Хардкорная история. Апокалиптические моменты от древности до наших дней Дэн Карлин, Татьяна Новикова Представьте, что ваш город лежит в руинах, а потомки изучают его, как мы — египетские мумии. Дэн Карлин не дает ответов. Он предлагает заглянуть в бездну, куда человечество падало уже не раз. От коллапса бронзового века до ядерного апокалипсиса, от великих эпидемий до гибели сверхдержав — это путешествие по самым страшным моментам истории. Здесь нет места академической скуке: Карлин препарирует прошлое с азартом детектива, чтобы понять, закаляют ли нас трудные времена или ломают навсегда. Главный вопрос не в том, рухнет ли наш мир, а в том, кто выйдет из пепла. ==================== Предисловие Предисловие Вы когда-нибудь задумывались, что современная цивилизация может погибнуть, а наши города превратятся в руины? Похоже на избитую тему научно-фантастических романов: археологи будущего осторожно бродят среди проржавевших скелетов небоскребов Нью-Йорка, Лондона или Токио, по тоннелям метро или канализации; выкапывают наших мертвецов из могил и изучают их так же, как мы сегодня изучаем древнеегипетские мумии; пытаются расшифровать наш язык, код нашего письма и гадают, кем мы были. Невозможно даже представить, что наши могилы, здания и останки будут изучать так же, как сегодня мы изучаем древние археологические находки. Но вполне возможно, что тот, кто стал мумией, выставленной в музее, точно так же думал о своем времени и месте. Конечно, правильного ответа на подобный вопрос не существует. Многие вопросы, поднятые в этой книге, относятся к той же категории — вопросы без ответов. Возможно, это и делает их такими интересными. Простая фиксация свидетельств прошлого и экстраполяция их на будущее могут произойти удивительно быстро. Представляя, как то, что уже не раз случалось в истории, повторится в современную эпоху, мы погружаемся в сферу фантастики. Очень тонкая грань отделяет фактическую историю от недоказуемой и гипотетической фантазии. Мгновение, в котором мы все живем, — это точка, где жесткая хронология записанных имен и дат пересекается с воображаемой альтернативной реальностью возможного будущего. Мысль о том, как мир XXI века погибнет от страшной чумы, подобной пандемиям прошлого, — это фантазия. Но это вполне возможно и не раз случалось до нас. Какова же связь между фактическим прошлым и гипотетическим будущим? Мне говорили, что любая нормальная книга должна отвечать на вопросы или хотя бы приводить аргументы. Если это так, то перед вами не нормальная книга. Это скорее собрание слабо связанных между собой очерков. У меня нет аргументов, которые совпадали бы с подходом нашего подкаста. Я — не специалист и книгу пишу с точки зрения неспециалиста. Историки, политологи, географы, физики, социологи, философы, писатели и интеллектуалы на протяжении веков изучали проблемы, которые мы поднимаем в этой книге, и каждый делал это собственными методами и рассматривал проблемы с точки зрения собственной эпохи, специальности и культуры. Если современный географ может привести глобальные исторические аналогии как аргумент о «крахе» цивилизации, а физик с помощью математики может определить вероятность наступления темной эпохи, например столкновения Земли с астероидом, то журналист или рассказчик смотрит на события с человеческой точки зрения [1] . Какие же человеческие истории сохранятся, когда цивилизация погибнет? Когда бомбежка разрушит город человека или пандемия оборвет людские узы, объединяющие общество? Восприятие происходящего через разные участки мозга, в том числе и через эмоции, часто влияет так, как не могут влиять данные, графики и научные исследования. Считайте эту книгу еще одним фрагментом огромной мозаики образа нашего прошлого, который воссоздают представители самых разных дисциплин. Действительно ли трудные времена закаляют людей? Как воспитание детей оказывает влияние на общество в целом? Сможем ли мы справиться с силой нашего оружия, не уничтожив себя? Могут ли человеческие способности, знания и технологии регрессировать? Это вопросы сумеречной зоны, где верх берут тонкие (а порой и не очень тонкие) обертоны. Эти идеи выходят за рамки современных академических дисциплин и вторгаются на территорию, обычно занимаемую драмой, литературой и искусством. Но даже без убедительных ответов подобные вопросы увлекательны и обладают потенциальной ценностью. Многие из них — это хрестоматийные «глубокие вопросы», которые всегда лежали в основе философских трудов. Даже простые размышления о них имеют ценность. Некоторые такие вопросы обладают и практической пользой. Они напоминают нам, как часто нечто подобное происходило в прошлом, и заставляют поверить, что в будущем возможно даже то, что сегодня кажется сценарием фантастического фильма. Профессор истории однажды сказал мне, что мы учимся двумя способами: можно положить руку на горячую плиту, а можно положиться на рассказы тех, кто сделал это раньше. Поклонники моего подкаста Hardcore History давно просили меня написать книгу. Я собрал столько материала, исследований и идей, что было бы совершенно естественно использовать их в качестве основы для подобной книги. Возвращение назад и переработка материала напомнили мне личный тест Роршаха. Раз уж я все это прочитал и изучил, готовясь к выпускам подкаста, значит, эта тема меня интересует, и даже очень. Если книжная полка человека отражает круг его интересов, то моя выдает увлечение апокалипсисом. Впрочем, это неудивительно, учитывая, как часто наши программы были связаны с той же самой идеей: конец цивилизации в той или иной форме. Нас интересовала не только реакция человечества на апокалипсис, учитывая прошлый опыт и знания, но и то, какими людьми он сделает нас. Можно ли меня в этом винить? Возвышение и падение империй, войны, катастрофы, сложные ситуации, «большие истории» — все это драматично по самой своей природе [2] . Проверенная временем формула успеха любого материала — развлечение плюс философия, просвещение и практичность. Историки и рассказчики от Гомера и Геродота до Эдварда Гиббона [3] и Уилла Дюранта [4] поняли это давным-давно. Аякс и Ахиллес кроваво и драматично проложили путь через «Илиаду», одновременно творя «историю». Вот почему Шекспир так часто обращался к прошлому, выбирая материал для своих трагедий. Но речь не о разнообразии или развлечении. Мы часто погружаемся в историческую эмпатию и размышления. Эти события происходили с людьми из плоти и крови, которые случайно попали в беспощадные жернова истории. Трудно не задуматься, как справились бы мы, оказавшись в подобных обстоятельствах. Роясь в архивах, я постоянно сталкивался с повторяющимся историческим вопросом, на который не было ответа. Будут ли события разворачиваться так, как всегда, или нет? В определенных обстоятельствах это очень страшный вопрос. И некоторые такие примеры мы обсудим в этой книге. Столкнемся ли мы снова с пандемиями, которые стремительно уничтожат значительную часть населения? До относительно недавнего времени это считалось вполне нормальным, но сегодня кажется фантастикой. Большие страны всегда вели войны. В любой следующей войне будут участвовать ядерные державы. Третья мировая война кажется сценарием плохого фильма, но не более ли она вероятна, чем вечный мир между великими державами? И, наконец, как мы уже спрашивали, можете ли вы представить свой родной город в руинах? Не станут ли когда-то руинами большинство существующих городов? Любой ответ на этот вопрос будет интересным. Хотя будущее по большей части кажется мрачным, достаточно взглянуть на историю, и обстоятельства нашей жизни представляются в лучшем свете. Вспомните, что пережили люди, когда их города подвергались ковровым бомбардировкам, или во время чудовищных эпидемий чумы в Средние века. Рядом с этим ваши проблемы покажутся мелкими. Одной мысли о стоматологии прошлого достаточно, чтобы убедить меня: все-таки мы живем в прекрасные времена. И все же, несмотря на все различия между людьми разных эпох, определенные события и эры кажутся, как пишет Барбара Такман [5] , зеркальными отражениями друг друга. Трудно не задумываться, как бы мы справились с подобными обстоятельствами. Мой дед часто говорил: «Если бы не милость Божья, это могло бы случиться со мной». Благодаря космической удаче мы родились в свое время и в своем месте. Вполне могло бы случиться и так, что мы родились бы в другом месте и другой эпохе. Подобная мысль значительно облегчает историческую эмпатию. Однако, несмотря на кажущуюся стабильность нашего времени, нет никаких гарантий, что все не изменится в мгновение ока. Примеры, о которых я решил рассказать в этой книге, драматизируют времена, когда происходили эти события. Рискуя показаться дешевым Нострадамусом с плакатом на груди «Конец близок», скажу, что коллапс бронзового века мог бы случиться и с нами. И глобальная супердержава может неожиданно взорваться, как взорвалась древняя Ассирия, оставив после себя колоссальный геополитический вакуум. Наш вариант Рима может распасться, как распалась Римская империя. С легкостью может возникнуть пандемия, и, если она окажется достаточно тяжелой, это заставит нас вспомнить, какой была жизнь людей до современного развития медицины. Может начаться ядерная война или экологическая катастрофа. Мы можем оказаться в ситуации, о которой будущие эпохи будут читать в книгах, ужасаться экстремальному человеческому опыту и учиться на нашем примере тому, как поступать не следует. В конце концов, гордыня — классическая историческая черта человечества. Как всегда говорил мой отец: «Не зазнавайся!» ---------- Глава I Действительно ли трудные времена закаляют людей? Глава I Действительно ли трудные времена закаляют людей? На протяжении всей письменной истории существовало убеждение, что трудные времена делают людей лучше и сильнее и эти люди, преодолевая трудности (войны, тяготы и лишения), создают более сильных, более стойких и, возможно, даже более добродетельных потомков. «История полна шороха шелковых тапочек, спускающихся вниз, и стука деревянных башмаков, поднимающихся наверх», — когда-то сказал Вольтер. Судьбы наций, цивилизаций и обществ решает характер народов, а на характер этот в значительной степени влияют материальное и моральное состояние общества. Эта идея лежала в основе исторических трудов еще древнегреческих авторов, но к середине XX века ее популярность стала снижаться[6] . Современные историки не поддерживают концепцию деревянных башмаков и шелковых тапочек. И тому есть целый ряд веских причин, начиная с отсутствия информации. Очень трудно доказать или количественно оценить аморфные человеческие качества, такие как стойкость и решительность[7] , а затем оправдать их включение в академические исторические труды, основанные на фактах и оцениваемые современниками. Но это не означает, что такие качества влияния не оказывают. Давайте проделаем небольшой ментальный эксперимент. Представьте, что на ринг выходят два боксера. Они одного роста, равного веса, имеют одинаковую подготовку. Они вместе тренируются в одном зале и даже у одного тренера. Все переменные устранены. Что станет решающим фактором победы? Не та ли неопределенная концепция, которую мы называем «стойкостью»? Трудно сказать, что боксер победит, потому что он «более стойкий». И для начала: а почему мы решили, что «стойкость» — это хорошо? Стойкость — неопределенная концепция, в которую все мы верим, и широко пользуемся производными от нее прилагательными. Но термин этот относителен, и представление о нем у каждого человека и в каждой культуре может быть своим[8] . А теперь вместо дерущихся друг с другом боксеров представим себе более масштабное соперничество — между целыми обществами. Что произойдет, к примеру, если Соединенные Штаты Америки сегодня начнут войну со страной таких же географических размеров, с таким же населением, такого же экономического положения и военной мощи, с тем же вооружением и технологиями. И война эта будет жестокой, до безоговорочной капитуляции, когда города обеих стран будут лежать в руинах. Единственное различие между двумя странами в том, что народ, против которого мы сражаемся, население этой мифической зеркальной страны — наши деды. Большинство тех, кто родился с 1900-х по 1930-е годы, сегодня уже мертвы, но они были частью той группы, которую сегодня называют «величайшим поколением»[9] . Впрочем, в истории было немало тяжелых периодов и поколений, по сравнению с которыми такой эпитет звучит слегка глуповато. Тем не менее, по нашим меркам, представители величайшего поколения были очень стойкими — по-настоящему стойкими. И тому есть основания. Даже до Второй мировой войны эти мужчины и женщины более десяти лет жили в условиях колоссальных экономических трудностей — самых тяжелых в современной мировой истории. Министр финансов в администрации президента Герберта Гувера Эндрю Меллон полагал, что биржевой крах 1929 года, положивший начало более чем десятилетнему экономическому коллапсу, — вещь хорошая. «Трудности избавят нашу систему от гнили, — говорил Меллон (эти слова приводятся в мемуарах Гувера). — Высокая стоимость жизни снизится. Люди начнут больше работать, вести более высокоморальную жизнь. Ценности укрепятся, а предприимчивые люди подхватят то, что упустили менее компетентные». Если оценивать ситуацию с точки зрения Меллона, то, возможно, все так и было. Депрессия положила конец «ревущим двадцатым» — времени роскошной жизни, подпольных баров, джаза, веселых девушек, чарльстона и роста популярности кинематографа. То, что Меллону казалось бессмысленной распущенностью, для других было просто весельем. Когда денег становится мало, уже не до веселья. Когда наступил коллапс, он погубил не всех, но почти половина населения неожиданно оказалась за чертой бедности. Это было очень тяжелое десятилетие. Истории того времени рвут душу, и очень трудно представить, чтобы такое могло быть к лучшему. Немногие в современном мире согласились бы пережить экономическую катастрофу масштабов Великой депрессии ради потенциальных позитивных побочных эффектов. К началу Второй мировой войны целое поколение прошло через трудности и лишения. А теперь им предстояла самая тяжелая война в мировой истории. Война эта была ужасной, совершенно не похожей на конфликты XXI века. Сегодня великие державы несут незначительные потери, исчисляемые десятками человек, — из-за механического повреждения вертолета или взрыва самодельного взрывного устройства. Сравните это с сотнями тысяч погибших — такие потери США понесли во Второй мировой войне. На одной лишь Иводзиме за тридцать шесть дней боевых действий погибло около семи тысяч американцев, а общие потери составили двадцать шесть тысяч человек. И это только американские потери. А представьте себе миллионы погибших немцев или десятки миллионов китайцев и русских. Интересно, как мы сегодня отнеслись бы к подобным потерям. И речь идет не только о переживании потерь — но и об их нанесении. Может быть, мы и могли бы это пережить, но, как говорил американский генерал Джордж Паттон, не так нужно побеждать своего противника[10] . Вспомните американские бомбардировки: тысячи самолетов сбрасывали тонные бомб на города, где в одну ночь могли погибнуть десять-пятнадцать тысяч человек. Или представьте жизнь в Лондоне во время Блица, когда германские бомбардировщики бомбили город практически каждую ночь в течение восьми месяцев. Величайшее поколение знало, что над их головами армады самолетов и их бомболюки открыты. А потом появилось абсолютное оружие — атомные бомбы. История показывает, что наши деды могли их использовать — и использовали[11] . Можете ли вы представить себе, чтобы граждане наших обществ (в отличие от их правительств) сочли подобное развитие событий приемлемым? Мы слишком цивилизованны, чтобы совершить подобное варварство. Но, значит, мы не смогли бы пережить то, что пережило поколение Второй мировой войны. Если оценить относительную стойкость поколения по шкале от 1 до 10, то величайшее поколение получило бы семерку. Если представить, что в комнате соберется десять человек, рожденных между 1900 и 1930 годами, то семь из них будет соответствовать нашему определению «стойкости». В поколении Х тоже есть стойкие люди: некоторые стали «морскими котиками», другие пешком пересекли Антарктику. Но, пожалуй, лишь двое из каждых десяти представителей этого поколения смогли бы проявить стойкость, необходимую для этого. Так что более стойкими стали далеко не все, а лишь определенный процент. И если этот процент высок, то поколение можно назвать стойким. Вот так можно попробовать применить эту концепцию к целым обществам. Но совершенно ясно, что подобная оценка кажется весьма странной. В моралистических исторических трудах прошлого формула «тяжелые времена закаляют людей» была обоюдоострой. Времена мягкие и уютные делают людей мягче. Плутарх и Ливий, к примеру, считали, что праздность, трусость и отсутствие добродетели являются плодом чрезмерной расслабленности, роскоши и богатства. Чем больше «мягких» людей, тем более слабым становится общество. В те времена, где граждане должны были защищать свое государство в доспехах и с мечом в руках, подобная слабость становилась вопросом национальной безопасности. Возможно, мы живем в эпоху, когда стойкость в прежнем смысле слова утратила свое значение. Если это так, то какие преимущества «мягкое» общество имеет над обществом «стойким»? Великий историк ХХ века Уилл Дюрант писал о мидийцах. Этот древний народ жил на территории современного Ирана. В те времена, когда писал Дюрант[12] , мидийцев считали относительно бедным народом, скотоводами, которые объединились, чтобы сбросить иго Ассирийской империи, после чего стали крупной и самостоятельной державой[13] . Но вскоре, как писал Дюрант, «нация забыла о своей суровой морали и стоицизме. Высшие классы стали рабами моды и роскоши, мужчины щеголяли в расшитых штанах, а женщины увлеклись косметикой и украшениями». Конечно, не штаны и серьги стали причиной падения Мидийского царства, но Дюрант и многие его современники считали это проявлением изменения и развращенности общества. Качества, обретенные в тяжелые времена, исчезли, а ведь именно они сделали мидийцев стойкими настолько, чтобы избавиться от ига ассирийцев[14] . Историк середины ХХ века Честер Старр писал о Спарте. Это общество сумело создать лучших воинов древнего мира. Спартанские солдаты подняли аграрное государство Пелопоннеса на немыслимую высоту. Население Спарты было невелико, а экономика довольно скромна. Но спартанское общество и культура поддерживали и укрепляли армию и солдатский дух. Каждый мужчина готовился к войне и должен был служить в армии до шестидесяти лет. Подготовленная гражданская милиция существовала во многих обществах, особенно в Древней Греции, но в Спарте этот элемент общества был доведен до крайности. Процесс формирования личности начинался на самой заре жизни: новорожденные считались сырьем для армии. Спартанского младенца предъявляли совету старейшин, и те определяли, достаточно ли он крепок, чтобы жить дальше. «Любого младенца, который казался неполноценным, сбрасывали со скалы горы Тайгет на острые камни», — писал Старр[15] . Спартанские младенцы, которых считали достойными жизни, получали самое суровое воспитание. В семь лет их забирали из семей и отправляли в тренировочный лагерь. Спартанские подростки питались в общих военных столовых, домашний комфорт и уют был им незнаком и чужд. Кормили их очень скудно, чтобы они учились сами добывать себе пропитание, в