<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Прапорщик 1914: Перед прорывом</book-title><author><first-name>Константин</first-name><last-name>Градов</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/konstantin-gradov</home-page></author><author><first-name>Михаил</first-name><last-name>Тереньтьев</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/mihail-terentev</home-page></author><annotation><p>Весна 1916-го. Бывший офицер XXI века в теле капитана Николая Северцева прибывает к Нарочи — туда, где русское наступление захлебнулось в талой воде раньше, чем люди дошли до германской проволоки.</p><p>Ему дают шесть суток, восемьдесят бойцов из разных дивизий и почти невозможную задачу: собрать из чужих людей отряд и проверить настоящим боем новый порядок атаки укреплённой позиции. Но учебные минуты не считают чужого огня, штабные цифры расходятся с землёй, а цена ошибки приходит раньше гранат.</p><p>На юге уже готовится большой прорыв. Северцеву предстоит превратить ремесло немногих уцелевших в систему, способную пережить своего автора, — теперь без опоры на знание будущего.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><sequence name="Прапорщик 1914"/><genre>proza</genre><genre>istoriceskaia-proza</genre><genre>voennaia-literatura</genre><date value="2026-11-21">21.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-21 08:25:42">21.11.2026 08:25:42</date><id>praporshhik-1914-pered-proryvom</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Прапорщик 1914: Перед прорывом</p></title><section><title><p>Глава 1 Десятое марта</p></title><p>Глава 1 Десятое марта</p><p>Дорога от узловой станции называлась дорогой только в бумагах. На деле это была гать из горбыля, положенная года полтора назад и с тех пор трижды разъезженная до чёрной каши, а поверх каши стояла вода — не лужами, а сплошняком, ровно, как разлитый чай по столу.</p><p>Двуколка шла шагом. Возница берёг лошадь и на колдобинах привставал, а мы с Зотовым и Лыковым сидели, свесив ноги наружу, чтобы не мочить сапоги о натёкшее внутрь.</p><p>— Ваше благородие, — сказал Зотов, — я так понимаю, к сроку успеваем.</p><p>— Успеваем. К полудню будем.</p><p>— Оно, конечно, и жалко.</p><p>Соломину он вытащил из тюфяка ещё на этапе и с того дня носил в зубах — прежнюю потерял под Новый год, а без неё ему, по его словам, не думалось.</p><p>Навстречу шли повозки.</p><p>Они шли не колонной, а как получалось: одна, за ней сразу три, потом порожняя, потом опять сцепка из четырёх, и все — с севера. Санитарные двуколки, парные и одиночные, обозные телеги, приспособленные под лежачих, две линейки с брезентом. Возницы держались правого края, мы жались к левому, и на каждом разъезде колёса уходили в воду по ступицу.</p><p>На восьмой или девятой я перестал смотреть на лица и стал смотреть на ноги. У половины лежачих сапоги были разрезаны по голенищу и наверчено тряпьё поверх портянок, и это не осколки. Это вода, которая днём стоит, а ночью подмерзает, и человек в ней лежит перед проволокой столько, сколько его там оставили.</p><p>— Много, — сказал Лыков.</p><p>Больше он ничего не прибавил.</p><p>Он вообще с самого приказа держался так, будто едет по чужому делу, и был в этом по-своему честен: согласия своего он мне тогда не дал и теперь он вёз сюда своё несогласие вместе с вещевым мешком, аккуратно, не роняя.</p><p>За четвёртой верстой гать поднялась, вода сошла с настила, и стало видно поле — бурое, в проплешинах ноздреватого снега, с чёрными пятнами там, где стояла артиллерия и где земля выбита копытами и колёсами до глины. По полю тянулись колеи, и колеи эти вели туда же, к северу.</p><p>Оттуда доносило.</p><p>Доносило ровный низкий гул, будто за горизонтом катали пустые бочки по деревянному настилу, и он не прерывался, а только опадал и подымался, и по этому опаданию слышно было, что работают по площади.</p><p>Здесь, у меня оставалась одна привычка из той жизни, от которой я так и не отучился: услышав такое, я всякий раз коротко примерялся — знаю ли я, чем это кончится. Знал я мало. Помнил, что весной шестнадцатого на этих озёрах у нас вышло тяжело и пусто, и всё. Ни числа, ни места, ни того, чья дивизия завтра пойдёт вон по той низине. Такое знание годится ровно на то, чтобы испортить себе утро.</p><p>Я и испортил, и на этом кончил.</p><p>На разъезде у обгорелой риги нас пропустили вперёд, и я разглядел ближнюю повозку. Лежали трое, двое головами к нам. Тот, что с краю, был не ранен вовсе — по крайней мере, крови на нём не имелось, — а лежал, подобрав к животу колени, и мелко трясся, и его придерживали за плечо, чтобы не сползал.</p><p>— Сутки в воде, — сказал возница, поймав мой взгляд. — Ихняя рота третьего дня ходила.</p><p>На следующем разъезде передняя двуколка встала.</p><p>Правое колесо ушло с горбыля в промоину по ось, лошадь дёрнула раз, другой и стала, разъезжаясь задними ногами, и возница слез в воду, и стало ясно, что вдвоём с лежачими он оттуда не выберется, а сзади подпирали ещё три повозки, и вся колонна на узкой гати остановилась.</p><p>Мы слезли с двуколки.</p><p>Зотов взялся за спицы, я и Лыков подобрались под задок, возница взял лошадь под уздцы, а раненый, который сидел, перевалился на здоровый бок и всей тяжестью подался к левому борту, чтобы не опрокинуло. Никто ничего не командовал. Мы качнули на счёт «раз» впустую, на «два» колесо пошло, вода хлынула в сапоги, и двуколка выехала.</p><p>— Благодарствуйте, ваше благородие, — сказал возница.</p><p>— Далеко ли везёшь? — окликнул я его.</p><p>— До местечка. Оттуда поездом.</p><p>— А часть у тебя какая?</p><p>Он назвал полк, которого я не знал, и прибавил, сматывая вожжу:</p><p>— Наши туда третий раз ходят. Первый раз ходили пятого, второй — седьмого, нынче опять сбирают. Место одно и то же, ваше благородие. Я уж и воронки в лицо знаю.</p><p>Он тронул, и колонна пошла, а мы остались стоять по щиколотку в воде, и я слушал, как позади, за поворотом гати, колёса одно за другим бьют по тому же горбылю в том же месте.</p><p>Третий раз. Пятого, седьмого, нынче.</p><p>Я сел в двуколку и записал это, покуда не стёрлось: три атаки, одно место, шесть суток.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Штаб фронта стоял в местечке, которое я не стану называть.</p><p>Двор был мощёный, и это по нынешней распутице означало больше, чем колокольня и каменный дом: во дворе не тонули. Стояли два автомобиля, оба в грязи по стёкла, и третий, разобранный, под брезентом. Вестовые сидели на ступеньках, поставив сапоги в лужу и держа на коленях сумки, чтобы бумага была выше воды.</p><p>Часовой посмотрел мою бумагу, потом на Зотова с Лыковым.</p><p>— Нижним чинам внутрь нельзя.</p><p>— Обожду, — сказал Зотов.</p><p>Он отошёл к стене, где посуше, стал под самой водосточной трубой и оттуда обозрел двор с видом человека, которому впервые за трое суток не надо никуда идти.</p><p>— Ваше благородие, вы там не спешите. Нас тут за мебель держат, а мебель, между прочим, вносят.</p><p>Внутри пахло мокрым сукном и горелой бумагой.</p><p>Это был не тот запах, что бывает при отступлении, когда жгут архивы; жгли обыкновенную писарскую негодную бумагу в печке, но запах стоял тот же, и от него у меня в затылке отозвалось прошлое лето. В коридоре по обеим стенам висели шинели, и с них текло, и денщик время от времени проходил и сдвигал под них ведро.</p><p>Телефон работал не переставая.</p><p>Я насчитал в коридоре четыре аппарата в двух комнатах, и оба раза, проходя мимо открытой двери, слышал одно и то же слово в разных ртах: «продвижения». Продвижения не имеет. Продвижения не имеет. Один раз — «продвинулись до второй линии проволоки», и следом, тем же голосом, спокойно: «людей вернули на исходное».</p><p>За третьей дверью стоял стол с картой, и над картой держали лампу, потому что окно выходило на север и света от него в марте немного. Я успел разглядеть немного: обрез озера, две синие черты по гребню и красные стрелки, короткие, как обрубки. Все стрелки были короткие. Так рисуют, когда рисовать нечего, а показывать надо.</p><p>В приёмной сидели офицеры.</p><p>Их было семеро, и это меня озадачило: по бумаге, которую мне подписали в феврале, к десятому марта при штабе фронта надлежало собраться двадцати офицерам с четырёх дивизий — чтобы на деле проверить приёмы штурма укреплений. Двадцать и два нижних чина по избранию начальника команды.</p><p>— Разобрали, — объяснил мне поручик, сидевший ближе всех к двери. — С шестого числа берут обратно, кого куда. У меня в полку два офицера на батальон, я жду четвёртый день и, если правду говорить, жду напрасно.</p><p>Он назвался: поручик Туров, Сергей Васильевич. Говорил он суховато и точно, и, начиная говорить, снял с правой руки перчатку и держал её в кулаке, будто она мешала произносить слова.</p><p>Второй, подпоручик, представился Белецким. Этот, наоборот, говорил быстро, чуть глотая концы, и, слушая, складывал снятые перчатки одну в другую, ровно, пальцы к пальцам, как складывают, чтобы после не искать.</p><p>— Вы Северцев? — спросил он. — Тот, который зимой стрелял по бумаге?</p><p>— По бумаге я не стрелял. По бумаге я считал.</p><p>— У нас в дивизии читали ваш разбор. Точнее, читали не ваш, а списанный с вашего, и там половина цифр перевёрнута. Я вам после покажу, если позволите, где перевёрнута.</p><p>— Показывайте теперь.</p><p>Он оживился, вытащил из-за обшлага сложенную вчетверо бумагу и развернул её на колене. Бумага была писарская, третьего или четвёртого списка, буквы к концу строки заваливались.</p><p>— Вот. «На четверть часа работы по ста саженям — шесть выстрелов».</p><p>— Шестьдесят.</p><p>— Я так и полагал, — обрадовался Белецкий. — Только у нас по этой бумаге считали заявку и вышло, что на батальонный участок довольно тридцати снарядов. Мы её подали. Нам её утвердили.</p><p>— И что же, дали вам их?</p><p>— Дали. Ровно тридцать.</p><p>Он сложил бумагу обратно тем же порядком, как складывал перчатки.</p><p>— Так что вы там у себя пишите поаккуратнее, господин капитан. Мы ведь читаем.</p><p>Туров при этом не улыбнулся, а перевернул перчатку в кулаке, и по нему стало видно, что заявку в его полку писали такую же.</p><p>Ещё двое сидели молча, и по ним видно было, что они здесь тоже четвёртый день, и что за эти четыре дня им не сказали ничего, и что каждый из них уже примерился ехать назад.</p><p>Я сел на свободный стул, положил на колени полевую сумку и стал ждать.</p><p>В сумке лежало немного: приказ с моей фамилией, копия ведомости, письма и лист, списанный мною в феврале с таблички старшего унтер-офицера Дёгтева. Сама табличка осталась у него. На листе в два столбца стояли шаги: от нашего бруствера до горловины и от горловины до проволоки.</p><p>Полтора месяца этот лист лежал у меня в сумке без всякого применения.</p><p>За дверью зазвонили, и штабс-капитан, ведавший приёмом, вышел и назвал мою фамилию, и я поднялся.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Генерал-майор Руднев, Алексей Николаевич, состоял для поручений при главнокомандующем армиями фронта и вёл опытные работы. Я знал о нём ровно то, что стояло в феврале под моим приказом — подпись была не его, — и то, что зимой на разбор в штаб меня вызывали по его записке.</p><p>Он был невысок, сед на висках, в кителе без ремня, и сапоги его стояли у печки, а сам он ходил в мягких. Сапоги были в свежей глине по колено, и глина ещё не обсохла.</p><p>На столе лежала карта, и он, слушая, время от времени подравнивал её край по краю стола, тремя пальцами, коротким движением, как поправляют скатерть.</p><p>— Капитан Северцев, — сказал он. — Явились к сроку. Это уже кое-что; из двадцати к сроку явилось семеро, и трое из них — потому что их полк отсюда в шести верстах.</p><p>— Ваше превосходительство, я прибыл в распоряжение штаба фронта для опытной разработки…</p><p>— Разработки не будет.</p><p>Он опять подравнял карту.</p><p>— Не будет учебной команды, не будет городка в тылу, не будет вашего опытного участка, отведённого в стороне от дела, где вы к июлю показали бы мне, как оно должно быть. У меня шестые сутки идёт наступление. Вы слышали по дороге.</p><p>— Слышал, ваше превосходительство.</p><p>— И видели, надо полагать.</p><p>— Сорок две повозки за час, ваше превосходительство. Встречных.</p><p>Он на это ничего не ответил, но карту трогать перестал.</p><p>— Я читал ваш февральский лист, — сказал он. — Там сказано, при чём ваш порядок работает и при чём не работает. Второе мне нужнее первого; за первое ко мне ходят по десять человек в неделю, а второго не пишет никто.</p><p>— Тогда позвольте доложить второе сразу. При многочасовой подготовке он не работает вовсе.</p><p>— Отчего не работает?</p><p>— Оттого что немец под подготовкой уводит людей в убежища и возвращает их по сигналу. Мы час бьём по пустому окопу, потом идём — и встречаем целые машины на непорванной проволоке. И так третий раз подряд на одном и том же месте.</p><p>— Это вам известно откуда?</p><p>— Из ноября. Не отсюда — у нас на участке. Но делает он это везде одинаково, потому что это разумно.</p><p>Руднев отошёл к окну и оттуда посмотрел на меня через плечо.</p><p>— Хорошо. Тогда слушайте, что я вам даю, и слушайте внимательно, потому что второго раза не будет и переспросить будет некогда.</p><p>Он вернулся к столу.</p><p>— Я даю вам вашу же полосу. Ту, где стои́т ваш батальон и где вы всё промерили ногами. Я не даю вам северный участок, туда вас никто не пустит, и я туда не пущу — там сейчас три дивизии, и они делают то, что им приказано. Я даю вам право сделать на вашей полосе одно дело так, как вы написали, и никто вам в этом не помешает. Я даю вам гренадерские команды четырёх дивизий — с людьми и с их снаряжением. И я даю вам срок.</p><p>— Какой мне даётся срок?</p><p>— Шесть дней. Считая нынешний.</p><p>— Отчего же именно шесть?</p><p>— Оттого что на седьмой пойдёт вода, — сказал он. — Вы её сами видели на гати. Ночью держит, днём не держит. Через шесть дней здесь не пройдёт ни человек с грузом, ни двуколка, ни, простите, ваш порядок. И тогда всё, что вы напишете, ляжет до осени, а осенью его будет читать другой генерал и другой капитан.</p><p>Я не стал говорить, что за шесть дней нельзя сколотить людей из четырёх дивизий. Он это знал не хуже меня.</p><p>За стеной зазвонил телефон, потом ещё раз, и штабс-капитан внёс аппарат на длинном шнуре и поставил на угол стола. Руднев взял трубку.</p><p>— Слушаю… Когда начали?.. По чьему приказанию?</p><p>Он слушал долго, и в трубке было слышно не слова, а голос — ровный, далёкий, с потрескиванием, будто там жарили что-то на сухой сковороде.</p><p>— Потери донесут к вечеру?.. Хорошо. Не к вечеру, а как сочтут ротные. Мне не нужно круглого числа.</p><p>Он положил трубку и подвинул аппарат от себя.</p><p>— На севере пошли в третий раз, — сказал он. — По тому же месту, по которому ходили пятого и седьмого. Артиллерия работала два часа. Продвижения не имеют.</p><p>Он произнёс это без выражения, как читают сводку, и подравнял карту.</p><p>— Приказ не глуп, капитан. Французов у Вердена жмут; наше дело — не дать германцу снять отсюда дивизии. С той стороны доносят: там стало тише. Может, своё мы уже сделали. Только гать от этого суше не стала.</p><p>— Ваше превосходительство, я прошу три вещи.</p><p>— Просите, капитан.</p><p>— Первое: людей отбирать я буду сам. Не по спискам, а глядя, что человек умеет руками. Второе: телефон и провод. Не пару аппаратов на батарею, а провод с катушками, столько, чтобы тянуть его вперёд и чинить под огнём, и людей при нём — троих, четверых. Третье: батарею, которая будет стрелять по вызову наблюдателя, а не по расписанию, составленному накануне.</p><p>Руднев выслушал, не перебивая.</p><p>— Первое даю, — сказал он. — Второе даю, сколько найду; провода у меня меньше, чем вам захочется, и часть его вы у меня украдёте, и я это увижу и не замечу. Третье дать не могу.</p><p>— Тогда всё остальное не имеет смысла.</p><p>— Не могу дать так, как вы просите, — поправил он. — Батарею вам не подчинят: в моей власти этого нет, и в чьей есть — тоже не знаю, скажу вам честно. Могу другое: обяжу батарею вашего участка держать при вашем деле своего наблюдателя со связью, и наблюдателю будет приказано стрелять по вызову с передового, покуда провод цел. Дальше — как договоритесь с командиром батареи.</p><p>— Штабс-капитан Свиридов.</p><p>— Вот и договаривайтесь.</p><p>Он отодвинул карту и положил на её место лист, исписанный писарским почерком, и я увидел свою фамилию сверху.</p><p>— Подпишу нынче. Наряд на людей уйдёт с вечерним поездом, чтобы у вас в дивизиях не заспорили о старшинстве. Теперь то, чего вы не спросили, а следовало.</p><p>— Слушаю, ваше превосходительство.</p><p>— В бумаге будет сказано: гренадерские команды выделить в распоряжение капитана Северцева по мере возможности и без ущерба для службы в частях.</p><p>— Понимаю, ваше превосходительство.</p><p>— Понимаете, да не всё. — Он опять подравнял карту. — Из четырёх дивизий вам пришлют не тех, кого вы хотели бы, а тех, кого начальник дивизии согласится отпустить на шестые сутки наступления. Это будет второй сорт, а местами третий. И спрашивать я с вас буду не за сорт. Я вам дал срок и право. Остального у войны нет.</p><p>— А если не выйдет?</p><p>— Тогда вы вернётесь в свой батальон, а я объяснюсь наверху. Объясняться мне не впервой, — он поднял глаза, — Идите, капитан. Срок пошёл сегодня.</p><p>Я вышел.</p><p>В приёмной сидели те же семеро, и Туров, увидев моё лицо, снял правую перчатку.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Во дворе шёл мокрый снег. Он ложился на мощёное и тут же расходился водой, и вестовые на ступеньках подобрали ноги.</p><p>Зотов стоял под трубой на том же месте.</p><p>— Ну как, ваше благородие? Учить будем?</p><p>— Будем воевать. Шесть дней нам дали.</p><p>Зотов переложил соломину.</p><p>— Это лучше, — рассудил он. — Учить-то мы с Прохором за зиму намучились. Двадцать господ офицеров, и всякий второй норовит объяснить, отчего у него в полку иначе.</p><p>— Господ офицеров осталось семеро.</p><p>— Так и учить меньше.</p><p>Я прикинул: дивизии пришлют сотню с небольшим, отобрать удастся восемьдесят, а до дела дойдут пятьдесят.</p><p>Пять суток. Из них две ночи уйдут на промер и на проход, значит, на выучку — трое суток.</p><p>Я записал: 130 — 80 — 50. Потом приписал сбоку: провод, катушки, ножницы, маты, топоры.</p><p>— Прохор Иваныч, — сказал я. — Ножницы нам дадут по числу людей?</p><p>— Не дадут, — отозвался Лыков.</p><p>— Отчего же?</p><p>— Оттого что ножницы вещь казённая и записанная, а человек нет. Человека отпустят, ножницы оставят.</p><p>— Тогда ножницы добудем.</p><p>— Добудем, — согласился он. — Только чтоб опосля не спрашивали, где взяли.</p><p>За воротами прошла ещё одна санитарная колонна — четыре двуколки и линейка, — и часовой у ворот отвернулся, пропуская, и я успел заметить, что у второй двуколки на задке привязан котелок и котелок этот бьётся о доску, и звук получается такой, будто кто-то не спеша стучит ложкой по столу.</p><p>В воротах меня догнал Туров.</p><p>Он шёл без фуражки, держа её под мышкой, и перчаток в руке у него уже не осталось.</p><p>— Господин капитан. Меня к вам напишут?</p><p>— Напишут семерых. Дальше — как отпустят полки.</p><p>— Мой полк не отпустит.</p><p>— Тогда доберётесь сами. Дорогу знаете.</p><p>— Знаю, — ответил он, подумав.</p><p>— Одно условие, поручик. У меня учат унтер и ефрейтор. Зимой вам это не понравилось.</p><p>Он надел фуражку и ушёл в дом.</p><p>Я подошёл к канаве у крыльца.</p><p>Вода в ней стояла бурая, с соломой, и по краю, у самого камня, шла бумажная корка ночного льда — тонкая, в палец шириной, уже подтаявшая с одной стороны. Я взял из-под ног щепку и опустил в воду до дна, и вынул, и посмотрел, докуда мокро.</p><p>Вершков восемь.</p><p>В феврале Дёгтев опускал палку в низине на нашем участке и показывал мне шесть вершков, и говорил: рано, на месяц рано, к марту будет по колено, и кто пойдёт этой низиной, тот пойдёт по воде.</p><p>Здесь была не та низина и не тот грунт, и мерить щепкой в канаве у штабного крыльца — занятие для человека, которому нечем себя занять. Но восемь — это больше шести.</p><p>Я записал восемь вершков и число: десятое марта.</p><p>Срок мне назначил не генерал.</p><p>— Зотов, — сказал я, застёгивая книжку. — Идём на станцию. Наряд на людей уйдёт вечерним, а нам его ждать негде.</p><p>— А ночевать-то где будем?</p><p>— В дороге.</p></section><section><title><p>Глава 2 Кого не жалко</p></title><p>Глава 2 Кого не жалко</p><p>Сборный пункт мне отвели за деревней, в бывшем кирпичном сарае с провалившейся крышей и в трёх сараях поменьше, и место это было тем хорошо, что стояло на глинистом бугре и не тонуло.</p><p>Первая команда пришла утром одиннадцатого марта.</p><p>Старший унтер-офицер привёл девятерых — всех с винтовками, всех в шинелях, вычищенных, как перед смотром, — и это мне сразу не понравилось. Люди, которых берегут для дела, так не выглядят. Так выглядят люди, которых собирали не для дела, а для отправки.</p><p>— Гренадерская команда полка, — доложил унтер. — По наряду штаба фронта.</p><p>— Полную команду прислали?</p><p>— Никак нет, ваше благородие. Девятерых. Остальных не отпустили: в полку идут работы.</p><p>В полку и вправду шли работы: у них третью неделю обваливались ходы сообщения, и ротные командиры не отдали бы своих гренадеров даже под угрозой суда, а отдали тех, без кого рота сегодня обойдётся.</p><p>Третья партия пришла с офицером — единственная из четырех</p><p>— Как это — по жребию?</p><p>— По жребию, — подтвердил он. — Ротный тянул за них сам, чтобы после не говорили, что он выбирал. Я нахожу, что это честнее списка.</p><p>— Нахожу тоже. Кто тянул?</p><p>— Фельдфебель держал шапку. Ротный тянул.</p><p>Он ушёл, а я подумал, что за одну эту фразу его ротному следует пожать руку, и что человек, тянувший жребий, по крайней мере не притворялся, будто отдаёт лучших.</p><p>К полудню пришли остальные, и картина сложилась.</p><p>Из четырёх дивизий явилось сто восемнадцать человек — меньше, чем я ждал, и хуже, чем надеялся.</p><p>Михеев, будь он здесь, разложил бы их в книжке по столбцам. Михеев оставался на своей полосе, при батальоне, и разбираться пришлось самому.</p><p>Настоящих гренадер набралось чуть больше тридцати. Ещё несколько человек бывали за проволокой, но большей частью это были те же гренадеры. Остальных прислали «для числа»: недавнее маршевое пополнение, нестроевых, писаря, зачем-то фельдшера без сумки. Нашлись и люди со взысканиями в послужных.</p><p>Взвод одной из дивизий пришёл целиком, без унтера: унтера оставили в полку.</p><p>— Ваше благородие, — сказал Зотов, обойдя сараи и вернувшись ко мне, — я тут поспрошал. Ножницы не привезли.</p><p>— Совсем?</p><p>— Две пары нашлись у гренадер. Свои, из полковой мастерской: они их за собой таскают и никому не дадут.</p><p>Он перевернул соломину.</p><p>— Топоры и малые лопаты есть. А табельное — ножницы, маты проволочные, щиты — осталось в полках. Прохор ведь вам говорил.</p><p>Прохор Лыков стоял тут же и в разговор не входил, а занимался тем, что перебирал в углу принесённое имущество и складывал в две кучки: годное и негодное. Годная кучка выходила меньше.</p><p>— Говорил, — согласился я</p><p>Я велел ставить котлы, чинить крышу в большом сарае и никому не расходиться.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Отбирать людей по спискам я не стал.</p><p>В списках стояло звание, часть и отметка «гренадер» либо «разведчик», и отметки эти делались в полках людьми, которые ставили их по разным причинам, и половина причин была не та.</p><p>Я приказал вынести из сарая три чугунные болванки — обточенные заготовки от бомбомётных мин, которые нам зимой отдали в мастерской взамен негодных, — и очертить неподалёку круг в три шага поперёк.</p><p>— Задача первая. Лёжа, из-за укрытия, бросить в круг. Три раза. Кто ни разу не попал — в сторону.</p><p>Первые прошедшие попадали редко.</p><p>Это, как ни странно, было немного и немало сразу: чугунная болванка плохо лежала в руке, в глине было неудобно, а бросать из положения лёжа их никто толком не учил — на смотрах бросают стоя, потому что стоя красивее и дальше.</p><p>— Вторая задача. Ножницы.</p><p>Гренадерские ножницы я передал первому в очереди, а на двух кольях натянул несколько ниток колючей проволоки, снятой у сапёров, и накинул поверх мешок, чтобы работать пришлось вслепую, на ощупь и в рукавицах.</p><p>— Резать, чтобы не звенело. Считаю до тридцати.</p><p>Тут пошло веселее.</p><p>Многие из тех, кто попадал болванкой в круг, не сумели взять проволоку так, чтобы обрезанный конец не отскочил и не задел соседнюю нитку. Звенит она тихо, но ночью этот звон слышно издалека, и я это знал не из наставления.</p><p>— Третья задача. По доске с ношей. Молча.</p><p>Доску, шириной в ладонь, положили на две колоды над канавой с водой. Ноша — ящик патронов на двоих. Не удержался — упал в воду по колено, и после этого весь день ходил мокрый, потому что переодеться было не во что.</p><p>Первым на доску вышел Степан Курочкин. На середине доска качнулась; он удержал ящик и, сойдя, рассмеялся без звука — одним ртом. Я поставил ему галку.</p><p>Тут отсеялись не те, кто падал, а те, кто, падая, ругался.</p><p>— Занятно вы отбираете, ваше благородие, — сказал мне унтер-офицер той команды, что пришла первой. — По-моему, вы половину годных отставите.</p><p>— Я отставлю тех, кто шумит. А годных мне из шумных не сделать за четыре ночи.</p><p>— Оно, конечно, — согласился он. — Только в темноте всякий шумит.</p><p>— Всякий. Один после первого раза перестаёт, другой — после десятого. Мне нужны те, кому одного раза довольно.</p><p>К вечеру у меня осталось восемьдесят два человека.</p><p>Часть отставленных я оставил при пункте на работы и в подноску. Человек, не годный ползать по проволоке, отлично годен таскать ящики, и незачем отсылать его обратно с бумагой «не признан годным».</p><p>Среди отобранных был Бурцев: взыскание за декабрьскую отлучку, три попадания из трёх, чисто взятая проволока и ни одного лишнего движения на доске. Нынче он, по собственным словам, был трезвый.</p><p>Ковтун, старший унтер-офицер из четвёртой партии, задачи прошёл спокойно и без блеска, а после подошёл сам и стал рядом, дожидаясь, покуда я освобожусь.</p><p>— Ваше благородие. Дозвольте спросить, чем работать будем.</p><p>— Гранатой и лопатой.</p><p>— Это я слышал. Я про землю спрашиваю. Ежели придётся вести ход, у вас сапёры свои?</p><p>— Сапёров дадут на дело. А ты откуда про ход?</p><p>— Я шахтёр, — сказал он. — Юзовский. Восемь лет в забое, из них три на креплении.</p><p>Ковтун говорил про уголь и крепи как про свойства земли. Он умел то, чего не умел никто из отобранных, включая меня, и попал ко мне по недосмотру.</p><p>Я записал против его фамилии не «гренадер», а «шахтёр, крепление».</p><p>Так у меня в книжке появился второй столбец, которого я не задумывал: против фамилии — не то, кем человек числится, а то, что он умеет руками.</p><p>К вечеру второй столбец заполнился: я спрашивал, чем человек кормился до войны.</p><p>Кузнец. Плотник. Печник. Двое рыбаков с Ильменя — эти, как выяснилось, умеют идти по воде так, что не хлюпает. Слесарь с механического завода. Пастух. Ещё один шахтёр, донецкий, но подземного стажа год. Приказчик из мануфактурной лавки — этот записан был в гренадеры и болванку клал в круг лучше всех, а на вопрос ответил виновато, будто торговля срамное дело.</p><p>Против одной фамилии я записал: «ходил с обозом, знает лошадь ночью». Против другой: «звонарь».</p><p>Звонарь мне пригодился в ту же ночь: он единственный из восьмидесяти двух сумел на слух отличить, с какой стороны в темноте щёлкнули ножницы, и не ошибся ни разу из шести.</p><p>К закату на пункт пришёл поручик Туров, пешком, в грязи по бедро, ведя в поводу чужую лошадь, которую, по его словам, ему дали в обозе «до поворота» и не дали дальше.</p><p>— Полк не отпустил, — доложил он. — Я отпросился на четыре дня по своей надобности.</p><p>— А после четырёх?</p><p>— После четырёх меня, вероятно, будут искать.</p><p>— Будут, — согласился я. — Идите к костру, вы мокрый.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Учить начали в темноте. Нарочно.</p><p>Поле за сараями шло под уклон и стояло в воде на палец. Лучшего места поблизости не нашлось. Людей я разбил на четвёрки, четвёрки свёл в партии; несколько отдал Лыкову для подноски. Старшими поставил гренадер. Офицеров, включая Турова с Белецким, не поставил никем.</p><p>Первым учил Зотов.</p><p>— Граната идёт на счёт, — сказал он. — Раз — взял, кольцо меж пальцами. Два — чеку выдвинул. Три — бросил, кольцо оставил в руке. Не спеша. Кто спешит, тот кидает с чекой, а после стои́т и глядит.</p><p>— А если он мне в лицо?</p><p>— Ляжешь, — сказал Зотов. — Ляжешь и не станешь глядеть, куда он полетел. Кто глядит, тот получает своё же в спину.</p><p>Он показал. Показал ещё раз, медленно. Потом велел бросать по счёту вслух, всей четвёркой разом.</p><p>Над полем пошло: раз-два-три. Раз-два-три. И глухие шлепки в глину.</p><p>Лыков в стороне занимался с двумя четвёрками. У него шли те, кому тащить и подавать. Он не объяснял. Давал ящик, ставил в очередь и молча отбирал ящик, если человек брал его не той рукой.</p><p>Потом взялись за маты.</p><p>Матов у нас не было. Были две драные шинели, три доски и старая дверь, снятая с сарая. Ковтун промерил дверь шагами: через три нитки такая ляжет, через четыре — нет, коротка. Дверь споро нарастили одной из досок и вынесли в поле.</p><p>Проход четвёркой шёл так. Первый ползёт с ножницами. Второй тянет доску. Третий несёт ящик. Четвёртый лежит сзади и слушает.</p><p>С первого раза не вышло ни у кого.</p><p>Доска цеплялась. Ножницы звенели. Третий обгонял второго и наступал ему на руку. Четвёртый вставал на колени, чтобы лучше слышать, и тем показывал себя всему полю.</p><p>— Ещё раз, — говорил Зотов.</p><p>К третьему часу вышло только у двух четвёрок — обеими командовали гренадеры, ходившие зимой в поиск.</p><p>— Пойдут первыми.</p><p>Я отметил обе четвёрки крестом.</p><p>— Пойдут, — согласился Зотов. — А прочие пойдут за ними и всё испортят.</p><p>— Тогда учи прочих.</p><p>Далеко за полночь я собрал старших партий у костра и добавил два правила. Оба не мои: оба выучены в отступлении, дорого.</p><p>Первое. В каждой четвёрке назначается запасной старший. Не помощник — запасной. Он не командует, покуда старший цел, и принимает без приказа, когда старший упал.</p><p>— А ежели и он упадёт? — спросил гренадер из первой команды.</p><p>— Тогда третий. Назовите его вслух при всех. Сейчас.</p><p>Их называли, и это заняло четверть часа, и четверть часа эта была потрачена лучше, чем вся ночь.</p><p>Второе. Задача даётся не приказом на бросок, а условием.</p><p>— Не «идти по свистку», а «идти, когда справа перестанет бить машина». Не «отходить по сигналу», а «отходить, если через полчаса не подадут ящик». Условие человек помнит, когда меня рядом нет и свистка не слышно.</p><p>Туров записал оба правила в книжку. Записал не сразу — сперва подумал.</p><p>— Господин капитан, а в наставлении этого нет.</p><p>— В наставлении этого нет, — согласился я.</p><p>Через час к Зотову подошёл Туров.</p><p>Он снял правую перчатку, подержал её в кулаке и сказал вежливо, ровно тем голосом, каким говорят, когда решили не ссориться:</p><p>— Игнат Матвеич. Я не спорю с вашей наукой. Но вы велите господам офицерам бросать по счёту вслух вместе с людьми, а это, простите, срамно. Я поручик и в полку учу сам.</p><p>Зотов вынул соломину.</p><p>— Ваше благородие, бросьте разок по-своему.</p><p>Туров бросил — быстро, красиво, из-за плеча, как бросают на смотру. Болванка ушла в темноту и шлёпнулась шагах в тридцати.</p><p>— Хорошо, — сказал Зотов. — А теперь так же, только лёжа, в воде, из-за бруствера в две ладони, и чтоб рука не поднялась выше бруствера.</p><p>Туров лёг.</p><p>Ему пришлось лечь в ту самую воду, которая стояла на палец, и бросать снизу, коротким движением от локтя, и первая болванка ушла в бруствер и свалилась ему под ноги. Он полежал секунду, глядя на неё.</p><p>Зотов подождал.</p><p>— Считайте.</p><p>— Раз, — сказал Туров. — Два. Три.</p><p>Вторая ушла в круг.</p><p>Он поднялся, мокрый спереди целиком, отряхнул руки о полы шинели и надел перчатку обратно, и после этого до самого роспуска бросал вместе со своей четвёркой и считал вслух, как все…</p><p>Учить я велел до половины третьего.</p><p>К этому часу люди перестали бросать красиво, начали бросать одинаково, и это было всё, чего я хотел от первой ночи. Четвёрки я держал одни и те же нарочно, чтобы человек привыкал не к приёму, а к троим соседям и знал их по голосу в темноте.</p><p>— Игнат Матвеич. Сколько таких ночей нужно?</p><p>— Десять, — сказал Зотов. — Ежели по-хорошему.</p><p>— У нас четыре.</p><p>— Тогда четыре и выйдет. Не десять.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Аэроплан пришёл в начале десятого. С востока, из-за спины. Потому и услышали поздно.</p><p>Шёл он невысоко, тысячи на полторы шагов. Прошёл над деревней. Отвернул. Вернулся другим галсом и пошёл вдоль дороги, разглядывая её. По нему били из винтовок, без толку. Он ушёл на запад не торопясь, и в этой неторопливости было оскорбительное.</p><p>Я приказал разойтись от сараев и не собираться кучей.</p><p>Приказание опоздало. Виноват в этом не аэроплан.</p><p>Кухни стояли на открытом месте за большим сараем. Их поставили там, где удобно возить воду. В девять часов у котлов собрались человек шестьдесят с котелками; над ними столбом стоял дым.</p><p>Первый снаряд лёг перелётом, за сараем, в кустах.</p><p>Второй — недолётом, в канаву. Вода поднялась чёрным столбом вместе с глиной.</p><p>Третий пришёл в очередь у кухни.</p><p>Дальше пошло то, что всегда идёт. Гарь. Звон в ушах. Крик длинной ровной нотой. Топот в разные стороны. За сараем билась лошадь. Кто-то бежал ко мне и что-то докладывал, и я не разобрал ни слова.</p><p>Батарея работала минут семь. Обыкновенная лёгкая батарея, стрелявшая по указанной точке.</p><p>Своё мы собрали через час.</p><p>Убиты двое. Отмеченный мной, Степан Курочкин и рядовой Пасечник — из тех двадцати, что оставлены на работах.</p><p>Ранены четверо, тяжело двое. Бурцев получил осколок в предплечье и остался в строю: кость не задета, перевязал себя сам, молча и аккуратно.</p><p>Курочкин лежал у котла. Котелок был полон.</p><p>Я постоял ровно столько, чтобы запомнить фамилию правильно. После пошёл смотреть, откуда виден дым.</p><p>Виден он был отовсюду.</p><p>С бугра, которому я так радовался — не тонет! — дым от двух кухонь поднимался прямо. Всякий наблюдатель, прошедший над нами хоть раз, отметил бы точку на карте и подписал: скопление.</p><p>— Ваше благородие, кухни перенесть в лощину? — спросил Зотов.</p><p>— Перенести. Топить затемно и до рассвета. Днём — холодное.</p><p>— Люди, ваше благородие, поворчат.</p><p>— Пусть ворчат.</p><p>Я велел собрать всех. Говорил я коротко.</p><p>— Двое убиты не в бою. Убиты потому, что стояли кучей и топили кухню днём на бугре. Отныне: у котлов больше десяти не собираться. Движение — четвёрками, держать разрыв. На открытом месте не строиться вовсе. Кто соберёт кучу — ответит передо мной. Немец спросит вернее, но позже.</p><p>Ночью их лица я бы не разглядел. Тут разглядел.</p><p>Молчали они не в осуждение и не в сочувствие. Так молчат, когда начальник сказал вслух то, что уже поняли сами.</p><p>— Довольно. Разойтись по четвёркам.</p><p>Их развели.</p><p>Лыков подошёл ко мне перед сумерками. В руках он держал мешок, а в мешке лежало шесть ножниц для резки проволоки — тяжёлых, сапёрных, с длинной рукоятью, две совсем новые.</p><p>— Откуда это у тебя?</p><p>— Из парка, — сказал он.</p><p>— Это из какого парка?</p><p>— Из соседского.</p><p>Он поставил мешок к моим ногам и добавил, глядя в сторону:</p><p>— Расписку дал. Фамилию написал свою, часть — вашу. Ежели спросят, спросят с меня.</p><p>Спросить надлежало бы теперь же. Я взял одни ножницы, попробовал ход, вернул в мешок и велел раздать по четвёркам — по одним на партию, четвёртые в запас.</p><p>— Прохор Иваныч.</p><p>— Слушаю.</p><p>— Кость у нас теперь есть, а мяса нет. Ножницы не режут проволоку сами.</p><p>— Так режут-то люди, — согласился он. — А люди у нас со вчерашнего.</p><p>К вечеру список пришлось переписать. После потерь к выходу оставалось семьдесят девять. Я вернул в строй одного из рабочих — того, кто прошёл первые две задачи и свалился с доски, но не выругался. Так людей снова стало восемьдесят.</p><p>Во втором столбце против фамилий стояли ремёсла. Против фамилии Курочкина не стояло ничего: я не успел его спросить.</p><p>До срока оставалось три дня. За них мне следовало вывести на германскую проволоку и вернуть обратно восемьдесят человек, половина которых видела гранату только на смотру.</p><p>Я достал книжку и перечитал два столбца шагов, списанных в феврале с дёгтевской таблички. Шаги были ровные и убедительные. Убедительность бумаги в темноте не стои́т ничего.</p><p>— Игнат Матвеич. Ночью пойдём смотреть сами.</p><p>— Оно бы и не мешало, — отозвался Зотов от костра. — А то всё по бумажке ходим.</p></section><section><title><p>Глава 3 Своя полоса</p></title><p>Глава 3 Своя полоса</p><p>Мы подошли тыловым ходом сообщения затемно. Впереди шёл Ковтун, за ним четвёрка охотников, дальше остальные, а я держался в середине, потому что начальнику в такой колонне место не впереди, а там, откуда слышно и голову, и хвост.</p><p>Ход сообщения был мой.</p><p>Его рыли в ноябре по моему приказу, и я помнил, где он делает лишнее колено, чтобы не тянуть по прямой под наблюдением. Колено стояло на месте. Доски на дне стояли на месте. И вода в нём стояла.</p><p>Она поднялась. Мы шли по щиколотку, а местами по колено, и деревянный настил под сапогом чувствовался только там, где его прижало глиной.</p><p>У поворота к третьей роте нас встретил часовой, окликнул и, узнав, растерялся.</p><p>— Ваше благородие… вернулись?</p><p>— Прикомандирован. Кто нынче за начальника участка?</p><p>— Господин штабс-капитан Ольшанский.</p><p>Слово «прикомандирован» я выговорил без запинки и второй раз за сутки убедился, что оно означает.</p><p>Ольшанский вышел через четверть часа, застёгнутый на все пуговицы, как в феврале, как в декабре, как, вероятно, в день своего рождения. Он выслушал моё «имею предписание штаба фронта» до конца, хотя мог остановить меня на середине, и после этого сказал:</p><p>— Полосу знаете лучше меня. Людей поставите где угодно, кроме второй роты: там сыро и завалило ход. Кормиться будете от нас, я распорядился.</p><p>— Благодарю, господин штабс-капитан.</p><p>— Не благодарите. Вы мне даёте восемьдесят человек в тылу и забираете взамен спокойствие, — он подумал. — Вы ведь пойдёте за проволоку.</p><p>— Пойду, и не один раз.</p><p>— С моего участка?</p><p>— С вашего, иначе не выйдет.</p><p>— Тогда я обязан знать когда, чтобы мои не открыли по вас огня.</p><p>— Что у вас переменилось с февраля?</p><p>Ольшанский ответил, не заглядывая в бумагу, и по порядку, как отвечают человеку, который спросит ещё раз.</p><p>Пополнения не было. Налицо почти тысяча; за полтора месяца убыло чуть более тридцати, из них треть — от воды и простуды, а не от огня. Третья рота держит низину без офицера, за старшего Дёгтев. Ходы сообщения во второй роте поплыли и в двух местах обвалились, чинить нечем: горбыля дали шесть возов вместо двадцати. Немец за зиму ни разу не ходил в атаку на этом участке и дважды выносил проволоку вперёд.</p><p>— И ещё, — прибавил он. — С двадцатых чисел февраля он стал по ночам светить ракетами по расписанию. Три раза за ночь, всегда в одни и те же часы.</p><p>— По расписанию — это хорошо.</p><p>— Я думал, вы скажете «плохо».</p><p>— Плохо было бы, если б он светил, когда ему вздумается.</p><p>Размещать восемьдесят человек оказалось делом более трудным, чем провести их сюда.</p><p>Землянок на полосе ровно столько, сколько нужно тем, кто в ней живёт, и ни одной лишней. Первую четвёрку я поставил в нишу за поворотом третьей роты, вторую — под настил у кухни, дальше пошли землянки, где потеснились, и трение началось с первой же: батальонные встретили чужих не враждебно, а хуже — вежливо и молча, освобождая место так, как освобождают его в вагоне.</p><p>Разговор я услышал в темноте и не стал прекращать.</p><p>— Гренадеры, — говорил кто-то из батальонных. — Прислали. Их, стало быть, кормить.</p><p>— А тебе-то чего жалко?</p><p>— Мне не жалко. Мне место жалко. Их восемьдесят, а сухого настилу на полтора десятка.</p><p>Спорил с ним, к моему удивлению, Сорока.</p><p>— Ты, милый, не считай чужие рты, — сказал он. — Ты считай, кто с тобой пойдёт, когда позовут. Прошлый раз, когда звали, из твоей роты пошло семнадцать душ, а с ними, вон, восемьдесят. И то тебе не понравится?</p><p>Ответа не последовало, и это был лучший исход, на какой я мог рассчитывать в первую ночь.</p><p>Михеев нашёлся сам.</p><p>Он выкатился из-за поворота и первым делом посчитал.</p><p>— Восемьдесят? Со мной вместе — восемьдесят один.</p><p>— С тобой я не считал.</p><p>— А вы считайте, — сказал он, не поднимая головы. — Вы кормить их будете от нашей кухни, стало быть, они мои по котлу, а по котлу счёт вернее, чем по списку.</p><p>Сорока сидел на приступке у входа в землянку, курил и на моё появление не встал, что было ему по чину положено, но при мне он этим правилом пользовался редко.</p><p>— Бывал я, братцы, в положении, — сказал он в пространство, — когда своё начальство приходит в гости к своему же взводу. Обедом кормят, а спать не кладут.</p><p>— Положат, Кузьма Лукич.</p><p>— Не сомневаюсь, ваше благородие. У нас нынче спать есть где, — он показал трубкой на воду в ходу. — Только мокро.</p><p>Дёгтев не пришёл.</p><p>Он стоял, где стоял всю зиму, — у поворота на низину, — и когда я подошёл, он не отдал чести первым, а сперва посмотрел на моих чужих людей, потом на меня и только после этого приложил руку.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Смотреть пошли в десятом часу.</p><p>Дневная рекогносцировка на позиционном участке выглядит смешно для человека, привыкшего к манёвру: три часа ползком, чтобы увидеть то, что видно с бруствера, и ещё два часа, чтобы поверить увиденному.</p><p>Мы взяли перископ — самодельный, из двух зеркал в жестяном коробе, у Ольшанского такой один, — бинокль и Дёгтева.</p><p>Сначала я проверил шаги.</p><p>Февральский лист говорил: от нашего бруствера до горловины — двести десять шагов; от горловины до проволоки — сто сорок. Считаны они были не мной, а Дёгтевым, с ноября, по ночам.</p><p>Ковтун и охотник из тамбовских протянули по ходу шнур с узлами, промеряя доступную часть, а дальше я мерил глазом по вешкам.</p><p>Двести десять шагов от бруствера до горловины оказались верны.</p><p>Сто сорок до проволоки — нет. Их стало меньше: немец за зиму вынес рогатки вперёд, и теперь от горловины до первого ряда было около ста двадцати.</p><p>Двадцать шагов в нашу пользу и в его тоже.</p><p>Потом увидел воду.</p><p>Низина теперь стояла полная. Он лёг рядом, взял у меня перископ, посмотрел и вернул.</p><p>— Аршин с четвертью в середине. Я вчера ходил на кромку.</p><p>— Пройдём ли по ней?</p><p>— Пройдёте по краю, где доски. Их четыре ряда, я клал сам. Только доски нынче под водой на ладонь, и по ним нужно идти не глядя, а помня.</p><p>— А кто их нынче помнит?</p><p>— Я и двое моих.</p><p>Считать пришлось и другое.</p><p>Я велел Ковтуну засечь, сколько немец держит одно место под наблюдением. Шевелились редко и в двух точках: наблюдателю, простоявшему четыре часа, всё равно приходится переменить ногу.</p><p>К полудню у меня в книжке стояло: наблюдение — левее одинокой сосны и правее пня; ракеты — по расписанию, три раза; смена — на рассвете и в сумерках, когда со стороны нашего окопа виден дым их кухни.</p><p>Дым их кухни я отметил особо. Вчера утром за такой дым мне заплатили двумя убитыми, и было в этом что-то, чего я не стал додумывать при людях.</p><p>Проволока стояла в три ряда.</p><p>Первый — рогатки, вынесенные вперёд, редкие, на скорую руку, поставленные, судя по всему, зимой и в темноте; второй — основной, на кольях, глубиной шагов в пять, старательный; третий — прижатый к самому брустверу, низкий, «спотыкач», которого с нашей стороны почти не видно и о который в темноте кладут ноги.</p><p>Всё это стояло у меня в феврале на схеме, и всё это я знал. А вот чего у меня на схеме не стояло, я разглядел только к третьему часу, и разглядел не сам.</p><p>— Ваше благородие, — сказал Дёгтев. — Гляньте левее ольхи. На бугорке.</p><p>Я глядел на бугорок минут десять и ничего не видел, кроме бугорка.</p><p>— Что там?</p><p>— Земля свежая. Её в феврале не было. И ход к ней есть, только он с изгибом, потому его не видно.</p><p>Я стал смотреть иначе — не на бугорок, а вдоль линии, — и увидел то, что должен был увидеть с самого начала: бугорок стоял так, что с него простреливался весь наш подход к горловине вдоль, во фланг.</p><p>Пулемётное гнездо.</p><p>Через полчаса Ковтун нашёл второе, правее, симметричное первому, и симметрия эта была не случайной, а рабочей: два фланкирующих ствола, поставленных крест-накрест, кроют низину и подход к проволоке лучше, чем десять стволов, бьющих в лоб.</p><p>— Терентий Иваныч. Отчего ты про них не написал?</p><p>— Я про них не знал, — ответил он. — Я в феврале уехал с ротой на смену, а как вернулся, стал считать шаги, а земля свежая — она за пятнадцать дён отгорела, я её и не отличил.</p><p>— Вы меня, ваше благородие, спросили тогда про проход. Я вам сказал, что знаю. Про машины вы не спрашивали.</p><p>За полтора месяца лист устарел в двух местах из трёх: проволока приблизилась, вода поднялась, на бугорках появились два ствола.</p><p>Я велел вынести перископ левее, а сам переписал лист заново.</p><p>Против второго столбца я поставил новое число и рядом слово «мерить ночью».</p><p>Против первого — галку.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К Свиридову я пошёл в четвёртом часу, потому что дело со мной было у него, а не у меня у него, и приходить следовало мне.</p><p>Вторая батарея стояла за перелеском, в дворках, и меловая дощечка у дороги висела на прежнем месте, только надпись на ней была другая. Свиридов вышел в шинели внакидку, с батарейной книгой под мышкой, и по книге я понял, что разговор будет коротким и по делу.</p><p>— Слыхал, — сказал он вместо приветствия. — Мне вчера прислали из дивизиона: придать наблюдателя со связью в распоряжение капитана Северцева. Наблюдателя дам. Провода не дам, у меня его девять катушек на всю батарею.</p><p>— Из штаба фронта. Пока не дали ни вершка.</p><p>— Дадут, — согласился он. — Когда?</p><p>— Обещано на этой неделе.</p><p>— Обещано, — повторил он и кивнул на дощечку у дороги. — Мне тоже обещано. Я на ней с января пишу, чего у меня нету. Раньше писал, чего есть, — выходило короче.</p><p>Мы вошли в землянку. На столе лежала батарейная книга, стояла кружка и лежала стреляная латунная гильза, которой он прижимал бумаги, чтоб не разлетались, и всё это я помнил с ноября.</p><p>— Сколько у вас на нынешний месяц?</p><p>— Сядьте, — сказал Свиридов. — Вам это надо услышать сидя.</p><p>Он раскрыл книгу, полистал и повернул ко мне.</p><p>— Тогда считайте. На нынешнем участке у меня четыре орудия. Отпуск на них на март — сто восемьдесят выстрелов. Это шестьдесят на четверть часа работы по ста саженям, я вам это уже говорил в феврале, и с февраля переменилось одно только число.</p><p>— Отпуск делят по стволам?</p><p>— По стволам, — подтвердил он с удовольствием человека, которому наконец задали правильный вопрос.</p><p>— Что нужно, чтобы сделать проход по вашей мерке?</p><p>— По моей мерке? — он посмотрел на меня почти весело. — На один проход в ваших трёх рядах — не меньше двухсот шрапнелей при низких разрывах, с наблюдением, с проверкой, и фугасных штук пятьдесят на колья и на то, чтобы сбить эти ваши гнёзда. Двести пятьдесят на один проход.</p><p>Он закрыл книгу.</p><p>— И это ещё не всё. Проход я сделаю — и он будет виден. Немец за ночь его залатает или поставит на него машину. Так уже было в декабре у соседей: три дня резали, на четвёртый пошли, а он в проходе поставил станок и положил роту в затылок.</p><p>— Значит, днём не пойдём.</p><p>— Значит, не пойдёте, — подтвердил он. — А ночью я вам помогу мало: без наблюдения я лягу либо по вас, либо в белый свет.</p><p>— Мне и не нужен проход, сделанный вами.</p><p>Свиридов посмотрел на меня внимательно и в первый раз за разговор отложил книгу.</p><p>— А что вам нужно?</p><p>— Мне нужно, чтобы вы молчали, покуда я иду. Проход я прорежу руками. А когда мы будем в его окопе, мне понадобится, чтоб вы за четверть часа закрыли две вещи: балку, по которой к нему подходит резерв, и вот эти два бугорка, если они оживут.</p><p>— Два бугорка — это шрапнелью не берётся, там земля.</p><p>— Значит, фугасными.</p><p>— Фугасных у меня немного, — сказал он.</p><p>— Мне много и не нужно. Но нужно в те четверть часа, а не в те, которые вам назначат накануне в расписании.</p><p>Он молчал дольше, чем я ожидал.</p><p>— Вы понимаете, что я стрелять по вызову с передового не имею права? — сказал он наконец. — У меня расписание огня подписано в дивизионе за сутки. Если я в нём не значусь — я самовольничаю.</p><p>— Вам приказано придать мне наблюдателя со связью.</p><p>— Наблюдателя, — согласился Свиридов. — Про то, что я обязан слушать этого наблюдателя, в бумаге не написано ни слова.</p><p>Он взял карандаш и написал в книге строку.</p><p>— Слушать буду. Только уговор: пока провод цел — я ваш; провод порвался — я стреляю по последнему, что вы просили, и не переношу никуда, покуда не услышу вас снова. Иначе я вас же и накрою.</p><p>— Уговор. Так и запишем.</p><p>— И запишите себе: полтора выстрела в сутки на орудие. Ежели после вашего дела с меня спросят, отчего я в одну ночь выпустил месячную треть, — я покажу вашу подпись.</p><p>Он повернул книгу ко мне, и я расписался.</p><p>— Наблюдателя вы дадите.</p><p>— Дам. Молчанов, поручик, — он мотнул головой в сторону землянки. — Малый толковый, только молодой и до сих пор наблюдал с бугра, а не из чужого окопа. Вы его поведёте с собой в первой волне, и он с вами, скорее всего, там и останется.</p><p>Молчанов вышел, услышав фамилию: длинный, в шинели не по росту, с трубкой полевого телефона на ремне, и, доложившись, немедленно постучал ногтем по мембране.</p><p>— Господин капитан, дозвольте вопрос. Провод какой длины будет?</p><p>— Сколько дадут.</p><p>— Тогда спрошу иначе. От вашего бруствера до горловины — сколько шагов?</p><p>— Двести, может плюс десять. Считал не я.</p><p>— Тогда одной катушки мне мало. Мне нужно два конца и человек на середине.</p><p>— Людей дам своих.</p><p>— И ещё, — он замялся, — мне нужно, чтоб вы меня не жалели. Ежели я скажу «стой, не туда», вы не спорьте.</p><p>Свиридов слушал это, глядя в сторону, и после сказал мне тише, чем следовало бы при подчинённом:</p><p>— Он у меня один такой. Вы его поберегите, сколько выйдет.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В сумерках мы вышли в предполье.</p><p>Не в поиск — на слух и на глаз, посмотреть подход к горловине с земли, а не с бруствера. Со мной пошли Дёгтев, двое его людей, Ковтун и Бурцев с рукой на перевязи.</p><p>Рыбаков я не взял. По воде тише них не ходит никто, но нынче шли не по воде, а по дёгтевским доскам, а доски знал Дёгтев.</p><p>Бурцева я брать не хотел. Он подошёл и сказал: «Рука левая, ваше благородие». Довода в этом не было, и я всё-таки взял.</p><p>Шли по краю низины, по крайнему из четырёх рядов дёгтевских досок. Вода была тёплой сверху и ледяной снизу.</p><p>Горловину прошли молча. На восьмидесятом шаге за ней Дёгтев поднял руку.</p><p>Мы легли.</p><p>Впереди, шагах в сорока, кто-то работал — негромко, коротко, с паузами: тюк, пауза, тюк. Звук был знакомый: так поправляют кол, когда его не заколачивают, а вдавливают, налегая плечом.</p><p>Немцы.</p><p>Их было четверо.</p><p>Двое работали у рогаток. Двое лежали в стороне и прикрывали. Лежали не рядом — врозь, шагах в двадцати один от другого, оба лицом к нам.</p><p>Я поднял два пальца. Дёгтеву влево, Ковтуну вправо.</p><p>Прошли пятнадцать шагов. Легли снова.</p><p>Один из работавших выпрямился и посмотрел прямо на нас: пришло время осмотреть поле.</p><p>— Halt! Wer da?</p><p>Бурцев выстрелил первым, с правой руки, и промазал. Тот, что окликал, нырнул за рогатку.</p><p>Двое прикрывавших ударили сразу. Ударили грамотно: не по нам, а вдоль доски, по которой мы пришли. Отсекали обратный путь.</p><p>Пуля щёлкнула по воде в двух шагах. Вторая ушла в глину.</p><p>— Гранаты не бросать!</p><p>Кричать пришлось. Двое моих уже взялись за чеки. Из воды, лёжа, гранату пришлось бы кидать вдоль собственных досок, через спины своих. Не донеси рука — она легла бы между нами.</p><p>Били из винтовок. Коротко, по вспышкам.</p><p>Ковтун сдвинулся вправо шагов на десять и оттуда положил одного. Я слышал, как тот упал в воду и как его потащили.</p><p>Слева кто-то из дёгтевских охнул и завозился.</p><p>— Что?</p><p>— Ничего, ваше благородие. По сумке.</p><p>Всё кончилось за две минуты.</p><p>Они не стали ни отходить бегом, ни лежать до утра. Они снялись разом, по свистку — короткому, в два тона, — унесли раненого и ушли не назад по прямой, а вбок, вдоль своей проволоки, туда, где у них был ход.</p><p>Мы полежали ещё четверть часа.</p><p>— Терентий Иваныч. Они не ходят напролом.</p><p>— Не ходят, — согласился он из темноты. — Они тут всякую ночь. Я их считаю с ноября: выходят после первой ракеты, кончают до третьей.</p><p>— Отчего ты и про это не написал?</p><p>— Я и про это записал. — Дёгтев подтянул к себе винтовку. — Только не в табличке. В табличке у меня шаги. А про немца у меня галки на другой стороне.</p><p>Назад пошли по соседнему ряду: тот, которым пришли, двое прикрывавших уже простреляли вдоль. На восьмом шаге Ковтун, шедший первым, встал, будто налетел на стену.</p><p>Он присел, пошарил рукой в воде и позвал меня.</p><p>Поперёк доски, на пядь над водой, была натянута проволока, тонкая и мягкая, не колючая, и шла она в темноту — к рогаткам, куда-то в глубину, где у них, надо думать, стояла жестянка с камешками или что-нибудь вроде.</p><p>Растяжка. Поставленная не сегодня и не для нас.</p><p>Поставленная на человека, который пойдёт по этим доскам, — то есть на того, кто про доски знает.</p><p>Ковтун подсунул под неё палец и подержал, примериваясь.</p><p>— Не режьте.</p><p>— Я и не режу. Я гляжу, куда она идёт.</p><p>Она шла в темноту, к их стороне, и обрывать её было нельзя по той же причине, по какой не бросают гранату в первую же минуту: пусть немец думает, что она цела.</p><p>Мы перешагнули через неё по одному, и последним перешагнул Бурцев, который со своей рукой сделал это хуже всех и всё-таки не задел.</p><p>Я присел на краю доски и посмотрел на растяжку, а потом на Дёгтева.</p><p>— Терентий Иваныч. Кто, кроме тебя и твоих двоих, знает про доски?</p><p>Дёгтев ответил не сразу.</p><p>— Я думал — никто.</p><p>Мы вернулись в третьем часу. Мокрые до пояса, все шестеро, и все целые, если не считать сумки.</p><p>В землянке я снял сапоги, вылил воду и сел писать.</p><p>Писать пришлось три вещи, и все три против того, что я привёз с собой из штаба.</p><p>Первое: проход по доскам известен противнику. Не наверняка — но растяжку он поставил не наугад, а поперёк единственного места, где по низине можно пройти.</p><p>Второе: у горловины две машины во фланг, и, покуда они целы, всё остальное значения не имеет.</p><p>Третье: он ходит сюда каждую ночь, и ходит между первой и третьей ракетой, и уходит вбок, а не назад.</p><p>Я перечитал написанное.</p><p>Выходило, что за один день я потерял бумагу, с которой ехал, и приобрел взамен три факта, из которых два — плохие.</p><p>Ковтун сидел у входа и точил лопату, слушая, как капает с шинели.</p><p>— Ваше благородие. Дозвольте сказать.</p><p>— Говори.</p><p>— Ежели он ходит всякую ночь в одно время, — сказал Ковтун, — так это не он нас сторожит. Это мы его можем сторожить.</p></section><section><title><p>Глава 4 Ночная работа</p></title><p>Глава 4 Ночная работа</p><p>Сапёры пришли в шестом часу вечера, и было их девять при штабс-капитане.</p><p>Штабс-капитан представился Нестеровым, Петром Ильичом, снял фуражку, поглядел на низину и с фуражкой в руке спросил, где у меня вода стои́т выше всего.</p><p>— В середине, аршин с четвертью.</p><p>— А ходили вы по чему?</p><p>— По доскам через низину.</p><p>— Доски чьи, ваши?</p><p>— Унтер-офицера Дёгтева. Он их клал в ноябре и помнит.</p><p>Нестеров сперва трогал предмет, потом слушал объяснение. Левое ухо у него было в присохшей глине: землю он слушал часто.</p><p>— Мне сказано: придать в ваше распоряжение отделение с имуществом на одну ночь. Имущество — вот, — он мотнул головой на своих. — Ножницы восемь пар, маты четыре, вехи, шнур. Пироксилиновых шашек не дам и на подрыв не пойду: у вас проволока в трёх рядах, а до неё низина, и всякий подрыв тут — это фонарь на всю ночь.</p><p>— Подрыва не будет. Нужна тишина.</p><p>— Тогда мы сойдёмся.</p><p>План я держал в голове с вечера, а изложил на песке, у входа в землянку, при свече, накрытой ведром.</p><p>Немец ходит к рогаткам каждую ночь. Ходит между первой и третьей ракетой, работает у своей проволоки, прикрывает работу двумя стрелками, лежащими врозь, и уходит по короткому свистку вбок.</p><p>— Первое. Мы не ищем встречи. Нам нужен один пленный и нужен проход. Если выйдет только пленный — вернёмся с пленным. Если выйдет только проход — вернёмся с проходом.</p><p>— А ежели ни того ни другого? — спросил прапорщик Кожин, один из семерых, приехавших со сборов.</p><p>— Тогда вернёмся все.</p><p>— Свистка не будет. Уходим, если встанет ракета не по расписанию — лишняя. Уходим, если Нестеров поднимет руку. Уходим, если через два часа после первой ракеты немец не выйдет. Все три условия повторите старшим четвёрок вслух.</p><p>Их повторили дважды, и во второй раз повторял Ковтун, а Кожин слушал и шевелил губами, как повторяют молитву.</p><p>Нестеров слушал это, сидя на корточках, и, когда кончили, спросил у меня негромко, чтоб не при людях:</p><p>— Вы всякий раз так делаете?</p><p>— С осени пятнадцатого года.</p><p>— И что же, помогает?</p><p>— Помогло дважды. Оба раза я об этом узнал после боя.</p><p>Он подумал и позвал своего старшего унтера, и они между собой назвали то же самое, только своими словами: кто ведёт работу, если его убьют, и кто после того.</p><p>К Ольшанскому я пошёл сам, потому что обещал.</p><p>Он выслушал час выхода, час предполагаемого возвращения и сигнал — две зелёные ракеты подряд — и записал всё это карандашом на манжете.</p><p>— В третьей роте предупрежу лично. Во второй тоже. По вашему участку до рассвета не выстрелят.</p><p>— Благодарю, господин штабс-капитан.</p><p>— И вот что, — прибавил он, застёгивая шинель. — Ежели вас там прижмут и вы попросите огня — я дам огня поверху. Только скажите заранее, куда именно не стрелять.</p><p>— Правее одинокой сосны и левее пня. Между ними — мы.</p><p>Шли двумя партиями по восемь и одной прикрывающей. Первая, с Дёгтевым и Ковтуном, брала проволоку и промер; вторая, со мной, Нестеровым и Туровым, — рабочую партию; Белецкий оставался у бруствера принимать нас обратно.</p><p>Молчанова я не взял.</p><p>Провода к тому часу привезли всего две катушки, тянуть было нечем, а тащить наблюдателя в поиск без провода — то же, что взять с собой печника без глины.</p><p>— Господин капитан, — сказал он мне у выхода, — я тогда посижу на бруствере и послушаю. Ежели что, хоть скажу батарее, куда не стрелять.</p><p>— Сидите.</p><p>Зотов ставил свои машины сам и ставил их не там, где я думал.</p><p>— На флангах, ваше благородие. И не по немцу.</p><p>— А по чему тогда?</p><p>— По воздуху над вами. Ежели немец пойдёт за вами следом, он пойдёт низиной, а низина у него одна. Я по ней и положу, поверху, чтоб он лёг. Вы к тому часу будете уже ниже.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Вышли после того, как отгорела первая ракета.</p><p>Ракета у немца горит долго и садится медленно, и, покуда она садится, всякий, кто на нейтральной полосе, лежит лицом в землю и считает про себя, потому что бежать под её светом нельзя, а шевелиться — тем более.</p><p>Мы легли в воду и сосчитали до сорока, и она села.</p><p>На досках обе партии вытянулись в одну нитку. Нестеров шёл третьим и щупал ногой каждую доску, запоминая путь.</p><p>Растяжка была там, где мы её оставили.</p><p>Ковтун подсунул под неё вешку — чтоб задние знали, где брать выше, — и мы перешагнули её по одному, и последним перешагнул Гриценко, бондарь с-под Мурома, с матом за спиной. Мат чиркнул о проволоку.</p><p>Мы легли.</p><p>Ничего не случилось: жестянка их, где бы она ни висела, звона не подала.</p><p>Дальше пошёл промер.</p><p>Дёгтев шёл первым и считал вслух шёпотом, а Ковтун отмерял тем же шнуром с узлами, и на каждом двадцатом узле они сверялись.</p><p>Вышло сто восемнадцать шагов от горловины до первой рогатки.</p><p>Сто восемнадцать. Разница с моей дневной прикидкой была ровно в два шага, и я эти два шага записал бы себе в заслугу, если б не помнил, что шагами меряют не для красоты, а чтобы человек в темноте знал, когда протянуть руку и не напороться лицом.</p><p>Дёгтев остановился и лёг, и мы легли за ним.</p><p>Впереди, у самой воды, стоял их наблюдатель.</p><p>Не секрет и не пост — просто человек, вылезший из окопа покурить в кулак и подышать, потому что в блиндаже к полуночи нечем дышать. Он стоял, повернувшись к нам боком, и от него в темноте два раза мелькнул красный уголёк.