Сотрудница ЗАГСа щёлкает клавишами старого компьютера с таким видом, будто решает судьбу вселенной, а не просто штампует бумажки о том, что двое взрослых людей окончательно перестали быть семьёй. На её столе стоит завалявшаяся кружка с отколотой ручкой и календарь, где на весь год размашисто написано: «Позитив!». Я смотрю на эту кружку и почему-то чувствую острую, почти физическую ненависть. Из-за того, что она выбрала фиолетовый цвет для своего маникюра. Из-за того, что даже не взглянула на нас, когда мы вошли. Из-за того, что она — живое доказательство того, что мой брак свёлся к банальной бюрократической процедуре, где главный атрибут — не любовь, а очередь из нервных пар.

Я перевожу взгляд на свои руки. Лак на левом мизинце облупился. Я специально не стала делать свежий маникюр. Пусть видит, что мне плевать. Пусть думает, что я пришла сюда не как на казнь, а как в прачечную — по необходимости, быстро и без лишних эмоций. Я поджимаю губы и чувствую, как внутри закипает привычная, уже ставшая родной злость. Это чувство было моим спасательным кругом весь последний год. Каждый раз, когда мне становилось грустно, я просто вспоминала его лицо в тот вечер — то самое, когда он сказал: «Мы не подходим». И злость заливала пустоту в груди как расплавленный свинец, запечатывая дыру.

Я не подхожу? Серьёзно? Это я-то не подхожу?

— Анна Викторовна? — голос сотрудницы вырывает меня из размышлений. — Вы не могли бы проверить данные? Фамилию оставляете себе или возвращаете девичью?

Я замираю. Вопрос звучит так буднично, так обыденно, что я на секунду теряю дар речи. Наверное, она спрашивает об этом каждого. Но в моей голове этот вопрос звучит как приговор. Фамилию? Которую я носила четыре года? Которую писала в свадебном приглашении? Которую мужчины шептали мне на ухо в минуты близости?

— Оставляю, — говорю я голосом, который звучит чужеродно и металлически. — Мне всё равно.

Сотрудница равнодушно кивает и выводит на экране что-то новое. А я чувствую, как внутри меня сворачивается в узел предательство. Потому что я лгу. Мне не всё равно. Мне всё очень даже не всё равно. Мне так не всё равно, что хочется встать, перевернуть этот дурацкий стол с его дурацким «Позитив!» и выбежать вон. Но я сижу, сложив руки на коленях, как примерная девочка, и жду.

Я всё ещё не смотрю на него.

Я боюсь смотреть на него. Потому что если я посмотрю, я увижу человека, который разрушил мою жизнь. Или, что ещё хуже, я увижу того, кого я любила. А это сейчас недопустимо. Я не позволю себе быть слабой. Не здесь. Не перед ним.

Мы разводимся. Это была моя идея? Нет. Это был его выбор. Он решил, что наш брак — ошибка. Он решил, что ему нужна свобода. А мне, значит, нужны только его старые футболки и чувство выполненного долга. Четыре года, Максим. Четыре года моей жизни, моего времени, моих сил. Я вкладывала в нас всё, что у меня было. Я готовила его любимые ужины, даже когда умирала от усталости. Я отказывалась от командировок, чтобы быть с ним дома. Я терпела его бесконечные «задержусь на работе» и «дорогая, я устал». Я была идеальной женой. Идеальной!

И вот что он сделал. Он просто взял и выкинул меня, как старый журнал, который уже прочитал.

У меня начинает покалывать в висках. От злости. От горечи. От этого затхлого воздуха казённого учреждения, где пахнет пылью и чужими слезами. Интересно, кто сидел на этом стуле до меня? Какая ещё несчастная женщина сжимала сумочку и молилась, чтобы земля разверзлась под ней?

— Максим Андреевич, вы тоже проверьте, — сотрудница поворачивается к нему.

И тут я слышу его голос. Низкий, чуть хрипловатый — такой, от которого у меня внутри всё должно было сжаться. Но я подготовлена. Я надела броню. Я не дрогну.

— Всё верно, — отвечает он.

Я чувствую, как он смотрит на меня. Это буквально физическое ощущение — его взгляд, тяжёлый и внимательный, скользит по моему профилю. Я сижу с каменным лицом, в упор разглядывая пылинки на мониторе сотрудницы, и делаю вид, что он — пустое место. Он для меня пустое место. Был и есть. Мужчина, который однажды утром спокойно сказал за завтраком: «Я ухожу». Как будто речь шла о том, чтобы допить кофе и поехать в офис. Я тогда разбила его любимую чашку. Ту самую, с трещинкой, которую он привёз из Праги. Я швырнула её об стену, и она разлетелась на тысячу осколков.

