Пролог. Мишель Будь я сатаной, я бы наверно горевал! Потому что каждая погибшая душа напомнила бы мне мое собственное падение, мое собственное отчаяние и составила бы новое препятствие между мной и небом! Помните, сам дьявол был некогда ангелом! Мария Корелли «Скорбь Сатаны»

Я делаю вид, что горюю, когда гроб моего мужа опускают в землю. Делаю вид, что мне реально плохо без него, что я не справляюсь. Слушаю то, что говорит то многочисленное количество людей, пришедших на его похороны. Им никогда не было до него дела, они называют себя его друзьями только из-за состояния, которое ему удалось сколотить.

Какой абсурд. Какая мерзость. Я не могу дождаться конца церемонии, чтобы убраться подальше от этого всего, напиться от счастья, что наконец-то свободна. Мне было семнадцать, когда мои родители посватали меня с этим ублюдком, а в двадцать один уже сыграли свадьбу, которую мы оба не хотели. Есть один существенный минус, когда рождаешься в богатой семье — твоя судьба уже предопределена и всем плевать насколько ты с ней не согласен.

Меня хватило на три года. Первый год шел более спокойно, а потом этот мертвый ублюдок начал издеваться надо мной. Сначала словесно, а после и физически. В течение двух лет я подвергалась физическому и моральному насилию, пока мне вдруг не подвернулся шанс уничтожить все это безумие.

Сначала я бы уверена, что сгорю вместе с ним в том пожаре, но мне удалось выбраться. Оказавшись на улице, я упала на землю и громко смеялась, не веря, что это действительно произошло. Смотря на наш горящий дом, я чувствовала себя как никогда свободной.

Бенджамин научил меня одной вещи. Притворству. Я отлично притворяюсь, могу запросто сделать плохой вид или хороший, могу обманывать, не моргнув и глазом. Может, именно так я и терпела все то безумие, в которое он превращал мою жизнь. Я бы хотела отправить следом за мужем своих отца и мать, потому что они никогда меня не слушали, не протягивали руку помощи, когда я так в ней нуждалась. Они были в выигрыше от этого брака.

Я ненавижу их.

Меня зовут Мишель. Мишель Баум, я родилась во Франции, а в Луисвилл переехала, когда мне было четырнадцать, с тех пор проживаю здесь. Сейчас мне двадцать четыре, я успела обрести свободу раньше, чем постарела. Теперь у меня появился реальный шанс на хорошую жизнь.

Никто не должен узнать, что я была причастна к пожару, унесшему жизнь одного из самых влиятельных людей в штате. Я не веду дневников, не имею друзей, не пишу заметки, короче, не переношу никуда то, что со мной произошло. Пожар был случайностью, это правда. Вот только шанс на спасение был безумно огромный, я просто не позволила Бенджамину им воспользоваться. В тот момент мне так надоела жизнь, что я даже была готова пожертвовать собой.

Возможно, то, что я выжила, знак от вселенной, что решение было правильным. Та ночь еще надолго отпечатается в моей голове, но я справлюсь.

Лжецы всегда выживают.

Глава первая. Оуэн

Два года назад

— Как тебя зовут? — задыхаясь, спрашивает она, когда я сильнее прижимаю ее к стене, целуя в шею.

В моих руках самая красивая девушка в мире. Я не знаю, сколько ей лет, как ее зовут, но это и неважно. Все, что мне нужно, это находиться с ней здесь и сейчас. От нее так прекрасно пахнет, клубникой и шоколадом, а разговаривает она с невероятным акцентом, по-моему, в ней есть что-то от француженки и это нереально заводит.

У нее такая нежная кожа и такие сладкие стоны, что, когда моих ушей касается еще один, я со рыком хватаю ее за бедра, поднимая над землей и оборачивая женские ноги вокруг своей талии. Девушка задыхается, крепко схватив меня за шею и, подняв мою голову, впивается в губы грубым поцелуем.

Она такая жадная. Мой член разрывается в брюках, а когда нежные пальцы пробираются под мой пуловер, не могу сдержать утробного стона. Когда в последний раз я настолько сильно хотел кого-то? Очень давно. Крайне давно. Последняя женщина, с которой я испытывал нечто подобное, моя бывшая жена. У нас была страсть в самом начале, я был зависим от ее тела, а потом… потом все пришло к разводу.

Сегодняшняя беседа с Лилит высосала из меня абсолютно все. Она на моей терапии уже два года, но каждый раз, когда мы снова поднимает тему изнасилования или вспоминаем прошлое, мне становится больно за нее. Это одна из причин, почему я стараюсь не сближаться со своими пациентами. Я доктор, мне нельзя пропускать их эмоции через себя, я должен быть мягок и чувственен, но не более того.

В прочем семья Дэвис-Уайт стала исключением. Кто бы мог подумать, что Хантер, Мэйсон, Роуз и Лилит станут для меня самыми близкими друзьями. Я видел всю ту жесть, которую они пережили и, наблюдая за тем, как эти четверо строят сейчас свое гнездышко, ощущаю неимоверную гордость.

А их дети — это вообще что-то с чем-то. Далия в восторге от меня, как и Киллиан. Каждый раз, когда я появляюсь в их доме, — о, да, эти четверо живут в огромном особняке вчетвером вместе со своими детьми, это странно, но не мне туда лезть, — малыши бегут меня встречать и подолгу не выпускают. Я никогда не сидел за их столом с пустыми руками, на одной у меня всегда дочь Хантера, а на другой сын Мэйсона. Эти дети невероятно красивые, у них только один минус, они постоянно дерутся друг с другом и не ладят. Хотя, это очень забавно.

— А разве это так важно? — стону я девушке в рот, оторвавшись всего на секунду.

Я не хочу говорить ей, кто я, как и не хочу знать, кто она. Мне нужно тело, не более того. В последнее время напряжения стало слишком много, а одиночество часто колит в сердце. Мне не хватает тепла, не хватает места, куда я могу возвращаться и ощущать себя, как дома. Не знаю, смогу ли построить когда-нибудь адекватные отношения, но мне точно хочется быть с кем-то каждую ночь, даже если это будут разные женщины.

Я популярен среди молодых, взрослых и, откровенно говоря, старых. Женский пол меня любит, потому что я умею вести себя, как джентльмен, когда это нужно. Я ежедневно работаю с людьми, лечу их страхи, сомнения и неуверенность, так что я априори не могу не знать, как обращаться с человеком, чтобы он тебя полюбил.

В последнее время у меня на работе завелось несколько довольно упорных фанаток. Я не сплю с коллегами, это правило номер один, но их оно не останавливает, они продолжают посещать мой кабинет, когда в нем никого нет, и флиртовать, иногда даже прикасаясь так, как не должен прикасаться человек к своему коллеге. В итоге меня это вывело из себя, и я надел на палец кольцо, давая понять, что занят. Спойлер: это не помогло, и я все еще под ударом.

— Ты прав, это даже интересней. Не думаешь, что нам стоит поехать к тебе? — шепчет она, опустив голову мне на плечо и оставляя мокрые поцелуи на моей шее, а после мягко прикусывает кожу, вырвав у меня тихий стон вперемешку со вздохом.

Мы не спали всю ночь. Приехав ко мне, мы даже не дошли до кровати, раздеваясь находу, падая на пол и трахаясь, как угорелые. Мой разум был затуманен от алкоголя и ее запаха. Вроде, она даже пыталась сбежать пару раз и говорила что-то типа «я больше не могу», но все сводилось к тому, что я снова был в ней по самое основание. Эта девушка была на каждой поверхности, которую только можно сыскать в моей квартире.

Это была лучшая ночь в моей жизни за последние… думаю, лет восемь точно прошло. Я до сих пор помню, как прижал ее к себе, когда мы закончили очередной раунд. Она уснула, либо потеряла сознание от переизбытка чувств. Ее дыхание было ровным и спокойным, она чувствовала себя в безопасности.

А днем, когда я проснулся, ее уже и след простыл. Ни номера, ни имени, ни возраста — ничего. Только запах клубники и шоколада. Помню, как сел посреди кровати, запустив руку в волосы, одеяло запуталось на бедрах, и я ни черта не понимал. Даже был слегка расстроен.

Я не из тех, кто верит в любовь с первого взгляда и во всю прочую муть, но эта женщина меня точно зацепила, а в том, что мы больше никогда не увидимся было что-то такое… мечтательное, может? Я точно улыбнулся от своих мыслей. Мое тело было расслабленно, я чувствовал долгожданное спокойствие и подумывал над тем, чтобы сходить в тот бар еще раз, в надежде встретить ее вновь.

— Оуэн, ты здесь? — машет перед моим лицом ладонью Мэйсон. — Джексон, какого хрена ты отключился?

Я моргаю, возвращаясь в реальность и откидываюсь на спинку кресла, проведя руками по лицу. Это плохо. Мне нельзя отвлекаться во время работы. Воспоминания о сексе лучше не сделают, если Уайт заметит выпирающий бугор на моих брюках, то точно больше здесь не появится.

— О чем мы говорили? — спрашиваю я, поддавшись вперед и облокотившись локтями на свой рабочий стол.

Он хочет спросить у меня, что случилось, я вижу это по его глазам. Но Мэйсон не станет этого делать. Этот парень никогда не лезет не в свое дело, даже если его разрывает от любопытства.

— О том, что Лилит сходит с ума и я с этим не справляюсь, — фыркает он, сложив руки на груди.

— Ты же как-то справился, когда она была беременна Киллианом, что сейчас не так?

Облизнув губы, Мэйсон быстро смотрит по сторонам, убеждаясь, что нас никто не слышит, хотя в кабинете только мы вдвоем, и наклоняется к моему лицу.

— Она как охотница за членами, я чувствую угрозу. Прошлая беременность проходила менее ярко, а сейчас она только и делает, что пытается трахнуть меня. Я не справляюсь, мужик, понимаешь? — шепчет он.

Я прикрываю глаза, призывая все силы, чтобы не убить его прямо здесь и сейчас.

— Мэйсон? — тихо зову я.

— Да, чувак?

Распахнув глаза, цежу сквозь зубы:

— Пошел вон отсюда.

Он хлопает по столу и со стоном вновь откидывается на спинку кресла.

— Ой, да брось, Джексон! Я заплатил за этот прием.

— Я не собираюсь слушать про сексуальные аппетиты твоей жены! Вон! Иди поплачься Хантеру, мне не до этого. Я на работе, придурок! — для пущего эффекта, тяну ногу под столом и бью его носком под колено.

Мэйсон недовольно морщится.

— Ладно, если серьезно, я реально переживаю. В один момент Лилит вся такая львица-тигрица, а в другой закрывается в нашей домашней библиотеке и плачет. Прошло почти четыре года с моментами изнасилования. Я боюсь, что ей никогда не станет легче.

— Ей уже становится легче. Она в порядке. Это нормально, что иногда она уходит в себя. Ей все еще снятся кошмары?

— Время от времени, — отвечает парень.

Я смотрю на него долго и пристально. Чем дольше я это делаю, тем отчетливее вижу усталость на его лице. Синяки под глазами, блеск пропал, он потухший и бледный, а еще, кажется, совсем исхудал.

— У вас все хорошо? Если не считать прошлого, — мягко спрашиваю я.

Мэйсон кивает.

— Все отлично, но вторая беременность дается ей тяжело. У нас будет еще один мальчик, — на его губах виднеется улыбка.

— Решили, как назовете?

На самом деле это не совсем то, что нам нужно обсуждать, но мне хочется помочь ему взбодриться. У меня никогда не было детей и беременной жены, поэтому не думаю, что до конца понимаю, каково это. Я бы хотел испытать нечто подобное, но у меня никогда не получится. Единственный ребенок, которого я могу себе позволить, это взятый из приюта.

Я бесплоден. К огромному сожалению. Это никак не изменить. Когда мы с моей бывшей женой узнали об этом, то сразу начали исправлять подобное недоразумением. Никакое лечение так и не смогло помочь и, признаюсь, я сдался. Это стало одной из причин, почему мы развелись. Она хотела полноценную семью, хотела много детей, своих детей. Я предлагал ЭКО, искал разные варианты, которые могли бы помочь нам выйти из этой ситуации, но Эмили отказывалась от всего.

По итогу мы развелись. Первые пару лет я чувствовал себя таким никчемным, от моей самооценки живого места не осталось. Мне понадобилось много времени, чтобы взять себя в руки, принять себя таким, какой я есть и жить дальше. Временами до сих пор бывает тяжело, но я справляюсь.

— Элиас, — пожимает плечами Мэйсон.

Махнув головой, я тянусь к листку для выписки назначений и от руки заполняю название анализов, после чего протягиваю его парню. Он смотрит на него, нахмурившись, и потом поднимает свой взгляд на меня.

— Зачем?

— Мне не нравится, как ты выглядишь. Какой-то бледный и осунувшийся. Сдай эти анализы и приходи ко мне, когда получишь результаты. Хочу посмотреть, что творится у тебя внутри и, если понадобится, выписать что-то.

Поднявшись, Уайт пожимает мне руку и, сложив лист, засовывает его в карман кардигана. Когда он поворачивается к двери, я останавливаю его. Взявшись за дверную ручку, он выжидающе смотрит на меня.

— Ты отлично справляешься, — говорю ему я.

Парень хмыкает.

— Спасибо, док.

Оставшись в кабинете один, я шумно выдыхаю и, сняв очки для зрения, смотрю в окно. Сегодня немного пасмурно и прохладно несмотря на то, что в Луисвилле наступил самый пик летнего сезона. Наблюдая за погодой, вспоминаю прошлую ночь. Мне хочется еще. Где сейчас эта девушка? Встретимся ли мы когда-нибудь еще? Луисвилл не маленький, но и не настолько большой, чтобы не пересечься.

Это неправильные мысли. Я не должен зацикливаться на сексе на одну ночь. Мы изначально условились, что не будет никаких имен и продолжения общения. Обычно, женщины, с которыми я сплю, оставляют свой номер на моей тумбочке, прежде чем уйти, или вовсе просыпаются рядом, желая получить от меня еще кусочек. Я не привык, что от меня уходят молча.

Интригует. Очень интригует. Издав тихом «хм», я опираюсь подбородком на руку и опускаю взгляд на свой телефон. Я не должен это делать. Точно не должен. Нельзя. Я должен подавить в себе это. Я так долго боролся со своей темной, неадекватной стороной и у меня наконец-то получилось избавиться от нее.

Нет и еще раз нет.

Положи телефон на место, Оуэн, сейчас же!

Но он уже в моих руках, и я быстро пишу Мэйсону сообщение.

Оуэн:Ты можешь достать мне нужную информацию о человеке? Для этого придется взломать кое-какие камеры в одном баре.

Ответ приходит моментально.

Мэйсон:Грешите, док. Ты же знаешь, что я бросил это дело.

Оуэн:А если я свожу тебя в самый дорогой бар Луисвилла и напою? Все за мой счет. В не ограниченных количествах. Ты даже можешь взять с собой этого бешеного японца.

Ответ не приходит очень долго, и я уже думаю, что Мэйсон кинул меня. Оно и к лучшему, мне не стоит этим заниматься. Черт возьми, мне уже четвертый десяток, пора браться за ум. Я же не пацан какой-нибудь.

Мэйсон:Название бара.

Я попал. Сам того не осознавая, пишу ему название, в котором встретил ту сладкую француженку. Парень пишет, что к вечеру все будет готово и задает вопросы, на которые я отвечаю быстро, с оглушающим волнением. Это добром не кончится.

Я просто узнаю ее имя и все. Имя, возраст, может, немного почитаю, чем она занимается по жизни. Я не собираюсь снова искать с ней встречи. Все нормально, это просто небольшое любопытство.

Как бы я ни утверждал себе это, внутри поднимается что-то хищное, то, что я не испытывал крайне давно. Самое паршивое, что мне это нравится. Я чувствую себя живым в этот момент.

Все оставшееся время я будто сам не свой. Мне не терпится дождаться вечера и получить ее имя. Понятия не имею, что буду с ним делать, просто рассчитываю, что, узнав, с кем спал, мне станет немного легче. Она интересная и секс с ней был просто невероятным. Мне нравятся необузданные женщины.

Уронив голову на руки, еще раз повторяю себе, что не должен переступать черту, что это слишком опасно.

Вот только какая-то часть меня понимает, что сколько бы раз я себе это ни говорил, остановиться не смогу.

Такова темная сторона Оуэна Джексона. Я могу ее заглушить, но избавиться — никогда.

Глава вторая. Оуэн

Настоящее время

Пора это прекращать. Два года занимаюсь непонятно чем и никак не могу остановиться. Я искренне думал, что мне будет достаточно узнать о ней побольше, чтобы отпустить, но нет. С каждой новой информацией о Мишель Баум, я становился все зависимее, пока не дошел до того, что наблюдаю за ней издалека. Я всегда знаю, где она, с кем она и чем занимается, и этому просто нет конца. Ну и жуть.

Она похоронила собственного мужа, сгоревшего заживо в их уютном гнездышке, и это довольно любопытно. Судя по тому, что нарыл об их семейке, там конкретный темный лес и мне не терпится узнать больше.

Я бы мог подойти к ней прямо сейчас, сделать вид, что наша встреча полностью случайная, проявить радость, но вместо этого продолжаю сидеть на месте, не двигаюсь. Еще не время. Не знаю, наступит ли оно. Два года я порываюсь подойти, однако меня что-то тормозит. Мишель любопытная персона и я не до конца понимаю, что с ней делать.

Поправив козырек кепки, делаю глоток уже остывшего кофе, смотря на нее незаметно. Она часто приходит сюда, это одна из ее любимых кофеен. А еще она любит дынный латте с двойным добавлением сиропа. Кажется, эта девушка та еще сладкоежка.

Больше всего меня смущает тот факт, что мы переспали, когда Бенджамин Баум был еще жив. Насколько у них были плохие отношения, раз она ему изменяла? Этой информации нигде нет. Мне хочется узнать все подробности. Она не выглядит скорбящей, что наталкивает на мысль, будто Мишель вовсе не расстроена из-за гибели собственного мужа.

Ей необходимо попасть ко мне на прием, и я сделаю для этого все необходимое. Нам нужно встретиться, нужно сблизиться. Черт, думаю, я хочу ее. Так сильно хочу. Женщины, с которыми я был после Мишель, не вызвали во мне ни единой эмоции. Они пресные, не вкусные, как будто ешь переваренную куриную грудку, давишься ею.

Я облизываю губы и, пока не стало слишком поздно и не сделал что-то глупое, поднимаюсь со своего места, бросая деньги за кофе на стол и в спешке покидая здание, посмотрев последний раз на девушку. Она очень молода, слишком молода, чтобы я мог интересоваться ею. Совсем недавно ей исполнилось двадцать пять. Мне под сорок, хоть и выгляжу я очень молодо, незнакомцы едва дают мне тридцать лет. Да, мне определенно нельзя с ней быть.

Черт, я сам запутался в своих мыслях. В одну минуту я говорю, что затащу ее к себе на прием под любым предлогом, а в следующую убеждаю себя, что мне нельзя приближаться к ней. Примерно так и проходят последние два года.

Лилит:Где ты есть?

Посмотрев на время, я грязно ругаюсь и почти бегом несусь к своей машине. Я должен был быть у Ростлиф-теперь-Уайт еще полчаса назад, но слишком засиделся. Мы закончили терапию совсем недавно, Лилит стала как никогда сильной и практически избавилась от всех страхов, что преследовали ее после изнасилования. Я очень горжусь ею, она одна из самых сильных моих пациентов, а ее дети просто нечто. Киллиан, конечно, тот еще бунтарь, но Элиас самое милое создание, которое я только видел. Будучи полной копией матери, он перенял лишь ее внешность, в то время как его характер практически ангельский. Боже, клянусь, я люблю этого ребенка так, словно он мой собственный.

Быстро ответив, что буду у нее где-то через минут двадцать, бросаю мобильник на пассажирское сиденье и выезжаю с парковки. Мои мысли как всегда стремительно возвращаются к Мишель. Она такая красивая и реально имеет французские корни. Я вспоминаю, насколько гладкие ее волосы, какие доверчивые глаза, помню маленькую татуировку под бедром, которую облизывал в ту ночь несколько раз. Несмотря на свой ангельский вид, внутри нее живет настоящая дьяволица. Кажется, за эти два года ее волосы стали еще длиннее, практически касаясь поясницы. Они такие густые и прямые, что я схожу с ума от желания еще раз запустить в них пальцы. Чертовщина. Мне точно конец.

— Лилит, — кричу я спустя некоторое время, оказавшись внутри их дома.

Топот трех пар ног разносится по всей гостиной, приближаясь к прихожей, где я встал, как вкопанный. Первым на меня налетает Киллиан, обнимая за ноги, следом проносится Далия, сбивая пацана с ног и отпихивая в сторону, а где-то позади на неуверенных ножках плетется недавно научившийся ходить Элиас, и я оказываюсь окружен детьми.

— Дядя Оуэн, — радостно вопит Далия, а следом за ней и Киллиан.

Я глажу девчонку по голове и провожу большим пальцем по длинному шраму под глазом мальчика. Год назад он покалечил себя так сильно, что пришлось зашивать рану. Я был в этот момент у них дома и до сих пор помню, как мальчонка стоически терпел боль, бесшумно плача, пока мы везли его в больницу.

Меня немного беспокоит, что он, в отличии от других детей его возраста, слабо выражает собственные эмоции. Мне кажется, Киллиан растет относительно закрытым парнем, и я никак понять не могу с чем это связано, потому что семья у него одна из лучших, показывает ему, что не стоит бояться собственных эмоций.

Я стараюсь много разговаривать с ним, помогать ему быть более открытым, но пока неуверен, что это помогает, изменений я не вижу. Может быть, когда он станет немного старше, то все изменится, может это именно его детская модель поведения и на самом деле все не так плохо.

Подняв мелкого Элиаса и посадив на одну руку, а Далию на вторую, я скидываю обувь и прохожу внутрь, где мне на встречу уже идет Лилит с Роуз.

— Где парни? — уточняю я, спрашивая про Хантера и Мэйсона.

— Они с Блэком, — отвечает Лилит, забирая из моих рук Элиаса.

Тот недовольно хныкает, но послушно обнимает ее за шею, положив голову на плечо матери. Мое сердце разрывается при виде этого ребенка. Нельзя бы таким ангелом. Он такой хороший, что мне хочется оставить его себе. Слишком милый, чтобы быть реальным.

— Спасибо, что приехал, — обнимает меня Роуз и я обнимаю ее в ответ, освободившейся рукой, пока Далия перебирает мои волосы между пальцами.

Не знаю откуда, но у этой малышки потребность постоянно дергать всех за волосы. Стоит ей оказаться на чьих-либо руках, как девчонка сразу же запускает свою маленькую пятерню в волосы и начинает елозить ими, а когда она засыпает, то крепко сжимает их в своей ладошке. Это было бы мило, если бы не было так больно. Если вы думаете, что хватка детей слабая, то просто дайте им во время сна копну своих волос, чтобы убедиться в обратном.

— Мы ненадолго. Постараемся закончить за час и вернуться, ладно? — просит Лилит.

Мы договорились, что я помогу их мужьям посидеть с детьми, так как у меня сегодня выходной, но, судя по всему, мне придется справляться с тремя пузатыми самостоятельно.

— Все в порядке. Они уже спали?

— Нет. Бутылочка с кашей для Элиаса в холодильнике, погрей ее немного в микроволновке. Если не затруднит, попробуй их уложить, ладно? — Лилит поворачивается к детям. — Чтобы слушались дядю Оуэна, всем ясно? Если будете вести себя хорошо и ляжете спать, я куплю каждому по мороженому.

— Да, мама, — кричат дети хором и я вскидываю брови. Далия называет Лилит мамой? Хотя, чему тут удивляться, они живут все бок о бок с момента рождения этих детей.

Когда мы остаемся втроем, я грею кашу, беру две упаковки маленького сока и, собрав детвору в кучу, несу всех в спальню. Прошло уже достаточно времени с тех пор, как я появился в их семьях, но до сих пор не могу полностью привыкнуть к тому, как сильно сблизился с ними. Если честно, я не могу представить себе жизнь без этих людей рядом. Хантер до сих пор терпеть меня не может, хотя, мне начинает казаться, что он притворяется. Мы оба знаем, что он доверяет мне Далию и Роуз, как самому себе. Знает, что я за этих девочек горой и никогда не позволю их обидеть. Тоже самое касается и Лилит с ее детьми.

Иногда, совсем редко, я чувствую что-то такое, из-за чего сильно расстраиваюсь. Мне хочется быть частью всего этого. Не в том плане, в каком я являюсь ею сейчас. Мне бы хотелось приезжать к ним на барбекю каждую субботу вместе с собственной женой и ребенком. Я бы хотел видеть, как наши дети играют на заднем дворе, как ко мне подбегает малыш со словами «папа».

Никаких слов не будет достаточно, чтобы описать, как это тяжело. Знать, что ты поломанный, вспоминать, что это стало одной из причин, почему тебя оставила любимая женщина. Хуже всего то, что раньше я винил себя в том, что бесплоден, считал, что это моя вины и ничья больше. Я не хотел принимать себя вот таким. Забавно, не правда ли? Психотерапевт, которому нужна помощь.

Я могу освободить вас от моральных невзгод, довести до того, что вы ощутите долгожданную свободу и почувствуете настоящее счастья, а себе помочь я не в силах. Пытался ли я? Конечно. Вот только все зря. Мне кажется, это база в сфере подобного обслуживания. Мы умеем делать лучше другим, в то время как себе не способны.

Тяжело вздохнув, я смотрю на детей, лежащих от меня по обе стороны и уснувших сладким сном. Далия спрятала нос у меня на боку и тихо сопит, видя сладкие грезы. Киллиан уснул под другой моей рукой, пока Элиас затерялся в моих ногах, обнимая их двумя маленькими ручками.

Такие безмятежные и спокойные, чувствующие себя в безопасности. Я прикрываю глаза, желая уснуть вместе с ними, но у меня не получается, потому что в мысли врываются очередные образы Мишель. Она всегда так хорошо выглядит. Чаще всего я вижу ее в брючных костюмах и совсем редко в обычной повседневной одежде.

Она выглядит элегантной и желанной. В какое бы заведение она ни заходила, всегда выглядит как самый желанный десерт на банкетном столе. Мужчины обращают на нее внимание, вот только она этого не замечает. Кажется, ей совсем нет дела до мужского пола. Если бы я не наблюдал за ней так пристально, то сказал бы, что она скорбит и не хочет никого подпускать.

Вот только ничего подобного. Никакой скорби, никакого горя на ее лице. Она словно птица, вылетевшая из ненавистной клетки. Мне так это нравится. Ее вид будоражит меня, заставляет хотеть большего.

Бывает, я позволяю себе представить, что мы вместе, что она полностью моя и ничья больше. Эти мысли так хороши, но все портится в тот момент, когда я слышу в голове ее «я хочу от тебя детей». Картинки размазываются, реальность больно бьет по сердцу.

Хочет ли она детей в действительности? Планировали ли они беременность с Бенджамином? И почему мои зубы скрепят, стоит представить себе это? Я ненормален, вернулся к тому состоянию, из которого так упорно вылезал. Ненавижу быть таким. Ненавижу теряться в себе, путаться. Ненавижу, когда не знаю, какой шаг сделать дальше.

Я позволяю себе вновь подумать о том, как она приходит ко мне на прием. Как садится напротив меня, на расстоянии вытянутой руки. Как я провожу с ней сеанс, смотрю на нее, слушаю ее голос, может, она даже плачет. Мне нравится это. Я, правда, мог бы подойти к ней в кафе, заговорить, но почему-то стать ее доктором кажется мне куда более привлекательным. Наверное, я просто уверен, что если завяжу с ней разговор в неформальной обстановке, то она просто-напросто сольется.

Ей нужна психологическая помощь, я изучил достаточно информации о Мишель Баум, чтобы утверждать это. Осталось только понять, как привести все к тому, что именно я стану ее лечащим врачом. У меня довольно большая популярность среди психотерапевтов Луисвилла, ко мне слетаются многие знаменитости, кто-то даже готов неделями стоять в очереди, чтобы попасть ко мне на прием. Может, она даже слышала обо мне. Мишель точно не знала с кем спит, когда мы встретились в том баре два года назад, но сейчас… сейчас могло многое измениться, особенно после смерти ее мужа.

В моей голове полный хаос и, думаю, по моим мыслям это заметно. Полная каша. Я действую нелогично, потому что не понимаю сам себя. Должен признать, это первый такой случай. Помню, как общался с Лилит о подобном, тогда я заверил ее, что знаю, чего хочу, что в мыслях у меня всегда порядок. Так оно и есть, пока ты не встречаешь человека, который переворачивает твой мир с ног на голову.

Я влюблен в Мишель Баум. То, что было просто сексом, стало чем-то большим. Меня держит моя неспособность дать ей полноценное будущее, но я начинаю терять терпение. Мой план не продуман, он просто есть. Все может не получиться. Возможно, подойти к ней где-нибудь, будет единственным решением.

Мне нужно собрать весь хаос воедино и хорошенько продумать. Внедрить себя в жизнь Мишель. Ненавязчиво и осторожно.

Кто знает, может быть, мне пора обратиться к Джеку Уисвиллу. К человеку, который связан практически с каждым богачом Луисвилла, и семейство Баум не исключение.

Глава третья. Мишель

Здесь слишком людно. Я ненавижу это. Почему я вообще должна заниматься чем-то подобным? После смерти Бенджамина я стала вдовой и не думаю, что обязана посещать эти никчемные благотворительные сходки. До сего момента я даже и не задумывалась о том, как, оказывается, ненавижу богачей. Почти все такие… лицемерные. Просто мерзость.

Стоя в углу, я делаю глоток со своего бокала. Языка касается кислый привкус. Фу, не вкусно. Дорогие напитки всегда казались мне отвратительными на вкус, не знаю, что в них находят богатенькие снобы.

Банкетный зал пестрит разноцветными платьями, ушей касается искусственный смех, женщины прикрывают свой рот ладошками, а мужчины учтиво держат свои руки за спиной, либо крепко обхватывают пальцами собственные бокалы.

Моя мать стоит в нескольких шагах от меня, болтая с матерью Бенджамина. Та до сих пор не может найти себе место. Прошло полгода с похорон, но она до сих пор скорбит. Я понимаю ее, Бенджамин был единственным ребенком, но даже ее бесконечные слезы не вызывают во мне какое-либо сожаления. Она прекрасно знает, какой урод из него вырос и тоже не пыталась сделать с этим хоть что-то.

Я поспешно отворачиваюсь от них, начиная чувствовать поднимающуюся по венам ярость. У меня никогда не получится простить их, я получила слишком много незаслуженной боли просто из-за того, что обе стороны хотели больше денег. Брак по расчету — худшее, что есть в жизни богатых. Очень мало людей, которые женятся или выходят замуж при таком раскладе, и действительно влюбляются друг в друга. Жаль, что я не стала еще одним исключением, что мы с Бенджамином не полюбили друг друга. Я бы хотела историю, как в сказке. Хотела бы любви, детей, чудесного будущего для себя. Увы, не повезло.

Покойся с миром, кретин.

Я допиваю остатки шампанского и меняю бокал на полный, когда мимо проходит официант, перехватив еще одного, беру с подноса маленькую тарталетку и быстро проглатываю ее, после чего морщусь. На вкус как пластик.

Ослепленная ненавистью ко всему миру, не сразу замечаю подошедшего ко мне мужчину. Он протягивает в мою сторону руку, обернутую в черную тонкую перчатку, и чокается с моим бокалом, сделав после глоток из своего.

— Прекрасно выглядите, миссис Баум, это серебристое платье невероятно подходит вам, — говорит он комплимент.

Передо мной никто иной, как Джек Уисвилл, любимый мэр нашего города. Я, как и другие, хорошо отношусь к нему. Джек всегда был хорошим человеком, который действительно озабочен тем, чтобы сделать наш город лучше. Его все любят. А еще он невероятно классный мужчина, ни для кого не секрет, как сильно он любил и любит по сей день свою красавицу жену Мэрилайн Уисвилл. Жаль, что она погибла. Мне неизвестны все тонкости случившегося, в тот момент, когда ее не стало, Джек только начинал свою карьеру, но за все время он ни разу не попадал в какой-либо скандал. Вот как должен выглядеть по-настоящему хороший мужчина. Принц из сказки, жаль, что староват для меня.

— Спасибо, ваш костюм не менее невероятен, — слегка улыбнувшись, говорю в ответ.

Я всегда любила мужчин постарше. Мне они кажутся более опытными, терпеливыми и сдержанными. Бенджамин был моим ровесником и его поведение лишь убедило во мне неспособность молодых ребят вести себя, как настоящие мужчины. Конечно, есть исключения, не спорю, но как и все хорошее, это тоже обходит меня стороной.

Помню пару лет назад, когда мой муж только начал поднимать на меня руку, но еще не оставлял следов своих избиений на моей коже, я разозлилась. Мне было больно, я была так молода, — моложе, чем сейчас, — и не могла смириться, что именно так выглядит моя жизнь. Я изменила Бенджамину с каким-то мужчиной в первом попавшимся баре. Более того, я осталась у него на всю ночь и, когда незаметно покинула его квартиру, почувствовала такую легкость. До тех пор, пока не вернулась домой. То был первый раз, когда я попала в больницу от кулаков мужчины, который клялся перед Богом, что будет меня оберегать, что будет рядом и в горе, и в радости. Что ж, добавлять в мою жизнь горя и оставаться в этом время рядом у него действительно получалось.

— Сожалею о вашей утрате, — вырывает меня из мыслей Джек. — Как вы справляетесь?

Я стараюсь принять более грустное выражение лица после его слов, однако не думаю, что у меня получается. Если бы люди в этом зале достали свои головы из своих задниц, то заметили бы, что я не выгляжу, как женщина, потерявшая в пожаре любимого мужчину. Джек хоть и хороший мужчина, но явно тоже этого не замечает. Видимо, это общая черта всех богачей, в независимости оттого, хороший ты человек или плохой.

— У меня нет выбора, кроме как справляться, — нахожу ответ я и, мягко улыбнувшись мэру, прислоняю бокал к губам, делая медленный глоток. — Город процветает, вы действительно хорошо стараетесь.

Теперь улыбается Уисвилл и, немного засмущавшись, опускает взгляд.

— Жаль, что скоро я буду вынужден покинуть пост, — отвечает он.

Это всем известная правда. Джек стареет, его волосы полностью приняли серебристый оттенок, на лице появилось больше морщин и он выглядит очень уставшим. Представляю, как много сил у него высасывает управление нашим городом.

— В этом есть и свои плюсы, — пытаюсь поддержать его я, — вы наконец-то сможете больше времени проводить со своей прелестной внучкой.

О том, что Роуз Уисвилл, единственная и неповторимая дочь мэра, росшая, как принцесса, родила, знает каждый. И не просто родила. Отцом Далии стал никто иной, как Хантер Куросаки-Дэвис, внук ублюдка Аритомо Куросаки, который, насколько я знаю, умер полтора года назад прямо в тюрьме. Дело о деяниях просочилось в СМИ, а я, будучи живя среди богатеньких ублюдков, знала обо всех изменениях в высшем классе пищевой цепи. Мне было это не интересно, но в какой-то момент это стало одной из самых обсуждаемых тем.

Кто-то ненавидит Хантера, считая, что тот помогал своему деду, а кто-то защищает и призывает не спешить с выводами, ведь не вся история смогла просочиться к журналистам. Я не нахожусь ни в одной из этих сторон. Мне, мягко говоря, плевать.

— Что ж, тут я не посмею поспорить, — кивает Джек, — это действительно большой и, пожалуй, самый важный плюс. Миссис Баум, позвольте задать вам вопрос?

— Позволяю. — Хотя это не значит, что буду отвечать на него. В последнее время, когда мне говорят подобное, то все сводится к тому, что задают вопрос о моем бывшем муже, а меня это раздражает.

— Вы выглядите немного уставшей и побледневшей. Простите, если ошибусь, но не думаете ли вы, что вам стоит обратиться за квалифицированной помощью? Не сочтите за грубость, но, когда погибла моя жена, я был сам не свой и как никто другой знаю, что иногда необходима помощь извне.

Я выгляжу уставшей и побледневшей? Он серьезно? Я нахожусь сейчас на пике своей лучшей формы. Видел бы он меня в первые месяцы, когда Бенджамин начал бить меня, вот когда мне действительно нужна была помощь.

Понятия не имею, что ему ответить.

— Спасибо за беспокойство, мистер Уисвилл, но я справлялась с этим самостоятельно полгода и, думаю, способна продолжать в том же духе.

— Несомненно, — соглашается он, протягивая мне картонную бумажку, — и все же, если вдруг вы ощутите, что теряетесь или у вас перестанет хватать сил, свяжитесь со мной. Это психотерапевт моей семьи и семьи моих друзей. Не подумайте, что я настаиваю, ведь это просто бумажка и вы можете выбросить ее прямо сейчас, если сочтете мои действия непозволительной наглостью.

Я принимаю с его рук протянутую визитку, выполненную в золотисто-синем цвете.

«Оуэн Джексон» написано на ней. Чуть ниже расположен рабочий номер, а сбоку его квалификация.

— Это довольно популярный доктор. Если вам станет интересно, вы можете ознакомиться с ним в интернете, изучить отзывы и дела, с которыми он справлялся. Еще раз извините, однако я просто не мог не сделать этого. Пережив нечто подобное, я не в состоянии держаться в стороне, понимаете? И еще раз напомню, что не настаиваю воспользоваться этой визиткой. Если все же решите, свяжитесь со мной по почте, которую я указал на обратной стороне, и я помогу устроить пробный прием бесплатно.

Я стараюсь не хмуриться, чтобы не показаться грубой. Не могу взять в толк, зачем он так из кожи вон лезет, чтобы мне помочь. Когда Мэрилайн умерла, был ли кто-то рядом с ним? Или он проходил через эту мясорубку самостоятельно и теперь считает, что должен помогать всем, пережившим подобную ситуацию?

— Спасибо? — неуверенно говорю я, убирая визитку в маленький клатч, висящий на моей талии. — Это очень любезно с вашей стороны, я обязательно изучу информацию.

Кажется, Джек крайне рад это слышать. На его лице снова появляется широкая улыбку и, еще раз чокнувшись с моим бокалом, он делает небольшой глоток.

— Не стоит благодарностей, я не сделал ничего сверхъестественного. Вы так молоды, миссис Баум, у вас впереди огромное будущее, поэтому, надеюсь, вы не станете впадать в уныние.

Если бы он только знал, что я понятия не имею, что делать со своей жизнью. Мне осталось некоторое наследство после смерти Бенджамина и все, чем я занимаюсь последние полгода, это бездумно трачу его. Считаю, что заслужила пользоваться его деньгами, после всего, через что он заставил меня пройти.

А еще я много пью. То есть намного больше, чем положено пить человеку, который не страдает алкоголизмом. Или я уже страдаю им? Мне без разницы, я настолько терпеть не могу свою жизнь, что не задумываюсь о здоровье. Это неправильно. В тот момент, когда мой муж сгорел заживо в нашем доме, я громко смеялась, счастливая от обретенной свободы. Я думала, что буду много путешествовать и наконец-то по-настоящему наслаждаться жизнь. Первый месяц, пока никто не видел и не задавал вопросов, я действительно занималась этим, а потом мне наскучило и большую часть времени я сижу в квартире, которую купила себе в центре Луисвилла.

Мать терпеть не может мой образ жизни. Мы много ругались за последние месяцы, пока я не сказала ей валить к черту и оставить в покое скорбящую женщину. Ага, скорбящую, конечно. Я какая угодно, но уж точно не скорбящая.

— Пока у нас есть такие люди, как вы, никакого уныния точно не будет. Спасибо за поддержку, мистер Уисвилл.

Отсалютовав мне бокалом, он уходит пообщаться с мужчинами в другом углу бара. Я еще долго наблюдаю за ним, не в силах до конца понять его действия. Может, мне жаль его? Сколько лет прошло с момента гибели миссис Уисвилл? Уже и не сосчитать. Но он до сих пор выглядит разбитым и подавленным. Это грустно. Грустно, когда ты теряешь кого-то очень близкого и больше никогда не сможешь восполнить потерю. Не думаю, что хочу знать, каково это.

Допив очередной бокал, решаю остановиться и, еще раз осмотрев большой банкетный зал, направляюсь к выходу. На улице свежо и тепло, несколько курящих людей собрались вокруг фонтана, среди них есть и женщины, и мужчины. Никто не обращает на меня внимание, когда я прохожу мимо. Я иду в глубь, туда, где никого нет. У меня нет никакого желания вновь разговаривать с кем-то. Я хочу одиночества, к которому успела привыкнуть.

В какой момент я могу уйти, чтобы потом не выслушивать от родителей, что в очередной раз опозорила их? Они не любят, когда я покидаю подобные вечера слишком быстро. Раньше меня удерживал Бенджамин, но теперь никто не может обуздать меня, поэтому я решаю, что, немного прогулявшись, свалю отсюда, вызвав себе такси.

Мне стоит подумать, что делать дальше. Может, уехать из Луисвилла? Оставить все и всех здесь, а самой поселиться где-нибудь за городом? Мне ведь даже не нужно работать всю оставшуюся жизнь, я могу позволить себе делать, что угодно. Так зачем мне этот город?

Тут еще и наши с Бенджамином родители живут. Переезд будет значить, что мне больше не нужно беспокоиться о встречах и ужинах с ними, что не придется беситься каждый раз, когда мать зовет меня к себе и говорит, что приехать надо срочно. Оставшись одна, подальше от всех, может, я смогу наконец-то почувствовать ту свободу, к которой так усердно стремилась?

Присев на небольшую лавочку, закидываю ногу на ногу и, достав визитку, рассматриваю ее в тусклом свете уличного фонаря. Оуэн Джексон. Может, действительно сходить к нему? Поговорить о свободе, алкоголе и моем нежелании делать что-либо со своей жизнь? Я не верю во всю эту муть с помощью от психотерапевтов, психологов или психиатров, но мне любопытно, что он скажет. Почему бы не развлечь себя этим?

Я следом достаю телефон и вбиваю его имя в интернет. Первой мне попадается вкладка с сайтом, где указаны все лучшие психотерапевты Луисвилла. Открыв ее, пролистываю вниз, в поисках имени на моей визитке и, когда дохожу до нее, подскакиваю на ноги. Мои глаза расширяются, а дыхание сбивается. Какого черта? Этот же тот мужчина, с которым я переспала. С которым, смею сказать, у меня был лучший секс-марафон в моей жалкой жизни. Это тот самый сексуальный зверь. Вот же блин.

Я начинаю ходить из стороны в сторону, не отрывая взгляда от телефона. На сайте указан его возраст и стаж и, когда вижу, сколько ему лет, мои глаза вовсе становятся похожи на два больших блюдца. Поток ругательств вырывается из моего рта, и я отказываюсь верить, что трахнулась с кем-то настолько взрослым. Иисусе, как хорошо, что к тому моменту, как мы переспали, мне уже был двадцать один год, иначе, клянусь, я бы прямо сейчас упала замертво.

Упав обратно на лавочку, мои дрожащие пальцы быстро листают остальные сайты и вкладку с картинками, где я смотрю на разные фото Оуэна, которые любезно предоставил мне интернет. У него есть страница в сети и, открыв ее, смотрю на свежие изображения. Вот он в рабочем халате, а вот он в майке в тренажерном зале. Господи помилуй, как же этот мужчина красивая. Мой рот пересыхает, внутри появляется жажда, но вода не то, что я сейчас хочу.

Признаюсь, за последние два года я часто вспоминала о нем. Иногда мы встречаем абсолютно незабываемых людей и вот Оуэн как раз один из таких. Помимо того, что у него потрясающая внешность и того, что он выглядит на много лет моложе собственного возраста, этот мужчина еще и умеет обращаться с женщинами. Пусть у нас и был секс без обязательств на одну ночь, но он относился ко мне, как к королеве, поклонялся моему телу, не оставляя без внимания ни единую частичку. Бенджамин делал обратное, именно поэтому забота Оуэна обо мне отпечаталась настолько сильно. Я до сих пор хочу испытать нечто подобное еще раз, но с тех пор никого подходящего не находила.

Откинувшись на спинку лавочки, поднимаю руку с визиткой и поворачиваю ее, испепеляя взглядом почту Джека Уисвилла. Можно было бы подойти к нему сейчас и попросить записать меня на прием, но вместо этого, я открываю почту на телефоне и долго смотрю на созданное для письма окно.

Давай же, Миша! Ты так долго жаждала свободы и вот она наконец-то перед тобой. Делай, что хочется и не думай о последствиях. Ты это заслужила. Заслужила побыть молодой и беззаботной, черт тебя подери!

Кивнув себе в знак поддержки, я быстро печатаю сообщение и отправляю его на почту Джека, ни дав себе ни единого шанса подумать.

Вот так, детка. Ты была с этим мужчиной и тебе понравилось. Ему, кажется, тоже, даже очень. Почему бы не развлечься еще раз?

Ну, если, конечно, он захочет.

Глава четвертая. Мишель

Он смотрит на меня. Слишком пристально. Не думаю, что доктор должен смотреть так на своего пациента. В его оправдание могу сказать, что это вполне заслуженный взгляд. Как смотреть на меня по-другому, когда мы оба помним, какое прошлое нас связывает?

По-моему, Оуэн стал еще более красивым, чем два года назад. Может, ему стоит напомнить, что люди стареют, а не, наоборот, становятся краше с каждым годом? От кого ему вообще досталась такая невероятная внешность?

Мы так и будем играть в молчанку? Я понятия не имею, что говорить и с чего начать. Возможно, стоило протрезветь, прежде чем просить Джека записать меня на прием, эти несколько бокалов шампанского явно ударили мне в голову.

— Значит, Оуэн Джексон, — тихо говорю я, рассматривая свой новый маникюр.

— Значит, Мишель Баум, — произносит он в ответ.

Мы пересекаемся взглядами, но я не могу смотреть на него слишком долго. Мне почему-то чертовски неловко. Это странно, потому что он видел меня абсолютно голой, и не просто обнаженной, а во всех мыслимых и немыслимых позах. Нужно взять себя в руки, у меня нет ни одной причины для смущения.

Перед Оуэном лежит мое личное дело, которое он уже просмотрел, и мне безумно хочется узнать, что он думает по поводу нашей разницы в возрасте, обратил ли он вообще на нее внимание.

Я смотрю на виднеющееся из-за халата поло, красиво обтягивающее его грудные мышцы и открывая вид на сильную шею. Мужчина гладко выбрит, а эти очки для зрения просто невероятные. Нет, нет и нет. Быть таким сексуальным точно незаконно. Я больше сюда не приду. Это было ошибкой.

Вдруг Оуэн поднимается со своего места и, обойдя стол, садится на кресло напротив меня. Он так близко, что наши колени соприкасаются. Я чувствую потрясающий запах его парфюма, ощущаю тепло, исходящее от его огромного тела. Мне хочется прижаться к нему, уткнуться в его шею, пока в голове полный беспорядок, состоящий из картинок нашей ночи. Мои бедра сжимаются от воспоминаний, как этот мужчина поклонялся моему телу, и я бесспорно хочу еще.

Интересно, как он отреагирует, если я вдруг поднимусь прямо сейчас и сяду ему на колени? Если начну целовать и, может, раздевать? Займемся ли мы сексом на его рабочем столе? Черт, надо успокоиться. Я безумна, но не настолько. Нужно вести себя, как цивильный человек.

— Миссис Баум, — зовет меня Оуэн и я поднимаю голову. — Я чувствую, что вам некомфортно. Позвольте сказать, что, несмотря на то, какое прошлое нас связывает, сейчас вы в первую очередь мой пациент, и я не хочу, чтобы вы были смущены.

Это… странно. Я о том, что он обращается ко мне так формально. Мои брови хмурятся, и я не понимаю, как на это реагировать. Облизываю пересохшие губы, замечая, как взгляд доктора быстро опускается на мой язык и, вроде бы, он даже тяжело сглатывает, но я слишком возбуждена от его присутствия и могу воспринимать желанное за действительное.

— Я… — слова не идут, и я прочищаю горло, — я здесь, потому что запуталась. Запуталась в себе. Вы знаете, что полгода назад я похоронила своего мужа и… мне кажется, с тех пор я перестала понимать, чего хочу.

Смерть Бенджамина тут вообще не причем, мои желания и мечты не зависят оттого, жив этот ублюдок или нет. Но я не доверяю Оуэну, то есть, не доверяю настолько, чтобы раскрыть всю правду. Хотя мне бы хотелось этого, очень. Думаю, в какой-то мере я жажду хотя бы одного человека, перед которым мне не нужно будет играть роль, и которому я могу рассказать про себя настоящую, не скрывая ужасы своей жизни.

Оуэн откидывается на спинку кресла и закидывает ногу на ногу, положив руки на колено. Он слегка нахмурен и, смотря в его лицо, никак не могу понять, какие мысли сейчас вертятся в его голове.

— Ваша запутанность как-то проявляется? — наконец-то спрашивает он.

Я ерзаю. Не могу не ерзать. Мне хочется сбежать отсюда, остаться здесь и подсесть еще ближе к этому мужчине, и все это одновременно.

— Мне кажется, я пью в одиночестве слишком часто и много. А еще, часто страдаю от нежеланного безделья. Мне ничего не хочется. Знаете, доктор Джексон, когда мой муж погиб, я хотела много путешествовать, у меня было так много планов и желаний, но в итоге все сошло на нет и я попала в какую-то петлю. Это… скорбь?

Фу, какое отвратительное слово. Скорбь. Как хорошо, что мне не приходится испытывать это.

Просто продолжай лгать, Миша. Это ложь во благо. Для твоего блага.

— Каждый из нас переживает горе по-своему. Вы знали, что некоторые даже смеются, когда теряют кого-то из близких людей? А кто-то и вовсе начинает жестко шутить. Многие люди в такие моменты начинают думать, что у этого человека не все дома, но мы реагируем на плохое по-разному, нет неправильной реакции. Однако, я вынужден признать, что пить в одиночестве, это прямой путь к алкоголизму, особенно если вы делаете это часто.

— Что ж, мне тогда стоит найти собутыльника? — улыбаюсь я.

— Я не это имел в виду, думаю, вы меня поняли, миссис Баум.

Я морщусь.

— Пожалуйста, будьте добры обращаться ко мне просто Миша и, желательно, без этих формальностей. Я… мне не очень нравится, когда люди обращаются ко мне по фамилии.

— Хорошо, тогда давай договоримся, что ко мне ты будешь обращаться просто Оуэн, ладно? — я киваю. — Послушайте… Послушай… Миша? — мне так нравится, как ему непривычно говорить это. — Хоронить кого-либо очень больно, в независимости оттого, насколько близок ты был с человеком, а про собственного мужа я и вовсе молчу. Абсолютно нормально, что сейчас ты не можешь понять, чего хочешь и как быть дальше. Полгода — это не такой большой срок, как может показаться. Многим людям необходимо больше времени, чтобы прийти в себя. Расскажи мне, пожалуйста, были ли у тебя какие-либо хобби до смерти Бенджамина? Чем ты любила заниматься, когда он был жив?

Я любила прятаться от него. Вовсе не в том плане, что мне хотелось, чтобы он искал меня. Я любила закрываться где-нибудь в нашей домашней библиотеке, читать книги или рисовать. Это отвлекало меня. Благодаря подобному хобби я пряталась от боли, от жизни, которую ненавидела. Я выбирала романы с хорошим концом, какие-нибудь эротические и, может, немного темные, потому что в них главный герой всегда готов свернуть землю ради героини.

Сейчас я тоже иногда их читаю. Мне нравится наблюдать за любовью персонажей. Любовью, которую никогда не встретишь в реальной жизни. Завидую ли я тому, что подобное происходит только в книгах? Конечно же, да.

В итоге я просто пожимаю плечами.

— Не знаю, у меня никогда не было того, что можно было бы назвать хобби. Может, я люблю читать, иногда вожу карандашом по бумаге, рисуя что-то простое. Но это все не то, чем я люблю заниматься каждый день.

— Ты упомянула о путешествиях. Почему бы тебе не слетать куда-нибудь?

И я вновь пожимаю плечами, посмотрев на постеры, висящие за спиной Оуэна.

— Я пыталась, слетала во Францию, но вернулась слишком быстро. Вроде, путешествовать мне тоже не так уж нравится.

— Вполне возможно, что ты пока не до конца понимаешь, что тебе на самом деле может понравиться. Может, тебе нужно закрыться дома от всех и всего, и побыть еще немного наедине с самой собой? Но желательно без алкоголя.

Тяжело общаться, когда постоянно лжешь. Оуэн не понимает меня, потому что я не позволяю ему этого. На секунду мне хочется забить на все и сказать ему правду. Какая-то часть меня почему-то уверена в том, что Джексон сдержит мой секрет, что ему можно доверять, но в последнее время я делаю слишком много необдуманных действий и это может стать одним из таких. Я прикусываю кончик языка, удерживая в себе поток стремящихся наружу слов.

— Не обижайтесь, доктор, но мне кажется, что в этом сеансе нет смысла. Думаю, мне лучше уйти. Я уверена, что вы не сможете мне помочь. Было глупо приходить сюда. Извините, что заняла ваше время.

Мужчина смотрит на меня несколько секунд чуть прищурившись, после чего поднимается с кресла и, отодвинув его в сторону, опирается поясницей на свой рабочий стол. Он медленно снимает очки и, сложив руки на груди, прикусывает их кончик. Боже, я сгораю от любопытства, мне так сильно хочется узнать, что у него в голове.

— Почему ты так считаешь? — спрашивает Оуэн.

— Потому что, возможно, я на самом деле не хочу, чтобы мне помогали. Я уверена, что вы замечательный доктор и все отзывы, которые оставляют о вас в интернете, являются правдой, но… — вместо того, чтобы закончить предложение, просто качаю головой.

— Первый прием всегда самый тяжелый, — нарушает он тишину. — Когда люди впервые приходят ко мне за помощью, они не знают с чего начать, потому что, оказывается, сами не понимают, какая истинная причина их прихода. Люди зачастую не знают корень собственной проблемы, им просто плохо.

— Вы считаете, что мне нужно продолжать приходить к вам?

— Я считаю, что ты точно не хочешь уходить.

— А вы не думали о том, что ваше мнение о себе слишком завышено? Я вот точно уверена, что хочу уйти отсюда и никогда не возвращаться.

Маска добродушного доктора спадает с его лица, глаза темнеют и, оттолкнувшись от стола, он нагибается над моим креслом, опираясь руками на подлокотники по обе стороны от меня. Его запах обволакивает меня, укрывая мягкой пеленой и, вдохнув поглубже, на секунду прикрываю глаза.

— Думаешь, я не смогу вылечить тебя? Думаешь, что не могу стать твоим врачом? — низко спрашивает он. — Это из-за того, что я трахнул тебя, да?

Из меня вырывается прерывистый вздох, а в следующую секунду Оуэн вновь отстраняется, темная сторона пропадает, передо мной снова оказывается обычный врач.

Я поднимаюсь со своего места, быстро моргая. Моя грудь часто опускается и поднимается, в кабинете становится слишком жарко.

— Ты думаешь, что после этих слов я приду к тебе еще раз? — ухмыляюсь я.

— Да, Миша. Ты придешь ко мне еще раз, а потом еще и еще, и так до тех пор, пока ты не станешь зависима от этих приемов. Я единственный, кто может помочь, нравится тебе или нет. Мы переспали, когда ты была замужем. Я изучил эту информацию. Ты не скорбящая женщина и уж точно не жертва. Ты потерялась в себе, и я хочу помочь тебе.

Поняв, что сказал слишком много, Оуэн запускает руку в волосы, теряя самообладание. Мне так нравится этот вид. Нравится, что он не такой и милый, как считают все его пациенты. Оуэн Джексон нечто большее, чем просто врач.

И будь я проклята, если он не прав. Я действительно вернусь, потому что хочу его, очень. Прошло целых два года, но мне стало достаточно увидеть его один раз, чтобы понять, что соскучилась. Это вообще возможно? Всего одна ночь все изменила. Как же так? У меня нет никакого желания верить в это. Когда я ушла из его дома, чувствовала себя легкой и удовлетворенной, это была отличная интрижка, которая и должна была оставаться ею. Дьявол!

— Говоришь не как врач, а как какой-то ублюдок, знаешь ли, — сквозь зубы цежу я.

Подойдя к нему вплотную, я беру пальцами пуговицу на его поло и расстегиваю ее, после чего слегка хлопаю по ткани, отглаживая ее. Мышцы под моими пальцами дрожат и мне хочется улыбнуться. Я достаточно уверена в своей красоте и сексуальности, чтобы знать, какой эффект произвожу на мужчин. Даже друзья Бенджамина заглядывались на меня, когда мы ходили на общие с ними встречи. Он ненавидел это, бил меня даже за то, что я была красивой, будто я сама выбрала себе внешность при рождении.

Тяжело вздохнув, Оуэн берет пальцами локон моих волос, поглаживая его.

— Встреться со мной сегодня вечером. Давай выпьем? — шепчет он.

Хмыкнув, отстраняюсь на шаг, мои волосы выскальзывают из его пальцев. Сложив руки за спиной, смотрю на него.

— Вот еще одна причина, почему ты не сможешь мне помочь. Тебе хочется большего, ты возбужден от моего присутствия. Из нас выйдут ужасные доктор и пациентка.

Расстроенно опустив голову, качаю ею и беру в руки свою сумочку, после чего обхожу его стол, забирая свое дело, которое притащила для ознакомления. Прежде чем я могу отойти от стола хоть на полметра, Оуэн хватает меня за руку и тянет на себя резким движением. Очки выпадают из его руки, смотря на меня свысока, он мягко забирает папку из моих рук.

— Приди ко мне еще на один прием. Если я не смогу провести его со всем профессионализмом, то мы больше никогда не встретимся. Я дам тебе уйти отсюда с концами.

Он говорит это хрипло, с переполнявшими его эмоциями. Не отрывая от него глаз, тяжело сглатываю. Мне этого хочется, так сильно хочется, что практически не могу сопротивляться. Я готова прямо сейчас разложить себя на его рабочем столе, лишь бы еще хоть один раз ощутить те эмоции, которые этот мужчина подарил мне два года назад.

Вырвав свою руку из его хватки и наплевав на дело, спешу к двери. Взявшись за ручку, прикрываю глаза, после чего бросаю за плечо:

— Я обещаю подумать об этом, — и покидаю его кабинет.

Выбежав из клиники, опираюсь на колени, нагнувшись, и тяжело дышу, не веря в то, что только что произошло. Мне нельзя возвращаться сюда, я не смогу сдерживать свои желания слишком долго. Боже, нет, не хочу в это верить. Ну как же так? Мы были вместе всего одну ночь, я вспоминала о нем все эти два года, но никогда не желала с такой силой, как сейчас. Мне не хотелось искать с ним встреч, не представляла, как снимаю с него одежду. Чего на самом деле мне хочется от Оуэна Джексона? Это просто желание секса или нечто больше? Нет, члена недостаточно. Я хочу эмоций, хочу его поклонения, хочу всего того, что он дал мне два года назад.

Я так одинока в этом мире, что готова пасть к ногам того, кто совсем немного приласкал меня. Жадная до внимания. У меня точно проблемы. Большие проблемы.

Как же мне сопротивляться тому, что хочу прийти к нему еще раз? Я даже готова не прикасаться к нему, дайте мне хотя бы возможность смотреть на него.

Подойдя к своему байку, достаю шлем и бросаю еще один взгляд на клинику. Нельзя сюда приходить. Точно. Нужно держаться. Я не должна идти на поводу своих эмоций. Я должна стать независимой, полюбить свою жизнь и полюбить себя.

Сердце разрывается от этих мыслей, потому что они не то, чего мне на самом деле хочется.

А-а-а, черт! Все стало только сложнее. Невыносимо. Абсолютно невыносимо.

Мне нужно выпить. Желательно как можно больше.

Глава пятая. Оуэн

Как только дверь за Мишель закрывается, я с рыком бросаю папку через весь кабинет. Листы вылетают из папки, разлетаясь в разные стороны, но мне плевать.

Боже мой, в кого я такой придурок? Я не должен был позволять себе подобное поведение, у нас планировался спокойный сеанс, который помог бы нам сблизиться. Чем я, черт возьми думал? Она оказалась так близко, что я сразу же потерял голову. Ее запах, исходящее от тело тепло… все это моментально свело меня с ума. Вот же чертовщина, я оказался врагом самому себе.

Нужно держать себя в руках. Хоть я и уверен, что она придет на следующий сеанс, но есть некоторые сомнения. Нельзя все испортить. Думаю, мне стоит извиниться перед ней. Написать, что мне жаль за ту дерзость, которую проявил, и уверить, что подобного больше не повторится. А потом вновь попросить у нее еще один прием, на котором я включу всю свою идеальность врача, ведя себя строго как доктор.

Подойдя к разбросанным листам, собираю их с пола, бережливо вкладывая обратно в файлы. Я сажусь за свое рабочее место и, открыв первый ящик, достаю кольцо, возвращая его на палец, после чего вновь перечитываю личное дело Мишель. Она мало болела, история болезни практически пуста. Это было ее первое обращение к психотерапевту.

Читая слова, думаю о том, гуглила ли она мое имя, прежде чем связалась с Джеком? Господи, храни Джека Уисвилла, если бы не его помощь, вся эта хрень тянулась бы еще несколько лет. Он невероятным мужик, и больше всего мне нравится в нем то, что он выполняет большую часть просьб без каких-либо вопросов.

Я вновь смотрю на ее возраст и грязно ругаюсь, напоминая себе, что она слишком молода для меня. Мне нельзя желать ее с такой силой, я в целом не уверен, что можно хотеть кого-то так сильно. Думая о ней, я буквально забываю свое имя, мир вокруг меня сужается до микроскопических размеров, пока перед глазами не остается лишь ее лицо.

Проведя руками по лицу, я отодвигаю папку в сторону и поднимаюсь со своего места, собираясь сделать себе кофе. Чувствую себя уставшим и до жути не удовлетворенным. Количество мыслей, идей и переживаний в моей голове просто сводит с ума. я закидываюсь двумя таблетками обезболивающего и, пока жду, когда наполнится стакан с кофе, опираюсь на столешницу, прикрыв глаза. Виски пульсируют просто неописуемо.

— О, доктор Джексон, вы здесь! — раздается позади меня и, прежде чем повернуться к обладателю голоса, закатываю глаза. Только не она.

Синтия Круз одна из самых главных моих фанаток, охотница за моим членом и просто неуравновешенная дама. Я стараюсь вести себя с ней, как настоящий джентльмен, правда, но в последнее время еле сдерживаю грубость. Есть женщины, которые не понимают слова «нет», они либо слишком самоуверенны, либо слишком глупы, не знаю.

— Синтия, — киваю я, мысленно призывая кофемашину ускориться.

— В последнее время вас почти не выловить из кабинета. Много работы? — спрашивает она, встав сбоку. Слишком близко, не будь я воспитанным, то точно отпихнул бы ее.

Я снова киваю. У меня нет никакого желания поддерживать с ней этот бессмысленный разговор. Мы оба прекрасно осведомлены, что именно интересует эту леди, как и о том, что мне это вообще не нужно. Когда я покупал это кольцо, то был уверен, что она отвянет. Зачем продолжаю носить его? Оно не имеет никакого смысла, эта женщина слишком глупа, чтобы понять, когда пора остановиться.

— Знаете, вы часто задерживаетесь на работе. Ваша жена не злится из-за этого? — спрашивает Синтия, бесцеремонно взяв меня за палец, на который надето кольцо.

Сжав зубы, убираю свою руку и поворачиваюсь к женщине, смотря на нее тем взглядом, который отпугнул половину моих фанаток. В нем я отражаю всю свою ненависть, которую вызывает у меня происходящее. Но применяя его по отношению к Синтии, я как будто вижу еще большее возбуждение на ее лице и это вызывает у меня некий приступ тошноты.

— Мисс Круз, я буду очень благодарен, если вы прекратите свои попытки. Вы не привлекаете меня, как женщина, нравится вам это или нет. Мы работаем в одной клинике достаточно долго, чтобы вы успели уяснить, что не интересны мне. Не вынуждайте меня обратиться к главному врачу.

Синтия улыбается и отступает на шаг.

— Пожалуетесь на меня?

— Вы не оставляете мне выбора. Я не могу постоянно говорить одно и тоже. Если вы не желаете услышать меня, то, быть может, услышите другого человека. У меня нет столько времени, чтобы постоянно отказывать вам.

— А может, вам стоит наконец-то перестать это делать? — игриво спрашивает она.

Это становится последней каплей. Я хороший врач и неплохой человек, но у меня не безмерное терпение. Посмотрев по сторонам, убеждаюсь, что никого поблизости нет и подхожу к ней вплотную. Синтия высокая женщина, но не настолько, чтобы мне не пришлось наклоняться. Я слышу, как она задерживает дыхание, когда мое лицо оказывается в миллиметре от ее.

— Синтия, я говорю это в последний раз, слушай меня сейчас внимательно. Продолжишь в том же духе, и я сделаю все, чтобы тебя вышвырнули из этой клиники с такими рекомендациями, что ты больше никуда не сможешь устроиться. Мы поняли друг друга?

Круз хмыкает, опустив взгляд.

— Самое забавное, что люди продолжают думать, что ты самый дружелюбный и добрый человек в мире.

Она хлопает меня по плечу, сдувает невидимую пылинку с моего халата и разворачивается, уходя. Чем она дальше, тем сильнее расслабляются мои напряженные мышцы. Что-то подсказывает мне, что ни хрена эта женщина не поняла, но на время отступила. То, что я ей сказал, было не просто словами, выпущенными в воздух, я действительно могу устроить нечто подобное и, если все продолжится в том же духе, обязательно превращу угрозу в действительность.

Я с психом хватаю свою чашку с кофе, из-за чего горячие капли выплескиваются мне на пальцы, обжигая, но не обращаю на это внимание, угрюмо топая обратно в свой кабинет. Несмотря на то, что с Мишель я явно облажался, это был хороший день, пока Синтия не вылезла из своей тараканьей пещеры. Гребаная змея, смею сказать, что ненавижу ее.

Сев за свой стол, закидываю на него ноги и, сделав глоток кофе, в очередной раз открываю страницу Мишель, рассматривая ее фото. Ни одной с Бенджамином. Она его не любила до смерти и не начала после, уверяю вас. Ни одной фотографии с ним или хоть какой-нибудь, которая бы давала понять, что она была замужем. На его страницу она тоже не подписана. Как же это все любопытно.

Мне так хочется выяснить, почему Миша изменила ему. Я хочу разобраться во всей истории и узнать, какой след оставил на ней. Он определенно яркий. Пока она сидела здесь, я видел, как возбуждена она была. Ей нравится мое присутствия и никакие два года не смогли стереть из памяти то, что произошло между нами.

Хлюпнув носом, цокаю и создаю окно для переписки с ее номером.

Оуэн:Я бы хотел извиниться за все те непозволительные вещи, которые говорил и делал на приеме. С моей стороны были полным непрофессионализмом вести себя так небрежно. Прости, если смутил тебя, обещаю, что на следующем приема я буду вести себя иначе.

Не дав себе подумать, нажимаю «отправить» и со вздохом откидываю телефон. Она придет. Должна придти. Пусть мое поведение и было неподобающим для первой встречи, где-то в глубине души знаю, что ей это относительно нравилось. Мишель Баум хочет меня точно так же, как и я ее, разница лишь в том, насколько она готова дать этому волю.

От меня не скрылось и то, что ей действительно нужна помощь. За всем этим фасадом спокойной и уверенной девушки, скрывается нечто темное и очень уставшее. Она будто хранит в себе какой-то непосильный груз. Я должен помочь ей открыться, должен помочь найти саму себя.

Телефон пиликает, и я хватаю его слишком быстро. Мне обязательно нужно поработать над реакцией на эту женщину.

Мишель:Я не уверена, что встречаться с тобой вновь будет хорошей идеей. Мы влияем друг на друга больше, чем готовы признать. Мне это не нужно, Оуэн.

Вот черт. Облизнув губы, судорожно печатаю ответ.

Оуэн:Ты испугалась своей реакции на меня? Давай же, Миша, дай мне шанс, и я стану для тебя самым лучшим врачом и, может быть, другом?

Мишель:Извини, но мне кажется, что невозможно дружить с тем, с кем ты трахался.

Оуэн:Хотя бы подумай об этом, ладно? Я не хочу показаться слишком настойчивым, но действительно думаю, что нам стоит попробовать еще раз. Новая встреча удивила нас, прости, что растерялся. Я просто… приходи, ладно? Еще один раз, Мишель. Я правда отстану, если ты решишь после еще одного приема, что это не то, что тебе нужно.

Она не отвечает мне. Ни через пять минут, ни через десять, ни до конца дня. Домой я возвращаюсь расстроенный и, перед тем как уснуть, думаю лишь о том, что хочу для себя другой жизни. В моей голове вновь появляется мысль о том, что мечтаю о человеке рядом. Постель слишком холодная, некого обнять. На секунду мне даже хочется сорваться в бар и найти кого-то на эту ночь, но вместо этого я снова захожу на страницу Мишель и рассматриваю ее фотографии.

Как зависимый.

Как одержимый.

Как больной.

Но, наверное, рядом с ней я именно таким и являюсь.

Баум не отвечает мне и на следующий день, и когда я проверяю список записавшихся на прием, не вижу ее имя. Это расстраивает меня настолько, что хочется написать ей еще одно сообщение, однако я сдерживаю порыв. Нельзя быть слишком навязчивым, это, скорее всего, отпугнет ее. Мне нужно набраться терпения. Она придет. Черт, должна придти. Я не могу ошибиться.

День проходит, как в тумане, а за ним еще один, и так до тех пор, пока мне не начинает казаться, что я схожу с ума. Мое состояние не остается незамеченным для Роуз, когда в следующую субботу я откидываюсь на большом кресле-качалке на их заднем дворе и, засунув руки глубоко в карманы спортивных штанов, кладу голову на спинку, смотря на безоблачное небо.

Киллиан бегает по всему двору, кошмаря Далию, Элиас сосет собственный палец, сидя на земле, а их родители ссорятся из-за барбекю. Я слушаю это все до тех пор, пока меня не пинают по ноге. Слегка, но все равно неприятно.

Роуз плюхается рядом. Она все такая же маленькая и миниатюрная несмотря на то, что вытолкала из себя ребенка. Смотришь на нее и думаешь, что она еще сама ребенок. Маленькая собачонка по жизни щенок, или как там говорят.

— Что с тобой происходит? — прямо в лоб спрашивает она.

— О чем ты? — вяло говорю я, продолжая смотреть вверх.

— Я бы сказала, что ты сам не свой последние пару лет, но в последние несколько месяцев, ты выглядишь еще более дерьмово. Что случилось?

Я нехотя поворачиваю голову в ее сторону. Она выглядит обеспокоенной. За последнюю неделю мы мало общались, потому что я был занят тем, что разгребал собственные мысли. Спойлер: ни черта так и не разгреб. Моя голова раскалывается каждый божий день, все настолько плохо, что я был вынужден выписать сам себе таблетки, чтобы хоть немного успокоить нервное возбуждение.

— Все в порядке, милая, просто на работе полный завал. По-моему, мне нужно в отпуск, — лгу я.

Хотя то, что мне нужен отпуск, не такая уж и ложь, я действительно нуждаюсь в отдыхе. С момента, как устроился в клинику, я брал себе выходные максимум пару раз, у меня накопилось куча неотгулянных дней, пора бы ими воспользоваться. Может, после выходных я заскочу к главному врачу и обсужу с ним это.

— Ты меня обманываешь, не так ли? — с подозрением спрашивает она.

— С чего ты это взяла?

— На днях ко мне приезжал папа и знаешь, что он сказал? — она держит паузу, интригуя, и за это мне хочется отвесить ей легкий подзатыльник. — «Походу, твой друг Оуэн влюбился!».

Мне хочется прямо сейчас поехать к Джеку и спросить серьезно ли он. Когда этот старик успел стать таким сплетником? О моей помешанности на Мишель знает только Мэйсон, отцу Роуз известно лишь то, что нам с ней нужно было организовать встречу. С чего он вообще решил, что я влюбился? Я толком ничего ему не рассказывал.

— Твоему отцу скучно, он хочет хлеба и зрелищ под старость лет, меньше слушай его. Я ни в кого не влюбился.

Я точно знаю, что мою одержимость маленькой Баум точно нельзя назвать любовью. То, что я к ней чувствую, не совсем здоровое и правильное. Это какое-то желание обладать, держать подле себя. Я правда стараюсь подавить в себе все эти желания. Психотерапевт не может позволить себе быть больным ублюдком, да? Черт, мне нужно приложить все силы, чтобы быть славным парнем.

— Ты уверен? — переспрашивает она и мои брови ползут вверх.

— В чем? В том, что ни в кого не влюблен? Ты реально задаешь мне этот вопрос?

— Элиас, хватит сосать палец! — кричит Лилит через весь двор, и мы обращаем на нее внимание. — Сейчас же прекращай!

Роуз откидывается на спинку и, скинув кроксы, закидывает ноги на качалку.

— Поверить не могу, что они назвали сына в честь настольной игры, — качает головой она, хмыкнув.

— Это не совпадение? — удивляюсь я.

— Нет, это действительно одна из любимых игр Лилит.

Я тихо смеюсь, не веря своим ушам. Жена Уайта настоящая безумица.

Протянув руку, Роуз мягко берет мою в свою и поглаживает большим пальцем костяшки, привлекая мое внимание.

— Ты же знаешь, что можешь быть с нами честен, да? Что бы у тебя ни происходило, я не хочу, чтобы ты справлялся с этим сам, понимаешь? Я беспокоюсь о тебе, Оуэн. Ты не только врач, который вытащил мое моральное состояние из полнейшего дерьма, но и мой лучший друг.

Хочется ли мне поделиться с ней чем-то из своей жизни? В какой-то мере. Я представляю, каково было бы рассказать ей о Мишель, услышать ее мнение по поводу этого всего. Открыться кому-нибудь всегда приятно, и это правильное желание. Люди не должны справляться со всем сами, каждому нужен человек, с которым ты можешь быть самим собой.

На самом деле, я достаточно открыт перед Роуз, вот только не во всех сферах своей жизни. Есть вещи, которыми я не делюсь ни с кем. Иногда это давит, очень. Может, расскажи я ей о Мишель сейчас, мне стало бы намного легче. Может, озвучив весь беспорядок, творившийся в моей голове, я бы понял, что делать дальше.

— Да, знаю, — в итоге отвечаю я и снова отворачиваюсь, смотря на детей.

Киллиан дергает Далию за волосы, та визжит и пытается ударить его. Мэйсон подбегает к сыну со спины и отрывает его от девчонки, закидывает пацана на плечо. Он что-то говорит ему, но слишком тихо, мне ничего не слышно. Хотя, если судить по тому, какое злое у Уайта лицо в этот момент и как побледнел ребенок, это вряд ли что-то хорошее.

Все эти люди реально стали родителями. Хаотичные, моментами незрелые и действующие на поводу у своих эмоций, они смогли прийти к полноценной семье. Как же я ими горжусь. Мне хочется улыбаться, когда в очередной раз вижу итог всей их истории.

Хантер подходит к нам и садится по правую руку от меня. Закинув лодыжку на колено, он достает сигареты и зажигалку, беря одну для себя и предлагая вторую мне.

— Я не курю, — напоминаю, отодвинув его руку.

— Как хочешь, — бросает он, подкуривая себе.

Сделав первую затяжку, парень закидывает свободную руку на спинку кресла-качалки, смотря на свою семью, следя за Роуз, которая подошла к плачущей Далии, успокаивая ее. Господи Иисусе, по-моему, Киллиан вырвал ей клок волос.

— Чего такой кислый? — отвлекает меня Хантер.

— И ты туда же, — устало отвечаю я.

Дэвис пожимает плечами, делая еще одну затяжку.

— Роуз беспокоится о тебе, в последнее время она начала упоминать тебя слишком часто. Я ненавижу это.

— Ты ненавидишь все, что не касается тебя или Далии в жизни твоей жены. Разве нет?

— Может быть.

— Хантер, собственничество — это не круто. Заполнять собою все пространство любимого человека — неправильно, нездорово.

Вы только послушайте меня. Я, будучи по уши зависимый от Мишель Баум, говорю о том, что правильно, а что нет. Снова убеждаюсь в том, что давать советы намного проще, чем следовать им самому. Впрочем, я хочу для близких мне людей здоровой жизни и не желаю, чтобы Роуз тонула во внимании Хантера. Но она не жалуется и, вполне возможно, что я не прав.

— Всем плевать на твое правильно и неправильно, док, — отмахивается Хантер.

Это парень просто невыносим. Как он смог сделать нечто подобное, как Далия? Помимо того, что девчонка безбожно красива, она еще и добрый ребенок. Наверное, большую руку в воспитание прикладывает Роуз, иначе просто быть не может.

Плохой ли человек Хантер? Нет, определенно нет. Скорее, поломанный, израненный и травмированный. Есть вещи, которые невозможно исправить. Он подвергался насилию от собственной матери в течение нескольких лет. Да, Дэвис определенно сильный. Возможно, самый сильный из всех нас вместе взятых.

Весь оставшийся день мне удается отвлечься, не думая о Мишель в тех количествах, в которых это происходит последние два года. Я все еще периодически поглядываю в телефон, но она по-прежнему ничего не написала. Какая-то часть меня потеряла надежду на еще один прием. Мне так не хочется возвращаться к тому, что снова буду украдкой подглядывать за ней в общественных местах.

Я приезжаю домой поздно ночью и, расплатившись с такси, пьяным шагом дохожу до своей двери. Закрыв ее с внутренней стороны, сползая на пол и сижу в полной темноте. Здесь так тихо и одиноко. Никто не ждет меня, из звуков лишь только потрескивающая техника.

Из моих губ вырывается рванный вздох и промычав себе под нос что-то нечленораздельное, подтягиваю колени к груди, опираясь на них локтями. Хочется свалить отсюда куда подальше, куда-то, где много шума и людей, где нет этой давящей пустоты.

Мне не стоило так много пить. Каждый раз, когда напиваюсь, негативные чувства становятся в несколько раз сильнее. Как же сильно я устал. Хочется закрыть глаза и больше никогда не открывать их.

Я почти засыпаю прямо на полу, пока по гостиной не разносится пиликанье моего телефона. Еле открыв глаза, тянусь к карману штанов и достаю его. Мой мозг не сразу видит то, что написано и от кого пришло сообщение, а, когда до меня наконец-то доходит, подскакиваю так резко, что кружится голова, а к горлу подкатывает ком тошноты.

Схватившись рукой за дверной косяк, подавляю желание вырвать прямо здесь и сейчас, и быстрым движением открываю уведомление.

Мишель:Как насчет того, чтобы встретиться в понедельник? У тебя есть свободное окошко?

Вот так, сладкая, ты поступила правильно. Слушая быстрый стук собственного сердца, практически умирая от гипервентиляции, открываю график приемов на следующую неделю. У меня было свободное окошко, которое я оставлял для Лилит, но, думаю, она подвинется, если попрошу ее. Наверняка она уже спит, но я все равно пишу ей о том, можем ли мы встретиться после моей работы, вместо обеда.

Меня захлестывает такое количество эмоций, что я еле дохожу до дивана на дрожащих ногах, и падаю на него, свесив ногу. Футболка задирается, обнажая стальной живот, которого сразу же касаются потоки холодного воздуха из кондиционера, вызывая мурашки.

Оуэн:Есть.

Пишу я ей, даже не задумываясь.

Для тебя, Мишель Баум, у меня всегда есть свободное окошко.

Глава шестая. Мишель

Я сижу перед кабинетом Оуэна в ожидании, когда меня позовут на прием и… не знаю, какого черта вообще здесь делаю. У меня отлично получалось игнорировать этого мужчину почти всю неделю, но в итоге я сдалась. После того, как вновь встретила его, стало сложно себя контролировать. Зная, кто он, зная, где он… Я такая идиотка, боже мой.

Пожалею ли я об этом? Вполне возможно, не исключено. Поначалу я думала, что это будет легко, ведь я вся из себя такая независимая и все такое. Так оно и было, ровно до тех пор, пока внутри не появилась какая-то острая потребность. С того дня в кабинете, с каждым часом, мне становилось все тяжелее. Я хотела обратно к нему, пока держать этот порыв не стало слишком тяжело и я не написала ему сообщение.

Сможем ли мы держаться? Сможем ли действительно стать друзьями? Но самый главный вопрос в том, хочу ли я быть обычным другом? Мое тело реагирует на Оуэна, этого у него не отнять, и я не совсем понимаю, как будучи испытывая острое желание, можно дружить с этим человеком. Все так запутано.

Оуэн появляется в дверях и, посмотрев на пациентов к разным врачам, ищет меня взглядом. Как только его глаза встречаются с моими, хмурость пропадает с его лица, выражение становится более расслабленным и… радостным.

— Миссис Баум, пожалуйста, проходите, — зовет меня он, махнув рукой.

Поднявшись, я на дрожащих ногах подхожу к нему и, когда прохожу мимо, чуть ли не стону от приятного запаха. Ну почему он так божественно пахнет. Что это за парфюм? Пусть его выбросит, он незаконный. Джексон не только хорошо пахнет, но и выглядит так, что от него не оторвать взгляда. Волосы как обычно хорошо уложены, волосинка к волосинке, на нем черные классические брюки и темно-коричневый свитер с высоким горлом, неизменный халат и очки… эти очки. Я вынуждена признаться в том, что пару дней назад играла сама с собой, представляя, какие разные вещи Оуэн делает со мной в этих треклятых очках.

Вы не можете быть вместе, Миша, очнись! Он старше тебя на огромное количество лет!

Но он такой высокий, большой и сильный… Я не могу этому противиться, как бы греховно ни было мое желание. Если бы мы были вместе, я бы чувствовала себя за ним, как за каменной стеной. Он может закрыть меня всем своим телом. На сколько размеров я меньше него? А его рост? Оуэн невероятно высокий, с учетом того, что я не самая низкая девушка. Какой же он сладкий…

Так, все, нужно брать себя в руки, извращенка!

Сжав губы, я сажусь на край кресла, зажав ладони между бедер. Конечно же, от Джексона не укрылось то, как я напряжена и, когда смотрю на него, мне кажется, я вижу, как он сдерживает ухмылку. Он же не умеет читать мысли, да? Быть такого не может. Так стыдно. В моей голове Оуэн ходит по этому кабинету абсолютно голый.

Моим щекам становится невыносимо горячо. Я краснею, и от этого осознание мои глаза расширяются. Да какого со мной творится-то?

