– …ты чудовище, Август, – прошептала Люсьена онемевшими губами. – Пришлю. Жди к вечеру.

Медленно положила трубку, задержав дыхание. Пальцы бы затряслись, оставайся они на месте. Одёрнув руку от телефона, словно ошпарившись, Ива потёрла левую калечную кисть.

Всего одна фраза.

Как же может перевернуть мысли всего лишь одна фраза.

Оплошал…

Она присела на табурет и принялась листать записную книжку. Неудобный теперь процесс. Приходилось зажимать страницы локтем. Все важные номера были выписаны отдельно и приколоты булавками к обоям. Разгладив сгиб бумаги костяшками, Люсьена вновь подняла трубку, зажала её плечом и потянулась к диску.

«Институтскими» Август называл её преподавателей и их ближайших практикантов. За небольшую надбавку к оплате и посильное покровительство они помогали в работе и делились своими исследованиями — теми, которые могли бы помочь, например, в обороне или лёгкой промышленности. Не всегда так было, конечно. Сначала пришлось доказывать, что у неё есть достаточно умений и власти, чтоб правильно распорядиться чужими знаниями.

Секретарь как-то кисло ответил на звонок, но требование пообещал передать. Было слышно, как он позвал кого-то в кабинетах, как зашумели шаги, зашуршали халаты. Тяжело вздохнув, Люсьена нажала на рычаг телефона. Не подведут. Всё сделают.

Наверное, ей тоже стоит. Проконтролировать, отчитаться. Пока Дом Правительства был окружён строительными лесами, никакую должность на бумаге ей не передали. Обещали, конечно. Или, скорее, грозили.

Оплошал…

Устало поднявшись с табурета, Ива поправила платье и побрела к лестнице наверх. Она теперь редко пересекалась со своей гостьей. Та не выходила из комнаты, ночью забирала поднос с едой около двери, а когда выходила в ванную — одному мирозданию было известно. Люсьена не была наивна. И нежной трепетной девочкой она тоже давно уже не была. Она всё понимала. И плач вечерами, и крики из комнаты три месяца назад, и старые синяки на плечах. Чай, тёплая шаль и еда на ночь — всё, что она могла для неё сделать.

Единственное, чего Ива не могла понять — почему нужно было делать всё так… так неправильно. Разве уболтать и обольстить не было бы проще и приятней? Неужели показать свою силу было настолько важно?..

— Лилия, я еду в столицу, — негромко позвала она, встав около запертой двери. — Хочешь, отвезу тебя?

Тишина.

— Лилия?

— …мне что, уже можно отсюда уйти? — раздался глухой голос из-за двери. Хозяйка вздохнула.

— А зачем мне тебя здесь держать? Вещание идёт с центральной вышки. Кайзер уехал и сюда не вернётся. Мне-то что с тебя проку?

Раздался шорох, шаги, закрутилась ручка. Заскрипели петли, и в темноте комнаты вырос чужой силуэт. Щёлкнул выключатель. Лилия стояла напротив, худая, в старой ночной сорочке Ивы. Волосы, когда-то спускавшиеся гладкими локонами до бёдер, были криво обрезаны под самый подбородок.

— Ну зачем? — Люсьена протянула к ней руку, пытаясь потрепать её за причёску, но девушка отшатнулась с ужасом в глазах. — Зачем ты так?

— Он говорил, что они ему нравятся, — прошептала певица, отойдя ещё на шаг назад. — Ничего не оставлю. Никому не позволю.

Ива вздохнула. Наивной она, конечно, не была. Но и не думала, что девчонка разозлится, а не сломается.

— Консерваторию восстановили, — наконец ответила она, послушно отведя руку от гостьи. — Не открыли ещё. Но ремонт закончен. Ты же знаешь, что там был штаб бунтовщиков?

Лилия всхлипнула.

— Тебе есть, куда идти в столице? Ты ведь можешь вернуться к своей карьере. У тебя не так много времени осталось. Ещё месяц-другой — и тебе найдут замену.