том числе и воровством. Но если их ловили, то жестоко наказывали. Из спартанских детей вырастали лучшие воины Греции — именно потому, что культура и общество делали их такими. Предположительно, в период расцвета Спарта даже отказалась от денег[16] , потому что считалось, что деньги развращают, губят мораль и подрывают боевой дух[17] . Но со временем, как гласит традиционная история, спартанцы стали «любить роскошь и разложились», по словам Старра. Это подточило их стойкость и военное превосходство — и даже привело к поражению на поле боя. Спартанцы 380 года до н. э. могли бы и не победить своих великих дедов 480 года до н. э. А спартанцы 380 года до н. э. не победили быдаже собственных дедов[18] . Иногда считают, что виной тому ненавистные персы. «Великие цари» Персии, которые не смогли победить спартанцев на поле боя, поняли, что гораздо более эффективным средством будет золото. В более поздних исторических источниках спартанцы, и в особенности некоторые спартанские цари, предстают более материалистичными и любящими деньги, чем истинные спартанцы прошлого. Похоже, «мягкие» персы, какими их часто представляли древние греки, распространили свою «мягкость» как вирус, и стойкость противников уравнялась[19] . Возвышение и падение Спарты можно объяснить не только «стойкостью» — например, хорошей военной подготовкой и структурой общества — но было бы странно не придавать этому качеству никакого значения. Война и бедность — факторы не постоянные. Они могут усиливать стойкость части населения, ими затронутого, но далеко не всех. Некоторым везет, и они не участвуют в сражениях и не терпят экономических лишений. Но заболеть могут все. Было бы странно предполагать, что высокий уровень заболеваемости может сделать человечество более стойким, но влияние относительно регулярных и довольно опасных эпидемий и связанной с ними смертности на общество могло породить такой уровень стойкости, каким большинство из нас сегодня не обладает. Муж и жена, потерявшие от болезней нескольких маленьких детей и стоически продолжающие жить, кажутся нам невероятно стойкими. Такое случается с людьми во всем мире, и мы считаем одной из величайших трагедий жизни потерю даже одного ребенка. Но лишь относительно недавно в человеческой истории подобные события перестали считаться нормой жизни. До современной эпохи количество людей, потерявших от болезней нескольких детей, было поразительно велико. Остается лишь гадать, какое влияние все это могло оказать на людей и общество в целом. Историк Эдвард Гиббон, автор «Истории упадка и разрушения Римской империи», был одним из семи детей своих родителей. Шесть его братьев и сестер умерли в младенчестве. Это было довольно много даже для начала XVIII века, но смерть детей до достижения ими взрослого возраста считалась вполне обычным явлением. Но, сосредоточиваясь на том, что болезни делали с детьми, мы игнорируем влияние высокой смертности на все общество. Серьезная эпидемия могла убить практически всех. Если говорить о болезнях, то сегодня мир совершенно не похож на то, каким он был прежде[20] . Однако в некоторых частях развивающегося мира, которые почти не изменились со Средних веков, болезни и сегодня собирают обильную жатву. Впрочем, сегодня технологически развитые общества современного мира почти забыли, каким было человеческое существование под влиянием болезней — а ведь ситуация изменилась всего лишь поколение назад. Сегодня странно представить себе пандемии, которые на протяжении веков выкашивали значительную часть населения планеты. Исторические хроники тех времен сегодня читаются как очень мрачная научная фантастика. Если современная чума выкосит четверть населения, то считать, что это сделало нас более стойкими, было бы верхом цинизма, граничащим с непристойностью. В определенном смысле болезни делают нас более стойкими, потому что у переболевших часто формируется иммунитет. Это суровая наука жизни. Но становятся ли более стойкими те, кто регулярно теряет от болезней близких и любимых людей? Становится ли более стойким общество, состоящее из таких людей? Эти вопросы попадают в серую зону того, что, как нам кажется,может быть важным, но не может быть измерено или доказано. Да, в нашей истории были времена, когда выживал только сильнейший, поэтому человеку лучше было быть стойким. Но, судя по всему, сегодня стойкость — не столь важное для выживания качество, как прежде. Увязав все это с аллегорией шелковых тапочек и деревянных башмаков, можно предположить, что здесь важно время. Если суровые времена призывают людей стойких и закаленных, то что происходит во времена менее суровые? Кроме того, у периода шелковых тапочек есть и свои преимущества. Немецкий военный историк начала ХХ века Ганс Дельбрюк[21] предложил теорию, согласно которой все, что характеризует современную военную машину (организация, тактика, муштра, логистика и командование), направлено на развитие естественного преимущества стойкости, каким обладали люди, находившиеся на более низких уровнях цивилизации. «В сравнении с цивилизованными людьми, — писал он о древних германцах, которые терпели поражения от более рафинированных римлян, — у варваров имелось определенное преимущество: воинственная сила несдерживаемых животных инстинктов, то есть базовая стойкость. Цивилизация очищает человека, делает его более чувствительным и тем самым снижает его военную ценность — лишает его не только физической силы, но и физической смелости. Эти естественные недостатки следует воспитывать неким искусственным образом… Главная цель армии — с помощью дисциплины сделать цивилизованных людей способными выстоять против менее цивилизованных»[22] . По идее Дельбрюка, главная причина, по которой города государства начали организовывать своих земледельцев, более мирных, чем варвары, заключалась в создании мощной военной машины, для чего требовалась подготовка и дисциплина. И тогда воины могли бы выстоять против тех, кого свирепыми и воинственными сделала суровая среда[23] . «Если бы группе римлян, которые жили жизнью обычных граждан или крестьян, пришлось сразиться с равной по численности группой варваров, — писал Дельбрюк, — то римляне, несомненно, потерпели бы поражение. Они обратились бы в бегство, не принимая боя. Только создание тактических соединений, когорт, уравняло эту ситуацию». Казалось бы, более слабое общество использует технологию, высокие организационные способности и деньги против потенциально более стойкого и жесткого общества. Такая динамика прослеживается во многих исторических эпохах. Современные афганцы, пожалуй, самые стойкие на планете люди, но их личную стойкость и стойкость их общества превосходит военная сила Запада, и Запад играет в этой истории роль римлян. Но если бы западным солдатам пришлось сражаться тем же оружием, что и афганцам — АК‑47, реактивными гранатометами и самодельными взрывными устройствами, — а афганцы использовали бы наши дроны, истребители и крылатые ракеты, то сопоставление нашей стойкости приобрело бы критическое значение. Вспомним, что афганцы уже сорок лет ведут войну с разными противниками. Во многих отношениях по своей стойкости они ближе к нашим дедам, чем мы сами. Оружие и технологии продвинулись настолько, что современный воин может поразить своего врага в Афганистане из зала с кондиционерами где-нибудь в Канзасе — этакий виртуальный пилот, который с детства оттачивал свои навыки на видеоиграх, точно так же как два века назад японский юноша готовился к будущим сражениям на мечах в классах кендо. Вместо муштры с реальным оружием сегодняшние киллеры (многие из которых могут никогда не увидеть собственными глазами убитого врага) управляют дронами, атакующими стойких афганских воинов в суровой гористой местности[24] . Современные военные, как римляне Дельбрюка, нашли способы компенсировать дефицит стойкости[25] . Но стойкость все же может определить, кто победит в войне, а кто будет побежден. Это качество может стать ключевым фактором, который определит, кто будет готов продолжать борьбу, несмотря на человеческие и финансовые потери[26] . ---------- Глава II Страдания детей Глава II Страдания детей История подобна путешествию на далекую, но населенную людьми планету. Биологически эти люди подобны нам, но в плане культуры они нам чужды, и главная тому причина — иное воспитание. Важность родителей и воспитания ими детей признаны почти повсеместно. Как и стойкость, это аспект человечности, исключительное влияние которого на взросление человека мы осознаем почти инстинктивно. Но оценить влияние этого фактора на людей прошлого и на человеческую историю в целом довольно трудно. Вместе с тем было бы странно считать, что воспитание детей не имело никакого исторического значения. А что, если это воспитание было неправильным? Конечно, «неправильность» — это культурно обусловленная концепция. У каждой эпохи и каждой культуры есть собственные представления о наилучшем воспитании потомства. Но хотя родители повсюду и во все времена старались сделать то, что будет полезнее всего для их отпрысков, в прошлом значительная часть информации, которой они располагали, была ошибочной. Родители из невежества могли навредить детям тем, что, как им казалось, пойдет во благо. Современное представление о здоровье и науке, а также повсеместное распространение информации о воспитании детей породили самое информированное поколение родителей в истории. Особое внимание сегодня уделяется раннему развитию детей. Хорошо известно влияние недоедания в детстве, пагубное влияние на плод алкоголя и наркотиков. Мы знаем, как вредна для детей плохая гигиена, насилие и просто плохое воспитание. Родители, склонные к насилию или не соответствующие минимальным стандартам общества, часто теряют опеку над собственными детьми. А в крайних случаях они могут оказаться в тюрьме. Все это, несомненно, с течением времени значительно улучшило воспитательный климат в современных обществах. И преимущества для конкретных детей безмерны. Но попытки определить, как все это ощущается на уровне общества, довольно сложны. Очевидно, что это влияет на общество, но почти невозможно сказать, как и в какой степени. Способствуют ли значительные культурные сдвиги в воспитании детей созданию лучшего общества? И, наоборот, в какой степени плохие для детей условия влияли на общества прошлого? Некоторые теории в этой сфере кажутся притянутыми за уши, но они определенно заставляют нас задуматься о том, что ускользает от радара, выискивающего традиционные имена, даты и события, на которых мы сосредоточиваемся, когда пытаемся понять историю. Можем ли мы, к примеру, предположить, что воспитание детей влияло на внешнюю политику государств? Если это кажется маловероятным, то представьте себе мир, в котором половина взрослых являются жертвами детского насилия, а затем подумайте о множестве странных и непредвиденных последствиях подобного состояния. Довольно интересный вопрос. Одним из первых о потенциальной исторической значимости воспитания детей заговорил Ллойд Демоз[27] . Демоз специализируется в психоистории — противоречивой науке, которая в числе прочего рассматривает воспитание детей и то, какое влияние оно может оказать на историю. О своих довольно туманных взглядах на родителей прошлого он пишет в книге «Эмоциональная жизнь народов» (The Emotional Life of Nations , 2002): «До относительно недавнего времени родители так боялись и ненавидели новорожденных младенцев, что убивали их миллиардами, отправляя к бездушным и невнимательным кормилицам, туго пеленая, уродуя, насилуя и избивая их так жестоко, что я не смог найти в прошлом ни единого родителя, который сегодня не оказался бы в тюрьме за насилие над ребенком». Демоз и психоисторики рассматривают общества прошлого так же, как психологи и психиатры изучают сегодня конкретных людей, пытаясь понять, как раннее развитие и влияние на детей влияет на общества, которые эти дети создают, став взрослыми[28] . Демоз считает, что большинство детей, рожденных до относительно недавнего времени, по современным меркам считались бы жертвами насилия. Это, по его собственному мнению и мнению его сторонников, объясняет, почему, например, эпохи типа Средних веков были настолько варварскими[29] . Но человеческие культуры настолько разнообразны, что подобные прямолинейные заявления кажутся слишком уж общими. Хотя такие теории действительно применимы к некоторым сложным городским обществам, во многих племенных и иных обществах прошлого существовали проверенные временем стандарты воспитания, где присутствовала истинная родительская и родственная любовь. Но члены таких обществ слишком часто вовлекали детей в действия, которые, как мы считаем сегодня, наносили им серьезный и длительный ущерб. Но многое было связано всего лишь с жизнью в другую эпоху. Для ребенка, который рос несколько тысяч лет назад, насилие было нормой жизни и вряд ли оказывало на него какое-то негативное влияние — в отличие от ребенка современного. Одна из важных переменных этого обсуждения связана с тем, можно ли считать, что какая-то культура прошлого защищала детей от влияния того, что сегодня мы назвали бы насилием, пренебрежением или эмоциональной и психологической травмой. Если поведение, которое по современным меркам считалось бы девиантным, в прошлом воспринималось более позитивно и было культурно адекватным, то и влияние его должно было быть не таким пагубным. То есть оценка степени насилия над детьми или качество воспитания зависит от исторической эпохи. Но если что-то из этого считается социально приемлемым и не осуждается так, как сегодня, можно ли считать, что пагубное влияние этого уменьшается? Можно сказать, что пагубность влияния одинакова и не зависит от общества или эпохи. Но можно сказать и что степень пагубного влияния обусловлена культурой. Либо люди прошлого были совершенно нормальными и адекватными взрослыми, несмотря на опыт детства и различия в воспитании, либо, как считает Демоз, все они были жертвами насилия и жили в обществе, созданном и управляемом жертвами насилия. Проще всего представить, насколько тяжело приходилось детям в обществе прошлого, если поставить себя на их место. Представьте, каким было бы ваше детство, если бы исчезли сегодняшние запреты, расследования и принуждение к соблюдению законодательства в отношении насилия над детьми. Ведь даже сегодня в каждом обществе присутствует насилие, дурное отношение и невнимание к детям. А без строгих правил и законов ситуация усугубилась бы стократно. Представьте, каково было бы, если бы общество поощряло подобное поведение[30] . Избиения детей были общепринятой формой воспитания с древнейших времен до относительно недавнего времени. Многие представители Величайшего поколения, к примеру, выросли в условиях, когда подобная практика не была чем-то необычным[31] . Серьезная порка многими считалась лучшим и надежным способом воспитания добропорядочных взрослых. Порка была нормой для любых школ. Если сегодня родитель ударит ребенка ремнем раз двадцать-тридцать, общество в подавляющем большинстве сочтет его склонным к насилию и осудит. По меркам же прошлого его назвали бы достойным родителем, хотя ремень сочли бы плохой заменой того, что предназначено специально для порки детей. В «Истории детства» (The History of Childhood , 1974) Демоз описывает различные приспособления для телесных наказаний: • разнообразные хлысты; • плетка-девятихвостка; • лопатка; • розги; • металлические и деревянные прутья; • связки прутьев; • хлысты из мелких цепочек; • «хлопалки» (школьные приспособления с грушевидным концом с круглым отверстием, чтобы появлялись ссадины). Сегодня даже представить невозможно, чтобы появилось приспособление, специально предназначенное, чтобы на теле семи-восьмилетнего ребенка появлялись раны и ссадины. Однако часто повторяемая поговорка «пожалеешь розгу — испортишь ребенка» говорит о том, что родитель, не усердствующий с телесными наказаниями, наносит детям только вред. И долгое время многие совершенно серьезно так считали[32] . Трудно винить родителей за непонимание потенциального вреда, причиняемого ими собственным детям, потому что их самих воспитывали именно так. Если представлять, каково жить в обществе, созданном детьми, подвергшимися насилию, подумайте, как они будут воспитывать своих отпрысков. Историк М. Дж. Такер в своем эссе в «Истории детства» рассказывает о суровом воспитании леди Джейн Грей[33] . Он пишет: «Родители Джейн были самыми типичными… В те времена считалось, что родители, любящие своих детей, должны чаще их пороть». Такер пишет, что и дети думали так же: «Девочки, как и леди Джейн Грей, никогда не сомневались, что родители порют их из любви, и радовались серьезному отношению к своему воспитанию». Леди Джейн Грей казнили совсем юной из-за королевских интриг. Но если бы она выжила и пожелала быть хорошей, по меркам своего времени, матерью, то как она бы воспитывала собственных детей? Наверняка точно так же, как воспитывали и ее саму. Хотя избиения детей вышли из моды, в некоторых школах Соединенных Штатов практикуются телесные наказания. И есть люди, которые отстаивают пользу подобного подхода (хотя и не такого жестокого, о котором мы только что говорили). Того же нельзя сказать о других видах насилия, которому подвергались дети в прошлом. Например, в некоторых обществах и культурах существовали совершенно иные представления о допустимом и недопустимом в сексуальных отношениях между взрослыми и детьми[34] . Нам не только сложно понять такие культуры и традиции, но даже трудно представить, что подобное поведение не оказало серьезного влияния на их жизнь. Во многих культурах прошлого дети рассматривались и порой использовались в качестве сексуальных объектов. Существуют рассказы моряков четырехсотлетней давности. На островах Тихого океана их встречали чрезвычайно сексуальные женщины, но некоторым из этих «женщин» было не больше десяти лет. Сегодня подобные сексуальные отношения кажутся странными и даже непристойными, но что если в обществе, где жили эти моряки, такие практики считались совершенно нормальными? В другие эпохи, например, в античности, нравы касательно секса и детей разительно отличались от наших[35] . В древнем Средиземноморье гетеросексуальные и гомосексуальные отношения между взрослыми и детьми считались вполне приемлемой частью культуры. Влияли ли подобные отношения на детей античных культур так же, как на современных детей, у которых был секс со взрослыми? Если да, то как это могло повлиять на развитие общества? Если нет, это тоже интересно: возникает вопрос, почему такого влияния не было. Даже те родители, которые желали детям только добра и были менее склонны к порке, могли причинить им вред, следуя нормам своего времени, — то есть насилие по отношению к детям было ненамеренным. На протяжении человеческой истории детям часто давали настойку опиума, чтобы снять боль при прорезывании зубов или просто для того, чтобы ребенок спал. Даже в 1960‑е годы врачи часто прописывали детям снотворное или рекомендовали родителям втирать в десны младенцев виски. Сегодня мы знаем, что это вредно, но были люди, которые осознавали проблему сотни лет назад. В «Истории детства» приводятся слова британского врача Юма. В 1799 году он писал, что тысячи детей умирают, потому что кормилицы «вечно вливают в маленькие горлышки микстуру Годфри, то есть сильный опиат, который в конце концов оказывается столь же смертельным, как и мышьяк». В свое время считалось, что хорошие родители должны преподавать детям моральные уроки, беря их с