</p><p>Ковтун показал мне два пальца и ладонь ребром: снять?</p><p>Я показал ему: нет, не трогать.</p><p>Мы пролежали в воде одиннадцать минут, покуда он докурил и ушёл. За эти одиннадцать минут у меня замёрзли ноги до колена и перестала слушаться левая рука, а у Бурцева, который лежал рядом на правом боку, чтобы не задеть перевязанной, стучали зубы — тихо, но так, что я слышал.</p><p>Мы прошли вперёд.</p><p>У проволоки Нестеров взял дело на себя.</p><p>Резать проволоку тихо — работа не быстрая и не героическая. Ножницы берут нитку у самого кола, там, где она натянута слабее; второй человек держит обрезанный конец обеими руками и осторожно опускает, не давая ему спружинить; третий кладёт мат, если нитка низкая. Две рабочие тройки сменяли друг друга; ещё двое лежали с винтовками лицом к германскому окопу. За первые полчаса они сделали в первом ряду проход шириной в два человека.</p><p>Я держал конец нитки в руках дважды и оба раза убедился, что это не то дело, которому можно выучиться с рассказа. Нитка живая. Она хочет спружинить, и, когда ножницы её берут, она сперва тянет, а потом отдаёт. Гренадер, который её держит, должен отпускать её ровно с той скоростью, с какой она хочет уйти, — иначе звон.</p><p>Первый ряд открыли, маты перетащили ко второму и там прошли примерно треть, когда работа с той стороны подошла к нам сама.</p><p>Один звон за ночь у нас всё-таки был.</p><p>Сапёр взял нитку в захват неудачно, и она чиркнула по соседней, и в темноте это прозвучало как удар ложкой о стакан.</p><p>Мы лежали три минуты.</p><p>Немец не подал голоса, и с той стороны не тронулось ничего, и через три минуты Нестеров тронул моё плечо и показал: работаем дальше.</p><p>Немец в это время работал.</p><p>Мы услышали его на третьей четверти часа: тот же звук, что и накануне, — тюк, пауза, тюк, — и голос, негромкий и ровный, сказавший что-то короткое.</p><p>Я поднял руку. Резка встала.</p><p>Их было пятеро.</p><p>Трое возились у рогаток шагах в семидесяти правее нашего прохода, двое лежали в стороне и прикрывали, и лежали, как вчера, врозь.</p><p>Я показал Турову на левого, себе взял правого, Бурцеву показал остаться на месте: с одной рукой он был нужен мне не в захвате, а на подхвате, там, где надо не хватать, а не пустить.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дальше время пошло короткими кусками.</p><p>Мы обошли левого по воде.</p><p>Вода держала звук. Это было единственное, что нам нынче помогло.</p><p>Восемь шагов. Шесть. Четыре.</p><p>Я слышал, как он дышит. Носом, ровно, с присвистом на выдохе. Простужен.</p><p>Три.</p><p>Он лежал на локтях, лицом к нашему брустверу, и слушал не нас, а сторону, откуда его учили ждать.</p><p>Туров взял его первым.</p><p>Взял неправильно — за плечо, а не за горло, — и немец успел рвануться и коротко крикнуть, и в этот крик всё пошло сразу.</p><p>Тот, кого я держал на прицеле, перекатился и ударил из винтовки. Пуля прошла над водой и щёлкнула по доске.</p><p>Гренадеры навалились на работавших у рогаток.</p><p>В темноте на расстоянии вытянутой руки не стреляют — стреляют потом. В темноте бьют прикладом, ножом, лопатой, наваливаются весом, ищут чужое горло и своё дыхание. Это длится столько, сколько человек может не дышать.</p><p>Я слышал, как хрустнуло дерево о кость.</p><p>Слышал, как кто-то дважды хлебнул воздух с водой.</p><p>Слышал Ковтуна. По выдохам: он работал молча и ровно, как в забое.</p><p>Кто-то навалился мне на спину. Чужой. Я успел подставить локоть.</p><p>Он был тяжелее меня и моложе. Он тянулся не к горлу, а к моей кобуре, и это его погубило: пока он тянулся, я успел развернуться.</p><p>Бурцев ударил его прикладом сверху. Одной рукой. Второй раз бить не пришлось.</p><p>— Живой? — выдохнул Бурцев.</p><p>— Живой.</p><p>Немца, которого взял Туров, свалили вдвоём, забили ему в рот его же перчатку и притиснули лицом в глину.</p><p>Второй прикрывавший ушёл.</p><p>Он ушёл правильно, как ушли вчера: не побежал назад, а откатился в сторону и оттуда, из темноты, дал два выстрела и после этого — свисток.</p><p>— Уходим!</p><p>Вторая ракета взлетела прежде, чем я договорил.</p><p>Она встала над низиной, и всё, что было чёрным, стало серым и плоским, и я увидел разом: троих своих у рогаток, немца, лежащего лицом вниз, Ковтуна на одном колене, доску, воду и Гриценко, который стоял.</p><p>Он стоял, потому что тащил мат и не успел лечь.</p><p>Его срезало короткой очередью с той стороны, сразу, ещё до того, как ракета села.</p><p>— Тащить! — крикнул Нестеров.</p><p>Мы тащили: пленного за ремень, Гриценко на мате, ножницы, шнур, шесть пар из восьми — две остались там, и я про них помнил всю дорогу.</p><p>Пулемёты Зотова ударили от нашего бруствера, коротко, поверх голов, — по вспышкам, а не по немцам, и это было верно: они не били, они не пускали.</p><p>Мы дошли за четверть часа.</p><p>За бруствером Белецкий пересчитал нас руками, — хлопая по плечу каждого входящего.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Турова я нашёл у поворота. Он сидел на приступке, держа перед собой правую руку ладонью вверх, и разглядывал её так, будто она была чужая.</p><p>— Я взял его за плечо, — сказал он.</p><p>— Взял.</p><p>— Учили за горло. Я знал. Я даже подумал про горло, покуда шёл.</p><p>— И?</p><p>— И взял за плечо. Господин капитан, я не могу этого объяснить.</p><p>Объяснение у меня было, и оно ему бы не помогло: рука в темноте берёт то, что находит, а находит она то, что ближе, и выучка — это когда рука находит нужное с первого раза, а не со второго. На выучку у нас было три ночи, и две уже вышли.</p><p>— Днём будете брать чучело за горло полсотни раз. И ещё полсотни перед выходом.</p><p>— А нынче?</p><p>— А нынче он крикнул, и по этому крику они успели поднять ракету. Гриценко не успел лечь. Это не один ваш счёт, поручик, но свою долю вы понесёте. Только счёт понесёте, а не разговоры про счёт.</p><p>Он поднялся и пошёл в землянку, и по спине его я видел, что он выбрал понести.</p><p>Гриценко умер, покуда его несли.</p><p>Он был из первой четвёрки, которая на выучке вышла раньше всех и которую я на третью ночь поставил бы старшей.</p><p>Ранены четверо. Из них тяжело — сапёр Нестерова, которому пулей разбило локоть.</p><p>Из восьми пар ножниц вернулось шесть.</p><p>Две остались там, в воде у второго ряда, и обе были из тех, что Лыков привёз в мешке под свою расписку. Он выслушал это, стоя у входа, и не сказал ни слова, а после, когда все разошлись, спросил у меня одно:</p><p>— Ваше благородие, а место запомнили?</p><p>— Запомнил.</p><p>— Тогда я после схожу.</p><p>— Не сходишь.</p><p>— Схожу, — сказал он ровно, — когда пойдём. Не отдельно. По дороге.</p><p>Пленного посадили в землянке третьей роты, при свече, и он сидел, глядя в стену, и держался за плечо, которое ему вывернули.</p><p>Был он лет тридцати пяти, ландверный, из запаса, с обручальным кольцом на пальце и с фотографической карточкой в нагрудном кармане, которую у него вынули вместе с бумагами и положили перед ним же на стол.</p><p>Михеев, зашедший поглядеть, посмотрел на карточку, потом на немца и вышел, ничего не сказав.</p><p>Вернулся он через четверть часа с кружкой горячего.</p><p>— Ты чего это, Михеев?</p><p>— Так он у меня по котлу нынче тоже числится, — отозвался фельдфебель. — Я его в книжку записал: сверх штата, пленный, один. Раз записан — стало быть, поить.</p><p>Допрашивал не я — Кожин.</p><p>Он говорил по-немецки лучше всех нас, и первые четверть часа шло гладко: часть, срок службы, кто в окопе против нас. Немец отвечал коротко и не врал в мелочах — я это понимал по тому, как ложились его ответы на то, что мы уже знали.</p><p>Потом Кожин спросил про машины на бугорках, и немец назвал их сам, не дожидаясь. Две машины, приданные их роте, сказал он, с ними с января; на бугорки их вынесли в начале марта.</p><p>С начала марта.</p><p>— Спросите его: что они делают, когда наша артиллерия начинает подготовку.</p><p>Кожин спросил.</p><p>Немец ответил длинно и впервые за допрос посмотрел на нас.</p><p>— Он говорит: уходят, — перевёл Кожин. — В убежища, в ход сообщения, во вторую линию. Дежурят двое на роту. Как огонь переносится дальше — возвращаются по сигналу и становятся к машинам. Он говорит, у них на это положено… — Кожин запнулся, подбирая, — три минуты.</p><p>— Три минуты.</p><p>— Он говорит, они это считают по часам, и что в феврале у них выходило четыре, а к марту вышло три.</p><p>— Спросите, по какому сигналу возвращаются.</p><p>Кожин спросил, выслушал и повернулся ко мне с лицом человека, которому ответ не понравился.</p><p>— По свистку унтера. И ещё по тому, что огонь ушёл дальше: они его слышат сквозь три наката и различают, куда он лёг.</p><p>— А ночью? Ночью они где?</p><p>— Ночью, говорит, в окопе половина. Вторая половина спит одетой в убежище, в двадцати шагах.</p><p>— Двадцать шагов — это сколько по времени?</p><p>Немец, услышав вопрос через Кожина, впервые ответил без охоты, и Кожин перевёл коротко:</p><p>— Меньше минуты.</p><p>Кожин дописал последнюю строку, поставил дату и вышел из землянки прежде, чем я успел его отпустить.</p><p>Я вышел следом через минуту.</p><p>Он стоял за поворотом, упершись рукой в стенку хода, и его рвало. Кончив, он вытер рот снегом с бруствера, увидел меня и выпрямился.</p><p>— Виноват, ваше благородие.</p><p>— Виноваты в чём?</p><p>Он не ответил. Я знал в чём: три часа назад он тащил Гриценко за ноги, а потом сорок минут разговаривал по-немецки с человеком, который в этого Гриценко, возможно, и стрелял, и разговаривал вежливо, и записывал за ним, и переспрашивал, чтоб не ошибиться.</p><p>— Прапорщик. Вы допрос вели хорошо.</p><p>— Я его два раза переспросил про машины, — сказал Кожин глухо. — Он подумал, что я не понял. А я понял с первого раза. Мне нужно было, чтоб он ещё поговорил.</p><p>— А зачем вам это было?</p><p>— Чтоб не молчать самому.</p><p>Он отвернулся и постоял так, а потом попросил разрешения идти. Я разрешил.</p><p>Ни осуждать его, ни утешать я не стал, потому что первого он не заслужил, а второе не работает в четвёртом часу ночи.</p><p>Я посмотрел на свечу и подумал, что надо будет записать это отдельно.</p><p>Им — три. Нам — восемь.</p><p>Я вышел из землянки.</p><p>Ночь стояла тихая, вода в ходу сообщения чуть слышно шла под настилом, и от германской стороны не доносило ничего.</p><p>Нестеров вышел следом, сел на приступок и стал счищать глину с рукава.</p><p>— Проход у вас есть, — сказал он. — В первом ряду. Во втором мы прошли на треть.</p><p>— Успеем ли доделать второй?</p><p>— Нынче — нет. Нынче они его найдут.</p><p>Он сказал это без сожаления, как говорят про погоду.</p><p>— Утром пойдут смотреть свою рогатку, увидят вешку Ковтуна, найдут срез и поймут, что резали не пулей, а рукой. И станут ждать. Ставить машину на проход они не станут — вы у них теперь не в проходе, вы у них во всей низине.</p><p>— Значит, проход надо считать чужим.</p><p>— Проход надо считать открыткой, — сказал Нестеров. — Вы её послали, они её получили. Теперь либо идти нынче же, покуда они читают, либо резать в другом месте и всё сызнова.</p><p>В землянке я выписал итог ночи.</p><p>Проход в первом ряду — есть. Во втором — треть. Второй столбец промерен ногами: сто восемнадцать. Ротные машины у них с января; на бугорках — с начала марта. Под нашей артиллерийской подготовкой немец уходит и возвращается за три минуты по свистку унтера. Ночью половина роты в окопе, половина в двадцати шагах, и это меньше минуты. Убит один. Ранено четверо. Потеряно две пары ножниц.</p><p>Я посчитал.</p><p>Отпуск времени был у меня такой: четырнадцатое кончилось, срок — пятнадцатого. Прорезать второй ряд в новом месте — ночь. Промерить — вторая. Идти — третья.</p><p>А ночь у меня одна.</p></section><section><title><p>Глава 5 Первая волна</p></title><p>Глава 5 Первая волна</p><p>Восемь против трёх.</p><p>Всякая наша атака за эту зиму и за эту весну разбивалась ровно об эту разницу. Пушки бьют два часа, немец сидит под накатами и ждёт; огонь переносится дальше; немец выходит и становится к машинам за три минуты, а мы идём к нему восемь. Пять минут он стои́т и смотрит, как мы идём.</p><p>Значит, ему нельзя давать ни трёх минут, ни одной.</p><p>Значит, артиллерийской подготовки не будет вовсе.</p><p>Я объявил это в полдень, при Турове, Белецком, Кожине, Нестерове и обоих унтерах, и сперва не понял, отчего стало так тихо. Потом сообразил: они ждали не этого. За полтора года войны человек привыкает, что перед делом полагается грохот, и грохот этот, сколько бы он ни был бесполезен, служит вроде обещания, что о тебе подумали.</p><p>— А ежели он услышит нас на воде? — спросил Кожин.</p><p>— Тогда он выйдет и станет к машинам, и мы отойдём. Не побежим — отойдём, по условию, и попробуем на следующую ночь.</p><p>— Следующей ночи нет, — сказал Туров.</p><p>— Стало быть, нельзя, чтоб услышал.</p><p>Нестеров выслушал и задал единственный вопрос, который стоило задать:</p><p>— Второй ряд у вас прорезан на треть. Кто дорежет и когда?</p><p>— Никто. Пойдём через первый ряд и через воронку, а второй возьмём матами.</p><p>— А матов у нас четыре.</p><p>— Четырёх довольно на две дорожки. По ним пойдут все, и пойдут по одному.</p><p>Он подумал, сидя на корточках и чертя веткой по глине, и согласился не сразу.</p><p>— Тогда мне нужны двое на каждой дорожке, чтоб держали мат руками. Он под ногами гуляет, а ежели гуляет — цепляет, а ежели цепляет — звенит.</p><p>— Дам четверых, из подносчиков.</p><p>Михеев в это время сидел в углу и считал не людей, а гранаты.</p><p>Он делал это по-своему: не сколько всего, а сколько выйдет на человека при трёх бросках и сколько останется, если бросков будет пять. Выходило у него нехорошо, и он это доложил без выражения:</p><p>— По четыре на человека, ваше благородие. При пяти бросках — по две. Ящика в подноске четыре, идти им триста шагов по воде.</p><p>— Ставь на подноску вдвое больше людей, чем думал.</p><p>— Так и сделал. — те, кого вы отставили на пункте. Они просились.</p><p>Дальше шло то, ради чего я весь этот участок мерил ногами.</p><p>Открытка.</p><p>Прорезанный проход в первом ряду немец нашёл — не мог не найти. Нынче утром его люди ходили к рогаткам смотреть; Дёгтев с наблюдательной точки видел троих и одного с офицерской тростью.</p><p>То есть они сделали ровно то, что делает всякий разумный человек, получивший открытку: сели ждать гостя у той двери, куда он стучал.</p><p>— Туда и постучим, — сказал я.</p><p>К вечеру они вбили у прохода два свежих кола и натянули поперёк новую нитку, а левее прохода, шагах в сорока, выбросили землю: рыли ячейку. Гостя ждали всерьёз.</p><p>Ложную работу я отдал Белецкому: восемнадцать человек, две пары ножниц, четыре трещотки из тех, что делают на позиции из консервной жестянки и палки, и приказ, короткий и жестокий: шуметь ровно столько, чтобы поверили, и лечь прежде, чем по ним начнут бить.</p><p>— Стрелять вам нельзя, — сказал я ему. — Ни разу.</p><p>— Понимаю, господин капитан.</p><p>— Не понимаете. Вам будет очень хотеться выстрелить, когда над вами встанет ракета. Вы не выстрелите, потому что стрелять — это признак атаки, а нам нужно, чтоб они видели признак работы.</p><p>Белецкий стянул перчатки, сложил и убрал в карман.</p><p>Настоящий вход шёл водой.</p><p>Не по доскам, — а левее, там, где низина мельче и где по дну идёт песчаная гряда.</p><p>Вода на гряде стояла по бедро.</p><p>Идти по ней предстояло полусотне людей гуськом, с гранатами в подсумках и мешках, в трёхстах шагах от германского бруствера, и вся моя наука сводилась к тому, чтобы они это сделали молча.</p><p>Со Свиридовым я договорился на двенадцать фугасных.</p><p>— По чему? — спросил он.</p><p>— По левому бугорку. И только тогда, когда он оживёт.</p><p>— А ежели он не оживёт?</p><p>— Тогда двенадцать останутся при вас, и вы про меня скажете, что я вас надул.</p><p>Молчанов уходил со второй партией, с двумя катушками, с двумя телефонистами и с моим приказом: провод не тянуть, покуда не войдём в окоп.</p><p>— Так ведь он там и порвётся, в окопе, — сказал он.</p><p>— В окопе почините. На воде — нет.</p><p>Правый бугорок оставался на Ковтуне.</p><p>Он взял с собой восьмерых, из них двое — донецкие, и с полудня они лежали в землянке и вязали из шинельного сукна чехлы на лопаты, чтобы черенок не стучал о железо, и на гранаты по два на человека, чтобы не звякнули в мешке. Перед броском чехол сдёргивался одним движением. Ковтун это придумал сам и мне доложил после, когда уже сшили.</p><p>Кожина я поставил при себе.</p><p>После допроса Кожин ждал, что его отошлют. Я дал ему дело: идти со второй партией и говорить по-немецки, когда понадобится.</p><p>— В окопе, — сказал я, — вам придётся кричать им, чтоб выходили. Кричать надо так, чтоб они поверили и вышли, а не так, чтоб бросили гранату.</p><p>— Я не знаю, как это — так.</p><p>— И я не знаю. Но вы у нас один, кто может попробовать.</p><p>Он четыре раза повторил две будущие фразы. Я поправил только голос: говорил слишком быстро, а страх слышен на любом языке.</p><p>Сороку я в дело не взял.</p><p>Он выслушал это, покурил и сказал в пространство, ни к кому не обращаясь:</p><p>— Бывал я, братцы, в таком положении, когда самого справного дядьку оставляют при кухне. Дядька тогда сидит и думает, что он, стало быть, стар.</p><p>— Кузьма Лукич. Ты остаёшься на приёме раненых. Их будет много, и их будут нести по воде.</p><p>— Много — это сколько?</p><p>— Двадцать. Может, тридцать.</p><p>Он больше не пошутил ни разу и до вечера обошёл всю дорогу от бруствера до перевязочного пункта, сам расставил вешки и приказал натянуть по низине верёвку — чтоб несущие держались за неё в темноте и не сходили с гряды.</p><p>Ольшанскому час я назвал в четвёртом часу дня.</p><p>— В половине первого ночи, — сказал он, записывая. — Стало быть, шестнадцатое. А срок вам был по пятнадцатое.</p><p>— Дело начинается пятнадцатого. В половине двенадцатого ночи мы выходим.</p><p>Он посмотрел на меня поверх книжки и улыбнулся — коротко, одной стороной рта; прежде я за ним этого не замечал.</p><p>— Хорошо считаете, господин капитан.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Вышли, как я сказал.</p><p>Первая ракета встала над низиной, когда мы прошли по гряде треть пути. Мы легли в воду — все сорок восемь, — и я сосчитал до сорока, и она села.</p><p>Вода была ледяная снизу и стоячая сверху.</p><p>Гряда шла косо, и держаться на ней приходилось ступнёй, а не подошвой; кто оступался, уходил по грудь, и тогда его брали за шиворот двое соседей и вытягивали молча.</p><p>Оступились четверо. Ни один не крикнул.</p><p>Слева, шагах в двухстах, начал шуметь Белецкий.</p><p>Он начал ровно по уговору: сперва одна пара ножниц, потом вторая, потом трещотка — коротко, будто кто-то тащит по проволоке мешок. Потом тишина. Потом снова.</p><p>Немец ответил через семь минут.</p><p>Ракета встала над проходом — не над нами. За ней вторая. Потом с их бруствера ударил пулемёт, короткими, вдоль проволоки, и я услышал, как затрещали колья.</p><p>Белецкий лежал.</p><p>Он лежал под этим огнём, не стреляя, восемнадцать человек его, и трещотка молчала, и ножницы молчали, и через полторы минуты немец перестал бить и стал светить — три ракеты подряд, одна за другой, над тем же местом.</p><p>Это стоило нам восьми минут неподвижности в воде.</p><p>Это же дало нам всё остальное: покуда они светили над проходом, их наблюдатели смотрели туда, а не сюда.</p><p>Мы шли дальше, и на середине гряды у меня утонул человек.</p><p>Он оступился влево, ушёл с головой, и его вытащили в четыре руки, но пока тащили, он хлебнул воды и стал кашлять — беззвучно, зажимая себе рот обеими ладонями, и всё-таки кашлять.</p><p>Мы легли и лежали, покуда он не перестал.</p><p>Он лежал в воде на боку, кашлял в глину, и трое держали его: один за плечи, двое за ноги. Потом он поднял руку — значит, всё.</p><p>Идти он дальше не мог. Его отправили назад по гряде вдвоём с сопровождающим, и это были первые двое, потерянные мною в эту ночь.</p><p>К бугорку Ковтун вышел в двадцать минут первого.</p><p>Я его не видел. Я лежал правее, в воде, и знал, что он там, только по тому, что оттуда не доносилось ничего.</p><p>Через семь минут оттуда донеслось два хлопка — глухих, коротких, как будто в яме уронили доску.</p><p>Потом — тишина. Потом — щёлкнули по железу: сигнал, который мы условились подать лопатой по кожуху пулемёта. Правая машина была наша.</p><p>Левый бугорок молчал.</p><p>Это было хуже, чем если бы он ожил: покуда он молчит, я не знаю, есть там кто-нибудь или нет, а двенадцать свиридовских фугасных лежат и ждут условия, которого может не случиться.</p><p>Я решил не ждать.</p><p>Второй машине я отдал Бурцева и пятерых — с тремя гранатами на каждого и приказом: не входить, а обойти по воде слева, залечь поближе и, если она откроется, забросать её с фланга; а не откроется — лежать до конца дела и не обнаруживать себя вовсе.</p><p>Бурцев принял приказ правой рукой к козырьку и ушёл в воду.</p><p>Я поднял руку и повёл людей вперёд.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Проход был в двух шагах.</p><p>Вышли сорок восемь. Двоих повернули назад, девятеро ушли с Ковтуном, шестеро — с Бурцевым. В воронку вошёл тридцать один.</p><p>Первым пошёл Дёгтев. За ним — я. За мной — двадцать девять.</p><p>Вошли не в проход. В воронку перед проходом.</p><p>Оттуда — по одному, пригнувшись. Нитка. Мат. Вторая нитка.</p><p>Гренадер впереди меня оступился и сел. Я перешагнул его. Он встал сам.</p><p>Бруствер.</p><p>Немецкий бруствер вблизи не выглядит крепостью. Мешки. Земля. Доска.</p><p>— Пошли.</p><p>Первая четвёрка встала на бруствер и бросила вниз.</p><p>Разрыв. Второй. Третий.</p><p>В окопе кричат раньше, чем стреляют.</p><p>Мы прыгнули.</p><p>Дальше пошло то, к чему четыре ночи учили, и то, чему научить нельзя.</p><p>Темнота. Глина. Чужая спина.</p><p>Гранату — за поворот. Считать до трёх. Идти.</p><p>Тот гренадер, что оступился на нитке, швырнул в блиндаж. Разрыв выбил дверь. Он успел прильнуть к стенке; шедший следом не успел и упал лицом в глину. Оттуда никто не вышел.</p><p>Ковтуновский донецкий работал лопатой в чехле, и чехол мешал, и он его сорвал зубами.</p><p>Кто-то навалился мне слева. Я ударил локтем. Он ушёл.</p><p>— Правее! Правее!</p><p>Ход сообщения. Поворот. Мешки.</p><p>Немец выскочил из-за поворота без винтовки, с сапёрной лопатой, и я выстрелил ему в грудь с двух шагов.</p><p>Он сел.</p><p>Дальше — снова поворот.</p><p>— Гранату!</p><p>— Пусто!</p><p>— Подавай!</p><p>Подносчики шли третьей волной, и вот тут стало ясно, чего стои́т Лыков с его отбором: ящики пришли на четвёртой минуте, а не на седьмой.</p><p>Считать я перестал.</p><p>Убитый на дне, лицом вниз. Тёплая труба пулемёта — левая машина, брошенная. Замок сняли, унесли.</p><p>Помню: Кожин кричал по-немецки в блиндаж, и оттуда вышли четверо с поднятыми руками, и один был без сапог.</p><p>Помню: Туров взял за горло. Правильно.</p><p>Ещё поворот. Земляная ниша. В нише — двое.</p><p>Кожин крикнул.</p><p>Он крикнул медленно, как условились днём, и голос у него не сорвался.</p><p>Секунда. Две.</p><p>Оттуда выбросили винтовку. Потом вторую.</p><p>— Выходят, — сказал Кожин и повторил громче то же самое.</p><p>Дальше блиндаж. Дверь из горбыля.</p><p>— Гранату туда?</p><p>— Стой. Кожин!</p><p>Кожин крикнул в дверь.</p><p>Ответили. Не по-немецки — по-польски, кажется, или как-то так, и я разобрал только одно слово, которое разбирают все: «раненые».</p><p>— Что он там говорит?</p><p>— Говорит, там четверо раненых и фельдшер. Просит не бросать.</p><p>Секунда на решение. У меня их не было.</p><p>— Проверить. Двое. Штыками вперёд, гранату держать.</p><p>Вошли. Не бросили. Вышли с фельдшером.</p><p>Всё кончилось в двадцать две минуты.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Узел был наш к без четверти два.</p><p>Белецкий вернулся от ложного прохода последним. Привёл всех восемнадцать; двоих вели под руки — одному осколком распороло щёку, другому перебило сапог и рассекло ступню. Ни один не выстрелил.</p><p>Приказ был отдан заранее и повторён каждой четвёркой вслух: как только окоп взят, окоп переворачивается на себя.</p><p>Бруствер срывали с одной стороны и накидывали с другой, мешки перекладывали, германский ход в тыл забивали. Стрелковые ступени рубили заново — на нашу сторону.</p><p>Работали все, кто мог держать лопату или мешок, и работали молча.</p><p>Лыков привёл своих подносчиков и первым делом свалил у поворота четыре ящика гранат. На две передние точки дал по одному, два оставшихся отнёс на двадцать шагов назад, чтобы одним снарядом не накрыло весь запас.</p><p>Зотов притащил обе свои машины на руках.</p><p>Каждую несли через воду вчетвером: двое — тело с опорожнённым кожухом, двое — станок. Воду перед переходом вылили и потом налили заново, и Зотов ругался шёпотом, что заливать надо чистой, а не той, в которой лежали.</p><p>Трофейную взяли третьей: правую, ту, что снял Ковтун, — она оказалась цела и с замком, а рядом лежали три полные германские ленты. У левой замок унесли с собой; сама машина осталась, но вести огонь без замка не могла.</p><p>К половине третьего он поставил все три так, чтобы они били не вперёд, а вдоль, во фланг — по той самой балке, по которой к немцу подходит резерв.</p><p>— Ваше благородие, вы гляньте. Я их поставил, как ихние стояли.</p><p>— Крест-накрест, как у них стояли?</p><p>— А чего думать, — сказал Зотов. — Немец не дурак, и я не дурак. Что хорошо ему, то и нам.</p><p>Молчанов дотянул провод в три приёма.</p><p>Он вошёл со второй партией, лёг с трубкой в блиндаже, где ещё пахло чужим табаком, и в два часа десять минут отдал первое: связь есть, батарея слышит.</p><p>Потом провод порвался. Его чинили двенадцать минут.</p><p>Потом снова связь, и Свиридов передал через него, что двенадцать фугасных стоя́т и ждут, и что он ляжет спать, когда я скажу.</p><p>Ольшанский прислал полсотни своих без приказа сверху и без моей просьбы.</p><p>Они пришли с лопатами, кирками и двумя воловьими упряжками горбыля, — и стали копать ход от нашей передовой к взятому окопу, потому что без хода взятый окоп держится ровно до первого светлого часа.</p><p>Копали от обоих концов навстречу.</p><p>Я спросил у пришедшего с ними фельдфебеля, чей приказ.</p><p>— Штабс-капитана Ольшанского, ваше благородие. Сказали: пущай не благодарит, а лучше пущай выстоит.</p><p>Счёт мне подали в третьем часу.</p><p>С начала дела убито восемь. Ранено девятнадцать, из них девять тяжело, и этих девятерых начали выносить сразу, по воде, на матах, потому что днём их не вынести.</p><p>Из восьмидесяти в строю осталось пятьдесят три.</p><p>Немецких: тридцать один убитыми в окопе, одиннадцать пленных, из них четверо раненых и фельдшер при них. Ушло, по всему судя, немного — их застали в убежищах и у машин, и три минуты, которые им были нужны, мы им не дали.</p><p>Отдельной строкой Лыков доложил, что две пары ножниц он забрал по дороге, как обещал, и обе целы.</p><p>Туров привёл ко мне пленного офицера — единственного, кого взяли в этом окопе.</p><p>Тот был не ранен, потерял фуражку и держался прямо. Кожин перевёл его первую фразу и запнулся на второй.</p><p>— Он спрашивает, — сказал Кожин, — какой части его взяли и кто у нас командует.</p><p>— Части не называть. Про командующего — тем более.</p><p>Кожин ответил ему что-то короткое, и немец кивнул — не обиженно, а так, как кивают, когда услышали ожидаемое.</p><p>Он больше не спрашивал ни о чём и до самого рассвета сидел у поворота, глядя, как мои переворачивают его окоп на нашу сторону.</p><p>Гриценко я вспомнил в третьем часу ночи, когда переступил через немецкий труп, лежавший поперёк хода, и подумал, что вот этот, вероятно, и стрелял вчера.</p><p>Раненых носили по верёвке, натянутой Сорокой.</p><p>Я видел это один раз, когда ходил к брустверу принимать ход сообщения: четверо несут мат, пятый идёт впереди и держится за верёвку левой рукой, а правой ведёт за собой первого несущего. По воде это единственный способ не сойти с гряды в темноте.</p><p>К утру по этой верёвке вынесли всех девятерых тяжёлых. Двое из них умерли до рассвета, и оба — уже на нашей стороне, на перевязочном пункте, куда Сорока их довёл.</p><p>Тот, кого вытащили из воды на гряде, до пункта дошёл живым, но к рассвету умер. В следующем счёте его поставили отдельно: утонувший на подходе.</p><p>Он пришёл ко мне сам, доложил и стоял, покуда я не сказал: идите спать.</p><p>— Не пойду, ваше благородие. Мне ещё лёгких принимать.</p><p>Последний раз — уже под утро, когда его порвали свои же, таща ящики, и он ползал вдоль линии с фонарём под шинелью, нашёл разрыв и связал, и после этого приказал забить над проводом два кола и натянуть его выше, на высоте колена, чтоб не ходили.</p><p>— Господин капитан, — доложил он, вернувшись, — теперь по нему будут спотыкаться, зато не рвать.</p><p>К четырём часам мы стояли на германской позиции, вывернутой наизнанку, с тремя пулемётами — двумя своими и одним трофейным, с четырьмя ящиками гранат в трёх местах и с проводом, по которому нас слышала батарея.</p><p>Немецкие бумаги из блиндажа Кожин разобрал к пяти: ротные ведомости, наряд на работы, два открытых письма и лист с расписанием ракет, писанный от руки.</p><p>Расписание совпало с дёгтевскими галками на обороте таблички — час в час, все три.</p><p>Я велел переписать его в двух экземплярах: один Ольшанскому, другой в мою книжку. Оригинал ушёл с пленными в штаб дивизии, и там его, надо думать, подшили.</p><p>Начинало сереть.</p><p>Дёгтев подошёл ко мне у поворота, где мы забили ход землёй, и стал рядом, глядя на германскую сторону.</p><p>— Ваше благородие. Слышите?</p><p>Я слушал.</p><p>Сперва не было ничего. Потом, далеко за второй линией, в тылу, где у них стоя́т резервы и куда мы этой ночью не дошли и не собирались, я услышал ровный, знакомый, ни на что не похожий звук.</p><p>Там ставили пулемёт на станок.</p><p>Не один.</p></section><section><title><p>Глава 6 Их черед</p></title><p>Глава 6 Их черед</p><p>Светало долго, и это было единственное, что нам подарили в то утро.</p><p>К шести часам ход сообщения от нашей передовой докопали до половины. Полсотни ольшанских работали посменно, по двадцать человек, и копали не стоя, а на коленях, потому что от германской второй линии эта полоса просматривалась вся.</p><p>К семи немец начал пристреливаться.</p><p>Он делал это неторопливо и правильно: одиночными, с большими промежутками, по три-четыре выстрела на точку. Первый лёг за нашим левым краем, второй — перед бруствером, третий — в старую воронку у горловины.</p><p>— Считает, — сказал Молчанов, лёжа рядом со мной с трубкой у уха. — Он сейчас записывает.</p><p>— Что записывает?</p><p>— Установки. По каким местам он бил и куда легло. Через два часа ему довольно будет сказать «по третьей точке» — и он положит без пристрелки.</p><p>— Свиридов так же считает?</p><p>— Свиридов так же считает, — сказал Молчанов. — Только у Свиридова на всё про всё сто восемьдесят выстрелов в месяц, а у этого, судя по звуку, четыре батареи и он их не бережёт.</p><p>Я обошёл позицию третий раз за утро.</p><p>Правый край держал Ковтун с двадцатью двумя людьми и трофейным пулемётом; левый — Туров с восемнадцатью и одной машиной Зотова; в середине, у поворота хода, стоял я, Молчанов с проводом, вторая машина Зотова и весь запас гранат, разнесённый по трём точкам, из которых одна лежала в двадцати шагах позади — на случай, если две передние накроет.</p><p>Полсотни людей на бывшую германскую позицию.</p><p>Дёгтев с четырьмя своими сидел в самом конце, у забитого хода сообщения, — там, где немец, если он придёт по-умному, придёт первым.</p><p>Зотов ходил от машины к машине и трогал их, как трогают лошадь перед дорогой.</p><p>— Ваше благородие, вода в кожухах чистая. Я велел натаскать из воронки, а из воронки, извиняюсь, нельзя: там ил. Носили с нашей стороны, по ходу, вёдрами.</p><p>— Сколько лент?</p><p>— К нашим — по четыре. К трофейной — три ихних, других к ней нет. Прохор говорит, к полудню поднесёт к нашим ещё по две.</p><p>— Пусть несёт по три к каждой.</p><p>Лыков поднёс к нашим по четыре и ничего не сказал.</p><p>Германские ленты сложили у правой машины отдельно. Зотов обвязал их куском снятой перевязи, чтобы в дыму не понесли русскую ленту к трофейной машине, а германскую — к нашим.</p><p>Раненых мы отправили ночью всех, кто мог идти, и девятерых тяжёлых вынесли по верёвке; убитых своих сложили в конце хода под шинелями, а германских трупов в окопе оставалось много, и с ними надо было что-то делать, потому что днём по ним ходить.</p><p>Их сложили в боковой отросток и завалили землёй. Кожин записал, сколько и где, — из тех соображений, что после войны, может статься, кто-нибудь спросит.</p><p>Ольшанский пришёл сам, в седьмом часу, посмотреть, как мы стоим.</p><p>Он прошёл всю позицию из конца в конец, ничего не сказал, а у забитого хода остановился и потрогал завал носком сапога.</p><p>— Тут они и придут.</p><p>— Дёгтев говорит то же.</p><p>— Дёгтев прав. — Он оглядел завал ещё раз. — Пришлю вам два ящика ручных гранат и людей на ход. Мои докопают к полудню, ежели немец даст.</p><p>— Немец не даст.</p><p>— Тогда докопают к вечеру.</p><p>Он ушёл, а через час прислал не два ящика, а четыре, и с ними — восьмерых своих с носилками, о которых я не просил и которые к вечеру оказались нужнее гранат.</p><p>Кожин к тому времени разобрал взятые ночью бумаги начисто.</p><p>Он сидел в германском блиндаже и переписывал набело ротную ведомость: против германских фамилий шли отметки — кто в убежище, кто на посту, кто в отпуску.</p><p>— Господин капитан, у них рота держит четыреста шагов, как и мы. Только у них на этих шагах втрое больше нашего.</p><p>— Это я знаю.</p><p>— Я не к тому. Я к тому, что они этого не знают.</p><p>В восемь пятнадцать пристрелка кончилась.</p><p>Стало тихо, и в этой тишине я услышал, как в германском тылу, за второй линией, работает то, что мы слышали перед рассветом.</p><p>— Идут, — сказал Дёгтев из конца хода.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Первая волна пошла в девять.</p><p>Пошла не так, как я ждал. Я ждал их низиной, вдоль воды, где укрытие; они пошли по открытому — прямо, широко, тремя цепями с интервалами шагов в сто.</p><p>Позже я понял почему.</p><p>Низина для них была той же водой, что и для нас. А по открытому их прикрывали свои же машины со второй линии.</p><p>Они и прижали. Не всех.</p><p>Их пули шли поверху. Мы сидели ниже — в их же окопе, ими же вырытом, только вывернутом на нашу сторону. В этом и была вся шутка: они били по своему брустверу.</p><p>Зотов машины не открыл.</p><p>Он ждал того, чего ждал я. Покуда первая цепь пройдёт середину поля. Покуда вторая выйдет из-за гребня. Чтобы обе оказались на открытом разом.</p><p>Двести шагов.</p><p>Люди у машин лежали, не поднимая голов. Ковтун держал ладонь на замке и глядел на меня.</p><p>Сто пятьдесят.</p><p>Кто-то у левого края начал считать вслух и осёкся.</p><p>Сто шагов. Восемьдесят.</p><p>Молчанов лежал рядом, вжав трубку в ухо, и повторял в неё ровно, без выражения:</p><p>— По первой заявке. По балке. Готовность.</p><p>Свиридов ответил через него одним словом: «Даю».</p><p>Я поднял руку.</p><p>Зотов открыл с правого фланга, Лыков — с левого, и обе машины ударили не в лоб, а вдоль цепей.</p><p>Обе очереди шли вдоль цепей, а не поперёк.</p><p>Первая цепь легла в четыре очереди.</p><p>Не вся. Легли те, кто был на линии огня. Прочие упали сами и поползли, и по ним работать было незачем.</p><p>Зотов бил короткими. Три-четыре патрона. Пауза. Снова.</p><p>Вторая цепь вышла из-за гребня.</p><p>Молчанов сказал в трубку два слова, и свиридовские фугасные пришли прежде, чем вторая цепь дошла до середины поля. Шесть штук по балке — той самой, по которой к немцу выходит резерв.</p><p>Разрывы легли кучно. Я видел в бинокль, как чёрное встало столбом. В столбе что-то мелькнуло, и что — не различить.</p><p>Третья не пошла вовсе.</p><p>Всё это заняло двенадцать минут.</p><p>После этого в поле стало тихо, и слышно было, как раненые немцы ползут обратно, и как один из них кричит одно и то же слово, и как ему кто-то отвечает.</p><p>— Не бить, — сказал я.</p><p>— По ползущим не бьём, — подтвердил Зотов. — Патрон дороже.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Вторая волна пошла в четверть двенадцатого, и вот тут я понял, что имею дело с человеком, который умеет учиться быстрее меня.</p><p>Началось с их артиллерии.</p><p>Она ударила разом четырьмя батареями и ударила не по позиции, а по трём точкам, которые он записал утром: по левому краю, по брустверу и по горловине. То есть по местам, где мы стоя́ли, — а не по всей полосе, как бьют обычно.</p><p>Восемь минут они клали на эти три точки всё, что у них было.</p><p>Мы лежали в отростках, вжавшись. Земля шла волной. Сверху сыпало, и от каждого удара в грудь толкало изнутри.</p><p>Я считал не разрывы. Я считал промежутки.</p><p>Двадцать. Двадцать один.</p><p>Кто-то рядом молился вслух, и это было слышно только между разрывами, и оттого казалось, что он молится урывками.</p><p>Огонь перенесли дальше.</p><p>Тут порвался провод.</p><p>Молчанов ткнул трубку телефонисту, сказал два слова и ушёл вдоль линии на четвереньках, и его понесло в дым, и больше я его до конца дела не видел.</p><p>Вторая волна шла низиной.</p><p>По воде, по бедро, растянувшись — тем самым путём, каким ночью шли мы, и это была вторая вещь, которой он у меня научился за сутки.</p><p>Их встретил Ковтун.</p><p>Команды он не ждал. У него была задача — правый край, и он её знал.</p><p>Из воды в шестидесяти шагах поднялись первые. Он положил на них трофейный пулемёт и держал, покуда не сорвал ленту.</p><p>Ленту меняли под огнём. Второй номер поймал её мокрыми руками и завёл не с той стороны.</p><p>Ковтун ударил его по руке. Молча. Тот завёл заново.</p><p>Машина молчала. Немец прошёл за это время шагов пятнадцать.</p><p>Больше он их не прошёл.</p><p>Слева одновременно ударили в стык.</p><p>Двадцать или тридцать человек — не считал — вышли на левый край Турова, где начинался забитый нами ход сообщения, и вышли грамотно, разом, забрасывая перед собой гранатами.</p><p>Туров успел развернуть машину. Расчёт срезали в первую минуту.</p><p>Дальше пошло то, что я видел уже дважды и чего не могу описать иначе: ближний бой в окопе, где нет ни строя, ни выстрелов.</p><p>Я взял вторую точку гранат и повёл туда кучу — всех, кто был у меня в середине, кроме тех, что при второй машине.</p><p>Мы шли ходом навстречу, не видя дальше первого поворота.</p><p>Первый поворот — двое. Гранату. Идти.</p><p>За вторым было пусто, только свежая кровь ещё стекала по стенке.</p><p>У третьего — стена спин, чужих и своих вперемешку. Здесь бросать нельзя.</p><p>— Не бросать! Своих!</p><p>Кто-то ударил меня прикладом в плечо. Я развернулся и выстрелил.</p><p>Плечо онемело до локтя. Правая рука работала, и это всё, что мне было нужно.</p><p>Дальше — теснота.</p><p>В окопе шириной в аршин дерутся не как в поле. Не размахнёшься. Бьют коротко: снизу вверх, локтем, коленом, стволом в лицо.</p><p>Немец передо мной был выше меня на голову. Он ткнул штыком, я принял на левую, штык прошёл сквозь рукав, и мы упали вдвоём.</p><p>Он оказался сверху. Я — на его ноже.</p><p>Нож был у него в правой руке, зажатый между нами, и он давил, и оба мы понимали, чем это кончится через три секунды.</p><p>Его сняли с меня.</p><p>Кто — я не видел. Видел только, как его дёрнуло назад и вбок.</p><p>— Живы, ваше благородие?</p><p>— Жив. Вперёд.</p><p>Бурцев с левой бил в упор, покуда не кончились патроны, и после этого работал винтовкой, как дубиной, потому что штыком с его рукой не поработаешь.</p><p>Ковтун пришёл сзади — со своего края, с восемью.</p><p>Его люди вошли в ход с той стороны, и немцы оказались между нами, и это кончилось быстро и нехорошо.</p><p>Ход был длиной шагов в семьдесят, и мы шли его с получас</p><p>Дважды останавливались: раз — потому что кончились гранаты у передних и ждали подноску, второй — потому что впереди легли трое своих и по ним нельзя было идти, а обойти негде.</p><p>Их вынесли назад по одному, за ноги, и это делали те же, кто через минуту шёл дальше.</p><p>У крайней ячейки живых противников уже не осталось.</p><p>Провод починили. Молчанов вернулся сам, весь в глине, с рассечённым лбом, лёг на своё место и сказал в трубку:</p><p>— По второй заявке. По низине. Даю поправку: ближе на сотню.</p><p>Свиридов дал последние фугасные.</p><p>Третья волна — если она и была задумана — до нас не дошла. Она встала в низине под снарядами и машинами, и оттуда стали отходить.</p><p>Гранат к концу дела осталось по одной на человека. У трофейной машины лежало пол-ленты; у двух наших — ещё по пол-ленты.</p><p>Третью точку с запасом мы вскрыли в самом конце, и оказалось, что накрыло всё-таки её — ту, что лежала в двадцати шагах позади, — а не передние; из двух ящиков уцелел один.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К половине второго над полем стояла тишина, какая бывает только после большой стрельбы: не отсутствие звука, а его отсутствие в ушах, которые ещё гудят.</p><p>Первым делом я обошёл позицию и посчитал сам, не дожидаясь доклада.</p><p>Я пересчитывал сам: доклад придёт позже, а знать надо сейчас. И человек, которого командир пересчитал руками, остаток дня стои́т иначе.</p><p>Левый край держался на восьми.</p><p>Четверо были убиты, шестеро отправлены с носилками, и Туров, оставшись без расчёта, собрал вокруг себя тех, кто уцелел, и поставил их не так, как стояли, а по два человека на двадцать шагов, с промежутками.</p><p>— Отчего так редко? — спросил я.</p><p>— Оттого что нас восемь, — сказал Туров. — Ежели поставить кучно, немец увидит, где у нас пусто. А так он не поймёт, сколько нас, покуда не пойдёт.</p><p>Я велел передать ему четверых из середины и второй пулемёт Зотова.</p><p>Зотов при этом не сказал ни слова, а через десять минут пришёл и доложил, что машину поставил сам, потому что «поручик её поставит правильно, а надо, чтоб она стояла как надо».</p><p>Дёгтев со своими четырьмя за весь день не выпустил ни одного патрона.</p><p>Немец у забитого хода так и не появился — то ли не догадался, то ли догадался и передумал, — и Дёгтев просидел там от рассвета до темноты, и когда я к нему подошёл, он сказал только:</p><p>— Не пришли. Стало быть, придут завтра.</p><p>Скоро докопали ход.</p><p>Он вышел кривой, в две колена, глубиной по грудь вместо положенного по плечо, и всё-таки по нему можно было идти не пригибаясь до самого поворота, а это значило, что раненых больше не понесут по открытой воде, и что ночью придут подносчики, и что смена, если её дадут, придёт не под пулю.</p><p>Ольшанские копали его весь день.</p><p>Двое из них убиты.</p><p>Свой счёт мне подали чуть позже.</p><p>Убито четырнадцать, ранено двадцать четыре, из них тяжело семь, и один утонувший на подходе. В строю осталась лишь половина.</p><p>Из офицеров: Кожин ранен в бедро навылет и остался в строю до вечера, покуда я его не отправил силой; Белецкий цел; Туров цел и потерял расчёт своей машины.</p><p>Я записал в книжку то, что мог видеть сам: до полутораста на поле перед фронтом и в низине; их похоронные команды работали четыре часа и не унесли всех.</p><p>Это число я после проверял дважды и оба раза оставлял, как есть, — «до полутораста», без точности, которой у меня не было.</p><p>В сводке, которая через двое суток ушла наверх, оно превратилось в «свыше двухсот», и переправил его не я.</p><p>Считать, впрочем, стоило не убитых, а другое.</p><p>Из своих восьмидесяти я потерял за пять суток половину — убитыми, ранеными и утонувшим на подходе.</p><p>Про соседний полк говорили — до восьмисот. Я этой цифры не записал: у своих знал каждого, а там не знал ни состава, ни срока, ни того, кто и зачем округлил слух. Сравнивать можно было только то, что видел.</p><p>В храбрости они мне не уступали ни в чём. Разница была в том, что сделали до свистка и после него.</p><p>И вот тут, к четырём часам, случилось то, ради чего весь этот счёт и стоило вести.</p><p>Ольшанский прислал вестового: пойдите, посмотрите на соседний участок.</p><p>Я вышел на его наблюдательный пункт, взял бинокль и посмотрел на север, где в трёх верстах от нас стоял чужой полк, о котором я знал только, что он в резерве с двенадцатого числа.</p><p>Он был уже не в резерве.</p><p>Их артиллерия работала час с четвертью. Я видел, как ложится: по всей полосе, ровно, аккуратно, вспахивая передний край и проволоку, и это была работа добросовестных людей, знающих своё дело.</p><p>Потом огонь перенесли дальше.</p><p>Потом дали свисток, и они пошли.</p><p>Пошли цепями, как учили, как в наставлении, как ходили в пятом, в седьмом и в десятом числах, и я стоял с биноклем и знал, что сейчас будет.</p><p>Через три минуты после переноса огня германские пулемёты вернулись на свои места и начали.</p><p>Цепи легли на проволоке.</p><p>Не все сразу — сперва первая, потом вторая, залёгшая в трёхстах шагах и пролежавшая там до темноты, а третью вернули назад, и это было единственно разумное, что там сделали за весь день.</p><p>Я опустил бинокль.</p><p>Всё, что я мог сделать для этого полка, я сделал десятого марта в кабинете у Руднева, и этого оказалось довольно ровно настолько, чтобы у меня самого был приказ и шесть дней, а у них — свисток и наставление.</p><p>К вечеру пришла и первая бумага.</p><p>Её принёс вестовой из штаба полка: короткое отношение о том, что «занятый участок надлежит удерживать до особого распоряжения», и приписка от руки — просят донести о наличном составе и о расходе огнеприпасов.</p><p>Я донёс: наличных сорок один, гранат по одной на человека; к каждой машине — по пол-ленты, германские отдельно от наших; кожухи наполнены.</p><p>Про то, что участок надлежит удерживать, я никому не читал вслух. Мы его и так удерживали, и приказ для этого нам не требовался.</p><p>Автомобиль пришёл в шестом часу вечера.</p><p>Он встал у поворота дороги, дальше не проехал и стоял, урча, покуда ко мне через ход сообщения не добрался штабной поручик в новой шинели, с папкой, промокшей по углу.</p><p>— Господин капитан. Из штаба армии. Приказано доставить вас нынче же.</p><p>— Куда?</p><p>— В штаб второй армии. И с вами — трёх человек по вашему выбору, из тех, кто был в деле.</p><p>Я оглянулся на позицию.</p><p>По ней ходили мои — сорок один человек, — растаскивали завалы, чинили ступени, выносили последних германских убитых из бокового отростка, потому что земли на них не хватило.</p><p>— Трёх человек по моему выбору, — повторил я. — А остальные?</p><p>— Про остальных распоряжения нет.</p><p>— Кто примет участок?</p><p>Поручик заглянул в папку, полистал и не нашёл.</p><p>— Полагаю, ваш батальонный командир, — сказал он наконец.</p><p>Я велел позвать Турова, Ковтуна и Кожина — тех троих, кого возьму, — и сел писать Ольшанскому записку: что где лежит, где накрыло третью точку, где у немца остались непристрелянные места и почему нельзя ставить машины там, где стояли германские.</p><p>Записка вышла на полтора листа, и в ней не было ни одного слова про то, что мы взяли эту позицию.</p><p>— Когда назад?</p><p>Поручик посмотрел на меня и в первый раз за разговор смутился.</p><p>— Про «назад» мне ничего не сказано, ваше благородие. Мне сказано «доставить».</p></section><section><title><p>Глава 7 Поле</p></title><p>Глава 7 Поле</p><p>Автомобиль сломался на восьмой версте, и это было единственное, что случилось за ту ночь по своей воле.</p><p>Шофёр возился с ним сорок минут при фонаре, а мы четверо стояли на обочине, курили в рукав и слушали, как на севере работает артиллерия. Работала она не так, как работают, когда наступают: без нарастания, без переносов, ровно и лениво, будто кто-то помешивал в котле.</p><p>— Ихняя, — сказал Ковтун.</p><p>— Ихняя, — согласился Туров. — У наших нынче столько нет.</p><p>Кожин молчал. Он ехал с забинтованным бедром, отказавшись от санитарной двуколки, и сидел в автомобиле прямо, как в церкви, оттого что согнуться ему было больно.</p><p>В штаб второй армии мы попали за полночь.</p><p>Стояли они в двух каменных домах при церкви, и в обоих домах горел свет во всех окнах, и это в ночь на семнадцатое марта означало ровно то, что означало: там не спали не потому, что готовили новое дело, а потому, что разбирали старое.</p><p>Полковник Шабанов из оперативного отделения принял меня немедленно.</p><p>Он был немолод, невыспан и говорил быстро, как человек, у которого за спиной трое суток без постели и впереди столько же. На столе перед ним лежала карта, придавленная по углам чернильницей, портсигаром, стаканом и револьвером, и по этому набору предметов можно было составить точное представление о том, как здесь живут.</p><p>— Читал ваше донесение, — сказал он вместо приветствия. — Триста слов. Благодарю, что не тысячу.</p><p>— Виноват, ваше высокоблагородие, там были ещё три листа приложения.</p><p>— Приложения я тоже читал. — Он повернул карту ко мне. — Смотрите сюда и слушайте, а после будете спрашивать.</p><p>Дальше он говорил семь минут и не сказал ни одного лишнего слова.</p><p>Наступление прекращено. Приказ подписан нынче. Не оттого, что кто-то раздумал, а оттого, что вода: за трое суток дороги стали непроезжими, тяжёлая артиллерия отстала окончательно, подвоз идёт вьюком там, где раньше ходили телеги.</p><p>Армия остаётся на достигнутом.</p><p>«Достигнутое» на карте выглядело как несколько выступов разной глубины, вдавленных в германскую линию, и один из них, самый северный и самый узкий, был обведён карандашом дважды.</p><p>— Вот. Здесь стои́т батальон подполковника Сотникова. Взяли восьмого числа ночью, вошли на двести шагов по фронту и на сто пятьдесят в глубину. С девятого сидят под перекрёстным огнём с двух сторон. Отдать нельзя: людей клали за него девять суток. Держать нечем: у Сотникова налицо триста двадцать при штате девятьсот.</p><p>— Отчего перекрёстный?</p><p>— Оттого что выступ узкий, а по бокам у немца остались его же окопы, и он бьёт по ним вдоль. — Шабанов посмотрел на меня. — Вы вчера сделали обратное. Вы взяли ровно столько, сколько могли держать, и первым делом развернули окоп. Мне это доложили, и я это прочёл, и мне это нужно здесь.</p><p>— Ваше высокоблагородие, у меня сорок один человек.</p><p>— У вас будет больше. Прежний участок примет обратно полк, которому он принадлежит. Ваших сорок одного снимут к рассвету и пошлют за вами.</p><p>Он назвал, и я не поверил ушам.</p><p>Мне давали роту из полкового резерва, сапёрное отделение с имуществом, два пулемёта с расчётами и телефонную станцию с четырьмя катушками провода. Сверх того — право требовать огня одной батареи по вызову, оформленное не уговором, а бумагой, и это была первая настоящая бумага такого рода, какую я держал в руках.</p><p>Я стоял и считал, а он смотрел, как я считаю.</p><p>— Считаете, чем платить?</p><p>— Так точно.</p><p>— Правильно считаете, — сказал Шабанов. — Плата такая. Участок Сотникова переходит в ваше распоряжение до особого распоряжения. За выступ отвечаете вы. Ежели его отдадут — отдадите вы, и объясняться будете вы, и в бумаге будет стоять ваша фамилия, а не его и не моя.</p><p>— Понимаю.</p><p>— Не понимаете. — Он потёр глаза ладонью. — Я вам не в награду это даю, капитан. Я вам это даю потому, что мне больше некому дать. У меня в резерве полторы роты на всю армию, и обе я нынче отдал в другое место.</p><p>— Ваше высокоблагородие, дозвольте про бумагу на огонь.</p><p>— Читайте.</p><p>Я прочёл. Написано было коротко: командиру такой-то батареи выполнять требования начальника сводного отряда капитана Северцева по его вызову с передового наблюдательного пункта, о расходе доносить особо.</p><p>— Кто это подписал?</p><p>— Начальник артиллерии армии. Со скрипом, — сказал Шабанов. — Он спросил, что будет, ежели вы прикажете стрелять по своим. Я ответил, что тогда мы будем судить вас, а не его, и это его успокоило.</p><p>Он придвинул стакан, отпил и поморщился — чай был холодный.</p><p>— Теперь то, чего вы не спросили. Ваше донесение я послал наверх без изменений, а сводка по армии пошла своя. В сводке про ваше дело сказано: «противник потерял свыше двухсот».</p><p>— У меня стоит «до полутораста».</p><p>— Знаю, что у вас стоит. — Он посмотрел на меня без всякого выражения. — Поправил не я и не мой отдел. Так оно идёт наверх и так дойдёт до Ставки, и через месяц кто-нибудь напишет по этой сводке статью.</p><p>— Это дурно.</p><p>— Это обыкновенно, — сказал Шабанов. — Дурно то, что через полгода по этим же сводкам будут считать, сколько немцев мы можем положить за сутки. И считать будете не вы.</p><p>В коридоре за дверью прошли, и кто-то сказал негромко: «Юго-Западный принял Брусилов, нынче объявлено».</p><p>Шабанов на это не повернул головы.</p><p>Фамилию я знал — из той жизни, где от неё мне давно нет проку. Она означала, что летом где-то на юге у нас выйдет не так, как выходит здесь, и ровно ничего сверх этого. Двести шагов Сотникова ею не удержишь.</p><p>Я спросил про единственное, что мне ещё было нужно:</p><p>— Кого мне слушать на месте?</p><p>— Никого. Сотникову я послал предписание, он вам сдаст и останется при своём батальоне. Спорить он не станет, он второй месяц не спит.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Выехали в четвёртом часу, и рассвет догнал нас на полпути.</p><p>Я видел много дорог за эти полтора года, и по большей части все они были одинаковы: грязь, обозы, брошенное имущество, ругань на переправах. Эта была другая, и разница открывалась не сразу, а понемногу, как открывается запах в закрытом помещении.</p><p>Сперва пошли повозки — навстречу, порожняком и с людьми, парами и в одиночку, и по ним ещё нельзя было понять ничего, потому что раненых возят со всякого фронта и всякий день.</p><p>Потом кончился лес, и стало видно поле.</p><p>Поле это тянулось версты на три в глубину и уходило вправо и влево за край зрения, и на всём его протяжении не было ни одного места, где земля лежала бы так, как её положила природа. Она была перевёрнута, перемешана, вывернута наизнанку, вспахана снарядами вдоль и поперёк по нескольку раз, и в этой перепаханной земле стояла вода — не лужами, а в каждой воронке, и воронок было столько, что они соединялись краями и образовывали как бы сплошное мелкое озеро с перемычками из глины.</p><p>Снег в этом озере ещё лежал по краям, серый и ноздреватый, и было в нём то, что я сперва принял за брошенные шинели.</p><p>Это были не шинели.</p><p>Их было много. Они лежали не рядами, как кладут после боя, а так, как легли: где по одному, где по двое и по трое рядом, и все — головой в одну сторону, к германской линии: все они шли туда, там их и оставили.</p><p>Ближние лежали в двухстах шагах от дороги, и по ним можно было понять, сколько времени прошло: первые уже осели в воду и потемнели, а те, что лежали дальше и выше, были ещё в форме, и на одном я разглядел белый бинт на голове, наложенный крест-накрест, аккуратно, чужими руками, — значит, его перевязали, и он после этого встал и пошёл, и его убило вторично.</p><p>Мы ехали вдоль этого поля восемь вёрст.</p><p>В автомобиле никто не разговаривал. Кожин смотрел прямо перед собой, Туров снял фуражку и держал её на коленях, Ковтун глядел в поле и, кажется, считал.</p><p>Я тоже считал и на второй сотне бросил.</p><p>Хоронить их было нельзя, и в этом состояла главная и самая простая правда того утра: между нашей линией и германской лежала полоса, простреливаемая с обеих сторон, и всякий, кто выходил туда днём, ложился рядом. Ночью выносили ближних, сколько успевали. Дальних не выносили вовсе.</p><p>За двенадцать суток эта полоса набралась.</p><p>Часть, шедшая нам навстречу, — то, что от неё осталось, — растянулась на полверсты и шла не в ногу, и офицер, ехавший при ней верхом, спал в седле.</p><p>Их вели на отдых, и по ним было видно, чем этот отдых заслужен.</p><p>Шли они с оружием и в порядке — то есть винтовки были у всех и никто не тащил чужого мешка, — и всё-таки это была не колонна, а очередь: люди двигались с той скоростью, с какой мог идти самый медленный.</p><p>У половины шинели были в глине по грудь: значит, ползли, и ползли не раз.</p><p>Двое несли третьего на скрещённых руках, и он не был ранен — он спал.</p><p>Я приказал шофёру принять к обочине и пропустить.</p><p>Один из них, проходя, поглядел на наш автомобиль и на меня и сказал соседу негромко, но так, что я услышал:</p><p>— Начальство поехало смотреть.</p><p>Он был прав, и возразить ему было нечего.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Батальон Сотникова стоял в двух верстах за поворотом, и подполковника я нашёл не в землянке, а на ходе сообщения: он спал сидя, привалившись к стенке, с планшетом на коленях, и денщик стоял рядом и никого не подпускал.</p><p>Я велел его не будить и обошёл участок сам.</p><p>Через сорок минут он нашёл меня на левом краю выступа, и первое, что он сказал, было:</p><p>— Вы Северцев. Мне про вас писали. Извольте принимать, я вам покажу.</p><p>Ему было под пятьдесят, он не брился, и глаза у него были такие, какие бывают у людей, которые давно спят по полтора часа.</p><p>Он показывал долго и показывал хорошо.</p><p>Выступ был именно тот, что я видел на карте: узкий, вдавленный в германскую линию как язык, шириной в двести шагов и в полтораста глубиной. Взяли его в ночь на восьмое, взяли лихо и, по всему судя, правильно. А дальше случилось обыкновенное: немец не стал контратаковать в лоб. Он оставил свои окопы по бокам выступа и стал бить по нему вдоль, с двух сторон, из пулемётов и бомбомётов, и делал это девять суток, днём и ночью, не позволяя ни углубить окоп, ни вынести раненых, ни подвезти воду.</p><p>— Сколько вы за него положили?</p><p>— С восьмого — четыреста тридцать, — сказал Сотников. — Из них за самый штурм сорок. Прочих он выбил после.</p><p>Он показал залитые ходы, блиндажи, смотревшие не в ту сторону, наспех срубленные ступени и пристрелянное место бывшей кухни.</p><p>Показал раненых, которых не могут вынести днём, — они лежали в нише под накатом и молчали.</p><p>За эти дни люди выучились молчать: под огнём кричать бесполезно, в тишине — опасно.</p><p>Фельдшер при них был один, и у него кончился йод.</p><p>— Спирт остался?</p><p>— Спирту, ваше благородие, полторы бутыли, — сказал фельдшер. — Только я его берегу на обработку. Ежели раздать людям, теплее им будет ненадолго, а мне раны обработать будет нечем.</p><p>Я записал: йод, бинты, спирт — двумя строками ниже пулемётных лент.</p><p>Показал он и письма.</p><p>В нише за поворотом стоял ящик из-под патронов, и в нём лежала стопка сложенных конвертами писем и секреток, написанных и не отправленных, потому что почтальон не ходит через простреливаемую полосу, а иного пути нет.</p><p>Сотников сказал, что два из них написаны людьми, которых уже нет.</p><p>Эти письма лежали сверху, отдельно.</p><p>— Отправите? — спросил я.</p><p>— Отправлю, — сказал Сотников. — Только не нынче.</p><p>Показал воду: её носят ночью; на человека дают по две кружки в сутки, для пулемётных кожухов вёдра считают отдельно.</p><p>— Отчего вы его не бросили? — спросил я. Спросил прямо, потому что иначе было нельзя.</p><p>Сотников посмотрел на меня без обиды.</p><p>— Оттого что за него положены люди, — сказал он. — Ежели я его брошу, они положены зря. А ежели я его удержу, то они положены за место, на котором мы стои́м. Разница для мёртвых никакая. Для живых — вся.</p><p>Он помолчал и прибавил:</p><p>— И ещё оттого, что мне велено держать. Это, положим, главное, но я не хотел с этого начинать.</p><p>Я предъявил ему предписание.</p><p>Он прочёл его дважды, вернул и сказал только:</p><p>— Слава богу.</p><p>И вот тут мне впервые за неделю стало ясно, чего стои́т мой вчерашний день против того, что показывают нынче.</p><p>Его люди меня разглядывали.</p><p>Они делали это молча и не поворачивая головы — так глядят на нового начальника, про которого уже слышали и от которого ждут одного: чтоб не гнал на проволоку завтра же.</p><p>В нише у поворота сидел пожилой ефрейтор и чинил сапог: подшивал подмётку куском ремня, дратвой, аккуратно, как в мастерской.</p><p>— Давно чинишь?</p><p>— Третий раз, ваше благородие. Он у меня с Рождества.</p><p>— А новые?</p><p>— Новые в обозе, — сказал ефрейтор, не отрываясь. — Обоз за полем.</p><p>Он выговорил это без жалобы, тем голосом, каким сообщают про дождь, и вернулся к дратве, и вот из этой дратвы я понял больше, чем из всех цифр Сотникова.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Роту из полкового резерва привели после обеда.</p><p>Сто шестьдесят человек, при двух прапорщиках, все с винтовками, и по лицам видно было, что о том, куда их ведут, им сказали уже здесь.</p><p>Я поставил их не в выступ, а позади, на обратном скате, и велел копать.</p><p>Это было первое, что они от меня услышали, и это было лучшее, что я мог им дать: человек, которого в первый час на новом месте ставят копать, к вечеру устаёт и перестаёт бояться, а человек, которого сразу ведут в окоп под огонь, боится трое суток.</p><p>Ковтун обошёл их и вернулся с одним замечанием:</p><p>— Лопаты у них, ваше благородие, большие. Малых нету.</p><p>— Сколько малых у нас?</p><p>— Двадцать две.</p><p>— Значит, копают двадцать два, остальные носят.</p><p>К вечеру я обошёл выступ ещё раз, теперь уже с Ковтуном и Туровым, и мы составили список того, что нужно сделать, и в списке этом было двадцать два пункта.</p><p>Первым стояло: пробить поперечные траверсы через каждые двадцать шагов, чтобы продольный огонь не проходил насквозь.</p><p>Ковтун, услышав это, сел на корточки и стал чертить прутиком.</p><p>— Земля тут какая?</p><p>— Глина с песком, — сказал Сотников. — Держит плохо, ползёт.