ждали именно этого слова уже месяц.
– Сколько выстрелов? – спросил я.
– Больше трёх. Точно. Свидетель видел испытание издали, за оградой. Считал по дыму. Семь, может восемь подряд, и ствол не разорвало. Грубый, ведёт вбок, говорят, но стреляет и не убивает стрелка.
Семь-восемь выстрелов. Месяц назад их копия рвалась на третьем. Десять стволов взрывалось, одиннадцатый стрелял дважды. Теперь одиннадцатый стрелял восемь раз. С деньгами и временем Гальт прошёл то, что я предсказывал. Грубо, опасно, но прошёл.
– Эфирит? – спросил Лор. Он не всё понимал в металле, но понимал, что без эфирита ствол ведёт и греется не так.
– Не знают, – сказал Олс. – Свидетель не металлург. Но если ствол держит восемь выстрелов, значит, либо они нашли вставку, либо льют толще и тяжелее, чтобы не рвало. Тяжёлый кривой ствол, который стреляет восемь раз, для них уже победа.
Для них победа. Для меня это было хуже, чем удар по обозу. Удар по обозу я конвертировал в селитру из шахты. Карренский ствол я не мог конвертировать ни во что. Он просто существовал теперь, в мире, вне моей руки.
– Зачем Росту ствол Гальта, если у Роста есть маги? – спросил Крис. Он спрашивал не от незнания. Он хотел, чтобы я сказал вслух, и чтобы Лор услышал.
– Ему не нужен ствол, чтобы воевать, – сказал я. – Ему нужен плохой ствол, чтобы показать его в столице. Дайн возьмёт кривую карренскую трубу, привезёт ко двору и скажет: вот ваш коронный стандарт. Оружие Валье уже льют в трёх местах, оно расползлось, оно опасно, бароны вооружаются без контроля, и виноват тот, кто это начал. Норма Арморна не держит. Нужен другой контроль, гильдейский.
Лор смотрел на меня.
– Ствол показать в столице, понятно. А ртуть он зачем перекупил? Ртуть в столице не покажешь. – спросил он.
Вот это был правильный вопрос. Я ждал его.
– Ртуть он перекупил, чтобы у меня кончился капсюль. Он считал мою шахту, мою кузню, мои выстрелы через связного. Он знает, что я назначил второго капсюльного стрелка и что запас тает. Он режет мне угол заранее, без боя, чтобы ко дню его прихода, я встретил его на кремне и на бронзе, а не на нарезном капсюле.
– К тому дню, когда придёт, – повторил Лор.
– Связной нарисовал путь к рогоже. Он не для Дайна её рисовал. Дайну рогожа не нужна, Дайну нужна труба для двора. Рогожу рисуют тому, кто собирается прийти и взять. Серебро, шахту, меня.
Олаф от двери сказал тихо:
– Сходится. Тот, у рогожи, шёл на запад, на северную тропу. Туда же, куда написано в листке.
Я разложил на столе листок связного. Числа, рисунок пути к рогоже и имя места внизу. Развернул карту, которую держал в ящике, грубую, мою, не коронную. Положил палец на точку.
– Барон Орс, – сказал я. – Сюда несли. Западный местный барон между Серой Бродой и Валье. Не друг, не враг, человек, у которого можно стать на постой и не отвечать на вопросы. Рост не сидит в Валлене и не в Каррене. Каррен льёт стволы. А сам он встал ближе. У Орса или рядом. В дне пути от нас, может в двух.
Комната молчала уже по-другому. Не ожидая слова, а считая.
Я обвёл взглядом всех. Лор, Крис, Олаф, Олс, серый от дороги.
– Сколько недель Рост был именем в наших листках. «Рост на свободе». «Рост не пойман». Мы привыкли к нему как к погоде. А он всё это время работал: обрезал мне ртуть, помогал Гальту лить ствол, следил за моей шахтой и придвигался ближе. Он не ждал. Ждали мы.
– Что делаем, – сказал Лор. Не спросил. Потребовал.
Я смотрел на карту. На точку у барона Орса. На линию между ней и моей шахтой.
Все эти недели я держал оборону. Сушил воду в штреке, считал капсюли, следил Функом, ловил разведчика. Я платил за каждый шаг роста и думал, что главное – удержать то, что есть, пока корона дорастит бумагу до нормы. Я был прав ровно до того часа, пока не понял: тот, кто обрезает тебе поставки без боя и следит за шахтой, не остановится.
Ждать его у ворот значило встретить в худший для себя день. На остатке капсюлей. С выжатым на плавке бароном. С Зиром, который ещё не восстановил силы.
– Не ждём, – сказал я. – Идём первыми.
Крис поднял глаза. Олаф не двинулся, только бельмо повернулось ко мне.
– Барон, – сказал Лор осторожно, как говорил, когда был против, но слушал. – Выйти из Валье, оставить шахту, серебро, кузню. Если он обойдёт нас и ударит по дому, пока мы ищем его у Орса.
– Поэтому идём не толпой. Малым отрядом. Раст, ты, Крис, Виг, четверо стрелков. Нарезные, капсюль и кремень. Не штурмовать его постой. Найти, где он стоит, перехватить, пока он не выдвинулся к шахте, и навязать ему дальний бой на нашей дистанции, а не его. Дом держит Олаф. Ворота закрыты, шахта под узким кругом, пушки на месте. Если кто полезет к рогоже, пока нас нет, Олаф встретит.
– А корона? – спросил Крис. – Печать. Если мы первыми поднимем оружие на члена Совета Гильдии, Дайн обернёт это против нас быстрее, чем любую трубу.
– Поэтому Крис идёт со мной не только стрелком. Крис идёт с бумагой. Всё, что он соберёт у Орса, всё, что скажет связной, всё, что покажет место стоянки Роста, ложится на лист и заверяется свидетелями. Мы выходим не на охоту. Мы выходим брать человека, который перекупил коронный ресурс силой, готовил налёт на коронную шахту и стоит под чужим бароном с магами без знаков. Если он умрёт, он умрёт вне закона. Если сдастся, поедет к Ренарду. Бумага важнее тела. Она всегда важнее тела.
Лор медленно кивнул. Он не любил выходить из стен Валье. Но он был военный и понимал разницу между обороной в худший день и встречей в выбранном тобой месте.
– Когда? – спросил он.
– Завтра я доделываю, что нельзя бросить. Послезавтра выходим. Олс отдыхает ночь и ведёт нас, он один знает обходную дорогу к Орсу. Раст считает порох. Крис готовит бумагу и связного, его берём с собой, он покажет место.
Два дня до выхода Раст стреляет по три, без лишнего. Запас станет шестьдесят девять. Шестьдесят возьмём с собой, девять оставим дома в резерве: оборона ворот всё равно держится не капсюлем, а бронзой и пушками. Оба капсюльных ствола берём с собой.
Олаф отлепился от двери.
– Двор на мне, – сказал он. Не вопрос.
– Двор на тебе. И серебро. Если меня не будет три дня дольше срока, не ищи. Закрывайся и держи оборону.
Он кивнул так, как кивают, когда берут на себя то, что не хотят брать, но возьмут лучше всех.
– Олаф. Ещё. Пушки на двор не выкатывать, но картечь к ним держать под рукой. Если к шахте полезут, пока меня нет, не геройствуй. Серебро не дороже людей. Бумага про серебро у Велля. Если выберешь между жилой и десятью живыми, выбирай живых. Жила мёртвых не вернёт.
– А если выберу серебро, ты меня повесишь? – спросил Олаф. Без улыбки, но и не всерьёз.
– Если выберешь серебро и потеряешь людей, я тебя не повешу. Ты сам себя сожрёшь, я тебя знаю. Поэтому выбирай людей.
Олаф хмыкнул и вышел последним.
Они вышли. Я остался с картой и листком связного.
Я просидел над картой дольше, чем было нужно. Дорога к Орсу обходом ложилась на три дня, прямая назад на полтора. Разница в полтора дня была всем: за эти полтора дня подвода Роста, если он уже вышел, либо дойдёт до Валье, либо не дойдёт. Я не знал, вышел ли он. Я знал только, что человек, который месяц всё делал раньше меня, и тут, скорее всего, выйдет раньше. Поэтому я не строил план на то, что застану его на месте. Я строил на то, что мы разминёмся и придётся ловить его на обратной дороге, на земле, которую я знал лучше него.
Все эти недели была оборона. Я научился держать воду, считать колпачки, ловить ночных ходоков. Я думал, что в этом и есть сила: пережить, удержать, не сорваться. И это была правда. Но не вся.
Рост научил меня второй половине. Тот, кто только держит, рано или поздно встречает удар в день, который выбрал не он. А тот, кто умеет выйти первым, выбирает день сам.
Я свернул карту. Завтра доводка, порох, прощание с привычным ритмом. Послезавтра дорога.
Впервые не записал перед сном «если». Я записал: «выходим».

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 40. Выезд

Том 3й: Право не бояться. Глава 40. Выезд
Мы вышли до рассвета, десятеро и связной на привязи между двух коней.
Я оставил Валье на Олафа с тяжёлым сердцем и лёгкой головой. Тяжёлым, потому что за стенами стояло всё, что я строил третий год. Лёгкой, потому что впервые я делал не то, что вынужден, а то, что выбрал.
Раст ехал впереди с Олсом. Олс один знал обходную дорогу к землям Орса, не через Кривой овраг и не через Серую Броду, а лесом, по краю Кленовой балки и дальше на запад. Крис держался у связного, не спускал глаз. Виг замыкал с кремнёвым нарезным, ствол поперёк седла. Четверо стрелков второй группы между нами: трое при кремнёвых нарезных, а четвёртый, Брен, вёз второй капсюльный ствол, одиннадцатый. Дома его держать было не за кем, Грит на кремне, он был нужен в Валье. И я взял Брена к Расту вторым капсюльным стрелком. По сухому пайку на три дня у каждого.
Капсюлей я взял шестьдесят. Почти весь живой запас, кроме девяти, оставленных дома в резерве. Шестьдесят колпачков на два капсюльных ствола, в промасленных коробках у Раста и Брена. Это всё наше преимущество, и этого было мало.
– Дистанция, – сказал я Расту на первом привале, негромко, чтобы слышали все стрелки. – Повторяю не потому, что вы забыли. Потому что в бою забывают именно это.
Раст кивнул, но я говорил для четверых молодых.
– Боевой маг чует угрозу заранее. Не глазом. Шагов со ста пятидесяти он уже чувствует, что в него целят, и начинает ставить заслон. Щит под конкретную физическую угрозу он держит уверенно с пятидесяти шагов и ближе. Всё, что мы делаем, держится на одном: бить дальше, чем он успевает закрыться. Двести шагов. Триста. Четыреста у Раста. На пятидесяти маг сильнее любого из нас. На двухстах он цель.
– А если он подойдёт ближе пятидесяти? – спросил младший из четверых, Тенс.
– Не подпускай. Если маг на пятидесяти, ты уже ошибся раньше. Пиромант с пятидесяти жжёт, аэромант сбивает с ног. Поэтому мы не деремся там, где он хочет. Мы выбираем поле, где между нами и им двести шагов чистого пространства и нет, куда ему подойти незаметно.
Лор добавил, сухо:
– И не геройствуй. Маг не страшен, пока далеко. Он страшен, когда ты подпустил его.
Связной слушал и молчал, как молчал в кладовой. Но я заметил: когда я сказал про двести шагов, он чуть дёрнул углом рта. Не насмешка. Что-то вроде узнавания. Он знал эти цифры. Значит, Рост знал, что я знаю.
Это меняло дело. Маг, который понимает, что его держат на дистанции, ищет, как сократить её скрытно. Овраг, лес, ночь, дождь. Рост был координатор. Он не полез бы в чистое поле под мои стволы. Он искал бы место, где двести шагов не работают.
Я держал это в голове весь второй день дороги.
Ехали тяжело. Обходная дорога через Кленовую балку шла лесом, по корням и сырым низинам, и кони уставали быстрее, чем на тракте. К вечеру второго дня у двоих коней сбились спины, и мы шли часть пути пешими, ведя их в поводу. Стрелки молчали. Не от страха, от непривычки: они учились стрелять на двухстах шагов по мишени, а теперь ехали туда, где мишень будет стрелять в ответ, и каждый думал об этом по-своему.
Олс вёл уверенно, без карты, по приметам, которые знал один. Тут поваленная сосна, тут брод выше колена, тут забирать левее, чтобы не выйти к деревне. Он возил Марта этими тропами не раз и теперь вёл нас, и я понял, чего стоила вся скрытная работа Марта за этот год: без неё я не нашёл бы дорогу к Росту, даже зная, где он стоит.
На ночлег встали без огня. Ели сухое, спали по очереди. Связной лежал связанный под рогожей, и Крис сам сторожил его первую половину ночи, не доверяя молодым. Я не спал почти совсем. Считал колпачки, дорогу, дни. Дома Олаф держал двор третью ночь без меня, и я не знал, тихо ли там, и не узнаю, пока не вернусь или пока не станет поздно.
Лес у границы земель Орса стоял старый, густой, с буреломом по низинам. Плохое место для дальнего боя. Хорошее для Роста. Я не полюбил этот лес с первого взгляда.
На третий день к полудню Олс остановил отряд за гребнем, не выводя на открытое.
– Дальше нельзя верхом, – сказал он. – За гребнем ложбина, в ложбине двор. Орсова заимка, охотничий дом. Март говорил, тут Рост и встал.
Я спешился. Связного оставили под охраной двух стрелков, в овраге, с тряпкой во рту. Дальше пошли пятеро: я, Раст, Крис, Лор, Виг. Низом, по кустам, к краю гребня.
С гребня двор был как на ладони. Бревенчатый дом, конюшня, частокол в рост человека, не крепостной, а от зверя. Во дворе люди. Я считал, лёжа в палой листве, влажной и холодной под животом.
Шесть лошадей у коновязи. Двое во дворе с оружием. У крыльца сидел человек в тёмном, без знаков на одежде, но я почувствовал его раньше, чем разглядел. Не глазами. Дар откликается на дар, как нога чует чужой шаг через доску. Маг.
– Четверо вооружённых и один у крыльца, маг, – сказал я тихо. – Лошадей шесть. Значит, есть ещё внутри.
– Сколько магов всего? – спросил Лор.
– По обозу было четверо боевых. Пиромант, аэромант, два щитовика. Плюс Рост пятый, координатор. Если все тут, нас десять против пяти магов и их охраны. На двухстах шагах мы их перебьём. Во дворе, на пятидесяти, они нас сожгут.
– Значит, не идём во двор, – сказал Лор.
– Не идём. Мы их вытаскиваем. На поле, на дистанцию двести шагов.
Крис, рядом, смотрел не на двор, а в сторону, на дорогу, что выходила из ложбины на восток.
– Барон. Дорога из двора идёт к нам. К Валье. – Он помолчал. – И на ней свежие следы. Колёса и кони. Сегодняшние. Из двора выехали.
Я перевёл взгляд на коновязь. Шесть лошадей. Если группа Роста полная, лошадей должно быть больше. Шесть мало для пяти магов с охраной.
Холод под животом стал другим.
– Они уже выехали, – сказал я. – Часть. Пока мы ехали сюда обходом, они вышли прямой дорогой. К Валье.
Лор коротко выругался.
– Сколько вышло?
– По следу, – сказал Крис, – подвода и трое-четверо верхом. Не все. Здесь ещё остались, я вижу мага у крыльца. Но ударная часть, похоже, в дороге.
Маг у крыльца не лез в мой счёт. По обозу я знал четверых боевых и Роста пятым. Если все они в ударной части на дороге, а у крыльца сидит ещё один, значит, Рост собрал больше, чем привёл к обозу. Этого я не считал и не любил, когда враг оказывался многочисленнее ожидаемого.
Я лежал и считал быстрее, чем когда-либо считал у себя в кабинете.
Рост не ждал нас у Орса. Ему хватало заблокированной ртути и собственной арифметики, чтобы выбрать день. Он выдвинулся к Валье, пока мы шли его искать. Мы разминулись. Он на прямой дороге, мы в обход. Он к моей шахте, мы к его пристанищу.
Если я сейчас пойду на заимку, я возьму остаток, мага и охрану, может, бумаги. Но ударная часть дойдёт до Валье, где Олаф с закрытыми воротами, бронзой и пушками, но без капсюльного ствола.
Если я брошу заимку и пойду наперехват прямой дорогой, я, может, успею встать между Ростом и домом. На поле, которое выберу сам.
– Уходим, – сказал я. – Заимку не трогаем. Берём связного и идём прямой дорогой назад, наперехват. Они вышли сегодня, мы шли три дня обходом, но обратно пойдём прямо и налегке. Можем нагнать или встретить лоб в лоб.
– А маг на крыльце? – спросил Виг. – Бросаем?
– Бросаем. Один маг во дворе мне сейчас не нужен. Мне нужно догнать подводу раньше, чем она дойдёт до Олафа.
Мы поползли назад от гребня. И тут младший, Тенс, который сторожил коней со вторым стрелком, подал знак свистом, коротким, тревожным. Не условный, а простой: чужой рядом.
Из-за деревьев, со стороны дороги, выехали двое. Дозор Роста. Они шли по нашему обходному следу, проверяли, кто крался к заимке. Увидели коней, увидели связанного связного с тряпкой во рту.
Дальше всё было быстро и грязно, как всегда бывает на близкой дистанции, где двести шагов не работают.
Первый из дозорных потянул из-за спины короткий ствол. Не наш. Кривой, толстый, тяжёлый. Карренский. Тенс выстрелил первым, кремнём, с двадцати шагов, и попал коню в грудь. Конь встал на дыбы, всадник вылетел. Второй дозорный достал свою "трубу" и пальнул в ответ, не целясь. Грохнуло громко, отдачей его развернуло, пуля ушла в дерево над головой Криса, сбила кору. Карренский ствол выстрелил. Восемь раз он, может, и держал, но точности в нём не было никакой.
Раст не торопился. Раст никогда не торопился. Он встал на колено, достал капсюльный, поймал второго дозорного в прицел и снял его одним выстрелом с сорока шагов. Тот свалился с седла мешком.
Первый, выброшенный конём, поднимался с земли, доставая нож. Виг приложил его прикладом по голове, коротко, и тот лёг.
Тишины после не было. Был храп раненого коня, дёрганый, страшный, и Тенс добил его ножом, потому что иначе он всполошил бы весь лес.
Пятьдесят девять капсюлей. Первая кровь из нового оружия.
Я стоял над убитым дозорным. Молодой, не маг, обычный наёмник при кривом стволе. Рядом лежала карренская труба, та самая, грубая, тяжёлая, с толстой стенкой. Я поднял её, проверил даром. Эфирита нет. Просто толстая бронза, отлитая так, чтобы не рвало сразу. Восемь выстрелов она держала за счёт веса и удачи, не за счёт ума.
И эта труба уже была в руках людей Роста. Не для двора. Для боя.
– Связной видел всё, – сказал Крис тихо. – Теперь молчать ему незачем. Он понял, что мы знаем про подводу.
Я посмотрел на связного. Тряпку ему вынули. Он молчал по-прежнему, но смотрел уже не так. С расчётом проигравшего, который понял, что партия идёт без него.
Тенс сидел на корточках у убитого дозорного, перезаряжал кремень, и руки у него подрагивали. Не от страха. От того, что приходит после первого боя, когда тело отпускает то, что держало минуту назад. Он попал коню в грудь с двадцати шагов, потому что целил в человека и промахнулся. На двухстах он клал в круг. На двадцати, когда на тебя едут, рука идёт не туда. Я ничего ему не сказал. Ошибки после боя разбирают не сразу.
– Трубы забрать, – сказал я Вигу. – Обе. Не бросать. Это улика, не трофей. Крис их запротоколирует. Тела оттащить с дороги в кусты, забросать ветками. Если кто пойдёт следом, пусть не сразу поймёт, что тут было.
Виг с одним из стрелков оттащил убитых. Крис коротко записал на ходу: место, час, двое дозорных, карренские стволы, кто что сделал. Заверять было некому, кроме нас самих, но Крис писал всё равно, потому что бумага, написанная по горячему следу, стоит дороже, чем восстановленная после.
– По коням, – сказал я. – Прямой дорогой. Они вышли утром, мы выйдем сейчас. Если Рост идёт к Валье через Кривой овраг, мы встанем перед ним там, где двести шагов будут нашим преимуществом. Если успеем.
Мы шли весь остаток дня и часть ночи, меняя шаг с рыси и обратно, щадя коней ровно настолько, чтобы они не упали. У нас было одно преимущество перед Ростом, и оно было простое. Гружёная подвода не идёт в темноте по лесной дороге: на ночь её ставят, иначе разобьёшь колесо в первой колдобине, и весь груз будет в грязи. Рост с ртутью и бумагами в крытой подводе встал на лагерем, когда стемнело. А мы шли верхом и налегке и шли всю ночь. Где-то в темноте мы прошли мимо его стоянки стороной, не зная где, по дуге через старую гарь, которую знал Олс, и к утру оказались впереди него на дороге.
В голове у меня стояла карта. Прямая дорога от Орса к Валье шла через развилку, а за развилкой, перед Кривым оврагом, лежало одно поле. Открытое. Двести шагов до кромки леса с обеих сторон.
Если я успею встать на дальнем краю этого поля раньше Роста, бой будет мой.
Если не успею, он подойдёт к моему дому.
Кони шли в темноте, спотыкаясь. Раст и Брен везли на двоих пятьдесят девять колпачков, и я считал их в голове, как монеты, которых не хватит на всё, что надо купить.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 41. Двести шагов по магу

Том 3й: Право не бояться. Глава 41. Двести шагов по магу
Мы встали на поле раньше них. На полчаса, может меньше.
Поле я помнил по карте и не ошибся в нём. Длинная открытая луговина между двумя стенами леса, дорога посередине. С востока, со стороны Валье, кромка леса в двухстах шагах от дороги. С запада, откуда шёл Рост, такая же. Между ними чистая трава, по которой магу негде подойти скрытно.
Я поставил людей на восточной кромке, в деревьях. Спиной к дому, лицом к дороге. Кто пойдёт с запада, выйдет на открытый участок и окажется перед на двухстах.
– Раст и Брен, на правом фланге, отдельно, оба с капсюлем, – сказал я. – Вам дальняя работа, бьёте магов, начиная с тех, кто опаснее. Виг при вас, заряжает и считает. Трое в центре на кремне. Бьёте по моей команде, не раньше. Крис со связным в тыл, за гребень, его дело не стрелять, его дело смотреть и писать. Я держу левый.
– Капсюлей? – спросил Раст.
– Пятьдесят девять на два ствола. Поровну вам с Бреном, по двадцать пять, девять держу я и подаю, как опустеет коробка. Каждый колпачок по магу. По охране с кривыми трубами стреляем кремнём.
Лор расставлял четверых сам, поправлял, где встать, чтобы дерево прикрывало бок. Он делал это спокойно, и спокойствие его держало молодых лучше любого приказа.
Земля под нами была сырая, холодная, пахла прелым листом и грибом. Я лёг за корнем старого дуба, проверил кремнёвый нарезной, проверил даром эфиритовую вставку в стволе, по привычке. Всё держало. Руки были чужие от усталости и холода, но твёрдые.
Ждать пришлось недолго, но это «недолго» тянулось дольше всей дороги. Молодые в центре дышали слишком громко, и Лор прошёл вдоль цепи, пригибаясь, сказал каждому два слова, не про храбрость, про дело. Заряжай по команде. Не вставай. Первый выстрел мой, дальше как пойдёт. Прицел на дальнюю кромку дороги, не дёргай раньше. Слова были скучные, рабочие, и они держали лучше, чем держало бы «не бойтесь».
Я лежал и считал, что у нас есть. Восемь стволов против группы, которая жгла коронный обоз и ушла без потерь. Пятьдесят девять капсюлей. Одно поле, выбранное мной, и двести шагов чистой травы, которые были всем нашим преимуществом и всей нашей ставкой. Если они выйдут на это поле, оно моё. Если они почуют засаду раньше и обойдут лесом, всё придётся начинать в худшем месте.
Они вышли на поле. Я понял это раньше глазами по запаху: дёгтем от подводы, конским потом, ещё чем-то, что ветер принёс с запада. Потом увидел.
Они вышли из западного леса в сумерках, когда свет уже сел, но земля ещё держала серую светлоту.
Сначала разъезд, двое верхом. Я узнал карренские трубы за спинами. Потом подвода, крытая. За подводой пешие и верхом вперемешку. И среди них я почувствовал их раньше, чем сосчитал глазами. Маги. Не один. Несколько пятен дара в общей массе, и одно сильнее других, в середине, у подводы. Координатор. Он не шёл впереди. Он шёл там, где безопаснее.
Рост.
– Не стрелять, – сказал я по цепи, тихо, передавая от человека к человеку. – Пусть выйдут все на чистое.
Они выходили. Я считал. Двое в разъезде. Четверо при подводе. Трое-четверо пеших с трубами. И три, нет, четыре дара в группе. Аэромант я узнал по тому, как вокруг него подрагивал воздух у земли, сдувая палый лист. Пиромант шёл ближе к подводе, тяжёлый, медленный, в нём дар горел ровно, как уголь под золой. Два слабее, щитовики.
Полная группа. Та самая, что жгла обоз. И с ними кривые карренские стволы в руках охраны.
Они дошли до середины поля, до дороги, и тут передний разъезд остановился. Аэромант поднял голову. Он почувствовал нас. Не увидел. Почувствовал, что с восточной кромки на них смотрит угроза. Сто восемьдесят шагов, может двести. Он начал разворачивать коня и крикнул что-то назад, к подводе.
– Раст, – сказал я. – Аэромант. Бей.
Раст выстрелил.
На таком расстоянии аэромант не успел закрыться. Он только почувствовал и крикнул, а пуля уже шла. Его сбросило с седла назад, через круп. Воздух у земли перестал дрожать. Дар погас, как погасает то, что держал живой человек.
Тогда я дал команду в центр.
– Огонь.
Четыре кремнёвых ударили вразнобой, с задержкой, как всегда бьёт кремень. Дым пополз вперёд. Один из охраны с трубой свалился, второй присел за подводу. Карренские стволы ответили снизу, с поля, грохотом без толку: на двухстах шагах их кривые трубы не доставали и не целили, пули уходили в траву и в деревья ниже нас.
В этом и был весь расчёт, всех разом, на одном поле. Они на двухстах не могли нас достать. Мы могли.
Внизу, на поле, поняли это не сразу. Они привыкли быть теми, кого боятся. Маг идёт, и перед ним расступаются, потому что подойти к магу значит сгореть или задохнуться. А тут смерть приходила к ним с двухсот шагов, оттуда, куда они не доставали ни огнём, ни трубой, и нельзя было ни закрыться щитом, который не успеваешь поставить против того, чего не видишь, ни добежать, не подставившись по дороге десять раз. Я видел, как заметались пешие с трубами, как один бросил трубу и побежал назад к лесу, и как Раст снял его в спину на полпути, спокойно, без спешки, как снимают на охоте уходящего зверя.
Четверо в центре били вразнобой, и я не давал им частить. Кремень требует времени: насыпать, прибить, взвести, выждать вспышку. Молодой в горячке начинает торопиться, сыплет криво, бьёт мимо и тратит порох зря. Лор шёл вдоль них и считал вслух, ровно, как на учении: заряжай, целься, ждите полку, бей. Под его голос они держали темп, и каждый их залп клал кого-то или гнал залегать.
Пиромант пошёл вперёд.
Я ждал этого и боялся этого. Аэромант сбит, щитовики прикрывали подводу, а пиромант, медленный и тяжёлый, двинулся прямо на нас через поле. Он знал, что на двухстах он мясо. Поэтому он шёл сокращать. Сто восемьдесят. Сто пятьдесят.
– Раст, пиромант, – сказал я. – Сейчас, пока далеко.
Раст выстрелил. Пуля ушла к пироманту и встала. Не в тело. В воздух перед ним. Один из щитовиков, отстав от подводы, бросил заслон вперёд, прикрыл идущего. Пуля сплющилась о пустоту и упала.
– Щитовик кроет пироманта, – сказал я. – Снимай щитовика.
Раст перенёс ствол. Виг сунул ему перезаряженный. Раст выстрелил по щитовику. Тот держал заслон перед пиромантом и не успел закрыть себя. Упал. Заслон пропал.
Пиромант остался открыт, но он был уже на ста двадцати. И второй щитовик подтянулся к нему.
– Все по пироманту, – крикнул я. – Кремень, капсюль, всё. Пока он не подошёл.
Трое в центре ударили. Раст и Брен ударили с фланга. Я ударил слева. С этого мига правый фланг бил уже не выстрелами поодиночке, а потоком: Раст и Брен стреляли, гнули шомпол, насыпали, садили колпачок и стреляли снова, а Виг между ними рвал зубами бумагу патронов и подавал то одному, то другому, и обе коробки худели на глазах. Капсюль брал темп, какого кремень не давал, но и платил за него: каждый удар замка съедал колпачок, которого больше не отлить здесь, в поле. Я считал в уме и переставал считать, потому что считать было поздно. Второй щитовик закрыл одну пулю, вторую, на третьей сорвался, и одна из наших дошла. Пироманта качнуло, развернуло боком. Ранен, не убит. Он остановился, поднял руку.
С его руки сорвалось пламя.
Не до нас. На сто двадцать он не добивал огнём, как мы пулей. Но он плеснул не в нас, а перед собой, по сухой прошлогодней траве на меже, и трава занялась. Огонь пошёл стеной, низкой, дымной, поперёк поля. Он не жёг нас. Он закрывал. Дым встал между нами и подводой, и за этим дымом группа Роста двинулась не вперёд, а вбок, к северной кромке леса, к оврагу.
Пиромант жёг, чтобы дать своим уйти.
– Тенс, лево, не дай ему обойти! – крикнул Лор.
Тенс, младший, поднялся из-за дерева, чтобы достать пироманта сбоку, в обход дыма. Смог поднялся слишком высоко. Из дыма, с восьмидесяти шагов, ударила карренская труба, наугад, в дым и обратно, и эта одна слепая пуля из десяти неточных нашла его. Тенса развернуло и бросило на корень. Он не крикнул. Просто сел, потом завалился, держась за бок ниже рёбер.
– Лежи! – Лор был у него раньше меня. Зажал рану ладонью. Кровь шла между пальцев, тёмная.
Пиромант на восьмидесяти. Дым полз на нас. Я чувствовал жар уже кожей.
– Раст. Пироманта. Последний раз, пока он не на пятидесяти.
Раст не ответил. Раст уже целил. Пиромант поднимал руку для нового пламени, ближе, теперь до нас доставая. Раст выстрелил сквозь край дыма, по памяти, по тому месту, где минуту назад стоял пиромант, с поправкой на шаг.
Попал.
Пиромант осел на колени, потом вперёд, лицом в горящую траву, которую сам поджёг. Огонь без него не погас, но и не пошёл дальше: некому было гнать.
Аэромант мёртв. Пиромант мёртв. Два щитовика мёртвы. Дым редел.
За дымом, у северной кромки, уходила подвода и трое верхами. Не к нам. От нас, к оврагу, в темноту под деревья. И среди уходящих я чувствовал то одно пятно дара, что сильнее прочих. Целое. Не задетое. Оно ни разу не вышло вперёд, ни разу не подставилось под выстрел.
Рост уводил остаток, потеряв всех своих боевых магов, и сам не получил ни царапины. Он не дрался. Он управлял и уходил.
– Сколько колпачков, – спросил я, не сводя глаз с уходящих.
Раст глянул в коробку, Брен в свою.
– Пять, – сказал Раст.
– Четыре, – сказал Брен.
– У меня в резерве шесть, – сказал я.
Пятнадцать. Из шестидесяти. На всё, что дальше.
Тенс хрипел под рукой Лора. Молодой стрелок, который полчаса назад спрашивал, что делать, если маг подойдёт ближе пятидесяти. Подошёл не маг. Подошла слепая пуля кривого ствола, который я месяц считал безопасной игрушкой для двора.
– Дышит, – сказал Лор сквозь зубы. – Но рана в бок, под рёбра. Крис, перевязь, быстро. Барон. Если мы сейчас погонимся за Ростом в овраг, в темноту, на пятнадцати колпачках, мы потеряем ещё людей и, может, его всё равно упустим. Овраг его преимущество. Не наше.
Он был прав. Всё во мне рвалось за подводой, в овраг, добить, не дать уйти тому, кто блокировал мне порох и пытался добраться до рогожу. И всё во мне знало, что Лор прав. Овраг ночью, на пятнадцати колпачках, против целого мага-координатора, который умеет вести людей в темноте, это не победа. Это второй Тенс. Третий. Может, я сам.
Поле было наше. Четыре мага лежали в траве, которую один из них поджёг. Карренские трубы валялись там же, кривые, тяжёлые, бесполезные на двухстах и смертельные на восьмидесяти вслепую.
Я обвёл глазами своих. Трое в центре поднимались из-за деревьев, серые, оглохшие от собственной пальбы, но целые. Виг сидел между Растом и Бреном, с пустыми руками и порванными в кровь о бумагу патронов пальцами. Раст смотрел не на убитых, а в ту сторону, куда ушёл туман с подводой, и лицо у него было такое, какое бывает у охотника, когда подранок ушёл в чащу. Не довольное. Незаконченное.
Двести шагов сработали. Всё, что я строил три года, легло на этих двухстах шагах ровно так, как я считал: маг, который чует выстрел со ста пятидесяти и ставит щит с пятидесяти, на двухстах беспомощен, и его убивает обычная пуля обычного человека. Группа, которая жгла коронный обоз и ушла без царапины, легла в траву за то время, что горит свеча. Но рядом со мной хрипел Тенс, и это была вторая половина той же правды, которую поле написало разом: новая тактика работает, и она не без последствий.
А Рост уходил в овраг живой.
– Не гонимся, – сказал я. Слова дались тяжелее, чем когда-либо давались. – Тенса спасаем. Поле держим до света. Рост без боевых магов теперь не страшен на дистанции. Он страшен, только если мы полезем за ним в его темноту.
Лор кивнул, не отрывая ладони от раны Тенса.
Огонь на меже догорал. Дым уходил вверх, в темнеющее небо. Где-то в овраге, в ночи, уходила подвода, и человек, ради которого мы вышли из дома, был цел.
Мы победили в поле его магов. Его самого мы не взяли.
Пятнадцать колпачков. Один стрелок с дырой в боку. И впереди овраг, в котором сидел тот, кого нельзя было оставить за спиной.

----------

Том третий: Право не бояться. Глава 42. Рост

Том третий: Право не бояться. Глава 42. Рост
Тенс дожил до утра.
Крис заткнул рану, перетянул туго, влил в него остаток воды с порохом, как делают в поле, когда нет лекаря. К рассвету Тенс был серый, но дышал ровнее, и кровь под повязкой не текла. Двое стрелков повезли его к Валье на одной из лошадей убитых, привязав к седлу. Если довезут, его залатают дома. Если нет, он останется на дороге, как остаются многие.
На поле нас осталось семеро да связной: я, Раст, Лор, Виг, Крис, Олс и Брен.
Овраг лежал к северу, узкий, заросший по краям орешником и буреломом. Рост ушёл туда ночью с подводой и тремя людьми. Без боевых магов. Координатор и охрана при кривых трубах.
– Он не выйдет на поле, – сказал Лор. – Он будет сидеть в овраге, пока мы не уйдём или не полезем за ним.
– Уйти я не могу, – сказал я. – Если я уйду, он встанет и пойдёт за мной. У меня осталось пятнадцать колпачков и шесть человек. Он соберёт новых людей у Орса, перекупит ртуть, закажет у Гальта новые трубы. Я не могу оставить его за спиной живым. Один раз я уже думал, что он ушёл, и он всё это время перекрывал мне поставки серы для пороха.
– Значит, лезем в овраг, – сказал Раст. – где у него преимущество.
– Не лезем толпой. Связной знает, где в овраге проход. Связной нас и проведёт.
Связной молчал всю ночь. Теперь его взгляд был другим. Он видел четверых своих магов мёртвыми на поле. Человек меняется, когда видит, что сторона, за которую он молчал, кончилась за полчаса.
– Я не проведу, – сказал он. Первые слова за три дня. – Он меня знает. Услышит шаг, поймёт, что взяли. И всё равно убьёт вас, и меня заодно.
– Тогда расскажи, где проход, – сказал Крис. – Не веди. Расскажи.
Связной подумал. Так же, как думал Функ в кладовой. Все они думали одинаково: чья верёвка ближе.
– Дно сухое, – сказал он наконец. – По дну идёт тропа. С тропы два выхода наверх, к орешнику. Он встанет у дальнего выхода, чтобы видеть оба конца. Подвода на дне, у воды. Лошадей он бережёт, далеко не уведёт, дно вязкое к ручью.
– Что в подводе? – спросил я.
Связной поднял на меня глаза.
– Ртуть, – сказал он. – Та, что брали на юге. И бумаги. Он не возит то, что нельзя бросить, в руках. Он возит это в подводе, потому что подводу можно сжечь быстрее, чем обыскать.
Ртуть. Та самая, которой мне не хватало целый месяц. Лежала на дне оврага, в дне пути от моего дома, под рукой человека, который перекупил её, чтобы у меня кончился капсюль.
– Барон, – сказал Лор тихо. – Он сожжёт подводу, как только поймёт, что мы близко. Сожжёт ртуть, бумаги, всё. Ему дешевле потерять груз, чем отдать его нам.
– Знаю. Поэтому идём не за подводой. Идём за ним. Подвода вторая.
Мы спустились в овраг с восточного конца, где орешник гуще. Раст впереди с капсюльным, я за ним, Виг рядом со мной, Лор и Крис уступом. Связного оставили наверху, с Олсом и Бреном. Он своё сказал.
Дно оврага было сырое, пахло гнилой водой и прелым орехом. Туман стоял в низине по пояс, серый, медленный. Это было его поле, не моё. На двухстах шагах я хозяин. Здесь, в тумане, среди кустов, на двадцати, хозяином был тот, кто видел и слышал лучше.
Я шёл и сдерживал дар. Координатор почует его, если я потянусь им вперёд, так же, как я чую его. Поэтому я не тянулся. Я слушал ушами и смотрел глазами, как обычный человек.
Раст ставил ногу так, будто пробовал лёд. Носком, потом пяткой, перекатом, без хруста. Он не был лесным человеком, но он был охотник, и тело его знало тишину лучше, чем голова. Я шёл за ним и старался ступать в его след. Виг сзади дышал ровно. Где-то впереди, в тумане, капала вода с орешника, и под эту капель мы и шли, потому что ровный звук прячет шаг.
Подводу мы увидели первой. Она стояла у ручья, накренясь на колесе. Лошади выпряжены, привязаны к орешнику. Трое людей Роста были у подводы: один дремал, второй держал кривую трубу на коленях, третий сидел поодаль, у самой воды.
Раст снял того, что с трубой, первым выстрелом, с тридцати шагов. Второй вскочил, и Раст достал его вторым, перезарядив накоротке. Третий метнулся от воды к кустам, и Виг свалил его кремнём раньше, чем тот добежал.
Тринадцать колпачков. Грохот пошёл по оврагу, отдался от стенок.
И тогда наверху, у дальнего выхода, в орешнике, я почувствовал его. Дар качнул воздух, как камень качает воду. Рост был там, где сказал связной. У дальнего выхода.
– Барон Валье, – голос пришёл сверху, спокойный, не запыхавшийся. – Вы пришли за ртутью или за мной?
Я не ответил сразу. Голос шёл от орешника, но эхо в овраге растягивало его, и я не мог понять точное место. Раст рядом замер, поводя стволом, ловя.
– За тобой, – сказал я. – Ртуть вторая.
– Ртуть вам нужнее, чем я. – Он будто усмехнулся. – Без неё ваши быстрые ружья замолчат. Я считал ваш порох лучше вас. У вас осталось на один такой день. Может, меньше.
Он тянул разговор. Не от страха. Он думал, как и я. Пока он говорит, он держит нас на месте, а сам двигается. Я слышал, как наверху хрустнул орех под ногой, левее, чем шёл голос. Эхо обманывало, но не до конца.
– Раст, – сказал я одними губами. – Левее голоса. На два дерева левее.
– Туман. – Не вижу.
– Вы убили четверых магов Совета на коронной дороге, – продолжал Рост сверху. – Вы понимаете, что это значит? Не для вас. Для всех. Гильдия не простит человека, который научил крестьян стрелять в магов с двухсот шагов. Сегодня вы взяли поле. Но вы открыли счёт, по которому платить будете не вы один. Ваш король. Ваши союзники. Ваша шахта с серебром, о котором я уже написал, кому следует.
Это, последнее, было ради чего он говорил. Не торговался о жизни. Грозил будущим. Он был координатор до конца: даже загнанный, он расставлял в моей голове страхи, как расставлял магов на поле.
– Ты уже написал, – сказал я. – И что? Бумага против бумаги. У меня тоже есть, что написать. И свидетели. И четверо твоих магов в траве, которые жгли коронный обоз. Гильдия будет разбирать не как я стрелял, а как ты жёг.
Молчание сверху. Короткое. Потом орешник наверху шевельнулся, и я понял, что он сделал ход, который я должен был предвидеть.
Он не побежал от нас. Он пошёл на нас. Точнее, на меня. Координатор знал, что его боевые маги кончились, что на дистанции он мёртв. Оставалось одно: сократить дистанцию до той, где маг сильнее стрелка. Подойти на пятьдесят. На двадцать. В тумане, по оврагу, где двести шагов не работают.
Воздух передо мной сгустился, дёрнулся. Не пламя. Толчок. Аэромантского дара в нём не было, но у координатора свой: он не швырял огонь, он давил, сбивал с ног, мутил. Меня качнуло, повело, ствол ушёл в сторону. Я попытался взять его даром в ответ, нащупать и сорвать его волю, как срывал перегретое зерно в тигле.
И не дотянул.
Три дня дороги верхом, бой на поле, ночь без сна, теперь ещё ночь и утро в овраге. Дар у меня слабый и в лучший день, а лучшим этот день не был: я был выжат дорогой и не спал, и руки дрожали от усталости, не от страха. Я нащупал его волю и не удержал. Он был сильнее, и он был свежий, и он шёл на меня из тумана, и за два шага я увидел его лицо: сухое, спокойное даже сейчас, и руку, в которой был не дар, а простой длинный нож. Потому что магу-координатору не хватает дара и нужно оружие.
Я поднял ствол и знал, что не успею. Руки были чужие.
Раст успел.
Он стоял правее, и в тумане он не видел Роста, пока тот не вышел на меня. А когда вышел, Раст увидел его на два шага от моего лица и выстрелил, не целясь долго, как стрелял всегда, когда времени не было: глазом, плечом, нутром.
Капсюль ударил без осечки. Тот самый капсюль, который Рост не давал мне сделать целый месяц, чтобы у меня его не было в этот час. Один из тринадцати оставшихся.
Роста развернуло вбок и бросило на стенку оврага. Нож выпал в туман. Он сполз по сырой земле и сел, привалясь к корню, и посмотрел не на Раста, который его убил, а на меня. С тем же расчётом проигравшего. Только теперь партия кончилась.
– Крестьянин, – сказал он. Не мне. Расту. Тихо, с кровью на губах. – Ты хоть знаешь, в кого выстрелил.
– В того, на кого барон показал, – сказал Раст. И перезарядил, по привычке, хотя нужды уже не было.
Рост слышал это и, кажется, понял раньше, чем умер. Он искал на лице Раста страх или хотя бы понимание величины того, что тот сделал. Убить члена Совета Гильдии. Поднять руку на неприкосновенного. Тысячу лет за такое жгли деревню вместе с тем, кто посмел. А Раст просто перезарядил и встал ровнее, чтобы видеть туман дальше, нет ли там ещё кого. Для него Рост был не маг Совета. Цель, на которую показал барон, на двадцати шагах, без щита. Вот этого Рост не вынес сильнее, чем пули. Он закрыл глаза.
Рост умер не сразу. Но он умер, и умер не от дара мага и не от моей руки. От пули, которую вложил в ствол обычный человек, выученный из крестьянина в солдата и в моей школе в стрелка. Я хотел этого боя и думал, что закончу его сам. А закончил его Раст, потому что в нужный час я был пустой, а система, которую я строил, чтобы пережить меня была готова.
Я сел рядом с мёртвым координатором, потому что ноги не держали. Стоял густой туман. Подвода кренилась у ручья, и в ней лежала ртуть, которой мне хватит на полгода капсюля.
– Двенадцать колпачков, – сказал Раст. Не мне. Себе. Считал, как я его научил.
– Двенадцать, – повторил я. – И полная подвода ртути.
Я смотрел на Роста и не чувствовал того, что думал, что почувствую. Ни торжества, ни облегчения. Усталость и холод сырой земли под собой. Он был прав в одном: я открыл счёт. Четверо магов Совета в траве на коронной дороге, и пятый здесь, в овраге. Гильдия будет это разбирать. Король будет это разбирать. Кто-то напишет, что барон Валье убивает магов из засад.
Но он был неправ в главном, и он умер, не поняв этого. Он думал, что страшен я. Что вся угроза старому миру в одном выскочке с даром инженера. А выстрелил в него не я. Выстрелил Раст. И завтра выстрелит Грит. И через месяц выстрелят люди Бремма и Калле в своих гарнизонах, которых я в глаза не видел.
Мне можно было блокировать ресурсы, считать, выслеживать, выжимать на плавке. Раста, Грита и тех, кого ещё нет, считать было поздно. Их было уже слишком много.
Я поднялся, держась за корень. Виг подставил плечо, и в этот раз я не отвёл.
– Грузите ртуть, – сказал я. – Бумаги Крису. Тело Роста с собой, не бросать в овраге. Мёртвый член Совета важнее живого. Его повезём к Ренарду со свидетелями. Бумага важнее тела.
Туман редел. Где-то над оврагом, на востоке, вставало солнце, и под ним лежала дорога к дому, по которой уже везли Тенса с дырой в боку, и по которой теперь повезём ртуть, бумаги и мёртвого Роста.
Поле было наше. И овраг был наш. И счёт, который я открыл по магам совета, тоже был наш.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 43. Цена

Том 3й: Право не бояться. Глава 43. Цена
Мы вернулись в Валье на третий день, после боя.
Олаф встретил у закрытых ворот. Он услышал нас раньше, чем увидел, и стоял уже с двумя людьми, пока не разобрал по посадке Раста и по подводе, что это мы, а не чужие.
Ворота открыли. Я въехал во двор, который оставлял три дня назад, и нашёл его целым. Это было первое, что я проверил. Не словами. Глазами. Шахтное устье под навесом. Кузня. Печь Серта дымит ровно. Никто не лез к рогоже, пока нас не было. Олаф удержал.
– Тенс? – спросил я, не слезая с коня.
– Жив, – сказал Олаф. – Привезли вчера ночью. Лекарь из Серой Броды у него. Рана в боку, под рёбра, но органы, не задело. Если не загниёт, выживет. Ему больше не стрелять. Бок не держит, рука немеет.
Жив. Не стрелок больше, но жив. Я держал это в голове всю дорогу и не давал себе радоваться раньше времени. Теперь дал. Немного.
Я слез с коня. Ноги держали лучше, чем в овраге, но не намного. Три дня я ехал на остатке сил, и остаток кончался.
– Ртуть в каменную пристройку, под замок, – сказал я. – Тело в холодный погреб, не на двор, не на глаза. Бумаги Крису. Связного в кладовую. Всё по местам, потом доклад.
Подводу разгрузили молча. Люди во дворе смотрели на крытый груз и на длинный свёрток, который четверо несли в погреб, и не спрашивали. Они уже знали по виду вернувшихся, что было не учение.
Олаф шёл рядом, пока я обходил двор. Доложил коротко, как всегда. Три ночи держал ворота закрытыми, к шахте лишних не пускал, рогожу не трогали. На вторую ночь у западного гребня кто-то был, Иг видел тень, но к устью не сунулся и ушёл, увидев, что внизу сидят двое с фонарём наготове. Олаф нарочно посадил их на виду: пусть чужой видит, и не лезет.
– Один был? – спросил я.
– Один. Тот же, наверное. Походил по гребню, постоял и ушёл на запад. Я не гнался. Велено было держать дом, а не ловить тень.
– Правильно. Тот, кто ходил, теперь не дойдёт до того, кому передавал. Он лежит у нас в погребе.
Олаф глянул на длинный свёрток, который скрылся в погребе, и ничего не сказал. Он воевал тридцать лет и не радовался мёртвым, даже нужным. Просто принял к сведению, что одной заботой стало меньше и, наверное, тремя больше.
Я собрал всех к вечеру, когда отмылся и поел. В кабинете были: Лор, Крис, Олаф, Раст у двери, Олс рядом. Считали потери.
– Наши, – начал Лор. Он всегда начинал с потерь, не с добычи. – Тенс ранен, из строя выбыл совсем. Брен и ещё двое стрелков целы. Виг цел. Раст цел. Вы, барон, на ногах, но устали.
– Их, – сказал Крис, и развернул лист, который писал в овраге и на дороге, заверяя свидетелями. – Аэромант, пиромант, два щитовика убиты на поле перед Кривым оврагом. Двое дозорных с карренскими трубами убиты раньше, на подходе, у заимки Орса. Рост убит в овраге. Трое его охраны при карренских трубах убиты там же. Связной жив и у нас. Подвода взята: ртуть, бумаги, две карренские трубы.
Он положил лист.
– Пятеро магов, – сказал Лор. – Четверо боевых и Рост. За один выход.
В комнате это прозвучало не как победа. Как счёт, который ещё предъявят.
– Сколько колпачков осталось? – спросил я.
– Двенадцать, – сказал Раст от двери.
– Двенадцать привезли да девять, что лежали дома в резерве. Двадцать один на всё Валье. – Я повернул к ним голову. – И полная подвода ртути в пристройке. Из ртути я сделаю фульминат. Хорст штампует колпачки. Через две недели у нас будет капсюля больше, чем было до того, как Рост его заблокировал. Он перекупил ртуть, чтобы оставить меня без выстрела. Но его запас попал к нам.
Это была единственная чистая прибыль дня. Остальное было сложнее.
– Барон, – сказал Крис, и я по голосу понял, что сейчас будет что то не из добычи. – Заимка у Орса. Маг, которого мы видели на крыльце и бросили. Он ушёл. Олс послал человека проверить через знакомых Орса. Двор пуст. Маг снялся в ту же ночь, как мы взяли поле. Видно, дозорный, который не вернулся, не возвращался слишком долго, и тот понял.
– Сколько их всего было, – спросил Олаф.
– Четверо боевых магов плюс Рост, и ещё один на заимке, сверх тех четверых, что напали на обоз. Этого упустили. Один маг без знаков, на коне, с дороги. Куда ушёл, не знаем. Значит, Рост собрал больше магов, чем приводил к обозу.
Один ушёл. Я отметил это и не стал тратить на него сейчас силы. Один маг без группы и без координатора не страшен Валье. Но он жив, и он знает, что группа Роста разбита. И он расскажет об этом там, где будут слушать. Это и было хуже всего: не сам он, а то, что он унесёт в Гильдию весть о поражении Роста.
– Ещё мастерская Гальта в Каррене, – сказал я.
– Гальт в Каррене, – подтвердил Крис. – Мы убили тех, кто вёз его трубы. Мы не тронули того, кто их льёт. Мастерская стоит. С деньгами Роста или без, но стоит. Трубы кривые, опасные, но они есть. Мы взяли две. Все нет.
Вот это и была настоящая цена, которую не вписать в Крисов лист рядом с убитыми магами. Рост мёртв. Его маги мертвы. Но карренская труба, которую он сделал, осталась. Я месяц боялся, что копия расползётся. Она расползлась. Я убил человека, который собирался показать её при дворе, но не уничтожил саму копию. Её уже не уничтожить. Кривое, тяжёлое, опасное ружьё, которое стреляет восемь раз без разрыва ствола, теперь существовало. Одна из этих труб ранила Тенса.
Я молчал, и они молчали, потому что все понимали одно и то же.
– Дайн, – сказал Лор наконец.
– Дайн потерял руку, – сказал я. – Рост был его исполнителем. Тот, кто жёг, перекупал, составлял карты, готовил налёт. Без Роста у Дайна остаётся бумага и интрига, но не удар. Это многое меняет.
– Но не убирает Дайна, – сказал Крис.
– Не убирает. Дайн жив, сидит в Совете, и у него теперь есть, что сказать: барон Валье вышел с отрядом за пределы своих земель и убил пятерых магов Гильдии, в том числе члена Совета, на коронной дороге. Он не скажет, что Рост жёг обоз и перекупал ртуть. Он скажет про пятерых мёртвых магов. Это его новая работа.
– Поэтому бумага, – сказал Крис, и тронул свой лист. – Поэтому мы везли тело и свидетелей.
– Поэтому бумага.
Я обвёл их взглядом, всех по очереди. Лор, который начал с потерь. Крис со своим листом. Олаф у двери. Раст, который убил координатора и вёл себя так, будто убил волка, повадившегося в овчарню, не больше. Олс, серый ещё от той дороги, когда привёз вести о ртути.
– Запишем по делу, – сказал я. Рост перекупил ресурс для коронного производства силой, грозил поджогом поставщику, готовил налёт на коронную шахту, держал при себе магов без знаков и кустарные стволы из Каррена. При попытке его взять группа оказала сопротивление и была уничтожена в бою. Рост убит. Так будут читать Ренард и король. Не как барон убил магов, а как магов убили при сопротивлении закону.
Крис писал, кивая.
– И ещё, – добавил я. – Никому ни слова, сколько магов мы положили. Люди будут говорить про бой, скажут про пятерых, до Дайна дойдёт «барон бьёт магов десятками». Для нас выгодны такие преувеличения.
Весть о Коронном стандарте пришла на четвёртый день после возвращения. Обычной дорогой, через Серую Броду, от мастера Ара.
Март прислал Эртана с короткой запиской. Коронный стандарт безопасной аркебузы прошёл канцелярию и принят окончательно и уже напечатан. Норма стала нормой. То, ради чего я месяц назад тайно ехал в столицу под торговой легендой, легло на бумагу окончательно, без меня, как и должно было лечь.
Я прочитал и не почувствовал того, что должен был почувствовать месяц назад. Месяц назад это была вершина. Теперь это была одна строка рядом с другими: Тенс не будет стрелять, карренская труба не уничтожена, один маг ушёл с заимки, Дайн искажает истину.
Коронный стандарт был оплачен потом и кровью.
Вечером я зашёл к Тенсу.
Он лежал в тёплой кладовой у кухни, на топчане, бледный, с тугой повязкой через весь живот. Лекарь сидел рядом, менял припарку. Тенс открыл глаза, увидел меня, попытался приподняться.
– Лежи.
– Барон. – Голос слабый. – Я поднялся тогда. У дерева. Вы сказали не высовываться, а я поднялся, хотел достать пироманта сбоку.
– Знаю.
– Глупо.
– Глупо, – сказал я. Не стал смягчать. Он бы не поверил мягкости. – Ты подставился, и кривая труба тебя нашла. Один шанс из десяти, что она попадёт, и он выпал тебе. Запомни и не делай так больше. Стрелять ты, может, не будешь. Но учить молодых не подставляться под пулю будешь. Это нужнее.
Он закрыл глаза. То ли от боли, то ли принял.
Я вышел во двор. Темнело. Печь Серта дышала ровно, Бурт работал в кузне, шахта молчала, рогожа висела целая, серебро лежало за досками, и никто больше не приходил к нему. Двор жил тем же ритмом, что и до выхода, только людей в нём стало на одного целого стрелка меньше и на полгода капсюлей больше.
Лор нашёл меня у кузни. Он держал в руке ещё один листок, не Крисов и не Аров.
– Барон. Эртан привёз не только весть о Стандарте. Ещё слух из Серой Броды. Свежий, не наш, торговый.
– Какой.
– Говорят, на западной границе, у Тарена, стягивают людей. Не разбойники. Войско. Спор о пошлинах на речном тракте, говорят. Но войско под спор о пошлинах не стягивают.
Я смотрел на огонь в горне Бурта. Тарен - западное соседнее королевство, за землями Мора, за Валленом, за всем, что я считал своим ближним кругом. До него мне было как до луны.
– Слух, – сказал я. – Может, торговая брехня.
– Может. Но Тарен западнее Валлена, а в Валлене лили мои трубы. И король Тарена не глухой. Если он услышал, что у Аркена есть оружие, которое бьёт магов с двухсот шагов, он захочет его раньше, чем мы станем непобедимы.
Я молчал. Бой в овраге был ближний, на двадцати шагах и я его выиграл руками своих людей. Это была война одного барона с одним фанатиком, и она кончилась.
А слух о Тарене был масштабнее. Он был про королевство.
– Пока слух, – сказал я. – Пока не узнаю точно, я не воюю с Тареном. У меня дома Тенс с дырой в боку, двадцать один колпачок и ртуть, которую нужно пустить в производство капсюлей. Этим и займусь.
Лор кивнул, но листок не убрал.
– Я не воюю с Тареном, – повторил я, больше себе. – Пока.
Огонь в горне потух и поднялся снова, когда Бурт качнул мех. Завтра я буду делать фульминат из ртути Роста. Через неделю резец. Коронный Стандарт напечатан. Рост в холодном погребе, мёртвый, ждёт дороги к Ренарду.
И возможно где-то далеко на западе, королевство Тарен стягивало войско, чтобы напасть.