Знаете, что он сделал? Он просто подошёл, взял совок и смел их, даже не повысив голоса. Он даже не разозлился. Он был спокоен. Так спокоен, что я навсегда запомнила это как самое страшное доказательство его равнодушия. Когда человек любит — он кричит, он бьёт посуду, он плачет. А он просто взял и вымел меня из своей жизни, как тот стеклянный мусор.

Сотрудница протягивает нам бланки. Я беру ручку (шариковую, дешёвую, которая пишет с проскоком) и ставлю свою подпись. Всё. Одна чёрточка — и мы свободны. Четыре года совместной жизни уместились в два листа бумаги формата А4 и подпись, которую я машинально ставлю, как расписываюсь в доставке пиццы.

Я слышу, как Максим ставит свою подпись. Он делает это медленно, аккуратно, как и всё в своей жизни. Человек-архитектор. Человек-чертёж. Всё по линеечке, всё по плану. Даже развод у него, наверное, был расписан по минутам и согласован с начальством.

— Поздравляю, — говорит сотрудница с таким выражением, будто мы только что сдали экзамен. — Ваш брак расторгнут. Свидетельства будут готовы через час. Можете подождать в холле.

Странное слово. «Поздравляю». Мне хочется расхохотаться ей в лицо. Или разреветься. Я делаю над собой усилие, чтобы выдавить из себя подобие улыбки, и поднимаюсь. Мои ноги немного ватные. Я хватаю сумочку, разворачиваюсь и наконец — наконец! — поднимаю глаза.

И мир останавливается.

Я думала, что увижу его поникшим. Я думала, что он будет выглядеть как побитая собака — с отросшей щетиной, в мятой рубашке и с несчастным выражением лица. Так ведь должно быть, да? Человек, который инициировал развод, но потерял хорошую жену, должен страдать. Это закон жанра. Это справедливость.

Но Максим... Боже, Максим выглядит так, будто только что вышел с обложки мужского глянцевого журнала. На нём угольно-чёрный костюм, идеально сидящий по фигуре — дорогой, я знаю такие ткани, они из той категории, куда я даже не заглядываю в магазинах. Рубашка белоснежная, ослепительная, настолько белая, что у меня начинает болеть голова от контраста с серыми стенами ЗАГСа. Запонки. Чёрт бы побрал эти запонки. Серебряные, с чёрными камнями. Когда он успел обзавестись запонками? Он ненавидел аксессуары, говорил, что это «пыль в глазах».

Волосы уложены, но не лаково, а небрежно, с едва заметной творческой взлохмаченностью — он всегда так делал, когда хотел казаться серьёзным, но сохранить налёт богемы. И этот запах. Я ненавижу себя за то, что я его уловила. Кедр, табак и что-то цитрусовое. Новый парфюм. Он менял парфюм. Наш общий запах — ваниль и корица, тот, который я выбирала ему год назад на день рождения, — больше не принадлежит ему. Он носит другой. Чужой. Мой нос предаёт меня, регистрируя эту информацию как потерю.

А потом я замечаю самое ужасное. На его безымянном пальце нет обручального кольца. Я знаю, что это логично. Мы разводимся. Но там что-то есть. Серебряный перстень. Широкий, массивный, с каким-то абстрактным рисунком, который я не успеваю рассмотреть. Он носит украшение. Он никогда не носил украшений. Это кольцо кричит мне о том, что Максим — больше не мой. Что он стал другим. Что он не застрял в том дне, когда разбилась пражская чашка, а пошёл дальше. Без меня.

У меня перехватывает дыхание. Не от любви — от злости. От дикой, животной ревности, которая выплёскивается через край, хотя мы больше не пара и я не имею права. Как он смеет выглядеть так чертовски хорошо? Как он смеет быть красивым, уверенным, собранным, когда у меня внутри всё разорвано в клочья?

Я заставляю свои губы растянуться в самой холодной улыбке, на которую только способна. Такая улыбка — как лёд на тонкой корке, под которой кипит лава.

— Привет, — говорю я. Одно слово. Безликое, пустое.