</p><p>— Значит, крепить. — Ковтун подумал. — На двести шагов при траверсе через двадцать выходит девять траверсов. На каждый — сажени полторы горбыля, ежели по-хорошему. Итого возов пять.</p><p>— Горбыля дадут два.</p><p>— Тогда четыре с крепью, и то в обрез, а пять без, — сказал Ковтун. — Пять сползут через неделю, но неделю мы, может, и не простоим…</p><p>Вторым: отрыть новый ход сообщения не по прямой, а коленом, потому что старый простреливается на всём протяжении.</p><p>Третьим — снять фланговый огонь. Этот пункт я записал, зная, что он не выполняется работой лопаты: покуда у немца по бокам выступа стоя́т его окопы, он будет бить вдоль, а чтобы он перестал, надо взять хотя бы один из этих боков. Четвёртым в списке стояла вода. Отвести её было некуда: выступ лежал ниже нашей линии, и всё выкопанное наполнялось само.</p><p>Двадцать второй пункт я записал последним и записал коротко: «Немец знает всё это лучше нас».</p><p>То есть надо было идти вперёд — на участке, где нынче подписан приказ о прекращении наступления.</p><p>Сотникову я это не сказал. Ему я сказал другое: что нынче ночью выносим раненых, ставим кухню и начинаем траверсы, а завтра будем смотреть, что делать с боками.</p><p>— С боками ничего не сделать, — ответил он. — Мы пробовали дважды. Оба раза днём.</p><p>— Оттого и не вышло.</p><p>— Может, и оттого. — Он потёр лицо ладонью, как трут, чтобы не заснуть стоя. — Только вы поимейте в виду: нынче подписан приказ. Наступление кончено. Всякий, кто пойдёт вперёд без разрешения, пойдёт под суд.</p><p>— Знаю.</p><p>— И ещё поимейте. — Он поглядел на меня прямо. — У меня триста двадцать, и половина из них уже никуда не пойдёт. Не от трусости. Просто вышли.</p><p>Я стоял с этой мыслью на бруствере, когда с германской стороны ударило.</p><p>Ударило разом, четырьмя или пятью батареями, и не по выступу, а по нашему тылу — по ходам сообщения, по дороге, по тому месту, где стояла кухня Сотникова, и я, глядя на это, сперва не понял, что мне не нравится.</p><p>Потом понял.</p><p>Они били не по площади и не наугад. Они били по трём точкам, и делали это ровно так, как делал вчерашний, напротив нашего участка.</p><p>— Ложись! — крикнул Туров.</p><p>Мы легли, и следующие двадцать минут я пролежал лицом в глину, считая промежутки между разрывами, и у меня в голове сложилось то, чего я до сих пор не складывал.</p><p>Считал я не из любопытства.</p><p>По промежуткам можно узнать многое: сколько у него батарей, работают ли они по очереди или разом, экономит ли он снаряды. Выходило то, что бьёт он в глубину — по нашим ходам, по дороге и по месту старой кухни, то есть по тому, чем мы стали бы пользоваться ночью.</p><p>Ночью тут ходят все: и подноска, и вода, и вынос раненых.</p><p>Он не мешал нам жить. Он отрезал выступ от тыла — заранее, за несколько часов до того, как ему это понадобится.</p><p>Это была не беспокоящая стрельба.</p><p>Так бьют перед атакой.</p><p>— Ковтун. Роту с обратного ската — в ходы, по четвёркам, с разрывами. Турову — на левый бок, где стык. Кожина ко мне.</p><p>— Слушаю.</p><p>— И найди Сотникова. Скажи: людей на бруствер не выводить, покуда не смолкнет.</p><p>Ковтун ушёл, пригибаясь, и я остался лежать один и слушать, как по чужому тылу, ставшему за нынешний день моим, ложится чужой огонь.</p></section><section><title><p>Глава 8 Второй раз</p></title><p>Глава 8 Второй раз</p><p>Огонь по тылу шёл до полуночи, потом стал реже, а к двум часам прекратился совсем.</p><p>За эти семь часов мы сделали четыре вещи, и все четыре — не те, что стояли у меня первыми в списке.</p><p>К полуночи пришли старые полсотни: прежнюю позицию они сдали своему полку, получили направление и шли восемь часов.</p><p>Вынесли раненых.</p><p>Всех девятерых. Несли вдоль хода, пригибаясь, и на каждом мате шло по два запасных человека — не для смены, а на случай, если несущего убьёт и мат надо будет подхватить, не уронив. Так придумал Сорока ещё позавчера на нашей полосе; здесь Сороки не было, а придуманное осталось.</p><p>Один умер по дороге.</p><p>Фельдшер сказал, что это к лучшему, и я не стал ему возражать, потому что он говорил не о смерти, а о том, что этот человек перестал мучиться. В дивизионном лазарете бинты и спирт тоже берегли по счёту.</p><p>Поставили кухню в лощине за обратным скатом.</p><p>Старую, пристрелянную, бросили и сожгли — не сами, немец сжёг её ещё вечером, и это избавило меня от объяснений с интендантом.</p><p>Взялись за траверсы.</p><p>Ковтун вывел на работу людей из приданной роты и работал с ними сам, и к рассвету стояли четыре — те, что с крепью, — и были намечены ещё пять. Работали в темноте, без огня, при фонарях под шинелями, и всё это время за проволокой сидел немец и слушал.</p><p>Он не мог не слышать.</p><p>Работали так: копали двадцать минут, потом пять минут лежали и слушали. Ковтун предложил, и первые два раза люди роптали — им казалось, что мы теряем время.</p><p>На третий раз в паузе с германской стороны отчётливо стукнуло железо о железо, и роптать перестали.</p><p>Земля шла тяжело. Сверху глина с песком, ниже — вода, и через аршин лопата начинала черпать жижу, и эту жижу выносили в мешках, потому что выбросить её наверх значило оставить немцу светлое пятно свежего грунта, видное с рассветом.</p><p>Мешков не хватило на третьем траверсе. Дальше носили в шинелях.</p><p>Ночью у двоих из приданной роты ступни побелели и распухли после четырёх часов по колено в воде. Я велел менять людей каждые два часа, и после этого работа пошла медленнее, но новых случаев не было.</p><p>Я разделил выступ на три части и назначил на каждую старшего, и назначил не по чину.</p><p>Левая часть — Ковтун, старший унтер-офицер, старший по земляной работе, не по строевой части. Середина — поручик Туров. Правая — прапорщик из приданной роты, фамилия его была Ветлугин, он в окопе стоял вторые сутки и о том, что назначен, узнал от меня.</p><p>Сотниковским это не понравилось. У них были свои ротные, служившие тут с осени, и над двумя из них я поставил чужого унтера.</p><p>Я объяснил это один раз и коротко: старший на участке отвечает за то, чтобы люди не смотрели каждый в свою сторону, а ротные командуют своими ротами, как командовали.</p><p>Сотников выслушал, кивнул и подтвердил своей властью, не прибавив от себя ни слова.</p><p>Он мог бы возразить, и возражение было бы законным, но усталость уже успела сбить любую спесь.</p><p>А немец за проволокой слушал и не мешал, и мы поняли за ту ночь: он не мешает нарочно.</p><p>— Ему выгодно, чтоб мы копали, — сказал Туров, когда мы сошлись у поворота в третьем часу.</p><p>— Отчего же?</p><p>— Оттого что копающий не стреляет. Он ждёт, покуда мы устанем и залезем в свои новые норы, а после накроет по готовому.</p><p>Он был прав наполовину.</p><p>Вторая половина открылась мне часом позже, когда я в темноте пошёл на левый бок выступа — тот, что упирался в германский окоп, — и минут двадцать лежал там, слушая.</p><p>Немец шевелился. Тихо, короткими перебежками, по своему ходу, и делал это в одну сторону — к нам.</p><p>Я вернулся, поднял Ковтуна и приказал вывести с работ два десятка и поставить их на левый бок с гранатами.</p><p>— Траверсы, ваше благородие?</p><p>— Траверсы будут завтра. Ежели будет завтра.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ударили ещё в темноте.</p><p>Артиллерия работала коротко и точно, по точкам, которые он пристрелял накануне: горловине хода, по середине выступа и по обратному скату, где стояла новая кухня.</p><p>Значит, у него был наблюдатель, видевший, куда мы её ставили ночью, — или, что вернее, он просто положил снаряды туда, куда всякий разумный человек поставит кухню, если старую сожгли.</p><p>Мы лежали в отростках. Считал я не разрывы.</p><p>Огонь перенесли в глубину, и я успел подумать, что вот сейчас — три минуты.</p><p>Не три.</p><p>Они вышли через минуту.</p><p>Вышли не с фронта, а с обоих боков разом, из своих же окопов.</p><p>И вот тут окупилась ночная возня с траверсами.</p><p>Поперечные стенки, поставленные Ковтуном, разрезали выступ. Немец, вошедший с левого бока, прошёл немного и упёрся в первый траверс. За которым его ждали.</p><p>— Гранату!</p><p>Броски пошли через стенку, вслепую, по счёту. Так учили на пункте: не глядя, за угол, считая до трёх.</p><p>С правого бока вошли одновременно и прошли дальше — там траверсов не было вовсе, там их только наметили.</p><p>Сотниковские дрались за каждый поворот.</p><p>Их сбили с трёх поворотов. Остановили на четвёртом.</p><p>Остановил их пожилой ефрейтор — тот, что вчера чинил сапог дратвой.</p><p>Он сел за поворотом на дно хода, поставил перед собой гранаты и бросал их по одной, не высовываясь, считая вслух. Немец за поворотом трижды пробовал и трижды отходил.</p><p>Когда до него добрались наши, у него оставалась одна граната и он держал её в руке.</p><p>Сапог, между прочим, был на нём тот же самый, подшитый.</p><p>На стыке кончался батальон Сотникова и начинался мой отряд. Каждый смотрел в свою сторону, и между ними осталась щель.</p><p>В эту щель он и вошёл.</p><p>— За мной!</p><p>Со мной пошли Ковтун и те два десятка, которые я снял ночью с траверсов.</p><p>Мы вошли в ход с тыла.</p><p>Первые шаги прошли за минуту.</p><p>Потом встали: за поворотом стоял их пулемёт, поставленный в нишу и смотрящий вдоль хода.</p><p>— Назад!</p><p>Мы отошли на два колена. Я крикнул по-немецки: оружие бросить. Мне не ответили.</p><p>Ковтун снял шинель, свернул её вдвое и бросил из-за угла — не гранату, шинель.</p><p>По ней ударили. Одной очередью, короткой.</p><p>— Второй номер меняет ленту, — сказал Ковтун и пошёл.</p><p>Он прошёл, покуда меняли ленту, и бросил гранату в нишу.</p><p>Ковтун шёл первым: только он умел на слух понять, есть ли за поворотом человек.</p><p>Я крикнул ещё раз, и на этот раз мне ответили: из-за поворота бросили гранату.</p><p>Она легла между нами и не разорвалась.</p><p>Мы взяли этот поворот через минуту.</p><p>Немцев в щели было около тридцати. Ушла треть.</p><p>Вечером стык был наш, и левый бок был наш, и правый — наполовину.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Подполковник Загряжский из штаба дивизии приехал в полдень, когда мы ещё выносили убитых.</p><p>Он приехал чистый, выбритый, верхом — человек в пальто среди мокрых шинелей.</p><p>Он привёз приказ.</p><p>Приказ был короткий и, если читать его в штабе, разумный: во исполнение общего распоряжения о прекращении наступления надлежит выровнять линию по фронту, для чего атаковать германский фланг у выступа завтра на рассвете, после часовой артиллерийской подготовки, силами батальона Сотникова с приданными частями.</p><p>— Ваше высокоблагородие, дозвольте вопрос. Кто составлял?</p><p>— Штаб дивизии. — Загряжский снял перчатку. — А что?</p><p>— Скажите, был ли кто-нибудь из составлявших на этом участке.</p><p>— Я был. Двенадцатого числа.</p><p>— Двенадцатого здесь стояло другое.</p><p>Он посмотрел на меня без вражды, и я понял, что передо мной не дурак и не бумажный человек: он приехал верхом под огонь, чтобы отдать этот приказ лично, а не прислать вестового, и уже за одно это его следовало слушать.</p><p>— Капитан, я вас понимаю лучше, чем вы думаете, — сказал он. — Приказ не мой. Приказ из корпуса, и там его подписали, потому что на карте у них ваш выступ торчит на полтораста шагов вперёд остальной линии и его надо либо сравнять с линией, либо линию подтянуть к нему. Второго нам никто не даст. Значит, первое.</p><p>— Первое — это отойти.</p><p>— Первое — это выровнять. — Он сделал паузу. — Отойти нельзя. Стало быть, надо взять фланг и выровнять по нему.</p><p>— В лоб, после часовой подготовки.</p><p>— А как ещё прикажете?</p><p>Я сказал то, что можно проверить.</p><p>— Ваше высокоблагородие. Позавчера на соседнем участке полк ходил так же — час подготовки, свисток, цепи. Они легли на проволоке за три минуты. Три минуты — это время, за которое германская рота возвращается из убежищ к машинам после переноса огня. Оно у меня записано со слов пленного и проверено дважды.</p><p>— Скажите мне одно, — проговорил Загряжский. — Вы отказываетесь исполнять?</p><p>— Никак нет. Я прошу доложить, что исполнение приказа в назначенном виде положит батальон и роту и фланга не возьмёт.</p><p>— «Положит батальон» — это ваше мнение или ваш счёт?</p><p>— Счёт. Извольте.</p><p>Я дал ему счёт, и давал его в первый раз не для себя.</p><p>От нашей передовой до германского фланга — двести десять шагов открытого, из них сто двадцать под продольным огнём с обоих боков. Пулемёт даёт в минуту двести пятьдесят выстрелов. Два пулемёта, пять минут — две с половиной тысячи.</p><p>— Из них попадёт в цель хорошо если каждый десятый, — сказал я. — Двести пятьдесят человек. Это половина того, что мы выведем.</p><p>Загряжский слушал, глядя в землю.</p><p>— Откуда двести пятьдесят в минуту?</p><p>— Из наставления. И из того, что видел своими глазами там же, на соседнем участке.</p><p>— Что вы предлагаете? — спросил он наконец.</p><p>— Взять фланг ночью. Без подготовки вовсе. Двумя партиями по сорок человек, через траверсы, которые мы нынче ночью поставили. Мне нужны сутки.</p><p>— Суток у вас нет. Атака назначена на рассвете.</p><p>— Тогда я прошу разрешения донести в штаб армии.</p><p>Загряжский посмотрел на меня долгим взглядом.</p><p>По службе я мог донести в штаб армии, хотя приказ дивизии продолжал действовать.</p><p>— Доносите. — Он помолчал. — Только имейте в виду: покуда вы доносите, приказ действует. И ежели вы его не исполните, а после и в армии вас не поддержат, — под суд пойдёте вы.</p><p>— Понимаю, ваше высокоблагородие.</p><p>— И ещё имейте в виду. — Он взялся за повод. — Я приказ отменять не буду и оспаривать его не стану. Не оттого, что боюсь. Оттого, что не имею права. Но я не стану и торопить вас с исполнением до двух часов пополудни.</p><p>Он дал мне два часа, не сказав, что даёт.</p><p>Через полковой аппарат и цепочку станций до штаба армии добрались за сорок минут.</p><p>Шабанов взял трубку и выслушал меня, не перебивая.</p><p>Я уложил доклад в три минуты: потери, причина, ночной план, нужные сутки и цена рассветной атаки.</p><p>Он молчал секунд десять.</p><p>— Атаку на рассвете отменяю, — сказал он. — Даю вам сутки. С дивизией объяснюсь сам.</p><p>— Благодарю, ваше высокоблагородие.</p><p>— Не благодарите. — Голос в трубке был тот же, что позавчера в штабе: быстрый и без выражения. — Капитан, вы понимаете, что теперь этот выступ окончательно ваш? Ежели вы его завтра не выровняете по-своему, вас будут выравнивать по-ихнему, и делать это будут не немцы.</p><p>— Понимаю.</p><p>— Тогда работайте, капитан.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Пока ждали ответа, Загряжский не уехал.</p><p>Он мог. Приказ он отдал, бумагу вручил, и по службе ему тут было больше нечего делать. Он остался и два часа ходил по выступу — не смотрел, а именно ходил, останавливаясь у людей и спрашивая одно и то же: давно ли здесь, откуда родом, чем кормился до войны.</p><p>К концу второго часа он подошёл ко мне и сказал:</p><p>— У вас во второй роте два человека из моего уезда. Один — сын кузнеца, которого я знал мальчишкой.</p><p>— Ваше высокоблагородие…</p><p>— Я не к тому, — перебил он. — Я к тому, что двенадцатого числа, когда я тут был, я их не спрашивал.</p><p>Помолчав, он прибавил, глядя в сторону:</p><p>— Приказ я всё-таки привёз. И привезу следующий, ежели пришлют.</p><p>Загряжский уехал в третьем часу — я передал ему слова Шабанова слово в слово, и он выслушал их, не переспрашивая, — и на прощание сказал единственную вещь, которую я от него не ожидал:</p><p>— Возьмите фланг, капитан. Очень вас прошу.</p><p>И уехал, не дожидаясь ответа.</p><p>Мне подали счёт в четвёртом часу, и он был такой.</p><p>Убито двадцать девять. Ранено сорок один.</p><p>Пленных взяли четверых, и все четверо оказались из той же роты, что стояла против нас на прежней полосе.</p><p>Кожин спросил у них, откуда пришли. Ответили: перевели третьего дня, ночью, с соседнего участка.</p><p>Немец шёл за нами следом.</p><p>Из четырёх траверсов уцелели три; четвёртый разбит и завален вместе с людьми, которых откапывали час и откопали живыми.</p><p>Один из них, откопанный, встал, отряхнулся и первым делом спросил, где его лопата.</p><p>К вечеру я обошёл выступ и посмотрел на него так, как смотрят на вещь, которую придётся чинить своими руками.</p><p>Двести шагов по фронту — и полтораста в глубину. Три поперечные стенки, из-за которых нынче утром мы не потеряли его весь. И два германских бока, с которых по нему бьют вдоль.</p><p>Держать приказано.</p><p>Я сел в нише и написал два листа.</p><p>Первый лист был донесением за день. Второй — расчётом на завтрашнюю ночь; в нём не сходились три места.</p><p>Первое: две партии по сорок — это люди, которых ночью пускают в чужой ход с гранатой. Своих таких тридцать четыре. Рота нынче дралась первый раз в жизни и в ночном деле не работник. Сорок шесть человек надо просить у Сотникова, а у Сотникова, по его же слову, половина уже никуда не пойдёт.</p><p>Второе: гранат по три на человека — это на один поворот, а поворотов на германском боку, судя по тому, что мы видели, не меньше пяти.</p><p>Третье: если левый бок возьмём, его надо будет держать, а держать его будет некому, потому что все, кто способен, уйдут в дело.</p><p>Я перечитал и приписал внизу, для себя: «выхода нет, значит, будет один».</p><p>Так пишут, когда устали, и это плохая привычка, но она у меня осталась с осени.</p><p>Ко мне подошёл Сотников — он проспал два часа, впервые за неделю, потому что я его загнал спать силой, — и стал рядом.</p><p>— Слыхал про отмену. — Он потёр глаза. — Спасибо.</p><p>— Не за что. Завтра ночью пойдём на левый бок.</p><p>— Знаю. Дам вам сто человек.</p><p>— Нынче сколько осталось?</p><p>Сотников посмотрел в сторону.</p><p>— Двести восемьдесят, — сказал он. — Сто дам. Из них половину — тех, кто ходил в ночь на восьмое. Они помнят, как это.</p><p>Он помолчал и прибавил:</p><p>— Только вы им скажите сами. От меня они пойдут потому, что я велел. От вас — потому, что вы нынче отменили рассвет.</p><p>Я пошёл к ним в шестом часу.</p><p>Собрать всех разом было нельзя — кучей на этом выступе не собираются, — и я обошёл их по четвертям, вставая так, чтобы слышали.</p><p>Завтра ночью идём на левый бок. Артиллерийской подготовки не будет вовсе, и не оттого, что нам её жалко, а оттого, что она даёт немцу время. Пойдут двумя партиями, и каждый узнает своё место и своего старшего засветло. Раненых выносят те, кому это назначено, а не те, кто окажется рядом. Ежели дело не выйдет — отходим по условию, а не по свистку, и условие скажут вслух.</p><p>Спрашивали немного, и все вопросы были об одном: сколько идёт и кто остаётся.</p><p>Я отвечал числами, потому что числа успокаивают вернее обещаний.</p><p>Про то, что бок надо взять, чтобы перестали бить вдоль, я сказал в самом конце и одной фразой.</p><p>Слушали молча.</p><p>В третьей четверти кто-то спросил из темноты:</p><p>— Ваше благородие, а правду говорят, что вы завтрашний рассвет отменили?</p><p>— Отменил не я. Отменил штаб армии.</p><p>— А просил-то кто?</p><p>— Просил я, и мне дали сутки.</p><p>Тишина после этого была особого рода. Я её и добивался — не сочувствия и не благодарности, а вот этого молчания, в котором люди сами складывают два числа: что кто-то наверху способен передумать и что этот кто-то нынче стои́т перед ними.</p><p>В последней четверти стоял тот ефрейтор с подшитым сапогом.</p><p>Я его узнал и спросил фамилию.</p><p>— Наливайко, ваше благородие. Второй роты.</p><p>— Три гранаты за поворотом — твои?</p><p>— Мои. Только их четыре было. Одну я приберёг.</p><p>— Отчего?</p><p>— А на случай, — сказал Наливайко. — Оно завсегда надо, чтоб одна оставалась.</p></section><section><title><p>Глава 9 Три прохода</p></title><p>Глава 9 Три прохода</p><p>Резать пошли в одиннадцатом часу, тремя партиями по девять человек.</p><p>Три прохода — не оттого, что нам нужны три. Нужен один, а лучше два. Три режут для того, чтобы, если один найдут и запрут, остались другие, и чтобы немец, найдя первый, решил, что нашёл главный.</p><p>Места я выбрал днём, с наблюдательного пункта, и выбирал по одному: куда немец меньше смотрит.</p><p>Первое — против стыка его собственных двух рот. Так же, как он нынче утром нашёл наш стык, я искал его. Второе — за бугром, который закрывал десять шагов проволоки от его же наблюдателя. Третье — левее, у воронки, оставшейся от нашей артиллерии, ещё с восьмого числа. Воронка была старая, оплывшая и полная воды, и потому её не берегли ни мы, ни он.</p><p>Сапёров дали восемь, и старшим у них был унтер-офицер, до войны работавший на постройке моста через Оку.</p><p>Он посмотрел на всё это и сказал одну вещь, которая мне не понравилась:</p><p>— Ваше благородие, третий проход у воронки мы вам сделаем. Только вы по нему не пойдёте.</p><p>— Отчего?</p><p>— Оттого что вода. Воронка полна, и, ежели её задеть, она пойдёт вниз, в ход. А низом — как раз ваш подход.</p><p>— На сколько пойдёт?</p><p>— На вершок. Может, на два.</p><p>Вершок воды в ходе — это не беда. Два вершка — это уже то, по чему нельзя пройти тихо.</p><p>Я велел резать всё равно.</p><p>Работа шла так, как всякую ночь этой войны, когда людям нужно попасть за проволоку без пушек.</p><p>Отличие было одно: нынче резали не на нашей полосе, а на боку выступа, который немец держал не первый день, и оттого каждая нитка была натянута туже и каждый кол вбит крепче.</p><p>Ковтун вёл первую партию, Туров — вторую, я — третью.</p><p>Третью я взял себе. Она была у воронки, а ту воду, о которой говорил сапёр, мне хотелось потрогать своими руками.</p><p>Вода была холодная и стояла вровень с краем.</p><p>Ковтуновские резали быстрее всех, и я после спросил у него, отчего.</p><p>— Так у меня трое донецких, ваше благородие. Они в забое привычные работать в тесноте и молча. У них рука сама знает, куда не сунуть.</p><p>Он подумал и прибавил:</p><p>— И ещё они не спешат. Кто спешит, тот звенит.</p><p>Чуть позднее полуночи первый проход прошли до второго ряда.</p><p>Через полчаса второй проход дошёл до первого ряда и встал: там немец успел натянуть новую нитку поверх старых, свежую, ещё блестящую, и её пришлось брать отдельно.</p><p>Гренадер рядом со мной молча забрал ножницы и дорезал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Немца мы услышали в третьем часу.</p><p>Не у себя. Левее, между рядами, там, где резали люди Ковтуна.</p><p>Тюк. Пауза. Тюк.</p><p>Он работал.</p><p>Мы легли и слушали, и стало ясно, что немнцы работают, кто-то прикрывает, и что идут они вдоль своей проволоки, мимо — латают то, что мы порвали вчера утром в другом месте.</p><p>Лежать пришлось долго.</p><p>Тюканье шло с перерывами: они работали так же, как мы, — по десять-двенадцать минут и с паузами на слух, — и оттого каждая пауза заставляла нас замирать, будто нас уже нашли.</p><p>За эти паузы я успел разглядеть их работу.</p><p>Работали двое, и работали руками, без молотка: вдавливали кол плечом. Один раз кто-то из них выругался вполголоса, и его тут же оборвали шёпотом.</p><p>У них тоже был старший, и старший у них был строгий.</p><p>Ковтун прислал связного: спрашивал, брать ли.</p><p>Я велел не брать.</p><p>Связной уполз обратно.</p><p>Через три минуты немец нас нашёл сам.</p><p>Не Ковтуна. Меня.</p><p>Их прикрывающий — один, отползший вбок дальше прочих, — наткнулся на нашу третью партию у воронки, и наткнулся в темноте лицом к лицу, шагах в четырёх.</p><p>Он крикнул.</p><p>Дальше пошло быстро и коротко.</p><p>Его сняли двое сразу. Тихо не вышло: он упал в воду.</p><p>С германской стороны ударила ракета. За ней вторая.</p><p>Мы вжались в глину и лежали, покуда они горели, и по нам не стреляли — не видели, — но зато стало отчётливо слышно, как их партия снимается и уходит.</p><p>Уходя, они бросили две гранаты,вслепую, в сторону, в свою же проволоку.</p><p>Одна легла у воронки.</p><p>Земля дрогнула, старый оплывший край подался, и вода пошла — не сразу, а как идёт вода в оттепель: сперва ручейком, потом шире.</p><p>Мы её слышали, лёжа. Она шла вниз, в наш подход.</p><p>Третьего прохода не стало.</p><p>Не в том смысле, что его засыпало, — прорезанные нитки лежали, как лежали. В том смысле, что по низине к нему теперь было не пройти: вода поднялась на полтора вершка и шла дальше.</p><p>Сапёрный унтер сказал только:</p><p>— Я говорил, ваше благородие.</p><p>— Говорил. Второй проход довели?</p><p>— Довели. И первый.</p><p>— Потери?</p><p>— Двое. Один ваш, один мой. Обоих вынесли.</p><p>Он помолчал, вытирая ножницы полой шинели, и прибавил без всякой связи с потерями:</p><p>— А воронку эту, между прочим, наши же и сделали. Восьмого числа, своей артиллерией. Тогда она нам помогла — в ней люди лежали.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Спать в ту ночь мне досталось час с четвертью, и то сидя.</p><p>Разбудил меня Ветлугин — не оттого, что случилось что-нибудь, а оттого, что я сам велел разбудить в семь: днём предстояло больше работы, чем ночью, и работа эта была не лопатой.</p><p>Утро вышло тихое. Немец не стрелял вовсе, и эта тишина мне не понравилась.</p><p>Она означала, что он тоже готовится и тоже бережёт.</p><p>Днём я делал то, чего в этой войне не делал ещё ни разу и чему меня никто не учил.</p><p>Мы выложили германский ход на земле.</p><p>За обратным скатом, в лощине, где не достаёт наблюдение, я велел размерить шагами и обозначить кольями и верёвкой то, что мы знали про левый бок: линию его окопа, оба поворота, нишу, где стои́т машина, боковой отросток, вход в убежище и место, где ход уходит к нему в тыл.</p><p>Размеры взяли из трёх источников: мой промер с наблюдательного пункта, показания пленных и то, что видел Ковтун, когда мы вычищали стык.</p><p>Кольев не хватило. Дальше клали шинели.</p><p>Потом я привёл туда сотню Сотникова и провёл их по этой верёвочной схеме шагом, потом ещё раз, потом ещё.</p><p>Не бегом. Шагом.</p><p>Наливайко сказал вслух:</p><p>— Гляди-ка, а поворот-то левее.</p><p>Я остановил их и заставил повторить вслух, кто за кем идёт.</p><p>Сбились двое. Их поставили в начало колонны, чтобы шли за старшим и не думали.</p><p>На восьмом мы прошли то же самое в темноте — вернее, с завязанными глазами: у кого нашлась портянка почище, тот завязал себе, у кого нет — шёл, зажмурившись, и врал, что зажмурился крепко.</p><p>Смеялись. Первый раз за трое суток я услышал, как эти люди смеются.</p><p>Смеялись, впрочем, недолго: на одной такой ходке трое сбились с направления и ушли в сторону, и стало ясно, что ночью это будет стоить не смеха.</p><p>Тогда мы завели верёвку.</p><p>Простая пеньковая верёвка с узлами через каждые десять шагов, за которую первая четвёрка держится левой рукой.</p><p>К полудню сотня знала, где стоит машина. Еще через пару часов каждая четвёрка знала своё место в колонне и своего старшего, и старшие знали, кто их заменит.</p><p>Между делом сотня Сотникова и мои люди присматривались друг к другу.</p><p>Сходились они туго. Мои пришли сюда и успели заслужить у сотниковских одно только: что при них отменили атаку. Сотниковские сидели тут одиннадцать суток и заслужили всё остальное.</p><p>К обеду это разрешилось само, и разрешилось не разговором.</p><p>Кашевар сотниковской третьей роты, раздавая, налил моему гренадеру жиже, чем своим, — не со зла, а потому, что своих знал в лицо. Гренадер ничего не сказал и отошёл.</p><p>Тогда Наливайко забрал у него котелок, вернулся к котлу и молча подставил.</p><p>Кашевар долил.</p><p>Никто ничего не объяснял ни до, ни после, и к вечеру у котлов уже стояли вперемешку.</p><p>После я развёл партии по задачам.</p><p>Прежде чем разводить, я сказал им то, что сказал бы всякий, и то, чего никто из них, кажется, не ждал.</p><p>— Задача не в том, чтобы взять этот ход. Задача в том, чтобы к утру с него нельзя было бить вдоль по выступу. Ежели мы возьмём его и не удержим — задача не выполнена. Ежели мы не возьмём, а собьём с него машину и заставим его бросить бок — задача выполнена.</p><p>— И последнее. Отходим по условию. Условие такое: если через полчаса после входа мы не стоим на втором повороте — отходим все, и отходим по счёту, а не бегом. Условие повторить старшим вслух.</p><p>Ковтун повторил задачу своим, простым языком, и вышло точнее.</p><p>Первая, под Ковтуном, — сорок человек: входит первым проходом, идёт вправо, снимает нишу с машиной и держит поворот.</p><p>Вторая, под Туровым, — сорок: входит вторым, идёт влево, забивает ход, ведущий к немцу в тыл, и держит его.</p><p>Третья, под Ветлугиным, — двадцать: подноска. Ящики, вода, маты.</p><p>Резерва у меня не было вовсе, и это стояло третьим в моём вчерашнем расчёте, и никуда не делось.</p><p>Гранаты считал Ветлугин, и считал он их вслух, при мне, дважды.</p><p>Я записал оба и подумал, что у меня набирается длинный список людей, которые дают мне что-то не по приказу.</p><p>С водой было хуже, чем с гранатами.</p><p>Питьевой оставалось по две кружки на человека в сутки, а для кожухов — по ведру на каждую машину. Я велел воду, назначенную для чая, тоже держать у машин и объявил это сам, чтобы не объявляли ротные.</p><p>Взамен приказал выдать по два куска сахару на человека — сахар у Сотникова был, он берёг его с восьмого числа для раненых, и раненых стало меньше, чем сахара.</p><p>Люди отнеслись к этому серьёзнее, чем я ожидал.</p><p>Сахар в окопе — не лакомство. Это то, что суют в карман перед делом, и то, что после находят в кармане у убитого.</p><p>Кожину я в ту ночь дела не дал.</p><p>Он пришёл сам, прихрамывая, и стал у входа в нишу, и я сказал ему прежде, чем он открыл рот:</p><p>— Прапорщик, у вас рана в бедре четвёртые сутки. В окоп вы не пойдёте.</p><p>— Господин капитан, я говорю по-немецки.</p><p>— Знаю. Я тоже шлвлою по-немецки, не хуже вашего. Вы же будете говорить по-немецки отсюда: примете пленных и раненых, ихних и наших, и разберёте бумаги, если возьмём.</p><p>Он подумал и не стал спорить, и это было хуже, чем если бы стал.</p><p>— Господин капитан, — сказал он, помолчав. — Я вас об одном прошу. Когда вернётесь, скажите мне числа сразу. Не через час.</p><p>— Отчего?</p><p>— Оттого что за этот час я успею придумать, что всё обошлось.</p><p>Я обещал.</p><p>Он ушёл к своей нише — принимать бумагу, ящик под трофеи и фонари, — и до самого выхода я его больше не видел.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Молчанова у меня здесь не было, и это было хуже всего.</p><p>Артиллерийского наблюдателя мне обещали ещё в штабе армии — с бумагой, с правом требовать огня, — но человека, который умеет лежать в чужом окопе с трубкой у уха и говорить в неё ровным голосом, покуда рядом бьют, обещанием не заменишь.</p><p>Дали телефониста и катушки. Дали и наблюдателя — молодого подпоручика из дивизионной артиллерии…</p><p>Я провёл его по выкладке из кольев, показал, откуда он будет смотреть, и спросил, доводилось ли ему прежде корректировать ночью с передового.</p><p>Он ответил честно: не доводилось.</p><p>— Тогда так. Стрелять будете по трём заранее записанным местам, и только по ним. Никаких поправок на слух. Заявку даёте по номеру, номера у вас на бумажке, бумажку держите в кармане, а не в руке.</p><p>— А ежели понадобится куда-нибудь ещё?</p><p>— Тогда не будете стрелять вовсе.</p><p>Он обиделся, но записал.</p><p>К вечеру вода поднялась ещё на вершок.</p><p>Она шла из воронки, из низины и просто из земли, потому что днём стояло плюс четыре и снег в тылу пошёл разом, и ходы наполнялись быстрее, чем их успевали вычерпывать.</p><p>В третьей роте стояло по колено.</p><p>Я обошёл оба готовых прохода перед сумерками, посмотрел на них с бруствера в бинокль и увидел то, что и должен был увидеть: узкую тропу в проволоке, невидимую с двадцати шагов и видную с семидесяти, если знать, куда смотреть.</p><p>Немец знал, куда смотреть.</p><p>Он нашёл первый проход — я видел, как двое ходили вдоль его края и один нагнулся, — и не стал ни латать, ни минировать.</p><p>Он просто поставил напротив него машину.</p><p>Я смотрел на это в бинокль и за это время успел передумать три раза.</p><p>Сперва решил, что проход надо бросить.</p><p>Потом — что бросать нельзя: бросишь один, он поймёт, что есть второй, и станет искать, и до темноты найдёт.</p><p>Потом додумал до конца и понял, что он сделал мне подарок, сам того не желая: покуда его машина стоит против первого прохода, она не стоит против второго, а машина у него на этом боку одна — мы её считали трижды, и трижды выходила одна.</p><p>Её выкатили и поставили не в нишу, а открыто, за мешками, и это означало, что он не прячет: он показывает.</p><p>— Приглашает, — сказал Туров.</p><p>— Приглашает.</p><p>— И что теперь? Идти вторым?</p><p>— Вторым пойдёт первая партия. И первым тоже пойдёт первая партия.</p><p>Туров посмотрел на меня.</p><p>Объяснять я не стал при людях, а объяснил после, когда мы сошлись у карты, выложенной кольями: пойдут по обоим, и по первому пойдут первыми, и пойдут по нему четверо, и задача этих четверых — не пройти, а быть замеченными.</p><p>— Это самоубийство, — сказал Ветлугин.</p><p>— Это работа, — сказал Ковтун. — Четверо не пройдут, ежели побегут. Ежели поползут по краю, по воде, и после лягут — постоят минуту и уйдут.</p><p>— А ежели не уйдут?</p><p>Ковтун промолчал.</p><p>Я тоже промолчал, потому что честного ответа у меня не было, а нечестного давать не хотел.</p><p>— Четверо на минуту, — повторил Ветлугин. — А если он положит их за полминуты?</p><p>— Тогда мы будем знать, что он положил их за полминуты, и вторая партия войдёт вторым проходом, покуда он перезаряжает.</p><p>Я сказал это ровно и вслух, при всех, и не стал смягчать, потому что смягчать тут было нечего: люди, которых я собирался послать первыми, шли не в обход и не в обман, а под пулю — для того, чтобы пулю на себя вызвать.</p><p>Такое надо говорить прямо. Иначе после не отмоешься ни перед ними, ни перед собой.</p><p>Отбирать этих четверых я не стал сам.</p><p>Я сказал, что нужно четверо, и сказал зачем, и что дело это на минуту и что уйти можно только ползком и только по воде. И через полчаса Ковтун привёл мне четверых, и среди них был Наливайко.</p><p>— Ты-то куда, — сказал я. — Тебе на той неделе домой писать.</p><p>— Так я и напишу, ваше благородие, — ответил он. — Мне ползком-то оно привычней, чем бегом.</p><p>Перед выходом я обошёл оба прохода в последний раз, уже в темноте.</p><p>Первый — тот, что немец обозначил машиной, — лежал открыто, как приманка, и я постоял над ним ровно столько, сколько нужно, чтобы запомнить каждый шаг.</p><p>Второй, за бугром, был хорош. Узкий, кривой, с двумя матами и одним завалом, который придётся обходить ползком.</p><p>По нему пойдут восемьдесят человек.</p><p>Восемьдесят человек по одному, в темноте, через дыру в проволоке шириной в два аршина, — это тридцать пять минут, если всё пойдёт как надо, и час, если не всё.</p><p>Тридцать пять минут — это ровно то, чего у нас не будет.</p><p>Сотников в девятом часу привёл ко мне своих.</p><p>Пришли они безо всякого строя и так же встали — просто собрались в ходе, кто на дне, кто на ступени, и ждали.</p><p>Я прошёл вдоль и посмотрел каждому в лицо, как смотрел на своих в первую ночь на сборном пункте.</p><p>Половина из них брала этот выступ одиннадцать суток назад. Их я узнавал сразу: гранату они держали под рукой, а не в подсумке.</p><p>Одному, совсем молодому, я велел перемотать обмотку — она у него сползла, а ночью это стоит шума и падения.</p><p>Он перемотал и после этого стоял ровнее.</p><p>Времени было девять часов вечера.</p><p>Вода в ходах поднималась на вершок за пару часов, и завтра к этому же времени по низине нельзя будет пройти ни партии, ни подноске, ни раненым обратно.</p><p>Второго такого случая у меня не было.</p><p>Я это знал сам, и то же самое, слово в слово, сказал мне Сотников, когда я зашёл к нему перед выходом.</p><p>— Нынче или никогда, — сказал он. — Ежели нынче не выйдет, дальше будет вода, а после воды будет уже не выступ, а место, где стоял выступ.</p><p>Он сидел на ящике, держа на коленях планшет, и планшет был раскрыт на той же самой карте, по которой Загряжский показывал мне линию, которую надо выровнять.</p><p>— Вы за меня не бойтесь, — прибавил он. — Я своих поведу сам.</p><p>— Не поведёте. Вы останетесь на выступе.</p><p>Сотников поднял голову.</p><p>— Господин капитан…</p><p>— Господин подполковник, у меня в ходе будет восемьдесят человек и три старших. Если немец, покуда мы там, ударит по выступу — а он ударит, — держать его будет некому, кроме вас. И держать надо будет тем, что останется: вашими двумя сотнями, ротой без Ветлугина и тремя траверсами.</p><p>Он молча.</p><p>— А рота? — спросил он.</p><p>— Рота останется у вас целиком, кроме Ветлугина. Ветлугин мне нужен на подноске, потому что он один из ваших ходил моими проходами и знает, где там низина.</p><p>— Логично, — сказал он наконец. — И скверно.</p><p>— Скверно, — согласился я.</p><p>Больше мы об этом не говорили.</p></section><section><title><p>Глава 10 Темная вода</p></title><p>Глава 10 Темная вода</p><p>Четверых я проводил до горловины сам и дальше не пошёл.</p><p>Дальше начиналась низина, и по низине была протянута верёвка с узлами через десять шагов, и держаться за неё следовало левой рукой, чтобы правая осталась свободной. Первым в темноте нащупал верёвку Наливайко.</p><p>— Ваше благородие, — сказал он вполголоса, — вы бы шли. Мы тут сами.</p><p>Мне нечего было ему ответить такого, что стоило бы сказать вслух, и потому я сказал только то, что относилось к делу:</p><p>— Помните: покуда он вас видит, он не смотрит вправо. Он и должен вас видеть.</p><p>— Так мы ж понимаем, — сказал Наливайко. — Дело нехитрое.</p><p>Он поправил на плече лямку, подтянул подшитый дратвой сапог и полез в темноту, остальные полезли за ним, и верёвка коротко дёрнулась четыре раза.</p><p>По дороге назад я в последний раз проверил проход, и проверял его не глазами, а сапёрным унтером.</p><p>— Кол с тряпкой стоит?</p><p>— Стоит, ваше благородие. С нашей стороны видать, с ихней нет. Я его в глину вбил под наклоном, чтоб тень не давал.</p><p>— Ежели его собьют?</p><p>— Тогда третий кол слева от воронки. Он приметный, на нём проволока в три оборота.</p><p>Он сказал это так, будто отвечал на вопрос о погоде, и я подумал, что успел привыкнуть спрашивать его прежде, чем решать.</p><p>Артиллерийского наблюдателя я нашёл в нише у поворота. Он сидел на ящике, положив на колени планшет, и трубка лежала у него на плече, и вид у него был человека, который очень боится ошибиться и от этого делает всё вдвое медленнее.</p><p>— Подпоручик. Номера при вас?</p><p>— При мне, господин капитан. Три номера. Первый — бугор, второй — вторая линия против стыка, третий — ход за нишей.</p><p>— Второй — только по моей ракете. Не по звуку. Не по крику. По ракете.</p><p>— А ежели ракету не увижу?</p><p>— Тогда не стреляйте вовсе. Мне лучше остаться без ваших шести снарядов, чем получить их себе в спину.</p><p>Он записал это в книжку слово в слово — ровно то, что я сказал, а не то, что понял. Я стоял над ним и следил за карандашом.</p><p>Молчанова прислали с прежнего участка к вечеру, с двумя телефонистами и второй катушкой. В бумаге Шабанова стояло: «для устройства передовой связи на время действия». Номеров ему не дали — три номера оставались за молодым подпоручиком, — зато провод был его и спрос за провод тоже.</p><p>— Где пойдёте? — спросил я.</p><p>— С головными, господин капитан. Иначе провод придёт после донесения.</p><p>Потом я пошёл в ход и стал ждать.</p><p>Восемьдесят человек стояли в ходе по одному, лицом к горловине, и ход был залит водой по колено, и вода была холодная, и стоять в ней предстояло ещё не меньше четверти часа. Люди стояли молча. Кто-то один в середине хрустел сахаром, и на него зашикали, и он перестал.</p><p>Ветлугин со своими стоял отдельно, у ниши, и в двадцатый раз проверял, тем ли концом уложены маты.</p><p>Туров тем временем считал ракеты.</p><p>Германец пускал их с бугра всю ночь и пускал по порядку: две подряд, потом перерыв, потом одну, потом долгий перерыв. Туров засекал по часам с девяти и к одиннадцати вывел, что долгий перерыв держится от семи до девяти минут и что после одиночной ракеты он смотрит хуже.</p><p>— Это не наблюдатель ленится, — заключил он. — Это у него ракет мало. Неужели заканчиваются.</p><p>— Стало быть, идти после одиночной.</p><p>— После одиночной, — согласился Туров. — Только вы имейте в виду, господин капитан. Это не закон. Это привычка.</p><p>Германскую машину против первого прохода в темноте видно не было. Днём она стояла открыто, за мешками, и днём я запомнил это место так, как запоминают дом, в котором придётся жить.</p><p>Ночью она заговорила.</p><p>Она ударила коротко, потом длинно, потом опять коротко, и била она вниз, в низину, в то самое место, где лежала верёвка. Вслед за ней поднялась ракета, и стало видно проволоку, и мокрые колья, и белую воду в воронках, и над всем этим — редкий пар, который поднимался от земли, потому что земля была теплее воздуха.</p><p>— Пошли, — бросил я Турову.</p><p>И люди потекли вторым проходом.</p><p>Молчанов шёл с первым десятком. Катушка висела у него на ремне под левой рукой; провод он выпускал правой, не оборачиваясь, и двое телефонистов принимали его сзади.</p><p>Второй проход был за бугром, и бугор закрывал его от германского наблюдателя, но не закрывал от звука. Оттого и шли не бегом. Шли шагом, по одному, с разрывом в четыре шага, и первые двадцать прошли, покуда германская машина работала по низине, и следующие двадцать — покуда она молчала и перезаряжалась, и это молчание длилось не три минуты, а меньше: второй номер у него был хороший.</p><p>Я прошёл следом. За проволокой оказалось не так, как я представлял себе днём по схеме. Днём я думал, что первое, что я увижу, — это бруствер. Первое, что я увидел, была нога. Германец лежал ничком поперёк подхода, и был он не наш убитый и не их, а просто убитый прошлой недели, которого не вынесли ни те, ни другие, потому что за ним нельзя было выйти. Через него перешагивали молча, и я перешагнул тоже, и запомнил зачем-то, что сапог у него подбит квадратными гвоздями.</p><p>До бруствера оставалось сорок шагов, когда германская машина перенесла огонь.</p><p>Она перенесла его не на нас. Она перенесла его правее, вниз, вдоль своей же проволоки, и била теперь короткими, и била в одно место.</p><p>Значило это одно: четверо ещё живы и ещё шевелятся.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Бруствер мы взяли гранатами.</p><p>Первым бросил Ковтун. Бросил не в окоп, а на бруствер, чтобы разрыв поднял землю и на секунду ослепил. Секунды хватило.</p><p>Дальше пошло то, чему нельзя научить на выложенной кольями схеме.</p><p>В окопе было темно. В окопе было тесно. В окопе было по щиколотку воды, и вода звенела.</p><p>Германец в переднем окопе был. Их было немного — человек двенадцать на всю трёхсотшаговую нитку: ночью в передовом окопе держат мало. Но эти двенадцать были не сонные.</p><p>Первый траверс взяли за минуту. Двое наших легли там же.</p><p>Первого я видел. Он сел у стенки.</p><p>Второго я не видел. Мне сказали утром.</p><p>За траверсом была ступень. На ступени стоял германец без шинели. Он бросил и не попал. Ему не дали бросить второй раз.</p><p>Дальше ход раздваивался. Влево — узкий. Вправо — широкий, с досками.</p><p>Ковтун пошёл вправо. Я пошёл за ним.</p><p>Второй траверс держали дольше. Из-за угла бросали. Мы бросали в ответ.</p><p>Гранаты кончались быстрее счёта.</p><p>По семи на человека — это на восемь минут боя. Не больше.</p><p>Ветлугин догадался сам. Посыльного он дожидаться не захотел. Он погнал первую партию подноски через двадцать минут после входа, а не через сорок, как было условлено.</p><p>Этим он спас дело.</p><p>В окопе стоял пар. Люди дышали, и от людей шёл пар, и в свете разрывов он был белый.</p><p>Пахло не порохом. Пахло глиной и сырой шинелью.</p><p>Убитых не убирали. Их перешагивали. На них становились ногой, когда лезли на ступень.</p><p>Один наш кричал долго. Кричал он не от боли. Он звал по имени, и имя было незнакомое, и никто не отозвался.</p><p>Кто-то закричал по-русски. Кто-то закричал по-немецки. Слова были разные, а звук один.</p><p>Ход поворачивал каждые двенадцать шагов. Каждый поворот стоил гранаты. Иногда двух.</p><p>Я потерял Турова.</p><p>Не убитым. Просто потерял: он ушёл влево со своими, ход повернул, и между нами встал траверс, и с этой минуты я его не видел и не слышал.</p><p>Потом я потерял и Ковтуна.</p><p>В реляции пишут: «части заняли передовую линию противника». В окопе никто ничего не занимает. В окопе восемьдесят человек в темноте распадаются на кучки по три и по пять, и каждая кучка воюет свою войну в двадцати шагах от соседней и ничего о ней не знает.</p><p>Германец бросал хорошо. Он бросал из-за траверса, не показываясь, по счёту, и три раза попал в наших.</p><p>Тогда с ним сделали то, чего я не приказывал.</p><p>Двое влезли на бруствер снаружи, легли на мокрую глину и поползли по-над окопом, поверху, в темноте, вдоль. Свесились и бросили сверху.</p><p>Один из них был убит через минуту, когда слезал обратно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ниша с машиной была за поворотом вправо, и брать её в лоб по ходу было нельзя: ход от поворота до ниши шёл прямой, шагов в двенадцать, и эти двенадцать шагов были её.</p><p>Ковтун взял её через землю.</p><p>Он вывел группу наружу, за бруствер, и провёл их полукругом по нейтральной, по той стороне, откуда германец не смотрел: оттуда была его же проволока и его же тыл. Они вышли к нише сзади и сверху.</p><p>Он выбрал не из лучших. Он выбрал самых лёгких.</p><p>По мокрой глине поверху тяжёлый идёт с шумом. Лёгкий идёт тихо.</p><p>Идти пришлось на локтях. Винтовки они оставили внизу. Взяли гранаты и ножи.</p><p>Двоих потеряли по дороге, и потеряли глупо: под ними осел край воронки, и оба съехали вниз, в воду, и вылезти уже не успели.</p><p>Дальше он сделал то, чего я бы не сделал.</p><p>Бросать сразу он не спешил. Он полежал.</p><p>Полежал он минуты полторы, слушая. В нише говорили. Говорили двое. Говорили спокойно.</p><p>Из этого он вывел, что третьего там нет.</p><p>Первую гранату он опустил в щель. Не бросил — опустил, рукой, сверху вниз, как опускают ведро в колодец.</p><p>Вторую бросил уже в открытое.</p><p>Потом они спрыгнули внутрь. Внутри были не двое. Внутри был ещё подносчик, спавший на ящиках.</p><p>Его взяли живым.</p><p>Машина замолчала.</p><p>Туров тем временем делал своё.</p><p>Ход, ведущий от переднего окопа в германский тыл, он не брал и не держал. Он его забил.</p><p>Забил тем, что нашёл.</p><p>Два мата. Три мешка с землёй. Дверь от блиндажа, снятая с петель. Сверху — ком колючей проволоки, который сапёры притащили на палке: руками её не носят.</p><p>На всё ушло пару минут.</p><p>Потом он положил перед завалом двух человек с гранатами.</p><p>— Это теперь самое главное место на позиции, — сказал он им.</p><p>Они поняли. Оба остались там до утра.</p><p>Германец пробовал завал трижды. Трижды отходил.</p><p>В третий раз он бросил через завал зажжённый пакет пакли. Хотел выкурить.</p><p>Пакля упала в воду и погасла.</p><p>Германскую машину не увезли.</p><p>Её развернули.</p><p>Развернуть её взялся Зотов.</p><p>В нишу он влез, переступив через то, что там лежало, и не глядя под ноги.</p><p>— Ну здравствуй, — сказал он машине, вынимая изо рта соломинку. — Она с норовом, но с понятием.</p><p>Развернул он её поперёк позиции. Не к нам — вдоль германского окопа.</p><p>Под передние ноги салазок подложил доску: станок и без того был низкий.</p><p>Лент было две. Он извёл первую и остановился сам, без приказа.</p><p>— Вторая на утро, — объяснил он. — Утром они полезут.</p><p>Я пустил ракету.</p><p>Молодой подпоручик её увидел. Шесть снарядов легли по второй линии против стыка — туда, откуда к нам могли выйти.</p><p>Легли они хорошо. Он не соврал ни на сажень.</p><p>Молчанов добрался до взятого блиндажа, нашёл там германский аппарат с перерезанным от противника проводом и положил рядом конец своего. К свету передовая линия работала; чужая оставалась немой.</p><p>С этой минуты фланкирующий огонь по выступу кончился.</p><p>Он не ослаб и не переместился. Он кончился.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К рассвету у нас было триста шагов германского переднего окопа, узел ходов сообщения с двумя нишами, один пулемёт — взят с двумя лентами, к свету осталась одна, — три ящика гранат, блиндаж с телефонным аппаратом, у которого провод был перерезан не нами, и пленные.</p><p>Больше мы не взяли ничего, и брать больше я запретил.</p><p>Взять можно было ещё: за узлом ход поднимался к бугру, и на бугре было тихо. Ковтун, у которого к тому времени распухла половина лица, спросил, не пойти ли туда. Я сказал — нет.</p><p>Бугор мы не брали: удержать его было нечем.</p><p>Мы взяли ровно столько, сколько можно было превратить в свой окоп до света. Ночь на это и ушла: разворачивали бруствер, ставили ступени с той стороны, копали два новых траверса поперёк — на случай, если германец пойдёт по своему же ходу обратно.</p><p>Работали все, кто стоял на ногах, и работали до света, и последние полчаса — уже видя друг друга в лицо.</p><p>Бруствер разворачивали лопатами и руками. Германские мешки с песком перекладывали с той стороны на эту. Мешков не хватило, и в дело пошли шинели убитых, набитые глиной, — своих и чужих без разбора, и никто на это ничего не сказал.</p><p>Ступени резали заново: германская ступень была сделана под их стрелка, глядящего к нам, а нам предстояло глядеть в другую сторону.</p><p>Два новых траверса поперёк ставили там, где ход шёл от узла к бугру. Ставили с крепью, из германских же досок, снятых с настила.</p><p>Сапёрный унтер обошёл всё это перед светом и сказал одно:</p><p>— К полудню поплывёт.</p><p>— Отчего?</p><p>— Оттого что бруствер мы срыли, а стока ей теперь нет вовсе: позади низина, впереди ихний сухой скат. Вся вода останется у нас в ходах, — он подумал и прибавил: — Что, впрочем, и им не подарок. По такой воде они к нам тоже бегом не побегут.</p><p>Счёт подали утром.</p><p>Убито семнадцать. Ранено двадцать шесть, из них двенадцать таких, что днём не вынести.</p><p>Германских убитых я в счёт не поставил.</p><p>Их лежало в окопе много, и посчитать их было можно, и Ветлугин уже начал считать, и я его остановил. Не из брезгливости. Из арифметики: часть этих убитых была не нашей работы, а лежала тут с восьмого числа, и разобрать одних от других в темноте не мог никто, а к полудню разбирать стало бы уже поздно. В донесении я написал: «противник потерял значительно, точного счёта не имею».</p><p>За такую строку в штабе не хвалят. Зато её не приходится потом отзывать.</p><p>Из четверых, что шли первым проходом, назад пришёл один.</p><p>Двое остались в низине сразу: рядовой Хвостов и рядовой Кузьмин, оба из сотниковских, оба убиты первой же длинной очередью, оба — в первую минуту.</p><p>Наливайко жил ещё двадцать минут.</p><p>Он лежал в воронке, и он был жив и цел, и, если бы он остался лежать, он остался бы жив и дальше. Но германец, потеряв движение, перенёс бы огонь. И Наливайко приподнялся на локте и подвинулся.</p><p>Его срезали следующим.</p><p>Уцелевший рассказал это так коротко и так спокойно, что я велел ему повторить, и он повторил слово в слово.</p><p>— Он ещё сказал перед тем, — прибавил он. — Сказал: «Гляди, землячок, вот теперь он на меня смотрит».</p><p>Кожину я сказал числа сразу.</p><p>Я пришёл в нишу, где он сидел с пленными, и сказал их прежде, чем сел, и прежде, чем снял портупею, и он выслушал и переспросил только одно — сколько из двадцати шести таких, что до ночи не дотянут.</p><p>— Четверо.</p><p>— Тогда я пойду к ним, — сказал он и встал, прихрамывая. — Немцев я допрошу после, они никуда не денутся. А эти четверо до после не доживут.</p><p>Раненые которых нельзя было вынести днём, лежали в двух нишах и в блиндаже с перерезанным проводом.</p><p>Ниши были германские, узкие, вырытые под одного, и в каждой лежало по трое.</p><p>Воды у нас на них не было. Была та, что стояла в ходе, — глиняная, со сладковатым запахом. Кожин велел процеживать её через свою рубаху и кипятить над двумя свечами в жестянке, и это заняло у него полдня, и вышло полтора котелка.</p><p>Кожин допросил их сам, без меня, и вышло у него не хуже, чем вышло бы у меня, и, пожалуй, лучше: он спрашивал не то, что нужно знать, а то, о чём человек не думает, будто это тайна. Так он узнал, что переднюю линию у них держит рота, отведённая из-под Постав на отдых, и что отдых кончился четвёртого дня, и что за второй линией у них стоит батарея, которая стреляет по низине по сигналу с бугра, и сигнал этот — две зелёные ракеты.</p><p>Про батарею я переспросил дважды.</p><p>Не оттого, что не поверил, а оттого, что от этого зависело, чем мы будем жить дальше. Батарея, которая стреляет по низине не сама, а по сигналу с бугра, — это не батарея. Это бугор.</p><p>— Он их сам не видит, — ответил Кожин. — Он бьёт по карте.</p><p>— Стало быть, покуда у него на бугре сидит человек с ракетами, мы носим воду под огнём. А ежели человека убрать?</p><p>— Тогда он будет бить всё равно, но по времени, а не по нужде, — Кожин помолчал. — А по времени мы подстроимся.</p><p>Вторая германская линия была цела.</p><p>Она была цела вся, и утром я в первый раз увидел её как следует: она шла в четырёхстах шагах за первой, по сухому, и была она не чета первой — с бетонными козырьками над двумя пулемётными гнёздами, что на этом фронте попадалось редко и всегда означало одно: место, которое хотят держать долго.</p><p>В семь часов оттуда пристрелялись.</p><p>Стреляли не по нам. Стреляли, с большими промежутками, по низине, по которой единственно можно было донести до нас воду, патроны и гранаты и вынести раненых.</p><p>Я стоял на новом бруствере и смотрел на это, и рядом стоял Ковтун с распухшей щекой, и мы оба понимали, что сейчас видим.</p><p>Мы видели работу человека с картой и со временем: он записывал себе в книжку одну цифру.</p><p>— Он теперь эту низину знает на память, — сказал Ковтун.</p><p>— Знает.</p><p>— И воду нам по ней носить.</p><p>— И воду носить. И раненых нести.</p><p>Ковтун помолчал и сплюнул розовым.</p><p>— Стало быть, ваше благородие, мы взяли ихний окоп, — сказал он, — а в мешке-то сидим мы.</p><p>Отвечать на это было нечего, потому что это была правда. Вперёд мы не продвинулись. Мы расширили выступ слева и отняли у германца окоп, из которого он простреливал нас вдоль.</p><p>К девяти часам я отправил Сотникову три строки: передний окоп и узел взяты, фланговый огонь по выступу прекращён, держусь; прошу к ночи двести гранат и людей на смену раненым.</p><p>Через час пришёл ответ, и в ответе стояло не то, чего я ждал.</p><p>Сотников писал, что гранаты будут и люди будут, а ниже, отдельной строкой, было приписано его рукой, торопливо и без всякого чина: «Соседей справа с рассвета отводят на исходное. Приказ по корпусу. Мне велено выступ держать».</p><p>Я прочёл это дважды.</p><p>Потом посмотрел вправо, вдоль нашей линии, туда, где всё утро стояла жидкая, но своя стрельба.</p><p>Стрельбы там больше не было.</p><p>К вечеру мы останемся единственным местом на этом фронте, которое стои́т впереди своей линии.</p></section><section><title><p>Глава 11 Волны</p></title><p>Глава 11 Волны</p><p>Я послал людей вправо старым ходом — пройти по нашей линии до оставленной позиции и вернуться.</p><p>Они вернулись меньше чем через час и принесли три вещи: обрывок германской телефонной проволоки, стреляную гильзу от нашей винтовки и сапёрную лопату без черенка.</p><p>Больше рассказывать было нечего, и они не рассказывали. Соломы в оставленной второпях землянке не оставляют — её выносят и жгут или уносят с собой; котелок забыл кто-то один, а не рота. Сосед ушёл не бегом. Он ушёл по приказу, аккуратно, вынес людей и снял всё, что можно снять.</p><p>— И правильно ушёл, — сказал я вслух, чтоб это было сказано при людях. — На его месте я бы просился ещё третьего дня.</p><p>Ковтун поглядел на солому и ничего не ответил.</p><p>Потом я вынул книжку и записал несколько строк — не для донесения, а чтобы самому видеть, чем располагаю.</p><p>Людей — меньше сотни. Одна лента к машине и немного россыпи. Гранат — по несколько на человека. Носилок мало. Воды — полтора котелка на всех лежачих.</p><p>Кроме того, была германская ракетница с горстью патронов; два патрона — зелёные.</p><p>Обход я делал не так, как делал прежде.</p><p>Обход занял больше часа. Вернулся я к своим уже при свете.</p><p>У поворота к завалу я спросил это у сапёрного унтера — того самого, что строил мост через Оку, — и обнаружил, что не знаю его фамилии, а третьи сутки спрашиваю у него совета прежде, чем решить.</p><p>— Мозжухин, ваше благородие. А после меня Сычёв, он у меня второй, он и мост знает.</p><p>Артиллерийского подпоручика звали Кудрявцев. Это я тоже узнал только теперь.</p><p>Проволока у нас была разбита в нескольких местах и кое-как связана. Ночью её рвали снова и снова чинили.</p><p>Молчанов сидел в захваченном блиндаже у конца своей линии. За ночь он довёл её вслед за нами и теперь отвечал только за то, чтобы голос дошёл до Кудрявцева; поправки и номера оставались не его.</p><p>— Подпоручик, вам за ночь что-нибудь прибавили?</p><p>— Ничего не прибавили, господин капитан. Три номера. По второму — по вашей ракете. — Он помолчал и сказал своё: — Я бы четвёртым низину поставил. Только её надо через дивизию заявлять, а дивизия скоро не ответит.</p><p>Вода пришла раньше немца.</p><p>К одиннадцати часам стрелковая ступень, которую мы вырезали ночью заново под своего стрелка, ушла под воду целиком, и стоять на ней стало нельзя. Стрелять пришлось с колена, по грудь в жиже, положив локти на затопленный бруствер. Гранату класть было некуда: её держали за пазухой или на доске, которая плавала вдоль стенки и уходила, если её не придержать ногой.</p><p>Перед полуднем он ударил.</p><p>Налёт был короткий, но тяжёлый. Били по гребню, по ложбине и по тому месту, где прежде стояли наши кухни.</p><p>Она и пошла.</p><p>Пехота пошла следом двумя кучками, примерно в роту.</p><p>Я смотрел на это и первую минуту думал, что он дурак.</p><p>Он не был дурак. Он был человек, которому велено вернуть потерянный окоп немедленно, а немедленно — это тем, что есть под рукой, и в тот час, в который сказано. Он вёл своих не по прямой: унтер, шедший первым в правой кучке, забирал влево, на гребень бывшего хода сообщения, где было мельче. Офицер левой кучки развёл своих в две линии, чтобы не сбиться в одну цель.</p><p>Всё это было правильно и всё это не помогло.</p><p>Их убила вода.</p><p>Этот шаг им пришлось держать несколько минут — на виду и совсем близко от нас.</p><p>Зотов пустил следующую ленту почти сразу.</p><p>Он бил вдоль германского окопа, поперёк их подхода, короткими, и лента кончилась на середине дела, и он не сказал ничего, а просто отвалил машину набок и стал выбивать перекошенный патрон.</p><p>Дальше работали винтовки.</p><p>Мокрая обойма скользила в пальцах. У троих затвор не дослал патрон — глина, — и его выбивали ладонью снизу, стоя по грудь в воде. Патронов оставалось по обойме с небольшим, и я велел кричать по цепи, чтобы били по одному и не частили, и меня послушались не сразу.</p><p>Германских патронов у нас было много, и они не годились ни к одной нашей винтовке.</p><p>Это было первое, чего я в ту войну не знал руками, а только на бумаге: захваченный склад может лежать в двух шагах и не быть твоим. Германский патрон толще нашего. Он годится к германской винтовке и к германской машине, и всё.</p><p>Отошли они не бегом.</p><p>Они отошли шагом, той же водой, и вынесли своих раненых сами, на шинелях и на двух винтовках, и по ним никто не стрелял. Стрелять было почти нечем.</p><p>Рядовой Оленин, рыбак, был убит не в эту минуту и не в бою.</p><p>Его убило вскоре после того, как он сказал про винтовку.</p><p>Его срезали со второй линии первой же очередью.</p><p>Он был из тех, кого я отбирал руками, и я знал, как он ставит ногу на ступень.</p><p>После полудня немец перестал ходить и начал работать.</p><p>Он воевал свой собственный окоп. Этот окоп он и строил.</p><p>Траверсы здесь стояли часто; за одним из поворотов была ниша, а землянки начинались позади первой линии.</p><p>И он клал снаряды не по гребню.</p><p>Он клал их в ниши.</p><p>Раненых нам держать больше негде — оттого он и клал их туда.</p><p>Вскоре он перекатил машину левее и продолжил оттуда. Оттуда низина была видна наискось. Он больше не бил по окопу. Он бил по несущим.</p><p>Это был самый дорогой его ход за двое суток, и в нём не участвовал ни один пехотинец.</p><p>Ход подноса перестал быть дорогой.</p><p>Выходили по одному. Между сериями считали вслух.</p><p>Даже бегом промежутка хватило бы едва. Бежать было нельзя: тот, кто бежит, поднимает голову.</p><p>Один ящик разбило на выходе. Собрали только часть гранат.</p><p>Отдельно шёл завал.</p><p>Он не пробовал его штурмом. Он делал иначе.</p><p>Ход делал обходный поворот в нескольких шагах от германского мешка.</p><p>Мозжухин прикладывал лопату к стенке хода и слушал.</p><p>— Роет, ваше благородие. Слева и снизу.</p><p>— Далеко?</p><p>— К вечеру дойдёт.</p><p>Гранаты он бросал через верх, по крутой дуге, вслепую. Мы бросали в ответ так же.</p><p>У его гранаты шнур в рукоятке и пять секунд. У нашей — четыре.</p><p>Рядовой Шаталов, печник, считал по-нашему.</p><p>Германская граната легла в воду в двух шагах от него. Он лёг. Он досчитал до четырёх. Он встал на пятой.</p><p>Завал мы потеряли на четвёртом часу.