----------

Том 3й: Право не бояться. Глава 44. Право не бояться

Том 3й: Право не бояться. Глава 44. Право не бояться
Фульминат я сделал за девять дней.
Ртуть Роста оказалась чистой, без примеси, какую гонят дешёвые поставщики. В каменной пристройке, в стороне от людей, я повторил синтез не на щепоть, как раньше, а в объёме, который мерил уже не каплями. Хорст штамповал колпачки с утра до темноты, сушил, считал. К концу второй недели после оврага у меня было больше капсюля, чем до того, как Рост начал блокировать мне порох. Он перекупил ртуть, чтобы оставить меня без выстрела, и оставил мне свой запас.
Работа с фульминатом не прощает спешки. Я делал её один, в каменной пристройке с толстой дверью, по ночам, когда двор спал и некому было заглянуть не вовремя. Ртуть, кислота, тепло, точная доля. Дар тут не для силы, а для меры: я держал реакцию на той грани, где она даёт кристалл, а не разнос. Один раз чуть перебрал, и навеска вспыхнула в плошке, обожгла мне тыльную сторону ладони. Мелочь. Я перевязал и продолжил. Капсюль, который месяц был моей слабостью, я теперь делал сам, из запаса человека, который думал этим запасом меня задушить.
Грит вернулся на капсюль на пятнадцатый день. Раст рядом, на четырёхстах. Я слушал его стрельбу из кабинета, как слушал раньше: один, два, три с паузой. Только теперь я не считал каждый колпачок как монету, которой не хватит. Считал по привычке, не от страха.
Резец Бурт выковал на двенадцатый день.
Я отдал ему слиток с марганцем, тот, ради которого выжал себя на большой плавке, и чертёж с утолщённым основанием и двойным скосом. Бурт ковал три дня, осторожно, не доверяя новому металлу, как не доверяют человеку, которого ещё не проверил в деле. Потом поставил резец на каретку и пошёл за тринадцатой заготовкой.
Я стоял рядом и смотрел на кромку даром, готовый остановить, если поведёт.
Не повело. Сталь с марганцем не скалывалась на тонкой линии. Кромка мялась под нагрузкой, садилась, но держала и резала дальше. Бурт прошёл весь канал одним резцом, чего старым не делал никогда. Потом начал четырнадцатый тем же инструментом, и резец всё ещё резал.
– Сколько он даст? – спросил Бурт, не отрываясь.
– Не знаю. Старый давал четыре. Этот, по тому, как идёт, двенадцать. Может больше. Считать будем по факту.
Бурт кивнул и прошёл ещё ладонь канала. Стружка шла лентой, не рвалась.
Это и был тот рычаг, который я тянул всё это время, день за днём, через воду в штреке, через тёмную руду, через малый тигель и большой. Ствольная линия Валье перестала упираться в один хрупкий инструмент. Теперь Бурт ковал не по одному стволу на резец, а поток. Я создавал его месяц, медленно, в дни, которые казались пустыми. А пригодился он сразу после того, как кончился бой, потому что бой показал, чего стоит каждый ствол и каждый колпачок.
Тело Роста увезли к Ренарду на восьмой день после оврага.
Крис собрал всё: лист с числами, рисунок моей рогожи рукой связного, показания самого связного, заверенные свидетелями, две карренские трубы, бумаги из подводы. И тело, целое, в холщовом саване, на отдельной подводе под охраной Олса и Эртана, по обходной дороге, к коронному посту, откуда коронным порядком его доставят в столицу.
– Мёртвый член Совета важнее живого, – сказал я Крису перед выездом. – Живого Роста Дайн назвал бы жертвой и искажал бы факты вместе с ним. Мёртвого, рядом с бумагами о жжёном обозе и перекупленную ртуть, ему не отмыть. Пусть Гильдия разбирает не как я стрелял, а как он жёг. Это разные вещи.
Ответ Ренарда пришёл через две недели, короткий, осторожный, как всё, что писал Ренард.
Совет принял тело и бумаги. Крейн подняла дело о действиях Роста за пределами поручений Гильдии: перекуп коронного ресурса силой, подготовка нападения на коронную шахту, поджог казённого обоза. Дайн настаивал на другом: барон Валье вывел вооружённый отряд за свои земли и убил пятерых магов, включая члена Совета. Совет не вынес решения. Раскол держался шесть на шесть, и Хельм снова голосовал ситуативно.
Но Ренард приписал в конце то, ради чего, видимо, и писал. «Спор идёт не о том, виновны ли вы. Спор о том, можно ли вас тронуть. Пока он идёт, вас не трогают».
Я прочитал это дважды. Месяц назад я добивался, чтобы корона признала мою норму. Теперь Гильдия спорила, можно ли меня тронуть, и не решалась. Это была не победа в Совете. Это было кое-что прочнее: меня стало слишком сложно трогать.
Цифры из гарнизонов пришли в те же дни.
Бремм прислал с оказией короткий лист со своего западного гарнизона. Не рассказ, как я и требовал, а цифры. Двадцать два человека стреляют. Девять кладут в круг на сто пятьдесят шагов. Четверо перезаряжаются быстрее пятнадцати секунд. Один ствол разорвало по плохому шву, без увечий, причину нашли. Калле прислал свой лист с юга, такой же сухой: восемнадцать стреляют, семь на сто пятьдесят, устав переписан в двух копиях для распространения.
Я разложил оба листа на столе рядом с печатью стандарта и долго смотрел на них.
Я не видел этих людей. Двадцать два у Бремма, восемнадцать у Калле, и ещё те, кому они перепишут устав. Сорок человек, которых я не учил, стреляют по нормам, которые я свёл в бумагу, из стволов, отлитых по стандарту, который я месяц вёз тайно в столицу. Они стреляют, пока я сижу в Валье и поднимаю фульминат. Они будут стрелять, если меня завтра не станет.
Я всегда боялся одного: что вся система держится на мне, на одном человеке, и рухнет, если меня выбьют. Рост бил именно в это. Он считал меня узлом, который надо развязать: заблокировать производство пороха, разведать шахту, задвинуться и взять. Он умер в овраге, не поняв, что выстрелил в него не я.
Раст выстрелил. Обычный человек, которого взяли от сохи, потому что у него был верный глаз. Раст убил координатора Совета Гильдии пулей из ствола, который выковал бывший деревенский кузнец, капсюлем, который штамповал бывший гончар, на поле, которое выбрал маг с мусорным даром.
Вот что это значило, всё вместе. Не то, что барон с даром инженера сильнее магов. Барон с даром инженера был один, и его можно было выжать на плавке и взять ножом на двадцати шагах в тумане. А то, что барон выучил Раста, и Грита, и сорок человек в двух гарнизонах, и переписал их и своё умение на бумагу с печатью короны, и теперь этих людей было поздно считать поодиночке. Их было слишком много, и они больше не боялись.
Магов боялись тысячу лет. Боялись правильно: маг сжигал деревню и уходил, и с ним нельзя было что то сделать. Право мага было в том, что его нельзя тронуть.
Раст тронул. С двадцати шагов, пулей. И с двухсот, на поле. И завтра тронет любой, кто выучится держать дистанцию и не подпускать огонь ближе пятидесяти.
Это и было то, что я строил, не называя. Не оружие. Право обычного человека не бояться того, кого боялись всегда. Право встать на двухстах шагах и знать, что отсюда маг тебе не страшнее любого другого человека, а ты ему страшен.
Я не сказал этого вслух никому. Такие вещи, сказанные вслух, превращаются в красивую фразу, а я не любил красивых фраз. Я просто убрал листы Бремма и Калле в ящик, к печати, и закрыл крышку.
Тенс встал на ноги к концу второй недели. Ходил медленно, держась за стену, бок не давал разогнуться. Стрелять он не мог: правая рука немела от плеча, как и сказал лекарь. Я нашёл его во дворе на третий день, как он поднялся, и не стал делать вид, что всё обойдётся.
– Стрелком тебе не быть, – сказал я. – Это правда, и ты её знаешь. Но ты единственный из молодых, кто был в настоящем бою и выжил. Остальные стреляли только по мишени. Ты теперь учишь. Не как держать ствол, этому Раст научит. Как не подняться из-за дерева, когда хочется достать врага на шаг ближе. Ты за это заплатил. Передай это им, чтобы они не платили.
Тенс посмотрел на свою руку, потом на меня.
– Это всё, на что я гожусь?
– Это больше, чем стрелять. Стрелков я выучу. Человека, который видел, как глупость стоит крови, и может рассказать об этом тем, кто не видел, выучить нельзя. Его учит только бой.
Он не ответил, но что-то в нём встало на место. Он был нужен заново, по-другому, и это поддержало его лучше, чем поддержала бы жалость.
Королевский гонец пришёл в Валье на исходе третьей недели.
Не записка через Марта, не оказия из Серой Броды. Коронный гонец, в дорожной грязи по пояс, на загнанном коне, прямой коронной дорогой, не таясь. Олаф впустил его в открытые ворота средь бела дня, что само по себе значило: прятаться больше незачем, или уже поздно.
Гонец отдал свёрток в руки, при свидетелях, как положено.
Я вскрыл коронную печать. Не печать стандарта, ту я знал. Личную. Письмо короля Теодора, короткое, без придворных оборотов, как писал он, когда дело было важнее формы.
Я прочитал и сел.
Тарен перешёл от слухов к делу. Войско стянуто к речному тракту на западной границе. Король Тарена прислал в Аркенбург не послов о пошлинах, а требование: допуск к новому оружию Аркена либо его источнику. Теодор отказал. Тарен не отвёл войско.
Я сидел и складывал, откуда у Тарена весть о оружие. Тарен западнее Валлена, а через Валлен шли копии и люди Мора. Слух о громе барона тёк на запад той же дорогой, что и кустарные трубы: через Валлен, через старую литейную линию Мора, через тех, кто продавал технологию, не понимая её до конца. Мор сидел запертый в своих землях, в Вальтергейме, но живой и со своими счётами, а граф Черро ждал королевского суда как будущий свидетель против него. Теперь к этому западному узлу прибавился ещё и король Тарена. Я убил Роста в овраге, но Рост был только ближней рукой. Запад никуда не делся, и он стал только опаснее.
«Мне нужно оружие на границе, – писал король. – И не через полгода. Мне нужен человек, который умеет им распорядиться, а не только его сделать. Жду вас в столице. Это не приглашение».
Я положил письмо на стол, поверх печати стандарта, поверх листов Бремма и Калле.
До этого я воевал в дне пути от дома. Вычерпывал воду в шахте, считал колпачки, ловил ночного шпиона, встал на поле перед Кривым оврагом, а потом взял овраг. Это была война одного барона с одним координатором, и я её выиграл руками своих людей.
Баронская война кончилась.
А письмо на столе было не про барона. Оно было про королевство, про границу, про войско, стянутое человеком, который услышал, что у соседа есть оружие, бьющее магов, и решил взять его, пока не поздно.
Я смотрел на письмо и думал не о Тарене. Думал о Тенсе с дырой в боку, который выживет, но не будет стрелять. О кривой карренской трубе, которая убила его и теперь гуляет по миру вне моей руки. О том, что одна выигранная война всегда оплачена кровью и всегда открывает счёт следующей.
Я научил сорок человек не бояться магов на двухстах шагах.
Теперь меня звали научить этому армию, на границе, против короля, у которого десятки тысяч солдат .
Олаф стоял в дверях, ждал. Он видел коронную печать и моё лицо и не спрашивал.
– Зови Лора, – сказал я. – И Криса. И собери, кто поедет. Дома остаёшься ты.
– Далеко? – спросил Олаф.
– В столицу. А оттуда, похоже, на запад.
Я свернул письмо короля и убрал в ящик, к печати, к листам гарнизонов, к чертежу резца. Туда, где лежало всё, что я построил за этот время.
За окном Грит бил капсюлем на двухстах. Один. Два. Три с паузой. Раст где-то на четырёхстах, я не слышал, но знал, что он там. Бурт качал мех у горна, выковывая четырнадцатую заготовку для ствола. Печь Серта дышала ровно. Вода в шахте текла по каналу и серебро лежало за ними целое.
Дом я отстоял.
Теперь надо было ехать отстаивать королевство.
Конец третьего тома.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 1. Это не приглашение

Том 4й: Стальная корона. Глава 1. Это не приглашение
В Аркенбург я въехал в полдень, через главные ворота, не таясь.
В прошлый раз я входил в этот город торговцем, на чужой подводе, с легендой о наследстве, и стражник щупал мои тюки с полотном и нюхал бочонок рыбы, прежде чем махнуть рукой. Теперь у Вига на груди висела коронная пайцза, гонец ехал впереди, и тяжёлые створки развели раньше, чем мы подошли вплотную. Стражник у воротной башни вытянулся. Не передо мной. Перед знаком на груди Вига.
Это понравилось мне меньше, чем тот давний досмотр.
Крис ехал слева, чуть отстав, и смотрел не на ворота, а на людей у ворот. На нищего с миской, на возчика, который чинил постромку и не торопился её чинить, на двух мужчин у харчевни, что проводили нас глазами дольше, чем стоила наша подвода.
– Теперь весь город знает, что вы здесь, – сказал он, не поворачивая головы. – Через час будут знать те, кому не надо.
– Гонец приехал ко мне открыто, средь бела дня, прямой дорогой, – ответил я. – Корона больше не прячет, что я ей нужен. Значит, и мне прятаться поздно. Или незачем.
– Одно из двух, – согласился Крис. – И я не знаю, какое.
Мы шли четыре дня по коронному тракту, а не лесом и балками, как раньше. Дорога была твёрдая от первых морозов, колеи звенели под копытами, а лужи к утру брались тонким ледком, который кони ломали с хрустом. Я не спал толком ни одной ночи из четырёх. Не от страха. От счёта. Я всю дорогу складывал в голове цифры, которых не знал, и от этого они не сходились ещё хуже.
К дому вдовы Хинт на Суконной нас не повели. Гонец свернул к дворцовой стене, к западной арке, той самой, которой я ходил к Берту прошлой весной с пропуском до половины одиннадцатого и служебной формулой вместо имени. Теперь меня вели не по формуле. Меня ждали.
Берт встретил во втором этаже, в том же третьем кабинете, и не стал делать вид, что рад.
– Барон Валье, – сказал он. – Вы доехали быстрее, чем я думал. Это хорошо. Теодор не любит ждать дважды.
– Дважды?
– Он ждал вас полгода как идею. Теперь ждёт как человека. Это разные виды ожидания. – Берт собрал со стола бумаги, выровнял стопку ребром о столешницу. – Я провожу. И скажу одно, пока мы идём, потому что в зале говорить буду не я. Король возьмёт у вас всё, что вы умеете. До дна. Не торгуйтесь о цене, пока он не назовёт работу. С ним так.
– Я и не собирался торговаться.
– Все так говорят перед дверью, – сказал Берт и открыл дверь.
Теодора я видел третий раз в жизни. Последний был в тронном зале, при свидетелях, под флагами, когда я показывал короне, что обычная пуля бьёт мага дальше, чем маг бьёт обычного человека. Тогда вокруг стояла церемония. Сейчас не было ничего. Узкая комната с одним окном на внутренний двор, длинный стол, карта на столе, прижатая по углам чернильницей, кинжалом, двумя камнями и собственной ладонью короля. Теодор стоял над картой без короны, в простом тёмном кафтане, и был старше, чем я помнил. Не годами. Лицом.
– Валье, – сказал он, не поднимая головы. – Подойдите. Смотрите сюда, а не на меня. На меня насмотритесь после.
Я подошёл к карте.
Запад я знал плохо. Валье сидело на восточном краю всего, что меня касалось до сих пор: тракт, Серая Брода, Кривой овраг, столица. Карта на столе короля начиналась там, где моя кончалась, и тянулась дальше на запад, через Валлен, через земли Мора, через реку, название которой я не знал, к чужому королевству, которое до этого месяца было для меня словом, а не местом.
– Тарен, – сказал Теодор и положил палец на излучину реки. – Здесь. Речной тракт, брод, который держат с обоих берегов. Король Тарена стянул сюда войско. Не разъезд, не показ силы. Войско. По счёту моих людей – тысяч двадцать, и это нижняя цифра, потому что считали по дорогам и обозам, а не по головам.
Двадцать тысяч. Я держал это в голове и сдерживал удивление на лице.
– И маги, – сказал я. Не спросил.
– И маги. – Король наконец поднял голову. Глаза у него были усталые и трезвые, без злости. – Тарен живёт по старому укладу. У них боевых магов больше, чем у меня, и держат их крепче. У меня магов мало, Валье. Гильдия магов не отдаёт мне их в строй, она держит их при себе и торгуется за каждого. Если я выйду к этому броду по старым правилам, конница на конницу и маг на мага, я проиграю. Не потому что мои хуже. Потому что их больше.
– А по новым правилам?
– По новым правилам у меня есть вы. – Он сказал это ровно, без нажима, как кладут на стол гирю. – Вернее, у меня есть то, что вы сделали. Ствол, который бьёт мага раньше, чем маг закроется. Норма, по которой стрелять можно научить крестьянина. Полгода назад это был спор барона и Гильдии. Теперь это единственное, чем я могу выровнять силы.
Я смотрел на брод, на реку, на тонкие линии дорог, по которым к этому броду стянулось чужое войско, и впервые понимал, как мелко я считал всё это время. Я считал колпачки. По три в день, по пять, по двенадцать. Я радовался слитку, доведённому стволу, тому, что Бурт прошёл одним резцом два канала вместо четырёх. Это была честная радость, и она была правдой. Но это была арифметика маленького баронства. А на столе короля лежала арифметика войны государства против государства, и в ней мои двенадцать стволов не значили ничего.
– Сколько у вас стрелков? – спросил Теодор.
– По норме и со стволом – около сорока, считая два гарнизона, которые я не учил лично, а они уже стреляют по моей бумаге. В Валье – меньше. Стволов готовых – дюжина.
Король не дрогнул лицом, и это было хуже, чем если бы он выругался.
– Дюжина, – повторил он. – А мне нужна тысяча. И не через три года. К весне.
– К весне, – сказал я.
– Тарен не пойдёт зимой. Брод встаёт, дороги встают, обозы вязнут. Он ждёт травы. Значит, у меня зима. Одна зима, Валье. – Он снял ладонь с угла карты, и угол сам собой завернулся вверх, открыв нижний лист, исписанный цифрами армейских контор. – Я не прошу у вас чуда. Я понимаю не хуже многих по части войска: знаю, что нельзя за зиму родить армию из ничего. Но я знаю и другое. Один ваш ствол на двухстах шагах стоит трёх моих магов, которых у меня всё равно нет. Дайте мне столько этих стволов и столько людей при них, сколько успеете. И дайте мне доктрину, как ими драться в поле, а не во дворе. Остальное – моя забота.
Я молчал и считал. Не потому что не знал, что ответить. Потому что считал, чего это будет стоить, и счёт выходил такой, что произнести его вслух значило отказаться.
– Мне нужен не приказ, – сказал я наконец. – Мне нужна власть. Над литьём, над рудой, над людьми, над деньгами казны, над эфиритовой лицензией. Если я буду на каждый слиток просить разрешения у пяти контор и у Гильдии, я не дам вам и сотни стволов к весне.
– Знаю. – Теодор взял со стола грамоту, уже написанную, уже скреплённую. Значит, решил он это раньше, чем я вошёл. – Вы распорядитель оружейного дела короны. Над всем, что льёт, кует и стреляет для западной войны. Подчиняетесь мне и маршалу. Велль открывает вам казну под отчёт. Лицензию на эфирит подписываю я, через главу Гильдии, на время войны. – Он положил грамоту передо мной, но руки не убрал. – И вот цена, Валье, чтобы вы знали её до того, как возьмёте. С этой бумагой вы перестаёте быть бароном со своим двором. Вы становитесь рукой короны. Кто бьёт по руке короны, бьёт по короне. Это защита. Это и мишень. Вас уже не оставят в покое там, у вашей шахты. Ни Тарен, ни Дайн, ни те, кому ваша норма поперёк горла. Берёте?
Я думал об Олафе у закрытых ворот. О Лоре с его листом расходников. О Расте, который убил мага Совета и встал ровнее, чтобы смотреть дальше. О том, что всё, что я строил три года, я строил ровно для одного: чтобы оно работало без меня. Если я скажу нет, оно останется работать на дворе, тихо, для обороны, пока однажды Тарен или кто-то после Тарена не придёт с двадцатью тысячами и не сотрёт его за день, потому что двор – это не королевство.
– Беру, – сказал я и взял грамоту.
Теодор наконец убрал руку.
– Тогда последнее на сегодня, – сказал он. – И это не про вас. Дайн.
– Я знаю, что Дайн против.
– Вы не знаете, как он против. – Король снова склонился к карте, и палец его пошёл от брода назад, на восток, через Валлен. – Дайн не кричит, что вы опасны. Дайн говорит тихую и удобную вещь. Он говорит, что ваша норма уже не ваша. Что в Каррене льют ваши стволы кустари, что копии гуляют по западу, что секрет утёк. И раз утёк – значит, нельзя отдавать его одному барону, надо отдать его короне, под надзор, под комиссию. Под его комиссию. Он не хочет вас убить, Валье. Он хочет вашу бумагу и ваше дело себе, законным голосованием, пока вы готовите людей на западе. И половина Совета его слушает.
– А вторая половина?
– Крейн. Раскол шесть на шесть. Как был. – Теодор выпрямился. – Я дал вам власть над оружием. Власти над Советом Гильдии у меня нет. Там вы сами. Идите. Берт даст вам Велля и маршала. С маршалом будет тяжело, я предупреждаю заранее: он старой школы и вас не взлюбил ещё до того, как увидел. Но он мне нужен, и вы будете с ним работать, а не вместо него.
Я вышел из дворца, когда короткий зимний день уже валился к закату и западное крыло легло длинной тенью на двор.
Грамота лежала у меня за пазухой и весила больше, чем должна весить бумага. Виг ждал у коновязи с лошадьми и с Крисом, и по тому, как Крис стоял, спиной к стене и лицом к проходу, я понял, что он считал входы и выходы этого двора всё то время, что я был внутри.
– Куда теперь? – спросил Виг.
– К вдове Хинт. Спать. Завтра казна и маршал.
Мы вышли в боковую улицу, что вела от западной арки вниз, к Суконной, мимо мыловарни, чей запах я помнил с прошлого раза. Улица была узкая, дома смыкались над ней, и свет уже ушёл из неё раньше, чем с неба. Крис шёл первым, я за ним, Виг замыкал, ведя третью лошадь в поводу.
Арбалетный болт ударил в стену слева от моей головы и выбил из камня крошку.
Я не успел ничего понять. Тело поняло раньше: я качнулся вбок и вниз, к лошади, под защиту её корпуса, потому что три года среди людей, которые этому учат, не проходят даром. Крис уже сидел на корточках, водя стволом по крышам. Откуда били, я не видел. Сверху, справа, с чёрного провала между двух кровель.
– Стрелок ушёл, – бросил Крис. – Один стрелок не работает.
Он был прав. Второй вышел не сверху, а из ниши под лестницей, в десяти шагах, и шёл на меня быстро и молча, низко держа нож у бедра, как держат те, кто умеет резать, а не пугать. Виг бросил повод. Виг не был быстр на язык, но руки у него были быстрые, и кремнёвый приклад он развернул не как ствол, а как дубину, потому что на десяти шагах в темноте стрелять некогда. Удар пришёлся ножевику по локтю, потом по виску. Тот осел между лошадиных ног, и нож звякнул о булыжник.
– Живой? – спросил я.
Виг присел, тронул шею лежащего, подержал пальцы.
– Дышит. Скоро очнётся. Голова крепкая.
Крис подобрал нож, выковырял второй болт из стены, оглядел тот и другой при последнем сером свете и сунул за пояс, не сказав ни слова о том, что увидел. Он скажет утром, когда рассмотрит при свете. Он всегда так. Бумага, написанная по горячему следу, дороже написанной потом, но железо лучше читать на свету.
Я стоял, держась за луку седла, и считал, как считал всегда. Один болт в стене. Один человек у моих ног. Один день в столице.
Грамота за пазухой грела грудь, как горячий камень. Теодор сказал правду. Меня уже не оставят в покое. Он просто не сказал, что это начнётся в тот же вечер.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 2. Заказ короны

Том 4й: Стальная корона. Глава 2. Заказ короны
Болты Крис разложил на столе утром, при свете и долго смотрел на оба, прежде чем сказать.
– Не наш, – сказал он. – И не столичный. Наконечник кованый в четыре грани, гранёный туго, не отлит. Так льют на западе, за Валленом. Древко из тиса, тис у нас на болты не идёт, дорог. И вот. – Он повернул древко к свету, и я увидел у пятки тонкую процарапанную метку, две косые черты. – Метка партии. Кто-то делает их не по одному, а считает. Делает много.
– Тарен, – сказал я.
– Или тот, кто берёт у Тарена и работает в столице. – Крис собрал болты, завернул в тряпицу, спрятал. – Стрелок ушёл по крышам, как ходит человек, который эти крыши знал заранее. Ножевик молчит. Я с ним поговорю днём, без вас. Он скажет не всё, но скажет, кто платил, если платили через третьи руки. Через третьи всегда платят: тот, кто нанимал, имени своего не давал.
Я не стал спорить. У Криса своя работа, и он делал её лучше, чем сделал бы я. У меня была своя.
Тысяча стволов к весне. Я разложил это на части, как разложил бы плавку.
Один стальной ствол в Валье шёл от слитка до готового так: тигель, ковка, грубое сверление, нарезка резцом, доводка, эфиритовая вставка через медный слой, замок. Бурт с новым марганцевым резцом проходил канал одним инструментом и давал не четыре ствола, а двенадцать-четырнадцать. Это был мой главный выигрыш, и я гордился им справедливо. Но даже с этим выигрышем Валье давало стволы счётом в неделю, а не в день. Чтобы за зиму выйти к тысяче, мне нужно было не ускорить Валье. Мне нужно было десять таких, как Валье. А у меня было одно, и времени поднять ещё девять не было ни у кого в мире.
Значит, не десять Валье. Значит, разделить ствол на части и каждую часть отдать туда, где это уже умеют делать в количестве. На Пушечном дворе короны давно работают с бронзой, но пушечных стволов там ещё не льют. Ковать и сверлить умеют в королевских мастерских. Тонкую работу – нарезку, эфиритовый стык, замок – держать у себя, под малым числом проверенных рук. Не одна мастерская, которая умеет всё. Цепь мастерских, каждая из которых умеет своё, а собирается ствол в конце, в одних руках.
Это я и понёс к Веллю.
Велль принял меня в казначействе, в малом кабинете, через который я первый раз входил в столичный контур прошлой весной, по схеме мастера Ара, через боковую дверь и писаря Хольца. Тогда я был бароном с бумагой, которую он не торопился подписывать. Теперь у меня была грамота короля, и Велль читал её дольше, чем нужно, чтобы прочесть.
– Над казной под отчёт, – сказал он, дочитав. – Вы понимаете, барон, что «под отчёт» – это не «бери сколько хочешь». Это «бери и пиши, на что взял». Я не воюю с Тареном. Я воюю с пустой строкой в реестре. Дайте мне строки, и я дам вам деньги.
– Дам, – сказал я. – И ещё дам вам то, чего у вас нет. У меня в реестре лежит серебро. Моё, валленское, чистое, вы сами его принимали через монетный двор. Я не прошу его обратно. Я прошу считать его залогом под оружейный заказ. Корона тратит на войну то, чего у неё нет сейчас, а у меня в вашем же реестре лежит то, что есть.
Велль посмотрел на меня иначе. Не теплее. Внимательнее, как смотрят на человека, который оказался полезнее, чем числился.
– Это разумно, – сказал он. – Это даже слишком разумно для барона, который три года назад не знал, с какой стороны входят в казначейство. – Он отложил грамоту. – Хорошо. Оружейный двор я вам открою. Гесс там старший, литейщик в третьем поколении, льёт лучше всех в королевстве и не любит, когда ему говорят, как лить. С ним вам будет тяжелее, чем со мной.
– Мне сегодня все обещают, что с кем-то будет тяжело.
– Потому что так и есть, – сказал Велль без улыбки. – Идите. Хольц выпишет вам допуск на двор.
Оружейный двор стоял на краю города, у реки, за низкой стеной, и был больше, чем я ждал. Я привык к одной печи Серта, к одному горну Бурта, к двору, где каждого человека я знал в лицо. Здесь горнов было шесть, и работали они все, и людей у горнов было больше, чем у меня в Валье всего. Грохот стоял такой, что Гесс вышел ко мне, вытирая руки, и заговорил не сразу, сначала отвёл в сторону, под навес, где грохот глуше.
Гесс был коренастый, седой на висках, с ожогами по тыльной стороне обеих ладоней, старыми, белыми. Грамоту он прочёл, держа далеко от глаз, и вернул мне.
– Значит, теперь я подчиняюсь вам, – сказал он. – Король написал. Хорошо. Что вам надо от моего двора, барон?
– Сталь, – сказал я. – Не бронзу. Стальные стволы, нарезные, помногу.
Гесс смотрел на меня так, как старый человек смотрит на молодого, который пришёл учить его ремеслу.
– Мы будем варить её в тигле, ковать слиток в заготовку и сверлить ствол из заготовки. Лить вы будете бронзу, как лили. Пушки. Их тоже нужно много. А сталь я вам покажу, как варить, и вы научите своих людей, потому что один я её на тысячу стволов не наварю, а вы с шестью горнами – можете.
Гесс молчал, и я видел, как в нём борются два человека. Один – мастер, которому чужак говорит, что есть ремесло, которого мастер не знает, и это обидно. Второй – мастер, которому интересно. Второй победил, как всегда побеждает у настоящих, иначе они не становятся настоящими.
– Покажете – посмотрю, – сказал он. – Не научите за зиму – не моя вина.
– Научу. У меня в Валье научились гончар и деревенский кузнец. У вас литейщики в третьем поколении. Будет легче.
– С гончаром легче, – буркнул Гесс. – Гончар не спорит. – Но в углу рта у него дёрнулось что-то, и я понял, что мы поладим. Не сразу. Но поладим.
Оставалась лицензия.
Эфирит у меня был, в шахте Валье, но на тысячу стволов того, что давала моя шахта, не хватало, а главное – эфирит по закону держала Гильдия. Король подписал лицензию через её голову, на время войны. Но подпись короля и эфирит на дворе – две разные вещи, и между ними стояла Гильдия, которая не торопилась.
К Крейн я пошёл сам, без посредника.
Магистр Элара Крейн приняла меня в гильдейском доме, в комнате, заставленной не книгами, а ящиками с образцами руды, пронумерованными, разложенными по полкам. Она постарела меньше короля. Или умела не показывать.
– Барон Валье, – сказала она. – Вы пришли за эфиритом, и я вам его дам, потому что король велел, а я с королём в этой войне по одну сторону. Но дам не сразу, и не потому, что тяну. Дайн поставил на эфиритовый склад свою комиссию. Каждый отпуск руды теперь идёт через проверку: сколько, куда, на что. Он не запрещает. Он замедляет. Замедлять – законно, запрещать – нет, и Дайн знает разницу лучше всех в Совете.
– Сколько он у меня украдёт времени?
– Столько, сколько вы ему позволите. – Крейн сняла с полки ящик, поставила передо мной, открыла. Внутри лежали куски эфирита, тёмные, с тем особым тусклым отливом, который я узнал бы среди тысячи камней. – Я проведу ваш эфирит вне очереди под предлогом военной срочности. Раз. Может, два. Дальше Дайн закроет и этот ход. Берите, пока даю.
Я смотрел на эфирит в ящике и слушал её вполуха, потому что она продолжала говорить, а я думал о другом.
– Эфирит – странная руда, – говорила Крейн, перебирая куски. – Гильдия три тысячи лет знает, что он усиливает дар, держит контур, и не знает толком, почему. В старых записях Совета есть вещи, в которые молодые маги не верят. Места, где эфирита много и где он лежит гнёздами, ведут себя не так, как должны. Их называли резонансными. О них писали странное. Что там путаются стороны света. Что там пропадают и приходят. Один старый магистр написал, что эфиритовое гнездо – это не камень, а тонкое место, и через тонкое место иногда проходит то, чему через камень ходу нет.
Я держал кусок эфирита в руке и не чувствовал его веса.
Я помнил огонь. Я помнил, как очнулся в чужом теле, в горящем доме, семнадцатилетним, с памятью сорокапятилетнего, и три года не позволял себе думать, откуда я пришёл, потому что думать об этом значило встать и не работать, а значит позволить себя убить. Я загнал этот вопрос так глубоко, что почти забыл, что он есть. А теперь женщина-маг перебирала камни и говорила про тонкие места, через которые проходит то, чему ходу нет, и в моей шахте, под западным штреком, лежало серебро, а под серебром – эфирит, гнездо, богатое, тем самым, ради которого Черро когда-то шёл на меня войной.
– Что с вами, барон? – спросила Крейн. – Вы побледнели.
– Дорога, – сказал я. – Четыре дня и ночь без сна. Ничего. Дайте эфирит, магистр. Об остальном я подумаю после войны.
Я солгал. Но я положил кусок эфирита обратно в ящик аккуратнее, чем нужно, и руку убрал не сразу.
Эфирит мне выдали к вечеру. Я отвёз его на Пушечный двор сам, не доверяя возчику, под охраной Вига, и сдал Гессу под замок в каменную клеть.
На третью ночь случился пожар.
Не в клети с эфиритом – её Гесс держал крепко. Горел сарай с углём и смолой у дальнего горна, и горел не сам собой: уголь не вспыхивает ночью, когда горны погашены. Я прибежал на крик, когда полнеба над двором уже стало рыжим, и работники таскали воду цепью от реки, и Гесс орал на них голосом, перекрывавшим огонь, и это было правильно, потому что рядом с горящим сараем стоял пороховой погреб, а в погребе лежало то, ради чего стоило поджечь весь двор.
Огонь сбили к утру. Погреб уцелел – между ним и сараем был земляной вал, который кто-то умный насыпал сорок лет назад, и этот безымянный умный сегодня спас нам войну, сам того не зная. Я стоял на рассвете в мокрой от воды и копоти одежде, и Гесс стоял рядом, такой же мокрый, и мы смотрели на чёрный остов сарая.
– Уголь подожгли с подветренной стороны, от смолы, – сказал Гесс. Он сорок лет знал огонь и читал его, как Крис читал болты. – Чтобы пошло на погреб. Человек знал мой двор. Знал, где вал, и поджёг так, чтобы вал не помог, да ветер ночью сменился, и помог. – Он сплюнул чёрным. – У меня сорок лет на дворе не горело. Вы здесь третий день, барон, и горит.
– Я знаю, – сказал я.
И я правда знал. Я знал это уже со вчерашнего болта в стене. Война была не одна. Их было две, и они шли в одно время. Одна – на западной броде, где стояло двадцать тысяч и ждало весны. Вторая – здесь, в столице, на моём дворе, в моём угле, в моих болтах, и эту вторую вёл не король Тарена. Эту вёл кто-то, кому моя норма была поперёк горла, и он начал бить раньше, чем я думал.
Я вытер лицо рукавом и размазал копоть.
– Гесс, – сказал я. – Удвой охрану на погребе и на эфиритовой клети. Своих людей, не присланных. И с сегодняшней ночи – ни одного нового лица на дворе без моего слова или вашего. Война началась. Просто не на той карте, на которой её ждали.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 3. Старый маршал

Том 4й: Стальная корона. Глава 3. Старый маршал
Войско собиралось за городом, на полях у северной дороги, где летом косили сено, а теперь стояли палатки, коновязи и дым полевых кухонь до самого края зрения.
Я приехал туда на пятый день после пожара на Пушечном дворе. Со мной были Виг, Крис и Раст с тремя стрелками, которых я вызвал из Валье ещё находясь в дороге, чтобы было кому показывать, а не только рассказывать. Раст ехал молча, как всегда, с кремнёвым нарезным поперёк седла и капсюльным в чехле за спиной, и смотрел на палатки тем же лицом, каким смотрел на туман в овраге: не на людей, а на то, где они стоят.
Вейна я нашёл первым, и это было к лучшему.
Вейн хорошо знал мой стандарт. Здесь, в лагере, он был при маршале вторым или третьим, и встретил меня без церемоний, отвёл за палатку, где нас не слышали.
– Барон, – сказал он. – Хорошо, что вы сначала ко мне. Послушайте, прежде чем пойдёте к Грейву. Маршал Грейв воюет сорок лет. Он держал левый край при Тёмной переправе, когда вы ещё не родились, и держал так, что о нём пишут в военных тетрадях. Он не дурак. Запомните это, потому что вам захочется подумать, что он дурак, когда он начнёт на вас давить. Он не дурак. Он просто сорок лет знает войну одной, а вы пришли сказать ему, что она будет другой. Никто не любит такое слышать в шестьдесят лет.
– Он знает, зачем я здесь?
– Он знает, что король дал барону грамоту над оружием мимо него. – Вейн поморщился. – С этого вам начинать. Не с лучшего.
Грейв принял меня в большой палатке, где на разложенном столе лежала та же карта, что у короля, только грязнее и в пометках. Он был высок, сух, с прямой спиной, какую держат всю жизнь нарочно, и с лицом человека, который уже всё про меня решил.
– Барон Валье, – сказал он, не предлагая сесть. – Оружейник короля. Я читал вашу бумагу. Десять страниц про то, как крестьянин стреляет в мага. – Он положил ладонь на карту. – Я дам вам говорить, барон. Один раз. Потом вы будете слушать. Так у нас и пойдёт, если пойдёт.
– Согласен, – сказал я.
Это его сбило с шага. Он ждал, что я начну торговаться о старшинстве, как торгуются бароны, дорвавшиеся до короны.
– У вас тридцать тысяч пеших и конных, – сказал я. – У Тарена двадцать с лишним, и у Тарена больше боевых магов. Вы выйдете к броду по своей науке: пехота держит, конница бьёт во фланг, маги Тарена против ваших магов. Маршал, вы знаете лучше меня, чем кончится размен магами, если их у вас меньше.
Грейв не ответил. Он знал.
– Я не предлагаю вам выкинуть вашу науку, – сказал я. – Я предлагаю добавить к ней то, чего у Тарена нет. Линию стрелков, которая бьёт мага раньше, чем маг ставит щит. Двести шагов. На двухстах маг не закрывается, а ваш стрелок попадает. Поставьте такую линию там, где Тарен бросает магов вперёд, и его маги перестанут решать бой. Тогда у вас остаётся размен пехоты и конницы.
– Слова, – сказал Грейв. – На бумаге всё стреляет. Я видел сто чудо-оружий за сорок лет. Самострел, что пробивает доспех, дрянь, что горит на воде, трубу, что рвётся на третьем выстреле. Все они стреляли на бумаге и в поле перед королём. А потом шёл дождь, или враг шёл ночью, или порох мок, и чудо-оружие лежало в обозе, а воевали мечом и копьём, как деды. – Он наклонился над картой. – Вы хотите, чтобы я перестроил армию под вашу линию за зиму. А если ваша линия не выдержит первого настоящего дня, я останусь перед двадцатью тысячами с разобранной армией. Вот чего я боюсь, барон. Не вас. Цены вашей ошибки.
Это было честно, и это было верно, и я не стал делать вид, что это не так.
– Тогда не верьте мне, – сказал я. – Поверьте полю. Дайте мне завтра утром триста шагов чистого поля, мишени и одного вашего боевого мага, который не побоится. Я покажу. Если покажу плохо – вы правы, и я уйду строить оружие в обоз, а воевать будете вы по-своему. Если покажу хорошо – вы дадите мне три полка, чтобы я успел сделать из них линию до того, как сойдёт брод.
Грейв смотрел на меня долго.
– Мага я вам дам, – сказал он. – Гильдейского. Магистр Крейн прислала своего, для надзора. Пусть надзирает с поля. – Он выпрямился. – Завтра на рассвете. И, барон. Если ваш человек промахнётся при моих сотниках, я не дам вам второго раза.
Мага звали Сольд, и он был не такой, как маги, которых я знал. Молодой, жилистый, с обветренным солдатским лицом, без той гладкой спеси, что я видел у Роста или у людей Дайна. Крейн прислала его не зря: он был маг, который сначала был солдатом, а потом уже магом, и потому ему было важнее, что правда, чем что приятно Гильдии.
На рассвете поле взялось инеем, и трава хрустела под ногами. Сотники Грейва стояли тёмной группой у его палатки, кутаясь в плащи, и ждали, когда чужак опозорится на холоде. Я отмерил двести шагов и поставил у дальнего края щит из досок в рост человека, а перед щитом воткнул шест с тряпкой, чтобы видно было ветер.
– Сольд, – сказал я. – Встаньте у щита. Не за ним, рядом. Поднимите заслон, как подняли бы против стрелы или пули, как только почуете, что в вас целят. Я не дам стрелять в вас. Будем стрелять в щит рядом. Ваше дело – честно сказать, успели вы закрыться или нет.
– А если ваш стрелок дрогнет рукой? – спросил Сольд без страха, по-деловому.
– Стрелок не дрогнет, – сказал Раст. Это были первые слова, которые он сказал за всё утро.
Сольд встал у щита, на двухстах шагах от нас, маленький на сером поле. Раст лёг, устроил кремнёвый ствол на сошке, не торопясь, как не торопился никогда. Я смотрел на Сольда и видел, как он напрягся, ловя угрозу даром, как ловят её все боевые маги: не глазом, а нутром.
Раст выстрелил.
Доска щита рядом с головой Сольда брызнула щепой. Сольд стоял, не успев поднять рук.
– Ещё, – сказал я. – Сольд, теперь ждите. Знайте, что будут стрелять. Закрывайтесь заранее.
Раст перезарядил, не спеша. Выстрелил снова. Щит дёрнулся, в досках появилась вторая дыра, на ладонь от первой.
– Закрылись? – спросил я.
Сольд опустил руки. Он был бледен, не от страха – от понимания.
– Я почуял выстрел, – сказал он громко, чтобы слышали сотники. – Поздно. На двухстах шагах я чую, что в меня целят, за миг до выстрела, не раньше. Заслон я держу уверенно с пятидесяти. На двухстах – нет. Я не успеваю. Если бы стреляли в меня, я был бы мёртв оба раза.
Сотники молчали. Грейв стоял впереди них, прямой, и я не видел его лица.
– Теперь скорость, – сказал я. – Раст, капсюльный. По щиту, сколько успеешь, пока я считаю до десяти.
Раст сменил ствол на капсюльный, и дальше пошло то, ради чего я три года делал порох из дерьма. Кремнёвый бьёт раз, потом долгая возня с полкой, с кресалом, с задержкой. Капсюльный бьёт, и стрелок надевает новый колпачок, и бьёт снова, без полки, без кресала, без задержки. Раст за мой счёт до десяти положил в щит четыре пули. Кремнёвый дал бы одну, может, две.
– А теперь представьте, – сказал я, поворачиваясь к сотникам, – что таких не один Раст, а триста в линию. И что на них с пятисот шагов идёт маг, и думает, что на пятидесяти он хозяин. Он не дойдёт до пятидесяти. Он умрёт на двухстах, и не от чуда, а от обычной пули обычного человека, которого я выучил за две недели.
Грейв подошёл к щиту сам. Тронул пальцем дыры, обошёл, посмотрел на двести шагов поля, отделявшие щит от того места, где лежал Раст. Вернулся медленно.
– Хорошо, – сказал он, и слово далось ему тяжело. – Стреляет ваша линия хорошо. Я видел. – Он остановился передо мной. – А теперь я скажу вам, чего вы не показали, потому что показать это нельзя на тихом поле на рассвете. Тарен не дураки тоже. Он не пошлёт магов стоять под вашими пулями на двухстах шагах, как этот ваш Сольд. Он придёт ночью. Он придёт в туман, в дождь, в метель, когда ваш порох мокнет, а ваши двести шагов не видно. Он бросит пехоту валом, чтобы ваша линия не успела перезарядить, сколько бы у неё ни было колпачков. Он пустит сапёров рыть к вам под землёй. Маг, который знает, что на двухстах он мёртв, будет искать, как пройти эти двести так, чтобы вы его не достали. И найдёт. Они всегда находят.
– Я знаю, – сказал я. И я правда знал, потому что Рост нашёл. Рост увёл бой в овраг, где двести шагов не работали, и едва не взял меня ножом в тумане. – Поэтому я не прошу выкинуть вашу армию и поставить вместо неё мою линию. Я прошу соединить. Моя линия держит магов на дистанции. Ваша пехота держит вал. Ваша конница ловит тех, кто прорвался. Пушки бьют по массе и по сапёрам. Поодиночке нас сломают. Вместе – нет.
Грейв смотрел на меня, и я видел, как в нём что-то сдвинулось. Не доверие. До доверия нам было идти всю зиму. Но он перестал считать меня бароном с игрушкой и начал считать оружием, которое надо понять, прежде чем пустить в дело.
– Три полка, – сказал он. – Я дам вам три полка на пробу. Не лучших. Те, что мне не жалко, если ваша линия окажется дрянью. Вейн будет при вас от меня, он, видно, вас понимает, вот пусть и переводит ваши двести шагов на язык, который мои сотники не выкинут на второй день. Учите. Снабжайте. Но командую в поле я, барон. Вы даёте оружие и науку, как им драться. Решаю, где и когда драться, я. Если перепутаем – проиграем оба.
– Согласен, – сказал я во второй раз за день.
Грейв повернулся уходить, потом остановился.
– Ваш стрелок, – сказал он, кивнув на Раста, который уже разрядил оружие и сидел на корточках, протирая замок. – Где вы такого взяли?
– Солдат, крестьянин, взятый от сохи, – сказал я. – У него был верный глаз.
– От сохи, – повторил Грейв. – И он убил мага. Сам мне расскажет?
– Он не любит рассказывать, – сказал я. – Он лучше покажет.
Грейв хмыкнул, и в этом звуке впервые не было пренебрежения. Он ушёл к своим сотникам, и я слышал, как он начал говорить с ними, низко, и сотники слушали иначе, чем час назад.
Вейн подошёл ко мне, когда поле опустело.
– Это больше, чем я ждал, – сказал он тихо. – Грейв не даёт три полка тому, кого не уважает, даже худшие три. Вы его не переубедили, барон. Не обольщайтесь. Но вы его заставили считать вас всерьёз. С этим можно работать.
Я смотрел вслед маршалу и думал о его словах про туман, дождь и вал. Он был прав во всём. Тарен придёт не на тихое поле на рассвете. Он придёт туда, где мои двести шагов не работают, и будет искать эту дыру так же упрямо, как искал её Рост. И мне предстояло за одну зиму сделать линию, которая держит не только ясный день, но и ночь, и туман, и вал. А я ещё не знал как.
– Раст, – позвал я. – Завтра начинаем. Три полка. Будешь учить не троих, а три сотни зараз.
Раст поднялся, сунул замок за пазуху.
– Троих учить долго, – сказал он. – Три сотни – ещё дольше. Но если корона торопится, пусть даёт ещё рук. Одному мне не успеть.
Он был прав, как был прав Гесс, как был прав Грейв. Всем им за этот день не хватало рук, времени и веры друг в друга, и всё это мне предстояло им дать раньше, чем сойдёт брод.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 4. Бумага и кровь