собой на публичные казни. Чтобы урок запомнился надолго, родители иногда пороли детей во время страшного зрелища, навечно связывая физическую боль и страшные воспоминания. Практика пороть детей, чтобы они не забыли, объяснялась и другими причинами. Англосаксы иногда пороли детей, чтобы они запомнили какой-то день по юридическим причинам, например при даче показаний в суде: физическое насилие служило своего рода нотариальным заверением или долгосрочным напоминанием. Сегодня нас волнует контакт детей с симуляцией насилия на телевидении или в видеоиграх. Нам кажется, что это мешает им осознать жестокость реальной жизни. Но в эпохах прошлого существовало реальное, а не разыгранное для телевидения насилие, и это снижало чувствительность детей еще больше. Подумайте о детях, которые могли видеть реальное насилие и пытки в пять, шесть или семь лет, а иногда и сами участвовали в них[36] . Если мы услышим о современном ребенке, получившем столь кровавое или жестокое воспитание, то решим, что он вырастет несчастным человеком, нуждающимся в психологической помощи. Но трудно определить, на всех ли детей всех времен и культур подобный опыт влиял точно так же. Вполне возможно, что люди прошлого, которые с детства видели, как забивают животных и убивают детей, не испытывали таких моральных проблем, как люди современные. Сегодня нам кажется, что определенные вещи пагубно сказываются на человеке в любую эпоху, но мы можем и ошибаться. Чтобы серьезно изменить человека, действия вовсе не обязательно должны причинять очевидный вред. Ребенок (современный или из прошлого), который стал свидетелем нескольких очень жестоких публичных казней, будет отличаться от других детей нашего общества. Любому современному ребенку, пережившему нечто подобное, наверняка понадобится психологическая помощь и длительный прием препаратов. По сравнению с таким тяжелым насилием может показаться, что современное физическое или эмоциональное небрежение в отношении детей — и не проблема вовсе. Но современные специалисты, работающие с детьми, не сомневаются, что долгое отсутствие реального контакта между родителями и детьми негативно влияет на них. Психоисторики считают, что подобные ситуации пагубно сказывались на детях прошлого. На первый взгляд это кажется очевидным, но определить, как все это могло повлиять на ход истории в широком масштабе, практически невозможно. Во многих обществах прошлого контакты между родителями и детьми были значительно менее тесными, чем те, к которым мы привыкли сегодня[37] . Нарушались даже связи грудного кормления, когда мать передавала ребенка кормилицам. Тысячи лет во многих обществах и культурах институт кормилиц был чрезвычайно популярен. О кормилицах говорится в Библии и даже на глиняных табличках древнего Вавилона. Римские кормилицы собирались в месте, называемомColumna Lactaria («молочная колонна»), и предлагали свои услуги. Матери, у которых не было молока, нуждались в такой помощи. Необходимы кормилицы были и тем детям, у которых матери умерли в родах. Во многих обществах считалось, что кормить младенцев молоком животных нельзя. Однако детей часто отправляли из родного дома к кормилице — порой на долгие годы. Такая легкость в расставании с детьми нас поражает. В книгах XVIII–XIX веков о детях говорится как о щенках, а не как о людях. Теща одного джентльмена XIX века писала о младенце, обещанном другой семье: «Да, конечно, младенца отправят, как только его отлучат от груди. Если кому-то еще понадобится младенец, не будете ли вы так любезны сообщить, что у нас есть и другие». Одним лишь расставанием травма не исчерпывалась. Ребенок проводил несколько лет, привязываясь к кормилице, но затем его возвращали биологическим родителям, отрывая его от единственных родителей, которых он знал до этого момента[38] . Иногда кормилицы были жестоки, и тогда возвращение в родной дом было благословением, но в любом случае ребенку предстояло столкнуться с совершенно чужими людьми. Ллойд Демоз приводит отчет начальника парижской полиции 1780 года: в городе ежегодно появлялось на свет в среднем 21 000 детей, из них лишь 700 вскармливали биологические матери. (Мария-Антуанетта писала матери, что дочь узнала ее в комнате, полной людей. «И с этого времени я люблю ее гораздо сильнее» — из чего следует, что раньше она не любила ее вовсе.) Зачастую детей считали скорее товаром, нежели членом семьи. Продажа детей была прибыльным бизнесом (в некоторых частях света это практикуется и сегодня). Детей использовали на сельскохозяйственных работах. В Средние века существовал институт учеников: детей в возрасте пяти-шести лет отправляли в соседний замок или общину, где начиналась их трудовая жизнь. Родители не считали это ни наказанием, ни насилием. Детям прививали полезные навыки, необходимые для успеха во взрослой жизни. Крестьянские семьи использовали все руки, имевшиеся в семье, для обработки земли и добычи пропитания[39] . В детях слишком часто видели объект эксплуатации, дешевую рабочую силу. Лишь в конце 1930‑х годов в Соединенных Штатах запретили детский труд на опасных производствах. Противодействие попыткам реформ оказалось сильнее, чем предполагалось. Но сегодня мысль о том, чтобы отправить тринадцатилетнего подростка в шахту или двенадцатилетку на сборочный конвейер, кажется чудовищным насилием, способным пагубно сказаться на его развитии. Остается только удивляться, почему наши предки (многие из них были исключительно умными людьми) не видели, насколько это вредно и опасно. Однако наше представление о «вреде» отличается от их представления. Они воспитывали детей для жизни в своем мире, а мир этот чужд нам. Кроме того, кто знает, что специалисты будущего по воспитанию детей скажут о наших приемах воспитания? Может быть, лучшие наши приемы они сочтут пагубными по меркам своего времени. В свою защиту скажем лишь одно: мы старались изо всех сил, опираясь на известное нам. Но вполне возможно, что наши предки сказали бы то же самое. ---------- Глава III Конец света в представлении людей Глава III Конец света в представлении людей Идея «прогресса» не так однозначна. Является ли переход от общества охотников‑собирателей к городскому обществу прогрессом? Или мы думаем так только потому, что сами живем сейчас именно так?[40] Если грамотное общество порабощается обществом неграмотным, является ли это шагом назад в прогрессе цивилизации? Если экономическая жизнеспособность и богатство общества снижается до чрезвычайно низкого уровня, всегда ли это является «спадом»?[41] Со времен возникновения человеческой цивилизации общества «возвышались» и «падали», «добивались прогресса» и «переживали упадок» — или, по крайней мере, именно так утверждалось в письменной истории. Сегодня историки чаще говорят о «переходе», не используя термины поступательного или ретроградного развития. Кроме того, часто подчеркивается непрерывность, тогда как раньше упор делался на резкие переходы из одной эпохи в другую. Что же можно сказать о Римской империи? «Пала» ли она под напором «варваров» или просто перешла в равную, но более децентрализованную эпоху с более сильным германским колоритом? В период после исчезновения на Западе Римской империи (этот период ранее называли «Темными веками») многие способности, которыми владели римляне, были утрачены. Со временем те, кто жил на бывших римских территориях, разучились чинить или строить новую инфраструктуру. Акведуки, монетарная система и торговые пути изменились. Во многих регионах была утрачена грамотность, а многие функции, которые ранее выполняла организованная центральная власть, перешли в руки местных организаций[42] . Что бы мы делали сегодня, если бы не смогли использовать технологические, экономические или культурные достижения наших предков?[43] Фильм «Планета обезьян» 1968 года — прекрасная иллюстрация ошибочности представления о том, чтонаш вариант человечества является его финальным воплощением. В фильме измученный и грязный Чарлтон Хестон (в набедренной повязке, ни больше ни меньше) кричит: «Убери от меня свои вонючие лапы, чертова грязная обезьяна!» В представлении его персонажа обезьяны ниже его, но для обезьян низшим видом являютсялюди . В конце фильма персонаж Хестона сбегает. На последних минутах фильма мы видим, как он едет на лошади по пляжу со спасенной им довербальной (т. е. низшей) девушкой. Он поворачивает и видит часть статуи Свободы — голова с венцом выступает из песка под странным углом. И мы понимаем, что действие происходит на Земле в далеком будущем. «Вы маньяки! — кричит Хестон, колотя кулаком по песку. — Вы ее взорвали!» Мы, современные люди, почти бессознательно считаем себя защищенными от подобного исхода событий. Вот почему финальная сцена «Планеты обезьян» оказывает такое сильное воздействие[44] . Мы не можем представить себе, что наши потомки могут жить в более примитивном мире. Так и римляне, жившие в период «античности», не могли представить себе будущего, в котором их «Вечный город» превратится в руины. Древнейшее произведение западного канона литературы появилось примерно в VIII веке до н. э. Предположительно «Илиаду» сочинил слепой греческий поэт Гомер, хотя историки полагают, что ее текст родом из гораздо более древних устных сказаний. В «Илиаде» сочетаются драматические элементы, издревле привлекающие человечество. Эпическая поэма содержит в себе элементы супергеройских фильмов, смешанные с толкиеновскими историями о мифическом золотом веке далекого прошлого. Это абсолютная и оригинальная эпопея «меча и сандалий», наполненная действием сага о богах, полубогах и отважных героях. «Греки» покинули родину, чтобы спасти похищенную жену царя. Они отправились в путешествие за море, чтобы десять лет вести великую войну и в конце концов погубить великое и славное царство богатого и благородного монарха. В «Илиаде» есть все: магия и битвы, мертвые герои, которые возвращаются к жизни призраками, боги, сражающиеся между собой и заключающие союзы со смертными, секс и романтика между злейшими врагами, кровопролитные сражения один на один и героические смерти. У «Илиады» есть даже продолжение — если таковым можно назвать «Одиссею». Но если современную фантастику пишут и читают как фантастику, то древние греки, македоняне и римляне часто считали свои книги историческими[45] . Один из величайших военачальников в истории человечества Александр III Македонский (356–323 гг. до н. э.) не расставался со своим экземпляром «Илиады» и держал его под подушкой. Эпопея вдохновляла его, и он считал себя прямым потомком супергероя Ахиллеса[46] . Перед тем, как в 334 году до н. э. напасть на Персию, Александр посетил место, где, согласно местным легендам, был погребен Ахиллес. Античные авторы пишут, что в гробнице Ахиллеса он получил «древние» доспехи[47] . Для Александра Троя была древней историей, и он получил древние доспехи полубога, доказывающие правоту такого восприятия. Но позже историки перестали считать «Илиаду» историческим документом. В XVIII веке скептицизм ученых усилился, и опирались они на фактические свидетельства. Историки пытались отделить истину от вымысла, но в целом Троянскую войну считали легендой. В конце же XIX века за поиски Трои принялся энтузиаст-любитель немец Генрих Шлиман. Он был одним из немногих, кто верил в существование древнего города. В ходе раскопок ему удалось найти руины на территории современной Турции. Со временем стало понятно, что он действительно нашел город, о котором написано древнейшее литературное произведение Запада. Греки сотни лет передавали эту историю из уст в уста, и им удалось сохранить живую память о золотом времени процветания перед наступлением темных времен[48] . Открытие «Трои» любителем (а в те времена большинство археологов были любителями), разыскивающим артефакты далекой эпохи, стало мировой сенсацией и способствовало стремительному развитию современной археологии. Раскопки начались по всему Средиземноморью и Ближнему Востоку. Человечеству открылся мир, который уже ко временам Афин Перикла (490–429 гг. до н. э.) и Спарты Леонида (540–480 гг. до н. э.) был древним. Троя была лишь малой толикой этого мира. В 1500 году до н. э. геополитический ландшафт региона был весьма разнообразен: Древний Египет переживал период Нового царства; на территории современной Турции и Сирии процветала мощная империя хеттов; на территории современного Ирака располагались Ассирия и Вавилон; на юго-западе Ирана жил народ Элама; Минойское царство Крита было великим морским торговым центром; в Греции господствовали Микены[49] . Это была эпоха великих городов, роскошных дворцов и изысканной городской жизни. Это был золотой век богатства, власти, письменности, торговли, военного искусства и дальней связи. В современной истории этот период называется бронзовым веком (примерно 3000–1200 гг. до н. э.), он стал пиком развития региона в самых разных сферах. Последний этап бронзового века был фактически пиком развития региона[50] . Но слава бронзового века продлилась недолго. К наступлению железного века классические цивилизации Греции и Спарты приблизились к уровням богатства, торговли и грамотности, сопоставимыми с высотами прежней эпохи (примерно в 700‑х гг. до н. э.), — фактически древние государства и цивилизации позднего бронзового века вполне могли восприниматься в железном веке так, как в «Планете обезьян» показана наша цивилизация. Остатки их былого величия лежали в руинах, а их история превратилась в мифы и легенды. «Коллапс бронзового века» вполне можно сравнить с крахом Западной Римской империи, но его причина до сих пор остается одной из величайших загадок прошлого. Множество ученых, словно детективы, пытаются понять, почему погибла одна из величайших культур в истории человечества. Все произошло относительно быстро. Вот почему, говоря о фактическом конце этого исторического периода, мы чаще всего используем слова «коллапс», «гибель» и «падение». В отличие от Римской империи, не было такого термина, как «упадок» или «закат»: бронзовый век рухнул с высоты стремительно, как происходит крах на бирже. Старые люди, которые жили в регионах, затронутых этим процессом (с 1200 по 1150 г. до н. э.) встречали закат жизни в совершенно ином мире, чем тот, в котором они родились. В исторических трудах, написанных сто или даже пятьдесят лет назад, выводы относительно краха бронзового века (и касательно сотен других тем) были довольно прямолинейны. Времена изменились. Современные стандарты и методы во многих областях подвергли все прежние теории сложнейшим проверкам, о которых историки прошлого даже не мечтали. Современные исследователи располагают сложными методами датировки и анализа ДНК, а также тысячами других способов. И теперь они могут получать (или опровергать) информацию, как никогда прежде. С помощью подобных проверок, по самой их природе, легче опровергнуть существующие теории, чем выдвинуть новые. Историк Джон Хью Арнольд указывал, что история — процесс развивающийся. В ней никогда не было и никогда не будет каких-то финальных выводов. История постоянно будет пересматриваться по мере обнаружения новых фактов и данных, и прежние теории будут модифицироваться или отвергаться. Современные историки одну за другой опровергают (или, по крайней мере, высказывают серьезные сомнения) теории относительно конца бронзового века. Но хотя современные специалисты располагают куда большей информацией об этом периоде, они еще менее уверены в причинах его окончания, чем прежде. Хороший детектив в ходе расследования мог бы задать два вопроса: • Что случилось? • Как/почему это произошло? Если мы не можем ответить на первый вопрос, то ответить на второй становится еще сложнее. А специалисты до сих пор не дали однозначного ответа на первый вопрос. Традиционно считается, что к «крушению бронзового века» привело какое-то событие, произошедшее в период с 1250 по 1100 год до н. э. Нечто ужасное случилось в древнем мире на берегах Средиземного моря. Какое-то явление, событие или ряд событий повлияли на государства и народы Центрального Средиземноморья до территории современного Ирака. Сотни городов были разрушены или заброшены. Голод, войны, болезни, политическая нестабильность, извержения вулканов, землетрясения, пиратство, миграция и изменения климата — обо всем этом говорится в источниках, и всему этому есть подтверждения. В какой-то момент сложная система торговых взаимосвязей, поддерживавшая централизованные государства того времени, рухнула. К 1100 году до н. э. многие ранее централизованные общества распались или вернулись к более локализованным и мелким политическим образованиям. Даже богатство ушло в прошлое, свидетельством чего являются значительно более скромные захоронения того времени. Большинство государств, переживших тот период, походили на потрепанных и побитых боксеров после тяжелого боя — власть и влияние ослабели, возможно, навсегда. Египет уже никогда не будет прежним. В Греции практически исчезла письменность. Мощная империя хеттов, просуществовавшая два с половиной века, была разрушена[51] . Несколько крупных государств вообще не пережили бронзового века. Историк Роберт Дрюс полагает, что конец бронзового века в Восточном Средиземноморье был одним из самых страшных поворотных моментов в истории и ужасной катастрофой для всех, кто его пережил. Он пишет, что за пятьдесят лет с конца XIII до начала XII века до н. э. погибли почти все значительные города Восточного Средиземноморья, и приводит список потерь. В бассейне Эгейского моря погиб мир, который мы называем Микенской Грецией. Хотя о славе его вспоминали сказители темных веков, мир этот был позабыт, пока археологи не открыли его заново во время раскопок. Потери в Анатолии были еще более значительными. Империя хеттов обеспечила Анатолийскому плато порядок и процветание, каких не было ни раньше, ни потом в течение тысячи лет. Левант восстановился быстрее. Некоторые важные институты бронзового века сохранились в почти неизменном виде, но другие погибли. Городская жизнь быстро угасла. В Египте Двадцатая династия положила конец Новому царству и почти всем достижениям фараонов. XII век до н. э. стал периодом упадка для Восточного Средиземноморья. Греция и Анатолия не могли оправиться от произошедшего более четырехсот лет. Конец бронзового века стал величайшей катастрофой древней истории, еще более трагической, чем крах Западной Римской империи. Слишком много для ответа на вопрос, «что случилось». Переходим ко второй части расследования: как и почему это произошло? Теорий тут предостаточно: • народы моря (и связанные с этим причины); • голод / изменение климата / засуха; • землетрясения / извержения вулканов / цунами; • чума; • междоусобные войны; • крах системы; • все вышеперечисленное в различных комбинациях. И многое другое[52] . Но проблема не в поиске доказательств — данные в той или иной форме подтверждают и опровергают все вышеперечисленные причины в определенных местах и в определенные периоды. Ущерб цивилизации был столь глобальным, что трудно представить себе одну причину, способную породить такой крупномасштабный и продолжительный хаос. Кроме того, все свидетельства неоднозначны[53] . Возьмем разрушенные города. Когда мы находим разрушенные города тысячелетней давности, то видим заметные признаки их гибели. Самыми очевидными признаками являются слои сажи и пепла от сожженных зданий. Но археологи находят также останки тел погибших, оружие, наконечники стрел, застрявшие в стенах, и многое другое. И это говорит нам, что город погиб насильственной смертью, хотя виновника его гибели удается установить не всегда. Обычно считается, что виной всему иностранные захватчики, но это могли быть и жители города, которые вели гражданскую войну между собой или переживали период политической нестабильности[54] . Трудно однозначно определить, кто виноват, опираясь исключительно на археологические находки. Письменные источники могли бы помочь проверке археологических находок, но у слов есть собственные проблемы. Во‑первых, бронзовый век очень далек от нас. Когда он закончился, до еврейской Библии — Танаха — оставалось еще несколько веков. Несмотря на удивительное количество письменных материалов (еще один признак развитой эпохи), их явно недостаточно для решения загадки. Однако в надписях того периода есть информация, связанная с нашей тайной. Если, к примеру, археологи находят разрушенные города, а затем письменные источники, в которых говорится о вторжении мародеров в этот регион в то же самое время, свидетельства кажутся убедительными. В Египте сохранились официальные записи (с иллюстрациями!) на камне, и в них говорится об ожесточенных стычках с некими таинственными «народами моря»[55] . Египтяне записали, что народы моря насиловали и грабили. Они сжигали города по всему Восточному Средиземноморью, как орды викингов бронзового века. Спустя десятилетия историки стали считать их основной причиной хаоса конца исторического периода. Но можно ли безоговорочно верить записям египтян? Не были ли они ошибочными или откровенно лживыми? Историки давно научились весьма скептически относиться к любым свидетельствам, и в египетских материалах они заметили явные проблемы. Многие египетские правители зафиксировали стычки с народами, которых они связывали с морем или островами. Они называли их племенем, пришедшим «с моря» или «из стран моря», или писали о них «на их островах». То есть народы моря могли быть разными племенами или государствами, состоящими из воинственных приморских жителей, происхождение которых неясно[56] . Когда начался кризисный период конца бронзового века, по меньшей мере один фараон использовал воинов «народов моря» в качестве наемников, сражающихся за Египет. Поэтому вряд ли «народы моря» были совсем уж чужды и неизвестны египтянам. Этомы можем не знать, кем они были и откуда пришли, но египтяне, скорее всего, это знали. Рамзес III (1217–1155 гг. до н. э.) победил «народы моря» в сражении, которое часто датируют серединой кризисного периода (1180 г. до н. э.)