— Привет, — отвечает он, и в его голосе нет ничего. Ни сожаления, ни радости, ни даже намёка на то, что ему не всё равно. Спокойное, ровное «привет», как будто мы встретились в лифте, а не развели руки насовсем.

— Ты хорошо выглядишь, — добавляет он, и в этом комплименте я слышу яд.

Ну конечно. Он пытается быть великодушным. Бывший муж, который говорит «ты хорошо выглядишь», на самом деле означает: «Смотри, я не страдаю, я живу дальше, я даже нахожу в тебе приятные черты, но я всё равно не хочу тебя». Это как добить раненого зверя контрольным выстрелом.

— А ты — нет, — вырывается у меня. Это грубо, по-детски, но я не могу сдержаться. — Ты ужасно выглядишь. У тебя мешки под глазами и вид человека, который проиграл в карты всё состояние.

Он усмехается. Чёрт! Он смеётся! Вместо того чтобы обидеться, он просто фыркает и качает головой. Снисходительно. Покровительственно. Как взрослый, которого пытается укусить маленькая злая собачонка.

— Та же Аня, — говорит он. — Ничего не изменилось.

Мы выходим из кабинета молча. В коридоре у ЗАГСа суетятся парочки, которые, наоборот, стоят в очереди на роспись. Они счастливые. Глупые. Они смотрят на нас — на мужчину в дорогом костюме и женщину с накрашенными, но уставшими глазами, — и наверняка гадают, что у нас за история. Кто кого бросил. Кто виноват. Я сжимаю сумочку так, что ногти впиваются в искусственную кожу.

На улице начинается ливень. Он словно ждал нашего развода, чтобы выплеснуть все слезы, которые я не позволила себе пролить. Вода хлещет с неба стеной, размывая асфальт, превращая серый город в разводы акварели. Я стою под козырьком, глядя на потоки дождя, и чувствую себя полной дурой. У меня нет зонта. Разумеется, нет. Я готовилась к разводу как к операции, но забыла о такой мелочи, как средство передвижения в непогоду. Похоже на мою жизнь. Тактически я всё предусмотрела, а стратегически — провалилась.

Максим выходит следом. Кто-то подаёт машину к крыльцу — красивый, чёрный седан, явно не такси. Я даже не знаю, чья это машина. Раньше у нас была старенькая «Тойота», которую мы купили в кредит. Когда мы разошлись, я оставила её себе, отдала деньги и перебивалась на ней год. Но эта — новая. Дорогая. Получается, он купил себе новую машину? Сразу после того, как ушёл?

Он уже почти сел в салон, но вдруг останавливается. Я вижу, как он смотрит на меня сквозь пелену дождя. Видит, что я без зонта. И как завороженная, я наблюдаю, как он выходит обратно, не обращая внимания на то, что дождь портит его идиотский костюм, и делает шаг ко мне.

— Держи, — он протягивает мне свой зонт. Большой, чёрный, явно мужской. — Оставь. У меня машина.

Я смотрю на зонт, потом на него. Мой мозг лихорадочно работает. Взять? Не брать? Если я возьму, я буду обязана. Если я не возьму, я промокну до нитки и буду выглядеть ещё более жалко.

— Спасибо, — выдавливаю я деревянным голосом и беру зонт. Рукоятка ещё хранит тепло его ладони. Мерзость.

И тут меня прорывает. Я не могу удержать эту злость внутри. Она пузырится, переливается через край, и я слышу свой собственный голос, который звучит со стороны — противный, истеричный, мелкий.

— Надеюсь, твоя новая девушка не будет против.

Он замирает. Смотрит на меня долгим, пристальным взглядом. В его глазах — какая-то новая эмоция. То ли усталость, то ли разочарование.

— У меня никого нет, Ань, — говорит он тихо. — И не было.

Он садится в машину и захлопывает дверцу. Седан бесшумно уезжает, разбрызгивая лужи. А я остаюсь стоять под его зонтом, чувствуя, как горят щёки, как пульсирует кровь в висках, и как внутри разрастается странное, липкое чувство, совершенно не похожее на злость. Это чувство называется «я облажалась». Потому что я поняла: весь этот год я видела врага, а он просто... жил. И не было никого. Вообще никого. Он ушёл не к другой.

Он ушёл от меня.

И это гораздо больнее. Потому что другую можно ненавидеть. Можно представить её с идеальной фигурой, злыми глазами и короткой юбкой. А когда нет никого, остаётся только я. И моя вина.