Доктор подходит к кулеру и, налив в прозрачный стаканчик воды, встает передо мной, протягивая его.

— Кажется, вам жарко? Мой кондиционер работает почти на всю, но я могу снизить температуру, если это необходимо, — своим голосом с хрипотцой произносит он.

От его слов я лишь краснею сильнее, потому что мужчина явно понимает, что я смущена. У него в кабинете настоящий холодильник, здесь нисколечко не жарко.

— Все в порядке, спасибо за заботу, — пытаюсь улыбнуться я, осушив стакан в несколько больших глотков.

Оуэн снова принялся за формальности, что лишь подтверждает его серьезные намерения. Быть может, он в самом деле собирается стать для меня хорошим врачом и не более того. Однако, если я снова услышу «миссис Баум», то сгорю окончательно. Пусть обращается на «вы» если хочет, но только при условии, что будет использовать мое имя.

Может, стоит задуматься о том, чтобы сменить документы и вернуть свою девичью фамилию? Нет, точно нет, иначе родители, — и мои, и Бенджамина, — три шкуры с меня спустят.

Оуэн обходит стол и садится на свое место, выжидающе смотря на меня. Ждет, когда я начну говорить? Будь я у другого психотерапевта, пойдя к нему именно с желанием вылечить себя, с чего бы начала диалог?

Выбросив стаканчик в мусорку под столом, заставляю себя расслабиться и поглубже усаживаюсь в кресле, положив руки на подлокотники.

— Вам нужно время, чтобы начать? — спрашивает Оуэн и я киваю. — Не обязательно думать, что говорить. Просто… говорите.

— Мой муж умер полгода назад. Мы были… крепкой семьей, — я сразу же морщусь после этих слов.

— Миша, можно кое-что сказать? — я не отвечаю, ожидая. — Вы можете доверять мне. Вам не нужно лгать или думать о том, что было бы правильным сказать, ладно? Я не тот, кто вас осудит или вынесет информацию за пределы этого кабинета. Скажите, ваши отношения с Бенджамином ухудшились сразу после свадьбы или позже?

Не могу сказать, что его ответ удивляет меня, ведь мы переспали, когда я уже была замужем, из-за чего у него есть все основания предполагать, что отношения у меня с мужем были не самые счастливые.

— Они… — начинаю я, но замолкаю, сжав руки в кулаки и опустив взгляд. — Это был брак по расчету, которого мы оба не особо желали, — выпаливаю на одном дыхании. — Можно сказать, что все пошло не так с самого первого дня нашей встречи.

— И вы не пробовали как-то наладить отношения?

Я качаю головой.

— Это не имело никакого смысла, Бенджамин был очень молод, мой ровесник, когда нас соединили узами брака, и с того момента он только и делал, что винил меня. Отчасти я его понимаю. Мне тоже хотелось свободы, хотелось выбирать с кем быть, а с кем нет. Но моей вины в случившемся не было, ведь я не выбирала семью, в которой родилась. Думаю, он тоже это понимал, но этот факт злил его лишь сильнее.

— Мы можем поговорить о его смерти или это пока слишком для вас?

О, это совсем не слишком для меня. Я с удовольствием обсужу лучший день в моей жизни.

— Нет, не слишком.

— Вы помните, что ощутили в тот момент, когда потеряли его?

Безграничную радость. Я была переполнена счастьем и желанием жить. В тот момент в моей голове было нескончаемое количества прекрасного, я даже не знала, за ухватиться в первую очередь. Свободы стало слишком много и в итоге, мне кажется, я не справляюсь с ней. Но Оуэну сказать эти слова я не могу, поэтому, немного подумав, решаю зайти по-другому.

— Все было, как в тумане. Не уверена, что могу описать, что почувствовала. Когда это произошло, я будто была под чем-то. Вы понимаете меня, доктор Джексон?

Он кивает и, повертев ручку между пальцами, наклоняется над клавиатурой своего компьютера, записывая, вероятнее всего, мое состояние, чтобы сложить для себя полную картину.

— А позже? Что вы ощутили позже? Может, через месяц или два?

К тому моменту моя тяга к свободе пропала, и я полностью потерялась в себе, не зная, чего хочу от жизни. Нет, я вовсе не горевала о смерти мужа и ни разу не ощутила, что скучаю по нему. Почему-то… я словно скучала по самой себе… Возможно ли такое?

— Я потерялась. Жила, купила себе квартиру, иногда читала любимые книги, а позже меня начали привлекать бары, мне нравилось проводить больше времени там. В них я чувствую себя не так пусто, что ли. Мне нравятся люди, нравится наблюдать за ними. Когда я среди людей, пустота отступает.

Мы смотрим друг другу в лицо, и я замечаю что-то такое, что дает мне понять одну вещь. Сказанное мною знакомо Оуэну. Я будто рассказала про него же, и от этого внутри разливается какое-то незнакомое доселе тепло. Не знаю, как долго длится эта тишина между нами, но мне она нравится, и я не хочу прерывать ее. К сожалению, Джексон делает это за меня.

— Когда людям чего-то не хватает, они часто окружают себя чем-то или кем-то. Кто-то бездумно покупает книги или одежду, кто-то тратить деньги на бесконечное количество безделушек, а кто-то спит со всеми подряд, пытаясь «заесть» эту пустоту. Вам же достаточно находиться среди большого количества людей, не так ли? Или есть что-то еще?

— Как и говорила раннее, я действительно часто выпиваю наедине, в своей квартире. Мне вовсе не надо напиваться до бессознательного состояния, достаточно бокала вина, шампанского или джина с тоником. Это еще одна вещь, которая приглушает мое… одиночество в этом мире.

— Пагубная вещь, — добавляет он. — У меня есть знакомый психиатр-нарколог, я могу назначить вам встречу. Мне тяжело оценить ваше пристрастие к алкоголю, но я точно уверен, что распитие на ежедневной основе даже одного бокала плохо влияет как на печень, так и на эмоциональные реакции человека. Да и где первый бокал, там и второй, и вот уже не замечаешь, как вылакал целую бутылку.

— Я… не знаю, — искренне говорю я. Понятия не имею, есть ли у меня какая-то степень алкоголизма. — Как вообще можно это вылечить? Я не про алкоголь, а про душевное состояние в целом. Как таблетки могут помочь справиться со всем этим?

— Таблетки лишь стимулируют определенные гормоны, либо подавляют часть тех, что наносят вам ущерб, их задача не вылечить вас, а помочь вам справиться самостоятельно. Но перед тем, как я что-нибудь выпишу вам, мне нужно будет собрать некоторые анализы. Могу я задать следующий вопрос? — я киваю. — Расскажите, с чего начинается ваше, так сказать, падение в яму? О чем вы думаете перед тем, как начинаете ощущать пустоту?

— Она всегда со мной, просто, когда я в окружении людей или занимаюсь чем-то, то отвлекаюсь. Знаете, я не могу жить без телевизора. Не в том плане, что постоянно смотрю его. Он всегда включен, играет фоном. Посторонний шум помогает приглушить собственные мысли.

— Не приглушить, а избегать. В первую очередь вам нужно принять их, пережить. Вы не можете вечно включать телевизор, ходить в общественные места и пить, рано или поздно вам нужна будет гармония, которую вы будете испытывать наедине с собой, в полной тишине.

— Оуэн, скажи мне, пожалуйста, — произношу я, не замечая, как резко отпустила все формальности, — ты испытываешь нечто подобное? Тогда… два года назад… твоя квартира показалась мне очень серой и пустой, как будто ты совсем не живешь в ней. В твоем холодильнике не было продуктов, я даже не нашла хлопья для завтрака. Вообще ничего. А еще в ней была такая атмосфера… подавленная?

Мне не стоило это произносить, но я не смогла остановить себя. Хочу услышать ответ от него. Сидя напротив, не могу отделаться от мысли, что, если судить по его взгляду, я словно его женская копия. Он смотрит с таким пониманием. Не с тем, с каким обычно смотрят врачи, здесь что-то намного глубже.

— Да, — коротко отвечает он и, встав со своего места, подходит к окну, выглянув на улицу, залитую солнцем. — И испытываю до сих пор. Однажды я узнал кое-какую новость и после этого потерялся. Мы с женой развелись, моя жизнь по ощущениям закончилась. Я приложил много сил, чтобы выкарабкаться, но пустота так и не пропала.

— Ты же врач, почему ты не можешь помочь сам себе?

Я поднимаюсь с кресла и останавливаюсь сбоку от него, тоже смотря за окно.

Оуэн пожимает плечами.

— Не получается. Я даже ходил на прием к другому врачу своей специальности, но быстро забил на это дело. Мне удалось принять все, что произошло, большего я от себя не требовал.

— Ты чувствуешь себя счастливым? — подняв на него взгляд, спрашиваю я.

Джексон опускает голову, посмотрев на меня в ответ и мягко улыбается.

— Моментами, — неоднозначно отвечает он. — В любом случае, человек не может быть всегда счастлив, как и не может всегда страдать. Это баланс.

— В какие моменты ты особенно счастлив?

Мужчина ненадолго задумывается.

— Когда нахожусь рядом с близкими людьми, когда окружен детьми своих друзей, когда принимаю очередного пациента, собираясь помочь ему обрести моральную свободу.

У меня нет ничего подобного и не знаю будет ли. В отличие от меня у Оуэна есть ресурсы, ему есть за что зацепиться, чтобы ощутить спокойствие, забыть про пустоту более здоровым образом.

— Это тоже избегание?

— Не совсем. В моем случае я принимаю свою пустоту и не пытаюсь прятать ее. Когда я лечу кого-то, лечусь и сам. Некоторые истории жизни людей… ужасны. Даже этого слова мало, чтобы описать их ситуации. В такие моменты начинаешь благодарить Бога за то, что у тебя уже есть.

— Почему вы развелись с женой?

Зачем? Зачем я задаю ему этот вопрос, это ведь не мое дело. Он вырвался быстрее, чем я успела подумать и мне снова становится стыдно. Наверное, Оуэн не ответит мне, и я не обижусь на него за это. Как же глупо я иногда поступаю.

— К сожалению, есть желания, которые оказываются сильнее, чем любовь.

Я не понимаю этот ответ, но не собираюсь спрашивать, что он имеет в виду. Мне так интересно узнать, чьи желания оказались сильнее: его или ее, что приходится прикусить язык.

Оуэн поворачивается спиной к окну, полностью обратив на меня все свое внимание. На его губах вновь возникает дружелюбная мягкая улыбка, которая сразу же вызывает доверие. Психологи, психотерапевты, психиатры, — все это сборище мозгоправов, — считаются лучшими манипуляторами?

— Что ж, теперь моя очередь задавать вопросы. Как тебе прием? Доказал ли я свою компетентность?

Я уже знаю ответ, но не спешу его озвучивать. Мы практически ничего не обсудили, но в какой-то момент мне стало очень комфортно рядом с ним. Пусть нельзя сказать, что я полностью открылась, но где-то внутри понимаю, что хочу прийти сюда еще раз, рассказать ему больше, сблизиться сильнее.

— Не буду лукавить, это было приятно. Каков мой диагноз, доктор?

Его улыбка становится шире, обаятельнее. Джексон проходит мимо меня, садясь за свой стол и делает еще какие-то записи на своем компьютере. Пару минут проходят в полной тишине, после чего он подходит к принтеру и забирает распечатанный лист, протягивая его мне. Бумага теплая и пахнет краской.

— Здесь анализы, которые прошу тебя сдать. Если же ты не собираешься приходить ко мне на следующий прием, то можешь просто выкинуть этот лист. Диагноза пока никакого нет, сегодняшнего приема недостаточно, чтобы увидеть полную картину.

Я читаю название нескольких анализов и, сложив лист в четверо, убираю его в задний карман джинс.

— Можешь сориентировать меня, когда у тебя еще свободные окошки?

Оуэн Джексон, горячий красавчик, издает самый сексуальный хмык, который я когда-либо слышала в своей жизни. Я почти пискнула от этого и мне приходится сильно прикусить губу, практически до боли.

Взгляд мужчина опускается на это действие и, протянув руку, он кладет ее мне на подбородок, давя большим пальцем на губу, прося этим отпустить ее. Задержав дыхание от его прикосновения, я делаю это, и он тут же отстраняется. Он источает такое тепло, но пальцы его рук невероятно холодные, мне хочется взять их в своих ладони, чтобы согреть.

— Просто скажи мне любые удобные даты, и я назову тебе доступное время.

Мы садимся по своим местам, и я не торопливо называю ему даты, наобум, потому что, честно говоря, у меня свободен каждый чертов день. Я не делаю абсолютно ничего.

Из кабинета я выхожу с неведанной раннее легкостью. Подойдя к кассе, называю свою фамилию и врача, у которого была, собираясь заплатить за прием, но девушка за административным столом качает головой.

— У вас оплачен курс терапии на десять приемов у Оуэна Джексона, миссис Баум.

Мои брови взметаются вверх и, пробормотав спасибо, бросаю взгляд на дверь кабинета Оуэна, за которой он только что скрылся вместе со следующим пациентом. Это его рук дело, не так ли? Почему меня это злит и трогает одновременно. Это… мило? А может, таким образом он пытается оплатить секс двухгодовалой давности? Ведь когда мы встретились в баре, у него даже не было возможности угостить меня выпивкой. Ладно, какие бы побуждения у этого парня ни были, это чертовски приятно и из клиники я выхожу с широкой улыбкой.

Выйдя под палящее солнце, я делаю из ладони козырек и смотрю на безоблачное небо. Несмотря на невыносимую жару, иногда дует свежий ветерок со стороны набережной, рядом с которой находится клиника.

Мне здесь нравится больше, чем я готова признать. Пусть Луисвилл связывает меня со множеством печальных воспоминаний, я все равно влюблена в этот город и буду возвращаться сюда несмотря ни на что.

Мое настроение становится лучше с каждым шагом, когда я иду в сторону реки, все хорошо ровно до тех пор, пока телефон не издает звук звонка и я не вижу на дисплее «мама». Мне хочется сбросить или вовсе не брать трубку, выигрывая для себя немного времени, прежде чем нужно будет перезвонить и узнать, что она хотела. Но я не позволяю себе этого. Быть может, принять звонок от человека, которого ненавидишь, шаг к тому, чтобы перестать избегать проблему?

— Мам? — без приветствий говорю я, подняв трубку.

— Здравствуй, дорогая. Как твои дела?

Все понятно. Моя мать мила только когда ей что-то надо. Скрепя зубами, ускоряю шаг, пытаясь как можно быстрее добраться до набережной и вдохнуть запах реки, успокаивающий мою ярость.

— Все в порядке. Что ты хотела?

— Мы собираемся почтить честь Бенджамина в эту пятницу и, естественно, ты должна присутствовать.

Честь? У этого сукин сына было все, что угодно, кроме чести. Конечно же, мне не хочется идти. Раньше я даже не думала о том, чтобы отказать, когда сейчас верчу эту мысль в голове. Я не должна делать то, что нравится другим, разве нет? Даже если это мои родители. Я позволила связать себя узами брака с извергом, как по мне достаточная жертва.

— Мам, я не приду, — твердо говорю я.

Несколько секунд по ту сторону гробовая тишина, а после маска милости спадает и мать показывает свою настоящую личину.

— Как это ты не придешь? Тебя никто не спрашивал, Мишель. Хочешь опозорить нас в очередной раз? Что скажут люди?

Облизнув губы, слушаю все это дерьмо, стараясь не пропускать его через себя. Она не имеет значение. Никто не имеет значение. Я совершеннолетняя женщина, способная делать то, что хочу. Даже если они лишат меня всего, я справлюсь. Лучше жить бедной жизнью, чем иметь Индилу Решар в роли своей матери.

Когда поток ругательств в мою сторону прекращается, я подаю голос.

— Ты сказала все, что хотела?

— Как ты смеешь, маленькая дрянь! Мы дали с отцом тебе все и теперь думаешь, что имеешь право разговаривать со мной таким тоном?

— Да пошла ты, — фыркаю я и сбрасываю звонок.

Это будет иметь последствия, мама никогда не оставить это так, как есть. Но мне все равно, пусть делает, что хочет. Я так устала все это терпеть, так устала держаться за то, что мне вообще не сдалось. Прежде чем что-то менять, нужно избавиться от всех людей, которые делают меня несчастной. Бенджамин мертв, я больше не обязана стелиться перед его семьей. Они никто. Это притворство больше не имеет никакого смысла.

Тяжело дыша от переполняющих меня эмоций, облокачиваюсь на ажурное ограждение, отделяющее меня от глубин реки, и начинаю хохотать. Некоторые прохожие поглядывают на меня, как на сумасшедшую, но большая часть проходит мимо.

Я все смеюсь и смеюсь.

А потом…

Потом начинаю плакать, рыдать во все горло.

Глава седьмая. Мишель

В моей квартире всегда тихо. До некомфортного тихо. Окна плотно закрыты, я даже не слышу шума улицы. Моя рука подрагивает рядом с пультом, хочется включить телевизор и остановить эту удушающую тишину, но я держусь. Мне нужно держаться. Не знаю зачем я пытаюсь решить долго тянущуюся проблему за один день, но после разговора с Оуэном у меня появилась какая-то мотивация.

Слева от меня лежит раскрытая книга корешком вверх. Я попыталась почитать, даже попеть, но мое внимание быстро теряется, и я возвращаюсь к самобичеванию. Прошло два дня с тех пор, как я послала собственную маму. Со мной до сих пор никто не связался и, чем дольше я сижу в ожидании, тем напряженнее себя чувствую. Опять-таки, мать не оставит мое хамство просто так, не пустит его на самотек. Так бесит, просто ужас.

Я говорила, что люблю Луисвилл и это все еще правда, но я позволяю себе подумать, каково же все-таки будет уехать отсюда. Как можно дальше от семейства Баум и Решар. Как прелестно было бы полететь во Францию, найти себе милого француза, который любил бы меня больше всего на свете, построить с ним крепкую семью и нарожать кучу детишек. Милота.

Проблема в том, что я никогда не рискну на нечто подобное. Я пробовала и у меня не получилось. Мне определенно стоит пересмотреть свое решение проблемы. Самое паршивое еще то, что помимо всех этих проблем, не могу выкинуть доктора Джексона из своей головы. Я все думаю и думаю о том, как круто чувствовала себя в его кабинете. А может, мне все же нужен не француз? Может, я хочу мужчину на много лет старше меня, который будет оберегать меня и лечить?

Каково было бы стать женщиной Оуэна? Я не знаю язык его любви и от этого становится только любопытнее. Я очень надеюсь, что он из тех, про кого можно сказать «любит, как ангел, а трахается, как демон». По крайней мере в последнем я уже могу быть уверена. Опыт был, так сказать.

Отчаянно застонав от всего этого нескончаемого безумия в собственной голове, откидываю голову на спинку дивана, смотря на свой слишком высокий потолок. У меня красивая квартира, в ней преобладает минимализм, все состоит из темного дерева и кожи. Бенджамину бы понравилось, он фанат холодного вида. Фу, не нужно о нем думать. Каждый раз, когда этот кретин мелькает в моих мыслях, мне хочется заняться ремонтом и сделать из своего дома яркое безумие.

Я достаю телефон из кармана, чтобы просто полистать ленту, но вместо бессмысленного скролинга, мои пальцы нажимают пару кнопок, пока не оказываюсь на странице Оуэна. Здесь появилось новое фото и, когда открываю его, мой рот наполняется спиной. Гладкая кожа. Огромное количество гладкой кожи. Он стоит у раковины, бреет лицо, пока низко на его бедрах висит полотенце. Кто его сфотографировал? При мысли, что это могла быть какая-то женщина, у меня вырывается недовольный рык.

У него никого нет, точно вам говорю. Это женщина на одну ночь, которую он подцепил в баре, как и меня когда-то? Сумасшествие какое-то. С чего я вообще взяла подобное? Прежде чем я успеваю подумать, мой палец жмет два раза на изображение, из-за чего сердечко становится красным. Сначала мне хочется убрать свой лайк, но вместо этого я делаю даже больше. Подписываюсь на него.

Я знала, что рано или поздно это произойдет. Как бы не старалась отгородить себя от этого мужчины, сколько бы раз не повторяла себе, что он должен быть под запретом, все эти слова и мысли никогда не имели смысла. Если вы думаете, что фраза «запретный плод сладок» полная туфта, значит, вы просто никогда не встречали человека, с которым вам быть нельзя. Он реально сладок. Ты понимаешь, что нельзя, но все тянешься и тянешься, и этому нет конца.

Черт, я понятия не имею, что делать дальше и, подавив еще один отчаянный стон, хочу откинуть телефон в сторону, как вдруг мне приходит уведомление. Оуэн подписался в ответ. Я подскакиваю с дивана и начинаю… визжать и прыгать. Я серьезно? Боже, как хорошо, что живу одна и никто не сможет стать свидетелем моего позорного поведения. Я бы сказала, что надеюсь, что Бенджамен переворачивается в своем гробу от вида, что мне сносит башку от другого мужчины, но этот хрен горит в аду, поэтому вряд ли наблюдает за мной.

Все бы ничего, но помимо подписки следом приходит сообщение. Прикусив губу, сглатываю ком волнения и принимаю запрос на переписку.

Оуэн:Рад видеть, что тебе интересна моя жизнь.

Я краснею. Это вовсе не то, что он подумал. Просто… Ну… я же должна знать, к какому человеку прихожу на прием, правда? Вот же блин. Я была уверена, что давно повзрослела и перестала вести себя, как влюбчивая девчонка, но сейчас мне кажется все совсем наоборот.

Мишель:Мне неинтересна твоя жизнь, я просто подписалась, потому что ты выпал мне в рекомендациях и потому что ты мой врач.

Господи, Миша, ты серьезно?

Оуэн:Так уж и быть, я тебе поверю. Как насчет того, чтобы узнать своего врача получше и выпить со мной кофе сегодня вечером?

Мне нужно отказаться, иначе какой смысл во всех этих «держаться подальше друг от друга» и все такое. Вот только отказываться мне не хочется. Я хочу принять его предложение, выпить кофе с мужчиной, который мне приятен, пообщаться с кем-то, кроме собственного отражения в зеркале. Ну почему у меня нет подруг? Было бы намного легче.

Нужно ему ответить. Что же сказать? Почему я вообще размышляю об этом, если итак знаю, что соглашусь?

Таращась в экран, иду на кухню и залпом выпиваю два стакана воды.

Мишель:Хорошо, я свободна сегодня. Только никаких подкатов, ладно?

И вовсе не потому, что я против них, а потому, что боюсь не сдержаться.

Оуэн:Только дружественная беседа и не более того.

Весь оставшийся день я не нахожу себе места. Вокруг меня разбросана вся найденная в доме одежда, но я так и не решила в чем пойти. Мне нужно выглядеть так, чтобы Оуэн не подумал, что я старалась над внешним видом, и тем не менее, чтобы произвести на него впечатление.

Пнув очередное платье, сажусь на край кровати и закрываю лицо руками. Внутри столько эмоций, что не могу передать их словами. Это все так… странно. Чувствую себя студенткой, которая впервые идет на вечеринку к красавчикам из братства. Я думаю, что те романы, которые читаю, делают меня слишком мечтательной личностью. У меня никогда не было проблем с влюбчивостью или наивностью, но сейчас я отчетливо чувствую, как они появились.

По итогу, после часа бесконечных разговоров с самой собой, я останавливаю свой выбор на простых джинсах и майке, а волосы собираю в высокий хвост. От полноценного макияжа отказываюсь, подкрасив немного ресницы и выщипав лишние волоски на бровях. Просто и естественно. Это лишь дружеская встреча, Миша, для этого тебе не нужно выглядеть королевой.

Кофейня, которую предложил Оуэн, находится недалеко от моего дома, и я решаю дойти до нее пешком. Это позволит мне собраться с мыслями до того, как мы встретимся. Это наша первая встреча за пределами кабинета. Я жутко нервничаю, хотя сама не до конца понимаю причину. Чем ближе подхожу, тем чаще проносится мысль, что соглашаться было ошибкой. На какую-то долю секунды мне даже хочется отменить встречу, но я захожу внутрь прежде, чем позволяю себе сделать это.

Доктор бросается в глаза сразу. Он привлекает мой взгляд, выделяется на фоне других. Сидя за небольшим столиком, мужчина что-то печатает в телефоне, пока я бесстыдно разглядываю его со стороны входа. Как же он хорош в обтягивающей черной футболке, со слегка потрепанной копной волос и в своих неизменных очках.

Будто почувствовав мой взгляд, Оуэн поднимает голову и, посмотрев на меня, радостно улыбается. Мне так нравится, как он смотрит на меня в ответ. Дружелюбно, мягко и тем не менее с каким-то огоньком. А его улыбка… мое бедное сердце. Неужели я влюбилась с первого взгляда? Только этого мне не хватало.

— Привет, — говорит он, когда я подхожу к столику. — Я заказал нам кофе, если ты не против? У них невероятно вкусный гранатовый бамбл со льдом, думаю, тебе понравится.

— Спасибо, это очень мило с твое стороны, — отвечаю я, когда он протягивает мне большой прозрачный стакан из пластика и трубочку.

Слегка улыбнувшись ему, потираю вспотевшие от нервов ладони и, раскрыв трубочку, делаю первый глоток, довольно замычав. Это действительно вкусно. Немного терпкий вкус граната, в сочетании с крепким эспрессо, и все это с охлаждающими кусочками льда. К этому вкусу можно привыкнуть.

— Как ты себя чувствуешь? У тебя синяки под глазами. Ты хорошо спишь? — спрашивает мужчина, сделав глоток своего кофе.

На самом деле, с момента, как поссорилась с мамой, сплю я просто отвратительно. Пошла вторая ночь кошмаров, я постоянно просыпаюсь ближе к трем вся в поту. Мне снится все подряд. Все начинается с того, что Бенджамин бьет меня, а потом картинка меняется и вот я уже в окружении семьи, которая пинает меня и избивает. И мне не хочется лгать Оуэну, поэтому, сделав еще глоток, говорю ему чистейшую правду.

— Все очень плохо. После нашего приема я кое-что не поделила с мамой. Если быть точнее, я отказалась делать то, что она велит и послала ее куда подальше. С того дня мой сон оставляет желать лучшего, я просыпаюсь от кошмаров и больше не могу уснуть. За последний два дня я спала в общей сложности часов пять.

Оуэн хмурится и, покрутив трубочку между пальцев, спрашивает:

— Ты можешь рассказать, что именно происходит в твоих кошмарах?

Насколько это безопасно? Мне не хочется, чтобы Джексон узнал, что мой мертвый муж при жизни любил рукоприкладствовать. Никто не знал, что он бьет меня, кроме наших с ним матерей. Индила обязала меня держать это в тайне и сделать все возможное, чтобы информация не дошла до отца. Защитил бы он меня, если бы я тогда не испугалась и побежала к нему? Сейчас не имеет смысла думать об этом, все осталось в прошлом, а Бенджамин в могиле.

Если мужчина бьет тебя, значит, ты что-то делаешь не так.

Мерзость. Моя мать сплошная мерзость. Да и мать Бенджамина тоже. Они никогда не были настоящими женщинами, и никогда ими не станут.

— В этих снам меня почему-то бьют, — уклончиво отвечаю я, отдирая этикетку со стакана.

— Кто?

Я пожимаю плечами, будто это не имеет никакого значения.

— Да разные.

— Миша, ты мне не доверяешь?

Вскинув брови, поднимаю взгляд на Оуэна. Да, в какой-то мере я ему не доверяю, несмотря на всю ту красоту и все те эмоции, которые вызывает у меня его тело, голос и внешность. Он не исключение. Я никому не доверяю. Точнее, никому не доверяювсё .

— С чего ты так решил? — любопытствую я.

— Ты избегаешь нормального разговора, отвечаешь уклончиво и постоянно прячешь взгляд. Я не осуждаю тебя за это, мы проводили слишком мало времени, чтобы ты успела стать более открытой. Но скажи мне, пожалуйста, тебя били или бьют в реальной жизни?

Так хочется крикнуть громкое «да» и схватить его за плечи. Рассказать, какие ужасы я пережила за те короткие годы жизни с отпрыском Баум. Эта ноша будто сковывает меня железными цепями, я не могу двигаться, не могу нормально дышать. Прошло полгода с похорон, но мой мозг до сих пор не до конца верит, что все закончилось, что я больше не увижу мужского кулака или ноги, летящей в сторону моего хрупкого тела.

Однако, я молчу и отрицательно качаю головой. Если Оуэн и подозревает, что это ложь, то виду не подает. Вместо того, чтобы спросить что-то еще, он лишь делает еще один глоток кофе и смотрит в окно на прохожих людей. Хоть сейчас уже и вечер, а на город опустились сумерки, жара не спала и люди яростно обмахивают свое лицо рукой, пытаясь вызвать хотя бы малейший поток воздуха.

— Ты сдала анализы, которые я тебе назначил?

— Да, вчера утром.

Доктор довольно кивает и вновь поворачивается ко мне. Каждый раз, когда наши взгляды пересекаются, все мое нутро застывает, время замирает, а окружающие полностью пропадают из поля зрение. И этот ток… потрескивание на кончиках моих пальцев, нервы, которые будто натягиваются, как гитарная струна. Мучительные и одновременно такие сладостные ощущения.

— Подготовь информацию обо всех твоих состояниях, запиши куда-нибудь, если надо. Я хочу знать обо всем. Что ты ощущаешь, когда просыпаешься после кошмаров, о чем думаешь, когда засыпаешь. Мы обязательно разберемся во всем. Ты плакала с нашей последней встречи?

— Да, когда вышла из клиники, после разговора с мамой. Но я не думаю, что только он вызвал у меня слезы.

— А что еще?

Это тяжелый вопрос. В тот момент, когда из меня вырвались рыдания, было что-то еще. Усталость, желание жить по-другому, переродиться в другой семье, стать абсолютно другим человеком. Не знаю, слишком много всего, чтобы можно было ответить определенно.

— Моя мама тяжелый человек, она легко и без сожалений перегибает палку. Ей не особо важно, что я ее дочь, ее кровь. Она ненавидит меня ровно как и всех тех, кто ей не нравится. Эгоистичная, помешанная на богатстве личность. Моя мама не знает границ. Мы никогда особо не ладили, думаю, это одна из причин, почему я плакала. Мне бы хотелось, чтобы все было по-другому.

— Мне жаль, что тебе не повезло с семьей.

Вдруг он протягивает свою руку и, разжав мои пальцы, которыми я смертельной хваткой прицепилась к стакану, берет мою ладонь в свою. Наши руки холодные из-за конденсата от льда в напитках, но прикосновение все равно согревает душу. Пусть это и опасно, я не убираю своей руки, наоборот, расслабляясь.

— К сожалению, нас таких много. Ну, тех, кому не повезло с семьей. Это грустно и несправедливо, но с этим ничего не поделаешь.

— Ты не обязана терпеть это и продолжать с ней какие-либо отношения. В следующем году тебе уже исполнится двадцать пять, ты взрослая, состоявшаяся девушка, никто больше не управляет твоей жизнью, кроме тебя самой. Я очень надеюсь, что мне понадобится не слишком много времени, чтобы донести до тебя это. Ты, как и любой человек на этой планете, заслуживаешь лучшего.

— Кроме ублюдков? — почти всхлипнув, спрашиваю я.

— Кроме ублюдков, — хмыкает он. По моей щеке скатывается одна слезинка и мне хочется ударить себя, когда понимаю, что Оуэн ее заметил. Не отпуская моей руки, он поднимается и берет свой стакан в свободную руку. — Идем.

Я без лишних слов хватаю свой стакан и следую за ним к выходу из кофейни. Мы выходим на улицу, перед глазами мелькают разноцветные вывески, небо становится все темнее и темнее, а листва на деревьях шелестит практически незаметно от потоков ветра. Здесь жарче, чем в заведении.

Оуэн ведет меня куда-то направо и не останавливается до тех пор, пока мы не доходим до маленького деревянного моста, который накрывает тонкую речку. Когда он отпускает мою ладонь, мне становится неприятно холодно и как-то пусто.

— Здесь красиво, не правда ли? — спрашивает Джексон, облокотившись на деревяные перила и посмотрев вдаль.

По обе стороны от нас множество магазинчиков, ларьков и всяческих увеселительных заведений. Они все горят разноцветными цветами, мимо проходят молодые пары, дети с родителями и старики. Здесь шумно и одновременно спокойно. Я знаю Луисвилл вдоль и поперек, но редко когда останавливалась, чтобы просто посмотреть на него так, как сейчас.

— Наслаждайся этим, Мишель, — продолжает мужчина. — Вот что имеет значение.

— Скажи мне в каких отношениях ты с мамой?

Его лицо бледнеет, он двигает плечами и прочищает горло, вид снова становится нахмуренным, а вся его поза источает напряжение.

— Она… она мертва.

— О, — всего лишь вырывается у меня. Мне становится неловко. — Я… мне жаль.

— Все в порядке. Твой вопрос абсолютно нормален. Не стесняйся задавать все, что хочешь.

Конечно же, он сказал что-то подобное, вот только его приглашение не ограничивать себя в вопросах, вовсе не значит, что он ответит на них всех. Если я попрошу рассказать больше о своей семье, Оуэн сделает это? Я бы послушала его историю. Были ли у него трудности в детстве? А где его отец? Общаются ли они.

Я так сильно ухожу в свои мысли, что не сразу замечаю тяжелые руки на своих плечах. Мой взгляд сначала падает на стакан с кофе, стоящий на перилах, а после мне за плечо. Оуэн стоит за моей спиной, он настолько близко, что я чувствую, как его бедра прижимаются к моей попе.

— Смотри, — тихо просит мужчина, кивнув головой вперед.

В нашу сторону едет маленькая лодка. Очень маленькая. И на ней куча уток и утят. По всему дну разбросаны кусочки хлеба и какой-то корм. Сама того не осознавая, широко улыбаюсь. Я никогда не видела ничего подобного. То есть, куча уток в речках — это норма для нашего города, но чтобы они катались на лодке...

— Они здесь каждый вечер, — говорит Оуэн. Его руки съезжают с моих плеч, опускаясь на мою талию и, прижав к себе, он кладет подбородок мне на плечо.

Это слишком интимно, мы никто друг другу, отчего это кажется странным. Бенджамин никогда не делал ничего подобного, хотя мне очень хотелось, чтобы меня так обнимали. На самом деле, я много о чем мечтаю, когда дело касается отношений, и большая часть этих мечт относительно неправдоподобна, есть только в книгах и фильмах.

— Что ты делаешь? — задержав вздох, спрашиваю я.

— Ш-ш-ш, — шепчет он, — просто наслаждайся. Крепкие, дружественные объятия то, что нам обоим сейчас нужно.

Я не уверена, что друзья должны обниматься именно так, но не возражаю, расслабляясь в его руках. Мы продолжаем стоять на месте, даже когда лодка с утками оказывается далеко позади нас. В голове нет никаких мыслей, на душе становится спокойнее, а прохожие будто и вовсе исчезают, оставляя нас одних на всем белом свете.

— Оуэн, я тебе нравлюсь? — с придыханием спрашиваю я.

— Да, — не задумываясь, отвечает он. — Очень. Но я не врал, когда говорил, что хочу стать твоим другом. Моя цель помочь тебе, Миша, а не пытаться завоевать.

— Тебя не смущает наша разница в возрасте?

— Иногда, но с каждым днем все меньше и меньше.

Мне нравится, как это звучит. А еще он так легко признался, что я нравлюсь ему, без какой-либо загадочности или неуверенности. Оуэн создает впечатление мужчины, которые знает, чего хочет, и это лишь тянет к нему сильнее.

Самое ужасное, что я до сих пор не до конца разобралась, чего все же хочу от него: быть с ним или просто еще раз переспать. В разные промежутки времени меня посещают не менее разные мысли. Я мечусь между этими двумя вопросами в своей голове и чувствую себя глупой, до неприличия запутавшейся.

Кажется, мы стоим так целую вечность и что Оуэн вообще не собирается отпускать меня. Я не жалуюсь, будь моя воля, простояла бы так всю ночь. Лед в стаканах давно остыл, а кофе наверняка успел стать теплым. Ночь накрыла Луисвилл полностью, взрослых людей стало меньше, пространство заполонило больше молодежи, намного моложе меня.

— Спасибо, — благодарю я мужчину.

— За что?

— За объятия, за кофе, за приглашение. Да за все, наверное. Ты хороший человек, Оуэн Джексон.

— Думаешь?

— Я в этом уверена.

Он хмыкает за спиной, но это вовсе не радостный смешок. Как будто я ошибаюсь в том, что говорю. Но он действительно хороший человек, даже если сам сомневается в этом.

Хороший и, быть может, единственный, кто способен помочь мне во всем разобраться.

Глава восьмая. Оуэн

Весь день я только и делаю, что вспоминаю наш с Мишель вечер. Было приятно ее обнимать, смотреть вдаль под шум городка. Отпустить ее было так сложно, что не знаю, как долго мы простояли, не двигаясь. Может, час? Я хочу еще. Хочу притронуться к ее коже, вдохнуть запах ее волос и тела.

А еще я признался, что она мне нравится. Ну а в чем смысл скрывать это, верно? Я не из тех мужчин, которые оставляют за собой дорожку загадочности и всей такой скрытности. Мне тридцать с лишним, и я знаю, чего хочу от жизни. Когда мы встретились с моей бывшей женой, я как раз вел себя, как парень из девчачьих книжек. Когда тебе двадцать с небольшим, строить из себя бэд боя намного легче, а когда тебе под сорок это уже выглядит глупо.

На протяжении всего рабочего дня я стараюсь помогать пациентам, входить в их положение, понимать их, но мои мысли далеко-далеко. Мозг неустанно размышляет о том, чтобы предложить Мише очередную встречу. Судя по тому, как она смотрела на речку, ей тоже нравятся красивые места, и она может стоять у них по несколько часов. Может, я мог бы погуглить что-то в интернете и выбрать то, где Баум была с наименьшей вероятностью?

Я бы мог сводить ее в одну кофейню. Там продают лучшие круассаны в штаты, а пекари настоящие французы. Думаю, она такое оценит. Любит ли Миша вообще круассаны? В моем понимание это заложено в каждой француженке, я конкретно облажаюсь, если ошибусь.

Нет, она вряд ли скажет, что ей не понравилось. Да и помимо круассанов там еще есть всякие пирожные и невероятные сэндвичи. Да, надо точно сводить ее туда. Надеюсь, она там ни разу не была. Эта девушка заставляет меня желать делать для нее что-то необычное, водить в места, которые не оставят ее равнодушной и еще много чего другого.

Например, пару часов назад, я гуглил магазины цветов с доставкой и наткнулся на одну подборку в одном из цветочных. Там у них есть страница с космической тематикой. Темно-фиолетовые, синие и цвет воронова крыла — невероятные букеты, к ним прилагаются маленькие боксы с кексами того же цвета. Мне очень хочется заказать для нее нечто подобное, но я пока торможу себя, пытаясь взвесить, насколько рада она будет чему-то подобному. Я очень боюсь показаться чересчур навязчивым.

Думаю, вы поняли, что со мной происходит. В какой-то момент это начинает сводить с ума. Ко мне приходит один пациент за другим, мы много разговариваем, иногда смеемся, а иногда плачем. Ну, они плачут, а я просто сочувствую им.

Ближе к вечеру, в последний рабочий час, ко мне на прием приходит Лилит. Мы видимся с ней в роли доктора и пациентки все реже и реже, а наши разговоры все меньше ведут к теме изнасилования. Скорее, она просто делится тем, что беспокоит ее в реальной жизни.

Перед ее приходом, ровно за пять минут, я делаю две чашки кофе и возвращаюсь в свой кабинет, поставив одну со своей стороны, а вторую с ее. Я выучил эту женщину вдоль и поперек и, когда до ее прихода остается половина минуты, начинаю отсчитывать время. Как по часам, она влетает в мой кабинет ровно в шесть часов вечера.

— Ух, чуть не опоздала, — запыхавшись говорит Лилит и скидывает рубашку, под которой на ней только топ. — Как здесь хорошо! На улице такая жара, что можно сгореть заживо!

Сев на свое место, слежу за ней. Она плюхается на кресло, вытягивает ноги под столом, пиная мои и, откинувшись на спинку, прикрывает глаза. Некоторые пряди ее темных волос прилипли к вискам, щеки покраснели от горячего воздуха. Она вся вспотевшая, мокрая и я спешу сделать воздух с кондиционера теплее, чтобы ее не продуло.

— Как жизнь, док? — мямлит Лилит, не открывая глаз. — У меня есть для тебя предложение.

— Какое? — сделав глоток кофе, интересуюсь я.

— В эту субботу мы хотим сделать не обычное барбекю. Мэйсон предлагает поехать в «The Parklands of Floyds Fork» (чудесная зона отдыха в Луисвилле ), снять там домик на одну ночь, искупаться, а вместо того, чтобы жарить мясо, купить еду в каком-нибудь ресторане по пути.

Я был в этом парке и виды там действительно красивые. Лилит знает, что я не откажусь, потому что у меня, как минимум, нет причин отказываться. Ездить к ним на выходные стало некой традицией и одной из причин, почему я чувствую себя счастливее, чем несколько лет назад.

Мне приходит в голову любопытная идея.

— А я могу взять с собой еще одного человека?

Поддавшись вперед, Лилит берет чашку с кофе двумя руками и, сделав глоток, морщится. Сколько бы раз я не готовил ей кофе, постоянно лажаю с сахаром. Эта девчонка вместо кофе пьет сахарную бомбу, сладкое пойло, а я абсолютно не умею его готовить.

— Женщину? — пряча улыбку за каемкой чашки, спрашивает она.

— Да, Лилит, женщина.

— Ты можешь взять ее с собой, но только при условии, что расскажешь мне о ней абсолютно все.

Я закатываю глаза и складываю руки на груди, смотря на нее самым строгим взглядом.

— Мы здесь не для этого.

— Твои истории помогают мне жить счастливее, так что расскажи мне, кто она такая. Сделай мой день лучше, пожалуйста. Как ее зовут?

Если она попросит рассказать историю нашего знакомства, то я точно откажу. То, как мы впервые встретились с Мишель, это нечто личное, то, что должно остаться только между нами двумя. Я не могу поделиться таким. Да и не думаю, что Лилит поймет, если я скажу ей, что трахнул замужнюю девушку и именно так произошла наша первая встреча.

— Мишель, — просто отвечаю я.

— Она красивая?

Мое сердце расплывается от этого вопроса. Миша не просто красивая, она завораживающая, такая… такая… боже, в мире нет слов, которые могли бы описать ее внешность. Я готов смотреть на нее часами, сидеть напротив и просто не отрывать от нее своего взгляда. А когда она голая… Я любил свою жену, очень, и поклонялся ей тоже, но Миша… ее телу я не просто поклонялся, в момент, когда мы переступили порог моей квартиры, она будто стала моей религией. Я бы многое отдал, чтобы вернуться в ту ночь хотя бы ненадолго.

— Очень.

— Есть фото?

Ну конечно, эта чертовка попросит фотографию. Когда я достаю телефон, все во мне надеется, что Лилит не сделает ничего из ряда вон выходящего. Эта девушка убеждена, что мне нужна рядом женщина и раньше даже старалась подыскать мне кого-то, пока я не рявкнул на нее и не попросил Мэйсона угомонить свою жену. Главное, чтобы сейчас она не вернулась к прошлому и не запомнила ник Миши, чтобы написать той какую-нибудь чушь, которая, по ее мнению, может нас сблизить. Единственный большой минус Лилит — отсутствие тормозов. Я думал, что с рождением второго ребенка в ней изменится это, но ничего подобного. Ощущение, как будто, наоборот, она стала еще рискованнее. Не удивлюсь, если эта дьявольская черта перейдет и к Киллиану с Элиасом. Хотя, если судить по поведению Килла, уже передалось.

Открыв страницу Мишель, я протягиваю телефон Лилит.

— Вау, да она богиня. Уважаю ваш вкус, мистер Джексон, и не подозревала, что он настолько хорош, — говорит Лилит, присвистнув. Ее палец работает над экраном, подозреваю, что она рассматривает и другие фотки.

Я улыбаюсь. Почему-то, мне очень нравится, что одному из моих близких людей понравился мой выбор. Это заставляет меня гордиться Мишей. Странно, ведь мы вообще никто друг другу. Можно ли назвать нас хотя бы друзьями? Сомнительно. Прошло слишком мало времени.

Протянув мне телефон, девушка подмигивает и делает еще один глоток уже остывшего кофе.

— Ты определенно можешь взять ее с собой. Уверена, в жизни эта девушка еще краше. Но… Оуэн, она выглядит такой… молодой.

— Она немного младше тебя, — отвечаю я и Лилит давится напитком. — Да-да, я знаю, Лилит, но не хочу ничего слышать. Прежде чем ты ляпнешь какую-то глупость, позволь уточнить, что мы с ней никто друг другу. Она одна из моих пациенток, недавно похоронила мужа. Нет друзей, семья просто зло. Ей нужна компания, это одна из причин, почему я хочу взять ее с собой.

— Какой ужас, бедняжка, — ахает Лилит.

Мне хочется сказать ей, что Мишель уж точно не бедняжка и не жертва, ведь я все еще уверен, что за всем этим прячется какая-то история, которую однажды я заставлю ее рассказать, но вместо этого решаю, что сейчас самый подходящий момент, чтобы сменить тему и перестать обмусоливать мою личную жизнь.

— Расскажи мне, почему ты сегодня здесь? — прошу я, расслабляясь в кресле.

Я сижу в нем с девяти утра и, сказать честно, охренительно устал. Мое тело затекло, а запись настолько плотная, что за весь день я успел проглотить только сэндвич и мой живот уже начинает урчать, умоляя покормить его.

— На самом деле ничего не случилось, мне просто хотелось пообщаться с кем-то, кто не относится к моей безумной семейке. После рождения Элиаса я только и думаю о том, что проживаю день сурка и это сводит меня с ума. Я понятия не имею, как вообще справляюсь. Для меня нет ничего важнее детей и Мэйсона, но я будто забила на саму себя, понимаешь?

— И у тебя есть идеи, как ты собираешься решать это?

Лилит кивает.

— На следующей неделе мы с Роуз уезжаем за город, а дети остаются с Хантером и Мэйсоном. Только я и моя девочка, как в старые добрые времени.

— И парни нормально к этому отнеслись? Я считаю это классной идеей, ты не подумай, но еще я знаю, насколько неадекватны ваши мужья.

— Они пытаются вести себя, как нормальные люди, и знаешь, у них даже начинает получаться. Конечно, оба побурчали, но парни и без нас понимают, что нам нужно было нечто подобные. Когда мы с Роуз стали мамами, не думаю, что были готовы к этому, но мы справились и можно с уверенность сказать, что заслуживаем отдыха, как никто другой.

— Как дела у Киллиана? — спрашиваю я, вспоминая, каким закрытым кажется этот мальчик. Я уже обсуждал это с Лилит, на одном из наших еженедельных барбекю.

— Ты не поверишь, но последнюю неделю он даже не рвет волосы Далии. Он вообще почти не взаимодействует с ней. Кажется, он перерос это, либо ему больше неинтересно. Он все еще мало разговаривает с нами и после того, как ты это заметил, я немного нервничаю. Как думаешь, ты мог бы устроить ему прием?

— Я не специализируюсь на детях, но могу помочь подобрать вам хорошего врача, если хочешь. Хотя, «если хочешь» здесь неуместно, я бы сказал, что крайне рекомендую тебе сделать это в ближайшее время.

— Не понимаю в кого он такой, — расстроенно качает головой Лилит.

Протянув руку через стол, беру ее ладонь в свою и крепко сжимаю, поглаживая костяшки ее пальцев. Для меня Лилит всегда будет самой главной героиней во всей этой истории. Все еще не могу поверить, что она нашла в себе силы полноценно жить после всего того ужаса, и даже родила двух детей.

Мэйсон точно не должен ее потерять, это будет непоправимой ошибкой в его жизни. Но мои мысли неверны. Мэйсон Уайт законченный одержимый ублюдок, вряд ли он позволит себе сделать что-то такое, из-за чего Лилит оставит его. Он даже готов есть землю и камни, если она его попросит.

— Мы оба пришли к выводу, что он такой в Мэйсона. На самом деле, этот парень сейчас полная копия своего отца, разве нет?

— Да, но в отличии от детства Мэйсона, мы относимся к Киллиану очень хорошо. Он растет в полноценной семье, где все друг друга любят. У него нет причин закрываться.

— Дайте ему время и отведите к врачу. Я вообще думаю, что он перерастет это.

— Я просто не хочу, чтобы он чувствовал себя каким-то неполноценным, когда вырастет, понимаешь?

— Ему это не грозит, поверь мне. Я посмотрю в ближайшие пару дней детских психотерапевтов и психологов, пообщаюсь с коллегами и напишу тебе, хорошо?

Все оставшееся время мы просто общаемся обо всем подряд. Когда Лилит уходит из моего кабинета, а врачи расходятся по домам, я выключаю основной свет в своем кабинете, оставив гореть лишь настольную лампу. Мне не хочется домой, как бы часто я не учил людей избегать самих себя, сам периодически продолжаю делать это.

Подойдя к небольшому шкафу, в котором храню некоторые из личных вещей, достаю из залежей бутылку алкоголя и стакан. Плеснув себе на два пальца, плюхаюсь на маленький диван, стоящий в углу кабинета, ближе к окну.

В моей свободной руке телефон. Я собираюсь написать Мишель, но мне нужно сделать это так, чтобы она не отказалась. Ей нужны друзья, не только я. Почему-то мне хочется внедрить ее в свой круг общения, помочь сблизиться с Лилит и Роуз. Эти две бестии точно смогут помочь Мише. Они пережили не меньшее дерьмо и доказали свою надежность.

Сделав глоток, ставлю стакан на подлокотник и, скинув кроссовки, опираюсь одной ногой на диван, а вторую вытягиваю на полу, полностью расслабляясь. Здесь есть даже подушка и плед и, если валить домой станет совсем невмоготу, могу поспать одну ночь на этом диване. Мне не впервой.

Оуэн:Не отвлекаю?

Никаких привет, как дела, как жизнь и все такое. Когда ответ от девушки приходит за считанные минуты, я невольно улыбаюсь. Ненавижу ждать слишком долго.

Мишель:Что случилось?

Оуэн:Мы отлично провели время в тот вечер, не так ли? Как ты смотришь на то, чтобы встретиться еще раз, но немного в другой обстановке? Мои друзья приглашают нас в зону отдыха на выходные. Будет еда, озеро, красивый вид и домик. Завести новые знакомства будет полезно для тебя. Считай это поездкой в оздоровительных целях.

Мишель:Нас? Как давно они обо мне знают?

Это что, единственное, что она заметила в моем сообщении?

Оуэн:Скажем так, я замолвив за тебя словечко. Ну так что?

Мишель:Мне надо подумать.

Оуэн:И о чем же? Это неформальная обстановка, Миша. Лилит и Роуз мои бывшие пациентки, а теперь одни из самых близких людей, а дети у них просто чудо. Тебе точно понравится. Не думай, соглашайся.

Мишель:Это немного странно.

Оуэн:Что же здесь странного? Хочешь созвониться и обсудить?

Мишель:В пятницу у нас прием. Давай отложим разговор до этого времени? Я как раз подумаю о том, насколько мне этого хочется.

Сначала мне хочется запротестовать, однако я останавливаю себя и в итоге соглашаюсь с ней. Каждый раз мне приходится напоминать себе, что нельзя давить на нее, что нужно набраться терпения. Я боюсь показаться слишком навязчивым и в итоге оттолкнуть ее этим от себя. Это бесит.

Я действительно остаюсь здесь на всю ночь, а рано утром еду домой лишь для того, чтобы сходить в душ. Квартира, как всегда, кажется пустой. Когда-нибудь, это закончится. Всегда заканчивается. Уже который год я повторяю себе это, мысленно прося себя набраться терпения.

Примерно в таких мыслях я провожу оставшиеся дни недели, считая чуть ли не минуты до наступления пятницы. Прием Мишель назначен на девять утра, а значит, она мой первый пациент, а это, в свою очередь, отличное начало дня.

Когда около девяти утра в пятницу, я подхожу к своему кабинету, доставая ключ, позади меня раздается голос, который так сильно ненавижу.

— Интересные слухи ходят о вас, доктор Джексон, — начинает Синтия без приветствий.

— Вы ждете, что я попрошу поделиться ими, не так ли? — без эмоций произношу я. Мне глубоко плевать, кто и что обо мне говорит.

— Мне тут нашептали, что женушки-то у вас нет, а кольцо вы носите лишь для вида.

Сомневаюсь, что ей действительно сказал кто-то нечто подобное, скорее, она просто нарыла что-то в интернете и сложила два плюс два.

Мои руки сильнее сжимают ключи, я скреплю зубами. Я знал, что мое предупреждение оставит ее равнодушной, но надеялся, что угрозы хватит надолго и что она не вернется к своей охоте так скоро.

Мне нет смысла оправдываться перед ней. С женой я или без, но не обратил бы внимание на Синтию, даже если бы она была последней женщиной на планете. Я не люблю женщин, которые не слышат меня, которые слишком эгоистичны, чтобы признать, что они неинтересны мужчине и отстать.

Я уже собираюсь обернуться и послать ее куда подальше, но за спиной раздается еще один голос, который заставляет мое сердце растаять.

— Доброе утро, — говорит Мишель.

Обернувшись, я действую быстрее, чем думаю. Мои ноги несут меня к Баум и, оказавшись в шаге от нее, мягко хватаю выше локтя и притягиваю к своей груди оставив нежный поцелуй на ее благоухающей макушке.

— Привет, милая, — с любовью произношу я, а после смотрю на раскрасневшуюся Синтию. — Доктор Круз, у вас есть еще какие-то вопросы?

Женщина фыркает и, бросив взгляд на Мишель, уходит, скрываясь в своем кабинете. Мое сердце быстро стучит в груди. Наверное, это было неправильно с моей стороны, но я не смог сдержаться. Может, хотя бы этот жест заставит Синтию держаться от меня как можно дальше.

Я так сильно погружаюсь в себя, что забываю о хрупкой девушке в своих руках и, услышав ее судорожный вздох, отскакиваю быстрее пули.

— Черт, прости, — искренне говорю я.

Мишель выглядит крайне смущенной и всяческий старается не смотреть на меня. Нет, стоп, подождите. Это не смущение. Глаза немного стеклянные, щеки пылают, а грудь поднимается и опадает слишком быстро. Смею предположить, что Баум возбуждена. Мне так сильно хочется заулыбаться, что я кусаю нижнюю губу практически до боли.

— Все в порядке, но ты не мог бы объяснить, что это было?

Посмотрев на кабинет Синтии, осторожно беру Мишу за руку, заводя в свой кабинет, где поспешно отпускаю ее, проходя на свое место. Вид ее, такой возбужденной от одного моего объятия, заставляет думать о том, о чем думать мне явно не следует.

— Прости, что втянул. Синтия… скажем так, Синтия очень сильно желает сблизиться со мной и не принимает отказов. Я… черт, не знаю, что мною двигало, но мне хотелось показать этой охотнице, что я уже… занят? Может быть…

Мои пальцы крутят кольцо на безымянном пальце и, сняв его, откладываю в сторону. У меня нет логичного объяснения тому, что сделал в коридоре, однако молюсь, чтобы миленькая Баум не злилась на меня. Я не хочу ставить ее в неловкое положение.

— М-м, — всего лишь выдает Миша и, засунув руки в задние карманы джинс, поджимает губы. — Давай сделаем вид, что ничего не было, идет? И, пожалуйста, постарайся не устраивать подобные сюрпризы еще раз, ладно? Это было неловко.

И, кажется, тебе это понравилось. Мне хочется сказать это вслух. Сдержав себя, киваю ей и указываю на кресло, предлагая сесть. Я наблюдаю за тем, как Миша берет себя в руки и удобно располагается напротив меня.

— Воды? Кофе? Чая? — предлагаю я, она качает головой.

— Нет, спасибо. Прежде чем мы начнем прием, я бы хотела поговорить об этих выходных. Думаю, что могу попробовать. Отдых на природе звучит прекрасно и, если честно, я очень давно никуда не выбиралась.

Внутри становится очень тепло, губы растягиваются в улыбке и, достав очки из чехла, протираю стекла усерднее, не зная, куда еще выплеснуть свою радость.

— Тебе понравится, обещаю. Просто дружеская поездка и возможность завести новые знакомства. Семейство Уайт и Дэвис очень крутое. Я уверен, что ты быстро вольешься.

Мишель наконец-то поднимает на меня взгляд и совсем еле заметно улыбается, кивнув.

— Я очень благодарна тебе, Оуэн. Спасибо. Моя жизнь действительно становится лучше.

Молюсь всем богам, чтобы это действительно было так.

Глава девятая. Мишель

Я жалею, что согласилась на это. Совсем чуть-чуть.

Когда Оуэн предложил поехать с его друзьями на природу, я была уверена, что откажусь, но, зайдя в его кабинет, особенно после того поцелуя в мою макушку, мое решение поменялось. Это случилось так резко, что я до сих пор не знаю, что и думать. Его губы не выходят из моей головы.

Привет, милая.

Блин, он так ласково это сказал, как будто мы вместе уже целую кучу времени. Хочу испытать подобное еще раз. Что же со мной будет, если мы вдруг поцелуем друг друга в губы? Нужно брать себя в руки, с этим мужчиной я становлюсь сама не своя и это точно не доведет до добра.

Мне нельзя хотеть доктора Джексона. Он мой врач и потенциальный друг, необходимо остановиться на этом. Однако… почему? Почему я все же отказываю себе в удовольствие насладиться Оуэном? Я нравлюсь ему и, кажется, он хочет меня не меньше, чем я его. Так из-за чего я так упорно продолжаю убеждать себя, что необходимо держаться от него подальше?

По-моему, я перечитала любовных романов. В них всегда есть подобная интрига и, наверное, я следую тому же сценарию, сама того не осознавая. У меня нет ни одной весомой причины, чтобы держаться от этого мужчины подальше. Может, позволить себе расслабиться в поездке? Я имею в виду не секс, а просто объятия и, возможно, поцелуи. Захочет ли он целовать меня? Конечно.

Нет, это глупые мысли. Там будут незнакомые мне люди, перед которыми я должна держать лицо и вести себя цивильно. А еще там будут дети, как я поняла. Мы едем семьями? В моей голове на миг появляется картина, что мы с Оуэном тоже одна семья, взяв своих детей, едем на встречу с близкими друзьями. Мне нравится, как это выглядит в моей голове.

Я отрываюсь от книги, которую держу в руках, бросая взгляд на Оуэна, сидящего за рулем. Он хорошо выглядит, когда держит руль в своих руках. Забравшись с ногами на пассажирское сиденье и читая книгу, пока он везет нас за город, чувствую себя так прекрасно. Мы действительно выглядим, как парочка.

На моих губах появляется улыбка, которую я тут же пытаюсь скрыть. Когда Оуэн сказал, что заедет за мной ближе к трем, я не могла найти себе место. Мой маленький походный рюкзак был собран еще в пятницу после приема, поэтому всю половину дня субботы я провела в мыслях, не находя себе место. Признать честно, на мне сейчас одно из самых красивых комплектов белья, я приняла душ и обмазалась всеми возможными благоухающими кремами, а в рюкзаке лежит еще несколько пар самых красивых трусиков, которые только есть в моем гардеробе.

Это так глупо. Я подготовилась так, будто он везет меня в отель, а не отдохнуть с его друзьями. От одной только мысли, что я решила подготовиться, чтобы быть все оружие, если между нами что-то произойдет, нещадно краснею.

— Ты улыбаешься, — разносится по салону голос Оуэна.

— А? — моргнув, непонимающе смотрю на него. Даже не заметила, что на губах застыла широкая улыбка.

— Ты улыбаешься. Мне это нравится. Предвкушаешь эти выходные? Мы отлично проведем время, обещаю.

Я так сильно хочу снять с него эти солнечные очки, чтобы посмотреть в его прекрасные глаза. Голос Оуэна сочится энтузиазмом, которым он заряжает и меня. Да, я предвкушаю эту поездку. Не только из-за того, что думаю о всяких пошлостях, которые могут в ней произойти, но и потому, что ничего подобного еще никогда не было в моей жизни.

Обычно весь мой отдых состоял из богатых вечеринок, благотворительных встреч и другой скучной лабуды. Мы с Бенджамином никогда никуда не выбирались. Мало того, что мы не ездили на природу и не устраивали встреч с друзьями, так еще и не выходили гулять вдвоем. Сейчас я понимаю, что мы даже в магазин за покупками вместе не ходили. Это грустно. Я точно не заслуживала такой жизни.

Меня никогда не привлекало богатство моей семьи и мужа. То есть, деньги — это, конечно, хорошо, но я всегда мечтала о чем-то большем. Мне было неинтересно постоянно покупать одежду, украшения или последнюю технику. Рано или поздно человек перенасыщается и ему перестает приносить это удовольствие. Я бы все отдала, чтобы в моей жизни было нечто подобное и раньше, чтобы рядом со мной все время был кто-то подобный Оуэну.

Чтобы что-то получить, надо от чего-то отказаться или чего-то лишиться, не так ли? Я лишилась многого и, быть может, в моей жизни наконец-то наступил период, когда я буду получать.

— Расскажи о своих друзьях, — прошу я, захлопнув книгу и положив ее сбоку от себя. Слегка поменяв положение, сильнее обнимаю колени двумя руками. — Какие они?

Оуэн хмыкает и, посмотрев в боковое зеркало, съезжает на другую полосу, слегка сбрасывая скорость. На выезде из Луисвилла небольшая пробка, что неудивительно, ведь все хотят провести солнечные выходные за пределами душного городка. И вновь во мне вспыхивает безграничная радость от осознания, что я одна из них. Это первые подобные выходные в моей жизни, и я еле держусь, чтобы не начать прямо сейчас скакать по всему салону от радости.

— Ну, они немного, как бы это сказать, хаотичные. Роуз довольно спокойная, а вот Лилит настоящая дьяволица. Она очень хороший человек, ты не подумай, просто… не знаю, мне кажется, легче один раз увидеть, чем услышать. Что касается их мужей, так они достойны уважения. Я не видел более целеустремленных парней, чем эти двое. Думаю, они тебе понравятся.

— А их дети?

— О, это что-то с чем-то. Киллиан, сын Лилит, закрытый и относительно спокойный, пока в игру не вступает дочь Роуз, Далия. Когда эти двое объединяются, то становятся настоящим стихийным бедствием. Мне кажется, их главная цель жизни, это поднасрать друг другу. Есть еще Элиас, второй сын Лилит. Вот он ангел. Спокойный и очень ласковый, не ребенок, а мечта.

Я очень люблю детей. Это одна из самых больших радостей в жизни. Временами, я даже смотрю всякие короткие смешные видео про них. Они такие забавные и свободные, не задумываются о том, как выглядят, что говорят и что ждет их в будущем. Когда ты ребенок, для тебя нет ничего важнее сегодняшнего дня и это так круто. Где-то лет до четырех у меня тоже было детство, а потом все пошло под откос, и я поняла, что жизнь не такая уж и радостная, как я думала.

— А ты хочешь детей? — неожиданно даже для себя самой спрашиваю я у Оуэна.

Он пристально следит за дорогой, за очками мне не виден его взгляд, тело мужчины словно становится более напряженным. Когда опускаю глаза на его руки, вижу, как побелели костяшки его пальцев, крепко сжимающих руль. Видимо, мой вопрос крайне неудачен и мне почему-то хочется извиниться за свою бестактность.

— Прости, если мой вопрос показался слишком неуместным. Ты не обязан отвечать, — спешу исправить ситуацию я.

— Да, я хочу детей, — в итоге отвечает он, и в его голосе слышен какой-то намек на жесткость.

Кивнув, отворачиваюсь, не собираясь продолжать эту тему. Мне одновременно любопытно и страшно. Любопытно, потому что хочется понять, почему его так взволновал мой вопрос, а страшно из-за того, что боюсь получить ответ, который мне очень-очень не понравится.

Какое-то время мы едем в тишине. В машине слишком тесно и я никак не могу перестать ерзать на своем месте. Я даже пью воду из бутылки, хотя вообще не чувствую жажды, но мне так хочется затмить это непонятное напряжение хоть чем-то.

— А ты? — прерывает молчание Оуэн. Я смотрю на него, и он тоже бросает на меня взгляд, после чего снова обращает свое внимание на дорогу. — Ты хочешь детей?

— Очень, — не скрываю правды я. — Так много, сколько только сможет вынести мое тело.

На его губах появляется искренняя улыбка, которая заставляет меня полностью расслабиться.

— Это прекрасно. Желаю тебе как можно больше спиногрызов.

Почему это звучит так грустно? В его голосе сквозит какая-то толика тоски и мое сердце екает из-за этого. Протянуть бы руку, погладить его, прижать к себе и успокоить. Но от чего его успокаивать? Он же в полном порядке. Или нет?

Оуэн такой запутанный. Врач, который нуждается в помощи. Ежедневно мимо него проходит около десятка людей, он выслушает историю каждого, поддерживает, разбирает их чувства, помогает им достучаться до самих себя. А сам же… здесь что-то не так, я чувствую это. Есть что-то в истории Джексона. Что-то скрытое от других, и всю дорогу я только об этом и думаю.

Не только мне нужен друг. Не только мне нужна помощь. Смогу ли я стать чем-то вроде отдушины для этого мужчины? Что мне нужно сделать, чтобы помочь ему раскрыться? Наверное, для начала, надо раскрыться перед ним самой. Обнажить свою душу, впустить его в свои секреты.

Я не могу сказать ему, что убила собственного мужа, что заставила Бенджамина гореть заживо, когда помощь и выход были так близко. Это может уничтожить меня. Однако, я могу перевернуть историю, сказать достаточно, но не настолько, чтобы погубить саму себя.

Мне нужно подумать об этом. Нужно понять, как действовать дальше. Я хочу узнать тайны Оуэна. Узнать, почему он напрягся, когда поднялась тема о детях. Узнать, что было в его прошлом и, конечно же, узнать, от чего он бежит до сих пор. Я не врач, у меня нет специализации, и я абсолютно не разбираюсь в психотерапии, но я могу быть полезной. Пережив ужасы, я стала более сострадательной, умею поддерживать людей, умею быть рядом, когда это нужно.

Насколько близко Оуэн будет готов подпустить меня? Все это время он вел себя мило и терпеливо по отношению ко мне, но это вовсе не значит, что он будет готов раскрыть мне все свои тайны просто потому, что я ему нравлюсь. Нужно что-то больше.

Да, мне определенно нужно отдать что-то еще, чтобы получить желаемое.

Глава десятая. Мишель

Припарковавшись недалеко от снятого дома, рядом с еще двумя красивыми и на вид дорогими машинами, Оуэн выходит из автомобиле и обегает его, открывая дверь и для меня. Сняв с себя ремень безопасности, неуверенно высовываюсь наружу, прижимая к животу маленькую сумочку.

Здесь хорошо, даже очень. Зона отдыха завалена маленькими деревяными домиками, но, на удивление, между ними есть личное пространство и нет ощущение, будто ты приехал в муравейник. Пахнет водой и лесом. Деревья высокие и усеяны зеленой листвой, сквозь которую почти не пробиваются лучи палящего летнего солнца. Где-то над головами свистят птицы. Да, мне точно нравится здесь.

Оуэн берет наши рюкзаки, закидывая их себе на плечо, и протягивает мне руку. Вложив свою маленькую ладонь в его большую, сразу же чувствую электрическое потрескивание на кончиках пальцев и рой бабочек внизу живота. Он такой сильный и огромный на моем фоне, что я просто не могу перестать думать об этом.

Прежде чем мы успеваем встать на порожек летнего домика, нам на встречу выбегают два пса. Если один из них еще приемлемых размеров, то второй достигает моих бедер и я даже не успеваю моргнуть, как начинаю падать со ступеньки, потому что это чудище радостно прыгает на меня. Если бы не Оуэн, успевший схватить меня еще крепче, я бы точно полетела головой на землю.

— Мэй-Мэй, нельзя! — кричит женский голос, и нам на встречу бежит девушка на пару голов ниже меня. С копной темных длинных волос, развевающихся за ее спиной, она подбегает к собаке, обнимая шерстяное тело и оттаскивая его. — Бога ради, прости этого малыша, он слишком любвеобильный.

Малыша? Да это же здоровый жеребец, но точно не малыш! Тем не менее, я мило улыбаюсь, говоря, что все в полном порядке. Мэй-Мэй тем временем носится вокруг хозяйки, радостно веляя своим обрубком вместо хвоста, пока второй, в несколько раз меньше, послушно сидит чуть поодаль. Пес такой красивый, полуночного цвета и с двумя льдинками, вместо глаз.

Следом за собаками, из дома выбегают два ребенка. Девочка с темными кудрявыми волосами и азиатской внешностью, убегает от мальчика с длинным шрамом под правым глазом. Она визжит на весь лес, пока не замечает нас. Подбежав, прыгает на Оуэна и ему приходится отпустить мою руку, чтобы словить девчонку и взять ее на руки.

— Ты же сказала, что они перестали кошмарить друг друга, — говорит Оуэн девушке.

— Дядя Оуэн! Дядя Оуэн! Киллиан пытается кинуть в меня мертвого паука, — обнимая мужчину за шею, плачет, как я понимаю, Далия.

Эти дети невероятно красивые. Девочка максимально необычная, смесь азиатки и американки, с такими темными глазами, что невозможно перестать смотреть на нее. А мальчик… в кого он? Светлые глаза, самые светлые из всех, что мне доводилось видеть, темная копна коротко постриженных волос, а черты лица просто что-то с чем-то, он грубо-мягкий, необычный. Да, этот малец точно разобьет кучу девчачьих сердец, когда вырастет. А этот шрам, смею сказать, наоборот украшает его, делает внешность еще особеннее.

— Так, быстро все отлепились от дяди Оуэна и пошли играть! — говорит басистый мужской голос и, переведя взгляд с детей, вижу, как нам на встречу идет высоченный мужчина с красно-черными волосами. Судя по глазам, это точно отец Киллиана. Боже мой, да они все тут как на подбор. — Килл выброси паука, пока я не заставил тебя съесть его!

Мои брови взлетают от его слов. Оуэн отпускает Далию и та убегает вместе с Киллианом в неизвестное направление. Мужчина подходит к нам ближе и, приобняв девушку, — видимо, свою жену, — за талию, целует ее в макушку, после чего протягивает руку Оуэну, который спешно ее жмет.

— А ты, должно быть, Мишель, да? — обращается ко мне он.

Джексон кладет руку мне на плечо, притягивая к своему телу.

— Да, это она. Моя пациентка и мой друг, позаботьтесь о ней в эти выходные, — с улыбкой говорит он, потирая мне плечо.

Подозревает ли он, какое впечатление на мне оставляет его жест? Такой заботливый, близкий, будто мы действительно лучшие друзья уже много-много лет. Мне нравятся эти ощущения и весь этот хаос, с которым нас встретили, тоже. Выходные еще не закончились, а я уже в тайне желаю устроить еще одни такие.

Девушка отстраняется от мужчины и хватает меня за руку, притягивая к себе.

— Не волнуйся, Оуэн, мы с Роуз хорошо позаботимся о твоейподружке .

Она говорит последнее слово с такой сильной интонацией, что мне даже становится неловко. Никто ведь не верит, что я просто друг, верно? Почему это так неловко? Здесь все люди взрослые, даже если между мной и Джексоном что-то есть, никто нас не осудит

— Убери от меня руки, Дэвис, пока я тебе не сломала их! — доносится из кухни, куда мы как раз направляемся.

— Это Роуз и Хантер, — хихикает, как я уже догадалась Лилит. — Между ними вечно происходит что-то подобное.

Когда мы заходим на кухню, мои щеки заливает краска. Роуз сидит на столешнице, пока Хантер расположился между ее ног и пытается что-то там сделать. Он стоит к нам спиной, поэтому мне не видно, что именно.

Лилит откашливается и он бросает на нас взгляд из-за плеча. Я не могу сказать, что азиаты в моем вкусе, но смотря на этого парня, начинаю понимать, почему Роуз захотела от него детей. Он не накачанный, как красноволосый мужчина, просто стройный, с узкой, эстетичной талией, его лицо идеальное, гладкое, правильное. Да, если мы все же сблизимся с этими девушками, я обязательно похвалю их вкус.

Роуз поднимает ногу и голой пяткой толкает Хантера в живот. Издав резкий вздох, он хватает ее за лодыжку, но после все же отстраняется.

— Ребята, это Мишель, подруга Оуэна, — представляет меня Лилит, все еще не скрывая улыбку. В отличии от меня ее вообще не смутило происходящее, как будто она видит подобное каждый день.

Спрыгнув со столешницы, Роуз подходит ко мне и быстро обнимает. Хантер, в отличии от нее, просто кивает и выходит из кухни, оставив нас наедине. Мне стыдно, но, по-моему, я случайно заметила, как, засунув руки в карманы спортивных штанов, он попытался скрыть свое возбуждения. Впрочем, дочь мэра в жизни оказалась еще более привлекательной, чем на фото, поэтому я его не осуждаю. Думаю, что на его месте, стоя рядом с такой принцессой, тоже возбуждалась бы каждую секунду.

— Шампанского? — предлагает Роуз, подойдя к столу и наливая в три бокала алкоголь. Она протягивает один мне.

— Спасибо.

— Слушай, — начинает Лилит, сделав глоток из своего бокала, — расслабься, девочка, мы тут все свои.

— Ага, Лилит права, — кивает Роуз. — Ты только что стала свидетелем, как мой муж пытался трахнуть меня на этой столешнице. Это мне должно быть неловко, а не тебе, — она издает смешок.

— Все в порядке, — отвечаю я, стараясь расслабиться. — Можете называть меня просто Миша.

— Как мило. Миша. Мне нравится.

— Можете показать мне мою спальню? Хочу сбросить сумочку и, может, переодеться во что-то более легкое.

Роуз и Лилит переглядываются, одна из них прочищает горло. Что не так?

— Да, конечно, идем!

Втроем мы следуем через небольшую гостиную и сворачиваем направо. Открыв дверь, Лилит проводит нас в маленькую прихожую, а там в спальню. Здесь только все самое необходимое: кровать, тумбочки и небольшой шкаф для вещей. Но самое главное, здесь есть огромное окно, впускающее в комнату достаточное количество света и открывая обзор на потрясающий лес.

— Это ваша с… Оуэном спальня, — неловко начинает Роуз, от ее слов я почти роняю стакан и смотрю на нее большими глазами. — Дело в том, что тут всего три спальни, а гостиную занимают дети. Если тебе совсем неловко, я могу заставить Хантера спать с Оуэном, а тебя забрать к себе.

Она тараторит, волнуясь. Облизнув губы, бросаю еще один взгляд на постель. Кровать достаточно большая, чтобы держаться друг от друга на почтительном расстоянии, да и не хочется мне быть обузой. Ничего не случится, если я одну ночь посплю рядом с Оуэном.

Вспомни свои мысли в машине, Миша, тогда ты даже подумывала о том, чтобы сблизиться с ним, а сейчас даешь заднюю.

— Все хорошо, не переживай, — заверяю ее, скидывая сумочку. В углу стоит два рюкзака, значит, Оуэн уже знает об этом. Интересно, как он к этому относится? — Просто было неожиданно.

— Если что, скажи мне, ладно? — все еще с волнением произносит она и я просто киваю, поставив бокал на тумбочку.

Девушки говорят, что будут ждать меня на кухне, и выходят из комнаты, оставив меня одну. Посмотрев по сторонам, сажусь на край кровати, опираясь ладонями на постель за своей спиной. Матрас очень мягкий, здесь уютно и комфортно, а мои глаза не могут оторваться от вида за окном.

Погладив рукой постель, позволяю себе представить, каково будет уснуть рядом с Оуэном. Да, мы уже спали в одной кровати, но тогда были немного другие обстоятельства, мы пересеклись, когда уже были пьяны и наше времяпровождение не было похоже на сон.

Сердце стучит в груди слишком быстро от этих всех воспоминаний. Они приятные и желанные. Как же тяжело делать вид, будто между нами ничего не было, вести себя так, будто не сходили с ума от страсти, не чувствовали дикой потребности оказаться друг в друге. Мои губы пересыхают от картинок прошлого, дыхание учащается, а рот слегка приоткрывается. Я торопливо прогоняю все мысли о прошлом прочь, пока не затерялась в собственном желании.

Дверь в комнату открывается и, подняв голову, вижу Далию, остановившуюся в пороге и крепко держащую дверную ручку в своей ладошке. Она смотрит на меня так, словно не доверяет и только сейчас я могу по достоинству оценить ее сходства с отцом. От матери ей достались только кудри. Ну боже ж ты мой, почему этот ребенок такой красивый, а этот кошачий разрез глаз вообще отвал башки. Как родить конкретно этого ребенка?

— Ты можешь пройти в комнату, если хочешь, — мягко говорю я, расслабившись всем телом и пытаясь принять самую дружелюбную позу.

Постояв еще минутку, она осторожно проходит вглубь, медленно прикрыв дверь, после чего забирается на постель рядом со мной, садясь по левую руку от меня. На ней маленькие брючные штанишки бежевого цвета, потрепанные кеды с единорогами и светлая футболка, а волосы собраны в высокий хвост, открывая нежные черты детского личика. Хоть девочка еще и мала, волосы у нее уже королевские. Длинные и густые, просто вау.

— А ты женщина Оуэна? — спрашивает она. — Моя мама женщина папы, а тетя Лилит женщина дяди Мэйсона.

— Я подруга дяди Оуэна, — отвечаю я, хотя то, как звучит «женщина Оуэна», очень даже нравится мне. Я бы хотела использовать такое словосочетания.

— Ты любишь дядю Оуэна, да?

Далия пришла, чтобы ставить меня в неловкое положение? Что мне ответить этому ребенку?

— Дядя Оуэн мне… нравится.

— Как мне Киллиан?

Мои брови дергаются, и я улыбаюсь. Это мило.

— Может быть.

— Киллиан противный мальчишка, но он такой сильный и красивый. Я хочу стать его женщиной, когда вырасту. Хочу, чтобы он любил меня, как папочка любит мамочку. Только ты ему не говори, ладно? Он будет смеяться надо мной, если узнает.

— Конечно, милая, я никому не скажу. Это будет наш с тобой секрет, договорились?

Она кивает и, сложив ручонки на коленях, дёргает ногами, смотря в стену. Ангел в воплощении ребенка, не иначе.

— Ты красивая, — произносит Далия.

— Спасибо, ты тоже.

— Правда? — я киваю, а девочка вздыхает. — Киллиан говорит, что я страшная, как сама смерть.

Господи Иисусе, откуда он вообще набрался таких слов? Хотя, если судить по тому, как Мэйсон угрожает, что заставит его есть пауков, не удивлюсь, если мальчонка живет в ужасе.

— Обычно так говорят мальчики, которым ты нравишься.

— Да? Я нравлюсь Киллиану? Но зачем обзываться, можно же говорить комплименты. Я вот говорила ему, что считаю его красивым. А еще, — она наклоняется ко мне, и я подставлю ей ухо, накрыв рот ладошкой, она шепчет: — я целовала его шрам.

— Серьезно? А он что?

— Сказал не делать так больше. Киллиан очень покраснел тогда и убежал. Я считаю, что у него красивый шрам.

Да, шрам этому пацаненку идет.

— Я хочу детей от Киллиана, — вдруг выдает она.

Я давлюсь собственной слюной и начинаю кашлять. Мне даже нечего сказать ей на это. Потирая грудь, чтобы успокоить легкие, уже хочу сменить тему, когда дверь в комнату снова открывается и в нее заходит Оуэн. Увидев нас с Далией, сидящими на краю кровати, он вскидывает брови, а после улыбается.

— Тебе мама ищет, — говорит он, подойдя к девочке и присев рядом с ней на корточки, — пора пить витамины.

— Я люблю витамины, они вкусные, а некоторые напоминают апельсины. Ты любишь апельсины? — спрашивает Далия меня.

— Да, очень.

— Тогда я почищу сегодня для тебя апельсин, — с энтузиазмом говорит девочка и принимает помощь Оуэна, который спускает ее с кровати.

Она пулей вылетает из комнаты, крича «Мама! Я тут!». Закрыв за ней дверь, Джексон подходит к постели и вновь садится на корточки, но только теперь передо мной. Когда его руки касаются моих, лежащих на бедрах, я судорожно вздыхаю, подняв на него взгляд.

— Прости, — тихо говорит мужчина.

— За что?

— Я не знал, что у нас будет одна спальня на двоих. Я бы поспал в гостиной, но там весь расстеленный диван займут дети. Хочешь, я поговорю с парнями, чтобы забрали своих отпрысков с собой и освободили диван для меня?

Я качаю головой.

— Не нужно. Нет ничего такого в том, что мы поспим вместе. Пусть остальные тоже отдохнут. Кстати, а где… Элиас?

— Он еще не проснулся. Элиас немного слабый ребенок, поэтому много спит. Он здоров, ты не подумай, просто немного не энергичный.

Погладив мои костяшки большими пальцами, Оуэн вдруг подносит одну мою руку к своим губам и оставляет на коже мягкий поцелуй. Это тоже по-дружески? Не знаю, что и чувствовать, но мне определенно нравится. Мы с ним такие странные. Хотим друг друга, голодные до прикосновений и сдерживаемся, чтобы не набрасываться на наши тела, хоть и продолжаем делать вид, что мы всего лишь друзья.

Ничего не получится. Невозможно дружить с тем, кого ты так сильно желаешь. Я на миг задумываюсь. Что будет, если мы переспим еще раз? Этот голод пройдет? Между нами все станет спокойнее? Или мы станем еще более жадными? Но я не могу сделать первый шаг. Мне нужно сберечь свое сердце всеми способами.

Или не нужно? Вот же чертовщина.

Мужчина тем временем отстраняется от меня, поднимаясь. Сделав шаг назад, он оказывается на слишком безопасном расстояние от меня и это даже слегка расстраивает. Я обвожу взглядом его фигуру, сканирую мышцы под обтягивающей футболкой, опускаю взгляд на пояс черных джинс. Мне нужно лишь поддаться вперед, чтобы схватить его за ремень и притянуть к себе. Это было бы так просто. Остановил бы он меня? О чем вообще этот мужчина думает сейчас?

— Ты голодна? — нарушает тишину Оуэн, отступив еще на несколько шагов назад, будто услышав мои мысли. Опершись спиной на стену, он складывает руки на груди, приподнимая этим движением солнцезащитные очки, висящие на горловине его футболки.

— Не особо.

— Хочешь пойти прогуляться?