Том 4й: Стальная корона. Глава 4. Бумага и кровь
Дайн ударил по мне там, где я был слабее всего: на бумаге.
Меня вызвали в гильдейский дом на третьей неделе столичной жизни, к Совету магов, выслушать комиссию. Я пришёл с Ренардом, который согласился стоять рядом, и с Крисом, который остался во дворе, потому что в зал Совета его бы не пустили, а Крису в зале быть и не нужно было. Ему нужно было то, что во дворе.
Зал Совета был холодный, каменный, с длинным столом, за которым сидели двенадцать. Шесть по правую руку от пустого кресла председателя, шесть по левую. Кресло Роста стояло пустым и задёрнутым, и его не убрали, и я понял, что не убрали нарочно: пустое кресло убитого члена Совета работало на Дайна лучше живого Роста.
Дайн говорил негромко. Он всегда говорил негромко, и в этом была его сила: чтобы расслышать, к нему наклонялись, и наклонившись, уже немного соглашались.
– Никто здесь не спорит, что барону Валье корона дала большое дело, – говорил он, не глядя на меня, обращаясь к столу. – И никто не спорит, что война с Тареном требует оружия. Я не против оружия, магистры. Я против бесконтрольности. Посмотрите, что мы имеем. Эфирит, стратегический ресурс Гильдии, тысячу лет под нашим надзором, теперь отпускается одному барону по военной лицензии, мимо нас, без счёта и без проверки, на что он идёт. Новое оружие, которого мы не понимаем и не контролируем, делается в баронской мастерской. Стандарт оружия, которым учат стрелять в магов, гуляет по гарнизонам. – Он сделал короткую остановку, ровно такую, чтобы стол подождал. – И всё это – уже не тайна. В Каррене льют копии. На западе ходят трубы. Технология утекла, магистры. Раз она утекла, она больше не принадлежит одному человеку. Она принадлежит всем, а значит, должна быть под общим надзором. Под надзором Гильдии. Я предлагаю комиссию, которая возьмёт эфирит, оружие и стандарт под совместный контроль на время войны. Не отнять у короны. Разделить ответственность.
Это было хорошо составлено. Это звучало как осторожность, а не как захват, и половина стола кивала, потому что половине стола было удобно кивать.
Крейн ответила не сразу. Она дала кивкам отзвучать.
– Магистр Дайн боится утечки, – сказала она. – Я тоже боюсь утечки. Давайте посмотрим, откуда она может произойти. – Она положила на стол лист, и я узнал свою руку: это была сводка, которую я передал ей утром, выжимка из всего, что Крис и Олс собрали за прошлый год. – Карренские трубы. Кто их льёт? Беглый мастер Гальт. Кто его нанял и прикрыл деньгами? Люди убитого Роста. Откуда у них чертёж и литейный навык? С западной линии. А западная литейная линия, магистры, – она обвела стол, останавливаясь на каждом, – это старая мастерская герцога Мора. Того самого Мора, что разжалован и сидит в Вальтергейме. Технология утекла не из Валье. Она течёт через запад, через людей Мора, и течёт сейчас прямо к Тарену, с которым корона воюет. Утечка, которой боится магистр Дайн, идёт не от барона, которого он хочет взять под надзор. Она идёт от тех, кого надзор магистра Дайна почему-то не трогает.
Кресло Роста стояло пустым, и я смотрел, как несколько человек за столом перевели глаза с Крейн на Дайна и обратно. Не все. Но несколько.
Дайн не дрогнул. Он был слишком хорош, чтобы дрогнуть.
– Магистр Крейн связывает меня с Мором, – сказал он мягко. – Это смелое слово, магистр. У вас есть бумага под него или только страсть?
– У меня есть мёртвый Рост, – сказала Крейн. – И его бумаги, которые барон передал инспектору Ренарду. И связной, взятый живым. Бумаги ещё разбирают. Когда разберут, мы вернёмся к слову «связь», магистр Дайн. Я не тороплюсь. Я просто не хочу, чтобы Совет, испугавшись утечки, отдал ключ от арсенала короны людям, через которых эта утечка идёт.
Голосовали в тот же день.
Я стоял у стены, не имея права голоса, и считал руки, как считал колпачки. За комиссию Дайна поднялось шесть. Против – шесть. Хельм, который всегда голосовал последним и по тому, куда дует, в этот раз посмотрел на пустое кресло Роста, потом на Крейн, потом поднял руку против. Может, ему не понравилось имя Мора рядом с именем Тарена в военный год. Может, он просто считал, как Велль: кто первым задал норму, к тому и привязана корона, а корона сейчас сильнее Гильдии. Шесть на шесть. Комиссия не прошла. И не провалилась.
– Раскол держится, – сказал мне Ренард на выходе, в холодном дворе. – Дайн не взял арсенал. Но и вы его не сломали. Он вернётся через месяц с тем же, другими словами. Шесть на шесть – это не победа, барон. Это передышка.
– Мне хватит передышки до весны, – сказал я. – Дальше будет не Совет решать.
Дайн нашёл меня сам, в галерее, когда я шёл к воротам. Близко он не подошёл, остановился на расстоянии разговора, не ближе.
– Вы думаете, что выиграли сегодня, барон, – сказал он негромко, как говорил всё. – Вы не выиграли. Вы оттянули. Я не тороплюсь. Время на моей стороне, не на вашей: вам успевать к весне, мне некуда спешить. Я подожду, пока ваша линия ляжет на западном поле, как ложатся все игрушки. А она ляжет. И тогда я приду в Совет не с комиссией, а со счётом убитых.
– А если не ляжет?
– Тогда я приду с другим словом. – Он чуть склонил голову. – Я не желаю вам зла лично, барон. Я желаю порядка. Вы беспорядок. Большой, сейчас полезный, но беспорядок. Беспорядок убирают, когда минует нужда.
– Если линия ляжет, убирать будет некому, – сказал я. – Тарен не разбирает, кто за порядок, а кто за беспорядок. Он жжёт и тех, и других.
– Тарен далеко, – сказал Дайн. – А я близко.
Он ушёл, не прощаясь, прямой и тихий, уверенный в своём времени, и я поймал себя на том, что эта его уверенность тревожит меня сильнее, чем тревожил Рост. Рост шёл на меня в лоб. Дайн умел ждать.
Крис ждал у ворот, и по тому, как он стоял, я понял, что во дворе он времени не терял.
Дело с ножевиком и пожаром он вёл тихо две недели. Ножевик, взятый Вигом в первый вечер, не назвал хозяина – он его и не знал, ему платил человек в харчевне у реки, лица под капюшоном не видел, говорил тот по-аркенски чисто, но с западной твёрдостью в словах. Этого было мало. Но Крис не торопился, как не торопился Раст, и пожар на Пушечном дворе дал ему вторую нить: уголь к сараю возили подрядом, и в подряд за неделю до пожара взяли нового возчика, и этот новый возчик после пожара исчез.
– Я его нашёл, – сказал Крис, когда мы отошли от гильдейского дома. – Не сам. Олс нашёл, через серобродских знакомых Марта, по приметам. Возчик сидит на постоялом у западной заставы, ждёт, когда уляжется, чтобы уйти из города. Не местный. Западный.
– Берём?
– Сегодня ночью. Тихо. – Крис посмотрел на меня. – Барон, одно скажу заранее. Крейн в прошлом году просила не трогать Тальму Корна, секретаря Дайна, чтобы держать окно на их переписку. Я думаю, наш возчик с конца той же верёвки. Если взять его публично, громко, мы сломаем окно, которое Крейн берегла год. Если взять тихо и не показывать, что взяли, окно цело, а человек наш.
– Бери тихо, – сказал я. – Мне нужен не громкий суд над Дайном. Мне нужно знать, кто жжёт мой двор и кто метит болты на западе. Тальму Корна оставь Крейн. Возьми того, кто возит уголь.
Брали возчика в третьем часу ночи, и я был там, потому что не умею отправлять людей на дело, на которое не иду сам, хотя я знаю, что распорядитель оружия короны не лазит ночью по заставам. Постоялый двор у западной заставы был низкий, тёмный, пах конским потом и прокисшим пивом. Крис взял двоих своих и Вига. Я стоял у двери, в тени, и должен был только смотреть.
Возчик не спал. Он сидел у окошка верхней комнаты и сторожил улицу, как сторожит человек, который ждёт не сна, а погони. Крис зашёл со двора, тихо, через черный ход, как умел он один. Но возчик услышал ступень. Он был хорош, лучше ножевика, и он не стал кричать и не стал драться в комнате. Он прыгнул в окошко, на крышу пристройки, и пошёл по крышам, как шёл тот первый стрелок в первый вечер, и я понял, что это люди одной школы.
Виг ждал внизу. Виг не был быстр, но крыша пристройки кончалась у глухой стены, и возчику оставалось либо назад, к Крису, либо вниз, к Вигу, и он выбрал вниз, потому что внизу был один человек, а назад – трое. Он спрыгнул с ножом, как спрыгнул бы я на его месте. Виг встретил его не прикладом на этот раз: возчик был готов к прикладу. Виг ушёл с линии ножа, поймал руку и сломал её через колено, и нож упал, и возчик закричал коротко, и крик оборвался, когда Виг прижал его лицом в мёрзлую грязь двора.
Он был жив. Это было важно. Крис не любил мёртвых, от мёртвых нет показаний.
Обыскали его при свете фонаря, в холодной конюшне. В подкладке кафтана Крис нашёл то, ради чего стоило лазать ночью: тонкий свёрнутый лист, исписанный мелко, цифрами и значками, не словами. И на пятке кожаного ремешка, которым лист был перевязан, я увидел знакомое: две косые царапины. Метка партии. Та же, что на болте, что выбил крошку из стены у моей головы три недели назад.
– Один кузнец метит, – сказал Крис тихо, разглядывая ремешок при фонаре. – Болты, ремешки, кто знает, что ещё. Один человек на западе снаряжает тех, кого шлют сюда. Считает их, как мы считаем колпачки.
Лист был писан тайнописью, и читать его предстояло не сегодня и не мне. Но значки я разобрал и без ключа, потому что некоторые из них были не буквы, а рисунки, грубые, для памяти: шесть чёрточек вертикально – шесть горнов Оружейного двора. Квадрат с крестом – пороховой погреб. И каменный прямоугольник, обведённый дважды, у края листа – клеть, где я держал под замком эфирит.
Возчик вёз на запад карту моего арсенала.
Я смотрел на этот лист в дрожащем свете фонаря, на мёрзлый пар от собственного рта, на возчика, который сидел у стены с переломанной рукой и молчал той же злой и расчётливой немотой, какой молчал связной Роста в овраге, и складывал две войны в одну.
На западном броде стояло двадцать тысяч и весны. Это была война, которую видел король и которую ждал Грейв. А здесь, в столице, в холодной конюшне, лежала вторая война, тихая, бумажная и кровавая разом: кто-то на западе считал мои горны, метил болты партиями, жёг мой уголь и слал в столицу людей, убегающих по крышам, и шёл этот кто-то через тех же людей, через которых утекала технология, через западную линию Мора, через серые каналы, которые надзор Дайна почему-то не трогал. Две войны были одной войной. Я просто видел пока только её хвост.
– Этого спрячь, – сказал я Крису. – Глубоко. Не в коронную тюрьму – туда дотянутся. Лист сними, перерисуй, ключ ищи у Крейн, тихо. И Тальму Корна не трогай, как условились. Пусть на западе думают, что их человек ушёл из города и пропал. Пусть ждут от него вестей, которых не будет.
Крис кивнул и завернул лист в чистую тряпицу, к болтам, к ножу с первого вечера, в свою растущую коллекцию чужого железа и чужих бумаг.
Я вышел из конюшни в чёрный двор. До рассвета было ещё далеко, и над городом стоял мороз, и где-то на западе, за Валленом, за землями Мора, за рекой, чужой кузнец метил болты двумя косыми царапинами и считал их, как считал бы хороший мастер. Я знал таких. Я сам делал таких. И теперь один из них работал против меня, и мне предстояло выяснить, кто он.
Двух недель в столице мне хватило, чтобы понять одно. Грейв ошибся в малом. Он сказал, что Тарен придёт весной, когда появится брод. Тарен уже пришёл. Просто не армией, а по одному, по крышам, с мечеными болтами, и эта его часть не ждала весны.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 5. Поток

Том 4й: Стальная корона. Глава 5. Поток
Хорста я вызвал из Валье письмом, и он приехал на десятый день, злой с дороги, с обмороженным ухом и с ящиком своего инструмента, который не доверил возчику и держал в ногах всю дорогу.
– Барон, – сказал он, оглядев каменный сарай, который я отвёл под колпачковую на краю Пушечного двора, за земляным валом, подальше от горнов и людей. – Это что, я тут один на всю войну штамповать буду?
– Нет, – сказал я. – Ты будешь учить. Тебе дадут двадцать рук. Через месяц мне нужно не двадцать колпачков в день, а тысячи.
Хорст сел на свой ящик и посмотрел на меня как на человека, который не понимает, о чём просит.
– Колпачок не пушка, барон, – сказал он. – Колпачок мелкий. Его руками жмут, по одному. Медный кружок выбить, завальцевать, насыпать состав, прикрыть. Я набивал руку три года. За месяц двадцать новых рук набьют не тысячи, а себе по пальцу. И это полбеды. Состав. – Он понизил голос, хотя в сарае мы были вдвоём. – Гремучий состав, барон. Вы сами его делаете, по ночам, в одиночку, за толстой дверью. Я видел, что он делает с тем, кто торопится. Двадцать рук, которые торопятся, рядом с гремучим составом – это не колпачки. Это похороны.
Он был прав, и в этом была суть всего дела.
Я знал гремучую ртуть лучше всех в этом мире, потому что я один в этом мире знал, что это такое. Я делал её в Валье сам, в каменной пристройке, по ночам, малыми навесками, и один раз чуть перебрал, и навеска вспыхнула в плошке и сожгла мне тыльную сторону ладони. Это была одна моя ладонь, одна навеска. А мне теперь предстояло поднять её в объёме, которого не делал никто, и поднять руками людей, которые не понимали, с чем работают.
Первую неделю я не давал им трогать состав вовсе. Я разделил работу на части, как разделил ствол. Одни били медные кружки и завальцовывали пустые колпачки – безопасно, скучно, быстро. Другие сушили и мололи готовый состав, который я делал сам, по-прежнему один, ночами, малыми навесками, но теперь не от случая к случаю, а каждую ночь, так что к утру тыльная сторона обеих ладоней у меня была в мелких ожогах, как у Гесса. Третьи – только трое, отобранные Хорстом за спокойные руки, – насыпали состав в колпачки, по чуть-чуть, за отдельной стенкой, и больше одного лотка состава у них на столе не лежало никогда. Если вспыхнет один лоток, погибнут трое и стена, а не весь двор.
Это было медленно. Это было втрое медленнее, чем мечталось королю. Но это не убивало по двадцать человек в неделю, и потому это работало.
Бумажный патрон я придумал не от хорошей жизни, а потому что считал не только колпачки, но и то, что между выстрелами.
Стрелок в поле не сыплет порох из рога на глаз, как охотник. У него нет на это времени, когда на него идёт вал. Я видел в Валье, как Раст и Грит теряют секунды на полке, на отмере, на пыже, и эти секунды на дворе ничего не стоили, а в поле, под валом, стоили жизни. Значит, отмерять надо не в поле, а заранее, в тылу, спокойными руками. Заряд пороха и пулю я велел заворачивать вместе в бумажную трубку, проклеенную, с прикушенным концом: стрелок надкусывает, сыплет порох в ствол, забивает следом бумагу с пулей, ставит колпачок и бьёт. Не отмеряет ничего. Всё отмерено за него, в тылу, девчонками и мальчуганами, которым гремучий состав не доверишь, а бумагу и мерку пороха – вполне.
– Это умно, – признал Хорст, вертя в пальцах первый патрон. – Это правда умно, барон. Один патрон – один выстрел, всё в нём, считай и вози. – Он надкусил пустую трубку, попробовал на зуб бумагу. – Бумага только тонка. Порвётся в кармане, рассыплется – и весь заряд в труху. Надо плотнее и проклеить злее.
– Вот и займись, – сказал я. – Ты лучше меня знаешь проблемы. Найди бумагу и клей.
Но на третьей неделе всё же случилось происшествие.
Один из троих за стенкой, тот, что насыпал состав, был хорош и от этого осмелел. Я после узнал: он стал брать на лоток чуть больше состава, чтобы реже бегать за добавкой, и стал тереть колпачок о край лотка, чтобы состав ложился ровнее. Гремучая ртуть не прощает трения. Лоток вспыхнул весь, разом, с тем коротким злым хлопком, который я помнил по своей плошке, только во много раз больше.
Я был в дальнем конце сарая, у медных кружков, когда за стенкой ударило и сверкнуло сквозь щель в досках. Крик пошёл сразу, высокий, и я бежал к стенке, уже зная, что увижу, и видел не раз такое в памяти другой жизни, на другом заводе, где тоже торопились и тоже платили.
Стена приняла на себя главное. Её я сложил из камня нарочно, и она устояла, и она спасла сарай и двор и склад готовых патронов рядом. Но трое за стенкой приняли всё на себя. Один был мёртв сразу. Второй кричал и держал окровавленные руки перед собой. Третий, дальний, отделался опалённым лицом и тем, что оглох на одно ухо, и был самым везучим человеком на дворе в тот день.
Я делал, что мог, и быстро послал за лекарем.
Гесс пришёл на хлопок. Постоял, посмотрел на чёрную стену, на меня.
– У меня сорок лет двор не горел, – сказал он, как говорил уже. – А с вами, барон, он горит и взрывается. – Но злости в его словах было меньше, чем в первый раз, потому что он знал, что новое ремесло берёт больше, пока его не выучат.
Я не стал оправдываться. Я остановил колпачковую на два дня, не на день. И за эти два дня перебрал процесс заново.
Лоток состава убрал вовсе. Теперь насыпали не из лотка, а из узкого костяного рожка с малым раструбом, в котором состава помещалось на несколько колпачков, не больше, и трения о край быть не могло. Состав я велел делать чуть слабее, разбавляя инертным, мелом, до той грани, за которой он ещё бьёт капсюль, но уже не так зол к трению, – я знал эту грань по памяти, и теперь искал её заново руками, в плошке, ночами. Места за стенкой развёл так, чтобы один человек сидел один, со своим рожком, и сосед его не задевал. Медленнее, но безопаснее.
– Так мы тысячи не дадим к весне, – сказал Хорст вечером, когда мы считали остаток.
– Дадим, – сказал я. – Не быстро одним, а помалу многими. Не геройством троих, которые сожгут себя за неделю, а ремеслом тридцати. Король просил поток, Хорст. Поток – это не когда быстро бежит один ручей. Это когда текут тридцать, а потом соединяются в реку.
Хорст посмотрел на меня и кивнул, и в кивке была та же неохотная правота, что у Гесса.
Оставалось то, чего я не отдавал никому, даже в Валье. Сам состав.
Гремучую ртуть в Валье делал я один, ночами, за толстой дверью, и считал это правильным: меньше рук у злого дела, меньше беды. Но взрыв за стенкой показал мне то, чего я не хотел видеть. Пока состав делаю я один, вся колпачковая, все тридцать рук, все патроны, вся капсюльная линия короны держится на одном человеке, который варит её по ночам и жжёт себе ладони. Если меня завтра убьют на западном поле или в столичном переулке, поток встанет не через месяц, а в ту же ночь, потому что никто, кроме меня, не знает грани, за которой состав ещё бьёт капсюль, но уже не убивает того, кто его трёт.
Это была та же стенка, что Зир у печи. Один человек, без которого встаёт всё.
Я начал учить делать состав двоих. Хорста, потому что у него были руки и трезвая голова, и одного человека от Крейн, тихого старика, который всю жизнь возился с кислотами и солями при Гильдии и не боялся их, потому что понимал. Я учил их не один вечер. Я проводил их через каждый шаг, заставлял повторять вслух, почему здесь нельзя спешить и почему там нельзя греть. Сложного в гремучей ртути мало. Опасного в ней всё.
– Зачем вы нам это отдаёте, барон, – спросил старик на третий вечер, отмывая руки. – Своё. Главное.
– Затем, что главное, которое знает один человек, теряется.
Он посмотрел на меня долго и больше не спрашивал.
Первую военную партию я отправил Грейву на исходе четвёртой недели.
Не тысячу стволов – их ещё не было. Триста готовых стволов из Валье и с Оружейного двора, капсюльных и кремнёвых, патроны к ним, колпачки, на первые три полка, которые Раст уже месяц обучал на северном поле. Обоз ушёл под охраной по коронному тракту, открыто, и я смотрел ему вслед с вала и считал. Триста стволов. Три полка. До весны – ещё семь таких обозов, если ничего не сорвётся. А срывалось всё и всегда.
Письмо от Лора пришло с обозом из Валье, и читать его было одновременно радостью и холодом.
Лор писал коротко, как научился у меня. Валье держало. Бурт с марганцевым резцом гнал стволы потоком, как обещал резец. Серт лил бронзу. Школа учила. Но дальше шло то, от чего я отложил письмо и посмотрел на огонь. Сталь упёрлась в Зира. Тигельная сталь в Валье поднималась жаром Зира, а Зир один, и форсировать его, как форсировали прошлой весной, значило снова уложить его в постель на неделю, а недели у нас не было. Бурт мог ковать вдвое, втрое больше, чем давал ему металл. Резец мог резать вдвое больше, чем ковал Бурт. Вся стальная линия Валье могла дать вдвое, и упиралась в одного выжатого человека у одной печи. И ртуть. Лор писал, что ртути, поднятой из запаса Роста, хватит на капсюли до середины зимы, а дальше снова нужна будет поставка.
Я сидел у огня с письмом Лора и думал.
С одной стороны я гнал поток производства. Поток шёл. Медленно, но шёл. С другой стороны этот поток упирался в две вещи, которых нельзя купить распоряжением короля: в одного мага у одной печи в Валье и в ртуть, которая заканчивалась.
Грейв сказал, что война решится темпом: успею ли я дать его полкам оружие раньше, чем появится брод. Он был прав, как был прав во всём. Но он считал мой темп там, где видел его, – в обозах на тракте, в стволах, в колпачках. А настоящий мой темп держался на двух тонких ниточках за горизонтом, в Валье: на усталом Зире и на пустеющем ртутном ларе. Перетрётся любая из двух, и поток встанет, сколько бы рук я ни обучил в столице.
Я свернул письмо Лора и пододвинул к себе чистый лист. Зиру нужен был второй маг к печи или способ варить сталь без мага. Ртути нужен был новый канал или новая руда. Ни того, ни другого у меня не было. А до весны оставалось не так много недель, как хотелось.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 6. Выступление

Том 4й: Стальная корона. Глава 6. Выступление
Грейв выводил армию не по-парадному, а правильно.
Мы выступали не потому, что оружие было готово. Оно не было готово. До настоящей стрелковой армии оставались месяцы, десятки обозов и столько ошибок, сколько люди успеют сделать, не погибнув. Но граница не ждала моего темпа. Река ещё держала войско Тарена на той стороне, и именно поэтому Грейв шёл сейчас: занять сухой уступ, поставить пушки, закрыть удобные спуски и научить первые стрелковые сотни работать на земле, где им потом придётся умирать или держаться.
Сначала ушли обозы с сухарями, овсом, запасными осями и бочками смазки. За ними потянулись ящики с оружием, и в этих ящиках не было трёх сотен ружей. Было около сорока проверенных стволов из вальеского контура и гарнизонных школ Бремма и Калле, всё, что можно было снять с учебных стоек и не оголить их до нуля. Дюжина стальных нарезных. Остальные – старые бронзовые гладкие с кремнёвыми замками, грубее, тяжелее, зато прошедшие руки Лора и Вейна.
Коронный оружейный двор добавил ещё несколько десятков гладких труб, лож, замков и деталей. Без эфиритовой вставки и полной приёмки это были полуфабрикаты, а не оружие, которым я хотел встретить мага. Но для хвата, сухого заряжания, смены рядов и первого строевого порядка они годились. На три сотни людей выходило примерно одно ружьё на троих, если считать и полуготовые. Это было мало. Это было всё, что мы успели.
Потом несколько бронзовых пушек: вальеские, отправленные в столицу заранее, и дополнительные, принятые мной перед дорогой, на новых лафетах, которые скрипели ещё по-деревянному, без привычной армейской усталости. Коронный двор давал лафеты, ремонт, людей к формам и будущую литейную линию, но не готовые пушечные стволы. Их ещё надо было научить лить. За ними пошли три полка, точнее три стрелковые сотни внутри этих полков, которые я уже успел испортить маршалу: люди больше не стояли так, как привыкли стоять копейщики, и не думали, что маг впереди решит за них половину боя.
Грейву это не нравилось. Он смотрел, как сотники перестраивают ряды под новую линию, и морщился, но не вмешивался. Это уже было много.
Я уезжал из Аркенбурга не первым. До полудня держал пушечное крыло Оружейного двора, где рядом с пустыми формами для будущих пушек теперь стояла колпачковая.
Хорст стоял у колпачковой, в кожаном фартуке, с обожжённой щекой у виска. За его спиной работали люди: одни били медные кружки, другие завальцовывали пустые чашечки, трое за каменными перегородками набивали состав из костяных рожков. После взрыва они двигались медленнее. Это было хорошо. Возле гремучей ртути торопливая рука слишком часто становится мёртвой.
Колпачковая не вооружала полки. Полки шли на кремне, на бумажном патроне, на строе и на пушках. Колпачки держали другое: малое дальнобойное ядро, тех, кто должен был снять мага, поджигателя моста или человека, который ведёт щиты, раньше, чем он подведёт людей к пятидесяти шагам.
– Повтори, – сказал я Хорсту.
Он посмотрел зло. Ему не нравилось, когда его заставляли говорить то, что он и так знал. Но рядом стояли двое новых, и я говорил не для Хорста.
– На столе за стенкой один рожок, – сказал он. – Лотков нет. Состава больше чем на пять колпачков у одного человека не держать. Тереть нельзя. Давить нельзя. Если состав не лёг, колпачок в брак. Стена закрыта, дверь на крюк. В сарай с огнём не входить. Кто торопит набивщика, тот идёт к Гессу на уголь, не сюда.
– Хорошо.
– И вы больше не делаете состав один, – добавил Хорст уже тише. – Я и старик от Крейн делаем по вашей тетради, малыми навесками. Вы проверяете, когда есть. Когда вас нет, проверяем друг друга.
Старик от Крейн стоял у дальней лавки, сухой, как старая корка, и грел пальцы о кружку с водой. Он не был мастером Валье. Не был моим человеком. Но он уже знал, почему кислоту льют в сосуд тонкой струёй, почему тепло надо уводить водой, и почему состав, который не высох до конца, опаснее сухого. Этого было достаточно на первый месяц.
– Если сомневаетесь, останавливаете весь контур, – сказал я. – Не ждёте моего письма. Не спрашиваете короля. Останавливаете.
Хорст кивнул.
– Король будет ругаться.
– Пусть ругается на живых.
Из колпачковой я пошёл к Гессу. Он принял от меня список без удовольствия: медь, бумага, клей, уголь, кислоты, сушильные доски, новые ящики с войлочной прокладкой. Каждый пункт был мелким, скучным и потому важным.
– Вы опять оставляете мне двор, который может взорваться, – сказал он.
– Не двор. Процесс.
– От этого легче?
– Нет.
Гесс спрятал список за пазуху.
– Тогда езжайте уже. Пока вы здесь, люди смотрят на вас, а не на руки.
Он был прав. Я мешал потоку так же, как раньше мешал Валье, когда стоял над каждым тиглем и каждым резцом. Поток не должен был ждать меня.
Последним я написал Лору. Не длинно. Длинные письма читают тогда, когда есть время, а у него его не будет.
Лор, с этой минуты Валье-арсенал держишь ты. Олаф держит двор и шахту. Бурт держит стальную линию до чистого канала и нарезки. Серт держит бронзу и тигли. Зира не форсировать. Три подхода в день – предел, если руки ровные; дрожь – остановка, даже если Грейв требует стволы. Стальной ствол без медного переходного слоя и впаянной эфиритовой вставки не считать стволом, как бы ровно ни прошёл канал. Это будет труба, а не оружие Валье. Всё, что Бурт доведёт без меня, складывать как полуготовое и держать до моего возвращения. Эфиритовую присадку в порохе держать только как последний резерв для бронзового гладкого коронного стандарта, когда иначе люди останутся без выстрела. В поток её не пускать, на учёбу не тратить, с вальескими стволами не смешивать и Расту в дальнюю линию не выдавать. Эверту искать тяжёлую красную руду и любые старые записи о ртутном камне. Марту – искать ртуть по всем каналам. Если сомневаешься между темпом и живым человеком, выбирай живого. Мёртвые темпа не держат.
Я перечитал. Вычеркнул одно лишнее предложение. Поставил печать.
Вопрос с эфиритом письмо не решало. Оно только запрещало считать трубу оружием раньше времени. Раньше я впаивал вставку сам: паз, медь, тонкая полоска эфирита, даром снять лишний жар со стали и не дать шву вспухнуть. Сталь терпела хуже бронзы. Без медного перехода эфирит не брался чисто, а лишний жар оставлял не шов, а будущую трещину. Бурт видел канал и резец, Зир чувствовал металл, старик Крейн умел держать печь, но ни один из них ещё не мог впаивать эфирит. Пока ответа не было. Были только полуготовые железные трубы, даже если канал ровный и нарезы чистые.
Виг ждал у ворот пушечного крыла Оружейного двора с моей лошадью. Крис уже сидел в седле, кутаясь в серый плащ. Раст стоял рядом с тремя стрелками: Гритом, Бреном и Фольком. У всех за спинами были чехлы, у Раста, Грита и Брена ещё по капсюльному стволу в отдельных кожаных трубах. Это были уже готовые вальеские стволы, не новые коронные полуфабрикаты. Фольк вёз кремнёвый из старой проверенной партии, один из тех, что не стыдно дать человеку в первой линии. Колпачки ехали у Раста на поясе, в промасленной коробке, и в двух малых ящиках у обозного старшины, которого я выбрал сам и которому объяснил, что потерянный ящик стоит не серебра, а того мага, которого потом придётся брать грудью. Отдельно, в железном сундуке под рукой Вига, ехали запасные кремни, медная проволока, тонкий инструмент и две малые оправки для ремонта.
– Выступаем? – спросил Виг.
– Выступаем.
Он подал мне повод. Лошадь дёрнула головой, недовольная холодом и людским шумом. За городскими воротами уже тянулась колонна: серые плащи, копья, арбалеты, ружья в чехлах у тех, кому они достались, телеги, пушки, запасные колёса, повозка лекаря, две кухни. У многих вместо ружья висела сумка с патронами, шомполом, пыжами, водой для чистки и запасными кремнями. Эти люди пока не были стрелками. Они должны были держать рядом того, кто стреляет, и принять ствол, если тот упадёт. Война выглядела не как песня, а как длинная очередь вещей, которые надо довезти целыми.
Грейв ждал за последним постом. Он сидел на гнедом коне прямо, без плаща поверх доспеха и не показывал, что чувствует мороз.
– Опоздали на четверть часа, барон.
– Передавал двор.
– Дворы всегда передают дольше, чем думают.
– Поэтому я начал до рассвета.
Он хмыкнул и тронул коня.
Мы шли западным трактом четыре дня до первого настоящего военного порядка. Не городского, где стража смотрит на бумаги, и не обозного, где ругаются из-за разбитой оси. Военного. Передовые разъезды уходили на полдня вперёд и возвращались с грязью по брюхо коня. Конница не пела. Пехота сначала пыталась говорить, потом перестала, потому что дорога забирала дыхание.
Зима держалась упрямо. Днём верхний слой дороги размокал, ночью схватывался коркой, и утром колёса шли по колеям, твёрдым как камень. Пушки вытаскивали вчетвером, иногда вшестером. Один лафет на второй день сел ступицей в промёрзшую яму, и Грейв сам спешился, посмотрел, как его люди матерятся вокруг колеса, потом велел не тянуть, а копать. Он воевал сорок лет и знал цену сломанной оси лучше многих инженеров.
На привалах учили всех, но не одному и тому же.
Три стрелковые сотни при полках Грейва были не лучшими, как он и обещал, и месяц учёбы не сделал из них вальеских стрелков. Они и не были тремя сотнями стрелков в полном смысле. Первая линия держала проверенные стволы. Вторая училась заряжать, подавать, менять человека у оружия и не мешать первому ряду. Третья несла патроны, шомпола, пыжи, воду, запасные кремни и копья на тот случай, если враг всё-таки дойдёт. В первой последние пополнения всё ещё держали ружьё как палку, которой удобно подпирать плечо. Во второй часть сотников спорила, нужно ли стрелку ложиться в грязь, если он родился свободным человеком. В третьей были бывшие арбалетчики, и они учились быстрее всех, потому что уже знали: оружие не любит гордости.
Вейн и сотники гоняли три сотни будущего стрелкового контура по кремнёвому порядку: открыть сумку, откусить патрон, не просыпать порох, не потерять кремень, убрать ствол от соседа. Боевой выстрел давали только проверенным стволам. Коронные полуфабрикаты крутили в руках, заряжали всухую, передавали из ряда в ряд и разбирали обратно, пока пальцы не начинали делать работу без головы. Раст не говорил им речей. К нему выводили по двое тех, кому могли доверить капсюльный ствол. Он ставил одного, поправлял локоть, бил по пальцам, если тот лез к колпачку мокрой рукой, и заставлял повторять. Грит работал с теми, кто боялся капсюля. Брен показывал, как носить коробку так, чтобы крышка не открылась в седле. Фольк занимался кремнёвыми, потому что кремень всё ещё был основой, и если капсюльный контур сорвётся, армия не должна остаться с красивыми пустыми стволами.
Вейн переводил обе работы на язык сотников. Перед строевыми он говорил о бумажном патроне, кремне и смене людей вокруг одного ствола. Перед теми, кого Раст оставил в малой группе, говорил уже короче.
– Не «как Раст сказал», – повторял он на втором привале, стоя перед двумя десятками офицеров. – А как приказ. Первый ряд заряжает. Второй ряд смотрит и закрывает. Третий ряд несёт патроны. Колпачок выдаётся по счёту. Потерял – докладываешь, не прячешь. Осечка – ствол вниз, рука вверх, не крутишься по линии. Кто повернул стволом в соседа, того я сам отправлю в обоз.
Сотники слушали Вейна лучше, чем меня. Это было правильно. Я давал систему, но она должна была звучать не моим голосом.
На третью ночь пришёл гонец из столицы. Привёз короткую записку от Крейн: возчик с западной заставы молчит, тайнопись отдана двум людям, Тальму Корна не трогают. Совет снова соберётся через десять дней по «вопросу военного надзора». Дайн не ждал весны.
Грейв прочитал записку и вернул.
– Значит, у вас за спиной тоже фронт.
– Да.
– Не оборачивайтесь часто. Люди начинают думать, что сзади страшнее, чем спереди.
Я убрал записку в кожаную папку.
– А если сзади правда страшно?
– Тогда тем более. Страх сзади лечится только тем, что спереди держится порядок.
Мне не понравился ответ. Он был слишком военный. И слишком верный.
К западной границе мы вышли на седьмой день.
Река лежала в низине широкой тёмной полосой. Лёд стоял не везде: у середины вода шла чёрная, быстрая, с белой пеной у камней. Брод ещё не открылся. Весенняя вода не поднялась, но корка уже таяла по краям, и конь, ступивший туда не вовремя, ушёл бы вместе с всадником. На той стороне, за низкими холмами, дымили костры Тарена. Их было много. Не как у разбойничьего лагеря, где огонь ставят для тепла. Здесь огни стояли по линиям, и между ними ходили люди, и над одним дальним холмом висел узкий чёрный дым кузни.
Грейв поставил лагерь на нашей стороне не у самого брода, а выше, на сухом уступе. Пехота легла полукольцом, пушки встали на двух выровненных площадках, обоз ушёл за складку земли. Моим трём стрелковым сотням дали место левее пушек, там, где перед ними было поле на двести пятьдесят шагов до редкого ивняка у воды.
– Поле ваше, – сказал Грейв. – Река моя. Если полезут через воду, я бью пушками. Если выйдут из ивняка маги, бьёте вы. Не раньше.
– Согласен.
– И не тратьте колпачки на тени.
Он не шутил.
Первый контакт случился до того, как мы успели как следует промёрзнуть на новой позиции.
Крис заметил движение у старого мельничного спуска, ниже брода. Там берег с нашей стороны уходил к воде полого, а с таренской поднимался каменной губой. Для обоза и конницы брод ещё не существовал, но десяток сапёров с верёвкой мог ночью перебраться по каменной гряде и сгнившим сваям старой мельницы. Место было плохое для переправы большой силы, но хорошее для проверки. Сначала из ивняка на нашей стороне вышли двое без доспехов, в серых накидках, таща за собой низкие связки хвороста. Потом ещё четверо. Они не шли к воде прямо. Они ставили связки полукругом и уходили назад.
– Дым, – сказал Крис.
Грейв прищурился.
– Поджечь хотят?
– Не нас. Поле.
Через несколько минут из-за ивняка поднялся белёсый дым. Не высокий, костровой, а низкий и густой. Мокрая солома, сырые ветки, что-то смоляное, чтобы держалось. Дым пополз по низине, лёг между нами и водой. Ветер был слабый, с запада, и нёс его на нас.
– Вот вам и двести шагов, – сказал Грейв.
Я промолчал. Он не издевался. Он показывал поле.
Из дыма вышли щиты. Не люди – сначала щиты. Низкие, на колёсах, обитые мокрой кожей, с узкими прорезями. Их толкали сзади. Между щитами мелькали ноги. За ними шёл маг, я почувствовал его не глазами, а кожей, как слабый удар по зубам. Не пиромант. Не аэромант. Скорее щитовик или геомант. Он держался за щитами и не выходил на поле.
– Двести тридцать, – сказал Раст, лёжа у мерзлого бугра.
– Не стрелять, – сказал я.
Грит рядом с ним сжал приклад. Брен держал капсюльный ствол, но палец с крючка убрал.
Щиты остановились. Не наугад. Ровно там, где дальность ещё была нашей, но дым уже ел силуэт. Из-за щитов вышли двое и воткнули в землю короткие колышки с тёмными тряпками. Потом ушли назад.
– Они мерят, – сказал Вейн.
– Да.
Сольд, маг Крейн, стоял за моей спиной. Он приехал к границе вместе с нами, официально как гильдейский наблюдатель, фактически как единственный маг, которому я сейчас доверял в поле.
– Щит держит? – спросил я.
Он смотрел в дым, губы побелели от холода.
– Держит не пулю. Держит страх. Маг за щитами не закрывается под конкретный выстрел. Он прячет себя от намерения. Я почти не чувствую его.
Значит, они не просто закрывались деревом. Они ломали прямую линию угрозы: не видно тела, трудно держать прицел, маг не ловит прямой вектор.
Раст поднял голову на палец.
– Левый щит тоньше. Колесо видно.
– Видишь ось?
– Иногда.
Я посмотрел на Грейва. Он кивнул один раз. Решение было моё, ответственность тоже.
– Раст. По оси.
Раст выдохнул и нажал.
Дым дёрнулся от выстрела на нашей стороне. Через миг у левого щита что-то щёлкнуло, щит просел боком. Люди за ним рванулись, один упал на колено. Маг за щитами поднял защиту поздно, не под пулю, а уже под испуг. Это было видно даже отсюда: дым перед щитом на секунду встал мутной стенкой, потом распался.
Доктрина работала. Не так чисто, как на поле у столицы, но работала. Если видишь железо, дерево, ось, руку, можно бить. Не обязательно в мага. Достаточно сломать то, чем он прикрылся.
– Ещё? – спросил Раст.
Я хотел сказать да, но Крис тронул меня за локоть.
Из дыма вышел второй порядок. Не вперёд. В сторону. Щиты поползли косо, уводя линию к каменной складке берега, где поле сужалось до сотни шагов. Там мои двести шагов не работали. Если они пройдут туда под дымом и успеют снять мерку, весной маги Тарена пойдут именно через этот слепой угол.
– Пушки, – сказал я.
Грейв уже повернулся к батарее.
– Правой. По дыму у каменной складки. Картечь не тратить. Ядро в землю перед ними.
Пушка ударила глухо, с тяжёлым откатом. Ядро ушло в низину, ударило перед щитами и подняло грязь, лёд и мокрую землю. Щиты остановились. Один развернулся слишком резко, второе колесо попало в промоину, и вся низкая тележка легла набок. За ней показались люди. Грит выстрелил сам, капсюлем, без моего приказа, но правильно: не в мага, а в человека, который пытался поднять щит. Тот упал. Остальные ушли назад в дым.
– Прекратить, – сказал Грейв.
Я поднял руку, передал по линии.
Некоторое время мы смотрели, как дым ползёт по низине. Потом он начал редеть. Таренцы отошли за ивняк. На поле остались сломанный щит, один человек, который не двигался, и колышки с тёмными тряпками.
– Это была не атака, – сказал Вейн.
– Нет, – ответил я. – Это была линейка.
Крис ушёл вниз с двумя людьми, когда Грейв разрешил. Вернулся быстро, с одним колышком и куском тонкой верёвки. Верёвка была с узлами. Между узлами одинаковое расстояние, не шаг в шаг, но близко. На конце верёвки висела свинцовая бусина, чтобы бросать и тянуть по земле.
– Мерили от ивняка, – сказал Крис. – Колышки ставили на сто пятьдесят, двести и двести пятьдесят. Нашли, где выстрел уверенный, где дым уже помогает, где ядро достаёт низину перед щитами. Щит оставили не потому, что не успели. Посмотрят, куда мы подойдём за ним.
Грейв взял верёвку, покрутил в пальцах.
– Значит, они знают ваши двести шагов.
– Теперь знают точно.
– Раньше знали примерно?
Я посмотрел на дальний берег, на чёрный дым кузни.
– У них есть карренские трубы. Есть западная линия Мора. Есть люди, которые уже жгли мой двор и рисовали мой арсенал. Они не могли не считать.
Сольд подошёл к сломанному щиту, когда его притащили наверх. Доски были сырые, кожа мокрая, между слоями набит песок. Пуля Раста не пробила щит. Она разбила ось. Таренцы не пытались сделать щит непроницаемым. Они делали его достаточным, чтобы подойти до места, где стрелку уже плохо видно, а магу ещё можно работать.
– Они учатся, – сказал Сольд.
– Все учатся, – сказал Грейв. – Война для этого и существует. Кто учится медленнее, тот лежит.
Он бросил верёвку мне.
– Ваш ответ?
Я хотел ответить сразу. Нельзя было. Слишком много людей ждали от меня быстрых слов, а быстрые слова часто обходятся дороже медленных.
Я смотрел на поле. Дым. Щиты. Колышки. Каменная складка берега, где двести шагов сжимались до ста. Пушка, которая не убила, но остановила. Грит, который выстрелил без приказа и попал туда, куда надо. Раст, который не бил в мага, а сломал колёса его защиты.
– Первое, – сказал я наконец, – стрелков учим бить по людям и по тому, что ведёт их вперёд. Оси, руки, колёса, дымовые корзины, связки хвороста. Всё, что двигает мага к нам, становится целью. Второе: перед линией нужны свои колышки, не для них, для нас. Сто, сто пятьдесят, двести, двести пятьдесят. Чтобы в дыму не считать глазами. Третье: пушки держат не дальний холм, а складки поля. Там, где двести шагов умирают.
Грейв слушал, не перебивал.
– Четвёртое? – спросил он.
Я поднял кусок мокрой кожи со щита. Она пахла дымом, псиной и речной тиной.
– Нужен свет, когда они дадут дым ночью или в туман. Смоляные корзины на шестах, запас сухой соломы, люди, которые подожгут их по приказу, а не когда испугаются. И канавы перед линией. Неглубокие. Чтобы щиты на колёсах не шли ровно.
– За сколько?
– Если дать людей, за ночь на этом участке. На всей позиции – за неделю.
Грейв посмотрел на Вейна.
– Дадите ему людей. Не лучших. У меня лучших все просят.
Вейн кивнул.
– Дам тех, кто умеет копать.
К вечеру мы уже копали. Не настоящие окопы, на это не было времени и лопат не хватало. Раставляли колья, резали мелкие канавы поперёк возможного хода щитов, ставили отметки дальности, таскали к линии корзины со смолёной щепой. Сотники сначала ворчали, потом увидели сломанный таренский щит и верёвку с узлами, и ворчание стало тише.
Грит пришёл ко мне уже в темноте.
– Я выстрелил без приказа.
– Выстрелил.
– Наказать?
Я посмотрел на него. Лицо у него было серое от дыма и усталости, пальцы красные от холодной воды, которой он чистил ствол.
– Почему стрелял?
– Он поднимал щит. Если поднял бы, за ним ушли бы ещё двое. Я видел руку и плечо.
– Значит, видел цель.
– Да.
– И попал?
– Да.
– Тогда запомни, что сделал правильно. И запомни, что если бы за щитом был наш человек, ты бы его убил без приказа. Завтра Раст разберёт это с тобой при всех. Не как наказание. Как правило.
Грит кивнул. Ему было легче получить правило, чем похвалу.
Ночью я сидел в штабной палатке Грейва над картой. У выхода трещала жаровня, дым от неё ел глаза. Вейн чертил новый передний рубеж, Крис раскладывал на столе таренскую верёвку, колышек, кусок мокрой кожи и железную ось, разбитую пулей Раста. Грейв пил горячую воду и смотрел на карту так, что хотелось отодвинуть реку пальцем.
– Завтра они попробуют в другом месте, – сказал он.
– Или будут ждать тумана.
– Туман будет через два дня, если ветер не сменится. У реки всегда так.
В столице Хорст сейчас, может быть, считал колпачки без меня. В Валье Лор читал моё письмо и решал, сколько подходов выдержит Зир. На западном берегу кто-то уже считал наши выстрелы.
Поток пошёл. Армия выступила. Двести шагов работали.
И враг уже строил мост через эти двести шагов, доска за доской.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 7. Первое поле

Том 4й: Стальная корона. Глава 7. Первое поле
Утром поле стало чужим.
Вчера вечером мы ставили колья сами: сто, сто пятьдесят, двести, двести пятьдесят. Втыкали их в мёрзлую землю ломом, ругались, когда камень оказывался под тонким слоем грязи, привязывали к верхушкам тряпки, чтобы стрелки видели метку через дым. Ночью прошёл мокрый снег. К утру тряпки обмякли, потемнели, и каждый колышек стал похож на погнутый палец, торчащий из земли.
Грейв вышел к линии до завтрака. С ним шли Вейн, два сотника и писарь с доской под мышкой. Писарь споткнулся о корень, прижал доску к груди, как щит, и пошёл дальше. На нём был новый плащ, ещё без прожжённых дыр и без грязи по подолу. К вечеру это должно было стать по-другому.
– Покажите, как они стоят, – сказал Грейв.
Вейн свистнул. Первая стрелковая сотня поднялась с земли. Точнее, поднялась треть сотни, та, у которой были ружья. Остальные поднялись следом: кто с сумкой патронов, кто с шомполом, кто с копьём, кто с арбалетом, взятым из старого полкового запаса. Два человека держали коронные гладкие трубы без ремней. Они держали их бережно и глупо, как держат вещь, цену которой уже назвали, а назначение ещё не объяснили.
Грейв посмотрел на них и ничего не сказал. Это было хуже ругани.
– Оружия мало, – сказал я сам.
– Я вижу.
– Поэтому это не сотня стрелков. Это сотня вокруг стволов. Первый ряд бьёт. Второй заряжает, подаёт, чистит, меняет человека у оружия. Третий несёт патроны, воду, запасные кремни и держит копья. Если первый ряд лёг, третий подбирает ствол. Если второй ряд полез вперёд без приказа, он мешает первому и умирает зря.
Один из сотников, рыжий, с разбитым носом, повёл плечом.
– Солдат без оружия в первом бою побежит.
– Солдат с плохим оружием выстрелит в спину соседу, – ответил я. – Выбирайте, что легче исправить.
Грейв посмотрел на рыжего, и тот закрыл рот. Вейн сделал пометку у себя на дощечке. Он уже знал, что каждую спорную фразу надо превращать в правило до того, как она станет ссорой.
– Коронные трубы в боевой ряд не ставить, – сказал я. – Только тренировка. Проверенные бронзовые и вальеские стальные идут первыми. Кто зарядит полуфабрикат настоящим зарядом без моего приказа, тот останется без руки, если труба лопнет, и без звания, если выживет.
Рыжий сотник покосился на Грейва. Грейв кивнул.
– Записать, – сказал он писарю.
Писарь заскрёб пером. Чернила густели от холода, и он дважды тряхнул пером над землёй.
К полудню поле начало пахнуть мокрой кожей, дымом и конским потом. Пехота копала мелкие канавы поперёк возможного хода щитов. Не окопы. Канавы. Лопаты звенели о камни, люди матерились, потом переставали, когда рядом проходил Грейв. Вальеские пушки стояли левее, на площадке из утоптанной земли и жердей. Лафеты за ночь просели, колёса пришлось подбивать клиньями. Пушкари ворчали на глину, но работали.
Сольд стоял у меня за спиной и щурился на другой берег.
– Там двое, – сказал он.
– Маги?
– Один точно. Второй, может, держит амулет. Дар идёт рвано.
Я посмотрел туда, куда он показывал. За рекой, между ивами, шевелились серые пятна. Глаз цеплялся за дымки костров, за мокрые ветви, за людей у воды, но ничего цельного не давал. Грейв был прав: после первой проверки они больше не выйдут на чистое поле для Раста.
Крис спустился к нам от передовых. На сапогах у него висела глина, на рукаве тянулась свежая царапина от ивняка.
– Ниже мельницы движение, – сказал он. – Не там, где вчера. Правее на три сотни шагов. Тащат низкие щиты, на полозьях. Перед ними корзины с мокрой соломой. Ещё верёвка, длинная. Узлы есть.
– Опять мерят, – сказал Вейн.
– Теперь под прикрытием.
Грейв повернулся к батарее.
– Пушки?
– Рано, – сказал я.
Он медленно перевёл на меня глаза.
– Объясните.
– Если сейчас ударим по дыму, они узнают, что мы боимся дыма. Пусть выйдут к меткам. Пусть покажут, что прикрывают щитами.
– А если они успеют к складке?
– Тогда вы будете правы, и я запишу это первым.
Грейв усмехнулся одними губами.
– Щедро.
Дым появился через четверть часа. Низкий, жирный, с запахом мокрой травы и смолы. Он полз не на нас, а вдоль берега, прикрывая движение у самой воды. За ним стукнуло дерево. Потом ещё раз. Таренцы тащили не один щит, а целую низкую стенку на полозьях. Сначала я увидел верхние кромки, потом руки на поперечинах. Людей было не меньше двенадцати. За ними шли двое в коротких плащах. Один держал руку у груди. Второй нёс шест с петлями верёвки.
– Маг слева, – сказал Сольд. – Не первый. За вторым щитом.
Раст уже лежал у правого края нашей линии. Грит рядом с ним держал ствол на сошке, Брен чуть дальше поправлял коробку с колпачками под полой плаща. Фольк был в центре, с кремнёвым, и шептал что-то молодому стрелку, у которого губы стали белыми.
– Не тратьте на плащи, – сказал я. – Щиты, руки, полозья. Раст, ждёшь колено или ось.
– Вижу левый полоз, – ответил он.
Дым сдвинулся, и щитовая стенка вышла к двухсотпятидесяти. Далеко. Слишком далеко для большинства. Один молодой из первой сотни всё равно вскинул ружьё. Вейн ударил его по стволу вниз.
– Метка! – рявкнул он. – Смотри на метку, не на страх.
Тот вздрогнул и опустил приклад. Второй ряд за его спиной подался назад. Третий, наоборот, шагнул вперёд, потому что люди всегда лезут туда, где страшнее, если им не дали точной работы.
– Третий ряд – колено, – сказал Вейн. – Сумки открыть. Патрон в руку. Без команды не вставать.
Грейв слушал. Я видел, как он не вмешивается усилием воли. Старый командир привык командовать сам, и сейчас ему приходилось смотреть, как его люди слушают чужой порядок. Неприятная работа.
Щиты дошли до двухсот. Верёвка с узлами вылетела вперёд, свинцовая бусина ударила в грязь. Человек с шестом потянул её на себя, считая шаги по узлам. Вот в него стоило стрелять. Не в мага. Не в командира в красивом плаще. В человека, который превращал поле в чертёж.
– Грит, верёвка, – сказал я.
Грит выдохнул и выстрелил. Колпачок хлопнул сухо, без кремнёвой задержки. Человек с шестом дёрнулся, упал на бок, верёвка выскользнула из рук. Не мёртвый, наверное. Раненый. Достаточно.
Дым перед щитами сжался мутной стеной. Маг поднял заслон поздно и не туда: он ждал пули в себя.
– Раст.
Раст выстрелил почти сразу. Левый полоз щита хрустнул, стенка перекосилась. Двое таренцев навалились плечами, пытаясь удержать её ровно, и открыли ноги. Фольк ударил кремнём из центра. Выстрел вышел с задержкой, но пошёл низко. Один из тех, кто держал щит, сел в грязь и схватился за бедро.
Они ответили.
Из-за дыма щёлкнули арбалеты. Один болт ушёл высоко и впился в землю за пушками. Второй попал в третью сотню, не в стрелка, а в подносчика воды. Парень упал на колено, уронил бурдюк и обеими руками схватил древко у бедра. Его сосед бросил сумку и потянулся к болту.
– Не трогать! – крикнул Крис. – Жгут выше. Ремень, не болт.
Парень с сумкой застыл, потом выдернул ремень из-за пояса. Руки у него тряслись так, что он не сразу попал ремнём вокруг ноги. Крис уже был рядом, прижал раненого к земле коленом, чтобы тот не дёргался.
Щитовая стенка снова пошла вперёд. Медленно, боком, к складке, где поле падало к воде и наши двести шагов сокращались до ста пятидесяти. Если они туда дойдут, завтра придут ночью сделают дымовую завесу уже там.
– Теперь пушки, – сказал Грейв.
Я кивнул.
– По правому краю дыма. Не по центру.
Грейв поднял руку. На батарее сработали быстро. Пушечный расчёт уже держал фитиль под колпаком от сырости. Короткая бронзовая пушка дёрнулась назад, лафет прыгнул на клиньях. Ядро ударило не в щиты, а перед ними, в мокрую землю у правого края. Грязь, камни и щепа пошли веером. Полозья остановились. Один таренец бросил поперечину и побежал назад, пригнувшись. Второй маг потянул дым на себя, но ветер сбил край, и поле ненадолго открылось.
Этого хватило.
Брен снял человека у задней поперечины. Не красиво. Пуля ударила в плечо, того развернуло, он повис на щите и повалил соседа. Щитовая стенка легла боком. Маг за ней вскинул руки, но Раст уже не стрелял. Он повернул голову ко мне.
– Маг открыт.
Я посмотрел на Грейва. Он смотрел на щиты, на наших, на дым, на раненого подносчика, которому Крис затягивал ремень выше болта.
– Нет, – сказал я.
Раст не спорил. Он убрал палец.
– Почему? – спросил Грейв.
– Далеко. Дым. Маг ждёт именно этого. Если Раст промахнётся, они узнают, сколько ему надо времени на второй. Если попадёт, узнают, кого надо убивать первым. Сегодня цель – не маг. Сегодня цель – их мерка.
Грейв сжал челюсть. Он хотел мёртвого мага. Любой командир хотел бы.
– Принято, – сказал он всё-таки.
Таренцы отходили плохо. Они бросили один щит, верёвку, две корзины с мокрой соломой и человека с простреленным бедром, который пытался ползти за остальными. Сольд напрягся, глядя на того, кто остался.
– Его маг сейчас дёрнет, – сказал он.
Маг действительно попробовал. Не телом. Даром. Я почувствовал не силу, а скользкий рывок по мокрой земле, как если бы невидимая рука потянула раненого за ворот. Раненый вскрикнул и проехал локоть по грязи.
– Прекратить, – сказал Грейв батарее.
Пушки замолчали. Раст не стрелял. Грит держал ствол, но не просил цели. Маг дотянул своего до дыма и исчез вместе с ним за ивняком.
Рыжий сотник выругался тихо.
– Надо было добить.
Крис, не поднимая головы от повязки, сказал:
– Вы сначала своего не угробьте.
Раненый подносчик уже не кричал. Он кусал рукав и смотрел в землю. Болт торчал из бедра, кровь шла ровно, не толчками. Повезло. Если в таком деле можно было говорить «повезло».
После отхода мы не пошли вперёд сразу. Грейв запретил. Сначала две пушки сменили угол, потом арбалетчики прошли к ивняку под прикрытием, потом Крис взял троих и принёс верёвку. Узлы были плотные, одинаковые. На одном конце свинцовая бусина, на другом маленькая костяная бирка с насечками. Не буквы. Мера.
Вейн держал бирку на ладони.
– Не солдатская работа, – сказал он.
– Нет, – ответил я. – Мастерская.
Грейв взял верёвку, провёл пальцем по узлам.
– Значит, у них есть человек, который считает поле.
– Есть.
– И он сегодня получил ответ.
– Часть ответа.
Грейв бросил верёвку на столик, который писарь принёс из штаба. Писарь уже не берег плащ. Подол был в грязи, на щеке сажа от пушечного дыма.
– Пишите, – сказал Грейв. – Первое: людей с трубами в бой не ставить. Второе: третий ряд держит раненых и стволы, а не лезет смотреть. Третье: пушки бьют край дыма, не середину. Четвёртое: если у врага верёвка, стрелять в верёвку и того, кто её держит.
Писарь записывал быстро. Перо наконец пошло ровно.
Я добавил:
– Пятое: каждый сотник к вечеру даёт список, у кого в ряду нет ружья, но есть смекалка. Этих ставим к стволам вторым номером. Не по росту. По спокойствию и смекалке.
Рыжий сотник посмотрел на своего раненого подносчика, которого уже уносили к лекарской телеге.
– А если спокойных мало?
– Тогда учим неспокойных стоять на месте.
Он хотел ответить, но не стал. Поднял сумку с патронами, которую бросил парень, отряхнул грязь и сунул другому солдату.
К вечеру поле выглядело иначе. Не лучше. На земле были канавы от пушечных выстрелов, чужая верёвка, сломанный щит, многие солдаты впервые поняли, что война не будет ждать полной выдачи оружия. У лекарской телеги стонал подносчик. На батарее чинили клин под лафетом. Раст чистил ствол сухой тряпкой, Грит считал оставшиеся колпачки в коробке, Брен ругался на грязь в замке, а Фольк заставлял молодого стрелка десятый раз подряд опускать ствол, прежде чем поворачиваться к соседу.
Грейв стоял рядом со мной у карты. На ней уже появились новые отметки: старая мельница, нижняя складка, место щитов, точка выстрела пушки, линия отхода.
– Первое поле, – сказал он. – Не бой. Проверка.
– Для них тоже.
– Они завтра проверят брод в другом месте. – Пока ещё глубоко, но малыми группами проходить можно.
– Да.
Он помолчал, потом ткнул пальцем в складку у воды.
– Здесь ночью поставим колья ближе. Не для красоты. Для ног. Пусть цепляются.
– И две корзины смолёной щепы на наш край. Если они пройдут брод, дадим огня снизу.
– Людей с ружьями хватит?
Я посмотрел на нашу линию. На тех, кто держал стволы. На тех, кто держал сумки. На тех, кто делал вид, что не смотрит на лекарскую телегу.
– Нет.
Грейв кивнул так, будто именно этот ответ и ждал.
– Тогда будем учить с тем, что есть.
Ночью пошёл снег. Мокрый, тяжёлый. Он гасил угли в корзинах, лип к плащам, забивал насечки на чужой верёвке. Вода у брода чернела между льдинами. На другом берегу горели костры Тарена, ровными линиями, без суеты.
Я сидел у входа в штабную палатку и сушил ладони над маленькой жаровней. Ожоги от колпачковой тянули под бинтами. Где-то далеко, в Валье, Бурт, наверное, слушал резец. В столице Гесс считал горны. Здесь, у реки, мы считали людей без ружей.
Счёт получался хуже, чем хотелось. Но он был честным.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 8. Чужой инженер