Я раскрываю зонт и шагаю в дождь. Мокрые ноги скользят по плитке. Я иду к метро, сжимая в руке его зонт, и чувствую, как медленно, сантиметр за сантиметром, моя ледяная стена даёт трещину.

Он не носил мой парфюм. Он надел чужой. Он купил себе новую машину. И новое кольцо. За год он стал тем, кого я не знаю. Но его голос... его голос, когда он сказал, что никого нет, — он прозвучал слишком искренне.

Я останавливаюсь на середине перехода и понимаю, что дрожу. И дрожь моя — совсем не от холода. Это страх. Я боюсь, что мой тщательно выстроенный мир мести и ненависти вот-вот рухнет.

И, кажется, он уже рушится.

Я вхожу в свою квартиру, захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, словно только что убежала от стаи голодных волков. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбивчивое. На мне мокрое пальто, волосы слиплись в безобразные сосульки, туфли хлюпают при каждом шаге. Я выгляжу как дворняга, которую окатили из ведра. Но я здесь. Я дома. В безопасности.

Безопасность — это смешное слово. В моей квартире, в моём идеальном убежище, я должна чувствовать себя защищённой. И я чувствовала. Раньше. До сегодняшнего дня.

Теперь же каждый угол, каждый предмет мебели кажется мне чужим. Я сама себе здесь чужая. Потому что моя броня, которую я так старательно выстраивала целый год, дала трещину. Тонкую, едва заметную, но от неё морозным узором расходятся сомнения. И этот узор растёт с каждой секундой.

Я сбрасываю мокрое пальто на пол — в прихожей, на плитку, даже не удосужившись повесить его на плечики. Мне плевать. Пусть лежит. Я прохожу в гостиную и падаю в кресло — своё любимое, с высокой спинкой, которое я выбирала три месяца, потому что хотела идеальный ореол для своего «личного пространства». Кресло должно было символизировать мою независимость. Оно огромное, мягкое, обтянутое дорогим велюром пепельного цвета. Я выбирала его, чтобы чувствовать себя королевой в собственном замке. Сейчас я чувствую себя просто женщиной, которая не знает, куда девать руки.

Я медленно, почти ритуально, поднимаю руку и смотрю на трофей. Зонт. Его зонт. Дорогой, брендовый — я узнаю логотип, он промелькнул на рукоятке. Такие вещи стоят как половина моей месячной зарплаты. Раньше он не позволил бы себе такую роскошь. Мы копили на ипотеку, на ремонт, на всякую ерунду, которая должна была сделать нашу жизнь уютнее. И вот — зонт за бешеные деньги. У него теперь деньги есть. У него теперь всё есть. А у меня... у меня есть этот зонт.

Я провожу пальцами по холодной металлической рукоятке. Она гладкая, отполированная до блеска. На ней нет гравировки, но почему-то мне кажется, что я чувствую на ней отпечатки его пальцев. Глупо. Иррационально. Я сжимаю зонт, и в груди разрастается тягучая, липкая боль, которая так похожа на тоску. Нет. Это не тоска. Я не имею права тосковать. Он ушёл сам. Он решил. Он — предатель.

Я швыряю зонт на соседний диван, как будто он может укусить меня. Зонт безобидно отскакивает от подушки и падает на пол. Я смотрю на него, и во мне борются две силы. Одна хочет поднять, аккуратно сложить и положить в шкаф — как память, как улику. Вторая — хочет разломать его о колено, выбросить в мусоропровод и забыть, что сегодня вообще существовало. Я просто отворачиваюсь. Мне нужно выпить. Или поработать. Или и то, и другое одновременно.

Я иду на кухню. Моя кухня — моя гордость. Белоснежные фасады, столешница из чёрного гранита, техника, о которой я мечтала годами. Всё идеально. Всё стерильно. Ни одной лишней вещи. Ни одной недомытой чашки. Никакого беспорядка. Я ненавижу беспорядок. Беспорядок — это когда не можешь контролировать жизнь. А я могу. Я всё могу. Я сама создаю свой мир.

Я достаю из холодильника бутылку белого вина — она стоит там уже неделю, я купила её для торжества, для празднования развода, хотела выпить одну, когда всё закончится, в одиночестве, под саундтрек к моей победе. Наливаю полный бокал, не соблюдая никаких правил эстетики, и делаю большой глоток. Вино кислое. Или это у меня вкус испортился? Я делаю ещё глоток. И ещё.

