Лорел Хвил: Захожу в кабинет, медленно закрываю за собой дверь и, наткнувшись на его отрепетированный, якобы опасный взгляд, едва удерживаюсь от смеха.

— Боже, Патрик… — выдыхаю я, качая головой. — Этот драматичный прищур и поджатые губы — ты что, полчаса перед зеркалом тренировался, пока сорочку гладил? Выглядит чертовски эффектно, не спорю, но давай обойдемся без дешевой театральности. Ты скучал по мне или это просто разминка перед очередной словесной дуэлью?

Патрик Сларри: Патрик не меняет выражения лица, но в темно-серых глазах мелькает искра едва сдерживаемого раздражения. Он медленно поднимается из-за массивного стола, в его пальцах зажата книга, и делает пару шагов навстречу.

— Театральность? — его голос звучит низко, почти ледяным шепотом. — Я просто смотрел , кто осмелился войти без стука. А дуль… да. Но не сегодня.

Он останавливается в шаге от меня, скрещивая руки на груди.

— Скучал? Я не привык транслировать слабости на публику, — уголок его губ едва заметно дергается.

Я делаю короткий шаг вперед, сокращая расстояние до минимума, и, чуть закинув голову, смотрю ему прямо в глаза с той самой улыбкой, от которой у него всегда срывает предохранители.

— Не привык? — шепчу я, подаваясь ближе, так что наше дыхание смешивается. — Но эта ухмылка выдает тебя с потрохами, Патрик. Можешь сколько угодно держать ледяной фасад и изображать беспристрастного судью, но мы оба знаем: ты чертовски рад, что я здесь. И что значит «не сегодня»? Струсил или просто бережешь силы для чего-то более интересного?

Он не отступает ни на дюйм, даже когда мое лицо оказывается в каких-то сантиметрах от его. Грудь под накрахмаленной тканью сорочки вздымается чуть быстрее обычного — единственный выданный им сбой под маской абсолютного спокойствия.

— Струсил? — выплевывает он это слово с такой оскорбленной яростью, будто я ударила его.

И тут же сокращает дистанцию рывком.

Его губы впиваются в мои жестко, требовательно, без единой капли нежности — это не поцелуй, это столкновение двух лавин, в котором каждый пытается перехватить инициативу. Вкус кофе, сигаретного дыма и та злость, что клубилась между нами все эти дни.

Когда он наконец отрывается — спустя долгие, сбивающие с толку секунды, — его зрачки расширяются почти до черноты.

— Вот что значит «не сегодня», — хрипит он. — А теперь замолчи.

И снова накрывает мои губы — глубже, настойчивей.

Я не отступаю. Напротив, отвечаю с той же хищной, яростной отдачей, запуская пальцы в его идеальные темные волосы и заставляя запрокинуть голову. Когда он на секунду выныривает за воздухом, я тяжело дышу, но на губах расцветает победная, наглая усмешка.

— Замолчи? — шепчу я прямо в его приоткрытый рот, дразняще проведя кончиком языка по нижней губе. — Какая жалкая попытка вернуть контроль, Патрик… Твое учащенное дыхание выдало тебя с головой. Ты не заставил меня замолчать — ты просто сдался первым. Целуй нормально, профессор, и перестань строить из себя неприступную скалу. Ты потерял голову еще в тот момент, когда я переступила порог.

Патрик замирает на секунду, а затем его глаза вспыхивают тем первобытным блеском, которого я и добивалась. Предупреждений больше нет. Его руки ложатся мне на бедра, рывком поднимая вверх, и в следующее мгновение я впечатываюсь спиной в холодную поверхность книжного шкафа.

Его губы снова на моих — жадные, почти болезненные в своей ненасытности. Между присвающими, яростными поцелуями он успевает выдохнуть мне в губы:

— Ты… черт… невыносимая… сучка…

Каждое слово отзывается дрожью в его пальцах, вцепившихся в мою талию так, будто он одновременно хочет разорвать меня на части и вплавить в свое тело.

Я обвиваю его бедра ногами, притираясь ближе, чувствуя всю жесткость и жар его напряжения. Когда он в очередной раз отрывается, чтобы перевести дыхание, я коротко, ощутимо прикусываю его нижнюю губу и выдыхаю с хриплым смешком:

— Забыл все умные слова, профессор? Куда делся твой богатый академический лексикон? «Черт», «сучка»… Как банально, Патрик. Но мне нравится доводить твой гениальный мозг до полного замыкания. Давай, швыряй меня на диван и покажи, на что способен человек, у которого окончательно сдали нервы.

Низкий, почти звериный звук застревает у него в горле. Мое прикусывание и этот вызов окончательно сжигают последние предохранители.

Два резких шага — и мы вместе летим на мягкие подушки дивана. Он наваливается сверху всем весом, припечатывая мои запястья к обивке одной рукой, пока вторая уже бешено шарит по пуговицам собственной сорочки. Ткань трещит, пуговицы со звоном отлетают в полумрак кабинета. Никаких церемоний. Только горящие, обжигающие кожу губы, опускающиеся от рта к подбородку, к уязвимой ямочке на горле.