</p><p>Их вошло за него шестеро. Двое наших, что сидели там с ночи, легли оба.</p><p>Гнездилов вскоре взял поворот обратно, а заодно привёл пленных.</p><p>Я назвал его при людях. Не объяснял.</p><p>— Гнездилов. Кто после тебя?</p><p>Он подумал и назвал число.</p><p>К ночи называть стало некому и некого.</p><p>Снаряд лёг в бывшую германскую нишу в третьем часу.</p><p>Там лежали трое. Обрушился траверс.</p><p>Двоих откопали. Рядового Сеничева не успели: он захлебнулся под глиной в воде прежде, чем до него дошли руками. Лопатой там достать нельзя — достанешь по лежащему.</p><p>Турова задело в четвёртом часу.</p><p>Осколок вошёл в правую руку выше запястья. Кость была цела, и фельдшер сказал, что это ничего, и Туров остался на позиции, и до конца этих суток правая рука у него не работала вовсе. Он не мог ни бросить, ни выстрелить. Он мог только смотреть на часы и считать чужие промежутки, и он их считал, левой рукой держа часы у самого лица.</p><p>Из лежачих в этот день умер ещё один.</p><p>Он был первым из тех четверых, о которых мне сказали ещё ночью.</p><p>За полдня мы не вынесли ни одного раненого.</p><p>В сумерках он ударил туда, где я его не ждал.</p><p>Он сутки смотрел, где ходят наши подносчики. Он пошёл туда же.</p><p>Низиной. К горловине. По нашей же тропе.</p><p>Партиями по пять-шесть человек. В тот единственный час, когда цель ещё видна, а прорезь прицела уже нет.</p><p>Все три машины смотрели не туда. Трофейная — вдоль германского окопа. Обе наши — вперёд.</p><p>Первым его увидел не наблюдатель. Первым его услышал Сычёв, второй у Мозжухина.</p><p>Он услышал плеск.</p><p>Плеск на этой войне слышно раньше, чем видно человека. По воде не пройдёшь тихо. Немец знал это и шёл всё равно. Другого часа у него не было.</p><p>— Слева, — сказал Сычёв. — Внизу. Много.</p><p>Я поднялся на ступень и ничего не увидел.</p><p>С воды вставал пар. Земля была теплее воздуха, и над низиной стояло молоко, и в этом молоке фигуры делались видны в сорока шагах и не раньше.</p><p>Кудрявцев запросил огня по низине и получил отказ от своей же дивизии.</p><p>Отказ был не злой. Он был бумажный.</p><p>Расход снарядов на день боя ограничен предписанием. Низина в трёх записанных номерах не значилась. Заявку он подал днём, и она где-то шла.</p><p>— Господин капитан, они спрашивают, по какому номеру.</p><p>— Скажите: по низине.</p><p>— Такого номера нет.</p><p>Такого номера не было.</p><p>— Господин капитан, они не дадут.</p><p>— Знаю.</p><p>Тогда я взял чужое.</p><p>Патронов оставалось мало. Два зелёных были при мне.</p><p>Их батарея за второй линией низины не видела. Она била по ней по карте, а сигнал ей давали с бугра. Две зелёные ракеты подряд — и она клала на низину всё, что ей отпущено.</p><p>Я знал, что в низине в эту минуту наши.</p><p>Верёвка с узлами дёрнулась часто: это шла партия Ветлугина с ящиками.</p><p>Я поднял ракетницу.</p><p>Она била туго и не так, как наша: спуск шёл длиннее, и отдача пошла в кисть. Зелёное встало над низиной и легло на воду, и вода от него стала белая.</p><p>Ракетница была однозарядная. Я переломил её, выбил стреляную гильзу о ладонь и вложил второй зелёный. На это ушло несколько секунд, которых хватило, чтобы германцы опомнились.</p><p>Вложил и выстрелил.</p><p>Он ответил почти сразу.</p><p>Германская батарея работала по низине больше сорока выстрелов. Кудрявцев считал их и заносил в книжку.</p><p>В низине были несколько наших и около полусотни его.</p><p>Ефрейтор Тарасюк и двое подносчиков, шедших за ним, убиты этим огнём. Ящик, который нёс Тарасюк, нашли утром в воде целым.</p><p>Германских я не считал. Их было столько, что назавтра их тела перед бруствером мешали смотреть, и кому-то из наших предстояло лезть за проволоку и разгребать. Те, кто успел дойти до старой сапы у горловины, оказались отрезаны своим же огнём.</p><p>Они вышли в темноте.</p><p>Из воды вышла небольшая группа; среди них был раненый офицер.</p><p>Пленных привели в блиндаж, где сидел Кожин с лежачими, а не ко мне, и вышло это само собой.</p><p>Германский офицер стоял, придерживая правую руку левой, и разглядывал темноту блиндажа, в которой лежали и дышали люди, и видно было, что он не понимает, кто здесь кто и к кому его привели.</p><p>Кожин достал жестянку и налил ему в крышку от котелка той самой воды, которую полдня цедил через собственную рубаху и кипятил над двумя свечами, и сделал он это не из милосердия, а из расчёта: ему сейчас было спрашивать, а сухим ртом человек говорит скупо.</p><p>— Пейте.</p><p>Германец выпил, поблагодарил и спросил ровно то, что спрашивает человек, которому самому предстоит писать донесение и заполнять в нём графу.</p><p>Он спросил, кто на этом участке командует и в какой части этот командующий служил прежде — не в сибирских ли стрелках.</p><p>Ему не ответили.</p><p>Я стоял в трёх шагах, держа в руке счёт, который принёс мне Ветлугин, и слышал вопрос от первого слова до последнего, и не обернулся. В счёте у Ветлугина не сходились гранаты, и это было важнее.</p><p>Люди Сотникова пришли перед полуднем — около трёх десятков — и принесли меньше половины обещанных гранат.</p><p>Остальное осталось в низине, а вместе с остальным осталась там и жестянка с запалами, которую несли отдельно, как её и положено носить, и которую уронили в воду при второй серии.</p><p>Русская граната лежит в ящике без запала и со спущенным ударником; запалы возят особо и вставляют перед делом. Из тех запалов, что донесли, годной была едва половина: остальные разбухли и не входили.</p><p>Ящики были. Гранат не было.</p><p>Вместе с людьми Сотникова пришёл подпоручик из соседнего полка. Он был мокрый до пояса, злой и очень усталый, и говорить с ним было не о чем, а он всё-таки сказал, стоя у входа в ход и не заходя внутрь:</p><p>— Вам дали роту, сапёров, две машины и право требовать огня по вызову. Мы шли, как велено.</p><p>Я не стал ни возражать ему, ни объяснять, потому что возразить на это было нечем и объяснять тут было нечего: он говорил правду, и правда эта была не в мою пользу, а лежала ровно посередине между тем, что нам обоим приказали.</p><p>Ночь после этого была работой, и работы было больше, чем в иную атаку.</p><p>Ковтун с четырьмя людьми крючьями и лямками сваливал с бруствера германских убитых: тела в пятнадцати шагах перед бруствером закрывают поле и дают следующей волне укрытие, за которым можно лежать и накапливаться.</p><p>Он же поставил в двадцати шагах сигнальную нитку с жестянками, в которые накидали камешков, — людей на секреты у меня уже не было; германские колья он вдавливал в глину плечом, без молотка, как это делали они сами и как мы у них подсмотрели неделю назад.</p><p>За ночь он набил две ленты с небольшим, работая почти без остановки.</p><p>Сорока за ночь подал к машинам сотни патронов и ни разу не перепутал ящик.</p><p>Люди спали стоя, сидя, на ступенях. Я находил тех, кто спал с открытыми глазами и просыпался только от прикосновения.</p><p>Сам я в ту ночь не спал вовсе. Расчёт был простой: спать полагалось тому, кому назавтра работать, а назавтра работать полагалось всем, кроме меня, потому что моё дело в этих сутках было считать промежутки и решать, кого куда послать.</p><p>Главное дело этой ночи мы не сделали.</p><p>Лежачих нужно было вынести до следующего обстрела.</p><p>Германец не стал ждать сигнала.</p><p>Он бил по низине по часам, ровными сериями.</p><p>Носильщиков у меня не было. Носилок было двое.</p><p>В лямки поставили пленных германцев, и с ними пошёл Кожин: объяснить им, что от них требуется, мог только он, а раненого не несут молча, и приказ не разговаривать тут было не исполнить.</p><p>Промежуток между сериями позволял сделать несколько ходок туда и обратно, если не мешкать.</p><p>Первый ход прошёл. Второй прошёл.</p><p>На третьем серия оказалась сдвоенной.</p><p>Кожина осколок взял на возврате, с пустыми носилками, в сорока шагах от горловины. Он был мёртв прежде, чем к нему подошли.</p><p>Двое германцев, шедших в лямках, были убиты тем же огнём.</p><p>Мы вынесли меньше половины. На последних носилках лежал человек, который не дожил до своей очереди.</p><p>Числа за эту ночь я записал сам, своей рукой, и с этого часа записывал их сам всегда.</p><p>Рассвет двадцать первого пришёл с туманом, и из тумана совсем близко вышла последняя его пехота.</p><p>Пробу отбили быстро, почти не расходуя патронов.</p><p>Больше пехоты в этот день он не показывал.</p><p>И этот день стоил нам дороже, чем все три вчерашние попытки вместе.</p><p>Батарея работала с утра, меняя цели без прежнего порядка.</p><p>А два гнезда под бетонными козырьками на второй линии стригли гребень.</p><p>Против них не работало ничто.</p><p>Я думал об этом полдня, и додумался ровно до того же, до чего додумался бы всякий на моём месте за четверть часа.</p><p>Граната до них не долетает. Трёхдюймовая их не берёт: козырёк держит. Оставались амбразура, мёртвый угол под самым скатом, из которого гнездо не видит, и понимание, что этот бок не берётся никаким умением и никакой выдумкой, и что придумать тут нечего вовсе.</p><p>Кудрявцев поднялся на наблюдательную ступень утром и долго смотрел в сторону их низины.</p><p>Он засёк первую и начал писать вторую.</p><p>Стоял он правильно: боком, в тени бруствера, подняв над гребнем одну голову и бинокль. Ошибки в том, как он стоял, не было никакой.</p><p>Гнездо, которое он засекал, стояло под козырьком и смотрело в эту сторону вторые сутки.</p><p>Его срезали очередью оттуда же.</p><p>Право требовать огня по вызову осталось у меня на бумаге и в кармане, и корректировать этот огонь стало некому.</p><p>К полудню Туров, считавший чужие промежутки левой рукой по своим часам, сказал, что счёт сбился.</p><p>— Было семь минут. Потом девять. Теперь больше.</p><p>— А третья точка?</p><p>— Третья молчит с одиннадцати. Совсем.</p><p>Признаков было три, и я их не сразу сложил.</p><p>Ракеты с вечера вставали в стороне, левее прежнего.</p><p>Я не поверил.</p><p>Я послал двоих, и они вернулись через час, и то, что они рассказали, я велел повторить дважды.</p><p>Германский ход к бугру был пуст. Крепь выломана. Доски из настила вынуты и унесены — все, до одной. Телефонный кабель смотан и унесён тоже. В глине остались ямы от кольев, вытащенных вместе с проволокой. В нише лежал забытый хлеб.</p><p>Я велел принести хлеб и посмотрел на него.</p><p>Хлеб был чёрствый, но не заплесневелый, и лежал он там не больше суток. Уходили не ночью впопыхах и не под огнём. Уходили днём, спокойно, по два-три человека, вынося на себе то, что стоило вынести.</p><p>Мозжухин осмотрел ямы от кольев и сказал, что колья тянули воротом, а не выдёргивали руками, и что на это надо время и надо, чтобы никто не мешал.</p><p>— Мы им и не мешали, ваше благородие.</p><p>— Не мешали.</p><p>— Оно и правильно. У нас на них всё одно ничего нет.</p><p>Дерево здесь дороже позиции.</p><p>Нижнее колено хода я взял не как приобретение. Оно лишь сокращало расстояние до следующего поворота.</p><p>Вторая германская линия стояла целая, с двумя своими козырьками, и низина по-прежнему была её низиной.</p><p>Ночью они вышли с крючьями за своими убитыми, в пятнадцати шагах от нашего бруствера, и по ним не стреляли.</p><p>Решения этого я не принимал. Я подошёл, когда уже не стреляли, и застал Гнездилова, который отвёл в сторону ствол чужой машины и держал его отведённым.</p><p>— В ленте шестьдесят патронов, ваше благородие, — сказал он, не оборачиваясь. — А ихние покойники нам поле закрывают. Пущай уберут.</p><p>Германский провод из блиндажа в тот же вечер Молчанов с двумя телефонистами срастил с нашей станцией. После сдачи линии он должен был вернуться к своей батарее: это было придание на одно дело, а не перевод.</p><p>Чужая мембрана работала. В ней слышались голоса, и говорили в ней спокойно и подолгу, и понять их у меня на участке было больше некому.</p><p>Рядовой Зубарев, звонарь, умер в нише к вечеру от вчерашних ран, не дождавшись ночи, и за весь день в его сторону не выстрелили ни разу.</p><p>За двое суток через участок прошло больше сотни человек; потери первой ночи стояли отдельно.</p><p>К утру в строю осталось меньше шестидесяти.</p><p>Список фамилий я отнёс Сотникову сам и отдал ему в руки отдельным листом, не вкладывая в донесение — в донесении фамилий не пишут.</p><p>Он прочёл его весь, до конца, стоя, и не сказал ничего.</p><p>Донесение по форме полагалось подавать два раза в сутки, и в десятом часу вечера я сел писать очередное и упёрся в два вопроса, которых решить не мог.</p><p>Первое. Линию закрепления на участке надо было донести числом — по какому рубежу её считать. По прежней своей, и тогда всё это отдать без боя. Или по нынешней, и тогда снабжать её через ту самую низину, а людей на смену нет и не обещано.</p><p>Внизу это не решается. Я написал это четвёртой строкой и поставил вопрос.</p><p>Донесение надо подписать. У сводного отряда нет номера по штату, и подписать бумагу о рубеже, у которого нет ни имени, ни номера, некому.</p></section><section><title><p>Глава 12 Вода</p></title><p>Глава 12 Вода</p><p>Я подписал. Своим именем. Другого имени у этого рубежа не имелось, и взять его было неоткуда, кроме как из моей руки.</p><p>Донесение ушло кружным путём, через полк, за которым числился батальон Сотникова, с полковой же почтой: адреса у сводного отряда не было тоже.</p><p>Утром пришла рота — принимать участок.</p><p>Сотникову было велено выступ держать, и он держал его тем, что у него оставалось; операцию кончил не приказ, приказ был давно, — операцию кончила вода, и теперь на месте боя оставалась только линия, которую надо было кому-то сторожить.</p><p>Принимал молодой поручик, свежий, в чистой ещё шинели. Фамилии его я не запомнил, и это было нехорошо, и я запомнил взамен другое: как он в первую же минуту взялся рукой за сигнальную нитку и дёрнул, и жестянки с камешками загремели на всю нейтральную.</p><p>Я промолчал. Второй раз он за неё не взялся.</p><p>Начали с завала. Я показал, как за ним слушают: лопату к стенке хода, ухом к черенку. Поручик приложился, послушал и спросил, что должно быть слышно.</p><p>— Нынче — ничего. Он ушёл. А слушать всё одно: когда начнётся — начнётся оттуда.</p><p>Кол с тряпкой у первого прохода я передал отдельно, с запасной приметой: третий кол слева от воронки, проволока в три оборота. Поручик записал и это, и я видел, что колья для него покуда просто колья.</p><p>Михеев принёс итог: людей в строю меньше сотни, пулемёт исправен один, патронов мало, гранат ещё меньше.</p><p>— Зелёных нет, — сказал я вслух, при писаре. — Сигнал вызова ихней батареи повторить нельзя. Запишите так и передайте по смене.</p><p>Дальше начиналось то, что руками не передаётся.</p><p>Промежутки между германскими сериями росли.</p><p>— Низина пристреляна, — сказал я. — Он бьёт по ней по часам, а не по нужде.</p><p>— То есть как — по часам?</p><p>Два гнезда под бетонными козырьками я показал ему через бойницу, молча. Он посмотрел, подождал пояснения и не получил его.</p><p>Зотов сдал машину без единого слова: подвёл поручикова унтера к салазкам, показал рукой, где перекашивает ленту, и отошёл.</p><p>Ковтун шёл при носилках сам, сплёвывая розовым, и нести себя не давал.</p><p>Своих я развёл до полудня.</p><p>Гнездилов — сотниковский, ему и оставаться при своих. Ковтуна, отрядного, я оставил там же, до распоряжения: его команду отсюда по такой воде было не достать, а фельдшер здесь ближе. Ковтуну я велел этому фельдшеру показаться и знал, что он не покажется. Гнездилову не велел ничего: старшим на подноске он был у меня, а здесь ему быть тем, кем поставит его собственный ротный.</p><p>— Спасибо не говорю, — сказал я обоим.</p><p>К вечеру всех лежачих удалось вынести.</p><p>Пленных отправили назад одной партией.</p><p>С пленными уехал ящик из-под патронов, полный солдатских писем. Почта не ходила, покуда не прошла вода. Теперь вода прошла всюду, кроме почты, и ящик поехал первым.</p><p>Последним я передал поручику то, чего не было ни в какой описи: тетрадный лист со схемой участка, вычерченной от руки, — с промерами воды по ходам на нынешнее утро и с тремя крестами там, где под водой лежали доски. Он взял лист двумя руками.</p><p>— Это по какому же ведомству?</p><p>— По никакому. Это чтобы ваши люди не тонули первую неделю.</p><p>Он сложил лист вчетверо и убрал не в сумку, а за обшлаг, и этим расположил хоть немного меня к себе.</p><p>К полудню участок был чужой.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В первое утро я проснулся оттого, что было слышно капель, наперебой с птичьим щебетанием. Потом человеческий голос на открытом месте — кто-то звал кого-то по имени, в полный рост, не пригибаясь, и никто не одёргивал его и не валил на землю, и я не сразу понял, что так теперь можно.</p><p>До штаба добирались долго, меняя подводу на каждом разбитом участке.</p><p>Вещи убитых разбирали в пустой риге, при двух фонарях, и писарь вёл опись, раскладывая по кучкам то, что отойдёт семье, то, что вернётся в казну, и то, чему названия в описи не полагалось. В карманах находили то, что всегда находят: письма, огрызки карандашей, крестики, махорку в тряпице, у одного — ложку с процарапанной чужой фамилией, которую писарь, подумав, записал по фамилии владельца кармана. У троих нашли сахар.</p><p>Бирки писали чернильным карандашом, послюнив, и на дожде написанное расплывалось, и писарь стал писать дважды — на бирке и в тетради, — чтобы хоть одна запись дожила до сухого места.</p><p>Станция уходила с последней подводой, и однорукий ефрейтор приданной роты, — подал мне левой же рукой расписку за имущество, бумага без подписи не бумага.</p><p>Проволока тянулась по фронту на многие вёрсты, и везде её считали по-разному.</p><p>За всю службу я не видел, чтобы два соседних участка считали одно и то же одинаково.</p><p>Между этой работой, по вечерам, я писал разбор.</p><p>В сводке стояли люди, патроны, гранаты, носилки и вода. Внизу — потери и то, что осталось.</p><p>Фамилии я вписал все. Живых — Ковтун, Гнездилов, Туров, Ветлугин, Мозжухин, Зотов — по делу каждого. Мёртвых — Кожина, Кудрявцева, Наливайку — по цене каждого.</p><p>На четвёртый день с полковой почтой пришёл пакет.</p><p>Это был исполнительный приказ по армии о переходе к обороне, и наш кусок в нём стоял между распоряжением о выдвижении кухонь и распоряжением о сдаче излишков огнеприпасов: линию закрепления на участке капитана Сиверцева считать по занятому рубежу, о состоянии участка доносить дважды в сутки установленным порядком.</p><p>Фамилия была не моя. Такого капитана в армии, сколько я знал, не существовало вовсе; существовал чей-то писарь, читавший мою скоропись при плохой свече.</p><p>Той же бумагой у меня забирали всё, что давали: рота полкового резерва, сапёрное отделение и телефонная станция возвращались по принадлежности «по миновании надобности». Надобность миновала. Право на огонь по вызову умерло само, без отдельной строки: корректировать этот огонь было некому.</p><p>Мозжухин, уходя со своими, прочёл в наряде про доведение окопов до полного профиля и сказал единственную за эти дни шутку:</p><p>— Это можно, ваше благородие. Там глубже полного профиля уже налито.</p><p>Ночью я просыпался, — тело ждало сдвоенной серии, — лежал, слушал, серии не было, и заснуть заново было работой.</p><p>Полк вокруг жил своей жизнью, которая после выступа казалась мне почти мирной: варили, стирали, сушили портянки на кольях бывшего проволочного заграждения, ругались из-за места у огня, и в этой жизни никто не пригибался, проходя открытым местом, и это отличие входило в меня медленнее всего остального.</p><p>Вечером мне впервые за две недели дали кипятку. Туров держал кружку левой рукой, и мы выпили его молча, просто потому, что он был горячий.</p><p>Через несколько дней часть должна была перейти на новый участок.</p><p>Гать была непроезжая. Треть пути я прошёл пешком, по стлани, где вода стояла вровень с досками.</p><p>Навстречу шло опоздавшее. Вьюки с имуществом. Сапоги, целыми связками, на плечах. Пополнение, по-зимнему одетое.</p><p>Всё это шло к фронту. Фронт стоял. Никто из идущих об этом не спрашивал.</p><p>От дороги до линии шли пешком по разбитому ходу.</p><p>По обе стороны двигались тысячи людей, и никто из них не знал, куда идёт соседняя колонна.</p><p>В приёмной штаба армии топилась печь. Моя шинель парила у огня, как лошадь.</p><p>В приёмной ждали шестеро. Меня вызвали четвёртым, через час с четвертью.</p><p>Шабанов принял меня стоя.</p><p>На столе у него лежали две ведомости. Моя — и соседнего полка, за тот же срок.</p><p>— Садитесь, капитан.</p><p>Я свёл всё в одну книжку. Времени на это ушло больше, чем следовало.</p><p>Несколько чисел пришлось проверять заново.</p><p>— Годных запалов меньше трети, — сказал Ветлугин.</p><p>— Как написано. Жестянку утопили в низине. Половина спасённых разбухла.</p><p>— И вы это ставите в бумагу.</p><p>— Ставлю. Это стоило мне выноса раненых.</p><p>Он посмотрел на меня, что-то отметил у себя и стал читать дальше.</p><p>Армейская сводка ставила за моим участком «свыше двухсот» германских потерь. В моих листах стояло «до полутора сотен, точного счёта не имею».</p><p>— Ваши листы сходятся с довольствием, — сказал Шабанов. — До человека. Ведомость соседей не сходится сама с собой. Потому наверх пойдёт ваш счёт, а не их.</p><p>Он положил обе ведомости рядом и накрыл ладонью то место, где были итоги.</p><p>Разница составляла около трёх десятков человек.</p><p>— А теперь оговорка, капитан. Вам дали роту. Сапёров. Две машины. Бумагу на огонь. — Он поднял ладонь с итогов. — Сколько тут вашей ночи и сколько моей роты, ведомость не делит.</p><p>Я раскрыл книжку и положил перед ним.</p><p>Приданные у меня были считаны отдельным столбцом с первого дня. Там же, тем же столбцом, стояло: огонь по вызову в ночь на двадцать первое запрошен — отказано, номера нет.</p><p>Шабанов прочёл. Смотрел он долго, дольше, чем требует один столбец.</p><p>— Сравнение в ваш разбор не пойдёт, — сказал он потом. — Сравнение — бумага армии. Ваша бумага — счёт своего. Возражения?</p><p>— Никак нет.</p><p>— Предписание на огонь.</p><p>Свиридов дал несколько снарядов — столько, сколько мог без отдельного разрешения.</p><p>— Ещё одно, — сказал Шабанов. — Ваш выступ в приказе прошёл под чужой фамилией. Видели?</p><p>— Видел.</p><p>— Поправлять не станем. Бумага ушла. — Он посмотрел на меня коротко. — Возражения?</p><p>— Никак нет.</p><p>— Правильно. Рубежу всё равно, а вам наука.</p><p>Какая наука — он не сказал, и я не спросил.</p><p>Уже в дверях Шабанов сказал мне в спину:</p><p>— Капитан. Раненых своих навестить не успеете. Гать до вечера, а списки эвакуации в полку.</p><p>— Знаю, господин полковник.</p><p>Сапоги держались всю дорогу, хотя подмётки уже отходили.</p><p>Вечером я сидел в избе полковой канцелярии, при последней свече, и писал вечернее донесение.</p><p>Заголовок я вывел по строке приказа: «участок капитана Сиверцева». Чужую опечатку, своей рукой, не останавливаясь. Бумага должна сходиться с бумагой, а не с тем, как правильно.</p><p>Внизу подписался: капитан Северцев.</p><p>Две фамилии стояли в одном листе, обе моей рукой, и никто в целой армии не заметил бы тут ничего, стоящего внимания.</p><p>Запаса должно было хватить на несколько суток.</p><p>Про воду в донесении стояла одна строка, и больше про неё писать было нечего: вода заняла оба окопа, нашу низину и его ходы, и держала теперь всё, что мы с ним не поделили, одна.</p><p>Туров зашёл перед сном — доложить, что ведомости на возврат имущества готовы, и остался стоять у двери.</p><p>— Рука? — спросил я.</p><p>— Пальцы пошли. — Он пошевелил ими у свечи, как показывают фокус. — Писать не пишут, но держат.</p><p>— Держать пока и надо.</p><p>В десятом часу в дверь постучал полковой адъютант и передал полевую записку.</p><p>Записка была короткая: капитану Северцеву прибыть завтра к десяти часам в штаб армии. Подпись стояла не Шабанова — выше.</p><p>Зачем — в записке не было. Что дальше — тоже.</p><p>Я прочёл её один раз и убрал за обшлаг.</p><p>На сборы ушло несколько минут.</p><p>Я перевернул листок и написал на обороте: «Буду к десяти». Отдал адъютанту и спросил единственное, что имело значение до утра:</p><p>— Гать проезжая?</p><p>— Вода, господин капитан. Пешком пройдёте.</p><p>Я разбудил Турова, передал ему донесения и ключ от ящика с бумагами, велел сдать всё по описи, если до полудня не вернусь и не пришлю записки.</p><p>— А вы вернётесь? — спросил он просто, как спрашивают о расписании.</p><p>— Не знаю. Записка без «зачем».</p><p>— Без «зачем» плохих записок не пишут, — сказал он. — Плохие пишут подробно.</p><p>Я не стал разбирать, прав он или нет.</p><p>До света оставалось несколько часов, и почти всё это время я проспал.</p></section><section><title><p>Глава 13 Два представления</p></title><p>Глава 13 Два представления</p><p>Штаб снимался с места.</p><p>Из обоих домов выносили ящики, и выносили не спеша, как выносят то, что складывали полтора месяца.</p><p>В комнатах со стен были сняты карты, и на местах, где они висели, остались светлые прямоугольники — обои под ними не выгорели. По этим прямоугольникам можно было прочесть всю операцию: где висела большая, где две поменьше, где узкая длинная полоса участка, из-за которой в феврале ломали копья.</p><p>Стульев уже не было, поэтому садиться было некуда.</p><p>Разговор занял несколько минут.</p><p>— Пришли. Хорошо. — Он вынул из папки один лист. — Читайте здесь, я вам его не отдам, покуда не распишетесь.</p><p>Я прочёл, стоя у подоконника, потому что подоконник был единственной ровной поверхностью на весь коридор.</p><p>Он изложил дело коротко, в нескольких абзацах.</p><p>Первым — отчислить от должности командира сводного батальона.</p><p>Вторым — назначить начальником особой команды для опытной разработки способов атаки укреплённой позиции, с правами командира отдельной части.</p><p>Третьим — отправить в распоряжение штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта.</p><p>Я прочёл лист дважды и на второй раз искал уже не то, что в нём есть.</p><p>Я искал то, чего в нём нет. Несколько дней назад этот участок считали спокойным, но в этом листе такой формулы не было.</p><p>Он повторил вопрос, будто первого ответа не услышал.</p><p>— Расписались?</p><p>— Ещё нет.</p><p>— Так расписывайтесь, капитан. У меня в двенадцать увозят стол.</p><p>Я расписался, и он спрятал лист обратно в папку, и вынул оттуда другой — выписку, которую и отдал.</p><p>— Оригинал пойдёт по команде. Вам — это. И литер. Явиться к пятнадцатому.</p><p>— Пятнадцатое — это с дорогой?</p><p>— Пятнадцатое — это пятнадцатое. Дорога ваша забота.</p><p>Запаса должно было хватить на несколько дней.</p><p>— Что даёт мне третий параграф на деле? — спросил я. — Кроме дороги.</p><p>Шабанов на секунду задумался, соображая, много ли времени у него на объяснение, и решил, что нисколько.</p><p>— Печать. Своё хозяйство. Требования подавать прямо, минуя полк. Аттестации и представления на своих людей подписывать самому. — Он помолчал. — Чина не даёт. Вы капитан и останетесь капитаном, старшинство ноябрьское.</p><p>— Я не спрашивал про чин.</p><p>— Все спрашивают. Даже те, кто не спрашивал.</p><p>Про представления он сказал в дверях, уже отвернувшись, и сказал тем тоном, каким сообщают о деле, вышедшем из рук.</p><p>Листы отправили недавно и ответа ещё не получили. В двух графах стояли разные числа, и оба назывались наличным составом. Фамилия рядом была написана верно. Ту, другую, писарь выдумал только для рубежа.</p><p>— Не смотрите так на журнал, — сказал Шабанов. — Пойдёт отсюда, а служить будете там. Бумага дороги не любит.</p><p>До полудня я успел обойти всё, что следовало увидеть.</p><p>Германец на соседнем направлении второй день ходит на участки, оставленные нами в марте, и берёт их обратно поодиночке, малыми силами и без спешки.</p><p>Оттуда, откуда мы ушли, он выходит и занимает.</p><p>Оттуда, откуда мы не ушли, он ушёл сам.</p><p>К полку я вернулся в сумерки, и Сотников вышел ко мне сам, застёгиваясь на ходу, потому что спал он в это время суток, а не ночью, как все прочие.</p><p>Я показал ему лист.</p><p>Документ занимал целый лист и объяснял то, что на месте было видно сразу.</p><p>— Особая команда, — сказал он. — Штата у неё, разумеется, нет.</p><p>— Нет.</p><p>— Стало быть, вам будут давать по мере возможности.</p><p>— В бумаге этого не написано.</p><p>Он посмотрел на меня, и в лице у него шевельнулось что-то похожее на интерес, чего я за эти дни не видел ни разу.</p><p>— Тогда это первая бумага за войну, в которой я такого не читал.</p><p>Ковтуна я нашёл у кухни; половина лица у него сошла, и говорил он теперь почти чисто. Фельдшеру он, как я и полагал, не показался.</p><p>— Оставаться вам тут, — сказал я. — До распоряжения.</p><p>— До какого, ваше благородие?</p><p>— До моего. Когда у меня будет, чем вас затребовать, я вас затребую.</p><p>Он подумал над этим дольше, чем такая простая вещь того стоила, и ответил не про себя, а про дело, как отвечал всегда.</p><p>— Земля везде разная, — сказал он. — Я тутошнюю выучил, а там сызнова. Вы это в бумаге-то отметьте, а то запишут в стрелки́, и буду я стрелять, чего сроду не умел.</p><p>Я записал в книжку: шахтёр, крепление.</p><p>Второй столбец начинался заново, и начинался он с человека, которого мне ещё предстояло выпрашивать.</p><p>Дорога на юг, к прежней полосе, заняла двое суток вместо одних. Она теперь шла далеко в сторону, обходя разбитый мост.</p><p>Батальон я сдавал тридцатого марта, и сдавал его с полудня до темноты, но людей недоставало почти четверти.</p><p>Дёгтев подошёл ко мне в пятом часу, когда мы считали лопаты, и подошёл не прощаться.</p><p>Он подал мне промер: сколько воды прибыло за неделю на нашей прежней полосе, сколько досок ушло на настил, сколько осталось. Глядел он при этом в переносицу, как глядел всегда, и докладывал человеку, который ему уже полдня как не начальник.</p><p>Я записал промер в книжку, хотя записывать его мне было решительно некуда.</p><p>— Табличку не отдам, — сказал он под конец. — Она у меня одна и при воде нужна.</p><p>— Не отдавайте.</p><p>Сорока за весь день сказал одну фразу, и сказал её у котлов.</p><p>— Хитро выходит, ваше благородие: котёл сдаём, а хлебать из него будем те же самые.</p><p>Ерошка был при лошадях.</p><p>Он был при них всё то время, что мы их считали, и работал так, что его нельзя было не увидеть: подводил, придерживал, обходил кругом. Ко мне он не подошёл ни разу и ни разу не оказался ко мне лицом.</p><p>Я его не окликнул.</p><p>В графе «сдал» против конской ведомости стоял его почерк — крупный, с нажимом, с завитком на «Е», — и это было всё, что он мне сказал за этот день.</p><p>Ольшанский расписался в последней описи уже при фонаре и, не поднимая головы, сказал:</p><p>— Я это вам говорил в январе и повторил в феврале. Повторять больше не стану.</p><p>Он закрыл опись и придавил её ладонью.</p><p>— Полосу я приму.</p><p>Наутро мы занялись бумагами на людей.</p><p>Их было две стопки, и лежали они отдельно, потому что дела за ними стояли разные и сроки разные.</p><p>Он служил давно и помнил ещё довоенные порядки.</p><p>В наградном листе перечислялось всё: вернулся ли человек, стрелял ли и выполнил ли задачу.</p><p>Вторая стопка была за нарочское, и она была свежая.</p><p>Первым сверху лежал Туров.</p><p>Ответ был короткий.</p><p>Писарь сказал, что за такое дают редко: нет ни атаки, ни рукопашной, ни знамени.</p><p>— Знамени нет, — согласился я. — Есть двое суток, которые мы простояли по его счёту.</p><p>Писарь пожал плечами и переписал как было.</p><p>Дальше шли нижние чины: Зотов, Лыков, Ковтун, Гнездилов, Мозжухин, Сычёв — крестами, по номерам, и номера ставились не по подвигу, а по порядку внесения в список, и первым по этому порядку выходил человек, который в деле был не первым.</p><p>Один лист вернули за неполнотой.</p><p>Лист был на Наливайку. Посмертный.</p><p>В графе «кому выдать» полагался адрес семьи, а адреса не было. Был уезд и была волость, а деревни не было: я знал её на слух и не знал, как она пишется.</p><p>Искали по книге эвакуированных. Не нашли.</p><p>Нашли в другой — в полковой, куда его вписывали в четырнадцатом году. Волость сходилась. Деревня писалась не так, как я слышал.</p><p>Писарь вписал по книге.</p><p>В нём недоставало второго свидетельства. Первое было моё. Второе должен был дать офицер, видевший дело.</p><p>Уцелевший стоял близко и не слышал первых слов.</p><p>— Второго свидетеля нет, — сказал писарь.</p><p>— И не будет.</p><p>— Тогда либо снимать лист, либо вы подписываете один. Как очевидец и как начальник. — Он поднял на меня глаза. — Вы понимаете, что спросят с вас?</p><p>— Понимаю.</p><p>Я подписал один.</p><p>Вскоре принесли ещё одну бумагу.</p><p>Рядом Туров давал свидетельство по чужому листу, за Гнездилова, и писарь тут же заверял, что подпись его собственноручна: рука перевязана, писано левой. Буквы валились вправо. Ставил он подпись долго, и я стоял рядом и не помогал.</p><p>Список я читал Ольшанскому вслух.</p><p>Проверка остановилась на одной фамилии.</p><p>Своё имя стояло сверху на отдельном листе, и его я прошёл глазами.</p><p>Разница между тем, как читают своё, и тем, как читают чужое, есть, и она была видна нам обоим, и никто её не назвал.</p><p>Михеев принёс книжку сам.</p><p>— Список ремёсел, ваше благородие. Показать — покажу.</p><p>— А отдать?</p><p>— Не отдам. Он у меня в одном экземпляре, а с батальоном останется батальонное.</p><p>Он был прав, и он был единственным человеком в этом расположении, кто имел право сказать мне «нет», и он им воспользовался ровно один раз за всю войну — теперь.</p><p>Я переписал из книжки своей рукой, стоя, те фамилии, против которых он не возразил.</p><p>Свиридов зашёл проститься и остался ровно на две вещи.</p><p>Батарея не поедет — во всяком случае, не с ним и не теперь.</p><p>И вторая, короче первой:</p><p>— Ремез прошения так и не подал. Сидит в парке. Виноватым его не назначили.</p><p>Я вспомнил, как этот человек с двадцатью годами беспорочной службы промокал чернила и боялся, что назначат его, и понял, что худшего с ним и нельзя было сделать.</p><p>Требование по ремёслам я составил в тот же вечер и составил напрасно.</p><p>Оно было написано верно: столько-то шахтёров и крепильщиков, столько-то кузнецов и слесарей, столько-то охотников и лесных. Против первой строки стояла фамилия Ковтуна.</p><p>Подать его было некуда.</p><p>Без штата у команды не было и некомплекта, а без некомплекта — права требовать людей.</p><p>Я сложил лист вчетверо и убрал за обшлаг, и он пролежал там всю дорогу.</p><p>Уезжал я первого числа, затемно.</p><p>Провожать никто не выходил: не полагается и не заведено. Батальон спал. Часовой у околицы остановил подводу и спросил бумагу.</p><p>Я подал. Он посветил фонарём, прочёл по складам, вернул и посторонился.</p><p>До узловой добрались второго апреля и сутки простояли у водокачки. Вода дошла до балласта, санитарные летучки шли вне очереди. Я ехал не в полагавшемся классном вагоне, а в теплушке с людьми; Зотов спал, Лыков на остановках проверял буксы.</p><p>Полевая почта догнала меня третьего апреля утром, на путях, пачкой в шнурке.</p><p>В пачке был печатный циркуляр: испытание формы, которую я писал в декабре, продлено ещё на полгода и разрешено на два направления сверх прежнего. В напечатанной графе стояла фамилия человека, придумавшего графу, — Хлопова, — и я сам два месяца назад настоял, чтобы стояла именно она.</p><p>Моего имени в циркуляре не было нигде.</p><p>Я прочёл его дважды, оба раза стоя, и убрал.</p><p>В той же пачке было её письмо — из госпиталя, в полстраницы.</p><p>Жива, там же. Их снимают с места, куда — не сказано, да и не скажут. Раненых с северного направления привезли много, и она их видела. Последней строкой, стояло, что людей ей теперь дают меньше, а раненых — больше, и что пишет она это не для жалобы, а потому, что я всегда спрашиваю.</p><p>Он ответил коротко и больше к этому не возвращался.</p><p>Жив. Перевожусь на другой фронт. И — то единственное, ради чего письмо вообще имело смысл писать: новый адрес полевой почты, чтобы строка дошла.</p><p>Адрес я вывел разборчиво, печатными буквами, потому что скоропись меня уже один раз подвела. Письмо ушло с той же почтой.</p><p>Руднев приехал на станцию в тот же день, к отходу, и вышел ко мне не в помещение, а прямо к составу — в шинели, без папки, и стоял на шпалах, и в помещение не пошёл.</p><p>Он не поздравлял.</p><p>Он спросил, всё ли получено, и, услышав, что всё, спросил второе — подано ли требование.</p><p>— Составлено. Подать некуда: штата нет.</p><p>— Знаю. — Он посмотрел вдоль состава, туда, где Зотов заводил в теплушку последнее наше имущество. — Тех слов, что я сказал вам в марте, в этой бумаге нет. Заметили?</p><p>— Заметил.</p><p>— Хорошо, что заметили сами. Объяснять пришлось бы дольше.</p><p>Он повернулся ко мне.</p><p>— Штат вам будет. Не по мере возможности — по расписанию. Требование ваше подадите там и по нему получите.</p><p>Больше он ничего не прибавил, и второго раза он никогда не обещал.</p><p>Он ушёл к автомобилю, не оборачиваясь.</p><p>Состав тронулся в седьмом часу.</p><p>Лязг сцепки прокатился от паровоза к хвосту одной длинной волной, и по этой волне было слышно, какой он длины.</p><p>Шли медленно. По всему перегону стояли предупреждения.</p><p>Зотов спал. Лыков сидел в дверях, свесив ноги, и смотрел на воду.</p><p>За открытой дверью теплушки пошли назад вешки, воткнутые в воду по обе стороны насыпи.</p></section><section><title><p>Глава 14 Дают все</p></title><p>Глава 14 Дают все</p><p>Первое, что переменилось, — звук под ногой.</p><p>Сапог не чавкнул, а издал глухой стук.</p><p>Мы приехали пятнадцатого апреля, в срок и без запаса. Всю весну здесь что-нибудь строили, переносили или начинали заново, и во дворе канцелярии лежали ошкуренные жерди, которых никто не сторожил.</p><p>Табличка у входа была на трёх языках и осталась от прежнего хозяина: её не сняли, а прибили ниже вторую, писанную от руки.</p><p>Канцелярия корпусного тыла помещалась в доме с земляным полом и работала во дворе, под навесом, потому что в доме было жарко.</p><p>Никто не спросил, кто я такой.</p><p>Я привык, что всякое прибытие начинается с недоверия: кто, откуда, по какой бумаге, и почему вас никто не ждал. Здесь меня ждали по расписанию, составленному людьми, которых я в глаза не видел и которые не видели меня.</p><p>Спросили фамилию, посмотрели в книгу, нашли и выложили передо мной два предмета.</p><p>Первым была печатная табличка утверждённого расписания, в две колонки, где против каждой строки стояла должность, а против должности — число.</p><p>Я читал её стоя, и читал долго.</p><p>Расписание делило сутки на смены: работа, подноска, отдых и проверка. По полному расписанию полагалось двести пятьдесят человек.</p><p>Я прочёл табличку ещё раз, сверху вниз, и на второй раз считал уже не людей, а то, чего в этих строках нет: ни оговорки о том, что перечисленное отпускается по возможности, ни слова о том, что оно даётся временно и до миновения надобности, ни отсылки к чьему-либо усмотрению.</p><p>Против этих двухсот пятидесяти налицо было четверо, считая меня.</p><p>Вторым предметом была печать: медный кружок на деревянной ручке, в холстине, и при нём палочка сургуча. Чиновник по расписанию подвинул её ко мне и сказал единственное, что сказал за всё утро:</p><p>— Распишитесь в получении. Она у вас одна.</p><p>Некомплект.</p><p>Некомплект считают от штата. Покуда штата нет, нет и некомплекта, а стало быть, нечего и требовать: всё, что ты получаешь, ты получаешь милостью, а всё, чего не получил, ты просто не выпросил. Теперь между двумя колонками стояла разница, и разницу эту надлежало восполнять законным порядком.</p><p>Требование на людей принимали не здесь, а в землянке за огородами, у писаря учётного отделения. Землянку эту устроили давно и с тех пор переделывали не раз: накат лежал в три ряда, а лестница была вырезана в глине и обшита доской.</p><p>Я вынул требование, разгладил ладонью по столу — оно слежалось вчетверо и не хотело расправляться— и подал в графу.</p><p>Первой строкой стоял Ковтун: шахтёр, крепление.</p><p>Ниже шли те, кого я успел переписать своей рукой из книжки Михеева. Список он показал весь. Переписать дал не весь. Что осталось у него в книжке, я знал сам — и знал, что теперь не спрошу.</p><p>Писарь пересчитал строки. Считал он молча, и, покуда считал, слышно было, как за много вёрст работает артиллерия: до передовой отсюда было далеко, но слышно её было отчётливо и ровно, без перерывов. Потом он поставил входящий номер и придвинул сургуч.</p><p>Я расписался и приложил печать.</p><p>Потом расписался ещё раз, на втором листе, и приложил её же.</p><p>С этого дня под всякой строкой, которую я подавал, стояла одна подпись и один оттиск, и делить их было не с кем: части, которая могла бы разделить со мной спрос, покуда не существовало.</p><p>Зотов принял свою строку в расписании без всякого удовольствия.</p><p>— Стало быть, я теперь должность, ваше благородие.</p><p>— Начальник пулемётной части, — сказал я. — Так в табличке.</p><p>— Прежде я был при вас, — сказал он и переложил соломинку на другой край стола. — А должность — она что: должность можно и переменить.</p><p>Вечером я поднялся на гребень за местечком, к ветряку, — посмотреть.</p><p>На гребне уже сидел чужой наблюдатель — при трубе, с журналом на коленях. Место у перекладины было занято, и он подвинулся не сразу, а сперва дописал строку. Я стоял и ждал у собственного первого взгляда в очереди.</p><p>Потом посмотрел.</p><p>На юг лежал хлеб. Зелёный, ровный, уже поднявшийся над землёй. За хлебом стояли целые деревни с целыми крышами, и над крышами шёл дым, и дым был печной.</p><p>Войны на местности не было видно.</p><p>Ни воронки, ни свежего отвала, ни плешин, где не растёт трава. Читать было нечего.</p><p>Хлеб был озимый, посеянный прошлой осенью, при войне и под войну, кем-то, кто рассчитывал дожить до жатвы и, по всей видимости, доживал.</p><p>Ночевали мы в хате, у хозяйки, которая взяла деньги и пересчитала их при мне. Считала она медленно, губами, и была при этом совершенно спокойна.</p><p>Я проснулся в свой час, во втором, оттого что было тихо.</p><p>Шестнадцатого нам стали давать.</p><p>Кухни стояли неподалёку, за обратным скатом, и в полдень от них потянуло варевом — не когда достанут и не когда подвезут, а в полдень, потому что так стояло в расписании.</p><p>Ножницы выдавали ящиками. Ящиков было немного, и все разных образцов.</p><p>Приёмщик спросил одно: сколько подвод.</p><p>Подвод у меня не было.</p><p>Ленты принесли не все, что значились по ведомости; приёмщик вычеркнул недостающее и сказал, что доберут.</p><p>Лыков стоял перед штабелем и держал ящик на руках.</p><p>— Куда нести-то? — спросил он наконец.</p><p>Нести было некуда.</p><p>Он поставил ящик обратно. Потом снял и поставил рядом второй.</p><p>— Ваше благородие. А расписываться?</p><p>— Нет.</p><p>Он подумал.</p><p>— И за эти не надо?</p><p>— И за эти.</p><p>Я впервые за войну считал излишек: ящики гранат и ножниц, связки лопат, мешки, колья, катушки провода. Не хватало рук.</p><p>Под сапёрное имущество нужны были сапёры, под машины — расчёты, под ящики — подводы, а подводы полагались по расписанию тому, кого по расписанию покуда не существовало.</p><p>Зотов принимал машины иначе, чем принимал их всегда. Прежде он брал, что дадут, и молчал. Теперь он обошёл все, что стояли на брезенте, открыл каждую и одну отставил.</p><p>— Эта, — сказал он про пятую. — Эту не возьму.</p><p>Остальные машины распределили между готовыми площадками и запасной.</p><p>Тяжёлого нам не дали.</p><p>Приёмщик сказал это между делом, вписывая строку: тяжёлых орудий не отпускают никому, их в корпусе самих некомплект, и траншейных дают по норме на расписание, а сверх нормы просить некого.</p><p>— Стало быть, — сказал он, — берите, чего много.</p><p>Много было того, что человек может унести в руках.</p><p>Семнадцатого, до света, за мной приехали, и я увидел наконец позицию, к которой меня привезли.</p><p>Смотрели её с вышки, поставленной в тылу, за гребнем, в роще. На вышке была стереотруба, и смотреть в неё полагалось днём, сидя, в тени, вполголоса переговариваясь с наблюдателем.</p><p>Полгода всякий мой взгляд на германскую линию стоил ночи, ползка и, случалось, человека. Здесь за него не платили ничем. Сиди, поворачивай винт, записывай.</p><p>Наблюдатель довернул трубу, внёс несколько поправок в журнал и уступил мне окуляры.</p><p>Колья у них были вбиты по шнуру. Ряд к ряду, ровно, с одинаковым выносом, и по этой ровности читалось, что ставили их днём и не торопясь. Под Нарочью германец вдавливал кол плечом, без молотка, ночью, и колья стояли вкривь. Эти стояли с прошлой осени.</p><p>Проволока шла не в один пояс, а в несколько, и поясов было столько, что я сбился и стал считать по рядам кольев, и по рядам вышло больше, чем я считал когда-нибудь.</p><p>Козырьки над бойницами были обшиты досками — свежими, тёсаными, явно от разобранного строения; в глубине белела усадьба без крыши.</p><p>Так ставят по чертежу, зная, что будешь тут зимовать ещё раз.</p><p>В тылу у них была дорожка, посыпанная песком.</p><p>Дорожку эту я разглядывал дольше всего. Песок возят туда, где ходят каждый день и хотят ходить не по грязи.</p><p>Дальше начиналось то, чего с вышки не видно вовсе, и об этом сказал мне наблюдатель, не отрываясь от трубы. Подвоз у них шёл кружным путём, на несколько вёрст длиннее прямого: прямой простреливался, и они его не трогали, а возили в объезд, каждый день, всю зиму. А ещё дальше, за их тылом, в лесу, работала лесопилка, и дым от неё видели с осени.</p><p>Оборона, при которой можно держать лесопилку.</p><p>Наблюдатель занёс в журнал очередную строку. В строке стояло: спокойно.</p><p>Всё, что я брал за эту войну, помещалось на глубину одного броска. Тут глубина мерилась не бросками, а вёрстами, и вторая полоса, и третья, если она была, лежали за горбом земли, и увидеть их с этой вышки было нельзя ни в какую трубу.</p><p>Кроме журнала, наблюдатель держал при себе разграфлённый лист, на котором позиция была разбита на квадраты, и в каждом квадрате стояли значки — свои для пулемётного гнезда, свои для наблюдательного пункта, свои для места, откуда третьего дня видели дым от кухни, — и лист этот, судя по обтрёпанным углам и по трём разным почеркам на нём, вёлся не им одним и не первый месяц.</p><p>После полудня мы пошли смотреть ногами.</p><p>Пошли не ползком с самого начала, а сперва полем, в хлебах, потом согнувшись — чужой сапой, начатой без меня и до меня, доведённой шагов на полтораста вперёд, с нишами через равные промежутки, из которых обшиты досками были не все. Последние сажени всё-таки ползли.</p><p>Земля здесь была сухая.</p><p>Штабс-капитан Корнев, принимавший от корпуса инженерную работу, вынул из отвала ком, помял и раскрошил его между пальцами.</p><p>— Стоит, — сказал он. — По сухому сыплется, а стоит. Крепи не ставим вовсе.</p><p>— Совсем?</p><p>— На эту глубину — совсем. За ночь тут берут столько, сколько у вас за трое.</p><p>Я подумал про Ковтуна, который сидел под Нарочью и ждал, покуда я его затребую.</p><p>Половина от его навыков здесь была не нужна.</p><p>Тут же, в сапе, Корнев с унтером заспорили, куда девать отвал: унтер хотел таскать его назад, за гребень, Корнев считал, что назад никто не потащит и надо крыть травой на месте. Спорили долго, хотя решение было простым и вышло само собой: крыть на месте, а чего не успеют — таскать.</p><p>Два раза по нас положили. Оба раза с недолётом, по свежей земле, и оба раза я лежал лицом в пыль, и пыль набивалась в зубы и в нос.</p><p>И новый закон места я узнал в тот же день, не из чужих слов, а глазами: отвал здесь не темнеет.</p><p>На севере свежая земля была чёрная и мокрая, и её было видно ровно до первого дождя. Здесь она белела на солнце, и белела долго, и всякая сажень, вынутая ночью, к полудню стояла на виду у всякого, кто смотрит.</p><p>Сапёрный унтер Корнева сказал ещё одну вещь, между делом, не мне, а своему же:</p><p>— Проход тут не режут. Рвут.</p><p>Минёры назвали свою норму, и выполнить её теми, кто уже был налицо, было невозможно. Я не стал спорить и записал.</p><p>Свиридов, командовавший батареей, к которой нас пристегнули, обещал столько снарядов, сколько позволял его запас, и, называя это, смотрел не на меня, а в свою книжку.</p><p>Рогатки были готовы и лежали в ходу, и места для них были отмечены номерами. Заграждение шло несколькими рядами и занимало широкую полосу перед ходом.</p><p>В том же ходу, у поворота, стоял прислонённый к стенке щит из двойного плетня, набитый землёй, — такие ставят на ночь поперёк готового участка, чтобы с той стороны не увидели, что за ним копают дальше, а утром убирают и уносят; щит был не новый, обшарпанный по кромке, и таких же щитов, судя по следам в глине, тут перетаскивали не первую неделю.</p><p>Обратно шли уже в сумерках, и сумерки эти кончились скорее, чем я успел рассчитать.</p><p>Тёмного времени тут было часов восемь.</p><p>Под Нарочью я располагал двенадцатью и укладывался в них впритык: подход, резка, дело, отход, вынос. Восемь часов мой порядок не вмещали никак. Его надо было либо ломать надвое, на две ночи, либо укорачивать расстояние землёй — то есть тем самым сближением, которое здесь вели без меня уже месяц.</p><p>Полковник Арсеньев принял меня назавтра, восемнадцатого, пополудни, у стола под навесом.</p><p>За навесом работал учебный городок: чужие люди били колья, размечая по шнуру чужую позицию, и по «германскому» окопу кто-то ходил в полный рост и курил, сидя на бруствере.</p><p>Арсеньев был выспан.</p><p>Это я отметил прежде всего прочего, потому что за полтора месяца выспанных штабных мне не попадалось. Он не тёр глаз, не курил и никуда не спешил.</p><p>Первое, что он сказал, было не про меня.</p><p>— По вашему участку в двух ведомостях стоят разные итоги, — сказал он и положил передо мной лист. — Одни цифры сходятся с довольствием, другие нет. Чьи сходятся?</p><p>— Мои.</p><p>Он кивнул и подождал.</p><p>Я не спросил, откуда они у него. Спрашивать было незачем: бумагу я сдал под входящий номер, и она пошла туда, куда её пустили, без меня и без моего спроса.</p><p>— Тогда я знаю, зачем вас просили, — сказал он.</p><p>Просили, оказалось, не человека с выдумкой. Выдумщиков на фронте хватало своих. Просили того единственного, кто прислал счёт, сходящийся с довольствием, и умеет свести в одну работу людей разных ремёсел.</p><p>Ни слова похвалы при этом сказано не было.</p><p>Потом он положил передо мной фотографию. Снята она была с аэроплана: та самая позиция, которую я накануне разбирал в трубу по кустику, лежала на ней вся сразу и целиком — с проволокой, ходами и песчаной дорожкой.</p><p>Я спросил не про то, что на ней.</p><p>— Когда снято?</p><p>Арсеньев поднял глаза и посмотрел на меня наконец с чем-то, кроме служебного внимания.</p><p>— Восьмого. В шестом часу пополудни, потому и тени. — Он перевернул картон: на обороте стояли число и час, писанные от руки. — Правильно спросили. Половина приезжающих спрашивает, где тут пулемёты.</p><p>Дальше он взял линейку — деревянную, треснувшую вдоль, — положил её на снимок и придержал пальцем.</p><p>— Вот ваш участок, — сказал он и провёл. — А вот участок корпуса.</p><p>Первое поместилось между двумя ногтями. Второе на снимке не поместилось вовсе, и он повёл линейкой дальше, за край картона, по столу, и остановил её у чернильницы.</p><p>— Из скольких человек? — спросил он.</p><p>— Из прежней команды осталось немного, — сказал я. — Остальных дадут по расписанию.</p><p>— Я не про вашу команду. На сколько людей рассчитан весь порядок, который вы здесь ставите?</p><p>Я молчал.</p><p>За навесом на учебной позиции стало на минуту тихо: там меняли смену, и работало на ней столько людей, сколько на ней помещалось, а остальные ждали своей очереди у кольев. Через несколько минут движение снова пошло.</p><p>— Не считали, — сказал он. Не спросил. Сказал.</p><p>— Не считал.</p><p>Мой счёт шёл на десятки, счёт корпуса — на тысячи, и вся эта масса существовала для меня покуда только на бумаге и где-то за горизонтом.</p><p>Арсеньев не стал ждать ответа и не стал объяснять. Он придвинул рабочую ведомость — разграфлённую, со строками, и моя команда шла в ней между двумя другими такими же: то же назначение, другие фамилии. На фронте готовили не один такой порядок.</p><p>Против моей строки, в графе «недостающее», стоял прочерк.</p><p>— Заполните, — сказал он.</p><p>Я взял перо.</p><p>Год я умел заполнять эту графу с закрытыми глазами. Мне не хватало людей, гранат, ножниц, времени, снарядов, права, бумаги, воды. Всю зиму и всю весну я жил тем, что перечислял недостающее.</p><p>Я подержал перо над графой и положил обратно.</p><p>Вписывать было нечего.</p><p>Люди — по расписанию. Гранаты — ящиками. Ножницы — ящиками. Провод, лопаты, скобы. Сапёры даны. Машины выбраны своей рукой.</p><p>Не хватало срока. Но срок в графу «недостающее» не вписывают.</p><p>Арсеньев ничего на это не сказал. Он взял клочок бумаги, придвинул его к себе и стал считать. Линейку он при этом отложил в сторону, трещиной вверх, и больше её не трогал.</p><p>Считал он долго и всё равно написал число не сразу и с нажимом. Потом зачеркнул его и надписал сверху другое, больше прежнего.</p><p>— Хорошо, — сказал он. — Числа я вам сегодня не назову.</p><p>— Мне нужно знать порядок работ.</p><p>— Порядок — знайте. Числа — не назову, покуда не пересчитаю.</p><p>Вечером Корнев нагнал меня уже в темноте, у поворота на местечко, и спросил единственное, что имело значение до утра.</p><p>— Что ставить вам в расписание работ? Урок на ночь.</p><p>Я сказал, сколько саженей мне нужно.</p><p>Он посчитал в уме и ответил не сразу.</p><p>— Грунт вам столько даст. Ночь не даст.</p><p>— Знаю.</p><p>Он помолчал, глядя под ноги.</p><p>— А сколько у вас ночей?</p><p>Я не ответил, потому что числа мне не назвали.</p></section><section><title><p>Глава 15 По ремеслу</p></title><p>Глава 15 По ремеслу</p><p>Расписание висело на щите у входа в городок, но меня в нём не было.</p><p>Щит врыли основательно, в два столба, под козырёк из горбыля. По доске мелом, поверх стёртого, стояли часы. С шести до десяти — пехотный полк. С десяти до двух — стрелки. С двух до шести — сапёрная рота на работах.</p><p>Ночь в расписании не значилась.</p><p>Ночью на место обучения приходило рытье.</p><p>Мне пришлось прочитать доску дважды. На второй раз стало понятно, отчего Корнев не дождался ответа. Он спросил, сколько у меня ночей. Нет смысла ждать, когда ответ — это ноль.</p><p>Городком распоряжался корпус, а на месте — заведующий занятиями, штабс-капитан из ополченцев, немолодой, вежливый, с меткой писаря: чернильным пятном на среднем пальце. Он выслушал меня стоя.</p><p>— Часы разобраны до конца мая. Все.</p><p>— Мне нужны ночные.</p><p>— Ночные отданы работам. Он ещё не дорыт.</p><p>Я спросил, что у него не разобрано.</p><p>Не разобран был дальний конец: два колена хода, обозначенных кольями, без проволоки, без бруствера, с непрорытой серединой. Его не брали, потому что проходить там было нечего.</p><p>— Беру.</p><p>— Он не готов.</p><p>— Дороем.</p><p>Дальний конец он отдал мне в полное распоряжение и без часов: там нечего было делить. Часы делили на общем городке, где стоял готовый профиль с проволокой, и туда меня в тот день не пускали вовсе.</p><p>Штабс-капитан переспросил про людей. По расписанию у меня значилось двести пятьдесят.</p><p>— Будут, — сказал я.</p><p>Потом я предложил то, чего он не просил.</p><p>После всякой ходки макет разбивают. Валят колья, рвут проволоку, обрушивают бровку, растаскивают доски на подстилку. Наряда на починку по расписанию не положено никому, и оттого чинят кое-как и не всякий раз. Я брал починку на себя — за всеми, кто пройдёт до меня и после.</p><p>За это просил два часа темноты через ночь.</p><p>От долго считал, будто пытался понять в чем моя выгода.</p><p>— Через ночь. С одиннадцати до часу. Больше не дам.</p><p>Чужие оказлись на месте раньше, чем свои.</p><p>По наряду корпуса четыре части должны были выделить мне сто двадцать нижних чинов по ремёслам. Они шли неделю, партиями по двадцать и по сорок, с разных сторон, с проводниками и без. Пришло сто тринадцать.</p><p>Семерых не дали. Отписались одинаково, слово в слово: людей означенных ремёсел в части не состоит.</p><p>Я раскладывал их сам, с листа, по столбцам собственного требования, и первые дни это сходилось красиво.</p><p>Кузнецы и слесари — Зотову, под четыре машины, под запасные стволы и починку. Землекопы, шахтёры, колодезники — на грунт. Охотники, лесные объездчики, звероловы — в наблюдение и связь. Пастухи, ходоки, обозные — в подноску и в посыльные.</p><p>Самой большой проблемой стал некомплект сапёров.</p><p>Сапёры у меня были — и не мои. Корнев давал своих на работы, они приходили с уроком и уходили с уроком, они ставили мне профиль и уносили с собой то, что умели. Свои же, штатные, стояли в табличке пустой строкой. Из всех ремёсел моего требования сапёрное оказалось самым редким, и никакая часть корпуса не отдавала его добром.</p><p>Двадцать четвёртого приехал Белецкий.</p><p>Он остался тогда на прежней полосе при своей части — на нарочский участок я его не брал, там мне хватило троих, — и за пять недель между нами не прошло ни одной бумаги. Он привёз предписание, чемодан и книжку в коленкоре и, не поставив чемодана, спросил:</p><p>— Партия у меня какая?</p><p>— Вторая.</p><p>— А если я выбуду?</p><p>— Назовёте себе замену сегодня. Не помощника. Замену.</p><p>Белецкий вынул книжку и записал. Потом прочёл записанное вслух, слово в слово, ровным голосом, заверяя написанное самому себе.</p><p>За два дня до эшелона курьер привёз списки выделенной роты.</p><p>Строевой список я просмотрел, а приложение прочёл до конца. В приложении шла хозяйственная часть, восемнадцать человек по штату, шестнадцать налицо, и восьмым сверху стояла фамилия, которой я туда не вписывал.</p><p>Еремеев.</p><p>В бумаге он стоял фамилией, а в голове у меня был Ерошкой, нестроевым при кухне, и не разговаривал со мной с той ночи, когда его взвод сел в сухой ход и шестеро из этого хода не вышли.</p><p>Я подержал перо над строкой.</p><p>Потом поставил ей номер, как всем прочим, и перешёл к следующей.</p><p>Эшелон пришёл двадцать седьмого, в третьем часу пополудни, и первым с него сошёл не человек, а промер.</p><p>Дёгтев ушёл в городок прежде, чем успели вывести из вагона лошадей, и вернулся к вечеру с листом, исписанным в два столбца его крупной стоячей рукой, и подал мне этот лист так же, как подавал табличку молча, углом вперёд, чтобы я взял с той стороны, с которой удобно читать.</p><p>В листе стояло: от начала первого колена до поворота сорок одна сажень, от поворота до ниши двенадцать, козырьков поставлено четыре, а надобно двадцать девять, досок в наличии на семь, и ход по всей длине глубиною в грудь, а местами и по пояс.</p><p>— Он не дорыт, — сказал я.</p><p>— Он не дорыт, ваше благородие, — согласился Дёгтев и поглядел мне в переносицу. — Он и не будет дорыт. Его так и мерили.</p><p>Новую он начал в тот же вечер при фонаре, разграфив её по собственному промеру, и первую копию с неё сняли к утру и отдали Турову под первую партию.</p><p>Михеев приехал тем же эшелоном и встал у стола с двумя бумагами в руках, и начал он с числа.</p><p>По эшелонному списку значилось девяносто, налицо было — восемьдесят девять: одного шахтёра сняли ещё на узловой в сапёрнуюминную роту по требованию, работы, потому что строка в его послужном стояла та же самая — шахтёр, — а требование у минёров было подано раньше моего.</p><p>Про то, что осталось у Ольшанского, он сказал ровно и не глядя на меня: полурота без фельдфебеля, восемьсот двенадцать было при тысяче восьмидесяти восьми, теперь семьсот двадцать три, ротных писарей двое, и из них один слепнет.</p><p>Списка ремёсел он мне так и не отдал. Он приехал сам и привёз его с собою, и в первый же вечер сел переписывать начисто в новую книжку в чёрной клеёнке, потому что батальонное осталось при батальоне, а это была уже другая часть.</p><p>На второй странице он поднял голову и сказал, что на чужих у него нет ничего.</p><p>— На каких чужих?</p><p>— На всех ста тринадцати. Я второй столбец на той полосе заводил, год назад, руками собирал, по одному человеку. А тут мне дали бумагу.</p><p>Бумагу он проверял бумагой, а не человеком: он клал послужной список рядом с приёмным формулярным и водил по обоим сразу, сличая уезд, год призыва, льготу и то, что человек показал о себе при поступлении, — и выходило, что кузнец родом из уезда, где кузниц две на волость и обе при церкви; что, слесарь на вопрос о своей мастерской называет город, а улицу назвать не может; что мельник записан мельником по отцу.</p><p>Он никого не звал и ни о чём не спрашивал. Он читал.</p><p>К третьему вечеру он положил передо мною цифру: из ста тринадцати ремесло стоит верно у семидесяти четырёх.</p><p>— А прочие?</p><p>— А прочие, ваше благородие, солдаты. Просто солдаты. Их писарь вписал с их же слов, а слова были сказаны в четырнадцатом году, когда всякому хотелось быть при деле, а не в строю.</p><p>Сорока объявился раньше, чем я его увидел: голос его шёл из-за угла хаты, от колодца, и говорил он месту, в которое его привезли.</p><p>— И хлеб стои́т, и крыша целая, и баба с бочкой. Ты гляди, братцы, куда нас завезли. Тут, стало быть, и помирать неловко будет: грязи нету, а без грязи какая же война.</p><p>Он вышел из-за угла, вытирая усы, и трубку держал в кулаке чашкой внутрь, по старой привычке носить огонь незаметно. До немца отсюда стояло сорок вёрст.