А потом я иду в кабинет. Мой рабочий уголок — стол, за которым я создаю свои дизайнерские проекты. Я — Анна Соболева, дизайнер интерьеров, и у меня сейчас срочный заказ. Богатые клиенты, загородный дом, полный ремонт. Я должна сосредоточиться. Я должна набросать план гостиной. Я должна быть профессионалом. Я должна забыть о нём.

Я сажусь за стол, открываю ноутбук и смотрю на пустой экран. Сохранившийся файл с макетом моргает курсором, приглашая меня к работе. Но я смотрю сквозь него. Я вижу его. Максима. В этом чёртовом костюме. С этим чёртовым кольцом. И с этим чёртовым взглядом, когда он сказал: «У меня никого нет, Ань».

Почему он так сказал? Зачем? Ему было жалко меня? Он хотел, чтобы я страдала от чувства вины? Или он хотел, чтобы я... чтобы я вернулась?

Нет. Нет, нет, нет. Я не вернусь. Я не дура. Я гордая. Я сильная. Я не та истеричка, которая бегает за бывшим мужем с надеждой на чудо. Чудес не бывает. Чудеса — это для книг и для глупых девушек.

Я закрываю ноутбук. Пальцы дрожат. Я встаю, беру бокал и захожу в спальню. Моя спальня — моя крепость. Кровать с высоким изголовьем, бельё из натурального шёлка — я купила его себе, когда мы разъехались, в знак того, что я — новая женщина. Что я могу спать на шёлке и чувствовать себя роскошной. Сейчас я сажусь на край кровати, ставлю бокал на тумбочку и смотрю на стену напротив. На той стене висит фотография. Наша фотография. Свадебная. Мы стоим в парке, смеёмся, я в белом платье, он в смокинге, и у него на голове — венок из ромашек, который я надела на него в шутку. Мы выглядим счастливыми. Мы действительно были счастливыми. Тогда.

Почему же всё пошло не так? Где был тот переломный момент, когда счастье превратилось в рутину, а рутина — в молчание? Я не помню. Я помню только, что однажды я перестала с ним разговаривать. Нет, не перестала. Я перестала говорить по душам. Мы обменивались информацией — кто оплатит коммуналку, кто купит продукты, кто заберёт заказ из прачечной. Это был брак-отчёт. Брак-бюллетень. Мы забыли, что когда-то могли сидеть до утра и говорить о книгах, о фильмах, о будущем. Мы забыли, что он может держать меня за руку, и мне от этого становится тепло.

Я была занята. Я строила карьеру. Я хотела идеальный дом, потому что если внутри у меня хаос, то пусть снаружи будет красота. Я хотела, чтобы хоть что-то было идеальным. И я не замечала, как он отдалялся. Как его глаза становились пустыми. Как он переставал ждать меня с работы. Как он начал ложиться спать раньше меня, чтобы не лежать в темноте и не смотреть в потолок, когда я сижу за компьютером.

Я думала, что это нормально. Что так у всех. Что брак — это когда люди живут под одной крышей, делят бюджет и иногда занимаются сексом по расписанию. Но он так не думал. Он считал, что брак — это когда ты просыпаешься и улыбаешься от того, что рядом есть человек, с которым можно прожить всю жизнь.

Он был идеалистом. А я — реалисткой. Или мне так казалось. На самом деле я просто боялась. Боялась признаться ему, что я устала. Что я тоже хочу, чтобы он обнимал меня просто так, а не в постели. Боялась попросить помощи. Боялась быть слабой. И он ушёл. Потому что ему надоело быть невидимкой в моём идеальном доме.

Я беру телефон. Рука дрожит. У меня есть его номер. Я заблокировала его сразу после разъезда, удалила все сообщения, все фотографии, вычистила его из своей жизни как вирус. Но номер остался в контактах. Я не удалила контакт. Я не смогла. Как-то подсознательно я оставила эту дверь приоткрытой. Для себя. Чтобы знать, что он существует. Чтобы иметь возможность написать ему что-то злое и оскорбительное, если я очень захочу.

Я вхожу в настройки, разблокирую его профиль в мессенджере. И замираю. Аватарка — его лицо. Новое фото. На фоне стройки, в каске, с каким-то чертежом в руках. Он улыбается. Искренне. Легко. Он улыбается на фотографии, которую я никогда не видела. Он улыбается так, как улыбался мне в первые годы. Как он посмел улыбаться без меня?