Том 4й: Стальная корона. Глава 8. Чужой инженер
Крис принёс трофеи после рассвета, когда мокрый снег уже перестал липнуть к плащам и лёг серой крупой по краю стола. Стол был не штабной. Штабной Грейв не дал пачкать. Писарь снял с разбитой повозки боковой борт, положил его на два ящика, и Крис разложил на нём чужую верёвку, костяную бирку, свинцовую бусину, обломок полоза и три мокрых клока кожи со щита.
Раненого подносчика унесли к лекарской телеге ещё ночью. Крис сказал, что парень выживет, если не начнёт дёргаться и если лекарь не полезет к болту грязными руками. Рыжий сотник после этого перестал спорить о третьем ряде. Он стоял у входа в палатку, держал свою дощечку под мышкой и смотрел на трофеи так, как смотрят на чужой капкан, в который уже попал свой человек.
Грейв пришёл не позавтракав. Вейн за ним, Сольд чуть позже. Сольд плохо спал. Под глазами у него были тёмные полосы, пальцы мёрзли даже в перчатках. Он взял костяную бирку, поднёс к лицу и положил назад.
– Дара нет, – сказал он. – Ни на верёвке, ни на щите. Обычная работа.
– Хорошая обычная работа, – сказал я.
Крис провёл ножом между узлами. Верёвка была из льна с конским волосом, тугая, пропитанная жиром. Мокрая, она не разбухла комом и не вытянулась. Узлы сидели ровно. Не по шагу солдата. По мерке, которую можно повторить в мастерской.
Я приложил к ней нашу рейку с делениями. Вейн сразу наклонился ближе.
– Между вторым и третьим меньше, – сказал он.
– Не меньше. Там узел двойной. Счётный. Кто держит верёвку, пальцами понимает, где сотня, где полторы, где две.
Грейв взял свинцовую бусину. Она была не круглая. С одной стороны её сплющили и процарапали короткую риску. Если бросить в грязь, риска ложилась вверх, и человек с шестом видел, как повернулась мерка.
– Солдат так не делает, – сказал Грейв.
– Солдату некогда, – ответил Крис. – Он делает, как быстрее.
Я взял обломок полоза. Дерево было вязкое, не свежее, но сухое внутри. Сверху его обмазали жиром и глиной, чтобы дерево не набирало воду. В отверстии под ось стояла тонкая бронзовая втулка. Не литая грубо, а подогнанная. Пуля Раста разбила край, но втулка держалась.
– Вот это хуже верёвки, – сказал я.
Рыжий сотник нахмурился.
– Почему? Верёвкой они мерят. Полоз мы ломаем.
– Потому что следующий полоз они сделают толще здесь, – я ткнул пальцем рядом с разбитым местом, – а легче здесь. И щит пойдёт дальше. Они проверяли.
Вейн записал. Грейв посмотрел на его дощечку.
– Не пиши длинно. Сотник длинное не читает.
Вейн зачеркнул две строки и написал заново.
Снаружи ударил топор. Потом ещё один. Люди рубили колья для ближних отметок. После вчерашнего Грейв приказал ставить не только высокие вешки, но и низкие, если сверху будет дым, стрелок всё равно должен знать, где сто пятьдесят. Плохо видешь – не стреляй. Видишь колышек – жди команды.
Крис поднял костяную бирку. На ней были насечки: четыре короткие, одна длинная, две поперёк края.
– Не буквы, – сказал он. – Метка партии или места.
– Или человека, – сказал я.
Грейв поднял голову.
– Человека?
– У нас Бурт ставит знак на резце, если меняет скос. Серт метит формы, чтобы не спутать сплав. Гесс на Оружейном дворе метит тележки с углём. Хороший мастер оставляет порядок там, где другой видит хлам.
Сольд потёр виски.
– Вы хотите сказать, у них свой Арморн?
– Нет. Арморн им не нужен. Нужен человек, который умеет считать поле и заставлять солдат таскать то, что они считают глупостью.
Грейв коротко хмыкнул.
– Чужой Вейн.
Вейн не улыбнулся.
– Хуже. Я приказываю по чужому правилу, когда уже понял. Этот сделал правило сам.
До полудня враг не шевелился. Костры на том берегу дымили ровно, лошади стояли выше воды, пехоту держали за ивняком. Мы меняли площадку для левой пушки. Колёса за ночь ушли в глину на полладони, и расчёт ругался так, что даже старые обозники слушали с уважением.
Первым заметил Фольк. Он стоял у третьей сотни и заставлял молодого стрелка десятый раз чистить полку кремнёвого замка сухой тряпкой.
– По воде идёт, – сказал он.
Я вышел из-под навеса. По реке, ниже старой мельницы, плыл пучок хвороста. Не прямо. Его тащило к нашему берегу, потом возвращало к середине. Над хворостом торчал короткий шест с тряпкой. Тряпка была чёрная от смолы, но не горела. Ниже шеста вода подёргивалась, как от тонкой лески.
Рыжий сотник уже поднял руку.
– Стрелкам приготовиться.
– Опустить, – сказал Вейн.
Сотник сжал зубы, но повторил приказ. Первый ряд опустил стволы. Второй замер с патронами в руках. Третий остался на колене.
Раст лёг у бугра сам, без команды. Грит рядом подал ему сошку. Брен открыл коробку, увидел мой взгляд и закрыл обратно.
– Не люди, – сказал Раст.
– Не люди, – подтвердил я.
Сольд стоял рядом, плечи у него дрожали от холода. От ивняка на том берегу потянулась низкая дымная полоса, тонкая, как плохо выжатая тряпка. Её держали у самой воды, не пуская кверху.
– За ивняком есть маг. Он держит край дыма. Не пускает его на нас.
– Значит, смотрит, – сказал Грейв.
Пучок хвороста ткнулся в мелководье и остановился. Вода вокруг него пошла кругами. Из-под хвороста вытянулась тонкая верёвка, почти серая на воде. На другом берегу её кто-то держал и отпускал по пальцу. Мерили течение. Или хотели, чтобы мы подумали про течение.
– Пушкой? – спросил Грейв.
– Нет.
Он не стал спорить. Только повернул голову к батарее и показал ладонью вниз. Расчёт убрал фитиль под колпак.
Крис уже выбрал троих. Не самых крепких, а тех, кто не суетился. Один нёс щит из тележной доски, второй – длинный багор, третий – моток нашей верёвки. Они пошли не прямо к воде, а вдоль канавы, пригнувшись. Вейн послал за ними десяток человек с сумками и копьями.
– Не геройствуйте, – сказал он им.
На том берегу щёлкнул арбалет. Болт ударил в доску перед Крисом и застрял, дрожа. Второй ушёл в воду. Третий прошёл выше и сорвал с одного солдата шапку. Солдат сел в грязь раньше, чем понял, что жив.
– Лежать, – сказал Крис, даже не повысив голос.
Багор достал хворост со второго раза. Вода тянула сильно. Наш солдат упёрся носками сапог, поскользнулся, и двое из заднего ряда схватили его за пояс, третий подал верёвку, четвёртый закрыл доской. И пучок хвороста подтащился к берегу.
С того берега дёрнули. Верёвка натянулась тонкой линией. Крис не стал тянуть против чужих рук. Он дождался, пока хворост перевалит через мелкую гряду, прижал связку багром и рубанул ножом по серой верёвке. С того берега дёрнули ещё раз, уже впустую. На мгновение из ивняка показалась рука в кожаной рукавице и край шеста.
– Раст? – спросил Грейв.
Раст уже смотрел туда.
Я думал про себя. Далеко. Если снять руку, мы выиграем пучок хвороста и проиграем раскрытие тайны.
– Нет, – сказал я.
Раст убрал палец. Грейв выдохнул через нос. Ему это не нравилось. Мне тоже.
Крис вытянул хворост на грязь. Внутри оказалась не просто связка веток. Между ветками стояла узкая доска с просверленными дырками. Через дырки проходили три шнура: один к свинцовому грузу, второй к пустому глиняному кувшину, третий к маленькой деревянной планке. На планке углём поставили черты. Вода смыла половину, но не всё. Груз был мокрым до одной риски, кувшин держал связку боком, а планка тёрлась о дно только с одной стороны.
Вейн присел рядом.
– Они мерили глубину?
– Глубину примерно. Скорость примерно. И где течение несёт к нашему берегу, – сказал я. – Не чертёж, но для ночной попытки хватит. И ещё проверяли нас. Выстрелим ли по тряпке. Ударит ли пушка по хворосту. Пойдут ли люди к воде без прикрытия.
Рыжий сотник стоял мокрый до колен. Его шапку вернули, но он держал её в руке и не надевал.
– Мы тоже проверили, – сказал он.
– Да, – сказал Грейв. – И вы чуть не начали бой с хворостом.
Сотник принял это молча.
Крис разрезал хворост и достал из середины ещё одну костяную бирку. На ней было не четыре коротких и одна длинная, как на вчерашней. Здесь две длинные и одна косая.
– Разные места, – сказал Вейн.
– Или разные пробы, – сказал я.
Сольд вдруг поднял руку.
– Дар ушёл.
На другом берегу дым стал ниже, потом распался. Люди за ивняком отступали. Мы видели только серые спины между ветками и два щита, которые тащили назад. Никто не бежал. Они получили ответ и ушли с ним.
Грейв велел писарю перенести борт с трофеями в штабную палатку. Писарь сначала посмотрел на грязь, потом на лицо маршала и махнул двум солдатам. Те взялись за края без вопросов.
Вечером мы снова стояли над картой. На ней появились не только старая мельница и нижняя складка, но и новая линия: путь хвороста по воде, место арбалетного огня, точка, где течение подталкивало к нашему берегу. Грейв поставил на эту точку камешек.
– Завтра здесь будут колья, – сказал он. – И багры. На каждом низком месте. Щиты для тех, кто работает у воды. Третий ряд учить не только таскать патроны, но и вытаскивать людей из грязи.
– И не стрелять по тряпкам, – добавил Вейн.
Писарь записал короче:
«Плавающий хлам целью не считать без приказа».
Грейв прочёл и кивнул.
Я взял обе костяные бирки. Они были холодные и гладкие от воды. Где-то за рекой сидел человек, который не бросал солдат на смерть зря. Он пробовал, считал, менял, отмечал. Он мог слышать про эфирит и вставку в стволе, но не про медный переход, не про шов и не про то, почему без этого сталь потом треснет. Не знал про Зира, Хорста, Бурта и ртутный ларь. Но войну он понимал.
– Как его назвать? – спросил Вейн.
– Пока никак, – сказал Грейв. – Имя найдём у мёртвого или у пленного.
Я положил бирки рядом с верёвкой.
– Чужой инженер, – сказал я.
Крис посмотрел на другой берег через разрез палатки.
– Тогда он сегодня тоже сидит над картой.
– Пусть сидит, – сказал Грейв. – Завтра мы заблокируем проход у берега быстрее, чем он поймёт глубину.
Я не стал ничего говорить. Река менялась: вода понемногу уходила, снег почти весь растаял, но ночи были ещё холодные. Мы делали что могли.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 9. Туман и сапёры

Том 4й: Стальная корона. Глава 9. Туман и сапёры
Туман пришёл до рассвета, на ночь раньше, чем ждал Грейв. Вечером ветер стих, вода остыла, и к третьей страже из палатки уже не было видно берега. До воды оставалось тридцать шагов, но видимой границей лагеря стала мокрая верёвка, которую Вейн велел протянуть вдоль проходов между сотнями.
Грейв не ругался. Он только вышел из штабной палатки в расстёгнутом доспехе поверх рубахи, потрогал мокрый колышек у входа и велел будить всех без трубы.
– Трубу услышат за рекой, – сказал он писарю. – Ногами. По рядам.
Писарь побежал, поскользнулся на глине, поднялся и побежал дальше. Через минуту приказы пошли по лагерю шёпотом, коротко и зло от холода. Люди вставали без костров. Кто-то матерился, пока не получил кулаком в плечо от десятника. Лошади переступали в темноте, фыркали, били копытами по промёрзшей корке. От воды тянуло сыростью и старой тиной.
Я натянул ремень с ножом и вышел к линии. Перчатки сразу стали мокрыми. На ближайшей вешке висела тряпка, которую днём видели за сто шагов. Теперь она терялась уже на двадцати.
Вейн стоял у первой сотни и разворачивал людей не голосом, а руками. Первый ряд садился на колено и держал стволы вниз. Второй становился сразу за ним, с патронами и шомполами. Третий отходил к баграм и доскам. Не смотреть вперёд. Не высовываться. Вчерашнее правило держалось, пока люди помнили раненого подносчика.
Рыжий сотник был бледный от недосыпа. Шапку он потерял где-то ночью и теперь стоял с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.
– На том берегу что то слышно, – сказал он. – Не видно. Слышно.
Грейв посмотрел на меня.
– Ваш чужой инженер не стал ждать.
– Он получил глубину, – ответил я. – Ему не нужна ясная погода.
Сольд вышел из тумана так тихо, что один солдат дёрнул ствол. Фольк поймал ствол рукой и опустил, не сказав ни слова. Сольд видел это, но не обиделся. У него самого губы посинели.
– На том берегу держат дым, – сказал он. – Не здесь. Ниже. Маг слабый или далеко. В тумане трудно отличить.
– Сапёры? – спросил Грейв.
– Люди у воды точно есть. Даром прикрывают край дыма. Самих людей через воду он не тянет.
Крис пришёл снизу. На плаще у него висели ледяные крупинки, сапоги были в глине до колена. Вместе с ним к линии пришёл запах мокрой коры, речной грязи и кислого дыма, который цеплялся к шерсти.
– Ниже мельницы ставят что-то поперёк мелководного прохода. Не мост. Лёгкие лестницы или настил. Ночной пост у камыша уже видел двоих с верёвкой на нашей стороне. Одного сняли передовые арбалетчики, второй ушёл в воду. Тело не нашли.
– Наши? – спросил Грейв.
– Целы. Один палец себе распорол, когда держал багор. Орал на всю складку, но ходит сам.
Грейв кивнул и больше не спросил.
Из тумана у воды пришёл стук. Раз. Ещё раз. Не топор. Дерево по камню. Кто-то укладывал поперечины на старую мельничную гряду. Невидимые люди делали невидимую дорогу.
– Пушку на звук? – спросил начальник батареи.
Он стоял рядом, держа фитиль под мокрым колпаком. Вчера он бы уже стрелял. Сегодня спросил.
Грейв повернулся ко мне не за разрешением, а за счётом.
Я присел у карты, положенной на ящик под навесом. Карта размокла по краям. Вейн ночью успел перенести на неё речную мерку: место, где хворост вчера прижимало к нашему берегу, камешек Грейва, низкая складка, старые сваи мельницы.
Если бить туда, где стучит, ядро уйдёт выше или ниже. В тумане пушка не выбирает цель, она бьёт по участку. Нужный участок берега мы уже отметили.
Смоляные корзины стояли под навесом, укрытые рогожей. В таком тумане свет показал бы не врага, а нашу линию. Их держали до того момента, когда цель выйдет сама.
– Не на звук, – сказал я. – В край гряды. Туда, куда они должны выйти, если настил уже лежит. Две пушки. Одна выше, одна ниже. Картечью нельзя, мокро и далеко. Ядром по камню и воде.
Начальник батареи не ждал второй фразы. Он ушёл к расчётам.
Раст лежал у бугра, почти невидимый под серым плащом. Рядом Грит держал свой ствол сухим под кожей. Брен сидел ниже и слушал, как слушают охотники. У всех троих руки были закрыты от сырости. В такую погоду колпачок требовал сухих пальцев: один мокрый палец мог испортить выстрел.
– Если маг выйдет? – спросил Раст.
– Только если увидишь человека, а не пятно.
– Понял.
Первое ядро ударило ниже, чем хотелось. В тумане вспухла грязная вода, потом пришёл глухой звук дерева, которое ломается не сразу, а с треском по волокну. Второе ядро попало в камень. Осколки ударили по воде, кто-то на той стороне крикнул. Не громко. Сдержанно. Хорошо обученный человек кричит коротко.
Сразу после пушек туман впереди ожил. Не рассеялся. В нём пошли тёмные пятна. Щиты, люди, связки хвороста. Они не бежали к нам. Они падали, вставали, тащили настил назад или вперёд, я не видел. Видел только движение там, где не должно быть движения.
Рыжий сотник поднял руку, но не крикнул. Посмотрел на Вейна.
Вейн сказал:
– Первый ряд ждёт. Второй ряд держит патрон. Третий ряд к баграм.
Болт пришёл из тумана и ударил в низкую вешку перед нами. Дерево дрогнуло. Второй болт прошёл над головой стрелка, который успел пригнуться, потому что Фольк стукнул его по затылку ладонью.
– Не отвечать, – сказал Фольк. – Не показывайте, где вы.
Из воды вылез человек. Не полностью. Сначала руки на грязи, потом голова в мокром капюшоне. Он был ближе, чем я ждал, шагов семьдесят, не больше. За поясом у него висел моток серой верёвки. На спине – короткая доска с двумя железными крюками.
Первый ряд не увидел его весь. Раст увидел.
Выстрел капсюльного ствола в тумане прозвучал сухо и почти буднично. Человек у воды дёрнулся, сел на грязь и завалился боком. Верёвка осталась на нём.
– Один, – сказал Грит, не для похвалы, а для счёта.
Ответ пришёл не стрелами, а даром.
У самой воды вспыхнула мокрая трава. Огонь был плохой, жёлтый, чадящий, но на миг он выхватил из тумана линию: шесть или семь человек в воде по пояс, двое держат низкий щит над головами, ещё трое толкают связку досок, за ними торчит шест с костяной биркой. Маг стоял дальше, его закрывал дым и чужие спины.
– Сейчас! – сказал Грейв.
Кремнёвые ударили неровно. В тумане и сырости половина замков щёлкнула впустую или дала поздний огонь. Но те, что ударили, били не в мага. В доски, в руки, в людей у верёвки. Один щит провалился в воду. Второй развернуло. Человек с шестом отпустил его и схватился за лицо.
Брен выстрелил следом за Растом, когда один из сапёров поднял крюк к нашему береговому колу. Пуля попала в крюк или в руку, я не понял. Крюк ушёл вниз, сапёр согнулся, и течение повернуло его боком.
– Багры! – крикнул Вейн.
Третий ряд пошёл вперёд на коленях и полусогнутых ногах. Строй ломался, зато работал. Люди тащили доски перед собой как переносные щиты. Болты били по доскам, один вошёл в край и прошил ладонь солдату, который держал щит слишком близко. Тот зашипел, но доску не бросил. Сосед перехватил край, как учили вчера.
Крис уже был у воды. Он не лез в геройство. Он стоял за доской и бил багром по чужому настилу, не давая ему лечь на наш мелкий ход. Виг рядом держал верёвку, обмотав её вокруг пояса. Двое из третьего ряда тянули назад чужую доску, ещё трое держали их за ремни.
Течение рвало всё из рук. Вода доходила до бёдер и сразу забирала тепло. Один солдат сорвался, упал на бок, хлебнул и замолотил руками. Рыжий сотник прыгнул за ним без приказа. Плохое решение. Смелое и плохое. Его самого повело вниз.
– Верёвку! – рявкнул Вейн.
Третий ряд сработал раньше, чем я успел испугаться. Двое бросили конец, Виг поймал, пропустил верёвку через пояс и упёрся. Крис багром подцепил рыжего за ремень, не за руку, и дёрнул к берегу. Рыжий ударился коленом о камень, выругался уже живым голосом. Солдата, за которым он полез, вытащили следом. Тот кашлял водой и грязью.
Грейв смотрел на это и явно запоминал, кого потом ругать первым.
На том берегу маг попробовал закрыть отход. Дым лег плотнее, огонь у воды погас, и сразу стало темнее. Сольд вытянул руку, но не бил. Он только слушал дар, как человек слушает дверь в соседней комнате.
– Маг устал, – сказал он. – Держит дым и людей сразу. Сейчас бросит одно.
– Что? – спросил Грейв.
Сольд не ответил. В тумане щёлкнули арбалеты. Один болт прошёл между мной и Вейном, ударил в ящик с песком. Другой попал в ящик с запасными клиньями у батареи. Клинья рассыпались в грязь, двое из расчёта рванулись к ним, и лафет второй пушки остался без рук у правого колеса.
Вот куда они били. Не по стволам. По людям вокруг стволов.
– К батарее! – сказал Грейв.
Вейн кивнул Фольку, и тот вывел туда пятерых из второго ряда, без ружей. Они побежали с клиньями и ведром песка. Сейчас нужны были не стрелки, а рабочие руки. Клинья собрали, лафет удержали.
Раст не стрелял. Он ждал. И дождался.
Маг вышел не сам. Его вынесли два человека, один почти на себе. Он держал дым слишком долго, и ноги его плохо слушались. На миг между серыми пятнами открылась голова без шлема и белая рука у груди. Сто сорок шагов. Может, сто пятьдесят. Влажный туман, дрожащий край, чужие спины.
– Вижу, – сказал Раст.
Я не стал считать за него.
– Бей.
Выстрел ударил. Маг не спрятался: у него подломились колени. Двое, тащившие его, бросили тело или раненого, не знаю, и ушли в туман. Дым сразу расползся выше, потерял край. Ветер с реки подхватил его и потянул к воде.
Грейв поднял руку.
– Пушки. По гряде. Ещё два.
На этот раз били уже по понятному месту. Два ядра ушли одно за другим. После второго затрещало дерево, плеснула вода, и кто-то закричал. Потом стук прекратился.
Мы не пошли вперёд.
Крис хотел. Я видел это по его плечам. Грейв тоже видел.
– Нет, – сказал маршал. – Они ждут, что мы полезем за трофеем.
– Там наши колья, – сказал Крис. – Они могли снять.
– Новые поставишь.
Крис сжал губы, кивнул и отвернулся к воде. Спорить он не стал.
Туман держался ещё час. За это время мы вытащили двоих своих из воды, одного чужого сапёра, уже мёртвого, и три доски с железными крюками. На одной доске были насечки. Не такие, как на бирках. Шесть мелких, потом прорезь глубже. Место сборки или номер попытки.
Рыжий сотник сидел у лекарской телеги, пока ему обматывали колено. Он дрожал так, что зубы стучали.
– Без приказа полез, – сказал он, когда я подошёл.
– Полез.
– Наказывать будете?
– Грейв будет. Я добавлю правило.
Он поднял глаза.
– Какое?
– Если человек в воде, за ним не прыгает тот, у кого нет верёвки на поясе.
Рыжий закрыл глаза. Ему хотелось возразить. Потом он посмотрел на солдата, которого вытащили из воды и теперь растирали сухой шерстью.
– Запишите, – сказал он.
К полудню туман поднялся, и реку снова стало видно от берега до середины. На той стороне у ивняка лежали обломки настила, два щита и тёмное тело у воды. Дальше, выше берега, таренцы уже ставили новые костры. Не бегали. Не суетились. Забирали своих, где могли, и закрывали место щитами.
Грейв стоял у карты. Вейн писал новые правила коротко, почти зло. Крис чистил багор песком. Раст разобрал ствол и сушил замок над углями, Грит считал оставшиеся колпачки, Брен показывал молодому стрелку, как закрывать коробку под плащом, чтобы вода не достала крышку.
– Сколько? – спросил я.
– Два Раст, один Брен, – сказал Грит. – Остаток цел.
Три колпачка за утро. Один маг, два сапёрных узла. По колпачкам дорого, по удержанному проходу дёшево.
Грейв провёл пальцем по карте от старой мельницы к низкой воде.
– Сегодня они поняли, что туман не закрывает воду от багра.
– И что мы не полезем за каждой доской.
– Завтра они ударят по батарее или по патронам. Они уже начали.
Я посмотрел на ящик с песком, куда попал болт, на мокрые патронные сумки, развешанные под навесом, на людей без ружей, которые сегодня спасли пушку и вытащили двоих из воды. Вчера они были третьим рядом. Сегодня без них ничего бы не сработало.
– Тогда завтра к батарее поставим людей второго ряда, – сказал я. – Не стрелков. Руки. Клинья, вода, песок, запасная ось. И у каждого лафета верёвка.
Грейв кивнул Вейну.
– Пишите.
Сольд сел на ящик, впервые за утро. Его трясло не от дара, а от холода. Крис молча подал ему кружку горячей воды. Сольд взял обеими руками.
На доске с трофеями лежали костяные бирки, верёвка, полоз, речная мерка и теперь кусок настила с крюком. Чужой инженер снова оставил нам не разгадку, а следующую задачу.
Я провёл пальцем по мокрой насечке на доске и подумал, что где-то за рекой другой человек сейчас так же разбирает наши действия: куда ударили пушки, как сработал багор, почему Раст не стрелял по приманке. Он тоже учился.
Значит, нам нельзя было учиться медленнее.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 10. Разрывной

Том 4й: Стальная корона. Глава 10. Разрывной
К вечеру после тумана батарея пахла мокрым деревом, горячей бронзой и кислой речной грязью. Люди успели сменить клинья под лафетами, но правое колесо второй пушки всё равно просело на палец. Пушкари подложили жерди, присыпали песком, утрамбовали ногами. Через час земля снова стала мягкой.
Грейв стоял у ящика с трофеями и смотрел не на карту, а на кусок настила с крюком. Крюк был короткий, с широким зубом. Им не цепляли доску к доске. Им тянули настил к нашему колу, чтобы вода не увела его вниз.
– Завтра они принесут два таких, – сказал он.
– Или четыре, – сказал я.
Вейн поднял голову от дощечки.
– Если будет ясно, мы разобьём их на подходе.
– Они не дадут ясно, – ответил Грейв.
Он говорил спокойно. После сорока лет войны человек перестаёт ругаться на погоду. Погода не слушает.
Крис положил рядом с настилом арбалетный болт, вынутый из ящика с песком. Наконечник был узкий, закалённый. Не против доспеха. Против верёвки, руки, ремня, мешка с патронами.
– Они уже нашли, куда бить, – сказал он. – Не в ствол. В тех, кто вокруг него.
Я взял болт. Метка на древке была другой, не две косые. Три короткие царапины у пера. Значит, не та же партия, что столичная. Или та же мастерская, но другой стол.
– Грит, – сказал я.
Он подошёл с коробкой колпачков под полой плаща. Не открыл, только держал обеими руками.
– Сколько ушло утром?
– Три. Два Раст, один Брен.
– Запиши не только число. Запиши цель.
– Уже. Сапёр, крюк, маг.
Грейв посмотрел на него коротко. Грит выдержал. Хорошо. Раньше он бы отвёл глаза.
Писарь принёс дощечку с новыми правилами. Вейн успел выжать утро в пять строк: не стрелять на звук; к воде с верёвкой; батарее второй ряд; свет не раньше цели; трофей не дороже человека. Писарь писал неровно. У него дрожали пальцы, и я понял, что он весь день стоял близко к батарее, когда болты приходили из тумана.
– Этого мало, – сказал я.
Грейв ждал.
– Ядро ломает только там, куда попало. Если настил закрыт щитом и дымом, ядро может пройти рядом. Картечь на такой воде и с этой дистанции разойдётся веером: часть уйдёт в щит, часть в грязь, а настил останется. Кремень в сырости даёт половину осечек. Капсюль жалко тратить на каждого человека с доской.
– Значит? – спросил Вейн.
Я постучал пальцем по настилу.
– Надо ломать не точку. Надо, чтобы само место вокруг них стало опасным.
Начальник батареи, широкоплечий артиллерист с обожжёнными ресницами, покосился на меня.
– Камнями из пушки?
– Почти.
Он не улыбнулся.
– Камни в стволе пляшут. Ствол жалко.
– Не россыпью. В оболочке.
Слово вышло слишком непонятным. Я тут же поправился.
– В горшке. Порох внутри. Железные обрезки, гвозди, свинцовая сечка. Фитиль через пробку назад, к заряду, под кожаной крышкой. Не поджигать в стволе. Пушка бросает горшок, а огонь выстрела подхватывает фитиль. Там он рвётся.
Начальник батареи долго смотрел на меня. Потом сказал то, что должен был сказать хороший пушкарь:
– Горшок рванёт в стволе.
– Если сделать плохо.
– А мы сделаем хорошо за ночь?
– Нет. Мы сделаем лучше, чем ничего.
Грейв поднял руку, останавливая спор.
– Сколько людей убьёт ваше «лучше», если ошибётесь?
– Своих? Может убить расчёт.
Писарь перестал писать.
Я не стал смягчать.
– Поэтому пробуем один раз за батареей. Если горшок застрянет или рванёт в канале, запрещаем. Если уйдёт целым и рванёт после падения, делаем второй. Заряжаем под мой сигнал.
Он посмотрел на Грейва. Грейв молчал. Потом артиллерист взял настил с крюком, перевернул, провёл большим пальцем по насечкам.
– У меня есть треснувший смоляной горшок. Толстый. От кухни. И медные обрезки от фитильных колпаков.
– Глину обмотать сыромятной кожей, – сказал я. – Чтобы не рассыпался в стволе. Внутри порох в мешке, вокруг сечка. Фитиль через пробку назад, к заряду. Конец закрыть тонкой кожей, чтобы при досыле не сорвало. Пыж тонкий, с прорезью под фитиль. Заряд за горшком меньше обычного. Толкнуть, не ударить.
– Шомполом не бить, – добавил он сразу.
– Не бить. Нажимать через мягкую прокладку, без удара.
Крис слушал и хмурился.
– А если фитиль не возьмётся?
– Тогда горшок упадёт целым.
– Плохо.
– Лучше, чем горящий горшок в стволе.
Грейв кивнул Вейну.
– Дайте людей. Не из первой линии. Из тех, кто утром держал доски.
– Они только из воды вышли, – сказал Вейн.
– Поэтому знают, зачем это нужно.
Работали до темноты. Под навесом у батареи поставили две жаровни, но огонь держали закрытым щитками, чтобы с того берега не увидели лишнего. Кухонный горшок оказался пузатым, с толстой стенкой и трещиной у края. Начальник батареи посмотрел на трещину, сказал непечатно и велел принести второй. Второй был меньше, из-под смолы, внутри ещё липкий. Его отнесли от пороха, отскребали песком и ножами, промыли горячей водой из котла и сушили отдельно, пока в нём не осталось ни блеска, ни смоляного запаха.
Виг резал сыромятную кожу на полосы. Крис перебирал железную мелочь: обрубки гвоздей, куски лопнувшей скобы, две свинцовые пули, слишком кривые для ствола. Фольк привёл троих из второго ряда. Один был тот самый солдат с прошитой ладонью. Рука у него была перевязана, но второй рукой он держал мешок с песком.
– Его зачем? – спросил я.
Фольк ответил без улыбки:
– Он теперь держит доску дальше от края. Быстро учится.
Сольд сидел на ящике рядом и смотрел, как я насыпаю порох в малый полотняный мешок. Маги плохо переносили такие сцены. Слишком много силы без дара, слишком мало уважения к правильным ритуалам.
– Это не магия, – сказал он.
– Нет.
– Но ведёт себя как плохая магия. Если ошибиться, бьёт своего.
Я завязал мешок, положил в горшок, засыпал вокруг железную сечку и мелкий свинец. Слишком много нельзя. Горшок должен был долететь целым. Слишком мало нельзя. Тогда он только хлопнет.
Фитиль сделали из льняного шнура, вываренного в селитре и просушенного у жаровни. Не хороший фитиль. Полевой. Я отрезал три куска разной длины и заставил поджечь каждый над ямой. Первый сгорел быстро. Второй тух два раза. Третий шёл ровно, палец за палец. Для горшка оставили короткий конец со стороны заряда; наружу ничего не должно было торчать после досыла.
– Этот, – сказал начальник батареи.
– Этот, – согласился я.
Грейв пришёл к пробе без плаща. Вейн за ним, с дощечкой. Писаря он не взял.
Пробовали за правой батареей, в старой промоине, куда днём сносили битые жерди и мокрый хворост. Пушку развернули ниже линии, ствол подняли чуть выше обычного. За промоиной поставили щит из тележной доски. Не для защиты. Для понимания.
– Все назад, – сказал начальник батареи.
Расчёт отошёл. Остались он, я и старый заряжающий с лицом как высохшая кожа. Старый держал горшок в обеих руках. Бережно, как ребёнка, которого не любишь, но уронить нельзя.
Заряд положили малый. Пыж тонкий, с прорезью под фитиль. Горшок вошёл туго, кожа цеплялась о бронзу. Старый заряжающий не ударил шомполом, только нажал и повернул пробкой к заряду. Потом отступил.
Начальник батареи проверил запал пушки, потом посмотрел на меня.
– Если после запала горшок не выйдет из ствола, никто не лезет, – сказал он.
– Никто, – сказал я.
Он приложил огонь к запалу пушки.
Пушка кашлянула, но не ударила полным грохотом. Горшок вылетел низко, перевернулся в воздухе и упал перед щитом. Секунду ничего не было. Я успел решить, что фитиль не взялся. Потом хлопнуло. Не сильно, но резко. Щит дёрнулся, по воде и грязи ударили осколки. Один кусок кожи прилетел к моему сапогу.
Начальник батареи выдохнул.
– Ствол цел.
Он сказал это раньше, чем посмотрел, и я понял, что он всё время думал только о стволе.
Мы подошли после команды. На щите было четыре новых отметины. Две глубокие, две слабые. В грязи лежали куски глины и медная сечка. Если бы за щитом стояли люди, им бы досталось. Не всем. Тем, кто рядом.
– Мало, – сказал Грейв.
– Да.
– Но если заряд ляжет в настил, люди бросят поперечины.
Крис поднял обломок горшка.
– Надо сделать лучше.
Он показал кусок медной скобы, вошедший в доску боком.
Второй горшок сделали тяжелее. Больше сечки, меньше глины снаружи, кожа в два слоя. Начальник батареи ворчал, но сам подбирал полосы, чтобы не было складок. Старый заряжающий сказал только одно:
– Если при досыле встанет, я в ствол не полезу.
– Никто не полезет, – сказал я. – Не бить шомполом, не вытаскивать крюком. Расчёт за вал, огонь отнести, ствол оставить до отдельной команды.
– А если запал вспыхнет, а выстрела нет?
– То же самое. Ждём две сотни счёта и не смотрим в дуло.
Ночь прошла без атаки. Это было хуже, чем атака. Люди не спали, ждали, слушали воду и каждый третий стук принимали за топор на той стороне. Утром тумана не было, но низко над рекой висела серая мгла. Достаточно, чтобы спрятать ноги. Недостаточно, чтобы спрятать щиты.
Таренцы вышли после завтрака. Не у самой мельницы. Правее, там, где берег давал короткий спуск к воде и где вчера мы успели оставить только старые метки, без новых кольев. Сначала показались две дымовые корзины. Потом низкая стенка на полозьях. За ней шли люди с досками, не меньше десяти. Ещё дальше держались арбалетчики. Маг был сзади. Сольд почувствовал его раньше, чем увидел.
– Щитовик, – сказал он. – Или держит ветер. Слабее утреннего.
Грейв поднял руку.
– Батарея ждёт.
Раст уже лежал на правом фланге. Грит рядом держал сухую тряпку и коробку закрытой. Брен ниже поправлял сошку.
– Не тратить капсюли, – сказал я.
– Пока не появится узел, – ответил Раст.
Щиты дошли до отметки двести. Потом до ста восьмидесяти. Кремнёвые молчали. Люди за щитами не бежали, они толкали стенку рывками. После каждого рывка задние подавали доски вперёд. На одной доске блеснул крюк.
– Узел, – сказал Грит тихо.
– Ещё нет.
Арбалетчики ударили первыми. Болты легли по батарее и по людям второго ряда. Один попал в мешок с песком. Второй выбил щепу из лафета. Третий прошёл через рукав заряжающего, не задев руку. Заряжающий посмотрел на дырку и выругался шёпотом.
Начальник батареи не шевельнулся.
– Первый горшок, – сказал Грейв.
Старый заряжающий взял горшок. В этот раз все двигались медленнее. Заряд. Тонкий пыж с прорезью. Горшок пробкой к заряду. Мягкий досыл. Расчёт ушёл от колеса. Огонь к запалу.
Я стоял в двух шагах от колеса и смотрел не на фитиль, а на руки: кто отошёл, кто остался, кто смотрит не туда.
Пушка ударила глуше обычного. Горшок ушёл дугой, ниже, чем на пробе. На миг я решил, что он ударит в воду перед щитами и всё пропадёт. Он ударил в край настила, отскочил под щитовую стенку и исчез.
Таренцы успели сделать один рывок.
Потом под щитом хлопнуло. Не громче пушки. Иначе. Доски подняло снизу, один полоз прыгнул, щитовая стенка легла на бок. Люди за ней не разлетелись. Никто не летает от такого заряда. Они потеряли хват, упор и порядок. Один упал на настил, второй схватился за лицо, третий бросил крюк и пополз назад. Дымовая корзина перевернулась, мокрая солома высыпалась в грязь.
– Теперь, – сказал Грейв.
Кремнёвые ударили. Неровно, но достаточно. Фольк стрелял низко. Первый ряд бил по тем, кто пытался поднять щит. Второй подавал заряженные стволы, третий держал пули и порох. Никто из третьего ряда не полез смотреть.
Маг с той стороны поднял щит. Поздно. Он прикрыл двух арбалетчиков, не сапёров. Раст выдохнул.
– Маг открыт.
Я видел только серую фигуру за дымом. Сто шестьдесят или больше. Плохая цель. Хорошая приманка.
– Нет.
Раст не спорил.
Брен выстрелил сам через секунду, но не по магу. Один сапёр поднял крюк и попытался зацепить наш кол. Пуля Брена ударила его в плечо. Человек сел, крюк упал в воду.
– Один Брен, – сказал Грит.
Грейв смотрел на щитовую стенку. Она уже не двигалась. Таренцы вытаскивали раненых, прикрываясь дымом и арбалетами. Мы не пошли за ними. Пушки молчали. Пороховой горшок сделал то, чего от него требовали: сломал порядок.
Начальник батареи провёл ладонью по стволу. Потом наклонился к каналу, как старый мастер к печи.
– Живой, – сказал он.
– Ствол?
– Ствол. Люди тоже, пока.
Вейн уже писал. Грейв остановил его.
– Не пишите «разрывной снаряд».
Вейн поднял перо.
– Почему?
– Потому что завтра каждый сотник попросит себе такой, а каждый дурак решит, что нашёл победу в горшке. Пишите: «Пороховой горшок. В команде то же слово: горшок. Только батарее. Только по приказу. Только после пробы. Без приказа – повесить за руки у лафета». Мягче потом перепишете.
Вейн записал почти дословно.
Крис принёс с поля кусок второго крюка и обломок щитовой доски. В доске сидела медная сечка. Не глубоко, но под углом. Этого хватало, чтобы рука больше не держала поперечину.
– Он увидит, – сказал Крис.
– Кто?
– Тот, за рекой. Увидит доску и поймёт, что щит теперь должен держать не только пулю и ядро.
– Пусть утолщает, – сказал начальник батареи.
Я посмотрел на него.
Он пожал плечами.
– Утолстит щит – потащит медленнее. Облегчит – порвёт. Мне всё одно лучше, чем утром.
Грейв впервые за день позволил себе короткую улыбку.
– Вот теперь вы говорите как инженер, мастер пушек.
– Не надо меня обзывать, барон.
Люди рядом услышали и засмеялись тихо, без веселья. Так смеются после дела, которое могло закончиться хуже.
К вечеру мы имели два вывода и один запрет. Первый: пороховой горшок работает, если ложится под щит или в настил. Второй: для своих он опасен почти так же, как для чужих, если дать его в руки спешащим людям. Запрет был мой: не делать больше двух на батарею, не хранить с порохом не заряжать без начальника батареи и меня или того, кого я отдельно назначу.
– А если вас убьют? – спросил Вейн.
Вопрос был правильный.
Я посмотрел на начальника батареи. Тот понял раньше, чем я сказал.
– Тогда решаю я, – сказал он. – И скорее всего запрещаю.
– Пишите, – сказал Грейв.
Вейн записал.
Сольд сидел у края навеса и грел пальцы о кружку. Он весь день смотрел на горшки как на вещь, которая может ударить сама.
– Маги будут ненавидеть это сильнее пуль, – сказал он.
– Почему?
– Пулю ещё можно назвать честным ударом. Один ствол, одна линия, один стрелок. А это бьёт сбоку, осколком. Щит ставить труднее. Угроза непонятная для мага.
– Война у воды чистой не бывает.
Он кивнул, но не сразу.
На доске трофеев теперь лежали бирки, верёвка, полоз, речная мерка, кусок настила и доска с медной сечкой. Чужой инженер за рекой получит свой обломок. Он поймёт не всё, но достаточно. Завтра его щиты станут тяжелее или быстрее. Завтра он попробует ударить по горшкам до выстрела, по запалу, по заряжающим, когда они досылают горшок.
Я велел перенести пороховые горшки в отдельную яму за батареей, под мокрую рогожу и караул. Не к патронам. Не к колпачкам. Не к жаровне.
Грейв проводил меня до карты.
– Сегодня вы дали мне оружие, которое я боюсь давать армии.
– Правильно боитесь.
– И всё равно проснусь завтра и попрошу ещё.
– Я знаю.
Он ткнул пальцем в карту, в место у старой мельничной гряды.
– Там они сегодня не прошли. Здесь попробуют ночью. Или выше, где берег круче. А если не смогут пройти, начнут бить по обозу.
– Тогда горшок не ответ.
– А что ответ?
Я смотрел на карту. На реку, мельницу, батареи, обоз за складкой, тонкую линию наших верёвок у воды. Ответов было много, и каждый требовал людей, которых не хватало.
– Порядок, – сказал я. – И ещё день.
Грейв убрал палец с карты.
– День я вам, может быть, дам. Порядок – ваша работа.
Снаружи стучали топоры. Люди рубили новые колья. У батареи старый заряжающий учил молодых держать мягкую прокладку так, чтобы рука не ушла в ствол глубже нужного. Фольк гонял вторые ряды к лафету и обратно. Крис с Вигом проверяли верёвки у воды. Раст сушил ствол. Грит записывал расход.
За день мы получили один взорванный горшок, одну строку запрета и ещё один способ не пустить людей к берегу.
Этого было мало. Но пока хватало, чтобы удерживать место брода.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 11. Цена темпа

Том 4й: Стальная корона. Глава 11. Цена темпа
В обоз ударили не ночью, а перед рассветом, когда люди уже перестали ждать.
Я услышал первый крик из-за складки, где стояли подводы. Не боевой. Конский. Лошадь кричит иначе, чем человек: короче, выше, и от этого у людей сразу срываются руки с привычного дела. У батареи старый заряжающий уронил деревянную мерку, поднял её, выругался и посмотрел на меня.
– К обозу, – сказал Грейв.
Он не кричал. В этом была польза. Крик подхватывают те, кто не понял приказа.
Крис уже бежал вниз по глине. Виг за ним, с двумя людьми второго ряда. Я пошёл следом, но не побежал. В темноте у обозов лишний быстрый человек часто ломает больше, чем чинит. Под ногами хлюпала размятая земля. Ночные колья торчали криво, часть ещё не успели забить глубоко. Слева у воды стучали багры: там люди тоже проснулись.
За складкой пахло дымом, мокрой шерстью и просыпанным порохом.
Одна подвода стояла боком. Переднее колесо ушло в промоину, дышло треснуло, лошадь била задними ногами по грязи. На брезенте торчали два арбалетных болта с намотанной паклей. Пакля тлела плохо, её уже придавили мокрой рогожей. Третья стрела попала в ящик с бумажными патронами. Не подожгла. Хуже. Разбила крышку, и внутрь натекла грязная вода.
Фольк держал за ворот молодого солдата, который пытался вытащить ящик сам.
– Не рви, – сказал он. – Там не камни.
Солдат перестал тянуть. Пальцы у него были белые от холода и страха.
Крис поднял один болт, понюхал паклю и бросил на землю.
– Смола с жиром. Не факел. Чтобы тлело и воняло.
– Их сколько было? – спросил Грейв.
Обозный десятник, маленький жилистый человек с обмотанной щекой, ответил не сразу.
– Двоих видели у камыша. Может, троих. Стреляли с той стороны низины. Потом ушли. Наши арбалетчики дали два раза. Не знаю, попали ли.
– Через реку не переходили?
– Не видел. Следы есть у старого брёвенника. Там вода сейчас мелкая по колено, но грязь по пояс. Могли пройти до рассвета.
Грейв повернулся ко мне.
Я присел возле разбитого ящика. Бумажные патроны внутри разбухли по краям. Часть ещё можно было разобрать, просушить бумагу, отсыпать порох заново, если он не взял воду. Часть пришла в негодность сразу.
– Сколько? – спросил Вейн, подойдя с дощечкой.
– Не пиши пока, – сказал я.
Он поднял глаза.
– Потом будет хуже.
– Если написать сейчас, будет неправда.
Я достал один патрон, разорвал край ногтем. Чёрная крошка внутри сбилась в комки. Пальцы сразу стали серыми.
– Этот выбросить. Этот тоже. Верхний ряд весь в воду. Нижние проверить у жаровни, но не сушить рядом с огнём. Разобрать. Порох отдельно, бумагу отдельно. Если пахнет кислым – в яму.
– Яма где? – спросил обозный десятник.
Я оглянулся. Вокруг стояли люди, подводы, лошади, мокрые мешки, ящики с кремнями и две бочки воды. Слишком близко друг к другу. Мы сами сложили обоз так, чтобы его было удобно охранять, а не так, чтобы он пережил огонь.
– Теперь будет три ямы, – сказал я. – Порох сюда больше не ставить.
Грейв кивнул Вейну.
– Пишите. Обоз разделить. Порох – за вторую складку. Патроны – под навес у сухого песка. Колпачки – не здесь.
– Они и не здесь, – сказал Грит.
Он стоял рядом, прижимая коробку под плащом. Его разбудили вместе с Растом и Бреном. Раст смотрел не на ящик, а на камыши за низиной. Брен держал ствол, но палец убрал с полки.
– Хорошо, – сказал я. – И не будут здесь.
Вейн писал коротко. Чернила ложились плохо, перо цепляло влажную дощечку.
– Людей не хватает, – сказал он, не отрывая руки.
– Людей всегда не хватает.
– Нет. Сейчас особенно. Если я снимаю второй ряд к обозу, у батареи остаётся меньше рук. Если оставляю у батареи, обоз снова подожгут.
Грейв молча смотрел на треснувшее дышло. Потом ткнул пальцем в рыжего сотника, который стоял у края толпы с забинтованным коленом.
– Ваши третьи ряды. По двое от десятка к обозу. Не стрелять. Нести, закрывать, копать, менять рогожу. Кто бросит ящик, тот потом будет собирать порох ложкой из грязи.
Рыжий сотник поморщился, но кивнул.
– С коленом я не бегун.
– И хорошо, – сказал Грейв. – Бегуны тут уже набегали.
Крис вернулся от камыша с Вигом. На сапогах у обоих висела чёрная тина.
– Следы есть, – сказал Крис. – Двое точно. Шли без щитов. Обратно ушли там же. Один поскользнулся, оставил ладонь на глине. Пальцы узкие. Не солдат с топором. Стрелок или мальчишка.
– Мальчишки тоже жгут обозы, – сказал Виг.
Крис не ответил. Он положил на край подводы ремешок. На ремешке были две косые царапины.
Я посмотрел на них и не стал брать в руки. Метка уже ничего не доказывала. Она просто снова была здесь.
Сольд пришёл последним. Он был без плаща, волосы намокли у висков. Маг присел у болта, провёл пальцем над паклей и покачал головой.
– Дара нет.
– Не нужен, – сказал я.
– Да. Это хуже.
Он сказал это тихо, и никто, кроме меня, не услышал.
К полудню обоз передвинули. Подводы скрипели, люди ругались, лошади не хотели идти по новой грязи. Пороховые бочки ушли за вторую складку, к ним поставили караул и два ведра мокрого песка, не воды. Патронные ящики раскрыли под навесом. Годные патроны переложили в сухие мешки, сомнительные разрезали. Испорченный порох ссыпали в яму.
– Сколько потеряли? – спросил Грейв.
Вейн посмотрел на меня.
Теперь можно было писать.
– Меньше, чем боялись, – сказал я. – Больше, чем можно было.
– Числом.
Я назвал число ящиков, не патронов. Так было честнее: патроны ещё сушили, перебирали, спорили о каждом. Грейв слушал без лица. Когда я закончил, он взял у Вейна дощечку и добавил одну строку сам.
– Обоз – часть батареи.
Перо скрипнуло.
– И часть стрелковой линии, – сказал я.
Он дописал.
Вечером горшки лежали в своей яме под мокрой рогожей. Порох лежал в другой стороне. Колпачки у Грита. Патроны на просушке. У батареи люди учились досылать мягкой прокладкой, у обоза – поднимать ящик вдвоём, не роняя на угол. Фольк заставил одного солдата десять раз открыть и закрыть мокрый мешок, пока тот не перестал дёргать завязку зубами.
Грейв нашёл меня у карты. На ней прибавилось три новых знака: старая гряда, правый спуск и обоз за второй складкой.
– Завтра они попробуют ещё, – сказал он.
– Да.
– А вы дадите мне ещё один отчёт испорченного имущества?
Я посмотрел на тёмные пятна там, где стояли наши ящики. На карте они были маленькими. В грязи, к ним приставили двенадцать человек.
– Нет, – сказал я. – Завтра всё будет в порядке.
Грейв убрал руку с карты.
– Иногда слов недостаточно.
– Сегодня я не могу доказать их подлинность.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 12. Ловушка

Том 4й: Стальная корона. Глава 12. Ловушка
Утром на обоз никто не напал.
Это было плохо. После вчерашнего удара люди ждали второго сразу: у камыша, у старого брёвенника, у складки, где теперь стояли пороховые бочки. Караульные топтались в грязи, щурились на низину и чаще смотрели друг на друга, чем на поле. Третий ряд у обозов держал рогожи, мешки с песком и багры, но руки у них сами тянулись к копьям.
Грейв пришёл к карте без плаща. На плечах у него темнели пятна от мелкого дождя.
– Если они умные, сегодня ударят туда же, – сказал Вейн.
– Если они очень умные, – ответил Грейв, – они заставят нас так думать.
Я провёл пальцем от брёвенника к обозу, потом к правому спуску. Три знака на карте стояли слишком удобно. Вчера мы сами сделали ошибку, расположив обоз так удобно для поджога.
– Обоз больше не передвигать без моего слова, – сказал Грейв сотникам.
Рыжий сотник стоял, опираясь на копьё. Колено под повязкой распухло так, что ткань натянулась. Он кивнул не сразу.
– А если опять загорится ящик?
– Тогда сначала оповестишь меня, – сказал Вейн.
К полудню дождь стал гуще. Не ливень, а мелкая злая вода, от которой фитиль глохнет, кремень скользит в пальцах, а бумага в патроне набирает сырость даже под навесом. Фольк гонял третьи ряды у обоза: двое берут ящик, третий держит рогожу, четвёртый смотрит не на ящик, а вокруг. Через десять повторов люди перестали толкаться плечами. Через двадцать начали ругаться тише.
Первый крик пришёл из низины.
Не громкий. Короткий, сдавленный, как у человека, который сам не уверен, видит ли цель или нет. Потом затрещала рогожа. Над обозом поднялся серый дымок, тонкий и ровный. Слишком ровный.
– Пакля! – крикнули снизу.
Трое из третьего ряда сорвались с места. Рыжий сотник ударил древком по грязи перед первым.
– Назад.
Парень остановился так резко, что чуть не сел в лужу.
У камыша мелькнули две фигуры. Арбалетный болт ударил в пустую тележную доску и застрял, даже не пробив её насквозь. Второй ушёл выше, в мокрую землю за навесом. Плохая стрельба. Или стрельба, которая должна была выглядеть плохой.
Крис уже полз к нижнему краю складки, Виг рядом. Они не бежали. Значит, тоже не поверили.
– Батареи стоять, – сказал Грейв.
Начальник батареи поднял руку, удерживая людей у правой пушки. Старый заряжающий выругался под нос и заставил молодого отойти от колеса. Тот всё равно смотрел вниз, к обозу.
Я услышал не болты. Доску.
Сухой деревянный стук пришёл справа, от старых меток у короткого спуска. Один раз. Потом второй, глуше, будто дерево легло на камень под водой. Дым у обоза потянулся вверх, но справа над берегом пошла другая полоса, низкая, прижатая к земле.
– Правый спуск, – сказал я.
Грейв уже повернулся.
Из серого дождя вышла щитовая стенка. Не такая, как вчера. Уже ниже, с мокрыми кожами по краю и двумя длинными жердями сзади. Её не толкали прямо. Её тянули верёвкой из воды, цепляя за колья, которые они успели вбить ночью или раньше, под старым промером. За стенкой шли люди с досками. Между ними, пригнувшись, двигался маг: не впереди, а сбоку, где пушка должна была видеть хуже.
– По метке два, – сказал Грейв.
Правая пушка ударила. Ядро ушло ниже щита, подняло воду и грязь, но стенку не сломало. Второй расчёт замешкался: один из подносчиков уже сделал два шага к обозу и возвращался, не понимая, куда встать. Начальник батареи схватил его за ворот и поставил к клину.
– Здесь работаешь.
Таренцы прибавили ходу. Верёвка натянулась, щитовая стенка поползла по мокрой глине быстрее, чем человек мог бы толкать её плечом. Вот зачем ложный дым. Не чтобы сжечь обоз. Чтобы испугать людей у батареи.
– Раст, верёвка, – сказал я.
Раст уже лежал у кольев. Ствол лежал на мешке с песком, Грит держал крышку коробки под плащом. Брен смотрел правее, туда, где маг то появлялся, то исчезал за дымом.
– Держу, – сказал Раст.
Он не стрелял. Ждал. Я видел, как двигается его плечо, медленно, без рывка. Щитовая стенка прошла ещё десять шагов. За ней человек поднялся на колено, чтобы перебросить верёвку на следующий кол. На нём не было яркого плаща, только мокрая серая куртка и кожаная шапка.
Раст выстрелил.
Человек с верёвкой упал вперёд, будто его толкнули в спину. Верёвка дёрнулась, стенка пошла боком. Люди за ней сбились, один поскользнулся и подставил плечо под край щита. Брен выстрелил почти сразу после Раста, ниже, по второму держателю у воды. Я не видел попадания, но верёвка ослабла ещё сильнее.
Маг за стенкой поднял руку. Сольд, стоявший рядом с Вейном, резко втянул воздух.
– Сейчас.
Не щит. Толчок. Грязь перед батареей взлетела комьями, правое колесо пушки просело в мягкий край промоины. Старый заряжающий успел оттолкнуть мальчишку, но сам упал рядом с колесом. Пушка пошла на него.
Виг добежал первым. Я добежал вторым и вцепился в спицу. Дерево было мокрым, скользким, тяжёлым. В плече сразу хрустнуло что-то мелкое, не кость, но боль пошла до локтя. Виг упёрся ногами, Крис поднырнул с другой стороны и вытянул старика за ремень.
– Клин! – орал начальник батареи. – Клин под колесо, не под руку, дурни!
Фольк привёл людей от обоза. Не всех. Четверых. Ровно столько, сколько можно было снять, не оставив ящики без охраны. Они не спрашивали, куда бежать. Один держал щит над заряжающим, двое подали клин, четвёртый принёс мокрый песок и швырнул его под колесо.
Щитовая стенка у воды остановилась. Таренцы пытались вытащить её обратно, но теперь тянули уже без двух держателей. Пушка слева ударила картечью по краю дыма. Кремнёвые дали неровный залп. Часть выстрелов ушла в мокрый воздух, часть нашла людей у досок. Маг пригнулся и попятился. Брен повёл стволом за ним, но Грит накрыл мушку ладонью.
– Не видно.
Брен выдохнул через зубы и не нажал.
Через несколько минут у спуска остались доска, обрывок верёвки и один человек, которого свои не смогли утащить. Он шевелился, но не вставал. Грейв не дал идти за ним сразу.
– Сначала пушка.
Правое колесо вытянули из промоины уже после дождя. Старый заряжающий сидел на ящике, держал левую руку у груди и материл всех, кто подходил ближе двух шагов. Рука была цела, только два пальца распухли и синели. Мальчишка, которого он оттолкнул, стоял рядом с белым лицом и держал клин так, будто его снова могут забрать.
У обоза сгорела только рогожа на пустом ящике. Это был весь их удар.
Грейв смотрел на карту долго. Потом взял нож и процарапал между обозом и правым спуском тонкую линию.
– Они хотели, чтобы мы сами разрезали себя здесь.
– Почти получилось, – сказал Вейн.
Грейв не спорил.
Я сел на перевёрнутое ведро. Плечо ныло, пальцы дрожали от холодной воды и перенапряжения. Раст положил передо мной обрывок верёвки. На мокром волокне была маленькая костяная метка, не круглая, как раньше, а плоская, с двумя насечками по краю.
– Один я, один Брен, – сказал Грит. – Больше не тратили.
– Запиши, – сказал я.
Вейн уже писал. Перо скребло по дощечке, цепляясь за влажное дерево.
– Что писать первым? – спросил он.
Грейв ответил не сразу.
– При дыме у обоза батарея не двигается без второго признака. При втором признаке – резерв делится заранее, не на бегу.
Он посмотрел на меня.
– И ещё. Ловушка считается ударом, даже если в ней никто не умер.
Я кивнул. Спорить было нечем. Сегодня они не взяли пушку и не сожгли порох. Но на один короткий кусок времени заставили нас держать в голове слишком много мест сразу.
К вечеру пленного у воды перевязали и унесли под караул. Он молчал, кусал губу до крови и смотрел не на нас, а на обрывок верёвки в руках Криса.
Крис присел перед ним.
– Кто резал метки?
Пленный закрыл глаза.
Грейв велел не бить. Пока.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 13. Удар в спину