</p><p>Городок я прошёл сам на другое утро, до жары и первые полчаса шёл и радовался, потому что размечен он был точно: линии, изломы, вынос кольев, расстояния между рядами, отсечка в тыл, гнездо под машину на изгибе — всё стояло на своих местах и стояло так уверенно, как стоит работа, сделанная по хорошей бумаге.</p><p>Потом я спрыгнул в ход.</p><p>Ход был мне по грудь, а дальше, у поворота, по пояс; бруствер лежал в две ладони, ступени в стенке не было вовсе, козырьков стояло четыре на всё колено, ниша под машину была обозначена вешкой, и ладонь моя, брошенная на бровку, легла не над головою, а на уровне груди.</p><p>Я прошёл коленом до конца и вылез сам, без чужой руки, и в этом было всё дело: из настоящего германского хода человек так не вылезает.</p><p>Сверху сходилось всё, снизу не сходилось ничего и тот, кто размечал этот городок, знал ширину, повороты и расстояния между рядами и не знал одного — глубины; и я стоял в чужом мелком ходу и думал, что размечали его, похоже, по такому же листу, какой лежал у меня в картоне, увеличенному, наклеенному и подписанному с оборота часом съёмки, потому что с высоты видно, где идёт окоп, и не видно, какой он в рост.</p><p>Людей учили плану. Учить надо было окопу.</p><p>Урок на ночь я поставил поэтому не ходкой, а землёй, и всю ночь на двадцать девятое мы городок не проходили, а рыли: доводили ход до полного профиля, резали ступень, ставили козырьки из горбыля, врубали нишу и обкладывали её изнутри.</p><p>Список Михеева выплачивался тут же и молча — не смотром и не опросом, а тем, кто где встал: землекопы и шахтёры пошли на грунт, плотники на козырьки, кузнец правил скобы у костра, колодезники брались за отвес, — и двое, записанные шахтёрами, к полуночи выдали себя тем, как держали лопату, Михеев, видя это, лишь сделал у себя пометку карандашои.</p><p>Сухая земля оказалась громкой.</p><p>Под Нарочью глина висела на полотне комом и работала бесшумно, и вся наука тишины, которую мы вывели из воды за две зимы, была наукою мокрой; здесь же земля не липла — она сыпалась с лопаты, шуршала по откосу, отвал катился и осыпался сам собою, лопата звенела на всяком камешке, и люди, выученные работать по грязи, гремели тут, как обоз по мостовой.</p><p>Ковтун и Гнездилов пришли двадцать восьмого вечером, отдельной командой, вдвоём, с проходным свидетельством на обоих, и Ковтун, поставив мешок, спросил про землю.</p><p>— Земля какая?</p><p>— Сухая. Лёсс.</p><p>— Отвал куда кладёте?</p><p>— Наверх, вдоль бровки.</p><p>Ковтун помолчал и переступил с ноги на ногу.</p><p>— А крепим чем?</p><p>Ответил не я: ответил стоявший рядом сапёрный унтер Корнева, ответил охотно и правильно, потому что это был здешний закон, объявленный мне самим Корневым две недели назад и никем с той поры не оспоренный.</p><p>— По сухому сыплется, а стои́т. Крепи не ставим вовсе. Тут за всю весну ни одного обвала.</p><p>Ковтун поглядел на отвал, потом на меня.</p><p>Я его не спросил.</p><p>И он ничего не сказал, отнёс мешок и ушёл к землекопам.</p><p>Последними, двадцать восьмого в ночь, пришли шестеро из запасного батальона — специалисты, высланные отдельною командой по требованию на ремёсла: два колодезника, коновал, телефонист, кузнец и охотник-промысловик, — и сдавали мне их по описи, как сдают всякое казённое имущество, с именным списком команды, аттестатом на довольствие по такое-то число и росписью принимающего.</p><p>Писарь читал по бумаге.</p><p>— Шадрин Егор Прокофьев, Енисейской губернии, Канского уезда, призыва четырнадцатого года. Ремесло: охотник-промысловик, проводник.</p><p>Фамилии этой я не слышал никогда.</p><p>Десять месяцев он ходил у меня передним по льду, по бурелому и по чужому лесу, вытаскивал заблудившийся дозор и разбирал под перемётом четырёхдневный след, — и всё это время он был Сибиряк, и никакого другого имени у него в моей голове не завелось, потому что имя лежало в бумаге, а в бумагу я не смотрел.</p><p>Он стоял и слушал, как его передают из рук в руки. Похудел; стоял ровно, но берёг правый бок — не рукою, а тем, как ставил ногу.</p><p>Расписавшись, я спросил про ремесло.</p><p>— По ремеслу как вышел?</p><p>— По ремеслу и вышел, ваше благородие. Читали на поверке: кому охотник-промысловик, проводник, следопыт — шаг вперёд. Я и вышел.</p><p>— Знал, куда?</p><p>— Не знал. Кабы знал, вперёд бы не выходил, а бегом бы побежал.</p><p>И добавил, не переменив голоса, тем же служебным порядком, каким докладывал:</p><p>— Свидимся, я говорил. К весне.</p><p>В тот же вечер почтарь передал мне обратную открытку с отметкой полевой почты: новый адрес дошёл и записан верно. Я разобрал печать, сложил открытку вчетверо и убрал.</p><p>Двадцать девятого в полдень, на своём конце, мы в первый раз пошли всем разом.</p><p>До того ходили по очереди. Так учат везде. Сперва проход. Потом гренадеры. Потом закрепление. Каждый видит своё.</p><p>Порядок мой был один. То, что в деле идёт вместе, должно вместе и учиться.</p><p>Первая партия Турова — по бровке, к дальнему колену. Вторая, Белецкого, — в ход. Наблюдатель и двое телефонистов — с первой волной, с катушкой. Землекопы внизу дорезали профиль.</p><p>Сорок человек по бровке. Ещё сорок в ходу, партией Белецкого. Восемнадцать землекопов под ними.</p><p>Один участок. Одна минута.</p><p>Четыре минуты шло хорошо.</p><p>Ковтун стоял внизу. У стенки, подрезанной с вечера.</p><p>Он поглядел вверх. Потом под ноги.</p><p>Из-под верхнего слоя пошло мелким. Тонкой струйкой. Ровно, без перерыва.</p><p>Так сыплется, когда наверху прибавили веса.</p><p>Он крикнул своё.</p><p>— Готово!</p><p>В забое это слово значит одно. Уходи. Сейчас сядет.</p><p>Наверху, у ближнего конца, шёл Тарабрин. Унтер, головное отделение первой партии. Взят по наряду из чужого полка. Гренадер.</p><p>Туров был на дальнем конце колена, за поворотом, и оттуда бровки не видел.</p><p>У гренадера «готово» значит другое. Партия на месте. Начинай.</p><p>Тарабрин поднял руку.</p><p>Сорок человек шагнули разом.</p><p>Ковтун крикнул второй раз. Прямо, словами.</p><p>— Уходи! Пошла!</p><p>Не остановились.</p><p>Не остановились потому, что я сам их этому выучил. Год я вбивал одно. На голос не оборачиваться. На крик не ложиться. Отход и остановка — только по условию.</p><p>Крикнуть в бою может всякий. И всякий крикнет своё.</p><p>Одно чужое слово их пустило. Другое чужое слово не смогло остановить.</p><p>Гнездилов стоял ниже всех.</p><p>Он не спросил. Он никогда не спрашивал.</p><p>У самой стенки копали двое новых. Спиной к ней. Те, что держали лопату не так.</p><p>Мелкого они не видели. А увидели бы — не знали бы, что оно значит.</p><p>Гнездилов пошёл вдоль стенки.</p><p>Толкнул Загорулько в грудь. Обеими руками. От себя.</p><p>Второго достать не успел.</p><p>Стенка не упала. Стенка села.</p><p>Она пошла вниз пластом. Всей длиной сразу. Вместе с отвалом, лежавшим поверху.</p><p>Звук вышел короткий и мягкий. Страшного в нём не было ничего.</p><p>Наверху осело на полшага. Двое сверху съехали вниз на ногах.</p><p>Внизу не стало видно троих.</p><p>Загорулько вырыли сразу. Его завалило по грудь.</p><p>Второго звали Присяжнюк. Его нашли по сапогу. Вынули за минуту. Доской переломило ключицу.</p><p>Гнездилова не нашли совсем.</p><p>Копали руками. Лопатой было нельзя.</p><p>Ковтун лёг на живот. Он не выбрасывал землю, а разбирал её. Коротко, от себя, ладонями. И говорил при этом ровно, на счёт.</p><p>Его слушались все, и Туров в том числе.</p><p>— Тише берите. Тише. Тут не яма, тут пласт. Дёрнешь — сядет ещё.</p><p>Голову откопали на пятой минуте.</p><p>Он дышал. Рот был полон. Глаза закрыты. Лицо серое.</p><p>Дальше пошло медленно. Плечи вынули. Грудь держало. Тянуть было нельзя.</p><p>Вынули на двенадцатой.</p><p>Правую ногу раздавило ниже колена. Она лежала не так, как лежит нога. Рёбра слева ходили под рукой.</p><p>Он был жив. Дышал коротко и часто. Один раз, пока несли, открыл глаза и посмотрел мимо всех.</p><p>В околоток донесли на двух шинелях.</p><p>Врач вышел через полчаса, вытирая руки. Сказал два слова: жить будет.</p><p>И ещё три: в строй — нет.</p><p>Вечером я сел писать и не написал.</p><p>Всё, что просилось на бумагу, было выводом, а вывод мой стоил ровно столько же, сколько стоил утром, когда я его ещё не знал.</p><p>Первым сказал Ковтун, и сказал не про меня.</p><p>Он пришёл сам, стал у стола и ссыпал с ладони горсть сухой земли — на угол, где лежала новая табличка.</p><p>— Мелкое сыпалось с полчаса, — сказал он. — Оно, ваше благородие, всегда говорит. Оно раньше человека говорит.</p><p>— Ты видел полчаса и молчал?</p><p>— Я не молчал. Я в шесть глядел на отвал, а в семь спрашивал, чем крепим.</p><p>Он не прибавил ничего.</p><p>Земля так и лежала на углу стола, поверх новой таблички, и я её не смахнул.</p><p>В тот же вечер в порядок прохождения был вписан пятый пункт: тот, кто ведёт землю, имеет право остановить весь участок по первому признаку посадки, не дожидаясь ни офицера, ни подтверждения.</p><p>Первые четыре стояли с зимы: партии идут одновременно; наблюдатель и связь — с первой волной; захваченное разворачивают на оборону немедленно; у каждого старшего названа замена, и она принимает без приказа.</p><p>Я продиктовал его Михееву, и Михеев записал его в свою клеёнчатую книжку под первым номером новой страницы.</p><p>Ни одного слова без предмета.</p><p>Ниже список вышел короткий, в неполную страницу: против всякого слова стояло одно значение и один предмет. «Готово» вычеркнули из речи вовсе — во всех партиях и у всех ремёсел, — а вместо него положили два: «пошёл» — начинай, «садится» — уходи из-под стенки. Иных слов при работе не подавать. Всякому старшему прочесть список вслух перед своими и заставить повторить за собой.</p><p>Сорока слушал молча, и по нему одному было видно, чего стоил этот день: он не шутил с полудня.</p><p>Тарабрина я не наказал.</p><p>Он стоял и ждал, что накажу, и обоим было бы легче.</p><p>Одновременность придумал я. Ковтун увидел мелкое за полчаса и ещё утром спросил про крепь, а я услышал в этом вопрос о снабжении и не поставил его знание выше расписания. Потом я свёл на одном участке в одну минуту четыре ремесла и не свёл их слов. Ошибка была двойная, и обе её половины были мои.</p><p>Крепь мы поставили на другой день, и ставил её Ковтун, и спрашивали его теперь обо всём, что касалось земли, — до работы, а не после.</p><p>Наградной лист на Гнездилова, подписанный мною ещё в марте и засвидетельствованный Туровым левой рукой, ушёл в корпус в один день с донесением о происшествии. Обе бумаги легли в одну папку.</p><p>Михеев подвёл счёт по новой книжке, и счёт вышел такой.</p><p>Налицо двести пятнадцать из штатных двухсот пятидесяти, и офицеров из них трое: я, Туров и Белецкий. Некомплект — тридцать пять человек, а в этих тридцати пяти три офицерских места, двадцать один сапёр, двое по хозяйственной части и девять по партиям.</p><p>Двадцать один из тридцати пяти приходился на одну сапёрную часть. Прочее добиралось само собою, из наряда и из пополнения; сапёров не отдавал никто.</p><p>Потом он подвёл вторую строку, которой я у него не спрашивал.</p><p>— В строю двести тринадцать, ваше благородие. Гнездилова свезли, Присяжнюк с ключицей. Загорулько цел.</p><p>Он всегда считал две строки. Первая — сколько людей числится. Вторая — сколько нынче выйдет на работу.</p><p>Записку от Арсеньева привёз посыльный в девятом часу, когда в городке били колья — чинили за нами и за соседями, по моему же уговору.</p><p>Записка была в три строки, без обращения.</p><p>Работу приедут смотреть. От армии — начальник штаба; от фронта — офицеры Генерального штаба, командированные особо. Числа опытной атаки в записке не стояло.</p><p>Внизу, отдельной строкой, было приписано то, ради чего он, видно, и писал сам, а не диктовал:</p><p>«Показывают в один день три команды. Час общий».</p><p>Три строки в ведомости я видел своими глазами две недели назад, у него под линейкой: моя стояла между двумя другими. Тогда это значило, что на фронте готовят не один такой порядок. Теперь это значило, что нас поставят рядом и будут выбирать.</p><p>Я вышел во двор и позвал Дёгтева и Михеева.</p><p>— Промер полный, к утру. По всему колену, с глубинами.</p><p>— Сделаем, — сказал Дёгтев.</p><p>— Михеев, список слов переписать в четырёх экземплярах, по одному на партию. Старшим раздать нынче же, не завтра.</p><p>Михеев послюнявил карандаш.</p><p>Колья били ровно, с паузой, и в паузе слышно было, как на дальнем конце, у нашего колена, скребёт по сухому лопата.</p></section><section><title><p>Глава 16 Срок</p></title><p>Глава 16 Срок</p><p>Мы третью ночь чинили чужое.</p><p>Пехотный полк, проходивший общий городок с шести до десяти, валил колья и рвал проволоку так, как это и полагается делать на ученье; стрелки за ним доламывали остальное. Наряда на починку по расписанию не было положено никому, и я взял её на себя двадцать первого числа, за два часа темноты через ночь. Теперь мои люди правили чужие колья накануне собственного показа, и никто вслух этого не связывал.</p><p>Работа эта была из тех, которых не бывает в отчётах. Колья ставят обратно в старые гнёзда, а гнёзда за день оплывают, и приходится бить рядом; проволоку не тянут наново, а сращивают, и на сажень сращённой уходит вдвое больше времени, чем на сажень новой; козырьки чинят из того горбыля, который сломали.</p><p>Заведующий занятиями пришёл на бровку в первом часу, с фонарём, и говорил, не сходя вниз.</p><p>— Второго числа, с одиннадцати до двенадцати. Три команды подряд. Порядок по ведомости.</p><p>— Какой я по счёту?</p><p>— Третий по ведомости.</p><p>Он посветил фонарём в свою бумагу, будто там могло стоять другое.</p><p>— Час на трёх. По двадцати минут.</p><p>Двадцать минут — это одна ходка. За одну ходку показать можно одно, и я стал перебирать вслух.</p><p>Проход в проволоке — вычеркнуть. Рвать мне нечем и некому: сапёров девять при тридцати по расписанию, а те, что работают, — Корнева, и они уйдут с ним.</p><p>Крепь — вычеркнуть. Её не видно. Она или есть, и тогда ничего не происходит, или её нет, и тогда происходит то, что было двадцать девятого.</p><p>Машины на фланги — вычеркнуть. Видно хорошо, но это не про порядок; это Зотов, а Зотова смотреть незачем, он и так лучший в корпусе.</p><p>Скорость — вычеркнуть. Скорость покажут соседи: людей у них больше на добрую половину.</p><p>Туров понял раньше меня и сказал прямо:</p><p>— Они решат, что мы плохо подготовили и потому у нас заминка.</p><p>— Решат, — согласился я.</p><p>— И объяснять после нельзя.</p><p>— Нельзя. Объяснишь — значит, показывал не работу, а себя.</p><p>Белецкий, стоявший с книжкой, спросил про своё: кто принимает, если снимут не старшего партии, а его самого. Я назвал ему унтера, и он записал, и прочёл записанное вслух, и на этом отошёл.</p><p>— Ведёте вы, — сказал я Турову.</p><p>Он помолчал ровно столько, чтобы стало ясно, что он понял, о чём его не спрашивают.</p><p>— А сами вы где будете?</p><p>— А я нынче стою наверху.</p><p>Второго числа с восьми утра на размеченном поле стояла та особенная тыловая скука, какая бывает только там, где всё готово задолго и остаётся ждать: люди сидели на скатах в тени от собственных шинелей, вода в баклагах нагрелась к девяти, муха ходила над конскими спинами ровно и деловито, и через каждые четверть часа кто-нибудь спрашивал у соседа, который час, хотя часы были только у троих на всё поле.</p><p>Пятнадцать месяцев мне ни разу не привелось смотреть, как то же самое делают другие. Мне всегда было чем заняться, а тпепрь можно посмотреть.</p><p>Первая команда начала в одиннадцать. У них были большие сапёрные лопаты с длинным череном, каких мне не выдали ни одной, потому что вместе с лопатами полагались сапёры, а сапёров мне толком не дали.</p><p>Проход они рвали не один.</p><p>Их штабс-капитан положил заряды в трёх местах, в двадцати шагах друг от друга, и считал вслух, и по счёту у него выходило, что три узких прохода стоят дешевле, чем один широкий, потому что широкий — это ворота, а в ворота смотрят все, кто напротив.</p><p>Вторая команда пошла в двадцать пять минут двенадцатого.</p><p>У них был полный городок с проволокой, и часы по расписанию, и людей больше, чем у меня, на добрую половину, и выправка, которой у моих не будет никогда; но не это было главное. Главное было в двух вещах, ни одна из которых мне в голову не приходила.</p><p>Подносчики у них шли не за партией, а рядом с нею, по отдельной узкой канавке, отрытой параллельно ходу в двух саженях, — и поэтому не мешали идущим и не ложились под то, что било по ходу.</p><p>А раненого от них вынесли не на носилках, которые в ходу не развернёшь, а на плащ-палатке, пришитой к лямке, — волокушей, и тянули её двое, а не четверо.</p><p>Я вынул полевую книжку и записал оба приёма, стоя у всех на виду.</p><p>Канавка стоила им одной ночи работы на партию. Волокуша стоила плащ-палатки и куска лямки.</p><p>При смотрящих поставили треногу с аппаратом, и молодой офицер полез под чёрное сукно снимать работу для отчёта, и пластину эту потом увезут, увеличат, наклеят на картон и подпишут с оборота числом и часом съёмки — точно так же, как поступили с германской позицией, лежавшей у меня в картоне под столом.</p><p>В половине двенадцатого через размеченное поле пошёл мужик с подводой.</p><p>Дорога к его полю лежала здесь раньше, чем городок, и он ехал по ней так, как ездил, надо полагать, с осени: не спеша, глядя перед собой, никого не спрашивая. Показ придержали. Штабс-капитан второй команды поднял ладонь, и его люди сели, где стояли, и минуту с четвертью все ждали, пока подвода пройдёт поперёк линии кольев и уйдёт в зелёный хлеб, стоявший вокруг размеченного поля стеной выше колена.</p><p>Хозяин озимых остановился на той стороне, слез и стал глядеть на господ офицеров, приставив ладонь к глазам.</p><p>Никто к нему не подошёл, и он ни к кому не подошёл тоже.</p><p>Арсеньев подошёл ко мне у бровки, без папки, держа один лист двумя пальцами за угол.</p><p>Это была та самая ведомость с тремя строками, между которыми стояла моя, и на этот раз в графе «недостающее» против моей строки стоял не прочерк, а пустое место, оставленное шире прочих.</p><p>Слова «заполните» он не произнёс. Он вообще не раскрыл рта.</p><p>Я взял у Михеева карандаш и вписал в графу одно число — двадцать один, — и вернул лист, и просьбы при этом не произнёс, потому что просить было не у кого: сапёров в корпусе не хватало всем, и всякий, у кого они были, держал их обеими руками.</p><p>Арсеньев спрятал лист и посмотрел на дорогу.</p><p>— В четверть первого будут смотрящие. От армии — начальник штаба. От фронта — два офицера Генерального штаба.</p><p>— Мне сказали час назад.</p><p>— Кто вам сказал?</p><p>— Заведующий занятиями.</p><p>Он не удивился и не стал объяснять, почему я узнал не от него; узнал он, судя по всему, тогда же.</p><p>Смотрящим подавали воду в тени у навеса, и хозяйственная часть была при этом на виду, и тут я увидел лицо Ерошки — первый раз за эту войну — просто потому, что он подавал кружку и держал её обеими руками. Он не поглядел на меня, и я не поглядел на него дольше, чем следовало, и на этом всё кончилось.</p><p>Едва вторая кончила, заведующий занятиями снова пришёл на бровку, уже без фонаря, и сказал, глядя в свою бумагу, что первая команда шла двадцать пять минут, а вторая двадцать три, потому что приезжие задавали вопросы.</p><p>— Вам остаётся двенадцать.</p><p>Двенадцать минут — это меньше одной ходки.</p><p>Я сказал, что двенадцати довольно.</p><p>Вёл Туров. Я стоял наверху, у бровки, с пустыми руками. Руки девать было некуда. Я поймал себя на том, что считаю шаги губами; потом на том, что правая идёт к карману, где часов нет и не было никогда; потом на том, что сделал полшага вперёд. Полшага я забрал обратно.</p><p>Один из приезжих достал свои часы. И свою книжку. И стал мерить сам. Результата он мне не сказал и я продолжил считать про се</p><p>Партии пошли разом. Наблюдатель и двое телефонистов — с первой волной, с катушкой. Землекопы низом. Зотов остался при смотрящих — объяснять машины, то есть исполнять ту самую должность, на которую жаловался в апреле. Правый расчёт вёл Лыков, и объявлено это не было.</p><p>На шестой минуте посредник тронул Турова за плечо. Туров сел на дно хода.</p><p>Работа не встала ни на секунду.</p><p>Белецкий принял без приказа. Повторил принятое вслух, дословно и медленно, по складам. Смотрящим это показалось заминкой.</p><p>Это и был четвёртый пункт.</p><p>На девятой минуте вторая партия стала. Стояла сорок секунд.</p><p>Причина была короткая. «Готово» изъяли двадцать девятого. Слова для «подноска дошла» не назначили: про подноску тогда не думали. Старший ждал слова, которого больше нет.</p><p>Двенадцать минут кончились. Никто не хлопал, никто не молчал многозначительно. Заведующий занятиями посмотрел на часы и записал.</p><p>Главнокомандующий армиями фронта приехал не ко мне.</p><p>Он объезжал работы — свои же и приказал так делать, и сам ездил. Пыль от автомобилей встала над дорогой и не осела, и запах бензина держался на жаре долго, и был он на этом поле единственной новой вещью за весь день.</p><p>У первой команды он взял своё. Слышно было издали: расчёт разрушения заграждения, в двух экземплярах, сколько гранат на сажень и кто считал.</p><p>Потом подошёл к нам.</p><p>Арсеньев назвал меня по должности:</p><p>— Особая команда, испытывающая приёмы штурма укреплений. Начальник — капитан Северцев. Работы ведёт он.</p><p>— Где отрыто? Покажите на местности.</p><p>Я не стал докладывать. Я прошёл двадцать шагов и показал.</p><p>— Глубина у вас какая?</p><p>— Два аршина с половиной. По дну аршин.</p><p>— Это по всему колену?</p><p>— По всему. Промер с глубинами.</p><p>Я подал лист. Он его не взял.</p><p>— Не мне, — отозвался он.</p><p>И офицеру Генерального штаба:</p><p>— Сойдите и проверьте.</p><p>Тот сошёл, и его не стало видно. Снизу он назвал глубину, и она сошлась. Вышел он по ступени, сам, и сказал наверх, что ступень есть.</p><p>Главнокомандующий повёл рукой в сторону общего городка.</p><p>— Там у вас по грудь.</p><p>— Там не моё. Моё — этот конец.</p><p>— Сколько ночей на него?</p><p>— Одиннадцать.</p><p>Ночей я при этом не просил.</p><p>— Раненых выносите чем?</p><p>— Волокушей. Плащ-палатка на лямке. Носилок в ходу не развернуть.</p><p>— Приём этот ваш?</p><p>— Не моё. Нынче видел у второй команды.</p><p>Он повернул голову к начальнику штаба армии.</p><p>— Записать: волокуша.</p><p>Потом опять ко мне, и голос не переменился:</p><p>— А на второй день? Взятое держать чем?</p><p>— На второй день у меня людей нет, ваше высокопревосходительство.</p><p>Он не утешил. Он на это вообще не ответил.</p><p>— Сколько у вас людей?</p><p>— Двести пятнадцать налицо. В строю двести тринадцать.</p><p>— На первый бросок корпус назначил тысячу двести. Ваш порядок на тысячу двести считан?</p><p>— Нет.</p><p>— А когда будет?</p><p>— После того, как ошибусь на восьмидесяти.</p><p>— Ошибётесь — донести числами. Не общими выражениями. «Наступление развивалось успешно», «потери значительные» — этого мне не докладывать.</p><p>Он посмотрел на отвал. Отвал был белый и лежал вдоль всего колена.</p><p>— Земля у вас открыта. Который день?</p><p>— Четвёртый пошёл.</p><p>— С той стороны её считают так же. Что делаете?</p><p>— Ложный отвал на соседнем колене.</p><p>— Длиною сколько?</p><p>— Одно колено, ваше высокопревосходительство.</p><p>— Мало.</p><p>Потом, не переменив голоса:</p><p>— Чего у вас нет?</p><p>— Двадцати одного сапёра.</p><p>Я не прибавил ни слова. Он не обещал ни людей, ни снарядов, ни батарей.</p><p>Он сказал Арсеньеву:</p><p>— Части, назначенные для работы, на время работы подчинить ему одному. Все. Не по частям.</p><p>И повернулся ко мне:</p><p>— Участок выберете сами и донесёте, почему этот. Не «удобный». Почему.</p><p>И потом — то, ради чего он, надо полагать, и остановился:</p><p>— Сроком окончательной подготовки по фронту я назначил десятое. Начиная с десятого, по моему телеграфному извещению, спустя неделю быть совершенно готовым. Никаких отговорок и просьб о продлении срока я ни в коем случае принимать не буду и прошу это твёрдо помнить.</p><p>— Слушаю, ваше высокопревосходительство.</p><p>Числа он не назвал. Он сказал Арсеньеву:</p><p>— Число ему назначьте и донесите мне.</p><p>И пошёл к автомобилю, не досмотрев. Ни руки, ни взгляда, ни слова напоследок в мою сторону. Уже от подножки он назвал начальнику штаба армии следующий пункт объезда и время, к которому там быть.</p><p>Офицер Генерального штаба задержался. Он дописал у себя в книжке два слова — «пошёл», «садится» — и разрешения не спросил.</p><p>Уже у автомобиля он сказал вполголоса, не мне и не совсем в сторону:</p><p>— Долго. У соседей и того не вышло.</p><p>Спор начался на ходу, у бровки, и шёл всю дорогу до дальнего конца, с перерывами на стук кольев.</p><p>Арсеньев не спешил и не сердился. Он был выспан, и от этого делалось хуже.</p><p>— Из двухсот тринадцати ваш порядок в деле проходили сколько?</p><p>Я мог соврать. Считать умел он сам.</p><p>— Четырнадцать человек.</p><p>— Назовите поимённо.</p><p>Я назвал: Туров, Белецкий, Зотов, Лыков, Дёгтев, Ковтун и восемь нижних чинов бывшей полуроты. Сводный отряд расформирован в марте, приданные вернулись по частям.</p><p>— Четырнадцать из двухсот тринадцати, — повторил он за мной. — Прочие видели ваш порядок на сухой земле, где никто не стреляет.</p><p>— Так и есть.</p><p>Он остановился, чтобы пропустить подводу с горбылём.</p><p>— Пополнение идёт двадцать одни сутки. Старшего вы за две недели не сделаете. Вы его делали год.</p><p>— Это я и без вас знаю.</p><p>Он пропустил вперёд телефонистов с катушкой и пошёл дальше.</p><p>— И ещё одно. Готовность фронта — десятое. Ваша проверка — раньше. Стало быть, всё, что она вам покажет, вы будете исправлять двое суток. Не месяц. Двое суток. Что вы успеете исправить за двое суток?</p><p>— Слова, — ответил я.</p><p>— Чего именно успеете?</p><p>— Слова успею, — повторил я. — Больше ничего. Двадцать девятого мне это обошлось в одного человека, и я знаю, сколько времени берёт список слов.</p><p>Он не возразил и на минуту замолчал.</p><p>— Тогда назовите мне, что переменится от проверки, чего нельзя узнать без неё.</p><p>— Подноска, — ответил я.</p><p>И дальше говорил уже я, и говорил числами, потому что других доводов у меня не было.</p><p>Подноска у меня считана по мартовской воде, а идти придётся по майской земле.</p><p>По воде человек с ящиком идёт согнувшись, потому что иначе увязнет, и идёт медленно, и оттого его почти не видно. Расчёт мой на том и стоял: ящик доходит на четвёртой минуте, партия ждёт его три и работает две. По сухому тот же человек идёт вдвое быстрее и выпрямляется, потому что незачем горбиться. Ящик придёт на второй минуте. Партия будет ждать одну.</p><p>— Стало быть, вам от этого лучше, — сказал Арсеньев.</p><p>— Мне хуже. Он придёт на второй минуте живой один раз из трёх: идти он будет в рост и по открытому, а германец на второй минуте ещё не в убежище, он в окопе.</p><p>Арсеньев остановился.</p><p>— У меня по расчёту гранаты кончаются на восьмой минуте. По воде это значило, что подносчик успевает дважды. По сухому — что он успевает один раз и после этого его нет.</p><p>— Если я ошибусь в подноске на майской земле, — сказал я, — я узнаю об этом в день общей атаки, какое бы число ни назначили, и узнаю на восьмидесяти сразу. Проверка стои́т мне двух партий. Незнание стои́т мне всех.</p><p>Арсеньев слушал, глядя под ноги.</p><p>Потом достал из полевой сумки бумагу и подал.</p><p>Это были наградные листы, поданные мною в апреле с прежней полосы.</p><p>— Читайте фамилии вслух.</p><p>Я не стал читать. Я их помнил.</p><p>— В опытную атаку пойдут ровно эти, — сказал он. — Против имени числа нет, капитан. Я вам не мешаю. Я вам говорю, кого вы туда поведёте.</p><p>Мы дошли до конца колена и повернули назад.</p><p>— Вам ведь известно, за сколько объявляют число общей атаки, — сказал он по дороге. — За семь суток. За десять. Не раньше. Его сегодня не знает никто, и главнокомандующий фронтом не знает тоже: он знает срок готовности, а число ему укажут сверху. Вот отчего вам его и не назвали в апреле, а не оттого, что вас берегли.</p><p>— Это я понял ещё в апреле.</p><p>— Не понимаю тогда, чего вы ждали.</p><p>— Я не ждал. Я считал ночи.</p><p>Он усмехнулся одними губами, коротко и без веселья.</p><p>— Поздно уже. Полная подготовка идёт шесть недель. Восемь. Это счёт фронта, не мой.</p><p>— У меня две недели.</p><p>— И участок один.</p><p>Он остановился посреди дороги.</p><p>— Оттого и бьют по всей полосе, а не в одном месте: шесть недель на одном участке — и его видно за месяц. У вас, капитан, двести саженей и одно колено. Прятать вам нечем.</p><p>— Что вы с неё снимете? — спросил он.</p><p>— Две партии вместо четырёх. Возврат до рассвета.</p><p>— Этого мало.</p><p>Я постоял и посчитал ещё раз.</p><p>— И ещё третий пункт.</p><p>Он поднял голову от бумаги.</p><p>Третий пункт был про то, что взятое разворачивают на оборону немедленно, не дожидаясь ни приказа, ни рассвета. Ради него всё это и заводилось: взять умеют многие, удержать — никто. Проверить его можно только оставшись до утра, а оставаться до утра мне нельзя.</p><p>— Стало быть, вы проверите всё, кроме того, ради чего затевали, — сказал Арсеньев.</p><p>— Стало быть, так, — сказал я.</p><p>Он не стал этого записывать, и я тоже.</p><p>У навеса он вынул свою деревянную линейку, треснувшую вдоль, положил её на бумагу и придержал пальцем, как в апреле.</p><p>Накрыл ею строку с десятым числом.</p><p>И отмерил назад двое суток.</p><p>— Ночь с седьмого на восьмое.</p><p>Михеев стоял рядом с клеёнчатой книжкой и послюнявленным карандашом.</p><p>— Записать куда, ваше благородие?</p><p>— Никуда.</p><p>Он спрятал карандаш и повторил про себя, шевеля губами, как повторяют номер.</p><p>Шадрин с Корневым вернулись в шестом часу.</p><p>Участок он выбрал не по снимку с аэроплана. Он выбрал его по тому, что видел сам: за ложбиной, на дальнем германском передовом узле, немец ходит за водой двумя тропами, и обе сходятся у одного места, и место это с нашей стороны прикрыто гребнем; а ещё там третью неделю не чинят проволоку на протяжении сорока шагов, потому что чинить её приходится под нашим наблюдательным пунктом.</p><p>Две ночи он пролежал в хлебе, чтобы это увидеть.</p><p>Корнев принёс грунт в ладони и растёр его пальцами.</p><p>— Держит. Сажень с четвертью в сутки даст.</p><p>— Мне не глубина. Мне длина. Двести саженей открытого поля.</p><p>— Шестьсот шагов, — отозвался он. — Подойти надо на сто. Стало быть, пятьсот.</p><p>— Это за ночь?</p><p>— Сто шагов. При большой удаче — двести. Пять ночей у вас есть.</p><p>Он ссыпал землю с ладони.</p><p>— Только это по норме, а норма писана для мокрого. Ваш отвал к седьмому утру ляжет белой строкой на пятьсот шагов, и весь седьмой день он будет её читать с воздуха. К ночи он будет знать, куда вы идёте, лучше вас.</p><p>Я постоял и посчитал.</p><p>— Ход будем вести два. Настоящий и ложный. Отвал одинаковый, длина одинаковая, работа одинаковая.</p><p>Корнев поглядел на меня, потом на своих сапёров, потом опять на меня.</p><p>— Тогда сто шагов за ночь станут пятьюдесятью.</p><p>— Станут вдвое короче.</p><p>— И вам не хватит.</p><p>— Не хватит, — сказал я.</p></section><section><title><p>Глава 17 Сапы</p></title><p>Глава 17 Сапы</p><p>Туры привезли под вечер, на двух подводах, и в сумерках они были похожи на бочки, у которых выбили оба дна.</p><p>Это и были бочки без дна — плетёные из лозы туры, в полроста человека, лёгкие настолько, что взрослый нёс две, вложив одну в другую. Их ставили перед собой и засыпали землёй: пока человек копал, укрытие росло вместе с работой.</p><p>Корнев разгружал их сам, считая вслух, сбился на сотом и начал сотню заново.</p><p>— Сто двадцать, — сказал он, кончив. — Больше не будет. Плетут их в местечке медленно, а лозы осталось на неделю.</p><p>Пока туры несли к передовой, я думал о вчерашней арифметике.</p><p>Два одинаковых хода не делали один спрятанным, а другой показным. Они делали подозрительными оба.</p><p>— Есть два способа, — сказал Корнев, когда я спросил, и сказал так, как говорят вещь, которую сто раз объясняли и ни разу не спрашивали. — Летучая и перекидная.</p><p>— Летучая — это вот это?</p><p>Он тронул носком сапога крайнюю корзину.</p><p>— Летучей работают с поверхности, ночью. Люди становятся по размеченной линии, ставят перед собой туры и засыпают. К утру готовы бруствер и ров.</p><p>Он выпрямился.</p><p>— Идёт быстро. Видна вся, от первого шага до последнего.</p><p>— А перекидная?</p><p>— Перекидная идёт со дна собственного рва, вперёд, и наверх при ней не выходит никто. Землю выбирают назад, мешками, по самому же рву. Впереди катят щит, чтоб головного не сняли. Увидеть её может только тот, кто заглянет в неё сверху.</p><p>— Сколько даёт?</p><p>— Втрое меньше летучей. На хорошем грунте — до сорока шагов за ночь. На дурном — половину.</p><p>Он посмотрел на ряды корзин у обратного ската, и в этом взгляде читался вопрос, которого он так и не задал: корзины полагались не ему.</p><p>Я сказал ему, на что.</p><p>Ложный ход пойдёт летучей сапой — широко, ровно, с полным профилем, рогатками по флангам и белым отвалом на всю длину. Его не прячут: его показывают лучше настоящего.</p><p>Настоящий пойдёт перекидной со дна передовой траншеи, и за пять ночей на поверхность из него не выйдет ни один человек.</p><p>Корнев послушал, посчитал что-то про себя, глядя под ноги, и сказал то единственное, что было важно до темноты:</p><p>— Тогда вам под перекидную нужен крепильщик, и нужен нынче же. По сухому широкая стенка стои́т, потому что сама себя держит откосом, а узкая садится: у вас в перекидной ширина по дну аршин, стенка выйдет в рост, и она пойдёт вниз с первого же захода, как только вы её подрежете под голову.</p><p>Ковтун стоял рядом и слушал, не подходя ближе.</p><p>Я позвал его прежде, чем распорядился хоть чем-нибудь, и спросил о крепи.</p><p>Он присел на корточки, взял землю щепотью, растёр её между пальцами и подержал в горсти дольше, чем держал её Корнев, и по тому, как он её держал, было видно, что он не думает, а вспоминает.</p><p>— Через каждые три аршина рама: две стойки, перекладина. Горбыля хватит без козырьков; в перекидной они не нужны. Забутовку — тем же, что вынули.</p><p>— Сколько это возьмёт времени?</p><p>— Столько же, сколько без рамы. Раму ставят те же, кто копает, покуда передние выбирают грунт. Время берёт не рама. Время берёт вынос земли.</p><p>Линию я размечал сам, с Белецким, засветло, лёжа на обратном скате с трубой, и вёл её не к германской проволоке, а левее — так, чтобы всякий, кто продолжит её глазом, упёрся в сухую лощину. Ни один разумный человек не стал бы готовить там атаку: она простреливалась с двух сторон и в дождь превращалась в ручей.</p><p>Белецкий записал направление, повторил его вслух и упёрся в одно:</p><p>— А колышки ставить белые?</p><p>— Белые, — сказал я.</p><p>— Так их же увидят.</p><p>— Увидят, — сказал я. — Мы для того их и ставим.</p><p>Он подумал, дописал и больше не переспрашивал. С этого часа вся его работа шла на ложном ходу.</p><p>Ночь на третье была ясная, с почти полной луной, и в такую ночь летучая сапа ставится как по нитке.</p><p>Люди встали по белым колышкам, каждый поставил перед собой тур и начал засыпать. К полуночи по линии тянулся низкий ряд земляных бочек; ближе к утру между ними вырос ход в полный рост. Землю несли назад, валили на бруствер, и бруствер был единственной вещью на поле, которую мы не прятали.</p><p>Германец пустил несколько ракет одну за другой. Мы легли; он не выстрелил.</p><p>Он смотрел и считал.</p><p>Настоящий ход за ночь продвинулся втрое меньше. О нём знали только работавшие в траншее, Корнев, Ковтун и Дёгтев. Последний мерил обе работы одной верёвкой с узлами и записывал в два столбца.</p><p>К рассвету ложный ход лёг на поле белой строкой.</p><p>Настоящий с германской стороны выглядел ровно так же, как позавчера. С германской стороны его не было.</p><p>Утром германец начал.</p><p>За утро он положил в ложный ход больше четырёх десятков снарядов — точно, без спешки.</p><p>Никого при этом не убил.</p><p>До света я вывел людей, оставив наблюдателей далеко на флангах. Всё, что германец разбил в это утро, стоило нам восьми корзин и одного дня бабьей работы в местечке.</p><p>Четыре десятка снарядов за восемь корзин.</p><p>Я вписал это в книжку и подчеркнул. За всю зиму мне ни разу не пришло в голову, что противника можно заставить платить за то, чего нет.</p><p>К полудню он перенёс огонь вправо, туда, куда ход должен был дойти к вечеру, и ещё долго бил по пустому полю. Было даже обидно: он считал мою работу лучше, чем она шла.</p><p>Ночью он приходил смотреть.</p><p>Шадрин показал мне утром следы у крайнего тура. Двое. Сапоги обмотаны тряпьём, чтоб не звенели подковки. Лежали долго. Ушли не тем путём, каким пришли.</p><p>— Считали корзины, — сказал Шадрин. — Вот тут пальцем в землю тыкал, когда сбивался.</p><p>Настоящий ход рос иначе, и рос он не одной сапой.</p><p>Способ был не мой и не новый. По ночам вперёд выбрасывают малый окоп на десяток человек, вроде сторожевого поста, обносят его рогатками с колючей проволокой, а в следующие ночи соединяют его назад ходом сообщения и развивают в плацдарм. Так на этом фронте делали всю весну и по всей полосе, и Корнев ещё в апреле возил меня смотреть два таких плацдарма у соседей.</p><p>В ночь на четвёртое, покуда летучая сапа гремела корзинами и била колья под рогатки, Туров с двадцатью двумя людьми ушёл вперёд на двести шагов и отрыл там окоп в неполный профиль, длиною в двенадцать саженей.</p><p>Управились за три часа с четвертью. Вернулись все.</p><p>В ночь на пятое перекидная сапа пошла к этому окопу навстречу, а сам он углублялся и обносился рогатками. Германец в эту ночь бил по ложному ходу трижды, наугад, и один раз положил хорошо.</p><p>В ночь на шестое Туров ушёл вторично и выбросил вперёд ещё один окоп — от первого на триста шагов, в самый край ложбины, — и от этого окопа до германской проволоки оставалось ровно сто шагов, и лежать в нём было можно только на боку, потому что глубины за одну ночь взяли в неполный рост.</p><p>Германец в эту ночь работал по расписанию, и расписание его к пятому числу я знал наизусть: в семь утра — по ложному ходу, шрапнелью, от сорока до пятидесяти снарядов; в полдень — перенос вправо на предполагаемую голову; между тремя и четырьмя пополудни — молчание, обед; с восьми вечера до полуночи — редкий беспокоящий огонь по нашей передовой траншее, по два-три снаряда в четверть часа, ровно, как капает вода из плохо закрытого крана.</p><p>С полуночи до трёх он не стрелял вовсе, и в эти три часа делалось всё.</p><p>Донесение о выборе участка я написал третьего вечером, опоздав на двое суток.</p><p>Приказано было объяснить не «удобный», а почему.</p><p>Я назвал три причины. Две первые принёс Шадрин, и их я только переписал.</p><p>Третью добавил я: за ложбиной у них не было хода сообщения, и подкрепление к передовому узлу шло поверху — по такому же открытому месту, какое предстояло пройти нам, только в обратную сторону.</p><p>Шадрин увидел; я подписал.</p><p>Тогда мы и начали платить.</p><p>Рядовой Пилипенко, землекоп из-под Полтавы, был убит осколком в затылок на выносе земли, возле собственной траншеи, с мешком на спине. Он умер, не выпустив мешка, и мешок пришлось разжимать.</p><p>Рядовой Осьмухин, вологодский, из тех немногих, у кого в бумаге стояло «плотник» и в руках было плотницкое, — на другую ночь, тем же порядком и почти на том же месте. За три ночи он успел поставить Ковтуну почти два десятка рам.</p><p>Ранило в те же две ночи семерых. Из них двоих тяжело: Загорулько, которого в апреле отбросил от садящейся стенки Гнездилов, — в бедро навылет; и Чепурного — в кисть, с потерей трёх пальцев.</p><p>В книжке против потерь я впервые ставил не «за что», а пройденное расстояние.</p><p>Считать людей на шаги оказалось легко, и от этой лёгкости мне делалось нехорошо.</p><p>Зотов поставил по машине на флангах и каждую ночь клал вдоль ничьей земли две короткие очереди — не по цели, а туда, где германец шёл бы, если бы шёл. Стрелял скупо, всегда в одни и те же минуты.</p><p>Кухня стояла в полутора верстах, в мёртвой лощине за нашим бруствером, и горячее в ход подавали дважды в сутки, в бачках, обёрнутых мешковиной, — и подавали его вовремя все пять ночей, чего у меня не бывало ни на одном участке этой войны. Кто это устроил, я не спрашивал. Хозяйственной командой ведал Еремеев, и Еремеев со мною не разговаривал.</p><p>Пятого пришла почта, и мне подали открытку с отметкой полевой почты и с новым штемпелем — лазарет, который до апреля стоял в двухстах верстах отсюда, теперь стоял в сорока. Их разворачивали ближе, потому что перед делом всегда разворачивают ближе, и это была первая бумага за всю весну, из которой я узнал о сроке больше, чем мне сказали.</p><p>Я убрал открытку и вернулся к промеру.</p><p>Сорока ходил при подноске старшим и четвёртую ночь подряд повторял одно и то же:</p><p>— На обратном не гуртуйся. Порожнему торопиться некуда, а гуртом идти незачем.</p><p>Его слушали. И всё равно на обратном пути люди сбивались вместе, потому что порожнему темно и одиноко, а вдвоём не так.</p><p>В ночь на шестое они пришли.</p><p>Не в голову сапы.</p><p>Голову мы держали крепко. Там стоял щит. За щитом двое с гранатами. За поворотом отделение.</p><p>Они ударили в тыл работы.</p><p>По подносчикам, и по порожним.</p><p>Порожние шли назад гуртом, как всегда: тринадцать человек с пустыми мешками.</p><p>Между старым бруствером и первым коленом есть тридцать шагов, где ход ещё мелкий. По грудь.</p><p>Там они и ждали.</p><p>Их было около полутора десятков. Полковая разведочная партия. Обычная.</p><p>Ножи. Гранаты в мешках через плечо. Ни лестниц, ни криков.</p><p>Пришли они не от своей проволоки. Пришли слева, вдоль нашей же линии.</p><p>Там сухая канава. По ней и шли.</p><p>Канаву эту я знал. Мы по ней сами ходили в апреле.</p><p>Часовой на левом фланге их слышал. Он решил, что это подноска.</p><p>Подноска и должна была там идти. По расписанию.</p><p>Первую гранату кинули не в людей.</p><p>Кинули вперёд, за них. Чтоб головные повернули назад.</p><p>Головные повернули.</p><p>И пошли на вторую.</p><p>Дальше всё было очень быстро.</p><p>Первым лёг Дорошенко. Головной.</p><p>Он и повернул назад. Он же и принял вторую.</p><p>Дальше пошли по ходу. Сверху, вдоль.</p><p>Гранату вниз. Шаг. Ещё гранату.</p><p>В мелком колене от гранаты не уйти. Стенка по грудь. Пригнуться некуда.</p><p>Двое пошли навстречу: Малявин и ещё один.</p><p>Малявин успел кинуть свою.</p><p>Она разорвалась совсем рядом. Своих не задело.</p><p>Их — тоже.</p><p>Уцелевшие рассказывали одно и то же и одними словами. Сверху и справа. Очень быстро. Ни один не крикнул.</p><p>Ковтун был рядом, в перекидной, при своей раме.</p><p>Он услышал разрыв.</p><p>И не побежал на шум.</p><p>Он крикнул своё.</p><p>— Садится!</p><p>Стенка стояла. Но слово было своё, и слово было одно.</p><p>Восемнадцать человек легли на дно и не поднялись.</p><p>Германская партия прошла над ними и не узнала, что под ними кто-то есть.</p><p>Наверху, впереди, Туров со своей партией кончал второй окоп.</p><p>Он услышал разрывы.</p><p>И не пошёл.</p><p>Сигнала к отходу не было.</p><p>Он потом сказал мне об этом сам, первым, до всякого доклада. Стоял и ждал, что я скажу.</p><p>Я не сказал ничего. Ему было приказано так.</p><p>Отбили их не мы.</p><p>Отбил Зотов. С фланга. Вслепую.</p><p>Той самой очередью по пустому месту, которую он клал каждую ночь.</p><p>Он бил не по ним. Он бил по часам.</p><p>Они попали под неё на отходе.</p><p>Утром на ничьей земле лежали трое германцев; следы показывали, что ещё двое ушли, унося третьего.</p><p>Наших было восемь.</p><p>Пятеро убиты на месте. Трое умерли до полудня.</p><p>Все восемь — подносчики. Все восемь — на обратном пути. Все восемь — порожние.</p><p>Мешки лежали рядом. Пустые. Их было тринадцать.</p><p>Утро шестого числа я встретил с двумя листами.</p><p>На первом был промер Дёгтева: ложный ход — полный профиль, бруствер, рогатки; настоящий соединил нашу траншею с плацдармом. До германской проволоки оставалась последняя сотня шагов.</p><p>На втором был счёт потерь.</p><p>Убитых десять. Раненых одиннадцать, из них четверо тяжело.</p><p>Той же ночью я велел углубить мелкое место и отрыть подносчикам отдельную канавку — так, как видел на показе у второй команды.</p><p>Приём этот я записал второго. До лопаты он дошёл только шестого.</p><p>За четыре дня между записью и лопатой мне это стоило восьмерых, и никто, кроме меня, этого счёта не сделает и не спросит.</p><p>Корнев пришёл утром, посмотрел оба листа и провёл пальцем по промеру.</p><p>— Норму вы обошли не сапой, а двумя окопами. Сапа за пять ночей дала бы втрое меньше. Но вынесенный вперёд окоп три ночи живёт один, и всё, что к нему идёт, идёт поверху.</p><p>— Это я знаю.</p><p>— Вот за это вы и заплатили подноской, — сказал он. — Не за сапу.</p><p>Арсеньев ответил на донесение об участке в тот же день, коротко, чернильным карандашом поперёк моего же листа: «Причины принимаю. Третью проверить особо: подкрепление поверху — ваше главное и единственное преимущество на второй час».</p><p>Про второй час Арсеньев написал прежде, чем я успел о нём подумать. Я всё ещё готовил первые двадцать минут.</p><p>Германец в это утро не выстрелил по ложному ходу ни разу.</p><p>До полудня он почти молчал. Потом положил одиннадцать снарядов — не туда.</p><p>Он бил по настоящему.</p><p>Не по всей длине — по одной точке. По стыку, где перекидная сапа выходила к плацдарму и где за ночь до того мы в первый раз вынули землю не назад, а вбок, потому что назад стало слишком далеко носить.</p><p>Отвал получился маленький. С ладонь. Мы прикрыли его к рассвету дёрном.</p><p>Он его нашёл.</p><p>Это был не поиск и не беспокоящий огонь. Это была стрельба по цели, которую видят.</p><p>Я поднялся на наблюдательную вышку и просидел там до вечера с трубой, разбирая его позицию по частям, как разбирают чужую бумагу: где у него что стои́т, где ходят, где не ходят, где стоят рогатки новые и где старые.</p><p>И увидел то, чего не видел все три недели, потому что не искал.</p><p>Он не только чинил. Он копал.</p><p>За его второй линией, на обратном скате, шла свежая земля — короткими кусками, вразбивку, не сплошной строкой, — и куски эти складывались в ход сообщения, которого в апреле там не было и который вёл к тому самому передовому узлу, где у него ходят поверху.</p><p>Третья причина моего донесения переставала быть причиной.</p><p>По темпу работ они успевали закрыть открытое место только после нашего срока.</p><p>Это было единственное, что в тот день сошлось в мою пользу.</p><p>К вечеру Шадрин вернулся с гребня и лёг рядом со мною у трубы.</p><p>— Проволоку чинят, ваше благородие.</p><p>Я взял трубу.</p><p>Германцы работали на том самом разрыве, который не чинили третью неделю и ради которого мы выбрали участок. Работали днём, не таясь, и рогатки подносили связками.</p><p>Тот, кто три недели не считал нужным туда ходить, вдруг счёл нужным.</p><p>— Много несут? — спросил я.</p><p>— На сорок шагов много, — сказал Шадрин. — Тут им на три ряда хватит и на четвёртый останется.</p><p>Я смотрел, покуда не заслезился глаз.</p><p>Моего числа он знать не мог: его не записывали и не произносили вслух.</p><p>Но он перестал стрелять по видимому, начал бить по скрытому и чинил единственную дыру, ради которой мы сюда пришли.</p><p>Стало быть, он тоже считал дни.</p><p>Не от моего числа — от своей проволоки, свежей земли на моём поле и от того, что всякая работа когда-нибудь кончается.</p><p>Я всю зиму строил на том, что знаю его закон и его привычку, а он не знает моих.</p><p>Теперь он сидел напротив и делал то же самое.</p><p>И считал он с того же числа, с которого считал я.</p></section><section><title><p>Глава 18 Опытная атака</p></title><p>Глава 18 Опытная атака</p><p>Проход нашёл Шадрин, и нашёл он его не там, где я искал два дня.</p><p>Германец заделал те сорок шагов, ради которых мы выбрали участок: три ряда новых рогаток стояли теперь ровно там, куда я целился.</p><p>Левее шла старая сеть, поставленная, судя по всему, ещё осенью. Её не трогали: место там было неудобное, подход лежал по низине, а с германской стороны за неё не заглянешь, не выйдя самому.</p><p>Шадрин пролежал у этой сети ночь и полдня и вернулся с одним:</p><p>— Кол сидит худо. Земля сухая, а ставили по мокрому, и его повело. Который вправо повело — тот и вовсе на честном слове.</p><p>— Резать сколько?</p><p>— Резать почти не надо. Валить надо. Ножницами четыре нитки, а прочее руками.</p><p>Я велел показать это Ковтуну. Он сходил ночью сам и подтвердил: если тянуть кол на себя враскачку, он выйдет вместе с комом и уронит всю секцию.</p><p>Так и вышло, что мы пошли не в дыру, которую он оставил, а в ту, которой он сам давно не видел.</p><p>В этот день германец не стрелял по ложному ходу вовсе, а по настоящему положил несколько снарядов — меньше, чем накануне, и точнее. Он больше не искал. Он проверял, стоит ли найденное.</p><p>Корнев посмотрел на воронки и сказал, что стоит.</p><p>— Стойки повело у двух рам, — прибавил Корнев. — Ковтун поменяет. Земля вам эту ночь простит.</p><p>Днём седьмого числа я обошёл обе партии и посмотрел, что у кого в руках.</p><p>Обычный обход занимает недолго: старший показывает, ты смотришь и идёшь дальше. В этот раз я смотрел не только, что у человека в руках, но и за что он поставлен.</p><p>За полтора года я привык обходить строй и видеть людей, которых надо привести обратно. Тут я впервые видел людей, поставленных ещё и за проверку числа. Гренадер в правом колене должен был показать, за сколько минут это колено берётся; подносчик — доходит ли ящик.</p><p>Я не сказал об этом ни одному из них. Сказать это вслух означало бы либо соврать, либо сделать хуже.</p><p>Сорока принял подноску и построил людей во дворе. Я слышал, как он говорил:</p><p>— Ящик держи не на пузе, а на боку. Ляжешь — он тебя не придавит, и вставать легче. И не гуртуйся на обратном, я вам это, братцы, четвёртую ночь пою.</p><p>Ему ответили, что поют другое.</p><p>— Другое вам после споют, — сказал Сорока. — Ежели допоёте.</p><p>Гранаты я считал вслух и при всех, потому что хотел, чтобы этот счёт слышали старшие партий.</p><p>Восемь гранат на человека — на девять минут боя.</p><p>Подноска: двенадцать человек, по ящику на каждого.</p><p>Время я брал с учебного городка: другого места, где его можно было измерить, у меня не было.</p><p>На городке подносчик доходил до головы за две минуты с четвертью. Здесь путь был длиннее и шёл по открытому месту.</p><p>На первую ходку я положил шесть минут, на вторую — двенадцать.</p><p>— Гранат у партии на девять минут, — сказал я Турову и Белецкому. — Первая подноска придёт на шестой. После девятой останутся три минуты с пустыми руками.</p><p>Белецкий занёс это в книжку и прочёл вслух, как читал всё.</p><p>Туров не записал ничего и спросил про другое:</p><p>— Справа что?</p><p>Справа, за лощиной, стоял второй германский передовой узел.</p><p>Я знал его по снимку и промеру и видел, как он бьёт вдоль лощины: именно оттуда накрыли нашу подноску шестого числа.</p><p>— Зотов возьмёт его на себя. Обе машины — по вспышкам.</p><p>И это было всё, что я об этом подумал.</p><p>На учебном городке подносчик шёл по ровному месту, и никто не заставлял его ложиться под огнём.</p><p>В шестом часу пришла короткая бумага Арсеньева: назначенное подтверждалось, а о результате надлежало донести числами, не общими выражениями.</p><p>То, что число не написали, было единственной любезностью за всю подготовку.</p><p>Возврат назначили по двум красным ракетам с плацдарма; если ракет не станет — по трём длинным очередям Зотова. Оба условия повторили старшие партий и названные замены.</p><p>Заменой за себя я назвал Турова.</p><p>Он выслушал это, глядя мимо меня, и сказал:</p><p>— Слушаю.</p><p>Подводы для раненых стояли в лощине, за поворотом, втрое ближе, чем я приказал. Кто их переставил, мне не доложили. Хозяйственной частью ведал Еремеев.</p><p>Сам я оставался на плацдарме.</p><p>Начальник команды в ход не идёт: там от него пользы не больше, чем от одного гренадера, а с плацдарма он видит обе партии, подноску, фланги и условия возврата.</p><p>Год назад я бы этого не выдержал. Нынче я знал, чего мне это будет стоить, и всё равно остался, и это тоже было частью проверки, хотя в бумаге такого пункта не значилось.</p><p>Вышли после полуночи.</p><p>До проволоки дошли без тревоги.</p><p>Четыре нитки ножницами. Дальше руками.</p><p>Ковтун качнул первый кол. Кол вышел с комом.</p><p>Секция легла целиком.</p><p>Ни звука. Земля сухая, а рогатки на сухом падают мягко.</p><p>Часового сняли на входе в ход. Он сидел.</p><p>Дальше пошло быстрее расчёта.</p><p>Первым в ход спустился не офицер. Первым спустился Тарабрин.</p><p>Так было положено: старший идёт вторым.</p><p>Партия Турова взяла левое колено. Партия Белецкого правое.</p><p>Подавали только два слова: «пошёл» и «садится».</p><p>Я слышал их с плацдарма. Сто шагов — это близко.</p><p>Слышно было лопату по дереву. Слышно было, как оседает мешок.</p><p>Гранату в поворот. Шаг. Гранату.</p><p>В убежище кинули две. Оттуда вышли сами.</p><p>Одиннадцать человек. Руки за голову.</p><p>Один был без сапог. Спал.</p><p>Их вывели наверх и положили лицом в землю.</p><p>Пулемёт стоял в нише, в правом колене. При нём двое.</p><p>Расчёт взяли. Машину — нет.</p><p>Она была тяжела и стояла на салазках.</p><p>Лыков лёг под неё и вынул из ниши один.</p><p>Ленты нашли тут же. Две.</p><p>Узел был наш на шестой минуте вместо расчётных одиннадцати.</p><p>И тут впервые без моего приказа исполнили третий пункт.</p><p>Не после боя. Сразу.</p><p>Дёгтев со своими развернули германский бруствер наоборот. Мешки с их же бруствера — на нашу сторону. Доски из их же убежища — под ноги.</p><p>Трофейный пулемёт поставили на их бруствер, стволом в их тыл.</p><p>Зотов не пошёл сам. Зотов остался на плацдарме при своих машинах, как было приказано.</p><p>Правый расчёт вёл Лыков.</p><p>Ход перегородили в двух местах: у входа и за поворотом в правом колене.</p><p>Мешки брали германские. Свои не потащишь.</p><p>Считал Дёгтев. Он считал всё.</p><p>Вторую перегородку ставил Белецкий — высоко, по грудь.</p><p>За такой перегородкой удобно кидать.</p><p>Из-за такой перегородки удобно кидать и в тебя.</p><p>Через четыре минуты узел стоял обороной в обратную сторону.</p><p>Тут и пришёл ответ.</p><p>Первая подноска вышла на шестой минуте, как и было положено.</p><p>Двенадцать человек, по ящику на каждого, шли цепью с разрывами.</p><p>Через минуту ударил правый узел.</p><p>Он бил вдоль лощины, по открытому месту между нашей траншеей и проволокой — по той самой последней сотне шагов.</p><p>Подноска легла.</p><p>Зотов ответил через сорок секунд. Он бил по вспышкам, и вспышки замолчали.</p><p>Для человека, лежащего на открытом месте с тяжёлым ящиком на боку, сорок секунд — долго.</p><p>Подноска поднялась и пошла.</p><p>На девятой он ударил снова, с другого места.</p><p>Машину они переставили, и переставили быстро — то самое, за что я всю войну уважал их больше, чем хотел бы. Зотов бил по прежним вспышкам ещё полминуты, прежде чем понял.</p><p>Подноска легла второй раз.</p><p>Тут её и накрыло. Не машиной — своими же гранатами: у одного разбило ящик, ящик лежал на боку, и от него занялось.</p><p>Четверо из двенадцати не встали вовсе.</p><p>У Белецкого гранаты кончились на восьмой минуте. У Турова — минутой позже.</p><p>Германский ответ пришёл на девятой же, и пришёл он не поверху, а по своему же ходу сообщения — тому самому, свежему, кусками вразбивку, который они копали за второй линией и который я считал недокопанным.</p><p>Он был докопан.</p><p>Они шли по нему, как по коридору, и им не надо было идти двести саженей открытого места, и всё моё донесение третьей строкой в эту минуту стало бумагой.</p><p>Их было около роты.</p><p>Первых мы положили. Вторые перелезли через первых.</p><p>В конце короткого коридора стоял их ротный склад, и гранат у них было столько, сколько они успевали подносить.</p><p>Я это знал — и всё равно считал только свои восемь на человека.</p><p>Они били гранатами из-за перегородки, которую мы сами поставили четыре минуты назад.</p><p>Наши перегородки работали в обе стороны.</p><p>Партия Белецкого держала правое колено бебутами, лопатами и тем, что успевали подобрать. Германские гранаты они кидали обратно — те, что не рвались сразу.</p><p>Три минуты.</p><p>С восьмой по одиннадцатую.</p><p>Ровно те три минуты, которых я всю войну не давал германцу.</p><p>Донесения с этих трёх минут у меня нет и не будет.</p><p>Наблюдатель мой сидел на плацдарме и видел вспышки. Телефонист держал провод до второго колена, и провод перебило на десятой.</p><p>Всё, что я знал в эти три минуты, я знал по звуку.</p><p>По звуку было слышно, что в правом колене перестали кидать.</p><p>Гранатный разрыв в ходу — звук глухой и короткий, и его ни с чем не спутаешь. Их разрывы шли. Наших не было.</p><p>Я стоял в ста шагах и слушал, как в правом колене нечем отвечать.</p><p>Идти туда я не пошёл.</p><p>Первая ходка дошла на одиннадцатой.</p><p>Дошли четверо из двенадцати. Девяносто шесть гранат вместо двухсот восьмидесяти восьми.</p><p>Из этих девяноста шести в правое колено попало сорок.</p><p>Дальше было двадцать минут, и в эти двадцать минут узел удержали.</p><p>Удержали на сорока гранатах, на трофейном пулемёте, который Лыков успел развернуть, и на том, что перегородки стояли крепко.</p><p>Вторая ходка не пришла вовсе.</p><p>Двадцать минут эти шли так, как идёт всякое удержание: коротко, скучно и почти без событий, которые можно записать. Германцы подходили к перегородкам трижды, трижды их отбивали, и всякий раз отбивали не храбростью, а тем, что перегородка стояла на своём месте и что за ней лежал человек с гранатой, а не без неё.</p><p>Трофейный пулемёт Лыков поставил так, что он бил вдоль их же хода, и это дало ещё три минуты, и эти три минуты были последними, которые у нас были.</p><p>Отход прикрывали двое. Тарабрин и один из новых.</p><p>Оба вышли.</p><p>Раненых тянули по нижнему колену волокушами из плащ-палаток — приёмом, взятым у чужой команды на показе.</p><p>Носилки в это колено не входили. Волокуша вошла.</p><p>Все семеро тяжёлых дошли живыми до подвод. Подводы стояли в двухстах шагах.</p><p>Кто переставил подводы ближе, я так и не спросил.</p><p>Я дал две красные ракеты.</p><p>Турова к тому времени давно не было видно.</p><p>Он вышел сам, по первому условию, и вывел двадцать три человека через нижнее колено: верхнее уже держали германцы.</p><p>Про нижнее колено в плане не стояло ничего. Его промерил Дёгтев третьего числа, между делом, потому что мерил всё, что попадалось, и запись эта лежала в правом столбце его листа без всякой надобности.</p><p>Туров эту запись помнил.</p><p>Он вывел людей по строке, которую никто не заказывал.</p><p>Белецкого он вынес на себе.</p><p>Белецкий был убит на десятой минуте, за минуту до того, как пришли гранаты.</p><p>Он стоял у перегородки третьим и держал поворот. Убило его германской гранатой, брошенной из-за угла, и убило сразу.</p><p>В левой руке у него был бебут. В правой — сапёрная лопата.</p><p>Книжка в коленкоре лежала в нагрудном кармане, и в ней последней записью стояло: «Первая подноска — шестая минута. Между нами и пустыми руками три минуты, они наши».</p><p>Это были мои слова.</p><p>Книжку мне отдал Туров, при всех, у подвод, и отдал он её так, как отдают вещь по описи: молча и в руки.</p><p>Он не проронил ни звука ни тогда, ни после, и ничем другим он не сказал бы больше.</p><p>Мне подали счёт в шестом часу утра, и подавал его Михеев, и подавал он его дольше обыкновенного, потому что читал по двум листам сразу.</p><p>Убито двадцать два человека: двенадцать в партии Белецкого, четверо у Турова, четверо подносчиков и двое сапёров. Ранено девятнадцать, семеро тяжело. Из офицеров убит один — подпоручик Андрей Леонидович Белецкий, один из семерых, доучившихся у меня с февраля.</p><p>Взято: германский передовой узел, один пулемёт и одиннадцать пленных; до нашей траншеи дошли девять.</p><p>Пленных допрашивали при мне. Допрос дал то, чего не было ни в снимках, ни в промерах: ход сообщения за второй линией германцы кончили третьего числа — в ту самую ночь, когда мы поставили первые туры и решили, что успеваем.</p><p>Пять ночей я считал, что иду быстрее его. Пять ночей он шёл быстрее меня и кончил на четыре дня раньше.</p><p>Оставлено: тот же узел, к четырём часам утра, по условию и в срок, как и было приказано.</p><p>В команде осталось сто восемьдесят три человека из двухсот пятидесяти по расписанию.</p><p>Я сидел с этими листами до света и не мог отделаться от одного: всё проверенное этой ночью сработало, как я считал, и даже лучше. Проход открылся быстрее. Узел взяли на шестой минуте вместо одиннадцатой. Третий пункт исполнили без моего приказа, и захваченное через четыре минуты уже стояло обороной. Замена приняла партию. Условие возврата вывело людей.</p><p>Не сработали две вещи: время подноски, взятое с городка, и знание о германском ходе, устаревшее за пять ночей.</p><p>Шесть минут против двух с четвертью казались мне честным запасом. Но на городке подносчик шёл, а здесь дважды ложился под огнём соседнего узла — того самого, который стоял во всех моих бумагах.