Я смотрела на неё, и голос мой звучал ровно, почти ласково.

— Ты просто сияешь, Любава. Изумрудный цвет тебе... определенно к лицу.

Руки я держала за спиной, пальцы впивались в ладони до боли, но лицо оставалось бесстрастной маской — идеальное спокойствие той, кто смирился со своей участью.

Любава застыла перед высоким трюмо, любуясь собой. Платье было настоящим шедевром: шелк и кружево, расшитые крошечными изумрудами, которые дробили свечной свет и рассыпали его по комнате звездной россыпью. Оно стоило больше, чем я заработала бы за десять жизней, проведенных в услужении.

— Разумеется, оно мне идет, — отрезала она, даже не удостоив меня взглядом, — оно ведь шилось для будущей принцессы.

Она повернула голову, изучая линию собственной челюсти.

— Не для… — она наконец скосила на меня глаза. — Ну не для тебя же?

Моя мачеха, леди Власта, бесшумно скользнула к ней и поправила складку на юбке. Ее тонкие пальцы, унизанные кольцами, украденными из шкатулки моей покойной матери, касались ткани с собственнической нежностью.

— Тише, моя радость, — проворковала она, но когда ее взгляд метнулся ко мне, в нем не было ни капли тепла — только холод и твердость драгоценных камней на ее руках. — Всякой — своё место, не так ли, дорогая? Кто-то же должен остаться и проследить, чтобы в очагах не погас огонь.

— Да, мачеха, — прошептала я, опуская глаза в пол.

Мой отец, лорд Северин, стоял в дверном проеме и потягивал вино. За весь вечер он ни разу не посмотрел на меня. По-настоящему. Я была для него частью интерьера, тусклым и разочаровывающим предметом обстановки в его роскошном доме.

— Власта, Любава, карета ждет, — произнес он нетерпеливо. — Нельзя опаздывать. Принц не станет ждать.

— О, отец, только представь! — Любава взвизгнула и, наконец оторвавшись от зеркала, бросилась к нему. Зеленое видение, она сияла, и он впервые за вечер улыбнулся, потрепав ее по щеке. — Сегодня меня могут выбрать. Я стану принцессой!

— Это твоя судьба, моя сладкая, — голос Власты сочился торжеством.

— Я желаю вам чудесного вечера, — повторила я, и голос мой прозвучал едва слышным шепотом.

Любава рассмеялась — тем звенящим, пронзительным смехом, от которого у меня всегда пробегал холодок по коже.

— Не жди нас, Астора. Мы будем во дворце. А ты — нет.

Они выпорхнули из комнаты, оставив за собой шлейф дорогих розовых духов —моихдухов, украденных из моей комнаты, и шелест шелка. Я слушала, как их смех затихает в коридоре, как тяжело хлопает входная дверь, как гремят по булыжнику колеса кареты.

И только тогда я позволила себе улыбнуться.

Я подошла к окну, раздвинула тяжелую бархатную портьеру и проводила взглядом карету, исчезающую в лунной дымке за воротами. Они были так счастливы. Так уверены в себе. Они мчались навстречу своему величайшему триумфу — мгновению, к которому они готовились годами, ради которого они травили меня и строили козни. Ради которого они раздавили меня.

И я позволила им. Более того — я им помогла.

Я улыбалась, потому что знала то, чего не знали они.

Я знала: королевский бал — это не поиск невесты. Это охота.

Я знала, что принц — тот прекрасный, меланхоличный, темноволосый принц, которого они все так отчаянно жаждали увидеть, — был чудовищем. Я знала, что вся его семья — чудовища, ночные создания, прячущие свою истинную суть за маской богатства и королевского величия.

И я знала, что сегодня, именно этой ночью, принц Деймон был голоден.

Я знала это, потому что в прошлой жизни на его пути оказалась я.

Я была той, кто надела отчаянно заштопанное платье. Я была той, кто привлек его взгляд. Я была той, кого он выбрал.

И я была той, кто умерла — с криком, в леденящем ужасе, в холодной чёрной ритуальной зале, пока он высасывал жизнь из моего тела.

В этот раз я была более чем счастлива уступить эту «честь» Любаве.

Мое возрождение стало шоком — жестоким разрывом реальности. Одно мгновение я угасала, последний вздох застыл на губах вместе с проклятием имени Деймона, а последнее, что я видела, — кровь на его безупречном жестоком рту. В следующее я уже хватала ртом воздух, вдыхая пыльный воздух собственной холодной каморки на чердаке. Мое тело было невредимым и дрожало. Мне снова было восемнадцать — целый год до того злополучного бала.