— Тебе необязательно возиться со мной, я в порядке. проведи время с друзьями, — убеждаю его я.

Он ухмыляется.

— Возиться с тобой? Думаю, мне нравится возиться с тобой, но сейчас я делаю совсем не это. Мне просто хочется провести с тобой время. Или ты предпочитаешь побыть одна? Я могу уйти, тебе достаточно попросить об этом.

Я не хочу, чтобы он уходил. Даже наоборот, я хочу, чтобы он приблизился ко мне настолько близко, насколько это возможно. Что со мной? Может, у меня началась овуляция? Я не понимаю, отчего именно сегодня у меня такая сильная реакция на этого парня. А вообще, это началось еще задолго до сегодняшнего дня. Думаю, мои реакции обострились с момента, как Оуэн обнял меня на том мосту. Я никак не могу выбросить тот вечер из головы. Было так хорошо в его руках, я ощущала себя в безопасности и одновременно свободной. Может, он обнимет меня сейчас, если я попрошу? Надо дать себе пощечину, чтобы привести мысли в чувства, я определенно начала теряться в них.

— Пойдем гулять! — восклицаю я, подскакивая слишком быстро.

Схватив Оуэна за руку, выхожу с ним из комнаты. В доме пусто и, когда выходим на улицу, голоса доносятся с задней стороны. Мы не идем туда, я веду его к тропинке из досок, уходящей глубоко в лес, и лишь когда мы оказываемся среди деревьев, отпускаю его руку.

Однако не тут-то было. Стоит мне разжать пальцы, как Оуэн тут же хватает их с новой силой, сцепляя в замок. Мы идем за ручку, мои щеки пылают, телу становится жарче. Сбавляя шаг, смотрим по сторонам и ничего друг другу не говорим. Вот так просто можно взять того, кто тебе нравится, за руку, и пойти гулять.

Чем глубже мы проходим вперед, тем отчетливее становится запах травы, воды и деревьев. Воздух настолько чистый, не тронутый выхлопными газами автомобилей, что моя грудь даже слегка болит, а голова начинает пульсировать. Я была во многих парках Луисвилла, но здесь первый раз. Обычно я выходила на пробежку или обычную прогулку одна, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Когда Бенджамин был жив, это было своего рода отдушиной. Стоило мне вернуться домой, как жизнь вновь превращалась в ад.

Мы доходим до маленького мостика. Скорее, это просто доска, брошенная на мелкую речку. Пройдя по ней первым, Оуэн протягивает мне руку и, крепко схватившись за нее, перепрыгиваю, боясь провалиться. Ненавижу вот такие мостики, мне всегда кажется, что доски не выдержат меня и я обязательно провалюсь в воду.

— Хорошо здесь, да? — спрашивает Оуэн, когда я делаю еще шаг и оказываюсь на земле. Потянув за руку, он притягивает меня к себе ближе и так мы и стоим, не двигаясь, практически не дыша. — Слышишь? Ничего, кроме птиц. Посмотри наверх.

Запрокинув голову, я ахаю. Такой обычный, казалось бы, вид, но как же редко мы обращаем внимание на что-то подобное. Небо закрыто листвой, солнечные лучи делают сочную зелень еще ярче. Так красиво и зелено. Все кажется живым, природа дышит, а суета города так далеко.

— Мы обязаны приехать сюда еще раз, — говорю я, не подумав.

— Вдвоем? — хриплым голосом интересуется мужчина.

Я опускаю на него взгляд. Он смотрит на меня потемневшими глазами, его взгляд скачет от моих губ, на щеки, на лоб, пока не встречаются с моими. Оуэн слегка наклонился, из-за чего его лицо находится практически напротив моего, а рука сжимает мою ладонь еще крепче.

Так хочется поцеловать его. Мне достаточно просто совсем немного встать на носочки и потянуться к нему, чтобы ощутить этот потрясающий вкус, который не выходил у меня из головы все эти два года.

Я моргаю, пытаясь избавиться от наваждения, однако вместо этого лишь тянусь к нему, оказываясь ближе.

Наши губы в миллиметре друг от друга. Еще чуть-чуть, совсем немного. И…

Резкий крик заставляет нас отскочить друг друга. Мимо несётся незнакомая собака, а за ней следом, хохоча, несется девушка и какой-то парень, пробегая между нами. Когда вновь становится тихо, я чешу затылок, посмотрев по сторонам.

— Ладно, пойдем дальше. Впереди еще красивее, — нарушает нависшую тишину Оуэн и идет вперед, больше не беря меня за руку.

Вот же блин. Не хочу показаться стервой, но эти двое все испортили.

Или, может, спасли нас от очередной ошибки?

Вздохнув, качаю головой, прогоняя лишние мысли, и догоняю Оуэна, медленно следуя рядом с ним.

Глава одиннадцатая. Оуэн

Хочу догнать этих двух подростков и надавать им по шее. Они все испортили. Я почти поцеловал ее. О, да, я точно собирался это сделать. Какого черта? Откуда эти двое вообще взялись здесь, да еще и с собакой? Пока Миша не догнала, из меня вырывается недовольный рык, который она не слышит.

Я почти дышу пламенем, но быстро заставляю взять себя в руки. Мне нужно набраться терпения. Все идет так, как должно идти. Я обязательно поцелую ее, но позже. То, как Мишель реагирует на меня, дает понять, что она очень неравнодушна ко мне, а значит, мы в шаге оттого, чтобы вновь поддаться друг другу.

Один бог видит, как сильно я хочу эту девушку. У меня буквально едет крыша каждый раз, когда она появляется в поле моего зрения. Стоит мне вспомнить ее запах и вкус, как я уже готов выть от одних этих мыслей и становлюсь тверже долбаного камня.

Больше нам никто на пути не попадается. Мы постоянно идем вперед, пока не выходим к озеру. Здесь совсем мало людей, есть пары, которые сидят на берегу, наслаждаясь видом. У воды намного прохладнее, чем у нашего домика, из-за чего я довольно выдыхаю. Жара в этом году просто убийственная.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я у Мишель.

Кажется, она меня совсем не слышит. Повернув голову, вижу, как ее глаза неотрывно смотрят на водную гладь. Я никогда не видел ее такой, и просто не могу оторвать своего взгляда. В эту секунду она еще более красива. У меня есть подозрения, что Миша еще никогда не переживала нечто подобное. Что нам с друзьями кажется привычным и обыденным, для нее в новинку.

— Хочу искупаться. Здесь можно купаться? — с волнением спрашивает она, посмотрев на меня.

— Конкретно здесь да. У тебя есть купальник с собой? Хочешь, сходим за ним и…

Я не договариваю. Мишель буквально срывает с себя одежду, оставаясь передо мной в самом красивом белье, которое я только видел на девушках. Светло-голубого цвета, с многочисленным кружевом, оно оттеняет ее молочную кожу, делая вид еще более нежным.

В горле все пересыхает. Я словно рыба, выброшенная на берег, то открываю, то закрываю рот, не способный на большее. Нет, мое сердце точно не выдержит, а то, что сейчас происходит внизу живота, вообще полный ужас. Я смотрю на людей, но они не обращают на нас внимания. Ладно, хотя бы это радует.

Миша ничего не говорит. Оставив одежду брошенной на земле, срывается с места, забегая в воду и окунаясь с головой. Эта девушка такая беззаботная сейчас и довольная жизнь. Мне не хочется увозить ее отсюда. Может, взять отгул на несколько дней и остаться здесь, после уезда друзей, продлив аренду? К сожалению, не могу так поступить. С понедельника по среду у меня полная запись, и эти люди нуждаются в моей помощи.

Отчаянно выдохнув, сажусь на землю, согнув ноги в коленях и оперев на них свои локти. Я мог бы скинуть с себя все и побежать за ней, но мне не хочется, чтобы она или другие люди заметили, как сильно я возбужден. Это было бы слишком неловко. Я искупаюсь позже.

Мокрая макушка Мишель появляется из-под воды. Улыбнувшись мне, она машет своей ручкой, и я машу ей в ответ. Такая довольная и такая свободная. Бенджамин совсем ее не радовал, да? Как же я хочу разобраться в ее жизни, узнать все детали. Непонимание того, что между ними происходило на самом деле, сводит с ума. как много понадобится времени, чтобы открыть ее полностью? Я словно гоняюсь за ящиком Пандоры, не зная, что в нем спрятано. Будем надеяться, что там не что-то такое, что способно уничтожить нас.

Мой телефон жужжит в кармане и, достав его, вижу входящий звонок от Хантера.

— Да? — говорю я, подняв трубку.

— Вы где?

— Ушли к озеру. Что-то случилось?

— Нет, мы просто потеряли вас. Как твоя подружка? В порядке? Роуз мне всю плешь съела, переживает, что, поселив вас вместе, испортила Мишель отдых.

Скажу так: я удивился, когда узнал, что у нас одна спальня на двоих. Не могу сказать, что мне это не понравилось, в какой-то мере я был рад, но, зная Мишу, тоже распереживался. Иногда она выглядит слишком хрупкой и возникает ощущение, что девчонка сама не знает, какие эмоции испытывать рядом со мной.

Я не глуп и вижу, что она пытается держаться на ролях «пациентка и доктор» и «просто друзья», хотя временами это дается ей слишком тяжело. Взять хотя бы наш недопоцелуй сейчас. Черт, стоит вспомнить, что мои губы почти коснулись ее, как по телу проходит знакомая дрожь.

— Эй, док, ты там умер, что ли? — раздается по ту сторону трубки.

Я моргаю, вырывая себя из мыслей и переводя взгляд с плавающей, полуобнаженной и абсолютно, черт возьми, мокрой Мишель на лес.

— Я живой. Прости, задумался. Передай Роуз, что все нормально, ладно? Миша в порядке, пусть не переживает.

— Ага. Как там водичка? Можно привести туда детей?

Поднявшись с кряхтением, подхожу к воде и, не обращая внимание на то, что она ласкает мои кроссовки, промокая их, нагибаюсь, притрагиваясь к ней. Теплая. Я бы даже сказал, что на берегу она горячая.

— Можно.

— Людей не много?

— Нет, несколько пар, но никто не купается. Давайте к нам, — я бросаю еще один взгляд на Мишу, точнее, на ее нижнее белье, и цокаю. — Побудь на связи минутку, — прошу я и, отстранив телефон от уха, кричу: — Миша! — она сразу же обращает на меня взгляд. — В твоем рюкзаке есть купальник? Можно Роуз заглянет в него? Они скоро придут к нам, думаю, будет уместно переодеться.

Мишель, встав в воде по пояс, смотрит на себя и даже отсюда мне видно, как ее чудесные щечки слегка заливает румянец. По-моему, залетев сюда в белье, она даже не подумала об этом из-за полностью захвативших ее эмоций.

— Да, пожалуйста, пусть захватит! — кричит она мне в ответ. — Он такой, красный с золотым кольцом на груди.

Красный? Мне точно конец.

— Скажи… — начинаю я в трубку, но Хантер перебивает меня.

— Я все слышал. Займите нам какое-нибудь классное место под деревом, если еще не заняли. Сейчас разбудим Элиаса и придем, — и он отключается.

Сунув мобильник обратно в карман, смотрю по сторонам, пока не вижу небольшое место под двумя деревьями. Там много тени и достаточно места, чтобы расположиться всей семьей, и сразу же иду туда, подняв вещи Миши и повесив их на одну из веток на дереве.

— Оуэн! — зовет она меня, я обращаю на нее взгляд. — Я хочу выйти.

Сначала не понимаю, почему она говорит мне это, но потом до меня доходит, что теперь, когда девушка пришла в себя, ей может быть неловко из-за мокрого белья, облегающего ее мягкое, маленькое тело.

Закинув руку за спину, тяну футболку, снимая ее с себя и, скинув кроссовки и носки, босиком плетусь к воде, погрузившись в нее по лодыжку. Мишель подплывает ко мне, вставая на ноги. Никто не увидит ее за моей спиной, тело полностью скрыто от чужих глаз. Я спешно напяливаю на нее свою футболку. В отличии от меня, на ней она сидит довольно свободно, лишь слегка выделяя узкую талию, достигая середины бедра. Прежде чем она успевает что-либо сказать, подхватываю ее под попу и поднимаю на руки, неся под дерево, чтобы ее мокрые ступни не собрали всю грязь по пути. Но ее собираю я и ощущения противные.

— Спасибо, — под нос бурчит Миша, пряча от меня взгляд, пока я несу ее. Она удобно сидит в моих руках и мне это очень даже нравится.

Сколько эта девочка весит? Я регулярно занимаюсь спортом и поддерживаю спортивный вид своего тела, но я не такой качок, как Мэйсон, во мне нет столько сил, и тем не менее Мишель кажется чересчур легкой, будто весит слишком мало. Она выше Лилит и слегка выше, чем Роуз, с ее ростом девушка должна быть потяжелее. Мне стоит задуматься над тем, чтобы откормить ее.

Я кладу пальцы ей на щеку, поворачивая личико к себе.

— Не надо смущаться меня, — прошу я.

Она лишь слегка улыбается и кивает.

Посадив ее на бревно, поставив ее ступни на свои кроссовки, присаживаюсь рядом.

— Как ты себя чувствуешь? — вновь повторяю вопрос, который задавал раннее.

— Мне так нравится здесь. На самом деле, я бы с удовольствием искупалась еще, вода просто шикарная, но мне нужен мой купальник. Оуэн, спасибо тебе большое, что привез меня сюда, здесь очень хорошо и друзья твои просто очаровательны. Далия вообще покорила мое сердце.

— Она может, — хмыкаю я.

— А как себя чувствуешь ты? Мы всегда говорим о моем состоянии, но я практически никогда не спрашиваю это в ответ.

Думаю, Мишель даже представить себе не может, как мне сейчас хорошо. Я чувствую себя… дома? С момента, как мы приехали сюда, в моей голове ни разу не возникла мысль об одиночестве. Я его не чувствую. А когда смотрю на эту девушку, становлюсь таким заполненным, нет никакой пустоты, никакой нехватки и желания заглушить себя хоть чем-то.

— Потрясающе, — искренне отвечаю я и, закинув руку на плечо Миши, притягиваю ее к себе, поглаживая по руке. Ее мокрые волосы касаются моей обнаженной груди, щекоча и заставляя сокращаться мышцы моего живота. — Приехать сюда было одним из самых правильных решений.

До приезда ребят мы сидим в полной тишине, наслаждаясь открывшемся перед нами видом. Несмотря на то, что уже вечереет, на улице все еще жарко и моя футболка на Мишель довольно быстро высыхает. Ее живот пару раз урчит, напоминая, что с момента, как мы сели в машину на пути сюда, она ничего не ела. Ребята должны привезти еду и первым делом мне следует покормить ее.

Воздух пахнет водой, периодические потоки ветра, несущиеся со стороны озера, остужают нагревшуюся от жары кожу. Прикрыв глаза, наслаждаюсь голосами людей, щебетанием птиц и остальными звуками природы. Сейчас все именно так, как должно быть. Хрупкое тело под моей рукой, отсутствие городской суеты, хочу продлить этот момент как можно дольше.

Еще минут через десять появляются ребята, выходя из чащи леса. Первыми я слышу детей, Килл и Далия, как всегда, орут, а Элиас сидит на руке Мэйсона, обняв отца за шею. Хантер тащит сумки и спорит из-за чего-то с Роуз, но еще через секунду принцесса начинает заливисто смеяться.

Вот они, люди, ради которых я и в огонь, и в воду. Невозможно сдержать улыбку, когда они появляются в поле моего зрения. Сам того не осознавая, быстро целую Мишу в макушку и, еще раз потерев ее руку своей, поднимаюсь, идя на встречу друзьям и сразу же забирая Элиаса, тянущего ко мне свои ручонки.

— Тетя! — радостно кричит Далия, забыв про Киллиана.

Я смотрю, как дочь Хантера несется к Мише, и та еле успевает подняться, как малышка уже прыгает на нее. Вид того, с какой любовью относится к девушке ребенок больно колит. Я вновь вспоминаю, что никогда не смогу испытать нечто подобное, никогда не смогу увидеть, как мой собственный ребенок бежит обнимать свою маму, мою жену, никогда не смогу держать своего ребенка так, как держу сейчас Элиаса. Но… может, мне повезет, и я найду женщину, которая будет на моей стороне и на стороне ЭКО? Бесплодные тоже заслуживают полноценной жизни, не так ли?

Я стал так часто говорить себе, что я в порядке, что моментами верю в это больше обычного, однако в эту секунду, вся неуверенность и страхи прошлого снова вылезают, давя на грудь и перекрывая мне глотку огромным комом. Если бы не Элиас, который взял меня за щеки, я бы еще долго пробыл в этих мыслях.

Подарив ангелу улыбку, несу его к нашему месту, где уже успели расстелить плед. Лилит и Мишель зарылись глубоко в пакеты с едой, а Роуз достает из сумок одежду. В ее руках мелькает нечто красное и я задерживаю вдох. Это купальник Миши, и мне чертовски не терпится увидеть ее на нем.

Они переодеваются где-то в кустах и, когда появляются рядом с нами, мужчинами, мы втроем забываем, как дышать. Неважно, как часто ты видишь свою женщину, тебе всегда мало, ты всегда голоден, поэтому, обратив внимание на взгляды Хантера и Мэйсона я их полностью понимаю. Уверен, что сейчас они мечтают о том, чтобы взять своих жен в охапку и закрыться от посторонних глаз хотя бы ненадолго.

Мне в лицо прилетают плавки и, схватив их, опускаю вниз, обводя медленным взглядом тело, оказавшееся передо мной. Мишель выглядит не просто хорошо. Это не описать никакими словами. Ярко-красное бикини, завязанное по бокам на бедрах, обнажает такое количество кожи, что мне тут же хочется спрятать ее от чужих глаз. А этот купальный бюстгальтер с золотым кольцом между грудями? Уверен, его создал сам дьявол. Облизнув пересохшие губы, отвожу взгляд, пока не сделал что-то из ряда вон выходящее.

Хочу поцеловать ее. Нет, хочу расцеловать все участки ее кожи. Хочу провести кончиками пальцев по ее бедрам, поднимаясь все выше и выше, пока не достигну места, которое так сильно желаю последние два года. Она здесь. Спустя такое количество времени Миша рядом. Пусть девушка пока еще не моя, но это дело времени. Я завоюю ее, оставлю подле себя, а потом… потом признаюсь во всем и, может, дам ей право выбора. Узнав, что не могу иметь детей, о которых она так яро мечтает, останется ли Мишель подле меня?

Успокойся, Оуэн, твои мысли ушли слишком далеко вглубь. Этого нет в планах, не беги вперед паровоза, будь ее другом, стань надежным человеком, заслужи ее полное доверие, а потом уже и думай, что делать дальше.

— Мой папа смотрит на маму так, будто хочешь сделать нам еще одного братика, — раздается голос слева от меня и, повернув голову, вижу нахмуренного Киллиана. — Я не хочу еще одного брата, если он будет таким же скучным, как Элиас.

Я уже давно перестал удивляться всей той хрени, которую несет этот малый. Иногда мне кажется, что Мэйсон кошмарит его, из-за чего пацан знает больше, чем должен. Но черт меня дери, если Килл не прав, Уайт реально пожирает свою ненаглядную взглядом. Мне даже становится стыдно, из-за чего я прикрываю глаза Киллиану.

— Не неси чушь, — фыркаю я. — Дай дяде Оуэну переодеться в плавки и пойдем купаться, хочешь?

— Я хочу пойти с Далией.

— Тогда я пойду с вами.

— Мы хотим побыть наедине, — отвечает он и мой рот открывается от удивления. Пацан убирает мою руку от своих глаз и строго смотрит на меня. — Одни.

— Так, карапуз, — рычу я, дернув его за руку. — Будешь вести себя, как паршивец и заберу тебя из дома и заставлю сидеть в моем кабинете, смотреть на душевнобольных.

Киллиан хмурится еще сильнее.

Далия подбегает к нам в купальнике-платье, ее волосы собраны в небрежный пучок. Улыбаясь, она хватает Килла за руку и радостно дергает ее.

— Пойдем купаться! — кричит она ему чуть ли не в ухо.

Что-то буркнув себе под нос, он вырывает руку из ее хватки и, попросив отстать, уходит к отцу. Девчонка дует губы. Мне кажется, она сейчас заплачет. Почему он ведет себя так? Сам же хочет с ней искупаться. Нет, я точно никогда не смогу до конца понять этих детей.

— Давай дядя Оуэн искупается с тобой, — обращаю ее внимание на себя и поднимаюсь с земли.

Полностью забыв, что была отвержена Киллианом, малышка вновь начинает радостно скакать, пока я ухожу в ближайшие кусты, чтобы натянуть плавки.

Глава двенадцатая. Мишель

Мужчины и дети плескаются в озере, пока мы, всем девичьим составом, поедаем закуски. Я сытая и довольная, готовая еще немного посидеть на берегу и вновь ринуться в воду. Вода не просто замечательная, она такая теплая и мягкая, что из нее выходить не хочется.

Лопая колбасу, не могу оторвать своего взгляда от Оуэна. Он всячески развлекает Далию, то играя с ней в воде, то строя замки из мокрого песка на берегу. Ему идет быть таким, из него получится прекрасный папа. Помимо себя, рожать хочется только для вот таких мужчин. Чем больше я любуюсь им, тем больше осознаю, какой он зрелый, устоявшийся в этой жизни. Да, мне определенно нравятся мужчины постарше. Мужчины, которые не бояться показаться слабыми, не думают о том, как они выглядят, дурачась с детьми так, словно им и самим по пять лет. Не могу перестать улыбаться, это слишком уютно.

— Он тебе нравится, не так ли? — пихает меня локтем Лилит, закинув в рот квадратный кусочек сыра и запив его белым вином.

Я улыбаюсь еще шире и спешу прикусить нижнюю губу, дабы скрыть свое очевидное счастье, которое завладевает мною, стоит мне оказаться рядом с Оуэном.

— Можешь не отвечать, красотка, — говорит Роуз. — Вы только посмотрите на них. Эти мужчины в окружение детей — самое сексуальное, что мне доводилось видеть.

О, боже, мне показалась или она действительно облизнулась, посмотрев на Хантера? Впрочем, не мне ее осуждать. Когда я впервые столкнулась с этим азиатом, он показался мне холодным и неприступным, от него веяло чем-то опасным, что ли. Это было ошибочное мнение, ведь сейчас, смотря, как он развлекается с Киллианом и Элиасом, на пару с Мэйсоном, смотря на его улыбку и слушая смех, он кажется мне очень мягким и чувственным мужчиной.

— Никогда бы не подумала, что из меня вылезет два ребенка, — качает головой Лилит и, собрав волосы в небрежный пучок, садится по-турецки, опершись руками на плед. — Знаете, Мэйсон стареет. Я клянусь вам после того, как родился Элиас, у него появилась седина в голове. Вы бы видели, с какой истерикой он ко мне подбежал, когда нашел серый волос на своей голове. Это грустно. Возможно, мне стоило найти кого-то помоложе.

Она шутит. Конечно же, она шутит, потому что, посмотрев на нее, натыкаюсь на взгляд, которым она осматривает своего мужа. Он дает понять, что она никогда бы и ни за что в жизни не заменила этого мужчину на кого-то другого.

— На сколько лет он тебя старше? — спрашиваю я, потому что только сейчас вижу, что на фоне Мэйсона Лилит выглядит довольно молодо. Либо она хорошо сохранилась, либо…

— Восемь лет.

Вау.

— А у нас с Хантером чуть больше шести, — вступает в диалог Роуз.

Дважды вау.

Мне всегда думалось, что мой интерес к мужчинам, которые старше меня больше, чем на пять лет, немного нездоровый, что это неправильно. Однако, смотря на этих девушек и на то, какую крепкую семью им удалось построить, все больше думаю о том, что ничего неправильного в этом нет. Сердце не выбирает, в кого влюбиться, оно просто… влюбляется. Ну, я, естественно, не влюблена в Оуэна , но мне он нравится, очень. Я хочу его. Слишком сильно хочу.

Нас прерывает громкий плач. Ревет Элиас. С ребенком на руках Мэйсон выходит из воды, как гребаный Посейдон, и идет к нам. Лилит подскакивает, практически опрокидывая бокал с вином, но я успеваю его подхватить.

— Что случилось? — обеспокоенно спрашивает она, забирая малыша из рук мужа.

— Порезался о камень, — отвечает ей Мэйсон.

— О, ангел, мама сейчас обработает твою ножку, — воркует Лилит, сажая Элиаса на свое место.

Этот ребенок действительно ангел. У него такие же темные волосы и светлые глаза, как у Киллиана, но в отличии от старшего сына, этот полная копия мамы. Такие же черты лица, такой же разрез глаз и аккуратный носик. И вновь в моей голове появляется мысль о том, что мне еще никогда не доводилось видеть более эстетичных детей.

Элиас перестает плакать, потому что он пялится на меня. Не моргая, смотрит, как будто видит впервые. А может, так оно и есть, и до сего момента он вообще не замечал меня. Ребенок не улыбается и засовывает палец в рот, продолжая наблюдать за мной. Когда я улыбаюсь, он морщится, будто увидел что-то противное, и отворачивается. М-да, по-моему, я не его фаворит.

— Вот так, мышонок, — говорит Лилит, наклеив водоустойчивый детский пластырь ему на пятку. — Ты хочешь еще искупаться? — спрашивает она, мягко вынимая палец из его рта. Элиас отрицательно качает головой. — Хорошо.

Девушка садится позади сына и, вытянув ноги, притягивает спину мальчика к своей груди. Опершись на маму, он снова засовывает большой палец в рот и молча наблюдает за происходящим в озере. Такой тихий ребенок. Он не кажется прям сильно младше Киллиана, может, год-два разницы, но за все время я не слышала ни звука от него, кроме плача. Он как… пуговка.

— Тетя Мишель! — кричит с озера Далия, привлекая мое внимание. — Идите к нам.

Я только с удовольствием. Подскочив с места, несусь к озеру и, погрузившись по пояс, подхожу к Оуэну, который усадил девочку себе на плечи и крепко держит ее за лодыжки. Оказавшись перед мужчиной, ощущаю, как от его тела исходит тепло, он пахнет озером, солью и чем-то еще, не совсем мне понятным. Его глаза уже покраснели оттого, как долго он находится в воде, капли слетают с волос, падая на щеки, Оуэн довольно улыбается, когда мое тело оказывается в пределах его досягаемости.

— Привет, — тихо говорит он.

— Привет, — хмыкаю я.

— Тетя Мишель, запрыгивайте на дядю Оуэна, пусть он таскает нас, как дракон! — радостно визжит малышка.

— Я не думаю, что дядя Оуэн сможет…

— Запрыгивай, — перебивает меня Джексон. — Обхвати мою талию ногами, да покрепче.

Мне хочется сказать ему, что это звучит не совсем безопасно, но я не успеваю, потому что, продолжая держать Далию одной рукой, второй он обхватывает мои бедра под водой и тянет их вверх, пока мне не остается ничего другого, кроме как подпрыгнуть и обхватить его ногами. Я оказываюсь так высоко на нем, что моя грудь напротив его лица, я чувствую, как его дыхание опаляет мою кожу, заставляя соски затвердеть.

Отставить, Мишель! Здесь дети!

Я обнимаю Далию за спинку и хохочу вместе с ней. Она очень довольная и нет ничего лучше, чем видеть счастливого ребенка.

И так до тех пор, пока я не чувствую, как именно меня держит Оуэн.

Доверив мне Далию, он отпустил вторую руку, крепко держа меня за ягодицы, его большие пальцы слегка проникают под полоску моего бикини, останавливаясь в опасной близости от моей киски. Если он продвинет палец чуть дальше, то точно почувствует, насколько я влажная... и не только из-за воды.

Мое лицо пылает. Я хочу поерзать, чтобы отстраниться, оказавшись на более безопасном расстоянии, но боюсь, что сделаю только хуже, из-за чего остаюсь на месте.

— Оуэн, твоя рука… — говорю ему так, чтобы никто кроме него не услышал. Далия, продолжая восседать на его плечах, кричит какие-то стихи про драконов и, кажется, вообще ничего не замечает вокруг.

Продолжая держать ее за хрупкую талию, я слегка отстраняюсь, чтобы посмотреть на мужчину и, когда он поднимает голову, встречаясь со мной взглядом, тяжело сглатываю. Оуэн весь покраснел, а глаза потемнели так сильно, что практически не видно зрачка. Мокрая грудь тяжело и быстро поднимается и опускается.

— Хантер! — зовет парня Оуэн. — Забери Далию, у меня шея сейчас отвалится.

Я сомневаюсь, что она действительно отвалится, ведь от нашего с ней общего веса его руки даже не дрожат, но понимаю, почему он на самом деле зовет ее отца. Мы оказались в очень… сомнительном положении.

Хантер подплывает со спины и, когда снимает дочь с плеч Оуэна, наши с ним взгляды пересекаются и он понимающе хмыкает. Блин, как неловко. Я готова утопиться прямо здесь.

Мы оказываемся с Оуэном вдвоем, детский смех и голоса мужчин слышатся будто издалека. Облизнув сухие губы, я все же слегка ерзаю и от этого движения его палец оказывается еще ближе к моему естеству. Выдохнув, мужчина опускает меня ниже, настолько, что я чувствую его твердость между своих бедер. Он такой… боже, я и забыла, какой у него потрясающий размер.

— Можешь… можешь меня отпустить, — заикаясь говорю я, смотрю в бок и чувствуя, как он прожигает своим взглядом мою щеку.

— Ты правда хочешь, чтобы я сделал это?

Нет.

— Игра закончилась.

— Или только началась.

Я все же смотрю на него, плавно опускаясь от глаз к губам. Они такие красные, налитые и пухлые. Желание поцеловать его сравнимо с жаждой того, кто вечность пробыл в пустыне.

— Скажи это, — шепчет он, поддавшись немного ближе к моему лицу.

— Сказать что? — я сейчас умру от нехватки воздуха.

— Что хочешь меня.

Мой рот открывается, собираясь сказать правду, потому что нет смысла лгать, но я так ничего и не говорю, потому что мне в голову прилетает так много брызг, что взвизгиваю от неожиданности, спрыгивая с Оуэна.

Повернувшись, вижу Далию и Киллиана, громко смеющихся и довольных собой. Наверное, мне стоит быть благодарной за то, что они сделали, остановив то безумие, которое только что чуть не произошло между мною и Джексоном. Что было бы, если бы я все же сказала то, что он хотел услышать? Он бы вывел меня из озера и мы, спотыкаясь, побежали бы к нашему домику? От одних только мыслей, как мы заваливаемся в нашу временную спальню, срывая друг с друга одежду, заставляет меня ощутить тахикардию. Я умру здесь и сейчас, клянусь вам.

Черт возьми, мы точно доведем друг друга до трясучки.

Все оставшееся время я играю с детьми, пока их насильно не вытаскивают из озера. Начинает темнеть, время давно перевалило за восемь вечера, появилось слишком много комаров.

По пути к домику, держусь как можно дальше от Оуэна, чуть ли не прижавшись к Лилит и Роуз. Если вы думаете, что я успела остыть, то ничего подобного. По-моему, наоборот, я только распаляюсь сильнее, а я ведь даже не пила, в отличии от мужчины, который успел бахнуть несколько бутылок пива с Хантером и Мэйсоном.

Господи, как пройдет сегодняшняя ночь? Нужно сделать все, чтобы ненароком не натворить непоправимых дел. К счастью, когда мы приходим в домик, все мужчины остаются на улице, усевшись в беседку, пока Роуз и Лилит уводят детей в дом, готовя их ко сну.

Приняв душ и надев свою любимую пижаму, включая настольную лампу и достаю книгу, которую читала в машине. Буквы прыгают перед глазами, сконцентрироваться не получается, а мысли бегают лишь там, на озере, вспоминая палец Оуэна и его слова. Я вновь становлюсь влажной от этих воспоминаний и, откинув книгу, утыкаюсь лицом в подушку, бесшумно крикнув.

Оуэн приходит ближе к полуночи, и он пьян. К тому моменту я уже успеваю взять себя в руки и сконцентрироваться на тексте. Не обращая на меня внимания, он достает из тумбочки гостевое полотенце и выходит из комнаты.

А когда возвращается, во мне вновь вспыхивает пламя. На нем лишь полотенце, низко висящее на бедах, открывая косые мышцы и часть гладкого лобка. На этом мужчине вообще нет лишних волос и это чертовски сексуально. Он видит, что я смотрю на него, довольно ухмыляется, и этот звук заставляет меня быстро отвернуться.

Джексон подходит к кровати и садится у моих ног. Перекинув одну руку через мою талию, он опирается ею на постель, а вторую тянет к моей книге, забирая ее из моих рук. Только когда это происходит, я осознаю, на какой именно главе была. То, что там описано, ему ни в коем разе нельзя читать.

— Что это за книга? — слегка заплетающимся языком спрашивает мужчина и поднимает руку, когда я пытаюсь вырвать ее из его лап. — Хм… «звук шлепков разносился по всей спальне, а меня не покидало ощущение, что его член разрывает мою киску на части».

С каждым произнесенным им словом, я краснею все сильнее и сильнее. Опустив голову, Оуэн смотрит на меня с улыбкой, после чего кидает книгу куда-то себе за спину и забирается на постель, нависая над моим телом. Я вжимаюсь в матрас, затаив дыхание. Его взгляд слегка остекленевший, хоть от него и пахнет мятой и свежестью, где-то между этим прорывается и легкий запах алкоголя.

— Так вот что тебе нравится. Пытаешься заесть свои аппетиты книгами? — тихо говорит он. Капли воды с его волос капают мне на ложбинку между грудей. — Хочешь я повторю каждую из этих сцен? Покажешь мне свою любимую?

— Оуэн, ты пьян, — стараюсь вразумить его я.

Мужчина хрипло смеется и, опустив голову, утыкается в изгиб моей шеи, шумно втягивая запах моей кожи. Все мое тело прокрывают мурашки, я застываю, как статуя, высеченная из камня, не зная, что делать дальше.

— Я не только пьян, — шепчет он мне в ухо и невесомо проводит губами по моей коже, — но и чертовски возбужден.

Джексон кусает меня за шею, вырывав тихий стон из моего горла. опираясь на руки, он приподнимается, посмотрев на меня.

— Мы будем с этим что-то делать? — хрипло спрашивает мужчина.

Глава тринадцатая. Оуэн

Остановись, черт тебя подери! Остановись сейчас же, пока все не испортил!

Я искренне пытаюсь услышать голос разума, но мне не хватает силы воли, чтобы послушать его. Я чувствую боль от желания быть рядом с ней, быть на ней, быть в ней.

— Каждый раз ты заставляешь меня гореть от желания. Находиться рядом с тобой и не иметь возможности прикоснуться, сводит меня с ума, — шепчу я ей, снова уткнувшись в ее шею. Я не могу надышаться этой девушкой и мечтаю, чтобы это было взаимно.

Люби меня, Мишель Баум. Позаботься обо мне.

— Прости, я так пьян. Прости, — продолжаю говорит я, будто находясь в полном бреду. — Я буду винить себя за это утром. Прости.

Не могу перестать извиняться. Я даже пытаюсь отстраниться, но меня тянет обратно к ней, как магнитом. Так хочется стянуть с нее эту пижаму, прикоснуться по-настоящему, забыв, кто мы и где мы. Больше всего меня пугает тот факт, что я понятия не имею, какой у меня предел и что нужно сделать, чтобы я остановился.

— Оуэн, — тоненьким голоском, совсем тихо, зовет меня Миша.

Задыхаясь от переизбытка чувств, поднимаюсь над ней, смотрю большими глазами, боясь моргнуть. Мне кажется, будто если я позволю себе это, видение пропадет и она исчезнет.

— Остановись, — добавляет она и кладет руку мне на плечо, слегка отталкивает. — Это неправильно.

— Есть одна вещь, которую любит говорить Хантер и с которой, думаю, я согласен. — Отодвинувшись, сажусь на ее бедра, но не всем весом, чтобы не раздавить. — Кому вообще, блядь, сдалось это правильное и неправильное? Для кого ты, черт возьми, собираешься быть правильной, Мишель? Для покойного мужа? Для матери, которая ведет себя, как последняя стерва? Для кого? Мне твоя правильность не нужна.

Миша отталкивает меня и, не ожидав этого, падаю на спину сбоку от нее. Она садится и тычет в меня пальцем.

— Протрезвей, Оуэн, сейчас ты переступаешь черту.

Я цокаю и, закатив глаза, скатываюсь с постели. Наплевав на приличия, скидываю с себя полотенце, наблюдая за тем, как поспешно Баум отводит взгляд, хотя, уверен, ей не хочется делать этого, она была бы не против посмотреть на меня, а может, и потрогать. Но это позже, сейчас девчонка не готова вести себя «неправильно».

Напялив боксеры и легкие спортивные шорты, залезаю под одеяло, выключая настольную лампу.

— Вообще-то, я хотела еще немного почитать, — грубо говорит она и я раздражено включаю лампу вновь. — Прости.

— За что ты извиняешься? — недоумеваю я. Мой пьяный мозг совсем не догоняет.

— Мне не стоило быть грубой.

Выдохнув, сажусь на кровати и, запустив руку в волосы, тут же опускаю ее. Это плохая привычка. В последнее время я так часто дергаю себя за корни, что волосы начали выпадать в слишком больших количествах. Ну, либо я старею.

— Перестань это делать, Миша. Перестань извиняться, смущаться, чувствовать себя неловко или еще бог знает как. Просто перестань. Будь собой, принимай себя такой, какая ты есть. И вообще, это я должен извиниться перед тобой. Прости мне мою пьяную задницу, я должен был лучше контролировать себя.

Тишина. А после она начинается смеяться, громко и открыто. Это самый красивый звук, который мне доводилось слышать. Мои глаза расширяются, и я не могу оторвать своего взгляда от ее счастливого лица. Боже мой, я действительно обожаю эту девочку. По-моему, меня, в какой-то мере, это даже пугает. Ей достаточно просто посмеяться от всего сердца, чтобы я превратился в лужу у ее ног.

— Мы как два идиота, — сквозь смешок говорит Мишель. — «Перестань извиняться, а меня извини» и все в таком роде. Давай просто сделаем вид, что ничего не произошло и ляжем спать, а? Так намного проще.

Избегание всегда проще, чем обсуждение и осознание проблемы. Мы предпочитаем сделать вид, что не хотим друг друга, чем признаемся, что сходим с ума от желания. Как же много мы упускаем. Я бы хотел уважать ее чуть меньше, чтобы надавить, перестать ходить вокруг да около и помочь ей полностью осознать, чего она на самом деле хочет. Но вместо этого я, в очередной раз, должен набраться терпения.

Я киваю ей, потому что сейчас мне не остается ничего другого. Ей достаточно и этого. Она больше не хочет читать, выключает лампу и ложится под одеяло. В полной темноте и тишине слышится лишь ее дыхание.

— Оуэн? — полушепотом зовет меня Миша. Я не отвечаю, просто издав «хм?». — Расскажи мне о себе что-то такое, чего никто о тебе не знает.

Первый мой порыв отказать ей, сказать строгое «нет» и, для пущего эффекта еще и повернуться на другой бок, к ней спиной, но я быстро отказываюсь от этой идеи, решив, что это мой шанс и, быть может, один из единственных. Я могу сказать ей что-то, что не навредит мне, не всколыхнет старые раны и, тем не менее, сблизит нас.

Убрав руку под голову, смотрю в потолок. Глаза начинают привыкать к темноте, мне хочется поднять жалюзи на окне, чтобы видеть Мишель лучше, но я не шевелюсь. Что же мне такого рассказать ей? В целом, я могу поделиться с ней историей, которой делился с Роуз, по поводу своей матери. Да, она попросила что-то, о чем никто не знает, но ведь ей неизвестно, что я рассказывал другим.

— Моя мама покончила с жизнью самостоятельно, — говорю я. — Это одна из основных причин, почему я стал психотерапевтом. Сначала я думал пойти в психиатрию и вообще работать в лечебнице, но боялся, что быстро сойду с ума и решил устроиться в обычную клинику.

— А где твой отец?

Я напрягаюсь. Папа последний человек, о котором мне хочется говорить. Мы давно не общались с ним, и я не собираюсь делать с этим что-то. Он не плохой человек, вовсе нет, но есть вещи, с которыми не могу смириться и которые уже не исправить.

— Не многовато ли вопросов, а? — пытаюсь подшутить я.

— Ты винишь его в смерти мамы?

— Не знаю, — честно отвечаю я.

Раньше, ну, когда был намного моложе, было легко спихнуть на то, что это именно он виноват, что отец не доглядел, не уделил этому всему должное внимание. Однако сейчас, когда вырос и стал более-менее понимать, как устроен этот мир, не могу однозначно ответить на этот вопрос.

Мать не хотела, чтобы ее спасали. Тогда я был мал, чтобы полностью понимать ее поведение. У нее была страсть к самоуничтожению. Семья и ребенок остановили потребность вредить себе, но нас не хватило надолго, все свелось к тому, что мы сейчас имеем.

Это больно. Намного больнее, чтобы можно было себе представить. Иногда у меня было ощущение, что я и сам хочу все закончить, но потом я встретил свою бывшую жену и вновь влюбился в эту жизнь. Что же я испытываю сейчас? Быть может, это покажется банально и слащаво, но рядом с Мишель я чувствую не просто желание жить, но и наслаждаюсь этой жизнью. Как же хорошо мне будет, когда мы сойдемся? Когда будем вот так лежать в нашей постели и общаться обо всем на свете. Не могу этого дождаться. На трезвую голову мне тяжело позволять себе эти мысли, но пока я пьян все они ощущаются так правильно.

Мишель касается моей руки, сплетает наши пальцы и, оторвав взгляд от потолка, смотрю на нее. Вижу лишь очертания ее лица и плеч, мне этого достаточно. Глаза слегка слипаются и прикрыв их, позволяю себе полностью расслабиться. Возбуждение сходит на нет, остается только легкость и какая-то свобода. Сам того не замечая, медленно засыпаю, наслаждаясь поглаживаниями ее пальцев, нежностью ее кожи.

— Сладких снов, Оуэн.

Это последнее, что я слышу, прежде чем окончательно проваливаюсь в небытие.

Утром у нас происходит самое отвратительное пробуждение. Моя рука лежит на талии Мишель, притягивая ее к себе, нос уткнулся в ее волосы, но ужасно вовсе не это, нет, проблема в другом.

В Далии, которая залетает в нашу спальню и запрыгивает на нашу кровать, скача по ней и иногда попадая ногами мне по ребрам.

— Подъем! Подъем! — кричит неугомонная девчонка.

— Идиотина, нельзя вламываться в чужую спальню! — рычит на нее Киллиан.

Я не открываю глаз, лишь сильнее прижимаю к себе спину Мишель, но чувствую, как как пацан залезает следом за Далией и дергает ее за руку, призывая спуститься и уйти.

Миша стонет и переворачивается в моих руках на другой бок, ее лицо оказывается зарытым в мою грудь.

Киллиану удается стащить Далию и, продолжая ругать, он выводит ее из комнаты, тихо закрыв за ними дверь. Когда проснусь, обязательно поблагодарю его.

Просыпаемся мы через некоторое время после случившегося под звук ливня, стучащего по нашему окну. Открыв глаза, сажусь на постели и сонно смотрю на Мишель, лежа на спине, она закинула руку за голову и устало смотрит в потолок.

— Я люблю детей, но готова прибить Далию прямо здесь и сейчас, — хриплым голосом говорит она.

— Не переживай об этом, Киллиан сто процентов пожалуется Роуз, и она вставит ей по самое не хочу. Хочешь кофе в постель?

Миша тут же обращает на меня свой взгляд и привстав, опирается на локоть, улыбнувшись.

— Да здесь, я погляжу, все включено?

Я пожимаю плечами.

— Мне не сложно поухаживать за тобой, если ты этого хочешь. Я купил дынный сироп по пути сюда.

— Да ты шутишь?! Я обожаю дынный кофе!

Мне хочется сказать ей, что знаю об этом, однако сдерживаюсь. Я знаю все виды кофе, от которых она в восторге. Знаю намного больше, чем должен. Два года. Два чертовых года. Семьсот тридцать дней. Вот сколько я за ней наблюдал издалека. Достаточно долго, чтобы узнать, какой кофе она предпочитает.

— Я тоже, — отвечаю ей и спрыгиваю с постели. — Пойду умоюсь и сделаю тебе кофе. Может, найду что-то съестное. Как насчет яиц и бекона?

Это необычно, чувствую себя переполненным, что ли. Стоя у плиты, жарю яйца, делаю тосты и готовлю бекон. Обыденная вещь, не правда ли? Вот только я делаю все так, будто от этого зависит вся моя жизнь. Слышу голоса за окном, там дети и мои друзья, давно проснувшиеся и бодрые, развлекаются под навесом, пока я здесь строю свой новый мир.

Я приношу завтрак в постель. Умывшаяся и более свежая, Мишель лежит под одеялом, смотрит что-то в телефоне, но, заметив меня, отбрасывает мобильник в сторону и садится, подтягивая тело к изголовью. Она улыбается так ярко и так искренне, что мое сердце останавливается на несколько секунд. Я уже трезв, как стеклышко, но продолжаю думать, что перевернул бы ради нее весь мир.

Ты влюбляешься, Оуэн, либо уже давно влюблен, просто не признавался сам в себе. На самом деле, ты любишь еще уже целых два года, скажи себе правду. Скажи это, Джексон.

Мне нужно было так мало? От чего я влюбился в нее? Достаточно было одной ночи? Одного секса? Не может быть такого, здесь кроется нечто большее, но я пока не угадал, что именно. Мне не нужно только ее тело, я хочу правды, хочу знаний, мне жизненно необходимо узнать, в чем ее секрет. Она держит что-то в себе, я это знаю, чувствую всем своим телом.

— Не стоило, — говорит Миша, но все же принимает поднос из моих рук.

Забрав свою чашку кофе, наблюдаю за тем, как она ест. Не думал, что такое обычное действие может приносить мне массу удовольствия. Девушка делает это осторожно, прожевывает каждый кусочек не спеша, тщательно, запивая кофе.

— Ты пялишься, — хмыкает она.

— Да.

— Почему? Это неловко.

— Потому что мне нравится делать это, и я не шутил, когда говорил, что тебе пора переставать смущаться. Рядом со мной тебе не должно быть неловко.

Съев еще один тост, Мишель кладет поднос на тумбочку и, обхватив чашку двумя руками, серьезно смотрит на меня.

— В эти выходные ты ведешь себя… настойчиво, — говорит она.

— Что ты имеешь в виду? Расскажи мне, что именно тебе не нравится.

— Я… я не могу сказать, что мне не нравится, — Миша нервничает, запинается на словах, — просто… это отличается от того, как ты вел себя в своем кабинете.

Она права. Почему-то именно в эти выходные «сбавить обороты» перестало работать. Ну, еще виноват алкоголь, хотя, если говорить честно, я творил всю ту хрень ночью не под его влиянием, просто «я пьян» стало хорошим оправданием, позволяющим мне слегка переступить черту.

— Мне не стоит так вести себя? Миша, тебе нужно говорить прямо, я не умею читать мысли и не совсем понимаю, чего ты от меня хочешь.

Она прикусывает кусочек губы. Люблю, когда она так делает, но я хотел бы сделать это сам. У нее красивые губы, эстетичные, пухлые и налитые, идеальные для поцелуев. Дай бог мне сил. Сейчас мне необходимо вести себя прилично, чтобы девушка искренне поговорила со мной. Думаю, этот разговор поможет мне понять, в каком направлении двигаться.

— Почему?

— Что почему? — не понимаю я.

— Почему ты такой открытый здесь? Чем это место отличается от кабинета?

Я задумываюсь, смотрю по сторонам, но быстро возвращаю взгляд на нее.

— Тем, что в эту секунду я просто Оуэн, а не твой лечащий врач. В роли доктора я должен соблюдать больше дистанций, чем в роли друга. Или нет?

— Я не знаю. Мы можем… Нам не стоит повторять то, что ты делал ночью. Не позволяй себе таких вольностей, Оуэн, пожалуйста. Я не думаю, что готова к ним, они сбивают меня с толку.

Хочется крикнуть ей, что они сбивают ее с толку, потому что она упорно пытается не принимать то, чего на самом деле хочет. Только слепой не видит, что Мишель не равнодушна ко мне. Она хочет меня, так же сильно, как я ее, а может, даже и сильнее.

Молчу. Эта женщина не готова услышать правду. Пусть сама к ней придет, а я обещаю вести себя, как послушный щенок. Пока.

По моему телу проходит дрожь от осознания того, что я еще сильнее стал похож на себя прежнего. Мне кажется адекватным брать силой то, что хочу. Я приложил массу сил, чтобы убедить себя в обратном и стать нормальным, но стены правильности ломаются с каждым днем, который провожу рядом с Мишей. У меня большие проблемы. Как только мы выберемся отсюда и приеду домой, подумаю в первую очередь о том, как остановить этот разрушительный процесс.

Я не должен позволить прошлому «я» вылезти наружу. Преследуя ее два года, я и так переступил черту. Если стану таким, каким был раньше, то все разрушу и больше не будет шанса на сближение. Уверен, что это напугает ее, а я не хочу, чтобы она боялась меня и считала больным, одержимым ублюдком.

Помните я говорил, что жена оставила меня, потому что я бесплоден, а она не хотела ЭКО?

Дело не только в этом. Да, это одна из основных причин, но самая главная была другой.

Помимо всего этого прочего дерьма, Эмили не выдержала моего безумия. Спустя где-то год после свадьбы, я стал одержимым безумцем. Меня захлестнул инстинкт собственничества. Я следил за каждым шагом своей женщины, злился, если она задерживалась где-то, не предупредив. Она была моей и только моей.

Я избавился от этой своей стороны, правда, было уже слишком поздно.

Но сейчас проблема в другом.

Это возвращается и оно нацелено на Мишель.

Глава четырнадцатая. Оуэн

Когда мы возвращаемся в город, отвожу Мишель до дома. Машу ей в ответ, когда она останавливается у дверей своего подъезда, прощаясь со мной. Мне даже удается улыбнуться ей. Как только дверь подъезда закрывается, скрывая от меня ее тело, выезжаю с визгом шин.

Время близится ко второй половине дня. Оказавшись в своей квартире, окончательно теряюсь, меряю шагами гостиную, крепко держу в руке стакан с чистой водкой. К слову, я ненавижу водку, но в эту секунду нуждаюсь в ней, как никогда прежде.

Как бы получше описать, что со мной происходит… Слова в голову не лезут.

У вас есть кумир? Актер, рэпер или айдол — неважно. Кто-то, кем вы одержимы. Я говорю не просто о любви к творчеству этих людей, а о любви к нему самому. Любви такой сильной, что, засыпая, представляете себе жизнь или встречу с этим человеком. А может, вы даже создаете истории на бумаге. Ну, думаю, вы поняли, о чем я. Кто-то, кто кажется недосягаемым, но от этого вы не перестаете хотеть его меньше.

Миша мой кумир. В этот момент, прямо в эту секунду, она кажется мне очень недосягаемой. Я приблизился к ней так сильно, но все равно кажется, что она невообразимо далеко. Это странные ощущения. В одну секунду мне кажется, что все окей, а в другую я хожу вот так по комнате, сходя с ума от своих же мыслей. Мозг способен как спасти тебя, так и уничтожить. Опасная штука.

Может, у меня тахипсихизм или что-то вроде маниакального синдрома. Мне стоит заглянуть глубже в себя и поскорее сделать с этим что-то.

Я взрослый мужчина, мне под сорок. Я независимый, полностью контролирующий свою жизнь. Нет, не могу позволить себе вновь впасть в эту низость. Я не должен принуждать Мишель любить меня. Это должно идти от ее сердца. Мне не стоит притворятся, не стоит перегибать. Все должно идти своим чередом. Я врач. Я помогаю людям переживать эмоции, а не принуждаю их чувствовать другие.

Рука, держащая стакан, слегка подрагивает и, быстро выпив водку залпом, морщусь, а после начинаю кашлять. Как бы противно на вкус ни было это дерьмо, оно реально рабочее. По венам проносится нечто горячее, превращая мое тело в какую-то вату. Это не первый стакан, но точно последний.

Я плюхаюсь на диван и, разблокировав телефон, делаю то же, что и каждый день — открываю ее профиль. Она выложила новые фотографии с нашего маленького путешествия. Наверное, ее успели пофоткать девчонки. Здесь три фотографии, я свайпаю одну за другой, жадно впитывая внешний вид девушки. Она прям дышит молодостью. У нее стройное тело, мягкое там, где нужно, а этот красный купальник вновь заставляет мою кровь кипеть. Видеть его в жизни было чем-то неописуемым, я будто горел изнутри. Желание вернуться назад, перемотать время, настолько сильное, что крепко сжимаю зубы. Мишель на фото улыбается, выглядит счастливой и довольной жизнью, и будь я проклят, если не хочу повторить это вновь. Я увезу ее куда попросит, только бы она улыбалась мне так весь остаток моей жалкой жизни.

Не знаю, как долго бы я так просидел, если бы мне не пришло сообщение от Мэйсона.

Мэйсон:Подумал, что тебе может быть интересно это.

Ниже он прилагает ссылку и, не задумываясь, нажимаю на нее. Сайт не прогружается, и я уже хочу написать, что не могу открыть, как он пишет следом.

Мэйсон:Сорян, забыл, что с простого браузера это не открыть.

Он присылает мне скриншоты статьи. Увидев, что написано большими буквами, скидываю ноги с дивана, напрягаясь и опираясь локтями на колени.

БЕНДЖАМИН БАУМ НЕ ТАК НЕВИНЕН, КАК ЗАВЕРЯЮТ СМИ?

Две недели назад нам поступила очень интересная информация от анонимного пользователя, проживающего в том же здании, где и господин Баум со своей молодой женой Мишель Баум. Супружеская пара купила квартиру чуть больше года назад и однажды, при переезде, наш анонимный информатор услышал нечто странное, доносящееся из-за входной двери одной из самых богатых семей Луисвилла.

Как утверждает очевидец, он слышал звуки борьбы и женский плач. Молодой голос умолял мистера Бенджамина отпустить ее. По его словам, данное действо продолжалось на протяжении получаса, а после, по всему видимому, они оба отошли от двери.

«Я хотел вмешаться, но все в этом городе знают, что не стоит лезть в другую семью, если ты в чем-то неуверен. Я подумал, может, там кто-то кому-то изменил или что-то вроде того.»

Что на самом деле произошло в гнездышке семейства Баум и была ли какая-то выгода в том, чтобы делиться с нами этой информацией?

Мы не знаем, но крайне заинтересованы в том, чтобы разгадать тайны этих богачей.

Следите за новостями и помните, наш журнал один из самых правдивых на рынке! Мы рассказываем и показываем богатых без прикрас.

Мэйсон:Понятия не имею, насколько эта хрень является правдой, но кое-где я узнал, что сын Баума был тем еще сукин сыном. Тяжело это писать, но мне кажется, он бил Мишель.

Я крепко сжимаю телефон в руке, судорожно сглотнув. В голове вертятся мысли о прочитанном и о том, что услышал от нее однажды, когда она призналась, что ей снятся кошмары, где ее избивают. Является ли это кошмаром или все же ее прошлой реальностью? Даже думать не хочу, что Бенджамин действительно поднимал на нее руку. Быть такого не может. Как вообще мужчина способен ударить женщину? Это же такое хрупкое, ранимое и нежное создание!

Оуэн:Можешь попытаться узнать что-то еще? Я знаю, что ты не нашел никакой полезной информации о том пожаре в их загородном доме, но, может, попробуешь еще раз? Что если обратиться к Ростлифу? Дело пахнет жаренным, не думаешь?

Если он откажет участвовать в этом, я сам пойду к Блэку. Меня крайне заинтересовало это и есть ощущение, что это первый толчок на пути к правде. Я должен узнать, что за хрень творилась с моей девочкой.

Моей девочкой?

Могу ли я называет ее так, когда она не слышит? Мне приятно думать, что она моя. Ну еще бы. Рядом с ней я становлюсь больным ублюдком, мысли мечутся по всему мозгу, а губы растягиваются в улыбке. А может, у меня вообще ОКР? Черт, мне так легко разбираться в диагнозах других, но в своем я вообще ни хрена не понимаю.

Мэйсон:Сделаю все, что могу. Только Лилит не говори, что я снова взялся за даркнет, ладно? Она это терпеть не может.

Вместо ответа отправляю ему смайл с большим пальцем вверх и снова перечитываю статью. Поскорее бы узнать всю историю. До последнего буду надеяться, что теория о том, что Бенджамин бил Мишель ложь. В конце концов, эту информацию мог предоставить какой-то недоброжелатель семьи Баум, верно? Нельзя верить всему, что пишут в интернете.

Тогда почему же мой мозг так настойчиво орет слово «ПРАВДА!». Он уже сам решил для себя во что верить, в независимости оттого, как сильно я пытаюсь себя разубедить. Мне нужно больше информации, я свихнусь, если не сложу этот пазл. Как было бы проще, раскрой мне Мишель всю правду.

На следующий день все по-старому. Принимаю пациентов, разговариваю с ними, улыбаюсь и проявляю сострадание. Выписываю рецепты, делаю назначения на анализы и обследования. МРТ. КТ. Все собралось в кучу, действую на автопилоте, пока мысли возвращаются к той статье, которую прочитал вчера.

От Мэйсона ни весточки. Видимо, он еще ничего не нарыл. Вполне возможно, что у него ничего не получится. За эти два года он предоставил мне все, что только можно. Но ведь каким-то же образом он наткнулся на эту статью, верно? Значит, определенно, есть что-то еще, что мы пропустили.

Мне так хочется позвонить Мишель. Узнать, как у нее дела, послушать ее голос. Даже неважно, что она будет говорить, ей разрешено нести чушь, пусть только не смеет замолкать. Я бы пригласил ее куда-нибудь сегодня. На улице прошелся ливень, земля свежая, а небо укрыто пеленой из густых туч. Было бы славно погулять с ней в такую погоду, не задыхаясь от удушающей жары и, может, держась за руки. Трогать ее пальцы так прекрасно, никогда не забуду эти ощущения.

Между пациентами, когда выдается минутка, отправляю Лилит всех детских докторов, работающих с мозгом ребенка. Это хорошие врачи, они обязательно помогут. Хотя, за эти выходные, Киллиан вел себя довольно активно. Быть может, он действительно меняется с возрастом, и оно все само пройдет.

— Иногда возникает ощущение, что меня слишком много, будто я не помещаюсь в собственном теле. Понимаете, доктор? — говорит мне мужчина, точнее, парень.

Ему всего двадцать шесть и можно сказать, что он успел стать моим постоянным клиентом. Мы периодически видимся с ним на протяжении вот уже четырех лет.

— Да, я тебя понимаю. Нам нужно вернуть таблетки и пропить еще один курс. Тебе же было лучше после них, правда? Ты не лгал?

— Намного лучше. Это состояние вернулось совсем недавно.

— Расскажи мне подробнее, в какой именно момент ты ощутил изменения.

— Моя девушка… недавно я расстался с девушкой. Мы сделали это по ее просьбе, я оказался не тем, что ей нужно. По мне это очень сильно ударило, вы же знаете, мы были вместе дольше, чем я хожу к вам на прием. В тот момент, когда она попросила о встречи, я взял с собой кольцо и собирался сделать предложение. Все пошло не по плану. Мы расстались, и я как будто потерялся.

— Сожалею, — отвечаю ему, полностью понимая. Каждый раз, когда слушаю истории пациентов о расставании, вспоминаю нас с Эмилией. Оставаться одному действительно паршиво.

— Я не привык к существованию без нее. То есть, я хочу сказать, что, когда ты с человеком очень долго, ты привыкаешь к тому, что он есть в твоей жизни, верно? А потом, когда он резко исчезает из нее, все становится как будто другим и твой мозг словно не на своем месте.

— Пустота, — помогаю ему я. — Чувство, что ты не цельный. Это нормальная реакция на расставание. Мы привязываемся к человеку. Нам тяжело уйти от него, даже когда понимаем, что мы уже не любим его. Так работают наши гормоны. Мозг любит комфорт, любит привыкать к чему-то одному и терпеть не может изменения. Зона комфорта. Ты любишь эту девушку, от этого тебе еще сложнее. Я вынужден сказать банальную вещь. Это пройдет, реально пройдет, дай себе время пережить расставание так, как можешь.

И так весь день. Они все приходят ко мне за помощью, когда я сам в ней нуждаюсь. Несмотря на то, как много беспорядочных мыслей в моей голове, я рад видеть каждого из них. Для меня эти люди нечто большее, чем пациенты. Нет ощущения лучше, чем когда осознаешь, что помог человеку, что именно благодаря вашим общим усилиям ему стало лучше.

Из клиники ухожу одним из последних. В некоторых кабинетах еще остались врачи, парочка из них проходит мимо меня, и мы обмениваемся небольшими любезностями, после чего расходимся каждый в свою сторону.

Когда выхожу на улицу, мой телефон начинает вибрировать в кармане серого кардигана. Я вижу, что звонит Мэйсон и мое сердце стучит быстрее. Мне одновременно хочется узнать, что он скажет и сбросить звонок. Стыдно признаваться, но отчасти я боюсь правды. Если вскроется, что Бенджамин бил Мишель, я не уверен, что смогу вести себя с ней, как раньше. Думаю, что найду его могилу, чтобы выкопать и похоронить заново этого ублюдка. Никто не смеет бить женщин, мы, черт подери, рождаемся на свет благодаря им, благодаря тому, что они разрешают позаимствовать их тело на целых девять мучительных месяцев.

Я так долго размышляю, что звонок прекращается, но почти сразу приходит сообщение с адресом. Мэйсон просит приехать. Меня заставляет это нервничать. Он не позвал бы меня, если бы там была какая-нибудь мелочь, да?

Вот же ж гадство!

По адресу оказывается небольшое отдельно стоящее здание. Мэйсон стоит на улице у двери, и он не один, рядом с ним Хантер. Оба курят и, еще не заметив меня, смеются над чем-то. Стоит им увидеть съезжающую с трассы машину, оба выпрямляются и идут в мою сторону.

— Скажи, что я здесь не из-за чего-то такого, что заставит меня захотеть спалить весь мир дотла, — хлопнув дверцей говорю я, идя к нему и заблокировав машину, даже не посмотрев на нее.

Мэйсон хмыкает и, оказавшись рядом, поправляет на мне очки для зрения, а после отглаживает воротник моего кардигана.

— Успокойся, док. У нас здесь маленький мальчишник. Выпьешь с нами? — спрашивает он.

— Я здесь для этого? — недовольно бурчу я и сразу же качаю головой. — Пить не буду, мне хватило субботы, плюс мне еще за руль садиться и на работу завтра ехать.

— Безалкогольное? — предлагает Хантер и протягивает мне сигарету, но почти сразу же убирает от меня пачку. — Забыл, что ты не куришь.

— Давай к делу, — игнорируя Дэвиса, обращаюсь к Уайту.

— Ладно, идем. Кое-что у меня все же для тебя есть.

Мы заходим в маленькую студию с кучей компьютеров, диваном, небольшим шкафом и дверью, за которой, вероятнее всего, находится туалет. Пахнет лапшой быстрого приготовления и специями, я вижу две пустые коробки на столе рядом с многочисленными экранами. На самом главном виднеется текст, но даже в очках мне отсюда не видно, что там написано.

Хантер проходит впереди нас и, открыв маленький холодильник, достает безалкогольное пиво для меня и две бутылки с градусами для него и Мэйсона. Не знаю, что эти двое празднуют на этот раз, да и не интересно мне это, лишь бы поскорее узнать, ради чего я здесь и убраться. Хочу в душ и спать. Прошлая ночь была мучительной, я много размышлял о статье, из-за чего не мог нормально уснуть.

— Садись, — кивает Мэйсон на кресло и, когда плюхаюсь в него, подталкивает меня к экрану. — Посмотри.

Его рука появляется из-за моего плеча и, сделав глоток из своей банки, наблюдаю, как он быстро клацает по кнопкам, пока передо мной не открывается окно с видео, стоящим на стопе. Не раздумываю, Мэйсон нажимает плэй.

Видео черно-белое, я бы даже сказал, слегка зеленоватое, видно, что это запись с камер. Клуб. Или бар. Что-то, где много танцующих на фоне, но основные герои ролика чуть ли не утыкаются носами в камеру, позволяя тщательно рассмотреть их.

— Обрати внимание на дату, — просит Хантер, встав по левую руку от меня и опершись бедром на стол.

Смотрю в уголок на видео и читаю месяц, день и время. Это было в тот момент, когда Бенджамин уже был женат на Мишель. Думаю, вы поняли, кто именно нас приветствует на этом видео, да? Но интересно не только то, что здесь крупным планом изображен Баум. Любопытнее то, с каким жаром он целует незнакомку. Так сильно и страстно, что его язык периодически блестит от слюны на камере. Мерзость. В отличии от Мишель, эта женщина пухлая и взрослая, волосы на сером фоне выглядят белоснежными, яркими.

— Муженек был неверным. Я накопал много таких видео. Он начал изменять ей задолго до свадьбы, а после того, как связал себя узами брака, решил не останавливаться. Что странно. Мишель находка. Кто будет изменять таком телу? — размышляет Мэйсон, потирая подбородок, но заметив, какой взгляд я на него бросаю, поднимает руки. — Не подумай ничего такого, Оуэн, ты знаешь, что красивее Лилит для меня никого нет, но я не могу отрицать, что твоя Миша хороша собой.

Вздохнув, решаю, что бесполезно вести себя, как животное. Да, Мишель красивая и каждый имеет право сказать это. Тем более ни Мэйсон, ни Хантер точно не заинтересованы в маленькой Баум.

Вместо того, чтобы что-то сказать, вновь поворачиваюсь к видео и, когда Уайт предлагает пощелкать вправо, вижу множество роликов, на которых Бенджамин Баум изменяет своей женщине с различными шлюхами.

«Мне удалось добиться, чтобы меня считали озорником. Удалось избежать участи человека, пользующегося уважением» (цитата из "Человек недостойный" Осаму Дадзай)

Цитата, которая приходит мне на ум, когда в сотый раз просматриваю эти видео. Сколько же семья Баум потратила денег на то, чтобы СМИ вылизывало Бенджамина и преподносило о нем только самую уважаемую, хорошую и чистую информацию. Удивительно, что вся эта хрень, которую непонятно откуда достал Мэйсон, не просочилась в общий интернет. За два года я много раз гуглил это имя и поверьте, там ничего подобного вообще нет.

Переспала ли Мишель со мной от злости, когда узнала о его похождениях? А может ли быть такое, что они постоянно изменяли друг другу, что они… стоили друг друга? Нет, Мишель не может быть такой. Если окажется, что она ничем не лучше Бенджамина, значит, я хреновый врач и вконец перестал разбираться в людях. Разучился отличать дерьмо от цветка.

— Даже не знаю, как это прокомментировать, — честно говорю я, свернув окно с видео, когда смотреть на них становится слишком тошно, и делаю еще один глоток из банки.

— Я показал тебе это не для того, чтобы ты ответил что-то, — произносит Мэйсон и, подойдя к дивану, плюхается на него, широко расставляя свои бесконечные ноги.

— Ты можешь узнать, где он похоронен? — спрашиваю я, полностью повернувшись к нему на кресле.

Мэйсон вскидывает брови.

— Док, у меня два ребенка, — фыркает он, но, заметив, что я не понял к чему это, добавляет: — Мне есть чем заняться.

— Зачем тебе могила этого ублюдка? — любопытствует Хантер, допив остатки своего пива и сминая жестяную банку в кулаке.

Я пожимаю плечами. Понятия не имею, зачем мне это.

— Может, съежу и обоссу ее или плюну. Я еще не решил.

Мэйсон хмыкает и качает головой.

— Я не буду искать эту чушь.

Ладно, но спросить стоило. Он еще некоторое время просто пялится на меня, а после его лицо становится более серьезным. Кажется, Мэйсон попросил приехать не только ради того, чтобы показать мне этот мини-фильм, состоящий из нарезок похождений Бенджамина. Ему хочется поговорить, а когда этому кретину хочется поговорить, тебе лучше держать пистолет под рукой, чтобы успеть застрелиться прежде, чем он откроет рот. Все знают, что с его языка не слетает ни черта полезного.

— Она тебе нравится? — спрашивает он.

— Больше, — честно отвечаю я.

— Любишь? — предполагает Хантер.

— Больше.

— Одержим? — интересуется Мэйсон, и я улыбаюсь, опустив взгляд. — Ублюдок, — хохочет Уайт. — Я бы сказал, что эта муть до добра не доводит, но не мне судить, да?

— Особенно не тебе, — ухмыляется Хантер.

— И не тебе тоже, — добавляю я, посмотрев на него, он просто пожимает плечами и садится рядом с Мэйсоном на диван.

— Что собираешься делать дальше?

Да если б я знал.

— Лечить ее, — в итоге отвечаю я.

— Своим членом? — шутит Мэйсон.

Я рычу, посмотрев по сторонам, но не нахожу ничего, что можно было бы запульнуть в него, не убив. Если я убью его, Лилит на мне живого места не оставит.

Хоть я и считаю его последним придурком, на самом деле мое отношение к Мэйсону крайне хорошее. Я уважаю его и, смею сказать, люблю, как родного брата. Что бы ни случилось в жизни, я не дам ему сломаться, крепко держа. Он, Хантер, да все они, вдохнули меня в жизнь. Я проживал с ними весь тот ужас, боролся со всем, стоя плечом к плечу. Они моя семья.

Я уже говорил это? Да и пусть. Люблю этих людей так сильно, что готов повторять это каждую секунду, не позволяя себе забыть.

Но самое приятное, что это любовь и уважение не в одну сторону. Я стал частью их семьи, тем, кому они доверят абсолютно все, даже собственные жизни. Потеряв Эмилию и шанс на полноценную жизнь, встретил что-то даже большее. Отдав одно, получил так много другого в ответ. Иногда приходится чем-то жертвовать и спустя столько лет после развода, думаю, что я пожертвовал бы всем вновь, если бы это значило, что я встречу их снова.

Я не особо верю в судьбу и знаки вселенной, но бывают моменты, когда мне кажется, словно жизнь реально идет по сценарию. Все своим чередом, ничего лишнего, никакой «воды», одно действие приводит к другому. Это как нервная система в организме, хитро сплетенная, передает друг другу сигналы, «сценарий», порядок действий.

— Знаешь, — начинает Мэйсон, но не договаривает, потому что мой телефон опять начинает звонить.

Сегодня день звонков или что?

Мое лицо остается недовольным ровно до того момента, пока не вижу имя Мишель на экране. Как и всегда, сердце начинает биться очень быстро, предвкушая, что я ее сейчас услышу. Правда, меня смущает, что она звонит, потому что Миша никогда этого не делала. Мы все время обмениваемся сообщениями.

— Алло? — говорю я, почти моментально взяв трубку. По ту сторону слышится всхлип, кровь стынет в жилах. Я подскакиваю, без лишних слов схватив ключи от машины со стола и направляясь к выходу. — Говори адрес.

Парни сильно хмурятся и поднимаются вслед за мной, беря свои куртки и готовые ехать вместе со мной. Я останавливаю их движением руки и качаю головой. Вижу, как они хотят поспорить, но, видимо, мой взгляд красноречивее, чем кажется, потому что они просто кивают.

— Адрес, Миша, — нервничаю я, выйдя на улицу. Слабы голосом она называет адрес одного из самых популярных баров Луисвилла. — Оставайся на связи, слышишь меня? Я буду через несколько минут, не бросай трубку.

Уверен, мне прилетит куча штрафов за нарушение правил дорожного движение. Но кому не плевать? Я не знаю, что случилось с Мишель. Ее голос странный, не помню, чтобы слышал такой.

Поставив ее на громкую связь, слышу булькающий звук и спрашиваю, в порядке ли она, но девчонка не отвечает. Я проезжаю на красный по пустынной дороге, крепко сжав зубы и не находя себе место. Салон кажется слишком тесным, мне некомфортно в собственном теле. Хочется кричать, материться и бить что-нибудь.

Никто не любит неизвестность. Меня сводит с ума, что она не отвечает ни на один из моих вопросов. Их так много, что они просто не укладываются в моей голове. Почему она в баре? Она одна? Пьяна? Ее обидели? Притронулись? Изнасиловали?

Нет, боже, о последнем даже думать не хочу. Я помню, как сломлена была Лилит и точно не готов проходить через подобное еще раз, особенно когда это касается не кого-то, а Мишель.Мою Мишель.

Мне приходят сообщения от Мэйсона, он проявляет недовольство из-за того, что я не дал им поехать со мной, и просит написать, как только встречусь с ней. Да, стоит снова сказать, что люблю их. Они мои братья, а не просто хорошие друзья.

Я вижу Мишель еще до того, как останавливаюсь. Она сидит чуть поодаль от бара, прямо на земле, опирается на невысокое железное ограждение и прячет лицо в коленях, обхватив их руками. Звонок до сих пор активен, и я слышу всхлипы. Так, ну, она в одежде и поблизости никого нет, может быть, все не так страшно, как подкидывает мозг.

Даже не пытаюсь нормально припарковаться. Остановив машину как-то вкривь-вкось, вылетаю, оставив дверцу нараспашку и, подбежав к девушке, падаю перед ней на колени, обхватывая руками.

— Эй, я здесь, — ласково произношу, поднимая ее голову.

Итак.

Мишель безбожна пьяна. Я думаю, что даже словосочетания «пьяна вдребезги» недостаточно, чтобы описать это должным образом. Она не просто пьяна, она в ноль, в угар, в зюзю. Не знаю, как еще это обозвать. Смотрит на меня такими стеклянными глазами, что сомневаюсь, что вообще осознает, кто перед ней.

Ее пухлые губы слегка кровят, как будто она слишком часто и слишком сильно кусала их. Тушь размазана по щекам, волосы всклокочены и больше похожи на осиное гнездо. Видок тот еще. От нее пахнет, как от завода по производству дешевого алкоголя, спиртом и чем-то сладким. И даже в этот момент я вижу ее, как самую красивую женщину на планете.

Пропади я пропадом.

В какой-то момент на ее губах растягивается широкая и очень радостная улыбка. Она шевелится и неуклюже упав на колени, повисает к меня на шее. Земля мокрая, пропитывает брюки, мы собираем всю грязь, однако это сейчас неважно.

— Оуэ-э-э-н, — тянет Миша, уткнувшись в мою шею и повторя мое имя еще несколько раз.

Я обнимаю ее за талию и, пошевелившись, поднимаюсь вместе с ней на руках. Не хватало еще, чтобы она заболела. Как долго просидела на сырой земле? Наверное, всю задницу себе отморозила, глупая. Обхватив ее ногами свою талию, отношу нас к машине, усаживая ее на сиденье рядом с водителем и замыкая ремнем.

Потянувшись через нее чуть сильнее, беру плед, лежащий на краю заднего сиденья, и ощущаю, как ее пальцы вытаскиваю полы заправленной в брюки белой футболки, и рука пробирается под нее, прикасаясь к разгоряченной от нервов коже. Шиплю от неожиданности.

— Мой Оуэн, — пьяно заливает она.

— Не рыпайся, — прошу я, убирая от себя ее руки и накрываю пледом по самую шею, закутывая изящное тело чуть ли не в кокон.

— Ты мой Оуэн? — спрашивает Миша, когда мое лицо оказывается напротив ее.

— Да-да, твой, — быстро отвечаю я, не придавая значения ее пьяным словам и, поцеловав девушку в весок, захлопываю дверь, обегая машину и прыгая за руль.

Думаю, и так понятно, что сегодня она ночует у меня. Я даже не собираюсь предлагать ей, отвезти ее домой. Уверен, на утро этой даме будет так плохо, что она возненавидит всю свою жизнь. А еще ей будет плохо, потому что я вылью на нее бесконечный шквал вопросов.

Какого черта она надралась так, что едва соображает? Почему сделала это в одиночестве? Я бы мог составить ей компанию, если бы она позвала меня, так было бы намного безопаснее для нее.

Прежде чем я успеваю выехать на дорогу и завести двигатель, пальцы Мишель обхватывают мой кардиган, привлекая к себе внимание.

— Оуэн, — стонет она и, когда смотрю на нее, вижу, что ее лицо стало более бледным.

Я не успеваю спросить, что случилось, потому что в следующую секунду она тянет меня на себя и выблевывает мне на одежде абсолютно все, что только скопилось в ее желудке. А после девчонка довольно откидывается на спинку сиденья и… вырубается.

Я хлюпаю носом, чешу затылок, выравниваюсь за рулем.

А потом…

Потом я матерюсь на весь салон.

Глава пятнадцатая. Мишель

Я умираю.

Надеюсь, меня похоронят не рядом с моим вонючим мужем.

Сколько кладбищ в Луисвилле?

Если ли там свободные места?

Я приоткрываю левый глаз, но тут же зажмуриваюсь со стоном. Вот же чертовщина. Виски пульсируют так, что хочется оторвать себе голову, лишь бы не чувствовать это.

Нужно открыть глазки, Мишель.

Досчитав до десяти, медленно делаю это. Очень медленно. Мучительно медленно. Первым вижу светлый потолок. Солнечный свет, еле проникающий сквозь плотные темные шторы, создает в комнате красноватый свет.

Не в моей комнате.

У меня не такой потолок, и шторы вообще не пропускают ничего, погружая комнату в абсолютную тьму в любое время дня и ночи.

Ну и куда меня занесло?

Боже, только не говорите, что я опять переспала с кем-то по пьяни.

Нет, стоп!

Шевеля глазами по сторонам, понимаю, что место кажется смутно знакомым. Секунда. Вторая. Третья. Ладно, минута, и я понимаю, что нахожусь в доме Оуэна. Да, это его кровать. Это же та комната, где мы классно трахались два года назад.

О, нет, это еще хуже. Значит, я позвонила ему или написала. Думаю, все же позвонила, я еле руки поднимала, не говоря уже о том, чтобы писать. Какой стыд. Я сказала слишком много? Говорила ли я что-то вообще? А если я кидалась на него или попыталась изнасиловать? Божечки, какой позор. Как мне в глаза ему смотреть? Он явно считает меня душевнобольной, еще и убедился в том, что я алкоголичка.

— Проснулась? — говорит низкий мужской голос и, подняв голову, вижу хозяина дома.

Поставив стул напротив кровати, он сидит на нем в одних пижамных штанах, без верхней одежды и так красиво сложив руки на груди, делая их этим больше, что у меня во рту моментально пересыхает от этого зрелища. Ну либо у меня просто сушняк, не знаю.

Что обычно говорят в таких случаях? Я точно не могу молча лежать и делать вид, что ничего не натворила. Он выглядит слегка злым и мне охренеть как плохо из-за того, что не знаю точно, на что именно Оуэн злится. Я так нажралась, что ничего не помню. Когда я последний раз пила до беспамятства? Не помню такого.

— Оуэн мне так жаль, — тихо начинаю, не найдя других слов.

— По поводу чего именно? За то, что сидела на земле или за то, что заблевала меня?

Заблевала его? Фу, я ходячая мерзость. Теперь я точно больше не возбуждаю его. Судя по вкусу во рту, я как будто блевала не один раз.

Мне становится так стыдно, что я больше не способна смотреть на него, быстро отводя взгляд в сторону. Оуэн выдыхает, берет себя в руки и, поднявшись со стула, подходит к кровати, залезая на нее. оказавшись рядом, он тянется к прикроватной тумбочке, берет блистер и дает мне две штуки обезболивающего, и бутылку воды. Делая жадные глотки, продолжаю избегать его взгляда.

— В ванной сложена моя футболка, новые боксеры и упаковка с зубной щеткой. Иди приведи себя в порядок, а я пока сварю тебе кофе. Китайский суп скоро придет. Поешь его и станет легче.

Он произносит это все так заботливо, что у меня появляется ком в горле. Это невероятный мужчина. Я уверена, что ничего хорошего он от моей пьяной морды не получил, и тем не менее заботится обо мне. Я этого не заслуживаю. Чувство позора такое сильное, что перекрывает глотку, не позволяя нормально дышать. Я сейчас расплачусь.

— Спасибо, — еле выдавливаю из себя, соскакиваю с постели быстрее пули.

После душа, с чищенными зубами, начинаю чувствовать себя живым человеком. Я рассматриваю себя в зеркале. На мне старая футболка Оуэна, цвета мокрого асфальта, она почти не доходит мне до бедра, но зато боксеры вполне как мини шорты. Мокрые волосы оставляют следы на футболке, в целом я выгляжу довольно свежей. Но больше всего мне нравится запах. Я пахну Оуэном и, несмотря на весь позор, который учудила, все равно чувствую некое возбуждение от происходящего.

Я здесь, в его квартире, в его одежде.

Прочистив горло, смотрю на себя со всех ракурсов и, удовлетворившись видом, прохожу на кухню. Оуэн стоит ко мне спиной, еще не заметив моего присутствие. Обнаженный по пояс, со всеми этими своими татуировками, которые по-прежнему не вяжутся у меня с ролью врача, он выглядит не просто хорошо, а так хорошо, что мне приходится незаметно провести по своим губам, убедившись, что не течет слюна. Я определенно точно изголодалась по мужскому телу. Точнее, не просто по телу, а по возбуждению, при виде чего-то желанного.

Наш с Бенджамином секс… как бы так сказать, чтобы не травмировать никого… В общем, в большинстве случаев он был по принуждению. Я физически не могла хотеть мужчину, который меня бьет в то время, как мой муж вполне наслаждался процессом.

Оуэн поворачивается ко мне с двумя чашками кофе в руках и, скользнув по моему телу взглядом, быстро опускает голову, думая, что может этим спрятать покрасневшие щеки. Ему нравится видеть меня в его одежде точно так же, как мне нравится ее носить. Приходится приложить массу усилий, чтобы не расплыться в широкой улыбке, ведь я должна себя чувствовать виноватой и все такое.

— Садись, — кивает Оуэн на стул и ставить чашку рядом с большой пластмассовой тарелкой с Фо Бо. — Твой суп от похмелья и кофе, по идеи ты должна чувствовать себя лучше после этого.

— Не стоило, — говорю я, присев за стол.

Оуэн садится напротив меня и некоторое время просто наблюдает за тем, как я хлебаю бульон, рассматривая кухню.

— Здесь ничего не изменилось с… той ночи, — решаю нарушить тишину я. Это оказывается ошибкой, потому что, стоит мне подумать о нашем общем прошлом, как желание проходит по венам горячим потоком с новой, более устрашающей силой.