[57] . В дошедших до нас письменных материалах он предстает оплотом цивилизации, сражающимся с коалицией сплотившихся неудержимых захватчиков. Писцы зафиксировали, что эти народы или племена уже победили несколько других великих государств, разграбили побережье и пиратствовали на морях, как древние викинги, пока не нарвались нанего : «Чужеземья заключили союз на своих островах. Пришли в движение и рассеялись в сутолоке борьбы страны в один миг. Не устояла ни одна страна перед руками их, начиная с Хатти, Коде, Каркемиша. Арцава и Аласия опустошены в один миг. Разбит был ими лагерь в месте одном посреди Аммуру. Уничтожили они людей его, землю его, которые стали несуществующими. Они шли, и пламя занималось впереди них по направлению к Земле Возлюбленной. Их конфедерация состояла из пeлeсeт, текep, шакалуша, дануна, вашаша. Страны объединенные, наложили они длань свою на земли до круга земли. Сердца их были тверды и уверенны: «Наши замыслы сбудутся!»[58] Фараон не дал сбыться замыслам объединенных чужеземных племен, египтяне отразили вторжение и выжившие горько пожалели о судьбе своей: «Что касается тех, кто достиг моей границы, то семени их нет больше, а их сердца и души потеряны навсегда. А тех, кто собрался на кораблях в море, перед гаванями встретил пожирающий огонь, а на берегу стена металла окружила их. Они были повержены, их трупы свалены кучами от носа до кормы их суден, а все их имущество было выброшено в воду». Неисторики вполне могут предположить, что это точное описание событий и очень важная информация. Но можно ли ей полностью доверять? Некоторые историки указывают, что Рамзес III мог одержать мелкую победу и раздуть ее до огромных масштабов, чтобы превознести свое величие. Другие полагают, что он просто пересказал событие, произошедшее во времена правления прежнего правителя (фараона Менептаха, который правил в 1213–1203 гг. до н. э. и описал свою победу на стенах храма в Карнаке), и приписал себе чужую победу. Он явно приврал, поскольку историки и археологи доказали, что некоторые из якобы разрушенных, по его словам, городов уцелели. Возможно, надпись была сделана для определенной аудитории, которая должна была узнать некоторые факты и поверить в них. Оценивая, стоит ли доверять современным источникам, очень важно понимать мотивы и контекст их создания. И, наконец, данные, которые мы можем получить с помощью современных научных методов и технологий, обладают колоссальной ценностью. В изучении бронзового века принимали участие специалисты по климату, вулканам, землетрясениям, цунами, сельскохозяйственным тенденциям, подводной археологии, палеоэкологии и другим сферам. Но даже эта информация не облегчает нам решение загадки. По крайней мере, пока что. Если снова посмотреть на список главных подозреваемых и разобрать все улики, становится ясно, что выявить что-то одно будет невероятно трудно. ---------- Подозреваемый № 1: Народы моря (и связанные с ними причины) Подозреваемый № 1: Народы моря (и связанные с ними причины) Древняя история потому так интересна, что в ней есть множество народов, которые появились словно бы ниоткуда. Это настоящий «Звездный путь», только без космических путешествий. Только что никаких арамейцев, фригийцев или касситов нет, и вот они уже повсюду, куда ни бросишь взгляд. История, особенно далекая, обладает способностью сжатия событий прошлого, и тенденции, которые складывались поколениями, нам кажутся сформировавшимися в мгновение ока. «Неожиданное» появление в древней истории нового племени или народа могло происходить на протяжении жизни нескольких поколений. То, что история называет «вторжениями», иногда представляет собой миграцию, а «миграции», которые изображаются так, словно целые народы одновременно поднялись и куда-то отправились, на самом деле были постепенными и длительными. Вполне возможно, что с так называемыми народами моря именно так и происходило. В так называемой «теории вторжений» народы моря были врагом общества номер один. В середине ХХ века городской «цивилизованный» мир бронзового века представляли оазисом прогресса, окруженным океаном варваров‑антагонистов. Согласно этому представлению, малопроизводительные племена извне тянулись внутрь, к богатым (но, скорее всего, слабым) «цивилизованным» народам. Сдержать напорчеловеческого моря можно было только огромными усилиями. Иногда варварские племена прорывались внутрь и уничтожали какой-то город, регион или даже государство. С этой точки зрения кризис конца бронзового века подобен идеальному шторму, который привел в движение многие внешние народы и породил «смутное время», когда яростные воины сумели разрушить все, кроме самых сильных политических образований. Как писал в 1965 году историк Честер Старр: «Правители (бронзового века) не заметили подъема новых волн вторжения, а потом было уже слишком поздно. Из пустыни на их крепостные города надвигались семитские племена. С севера в конце XIII века надвинулась мощная сила. Угарит был сожжен и уничтожен навечно, а вместе с ним и другие сирийские города. Хеттская империя исчезла с карты вскоре после 1200 года до н. э. Та же судьба постигла Микенские царства в Греции. Египет при Рамзесе III (1182–1151 гг. до н. э.) подвергался нападениям с суши и моря. Ассирия выжила, но на следующие несколько веков потеряла способность к экспансии». В теорию вторжений укладываются и другие популярные гипотезы. Например, идея, что катастрофы этого периода связаны с открытием и широким использованием железа — то есть катастрофа бронзового века связана с появлением нового оружия. Не раз утверждалось, что железо было секретным супероружием древнего мира. Как только народы овладевали технологией получения железа, они получали значительное военное преимущество перед своими врагами. Те, кто обладал этой способностью (например, хетты), ревностно охраняли секрет производства. Сегодня эта идея менее популярна, чем прежде, но до сих пор является частью других теорий, связанных, к примеру, с крахом региональной торговли. Обмен медью и оловом оставался основой экономики Средиземноморья в бронзовом веке[59] . Оба металла вместе встречались редко, поэтому торговля была необходима — и очень выгодна. Главная ценность железа в меньшей степени была связана с твердостью этого металла, чем с его изобилием[60] . Вооружить солдат железным оружием было дешевле и легче, и это имело военные преимущества. Переход с бронзы на железо подорвал экономику крупных торговых государств, и последствия этого разошлись по всему античному миру[61] . Осталось еще два элемента, которые можно отнести к категории «народы моря и их друзья», — это пиратство и миграция народов. Впрочем, они пересекаются и со следующими подозреваемыми из нашего списка. Начнем с пиратства. Египтяне писали о «северянах на их островах», о том же часто упоминалось в переписке жителей Леванта. Можно сказать, что в конце бронзового века (как и в знаменитую «эпоху викингов» с 700 по 1100 г. н. э.) крупномасштабное пиратство было обычным историческим явлением. Пираты не только разоряли прибрежные поселения и сжигали деревни, городки и даже крупные города. Они захватывали торговые корабли и ценный груз, а это порождало хаос в важнейшей для существования древнего мира системе средиземноморской торговли. Незначительное пиратство в регионе, несомненно, являлось нормальным[62] , но, когда количество морских бандитов выросло безмерно, их действия начали угрожать всей системе. Некогда считалось, что пиратством занимались народы моря, но находки археологов доказывают, что, по крайней мере в некоторых случаях, пираты были выходцами из тех же городов‑государств, что и их жертвы. По-видимому, они обращались к пиратству, когда экономическая ситуация ухудшалась. Но пираты наносили удар и тут же сбегали. Другие же стремились массово перебраться в более развитые или богатые государства и остаться там навсегда. В бронзовом веке происходило нечто вроде германскогоVölkerwanderung [63] , то есть миграции народов. Долгое время считалось, что это нарушило равновесие системы и привело к краху. В египетских надписях говорится о целых семьях в повозках, которых сопровождали «народы моря» и ливийские племена. Целые народы искали новые места для жизни и были готовы завоевывать эти места огнем и мечом, если потребуется. Египтяне были привычны к миграции, поскольку занимали весьма завидное положение в своем регионе. К ним постоянно стремились ливийцы с запада, нубийцы с юга и всевозможные «азиаты»2. Все эти народы стремились проникнуть в Египет — естественным путем или через вторжение. И порой отделить переселение народов от вторжения было очень трудно. Согласно теории вторжения, вспышка варварского насилия конца бронзового века была повсеместным феноменом. Аналогичные явления наблюдались повсюду, от Балкан до границ Китая. Сегодня эта теория менее популярна — хотя бы потому, что некоторые вторжения, использованные для ее подтверждения, кажутся сомнительными. Действительно ли «дорийцы» вторглись в Грецию и покорили ее? Восемьдесят лет назад так считали очень многие историки. Именно эти вторжения считались причиной краха Греции и начала «темных времен». Сегодня же считается, что ничего подобного вообще не происходило. Если же вторжений не было, если войны и набеги были менее масштабными и не столь распространенными, то их трудно считать причиной краха целой системы. Некоторые историки вообще полагают, что это исторический миф. Хотя сторонников значительной роли народов моря в крахе системы бронзового века довольно много, более популярна сегодня теория, что это, скорее, не причина, а следствие. Миграции народов, пиратство и даже вторжения были реакцией на что-то другое… ---------- Подозреваемый № 2: Голод / изменение климата / засуха Подозреваемый № 2: Голод / изменение климата / засуха Четырьмя всадниками Апокалипсиса считают Чуму, Войну, Голод и Смерть. В современном мире всадники кажутся не столь страшными, как раньше. Войны и завоевания ведутся по всему миру, но Третьей мировой войны нет (пока). Мы в значительно меньшей степени, чем наши предки, опасаемся болезней (чумы)[64] . Массовый голод, который охватил бы всю страну, большей части мира неизвестен. Кажется, что мрак, в котором человечество жило с незапамятных времен, нашему будущему не грозит. Но зарекаться от четырех всадников было бы неразумно. Их исторический послужной список пугающе хорош. Большинство из нас воспринимают доступ к пище как нечто само собой разумеющееся. Конечно, в каждом обществе естьлюди , которые недоедают и голодают, но времена, когда целые общества на большей части земного шара не имели доступа к еде, ушли в прошлое. До самого недавнего времени массовая недоступность пищи была нормой, а не исключением. Лишь в силу относительно недавних перемен еды стало производиться достаточно для текущего количества населения. Современные системы доставки и логистики позволяют перемещать значительные количества продуктов и наполнять полки магазинов даже на далеких островах. Когда в телевизионных роликах благотворительных фондов мы видим сцены современного голода, для большинства зрителей это немыслимо. Но попытались бы вы прокормить триста миллионов жителей США с сельскохозяйственными технологиями двухсотлетней давности! Даже в середине ХХ века в современных развитых городах и государствах бывали случаи фатального голода. Образы людей, умирающих от голода среди современных зданий на современных улицах, в нашем представлении связаны с бедными, терзаемыми войнами и засухами, неразвитыми обществами где-то на краю глобального мира. К таким мыслям нас приучила недавняя история. Трудно представить умирающих от голода людей на улицах Лондона, Токио или Нью-Йорка. Но, думая о голоде, мы должны представлять именно это. Воспоминания переживших голод рассказывают нам об обществах, которые погибли из-за отсутствия пищи. Представьте, что будет, если регион, где вы живете, потеряет доступ к поставкам продуктов. Как полагает историк Гарри Дж. Шоу, именно в этом и заключается причина беспорядков, миграций и вторжений народов моря. Когда множество людей охвачены отчаянием, даже самые великие государства не в силах их остановить. Символы богатства и престижа ничего не значат, если достаточное количество людей отвергают их значение. В такие времена кто-то восстает, сжигает все на своем пути и отстраивает заново из пепла. А кто-то уходит. В такие времена нестабильности, болезней, насилия, голода и засухи разнообразные «народы моря» выбрали второй вариант: бросив родные земли, они отправились на восток вместе со своими семьями и имуществом. Чтобы прокормиться или при попытках осесть, им приходилось прибегать к насилию. Порой они использовали наемников. Так родилась их легенда. Нам известно о голоде во многих местах Средиземноморья в последние столетия бронзового века. Особенно сильно и долго страдали хетты. В дошедшем до нас отчаянном письме, отправленном из столицы перед гибелью города, говорится о голоде. В Египте найдены свидетельства того, что население часто страдало от недоедания. Голод угрожал жителям Ливии. На протяжении веков они совершали набеги на Египет и пытались мигрировать туда именно ради пищи[65] . Голод мог быть вызван разными причинами. Насекомые могли пожрать или испортить пищу. Реки и другие источники воды могли пересохнуть или изменить свое течение. Сложная система оросительных каналов могла быть разрушена. Неправильная обработка земли истощала почву. Но чаще всего главную угрозу представляла погода. Даже сегодня сельское хозяйство в значительной степени зависит от благоприятных климатических условий. Ни одна нация не защищена от этого. Жара и засуха на Среднем Западе США в 1930‑е годы, во время Великой депрессии, привела к образованию «пыльного котла». Началась миграция населения, вызвавшая исторические перемены, последствия которых ощущаются даже сегодня. Аналогичные события происходили в прошлом человечества бесчисленное множество раз. Связанные с погодой объяснения конца бронзового века сегодня очень популярны, учитывая внимание, прикованное к изменению климата. Но историки на протяжении многих десятилетий считали, что в действительности четырех всадников выпустила засуха. Продолжительная засуха, которая привела к сильнейшему голоду, могла стать искрой, запустившей в действие цепные реакции, объясняющие разгул пиратства, миграции народов и, возможно, внутренние беспорядки. Как указывает историк Малкольм Винер: «Войны и миграции могут быть также результатом и причиной пищевого кризиса, особенно там, где земля и без того была истощена до крайности. Эффект мог быть накопительным: недостаток пищи вел к дальнейшему истощению почвы, начинались восстания армии, населения или пленных. А затем возникали сомнения в законности правителей — народу начинало казаться, что он лишился божественного покровительства». Трудно понять, насколько нормальным и даже периодически ожидаемым был локализованный голод, а когда особо неблагоприятная ситуация становилась необычно серьезной угрозой. Ученые выявили доказательства продолжительной засухи в некоторых районах Средиземноморья в тот самый период[66] . Другие специалисты полагают, что засухи в этой климатической зоне были нередкими: значительная часть Восточного Средиземноморья всегда была довольно засушливой. Почему же очередная засуха погубила целый ряд государств, если для этого региона подобные условия были нередки? А если миграции народов начались из-за засухи, то почему порой люди покидали засушливые регионы и переселялись в другие, еще более сухие?