Первую неделю я жила в парализующем страхе. Я просыпалась с криком, вцепляясь ногтями в горло, убежденная, что все еще чувствую призрачные клыки. Я запиралась в своей комнате, часами глядя на собственные руки, на собственное живое, дышащее, настоящее тело. Это был не сон. Я вернулась.

Когда ужас наконец отступил, его место заняло нечто иное. Холодная, просчитанная до последнего градуса ярость, которая вплавилась в мои кости. Я вернулась — а они все еще были прежними. Моя семья.

Теперь, когда моя память больше не была отягощена наивными надеждами, я могла пересмотреть каждый эпизод своего прошлого унижения. Это не было одной единственной драматичной сценой. Это была смерть от тысячи порезов, ежедневное разъедание души.

Всё началось со смерти матери. Она была кроткой женщиной из небогатого дворянского рода. Мой отец, лорд Северин, женился на ней из-за небольшого, но весомого приданого. Он был человеком, одержимым амбициями, и ее мягкость казалась ему слабостью. Когда она умерла от лихорадки, его траур продлился ровно столько, сколько потребовалось, чтобы найти новую, более выгодную партию. Он женился на леди Власте меньше чем через полгода.

Она была вдовой с дочерью Любавой, ровесницей мне. Власта была всем, чем не была моя мать: острой, жестокой, блистательной в интригах и абсолютно беспринципной. Она сразу увидела во мне угрозу для будущего собственной дочери.

И кампания началась.

Приданое моей матери, которое по закону принадлежало мне, бесследно растворилось в счетах дома — для «сохранности», разумеется. Ее платья и драгоценности убрали в сундуки, а затем они одно за другим засияли на Власте и Любаве. Меня переселили из спальни на чердак — Любаве, видите ли, понадобилось больше пространства для занятий.

Любава была золотым ребенком. У нее были учителя танцев, музыки и живописи. У меня — обязанности по дому. Пока она разучивала вальс, я скребла полы. Пока она постигала искусство акварели, я штопала простыни.

Мой отец — человек, который должен был защищать меня, — просто наблюдал. Он жаждал статуса. Власта и Любава с их острой красотой и светской хваткой были его активами. Я же — с моим тихим нравом и неудобным сходством с покойной матерью — была его обузой.

— Не будь такой чувствительной, Астора, — рявкал он всякий раз, когда я осмеливалась заплакать. — Любава живая, яркая. Тебе стоит у нее поучиться. Хватит прятаться по углам.

Один случай врезался в мою память с ледяной отчетливостью. У меня была маленькая миниатюра матери — портрет, который я держала у кровати. Любава, в приступе ярости после того, как заезжий торговец похвалил мою способность к быстрому счету, «случайно» споткнулась и опрокинула на него чернильницу. Крошечное лицо было уничтожено.

Я даже не закричала. Я просто стояла и дрожала.

Когда появилась Власта, ей хватило одного взгляда на эту сцену: фальшивые слезы Любавы, мои руки, перепачканные чернилами, которыми я тщетно пыталась спасти портрет. Она без колебаний ударила меня по лицу.

— Неблагодарная, злая девчонка, — прошипела она. — Испортить такую ценную вещь! Ты вся в свою мать — бесполезная.

Я попыталась возразить, объяснить, но Любава уже рыдала на груди у отца.

— Отец! — кричала она, захлёбываясь слезами. — Она сказала, что я жалкая замена! Я просто испугалась, я оступилась!

Отец даже не спросил моей версии. Он схватил меня за руку и потащил в подвал, запер там на два дня, оставив лишь черствый хлеб и воду.

— Ты научишься обуздывать свою зависть, Астора, — сказал он, и голос его сквозь толстую дубовую дверь звучал с ледяной бесстрастностью. — Я не позволю тебе опозорить нашу семью.

Отчаяние моей первой жизни стало моей погибелью.

Когда приглашение на королевский бал прибыло в дом — адресованное дочерям лорда Северина, — я увидела в нем единственный путь к спасению. Власта и Любава, разумеется, заперли меня в моей комнате, но я вскрыла замок — навык, который я освоила по суровой необходимости. Я отыскала старое свадебное платье матери — простое, из изумрудного бархата, — и тайком выбралась из дома.

Я поехала на бал. Я встретила принца.

Он был так пленителен. Его темные глаза были полны трагической печали, которая вторила моей собственной. Он игнорировал всех блистательных дебютанток, включая Любаву, и танцевал только со мной. Он сказал, что я чиста и невинна.

Я думала, это сказка.

Помолвка была объявлена на следующий день. Власта и Любава пылали яростью. Мой отец впервые в жизни был мной горд.

Меня увезли во дворец. Сказка длилась три дня.