— Почти. Теперь у меня есть несколько пачек хлопьев в шкафу, арахисовая паста, а в холодильнике перестала висеть дохлая мышь. Там теперь даже есть бекон. Хочешь пожарю его тебе?

В этот раз мне не удается сдержать смешок. Я качаю головой.

— Нет, спасибо, мне хватит супа.

Мы вновь замолкаем, он отбивает пальцами по столу какой-то знакомый только ему ритм и лениво откидывается на спинку стула, не сводя с меня взгляда. Я знаю, что нужно извиниться, заверить, что подобного не повторится, что больше не потревожу его покой и все такое, но слова не идут. Не могу заставить себя открыть рот.

На этот раз он первый начинает говорить.

— Почему ты напилась вчера?

— Мне стало грустно.

Вообще, это правда. Когда Оуэн привез меня в воскресенье домой, зайдя внутрь, ощутила такое сильное одиночество, что села на пол прямо у выхода и расплакалась. Это немного странно, со мной ничего подобного не происходило. Я имею в виду, что мне, конечно же, было грустно и одиноко, но то была другая грусть. Почему-то очень хотелось позвонить Джексону и попросить забрать меня к себе.

В ту ночь я плохо спала. Ладно, я вообще не спала. Вырубилась от усталости где-то ближе к семи часам утра, проспала до вечера, а, когда проснулась, ощущение, что все не то и все не так стало лишь сильнее. Где-то час или, может, даже два (не знаю, в какой-то момент я перестала понимать время), перестала ходить кругами по всей гостиной и схватилась за телефон, намериваясь написать Оуэну и предложить хорошо провести время.

Однако что-то меня остановило, возможно, моя глупость и очередной неоправданный страх. Я кинула телефон через всю комнату. Он даже не разбился, но речь сейчас не об этом. Так вот, кинула его я значит и, походив еще немного, решила, что мне надо выпить. Не просто бахнуть винца под фильм, а выйти в люди. Окружение помогает отвлечься от пустоты и вот этого непонятного чувства, которое до сих пор плещется где-то внутри меня.

Примерно так я оказалась в баре. Мне не хотелось напиваться до беспамятства. Это должно было быть чем-то приличным. Расслабиться, посмотреть на людей, может быть, даже с кем-то пообщаться. Один стакан, за ним второй, а после какого-то там по счету, я уже перестала нормально соображать. Мне стало грустно, в голову лезли всякие мысли о прошлом. Я считала себя жалкой неудачницей. Ну а потом уже не совсем помню, что было. Важно лишь то, что оказалась здесь, и еще то, что заблевала парня, который вроде как нравится мне. Это просто ужас.

Оуэн щелкает пальцами перед моим лицом.

— Ты слышишь, что я тебе говорю?

— Нет, — честно отвечаю.

— Я спрашиваю, почему тебе стало грустно?

Как вообще отвечать на подобный вопрос? Почему мне стало грустно? Потому что я человек? Потому что у меня хреновое прошлое и, возможно, будущее, из-за того, что понятия не имею, что делать со своей дерьмовой натурой?

— Это из-за Бенджамина? — интересуется мужчина, не дожидаясь ответа.

— И из-за него тоже.

— А еще из-за чего?

Я пожимаю плечами.

— Просто… — и еще раз пожимаю плечами, не зная, что сказать. — Просто иногда всего становится недостаточно. Меня становится недостаточно. Не знаю, это тяжелый вопрос какой-то.

— Ты могла позвать меня. Тебе не нужно переживать это в одиночестве.

— Я не хочу… Думаю, мне хочется самой справляться со своими трудностями, понимаешь? Я не могу постоянно бегать к тебе или к кому-либо еще, чтобы пережить очередную волну грусти. У вас всех есть собственные жизни, не имею желания мешать вам. Роуз и Лилит оставили свои номера, сказали, звони, пиши, но я не могу позволить себе этого. У них есть дети, мужья, жизнь. Ненавижу мешать другим.

— Позволь мне побыть резким сейчас и, может, то, что я скажу, прозвучит резко и неправильно. Сделаем вид, что я не психотерапевт, хотя бы на одну минуту, ладно? Короче, Миша, иногда мне кажется, что тебе нравится принимать позицию жертвы. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Я не хочу быть жертвой.

— Не хочешь, да. Есть люди, которым нравится делать из себя жертву, ты не из таких. Тем не менее, сейчас все, что ты говоришь, звучит так, будто тебе хочется убедить себя, что ты чего-то недостойна или что мешаешь другим. Меня не прельщает слышать это. Я стараюсь не просто так. Я хочу быть твоим другом. Черт возьми, ты знаешь, что моментами мне хочется быть для тебя кем-то большим, но я искренне буду рад быть хотя бы твоим близким другом. Не отталкивай меня, не закрывайся. Если тебе плохо, то ты набираешь мне и говоришь: «Оуэн, мне плохо», а Оуэн собирается и приезжает к тебе. Мы люди, Миша. Мы по натуре своей социальны, созданы для того, чтобы справляться со всем совместными усилиями. Как мне донести до тебя это?

Я отодвигаю недоеденный суп и берусь за чашку кофе. Это мило. Мило, что Оуэн хочет сблизиться со мной. Правда, я по-прежнему уверена, что мы не сможем быть обычными друзьями. То, как нас тянет друг к другу не позволит нам быть в этом статусе, чем больше мы будем общаться, тем сильнее потянет кого-то из нас. Это нормально. Да и не могу я поверить в дружбу между женщиной и мужчиной. Есть исключения, всегда и везде, но они так редки. Один из них обязательно влюбиться.

— Я постараюсь, — говорю ему, не найдя слов лучше. И это искреннее обещание, я действительно постараюсь принимать помощь от других.

— Иногда достаточно просто поговорить, — спокойным, успокаивающим голосом произносит он, и протягивает ко мне руку, беря за ту, которой не держу чашку. — Просто сесть и поговорить. Проговаривай, что ты чувствуешь, не бойся быть откровенной. Это поможет, тебе станет легче.

— А ты сам часто проговариваешь то, что тебя тревожит? Про свою грусть, одиночество, про все-все, что чувствуешь?

Оуэн кивает.

— В последнее время я делаю это чаще, чем раньше. Моментами тяжело, да и всегда остается то, что ты держишь в себе. И это нормально. Иметь какие-то секреты от мира — нормально. Я не говорю, что ты должна проговаривать каждое слово, которое появляется в твоей голове. Я про то, что нужно обязательно говорить тому, кому ты доверяешь, что не справляешься и с чем именно.

— У меня проблемы с доверием.

— Я заметил.

— Но ты, — тихо говорю я, посмотрев в чашку, — ты вызываешь во мне что-то такое, из-за чего мне хочется доверять тебе. Ты мне очень нравишься, Оуэн. Очень сильно. Как врач, как друг, как… мужчина? — не весело хмыкаю. — Наверное, это пугает меня. Я боюсь обжечься.

Он тянет меня за руку на себя, побуждая встать и, когда делаю это, помогает обойти стол, после чего, к моей полной неожиданности, сажает к себе на колени. Не делает ничего эротического, не пытается поцеловать, просто смотрит на мои ноги, выводя на бедрах непонятные узоры пальцем. Вторая рука лежит на моей спине, поверх футболки, поглаживая меня круговыми движениями сквозь ткань.

— Я не знаю, что делал Бенджамин, — хрипло и тихо говорит он. — Не знаю, какие именно отношения у вас были и не знаю, чего именно ты боишься. Между нами не происходит ничего такого, из-за чего ты могла бы обжечься. Я не прошу тебя быть моей. Не прошу спать со мной. Я просто прошу не напиваться в каком-то баре из-за того, что тебе стало грустно и одиноко. Уж если тебя так тянет выпить, то позвони мне. Не делай это все в одиночку. Я никогда не потребую у тебя чего-то большего, чем дружба.

— А что, если этого потребую я? Что тогда бы будем делать?

— Тогда я отдам всего себя тебе без остатка.

Мужчина говорит это так легко и беззаботно, будто мы обсуждаем погоду. Это нервирует меня, он не должен так легко относиться к своей свободе. По сути, мы вообще толком незнакомы и то, какие он говорит слова, вызывает стойкое ощущение, будто он знает меня дольше, чем я его. Конечно, это не так, но все же. Каждое слово в мою сторону дается ему слишком легко. Не знаю, глупость ли это или его уверенность в себе, как в мужчине, но в его характере есть то, чего так не хватает мне.

— Ты не должен говорить такие вещи, — качаю головой я, взяв его за запястье и остановив руку, которая неосознанно продолжала вырисовывать узоры на моей коже.

— Почему? Мне нет смысла держать в себе правду. Ты должна понимать мои чувства. Я не ребенок, чтобы скрывать их. Или это тоже пугает тебя?

— Меня пугает все, чего я не понимаю.

Поднявшись с его колен, босыми ногами прохожу к окну, ощущая холод кафельного пола. За окном почти нет людей, идет дождь, маленькие капли бьют по стеклу, и через приоткрытую форточку слышно звук бьющей воды о железо. Успокаивающий звук.

— Мне так много всего хочется узнать о тебе, — раздается за спиной, однако я не оборачиваюсь.

Ножки стула скрипят, шаги. Оуэн подходит, становясь справа от меня и, опершись плечом на стену, смотрит вместе со мной в окно. На унылый, серый вид.

— Ничего интересного в моей жизни нет. Жизни толком не видела. Вышла замуж по расчету, пробыла в несчастливом браке, полгода назад мой муж сгорел заживо. Конец истории. Ну, еще я люблю дынный латте и, судя по всему, хороший алкоголь.

— Сходи к психиатру-наркологу. Я могу узнать свободную дату у моего знакомого.

— Я не страдаю алкоголизмом.

— Может быть, но все равно сходи, пожалуйста. Может, он даже окажется для тебя более лучшим врачом, чем я. Тяжело открыться тому, кто тебе нравится, да?

— Совсем нет. Это удивительно, но на приеме мне удается вести себя с тобой, как обычная пациентка. Это умение отличать личное от публичного, или как там говорят. В общем, суть ты понял.

— Сходи к психиатру-наркологу, — повторяет он, как заведенный и, когда сурово смотрю на него, добавляет: — Пожалуйста. Один прием. Если это действительно окажется не тем, что тебе нужно, то закончим на этом.

— А ты можешь присутствовать на сеансе?

Он хмурится.

— Вообще, такое не практикуется, но думаю, могу договориться. Тебе важно, чтобы я был там?

— Мне важно, чтобы ты увидел, что мне оно на хрен не нужно.

Оуэн смеется.

— Ну точно, как жертва.

— Перестань так говорит, меня бесит это слово.

— Ладно. Чем хочешь заняться сегодня?

— Разве ты не должен быть на работе?

— Я… — он неловко потирает затылок. — Я перенес записи на сегодня, сказав, что у меня есть неотложные дела, семейные обстоятельства.

Теперь ощущаю еще большую вину.

— Док, люди нуждаются в тебе, не делай так.

— Я работаю без отпуска уже очень долгое время, ничего не будет от одного дня. Думаю, мне вообще пора взять перерыв. Я немного устал. Ну так что? Чем займемся?

Сначала мне хочется попросить его, отвезти мою позорную задницу домой и заняться своими делами, но я решаю послушать его и перестать пытаться справляться в одиночку. Конечно, чтобы научиться этому, понадобится много времени, но сегодня я сделаю это через себя.

Посмотрев по сторонам, подхожу к шкафу и, подвинул стул, открываю дверцы, пока не натыкаюсь на хлопья. Взяв одну пачку, киваю на гостиную.

— Как насчет того, чтобы объедаться хлопьями и смотреть тупые шоу?

Мы проводим так несколько часов. Я сижу на диване, мои ноги закинуты на колени Оуэна, и он без устали мнет мне ступни. Это была его инициатива, не моя. Я вообще не заметила, в какой именно момент мои ноги оказались на его.

Погода стала еще хуже, началась гроза, на улице стремительно темнеет, все окрашено синевато-серым цветом, где-то даже мелькают молнии. Где-то полчаса назад я попросила Оуэна отвезти меня через пару часиков домой, но он каким-то образом умудрился уговорить меня остаться на еще одну ночь, и что отвезет завтра утром, по пути на работу. Он опирался на погоду, говорил, что она паршивая для езды. Так как в глубине души я мечтала, чтобы мужчина попросил меня остаться, много сил на уговоры ему не пришлось тратить.

Так мы и сидим, на полу у дивана валяется пустая пачка из-под хлопьев, а на журнальном столике две банки с колой, которые Оуэн принес нам совсем недавно. Все кажется таким естественным, будто все так и должно быть. Не могу отделаться от мысли, что сейчас мы напоминаем парочку, которая решила провести день, не выходя из дома.

Я могла бы пролежать так еще несколько дней, наслаждаясь прикосновениями Джексона к моим ногам, его присутствием и этим наитупейшим шоу по TLC. Я часто включаю этот канал дома, но он не производил на меня такое впечатление, как сейчас. Все дело в компании, да?

Рука Оуэна тем временем поднимается выше, поглаживая мою лодыжку. Смотрю на него, пока он не видит. Мне нравится любоваться им. Расслабленный, домашний, с немного потрепанными волосами. Никогда бы не подумала, что ему больше тридцати двух-трех. Так хорошо сохранился. От него получились бы дивные дети, черт продери.

— Девчонкам действительно нравится это? — угрюмо спрашивает он, махнув рукой на экран.

— Ты про пирсинг на языке мужчины?

— Ага. Выглядит странно.

— Мне нравится. Не знаю, но… в книжках пишут, что это классно ощущается не только на губах. — Я сразу же густо краснею.

Посмотрев на меня, он ухмыляется.

— Ты бы хотела?

— Чего именно?

— Чтобы у меня был проколот язык?

— Ты прекрасно справлялся и без пирсинга, но, думаю, если бы он у тебя был, я бы развелась и погналась бы завоевывать тебя больше, чем на одну ночь.

— Так вот, что мне нужно было сделать.

— Это шутка, Оуэн.

Но он уже не отвечает, взгляд становится задумчивым.

Еще… еще…

Господи Иисусе, только не хватало мне сейчас вспоминать нашу ночь.

Глава шестнадцатая. Мишель

Полтора года назад

Он пьян до омерзения. Аж тошно.

Позвонил и приказал сидеть в гостиной, ждать его. Сказал, что нам нужно серьезно поговорить, а сейчас расхаживает по всему залу, крепко держа в руке стакан со скотчем. Молюсь, что предложит мне сейчас развод, так я наивна.

Мне очень страшно. В последнее время он бьет меня слишком сильно, совсем не контролируя силу. Думаю, Бенджамин пытается свести меня в могилу. Каждый день твердит, что я лишила его свободы, обвиняет, говорит, что выпрашивает у вселенной, чтобы я была неизлечимо больна. Каждый раз, когда меня одолевает простуда или грипп, надеется, что я умру от них.

Больно ли слышать все это? Вовсе нет, ведь в тайне я надеюсь на то же самое. Единственное, не виню его в том, что он забрал мою свободу. В этом я обвиняю только наших родителей. Мы вместе по их воле, им плевать на любовь, плевать на то, в каком браке мы будем. Связать нас узами брака оказалось слишком финансово выгодно.

Жаль, что Бенджамин глуп. Глупее, чем я. Ему неважно кого винить, кого бить и над кем издеваться, лишь бы выплеснуть на кого-то скопившуюся ненависть. В нем ее очень много. Больше, чем должно быть в человеке. Я не завожу кота или собаку просто из-за того, что боюсь, что он начнет срываться и на них тоже. Бывают моменты, когда мне кажется, будто он ненавидит абсолютно весь мир. А может, оно так и есть, не знаю.

У меня дрожат коленки. Почему-то уверена, что он меня ударит. А если Бенджамин узнал, что некоторое время назад я ему изменила? Если это действительно стало известно, то мне конец. Немного сомнительно, ведь этому мужчине все равно на то, с кем я и где я, но подобное известие может стать отличным предлогом для очередного избиения.

Никогда бы не подумала, что буду бояться этого мужчину так сильно. Мы никогда не нравились друг другу. У нас не было ни дня, когда мы бы посмотрели друг на друга без желания блевануть от одного нашего вида. Но физическое насилие… нет, определенно, никогда бы не подумала.

— Я виделся с твоим отцом, — нарушает Бенджамин тишину, остановившись в нескольких шагах от роскошного дивана, на котором я сижу, и повернувшись в мою сторону всем телом. Смотрит так злобно, исподлобья, что аж тело дрожит. — Он сказал мне, что я должен беречь тебя. Хороших женщин нынче быстро разбирают. Это его слова, не мои. Знаешь, что я ответил ему? — молчу, ему не нужно слышать мой голос. — Я сказал, что ты здесь, как королева. Ходишь в лучших платьях, используешь лучшую косметику и ходишь к лучшим косметологам Луисвилла.

Королева. До чего же смешон. Я здесь совсем не как королева, точнее уж как птица, запертая в клетку, над которой издевается человек, отрывая время от времени по перу с прекрасных крыльев.

Я всегда была красива. Не было ни дня, когда я бы засомневалась в собственной внешности. И я всегда ненавидела эту красоту. Красоту, богатство, статус. Если бы у меня всего этого не было, я бы не сидела сейчас на этом диване, не боялась бы, что меня ударят.

— Ненавижу тебя, — пьяным голосом продолжает муж. — Так сильно ненавижу, что и сам начинаю бояться этой ненависти. Ты сводишь меня с ума, но вовсе не в том плане, в каком пишут это в тех тупых романах, которые ты читаешь. Ты сводишь меня с ума так сильно, что хочу убить тебя.

Он не первый раз говорит об убийстве. Наверное, если бы не грустная перспектива оказаться в тюрьме, лишившись остатков свободы, Бенджамин давно бы сделал это. Иногда хочется, чтобы сделал. Я устаю от этой неоправданной ненависти в мою сторону, она выматывает, заставляет ненавидеть собственную жизнь.

Бенджамин подходит ближе, садится сбоку от меня и, закинув ногу на ногу, смотрит. Я вижу его взгляд боковым зрением. Обычно он смотрит так, когда собирается сделать что-то гадкое. Не избить, нет. Что-то хуже. Проявить заинтересованность, попросить раздеться или что-то вроде того. Я не хочу этого. Я никогда не хочу его. Раньше секс был просто сексом, не было никаких эмоций, однако теперь, когда он поднимает на меня руку, это ощущается как изнасилование.

— Разденься для меня, — выпаливает Бенджамин. Его голос сочится сладостью, как начинающий гнить апельсин, вроде сладко, а вроде неприятно.

— Я не хочу, — тихо отвечаю ему, зажав вспотевшие ладони между бедрами.

Как бы мне хотелось позвонить сейчас папе и попросить его спасти меня. Стал бы он меня слушать? Мой отец всегда за выгоду, он тоже ищет для себя то, что поможет ему финансово вырасти и получить еще более уважаемый статус, но он меня относительно любит. Отнесется ли он нормально к тому, что мой собственный муж избивает меня? Моя мать твердит, что я сама виновата и, если пожалуюсь папе, мне будет еще хуже. Никак не возьму в толк, за что же, все-таки, она меня так ненавидит. Я ничего плохого не сделала, просто… родилась.

— Не хочешь? — с удивлением переспрашивает Бенджамин, ведь зачастую я не смею ему перечить.

Он поддается вперед, ближе ко мне, и рукой, свободной от стакана, крепко хватает меня за подбородок, обращая на себя внимание. Его большой палец поглаживает мою нижнюю губу, почти ласково. Его можно назвать красивым парнем, думаю, не будь он таким кретином, в него можно было бы даже влюбиться.

— Но, красавица, никого не интересует, чего ты хочешь, а чего нет. Помнишь, о чем мы говорили недавно? Ты делаешь то, что я говорю, и не перечишь мне.

Мои губы дрожат, еще немного и я заплачу, глаза наполняются слезами и одна из них все же скатывается по моей щеке.

— Почему мы не можем сделать вид, что не существуем друг для друга? Зачем ты причиняешь мне боль? Знаешь ведь, что я в таком же положении, как и ты, — всхлипнув, шепчу я.

Бенджамин устало вздыхает и, отпустив меня, откидывается на спинку дивана. Но, цокнув, он почти сразу поддается ко мне вновь, а его рука снова хватает меня за подбородок, кажется, даже жестче, чем в первый раз. Неужели я еще сильнее разозлила его? Нужно было раздеться! Молча! Покончить с этим как можно скорее и все.

— Я бы хотел, чтобы все было так просто, как ты говоришь. Мишель. Моя красивая Мишель! — Он похлопывает меня по щеке, и я сильно зажмуриваюсь. — Нет, открой свои прекрасные глазки! — Открываю, его лицо оказывается еще ближе к моему, наши носы практически соприкасаются, от него пахнет перегаром, хочется отстраниться. — Я. Хочу. Чтобы. Ты. Ненавидела. Каждую. Секунду. Своей. Жизни.

Бенджамин цедит каждое слово сквозь зубы. По моему телу проходят неприятные мурашки. Парень резко встает, так резко, что скотч выплескивается ему на руку, и с шумом ставит стакан на журнальный столик, после чего поворачивается ко мне. Возвышается надо мной. Он большой, сильный, намного выше меня. Мне ни за что не справиться с ним.

Когда-то, я пыталась защищаться, но получала за это лишь больше тумаков. У него получается заставить меня ненавидеть собственную жизнь. Может, погрязнув в жалости к самой себе, я поэтому перестала бороться.

— Последний раз говорю — раздевайся, — грубо произносит он.

У меня не остается другого выбора, знаю, что если посмею перечить ему еще раз, то точно получу кулаком в тело. Я не хочу снова попасть в больницу, мне там не нравится. Люди верят Бенджамину, когда он рассказывает им всякие сказки и от этого мне еще более невыносимо слышать, как они жалеют его, а потом и меня. Упала с лестницы, напали недоброжелатели — и все в таком духе. Мерзко.

Все мое тело трясется от переизбытка адреналина. Хочется побежать, но вместо этого я на дрожащих ногах поднимаюсь с дивана и начинаю снимать свои одежды. Он наблюдает за мной. Я делаю это вовсе не эротично, не создавая представлений, но Бенджамин все равно доволен этим. Я вижу его возбуждение в брюках, которое растет с каждой снятой мною вещью. Меня тошнит, желание согнуться и вырвать все, что скопилось в желудке.

Почему я продолжаю жить? Для чего? Почему продолжаю надеяться, что это рано или поздно закончится? У жестокости нет конца, она была, есть и будет. Я все еще плачу. Трудно признавать это, но, по-моему, мои слезы возбуждают его лишь сильнее. Бенджамин болен, неадекватен, ему нужна помощь, хорошее лечение.

Мне стоит подумать над тем, чтобы закончить свою жизнь. Я так больше не могу, начинаю сдаваться. Ни один человек не может терпеть это слишком долго, он либо ломается, либо убегает. Могу ли я убежать? Нет. Меня найдут и вернут домой. Отец разочаруется, мать не удивится моей тупости, а Бенджамин снова побьет. Быть может, он даже начнет относиться ко мне еще более жестоко. Да, умереть самый подходящий вариант. Мертвым не больно, не грустно, не страшно и не одиноко. Боже, как же мне одиноко в этом мире.

— Нет! — восклицает он, когда я тянусь к нижнему белью, чтобы снять и его. Притянув к себе, он садится на диван и усаживает меня на свои колени. — Это оставь.

Он жадно смотрит на меня, гладит руками, иногда грубо хватает. В его взгляде нет любви, лишь желание обладать и убедить себя и меня, что я никуда не денусь. Я в его жестокой, грубой, тошнотворной власти.

— Бывают моменты, когда думаю о том, как мне повезло. Я умудрился заполучить лакомый кусочек. Знаешь, что говорят другие мужчины о тебе? Они желают тебя, мечтают трахнуть твое прекрасное тельце. Ты одна из самых красивых женщин Луисвилла. И ты вся моя. Я могу делать с тобой все, что захочу. Могу ударить, могу укусить, могу поиздеваться, а, если уж совсем захочется, даже могу приласкать. Такое количество власти над тобой, делает меня совсем немного счастливым. Но я все еще жажду свободы, Мишель. Я не хотел брака, не хотел тебя, не хотел этого всего. Ты все забрала у меня.

— Наши родители все забрали у нас, — горло словно цепи сковали, говорю тяжело, еле выталкивая из себя слова.

Бенджамин ничего не отвечает на это. Его пьяное тело умудряется слегка покачиваться, даже сидя на диване. Руки трогают меня лениво, я бы сказала нехотя, если бы не заметила, как его член налился в брюках. Я знаю, что он трахает других, изменяет мне направо и налево, и никак понять не могу, почему продолжает так усердно затаскивать меня в свою постель чуть ли не каждую ночь. Да, наверное, ему все же нужен не секс, а чувство превосходства надо мной. Он знает, что я не люблю трахаться с ним, знает, что это ломает меня, и получает от этого больший кайф, чем от оргазма.

Парень трогает меня, сжимает, хватает, проникает пальцами, пока я бесшумно плачу, сильно зажмурившись. Его прикосновения болезненные, грубые. В голове крутится лишь одна фраза. Поскорее бы все закончилось. Я хочу свернуться клубочком под одеялом и уснуть, исчезнуть из этого мира.

Все происходит в полной тишине. Он кряхтит, толкается, управляет моим телом, пока я не издаю ни единого стона, продолжая держать глаза закрытыми. Слез уже к тому моменту нет, лишь боль расплылась по всей груди, огромный ком не дает дышать. Я заставляю себя подумать о другом и вдруг возвращаюсь в ту ночь. В ту самую ночь, когда встретила того неизвестного мужчину.

Отключаюсь от реальности, переносясь в его кровать. Руки Бенджамина словно исчезают и на их месте появляются руки того мужчины. Хочу к нему. В эту секунду так сильно хочу к нему. Муж не знает об измене, но он заметил, что меня не было целый вечер, ночь и утро. То был первый раз, когда я попала в больницу, после его кулаков.

Однако, сейчас не об этом. Я думаю лишь о хорошем. О том, как тот мужчина трепетно прикасался ко мне, делал из меня какое-то божество, поклонялся моему телу. Ко мне никогда так не относились. Это было приятно и так долго не заканчивалось. Та ночь кажется теперь такой далекой. Где он сейчас? С кем он сейчас? Вспоминает ли обо мне?

Бенджамин стонет, изливается в меня. Из-за него я начала пить противозачаточные, ведь последнее, чего мне хочется, это родить отпрыска от его семени. Я не хочу детей от этого парня. Да простит меня Господь, но я не буду их любить. Дети не виноваты в том, какие у них родители, но нет… Не смогу.

Он скидывает меня с себя и уходит из гостиной. Слава Богу, он уходит. Больше не прикасается ко мне, не пытается ударить. Я одна. Я наконец-то одна.

Стянув плед со спинки дивана, накрываю им свое тело. Между ног неприятно саднит, ведь я была сухая и полностью неподготовленная. Когда слышу, что дверь в нашу спальню захлопывается, утыкаюсь лицом в декоративную подушку и даю волю рыданиям. Слезы, слюни, сопли — все течет на подушку. Мне так больно, что не могу дышать, не могу шевелиться, ничего не могу. Да, мне точно стоит подумать о том, чтобы закончить с собой окончательно.

Мысли снова и снова возвращаются к тому мужчине. Это единственное, что позволяет мне успокоиться.

Глава семнадцатая. Мишель

Гроза становится такой сильной, что выключается свет. Это происходит чуть позже одиннадцати, когда я уже лежу в кровати и листаю ленту в телефоне. Оуэн спит внизу, на диване в гостиной.

Когда настольная лампа выключается, я слегка пугаюсь и сажусь в постели. Не люблю, когда вырубают свет, а за окном бесконечно сверкают молнии. Меня пугает это с самого детства.

Скинув ноги с постели, тянусь к телефону на прикроватной тумбочке и включаю фонарик. Вместе с этим одновременно раздается оглушительный гром, заставивший меня подскочить вновь. Приложив руку к груди, тяжело дышу и спешу покинуть спальню.

Босыми ногами спускаюсь вниз и, оказавшись на нижней ступеньке, вижу Оуэна, спящим на диване. Простыня скомкалась на его бедрах, рука закинута за голову и ему абсолютно плевать на свет, проникающий в огромные окна гостиной. Он даже не попытался опустить жалюзи. Судя по его крепкому сну, прошлая ночь далась ему не легко. Неизвестно сколько времени он просидел у кровати.

Мужчина будто чувствует мое приближение до того, как просыпается. Когда до дивана остается пару шагов, Оуэн распахивает глаза и, приподняв голову, сонно смотрит на меня. Еще одна молния озаряет комнату светом, красиво украшая собою его внешность. Гроза ему к лицу.

— Миша? — хрипит он. — Все хорошо?

— Там гроза, — тихо говорю я, потирая сонные глаза. — Не люблю грозу, мне страшно.

Приподнявшись на локте, он запускает одну руку себе в волосы и смотрит по сторонам, как будто не до конца понимает, что происходит. Когда его взгляд снова останавливается на мне, Джексон проводит рукой по лицу и скидывает ноги с дивана, садясь и еще сильнее путаясь ногами в простыни. На нем нет ничего кроме боксеров. Ели он продолжит сидеть в таком виде, то мне точно удастся отвлечься от грозы и побороть испуг.

Оуэн тянет протягивает руку.

— Иди ко мне, — говорит он ласково, бережно и так… так… ох, черт возьми.

Мои ноги действуют быстрее, чем мозг, и уже через несколько секунд, я сижу на коленях Оуэна, а он крепко обнимает меня за талию. Его подбородок лежит на моей макушке, а мое ухо прижато к его гуди. Дыхание успокаивает, стук сердца словно колыбельная, и мои глаза в блаженстве прикрываются.

Я практически засыпаю, когда вдруг Оуэн поднимается вместе со мной на руках и, пнув упавшую на пол простынь, перешагивает через нее, неся нас наверх. Он возвращает меня в спальню и, уложив в постель, ложится рядом.

— Я побуду рядом до конца грозы. Засыпай, цветочек, — шепчет он мне на ухо и, прижав мою спину к своей груди, крепко обнимает.

Его дыхание выравнивается очень быстро, мужчина проваливается в сон практически сразу. У меня сна ни в одном глазу. Оуэн такой теплый и уютный, мне так нравится ощущение его тела рядом с моим, что я слегка ерзаю, желая оказаться еще ближе. Моя попа прижимается к его паху, слегка твердому и будто бы успевшему проснуться, реагируя на мое трение.

Чувствуя, как он твердеет за мной, задерживаю дыхание, прислушиваясь, не разбудила ли Оуэна. Но он продолжает спать. Я честно не планировала ничего подобного, но мне так это нравится. Так сильно, что не слышу раскатов грома за окно и шум ливня, бьющего по стеклам. Да, спуститься к нему было хорошей идеей.

Я ерзаю еще немного, прикусив губу, чтобы подавить стон. Да простит меня Всевышний, что же я делаю со спящим человеком? Если Джексон проснется, извинюсь и скажу, что не могла найти удобную позу. Вообще, отчасти так и есть, я действительно не могу понять, как лечь, чтобы ощутить его еще сильнее.

Наверное, у меня овуляция. Иными словами объяснить то, что сейчас делаю, просто невозможно. Он такой твердый и в меру большой, что хочется проглотить его без остатка. От этих мыслей появляются новые и вот я уже трусь об него усерднее, представляя о том, как обхватываю его член губами. В ту ночь, два года назад, мне хотелось попробовать его, но мы так были увлечены всякими другими вещами, что на это просто не осталось сил.

А что, если я сейчас повернусь к нему, спущусь вниз и поцелую там? Может, оближу или слегка прикушу сквозь трусы? Очевидно, что он проснется, но вопрос не в этом. Я бы хотела узнать, что будет, когда его глаза распахнутся, когда он увидит меня в столь компрометирующем положении и что будет делать с ним.

— Тебе стоит прекратить, если ты не собираешься доводить дело до конца, — раздается у моего уха, и я тут же перестаю искать контакта. Глаза расширяются, а уши и шея начинают гореть. Как хорошо, что здесь нет света и он не увидит, как мне неловко.

— Оуэн, — выдыхаю я. — Извини, никак не могу найти удобную позу.

— Как насчет этой?

Не успеваю моргнуть. Его крепкая рука проскальзывает под бедро и, обхватив его в опасной близости от моего жаждущего лона, дергает на себя резким движением. Идеальным движением. Я оказываюсь прижата к его члену ровно так, как нужно, как все это время пыталась.

Из меня ненароком вырывается стон, и я снова начинаю ерзать, потираясь об него. Дыхание Оуэна становится рваным, а не спокойным, как какое-то время назад. Он полностью просыпается, а рука, по-прежнему лежащая на моем бедре, становится более дерзкой, поднимаясь выше. Палец идеально проникает под низ боксеров, оказывается прямо на изгибе, где киска переходит в ногу. Уверена, он чувствует, как там жарко. Страшно даже думать о том, какое влияние на меня производит этот мужчина. Мне достаточно просто посмотреть на него, чтобы стать мокрой и жаждущей.

— Скажи мне прекратить, — умоляюще просит он, продвигаясь пальцем все выше. — Прошу, прикажи мне прекратить. Ты же знаешь, какое впечатление производишь на меня. Останови это, ты к этому не готова.

Но я не делаю то, что он велит, вместо этого еще сильнее трусь об него задницей, вызывая у него тихое рычание. Хочу ли я секса? Понятия не имею. Дразня его, не думала о проникновение, однако, мне точно хочется какого-то более близкого контакта. Я голодна, а Оуэн выглядит сейчас, как очень сытное блюдо.

Сдавлено застонав, Джексон вдруг отстраняется от меня и от такой резкой потери контакта, недовольно хнычу. Он сделал этот лишь для того, чтобы, сев, перевернуть меня на спину. Я вижу его силуэт, стоящий надо мной на коленях. Его большие плечи, голову, узкое туловище и большие руки. Хочу, чтобы он держал меня в этих руках, прикасался ко мне ими, стирал все невзгоды и плохие мысли. Стирал страх, вгоняя в мое тело желание полноценно жить.

— Чего ты хочешь, Миша? — спрашивает он.

— Я… не знаю.

— Ты не можешь тереться об меня своей сладкой задницей и не знать, чего хочешь, — практически рычит он. — Попроси меня трахнуть тебя — и я трахну. Попроси вылизать тебя — и я сделаю это так хорошо, что ты забудешь собственное имя. Попроси гладить тебя — и я буду делать это со всем трепетом, лаской и преданностью. Просто скажи мне, чего ты хочешь. Если не скажешь, боюсь, я решу за тебя и выберу самый желанный для себя вариант.

Я сглатываю ком возбуждения. Мне так хочется, чтобы дали свет, чтобы я могла включить настольную лампу и посмотреть, как выглядит сейчас его прекрасное лицо.

Чего же мне хочется? Всего и сразу, и ничего одновременно. Это ужасное чувство.

— Я тебя понял, — не дождавшись ответа, произносит Оуэн. — Не жалуйся потом. Я давал тебе выбор.

Этот Оуэн отличается от того, который был, когда мы смотрели шоу. Он более развязный, наглый и дерзкий. Я его таким еще не видела. Даже когда мы были в озере, или когда он, пьяный, нависал надо мной, это все еще оставался контролирующий себя Оуэн. А сейчас я не чувствую в нем контроля, и какой-то больной части меня это даже нравится. Нравится то, какое впечатление я произвожу на него, что это именно я заставляю его чувствовать это. Он не увидит этого в темноте, но я все равно улыбаюсь, широко и искренне.

Взяв меня под колени, мужчина медленным, я бы даже сказала мучительным движением разводит их в стороны, садясь на пятки между ними. Он не спешит убрать руки, вместо этого его пальцы нежно проходит под изгибом в колене, вызывая дрожь, поднимаясь выше до самого края боксеров. Слегка проникнув под них, поглаживает разгоряченную, наэлектризованную кожу. В тишине слышится лишь наше тяжелое дыхание.

Боюсь даже пискнуть, зависнув в ожидании, что он собирается делать дальше. Его прикосновения сравнимы с чаем, в который добавляют мед и лимон. Больной сразу же чувствует себя лучше, сделав глоток. Вот и я такая же. Чем больше он ко мне прикасается, тем более здоровой я себя чувствую.

— Твоя кожа такая бархатистая, — говорит он низким, полным возбуждения голосом.

— А твои пальцы невероятно приятные.

В тишине раздается его смешок.

— Знаешь, где почувствовать их будет намного приятнее?

Опираясь на одну руку над моим плечом, он наклоняется ближе ко мне, пока вторая рука под краем боксеров проникает дальше, останавливаясь в миллиметре от моей киски. Я хочу слегка дернуться, чтобы продвинуть ее ближе к желанному месту, но лишь задерживаю дыхание, боясь испортить этот момент.

— Черт, Миша, это… — он тихо выдыхает. — Скажи, что не пожалеешь об этом на утро, сейчас же!

Вместо того, чтобы что-то сказать, вскидываю руку и глажу его по щеке, поднимаясь выше, пока не хватаю за волосы и не наклоняю еще ближе к себе. Он утыкается лбом в подушку справа от меня, тяжело дышит, стонет и, больше не в силах держать ситуацию под контролем, двигается пальцами выше, пока, наконец-то, ни прикасается к моей киске.

Мы стонем одновременно от этого прикосновения. В какой-то момент мне не хватает дыхание. Его большой палец уверенным движением прикасается к моему клитору, боксеры натягиваются так сильно, что мы слышим треск ткани, в них не совсем удобно, но нам словно нет никакого дела. Продолжая потирать большим пальцем клитор, указательным и средним он мягко проходится по моим влажным складкам. Так мягко, что по телу проходит новая волна дрожи.

Вцепившись в его плечи, сильно кусаю губу, приглушая собственные стоны.

— Нет, — шипит мне в ухо Оуэн. — Громче, Мишель. Не смей делать свои стоны тише. Я хочу слышать тебя.

Он вновь садится на пятки и, грубо схватив мои боксеры, отодвигает их в сторону, от чего вновь слышится трескающий звук.

Когда мужчина убирает от меня свою руку, я всхлипываю от потери контакта, но вижу в темноте, как он подносит эти пальцы к своему лицу, а через секунду слышится влажный, сосущий звук. Черт, он что, серьезно облизывает мою смазку со своих пальцев? Два года назад он делал нечто подобное, но тогда я была слишком пьяна, чтобы осознавать его действия полностью. На трезвую голову все кажется более живым, что ли. Эмоции намного полнее и острее.

Его пальцы возвращаются ко мне, схватив за пояс боксеров, он медленно снимает их с моих ног и кидает куда-то в сторону. Я думаю, что он сейчас вновь прикоснется ко мне своими руками, но вместо этого, Оуэн опять хватает меня под бедра и, раздвинув их настолько сильно, насколько возможно, наклоняется, оказавшись в миллиметре от моей киски. Я задерживаю дыхание зная, что произойдет дальше, и нетерпеливо облизываюсь.

Большими пальцами он раздвигает мои складки, и я даже не успеваю пискнуть, как припадает ко мне языком. В его движения нет ничего мягкого и нежного, лишь грубость и нужда. Ощущение, что этот парень умрет, если замедлится. Он стонет, а киска и его язык издают такие звуки, что мне становится стыдно.

Я закрываю глаза изгибом локтя, пока вторая рука гладит его по щекам и влажному от моих соков подбородку. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Не могу поверить, что еще днем мы вели себя невинно, а теперь вытворяем нечто подобное в ночи.

За время жизни с Бенджамином привыкла к тому, что нужно отдавать, а не брать. Когда он велел мне делать что-то для него, я всегда знала, что не получу ничего в ответ. Это не казалось мне нормальным, вовсе нет, но я привыкла к этому, смирилась с тем, что вот такая моя реальная жизнь. Но Оуэн… Оуэн ни два года назад, ни сейчас не просит ничего в ответ. Он отдает всего себя тому, что делает и получает от этого искреннее, настоящее удовольствие. Мне даже не надо прикасаться к нему, он кайфует оттого, что зарылся между моих бедер, даря мне самые лучшие ощущения. Наверное, именно так выглядит настоящий мужчина.

Джексон отстраняется, проводя пальцами по моему входу.

— Здесь, — севшим голосом произносит он. — Здесь я хочу быть семь дней в неделю и двадцать четыре часа в сутки.

Не успеваю ему ответить, как он начинает лизать с большим энтузиазмом, одновременно проникая в меня двумя пальцами. Ощущений становится слишком много, я теряюсь в них, стоны слишком неконтролируемые, а внизу живота собирается клубок, заставляющий ерзать меня так активно, что Оуэну приходится схватить меня свободной рукой крепко, до боли и, скорее всего до синяков.

Ему это нравится не меньше моего. Он стонет, рычит, задыхается от ощущений, старательно вылизывая мой клитор, проходя кончиком языка по складкам, вокруг зарытых глубоко в меня пальцев. Несмотря на то, как крепко он держит мое бедро, я все равно покачиваюсь, в ожидании оргазма, который тяжестью плещется на грани, готовый взорваться через считанные секунды.

Кажется, я произношу его имя несколько раз. Настолько теряюсь в ощущениях, что перестаю слышать саму себя. Так хорошо. Настолько хорошо, что не желаю отпускать его. Но больше всего мне нравится то, что и он не желает отпускать меня. Как нуждающийся, старательно работает языком и пальцами, чувствует, что на грани, отпуская мое бедро и проникая рукой под футболку, гладит по животу, бокам, по всем чувствительным местам, до которых только может дотянуться.

— Черт, — сквозь зубы цедит он и, вновь сев, вгоняет в меня пальцы слишком быстро и слишком сильной. — Кончай, цветочек, — приказывает Оуэн.

Наклонившись, кусает мой клитор, не сильно, не больно, именно так, как надо, чтобы я протяжно и сильно застонала, запрокинув голову, кончая. В комнате становится еще темнее, я теряю зрение от силы собственного оргазма и даже какое-то время не могу дышать. В груди появляется небольшая боль, пока Оуэн бережно и успокаивающе поглаживает меня по складкам и телу.

Я прихожу в себя через какое-то время. Здравый смысл врезается в голову, и я понимаю, что именно мы только что сделали. Гроза за окном уже прошла, а я даже не заметила этого.

Настольная лампа, стоящая на прикроватной тумбочке, вдруг включается, озаряя комнату мягким темно-желтым светом. Мои глаза пересекаются с глазами Оуэна. Он потрепанный, взгляд блестит возбуждением. Приподняв голову, смотрю на его тело. Он твердый и явно неудовлетворенный. Должна ли я сделать что-то в ответ? Не могу думать, не могу двигаться, не могу собрать себя в единое целое. Дьявольщина!

Посмотрев снова на лицо Оуэна, вижу его улыбку, ленивую, наглую. Он явно доволен собой. Что ж, ему действительно есть, чем гордиться.

— Привет, — говорит он, вытерев тыльной стороной ладони рот и, посмотрев на нее, облизывает кончиком языка, будто всеми силами стараясь не забыть мой вкус. Я задерживаю дыхание от этого действия.

— Привет, — хрипло отвечаю и, не в силах больше держаться, откидываюсь на подушку, мысленно выругиваясь.

Черт возьми, ну как так вышло-то, а?

Глава восемнадцатая. Оуэн

Я попал.

Хочу запереть ее в квартире и никогда, никому не отдавать. Большая ошибка. Кажется, что за те два года Мишель стала еще слаще. Хочу снова нырнуть в нее, оказаться между ее ног, пробуя на вкус всю мою оставшуюся жизнь. А ее стоны… нет большей услады для моих ушей. Как самая красивая мелодия, ласкающая и такая желанная.

Сидя на пятках, никак не могу оторвать от нее взгляда. Миша тяжело дышит, вся раскраснелась и выглядит крайне удовлетворенной. Может, ей совсем немного неловко. Думаю, для нас обоих стало полной неожиданностью то, что произошло. Хочет ли она повторения или большего? Я вот точно хочу.

Внизу живота у меня настоящий ад. Член налился и болит от желания, чтобы оказаться в ней или чтобы, хотя бы, к нему прикоснулись. Но я молчу. Не смею просить у нее ничего в ответ. Только если она сама захочет и не из желания отплатить тем же. Я сделал с ней все это, потому что хотел, а не чтобы получить что-то взамен.

То, как она терлась об меня, никак не выходит из моей головы. Это было лучше, чем сам секс, лучше, чем даже то, что я делал с ней сейчас. Ее инициатива, ее желание получить больше от этого трения… Она даже не представляет, что я у нее на крючке. Это не просто желание быть ее. Мишель обладают мною всем без остатка, не подозревая об этом. Вот уже два года я полностью в ее власти, а сейчас, когда она еще и так близко ко мне, не осталось никакого собственного «я». Я будто весь состою из этой девчонки. Слишком опасная власть в ее руках, но будь я проклят, если не хочу, чтобы она догадалась об этом и воспользовалась ею.

Ее грудь тяжело вздымается и это вызывает у меня улыбку. Я в восторге оттого, что именно я стал причиной ее такого состояния.

— Воды? — ухмыльнувшись, спрашиваю я.

Миша наконец-то убирает руку от лица и вновь смотрит на меня. Ее глазки блестят, она все еще красная после оргазма, ноги раздвинуты и мне открывается потрясающий вид над ее влажную киску. Она поблескивает в тусклом свете настольной лампы так аппетитно, что не могу ничего подделать с собой, опускаясь и слизывая остатки ее возбуждения.

Маленькая Баум шипит и, схватив меня за волосы, грубо отстраняет от себя.

— Не надо, там все чувствительное, — просит девушка.

Я снова улыбаюсь.

— Хочу еще, — прошу я, но она качает головой.

— Не нужно. Могу я… сделать что-то для тебя? — она тычет пальцем в мои трусы, когда выпрямляюсь. — Ты возбужден. Очень возбужден.

Теперь качаю головой я.

— Мне ничего не нужно, цветочек.

— Почему ты называешь меня цветочком?

— У тебя волосы торчком стоят вокруг головы, ты похожа сейчас на ромашку, — хмыкаю я.

Мишель вылезает из-под меня и тоже садится на пятки, сложив руки на бедрах. Ее взгляд возвращается к моей эрекции, и я никак понять не могу, то ли она все же хочет по собственному желанию сделать с этим что-то, то ли ее смущает вид моего вставшего члена.

Протянув руку, беру двумя пальцами ее за подбородок, поднимая взгляд к своим глаза. Они все еще стеклянные и она по-прежнему тяжело дышит, думаю, Миша все еще возбуждена. Ее вид заставляет меня облизнуться. Хочу поцеловать ее. Но сейчас это опасно, потому что если позволю себя подобное действо, то точно потеряю контроль и трахну ее. Даже если она будет умолять меня остановиться.

— Не смотри туда, — тихо прошу я. — Если продолжишь, то он точно никогда не упадет.

— Я… могу попробовать его?

Мои брови дергаются в изумлении, а рука на ее подбородке становится крепче, сильнее обхватывая нежную кожу. Сегодня день моей смерти. Суть даже не в том, что она говорит, а в том, с каким невинным лицом делает это. Такая смущенная, застенчивая, полностью отличающаяся от тигрицы, которую встретил два года назад. Это ощущение невинности возбуждает лишь сильнее.

— Я не хочу, чтобы ты прикасалась ко мне от мысли, что обязана отплатить за куни или что-то в этом духе, — честно говорю я.

— Нет. Я хочу сделать это не из-за того, что ты подарил мне оргазм. Мне правда интересно, как ты будешь ощущаться во рту. Я никогда не делала минет. Это единственное, в чем осталась невинной. Бенджамин не хотел моих губ, и слава богу, — последнее она произносит совсем тихо.

Дерьмо. Ей точно нельзя говорить что-то подобное. Невозможно продолжать контролировать себя, когда слышишь от девушки, которую хочешь до одури, нечто подобное. Мне приходится прикладывать колоссальное количество сил, чтобы не наброситься на нее сейчас.

— Ты можешь делать со мной все, что пожелаешь, — охрипшим от желания голосом отвечаю я.

Ее рука прикасается к моему плечу, мягко толкая назад.

— Встань у изножья кровати, пожалуйста, — все еще смущенным голосом просит Миша.

Сглотнув, встаю с постели и выполняю ее просьбу. Мишель подползает ко мне на коленях и с этого ракурса ее прекрасная задница выглядит как персик. Такой сочный, такой сладкий. Это единственное, в чем я осталась невинной. Значит ли это, что сукин сын Бенджамин побывал в ее попке? Мысль о том, что он прикасался к ней там, — да где-либо, — вызывает желание убивать, а собственнический инстинкт гудит в голове еще сильнее. Это все должно быть моим. Только моим, мать его.

Но все эти мысли стираются, как только Миша прикасается к моим бедрам, ухватившись за пояс боксеров. Обхватив руками ее запястья, давлю вниз, снимая ее руками свою одежду. Член вылетает словно пуля и до меня доносится тихое аханье девушки. Смотрит на него, не моргая, пока я изнемогаю от желания, чтобы она прикоснулась к нему.

— Он очень красивый, — тихо говорит она и ее указательный палец проводит по вздутой венке. Это лёгкое прикосновение, но оно вызывает во мне такой шквал эмоций, что сжимаю зубы.

— Ты видишь его не первый раз.

— Первый. Я еще не видела его, будучи трезвой, — хмыкает она. — Здесь мокро, — Миша проводит большим пальцем по головке.

Я осторожно убираю волосы ей за уши, провожу пальцем по щеке, опускаясь к губе и надавив на нижнюю, пухлую, красивую. Еле держусь, так сильно хочется поцеловать ее, ощутить своим языком ее. А если в этот момент еще и быть в ней по самое не хочу, глотая ее стоны…

Пока я думаю о том, как желаю трахнуть ее, она наклоняет лицо к моему члену и, приоткрыв губы, обхватывает ими головку.

— Блядь, — тяну я, запрокинув голову.

У меня так давно этого не было, что готов кончить прямо здесь и сейчас.

— Этот рот, — цежу сквозь зубы и, обхватив ее шею, толкаюсь глубже.

Да простит меня Мишель, но о контроле не может быть и речи, я хочу заставить ее задыхаться на моем члене, чтобы она помнила мой вкус всю оставшуюся жизнь. Вся нежность отпадает, остается лишь голод. Мои зрачки расширяются так сильно, что практически теряю зрение.

Мишель хватает мои бедра, останавливая толчки. Отодвинувшись от моего члена, вижу, как тянется тонкая струйка слюны от головки к ее языку и толкаюсь вперед вновь. Ее идет этот вид. Стоящая на четвереньках, принимающая меня в свой влажный рот по основание. Нет. Точно никакого контроля. Я хочу взять все с этого, пока в голове будто крещендо орет «остановись!».

Я сильно зажмуриваюсь, призывая остатки разума и еще раз выскальзывая из ее рта. Происходит нечто неожиданное, потому что, стоит мне отстраниться, как Мишель грубо впивается ногтями в мои бедра, толкая обратно к себе и насаживая свои губы на мой член.

— Миша… — со стоном торможу ее я, но она не слышит.

Никогда бы не поверил, что это ее первый минет, она даже не цепляет меня зубами. Полностью взяв контроль в свои руки, втягивает все мое естество, после чего отстраняется и языком проходит по всему стволу, обводя кончиком каждую венку, обсасывая головку по кругу и хныча так, будто это самый вкусный леденец в ее жизни.

Я сильнее хватаю ее за горло, тяну голову на себя, вбиваясь в ее рот так яростно, что задеваю гортань, вызывая у нее кашель. Разум заволок туман, не осталось ничего, кроме желания наполнить ее рот собой, не давая пролить ни капли.

Второй рукой собираю ее волосы в кулак, сжимая их.

— Вот так, — хриплю я, ускоряясь, — принимай меня, как хорошая девочка.

Она хмыкает, поднимает свой взгляд, смотря на меня так безумно, кайфуя от всего, что делает со мной. Ее красивых глазок, обращенных на меня, достаточно, чтобы ощутил знакомое покалывание в пояснице. Так сильно прикусываю губу, что чувствую металлический привкус. Мне хочется вести себя громко, говорить ей столько грязных вещей, чтобы Миша ощущала стыд до конца своей жизни. Но что-то адекватное во мне остается, и я сдерживаюсь, не желая отпугнуть это нежное создание своей неотесанной грубостью.

— Втяни его сильнее, цветочек, — умоляю ее. — Усерднее. Соси усерднее. Я, черт возьми, так близко.

Баум старается изо всех сил и, когда до оргазма остается всего ничего, когда он собирается на кончике моего члена, создает щеками такой вакуум, что мой громкий стон, вперемешку с диким утробным рычанием разносится не просто по всей комнате, а по всей квартире. Я кончаю глубоко ей в горло и, когда она пытается отстраниться, сильнее дергая за волосы, заставляя смиренно проглатывать каждую каплю. Извинюсь потом.

Все заканчивается до неприличия быстро, но после стольких дней ожидания я даже не удивлен. Во мне скопилось столько сексуальной энергии, что я мог взорваться в первые секунды, ощутив влажный и такой дружелюбный рот.

Отпустив ее волосы, тяжело дышу и, сделав пару шагов назад, опираюсь на стену. Пот струями стекает по моей груди и, встряхнув пятерней волосы, распахиваю шторы, чтобы открыть окно полностью. Кажется, пришло время подумать о том, чтобы поставить кондиционер.

Свежий после ливня воздух касается моего лица и, опершись локтями на подоконник, опускаю голову, прикрыв глаза. Как же хорошо. Однако, никак не могу ощутить себя полностью удовлетворенным. Да, мне легче, чем до этого, но все же… я не успокоюсь, пока не съем эту девчонку без остатка. Хочу проглотить всю ее, побывать в каждой дырочке ее приветливого тела.

Теплые ладони касаются моей спины. Бросив взгляд за плечо, поднимаю руку, пропуская под нее Мишель. Она пролезает между мною и подоконником и в этой позе ее задница находится в идеальном расположении от моего члена. Мне достаточно просто толкнуться вперед, чтобы оказаться в ней. Но не сегодня. На сегодня хватит. Вместо этих грязных мыслей и желаний, наклоняюсь, целуя ее в макушку.

— Тебе понравилось? — спрашивает Мишель, пока ее волосы слегка треплет ветер. Они щекочут мне подбородок и грудь, вызывая сонливость. Спать хочется просто неимоверно.

— Даже больше.

— Мы не сможем быть просто друзьями, Оуэн.

Она вздыхает и, поерзав, поворачивается ко мне лицом. Я сильнее хватаюсь за края подоконника по обе стороны от ее тела и, бросив на нее быстрый взгляд, устремляю его обратно на город.

Не хочу говорить о дружбе или о чем-либо еще. Я изначально знал, что никакими друзьями нам не стать, но мне всегда казалось, что это одна из тех вещей, которые она хочет услышать. Как бы мне хотелось сказать ей прямо, что хочу быть для нее всем. Попросить довериться мне, быть моей не просто в голове, а по-настоящему. Я готов дать ей все и даже больше, пусть просто щелкнет пальцем. Так надоело играть в эту бессмысленную игру.

Снова посмотрев на нее, цокаю и ухмыляюсь, стараясь разрядить обстановку. Кладу ладонь на ее макушку и треплю волосы.

— Идем спать?

Может, Мишель понимает, что мне не хочется никаких разговоров, потому что решает не продолжать, кивнув.

Она не просит меня вернуться на диван, не говорит ничего против, когда располагаюсь позади ее тела, притягивая вплотную к себе. Девушка засыпает быстро, ее дыхание становится равномерным, пока я лежу без сна позади нее, периодически целуя ее в волосы.

Придем ли мы к тому, чего так сильно желаю? Я так боюсь потерять ее, боюсь, что вернусь к тому, что буду наблюдать за ней издалека. Я должен удержать ее подле себя, должен сковать невидимыми цепями и никогда не отпускать.

Мне нужен план.

Пора начать действовать.

Утром я отвожу ее домой и, оставшись один, без конца прокручиваю в голове минувшую ночь. Признаться, прямо сейчас боюсь сам себя. Бенджамин был ублюдком, я не хочу стать вторым Баум. Хочу, чтобы рядом со мной она ощущала себя, как настоящая женщина. После недолгого сна мои мысли немного прояснились, то безумие, которое вертелось в моей голове, когда Миша уснула, немного поутихло. Я могу думать яснее.

Поэтому вновь останавливаю себя, приказывая не спешить. Мы сделали большой шаг, пока она ночевала у меня. Это прогресс и, если идти такими же небольшими шажочками, то определенно придем к чему-то большему. Я не должен напугать ее и уж точно не должен вселять в ее чудную головушку мысль о том, что быть со мной — значит оказаться в очередной клетке.

Настроение у меня довольное хорошее и на протяжении всего рабочего дня мне удается шутить и искренне смеяться со своими пациентами. Я работаю с удовольствием, но, когда у меня находятся лишние полчаса, не забываю об одном плане, направляясь к главному врачу.

— А, Оуэн, рад тебя видеть. Странно, что, работая в одной клинике, мы почти не пересекаемся, не правда ли? — улыбается мне мистер Кинг, пожав руку, и я улыбаюсь в ответ. — Присаживайся.

— Я не на долго, через полчаса у меня пациент. Хотел поговорить с вами об отпуске. Если вы не заметили, в последнее время я много работаю и давно не отдыхал полноценно. Думаю, я слегка утомился. Подскажите, есть ли свободное место в следующем месяце?

— Одну минуту.

Мистер Кинг клацает мышкой, бегая взглядом по экрану, пока не находит то, что нужно. Повернув монитор в мою сторону, подзывает сесть поближе и тычет в экран, на котором открыта таблица отпусков и календарь.

— Если я дам тебе с этого по это число, будет нормально?

— Да.

Я даже не смотрю на даты, мне неважно, когда смогу уйти, главное, чтобы это было в ближайшее время. Хочу провести все свободные дни с детьми друзей и с Мишель. Свозить ее еще куда-нибудь, снять красивый домик или отель. Может, она даже будет не против сгонять со мной в соседний штат. Мы могли бы поехать к океану. Нет ничего лучше, чем маленького путешествие своим ходом, не так ли? От предвкушения мне хочется потереть руки.

— Отлично, тогда передам на стойку, что запись на эти числа закрыта, ассистент принесет тебе заявление. Отдохни, как следует. В последнее время ты действительно много работаешь. Займись-ка своей жизнью.

Мы разговариваем еще минут пятнадцать. Доктор рассказывает мне о своих детях, о жене, о поездке в Лос-Анджелес два года назад. Если бы не пациенты, которых мне нужно было принять у себя через несколько минут, он бы не отпускал меня до самого вечера. Но я не против пообщаться с ним, мистер Кинг мастер рассказывать самые простые вещи так интересно, что хочется слушать его сутками напролет.

Оставшуюся часть дня не могу думать ни о чем другом, кроме как об отпуске и о ночи, проведенной с Мишель.

Как я должен уснуть без нее сегодня?

Глава девятнадцатая. Оуэн

— Твою мать, сядь на место! — орет мне Мэйсон, бегая за мной по всей комнате.

Я перепрыгиваю через софу и останавливаю его, вскинув руки.

— Убери эту хрень, и я, может, подумаю! — рявкаю в ответ, тыча в пистолет.

Маленькая предыстория этого всего. Сегодня утром я приехал в дом Дэвис-Уайт, чтобы попросить главу семейства Уайт пробить мне язык. Вы можете назвать меня безумным, и это будет самым большим приуменьшением века. Я более, чем безумен. С тех пор, как мы с Мишей обсудили пирсинг, и я услышал, что ей нравится такое, решил рискнуть. Я точно окажусь зарытым в ее киске еще раз, а это значит, что у меня будет возможность подарить ей незабываемые ощущения.

Но мне стремно. Каждый раз, когда пистолет для пирсинга приближается к моему рту, мне хочется выть. Хантер сказал, что больно не будет. Этот человек еще более безумен, чем я, и не знает такое понятие, как «боль». У мудака Дэвиса проколот член, о чем вообще может быть речь?

— Хрень! — заливисто повторяет детский голос, о котором мы совершенно забыли.

Я и Мэйсон одновременно поворачиваемся на звук и смотрим на Элиаса, сидящего посреди кровати и сосущего… свою ногу? Это что еще за ужас? Он поместил все свои четыре пальца в рот и, кажется, абсолютно доволен этим.

— Господь всемогущий, Элиас! — восклицает Мэйсон, бросаясь к ребенку и доставая ногу из его рта. — Перестань засовывать в рот все свои конечности! Лилит, Эл опять сосет свою ногу!

Ему никто не отвечает, потому что Лилит и Роуз уехали в запланированный отдых еще вчера утром. Вчера я приехал почти сразу после их отъезда, ночуя здесь, собираясь остаться и сегодня, чтобы помочь с детьми. Хантер пошел с Далией и Киллианом в магазин за мороженным, потому что эти двое сожрали ему весь мозг.

В доме творился полный хаос и, если мне не показалось, Хантер вырвал себе пару волос от стресса. Из хорошего, Киллиан потихоньку открывается и перестает превращать жизнь Далии в ад. Чем старше он становится, тем меньше ему интересней с ней. А еще мальчик почти перестал играть в машинки и большую часть времени торчит в их домашней библиотеке, рассматривая разные энциклопедии. Вчера он даже попросил меня почитать ему одну из них.

Я сажусь по другую сторону от Элиаса и поглаживаю его по спине. Он начал плакать из-за того, что отец не разрешает ему пихать собственную ногу в рот. Даже когда этот ангел делает что-то, от чего ломается мозг, все равно продолжает оставаться самым ласковым, спокойным и лучшим ребенком на планете. В отличии от Килла у Элиаса более круглые черты лица и глаза в миллион раз светлее.

— Садись к дяди Оуэну на колени и смотри, как папочка играет с пистолетом, — заботливо говорит Мэйсон сыну и поднимает на меня взгляд. — Не смей рыпаться, понял меня?

Я киваю. В любом случае, это я попросил его сделать мне пирсинг, нет смысла отнекиваться. Мне все еще хочется проколоть язык, поэтому концентрируюсь на желании порадовать Мишель. Представляю себе, как она обрадуется, увидев его, в какой восторг придет и как возбудится.

Вместо того, чтобы выполнить просьбу отца, Элиас, услышав звук захлопывающейся двери и голос родного брата, слезает с постели, несясь к выходу из комнаты. Мы провожаем его взглядом и, когда он скрывается за дверью, смотрим друг на друга. Мэйсон поднимает пистолет и кивает в сторону кресла.

Облизнув губы, нервно дергаю ногой, садясь на указанное место совсем нехотя. Ненавижу физическую боль. Я могу ее терпеть, правда, и в мире мало вещей, которых боюсь, но сейчас меня пугают неизвестные ощущения. Сам факт того, что мне будут пробивать язык насквозь… Боже мой, я аж вздрагиваю, до того неприятно это представлять.

— Скажи, что больно не будет, — умоляюще прошу его я.

Мэйсон улыбается и подмигивает мне, подготавливая все необходимое на столике.

— Больно будет, сладенький.

Хочу что-нибудь кинуть в него, но нет ничего под рукой. Почему, когда я оказываюсь рядом с этим парнем, у меня, черт возьми, всегда нет ничего под рукой?

— Скажи «а-а-а», — инструктирует он, пока я медленно сгораю от желания убить его.

— Пап, дядя Оуэн умирает? — спрашивает Мэйсона Киллиан, сидя на его коленях и наблюдающего за мной.

Я, развалившись на диване, страдаю от боли. Уайт сказал, что это еще не самое худшее, настоящий отек и страдания начнутся либо на второй, либо на третий день. Засунув кусок льда в рот, хочу умереть. Я очень надеюсь, что игра стоила свеч. Если Мишель не оценит моих жертв, то я вырву свой язык с корнем и засуну его глубоко в задницу Мэйсона за то, что подверг меня таким страданиям.

— Еще нет, — отвечает сыну парень, щелкнув канал, ища что-то более интересное, чем новости, и бросает на меня взгляд. — Но скоро начнет.

— Дядя Оуэн, тебе нельзя умирать! — восклицает Далия, сбегая по лестнице в чистой ночной одежде. Хантер, уставший и потрепанный следует за ней. — Кто будет защищать меня от драконов?

— Я тебя постоянно защищаю, — бурчит Киллиан, спрыгнув с колен Мэйсона и подойдя к Далии. — Идем смотреть книжки?

— Но я хочу поиграть с дядей Оуэном, пока он не умер, — хнычет Далия.

— Перестаньте нести чушь, оба, — положив руки на макушки детей, говорит Хантер и разворачивает обоих лицом к дивану. — Сидите здесь. Можете взять книжки и игрушки, но не пропадайте с поля моего зрения. Все понятно, сопляки?

— Да, сэр! — отсалютовав произносят дети и мы с Мэйсоном удивленно смотрим на Дэвиса, тот лишь пожимает плечами.

— Я где-то читал, что детей надо воспитывать, как в армии.

— Из тебя хреновый отец, — качает головой Мэйсон.

— Хрень! — вновь радостно восклицает Элиас, сидящий на кресле и, слава богу, не грызущий собственные руки и ноги.

Я закатываю глаза, поднимаясь с дивана. Клянусь, к концу этих выходных я отупею из-за этих двух придурков. Я ненавижу фильм «Тупой и еще тупее», а Мэйсон и Хантер сплошная интерпретация этой фигни. Каждый раз, когда один из них открывает рот, у меня отсыхает очередная клетка мозга.

Так как погода нелетная всю неделю, я хватаю свою рубашку-куртку в серо-белую клетку и, накинув на плечи, выхожу во двор, на свежий воздух. Здесь тихо и спокойно, если не считать двух псов, сидящих у главных ворот. С каждым годом они все менее активные, стареют и быстро устают. Это грустно. В целом как-то грустно оттого, как быстро все меняется. Еще вчера я помогал Роуз справляться с покушением на ее жизни, а сегодня она уже мать прекрасного ребенка.

Дэвисы планируют зачать второго, и это инициатива исходит вовсе не от Хантера, ведь тому вполне хватает своей маленькой принцессы, в то время как Роуз намерена ходить с пузом до тех пор, пока из нее не вылезет пацан. По ее словам, она всегда хотела мальчика, но это вовсе не значит, что любит Далию меньше.

Наверное, круто, когда можешь планировать детей, строить свою жизнь, зная, что нигде нет никаких подводных камней. Я не то, чтобы завидую, но не могу ничего поделать с болью, которая вспыхивает каждый раз, когда думаю о ребенке. Лучше бы я никогда не хотел детей, не любил их, не ладил с ними, так было бы намного проще.

В эту ночь мне снится прекрасный сон. Такой, который не оставляет в покое на протяжении всего остального времени и, когда просыпаюсь, хочу уснуть вновь, чтобы вернуться в него.

В этом сне моя милая Мишель рядом. Мы вместе, единое целое. Она меня любит, оберегает и хранит подле себя, как нечто ценное. Но что оставляет большее впечатление, так это ее живот. Большой, округлый, будто бы она съела арбуз. В нем мой ребенок. Не знаю, за счет чего он появился — прямого контакта или ЭКО, но это неважно. Совсем неважно. В том сне я плачу. Это не грустные слезы, не печальные. Они счастливые. Я плачу, потому что наконец-то обрел себя, нашел свое место в этом мире, нашел человека, ради которого мне хочется рыть землю, снимать звезды с неба и все такое прочее романтическое.

Совсем не могу найти себе место ни когда просыпаюсь, выпив кофе, ни когда еду на работу, ни когда принимаю пациентов. Сон не выходит из моей головы. Ей так идет быть моей, что снова теряю рассудок. Хочется позвонить ей или написать, рассказать, что увидел ночью, послушать, как она отреагирует. Однако я не тревожу ее. Мы не общались в выходные, Миша не писала мне, и я тоже решил дать ей немного времени побыть одной.

Скучаю ужасно. Приходится прикладывать массу сил, чтобы не сорваться и не попросить ее о встрече. Она должна прийти завтра на прием. Пока не знаю, как вести себя рядом с ней. Побывав с ней той ночью, во время грозы, боюсь, что наброшусь сразу же, как она окажется на расстоянии вытянутой руки.

Поскорее бы отпуск. Завтра я хочу предложить ей съездить со мной в Чарлстон, к океану. Мы сделаем это на моей машине, будет очень атмосферно, да и если дороги не подведут, сможем добраться чуть больше, чем за девять часов. Внутри меня все плывет от представления это картины. Это должен быть самый лучший отпуск в моей жизни. Пожалуйста.

К вечеру, когда последний пациент закрывает за собой дверь, я вношу данные в компьютер, периодически потирая уставшие глаза под очками. Это был тяжелый день, у меня появилась пара новых пациентов и их ситуации довольно-таки тяжелые, выматывающие. Надеюсь, что смогу им помочь.

Мой телефон издает пиликающий звук и, отвлекшись, беру его в руки. В моей душу тут же расплывается тепло. Это Мишель. Обычного «привет» хватает, чтобы полностью растопить мое сердце, превратить меня в желе. Нужно срочно что-то делать с этим. Какой раз я себе говорю подобное и в итоге ничего не делаю? Потому что на самом деле, какая-то часть меня, наслаждается зависимостью от этой женщины. После ухода Эмилии успел соскучиться по ощущениям, когда ждешь кого-то, сходишь с ума, не получая от него ни весточки. Это плохо. Может, даже очень плохо, но одновременно и таксильно . Нет более сильных эмоций, чем негативные, те, которые люди считают неправильными.

Оуэн:Как твое самочувствие, цветочек?

Я вспоминаю ее растрепанные, торчащие во все стороны волосы, и широко улыбаюсь, откинувшись на спинку кресла. Да, она точно как цветочек и пахнет так приятно, как цветочный луг или вишневый сад, или еще бог знает чем, сводящим меня с ума.

Мишель:Не знаю. Я была у мамы сегодня. Если коротко: она совсем была не рада меня видеть. Ощущаю себя очень странно. С одной стороны мне плевать, но вот с другой...

Мишель:Это единственные близкие люди, которые у меня остались. Иногда думаю о том, что лучше не иметь никаких родителей, чем таких, как у меня. Путаюсь в своих чувствах к ним.

Цепляюсь за ее откровенность. Так рад, что она не пытается в очередной раз справиться со всем сама. Обязательно похвалю ее завтра, скажу, что, написав мне, она сделала огромный шаг в доверии, попрошу не останавливаться, но и не торопиться. Когда дело касается психотерапии, главное не спешить.

Оуэн:Что она тебе сказала?

Мишель:В целом, ничего нового. Напомнила, в очередной раз, что я сплошное разочарование.

Мои зубы скрипят, так сильно их сжимаю. Я не особо изучал ее семейство, как и семью Баум, знаю лишь, что они являются сливками общества, любят деньги и готовы порвать друг друга ради хорошей репутации. Типичные представители высшего класса. Меня так бесит их отношение к дочери, что хочется сорваться с места, поехать в их дом и взять за шкирку, чтобы хорошенько потрясти.

Не удивительно, что Миша такая потерянная и не знает, как доверять людям. Большая часть проблем с самим собой идет из детства. Били ли ее родители? Бил ли ее Бенджамин? Эти вопросы никогда не оставят меня в покое. Не могу совладать с собой, пока не узнаю всю правду.

Оуэн:Ты хочешь, чтобы я приехал?

Она не отвечает целых десять минут, пока я тихо борюсь с острым желанием позвонить ей. Мне нужно быть рядом, я страдаю от одной мысли, что ей грустно. А если она там плачет? Нет, у меня точно крыша поедет.

Вообще, я не из тех, кто спрашивает, просто беру и делаю, но с Мишей мне хочется быть осторожным, показать ей, что я очень хороший парень, заслуживающий ее внимания.

Мишель:Не думаю. Я ценю твою попытку поддержать меня, но не хочу сейчас никого видеть. Просто переписывайся со мной, этого будет вполне достаточно.

Оуэн:Ты же не пьешь там в одиночестве?

Мишель:Нет. Не хочу пить, не хочу есть, вообще ничего не хочу. Моя мать энергетический вампир, иначе объяснить упадок сил не могу. Мне нужно поспать, чем больше, тем лучше. Док, скажите мне, что вы обычно делаете, когда не можете уснуть? Может, смотрите шоу или включаете что-то на фоне. Может, листаете ленту в телефоне или читаете книги?

Оуэн:Книги хороший вариант. Не могу сказать, что люблю читать, не считая какой-нибудь прикладной литературы, но, если ты не можешь уснуть, попробуй выбрать что-то неинтересное. Желательно в бумаге, свет телефона плохо влияет на возможность уснуть.

Мишель:Ненавижу прикладную литературу. Посоветуй мне что-нибудь, уверена, что усну, если открою что-то по психологии.

Я улыбаюсь. Почему это кажется мне таким милым?

Оуэн:Сфотографируй мне свои книжные полки, я выберу что-нибудь для тебя.

Некоторое время она молчит и, пока жду фотографии, доделываю отчет о пациентах и выключаю компьютер, вставая с рабочего места. Телефон пиликает, озаряя светом темный кабинет, ведь я выключил весь свет, как только закончил работу с пациентами.

Увеличиваю фотографии, читая названия с корешков. Книг совсем не много и у нее практически нет не художественной литературы. Судя по названиям, это любовные романы или романтическое фэнтези, как одна из тех пошлых книг, которую она читала на отдыхе.

Оуэн:Одна пошлятина.

Мишель:Эй! Вообще-то здесь не все эротика.

Оуэн:Я куплю тебе пару скучных книг, чтобы тебе было под что уснуть. А пока возьми ту книгу про бизнес, с белым корешком. Выглядит достаточно скучно. Откуда она у тебя вообще?

Мишель:Однажды мне хотелось узнать больше о деньгах, но я так и не прочитала ее.

Оуэн:Можно вопрос?

Мишель:Да.

Оуэн:Почему ты читаешь эротику? Мечтаешь о такой же любви или таком же сексе, как в книгах?

Замкнув кабинет, иду по тускло освещенному коридору в сторону зеленой вывески «выход», что-то я засиделся, почти все врачи уже ушли. На выходе прощаюсь с охранником, пожелав ему доброго вечера, пока мой взгляд не отрывается от экрана, где то появляются, то пропадают три большие точки. Она не знает, что ответить? Я смутил ее?

Я успеваю дойти до машины и даже сесть в нее, а Миша все пишет и пишет, но, когда сообщение наконец-то приходит, там всего несколько слов. Видимо, девочка долго думала над тем, отвечать ли мне правдой.

Мишель:Да, в двух случаях. Мне нравится, что я могу сама представить романтику в своей голове, сделать вид, что некоторых сцен не было, если они мне вдруг не нравятся.

Следом приходит следующее сообщение.

Мишель:Секс в книгах всегда красивый, потому что ты сам его создаешь, изображаешь в своей голове, получаешь красивую картинку, именно такую, какой ты хочешь ее видеть.

Я задерживаю дыхание, не уверенный, что стоит писать следующие слова, но просто не могу себя остановить, пальцы печатают быстрее, чем работает мозг. Так погружен в то, что написал ей, что подскакиваю на сиденье от испуга, когда одна из машин сигналит другой.

Оуэн:А наш секс был похож на то, что ты читаешь?

Мишель:Он был лучше, чем во всех прочитанных мною книгах вместе взятых. Спокойной ночи, доктор Джексон. До завтра!

Я провожу ладонью по лицу, слыша стук собственного сердца в ушах. Как же она хороша. Разве могу быть спокойным после таких слов? Мне прельщает, что ей так сильно понравился наш секс, что она считает его лучше, чем какой-либо другой. Слова Миши вызывают во мне желание все повторить. Пошагово, каждую деталь, не упуская ни кусочка.

Бьюсь головой о спинку позади себя и смотрю на потолок автомобиля. Слишком опасно. Утихнет ли хоть немного моя жажда, когда окончательно доберусь до нее? Когда сделаю что-то большее, чем в недавнюю ночь в моем доме? Держаться невыносимо, особенно когда не осталось никаких преград в виде ее мужа и тому подобное. Я чувствую, что теряю собственную свободу, что не остается мыслей, в которых не была бы Баум. На языке психологии это крайне тревожные звоночки. Если бы только мои пациенты знали, какой я за пределами своего кабинета. Жаждущий, голодный и одержимый. Иногда у меня даже мелькают мысли, как из книги Джона Фаулза, когда Калибан похищает Миранду и сажает ее в подвал (речь о книге "Коллекционер" ). Я не сделаю ничего подобного, позволяя этому оставаться в своих мыслях, но эта нужда… мне явно нравится думать о таком. Все в порядке, пока оно не вылезает за пределы головы, ведь так?

Нет, не так, Оуэн Джексон, ты и сам прекрасно знаешь, что где мысли, там и действия. Нет, я вовсе не позволю себе похитить Мишель и оградить от всего мира, но сила обладания у меня такая же сильная, как и у Фредерика. Наверное, я все же попытаюсь сходить к врачу. Спрошу совета, как психотерапевт и у психотерапевта, послушаю его, а потом сравню, насколько его мысли совпадут с моими.

Психотерапевт, нуждающийся в психотерапии. До чего смешно, черт возьми.

Оуэн:Сладких снов, Миша.

Выезжаю с больничной парковки, подстраиваясь под поток машин.

С тех пор, как Мишель заночевала у меня, дом без нее кажется слишком пустым. Я делаю все обыденные вещи: снимаю с себя одежду, иду в душ, перекусываю тем, что под руку попадается в холодильнике, смотрю то тупое шоу, которым мы наслаждались в один из моих теперь любимых вечеров. Но все не то и все не так.

Представляю, как поднимусь в спальню, увижу ее вновь, лежащей в моей постели. Мне так плохо. Плохо оттого, что не могу думать о чем-либо другом. Невозможно чувствовать себя нормально, когда в голове кружится одно и тоже.

А что, если я тоже не выхожу у нее из головы? Что, если она страдает от мыслей обо мне точно так же, как я от мыслей о ней? Я бы полетел к ней на всех порах, если бы эта замечательная девушка произнесла нечто подобное.

Я ложусь в постель и снова открываю ту самую фотографию, где изображен маленький стеллаж с ее книгами. Не знаю, какой из этих романов ее любимый, но решаю выбрать тот, в черной обложке. Быстро покупаю электронную версию и принимаюсь читать. Возможно, прочту все книги, которые она когда-либо открывала и от которых осталась в восторге. Хочу больше понимать ее, увидеть, какие герои ее привлекают и понять, что именно так возбуждает ее в подобных текстах.

Читаю я быстро, у меня никогда не было с этим проблем. Сам того не замечаю, как успеваю проглотить половину книги. Не могу сказать, что в восторге, но это… имеет место быть? Слишком романтизировано. Сначала все идет довольно мило и невинно, но книга сама по себе небольшая и уже через пару часов я оказываюсь чуть дальше, чем на половине. Тогда и начинается вся жесть. Текст переходит в сплошную пошлятину.

Хмыкнув на моменте, где герой берет героиню силой, делаю скриншот и отправляю его Мишель.

Оуэн:О таком ты тоже мечтаешь?

Поскорее бы утро, мне не терпится увидеть ее реакцию на мое сообщение. Черт, если Мишель попросит, я буду готов исполнить всю эту чертовщину в жизни. Если ей нравится подобное, могу стать для нее одним из героев ее романов.

На второй половине книга превращается в сплошное преследование и сексуальное подчинения. Некоторые из сцен меня даже шокируют и пару раз вскидываю брови. Главный герой становится одержимым, бегает за девчонкой, и я ненароком нахожу себя в нем.

Не думаю, что Мишель нравится преследование, но мне точно стоит уточнить, как она относится к одержимости.

Ведь вполне возможно, что я намного больше в ее вкусе, чем сам способен предположить.

Глава двадцатая. Мишель

Я смотрю на сообщение, не веря своим глазам. Он действительно читает эту книгу. Но зачем? Обычно мне все равно на то, что думают о моих книжных вкусах другие люди, но это же Оуэн. Я словно обнажилась, сняла с себя всю одежду и встала перед ним, отдавая себя по суд, под его критику.

О чем он думал, когда читал эту книгу? Особенно когда дошел до второй половины. Это роман не о любви, он, скорее, о всепоглощающей страсти, о запретах и об одержимости. Я люблю эту книга и какая-то часть меня мечтает о том, чтобы рядом был человек, который не может мною надышаться. Я часто кажусь себе неправильной из-за этого, ведь общество приучило нас к другой любви. К ласковой, без адреналина, к любви нежной и светлой. Нет, я, конечно, и такого тоже хочу, но как же круто, когда мужчина не только умеет проявлять нежность, но и собственнический инстинкт. Когда ты только его и больше ничья, когда он готов рычать на весь мир, если тот не так на тебя посмотрит.

Каждая девочка хоть раз в жизни мечтала о том, чтобы ею были одержимы. Кто-то немного, кто-то сильнее, но, уверена, что у всех возникала такая мысль. У меня такое бывает чаще, чем у адекватной среднестатистической женщины.

Я думаю об Оуэне. В нем определенно есть что-то темное, но я еще не до конца разобрала, что именно. Иногда в его взгляде появляется что-то пугающее, как в тот вечер, когда мы оказались в его спальне во время грозы. Стоило свету включиться, стило мне увидеть его лицо, как я заметила это. Заметила… поклонение мне? Желание спрятать от всего мира и оставить только себе? Я не до конца уверена в том, как поняла его взгляд. Может быть, мне хочется принимать желаемое за действительное.

Чего же я на самом деле хочу от Оуэна? Такая путаница. Вроде стараюсь не подпускать нас слишком близко друг к другу, а вроде только и жду, когда он подвинется ко мне еще ближе.

Оставляю его сообщение без ответа, просто потому что не знаю, что именно ему ответить. Сегодня у меня прием и, если напишу ему что-то неловкое, то точно буду чувствовать себя не в своей тарелке целый час. В последнее время мне комфортнее с ним, чем в самом начале нашего общения, но все же, иногда вылезает моя неуверенная в себе сторона и я тут же закрываюсь от него. Например, тема секса до сих пор дается мне тяжело, даже когда Оуэн спрашивает что-то без задней мысли, из чистого любопытства.

Через два часа я уже сижу у него в кабинете. Он клацает ручкой, ожидая, когда я заговорю. Сегодняшняя тема нашей беседы — мои родители. На днях мама попросила приехать к ним, навестить, уверила, что они с отцом соскучились. Помните я поссорилась с ней на набережной? В какой-то момент я полностью забыла об этом и приняла ее приглашение без задней мысли.

Это была ловушка. Отца не было дома, он даже и не знал о моем прибытии. Все, как всегда, началось спокойно, в стиле моей матери, и пришло к ссоре. Я пообещала, что больше не заговорю с ней, что не появлюсь в ее доме и, наплевав на последствия, пожаловалась отцу, намекнув, что если он захочет встречи со мной, то пусть ищет ее без матери.