[67] Тот же вопрос ставит голод. Если голод не был редкостью, почему он погубил систему именно в конце бронзового века, а не в какой-то другой момент? Конечно, такоевозможно , но историческим следователям еще предстоит это доказать. Если причиной коллапса бронзового века стала засуха или голод, вряд ли перемены произошли бы, если бы все умерли от голода. Голод должен был стать искрой, породившей определенные побочные эффекты. Но крайне трудно (особенно спустя тысячи лет) связать волновой эффект с каким-то камнем, который был брошен в поток. Как связать нападения народов моря и свидетельства засухи в их землях? Наличие хотя бы приблизительно точных дат этих событий могло бы помочь решить эту загадку. Засуха, которая произошла через сто лет после вторжений народов моря, вряд ли могла бы стать их причиной, но если она случилась за десять лет до тяжелейших набегов, отраженных в записях фараонов, то вполне могла послужить поводом для миграции народов. Но насколько точно мы можем определить годы событий, произошедших более трех тысяч лет назад? И это ведет нас к следующему подозреваемому… ---------- Подозреваемый № 3: Землетрясения/вулканы/цунами Подозреваемый № 3: Землетрясения/вулканы/цунами Сначала давайте вернемся в 1815 год, когда на территории современной Индонезии произошло извержение вулкана Тамбора. Это единственное за последнюю тысячу лет извержение, сила которого оценивается в семь баллов по восьмибалльной шкале вулканических извержений[68] . В результате этого произошли цунами и землетрясения, небеса потемнели, а пепла в атмосферу было выброшено столько, что им можно было бы покрыть участок в одну квадратную милю слоем толщиной в двенадцать футов. Влияние этого события на глобальный климат было колоссальным — 1816 год вошел в историю как «год без лета». Неудивительно, что одним из последствий этого стал голод. Подобной силы извержений в письменной истории человечества совсем немного. Одно произошло в конце бронзового века в Восточном Средиземноморье — в самом центре средиземноморского мира этого времени. Этот вулкан располагался на современном греческом острове Санторини, но древние греки называли его Тира (Фера). Его извержение стало одним из самых сильных в истории человечества, но, в отличие от Тамборы, свидетельств очевидцев не сохранилось. Ученые находят следы извержения во всем регионе, но до сих пор не могут точно назвать год, когда это произошло. Если бы дата извержения стала известна, то оно стало бы маркером, который помог бы датировать другие события[69] . Специалисты называют дату весьма уклончиво — где-то в период с 1630 по 1500 год до н. э. Когда речь идет о тысячелетиях, такое колебание кажется незначительным, но тем не менее оно способно запутать наше расследование. Поскольку коллапс бронзового века обычно датируют примерно 1200 годом до н. э., то чем позже случилось извержение, тем с большей вероятностью оно могло привести к катастрофе[70] . Специалисты также расходятся во мнениях на многое, что связано с извержением на острове Тира. Неясна не только дата события, но и степень ущерба, нанесенного ближайшим регионам. Если что-то повлияло на крах исторического периода, как это произошло? Разрушения могли быть связаны с цунами. Все согласны с тем, что извержение вулкана вызвало одно или несколько цунами, но специалисты расходятся в оценках размера волн и нанесенного ими ущерба. Цунами после извержения на острове Тира были связаны с мгновенным попаданием в море значительного количества камней и лавы, что породило волны значительной высоты (так сползание ледников порождает высокие волны)[71] . Эти волны, так называемые мегацунами, отличаются от цунами сейсмической разновидности. Сейсмические цунами слишком малы, чтобы их можно было заметить в открытом море, и максимальной высоты они достигают лишь у берега. Мегацунами достигают максимальной высоты в момент возникновения и теряют силу и высоту при перемещении по морю. Сейсмическим цунами часто предшествует странное ослабление прилива, но затем вода с ревом накатывает на берег. Мегацунами — это волны-бродяги, они могут появиться из ниоткуда. Волны важны для нас, потому что одна из теорий связи извержения с коллапсом бронзового века утверждает, что цунами существенно сократили население прибрежных регионов разных государств. Цунами могло повредить корабли в портах, но волны мегацунами должны были погубить корабли в открытом море. Гигантская стена воды, стремительно несущаяся по морю, может утопить все, что окажется на ее пути[72] . Остров Крит, центр могущественного морского Минойского царства, расположен совсем рядом с Тирой. Часто считается, что он стал первой жертвой извержения вулкана[73] . Если корабли, поселения и население прибрежных районов Крита были уничтожены морем, то влияние этого события на экономику региона могло быть огромным. Считается, что значительные разрушения и потери могли ослабить минойцев настолько, что они стали лакомой добычей для геополитических хищников региона. В период с 1450 по 1370 год до н. э. большая часть величественных дворцов периода расцвета Минойского царства была разрушена, и Крит стал добычей микенцев[74] . Но если Минойское царство пришло в упадок около 1400 года до н. э., то до окончательного краха бронзового века оставалось еще два века или даже больше. Вполне возможно, что виной гибели Минойского царства стало извержение вулкана и цунами, после чего началась цепная реакция событий, которая дестабилизировала ранее стабильную систему. Но слишком уж большой промежуток времени разделяет причину и следствие. Говоря о конце бронзового века, часто упоминают и другую природную катастрофу — землетрясения. Здесь налицо пересечение событий, поскольку извержение на острове Тира могло стать причиной землетрясений или землетрясения могли ему предшествовать. В любом случае это еще больше усугубило ущерб от извержения. Кроме того, землетрясения являются одной из главных причин цунами. Без сомнений, землетрясения довольно часто случались в этом сейсмоопасном регионе. Следы землетрясений в античности (иногда археологи находят поврежденные останки прямо на местах непосредственной гибели людей) отыскиваются по всему Восточному Средиземноморью и Западной Азии. Похоже, в этом регионе в конце бронзового века произошло несколько крупных землетрясений, о чем говорят разрушения крупных городов. В те времена люди не умели качественно укреплять дома, кроме того, повсеместно пользовались открытым огнем. Ущерб от землетрясений в таких условиях был сильнее, чем в наше время. Сегодня мы умеем лучше справляться с последствиями землетрясений. Нам легче разобраться с последствиями землетрясения и цунами, убившими пятьдесят тысяч человек. Обществу бронзового века сделать это было гораздо труднее. Однако археологические находки показывают, что после сильных землетрясений постройки восстанавливали, а это говорит о том, что катастрофы не были фатальными и пострадавшее общество продолжало функционировать. Но это не означает, что численность населения, уровень процветания и геополитического влияния возвращались к прежнему уровню. Конкретная катастрофа (землетрясение, засуха, извержение вулкана или цунами) может объяснить ущерб городу или региону, но это не объясняет, почему в конце бронзового века все Средиземноморье и западная часть Азии подверглись какому-то губительному воздействию. Если на острове в Эгейском море взорвался вулкан, от чего возникли волны цунами, то почему проблемы возникли в Вавилоне и Ассирии, расположенных вдали от моря, на территории современного Ирака? ---------- Подозреваемый № 4: Чума Подозреваемый № 4: Чума Оспа — одна из самых страшных болезней в истории человечества. Чтобы вы представляли ее опасность, скажу, что водном лишь ХХ веке она убила от 300 до 500 миллионов человек[75] . Болезнь эта была окончательно побеждена в 1980 году[76] . Всего за восемь десятилетий оспа убила полмиллиарда человек. Выжившие же часто теряли зрение и были изуродованы шрамами. К счастью, оспа нам больше не угрожает, но болезнь эта терзала человечество тысячелетиями. Во время изучения мумии египетского фараона Рамзеса V (правил с 1149 по 1145 г. до н. э.) ученые обнаружили шрамы оспы. Фараон вполне мог умереть от этой болезни[77] . Оспа убила множество правящих монархов Европы и пять императоров Японии. Она же была причиной многих ранних эпидемий, в том числе эпидемии в античных Афинах в 430 году до н. э.[78] Оспа погубила аборигенов Америки и Австралии. После первого контакта с белыми людьми множество аборигенов погибло от болезней: европейцы распространили их туда, куда оспа не могла проникнуть через океан[79] . Большинству из нас сегодня трудно представить недостаток пищи, характерный для большинства населения в большинство исторических эпох. Точно так же нам трудно представить количество болезней, от которых в прежние времена не было защиты. Ничто так не отделяет нас от людей прошлого, как умение бороться с болезнями. Конечно, мы и сегодня страдаем от многих болезней, но, в отличие от далекого прошлого, у нас немало методов защиты. И мы лучше понимаем природу болезней. Реальные эпидемии, от которых человечество страдало в ходе всей своей истории, сегодня, к счастью, крайне редки. Больше всего нас сегодня пугает, что мы можем столкнуться со столь крупномасштабной эпидемией, как в прошлом[80] . Судя по источникам, Хаттуса (столица Хеттской империи) в бронзовом веке столкнулась и с голодом, и с чумой[81] . В 1320‑е годы до н. э. два хеттских правителя столкнулись с одной эпидемией. Есть данные об эпидемии в Леванте, на Кипре и в Египте. Несколько регионов Греции обезлюдели — несомненно, это было связано с серьезной эпидемией. Но четыре всадника Апокалипсиса часто скакали рука об руку. Голод и чума были связаны не только друг с другом, но и с войной. ---------- Подозреваемый № 5: Междоусобные войны Подозреваемый № 5: Междоусобные войны Мы уже обсудили, как насилие в разных его формах порождало проблемы бронзового века. От народов моря до гражданских войн и Троянской войны — недостатка в кровопролитных конфликтах в конце эпохи не было. Как же понять, какой уровень насилия можно считать «нормальным», а какой начинает угрожать самому существованию системы? Было ли в конце бронзового века нечто такое, что выделялось или отличалось в военном смысле? Да, было. Ассирия. Ассирия стала первой великой империей следующей эпохи — железного века3. В конце бронзового века эта будущая семитская супердержава начала менять карту Ближнего Востока, что нарушило геополитическое равновесие региона. Ассирийское царство располагалось на севере современного Ирака. Центрами его были несколько древних городов[82] . Ассирия имела богатую историю и давно участвовала в борьбе за господство в регионе. К 1390‑м годам до н. э. Ассирия вышла на очередной победный исторический виток, и произошло это за счет соседних государств. В 1450‑е годы до н. э. Ассирия оказалась под господством другого мощного государства, Митанни. Ассирийцы боролись за возвращение независимости два поколения, а затем начали постепенно вытеснять своих бывших хозяев. Агрессивные и энергичные ассирийские цари Ашшур-убаллит I, Тукульти-Нинурта I и Тиглатпаласар I создали мощную армию, вселяющую страх во врагов, и успешно расширили границы своего царства, увеличив его богатства. Растущее влияние Ассирии со временем начало тревожить другие великие державы. Особое беспокойство это вызывало у хеттов. Территория Хеттской империи в бронзовом веке являла собой ключевой международный центр и была незаменимым звеном системы экономических, дипломатических и военных взаимосвязей, которые поддерживали весь сложившийся мир. Ущерб для Хеттской империи мог отозваться на многих других участниках системы. Где-то в 1237 году до н. э. хетты потерпели поражение от ассирийцев в битве при Нихрии. Империя потеряла значительные территории, а ассирийцы получили источники ценных ресурсов[83] . Так сформировалась смертельная спираль: продолжающиеся конфликты истощают богатство государства, численность армии после поражений сокращается, а источники ресурсов, необходимых для восстановления понесенного ущерба, оказываются в руках врага. 1237 год положил начало традиционной эпохе, когда бронзовый век начал переживать серьезные трудности. Если мы попытаемся связать даты с эффектом домино, то увидим, что расширение власти Ассирии совпадает с серьезными геополитическими переменами в регионе. Для участников война может быть как негативной, так и позитивной[84] . Война (и завоевания) часто шла на пользу победителям — в данном случае Ассирии. Конечно, войны пагубно сказывались на состоянии проигравших, но часто они оказывали негативное влияние навсех участников. К концу Первой мировой войны, к примеру, все страны, которые начали эту войну четыре года назад, находились в плачевном состоянии. Экономика была разрушена. Ущерб, нанесенный войной глобальной системе, означал, что конфликт был пагубен даже для тех стран, которые в ней не участвовали[85] . Последующие негативные влияния Первой мировой войны включали в себя те же факторы, о которых мы говорили, обсуждая конец бронзового века. К 1918 году из-за войны в Европе начался голод и болезни. Четыре всадника Апокалипсиса пронеслись по территории самых развитых государств начала ХХ века — и врата им распахнула война. Нетрудно представить, как война, которая велась на протяжении жизни нескольких поколений и была проиграна, сказалась на состоянии Хеттской империи. Ассирийские завоевательные войны сыграли важную роль в военной истории, которую нельзя не заметить. Но войны эти велись на фоне местных конфликтов между более мелкими государствами (это не означает, что они не имели значения и не стали бы фатальными, если бы крупные державы потерпели поражение). Множество «варварских» народов и племен «пощипывали» окраины крупных государств. Они чутко следили за малейшими слабостями и открывающимися возможностями. На ослабевших хеттов нападали соседние варвары — фригийцы и менее известное племя каски. В хеттских источниках касков описывают как агрессивный и дикий народ. В прошлом они даже осаждали и сжигали столицу хеттов. Некоторые историки считают, что, когда хеттское государство ослабело, оно не смогло сопротивляться и этим народам. Крупные конфликты с серьезными противниками, такими как Ассирия, ослабляли хеттов, и они уже не могли противостоять своим традиционным «варварским» соседям. А если добавить к этому, что эти варварские соседи голодали из-за засухи и плохих урожаев, то не объясняет ли это, что хеттам пришлось бороться в первую очередь с ними? Ассирийцы уже разгромили государство Митанни[86] . Затем настала очередь хеттов. И все это способствовало серьезным политическим и военным переменам в XIII веке до н. э., чего могло быть достаточно для запуска цепной реакции, погубившей всю систему. ---------- Подозреваемые № 6 и № 7: Коллапс системы и другие причины Подозреваемые № 6 и № 7: Коллапс системы и другие причины Мы живем в мире сложных систем: экономических, культурных, социальных, административно-бюрократических. Чтобы взаимосвязанная система работала, многие ее элементы должны функционировать одновременно. Проблемы в одной сфере порождают проблемы во всех остальных. Поэтому большинство систем обладает определенной встроенной гибкостью и избыточностью на случай проблем и непредвиденных обстоятельств. Другими словами, системы создаются устойчивыми. Но когда вспомогательные системы перегружены, нарастающие проблемы захлестывают систему как экономический эквивалент заразной болезни. В бронзовом веке торговая сеть простиралась от Испании до Ирана и от Северной Италии до Нубии. Крах средиземноморской торговли неизбежно должен был затронуть все эти регионы. Конечно, потеря предметов роскоши и доходов от торговли оказывала серьезное влияние на систему, но важно помнить, что в конце бронзового века значительную часть перевозимых грузов составляло продовольствие. Египтяне отправляли продовольствие в самые разные страны, в том числе и в Хеттскую империю. Их товары помогали восполнять недостаток пищи. Если египетские корабли не добирались до точек назначения, то речь шла не только о потере доходов и снижении уровня жизни. Речь шла о голоде. Когда у людей нет пищи, то при определенных условиях закон, порядок и общественный контроль рушатся. Ту же проблему могут породить достаточно серьезные эпидемии. Анархия, революция и гражданская война порой могут сделать с обществом то, что не удается внешним захватчикам. Для этого достаточно слишком малого количества пищи или слишком высокой заболеваемости. К тем же результатам могут привести и другие сценарии. Резкие массовые миграции (например, «вторжения» ливийцев и народов моря в Египет) могут разрушить нормы и погубить культуру мирного сосуществования. Неэффективная военная оборона оставляет население и запасы пищи на растерзание чужим вооруженным группам. Некоторые специалисты полагали, что система бронзового века была хрупкой и неустойчивой. Она основывалась на высокоцентрализованных, очень бюрократических государствах, где немногочисленная богатая элита господствовала над множеством пешек[87] . Подобная система была очень уязвима для любых восстаний и социальных беспорядков. Представьте себе античный вариант Французской революции. Если такая нестабильность была порождена неспособностью системы обеспечить голодающее население пищей, то что тому виной: голод или хрупкая социальная система, основанная на неравенстве? Если пиратство народов моря способствовало разрушению системы морской торговли, то виноваты ли в коллапсе бронзового века пираты — или крах системы торговли, ими вызванный? Судя по всему, множественные причины становятся нашими главными подозреваемыми. Хотя потенциальные причины конца бронзового века менее опасны для нас, чем для наших предков, мы создали новые потенциальные угрозы, незнакомые былым эпохам: ядерное оружие, глобальный ущерб для окружающей среды, потенциально катастрофические научные инновации и многое другое[88] . А еще сохраняющаяся угроза других неуправляемых факторов, способных повергнуть мир в темные времена. И неважно, поразит ли Землю гигантский астероид или в Йосемитской долине взорвется супервулкан — мы целиком зависим от поворота небесной рулетки. Когда в начале 1990‑х годов в Советском Союзе произошел коллапс политической системы[89] , не погрузились ли некоторые государства — преемники бывшего СССР в нечто напоминающее темные времена в миниатюре? Неспокойная эпоха стала временем продолжительного и сложного переходного периода. В новых национальных государствах, например в России, рождаемость и продолжительность жизни резко снизились. Алкоголизм и количество самоубийств возросли. Система социального обеспечения рухнула. Армия и инфраструктура государства атрофировались. Политическая система стала нестабильной, коррумпированной и хаотичной. Национальное достояние оказалось в руках самых коррумпированных чиновников. Если спустя век историки будут писать историю постсоветского общества, то не назовут ли они свой труд «История упадка и падения Советского Союза»? Не назовут ли они этот период «темными временами»? Возможно, продолжительность общественных, экономических или цивилизационных кризисов и определяет, считаем ли мы определенный период темными временами. Великая депрессия в США в 1930‑е годы и постсоветский период 1990‑х годов длились около десяти лет. Такая продолжительность вряд ли соответствует минимальному стандарту темных времен. Но если бы падение продолжалось век-другой, то этого времени хватило бы, чтобы превратить статистический цивилизационный сбой в негативную тенденцию. Одна из современных теорий общественного коллапса утверждает, что в силу взаимосвязанной природы функционирования нашей планеты в XXI веке отдельные, локализованные «темные времена» сегодня захватывают весь мир и всю цивилизацию в целом[90] . Другие специалисты полагают, что глубина и серьезность потенциальных «темных времен» в силу той же взаимосвязанности ослабляются. Вы можете пережить новую Великую депрессию или крах супердержавы, но это не приведет к веку глобального упадка и технологического отставания. В современной цивилизации присутствует глобальная диверсификация рисков и избыточность, которая позволяет системе справляться с локальными проблемами. Но, возможно, наши предубеждения показательны. Может быть, подобные перемены вовсе не являются упадком или откатом назад. Возможно, все зависит от выбора критериев. В зависимости от точки зрения ситуация может считаться не лучше или хуже… а простодругой. Мы уже говорили, что в идее «прогресса» есть внутреннее противоречие. Если грамотность почти исчезла, потому что чтение утратило значимость, является ли это показателем жизни в «темные времена»? Или просто люди иначе оценили свои навыки в соответствии с потребностями? И кто это определяет: мы, современные люди, оглядывающиеся на прошлое, или те, кто действительно жил в это время? Наши представления о том, что было хорошо для людей того времени, могут существенно отличаться от их представлений. И это подводит нас к вопросу: осознавали ли люди, что живут в темные времена? Если вы родились в Греции в 1000 году до н. э.