Том 4й: Стальная корона. Глава 13. Удар в спину
Пленный заговорил только на третий день.
До этого он пил воду, ел размоченный хлеб и смотрел в одну точку: на обрывок верёвки, который Крис положил на край стола. Руки у пленного были связаны спереди. Так удобнее давать чашку и хуже для человека, который захочет резко ударить. Виг стоял у двери и держал ладонь на рукояти ножа, но не давил видом. Давить было незачем. Человек и так был на пределе.
За стенкой стучали по колесу правой пушки. После боя его сняли, вычистили грязь из ступицы, заново подогнали клин. Старый заряжающий приходил дважды, ругался на всех, кто трогал лафет не так, и уходил, прижимая распухшие пальцы к груди. Живой. Злой. Это считалось хорошим исходом.
Крис присел напротив пленного.
– Имя.
Пленный облизнул губы. На нижней треснула кожа.
– Нель.
– Из Тарена?
– Из Валлена.
Виг чуть повернул голову. Крис не изменился лицом.
– Кто резал метки?
Нель посмотрел на верёвку. Плоская костяная пластинка лежала рядом, вытертая от грязи. Две насечки по краю, одна короче другой. Не украшение. Рабочий знак, чтобы в темноте пальцем понять, какой конец куда вести.
– Мастер, – сказал пленный.
– Имя.
– У нас его не называют.
Крис поднял его левую руку, повернул ладонью вверх. Пальцы узкие, ногти забиты серой грязью и чем-то чёрным, похожим на варёную смолу. На коже у большого пальца тонкий порез. Не от меча. От ножа для мелкой работы.
– Ты не солдат.
– Уже солдат.
– Кем был до этого?
Нель не ответил.
Я стоял у стола и держал правую руку на перевязи. Плечо ныло так, что хотелось снять ремень и бросить его в грязь. Сольд осмотрел пленного утром и сказал коротко: дара на у него нет, клятвенного узла тоже. Обычный человек. Обычный страх.
– Ему сказали, что мы режем пленных? – спросил я.
Крис пожал плечом.
– Ему сказали достаточно.
Нель поднял глаза.
– Вы стреляете дальше мага. Пушки у вас с взрывающимися горшками. У вас люди без оружия носят порох. Вы всех учите.
– Кто сказал?
– Все говорят.
– Все не знают про горшки, – сказал Виг.
Пленный замолчал. Вот тут он ошибся. Не на имени мастера, не на Валлене. На горшках.
Крис взял костяную метку двумя пальцами.
– Это кто дал?
– Мастер.
– Где?
– На той стороне.
– В лагере?
Нель закрыл рот.
Дальше на него можно было надавить. Крис умел. Грейв запретил бить, и Крис не стал спорить. Он просто убрал верёвку в промасленный мешочек, поднялся и вышел. Виг вывел пленного следом, к караулу.
У карты ждали Грейв и Вейн. Дождь прекратился, но в палатке всё равно пахло мокрым сукном и железом. На доске уже была нарисована новая линия: обоз, правый спуск, батарея. Грейв смотрел на неё так, будто хотел стереть ножом.
– Валлен, – сказал Крис. – Не таренский солдат. Работал руками. Знает про горшки.
Вейн перестал писать.
– Про горшки?
– Сказал сам.
Грейв медленно выдохнул через нос.
– После боя у правого спуска никто за реку не уходил.
– Слухи идут быстрее телег, – сказал я.
– Не так быстро, – сказал Вейн.
Он был прав. Пленный мог слышать о горшках от тех, кто видел бой вчера. Но он знал что он взрывается и что им стреляют из пушек. Значит, кто-то на той стороне успел понять не просто предмет, но и как он работает.
К полудню пришёл гонец из ближнего коронного склада. Бока у лошади дрожали, на сапогах засохла глина с дороги. Пакет был не от Теодора. Печать Велля, поверх неё узкая полоса воска Крейн.
Грейв сломал печать сам. Прочитал первую страницу, потом вторую. Лицо у него не изменилось, только пальцы сжали край бумаги.
– Читайте вслух, – сказал я.
– Дайн потребовал временно опечатать колпачковую при Оружейном дворе, – сказал Грейв. – До проверки безопасности. Основание: смерть рабочего, ранение двух, слух о новом разрывном заряде и сведения о повреждении батареи на западном фронте.
Вейн тихо выругался.
– Сведения уже там?
Грейв бросил лист на стол.
– Там не сведения. Там грязь, замешанная с правдой. Пишут, что полевая батарея едва не погибла при применении опытного заряда. Пишут, что Арморн ди Валье расходует гремучую ртуть без ведома короля. Пишут, что Гильдия обязана остановить источник угрозы до решения Совета.
Я взял лист левой рукой. Почерк был канцелярский, ровный, с длинными хвостами у букв. Не письмо Дайна, конечно. Писарь. Но фразы были его.
– Что сделал Велль?
– Не дал зайти в пороховой погреб, – сказал Грейв. – Гесс запер пушечное крыло. Хорст и человек Крейн выведены из колпачковой до отдельного решения. Работу не забрали. Остановили.
Хуже, чем пожар. Пожар хотя бы видно.
Вейн уже доставал чистую дощечку.
– Нужен отчёт.
– Нужен приказ, – сказал Грейв. – Мой.
Он сел, подтянул к себе чернила. Писать маршал не любил. Это было видно по тому, как он держал перо, будто короткий нож. Вейн протянул руку, но Грейв мотнул головой.
– Сам напишу. Вы потом перепишете чисто.
Перо скребло грубо. Капля чернил упала на край карты.
– Первое, – сказал он, не поднимая головы. – Батарея повреждена действием противника, а не опытным зарядом. Второе. Пороховой горшок применялся по моему разрешению батарейным начальником. Третье. В бою у правого спуска заряд не применялся. Пушка села в промоину после магического толчка по грунту.
Вейн записывал рядом, уже ровно.
– Расход колпачков? – спросил он.
– Два, – сказал Грит.
Я не видел, когда он подошёл. Он держал коробку под плащом, как вчера.
– Один Раста. Один Брена. По верёвке. Не по магу.
– Пишите, – сказал Грейв. – По верёвочной тяге щита. Цель оправдана.
Крис положил на стол промасленный мешочек с меткой.
– И это приложить описанием. Саму кость не отдавать.
– Почему? – спросил Вейн.
– Потому что она уйдёт в стол и не вернётся. А нам ещё сравнивать.
Грейв кивнул.
Я стоял и чувствовал, как боль в плече пульсирует вместе с сердцем. Дайн бил не по фронту. Он бил по снабжению. По колпачкам.
– Я еду в столицу, – сказал я.
– Нет, – ответил Грейв.
Сказал сразу. Даже не посмотрел.
– Это мой двор.
– Это моё поле. Пока Тарен стоит за рекой, вы отсюда не уедете из-за бумажной крысы.
Вейн поднял глаза, но промолчал.
Грейв ткнул пером в лист.
– Вы напишете техническую часть. Что такое колпачковая. Почему её остановка бьёт по фронту. Что случилось с батареей. Коротко. Без гордости. Без обиды. Я подпишу приказ: работы возобновить под коронной охраной, до королевского решения. Веллю хватит, чтобы держать производство.
– А Дайну?
– Дайну не должно хватить.
Это было всё, что маршал мог дать с поля. И этого могло хватить на два дня. Может, на один.
К вечеру ушли два гонца. Один по коронной дороге к складу и дальше к столице. Второй через резервный пост, с копией для Крейн. Пакеты завернули в вощёную ткань, сверху поставили печать Грейва и мою, маленькую, баронскую. Вейн добавил перечень: два капсюля, один раненый старый заряжающий, один пленный, один трофейный знак, пушка в строю.
Грит стоял рядом и считал не вслух. Раст проверял ремень на своём стволе. Брен молча чистил замок, хотя выстрел был чистый.
На той стороне реки не двигались щиты. Камыши лежали мокрые, прибитые дождём.
Я посмотрел на дорогу, где исчезли гонцы. Потом на батарею. Правое колесо держал новый клин.
– Завтра они попробуют ещё раз? – спросил Вейн.
– Они уже попробовали, – сказал Грейв.
Он сложил карту и придавил её ножом.
– Просто второй удар был не в том месте.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 14. Система без мастера

Том 4й: Стальная корона. Глава 14. Система без мастера
Утро началось не с выстрела, а с мокрой бумаги.
Вейн принёс её в кожаном чехле, зажатом под локтем. Чехол промок снаружи, но внутри письмо уцелело. На столе в палатке Грейва уже лежали вчерашние листы: приказ маршала, моя техническая записка, короткая приписка для Крейн и копия для Велля. Свеча коптила. Над воском стоял кислый запах, смешанный с дымом от сырого плаща.
– Второй лист с коронного склада, – сказал Вейн. – Не из столицы. Переписали требование Дайна для всех постов. Если барон Арморн окажется в пределах коронной дороги, его просят прибыть к комиссии.
Грейв взял лист, посмотрел на печать и отложил.
– Просят?
– Формула такая.
– Значит, ещё не приказывают.
Я вытер пальцы о край рукава. Спал я меньше трёх часов, и чернила на бумаге расплывались перед глазами, если смотреть слишком долго. Хотелось не писать, а ехать. Войти во двор, проверить замок на двери колпачковой, поставить Хорста за стол, заставить Гесса открыть книгу приёмки и самому пройти каждый ящик с медью, ртутью и колпачками.
Я знал, что так нельзя. Знал раньше, чем Грейв успел сказать.
– Я остаюсь, – произнёс я.
Грейв кивнул.
– Хорошо. Теперь напиши так, чтобы они обошлись без тебя.
Вейн разложил чистые листы. Перо у него ходило быстро, без красоты, зато ровно. Я диктовал медленнее обычного. Заставлял себя не лезть в лишнее, не объяснять всё сразу, не превращать письмо в учебник.
Веллю: не пускать людей Дайна к пороховому погребу без королевской печати и свидетеля от казны. Считать не слова, а предметы: сколько ртути, сколько готовых медных чашечек, сколько испорченных, сколько сухих досок, сколько глины у вала. Гессу: пушечное крыло держать закрытым, но не останавливать лафеты и ремонт. Гильдейским писцам ничего не показывать в одиночку. Хорста вернуть к работе только при двух свидетелях и под запись, без огня рядом с сушильным столом.
Крейн я диктовал короче.
– Пусть ищет не нарушение, а того, кто пустил слух о горшке раньше моего письма.
Вейн поднял глаза.
– Так и писать?
– Мягче. Но смысл такой.
Грейв усмехнулся одними губами.
– Не мягче. Она поймёт.
Для Лора лист вышел самым трудным. Я несколько раз останавливался. Валье сейчас было дальше столицы, хотя по карте выходило иначе. Перед глазами вставал двор, шахта, лицо Олафа, Бурт у станка, Зир с рукой, которую нельзя снова доводить до дрожи.
– Стальные стволы без медного слоя и эфирита не выдавать никому, – сказал я наконец. – Даже если придёт бумага с коронной просьбой. Пусть считает их трубами. Хорошими, дорогими, но трубами.
– Обучение впайке? – спросил Вейн.
Перо застыло над листом.
Я посмотрел на свои пальцы. Под ногтями ещё сидела серая грязь от батарейного колеса. Тонкая работа с эфиритом не передавалась письмом. Там надо было видеть металл, тепло, границу дара, медь между сталью и вставкой. Один неверный нажим, и ствол потом даст трещину там, где человек будет держать лицо рядом с казёнником.
– Не сейчас, – сказал я. – Я не знаю, кого учить. И как быстро. Пусть Лор держит Бурта на стволах, Серта на бронзе, Олафа на дворе. Зира не трогать без крайнего приказа.
– Записал.
Снаружи ударили в подвесную доску. Один раз, потом ещё два. Не тревога. Сбор у правой батареи.
Грейв поднялся первым.
– Письма подождут пять минут.
Правое колесо вчерашней пушки за ночь просело глубже. Промоина разошлась под ободом, глина на дне блестела, как варёная печень. Старый заряжающий сидел на ящике с перевязанным плечом и ругался шёпотом. Рядом топтались люди третьего ряда: без ружей, с верёвками, лопатами и мокрыми досками на плечах.
Я шагнул к лафету, но Грейв остановил меня рукой.
– Смотри.
Вейн уже стоял у колышка и спорил с рыжим сотником. Не громко. Сотник хотел тянуть пушку назад, на сухое. Вейн ткнул палкой в землю левее колеса.
– Назад нельзя. Сектор потеряем. Подкладку сюда, вторую под задний брус. Верёвку через ось, не за спицу. Кто за спицу возьмётся, тому палец прищемит.
– Ты писарь, – буркнул сотник.
– А ты вчера видел, как колесо ушло. Делай.
Крис стоял чуть выше по склону с двумя людьми и смотрел на реку. Виг проверял низину за батареей, где вчера перетаскивали раненого. Раст и Брен держались у своих чехлов, но стволы не открывали. Грит, вернувшийся к капсюлю после ртутной партии, сидел на корточках рядом с ящиком и пересчитывал колпачки так, будто считал зубы.
– Цели нет, – сказал Раст, не оборачиваясь.
– И выстрела нет, – ответил Грейв.
На другом берегу шевельнулся дым. Низкий, рваный, без движения вперёд. Проверка. Или приманка.
Люди у пушки закончили подкладку. Рыжий сотник сам залез в грязь по щиколотку, поставил плечо под брус и выругался, когда верёвка пошла рывком. Лафет поднялся на ладонь. Доска хрустнула, но выдержала. Старый заряжающий перестал шептать ругань и показал здоровой рукой, куда класть второй клин.
Я поймал себя на том, что сжал кулак. Бесполезно. Никто не ждал моей команды.
Пушка вернулась на линию через четверть часа. Без выстрела, без дара, без чудес. Вейн записал время, место промоины и сколько людей ушло с третьего ряда. Грейв велел добавить правило: после дождя проверять колёса и землю под задним брусом.
– Теперь письма, – сказал он.
Неля вывели ближе к полудню. Не к столу и не к батарее, а в яму между двумя телегами, где его можно было слышать и нельзя было увидеть с реки. Крис держал пленного за локоть. У Неля распухла губа, но били его не здесь. Он смотрел не на Грейва, а на грязные доски, которые люди уносили от пушки.
– Ваш мастер учит вас искать одного человека, – сказал я. – Барона, пушкаря, стрелка с длинным стволом. А у нас всё взаимозаменяемо.
Нель молчал.
– Имя мастера вспомнил?
Пленный усмехнулся плохо. Губа снова треснула.
– Он имён не любит.
– Метки любит.
Нель дёрнул плечом. Крис не усилил хватку, только переставил ногу, закрывая ему разворот.
– Про горшок ты откуда знал? – спросил Грейв.
– Люди говорят.
– Люди не знают, что было у батареи, если там не стояли.
Нель поднял глаза. Ненадолго.
– Значит, стояли.
Крис тихо выдохнул носом. Виг, сидевший на ободе запасного колеса, потянулся к ремню, но руку не поднял. Грейв посмотрел на него, и этого хватило.
– Уведите, – сказал маршал. – Кормить. Воды дать. Руки держать связанными спереди, но не калечить.
Когда пленного увели, я вернулся к письмам. На последнем листе написал сам, медленно, крупнее обычного. Не приказ. Просьбу к людям, которым уже приходилось делать работу без меня.
Хорсту – не спорить с печатями, но считать всё, что вынесли из колпачковой. Гессу – не давать мастеровых по одному. Веллю – держать казённую книгу открытой на нужной странице. Крейн – смотреть, кто первым попросит не документы, а образец колпачка.
Вейн посыпал листы песком и стряхнул лишнее в коробку.
– Два курьера? – спросил он.
– Три, – сказал Грейв. – Один на коронный склад. Один запасной дорогой к Крейн. Один в Валье.
– Людей мало.
– Поэтому три.
Печати ставили на ящике из-под сухих патронов. Воск ложился криво, потому что ветер лез под навес и гасил фитиль. Я прижал свой малый знак к последнему письму, подержал лишнюю секунду и убрал в мешок с песком, чтобы не обжечь пальцы.
К вечеру на реке не было движений. Таренцы не полезли к мельнице и не дали новой щитовой стенки. Только дым на том берегу менял место, как человек, который ходит за кустами и ждёт, где на него посмотрят.
Грейв приказал не смотреть всем сразу.
В лагере сушили доски, проверяли клинья, переписывали ящики, меняли караул у пленного. Три сотни будущих стрелков снова гоняли смену рядов: первый держит ствол, второй заряжает, третий подаёт и забирает. Полуфабрикаты из коронного двора шли в руки только для сухого порядка. Боевой выстрел оставался за проверенными стволами.
Я прошёл вдоль строя и ни разу не поправил замок сам. Один раз хотел. Молодой солдат неверно взял шомпол, пальцы поставил так, что при спешке мог сорвать кожу. Рядом второй номер ударил его по запястью и показал правильно.
– Кто учил? – спросил я.
– Грит, господин барон.
Грит сделал вид, что не слышит.
Ночью первый курьер ушёл к складу. Второй двинулся через резервный пост. Третий, в Валье, взял сухой хлеб, две сменные лошади до ближайшей станции и письмо, где не было ни одного слова о победе.
Колпачковая в столице всё ещё стояла под чужой печатью. Хорст всё ещё был отстранён. Дайн всё ещё держал ход.
Я лёг не раздеваясь. Перед сном услышал, как у правой батареи старый заряжающий ругает молодого за плохо закрытый ящик. Значит, плечо у старика болело меньше. Или ругаться он мог при любой боли.
Это тоже было частью порядка.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 15. Мор

Том 4й: Стальная корона. Глава 15. Мор
На третий день после отправки писем река поднялась на два пальца.
Не настолько, чтобы смыть наши колья у воды, но достаточно, чтобы старую мельничную гряду снова закрыло мутной полосой. Таренцы за рекой не двигали щиты и не пускали дым. Они смотрели. Мы тоже смотрели, только делали вид, что заняты делом.
Вейн с утра гонял сотников по новой проверке батареи. Колёса, задний брус, подкладки, верёвка у лафета. Рыжий сотник уже не спорил, но каждый раз смотрел на Вейна так, как смотрят на человека, который вчера оказался прав и теперь этим мешает жить.
Я стоял у карты, когда к нам привели гонца с северного поста.
Лошадь у него хромала на переднюю ногу. Сам гонец пах мокрой шерстью, кислым потом и дымом дорожной кухни. На груди у него висел кожаный мешок с двумя печатями. Одна была Лора. Вторая – коронная, казённая, с узким следом от красного шнура. Значит, письмо шло не просто из Валье. Его пропустили через столичный стол Велля или через тот коронный архив, где теперь держали дело Черро.
– Из Валье? – спросил Грейв.
– Через Серую Броду, господин маршал. Вышел до вашего последнего пакета.
Я взял мешок. Пальцы сразу нашли внутри жёсткий край дощечки и тонкую пачку пергамента.
Моё письмо Лору ещё не могло дойти. Значит, это пришло не в ответ на Неля. Старый ход сам вылез на дорогу.
Вейн расчистил стол от мокрых листов. Грейв велел не пускать никого ближе, кроме Криса и Вига. Раст задержался у входа, но я качнул головой. Стрелок молча ушёл к своим чехлам. Не потому, что ему нельзя было знать. Просто каждому делу своё место.
Первым лежал лист Лора. Сухой, аккуратный, почти злой.
Он писал, что к нему дошла копия столичного протокола по Черро. Не вся, только выжимка, которую Велль разрешил отправить в Валье как участнику дела Мора. Граф давно был не в моём донжоне. Его вывезли в столицу перед трибуналом, и теперь он сидел там, где до него могли добраться судьи, писцы и люди казначейства.
В протоколе Черро отвечал не на наши свежие вопросы. Он не знал Неля и не слышал про правый спуск. Но когда коронный писец поднял старую тему Валлена, граф попросил воды, долго держал кружку в обеих руках и сказал три строки: «Спросите Мора про валленские метки. Спросите не как герцога. Спросите как хозяина старого литейного двора».
Под этим Лор добавил: «Он испугался не нового имени. Он испугался старого слова: метки».
– Черро любит спасать свою шею, – сказал Грейв.
– Поэтому иногда говорит правду, – ответил я.
Пачка под письмом была не новой. Края потемнели, в сгибах сидела старая пыль. Я узнал часть бумаг ещё по старому делу: шкатулка Черро, расписки Мора, письма об эфирите, договоры о военной поддержке. Но Лор прислал не всё. Только копии и три узкие полосы, где чужой писец когда-то экономил место и чернила.
На первой полосе стояли числа. Не деньги. Люди. Пять рук для Валлена, две руки на тракт, один смотрящий у реки. Рядом короткая пометка: «метки резать костяные, две косые и короткая». Без имени. Без герба. Только маленькая буква М на полях и чёрная капля воска, приплюснутая ногтем.
Крис положил рядом нашу костяную пластинку. Не торопясь. Он держал её через промасленную тряпицу, хотя грязь с неё давно сняли.
– Нож похожий, – сказал он.
Вейн нахмурился.
– По костяшке видно?
– По ошибке. Левая насечка глубже. Рука у резчика уходит вниз. Или нож ведёт.
– Это не доказательство для Совета, – сказал Грейв.
– Для Совета нет, – согласился Крис. – Для допроса хватит.
Второй лист был хуже. На нём не было меток. Там писали о ртути и «быстром огне для малых труб». Формула старая, до наших колпачков. Мор тогда ещё не мог знать фульминат, но уже искал то же место в оружии: не ствол, а воспламенение. Не дальность, а темп.
Я провёл большим пальцем по краю листа и сразу убрал руку. Пергамент крошился.
– Он не сделал, – сказал Вейн.
– Нет. Но искал.
Грейв посмотрел на меня.
– И Дайн знает эти бумаги?
– Дайн мог знать, что они есть. Или знал тот, кто с ним говорит.
Третья полоса связала всё. Там шёл список мест: Вальтергейм, Валлен, старая кузня у западного тракта, речной пост. Дальше стояла строка, от которой у меня стянуло затылок: «если гром барона подтвердится, брать не мастера, брать порядок».
Писали это до Тарена у реки. До порохового горшка. До Неля.
– Мора заперли в его землях, – сказал Вейн тихо.
– Заперли герцога, – ответил Грейв. – Не всех, кому он платил.
Неля привели через четверть часа.
Он шёл ровно, но ступал короче обычного. После трёх дней под караулом люди начинают беречь силы даже на десяти шагах. Губа у него зажила коркой. Руки связали спереди. Крис поставил его так, чтобы пленный видел стол, но не мог прочитать все листы сразу.
Я взял только костяную метку и первую полосу.
– Смотри.
Нель посмотрел. Сначала на метку. Потом на полосу. На чёрную каплю воска он не взглянул сразу. Вот это и выдало его сильнее слов.
Он знал, что там.
– Мастер резал? – спросил я.
– Мастеров много.
– Мор платил тоже многим.
У Неля дёрнулся палец. Один раз. Большой палец правой руки пошёл к ногтю, где у него сидела тёмная смола, но верёвка остановила движение.
Крис видел. Грейв видел. Вейн записал, хотя я не диктовал.
– Мор мёртв, – сказал Нель.
– Он жив в Вальтергейме.
– Это для вас жив.
Грейв чуть повернул голову.
– Для кого он мёртв?
Нель усмехнулся, но плохо. Без силы.
– Для тех, кто берёт серебро за работу. Старый господин больше не платит. Другие платят.
– Тарен?
– Иногда.
– Дайн?
Нель поднял глаза. В них не было испуга. Был расчёт, не очень умный, но упрямый.
– Маги всегда платят не сами.
Виг сделал шаг, и доска под сапогом хрустнула. Я поднял руку. Не к Нелю. К Вигу.
– Кто мастер?
Пленный закрыл рот.
– Имя, – сказал Грейв.
Нель молчал.
Крис взял со стола вторую полосу и положил рядом, но не развернул.
– Ты знаешь, что это?
Нель смотрел на край пергамента. Долго. Потом сказал:
– Старые долги.
– Мора?
– Всех.
Больше он не дал. Крис мог бы вытащить ещё. Не быстро и грязно, а терпеливо, словом за словом. Грейв снова запретил. Пока нам хватало того, что Нель уже выдал эмоциями.
Когда его увели, я сел на ящик и только тогда почувствовал, как устали ноги. Ночь была короткой, день мокрым, а старые бумаги пахли так, как пахнет работа, которую не доделали и спрятали под замок.
– Пишем Крейн, – сказал Грейв.
Вейн уже достал чистый лист.
– Что именно?
Грейв посмотрел на меня.
Я взял третью полосу. Вальтергейм. Валлен. Речной пост. Порядок.
– Пусть поднимет все гильдейские запросы по делу Мора за последние месяцы. Кто просил доступ к копиям. Кто спрашивал про ртуть, малые трубы и валленские мастерские. Дайна не обвинять. Пока.
– Пока? – спросил Вейн.
– Пока у нас следы, а не доказательства.
Грейв одобрил коротким кивком.
– Второе письмо в Валье. Лору. Пусть просит у Велля полную копию протокола Черро по Валлену. Не через общий архив. Через казначейский стол. И пусть передаст: суд короля услышит того, кто первым покажет дорогу к деньгам Мора.
Вейн писал быстро. Песок на столе намок, и он посыпал лист золой из маленькой жестянки. Чернила схватились серыми крупинками.
– А фронт? – спросил он.
Снаружи крикнули у воды. Не тревожно. Люди тянули бревно к нижнему колышку, течение сорвало вчерашнюю привязь.
Грейв выглянул из палатки.
– Фронт стоит.
Я посмотрел на бумаги Мора. Старый герцог сидел в Вальтергейме, без маршальского звания, с обрезанными дорогами и королевскими глазами на воротах. Но его деньги, его литейные люди, его валленские метки и его привычка платить через третьи руки всё ещё ходили по стране.
Пушка у нас стояла. Колпачковая в столице стояла тоже.
Я взял перо у Вейна и дописал одну строку сам: «Ищите не человека с властью. Ищите того, кто платит за руки».

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 16. Гильдия выбирает

Том 4й: Стальная корона. Глава 16. Гильдия выбирает
На второй день после пакета Лора северный пост снова прислал гонца.
К палатке лошадь подвели шагом. Белая пена засохла под ремнями, от попоны шёл пар. Сам гонец держался прямо, но, когда спешился, на миг упёрся ладонью в седло. В кожаном мешке лежали три листа и узкая полоска пергамента, завёрнутая в промасленную ткань.
Печать Крейн была цела. Рядом был оттиск казначейской печати Велля.
– Быстро, – сказал Вейн.
– Не на наше вчерашнее письмо, – ответил я.
До столицы оно ещё не дошло бы. Значит, Крейн отвечала на первые пакеты, которые мы отправили после остановки колпачковой. Бумаги Мора, чёрная капля воска и слова Неля пока существовали только здесь и на дороге.
Грейв разрезал шнур ножом. Мы читали в его палатке, стоя вокруг стола. После подъёма воды сырость добралась даже сюда: край карты загнулся, песок в коробочке слипся, от шерстяных плащей пахло овчиной.
Первый лист был от Велля. Он писал коротко.
Пороховой погреб не вскрывали. Запасы ртути, медных чашечек и готовых колпачков пересчитали при двух казначейских писцах. Недостачи не нашли. Пушечное крыло оставалось за Гессом. Полевой приказ Грейва, скреплённый моей печатью, казначейство приняло как достаточное основание, чтобы не передавать мастерские людям Дайна до решения Совета.
– Уже хорошо, – сказал Вейн.
Грейв перевернул страницу.
– Хорошо будет, когда люди снова встанут к столам.
Второй лист принадлежал Крейн. Её почерк обычно шёл ровно, но в двух местах перо прорвало бумагу.
Крейн проверяла, откуда Дайн получил старые сведения о валленской литейной линии, ртути и малых трубах, поэтому начала с гильдейского архива. Сведения о пороховом горшке пришли с фронта и к этому следу пока не относились. За три дня до требования Дайна секретарь Тальма Корн получил закрытый пакет старого дела Мора. В нём хранились документы о Валлене и литейных дворах. В книге выдачи строку потом выскоблили ножом. Остались шершавая полоса и край буквы.
В книге возврата запись сохранилась.
Пакет номер семнадцать. Получил Тальма Корн. Вернул в тот же день. Основание: служебная печать Дайна.
Крис развернул полоску пергамента, держа её за края. Уцелевшую строку переписали дословно. Часть цифр переписчик пометил как неразборчивую; двое гильдейских писцов подтвердили копию печатями. Имя оставалось целым.
– Почему это прислали сюда? – спросил Виг.
– Чтобы строка не исчезла вместе с книгой, – сказал я. – Копию подтвердили двое.
Крейн сразу вынесла обе книги в зал Совета. Дайн не отрицал свою печать. Он заявил, что дал секретарю общий допуск по западным утечкам, но не приказывал брать именно пакет Мора. Тальма Корн дважды повторил, что искал старую ведомость по Каррену. На вопрос о выскобленной строке он сначала потребовал показать книгу, потом сказал, что не отвечает за архивных писцов. Крейн отдельно отметила: Корн отвечал, не глядя на Дайна, а Дайн ни разу не повернулся к секретарю.
Совет снова разделился.
До голоса Хельма пятеро потребовали оставить колпачковую под печатью до моего личного допроса. Шестеро высказались за немедленное возобновление работы под коронной охраной. Хельм говорил последним. Крейн записала его слова полностью.
– Если секретарь члена Совета может взять закрытое дело по служебной печати, а строку о выдаче выскоблить, Совет не контролирует собственный архив. Я не стану поддерживать новый запрет, пока не выяснено, кто воспользовался печатью и уничтожил запись.
Я перечитал эту часть дважды.
– Что? – спросил Грейв.
– Хельм снова не пошёл за Дайном.
Вейн протянул руку, и я отдал лист.
Хельм не защищал меня. Он защищал порядок Гильдии. Закрытое дело о государственной измене выдали по служебной печати Дайна, а строку в книге выдачи попытались уничтожить. Связь пакета с требованием ещё требовала доказательств. Кто передал сведения о горшке и батарее, Крейн тоже не знала. Но для Хельма следов вмешательства в книгу Совета хватило, чтобы не держать коронную мастерскую закрытой по слову Дайна.
После его голоса стало семь против пяти.
Колпачковую открывали под двойным надзором: человек Велля считал ртуть и готовые изделия, человек Крейн следил за составом и безопасностью. Хорста возвращали к работе. Пробы состава и технологические записи запрещали выносить из помещения, готовые колпачки отпускали только под счёт Велля. Тальму Корна отстраняли от архива и оставляли в гильдейском доме до отдельного разбирательства.
Дайн сохранял место в Совете.
– Не сняли, – сказал Виг.
– И не должны были, – ответил Грейв. – Пока не доказали.
Крис поднёс заверенную копию к свету.
– Корн родом с запада. Племянник держит постоялый двор в Валлене.
– Мы это знали, – сказал я.
– Теперь знаем, что он брал пакет.
Разница была небольшой. Но на такой разнице держится суд.
Третий лист написал Хорст. Всего четыре строки. Печать сняли утром. Столы и чашечки на месте. Одну сушильную доску переставили люди Дайна, Хорст вернул её к земляной стенке. Первую новую партию он обещал только после повторной проверки, не раньше чем через два дня.
Я положил лист на карту.
– Правильно.
– Два дня без колпачков, – сказал Вейн.
– Два дня без новых. Запас у нас есть. Если Хорст поспешит, людей у него не станет.
Снаружи ударили в подвесную доску. Один раз. Сигнал от берега, не тревога. Мы вышли.
Река за ночь прибавила ещё немного. От мельничной гряды не осталось даже мутной полосы. На другом берегу таренцы переносили два щита выше по склону, подальше от воды. Раст лежал у кольев и смотрел через прицел, но крышка коробки у Грита оставалась закрытой.
– Далеко и плохо, – сказал Раст.
– Не стрелять, – ответил Грейв.
Он повернулся к Вейну.
– Запишите по лагерю: производство возобновлено. Про Корна ни слова. Пока.
Вейн кивнул и пошёл к сотникам.
Я остался у воды с Крисом. Он держал мешочек с новой меткой в одной руке, заверенную копию архивной строки в другой.
– Покажем Нелю имя? – спросил он.
– Нет. Сначала дождёмся ответа на бумаги Мора.
– Нель может не дожить до ответа.
– Если станет хуже, спросим раньше. Имя не показывать.
Крис убрал обе улики за пазуху.
Колпачковая снова работала. Это ещё не давало нам ни одного нового выстрела. Зато Хорст вернулся к столу без меня, Велль удержал погреб, Гесс не отдал двор, а Хельм второй раз отказался идти за Дайном.
Гильдия сделала выбор. Не на долго.
У правой батареи старый заряжающий заставлял двоих солдат снимать колесо и ставить обратно. Они ворчали, путали клинья и начинали заново. Я прошёл мимо.
Помогать не требовалось.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 17. Контрудар

Том 4й: Стальная корона. Глава 17. Контрудар
За ночь река переменилась.
Вода и раньше шла мутная, но к рассвету в ней появились свежая еловая кора, зелёные иглы и обломки тонких веток. Они плыли не по одному, а длинными полосами. Я спустился к кольям, зачерпнул ладонью и сразу вытер её о плащ. Вода обожгла пальцы холодом.
Вчера она была теплее.
– С верховьев пришло, – сказал старый заряжающий. Он стоял рядом с перевязанным плечом и следил, чтобы двое молодых не ленились у колеса. – Там лес ещё снег держит.
Я посмотрел на мельничную гряду. Её не было видно совсем. Даже буруна над крайним камнем не осталось. Течение шло поверх старого брода и тащило мусор к излучине.
Грейв выслушал меня у карты.
– Значит, Тарен не перейдёт?
– Армией нет. Пока вода не спадёт.
– Тогда зачем щиты подняли?
Вейн уже отметил их новое место углём. Два прямоугольника стояли выше мельничной гряды, почти напротив заросшего участка нашего берега. Между ними и водой я заметил тонкую светлую черту. Сначала принял её за ствол молодой берёзы. Черта дрогнула против течения и снова натянулась.
– Верёвка, – сказал я.
Грейв вышел из палатки, взял у Раста зрительную трубу и долго смотрел на другой берег.
– Под щитами что-то вяжут.
– Плот или настил, – ответил Вейн. – Большой брод затоплен, хотят пойти по воде.
Грейв вернул трубу.
– Пусть хотят.
К полудню у старого брода застучали молотки. Таренцы развели ниже по течению несколько костров из сырых веток и вытащили к воде три пустые телеги. Люди таскали доски на виду, роняли их, снова поднимали. Слишком старательно. Выше, за двумя щитами, никто не показывался, но натянутая черта стала толще.
Грейв оставил правую батарею на прежнем месте. Убрать её с открытого склона он даже не предложил.
– Они уже били сюда, – сказал рыжий сотник.
– Поэтому и посмотрят сюда снова, – ответил Грейв. – Расчёты укрыть за задним гребнем. У пушек оставить по три человека. Остальные лягут рядом и подойдут по сигналу.
Вейн повторил приказ своими словами, чтобы сотники не поняли его по-разному. Затем отвёл резерв выше берега, за мокрый ольшаник. Три сотни он развёл по уже отработанным местам. Проверенные ружья выдали первым номерам. Вторые держали заряды и шомпола. Третьи несли воду, запасные кремни, перевязь и верёвки для раненых. Полуготовые коронные трубы остались в лагере.
Раст, Грит и Брен легли у вбитых кольев. Каждому назначили свой сектор. Стрелять по бегущим солдатам им запретили.
– Маг, промерщик, люди на узлах, – сказал я. – Если не видите, кто держит переправу, колпачок не тратить.
– Расстояние? – спросил Грит.
– До дальнего щита двести десять, – ответил Раст. – До воды меньше. Ветер с юга.
Он сказал это без трубы. Потом проверил ещё раз и поправил:
– Двести восемь.
Сольд сидел за плетёным щитом левее стрелков. Он не мог достать до другого берега даром, но должен был предупредить, когда таренский маг начнёт работу.
До темноты ничего не произошло.
После первой стражи костры у старого брода погасли. Молотки продолжали стучать ещё с четверть часа, потом тоже замолчали. Вода шумела громче обычного. Плавающие ветки цеплялись за наши колья, ломались и уходили дальше.
Я лежал возле Грейва на мокрой рогоже. Земля продавливала локти через два слоя ткани. Правое плечо уже не требовало перевязи, но в сырости ныло от шеи до локтя. От берега тянуло холодом, в сапоге хлюпала вода. Выше по склону люди Вейна ждали без огней.
Первым изменился звук. Среди плеска появился ровный скрип, который не совпадал с волнами.
– Тянут, – шепнул Вейн.
Над старым бродом вспыхнули два огня. Таренцы закричали и сбросили в воду пустую телегу. Течение развернуло её боком. Колёса ударились о скрытую гряду, брызги поднялись выше человеческого роста.
У верхних щитов было темно.
Сольд коснулся моего рукава.
– Там работает дар. Щит держат над первым плотом. Маг у дальнего узла.
Я увидел плот только тогда, когда он вышел из-под чёрного берега. Шесть или семь связанных брёвен держались на тяговой верёвке, которая шла к вороту у дальнего щита. Люди с баграми ставили связку под углом к потоку. Течение сносило плот к нам, а ворот понемногу отпускал верёвку и не давал брёвнам развернуться боком. На брёвнах лежали короткие доски. За первым плотом тянулся второй, между ними уже крепили лёгкий настил.
Это не могло перевезти армию. Два десятка за раз, не больше. Но если они займут наш берег, вкопают колья и удержатся до спада воды, большой переход начнётся не с пустого места.
Грейв поднял ладонь. Никто не стрелял.
Первый плот дошёл до середины. Второй оторвался от дальнего берега. Со стороны мельницы, всё ещё скрытой дымом, продолжали кричать, но туда уже никто не смотрел.
– Маг справа от щита, – сказал Раст.
Я различил тёмную фигуру у натянутой верёвки. Человек стоял без древка и держал обе руки у груди. Сольд наклонился ко мне.
– Он держит заслон над плотом.
Грейв опустил ладонь.
Капсюльный выстрел прозвучал сухо. Фигура у верёвки дёрнулась и исчезла за щитом.
– Заслон пропал, – сказал Сольд.
Почти одновременно передний плот вошёл в основную струю, качнулся, и один человек упал на колени.
Правые пушки ударили почти вместе. Первое ядро ушло выше и разбило край щита. Второе ударило в воду перед плотом, выскочило рикошетом и вошло в переднее бревно. Плот дёрнуло, настил треснул посередине, но верёвка держала.
– Промерщик у кола, – сказал Грит.
У дальнего уреза воды человек с раздвоенной рейкой указывал багорщикам направление. Грит выстрелил. Рейка упала первой, человек сел рядом и больше не поднялся.
Таренцы ответили огнём из-за щитов. Стрелы легли коротко. Одна вонзилась в мокрую землю передо мной, дрогнула и осталась торчать под углом.
Передний плот всё же дошёл до нашего берега. С него прыгнули люди, по колено провалились в ил и потянули настил на себя. За ольхой никто не шевельнулся. Вейн ждал.
Второй плот развернуло сильнее. Двое на дальнем берегу навалились на ворот и стали стравливать верёвку короткими рывками.
– Узел у ворота, – сказал Брен.
– Вижу, – ответил Грейв.
Брен выстрелил. Один из держателей откинулся на поперечину. Второй выпустил рукоять, и ворот сорвался с удержания. Верёвка ушла слишком быстро, провисла, поток развернул второй плот и ударил его боком о первый.
Пушка с левой позиции дала одиночный выстрел. Ядро прошло вдоль воды и вошло в связку брёвен. Крайнее бревно раскололось. Людей смыло сразу, настил сложился, а провисшая верёвка ушла под воду.
На нашем берегу осталось около двух десятков таренцев. Они успели поднять два малых щита и втащить на грязь связку коротких кольев. Один человек с обрубленным древком бегал вдоль кромки и показывал, где копать. Не солдат. Он смотрел на течение чаще, чем на нас.
– Вейн, правый участок ваш, – сказал Грейв. – Я держу батареи и берег.
Вейн не переспросил. Поднял руку. Один короткий свист поднял стрелков. Он подержал ладонь над головой и резко опустил.
Кремнёвые ружья дали залп из ольшаника. Не три сотни. Тридцать с лишним стволов, растянутых по берегу. После выстрела первые номера легли, вторые подали заряженные ружья, третьи потащили назад человека, которому стрела вошла под ключицу.
Таренцы закрылись малыми щитами. Из-за них по нам ударил маг. Я не увидел самого движения, только мокрая земля перед правой пушкой вздулась и пошла волной. Расчёт успел лечь. Лафет качнуло, но подкладки удержали колесо.
Маг за малыми щитами ударил второй раз, прежде чем расчёт успел подняться. Теперь земля рванулась прямо под правым колесом. Подкладочная доска треснула, колесо соскочило в промоину, две спицы разлетелись. Лафет повело вбок. Молодого заряжающего зажало между задним брусом и ящиком. Второго ударило обломком спицы в поясницу и бросило лицом вниз. Старик с перевязанным плечом остался сидеть за задним брусом, оглохший, с кровью на щеке.
Боеспособного расчёта у пушки больше не было.
Я поднялся, но Грейв схватил меня за ремень.
– Не туда.
– Пушка открыта.
– Вейн видит.
Вейн уже послал к ней четверых из третьего ряда. Двое тащили раненых, двое закрывали ящики мокрой рогожей. Никто не пытался стрелять из повреждённого орудия.
У воды таренский отряд пошёл вперёд. Человек с обрубленным древком остался у кольев и резал ножом верёвку, застрявшую между корнями. За его спиной поднялся маг в тёмном плаще. Он развернул ладонь к ольшанику.
– Второй маг, – сказал Раст.
Четвёртый капсюльный выстрел за ночь. Маг упал на связку кольев. Таренцы у щитов дрогнули, и Вейн свистнул дважды и махнул резерву вправо.
Резерв вышел не всей массой. Сначала два десятка с копьями и щитами, за ними кремнёвые стрелки с уже заряженными ружьями. Они ударили по краю плацдарма, не полезли прямо на щиты. Таренцы попытались отойти к воде, но плотов там уже не было. Только обрывок настила бился о корни.
Я спустился следом за Грейвом. Под ногами скользила размятая глина. Один наш солдат сидел у куста и прижимал ладонь к боку. Третий номер затягивал на нём перевязь зубами.
У кольев Виг навалился на человека с обрубленным древком. Тот успел полоснуть Вига ножом по рукаву, но Крис ударил мужчину под колено носком сапога. Тот рухнул на колья и разодрал ногу. Нож ушёл в воду. На левой руке мужчины не хватало верхней фаланги безымянного пальца. Старый шрам стягивал кожу к ладони.
– Живым, – сказал я.
– Уже, – ответил Крис.
Бой закончился не сразу. У крайнего щита таренцы встретили копейщиков коротким выпадом. Один наш солдат упал с наконечником в животе. Другого сбила стрела с дальнего берега, когда он наклонился над раненым. За вторым щитом двое таренцев прорвались в промежуток между нашими рядами, и их пришлось выбивать оттуда древками и прикладами.
Вейн отвёл стрелков на пять шагов, дал один короткий залп и снова пустил копейщиков. С дальнего берега продолжали стрелять, но в темноте лучники били по движению и чаще попадали в грязь. Когда последний таренец бросил оружие, вода уже унесла половину их настила за излучину.
Пятеро наших лежали, накрытые плащами. Ещё одиннадцать получили ранения, двое из них тяжёлые. У правой пушки погиб молодой заряжающий; его товарищ дышал, но не чувствовал ног ниже пояса. Его уложили на снятый щит и понесли к лекарю, не сгибая спины. Старик слышал только правым ухом и всё равно пытался объяснить, какой клин нельзя выбивать.
Мы потратили четыре колпачка. Раст стрелял по двум магам, Грит – по промерщику, Брен – по человеку у ворота. По рядовым солдатам из капсюльных ружей не били.
Плот и настил течение унесло. Часть таренцев погибла у воды, остальных взяли. Один маг лежал на нашем берегу; что стало с тем, кого Раст снял у дальнего узла, мы не знали. Основная армия оставалась за рекой.
К полудню Крис привёл Неля к пленному. Мы не называли имени и не показывали архивную копию. Пленный сидел со связанными руками у разбитого колеса. Крис положил перед ним мокрую верёвку с уцелевшим узлом.
Нель посмотрел сначала на узел, потом на левую руку мужчины.
– Харн, – сказал он.
Пленный резко повернул голову.
– Заткнись.
– Речной мерщик Мора, – продолжил Нель. – Ему конец пальца воротом сняло у Валлена.
Крис увёл Неля прежде, чем тот начал объяснять дальше.
Харн долго смотрел на разбитое колесо. На вопросы о Тарене отвечать не хотел. Виг перевязал ему колено, хотя рана была неглубокой, дал воды и сел рядом. Через четверть часа Крис спросил, зачем они тянули плот воротом против течения. Харн поднял голову.
– Не против. Поперёк. Течение везло, ворот только держал угол.
После этой поправки отвечать ему стало легче.
Он не командовал солдатами. Мерил течение, выбирал место для тяговой верёвки и ставил колья. Щитовые скобы, детали тягового ворота и костяные метки получал из передвижной мастерской за рекой. Где она стоит сейчас, не сказал.
– Метки кто резал? – спросил Крис.
– Другой человек.
– Имя.
Харн усмехнулся и показал короткие зубы.
– Возьмите мастерскую. Может, спросите у него.
На первый разговор хватило. Имя у нас было, ремесло тоже. Место мастерской Харн не назвал.
После полудня занялись правой пушкой. Из коронного ремонтного обоза принесли запасное колесо. Новое, сухое, с железным ободом. На вид подходило.
Ступица не села на вальескую ось.
Отверстие в коронной ступице оказалось уже почти на половину пальца, а паз под клин сместили к внешнему краю. Старый заряжающий потрогал ступицу здоровой рукой и выругался так громко, что, вероятно, сам себя услышал.
– Расточим, – сказал рыжий сотник.
– Расточим, – согласился я. – Паз под клин прорежем заново. Потом промерим стенки ступицы. Если дерева останется мало, колесо вернётся в обоз. Три часа работы, если не поведёт.
Я провёл калибром по оси. Калибр был вальеский. На коронном колесе не было ни этого номера, ни отметки допуска.
За спиной я оставил работающие дворы, но не связал их общей мерой. Каждый делал хорошую деталь и не знал размера соседней.
Грейв стоял рядом, пока мастеровые ставили колесо на козлы и подбирали длинное перовое сверло.
Валье уже держал Лор. Несовместимые детали шли с коронного двора, поэтому общую меру надо было начинать в столице.
– Мне надо туда, – сказал я. – Гесс держит двор, Лор держит Валье. Цепи между ними нет.
– Сегодня Вейн держал половину поля, – ответил Грейв.
– Держал.
– Один раз.
Я убрал калибр в футляр.
– Ещё неделя, и мы получим десяток колёс, которые не садятся. Замки, которые не входят в ложи. Лафеты под чужую ось.
– А если уедете сегодня, завтра Тарен придумает новую переправу. Вейн ещё ни разу не держал весь берег один. Останьтесь. И покажите ему слабые места.
– Тогда я перестаю ходить за каждым колесом и каждым рядом. Вейн ведёт стрелков и батарейный порядок сам. Я остаюсь до передачи, но занимаюсь оружейной системой.
Грейв посмотрел на реку. Там плавала одинокая доска от таренского настила.
– Согласен. Когда Вейн удержит весь участок без ваших подсказок, поедете. Не раньше.
– Он должен знать это.
– Уже знает.
В палатке я начал с письма Лору. Не просил Бурта научиться впайке эфирита. От такого письма получился бы один испорченный ствол и мастер возле треснувшего казённика.
Я перечислил, что нужно привезти: короткие стальные пробники из тех же плавок, три цельные ствольные заготовки до сверления, медные полосы, эфирит, малые тиски, калибры и книгу прежнего брака. Бурт должен был отвечать за геометрию и прижим. Зир – следить за нагревом по контрольному медному усику и охлаждать шов потоком. Работать без меня с эфиритовым швом я запретил.
Сначала предстояло разложить мой дар на операции, которые можно увидеть и проверить: цвет и мягкость контрольного медного усика, число оборотов зажимного винта, время выдержки по счёту, порядок охлаждения, распил пробника. Потом получить брак. Посмотреть, где он ломается. И только после этого касаться ствола.
Снаружи трижды ударил молоток. Мастеровые пробовали новое сверло на обрезке ступицы. Писарь дождался, пока стук прекратится, и подвинул к Вейну второй лист.
Вейн разлиновал его на пять граф: изделие, ответственный, недельная норма, приёмка, следующий обоз. Одинаковые копии уходили Гессу, Лору и Веллю. Рядом с названием изделия оставили место для общего калибра и единой метки. В графе приёмки – имя человека, который отвечает за брак.
Велль должен был свести обозы и деньги, но не командовать горном. Гесс – отвечать за коронные детали. Лор – за вальеский ствол и окончательную приёмку.
Для Вейна мы сделали отдельный лист: сколько получено, куда выдано, что сломано, что можно чинить в поле и что вернуть мастеру. Разбитое колесо вошло первой строкой.
Пока писарь снимал копии, у батареи растачивали коронную ступицу. Стружка ложилась на мокрую рогожу светлыми завитками. Рядом плотник размечал новый паз под клин. Старый заряжающий заставил молодого солдата дважды промерить ось и толщину ступицы, прежде чем снова поднимать колесо.
Я услышал спор, но не вышел.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 18. Гальт и джинн: часть первая