Я не могу больше заниматься этим саморазрушением. Бенджамин мертв и терпеть нападки семьи я больше не обязана. С моей стороны все условия выполнены. Я вышла замуж по их приказу, выполняла различные просьбы и отдавала всю себя ради них. С меня достаточно.

— Я сказала ей, что больше не хочу ее видеть, — тихо говорю, скинув кроссовки и подняв ноги на кресло, обнимая себя за колени. — Пообещала, что больше мы не заговорим. Выбрала себя, казалось бы. Однако, стоило мне выйти за двери дома, как снова потерялась, ощутила такую тяжесть и несправедливость, что ли.

— Расскажи мне больше о ваших отношениях. Трудности начались с рождения или в какой-то конкретный момент? Может, было что-то, из-за чего ее отношение к тебе начало меняться? — спрашивает Оуэн, печатая что-то в компьютере.

Сейчас он полностью в своем режиме доктора и ему это очень идет. На этот раз на нем синий халат, распахнутый, обнажающий белоснежную рубашку, расстегнутую у горла.

— Когда я была совсем малюткой, все было достаточно хорошо. Ну, прям какого-то тепла я от мамы никогда не чувствовала, но она и никогда не была такой злой и учила меня быть принцессой. Уделяла мне внимание, не ругалась, была терпелива. Не знаю, в какой момент все изменилось, где-то в пять лет, может, чуть раньше, люди начали делать мне много комплимент в ее присутствии, практически не замечали красоты Индилы. Я думаю, ей это не нравилось.

— К сожалению, в жизни действительно бывает такое, что родители завидуют успеху или красоте собственных детей. Обычно это происходит со стороны не реализовавшихся мам, или тех, кто не принимает тот факт, что стареет. Вы пытались когда-нибудь разговаривать на эту тему?

Я качаю головой, а после хмурюсь и поднимаю на него взгляд. Только сейчас замечаю, что Оуэн разговаривает как-то тяжело, немного шепелявит и часто прочищает горло. Ничего не вижу. Все такое же спокойное лицо, губы плотно сжаты, выжидающе смотрит на меня сквозь свои очки.

— Все в порядке? — интересуюсь я.

— О чем ты?

И тогда я замечаю это. Поблескивание в его рту.

Поднявшись на ноги, не отрываю глаз от его губ и обхожу стол. Оуэн напрягается, не до конца понимаю, что происходит, но чем пристальнее смотрю на его рот, тем яснее становится его взгляд. Кажется, я заметила то, что он хотел. Его плотно сжатые губы растягиваются в легкой улыбку и, прежде чем успеваю взять его за подбородок, отталкивается от стола, откатываясь в сторону на кресле.

— Скажи, что это не то, о чем я думаю! — требую, отказываясь верить в увиденное.

Оуэн громко смеется, запрокинув голову, позволяя мне окончательно разглядеть пирсинг на его языке. Быть такого не может! Не говорите мне, что этот мужчина, взрослый, остепенившийся и полностью уверенный в себе, пошел и сделалэто . И не говорите мне, что подобное сделаноради меня . Мой рот открывается и закрывается, я не в силах что-либо сказать, полностью опешив от увиденного.

— Это то, о чем ты думаешь, — хмыкает Оуэн и, оттолкнувшись ногами, снова подкатывает к столу, прямо туда, где стою я, и обхватывает мои бедра руками. Смотря на меня снизу, он подмигивает мне и достает язык, обнажая пирсинг.

Выглядит немного болезненным и опухшим, но жить, вроде, можно. Я наклоняюсь ближе, завороженная этим зрелищем. Чувствую себя подростком в пубертате, потому что от одних мыслей, где мне хочется ощутить этот язык, сжимаю свои бедра.

— Зачем ты сделал это?

— Потому что тебе нравится такое. Разве не прекрасно? — отвечает он просто.

Вот именно об этом я говорила, иногда этот мужчина выглядит так, как сейчас. Смотрит на меня такими глазами, будто я принадлежу только ему, словно я не принадлежу даже самой себе. Это пугающий, интригующий и одновременно возбуждающий взгляд.

— Иногда мне тяжело поверить, что у тебя действительно есть мозг.

Оуэн хмыкает и притягивает меня ближе к себе.

— Если честно, я успел очень соскучиться по тебе за эти три дня. Ты совсем не писала и не звонила мне до вчерашнего вечера. Я беспокоился, но не хотел нарушать твое личное пространство, — признается он и целует мой оголенный живот, проведя пальцами по краям топа и сильнее обнимая за талию.

В такие моменты я очень сильно теряюсь, потому что не совсем понимаю, что между нами происходит. Бывает Оуэн говорит про всякие границы, но в какой-то момент сам же и стирает их. Это сбивает с толку и лишь доказывает, что нам действительно никогда не быть друзьями. Эта тяга, она не прекратится, будет преследовать нас постоянно.

Моментами я задумываюсь о том, каково было бы отказаться от Джексона. То есть, не совсем отказаться, а просто уйти, сделав вид, что этой встречи никогда не было. Поступить ровно как два года назад. Однако практически сразу понимаю, что это не будет ощущаться, как раньше. Оуэн залез мне под кожу, какая-то часть меня даже думает о том, что потихоньку влюбляется в него.

Я боюсь не самих чувств и отношений, скорее боюсь снова стать птицей, запертой в клетке. Бенджамин нанес травму, много травм, и мне нужно тщательно подумать над тем, чтобы позволить себе вновь вступить в отношения. Да, Оуэн другой и, уверена, никогда не обидит меня так, как делал мой покойный муж, но все-таки мозг штука интересная. Это как до панического боятся высоты, когда ты стоишь за ограждением, физически никак не сможешь свалиться, но все равно боишься до трясущихся коленок. Мозг боится не самих ситуаций, а картинок, которые ты создаешь, связывая с ними.

Вместо того, чтобы ответить на его признание о тоске по мне, отстраняюсь, вернувшись на свое кресло. Оуэн смотрит на меня не совсем довольно, но практически сразу берет себя в руки, приближаясь к столу и вновь утыкаясь в экран. Нам нем опять эта маска доктора.

— Мы с мамой никогда не обсуждали проблемы между нами. Я-то, может, и не была против, но Индила не признает, что может быть в чем-то неправа и никогда не будет обсуждать проблемы. Для нее их просто нет. В ее мире она всегда все делает правильно, — отвечаю на вопрос, который мужчина задал мне ранее.

— А отец? Он так же к тебе относится?

Качаю головой.

— Папа у меня хороший, но больно помешанный на деньгах и успехе. Он особо не занимался моим воспитанием, а мать вырастила меня такой, чтобы я никогда не посмела заикнуться о своих тяготах.

— Ты не попыталась поговорить с ним, когда выросла?

— Нет. Во мне всегда сидел страх той маленькой девочки, которой я была. Скажем так, меня окружали люди, которые учили быть тихой и незаметной, покладистой, не показывающей характера. Вселяли всякие страхи и неуверенности. Я привыкла молчать. Сначала я делала это ради родителей, безмолвно благодарила их за то, что вырастили меня, но после смерти Бенджамина все перестало иметь смысл. Матери ненавистно, что я стала свободна. Ну, мне так думается.

— А какими были твои бабушка и дедушка?

— Я не знаю. Их не стало, когда я была еще совсем маленькая.

— Расскажи мне немного о Бенджамине. — Оуэн снимает очки и, положив руки на стол, гладит оправу, подняв на меня взгляд. — Каким он был?

— Он… рос в семье, которая всегда говорила ему, что не нужно просить то, что ты хочешь, просто идешь и берешь. Думаю, такой устой сделал его довольно наглым по отношению к жизни. По его мнению, миром правят деньги, а у него их было слишком много. На самом деле, с этой фразой я соглашусь, но наличие денег не делает тебя богом. Всегда найдется кто-то богаче и успешнее. В общем, Бенджамин был азартным, жадным и дерзким человеком.

— Я хочу знать больше о ваших отношениях. Он подавлял тебя? Как именно?

Опасная территория. Не знаю, каким образом избежать правдивого ответа. Я так привыкла прятать эту часть своей жизни, что не сразу замечаю, какую легкость ощущаю от перспективы рассказать все Оуэну.

Смотрю на него и, подъехав на кресле ближе к столу, беру его руки в свои, слыша, как из него выходит судорожный вздох, он явно не ожидал этого прикосновение. Черты его лица расслабляются. Он… рад, что я просто дотронулась до его рук?

— Лучше всего у Бенджамина получалось быть жестоким. Я бы даже назвала это большим талантом. Этот парень всегда во всем находил виноватых и не признавал свою неправоту. Кто знает, может, именно это так понравилось моей матери, она нашла себя в обличье отпрыска Баум.

Я замолкаю, давая себе некоторое время, прежде чем продолжить. Это тяжело говорить. Я никогда не произносила подобные слова и сейчас будто бы забыла английский алфавит, стала немой.

Оуэн сильнее обхватывает мои руки и наклоняется ниже, его лицо оказывается ближе.

— Я помогу тебе, Миша, — ласково шепчет он и, отпустив одну руку, убирает прядь волос мне за ухо. — Выслушаю и помогу справиться с этим. Скажи мне, Бенджамин обижал тебя? Он… прикасался к тебе так, как… — Оуэн смотрит на стол и тихо выругивается, после чего возвращает взгляд на меня. — Как ты этого не хотела?

В глазах появляется пелена, слезы стекают по щекам, капая с подбородка. Вот так просто я вышла на эмоции, которые держала в себе. Почему же я плачу? Это вовсе не слезы грусти или боли. Это что-то новое, ощущается по-другому. Словно глаза заволокло пылью, и я наконец-то стерла ее, ощутив расслабление.

— Да, — шепчу в ответ я. — Да, — киваю и еще раз. — Да.

Оуэн все понимает, мне даже не нужно договаривать. Это больше не доктор, это Джексон, успевший стать для меня одним из самых близких людей. На его лице сочувствие и что-то еще, но не могу разглядеть за слезами, которые даже не планирует останавливаться.

Руки Оуэна отпускают мои, слышу, как скрипит его кресло, когда он поднимается, вижу его шаги, обходящие стол, когда направляется ко мне. Я всхлипываю еще раз, он отодвигает мой стул и, смахнув рукой бумаги со стола, сажает меня на него одним резким движением. Раздвинув руками мои бедра, встает между ними и берет мое лицо в свои ладони.

— Скажи мне, где он прикасался к тебе и как? — жестким голосом просит мужчина.

— Когда мы переспали с тобой, он избил меня по приезде домой. Сначала бил вот сюда, — сквозь слезы говорю я, указав на правый бок. — Потом сюда, ногой, — указываю на левый бок. — Бенджамин не прикасался тогда к лицу, но ударил вот сюда, — кладу свою руку себе на грудную клетку. Было так много ударов и ноги… он так много бил меня по ногам.

Опершись ладонями по обе стороны от моих бедер, Оуэн тяжело дышит, опустив голову, пряча от меня свое лицо. От него волнами исходит напряжение и злость, у него даже руки дрожат от ярости. Был бы он в тот день у меня дома, спас бы меня из этого всего ужаса, и я бы никогда не стала такой, как сейчас, поверила бы в хорошее, отдала бы себя ему, в его руки, под его полную защиту.

Когда Джексон наконец поднимает голову, я вздрагиваю всем телом. На его шее вздулись вены, зубы сжаты, а глаза потемнели так, что практически не вижу зрачков. Дрожащей рукой, он берет меня за шею, поглаживая большим пальцем мою челюсть.

— Ему повезло, что он уже мертв, иначе я бы его убил, — цедит сквозь зубы каждое слово.

Его грудь тяжело вздымается, он шумно дышит через нос. Думаю, держится только из-за того, что находится на работе или из-за того, что я рядом. Ему явно хочется что-то сломать, или кого-нибудь. Сейчас Оуэн больше похож на зверя, дикого и необузданного.

Все еще дрожащими пальцами, он оглаживает все места, про которые я рассказала, а после, к моей полной неожиданности, наклоняется, чтобы оставить на них поцелуи. Оуэн встает передо мной на одно колено, нежно обхватив лодыжку и целуя голую кожу, не прикрытую шортами. Делает это так трепетно, что даже не способна продолжать плакать. Как будто весь мир замирает в этот момент.

— Ты создана для того, чтобы тебя обожали, — тихо произносит он, взявшись за вторую руку. — Бенджамин не мужчина, и даже смерть для него недостаточно справедливое наказание. Он горит в аду, но этого мало. Я хочу разорвать его на куски. Хочешь мы выкопаем его могилу и сожжем гроб? Уничтожим то, что осталось внутри и сожжем?

Сначала я думаю, что это шутка, что он пытается не смешно юморить, однако, когда мы смотрим друг на друга, понимаю, что никакой шутки здесь нет. Сильно хмурюсь. Пусть и ненавижу Бенджамина всей душой, мне не нравится слышать подобное. Оно пахнет чем-то слишком уж безумным. Тем более это незаконно.

Оуэн видит, что ему удалось вогнать меня в ступор и поспешно улыбается. Эта улыбка не касается его глаз.

— Все в порядке, я не серьезно, — говорит он, поднимаясь.

Нет, он как раз-таки серьезно, просто не хочет пугать меня.

Какой же ты на самом деле, Оуэн Джексон?

И точно ли я нахожусь в безопасности рядом с тобой?

Нас прерывает стук в дверь и, спрыгнув со стола, поспешно поднимаю бумаги, возвращая их на стол.

— Доктор Джексон, следующий пациент уже подошел, ожидает вас уже десять минут, — говорит женский голос, но отсюда мне не видно, кто именно там стоит.

— Пусть посидит еще пять минут, пожалуйста. Я приму его, как только закончу с миссис Баум.

Закрыв дверь, он идет к своему месту, глянув на наручные часы.

— Кажется, мы немного потерялись во времени, — улыбается мужчина, ведя себя так, словно минуту назад ничего не случилось.

Я вытираю остатки слез и тоже пытаюсь улыбнуться, но, если судить по тому, как хмурится Оуэн, у меня, скорее, выходит гримаса, чем нормальная улыбка.

— Мы явно не закончили, — говорит он и вновь смотрит на часы. — Сегодня я закончу на час раньше, как насчет того, чтобы провести вечер вместе? Можем, сходить куда-нибудь или посмотреть фильм у меня дома. А еще можем говорить. Очень-очень много говорить.

Я настолько погружена во все, в чем призналась ему, что толком не слышу то, что он говорит и просто киваю.

Оказавшись на улице, смотрю на свой байк, абсолютно не желая садиться сейчас за руль. До конца рабочего времени Оуэна чуть больше двух часов, поэтому решаю подождать его в кофейне по соседству.

Попивая кофе, никак не могу перестать думать о том, что происходит между мной и Джексоном. Я так хочу разгадать его, понять, услышать все секреты. Мне кажется, я знаю, в каком направлении надо двигаться и, достав телефон, нахожу номер Лилит.

Мишель:Привет! Как дела? Я тут подумала, может, встретимся на днях?

Вроде звучит нормально. Надеюсь, она не посчитает меня стервой, ведь я буквально использую наше общение, чтобы раздобыть больше информации про Оуэна. В интернете о нем почти ничего не написано, там лишь говорится, где он повышал квалификацию, какой университет закончил и все в таком духе. О личной жизни вообще ничего. Либо он активно скрывает ее, либо кто-то помогает ему чистить все, что не нужно видеть обществу.

Я даже попробовала вбивать всякие хэштеги, надеясь достать хоть где-нибудь информацию о его жене. Мне жуть как хочется узнать всю историю, начиная с того, как они познакомились и заканчивая тем, почему развелись. Что-то в истории этого мужчины не сходится, и с каждым днем мне все сильнее не дает покоя, что именно.

Лилит:Привет, милая! Наконец-то ты написала! Оуэн просил не заваливать тебя сообщениями, я держалась как могла. Конечно, мы можем встретиться. Ты хочешь только со мной или запланируем девичью тусу с Роуз?

Мишель:Роуз тоже приглашена. Как насчет того, чтобы оставить детей с мужьями и поехать со мной в какой-нибудь приличный бар? Либо, если вы не любители так тусить, можно завалиться ко мне с ночевкой.

Лилит:Ночевка будет самое то. В последнее время Роуз чувствует себя не совсем стабильно, поэтому предпочитает тихие места. Мы могли бы сделать это в пятницу, ты свободна?

Мишель:Да. Пятница звучит замечательно. Тогда до встречи?

Лилит:До встречи, милашечка!

И вот так просто я пригласила к себе двух девушек, с которыми едва знакома. В голове не укладывается, как моя жизнь начала меняться после появления Оуэна в ней. У меня никогда не оставались подруги с ночевкой, и я даже испытываю какое-то нервное подростковое предвкушение.

Глава двадцать первая. Оуэн

Более десяти лет назад

Я не могу найти себе место. Где она? Я обзвонил всех ее сестру и подруг, но Эмилии у них нет. Вокруг меня куча разбитой посуды, экран телефона треснул, потому что я ударил им о стол. Меня трясет от ярости, задыхаюсь от собственных чувств. Боюсь представить, что сделаю с ней, когда найду ее.

А что, если ей причинили вред? Может, она лежит где-то без сознания.

А если… если она мне изменяет?

Я убью любого, кто посмеет прикоснуться к ней. Выпотрошу, достану все органы, не оставлю ни кусочка живого места.

Дыши, Оуэн.

Дыши, мать твою.

Мне нужно держать себя в руках. Эмилия любит меня. Она бы никогда не подвергла наши отношения опасности, не поставила бы их под угрозу. Она моя женщина. Взрослая, находящаяся на моей стороне. Необходимо успокоиться и подумать, где еще она может быть.

Вновь пытаюсь позвонить ей, но абонент недоступен. У нее нет родителей, только сестра, которая сказала, что Эми сегодня не было, они не виделись. Куда еще она могла поехать? Я переворачиваю все возможные места в моей голове. Не могу позволить себе прыгнуть в машину и бездумно ездить по всему Луисвиллу. Это бессмысленно, я лишь потеряю время.

Выйдя в гостиную, сажусь в кресло, прожигая взглядом входную дверь. Умоляю дьявола, чтобы она открылась прямо сейчас и в квартиру вошла моя девочка. Я не буду ругать ее, не буду кричать, мне просто важно узнать, что с ней все в порядке.

Я был на работе, когда она написала, что хочет побыть наедине с собой и попросила не волноваться. Эмилия не сказала, когда вернется, но если она вышла из дома ровно в тот момент, когда написала мне, то прошло уже больше десяти часов. За окном стемнело. Ее машина стоит на парковке и это лишь добавляет стресса. Мало того, что она не пойми где, так еще и своим ходом.

Моя жена обожает рисовать, одна из полок наших книжных стеллажей, находящихся в нашей спальне, заполнена ее красками, блокнотами и альбомами. Я уже проверил, все ли на месте. Она взяла с собой один из альбомов и цветные карандаши. Значит, она поехала порисовать и вообще не планировала заезжать к кому-либо, так что, не удивительно, что все говорят, что не знают, где она.

Нужно подумать, в каком месте она может этим заниматься. Я знаю каждый угол городка, который предпочитает Эмилия. Их не так много. За час вполне смогу объездить каждый.

Еще раз бросив взгляд на входную дверь, понимаю, что больше нет смысла ждать, и поднимаюсь с кресла. Схватив ключи, покидаю квартиру, замкнув ее все еще дрожащими от нервов руками.

Я начинаю с парка. В нем почти нет людей, только совсем какая-то молодежь. Обхожу вокруг пруда, смотрю на поляне, доходу до места, где расставлено большое количество лежаков. Но ее нет. Здесь пусто. Либо она вообще сюда не приходила, либо уже ушла. От этого я грязно ругаюсь себе под нос и возвращаюсь к машине.

Следующее место ее любимое кафе. Однако, мне даже выходить не приходится, так как отсюда видно, что оно уже закрылось. С каждым местом, в котором я ее не нахожу, моя злость становится все сильнее и сильнее. Нет, не кричать не получится. Я точно выскажусь ей, когда найду.

Больше часа я кружусь вокруг Луисвилла, но так и не нахожу ее. Мое сердце сильно колотится в груди и, говорю себе, что по приезде домой, свяжусь с ее друзьями и попрошу посодействовать в поисках этой засранки.

Я еду домой отчаявшийся и потерянный. Пытаюсь звонить ей и, когда раздаются гудки, вместо привычного «абонент временно недоступен», чуть ли не выпрыгиваю из собственных штанов. Она на связи! На связи черт ее дери! Вот только трубку так и не берет. Дорога перед глазами расплывается, везти машину становится как-то сложно. Я пишу ей бесчисленное количество сообщений, то ругая, то умоля ответить мне. Мы не ругались, хорошо встретили утро, разошлись каждый по своим делам. Так почему же она игнорирует меня?

Не хочу думать, что с ней что-то случилось. Нет. От этих мыслей мне хочется разогнаться до бешеной скорости и улететь в кювет.

Припарковавшись у дома, смотрю на ее машину, а потом мой взгляд цепляется за окно, выходящее из нашей кухни на внешний двор. Свет. Горит свет. Я не оставлял его включенным, а значит… Это значит…

Мое сердце стучит лишь сильнее от осознания, что она дома. Моя малышка дома, в безопасности. Живая. С ней все хорошо. Боже, с ней все хорошо.

Но вместе с облегчением поднимается и злость. Когда мозг убеждается в том, что Эмилия в порядке, он дает вылезти наружу скопившимся эмоциям, и я с рыком поднимаюсь на наш этаж, перепрыгивая через одну ступеньку. Стоит мне переступить порог квартиры, как слышу звуки воды, доносящиеся из душа. Одежда жены аккуратно висит на крючке, а штаны и футболка кучей валяются у дивана. Мне хочется ворваться в душевую, залезть к ней под струи и выплеснуть на нее всю ярость. Вместо этого, отпихиваю ногой ее шмотки и подхожу к тумбочке, где лежит ее телефон на зарядке.

Есть вещи, которые я успел изучить за время жизни с ней и, когда нажимаю некоторые кнопки и ставлю ей отслеживающее приложение, не чувствую вину за это. Она не оставила мне выбора. Я должен знать, где она находится и нужно купить ей переносное зарядное устройство. Такие ситуации, как сегодня, сведут меня в могилу быстрее, чем я планирую в ней оказаться.

Я листаю ее сообщения, проверяю каждое приложение. К счастью, в них нет ничего, кроме общения с подругами. У нее никого нет, она мне не изменяет.

Душ выключается, и я поспешно блокирую телефон, добавив отслеживающее приложение в скрытые. Рано или поздно Эмилия заметит его, но чем позже, тем лучше. Сев на кресло, закидываю ногу на ногу и тянусь к собственному телефону, настраивая приложение и у себя.

Эмилия выходит из душа, обернутая в полотенце и мокрая. Такая красивая, она не сразу замечает меня и, оперев локоть на подлокотник, подпираю им щеку, разглядывая ее. Это все мое. Каждая ее часть, каждая родинка и шероховатость кожи. Она принадлежит только мне. Никто никогда не увидит ее такой, никто никогда не ощутит вкус ее кожи, никто никогда не сможет прикоснуться к ее нежности.

Наконец-то женщина замечает меня и вздрагивает.

— Оуэн, ты меня напугал! — с улыбкой говорит Эми, прижав руку к груди и улыбнувшись. Она быстро понимает, что что-то не так, присмотревшись к моему лицу, ее улыбка тут же пропадет.

— Семьдесят раз. Именно столько я звонил тебе. Сто шесть сообщений. Именно столько я написал тебе. И все это без ответа, — убийственно спокойным голосом произношу я.

Мне видно отсюда, как она сглатывает. Это не страх, вовсе нет, Эмилия знает, что я никогда не посмею обидеть ни физически, ни морально. Со мной она в полной безопасности, но ей бы не помешало стать более покладистой.

— Прости, я потеряла счет времени, мой телефон разрядился… — начинает тараторить она.

— Я объездил весь Луисвилл. Где ты была?

— Я же говорила тебе, что хочу побыть…

Снов перебиваю ее:

— Где. Ты. Была?

Эмилия опускает взгляд. Ей стыдно или она разочарована во мне — не знаю. Я имею право злиться. Слишком много пропущенных звонков, слишком много неотвеченных сообщений. Ее так долго не было. Она не должна так поступать. Я ее муж и должен знать о каждом ее шаге. Иначе как мне ее защищать, верно?

Что-то внутри меня хочет поспорить со мной. Я приглушаю это, не желая слышать голос разума. Сейчас мне хочется лишь рвать и метать, приходится прикладывать массу ненавистных мне усилий, чтобы сохранять внешнее спокойствие.

— Сначала гуляла, зашла в кофейню, потом в музей, а перед возвращением рисовала на набережной. Там можно арендовать холст и краски, порисовать прямо в кругу деревьев, представляешь? Я не стала забирать картину с собой, но мне так понравилось.

Жена делает неуверенный шаг в мою сторону, потом еще один. Прежде чем она успевает дойти, поднимаюсь с кресла и дохожу до нее сам. Схватив за талию, закидываю миниатюрное тело себе на плечо, неся его наверх. Мне нужно либо трахнуть ее, либо что-то разбить, пока вконец не сошел с ума. Скорее всего, она еще не видела во что я превратил нашу кухню, иначе бы уже была зла не меньше моего. Постараюсь убрать все, как только она уснет.

Пнув ногой дверь спальни так сильно, что ручка ударяется о стену, слышу ее испуганный вскрик и кидаю на матрас. Прижимая ее одной рукой к кровати, второй снимаю с себя ремень и оборачиваю его вокруг ее запястий. Она хмурится, полоска света, исходящая из коридора в открытую дверь, тускло освещает ее лицо, но этого вполне хватает, чтобы я заметил, как ее расстраивает то, что я делаю.

— Ты же знаешь, что мне не нравится, когда ты так делаешь, — шепчет она, но руки не вырывает.

Я останавливаюсь лишь на секунду, но практически сразу продолжаю.

— Мне все равно, что тебе сейчас не нравится, Эмилия Джексон

Беру ее за руки, завязанные моим ремнем, и поднимаю так, чтобы она их видела. Оттопыриваю ее безымянный палец, на котором красуется обручальное кольцо и показываю ей свое.

— Это значит, что мы принадлежим друг другу. Полностью и безоговорочно, — объясняю ей я. — Твои слезы, твой смех, твоя радость и горе — это все мое. А я весь твой. Ты не имеешь права пропадать. Мне плевать, что твой мобильник сел, Эми, абсолютно. Я был готов рыть землю, чтобы найти тебя, ты это понимаешь? — я глажу ее по щеке.

— Мне нужно было немного личного пространства, Оуэн, — шепчет она, ее голос дрожит, как на грани слез.

— Личное пространство? — ухмыляюсь я, а потом снимаю с нее полотенце. — Тебе стоило подумать об этом до того, как ты согласилась выйти за меня замуж.

Я ласково провожу рукой по ее обнаженному телу, восхищаясь молочной кожей, запахом геля для душа. От нее пахнет чем-то похожим на банановый йогурт и это сводит меня с ума. Однако, не позволю себе взять ее силой, никогда в жизни. Я действительно остановлюсь, если она попросит.

— Мне не нравится, когда ты такой.

Оторвав взгляд от ее тела, заглядываю в ее светлые глаза. Вижу, что ее смущает мое поведение, и тем не менее, где-то там, в глубине, она желает меня прямо сейчас, хочет получить всего и без остатка.

Я наклоняюсь и целую ее в кончик носа.

— Прости, если напугал тебя.

— Развяжи меня, пожалуйста.

Качаю головой:

— Не сейчас, — а потом целую ее.

Утром я просыпаюсь один в кровати. Прикрыв обнаженный низ одеялом, в панике смотрю по сторонам, ища свою женщину, пока не слышу непонятный звук, доносящийся снизу. Быстро надев брюки, которые сбросил ночью и которые первыми попались мне сейчас под руку, несусь вниз, тормозя у входа в кухню.

Вот черт, я уснул вчера сразу после секса и вообще забыл о том, какой погром тут устроил. Первое, что мне попадается на глаза, это стоящая на четвереньках Эмилия в одной моей футболке, и выметающая из-под столешницы осколки битых тарелок. Хоть меня и возбуждает вид ее голой задницы, обращенной ко мне, сейчас меня беспокоит нечто другое.

— Ты можешь пораниться, — говорю я и, наклонившись, беру ее за талию, поднимая на руки. Донеся девушку до стола, сажаю на него, а сам принимаюсь выгребать бардак.

— Это не может так продолжаться, — неуверенно говорит она и я сразу же прекращаю свои действия, вскинув на нее взгляд.

Только сейчас замечаю, какая она бледная и грустная. Под глазами залегли огромные круги от недосыпа, кожа приобрела болезненный бледный цвет, а губы потрескались от сухости.

— Что ты имеешь в виду?

Она взмахивает рукой, обводя ею кухню.

— Посмотри на это, Оуэн. Ты разгромил здесь все просто из-за того, что я выбрала свободу. У нас не осталось тарелок и кружек, потому что ты все разбил. Мне буквально пришлось заказывать все заново. Это уже твой второй подобный припадок, меня беспокоит это. Ты врач, который помогает другим, но, может, пришло время обратиться и самому за помощью?

Я обвожу взглядом наполовину убранную кухню и облизываю губы, пряча стыдливый взгляд.

— Я в порядке, мне не нужна помощь, — уверяю ее. — Все, что мне нужно, это чтобы ты не пропадала так, как вчера.

— А что насчет прошлого раза? — рявкает Эмилия, спрыгнув со стола и двинувшись в мою сторону, пока я ястребом слежу за тем, чтобы ни один осколок не посмел впиться ей в кожу. Она тычет мне в грудь пальцем. — Что разозлило тебя в прошлый раз, когда ты разбил дверь в нашу спальню, а?

— Ты не отвечала на мои звонки.

— Я была у сестры, Оуэн! Господи, ты вообще слышишь сам себя? С тех пор, когда ты узнал ту… новость, ты стал сам не свой. Мне это не нравится.

Она про мое бесплодие, которое стало известно месяц назад. С тех пор я действительно изменился, стал более бдительным. Иногда я чувствую опасность, кажется, что моя неспособность иметь детей делает ее удобной мишенью для других мужчин. Я всегда думаю, что ей не нужен такой инвалид, как я, что она уйдет к первому попавшему мужчине, который пообещает ей детей.

— Что ты хочешь услышать от меня, Эмилия?

— Я хочу, чтобы ты сделал с этим что-то, пока окончательно не разрушил все.

Эми отворачивается от меня. Схватив ее за запястье, снова тяну на себя и грубо беру за подбородок, заставляя посмотреть на меня.

— На что ты намекаешь? Что значит «поздно»? Уйдешь от меня, а? — я хрипло смеюсь. — Никогда, Эми. Даже не думай об этом. Ты уйдешь только через мой труп.

Ее глаза расширяются, смотрит так, будто совсем не узнает. Я тоже не узнаю себя. То, что сейчас вылетело из моего рта, полное безумие. Это неправильные слова, мерзкие и одержимые. Ужасно одержимые.

Наверное, именно с того дня, все начало меняться. Было бы славно, если бы я мог сказать, что в лучшую сторону, но нет. Все становилось хуже, я видел, как все мои мечты, желания и моя любовь рассыпаются, будто карточный домик. Мы оба понимали, к чему все идет, но продолжали держаться за то хорошее, что у нас осталось.

Я пообещал, что воспользуюсь психотерапией, и сдержал это обещание. Записался на прием к одному из своих знакомых, сказал, что со мной происходит какая-то хрень, а он лишь подтвердил то, о чем я и сам догадывался. Лимеренция, диссоциативное расстройство и неуточненный ОКР.

Эмилия не знает о списке моих предполагаемых расстройств, я лишь сказал ей, что есть над чем работать и принес кучу лекарств с аптеки, которые послушно пил. Проблема в том, что они мне не помогают. Прошел уже месяц с начала приема и мне не становится легче. Ну, об этом я тоже догадывался. То, что чувствую, идет из глубины меня, из той части, которую подавлял с момента смерти матери.

Ощущение, будто теряю контроль, будто мне приказали удержать песок в оттопыренных пальцах, а он все сквозит между ними и это никак не остановить. Если выражаться короче и понятнее, то все просто хреново. С каждым днем Эмилия словно все дальше и дальше от меня. Мое желание удержать ее подле себя сходит на нет, потому что я не способен доставлять ей боль или дискомфорт. Если она захочет уйти, то отпущу его.

В конце концов, что я могу дать ей? Она не хочет ЭКО, не хочет ребенка из детского дома. Ей нужен свой, зачатый традиционным путем. А я никогда не смогу дать ей этого. Моя Эми заслуживает лучшего. Хоть эти мысли и крутятся в голове, хоть и понимаю, что пора поднять этот диалог, но никак не могу. Меня разрывает на части от картинок в голове, на которых изображено, как она уходит от меня, как подписываю документ о разводе, как она вынашивает ребенка от другого мужчина или как она целует кого-то, кем не являюсь я.

Каждый раз, когда она уходит к сестре или подругам, меня доламывает. Она говорит «я скоро вернусь» и целует меня, закрыв за собой дверь, а мой мозг уже орет, что она не вернется, что на самом деле Эмилия уходит к другому мужчине, налаживает свою жизнь, прежде чем оставить меня.

Иногда я слежу за ней, либо по приложению, которое она до сих пор не заметила, либо самостоятельно, ненавязчиво ездя за ней на быстро пойманном такси или арендованной машине, чтобы она не узнала меня. Она действительно гуляет с сестрой или встречается с подругами, а в ее телефоне, ни в одном архиве, нет переписок с другими мужчинами. Я проверяю ее мобильник каждый вечер. Потихоньку, не спеша, Эмилия стала находиться на моем постоянном контроле.

Я еле работаю, часто нахожусь в своих мыслях, но, кажется, пациенты этого не замечают. В какой-то момент я даже взял отпуск и все, что делал целую неделю, так это пил и следил за ней. Мой мозг будто попал в клетку, жить в таком темпе стало невыносимо.

Слова о разводе рвались из меня, но каждый раз я удерживал их в себе.

— Смотри, — вырывает меня из мыслей Эмилия и, сморгнув, поворачиваюсь к ней.

Она поворачивает ко мне альбомный лист, на котором изображен я. Это еще не законченный рисунок, черно-белый, набросок карандашом. Видимо, она нарисовала это, пока я думал о том, как все паршиво.

Мы сидим на диване в гостиной, Эми лежит на мои коленях, пока я в тишине перебираю ее волосы.

Моих губ касается еле заметная улыбка.

— Красиво, — хвалю я. — Ты у меня очень талантливая.

Эми долго смотрит на меня, будто что-то выискивает на моем лице, а после вдруг садится, кладя альбом на спинку дивана. Сев на пятки, она кладет руки на мои бедра, и я по инерции накрываю их своими.

— Ты снова грустный. О чем думаешь?

О твоем уходе. Но я не могу сказать ей этого, почему-то мне всегда кажется, что, если сказать ей эти свои мысли вслух, она тоже начнет всерьез задумываться об этом, а как бы я ни считал неправильным держать ее рядом с таким поломанным человеком, как я, мне не хочется, чтобы она уходила. Этот день, вероятнее всего, когда-нибудь настанет, однако мне нужно немного времени.

Кому я вру? Никогда не смогу подготовиться к уходу этой женщины из своей жизни.

— Сегодня было много тяжелых пациентов, не могу перестать размышлять об их проблемах, — быстро лгу я.

С каждым разом скрывать правду становится все легче и легче. Это тоже пугает. Такое чувство, будто пытаюсь удержать Эми рядом на лжи.

— Хочешь поговорить об этом?

— Нет, лучше поцелуй меня.

Она целует. Она всегда делает то, что я прошу. Обнимает, целует, заботится. Но это происходит только по моей просьбе, в последнее время от нее практически не исходит инициативы. Мы все еще наслаждаемся поцелуями и секс у нас яркий, но даже он не способен держать эти отношения на плаву. Мне бы так хотелось быть кем-то другим. Быть достойным ее. Быть именно таким, о котором она мечтала.

Как долго мы продержимся, прежде чем наш карточный домик окончательно рухнет? Осталось совсем немного, чувствую это всеми фибрами своей души. Смогу ли я вылезти из этого всего? Как вбить в свой мозг, что бесплодие — это не конец жизни? Что можно быть полноценным даже когда не способен подарить этому миру детей. Да и что значит не способен? В мире есть возможность осчастливить себя ребенком, даже когда у тебя стоит этот паршивейший диагноз.

Мне плохо. Мне одиноко. Мне некомфортно в своем же, черт возьми, теле.

Может, я даже ненавижу себя?

Не знаю.

Ничего не знаю.

В голове сплошной бардак.

Глава двадцать вторая. Оуэн

Читая сообщения от Мишель, иду в сторону кафе, про которое она написала, по пути зайдя в аптеку и купив для нее таблетки. Мы виделись всего пару часов назад, однако я уже предвкушаю эту встречу так, будто не виделись с ней целую вечность. Абсолютно нездоровая хрень.

Внутри меня пожар, у меня даже повысилась температура от этой ярости, которая не отпускает мое тело с момента, как узнал правду. Бенджамин бил ее, прикасался к ней так, как она не хотела, и это просто не хочет выходить у меня из головы. Я даже не могу ничего сделать с этим, потому что он уже мертв.

Все два часа я был сам не свой, сходил с ума, хотел отменить все записи пациентов и пойти что-нибудь разбить. Я бы с удовольствием ввязался сейчас в драку, хочу, чтобы на меня напали толпой, разбить морды всех, кто приблизится ко мне. Боже, не помню, чтобы был настолько злым. Нельзя показываться в таком состоянии Мише, я должен держать себя в руках, когда она рядом. Из головы не выходит, как она посмотрела на меня, когда я предложил раскопать гроб и сжечь его к чертям собачим. Это не было шуткой, но я знал, что она не согласится, поэтому прикинулся, что говорю не всерьез. Я знаю, что это незаконно, но пошел бы ради нее на такой поступок, если бы она попросила.

Мой взгляд находит ее практически сразу, стоит зайти в кафе. Она сидит в самом дальнем углу, смотрит в свой телефон, наверное, как всегда, читает. Мое сообщение осталось без ответа и, думаю, чтобы разрядить обстановку, снова подниму тему той книги, которую прочитал, а потом позову в Чарлстон. После открывшейся правды эта поезда нужна как никогда прежде. Нужно валить подальше от этого города, если не хочу сделать что-то, о чем пожалею. Я так зол, что могу причинить вред семье Бенджамина, если не сдержу порыв. Мне нужно уничтожить хоть кого-то, связанного косвенно или напрямую с этим ублюдком.

— Ты здесь! — радостно говорит Миша и мое сердце тает от счастья, сквозящего в ее голосе. Она так широко улыбается, как никогда прежде.

— Привет, — здороваться с ней при каждом случае оказалось моей новой привычкой. Я сажусь за стол, напротив нее и принимаю протянутый мне стакан черного кофе. — Спасибо.

— Как прошли последние два часа? Все хорошо?

— Да, были мои постоянные пациенты, мы отлично поговорили и обсудили их здоровье.

Мишель кладет локти на стол и наклоняется чуть ближе ко мне. Кончики ее пальцев оказываются рядом с моими, и я по инерции беру их в свои руки. Это тоже стало привычкой. Она не отталкивает меня, когда прикасаюсь к ней, поэтому не могу отказывать себе в таком удовольствии. Мне хочется трогать ее постоянно, чувствовать ее кожу на своей, проводить пальцами по ее нежности и бархатистости. Возможно, это мой язык любви.

— Расскажи мне, каково это? Подробнее. Каково спасать жизни?

— Я не хирург, — хмыкаю, — меня нельзя назвать тем, кто спасает жизни.

— Порой моральные болезни угроза жизни намного более серьезная, чем физические. Или я не права?

Я киваю.

— Права, очень права, но все же мне тяжело говорить о себе, как о человеке, который борется за жизнь пациента. Но если говорить подробнее о том, каково это, то, наверное, первое слово, которое придет мне на ум, это «тяжело». Когда приходит особо тяжелый пациент с последней стадией депрессии, до которого почти невозможно достучаться, становится страшно. Ты боишься, что не сможешь помочь ему. В такие моменты у меня почти всегда дрожат руки, когда выписываю направление на госпитализацию в психбольницу. Врачи тоже чувствуют, боятся и переживают, и, быть может, это самое хреновое.

— Ты не думал оставить это дело? — она большим пальцем поглаживает мои костяшки, и я на секунду прикрываю глаза оттого, как это приятно. Не хочу, чтобы она останавливалась, желаю еще большего контакта.

— Сейчас нет. Кто я без всех этих пациентов? Я не могу оставить их, они нуждаются во мне, очень. Да и я нуждаюсь в них. Они подпитка.

— Подпитка?

— Да. Я становлюсь человеком, когда мы вместе обсуждаем их проблемы, когда они заставляют меня думать над их проблемами, жить и дышать вместе с ними. — Я вскидываю руку, показывая ее бок, на котором выбито одно из моих тату, и произношу эту фразу: —Cogito, ergo sum ( лат. — «Я мыслю, значит, я существую» Рене Декарт ). Все просто. Каждый человек находит то, что ему по душе. Я нашел. Это психиатрия. Но мне многому предстоит научиться, потому что, что бы там ни говорили в интернете, мне далеко до идеального врача.

Мишель хватает меня за запястье, поворачивает руку и пальцем обводит каждое слово моего тату. Кисть такая тоненькая и маленькая на моем фоне, я бы мог запросто сломать ее, стоит надавить сильнее.

— В какой момент ты решил набить себе такое количество тату? — интересуется девушка, не отрывая взгляда от надписи.

— История до смешного банальная. Когда мать покончила с собой и я достиг возраста, для которого нет необходимости запрашивать разрешение родителей, начал бить себе тату. Это было больно, но с каждым эскизом, с каждым узором, боли становилось все меньше и меньше. В какой-то момент у меня стал слабый болевой порог, и я прекратил это дело.

— Ты хотел боли?

— Да, — тихо отвечаю я, это не самая желанная тема для меня, но я хочу, чтобы Миша узнала меня лучше, узнала, что я могу быть искренним с ней, отплатить ей доверием за доверие. — Я хотел понять, что мама чувствовала, когда… когда делала с собой все те ужасы ножом, но не хватило духу навредить себе, поэтому я решил, что игла лучшая альтернатива.

— Я рада, что ты остановился. Мне казалось, что тебе просто нравятся татуировки.

— Да, они мне, в целом, нравятся, но не думаю, что набил бы все это дерьмо, если бы находился в нормальном моральном состоянии, — хмыкаю я.

— А твое тело? Оно мышечное. Ты занимаешься спортом?

Мне нравится ее любопытство. Она задает такие обычные вопросы и мне комфортно от них. Мишель пытается узнать меня лучше, пока я сгораю от желания поцеловать ее.

— Уже нет. За последние пару лет я спустился из-за недостатка тяжелого веса. Думаю, если бы продолжил в том же духе, то мог бы посоперничать с Мэйсоном. Сейчас мне не очень нравится спорт. Я периодически делаю какие-то упражнения, но скорее, просто чтобы поддержать спину в тонусе, так как много сижу.

— А ты курил когда-нибудь?

— Нет, мне никогда не было это интересно. Мой отец курил, как гребаный паровоз и кашлял как проклятый, это вызвало у меня отвращение к сигаретам. Ненавижу кашель. А ты?

— Курила ли я когда-нибудь? — киваю. — Ну, в подростковом возрасте я пробовала, но мне не понравилось. Сейчас мне даже не нравится запах сигарет, так что я рада, что эта поганая привычка не прилипла к тебе. — Она вновь широко улыбается, и я не могу ничего с собой поделать, улыбаясь ей в ответ так же лучезарно. Взгляд Миши сразу же опускается на мой рот. — Как твой язык?

— Терпимее, чем я себе представлял. Думаю, еще пару дней и можно жить.

— Ты сумасшедший. Тебе правда не стоило делать этого.

Я наклоняюсь к ней близко, так, что наши лица находятся в миллиметре друг от друга и шепчу:

— Ты не представляешь, как мне не терпится опробовать его на деле. Хочу послушать, как он ощущается на твоем клиторе.

Миша выдыхает, ее глаза расширяются, и она пытается отстраниться, но я крепче хватаю ее за руку, удерживая на месте. Щечки слегка покраснели, а взгляд бегает по кафе, пытаясь убедиться, что нас никто не слышал. Она такая миленькая. Все никак в голове не улажу, что трахнул ее два года назад и в ту ночь она будто бы была другим человеком. Дело в алкоголе или в том, что в тот момент ей так надоела собственная жизнь, что было не до смущения?

Мысли вновь возвращаются к тому, что было с ней после нашей ночи и я вздрагиваю, тут же отстраняюсь. Когда это пропадет? Я не могу чувствовать эту злость, эту темноту внутри каждый раз, когда вспоминаю Бенджамина. Мне нужно сконцентрироваться на других вещах. Например, о том, чтобы сделать ее счастливой, стереть каждое воспоминание о ее проклятом покойном муже. Злость подождет, нужно сконцентрировать на моей девочке.

— Тебе не стоит говорить такие вещи, — смущенно произносит Мишель, вырывая меня из моей ярости, приводя в чувство своим потрясающим голоском.

— Почему?

— Это… странно?

— Что странного в том, что хочу заняться с тобой сексом? Тебе больше двадцати одного, а мне тем более, мы оба взрослые люди, хотеть трахаться для нас абсолютно нормальное состояние. Но, если тебе не нравится, когда веду себя так, то я прекращу, просто попроси.

Однако, она не просит, и мои губы дрожат от очередного желания улыбнуться. Конечно же, она не просит. Какая-то часть меня знает, что она кайфует, когда веду себя развязно, грязно и пошло. Ей нравится это, потому что, может быть, это похоже на ее романы?

Кстати, об этом.

— Насчет моего ночного сообщения. Не хочешь ответить?

— Не понимаю, о чем ты, — бурчит девушка.

— О, конечно, не понимаешь. Давай напомню.

Я тянусь к телефону, но она встает со своего места и, слегка перегнувшись через стол, хватает меня за запястье, останавливая. Ее шея, щеки и уши пошли красными пятнами, по-моему, Мишель в шаге оттого, чтобы умереть от неловкости. Я никогда не устану смущать ее. Мне так нравится ее вид сейчас.

— Не нужно, я вспомнила, — и вновь садится на место. — Да, о таких вещах я тоже мечтала.

Опираясь локтем на стол, потираю подбородок и издаю тихое «хм».

— Запомню, — в итоге говорю я. — Поедешь со мной в Чарлстон?

Это вырывается быстро, почти не дышу, когда слова покидают мой рот.

Она удивляется, проходит некоторое время, а потом девчонка откидывается на спинку стула и, сложив руки на груди, пожимает плечами.

— Когда?

Теперь удивляюсь я и, не веря, что она согласна, осторожно переспрашиваю:

— То есть, ты поедешь со мной?

— Да, почему бы и нет?

Боже мой, эта девушка — лучшее, что случилось со мной, после ухода Эмилии. Я уже думал, что детский восторг и чувство предвкушения никогда не будут одолевать меня, но сейчас испытываю именно это. Мне хочется подскочить с места и кружить ее в своих объятиях. Веду себя так, будто она согласилась стать моей женой. Нужно держать себя под контролем. Меня уже бесит повторять себе это, черт возьми. Не хочу держать контроль, не хочу оставаться в сознании. Хочу погрузиться в свои чувства с головой, не боясь отпугнуть Мишу.

Я говорю ей, когда у меня отпуск.

— Мы поедем на моей машине, пробудем там дня три, может, пять, я пока не решил. Потусим на пляже, оценим местные виды. Я уже присмотрел нам виллу, она находится в нескольких шагах от океана, там есть бассейн и джакузи. Скину тебе ссылку, посмотришь. Если понравится, позвоню завтра владельцу и забронирую, — из меня сочится такой сильный энтузиазм, что просто не могу заткнуться.

— Мы поедем вдвоем? Без твоих друзей?

— Да, только вдвоем.

Слежу за выражением ее лица, ища признаки того, что она против этого. Что, если Миша подумала, что мы вновь поедем в компании и поэтому так быстро согласилась? Что, если, услышав, что мы будем наедине друг с другом, она даст сейчас заднюю?

Я напрягаюсь всем телом, боясь ее следующих слов, однако Баум в очередной раз пожимает плечами, словно этот пустяк.

— Ладно. Скажешь тогда, на сколько выйдет наш мини-отпуск, скинемся пополам.

— Что за хрень ты сейчас сказала? — хмурюсь я.

— А? я говорю, скинемся…

— Я услышал в первый раз, Миша, — перебиваю. — Это был риторический вопрос. Не смей произносить подобную чушь в моем присутствие снова, договорились?

— Но…

— Миша, — строго говорю ей. — Я мужчина. Самое худшее, что ты можешь сказать взрослому, состоявшемуся и, тем более, не бедному мужчине, это «скинемся». Я угощаю. Ладно? Не думай о деньгах, я хочу, чтобы ты поехала со мной. Считай это еще одним оздоровительным отдыхом. Окей?

— Да, спасибо.

Мы допиваем кофе и выходим из кафе, вернувшись на парковку клиники.

— Где твоя машина? — спрашиваю я.

— Я на байке.

— Чего? В смысле ты на байке?

Я следил за ней два долбаных года и даже не подозревал, что Миша разъезжает на мотоцикле. Как так вышло, что упустил подобное? Я знаю практически обо всех вещах, которыми она обладает, но даже понятия не имел, что у девчонки есть права на мотоцикл.

И это не особо мне нравится. В отличии от того же Мэйсона, я никогда не являлся фанатом подобного транспорта. По просьбе Лилит он перестал разъезжать на байке, как только родился Киллиан. Миссис Уайт, как и я, считает эту штуку одной из самых опасных.

— Я приехала на мотоцикле, вон он.

Она указывает на блестящий, черный мотоцикл, который, кажется, в два раза больше нее. Мишель такая чистая, невинная и аккуратная, разъезжает на подобном монстре по всему Луисвиллу. Возможно, это слегка возбуждает. Совсем немного. Я все еще против, чтобы она гоняла на нем.

— Ты можешь оставить автомобиль здесь на одну ночь? Я хочу кое-куда свозить тебя.

Хочу попросить ее воспользоваться моей машиной, потому что не имею ни малейшего желания гонять на этом черном монстре. Помню, однажды доверился Мэйсону довезти меня до одного места. Это было ужасно, он гоняет, как самоубийца, меня аж вырвало по приезде, и я наказал себе больше никогда не садиться на мотоцикл и, тем более, не отдавать себя в руки другого водителя.

Но то, как смотрит на меня сейчас Миша, заставляет меня отказаться от этого. Она хочет, чтобы я сел к ней, хочет свозить меня куда-то, ее глаза так ярко блестят, что мне даже кажется, что мой отказ ее сломает. Поэтому я лишь заглушаю внутренний голос, который требует отказаться и киваю. Нехотя, слабо, но киваю. Улыбка девчонки становится еще шире. В этот момент я понимаю, насколько она молодая и живая. Из-за того, что родители выдали ее замуж слишком рано, да еще и за человека, которого она совсем не любила, у Миши не было возможности дышать полной грудью. Оказавшись на свободе, выбравшись из этих медленно уничтожающих ее оков, она улыбается так ярко и искренне, что я готов согласиться на любую авантюру, которую она только предложит.

Да, я влюблен в эту девушку. Это осознание молотом ударяет меня по голове.

Я до сих пор помню, как тяжело было отпускать Эмилию. В тот момент, когда документ о разводе был подписан, а дверь за нею окончательно закрылась, я бы уничтожен. Пил, не просыхая, и знал, что больше никогда не смогу снова почувствовать себя живым. Первое время я даже следил за ней. Не по приложению, нет, его я удалил за некоторое время до развода на обоих телефон. Я ездил по местам, которые она любила, а если натыкался на нее, то мог часами находиться в тени, не отрывая своего взгляда. Я был болен и сломлен.

Не найдется никаких слов, чтобы описать, как много сил я потратил на нее, чтобы отпустить ее. Меня так никогда не ломало. Это очень тяжело, я был уверен, что не справлюсь. Мне буквально приходилось привязывать себя к батареи, чтобы удержаться от желания позвонить ей, попросить вернуться. В тот момент я взял отпуск за свой счет на целый месяц. Пропитый, заросший и неухоженный, большую часть времени лежал на полу, мечтая присоединиться к маме. Я был одержим своей бывшей женой и сделал невероятную работу над собой, чтобы отпустить ее окончательно, дать Эми возможность жить жизнью, о которой она мечтала.

К большому удивлению, сейчас вспоминать об этом не так тяжело, как раньше. Я знаю, что это из-за Мишель, из-за того, что мне удалось сместить свой фокус. Это действительно ошеломляет. Одержимый, зависимый ублюдок влюбляется вновь в другую женщину. Да, возможно, мне стоит гордиться собой, ведь я дал шанс и надежду не только Эмилии, но и себе.

Водит Мишель аккуратно, сидя в шлеме позади нее, обнимаю ее тонкую талию, прижимаясь к волосам. Немного странно, что меня везет девушка, а не я ее, что такое хрупкое тело держит не только огромный байк, но и контролирует мое тело, чтобы мы не свалились. Она точно водит более бережно, чем Мэйсон. На самом деле, мне даже нравится. Прохладный воздух бьет по телу, остужая его, шлем не дает нормально вдохнуть свежесть, но я все равно будто бы чувствую ее на языке. Может, соглашусь на подобное еще раз.

Мы приезжаем в какое-то заброшенное место. Маленькая церковь, на половину разрушенная, кажущаяся жуткой на фоне сумерек. Она находится в небольшом лесу, окруженная деревьями, стоящая посреди и никому не нужная. Несмотря на то, что на ней практически не осталось цельного места, она все равно красива и, слезая с байка, снимая шлем, не могу оторвать от нее своего взгляда.

Мишель слезает следом за мной, кладет наши шлемы в специальный отсек и, убедившись, что мотоцикл не свалится на землю тяжелым грузом, встает рядом со мной, смотря на те немногочисленные шипы, указывающие вверх, к небу, от которых не могу оторвать взгляда и я.

— Я живу в Луисвилле с рождения, и никогда не видел этого места, — тихо говорю я, боясь нарушить этот дивный момент.

Я слышу звук сверчков и еще каких-то насекомых, голые руки кусают комары, однако, не обращаю на это внимание, полностью завороженный разрухой перед собой. Когда рушится нечто святое, это всегда завораживает.

— Здесь не бывает людей, либо они просто не попадались мне. Я нашла это место совершенно случайно. Оно находится далеко на отшибе, можно посидеть в тишине и подумать о всяком.

— Я надеюсь, ты не бываешь тут ночью, это может быть опасно. Заброшки — излюбленное место наркоманов и прочего сброда.

Миша улыбается и, взяв меня за руку, тянет вперед.

— Идем, кое-что покажу тебе.

Я послушно следую за ней, как щенок. Может, я им и являюсь, когда дело касается этой девушки. Мне хочется выполнять все ее просьбы, она даже может кинуть гребаный мячик и попросить принести его, и я, как пес, побегу делать то, что она говорит.

Мы заходим внутрь, под ногами хрустит гравий, песок и всякая мелочь с осыпавшихся стен. Свет сюда почти не проникает, заволакивая глаза темнотой. Нам приходится постоять некоторое время на месте, чтобы привыкнуть к полутьме, после чего продолжаем путь. Она проходит мимо главного зала, мимо места, которое, вероятнее всего, когда-то было купальней. Идет дальше до тех пор, пока не доходит до маленькой комнатки и, достав телефон, включает фонарик, тускло освещая пространство.

Я ахаю и вздрагиваю, когда на меня направлены куча разных глаз с портретов. Иконы. Их здесь так много, что почти не видно голой стены. Маленькие, большие, облупившиеся, некоторые стертые от влаги и времени, другие кажутся свежими. И все это вокруг небольшой кровати.

Я бы сказал, очень свежей кровати.

Мой взгляд сразу же поднимается на Мишель. Смотрю на нее выжидающе.

— Я часто сбегала сюда до замужества и несколько раз, когда уже была замужем, когда Бенджамин не ночевал дома и не мог заметить мое отсутствие. После ссоры с мамой я снова приехала сюда.

Она обходит меня, запирает дверь на замок, погружая нас в темноту, смешанную со светом фонарика, ведь окон здесь нет. Дверь тоже кажется свежей. У меня так много вопросов, но мне не хочется их задавать. Миша привела меня в нечто личное, в нечто такое, что стараешься скрыть ото всех. Этот уровень доверия заставляет меня радоваться, практически выпрыгивая из штанов. Именно этого я ждал так долго, вот такой открытости.

Я подхожу к относительно чистой постели и сажусь на край. Кровать металлическая, старая и немного ржавая. Очень маленькая, на одного человека.

— Почему именно это место? — интересуюсь я.

Пробежав взглядом по иконам, Миша подходит ко мне и садится рядом, заставляя петли постели стонать от еще большего недовольства под нашим весом.

Девушка не смотрит на меня. Положив телефон экраном вниз позади нас, она опирается локтями на колени. Ее взгляд опущен на пыльный бетонный пол.

— Не знаю, — честно отвечает Мишель. — Не могу сказать, что я верующая, у меня в целом довольно своеобразное отношение к религии, но, почему-то, когда находилась здесь, ощущала себя в полной безопасности. Тут нет кого-то или чего-то, что могло бы меня защитить, но тем не менее я постоянно возвращалась сюда. Я даже научилась сама ставить замки на дверь, представляешь? — она невесело смеется, быстро посмотрев на меня и вновь отворачиваясь. — Не знаю, почему мне захотелось привезти тебя сюда. Просто… — Миша пожимает плечами и со вздохом выпрямляется, схватив свои колени ладонями. — Я… — ее голос начинает дрожать, она всхлипывает.

Я молчу, лишь протягиваю руку, положив ладонь поверх ее и сжимая. Почему бы она здесь ни была, я буду рядом столько, сколько ей потребуется. В любом месте, куда бы она меня ни привела.

Глава двадцать третья

Мишель

Я перестаю понимать сама себя. Не знаю, что со мной происходит, но хочется взять Оуэна за руку и провести его по каждому уголку моей жизни. Рассказать, что было, есть и может быть. Я абсолютно погрязла в этом мужчине. Нашла в нем свою отдушину. А моя благодарность ему, это просто что-то с чем-то. Представляет ли он, как много сделал для меня?

Оуэн ничего не говорит, просто держит меня за руку. Мы сидим в полной тишине, и я даже не помню, когда последний раз чувствовала себя такой спокойной. В голове нет привычного бардака, мысли словно приглушаются. Но самое приятное в этом всем то, что мне не больно. Я успела привыкнуть к этой постоянной жужжащей боли внутри меня. Она может быть сильнее или становиться практически незаметной, но никогда не исчезает полностью. А сейчас ее словно совсем нет и от этого из меня вырывается еще один всхлип. Я опускаю голову еще ниже и слезы срываются с глаз, капая на наши руки.

— Мне не больно, — говорю уже вслух, тихо, себе под нос, после чего поднимаю голову и повторяю, посмотрев на Оуэна: — Мне, черт возьми, не больно.

Сначала он хмурится, а потом на его губах появляется широкая улыбка и, положив руку мне на щеку, мужчина бережливо стирает большим пальцем мои слезы. В этот момент я осознаю кое-что еще. Мне хочется большего от Джексона, я хочу, чтобы он стал значимой частью моей жизни.

Не знаю, что влияет на мои следующие слова. Может, иконы, а может, атмосфера, к которой я успела привыкнуть, но говорю я уверенно, убежденная в том, что поступаю правильно:

— Давай попробуем?

— О чем ты?

— Давай попробуем быть кем-то между друзьями и любовниками. Кто-то называет это дружбой с привилегиями, я полагаю. Я… Мне кажется, я не могу сопротивляться этому. Я хочу тебя, Оуэн. Мне нравится с тобой общаться, нравится проводить с тобой время, а твое тело, ну, ты и сам знаешь, какое впечатление оно на меня производит. Есть вещи, которым нет смысла сопротивляться. Но больше всего мне нравится доверять тебе. С каждой нашей встречей осознаю, что не могу держать тебя на расстоянии. Это слишком тяжело.

Мы смотрим в глаза друг другу. Я жду, что он скажет, знаю, что Оуэн не откажется. Он тоже меня хочет. Возможно, даже сильнее, чем я его. Мы хорошо влияем друг на друга. Пусть я и не готова к отношениям, не думаю о них и отчасти боюсь, но, мне кажется, я могу попробовать просто хорошо проводить время с человеком, который мне небезразличен. Там, в кафе, Джексон был прав. Мы взрослые люди и это нормально, что нам нравится заниматься сексом, а бонусом к этому еще и доверие, общение и все то, в чем так нуждается каждый человек.

Я даже не успеваю моргнуть, как вдруг Оуэн резко опускается и жестко припадает к моим губам. Я ахаю от неожиданности и это как раз то, что ему нужно. Когда его язык мягко прикасается к моему, чувствую, что теряю себя окончательно. Да, быть ближе к нему правильное решение.

В поцелуе нет ничего нежного, романтичного, того, от чего порхают бабочки внизу живота. У меня, скорее, фейерверки. Оуэн целует так, будто хранил этот голод в себе несколько лет, будто он живет последние секунды и хочет получить от моих губ все. Это приводит меня в восторг, и я со стоном обхватываю его шею руками, сменив положение и встав одним коленом на постель.

Мне практически нечем дышать, но я не смею останавливаться. В этом поцелуе сейчас вся моя жизнь, я лучше задохнусь, чем позволю себе оторваться от него. Его губы на ощупь еще мягче, чем два года назад. Тогда в них не было ничего, кроме яростной похоти, когда сейчас чувствуется что-то еще, что-то такое, отчего цепляюсь за него сильнее, путаясь пальцами в его волосах. Стоит мне слегка потянуть их за корни, как Джексон рычит и всего на секунду отрывается от моих губ, оттягивая нижнюю зубами.

Одна его рука крепко сжимает мое обнаженное бедро, пока другую он в ответ запускает мне в волосы. Ему словно недостаточно контакта, уже через секунду мужчина гладит и сжимает все доступные ему участки кожи, подталкивая меня к себе до тех пор, пока не усаживает на свои колени, прямо так, как нужно, чтобы я ощутила его твердость.

Меня прельщает то, как влияю на него. Я испытываю какой-то неописуемый восторг оттого, что именно мои губы и мои прикосновения доводят его до такого состояния. Он чувствуется таким голодным, хватка становится как никогда крепкой.

Оуэн целует меня так, будто больше никогда в жизни не позволит прикоснуться ко мне кому-либо другому, словно мои губы созданы лишь для него и принадлежали ему с момента, как я родилась. Неважно, как долго мы не встречались, неважно, с кем мы были, стоило нам издать самый первый крик в нашей жизни и мир уже знал, что мы принадлежим друг другу.

Это так странно, никогда не ощущала ничего похожего. Я не могу дышать, но такое чувство, что если попробую отстраниться от него, то окончательно задохнусь. В эту секунду Оуэн является моим кислородом. Вокруг всех этих икон, на этой маленькой, слегка пыльной, постели. Здесь нет никого и ничего, что могло бы помешать нам.

Его длинные пальцы пробираются мне под шорты, крепко хватая за ягодицы и ближе прижимая к своему телу. Это все, что ему нужно. Джексон тихо стонет в мой рот, медленно обводит языком мою челюсть, опускаясь к шее, целуя, кусая и посасывая ее. Руки все такие же жадные, он достает одну из-под моих шорт, чтобы просунуть ее под топ, трепетно касаясь обнаженной кожи.

— Это… — говорит он, но не продолжает. Чувства захлестнули его с головой, он как будто не знает, что с ними делать.

И я его понимаю, как никогда прежде. Такая сильная потребность даже пугает. Я теряюсь в омуте собственных ощущений, опускаю руки вниз лишь для того, чтобы пробраться ими под его поло, притрагиваясь к идеальным мышцам, мягко-твердым, таким, какие бывают только у мужчин, которые занимаются или занимались спортом. Его тело моя новая империя, мне хочется поклоняться ему, как бы глупо это ни звучало.

— Ты такая хорошенькая, — ласково шепчет он мне на ухо. Ответить я не успеваю, потому что его губы опять припадают к моим. Он облизывает их, прикусывает и всасывает в свой рот. — Я мог бы съесть тебя всю.

Задыхаюсь от его слов, так хорошо они звучат. Оуэн будто вылез из моих романов, став тем идеалом, который бывает только в книжках и фильмах.

— И с чего бы ты начал? — тихо спрашиваю я, осторожно царапая его кончиками ногтей.

Мужчина немного отодвигается от меня и смотрит по сторонам, на тускло освещенные стены, а потом хмыкает.

— Наверное, с того, чтобы увезти тебя отсюда. Не могу назвать себя самым верующим человеком, но такое количество направленных на меня святых глаз напрягает. Ты не против покинуть это место, цветочек?

Я тихо смеюсь, скрывая напряжение. Оуэн буквально говорит о том, чтобы хочет увезти меня и переспать со мной. Я хотела его и все еще хочу, но почему-то, стоило это озвучить, как в голове возникла мысль «готова ли я?». Это будет не первый раз, когда обнажаюсь перед ним, но точно первый раз, когда делаю, решив окончательно впустить его в свою жизнь не только как друга.

— Эй, — тихо зовет меня он и, аккуратно взяв за подбородок, поднимает на себя мой взгляд. — Нам не нужно делать то, чего ты не хочешь. Мы могли бы поехать ко мне и целоваться всю ночь на пролет. Можем даже посмотреть шоу, если ты этого хочешь. То глупое, которое ты включала на прошлой ночевке.

Нет, смотреть телек я точно не хочу. Просто целоваться тоже.

Пока размышляю, Оуэн поднимается на ноги прямо вместе со мной, из-за чего мне приходится обхватить его ногами и, схватив мой телефон, выходит из комнаты, ведя нас через всю церковь обратно к выходу. Я утыкаюсь носом в его шею, с блаженством вдыхая аромат его парфюма вперемешку с тем самым запахом, который есть только у него. Он такой теплый, такой уютный и прямо сейчас такой… мой?

На улице стало еще темнее и, когда Оуэн ставит меня и достает из моего кармана ключи от байка, я смотрю на них, как на какую-то диковинку. Смогу ли я водить, будучи в таком трансе?

— А, да к черту, — рявкает он, снова подхватив меня на руки так быстро, что ключи выпадают из моих рук, со звяканьем падая на землю.

Он сажает меня на мотоцикл и, встав между моих ног, вновь целует меня. Из меня вырывается стон, прошло несколько минут с нашего прошлого поцелуя, однако я уже успела соскучиться по этим сочным губам. Какой же он прекрасный на вкус, а его язык такой нежный и бархатистый, целует меня так лениво, что не могу перестать тяжело дышать, хватаясь за воротник его одежды.

Оуэн проходит руками по моим бедрам, по талии, цепляет края топа и поднимает его. На мне нет лифчика, сосков сразу же касается легкий вечерний ветерок, заставляя их твердеть. Я ахаю, когда он берет один из них в рот, сжимая рукой вторую грудь. Еще два года назад Джексон сказал мне, что обожает мою грудь, он восхищался ею, сжимал, гладил и целовал так долго, что я почти плакала от желания получить нечто большее. Хоть я и являюсь среднестатистической по росту и весу девушкой, грудь у меня не самая выдающаяся, всего лишь единичка, но, когда этот мужчина наслаждается ею так жадно, не могу и подумать о том, что не сексуальна.

— Оуэн? — зову его я, захлебываясь собственными словами.

Он отстраняется и выпрямляется. В этой полутьме кажется таким потрепанным, грудь тяжело вздымается, волосы стоят торчком. Облизнув губы, он снимает очки, осторожно кладя их в отсек на байке и, потянувшись руками за спину, тянет свое поло вверх, обнажаясь передо мной. На фоне разрушенной церкви Оуэн выглядит, как павших ангел или сын дьявола, не зная, но таким греховным, и мне хочется поддаться этому греху, взять с него все, даже если придется гореть в аду.

Мой рот прикрывается от этого прекрасного вида, а кончики пальцев покалывает от желания прикоснуться. Джексон делает все за меня, грубо обхватывает мои запястья, прижимая ладони к своей груди и, вновь поцеловав, гладит себя ими, трогает все: торс, живот, грудь, шею, пока не закидывает на плечи, обняв меня за бедра и раздвигая их для себя еще шире.

— Я не уверен, что смогу сдержаться, — хрипит мужчина, обхватив мои груди ладонями. — Я так сильно тебя хочу, что мой член болит.

Я краснею от такой искренности, но и возбуждаюсь. Обхватив его лодыжками, тяну к себе еще ближе. Байк подозрительно шатается, но я знаю, что он упадет только если Оуэн решит завалиться на меня всем телом, чего он точно не станет делать, пока мы находимся в таком своеобразном положении.

— Можно? — шепчет он.

Сердце грохочет в груди, я возбуждена так сильно, что сомнения окончательно пропали, поэтому киваю. Взгляд Оуэна пылает еще ярче и, издав утробный стон, он кусает меня за грудь, за плечо, за шею, пока вновь не находит мои губы, одновременно стягивая меня с байка.

— Развернись.

Я послушно поворачиваюсь к нему спиной, положив руки на сиденье мотоцикла. Оуэн шевелится за мной, смотря из-за плечо, вижу, как опускается на одно колено, составляя карту нежных поцелуев на моей шее, начиная с икр и поднимаясь все выше и выше, пока снова не хватает меня за подбородок, чтобы сильнее повернуть мою голову вбок и впиться в губы.

Когда его руки касаются пуговицы моих шорт, чувствую, как они слегка трясутся от переизбытка чувств. Меня никогда так не хотели. Бенджамин принимал меня, как должное и никогда не испытывал настоящего желания. Цель его секса со мной — показать, кто доминирует и имеет власть. Это могло бы звучать возбуждающе, но только не когда дело касается моего покойного ублюдка. Пусть горит в аду.

Джексон стягивает с меня шорты ровно настолько, чтобы открыть доступ к моей ноющей от желания киске. Оторвавшись от моих губ, он оставляет еще один укус на моем плече и одновременно вгоняет в меня средний и безымянный палец. От такого неожиданного вторжения мои глаза распахиваются, и я вскрикиваю, царапая обивку сиденья.

— Черт, ты вся мокрая.

Этот ритм… он нашел нечто идеальное. Движения его пальцев становятся такими же ленивыми, как поцелуй ранее. Господь всемогущий, мне так это нравится, что даже глаза закрываются, а тело будто становится сахарной ватой, моментально тающей на языке. Я тихо стону, поддаваясь бедрами назад, наслаждаясь всем, что он со мной делает.

Оуэн прижимается ко мне, кладя свой лоб мне на плечо и постанывая от ощущений. Мне нравятся его стоны даже больше, чем пальцы. Я ни раз читала на всяких форумах, что большая часть мужчин ведет себя тихо во время секса, не все понимают, что мы, девчонки, возбуждаемся от их звуков не меньше, чем они от наших, поэтому безмерно рада, что мой доктор не такой.

— Нам нужно доехать до дома, у меня нет с собой презервативов, — дрожащим от возбуждения голосом произносит он, вынимая свои пальцы, гладя ягодицы и размазывая мои выделения по бедру.

— Я чиста, — хнычу я, потому что чувствую себя сейчас, как никогда пустой. — И у меня стоит спираль.

— Как давно? — интересуется он, однако слышу, что не теряет времени даром, расстегивая брюки позади меня.

— Поставила ее еще когда Бенджамин был жив. Не хотела… — слова даются слишком тяжело.

— Я понял, не продолжай. Не хочу слышать ничего об этой твари. Я тоже чист.

Его прикосновения становятся грубее, так сильно на него влияет имя моего мужа. Не церемонясь, он давит пятерней на мою поясницу, просит прогнуться чуть сильнее и, сжав ягодицы, тянет их в стороны, раскрывая меня для себя. Я закусываю губу в предвкушении, ожидая ощутить, как головка члена прикасается к моему входу, но вместо этого снова вскрикиваю, а из глаз брызгают слезы боли.

Оуэн ворвался в меня одним слишком жестким толчком. Пусть я и не девственница, пусть и мокрая насквозь, но Джексон не самый маленький мальчик, ощущение такое, будто он разорвал мне не только вагину, но и, черт его дери, матку, что, конечно же, не так, но охренеть, как больно.

Его ладонь проходит по моему позвоночнику, хватает меня за плечо, бережно массируя его. Я жмурюсь и шиплю, но даже несмотря на всю эту боль, мне не хочется просить его прекратить. У каждого из нас есть темная сторона, и моя даже просит этой жестокости.

— Дыши, малыш, — просит он, массируя мою кожу.

Я чувствую, как моя киска расслабляется вокруг его члена, боль становится больше похожа на укол, слезы высыхают, и я наконец-то могу выдохнуть. Тогда Оуэн начинает двигаться, плавно, медленно, давая мне привыкнуть к его размеру. Сначала немного жжет, будто вновь стала девственницей, но с каждым мягким толчком, таким нежным и трепетным, становится так приятно, что стоны превращаются из больных в наслаждающиеся. Он поддерживает этот медленный темп, мне даже хочется свернуться калачиком и уснуть, в такой безопасности я себя чувствую.

— Тебе не больно? — спрашивает он, поцеловав меня за ухом.

— Нет, — качаю головой я. — Так приятно. Ты такой горячий. Я чувствую, как ты пульсируешь внутри меня.

— Не уверен, что выпущу тебя сегодня. Ты не против отправиться после этого в мою кровать? У меня давно никого не было, я сделал всего несколько толчков, а уже на грани.

Он протягивает руку вперед, погладив меня по соскам, невесомо, я вся покрываюсь мурашками, и опускает ладонь ниже, прикасаясь к моему клитору, поглаживая его вверх-вниз, не надавливая, осторожно, прям как надо. От этого движения мои виски пульсируют не меньше, чем его член внутри меня.

— Ну так что, м? — напоминает о себе мужчина, немного ускоряясь. — Согласна остаться сегодня со мной?

Я не могу говорить от всех этих ощущений, поэтому ли киваю.

Что-то как будто не так. Почему-то мне кажется, что Оуэн сдерживается. Это не похоже на того мужчину, с которым я переспала пару лет назад. Может, его напугал мой крик из-за проявленной грубости?

— Ты сдерживаешься? — сквозь стоны решаю спросить я.

— Да, — его голос стал еще более хриплым.

— Почему?

— Если я не буду сдерживаться, то сделаю тебе больно.

Мне не хочется это делать, но все равно делаю. Отстраняюсь от него настолько, что его член выскальзывает из меня, и поворачиваюсь к нему лицом. Он тяжело дышит и явно недоволен тем, что я прервала весь процесс.

Мои руки касаются его щек.

— Я не просила тебя сдерживаться.

— Не говори мне такое. Я готов разорвать тебя сейчас на части, цветочек. Мне приходится прикладывать колоссальные усилия, чтобы не думать только о себе.

— Чем больше ты думаешь только о себе, тем приятнее процесс для нас обоих, — говорю ему в губы и целую.

Оуэн

Я понятия не имею, как мы добрались до моей квартиры. Я даже не помню, как мы открыли дверь. В одну секунду мы были возле той церквушки, а в следующую она уже прижата к двери, ноги обхватывают мою талию, а руки в моих волосах. Я горю. Весь, полностью. Мне нечем дышать. Что ж, если моя смерть должна быть вот такой, то я не против. Умереть в руках Мишель — лучшая смерть.

В голове полный хаос. Спустя целых два года ожидания она наконец-то здесь, в моих руках, по собственному, мать ее, желанию. Я попал в рай, клянусь. А может, это святые увидели, как сильно зависим от этой девушки, и подтолкнули ее к правильным решениям. Как бы то ни было, я будто весь состою из тока.

— Черт, — рычу ей в губы и, схватив за подбородок, наклоняю ее голову влево, открывая себе доступ к изгибу ее сладкой шейки.

Я физически не могу перестать целовать, кусать и облизывать ее. Мне так хочется пометить каждый кусочек ее нежного тела, заставить его забыть, что к нему когда-то прикасалось такое убожество, как Бенджамин. Она сказала мне не держать себя в руках, отпустить и взять все, чего я только пожелаю. Во мне до сих пор так много ненависти, и я безмерно раз, что могу выплеснуть всю эту хрень на секс. Нет ничего лучше агрессивного секса, после него ты чувствуешь себя живым.

Признаться честно, Мишель была такой мокрой, что я не подумал о том, что могу сделать ей больно, войдя так резко. Это немного сбило меня, зажало и все, что происходило между нами на мотоцикле, делал осторожно, контролируя каждый толчок. По итогу, это оказалось не тем, чего она хотела и сейчас я собираюсь последовать ее просьбе подумать о себе и отдать всего себя нашему сексу.

Мне нужно довести ее до спальни или, хотя бы, до дивана, но я не могу. Оторваться от нее кажется мне настоящим кощунством, мои руки хватают ее проклятые шорты, еле стягиваю их с нежного тела Миши из-за нашей неудобной позы. На ней остаются лишь полностью пропитавшиеся влагой трусики. Она пахнет сексом и мной, и это самый лучший запах в мире.

Меня возбуждает мысль не только о том, что трахну ее сегодня, но и о том, что она будет спать на моих простынях, в моих объятиях и, судя по тому, как все резко случилось, еще и в моей одежде. Слишком, черт возьми! Я гребаный везунчик.

Миша руками шарит по моему поясу, расстегивая брюки и нетерпеливо спуская их с меня. Член стоит колом, болит от желания кончить, и не просто кончить, а именно в нее, как можно глубже, чтобы всю оставшуюся ночь, до самого долбаного утра, она ходила с частью меня внутри себя.

Мне не нужен презерватив, но там, в лесу, я все равно сказал, что у меня его нет, чтобы она не подумала, что я небрежный. Но то, что у нее стоит спираль, мягко говоря, удивило меня. Стояла ли она, когда мы встретились? В ту ночь после бара я был в презервативе по ее просьбам. Либо спираль не стояла, либо она боялась что-то подхватить.

В общем, это сейчас не важно. Главное то, что отсутствие нужды пользоваться презервативом позволяет мне скользнуть в нее так быстро и просто, что мы оба протяжно стонем. Держа отодвинутые в сторону трусики, я вбиваюсь в нее резкими толчками, вжимая этим тело во входную дверь. По-моему, дерево даже дрожит от безумия, которое мы творим.

Внутри нее так хорошо. Она словно дом, согретый камином, у которого ты сидишь и пьешь чай. Все одиночество, вся пустота и сомнения, сходят окончательно. Не остается ничего, кроме всепоглощающей влюбленности. Да, я влюблен в Мишель, так сильно и безумно. Это не просто одержимость человеком, это желание вырезать свое гребаное сердце и отдать его ей на хранение. Боже, у меня очень большие проблемы. Но, блядь, плевать я на них хотел. Все, что мне нужно, это находиться как можно глубже внутри нее.

Я беру ее руки в свои и, переплетая наши пальцы, прижимаю их к двери по обе стороны от ее головы. Она стонет, хнычет и всхлипывает от каждого толчка, который становится сильнее предыдущего. Перестаю соображать, мозг словно заволокло непонятной пеленой. Мне даже кажется, что я стал хуже видеть. Конечно, без очков мое зрение оставляет желать лучшего, но сейчас дело точно не в их отсутствии. Это красная пелена. Полная, всепоглощающая похоть.

— Еще, еще! — вскрикивает Миша, отталкивая мои руки, снимая с меня вновь надетое поло и царапая плечи так сильно, что шикаю от боли.

Я хочу этой боли. Каждая глубокая царапина, оставленная ее ноготками, напоминает мне о том, что я живой, что я все еще чувствую. Господи, Мишель Баум нужна мне, как воздух. Если она оставит меня, я сойду с ума. Не смогу позволить ей уйти, буду преследовать ее, находиться рядом. Даже если умру, буду летать вокруг нее призраком. Она словно цунами, накрывшее меня с головой.

— Блядь, Миша, — тихо ругаюсь я, увеличивая движения настолько, что ее задница ударяется о дверь и из-за этого мне приходится обхватить ее руками, насаживая на себя. — В тебе так мягко. Так, мать твою, хорошо.

Капелька пота стекает по моему затылку, падая на шею. волосы мокрые от усилий, которые я вкладываю в этой потрясающее занятие. Как же давно у меня не было секса. на самом деле, держаться было довольно легко, но теперь, когда эта девушка снова дала мне попробовать себя, я уже не смогу оторваться от нее, не смогу прожить и дня, чтобы не быть в ней. Я готов похоронить свой член внутри нее, хочу, чтобы она цеплялась за меня еще сильнее, чтобы ее ногти прошли сквозь кожу, впиваясь в ткани под ней. Хочу всю ее. Дьявол, как же сильно я ее хочу. Я в ней, я с ней, я на ней, но мне мало.

Оторвав ее тело от двери, не вынимая член, поворачиваю нас к тумбочке и, смахнув рукой всю ту хрень, которая на ней стояла, сажаю Мишу, схватив под колени и дернув на себя, проникая еще глубже.

— Да, вот так, цветочек, — осипшим голосом произношу я, вбиваясь так быстро, что не вижу собственный член.

Ее грудь красиво подпрыгивает от шквала моих бесконечных толчков и, наклонившись, я беру один сосок в рот, сосу его с таким наслаждением, словно она моя любимая конфета. Но это так и есть. Миша — самый вкус леденец во всем мире.

Я наваливаюсь на нее сильнее, опершись ладонью на зеркало, и закидываю ее ноги себе на плечи, отчего она стонет лишь громче, держась за края широкой тумбочки побелевшими костяшками. Черт, я и не думал, что можно проникнуть в нее еще глубже. Она невероятная! Такая приветливая и отзывчива, так хорошо принимает меня.

— Иисусе, Оуэн, помедленнее, — стонет Миша.

— Не хочу, — рявкаю в ответ и наклонившись ниже, целую ее. Поза оказывается слишком неудобной.

Нетерпеливо спихнув брюки, пинаю их в сторону и, одним движением выпрямив Мишу, сдираю с нее топ, кидая его куда-то назад. Меня восхищает, что на ней нет лифчика, эта грудь была еще ближе ко мне, чем я думал. Мы остаемся полностью голыми. Прямо сейчас между нами чувствуется еще большее доверие, мы обнажены друг перед другом, хотим друг друга. Такие одинокие, такие уязвимые и голодные.

Я вновь беру ее на руки и несу к дивану, где ничего не будет мешать мне целовать ее. Когда я толкаю ее, она встает на колени на мягкую обивку и хватается руками за спинку дивана, выпячивая эту невероятную задницу вперед, ближе ко мне. Ее ножки так хорошо раздвинуты, что мне видно все и даже больше. Я хочу побыть в каждой ее дырочке, чтобы это было лишь мое. Но сегодня мы закончим на киске. Как бы сильно Миша ни хотела меня, я уверен, что она не готова ко всей той жесте, которую я делаю с ней. Этого может быть слишком.