Свадьба не была свадьбой. Это был ритуал. Меня отвели в зал глубоко под дворцом, высеченный из черного камня. Там была вся королевская семья, и их маски были сорваны. Их лица стали хищными, глаза светились тусклым, болезненным красным, а клыки обнажились. Принц, мой прекрасный принц, коснулся моего лица.

— Твоя кровь так сладка, моя дорогая, — прошептал он, и в его голосе больше не было меланхолии — только голод. — Она даст нам еще одно поколение жизни.

Моя смерть была агонией, которой я не пожелала бы никому...

...кроме них.

Кроме Власты.

Кроме Любавы.

Кроме моего отца.

И теперь у меня был шанс.

Мой план начал вырисовываться в тот самый день, когда я очнулась. У меня был год. Целый год, чтобы перестать быть жертвой и стать охотницей. Мое знание будущего было моим нечестным преимуществом. И я собиралась использовать его как скальпель — точно и безжалостно.

Мое первое испытание было простым. Я знала из прошлой жизни, что необычный летний шторм затопит Нижний город в третью неделю июля. Я невзначай упомянула старшей экономке — женщине, которая иногда проявляла ко мне крошечные крупицы доброты, — что подвальные стоки, кажется, забиты.

— Просто предчувствие, госпожа Вейн, — сказала я. — Мне приснился страшный сон: вода в кладовой.

Она, приняв это за дурное знамение, распорядилась прочистить стоки. Когда шторм обрушился на город, наши подвалы оказались единственными на всей улице, что остались сухими. Это была маленькая победа, но она доказала: мои воспоминания верны.

Теперь начинался настоящий план.

Это было до гениальности просто.

Мне не нужно было бороться за приглашение. Мне не нужно было тайком сбегать. Мне нужно было сделать прямо противоположное — убедиться вне всяких сомнений, что выберут именно ее — Любаву. Я должна была сделать ее самым привлекательным, самым аппетитным, самым неотразимым блюдом в этом меню.

Я вспомнила слова принца Деймона. Он сказал, что его привлекла моя чистота. Но я также помнила, как его взгляд задерживался на изумрудном платье моей матери и как он вдыхал аромат белой розы, которую я вплела в волосы.

Моя новая стратегия состояла из двух частей.

Шаг первый: аромат.

У моей матери была маленькая запертая шкатулка, которую Власте так и не удалось открыть. Но я видела, как мать открывала ее сотни раз. Внутри, под выцветшими письмами, лежал крошечный флакон с ее розовыми духами. Они были невероятно стойкими — созданными из сорта роз, который больше не рос в этих краях. В прошлой жизни я берегла их как сокровище. В этой я видела в них лишь приманку.

Я начала наносить по крошечной капле на запястья каждое утро. Любава, чья зависть была так же предсказуема, как восход солнца, заметила сразу же.

— Что это за запах? — потребовала она однажды днем, когда я вытирала пыль в гостиной.

— Это... это духи моей матери, — сказала я, одергивая рукав.

— На тебе они пропадают, — фыркнула она. — Пахнешь как служанка, которая пытается притвориться леди.

Через два дня флакон исчез из моей комнаты. В тот вечер весь дом благоухал розами. Любава буквально выкупалась в них. Власта захваливала ее:

— Какой изысканный аромат, моя дорогая. Такой утонченный.

Любава лишь ухмыльнулась мне. Я опустила голову, пряча торжество.

Шаг второй: цвет.

Деймону понравилось мое изумрудное платье. Поэтому я должна была сделать так, чтобы Любава надела именно изумрудное. Мне нужно было, чтобы она выделилась — и я знала, как это сделать. Я потратила месяц на изучение библиотеки отца — места, куда мне никогда не разрешали входить, но куда я проникала через шаткую панель в коридоре для прислуги. Я нашла старый, пыльный фолиант по королевской истории и, используя чернила, состаренные чаем, аккуратно вписала несколько строк в главу о древней королевской династии.

Я написала, что прародительница рода почитала изумруд как камень вечной жизни и жизненной силы. Я написала, что в древности невест этого дома всегда облачали в зеленое.

Затем я «забыла» книгу, оставив ее под креслом в библиотеке. Власте потребовалась неделя, чтобы найти ее. Я услышала ее изумленный вздох из коридора. В тот же день я слышала, как она и мой отец говорили в его кабинете.

— Это знак, Северин! — голос Власты звенел от возбуждения. — Тайный знак. Принц будет искать невесту, которая понимает его наследие.

— Вероятно, просто суеверие, — проворчал отец.

— Суеверия правят миром, глупец! — прошипела она. — Любава наденет зеленое. Самое лучшее зеленое. Это выделит ее среди всех этих пастельных простушек.

Последней частью головоломки была я.