Девушка опустила глаза.

— Я… я не могу больше передавать мысли кайзера. Не могу. Не его, — она тряхнула головой и закрыла глаза. — Не его, — повторила Лилия шёпотом.

— Всё хорошо, — вздохнула Люсьена. — Я всё понимаю. Тебе не обязательно идти по тому же пути. Конечно, быть на довольствии правительства куда приятней. Но подумай, кем ты хочешь быть. Бесправной любовницей кайзера…

— Пленницей, — хрипло перебила её Лилия.

— Называй как хочешь, — махнула рукой Ива. — Бесправной пленницей, транслирующей его мысли? Или самостоятельной единицей, вдохновляющей зрителей? Гонорар или свобода, Лилия? Что для тебя важнее?

Певица подняла сомневающийся взгляд.

— Знаю, что странно звучит из моих уст. Но, поверь, мне с тобой нянчиться тут тоже не с руки. Считай это помощью из женской солидарности.

О последнем разговоре с кайзером, пожалуй, стоит умолчать.

Оплошал…

— Гонорар или свобода… — пробормотала певица, обхватив себя за плечи. — За кайзера… или против кайзера… вдохновлять зрителей…

Она сглотнула и вскинула голову.

— Отвези меня в столицу, — неожиданно твёрдо заявила Лилия. — Отвези. Если мою домоправительницу не обокрали, то ещё год я точно могу жить у неё, не беспокоясь об оплате. Отвези. Я буду петь. Я буду вдохновлять. Я спою на открытии консерватории.

— В порядок себя приведи, — велела Ива. — Переоденься, вещи собери, если какие есть. К цирюльнику сходи сразу, чтоб не стыдно было появиться в приличном месте. И не смей представляться своим именем, пока снова не увидишь в зеркале госпожу Лилию, иначе плакала твоя сцена.

Дверь захлопнулась. Раздались торопливые шаги.

— И спускайся вниз, как будешь готова, — недовольно крикнула она в стену. Оттуда послышались какое-то невнятное движение и шорох, и снова раздался нервный топот.

Люсьена покачала головой. Зря он так быстро отставил её от власти. Девчонка-то не промах. Набедокурит ещё будь здоров как. Долго же она в этой комнатке копила свою решительность.

Поездка в Лендорф, столицу, уже перестала быть для неё хоть каким-то событием. С каким восторгом она три недели назад пересекла городскую границу! Весь год не имела права. Вот только внешний вид улиц быстро спустил её с вдохновлённых высот обратно на землю. Отсиживаться дома, посылать сигналы, связываться по телеграфу с участниками и не видеть воочию всех последствий было куда проще. Вид разгромленных исторических зданий вызвал у неё тошноту. В Высокие кварталы она заходила со слезами на глазах.

Именно по просьбе Люсьены и началась такая скорая реконструкция консерватории.

Теперь она стабильно каталась туда каждые три-четыре дня. Прогревая машину, аристократка пыталась понять — почему именно сегодня её понесло к Лилии, почему наконец решилась от неё избавиться, почему не спросила разрешения. Было внутри какое-то неприятное понимание, что домой она ещё нескоро вернётся — и этими мыслями разум ей и оправдывал такой внезапный порыв освободить, наконец, певицу из её неволи. Вот только рядом с этим пониманием ютилось теперь ещё одно чувство, смутное и очень тёмное.

— Я долго искала выход, — прошептала Лилия, открывая переднюю дверь. — Я не помнила, как меня сюда привели. Извини, что заставила ждать.

Ива махнула рукой.

— Всё… всё нормально, — она нахмурилась, протёрла кончиком рукава небольшое пятно на стекле и быстрым движением проверила замки. — Ничего не забыла?

— У меня ничего не было.

Люсьена снова вздохнула.

— Где тебя высадить?

Певица пожала плечами.

— Давай сразу к цирюльнику, — она грустно усмехнулась, — чтоб меня никто не заметил в таком виде. Ты права. Слухов не оберёшься потом. Кто ж купит билет на выступление такой оборванки?