Поэтому я пристраиваюсь сзади и, положив свои ладони поверх ее, медленно вхожу в нее. Мы снова стонем, а в пояснице появляется уже знакомое покалывание.

Это продолжается всю ночь.

Всю.

Гребаную.

Ночь.

Мишель крепко спит, в то время как я лежу на боку и, подперев голову рукой, не могу оторвать от нее взгляда. Шторы открыты, это позволяет уличному свету заглядывать внутрь, освещая для меня красивую девушку. Она такая хрупкая, когда спит. Я бы мог причинить ей вред, и она бы ничего не успела сделать. Такая доверчивая. Я благодарен ей за то, что она ощущает себя в безопасности рядом со мной.

Я получаю искреннее удовольствие оттого, что она абсолютно обнажена. На ней нет ни лоскутка одежды, лежит на животе, закинув руку за голову, одеяло собралось на пояснице, открывая мне вид на ее аккуратную грудь. Я бы мог прикоснуться к ней прямо сейчас, завладеть ею вновь, но ей нужен отдых.

Через пару часов мне нужно выезжать на работу. Борюсь с желанием взять очередной отгул, чтобы провести с ней больше времени. Мы бы могли провести в постели весь день, вечер и следующую ночь. Мы бы могли пробыть здесь всю вечность. Нам даже не обязательно заниматься сексом, я просто хочу обнимать ее и прижимать к себе.

Сегодня я предложу ей пожить у меня. Знаю, что тороплю события, но мне чертовски хочется, чтобы она встречала меня с работы, чтобы мы проводили больше времени вместе. Она может отказаться, я понимаю это, и я искренне постараюсь не противостоять ее решению. Одна часть меня хочет запереть ее здесь насильно, а другая требует, чтобы я дал ей право выбора. Возможно, оттого, чтобы вести себя, как пещерный человек, меня останавливает лишь понимание того, что давлением и навязчивостью я мало к чему приду, скорее разрушу то, что уже есть. Жизнь с Эмилией уже показала мне это. Я не должен повторять свои ошибки, иначе вся работа над собой, все эти труды, окажутся бессмысленными.

— Оуэн? — зовет меня тихий голосок, и я сразу же сажусь на постели, выпрямляясь, как гитарная струна.

— Я здесь.

— Хочу пить.

Я всегда оставляю графин и стакан на ночь, ставя их себе на тумбочку, потому что меня часто одолевает жажда, поэтому мне достаточно повернуться налево и немного потянуться вперед, чтобы плеснуть воды и, приподняв Мишу, помочь ей попить. Ее голос полностью сел после всех тех криков, стонов и всхлипываний. О, как хорошо они звучали. Прекрасная мелодия ее голоса до сих пор крутится в моей голове.

— Спасибо. — Она снова откидывается на подушу, глаза открыты. — Ты не спишь?

— Нет.

— Почему?

Поставив стакан на тумбочку, подтягиваюсь на руках, опираясь спиной на изголовье кровати, и поглаживаю ее по все еще слегка важным волосам. Мы так вымотались и вспотели, что даже не было сил на душ.

— Через пару часов мне уже на работу. Если я сейчас усну, то мне будет лишь хуже. А ты спи. Я оставлю запасной ключ на тумбочке, когда уйду. Но было бы просто прекрасно, если бы ты дождалась моего прихода и побыла здесь еще немного.

Она ерзает на постели и, закинув руку наверх, лениво гладит меня по запястью.

— Думаю, я могла бы.

Словно камень с плеч. Я выбил себе один день, а завтра выбью еще один, и так до тех пор, пока для нее быть здесь не станет чем-то привычным. Может, стоит сделать что-то с ее квартирой, чтобы у нее не осталось выбора, кроме как жить со мной? Это слишком мерзко с моей стороны? Да, это ужасно. Но почему я не могу выкинуть эту идею из своей головы? Кажется, мне не помешает снова пропить курс таблеток, который принимал до развода с Эми. Хотя, думается мне, они и на этот раз не помогут.

Мне поможет лишь то, что эта девушка будет рядом. Я должен видеть ее каждый день, а еще лучше, каждую секунду, однако это невозможно, но я точно должен сделать все правильно, чтобы в итоге она находилась в моем доме на постоянной основе.

Я не должен повторять ошибок.

Да, определенно не должен.

Глава двадцать четвертая. Мишель

Если бы не Лилит и Роуз, с которыми я должна встретиться сегодня, то так бы и не выбралась из дома Оуэна. Каким-то образом ему удавалось уговорить меня остаться еще на ночь и даже когда он собирался на работу, а я — домой, мужчина все пытался уговорить меня снова остаться здесь.

Я не ожидала, что так повязну. Я имею в виду, что ему даже не нужно было прикладывать силы, чтобы я осталась. Мне абсолютно не хотелось уходить от него. Я наслаждалась каждой минутой, которую проводила рядом с Оуэном и, если честно, находясь сейчас в окружении девочек, только и думаю о том, как бы встретиться с ним еще раз, а потом еще и еще.

Самое прекрасное в этом всем то, что за все эти дни я ни разу не вспоминала про Бенджамина или родителей. Даже когда Оуэн уходил на работу, оставляя меня в своей квартире одну. Мы будто были любящей парочкой. Он уважаемый доктор, я домохозяйка, встречающая его с работы. Мне так понравилась сама концепция этого всего, что даже нашла себе книгу с подобным сюжетом, осилив ее в один присест.

Кстати, о книгах.

Я думаю, все и так прекрасно понимают, что это были не только дни общения, но и секса. У меня никогда не было так много секса. Вчера Оуэн пришел с работы и, забив на ужин, который я приготовила, расстелил меня на обеденном столе, наслаждаясь мною, словно вкусным десертом. Он повторил сцену из той книги, которую прочитал и сказал мне, что, если мне еще что-то понравится из моих книжек, я обязательно должна сказать ему об этом, и он ее повторит. Ну разве не идеальный мужчина?

— Далия помешалась на Киллиане, особенно после всех тех книжек про принцев, которые она просит нас с Хантером читать ей. Говорит, что Килл ее принц, — жалуется Роуз, а Лилит хохочет. — Держи своего сыночку-корзиночку подальше от моей девочки, Уайт, — тычет она в нее пальцем.

— Детка, Киллиан — Уайт. Это маленькая копия Мэйсона, уверена, если твоя дочь ему понравится, их ничего не остановит. Ты же знаешь Мэйсона, а Далия еще и вылитая Дэвис, у нее от Хантера больше, чем у Килла от Мэя. Эти двое доставят нам проблем в будущем.

Пока Роуз пьет вишневый сок, мы с Лилит на двоих распиваем уже третью бутылку шампанского. Газики ударили в голову и моментами я плохо соображаю. Но, черт, как же мне нравится то, что сейчас происходит. Я действительно чувствую себя подростком, который устроил маленькую ночевку с подругами. Мы одни в моей квартире, но все равно, когда говорим друг другу что-то особенно интимное, приглушаем голос, будто нас смогут подслушать.

Я точно захочу еще одну подобную встречу. С ними так комфортно. Мы виделись всего один раз, но это не помешало нам быстро сблизиться. Иногда девочки рассказывают о своем опыте и невзгодах, через которые прошли. Например, Лилит пару часов назад рассказала мне о том, что подвергалась изнасилованию. Стоит ли говорить, как сильно я была удивлена? То есть, это было даже не удивление, мое сердце в этот момент разорвалось. Мне хочется поговорить об этом побольше, узнать, как ей удалось жить дальше, а потом рассказать про физическое насилие, которому я подвергалась сама. Однако я решила промолчать, подумав, что пока не время.

— Ты точно не хочешь выпить с нами? — предлагаю я в очередной раз Роуз, протягивая свой бокал.

— Хочу, но не могу. Я, вроде как, беремена, — пожимает плечами девушка.

Лилит фонтаном выплевывает шампанское мне в лицо и сильно кашляет, краснея. Я просто зависаю на месте, потому что не верю своим ушам. Это, конечно, прекрасно, но почему она говорит об этом так спокойно? И, судя по реакции Лилит, та тоже была не в курсе.

— Ты, сучка, издеваешься над нами сейчас? — придя в себя поворачивается к ней Лилит. — Какого хрена мы узнаем только сейчас?

— Я сама узнала только утром.

— Охренеть не встать! — это все, что могу сейчас выдавить из себя, вытирая лицо

— Но как я не заметила изменений? Мы же, блин, живем в одном доме!

— На удивление эта беременность проходит намного спокойнее. Я блевала только один раз. Клянусь, если бы ни небольшая тошнота и тянущее чувство внизу живота, то даже не узнала бы, что беремена. Я проснулась утром от боли, это уже не первый такой день. Сначала мне подумалось, что скоро пойдут месячные. У меня бывают моменты, когда они начинаются раньше срока. Но, знаете, я уже была беремена Далией и у меня, наверное, развилось какое-то шестое чувство и я использовала последний тест на беременность, который нашла в аптечке. По-моему, он твой, Лилит. Я куплю тебе новый. Ну, вот, писаю я значит, сижу на унитазе и жду. А там две полоски. Девочки, молитесь, чтобы это был мальчик! Я готова землю грызть ради пацана!

Мы молчим. Мы даже не дышим. Смотрим на Роуз так, словно у нее выросла вторая голова. Я не могу поверить, что она действительно так спокойно заявила, что залетела. То есть, это, бесспорно, счастье, но для меня беременность — целое событие, я бы не смогла быть такой спокойной.

— Хантер уже знает? — интересуется Лилит, решив первой нарушить звенящую тишину, а я делаю еще один глоток шампанского, даже протрезвела от такой шокирующей новости.

Хочу, однажды, собраться вот так еще раз и объявить о своей беременности. Принять их поздравление, радость, ощутить себя самым счастливым и окрыленным человеком на свете. В отличии от Роуз я очень хочу девочку. Хотя бы одну, а лучше две. Мне всегда хотелось иметь сестру, которой я могла бы все рассказывать и с которой могла бы проходить все этапы взросления. Быть может, именно из-за этого я грежу о двух девчонках.

— Еще нет, я хочу сделать ему сюрприз. Немного волнительно. Ему всегда было достаточно Далии, а если он не захочет второго ребенка и скажет мне избавиться от него?

— Ты дурная, что ли? Это же Хантер. Ему плевать, чего хочет он, у него на первом месте то, что хочешь ты. Захотела второго ребенка? Он тебе его сделал и будет любить не меньше, чем Далию. Ты вроде с ним не первый день, даже не знаю, откуда у тебя такие сомнения.

— Может, я просто слишком переживаю. Боже, девочки, я так хочу пацана, вы даже себе не представляете. Было бы, конечно, круто, если бы он родился раньше и мог бы защищать Далию, но хрен бы с ним, главное, чтоб мальчик.

Ее щеки слегка краснеют и, чем больше на нее смотрю, тем больше вижу в ней молодую девочку. Она такая маленькая, с аккуратными чертами лица, что, если встретишь где-то в метро или на улице, даже не подумаешь, что она уже мама и чья-то жена.

— Давайте выпьем за будущего мальчика! — говорит Лилит, протягивая руку с бокалом вперед. Мы все чокаемся и делаем глотки, а потом девочки начинают пристально смотреть на меня. — Теперь твоя очередь, Мишечка.

— О чем вы?

— Твои глазки так и светятся. Думала, мы не заметим? Мы с Роуз уже две замужние клячи, поэтому давай, расскажи нам, как сейчас на стороне беззаботности. Что происходит между тобой и Оуэном?

Я опускаю голову, пряча улыбку, когда в очередной раз вспоминаю, как мы провели время. Мне приходится закусить губу, чтобы не захихикать. Но, если говорить серьезно, то я понятия не имею, что им сказать, как объяснить всю ту неопределенность, которая происходит сейчас между нами. Поймут ли они нашу дружбу с привилегиями?

— Пока нечего рассказывать. Мы просто проводим время вместе, — в итоге нахожу слова я и делаю еще один глоток, чтобы вернуть себе храбрость.

— То есть трахаетесь, да? — шепчет Роуз, и я смущенно киваю. — Меня удивляет, какой похожий у нас троих сценарий. Не смущайся, девочка, каждая из нас начинала с секса, прежде чем окончательно влюбиться. Тебе комфортно?

— Да. Только… я не всегда понимаю Оуэна. Иногда он выглядит таким… таким…

Как же мне его описать?

— Жестким? Слишком темным? Моментами одержимым? — помогает Лилит.

— Что-то типа того, да. Это заставляет задуматься, вызывает желание узнать его лучше. В одну секунду он выглядит, как хороший доктор и отличный человек, а в другую может смотреть на тебя так, будто готов сжечь весь гребаный мир и ненавидит всех, кто в нем находится, кроме… тебя.

— По-моему, наш миленький док намного больше похож на Хантера и Мэйсона, чем нам казалось, — ухмыляется Лилит и, остановив бокал у губ, спрашивает: — Тебя пугает это?

— Вы так реагируете, как будто считаете это нормальным. Нет, не могу сказать, что это меня пугает, но вызывает смутные, непонятые чувства. Хочется лучше понять его и узнать больше.

— Мы так реагируем, потому что привыкли. Когда несколько лет живешь с кем-то зависимым от тебя, то начинаешь считать это нормальным. Я думаю, что это основная проблема. Ладно мы, нас любят и уважают, но есть женщины, которые привыкают к плохому отношению, к неправильной одержимости. Для них абсолютно нормально, когда мужчина проявляют неправильную жестокость, измываясь и доводя до ручки свою женщину. Люди привыкают ко всему, даже к самому плохому.

Я вздрагиваю. Она не представляет, как близка к тому, что было со мной. Наверное, неправильно говорить, что я привыкла к отношению Бенджамина, но точно не пыталась что-либо изменить, считая, что это не имеет смысла.

— Я хочу понять его, — шепчу девочкам, отколупывая ногтем этикетку с бутылки шампанского. — Но я не знаю, какие вопросы стоит задавать. У меня нет желания, чтобы Оуэн почувствовал себя зажатым в угол. У него явно что-то было в прошлом, что-то, что заставляет его быть таким.

— Он любил свою жену, очень.

Подняв голову, смотрю на Лилит, ее глаза опущены в пол, она задумчива и немного мрачна. Ей точно известно что-то.

— Что между ними произошло?

— Оуэн не любитель говорить о своем прошлом. Он упоминал лишь то, что между ними начали происходит слишком весомые недопонимая, а еще он признался, что сильно пил после развода, буквально выпал из жизни. Ему приходилось делать некоторые вещи с собой, чтобы оставить Эмилию в покое и не пытаться вернуть ее в свою жизнь. По его словам, она заслуживала лучшего, и он не желал мешать этому. Сейчас она замужем за каким-то бизнесменом и выглядит довольно счастливой.

— Ты видела ее? — со слишком очевидным любопытством быстро выпаливаю я.

— Оуэн однажды показывал мне ее фото в сети. Сейчас, погоди, я попробую найти ее профиль снова.

Лилит берет в руки мобильник, лежащий справа от нее на полу и быстро что-то печатает на нем, потом недовольно хмыкает и печатает снова. Кажется, у нее не получается найти профиль бывшей жены Оуэна, и меня это расстраивает.

— Минутку. Мне нужно больше времени на это дерьмо. Как же ее фамилия… — бурчит девушка себе под нос.

Мы выжидающе смотрим на нее, потягивая напитки. Лилит высунула кончик языка, усердно нажимая на экран и через несколько секунд воскликнула «Вот оно!», поворачивая телефон в мою сторону. Я жадно выхватываю его из ее рук, открывая первую фотографию и ахаю.

— Черт, мы же с ней похожи!

Девочки пододвигаются ближе и наклоняются над мобильником, смотря то на него, то на меня.

— И правда. Даже жутко как-то, — соглашается Роуз.

Я сглатываю, просматривая остальные фотографии. Не сказать, что мы две капли воды, но у нас много общего во внешности. Это действительно жутко. А что, если Оуэн купился на меня только из-за того, что я относительная копия его любимой женщины? Видит ли он меня, когда смотрит или перед его глазами стоит Эмилия.

Здесь есть фотография с ее новым мужем, и, в отличии от Оуэна, она выбрала кого-то максимально не похожего на бывшего. Мужчина турецкой внешности, с аккуратной щетиной и грубыми чертами. Не мой вкус, абсолютно, но он не плох.

— Я для него просто замена? — тихо спрашиваю саму себя, забывая о сидящих рядом девушках.

Лилит выхватывает из моей руки сотовый и, заблокировав экран, кидает его куда-то в сторону, после чего подливает шампанское в наши с ней бокалы.

— Не неси чушь, пожалуйста, — рычит Роуз. — Конечно же, ты не замена, просто это его вкус. Абсолютно нормально, что вы похожи. Он предпочитает таких, как вы, и никакого скрытого смысла в этом нет.

— Ага, Роуз правильно говорит, послушай ее.

И я слушаю, правда, вот только эта мысль уже не может покинуть мою голову. Я чувствую себя странно. Эмилия красивая, взрослее меня правда, но все еще выглядит хорошо. На фоне нее я кажусь себе неопытной, маленькой девочкой, которая захотела дядю постарше, понятия не имея, как с ним справляться. Мне неприятно об этом думать, и я спешу залпом выпить все шампанское.

— Поговори с ним, если тебя это сильно беспокоит, — предлагает Лилит. — Знаешь, мы не те, кто может давать советы, потому что сами делали всякое дерьмо, но единственное, что я действительно усвоила, так это важность разговоров. Если ты хочешь от Оуэна нечто большее, чем хороший секс, то тебе стоит произносить свои переживания вслух. Тем более он взрослый и, уверена, надежный. Он выслушает тебя и заставит вновь обрести уверенность.

— Как вы справляетесь со своими мужьями? Я, конечно, не очень хорошо знаю их, но они показались мне такими неугомонными.

— Ты хотела сказать ненасытными, — смеется Лилит. — Мы просто умеет подстраиваться под их аппетиты. В отличии от Хантера Мэйсон с каждым годом становится все мягче и милее. Когда мы только встретились, он был словно бешенный пес.

— Ты ему не уступала, — улыбается Роуз, поглаживая низ живота. Наверное, он опят тянет. — До сих пор помню, как мы приехали к ним домой с кольцом и избили обоих. Как бы жестоко это ни звучало, но это был один из лучших дней в моей жизни.

Она слегка морщится, гладя себя усердно, стараясь не показывать дискомфорт, но я все равно замечаю это и чувствую, как начинаю переживать.

— Тебе плохо? Больно? — спрашиваю у нее я.

— Меня немного тошнит и низ живота опять тянет, но все в порядке. Завтра я еду к своему гинекологу, он проверит меня.

— А Хантер будет там?

— Нет. Я пока не придумала, как именно хочу сказать ему о беременности.

Ее взгляд опускается на еще плоский живот, и улыбка трогает ее губы. Ей больно, неприятно, но она вся светится, выглядит неописуемо счастливой, заряжая этим счастьем и нас с Лилит.

Я хочу детей и они, конечно же, будут у меня. Но… от кого? Каждый раз, когда думаю о ребенке, в голову лезет Оуэн. Рядом со мной больше нет мужчин, он единственный, кто мне нравится и единственный, с кем я близка. Это нормально, видеть его отцом? Наверное, я слишком далеко заглядываю, да? Стоит сначала определиться, в каком, в конце концов, мы статусе.

Остаток вечера проходит спокойно. Мы выпиваем еще одну бутылку, продолжая сидеть на полу, пока Роуз перебралась на диван, ложась на спину и уставившись в потолок. Разговариваем ни о чем и обо всем сразу. Время давно перевалило за полночь, но нам плевать на это. Им нравится мое присутствие, они наслаждаются общением со мной и это поднимает мне настроение.

Я весь вечер не брала в руки свой телефон и, когда девочки засыпают на кровати по обе стороны от меня, достаю свой мобильник и вновь захожу в сеть, вбивая в поиске ник Эмилии. Да, смотреть ее фото причиняет мне некоторый дискомфорт, но я думала об этом весь остаток вечера. Мои глаза снова и снова возвращается к фотографиям. Я почти не узнала ничего полезного из разговора с девочками.

Мне недостаточно того, что рассказала Лилит. Я хочу знать настоящую причину развода Оуэна и Эмилии. Она разлюбила его? Изменила с этим мужчиной и поэтому они расстались? Вопросы, вопросы, вопросы. Он был одержим ею? Что чувствует сейчас? Если попрошу рассказать мне об этой женщине, сможет ли он открыться?

Не знаю, откуда столько сомнений. То ли я слишком молода, то ли слишком неопытна, а может, все вместе взятое. Или дело в том, что во мне говорит какая-то чуйка? Я будто прочитала только начало, середину и конец книги, не зная, как ко всему описанному пришли герои. Мне не дает покоя прошлое Оуэна. Он знает обо мне больше, чем я о нем.

Я бы даже сказала, что он знает все, не считая деталей пожара. Пожалуй, это единственная вещь, которую никогда не смогу рассказать. Я до сих пор считаю, что это то, что может разрушить и меня, и Оуэна. Да и, с другой стороны, зачем ему знать подробности, верно?

Почему-то, мне на миг думается, что, если Оуэн узнает о том, что это я сожгла Бенджамина, не давая ему возможности покинуть дом, он обрадуется. Из головы до сих пор не выходит, как просто он предложил сжечь гроб моего бывшего мужа. Я знаю, что он говорил серьезно и относительно жаждал моего согласия, просто старался не напугать меня.

Жесток ли этот мужчина? Он точно никогда не ударит меня и не сделает то, чего я не хочу. Но относится ли это и к другим? Что, если мне прямо сейчас понравится другой парень или если я скажу ему, что хочу все закончить между нами? Подумает ли Джексон, что история повторяется, что происходит то, что было с Эмилией?

Смотрю на фото невидящим взглядом и в какой-то момент прикрываю глаза. Они болят от экрана, да и мысли давят на виски и лоб. Может, мне действительно стоит поговорить с ним. Я не хочу, чтобы вопросы все копились и копились в моей голове, потому что понимаю, что чем больше держишь в себе, тем агрессивнее потом это выплескивается.

От него нет сообщений весь день, и он не звонил мне. Я знаю, что Оуэн старается дать мне отдохнуть с девочками, даже обрадовался, когда сказала ему, что мы хотим провести время вместе, но мне хочется написать ему сейчас. Я привыкла к тому, что мы безостановочно общаемся целыми днями, начиная с того дня в церкви. Если он на работе, то мы списываемся или созваниваемся, а потом продолжаем общение дома. Даже во время секса что-то говорим друг другу. Мне кажется, я становлюсь зависимой от его голоса. Хочется встать и поехать к нему прямо сейчас. Чем он занимается после работы? Находится ли дома или тоже поехал к друзьям, чтобы провести время с ними и их детьми?

Но вместо того, чтобы все-таки написать, я лишь закрываю вкладку со страницей Эмилии, взглянув на нее в последний раз, и блокирую телефон, прижимая его к груди. Нужно уснуть. Как только закончу с девочками, сразу отправлюсь к Оуэну. Это немного волнует, я боюсь стать полностью зависимой от его присутствия. Мне нужно найти что-то еще, что могло бы заполнять мою пустоту. Не могу зависеть от мужчины. Как правило, это ничем хорошим не заканчивается, хоть и кажется по началу чем-то прикольным.

Утром я просыпаюсь от смеха, доносящегося из кухни. На поясницу что-то давит и, застонав, ныряю под нее рукой, доставая телефон. Он горячий, как печка, благо не взорвался от перегрева. Совершенно не помню, как уснула. Остался один процент заряда и последнее, что вижу, прежде чем он вырубается, это сообщение от Оуэна, который желает мне доброго утра.

Так просто, ничего особенного, но улыбаюсь широко, как дура, чувствуя жар по всему телу. Как же хочется к нему. Впереди целых два выходных, мы можем провести так много времени вместе, не вылезать из постели, смотреть всякие шоу или фильмы. Мы даже можем что-то почитать вместе.

Поумерь свой пыл, Мишель, не гони вперед паровоза. У Оуэна могут быть какие-то дела и, если они есть, то мне стоит найти себе другое занятие и не мешать ему.

Скатившись с постели, ставлю телефон на зарядку и направляюсь в ванную. С зубной щеткой во рту я прохожу на кухню. Девочки сидят за столом, пьют кофе и с чего-то смеются. Заметив меня, они машут мне рукой, лучезарно улыбаясь. Можно ли влюбиться в собственных подруг, проведя с ними всего один день наедине? Ответ: можно. Кажется, я уже обожаю этих двоих и ничего не могу с собой поделать.

— Доброе утро, соня. Или, вернее сказать, доброго обеда? — хмыкает Роуз.

— Так никто не говорит, — фыркает Лилит, а потом смотрит на меня. — У тебя самая ужасная кровать в мире.

Я подхожу к раковине на кухне и сполоснув рот, облокачиваюсь поясницей на нее, закатив глаза.

— Ну спасибо. В следующий раз приезжай со своей. Как ты себя чувствуешь, Роуз?

— Замечательно, спасибо за гостеприимство, не обращай внимание на эту невежу. Через полчаса тнужно уже выходить, если не хочу опоздать на прием.

— Я подвезу тебя, все равно мы приехали на моей машине.

— Конечно, подвезешь. Миша, хочешь съездить с нами? Мне было бы спокойнее, если бы ты была рядом.

Эти слова заставляют меня задохнуться, их так приятно слышать. Губы дрожат от желания широко улыбнуться. Я чувствую себя очень ценной сейчас.

— Конечно. Поеду с большим удовольствием.

Мне стоит вновь поблагодарить Оуэна за то, что потихоньку помогает мне справляться с прошлым, даря ценных людей в настоящем.

Глава двадцать пятая. Оуэн

Смотрю на телефон, прожигая его взглядом. У меня все чешется изнутри от желания схватить мобильник, чтобы позвонить или написать Мише. Она проводит время с Роуз и Лилит, мне не нужно беспокоить ее, тем более мы так много взаимодействовали за последнее время, что будет не лишним отдохнуть друг от друга.

Тогда в чем моя проблема? Я говорю себе эти слова с момента, как приехал с работы. То хватаю телефон, то кладу на место. Это ужас какой-то, как будто мой мозг выедают чайной ложкой, доводя до безумия.

В голове проносятся картинки проведенных с ней ночей. Мои гормоны давно успокоились, казалось бы, я уже не подросток, но меня так кроет от воспоминаний о ее теле, что я вновь становлюсь твердым. Вообще, это относительно нормально, когда вы только начинаете встречаться. Химия между вами сильная и вы не можете остановиться.

Вот только мы не встречаемся, что вызывает еще одну череду проблем. Я не желаю быть просто друзьями с привилегиями, мне не нужен от Миши лишь секс. Мне необходимо вывести нас на новый этап, и я очень надеюсь, что Чарлстон поможет нам в этом. Какая-то больная сторона меня хочет сделать ей предложение, чтобы она взяла мою фамилию.

Баум. У меня глаз дергается оттого, что у нее до сих пор фамилия покойного мужа. Мишель Джексон звучит намного лучше и правильнее. Хочу, чтобы на ее красивом пальчике было мое кольцо. Мы могли бы поехать в ее любимый ювелирный и купить то, которое ей бы понравилось. Как же многого мне хочется от этой девушки, и чем больше всего становится между нами, тем быстрее заканчивается мое терпение.

Да-да, нельзя гнать вперед на убийственной скорости, чтобы случайно не разбиться. Мы придем к тому, что будем вместе на законном уровне, у нас нет другого выбора. Не знаю, поняла ли это Миша или еще нет, но мы уже забрались под кожу друг другу.

Самое худшее, пожалуй, то, что мне хочется следить за ней, знать о каждом еще шаге, убеждая себя, что она никуда не денется. Я держу этот порыв в себе, мне нельзя повторять тот же сценарий, что был с Эмилией, я намерен построить здоровые и полноценные отношения. Единственное, что меня до усрачки пугает, так это невозможность иметь детей. Я так загнался из-за этого, что сдал все необходимое вновь и на следующей неделе должен получить результаты. Бесплодие — это не простуда, не грипп и даже не мерзкая ангина, которые можно вылечить таблетками. Я знаю, какой будет результат, он уже никогда не изменится. Так почему я снова и снова раз в несколько лет сдаю все необходимое, рассчитывая на другой исход?

Зайдя в профиль Мишель, листаю ее фотографии, которые видел уже миллион раз, и выбираю ту, которая нравится больше всего, сохраняя ее и ставя себе на обои телефона. Мне скучно и одиноко. Мы были вместе всего ничего, но уже успел привыкнуть к тому, что она встречает меня с работы.

Устало проведя рукой по лицу, теряясь в собственных мыслях, поднимаюсь и на ватных ногах иду наверх, в спальню, которую делил с ней и которая до сих пор пахнет ею. Я находу снимаю одежду, кидая ее прямо на пол, пока не остаюсь полностью голым. В комнате так тихо, как и во всей квартире.

Кровать заправлена, но покрывало совсем немного смято, как будто на нем лежали. Я подхожу ближе, обойдя постель сбоку, и прикасаюсь рукой к тому месту, где она отдыхала, прежде чем уехать, где она поцеловала меня в последний раз, прежде чем отпустить.

Мое голое тело ложится ровно в место этой вмятины, я слушаю тишину, давящую на уши, как самый громкий в мире звук. Если втянуть воздух посильнее, то можно уловить ее запах, совсем слабый, но его хватает, чтобы разжечь меня, заставить скучать по ней сильнее. Еще даже суток не прошло. Как же мне быть?

Я рассматриваю укусы и засосы на теле, которые она мне оставила, восхищаясь каждым лиловым кусочком на моей коже. Как будто парю в невесомости, мозг не до конца верит в то, что произошло и именно из-за этого не могу почувствовать полного счастья. Это странные ощущения, даже тревожные. Я будто вернулся в тот день, когда впервые пришел домой, где меня больше не ждала Эмилия. Нет желания привязать себя или напиться, но нечто непонятное все еще растет в моей груди. Хотя, почему непонятное? Это желание обладать, сохранить себе.

Раздражение плещется в венах, я бешу сам себя, а помимо этого чувствую еще некую потерянность. Если до секса я еще хоть как-то понимал, куда двигаться, то сейчас меня будто поставили на стоп. Куда бы ни глянул, все напоминает о Мише, и я не могу понять, почему же мне так грустно от этого. Она все еще со мной, у нас вроде как заладилось хорошее общение, так как же убедить собственный мозг, что его не бросили в очередной раз?

Злость захлестывает меня с головой, а запах Мишель начинает выводить меня из себя. Я хочу ее тело здесь, а не этот аромат. Сжав зубы, поднимаюсь со своего места и подхожу к окну, спеша впустить ночной воздух, проветрить комнату. Это не помогает, ее запах все еще ощущается в моем носу.

Я слишком привязался. Намного сильнее, чем сам подозревал. Потерял контроль, допустил слабость. Почему мне так нравится мысль о том, что отдал всего себя ей? Нахожусь под полным ее влиянием, как кот, требующий ее ласки. Каждый раз, когда она прикасается ко мне, по телу разливается тепло, а когда я в ней, чувствую себя живым.

Не перестаю размышлять о всем том хаосе, который творится в моей голове, даже когда стою под струями душа, пытаясь расслабить собственное тело. Секс позволяет мне забывать о жажде убивать, но сейчас мысли о Бенджамине снова лезут в голову и чувствую, как ярость вибрирует внутри меня. Нет, меня никогда не отпустит окончательно. Понятия не имею, что нужно сделать, чтобы почувствовать полное освобождение. Неужели я действительно нуждаюсь в том, чтобы причинить вред кому-то из его близких?

Может, стоит познакомиться с ее отцом, пообщаться с ним лично, рассказать в каких ужасах жила его дочь и какое отношение получает от собственной матери? Я бы сделал это не задумываясь, если бы не страх навредить нашим с Мишель отношениям. Открывшись мне, приняв меня и впустив в свою жизнь окончательно, она уязвима сейчас, как никогда прежде, поэтому мне стоит быть особенно осторожным.

Когда я пришел в сознание после развода с Эми, смог взять себя в руки, мне казалось, что больше ничто не колыхнёт мою нервную систему, что я в полной безопасности, что тот холод, который я выстроил, будет оберегать меня и мои чувства. Ни черта подобного.

Я страдаю по девушке, которая даже не знает, какое будущее нас ждет. Сколько времени ей понадобится, чтобы не бояться жить дальше? Чтобы окончательно убедиться в том, что я ей нужен? Я понимаю ее нынешние страхи, когда тебя бьют и не уважают, весь мир начинает казаться злым и, чтобы вернуться к чему-то нормальному, нужно огромное количество времени и трудов. Вопрос в том, хватит ли мне терпения, чтобы дождаться ее? И самое главное: примет ли она меня таким, какой я есть?

Мне почему-то думалось, что после того, как переспим, я почувствую, наоборот, легкость, что станет намного проще с аккуратностью действовать дальше. Все стало лишь хуже.

Вернувшись в комнату, я слышу пиликанье своего телефона и думаю, что мне написала Мишель. От этих мыслей биение моего сердца ускоряется, меня даже бросает в жар.

Но это не она. Конечно же это, черт возьми, не она. Однако сообщение не менее любопытное.

Мэйсон:Ты один сейчас?

Оуэн:Да, что случилось?

Мэйсон:Могу приехать? У меня есть кое-что любопытное и лучше бы мне показать тебе это при встрече.

Я без лишних слов скидываю ему адрес и быстро одеваю штаны от пижамы, прикрывая свой голый низ. Все то время, пока он добирается до меня, не могу найти себе место, потому что знаю, что Уайт собирается показать что-то важное, он бы не попросился приехать по пустякам.

Это связано с Мишель? Да, вероятнее всего. Черт, что еще мне предстоит узнать? Может, парень раздобыл информацию, что Бенджамин бил ее, но тогда она не актуальная.

Я хожу и думаю, хожу и думаю, и так до тех пор, пока по квартире не разносится долгожданный звонок. Стоит мне открыть дверь, как сразу же натыкаюсь на Мэйсона. Он выглядит крайне вымотанным, с синяками под глазами, будто не спал несколько ночей.

— Кофе? — предлагаю я, когда мы проходим на кухню.

— Лучше бы нам глотнуть чего по крепче.

Его слова вызывают тревогу и, сглотнув, подхожу к маленькому шкафу, где храню алкоголь, пока он открывает ноутбук, который принес с собой. Я разливаю алкоголь по стаканам и, когда даю ему один из них, он залпом выпивает, прося налить еще. Боже мой, что такого случилось, что он весь, как на иголках? Мне не нравится это, что-то подсказывает, что дело вовсе не в том, что Бенджамин бил Мишель, что тут кроется что-то более стремное.

— Сядь, — требует Мэйсон, и я выполняю его просьбу, потому что, бога ради, мои ноги стали еще более ватными от переживаний.

Он смотрит некоторое время мне в глаза, а потом нажимает на пробел и по кухне разливаются голоса.

Голоса Бенджамина и Мишель.

— У тебя невероятный талант действовать мне на нервы, женушка. Я даже не понимаю, где ты берешь на это силы. Мне почему-то казалось, что за столько времени я уже успел выбить всю дурь из тебя. Или этого было мало? Может, мне стоит придумать новые способы воспитания?

Его голос. Он полностью отличается от того голоса, который я слышал в его интервью, когда изучал больше информации об этом ублюдке. Из-за искажения он кажется немного хриплым, но в нем явно чувствуется злость. Я бы даже сказал, что Бенджамин разговаривает с еле сдерживаемой агрессией.

Мои кулаки крепко сжимаются, кусаю щеку изнутри, прикрыв глаза. нужно дослушать, как бы ни ненавидел этого кретина. Он мертв. Он мертв. Он мертв. От моей ярости ничего не изменится. Дышать. Глубже. Вот так.

— Я ничего сделала, Бен. Хватит так себя вести. Ты пьян и еле стоишь на ногах, иди в постель, если хочешь поговорим завтра.

Я слышу страх в голосе Мишель и меня разрывает от него на части.

И не только меня, вижу, как Мэйсон сжал стакан до побелевших костяшек.

— Да ты, я погляжу, набралась смелости, милая? Забыла, кто здесь хозяин? Сколько раз я говорил тебе не пропадать на ночь из дома? Думаешь, если меня нет, то я не узнаю? Где ты, кусок бляди, была?

Шумно вдыхаю воздух, скрипнув зубами. Открыв глаза, натыкаясь на потемневший взгляд Уайта. Мы оба очень похожи в том, что касается женщин. Для нас женщина — это та, кто заслуживает самого большого поклонения и уважение, ведь только благодаря им мы сидим здесь и можем жить, и от этих жестоких слов, которые сопляк Баум произнес, нас пробирает одинаковая жажда поубивать всех к чертовой матери.

— Перестань так разговаривать со мной! Ты знаешь, что я была у родителей. В нашем договоре не написано, что мы обязаны сидеть двадцать четыре на семь в доме. Почему тебе можно болтаться, где не попадя чуть ли не каждую ночь, а я не могу поехать с ночевкой даже к собственной матери?

Слышится какой-то треск, а потом звук разбитого стекла.

— Потому что ты была не у своей долбаной матери, Мишель! Ты меня за дурака держишь? Забыла, кто я? Сейчас же отвечай, где ты была?!

Когда я слышу вскрик Миши, то подскакиваю с места, желая защитить эту хрупкую девушку. Мое тело реагирует даже на то, что уже давно прошло и что уже не изменить. Ушей касается еще один звон разбитого стекла, потом треск, как будто срывают шторы с гардин, а за ним следует еще один вскрик.

Мое сердце мчится галопом в груди от переживаний, а дыхание сбивается. Я боюсь представить, что там творится, и начинаю в бешенстве ходить из угла в угол. Поставив запись на стоп, Мэйсон дает нам передышку, мы пьем по еще одному стакану.

— Это запись в день пожара, — объясняет он.

— Там видео есть?

— Нет, только запись.

— Где ты ее достал?

— Тебе лучше не знать, считай это черным ящиком.

— Кто-то еще знает об этом?

— Когда дослушаешь до конца, поймешь, что, если бы это попало в другие руки, то Мишу давно бы посадили.

Мать твою. Я запускаю руку в волосы, сжимая зубы еще крепче, слыша собственный скрип, чуть ли не превращая их в труху. Как себя вести с ней, когда дослушаю? Что она натворила такого, что могла сесть в тюрьму? Черт возьми, я еще никогда не был в подобном положении.

Осушив еще один стакан, который тоже меня не расслабил, киваю Мэйсону, говоря этим, что готов слушать дальше. Прежде чем нажать плэй, он еще раз с любопытством рассматривает меня, оценивая мое состояние, и тыкает на пробел.

— Успокойся, ты подвергаешь нас опасности, Бэн!

— Нет, это ты подвергаешь нас опасности, выводя меня из себя. Подойди ко мне, — становится подозрительно тихо.— Сейчас же, дьявол! Бегом ко мне, пока я не привел тебя сюда силой!

Я слышу шаги, а потом какое-то шуршание и еще один вскрик. Это уже третий раз, когда она вскрикивает. То, что не вижу, что там происходит, доводит меня до неистовства. Я готов разорвать себя пополам от этой неизвестности.

— Смотри, сука! Ты видишь это? Еще раз ты посмеешь солгать мне, я сожгу тебя в этом гребаном камине заживо. Ты меня поняла? — вновь тишина. —Хорошая девочка, — женский всхлип. —А теперь раздевайся.

— Блядь! — кричу я и, больше не в силах контролировать себя, бросаю стакан через всю кухню, разбивая его о стену, после чего хватаю бутылку и пью залпом прямо из горла, не обращая внимания, что горло начинает гореть от крепкого алкоголя.

Мэйсон опять нажимает на стоп. Если я не возьму себя в руки, то мы будем слушать эту мучительную хрень всю долбаную ночь. С моего рта выливается еще одна череда ругательств, и я в ярости бью кулаком по столешнице, разбивая костяшки в кровь. Это невыносимо. Я точно сожгу его могилу. Этому ублюдку мало смерти. Это недостаточное наказание для него!

— Как хорошо, что он уже мертв, да? — невесело ухмыляется Мэйсон, а потом подходит ко мне и забирает бутылку из моей руки, поставив ее на стол.

Опершись поясницей на столешницу, по которой я только что бил, он скрещивает лодыжки и достает из кармана пачку сигарет. Я против, чтобы в моем доме курили, но прямо сейчас чувствую себя так паршиво, что и сам тянусь к его сигаретам. Я абсолютно не умею курить, но это меня мало волнует. Мне нужно отвлечься хоть на что-то, даже если это будет ненавистный кашель от неправильно сделанной затяжки.

— Я хочу воскресить его и убить снова, более мучительным способом, — холодным голосом говорю я, пока Мэйсон подкуривает нам.

— Тот чувак, Тобиас, который изнасиловал Лилит… Я понимаю тебя. В тот момент, когда нож Хантера воткнулся в его глотку, больше всего я мечтал о том, чтобы воскресить этого ублюдка. Его сын остался жив только потому, что Ростлиф попросил оставить его ему. В моей голове было столько идей для убийства. Прошло несколько лет, а я до сих пор мечтаю о том, чтобы иметь возможность их убить.

— В последнее время я часто думаю о том, чтобы причинить боль семье Баум. Заставить их за все заплатить.

Я делаю первую затяжку и, на удивление, даже не кашляю, медленно выдыхая дым, а потом тянусь к бутылке и делаю глоток алкоголя.

— Они знали о том, какой их сын кретин?

Пожимаю плечами.

— Понятия не имею. Думаю, да. Невозможно не заметить, что твой сын вырастает в мразь. Жестокость это не про обычную вспыльчивость, тяга к насилию у него должна была идти из детства. Если они не слепые индюки, то явно заметили, что с их сыном что-то не так.

— Нам надо дослушать эту хрень, — Уайт сигаретой указывает на ноутбук.

— Долго еще?

— Не так мало, как хотелось бы. Мы еще даже до середины не добрались.

— Твою мать, — ругаюсь себе под нос.

— Иначе и не скажешь. Что будешь делать потом? Поговоришь об этом с Мишей? Ты еще не дослушал, но, знаешь, мне, как человеку, переслушивавшему эту дрянь не менее пяти раз, показалось, что она повела себя довольно храбро.

Я поднимаю руку с зажатой сигаретой и утомленно потираю лоб большим и указательным пальцем, стараясь не подпалить себе волосы.

— Понятия не имею, что буду делать дальше. Не хочу, чтобы она узнала, что я, в тайне от нее, пронюхивал всякую инфу про ее семейку. Мы только начали сближаться.

— Хочу сразу обозначить, что после этого, — он снова указывает на ноут, имея в виду запись, — я заканчиваю копаться в этой хрени. У меня больше нет никакого желания ворошиться в их грязном белье. Да и на самом деле, там больше нечего искать, это будет последний ответ, который тебе нужен.

Докурив сигарету, я залпом выпиваю остатки из бутылки и кидаю бычок прямо туда, а затем закрываю лицо руками, тру его, смотря на ноутбук так, будто он является ядерной бомбой, готовой взорваться в моей кухне в любую секунду.

Может, просить Мэйсона рыскать везде, в поисках информации, было плохой идеей? Я чувствую себя не готовым ко всему этому, мне даже как-то боязно. Мишель точно не должна узнать об этом, но что, если я не сдержусь? Если ляпну, что мне все известно, в порыве чего-то непредсказуемого. Например, в порыве ссоры? У нас вообще будут ссоры? У меня нет ни одной причины конфликтовать с ней, однако никогда не знаешь наверняка? Короче, не суть, мне стоит быть осторожным с теми знаниями, которыми я обладаю, они явно могут погубить все хорошее, что мы выстроили.

— Спасибо. Ты делаешь невообразимые вещи для меня. Я даже не знаю, как тебя отблагодарить, — говорю ему я.

— Ты любишь моих детей, а они тебя. Ты заботишься о моей жене. Этого достаточно, мне большего не надо, просто продолжай в том же духе.

— И мне большего не надо. Я счастлив, когда вы счастливы.

Мэйсон криво улыбается и, похлопав меня по плечу, кидает недокуренную сигарету в ту же бутылку и возвращается к ноутбуку.

— Ладно, — тихо говорит он. — Готов слушать дальше?

Нет. Я вообще не готов к этому дерьму. Меня разрывает на части каждый раз, когда слышу ее дрожащий голос, а эти крики… Господи, нет ничего страшнее для моих ушей. Если бы я был рядом тогда, если бы забрал ее себе, мы бы справились со всем, она была бы счастлива и менее травмирована. Это похоже на пытки для смертников. Как будто меня посадили в пустую комнату и заставили слушать это все, медленно умирая. Мучительнее смерти не сыскать.

Надо дослушать через себя и уже поставить точку. Уверен, что после этого лучше пойму, как быть дальше, как не подвести доверие Миши. Может, будет больно, может, разобью еще половину кухни, но рядом со мной Мэйсон, и я знаю, что в случае чего он обязательно подхватит меня, не дав упасть.

— Готов, — выдыхаю я, вновь сжав кулаки.

Кивнув мне, он нажимает плэй.

Глава двадцать шестая. Мишель

Более полугода назад

— А теперь раздевайся, — говорит Бенджамин.

В окружении битых ваз, сорванных штор и поломанного журнального столика, я смотрю на него, как на самого чокнутого в мире человека. Это даже преуменьшение. Бенджамин, которого вижу сейчас, отличается от того, с кем была все это время. Он не был лучше, вовсе нет, но сейчас я уверена в том, что он способен убить меня, что это не просто слова.

Я заставляя свой мозг взять себя в руки и не показывать больше, как мне страшно. Телефон лежит слишком далеко, чтобы я смогла успеть позвонить кому-нибудь в случае непредвиденных обстоятельств. Я бы набрала номер папы прямо сейчас, попросила бы приехать и спасти меня, но могу лишь стоять на месте, забывая собственное имя от страха.

Бенджамин должен был приехать только завтра, поэтому я даже не думала о том, что ему может стать известно, что снова не ночевала дома. Я была в той небольшой заброшенной церквушке, которую успела оборудовать под свое убежище. Кто-то подумает, что находиться в заброшках слишком опасно, но я же считаю, что в этом доме нахожусь в еще большей опасности.

Когда я приезжаю туда, когда ложусь на небольшую кровать, чувствую себя в безопасности. В окружение всех найденных и собранных в одном месте икон, ощущаю себясобой . Я знаю, что в случае реальной угрозы они мне никак не помогут, ведь это всего лишь красиво нарисованные картины, и тем не менее, мне даже легко засыпать вокруг них. Я поставила новый замок на дверь. Она, конечно, вряд ли спасла бы меня от всякого сброда, однако я бы точно успела услышать, если бы кто-нибудь попытался ввалиться ко мне.

— Испытываешь мое терпение? — нарушает тишину Бенджамин, возвращая меня в ненавистную реальность.

— Хватит, Бен, я не хочу этого делать! — рявкаю на него я, пока ноги дрожат под тонкой тканью брюк.

Муж больно хватает меня за руку и тянет на себя самым резким движением, на которое только способен. Как бы ни пыталась держать страх в себе, все равно всхлипываю, пытаюсь вырваться. Бесполезно. Даже будучи пьяным, он невероятно силен.

— Я не раз говорил тебе, что всем плевать, чего ты хочешь, а чего нет. Где ты была, милая? Трахалась с кем-то за моей спиной?

— Нет, я не…

— Не смей лгать! — перебивает мужчина, еще раз дернув меня.

В горле появляется неприятный ком, болезненный, не дающий нормально дышать. Жар, исходящий от камина слева от меня, заставляет потеть. Бенджамину было бы так просто толкнуть меня в огонь. Его глаза поблескивают в свете пламени, делая внешний вид еще более безумным и опасным.

Мне нужно раздеться. Нужно дать то, что он хочет. Я не смогу противостоять ему, это не имеет никакого смысла, ведь в итоге все равно он заставит меня сдаться. А потом, когда все закончится, я могу убежать к отцу, попросить помощи.

— Я правда ни с кем не спала. Клянусь, Бенджамин.

Тот раз в баре был единственным, когда я ему изменила. Ни капли не жалею, потому что это была самая спокойная и лучшая ночь в моей жизни. Если бы Бен узнал об этом, он был меня убил.

Его хватка на моем запястье становится сильнее, и я поворачиваю тело вправо, пытаясь выкрутиться или ослабить боль. Зубы сжаты так, что еще немного и превращу их в песок. Больше нельзя плакать, нужно успокоить его, привести в порядок и заставить лечь спать.

Бенджамин вдруг хватает свечу с полки над камином и, наклонив нас обоих к огню, поджигает фитиль, крепко держа за подставку. Зачем ему свеча? Здесь достаточно света! Те слова про то, что сожжет меня заживо, вновь всплывают в голове, заставляя мое тело дрожать сильнее.

Я рыпаюсь, уже представляя, как огонь трогает мое тело, сжигает одежду, волосы, брови, ресницы — все-все-все, оставляя от меня лишь обугленный уголек.

— Перестань дергаться, Баум! — кричит Бенджамин, бросив на меня быстрый, но очень злобный взгляд.

Свеча горит и, выпрямившись, он тащит нас в другую комнату, поднимается вверх и идет вперед ровно по направлению нашей спальни. Зачем ему эта проклятая света? Я не могу перестать думать об этом, в голове столько ужасающих картинок, проносящихся одна за другой, как слайд-шоу.

— Куда ты нас ведешь, что ты делаешь? — судорожно спрашиваю я, почти спотыкаясь о собственные ноги.

Бросаю взгляд на камеры, которые стоят по всему нашему дому и которые давно никто никогда не просматривает. Может, именно так Бен узнал, что меня не было? Я и забыла об их существовании вовсе, раньше муж никогда не заглядывал в них. Ну почему же я такая неаккуратная? Желание получить свободу полностью остановило работу моего мозга. У меня есть к ним доступ, нужно было отключить их перед уходом, как умная леди!

— Ты задаешь слишком много вопросов, — рычит муж.

А я все еще думаю о камерах, осознав, что вот оно то самое, то, что так мне нужно. Я соберу все записи, как видео, так и голосовые, и пойду с ними к папе. Пусть полюбуется тем, что Бен делал со мной сегодня, пусть посмотрит на это, а если и он мне не поможет, то спланирую конец своей жизни и наконец прекращу этот кошмар.

Бенджамин пинает дверь спальни так сильно, что она с треском ударяется о стену, наверняка оставив на ней вмятину. Я подскакиваю от этого звука и прикусываю собственный язык, застонав от боли.

Тем временем муж не останавливается, проходит вглубь, ставит свечу на тумбочку у кровати и кидает меня на матрас с такой яростью, что тело неприятно подскакивает. Стоит у изножья, смотрит на меня, как на мусор, который забыл сегодня вынести. От его взгляда все органы в моем теле сворачиваются в крепкий узел.

— Я даю тебе последнюю возможность раздеться самой, — говорит он. — Или ты все же хочешь, чтобы это сделал я?

Я хватаю себя за одежду слишком резво, ведь последнее, что мне хочется, это чтобы ее снимал он. Как же мне противно от мысли, что вновь предстану перед Бенджамином голой. От него неприятно пахнет: алкоголем, табаком и как будто бы какими-то женскими духами. Я не знаю, где он был и с кем, но как же мне хочется, чтобы муж забыл о моем существовании и вернулся туда, откуда пришел.

— Бен, у меня месячные, — быстро выпаливаю я, потому что эта мысль резко приходит мне в голову.

Сердце быстро стучит от сказанной лжи. Сложив руки на груди, парень слегка наклоняется вперед, с прищуром смотря на меня. Я уже использовала нечто подобное раньше, и это всегда срабатывало, но сейчас, в порыве безумного испуга, вовсе забыла о своей маленькой фишке.

— Покажи, — цедит он, а мои глаза расширяются.

— Но это кровь и… неприятно. Давай я разденусь, когда все закончится?

— Либо покажи, либо кровь окажется не только внизу твоего живота.

Я проиграла. Когда он увидит, что месячных нет, разозлится еще сильнее и изобьет меня. Обязательно ударит. В последнее время это стало его любимым занятием. Я думаю, что дозволенность развязывает ему руки. Если по первой он был слегка нервным, потому что, вероятнее всего, никогда не бил женщин до меня, то сейчас, когда понял, что никуда не денусь и никому не скажу, поднимает руку в любой комфортный для него ответ.

У меня нет выбора. Либо я сниму с себя одежду сама, показывая, что никаких месячных нет, либо он сорвет мои брюки и трусы, уничтожив меня этим окончательно. В уголках моих глаз собираются слезы, но я не позволяю им пролиться. Больно будет в любом случае, нет смысла плакать.

Бенджамин наклоняется, опираясь на кровать по обе стороны от моих плеч и от этого я сильнее вжимаюсь в матрас. Даже моргнуть не могу, боясь, что он убьет меня ровно в тот момент, как на секунду закрою глаза.

Пальцы его правой руки приближаются к моему лицу, и он осторожно, слишком трепетно и нежно для такого зверя, убирает волос из моего рта, который я даже не заметила, тяжело дыша открытым ртом. Проводит пальцем по щеке, обводя изгиб челюсти.

— Ты могла бы быть более покладистой девочкой и у нас все было бы хорошо, — шепчет муж, наклонившись еще ниже, почти касаясь моих губ своими.

— У нас бы никогда не было все хорошо. Не с таким жестоким человеком, как ты.

Я стараюсь говорить громко и четко, чтобы мой голос был точно слышен на записи.

Но то, что я говорю, может создать дополнительные проблемы. Я стараюсь быть покладистой, не выводить его еще сильнее из себя, но бойкая часть меня отказывается принимать тот бред, который он несет. Так устала от его нападок, что сдерживать себя становится все тяжелее и тяжелее.

Откуда вообще нахожу силы для борьбы? Откуда нахожу силы жить дальше, просыпаться по утрам? Не знаю. Ничего не знаю. Теряюсь в себе, теряюсь в мире, все словно становится нереальным. Этот как находиться под водой и смотреть наверх, на небо. Искаженное, мыльное и совсем немного блестящее. Именно так выглядит моя жизнь.

Бен тихо смеется, продолжая гладить меня. Его прикосновение оставляют шрамы, словно кислота разъедают мою кожу и от них несет мертвечиной. Как же я его ненавижу, как же мне хочется плюнуть прямо сейчас в его притворное лицо. Идеальный сын легендарного мистера Баума, такой чистенький и хорошенький в глазах других. Хочу уничтожить его. Уничтожить их всех.

— Ты умеешь быть миленькой, — сладким голосом произносит парень и быстро отстраняется от меня, выпрямляясь. — Но мы отвлеклись. Сколько раз мне повторить, чтобы ты раздевалась?

— Не буду. Не хочу.

Он смотрит на меня ровно секунду, а потом кожу головы обжигает жалящая боль, когда Бенджамин хватает меня за волосы, стаскивая с кровати и бросая на пол. Слезы все же вытекают из моих глаз, но на этот раз от резкой боли. Кажется, я даже снова вскрикиваю, так ошеломлена, что не услышала сама себя.

Я падаю на бок, ударившись локтем и приподнимаюсь. Не успеваю прийти в себя, как мне в спину, прямо на пояснице, где отчетливо виднеются позвонки от моей нездоровой худобы, прилетает удар ногой, вышибая из легких остатки воздуха.

Виски ужасно пульсируют, он больше не старается сдерживать себя. Почему-то уверена в том, что все это затевалось им лишь для того, чтобы избить меня. Думаю, он сделал бы это, даже если бы я разделась. Ему нужна была эта доза, в последнее время он по истине становится счастливым, только когда бьет меня. Это так ужасно, так страшно.

Я знаю, что не одинока в этом, знаю, что много женщин подвергаются физическому и сексуальному насилию от своих же мужчин. Самое дерьмовое, что большая часть из нас, не может это остановить. Каждый не может уйти от такого мужчины по своим обстоятельствам. Многие, кто никогда, слава богу, не подвергался подобному, считает, что у нас есть право выбора и, если мы остаемся, значит, это наше решение. К огромному сожалению, жизнь не всегда работает именно так. Если я просто уйду, то меня вернут обратно. Я даже не уверена, что план пожаловаться отцу сработает. Он не потребует развода, даже если решит помочь, скорее, проведет беседу с Беном и его семьей. Слишком выгодный союз, а я — слишком хороший обмен. Как же больно от мысли, что являюсь всего лишь разменной монетой, расходным материалом. Боже мой, пусть окажется так, что ошибаюсь в собственном отце, что на самом деле, он по-настоящему остановит весь этот кошмар, еще и отомстит за меня.

Боль вновь расплывается по коже моей головы, когда Бенджамин подходит и опять хватает за волосы, поднимая меня, заставляя встать на колени. Дергает так сильно, что запрокидываю голову, смотря на наслаждение, показывающееся в его внешнем виде, освещенное тусклым светом, исходящим от свечи. Для него это лучше, чем секс и оргазм, вот его настоящий кайф. Отвратительно. Мерзко. Ужасно. Кошмарно. Невообразимо несправедливо, что у таких людей, как он, есть все, чего только может пожелать человек.

— Теперь ты не выглядишь такой уж смелой, — все с тем же безумным хихиканьем, говорит он. — Мне начинает надоедать каждый раз напоминать тебе твое место, солнышко.

— Я заставлю тебя заплатить за это, ублюдок, — хриплю в ответ, не в силах дышать.

Услышав мои слова, парень запрокидывает голову и громко хохочет.

— Ты? — с искренним удивлением кричит он. — Что ты можешь, Мишель? Ты грязь под ногтем каждого из нас. Под моим, под ногтем моей семьи, твоего отца и твоей собственной матери. Ты рождена только для финансового блага собственных предков, девочка, не обманывай саму себя.

Мне больно оттого, что он прав, но я не показываю этого.

Бенджамин еще раз хмыкает и, подняв меня на ноги, снова бросает на кровать. Больше никакого веселья на его лице не остается. Когда он садится на мои бедра, возвышаясь надо мной во всем своем омерзительном великолепии, его глаза уже намного темнее, чем пару минут назад, а на лице виднеется ни с чем не сравнимая маска жестокости. Такое выражение я видела только у маньяков в триллерах или ужасах.

И почему-то в этот момент все мое тело расслабляется. Оно понимает, что бороться больше нет смысла и мне приходится чуть ли не клешнями выдергивать ярость из собственного тела, чтобы противостоять ему.

Его кулаки мелькают передо мной один за другим, от каких-то я успеваю защищаться, а от каких-то нет. Он кричит, рычит и чуть ли не плюется от агрессии, пока я продолжаю крепко сжимать зубы, теряя сознание от боли. С виска стекает какая-то жидкость, мне не сразу удается понять, что Бен ударил меня своим массивным кольцом, практически пробивая голову. Глаза закатываются, взгляд замыливается, муж превращается в сплошное пятно.

Дергаю ногами, свисающими с кровати, царапаюсь, а иногда, даже больно кусаюсь. Все что угодно, лишь бы не умереть сейчас под ним. Я должна выжить и попытаться спастись. Умереть всегда успею.

Я бы сказала, что в голове сейчас мелькают счастливые моменты, что стараюсь вспоминать все хорошее, ради чего стоит жить. Но ничего такого нет. Слишком пусто, слишком одиноко, лишь там, совсем на задворках сознания, вспоминая о том единственном мужчине, которому за одну ночь удалось заставить меня поверить, что людям можно доверять, что не все представители сильного пола жестоки так же, как Бенджамин.

Мне неизвестно его имя, возраст, есть ли у него девушка, изменщик он или одинок, но каждая мысль о нем отдается теплом в груди. Кажется, я плачу. От боли, от обиды и от собственной слабости.

— Все, что сейчас происходит, лишь твоя вина! — кричит муж, но я слышу его очень плохо, что-то булькает внутри меня, то ли собственная кровь, то ли оторвался какой-то орган. Может, я даже умираю, самая того не осознавая. — Каждый мой кулак — это череда твои глупых решений. Если я говорю тебе сидеть дома, значит, мать твою, ты сидишь дома, шлюха! Если я тебе говорю раздеваться, значит ты, блядь, раздеваешься! Мы вместе не первый месяц, но ты постоянно заставляешь меня напоминать тебе об этом. Как сильно нужно бить тебя, чтобы выбить всю дурь из головы, сука?

Становится как-то ярко, на какой-то миг мне даже кажется, что там, за спиной этого жестокого человека открываются врата в рай, который заберет меня к себе, избавив от всей этой незаслуженной боли. Но нет, это не рай.

Это огонь.

Кто-то из нас задел свечу ногой, уронив ее на пол, слишком близко к покрывалу, застеленному на кровати.

Бенджамин первый замечает этот огонь и, соскочив с меня, старается метнуться к двери.

К моему большому удивлению, я не позволяю ему сделать это, схватив за джинсы.

— Какого хрена ты творишь, больная дура! — орет он, отпихивая меня.

Я не чувствую своего тела, но хватаюсь за него вновь, он тянет меня по полу, вырываясь, стараясь пнуть подальше от себя, чтобы вырваться на свободу, однако продолжаю держаться за него.

Когда изо рта вылетают следующие слова, я понимаю, что моя живительная сила — это жестокость и всепоглощающая сила мщения:

— Ты сдохнешь здесь вместе со мной, кусок собачьего дерьма.

Слова выходят из меня рычанием, а взгляд даже немного фокусируется и мне удается заметить на его лице ничем непередаваемый шок.

Мы снова начинаем бороться, постель уже давно объята пламенем, оно перекинулось и на шторы, спальня погружается в толстый слой дыма. Из-за того, что он сильнее и менее ранен, чем я, ему удается дотащить нас до двери, но, прежде чем Бен успевает дойти до нее окончательно, я хватаю какую-то непонятную статуэтку и ударяю ее его по голове, потом на дрожащих ногах отбегаю от него, повалил вешалку с рубашками поперек выхода. Поднять ее не составит проблем, но на это понадобится немного времени, которое ему определенно не стоит терять, если не хочет сгореть живьем. Я бы с удовольствием посмотрела на него, несущегося по всей комнате в пламени. О, как бы сладко он горел, какой бы приятный запах стоял. Запах моей блядской, мать ее, победы.

Бенджамин выпрямляется, тяжело дыша, а из раны на голове стекает кровь. Дым начинает влиять на нас, мы оба кашляем, в доме слишком много быстровоспламеняющихся предметов. Потом он вновь кидается на меня, старается вырвать статуэтку, которую я схватила вновь, пытаясь защищаться.

Я пытаюсь приблизить нас к огню, толкаюсь и пихаюсь. Бенджамин с оставшейся силой бьет меня кулаком по раненному виску, валя на пол, вновь садится сверху, а я продолжаю бороться. Мы умрем либо оба, либо я сожгу его к чертовой матери и успею спастись.

Мужа отвлекает новая волна кашля, он сгибается пополам, что позволяет мне спихнуть его с себя, повалив на спину. Парень пытается подняться, но его движения слишком слабы и я, с рыком, хватаю статуэтку вновь, занося ее над его головой, а после, с криком, от которого разрывается горло, обрушиваю ее на голову Бенджамина.

Он теряет сознание. Я зависаю от этого, не верю, что получилось, тяжело дышу, кашляю, задыхаюсь от дыма все сильнее и сильнее. Шатаясь, как вусмерть пьяная, поднимаюсь на ноги, замыленным взглядом смотря на огонь, который успел поглотить комнату практически по кругу.

Я снимаю с себя футболку, прижимая ее ко рту и, прежде чем ринуться к выходу, пинаю Бенджамина в последний раз.

Гори в аду, сукин ты сын.

По пути к двери я несколько раз падаю, мозг уже отключается, начинает готовиться к смерти, доползаю до вешалки почти без сознания. Железо нагрелось, и я кричу от боли, когда прикасаюсь к нему, резко отстранившись. У этого есть и свои плюсы, потому что от жжения ненадолго прихожу в себя. Задержав дыхание, обхватываю вешалку футболкой, еле оттаскивая ее от прохода. Она очень легкая, но только не когда ты почти падаешь обессиленная, избитая и наглотавшаяся дыма.

Открыв дверь, вижу, как все начинает обрушиваться, картины весят набекрень, но лучшее, что здесь можно увидеть, это лежащего в хаосе Бенджамина. Он умрет быстрее от дыма, а потом сгорит.

До того, как выйти, вскидываю руку и показываю ему средний палец.

Бегу вниз, конечно же, спотыкаясь и падая, у меня это занимает слишком много времени и, когда оказываюсь в коридоре, хватая мобильник с тумбочки, вижу расплывшимся зрением, что огонь выходит за пределы комнаты. Понадобится не много времени, чтобы весь этот ужасный дом наконец-то сгорел.

Свежий воздух ударяет в лицо, заставляя продолжать жить. Вываливаюсь из дома на лужайку, падая на четвереньки и сильно кашляя, почти синея от потуги. Легкие как будто горят, горло так сильно дерет, во рту словно совсем не осталось слюны. Я отползаю подальше от дома, из которого потихоньку просачивается густой дым, и валюсь на спину, смотря на темное, ночное небо. Сейчас глубокая ночь, неизвестно заметили ли соседи этот пожар, есть ли здесь вообще кто-то. Это загородный домик, сюда обычно приезжают только по выходным, а сейчас будний день.

Сначала из глаз льются слезы, нет смысла больше сдерживать их. Продолжая испытывать сильную боль во всем теле и в чуть ли ни каждом органе, реву навзрыд, раздирая горло сильнее. Плачу и кричу, не способная остановиться. Поднимаю голову, чтобы полюбоваться пожаром, в котором прямо сейчас горит мой муж. Наверное, уже покойный.

Меня резко обуревает такая легкость, что замолкаю. Не издаю ни звука, ни вздоха, прислушиваясь к тому, что творится внутри.

Я… свободна?

Я свободна…

Я… свободна…

Я свободна.

Я СВОБОДНА!

Смех рванный, неприятный, причиняет лишь дополнительную боль, но остановить его не в силах. Я вновь переворачиваюсь на четвереньки, потому что в этой позе дышится намного легче. Помимо смеха из глаз льется еще больше слез. Я делаю то, что ничего никогда не делала: опираюсь лбом на ладони и молюсь, благодарю всех святых, которых только знаю, называя каждого по имени.

Забери, Господь, его душу и кинь ее в ад, на съедение дьяволу.

Не знаю, как долго я плачу, как долго смеюсь и молюсь, но в тот момент, когда успокаиваюсь и решаю нажать 9-1-1, вдали уже слышится сирена и, вскинув голову, вижу несущихся к нашему дому несколько машин.

Мне на плечо опускается рука и, когда пожарные приближаются все ближе и ближе, мой взгляд мутнеет до тех пор, пока вовсе не перестаю видеть, окончательно потеряв сознание, а может, и умерев от ран.

Не знаю.

Это все неважно.

Главное лишь одно.

Я.

Свободна.

Глава двадцать седьмая

Оуэн

— Ты сдохнешь здесь вместе со мной, кусок собачьего дерьма.

Это последнее, что мы слышим на записи, потом остаются лишь крики, кряхтения, звуки драки и, судя по итогу, пожара.

Сложив два и два, понимаю, что у Бенджамина был шанс спастись, Мишель не позволила ему это. Мне бы стоило испугаться или что-то типа того, но я чувствую гордость, чувствую наслаждение оттого, что он не вылез с того дома, что она смогла лишить его шанса на спасение. Очень тяжело представить полную картину, когда слышишь только звуки, однако этого хватает, чтобы я понял, насколько страшные вещи творились в том доме.

— Запись из ее телефона, я взломал его и достал это оттуда, — прерывает тишину Мэйсон, закрыв ноутбук.

— Как тебе это удалось? — интересуюсь я, устало привалившись к столу.

— А как ФБР удается отслеживать телефоны? Нет ничего невозможного, Оуэн. Много денег и чуть-чуть знаний решают многое. Это сейчас не то, на чем тебе стоит концентрироваться. Мишель очень повезло, что эта хрень не попала в другие руки. По-хорошему, ей бы удалить запись с камер со своего телефона.

— Я не могу сказать ей, что мне все известно. Она не будет этому рада.

Я сажусь на стул и, опершись локтями на стол, закрываю лицо руками. Раскрывшаяся информация давит на меня. Я думаю о могиле Бенджамина. Кто лежит сейчас в гробу? Осталось ли от него хоть что-то? Мне бы хотелось посмотреть, насколько он изуродован, насладиться этим видом и в очередной раз поверить в то, что каждый рано или поздно получает по заслугам.

В голове стоят ее крики и звуки борьбы. Представляя весь этот ужас, не могу нормально дышать. Мне хочется напиться или накуриться, или еще бог знает что сделать, только бы избавиться от этого кома в горле, который становился все сильнее и сильнее с каждым сказанным ими словом и с каждым звуком.

Стул рядом со мной отодвигается в сторону, но я не убираю рук с лица. Ладонь Мэйсона ложится мне на плечо, поддерживающе сжимая его.

— Это охренеть как больно, я понимаю, — говорит он и, когда смотрю на него, вижу того самого Мэйсона, которым он был в первые дни после изнасилования его жены.

Собранный, серьезный, никакого юмора, лишь искреннее сочувствие. Смотрит мне в глаза, похлопывает, всеми силами старается показать, что он рядом. Я безмерно благодарен ему. Во-первых, он единственный, кто помогал мне со всем этим два чертовых года и ни разу не пожаловался, а во-вторых, Уайт действительно очень хороший друг. Он никогда не даст тебе сломаться, а если ты вдруг решишь устроить войну, еще и пойдет против всех вместе с тобой, даже если ты не прав.

— Я буквально не знаю, что делать дальше. Я в ступоре, — признаюсь ему.

— Если ты не хочешь обсуждать с ней это, то все, что тебе остается, так это принять действительность. Теперь ты дословно знаешь, что она пережила. Это пойдет тебе на руку, если хочешь стать к ней ближе. Будь с ней очень осторожен. Я понятия не имею, как она продолжает жить дальше. Ты в курсе, что она не ведет никаких заметок, а эти записи я достал из ее корзины. Она удалила файлы, но не почистила корзину. Сейчас в ее телефоне нет ничего, что рассказывало бы о ее прошлом. Очевидно, что Мишель пытается скрыть все это.

— Если правда вскроется, это может разрушить всю ее жизнь.

— Да. Но я думаю, что об этом уже никто никогда не узнает. Если бы родители этого Бена или ее были более заинтересованы, они бы давно все узнали. Камеры повредились при пожаре, но никто, кроме нее, даже не подумал о том, чтобы проверить записи. Скорее всего, она уже уничтожила их, сохранив себе.

— Я хочу узнать, что она пыталась сделать с ними. Пойти к отцу? Это сводит меня с ума. В общем, ладно. Может, однажды она все-таки расскажет мне все более подробно. Постараюсь на днях залезть в ее телефон и удалить запись из корзины. Спасибо тебе еще раз. Ты проделала невероятную работу.

— Странно, что я не додумался изучить ее телефон более пристально намного раньше. Ответ был прямо на поверхности.

— Что ж, быть может, тогда еще не пришло время, — пожимаю плечами я.

Мэйсон остается у меня на ночь, доверив детей Хантеру. Мы много пьем и общаемся, рассказывая каждый о своих проблемах. Уайт позволяет мне проговорить одни и те же мысли несколько раз подряд, терпеливо слушая, зная, как важно мне избавиться от этого всего. Я не могу перестать думать о записи, каждый раз представляя себе все происходящее по-разному.

Лежащий рядом телефон сводит с ума, желание написать Мише становится сильнее. Хочу узнать, как она себя чувствует, счастлива ли сейчас. Вспоминая ее крики, слезы и стоны боли, только и думаю о том, как крепко хочу прижать ее к себе и никогда не отпускать.

Удастся ли нам справиться со всем этим? Что еще я могу сделать, чтобы подарить ей чувство защиты и безопасности? Ни за что, никогда в жизни не позволю кому-либо приблизиться к этой девочке. Я подарю ей весь мир, если надо, дам все необходимое, сотру из ее памяти такое ничтожество, как Бенджамин.

Ей нужна правильная, чистая и самая искренняя любовь. Я должен держать все свое безумие в уезде, не давать своей одержимости лезть наружу. После того, что довелось услышать, я хочу быть хорошим мужчиной, правильным, таким, каких общество называет грин флаг. Смогу ли?

Я не так невинен, как может показаться на первый взгляд. Мое прошлое рассказывает о том, до чего может довести зависимость от человека, как быстро она все может разрушить. Я потерял Эми из-за собственного поведения, и жизнь дала мне шанс попробовать еще раз, не наступая на одни и те же грабли.

Нужно постараться. Нужно поверить, что она никуда не денется, дать ей право выбора. Чем свободнее Миша будет чувствовать себя рядом со мной, тем выше вероятность, что она выберет меня.

Я хочу быть выбором, а не принуждением.

Мы приезжаем в Чарлстон ближе к вечеру.

Съехав на парковку, останавливаю машину рядом с арендованной виллой и заглушаю двигатель. Никто из нас не спешит выходить из автомобиля. Кажется, мы оба не верим, что наконец-то находимся здесь. Все время до отпуска мы только и говорили об этой поездке, придумывая план действий, смотря места в интернете, которые нам хотелось бы посетить.

Большую часть времени мы, конечно же, хотим провести на пляже. Я предвкушаю, жду с нетерпением, чтобы вновь увидеть ее в купальнике, восхититься мягким, нежным телом, притронуться к ее молочной коже.

— Выглядит потрясающе, — нарушает тишину Миша, отстегивая ремень безопасности и выходя наружу.

Вилла совсем небольшая, сделана из светлого дерева, с двумя большими окнами по обе стороны от входной двери. Я достаю ключ с бардачка, который мы забрали у хозяина по дороге сюда, и выхожу следом за Мишель, которая уже нетерпеливо топчется у входной двери.

Мне нравится этот энтузиазм, нравится, как она сгорает от нетерпения погрузиться в этот отдых. Я ждал этих дней очень сильно. После того, что мне удалось узнать от Мэйсона, ходить и общаться, как ни в чем не бывало, оказалось невероятно сложно.

Большую часть времени мы находились вместе, иногда она ночевала у меня, а иногда я у нее. Как бы мне ни хотелось поднять тему переезда, я смог сдержаться и решил больше не пытаться давить на нее, так сильно на меня повлияла правда.

И, кстати, мне удалось залезть в ее телефон и удалить записи из корзины. Спасибо Мэйсону за то, что сказал мне ее пароль от мобильника. В общем, все пока шло своим чередом, между мной и Мишель все хорошо, мы вроде как находимся в полной гармонии. Пожалуй, единственный минус только в том, что статус наших отношений все еще не определен. Мы больше не друзья с привилегиями, это стало чем-то большим. Когда она приходит ко мне на прием, нас хватает менее, чем на полчаса, а после мы вновь бросаемся друг на друга. Мой рабочий стол превратился в место для секса и поцелуев.

А еще я решил рассказать ей о своем бесплодии. Да, результаты пришли, и они не изменились, я все еще не могу иметь детей. Здесь, в Чарлстоне, расскажу ей всю правду. Мне стремно, очень, ведь после этого Миша может либо уйти, либо сначала отстраниться, а потом уже уйти, однако не могу с ней так поступить.

Мы проходим внутрь. Здесь свежо и очень светло. Большие окна выходят на пляж, сама вилла внутри аккуратная и компактная. Небольшая барная стойка, холодильник и плита, постель и две двери: одна в душ, другая в туалет, и огромная терраса с бассейном и креслом-качалкой. Идеально для отдыха.

— Здесь так хорошо! — восклицает за моей спиной Миша и, повернувшись к ей, смотрю как она, будто морская звезда, разлеглась посреди кровати.

От этого движения укороченная футболка поднялась выше, обнажая больше кожи. Я не могу удержаться, подходя ближе, забираясь на постель и подползая к ней, сразу же припадая губами к животу, слегка прикусывая его.

— Оуэн, щекотно! — хмыкает Мишель, но я уже не могу остановиться.

Мои пальцы касаются ее боков, щекоча, пока девушка не начинает кататься по всей постели, стараясь выбраться из-под меня. Безрезультатно, но мило.

— Это нечестно!

— Что именно, цветочек? — смеюсь я, продолжая издеваться над ней.

Она хохочет от новой атаки щекотки, а после хватает меня за шею, притягивая к себе так близко, что губы находятся в миллиметре друг от друга. От смеха у нее сбилось дыхание, щеки раскраснелись, а глаза блестят от радости. Боже, как же ей идет счастье.

— Ты не даешь мне ни единого шанса выбраться.

— Конечно, не даю. Я же не хочу, чтобы ты выбиралась.

Она снова смеется и, наклонившись, целую ее, мягко и почти невесомо, пока вдруг ее руки не цепляются за меня крепче, медленно опускаясь ниже, пробираясь под футболку, распаляя все мое тело. Рядом с ней я завожусь с полуоборота.

Поцелуй становится глубже, а мои пальцы перестают щекотать ее, сжимая и гладя кожу. Ее нежный язык касается моего и, когда я поднимаю руку выше, пробираясь под одежду, касаясь ее груди поверх лифчика, она тихо стонет.

Так приятно осознавать, что мы здесь одни, что все это время принадлежит нам, и мне не нужно вставать рано на работу, оставляя ее до самого вечера. Мы будем засыпать вместе, потом просыпаться, варить себе кофе, завтракать на террасе, а вечером попивать вино с фруктами и сыром, находясь в том классном бассейне. Никакие проблемы, никакое прошлое не коснется нас до самого конца отпуска. А затем, перед самым отъездом я во всем признаюсь ей и, либо увезу воспоминания о прекрасном с собой, либо Миша примет меня таким, какой я есть, и мы продолжим вить наше гнездышко.

Ах, как сладки мечты. Смог бы я признаться во всем так скоро, если бы не та запись? Удивительно, как много всего может поменять в тебе всего одна вещь.

Оторвавшись от ее губ, ложусь на бок рядом и, подперев рукой голову, вторую кладу на ее живот, поглаживая его.

— Чем займемся в первую очередь? — спрашиваю я.

— Может, сексом? Отпразднуем приезд.

Я посмеиваюсь и целую ее в лоб.

— Это позже. Я забронировал этот дом на целых пять дней, здесь будет столько секса, сколько тебе и не снилось, но сейчас нам лучше подумать, чего мы хотим в первую очередь. Думаю, на пляж уже поздно идти, но мы можем провести время в бассейне или поехать куда-то.

— А можем не вставать с постели, отдыхая после дороги, и смотреть телик.

— У меня возникает такое ощущение, что это твое любимое занятие. С момента, как проводим время вместе, я смотрел телевизор чаще, чем за всю свою жизнь.

Мишель приподнимается и пихает меня на спину, садясь на мои бедра сверху. Я хватаю ее за талию, сжимая и наслаждаясь ощущением ее веса на себе. Мне нравится, когда она так делает, когда ее аккуратные ручки ложатся на мою грудь, а попа давит именно на то место, на которое нужно.

— Я просто хочу лежать и обниматься с тобой. Разве могу поделать что-то с этим? Мне это нравится. Вот тебе, что больше всего нравится делать со мной?

— Трахаться, — не задумываясь отвечаю я.

Она игриво бьет меня по плечу.

— Помимо этого. Будь серьезнее.

Задумываюсь, не зная, что конкретно ответить на этот вопрос. На самом деле, мне нравится все, что касается ее. Я люблю любые наши взаимодействия, мне просто важно, чтобы она была рядом.

— Мне нравится, как мы читаем книги вместе, как ты обсуждаешь со мной твои романы, а я психологию. Еще мне нравится, когда мы готовим вместе кофе или скидываем друг другу смешные видео.

— О, это так мило. Хочешь почитаем вместе сейчас?

— Нет. Пойдем в бассейн?

Миша смотрит за окно на задний двор. Под ее глазами немного залегли синяки, мы выехали очень рано, еще не было и шести часов, чтобы добраться до Чарлстона как можно быстрее. К счастью, дороги нас почти не подвели, пробок практически не было.

— Ладно, давай занесем сумки в дом и отдохнем в бассейне, так уж и быть.

Когда она спрыгивает с меня, ощущаю нелюбимую пустоту, нехватку ее веса на себе, но все же поднимаюсь вместо того, чтобы схватить ее и повалить обратно на себя.

Мы разгружаем багажник машины, раскладываем немногочисленные продукты по полкам в холодильнике и, открыв маленькую термосумку, достаю из нее вино, которое купил по дороге. Оно прохладное и поможет скрасить наш вечер.

Кстати, об алкоголе. Мишель так и не сходила к врачу, которого я ей посоветовал, но с того момента, как мы сблизились, перестала пить, если не считать вечера с Роуз и Лилит. Я как никогда счастлив, ей действительно лучше. Те таблетки, которые она принимает и в целом наша терапия, реально помогают ей.

Выглядит она свежей, намного лучше, чем в первый день нашего приема. Если продолжать в том же духе, то мы наконец-то избавимся от всей боли, пустоты и потерянности, которая поселилась в этой шикарной девочке.

— Я как чувствовала, что сегодня стоило пропустить прием таблеток, — лучезарно улыбается Мишель, взглянув на бутылку в моей руке.

— Твои таблетки можно мешать с алкоголем. Не пропускай приемы.

— Есть, док!

Ее хорошее настроение заряжает и меня. Нагнувшись, оставляю еще один поцелуй на ее пухлых губах.

Мишель

Я и подумать не могла, что мне так сильно понравится это все. Всю дорогу до Чарлстона не могла оторвать взгляда от окна. Сначала мне казалось, что вдали от дома, несмотря на то, как близки мы с Оуэном, нам будет немного неловко, но ничего подобного. Всю дорогу мы подпевали песням по радио, смеялись со всяких передач и обсуждали виды.

Это моя первая подобная поездка и я просто в восторге. Вилла чудесная, маленькая, но такая уютная и красивая, а то, какой пейзаж открывается с заднего двора, это просто что-то с чем-то. Не знаю, когда в последний раз мое настроение было настолько хорошим. Чувствую себя так легко и свободно. Еще даже дня не прошло здесь, а я уже не хочу уезжать.

Мы с Оуэном развлекаемся в бассейне. Пока я сижу на бортике, он расположился спиной ко мне между моих ног, лениво поглаживая мои икры. Его прикосновения горячие, комфортные и такие… такие… ах, в каком же я восторге, черт возьми!

На землю опускаются сумерки, нас освещает холодный свет уличных ламп, бокал вкусного вина в одной руке, пока вторая перебирает мягкие волосы мужчины. Запрокинув голову, Джексон смотрит на меня и, наверное, это первый раз, когда я так пристально разглядываю его. Сейчас он как никогда кажется мне очень взрослым, на лице виднеется скопившаяся от постоянной работы усталость, и все же, он невообразимо красив. Я провожу пальцем по его бровям, щекам, опускаясь ниже, пока ни трогаю шею.