Том 4й: Стальная корона. Глава 18. Гальт и джинн: часть первая
К утру колесо село на ось.
Я узнал об этом по звуку. Сначала под навесом долго тянуло сверло, потом трижды ударил молоток, а следом кто-то прокатил пушку по доскам. Обод прошёл через стык с тяжёлым глухим стуком. Спора не было.
Я дописал на последней копии имя Велля и поставил печать. Три пакета лежали передо мной: Лору, Гессу и казначею. К письму Лора добавили отдельный вызов Бурта и Зира. На лицевой стороне Вейн велел писарю поставить время отправки и указать пост, где пакет должны внести в следующую дорожную книгу, чтобы листы не исчезли между передачами.
– Северный пост примет через два часа, – сказал он. – Дальше два столичных пакета пойдут вместе, вальеский свернёт на Серую Броду.
– Ответа раньше срока не ждать.
Снаружи правую пушку снова подняли на лафетные подкладки. Старый заряжающий стоял сбоку и слушал одним ухом. Коронную ступицу расточили, паз под клин прорезали ближе к середине. Дерева вокруг оси осталось достаточно, но на внешней щеке появилась свежая светлая полоса, почти в палец шириной.
Я подошёл с калибром. Вейн перехватил меня у козел.
– Уже промерили.
– Чем?
Он показал мой второй калибр. На ручке углём стояло имя плотника, рядом время проверки.
– Толщина?
– На узкой стороне две ладони без четверти пальца. Старик разрешил ставить.
Заряжающий услышал не всё, но понял, что говорят о нём.
– Я не разрешил, – сказал он слишком громко. – Я велел сначала прокатить и дать малый заряд.
Вейн повторил приказ расчёту. Пушку откатили на сухой участок, под задний брус положили две доски. Половинный заряд дали с лёгким каменным ядром и направили ствол в пустую отмель ниже таренского лагеря. После выстрела старик снова проверил ступицу и клин. Свежий паз не раскололся, дерево вокруг оси не смялось. Вейн вернул орудие в батарейный порядок, но в листе приёмки отметил: колесо выдержало только малую пробу, полный заряд ещё не давали.
Я не тронул ни клин, ни колесо.
Пакеты ушли с двумя всадниками. До Лора, Гесса и Велля им предстояло пройти свои дороги. Пока курьеры не вернулись, у меня оставались только копии и надежда, что каждый прочтёт пять граф одинаково.
Крис ждал у пленных.
Неля держали у обозной ямы. Харна перевели в пустую палатку за лекарской телегой. Между ними было меньше ста шагов, но караулы менялись в разное время, а воду носили из разных бочек. Крис не хотел, чтобы один услышал даже случайную ругань другого.
Раздвоенной рейки у нас не было. Она осталась на дальнем берегу рядом с человеком, которого снял Грит. На доске перед Харном лежал мой рисунок: длинный стержень, два неравных зубца сверху, поперечные метки у нижнего конца.
Харн посмотрел и отвернулся.
– Плохой рисунок, – сказал он.
– Исправьте.
– Зачем?
– Чтобы не принять промерщика за мастера переправы.
Он снова взглянул на доску. Виг сидел у входа, Крис стоял за моим плечом. Никто не торопил.
Харн протянул связанные руки.
– Левый рог короче. И метки начинаются выше.
Я подал ему уголь. Он передвинул один зубец и провёл две черты у основания.
– Глубину мерил? – спросил я.
– Глубину мерят до хода. Рейка для сноса. Промерщик смотрит через вилку: длинный рог держит в створе с неподвижным береговым колом, коротким следит за носом плота. Если нос выходит за короткий рог, промерщик показывает багорщикам, с какой стороны давить.
– Значит, он командовал переправой.
– Он поправлял. Командовал тот, кто выбрал место, тягу и угол.
– Вы.
Харн положил уголь.
– Я до темноты расставил колья и отметил исходный створ. Потом вода прибыла, плот нагрузили тяжелее. Старый промер уже не годился. Потому человек у воды смотрел через рейку и двигал багорщиков. Без него нос ушёл бы ниже вашего ольшаника.
Он сказал это без гордости. Как мастер, которому мешает чужое неточное слово.
– Он знал, где сделали ворот и скобы?
– Нет.
– Откуда пришли детали?
Харн усмехнулся.
– Опять.
Крис перевернул доску. На другой стороне был рисунок тягового ворота, сделанный по моим наблюдениям. Зубчатое колесо я отметил условно, удерживающую собачку нарисовал слишком длинной. Харн заметил сразу.
– С такой собачкой ворот закусит на втором рывке.
– Поправьте.
Он не взял уголь.
– Вчера поправил. Хватит.
– Тогда повторите то, что уже сказали, – произнёс Крис. – Ролик и венец привезли разобранными?
Харн открыл глаза.
– Собранными. Ролик, венец и две скобы. Я только поставил их на раму.
– На телеге?
– На двух вьючных животных. Привели вечером перед переправой. Я снял короба у верхней дороги и до рассвета отправил пустые обратно.
– Какой верхней дороги? – спросил Крис.
Харн снова закрыл глаза.
– Я сказал достаточно.
Названия места мы не получили. Харн не видел литейной работы и не знал, кто резал костяные метки. Но теперь у нас были направление, время и способ доставки.
Нелю показали не рисунок, а старую верёвку с костяной биркой. Крис вынес её из палатки Харна заранее. Я остался у входа и не назвал ни верхней дороги, ни вьючных животных.
Нель повертел узел пальцами.
– Так короба держали у Мора, – сказал он. – Две петли под брюхо, одна на крышку.
– Где ходили?
– Где сухо.
– Очень полезно.
Он пожал плечами.
– Передвижную кузню через пойму не тащат. Ищите углежоговую дорогу. Камень под колёсами, вода рядом, склон закрывает дым.
– На каком берегу?
Нель поднял на меня глаза.
– На дальнем. На вашем передвижную кузню увидели бы с батареи. И держат её при тех, кого она снабжает.
Крис забрал верёвку. Нель не назвал нынешней стоянки. Возможно, не знал. Но его слова совпали с тем, о чём Харн старательно умолчал: детали пришли сверху, не из главного лагеря и не по раскисшей пойме.
К полудню Крис ушёл вверх по нашему берегу с двумя разведчиками. Я вернулся к батарее и сел за ящик с копиями реестров.
На дальнем берегу двигались люди. Таренцы сняли у воды остаток разбитого щита и потянули его за склон. Несколько всадников появились у старого брода, потом разделились. Я видел их через трубу, но не стал звать Вейна.
Он заметил сам.
Сначала усилил верхний пост, затем отвёл половину резерва за ольшаник и приказал левой батарее сменить угол на три деления. Стрелков не поднимал. Всадники Тарена дошли до воды, посмотрели на нашу линию и ушли.
Грейв стоял у штаба. Он тоже не вмешался.
– Весь участок, – сказал он, когда Вейн вернулся.
– Пока противник только показался, – ответил я.
– А вы всё равно промолчали.
Перед закатом Крис принёс карту, нарисованную на обрывке мешковины. На ней было четыре линии: река, верхняя излучина, углежоговая дорога на дальнем берегу и короткий овраг под сосной с расщеплённой вершиной.
– Видели двух вьючных коней и крытую телегу, – сказал он. – Шли вверх от таренского лагеря. Телега тяжёлая, заднее колесо вязло. За оврагом дым низкий, серый. Два часовых. Ещё двое с оружием у телег. Троих работников соединили цепью за пояса.
– Горн?
– Когда ветер повернул, снизу блеснуло. И молот слышно. Один удар тяжёлый, два коротких. Не полевой ремонт ножа.
Он не переходил реку. Наблюдал с нашего высокого берега через малую зрительную трубу, в просвете между соснами. Второй разведчик отдельно посчитал вьючных животных и охрану. Их числа совпали.
Грейв выслушал доклад у карты.
– Мастерскую снимут к ночи, – сказал Вейн. – После вчерашнего они понимают, что Харн у нас.
– Или оставят приманку, – ответил Грейв.
– Поэтому сначала проверим путь отхода, – сказал Крис. – У оврага одна сухая дорога. Если телега двинется, увидим сверху.
Грейв посмотрел на меня.
– Зачем вам идти?
– Различить документы, порох и стволы. Понять, кто там главный, и проверить имя по работникам и бумагам. Только я быстро определю, что можно брать, а что взорвётся в руках.
– Дар на переправе использовать не будете?
– Не собирался.
Он подозвал Вейна.
Для рейда не снимали людей с береговой линии. Вейн оставался со всеми сотнями и батареями. К переправе дали шесть человек третьего ряда, которые лучше других работали с верёвкой. Двое должны были держать дальний выход, четверо оставались на нашей стороне. К мастерской шли я, Крис, Виг и Раст.
Место выбрали в полутора тысячах шагов выше лагеря. Река там сжималась между глинистым откосом и каменной косой. До дальнего берега было около девяноста шагов. Глубина не позволяла идти вброд, зато течение шло ровно, без мельничных камней.
Четыре сухих сосновых бревна связали днём нашими верёвками и укрыли под глинистым откосом. Не таренскими. Рядом приготовили железное кольцо, короткие концы и отдельную страховку, но ни одной верёвки в воду не опустили.
Один разведчик остался над оврагом и после наступления темноты. В конце первой стражи он передал условный знак: обе телеги на месте, горн работает, охрана сменилась без тревоги. Только тогда связку подтащили к воде и начали прокладывать направляющий канат.
Один из людей третьего ряда лёг на два узких бревна и взял короткое весло. К передней поперечине привязали тонкий ходовой конец, а страховочную верёвку провели вокруг дуба в сорока шагах выше точки схода. Четверо у дуба понемногу отпускали её. Солдат грёб поперёк струи, течение сносило его к каменной косе. На последних шагах он уже цеплялся веслом за мелкое дно. До ивы добрался ниже намеченного места, но добрался.
Тонким концом он перетянул толстый канат и закрепил его на иве. Прежде чем натянуть ближний конец, на канат надели железное кольцо. Кольцо соединили двумя короткими верёвками с передним и задним углами большой связки. Если натянуть одну и отпустить другую, брёвна вставали к течению под углом. Струя давила им в бок и двигала вдоль каната. Страховка не давала связке уйти вниз, если кольцо или узел не выдержит.
Для первой пробы на брёвна положили мешки с землёй, по весу больше четырёх человек. Связка вышла к каменной косе на одиннадцать шагов ниже отметки. Вейн приказал перенести дальний узел вверх на длину двух пик прежде, чем я успел открыть рот.
Обратный ход проверил тот же солдат. На дальнем берегу он переставил короткие верёвки, лёг на брёвна и позволил течению повести себя к нашему дубу. Его сняли с посиневшими губами, растёрли шерстью и завернули в два плаща. Зубы у него стучали так, что он не мог пить.
Путь существовал. Безопасным он не стал.
Пока солдата отогревали, мы приготовились к выходу. Ружьё Раста завернули в промасленную ткань, коробку с колпачками он держал под курткой. Мешок Криса для бумаг оставался пустым. Виг взял короткий топор и моток тонкой верёвки. Я нёс пистолет, нож и ожоговую мазь, хотя надеялся не использовать ничего.
Сначала переправили двух людей верёвочной команды. Они проверили дальний узел и вернули связку, поменяв натяжение коротких верёвок. Затем на брёвна легли мы.
На связке мы лежали вплотную. Вода била между брёвнами и сразу промочила рукава. Страховочная верёвка натянулась над головой, заскрипела о поперечину. Берег поплыл в сторону. Несколько секунд мы шли носом против струи, затем связку развернуло, и дальняя каменная коса приблизилась справа.
Виг первым ухватился за корень. Крис помог мне сойти. Ноги не слушались после холода, сапог скользнул по глине, и я сел коленом в воду. Раст поднял ружьё над головой. Промасленная ткань осталась сухой внутри.
Двое людей верёвочной команды ждали в камыше. Связку подтянули под ветви и оставили на направляющем канате и страховке. Если канат лопнет, страховка не вернёт нас домой, но хотя бы не даст брёвнам уйти вниз.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 18. Гальт и джинн: часть вторая

Том 4й: Стальная корона. Глава 18. Гальт и джинн: часть вторая
До углежоговой дороги шли четверть часа. Земля под соснами была твёрдой, покрытой старой угольной крошкой. Следы телеги уходили к оврагу. В колее стояла вода, но дно держало сапог.
Запах мастерской пришёл раньше света. Уголь, горячая бронза, лошадиный пот и сернистая гарь от недавней пороховой пробы.
Крис лёг у края оврага. Я подполз рядом.
Внизу стояли две телеги. На первой закрепили малый горн с железным кожухом и складной трубой. Мехи лежали на откидной площадке. Вторая телега была крытой. Под навесом висели щитовые скобы, втулки, крюки и три толстые бронзовые трубы. Ещё две лежали на козлах возле горна.
Трое работников носили железные полосы. Их соединили одной цепью за пояса. У костра сидел часовой. Второй ходил вдоль дороги. Ещё двое спорили у крытой телеги. Один держал лампу.
Крис показал на сухого человека у козел. Короткая борода тронута сединой, рукава кожаного передника покрыты мелкими прожогами. Он не носил оружия, но работники ждали его жеста прежде, чем переносить раскалённую полосу. Он мог оказаться Гальтом, но подтверждения у нас не было.
Раст снял промасленную ткань. До часового у дороги было меньше шестидесяти шагов.
– Без выстрела, пока можно, – прошептал Крис.
Виг обошёл овраг справа. Крис ушёл влево. Я остался с Растом у края и считал шаги часового. На пятом проходе тот остановился к нам спиной. Виг вышел из-за телеги, зажал ему рот и ударил рукоятью топора под ухо. Почти одновременно Крис сбил второго у костра. Железная миска покатилась по камням.
Один из людей у крытой телеги увидел движение и закричал.
Литейщик нырнул не к дороге, а под козлы. Второй охранник сорвал лампу с крюка и занёс её над открытым ящиком у горна. Я увидел внутри бумажные свёртки и рассыпанный чёрный порошок. Если он опустит руку, загорится весь запас.
– Раст.
Выстрел ударил по оврагу. Пуля вошла охраннику в плечо, его развернуло, и лампа разбилась о край ящика. Масло загорелось на доске. Пламя сразу побежало по пороховой пыли.
– К земле! – крикнул я.
Первым вспыхнул рассыпанный порох. Огонь прошёл по ящику, обжёг край навеса и добрался до бумажных зарядов. Крышку сорвало. Меня ударило горячим потоком в лицо. Раст повалил меня за колесо.
В крытой телеге что-то треснуло. Запас был небольшим, иначе нас бы уже не было. Несколько зарядов рвались один за другим, выбрасывая горящие обрывки под навес.
– Цепь! Мастер Гальт, цепь! – кричал один из работников.
Виг рубил замок на поясной цепи. Крис тащил от огня кожаный мешок и стопку дощечек. Я схватил мокрую попону с лошади и из-за колеса набросил её на горящие свёртки, которые разлетелись в сторону работников. Под тканью хлопнул ещё один заряд. Край попоны дёрнулся, горящий обрывок ударил меня в голень и обжёг через сапог.
Гальт вылез из-под козел с железной шкатулкой в руках.
– Там второй ящик! – заорал он. – Под телегой!
– Оттащить людей.
– Там книги.
– Людей.
Он задержался на один удар сердца, потом бросил шкатулку Крису и полез к работникам. Вместе с Вигом они выдернули цепь из разбитого замка и отвели троих за склон.
Второй ящик загорелся снизу. Его не разорвало сразу. Огонь добрался до зарядов, когда мы уже лежали за земляным краем. Взрыв перевернул крытую телегу на бок. Доска прошла над оврагом, ударилась о сосну и раскололась. Одна лошадь сорвалась с привязи. Другая упала, запутавшись в постромках.
Двое часовых, которых сбили Виг и Крис, не поднялись. Первый охранник от телеги ушёл вверх по дороге. Раст проводил его стволом, но не выстрелил. Второго Виг нашёл под опрокинутой телегой: пуля прошла через плечо, упавший брус перебил ему ногу. Крис перевязал рану, связал ему руки и оставил рядом с водой.
Гальт сидел возле трёх работников. На правой брови у него выступила кровь, борода обгорела с одного края.
– Вы знали, что ящик открыт, – сказал я.
– Я его не открывал.
– Но работали рядом.
– Здесь всё рядом.
Он посмотрел на мою руку. Я только тогда заметил, что кожа на пальцах покраснела и вздулась у большого сустава. Потом он заметил перстень с печатью Валье.
– Арморн, – произнёс Гальт.
– Гальт.
До этой ночи мы знали друг друга только по чужим рассказам и сломанным стволам.
– Я думал, вы старше.
– Я думал, вы осторожнее.
Крис поставил перед нами железную шкатулку. Замок от удара открылся. Внутри лежали ведомость, несколько писем, тонкие деревянные шаблоны и свёрнутая карта в промасленной ткани.
Сначала я проверил трубы.
Одна бронзовая заготовка была слишком тяжёлой даже для обычного ствола. Стенка у казённой части вышла почти вдвое толще стенки вальеского ствола. Канал гладкий, с заметной ступенью у дна. Паза под медь и эфирит не было. На втором стволе мелом стояли восемь коротких черт.
– Восемь выстрелов? – спросил я.
Гальт вытер кровь рукавом.
– Девятый выстрел я запретил.
– Почему?
– Казённик раздуло. Заряд уменьшил на пятую часть, казённую стенку утолстил. Олова стал давать восемь частей на сто, а не двенадцать. Бронза перестала ломаться сухо, трещина пошла медленнее.
– А потом?
– Потом нужен ваш джинн.
Я повернулся к нему.
– Кто?
– В Каррене посредник из Валлена называл это джинном Арморна. Невидимая вещь в стенке, которая без человека с даром удерживает выстрел. Я искал её в порохе, в канале, в замке. Не нашёл.
– Потому и сделали стенку толще.
– Потому и остался жив на восьмом выстреле.
Эфирит он не назвал. Медного переходного слоя на трубах не было. Гальт исправил сплав, выровнял стенку и снизил заряд. Это отодвинуло разрыв, но не сделало ствол безопасным и долговечным.
Крис тем временем раскладывал шаблоны. Один, старый и потемневший, имел скол у левой прорези. На торце сохранилось выжженное клеймо, такое же, как на валленских чертежах из старого дела Мора. Крис положил рядом две костяные метки. Косая насечка на обеих уходила глубже именно там, где скол освобождал ножу лишнее место.
Один из освобождённых работников увидел наши руки.
– По нему все резали, – сказал он. – Кто у стола свободен. Вчера я, раньше мальчишка с мехов.
– Отдельного мастера меток нет? – спросил Крис.
Мужчина покачал головой.
Харн не солгал. Метки резал другой человек. Только одинаковую ошибку делала не одна рука, а старый повреждённый шаблон Мора.
В ведомости стояли три разных знака заказчиков. К двум уже ушли копии размеров и деревянные оправки. Третий получил четыре готовые толстостенные трубы. Имен на первой странице не было. Дальше часть листов выгорела, а несколько вырвали до нас.
Сжечь одну мастерскую недостаточно. Размеры и оправки ушли из неё раньше, чем мы её уничтожили.
Карта уцелела лучше. На ней отметили старые эфиритовые отклики от Вальтергейма до восточных коронных земель. Возле Валье стояли два тесных круга и слово «двойной». Ниже другой рукой приписали: «Тальс. Повторить промер при открытом гнезде».
Я перечитал имя.
– Знаете, что это? – спросил Крис.
– Пока нет.
Забрать всю мастерскую мы не могли. Выбрали три трубы, железную шкатулку, ведомости и старый шаблон. Освобождённые работники взяли инструменты, которые могли нести. Гальту связали руки спереди. Раненого охранника оставили у дороги с водой: тащить его через реку значило утопить вместе с нами. Его товарищи были ближе, чем наш лагерь.
Огонь охватил мехи, навес и обе телеги. Железный кожух горна раскалился докрасна. С дальнего склона уже доносились крики.
До переправы шли быстро. Две трубы несли на жерди, третью тащил Виг вместе с одним из работников. Гальт споткнулся на колее, упал на колено и поднялся без помощи. Раст замыкал. После единственного выстрела он зарядил ствол снова, но больше не открывал коробку.
У каменной косы нас ждали двое людей верёвочной команды. Первым рейсом отправили документы, двоих освобождённых и одного человека верёвочной команды. Вторым ушли трубы и третий работник. Связка просела так низко, что вода перекатывалась через среднее бревно. Люди у нашего дуба удерживали страховку ровно, без рывков.
Крики приблизились, когда на дальнем берегу остались я, Крис, Виг, Раст, Гальт и последний человек верёвочной команды. Он держал узел направляющего каната.
– Больше трёх за раз не возьмёт, – сказал он.
– Двумя рейсами, – ответил Крис. – Гальт со мной.
Я ушёл с Вигом и Растом. На середине реки со стороны дальнего берега свистнул болт и ударил в воду ниже связки. Раст лёг поперёк брёвен, закрывая замок телом. Стрелять в темноту он не стал.
Крис, Гальт и последний человек команды легли на брёвна для заключительного рейса. Солдат перерезал направляющий канат у ивы и прыгнул на край связки. Течение сразу потянуло их вниз, но отдельная страховочная верёвка удержала. Четверо наших у дуба выбрали слабину и потащили связку к глинистому берегу.
Когда Гальт ступил на нашу землю, край навеса над мастерской рухнул. Свет за рекой стал ниже.
В лагерь вернулись перед рассветом. Правую пушку уже переставили на новую позицию. Вейн удержал весь берег без моего участия и успел дважды сменить резерв по ложной тревоге у старого брода. Грейв выслушал его доклад раньше нашего.
– Условие выполнено, – сказал он мне. – Я вас больше не держу.
На телеге рядом лежали три трубы Гальта, мокрые документы и старый шаблон. Письма к Лору, Гессу и Веллю уже ушли, а Бурту и Зиру отправили вызов ехать к фронту с пробниками и оснасткой. Если я сейчас отправлюсь им навстречу, мы разминёмся между постами и потеряем ещё несколько дней. До их прибытия я мог разобрать трубы Гальта, допросить его и подготовить порядок проб. Карту двойного отклика требовалось отправить Крейн отдельно, но лично везти её не требовалось.
– А вы что будете делать?
Грейв провёл пальцем по карте фронта.
– Их передовой отряд лишился мастерской на этом участке. Теперь Тарен отойдёт или ударит до спада воды. За ночь уровень опустился на два пальца. Если новая волна не придёт, завтра к вечеру покажется гряда. Тогда перейдём и возьмём Сухой кряж. Дальше не пойдём.
– Не к их столице.
– Даже разговоров не будет.
Я посмотрел на Вейна. Он стоял у входа, мокрый до пояса, и уже наносил метки на два сигнальных полотнища для батарей. Поле он принял. Я оставался ещё на день, максимум на два, чтобы встретить мастеров, которых сам вызвал.
– Я останусь до Сухого кряжа, – сказал я. – Если Бурт и Зир придут раньше, начнём пробы в лагере. После операции больше не вмешиваюсь в поле и еду в столицу, независимо от результата.
Грейв кивнул.
Карту с пометкой Тальса я запечатал отдельно для Крейн. Через час она ушла к северному посту с отдельным гонцом. Три трубы Вейн внёс в лист как трофеи и велел погрузить в первую обратную подводу к коронному складу, не выдавая стрелкам. За палаткой старый заряжающий заставлял плотника выжечь на новой ступице номер посадки по вальеской таблице.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 19. За рекой

Том 4й: Стальная корона. Глава 19. За рекой
Спать мне не дали.
Сначала лекарь подрезал отставшую кожу на пальцах, намазал ожог жирной мазью и обмотал кисть полотном. Потом пришли речной промерщик с водомерной рейкой и Генц с листом учёта. За два часа река опустилась ещё на половину пальца. Промерщик показал две свежие зарубки, Генц записал разницу. Вдоль берега тянулась тёмная полоса мокрой глины. Над мельничной грядой вода уже не шла сплошным валом. В двух местах показались камни.
Грейв ждал у правой батареи. На нём оставался вчерашний плащ, подсохший по краям и мокрый между лопаток. Вейн стоял рядом с листом приёмки. Старый заряжающий сидел на ящике, повернув к ним здоровое ухо.
– Полный заряд, – сказал Грейв. – Сейчас.
– Сначала колесо на твёрдое, – ответил заряжающий. – В грязи оно выдержит что угодно. Грязь съест отдачу, а потом на камне ступица разойдётся.
Он говорил громко и растягивал слова, потому что собственного голоса почти не слышал. Расчёт выкатил пушку на настил из толстых досок. Под колёса подложили короткие брусья, лафет выровняли клиньями. Коронная ступица выглядела чужой: свежий паз светлел на тёмном дереве, у края отверстия остались полукруглые следы расточки.
Я подошёл ближе. Вейн поднял ладонь.
– Не трогайте.
– Я смотрю.
– Смотрите от щита.
Он повторил приказ плотнику. Тот провёл калибром по внешней щеке, проверил зазор у оси и поставил углём вторую метку рядом с выжженным номером посадки. Старый заряжающий ощупал клин, лёг на бок и заглянул под ступицу. Потом отполз за земляной щит вместе со всеми.
Ствол направили в обвалившийся край дальнего берега, где не было людей. Зарядили по полной вальеской мере и положили обычное каменное ядро. Фитиль поднёс не старик, а молодой солдат из третьего ряда. Рука у него дрожала. Он прижал локоть к боку, дождался команды Вейна и коснулся затравки.
Выстрел толкнул землю под сапогами. Пушка откатилась по доскам, правое колесо перескочило через стык и ударилось в ограничительный брус. Клин остался на месте.
Старый заряжающий добрался до ступицы раньше плотника. Сначала провёл пальцем по пазу, затем постучал рукоятью ножа по внешней щеке. Звук вышел ровный. Он выдернул клин, осмотрел его и забил обратно.
– Теперь можно, – сказал он.
Вейн записал полный заряд, каменное ядро, имя заряжающего и расстояние отката. Я стоял в трёх шагах и ничего не добавил.
На реке показался третья каменная мель.
Грейв развернул карту на крышке зарядного ящика. Мельничную гряду на ней отмечала неровная черта. Сухой кряж лежал дальше от воды, за низкой поймой, где сходились углежоговая дорога и западный тракт. Если Тарен удержит его, он сможет подвозить людей и тяжёлые трубы по двум дорогам. Если кряж займём мы, большая армия на дальнем берегу останется между рекой и склоном без удобного подвоза.
– Переходим к вечеру, – сказал Грейв.
– Камни ещё под водой, – ответил Вейн.
– К вечеру будут ниже колена.
– Между ними ямы.
– Поэтому не пойдём строем.
Вейн провёл ногтем две линии через реку.
Первую переправу решили ставить у верхнего края гряды. Там течение било в старые сваи и теряло часть силы. Вторая должна была пройти на сорок шагов ниже, по мелководному участку русла. Люди в ней шли бы по воде с верёвкой на поясе и длинным шестом. Верхняя линия предназначалась для головного отряда и обратного вывода раненых: вода там была глубже, зато сваи прикрывали от основной струи. Нижняя – для пополнения, боеприпасов и частей лафетов.
– Пушки? – спросил я.
– Ствол отдельно, колёса отдельно, – сказал Вейн. – Лафет разберём до брусьев. На дальнем берегу соберём.
– Плот нужен шире вчерашнего.
– Уже вяжут.
Вейн не спросил у меня, как вязать. За ольшаником стучали топоры, скрипели вороты, люди таскали сосновые брёвна к воде. Вчерашняя четырёхбревенная связка осталась выше по реке без дальнего направляющего каната. Её сняли с ближней страховки и разобрали на короткие поперечины. Для пушечного плота Вейн велел взять восемь новых брёвен, три поперечных бруса и два слоя настила. Ни одного вчерашнего узла он не перенёс без проверки.
– Первый отряд? – спросил Грейв.
Вейн назвал людей. Два десятка копейщиков, двенадцать щитоносцев, шесть кремнёвых стрелков, четверо верёвочной команды и один лекарский помощник. Раст оставался у батареи. Грит и Брен тоже.
– Капсюль не тратим, пока на том берегу нет мага, наводчика или человека у тягового ворота, – сказал Вейн.
Грейв посмотрел на меня.
– Вы идёте первым рейсом?
– Нет.
Ответ получился быстрее, чем я ожидал.
– Почему?
– Я не командую головным отрядом. И с этой рукой верёвку не удержу.
Полотно на пальцах уже пропиталось мазью. Под ним пульсировало. После ночной воды голень ныла при каждом шаге, но нога выдерживала вес.
Грейв свернул карту.
– Тогда останетесь у батареи, пока Вейн не позовёт.
К полудню камни гряды выступили над водой на ладонь. Между ними вода ещё шла быстро, с белыми языками у старых свай. Таренцы заметили работу. На дальнем склоне появились люди, затем две конные группы ушли к Сухому кряжу. Чёрный дым от пожара давно рассеялся, но мокрые брёвна в овраге продолжали тлеть и давали низкий серый столб.
Сбежавший охранник успел добраться до своих. Этого хватало, чтобы объяснить спешку.
Вейн не стал прятать брёвна. Он спрятал назначение. На виду у дальнего берега люди вязали плот ниже батареи, таскали доски и ставили козлы. Настоящие ходовые концы лежали в канаве выше гряды. Два тонких конца смотали в корзины и закрыли мокрым холстом, чтобы верёвка не цеплялась при выпуске.
К воде вынесли два щита. Один побелили мелом, второй покрыли сажей и жиром. Рядом положили два узких флага, а у батареи поставили наблюдателя с такой же парой. Белый щит означал, что верхняя линия открыта. Чёрный закрывал обе переправы. Нижняя двигалась по голосовым приказам у воды, пока чёрный щит оставался опущенным. Если сигнальщик поднимал оба флага, наблюдатель у батареи повторял их и пушка била по заранее отмеченному дальнему кустарнику.
– Почему для батареи два флага? – спросил Генц.
– Один в дыму потеряют, – сказал Вейн.
Генц повторил команды вслух, записал их и показал лист Вейну.
Ночного пловца лекарь оставил у костра. Тонкий конец на дальний берег повёз другой солдат из той же шестёрки, которая прокладывала линию к каменной косе. Ему связали лёгкую решётку из жердей с кожаным мешком под грудью. Страховку держали шестеро у старой ивы выше гряды.
– Этот ходил ночью? – спросил я у рыжего сотника.
– Страховку держал. Снос видел. Лекарь проверил его перед выходом.
Солдат лёг на решётку и оттолкнулся. Течение понесло его к сваям. Он грёб одной рукой, второй освобождал тонкий конец из корзины. На середине решётку развернуло. Страховка натянулась, жерди ушли под воду, но кожаный мешок удержал грудь над струёй.
С дальнего берега ударил арбалет.
Болт лёг коротко. Второй прошёл над солдатом и воткнулся в воду у ближней сваи.
Вейн поднял чёрный щит. Люди у берега легли. Батареи не стреляли: цель оставалась за кустами, а солдат уже вошёл в мёртвый угол под дальним обрывом.
Он выбрался на глину в двадцати шагах ниже намеченной точки. Пополз к ольхе, волоча конец. Третий болт сбил ветку у него над головой. Солдат добрался до ствола, обернул верёвку дважды и трижды поднял свободную руку.
По тонкому концу перетянули первый толстый канат. Потом второй. Один натянули выше воды для рук и подвесных петель, другой пустили ниже по течению как страховку. Вейн приказал обернуть верхний канат сырой кожей там, где он тёрся о сваю и ближний валун.
– Вчера такого не делали, – сказал Грейв.
– Вчера переправляли четверых, – ответил Вейн. – Сегодня канат будет работать до ночи.
Первый отряд вошёл в воду по одному. Верёвочные люди шли впереди и проверяли дно шестами. За ними щитоносцы держали щиты над правым плечом, прикрываясь от дальнего склона. Копейщики несли оружие поперёк груди. У каждого к поясу была пристёгнута короткая петля с деревянной палочкой: если человек падал, петля скользила по нижнему канату и не давала течению унести его сразу.
На третьем промежутке между камнями вода доходила до груди. Первый щитоносец потерял опору и повис на петле. Следующий упёр шест ему под мышку. Двое верёвочных развернули щит боком, чтобы струя перестала давить в широкую доску. Человека поставили на ноги. Движение остановилось меньше чем на минуту.
С дальнего берега снова посыпались болты.
Вейн поднял оба флага.
Правая пушка ударила полным зарядом второй раз за день. Ядро вошло в кустарник, выбило землю и обломки досок. За ветками стояла низкая плетёная стенка, укрывавшая нескольких арбалетчиков. Уцелевшие люди за ней отступили к склону.
Колесо выдержало.
Белый щит поднялся снова. Головной отряд вышел на дальнюю глину, развернул щиты полукругом и дал шести стрелкам место между ними. Кремнёвые ружья били редко. Стрелки выбирали только тех, кто выбегал из-за кустов. Один замок дал осечку после воды; второй номер выхватил ружьё, вытер полку сухой тряпкой из-под куртки, насыпал свежую затравку и вернул оружие, не ломая строй.
Таренцы не приняли бой у самой реки. Они унесли одного раненого арбалетчика, второго оставили у плетня. Раст не открыл коробку.
Нижнюю линию начали тянуть через час. Там не было свай, и дальний конец закрепили за вбитую тройную связку кольев. Люди забивали их под щитами, по очереди работая кувалдой. Арбалетные болты долетали до воды, но стрелкам приходилось подниматься над складкой. Наблюдатель у открытой правой батареи сразу передавал их место расчёту, и после первого близкого ядра они снова прятались.
К вечеру по следу головного отряда переправили остальных людей первой сотни и всю вторую. На дальнем берегу собралось почти две трети тех трёх сотен стрелкового контура, которых учили работать вокруг малого числа ружей. Оружие переносили в промасленных чехлах, патроны держали под одеждой. У многих людей вместо ружья были копья, топоры, сумки с кремнями и патронные короба. Вторые номера входили в воду перед первыми, на выходе принимали у них чехлы и проверяли замки. Третьи относили груз от воды к складке и возвращались к канату за следующим.
Первые раненые появились из-за течения, а не от вражеских болтов.
На нижней линии один солдат поставил ногу между двумя камнями. Течение развернуло его, колено ушло в сторону. Он закричал и выпустил шест. Петля удержала, но троим пришлось тащить его назад. Другому рассекло ладонь мокрым канатом. Ещё двоих сняли с дрожью и синими губами. Лекарь уложил их у костра на сухие плащи, велел снять мокрую одежду и ругался на тех, кто пытался греться вином.
К пушечному плоту подошли перед сумерками.
Ствол правого орудия сняли с лафета воротом. На поперечинах плота вырубили два неглубоких гнезда, выстлали их сырой кожей и опустили туда ствол. Казённую и дульную части стянули отдельными канатами. Колёса уже ушли предыдущим рейсом вместе с осью и клиньями. Перед отправкой старый заряжающий сам привязал новое колесо к брусу.
– Плавать не умеет, – сказал он.
– Колесо? – переспросил молодой номер.
– Ты.
Молодой затянул узел ещё раз.
Плот держали две направляющие линии. На ближнем берегу восемь человек отдавали канат, закреплённый выше по течению, на дальнем двенадцать выбирали нижний. Тяжёлый казённик прижимал правую сторону почти к воде. Я увидел перекос и поднял руку, но Вейн уже велел вернуть плот к глине. Канаты ослабили, ствол вместе с кожаными подкладками сдвинули на пол-локтя влево и снова стянули с поперечинами.
Со второго раза плот сошёл ровно.
На середине таренцы выкатили к первой складке малый щит. За ним мелькнула бронзовая труба на козлах. Слишком короткая для пушки, слишком тяжёлая для обычного ружья. Гальтовская.
Человек у трубы насыпал затравку и потянулся к спуску.
– Раст, – сказал Вейн.
До цели было около ста восьмидесяти шагов. Наводчик держал голову над щитом всего несколько секунд.
Выстрелы прозвучали почти вместе. Наводчика дёрнуло назад в тот миг, когда он нажал на спуск. Дуло трубы вскинулось, и тяжёлая пуля ударила в воду за плотом.
– Записать один, – сказал Вейн Генцу.
Генц отметил расход в листе и закрыл его промасленной обложкой.
Таренцы потянули трубу назад. Кремнёвые стрелки дали по щиту два неровных залпа. Один выстрел не состоялся, другой ушёл в землю, остальные пули ударили в щит и выбили глину вокруг козел. У складки больше никто не поднялся.
Плот прибило к дальнему берегу ниже кольев. Передний угол сел на глину, задний остался в струе. Люди подложили жерди и начали сдвигать ствол к берегу. Бревно под настилом треснуло, один конец ушёл вниз, и казённик рванулся в сторону. Стягивающий канат принял вес и не дал стволу покатиться.
Старый заряжающий бросился к нему по колено в воду. Двое третьих номеров подставили шесты, ещё двое выбрали слабину каната. Ствол вернули в гнездо и только после этого продолжили выгрузку.
Я стоял на ближнем берегу и сжимал перевязанную руку, хотя от этого боль только усиливалась.
– Барон, – сказал Грейв.
– Вижу.
– Нет. Вы снова командуете у себя в голове.
Я разжал пальцы.
На дальнем берегу Вейн уже поднял чёрный щит, остановил следующий рейс и заставил людей переложить настил. Никто не ждал моего решения.
Когда правую пушку собрали за дальним откосом, темнота легла на пойму. Полного заряда ей больше не давали. Расчёт проверил посадку оси после воды, просушил затравку и поставил орудие так, чтобы оно прикрывало обе линии. Вторая пушка оставалась на нашем берегу. Третью только разбирали.
Грейв перешёл реку последним из штаба. Я пошёл перед ним по верхней линии. На глубоком промежутке вода дошла до нижних рёбер, ноги скользили на водорослях. Короткая петля тёрла ремень, верхний канат дрожал от людей впереди. Холод пробрался под обожжённую кожу на голени. Когда я выбрался на глину, в сапоге хлюпала вода с тонкой розовой примесью.
Вейн встретил нас за щитами.
– До первой складки чисто. Дальше дозоры. С кряжа видны четыре огня и три знамени.
– Три? – спросил Грейв.
– Днём было одно.
Грейв посмотрел в сторону чёрного склона.
– Значит, будут путать.
Он приказал остановить переправу тяжёлых подвод до рассвета. Через реку продолжали идти патроны, вода, лекарские сумки и люди. Обоз оставался на нашем берегу под отдельной охраной. Белый щит держали поднятым, чёрный лежал рядом, готовый закрыть обе линии.
У верхнего поста я подозвал Генца.
– Нужен ещё один лист. Северному посту.
Он достал дощечку, прижал к ней бумагу и приготовил перо.
– Раньше мы вызвали Бурта и Зира к фронту. К завтрашнему бою они всё равно не успеют. Если уже вышли из Валье, перехватить на северном посту или ближайшей коронной станции и направить в Аркенбург. К реке не вести. Дать охрану.
– Если ещё не вышли?
– Копию Лору. Пусть сразу отправляет их в столицу.
Генц записал и поднял голову.
– А вы?
Я посмотрел на Сухой кряж. За тремя знамёнами зажглись ещё два огня. Таренцы ставили их далеко друг от друга, создавая видимость растянутого по склону строя.
– После завтрашнего боя у Сухого кряжа тоже еду в Аркенбург.
Генц поставил время и унёс лист к ближней линии. Первое письмо могло уже поднять мастеров в дорогу. Поэтому копии нового приказа должны были ждать их на посту и двух ближайших коронных станциях. Где бы Бурт с Зиром ни получили его, к реке они уже не поедут.
Грейв устроил штаб в неглубокой канаве за первой складкой. Вейн разложил карту на снятом щите и расставил камни вместо сотен. Один камень обозначал пушку на дальнем берегу, два оставались у реки. Людей стрелкового контура он растянул вдоль складки. Копейщики закрыли проход между левым краем стрелковой линии и рекой, арбалетчики – такой же промежуток справа. Резерву приказали не переходить до рассвета.
– Кряж берём утром? – спросил я.
– Утром узнаем, сколько их там, – сказал Грейв. – Потом возьмём.
– А если отойдут?
– Займём без боя и остановимся.
– А если не отойдут?
Он подвинул камень Вейна к центру карты.
– Тогда вы останетесь до конца, как обещали.
Вейн диктовал Генцу порядок сигналов на рассвет. Белый щит открывал верхнюю линию. Чёрный закрывал обе. Два флага вместе вызывали огонь батареи по заранее отмеченной складке. Ни одного нового знака.
Я сел у стенки канавы и вытянул больную ногу. За спиной скрипели канаты, люди ругались на холод и передавали ящики из рук в руки. Впереди, на Сухом кряже, таренцы разводили огни вокруг ложных знамён.
Вейн закончил приказ, перечитал его и поставил время.
Я не добавил ни слова.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 20. Решающее поле

Том 4й: Стальная корона. Глава 20. Решающее поле
К рассвету третью пушку ещё не успели переправить. Её ствол лежал на плоту, обвязанный двумя канатами, а лафет застрял у ближнего берега между тяжёлыми повозками. Люди вытаскивали колёса, увязшие в иле по ступицу. Над водой торчали мокрые камни мельничной гряды, и течение било в них с ровным глухим шумом.
Вейн приказал оставить третью пушку у переправы.
– Не успеет, – сказал он начальнику батареи. – Лафет не ломать. Переведёшь после обоза.
Тот кивнул и пошёл вдоль нижней верёвки. Спорить он не стал. На занятом берегу Вейн поставил две пушки: правую, уже собранную после перевозки, и центральную, которую провели ночью на широком плоту. У второй промокли два мешка с пыжами. Их разложили у малого костра, закрыв от искр сырой кожей.
Я сидел на щите и менял повязку на ладони. Ожог тянул кожу у большого пальца. После ночи рука распухла, бинт прилип к лопнувшему пузырю. Лекарь снял его вместе с тонкой полоской кожи, выругался и намазал ладонь жирной мазью.
– Канат не брать, – сказал он.
– Уже не беру.
– И стволы руками не трогать.
– Постараюсь.
Он затянул узел зубами. По лицу было видно, что последнему слову он не поверил.
За первой складкой местности стояли почти две сотни людей стрелкового контура, а рядом – копейщики и щитовики головного отряда. Ружей на всех не хватало. Передний ряд держал ружья, второй нёс готовые бумажные патроны и шомпола, третий таскал воду, пыжи, запасные кремни и короткие копья. Вейн расставил их шестью короткими звеньями. Между звеньями оставил проходы для раненых и для тех, кто примет ружьё у выбывшего стрелка.
Грейв осмотрел строй с седла. Коня он оставил за складкой и дальше пошёл пешком. Под серым плащом он носил кольчугу. Золота и других знаков звания не было, только короткий маршальский жезл у пояса.
– Хотят, чтобы мы считали знамёна, – сказал он.
На Сухом кряже виднелось семь полотнищ. Ночью их было пять. Два новых стояли далеко справа, у пустого склона, где не было ни телег, ни лошадей. Под одним полотнищем ровно горел костёр, но возле него никто не двигался.
– Пусть ставят хоть десять, – ответил Вейн. – Мы будем смотреть на телеги и трубы.
Он передал мне зрительную трубу.
До гребня кряжа было около семисот шагов, а нижняя часть склона спускалась к нашей позиции. Передние телеги стояли чуть дальше двухсот. На двух лежали толстые бронзовые трубы, третью телегу закрывал мокрый войлок. Люди у них держались за плетёными щитами. Выше, среди камней, я заметил два тёмных пятна с белыми краями.
– Слева щитовик уже держит заслон, – сказал Сольд рядом со мной. – Справа вижу похожее укрытие, но дара там не чувствую.
– Далеко?
Он повёл плечом.
– Щит чувствую. Самого мага с такого расстояния точно не найду.
Вейн выслушал и повернулся к Генцу.
– Запиши: слева щитовик держит заслон. Справа может быть второй.
– Остальных магов пока не видно, – сказал Грейв.
– Наверняка они ниже на склоне.
– И трубы выставили не все.
– Увидим после первого выстрела.
Вейн говорил без спешки, но левая рука всё время трогала ремень планшета. В планшете лежал порядок действий на случай ранения Вейна, гибели Грейва, потери батареи или обрыва связи с исходным берегом. Вчера Вейн заставил Генца переписать его в трёх экземплярах. Один положил в свой планшет, второй отдал рыжему сотнику, третий Генц запечатал и убрал в сумку.
Я знал этот порядок: вчера составлял его вместе с Вейном и Грейвом.
Раст лежал в неглубокой канаве на левом фланге. Грит устроился ближе к центру, за плоским камнем. Брен держал правую сторону возле батареи. У каждого был вальеский капсюльный ствол и отдельная коробка колпачков. Вейн запретил им стрелять по первому движению.
– Цели по порядку: щитовик, наводчик, связной, – повторил он. – Других целей для колпачка нет.
– А если король Тарена выйдет? – спросил Брен.
– Тогда спросишь у Раста.
Брен усмехнулся и лёг за колесом.
Таренцы начали с дыма. Внизу, между телегами и левым краем кряжа, зажгли сырую солому. Серые полосы потянулись вдоль склона. Ветер шёл от них к реке, но был слабым, и дым не закрыл позицию целиком. Он резал её на части. Одно знамя пропадало, другое появлялось. Люди у плетёных щитов менялись местами, не выходя на открытое пространство.
– Ждут, что ударим по полотнищам, – сказал начальник батареи.
– Не дождутся, – ответил Вейн. – Центральная пушка, по первой телеге. Обычное ядро. Полный заряд.
Расчёт вкатил центральную пушку на настил из досок. Наводчик проверил клин, отошёл к линии прицела и дал знак заряжающему. Фитиль уже тлел в железной трубке.
Выстрел ударил по ушам. Пушка откатилась на два локтя, колёса врезались в упоры. Каменное ядро ушло ниже телеги и вырвало землю перед плетёным щитом. Щит качнулся, но устоял.
Слева на склоне шевельнулось белое пятно. Сольд поднял руку.
– Щит удержал.
Труба Гальта ответила через несколько ударов сердца. Она была короче нашей, с толстым казёнником и двумя железными обручами на тяжёлом деревянном станке. Стрелок целился в переднее звено. Крупная пуля ударила в землю, отскочила и раздробила человеку голень у щиколотки. Второго полоснуло камнями по лицу.
Первый ряд не побежал. Стрелок с окровавленной щекой передал ружьё назад и сел, закрыв лицо рукавом. Человек с раздробленной ногой кричал, пока двое из третьего ряда не утащили его за складку.
– Теперь следующий выстрел ляжет ближе, – сказал я.
– Вижу, – ответил Вейн.
На кряже ударил рог. Из дыма вышли две плотные группы пехоты. Передние держали высокие щиты, за ними шли люди с короткими копьями. Левая группа пошла по ложбине к батарее, правая стала обходить край стрелковых звеньев.
Вейн поднял белый щит. На левом фланге два звена развернулись наискось. Рыжий сотник оттянул третий ряд, пропустил щитовиков и поставил копейщиков в проходе между звеньями.
Кремнёвые ружья дали первый залп со ста двадцати шагов. Не одновременно. Сначала левое звено, потом центр. Несколько замков только высекли искру, два стрелка дёрнули стволы вверх. Остальные попали в щиты и ноги. Передний таренский ряд сбился, но задние подтолкнули его дальше.
Вторые номера приняли ружья. Стрелки опустились за щиты, освободив проход. Скусить край патрона, высыпать порох, загнать пулю вместе с бумагой, дослать шомполом. Всё медленнее, чем отработке. Пальцы мёрзли после переправы, бумага отсырела, один шомпол уронили и затоптали. Но следующий выстрел всё же пришёл раньше, чем таренцы прошли половину ложбины.
Я смотрел на белое пятно выше первой телеги.
Щитовик держал заслон перед расчётом и левым отрядом. От Раста до него было примерно двести пятьдесят шагов. Маг развернул заслон к центральной пушке и оказался боком к канаве Раста. Дым разошёлся на несколько мгновений. В канаве блеснул ствол.
Раст выстрелил.
Щитовик шагнул назад, схватился за бок и сел между камнями. Белый край над телегой погас.
– Центральная, по телеге! – крикнул Вейн.
Гонец уже бежал к батарее. Начальник расчёта довернул пушку. Ядро ударило в плетёный щит, пробило его и разбило переднее колесо телеги. Толстая труба накренилась. Двое расчётных исчезли под щитом, третий выкатился на склон.
Таренская пехота в ложбине осталась без прикрытия. Кремнёвые звенья дали третий залп. Копейщики встретили тех, кто дошёл.
Справа всё пошло хуже.
Сольд резко повернулся к правому краю.
– Аэромант. Справа, близко!
Предупреждение опоздало на один удар сердца. Из дыма вылетел плоский камень, разогнанный порывом. Он ударил в обод правой пушки, разнёс две спицы и выбил кусок колеса вместе с железной шиной. Лафет бросило в сторону, ствол свалился на камни.
Брен устроился за пушечным колесом и целился с колена. Длинная щепа пробила ему бедро чуть выше колена и вышла с внутренней стороны. Он упал, не выпуская ружья. Старого заряжающего отбросило на настил. Двое других остались лежать у лафета. Один не двигался. Второй пытался подняться, но правая рука висела ниже плеча.
Начальник батареи бросился к пушке.
– Не трогать ствол! Обломки колеса убрать! Людей назад!
Дым после удара смешался с таренским. Чёрный щит у штаба ещё стоял, белый уже опустили, но правое стрелковое звено не увидело ни одного сигнала. Оно начало отходить от батареи, решив, что пушка сейчас взорвётся. Центральное звено, наоборот, двинулось вперёд за отступающими таренцами.
Между ними открылся проход.
Из дыма вышла третья группа пехоты. До атаки люди скрывались за низкой каменной стенкой. Теперь около шестидесяти человек бежали прямо к повреждённой пушке. Над ними появился тусклый синий изгиб.
– Второй щитовик, – сказал Сольд. – Близко. Шагов сто двадцать.
Грит не видел его за дымом. Раст лежал слишком далеко слева. Брен сидел на земле, зажав обеими руками ногу. Кровь шла между пальцами.
Грейв выдернул жезл из-за пояса.
– Резерв за мной.
– Маршал, Вейн уже послал людей к центру, – начал Генц.
– К центру. А я прикрою повреждённую пушку.
Грейв не обернулся. Он повёл вперёд три десятка копейщиков и людей третьего ряда, у которых были топоры, сумки с патронами и пять свободных ружей. Они проходили между отступающим звеном и разбитым лафетом, возвращали отходящих к батарее и ставили щиты в два ряда.
Вейн увидел их, ругнулся и поднял оба флага. Один гонец побежал к правому краю, другой к центру.
Таренцы ударили в резерв. Синий заслон принял первые пули. Копья сошлись у пушки. Люди падали на мокрую траву, вставали, цеплялись за древки. Грейв встал в первый ряд, подхватил выпавший щит и плечом вернул соседа в строй. За первым рядом успели сомкнуться остальные.
Арбалетный болт вошёл ему под левую ключицу. Он качнулся, перехватил древко чужого копья и толкнул его в сторону. Второй болт ударил ниже рёбер. Грейв сел на одно колено. Рыжий сотник подхватил его сзади. Грейв обмяк и больше не поднял головы.
Генц добежал до Вейна, снял с плеча сумку и достал запечатанный лист.
– Маршал погиб. Вводить второй порядок действий?
Вейн не сводил глаз с прохода.
– Печать цела?
– Цела.
– Тогда не вскрывай здесь. Неси к рыжему сотнику. Чёрный щит вправо. Центру стоять. Резерв уже введён.
Генц побежал.
Я мог сказать, что правому звену нужно вернуться, что центральное звено ушло слишком далеко, что пушку надо бросить. Всё это Вейн уже видел. Он послал к рыжему сотнику гонца с сигнальным флагом, повернул два кремнёвых звена к открытому проходу и приказал арбалетчикам бить поверх копий.
У повреждённой пушки начальник батареи ощупывал ствол. Казённая часть лежала на плоском камне, один цапфенный прилив треснул у основания. Канал остался цел, но бронзу вокруг цапфы смяло при падении. Я коснулся металла левой рукой.
Трещина шла по основанию цапфы и остановилась, не достигнув канала ствола. При выстреле цапфа могла отломиться, а ствол – сорваться с временной опоры и раздавить расчёт.
– Полным зарядом стрелять нельзя, – сказал я.
– А половинным?
Я направил дар в бронзу и нащупал края трещины. Боль отозвалась в висках. Через обожжённую ладонь я хуже чувствовал металл: пальцы не слушались, пот выступил под повязкой.
– Один выстрел. Если уложите ствол на брёвна и притянете казённую часть к задним кольям. Я удержу треснувшую цапфу даром.
Начальник батареи посмотрел на Вейна. Не на меня.
Начальник батареи послал мальчишку за разрешением Вейна. Гонец вернулся быстро.
– Вейн разрешил один выстрел половинным зарядом. Цель – щит. После выстрела пушку больше не использовать.
Расчёт собрали из тех, кто был рядом. Старый заряжающий поднялся сам. Из уха у него текла кровь, команды начальника он читал по губам. Начальник батареи оттолкнул его к лекарю и поручил одному из свободных стрелков отмерить порох. Двое других подкатили брёвна, ещё трое стянули казённую часть канатом к вбитым кольям. Порох отмерили дважды.
Я опустился рядом со стволом. Колено попало в лужу. Бронза была холодной снаружи и тёплой у канала. Даром я сжал металл по краям трещины, не пытаясь её заплавить. Нужно было лишь не дать краям разойтись.
– Готово, – сказал начальник батареи.
– Стреляй.
Пушка рванулась назад. Канаты натянулись, одно кольцо вышло из земли на ладонь. От трещины в ладонь ударила резкая боль. Я удерживал края, пока ствол не лёг обратно на брёвна.
Ядро ударило почти в центр синего заслона. Щит не лопнул, но прогнулся. Маг рухнул на колени и упёрся руками в землю. Арбалетные болты прошли над копьями, кремнёвые звенья выстрелили с двух сторон. Атаковавший пушку отряд остановился у самого орудия.
Грит поднялся за плоским камнем. Его выстрел прозвучал отдельно от залпа.
Наводчик второй трубы Гальта как раз встал на колесо телеги, чтобы разглядеть поверх дыма открытый проход в нашем строю. Пуля ударила его в грудь. Он свалился назад, задел фитильщика и уронил горящий конец фитиля на мокрый войлок. Следующий выстрел задержался.
Вейн не бросил людей вперёд. Он сначала вернул правое звено к батарее, поставил копейщиков Грейва за щитами и только потом поднял белый флаг для центра.
Третья группа, атаковавшая разбитую пушку, начала отходить вверх по ложбине. Синий заслон снова появился над ней, слабее прежнего. Щитовик поднялся с земли, шатаясь, и прикрыл отступающих.
С кряжа пришёл новый сигнал. Три коротких удара рога, затем один длинный. Из-за центральной каменной стены выехала узкая повозка, запряжённая парой лошадей. На ней лежали бочки и длинные мешки. Рядом бежали двое связных с полосатыми жезлами. Один повернул к левой телеге, второй к отступающей пехоте.
– Порох, – сказал начальник батареи. – Или делают вид.
Вейн спросил:
– Горшок готов?
– Один. Подготовили, как вы приказали.
Пороховой горшок держали отдельно от зарядов, в неглубокой яме за батареей. Сверху его накрыли мокрой рогожей и поставили часового. Глиняный корпус был обёрнут кожей, внутрь уложили отмеренную железную сечку. После прошлых проб никто не носил горшок мимо открытого пороха и не ставил рядом с ядрами.
Стрелять горшком могла только центральная пушка. Её расчёт поднял казённую часть клином. До повозки было больше четырёхсот шагов.
– Не попадём, – сказал наводчик.
– В повозку не надо, – ответил Вейн. – Клади горшок перед ней, чтобы огонь перекрыл дорогу вниз.
Связной с полосатым жезлом остановился у людей за стенкой, показал сначала на нашу батарею, потом на левую ложбину. Центральный таренский отряд начал перестраиваться по взмахам его руки, не дожидаясь нового сигнала рога.
Раст сменил положение в канаве. Вейн поднял два пальца, разрешая ему второй выстрел.
Второй выстрел Раста за утро сбил связного с ног. Полосатый жезл покатился по камням. Пока люди у стены ждали следующего знака, расчёт центральной пушки успел подготовить выстрел.
Расчёт работал по записанному порядку: заряд, тонкий пыж с прорезью, затем горшок пробкой к пороху. Его дослали осторожно, без удара. Когда расчёт отошёл от колёс, у пушки остался фитильщик. Он поднёс огонь к запальному отверстию и сразу отступил. Пушка подпрыгнула на настиле. Горшок ушёл вверх, перевернулся над склоном и упал перед повозкой. Глиняный корпус раскололся не сразу. Сначала из травы вырвалось пламя, затем ударило по бочкам.
Одна оказалась с мукой. Белое облако поднялось над дорогой. Вторая рванула так, что переднюю лошадь бросило в сторону вместе с оглоблей. Следом загорелись длинные мешки. Люди от телег побежали наверх, не дожидаясь приказа.
Центр Тарена лишился прикрытия не сразу. Щитовики ещё держали заслоны, трубы стояли на телегах, пехота сохраняла строй. Левый отряд продолжал давить батарею, а центральная пехота уже отворачивалась от нас и отходила к горящей дороге. Один рог требовал отхода. Другой звал левый край вперёд. В дыму ложные знамёна начали мешать своим: гонцы бежали к ближайшим полотнищам, но не находили под ними командиров.
Вейн подал белым щитом и флагом сигнал к общему продвижению.
Кремнёвые звенья двинулись короткими перебежками. Передний ряд стрелял, отдавал ружья назад и ложился. Второй заряжал за щитами. Третий вытаскивал раненых и подносил патроны. Копейщики шли в промежутках. Там, где строй расползался, сотники останавливали людей руганью и древками.
Я остался у повреждённой пушки. После аварийного выстрела я почти не чувствовал дара. Пальцы дрожали, повязка потемнела от крови. Начальник батареи велел забрать клинья и фитильные трубки, а запальное отверстие закрыть. Пушку больше не трогали.
Брен лежал за настилом. Лекарь обрезал щепу с обеих сторон ноги, не вытаскивая застрявшую часть.
– Кость? – спросил я.
– Не знаю.
– Кровь?
– Пока держу. Уйди, барон.
Брен открыл глаза.
– Ствол цел.
– Вижу.
– Коробку Гриту.
Она лежала у него под локтем. Я передал её мальчишке из третьего ряда и велел отнести Гриту. Мальчишка повторил имя дважды, чтобы не перепутать.
К полудню аркенские звенья дошли до нижних камней Сухого кряжа. Выше стрелять стало труднее: неровный склон закрывал таренцев, дым держался в выемках, людям приходилось целиться снизу вверх. Таренцы сбрасывали камни, били из арбалетов и дважды пытались обойти левый край.
Последний десяток, ещё не вступавший в бой, Вейн направил не к батарее, а в узкую седловину левее наших звеньев. Через неё таренские копейщики могли обойти строй и ударить сбоку. Генц успел передать приказ раньше, чем они показались. Десяток встретил их щитами, а арбалетчики головного отряда ударили с каменной полки.
Я видел бой кусками. Спина солдата передо мной. Мокрый затыльник. Ружьё без кремня. Человек, который искал шомпол, хотя держал его в руке. Рыжий сотник с порванным рукавом нёс знамя Грейва и всё время держал древко ниже гребня, чтобы не подставлять людей под трубы.
Вторая таренская труба выстрелила ещё раз без прежнего наводчика. Пуля прошла над нашими головами и пробила борт пустой повозки у реки. Третьего выстрела не было. Расчёт снял трубу с лафета и потащил вверх на ремнях.
– Не гнаться за ней! – приказал Вейн.
Команду повторяли по цепи сотники, сержанты и вторые номера. Никто уже не ждал подтверждения от маршала: полем командовал Вейн.
Последний таренский заслон исчез у верхней дороги. Сольд сидел на камне, держась за виски.
– Маг ушёл, – сказал он. – Или упал. Больше не чувствую его дара.
Аркенские стрелки заняли гребень ближе к вечеру. За ним открывался пологий спуск и две дороги. Одна уходила к таренским складам, вторая поворачивала на запад. По обеим двигались люди и телеги. Догнать их могла только конница, ещё не участвовавшая в бою, но её не успели переправить через реку.
Рыжий сотник спросил:
– Послать хотя бы десяток?
Вейн посмотрел вниз, потом на реку. У переправы ещё стояли тяжёлые повозки. Третья пушка так и лежала разобранной. На склоне кричали раненые. Половина стрелковых звеньев потеряла строй, патроны у передних рядов подходили к концу.
– Никого не посылать, – сказал он. – Край дороги занять. Дальше не идти. Кто спустится без приказа, пойдёт обратно под караулом и без оружия.
– Они уносят трубы.
– Пусть уносят. Я не стану терять людей, преследуя одни трубы.
Генц держал уже распечатанный лист Грейва. Он по очереди зачитывал сотникам их распоряжения и отмечал время, когда каждый получил приказ.
Я спустился к месту, где лежал маршал. Его перенесли за разбитую каменную стенку и накрыли плащом. Жезл положили сверху. Рядом сидел солдат с перевязанной головой и держал обеими руками чужое ружьё. Когда я подошёл, он попытался встать.
– Сиди.
– Барон, вы к маршалу...
– Ему уже всё равно. Сиди.
Солдат сел обратно.
К вечеру насчитали двадцать восемь мёртвых. Ещё троих не нашли между ложбиной и нижними камнями. Раненых было больше пятидесяти, но лекарь запрещал Генцу ставить окончательное число: не всех ещё осмотрели, а несколько тяжёлых могли не дожить до утра. У правой пушки погибли двое расчётных. Старый заряжающий потерял сознание, когда его наконец уложили: после удара его мутило, а из уха снова шла кровь. Брен оставался жив. Щепу из бедра лекарь собирался вытаскивать только после того, как согреют воду и найдут крепкий стол.
Капсюльных выстрелов было три. Два у Раста, один у Грита. Брен коробку не открыл.
Начальник батареи принёс обломок колеса. В дубе застряла каменная крошка, а железную шину вогнуло внутрь.
– Ступица выдержала, – сказал он. – И паз под удерживающий клин тоже. Колесо разбило ударом, не отдачей.
– Запиши отдельно.
– Уже.
Отдельная запись была нужна Гессу. Если столичные мастера решат, что колесо развалилось само, они станут утолщать ступицу и потеряют неделю. Если в отчёте будет указан прямой удар по колесу, мастера сохранят прежний размер и добавят в обоз запасные спицы, обод и шину.
Я велел Генцу приложить запись к полевому листу. Туда же внесли трещину у цапфы, половинный аварийный выстрел, расход одного горшка и запрет возвращать ствол в строй до осмотра Серта или коронного литейщика.
Вейн подошёл, когда я подписывал лист левой рукой. Подпись вышла кривой.
– Уезжаете утром? – спросил он.
– Если Грейв не оставил нового приказа задержать меня.
– Наоборот. Велел вам уехать.
Генц вынул второй лист. На нём стояла вчерашняя дата и короткая строка: после занятия Сухого кряжа барон ди Валье возвращается в Аркенбург, к королю и на коронный Оружейный двор; полевое командование принимает полковник Вейн.
– Он написал до переправы и велел вскрыть после занятия кряжа, – сказал Генц.
– Значит, лист вскрыли после боя, как он велел.
Вейн посмотрел на дороги за кряжем.
– Если утром они не попробуют вернуть кряж, следом, скорее всего, пришлют переговорщика.
– Если пришлют переговорщика, разговаривать с ним будете вы.
– Знаю.
Он не выглядел человеком, который только что принял командование армией. Грязь засохла на щеке, правый рукав был прожжён, под ногтем большого пальца запеклась кровь. Он попросил у Генца список караулов и стал вычёркивать тех, кого видел среди раненых.
Я вернулся к Брену. Лекарь уже приготовил щипцы и две деревянные планки. Раст держал Брену плечи, Грит стоял у ног. Ружья лежали в стороне, закрытые плащом.
– Держите крепче, – сказал лекарь.
Брен укусил свёрнутый ремень. Щепа вышла не сразу. Она тянула за собой нитки ткани и тёмную кровь. Брен выгнулся, Раст навалился грудью, Грит прижал здоровую ногу. Потом лекарь отбросил окровавленный кусок дуба и сунул в рану свёрнутый тампон.
Кость уцелела.
Я вышел, когда лекарь начал перевязывать рану. На гребне уже ставили ночные посты. Вейн запретил разводить огонь на западном склоне. Костры устраивали ниже, за камнями, где их не было видно с дорог.
На исходном берегу реки двигались фонари. Обоз всё ещё переходил по верхней линии. Люди тащили канат, ругались, вытаскивали колёса из воды. Победа не сделала переправу шире и не высушила порох.
Генц принёс мне чистый лист.
– В Аркенбург?
– Сначала северному посту. Повтори приказ о Бурте и Зире. В столицу, не к кряжу. Потом Лору: бой закончен, я выезжаю утром. Если мастера ещё в Валье, пусть направит их сразу в Аркенбург. Если уже вышли, пусть сообщит время и дорогу.
– Потери писать?
Я посмотрел на ряд тел под плащами.
– Предварительные. Без окончательного числа раненых. И отдельно: Грейв погиб, командование принял Вейн по запечатанному порядку.
Генц записал. Чернила на холоде ложились густо, перо цепляло бумагу.
– Что королю?
– Сухой кряж взят. Преследования нет. Армия держит границу. Командование готовит требование к таренцам начать переговоры.
– А пушки?
– Одна исправна и остаётся в строю. Одна повреждена прямым ударом аэроманта. Третья не собрана. Так и напиши.
Он посыпал строки песком.
До Аркенбурга было несколько дней дороги. На коронном дворе лежали гладкие трубы, которые ещё нельзя было назвать оружием. Гесс ждал отправленный мною лист с едиными размерами деталей и недельной нормой. Велль ждал такую же копию, чтобы свести деньги и обозы в общий счёт. Я не знал, получила ли Крейн отправленную ей карту старых эфиритовых откликов, на которой возле Валье были нанесены два близко расположенных круга. Где-то между северным постом и Серой Бродой могли ехать Бурт и Зир, исполняя первый приказ. Вторым письмом я велел перехватить их и направить в столицу, но не знал, дошло ли оно.
Я лёг у колеса исправной пушки, положив обожжённую руку на свёрнутый плащ. На гребне трижды сменили караул. Таренцы не подошли к кряжу: ближайшие их огни оставались у западной дороги.
Перед рассветом я должен был уехать.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 21. Условия