— А потом?

— Дойду до своей квартиры. Машину поймаю. Езжай по своим делам. Всё будет хорошо. Спасибо тебе.

Из Лефрана они выехали молча.

Низкие хлипкие общие домишки сначала вставали реже и реже, затем превратились в перекошенные бараки, затем и вовсе исчезли. Перестали гореть огни вышек, прекратили искриться провода и дымить генераторы. Впереди остался лишь позднеосенний пустырь с сетью дорог, окружённых тусклыми фонарями.

— Я почти три месяца там не была, — безжизненно и пусто проговорила Лилия, отодвинув шторку у своего окна и вглядываясь вперёд. — В каком состоянии город?

— Сейчас — в приличном. Три недели назад было… неуютно, — признала Люсьена.

— Меня забрали в самом начале, — прошептала девушка, прислонившись лбом к стеклу, — я только марш рабочих видела. И дым от нефтепровода. Машину мне разбили, на охранников напали. Проезжали к Дому Правительства, но и там не было ничего, кроме толпы. Они разрушили город за такое короткое время? Ради чего? Что им с этого?

— Месть старому режиму, — пробормотала Ива, — и власть имущим. Самых ретивых убрали. Остались в живых только те, кто был готов принять новый порядок.

— Новый порядок… — повторила Лилия, не поворачиваясь к ней. — Только мы к старому попривыкли за год… ты не выглядишь счастливой. Не рада тому, что у вас получилось?

— Пока не знаю. Время покажет.

— Почему ты всё это поддержала?

— А почему ты выступала за Альберта?

Лилия пожала плечами.

— Сначала не было выбора, а потом… потом стало слишком полезно. Я из небогатой семьи. На учёбу чудом каким-то попала. Год назад кайзер Альберт пришёл на отчётный концерт Королевской консерватории. Искал артиста, с которым сможет достучаться до низших слоёв. Нового, неизвестного, чтоб не был запятнан старыми интригами. Ему понравился мой голос. Так я получила его протекцию. Помню, народ возмущался сначала, что неизвестную девчонку пустили на большую сцену. А потом втянулся.

— Вот как… — пробормотала Ива. Ехала она неторопливо — управлять одной рукой было трудно. Деревья и фонари проплывали мимо с черепашьей скоростью. Впереди ещё минимум пять часов пути. Беседа хоть скоротать поможет. — У меня… похожая история.

— Ты же аристократка, — Лилия покосилась на неё. — У тебя же все пути открыты были. Ты же…

— Это в современной и прогрессивной столице девушки могут попасть в кадетский приют, идти на войну, служить в управлении и преподавать, — недовольно отозвалась та. — А в семьях наследственных генерал-губернаторов они могут только удачно выйти замуж, поправить браком границы губерний и родить нового наследника рода. Мы, Лилия, скованы по рукам и ногам негласным уставом и законами высшего общества. И в иной раз бедная студентка музыкальной консерватории получает куда более удачную и перспективную жизнь.

Снова вздохнув, Люсьена повернулась к девушке и кисло улыбнулась. На лице собеседницы было полнейшее непонимание.

— Я единственный ребёнок в своей семье, — Ива повернулась обратно и уставилась на дорогу, — вышла в семнадцать замуж. И четыре раза подряд не смогла доносить беременность. О, какой же был траур в первый раз! — усмехнулась она. — Во второй, кажется, только разочарование. В третий надежда у супруга иссякла. А после четвёртого позвали мирового судью и расторгли брак, — она устало поправила волосы левой рукой и тяжело вздохнула. Воспоминания были мерзейшие. Снова встал перед глазами день, как она лежала в кровати в окружении врачей, а неудачливый супруг совал ей бумаги на подпись. — Я попросилась у родителей отправить меня в столицу на учёбу. Раз прямой долг исполнить не могу, так хоть иным способом, может, принесу пользу.

— И поэтому… — неуверенно отозвалась Лилия, — поэтому была та комната? С радио? Тебя отправили учиться?