</p><p>Ошибки были две, и обе мои: одна арифметическая, другая — в том, что старое знание я принял за нынешнее. Отделить, какая из них стоила правого колена и Белецкого, было нельзя. Перед выходом он записал мои слова в книжку и прочёл их вслух.</p><p>Туров доложил в четвёртом часу, стоя, и доложил по форме, и в докладе его не прозвучало ни слова про то, чего я не спрашивал.</p><p>Я спросил только про одно — про то, чего в докладе быть не могло:</p><p>— Он знал, что подноска не дошла?</p><p>Туров подумал.</p><p>— Знал. Он в десятую минуту послал ко мне человека спросить, где ящик.</p><p>— Что человек передал?</p><p>— Что ящика нет. Он на это ответил, что тогда пусть идут по одной, а не по две, и стал считать вслух, чтобы люди кидали через раз.</p><p>Больше я не спрашивал.</p><p>Исправление я продиктовал Михееву в семь утра, покуда не рассвело окончательно и покуда счёт ещё лежал на столе.</p><p>Первое: подноска идёт двумя цепями с разных направлений; одну из них ведут по отдельной канавке — той самой, которую мы отрыли после гибели восьми порожних подносчиков.</p><p>Второе: носимый запас на человека увеличивается с восьми гранат до двенадцати, и увеличивается за счёт того, что каждый второй в партии не берёт с собой ничего сверх лопаты.</p><p>Третье: ящик в двадцать четыре разбивается на две по двенадцати, и подносчик несёт половину, а не целый ящик, и потому ложится и встаёт быстрее.</p><p>Четвёртое, и его я продиктовал последним: всякое время, считанное на учебном городке, множить на два, покуда не сосчитано на местности, где по этому месту бьют.</p><p>Михеев записал все четыре, послюнявил карандаш и спросил, куда это заносить.</p><p>— В порядок прохождения. Шестым, седьмым, восьмым и девятым пунктом.</p><p>Хоронили в тот же день, за лощиной, у крайних хат. Убитых положили в общей могиле, Белецкого — отдельно: офицера кладут отдельно.</p><p>Из полка не прислали никого — до них было двести вёрст и три дня, а земля в мае держит недолго.</p><p>Ерошка правил подводой, на которой их привезли. С кладбища он уехал первым и ни на кого не поглядел.</p><p>Утверждение пришло на другой день, девятого, с посыльным, и лежало оно в одном пакете с ответом на моё донесение о выборе участка.</p><p>Приказом по фронту особая команда утверждалась в существующем составе, а её начальником — я, капитан Северцев.</p><p>Ниже, отдельной строкой, стояло: результат опытной работы минувшей ночи признать удовлетворительным, исправления по расходу и подноске донести особо.</p><p>Бумага была короткая, чистая и совершенно справедливая.</p><p>Я прочёл её стоя, у стола, при Михееве и Дёгтеве, и почувствовал только одно: счёт сошёлся. Сорок один человек за четыре пункта, и в этом счёте нет ни ошибки, ни несправедливости, и предъявить его некому.</p><p>Донесение об исправлениях я написал без общих выражений и без слова о храбрости: она этой ночью была у всех и ничего собою не закрывала. В донесении стояли четыре пункта, при каждом — число и минута, на которой оно сломалось. Отдельно я указал, что время подноски было взято с учебного городка, где вдоль открытого места не бьёт никто, и что такую поправку надо внести по всему фронту.</p><p>Ещё одной строкой я поставил: всякую непроверенную работу противника считать готовой; назвать её неконченой можно только по наблюдению предшествующей ночи.</p><p>Обе строки я перечитал и не вычеркнул, хотя из них выходило ровно то, что из них выходило.</p><p>Арсеньев приписал внизу своей рукой, чернильным карандашом, две строки, и обе были по существу.</p><p>Первая: «Второй час не проверен. Вы вышли на сороковой минуте».</p><p>Вторая: «До готовности фронта двое суток. До дела — сколько дадут».</p><p>Я сложил бумагу и убрал её к промеру.</p><p>Потом я сосчитал не потери, а тех, кто знал четыре новых пункта.</p><p>Знали четверо. Я, Михеев, Дёгтев и Туров.</p><p>Пятый знал их лучше всех и лежал в отдельной могиле. Он знал, что между партией и пустыми руками бывает не три минуты, а сколько придётся.</p><p>Остальные знали прежние пункты — той наукой, за которую заплатили ногой Гнездилова, а теперь правым коленом германского узла.</p><p>Четыре новых пункта надо было вбить в людей, а на это оставалось две недели.</p><p>Вбивают ногами и руками, ночами и повторением, и на всякий пункт нужно столько ночей, сколько нужно, а не столько, сколько осталось.</p><p>За две недели я в жизни своей не вбил в людей ни одного пункта.</p></section><section><title><p>Глава 19 Двадцать листов</p></title><p>Глава 19 Двадцать листов</p><p>Десятого числа не случилось ничего.</p><p>Это и было первое, что меня насторожило.</p><p>Десятое стояло сроком окончательной готовности по фронту, и я знал это со второго мая: мне сказали в лицо и велели твёрдо помнить. Я ждал десятого так, как ждут числа, за которым что-нибудь да следует.</p><p>Но в этот раз не последовало ничего.</p><p>Никто никуда не пошёл. Никого не подняли. Артиллерия не переменила расписания. Соседи слева как возили лес, так и возили.</p><p>Я объехал в этот день оба плацдарма и передовую траншею и всюду искал признак. Признака не было.</p><p>Хлеб стоял. Кухни ходили в свой час. Наблюдатель на вышке записывал в журнал одно и то же.</p><p>К вечеру я заметил за собой: жду выстрела. Любого.</p><p>Выстрела не было тоже. Я ощущал себя странно, будто этот выстрел напоминал кто я есть, а сейчас я слоняюсь занятый видимостью работы, но выбора не было.</p><p>Зато со всех начали спрашивать числа.</p><p>Одиннадцатого утром посыльный привёз бумагу от Арсеньева, длиннее обыкновенного.</p><p>Требовалось не новое донесение, а разбор работы восьмого числа: с чего начали, что и на какой минуте не сошлось, чем заплатили и что переменили.</p><p>Внизу стояло: «К четырнадцатому. Двадцати листов довольно. Печатать не надо, разошлём в списках».</p><p>Двадцать листов — это много.</p><p>Я сел за них в тот же час.</p><p>Вскоре я встал.</p><p>Писать было нечего.</p><p>Ни одного нужного для этих листов числа у меня не было.</p><p>Промер хода, глубины, длины колен, расстояния от плацдарма — всё это лежало у Дёгтева, в его столбцах, и лежало вернее, чем в моей голове.</p><p>Счёт людей по дням, наряды, кто где стоял, разница между списочным и рабочим — у Михеева, в клеёнчатой.</p><p>Расход ленты по ночам, часы очередей, время переноса машины — у Зотова. Он записывал это огрызком на обороте старых расписаний и никому никогда не показывал.</p><p>Грунт, рамы, вынос земли, темпы по сухому и по мокрому — у Корнева, и половина этого была не про меня, а про его сапёров.</p><p>Гранаты, ящики, минуты подноски — у Сороки в голове и на четырёх бумажках, засунутых за подкладку фуражки.</p><p>Минуты боя в узле были у Турова. Часов у него не было, но на шестую и девятую минуты он ответил без запинки.</p><p>— По гранатам, — сказал он. — Кидаешь и считаешь. Больше там считать нечего.</p><p>А главное число, то, ради которого всё это и писалось, стояло в книжке в коленкоре, лежавшей у меня в столе, и записано оно было рукою человека, которого схоронили за лощиной у крайних хат.</p><p>Я собрал их всех к вечеру и сказал, что нужно.</p><p>Разговор вышел короткий и неприятный.</p><p>Они не поняли, зачем это.</p><p>— Так ведь уже донесли, — сказал Михеев.</p><p>— Донесли. Теперь надо разобрать.</p><p>— Кому?</p><p>— Соседям.</p><p>Он послюнявил карандаш и больше не спрашивал.</p><p>Дёгтев принёс свой лист сразу, весь, и подал углом вперёд.</p><p>Михеев принёс книжку и не отдал, а сел рядом и стал диктовать.</p><p>Зотов принёс расписания с оборотами и положил на стол, придавив ладонью.</p><p>— Тут неаккуратно, ваше благородие.</p><p>— Числа верные?</p><p>— Числа верные. Почерк худой.</p><p>— Почерк не в счёт.</p><p>Сорока свои четыре бумажки вынул из-под подкладки, разгладил на колене и сказал, что на них жир.</p><p>Жир на них и был.</p><p>К полуночи у меня на столе лежали чужие книжки, засаленные бумажки Сороки, промер Дёгтева и моя полевая книжка, в которой из всего нужного стояло только четыре пункта.</p><p>Книжку в коленкоре я взял последней.</p><p>Она лежала в столе с девятого.</p><p>Я открыл её не сразу и открыл не на последней странице, а с начала.</p><p>Он записывал всё. Приказы, числа, свои вопросы, ответы на них.</p><p>Восьмого февраля: «Прибыл. Учит унтер-офицер. Срамно. Записал».</p><p>Двадцатого марта: «Условие вместо свистка. Повторить вслух и заставить повторить за собой».</p><p>Второго мая: «Замена принимает без приказа. Назвать нынче же».</p><p>И последняя, седьмого: «Первая подноска — шестая минута. Между нами и пустыми руками три минуты, они наши».</p><p>Из этого следовало собрать двадцать листов.</p><p>Двенадцатого приехали учиться.</p><p>Арсеньев разослал извещение по корпусам, и прислали не лучших и не худших, а тех, кого можно было без большого ущерба оторвать на два дня.</p><p>Девятнадцать человек от двух корпусов: несколько офицеров, остальные унтер-офицеры.</p><p>Один из капитанов был старше меня по выпуску.</p><p>Я поздоровался, назвал порядок дня и отошёл в сторону, и в сторону эту я отошёл нарочно, потому что учить их я не собирался.</p><p>Учили другие.</p><p>Зотов взял машины и фланги. Он поставил приезжих у своей позиции и говорил о том, чего в двадцати листах не будет: как выбирать место по тому, откуда тебя увидят раньше; сколько ленты стоит очередь по пустому; и что чужую машину уже перенесли, а ты ещё полминуты бьёшь в землю.</p><p>Он говорил, перекладывая соломинку из угла в угол, и на середине его перебил тот самый капитан:</p><p>— А если бить не по вспышкам, а по площади?</p><p>— По площади можно, — сказал Зотов. — Ленты не хватит.</p><p>— На сколько не хватит?</p><p>— На всё разом. У вас две ленты, а площадь ими не закроешь.</p><p>Капитан помолчал и достал книжку.</p><p>Он записал за унтер-офицером — стоя, на колене, не переспрашивая.</p><p>Год назад Зотова никто не спрашивал ни о чём, кроме того, чист ли ствол.</p><p>Лыков показывал не стрельбу, а порядок расчёта: кто за кем принимает и почему запасной должен знать не свою работу, а работу того, кого заменит.</p><p>На вопрос, кто это придумал, Лыков ответил, не оглядываясь на меня: придумали под Козювкой, когда в расчёте осталось двое и каждый знал только свою ручку.</p><p>Он сказал «придумали». Не «его благородие придумали» и не «я придумал».</p><p>Дёгтев учил промеру, и учил он его так, как учат ремеслу, а не науке: верёвка, на которой узлы навязаны через десять шагов, счёт вслух, запись в два столбца, пустая полоса внизу под то, чего ещё не знаешь.</p><p>— А зачем полоса? — спросил кто-то из молодых.</p><p>— А затем, что вы её через неделю заполните, — сказал Дёгтев. — И вот тогда лист начнёт стои́ть чего-нибудь.</p><p>Сорока учил подноске.</p><p>Его слушали хуже всех, потому что подноска — не то ремесло, за которым едут за сорок вёрст. Он это понимал и потому начал не с правил.</p><p>— Восьмого числа, братцы, у нас в правом колене трое суток спустя одиннадцатого числа… — он сбился, махнул рукой и начал заново. — Восьмого у нас в колене три минуты нечем было отвечать. Три минуты. За эти три минуты убило двенадцать человек и одного офицера. А отчего? Оттого, что ящик шёл шесть минут по бумаге и одиннадцать по земле.</p><p>Он подождал.</p><p>— И бумагу писал не дурак. Бумагу писал вот он, — и Сорока показал трубкой в мою сторону, не поворачивая головы. — А всё одно вышло одиннадцать.</p><p>Приезжие обернулись на меня.</p><p>Я не сказал ничего.</p><p>Сорока подождал ещё и договорил:</p><p>— Так вы теперь всякое время, какое на плацу намерите, надвое множьте. Пока по-настоящему не мерили.</p><p>Это был четвёртый пункт, и он произнёс его так, как произносят своё.</p><p>К вечеру мои люди несколько часов отработали на ногах, охрипли и были злы, а приезжие уехали с исписанными книжками и двумя волокушами, сшитыми на месте из плащ-палаток.</p><p>Перед отъездом старший из капитанов подошёл ко мне и сказал одну фразу, которую я потом вспоминал чаще, чем следовало:</p><p>— У вас люди говорят как офицеры.</p><p>Я ответил, что по расписанию офицеров у меня трое, теперь осталось двое, и говорить кому-то приходится.</p><p>Он поглядел на меня и прибавил, уже другим тоном, без всякой любезности:</p><p>— Я не в укор. Я к тому, что мне своих так не выучить. У меня их выучат за меня в первом же деле, и половину я после этого недосчитаюсь.</p><p>Он не прибавил ни слова и уехал.</p><p>Не всё в этот день шло гладко.</p><p>Штабс-капитан из второго корпуса, немолодой и воевавший с четырнадцатого года, сказал Дёгтеву, что мерить верёвкой с узлами их учили ещё в училище и за этим ездить незачем.</p><p>Дёгтев поглядел ему в переносицу и согласился.</p><p>— Учили, ваше благородие. Только мерить и записывать — разное. Вы промер за март покажете?</p><p>Промера за март штабс-капитан не показал: его не было.</p><p>Он не обиделся и после сам подсел к Дёгтеву и просидел с ним до обеда.</p><p>А один из приезжих унтеров поправил Лыкова, и поправил верно: у них в полку запасного номера ставили не третьим, а вторым, и Лыков, подумав, сказал, что вторым лучше, и что он это перенесёт.</p><p>Я стоял поодаль и слушал, как мою часть учат чужие.</p><p>Тринадцатого я переписывал листы набело и на четвёртом листе остановился.</p><p>Шапка была написана по форме, как пишется всякая такая бумага, и в шапке этой стояло: «Разбор опытной работы, произведённой в ночь на 8 мая с.г. Составил начальник особой команды капитан Северцев».</p><p>Составил.</p><p>Я перечитал это слово несколько раз, и оно с каждым разом делалось всё менее верным.</p><p>Из двадцати листов моими были четыре пункта и общий вывод. Остальное составляли промеры Дёгтева, счёт Михеева, записи Зотова, минуты Турова, бумажки Сороки и грунт Корнева.</p><p>И одно число, самое дорогое во всей бумаге, было записано рукою убитого.</p><p>В феврале на моей работе стояла чужая подпись, и я долго носил это в себе. Теперь под чужой работой стояла моя — без умысла, просто потому, что бумага так устроена: подаёт начальник, стало быть, он и составил. Убирать фамилию из шапки было нельзя, оставлять одну — значило солгать о большей части разбора.</p><p>Я попробовал вписать фамилии внизу первого листа, но такая строка читалась либо как представление к награде, либо как отговорка: если что не так, мерил не я.</p><p>Я просидел над этим до ночи, перебрав несколько способов. Каждый выходил либо нарушением формы, либо кокетством. Наконец нашлось единственное место, где бумага не сопротивлялась, а работала сама на себя.</p><p>Не в шапке.</p><p>В графах.</p><p>Я переделал все листы на две колонки: слева число, справа — кем, когда и чем измерено. Не просто «подноска одиннадцать минут», а «подноска одиннадцать минут, из них три с половиной — два залегания под огнём; счёт по часам, Сорока и Туров».</p><p>Разница была не только во вежливости и справедливости. Число без имени можно принять или не принять; число с именем и способом можно проверить — взять такую же верёвку, промерить свой ход и увидеть, сходится ли. Именно этого я хотел добиться строкой о поправке для всего фронта и не понял тогда, что нужна не строка в выводе, а сама форма листов.</p><p>Стало длиннее, и лишнее я выкинул из общего вывода: там остались четыре пункта и строка о поправке для всего фронта.</p><p>Двадцать два листа не полагалось. Полагалось двадцать.</p><p>Двадцать и вышло.</p><p>Фамилий в шапку я не прибавил и своей из граф не вычеркнул: против четырёх пунктов стояло моё имя, потому что их я вывел сам — из собственной ошибки.</p><p>Так эта бумага и ушла — с одной фамилией сверху и с двадцатью в графах.</p><p>Хозяйственная часть дважды накормила приезжих горячим, вовремя и без лишней бумаги, и не запросила у меня ни подводы. Михеев доложил об этом отдельно. Как это устроили, я не спросил.</p><p>Отправил я разбор четырнадцатого, и в тот же день пришло то, чего я не ждал и до сих пор не могу объяснить.</p><p>Срок отодвинули.</p><p>Никто ничего не объявлял и не писал. О перемене узнали по мелочам: ещё накануне числа требовали немедленно, а теперь корпусной инженер вдруг разрешил Корневу три ночи на переделку двух плацдармов — чего не позволил бы, будь эти ночи последними.</p><p>Трое суток.</p><p>Откуда взялись эти сутки, не знал ни Арсеньев, ни Корнев, ни кто-либо, кого я мог спросить, не выходя за пределы своих прав и полосы. Причина лежала выше корпуса, а может быть, и выше армии; на моём месте её нельзя было ни узнать, ни угадать.</p><p>Я и не угадывал. На войне выучиваешься одному: если сверху что-то переменилось без объяснения, то объяснение есть и оно не про тебя.</p><p>Я взял эти трое суток и разложил их по работе.</p><p>Первую ночь отдали подноске: две цепи, канавка и половины ящиков. Гоняли, пока цепи не перестали сходиться в одном месте.</p><p>Вторую — замене: старших снимали без предупреждения, в разное время.</p><p>Третью — счёту: старшие замеряли путь по настоящему ходу и сравнивали со временем, взятым на плацу.</p><p>Разница вышла у всех, иногда больше чем вдвое. Дёгтев записал каждую против фамилии.</p><p>Двадцать первый лист, который я выкинул из разбора, к утру семнадцатого собрался сам собою.</p><p>Но это было после. Вечером четырнадцатого, прежде первой из трёх ночей, Шадрин вернулся с гребня раньше срока, и по тому, как он шёл, было понятно, что он вернулся не пустым.</p><p>— Не чинят, ваше благородие.</p><p>— Совсем?</p><p>— Третьи сутки. Ни днём, ни ночью. Рогатки как лежали связками, так и лежат.</p><p>Я поднялся с трубой и просидел до темноты.</p><p>Так и было.</p><p>Германец, который ещё недавно чинил проволоку днём и не таясь и заставил нас искать проход в старой сети, бросил работу на середине: один ряд натянули, второй остался на кольях, третьего не было.</p><p>И расписание он бросил тоже.</p><p>По ложному ходу он больше не стрелял. По настоящему — тоже. Ни утреннего огня, ни полуденного переноса, ни ночного беспокоящего. Ничего.</p><p>Двое суток полной тишины на участке, где за месяц не выдалось ни единого тихого часа.</p><p>В журнале Зотова за трое суток стояло четыре строки: два пулемётных выстрела по траншее и два ружейных по наблюдателю. Прежде он заполнял десятки строк в день.</p><p>— Стреляют для порядку, — сказал он. — Чтоб не думали, что их там нету.</p><p>Наблюдатель на вышке доложил другое, и доложил не про огонь, а про движение: третью ночь подряд у них идёт подвоз. Не по дороге — дорога у них под нашим огнём, — а по низине, в обход, повозками, и повозки идут гружёные вперёд и порожние назад, и идёт это ночью, от полуночи до третьего часа.</p><p>Те самые часы, в которые он не стрелял и в которые мы копали.</p><p>Пленного, взятого восьмого, я велел спросить заново о мелочах: кто ходит за водой, когда меняются и кормят ли горячим.</p><p>Из ответов вышло, что горячим у них перестали кормить пятого. Кухни отвели назад.</p><p>Кухни отводят назад по двум причинам. Либо позицию оставляют. Либо на позицию приходят другие люди, у которых свои кухни.</p><p>Оставлять позицию они не собирались: за второй линией всю неделю шла свежая работа.</p><p>Стало быть, другие люди.</p><p>Пленный прибавил, что перед нашим делом приезжали незнакомые ему офицеры. Смотрели они не окопы, а поле перед ними, и один лежал с трубой в том самом месте, откуда был виден наш ложный ход.</p><p>Ложный ход у нас с восьмого стоял брошенным, как есть, и бруствер его белел на всю длину.</p><p>Они его смотрели.</p><p>Я велел записать это отдельно и подать в штаб корпуса тем же вечером, а Шадрину — с завтрашней ночи лежать не на гребне, а левее, у самой низины, и считать повозки.</p><p>Я велел Дёгтеву снять промер со всего, что за неделю переменилось в их линии, а Зотову — записывать всякий их выстрел с часом и местом, даже если выстрел будет один за сутки.</p><p>Потом сел и сосчитал, чего у меня нет.</p><p>Не хватало сапёров. Не было второй линии за плацдармом и проверенного второго часа. Не было и большей части прежней цепи подносчиков.</p><p>И есть двое суток тишины там, где её не было ни разу.</p><p>Тишина эта стоила дороже всего прочего, и стои́ла она ровно столько, сколько стоит чужое молчание, когда ты только что четыре дня подряд рассказывал по бумаге, как именно ты работаешь.</p><p>А поздно вечером пришла первая бумага в ответ на двадцать листов, и пришла она не из штаба.</p><p>Писал тот самый штабс-капитан из соседнего корпуса, который говорил, что верёвке с узлами их учили ещё в училище. Он промерил свой ход и прислал число.</p><p>У него подноска шла почти втрое дольше плаца: открытое место простреливалось с двух флангов, и людям приходилось ложиться трижды.</p><p>Внизу он приписал: «Считаю Ваш множитель заниженным для участков с двусторонним обстрелом. Прошу внести».</p><p>Я прочёл это и сел вносить.</p><p>Бумага, ушедшая от меня четыре дня назад, вернулась ко мне исправленной, и исправил её человек, который меня в глаза не знал и ничем мне не обязан.</p><p>Ради этого её и писали в две колонки.</p></section><section><title><p>Глава 20 Язык из глубины</p></title><p>Глава 20 Язык из глубины</p><p>Разрешение на поиск в глубину я запросил утром пятнадцатого и получил через несколько часов.</p><p>Просил я сильную разведывательную партию за первую линию, с задачей взять человека при телефоне или бумагу.</p><p>Арсеньев ответил в четыре строки. Три из них были про то, что за поиск отвечаю я, а четвёртая — про то, что если партия не вернётся к рассвету, искать её не пойдут.</p><p>Ни одного вопроса о том, зачем мне это, он не задал.</p><p>Молчание против участка стояло третьи сутки. Германец не чинил проволоки и не бил по расписанию, зато возил ночами низиной, отвёл кухни и приводил незнакомых людей смотреть поле, а не окопы.</p><p>Из этого следовало одно из двух. Либо он уходит. Либо он придёт сам.</p><p>Сколько ждать, я не знал; но всякий день ожидания стоил мне ровно того, что я в этот день не делал.</p><p>Отбирал я двенадцать человек, и отбирал не по храбрости.</p><p>Храбрость в таком деле означала выстрел, а выстрел — что домой не вернётся никто. Отбирал я по ремёслам: за полтора месяца успел выучить свою часть по столбцам.</p><p>Шадрин — вести: идти чужой землёй ночью и не терять направления без звёзд.</p><p>Ковтун — слушать. Он различал под ногой пустоту, отличал свежую насыпь от слежавшейся и мог услышать ход за стенкой.</p><p>Двое сапёров — на проволоку. Не резать: валить и подвязывать обратно, возвращая прежний вид.</p><p>Телефонист Присяжнюк — с забинтованной кистью и катушкой, которую не будет разматывать. Катушка была поводом: человек с нею читает чужие провода лучше всякого офицера, потому что сам их вешал.</p><p>Тарабрин и пятеро гренадер — прикрытие, и всё их дело состояло в том, чтобы им не пришлось ничего делать.</p><p>И я.</p><p>Сорока в список не попал, и Сорока про это спросил.</p><p>— Я, ваше благородие, по чужой земле хожу с четырнадцатого года.</p><p>— Знаю.</p><p>— И ноги у меня покуда свои.</p><p>— Ноги свои, — сказал я. — А подноска на вас, и послезавтра она мне нужна целой.</p><p>Он подумал и спорить не стал, и это было хуже спора: за полтора года он ни разу не соглашался сразу.</p><p>Скатки, шинели и мешки оставили. Взяли одни ножницы и по две гранаты: стрелять мы не собирались, а лишний вес здесь давал лишний стук.</p><p>Стук проверяли отдельно. Тарабрин тряс каждого за плечи и слушал.</p><p>У троих зазвенело. У одного — пряжка, у второго — котелок, который он взял, не сказав, у третьего — подковки.</p><p>Котелок отобрали. Пряжку обмотали тряпицей. Подковки выдрали клещами тут же, у кухни.</p><p>Клещи подал человек из хозяйственной части и подал их молча, положив на бревно, и я взял их с бревна, а не из рук: из рук он бы не дал.</p><p>Туров, увидев список, сказал прямо и при всех:</p><p>— Вы сами в списке.</p><p>— Сам.</p><p>— Восьмого вы в ход не пошли, и это было записано в порядок.</p><p>— Восьмого я остался на плацдарме, потому что оттуда видел всё. Нынче видеть не будет никто. Если за второй линией придётся решать, идти дальше или ворочаться, решать надо там — тому, кто имеет право не вернуться с бумагой.</p><p>Туров подумал и достал книжку.</p><p>— Тогда я запишу так: начальник идёт, когда решение нельзя передать.</p><p>— Запишите.</p><p>Заменой за себя я снова назвал Турова и приказал в случае чего вести часть по четырём новым пунктам.</p><p>У самой проволоки я объявил четыре запрета.</p><p>Не стрелять ни при каких обстоятельствах. Ни одному человеку, ни в одном положении, даже если бьют в упор. Один выстрел в их тылу — и мы будем идти обратно через три линии, которые все будут стоять.</p><p>Не брать человека, если можно взять бумагу. Бумага не хрипит, не спотыкается и не садится на землю.</p><p>Обратно не тем путём, каким шли.</p><p>И четвёртое, которое я сказал последним и медленно: если возьмём бумагу и на обратном нас увидят — бумагу несёт не тот, кто дерётся. Бумагу несёт задний, и задний уходит один.</p><p>Михеев записал двенадцать фамилий в свою клеёнчатую и отметил час выхода.</p><p>— Обратно во сколько отмечать?</p><p>— К половине пятого.</p><p>— А ежели после?</p><p>— После — не отмечать.</p><p>Он смочил грифель языком и поставил точку.</p><p>Вышли до полуночи.</p><p>Сначала была наша проволока.</p><p>Свою проволоку мы прошли не в известном проходе: его знали все, кому положено, а могли знать и те, кому не положено. Левее сапёры раскачали старые колья, вынули их с комом, а после поставили обратно и притоптали. В темноте место ничем не отличалось от прочих.</p><p>Ничью землю переходили не сразу, с долгими лежаниями, и всякий раз ждали не ракеты, а того, что бывает после неё: пустивший ракету ещё некоторое время смотрит туда, куда она упала, потом перестаёт — и это самое глухое время на позиции.</p><p>Часовых Шадрин считал по кашлю.</p><p>Ночь была сухая и холодная. Шадрин отмечал пальцами точки, откуда кашлянули, и держал их за спиной, чтобы знать, между какими мы идём.</p><p>Первую германскую линию мы не проходили вовсе — мы прошли под нею, и прошли по ихней же дороге.</p><p>Низина, которой германцы возили в обход простреливаемой дороги, была укатана телегами. На собственной дороге не ставят ни проволоки, ни рогаток.</p><p>Шадрин привёл нас к этой низине не по прямой, а обогнув её слева, и долго лежал, слушая. Он ждал порожних: гружёная телега идёт с ездовым и сопровождающим, а порожняя — с одним ездовым.</p><p>Мы шли за порожними по колее, на небольшом отдалении. Идти надо было в шаг с телегой: её звук закрывал наши двенадцать пар ног.</p><p>Один раз телега встала. Ездовой слез, и мы легли в колее лицом вниз, в семи шагах от него, и лежали, пока он не поправил упряжь и не тронул. Ковтун после сказал, что слышал, как тот насвистывал.</p><p>Вторую линию мы перешли по их собственному ходу сообщения.</p><p>Это был тот самый свежий ход, который я прежде считал недокопанным. Восьмого он вывел германский резерв к нашему узлу; теперь вёл нас внутрь. Ход одинаково служит обоим, если в нём никого нет.</p><p>В нём и не было никого: в третьем часу ночи по такому ходу не ходит никто, кроме связных, а связные идут наверху — наверху короче.</p><p>Ковтун шёл вторым и один раз остановил всех, подняв руку и присев.</p><p>Он приложил ладонь к стенке и держал её так, пока я не подошёл.</p><p>— Тут за стенкой пусто, — сказал он одними губами. — Убежище. Глубокое.</p><p>Мы обошли это место поверху, выбравшись на бруствер и пройдя по нему на четвереньках. За всю ночь только здесь нас можно было увидеть, если бы кто-нибудь смотрел.</p><p>Никто не смотрел.</p><p>За второй линией стало легче и оттого страшнее.</p><p>Тыловая полоса ночью живёт своей жизнью: там ходят, там разговаривают вполголоса, там кто-то стучит по железу и кто-то смеётся, и всё это идёт по своим делам и никого не ищет, и в этой обыкновенности человек, у которого за спиной две линии, начинает двигаться увереннее, чем следует, — а именно тут его и берут. Я шёл и повторял про себя единственную вещь, которую мог себе повторять: обратно не тем путём; возвращение — другой дорогой.</p><p>Прошли мимо коновязи, где спал ездовой. Одна лошадь повернула к нам голову и переступила, и мы стояли, пока она не успокоилась.</p><p>Прошли мимо ямы с пустыми ящиками из-под снарядов, и Присяжнюк на ходу нагнулся, поглядел на маркировку и после, уже на нашей стороне, сказал, что ящики лёгкого калибра и что их там на две батареи.</p><p>Провода Присяжнюк начал читать сразу, как только мы вышли из хода в тыловую полосу.</p><p>Он делал это не глазами, а рукой: находил линию, вёл по ней ладонью до столбика или до кола, считал, сколько проводов идёт вместе, и шёл дальше. Один провод — это к наблюдателю или к посту. Два — к роте. Четыре и больше, да ещё связанные в жгут и подвешенные аккуратно, а не брошенные по кустам, — это туда, где живут постоянно и где боятся обрыва.</p><p>Он вывел нас по трём проводам к землянке, где не было ничего, кроме спящих: там жил старший команды связи, и три провода означали не штаб, а мастерскую. Мы долго лежали неподалёку, покуда Присяжнюк не сообразил, что провода эти не приходят, а уходят и вести надо не по числу, а по тому, в какую сторону натянуто.</p><p>Он объяснил мне это шёпотом, с досадой на себя. Это было единственное место за всю ночь, где пришлось решать: возвращаться или искать дальше. Я решил искать. Времени оставалось мало.</p><p>На исходе отведённого времени он нашёл толстый жгут.</p><p>Жгут шёл от второй линии назад, вдоль обратного ската, и уходил в дубовый молодняк, и в молодняке стояли три землянки, и над средней торчала печная труба, и труба эта не дымила, потому что дымить в мае ночью незачем, но была тёплая.</p><p>Присяжнюк потрогал её и показал две ладони.</p><p>Тёплая печь в мае значит, что в землянке сушат бумагу.</p><p>Сушат её, когда бумаги много и она нужна ежедневно, — там, где ведут журнал переговоров и держат всё принятое за сутки.</p><p>Лежали и считали, кто входит и выходит.</p><p>Вышел один. С ведром. К ручью.</p><p>Вернулся. Не заперся.</p><p>Дверей там не было. Полог.</p><p>Тарабрин и двое пошли к средней. Двое к крайним. Шадрин остался на тропе.</p><p>Я шёл третьим.</p><p>Взяли мы не того, кого искали.</p><p>Офицера там не было. Офицер был у соседей, и его ждали к утру.</p><p>Был телефонист. Один.</p><p>Телефонист сидел спиной ко входу, в наушниках, и не слышал нас за собой.</p><p>Тарабрин взял его сзади. Рта не зажимал: зажатый рот мычит.</p><p>Взял за горло и держал, пока тот не обмяк.</p><p>Не насмерть. По счёту.</p><p>Дальше пошла бумага.</p><p>Лампу не гасили. Если свет в щелях пропадёт, снаружи заметят.</p><p>Присяжнюк сел на его место. Надел наушники.</p><p>Послушал. Снял.</p><p>Показал пальцем вверх: работает.</p><p>Значит, спрашивать могут в любую минуту.</p><p>Он взял карандаш, лежавший у аппарата, и написал в журнале строку. По-немецки. Кривовато.</p><p>Потом объяснил на нашей стороне: написал то же, что стояло строкой выше. «Без перемен».</p><p>На столе лежал журнал переговоров. Толстый, в клеёнке.</p><p>Присяжнюк снял его первым.</p><p>Под журналом лежала папка с приказом и схемой.</p><p>Схему я узнал сразу.</p><p>Не по чертежу. По излому.</p><p>У моей перекидной был незапланированный излом влево: там Ковтун поставил раму криво, и её не стали переставлять.</p><p>Излом стоял на их схеме.</p><p>На ней были мои сапы.</p><p>Обе. Ложная и настоящая.</p><p>Настоящая — с изломами, с плацдармом, с обеими выброшенными вперёд ячейками.</p><p>Я взял это в руки и стоял с этим дольше, чем следовало.</p><p>Тарабрин тронул меня за локоть.</p><p>Мы вязали телефониста и уходили, и на этом кончилось наше везение.</p><p>В молодняке был второй.</p><p>Он спал в третьей землянке. Один из наших туда заглядывал и никого не увидел: тот спал за печкой.</p><p>Он вышел на воздух. По нужде.</p><p>И он нас увидел.</p><p>И он не закричал.</p><p>Он побежал.</p><p>Кричать было далеко, а до второй линии — близко.</p><p>Шадрин нагнал его в кустарнике и снял ножом, в спину под лопатку. Это было единственное, что мы в ту ночь сделали шумно: упавший человек в кустарнике слышен.</p><p>Шум продержался недолго.</p><p>Этого хватило.</p><p>Со второй линии окликнули.</p><p>Никто не ответил.</p><p>Окликнули второй раз.</p><p>Пустили ракету.</p><p>Обратно мы пошли не низиной.</p><p>Низина была прямая и наезженная, и по ней в эту минуту уже шли.</p><p>Обратно пошли левее, через ту самую старую сеть, которой воспользовались восьмого.</p><p>Сапёры валили колья на ходу. Подвязывать обратно было некогда.</p><p>Восемь человек прошли сеть сразу. Шадрин и Присяжнюк шли сзади.</p><p>Двое остались в проволоке.</p><p>Гренадер Малявин и сапёр Кочергин.</p><p>Кочергин валил кол и не успел выйти из-под сети, когда ударили с фланга. Его убило сразу.</p><p>Малявин остановился над ним. Стал поднимать.</p><p>Ему сказали идти. Он не пошёл.</p><p>Его убило второй очередью, той же машиной, там же.</p><p>Малявин — тот самый, что в правом колене кинул последнюю гранату почти себе под ноги.</p><p>Он крикнул. Один раз. Коротко.</p><p>Больше никто ничего не крикнул.</p><p>Пленного тащили втроём. Он был тяжёлый и уже пришёл в себя.</p><p>Он не вырывался. Он шёл.</p><p>Один раз упал и встал сам.</p><p>Потом сказал что-то. Никто не понял.</p><p>Позже, на переводе, он объяснил: просил не бросать его в проволоке.</p><p>Его и не бросили.</p><p>Бумагу нёс Присяжнюк, задний, и шёл позади всех, как было объявлено у проволоки.</p><p>Он дошёл.</p><p>Свою проволоку прошли в половине пятого. За четверть часа до света.</p><p>Михеев стоял у прохода с клеёнчатой книжкой.</p><p>Он отметил десятерых и пленного.</p><p>Против двух фамилий он ничего не поставил и книжку закрыл не сразу.</p><p>— Отмечать? — спросил он.</p><p>— Отмечать. Оба в проволоке, оба видены.</p><p>Он записал и это.</p><p>Переводили с утра.</p><p>Переводчик из штаба корпуса, я и пленный.</p><p>Пленный оказался понятливее переводчика в телефонных сокращениях. Он их писал сам, три месяца.</p><p>Он отвечал охотно и без торга.</p><p>Спросил только об одном: скажут ли о нём, что взяли спящим.</p><p>Я сказал, что напишу, как было. Он был не спящий.</p><p>К полудню всё было ясно.</p><p>Приказ был короткий и без единого лишнего слова.</p><p>Германцы называли это частным наступлением с ограниченной целью.</p><p>Цель стояла одна: срыть русские передовые работы на участке и отбросить нас на прежнюю линию.</p><p>Не прорыв. Не развитие. Срыть и отбросить.</p><p>Из этого следовало, что держаться они не собираются. Возьмут, разрушат, уйдут.</p><p>А значит, считать надо не на сутки, а на часы.</p><p>Все три пункта приказа сошлись с тем, что мы видели с одиннадцатого. В этом и было самое неприятное: бумага ничего не открыла. Она подтвердила.</p><p>Наблюдение давало то же самое, и давало неделю. Мы просто не сложили.</p><p>Первое: артиллерийская подготовка — не более двадцати минут.</p><p>Двадцать минут — это не бедность. Это расчёт: длинная подготовка на одном участке кричит всему фронту, где ты собираешься бить, а им этого было не нужно. Им нужно было срыть работу, а не открыть намерение.</p><p>В скобках стояло и второе: две лёгкие батареи.</p><p>Столько же насчитал ночью по ящикам Присяжнюк.</p><p>Он их видел ночью, в яме, мимоходом, и сказал об этом на нашей стороне, потому что его никто не спрашивал.</p><p>Это пошло в отдельную строку, а напротив поставили его фамилию.</p><p>Второе: главный удар — по стыку двух сап.</p><p>Не по голове. Не по плацдарму. По стыку — там, где перекидная выходит к соединению.</p><p>Место это они давно нашли и не переставали смотреть.</p><p>Третье стояло последним, и в приказе оно занимало две строки: одновременно с ударом по стыку — обход по нашему хозяйственному ходу.</p><p>Хозяйственный ход шёл низом, от кухонь к траншее. Им ходили с бачками. Его не считали позицией и потому не считали никак: он был короче всех, ниже всех и не имел ни одного пулемёта.</p><p>Они знали и это.</p><p>Я разложил перед собой схему из папки и свою, поданную в штаб корпуса.</p><p>Их схема была подробнее.</p><p>У меня на листе стояло два колена и плацдарм. У них — два колена, плацдарм, обе ячейки, стык, хозяйственный ход и отметка против него: «слабо».</p><p>Про время в приказе стояло: «по готовности, не позже 18-го».</p><p>Восемнадцатое — это послезавтра.</p><p>Двое суток — это одна ночь работы и одна ночь на переделку сделанного.</p><p>У меня не было второй линии за плацдармом, нужных сапёров и проверенного второго часа.</p><p>Из двенадцати вернулись десять. И была бумага.</p><p>Я велел позвать Турова, Зотова, Корнева и Михеева и не звать больше никого: четверым можно сказать всё, а пятому уже надо объяснять, зачем.</p><p>Пришли они к полудню, и я положил перед ними схему из папки, а не свою.</p><p>Говорили недолго и решили четыре неприятные вещи.</p><p>Первую сапу оставить как есть и не защищать вовсе. Пусть входят.</p><p>Обе машины снять с нынешних позиций и поставить на вторые, которых у нас нет и которые надо отрыть в одну ночь.</p><p>Провод к наблюдателю проложить второй, низом, по канавке подносчиков, и первый оставить на виду, чтобы его перебили.</p><p>И поперечный огонь по хозяйственному ходу пристрелять засветло, семнадцатого, — то есть выдать себя за сутки до дела, потому что пристрелянный огонь стои́т дороже сохранённой тайны, когда тайны всё равно уже нет.</p><p>Корнев на четвёртом пункте сказал, что на две пулемётные позиции и на канавку под провод ему нужно шестьдесят человек на ночь.</p><p>Столько у меня и набралось, если снять всех, кто не в наряде, и считать двоих с забинтованными руками.</p><p>Пока их искали, я сидел один и смотрел на два листа.</p><p>Всю зиму я жил тем, что знал противника лучше, чем он меня: его расписание, закон и привычки.</p><p>Теперь на моём столе лежала бумага, в которой я был расписан точнее, чем в собственном донесении.</p><p>И самое простое в ней было то, чего в ней не стояло.</p><p>В их приказе нигде не значилось, что перед ними особая команда, что у неё утверждённое расписание и что её начальник разослал его по корпусам.</p><p>Против моего участка стояло: «выдающиеся вперёд работы противника».</p><p>Работы. Не люди.</p></section><section><title><p>Глава 21 До рассвета</p></title><p>Глава 21 До рассвета</p><p>Первую сапу мы разоряли своими руками весь день семнадцатого, и работа эта была самой неприятной из всех, какие я задавал людям.</p><p>Ход был хорош. Он был отрыт в полный профиль, одет горбылём, с нишами и со ступенью, и в нём стояли две готовые пулемётные площадки, обложенные мешками и пристрелянные; в него было вложено пять ночей, двое убитых землекопов и семеро раненых, и всё это лежало теперь под ногами у людей, которые вынимали из него доски.</p><p>Вынимали всё, что можно унести: горбыль из козырьков, доски из-под ног, мешки с площадок, скобы, катушки, даже щит от перекидной сапы. Оставили землю, стенки и пустоту.</p><p>Приманка не работает, если в ней есть чем ответить.</p><p>Люди делали это молча и делали плохо — не оттого, что не умели, а оттого, что всякий раз, вынимая доску, они смотрели, куда её кладут, и клали аккуратно, стопкой, как кладут то, что собираются поставить обратно. Я не стал этого запрещать. Пусть кладут аккуратно.</p><p>Один только Ковтун работал с обычной своей скоростью и в середине дня объяснил соседям — не мне, а соседям, — почему это правильно: в забое, сказал он, отработанную лаву тоже разбирают своими руками и вынимают из неё всё до последней стойки, потому что стойка, оставленная в отработанной лаве, — это стойка, которой не будет в новой.</p><p>К вечеру первая сапа сделалась тем, чем должна была сделаться, — самым заметным и самым бесполезным сооружением на всём участке.</p><p>Вторые позиции для машин Корнев отрыл за ночь, сняв всех свободных, даже раненых. Позиции он посадил не сзади и не сбоку, а вдоль хозяйственного хода, в двадцати саженях от него, за обратным скатом. Оттуда не было видно ничего, кроме самого хода, и больше видеть не требовалось.</p><p>Зотов свои машины на новое место переводить не хотел и сказал об этом прямо.</p><p>— С прежнего у меня вся низина, ваше благородие. А с нового — одна канава.</p><p>— Одна канава, по которой они пойдут.</p><p>— А если не пойдут?</p><p>— Тогда мы с вами дураки, и я один за это отвечу.</p><p>Он переложил соломинку и пошёл переводить.</p><p>Второй провод положили низом, врезав в дно канавки, с двумя запасными концами, выведенными в разных местах. Первый, старый, оставили висеть на кольях, на виду; Присяжнюк прошёл вдоль него и подправил, чтобы был ещё заметнее.</p><p>Он его чинил для того, чтобы его перебили.</p><p>Хозяйственный ход я в тот же день закрыл для хозяйства.</p><p>Кухни отвели за гребень, и горячее с семнадцатого числа возили кружным путём, вдвое дальше и вдвое дольше, и подавали его холодным, и это была первая моя команда за полтора месяца, в которой люди ели холодное.</p><p>Двуколку с бачками поставили в лощине, там же, где прежде стояли подводы для раненых. Ставил её не я и не Михеев.</p><p>Еремееву передали через Михеева, что ходом теперь не ходить и что всякий, кто туда пойдёт, попадёт под свой же огонь.</p><p>Ответа не последовало. Ходом не ходил никто.</p><p>Я знал, что этот ход Еремеев рыл сам: никому, кроме носильщиков с бачками, он не был нужен.</p><p>Поперечный огонь по хозяйственному ходу пристреливали днём, при свете, на глазах у всей германской позиции.</p><p>Свиридов подошёл к этому делу с той обстоятельностью, с какой он подходил ко всему, и первое, что он спросил, было не про цель, а про то, понимаю ли я, что после этого от нас перестанут ждать чего бы то ни было, кроме того, что мы показали.</p><p>Я сказал, что понимаю.</p><p>— Тогда не бейте в самый ход, — сказал он. — В канаву и я попаду. Бейте по трём точкам вдоль неё, с промежутками, и запишите их номерами, а после переносите между ними без пристрелки. Они увидят три точки и решат, что вы пристреляли три точки. Между ними у вас будет всё.</p><p>Он привёз меловую дощечку, повесил её наружу к дороге, как вешал всегда, и на дощечке в этот день стояло: «Пристрелка. С 14 до 17. Свои — под козырёк».</p><p>Батарея легла с нескольких выстрелов.</p><p>Три точки Дёгтев отметил на своём листе не по карте, а по предметам: первая — против одинокого куста на бровке, вторая — против того места, где ход делает колено и где на бруствере лежит расщеплённое бревно, третья — против водомоины. Он объяснил это тем, что карту ночью не видно, а бревно видно, и что человек, который будет называть номера в четыре утра, будет называть их по тому, что различает глазом.</p><p>Называть их должен был он сам.</p><p>Я предложил ему уйти за скат и говорить оттуда по проводу.</p><p>— Оттуда я вам поправку не дам, — сказал он и поглядел в переносицу. — Поправка глазом даётся. Я с бровки.</p><p>Германцы смотрели и не мешали. Их молчание говорило достаточно: они знали, что мы делаем, и им это не мешало.</p><p>Ночь на восемнадцатое была короткая и тихая.</p><p>В третьем часу я обошёл участок целиком, от левого фланга до плацдарма и обратно, и обходил не для проверки — проверять было уже нечего и некогда, — а потому, что человеку перед делом надо чем-то занять два часа, и лучше пусть это будут два часа ходьбы, чем два часа сидения.</p><p>Люди спали в ходах, вповалку, не раздеваясь. Спали не все и не крепко: перед делом, о котором известно заранее, спится хуже, чем перед делом внезапным, и я видел десятка полтора человек, которые лежали с открытыми глазами и не шевелились, чтобы не будить соседа.</p><p>Туров обошёл партии раньше меня и доложил обычное для такой ночи: люди на местах, вода и гранаты выданы, замены названы и повторены вслух. Потом постоял и прибавил не по форме:</p><p>— Они знают, что ход пустой. И что мы его нарочно.</p><p>— Все?</p><p>— Все, кроме новых. Новым сказали старшие. Я не запрещал.</p><p>Я не запрещал тоже. Человек, который лежит в засаде и не понимает, отчего слева от него пусто, через два часа начинает думать, что про него забыли.</p><p>Сорока не спал. Он сидел у своей подноски, разложив на коленях две новые лямки, и подшивал их суровой ниткой, и, увидев меня, сказал в темноту, ни к кому:</p><p>— На обратном не гуртуйся.</p><p>Он говорил это каждую ночь.</p><p>Дёгтев не спал тоже. Он сидел у поперечного огня, при трубе, с листом, на котором стояли три номера и расстояния между ними, и переписывал этот лист набело в третий раз, потому что первые два были у Свиридова и у наблюдателя на вышке.</p><p>— Зачем третий? — спросил я.</p><p>— А затем, — сказал он, глядя мне в переносицу, — что бумага у меня одна была под Нарочью, и я её за пазухой носил. Больше не буду.</p><p>Таблицу Дёгтева тоже переписали в трёх экземплярах: один был у меня, один у Турова, третий лежал в железном ящике Михеева. Ни один не был оригиналом; оригинал Дёгтев отдал мне как испорченный инструмент.</p><p>Михеев подвёл итог к утру в две строки.</p><p>На работу выйдет сто семьдесят один.</p><p>Четыре новых пункта прошли ногами все.</p><p>Пять старых знали все.</p><p>Больше у меня не было ничего.</p><p>Началось, когда уже рассвело.</p><p>Первый залёт лёг по первой сапе.</p><p>Второй туда же. Третий туда же.</p><p>Они били по ней всерьёз.</p><p>Две батареи, лёгкие. Беглым.</p><p>Первую сапу перепахивали четыре минуты.</p><p>В ней не осталось ни души.</p><p>Ни одного мешка. Ни одной доски.</p><p>Земля и пустота.</p><p>Земля поднималась и садилась обратно.</p><p>Один раз выбросило доску, которую не нашли.</p><p>Она перевернулась в воздухе и упала плашмя.</p><p>На четвёртой минуте перебило видимый провод.</p><p>В двух местах сразу.</p><p>По нему били отдельно. Не случайно.</p><p>Присяжнюк лежал поодаль и слушал в трубку второго.</p><p>Второй работал.</p><p>Он показал большой палец. Потом лёг лицом вниз.</p><p>Кто-то у него за спиной сказал: «Ну вот».</p><p>Больше никто ничего не сказал.</p><p>Затем они перенесли огонь на стык.</p><p>На тот самый, который давно высматривали.</p><p>Стык перепахали за шесть минут.</p><p>Там тоже не было никого.</p><p>Там стояли две пулемётные площадки. Пустые с вечера.</p><p>Мешки с площадок сняли и отнесли левее.</p><p>На них теперь лежал Зотов.</p><p>С одиннадцатой минуты пошёл хозяйственный ход.</p><p>По нему они били иначе: реже и точнее, короткими, с переносом вдоль.</p><p>Они не разрушали его. Они его расчищали.</p><p>Я лежал на новом месте, за обратным скатом, и смотрел, как отведённые им двадцать минут идут одна за другой. Всё это время у меня было одно дело: не отдать приказ раньше.</p><p>Через двадцать минут огонь оборвался.</p><p>Ровно.</p><p>Ни одной лишней.</p><p>Стало тихо, и в этой тишине было слышно, как в первой сапе осыпается земля.</p><p>Они вошли на третьей минуте после переноса.</p><p>Передовые партии — с гранатами в мешках через плечо, с ножницами, парами. Шли не цепью, а перебежками, от воронки к воронке, и шли хорошо.</p><p>Они прошли нашу проволоку там, где мы оставили проход.</p><p>Проход они резали три минуты. Мы им не мешали.</p><p>С нашей стороны за эти три минуты не выстрелил никто.</p><p>Это было тяжелее всего. Тяжелее двадцати минут огня.</p><p>Люди лежали и смотрели, как чужие режут их проволоку и никто не стреляет.</p><p>Двое не выдержали. Их придержали соседи.</p><p>Они вошли в первую сапу и нашли в ней пустоту.</p><p>Дальше начиналось то, чего я не мог предугадать, и я лежал и ждал, как они это прочтут.</p><p>Прочли они это как отход.</p><p>И это была первая ошибка, которую сделали не мы.</p><p>Иначе прочесть было трудно: разобранный ход выглядел оставленной позицией.</p><p>Так она и должна была выглядеть.</p><p>По их приказу наши передовые работы следовало срыть и отбросить нас на прежнюю линию. Первое они сочли исполненным; оставалось второе.</p><p>Второе они и начали.</p><p>Резерв пошёл вперёд по хозяйственному ходу.</p><p>Тем самым, против которого у них стояло «слабо».</p><p>До этого утра он и вправду был слабым — низким, коротким, без пулемёта.</p><p>По нему пошли две роты.</p><p>Не колонной — они не дураки. Взводными группами, с интервалами, вдоль хода, частью в нём, частью по бровке.</p><p>Первая группа прошла сто восемьдесят шагов и вышла на середину.</p><p>Вторая шла за ней в сорока шагах. Третья входила.</p><p>Больше входить было некуда: ход держит взводную группу и три интервала.</p><p>Ждать дальше значило пропустить первую и получить её у себя за спиной.</p><p>Пустить раньше — накрыть только одну группу.</p><p>Я подал знак Дёгтеву.</p><p>Дёгтев назвал номер.</p><p>Не первый. Второй.</p><p>Свиридов дал по второму номеру, и лёг он на середину хода, и лёг с первого залпа, потому что был пристрелян накануне при свете и на глазах у всех.</p><p>Дальше пошло между номерами, без пристрелки, по счёту Дёгтева.</p><p>Он лежал при трубе, у бровки, и говорил в трубку одно и то же: «два», «между два и три», «три», «между один и два», — и всякий раз огонь ложился туда, куда он сказал, потому что три точки были записаны, а между ними считалось.</p><p>Германцы в ходу оказались в трубе.</p><p>Из трубы этой был один выход — назад. Назад означало под тот же огонь, только пройденный вторично.</p><p>Они не побежали. Это надо сказать.</p><p>Они легли и стали отвечать, и отвечали грамотно: гранатами вперёд, по флангам, и одна группа пошла вбок, искать, откуда бьют.</p><p>Она искала не там. Она искала спереди.</p><p>Зотов открыл с новых позиций на четвёртой минуте, когда они полезли из хода на бровку.</p><p>Он бил вдоль. Не по фронту — вдоль, с двадцати саженей, с обратного ската, куда никто не смотрел, потому что оттуда до вчерашнего дня не было видно ничего.</p><p>С прежней позиции у него была вся низина.</p><p>С новой у него была одна канава.</p><p>Канава была полна.</p><p>Через двадцать минут они начали выходить обратно, и вот тут в дело пошли передовые партии, которые к тому времени уже прошли пустую сапу насквозь и уперлись в наш второй ход.</p><p>Это были лучшие из всего, что он послал.</p><p>Ближний бой в ходах состоит из поворотов.</p><p>За поворотом остаётся несколько шагов, и на них решает не храбрость, а то, что у тебя в руке.</p><p>Гранату бросают из-за угла, не глядя, считая до двух.</p><p>На третий счёт бросаешь уже в себя.</p><p>Не сосчитаешь — её кинут обратно.</p><p>Первое колено они отдали быстро и дорого.</p><p>Там стояли двое наших с гранатами и Ковтун со своими мешками. Мешки оказались важнее гранат.</p><p>За третьим поворотом германцы уперлись в перегородку по колено и на секунду встали. Лезть через или обходить верхом.</p><p>Обходить верхом означало выйти под Лыкова.</p><p>Они полезли через.</p><p>Через такую перегородку человек лезет, глядя под ноги. В эту секунду он не смотрит вперёд. И не может кинуть.</p><p>Их положили троих на этой перегородке и четвёртого за нею.</p><p>Во втором колене было шире, и германцы успели подтянуть своих. Когда гранат не хватало, брались за лопаты.</p><p>В тесном ходу лопата лучше штыка: ею бьют сверху и наотмашь, без размаха.</p><p>Этому не учат; это умеют сами.</p><p>Ящики с гранатами разделили надвое, и подноска шла двумя цепями с разных направлений. Вторая цепь шла по канавке, отрытой поодаль.</p><p>Всё, что было оплачено прошлым боем, теперь работало.</p><p>Подноска дошла на четвёртой минуте.</p><p>И на девятой.</p><p>И на четырнадцатой.</p><p>Ни один ящик не опоздал.</p><p>В прошлом бою я издали слушал молчание правого колена.</p><p>Теперь стоял рядом и слышал, как там кидают без перерыва.</p><p>Разница между этими звуками была оплачена людьми. Другого способа купить её у меня не было.</p><p>Туров вёл правое колено, потерял на втором повороте старшего отделения, и замена приняла без приказа. Он узнал об этом, только когда дошёл.</p><p>Тарабрин держал левое и не отдал ни одного поворота.</p><p>Ковтун с землекопами ставил позади нас, по мере продвижения, низкие перегородки из мешков. Это была его выдумка, и в наших листах её не было: через такую преграду неудобно кидать и бежать назад, а нам назад было не нужно.</p><p>Германцы держались дольше, чем я рассчитывал. И держались не отчаянием, а порядком.</p><p>Дважды они выносили из хода своих раненых под прикрытием гранат.</p><p>Это была не жалость. Раненый в узком ходу мешает своим сильнее, чем убитый.</p><p>Я это знал и сам. Записал в апреле третьим пунктом. И вычеркнул, не решившись выговорить вслух.</p><p>Они выговорили.</p><p>К утру всё было кончено.</p><p>Германцы вводили в дело всё, что у них было под рукой, и вводили не отчаянно, а расчётливо: дважды они пытались отойти организованно, оба раза прикрываясь пулемётом, вынесенным на бровку, и оба раза пулемёт снимал Лыков со второй машины — не потому, что был лучше их номеров, а потому, что стоял там, куда они не смотрели.</p><p>Дёгтева ранило незадолго до конца, при трубе на бровке, когда он назвал «между два и три» и ждал разрыва, чтобы поправить.</p><p>Германская граната разорвалась ниже, у самой бровки.</p><p>Осколки взяли лицо.</p><p>Правый глаз вытек сразу. Скулу раздробило. Левым он видел.</p><p>Он не выпустил трубку и договорил в неё то, что начал, и назвал поправку, и поправка была верной, и только после этого сел на дно и стал ощупывать лицо.</p><p>Ощупывал он его левой рукой, медленно, как ощупывают чужую вещь, и первое, что сказал, было не про боль и не про глаз.</p><p>— Куст сбило, — сказал он. — Первый номер теперь не по кусту. Скажите Свиридову: первый номер — по расщеплённому бревну, а бревно теперь второе.</p><p>Ему сказали молчать.</p><p>Он замолчал.</p><p>Вынесли его на волокуше по той самой канавке подносчиков, отрытой заранее.</p><p>Носилки в эту канавку не входили. Волокуша вошла.</p><p>Счёт мне принесли днём.</p><p>Убито сорок два человека. Ранено девятнадцать. Из ста семидесяти одного, вышедшего утром, выбыл шестьдесят один.</p><p>Большинство убитых легли в ближнем бою, за поворотами, на первых шагах после угла. Остальные — под артиллерией в тылу и на бровке хозяйственного хода, когда поднялись встречать германцев, хотя им это было запрещено.</p><p>Я велел записать это разбиение отдельно и против каждой цифры поставить место.</p><p>Больше трети раненых были задеты своими же гранатами, брошенными обратно из-за угла. Этого счёта в двадцати листах не было; теперь он туда пойдёт.</p><p>Из ближнего круга не убит никто, и в этом не было ни справедливости, ни закономерности: их берегло то, что каждый стоял на месте собственного выбора. Сорока был при подноске, Зотов и Лыков — у машин, Михеев — в тылу. Шадрин стоял на гребне при трубе и трижды предупредил о новых группах раньше наблюдателя.</p><p>Тяжело ранен один: старший унтер-офицер Дёгтев Терентий Иваныч.</p><p>Гибли новые.</p><p>Загорулько убит на третьем повороте правого колена, гранатой.</p><p>Присяжнюк убит у второго провода, когда сращивал его после нового обрыва. Провод он срастил.</p><p>Тарабрин жив и не ранен.</p><p>Похоронная команда работала весь день и ещё половину следующего, и работала она вперемешку: своих и чужих носили одни и те же люди, потому что других не было и потому что лежали они вперемешку тоже.</p><p>Своих клали за лощиной, там же, где Белецкого, и на этот раз офицера среди них не было, и оттого не пришлось делать отдельной могилы, и я поймал себя на том, что подумал об этом с облегчением, и на этой мысли остановился.</p><p>Германских тел на нашем участке и перед ним осталось почти двести. Сколько они унесли, я не знаю: по хозяйственному ходу уносили под огнём и не всех.</p><p>Это были тяжёлые для них потери, и это не был разгром, и я не стану писать, что мы их разбили. Мы отбили частное наступление с ограниченной целью, которое они вели двумя ротами при двух лёгких батареях, и отбили его потому, что двое суток знали всё.</p><p>Донесение я подал в тот же день по форме двадцати листов: слева число, справа — кем и чем оно взято.</p><p>Против двадцати минут артиллерийской подготовки стояли показания пленного и журнал переговоров; против двух рот в хозяйственном ходу — захваченный приказ; против ста девяноста четырёх тел — счёт похоронной команды.</p><p>Арсеньев ответил в тот же вечер и ответил тремя строками.</p><p>Первая: удар отбит, участок цел, донесение принято.</p><p>Вторая: представления на отличившихся подать отдельным листом.</p><p>Третья, приписанная от руки и без всякой связи с первыми двумя: «Пополнения до дела не будет. Ни у кого».</p><p>Восемнадцатого вечером я сидел с двумя листами.</p><p>На первом стоял счёт.</p><p>На втором — остаток команды: сто двадцать два человека при двухстах пятидесяти по расписанию, офицеров двое.</p><p>Идти с этим — в какой бы день ни назначили.</p><p>Из четырёх партий оставалось две с половиной. Пулемётная часть уцелела почти вся, сапёров осталось семь, подноска тоже вышла из дела почти целой. Только здесь прежние поправки показали себя числом, а не словом.</p><p>Пополнения не будет ни у кого. Перед общим делом резервы стоят там, где их поставили, и ради одной отбившейся команды их не тронут.</p><p>До дела оставалось четверо суток.</p><p>Восстанавливать было некогда.</p><p>А идти всё равно придётся — тем же порядком и теми, кто остался. Из четырёх новых пунктов, купленных Белецким, три сработали безупречно.</p><p>Четвёртый — тот, где сказано множить время учебных замеров на два, — проверить было не на чем.</p><p>Он и не понадобился: нынче шли не мы.</p><p>Свиридов прислал вечером записку в одну строку — ту самую меловую манеру, только на бумаге: «Расход двести шестьдесят четыре. За три точки и промежутки. Считаю дёшево».</p><p>Он приписал ниже: «В феврале мне на такое не дали бы и сорока».</p><p>Это был весь его счёт по старой занозе, и другого он не предъявил ни разу.</p><p>К Дёгтеву я зашёл вечером.</p><p>Он лежал с забинтованной головой, и повязка закрывала правую сторону лица целиком, и левым глазом он смотрел в потолок, а когда я подошёл — перевёл его на меня и остановил там, где привык: чуть выше, в переносицу.</p><p>Говорил он с трудом: раздробленная скула не давала выговаривать половину звуков, и он это знал и оттого говорил медленно и коротко.</p><p>— Три экземпляра, ваше благородие. Один у вас, один у Турова, третий в ящике.</p><p>Я сказал, что помню.</p><p>— Ну, — сказал он, — стало быть, всё на месте.</p></section><section><title><p>Глава 22 Считать живых</p></title><p>Глава 22 Считать живых</p><p>Михеев читал список вслух.</p><p>Сорок две фамилии можно прочесть за несколько минут. Он читал сорок: читал не фамилии.</p><p>— Пилипенко Остап, землекоп, из-под Полтавы. Убит на выносе земли, шагах в двадцати от своей траншеи, с мешком.</p><p>— Осьмухин Иван, плотник, вологодский. Поставил девятнадцать рам. Убит на следующую ночь, почти там же.</p><p>— Присяжнюк Гавриил, телефонист, подольский. Убит у второго провода. Провод срастил.</p><p>— Загорулько Микита, землекоп. Убит гранатой на третьем повороте.</p><p>И так далее, и так все сорок два, и на всякой фамилии стояло, кто он был до войны, что он умел и где его убило.</p><p>Это была его собственная форма, и я узнал её сразу — она была моя: число в первой колонке, затем кем и чем взято. Он переложил её на людей.</p><p>Я слушал стоя, не садился и никого не отпускал. На это ушло время, которого у меня не было.</p><p>Слушали старшие партий и отделений, кто уцелел, и те из новых, кого вчера некуда было девать. Один молодой начал переступать с ноги на ногу; сосед тронул его за локоть, и он перестал.</p><p>Под конец Сорока вышел из строя, не спрашивая, стал рядом с Михеевым, и дальше они читали по очереди. Сорока спотыкался на отчествах, и оттого его строки слушались тяжелее.</p><p>Потом я понял зачем: у Михеева начал садиться голос.</p><p>Похоронная команда кончила к полудню девятнадцатого. Своих схоронили за лощиной, рядом с Белецким, в двух общих могилах.</p><p>Германцев схоронили отдельно, ниже по скату, и хоронили их те же люди: других не было.</p><p>Ветлугин вёл счёт обеим сторонам на одном листе, разделённом чертой, и под конец перестал различать половины. Назвал германское тело нашим номером, поправился, вычеркнул, снова поправился — и сел на бруствер, не в силах продолжать.</p><p>Его не трогали. Потом он встал и дописал.</p><p>В итоге вышло: наших сорок два, германцев сто девяносто четыре. Лист он подал неразрезанным, с чертой посередине; я велел переписать наших отдельно, а прежний сжечь.</p><p>Он спросил зачем.</p><p>Я сказал, что в донесение пойдут два числа, а в память людям — одно, и незачем им видеть, как эти два числа лежат на одной бумаге.</p><p>Наградные представления я писал ночью.</p><p>Писал я их по той же форме.</p><p>Против всякой фамилии стояло не «за храбрость и мужество», а что человек сделал, когда и при ком.</p><p>Против Присяжнюка: «Восстанавливал перебитый провод под огнём; провод срастил; убит на этой работе. Свидетель — унтер-офицер Тарабрин».</p><p>Против Дёгтева: «Корректировал огонь с бровки; после ранения договорил верную поправку». И два свидетеля.</p><p>Против Зотова, Лыкова, Ковтуна, Тарабрина и Сороки — каждому своё дело.</p><p>Форма эта была неудобная и длинная, и всякий, кто читал наградные листы, знает, что пишут их иначе и что от лишних подробностей у них в управлении делается изжога.</p><p>Я всё-таки написал так.</p><p>За полтора года я узнал цену словам в наградных листах. «За отличие в бою» — слова, за которые не спросишь; а «корректировал с бровки, отказавшись уйти за скат» можно проверить. Такое либо пройдёт целиком, либо не пройдёт вовсе.</p><p>Фамилий вышло двадцать девять, и я знал: пройдут не все, а до людей награда дойдёт не раньше осени.</p><p>Я перебрал в уме тех, кого не вписал, и на четверых остановился отдельно.</p><p>Двое из них сделали ровно то, что делали всегда, и делали это в самом дурном месте, и уцелели; за это не представляют, потому что представление требует особого случая, а у них случай был обыкновенный, только в аду.