— Обожаю, когда ты прикасаешься ко мне, — тихо говорит Оуэн, прикрыв на миг глаза.

Его слова вызывают у меня улыбку. Потянувшись к фруктовой корзинке, беру в руки клубнику и протягиваю к его губам. Он послушно откусывает, красный сок немного остается на его губах, и это привлекает все мое внимание, заставляет наклониться и поцеловать. Я никогда не устану его целовать.

— Будь моим парнем, Оуэн, — вдруг выпаливаю я, удивив саму себя.

В последнее время, когда он рядом, я говорю вещи прежде, чем успеваю хорошо обдумать их. Но самое главное, я никогда не жалею о сказанном, наоборот, хваля себя за прямолинейность.

Вода плещется вокруг его талии, когда он поворачивается ко мне лицом, положив руки на бортики по обе стороны от моих бедер. Смотрит с опаской, словно не верит в сказанное. Да я и сама не до конца верю, что сказала это. Я ожидала страх, желание никому не доверять, которое преследует меня с момента появления Бенджамина в моей жизни, но ничего этого нет. Мое сердце все также ровно бьется, дыхание не прерывается, лишь небольшое предвкушение заставляет поджать губы.

— Не шути так со мной, Миша, пожалуйста.

— Это не шутка, — я опускаю взгляд на его крепкий торс и обхватываю его ногами. — Мы проводим много времени вместе, спим в одной кровати, едим за одним столом, даже перестали жить по отдельности, бегая от твоей квартира до моей. Это больше не дружба. Так почему бы не попробовать? Или… прости, может, ты не хочешь всего этого?

Он кладет одну из своих рук мне на шею, поднимая большим пальцем мой подбородок.

— Посмотри на меня, Мишель.

Я совсем немного стесняюсь, потому что даже не задумывалась о том, что ему может быть комфортна эта дружба с привилегиями. Облизнув губы, смотрю в его красивые глаза. Они так завораживающе блестят в свете ламп.

— Разве я веду себя так, будто мне этого не хочется? Будь моя воля, я бы предложил тебе быть моей с самого первого дня, когда ты зашла в мой кабинет. Это всегда было нечто большее, но у нас хорошо получалось делать вид, будто мы не хотим друг друга до дрожи собственных костей. Я ждал этих слов. Позволь мне быть твоим мужчиной. Я покажу тебе, как настоящие мужчины поклоняются своим женщинам.

У меня приоткрывается рот от его слов, смотрю на него во все глаза, испытывая все на свете: предвкушение, возбуждение, волнение.

— Ты так сильно мне нравишься, — признаюсь на одном дыхание.

Каждый раз, когда Оуэн улыбается, это похоже на греющее тебя солнце в самый пик холодной зимы. Все внутри расцветает, сердце будто покрывается бутонами самых красивых цветов. Нельзя быть таким. Слишком опасно для женщины, когда в мире ходит нечто настолько божественно красивое.

— Почему ты предложила мне это так неожиданно?

— В последнее время я делаю много неожиданных вещей, не находишь? — ухмыляюсь. — Но, если честно, не знаю, просто мне так хорошо, что хочется попробовать. Я понимаю, что не смогу подпустить к себе кого-то, кроме тебя. Нет смысла прятаться от собственных чувств.

Мужчина проводит большим пальцем по линии моей нижней губы и, я судорожно втягиваю воздух.

— Ты стала очень смелой. Я рад этому, продолжай в том же духе. Пока все твои неожиданные вещи делают нашу жизнь лишь лучше, — шепчет он мне в губы, наклонившись.

Его руки перемещаются на мои бедра, он поглаживает их, поднимается выше, засовывает пальцы под завязки купальника и, наклонив голову, припадает ртом к моей шее, оставляя линию влажных и крайне горячих поцелуев. Таких прекрасных, что из груди вырывается вздох, а рука автоматически лезет в его волосы, сжав их. Я обожаю, когда он целует мое горло, никогда бы не подумала, что оно может быть таким чувствительным.

— Ты так хорошо реагируешь на меня, — продолжает томно дышать он, медленно развязывая завязки, освобождая меня от бикини.

Тепло его тела пропадает так быстро, что, когда распахиваю глаза, не сразу могу сфокусироваться на нем. Он отплывает назад и, наклонив голову слегка в бок, так, что некоторые мокрые пряди волос падают ему на лоб, изучающе смотрит на меня.

— Могу я кое-что сделать? — спрашивает Оуэн.

— Да, — не задумываясь отвечаю ему.

Иногда мне кажется, что я могу позволить ему абсолютно все, даже убить себя, если он попросит.

Обвожу взглядом его тело, поднимаю ногу, поглаживая ею его торс, обводя некоторые татуировки. Сексуальный, взрослый мужчина. Черт, мне точно конец. Когда-нибудь я умру от переизбытка эмоций, которые испытываю, стоит взглянуть на него.

Его рука мягко обхватывает мою лодыжку, и Оуэн снова подплывает ближе, не отрывая от меня взгляда, опускается ниже и ниже, пока его лицо не оказывается между моих ног. Прежде чем отвести от меня свой взгляд, он криво улыбается, как самый настоящий чертенок.

Глава двадцать восьмая. Мишель

Я опираюсь ладонями на бетонный пол за своей спиной, отклоняясь назад, пошире раздвигая ноги, чтобы облегчить ему доступ. Оуэн оставляет короткие поцелуи по всему моему бедру, вызывая этим сладкую дрожь в теле.

Мне всегда его мало. Я хочу быть с ним и на нем, и под, черт подери, ним каждую гребаную секунду. Так вот получается, как выглядит первая влюбленность, химия между людьми? Я знаю, что со временем сексуальная жизнь притупляется, ты привыкаешь к человеку, чувство новизны пропадает, однако каждый раз, когда Оуэн оказывается между моих ног, появляется ощущение, что эта ненасытность никогда не пройдет. С ним так хорошо, невозможно думать ни о чем плохом, когда он делает все эти невероятные вещи своими руками, губами и членом.

Почувствовав его дыхание прямо в сердцевине, закидываю одну ногу ему на плечо, прикусив нижнюю губу. Он так хорошо выглядит сейчас, его глаза прикрываются и первое прикосновение языка к моему клитору заставляет меня громко застонать. Его пальцы сильнее сжимают мои бедра, наверняка оставив на них синяки по утру. Но я не против, меня сводит с ума каждое его прикосновение.

Одна рука Оуэна поднимается вверх по бедру, а после я чувствую медленное проникновение его пальцев, заставляющее меня задохнуться от переизбытка эмоций.

— Здесь так хорошо, — шепчет он, добавив второй палец к первому. — Так мягко и тепло.

Его язык опускается ниже, входя в меня вместе с пальцами. От этого действия по всему телу проходит целое полчище мурашек. Я дергаюсь так сильно, что Оуэну приходится крепче ухватить меня за бедро, не давая испортить этот потрясающий момент.

Ему так это нравится, что он стонет вместе со мной. Я обожаю все звуки, которые он издает, это лишь распаляет меня сильнее, внизу живота появляется знакомая пульсация, руки дрожат так сильно, что не могу больше держаться, ложась спиной на холодный, слегка влажный бетон, раздвигая для него свои ноги пошире.

Мои глаза открыты, я смотрю на небо, на звезды, которых не видно в Луисвилле из-за большого количества городского света. Уже совсем стемнело, свет ламп стал ярче, уши ласкают звуки воды, которая плещется в бассейне из-за движений Оуэна.

— Не останавливайся, — выпаливаю я, находясь в шаге от оргазма.

У него получается доводить меня до конца так быстро, что это даже шокирует. Оуэн словно не психотерапевт, а гинеколог, который знает, на какие кнопки нажать внутри меня, чтобы взорвать за секунды.

— Кончи для меня, цветочек. Дай мне почувствовать это, — рычит он, ускоряя движение своих пальцев и языка, пока вторая рука отрывается от моего бедра лишь для того, чтобы опустить большой палец на мой клитор.

Звезды не только на небе, но и в моих глазах, в моей голове, они повсюду. Рот приоткрывается, я со стоном выдыхаю его имя, дрожа всем телом от силы охватившего меня оргазма. Оуэн не отрывается до тех пор, пока я мягко не отталкиваю его голову в сторону, но даже тогда он лишь хватает меня за запястья, высасывая из меня абсолютно все, вплоть до моей души.

Я чувствую себя, как желе. Грудь тяжело вздымается и еще тяжелее опускается. Могу дышать лишь через нос, ожидая, когда последняя дрожь покинет мое тело. Распахнув глаза, приподнимаю голову и вижу выпрямившегося Оуэна. Со своей фирменной улыбочкой он медленно вытирает губы, а потом резко хватает меня за бедра, спуская в бассейн и прижимая к бортику всем своим мощным телом. Его щеки слегка раскраснелись, он выглядит возбужденным и крайне голодным, что вызывает во мне новую вспышку желания.

— Отдохнула? — хрипит мужчина.

Вместо слов, провожу рукой по его телу, спускаясь ниже, до самых плавок. Вот только никаких плавок на нем уже нет. Когда он успел их снять? Твердый и полностью готовый к моим прикосновениям, Джексон опускает голову, облокачиваясь лбом на мое плечо. Я уверенно обхватываю его рукой, поглаживая бархатистую кожу, чувствуя каждую налитую венку в своей ладони. Мои медленные поглаживания вверх-вниз сбивают дыхание Оуэна. Оно становится быстрым и рванным, а бедра слегка толкаются в мою руку.

Я шиплю, ощутив его зубы на своем плече. Укусив меня, Оуэн сладко стонет, обнимая мою талию, и быстрым движением разворачивает к себе спиной, прижимаясь членом к моей заднице. Аккуратно положив мои ладони на бортик, он обхватывает оба моих запястья рукой, сцепляя их вместе, а второй хватает за ягодицы, раздвигая ноги. Я даже не успеваю сделать нормальный вдох, как Джексон уже толкается в меня, входя одним сильным толчком.

От этого его дыхание становится еще более тяжелым, он хрипит, стонет и нашептывает мне всякие пошлости на ушко, трахая быстрыми движениями. Мужчина кусает все мое тело, до всех мест, до которых только может дотянуться, а после облизывает их. Я помечена им, вся его, каждая моя часть, каждый стук моего сердце. Схожу с ума, готова умереть в его руках.

Меня так сильно накрывают ощущения, что не сразу замечаю, как его большой палец поднимается выше, проникая под ягодицу, надавливая на то место, в котором никто никогда не был. Мои глаза расширяются, и я до боли кусаю губу от этого внезапного вторжения.

— Я хочу сюда, — севшим голосом шепчет он мне на ухо, надавливая пальцем сильнее, проникая по фалангу. — Скажи мне, здесь кто-нибудь уже был?

Я не могу говорить. Я даже не могу дышать. Ощущения от его пальца и члена такие сильные, что мое сердце будто бы остановилось, поэтому я отрицательно качаю головой, наваливаясь на бортик сильнее, так, что он неприятно впивается мне в живот. Но плевать на это, абсолютно. Я вся горю, словно нахожусь не в воде, а в чертовом пламене.

— Позволь забрать мне это себе, — умоляюще просит он, оставляя дорожку быстрых поцелуев на моем плече и вновь кусая его. Боюсь представить, сколько узоров увижу потом на своем теле.

Мне страшно. Никто никогда не трогал мою задницу и слышать такое желание даже немного странно. Но будь я проклята, если не хочу попробовать с ним все на свете. Повернув голову в бок, вижу, что и он наклонил свою, смотря на меня в ответ. Неуверенно киваю, поддавшись бедрами назад и от этого движения насаживая себя на его палец еще сильнее. Воздух с шипением выходит из моей груди, не в силах держаться и дальше, роняю голову на его руку, которой он все еще удерживает мои запястья на месте. Его хватка стала сильнее, даже болезненной.

Оуэн еще раз стонет и начинает двигаться, распаляя меня сильнее, заставляя расслабиться. Его палец двигается синхронно с членом, и уже через некоторое время полностью отпускаю себя, став мягкой и податливой.

Я не замечаю, когда он выходит из меня, проводя своей твердостью между моих ягодиц. Когда головка оказывается там, где мне нервно ощущать ее, Джексон отпускает мои запястья, обнимая за груди и прижимая к себе.

— Выдохни, Миша, — тихо говорит мне в макушку и оставляет на ней легкий поцелуй, от нежности которого прикрываю глаза.

Чувствовать, как он медленно проникает в меня необычно. Не могу сказать, что это самое приятное, что когда-либо чувствовала, но, несмотря на жжение, все равно появляется невероятное возбуждение.

— Черт, — цедит Оуэн, а после всасывает мочку моего уха в рот, толкаясь более резво. Я тихо вскрикиваю, зажмурившись, ощутив его всего в себе, такого большого и родного. — Это все мое.

Мужчина забывает о моем существовании, отдавая всего себя тому, что между нами происходит. Как только чувствует, что я привыкла к ощущениям, начинать двигаться быстрее, вода всплесками ударяет по моим ягодицам, Оуэн заставляет меня наклониться еще сильнее, обхватив мою шею сзади, жадно проводя второй рукой по линии моего позвоночника.

Мои громкие стоны разносятся по всему участку виллы, а в уголках глаз собираются слезы от кайфа, который испытываю. Все эти звуки заставляют Джексона двигаться лишь сильнее и быстрее, теряя остатки разума. Кто мы? Где мы? Все это становится неважно, когда он так глубоко во мне.

— Блядь, мое, — грубо рычит он.

Это длится так долго, что возникает ощущение, что Оуэн уже никогда не остановится.

Я бы сказала, что это пугает меня, но нет.

Думаю, какая-то часть, наоборот, желает, чтобы он уничтожил меня, не оставив живого места.

Да, это все его. Оно начало принадлежать ему еще два года назад.

Приняв душ, мы лежим в обнимку в постели. В большие окна проникает свет ламп с террасы и это единственное, что нас освещает. Мы молчим, довольные и счастливые, все мое тело болит, а кожа стала словно картой укусов и засосов, но я не жалуюсь. Мне безумно понравилось наше маленькое приключение в бассейне, и я надеюсь, что до того, как уедем, мы повторим его еще не один раз.

— Значит, ты любишь кошек, но терпеть не можешь собак, правильно? — переспрашиваю я.

Оуэн лениво поглаживает мою руку, я лежу на его плече, пока свою вторую убрал себе под голову, смотря в потолок.

— Не то, чтобы не могу терпеть. Например, Плутона и Мэй-Мэя я обожаю, просто для меня собаки слишком шумные. Я люблю что-то более… пассивное.

— Тогда почему у тебя нет кота?

— Я очень много работаю, боюсь, что не смогу нормально заботиться о нем. Ему будет слишком одиноко, а я где-то слышал, что домочадцы начинают хворать, если хозяин уделяет им мало внимания.

— Мы могли бы завести животное. С учетом того, как много времени я провожу у тебя, думаю, могла бы ухаживать за ним.

Он застывает и, подняв голову, вижу, как наблюдает за мной.

— Что такое? — взволнованно спрашиваю его.

— Я… — мужчина выдыхает и отворачивается.

— Эй, — кладу ладонь ему на щеку, возвращая на себя его взгляд, — поговори со мной. Что случилось?

Оуэн облизывает губы и начинает качать из стороны в сторону согнутой в колене ногой. А потом он вдруг поднимается с кровати, включает лампу на прикроватной тумбочке и подходит к своему рюкзаку, копошась в нем. Когда он поворачивается ко мне, вижу в его руке файл, мужчина смотрит на него так, будто достал из самых глубин ада.

Так, мне уже это не нравится.

— Я хотел поговорить с тобой об этом в конце нашего отдыха, но чем больше мы обсуждаем всякие милые совместные вещи, тем больше понимаю, что нельзя так продолжать. Ты хочешь, чтобы я был твоим парнем, но сможешь ли ты быть моей девушкой после этой правды?

Остановившись у изножья кровати, протягивает файлы мне. У меня нет никакого желания брать их и узнавать, что они в себе прячут. Это не хорошие новости, я вижу по его лицу, что там что-то страшно. Но все же заставляю себя протянуть руку.

Он продолжает стоять, опустив руки по швам и смотря в пол. Его лицо такое грустное, будто еще полчаса назад между нами не было никакого веселья. Нет, пожалуйста, не надо.

«Прием уролога.

Диагноз.

Диагноз основной:бесплодие в браке. Мужское бесплодие. Астенотератозооспермия от 20хх года. Варикоцеле справа. Олигозооспермия.

Рекомендации.

План обследование:УЗИ мошонки, ТРУЗИ предстательной железы. Кровь на половые гормоны.»

Дальше я уже не читаю, останавливаясь на рекомендациях к лечению. Положив листы перед собой, опираюсь локтем на колено и закрываю рот ладонью, не веря в то, что мне довелось прочесть. Там много всего написано, огромное количество непонятных мне слов, лекарств и обследований, но я не способна их больше читать.

Оуэн бесплоден.

— Вы из-за этого развелись с женой? — спрашиваю я, подавляя желание заплакать.

Я всегда хотела детей, очень, и чем больше проводила времени с ним, тем больше хотела их именно от него. Да, я знаю, что есть чудесные случаи, когда бесплодные в итоге рожают детей, но они так редки.

— В том числе.

Он все еще не смотрит на меня.

Я подползаю к краю кровати и беру его за руку, сжимая ее в поддерживающем жесте.

— А ЭКО?

— Эмили не хотела, для нее важно, чтобы все было традиционно. Не знаю, почему, но я был не в том положении, чтобы настаивать. Ты… ты можешь уйти, если хочешь. Я не держу тебя, понимаю, как важно здоровье мужчины.

— Хорошо, что я не Эмили, не так ли?

Оуэн вскидывает голову, смотря на меня удивленно. А потом хмурится.

— Ты…

— Я не уйду, — перебиваю его, а потом, улыбнувшись, поднимаюсь, вставая на кровати и обнимаю его за шею. — Не хочу говорить сейчас о детях, но, если из нас выйдет что-то большее, чем просто парень и девушка, мы обязательно что-то придумаем.

Он не верит мне, я вижу это по выражению его лица. Для Оуэна стало нормой, что от него будут уходить, как только правда раскроется. Проблема ли это? Да, большая. Однако этого мужчину я хочу больше, чем ребенка. Мне кажется, что в эту минуту, не смогу оставить его ни при каких обстоятельствах.

Особенно, когда он выглядит так, как сейчас. Такой потерянный, уязвимый. Ему очень тяжело далось раскрыть эту правду. Как бы мне выразить свою благодарность за откровенность? Уверена, он даже не представляет, какой добавил балл к доверию. Это что-то большее, чем просто правда. Я хочу зацеловать и заобнимать его, даря всю свою признательность.

— Я… я понятия не имею, что сказать, — произносит он. — Может, ты не до конца понимаешь все.

— Тебе не нужно ничего говорить, Оуэн, — мягко отвечаю ему. — Иди ко мне.

Я тяну его за руку до тех пор, пока он не садится на край постели, а потом перебираюсь на его колени, бережно обняв за плечи. Его взгляд такой потерянный, никакой уверенности в себе не осталось и это причиняет мне боль.

— Ты имеешь право быть счастливым, — начинаю я. — Ты здоровый, полноценный человек. Каждый божий день ты учишь людей принимать себя такими, какие они есть. Так прими же и себя. Посмотри на меня, посмотри, как тебе удалось изменить мои мысли, сделать из меня счастливого человека. В первую очередь я хочу быть с тобой, потому что ты научил меня любить жизнь просто за то, что она у меня есть. Впереди еще так много работы, но ты уже проделал со мной весь этот долгий и невероятно тяжелый путь. Люби себя, Оуэн.

— Дело не в любви к себе, Миша, — хрипло от сдерживаемых чувств говорит парень. — Я инвалид, а ты хочешь детей.

— И у нас они будут. Я не знаю, что ждет нас завтра и, думаю, еще рано говорить об этом, но давай пока просто будем наслаждаться тем, что мы рядом? Что мы есть друг у друга? Ты не инвалид, ты не поломанный и не бракованный. Ты личность, Оуэн. Полноценная, здоровая, заслуживающего всего самого лучшего. Мне жаль, что твоя жена была другого мнения и имела другие цели. Правда, жаль.

Его руки ложатся на мои бедра, крепко схватившись за них, как будто я его спасательный круг. Я готова им быть. Нет ничего больнее, чем открывать другому человеку некрасивую правду о себе.

— Я был зависим от нее. Любил до мозга костей. Не знаю, как мне вообще удалось отпустить ее. Это ломало меня изнутри, будто пропустили через чертову мясорубку. Я страдал так долго, мечтал о гребаной лоботомии, лишь бы ничего не чувствовать, лишь бы стать овощем, а после и умереть без чувств. Это больно, Мишель. Я не хочу… не хочу, чтобы… — он глубоко вздыхает и качает головой.

— Ты боишься, что, как только осознаю всю проблему, уйду от тебя, заставив пройти через все это вновь?

— Да. Да, черт возьми. Если Эми я смог отпустить, то в случае с тобой не уверен. Я одержим тобой, Мишель. Так сильно одержим, — правда льется из него непрерывным потоком. — Как часто я хотел привязать тебя к себе, никуда не отпускать. Я встретил тебя в том баре как раз в один из тяжелых моментов. Был поломан, старался заесть состояние сексом, но в итоге получил нечто большее. Все эти два года я не забывал о тебе и мечтал о нашей встрече. Мне хотелось знать, где ты, с кем ты, как тебя зовут, сколько тебе лет, твой любимый цвет, песню, еду, блядь, да все. Все. Абсолютно все. И теперь, когда мы подпустили друг друга настолько близко, когда я позволил себе сказать правду, я боюсь. Мне. Страшно. Если ты решишь уйти, я…

Не хочу давать ему договорить, поэтому крепко целую. Сначала он никак не реагирует, но уже через пару секунд с болезненный стоном запускает руку мне в волосы, проникая языком в рот. Его пальцы больно впиваются в кожу на моей спине, но это нужная боль, желанная.

Когда поцелуй прекращается, нам обоим не хватает дыхания. Я провожу пальцем по его губам, щекам, бровям, по каждой частичке его прекрасного лица.

— Не бойся, — шепчу ему. — Давай решать проблему по мере ее поступления, а? Я… не боюсь твоей одержимости, Оуэн. Знаешь, когда Бенджамин… когда Бенджамин бил меня, — Оуэн вздрагивает от этой фразы, — бывали моменты, что я вспоминала тебя. Словно думая о тебе мне было менее больно. Ты так хорошо относился к моему телу и ко мне, будто бы я была не девушкой на ночь, а чем-то большим. Будто я была королевой, которой необходимо поклоняться, если хочешь жить. Это давало мне сил.

— Мишель…

— Иногда мне так сильно хотелось к тебе. Я позволяла себе представлять, как ты спасаешь меня от этого ужаса, забираешь к себе, защищаешь. В своей жизни я спала только с двумя парнями: с тобой и Бенджамином. Я никогда ему не изменяла, ты стал первым и последним. Несмотря на всю ту боль, которую испытывала, мне хотелось еще. Несколько раз я приходила в тот бар вновь, но тебя там не было. Тогда я подумала, что не все истории заканчиваются так, как мы хотим, и перестала туда приходить. Я не гуру любви и, думаю, сколько бы романов ни прочитала, никогда не смогу понять, что значит правильная любовь, но то, что я испытываю к тебе и то, как ты ведешь себя со мной, мне очень нравится, я хочу еще. Позволь себе не думать о плохом и просто будь со мной сейчас. Не бойся, Оуэн.

Я провожу пальцем по его хмурым бровям, разглаживая их и оставляю на лбу мягкий поцелуй.

— Мы изначально были не совсем нормальные, да? — хмыкает он.

— Ну, наши с тобой отношения немного отличаются от стандарта, — ухмыляюсь я в ответ. — Можно задать тебе один вопрос?

— Все что угодно, — выдыхает Джексон, обнимая меня крепче.

— Ты все еще любишь ее?

— Эми?

Киваю.

Он не спешит отвечать, задумавшись. Мое сердце замирает, ожидая услышать простое, но такое разрушающее «да». Каждая секунда, проведенная в молчание, уничтожает меня изнутри, ждать ответа становится все более невыносимо.

— Я не могу сказать, что испытываю те же чувства, что и раньше. Думаю, можно сказать, что я ее уважаю. Тяжело любить человека, которого ты уже не знаешь. Прошло много лет, она очень изменилась. Я все еще храню светлые воспоминания той Эми, которой она была со мной, и желаю ей безграничного счастье с тем мужчиной, которого она себе нашла. Если же ты пытаешься завуалированно спросить хотел бы я быть с ней, то ответ нет. Сейчас я хочу лишь одну девушку, и она сидит передо мной.

— А если бы пришлось выбирать между нами двумя?

— А ты любишь глупые вопросы, а? — улыбается Оуэн и качает головой, поглаживая мою талию. — Эмилия мое прошлое, а ты настоящее и, надеюсь, будущее. Я всегда выберу только тебя.

— Это… так хорошо звучит.

— Похоже на твои любовные романы?

Я шутливо толкаю его в плечо, но практически сразу обнимаю, прижимаясь к его телу.

— Ни один мужчина никогда не сможет дотянуть до книжного.

— Ты должна была сказать, что я даже лучше.

Хоть мы и шутим. Хоть и обнимаемся, я знаю, что сейчас все не совсем в порядке. в глазах Оуэна все еще виднеется грусть и ранимость, возможно, он не может поверить в то, что я останусь. Я больше не пытаюсь переубедить его, давая возможность пережить это так, как ему комфортно. Нет смысла доказывать, что все будет хорошо человеку, которого бросили из-за правды. Все, что могу сделать, это показать действиями. Я не уйду, не оставлю его. Он заслуживает ровно той же любви, которую получают и те, у кого нет подобных проблем.

Мы сидим так долго, что мои ноги начинают болеть, держать их раздвинутыми по обе стороны от его колен становится невыносимо. Будто почувствовав мой дискомфорт, Оуэн тянет нас в постель, не выпуская меня из своих рук. Накрывает одеялом и притягивает к себе, я целую его обнаженную грудь, наслаждаясь нашей близостью.

— Спасибо, — шепчу ему.

— За что ты благодаришь меня?

— У меня много причин благодарить тебя, но сейчас спасибо тебе за искренность, за то, что не стал ждать конца нашего отдыха, за смелость, за доверие. Спасибо, что не побоялся показать мне свою уязвимость.

— Мне все еще стремно, до сих пор убежден, что ты не до конца осознаешь, что происходит, но все же, я рад, что нашел в себе силы открыться тебе. Теперь я просто могу наслаждаться жизнью с тобой.

— И теперь мы можем завести кота?

— Значит ли ты это, что ты переедешь ко мне?

Я приподнялась на локте, смотря на его лицо.

— Я не уверена, что хочу полностью переезжать. То есть, мне бы хотелось и дальше периодически находиться в своей квартире. Пока меня устраивает наша беготня то к моему, то к твоему дому, но, если у нас появится кот, я буду большую часть времени проводить у тебя. Как тебе такой расклад?

Его глаза блестят в свете ламп с улицы, губы слегка приоткрыты, смотрит на меня, будто видит впервые, будто влюбился, стоило лишь взглянуть на меня. Такой яркий и пронзительный взгляд, что просто не могу удержаться, желая вновь прикоснуться к нему. Моя рука поглаживает его по лбу и волосам, не торопя с ответом.

— Мы можем рассмотреть такое, — в итоге отвечает Оуэн. — Никак не могу поверить, что ты действительно предложила мне быть твоим парнем. С одной стороны, мы уже довольно продолжительно ведем себя так, словно вместе, а с другой, после озвученных тобою слов все кажется новым.

— Я и сама удивлена своей смелости.

Джексон прикасается к моей щеке.

— Я горжусь тобой. Знаю, что уже говорил это, но позволь повторить. Ты проделываешь невероятную работу. Такая смелая, красивая и волевая. Мне нравится, что ты стала прямолинейна, не соглашаешься со всем, что тебе предлагают и самое главное, я очень доволен тем, что ты впускаешь в свою жизнь других. Надеюсь, вы с Лилит и Роуз сблизитесь еще больше. Мне нравится ваша дружба.

— Все это у меня есть благодаря тебе.

— Все это у тебя есть благодаря тому, что ты не побоялась открыться.

— А не побоялась я, потому что ты показал мне, что бояться на самом деле нечего.

— Ты невыносима.

— Ладно, как насчет того, чтобы узнать друг друга получше? — я сажусь по-турецки, сложив руки перед собой. — Что насчет твоего любимого цвета?

— М-м, базовый черный? — Оуэн подхватывает пальцами прядь моих волос. — И, пожалуй, с недавних пор золотистый. А у тебя?

— Мне нравятся постельные тона, в особенности голубой. Любимый исполнитель?

— Brim. Здесь все просто.

— Последний его трек, который ты слушал на повторе?

Издав тихое «хм», Оуэн садится и пододвигается ближе к изголовью, облокачиваясь на него.

— Наверное та, которой мы подпевали в машине. «Drink» я думаю. Если честно, понятия не имею. Обычно я очень редко слушаю музыку, мне не до этого.

— То есть, когда ты убираешься в квартире, ты не врубаешь на всю свою умную колонку?

— Мой дом убирает клининг по вызову два раза в месяц, — пожимает плечами он. — Я не очень интересный собеседник в этом плане, Миша. Я обычный среднестатистический мужчина, старше тридцати пяти лет и любящий медицину. Мне нравится мятное мороженое, секс и первая часть «Убить Билла».

Откинувшись назад, падаю на спину и выпрямляю ноги, которые он сразу же берет в свои руки, массируя. Сколько бы Оуэн это ни говорил, я никогда не буду считать его обычным среднестатистическим мужчиной. Да, я в курсе, что, когда нам кто-то нравится, мы имеем моду преувеличивать его красоту и все такое, но суть сейчас даже не в этом. Джексона делает в первую очередь особенным то, что он один такой. Других подобных нет. Мы все разные, все априори особенные.

А еще он так хорошо заботится о тех, кого любит, что мое сердце тает каждый раз, когда вижу его в окружении детей или друзей. Оуэн именно такой, каким должен быть настоящий мужчина в моем понимании.

Как же я рада вселенной за то, что она позволила мне встретить кого-то подобного, кого-то, кто способен одним своим взглядом стереть бывшего мужа, показать и доказать, что мир не злой, что мир не несправедливый, что в первую очередь такой, каким ты позволяешь себе его видеть. Не все мужчины зло, не все родители относятся к своим детям так, как относились ко мне мои. Чего стоит посмотреть на Лилит и Роуз с их семьями. Далия, Элиас, Киллиан и тот, кто находится в чреве Роуз сейчас, все они растут в любви и в понимании, в семье, которая их слышит.

На миг мне хочется поднять тему детей, но я вовремя останавливаю себя, боясь, что после всего, в чем Оуэн признался, ему будет не совсем комфортно. Может, позже.

Стоит сказать, что этот день оказался более насыщенным, чем мы оба подозревали. Я получила такое количество ценной информации. Да, она негативная, да, от нее больно, но почему-то я чувствую себя так хорошо. Дело не в сказанном, а в том, кто именно это все сказал.

А что, если… А что, если признаться в событиях пожара тоже? Открыть последнюю повисшую над нами тайну? Сможет ли Оуэн уберечь мой секрет, хранить его, как свой собственный? Достаточно ли он ценит меня, чтобы не назвать убийцей? Такое ощущение, что я стала бояться не последствий, а того, что он отвернется от меня после правды.

Пока я лежу в своих мыслях, Оуэн успел уснуть. Его дыхание абсолютно ровное, спокойное. Нет никаких переживаний, его лицо такое безмятежное.

Я еще долго не могу спать, продолжая размышлять о том, насколько правильным было бы поделиться своей самой страшной историей.

Глава двадцать девятая. Оуэн

Говорить правду всегда тяжело.

Я просыпаюсь раньше Мишель, время близится к семи часам утра, сидя на диване на террасе, смотрю, как первые лучи солнца согревают землю, делая день все более ярким. В моей руке кружка кофе с небольшим добавлением фисташкового ликера. Не знаю, когда успел заснуть вчера, но, проснувшись, почувствовал себя очень разбитым. Правда высосала из меня все соки.

Первые минут двадцать я неподвижно сидел на постели, наблюдая за Мишей. Она очень сладко спит, смотреть на нее стало одним из моих утренних ритуалов. Теперь, после открытой мною правды, все ощущается по-другому. Не могу до конца поверить, что девушка действительно осталась рядом. Да ладно остаться! То, как она отреагировала на эту новость… Не знаю, чем заслужил столь прекрасного человечка.

Мы официально вместе. Мишель стала моей женщиной. То, как она предложила мне встречаться, было просто что-то с чем-то. Я заметил сильные изменения еще в тот вечер в церкви, но теперь окончательно убедился в том, что она начинает не бояться брать то, что хочет. Каждый божий день мне хочется показывать то, как полностью и всецело принадлежу лишь ей.

Осталось разобраться с ее фамилией. Мне кажется, что она не поменяла ее после смерти мужа только из-за того, что не хотела очередных проблем с родителями. Более того, она ясно дала понять, как ей ненавистно это миссис Баум.

Миссис Джексон. Мишель Джексон. Боже, как же хорошо это звучит. Вчера, когда девчонка так просто приняла мою правду, мне хотелось сразу же предложить ей полностью стать моей, то есть, я имею в виду поменять фамилию, принадлежать друг другу полностью, без остатка, выйти за меня замуж. Но, конечно же, ни о чем таком пока и речи быть не может. Она даже не готова полностью переехать ко мне, о какой свадьбе может быть речь.

Телефон пиликает и, взяв его в руки, смотрю на пришедшее сообщение.

Роуз:Еще пару недель назад я говорила о том, как просто проходит беременность, а теперь готова оторвать собственный живот. Ты единственный, кто обычно не спит в такую рань, поговори со мной, док! Кажется, от Рэнсома у меня развивается дородовая депрессия!

Закатив глаза от ее преувеличений, поднимаюсь с места и прикрываю дверь, ведущую на террасу, чтобы не разбудить Мишель, после чего возвращаюсь на место, нажимая на звонок. Роуз берет трубку после первого же гудка.

— Перестань называть его Рэнсомом, ты же даже не знаешь, какой пол у ребенка, — выпаливаю я, удобнее рассевшись на диване и смотря вдаль, туда, где виднеется небольшой пляж и голубая гладь воды.

— Это мальчик! Клянусь тебе, я прям чувствую! — возражает она, потом я слышу вздох, шуршание и звук захлопнутой двери. — Расскажи мне, как там, в Чарлстоне? У вас с Мишель все хорошо?

— Даже лучше, мы теперь вместе.

— А до этого вы были не вместе, что ли?

— Мы встречались без ярлыков, эдакая дружба с привилегиями, а вчера она предложила мне стать ее парнем.

Меня переполняют неописуемые эмоции, когда говорю это. Я счастливый кретин. Я бы сказал, что не знаю, чем заслужил такое счастье, но, думаю, все прекрасно понимаю. С тех пор, как Эми ушла от меня, я проделал огромную работу над собой, отдал всего себя тому, чтобы отпустить ее. Я помог огромному количеству людей, был добрым и отзывчивым. Да, наверное, Миша права, я заслужил не меньшего счастья, чем полноценный, здоровый человек.

В голове крутятся ее слова, вся та потрясающая поддержка, которую она мне оказала. Не помню, когда был настолько уязвим в последний раз. Хочется побежать к кровати и расцеловать ее, вновь поблагодарить за то, что она такая, какая есть, за то, что убеждала меня, говорила, какой я нормальный и заслуживающий своего счастья.

— Я хочу, чтобы она стала моей женой, — говорю прежде, чем успеваю подумать.

— Главное не беги вперед паровоза. Но, если честно, я очень рада за тебя. Ты с нами так долго и стал таким ценным. Все началось с того, что ты был моим психотерапевтом, однако, знаешь, теперь я воспринимаю тебя, как старшего брата.

— Я люблю тебя, Роуз. Тебя, Хантера, твоих детей. Пожалуй то, что твой психотерапевт не смог устроить прием и послал меня себе на замену, стало одним из лучших событий в моей жизни.

Она тихо посмеивается по ту сторону трубки, после чего из нее вырывается болезненный стон.

— Все в порядке? — обеспокоенно спрашиваю, откинув голову на спинку дивана и смотря на деревяную крышу.

— Да. Живот с ума сходит, я ж говорю, эта беременность проходит ни хрена не легче, чем было с Далией. Давай лучше поговорим о тебе. Пусть это останется между нами, но Лилит показала Мише твою бывшую жену в нашу прошлую встречу. Кажется, Мишель очень заинтересована в тебе.

— Я подозревал, что она узнала об Эми.

— Как?

— Вчера, когда она спросила, люблю я еще свою бывшую, у нее был такой взгляд, как будто она что-то разнюхала.

— Они смотрели фотки в интернете. Эмили выглядит счастливой.

Понятия не имею, что на это отвечать. Конечно же, я видел нового мужа Эми и, конечно же, она действительно выглядит счастливой. Ей хватило года, чтобы выскочить замуж за другого мужчину.

Помню, как, увидев их впервые, ощутил такую сильную злость, что разломал шкаф в нашей спальне. Мне было невыносимо, что к ней прикасается кто-то другой. Я сходил с ума и не мог найти себе место, стал выпивать еще больше. Теперь же, эта новость не откликается во мне каким-либо негативом. Я искренне счастлив за нее, она получила то, что хотела и дочь у нее чудесная. Все время, что мы с Эмили были вместе, она старалась ради нас и была рядом, эта женщина не заслуживает моих проклятий. Я не врал Мише, говоря, что уважаю бывшую жену.

— А что Миша говорила насчет этого? — любопытствую я.

— Ничего особенного. Сказала лишь то, что они похожи.

О, они действительно похожи. Это случайность. Может, мой мозг и искал что-то привычное для себя в том баре, но я этого не осознавал. Миша нужна мне рядом не потому, что похожа на мою бывшую жену, она другая, особенная.

— Что будешь делать дальше? — интересуется Роуз.

— По поводу?

— Я имею в виду ваши отношения. Что будешь делать с ними дальше?

— Наслаждаться ими, а что мне еще остается? Наслаждаться и не торопить ее.

— Принцесса, все хорошо? — слышится по ту сторону голос Хантера, и я улыбаюсь. Он никогда не перестанет называть ее принцессой. До сих пор не могу поверить, что у нее второй ребенок.

Помню, когда раскрылось, что Хантер является соучастником в том, чтобы свести дочь мэра с ума, я испытал невероятную злость. Роуз была мне симпатична, даже очень, на короткий промежуток времени я даже думал о том, чтобы приударить за ней. Видеть ее боль и страдания стало невыносимо. А потом я узнал всю историю Хантера, узнал, как он отказался от своей фамилии, от отца, в каком аду жил, будучи ребенком, и мне стало его жаль. Я увидел в нем мальчика, который потерялся, который застрял в прошлом и не знал, как из него выбраться.

У него осталась лишь ненависть ко всему и всем, и это тоже было мне понятно. Когда в твоей жизни происходит нечто травмирующее, оно заставляет тебя мыслить иррационально. Ты перестаешь справляться, негативные эмоции становятся чем-то нормальным. Очень плохо, что многие люди не умеют справляться с прошлым.

— Оуэн, поговорим позже? Хантер проснулся.

— Да, конечно, беги к своему ненаглядному.

— Люблю тебя.

— И я тебя.

Когда она сбрасывает трубку, в воздухе повисает давящая тишина. Я чувствую себя странно. Не плохо, вовсе нет, просто… не знаю.

Я вновь думаю о прошлом Мишель, о дне пожара. Наверное, это единственная правда, которая осталась не озвученной. То, что мне известно, уж точно не расскажу, как бы она ни говорила, что останется со мной, что нравлюсь ей, я уверен на тысячу процентов, что девушка не будет довольна тем, что влез в ее личное дело.

Не могу поверить, что мы здесь. Два года ожидания казались вечностью, но вот мы вместе и выглядим такими счастливыми. Мы могли бы даже переехать сюда, ближе к воде, к пляжу и беззаботности. Я бы устроился в какую-нибудь частную клинику, купил бы нам небольшой домик и все, что нас интересовало, было бы наше наслаждение этой жизнью.

Миша выглядит такой счастливой, и мне так приятно осознавать, что причина ее счастья — я. Со мной она всегда будет в безопасности и комфорте, я лучше отгрызу собственную руку, чем позволю кому-то или чему-то ее обидеть.

Поднявшись со своего места, бреду в сторону пляжа, спускаясь вниз и позволяя песку залетать в мои домашние тапки, царапая пятки. Погода радует, волны совсем небольшие, людей с этой стороны нет, так как я снял виллу с частной территорией. Стоя в одиночестве у воды, смотрю вдаль, вдыхая океанский воздух. Так хорошо и спокойно на душе.

Я не сразу замечаю, как ко мне приближаются, оборачиваюсь лишь когда тонкие руки обхватывают мой бицепс. Мишель, заспанная, немного помятая, но такая красивая, смотрит на меня, стоя в одной из моих футболок, практически не прикрывающей ее бедра.

— Грустишь? — сонным голосом спрашивает она.

Покачав головой, вновь отворачиваюсь к воде. У меня появляется идея и, скинув шлепанцы, хватаюсь за пояс пижамных шорт и снимаю их с себя, под ними ничего нет, взгляд Мише практически сразу опускается вниз, вызывая у меня улыбку.

Встав спиной к воде, беру ее руки в свои и иду задом все дальше и дальше, пока ног не касается мягкая влажность, теплая и приятная. Если Мишель и понимает, что я делаю, то против ничего не имеет. Продолжая крепко держать друг друга за руки, мы оказываемся в воде аж по пояс. Я глажу ее кисти, поднимаюсь до плеч и выше, пока не касаюсь мягких спутанных волос, пряча их ей за спину.

От нее пахнет мятой и мылом, видимо, она успела умыться, прежде чем оказаться здесь.

— Вода такая теплая, — произносит Миша.

Но вместо того, чтобы ответить ей, наклоняюсь и оставляю на ее губах мягкий поцелуй.

— Ты теплее, — говорю ей в губы, целуя вновь. — Мне очень хорошо с тобой. Я не помню, когда чувствовал себя настолько счастливым.

Она обнимает меня за шею, пряча взгляд. Что-то не так и от этого я хмурюсь.

— Что случилось?

— Просто я все утро думаю о том, что это может пройти. Знаешь, это нормально, что сейчас мы не можем насытиться друг другом, так устроен человеческий мозг в первые месяцы влюбленности. Но что будет потом? Что, если ты поймешь, что я не подхожу тебе и все такое?

Ее слова почему-то вызывают у меня улыбку. Это так мило, так… базово что ли? Многие женщины по природе своей любят драматизировать, либо надумывать проблемы, которых нет. Это не делает их плохими или капризными, наоборот, в какой-то мере это даже мило. Они отличаются от нас, мыслят по-другому и крайне зависимы от романтики, совершенно нормально, что Миша переживает о том, что бабочки пройдут и все этой сольется в канализацию.

— Почему ты улыбаешься? — недовольно бурчит она.

Подхватив ее под ягодицы, поднимаю, вынуждая обернуть ноги вокруг моей талии.

— Ты очень милая.

— Но ведь это правда, Оуэн. Знаешь, сколько прекрасных отношений уничтожила рутина и бытовуха? Я не хочу стать одной из таких.

— И что ты собираешься делать? Бросить меня, потому что боишься будущего?

— Нет.

— Тогда в чем смысл думать об этом сейчас? Нам до бытовухи, как до космоса.

— Можно вопрос?

— Ты можешь задавать мне все, что хочешь, не спрашивая.

Я целую ее в нос, а потом еще и еще, просто не способный остановиться. Каждый раз, когда Миша оказывается в зоне моей досягаемости, мне хочется затискать и зацеловать ее всю, я просто не способен не прикасаться к ней.

— У вас с женой было бытовуха? Вы ругались из-за этого?

Не могу сказать, что мне хочется говорить об Эми, но я не выражаю своего недовольства, погружаясь в воспоминания.

— Нет, у нас не было бытовухи. Странно, да? А может, и была, просто я ее не замечал. Мы с Эми очень активные, поэтому почти каждый наш день отличался от вчерашнего. Если мы замечали, что застряли на одном месте, то придумывали себе какое-то новое развлечение. Однажды мы спрыгнули с парашютом.

— Вау. Ого. То есть, ух ты! Не понимаю, как можно было развестись с тобой. Это же так круто. А что еще вы делали?

— Проще сказать, чего мы не делали, — смеюсь я. — Наверное, не летали в космос и не прыгали со скалы.

Не понимаю, как можно было развестись с тобой.

Если бы не моя одержимость Эми, смогли бы мы справиться с бесплодием? Прийти к общему компромиссу? Сейчас я уверен в том, что она ушла от меня в первую очередь из-за того, что я стал болен. Стоило ей выйти за пределы дома, как я уже терялся, не способный найти себе место. Вся эта слежка, требования оповещать меня, где она и с кем, все в совокупности привело к тому, что мы потеряли друг друга.

Больше всего я переживаю, что Мишель не станет исключением, что, как и с бывшей женой, я начну еще больше сомневаться в том, что она не уйдет от меня, и это потихоньку заставит нас сойти с ума, пока не сведет отношения на нет. Очень тяжело чувствовать уверенность, когда ты уязвим. А я уязвим, как никогда прежде.

— Ты задумался, — вырывает меня из мыслей девушка.

— Да.

— О чем?

— О всяком.

Миша вздыхает и трет своими ладонями мои плечи. Я поднимаю взгляд на ее глаза, любуясь этим чистым цветом. Она как ангел, сошедший с небес. Светлая, приятная и такая невинная, несмотря на всю ту боль, которую ей причинили. Я говорил это прежде? Хочу сказать еще раз.

Мне жаль, что эта потрясающая девочка родилась не в той семье, но отчасти понимаю, что, если бы не это все, мы бы, вероятно, никогда не встретились. Мне жаль, что она испытала боль, но эта самая боль привела ее ко мне, привела нас друг к другу и, может быть, мне стоит быть немного благодарным ее судьбе.

— Я хочу, чтобы ты говорил мне абсолютно все, что у тебя на душе, Оуэн. Я понимаю, что ты сомневаешься в том, что я не уйду, думаешь, что мой мозг не до конца понимает твои проблемы, и мне не хочется убеждать тебя в обратном, потому что в этом нет смысла. Я просто буду рядом и каждый день буду показывать тебе, что ты правильный, что тыцелый . Но самое главное, я буду показывать тебе, что ты мой осознанный выбор.

— Такая Мишель мне нравится больше, — отвечаю я, помогая ей слезть с меня. — Уверенность делать тебя еще сексуальнее.

Она улыбается и, потянувшись ко мне, целует в губы.

— Как насчет того, чтобы съездить в какую-нибудь кофейню и съесть что-нибудь супервкусное?

Весь день мы только и делаем, что гуляем, наслаждаясь хорошей погодой. Чарлстон более красивый, чем Луисвилл. Нас окружает потрясающая колониальная архитектура, почти весь центр города усеян невероятной красоты особняками, а то, какой здесь народ, пожалуй, ничем не описать. Я не знаю, где еще бы мне встречалось такое гостеприимство. Люди в магазинах, в кафе и в уличных лавках встречают нас с дружелюбной улыбкой, желают хорошего дня и делают комплименты, от которых Миша светится пуще прежнего.

Мы съели так много еды, что наши животы разрывает на части, но все равно находим место, чтобы попробовать традиционные креветки с кукурузной кашей в одном из самых популярных ресторанах для туристов. Блюдо оказывается не совсем в моем вкусе и остатки креветок доедает Миша, которая, наоборот, в восторге от этой еды.

Я смеюсь и шучу над ней, наблюдая за тем, как она набивает свое брюхо, жуя за обе щеки. Девушки с аппетитом — моя страсть. Эмили обожала еду, боготворила ее и считала лучшим, что придумало человечество, Мишель оказалась такой же. Я готов скупить все блюда в ресторане, если это значит, что буду видеть ее такой милой.

Конечно же, мы не могли не заглянуть в исторический рынок, занимающий около четырех кварталов города. Но здесь такое количество туристов, что нам буквально приходилось протискиваться мимо них, вжимаясь друг в друга, поэтому мы быстро ушли, отдавая предпочтение природе, а не исторической культуре города.

К концу вечера ноги уже отваливались и, ближе к началу сумерек, мы вышли на набережную, плюхнувшись на единственную свободную лавочку. Вид открывается отсюда потрясающий. Вот уже час мы сидим почти в полной тишине, наблюдая за Чарлстонской бухтой, ближе к западу города. Океанский ветер остужает разгоряченную от солнца кожу, расслабляя тело. Да, я бы точно смог жить здесь.

— Это лучший отдых в моей жизни, — говорит Миша и, повернувшись к ней, смотрю, как она облизывает свой шоколадный рожок, подтаявший, капающий ей на пальцы. Пусть я покажусь пошлым и развратным, но смотря, как она достает язык и кончиком проходит по мороженому, мне хочется, чтобы на его месте оказалось кое-что другое.

— Ты вся светишься.

— Да. Спасибо тебе большое. На самом деле, когда согласилась поехать с тобой, думала, что будет много неловкости и боялась, что мне не понравится. Когда Бенджамин погиб, я устроила себе поездку во Францию, хотела путешествовать, ощутить вкус свободы, почувствовать себя молодой, ведь я и есть молодая, но ничего такого не было. Мне не понравилось.

— Тебе просто нужен был подходящий человек.

Мишель протягивает свою руку, ту, которая не липнет от шоколада, и обхватывает ею мою, крепко сжимая. И это все, что мне нужно. Океан, теплый, дружелюбный город, и ее присутствие.

— Я не хочу уезжать.

— Рано грустить, — отвечаю ей, — мы здесь только два дня. Если завтра мы продолжим носиться по всему городу так же, как сегодня, то нам будет нечем заняться уже на четвертый день.

— Как насчет того, чтобы устроить день пляжа? Я купила новый купальник и была бы не против выгулять его завтра. У нас классная территория, не такая большая, как настоящий пляж, но мы там одни, не считая двух скал, закрывающих обзор на весь остальной мир. Понимаешь, что я имею в виду?

Я смеюсь, покачав головой. Ее режим кошечки поднимает мне настроение, а ее ненасытность моим вниманием восхищает. Такое поведение заставляет забыть обо всей правде, которая раскрылась вчера ночью, обо всех проблемах. Есть только мы и больше ничего.

Нагнувшись, откусываю кусочек мороженного и, проглотив его, тянусь к ее губам. Они холодные, шоколадные и такие мягкие, что не могу сдержаться, углубляя поцелуй, прикасаясь своим языком к ее. Так замечательно просто целовать ее, обнимать, прикасаться, не задумываясь о том, что она против.

Моя девушка. Мне нравится наш новый статус. Конечно же, «моя жена» звучало бы еще лучше, но я доволен и этим. Главное, что есть слово «моя», позволяющее мне хотеть ее и брать, когда заблагорассудится. С момента, как Миша предложила стать ее парнем, мое желание усилилось, а не тело в моих глазах стало еще более идеальным. Я не могу наесться ею и, судя по ее поведению, она мною тоже.

— Завтра. Ты, я и наш частный пляж, — хриплым от эмоций голосом говорю я, и вновь с тихим стоном припадаю к ее губам. Мои пальцы обхватывают запястье той руки, которой она держит мороженое, оно тает все сильнее и теперь уже капает и на мои руки тоже.

— Поехали домой? — задыхаясь, произносит Миша, нехотя отрываясь от моих губ. — Я хочу что-то более вкусное, чем это мороженое.

Клянусь, эта девчонка доведет меня до безумия.

Глава тридцатая. Мишель

Я все решила. Сегодня Оуэн узнает правду. Я расскажу ему то, что было в ту ночь во время пожара. Забью последний гвоздь в тайны и в свое прошлое, чтобы начать абсолютно новую жизнь. Пусть это и опасно, пусть безрассудно и неправильно, но я вверю ему в руки этот секрет.

Уже вечер, становится совсем немного прохладно, но мы не спешим вернуться в дом. Мокрые, от очередного марафона по плаванью, мы лежим на старом пледе, вплотную друг к другу, и смотрим на небо. Недалеко от пляжа есть целая вереница кустов, из которых доносятся звуки сверчков. Нас кусают комары, но и на это мы не обращаем никакого внимания.

Держа его руку в своей, поглаживаю костяшки, собираясь с мыслями. Открываться другому человеку всегда тяжело, даже если вы очень близки, и, если честно, понятия не имею, с чего начать диалог. Мне не хочется говорить «однажды я убила собственного мужа». Это звучит слишком уж странно и пугающе. Так нервно, никогда не была в подобной ситуации, уже привыкла справляться самостоятельно, храня секреты от всего мира.

— Помнишь я просила рассказать мне что-то, чего о тебе никто не знает? — говорю я.

— Да.

— А можешь сказать что-нибудь еще?

Оуэн шумно вздыхает и немного ерзает на пледе, убирая свободную руку под голову. Посмотрев на него, наслаждаюсь видом его профиля, маленькой родинкой под ухом, которую практически не видно в темном свете вечера. Он облизывает губы, нервничает, а это может лишь значить, что сейчас Оуэн что-то скажет мне, и я сгораю от нетерпения.

— В детстве у меня было шизотипическое расстройство личности. Это когда человек на грани между нормой и бердом, если коротко. Где-то до восемнадцати лет я не мог быть с кем-либо близок, был полностью социально отгорожен. Я ни с кем не общался, не заводил друзей, не разговаривал с отцом, а еще я был крайне подозрителен ко всему, думаю, это можно назвать параноидальностью или что-то типа того. До сих пор чудо, что мне удалось вылечиться от этого. Хотя, нельзя сказать, что я полностью избавился от своего недуга, бывают моменты, когда мне приходится бежать за таблетками, но чем старше становлюсь, тем все меньше и меньше происходят эпизоды.

— Сейчас осталось что-нибудь?

— Разве что чувствительность и, может, небольшая эксцентричность.

— И как оно проявляется?

— О, там все очень просто. Моя речь может быть спутанной, я могу стать ранимым или тревожным, а бывает, у меня возникают трудности с выражением чувств. Благодаря тому, что я теперь знаю, как с этим всем работать, у меня получается оказывать себе первую помощь, поэтому симптомы обычно незаметны для других.

— Твоя мама?..

— Да, — перебивает меня мужчина, — у нее было это расстройство, вот только в отличии от меня она не справилась, да и не хотела справляться. Помимо этого, у нее была еще и последняя стадия депрессии, из такого редко кто вылезают.

— Мне жаль.

— Мне тоже. Тяжело быть не таким, как все, когда ты подросток. Сверстники меня не понимали, а кто-то даже тыкал пальцем, говоря, что я не нормальный. И я верил им, действительно чувствовал себя неадекватным.

— Это все осталось позади.

Оуэн ничего не отвечает, лишь кивает. Каждый раз, когда я слышу какое-нибудь откровение у меня разрывается сердце. Хочется знать каждую мелочь о нем, подарить ему все самое лучшее, вернуться в прошлое, во времена его детства и сказать ему, что он в порядке, что с ним все хорошо.

Сейчас идеальный момент, чтобы начать диалог, чтобы сказать ему всю правду, но я не могу подобрать слов, они комом собрались в моем горле, пытаясь вырваться. Я говорю себе, что мне нечего бояться, что, как бы не переживала, Оуэн не из тех, кто использует правду против меня. Ему можно доверять.

— Ты выглядишь обеспокоенной, — произносит он, приподнимаясь на локте и нависая надо мной. — Эй, что случилось, милая?

— Я… — ну давай же, черт возьми, говори!

Не получается. Совсем не получается. В уголках моих глаз собираются слезы, я расстроена, опечалена тем, что, проделав такую большую работу над собой, не могу выговорить ни слова. Между нами было так много откровений, так в чем же проблема?

Оуэн волнуется. Его лицо в полумраке выглядит еще более мрачным.

— Я хочу рассказать тебе кое-что о пожаре, — выпаливаю на одном дыхании и тут же замолкаю.

Мужчина садится, скрестив ноги, и тянет меня за руки до тех пор, пока не делаю то же самое. Его ладони ложатся на мои голые колени, потирая их так заботливо, что забываю, как дышать. Он смотрит на меня, не торопит с разговорами, ждет, когда буду готова. Я благодарна ему за терпение, но не знаю, смогу ли сказать что-то еще.

Так проходит целая вечность, слышится лишь наше дыхание, сверчки и бьющие о берег волны океана, подгоняемые усилившимся вечерним ветром. Прекрасная атмосфера, чтобы поделиться правдой, не так ли?

— В ту ночь, — слова выходят из меня рвано, нервно и быстро, — мы с Бенджамином очень сильно поссорились. Он не должен был быть дома, но приехал, как только узнал, что, стоит ему выйти за порог с ночевкой, то я тут же куда-то деваюсь. В то время я еще часто ездила в церковь, там мне удавалось отдохнуть от суеты и почувствовать свободу.

Вновь прерываюсь, ощутив дрожь во всем теле. Оно будто противиться тому, что говорю, пытается противостоять этому. Я так долго молчала. Не только о своем участии в том пожаре, а в целом о жизни с мужем. Как и в тот момент, когда призналась Оуэну, что меня били, сейчас вновь ощущаю давление на глаза, желая зарыдать. Рот словно пересох.

— Ты можешь продолжить, Миша, я здесь, я рядом и никуда не денусь.

Он говорит это так тихо и спокойно, что просто не могу сдержать слез, чувствуя, как они бесшумно скатываются по щекам, на секунду застревают на подбородке, прежде чем рухнуть мне на ключицы.

— Мы сильно поссорились, — вновь повторяю я. — Дело дошло до драки. Я не собиралась делать так, чтобы это закончилось настолько плохо, все было чередой случайностей, и та свеча… — все, меня кроет, начинаю рыдать, — она была там, на прикроватной тумбочке и мы задели ее ногой, а потом все пошло наперекосяк, и я просто растерялась. И злость, боже, как много злости было. Я еле соображала, тело отказывало, я, блин, с ума сходила. Поэтому… поэтому… поэтому….

— Эй-эй, дыши, — Оуэн поглаживает меня по плечам. — Дыши, Миша, это все позади, ты сейчас здесь, в безопасности.

Я делаю несколько глубоких вдохов, которые ни хрена не успокаивают, прикрываю глаза, мысленно считая до десяти. Он прав, я здесь, на пляже, в одном из лучших городов, в котором мне удалось побыть. Безопасность. Сейчас я в чертовой безопасности.

Так почему же так больно? Почему мое горло словно сковано цепями? Я не скорблю о потере, не скучаю по Бенджамину. Отчего такие чувства? Это жалость к самой себе, сочувствие по отношению к тому, через что я заставила себя пройти?

— Я не дала ему возможности выбраться, по чистой случайности мне удалось сделать так, что он сгорел там заживо, а я смогла сбежать. Знаю, что это убийство, знаю, что мне не стоило это делать…

— Ты поступила правильно, — вдруг говорит Джексон, и я даже перестаю рыдать, удивленная.

— Чт…

— Да, Мишель, именно так. Ты сделала все правильно, в противном случае, рано или поздно, он бы избил тебя до смерти, и ты бы повторила судьбу Эбби Уайт. Она умерла от внутреннего кровотечения, держа Мэйсона на руках, после драки с его отцом. Я не знаю всей истории с Кристофером, но суть одна. Когда мужчина бьет свою женщину, он рано или поздно добивает ее. Кто знает, может, если бы не пожар, то он был добил тебя в ту ночь.

— Может, мне стоило обратиться в полицию, подать в суд — не знаю, сделать хоть что-то, а не убивать его собственными руками.

— Проблема денег в том, что они ценятся больше, чем человеческие жизни. С учетом состояния Баум и отношения твоих родителей к тебе, ты бы просто проиграла. Ты жалеешь, что он мертв?

— В том-то и дело, что нет. Думаю, именно это и пугает больше всего.

— Иди сюда, — он тянется ко мне и, вытянув ноги, помогает перелезть к нему на колени. — Просто будь здесь, со мной.

Обняв его за плечи, утыкаюсь ему в шею, давая себе возможность поплакать и пострадать. Я не способна больше говорить об этом, да и, если честно, мне в целом не хочется разговаривать. Правда высушила меня досуха, сделала немой. Я даже больше не рыдаю, слезы остановились, все замерло.

Оуэн так спокойно отреагировал на мою тайну, даже посчитал мои действия нормой. Наверное, какую-нибудь другую девушку, более адекватную, это бы взволновало, но я не ощущаю ничего, кроме благодарности. Мы оба абсолютно точно ненормальные, возможно, именно поэтому нас так тянет друг к другу.

Он поглаживает меня по спине, целует в плечо, потом в нос и губы, говорит, какая я красивая, милая и добрая, какой я хороший человек. Эти слова выходят из него так тихо и сладко, что обнимаю его сильнее, прижимаясь всем телом. Кажется, я обрела свой новым дом, здесь, в его руках, объятиях и поцелуях.

Кажется, мы поднимаемся через целую вечность, когда ветер становится слишком сильным, а на нас не остается живого места от комаров. Сложив плед, он кидает его себе на плечо и вновь подхватывает меня на руку, унося нас в виллу.

Я позволяю ему помыть меня в душе, уложить в постель, расцеловать все мое тело. Эта ночь отличается от всех прошлых, никакой звериной страсти, Оуэн двигается во мне так медленно и осторожно, даже когда я тихо требую большего. Останавливается, чтобы еще раз поклониться моему телу, расцеловать каждую родинку при свете настольной лампы.

В эту ночь я осознаю, что люблю его. То есть, по-настоящему люблю. Это не симпатия, не влюбленность и не жажда тела, это нечто большее. Не знаю, когда именно все началось, но понять смогла только сейчас. От этих мыслей я вновь плачу, а Оуэн осторожно слизывает дорожки моих слез кончиком своего языка.

Не помню, как мы уснули, но утром я просыпаюсь полностью разбитой. Это даже приуменьшение. Я не чувствую собственное тело, его ломит, мне холодно, хотя на улице стоит яркое и безумно жаркое солнце. Не знаю, как умудрилась заболеть, но, открыв глаза раньше Оуэна, скидываю тяжелые ноги с постели, тихо направляясь к кофейнику.

— Далеко собралась? — хриплым от сна голосом спрашивает мужчина, стоит мне подняться на ноги. Я поворачиваюсь к нему. — Оу, ты выглядишь… высосанной. — Встав на колени на постели, тянет руку к моему лбу. — Да ты же вся горишь, девочка.

Я порчу нам последние дни отдыха, проводя их в кровати, а Оуэн бегает вокруг меня и заботится, позволив себе выдохнуть только когда температура спадает. Два дня я только и делаю, что восхищаюсь им, бесконечно говоря «спасибо» каждый раз, когда он приносит чай или суп.

Мы уезжаем из Чарлстона в пятницу ближе к четырем часам вечера. Оуэн говорит, что нам нужно заехать в Лексингтон, но отказывается объяснять зачем. В отличии от того дня, когда мы ехали сюда, сейчас навигатор показывает двенадцать часов пути без учета запланированной остановки.

Если говорить о самом отдыхе, не считая болезни, все прошло просто замечательно. Все тайны и секреты остались позади, теперь мы можем полностью сконцентрироваться на настоящем. Мне тяжело представить, что нас ждет впереди, но думаю только о хорошем. Я вспоминаю наш разговор про любимый цвет и музыку, тянусь к магнитоле и подключаю к ней телефон.

You feel the breeze Up in my chevy pickup 2003 Ain't got no windows, call it country AC I told my girl I'll fix it right So every Friday night, yeah I'm working till it's light You best believe

Подпевая его любимой песне, смотрю на него и, когда наконец-то вижу улыбку, мое настроение поднимается. Нос полон соплей и мне приходится останавливаться, чтобы высморкнуться. Оуэн, расслабившись, поет вместе со мной, все ровно так же, как было по приезде сюда. Мы делаем музыку громче и выезжаем на главную трассу, ведущую нас к дому через несколько небольших городков. Закинув ноги на панель перед собой, машу руками из стороны в сторону, а Джексон начинает голосить громче, фальшивя и смеша меня этим. Вот именно так все и должно быть. Мы, счастливые, довольные и свободные, и пусть весь мир подождет.

В Лексингтон мы приезжаем ближе к полуночи, намного быстрее, чем показывал навигатор. Остановившись в каком-то спальном районе, темном, успевшем отойти ко сну, Оуэн паркуется у края дороги и, потянувшись к бардачку, достает бумажник и документы, прося меня ждать здесь. Я наблюдаю за его широкой спиной через лобовое стекло, смотрю, как он идет к одному из домов, хмурясь. Что мы здесь делаем? Тут живут его родственники или что?

Он нажимает на дверной звонок и через полминуты заходит вовнутрь, а я продолжаю не понимать, какого черта происходит. Почему Оуэн отказался говорить мне, зачем нам заезжать сюда? Это немного нервирует, ведь секреты мы оставили позади.

Впрочем, все мысли вылетают из моей головы, когда он через минут десять вновь появляется на улице с какой-то коробкой, в которую смотрит, пока идет к машине, широко улыбаясь. Подойдя к моей дверце, открывает ее и нагнувшись, ставит коробку мне на колени. Проходит всего одна секунда, прежде чем я начинаю громко визжать, не веря своим глазами.

В небольшой коробке лежит котенок, уже успевший открыть глаза, но все еще стоящий на своих лапках крайне неуверенно и, когда он поднимается от моего шума, его немного водит в сторону. Мое лицо начинает гореть от переполняющих позитивных эмоций, Оуэн, все еще стоя над моей дверью, слегка посмеивается и, нагнувшись сильнее, берет меня за подбородок, отрывая мой взгляд от кота и оставляя на губах легкий поцелуй.

— Это… — начинаю говорить я, но не нахожу слов, продолжая не верить своим глазам.

Котенок тем временем встает на задние лапы, опираясь на коробку и тянется ко мне. Не могу сдержаться, уткнувшись в пушистую головку носом, от него пахнет молоком и чем-то еще, не совсем понятным, но присущем всем котам. Боже, какой он милый, я сейчас расплачусь.

Обсуждая с Оуэном возможность завести домашнее животное, я и думать не думала, что он так быстро приступит к реализации этой идеи. Теперь мы стали родителями маленького комочка, нуждающегося в заботе и в нашей любви.

Может быть, я сейчас преувеличиваю, но мне кажется, что поступок Оуэна лишь доказывает уверенность в его отношения ко мне. Он действительно хочет взрослой и полноценной жизни со мной, намерен провести со мной остаток жизни. Это вдохновляет, подпитывает меня, заставляет улыбаться, как дурочка.

— Он милый, — говорит Оуэн, садясь на свое место и выезжая с парковки в обратном направлении к трассе. — Назови его так, как считаешь нужным.

— Рэмбо. Его будут звать Рэмбо.

Джексон на секунду отрывается от дороги, смотря на меня удивлённо и, хмыкнув, качает головой.

— Если однажды у нас будут дети, то я не позволю тебе дать им имя.

— Эй, что плохого в Рэмбо?

— Ты что, фанат «Первой крови» или тебе нравится Сильвестр Сталлоне?

— Вообще-то, Сталлоне довольно сексуален в этом образе.

Он лишь еще раз качает головой, поморщившись, а потом вновь смягчается, протянув руку и погладив котенка по голове.

— Ты счастлива?

— Да, безумно. Это неожиданно.

— Я наткнулся на него случайно в Craigslist, когда просматривал перекуп животных. Смотрел доступные объявления в Луисвилле, а в предложке появился Лексингтон с этим милашкой на главной картинке. Подумал, что он похож на тебя, такой же светлый, маленький ангелочек.

— Так вот кем ты меня считаешь?

— Только не в те моменты, когда мы трахаемся.

Покраснев, снова поворачиваюсь к котенку, который успел успокоиться и вновь улечься в своей коробке на маленькой мягкой подстилке. Он теплый и такой пушистый, что невозможно оторвать от него рук. Хочу зацеловать его, обнимать каждую секунду.

— Почему животные делают нас такими счастливыми?

— Все просто, при контакте с питомцем у тебя вырабатывается окситоцин, серотонин и куча других гормонов счастья, при этом понижается кортизол, они способны нормализовать твое кровяное давление и приводить в порядок сердечный ритм. Все дело в биохимии, цветочек.

— Секс делает то же самое.

— Секс еще полезнее, чем питомцы. Если бы мы не занимались им так много, ты бы не выздоровела настолько быстро. Секс укрепляет иммунитет, приводит в норму гормональный фон и еще много чего полезного. Если хочешь, мы можем съехать с трассы и подлатать тебя еще раз, кажется, к вечеру твой насморк стал сильнее.

Я смеюсь и шутливо хлопаю его по плечу.

— Отставить, док. — Посмотрев на навигатор, вижу, что осталось ехать всего несколько часов, а потом замечаю усталость на лице Оуэна. Он за рулем уже более одиннадцати часов и, кажется, начинает выматываться. — Нужно заехать на заправку, давай купим энергетик и поменяемся местами? У меня права с собой.

— Хочешь повезти нас?

— Ага. А ты пока сторожи коробку.

До Луисвилла довожу нас уже я. Сидя на моем месте, Оуэн крепко держит коробку в руках, заснув. Его дыхание такое ровное и выглядит он очень спокойным, намного лучше, чем в тот день, когда признался о своем бесплодии.

Я думаю о детях, которых хотела бы получить от него. Они были бы невероятно красивы. Мне так хочется двух девочек, стать мамой, ощутить тяжесть в своем животе, испытать все те эмоции, которые проживает сейчас Роуз. Помню, как через несколько дней после ночевки, она позвонила мне с визжанием, рассказывая о реакции Хантера. Он был самым счастливым мужчиной в тот момент, и, если честно, я испытала совсем небольшую белую зависть, пообещав стать лучшей тетей этому ребенку.

Мне так безумно хочется позвонить девчонкам в один из этих потрясающих солнечных дней, и начать кричать о том, что беремена. Дети — это замечательно. До свадьбы с Бенджамином, до того, как мои представления о замужней жизни исказились, я была уверена, что чем больше нарожаю, тем лучше. Но сейчас я хочу двоих детей, тех, кому отдам частичку себя, свое наследие и всю любовь, которой так не хватало мне будучи ребенком.

А Оуэн стал бы лучшим отцом в мире. Он бы любил их до беспамятства, научил бы ценить себя, выбиратьсебя и быть уверенными. Ах, как же сладки эти мысли. Я не против ЭКО, а с учетом того, что мы в США, нам даже разрешено выбирать пол ребенка. Во всем есть свои плюсы. Как бы сильно Оуэн не загонялся по поводу своего бесплодия, мы, к счастью, живем в развивающемся мире, способном подарить нам счастье, даже когда здоровье не позволяет.

Я паркую машину у дома Джексона и, заглушив двигатель, поворачиваюсь к нему. С животным в руках он спит так сладко, что даже жаль его будить, поэтому даю себе немного времени полюбоваться им. Его чертами лица, шеей, руками, обтянутыми коричневым поло с расстегнутыми верхними пуговицами. В своих привычных очках, делающих его еще более сексуальным, он выглядит так хорошо, что мне приходится приложить массу сил, чтобы не поцеловать его прямо здесь и сейчас, вырывая из сна.

Да, мы точно будем в порядке. Впереди, скорее всего, еще много страхов и, может быть, каких-то недопониманий, но самое страшное уже позади. Мы открылись друг другу и дальше нам будет легче.

У нас обязательно все получится. В конце концов, мы нашли друг друга, чтобы исцелиться и стать счастливыми.

Глава тридцать первая. Мишель

Это должно было произойти. Рано или поздно мне бы пришлось это сделать. Возможно, это последнее, с чем я должна справиться. Страшно ли мне? Охренеть как. Я в шаге оттого, чтобы развернуться и свалить отсюда, но уже слишком поздно, я на пороге и бежать больше некуда.

Сжав кулаки, мотивирую себя, говорю, что так будет лучше и наконец-то прохожу вглубь дома. Конечно же, меня никто не встречает, даже дворецкий и горничные не выходят из других комнат, как мама наказала. Меня здесь никто не уважает. Одни из собственного желания, другие по принуждению. И вновь в голове появляется лишь одно слово «ненавижу».

— Мишель, — раздается сбоку от меня голос отца. Он смотрит на меня, стоя на предпоследней ступени лестницы. — Не ожидал твоего появления.

О, папа, я и сама не ожидала, что появлюсь здесь. Желание прийти к родителям возникло вчера, когда мы с Оуэном сидели на диване, поглаживая Рэмбо в полной тишине. Я поделилась с ним своими мыслями о том, что хочу поговорить с родителями, сказать им все, что думаю. У меня нет цели ругаться или что-то типа того, но я хочу, чтобы они узнали, как больно быть их дочерью. Да, я помню, что обещала не говорить с мамой после нашей последней ссоры, но между нами будто осталось какое-то чувство незавершенности, которое не оставляло меня в покое. Это будет точно последний раз нашего взаимодействия.

Оуэн долго смотрел на меня, пытался прочесть состояние по выражению моего лица, а потом поддержал, сказал, что если это действительно то, что мне нужно, то стоит действовать. А еще он сказал, что в случае непредвиденных обстоятельств я могу позвонить ему, он приедет и заберет меня, либо просто успокоит по телефону. Сегодня утром, когда я уже стояла у двери, он поцеловал меня в лоб и сказал, что всегда будет рядом и что мы пройдем через все это вместе. Наверное, именно его слова поселили во мне окончательную уверенность.

Я хочу отказаться от фамилии Баум и начать процесс изменения документов. Мне ненавистно носить эту фамилию, я больше не хочу притворяться.

Знаю, они будут против. Может, отец еще и отреагирует более спокойно, но мать точно впадет в бешенство. Мне не совсем понятна ее причина настолько угодить семейству Баум, она буквально лижет им зад, хотя мы не настолько нуждаемся в их деньгах. Это так противно, что мне аж стыдно за собственную мать.

— Отец, — киваю я, — рада тебя видеть в добром здравии.

Отчасти это даже правда. Да, мой папа не на много лучше мамы, но он никогда не был ко мне жесток, скорее, просто безразличен. В моем детстве у него было слишком много дел и переживаний в бизнесе, чтобы уделять своему ребенку должное внимание. Мать могла лепить из меня все, что только желала. Пусть она и учила меня быть принцессой, но помимо этого, она еще и добавила мне убеждений, что мужчина всегда прав, что перед ним нужно стелиться и всегда быть на его стороне, что женщины обязаны меняться, если того просит мужчина. Было ли подобное между ней и отцом? Я не знаю, да и знать, в целом, не хочу, мне плевать. Единственное, в чем уверена, что не хочу жить такой жизнью.

— Посмотрите-ка, кто почтил нас своим присутствием, — говорит мать, выйдя с кухни. — Какая неожиданная встреча. Какими судьбами,милая ?

Папа окончательно спускается и, подойдя к матери, целует ее в висок, прежде чем пройти к дивану и крикнуть горничным, чтобы подали вино. Я не планирую пить, так как, во-первых, за рулем, во-вторых, мне нужно быть полностью в трезвом уме, если хочу обсудить все вменяемо и удачно.

Нервничаю безумно, хочется прям сейчас выбежать из дома, позвонить Оуэну и признаться, что мне до усрачки страшно, черт возьми. Кто бы мог подумать, что я боюсь собственных родителей? Это же смешно! Но такова правда, стоит мне появиться рядом с ними, как вновь превращаюсь в маленькую зажатую девочку, привыкшую говорить «да, мама» или «да, отец».

— Не стой в пороге, дорогая, иди сюда, — просит папа, похлопав по дивану рядом со мной. — Расскажи своему старику, как твои дела? В порядке ли ты?

— О, она выглядит более, чем в порядке, как будто вовсе не потеряла собственного мужа несколько месяцев назад, — язвительно произносит мать.

— Индила, — строго обрубает ее отец и мне хочется улыбнуться. Я люблю, когда он спускает ее с небес на землю и заставляет помолчать.

Я прохожу к отцу и присаживаюсь на расстоянии вытянутой от него руки. Приехав сюда, придумала, как начну разговор, как твердо будет звучать каждое мое слово, а сейчас, оставшись с ними один на один, весь заученный текст вылетел из моей головы, а горло пересохло. Перед нами ставят вино, разливают его по бокалам, отец делает глоток.

— Ну так что? — возвращает меня из мыслей папа.

— Я в порядке.

— В последнее время ты совсем не пишешь и не звонишь. Миссис Баум успела соскучиться по тебе. Точно ли все хорошо, дочка?

При упоминании матери Бенджамина меня начинает тошнить. Если есть кто-то более сучковатый, чем моя мама, то это она. У этой женщины есть невероятная способность завуалировано оскорблять тебя в каждом сказанном ею предложении. Все ее улыбки фальшивы, а на брак с ее сыном она согласилась лишь из-за того, что на этом настаивал мистер Баум, глава их сумасшедшей семейки.

— Все прекрасно, — вяло улыбаюсь я, а потом выпрямляюсь, как струна, и прочищаю горло в кулак. — На самом деле, я не займу много вашего времени. Нам надо… поговорить.

— Ох, как интересно, — говорит мама, подойдя к нам и садясь на кресло. Она изящно закидывает ногу на ногу и смотрит на меня слегка свысока. Пошла ты, мам.

Я концентрируюсь на ней, разжигая в себе злость, это поможет мне стать увереннее. Нет смысла расстраиваться из-за нее, она всего лишь женщина, которой нравится ненавидеть. Не реализовавшаяся, в глубине души отчаянно несчастная, в ней нет ничего особенного или хорошего, она бессмысленна для этого мира.

— Я хочу вернуть свою девичью фамилию и отказаться от Баум, — выпаливаю на одном дыхании.

В гостиной повисает напряженная тишина. Мать бледнеет, пока отец неспешно попивает вино из своего бокала, глубоко задумавшись. Мне казалось, что они сразу начнут кричать, обвинять меня во всем подряд и в очередной раз назовут неблагодарной. Тишина даже хуже, чем громкие крики, потому что не знаю, чего ожидать дальше.

Папа отставляет бокал в сторону, повторяет позу мамы, закинув ногу на ногу, и облокачивается локтем на подлокотник дивана, смотря на меня с любопытством, немного прищурившись. Ну давайте, скажите уже хоть что-то.

— Почему? — всего лишь спрашивает он.

— Я… — давай, Миша, произнеси это. — Я никогда не хотела быть Баум, и я выполнила часть вашей сделки, теперь хочу покончить со своим прошлым. Не вижу смысла продолжать носить фамилию Бенджамина, когда он мертв.

Мать вдруг подскакивает, с грохотом ставя свой бокал рядом с бокалом отца. Тяжело дышит, от бледности не осталось ни следа, все ее лицо теперь красное, глаза стеклянные и, по-моему, она хочет залепить мне пощечину, но что-то подсказывает, что не станет делать это перед отцом.

— Я абсолютно против! — визжит мама и указывает на меня пальцем. — Ты принадлежишь семье Баум, нравится тебе это или нет, смерть Бенджамина не играет никакой роли, наш с ними контракт до сих пор в силе!

— Моя дочь в первую очередь принадлежит сама себе, — спокойно произносит отец.

Мы оба смотрим на него в удивление. Это первый раз за всю мою жизнь, когда он так открыто выбирает мою сторону. Я открываю рот, чтобы сказать ему хоть что-то, но тут же захлопываю его, понимая, что говорить мне нечего. На секунду я даже забываю, зачем пришла сюда и кто я вообще.

— Сядь, Индила, сейчас же, — настаивает он и мать снова плюхается в кресло, выглядя так, будто воды в рот набрала. После этого папа поворачивается ко мне. — А теперь расскажи мне, что повлияло на твое решение, Мишель.

— Попроси маму выйти.

— Да как ты… — снова заводится она, и отец опять ее прерывает.

— Выйди.

— Но…

— Выйди.

Он смотрит на нее так, что мне даже немного становится ее жаль. Его взгляд жесткий, беспрекословный, не терпящий возражений. Мой отец уже не молодой, его волос коснулась седина, а лица морщины, но, тем не менее, он до сих пор умудряется выглядит статно и авторитетно. Может быть, какая-то часть меня восхищается им, та, которая не обижена за то, что он придавал значения моему детству.

Мы наблюдаем, как мама выходит из гостиной, громко и угрюмо стуча своими каблуками. В отличии от отца, маму возраст как будто совсем не трогает. Ее талия все еще тонкая, фигура подтянутая, а длинные светлые волосы собраны в идеальный, зализанный хвост. Ничего лишнего, лишь изящество и уверенность в себе.

— Я говорила серьезно о том, что не хочу, чтобы меня связывало с Баум хоть что-то. У меня наконец-то появился шанс на свободу, и я кое-кого встретила. Я… я больше не хочу, — начинаю говорить, когда мы остаемся одни.

Отец издает тихое «хм» и смотрит на меня, как на самую сложную загадку в своей жизни, потирая подбородок.

— Ты выглядела счастливой в этом браке, — заключает он.

Мои глаза прикрываются, в горле появляется знакомый ком. В голове проносятся воспоминания о том, как притворялась, выглядела хорошей и улыбчивой. Насколько же папа плохо знает меня, раз не смог разглядеть настоящие эмоции в моих глазах, не смог увидеть моей безмолвной просьбы помочь, спасти. Я так боялась показать себя настоящую, у меня не оставалось другого выхода, кроме как стать хорошей актрисой. До чего же больно.

Я поднимаюсь с дивана и, сцепив руки, прижимаю их к груди, начиная ходить туда-сюда. Больше нет смысла делать вид, что я спокойна. Если хочу, чтобы меня поняли, нужно открыть хотя бы толику той правды, которую скрывала все эти годы. Мои пальцы такие холодные, а тело начинает дрожь, становится зябко и беспокойно, вновь хочется позвонить Оуэну, попросить его добавить мне уверенности.

Что самое худшее может произойти? Максимум добьюсь того, что отец не поймет меня, будет против моих решений. Я решила поговорить с ними лишь из последнего оставшегося к ним уважения, не более того. Каким бы ни был итог этой беседы, я все равно сделаю задуманное. Оуэн научил меня выбирать себя и больше я не собираюсь идти на поводу у собственных предков. Мне не нужно их одобрение. Черт возьми, мне даже не нужна уже их любовь.

— Помнишь тот день, когда я попала в больницу из-за того, что упала с лестницы? — судорожно спрашиваю я, папа напрягается и кивает. — Я никогда не падала с лестницы.

Хочется выпалить все на одном дыхание, но у меня не получается, я вновь запинаюсь и начинаю ходить еще быстрее, пытаясь найти себе безопасное место, которого здесь и в помине нет. Чувствую напряжение, будто папа уже понимает, к чему все идет. Но он ничего не говорит, ждет, когда буду готова продолжить.