— Мне сказали, что у женщин мозги куриные, в которых только распашонки и модная корреспонденция, — хохотнула Ива. — А моё место в правлении, — горько добавила она, — отдали моим троюродным братьям, как время подошло. Ближе не было родных моего поколения.

— Но ты отучилась?..

— Да. Август помог.

Лилия промолчала.

— Он один увидел во мне соседа, друга и соратника, а не просто невыгодную партию для женитьбы, — негромко продолжила Люсьена, — или, по крайней мере, так говорил. Предложил мне малую часть его губернии и оплату учёбы в обмен на помощь и вечный союз. Договор заключили. Лефран — его городок. Я должна была править Вальдштеном, да не дали. Мне было чуть за двадцать, когда я сюда переехала. Какой же глупой девчонкой тогда была… — она усмехнулась. — Понимала ведь, что никто уже не подберёт. А меня посадили в пустой дом, оплатили счета и выписали учебники ровно по списку.

— …тогда, три месяца назад, ты говорила, что отдашь свои полки, — прошептала певица. — Откуда они у тебя, если ты правишь чужим поместьем? Если твоей губернией заведуют твои родные?

Ива горько усмехнулась.

— Я не скажу прямо, но довольно открыто намекну. Скажем так, они не пережили события годичной давности.

— Тогда ты тоже выступала на его стороне?

Люсьена молча помахала левой беспалой рукой.

— Глупый был вопрос… — пробормотала Лилия. — И продолжишь?

— У меня нет выбора, моя дорогая. Август — мой единственный проводник в настоящую жизнь. Этот мир построили мужчины. Они же его и разрушат когда-то, — вздохнула аристократка. — И, если хочется не сидеть сложа руки, то придётся играть по их правилам. Хоть ты сама делай то, к чему лежит душа, я тебя прошу. Пока есть возможность.

— Помощь из женской солидарности, да? — грустно улыбнулась певица. — Не понимаю, почему ты мне симпатична, Ива. Ты же меня взаперти и держала. Наверное, просто в сравнении.

— Хороший и плохой жандарм, а? — вновь хохотнула Люсьена. — Нет, Лилия. Я тебе симпатична, потому что ты видишь во мне себя. Я в тебе, впрочем, тоже. Так что постарайся не оскорбить наших общих надежд. У тебя-то ещё все возможности впереди.

За окном забегали редкие столбы вдоль трассы. Лендорф был всё ближе. Болтовня с певичкой снова запустила тоску в сердце. О прошлой жизни, о не исполненном перед семьёй долге. О холодном лезвии на костяшках пальцев. О возвращении в пустой дом в Лефране в полном одиночестве.

О той влюблённой женщине с расшитым воротом рубашки, которая горела живьём, глядя из окна заклинившей машины на своего командира. Она ведь всё видела. Она всё понимала.

Оплошал…

Притормозив у постовых, Люсьена мирно подождала, пока те перепишут номер машины. Лилия, вздрогнув, задёрнула штору и зажмурилась.

— Приехали. Выметайся, — автомобиль остановился около затейливо украшенной дверцы, и Ива, потянувшись, открыла соседнюю дверь. — Если откажутся записывать оплату на твоё имя, попроси отметить на меня. Заеду на обратном пути, рассчитаюсь.

— …спасибо тебе, — слабо улыбнулась певица, выставив ноги на асфальт. — Спасибо. Это важно.

— Стой, — Ива вцепилась ей в локоть. — Не глупи, прошу тебя. Не лезь в политику. Утонешь там одна.

Лилия хлопнула глазами.

— Я прекрасно поняла, какая мысль тебе пришла в голову перед тем, как ты согласилась поехать в столицу, — отрезала Люсьена. Та сникла. — Не надо. Даже не пытайся. Пой, выступай, спонсора найди. Но не лезь туда, где всё решают куда более опасные силы, чем мы с тобой. Плохо будешь на виселице смотреться. Поняла меня?

Певица, вздохнув, чуть кивнула.