</p><p>Третий, молодой, бросил гранату из-за поворота, не сосчитав; её кинули обратно и ранило двоих своих. После он удержал тот же поворот. Я его не вписал и не наказал.</p><p>Четвёртый — Ерошка.</p><p>Я держал перо над его фамилией дольше, чем над всеми прочими, и не вписал.</p><p>Вписать его значило бы говорить с ним через бумагу. Он этого не просил.</p><p>Ответ на донесение о потерях подтвердил: пополнения до общего дела не будет.</p><p>Сто двадцать два человека на двести пятьдесят штатных.</p><p>Из них офицеров двое.</p><p>Четыре партии я сводил в две девятнадцатого с утра, и это была работа хуже похоронной.</p><p>Сапёров оставалось семь, в наблюдении и связи — восемь, в хозяйственной — шестнадцать.</p><p>На две партии оставался семьдесят один человек — по тридцать пять на каждую.</p><p>Всякая перестановка стоила уменья.</p><p>Свести две партии в одну легко на бумаге. На земле двое старших и двое запасных исчезают, а люди, знавшие свои места наизусть, встают на чужие.</p><p>Зотов пришёл ко мне на втором часу и сказал, что у него в пулемётной части двадцать человек на четыре машины и что по расписанию их двадцать четыре, а работать он может и двадцатью, но тогда у него не остаётся ни одного запасного номера ни на одной машине.</p><p>— Дайте четверых из партий.</p><p>— Из партий не дам.</p><p>— Тогда, ваше благородие, у меня первая же убыль остановит машину.</p><p>— Знаю.</p><p>Он посмотрел на меня, переложил соломинку и ушёл, а позже прислал Лыкова сказать, что нашёл выход: посадил вторыми номерами двоих из хозяйственной команды, подвозивших воду для кожухов и успевших насмотреться.</p><p>Выход был плохой. Другого не было.</p><p>Я взял из подноски четверых — тех, кто ходил обе цепи и знал канавку. Подноска осталась без четверых, которые её и держали.</p><p>Сорока при этом стоял рядом и молчал, и это было хуже всякого возражения. Потом сказал:</p><p>— Двоих верните, ваше благородие. Мне без них цепь не развести.</p><p>— Одного.</p><p>— Одного мало.</p><p>— Одного, — сказал я. — И скажите мне, кого из двоих оставить, чтоб цепь всё-таки развелась.</p><p>Он подумал и назвал. Он назвал не лучшего, а того, кто дольше ходил.</p><p>Я поставил Тарабрина старшим первой партии: офицеров двое, партий две, и Туров нужен во второй.</p><p>Тарабрин был головным отделением. Головного отделения теперь не было ни у кого.</p><p>Ковтуна я не тронул: он один умел то, что умел.</p><p>Шадрина не тронул тоже: мне понадобится человек, который проведёт первую волну там, где нет ни одной приметы.</p><p>Михеев ходил за мной с книжкой и записывал, а под конец сказал, не поднимая головы:</p><p>— Двуколку я в наряд не ставлю, ваше благородие. Она у меня третьи сутки не в наряде.</p><p>— Почему?</p><p>— Ось лопнула. Восемнадцатого.</p><p>— Где лопнула?</p><p>Он перевернул страницу и посмотрел на неё дольше, чем нужно, чтобы прочесть.</p><p>— В низине, у поворота. Носилки в перебитом ходу застряли, четверо не прошли. Тогда её и погнали низом, а низом там колея дурная.</p><p>— Кто погнал?</p><p>— Хозяйственный, — сказал Михеев. — Он один и знал, где там низом можно.</p><p>Он подождал.</p><p>— Дёгтева и вывезли. И ещё двоих с ним.</p><p>Я не спросил, кто такой хозяйственный.</p><p>Михеев тоже не назвал.</p><p>— На этапе, — прибавил он, — раненых положили в хате, а в хате одна печка и одно место у печки. Место было занято.</p><p>— Кем?</p><p>— Тем, кто вёз. Он с ночи там сидел, ждал, покуда выгрузят. Ну и встал.</p><p>Он закрыл книжку.</p><p>— Про ось я в наряде поставлю «в починке». Через двое суток будет.</p><p>Я сказал: хорошо.</p><p>Больше об этом никто не говорил ни в тот день, ни после.</p><p>Вечером я прошёл мимо кухонь и увидел двуколку, стоящую на колодках, без правого колеса, и человека, который сидел возле неё на корточках и обтёсывал новую ось.</p><p>Он сидел спиной.</p><p>Я прошёл мимо, не сказав ни слова, и он не обернулся, и ни один из нас не сделал ни шагу навстречу, и я не знаю, слышал ли он мои шаги, и не узнаю уже никогда.</p><p>Ось была готова в срок, как Михеев и записал в наряде.</p><p>Приказ пришёл девятнадцатого утром.</p><p>Выдвижение на исходное положение.</p><p>Двадцатого и двадцать первого — занятие плацдармов. Скрытно. Ночами.</p><p>Дальше — по особому распоряжению.</p><p>Числа в приказе не стояло опять.</p><p>Я прочёл и передал Турову. Туров прочёл и передал Михееву.</p><p>Михеев записал час получения. И расписался.</p><p>Вместе с приказом пришёл наряд по корпусу.</p><p>Шестьдесят человек от трёх частей.</p><p>Из тех, кто сидел в тылу. Кого можно снять, не ослабляя того, что стои́т.</p><p>Пришли они к полудню. Пешком, без обоза.</p><p>Я вышел смотреть.</p><p>Люди как люди. Не хуже прочих.</p><p>Двое с Георгиями. Один унтер с тремя нашивками.</p><p>Ни один из шестидесяти не был у меня ни восьмого, ни восемнадцатого.</p><p>Пополнения нет. Наряд есть. Это разные бумаги и разные люди.</p><p>После полудня новых начали распределять, и распределял их не я.</p><p>Михеев распределял их не по ремёслам — времени не было, — а по одному признаку, который придумал за ночь: кто хоть раз носил тяжёлое под огнём.</p><p>Таких он отдал в подноску всех до одного.</p><p>Прочих разложили по партиям так, чтобы всякий новый стоял между двумя старыми и ни один — рядом с другим новым.</p><p>Это придумал Туров, взяв из моего же порядка: замена рядом с тем, кого заменяет, учится быстрее.</p><p>Полевой госпиталь развернули в местечке, в школьных зданиях и обывательских хатах, за неделю до общего дела. Это говорило о сроке яснее всякой бумаги: перед наступлением госпитали придвигают.</p><p>Я приехал не с пустыми руками — в лазарет с пустыми руками нельзя. Сорока собрал у людей табак и сахар; я вёз мешок на коленях и всю дорогу чувствовал себя дурно оттого, что везу так мало.</p><p>Дорога шла на запад мимо встречных обозов, новых батарей, пехотных колонн и парков со снарядами, поставленных прямо в поле под брезентом. Укрывать их от глаза было уже поздно и незачем.</p><p>Никто из встречных не знал числа, и всякий встречный вёл себя так, как ведут себя люди, которые знают, что оно близко.</p><p>Дёгтев лежал в первой школе, в классе с рядами коек. На чёрной доске кто-то написал расписание перевязок, и я, сам того не заметив, прочёл его как рабочий урок.</p><p>Повязка закрывала правую половину лица. Левым глазом он смотрел в потолок, а увидев меня, остановил взгляд чуть выше глаз, как привык.</p><p>Говорил он медленно: раздробленная скула не давала выговаривать половину звуков.</p><p>— Промер за восемнадцатое кто снимал?</p><p>— Ветлугин.</p><p>— По колену или по всей?</p><p>— По всей.</p><p>— Пусть перемерит по колену, — сказал он. — По всей там водомоина, а её меряют отдельно. Я ему говорил, он забыл.</p><p>Я сказал, что передам.</p><p>Он полежал молча, глядя вверх, и после сказал:</p><p>— Ветлугин мерит верно, а записывает не в те графы. Он в правую пишет, что мерил, а надо — чем. Это разное.</p><p>— Я ему скажу.</p><p>— Скажите, чтоб не мне. Мне уж не надо.</p><p>Он выговаривал слова с усилием и делал между ними промежутки, и в этих промежутках было слышно, как в конце класса кто-то ровно и негромко бредит, и как за окном идёт подвода.</p><p>Он выждал и сказал то, ради чего, надо полагать, и заговорил про промер:</p><p>— Меня отправят в тыл. Правым не вижу, и глубину по голой земле одним глазом теперь беру хуже, я нынче пробовал по палате.</p><p>Он произнёс это ровным счётным тоном.</p><p>— Табличка осталась. Промер за восемнадцатое пусть перемерят. Больше я вам ничего не должен.</p><p>Сестра милосердия, стоявшая в это время у соседней койки, обернулась на его голос — не на слова, а на голос, — и подошла, и сказала ему, чтобы он не говорил так много: от разговора у него будет тянуть шов.</p><p>Это была Вера Андреевна.</p><p>Она переменилась.</p><p>Не постарела, а стала суше и точнее в движениях; так двигаются руки человека, работающего смену за сменой не первый месяц.</p><p>Она узнала меня и не выказала этого ничем, кроме того, что чуть задержалась, поправляя ему подушку, и сказала не мне, а ему:</p><p>— Ваш начальник посидит пять минут, и вы будете молчать.</p><p>Потом она поздоровалась и спросила про руку, о которой я сам уже забыл.</p><p>Я просидел отведённое время и молчал, и он молчал тоже. За полтора года мы столько часов провели рядом над промерами и таблицами, что говорили только о деле; когда дела не стало, молчание оказалось не пустым, а спокойным.</p><p>Уходя, я сказал только важное: промер перемерят, таблица сохранена, а в новой части будет написано, кем он был.</p><p>Он повёл левым глазом, что означало у него согласие.</p><p>Мы вышли в коридор, где стояли носилки и пахло карболкой и мокрым деревом, и говорили о деле.</p><p>Она сказала, что мест уже меньше, чем лежащих, а перед общим делом положено иметь запас; запаса нет ни у кого.</p><p>Я сказал, что у меня то же самое.</p><p>Она знала: раненых с нашего участка привезли днём, и по ним она поняла про бой раньше, чем заговорили вслух.</p><p>Потом она сказала одну вещь, которая осталась со мной надолго.</p><p>— Во второй школе лежит человек без ног, — сказала она. — Он научил соседей писать письма за тех, кто не может. Теперь у них очередь, и никто уже не помнит, с кого это пошло.</p><p>Я спросил фамилию.</p><p>Она назвала. Фамилия была не Гужева.</p><p>— Он говорит, его этому научил кто-то в Двинске, — сказала она. — А тот, в Двинске, тоже от кого-то.</p><p>Она объясняла, почему во второй школе не хватает бумаги, и не поняла, отчего я переспросил.</p><p>Я не стал объяснять, откуда это пошло: не знал и сам. Может быть, из Двинска, а может быть, безногий фельдфебель в тыловом госпитале придумал то же самостоятельно.</p><p>На прощание она назвала фамилию из тех, что я диктовал в декабре. До сих пор не спрашивала: боялась спросить не вовремя.</p><p>Я сказал, как это было.</p><p>Она выслушала и не сказала на это ничего, и не сделала ни одного из тех движений, какими обыкновенно отвечают на такие вещи, а только переложила из руки в руку стопку сложенных полотенец, которую всё это время держала, и переложила её так, будто вспомнила, что держит.</p><p>Потом её позвали, и она пошла в класс.</p><p>Письмо из Калуги я вскрыл уже в дороге, на возвратном пути, при свете, сидя боком в двуколке.</p><p>Мать писала обыкновенное: что все живы, что Лиза кончила, что отец кашляет по вечерам и не бережётся. И, как всегда, в середине, между погодой и Лизой, стояла одна фраза, которую она никогда не ставила ни первой, ни последней:</p><p>«Пишешь ты, Коля, ровнее прежнего, и оттого мне неспокойно».</p><p>Я перечёл это дважды и убрал.</p><p>Ответить я решил в тот же вечер, но написал уже на плацдарме, перед самым делом, четыре строки, из которых верной опять была только подпись.</p><p>Про почерк я ей не написал ничего.</p><p>Я и правда стал писать ровнее. Я пишу ровнее с апреля, с того дня, как у меня появилась печать и графа, в которую нечего вписать.</p><p>После их прихода в команде стало сто восемьдесят два человека по прежней таблице.</p><p>Я сел считать другое.</p><p>Считал я не людей. Считал уменье.</p><p>У уменья тоже есть счёт. Я вывел его в апреле и после того не проверял.</p><p>Когда Арсеньев впервые спросил, сколько людей прошли мой порядок в деле, мой ответ оказался худшим за всю весну.</p><p>Теперь ответ был: все сто двадцать два.</p><p>Все прошли порядок в деле — в ходах, на подноске, у машин, на выносе земли. Впервые у меня была часть, в которой его прошли ногами все до одного.</p><p>И в эту часть только что влили шестьдесят человек, не проходивших его никогда.</p><p>Один из трёх.</p><p>Их дали, чтобы восстановить число.</p><p>Численность они восстановили.</p><p>А то, что я собирал с февраля, они разбавили на треть.</p><p>И разбавили в ту неделю, когда учить некогда: нынешней ночью занимать плацдармы, а после плацдармов учить негде и нечем.</p><p>До выхода — несколько часов. Четыре пункта на всех новых.</p><p>Ни на один не оставалось времени.</p><p>Учить их будут не занятия. Учить их будут те, между кем их поставили.</p><p>Это одно у меня работает без времени.</p><p>И это же — то, чем я в апреле хвастался бы, а нынче считаю последним средством.</p><p>Я сидел и смотрел на два числа, и оба были правдой, и оба были мои.</p><p>Сто восемьдесят два — это то, с чем я пойду.</p><p>Сто двадцать два — это то, чем я пойду.</p></section><section><title><p>Глава 23 Плацдарм</p></title><p>Глава 23 Плацдарм</p><p>Приказ на выдвижение читали в ходах, партиям порознь, при закрытых фонарях.</p><p>Читал Туров. Я стоял и слушал, как читают мою бумагу чужим голосом, и это было в третий раз за месяц.</p><p>Обматывали с вечера. Тарабрин прошёл по всем, тряс каждого за плечи и слушал. Котелки отобрали, пряжки и подковки обмотали тряпьём.</p><p>Один принёс с собой жестянку с махоркой и не сказал.</p><p>Жестянку отобрали при всех и при всех же высыпали махорку ему в шапку.</p><p>Это было единственное наказание за всю ночь, и стоило оно дороже всякого другого.</p><p>Воду разлили по флягам засветло. Хлеб роздали вперёд: подноска на плацдарм днём не пойдёт.</p><p>Хлеб был сухой, и его не резали, а пилили. Сорока сказал, что такой хлеб хорош: не крошится, а крошки на плацдарме — это птицы, а птицы над одним местом — это наблюдатель.</p><p>Я не знал, шутит он или нет, и переспросил.</p><p>Он не шутил.</p><p>Вышли затемно, по двум ходам. Первую партию вёл Туров, вторую — Тарабрин.</p><p>Новые шли между старыми, как расставил Туров.</p><p>Через повреждённый стык проходили по одному. В нём сидела единственная вода на всём сухом участке.</p><p>Дальше шёл плацдарм.</p><p>До германской проволоки — сто шагов. На таком расстоянии слышны смена часовых, грохот бачка, чужой кашель.</p><p>Один раз за ночь там сказали два слова. Слов было не разобрать; разобрать было интонацию: сказали не по службе, а между собой.</p><p>На плацдарме устраивались до рассвета. Слово «устраивались» тут не годится.</p><p>Там были только окоп в неполный профиль и ячейки. В это надо было уложить всю команду так, чтобы днём никто не пошевелился.</p><p>Свежую землю не выносили и не разбрасывали. Её укрывали.</p><p>Дёрн нарезали заранее и складывали в лощине штабелями, как кирпич. Корнев сказал: дёрн живёт трое суток, на четвёртые желтеет. Резать надо не раньше и не позже.</p><p>У ячеек землю присыпали дорожной пылью, принесённой в мешках. Пыль серая и не блестит, а свежий срез блестит.</p><p>Это придумал один из новых — рябой мужик лет сорока, до войны бивший щебень на шоссе.</p><p>Он сказал Тарабрину, Тарабрин мне, я Корневу.</p><p>Корнев велел собирать пыль в тот же час.</p><p>Так ещё до дела мы взяли у пополнения первое, что оно нам дало.</p><p>Ячейки распределяли по спискам. Старший показывал новому руками: тут голова, тут ноги, а туда не двигаться ни при каких обстоятельствах.</p><p>Ковтун дважды прошёл вдоль плацдарма. В двух местах велел подрезать бровку: она осыпалась под локтем, а осыпь днём даёт свежую полоску.</p><p>Подрезали и присыпали.</p><p>Пулемёты втащили последними, разобранными по частям. Собирали в ячейках, на ощупь.</p><p>Зотов не проронил ни звука. Лыков один раз выругался шёпотом: уронил замок себе на колено.</p><p>Провод протянули двойной. Первый — по дну хода. Второй — поверху, по земле, прижатый камнями.</p><p>К рассвету плацдарм был занят, укрыт и молчал.</p><p>С этой минуты всё, что мы могли делать, кончилось.</p><p>Впереди лежал весь световой день — неподвижно, в ста шагах от чужой проволоки.</p><p>Нельзя встать. Нельзя сесть. Нельзя приподняться на локте выше бровки.</p><p>Курить не позволяется вовсе: дым виден, а запах табака в сухом воздухе уходит дальше окопа.</p><p>Разговаривать можно только в ухо и не громче дыхания.</p><p>Отойти по нужде не выйдет. Об этом надо сказать заранее и без стеснения: человек, который не знает, что ему делать, начинает шевелиться, а тот, кто знает, лежит.</p><p>Раненого вынести тоже нельзя. Это я сказал ещё ночью, чтобы никто не узнал об этом при свете.</p><p>Раненых в тот день было двое.</p><p>Германец несколько раз лениво бил по площадям и один раз вслепую прошёлся возле плацдарма.</p><p>Первого задело в плечо, неглубоко. Он коротко охнул, и лежавший рядом старый солдат зажал ему рот ладонью, пока дыхание не стало ровнее.</p><p>Перевязали лёжа, не поднимая ни его, ни себя. До темноты у него затекло всё, что могло затечь, и, когда его подняли, он сказал, что стыдно.</p><p>Второго ближе к вечеру задело в бедро. Кровь на сухой земле темнеет, и её видно с бруствера.</p><p>Его накрыли шинелью и придавили шинель землёй.</p><p>За весь день он не издал ни звука.</p><p>Тяжелее всех приходилось тем, кто лежал у самой бровки. Оттуда германскую проволоку видно до последнего кола, и к вечеру человек знает её лучше, чем собственный двор, и уже не может думать ни о чём другом. Я несколько раз обходил крайние ячейки взглядом и видел одно и то же: люди положили подбородки на кисти и смотрели вперёд не мигая, будто перед ними была вода.</p><p>Двое из новых начали переговариваться не громче дыхания. Старший, лежавший через одного, дотянулся до ближнего, взял его за щиколотку, подержал и отпустил. После этого до вечера не было слышно ничего.</p><p>Дальше шло время, а времени в такой день не бывает.</p><p>Оно устроено иначе, чем в бою и в тылу: в бою его нет вовсе, в тылу оно идёт ровно, а на плацдарме стоит и при этом расходуется. Человек начинает считать травинки, мух, шаги за проволокой — лишь бы не начать шевелиться.</p><p>Я лежал у левой ячейки, между Шадриным и телефонистом, и впервые за войну не имел ни одного дела на целый день.</p><p>Все дела я раздал накануне: проходы, условия, замены, порядок выноса раненых после темноты. Мне осталось только лежать вместе со всеми, и я впервые понял, что этой работой они владеют лучше меня.</p><p>Всякий из них лежал так десятки раз. Я всякий раз был чем-нибудь занят.</p><p>Ковтун лежал у стыка и слушал землю. Однажды подвинулся ко мне и сказал в ухо, что справа под нами кто-то ходит. Мы послушали вдвоём: ходили не под нами, а по их ходу, по одному и в одно время.</p><p>Он записал это ногтем на ладони: писать было нечем и негде.</p><p>Сорока лежал во второй ячейке и, думаю, спал большую часть дня. Это было самое разумное, что можно было делать.</p><p>Зотов не спал. Он лежал у своей машины, накрытой мешковиной и присыпанной, и при каждом разрыве чуть поворачивал голову — не на звук, а на вспышку, — после чего снова замирал.</p><p>К вечеру солнце стало бить в глаза тем, кто лежал лицом к германцу. От него человек щурится и отворачивается, а отворачиваться нельзя.</p><p>Когда стемнело, весь плацдарм начал шевелиться, и по нему пошёл тихий звук, какого я прежде не слышал: люди осторожно разгибали руки и ноги.</p><p>Это было похоже на то, как шевелится сухая солома.</p><p>Раненых вынесли первыми. Того, с бедром, выпрастывали из-под присыпанной землёй шинели. Всё это время он был в сознании и, когда его подняли, спросил не про рану, а не сдвинулся ли он и не наследил ли.</p><p>Ему сказали, что нет.</p><p>Он спросил о единственном, что от него в этот день требовалось. Другого в нём к вечеру не осталось.</p><p>Они пришли после полуночи.</p><p>Мы их ждали.</p><p>Ждали не по догадке. Ждали по счёту.</p><p>Днём их наблюдатель раз за разом смотрел левее плацдарма, туда, где мы не тронули дёрна.</p><p>Смотреть в одно место и не понимать — значит прийти смотреть ногами.</p><p>Партия была маленькая. Девять человек, разведка, с ножницами.</p><p>Шли левее, низиной.</p><p>Приказ я отдал с вечера. Так, как отдают то, что не обсуждают.</p><p>Ни одного выстрела.</p><p>Взять целиком. Не выпустить ни одного.</p><p>Уйдёт хоть один — к утру они будут знать, что в ста шагах от них занят плацдарм.</p><p>Тогда перед атакой по нам положат всё, что у них есть.</p><p>Лежали и слушали, как они режут.</p><p>Резали неумело. Или, вернее, обыкновенно: так режут, когда не ждут за проволокой людей.</p><p>Ножницы у них щёлкали. У наших щёлкать не должны: обмотаны.</p><p>Мы долго лежали не шевелясь, зная, что рядом ходят чужие.</p><p>Пропустили их за первую линию колышков.</p><p>Тарабрин отрезал низину сзади. Ковтун пошёл в лоб. Шадрин лежал левее всех, на выходе в кустарник.</p><p>Восьмерых взяли сразу и без выстрела. У каждого был свой.</p><p>Наблюдатель насчитал восемь голов.</p><p>Их оказалось девять.</p><p>Девятый шёл последним и услышал раньше прочих.</p><p>Вышел не там, где ждал Тарабрин, — левее, в кустарник.</p><p>В кустарнике был Шадрин.</p><p>Шадрин снял его прикладом, снизу.</p><p>Позже объяснил:</p><p>— Нож в кустарнике в темноте даёт промах. А промах — это крик.</p><p>Мы долго слушали.</p><p>С германской стороны не окликнули. Часового сменили как обыкновенно, потом пустили одну ракету.</p><p>Никто ничего не понял.</p><p>Наших двое раненых, один тяжело: пробили руку штыком. Убитых не было.</p><p>У них четверо убитых. Пятерых взяли живыми.</p><p>Все пятеро говорили и не сказали ничего нового.</p><p>Но ради того, что они уже не скажут своим, всё и делалось.</p><p>Утром их отправили в тыл кружным путём, лощиной, чтобы не считали шагов.</p><p>На следующий день на плацдарме остались только наблюдатели и дежурные ячейки. Прочих отвели в ход и передовую траншею: второго неподвижного дня подряд не выдержит никто, а завтра людям надо встать и пойти.</p><p>Спали при свете, вповалку и крепко.</p><p>Расписание огня Свиридов привёз сам.</p><p>Прежде в таких листах стояли стволы: сколько батарей кому положено. Здесь стояли участки и задачи — что разрушить и чем.</p><p>Против моего участка было три цели: проволока с проходами, пулемётное гнездо на изгибе и ход сообщения за второй линией.</p><p>Тот самый ход, который мы нашли и за который заплатили.</p><p>Свиридов положил лист на бруствер и придавил камнем, потому что дуло.</p><p>— Вот эта, третья, — сказал он. — Прочтите ещё раз.</p><p>Я прочёл.</p><p>— Она стоит там потому, что вы про этот ход написали в двадцати листах, а я подал по ней расчёт. Теперь ход в списке целей.</p><p>Он помолчал.</p><p>— В феврале мне давали долю отпуска. По стволам, помните? Нынче назначили цель и дали к ней число. Первый раз за войну.</p><p>Он свернул лист и отдал мне копию.</p><p>— Это не я сделал и не вы. Это фронт так считает. Но вашего в этом — три строки, и я их вам показал.</p><p>Уже уходя, он вернулся и сказал главное, стоя и не снимая перчаток:</p><p>— Батарею мою придали вам на всё время работы. Не в поддержку. В подчинение.</p><p>— На каком основании?</p><p>— На основании распоряжения, которое вам объявили второго мая: «Части, назначенные для работы, на время работы подчинить ему одному. Все. Не по частям». По нему я нынче у вас.</p><p>Он поглядел на меня и прибавил без всякого выражения:</p><p>— Я под вашей рукой второй раз за войну. В первый раз вы у меня просили шесть снарядов и получили четыре.</p><p>Вечером из штаба корпуса пришёл пакет. Выписка из Высочайшего приказа лежала между двумя бумагами по хозяйственной части.</p><p>Капитан Северцев производится за отличия в делах против неприятеля в подполковники, со старшинством с девятнадцатого марта тысяча девятьсот шестнадцатого года.</p><p>Девятнадцатое марта — Нарочь, узел сообщения и Наливайко.</p><p>Чин мне дали за ту ночь два месяца спустя.</p><p>Я прочёл выписку стоя, у бруствера, при Михееве и Турове, и подумал только: тогда я не имел права подать требование на людей и подавал его через чужую подпись.</p><p>Михеев поглядел на бумагу и сказал одно, и это одно было по делу:</p><p>— Печать перебивать не будем, ваше высокоблагородие. Она на команду, а не на вас.</p><p>— Не будем.</p><p>— И в наряде я вас нынче не переписываю. Наряд на завтра уже написан.</p><p>— Не переписывайте.</p><p>Туров промолчал и достал книжку. Я подумал, что он записывает чин, и посмотрел через плечо.</p><p>Он записывал третью строку из расписания огня — про германский ход сообщения. Его партия пойдёт мимо этого хода, и ей надо знать, когда там перестанут бить.</p><p>Погоны я не менял: менять было не из чего и некогда.</p><p>К вечеру люди узнали через писаря. Несколько человек подошли поздравить; я ответил, и на этом кончилось.</p><p>Сорока подошёл в сумерках, стал в двух шагах и сказал не поздравление:</p><p>— Стало быть, теперь ежели что, отвечать вам вдвое.</p><p>— Вдвое.</p><p>— Ну и хорошо, — сказал он. — Значит, всё по-прежнему.</p><p>К ночи команда легла на плацдарме и в передовых окопах. Слева и справа лежали ещё тысячи людей, о которых я знал только то, что они там есть.</p><p>Расписание огня было на руках у обоих старших партий и у Зотова. Проходы в собственной проволоке перепроверили.</p><p>Вечером пришли ещё две бумаги, и обе я запомнил лучше приказа о чине.</p><p>Большинство наградных представлений вернули с пометкой «на переработку по установленной форме».</p><p>Я велел не перерабатывать.</p><p>Вторая была короткой запиской от Арсеньева: «Ваш разбор разослан по корпусам, в том числе вне фронта. Поправку соседа внёс сам. Множитель у вас теперь двойной».</p><p>Я подумал об этом ровно столько, сколько подумал бы о погоде, убрал записку и до утра о ней не вспоминал.</p><p>Михеев подвёл вечерний счёт при мне и уместил его на двух строках в последний раз перед делом.</p><p>На работу выйдет шестью меньше: двое после ранений ещё не вернулись, четверо не вернутся с конвоем до утра.</p><p>— Как записывать завтрашний день? — спросил он.</p><p>— Как всегда.</p><p>— Так завтра, ваше высокоблагородие, счёт может выйти долгим.</p><p>— Тогда начнёте с утра.</p><p>Он послюнявил карандаш и записал час.</p><p>До атаки оставалась ночь.</p></section><section><title><p>Глава 24 Ночь</p></title><p>Глава 24 Ночь</p><p>К ночи на двадцать второе на нашем участке сделалось так тихо, как не было ни разу с апреля.</p><p>Германцы не стреляли. Мы не стреляли тоже.</p><p>Работы стали все: ни лопаты, ни кувалды, ни подводы на дороге. Кухни не ходили. Обозов не было.</p><p>За стыком капала вода.</p><p>Тишина эта была не наша и не ихняя. Она стояла над всем, что лежало слева и справа от нас на много вёрст, и над теми, кого я не видел и не увижу.</p><p>Так бывает только перед очень большим делом, и всякий, кто на этой войне прожил год, знает эту тишину и не путает её ни с какой другой.</p><p>Обход я начал поздно и шёл по ячейкам справа налево. На всём плацдарме не нашлось человека, которого надо было бы будить.</p><p>Не спал никто.</p><p>Спать им было велено. Они лежали, многие с закрытыми глазами, и это было всё, что можно сделать с приказом спать в такую ночь.</p><p>Сорока сидел во второй ячейке и держал трубку в кулаке, чашкой внутрь. Курить на плацдарме нельзя, а класть её он не хотел.</p><p>— Пасеку заведу, — сказал он соседу. — Как вернусь, так и заведу. У нас под Тамбовом липа, братцы, такая, что от неё мёд сам в рот идёт.</p><p>Сосед спросил, много ли он в пчёлах понимает.</p><p>— А ничего не понимаю, — отозвался Сорока охотно. — Оттого и заведу. Понимал бы — не стал.</p><p>Он сказал это так, как говорят, когда обоим известно, что разговор не про пчёл. Сосед засмеялся, на них зашикали, и они замолчали.</p><p>Зотов сидел у второй машины и перекладывал соломинку из угла в угол. Когда я подошёл, вынул её вовсе.</p><p>— Воду проверял, ваше благородие, — начал он и поправился: — Ваше высокоблагородие.</p><p>Чин ему был неудобен. «Благородием» он звал меня полтора года.</p><p>— Что со стволами?</p><p>— Запасных два. По расписанию четыре.</p><p>— Это я и без вас знаю.</p><p>— Я не в претензии, — сказал он. — Я к тому, что вы, ежели что, на второй машине больше двух лент не считайте.</p><p>В апреле он говорил о том, что должность можно переменить. Нынче говорил только о лентах.</p><p>Лыков лежал у первой машины и от нечего делать снова проверял исправный замок.</p><p>Ковтун сидел на дне ячейки, привалившись к стенке, и держал в горсти землю.</p><p>— Держит, — отозвался он, не дожидаясь вопроса. — К утру не осыплется.</p><p>— А что после утра?</p><p>— А после утра, — договорил он, — она уже не наша забота.</p><p>Тарабрин обходил свою партию не как унтер, а как старший. У всякого нового спрашивал, за кем тот идёт и кто идёт за ним. Получал ответ и шёл дальше.</p><p>Шадрин лежал у самого края, головой к германской проволоке. Он поведёт первую волну.</p><p>— Приметы? — спросил я.</p><p>— Куст сбитый, что Терентий Иваныч называл. Столб от старой изгороди, левее. И свежая воронка.</p><p>— Ночью различишь?</p><p>— Куст различу. Столб различу. Воронку может присыпать от нашего же огня.</p><p>Он подумал, глядя вперёд.</p><p>— Двух мне хватит.</p><p>Мы полежали рядом молча. С германской стороны было тихо так, как бывает только там, где очень много людей и все молчат по одной причине.</p><p>— Егор Прокофьич.</p><p>Он повернул голову. Я назвал его по имени впервые.</p><p>— Слушаю, ваше высокоблагородие.</p><p>— Ты в четырнадцатом на Крещенье лёд мерил в две ладони. Помнишь?</p><p>— Помню, как не помнить.</p><p>— Как ты его мерил?</p><p>— Пешнёй бил. В трёх местах. Где тоньше — там и мерил.</p><p>Он помолчал и добавил:</p><p>— Мерить надо там, где хуже. По лучшему месту никто не ходит.</p><p>Я это знал и без него. Я спросил не за тем.</p><p>Корнев пришёл на плацдарм не по службе: его сапёры утром уходили на свой участок.</p><p>Он принёс горсть земли и высыпал её мне на планшет.</p><p>— Верхний слой за ночь отсырел, — начал он. — Роса будет. Пыль вашу к утру прибьёт, и свежий срез опять станет виден.</p><p>— И что теперь делать?</p><p>— Да ничего уже. К утру всё равно.</p><p>Он постоял, поглядел на германскую проволоку и сказал единственное, что имело смысл говорить сапёру пехоте в такую ночь:</p><p>— Ход я вам от стыка до плацдарма подчистил. Носилки пройдут. Проверил сам, лёжа, с носилками.</p><p>На повороте обернулся:</p><p>— Я вам ещё четверых оставлю. Отпишусь после.</p><p>Отписываться ему за это будут долго, и он это знал.</p><p>Двое из новых врали друг другу про жизнь после войны — неумело и с удовольствием. Один обещал жениться на дочери волостного писаря, которая ему сроду не была обещана, другой — купить мельницу, на которую ему не хватило бы и десяти лет жалованья.</p><p>Их никто не поправлял.</p><p>У третьей ячейки молодой негромко повторял список слов: «пошёл» — начинай; «садится» — уходи из-под стенки. Сосед слушал и однажды поправил ударение.</p><p>Молодой не знал, из чьей ошибки вышли эти слова.</p><p>За весь обход я не сделал ни одного замечания.</p><p>Всё проверили до меня Туров, Тарабрин, Зотов и Михеев — каждый своё.</p><p>Я шёл по ячейкам и понимал, что иду не проверять, а показываться. Это тоже была работа, и единственная, которой в эту ночь никто, кроме меня, сделать не мог.</p><p>К полуночи Михеев обошёл плацдарм с холщовым мешком и собрал письма.</p><p>Так делают перед всяким большим делом и без приказа: человек пишет, отдаёт, и, если с ним что-нибудь случится, письмо всё равно уходит.</p><p>Писали лёжа, при закрытых фонарях, положив бумагу на планшет или на спину соседа. У человека, который пишет такое письмо, всегда выходит короче, чем он собирался.</p><p>Многие письма были написаны чужой рукой. Тем, кто не умел, с апреля писали двое: писарь при Михееве и один из землекопов, у которого почерк был круглый и медленный. Землекопа убили восемнадцатого. Остался писарь, и в эту ночь он писал одно письмо за другим, пока рука не задрожала — не от чувства, а от письма.</p><p>Сорока писал за соседа, который собирался покупать мельницу. Писал долго, шевеля губами, а тот сидел рядом и диктовал.</p><p>Что он надиктовал, я не знаю и не спрашивал.</p><p>Перед делом письма полагается просматривать, чтобы в них не ушло лишнего. В марте я это делал сам и добросовестно.</p><p>Нынче не просмотрел ни одного.</p><p>Я подумал об этом один раз, и мешок ушёл.</p><p>Своё письмо я отдал последним. Оно было уже сложено; на сгибе оставалась видна первая буква имени.</p><p>Я помню вечер, когда это имя впервые показалось мне чужим. Когда оно перестало быть чужим, не помню: это случилось незаметно, где-то между двумя зимами.</p><p>Михеев увязал мешок и отдал посыльному.</p><p>Посыльному надо было поспеть к полевой почте до рассвета. Он поспел, и мешок ушёл с утренней подводой. Я узнал об этом через неделю — вместе с прочим, чего в эту ночь ещё не было.</p><p>Какие-то письма придут раньше, чем в те же дома придёт другая бумага, какие-то позже. Порядок этот не зависит ни от чего и не может быть исправлен.</p><p>Футляр с крестом лежал у меня в вещевом мешке, под запасными портянками, с октября.</p><p>Когда всё, что можно было сделать, было сделано, я вынул его и открыл.</p><p>Крест был холодный и маленький. Белый шёлк пожелтел по краям: мешок мок и высыхал вместе со всем прочим.</p><p>Его прислали почтой вместе с бумагой. Бумагу я тогда прочёл, а крест не вынимал.</p><p>Его прислали за Пруссию — за августовское дело, когда рота вышла из окружения не потому, что я придумал что-нибудь умное, а потому, что пошёл туда, откуда стреляли реже.</p><p>Ни разу за всю войну я его не надел.</p><p>Сперва не было случая: на позиции его не носят, а в тылу я бывал только по делу. Потом сделалось поздно, и объяснять уже было неловко.</p><p>Теперь надевать не имело смысла. Человек, который скоро выйдет отсюда, виден с германской стороны ровно настолько, насколько он виден, и крест на груди ничего не переменит.</p><p>Я закрыл футляр и убрал обратно, под портянки.</p><p>Из тех, кто был со мною в августе четырнадцатого, на этом плацдарме не лежало ни одного человека.</p><p>Тех, августовских, я помню поимённо. Это единственный список, которого я никогда не записывал.</p><p>За крест под портянками заплатили они.</p><p>Михеев сидел рядом и раскрывал новую страницу в клеёнчатой книжке.</p><p>Написал сверху: «22 мая». Ниже — «Числится».</p><p>Правый столбец оставил пустым.</p><p>— Начну его с утра.</p><p>Это он сказал не мне.</p><p>Я поглядел на пустой столбец и подумал о том, о чём думать не следовало: к вечеру там будет число.</p><p>Оно определилось не этой ночью, а раньше — когда я считал подноску, вёл два хода и велел укрывать свежую землю. Оно уже существует, его только ещё никто не знает.</p><p>Михеев закрыл книжку и убрал за пазуху.</p><p>Позже я собрал старших: Турова, Тарабрина, Зотова, Ковтуна и Сороку. Трое из пяти были нижние чины.</p><p>Повторили в последний раз.</p><p>Фонарь закрыли наглухо. Говорил я, они не перебивали.</p><p>Прохода в проволоке два. Правым, более широким, идёт первая волна; левым — вторая, с разрывом, чтобы не сойтись под первым перенесённым огнём.</p><p>Если проход окажется закрыт своим же огнём, нового не искать и напролом не лезть. Ждать у проволоки столько, сколько понадобится: человек, ищущий проход под огнём, находит его один раз из трёх.</p><p>Первая волна — Турова, вторая — Тарабрина. Машины работают вдоль, не по фронту.</p><p>Заградительный по германскому ходу начнётся с атакой. Когда его снимут, нам не скажут; наблюдателю смотреть туда постоянно.</p><p>Возврат — две красные, запасной сигнал — три длинные. Слова только два: «пошёл» и «садится». На всякое иное не отзываться и не оборачиваться, чей бы голос ни был.</p><p>Подноска двумя цепями с разных направлений. Время, считанное на плацу, — надвое.</p><p>Замены — названы; повторить.</p><p>Туров повторил порядок медленно, с промежутками. На заменах остановился и назвал всех поимённо.</p><p>Последним назвал себя. За себя — Тарабрина.</p><p>Тарабрин в апреле пришёл ко мне из чужого полка по наряду. Теперь стоял заменой за начальника команды.</p><p>За месяц с небольшим.</p><p>Так это и делается. Учат делом.</p><p>Пока Туров повторял, я думал не о том, о чём положено.</p><p>Я не знал про завтра ничего.</p><p>Была у меня прежняя память. Не эта — другая, привезённая сюда. Всю первую зиму я сверялся с ней, как сверяются с расписанием.</p><p>Про это лето она говорила одно: здесь будет большой успех.</p><p>Не говорила ни часа, ни цены, ни того, что станется с моими людьми.</p><p>Такое знание не стоило ничего. Оно не подскажет, брать левый проход или правый, хватит ли гранат, доживёт ли до вечера Туров.</p><p>Ещё прошлой зимой я открывал её как справочник и искал подсказку. Находил редко, и она чаще всего оказывалась не про то.</p><p>Сверяться я перестал в марте. Не решил перестать — стало не с чем. Не оттого, что забыл. Оттого, что переменил.</p><p>В той истории не было особой команды, двадцати листов и людей, которым я отдал право решать без меня. Не было тех строк в расписании огня, которые появились из нашей работы.</p><p>Я вынул из неё эти вещи и вставил свои. После этого память перестала быть расписанием.</p><p>Осталось смутное чужое воспоминание о лете, которое ещё не наступило.</p><p>Стало быть, дальше я иду, как все.</p><p>С той разницей, что у меня есть сто семьдесят четыре человека, которых я учил четыре месяца.</p><p>Порядок из девяти пунктов, из которых некоторые куплены дорого.</p><p>И три строки в чужом расписании огня.</p><p>Больше у меня нет ничего.</p><p>И это больше, чем было у меня когда бы то ни было.</p><p>Туров кончил повторять и стоял, ожидая.</p><p>— Всё верно. Повторили правильно.</p><p>— Тогда я пойду, — сказал он. — Проверю первую партию.</p><p>Зотов ушёл к машинам. Ковтун — к своим. Сорока — к подноске.</p><p>Последним уходил Тарабрин и на выходе обернулся.</p><p>— Ваше высокоблагородие. А в двадцать листов это войдёт?</p><p>— Что именно?</p><p>— Ну вот это всё. Что нынче будет.</p><p>Я сказал, что войдёт, если будет кому записать.</p><p>— Так я запишу. У меня карандаш есть.</p><p>К рассвету небо со стороны местечка поднялось и стало серым.</p><p>Германская проволока из чёрной сделалась рыжей.</p><p>Легла роса. Её не было третью неделю.</p><p>Люди лежали и не двигались. Сто семьдесят четыре человека, из них шестьдесят — впервые.</p><p>Кто лежит так впервые, тот слушает. Прочие уже не слушают: услышать всё равно нельзя.</p><p>Наблюдатель не сводил глаз с германского хода.</p><p>Ход молчал.</p><p>По расписанию его накроют с первым залпом и будут держать до особого распоряжения. Чужая строка в чужой бумаге — про ход, который мы нашли слишком поздно.</p><p>Больше я про него ничего сделать не мог.</p><p>Стало слышно птицу — одну, где-то за гребнем.</p><p>Она пела, как всякая птица в мае. Ничего не зная.</p><p>Я вынул часы и держал их открытыми.</p><p>Стрелка подходила к половине пятого.</p><p>Она передвинулась ещё на минуту. Потом ещё.</p><p>Кто-то справа кашлянул в рукав. Его не одёрнули.</p><p>Тарабрин прошёл вдоль партии пригнувшись и лёг на место.</p><p>Шадрин подтянул ножницы, положил под правую руку.</p><p>За нашей спиной ударило первое орудие.</p><p>Далеко, в самой глубине.</p><p>Оно ударило одно. Его было слышно отдельно.</p><p>Через две секунды ударило второе.</p><p>Потом заговорили батареи по всей дуге горизонта.</p><p>Земля пошла.</p></section><section><title><p>Nota bene</p></title><p>Nota bene</p><p>Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.</p><p>Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.</p><p>Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Прапорщик 1914: Перед прорывом</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgCgAGrAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+baKKK12IDNLmkxS4oAWgdaKB1oAkToKkWo06CpB0psB4opgpwpALikxTxyacFHpTsAwJnvQUx3pxO2lQ7vagCLZ70FanxSbKAKzrTPK/wBr9KsOp9KbikBDt9qCOKkIpm3mmBH3pwxtxmn7famFT6UANxRin7aQqaAGUUGikA2inUUANYVG61PtJpMUwKzr7UbT6VMy0YoAr4pdh9Kl20u2gCHaaXb7VLt9qaQDQBFRTivNG2lYBtFSbaNo9KdgI6Kdg0lFgEptSYNNpAFFFFADaFp1C0AFLS0+mBE1NqV6bigBKKft96NvvRYCainYoxSAbTqTFLQAUDrRQOtAEi9KdTV6U6mA6jNFFICROakziolpzc0XEIxyaclHlp6U6n5jACpMUwU8UmA1lFM2D0qakxQBXdcU3FTSU3FMErkeKQripKMZpAR7fajbUu33o2+9MCuye1M2+9WdmaZtxmi4EAWnAYp5FMI7UAG4UMRio8UUXADRijb7UUgE/Cj8KMUYoASm4p1Lj2ouA3FGKdijFADcUYp2KMUAMxTcVIeKSi4DcUwpUtIRRcCHHNGKey0Bc09AGUVLil2+1ADRThikxRigBDRTsUYouA3NGKfiii4FiipNp9KNp9KLgQge9e/fCz4YfCz4iaDNq2i6l4piW2k8q5jneFWjfbu258v5q8FxX0x+xqMeE/EB9NTj/wDRa1yYyco07xNqKUpWOC8TaL8APDev3ug6p4k8Vw3lnKYJkWFWVW/3vL5roPhx8M/hD8QIL6fwxrvii4js2RJjN5ce1m+796P/AGa8g+M0EU/xw8aeZEJNuocArkdK9u/Ywhii0zxUIY1jH2m14Xp92SsanMqXPfUuPK58tjzT4u6b8LfA/ieLw9BceKrq8tryMaqd0O1Ld13MI22ruk+Zf9mvVPA/wZ+GXizw7ZeJNI1TxNPYXasyGaSNHyrbW48v+8teM/HtFb9oPxTuGcCE/wDkGOvpj9mYbfgvo6D+/cc/9tpKmrKUKUWnuVFRcrI8a8KQ/s8+J9eXw7BL4n03ULiXyYJLufaskn3du75l6/3qrfGf4O3fgawOu6bePqGirIkcrTKEmt9/3d235WX/AGq8f0G0kvdTktreHzbyTUClvtHz79/yY/4F/Ovtv9oK6tbL4I+KTfNjfp7Q/wC9Ix2r/wCPU5zlSqR5XuTyKcWfGIHNet/s+fDTTvG8+p6h4hjuDplmFhjEczRs8zfM3P8Asr/6FXjekyM+mQSudxEa/jX0lBrlr8KZvhh4IlbyrnULhrrV8dmmVo13f7ryf+Q62xLklaO5nRir6niPjDRLjwx421rwxeKS2n3O2NyP9bC3zRt/3zVLTpNIg1G3l8Qfbv7JDf6X9i2+ds7bd3y/3a9r/bE8Ni21PRPGltEds2dKvmHc8tC4/wDHlrwvvWlKpzwsKpDlkfRmgfBj4da94WtPEun6z4kbTrm389GkkjR/L/3fL/2a82e7/Zz/AOhq8Y/+Ay//ABFe/fCQbfgBpI/6hc3/ALUr4k8NWFrPpSSSWsMrljkuuT96uajzTcrs0qOMYx0PqXwl8G/hr4p8N23iPRdb8SS2F0GMEkjxRsxVmDfL5f8As14J4t1XwaPE8Vh4NbV7mzWMiefUQqkyL/d2j7vX7wr6w/ZzXb8E9FUIEULc4A/67S18ufADQrPxD8QtN026iVreXU5HuFx96OL95t+h2kf8CqaVaV5OT2HVjHlVj0PwP8Ho7nw2/irxxrDaDpKQm42JhZjH/eZm/wBX/u7Was7R7v8AZw1bWU0dbvxPp7SNtjvrqTbCxPT+9t/4EtehftsaldWfwosdPtZNv9p6nHDKB3VVZtv/AH1tr5xt9HsI7Rbc2sbLt2lyPmNXR5q0eZsJKMPdPTfi98HtR8FWL6zpt22qaKjfvHYYmtifu79vysvX5lrmPhjY+CNW8RQaB4wutctrrUJ4otOk09YvLZm+XbJuVv4ttfUHwekXxR8GNKttVAuonspNOn807jIqs0fzf8BFfLfw+sjYfFPTNHmBmm0rxJFZlz/EFuFVW/75pU6jlGUXuhOCumj1n4hfDb4T/DnQ01rxJJ4ovbaS5S3RYp4w+4qzfwqv92oPCXw4+FHxK0Ke98Ea1q9rcRcTQ3DeYYm/h3xn+D/datj9t3n4U6f/ANhmH/0XJXMfshWTxeOtavIIBFarpvl3DquF3tIvl/8AAvles4TkqXPfUuSjzWseeazoOn+CfHraF8Qm1CGwVQzTaaFZpI2/1bru/h3fe/ir2XXvgl8NtF8KXPie+1XxKbG2tDdytHLGzCP1x5f+1XG/tq3tnJ8QfDVjHsa5j06b7QAedrN8oYf8BavZPjD/AMm4a5/2Al/9BWnKpJqDvuKMYtPTY+bvglp3gfxz4xn0DV7jXbU3UzDSTbmP5lG9mWb5Wy23b90f3q6749fDzwB8NPDMV2L/AMQz6reMyaehlQwsy7d4k+Vfl2tXJfsxx7fil4TbP/PT/wBESV6P+3KM2/gtfW8uP5R1c5S+sRXMJKPLexk/A34cfD/4i+FTcS3niK31SzKpfxJ5axiRssvl/K3y4FcT8d9M8CeC9fj8NeG7rXLrV4Jgt+Lsx+UisoZdpVVLN8y/lXrn7Gg/0DxV/wBd7b/0CSvIfj0it+0H4rZlBKiEjP8A1zjopzl7dq4SUeS9j034XfC74V/ETw+2r6JqPiiKK3n8q4juHhDRybdxXPl/N9+vJ/jDF4I8OeKV8OeEp9YvLm1uJLfUXvipQMvy/u9qr/tV71+xz8vg3Xdox/xNE/8ARK189+L9PudW+N3ivT7K3e5vrnW3ht41XlmaR+KKbk60oyew+WLp7HoXwN8CfD34g2s2nXFx4pt9bsE829MflLajc3y7W2t/3y3+1Wd8cvDnww+Hl0miQ3viW61wmGYoWjMKws3zYO1fm25K/wC1Xtvwdh0nwh4il+G2mzRT6haWH9oa7d/3rhiqiL/dVd3/AI76tXhv7WSiT49DzAhxpEBGB/vUqc5TrWvoDhFUzv8A4d/CD4WeO/Di67oWqeKBa+c0O2aaNCrL95f9X/tV418RX+Hug/ECDRtFk8R3FhZ3LQ6vLN5YfKsN3k/L7N970r6O/ZHH/Frrn/sLT/8AoMdeX/Dj4dDVfir4w8V+K7SW18NaTqdzcySTxsq3O2Vm2L0yv8Tf98/xUo1P3krvYcopxVkdFr3wt+E2h+BrbxjreteKNO0+4jR44p2jW4O7ovl+X96vn2+v9Hu/EN+vh43p0pZP9Ga82+cV/wBrb8tbvxl+IWofFTxe0482Hw/Ylksbb/Y9W9Gb/wAdz+fPxQxxjEaBF9AOK66MZtXkzGo4/ZAN7V2ngX4ba74wtBfW91pWn6YZfIa4vbxY/m/urH95q4wrirPh2xil8a6LeMzkpqFt8uflP71a0q83LoZ02nLU9Z+N/wAJ9H+G/wAK4dYjvLrUdYbUIYZZZPkj2srblWP/AID/ABV4xhj0Ga+rP22F/wCLOnr/AMhW3/8AQZK+cvh+1tF468Oy3u37KuqW5mz93b5q1zYWpKVPmZrVjFTsepW/we8P+DvAb+NPilqF8mxVYadYlVZS2dsbMfvSf987af4S+HHw1+Kfhq7v/AGoaro2oWbbZbbUXWRVZvu7sfwt/eVq7b9ta1uZvg/G8Cs0UGqwyXBAzhdrJn/vplrhv2M/Mi8d6zbwjbAdL3MPZZF2/wDoRrnVafsnJs0jBJ8p4xrmm3mi6ze6RqULQ3VjM0M6N/Cwr1HwH8CtZ1+4t31bWtL0qGePzliWdZ7p4/vbljVv/QmqH9rS2gtvjdmBQpvNJhkn/wBp1Zlz/wB8rS/sg2cdp8X5pY5GZn0u46jp80ddEqjdLmRklHnszJ/aA8I6P4C8baRoOitdPDcab5sslw+5mk3Mu79Pu1wZHtXrv7Y4/wCLvaBwf+QR/wC1JK8lK1thpNwUpEzVpC2Npd319DY2VtLdXU7pFBFGu53ZvurXqnxm+Gdl8OvhTo2rs8k/iCa/jivJd37lVZXfaq/7O1fmrZ+G+k2Hw10vSvE2uIo8U+JLmG10KzdcNaJIVVpmX+9tb/0Ff4mrqf24v+SXab/2GU/9FyVz1KspVUo7Gqpe7dnzIy47U2pHpuK7jnG0UuKMUAaZiB74/Ck8rHQ5q7SlFbGaAM1onB4FfTH7Hy7fCviL/r/j/wDRa188PEoUk8+1fSvwHj0LwP4fvrfVfGXhhrnULhbkx2+pRt5H7vbtZmb72K48Y/caN8PHU+dfi0ufjl41X11D+le2/scr5eneKhnP762/9Bkry/416Naaf8TNS8Q23iPRdUtfENw0lutjdLI8LL/DJt+7Xr/7OK6L4W8P397qnivw4kusmGeO3TUI/MhRVb5ZNzfe+b7tZ1ZL6uXTX708O+PXzftB+Kv92H/0XHX0z+zTx8GtIP8AtXH/AKOkrw743+Era8+Jlx4p0zxf4ZvbfXbqK2WJdQjDW7bVXdJ/0z+X71e4/Ca78M+EfAWn+Hr3xp4YuLmASNJJFqEe35pWbKhm/wBqsa0ualGKHSXvs8O0j4yfCrwjqdxeeHvhZNHqaSMVnluVYBu5Vm3be33a4b4qfE3xd8VZoYb63XTNFgffHZxFipPqzNzI1S+MfBsfgy7RG8T6BrMWoXEjRSaddCRkPHysv8NZG0AV2U6UdJGMqktYncfs/eFl8RfEfS7R4s6fYH7ZcDHylY/ur/wJtv8A49XVfFJPg14w8eXXiPV/itc212oWCKGGyZo4VX5flO3+8Waup+GegaR4P8Ca/Yx+O/CMfiLWIjHHcrfxtHbDbtVd27cfmZm/75r5ovvDVppGrXmj3d1p+q3NpJ+8uLOYSxyK2GDKw61lb2s27lr3I3PtHxFZ6T8UPgxe2Wl6muqW95a7bW827d08fRtv8LeYvNfGtm0r2wMylZEJilBGNsi8MP8APrX05+zlLpvgzwTLZ6x4u8Lw295It1aWyamhlg3L8yNub/d+Uf7Ved/E/wADaU/je91Xw14y8Ktp+s3+fIbUkVrSRl3SM/8A0z3K3/fVKg+WTiypr3eY9t+En/JA9K5H/ILm/wDalfGXhLjQYuc/vH/9Cr7O8E33hjQPhxZ+F5vGnhyaeC0a2aZNQj8ss27/AGv9qvkp9AHhzXz4TOr6TfzrIuy7tLpWt2WRvkbzP4fvfN/dowr96YVl7sT61/Z3P/FmNG/7b/8Ao6Wvmz9l+8gsfifpc1w+1Jb+4t8+8kbKv/j22vpL4X3/AIb8KeAdO0C98aeGZrmBZPNeDUY/Ly0jN8uW/wBqvlfXvD3/AAhOsjTYvEulanNM5u7O70y437fm/wDHWVl3VlS95zj3Cbskz3T9tiyaXwFoV4VzFa6zH5h9FZWrwc8mvedB+JPgn4p+DLrwV48u4ND1i4i2TrK2xJJF+7NFI3y/e+bbXLQ/BS+jvf8AiY+NvDkWkqD5l8lz+8ZP9lW+VW49a1w8nSjyyFUXO7o9h/Z4tpLf4Q6R5gx5rzyj/caZq+YPB19FrXx3vNVgYvDc+K4pY3/vD7RxXpnxq+NXhzQfB7eBPh1crfXjWwsftdqN0dtBt27Vb+JyPSvPfgJ4XX+1bC+ute0TSYtMvIbqcaheLG8rbt22Nf4vu7d1RTg4qU3uypT2ij6J/aO1XwnongWzufGfh2fxBpzX8aLbRT+WyybW2t97/e/OvFP+GjtL0LQW0v4efD2PT8nKtPLvXd/eZVG5j/vNXq3x/svD3xH8GW+iab468L2c8F9Hc7rjUU2sVRl2/K3+1XzdOY1vr2yW4t5ZrSRoZnt5PMj3L/dZfvL/ALVPDU1KOoq0mpaHPXsut6zrN74k8S3Uk+p3e5naQ8qff+7/ALtfZXxgDf8ADOGtfMOdAjH/AI6tfMGg6Mdf1WLR01HTNO+0Bv8ASb+48qFFC/3v/Za+o/Gd34W174aX/hCHxt4binutPSzE8moRFEOF+b73+z+tGIVpxQqXwyPm39mon/hZ/hL5h0k/9JpK9F/bgP7rwT/1+z/yjqL4V+ANK8F+L9G1m6+JPg+6g08sXjiu1VnHlsv8Tf7VdR8ftC8PfEtNAGn/ABB8LWD6XcSTMbi/jbfv2/3W/wBmplNOumNRbhYzP2NRmw8U8f8ALe2/9BkryL48cftA+LP+2H/ouKvePgbp3h/4fQ6umo+PvC1+19JC6i3vo027Vb+83+1XFfGj4Xz6jqXif4saf4k0m50qWJZliTLFlVVj+WRfl+8tKM17eUinBunY6z9j0/8AFG65x/zE0/8ARK1yOtvYfCabxb8S78CXxLr2p3cPh22kQYhj3MGnZfx/Fcf3q734Cw6H4F8L3llq/jHww9ze3KXDLb6lGyx/u1XbuZvmHy14b+0haXuo/Exdd1TxVoWt6dd7o9NgsLtZBBGv3Y2T+H7xb/abdTpvnqti2pnRfsW/bbnx/r+panNJPd3unNJJI5+ZmaZfnb9axv2rkX/hfeMt/wAgeHv9a7f9mKy07Qbm58T6t4p8P2iajZtbQ2smoxpcL+8X5pA33elY/wC0loFlrXjKPxtpXi7w5dwGG3sntY9Rj85Gzt3H/Z5+b+7TpyUcRqK37s9M/ZGx/wAKuucZ/wCQtP1/3Y6p/Br4p3OufEXxV4E8UXSzyR6hcJpbuoCtErMrQ/7W1fm+m6tP4Ht4e8CeCW0bVPGvhae6kvJblzBqSFRuVeNzN833a+cvidpD+E/iTc6xpfijS76TUtQl1LT7jT7hZGgk8zcFb+63P/AsVMKfPObLjK0UdF8e/hofAmtvqmkwf8U5qMzPCFTm2mb70Lf7P93/AL5rzMHrX1z4R+JHgb4k/D2Ww8U3ml2dxLH9n1WwvLlYdsmPvR5/h6MrL92vmj4j+G7Pwr4jXTbTXtO1q1nDSWtxazrI3l7s7ZNvRq6MLUfwz3MKkPtROcIzWj4XH/FS6Tz/AMxC3/8ARq1RK4rtPhV4Tj13VYdUu/EuhaNaWN3E0n2+6WOaQqyt8sf/ALNXVVlaJlTV5Htn7bDf8WdP/YVt/wD0GSvlxk3KVzjNfWvx5tvDfxH8BN4esPHHhqwnW8S6DzahGynaG+X5W/2q+U7uD7Bq13prXMFxLZTGF3tZvMjdv7yt/EtcmC/h2Nq/xXPTvD37Q2qaZ4cHhvxt4Xj8T2nleS1yr7WljH8LqysrHmvU/wBmTWbHxHFrOr6H4Ls/DGiCWK3hjjzJPcyZ3MzSN/Cvy/L/ALVeIeAvAkfiGzbWNV8S6NoGjRTGOa4ubkef8p+ZVj+n97/x6uj+Jnxq0TRfCSfDn4R+abcRtBNqQUrlW+9s/iZ2/ik+m2prU0/diVCT+KRw3xt8Rx+LvjjrepWjLJY2aLZW8i9GWMbc/nurtf2UF2/Fk8ddLn/9CjryHRNPFhabCcyOcufevff2d9D0vw9q0Hi7WPF/hm1juLFoo7IahH5w83Z/rD/D937ta1+WFGxFPWdzA/bH5+L3h/8A7A5/9GS079nLwFB4k1S48SanBHdWGkOvl2nmKv2qfbuVW3fwr8tdD+0n4e0rxbrdp4w0rxp4Yf8AszT2jks/7Qj3yqu5v3e1vmb5vu1873NlHqBS5gu540Kj7jdamleVJJBUVp3Z9A618J/ip4p+LVn428RXOjC3tr+GWG2h1DcIII5Fby1G3+7x/tMfy9J/aU8Ca38QfBdjo+gtaC5g1JLgi5m8sYVWXP8A49XzP8IfBLah4otNYfxbpem2mm3sM0y6lfiFpdrbtqjv92voL9om30n4g+CYdJ0Hxn4btru3vFuv32qRjzFVWXbuVj83z1zzjJTSubRd4s+aPFOjXnh7xLe+HNV8g6hZ7fOWJ96/Mqsu1v8AgVZpFUdFsoIZJJ47h5mJ2Fi351omvTg7I5GQ7aZip8UbPerEa1AamgH1p2KAJV+fg1jnwlo5JYC45/6a/wD1q0ojI+fItpp8fe2RM2KsKs4/5cr3/wAB2rJ1afc1jQrT96K0Mqy8M6Xb3cc6LNujbcAX/wDrUl14W0yeeSeTzi8jbjh8Vsp5/wDz43v/AH4enBpP+fC+/wDASSp9pTfUr6tW/lZzjeEtJ9J/+/lNPhPTexn/AO+66CORriNZoLO6ljPRlt2YGlEc5/5cr3/wEl/+Jo56fcpYet0izCtvC9hDKkqNNuRsjL1pyWw27cdatuTHE8slrdxxp8zMbZlVRRC7TIWghuZUOV8yOFnU/wDAqaqU11IdGrzW5Wc03hbTe4lP/A6sadpNppzyNbh90nXc2eK3/KlP3bG+/wDAdqryAI6pMJIHbO1ZUZQaSqU3sxyw9aEeZxZgSeG9MklZ2E2WOfv0z/hGNM9Jv++63yrFyscc0zL98Rxs2Kd5M/8Az5X/AP4DNT9pTjuxQoVpx5orQ50+GNN7ecPo9WLLRLO0ZzEZv3iFG3Hsa2fJn/58r/8A8BpKZvQIzk4VDtYY+ZW9NvanGcJfCOVKpHeJhL4a00n/AJb/APfyrWnaDYWdyLiLzC69MvmtpYJx/wAud9/4DSULDJ/z5Xf/AIDyf/E1PtKfcPq1V/ZZTv7C0v4wt1Cr4+6ejCsiTwnYtJlZ51X+7uU10UwaKIyyW14ka/fZrdlVRQiM5+XlfWqUoT+EznGpB2krGdp+jWGn4a3izJ/fc7jS6rpNpqLxNcB8x9CrY4rQKsZfLjhnkIXcwSNiQKUR3Bx/oN//AOA0lLnhHdlRoVqnvRRhDwnpGPuzf991oaPplrpsckdsspD/AHstmrvl3H/Pjf8A/gNJTlS4/wCfG/8A/AaSh1aa6lfVqq3iyDUrGDULVre4VgjNu+VsGsr/AIRHSW/57jJ/v1tRSNIG8q1uptp2ttgY7WqULc/w6ffn/t3NHtKf8xUcNWeqizBPhDSs8Gf/AL7preD9L/vTdP71dCswjOLiOW3LfcEyMu6pc57U4zhP4TGUZwdpHM/8Ilpw7zfi5rvB44stA/Z58QfD+eZ1vJ51OnoyMQ0TSK0i7v8AZZW/76rEeZDL5UMck0n9yNcmm3untcor3+i3LrH8wLwbsVlN007Nm8MNVlqkzmLbwlYtZW8lwZhI8YZvmqe38NadbzxzR+aTG24BmyCa6aCRJULRtuGcZqIBZHYxQXUqhtoaO3ZhurSU4RV5GSp1XLlUTnb3QLK5unuJDKHc5ba2Bmq48MacP+e3/fddWIJ3/wCXC9P/AGwaopViiKieOa2kOdqyoy7h/wACpRq0pbMuWGrRjzOLOXbwzp2ePN/77p1todpbXKzRmXcvTLZrfZSzMscU0zLlm8uNmwKT7POT/wAeV/8A+AzUOdNPcmFGrOPMoswr/S7a8kV5lYuBjKjrUdpo1rbXCzxq+9emTW8iRvkn+Ftrf7LUgheT/UQXM+373lQs2KqUowV5EwU5S5Uirgn2qpqOk2uoSpJOGyq7RtOK12tblVLNZXoA6/6O1NhguJY0lgs7yaNsMrLA21hSdWnvcr6rWX2WYJ8OadnpL/33V7TtNt7FXW33jzOG3NnitRLG/J402+P/AG7tUbZRljlimhkP8MsbLSjUpy0TCWHrRjzSizM1LRLS+nEsrSBsYOD1qxZ6faWYAt4VUgctjmrmPekjjmuJTHa289wV+8UGQKqTjH4jOnGc3aJHWPc6JYTTvKyyAuckB+M1vXFnfRKGuNPu4l9fKz/KqxCkZVtw9aIzhLYqdKrTV5qxjv4f070m/wC/laNrElvAsMYOxemTVqK3uJUEkVpdyIejJCzKabLDNFjzreeDd93zY2TPpR7SnF2uU6FTl5raFDUNPtdQeNp0bMfTDY4qm3h7TuwlH/A62iuKWOKaUM0NtdyorYZo4WZQaHKPUzhGU5csSlYWsVnB5UION2eTVkqDT5oZodv2i3ngDNtBkjZV3UhFNOL2CcJRlyyRHijFS7fak2P6CtCTZa2x7VB5bela3WneSnpSugMi0jv7bXbKe1umihklWO4iHCv81afxK1O+0zR4JrCd7eRphHuU8065jWOSzdeGFzD/AOhVQ+LvzaPY/wDX2v8AI14+IgvrMEfT5fUay+o09jN0m88XLqtodQ1HNq9wiyKGwTub/drd+Jt/eWGgLJZ3Dwu04Tcp529qkv4ESW24zi5h/wDRi1T+Lxz4ci/6+xSxEEsTCKRWAr1JYCrJsh8AW+rabqK2d1f+dbPCzpFnKhty+/8AtUvxB1PWbbXrCw0q78jz4C2D0LfNWvYL/wAVFbcf8uz/APstUfGi6FHrNpeanqM1pdJGDCI13ALlv9mlNqOJ1iaYX2lXLNJWlfvYyT4huYPDOq6frl7BPeujeSwbdkfdZfrT/hql/aSWcbX0rWt1Azi3PG1v8iofGFpp8niHw7ZCJXs3tysYDdV+bb+tbmjRpHrFjCi4jSOQKPQba1lGKw8ppbnJSr1I42nSnLmtoVviFf6vb6xpdhpV68DXKtn5vlLZrY8NzXWpabJaa1DG9xA2yXusn91v6VR8WaPqN74g0q/s7dZY7UHfl1Wr8E1poNhNdareJHK/7yQKe/ZV9e9cloyoxjHc9iEqkcbNz/h+exy6te2niyaytL5o0tJY1cZ/18TN8u4f3lDVu/EfULzS/DwurGdoZROFyPQ7q5PQbibV/EV9rjKVR5oVTPP/AC0X/wCJrtPG0GlXGkqmr3Mlvb+aPmQZOa0r+5VgmYYNqVCs6bsuhzuga5remaij+I9Qia0kXbgnc0fo2386yfDRa/OsTE4W5uOG6981oeNDp7+A3n0+5a6WS8G+Zx8zGugttItLK18iwgWFG+bA/vdv6134eMXKU4qx4WOlUSjSlK/X7yjpN5rFn4b1l7y9NxJax4imP3l+WoPAOp67fahCdTvGmtp7djGpOchab4ilMHgvWJgflnuFhT/gO1f/AGVqs+CYvs8ulIf+fBufXla5KlOLp1JNHpUK9RVqFNsrfE6S/udWsdEtbzyYbqMiQb/lb3arWmWkdhpsFkZNxiXG7+9VXx6QfHehc/8ALNv5tV0DPauzAfwEeXnLbxc7kGoR3kd9a39jeNblGVZkH/LVd3+fzrX+Id/dab4YlurSV4ZVlChl6isy9/1QP/TSP+a1Z+LR/wCKMn/6+BXJi4p1oXPTyiUlgarvsc/Bc+NkMU9zqKm33Bmw3zY/75rqvH93c2Hhe4uLWV4ZVdcOpwRzWTeHOjr/ALkf9KvfFL/kS7r/AH1/9CFGKhFVoJIrK8RUnha0pMx/A1vrVjqFmbrUhLa3mWaLOfm25FXviTf6raXOkRaZdvbvdSMuQcKT8tS6IP8AStF+h/8ARdT+NtJ1DUNR0e6sYFmFrJvkUuq8cVFVxji0mXg3Vnls3G97/wCRY8L3d/qGlz2WsrFLPE21yQGVw2NrfnWG6TR+J5vD0UjBmCtbu5yI42+99NtdDaPBolrcXurXUELyt8y784C42qv96uX8F6j/AG145v8AUNjCJ4dse7+6pUYqIOUXUnHY2q04Vo0adX47/ga3jHUE8K+H44tLjCTTNsjY/M3+0f8AabtXPaZe+LtOZL26uBeQjDTWzNubb9K0fiYvm654eiJwrTnP/fS1bcfIV9a6sJShOjzS6nBmmLqUcYoQdoo0fElsDp8ms2W3zVTe6jrPH/8AFVleG5rg+IYriK8Y6fdoZRB/CrbeuK6LRisnhi2Dru3Wy7vf5a4r4aSedPaxscLDLcRr/u7d2P8Ax6uSlNyozi/snoYmlGGLoVYfbNL4jahq9rqOmWulXbQNcBlO04Vj161s+Fr2fU9JkttZhia5hYRyjqsi/wALVR8Y6Nqeo6vpV3ZWwlS1LNJmRV71fg+yeH9NlutTuoY5HJeTDZz/AHVUd6zfLLDxjH4jo/e08dP2n8P8Dk5Df2PjJ7C2vnjjt3jypP8ArYWZflb/AHd3610nxIv7zTvDLz2U7QyecEyO6nNcVplzJrHiW913y2WJpIY489v3i9/+A/rXdeOrnTLfQzNqto1zbrIoKK+07ua2rLlqQujlwc1OjX5XZdPI5HQNLnsoJJbmYSTXDb2Hof8AJrT00XcHiS0lt75ored/Lntz92Q7W+aruhRaHr1i9xpcl5aujbXXzmZk99rbqrW5aHxNa2U53XMVwrgL0ddrfMtdc68ZU5U3ueXDAVqFanUveMmtUSfFK+vrTTrOKyuHh+0TeW204zxUXw6XULW7msLu+a5hECvGp+4h3U34rf6vSP8Ar7H8lrQ8Mrt1yQ/9Oo/9DrljFLBnqVpzWbxjfQxfGWq69D4x+w6XfNEnliTYT8ua6iFhrfhQNqEcYd4XdgT91l/jWsjxDbeHf+EmNzqestbXPlBDCD2/3qs+LIdUn8OlPDr2gsxDjbH94j/ZNYzcGoJKz7nRCE4VKzbuu25zfhFG1wQxOzKct57r/dUf1+X8q2PH+syaJa2ulaMqwzTH5BGOVXsKPhjZLYxzIjq5EMbF1HUMzZqh40V5fH+nqyHatszKP++66L+1xXJLZHAqao5c6sPiY3w1qviDTb2BtVuvtVpK2xwzbmT3rX8cafFaRNq1tCoUNm6RONy+v+9WZfwuLGdjjiJuK67xCqv4WvC4+Q2rFvyqsV+5rQcScubxeFqQq622Od8FSXtvfXkBvmmtfIeaCNvux4bitDxJbtr3g/7RCczmNbqH2Zf/ANTVjfDeQS28cp4b7AwP0U7RVz4V6gbnTZbCYnMDt5Zbuuef54/4FWOIjaq59rHTgK3tMNGhL7VzDt5lnsUulHDR78Z/Su38PYtDHphH7yGBZpP+ukhb/wCtXM6Tpv2XxPc6S4CWlvL9sUt93yx820/8CxVvwDqX9sa9rd9nKu6qn052/pWuMn7Wn7pjlNBYerZ7t2+7cwPHX9oan4zn0z7U/wBlgCy7T91eFqz5RzSa0CfiRqS462y/+yVa2134aNqUTwczk5Yqd+7K+z3o2+9T7fajFdN0cRsipV7c1FS1FwFumG+0jJ+drmPYP73NUvixzo9lkf8AL2v8jVLV7/WdN1Hz9M0qK/Esa/vGj3NHt/hqpe+IvFt1btDP4XR0K7SDA3+NefXoVJV4zS2PfweMoUsFOlJ+9LyOo1MKHt2Z0GbmHv8A9NFrP+K5H/COQ5/5+U/kax7W78T2VlZ3p0pb28KMjCSPc8Kq3ysP8/w1JP4j8YywmOTwwsqHqpgYinVp1J1o1LbBgsVRp4SdKctX5HV2qKviO1XzE3m2f5c/7tc946gtrjxxo8N4ENu0J8zeflx83Ws7StW8X2FuILfwt1xvkaBtzf7zVYfxP4zb/WeGFb0zbtUyp1XX9pY0hisOsF9Xc9fQLPw+0l/eXcOome306LfZlX3LG3zfu+a1fC10up3ml364ieWOYPGW+7t+Wsk+IfGTxSRDwsqq6EHFu3pVXRbvxVolrHBB4WXdjJcxfM31q5xqyg4W3MqVXC0qtOopbb6Gt8SEu5tf0ixtbt7drhGUuGxway4fA264DajqUlzjqqqRn/gRqxfa34xvIGguPCiupTbzbtx+tdB4QXU30KEavHIlyCQFYfME7Z/WqwtOVOmoyRz5pio1q8pQejK5s7ext7SCBFjQXEKgD/rotN+Lqg+FFwc/6Qv/ALNSeJZNYsNTjutJ0mPUHkj2sxj3NDt/u/XOaz38SeNGxu8LK2P70LGssRRqSrRnFbHVl+Lo0sLOlUer8iF/D1nf6hZ6fp12q2TsGuIIpN33V/1grasdcVV1DT7vYJ7KTZEAcNPz8u1f73WsgeI/GY+74WUfSBq1PCV9cxWetahrFl9nuFk+0FGHT5f/AK1U51oJyaFQoYWvaHPr3t0Mbx64W30nw2ZA0rOHuXH3QzN/9c11VjLaS63ZRWk8UiJbyHbG6sV+7XK2/i3xTqCG5tvDsNyhOPMEDNn9al/4SPxkOnhVB9LZhWTp1HT5LGn1jCxxSrc/w9LFrxqFbxzobu6RoIzuZvury1a/2VuqMrqehFM8ParfahbXja7pq2ksMYkjV4+Sn/Aqg+Fzy3PhhmuJXl23UiLuP3VwvFdGEbjH2bWxzZxGFSarwekyTVIPLslbbjdJH/NaPisP+KNnz/z8LTvFz6va6ja3uj6Qmo5i8s5jz5RUZ3L6bt3/AI7WHda/41mhMUvhbzI26q9uWBqMRSqVKkZRWxpgcVRoYadKb1fkaV9F5ejr5jKmUjxk/SrXxTG7wZcjH/LRf/Qq5+0Him0023vG0h7q4hmaOOGaPc0afLtbH/jtTy+IPG8q7JPCiyA9nhLClXp1J1IyS2HgMXQp4adOT1fka2kbVudEU/fK52/9sapfE03Tajo1vaXT27TOyGTd90/LWbpt54w0+MvB4U+aRyxLW7FgP7vsKffa34yuo2S68JrKhP3XtSRU1KVSVfntoa0sZh6WClQ5/el5EMfgfzJi2p6vNdHuEG0/99NW5FDZ6B9muraER2sD/vNvZW+Vm/8AQaPCUOrtpA/tSGRJVchA64bZxj+taxiSSN4pQGjdcMvqK7ZU4zVjxIV5U6kanYpePbKW4s7LU7VTKbGdZ2KDOY/4qpXE+QRbOkk0w2wqjZy1Vwvibw3/AMgwDUtPz8sLHMkZ/u+1Uf8AhLddViLTwitvcNwzLbtXJRhXoLkSuj1cTWwuLqRrSlburHW+JL6Dw/4WMZbMqwCGNB1Y7dtcz8O7aSCPTRJ/rJhLKE77GWqlnoGua7qMeoeJ3dIM8Q5+Zh/d29l/xq9eX+v6Rf3EenaHHcxM+VnEW4j/AGc+3Sp+quFKSW8jWpmkK+LpyekIE3xOa7k1TSrK0upIGmVlZt3bNYsfg4yy77/U5bj1ABGasX/iHxTcQGOfwzFKvo8DHH61o+GXvzpEf9pRslwrFdp67R04/Ot8JScKajJanFmuJhXruVOW5L9mtbG1hggRYkE0eAB/00WrPxbRm8JbVHW4X/2es/VrnV9NvY7zTdJi1DzF2ndFu8nb/d9Oo/Kqx8V+NHxu8OK2P70LGs8RRqSqKUVsdWBxeFo4WdKpLWXkb/gyENPc3sMSCJo4496jG5hWVqd3Dc/FbTkhbd9nj8pj/tANVC61Xx5qMX2eGyaxTuwXy/8Ax5qZYrrvhVUW10+DUppx5kkvl7njP93dWX1ebk5te8zWOZUYU4UFtF3ubPxUG6PR/wDr8UfotamgqF16SNTuItfm9vnrlbzxJ4surZoZ/DMUiMMYMDUmm654r020jt4PDYHGHcwsXf8A3qPYVfYeysOeMw8swjX5tPQm8UWNlefEBo78KYfsitydq7sV1ng23Wy0jZudLYys0RlPRK5KbxX4mLfvvCiyMO/2djUF9e+NfECC2eD7BbNkkH92D/7NQ8PUqQVOS2KhjsPRr1K8W25dCfwVqscPiTU5GO3T5bnyw38IZtzLz/wHH41ueNbN01XTtYVcwxbopmH8Ib7rfrVfSvD1nZ6G+mSN5yzfNN/tP/eqkL/xVoSC3SD+2LFRtVmTLhf7rVpUw8ozU6ZzYfMozoyw9b4X1L8kX2wx2UDK0k7KhC84X+Jv5VN8TNZh0/w5Nahv9Juf3arn+H+KueHi7Xhui03wwlpI4xlLdv8ACpNG8Mapf6iuq+In82RSGSFuc/73/wATQ6M6lWM56JBSxlLB4aVGlK7fU0PA1utnHHalv3q6c3mDHQu2ayfAkhsbWC+XJ8u8dJP+ub7eP/QWq82p+LNImlsLLw+J4o3OJ0t2zL/tHmq9kviLUtfD32iCytZlYXGI9qscfe/3qboyc5cy0Zk8XCMKbg9Ym/8AEa6i07Rrq6QYvLyNbYH/AGOp/nVH4X2n9nrPC/8ArTBFK/HdmasXU7bXtZ1uyttUtJEtbI7DKg+WQL/F/vNxV2DVvFOmK1nY+G4njQ4MiwMd59etZPDSVHk6nX/aVKpjY13okN1Bd/xG1Fv+nZf/AGStMQccGsW9vPGWpyQSDw8bWZZFbzRDsYj+62f4a7pdOj/vfpXZR5owSkeRj5Qq15VKb0ZzwtWYnn9KX7IPSt5bV0YqV47VL9lT0rbmOKxmmN/Sm4rbNvHkgjOKabRMfKtVzWCxkr9KkDYq81rz0pfsy+tHMFimh5FTh/arP2EMmVb9KYbGUUtwGq60hZQeTV6HRtUkjEkdhOyN91lj60o0XVv+gdc/98UuZCSl0K8Lrg81J5ozjBqQaJqvbT7n/vinpo2rD/mHXP8A3xS5kyuWRWYZbdTdpq42k6txt0+5/wC+KVdJ1Yfe0+5/74o5kh8siptNO2mrY0vVP+gdc/8AfFA0vVP+gfcf98NS5ohyyKm2ua8b+HtT1hFGkXEdvvTZOjuyrIv3lrr/AOytW/6B11/37pyaVqwP/IOuv+/dNtMpOSMTQ9JXStItrBHGIo9rMh4Zv4mq2U9q1RpOqY5066/7903+ytRHH2C6/wC/dGhLUmcj4t0u+v7FV0268m6G5AT91o2HzLVzwdpUmiaBBYzMruAzOV+7uZq6VdI1E/8ALjdf9+//AK9L/Y+q/wDPjcf980ror3ikg2981YiAOcjNS/2VqQ/5cLn/AL4p66bqYORYXP8A3xS5kL3hqomCdi8e1PjiQMGIGe9SLp+p/wDQPuf++KeLDU/+gfc/98UnNILSImXHeopLXc2VOPwq5/Z+p/8AQPuf++KlSw1I532Mw+iUKaC0jAurWYSkbelR/YXPUdK6tdF1KSwe6ayk8sNt6fN/3zVf+yb3+G0mP0Wj2iC0jDi04lcngfSklsAFPzA/Wtt9M1FellP/AN81A+m6qPu2c/8A3xR7RMPeMP7EV++FOaY1oDWw2k6oxybG5/74praTqe0/8S+56f3KOdBaRiz2QDYzVd9PG3736Vq3mm60tuNum3ef+ufWs8aZrm/d/Zt59PLaq5kTykccDIu00jowrXtdL1QsWewuhjpmPFa0egXdxCrSWc3Pby6XtEUos47bnvikjhLE5FdPJoGoI7IlhdcdT5dOj0PU1QH7BP8A98Gj2iHyyOaFrkfdqYWTbFyldENI1LvYz/8AfBp50m//AOgfP/3zR7RByyOftrE7twXOKjurQmT5V6V1Y0m/VC0dlPkf7FEWg3IlLvBP7DFS6iZXI2ctZ6c8uMjFT3miyRwl1iO0d67WGxuETBsnP/AasG1uJYyrWcuP92p52V7M87s7HBDsoraXTWXoBXST6aY0zFYyF/8AdqpJZ6hxixl/Kl7RsPZmPJaLGMlaju0DW+41qyW2pHH+gXX/AHxWZctLDK0M0TRuPvK1XHUiSsYv2VPX9K1LCJFXOM1GOvFOLFQMGq2EWjs/ufrUbiM9Bmq4Y9uM00+d7UrgPlK5wo6VX2+1OkWUH5kbmjY/939aLiLLQYGVwKi2SeorR8lvSk289KoViiYierfpTWtiBlTn2rTSNf4hmpgsePuii4GMiyL2p+JcfMtaa2ysOGC49ad9lYfxKaLhYxZEZjytOWBl6CtxYiP4Y6uGO2KbTHj3WpuVY5fydvO2l2L/AHa6iO2hjG+Ndo9Km+y27xFPLUt/eZaLjsckI1/u04W6+hroZdLXjBjFOh0s85KikmhWuc+NPEqfKSvrikfR5VbHLYrqUsGRcDOP9mlEDJyrZ9qfMhuJyMumSxruKZHtUbWpjUPiuxlTdGUdAfwrmdQDIzQkYfBwKOYnlI7a2eb7q4qZLCRjhiFFXNBQSW2dwGT/AA1spFGJNofHvijmKUTnjp0qYIXdTfsx/j49K6xIivR/0pZIbd18ySNc1nzD5TkxaIR99ad9iHZlP410E2mxSL8nymm/2cygYP5UXDlMBrVU600wLW1NZeXjdgZ9qY0LhtoQNTU7CsY3lMOB0pQjDtW5FCvO+Me1IbVG7/pT5g5bmWLidYDbiVjGW3NHnjdTgrZ6Vof2f7p+dSmzjUZK1Nx2M9I8jk4pGtsn736Ve+zf9NCactt/tUcwWM9rYI2AQajvYUS3kPXaK1PsYLbs0G2jCMZHyvfNNMVjze7aYysrvVB2Ktwa6TX7MRXBxsOfesXyTuCsuc1pzWJI7eQ7gxGcV3Pg/fLaMu0cenFYFlpDM0TL0bqMV3mm6c0Fooji2bl5rOUrmiTK11GjKTis53BbIGBW5JblVyxrMvLfZKwAxUFaFV48LmMfL6U4gMOeanCny8d+tTW0YKFm/CqQjMMUw6c1E5kAya2HhDAgmmCziPRSfoKLolplBLjrupsl0dvHNX305duQo+lCaVI2cREY9afMkFpGYZ2bihQXPFaZ0eV5MbcZqX+zHjPB60c6YWkZht3YU2KxkdwoP6VtLYuPuvn61Pb6XcSbtkijacHNTz9i+QxEsjEwJcflUq2Ub9S3HvW2dN2Y87Ab2qN4EiOE/GhS7golVNEhRfMZy3oBU8lpZxrlVqO4uSflBzVSeSUp8p+tFw5USOLU43L0qDZbeo/KossfvqQPQ96Z5D/3m/Ogixq/Z1b7s4P6U0WTdFcH8KsC1cd6eIJBWtwsVvsDdmxUZs8dHH5VpRxykhd1LJbSqMkVPOgUbmatp7g0otwvUkVoxWzs2Aam+xyeopc5XIZIjXsxNSoh5xzWj9ikPcflT49OldsAj8qTmkPkKCqSdtWHiK4IjcL/AHq1IPD9/wDeRN49hSSWNzECrAgjtUuog5GZsdrM7AAH86mms50XdtJX1FWUt7wONisPXmp4Uu0PzSMp9BzS5x8plG1kb+KQfSpItFvZWYwhpOnWtgJdSoCAzD0pYhdxtuCGlzjtYyJrC5RGEiYZRz71wXic3jzx743DouCuOjV2vibx1p2jlofO+0zsM7IW3ZrzfXvF2rXkzyrY29lERu8yVMkf8BrSLZEmmbnheCa3n3MrEdSSflrptDvoZriRrlGjKtw0zbfl/wBmvG77Vri4XZNq0kyklgsJ2rVOK4QLtR5p2xjEjsW20pMUZWPo6N9Mnbbb3Vs3+7KtOeyWQjdI/FfO1rfoh8n7O0Td/wB4y5rZ0vxLe6U58q9vISwxh38xR/wGo1L5ke4tpgZPkkJPvTRplxGwb5D9DXH+HvHcN0Eg1ZlQM237TENyqP8AaX+Gu1G1kSRLtHRvmVlXcWFK7KuhjWpwVliBB96jNnGBnyk/Cpkl64SMf7tMIgySWYZ96V2JJFT+zoXk6smfap20K32lhdMR24qZRDs4Lb19aasid3xR7xaUSmdLRJGQK5x3pP7MkP09DWgjWu0K1wxYdqkU26/xE0XkO0TJGmAH50zWpp3h9Lp/KgZWf0qzG8EkR3S+XnpgVHBcz2rbo5FyfSpbkL3Rl34YktxvkeIoe2a5XxnFJZWK7IySzcEV2Yvp9qkvDhjghmrE8Z6jE+mzWzIg4/d8dqqmm5BJx5TyO6naSVQxLZra0rRzcmJ9p2SLtz6VjlF81S4yCelej+B/JmsJFdBGqnn5etb1HZHPTjzOxN4a0WSKALLEoJPy+hrYfT5YnwqZ/wB3mpYzCwwtwFx/sVallzGqNOrj/ZFc/Nc35LGJrNtIunSSNEcR/MarR2rXGnxzNbn513DmtDxBeCC0KCceXKrL04FctYaiLYCGW8lZPLZUC9qa5glGKKlxcstzDaIgLhdzZ7Vu2ZLRDEaH8K5a1ulbWpJ7ppG/h4Pzha7yBNOEUYSacE7eNvXr71TdhKKZBGQM5SP8RRcrbDGF3Vpi2jaPm5Zc+1Vns4QOJg47gCo5ylApRiE5xH0qaK7jgfocD+8K2ra101QHd5dx6/My1KbPRZVK3VxIfTkc/wDjtT7QrkMCW6imbO1uPao08tGBaLePSumNho4g22sseD/ttu/9Bp9pbaKlwIriacgfeYSLt/8AQaXtEHIY1hdWaP8AvLVVXtx8wp815amQ+VbRqnYGuhudN8L3EWyG5dX7Fl3Gol8N2qg7NRtQp/jYLx/49T9oh8jOWKQSOWUpH67uc1Suoo143BwehFdhLo1hGrq2q2TP3+Ufdpf7K8OxoizzASbRwp+U0e0QuQ4hbK1lBHmvFj260i2dtDKB5rzjuAtdPftpaOFtZYQ4zzJD81Jaa4bXAaC2nBX5QyLtU1abYnFIybdtPZfKWxbJ9Kbm1j+Rm5H+9Wrd61LMzPDBbKNu0qoXANZhvJ8/6iD/AL5Wk4zGuQjYgLuaSIAf7VNt7qK48wQurssjRsq/NWdaXAMe1IcKjMruq7tu1tu2rGnzQxSSskiwlZ26d1+WuhxZzqSFv765s9T0+A2amC7aSNpGO1lZV3Y/8datJH3hfl+VuhrmvFOpHzLCZHZ3t72NyQdu1c7W/wDQhVnXL6UaLcukvlZ2xq0Z+ZgzbalRY+ZI6ALjoKfGzooXyUNZkd66gq7yZHVtq/NUo1DLqiXJBYZ/1S0uVlqaNESK3DKFP0p8d8rrJbxMGeLaXAPzKW+7Wc19a+ZDE87maWJtqh9v3fvVn6RPYp4r1GVGUvNBCzEHPzKzK3/stQ4sfMjpUlukbI3N9DTt0pOSjVDFqtssghiYbiu4Yk+9Vsakg7ufrWV5djbkXcYJVHUHPpUkd0ig5iLZ9RR9viZRKpc7eyha5H4ifEOy0a0Nppoa51Buo/hi/wDsqdpvoS1Fbs6DxF4q0vw9aNPqDIrlfliX7xrxnxb431jWy7T3f2GwbpGjbR/3z/FXG+INdeW6N1fzG6vnbOC25Y8/+zVyWp6pJMWeacufet400c1Wo5HQ3OurCzxWKvns7Hlqx5dXm2yvJcSEs3dqxzdXUx/dFl/2jV2y0vzGDyM7MfetrIxLEWrF24VVx8tXPtlx5iv5q/KOmajbTUiXaiq5HrRb6O8swU3Jj3f88492KlqKGS3cl4sazRq7FhnNUv7YuoTiUMc9Q54resbHajwnUGuI1+UZjq3e6DZtEzSCbB7balJXGYun6+ykbJSuW42t92vY/gz4xlnuU0W4lG2Qts/2W/2f96vB9e0w6beloSfKJwM1teCNVktNcs5oTslR1ZWX7xbdRUjpoVB+8fXBeWJXnmcrHGpZmK9BUMJGoWkdzAq+VMNysV4K0zxH4gvjomoGCZF86Nown3vmb5f/AEJq1otfbTLGG3ggiCxL5ezbu+77Vw89RdD0FGLMw20m8nHWie3YoxVdua3YPFJaEu9mHG7btVMf+hUx/Efn7y0kcS8qSfvUvaz7A6cDCi064kQMItw+tJb2rTtItvbmVopPLk2rnaak0LXTcyamst0bhPt0ixBpdqqqqq//ABVN025tNP8AEt/BLLC6XUcdzHtm25b/AFbJ/wCOrT9pIFCBMNFuT80lpIqf3irU9tOjjOx5pUI7COugivLQHEkEUyHp/pDD/wBCqTTfEVhqK+YqLlGdNrS8/K23+lZSxE0X7KJzUunq2AMsuOQFrkvG2nMAs6OVj8vPJr1W81vy3R4o7dk+ZQfL3Yryjx/rN1d3kmmz20YaFt0ZVdq4rShVnORlWhFI4J4ZVfaxRhV/SNYks5FslkZUd89O9V76KaS2bzRsxJxnuKj05opLppJDvfbtj92r0Zx904abtI9t0rSJprdJljZQ+0/6hvera6Pfeb5iW5Yf7hq/pOqabY6DBNc3MhEcKkoI2dm/75rZjvNO2bnecbl7Oy4+lePKtI9NUV1PKvGsV/HayxSWjwgHdG+MY/u15lf33nTWxJEflt82K9t+KE2n3WlMjS3Ec0K/KrTttP8AFXhTln87YvyfeFdeHqynEwrQUS9pTsbhnY8K3Nen+F7Se6sCWhYKPlBda8otJjbt5Qb91JIsmPWvfPh14hgbR0tImiEijMkskj7V/wB2liJyhuFCMZkH2C5iKyBWX0O2oxZy7yZHkIPYQ130urRP8q3Nm5Hq7LUTXqAZa6TA/hWbrXJ9YsdSpI4WbTppFZkbj64qN9Myu1up6c13aatZA/OWX03bf/iajudSsViLyiFsdSXj/wDiaX1h9g9ijh1sEjUklW/4Hika0LrtP/jpWuulvtOKows4GBzjDKay9b17S9Nt1eazhUuSE2letaQryf2RezRl2gt4JVM0MjY9du0VNfLHcLkRRhh2X5c1Ppmp2mos3+hNFEv8Xmrz/wCO1d8zRwR+7k/Oj23vaxHyLlOSlj3Nu+YL67aetr5zAbm3f7RwTXTve6HHjCzLn0VactzYFA0dw6/3Q6L/APE1bxEv5SXROVksmRc53fQVRmtOCoVvyrsby+tSpG1JW7MEVaz5b3Y21I9oH92FauFeT6EukjlXtZUGTuqM2kpPQflXRTXQkIZi5P8AtR4ql9p/2BWqrM55Ulc8ns/EOpWzXVv9lVBJN5iBOMFl9P8AgLVJHrd4jSEW4LNI25cf6zpWO+p2VhfPcXmnXIvFP7vy7vaFTP8As/7396qN/wCK5WR0tYArdADK0gVey/NXpWPPTOg1bVr290O6intM7oyFZUxsao7/AFya5sUQ2e6KTaw9v4v61y41S4uII/MihhIG1tsWxXH+1uqV9Zn09bWCA2FzHbLtR/s6yJ/ufMvzUWQ02zsP+EpjNmGXTwIphuClz1b+L9KefFwa4yYhEoiZcF1ba3FcVFfvLaG1t4UdUl83CIF8v+tS2qXU4kZL543IyqSyrnO35R8341PKVc7O21q5XVLd0tXMqLNmTzVbcvytt/nU91qV7puvWs09i0dxLayK+9h97crcVzV3oOsafY2upX2n20EUbeWXmeMSSbs/e+ar1v4Q1a+QloXb+KNvM3q25c/eXdlaORBztHX2WuXD7zcwQxtIq7Va6jyp+aphrGoMk8500eQmVcrMvXbXCnTRpbpa3umretDJuDJO2FH8S/L0/wDr1LIIbe0nluNOmt0O9sll2qq/w/N8wqeWI1Ukbvi7xfc6Fo39nCJYr1o1CYZdyL/eyteNanqUkbO7sZLmTmSTPApviHWHur2S4lbDyfdHZV9a5TULrLbY85/vUkhOQ69uyXdMlj/eJqK1geVt7Z4pbCINl259K2rCNol3Mm2P+dPYQtnbIiqxBb2ArVRgkYDlIx/exzUVoFZAfuY7GrLrCh3tBvZuvzbqAI42dyfs8TzMepBxXb/DiGAxXDGONrhpPLyedq7lX/vn5t1cvHMzNthYqnbIq7YXtxYurhWeCU7ZF9fl2tu/4DUMEdfr9pZ6rpSazapJbmNtsq52s4/2tv8AEvy/N/tViQzMoWD7RIwZernOKlTXY5dOurdIwizfeAZfv/xM23/PC1VtraBf3h1C3Ujph6zejLRl+MdL83Rrhgn7yFS4b1rJ+FGlPqPim3Lxyy21owuLgRjnatd9DbWk9vNbNLHcxSI6PGX+b5vvUvhjwa2lWn2FJ52uHXzHkSLiTd91Pvf+hetaRXNoK9jsNc16K5ntbWKwulMk6yODFu3RqzSf+yrWlN4tto0t4reK8dW/1gEe5h/ut/FXmt5aGK8WZdSuYXjLAxsu7dzjqrN/WpYkeGGS7udUuEaIEKiRsyk/727irdOJXtpHokfjHT/P80+dtKMWcQHbuX+Fv+A09/Fti1ufON3Dv+6nltuevJjHrO+K4hZDbrlkBm28cfNtq1/aVzCUa4vbx51bcpDbgg9Kj2UUHtpHfeFfE1nFomyW3kWaS5mkGwfLzI3y1DL4gh/tizu5UB8yaa3kQH+Fl+Xj/eVfzrhrDUtSItLRNQuY5beT92DIyKv97/PvTtY8Q6hczyeZesDbFDEQq9Ubd/RvyodGLD20j1aXxLYeWm64aSNsfL5f3f8AeX+LP9Kp6T4mgj0K0eaUyOY8sFi2hW+9XPXLX81ld3g1K4n2xtIj/Z45B931Vvl+lZzazfaZBb2QuAYmRW8uWyVfLbHyr8397+lL2EQ9vI7S/wDESFYytwjDPybm27G/vNXNLetqmsM5mEzFlLAfdJ6VXnksTAL651OxmLhQY0DK6df4dtUNHu9Jkj2G5vZ3ZfMdYZ9q/wDjy01SigdZy3Oo+JUNtYXiW1jcx3EAVWdo+pb+I/yrjGmWK9hliSQK20t8vStu4hSe8jkN9cWbMm4vO3y7fr81SaTp91fQCSLUIm3Lkxi4VWHzf7S1UY2ViZyu7mt4c18JcNLLcsIVG2NR1HpXSy6+n2hkaKd4+2RXCahaQxq6SXAV4xlj5sbbRTrfzFXHmyNGysxJZetZyoRZpGtJG94p1iG8tXZ45llCqcHvWVc2+mQeF5ZBcIl+DtEeccf3t1U52ZI/MkN0ZOzCbcKhSZnLw2yXOcc+eevy/wANONOMSZVpS3MF5Z1SKQpIRjavy/Mxr0bRdWtdK0kNHIyzCMMw24VWrloJNibbn7WHHXy9uKkS6jWF5Fmu1Ldtyj/2Wqmoy3CM5R2O1ufFm6ay8ps+bjzOeuavTa4qlt0ynH4V5zNM62jzM7ISUZcyL031O88s8u2Ji8h/g+VztrL6tTNPrM0ehHXIY5Y45LhNzny/3bbvmrD8Xa8wt8Q3KoYpvLfLY3f7Vcy7Ts7edZLuD7srENxqG58qXJnBt1xnONuKaoQQniJs7XTvFGy2gg+0CSTYC7lv4qwfFGuf2rZW6CUrLu+VQ3ytWIl3CihIFSdR97K7m3U7Ed1Cr/ZZDLsyu3btH/AdtXGnCLCVaclY6uy8QyWumQW8RL7PlLvzuFbZ1Nw8O6Tc0zBF28/NXnVrKlwn2QwSCb/dUKaknljtUC+TcB1k/gdZPl/4DUulFgq0kehzarDDDES6N5jbU2jqay77xHbRx/unG/dtOR907q41boXDkRWSq/eNwyn/AID81Nv7S5k8vytNWLByfmYZP/fVL2MR/WJHeDX9Ocx4lBRl7ipH1mH7G8sL7s7ti/39tcJAEEbPDJDINu4hdvyj/vqni2i2Kr2l2y5zyybW/wDHqr2MRfWJGwfF/wC4dhnduCrGe1a1vqySwJI1u4LDJrhG01ZDuiiuYh6BVb5v+AtU8lvGHIeK73d+B/8AFVXsYk+3kec3Fpvy253/ANjPVqjGnp+7e7m8o7vmUVJczwSTKLY/KfvM3zc1sahpIWyhvJNRsZmmkEaq0nH+9W5jsYVuI3w8jYjHZTUjl7llgsoTIWbaigbmY1e0HQ7jVb14oGgNuvDNNJtjX2/vNW7No+kaTcJb2+rWv9pEfvBI/wC5C7fur/tUCRi6fpl/L5tpDZyyP91gse0Kf9pv4a6zRdM8GaakNt4llme+jYrOjnES/wDfP3v+BVyOq6jfZazjeNoxIWaSB/lb/drElkka6kad97s+/ce9JDuelz3Pgq7vI7SJbiTC4jvNqqqfN93y9vzVvz+INH8LWXl29zcTmRmBigaONY8f7Kr8teQoFEYbaoHVjjvT90hVy+zIyqhe9MR3+o+OpRbzw2t7c3JlbdDcSSfvVX+Jdv3W71xnizWLu70uGKaedxJMzMp7Y/2f+BVVsrceUbqV0XaMhWOA1ReJxNc2UbIuTGW3DP8AeX/7GpYHHarcN8zlww7YrOtQxfcw60t//rAKs2Ee9ssPpR9kC5Z2zl+Pvk521v2lmqnfOSze5qhDaPbXzwxzW0qja2+NuO9WZ7yODasNtJNKuFOEb5TUFF+O2SUZxtHf2pk0umWbnc6SuPuqvLNVO0s9T1IZublo0X/lnD7/AO1W1p+j21s7M6kdMlTjH/AqVgsRWdxqV3cFrDT44l/56XDdP+A1oNo2q33yzak43t92PbEo/wDQmrUjubWCNTM0Hlqv3iFXNUpvFmhW74kvIPl6KvzH/wAdp2E2XNP8HabK7rdSSlwM5klZlrQm8K6PAGC6dCMdP3W7C1y0/wAQrC3XGn211PK+OAu0fm27/wBBqH/hN9a1I+VDZRoN3/LWVnb/ANlWh8pUVJ7HQXPhaCN0eEtECMia1fy2/wC+aSDZDKlrqt0t5PEoVWIZX2/3W9W6VZ8I2mtagwvdUv2aItkLCViV/wC8Pl27vWsm4097fxTBpto/ku0zBUz94cUlOKZbhI6W11LTLRJZbTSIJZS3yfapN8Q/4D/eqafxJb3Vs017dXsavjbDGkbRBuflXcv3ay7mObyLc3aMj+WJPkj3ZNbGm+GNQvdLgu0u3kWbcUV4WZsYxtXdWiMjF1zULeW6uWi0y0iDLjMYw/8A47tXd/wGqMNrMZBdn545ACMp0/Wuj1DQ5EktjKsKebzIBHI21c/eZl+6zVqy+E7q30YXFujmVHH75ZvkVf8AZ+7/AOPUmhHHQ2NntjvI9UtHmHyNDcRsm/8Au4b7rdqLuLR5RNa3VjPpkzrgzW7edE3+z5bfd/4C1T69YTtKJ72NJBGxOIlX5gv8Xy1myTQK+IFkI7lzyaYDnt5LWNTbXqTW7RtE08T8MMfdZfvVYlv9SvreUal5t4qR7Y2ibaY2P8Tf3qzYTDJeiRbYRhv+WgDY/wDr1sabYLeXISSzleGSTajRzKHb+8u1v9mgCqdRK6fH50ETw+TlpCv73dt6t81a2haab2Ozi0+7t280eWYGl+ZXXP8AAwqOXws01mLnRbPUrmKSRovNngjCjH/Am3VkX2m3trdRx6lBNbuBgs3yt/wE0WA6HVtH1jTbLLhNqru3Mysef4aZ/YmoWyRwy29puCD532sv/fW771ZUfiHUNMs7qMOLiwuU8oKUZljb/wBlrqtB8UXXiS5ttN1fRDqDryHhLbgv97b93+7SaKILLwrrWpqWh0W0uYlOMq0a/wDs1RXmj61ZXHk/ZXX/AGY4i6/+O/LXpdlY2moRSaVJY30ECSffzsz9GVt1c7IvgzSNUu7dNSv2urJVVvNkk+dvRf73WkBhaW2pW06r/Yxm2jO6W1ZiX+tXWur2HzBJoECMMttWyYNVVPFLW1zug1Cxu/LwR5lqsbf7q/7VPHiqOeOd5sS7m3hbVGD7v4vm3/w/7rUmrgUdUu7/AGxve6VJCfurvRlD1H9v+cxypbQNjILSSf8A2VMuvFlvaI0Ftp7W7j/VySqryfltX/aq5J4itRZWk81taM7SfvG2t5jr/vUcoXM29Er6ZIrJPcKwYq0a/dPHWt3SYNGn06Ge91G5tW+81vtUH2O5fxrl/G3iS5uyLeysWskidZcKMOP/AB1apafrmo2mjCeLSVaO5VI1ZoeOP4l5+9Qohc9H0+08JX1wLeLVnWXGSz3bKq+vysq7qr3Oh2FlbzuNUS5EIyNssbM3/j1cz/wkdjFJ9pXRnndkH7p2PyN2bK/7VQTeMbycKdOtrKylU73iTnn+827rT5b7gb7vpMBiYXl0BJ12wLJj/vmSqc93p4TMTzvP/dUMtUrXxbqNi5N3aafI8y7wh+U4/vfL0obXzcXP9ok6damJdyrHD8rL/dbb96lyormYyweW1uPtctpLGC2fMhf94K0pL2yX5ludXXkscFef96qGn+K0mFyLiztiFuGdQt0yfe/4FU95q0upxzB7u3sYTJ+7hYMJD+KrRYAu1iuPJlG65k+63nBS+ac08cap/wASMx4wu8tIoFVhrd7axhmjhnaTZH5m7Dhf73y/SnweIF8+5Z7m8mTyxny5Pl6t/D81FgKGjebFPqgMcW9bpj+8dty/KvFXUlninbNrHMucrGtxJ0/76qromr29rqWqyT6hcwRyyRupW0b5vl2/NlvlrZu5dO0+Fby116Jy0myRYvlZh7UWEY0uyWUH+y3CDPzJIyn5mp/kN/Fo12x9fMU5rXtZ/tlvd+d4jihCMrMGaMHH/fVVjp9tId6+MocH/putFmFjjdHi8OO6td3F5BN/EiQq67f++qS7j0e7l+zPcXcDovDsisp/7521lpNKrxzK9uqBufLXa1S29yts3nK3mBvm8peVP+NXcg3NM0a1a8MUOu6fEkI+YOrR7ht+9tbbUl9cay1yLaPU7GW1ePrCqqv/AH1/erHS5kuAss8ciqrdZEwGp+q6g11dS26WaRw42nZHjdVXCxXmi8zY3mqzjC7gKhjtVKyJKM9MH5quwTHT5VEVuZ88mN03U/7W5uEcR2KncMLt20XHYgtrGeWzYxsFUDODSLD5l0yXABjI27gfmxWxcSWFxfxuiWuyTlmbdgVetLfRJLSBhdKZN3IX+7RdCsc7c2h2q1rC9xEGHOG+X/eq5BbXMkQWKOTzB/Ay8Gtq50tUt2eLU4YyXb92rMxfp/dpbLw8dQBdb6wk2KsjNv8A738XzUXA8/8AEHg2+ijN1DEyKrfNHIyqVaszT9Muo1K3EMkb57r12ivXrfQruJktlhsbtJGJ4VWbb/e3fe21k/FGOG5WVLC0tbe8g/gi5zu+Vv8A2WpbHY8rcSzXEkFsuIWbbJL/AHv92p7PSRFOAbmQM6/Mylvl9KZcuIY4oYzmJE+Zh0Zqj0mO5vb1YUbLH2qSludDFp+oIo+y6jPGo+88rZy3+zmsm+bWUuWt3v7nzW6KrfN/47Xe6Va/Z9PUeYd8J67v7tWP7DsjFJeX7JHK53Hd/FUcxqonl1vpd5fXSx75Z3P3yzbtprfs/CErxs4iZtpwqIm411Ed94fto/s4ma2VG4429KnXxBYWn7qz1INnsRUSlI0jTgjI0bwfdNdebdWxjT1I6V2uieE7Owb7TMu+M7dwVeapyeKPPsZoIAhcW+5GH95W3Vl33ju50xGa3TzJGX+P7tZc7ZtyxgenW1pbT+U8XkW0HPlCR1Xnj0riPE2nsfilZjzfKRrfzFc8LGV6N/31trnIvEeq61MZ7y8s4lHQyS7uv+zWzJd3payupHW6mijmhLn7oC7W5/76qoL3jOrK8dD0S71vwvDc20d1KsbzfIoVvMVdo+823+GrmoeOPDdlbHT7W8hb/pqELRp/wL+9Xh+q3sgdXk8tXcnCw8ZwfSq9uy64wjWH7MFX5meXqyr97d/7LXWcR6z/AMLM0Wysjpv9jXMohVVjkMvErbfvMv3q5g/EvWrqxvrC5mske6bbCRb7WgX/AGa5a7f7KgIFtP5rBXldmWTH+zWfM0sUhkbzQ4OWQhmVR/vUCOmi8S6/Cjfbb9rkTtjB27RVfSdRyWkk063uAkru0qtt27uzLWDcrMwW8s1DW5YfMpzhqbP88cchj2hW/eMD096APQo9Htbmyu5LO/a9kgRmV4d3lr/47mrOoeGLPSNGTV7+7gmYQL5kMokdk+ZUPRv9quC0a+1K2v0MF/cxPG33lLLlV/i689a6jxL4qbxFY/ZJ5UiiRcgxose9Qv8AF/eXdSbsNIsxy2z6FJc6Nr97GfMPmQCRgpX+996mpp1pq+ppDLrKSqdwaeWOQ79q/K21qxfDUun2lrdW0rRYmZdrurbiy/7K1egM8ssIt7KO4WBcs6xyfOO/ytTAk1XS9K0qxiVb+OeWZtrxmEqF/wBrdUjz2/hOC21XR7m8luXj3IYW2xKf7rfNWzptvpt7aIzGKARTbTuWRG/75VflrhfFWsS3OqTMgNvaRnECE43L6027iOzj8R63q3hDU7t7ZUO9YGkFwyyYb52+7XGyMZmjQNPNNs8wkN8q03w7qlxaajD9kuREtydju43KV+6dy/xV101pqekLKb/Tbe/tnfas9sU2hj8u75fmX1qbgYljC5kR72/s5gpy1uJPm9vu1RnErRgNHIrRtsKRjlW7bqzNY06G41Ge4SaKFpCX2GHav69a6RLuzXR5LfToD5kX7tpMbVVl29P71NagZkp8uKFXGHZxhf8AZ/vf/XrMtZLi5u/OX/Vu3mb/ALvlsrf+O0Xj/vImA3yFCJFXolR2cKwXjR3rfu1g3BVP/jv/ANaqA6y211FlS9OjWkswQnzWkaSSRj/Fy3y/981PYa1f63DvuLRNPRSUM+/bb/7rM25a5cSO0scqQ3CtEdwO3C/8C3Vd1vxZqOqWP2C8uVigEQiQp8qtSsBoakkWhzxO95Z3xMm0izmdsH/a+XhWogWz1SCeczRWIVl3pPc7f+BLu+aucsrm7hmN1LfmH5lxGz7QOv8AFXVaTpXiTWdNk1OTULWK2jRlja6Zm2L/ABFf896AOX1J1S6hdIpNsLbfMJ3ZrbYSzWxuYYrlrWNOH6j/AIF/9lVi6jtLnwzcw/2+jxgMqqtmy+ZIq7l/3dzYWrfgqz0rXdIsvt+rwQ3SO1qEMPzbfvfe3L60rXKvYxLW0hubjc+1kHXy1+Yf0q+tqZLtbS0S5mU9ftRVVx/vV0974Sn1CWaSzubm8sPM8ub7Bc+Yy/3cRt97r/eqhe+Dr6FZZ7Sa8vZFk/1T2rRSMv8Ae+b733f4fm5pNC5jKv7Oz0zyoNQIt0ddyhH8yORN33t26qSxWtvfRXEqTSRMmGYOq/xf7tI2la1FNEV06faw4E4bcw/u4qpNILu2MBtBBcR7mLb22KDt/hNOw7lqeYxzM8MoUMq7wI9ylv8Ae3UtxqaQRJDeHKocokcO6QtVbTY7qQmH7NdMsPzCWOHc2PZf/Zqs2UUHnBU3RsXEjtLu3uu3a3NFgH2zQOsrhUZB8qswyzGq/wBs/wBp/wDv1H/8VVnUGs45YXs4o5Qy/N5KlRnb/tVYibSGjU3F15UpHzJ5a/KfT71DVgOPuLN2aF4QsZRvmRj83+9U8kV9GImljPllfvpt3f8AfNSxw3JvPO3Kqk/MGOKuDyxJ5nmA/L1x0zVe6IwJQ63DGOQyquGKuNpDc1ZF28fltChjmZfm2ruG7/drS1CeCWQK8O7aMK23O2m28nmIwhiePc3UR9TU7CKMmpb/ACxMX342jafu1ILmSK2ZJV82M85Y/NVrUZbr7cknkvtAVm3L8zVG1rc3CGQzII2X5U2gbaGxmfHeTSh4LbyWZjlRN1P/AAKtaxkS2lxLaWzufvfvfl/9BqOa1vbhTLGnyxbd7KPu/wCc1saUbd4Cs+nx3N0f71x5asv93+9upCKquEnE0ASHam4bSzKPwrX0949NB1G11qVLkjCrDA2f+BMzc10ulan4dNktre+F0mi835PLjUr5n13VpXHiLwok7aZNosfkQybV3QDa3y7vlp2Gchb6tc3OyO61+7ijaHq1o7BD/Ev3v85rL8RX17ps0P8AZrxgXEv74yw7lf8Au/Rf8K6PXvFcKapFDomnDT7aOUTbRCqmX/ZkX+7WHrd6dc+aQWKLbzeZGkMO365b+L/69TJaGlNrmVzjfENrBP58ws1tG3/vGjH7tv8Acqp4Gt4TrKee/wA7llPHReK0LpLjVtQVJLxoYIpNoUNy24fexVrUNPg0rXFmsJke33ZVpPvfLxzWadlY3qQ9651GqsbAeegVl3bdnv8A7NcJrN2s1w1xe3F1IGAIj3V3tleW+owiznQLu6sF3Zpbnw9bmIyQLC7yfKwU9qhltXPOLrTp57Bru305xGvQvN83/fNZcFpdHfmFR1bivSpdMhtsRNdzbScIid6RtCtYQrSAbpGDbP4kX/aouCptk/wv0C31PzJrxWLKcLisjUvD8q6w7XSNIqOVMOK63wpmw1iNfnWKQKrba7bxVpoFwI1t/NF1Hufn5g3+z/49WTdtTVU7nmGleF7DVtWWSHS5xCy4IYYCf7QrrvFWg2GmeG7SE+ahQ7lMabmIZdv+frWjYXf9iw+VbTPcxunAlPzI1ZHiK/l1aAQS3kMUxPyCR9v/AAFaqE7zSJqU+Wmzzi8+VmSKIbWP3nba2yo7uW3SHyylwsW4uyxoxRf9rmrupwmxnZL6GWSc/dBHRe1Z6SSbv3Th4uxP8PtXYefew+1SOCEfZ4JJFk+ZSZuWFV533ttPnhkXkFs1FGnnO5tZ5Ublsn71SraRqvmyh2eVWyd38VFgJ7RJbCcNAVkgk/h+9Gf+A/8AAqW0h/emN4jKGQBdv8XWqVmGjL2NwuP4lPoa2ozC7RS29+1uoYchst/u00iSvrKPZ6UtxbXkJ80bcbWWQf7OKz4JvJg3eRu+Xb8nzfNVzxNYzrrzWV3HLCbZc7vL253fMrf8CrMltLmNsDEqM3riokNCveSNciRU/dx/NJxj5a6W08QSRot5a3TJtbkSFmUN/u/NXHp5tjIYY5/IJOZD6rt/9Bpmk3LW06sJciReeOlUgPd/B3i62uw1leQ3C3DwxoZYbkfv2bf/ALu3/gNee+NrOPSNfuNNexa1iVttv5hLMUxxu/76rMtpVkuft4t3W6TpIGUn+8rL/C3/AAHbWn4qa11LVrK+kd4IJrdFb7QZGxhfm/vU0Io6PYLdyLDctPCsbbjJCV+U7Ww3+0taN3rpvLyeGKcRospDKu1fx+Ws1r59F0R7fdhpjuUAblVf9n/P92uftZlRJ5WZGDndjd1/urSloCdzq5LqK6mVxJKWAwzj7qmrRvmv7cWDeVvZfkkYYbd/CP51yLXrI5aQoHbrtpLe6lgv1kWX5CjYbH3tvT/0Jam42jYkkWICFM3Nw+OC+38KitpAWDTDygNyhlXLDp/eqfUnub+eO5ik5ljG5UP3f4azruFLaWPYEM27nvVoRJHdNLKVFzLhxjJNQ6nHIt6ljtGI+Rk43f7VadrHqt5bl4o4S6Db5gXb/wCPdqoXunXtnNFK9nIEC/fb5l3f8BouBbtrdVjZproPJGdvzjaqrRcaxcT3ga5upbtAcY8xgsfutM1G6mZkjZIhLuG5QvAb+Kq91dWkKyw2UjyyyHdu+6v/AKD/AA0hls/2zqtyDbxtcW8BVi8W4LGRn7y/drrdM0GOwt5ZJkttTl2sYYImZmU7vvBVZdy1yb3htdM+wMIQF+dFiDfvJD/F/vcVHo8/9m3InitUeVY3OHUqV3LVBe56fp3jTVPDmgwaZBpyWTNKy/v2VQvzfwxt8zV0mjeKvFerzQtp+maVBAzZ33FxtZx3/wDZq8VttdS/d2uoJXnGFSeaWRmh/wBlWLfq1V7STULfUprr7T5m5GUeS+Gy33qQj6cuNZtb+OW2u7OdEgQtJI20Qn/dZW+asNfD3gXVZncWtqLiVcMFG0su30rwrTbi90m+S7g1MWO8ZJWZty/7wX+GtKTV7LVLtdQ1Jpr1t+JHs28mQ/w55X/0KnzBY9J8Q+AhZ2Cx6BqDi9ztZbmRfu/w7W2/w1zd38ONfSGSe61zTruZMb/OlZWT6tWn4AtZJbsX2k+LoXsUO37LcwssjD/d3f8Aj1b/AIs8MavfRyvp3iCbZc8PbSv8n91v3i/dX/ZobuBzOn/Cl/skk8OtRHp5eBuXPP8AF/vVk3ngzxJFdSRpZ28qqxAcg/N+fNbk+i+LdPWWN410yC2RBHd2sSyK23/ZVtzM3+72rqNKtfEP9nW+7xXOx8sZP2aTmjluHMeRLpcwmaILKf3W5ctlqrNpt6tv5rWbE+Z5ZWMdK9Km0+zfV42ZyyGPGCm1R/wKthrTThIIo7uFZA27ap3baXKF7HmMXhy7E6QCNBJIm9B5bN/31Vvw74dutQ0+4vLa9VVt2ZZF8pgwr0+VLOPdKjKriLYqgsVY1m+CoRa+HniOIzNNIZFA4+9Q0DZweqeF7i0js7hJY0jnhaRs7mZf+A1n6LoN1qyRm1uNqSvsXzFZWLV61eRRSLboTuEOdv1NUNOhtI5IjDCGeFiV+RRzRygcNa+Ephpt28sYXy0ZTh6zv7AEF0MRNtG3c2ct3r08anpwkGmSXNuJ51Yxw5zuptnZpvlMke4P2xmnygc9YeFIvsnmW4wVlX/Xxsny/L/D+NdBdaMpv22xwqnmLuw3+y2P4a1wJmt2jg2CXGI2ddyg9qreHLTXoGvF128t7ndNuh8lNu1aVgbsYGpeGjdeKIUSIY3R/PuZf4W/u1Rm8LXy+Jp9PhQNGxzvaSRs/LXo0jRJcxO00ZkPy7Qakhdft7XDAq7DHI/2aTQ1Kx4fqfhi60e+lhuom8uS3zbI8f7xv91v9nj5W/8AZq5HX4bh7aNCjxhfuyTcO3Pzfd/zxX01d6XY30LQX0Mc8RJKBThkY/3W/hrhfFHw10ZdEvbm0ee6uVTehupt7KOu1azcDeNZPc8i0+4lsoPMCnOclhVsa5L5qLFcMMnn5qq2422ICJn15qtHbJcX0R+6Q3pmsWrG0ZnYaJGGl+0XbbnTooPerOt3PmRLHB8x3VS0q1ndWG/HzelaUmmxC3l+0DmXbt/vKtSdHPoWNHvbGyTzpr2Df8qqpbdzXT3fibQ59DEN1PKkqSD7PJGfm3N/9lXhV1apHq3l2kkpkY43yDpXV/D26tLW4hu7+1aXMnytIN21vWpaJUzpZw+oeZcGPb+8+bB2hWrzv4izzW39mxrK5kMkkjc9a9duJbGaWSW2Tygw8xoweGP96vJ/FSx3vi+CMOvlwJuZT0YVVPRmdaWh1mmWMuseE4re5/e3kILQszbvLbb80ef7rVxd9amFV6xttwQgrsrO/uIbOJFaCfCeYuPlZduP4vxo8Rw2B04arLPeQuJVEtuseYxuX727/arohK8jiaPP798QxsgLyA7WcNtrQgZLyNII22RhPM3bvmj9/wDaq3eQ6MzK8LylpvvGOP5VqBHilniiLSQLuUeZJHtVQ38Xy/w1s2QaNnYW4iWS6G5Xj+4ZFVia3PC1hG8620UJiMke9Wkj8/d/tY2tWhLDoaXNh5eq2uwMQUhuH9f9qvS9B0+3tEiQxgFI9paTzMD/AL6WgGeH/EJLzTtThsNRuEnnWDzlaKFU27m/u1y9reW+4PdSKiljgt0HSvWPjPqmn3Xh+2l0+4jvCbrblP8AWQ7d2Pl27uzV5DaWr+W8sgkl8ybYI1jO7O2jlFexd0rTU1fUILZ2O+b5Y3Ee5j81bnizwE2jzWcVley3T3AZFtJIGWQP/d3H5W6Vz2gPKdXtkVvsxhZvl+7xjcvzV3MXiG5gv4ZLiZnlhZWTDM2xlXB+9U3BO5wax3cV2UuIpIXLGN4potrCpBcK6lYSbdof+Wgkwdvoy/xf71d7aafp3iLVNQkv9c/s+OdFkZSitnav8LM3y/7vua8+vYdPkum8kTyI0bBmYbM8/L0qojKutl5LuKK6ZHj2/vGt2VuKvaXY2q3LTEFgRukYH+L7qqtMlt1e2iWM/PGG2tj5QtJpUrxpLt6eZhV/3amWo0aMtnbMmJZoVX+8zcH/AMd5rGm06JbtIpjMluGVxIhXcq/xfzq/Y6osFyGuC0ylzuIHymlvIZtQ8m30cLc3AZtsRHzlW+9Ugzq5p9Mj8OfYIrKeLZCVjkXaFb+LczfeauaulUSRXUk32qX77JGF2gVp6hHb2sNxBcajduY1EcqxTM3/AAHb/wCy0umaNaXsD/ZRcuwK4kz+7xzxuarEVzr0mjrHELaJ4HViUb7ytu+Zt35UWvi20nmaEWd1I0uPkcrg1b1fQp9mHS3uWHVgVZv1+Ws2Dw/I8++LTWD/AMLB1Vl/JvmrO40iG+hliHnkJIZ03Qpn5l96gsYZLUqhYfaJlycDpWhfoxuJraaNreOJFTDptY7f9msfzGRT9n4kb5TJ/dqgZqW93HpZW8j3mUgrGcK3P8X/AO1VHWb03srXUtxNLdSNzsHH/Av71UJCzQrG7Y2jDH+FVqKznubi5LeX5z49OlMRrCNbqKP7ZIbeQjcojXav/AqtNNPJNLah/JgX7zIP3j1FBHbwr5ckbXF5K27zI5W2xx/7u2pNThgBZE/0iRh8sIb5RRf3hjYL1fLjjZHvsj5ZJF+Y1QnWeK+S681lSX+58qf980+VGltmjkskhZPubfurSRWEEsEclxO6v97zE3D5f8aYWNXSNVuLK8iuLO5bzw+5N43YH8WP0rb0jxQlxq8+rXd84u4JFkWGKPdHJt/4Eu1f8a59fLtJREkk7rIoZtyqzE81UUW9y32aFESctu2RpuY+zbqL2Ee56f4506LTlm83+0b1yzR2kUO14/8AZ/i+X/a3USeOog5B1jS4z/dWKSQD/gWOa8WiWAzzCCeS5MXylGPzKP7q1BMGklZ5IkDMckYjq1ID2tvs2pxw3elanLshk+f7Odu7/Zb5atvdJb6mYmvYWn27vKLjcC33f5frXnOk/D/xT9pVFubSJEdTlX4b/a/4DVXxF4e12zme5vUkuA77RcRPnf8A7x+8tAjvdE8X2lxp0VjeF5L9Y8HIXE5Dbfl+atPSL+2g08v5c8aYYoJmVeVz/tV5bofhLXNTt5mns5reLd80vyhjt+9tX/PSoDpGoweTFpsOp3WGKsrxjAPH91qQHrt3qumG2tnaVkkuF3Js/e7f9r5ayXaBdAuY9RuWv4AnzyeV5cjL97+GuLs/C2rzraSrqVvZ3TsSYGO5h/tcfyqeHwV4ig0qOF7n7WWk4Un/AFa/3izN92qC9zW0vw94SvHiu9Livg0eGNuzqrbh/e3fNWk9zoHhdJLx47q0e7YM0DN5jMP9na1UIfh8IY5pheJDdFMhlQbQ3+9WJceCdbXfGNQtTMwIhzJlmH+81Fw2O/0+60Se7fUbG8Z3MIMrSXTfKvP8LNVnUNV1hbqzNhptpdWcsn7yc3hxt7svy1xGmfD+/tBcXFy8GoRbeIkUIx3Y/vN92r1to2rrp1i2n3d1bSRNn7EJF2qy/Mvzf3fm/i+9Ugdh/aRkvVt5dOuIc/6udHj2/d3Hnduqwl/Aupi0kMJfbuCh1D/987f615zDpHjO6ttQZryeDMm6WORlXzG/6Zt/DVeDw74ygS4jtpVtjO+5mW4yz+u5l+agD1m51vR9OhQX8sEPmHCq/Basf4h+M7bRtEuAlrD9oddsG/a21v7+0/3a85h8N+JobmO2uLbzmbO7fMzFv+Bd64v4hXYhmNqsoYQoFOG3KW71nJjiLaakk0XmImVc7lG35d38VFnKBdhuzAhawNAk3aRLE7YlU+dH/e2/dqWG7MUoEhaORe3ZqwkjpjKx6LZ3csUBdC7fLtB61g6t4ixcIrCWT+FvLVm3CqUV9O2njcWIPpVi1v1hszHFB8zDG7HSs7WNee4tve6sJVm07QBwzfPKqs3atWBfFlxMkqQ6fYwn5lhI+VT/ALtZUo17UIHjto5Ex/y0DbcVqeHtD1y1KzXDSNu/jZtxWiWxcSx5mqWOpzJqEqvAI2ZGReO1c/pCi81W6vlXKyMMfRaseLbm5guPsMzk3E7eWp/upUMIjhgjgi2YXPLPimkYVZXdjQkllM+wfOrNuZP7y11Fv5WpWDWZlUCSHa6D+Nf/ALGuLszN5ryOimPj7prqtLMUkMRUor7/APvparYzkjmtV8P39td2Vrbadd3E7PiNwuVdVrCit7gl5bxJVUOds6jADelel6/PCmh3Ns9zsWORDE7/APLMr/tLXGX6XUXmXC6n5mTnaVwv/wBet4u6uZ8pSt7aTyZxG43t86ATqrSCvSvhLrfjJ5ksXthfWEcJX7TKdvk/xY3fNu/3apeD/Cltrfhu1ubS3W3lJaKSRpVZW/7Zbfl/76ra8B6b4s8PT3SrJaXUcbYW3aTbj5R/s/Nu/wDHfetCRPiXqGrTeA54tVs7HzftSsJYBIittbcflZa8/wBM1DVbTSbefTYLK4kjvnYHbukyy7f4fupWx8TPG13qkI0qa0s0MMh3S20ylS38S7ivy9q5zTtK1a6tVW1+0zWhkDZXgKP61V7CHG/18xXhk/d2DrI0yg43Nj/a+b71YH/CRX8DGK5ihuEHAMi/P/31XXQaALVkusrLK6/Kzy8Kvrt+b/x6s82c1zPJG8exgxzunWTH+98tYyZSRc+HU9xq2sGa1tTHDaMs0zId7su7oq5Wtbxy6afqC21tYPChXPl+Uu59zbt33mpPDkOqaHY+ZpWk2H2tpcySRPuZo9v8Kt/wKtHWr/UdW8NpOumQLfCNkkhVtkufmX/V7f8AgVVAUjgNTeTf562hWSRtieZ956oXCvaRRxs6LtDFju6dK7XUtLu2traS50uW6WCINGDcbtvy/wB7bzXC6uZDqJtSixtI20b2/wBWG+7uNVy3C5WsbcT2bZ6uWdcfeNamkT28lxDLcTSw+Rt3SR/eJ3cfTv61FCI4beO285S6Z/dj7wy1WNGtLdopZ7sSRWTkhjhdxb/d/wB6psB28msLqhjg8RaRDqBi24vYbjy5VX+9Iv3ZPlqhLqMKyC0gVo49vlCM9l+asi1t7Sw+33iyvGxXbDI44xzXPrdPPqjql28kYGUMrcKtTIcdTsxfEx5LZVe9JBqOyMsF+gbqK5z7UxhYxowB6CnXchCvbr0K5xWepZ0LX8t5FNa3Hzr5e1GY/Mlc0LeMzhJWUIPlKlGVmajTdSkbUcn5027mTP3j93/CtHxC8K3n2q3jDCdd0W6THzH71axJM6WBdmAIY42bax3fORUxgjt49tuTEH/jLY+X+9WbfR7r2Nw0xK7SEXncxq+k0sAWed2kdR9z+FF/u09gIbdma3kVQ8Ft93zt/wAxf/2at+3traxjjc3E5kA2/vYflasS0a6ukDXEwSCNMwxr8uPm/hpLm2MU0dzOty4X7qNtZl/2ttLcC7cLYhZpRDLckr821VP/AH0N1VbmUGBGVSg3FUil+XLf8C+9UNtFqF3csbW4kd5pN2yFdu3/AHq34vCm6BGvrx3uv9hd60DOdtV1CCNjLZl5BlR90yH/AOJq3cXF0ZlmTToY1AxK/l7mz7fxU2/tZrHUfsq3byMvRUGVqbalo73N0hYMM7R/AFHpQhFCNrWFvOMEzg/6xlG05/3aPOxwkV4q9h5KnFW47uKSMtDDJIXO3K/IamghsTEpnju1lx84z3qrkntlqsFpI032q7uiSwHmnO3dV6K4idd0Vq6eu5K47xRaWGvw2i2erKmJBkwFWFLb3WnWF5tuPEM7m2j8spcTbg25v7tWmI1tZubGyg+1y2E919mZpI0jZgdzN9ai0jUraXWH0+DTJLcsnmrI0O1fm/hzXnuteNBBqd01jFGbaWTKsVb/AL661W1nxjdXoSOL91H95fJ3K3/fVJhY9mluOGt0VomkXDOG+Zfxqs2rWWm2kUT6nboo+VcyqzMa8hs9f16bTBYiWa4X7jKo+Yof4WZuorMl8P3Txec9xHCp6Rs2Wo5htHdt8R5ra4uppbJXt8fudr/N/wAC9q4zXNdm1S8TUbm7aS7j4iWJDtVd25fmrInX7FO8Ltgg/KVPKn+7VKcO6+bGCZI2/hGd30pXA6PT/E15ba7BrK3k006cSrO7fvF/utXo1j440y8uIUeWSCRxyrNlV/GvGEPnRJM0TF0G1l27cGtK0VZ7URkxrMvyoWXbuoA9e1D4gadagQaeDfzN8339qKKlg8f2VzLFb3JaxmdtvzLuVP8Aeryy1t7eedUu4JJrmTAVYB/DVp7/AEzSXlidRqF4xzDBAnzK3+0y0uYLXPTLjWZYPM1KHXBfQsG2Dy14b+6u37teE+MnZ5WZmVtjsuFOV616Ra+cdPZLloxKkbbo0+6jf3V/9B/76rz/AMWQ/M6xj727NZOV5FKJl2E62d5btjEJjjVv91l/+KzWnqlg0j+bCRn+6axNOmt5rKW0unYFeY5FTdhfSt61kP2GIPcwzS8KuxvvGhopGXBfTWs4SRmA6Yziuk0nXECrLbxws47MuRWJrKKIyzwurYByRjNc8JXiP7o7S3ZeM0uVFc1j1q68TQm1leMhCV+VB9wVS07xXMlq5adUf5enZea8zNzdlguT+dXdOs7q4JDlsHtnNKUCvbM6j7X/AGxq7380eI1QpEzNV+3hmuJPMnCluq5H61nIhtrdIjlD905HWteFHW2EW3cGUZqNib3Jopm3MEhDOOmB/FWpZT3S229w8Thto4x81ZFkiRwMsUzgmTau7nAqfUb5bSxaVwXx/qyPWhK4noagmWe+kJMpa1jYqqnaXZv/ANVOa18L3UKpPZ3GmXb/ACGbDLF/wJmXatefaN4g1fQ3D3CefEWLNv8AmVf930rttK8U6RrBwt2lrOybTFNwp/3Wp3cdgWpuXEupaRp8drolhG6PktdGXzGk/vHb930+7VLw349/saG8Q6JJ9qmk3SSSTyOudu3cytubptqWC3e1leG0mEO0bthwYpPw+7/3zS6lJBeRG01COSxaUFfOjZvLP/Av4f8AgVUqr6jcDktTmk1fWneSNY7i9kaSZbXaFxx/C1arapDbW4tLS6jEUcYVYwceWKfqHh+60nTpVso5rx5UXbIsv70R9fl/vcVyLXEjyRh90a7GZ1A24G70qvaXM+Wxri8Mq7lJdDlo8n5KmTUfs+QojLt8zqvzFR/tVjT3kcUAWJ07MCPuq1V0l2x9OnvTA6RNVmMBmM+Pm2ttNWs2OtSxQXwyqMux14df+Bf3a5C+unhlZo/uSx7lPq1T6HqJyixXbW5VfvLHyaaEesatFJG9stverDGx6x8KPQfN1715R4wltx4ihYGdmeWN5ldcEba9Lsr3Sr7QrV9WvGS4SQKT583T+FlVfl9a4nxC9td6xHfQTvF9lYGB5Q25drf7X/oNaxZJl+MI1tNbnRZJJcRgZmVVZev937taNn4flTS1+1TT2/nQo0LjbtLN/D6/jWRqlw1xezG4uzegsD5hG3d1/h7V3Gj6B4Z1OGS5ubOeJlXYgE0jL8o3Ky/e+WhiOH1uY2cK2trwIl2+cq/xLmsmxKLM26cYkVTIzHp7VJqUi3OogLwDzmpLCCK5mcuvyhvLjP8ACKzZaLrTxCJQZoY/7oDdKjupYkjyrb36mQH/ANlq/FNpSti6jkjz0wrN81BtbGZGeOJlGzAViy1KGzmrWRIrwSBXaTaGV923Z14WujTUIZ7KNJImmn8xjHjpu25bdWYmk2dzqp869khgaIvCSu7P+yzf72asxC4Ma2sMBiUAcN93/e3f3atE3Gb/ACxtYTebK3ymPbzU0mWvTYzz4RCG2/8APRv9qmxSi2/495BuVQzSk/e/h2r/ALNVppjZr5Magh/vk9TQ0MuzXzXLC0tsxoOu0bc/8C+lZF1NKl4xR3VB04xmrUsTCxlmJSJ5hhVYbcLUVvbylkt2zKX6YOTQg3Os0u506y0tR58MbOu6V/M2f8BqjqviNpg1rpMj7W+VpmH5baoXmg5QI0U7bWwFWJV2/wCNMi023twzTfabcFT87OoVf96pGTylra8txNFCmFRpAfvSbf4s1SmnSUTJEGd2+ZWYbiKuazcNJciYkI6R+WgVazLO0lWES3c4jRgQxf8AhX/appAXrCQQ23mSTMWc5b5sBaYUmc7/AC7iXP8AHtbmq5njORZR5Y/emkGNv+7UMkVtI5d57hmPU/aaZL0O3sNXubaF7W2WNEcf8s9vy/7vy1h38LPOVTz3I/1nlrtwKdcJcw7rcSCFgnOW+Yf7u2oZRFDGf38gnPSRBtZf+BUXK3H2WkxeUBcRH7Mz4jC8SBv9qrN/CYI4o9OuLZAzclVZW913VVge/tp4289XUt83mnd/7NUeoySxyN5MTEN/y1Cbv/2RU+8Bevbmazst7Wyu5XmRW5VlrOs9WaSQLPNIHPRoy3/oNU4JZYY9rK05J3Z3ZH+9TL1mE0rSQlcHcskY+U00gNOdLGRQXmbKnKrLu5NU1huLdwYlBRvvYP3qr2lw+5AzgwKw5+81aUZaFnjYxvGvCsRhlWqAbIZLQqyxZEjcASf+y05kVJpJLhJ1XzflCpkyf9M1/wBqrmlQwXiut4bnfx5JhjEzferqNNSLT4DGZ0m8oZmkfjHTd/8AE0noBgQ6drutDyEWLRbB/l2L/rpfrWnpOkafoyMLNC8wwpuG5Lu1W7nVCsLXHl+W1yNsY9EpsbeVbxLgqVTzGVh95m+7WcmNDrqeNbCSRBgO22P/AGlT+L/gTVympoLiZkKncowxNbt1K0cLq7J+4KqGZvlHu1cnrHiW2inZYibgo3foalJ7jZzuoRNaXaTL9xu9WwWMkUqbDErbvLfjb/u1Jb3TavMYHtV4UsMDb/wKrv8AZVzEpK3caY/jZuT/AMBrRITMeWJjCbp5Y3Z25VutRxW09xKqwHMh75+7+H8NaN1p8e4G4vbZZD1VXLGle/n0iFBa4KSZY5j2sy/w0CuSWunRW8W3ejuzfM+fvCtSFVQHaOvWl0q/s9ThYxxrHOB/q8YzSRWswuWWfaiKd3A/JaiQ0iaDEsu87mZugArRiimeRnaRS4X+JvlFRW0b/Px/DVy2gjdZBIh3v/Bu+7WZQlo0aeZGJEYheOerVianeG41FrYPuitzkKPu+ZWjqN3DY6dPK5/fEhIQO7VjWEEcMcjtlmVtzH1aqguojcjt4lsZbcqjPt/irGHhRJY3lik2/wAQKmrVheS3coUbyCxz2z/wKtyyvEVRAxTI6Db0oaaBHOaRrWv+Hj5U0TXNorY2ydv/AImu48P6/o+uY+zTLFKf+WEp/wA5pklvZ3A8pomZz1D1zet+FI1kM+mSGFhzkcbalpSNFI7fElpIUtQwKnLW03KZ/D7v/AaralZaHqcLm7MdtNEq+czP+8Xr/wB/FrjLbW/ExsTp1zJvZtoS6bnC8/xfxVLa6L+4M17NLeTIvzRlipKfeos4ibiZOs2Js7lo45oLpZxvWaPuv3cf7PrVIyRxzbN2YD3ruLjQtG1GNYYUW3l2KYXV87m5+Rv/AIquE1FZkupLeVGheM4eI9mrWMrmcgnkaPzIWBKt80cn3qi0SS4jKP5Kuobdt+b5qqSkqfs5xJ/d+bpSRSyZjSVGAjGFz2q7Eo9Q8FeIZLK+V1iW2Vxh9z4U/Lx/49tql4g1a7uNWEsdrNOu7c2Yyqr/ALPzN81crp+oyyEwyyybAMqC2SRXoF8Adtouq3cyywK8kKNkeZt5Xb/F2poRyepalLNdyFbSNpBltqHha6vwvrMuo3n9l6nqeo2kc6+XE1sv/jrfLurlbqCRbspIPLJP8Veg+D9Ytre0aK81d43RdiKqq7f99bfu1QHll9/xKZNR0yaBhcO3lzNhk27W+X/2Vqjs32Qr5SLGvDbR0Fafi+xgk8T3EP8AaEl0k7sfPbKs7Z3f/Y/8BqukAaTy4xgBBgfnWbGkSeceyIOcdKexl2iJW3E/3eazpH3XKxhiyK3Ga0raMR+ZN5f7zHy7hSGZUxiF+LdpGVPM+bCbvlapJmgjUrHHLHCF3Ag/Mf8AeWotRh8i/jmA4bCj/eVt1Xp7eSPO5RAJyrFCfmC//E1aJM+8YOGkVdinn52+6q5pbR13efcrsCZ2/LjH4daktrYyXXzrwCcR7N3/AI9TLprd53RAsgTGHY/Kev3abA09Hsf7T1shCDZhV3sOm3+7XX2badZ3YbTbK3jmVcK3VlXb/wChVytkktktrEI40MoZpNn3l/ur/wB8/wDoVW5r2OCbdu2pu2lfSpY0y3PFDcIsj2sc7FSu/wC81PMVnbKFijjiTvmP/wCvVCK8ZI2M0pQo+cjtT7aaa/uFhRdioPMYsfuL/eapYy+tnps8BNxppglHCSQFVaNfTH8Vcp4pskjeJbB5JoGTYjSJt+b+Lc38X/161rtbyCJJIrjzJZZNipt+dxjKnr/d+akii+1IbGW4eZpNu1D83lyZ4pqQHMCUwols2XdBhsDs2a1bX7HHbpG6ZZRgnNZ9wiieaFUnSTdtG91+dv8A2WmXXnx3Dp5cx2nGdlNkvU37bULWVY5pkNu6Y2yKfvN/u1ANVkmu1a3vJZUVvuSqq1Ukube5eGKZdhRdxdD/ABVCsYVmK7V6srZ61VrDuSX0jXF4YtyfP8ynd/FSwBlE0iXa793ANRKOFkRIzIpDsp/iNIFimUStMse9uhHyikMtrNdxXLK0KwGVfl+7tb/dqSLfJKg+0DcFHyNtwf8AvmorIKiNGrjAX+NN238Klt4NOuZFljVgF/hVtuW/vUAV7uFPMww2xudyyR1ctbYyTRxLIWUfK/mR/dH+9WhY2MhYWkYRz/CNu1a3tM0bV4mjkgtnFzCPMIMDKx3fL937rdaBGZY20Glwrfu5kkifFuonBUbhw36VNYzSNYqgb5pW24P3fm6/596k8fzX62FnY39otq8SuVKj5mH+181ZNhKI57e3GWjij8wf4VMhl+ZVvdcFuo+SNasalqNrZQm4kmX94zMSv3v7qqtZsN9JDPduI3uZGj2iJeBlvxrE1/7T5cj3hVriRfkVR8tuN33VqEO5heIfEF3qThA3lwrwqis21tvMlEcnAYZqzcWLW7oDwGYc/wDfVagtGia3bbgbuasLkmip5WnSgMru8m3/AGuKkmhaG1877PC4ZuQ0n3a0bC1RREJEyBmQD19Ku2WhwySrdztvgOXhj9f9r/dqOawWuVNK0phA13fRwqMZhhVev+9WF4583+39iLjMS4FdZqV1EX8uIuI4xv3dfu//AK6ydbtfN+xapsyixbZSP71UpAkctKJdPmjFuzLKnzMwNdfoOorqiiGRdt3tIGPutWTbWX2ybzycA87TVDUgbS5ieFiJC3GOKT1A71NqsGJxipoE+0kSb9isNp5UH5aytA1JNRCu2Fu41+ZGP36f4g1GOysUjjB+1XK9+dv+c1C3KuZWtXKXl2WRne0tG2oAv3mqWGFpLSOBnCtt3MVHWs2zizsjJwsfzP8A71aazeXuheUbpFUDd3/CqvZElmzhg2hDJhEb5I8/NJ/wGr0xiMsbKGXDbcbanghSCKNlTAC7nLCudmnebUCscglRsswFJvmA6g3qq+9p2IPT+7TbeRr5WExZoB8q7v8A0KsJHM90LRHZg3XIrZin+ywpH5Sxyxd9uDtqXoMtQ3IWc2+5JbVRt2tHhV/2qpa7cqsxuYIxHIo8seV2X/ZqKd2iVmbgt198VTQl3ygYqnYnotK40jR0e73TW4kUhl+ZieKTxrZRm/j1FFLCZP3nK/My/wCf/HagdC0YlBIcd6vMWl0GQNs8+2bzVLddv8X/AI7TiwkcFewOF83ptb/Z+7T7YGW3+yHy2RvmVmbpVnUJvMlDSyblHDnHy7apWa5kMCxmS5VsxxqPmYVuiC5odrPD4jtUjdQyyLJHu9Oua9f8QyX2paZbXa28LQyRLIhjuW3Ju+b722uB0+G5sFQQFopXSRZXWy8worcbd35/99Guh8P3mrNFHa3fmxQNHtRo/J+Rf7ux1qiSlNZTM29oyp7bW3L/AOg11nhU38CKsUtk0axZ3mRvm/4DtrJvra5kdcauxhf7x2x/L9V21e0NQkiOPEFxbsYyqYmjdZP++lppAYfxA0OMQ3PiOVvIZpM7EVsSSfd3/N9K5aMyRsEMUgZE2nj+LbXpfjnTE1HRvsv/AAkO2dP3iO0iyK2P4flrzfWtDh0yC2nbUHuvPD75Adq7sr8q80SiMgSGK3ga7mXopYgitAESuhY7Y1GSfWueiilOk33lyO0XnRqV8xTtVt38LfRanmivv7L8z7UUB+VVQbeP/ZqXKK5Z1ONZ7a7ZTz95W9P9qqsKtJctNOWwybI3K1N9oi+wqJ7g3Erx7JV27abLG1xax28bKkcScxksNtJaAMvJMQgIuUiYMVU4zT9IC3k6jyFjCfvCVC7dq/wtVMiSNiH83eOnsau2M62gllUhDKuwIw+9/u02AzWLwS6tFJCkaMzbQEfdTg77HS4ncWp+VXbq7f7K1mLIw1GQ7o1cr8jMn3fm6rVlR56l9zzOrfeZuWqGNIuQ3lxdAW0UIEczKWAOOR/EzVp208VtbJBDvkeZ8Z+6x/ur/u/xf/tVX0fT0trV5533ySjbGsZzj/Z/z/CrUtxLGZWlidisn7uPJziP+KQ/8B/9lpIZZnndLnMWyS5dsRIfvOv95vT9aiu5fskQ+y3GzMo85922Sdtv3lb+Ff7tVEVnuDLtYed+7Cgcqq/e/wDsv94Vla/dg3K2kY3IDuZ2Xlj/APE00gOiu5LWZUuLoRxxYVfmXbv2/wAVRwXTeUvk6RPJHj5W2tyKw7FZp2W3HUfMFbcrJ8v3qusLRiT/AMTD8pf/AIqnYCpPDHhpQFZcbhtb7rU+OUzW+SvMfzYYA7lqdbWIXLKrLuC7iM07fYsAsq7FHt8pqySAWjvJHPaomJDtYN2qciWGNbeSJZJT/dj3VqWlhNDHO+mrH5hX5SzBtu7+L/vmpdKm1JZ/sh0xb2TGCyPwKQGcqfZbRobqN4/LACqysJMc1e0rSYLm/toLWOVjKPl2/eVvTdtrZ/tLTTfLY6raIlwQySMTvEKtt/ur95f616Ta6bp1rNZ3duIkfYxTyztL7l/+xoauBynhjwi6m8uLmyX7RA37sMNzO3+1/C1dJYXMkerQxzarp0U80Kxi3MZ3bs8KvzfWtctbSs0rliUOdqsyhfeuH8T6t4aj1G2ldhczSL5YkSLzAi/8Cb/7KhjMT4yGcahYCS7hu3W03NJGm1WLN/d3VzGlv5sfmgbWFsuO9WvFZthNstfO8kRjaZU2msjR22rIuM4ZV/4DvrNjN/R4NkE08n3kG7NZsduNQ1ZopMkBccVqqGTSJG3MjSScL/s1S0PFvM9w33mYAfX73+NAGT4otA0NqSNvzr/6E3/xX6VY1OGMacCq/OqKV/3uam8T7RZmRW+dGPGOn3W/9lpLWFtSVbdeW+8f9kf1oYFmziS+uJDKf9HgRUYrxn/Zq9qM80p4kKA/u1Vfu0XsqWS/Y4E3oRyFP3j/AHmrMkmlduFxj/erNlEqxSRRbIx+8b+L1oh8q6im0q4x++i+XP8AC1QZx5bqJJMt8wA/9BqzHbvDO7CbB5I+b+KmmBk26fZ4hEV5VtprLukaa7DzDkNmul8RRx+fBqajaJF2yD+6ayIo+jE5k7riqsSZt3FJGVmgYqd3BFWbSG4lxc3cjSOBgBj1rUuLMPJGqoqoFwzAcj+9ToI1k1IgDfHBy23+9Qxos28CW9q+5Vc5+dveobYJJcsHVmO7rnNWtSP2bTlVtoL/AMR/iqpZRKluqDlh0/u1DGXpiYYjbwtzn+I9v96sG1xEXdmyM5q/q16FgERVgwOSQM7qyAM2+31bFOImaVtMUkaaNseq+n/AquSXrStjaF3dMfeNVE3J+4MbMG+Zc1NcRvbqgfBz6GpmxxNISI9soc7tw2jPOKrWm37Syqcj730qCIblw5LbTxmrkEZkh8zZ8wbgZqRmnDbxyyDA+V1+b/ex8tRWcsVpeJEdrJu2MrdNtNt3aJlJ3R7Bin38CT2zXKMFkibdn+Ki4zjvE8Is5JrOIgJGwKjH3l/hpujXKwagl0V/eJiRTmtLxcoMyuiq3mQqM4/iVqy4baaSFdSWPi2Ck8cN/u11R1iYy+I61zrd2q3do1lc2xJcR5jVe3zMN1bmhweJQ6zC2ZbHyt29Vjb5W5+6zcda5nQk0O8tbu31eZ4Iok823niHzN/s11kd9aRaLcWaapd3k1lDsEdo8fllZMfdK/3f7rf3aaBsz7/V7e2Dy/ZL64ut2MiFRtz/AA/d21u6G0uozRpaq5bZuZbhGVI/91l4qzby6r/ZjLDY210ohEiIbrLK/P3l2/LWAx1S6Q3uo6HPHAqfu2t75YZMn/ebd2qrk7na6rqBs4XjvLQpNFBu329q0i7R/eP8PWvLvF91p2ru00f2xJlmy+VXyW2j5vk3cN92t9vFdwNEmsl0jWDFNH5bb2Rkxt2/xVy2pXS27z3KmdZn+aIOq8M3Q/pScrFJEWm31vomm3+m3VtDeT3xXcA3+oX/AHv73+7VKa/SdFilsojGowMNJ/8AFVVjXfuc9WOTUphVbeNmlTdKeFzzWcpsGi9ZQpqE7x2kieakY228/T5f7rfxVN9ivFl8uRFdgvzKj/d/2qxo/MSbz4HKSRybgw7NWzqniC+EbSRrtjfDfukVdrf3fu+tOOoFW+0qazZbqYXDK/39pxuqEW91f7ntIHijg/1mE3fL/te1RXOsX7t9mmVn3Lsjyyt/49U+lQTyTRzzX0hKtukh+6p9qrYZVl021t7WQyLIrD5vMb/aqvbaWJHghRpSD8zLu+6K1L67aZ7u4T5szbVX+8dtTafpt5Baozxs73JywBzhf7u2p3GWriPEKx7tiA7Xb+JV/i/4E3/s3+1WeXV3WZOF2kBG7L/ealvZpTcC3EjR7F2fKcbV/u/5/wBmqd1LvZcLtXbuCsen+01S2BNf3SR2zKgwhXaFY+n3S3/oVZCWjS/vJ5lklk5ZF5Ip09w8iuCMxBPlP97/AGqbbXWyKPePuptFNAENyAWgjjkkDfwn/Zx/dqzHb6pIgcpFk+twKk0ewNyouZY3+zlm+4rfN0rUZrtTthsYY4x91SVBA+lEp9g5Rltbq8CzXCb9rfKdu1jWnaaaZo2MIFvGoyQ3/wAVXVt4bs/KEksU6iJV2Yded33v4a6XTNFtLPRp7aMtmY5851+Yn860sTc4zwzpQkYrdMrKw2r5pX71dHonhhPsccl5PmQx7dke5Qo3VtqmlxxwyXUVuDB80bOF3Ls/u0wa9pr2ZuYrh7hB08uMtmq5RXOc8RWFtpMTakY4HEfyxiWRmkkb+Ef+O/ermv8AhNNcfzBaWiwKTkKr+Yy/99NUfjfxZDqz/wBl2xVYonWQzdWlbb93bXL+Wklu5F9kg4IYdKhgjdvtV1G4sybq+vJ3ByYopOn975ax7OU3krSXE00UURyoxjK0y2t3hlWWLUY3hP3ty7Wb/drRsBFd3cYigO1fuyRncDUtl7jPFDxRzYU9UFY2hSrJLPt/56A1p+K8PezyBztWQqMd1rJ0LaupybQmCuelSwOp1mQrZJGMdOtUbUpFaRHp+83f8Bq3q0ZdBub+Daxx/FVW+iDC2hj/ALu0mpAgvLlrpipXCSr61r6HH/ZmlLJcY+1TL+S/wism0tBcaqEbmGMZfP8Ad9K3rjM7uSgabkIq9F/2mpvYaRSLho5Lgkhd3Ge9Ms5fOVrl45opMYUY+8f71RatqFtAfNurlZGHSFOFFc7qHii4kXybVI0j/h461KiM6+aaKzTz7qXYMZOawb7xUheZLWN5y/G5uv8A31XPRW15fSh7hiwPY1qW+nxwj5VBPvVJE3G2Dy3EpebgH+H+GtG1d1nVi3A6n/aqG0j8pWUjAUZzV21icQLHtyT1b1oZcVct3E/k2jeXx8vH+0392obBVt0xjfJnzJGHeobpg94LYHiP5m/3v/2amsCVmKynlutSJjtSZ5bsHPyp39aljI8p4s7ZTyuKidowZMLnDN3+lZ8b4Z3x0HSpEN8SPkwhD/s1SsWDajFGh3n7zZ7U/W5FLRc/xVBou155pA3zs22tI/CI6GWRY1zI3mH+EbqrGZptxbj0qSdYQCxlSSYfw4+7UclyyxLKqfJuHLCo3KE8wPGjmTCkbcKfu1saXMizA8BXX+AbflrnrLUD5zPJEuwx43MOA1XPtZVh82PMblf4gtDVgR032ffs2Dqu41HMxidJoxgFdrCk0u5BVVcZK8fMKfcxN9hcN8pRuR/HUWLSuZ3i6xWOGCRJE2lmKj1Vl+7WQNXmns4rO2iEEO3Y0Z+VTWjqkt1ceHW2P5clnLkFh/C3/wC1WDbarqCtH9nIEO05UL827+L+ldNPYxloy94buY9K1Yb1Zp7Ytny1y3y/wrWjr/jK4vNSS/tJCsRjVSnl42N82N1dGL/S9T0vSr+z0K5+1yX8cE04i3M2370atuy3RaytP0SPUdLijn0DWZJ1UKtxHt8kgbv4W2+tWSypB4umMK7jj8cf/E4rRk8XH7PNI7GX5eA33T/6F/6FXOav4cSwPlLpWr20qFSZpWDKy84b5abqPhm7tbZm068+1M2GVSNjPjP3fmqWB2Wn+I7a4tfJvbqa5aRPLfYyqo/3fL3NWF8QLuG4udOgheVkhgf/AFjZP3q5saXrUWd9qJD3AdZGqOcXCARXUMsEiMRtkXBqZXYy3CwKKDx8tWgZGt7MmOAJGrDKt+8/i+9/drEnmcJlT8u3iltJb4rJdQ3WxnY4XzNtSogaErIq/fp1vA1yQhVpVDtsEX3l/wCA/wB2pGbWSiqkTXT4yf3Szf8AxVNa+vYYwk2nww5GSwhaAj/vllrRIB0tp5SLsKxqc75GPL1dtUW1tmG/zHlzKSBhVT+Gok1G6ktxdTwXk8H8P2hvOiH/AH8X/wBmq9LJp2rWm3T7XWElYY34jdF2/wB5l/h5oYKRk6Pbedtl4ISUsR/B2+b/AHat3E0BjklXejs27zB8rbfu/wCf/wBqrtxB9msIobNowzny1IkjZl/2m2/Mv/AvSsG4nQt5KszxxvgZOST/ABN/wH+tS0USS30gQrIrSZi2hh95f9nNZtw4YbOrfxGpZpI7Xedu1gN7HP3T/drMtpmaOUtz5inHtSSAki2SxOjj5VkK5/8AQansIf8ATAtonnsPvcfOP/ZaqWcF487ww28hJU9BXY6PaQ6fG006+d08uP8AhLf7XtTkhxJZLLVLvCwwlgw6Luwq/wB5m27d3+ytTwWV7bRLB9quPkGPvrWBqniC+dy0ckhE3y7v73r9FqotzPgb3jDdxmsuWRonE96mt7eWO5icpJGyYK7+n6U+1ENvbx2lrEY0iULg+tcA/jbTwt5JbaeI2KloJFC71bbt+aqK+Im1C3s2u57trmyfzCYpdvnL/wAB/wCBV2c8Tnsdx4ivNY06CaeC3tbplO6FGXayR7fmb/a/8drkV8WpdaRPb6pZ2148m5EZPlH0+X/arO13xTNqc01iL4yQTBRtYN/D9KzLDT4YWa4lcPIhxkXK/N9PWp5hpXKK20ik+RGrIMMzSL9aVbK1nV5gZlXou0Yy1aa26yODDaiRVXc6u3G6pFurRkWHP2VA+2QldrA/3aiRSRThiijlVBCHjAwWLsqmtKwJiiVrG4MQj+Z1VTllrKurqG42x213tB+VVeRvkq9o0C2tvds02/8Ad7UHzcbqgoz9dYnAGMbcGs/QXVNSLMf+WZ/lV/UVLM2R0FZNiNurQj++5T/vqk2SdOHeSziO0sW+bio5JQsgkKru24zimxuX075TgJxiqts0c5Hmfc/1j/7tS0O5t6Yo03SnvLmRYhMd+7+Ir/DtrlNY8SSlmg09NkeaqeJNWm1a5I3lY1O0KB0/2aZp1srPtVckdPeqSBlZLeW4bzpWLH3q7punb3zjFa32ZhFsVcD1q8wFtHhYwZAMgMOKdxXI/skdrCpC4Z/lX60lpCJ2LqP9W3BzT2neVhbzbd6r95R1oint7dWTdhzu4/KpuNK4ySISzZjbb0JXtT7iRVgeZkyEXHWoLdmYH5NzP8y7eNtNv8SXVvZQt8ofzG46/wB2nujSOkR9nHttnJcmZ/mZj6NRp7LIxYH7uKn1GcRjydnzYCqyimW1p5bOem7H6VNjNu5Tvb1RN5aMT83zA0y4YRSEGmSWqSXcxTaQrdQKmkRJIBFKf3g6GmJmVrL8wvj8KuaGSlpuH3urNWdrIYwFd2cNwMVe08CLTljQ5EiruqvsgTRHfPmprsTzBoYeFkXa9PsbY+UsjZBLdx61pWATyyxXjufSs0UY2nxPG3yBnVf4V4WtK0j5+cKA3GV7U62VJdRI27Yz/wAs/SrN7CsbGWNRtb1psEJJc4lEdvICD0xW3p7BnCsciVeW9awcpHJ5ccaqPar+mTqky7uMVBSEW2cXF5ZmMESRt16f7Nc5dMtqtokaQqyMwbJ25/75ruNSRJ7mOdFDCWPa30+7/hXHJBOIo7ONbXzJGC8jAramzOR0SSauLLSbi0vprndqEcqHZuEDL/F/u16hp1ncWGk20yecbaONVDPKqH/a/wC+q8StobrS4vs0t9IrC4xutdrRr/wKvTU0SbUPDcen3Wq3l0JIty7omYbuOvzba2TsQ0T69d21+9xC66e8TRkAzXyxufou5t3zVyXhx7m2s5LXU7K4uGtflDRsrR7P4QrVyniN7XTb17O0ihaQcSMke3bL/Eq/M3tTIZtZguY4RdT2s4iMmGkb/vnaO1JsaVzrba6n/tBmis4rMSBrcq8O7f8A3d1Z/j/TGt4INRurtWuAVhCLHtX+Jv71aFjqp8Q2H2C/tydSthkiMfM692/4Dj5lrO8QaPrmsRiaaa2hsrbKxqu7bEu7+LdSA4xp4fNjVxvDHAX1qtdoLdE+zSSeUh2yHd0atfVdMh02dF82S4kwwZyu1R8x+6tNURDKwuG9AO1TsBnwTXe7d5ivj1Wr1vrepxOqxzSoPRJGWotS06JbaW4hhKuj7ZFTp/vY9KnQQzaYlzFHFHcOW+RR9zavzfLT0YaiXGtTiK4tkE7PMu0q/wB3FVIgqTPMyMSPLxx/tVsS6QyWayzzTR3Aj3YMfDN/8TVW3055I5CZFIZhhs/KCtGkUAtrdNAshWP946/6xeNv+1TLXy7dizY2RfMwP8TVI6IjuwCMnG3b/eqvcT5Z2kKZAzlupqSirqlx8rIU+83zDPSohayHawMaqOgFOkjzgn94d24nd/FTl852CwlI1H/fVUhbGlaeTaW2I4/9Z80hJ4VKgub+4mi+zRH5V3Mp27d395qjZ47Vyv2YHcvc1FCjyyN5svRdp4+61DQ72Jog22OONfMl2/NzShdSx/qk/Kiyt5oGVgpYDnhtv/AqtfZZH+b7S4z2xSAhiZNzSF/mK7flNPi8tJDHCWdicqP4hUt7awEeY4y7t8m3hqqOp27hZMP4Wddx3CmSWrucQTqLaKQgKQxmO7f710nhm20W4065u5MRSWrbvIk4ik3Y5+X5q5qzVonEpuB5UmNqMOC3NdCI/KhlDmKOPbuXy28xh+n/AI7QUmYl9bXi3K+XE8mMM/ltncamtrBJ4Ct3D5bg4+WRuf8Afq7aapau5ENxMJi21Nx/hprafKFZmicYU/xsc0DK7WyRwKLbeI2bbIzferc1WxTRNFt44bjzZJYRJKFbcqf3Vp/hfSp7jUYlDtH8pkVZSuF/3Wak8WCdGubaVV8xEWNgGztapFc5jUJ2a1V+CzfMxArCgndb+24U7ZFbpWw48yBgAwbb0xWJPGAd7fMTU3A6SedIbCVduPn9aozO0elXEmHDsyplf7v3qsQss9mzKeGUNUOpKrWtuqjBdmIH0K0wMuOBQI0ZeG+Y89TW7pFsFi8zGAehqp5K+YGTh1+VfpW3YoscSFRhkXg/wUrgQXCrbxHdIxbd97OP+A1UupGmkjbaxjbjb/8AFVavFR7ksDuAXIqrh7mN3Eat6DFLmApF5vtXmM/zR/KOKkibfOgKnlizZ7rTIYdsh4dcf3u9XtPik3Ar85ZvmUN8yrQ3oXH4iVZYpIknZ1jRN25WPO1ap6eLibzJJI0zO+4n096bq+6O2jsdxZ3+8T97aua1rDEdogUAcUo7FS3KrGN1V2dm+X5eaLyfa6fvH4X1qRt8rJM8kRfb1BrPvG3zt8+cehpPcglseFZvWo74sVLLx61dWNANq/wr19apXayYkWR8N6MelO4mYWpyr0YYb0rYsAj20RPLBfu1kago8shhkr2rR09j5KMilmA4xWiXuiRoieSPb8oVQMNjvS209y+1IiUD/fwf4aaI5SB55QA9ttKsjx7Y/lbcM4xisrFFuzE0E63Cn/gLH5a0Jm+0RlvL5LYO2qccjqqFzjH60+K6iiuXDlh83ekBb1C3EkLER9Bn7tU4GMNy4mb5GX5+PvVpoySsDCM71/4DWU8flXOX+bb8q7v4f9mpKOggnE+lqqlfMglVhj71YFzp8M89x9pEhZJv3axL8rfxHc275a1tJwjIrnjd5bVj63aX0epXEkUk0QiZjJIhY1rSIkVNRtpLK7niY+Y+Irhxu+6a321/UZtKhZdStE8v51ja0YsSq7vpXM/Z7iOXfLcRFu6kfMq+1bOh6Ib3w7KYrg5tjJtj3Y3r9dv/AI7WzIuYto8c+pSSXEUsoZfN8xeWDf3q1pbkya3/AGoCJNkH+rZdpk+Xb8v/AALbWNCZ4pI0EbIEj/1zSbVNOvdZ1CSRoyvyKnRRUsdyxo13c6TqVvfNCY5RJ5nzDMjbvvcf7tXNe8TagrXemyBby1lY7g0jJ/6C1YaW1vIFmtr9ZGDHMbrtbLVZ06wuNY1eYwcJCfnZpWVR/vbV9qLAkPsLmKQeXBfXFoT92K6HmR/99Ut+upxK/npZnf8ALuEK4/8AQas6jo95axl3ht7iInANu3zKP91qiS9lgt1s2ijurZ3+RXZlZPZv9mk0x3Mq11KW1tyjuschPEhLZZPSr9pdapqt8lrbieR2XgTnhsKPvNVTUlvFmEJsbaHy/mykfH55qtMk5bLXrwRn+GR6Ikm8+pS208en39oLiNfnkTd8zfL821qsfZra+jE2mXaO8SbfszHDJ/nFZdhHZajbB4Hgiu0Ij2ykJG/+0v8Adqtq1vqVjKJpLWSFR/q5UO7H/AlqgEuJZrOd7byymzs3DBvWqkkieW/zP90/e/vVs2+pzXcBt9XtGvYANrTRttkU/wC9/FUTaLaSb5tKnF9Go3eSVxKp/wBpaAMaGNrkO7lyB83y/dWpg83kpbRyfKflYQn5mqaF51ba48sKGVhtxS7kYb7ZFJ/56DimAyKCSeXzZ5WVF+UKfm4qxC0cTvAqwlYz94iny3MkcC+dskZRuk2j7392qyNHM3lIFibad+1vurSY7El7cS7A0Zyr8Od3yqtaKyzbRiaMD0zWKkhDMFXzfl2jj5aX7PcP8x6mlYZILlpZUmmXaq8cCrM0iC3aVXXJ/hYVDc/Zrq3wsvzP/tfxVNo9pcTROkRkfDfcx95qYbEMVxLMkkcsT8rwVXpWhpqXkduCJpWRfugVoWdjcB18228lGKkrN91tq/xbq6PQ9CvLmCK5sraARSZVpFm2sP71BJydpa3SX2DbxwhhjBO0muu8I6NqAS5mlN60ZHRJljX8dqtuq9omgyxy2hlgMaxzMzLI3zbu7f7VdaltBvZjEh3ff461UY3C5nWS6Yuk3SJdtNtgdpCiKMs3y/NJXmutSSvdTKW2xykMD3A/3q9Wu5re00u58uKJIghdhGu35q8Z1K/aScpMdvlkqq9gKiSsJMouJ0VlP3fQtWXdHY3zHjtWnKUmLSDkVl6htZwAc8VJZq6PPv0507RDFTKomtreQhRGueemfmrN8PyATSW57rmr6yZsoY1h58xssv8AvUMB1gBc3nnYVV37VFaV6PsMLQ7xhX3Nik0ySFY0hgg5jb5+Ko6s0klw2ZMq3rUMdxLpnkUbFbG3OcfKafaSiC3CMMkU1mee0ZI2yO1RxfuvLOzLbfu7PmqRjpFYFnJ3A9NvNLPZuEhcsUKruZk+VlpYJjPeKoTbj+6aXUJt22FNwab5fm/hWmWtI3KVsJbyZ7iSXJ+6rMeNtabS4VVUYAFQ6cn2eZk28HpT72SNJPukZ9OaRDdx0D+au5ztPt3qm0ZMqxMeG7etHnhVDqcAdqjDlrorxtHTAp2EXAZIkbyyWYnAzUU5jdnBPY1JIzBMkKqr8ze9ZV3cB/3gX5h3zVCKusSJzHGv0FWNElXy0yW+Xj5aq3UCRp5r9TRpTYifH3s8VptEDoGkmluQyQsq9ye1RalJ5F6X3eZtVWyf4aS0u5E4Z8EJ0pomkuWJLbfve/pUCTNaF/MtIxj94R0qvcRkyeW0m4O3PNMt1YjzQCf9oCrcYZhkn9594VDKHaNcbhJGx5H3auXJL3LghieMHb96saGVFkIVSHJ3HaPvVpWLv5qNKO+CtQUWLM5Vieu1cmjxPdXMV1kvmFo1l+9n5qZCgR9rfKG6+9S6hby3MsCRRh5FDbWCMzbudqr/AN9VpT0kKWhzc0El9cieAMkrK2/efvNxwN38VbljBr2lxyQHTEuX2+dN9pXa6/7vz13nhPSrmx0WO0vXWSQMx8kr8yt3+9XB+NrzxBpurSnUAluty2VCD5ZFX5V/lXVYyM2JLoL5T2phkH7xYi2z5azSoiRJXV1kEjGQqetVrq/u7m7Vi8jkDBJH8NSS38tvEFaGMsV6gZ21DQyW8jt47M3CSykY3RoW+VVP8O2t3wfFcW1lFM939nN2SxPmbc7fu7hj/OK5Tc97DI7ykOBxH/jXR6Pq0zaRCjSq7x/u/wB4rMCP96mtALeqWl043vcxSCHDKTIxVP8AarEutSuZ7iB5LWPcq7XZWZjIP9rd/hXRa5qCtaJHahNrx8B4/MC/7rMtcsVZ/ujNEpJjsOGszROLfUrWGeDbtVHH3V/3quR6fol6N9jeC0kIysVx8y/99Vkrab5EztKqfm3DhakvZbKBkjiUShuXw33W/iNTy9gNW50C8s7TdNbyTp3kifdHu/4D/wCzVUsL/VrSGTy7jhW/1LNlStMtNWvrSbzNOuZIYj/yzkk+UVeOsWE8yPq2kpI//PzbfKx/P71AhH1PS70D+0dOeGf+KSzYrn/gP3akg0u1uJo5dM1sEqPkiI8mT25q1LbWl3Ap0vVreXrmGYGGb/vr7tV4bHRrRvtOoXRd8/Lb2rKWX/gX3fSgCO5nhn8y31hJpJ9oH2qEL5vy/wB5ayL2COGVY1uPkUBkP3flrQ1LVQUmWyshZpKctMx86Q/7zVRt7hpbNYFb519uqUIBrztPuihikcy/MVJ+XNLHC6ROECKeMhanjiZpTDbp5h27pFzjmpBp7oCZHw46fMvFAFa0tXe4j2kMzDO0fe/75q19hVfl+Y4/2Wq/p9tJLbyTqJFTHGz5QaoPdW+8/wChTfjJzSKLltGYQqskZRW+6V9K1NBhjmu1WRJAI28xBCjMzf3v+BVraNpkcumofskUheZlDyPIoUbau6Rpu2WaIxooV1JiG4qW92+9VWFcn0/QGjnu5BKvmsPkFwvmMny//ZVuaBug0mztEJ82LgkjHy+lTv5dvC/lwou85O0YptpFLbwb5PmnkPzOzfN/u1cYkXJ4ndXk3BQo9vmp+8FZPvHy/vKvWoHjkEREcqxSN/EPm+alla5CyiK6f7q7cRr6/wC1V7CuZXjVY5fCUggdgJHjYsDhvmavMrjQ0CbjMjRkZO5q9T8TPDb+HZRfHyVfAQ9ctu3V5DeyRzSyTvO4JOawqblxIzbRrwsqq3purJuQVk5Kc+jVo/ZWOWiLEfWqbg8ZXH0FSUQ2E3l6pEy8qzbX/wCBVvW+wRmH7jCb+HvXOwxs10do4T52NdAvNxNInyO21uP9mhiuXrGIxQG4DDzV+SJW43f71ZM8webcw3498VqOyLHvLgfL8wB6Vj2wLXzsB3qWM0ocxL5jKhLL2qn5wZozhkbd8tW3YAZWRcEYqpKgMi/OGDfO2KgouW9rJdReZbFJZfvNEG+bH+z/AHqrI8c18pYEpEuDjs38VV5bopD5qFkH8NWNNj8u286R/wB47bzuNFhy7GjIUKDb5aMfu5qpMIpGbzZW+tQXZkiAkHzbjUdofMuRI/JFCRJoxxW8bqkqMoUbtzGqks8YuWkjKuBgddvrUupXL7SgOzcvAx/FWdE4ESmRuvTirSEWLqV2gK55P3m9apRQiNfOl429RTrly5Kt0p8duZVDSfKnrTAoSJ9qlaUnC/wjFLpvzSzL0/iq1fSJFFt6Ko4qjpAcXu5u6Vf2RG5E4hxujDfXirMtxBPF5qoFb/YFZ8gbdhRmmbniYjFZjNjT5lkmTEnzZ24xWnHIJQXLbWD7d392uYW4WFeI8sfmzmr+makY2YyO2D8yhfm+ak0Ua8tpHEoYKu4rjO2qyuUYgM7fUUu+Q3IcBWjLZ24/hqR4IS0Zi3Jxvas+VgT2kiTwOhHzx9fetXQ5rRZ7S+uoLqdYm3Fbf733W/8AHawYHkhvSF4ylb2hGVLpre0tmnlLbljWTYzL975W/wB2rj8YSWh3ttfWVzbxTR+dFuwpWSNlbdXIeKPC/wDa1/Jf27XDAkh/m3fN/s/7NdBe+KdNjmbShK4uVZYgJYzt3c/Nu/u/7Vcxq2pXUN3MsYvoXDMBsXy4gu772fm9K7JGRwqxJb6sVSR1dCVO4VGoWHbuhBx61cEFrHfb7mXyt5O+RY9x3f7tN82NrhY4gXAZtrGLG7pWYzNt9NuLtpGhRBIvzZ6ZrT0i2uNO22lwYD5o2kIcn/ZqFZJLG9N1JGzxhcBc/epLzWHeLLWqqR0LSGpfMxpGhMF3iM/MMZC+X/8AY1G1rbxKZQWVT6GrsPlXlrFc5fGMFcqtJIkbs6xnk/rWTLRkuYyhCr5qnusfFZ99pgBe5gk3fMcqy9K3LmDG5PmTd3osrWKRhbFVRmXMY9Wq4kyOeUCVQXQgehpkEiq3krviQfNj1xVy+Vra6a2aMOwbbgL1pzW8qx/uo9jr14qiStiVPmmRZR6MBTZbiKZVEKeUpz91afOWc7X8pYh8vDbaihtJFbMTIF7c0wHR7mhCxTbifUUq+eshWKMH5+Tt/iqzY2ULxmUuWkDbfl5VaW5aWFZFQeWP+enegBIIRbBpLiR43+98nTdVeVpQ5JKTK38WOtV0w8oWVi29u9TXkjozqhwPSkA6C9eZXaSVguVXaP4qsppUkiiSWGUyNyxyOtUtC2xzpJtXJO5dwzt/2q0J9TnMzlQ4GeP3hoA9XVJIGsnbDhbjPB/6Z1dl3I9zOIGbcy7Soz/6E1U47doUh8uBWfzsM27btq5M92wmijWGNl+67Hd/30taJCJFk82XMnyCL5nO75N38P8A8VUsMyTRrJGdyN0NcpI19a3f/ExHm4jZiobbHM27+H/arY0i+mu9N84WccY3MiJuz8vFUK5r9WWnH7rAKu7txTC2VBxjNG/bJt2k/SqFbU5H4gzxOqQXuSY13bQP464O61HTY02QWHzDuDXY+P2I1kXCMxCxKrA9jzXJzWkE253Tyd5yAvSuWe5ojKfVncGNYWjj/uH5azru4eRkXdlV7VvzafaZJW6Z1HSsfUI7dC3lA/7x70IZJZ3FnaaY0bRyPcT/ADM6j5UWrFhcMcb2/wBgVmAlbOUqw/1a1f08eZZKyjc6/wAP97a1NgaQP7qQHGfasve0V6D0DGrtowW7/er8v1qlfOrTiRBghsVDA0rtFLjKjb6GqjkhFkAzltu6pLgymCFfvBuvtT7hokijhA27PvGosUZ2obMJGP8AecVs2xJgjjZQybPvVjQo06NOD95t1aBlVIRtb6LV7EjdTn+Rv4adpMCyRmZjVS92SMjDkbeKv70h09cEBtvzU7AUNSuHku9hdSo4PPWmiRPL3ZqG0Q3UvmMfkAqbKGRPmyu70600BPpds07CWQbsVcvZ4reEgYFMecW0MhjVQx+7xWekQvJjJJ9xaQEQjkuiJCv7sH161UmcwX0Zi4wwq9qF2oKxwg4T0HFZE2WLSE/hVCOvskjni/dr8/zY/Smz258pJbkMx4UbDWLpd24AcN8yn5veustZ0vISHwTjpj5qkaOZuAEZsv8AL/dJ5qJGyrsgwF/Wui1GxSC28yaFSI1+XP3qx7W3U74/M2M3PzmgC/Y3SJcCVndvLX51UVaWS4ayluxkiP7oKqd1ZMSI11tJZnPXbWpYzyQxqrkNGMKy46LQBcuJFUQSk/OUxmtXw9FNcyxopVJpkaMMd2M8f3a510jcdUUj23Ka3PDEm6/tsjCb1Vv93mpWkxiPo/iGG8dpbNb6O2jbajFvXbux+NXbHw7O0MepNFKbwjzBbyFts3/At3+c12+oWy3GniLT7v7OpO7DSttY/wDfVYthqGqQ6imkT6cCFThxFlUP97d/EtdTMzjfEQGSraK1pOwzlmYK4/3f4j/wKqUMDSwqqtNJMP4I4tq/hWp4w/tF/Ed19rmRzC23aqsq4/2a7WfR7a60OBRFFFM0W/EYaNVbb/s/+zVk22M8o1KBEDxpHMFQ/N5jfMrf8BrH1KzUt5vmSPzhg38NdFMrNPHFLEERpNqt0VmrS8YaCdGt7V/tCTR3GFPy9GoQzL8M3YktJLaV41RBuXeeKuY8hWkjZLggY2ZU1zdq0lrqET5xh810gVT/AKvdjbuyTSaGmWJrdnjO6Ix7fm/1i80tgsFszzTSBiPmRY9rf+O1Tik8kBVLgDt96tjQ7YzM80io7L91X2/+y1KRTKutW8er2R1azF3bSb8yAw/LIv1/hrHN5PCpYW/B5H73r/tV6JIEnYxo5ZZPmIR2ZT/e/pXCataHRtSkSOKeS3ZiyKfuqv8AutV2MylNdJPB8lskQ/iO7du/4FUThSux3CbvmKn7tTXNw0ju8MEUe9jhlDBV/wAKqtcM0reY6yybtrkH5s0xpFuBUtZGEcG+FF3M6t0rPvJoLu/8vzJCp6DHy7qdHJIYWjtUZT6svRae1vuhVbhgG2/KA3zUrjM+9Tb/AKqTZs6fKy//AK6jiRpEBArQEaujReYfLU7ZMcZ9vm/rUcNqsGfJ/ibjc3SmSR2qo0TuJkOflXnqatbT/wA9z/wFeP50ltBCzBlBC7d2ZB/6CtXv7eZPljDlR0O7/wCxqWNI9Mku55Yon0xYmbPzbzVi3a5Miie4Xdj5lC1KSB1OKFLdxityR15DHc2xgnO1Hx82Pu0kB2J5O4SOvYil3k9aiZ9sqqRxtZifQfJTJJrxiVVFOAW+ZfVf4qmQksCEzj1FVYbgNdERSCXbHkCP5mqG/wBWtoLeXbKvmquzGejVMho8+12+1MztIg8yMjhlWsEXU8qlfNINaV19thVxcTQxjqQrfNWeI7R1Z5p8bf4wv8qxZaRWkS9RciTP+9VWW23HdKuf+BVZnurWNJFM7uW+Ubj2rMvLmWUZj4jpIZLOwFsyqMjO1R61a0wbraM9PmYVSghmuIobdBueT/x1a2obHyI/JjfleH3f3qTGixb6ldBo7QG2MUiM8qyx7lkfdt6/e/4FUbWVrOZZPIu7N1jLIqhZoyw/h3D5lpq+RDNaq0MzP5eCcgL95qYbjyZMJIQw60rjsRWrTGOPzISioucsMUy8G2125y0hq5aKrwSvNJvkZiVJas+SWOW5dWjV0iXbH2+agdhYXWPCKMKylaVg27eTlT0NJbx2khU7ZBz2kFSvDbsNiXM+3udy8U7hZlWRWZsqM5b+dOuZpXgWFpE38LjNKxigY7A0rjopPytXS6b4f0zUrGK/STyRIm7H91v4lpi5Tm5NkS+WvAc420QvHbLuwMqvFdhL4Y03bkX28joCaq3GhaeqlvtUZwp7UXE0coJFuJjJN/q/7vZqV45njZIUSND95c81vf2baQxuTdICv8IK1UcWUDpJGwMseMMO9AjDW3CcY3EfeaqtwuyUqTz/AOy1sXUwM0ihVU5+XArHuz+/aqQPQ09CtHkAfOAfatu1ia2RpD8xb+GqWnmCHT4wWYSAcDbTp7ph8uTyuM1nJgjSguEN5L5wkdpB8u/5s1Hq0cWBJE5j/hAHNU7e7Y3EbyNhU9qnknie3L7MjdtHDc/71JXGNNzCkGRHI0+3Gf8AaqkZgsrtNlmJ+8BUzI8ckeVwrfd/vVAZCZFU/KxVt2aoRpaNP5yeSWAYNu5NbXh9vsuprHuwm7KnH+1WHpUMYmEmP4s4/grbtFX7TC4cNtZRxy1SviGz0222xASqvzsvWrNsPMciaFB6fvV21lWF2TbJM9xgMBlW+Xb/AOO1oRujKsgKybujA/L+ddlroxejPPPEzaiNek8zYshk81ZIU27v93HzNXQ3u2C2iup9elZYds4RXVW3f723d/47U2reHLKeWE21n9nXH7xonSPZ/wAB21l38F/DbySW8k4gMbDc6K0i7eq7lVm+b+lZyjYZys2o+beSyh5bjEjSZkPXnpU1/e3VzaW6Xl9K9ieY4kj3Ff8AZ+ao/D2lC91KOJGaJSc+aV6L+db2r+GhbaQslrqEEyxyeZI0qquP91vu1CRRw+oG2SOIzCJpPu7ETG1qn0O68xjBKxUx5wCP++v61DqNviRZPNVnb5twOWFRB2j1ETM+EoBG181uwdSWc9wK6HQ71lmISJAQvR/4v++az7SG2aCJShtw4yrSNu4/3a19ND2geRGZz13OOTQimb0MxNrHMkWAxwu9W+VvyrL1zTZdSjO2yWGVl3LMsm07qWPUb07JVabgYG0rtP8A47Rc3927MZ7eZoJF4GMYqyTjY5ZLGVreS3jt5UY5maTcv/7VRymOHEklsjiT5v3bbttLrWmtdD+0BBLDGvymHH/xNU5d0jbUlnIVd24ydf8Ax2pbK3D57b/SlgVV7tJUduwa9Ml/C1zbP1jVtrf71SC8vJVS1ljgaJWx8w+ZqralcWkE82yDAbtndSA0LiPSLw+fpt1HBIo+Zbg9RUtnYWSXAu7qVVhVW+bcu52PdVrmpo9z/uoDu7IvG2rsN88caWt5D5ix9Pl5WgBb68WWNrSF2Rd25XdR83+9VELs+XOcVeuba3aBrgK0uG2tgLxUHP8AAz7e3NArnr91byW05vbZUZf+WsOOv+0v+1Vhr1VxtiL5GeCvFQ3LyGJmedljBxuDbTWFPrdsguIDHIlu/wAsRRf4v4q1uSa8WpiOCONi9vuXb5mfnFZlx4i0mwkZpXknmxgsF3L96uL1DUrm5uwoNxLHEdoGdoxTJJ9lusckGQ38PXFLmG0eiW1t/a8QlmYiMruRom2sq/8AAa5XW7J7NxaspBIZowej/LVbR757dH8ppYpHPlqy7t23/wBBpdUnubydI2ndpkUbHf74qZPQexz12LgsqzDLheac15E0YjmChlwqlu1a86IkKx3hRn4YqlUbm409F4tiz/3VHNZpXGUrm2tBEJEVZF7N61lzMvzbUC1oXV75tsYktVRe4NZsnzMq4+822qEdF4Zt0Sy+1SjMjjj/ANlq/fxeXZwoHDzTt8wH937zU0sY4o7ZeoVY0/3mpJfm1kq7fJb2/Cs3yqwqGMzbrb8k07KhPChl4b5qaI3MrNjcCpPy8+la9zfQ2+nyWc1p+8bbtkA/9CrFKrDbBf8AVu+0v3oKQ2eVPI8xV+b1z/FUFqhjj5/iWklSaXciKqgHczVIzSRqvmwsqjqyncKAbI7fftVl6DrUsjYdtwxnpTrGeELgmYZ9I6luDbPHtMrDd/H5bLUsq/ume25pgwGcK39K39Lne30tVgkISJulYClPMIRw2FwcVs6aWOnhB3kYMNm6mIsT3jBdqvgmq8t4yupbcuxsbg1NhYSSlx94fLmq5IkfL8kvmqEDhiMM5MVQrs3qNi8VLcKT071FEJpFeKGVo9zf3tu7au6gCsy7pJ2z1IrOuVzPtrSnkUZyMfKrNgfxbfmqCMFr+LA6c0yWb+jwrKkDxuvmIPnXNWpnilkKSNHG6tyu3/2aobK03Mk1oyQyMfut3qa7S5ji/wBNs8gdCo60twKsiyRxSSRhWCnBYj71VtNkutnlRxxCNW3bpFp6yxfd8olXONh4pjNunXfC4Ve9AFqb7S8hiZVDD7pxVOOzZpQXDknvtrct9RjkVvLRdqfdaqd0zJ5oDcr830ao5iiSzWSCxZNwV48HJq/4VZ/7WjUoWJDFgPvVmWvmNBtccnpXR+ENq3k95JIYDboSrFM5/wA/NRHWZLOxnNta6ejOzxxBMO0rN/3yKztFfTrmZpLXWpUVWZlhYKv/AAL/AGqzpdbsJbxbK4vnns2OXaUKqq392tLw7LoX2l47G2Nu8TZGV2g/7tdVyDfwHmWWSdQyjGVf5aq+I7y6sNHmli8hmUFcSc/L/wCzU6DyZHbbIGcnLIj9P+A1j+KheT2Zji8yBGkCs56GmwIPCr6uzx7LQmPaPM8+NQrD/Zre1abyLCRri2ZoSdsscQ4Vf722qVsLq0iUXF9LdMsmGWMbSf8AvmjUdfltLkRHSrx0YN+8VlVdv96lYDjdZ0ZFuIpLa6CxTn5RNujZc/3t3SsjUNMmjsYrwMjQN0YGtfXtaa7DxSWscpVW+zLG2GT+L5v71c60siwl2mMaD5vK+Zfov1rNjLFney3MUgkEJEB3KGDda0NG1WIKUdmink+8Au5X/wBmuegvU/tBC7qsa9ju2VoHWXj1E8QshlZtyhdoHHyrTQHY3B1UBZYb8BmGf3cSrt/8epbS3llbdJOwkb72I9tY0niO0yZrSOZPm2ktG20j/vqkXxCyPsdLx5D12wKKpsC5dBWlaE6xPn7rKAq5X+7u21gwW7WtxMpk8wM/7tm5IWl17Xhcw+UkUsbB1+Vl2t371Qh+3qGCQ3G0fMSxUsoqBsdfSnAjSKNSV3bsd6zFgjkDyyhpHJ5NX3WU7lki8o/KcKtVtRlVIoFtyx3Luyv8VAiuHjF5mAsNtT3xkuYCjKUjDYOT3qvDcOcReVtz3XruqV5512s22RFYcMOlMZPbgQxMsFyFbb8yv90rTPMtP+eZ/wC+VqGGfzpCISqN/dZelWY532D96v8A3xUjOsvtS1KS6SSWeKJVVVG2T5R1rKurhpL/AM1Ig7HrvOFFQS6heSJvvJPMMW1U+T+GoXlMkJe1Tzgn3l3fxf8AswqiUjQnunFq0kkiLN/yyQfxH/eqkL4W8yxzW5YltzFBuyf96tDR3sLjTmiucpOX2qq7dv8AwJqhvZ2SXygoEi9VFSUWIrixvLobYrmaYfdyelO1WWFZw9u5XCYRjzt203QrSXcbt4tqRsdzOfu//FUy/ETPOWicbflHlttXFJgYd01x57SebvY9eanNvGvMq4z1NToqRwZQSRMOrMuQKz5gZJMfag6/wjcFpAV7kxR/NuxntijQgLvVUcjKxfNzUF3bZ+YHH/Aq1fDMXlWV1Lj52+VapiNG0YyalGv3ljfzGp1orSXN5MOQzqmfWmWY8hZ5dzHau3Oadp8n2awkkyrGSQsahjLepLbxM1/Okc0g+4P7tcxJMhLysO+8H+81SX1zLIiW0kpc5w3tSWFr50shPSLqfQ0FBpw3X6AnC/MTW1NAGnJZVBbuv92oNPihSW4Y5UbTtyPvUkt6HYeYqgY6YoJJ7eJRJlYwwPyZ/iq7JHBsEWFGO5qnp5dpTIJBC2cqc/NRdDbaM+WMjDdlupoAw5jHJcyKiovT7tS28rwp5LnG7ofeqlkcXc8pGcJnFaMSJcaeCx2lm3KOuRTSHHYa8c5dUEMi/L1C0wRSlN/lsF9aYfNX5VupTio2E3/PxJ+FAyw/VFeNu/NRZIkjVThvmIP/AAGq0wkRdy3E2f8AeplqkgLyyPhVXCu56UhDZsBWYcZ9Wp9j8rm78rzArKDVO5Gfm/St/RVi/skK52jbnNNiLdhcwzyFA6A/7NLfrPI23zWYe9U57eJE8yNFdv73UmrBjf7NgToW9KSGkZ8yvDt2lfmGV3UiZEIO5uevNWpIHdsSxrJtG5drVF87T+UY12k0xGlZuqoSuAD39aTyhJJy+Wbn71XobS3itAZX59GqpcIp1FZQRlfl+WsblDnRI2kWMuQhx61dg1C5sdLPkXsUazBvMjJxWVL5hu3CkncOajvTe3JeCDnYxUblrWK6ksgYCJjKBK7thlO3KmtCxmvtRuoSjW6MdoYyNtdSfl/wqtBbS2zbbkRs49TWloluEuBOJNrr80e5cKfmrZXJL11p+vxXjCJJXKL8rRyDBrrNNtL4aeiXl60xK7vmjG8Go4vtUqATQoAwzvPzZ/4DVma+sYWFvcTKkqf8s9u3FWSWrJUjiaQmRFOMkld1OkvLWC3M1zMqIfuE/wAVJbtlf+mZ6CnXMUUsDQTDKMPubd1NK4nocV40NmLyC5tvs2JV3k267Wz/ALS7q5qSKSaXyUZyknJDDhq7q+8PxX0UjBzbOzHYm0ru/wB7dS2Hh+2tZBNOIrgr/eXbWfI+YdzzbU0ngd4JUG6NtmD2q7pmm3Ec0N5FHG1urcgLnLVu+MdFjtL+K4sI0SGYZZc5ArEtLqbTriS1W6Rh/EcttNJ3RRJLZX1xPLcSRXvkyNuZmQ7c1rw6Vf8A2YyyamHk/hiYrn/4qoW1dZk+ySXW1j/yzZvl/wC+qvw3txEWQ3UTFGGEbczjcv8AeWkA230jT7i33XUCbz/CflUv/vVLdaU4tTFa2ccDptZGlO47eatSQ+fGUYeYn8abGC/3ht3VPA77SrW/ljGRGJNytQBw+qW9xCplurREjdWG+INs/wC+WrMWzLp5sMglOO33v++Wrtr2PcxVYQ8h6hK5TxJFLZsk0cZWMr/Dt2bqTGVFtvJSRpWYOqqy/N2NRhFd0UrhCo3bXzT7Sdp0YzbC5yseOG/3f/HaJ441cbZx52Okg/8AHaAIFVFQ/uG2r6uakjhAQAxwg+mGoclA8rssq7eOP4qf598/zFeT/sigZt+Za2+oLbztBIrbW8yPcdn+zUh8l7v93C81qrDaURV+WsJ5IRjzCS+Qx/vBqvabcSxsZoW2HlvWqEzfvbW2s5SZGWZT8yxN8uz/ABqvZqLu3a5lt1Mmf9SNvzf7VTHWRchWlgtWZY/L85Vbc1UZb2CxuWS0DMAN+6Vf0pAXvIktoriVoxGXU43H/vqsp5vNUqPmRjnNXdQvVn05J9jne3z7j96qcm9QiKE75O2oYyG6aMfODjjGP4aoiOMSsjJuO3rmrtwyxLu2L+VZNxcja0Ybezd9tAFS7Cpnyz161v6Whhs4bVhzt3EVgQB7i6iR34Zh2rpLZWaN7vbgfdUUMBZiEsndurnFVLqbytP2FuWG4LVuZ1dYou5DMfasi4k8y7WMNuCrtX/dpARwj92zNlj91VH96uisLYR6YqbNzFdzEisNMPdxPnaittFdGkuy1ABDgbcAjpQUZdwSsRZZfLIqFR+/jG5eR61cu5IvM83b+GaqT7JJE/eMFK9zjNBJZmU7fOA2Kf4l/ipZSkmnfvJt/wAvO7imO+5YUjXbHjaBSXKGKBw3IYdKAMe2UF5Qf7qrWpAxGnQBf7nArM0/l2+q1ownbaQxmRt235Tmk/iKjsVpeZCvrUBZCxCq3HtU8iYbDjJ9aj8rH8X6VQDLkhTz0ApkSlrWV2fIH3Vx96nS/fNRKc28g/2qBMrSEyEIq8n3ro9EQR26RTD92eCaw9L8v7WrMc47V00widFS2kzt7bv4qG7CJIrezNwVMyFP7tQ3ttYhysU7e5JqKJUdXEZ/eFcj+6agmtW586Jjt+9xSKJsWdv+6xJIB0Zm2inNd28HCRb23Z3f7NZbR7WkiYyON3Axj5asadFIm7zT8rnbTZJb8ye9ZQB8rYFWpyIWZkVmz0OarQbN42fjRcsWmZl4D4rNoZY0mF35b5GX5228ZrXhWK5nWJL6RXUqFaQfxf8AATT/AAhYx3SXM9wgcj5Ysjp1/wDia2W0i2maCUwrH5eG2gZVq6IR0JbK95pMT2xu2gS6mhXDDd5e5qt2FlBNErz6dJFInysnnbhmpLcxBnghMsCwtxgbVNXElZkDLwD0960SsQ3ckgG7fzIOq8lqZNFHMu2SPcPQimxzsE2OU84dVV9opyzbv4qqxGpMCMYJxRvI6zY+pqLrSlsKV8wrn0oHckkaR5hiBGX++G6VDcRefbG2uIvMRvvLULRpPDJbu0hXdyyzfMf+BVZZpXIC7W/WkI5nxForpbTzWszwoiYZc/L7f7VcJLbypfebH5ksTbvmI6cV3PibXLiBZLU2xt1YtHuZd3mdK5HWL43lwqWyqvlxbmQM23/a21MtS0W9JWO7g3rOsMgGwR7FLFf96tbTrOOznadLjO/Cybdv3a4/TpHtr396iSeUzAowzla7GWVEtUktJISAvyhpNtZlGmHjO5lub0xP8xbzP/ias+XCIXjaS+kH95pJOawbS5hf97vaSRuyn7v+1ViK6RnXO/bn72xm/wDZaLgaMtrYfaPOkhhZiu3EkrFv/Hqo6jpum3sKwWlntVm+V1iG0VPOkfIEU144bcqrGykGolm1GGORYrV4Yz82G2k/99bqdgOBvTLb3klsyAPGw5HRqq3sdzNc/NGW3eneur1m3kmaO6ulMSIAGzIpzWNd27QPJsidEzkMx4FS2BWV4ooUVPvKMA/w0farv+4v5VqWumQQhXknt3kPz7QrBV/3e7NUf2eD/n4f/v5U8yHysgvs2xbAjkKttyv3d1IZhcQlJG86JV+70zVRZBuCrtdmXgUIvlyDy2UMenNWI0/NSKFpbWJQNvdqjt724Clgsak9PlqJ0dV3OnA9GqWCOV7uMLMuzhvl5oA02jM7QrNJl448nj+Kql3cyJ5m1uuVq9NKywFujnLP9ay/Mlm+9GfKHpzUlEYhjP75gYwPk4Oaq3RQY8tldQBinlhIzRBmReTytU5PLdnKsWVRtGaYC6cfN1ONl6RruNdLdPsiit48gAc8Vz2iOYnmlOxivyitKa4kWHfI25mqWC0K+oyhFjjVsvt+Y1XjV5N67dpZchvRajlk8x97tu9e1WLFHMsrkcsFU0rjZNMES4jVONg+Uf3atxTM8vln/VeufmqF7RY1kARvT5qrwAteIQP9WPzpiRbmaMDJK+w2/NUBAR8gfw1LIkhZTNH0zuyKguyVmOxSpC7cmkBOPPJyVdQrKcin6hcfuHX72KWFo/IADl2XsGqrdM+3aeFPWncChZHEDf77VeVwkUI25Kx9apRcruHBXcRV+dtsccWPlAWgpaDnmjljJOQR1qKVjt8tuRUEhBOaTzvLf5SzYoBhKp2sqtgD2qsxxbsP9ulLOP4qYWDwqinlpKCSeytZGYSAYLfdrfDARMGiVjtPKrzSWNozW6PHh9q58s/Ky0sZKFlQMpK5CtSAz4rhtPvDLHLvcdVok1A3SuZY3OMfLnpVq6gSRAJoVH+0pqmIoQwWBx8w6GmAR3W6GRsEyE/farKzu6kdKhRY44NzFshsYz8tRtIR8kZyD/ETQBIly0cimMblLbScVaj8xcIxwc5qp5CxrCrtk/e6Vdso2u7uKGD5mPFJIDcsru4h042lkjyOoLzeUnX/AIF+dS6Jq8bedFcLOzysu6QMflrGMiQrNFbyLCUk2l0ZtzNVK9vrlLuU+Q7lmOXVdw/76rZOxJ6T58CxefG/7vbu8xmXbSxXUUqAxzJJnptNcDHdXES+YWYSYICSN/DV/R7nUDeQ3UllmM/KxVf4qrmuI7Pfkq2KiXK8B5dv91nyKr3NwIlDSssS9yx4qqda00QyP9oJZGxt29atCsW5IQFPkbosdFSRkBp1vNdPEGuEWMnoofdWTBrMEl89tIwCFTtYn7zVpoGKjCdPegLEsTFJyY4NkbLksvClqoanbTSSh7U4ZT993JaP/dq4JAo5ZT9DmkaTP8P60mwscbcaTqU9xmQTZZdyqq7VU/7W6sG5t5oZWV3ZCq5YJ1D12tnrrSRwhpRvkO3yFT7rf71MudLhu0kklgYljlgJDWTZVjiZisUpuTv3P8w+WtvQL3zI2hyrAnfGSOlXbvS9IMGJbdwxwuN7Nise9g+wXayW8RigDbkO7If/AGqkZ04aRZPPjESJu2kq7bm/3qvWkzbmbzJp8N1U7s1z9jKuoxbovKjIk6MzZ/8AQavCTU4lbbcRRsxztih3Y/76ZaBmvdzvmOOFPJdm+banzH8aq3t5LAEt4S7y7dzPHGzNXPX+oXjKifaJ23cs4jXIFWtMtXd8xX8iAL935Vb/ANBp3AraqJp5ZHaSaN3X58t8tZUMUVqzR3G5ZSfkkK8Yrq5LYSQsi380uW2lfP8A4vqtZd1pcsEbO0ModE3r83z0gMKSaVJdxVQpHzZ5zTBeH/nklPl3zwLIfvrujcf5+tMAtv41fd3+Vqlq4E9wiQyAIBgdgahz5p3RJ8p75qF0CYlBbd71NZStM2x12gj7yn71VuSS27tby7ZmG1uo9atm6jhEbJEpULxIwpQvl+WhYM5TPzfdogEbzj9797r2zVAOmuFkzJJC+H+6V5FVJJoDERGefSuobT7G5t/tlsjL6Lu6NWe+i2zPvlCxr91OPvEVnJWKWpz5iCDzJNgyv8NVJAAWZVwPSteTRVDkCdlXOFrM1C1ktwQHDANQFg0nb9iZCu5mk65p+ozh5dqHIFMVWs4QC2WJ4281BGjzyBEXmgCzbW29TK5+Rfmx13VoaYcxE+rUy5aOG2MEZOFHSmwfJZR7f4+/rQBZkkBhYiMrvbvUCRvFd71G4svy9qbbN5/8VDJuxJlhs7igB7Sh2zKDt75p5G5lPmBtpzxVdpEZjuO7L9KGly3l7/xxSAsK7Kxxwv8AeqC9yFUk5xmntCpjbDbWzu643UT/ADQHa/3l9KAKtntlgBRcsBgc1ZuXUbhKc/wrWTDLJBOzAcEcr60tzdzswG2MkdTsppBce7nzDxTQ+f4W/KofPum7gY/2abLLM6qWlY1VguSyNgZxV7RIlkk3t1G78ay5127TlmyM10WlwC1jjchc4+bdUsDThVESMzhWwvy4NR+a6qokIdRh8zD7tR3syrOVBeMb97bm+8aikuGDBQPs4c8sx+bbSAdKI2C7flb+6W3KapSQPKrG2aMN/v7anmkjRCTIxDN97NMjeGNtzzKBQBUhivGHkkMVLf3ulLDGYX3XCMibupFOLSRtI8Mu1GXhWPSm/aLwsFaUMDz96mBYYkkPIuQvvVrSZJkkeSFfm2lc5+7VZriQyuWjRl2/L91q0oJLgacGh/dM3t8tCBkCyQEmOVtsoLMzNwB/wKnpvt4uQrL129/96qd40skyytbbX38+WFxSQNcSXeyRW8tv9Y23vWhJfF0ty2+WQsit8wYfw/7Nap1CK3Ef2YQpCF+UYbcaw7qzuAN1sFx3ytRWF2TO2WEiE52ueRTTsBoTSrfP++kaIA53vJxWWFvEV4kiVjljuB/8eqzcXNhDM7R5ikY52p0+9WrHOrWxUSJ5o5Cucbv9mquIzNOs51uViuCqs3OX+Zf/AB2unsYXhEm6TzC7blGaow6jlkXyOrKv+s+taMjJD95kHPG6i4WHzyu0flI7AuM7gPu1FeXk1pab0had/lXr9aGlJ2FW3B/TnFSKobbu5zTA4htVuLe4liaAKfMyVbc2P++ab/wkd8PuSBPXIb/4qi+thHqM5YdWqvLCrrhgh/4DWe4yzJ4huXO5trPs+8F+as+81a4mVVdwQF20Pb4/hqvNbJnOetIDR8N3pgnAYEqw2uPSu0D2bSJtLA/dwPumvOYSbeT/AGW+V/pXVaZfE6fteUK64CZ9KYHQiO3O8MQvy8cdaljKOVURDAHByvNZNlfwKjK7ztjGMRs1PbUUKFo7W7Z++2HbmgovP9mLHB2mP5iPuisnVbhriEEjy/m+VV3bl/4E1M1HULlIHMNq8bH5cOF+WqMF5JM3Npuc/ebzflK1IFe8DQyeZFHvz975t26jNv2lyP8Aeq+8UzpOGEYj27u9UvskZ/1asV7fvP8A7GgCjdRSfaPNUbo3O4DdUrFgqmVdismOuaLG5hZGGM7RmgRs0jMqs0a9mFUiRESJHL7Cyn7mW6V0VpYeTaKTI6k/MR7mq1nFHFa5KnzFbcSRgAVeRZDbHjoM/M71aQmXbZGjg22wSMN1FZmrXUO7zI1QMmdpx0xih79rSQQI/mCTay7fSsLW7sspVo8Z9sVzzd2bR2NCznWeBpmcBAM5JrL1Z4Z7xNrYYj94fQU3SW8y3mAGEB+WqN24ExHpSi9SZbCTuZpNx4rR06DyVLdG6/Ss63QyE84xWz8scDkuPu1bEVLhhK+Cdu78aJNquy/MoXCqOmah3b5Qd25j7VO7Ayqh+5u5NICOJZPMbyxnDc1JPIzStEOF9Kj3bbgcZzxUh3Hqcsf1oAZjaxUAY7YFNaQibeGy3ripOQpAJ5qvAPnBoAnS5WEAsWkNKjlwzsNqY5GetVrhiGJHFSI+6EDGKAKjLi7bmnsvIqWTnb/u06RR5Awc1RJGIlyCecVXmXOFxyTxV7Iboc1SuBtnYdaEA5EaVokUc101t93dDtwe7Vi6LETIjMufn9f4a1ZmkVWWMjPuKllFC+YSTlcCRkG5ifSrZAkjR+NpXvVZrYwK8z9W5Y1C100SN5nzA9DQmBYYh7oKXCx9gGqIRKk6ELux904psVwGjDwxZCHK87mqVmxHtwA3956GAy5c+U+CnzfwtVZ5C0sTR5Y7V3YFSyPl9m1frio7TCSHJ6mhIC5Arr5aOeX/AErVmtYTGY/NlCN1XpVPT3EUv2p/lx9wN0ZquCeC5kYq+2VVZvm/vVSJkU7uOK3h3QPvXdllbmpbK4EiHZIFdfvY+XbVd7aJBuuZIpWP8Uf96or+NkjCgyR7zuZ8f+hUwFe6Pn+TJdEHuNtO85ovkMcR/vFehqjsjjO9Z1dqv2ggOx9+137Y60XArvbtHEBJLG8Z+9Iw/nVkJdiCI7gYTHt+bjH1puob5ETZAkqt6ds/7NNN9iEQPKpK/dUr0P8AwGmBZjngSKGOSbYNvRTwtacFyyGNXlV2kGV3bjhf71cwiKriJocY7qK0bDTfNUPtkidl25EimhMDq4XTarLKrL32fdalLfeb73yZwq1SsU+z20cHm529WNWlJVgQat7CMOQJLeSgwrgybSJH2t+O2tRbGw8rfJbRof7vmMagnuba3lIWRUlRucrtzViF/MWQYx83rUWGZkumCUTQ28qko2AJIvu/8CrIntlikkTymynXaa65p3Wuf1KQQ/vvIWHJwXQ5osCZjXQiiVgZD+C/NT9Kuts6sighPvE/3abLB5sLnGdrYqrbERyBmXcg/hzigDuBcQNtlEvT+IU+3D+YJfN2/wAGNv61iaBdJLAIZG27c5963Elc53At/GMrRcBtxIZZQGA2bM5qK1CgHPyhRnOKS8uo7eMSbsb22qir81VG1i3jjeRAzseCjr8tAEguC4kIZFP3QVfdWV9n/wCmj/8Aj1PnuY2kW4iiRVZRkKOlM/tqNPlw5x7UAU1dEXzIjG3Zmq5bzS/afLZXmc/wMOKy1GJNiJ9Tmr0Gf+WrEMvp3oA6CytEWIb8sx68/KKfftDJGISWYDqVbbVaFJ1UyGVnDKqj5qsKD5ewSOPoaq4tzKnR45wjrgiszW428sOORXRXkIW3ldvmb70Y3fdrnNQdJ0+VvrWMldmkX7thdJlEFlISu7JPaqF2WknG0ckdKt6ZLFG0kM3A64qO1VJblpAcoPu0IRZtIVVY0H3uuKluZD5Sk85NKo3SEDhU4qG9csVOMZGaYEMJLTZY5B7VJISJDsPy9qjj4VFHJLUTfKoV/lNICUgB9/UdqlLFdrr071UBxHuqVWLRYFAD5DvyRxUEfZaarkGgyBnXBHvk0APXazlSASPWliC+a6GNfXOKq5zViNvm3EKSOvemLYVgpbIGKF+eP0zTSKReGB9KBjoDgGq15/ryastVS7ViU7/NTA2dOljeHbEPur0/2qsqd0rGRsMo2mq1vZGG12w/6wDc7Ugmmh+WWPfH61L0CxbZi8YAj3LtzuYctWRcqPmUgnb6Crsl1CI2EbEE+lBSIwdT+VAFOERpLgOB/vGpp8SkgjFVlhMrABSfpUrskYZSNrDqKAG24/d/iamIEmCVACt2qspJfKnAbvVpP3cap1wtAFuFsRugcINy/MfxouJIbRQfN85gnt81QQZZDExVlbg96bJbO8hjkiKsP4l+6apEsPPgumX5PLUfdVj8q1NczKihWbCFcYUbqy5Y3XfGR/Eflp1tLNbyjeoKKvOe9MC5bb1jzMkZkk/1at/FUSwM0rSMrxE+vepJr0uPN+Qt6qvzUJfTyq5ARdv3vl+ZqNwNTTdMVow9wM4Xco9KkntLaJHm3Eqc7RjGKo29yZt3lxn7QnyjJapJZZEx5z7crtfaeoqthBpq21w29pHjOMnaeq1s2xSSBWil3H+Hca5xCpb7kqxq3JH/AMVVi5b5g0THy2j2rkYpIZvkk9TSs/zYXbx7Vi6QJkhcyzeaG+4N2dtaG8r03fjViKV/5L3bu21pGO3DMq07T0aBmKMuTgbc/eontoppTIw5PWopNPVipSRkC9hQBZvbvFurLPgk5AXvWTHC02ZHjXzCc884q2qNBNvFuzqOsnepjPDctHEMhtvGB8ppgUJ7GeO58uRXlgwx/wBjtWVKAjkdcV05kjtYEj3bArdOvy1m3FlHMT9ldD/f56VmxmZB8two3sm9u392t2PTYZELh5pc5bOaxrmxlt3VpZUYAYGK1NBuzs+zdMfdpAJcWVxEv+iqWjYZCsfm/wC+qgvtOmeHzEkXzGOGXH6V0IbFQXH+sYupVAcBkpk7nMJHcQN5R2rn1NSfY5+88H/fdS3EZjDSSI7JG3cctTUuItg5b/vmgoatueTJIgz1x3qzCUQojvlMfe/u1QmnaOPYoXB/hNPivdrbkj5H92gDpI3DLt3hwOoFR3Uu+BxFKoY/KzVmQXrzJubK4+8P7tSXlzlTGkke49+5oAdLdJGvlvL5jnnrVBjuXMThsdcVA8Sqd8udw7VIhETZC5/3hSArXAUcp94Vdtk8u2B2/wDfI/ipylX5K5GdzZGM03zcY81fRl5pFEhbbB/tf3apyMXbPT2pzk4UM+N3tQB8+ykA2Vgb2GNTwq4p6sXZiT/DVfeXvHY/7tSDkgUXAYzctGW6fdFTf6sY67lqGSMiUNmpVOaYEVw//LTb8vqBUQdApOelSlU3t8tRMM0C2FWR33c/K2PxqSAP5g2/jVcB/wCCraKi/wADflQ9RA42timSfcNKxApBQimNdsrjFWNMI+0lmXhB61WYgVcsFItpJmHLUMcTe05UktA7nBdv+A0X1tvQoDuP8PvS2YEdns4Py8hjUczGSNUVcBRioZokjEvLJlAdTg7qgBliG1uR3963Jo42kCn5fcVQvIoy7HOPRaCZIqpLFnpg+9Ok2bWdDlj1NVb1di4zmq9uSH4JpoguW0bt8zN06cVPeOwt8jqzYJqKF3jXKtjd7UupknyWLZx6Gj7QFzT23KoxjafzoeGSWVRK7BWb+IdKraYTn5Thu1WbqSWQiNhlAOOaoQPbD5cTbvlHvQYcxtvdlHp/CaiCmP51k5Xj71DXACAx79yty3RaEIYyxpIykBv7y1ZX7Ltddyrlf72ayndz/FSoZWOFOc8fnVAX7eTaMu+VKr+FTvOksXlJFvP+9urOMbnPQMOi7utPCv5RLN1/umgCz9rRd0anLdxUD3bxzbAWU9mXrVYv87fL+Yq1AxDREqoxxyaEBas7518t13e4NbEUvmxhwVYHp3rnHmdZBGjAg9iKmguDbY2Dd688GrQjd70OXGPL27u2arRSGa2EhTbnsrbjUkUxZMlW/KmBKrnHbPeq7y30a/KscXz/AHVPyU/zOTxSFs+1JgZ108s8+8KFDdMVDYu8dzIJHZHJOOc1JfzzrIVjUKB/CP4qoA+Q4kUlS3NRYZrOyzFVYhhjt2rLDPa3IMTfdOVOKgmvZWbOE/KojNIzqH6e1KwHVwTK8K7VVvMX7yjIqSRzxlvpWLpbyM/kC4aH5f4RzVt7d2GDeyt82fm5xTAuZLKQST9agEcf/PFvyqJ2WJfLaeR/ctThHx99/wA6e4nqYkn+sDUkaBpdy/KakjU8Nn5v7tWFjEuWQ49RSsMsWcDTyPubOG/hqZ7OOMAyMQv97d0p1iVjiICt94/eNQ31y7NtQ4B7KKAKktwGfyh8y7c8ijbFKNyS7WPVW60jq5XDLsz/AHTUaRkkAUBcnji8sMMMN3rUUzBpfl6LwBRcNsj2j7yriogKkBsxzJkDpUkcmN7ZxxmmMvVs024JW0+U0DGWv+sqWP8AhX9ait/lYCpelADySRz1FIDQDzTZCRjGKBiH7+6mtzwOKe20jC55pmKCXoImFYgrn8alDe1RYqYL70WAY3NIKcfrQBQBFJ2q/bnNpCh6M3NUm2/xVdtpzNckxr8sQ+UZoZUCW6ZlbIPXrUtteeTGN7delVbyTcpG3luAKdJHmMLnqKg0uW2v1kbJyR2NMnuYTPuT8qzo1IC4OQW4p8BT7zD5Q2VFCE2RaiQ0qgH7tVUXaetTy/O7SY+8c5pIjtz3zVGbLMa/IOKbfc2yf71SxkbBUUvzW7DHSgZHZOEnUnpV278hipdMt0rPTrkdauz/ADJ0I+opiGDykLmM5Vv4cVX88svlsMr9aWO2E7bVDA0fZXRgd2foadxEcyxnLAsfbNPhYxkAFTk/WnrG3lMrbV2/rTGaNd8cT4+bpimBKzlE3BAx75p8JQtjrkZqoAecvn6GliZBIN6Y9OaALFwu4FpPlf8AOm/dj/iZXp4kWRzvX5cbTzSwzbX8rdgDplaAGsgbgkfjUsUDCQbWO3+KkScDIYs3qKtxQuq5DqFPShCFezDjarYU9atRlMoHbJVelRw5VcE5p3yE/dq7gP8AxpwqPPtTs0ARzQCXOTj8Ky7yPy5/LB3Ds2OtXblblp94fj6VUBXbsfJx+NJ6AZ7277zSmBF+82c9OKm892VR5bHadtQFT3GKkQ+CRo5AyMR6MrVuWrCcLIHDbuoI6VzrDD71X681fgm8uJY8n5u5Py0FGsQn8JX8Kbtb+/8ApVOCRNqhgvPTBqwkibBzQBTjt2iLFRkldoJ5xUkNnL5okMpLGpEVI5JMn5m655qbeoIB6mqegrkhIJ+ZcmoZ38tgI4d3vTw2DnrXS+BvCUXi2x8S3VxqMlp/YWlSaiqRxbvOZf4f9mpnLljcaTkcWdrs0jMgfsSM06Iphju4HU16VqXw0H2TwlpUGsNL4w8RCGZdK8nZFbWzqWWR5Pw7elbj/B/wdqN5feGPCXxDXVPF1ijl7GW28uCVoz80ccn97/vqs/bRK9nI8PJMkpYDil3f3mFdbq/gpNO+Elh43/tCU3V3q8mmyWhjwsflq3zbv+A1s3nwquXuvAFho9813e+LrH7TiSPYtt/e+b+JVXc1HtIh7OTPOgFZASKrXbchewr2vXfhP4Sk0fXl8GePF1rW/D0DTX9k9r5ayKv+s8tv4tuD/ep3hj4TfDXXfDF3r6fFC5SDTYIZNV26W+20aQfd/wBr5ty/LSdRFKnJHiMPLjipX616B4G+HuleLPi3ceFdB8QvcaHBHJM+rfZ9v7lV+9tb7vzMFpq/DySP44D4bXl/LDnUfsv2xY/maNl3LJt/2l2mq54k8kjgxTJDu4r0LwT8PLXxF8R/EXhNtXngj0eG9kS4SBWab7O237ucLuro/AXwt+HfinwvJqo+JNxb3FhYLe6rbDTGb7Ev8Xzfxbf9mplUiN05HjKmivStb8AeGU8IeLfEvhrxZPq+n6FcWcUL/ZfLFz533j83zLtatif4JPY6H4EvtS1aWG68U6jHbSWy2y/6HHIu5W+98zbdvy0/axH7OR44KkDcV6J4S+GVprfxn1fwC+tzQQaebpVu1hDNIIf9nd/FXLfDzQo/FfjXSPDkty1rHqF4LdpVXc0f+1ij2sRckjB3c0vavVvHXgL4XeH7HVYrT4oT3euWAkQaedMZfMmVtuzd92upuPgL4Lh8QReFo/iU8Pia6gWW3s59Owj7l3L826p9rEOSR8+t1p9lJ5UR4zljXoXwk+GNx4z+IN/4W1C8OmR6ZHMb65VFfy3jby9vzf3mNYUXgy5i+LSeBLyZ4JBq66dJMsfzKGk2eYq/7p3VXtIhySOeabzJo/8AZNLJIxDKecjFe1638GPBNrpni9tF+INzqWq+HLWa4u7P+z/LCNH/AAs2f7392sPwx8LvCsXg/TfEvxH8aHw3HrJLaXawWvnSSR/89G/urU86K5ZHmEj7E3Zx7VCk37rZt/HNevWHwQY/FuDwdfa8q6ZeabJqNhq1tF5iXMKruVtu6oPEXww8JSeBtY8S+BfiEPEJ0VY5L62ksmgYRs23eu6jniLkkeUA5GaIzlsULyM0iDHatCLFpDgUMu6AsKdp8Pn39tBu2edKsW7HTc22vYvHfwUXw38RfC/hKz1qa+g153RrtrZVaFlb94du7+FSGrOVRRdilG54kjqv3quwNkK1eseI/gtp+leK/EWhx+I7idNG8Of24lx9mX963/PP73yr/tVk2XwzeL4ITfEzVL+e1hW6jS3tI4QzSQtIsbSbi3+023/dpqrEfs2eeNKokby1z68ZqCUNIu9RwK9nT4Eq3i+3EXiB28HTaP8A2u+utb/KsO35l2bvvbv9r7tc38F/h9a/Ebxff6TBqkun6XaQtM128Klgu7amVz95t396j2sd0Hs2efoFjGGdTuXjFRyCPI+Wu78E/D59d+Lb/D/U7uXT54p7i3mnWPcwaFWY/L/tbau/D/4XS+JvAXirxfcX8tlZ6FDKbfbHuFzJGrMy/wCyv3f++qftIi5JHnMsiuArJtPY4xUM0W4rz0WvYvC/wq8F3ngfw54l8UePbnQ59eaSO2g/s7zlZlk24Vl/4D/31XFfEjwtbeEfiZfeEDqck1tZ3EUcl48e1trKrs21f7u6hVE3YXs2cmgaPqH5/u1OjRld2U5/2a9wb4S/C1fCh8Tt8XLr+xDdizF2NJbb523ds2/e+7WZpnwv+HsfgnSfE/iX4i3GjR6tLcLap/ZzSK6xyMufl/2drf8AAqTqpFKkzyqBmeRi0aDd/FjrVtOF2+lekeFvht4L1/WvE/2P4gzHw9oVjDdHUl077xbdu3R/e+XbVy++FGlfbPCl54d8Xxa5oHiDU100Xq2vlyW8p/2Wb/Zb+7S9skHs2eWjmkJxXp3i3wb8LdCGq2Z+KU0uracJl+xnSmXdMm/93u+797K1y/jrwtb+HLLwhdLqElwfEWlpfMDHgwFm+7975vrVKqifZs5vdkUoJr1G4+GXg2w+JGpeDNc8e3FhcRy2sdhnTtxu2mXdztb5drMq1Y1H4XeDl+IWmeB9N8f3F9q9xqBs76E6dta2VY2bdndtb5lVfvfxU1WiLkZ5MZOcVUug0f7xULE+nareoqLbVtQsg7yJa3MkGWGCdjbd1epWvw78C2ng7QNb8WfEWXRZtbtftMMLaW0y4V/mwy/hQ6qGqbZ4s7F1wkePxqNY43QO7BW7EmvYfCnw88Da4nizUj44lg8P6E9uF1JNOZvtCyL97y/vLtb5fxrG+KvgLSNA8NaR4p8NeJ4fEOiajcSWyTi2aEpKozt2/wDfVJVlew/ZyPM3AUbCfxxUcbMFw/bpViVA2Xbk1AwcY7VZBetHBVmG0krzup+9/wDZ/wC+aoA7TnrU3yf3P1pMC+F55NPyCODmqc7t8vl8+tEjMEPz/wDfJrQRefOOK9a/ZpurXT28c3uo2Q1GztvDckk1mW2rPGrbmj/4FXiv2lmHBq/p+v67pEGoWml6jJZJqNu1rdqGUedC33o2rKa5lY0hLldz6NRIrT9qTwf43+3GXRPFNhu0uV8BYGaExrD/AMB+T/vquQ+CfgPxZo/7Q0Vxqul31rFpV5cXF5ezxssAi2N83mfdbdurx658ReI59C07w/capNJp2ny+dZwZwIGP3mVvvL96tvWvir8RtV0KXw/qPjC9uNPdBG8b7QXX+6zhdzfnWPsm1Yv2sT2Sbxvp2gfAmDXW8LaT4jtL/wAX6h5NtqUW6ONWLMrKB/FXV2euafdfE/4R6hJaWelxap4cuY4LWD5IYJJV+WNfTstfKE2u63N4ZtPDMmpTNo0Fx9oS0O3YsrfeP+fWn6r4k8QarHpkeo6vczQ6TCIdP5wbaP8AhClRT9lbYTmdZYfCXxddt4qmvoJNHh0S3luLy5vVkjjl2n7itt+bd96tf4PcfAn4sf8AXvZ/+jGrk/FXxO+IPiPQxomv+K72+075SYSQocr93dtHzY96w9O8Ra3pWhajomn38tvYaoFF7CpXE6r93P601F9Rc6i9T2n4AaNpNh8I/Fuua74gtvDaa8y6Na6hLEz7F275AoXru+7/AMBNdp4m07T7/wCNXwp8c6RqkOr2mpOtjPfQR7VlntsqWK/w7sn/AL5r5iuvEGt33hqy8N3OozSaTYytLb2xK7I5G+8RV7TPGnirSdP0/T9O1u4t7TTr0X1nGqqBFcf89F4/2jSlScndDVSLPpfwL480/W/iv4w8PW3gnQNJntbPUt2pW0ZW4l8ttvzH/a+81eR/s7jHgz4pNnr4Wk/Vm/wrz3SPFXiPStavtb0/WJ7fUr5ZFubhUXdIsn+s/h/iqvoeva1oVpqFppWovaR6lbNa3qDbtmhb+FqPZWQ3UPe/2WtF0rXPhX4rtdduBDpMGpWd7esehjhzIy/kK6S68V3XjbTfh14knTat54/cQR4/1UK/LGuP92vmPT/EPiDTNA1DQdP1aaDT9T2m9gib5ZtvTdU9l4u8UWOn6Zp9lrM0Fppd4b6xiVFxBP8A89F+X71T9XcndAqlz6m8G+OdN1H9oDX/AAzD4F0Cwurdr1W1aGIi6l8vd95v9r+KvnX9nwn/AIXR4T/7Cy1iad4x8U6d4oufE1rq9xFrV28jT3SFSz+Z/rM8fxVm6Lqd/oepWup6VdPa39rJ50Myfejb+8KapKN7Bzmz8VFVvil4s3DONZusf9/Wr6J+MnxG8I+BPiTFdt4ETVPFFvp1vJbai946rHui+XMeP4a+Wb+9vNS1G61C/uHuLq5laaaVv43b5mNXPEPiDWvEmq/2nr2oTX92YkhEshXJjXoKt0trhznvXwts7L/hTXiPxH4l8XW3he88Y6oAmpSws4cQv5jKqr/ebf8AlXQ+KfCqa/8AtK+BfGGhyJqGlavHHez3tvGQha3+VpD6ZwnFfM2q6/rmq6Hp2h6hqM02mabv+xW7EbYd3Xb9a7T4ZfF3XvBuhalphvr+SD+zp7fSY4io+xzyMrebz/D8tRKm1qhxqxPR/CumeIZ7343ajcaJqsC6pp1y1kJbORRMGlYrt3L83ymuf+OOg6v4o8F/DfX/AA7p11qOmjQo7FhaRNJ5Nwn3lKr93/61ZXgr49+OdO1yObxXr2qaxpQhmSW0BjG5mjZVP3f4WbdXG+C/iR458HWMlt4Z8S3enWszszQ8PGW9QrKQp+lJU5c1ynONj6e8KxPpXxG+Gnha9VTrOkeELoXkGNzJuUbY2/75aubFzeeL/hN48sb/AOHcfgCC105b4TWlubZLuSP5lik3Ku4df0r5607xn4t0/wATS+J7XxBef21MrCS9dt0hDfe5b8Ku+KPiV4/8T6W2l6/4pv720ZtzwMwCk+p2j5qfspEuomjl4j+6VsdRXsnxC+JHgrWvgN4d8G6XpUsWt2ZiMm63ULEwX946yfxeZxXjSjbGqnqBTkwDkjJ7VryJmTZoaED/AG7p/wD18xf+hLX2b4iubWbWPFniG5KtdeCLy+nhDH+GbT0C/wDj1fE6SSRSLLExR0bcrD+Fq27vx541vf7bW71+4kOubP7U3Af6Vt+Vd3FZVaHtC4SsfUmm6T/wkHxf1nRpJfL/ALQ+H1rbtJ/c83YrNXKfErxPa+I/g98RdM0UKuhaFdabpulxxj5THHJtL/8AAm5/75rwofELx3Bq8+pJ4kvFvZ7JbCSYYDPAv3Y+lZ2i+JfEOjaVPp2l6o1taXE8d1PEVVleSJsxt8y9VaksO1sW6h9R2Xh65HwIHwefXrhPF1xpLatHZF8BY/M3G1yP/Qf97+GuS+EWi6XonwGvbnXfFlv4Qu/EWqKsN5PbtI3l2km7aq5/56bjXh8vjTxafGX/AAmLa/dnXwcrfZHmA7dvXp935aTxR4q8R+KY7WPxBq7X8FkJDboUVRG0jbm4VV+83NP2Mg9rE+nH0m1/4as8L+LdLuIrrTvEumTXEVzFyjzRwNG7L/463/AqS51Ox0vTfGvwx0N1k07wz4OuvtUuP9feu26R/wDgO79Hr5u0zx/400qPSY9O125t00jzP7MUBWNsJf8AWbfl/i3VT0zxL4i019WmtdTnhm1iOSC+fqbmNvmKsP8Aaah0JB7WJ6z4ytrqy+FHwXtbuCS3lXULlmSRdrAfaU7GuZ/acCn9oPxdvI/1kWOn/PGOuX8UeM/GHiq/sLvX9auL2fTV2WbFVHk7cfdVV/2V/Ks/W9X1XxBrl1rWv3z31/clXmnkPzNtXb/6DirjTkiXI9JuFH/DIWFUBR4u4Gf+mNdzZX76d+z38P2j+Gtr41V2vf3U9tLN9m/eDn5OV3f+y14BNretyeGP+EYTUHGjfavtf2T5dnnbdu767a3tA+KHxF8P6PbaNoniu9sbGFdsFvGo2rubcf4al0pAp2PWPhRfWcMfxW1bxD4DGj6d/ZNvNPoKLJbqY/mXapf5lDferM8M/ErTfEfjv4f+EvC/haPw3oFhrcV2sPnNK8szcFmY/Vq8v1Lx7471KXUpb/xFcTzataizvWcDM8K9Izgf7WayNHv73R762v8AS7l7a/tXWSCdOCkgPWk6V07g6h7f8Y9Tu59W8VWEPwOsyTNcxjXVsJmf7zf6Ru27c962fF3jjTvCXg34Y2V34H0LxFJdaBbss9/GWeDopVf/AEL8a8ivfjF8Vru0ltJ/Gl7NazxtHKhWMqwYYZfu9K5fVdd1vWBpcOr6nNdQaVbC3s1baPIiXG1RSVJ2SYvaHs3xiKt+17YFkDf6dpeAew/dVZ0RVf8AbfugR839uS4Pp+5avF9R8T+IdS8Tp4m1LWJbzWFaMpdMq7laP/Vt93Hy7V/Ki08U+J08XSeLP7WmXXXl8/7ZgbvMwRu6bc81boS5beQ+c+kYNN0Pxre+K9I1b4Rr4WitLe5uYdfjEkRZ42baz7lXdu+9/FWdreozWfwo+HHlfC208a+ZpLFnltZJjbDcOPkXC7v/AGWvG/EHxN+Jeu6ZLpmseMb+7sZ1KzQb1XzF/u/KvNTaP8TfiXo+k2ulaT4vvLPT7WMJbwAD92o/h+7U+zkNVIo9S+EF5dWPhD4qak/w5haYz2co8Ny2kjRbWZvl8vbu2rw1VPjaJda+Bvh/xHf+GJPBkmn601pDo6R+VDOrLueZY2VW3ZX1x96vMrH4mfEqx1XUNUtfGF3De6kyNezKFzKY12ruwv8ACtZnizxX4u8YT27eKfEV3qgt8sscjcR9Odv3acaMucXto8vKYknUrUDBv96pZdkhGOMfeFRECMhlGR610GI1BubHSjzG/wBn8qa1Rkc9aRL0L37qP5uuO1Hml0BNQ5J6nNHSmUP+6m/+L1p6lHyS3Pc4queKRiVxjvSAkNM70o5T60UwA9BSLQc9zS9qQEVwP3ir9aMe9LIaM0EjlpTSR96dTKEzS0U0tigY7dTSaDSAUD2E3bj0p1JtxTaSZFxaMUClp7lbiL1qQdKbRRsMGoWiigVgoaih6GxCkc/hThTN3P4U8VIAKF60ChetAxJf4fxpUpJv4fxoTpQAsw3BeelRL8q7eq+lTP8A6s0wimhDMYAPrSgho9gPSkPFIOKZNyfcWGGOSe9KV+XLHdioloLlcoO9CKuOHDMfWnoxVWIqPFKMdjmgZIpZ1BC5pI2KN8p/iyBSA1KjhVwvzVIDOG3YG3NIYxj5adIS4wVC/Smpw44b8qBCNvXHbNIrMzEgbs9Kc7bu1D7P+Wf3u1Uhkyyf3z/BxU5NUd/+yv5VNEz/ACfNQQOeVicA0jEFck4x2pzKp+8fpTNu9SM/Kf1qwRG7ZXG1efaoyuPelmG1sIjZHfFMBqA2Amo9j+gqUr1PpUe+gD//2Q==</binary></FictionBook>