[91] , то понимали ли вы, насколько более великий период закончился до вашего рождения? Возьмем для примера ребенка, родившегося в США в 1929 году, в начале Великой депрессии. К его десятилетию мир все еще ощущал на себе последствия краха. Для этого ребенка лишения и заниженные ожидания совершенно нормальны. У него нет ни иного опыта, ни иных воспоминаний. А для его родителей эти времена были гораздо тяжелее. Да, плохо жить в обществе, лишенном технологических, культурных и экономических достижений прошлого, но уровень счастья человека сравнительно быстро приспосабливается и выравнивается. Трудно понять, чего лишился, если это произошло два поколения назад. Возможно, мы смотрим на это совершенно неправильно. Если бы мы жили в эпоху, когда в учебниках истории было написано, что революционное поколение Бена Франклина XVIII века высадилось на Марсе и умело лечить рак (чего мы до сих пор не умеем), то было ли бы нам до этого дело? Конечно, мы могли бы желать вещей из прошлого, которые улучшили бы нашу жизнь, но согласились ли бы мы на все остальное? Если у американского индейца 500 лет назад были плохие зубы, он мог бы хотеть воспользоваться достижениями современной стоматологии. Но если для достижений стоматологии ему пришлось бы принять весь образ жизни современного человека, то он вполне мог бы счесть подобный обмен не стоящим того. Любую историю можно рассматривать с разных сторон, и порой стоит напоминать себе об этом. Некоторые определения, такие как «золотой век» или «взлет и падение», настолько укрепились в нашем мышлении, что легко забыть о существовании иного взгляда на мир. Антрополог Джозеф Тейнтер говорил, что в некоторых регионах Римской империи налоги, взимаемые с граждан, были настолько высоки, а услуги государства настолько малы, что некоторые римляне воспринимали «варваров‑захватчиков» как освободителей. То же можно сказать и о бронзовом веке: возможно, бюрократическая и налоговая структура дворцовых культур средиземноморских государств перестала удовлетворять большинство граждан, и они тем или иным способом перестали активно ее поддерживать. В таком случае не можем ли мы сказать, что, если система становится слишком сложной, чтобы хорошо работать, или слишком централизованной, чтобы решать насущные проблемы, она возвращается к прежней простоте, а уровень местного управления становится лучше или хуже?[92] Как и всегда, все зависит от того, кого вы спрашиваете. Нет сомнений, что по крайней мере некоторые из тех, кто жил тогда, подумали бы, что мы романтизируем «старые добрые дни» их жизни. Преемники Рима провели сотни лет, пытаясь в той или иной форме воссоздать его заново, а слепой поэт по имени Гомер всю жизнь вспоминал истории о добрых старых героических днях бронзового века, когда те ушли в далекое прошлое. ---------- Глава IV Правосудие в ниневии Глава IV Правосудие в ниневии Через двадцать один год после выхода «Планеты обезьян» на раскопках Мосула в Северном Ираке археологи из университета Калифорнии начали вскрывать то, что, на первый взгляд, казалось совершенно естественным холмом. Но, как и многие другие курганы в этом регионе, он был искусственной каменной постройкой, до неузнаваемости изменившейся за тысячи лет. Под слоем земли, сформировавшимся за двадцать пять веков, скрывались свидетельства катастрофы: обломки и обгоревшие предметы. Археологи обнаружили фрагменты оружия и коридор, выложенный камнями, с полом из гальки. А потом они нашли останки. В коридоре находились по меньшей мере двенадцать скелетов: взрослые, дети и лошадь. Тела лежали там, где рухнули оземь. Следов разграбления не было — впрочем, совершить грабеж было бы затруднительно, потому что в момент гибели этих людей (или сразу после нее) стены коридора рухнули и погребли их. Археологи определили, что крыша в момент падения пылала. Некоторые из мертвых обгорели, прежде чем тот ужасный день два с половиной тысячелетия назад кончился. Если бы раскопки проходили ближе к времени событий, находки были бы еще более мрачными, но время очищает даже места массовых убийств. Не осталось ни плоти, ни крови, ни внутренностей, а разложение стерло выражения лиц. Место получило название ворот Халзи. Это были одни из пятнадцати ворот в крепостной стене величайшего города античного мира — Ниневии, центра Ассирийской империи в Северной Месопотамии. В период расцвета (около 650 г. до н. э.) в городе и окрестных деревнях могло проживать до 150 тысяч человек. Они занимали площадь около двух тысяч акров или около трех квадратных миль[93] . Ниневия была чудом своего времени, огромным, величественным городом, центром притяжения Ассирийской империи. Это был центр управления, где находилась основная резиденция правителя, среди титулов которого был и такой — «царь вселенной». Крепостные укрепления метрополиса были колоссальными: стены достигали высоты шестьдесят футов, а толщина их составляла пятьдесят футов[94] . Протяженность каждой стороны превышала три мили[95] , а у основания стен был вырыт глубокий ров. Фасад врат Халзи имел высоту 220 футов[96] и был окружен шестью башнями. И все же мертвые в воротах Халзи замерли в момент агонии так же, как засыпанные пеплом трупы в уничтоженных вулканом Помпеях. Судя по телам, у врат Халзи шла ожесточенная битва. Археологи обнаружили следы ранений, а порой и признаки нанесения последнего смертельного удара. Эти люди умерли, когда умирал их город. Что же совершила Ассирия, чтобы заслужить такую судьбу? В человеческой истории есть два вида культур, оказавших значительное геополитическое влияние. Первые — это общества и культуры, которые уходят корнями в глубокое прошлое, как цивилизации Китая и Египта. У них были свои взлеты и падения, но они всегда оставались политической силой, сохранявшейся тысячи лет. Они живы и сейчас. Это вечные игроки. Вторые — это общества, в истории которых был свой «золотой век», но затем они скатились в безвестность. Примером такой судьбы могут служить монголы. Сегодня Монголия находится на периферии мировых событий, это бедная, отсталая культура в сравнении с тем, что мы называем «развитыми странами». Но когда-то монголы правили большей частью известного мира — и такое положение сохранялось несколько сотен лет. На первый взгляд, большой период, но в сравнении с древними ассирийцами это — мгновение. Великое государство Вавилония, находившееся южнее Ассирии, было главным противником империи в бронзовом и железном веках. Столица Вавилонии Вавилон находился в пятидесяти пяти милях южнее современного Багдада и был одним из величайших городов в истории. Это был первый метрополис, где проживали более двухсот тысяч человек, а в период расцвета — вдвое больше. Удивительно, что в эпоху, когда не было ни современной гигиены, ни современной медицины, такое количество людей могли жить столь скученно без эпидемий. (Вавилону суждено было пережить своего великого северного ассирийского соперника, и он стал городским памятником прошлой эпохи в новом мире.) Через двести лет после падения Ассирии греческий военачальник Ксенофонт описал, что осталось от величия Ассирии. Он видел великие города — более грандиозные и величественные, чем в Греции, — лежащие в руинах. Ксенофонт командовал греческими наемниками, участвовавшими в гражданской войне в Персии. Свой опыт он описал в книге «Анабасис», которая сегодня считается классикой западной литературы. Ксенофонт с десятью тысячами греков сражались на стороне проигравших. Во время отступления они наткнулись на грандиозные укрепления и разрушенные города на территории современного Северного Ирака. Они никогда не видели ничего более колоссального. Почти 2500 лет назад Ксенофонт писал: «…Эллины спокойно шли вперед в течение остальной части дня и дошли до реки Тигра. Здесь находился большой оставленный жителями город по имени Лариса. В древности в нем обитали мидийцы. Ширина его стены равнялась 25, а вышина 100 футам[97] , а протяжение всей окружности стены — 2 парасангам[98] . Построена она из обожженных кирпичей. Под кирпичом каменная крепида вышиной в 20 футов»[99] . Потом они нашли другой город: «Оттуда эллины прошли в один переход 6 парасангов до заброшенной огромной стены. Название города было Меспила; когда-то его населяли мидийцы. Крепида была сложена из обтесанного раковистого камня; ширина ее равнялась 50, и высота тоже 50 футам. На ней была возведена кирпичная стена шириной в 50 и вышиной в 100 футов, а длина ее окружности равнялась 6 парасангам». Поистине гаргантюанские города по эллинским меркам. Ксенофонт стал расспрашивать о них местных жителей. Те сказали, что стены были построены мидийцами, потому что именно они жили здесь до появления Персидской империи. Но в действительности это были не мидийские, а ассирийские города. И один, «близ города, называемого Меспила», был Ниневией — Ксенофонт любовался величественными руинами этого города через двести лет после катастрофы. Ксенофонт был тем, кого мы сегодня можем считать представителем старого мира. Древняя Греция — это очень ранняя европейская цивилизация. Но теперь он смотрел на нечто такое, что вего время уже было древним, — нечто вроде потонувшей в песке статуи Свободы ближневосточной империи, которая была супердержавой более чем два века назад, а теперь исчезла настолько бесследно, что местные жители даже не знали, кому она принадлежала[100] . До падения культуру Месопотамии, частью которой являлась Ассирия, можно было назвать «цивилизацией 1.0». Вавилон и Ассирия представляли вершину этой цивилизации, развитие которой началось в Уре, Аккаде и Шумере. Это нетронутое древо цивилизации просуществовало дольше всех остальных версий. Для сравнения скажем, что если датировать современную цивилизацию началом Ренессанса, то нашему миру всего пятьсот-шестьсот лет. Ассирия и ее мир в зависимости от метода датировки были в три-пять раз старше нас. Но собственные записи Ассирии показывают непрерывную линию царей, начинающуюся в 2300‑х годах до н. э.[101] Величайший ассирийский город Ниневия пал около 600 года до н. э. Почти два тысячелетия эти народы были заметным региональным образованием. Древнейшим произведением европейской литературы считаются поэмы Гомера, созданные где-то между 800 и 1000 годами до н. э. Сравните их с «Гильгамешем» из Месопотамии: этот эпос был записан примерно в 2100 году до н. э., а в устной традиции существовал еще раньше. У цивилизации 1.0 были глубокие корни. Трудно понять, насколько урбанизированной была эта культура и насколько она похожа на современное общество. Если посмотреть на карту Средиземноморья и Западной Азии бронзового и железного веков, она напоминает карту довоенной Европы начала ХХ века. На ней есть несколько мощных государств, связанных друг с другом дипломатией и союзами. Когда началась война, эти государства стали создавать коалиции, так же как поступили Антанта и Союз центральных держав во время Первой мировой войны, а союзники и державы Оси — во время Второй. Если продолжать аналогию, то ассирийцев можно сравнить с немцами, потому что немцы всегда пользовались репутацией людей воинственных, причем не только в ХХ веке, но и на протяжении всей истории. Традиционно это связывают с тем, что область современной Германии окружена другими сильными народами и не имеет естественных границ, из-за чего оборонять ее довольно сложно. С точки зрения социального дарвинизма можно сказать, что выжить в таких условиях могут только люди стойкие и воинственные. То же часто говорят об ассирийцах: древняя Ассирия была окружена мощными государствами и не имела естественных границ, поэтому ассирийцам, чтобы выжить, приходилось быть очень жесткими, очень централизованными, очень эффективными и хорошими воинами. И маловероятно, чтобы гражданам древней Ниневии когда-нибудь приходило в голову, что их культура может быть стерта с лица земли. Ни о чем подобном не думают граждане ни одного мощного государства. Но падение Ниневии — это, пожалуй, одно из самых геополитических событий мировой истории. Этоглавное геополитическое событие Ближнего Востока железного века. Его можно сравнить с падением Берлина во Второй мировой войне, которое ознаменовало собой вечное и безоговорочное падение империи, хотя нацистская Германия просуществовала всего двенадцать лет, а падение Ассирии означало конец древней цивилизации. Надо сказать, что соседи зачастую видели в ассирийцах нацистов библейской эры[102] . Похоже, что эти люди гордились своими ужасными деяниями. Они вырезали в камне изображения своих армий во время войны и казни тех, кто восставал против ассирийских царей. Иногда эти барельефы представляли собой настоящую рекламу того, что по современным меркам можно было бы назвать преступлениями против человечества. И, словно этих гротескных изображений было недостаточно, ассирийские цари описывали свои жестокости клинописью. Когда читаешь, что они писали, кажется, что у ассирийцев был не один правитель, подобный Гитлеру, авсе их цари были такими. Придворный стиль ассирийских царских барельефов воспевал геноцид. Возьмем, к примеру, одного из самых жестоких ассирийских царей Ашшурнацирапала II (правил в 883–859 гг. до н. э.). Он так описывал подавление восстания: «Я содрал кожу из всех защитников города и развесил ее на стенах. Некоторых я замуровал в колонне, а других насадил на колья вокруг нее. И отрубил я руки и ноги царским военачальникам, которые взбунтовались». Ашшурнацирапал II описывал сожжение пленных заживо, отрубание носов, ушей и пальцев, выкалывание глаз. Десятки тысяч воинов, которых не сожгли, не замуровали, не обезглавили и не изуродовали, были, как скот, отправлены в пустыню, где умерли от жажды. Не следует считать подобное поведение каким-то отклонением. Спустя сотни лет другой ассирийский царь Ашшурбанипал (годы правления 669–627 до н. э.), не удовлетворившись победой над эламитами, описал, что он сделал с их давно умершими предками, чтобы те не обрели покоя в загробной жизни: «Гробницы их царей, прежних и последующих, не чтивших Ашшура и Иштар, моих владык, доставлявших хлопоты царям, моим отцам, я сокрушил, разрушил, показал солнцу; их кости я забрал в страну Ашшур; их душам я доставил беспокойство, лишил их жертвоприношений и возлияний воды…»[103] Многие историки указывают, что поведение ассирийцев было вполне типичным для того времени и у подобной жестокости имелась практическая цель. Считается, что ассирийцы построили первую сверхдержаву в человеческой истории и каждая последующая империя принимала многие, если не все, стратегии и приемы управления, использованные ими. Одной из излюбленных ими стратегий, помогавших держать подданных в покорности и подчинении, был государственный терроризм. Методы, которые мы так хорошо понимаем сегодня, в истории встречались не раз. Непокорные города, регионы и целые народы полностью уничтожались, а кары были невообразимыми. Цель заключалась в полной покорности побежденных. Но, как это часто бывает, репрессии порождали неудовлетворенность. Постоянно вспыхивали бунты, которые затем жестоко подавлялись. Ассирийцы четко давали понять, что все восставшие будут жестоко наказаны. Жестокие сцены на барельефах, открывшиеся археологам, были призваны запугать тех, кто мог все это видеть, дожидаясь встречи с царем. Представьте себя на месте правителя непокорного города, вызванного к царю. Ожидая приема, вы видите вырезанные в камне (и, возможно, раскрашенные) изображения того, что произошло с городом, взбунтовавшимся против Ассирии, и его жителями. Одна такая сцена была обнаружена в руинах ассирийского дворца. На ней изображен непокорный правитель Данану перед ужасными пытками и казнью: Данану движется к собственной смерти, на барельефе он изображен с висящей на шее отрубленной головой его сподвижника, а ассирийцы, мимо которых он проходит, оскорбляют его, плюют в него и избивают[104] . Одной отрубленной головы, висящей на шее, было бы достаточно, чтобы устрашить любого. Но личное знакомство с казненным делало барельеф особенно ужасным и психологически мучительным. Древняя эпоха, как повествует нам Ветхий Завет, достигла совершенства в таком кровавом символизме. Хотя многие историки считают, что подобные действия были не сознательной жестокостью, а средством управления империей, кажется, что ассирийцы находили в них удовольствие. Когда Ашшурбанипал победил эламитов, армия его привезла с собой отрубленную голову царя Элама. Голову эту Ашшурбанипал повесил на дерево в своем саду, чтобы видеть ее, когда будет пировать со своими женами. Эта мрачная сцена тоже вырезана в камне, и ее можно увидеть в Британском музее. Что пытался сказать царь? Было ли ему приятно видеть мертвые лица своих врагов, когда он ел и пил в окружении роскоши? Или это был символический жест, и царь вовсе не обедал, когда мертвая голова смотрела ему в тарелку? Как бы то ни было, он хотел, чтобы все считали, что он поступает именно так. Когда с пленников Ашшурнацирапала II сдирали кожу заживо, трон царя стоял так, чтобы он мог это видеть. Был ли он обязан присутствовать при этом или подобная жестокость доставляла ему наслаждение? Многие историки считают, что ассирийским империалистам удавалось поддерживать единство и тем самым создавать условия для развития цивилизации. Торговые пути, стабильность, защита от нападений варваров — все это считается достоинствами классической империи[105] . Ассирийцы были не первыми и не последними, кто утверждался за счет страха и жестокого подавления населения. Конечно, у такого жестокого метода управления империей были свои преимущества, но не стоит забывать народную мудрость «Что посеешь, то и пожнешь». Когда соседям Ассирии наконец-то представился шанс, они уничтожили империю так быстро и безвозвратно, что, как мы уже убедились, последующие общества уже через пару поколений даже не слышали о ее былом величии. Что же произошло? Упадок Ассирии был не длинным, медленным процессом, как в Римской империи. Последний великий ассирийский царь, уже упоминавшийся Ашшурбанипал, унаследовал империю в расцвете территориальной экспансии и правил ею более сорока лет[106] . Но последние записи его правления — это летописи горя и дурных вестей. Империя ненадолго пережила царя. Парадоксально, но одним из факторов упадка Ассирийской империи было завоевание соседних народов. На протяжении веков ассирийские армии состояли из стойких и относительно преданных ассирийцев из центральных регионов. Но ближе к концу ассирийцев в армии оставалось все меньше и меньше, а их место занимали наемники и те, кого призывали с покоренных земель. Армия по-прежнему оставалась чудом организации, но преданность ее становилась все более хрупкой и менее надежной, чем в былые времена. Кроме того, у ассирийцев, как у всех народов древней Месопотамии, были проблемы с престолонаследием. Когда царь умирал, начиналась борьба его сыновей — и это если еще не было никакого заговора. В ассирийской истории было немало гражданских войн. Многие цари погибли от рук собственных детей. Династические раздоры навредили ассирийскому государству больше любых врагов. И они определили судьбу Ниневии[107] . Но в прошлом все это не имело таких пагубных последствий. Печальное завершение, пожалуй, самого славного периода в ассирийской истории[108] началось с особенно неудачного заговора, который можно сравнить с большевистским переворотом в России в 1917 году. В 745 году до н. э. вся ассирийская царская семья была уничтожена, и правителем стал военачальник, позже принявший имя Тиглатпаласара III. Именно он реорганизовал армию, превратив ее в самую мощную боевую силу древнего мира. Ассирия стала первым крупным государством, которое стало использовать кавалерию в современном смысле слова, и первым, где появился настоящий современный генеральный штаб[109] . Ассирийцы первыми стали содержать большую армию — пятьдесят тысяч человек в столице и более трехсот тысяч по всей империи. Только представьте себе логистику доставки такой армии на поле боя. Всех нужно было кормить, обеспечивать водой, оружием, одеждой и обувью — ведь солдатам приходилось преодолевать сотни миль в самых сложных условиях во времена библейского Ветхого Завета[110] . Ассирийцы были подготовлены и вымуштрованы лучше любой другой армии до Александра Македонского, а во многом, возможно, превосходили и его солдат. Вспоминая все великие армии в истории Ближнего Востока, мы видим, что многим из них не хватало хорошей, дисциплинированной пехоты, солдат, задача которых была стоять плечом к плечу и врукопашную сражаться с атакующим противником. Представьте себе римского легионера или греческого гоплита. В Западной Азии всегда существовала лучшая кавалерия мира, но пехота оставляла желать лучшего. До Европы им было далеко. Ассирийцы преодолели эту тенденцию. Они сделали пехотные подразделения основой своих армий. В пехоте у них часто стояли лучники и копейщики, что обеспечивало огромную тактическую гибкость[111] . Как подобает империи «библейских времен», ассирийцы располагали великолепными колесницами — до появления настоящей кавалерии лошади в армии использовались только в повозках и колесницах. Ассирийцы, как и большинство других народов, использовали легкие колесницы, быстрые и маневренные. Обычно на них находились лучники. После 900 года до н. э., когда скоростные операции — разведку и преследование побежденного противника — стали выполнять всадники, колесницы стали больше и тяжелее. Их роль изменилась. Колесницы эпохи Ашшурбанипала (686–628 гг. до н. э.)