Я выгибаюсь навстречу этому напору, чувствуя, как внутри всё сжимается от тугой, сладкой боли. Позволяю ему держать руки, но смотрю прямо в потемневшие глаза с вызовом, когда очередная пуговица со звоном падает на пол.

— Именно этого я и хотела, Патрик… — выдыхаю я густо, срывающимся от жара голосом, высвобождая пальцы и проводя ими по его распахнутой на груди сорочке, прямо по обнаженной, покрытой мурашками коже. — Смотреть, как твой безупречный самоконтроль разлетается в щепки. Хватит вопросов. Просто возьми то, ради чего ты готов был разнести этот кабинет в щепки.

Его дыхание становится обжигающим, когда мои пальцы скользят по груди. Последняя нить сдержанности в нем ломается окончательно — он резким движением наклоняется и прихватывает зубами кожу на моем плече. Не больно, но так чувствительно, что по спине прокатывается волна мурашек.

Одной рукой он фиксирует мое запястье на подушке, а второй рывком дергает за край ткани — одежда поддается с сухим, резким шорохом.

— Закрой глаза, — его голос звучит совсем глухо, изнуренно. — Если будешь смотреть на меня этим чертовым вызывающим взглядом… я сделаю что-то совсем непрофессорское.

И прежде чем я успеваю ответить, он впивается в мои губы в поцелуе без единого правила.

Я не то что не закрываю глаза — распахиваю их шире, с рваным, горячим выдохом глядя прямо в его темнеющие от адреналина зрачки. Пальцы впиваются в его плечи, пока тело инстинктивно выгибается навстречу.

— Ни за что, противоречивый Патриций… — шепчу я прямо ему в губы, чувствуя, как сумасшедше колотится его сердце под моей ладонью. — Я не закрою глаза. Я хочу видеть каждую секунду того, как ты совершаешь это свое непрофессорское безумие. Делай всё, что задумал, и даже не думай останавливаться.

Его взгляд вспыхивает тем самым первобытным огнем — мой вызов сжигает последние предохранители. Он внезапно переворачивает меня, так что теперь я оказываюсь сверху, а он приподнимается на локтях.

— Как прикажешь, миледи, — произносит он с опасной мягкостью в голосе… и тут же резко поднимает бедра, чтобы наши тела плотно соприкоснулись.

Он прижимается ко мне, углубляя поцелуй — властно, жадно забирая мой воздух, — и одним решительным движением избавляет нас от последних преград. Его кожа под пальцами горячая, как раскаленный металл.

Я остаюсь сверху, опираясь ладонями о его тяжело вздымающуюся грудь, и наклоняюсь к самому уху, чувствуя, как бешеный пульс отбивает ритм в наших телах.

— Наконец-то ты перестал бороться сам с собой, Патрик… — шепчу я с хриплым вдохом, полностью подаваясь ему навстречу и крепче сжимая его плечи. — Покажи мне всё, на что способен.

Он резко переворачивает меня обратно, прижимая спиной к дивану так сильно, что подушки сминаются. Его ладони скользят по телу — грубо, но теперь без намёка на неуверенность.

Горячий поцелуй в шею переходит в глубокий прикус, а следом влажный язык проводит по укушенному месту — будто извиняясь и одновременно разжигая заново.

— Всё? — он повторяет мой вызов хриплым шёпотом. — Ты уверена? Потому что обратного пути не будет.

Его рука опускается ниже… медленно, сознательно затягивая момент перед тем, как окончательно сорвать последние преграды между нами.

Я лишь сильнее впиваюсь пальцами в его плечи, выгибаясь навстречу его руке и с рваным, горячим вдохом смотря прямо в его темные глаза.

— Никаких обратных путей, Патрик… — шепчу я прямо в его губы. — Никаких преград. Не смей останавливаться.

Последняя капля терпения исчезает. Его ладони, обычно такие сдержанные и расчётливые, теперь двигаются с дикой уверенностью — они скользят по моей коже, словно запоминая каждый сантиметр.

Он внезапно целует меня так глубоко, что перехватывает дыхание — это уже не просто поцелуй, а какое-то первобытное поглощение.

— Моя, — вырывается у него между касаниями губ. — Только моя…

И в следующую секунду он окончательно стирает границы между нами: его руки там, где должны быть, его губы там, где нужно — никакого больше анализа или контроля.

Я невольно запрокидываю голову, когда волна этого дикого жара накрывает меня с головой, но даже сейчас не выпускаю его из своих объятий — мои пальцы с силой впиваются в его спину, оставляя следы.

— Твоя, Патрик… — выдыхаю я ему прямо в губы, рваным, прерывистым шёпотом, чувствуя, как его тяжелое тело полностью накрывает меня. — Забудь про свой анализ… забудь про всё на свете. Твой разум больше не принадлежит тебе — отдай его мне полностью.