Я листаю его профиль. Инстаграм. Я не следила за ним целый год. Я запретила себе думать о нём. Но сегодня я даю слабину. Я пролистываю его ленту. И вижу, что там нет ни одной женщины. Только стройки, архитектурные макеты, старые здания, которые он реставрирует, и фотографии его коллег-мужчин. Он один. Он везде один. На его снимках нет тарелки на двоих. Нет женской руки с кольцом. Нет счастливых парных селфи.

Он не был с другой. Он вообще ни с кем не был. Он жил как монах. Он работал, строил, реставрировал — и молчал.

Почему он ничего не сказал мне? Почему он ушёл, а не попытался бороться? Почему он выбрал самое простое решение — сдаться?

Я закрываю телефон и прячу лицо в ладонях. Я не плачу. Я не позволяю себе плакать. Я буду сильной. Я буду злиться. Злость — это то, что держит меня на плаву. Если я перестану злиться, я утону.

Я иду на кухню, чтобы долить себе вина, и замечаю на столе журнал. Строительный журнал. Я подписана на него для работы, но этот номер почему-то открыт на странице, где напечатана статья о реставрации старых особняков. Я смотрю на фотографии. И узнаю стиль. Его стиль. Он всегда говорил, что в архитектуре главное — сохранить душу здания, а не перестраивать его под тренды. Это он. Это его проект.

Я сажусь и начинаю читать. Статья длинная, техническая, но где-то между строк я слышу его голос. Тот самый, которым он говорил со мной по ночам, когда мы только встретились. Он рассказывал о своём деле с таким огнём, что я влюблялась в него заново каждый день. Потом он перестал рассказывать. Потому что я перестала слушать. Я перебивала его своими проблемами, своими проектами, своим мнением. Я была занята собой. Я была эгоисткой.

Боже, какой же я была дурой.

Я захлопываю журнал и чувствую, как внутри меня всё переворачивается. Это не злость. Это стыд. Стыд за то, что я целый год лелеяла образ врага, а он... он просто хотел быть замеченным.

Я хватаю телефон и набираю номер подруги — Лены. Мы дружим со школы, она единственная, кто знает всю мою историю и всегда была на моей стороне, даже когда я была неправа.

— Алло? — слышится её сонный голос. — Ань, ты чего, два часа ночи? Я уже сплю.

— Лен, я его видела, — выдыхаю я. — Сегодня. Развод.

— Ну и как? Он был козлом? — она сразу просыпается. Она всегда ждала этой новости, чтобы подтвердить мою правоту.

— Он был... — я запинаюсь. — Он был красивым, Лен. Он был чертовски красивым. Новый костюм, новая машина, новое кольцо. И он сказал, что у него никого нет. Что вообще никого не было.

В трубке повисает молчание. Потом Лена говорит:

— А ты бы хотела, чтобы у него кто-то был?

— Что? — я сбита с толку. — Нет. То есть да. То есть я не знаю. Если бы у него была другая, я бы понимала, зачем он ушёл. А так — я не понимаю. Я просто не понимаю, Лен.

Она вздыхает. В её голосе появляется та самая интонация, которую я ненавижу: будто она знает истину, а я — нет.

— А ты спрашивала его? Ты когда-нибудь спрашивала, почему он ушёл? Или ты просто решила, что он плохой, и жила с этой мыслью?

Я молчу. Потому что она права. Я не спрашивала. Я никогда не спрашивала. Я просто ушла в свою обиду и захлопнула за собой дверь.

— Ань, — продолжает Лена, и её голос становится мягче, — он не козёл. Ты сама мне говорила, каким он был. Он был добрым, заботливым, он тебя любил. Вы просто перестали говорить. Помнишь, как я вам говорила на свадьбе? «Главное — не переставайте разговаривать». А вы перестали. Вы жили рядом, но не вместе. И он ушёл. Может, он ушёл не от тебя, а от вашего молчания?

Я молчу. Слёзы подступают к горлу, и я кусаю губу, чтобы не зареветь. Я не хочу, чтобы она слышала, что я плачу. Я сильная.

— Лен, — говорю я тихо, — я не знаю, что делать. Я снова хочу его видеть. Я хочу поговорить с ним. По-настоящему.

Она смеётся:

— Ну вот, наконец-то. Ты приходила в себя целый год. Пришло время разобраться. Иди к нему. Или позвони. Хоть что-то сделай. Но только без своих козырей, Аня. Просто приди и скажи: «Я дура, давай поговорим».