И тогда я останавливаюсь, мои руки безвольно падают по швам, взгляд цепляется за папу, а губы начинают дрожать. В чем смысл волноваться? От чего переживаю? Это я здесь жертва, как бы ненавистно мне это слово ни было, это всегда будет правдой. Я та, кого били, насиловали и морально ломали. Это отец и мать должны переживать, волнуясь из-за того, что отдали единственную дочь тирану и не уследили. Бенджамин практически угробил меня и, быть может, Оуэн прав, что, если бы не пожар в ту ночь, он бы добил меня.

— Бенджамин бил меня очень часто, папа. С каждым разом все сильнее, пока не наловчился и не сделал так, чтобы это оставалось незаметным. Мама говорила, что, если мужчина бьет свою женщину, значит, она сама виновата. Скажи мне, отец, неужели это была настолько выгодная сделка?

Он опускает взгляд, не в силах смотреть на меня, его щеки совсем чуть-чуть краснеют, намекая на то, что ему стыдно. Я знаю, что в каждом итоге кроется вина каждого. Возможно, мне стоило переломить себя, пойти на риск и обратиться к нему за помощью. В глазах других я, наверное, была глупа, но сама же не могу назвать себя таковой. Я была напугана и потеряна, мир казался мне клеткой, из которой никогда не смогу выбраться. Я потеряла себя, от страха лишала сама себя всех возможностей.

— Почему… — тихо произносит папа, но перед тем, как продолжить, тяжело сглатывает, продолжая смотреть на свои колени. — Почему ты не пришла ко мне с этим, Мишель?

— Потому что я боялась, пап. Потому что ты был так занят, а у других было много свободного времени, убеждая меня, что никто не поможет. Я не могла сбежать, потому что меня бы быстро вернули в дом мужа, не могла пожаловаться, потому что говорили, что я всего лишь разменная монета. Меня убедили, что я никем не любима и не представляю ценности. Лишь спустя некоторое время я хотела прийти к тебе, но это уже не имеет смысла, Бенджамин все равно мертв.

Выдохнув, отец поднимается со своего места и, поправив отпаренный, идеальный пиджак, подходит к камину, трогая фото в рамке, где я совсем ребенок, и разные статуэтки. Я все сказала, наверное, сейчас самое время уйти, но мои ноги приросли к полу. Что я хочу услышать от него? Может, извинение за то, что не был рядом, чтобы научить меня, как правильно жить, чтобы дать понять, что он всегда на моей стороне.

— Я никогда не бил твою мать, — произносит он в тот момент, когда мы уже стоим спиной друг к другу. Я смотрю на большую картину, висящую над диваном, стараясь отвлечь себя от боли, которую причиняет мне весь этот паршивый разговор. — Поднимать руку на женщину для меня низость. Пусть мы вышли по расчету, как и вы с Бенджамином, но она моя жена, моя опора и я должен уважать ее в независимости от любви. Я думал, что Баум такие же, что их сын не отличается от меня, что вы будете жить в обычной гармонии, даже если и без большой, всепоглощающей любви.

Раздаются его шаги, он приближается ко мне и кладет свою руку на мое плечо, однако я продолжаю смотреть на эту ужасную, неинтересную картину, которую наверняка выбирала моя мать.

— Мне ужасно жаль, и я… я…

— Пап, не надо, — перебиваю его и, повернувшись к нему всем телом, мягко убираю его руку со своего плеча. — Я пришла сюда не за твоей жалости. Я пришла сюда из уважения, решив сказать о своем решении. Я ненавижу Бенджамина, он превратил меня в безвольный кусок мяса. Теперь же я хочу зажить по-новому, с мужчиной, которого выбрала сама. Хочу счастья, папа. Хочу семью, настоящую, без контрактов, расчетов, выгода и все этой чертовщины.

Он сжимает кулаки, злится, что был так невнимателен. Любит ли он меня? Да, по-своему, но это не меняет ничего и никогда уже не изменит.

— Этот мужчина хорошо к тебе относится?

Его вопрос вызывает у меня улыбку, потому что в голове сразу же вспыхивают воспоминания о заботе Оуэна.

— Да. В конце концов, это ведь мой осознанный выбор.

— Могу ли я…

— Нет, — опять перебиваю я, заранее зная, что он хочет попросить, но потом потираю лоб и качаю головой. — По крайне мере, не сейчас.

Это нормально, когда родители хотят познакомиться с парнем дочери, но не в нашем случае. Если матери вообще запрещено приближаться к чему-либо в моей жизни, то полный отказ отцу причиняет мне душевный дискомфорт. Если его знакомство с Оуэном произойдет, то точно не в ближайшее время и, может быть, не в ближайшие годы. Я не готова и не хочу этого. То спокойствие, которое мы выстроили с этим замечательным мужчиной, хочется оставить его только для нас, не открывая всему остальному миру. Тем более нам еще нужно многое решить, прежде чем мы станем целыми, уверенными в себе партнерами. Работа над собой еще не закончена.

Папа кивает, подхватывает локон моих волос, с любовью пропуская его между пальцами, как пляжный, золотистый песок. От этого еще больнее. Ну почему он не мог быть таким раньше? Ладно, вероятно, мне стоило быть с ним более открытой, если я хотела получить от него такое отношение.

— Я решу вопрос с расторжением брака и постараюсь сделать так, чтобы ты сменила документы быстро и беспрепятственно. Индила не станет помехой, я сам поговорю с ней. Кто знает, может, это единственное, что могу сделать для тебя сейчас.

Я уже собираюсь сказать ему, что нет смысла в сожалениях, что нет смысла что-либо исправлять, но вместо этого обхожу его, направляясь к выходу из дома. мне хочется поскорее убраться отсюда, приехать к Оуэну и слопать целое ведерко мороженого, рыдая в его руках. О, плакать мне хочется как никогда прежде, аж все переполняется внутри.

— И, Мишель, — окликает меня отец. Задержавшись у выхода, бросаю на него взгляд через плечо. Мы смотрим друг на друга, но в итоге он качает головой, сказав лишь: — Хорошего дня.

Я продолжаю наблюдать за ним, желая услышать, что же такого он хотел мне сказать, а потом слегка, вяло улыбаюсь.

— Хорошего дня, отец, — и выхожу из дома.

Слезы льются из глаз, стоит мне закрыть за собой входную дверь. Ноги подкашиваются, и я плюхаюсь на ступеньку крыльца, закрывая лицо ладонями, давая себе прорыдаться, наплевав на то, что меня может услышать садовник или еще какой-нибудь персонал родителей. В грудной клетке как будто все горит, я давно не испытывала подобного и понятия не имею, как везти машину в таком состоянии.

Ощущение, словно сижу здесь целую вечность. Никто не спешит выйти ко мне, успокоить, дать воды или обнять, человек, которому я действительно нужна, находится сейчас дома вместе с Рэмбо.

Это придает мне сил, я поднимаюсь на ноги и, вытерев слезы рукавами рубашки, на еле гнущихся ногах дохожу до машины, которую позаимствовала у Оуэна. У Оуэна, который ждет меня дома, который успокоит своими ласками и скажет что-то такое, после чего обязательно станет легче.

Прежде чем выехать, опираюсь лбом на руль и делаю дыхательное упражнение, которому Джексон научил меня совсем недавно. Чувствую, как пульс приходит в норму, не идеально, но, по крайней мере, теперь я смогу доехать до квартиры, не угробив себя из-за пелены слез по дороге.

Дом моего детства, за которым наблюдаю через лобовое стекло, кажется серым и недружелюбным, в какой-то мере даже гротескным. Разговор прошел не так плохо, как мог бы. Не знаю, точно ли отец смог понять меня, но это уже не важно, главное, что сделала это. Я горжусь собой, горжусь своей смелостью, то, что для других может показаться обыденностью, для меня же целое событие. Я вложила всю себя в этот короткий разговор. Да, мною было сказано не то, что задумала, тем не менее, итог именно такой, каким должен быть.

Я не знаю, какие дальнейшие отношения нас ждут с папой. Пущу ли я его в свою жизнь или, все же, решу оставить их обоих позади, но я очень надеюсь, что наш разговор откроет папе глаза, заставит пересмотреть его брак с мамой. Сердце этой женщины уже не растопить, но, как бы зла ни была, я никому из них не желаю плохого.

Ведь по итогу каждый из нас сделал достаточно ошибок и каждый внес свою лепту в то, где мы сейчас оказались. А думая об Оуэна, я все больше убеждаюсь в том, что, если бы у меня был шанс вернуться назад и что-то изменить, я бы не стала этого делать. Именно боль и полное ментальное уничтожение привели меня к нему.

Глава тридцать вторая. Оуэн

Несколько лет назад

Сегодня пятый день.

Пятый день со дня развода.

Пятый день, как ее нет рядом.

Пятый день, как просыпаюсь один.

Пятый день, когда не помню, кто я и где я.

Пятый день со дня моей смерти.

Я ломаюсь. Нет, правильнее сказать, я доламываюсь, ведь ломаться я начал еще задолго до развода. Это как будто махать свежим мясом перед львом. Я знаю, что она в городе, даже знаю, где она остановилась, всего в десяти минутах от меня, но не имею возможности приблизиться к ней. Чувствую, как схожу с ума, теряю себя, нахожусь на грани.

Вливаю в себя уже третью бутылку шампанского, дошел до состояния, когда не могу держать телефон в руках, а перед глазами все плывет. Я даже не могу стоять нормально на ногах, из-за чего лежу на диване, свесив одну ногу и закрыв рукой глаза. Находясь в таком хреновом состоянии, даже не могу понять, то ли я плачу, то мне жжет глаза от собравшейся в доме пыли.

Послезавтра возвращаться на работу, но я не ощущаю себя готовым. Не могу оторваться от бутылки, не могу взять себя в руки и жить дальше. Мне хочется кричать на весь мир, драться, разрывать себя на кусочки. Я словно нахожусь в маленькой коробке и словил клаустрофобию, не способный дышать, с оглушающим стуком сердца в ушах. Как же ужасно.

Больно. Невыносимо.

Качая ногой, подпеваю себе под нос ее любимую песню, хрипло и максимально фальшиво. Алкоголь заканчивается и совсем скоро я буду вынужден выкатиться на улицу, чтобы купить себе еще. Телефон, разряженный уже третий или четвертый день, валяется непонятно где. Я специально не заряжаю его, потому что знаю, что не сдержу искушение написать ей или позвонить.

Заблокировала ли она меня? В голове полный бардак, хватаю себя за грязные, сальные волосы и с кряхтением сажусь на диване. Нужно сходить в душ и выспаться, нужно жить дальше. Но стоит мне подняться на ноги, как не успеваю сделать и двух шагов, упав плашмя на пол. Ноги не держат.

Сегодня шестой день.

И первый, когда я пытаюсь не пить. Сидя со жгучим похмельем в набранной ванной, смотрю, не моргая, на кафельную стену, слыша тонкий писк в ушах. Слишком тихо. Не хватает шума моей Эми. Ее энергетики, жизнерадостности. Мне нужен ее позитив. От меня ничего не осталось. Я начинаю разлагаться и этот процесс никак не остановить.

Помню, как старался поесть, но практически сразу выблевал все, что попало в моей желудок. Я не ел двое суток, а весь вчерашний день пил, не просыхая. Кажется, мои органы сворачиваются в трубочку. Но что я могу поделать? Без Эмили не нужна еда, не нужен воздух. Мне нужна она. Боже, как сильно она мне нужна.

Я брожу по темному дому, на Луисвилл уже опустилась ночная тьма. Хожу от кровати до туалета и обратно, иногда пью воду, стараясь избавиться от сушняка. Я не вытерся полотенцем. Почему я не вытерся полотенцем? Весь пол подо мной мокрый и пару раз я чуть ли не расшибаю себе мозги.

Не знаю, в какой именно момент я начал звать ее по имени. Проснувшись, кричал ее имя. Все звал и звал, и звал. Она не пришла. Конечно же, она не пришла. Эмили оставила меня. Моя девочка больше не придет. Как она себя чувствует? Хорошо ли питается? Не плачет ли?

Не соображаю. Не могу соображать. С каждым днем я уплываю куда-то вдаль все быстрее и быстрее, будто течение несет меня к водопаду, с которого я непременно разобьюсь. Мне не страшно от этих мыслей. Мне нечего делать без Эми. Думаю, если ничего не изменится, то я закончу с собой окончательно.

Я как будто пытаюсь вылезти из колодца, но постоянно соскальзываю на мокрых камнях, падая вниз с каждым разом все больнее и больнее. Хочется позвонить ей, попросить помочь мне, чтобы она пришла и достала меня из ямы. Как только в горло попадает первый глоток пива, тело словно становится невесомым. Хорошо. Очень хорошо.

И больно. Невыносимо больно.

На следующее утро мне-таки удается доехать до работы, вот только ни о каких приемах не может идти речь. Находясь в тумане и наполовину в отключке, с обжигающим запахом перегара, неопрятный и полностью уничтоженный, я послушно следую за начальником, главным врачом клиники, когда он тащит меня в свой кабинет чуть ли не за шкирку.

Мужик знает о моем разводе и искренне сочувствует мне, вот только это не значит, что он собирается терпеть мою похмельную задницу в своей элитной клинике. Он что-то говорит мне, но я практически не слышу его. С тех пор, как Эмили ушла, я не слышу даже сам себя.

«Алкоголизм», «психиатр», «нарколог», это единственные сказанные им слова, которые хоть как-то цепляются за мое ухо. Я сижу напротив него пустой, растерянный, живой, но мертвый. Все лица замылены, начальник сидит на расстоянии вытянутой руки, но ощущается все так, как будто он находится на другом конце вселенной и это сводит с ума окончательно. Мне не терпится убраться отсюда. Какое мне вообще дело до работы, если больше не для кого продолжать жить? Мне все это неинтересно. Скучно, надоело.

Через две недели и парочки насильных приемов у психиатра-нарколога, я привязываю себя к батареи и всю ночь сижу у стены. Накрыла вторая фаза. Я начал преследовать Эмили. Не так, чтобы она заметила, но так, чтобы чувствовать ее присутствие. Иисус всемогущий, она так красива, так потрясающая. У меня болит сердце каждый раз, когда вижу ее.

В последнее время мне очень хочется подойти к ней, спросить, как дела, в порядке ли она, я даже подумываю о том, чтобы устроить нам случайную встречу. Это главная причина, почему я себя привязал. Она хотела, чтобы ее отпустили и я должен наступить себе на горло, наступить на свои желания, давая ей возможность жить полной жизнью. Моя Эми заслужила всего самого лучшего, даже если находится вдали от меня.

Я одержим, и это абсолютно нездорово. Жажда, которую испытываю, медленно сводит меня с ума, лишает рассудка и заставляет действовать иррационально. У меня нет друзей и близких, кроме, разве что, моего коллеги Бо, но и то нас легче назвать знакомыми, чем друзьями. Ах, как же мне не хватает сейчас того, кто мог бы крепко держать мою руку, не давая сорваться.

Умираю. Прямо чувствую, как собственное тело начинает отказываться от меня, и я его не виню, из меня дерьмовый хозяин. Сколько фунтов я сбросил? Одежда уже висит на мне, а мои собственные пациенты спрашивают, в порядке ли я. До чего же смешно. Конечно же, в порядке, для них я всегда должен оставаться собранным доктором, даже если весь мой внутренний мир рушится к чертям собачим.

По крайней мере, я все еще жив. Это похвально для человека, который немного раннее планировал все закончить. Не знаю, что именно меня останавливает. Быть может, я просто не могу смириться с тем, что не увижу ее, если меня не станет. Это неважно. Все еще ничего неважно. Ни хрена не осталось.

С каждым днем становится все хуже. Время никогда не лечит, не верьте в эту чушь. Время лечит лишь тех, кто никогда не любил. Какая у меня сейчас стадия? Все еще отрицание. Привязывать себя к разным поверхностям стало нормой. Обхватив голову руками, качаюсь из стороны в сторону, словно психически больной человек.

Ты и есть психически больной человек, Оуэн.

Мой лечащий врач не разрешает мне пить алкоголь, потому что я капаю гребаный эскетамин и пью еще кучу других лекарств, которые, при неправильном приеме, могут меня убить. Было бы славно, не правда ли? Может, мне стоит принять совет врача и лечь в клинику, давая им возможность привести меня в порядок. Я так долго и упорно учился на психотерапевта, с такой любовью повышал свою квалификацию, и все лишь для того, чтобы в критический момент стать не способным помочь себе.

Я снова плачу. Как же мне ее не хватает, сердце разрывается от тоски, хочется выть волком. Нет ничего, что могло бы отвлечь меня, даже работа не спасает, хоть и попадаются пациенты с более тяжелым состоянием, чем мое. Сейчас я, как никогда прежде, понимаю, что значит боль. Господи, как много во мне боли. С тех пор, как дверь за Эми закрылась, ком в горле не пропадает.

Мне хочется вновь сесть с ней на этот диван, обнять ее и снова начать смотреть ее любимое шоу про постройку домов. Ощутить запах блинов, которые она так обожает печь, посмотреть на полки в ванной, ломящиеся от ее уходовых средств. Слишком пусто и одиноко. Я так сильно хочу ее рядом с собой.

Проходит два месяца, и я перехожу на кое-что новенькое. Обвинения самого себя. Ох, как сильно я себя виню. За безумие, которое привносил в ее жизнь, за страх, который сжирал меня изнутри, заставлял теряться и срываться на нее. Сейчас мне видно, какой прекрасный шанс все исправить я упустил.

Мы бы справились с моим бесплодием, Эми достаточно любила меня, чтобы мы нашли решение вместе. Я все сломал. Собственными руками. Сделал так, что быть со мной стало невыносимо, тащил и ее на дно вместе с собой, и все из-за собственной неуверенности.

Черт! Черт! Черт!

Слезы хлещут из глаз с новой силой. Я плачу так громко и сильно, закрыв лицо руками, что забываю собственное имя. У этого нет конца, чувствую, как потихоньку начинаю сдаваться. Смысл бороться полностью пропадает.

Я просыпаюсь в больнице, из моей руки торчит трубка от капельницы. Это случилось после рабочего дня, когда почти все врачи уже ушли по домам. Меня трясло от предвкушения, на столе уже лежала целая пачка декстрометорфана. Настолько поехала крыша, что даже не смог доехать до дома, закинув превышенную дозу в рот. Не знаю, в какой именно момент отключился, да это и неважно. Я даже не впал в долбаную кому, проснувшись в этой палате. Какой отстой.

Надо мной возвышается несколько лиц, что-то говорят, что-то проверяют, но я не сразу могу ответить. А потом, кажется, через целую вечность, все расходятся, и я остаюсь в угнетающей тишине. Но ненадолго, потому что еще через какое-то время в палату заходит мой начальник, главный врач нашей клинике.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он.

Не могу ответить ему, мое горло пересохло, а мозги словно засунули в камин, из-за чего они плавятся. Просто «плохо» было бы недостаточно, чтобы описать мое состояние. Внутри меня живого места не осталось, органы будто через мясорубку пропустили.

— Правильно делаешь, что не отвечаешь, — хмыкает он, присев на стул. — Думаю, если бы услышал сейчас твой голос, то отправил бы тебя на тот свет, как ты о том и мечтаешь. Позволь сказать свое мнение обо всем этом дерьме, в которое ты так яростно превращаешь свою жизнь. Твоя жена, бесспорно, была чудесной женщиной, до сих пор помню, как мило она улыбалась, когда приносила тебе ланч. И тем не менее, она ушла от тебя, Оуэн. Я не знаю всей той чуши, которая между вами была, но ты достаточно умный и молодой парень, чтобы понять, что жизнь продолжается. Нравится тебе это или нет.

Да-да, конечно же, он несет весь этот базовый бред. Возможно, жизнь и не остановилась для других, но она точно притормозила для меня.

— Твоя мать не хотела бы этого, — говорит мужчина, думая, что этими словами можно надавить на больное.

— При всем уважении, но моя мать ничего бы не хотела, если бы осталась жива. Теперь позвольте сказать, что я думаю, — каждое слово дается мне тяжело, во рту сухо, как в пустыне, а горло немного трет. — Мне жаль, что я доставил вам хлопот, мне стоило лучше продумать свой план, а не действовать на эмоциях, но вы не сможете переубедить меня, неся всю эту хрень.

Врач засовывает руки в карманы своих брюк и смотрит на меня, тяжело вздохнув. Я хочу, чтобы он ушел, нет ничего хуже, чем видеть его сочувствие, смотреть, как он обеспокоен этим всем.

— Значит ли это, что ты попытаешься сделать это вновь?

Понятия не имею, что ему ответить. Я стараюсь разобраться в себе так же, как ежедневно разбираюсь в своих пациентах, но у меня не получается. Как бы усердно ни перебирал свои проблемы, как бы ни пытался найти зацепку, за которую можно ухватиться и которая приведет меня в порядок, но ни черта не выходит. Все по-прежнему не имеет никакого смысла.

— Что ж, — не дождавшись моего ответа продолжает он. — Может быть, тебе действительно полезно побыть в коме.

А потом он выходит из палаты, оставив меня одного. Почему-то, как только дверь за ним закрывается, я чувствую себя максимально странно, мне становится тесно в собственном теле, я ощущаю, как по жилам течет кровь, ощущаю, какой мокрый под кожей. Абсолютный дискомфорт.

Меня не выпускают даже через неделю, оставляя лежать в палате. Мой начальник поручил следить за мной, не отводя взгляда. Видимо, он совсем не смерился с тем, что я хочу все повторить. А хочу ли я на самом деле?

После первой и провальной попытки во мне что-то изменилось. Вовсе не в лучшую сторону, нет. Я как будто потерял к этому интерес, жить и умирать стало невыносимо скучно. У меня нет с собой телефона, нет ноутбука, зато есть куча разных книг по психологии, которые приносит персонал клиники.

Если первые пару дней все терпимо, то далее я чуть ли не начинаю выть волком. Думаю, примерно так выглядит ломка. Мне до зуда в руках хочется выйти в интернет и посмотреть, что изменилось в жизни Эмили за эту неделю. Я медленно, но верно схожу с ума, разум отключается, руки расчесаны в кровь от нервов и сестрам приходится обрабатывать и бинтовать их, чтобы я не вредил себе еще сильнее.

Пару раз ко мне приходит мужчина, которого я никогда не видел, следом за ним обычно заходит и мой начальник. Большую часть времени я сижу либо на кровати, спрятав лицо в коленях, либо в углу, запустив руку в волосы и чуть ли не выдергивая их с корнями. Так невыносимо.

Самое худшее, пожалуй, то, что мне по-прежнему больно. В меня пихают разные таблетки, не говоря названий и, вроде как, они должны помогать, ослаблять мое состояние, отключать его. Ничего такого не происходит.

Иногда я разговариваю с ними, что-то спрашиваю, а они рассказывают мне шутки. Когда угроза повторной передозировки или черт знает еще чего отступает, меня выпускают. Я радуюсь тому, что еду домой, но лишь несколько секунд, потому что потом начальник говорит, что я временно поживу у него. Моя жизнь, и без того хреновая, становится еще хуже. Все, что мне сейчас нужно, это телефон и гребаное полное одиночество. Почему он не хочет понимать этого?

Я думал, что хуже быть уже не может, но через год, когда особо сильные терзания отпускают меня, я узнаю, что Эмили выходит замуж. В этот день я решаю напиться, как никогда прежде. Мои глаза не верят в то, что видят перед собой. Так много свадебных фотографий, так много улыбок и счастья на ее странице в интернете. Мое горло сильно сжимается, и я не могу дышать. Около пары месяцев назад я перестал периодически незаметно преследовать ее и даже немного встал на ноги, продолжая проходить психотерапию и жить дальше.

Но сейчас, видя перед собой весь этот ужас, я словно ломаюсь заново, с еще большей силой. Из моего рта выходит то ли всхлип, то ли болезненный стон. Шум города приглушается, в ушах остается лишь бешеный стук собственного пульса. Вся кровь будто пропадает из моего организма, и я так и остаюсь стоять на последней ступеньки клиники, в которой работаю, не зная, как быть дальше.

Я стучу по бедру указательным пальцем ровно десять раз и стараюсь сделать дыхательное упражнение, чтобы привести себя в порядок, но ни черта не выходит. Мое сознание будто находится в другой вселенной, с рыком сжимаю телефон с такой силой, что пальцы белеют.

В моей голове не возникает ничего вроде «как она могла так поступить?». Несмотря на все разрушение, которое несет для меня в себе это фото, вновь и вновь крутится мысль, что она заслужила этого счастья, что Эми не должна была сидеть и страдать вместе со мной, она справилась и пошла дальше, нашла того, кто точно ей подходит и теперь, я надеюсь, что ее жизнь будет идти именно так, как она об этом мечтает.

Больно ли видеть, что человек, которого ты любишь больше жизни, счастлив? Нет. Больно видеть, что счастлив он не с тобой, что кто-то другой смог подарить ему большее, чем ты в свое время, что кто-то другой смог стать его мечтой. Меня разрывает от мысли, что я был «недостаточно». Мы пробыли вместе так долго лишь для того, чтобы я позволил этому разрушиться.

В тот вечер я не принимаю свои таблетки, пропускаю прием, чтобы напиться в мясо. Я пью так много, что даже не замечаю, в какой момент оказываюсь на полу, лежа на спине и смотря в потолок невидящим взглядом. В этом положении от каждого моего глотка алкоголь попадет на шею и щеки, протекает мимо рта, но мне так плевать. Я слепну не только оттого, насколько пьян, но и от собственных слез, которые лужей растекаются вокруг моей головы.

Наверное, хреновее всего то, что какая-то часть меня почему-то продолжала верить в то, что у нас есть шанс. Развод или просто расставание не всегда означает конец, и я был уверен, что со временем, когда смогу взять себя в руки, стать лучшей версией себя, то попытаю счастье еще раз, вернув ее к себе. Не знаю, отчего я был настолько самонадеян, а может, именно эти мысли помогли мне вылезти из ямы.

Однако сейчас я понимаю, что никакого шанса-то и не было, что все это были лишь успокаивающие мысли. Опять чувствую себя ничтожным и бесполезным. Пусть и не позволю себе вернуться к тому, что заставило меня пролежать в клинике для психически больных, но я точно ломаюсь. Ощущение такое, будто даже разучился дышать.

Получится ли у меня однажды добиться того же, чего добилась Эми? Смогу ли я найти кого-то, кто примет меня таким, какой я есть? Кто скажет мне «ты в порядке, Оуэн, тебе не нужно меняться, чтобы я была рядом». Кто поможет мне принять себя со всеми изъянами и сотрет страх стать ненужным.

Но самое главное, смогу ли я довериться настолько, чтобы не душить собой человека, как это было с Эмили? У меня нет никакого желания повторять все ошибки, я не хочу снова находить сам себя на полу, заливая в рот первый алкоголь, который попадется под руку.

Пока у меня даже представить не получается, что смогу впустить в свою жизнь кого-то другого, это кажется очень нереальным, что ли. Никто из них никогда не будет, как моя Эми. В них не будет той нежности, их голос и тело будут отличаться. Я знаю, что люди влюбляются не один раз. Эми была второй, но самой настоящей, искренней любовью.

Сработает ли со мной правило «Бог любит троицу»? Мысли вызывают у меня некое волнение. Я хочу стать, как моя жена… как моя бывшая жена. Я тоже хочу быть любимым, хочу, чтобы обо мне заботились.

Наверное, я хочу еще один шанс.

Шанс на спасение собственной души.

Шанс на любовь.

Шанс на возможность все исправить.

Глава тридцать третья. Мишель

Восемь месяцев спустя

— Эй, детка, ты решила избавиться от всех волос мира? — кричу я, идя в сторону ванной и проходя внутрь. — Оу.

Все слова мигом вылетают из головы, когда я натыкаюсь взглядом на ее великолепную задницу. Нагнувшись, Мишель открывает мне потрясающий вид, рот сразу же наполняется слюной от желания упасть на колени и зарыться лицом между ее бедер.

Впрочем, это быстро прекращается, потому что уже через несколько секунд Миша выпрямляется и указывает на меня бритвой. Я поднимаю ладони, сдаваясь и хмыкаю.

— Тебе нужна помощь, миссис Джексон?

— Ни в коем разе, паршивец! В прошлый раз ты трахнул меня под предлогом помочь. Убирайся отсюда!

Я тихо посмеиваюсь и обвожу взглядом ее офигенное тело, которым никак не могу надышаться.

— Уверена? — пробую еще одну попытку я.

— Вон, Оуэн!

Продолжая смеяться, выхожу из ванной и плюхаюсь на диван в гостиной, на котором, как убитый, спит Рэмбо. В отличие от этой копуши, я уже успел привести себя в порядок, одеться и пахнуть, как долбаный парфюмерный магазин.

Неделю назад мы сыграли небольшую свадьбу и теперь, когда наконец наступили выходные, едем в загородный дом, который купили около полугода назад, чтобы потусить с семейкой Уайт-Дэвис и просто хорошо провести время.

Мне до сих пор тяжело поверить, что мы сделали это, что наши отношения выросли во что-то большее. Сейчас я именно там, где хочу быть, каждый раз, когда вижу перед собой Мишу, по моему телу проходят мурашки. Она лучшее, что со мной случалось. Да простит меня Эми, но именно сейчас я окончательно познал, что значит любовь.

Несмотря на то, как больно было открываться друг другу. Несмотря на всю ту боль, которую мы с ней пережили, как вместе, так и по отдельности, по итогу все получилось именно так, как мы хотели. Я счастливый кретин, не иначе.

А еще Мишель убедила меня попробовать новый метод лечения мужского бесплодия. Шансы, что оно поможет, примерно равны нулю, но эта надежда, которая зародилась в моей жене, когда мой начальник рассказывал нам об этом, зарядила и меня. Ради нее я готов попробовать все, что угодно. Даже если не получится, мы сможем по итогу обняться и сказать друг другу, что действительно пытались.

Я люблю ее. Бог ты мой, как же сильно я люблю ее. Миша делает меня лучше, заставляет чувствовать себя лучше, и ничто никогда не доставляет мне такого удовольствие, как приносить мир к ее ногам. Теперь я еще больше начал понимать зависимость Мэйсона и Хантера от своих женщин. Не слушайте тех, кто говорит вам, что чем дольше вы вместе, тем слабее становятся чувства, оставляя лишь уважение друг к другу. Ни черта подобного, вам просто нужен именноваш человек.

— Оуэн! — кричит со второго этажа девушка. — Помоги мне, пожалуйста.

Лечу наверх по первому зову своей принцесса и широко улыбаюсь, когда вижу, как усердно она борется с замком на своем платье. За те месяцы жизни со мной Мишель немного поднабрала в весе и теперь ее формы выглядят еще более привлекательно, чем в нашу первую встречу у меня в кабинете. Мягкие, округлые, так и манящие к ней прикоснуться.

— Ты выглядишь божественно, — хрипло говорю я, пока слишком медленно тяну собачку вверх.

Справившись с делом, кладу руки ей на плечи и поворачиваю к себе лицом, ласково пройдясь по ее щекам. Она смотрит на меня своими большими светлыми глазами, я вижу, как ее тело совсем слегка подрагивает от предвкушения. То, как Миша реагирует на мое присутствие никогда и ничем не описать. Будь я проклят, если меня не сводит с ума ее жаждущий вид.

Опустив голову, я мягко целую ее. Нужно, медленно, с, как я думал, не присущей мне заботой. Она тает от моих поцелуев, всегда, готовая расплыться лужей у моих ног. Эти искренние чувства я люблю в ней больше всего.

— Иногда я не могу избавиться от одного вопроса. Последние пару месяцев он терзает меня особенно сильно, — оторвавшись от моих губ, шепчет она и медленно поглаживает меня по рукам.

— От какого?

— Точно ли наша встреча год назад была случайностью? Когда Джек Уисвилл дал мне твою визитку, никакой задней мысли у меня не было, а теперь…

Она смотрит на меня без злобы, с лукавой улыбкой, а я делаю максимально бесстрастное выражение лица. Эту часть истории мы скроем. Эта тайна, которая никак не улучшит и не ухудшит нашу жизнь, поэтому нет смысла озвучивать ее.

— Это была абсолютная случайность, — говорю я ей и краду еще один поцелуй с ее губ.

Нам пора выходить, мы опаздываем в наш собственный дом, однако я не могу оторваться от нее, продолжая целовать так, будто мы не виделись целую вечность. Я скажу сейчас банальную, до скрежета зубов, вещь. Мишель Джексон исцелила меня. Да, именно так. Она заставила меня ощутить себя полноценным, возродила чувства, которые, как я думал, умерли с момента ухода Эми.

Когда в твоем жизни все охренеть как плохо, тебе может показаться, что так будет всегда, что плохого всегда больше хорошего. Негативные эмоции коварны, не дай им себя обмануть. Жизнь это как погода, сегодня идет проливной дождь, а завтра выглядывает солнце, и ты уже и не вспоминаешь, как холодно тебе было вчера. Это базовая вещь, ничего заоблачного я не говорю. Сложнее всего понять легкие вещи. Когда тебе хорошо, ты можешь подумать об этом и сказать себе «о, да, когда мне будет плохо, я обязательно напомню себе, что это не на всегда». Может, не получиться. Негативные эмоции более сильные, чем позитивные.

В общем, к чему же я веду? К тому, что мне было больно, что меня ломало. Первые дни после ухода Эмили, я думал, что никогда не выберусь, и в итоге я даже сдался. Если честно, до сих пор не знаю, откуда именно черпал силы не опускать руки.

Однажды, проснувшись в клинике для душевно больных, я думал, что это конец, что это мой финал. Какая-то часть меня считала, что он правильный. Его можно было предвидеть. В тот момент в мою жизнь настойчиво влез мой бывший начальник. Мужик ни в какую не хотел оставлять меня в покое и каждый раз, когда он начинал говорить со мной, я думал «что за хрень ты несешь? Отстань от меня, черт возьми». А теперь я понимаю, какую важную лепту он внес в мою жизнь. Кто знает, может по итогу, на подсознательном уровне, этот мужик был именно тем, благодаря кому я держался.

— Я люблю тебя, — произносит Миша, стоит нам сесть в машину.

Протянув руку, беру ее ладонь в свою и оставляю на ней теплый поцелуй, после чего выезжаю с парковки.

— А я тебя больше.

Эти выходные мы проводим в нашем домике, смотрим на него так, словно он вовсе принадлежит не нам. Дом полон людей, Мэйсон, Хантер и я, как обычно, занимаемся барбекю, пока наши королевы наблюдают за детьми, отдыхая чуть поодаль, ближе к концу заднего двора.

Сидя на лежаках, они посматривают на бассейн, борясь с искушением прыгнуть туда. Пусть зима и весна в Луисвилле не самые холодные, сейчас не сезон купания, поэтому им приходится сдерживать свои порывы.

Я не могу перестать смотреть на Мишель, пару раз чуть не испортив мясо. Она выглядит так естественно в этой компании и никак не может перестать ворковать над животом Роуз, которой вот-вот уже рожать. От этого Хантер выглядит немного измученным и, когда мы садимся с банками пиво на лавочку недалеко от гриля, я хлопаю его по плечу.

— Ты в порядке?

— Моей жене со дня на день придется выталкивать из себя мелкое чудище. Как думаешь, я в порядке? — рявкает он, но не со злостью, это просто одна из его паршивых черт в характере. Сразу после сказанного, Хантер качает головой. — Да, я в порядке, просто до сих пор не верю, что у нас будет ещё один ребенок и никак не могу смириться, что именно Роуз дала ему имя. Сначала Джулия, теперь Роуз, кажется, нам придется родить третьего, чтобы я наконец-то смог внести свою лепту.

Мэйсон прыскает и делает еще один глоток. У Роуз будет мальчик и, как она хотела, его назовут Рэнсомом. Рэнсом Дэвис. В отличии от Далии, которая переняла все манеры и характер от своей мамы, в случае с сыном я слегка беспокоюсь. Хантер вспыльчивый и самодовольный индюк, я даже представить боюсь, что придется иметь какое-то дело с его мелкой копией. Может, это шестое чувство, не знаю, но почему-то уверен в том, что мальчишка будет бешенный. Еще более бешенный, чем Киллиан, который перенял все безумие от своего чокнутого папаши.

Кстати, о нем. Килл и Далия сидят на небольшом бревне, недалеко от своих мам, и что-то тихо обсуждают. Я вижу взгляд девочки, которым она смотрит на пацана. Будто он принц, рыцарь в сияющих доспехах. Ее темные, шоколадные глаза буквально блестят, когда в поле зрения появляется Киллиан. Она уже всем сказала, как он ей нравится, и мало кто придал этому значение, но я не могу перестать думать об их взаимоотношениях.

Когда эти двое вырастут, что будет? Пропадет ли маленькая влюбленность Далии? Будут ли они себя чувствовать, как брат и сестра? Я знаю много историй, где друзья детства начинают любить друг друга и строят семью, стоит им стать старше. В этом нет ничего странного или необычного, но я на сто процентов уверен, что Хантер не одобрит такой союз, как бы близок ему не был Мэйсон. Для Дэвиса дочь считается чем-то неприкосновенным, он будет зыркать ястребом на всех, кто не так на нее посмотрит и Киллиан точно не станет исключением. Эта мысль вызывает у меня легкую улыбку.

Где заканчивается одна история, начинается другая, и мне не терпится посмотреть на жизнь этих детей, а еще я никак не могу перестать думать о том, как хочется мне своих. Я так сильно хочу услышать ласковое «папа», что меня разрывает изнутри.

— Ты уверена? — тихо спрашивает Лилит, чтобы мужчины нас не услышали.

Я нервно тру руки и делаю еще глоток яблочного сока, после чего облизываю губы. Мне охренеть как страшно, и я ужасно боюсь сглазить. Если то, что рассказала сейчас девочкам, правда, то мы с Оуэном станет самыми счастливыми людьми на свете.

— Тише, милая, — шикает на нее Роуз, а потом смотрит на меня. — Зачем ты ждешь месячных, уже прошло больше двух недель, сделай тест, не гадай.

— Я до усрачки напугана, — признаюсь им. — Мне ненавистно это говорить, потому что Оуэн не знает, что я рассказала вам о его бесплодии, но я действительно боюсь, что лечение не помогает, а с другой стороны, меня рвет уже второе утро так, что на стену лезу. Последние пару-тройку дней мне становится плохо от запаха чая, который я так любила, а из соков могу пить только яблочный и апельсиновый, короче, чем более кислый, тем лучше. Ох, божечки, я опять тараторю.

Ало, мы, типа, говорим о моей возможной беременности. Я почти проболталась сегодня утром, когда мы собирались, когда Оуэн так ласково застегивал молнию на моем платье. А то, как он целовал меня, окончательно выбило из колеи, и я хотела на одном дыхании выпалить свои предположения. Проблема в том, что я боюсь, что никакой беременности нет, и это обычный предменструальный синдром. Не знаю, когда успела стать такой трусишкой, но каждый раз, когда порываюсь сделать тест, меня будто цепями сковывают.

— Нахрен тесты, — вдруг шепотом выпаливает Роуз и бросает взгляд на Далию, когда та вскрикивает. Киллиан снова напугал ее и теперь смеется, а она обижено топает к папе. — Как насчет того, чтобы съездить в понедельник к моему гинекологу и заодно сдать кровь? Чем точнее результат, тем лучше, а?

Прикусив кончик губы, я киваю, а нервов становится лишь больше. Мой взгляд снова опускается на живот Роуз, который напоминает самый большой арбуз. Она часто охает и ахает, и ведет себя, как неваляшка, пытаясь найти более удобное положение, но, тем не менее, на ее лице отчетливо виднеется счастье.

Лилит, в отличие от нас, выглядит свежей и полностью довольной жизнью. Воркуя над Элиасом, она периодически вставляет свои пять копеек и вновь возвращается к тому, чтобы расцеловать его. Он до сих пор не до конца принял меня и смотрит так, будто я собачье дерьмо, прилипшее к его подошве, но этот мальчик все равно ангел. Все такой же тихий и спокойный, как и в нашу первую встречу, он вызывает у меня желание расцеловать его в обе щечки.

— В любом случае, чем быстрее ты узнаешь правду, тем лучше. Даже если это окажутся обычные симптомы перед месячными и никакой беременности не будет, ты, по крайне мере, сможешь жить дальше, продолжишь стараться, а если ничего не получится, всегда есть ЭКО и детские дома. Оуэн нормально относится к приемным детям? — спрашивает Лилит.

— Я не знаю, мы это ни разу не обсуждали, — пожимаю плечами я и делаю еще один глоток, потому что мое горло сохнет слишком быстро от накативших нервов.

— А стоило бы обсудить, детка. Мы с Мэйсоном хотели в свое время взять ребенка из детского дома, даже закончили школу приемных родителей, но потом появился Элиас, и мы решили пока отложить эти мысли до момента, когда оба пойдут в старшую школу.

— Я так сильно хочу родить, что эта мысль становится даже навязчивой.

Когда мы вернулись из Чарлстона, примерно через полтора месяца, я избавилась от контрацепции и принесла Оуэну заключение врача о своем здоровье, сказав, что больше нет смысла как-либо предохраняться. Сначала он был благодарен за мое доверие, но потом я заметила, как его эмоция сменилась на грусть.

Мне не нравится, когда он задумывается о том, что не сможет дать мне то, чего я хочу. Хоть я и много раз говорила о том, что меня все устраивает, что я не Эми и не завишу от традиционных способов, ему все равно тяжело. Наверное, отчасти я понимаю его, очень тяжело полностью избавиться оттого, что ты взращивал в себе так много лет. прошло всего около года с моменты нашей новой встречи, в том кабинете не только я нуждалась в помощи, но и он, прошедшего времени мало, чтобы полностью излечить себя и свои мысли, впереди нас ждет еще много работы, но мы, по крайней мере, на правильном пути.

Теплая рука касается моего локтя и, повернув голову, натыкаюсь на взгляд Роуз, полный заботы и поддержки. Она поглаживают мою кожу, а после обхватывает мою ладонь своей, мягко сжимая.

— Главное продолжай верить в это и хотеть этого. Не знаю, как ты, но я чертовски верю в чудеса.

— Типа мысли материальны и все дела? — интересуется Лилит, поглаживая Элиаса по голове.

— Ой, вот только не начинай рассказывать о том, какая все это хрень, — отмахивается от нее Роуз.

— Ни в коем разе, сладкая.

Роуз закатывает глаза и снова смотрит на меня, на лице вновь возникает дружелюбная улыбка и мне хочется расцеловать ее от всей это поддержки. Они обе такие чудесные, разные и одновременно одинаковые. За последние полгода мы так сильно сблизились, что уже не способна представить свою жизнь без них.

Оуэн всегда выглядит очень счастливым, когда видит нас втроем, говорит, как важно мне было это знакомство и как много оно мне дало на пути к моему собственному исцелению. Я продолжаю благодарить его за то, что он принес их всех в мою жизнь.

Хоть он и утверждает, что наша встреча в его кабинете была случайностью, мне кажется, что за последний год я узнала его слишком хорошо, чтобы распознать ложь. Конечно, может, мистер Уисвилл действительно сделал это по собственному желанию и хотел помочь мне, но какая-то женская чуйка не оставляет мысль, что все это было спланировано.

В прочем, сейчас это уже не так важно. Кто бы ни привел нас друг к другу три года назад, а потом и год назад, я ему безумно благодарна, сейчас я нахожусь именно там, где хочу. Моя мечта осуществилась, я обрела свою личную маленькую семью.

Ночью, когда все разлеглись по комнатам, мы с Оуэном сидим на пустом заднем дворе, смотря вдаль, укутавшись под один плед. Моя голова лежит на его плече, носа касается его запах, от его тела исходит такое успокаивающее тепло, что практически засыпаю. Так хорошо и уютно на душе.

Повернув голову, он целует меня в макушку и потирает мою руку.

— О чем думаешь? — интересуется он.

— О том, к чему мы пришли.

— И к чему же мы пришли?

— А ты не видишь?

— Хочу послушать, что ты скажешь, — я чувствую в его голосе улыбку, а потом еще один поцелуй на своих волосах.

Я глубоко вздыхаю и устраиваюсь поудобнее в его руках. В кустах слышатся сверчки, холодный воздух касается моего лица, заставляя сильнее кутаться в плед. В голове так много мыслей, что понятия не имею, с какой начать. Но в кои-то веки, нет ни одной плохой.

— Это был… славный путь. После того, что сделал со мной Бенджамин, я не думала, что смогу открыться кому-то так сильно, как тебе. До встречи с тобой, я и сама не знала, какие у меня границы. Все так пугало и настораживало. Теперь же… даже находясь в отношениях, чувствую себя свободной.

Он наклоняется чуть вперед, из-за чего мне приходится отстраниться от его плеча, и поворачивает ко мне голову, смотря пристально, с такой любовью, что сердце опять щемит.

— На пути к этому моменту произошло многое. Во мне намного больше демонов, чем я готов был признать. Временами мне хотелось запереть тебя, спрятать от всего мира, оставляя лишь для себя одного. Я никогда не обсуждал с тобой этого, потому что такие мысли неправильные и они бы напугали тебя, но не хочу врать. Я ломался и восстанавливался, ломался и, черт возьми, восстанавливался. И так по кругу. Многие считают, что если ты психотерапевт, то значит, ты в порядке, но жизнь так не работает. Мы тоже люди, мы тоже можем нуждаться в чужой помощи. Ты стала моей таблеткой, Мишель. Таблеткой от безумия.

Я опускаюсь к его лицу, провожу кончиком своего носа по его, на секунду прикрыв глаза. От моих действий у него перехватывает дыхание. Я обожаю, когда это происходит. Нет ничего лучше, чем реакция Оуэна на мою близость.

— Пусть я и не знаю, что ждет нас дальше, — начинаю говорить я, — но сейчас на сто процентов уверена, что нас ждет только светлое будущее. Мы с тобой разные, но все же, так похожи. Нас тянет друг к другу. Я все еще не знаю является наша встреча случайной или ты внес в это свою лепту, но спасибо. Спасибо, что нашел меня. Спасибо, что помог. Спасибо, что остался, Оуэн Джексон.

Подняв руку, он проводит пальцем по моей щеке, а после ласково целует меня в лоб.

— Я бы не смог уйти, даже если бы ты умоляла меня об этом, Мишель Джексон. И я единственный, кто должен благодарить. Ты осталась со мной несмотря на то, что я отличаюсь от других мужчин, что у меня есть то, что мы, возможно, никогда не исправим. Я так сильно люблю тебя, что хочется разрыдаться.

У меня вырывается смех от его слов. Остаток времени мы проводим в тишине, снова смотря вдаль, каждый думая о своем. Периодически я бросаю на него взгляды, продолжаю размышлять о том, как мне повезло. Неважно, что он думает о себе, неважно, каким поломанным продолжает себя называть. Для меня он целый, правильный и нормальный, и каждый подаренный нам Богом день я буду то и дело напоминать, что для меня он самый лучший и ничто никогда не изменит этого.

Покойся с миром, Бенджамин Баум. Если бы не вся та боль, через которую ты провел меня, я бы не оказалась здесь, рядом с мужчиной моей мечты.

Я тебя прощаю, ублюдок.

Эпилог

Мишель

У меня трясутся руки, когда сжимаю ими результаты анализа. Я еще не смотрела, что там написано, но весь файл в пятнах моего пота. Мне страшно так, что забываю дышать, делая это через раз, а то и через два.

Оуэн скоро вернется с работы и мне нужно разобраться с этим до того, как он здесь появится. Если результат отрицательный, то я сожгу бумаги в недавно установленном камине и он никогда об этом не узнает.

Перед лицом огромное количество печатных букв, но я их будто не вижу. Весь мир замер. Внутри меня сейчас такая сильная надежда, что просто не могу подобрать слов. Боже, пусть он будет положительный, пожалуйста, дай нам чудо. Мое самочувствие оставляет желать лучшего, сегодня Оуэн заметил, как я согнулась над унитазом и очень сильно забеспокоился. Мне повезло, что вчера я ела слабосоленую рыбу и было на что спихнуть свое состояние.

Телефон разрывается от сообщений. Лилит и Роуз ездили со мной на прием к гинекологу и на сдачу анализов, они хотели и сегодня быть здесь, чтобы прожить со мной этот волнительный момент, но я отказала им. Мне нужно быть одной сейчас, в тишине. Я не знаю, как буду себя чувствовать, когда открою файл, поэтому мне не хочется, чтобы кто-то был рядом.

Сердце стучит, как бешеное. Я дышу ртом, не зная, куда себя деть. Нужно просто сделать это, хватит тянуть. Никак не могу собраться и, стоит моим пальцам залезть в файл, чтобы достать бумаги, как тут же подскакиваю с кровати, начиная ходить из стороны в сторону.

Положив результаты на постель, отхожу от них на пару шагов и выставляю руки вперед, прикрыв глаза. Нужно взять себя в руки. Что бы там не было написано, я со всем справлюсь. Мы с Оуэном будем пытаться и дальше. Дыши, Мишель, просто продолжай дышать.

Как бы мне хотелось, чтобы в этот самый момент мою руку схватила мама. Не Индила, которая лишь носила этот статус, но совершенно не умела им пользоваться. А мама, которая поддержала бы, сжала бы в своей теплой ладони и сказала, что все будет хорошо.

Ладно, хватит. Я могу это сделать. У меня заканчивается время, пора брать себя в руки.

Дрожащими пальцами достаю бумаги и выписки, и, до боли прикусив губу, мысленно отсчитываю до десяти, прежде чем начать читать.

Когда глаза доходят до результата, листы выпадают из моих пальцев, рассыпаясь вокруг меня, будто белое снежное полотно. Тихий шелест кажется слишком громким, а мои коленки подгибаются, из-за чего опускаюсь на пол, крепко держась за кровать.

Я беременна.

Нет, не так.

Я беременна от человека, который не верил в такую возможность, который считал себя изъяном, не цельным. У нас будет ребенок. Без ЭКО, без детских домов, без чего-либо подобного. Ребенок, который появился в моем чреве от человека с бесплодием.

Кажется, я забыла, как моргать. Подойдя к столу, беру свою сумочку и достаю паспорт, в котором хранится небольшая пластиковая иконка. Смотря в глаза святых, начинаю плакать, рассыпаясь во всевозможных благодарностях. Последний раз я молилась, когда Бенджамин сгорел, когда выбралась из горящего дома живой. Настал второй момент. Чудо есть, оно, блин, существует.

Чувствую странное оцепенение. Мозг будто боится поверить в увиденное, не до конца осознает происходящее. Я беремена. Я беремена. Я беремена. Как… что… когда… Все в кучу, голова начинает пульсировать и болеть, меня переполняют эмоции, плещутся внутри, словно цунами, когда снаружи продолжаю неподвижно стоять на месте.

Проходит целая вечность, вдруг начинаю плакать. Сначала это бесшумные слезы, лениво скатывающиеся по щекам, но после превращаются в рыдания, и вот я снова на коленях, смеюсь, молюсь, просто плачу, что-то говорю сама себе, но не могу разобрать слов. Хватаюсь за живот, глажу его, обнимаю себя. Я буду мамой. У меня будет своя семья.

Эмоций так много, что теряю счет времени и, когда дверь в комнату захлопывается, вздрагиваю, подняв взгляд. Оуэн смотрит на меня с волнением, видит иконку, которую я все еще сжимаю в руках, немногочисленные бумаги, валяющиеся на полу. Он уже хочет подойти, узнать, что случилось, но я оказываюсь быстрее.

Положив иконку на пол, поднимаюсь резко, до пульсации в голове, и несусь к нему, запрыгиваю на него, обхватывая руками и ногами, целую щеки, губы, нос, даже веки, продолжая рыдать. А он лишь крепко обнимает меня, ошарашенный настолько, что не может ничего сказать.

Мы стоим на пороге спальни бесчисленное количество времени, до тех пор, пока не успокаиваюсь. Оуэн доносит нас до кровати и аккуратно сажает меня на нее. Молча, он поднимает все, что разлетелось по полу и, когда видит жирным черным шрифтом название гинекологической клиники, осторожно присаживается рядом со мной. Думаю, он уже все понял, просто боится, как и я.

Я наблюдаю за ним пристально, не моргая, не сводя ни на секунду взгляда, вижу, как его глаза бегают по строкам, а потом он сворачивает листы в трубочку и прячет лицо, облокотившись локтями на колени.

— Я… — начинает говорить муж, но почти сразу замолкает, не найдя подходящих слов.

Оказавшись на полу, встаю на колени между его ног и вижу мокрое лицо, он бесшумно плачет и пытается спрятать от меня эти слезы, но я ему не позволяю, обхватив щеки руками и заставляя смотреть на меня. Киваю ему несколько раз, вновь прикусив губу, но больше не могу сдержать улыбку. Я снова начинаю плакать, мы оба обливаемся слезами.

— Скажи, что это не шутка. Умоляю тебя. Скажи, что это не розыгрыш, — просит он, тоже обняв меня за щеки. Его глаза полны слез, он выглядит сейчас таким красивым, таким… собой.

— Я бы никогда не позволила себе так жестоко разыграть тебя. Ты будешь папой, Оуэн. Нам не нужно думать об ЭКО, не нужно думать ни о чем. Ребенок выбрал нас, он пришел к нам, — сквозь всхлипы говорю я.

А потом мы долго плачем в объятиях друг друга и, наверное, это самый счастливый момент в моей жизни. Все эти слезы, объятия, очередные признания друг другу в любви кажутся не просто естественными. Вроде, мы не первый раз говорим подобное, но сейчас, в этой приглушенной атмосфере спальни, все ощущается по-другому, сильнее и ярче. У нас получилось, и теперь я еще более уверена в том, что будет получаться всегда.

Оуэн

Спустя четыре года

— Ноксин! Элиза! Спускайтесь оттуда сейчас же, пока не расшибли себе головы.

Я слышу голос Мишель, стоящей под домиком на дереве. Она строго смотрит на девчонок, выглядывающих из маленького оконца, а те лишь хихикают. Я со смехом смотрю, как босые ноги жены еле ходят по воздушному батуту, пока она обходит дерево по кругу.

— Эй, вы слышали, что сказала мама! — кричу я им, продолжая сидеть на диване-качели с книгой по психологии в руках. — Даю вам две минуты, чтобы слезть оттуда, либо я разбираю и батут, и домик.

— Да, папочка! — хором отвечают дочки, уныло слезая на батут.

Четыре года назад мы стали не просто родителями, у нас оказались двойняшки, и я до сих пор не могу в это поверить. Помню, как распирало Мишель, она была похожа на колобка и ближе к шестому месяцу начала по-настоящему мучиться. Мне было так больно смотреть на ее страдания, что я сожалел, что подверг ее им, но она была счастлива, как никогда. Стоило мне прийти с работы, как заставал ее с детскими книжками в руках, она либо читала про воспитание, либо проходила курсы материнства, либо листала сказки, читая вслух девчонкам в пузе. Это мило. По-моему, с каждым годом я влюбляюсь в нее лишь сильнее.

Пару лет назад мы начали еще одну попытку заделать ребенка, но у нас не получается, совсем. Возможно, Ноксин и Элиза станут первым и последним подобным чудом в нашей жизни.

Шагая босиком по лужайке, Мишель устало плюхается рядом со мной и, выхватив учебник из моих рук, откладывает его в сторону, закидывает ноги на мои колени и выдыхает.

— Эти две чертовки сведут меня с ума, — говорит она. Хмыкнув, я мну ее лодыжки, наблюдая за тем, как девочки спускаются с домика и начинают остервенело прыгать на своем батуте. — Стоит ограничить их общение с Рэнсомом, он делает их непослушными.

Их разница в возрасте небольшая, поэтому они быстро нашли общий язык. А Рэнсом оказался ровно тем говнюком, каким я его и представлял. Нет, не подумайте, я его очень люблю, но он реальная копия Хантера, их характер настолько похожий, что практически не отличить. Внешне почти то же самое, у Рэнсома черные волосы и такие же темные, бездонные лисьи глаза, как и у Хантера. Ему ничего не досталось от матери, абсолютно.

Элиас, кстати, стал более открытым и несмотря на то, что он старше Элизы, им удалось найти общий язык. Я очень рад этому, ведь пацану явно не хватает друзей, но жаль конечно, что он нашел друга в лице моей дочери. Если Киллиан смог социализироваться и найти свой круг общения очень быстро, перестав быть тихим и нелюдимым, то брат от него неплохо так отставал.

В общем-то, мне не особо нравится, что мои девочки общаются с мальчишками, но сделать с этим ничего не могу. Как бы мне ни хотелось, я не могу уберечь их от общения с противоположным полом. По крайней мере сейчас это не вызывает таких проблем, как может быть в будущем. Даже думать не хочу, что будет, когда мои девочки станут взрослыми.

— О чем ты так усердно размышляешь? — улыбаясь, спрашивает Мишель и, протянув ко мне руку, пытается разгладить пальцем мои нахмуренные брови.

— Не хочу, чтобы они росли. Теперь я понимаю желание Мэйсона иметь только пацанов, за них беспокоишься меньше. Мир для девочек так опасен.

— По крайней мере у них уже есть защитники. Уверена, Килл, Элиас и Рэнсом не дадут их в обиду. Особенно Киллиан, он уже относится к ним, как к младшим сестричкам, заботясь о них не меньше, чем о Далии.

— Проблема как раз в том, что я не хочу, чтобыони заботились. Я люблю этих парней, как собственных сыновей, но что мы будем делать, когда Ноксин и Элиза вырастут?

Мишель смеется и, скинув с меня ноги, садится ближе, обнимая за плечо. Я смотрю на нее угрюмо, ведь она точно не понимает, о чем я сейчас говорю. Я так сильно хотел детей, что сейчас боюсь показывать им мир, пускать их в него. Не знаю, испытывают ли это другие родители, но мне очень хочется запереть девочек в пузырь, чтобы никто никогда не смог причинить им вред. Черт, быть отцом оказалось сложнее, чем я предполагал.

— Расслабься, — шепчет мне Мишель и целует за ушком, вызывая дрожь по всему телу. — Посмотри на них. Они такие счастливые, любят свою жизнь и нас. Давай просто наслаждаться тем, что у нас все получилось, м? Мы все сделали правильно, Оуэн. У нас все получилось.

Повернув голову в ее сторону, слегка наклоняюсь, оставляя поцелуй на ее губах.

— Мама! Папа! Смотрите, что нашел Рэмбо! — кричат нам Ноксин и Элиза.

Обе бегут в нашу сторону и, когда я вижу, что в их руках, вздрагиваю.

— Боже мой, выброси сейчас же, Ноксин! — требую я и дочь послушно кидает мертвую мышь прямо мне на ноги. — Никогда не трогайте мертвых и, тем более, не домашних животных, слышите меня? Они могут быть заразны.

Девочки кивают, как болванчики и быстро теряют интерес, убегая на свой батут. Я устроил им на заднем дворе целый парк развлечений. После родов мы решили полностью переехать в наш загородный домик, так как понимали, что на четверых нам не хватит места в квартире. То есть, хватит, конечно, но только если мы ужмем личное пространство каждого, что делать нельзя.

Здесь есть все необходимое, мы сделали маленький кабинет для Мишель, где она могла бы отдыхать и читать свои романы, чтобы отвлечься от суеты, которая успела стать нормой для нашей жизни. У Ноксин и Элизы две отдельные комнаты, у первой в максимально вырвиглазных розовых тонах, а у второй в голубых. Каждая из них может самовыражаться, как хочет, но зачастую они спят друг у друга. Мне нравится их взаимодействия, я доволен тем, как они любят друг друга, не устраивают дележку, не жадничают и не жалуются. Они растут, защищая и прикрывая друг друга, все именно так, как я и хотел. Нет ничего более важного, чем сплоченность в семье, игра в одной команде.

Я поднимаю мышку за хвост, неприятно морщась и выбрасываю подальше от двора. Не спешу возвращаться на диван к Мишель, вместо этого смотря на всех троих издалека. Они все такие красивые и похожие. Девочки вылитые копии своей мамы. С такими же золотистыми волосами, заплетенными в две косички, и со светлыми глазами, способными озарить весь этот мир. В отличие от Ноксин, Элиза вся в веснушках и более упитанная, чем сестра. Я люблю их одинаково сильно и никогда не позволю миру их обидеть.

Смотря на них всех, до сих пор не могу поверить, что у нас действительно получилось, что мое бесплодие не было концом жизни. Всему свое время, даже чудесам. Я так люблю их, все те проблемы, с которыми мы сталкивались, стали такими незначительными и далекими. Знаю, что уже много раз говорил это и, возможно, успел надоесть, но, черт возьми, как же я благодарен Мишель за то, что она осталась. Но самое главное, я благодарен ей за то, что она не позволила мне опустить руки, когда я был в шаге от этого. Моя сильная, успешная девочка. Понимает ли она, что открылась этому миру не только сама, но и позволила мне открыться перед ним?

Никогда не забывай о благодарности. Некоторые люди делают для тебя намного больше, чем ты можешь заметить. Внимательно посмотри по сторонам, может быть, прямо сейчас рядом с тобой находится человек, который крепко держит тебя в руках, не позволяет упасть, когда ты так сильно этого хочешь. Может, это твоя мама, папа, бабашка, дедушка, парень или девушка — неважно. Это может быть даже друг. Это может быть всего один человек, способный удержать весь твой мир. Будь благодарен. Я всегда говорю себе это. Мир станет добрее, жизнь станет добрее, если ты будешь благодарен за все, даже за самую, казалось бы, мелочь.

Я позволил себе поставить крест на своей жизни, позволил сдаться. Нашелся один человек, не самый близкий, даже не друг, который смог удержать меня на плаву. А потом появилась она. Моя Мишель Джексон.

И каждый день, когда я буду открывать глаза, мое утро начнется с благодарности.

Я благодарен за шанс на спасение.

Благодарен за то, что излечился и позволил себе жить полноценно.

Благодарен за девушку и детей.

Но самое главное, я благодарен своей бывшей жене. Эмили научила меня тому, как делать не надо. Некоторые ошибки важны, они даются тебе, чтобы ты понял ценность всего, что есть в твоей жизни, чтобы ты понял собственную ценность.

И нет ничего лучше, чем быть ценным для кого.

Я ценен.

Я любим.

Я правильный.

Бонусная глава

Бонусная глава повествует о жизни всех трех семей. Небольшие, но уютные моменты из мира Уайт, Дэвис и Джексон. События происходят в разные времена, это может быть как момент из детства их детей, так и когда они все уже повзрослели.

Хантер и Роуз

В эту ночь мне совсем не спится. Я не знаю, куда себя деть и, пока Хантер спит, как убитый, ворочаюсь из стороны в сторону, готовая завыть от отчаяния. Я лежу так какое-то время, но позже сдаюсь и поднимаюсь с постели, выходя из спальни в одной ночной рубашке, бесшумно прикрыв за собой дверь.

В доме темно, горит лишь одна настенная лампа, освещающая мне путь в сторону кухни и не дающая покатиться кубарем по лестнице. Плутон, совсем уже старый и, скорее всего, доживающий свои последние годы, поднимает голову, услышав мои шаги. Каждый раз, когда смотрю на него, такого уставшего и изможденного, мне становится больно и из-за того, что не могу остановить процесс, и из-за того, что он напоминает мне, как быстро идет жизнь.

Отец стареет вместе с ним, мы виделись пару дней назад, и он уже покрылся полной сединой, а на его лице стало столько морщин, что я проплакала около двух часов, когда он ушел. Вот в чем минус быть поздним ребенком, остается слишком мало времени на то, чтобы насладиться обществом своих родителей.

Я прохожу на кухню, ощущая под босыми ногами холодный кафель и включаю лампу на вытяжке, наливая себе воды. Погода на улице очень плохая, всю неделю идет дождь, из-за чего мои ноги нещадно крутит. Такая реакция на погоду произошла после рождения Рэнсома. Несмотря на то, какой дискомфорт мне это причиняет, я рада, что у нас есть сын. Конечно, в моих мечтах он должен был родиться первым, чтобы защищать свою сестричку, но, как говорится, что имеем.

Погруженная в свои мысли, я не замечаю, как в кухню заходит еще один человек, пока теплые ладони не ложатся чуть ниже моего живота. Хантер опирается подбородком на мое плечо и целует в шею.

— Все хорошо, принцесса?

Я таю, когда он называет меня так. Казалось бы, мы уже вместе давно, и я выросла, тем не менее, он продолжает использовать это прозвище. Его голос хриплый от сна, а волосы взлохмачены, взгляд темный, как всегда готовый убить ради меня, если попрошу.

Отставив стакан в сторону, поворачиваюсь к нему лицом и, запрыгнув на столешницу, обхватываю его сочный зад ногами, притягивая к себе. Возраст делает Хантера лишь краше. Я знаю, что азиаты стареют менее выражено и даже за сорок он выглядит так, будто ему едва исполнилось тридцать пять. Мой восхитительный, красивый муж. Мой и только мой. Божечки-кошечки, как же мне нравится называет его своим.

— Захотела воды. Почему ты не спишь?

Хантер всегда нуждается в прикосновениях ко мне. Даже сейчас его руки неосознанно хватают меня за обнаженные бедра, пробираясь под рубашку, поглаживая внутреннюю сторону бедра. Я прикусываю щеку с внутренней стороны, чтобы не застонать от этих великолепных касаний.

— Ты же знаешь, я не могу спать без тебя, — шепчет он, нагнувшись к моей шее и оставляя на ней сладкие короткие поцелуи, отчего мои глаза автоматически прикрываются. — Я чувствовал, как ты вертелась и ерзала. Снова крутит ноги?

— Да, достала уже эта погода, — тихо отвечаю я, впрочем, забыв уже сто раз про эти ноги, пока он так прикасается ко мне.

Каждый раз, когда Хантер оказывается рядом, чувствую себя оголенным проводом, который, если прикоснуться, ударит током. Я думала, что наше сексуальное желание станет меньше с возрастом, особенно с учетом того, что у нас двое детей, но ни черта подобного. Мы все так же хотим друг друга и постоянно прячемся по углам, чтобы пообниматься, пока Рэнсом и Далия не видят.

Муж тихо посмеивается, услышав, как сдавленно звучит мой голос. Его поцелуи становятся резвее, периодически покусывая меня за плечо. он опускается все ниже и ниже, неторопливо расстёгивая пуговицы на моей одежде, пока полностью не обнажает грудь, чтобы оставить на ней целую вереницу легких поцелуев.

— Дети могут зайти, — говорю ему я, но не так настойчиво, как должна.

— Даже если я заеду в их комнаты на танке они не проснутся. Эти двое переняли умение спать без задних ног от твоего отца, так что все в порядке. Тем более мы так давно не делали это. Я соскучился и изголодался.

— У нас не было секса пару дней.

— Четыре, если говорить точнее, — поправляет меня он и на секунду выпрямляется, чтобы посмотреть в мои глаза. — Я веду календарь.

— У тебя есть календарь секса?

— Ага. Там я записываю дни твоей овуляции и месячные. Может, они не такие точные, как в твоем приложении, но пока все сходится. В этом месяце мы занимались сексом пять раз. Слишком мало для двадцати дней, не думаешь?

Из меня вырывается смешок, и я качаю головой, снова притягивая его голову к своей груди, безмолвно прося продолжить эти волшебные поцелуи и поглаживания.

— Ты безумен.

— Только когда дело касается тебя, принцесса, — отвечает он мне и обхватывает сосок губами, вырывая этим очередной тихий стон с моих губ. — Твое тело восхитительное. Оно такое мягкое и совсем чуть-чуть рыхлое после всех этих беременностей. Я в восторге, это намного лучше, чем в дни нашей первой встречи.

Меня же мое тело немного смущает. Я знаю, что это нормально, что многие девушки начинают выглядеть по-другому после родов и какое-то время я насильно заставляла себя заниматься спортом, пока мне это не надоело, но все же, тяжело принять себя, когда ты всегда была худышкой. Будучи студенткой, я была красива, хоть и плосковата, сейчас же больше напоминаю рыхлый, переваренный пельмень.

— Ты слишком разговорчив, — бурчу я, не желая обсуждать свое тело.

Хантер снова выпрямляется, и я почти рявкаю на него, потому что эти его поцелуи и прикосновения доводят меня до неистовства, он прерывает их крайне невовремя. Увидев мое недовольное лицо, этот дьяволенок довольно улыбается и проводит большим пальцем по моим губам, после чего надавливает на них, прося меня облизнуть кончик, что я послушно делаю.

— Тогда заставьте меня замолчать, миссис Дэвис.

Я беру его палец поглубже, облизывая, как сладкий леденец на палочке. Из губ Хантера срывается тихий вздох, уже через секунду он не выдерживает и, убрав руку, припадает к моим губам жадным поцелуем. Каждый раз, когда муж целует меня, возникает ощущение, будто он хочет меня съесть. Я балдею от этого.

На игры не остается желания и, взяв меня под ягодицы, продолжает целовать, неся нас к выходу из кухни, по направлению к спальне. Что ж, возможно, поспать так и не получится, но я точно получила что-то более классное, чем сон. Ради этого можно забить на недосып.

Мэйсон и Лилит

— А здесь? — спрашивает меня муж, но я не могу даже вздохнуть, прижимаясь к нему плотнее спиной, лежа в набранной пенной ванне. — Здесь хорошо?

Кто-то подумает, что мы слишком старые для такого дерьма, но черт возьми, даже если Мэйсону стукнет семьдесят я все равно продолжу заниматься с ним сексом. Каждый раз этот мужчина умудряется творить нечто крышесносное.

Пока дети тусуются в школе и грызут гранит знаний, мы с Мэйсоном решили вспомнить старые добрый времена и пошли принять вместе ванную, и не просто ванную, а ванную с чертовым вибратором, которые он купил для меня на днях, наказав не пользоваться этой штукой без его присутствия.

Сейчас он проводит им по внутренней стороне моего бедра, сводя этим с ума. Лёгкая дрожь проходит от вибрации в том месте, где он прикасается. Да, мне определенно хорошо. Так хорошо, что не способна ответить на вопрос мужчины. Впрочем, он и сам все прекрасно понимает, потому что за моей спиной слышится смех.

Твердый и готовый, он прижимается к моей пояснице, обхватывая свободной рукой мою налитую грудь. Пусть дети давно выросли и новых у нас нет, с момента, как родила их, мои груди стали больше, более налитые и часто выглядят опухшими. Для меня это странно, но Мэйсон, похоже тащится от этого.

— О, да, тебе точно хорошо, любовь моя, — издевается надо мной он и ведет вибратором выше, почти оказавшись у киски. — Позволишь мне войти в тебя, милая?

Задыхаясь от чувств, я киваю и хватаюсь за бортики ванной. Мэйсон поудобнее располагает свои ноги и мои пятки оказываются под его бедрами, немного ноя от надавливания, но не вызывая слишком отвлекающего дискомфорта. Я медленно сажусь на него, чувствую, как он растягивает меня и Мэйсон тихо чертыхается, схватив свободной рукой мою талию.

Полностью приняв его в себя, я тихо стону и закрываю глаза, дыша через рот, начиная медленно скользить вверх, а потом вниз. В какой-то момент мои движения ускоряются, за спиной раздается бесконечная череда рычаний и стонов Мэйсона, он дергает бедрами настолько, насколько это возможно в нашей позе, пытаясь войти глубже. В ванной становится слишком жарко, а когда клитора касается вибратор, мне начинается казаться, что я теряю сознания.

— Черт, Мэйсон, — тихо скулю, стараясь насаживать себя еще сильнее.

— Быстрее, девочка, — рявкает он.

Ему недостаточно, в какой-то момент он бросает куда-то в сторону рабочий вибратор и поднимается на своем месте, заставив меня полностью встать на колени и ухватиться за бортик впереди. Войдя в меня одним сильным толчком, он довольно стонет, и я не могу сдержаться, чтобы не бросить на него взгляд из-за плеча. Мужчина смотрит на меня в ответ и криво улыбается, а после начинается двигаться, как бешеный, сорванный с цепи пес. По-моему, я даже не успеваю нормально дышать, задыхаясь воздухом и жарой, которая будто стала еще плотнее в этой небольшой ванной комнате. Как хорошо, что ни детей, ни Хантера с Роуз нет дома, иначе они бы сошли с ума от моих визжаний.

— Блядь, я никогда не устану трахать тебя, — между стонами и шлепками произносит Мэйсон. — Ты как гребаный десерт, милая.

Внизу живота становится тяжело, я выпадаю из жизни, кончая, пока Мэйсон продолжает долбиться в меня, в поисках собственного оргазма. Это как будто длится целую вечность, а после я чувствую, как его тело охватывает дрожь, горячая жидкость плещется внутри меня, и мы замираем. Ну, я замираю, потому что муж наклоняется, оставляя поцелуи на моем плече и спине, неспешно выходя из меня.

— Ты лучшее, что есть в моей жизни, — произносит он.

— А дети?

— Я люблю наших детей, Лилит, очень. Но ты всегда будешь у меня на первом месте. Абсолютно всегда.

Через некоторое время уставшие и изможденные, мы, вновь разлегшись в ванной, не сразу слышим то, что заставило бы нас подскочить, чтобы хотя бы закрыть дверь в ванную на щеколду. Прежде чем кто-то из нас успевает что-либо сделать, дверь распахивается и внутрь заходит Киллиан, мой, черт возьми, восемнадцатилетний сын, закинув полотенце на плечо и усердно смотря в свой телефон, из-за чего не сразу замечает, как мы потеряно смотрим на него. Мэйсон закрыл мне грудь руками, а недалеко от нас, на бортике, лежит одинокий розовый вибратор.

Киллиан, подняв голову, вскрикивает и отскакивает к стене, смотря на нас, как на самую ядовитую змею в мире.

— Ну, ма-а-а-а, — тянет он и выскакивает из ванной, попутно случайно задев вибратор, который валится в воду, прыская на нас каплями воды.

Мы еще долго сидим в молчании, отказываясь верить в то, что произошло, а потом разражаемся хохотом на весь дом и слышим, как Килл кричит в ответ ругательства, за которые мне хочется оторвать ему язык. Мне еще предстоит узнать, почему он так рано появился дома, ведь даже с учетом того, что мы с Мэйсоном потеряли счет времени, сейчас должно быть не позже, чем начинается их последний урок.

— Ему явно не везет, — сквозь смех говорю я. — Какой это уже раз, когда он застает нас в подобном… положении?

— Четвертый или пятый, — отвечает Мэйсон, помогая мне подняться и вылезти из ванной. Схватив уроненное сыном полотенце, начинает обтирать меня им. — Ему явно везет меньше, чем Элиасу. Тому удавалось ни разу не застать нас голыми.

Я фыркаю, настроение невероятно хорошее, хоть мне и придется извиниться перед Киллом за то, что его предки нанесли ему очередную травму. И стоит спросить, как у него дела, потому что он смотрел в свой телефон слишком хмуро, я беспокоюсь. Наши дети не проблемные, но я очень переживаю, что они скроют от нас тяжелые моменты в своей жизни. Особенно Элиас, он сам по себе тихий, но у него сейчас самый пик подросткового периода, а он даже не делится, как у него дела. Мне кажется, он мало с кем разговаривает, даже та его крепкая дружба с Элизой, которая появилась между ними в детстве, будто сошла на нет. Возможно, став старше, ему стало с ней совсем неинтересно.

Укутав меня в полотенце, Мэйсон хватает меня за плечи и, притянув к себе, целует в лоб, после чего откидывает несколько мокрых прядей мне за спину.

— Я люблю тебя, моя королева.

— А я люблю тебя, мой король.

И мы снова целуемся так, будто вовсе и не трахались некоторое время назад, но теперь дома сын и мы сдерживаем порыв. Обернув полотенце вокруг бедер, Мэйсон выглядывает из-за двери и, убедившись, что путь чист, мы быстро бежим в спальню, сверкая пятками. Такие взрослые, но ведем себя как дети. Вновь думаю о том, что у счастья нет предела, оно не зависит от твоего возраста и статуса. Счастье бесплатно, и ты имеет право им пользоваться абсолютно всегда.

Оуэн и Мишель

— Мам, а как ты поняла, что любишь папу? То есть, я имею в виду, как именно начинается это ощущение? — спрашивает меня Ноксин, проходя в мой кабинет и плюхаясь на кресло справа от меня.

Убрав книгу в сторону, я снимаю очки и смотрю на нее. Щеки слегка порозовели, глаза блестят и в этот момент я осознаю, что моя семнадцатилетняя дочь влюбилась. Если Оуэн узнает об этом, его точно хватит удар.

Прежде чем ответить хоть что-то, я прочищаю горло и улыбаюсь ей.

— Может, начнем с того, что ты расскажешь мне, что у тебя происходит?

От моих слов она краснеет еще сильнее и отводит взгляд в сторону, смотря на огромное количество романов, расставленных по полкам. Я люблю здесь находиться, научные книги Оуэна занимают лишь один стеллаж, а все остальное мое царство, место, где могу отдохнуть от ежедневной суеты.

— Я просто интересуюсь, — себе под нос говорит она, от чего я улыбаюсь еще шире. — Просто вы с папой никогда это не рассказывали, вот мне и стало интересно.

— Как его зовут? — продолжаю я.

Ноксин рычит и закатывает глаза к потолку, но почти сразу же забывает об этом, и я вижу, как ее охватывает нервное возбуждение. Хихикнув, она подскакивает и, подойдя ко мне, садится у мои ног на пушистый ковер. Я по инерции начинаю поглаживать ее по светлым волосам, убирая лишние пряди, выбившиеся из ее высокого хвоста, за ухо.

— Только обещай, что не расскажешь папе.

— Честное скаутское.

— Ты не была скаутом, мам.

— Ну так что?

— Неважно, как его зовут, — отмахивается дочь. — Важно лишь то, что это не взаимно.

— С чего ты взяла, что это не взаимно? Он тебе сказал? — она кивает. — О, детка. Мы не можем нравиться всем, солнышко, это нормально, что наша симпатия не всегда взаимна. Самое главное, чтобы мы нравились сами себе.

Ноксин отчаянно стонет и роняет голову мне на колено.

— Проблема в том, что от этого он не начал нравиться мне меньше, понимаешь? А еще хочется сквозь землю провалиться. Как мне в глаза ему смотреть после этого? Я решила признаться в своей симпатии и меня сразу отвергли. Я такое позорище, ма. Даже Элиза смеялась надо мной.

— Ты у меня смелая девочка, и ты должна этим гордиться. Знаешь сколько в мире девушек, которые смогли признаться? Очень и очень мало. А Элиза… ну, это же Элиза. Она всегда переживает стресс через смех, уверена, в тот момент она переживала за тебя и не знала, как с этим справиться. Сестра любит тебя, очень. Но, знаешь, я бы на твоем месте поговорила с папой, он точно поддержит тебя лучше, чем я.

— Ну уж нет, ты же его знаешь! Он прибьет меня, а потом и того, кто меня расстроил. Пообещай еще раз, что этот разговор останется между нами.

— Я не буду говорить с ним от твоего лица, Ноксин, перестать сомневаться. Но ты преувеличиваешь, для папы вы навсегда останетесь маленькими принцессами, однако это не значит, что он вас не поймет.

Она собирается что-то ответить, но мы обе замолкаем, когда раздаются шаги. Знакомые шаги. Это удивительно, но я реально научилась определять, кто ко мне идет. Даже Ноксин и Элиза шагают по-разному. Сейчас я слышу Оуэна и, бросив взгляд на настенные часы, понимаю, что просидела здесь до глубокого вечера и муж успел вернуться с работы.

Открыв дверь, он радостно встречает нас и, пройдя вглубь кабинета, наклоняется, чтобы оставить мягкий поцелуй на моей макушке, а потом и на дочери.

— Почему ты сидишь у мамы в ногах? — спрашивает он, присев на подлокотник моего кресла.

В кабинете стало тесно, и без того небольшое пространство стало еще меньше от их присутствия, но я довольна. Не хватает Элизы, чтобы вся семья была в сборе.

— Мы просто болтали, — как ни в чем не бывало отвечает Ноксин.

— Я привез тако из того ресторана, который вам так понравился.

Дочка подскакивает за секунду и, поцеловав нас в обе щеки, вылетает из комнаты, и я слышу ее тяжелое топанье по лестнице. Да, это моя Ноксин. Всегда ходит, как слон.

— Как ты себя чувствуешь? — ласково интересуется Оуэн, поднимаясь и закрывая дверь на щеколду.

Это всегда значит, что сейчас он будет показывать мне свою любовь, которая не должна касаться детских глаз. Я смотрю, как он идет ко мне, медленно стягивая футболку и кидая ее куда-то в сторону. Его тело все такое же пленительное, твердое и, когда он хватает меня под бедра, относя к столу, я напрочь забываю про его вопрос, окутанная его запахом и теплом.

— Ноксин может вернуться, — шепчу я, садясь на стол поглубже и запуская руку ему в волосы.

— И она все поймет, когда заметит, что дверь закрыта. Дети в ее возрасте знают о сексе больше, чем мы с тобой, — отвечает он, снимая с меня пижамные шорты. — От тебя пахнет йогуртом с черникой.

— Мой новый крем. Нравится?

— Так бы и съел тебя, — рычит он мне в шею и кусает. Прошло много лет, но Оуэн себе не изменяет, продолжая ловить кайф от покусываний. — Балдею от твоего запаха.

Мы редко позволяем себе не спешить, наслаждаясь процессом так долго, как нам того хочется, потому что, первое, у нас есть дети, которые немного стесняют наше личное пространство, второе, Оуэн открыл собственную частную клинику, и работа в ней занимает куда больше времени, чем мы думали. Помимо этого, он продолжает принимать пациентов, помогать им, из-за чего дома мы видимся чаще глубокой ночью, даже по выходным.

Наша любовь за почти двадцать лет стала лишь крепче. Уважение, защита и забота это то, чем наполнен наш дом. Мы даем нашим детям и друг другу всю ту любовь, которой не хватало нам в свое время. Пусть у нас так и не получилось сделать еще одного ребенка, но мы получили свое, до сих пор считаем произошедшее чудом. Нет ничего, что мы обожали бы больше, чем наших детей.

Спустя столько лет я до сих благодарна судьбе за жестокий урок, ведь именно это научило меня тому, что значит быть семьей, и помогло обрести все это.

Я люблю Оуэна. Так сильно люблю, что сердце замирает при виде него.

И буду любить всегда. Нет ничего и никого, кто мог бы его заменить. Он отдает всего себя нашим отношениям, и я делаю то же самое. Мы достигли невероятной гармонии, нашли друг друга и пришли друг к другу.

Это ли ни счастье?

Главное, чтобы рядом был правильный человек, а все остальное неважно.

Конец третьей книги