Том 4й: Стальная корона. Глава 21. Условия
До рассвета оставалось меньше часа, когда я подошёл к Вейну.
Он стоял у края гребня и смотрел на западную дорогу. За камнями горели три наших костра, прикрытых от таренцев каменными стенками. Дальше, уже на таренской стороне, темнели два огня. За ночь они не приблизились.
– Караулы сменили? – спросил я.
– Вторую смену поставил Генц. Людей третьей смены оставил внизу охранять раненых.
– Переправа?
– Тяжёлые подводы идут по нижней линии. Когда они освободят переправу, расчёт перевезёт и соберёт третью пушку. Повреждённую не тронут, пока не придёт литейщик.
Вейн уже распоряжался сам и не ждал моего подтверждения.
Ниже гребня лежали тела. Люди Генца успели найти двоих из трёх пропавших. Одного вынесли из ложбины с пробитым горлом, второго обнаружили под перевёрнутым щитом. Третий оставался в списке без отметки. Предварительный счёт изменился: тридцать погибших, один пропавший. Число раненых лекарь запретил записывать до утра.
Грейва положили на телегу отдельно. Плащ за ночь намок по краям. Жезл положили рядом с левой рукой Грейва. Его пальцы оставались разжаты. Я поправил край ткани на груди. Делать там больше было нечего.
Вейн подошёл сзади.
– Дорога свободна до первой коронной станции. Дам четырёх всадников.
– Двух хватит.
– Четырёх. Это приказ командующего.
Он произнёс последнее слово без нажима. Проверял, наверное, не меня. Себя.
– Принято, полковник.
Вейн коротко кивнул и протянул мне две запечатанные бумаги. Первой была копия приказа Грейва о передаче командования. Во второй Генц свёл предварительные потери, расход колпачков и состояние пушек.
– Полевой лист отправлю Веллю отдельным гонцом, – сказал Вейн. – Вашу копию везите Гессу. Пусть не ищет слабую ступицу. Колесо разбил аэромант.
– Я это вписал.
– Я видел. Вписал ещё раз.
На аркенском берегу скрипел ворот. Люди вытягивали из воды тяжёлую повозку, и ругань долетала даже до гребня. После победы повозки не стали легче, и вытаскивать их из воды приходилось теми же руками.
Я навестил Брена перед отъездом. Он лежал возле лекарской телеги, укрытый двумя плащами. Нога была зажата между деревянными планками. Кожа над коленом распухла, повязка потемнела, но кровь больше не проступала.
– Коробку с колпачками отдали? – спросил он.
– Гриту.
– Ствол?
– У Раста. Цел.
Брен закрыл глаза.
– Тогда езжайте.
Лекарь кивнул мне на выход из палатки. Спорить я не стал.
Мы спустились к переправе, когда небо над рекой посерело. Верхняя линия была свободна для обратного хода. Мы перешли по ней. На одном из глубоких участков я поскользнулся между камнями и сжал верхний канат так, что обожжённую ладонь прострелило до локтя. Один из сопровождающих перехватил меня за локоть. Лошади ждали на аркенском берегу. В седло я сел уже там.
Сухой кряж остался за спиной. Вейн не вышел провожать. И правильно.
К первой станции добрались после полудня. Я менял лошадь дольше остальных: голень распухла под сапогом, пальцы правой руки не сгибались. Смотритель предложил повозку.
– На ней до столицы неделю, – сказал я.
– Верхом с такой ногой можете ехать дольше.
В итоге он дал низкую серую кобылу с мягким шагом и записал её номер в дорожную книгу. Сопровождающие взяли свежих коней. На ночлег остановились у второй станции, не доезжая до каменного моста.
Гонец Вейна догнал нас утром второго дня.
Конь у него был в белой пене. Сам гонец держался прямо, пока не спрыгнул, потом опёрся рукой о седло. На пакете стояло время: середина первого дня после боя за кряж.
Я прочитал лист у станционного стола.
После моего отъезда таренцы зажгли мокрый хворост у дороги к складам. Под дымом два десятка людей обошли западный склон и попытались спуститься к пороховым повозкам. Вейн не снял резерв с кряжа. Рыжий сотник вывел к дороге одно кремнёвое звено и копейщиков. Нападавшие потеряли семерых, остальных оттеснили за камни. Аркен потерял одного человека убитым и троих ранеными. Значит, погибших стало тридцать один. Один человек всё ещё числился пропавшим.
Вейн написал отдельно: ни один колпачок не израсходован.
Следующая строка была короче. Через два часа после схватки к верхнему посту вышел таренский офицер с белым полотном и потребовал разговора. Вейн назвал условия: отвод войск от границы, признание прежней межи, отказ от требования выдать источник оружия, обмен пленными, прекращение закупок военных труб через Валлен и Каррен, возмещение за сожжённые подводы и убитых людей. Таренец принял только временное прекращение огня до ответа своего короля. Список окончательных условий Вейн отправил Теодору с другим гонцом.
Внизу Вейн приписал: «Кряж держу. За западную дорогу войска не выводил. Тяжёлый обоз переправлен. Третья пушка собрана, пробы не было».
Смотритель станции ждал у двери.
– Ответ будет?
– Один лист.
Я написал Вейну, что получил донесение. Больше ему от меня ничего не требовалось. Советовать, как оборонять кряж, который Вейн уже удержал без меня, было бы поздно и глупо.
Гонцу дали суп, сухую рубаху и нового коня. Он ушёл обратно до полудня.
До Аркенбурга я добрался на пятый день. Мы меняли лошадей ещё трижды. Последние два перехода я ехал без перчатки: ткань прилипала к ожогу, а кожа под ней мокла. У городских ворот караульный долго сверял мою печать с дорожным листом. Лицо барона он видел впервые и пропустил только после того, как старший смены узнал двух сопровождающих.
На коронный двор я приехал до закрытия ворот.
Гесс встретил меня не у конторы, а возле навеса с гладкими трубами. На козлах лежали три трубы, рядом стояли короба с замками и связки лож. Ни один комплект не был собран.
– Вы всё-таки вернулись, – сказал он.
– Грейв погиб.
Гесс снял кожаную рукавицу.
– Слышал. Вейн?
– Командует.
Он посмотрел на мою руку.
– А вы опять полезли к стволу.
– К цапфе.
– Большая разница.
На рабочем столе лежал мой пятиграфный лист. Гесс заполнил две графы и остановился. В строке замков Гесс указал недельную выработку двора, но в графе приёмки оставался прочерк. Рядом с листом лежали два замка. Первый свободно входил в вырез ложи, второй упирался задним краем замочной доски и не садился на четверть пальца.
– Сделаны по одной мерке? – спросил я.
– По двум копиям одной мерки. Писарь перенёс размеры с образца на обе. Мастер, получивший вторую копию, сам добавил припуск. Сказал, напильник всё возьмёт.
– В Валье возьмут напильник и потеряют день на каждый замок.
– Поэтому не отправил.
Он подвёл меня к гладким трубам.
– Эти тоже не отправил. После вашего листа понял, что мы считаем изделием то, что у вас считается началом работы. Пазов нет. Медного перехода нет. Эфирита нет. Бронза обычный заряд, возможно, выдержит, но без медного слоя и эфиритовой вставки выстрел в эфирном фоне нельзя считать надёжным.
– Оставьте для сухой учёбы. Мастеров, занятых трубами, переведите на ложи, замки и крепёж.
– Половину уже перевёл. Остальных не трогал до вашего возвращения.
В конторе Велля не было, зато лежало его письмо. Казначей назначил встречу на следующее утро и потребовал принести оба полевых листа: старый, где колесо не село на ось, и новый, где его разбил аэромант. Ему нужна была разница между браком и боевой потерей.
Я ночевал в комнате над конторой. До Суконной улицы не доехал. Гесс нашёл лекаря с двора. Тот снял повязку, осмотрел ладонь и снова забинтовал.
– Два дня правой рукой ничего тяжелее ложки.
– А если через два дня не пройдёт?
– Тогда неделю не будете брать в руку металл.
Утром Велль разложил на столе три книги.
– Первая платит за сделанное, – сказал он. – Вторая считает отправленное. Третья объясняет, почему полк не получил того, за что первая уже заплатила.
– Один номер должен сопровождать деталь во всех трёх книгах.
– Для этого я и позвал вас.
Мы начали с колеса. В первой книге колесо значилось готовым. Во второй была записана его отправка на фронт. В третьей сначала стояло: «не подошло к оси», затем другой рукой добавили: «подогнано в поле». Я положил рядом донесение после боя.
– Здесь уже не брак, – сказал я. – Колесо разбил прямой удар аэроманта. Запасное колесо и крепёж нужны те же, но в книге должна стоять другая причина замены.
Велль провёл черту между двумя записями.
– Значит, мастер не платит за новое колесо из своего жалованья.
– И мастер не станет утолщать ступицу, пытаясь устранить недостаток, которого в колесе не было.
Гесс принёс замки. Один сел в ложу, второй нет. Велль осмотрел их, но проверять посадку сам не стал. Он попросил писца записать номер мерки и имя мастера, сделавшего второй замок.
К полудню мы разделили будущие поставки Коронного двора на два направления. Коронный двор должен был отправлять в Валье ложи, замки, крепёж и шомпола, изготовленные по единому допуску и отмеченные общим знаком приёмки. Валье предстояло принимать эти детали, соединять их с готовыми стволами и отправлять ружья в полки. Готовые патроны, кремни, проверенные колпачки и лафетные детали должны были идти из столицы прямо к Вейну. Брак предстояло возвращать изготовителю с номером и указанной причиной.
– На бумаге порядок уже есть, – сказал Гесс.
– Теперь его нужно проверить на настоящей сборке.
– Что считать проверкой?
– Коронный замок и коронная ложа подойдут к принятому вальескому стволу без напильника и моего присутствия.
На шестой день после моего приезда с северной станции прискакал гонец, накануне обогнавший тяжёлую подводу. Он привёз запись с датами. Первый приказ, вызывавший Бурта и Зира к кряжу, дошёл до Валье на второй день после моего отъезда. Мастера вышли следующим утром с подводой и четырьмя охранниками. Повторный приказ, направлявший их в Аркенбург, ждал на развилке у станции. Смотритель сменил лошадей и отправил подводу в столицу. Шёл шестой день её пути от станции. По расчёту смотрителя, к городским воротам она должна была подойти к вечеру.
Расчёт оказался точным: подвода вошла во двор перед закрытием ворот.
Бурт спрыгнул первым и сразу начал ругаться на столичную мостовую. Зир слез медленнее. Под глазами у него лежали тёмные круги. Дорога вымотала его и без работы даром.
– Трижды нас повернули, – сказал Бурт вместо приветствия. – Сначала велели идти к кряжу. На станции направили в Аркенбург. Потом возчик свернул на старую дорогу и пришлось возвращаться.
– Два приказа и один промах возчика, – поправил Зир.
– Мне от этого легче?
В подводе лежали короткие стальные пробники, три цельные заготовки до сверления, медные полосы, запечатанный эфирит, малые тиски, калибры и книга брака. На книге стояла печать Лора.
Лор заполнил все пять граф. В первой считал цельные болванки, во второй – заготовки, ещё не прошедшие сверление и пробу. Внутри второй графы он отдельными отметками различал заготовки до впайки и стволы с готовым швом. В третью попадали принятые стволы, в четвёртую – брак, в пятую – готовые комплекты. Внизу Лор написал: заготовки поступают быстрее, чем Арморн успевает выполнять эфиритовый шов. Часть коронных замков приходится подгонять вручную.
Гесс прочитал последнюю строку дважды и молча принёс те два замка со стола.
До сих пор эфиритовый шов через медный переходный слой мог делать только я. Бурт готовил паз, подгонял медь и эфирит, Зир умел управлять подачей воздуха, но окончательно соединить слои со сталью без повреждений позволял только мой дар. Когда я уезжал из Валье, работа над каждой подготовленной заготовкой останавливалась перед швом.
Ещё один ствол, сделанный моими руками, не устранял эту задержку. Нужно было понять, какие действия я выполнял даром, разделить их между оснасткой, Буртом и Зиром и записать порядок работы. Если они смогут повторить шов без моего прикосновения к металлу, производство больше не будет останавливаться каждый раз, когда я уезжаю.
Первый пробник начали на следующее утро.
Бурт сделал продольный паз по своему калибру. На дно легла медная полоска, сверху эфирит. Заготовку зажали в малых тисках между обычными железными губками. К тискам Бурт приладил короткий железный башмак. При повороте винта башмак должен был прижимать эфирит к медной полоске на одном участке паза. Зир подвёл к горну узкую фурму и закрепил у края нагреваемого участка медный усик той же толщины, что переходный слой. Один конец усика зажали, второй отогнули горизонтально и надели на него маленькое медное кольцо.
– Когда усик начнёт опускаться, затягиваю винт, – сказал Бурт.
– Когда усик у края размягчится, медь в середине участка уже перегреется, – ответил я.
– Другого признака у нас нет.
– Поэтому пробник, а не ствол.
Я положил левую ладонь на холодный конец пробника и даром следил, как жар расползается от паза в обе стороны. В металл не вмешивался. Зир усилил воздушный поток. Медный усик потемнел, и кольцо потянуло его свободный конец вниз. Бурт повернул винт.
Медь вышла из-под башмака неровным валиком. У края паза сталь покраснела. Эфиритовая полоска сдвинулась на ширину ногтя.
– Стой, – сказал я.
Зир отвёл фурму в сторону и прекратил нагрев. Бурт отпустил винт и потянулся за молотком.
– Не править.
– Я только выправлю край паза.
– Тогда по распилу не поймём, где испортили шов.
Пробник остудили в сухой золе. После обеда Бурт распилил его поперёк шва. На одном краю медь заполнила зазор, на другом осталась тёмная пустота. Эфирит лежал под углом. Перегретая сталь у кромки стала крупнозернистой и крошилась под шилом.
Бурт положил распил на ладонь.
– Ваш дар прижимал полоску по всей длине?
– Прижимал, держал жар в узком месте и уводил лишнее тепло в стороны.
– Три работы одной рукой.
– Я не разделял их. Поэтому не мог объяснить.
Бурт перевернул распил.
– Теперь понятно, что именно делал дар.
Следующие два дня Бурт делал новую оснастку. Он собрал разъёмную железную оправку с упорами глубины, подвижным прижимным башмаком и винтом с насечками для счёта оборотов. По обе стороны рабочего участка Бурт поставил сменные холодные губки. Они касались стали, но не заходили на медь. Зир переделал фурму: узкая щель подавала воздух через угли и держала жар на участке длиной в ладонь, а боковой канал обходил угли и охлаждал только что прогретое место вслед за башмаком.
Контрольных усиков стало два. Один медный, второй из бронзы, с которой Бурт работал много лет. Оба закрепили одним концом, отогнули по одному шаблону и нагрузили одинаковыми медными кольцами. Медный усик показывал начало размягчения переходного слоя. Бронзовый отмечал верхний предел: если опускался и он, сталь могла перегреться.
Со вторым пробником работали медленно. Я не касался шва даром, но останавливал их почти на каждом участке.
– Пол-оборота. Хватит. Зир, ослабь поток. Теперь подай холодный воздух. Оправку не открывай. Бурт, передвинь башмак на следующую метку.
Бурт скрипел зубами. Зир вслух отсчитывал время нагрева. На третьем участке свободный конец медного усика опустился, пока бронзовый ещё держал кольцо на прежней высоте, и Бурт сам перестал вращать винт.
Распил показал ровную медную линию без пустоты. На одном краю остался наплыв, но эфирит не сдвинулся, а сталь сохранила мелкое зерно.
– Годен как пробник, – сказал Бурт.
– Как пробник.
Третий пробник они делали без моих команд. Я стоял у двери. Бурт передвигал оправку по меткам, Зир отсчитывал выдержку и менял поток. Один раз они остановились до того, как опустился медный усик: винт пошёл тяжелее. Разобрали оправку, нашли окалину под башмаком, очистили детали и начали участок заново. Не спросили меня.
Третий распил вышел чище второго.
Полноразмерную заготовку взяли только через день. Бурт проверил паз тремя калибрами. Зир на пустом железном пруте проверил, как воздух через угли нагревает участок и как боковой канал затем его охлаждает. Во время первого полного шва он после каждого участка опускал руку и ждал, пока уйдёт дрожь. Я наблюдал за работой, но даром к стали не прикасался. Впайка заняла почти весь день.
Заготовку закрыли в железном коробе и опечатали. Готового ствола у нас не появилось. В заготовке ещё не было канала, нарезов и замка. После сверления шов предстояло осмотреть изнутри. Затем в канале нужно было сделать нарезы и испытать ствол двойным зарядом.
Следующий день Зир к горну не подходил. Он ел, спал и дважды разминал пальцы под присмотром лекаря с двора. Бурт тем временем проверил оправку, сменил одну холодную губку и занёс в книгу число оборотов винта и время нагрева на каждом участке первого полного шва.
После дня отдыха вторую заготовку они начали утром без меня. Велль вызвал меня во дворец: отдельная подвода привезла Гальта и Харна под королевским караулом, а Теодор приказал собрать свидетелей и книги по делу Мора.
Когда я вернулся на Оружейный двор, горн уже остывал. Бурт сидел у стола и заносил в книгу время каждого участка. Зир спал на мешке с углём, положив руку под щёку.
Вторая заготовка лежала в железном коробе. Печать поставил Гесс, не Бурт.
– Шов закончили перед закатом, – сказал он. – Барон даром не касался. Я видел.
– Шов делал я, не барон, – проворчал Бурт.
– В книге так и записано.
Оба короба должны были уйти в Валье с Буртом и Зиром. Там заготовки просверлят, нарежут и испытают. До завершения этих операций они оставались полуфабрикатами, даже если медь легла ровно.
На столе рядом с книгой лежал новый лист Велля. Он предусмотрел два направления поставок с Коронного двора, отдельную дорожную книгу для каждого направления и место для номера каждого принятого ствола.
Снаружи загремели ворота. Караульный открыл одну створку, и во двор въехала тёмная повозка с решётками. Следом вошли люди королевского суда. Створка закрылась за ними.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 22. Суд

Том 4й: Стальная корона. Глава 22. Суд
В тёмной повозке сидел Гальт.
Велль назначил передачу пленного во внешнем караульном дворе Оружейного двора. Я ночевал над конторой и как человек, взявший Гальта, должен был подтвердить личность пленного и заверить полевую ведомость с перечнем изъятых у него вещей перед передачей судебным приставам.
От рабочих навесов двор отделяли каменная стена и запертые ворота. Только после смены караула пристав открыл наружную решётку. Внутренняя осталась заперта. Гальт поднялся со скамьи, распрямил спину и узнал меня. За время дороги обожжённая сторона бороды отросла неровно, под глазами залегли серые тени.
– До мастерской всё-таки довезли, – сказал он.
– До суда.
Он посмотрел через моё плечо на дым над рабочим крылом.
– Это я уже понял.
Пристав велел ему протянуть руки. Снял дорожную цепь, проверил запястья и надел другую, короче. Писарь у колеса перечислил вещи пленного: ремень, нож без рукояти, два медных кольца, деревянный калибр. Нож и калибр запечатали отдельно.
– Харн? – спросил я.
– Харна сначала доставили в дворцовую тюрьму, – ответил пристав. – Оттуда его привезут прямо в суд. С Гальтом они встретятся только в зале.
Мне передали приказ Теодора. Я должен был явиться во дворец к третьему часу после рассвета и принести книги Велля, копию ведомости Гальта, старый шаблон Мора и протоколы полевого допроса Харна. До заседания разговаривать с пленными запрещалось.
– Я уже говорил с обоими.
– Теперь будете говорить при писцах.
Пристав дождался моей подписи и увёл Гальта. Повозка осталась во дворе. На её дне лежала тёмная солома и засохшая корка грязи.
Гесс вышел из-за навеса.
– Второй опытный пушечный ствол остыл, – сказал он. – Первый после разрубки показал раковину в казённой части. Этот завтра можно ставить на пробу.
– Ставьте. Если меня снова вызовут во дворец, не ждите.
Он потёр подбородок.
– Может, и полезнее. Проверим, как ствол выдержит пробу без вашего вмешательства.
Ночевал я снова над конторой. Ладонь под свежей повязкой зудела, но пальцы уже сгибались. Ожог на голени, оставленный горящим обрывком в мастерской Гальта, распух под сапогом. Лекарь разрезал голенище, обработал кожу и стянул разрез шнуром. Потом проверил повязку на руке и оставил у кровати банку с мазью.
После первого трибунала Мор несколько месяцев провёл в дворцовом остроге. Потом Теодор особым распоряжением перевёл его в бывшую резиденцию в Вальтергейме: не вернул земли и власть, а посадил под коронный караул. Мор по памяти указывал неучтённые склады, называл людей в старых книгах и отвечал следователям на месте. Ворота держали люди коронного управляющего, выезды записывали.
Оттуда Мора доставили на четвёртый день после моего возвращения. Судебный конвой вышел за ним ещё до боя за Сухой кряж, когда Крейн передала королю книгу с выскобленной строкой. По дорожному листу путь занял девять дней. К прибытию Гальта и Харна Мор уже находился под дворцовым караулом.
Утром учётные книги Велля, копию ведомости Гальта и старый шаблон Мора уложили в опечатанный ящик и погрузили в малую телегу. Ящик весил больше, чем я мог поднять левой рукой. Двое писцов взялись за скобы, а я нёс кожаную папку с протоколами допроса Харна. У дворцового входа караул пересчитал печати. Затем содержимое сверили с описью ещё раз в коридоре.
Зал суда находился не в парадном крыле. Низкий потолок поддерживали четыре каменные колонны. Между ними поставили длинные столы, скамьи для свидетелей и отдельные кресла для обвиняемых. На окнах висели промасленные полотнища, поэтому даже утром горели свечи. Пахло воском, мокрой шерстью и старой бумагой.
Теодор сидел во главе среднего стола. Справа от него разместились Берт и Велль, слева Крейн и Хельм. Хельм принёс Кодекс в медных застёжках и сразу положил рядом чистые листы для поправок.
Мора ввели первым. Он похудел с нашей последней встречи, но шёл сам и не позволил караульному взять себя под локоть. Маршальских знаков на нём не было. Черро посадили через два кресла. На нём висел простой серый камзол без вышивки и родового шитья.
Тальма Корн всё время водил большим пальцем по ребру ладони. Дайн держал руки на столе. Печатей он не надел.
Гальта и Харна оставили у стены под разными караулами.
Теодор дождался, пока писцы запишут время.
– Здесь четыре дела, – сказал он. – Кто попытается связать их одним словом, тот будет объяснять каждую связь документом. Первый приговор Мору мы не пересматриваем. Сегодня суд определит окончательный срок вместо содержания до особого распоряжения и разберёт имущество, скрытое от первой описи. Решение по Черро тогда отложили до конца его сотрудничества со следствием. Его дело тоже закроем сегодня. Начинайте с Мора.
Велль открыл первую книгу. Он не зачитывал её подряд. Писец называл номер, другой приносил лист к столу, после чего Велль задавал один вопрос. Расписка за литейные руки в Валлене. Плата за речные посты. Два короба с оправками. Перевод денег через третьего торговца. Старый шаблон с отколотой прорезью.
Мор подтвердил три подписи и две печати. Четвёртую расписку назвал поддельной.
– Для чего вы создавали сеть? – спросил Берт.
– Для снабжения западных гарнизонов, – сказал Мор.
– Почему платежи не входили в армейские книги? – спросил Берт.
– Потому что, пока коронные писцы сверяют счета, поставки стоят месяцами.
– Значит, вы скрывали не цель, а скорость?
– Я скрывал сеть от людей, которые погубили бы её проверками.
Велль подвинул к нему ведомость с именами частных посредников.
– Здесь нет ни одного гарнизона.
Мор прочитал верхнюю строку и не стал брать лист в руки.
Гальта подвели к старому шаблону. Цепь между запястьями не позволяла ему широко развести руки. Он наклонился над столом.
– Этот, – сказал он. – По нему резали метки в мастерской.
– Кто передал? – спросил Теодор.
– Посредник из Валлена. Имени не назвал. Сказал, что шаблон старый и за него уже заплачено.
– Вы работали на Мора?
– Я работал за серебро. Мора вижу сегодня впервые.
Мор повернул голову к Гальту, но ничего не сказал.
Харн подтвердил другой кусок. При Море он мерил речные подходы, выбирал места для ворот и проверял перевозку разобранных деталей. После разжалования Мора прежние люди ещё пользовались сухими дорогами, складами и условными метками.
– Кто платил теперь? – спросил Велль.
– Не знаю.
– Кто дал приказ у аркенской реки?
– Таренский квартирмейстер передал место и срок. Люди с западной дороги привезли детали. Имен я не слышал.
– Это сеть Мора?
Харн посмотрел на старый шаблон.
– Дороги проложили при нём. Короба маркировали и связывали по его старому порядку. Кто теперь платил за перевозки, я не знал.
Писец записал ответ дословно. Мор потребовал добавить, что Тарен мог пользоваться брошенной сетью без его приказа.
– Добавьте, – сказал Теодор. – Это следует из показаний.
К полудню мои пальцы затекли от холода. Я держал ладонь на колене, чтобы не касаться края стола. Велль закрыл первую книгу. Отдельной стопкой лежали бумаги, которые подтверждали старую сеть Мора. Рядом, заметно тоньше, лежали свидетельства её нынешнего использования. Между стопками оставили промежуток.
Черро давал показания после короткого перерыва. Он подтвердил свой договор с Мором, деньги, обещанную долю эфирита и подготовку вооружённого давления на Валье. Потом назвал тайник и день, когда передал мне ключ от него.
– Вы сотрудничали до того, как проиграли? – спросил Хельм.
– Нет.
– Значит, сотрудничество началось после пленения.
– Да.
– Запишите именно так, – сказал Хельм.
Черро дёрнул щекой, но спорить не стал.
Тальму Корна пересадили ближе к столу. Перед ним положили книгу выдачи с выскобленной строкой, запись возврата пакета номер семнадцать и сложенную вчетверо записку. Крейн начала с личного дела секретаря: там был указан племянник, державший постоялый двор в Валлене. Книга западной заставы подтвердила, что на следующий день после возврата пакета гильдейский посыльный выехал в сторону Валлена.
По запросу Крейн коронный пристав обыскал постоялый двор и нашёл записку между страницами счётной книги. Два архивных писца подтвердили почерк Корна. В записке стояли номера трёх листов из пакета и указание переписать имена без служебной печати.
– Чья печать открыла хранилище? – спросила Крейн.
– Служебная печать магистра Дайна.
– Кто назвал номер пакета?
Корн не ответил сразу.
– Номер пакета выбрал я. Магистр потребовал найти старые сведения о западных мастерских и не тратить время на обычный запрос.
– Он приказал вскрыть закрытое дело Мора?
– Нет.
– Когда он узнал, откуда вы взяли выписку?
– В тот же вечер. На листе стоял номер.
Дайн заговорил впервые:
– Я получил служебную выжимку. Не архивную книгу.
Крейн повернула к нему служебную выписку. В верхнем углу сохранилось: «М-17».
– Вы знали обозначение.
– Знал после получения.
– И потребовали убрать номер пакета из доклада комиссии.
– Источник не относился к вопросу о безопасности колпачковой мастерской.
– Он относился к законности получения сведений, – сказал Хельм.
Дайн посмотрел на него.
– Вы теперь говорите за корону?
– Нет. Я говорю о Кодексе. То, что Корн нашёл полезные сведения, не оправдывает незаконного вскрытия закрытого дела.
Когда Крейн прочитала записку вслух, Корн перестал отрицать. Строку выдачи он выскоблил сам, чтобы скрыть незаконное посещение хранилища и сохранить должность. Дайн этого не приказывал. Часть выписки Корн передал через племянника западному знакомому, который обещал проверить старые имена.
– Таренскому командованию? – спросил Берт.
– Нет.
– Людям Гальта?
– Не знаю.
У суда не было ни письма Корна западному знакомому, ни ответа этого человека. Передачу самой выписки подтверждало только признание Корна. Записка племяннику и книга западной заставы доказывали маршрут через Валлен, но не называли конечного получателя.
Велль положил рядом полевой рапорт о найденном пороховом горшке и гильдейскую записку, в которой Дайн ссылался на тот же случай, требуя контроля над оружием.
– Откуда у вас сведения о пороховом горшке? – спросил Теодор.
– Из армейского доклада, – ответил Дайн.
– Вейн отправлял доклад мне и Веллю. Вам нет.
– Сведения ходят быстрее печатей.
– Имя.
Дайн промолчал.
Суд не установил, кто сообщал Дайну о последних событиях на фронте. Не было и доказательств, что он помогал Тарену готовить вторжение, оплачивал изготовление труб или передал врагу расположение батарей. Сам Дайн признал другое. Он знал, что выписку взяли из закрытого дела Мора, но велел убрать номер этого дела из доклада. Потом использовал полученные сведения, чтобы добиться для Гильдии права вместе с короной проверять эфирит, оружейные мастерские и правила подготовки стрелков.
Теодор велел писцам прочитать вывод. Один лист. Без слов «военная измена».
Дайн выслушал и сказал:
– Вы всё равно оставляете оружие под рукой одного барона. Вы заменяете печать Гильдии его подписью.
Теодор посмотрел на него.
– Полномочия барона сегодня не рассматриваются.
Судьи остались в зале. Нас вывели в боковой коридор, а двери закрыли. Я сел на каменную скамью. Гальта и Харна увели в разные стороны. Черро прошёл мимо, не подняв головы. Мор остановился у окна, пока караульный не дёрнул цепь.
Через час нас вернули.
Первый приговор Мору оставили в силе. Формулу «до особого распоряжения» заменили пожизненным коронным заключением. Не найденные при первой описи мастерские, склады, счета, шаблоны и посреднические кассы отходили казне. Суд не признал, что нынешней таренской линией управлял Мор. Решение касалось скрытой части его старой сети и окончательного срока заключения; за прежние нападения Мора повторно не судили.
По делу Черро суд вынес решение, отложенное после первого трибунала. Его лишили титула, земель и права держать вооружённых людей. За участие в нападениях он оставался виновен. Переданный тайник, документы и последующие показания сохранили ему жизнь. До нового решения короны он должен был находиться под караулом.
За незаконное вскрытие дела, уничтожение строки учёта и передачу выписки через Валлен Тальма Корн получил шесть лет коронного заключения.
За сокрытие происхождения выписки и использование незаконно полученных сведений Дайна лишили права входить в коронные комиссии и требовать проверки от имени короны. Теодор отдельно произнёс, что обвинение в военной измене не доказано. К заключению его не приговорили; оснований для смертной казни тем более не было.
– Это ошибка, – сказал Дайн.
– Возможно, – ответил Теодор. – Но сегодня судили не мои решения, а ваши.
Гальта и Харна оставили пленными свидетелями. Их показания ещё требовались для разборки валленских счетов и маршрутов, по которым заказы уходили к Тарену.
Мора, Черро и Корна увели под караулом. Дайн остался у боковой стены. Хельм не закрыл Кодекс. Сначала он положил перед Теодором два коротких постановления Гильдии.
– Совет рассматривал должности отдельно от коронного суда, – сказал он. – Семью голосами Корна лишили должности и пожизненно закрыли ему доступ к архивам. Теми же семью голосами Дайна вывели из Совета, отобрали служебные печати и сняли со всех гильдейских комиссий.
Дайн не ответил. Хельм положил рядом ещё четыре листа.
– Этот текст обсуждали с тех пор, как снова открыли колпачковую мастерскую. Ночью Совет принял его теми же семью голосами. Крейн потребовала коронную подпись.
Крейн подвинула первый лист ко мне. Эфирит должны были учитывать совместно коронный писец и назначенный Гильдией хранитель. В предписании на проверку мастерской указывали срок, предмет и имена проверяющих. Одна служебная печать больше не давала права опечатать двор, забрать металл или остановить производство.
На третьем листе Хельм исправил две строки своей рукой.
– Здесь было написано: «ремесленные преступления магов», – сказал он. – Я убрал слово «ремесленные». Если маг сжигает писаря, ломает мастерскую или передаёт закрытые сведения, коронный суд рассматривает поступок, а не профессию потерпевшего.
– Это новое соглашение между короной и Гильдией дало суду право вынести сегодняшний приговор? – спросил я.
– Нет. Сегодня суд применял прежние законы короны и Гильдии. По ним он разбирал нападения, неучтённые мастерские и незаконную передачу закрытых сведений. Новое соглашение вступит в силу только после подписания.
– Совет согласился?
– Спорил до рассвета, – ответил Хельм.
– Но согласился, – сказала Крейн.
Хельм подписал первым от Совета. Крейн поставила рядом свою подпись. Теодор после них приложил коронную печать. Хельм не стал моим союзником. Он лишь не позволил Дайну останавливать мастерские и забирать металл одним распоряжением под служебной печатью.
Крейн задержала меня у дверей.
– Вашу карту сверили с архивом. Нашлось совпадение, – сказала она.
Мы перешли в небольшую архивную комнату. В ней стояли стол, два стула и железный шкаф. Получив мою карту, Крейн нашла запись о поездке Тальса с комиссией в Валье. Его тетрадь и лист полевых измерений хранились в запечатанном архивном деле. Два писца отметили выдачу в книге. После этого Крейн двумя ключами открыла шкаф и достала документы из верхнего ящика. На листе возле Валье были нарисованы два почти соприкасающихся круга.
Записи Тальса не объясняли, откуда брался второй сигнал и можно ли его использовать. В обычном месте скопления эфирита измерительный кристалл показывал только один сигнал, связанный с местным эфирным фоном. Но иногда рядом появлялся второй устойчивый сигнал. Он не зависел ни от породы, ни от людей с даром, находившихся поблизости. Такие места Тальс называл двойными гнёздами.
В одном опыте металлическая рамка с медными переходами удерживала именно этот второй сигнал несколько мгновений. Тальс положил в её центр железную шайбу с косой насечкой. Затем поставил двое одинаковых песочных часов: одни рядом с шайбой, другие за пределами рамки. Помощники перевернули их одновременно. После вспышки шайбу нашли у другой стены, а часы внутри рамки отстали от наружных на семь делений. Одно эфиритовое зерно после опыта потемнело и перестало давать отклик.
На полях стояли слова: «чужой пространственный отпечаток» и «личный дар как ключ».
– Шайба осталась в комнате? – спросил я.
– Да. Её выбросило к другой стене. Тальс не установил, почему именно туда.
– Значит, рамка могла просто отбросить шайбу, когда сигнал сорвался.
– Могла.
– А второй сигнал?
– Он считал его следом другого места. Доказательств в тетради нет.
По предположению Тальса, для повторения требовались эфирит, медные переходы, замкнутая металлическая рама и человек, чей дар смог бы ответить на второй сигнал. Каждый запуск выжигал часть эфирита в рамке. Ни размера рамки, ни порядка нагрева, ни способа выбрать второе место в тетради не было.
Я закрыл страницу.
– Шайба осталась в комнате. Значит, Тальс ничего никуда не перенёс.
– Верно, – сказала Крейн. – В тетради есть только второй сигнал и опыт с рамкой. Что означал этот сигнал, Тальс не установил.
После разговора с Крейн я попросил Теодора принять меня без писцов. Он ждал в малом кабинете. На столе лежали приговоры и донесение Вейна. Ответа от короля Тарена ещё не было.
– Вы хотели сказать что-то без свидетелей, – произнёс Теодор.
– Да. Крейн показала мне тетрадь Тальса. Готового ответа там нет, но он сумел на несколько мгновений удержать второй сигнал в металлической рамке.
– Что вы хотите проверить?
– Связан ли этот сигнал с другим местом. И можно ли туда уйти.
– Зачем вам уходить?
– Чтобы вернуться домой.
– В Валье?
– Нет.
Теодор не переспросил сразу. Отодвинул донесение Вейна и повернул перстень на пальце.
– Тогда объясните, что именно вы помните.
– Другую жизнь. Большой город, мастерские, машины, которые работали без дара.
– Воспоминания Арморна?
– Нет. Мои. Там меня звали Виктором Андреевичем Громовым.
– Как эти воспоминания оказались у вас?
– Три года назад я очнулся в теле семнадцатилетнего Арморна. Его память тоже осталась со мной.
– А сам Арморн?
– Не знаю. Другого голоса я не слышал.
– Оттуда вы знаете принципы работы пороха, стали и станков?
– Да. Но всё рабочее мы создавали уже здесь, из местного металла и своими руками.
– Крейн знает?
– Только о карте и записях Тальса. О моей прежней жизни я никому не говорил.
– Почему заговорили сейчас?
– Если я найду путь, то уйду. Валье останется без барона. Производство тоже пока зависит от меня: я решаю, что делать в столице, что отправлять в Валье и когда оружие можно выдавать полкам. Вы должны узнать об этом раньше остальных.
– Доказать свою историю можете?
– Пока нет. Поэтому я не прошу поверить мне. Прошу учитывать, что однажды могу не вернуться.
Теодор посмотрел на приговоры, потом на донесение Вейна.
– Верить в другой мир я пока не обязан. Но обязан подготовить корону к вашему возможному уходу.
– Этого достаточно.
– Тогда сначала решите судьбу Валье. Назначьте законного управляющего и закрепите наследование, чтобы после вашего ухода не начался спор за баронство.
Теодор коснулся пальцем донесения Вейна.
– Потом доведите оружейную цепь до конца. Столица делает детали, Валье заканчивает и испытывает стволы, полки получают оружие после проверки. Всё это должно работать без вас.
– Бурт и Зир уже сделали две полноразмерные впайки без моего дара.
– На двух заготовках, – поправил Теодор. – Готовыми стволами Лор назовёт их только после обработки и пробы.
– Верно.
– Сначала завершите эту работу. Потом вернёмся к опытам Тальса.
Я поднялся. Только в коридоре заметил, что сжал шапку здоровой рукой так сильно, что онемели пальцы. Я разжал их, надел шапку и пошёл к выходу.
На Пушечный двор я вернулся на следующий день.
Первый коронный ствол лежал у стены. Гесс вырубил кусок казённой части и открыл внутри пустоту величиной с грецкий орех. Она образовалась, когда бронза остывала и сжималась. Гесс сохранил разрубленный ствол и запись о плавке, чтобы мастера не повторили ту же ошибку.
Второй ствол стоял за земляным валом на испытательном лафете. Для него переделали форму. Над казённой частью расширили воронку для заливки. Бронзу лили без остановки. Металл в воронке дольше держали жидким. Пока ствол остывал, бронза стекала вниз и заполняла возникавшие пустоты.
Перед испытанием канал проверили тремя калибрами. Поперёк ствола провели линии мелом. Если бронза треснет или сдвинется, линии разойдутся.
Испытательный заряд сделали на четверть тяжелее будущего штатного. Я проверил цепи, которыми лафет притянули к врытым брёвнам, и отошёл за вал. Фитиль проложили по железному желобу. Гесс поджёг его.
Выстрел поднял над валом землю и сухую траву. Одна цепь лопнула у крайнего звена. Лафет сдвинулся на ладонь и упёрся в брус, но ствол остался на цапфах.
Мы дождались, пока рассеется дым и остынет бронза. Гесс провёл калибр по каналу, затем измерил казённую часть в трёх местах. Меловые линии остались целыми, края запального отверстия не раскрошились. Из канала вышла только сухая чёрная сажа, без бронзовой стружки.
– Выдержал, – сказал Гесс.
– Один выстрел.
– Поэтому приёмочного клейма не ставлю.
Он отложил клеймо с короной и взял узкое, с буквой «О» и цифрой два. Буква означала опытный ствол, цифра указывала на вторую отливку. Гесс один раз ударил молотком. Теперь ствол разрешалось осмотреть и испытать снова, но серийной пушкой он ещё не считался.
В конторе Велль ждал нас с четырьмя копиями листа сборки. У замка, ложи и комплекта крепежа были собственные номера мастерских. В листе их записывали под одним номером будущего ружья. Отдельные строки оставили для номера вальеского ствола, дорожного листа и названия полка, который получит оружие.
Одну копию взял Гесс, вторую отправляли Лору, третью Вейну. Четвёртая оставалась у Велля.
– По этому листу можно будет узнать, где сделали каждую деталь, каким обозом её отправили и в какой полк выдали ружьё? – спросил Велль.
– Можно. Но сначала нужно проверить, подойдут ли детали друг к другу без переделки.
– Что осталось сделать?
– В Валье соединить коронный замок и ложу с принятым стволом. Если напильник не понадобится, Лор впишет номер ствола и отправит готовое ружьё в полк.
Велль оставил пустой квадрат в графе приёмки.
– Заполним после ответа Лора.
Бурт и Зир выехали на рассвете следующего дня. Два опечатанных короба с заготовками положили поперёк подводы на войлок и крепко притянули ремнями. Книгу с порядком нагрева и охлаждения завернули в вощёную кожу, убрали в железный ящик под сиденьем и опечатали. Вторая копия книги оставалась у Гесса.
Для следующей контрольной впайки везли отдельный запас эфирита. Его положили в другой железный ящик под печатями Крейн и Велля.
Дорожный смотритель отвёл на путь до Валье девять дней. Дождь мог задержать подводу, если размоет участок за Серой Бродой. Я записал в дорожном листе три приказа: короба в пути не вскрывать, заготовки готовыми стволами не считать, после приезда дать Зиру день отдыха.
Ниже перечислил работу, которую предстояло выполнить в Валье. В заготовках нужно было просверлить каналы, осмотреть эфиритовые швы изнутри и сделать нарезы. Затем каждый ствол следовало испытать двойным зарядом. Только после этого Лор мог поставить приёмочную метку.
Бурт ещё раз проверил ремни.
– Вы с нами?
– Поеду следом. Сначала закончу грамоту для Валье.
– Тогда не присылайте третий приказ на развилку. Двух прежних хватило.
– Не пришлю.
Зир уже дремал, прислонившись к борту. Возчик медленно вывел подводу за ворота, чтобы колёса не ударились о каменный порог. Я дождался, пока она свернёт на северную дорогу, и вернулся в контору.
На столе осталась копия общего листа Велля с пустой графой приёмки. Рядом лежал черновик грамоты с именами Олафа и Лора.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 23. Последняя приёмка