[112] были запряжены четверкой лошадей, и в каждой колеснице размещались три-четыре воина. Это были своего рода библейские танки или бронированные машины пехоты. С другой стороны поля боя зрелище внушало восхищение и ужас. Сотни таких машин выстраивались колесо к колесу и неслись на врага со скоростью десять-пятнадцать миль в час. Когда расстояние сокращалось, воины в колесницах осыпали противника стрелами, а затем врезались в плотную массу пехоты. Выдержать такую атаку было нелегко чисто психологически, так что одной из главных задач было поддержание боевого духа во избежание паники[113] . Удивительно, что пехота как-то ухитрялась стоять, дожидаясь столкновения с этой чудовищной наступающей силой[114] . К этому времени колеса колесниц достигали шести футов[115] в высоту и при необходимости были покрыты металлическими шипами (об этом говорится в одной ассирийской записи), потому что иначе их могло бы повести в сторону на скользкой от крови земле. Ассирийская армия располагала первой в истории настоящей кавалерией, организованной и вымуштрованной по современным стандартам[116] . Ассирийский всадник вселял ужас во врагов. В Танахе их не раз называли «молнией» и «смерчем». Кавалерия у ассирийцев появилась для борьбы с варварами, киммерийцами и скифами. Конные лучники приходили с южных окраин современной России после 1000 года до н. э. и представляли собой самую большую военную угрозу цивилизованному миру того времени. Возможно, именно они названы в Библии Гогом и Магогом. Многие историки полагают, что именно ассирийцы спасли цивилизацию Плодородного полумесяца от этих жестоких варваров, потому что только они обладали силой, гибкостью и достаточной численностью армии, чтобы остановить эти вторжения. В противном случае человеческая история пошла бы совершенно другим путем. Ассирийцы были жестоки, но их усилиями была спасена цивилизация Западной Азии железного века. Именно они спасли свой мир от насилия, грабежа и жестокости древних варваров, предшественников орд монголов и гуннов[117] . Однако побежденные враги ассирийцев не были так благодарны, как порой считают историки. Легко приписать «спасителям цивилизации» альтруистические или героические мотивы. Но в действительности ассирийцы просто защищали свои завоевания и ресурсы от других захватчиков. Великолепная ассирийская армия не просто была средством защиты государства, но отстаивала и собственные интересы. А интересы эти заключались в крупномасштабном мародерстве. Грабительские набеги, являвшиеся основой процветания ассирийской экономики, стали нормой жизни. Вот что было захвачено у рядового противника в ходе одного рейда. По этому списку становится понятно, что считалось движимым имуществом и активами в то время и в том месте: 40 колесниц с людьми и лошадьми; 460 лошадей, приученных к ярму; 120 фунтов серебра; 120 фунтов золота; 6000 фунтов свинца; 6000 фунтов меди; 18 000 фунтов железа; 1000 медных сосудов; 2000 медных тазов; разнообразные чаши и котлы из меди; 1000 яркоокрашенных одежд из шерсти; разнообразные деревянные таблички; диваны, сделанные из слоновой кости и покрытые золотом из дворца правителя; 2000 голов скота; 5000 овец; 15 000 рабов; дочери знатных людей с приданым; сестра правителя; ежегодная дань в 1000 овец, 2000 бушелей зерна, 2 фунта золота и 26 фунтов серебра. В то время как мелких врагов Ассирии было достаточно просто облагать данью, другие крупные ближневосточные государства сталкивались с постоянными вторжениями и разрушениями. Элам, располагавшийся на территории современного Ирана, был давним и заклятым врагом, которого Ассирия сокрушала несколько раз. Конечно, эти завоевания были не настолько постоянными, как считали бахвалящиеся ассирийские цари. Гораздо более близкий Вавилон был еще одной проблемой, решить которую так и не удалось. Ассирийцы всегда относились к Вавилону лучше, чем к другим своим врагам, потому что город был культурным центром очень, очень древнего мира — своеобразным Парижем своего времени. Многие историки сравнивали отношения между Вавилоном и Ассирией с отношениями между Грецией и Римом. Римляне имели военное превосходство, но искренне восхищались греческой культурой и переняли многое из скульптуры, философии, литературы и архитектуры. Ассирийцы так же относились к древней культуре Вавилона — на тот момент очень высокоразвитой. Такое отношение и восхищение спасло Вавилон от судьбы, постигшей многие другие города и государства. Но у каждой империи есть свои пределы, и после очередного восстания непокорных вавилонян (после того, как ассирийцы попытались использовать «мягкий» подход) ассирийский царь Синаххериб решил, что с него достаточно. В 689 году до н. э. он задумал окончательно решить вавилонскую проблему. Каменные барельефы рассказывают нам, что произошло дальше: «Как истинный ураган, я атаковал их, и, как буря, я их поверг, а трупами их я заполнил улицы города. Сам город и его дома, от оснований до крыш, я уничтожил. Огнем я прошел по всему городу, чтобы в будущем даже само место, где были их храмы, было позабыто». Историк Гвинн Дайер говорит, что Синаххериб уничтожил Вавилон подобно атомной бомбе. Единственная разница между миром древним и современным в том, что раньше для достижения той же цели приходилось использовать больше человеческой силы. Ассирийские солдаты снесли стены и сожгли город. (Представьте, каково это — воссоздать Хиросиму или Нагасаки одними лишь человеческими руками.) Разъяренный «царь мира» не только убил жителей Вавилона, но еще и повернул реку на город, а после засадил землю пустынными колючими растениями. Конец Ассирийской империи мог наступить в силу ее же успехов. В ходе войн ассирийцы победили самые яростные и мощные племена Ближнего Востока. Некоторые историки полагают, что многие народы, приведенные к покорности, оставались мирными и после исчезновения Ассирии. Ко времени, когда ассирийцам наследовали персы, им уже не пришлось прибегать к такой жестокости, потому что Ассирия уже покорила многие племена, которые могли бы представлять угрозу[118] . Возможно, спустя три века Александру Македонскому было легче вторгнуться в Персию, потому что регион уже был под пятой империи после многовековых войн с Ассирией. Понять, почему великие государства приходят к упадку и краху, всегда нелегко. В крахе Ассирии обычно обвиняют гражданскую войну и военное перенапряжение. Один из последних великих царей, Синаххериб, разрушитель Вавилона, был убит собственными сыновьями. В записях говорится, что ему вышибли мозги, когда он молился, а орудием убийства была религиозная доска с изображением вавилонских богов. Вавилоняне сочли это отмщением за то, что Синаххериб сделал с их городом. Его преемник Асархаддон, по-видимому, считал так же, потому что он начал восстановление Вавилона. (Никому не хочется навлекать на себя гнев богов.) Асархаддон, сын Синаххериба, подавил внутренние беспорядки и сделал то, о чем его предки могли только мечтать: напал на Египет. Он атаковал большую, мощную и очень далекую страну. Некоторые историки пишут, что ассирийцы «замахнулись слишком далеко». Победа над египтянами далась все еще блестящей ассирийской армии довольно легко, но удержать регион было очень трудно и дорого. Основная ассирийская армия надолго застряла в египетской трясине, а в самой Ассирии назревали серьезные проблемы. Империя попала в классическую ловушку военного перенапряжения. А тем временем вакуум, созданный постоянными нападениями Ассирии на некогда мощный Элам, заполнило некогда незначительное и малоизвестное племя, возвысившееся на территории современного Западного Ирана. Народ, вошедший в историю под названием мидийцев, начал переходить в более организованное состояние под правлением царя Киаксара, отца которого убили ассирийцы. Киаксар превратил мидийскую армию в мощную силу[119] . Поскольку основные армии Асархаддона застряли в Египте, Мидия начала причинять Ассирии проблемы, каких у империи не было долгое время. В 615 году до н. э. Киаксар напал на Ассирию. Поначалу он потерпел поражение, но на следующий год вернулся и смог разрушить древний религиозный центр империи, старую столицу Ашшур. Это был серьезный удар. Вавилоняне, которые всегда мечтали освободиться от ассирийского владычества, почуяли запах крови и объединились с мидийцами — церемония заключения союза прошла на руинах Ашшура. Так возникла мощная антиассирийская коалиция[120] . Киаксар выдал дочь за вавилонского царя, что скрепило союз. Ключевой момент (если такие моменты можно оценивать спустя столь долгое время) наступил, когда к мидийцам и вавилонянам присоединились варвары-скифы и их конные лучники. Объединенные силы двинулись на Ниневию в 612 году до н. э. После нескольких сражений и трехмесячной осады великий древний метрополис пал. Мидийцы поступили с Ниневией так же, как ассирийцы с мидийским городом. Легенда гласит, что последний ассирийский царь собрал все свои ценности и артефакты и сжег себя вместе с ними, когда вражеские армии прорвались за стены Ниневии. Современные археологи обнаружили в городском рву осколки керамики и глазурованного кирпича, что говорит об атаке на крепостные стены. Они нашли и бреши в этих стенах. В слоях пепла и сажи обнаружились следы огня столь жаркого, что он растопил стекло. Человеческие останки носили следы жестокого насилия. Библейские пророки, которые предсказывали падение Ассирии, оставили такую эпитафию: Вот, Я — на тебя! говорит Господь Саваоф. И будет то, что всякий, увидев тебя, побежит от тебя и скажет: «Разорена Ниневия! Кто пожалеет о ней? где найду я утешителей для тебя?» Нет врачевства для раны твоей, болезненна язва твоя. Все, услышавшие весть о тебе, будут рукоплескать о тебе, ибо на кого не простиралась беспрестанно злоба твоя? И двести лет спустя, когда Ксенофонт стоял над руинами, никто даже не мог сказать ему, что это ассирийский город. Тем не менее город-призрак остался поблекшим свидетельством величия его строителей, кем бы они ни были. Нам кажется, что нас подобная судьба не ждет. Но когда-то так думали и они. ---------- Глава V Цикл жизни варвара Глава V Цикл жизни варвара Все то, благодаря чему наше общество существует, мы порой воспринимаем как должное. У нас сложилась сложная взаимосвязанная система энергообеспечения, поставок пищи, военной или полицейской защиты. Финансовая система работает будто на автопилоте. Большинство из нас не замечает этих вещей, пока из-за какого-нибудь урагана не отключается электричество. Тогда мы достаем свечи и ждем, когда энергетическая компания все исправит. Но что, если электричествоникогда не вернется? Как современный человек, полностью зависящий от электричества, справится с его вынужденным и постоянным отсутствием? Ни одно поколение людей никогда не обладало такими способностями, как мы, и никогда еще не полагалось на них в такой степени, как мы. Наш разум привык мыслить в категориях постоянного совершенствования и модернизации. Мы автоматически полагаем, что способности всегда будут развиваться, а темпы технологических открытий и инноваций — ускоряться. Возможно, это одностороннее мышление, но оно очень точно отражает жизнь человечества на протяжении веков. И неудивительно, что со временем мы забываем, что ситуация может развиваться и в обратном направлении. В конце концов, когда это случалось в последний раз? Самым классическим примером можно считать падение Римской империи, а самым мрачным — опыт римской части Британских островов. В 55 году до н. э. Юлий Цезарь впервые привел средиземноморские легионы в этот туманный, неизведанный (по крайней мере, для жителей Юга) край. Он сражался с местными жителями, которые, по его словам[121] , походили на кельтские племена Галлии[122] . Жители Британских островов ездили верхом, сражались на колесницах, их воины раскрашивали кожу в синий цвет, чтобы устрашить врагов в битвах. Цезарь считал их людьми примитивными по культурным и техническим стандартам Рима. Победив британцев в нескольких сражениях, Цезарь вернулся в Галлию и направился навстречу своей судьбе в Италию. А британские племена почти на целый век остались предоставленными сами себе. Но потом римляне вернулись. В 43 году н. э. римские завоеватели пересекли Ла-Манш, победили местных жителей и подчинили их себе. Все происходило как обычно: убийства и подавление. Жестокость римлян в том, что мы сегодня назвали бы борьбой с повстанческими формированиями, часто воспринималась как должное, хотя для местных жителей последствия были ужасными. Тем не менее долгосрочная польза для их потомков оказалась колоссальной. Римляне принесли «блага цивилизации» значительной части мира[123] . Но когда римляне возвращались домой, они зачастую забирали свои «блага» с собой. И вот в этот-то момент местная статуя Свободы начинала медленно погружаться в песок. Под римским правлением Британия была частью одной из величайших империй в мировой истории, а потом стремительно потеряла этот статус. Нам, современным людям, трудно это понять. Несколько веков жизни при римлянах изменили «варварские» племена, и они стали «романо-бриттами». В Британии появились горячие публичные бани, великолепные общественные здания, фантастические дороги, мощные крепостные стены и разнообразные укрепления — все это строили римские солдаты, съехавшиеся со всех концов империи. Бритты включились в единую цивилизационную энергосистему Средиземноморья и Ближнего Востока, истоки которой уходили еще в древнюю Месопотамию. И вдруг в начале V века н. э. эти связи были разрушены. Деньги и войска, которые поддерживали Британию, понадобились в Италии, которая в тот момент оказалась под угрозой. После нескольких веков римского правления император сообщил жителям Британских островов, что им придется заботиться о себе самим. В результате через сто лет после ухода римлян жители Британии оказались в положении гораздо более худшем, чем их предки. А что, если бы подобное произошло сегодня? Что произошло бы, если бы центральное правительство отказалось от власти в каком-то конкретном регионе? Проблемы дефицита продуктов и топлива возникли бы практически мгновенно, другие — через определенное время, в ходе которого системы и структуры постепенно разрушались бы. Метафорически говоря, как долго горел бы свет в Римской империи после ее распада? Как долго функционировали бы общественные бани в бывших провинциях, прежде чем они бы разрушились и не осталось бы никого, кто помнил бы, как и чем их починить? А акведуки, которые поставляли воду? Кто поддерживал бы в нормальном состоянии стены и укрепления, которые защищали от врагов и захватчиков? Чем можно было бы расплатиться за их ремонт, если бы никто не собирал налогов? Кто выступил бы вперед и принял на себя роль, которую ранее выполняло правительство? Историки рисовали сотни возможных сценариев «падения Римской империи»[124] . Некоторые специалисты полагают, что речь шла не о резком и драматическом «падении», а о постепенном переходе — изменении методов управления, если угодно. Эти перемены лучше удовлетворяли потребностям местного населения, чем прежние методы римской администрации. Но, как бы то ни было, трудно игнорировать тот факт, что новыми правителями многих бывших римских провинций на Западе, даже тех, где пытались сохранить римские методы, стали представители германских племен. Если посмотреть на карту бывшего римского мира примерно в 600 году н. э., то понятно, как выглядела империя на момент распада. Вот что произошло. Римские земли в Северной Африке были захвачены германским племенем вандалов. Испания и часть Юго-Западной Франции оказались под контролем вестготов. Племя бургундов контролировало Юго-Восточную Францию. Северная Франция оказалась под владычеством «варварского» короля франков, а центр старой Римской империи — Италия находилась в руках остготов. Значительная часть других римских территорий превратилась в мелкие самостоятельные осколки. А ведь еще в 400 году н. э. все это принадлежало Риму! Во многих местах «варвары» все еще пытались сохранить прежний порядок. Историк Крис Уикем пишет: «Более крупные западные государства управлялись в римской традиции, но стали более милитаризованными. Их фискальные структуры ослабели. Они были менее тесно связаны между собой экономически, а внутренняя экономика зачастую была устроена проще… Армии «варваров» снова и снова вторгались в римские провинции, которыми пытались управлять по-римски. Так что ничего не изменилось, но в то же время изменилось все». Как же это произошло? В период расцвета (около 100 года н. э.) Римская империя была самым мощным государством мира. Сравниться с Римом могла лишь китайская династия Хань. Империя была невероятно сложной, занимала громадную территорию, в ней проживало около семидесяти миллионов граждан[125] . Риму удавалось сдерживать натиск «варваров». Неудивительно, что Римская империя была также одним из самых воинственных государств в человеческой истории. Все это было бы невозможно, если бы Рим не обладал одной из лучших армий в мировой истории[126] . Римская армия до сих пор изумляет современных военных историков. Реальная физика сражения на поле боя, как и с другими древними армиями, нам до конца не ясна. В период расцвета империи армия была многонациональной и состояла из профессионалов со всех концов истории. Всех их связывала институциональная традиция, сложившаяся за много веков. Солдаты были дисциплинированными, вымуштрованными, обмундированными и высокомотивированными. Командовали подразделениями знаменитые центурионы. На поле боя римская армия действовала так, как не могли действовать другие армии[127] . Римская армия — великолепный пример изощренности устройства древнего мира. Чтобы прокормить и снабдить всем необходимым такую армию, требовалась логистика такого уровня, какой мы редко связываем с обществами прошлого. Римское государство в любой момент времени защищали от трехсот до пятисот тысяч солдат[128] . Римские легионы располагались повсюду: от Северной Британии до Северной Африки, от Испании до Сирии. Римляне доминировали и в бою. Как пишет историк Артер Феррилл: «В противоположность обычным правилам военной истории прошлого, римляне наносили врагу серьезный ущерб, даже когда терпели поражение. Как правило, римляне не бежали — а ведь именно во время бегства армия несет самые большие потери. Неподготовленная армия просто не могла их победить, даже имея значительное численное преимущество. Только когда римская армия была захвачена врасплох в неблагоприятных условиях, варвары получали шанс одержать тактическую победу. Если бы можно было перенести римскую армию на тысячу лет в будущее, то она вряд ли уступила бы какой-нибудь европейской армии вплоть до конца Средних веков[129] . Насколько далеко в будущее можно было бы перекинуть лучшую современную армию с уверенностью в ее успехе? Если соседние государства жили в мире с римлянами, то обычно по какой-то из трех причин: 1. Они уже были побеждены. Многие государства стали сателлитами Рима или вошли в состав Римской империи. Их население часто становилось римскими гражданами. 