Том 4й: Стальная корона. Глава 23. Последняя приёмка
Грамоту принесли после полудня. На четырёх листах уместилось то, ради чего Теодор задержал меня в Аркенбурге ещё на день: Валье нельзя было делить, отдавать за долг или передавать новому владельцу вместе с мастерскими. Если я погибну или пропаду, Олаф продолжит управлять баронством от имени короны. Лор сохранит арсенал, школу и право принимать оружие. Велль будет сверять казённую долю по тем же книгам, которыми мы уже пользовались.
Я перечитал листы дважды. Ладонь ещё тянуло под повязкой, поэтому я писал медленно и посадил кляксу возле своего имени.
– Валье останется целым, – сказал Теодор.
Он стоял у окна и смотрел, как писец посыпает подпись песком.
– Если я исчезну.
– Именно. Мастерские, шахту и землю не разделят, пока корона решает вопрос о наследовании. Сейчас это важнее.
Я поставил печать Валье. Теодор приложил коронную рядом. Третью копию Велль забрал в казённый архив, вторую сложили для Лора, первую я убрал в кожаный тубус.
Крейн ждала во дворе у двух осёдланных лошадей. Рядом стоял узкий ящик, обитый медью. Тетрадь Тальса в кожаном чехле она привязала к седлу.
– Совет отпустил вас? – спросил я.
– В решении записано: проверить расход эфирита. Так Совету проще объяснить мою поездку.
– А на сколько дней?
– На сколько потребуется, чтобы вы не сожгли двойное гнездо в первый же час.
Мы выехали до вечерней стражи. Бурт и Зир ушли накануне утром, но их подвода была тяжёлой. Два опечатанных короба лежали поперёк настила на войлочных подкладках. Отдельно везли эфирит, оправку, фурму и книгу режимов. Быстро такой груз не шёл.
Первую ночь мы провели на коронной станции. На второй день начался мелкий дождь. Глина налипала на копыта, плащ тянул плечи, а к вечеру вода добралась под ворот. Крейн не жаловалась. Она только дважды потребовала остановиться и проверить пломбы на своём ящике.
Бурта мы догнали на третий день у Серой Броды. Подвода стояла возле постоялого двора с поднятым левым колесом. Бурт давил на длинный рычаг, приподнимая ось, а Зир лежал под телегой и подводил новую деревянную прокладку.
– Могли подождать кузнеца, – сказал я, спешиваясь.
– Ждали, – отозвался Бурт. – Он посмотрел и принёс топор. Топор у меня свой.
Один из двух королевских стражников показал дорожный лист. Пломбы на коробах совпадали, эфирит никто не открывал. Колесо село на ось ровно, но Бурт велел снять часть груза и перенести на вторую телегу, которую мы наняли у хозяина постоялого двора. За неё пришлось заплатить. Велль потом потребовал бы расписку, и я взял её у хозяина, пока тот ещё помнил названную сумму.
Дальше мы шли вместе. Возле Серой Броды дорога держала, за ней две низины размыло. Лошадей выводили по одной, под колёса клали хворост. На шестой день порвался ремень у короба с оправкой. Бурт заметил это по стуку, остановил телегу и заменил ремень, прежде чем дерево успело разбить угол ящика.
Крейн каждый вечер ставила рядом со своим ложем измерительный кристалл. Обычно внутри шёл один тусклый отсвет. На седьмую ночь он раздвоился на миг и снова стал цельным.
– Близко? – спросил я.
– Нет. Дождь попал на оправу.
Она вытерла медь сухой тряпицей и повторила проверку. Отсвет больше не делился.
В Валье мы вошли на девятый день после выезда Бурта и Зира из столицы. У ворот стоял Олаф. Он дождался, пока Лор сверит пломбы с дорожным листом, и только потом протянул мне руку.
– Долго.
– В срок.
– Для столицы, может быть.
Во дворе пахло мокрым углём и навозом. У навеса лежали новые ложи, связанные по десять. Рядом в промасленной рогоже ждали коронные замки. Их было немного: три комплекта для проверки и ещё семь, которые Лор не принял из-за разной высоты затравочных полок.
Он показал их сразу.
– На бумаге один размер, – сказал Лор. – На железе три.
– Кто подгонял?
– Никто. Ждали вас.
– Зря.
Лор нахмурился.
Я передал ему грамоту.
– Теперь такие решения ваши. Брак записывать и возвращать. Годное пускать дальше. Меня ждать не надо.
Олаф прочёл начало, потом медленно прошёл весь лист, ведя ногтем по строкам. На месте, где стояло его имя, он задержался.
– Пожизненно, – сказал он.
– Если не откажетесь.
– Поздно спрашиваете.
Он свернул грамоту и отдал Лору. Тот не улыбнулся. Приказал Генцу сделать две копии и одну положить в железный сундук арсенала.
Зиру дали отдельную комнату и запретили входить в мастерскую до следующего утра. Он спорил недолго. За девять дней дороги даром он не работал, но тряска, холод и две ночи под телегой сделали своё. Когда он снял сапоги, пальцы на ногах побелели от сырости.
Первый короб вскрыли без Зира. Лор назвал номер, Генц нашёл его в дорожном листе, Бурт снял войлок. Заготовка выглядела законченной только снаружи: тяжёлая стальная болванка с закрытым эфиритовым швом у казённой части. Канала внутри не было.
Бурт установил её на сверлильный станок. Первые полдня ушли на выверку. Он пропустил через направляющие контрольный прут, проверил центры с двух сторон и дважды передвинул заднюю опору. Я стоял рядом до первого оборота, потом ушёл с Олафом к шахтной книге.
За время моего отсутствия вода поднялась на четверть локтя после двух дождей, но новый отводный желоб справился. Уголь приходил с задержкой в день. Серт забраковал один тигель из шести. В оружейной книге Лора прибавилось восемь кремнёвых комплектов и ни одного принятого стального ствола. Он не записал столичные заготовки в готовое оружие. Так и должно было быть.
К вечеру сверло прошло половину длины заготовки. Бурт остановил станок, хотя мог продолжать при свете ламп.
– Ночью рука устанет, – сказал он. – Утром поведу криво и буду объяснять, что виноват металл.
На следующий день Бурт переставил заготовку и повёл сверло с другой стороны. Два прохода сошлись в середине без заметной ступени. Внутреннюю поверхность промыли маслом, протолкнули белую шерсть и осмотрели её на тёмные металлические крупинки. Потом Бурт провёл по каналу длинный щуп с узким крючком. На месте шва крючок не цеплялся. Бурт ввёл со стороны дула маленькую полированную пластинку на длинном пруте и повернул её возле шва. Серт направил свет лампы в казённую часть. В отражении было видно, что медь нигде не выступает в канал.
– Первый прошёл, – сказал Бурт.
– Первый прошёл осмотр, – поправил Лор. – До ствола ещё два дела.
Нарезку закончили на третий день после приезда. Раст оставался с Вейном у Сухого кряжа. Лор назначил на пробу одного из арсенальных стрелков, который уже принимал бронзовые ружья и умел работать из-за укрытия. Ствол закрепили на тяжёлой колоде за земляным валом. К спуску привязали шнур.
Первый выстрел дали обычным зарядом. После него Бурт промыл канал и ещё раз прошёл щупом по шву. Второй заряд был двойным. Стрелок лёг за насыпью, обмотал шнур вокруг рукавицы и потянул.
Удар двойного заряда отдался в груди и под ногами. Из-за вала посыпались комья. Мы выждали, пока дым уйдёт к канаве, и только тогда подошли.
Колодка треснула у заднего болта. Ствол остался цел. Лор проверил казённую часть, провёл ногтем по медному переходу и поставил рядом с номером короткую приёмочную черту.
Вторую заготовку провели тем же порядком. На сверлении ушло на полдня больше: резец начал брать сталь хуже, и Бурт сменил его, не дожидаясь, пока канал уведёт в сторону. Внутри шва нашли тонкую медную полоску. Она лежала ровно, не выступала и не цепляла щуп. После двойного заряда ствол выдержал. Лор поставил вторую черту.
Зир всё это время готовил третью впайку. Он размечал в книге время, сушил уголь и проверял фурму короткими подачами. Бурт выточил новый прижимной башмак. Я осмотрел паз и оправку вечером, но к самой работе не пришёл.
– Начнёте после рассвета, – сказал я. – Остановитесь, если температура уйдёт за любую отметку, записанную в книге. Заготовку не спасать.
– А вы где будете? – спросил Зир.
– На северном отводе. Эверт обещал показать, почему у него опять осыпается край.
Бурт положил ладонь на винт прижима.
– Удобно.
– Что именно?
– Если испортим, вас рядом не будет. Не сможете помешать нам честно записать брак.
Я ушёл до первой подачи воздуха. На северном отводе Эверт действительно потерял часть стенки: вода вымыла глину под каменной кладкой. Мы сняли два ряда, подсыпали щебень и переложили участок. К полудню руки покрылись серой грязью, повязка на ладони промокла. Я сменил её в сторожке и не послал человека в мастерскую.
Лор пришёл сам перед вечерней стражей. На рукаве у него белела меловая пыль.
– Впайку закончили. Запись режима закончена и подписана. Бурт запретил вскрывать оправку до полного остывания.
– Отклонения?
– На середине нагрев дошёл до верхней медной температурной отметки. Зир закрыл горячий поток и держал охлаждение дольше на двадцать счётов. Записал.
– Кто приказал?
– Никто. Так написано в книге.
Заготовку вынули утром. Медный переходный слой лёг по кругу без наплыва. Эфирит не сдвинулся. Серт распилил контрольный выступ, который Бурт оставил рядом со швом, и отполировал срез. Выступ прошёл тот же нагрев, но его можно было разрезать, не повреждая заготовку. Пустот не нашли.
Я не касался металла даром. Провёл пальцем по холодной стали и отошёл.
– Дальше сами, – сказал я.
Третий канал сверлили уже без меня. В тот день Олаф собрал старост, Лор принимал две партии свинца, а я сверял копии книг Велля и Валье. Несовпадение нашлось в замке с номером семнадцать: в Аркенбурге его записали годным, но выступ спускового механизма оказался слишком высоким и не входил в выборку ложа. Деталь не стали подгонять. Уложили в обратный короб с листом причины.
Через четыре дня я был у шахтного склада, когда со стрельбища донёсся первый выстрел. Второй ударил позже и тяжелее. Это была двойная проба. Я остался с Эвертом у складской книги. Если бы мастера ждали меня после каждого шага, весь опыт ничего бы не стоил.
Лор принёс ствол вечером. Рядом со стволом он положил приёмочный лист, подписанный арсенальным стрелком, Буртом, Сертом и самим Лором. В листе стояли отметки о сверлении, внутреннем осмотре, нарезке и двух выстрелах. После двойного заряда крепёжная колодка треснула, ствол остался цел.
Бурт провёл щуп через канал. Щуп не зацепился. Серт ещё раз осмотрел переходный слой и не нашёл трещин. Лор поставил третью приёмочную черту и только после этого вписал три номера в графу готовых стволов.
– Теперь три, – сказал Зир.
Он сидел на перевёрнутом ведре, вытянув ноги.
– Теперь три принятых ствола, – ответил Лор. – Не три удачных шва.
Коронные комплекты принесли в сборочную. Первый замок сел на место, но передний винт оказался длиннее на две нитки. Бурт не взял напильник. Он отметил винт красным мелом и заменил деталь из запасного короба. У второго ложа пришлось углубить выборку под казённую часть. Лор записал полтора часа ручной работы. Третий комплект собрали без переделки.
Мы выстрелили из всех трёх обычными зарядами. Затем Генц перенёс номера в книгу Лора и сверил их с копией Велля. Только один комплект прошёл без подгонки. Два других стали годными, но не могли служить доказательством одинаковой коронной меры.
– В столицу уйдёт правда, – сказал Лор. – Один сошёлся. Два потребовали рук.
– И причины.
– Уже записаны.
Одно собранное ружьё оставили на эталонной стойке. Два других заперли для следующего обоза. Их разрешили выдать только после того, как Велль внесёт исправленные размеры в столичный лист и вернёт подтверждённую копию. Цепь уже работала: детали пришли из столицы, стволы приняли в Валье, номера сошлись в двух книгах. Но два комплекта из трёх потребовали ручной подгонки. Лор и Велль могли исправить размеры без меня, хотя до устойчивого выпуска оставалась ещё одна проверка.
На следующее утро Олаф не пришёл за приказами. Он отвёл людей на шахту, сам снял меру воды и распорядился укрепить северный отвод. Лор вернул ещё два замка, принял партию кремней и назначил арсенальному расчёту следующую пробу. Бурт разобрал оправку, Зир лёг спать после ночной проверки угля. Я узнал обо всём из записей к полудню.
Крейн ждала меня в старой каменной кладовой за кузницей. На полу стояла небольшая стальная рама, которую Бурт собрал по рисунку Тальса. В углах лежали медные прокладки. Эфирита взяли столько, сколько помещалось на кончике узкой ложечки. В центре рамы Крейн положила железную шайбу с тремя насечками. Одни песочные часы стояли внутри, другие рядом на камне.
– Это проверка отклика, – сказала она. – Не переход.
– Я помню.
– Скажите ещё раз.
– Мы не знаем, что откроется. Не знаем, откроется ли вообще. Если кристалл покажет второй отклик, мы прекращаем нагрев и сравниваем часы.
Бурт затянул четыре прижима по своим отметкам. Зир подал тёплый поток через узкую фурму. Я коснулся рамы даром там, где медь подходила к эфириту.
Сначала ничего не произошло. Кристалл Крейн светился ровно. Песок сыпался в обоих часах. Зир поднял нагрев до первой отметки.
В раме отозвался металл. Я чувствовал сталь, медь, зерно эфирита. Потом рядом появился ещё один отклик. Он не шёл от рамы и не был похож на дар Крейн или Зира. Его нельзя было найти рукой, но он отзывался в том месте памяти, где оставались бетонный пол, запах машинного масла и белая цифра семь на железной двери.
Свет внутри кристалла разделился на две полосы.
– Держать? – спросил Зир.
– Нет. Уводи жар.
Он открыл обходной канал. Бурт ослабил прижимы на четверть оборота. Свет в кристалле погас не сразу. На несколько ударов сердца я перестал ощущать неровные плиты кладовой. Под ногами появилась гладкая твёрдая поверхность. Где-то рядом сухо щёлкнуло, хотя здесь нечему было издать такой звук. Потом всё вернулось.
Шайба осталась внутри рамы. Эфирит потемнел и раскрошился при касании. Во внутренних часах осталось примерно на десятую часть больше песка, чем в наружных, как и писал Тальс.
Крейн пересыпала песок обратно и повторила сравнение.
– Второй отклик был, – сказала она. – Он держался после снятия жара.
– Потому что я его удерживал.
– Или отклик сам не отпускал вас. По одному опыту мы этого не различим.
Бурт поднял шайбу щипцами. Насечки остались на месте, металл не нагрелся.
– Значит, завтра поставим раму больше? – спросил он.
– Завтра вы сначала проведёте обычную смену без меня, – сказал я.
Он посмотрел на меня, затем на пустой серый паз, где лежал эфирит.
– А потом?
Я вынул из кармана стальную мерку с медной риской. Бурт сделал её ещё до столицы, когда мы проверяли глубину переходного слоя. Она помещалась в ладони.
– Потом соберём раму по размеру человека. Эфирита хватит на одну попытку. Если второй отклик снова будет связан со мной, я войду.
Крейн закрыла тетрадь Тальса.
– Гарантии нет.
– Знаю.
– Вернуться сюда вы, вероятно, не сможете.
Я посмотрел через открытую дверь во двор. Лор спорил с поставщиком кремней. Олаф вёл людей к северному отводу. Генц нёс дневную ведомость прямо к Лору, не заходя ко мне.
– Поэтому сегодня вы ничего не собираете, – сказал я. – До вечерней стражи двор работает обычным порядком. Если кто-нибудь придёт за моей подписью там, где достаточно подписи Лора или Олафа, опыт отменим.
Бурт убрал мерку в мой карман.
– Это нечестная проверка.
– Другой у нас нет.
До вечера ко мне пришёл только посыльный от ворот. Он принёс письмо Вейна с полевой печатью штаба и датой шестидневной давности. Таренский король ещё не ответил. Перемирие держалось.
Я расписался за письмо. Лор и Олаф внесли дневные записи и закрыли свои книги собственными подписями.

----------

Том 4й: Стальная корона. Глава 24. Сталь вместо заклинаний

Том 4й: Стальная корона. Глава 24. Сталь вместо заклинаний
Я проснулся до первого удара колокола и ещё некоторое время лежал, слушая двор.
К воротам подвели телегу. Цепь прошла по камню, створка скрипнула, Олаф выругался на кого-то за плохо затянутый ремень. От шахты ответили тремя короткими ударами. Потом заработал молот в малой кузнице.
За мной никто не пришёл.
Я оделся, снял повязку с ладони и согнул пальцы. Кожа на месте ожога оставалась красной, но суставы слушались. Стальную мерку Бурта я положил во внутренний карман. Она была длиной с ладонь, с насечками по краю и тонкой медной риской возле третьего деления.
Во дворе Генц стоял у телеги с открытой ведомостью. В промасленном коробе лежали семь отклонённых замков, слишком длинный винт и деревянный шаблон выборки ложа. Лор диктовал причины, не глядя в мою сторону.
– Номер семнадцать: выступ спускового механизма выше меры на две линии. Передний винт из комплекта номер двадцать один длиннее на две нитки. Ложа номер двадцать четыре: выборка у казённой части мельче образца.
Генц записал и подвинул лист Олафу. Тот приложил печать управляющего.
– Баронская нужна? – спросил возчик.
– Нет, – сказал Лор. – За приёмку отвечаю я. За отправку – Олаф.
Возчик пожал плечами. Ему было всё равно, чьи печати стоят на коробе, пока дорожный лист оплачен.
Я подошёл, когда Генц уже закрыл ведомость.
– Два ружья остаются в арсенале? – спросил я.
– Под замком, – ответил Лор. – Эталонное на стойке. Пока Велль не вернёт исправленный лист, остальное не выдаю.
– Семь замков могли подогнать здесь.
– Могли. Тогда в Аркенбурге сделали бы ещё семь таких же.
Олаф затянул ремень на коробе и дёрнул узел.
– Готово.
Телега ушла к воротам. Никто не предложил мне поставить подпись поверх их подписей.
На шахте Эверт проверил ночную отметку уровня воды, записал её в книгу и повёл людей к северному отводу. Серт вынес из литейной треснувший тигель и разбил его на отдельной плите, чтобы куски не смешались с годной глиной. У арсенала двое молодых солдат заряжали эталонное ружьё вхолостую. Лор заставил одного начать заново, потому что тот положил шомпол на землю.
Я прошёл мимо. Солдат поднял шомпол, вытер его паклей и повторил порядок уже без подсказки.
В кузнице Бурт собирал большую раму. Две стальные стойки доходили мне до плеча. Между ними лежали медные полосы, разделённые на четыре участка, чтобы нагрев одного угла не уводил всю конструкцию. В каждом углу Бурт поставил по прижимному башмаку и вывел винты наружу. Зир проверял фурмы. Горячий поток шёл через угольный короб, холодный можно было пустить в обход.
– Рано пришли, – сказал Бурт.
– Я не за приказом.
– Тогда не мешайте.
На столе лежала его книга. Возле каждого винта стояло число оборотов, возле каждой медной полосы – предел нагрева и время охлаждения. Я не нашёл ни одной пустой строки, которую должен был заполнить сам.
Зир поднял ладони. Пальцы не дрожали.
– Спал до рассвета, – сказал он. – Ел. Голова не болит. Два подхода выдержу. Третьего не будет.
– Его и не должно быть.
– Вы это Бурту скажите. Он поставил запасной уголь.
– Запасной уголь нужен, если первый отсырел, – отозвался Бурт. – Не для третьего подхода.
У стены Крейн проверяла измерительный кристалл. Вместо дорожной одежды на ней был серый рабочий плащ без знаков Совета. Тетрадь Тальса лежала закрытой.
– До полудня не начнём, – сказала она. – Сначала холодная сборка. Потом нагрев пустой рамы без эфирита. Если стойки поведёт, на этом закончим.
– Согласен.
Она посмотрела на меня поверх кристалла.
– Быстро.
– Что?
– Обычно вы спорите хотя бы один раз.
– Сегодня у меня нет второй рамы.
На воротах протрубили один длинный сигнал. Во двор вошёл коронный гонец на взмыленной лошади. За ним вели сменную, почти сухую. Значит, на станциях он не задерживался.
Олаф принял дорожную дощечку, сверил надрезы и позвал меня. Пакет был из Аркенбурга, с личной печатью Теодора. Письмо Теодора было написано на три дня позже письма Вейна, которое я получил накануне.
Я вскрыл конверт у караульного стола.
Король Тарена принял основу договора. Его войска должны были начать отход от Сухого кряжа после первого обмена пленными и оставить прежнюю межу. Требование выдать источник аркенского оружия он снимал. Покупку военных труб через Валлен и Каррен обещал прекратить под проверкой двух коронных представителей. Возмещение потерь уходило в отдельный счёт: Тарен не признал всю сумму, но согласился обсуждать её после отвода.
Вейн оставался на кряже до тех пор, пока разведка не подтвердит движение таренского обоза на запад. Теодор отдельно запретил преследование.
В конце стояло две строки для меня.
«Ваши условия выполнены настолько, насколько их можно выполнить до следующей весны. О дальнейшем сообщит Велль. Не заставляйте меня узнавать остальное из гильдейских слухов».
Олаф дождался, пока я сложу письмо.
– Закончилось?
– Стрелять пока не будут. Если обе стороны не решат снова стать глупее.
– Значит, не закончилось.
– Значит, появился договор.
Я отдал письмо Генцу. Он снял копию для Лора и внёс дату получения. Гонец выпил воды, сменил лошадь и забрал обратный короб с замками. В дорожном листе стояли подписи Олафа и Лора. Моей не было.
К полудню Бурт закончил холодную сборку. Раму поставили в старой каменной кладовой на четыре низкие опоры. Между сталью и полом оставался зазор в два пальца. Если металл поведёт, он не упрётся в плиту и не опрокинет стойку.
Крейн поставила один измерительный кристалл возле рамы, второй вынесла за стену кладовой. Песочные часы тоже разделили: одни стояли внутри, другие на столе у двери. Внутри рамы стоял деревянный макет моего роста. На нём углём отметили плечи, пояс и колени.
Сначала Зир прогнал через фурмы холодный воздух. Бурт приложил к углам нити с маленькими свинцовыми грузами. Ни одна не ушла в сторону. Потом уголь разожгли без эфирита. Медь потемнела, стойки нагрелись, но грузы сохранили положение, а чурка не сдвинулась. Внутренние и наружные часы опустели одновременно. Оба кристалла показывали только ровный местный фон.
Бурт снял нагрев.
– Остывание сорок счётов дольше малого образца, – сказал он.
Генц записал. Он работал у двери и не входил внутрь контура.
– Геометрия держится, – сказал Бурт.
– Второго отклика и не должно быть, – ответила Крейн. – В раме нет эфирита, а Арморн стоит снаружи.
Она не сказала, куда я собирался отправиться. Олаф и Лор стояли в дверях. Бурт с Зиром знали только, что двойное гнездо может выбросить меня в другое место. Этого им хватало.
Когда сталь остыла, Бурт вынес деревянный макет.
Эфирит принесли из арсенала в опечатанной медной коробке. Лор вскрыл её по книге, Крейн взвесила содержимое на малых весах. Большую часть разложили поровну в четыре угловых паза. Малый остаток оставили закрытым.
– Вы говорили, что хватит на один раз, – сказал Олаф.
– На один полный нагрев, – ответила Крейн. – Остаток нужен, чтобы перед запуском выровнять вес в четырёх пазах. Второго полного запуска не будет.
– Понятно.
По его лицу было видно, что понятнее не стало. Он не стал спрашивать снова.
До вечерней стражи оставалось два часа. Я прошёл в арсенал. Эталонное ружьё стояло за решёткой с новым номером на ложе. Рядом висела книга приёмки. Последняя строка была написана рукой Лора.
Я открыл свой стол. В верхнем ящике лежала печать Валье, в нижнем – черновики, которые давно потеряли цену. Печать я отнёс Олафу.
– По грамоте она ваша, пока корона не решит иначе.
Он взял её двумя пальцами.
– Вернёшься, заберёшь.
– Не обещаю.
– Я и не просил обещать.
Олаф убрал печать в поясной кошель. Потом снял со стены ключ от моего стола и положил рядом.
– Комнату не запирать? – спросил он.
– Запирай. Людям спать где-то надо.
– Разумно.
Он протянул руку. Я пожал её. Больше мы ничего не сказали.
Лор ждал у выхода из арсенала.
– Если Велль вернёт другой размер, сначала соберу один замок, – сказал он. – Остальные не трону до пробы.
– Так и надо.
– Если письмо потеряется, пошлю копию через неделю.
– Не раньше. Две одинаковые ведомости в дороге создадут две разные правды.
– Знаю.
Он отступил, освобождая проход.
Бурт затягивал последний башмак, когда я вернулся в кладовую. Я достал мерку и проверил расстояние между стойками. Размер совпал с его записью.
– Возьмёте её? – спросил он.
– Возьму.
– Тогда не потеряйте. Я вторую такую делать не стану.
– Почему?
– Потому что она уже есть.
Зир сидел на скамье и пил воду маленькими глотками. Перед ним стояла миска с солёной кашей.
– После первого горячего подхода я остановлюсь, – сказал он. – Даже если свет будет слабым.
– Остановишься как указано в книге. Остальное решает Крейн.
Он кивнул.
Крейн вывела меня во двор, пока Бурт выравнивал четыре порции эфирита по её весам и закрывал пазы.
– Ещё можно отказаться, – сказала она.
– Можно.
– И?
– Не отказываюсь.
– Что вы ожидаете найти?
За её плечом Лор проверял караул. Олаф спорил с Эвертом о камне для северного отвода. Из кузницы вынесли короб с новым резцом и поставили под навес, а не у моей двери.
– Место, которое помню, – ответил я.
– Людей?
– Если мне повезёт.
Она ждала продолжения. Я не дал.
– Тогда слушайте порядок, – сказала Крейн. – Если второй свет не отделится полностью, вы не входите. Если внутренние часы остановятся, Зир снимает нагрев. Если кристалл треснет, Бурт сбрасывает прижимы и все выходят. Вы ничего не удерживаете даром после моей команды.
– Понял.
– Повторите.
Я повторил каждое условие. Она поправила одно: при трещине в кристалле сначала выйти, потом сбрасывать дальний прижим верёвкой.
Солнце опустилось за крышу кузницы. В кладовой зажгли две лампы, но поставили их снаружи рамы. Я снял перевязь, нож и перстень Валье. На мне остались рубаха, штаны, куртка и сапоги. Стальную мерку я завернул в промасленную ткань и убрал во внутренний карман.
– Оружие? – спросил Лор.
– Здесь нужнее.
Он забрал нож.
Я встал перед рамой. Бурт проверил четыре винта и отошёл к верёвкам дальних прижимов. Зир опустил руки над двумя заслонками. Крейн положила ладонь рядом с измерительным кристаллом, не касаясь его.
– Рабочий нагрев, – сказала она.
Зир пустил воздух через уголь. В углах рамы проступил красный цвет. Медь оставалась темнее стали. Эфирит сначала не изменился, потом по четырём пазам прошёл тусклый белый свет.
Я коснулся нижнего медного перехода даром.
Сталь отозвалась знакомо. Я чувствовал прижимы, нагретую медь, зернистые полоски эфирита. За ними ничего не было.
– Держим двадцать счётов, – сказал Бурт.
Зир не усиливал поток. На пятнадцатом счёте кристалл Крейн посветлел. На девятнадцатом внутри него появилась вторая полоса, тонкая и неровная.
Запах каменной кладовой сменился машинным маслом. Я услышал работу дизельного генератора, затем короткий металлический стук. Под сапогами на миг появился гладкий бетон.
– Второй отклик есть, – сказала Крейн. – Ещё не устойчив.
Зир перевёл часть воздуха в обход. Бурт повернул правый верхний винт на четверть оборота. Белая полоса стала шире.
Кристалл за стеной кладовой не изменился и показывал только местный фон.
– Связан только с внутренним контуром, – сказала Крейн. – Арморн, руку убрать.
Я отпустил дар. Второй свет не исчез.
– Устойчив, – сказала она.
Внутренние песочные часы почти остановились. Наружные продолжали сыпаться.
– Холодный поток готов, – сказал Зир.
Крейн посмотрела на меня.
– Сейчас или никогда.
Олаф стоял у двери, уперев ладонь в косяк. Лор держал книгу. Бурт смотрел не на меня, а на левый нижний прижим. Зир уже побледнел, хотя горячий подход только начался.
– После моего ухода доведите охлаждение до конца. В журнале отмечайте завершение только после того, как рама полностью остынет, – сказал я.
– Иди уже, – ответил Олаф.
Я шагнул внутрь рамы.
Сначала ничего не произошло. Белый свет лежал в эфирите, медь потрескивала от жара. Я видел кладовую между стальными стойками.
Потом каменная стена стала прозрачной. За ней появились бетонный блок, прожектор и оборванный кабель. Изображение дрожало. Бетон полигона оказался на полшага ниже пола кладовой.
– Нижние прижимы на одну восьмую, – сказала Крейн.
Бурт потянул верёвки. Изображение бетонной площадки поднялось до уровня моих сапог.
В груди сдавило. Я не мог вдохнуть. Дар рванулся к четырём углам сразу, хотя я не звал его. Эфирит начал крошиться.
– Холод! – крикнула Крейн.
Зир открыл обходные заслонки. По меди прошёл холодный поток. На мгновение я снова увидел только кладовую.
Потом полигон вернулся. Резче. Белый прожектор бил в глаза, пластиковая лента трепалась на ветру, за бетонным блоком мигал жёлтый фонарь.
Я сделал ещё один шаг.
Боль ударила по всему телу. Не жаром. Меня тянуло в две стороны, и каждая кость отдельно решала, где ей остаться. Я упал на колено, но под ладонью уже был не камень.
Бетон. Мокрый, холодный.
За спиной громко лопнул металл. Свет погас.
Я вдохнул запах дизельного выхлопа и горелого пластика.
Над полигоном шёл дождь.
Некоторое время я стоял на четвереньках. Куртка промокла сразу. В ушах звенело, во рту чувствовалась кровь. Я провёл языком по зубам, потом ощупал грудь и руки. Тело осталось молодым. Тем же, с которым я вошёл в раму.
Дар не отзывался. Я коснулся ладонью стальной пряжки и не почувствовал ничего, кроме холодного металла.
Впереди работал дизельный генератор. От него тянулись чёрные кабели к двум переносным прожекторам. Место взрыва окружала пластиковая лента. За ней стояли служебная машина и белый фургон с открытой задней дверью.
Я находился внутри оцепления.
– Стоять! Руки! Руки покажи!
Человек в светлой жилетке бежал от фургона. Второй поднял фонарь и направил мне в лицо. Я сел на корточки и поднял руки.
– Не стреляйте, – сказал я.
Слова прозвучали хрипло, но по-русски. Я не слышал этого языка вслух много лет.
– Как ты сюда попал?
– Не знаю, как объяснить.
– Лицом вниз!
Я лёг на мокрый бетон. Мне завели руки за спину, быстро обыскали и вытащили из кармана свёрток с меркой.
– Что это?
– Инструмент. Не теряйте.
– Помолчи.
Один из мужчин связал мне запястья за спиной. Потом меня подняли и повели к фургону. На месте, где стояла рама, остался тёмный прямоугольник и несколько крупинок серого порошка. Дождь уже смывал их в трещину.
Внутри фургона горела электрическая лампа. Я смотрел на неё дольше, чем следовало.
– Имя? – спросил мужчина в тёмной куртке.
Я открыл рот и остановился. Лицо, пальцы, возраст не совпадали ни с одним документом Виктора Громова.
– Позовите Колю из испытательной группы.
– Какого Колю?
– Лаборанта у пульта. Николая. Он был здесь при взрыве.
Мужчина перестал писать.
– Откуда знаешь?
– Я вытолкнул его за бетонный блок.
Он посмотрел на человека в жилетке.
– После аварии четвёртые сутки, – сказал тот. – А этот каким-то образом оказался внутри оцепления.
– Четвёртые сутки?
– Сиди тихо.
Меня оставили под охраной. Стяжку заменили наручниками, не тугими. Мерку положили на стол в прозрачный пакет. На пластике выступили капли масла с ткани.
Я ждал около часа. За тонкой стеной говорили по телефону, открывали и закрывали двери. Потом у фургона остановилась машина.
Коля вошёл в сопровождении женщины с папкой. Она представилась следователем, но фамилию произнесла так быстро, что я не разобрал. Левая сторона его лица была заклеена пластырем, рука висела на перевязи. Он выглядел старше, чем в моей последней памяти. Всего на четыре дня, но теперь я видел не мальчишку у пульта, а человека, который уже один раз понял, что должен был погибнуть.
Он посмотрел на меня и не узнал.
Женщина указала ему на складной стул.
– Николай, этот человек попросил позвать вас. Говорит, что был на площадке во время взрыва.
Коля перевёл глаза на мою одежду, сапоги, наручники.
– Я его не знаю.
– Правильно, – сказал я. – Так и должно быть.
Женщина села напротив.
– Назовите себя.
– Виктор Андреевич Громов.
Коля отшатнулся. Не сильно, на полшага.
– Не надо, – сказал он.
– Таймер показал три секунды вместо тридцати. Красный индикатор мигнул один раз. Ты стоял в пяти метрах от смеси и смотрел на пульт, а не на заряд. Я ударил тебя правым плечом и толкнул за левый край бетонного блока.
– Это есть в материалах.
– В материалах нет того, что ты крикнул уже на земле. Ты сказал: «Виктор Андреевич, вы же с больным коленом». Я ответил, чтобы ты заткнулся и лежал.
Коля побледнел.
Женщина быстро записывала.
– Кто вам это рассказал?
Я смотрел только на Колю.
– В первый день на полигоне ты потребовал не называть тебя мальчишкой, потому что у тебя красный диплом. Я сказал, что красный диплом не отменяет инструкцию. На второй неделе ты спрятал треснувший разъём в нижний ящик пульта, чтобы я не увидел до обеда. Я увидел до завтрака.
– Он был не треснувший, – тихо сказал Коля. – Там защёлка не держала.
– Ты так же спорил тогда.
Он сел на складной стул. Повреждённую руку придержал здоровой.
– Виктор Андреевич погиб.
– Да.
– Я видел вспышку.
– Я тоже.
– Тогда кто вы?
Я посмотрел на свои руки. Молодые пальцы, красная кожа у большого сустава, следы угольной пыли под ногтями.
– Я Виктор. Но вернулся в другом теле. До перехода меня звали Арморном ди Валье.
Женщина перестала писать.
– Это шутка?
– Нет.
Коля закрыл глаза и провёл ладонью по пластырю.
– Покажите, что у него было.
Охранник положил пакет с меркой на стол. Коля повертел его, не вскрывая.
– Самодельная.
– Стальная, – сказал я. – Медная риска впаяна у третьего деления. Бурт сделал её для проверки переходного слоя.
– Кто такой Бурт?
– Кузнец.
– Где?
– Далеко.
Коля посмотрел на женщину.
– Мне нужно поговорить с ним без записи.
– Это невозможно.
– Тогда хотя бы вызовите врача. У него губы синие.
Только после этих слов я заметил, как меня трясёт. Не от холода одного. Переход забрал больше сил, чем большой тигель. Я упёрся локтями в колени, чтобы не свалиться со скамьи.
Женщина вышла за врачом. Охранник остался у двери.
Коля наклонился ближе.
– Я не понимаю.
– Я тоже не всё понимаю.
– Это действительно вы?
– На твоей первой объяснительной была кофейная клякса в правом верхнем углу. Ты хотел переписать лист. Я не разрешил, потому что время записи совпадало с журналом пульта. Потом ты месяц пил чай.
Он коротко засмеялся и сразу поморщился от боли.
– Никому этого не рассказывал.
– Я знаю.
– Где вы были?
– Не сейчас. Сначала мне нужен врач. Потом помоги доказать, кто я. Без тебя меня запишут неизвестным.
– С этим будет сложно.
– Я заметил.
Коля посмотрел на дверь, затем на пакет с меркой.
– Я поеду с вами в больницу.
– Тебе самому надо лежать.
– Уже лежал. Хватит.
Врач вошёл с термометром, серым одеялом и пластиковым чемоданчиком. За ним вернулась женщина с папкой.
– Имя для карты, – сказала она.
Коля ждал.
Я ещё раз посмотрел на мерку. Медная риска была видна сквозь прозрачный пакет.
– Виктор Андреевич Громов, – сказал я.
– Год рождения?
Я назвал год. Женщина посмотрела на моё лицо и задержала перо.
– Запишите со слов, – сказал Коля. – Дальше разберёмся.
Она подняла брови, но записала.
Коля придвинул стул ближе. Когда врач разрезал мокрый рукав и начал мерить давление, он не ушёл.
Конец четвёртого тома

----------

Эпилог. Имя в журнале

Эпилог. Имя в журнале
Врач измерил мне давление дважды. После первого раза он постучал пальцем по прибору, проверил трубку и затянул манжету сильнее.
– Лежать можете?
– Уже лежу.
– Значит, ещё полежите.
Он накинул мне на плечи серое одеяло и велел охраннику снять наручники. Следователь не согласилась. Они спорили у двери фургона, пока Коля подал здоровой рукой стакан воды и смотрел, как тот дрожит у меня в пальцах.
В конце концов наручники сняли. Охранник остался рядом.
– В больницу, – сказал врач. – Переохлаждение, истощение, ожог кисти. И мне не нравится пульс.
– Я поеду с ним, – сказал Коля.
– Вас кто выпустил из палаты?
– Я расписался.
– Обратно распишетесь.
Коля поехал следом в служебной машине. Меня уложили на узкую койку в санитарном фургоне, укрыли вторым одеялом и закрепили ремнём. Ремень пах мылом и старой резиной. За стенкой работал двигатель. Колёса попадали в выбоины, и каждый толчок отзывался в рёбрах.
Я закрыл глаза. Вместо двора Валье видел мокрый бетон. Вместо мехов слышал мотор. Организм пытался решить, от чего ему дрожать: от холода, усталости или того, что знакомые звуки снова стали настоящими.
В приёмном покое у меня забрали одежду. Куртку, рубаху и сапоги сложили в отдельные мешки. Женщина в белом халате долго рассматривала ручные швы на рубахе, потом написала что-то на бирке.
– Фамилия?
– Громов.
Она посмотрела на лист, который передал врач с полигона.
– Здесь написано: личность не установлена.
– Имя я назвал.
– Запишу со слов.
Она спросила дату рождения. Я ответил. Перо остановилось.
– Сколько вам лет?
– Сорок пять было.
– Было?
– До аварии.
Женщина отложила перо и позвала дежурного врача.
Меня взвесили, осмотрели, перевязали ладонь. Врач ощупал затылок, плечи, живот и велел согнуть ноги. Я поднял правую, потом левую. Колени двигались свободно.
– Болит?
– Нет.
Я снова согнул и выпрямил обе ноги. Колено не болело. В прежнем теле я вставал с кровати осторожно, сначала перенося вес на здоровую ногу. В теле Арморна эта привычка постепенно исчезла. Лишь теперь, на земной больничной койке, я вспомнил о ней и понял, что старая травма осталась вместе с моим прежним телом.
– Что-то не так? – спросил врач.
– Раньше болело колено.
– Следов старой травмы нет.
– Я знаю.
Он посмотрел на меня внимательнее, но продолжил осмотр.
На стене висел календарь. Я прочёл число, месяц и год. Потом попросил врача назвать дату вслух.
– Вы её видите.
– Назовите.
Он назвал.
Четыре дня. От вспышки на полигоне до моего возвращения прошло четверо суток. Я успел прожить другую жизнь, принять баронство, построить оружейный двор, похоронить людей и оставить Валье без себя. Здесь не закончилась даже рабочая неделя.
– Потеря памяти? – спросил врач.
– Нет. Наоборот.
Мне дали больничную рубаху и отвели в палату с одним окном. У двери сидел охранник. Коля добился, чтобы его пустили на пять минут, но задержался на двадцать.
– Они вызвали начальника испытаний, – сказал он. – И кого-то из безопасности.
– Правильно.
– Вы так говорите, как раньше.
– Я и раньше говорил правильно.
Коля дёрнул уголком рта. Тут же поморщился и поправил перевязь.
– Рука?
– Ушиб и трещина. Заживёт. Лицо осколком задело.
– Остальные?
– На площадке больше никого не было. Вы нас выгнали за ограждение перед пуском. Потом вернулись к мишени.
Он запнулся на последнем слове.
– Моё тело нашли?
– Нашли то, что осталось.
Я кивнул. Спрашивать дальше не требовалось.
Коля долго всматривался в моё лицо, но знакомых черт найти не мог. На Землю я вернулся в теле Арморна, и теперь он видел перед собой молодого человека, которого прежде никогда не встречал. Узнать Виктора Коля мог только по голосу, словам и общим воспоминаниям.
– Поспите, – сказал Коля. – Утром снова начнут спрашивать.
Он оказался прав.
Следователь пришла после обхода. На этот раз она произнесла фамилию медленно. Я запомнил, но в мыслях продолжал называть её следователем. С ней вошли начальник испытаний и мужчина из службы безопасности. Коля сел у окна. Ему разрешили присутствовать при разговоре, запретив отвечать за меня.
На стол положили чистую бумагу, мою фотографию, снятую ночью, и карточку с отпечатками.
– Начнём сначала, – сказала следователь. – Назовите себя.
– Виктор Андреевич Громов.
– Громов Виктор Андреевич погиб четыре дня назад на полигоне. Его личность подтверждена.
– Я знаю.
– Ваши отпечатки не совпадают с его служебной карточкой.
– Они и не должны совпадать.
– Почему?
– Потому что тело другое.
Начальник испытаний отвёл глаза. Мужчина из безопасности ничего не записывал.
Следователь спросила, где я находился последние четыре дня. Я ответил, что для меня прошло несколько лет. Назвал Аркен, Валье, Олафа и Бурта. Не стал перечислять войны, суды и мёртвых. Для первого протокола хватало того, что я утверждал невозможное.
– Каким образом вы оказались на закрытой площадке?
– Через раму.
– Какую?
– Стальную. С медными переходами и материалом, которого здесь нет.
– Кто её построил?
– Бурт и Зир. Проверяла Крейн.
Следователь записала имена по буквам.
– Где они находятся?
– По другую сторону.
– Сторону чего?
– Не знаю.
Это был честный ответ. Он ей не понравился.
Мужчина из безопасности положил на стол чёрную тетрадь. Я узнал потёртый угол обложки. Тетрадь лежала у меня в нижнем ящике рабочего стола до испытания.
– Ваша? – спросил он.
– Была моей.
– Что внутри?
– Расчёты задержки, схема кабельной линии и замечания по пульту. На последней странице карандашом нарисован четвёртый контакт реле. Внизу написано: «Проверить холодным пуском». Через две строки: «Коля, заменить разъём до пятницы».
Мужчина раскрыл тетрадь с конца. Начальник испытаний наклонился к странице.
– Запись есть, – сказал он.
– Тетрадь уже исследовали, – напомнила следователь. – Содержание могло стать известно постороннему.
– Тогда спросите то, чего там нет.
Она посмотрела на Колю.
– Николай, задайте вопрос.
– Я не готовил вопросов.
– Подготовьте сейчас.
Коля потёр переносицу. Потом посмотрел на меня.
– Почему вы запретили переписывать мою первую объяснительную?
– Время на листе совпадало с журналом пульта. Если бы ты переписал её после обеда, появилась бы вторая версия с другой отметкой. Кофейная клякса делу не мешала.
– Я чай пил.
– После объяснительной. До неё пил кофе.
– Ладно.
Следователь подняла руку.
– Это уже звучало ночью.
– Тогда другое, – сказал Коля. – Что вы спрятали в шкафу после первой недели испытаний?
– Ничего. Это ты спрятал треснувший разъём в нижний ящик пульта.
– Он был не треснувший.
– Защёлка не держала. Я помню.
Коля покосился на следователя.
– Об этом я никому не говорил. В журнал не заносили. Виктор Андреевич заставил меня заменить разъём, а старый выбросил при мне.
– Кто ещё мог знать?
– Никто.
– Вы уверены?
– Да.
Мужчина из безопасности спросил меня о последовательности подготовки смеси. Я ответил. Потом он изменил одно значение и попросил повторить. Я указал ошибку. Начальник испытаний задал вопрос о старом стенде, снятом с работы два года назад. Я назвал причину, номер лопнувшего крепления и фамилию мастера, который пытался заварить трещину вместо замены.
Вопросы продолжались больше часа. Некоторые ответы лежали в документах. Некоторые знали живые люди. Ни один не мог объяснить мои руки, лицо и возраст.
Следователь перечитала запись.
– У нас есть человек, обладающий закрытыми сведениями и личными воспоминаниями погибшего Громова. У нас нет подтверждения, что вы являетесь им.
– Так и пишите.
– Уже написала.
Коля подался вперёд.
– Я не знаю, как это произошло. Но это Виктор Андреевич.
– Это ваше мнение, – сказала следователь.
– Это моё показание.
Она добавила строку в протокол и дала ему подписать.
Мерку принесли после обеда. Прозрачный пакет был запечатан новой полоской бумаги. Рядом лежало заключение: сталь, медь, следы угля и масла, фабричной маркировки нет. К аварийному оборудованию полигона предмет не относился.
– Объясните назначение, – сказала следователь.
– Это контрольная мерка.
– Похожая на линейку?
– Только внешне.
Она положила пакет на белую простыню. Через прозрачную плёнку были видны насечки и тонкая медная линия.
– Бурт сделал её, когда мы подбирали глубину паза в стальной заготовке. Перед укладкой меди мерку прикладывали к краю. Если глубина доходила до этой риски, переходный слой ложился на нужное место.
– Переход между чем и чем?
– Между сталью и эфиритом.
– Что такое эфирит?
– Минерал, который взаимодействует с даром.
– С каким даром?
Я посмотрел на свои пальцы.
– Здесь его нет.
Следователь не стала спорить. Она отметила ответ и спросила, почему риска сделана из меди.
– Краска быстро стёрлась бы, а обычную царапину забили бы нагар и масло. Поэтому Бурт впаял в мерку тонкую медную полоску. После работы мерку очищали, и контрольная отметка снова была хорошо видна.
Коля рассматривал пакет с другой стороны.
– Одна мерка на всю мастерскую?
– Сначала одна. Потом размер перенесли в прижимы, калибры и рабочую книгу. Для каждой операции сделали свой шаблон. Эта пластина перестала быть единственным эталоном.
– Тогда зачем вы её взяли?
– Бурт отдал.
Я вспомнил кладовую, винты на башмаках и его руки, чёрные под ногтями. Он спросил, возьму ли я мерку. Потом сказал, что второй делать не станет.
– Почему? – спросил Коля.
– Потому что одна уже есть.
Следователь подняла глаза от протокола.
– Это не объяснение.
– Для мастера объяснение. Две мерки, сделанные вручную, могут немного различаться. Тогда одна мастерская получит две правильные глубины. Мы уже платили за такую ошибку: детали, изготовленные по двум копиям одного размера, перестали подходить друг к другу.
– Но вы унесли исходную мерку.
– К тому времени производство от неё не зависело. Бурт перенёс размер в оснастку и записал каждую операцию. Мерка выполнила работу.
Следователь записала и закрыла папку.
Бурт, скорее всего, говорил только о железе. Он почти всегда говорил только о железе. Но здесь его слова стали шире. Не нужно делать замену тому, что существует. Нужно признать исходное и точно передать дальше всё, что должно работать без него.
Я не стал объяснять это людям у койки. Для протокола хватало стали, меди и глубины паза.
Мерку унесли обратно. Коля проводил пакет глазами.
– Вернут?
– Когда закончат проверку.
– А если не вернут?
– Размер я помню.
Он хотел ответить, но передумал.
В больнице я провёл двенадцать дней. Первые три спал дольше, чем бодрствовал. Переход не оставил переломов, но забрал силы. Ладонь заживала быстрее, чем ожидал врач. Ожог сохранился. На рентгеновских снимках не нашлось старых травм, которые должны были остаться у Виктора Громова.
Следователь приходила ещё четырежды. Один раз с психиатром, два раза с людьми из института, последний раз одна. Она не пыталась заставить меня отказаться от своих слов. Ей требовалось понять, можно ли оставить меня без охраны.
– Сбежать хотите? – спросила она.
– Куда?
– Вы лучше меня знаете.
– Вернуться в Валье я не могу. Переход сработал один раз, а здесь нет ни рамы, ни эфирита. Бежать мне некуда.
Она записала и это.
После выписки Коля снял мне комнату возле трамвайного депо. Принёс одежду, старый электрический чайник и две кружки.
– Скажи, сколько я тебе должен.
– Нисколько.
– Коля.
– Вы спасли мне жизнь, Виктор Андреевич. Дайте теперь мне помочь вам.
Восемь месяцев ушли на то, чтобы государство перестало называть меня неизвестным хотя бы в каждом втором документе.
Три медицинские комиссии согласились, что моему телу чуть больше двадцати лет и оно не принадлежит погибшему Громову. Две проверки подтвердили, что я знаю его работу, подпись, привычки и людей. Ни одна комиссия не написала в заключении про другой мир. Следователь выбрала осторожную формулировку: происхождение сведений не установлено.
Суд не воскресил Виктора Громова. Он установил, что живой человек без найденной прежней записи вправе пользоваться именем, которым представился, пока не доказано преступление. Дату рождения поставили по медицинской оценке. Временное удостоверение не связывало меня юридически с погибшим инженером. Имя совпадало. Остальное пришлось начинать заново.
Доступ к полигону мне не вернули. В институт тоже не взяли. Начальник испытаний дважды беседовал со мной, а затем сказал, что человек с неподтверждённым прошлым не может работать с закрытыми материалами.
– Правильно, – ответил я.
Он ожидал спора и растерялся.
Работу нашёл Коля. При заводе была небольшая испытательная мастерская, где собирали стенды для проверки насосов и запорной арматуры. Им требовался слесарь, умеющий читать чертежи и не закрывающий глаза на брак. Диплома у меня не было. Начальник мастерской дал разобранный прижим и попросил собрать. Я вернул ему две шайбы и винт.
– Лишние? – спросил он.
– Чужие. Шайбы от другого размера, винт с сорванной первой ниткой.
На следующий день меня приняли на испытательный срок.
Мерку Бурта вернули ещё через месяц. Я расписался в получении пакета, снял бумажную полоску и впервые на Земле взял пластину голой рукой. Сталь была холодной. Медная риска царапала подушечку большого пальца. Никакого отклика.
Я завернул мерку в чистую промасленную ткань и сделал для неё простой деревянный футляр. Не выставил на стену и не положил под стекло. Она хранилась в ящике с точными инструментами, отдельно от напильников и молотков.
В тот же месяц Коля отвёз меня на кладбище.
День был пасмурным, но без осадков. После недавней оттепели земля размокла, а в тени у оград ещё лежали полосы серого снега. Коля шёл впереди и всё время придерживал повреждённую руку. Перевязь он уже снял, однако плечо не поднималось полностью.
Моя могила находилась у дальней дорожки. На камне стояло знакомое имя, под ним две даты. С фотографии смотрел мужчина сорока пяти лет с усталым лицом и коротко остриженными волосами. Снимок взяли из пропуска. Я помнил день, когда его делали: фотограф трижды просил не щуриться, а лампа била прямо в глаза.
Коля остановился в двух шагах.
– Я могу подождать у дороги.
– Останься.
На плите лежали засохшие цветы. Я убрал с фотографии мокрый лист. Камень был шершавым и холодным. Мне не требовался дар, чтобы это понять.
– Вас в закрытом гробу хоронили, – сказал Коля. – От института пришли почти все.
– Хорошо.
– Что хорошо?
– Что пришли.
Он опустил голову.
– Меня там не должно было быть. У заряда.
– Не должно.
– Если бы я сразу увидел индикатор...
– Ты не увидел. Я увидел.
– Вы из-за меня туда побежали.
– Да.
Коля ждал продолжения. Я провёл пальцем по выбитой фамилии.
– Я жалею, что допустил испытание с неисправным пультом. Но о том, что вытолкнул тебя за бетонный блок, не жалею. В те три секунды это было единственное правильное решение.
Он выдохнул через нос и отвернулся к дорожке.
Мы постояли ещё немного. Я не прощался с человеком на фотографии. Он никуда не уходил отдельно от меня. Его колено болело по утрам, он ругал Колю за разъём, знал устройство пульта и однажды побежал быстрее, чем позволяли лёгкие. Всё это осталось со мной. Так же, как двор Валье, запах угля и голос Бурта.
– Пойдём, – сказал я.
– Куда?
– В мастерскую. У нас прижим заедает после третьего цикла.
– Сегодня выходной.
– Поэтому никто не будет мешать.
Коля впервые за весь день улыбнулся.
В мастерской пахло эмульсией, железной стружкой и краской. За окнами темнело. Я включил два ряда ламп, открыл шкаф с инструментом и достал журнал стенда. Коля поставил чайник на крайний стол.
Прижим действительно заедал. После третьего цикла направляющую уводило в сторону, и ползун тёрся о левую щёку. Мастер дневной смены подложил тонкую прокладку. На один запуск её хватило.
– Можно подточить щёку, – сказал Коля.
– Можно. Тогда следующий прижим сделают по той же неверной мере.
Я снял ползун, очистил направляющую и проверил её микрометром в трёх местах. Отклонение начиналось у второго крепёжного отверстия. Разница была небольшой, но под нагрузкой направляющая нагревалась и расширялась. Зазор между ней и ползуном исчезал, поэтому ползун тёрся о левую щёку и заедал.
Коля принёс ведомость партии. На складе лежало ещё пять таких направляющих.
– Все возвращать?
– Сначала проверить все пять. Если размер повторяется, возвращать партию и шаблон.
– Начальник будет ругаться.
– Утром. Сейчас его нет.
Мы проверили детали. Четыре имели то же отклонение, пятая оказалась годной. Я отметил номера мелом и положил брак отдельно. Коля заполнил возвратный лист, оставив пустой графу причины.
– Что писать?
– После второго крепёжного отверстия направляющая на четыре сотых миллиметра толще, чем указано в чертеже. Проверьте шаблон, по которому обрабатывали эту партию.
Коля перенёс формулировку в возвратный лист. Пока я устанавливал годную направляющую на стенд, он открыл нижний ящик и достал футляр с меркой Бурта.
– В институте её измерили и сфотографировали со всех сторон, – сказал он. – Если она потеряется, по этим данным можно сделать точную копию.
– Чертёж с размерами сохранить надо. Саму копию пока делать незачем.
– Почему?
Я открыл футляр. Стальная пластина лежала на промасленной ткани, медная риска темнела возле третьего деления.
– Две мерки могут немного различаться. Если пользоваться обеими, у мастерской появятся два исходных размера. Все копии должны сверяться с одним оригиналом, а он у нас есть.
Именно это имел в виду Бурт, когда отказался делать вторую мерку. Для него речь шла о точности работы. На Земле я услышал в его словах ещё один смысл. По документам Виктор Громов погиб, а внешне я стал другим человеком. Но память и прожитая жизнь остались со мной. Прежнее тело не требовалось, чтобы оставаться собой.
Коля кивнул и убрал футляр обратно в ящик.
Я закрыл футляр и убрал его обратно. Для направляющих у нас был микрометр, утверждённый шаблон и ведомость допуска. Чужая мерка не должна была становиться вторым земным эталоном. Она уже выполнила свою работу и пересекла расстояние, которое ни один прибор здесь не мог измерить.
Чайник отключился. Коля разлил воду по кружкам, пока я возвращал годную направляющую на стенд. Ползун прошёл полный ход без скрежета. Мы повторили цикл. Потом ещё раз, уже под нагрузкой.
Я записал температуру, число ходов и результат. Возвратный лист положил рядом, чтобы утром мастер не успел отправить остальные детали в сборку.
На первой странице нового журнала оставалась незаполненная строка. Я поставил дату, номер стенда и открыл графу «ответственный».
Рядом лежала закрытая коробка с меркой Бурта. Я взял перо и написал: Виктор Андреевич Громов.
Конец.

----------