2. Они еще не были побеждены. Иногда случайная слабость Рима — как у любого государства с большой историей, у Римской империи были свои взлеты и падения — вынуждала римских дипломатов, обычно весьма агрессивно, заключать долгосрочные мирные договоры с соседями. Эти отношения часто заканчивались, когда положение Рима менялось к лучшему. 3. Рим не догадывался об их существовании. Третья причина отражает особенность раннего периода человеческой истории. Порой мы, современные люди, наталкиваемся на небольшие, ранее неизвестные сообщества, которые живут в полной изоляции в очень отдаленных местах. В древней и средневековой истории люди плохо представляли себе устройство мира за пределами собственного региона. Поэтому встречи с ранее неизвестными государствами, культурами или народами были не только возможны, но и в процессе расширения империи неизбежны. Мы живем в эпоху, когда весь мир нанесен на карту, а спутники «изучили» всю поверхность планеты вдоль и поперек. На наших картах больше нет морских монстров, символизирующих далекие и неведомые территории. Современные оборонные стратеги не знали бы, как действовать, если бы им приходилось учитывать территории, скрытые от них, подобно обратной стороне Луны. Что может таиться в неизвестном полушарии? Там можно столкнуться с земным вариантом «Войны миров» Уэллса — то есть со значительно более технологически развитым, но неизвестным обществом, которое попросту уничтожит вашу отступающую армию. Или все может произойти обратным образом: там окажутся примитивные варвары, мало чем отличающиеся от орд неандертальцев, и тогда вашей империи гарантирована победа. Такие ситуации случались со стратегами прошлого постоянно[130] . Мы, современные люди, не опасаемся новых, ранее неизвестных обществ, поскольку они наверняка окажутся значительно ниже нас по уровню технологического и экономического развития. Однако самые страшные народы в истории были именно такими. Мы называем их «варварами». Термины «римлянин» и «варвар» тесно связаны друг с другом — варвары постепенно отвоевывали у римлян их западные территории. Но так называемые варвары жили задолго до римлян. Наше представление о варварах как о грубых бородатых воинах в рогатых шлемах и с боевыми топорами, которые молятся героическим богам, много пьют, а в бою приходят в состояние боевого безумия, в большей степени связано с историческим периодом и культурой. Древние греки представляли варваров иначе. Именно им принадлежит корень современного термина. Варварами они называли всех, кто не был греком[131] , и к ним относились самые разные народы — большинство народов. Римляне использовали этот термин в том же смысле. Они именовали «варварами» даже очень развитые и передовые народы — например, персов и карфагенян. Но впоследствии в оседлых сельскохозяйственных обществах варварами стали называть племена кочевников. Когда мы говорим о варварах сегодня, то у нас есть свой стереотип: злобные, нецивилизованные, неграмотные, опасные, но почти по-детски простодушные разрушители всего красивого и полезного. Похоже, у каждого древнего города-государства на заре его существования были собственные варвары, кочевники или соседние племена. Эти племена часто строили дома, шатры или убежища в пересеченной местности, куда не заходили крестьян и горожане: в холмах или горах, в пустыне или безлесной степи. Между двумя этими обществами шли торговля, взаимодействие, дипломатические отношения и, конечно же, трения. Города-государства часто подчиняли себе местные племена и кочевников — или наоборот. Где-то в туманном, полулегендарном прошлом Италии, в VIII веке до н. э., зародился город Рим. К IV и III векам до н. э. он стал небольшим городом-государством и вел войны с соседями, которые жили в дне ходьбы. Спустя два века Рим превратился в огромную империю, земли которой располагались на всех трех известных тогда континентах[132] . Римский автор Тит Ливий писал, что Рим завоевал мир в порядке самообороны, но что еще мог сказать патриотически настроенный римлянин?[133] Ливий утверждал, что завоевания и победы над опасными врагами были необходимы для укрепления границ — но мир на границах не наступал. Всегда появлялись новые враги (обычно еще более жестокие и сильные). Цезарь завоевал Галлию и стабилизировал положение в этом регионе, но у Рима появилась новая граница по реке Рейн — и новые неспокойные соседи, которые раньше были проблемой Галлии. Теперь же они сталиего проблемой — и проблемой Рима. С точки зрения римлян за каждым варварским племенем стояло еще более варварское — и так до самого края земли. Если хочешь обезопасить свои границы, то когда следует остановиться? Самые опасные «варварские» враги Рима жили в местах, которые, в отличие от относительно близкой Галлии, находились вне досягаемости империи. Там возникали новые воинственные племена и народы — так вулканы рождают новые острова. Это удивительное географическое явление человеческой истории. Самые известные такие регионы называли «утробами народов» или «фабриками племен». И главным регионом стали Алтайские горы в Монголии. Из далекой морозной степи на протяжении веков приходили кочевые племена конников Центральной Азии: скифы, сарматы, гунны, авары, тюрки и монголы[134] . Если это действительно так, то эти народы для римлян были «варварами». И жили они очень далеко от Рима. Римлянам пришлось бы дойти до границ современного Китая, чтобы задушить этот источник варварства в зародыше, как в Галлии. «Фабрикой народов» была и Скандинавия. И этот регион Риму было бы крайне сложно покорить и колонизировать: относительно удаленный, суровый полуостров, испытывающий недостаток продовольствия, чтобы прокормить растущее население. Мало похоже на богатое и соблазнительное место для вторжения. Местные жители сами периодически переселялись в поисках лучшей доли. Крупные, энергичные, светловолосые и голубоглазые воины на протяжении веков были желанными или нежеланными гостями с дальнего севера. Викинги были последним поколением, породившим огромное количество скандинавских торговцев, мореплавателей, колонизаторов, пиратов и воинов, но этот регион на протяжении истории дал миру гораздо больше потомства. Предположительно, именно здесь появились германские племена готов, лангобардов и вандалов, и отсюда они двинулись на юг[135] . Все эти племена пришли в Центральную Европу спустя века после того, как римляне впервые столкнулись с народами, которых они стали называть «германцами»[136] . «Германия» — современное изобретение. Территории, на которых проживали народы и существовали культуры, называемые «германскими», гораздо больше территории современного национального государства Германия. Они располагались между Рейном и Вислой, тянулись от Северного и Балтийского морей до Дуная и даже Черного моря. На этой территории жили, сменяя друг друга, несколько десятков племен и племенных союзов, которых римляне обычно называли германскими[137] . В древней истории большая часть этого региона располагалась за пределами известного мира. Это был сухопутный эквивалент драконов и морских монстров, населявших океанический край света или неведомые глубины «чернейшей Африки» на ранних картах и глобусах. Конечно, торговцы и дружественные варварские племена давали определенную информацию о том, что за люди живут за Рейном, но сомнительно, чтобы эти истории могли подготовить римлян кfuror teutonicus , который им предстояло испытать на себе. «Первый контакт» — когда германские племена хлынули в Средиземноморье (где уже существовала грамотность и подобную информацию можно было зафиксировать) — произошел, когда многочисленные племена кимвров и тевтонов[138] начали мигрировать на юг. Началась так называемая кимврийская война[139] . В 113 году до н. э. эти племена вторглись на территорию кельтских союзников Рима. Как пишут античные авторы (чаще всего настроенные враждебно), кимвры и тевтоны представляли собой многочисленные воинственные племена «варваров», которые искали себе новые земли. Войска сопровождали повозки с семьями и имуществом[140] . Римские авторы писали, что по ходу движения эти племена объединились с другими. В продвижении на юг к ним примыкали и отдельные люди. Все это еще более увеличивало их численность[141] . К этому времени Рим уже несколько веков боролся с так называемыми варварами. Но новая группа была исключительной даже по стандартам нецивилизованности: они пугали дажедругих варваров. Античные авторы описывали их как огромных людей с белыми волосами и серыми глазами. Одевались они в звериные шкуры, отличались нечеловеческой силой и были одержимы жаждой крови. Они разбивали одну римскую армию за другой и продвигались к Италии, угрожая самому Вечному городу. Потери среди легионеров были ужасающие. Рим охватило отчаяние. Но затем, как об этом пишут античные авторы, варварские племена, как дети, которые легко отвлекаются на новую игрушку, обратили внимание на регион современной Испании и Франции и направились туда, дав римлянам время для разработки экстренного плана действий. В подобных ситуациях римляне поступали просто: они находили великого лидера и подчинялись его командованию. Когда кимвры и тевтоны (и их союзники) в 104 году до н. э. остановили марш на Рим, римляне доверились опытному военачальнику, неоднократно избираемому консулом, — Гаю Марию. Этот человек, сыгравший важную роль в упадке Римской республики, спас Рим от одной из самых страшных угроз в истории. Он разбил тевтонов и их союзников в сражении при Аквах Секстиевых в 102 году до н. э. (предположительно, на поле боя полегли 90 тысяч германцев). В следующем году Гай Марий разбил кимвров в битве при Верцеллах (там погибло от 65 до 160 тысяч варваров)[142] . Так римлянам удалось избавиться от первой германской угрозы в своей истории. Спустя поколение (55‑е годы до н. э.) свою страшную германскую проблему решал один из величайших героев римской истории Юлий Цезарь (племянник Гая Мария). По словам самого Цезаря, кельтские племена, которые жили на территории современной Западной Европы (преимущественно в районе Рейна), подвергались нападениям воинственного народа. Цезарь называл этот народ «германцами». Он описывал их такими же страшными и неудержимыми, как и поколение назад, словно они были теми же кимврами и тевтонами, и писал, что кельты умоляли его помочь им отразить нападение или вторжение из-за Рейна. Когда римские легионы прибыли на помощь своим галльским и кельтским союзникам[143] , им стали рассказывать об ужасном и незнакомом противнике. Цезарь пишет, что в сердца легионеров закрался страх. «Наши расспрашивали о германцах галлов и купцов, — писал Цезарь. — Последние заявляли, что германцы отличаются огромным ростом, изумительной храбростью и опытностью в употреблении оружия: в частых сражениях с ними галлы не могли выносить даже выражения их лица и острого взора»[144] ,[145] . По предвзятому, хотя и основанному на личном опыте, рассказу Цезаря, ужасающие описания этих «германцев» вызвали панику среди римских военных трибунов и префектов. «Последние под разными предлогами стали просить у него позволения уехать в отпуск по неотложным делам; лишь некоторые оставались из стыда, не желая навлечь на себя подозрение в трусости. Но они не могли изменить выражение лица, а подчас и удержаться от слез: забиваясь в свои палатки, они либо в одиночестве жаловались на свою судьбу, либо скорбели с друзьями об общей опасности. Везде во всем лагере составлялись завещания». Следует отметить, что ко временам Цезаря римская армия победила всех и считалась неудержимой. Армия, которую Цезарь описывает как запуганную таинственным врагом, на самом деле была армией, способной запугать любого. Позже Тацит и Плутарх писали о том же, что и Цезарь: народы, которые, по словам Цезаря, жили на восточном берегу Рейна, были физически крупными и очень воинственными[146] . Говорили, что женщины и дети этого племени в повозках находились на полях сражений. Они ухаживали за ранеными и криками подбадривали своих воинов, подвергая себя опасности: ведь если их мужчины терпели поражение, то все погибали или становились рабами. Тацит писал, что германским воинам был ненавистен мир. Когда их собственное племя не вело никаких войн, они отправлялись к тем, кто продолжал воевать: «Если община, в которой они родились, закосневает в длительном мире и праздности, множество знатных юношей отправляется к племенам, вовлеченным в какую-нибудь войну, и потому, что покой этому народу не по душе, и так как среди превратностей битв им легче прославиться, да и содержать большую дружину можно не иначе, как только насилием и войной»[147] . Тацит добавляет: «Германцев гораздо труднее убедить распахать поле и ждать целый год урожая, чем склонить сразиться с врагом и претерпеть раны; больше того, по их представлениям потом добывать то, что может быть приобретено кровью, — леность и малодушие»[148] . И, наконец, Цезарь говорил, что эти великие племена создали безлюдные зоны — нейтральные полосы обороны. Чем крупнее было племя, тем шире была эта нейтральная полоса. «Более всего германцы почитают тех, кто защищает свои границы и создает самые широкие безлюдные территории вокруг себя». (Цезарь утверждал, что слышал, как одно племя окружило себя полосой шириной в шестьсот миль.)[149] В течение следующих нескольких веков между римлянами и германцами сложились интересные отношения, и шли они двумя разными путями. Первый и наиболее очевидный, по крайней мере по мнению авторов исторических трудов, — это война. Со времен великого вторжения/миграции кимвров и тевтонов до самого конца Западной Римской империи германские племена и римские армии постоянно воевали. Несмотря на всю физическую силу, боевые качества и тевтонскую ярость германских воинов, римляне побеждали их чаще, чем терпели поражение. А когда римляне уступали, эти поражения обычно были связаны с весьма «уважительными» обстоятельствами. Примером может служить произошедшее в IX веке н. э. сражение, которое можно назвать римским вариантом Последнего рубежа Кастера[150] . Но если американский подполковник Джордж Армстронг Кастер потерял в катастрофической битве со значительными силами индейцев менее трехсот человек, римляне под натиском варваров потеряли двадцать тысяч солдат. Римский военачальник Публий Квинтилий Вар повел армию, состоявшую из трех легионов и тысяч солдат вспомогательных войск, в запретные земли Северной Германии… и не вернулся. В ловушку армию Вара завел германец на римской службе, оказавшийся тайным шпионом германских племен, враждебных Риму[151] . (Вар и его армия попали в засаду в темных лесах. Они были уничтожены — для цивилизованных римлян это казалось настоящим кошмаром.) Через несколько лет другая римская армия отправилась тем же путем, чтобы отомстить за гибель своих соотечественников. Они обнаружили кошмарные следы той битвы: разрушенный римский лагерь, последние рубежи легионеров и места, где римских пленников подвергали ужасным пыткам. Тацит описывает это весьма мрачно: «Первый лагерь Вара большими размерами и величиной главной площади свидетельствовал о том, что его строили три легиона; далее полуразрушенный вал и неполной глубины ров указывали на то, что тут оборонялись уже остатки разбитых легионов; посреди поля белелись скелеты, где одинокие, где наваленные грудами, смотря по тому, бежали ли воины или оказывали сопротивление. Были здесь и обломки оружия, и конские кости, и человеческие черепа, пригвожденные к древесным стволам. В ближних лесах обнаружились жертвенники, у которых варвары принесли в жертву трибунов и центурионов первых центурий»[152] . Говорят, что император Август Цезарь время от времени бился головой о двери, восклицая: «Квинтилий Вар, верни мои легионы!»[153] Битва в Тевтобургском лесу (9 год н. э.) не положила конец римским походам в этот регион, но, как считают многие историки, стала своего рода поворотным моментом. Германцы положили конец надеждам римлян превратить Германию в еще одну провинцию империи, подобную Галлии. Регион оказался слишком большим, а ландшафт и климат — слишком сложными. «Романизация» этого региона дорого бы обошлась римским налогоплательщикам, да и армию здесь пришлось бы держать очень многочисленную. Честно говоря, регион был не слишком богат, чтобы оправдать усилия, необходимые для его покорения и колонизации. Императоры Траян (98–117 гг. н. э.) и Марк Аврелий (160–180 гг. н. э.) вели тяжелые войны с германцами, но в конце концов было решено, что граница Рима должна проходить по Рейну, примерно по границам современной Германии. На Дунае римляне построили мощные укрепления, которые должны были защитить империю от германских посягательств. Военный аспект романо-германских отношений привлекает наибольшее внимание историков, но взаимодействие между двумя народами порой было и мирным, что со временем изменило баланс сил. Легко понять, что постоянные контакты и даже общая граница могут изменить общества, поскольку идет активный обмен товарами, деньгами, идеями и людьми. Это особенно справедливо в ситуации, когда между сторонами существует серьезный культурный или технологический дисбаланс. Коренные народы Америки в XVI веке были не такими, как пятьюстами годами ранее. Контакт с более централизованными и технологически продвинутыми европейцами изменил их. Германские племена центральной Европы после пяти веков контактов с римским миром тоже изменились. Германцы, которые воевали вместе с Римом в качестве союзников, вспомогательных войск или наемниками, стали переносчиками римских идей и культуры. В особой степени это относится к племенам, жившим в глубине германских территорий и не имевшим прямых контактов с римскими землями. Еще до того, как Римская республика превратилась в империю, все осознавали ценность германских воинов. Германские воины на службе империи бывали в Риме и видели один из величайших городов мира, а потом отправлялись сражаться на границы империи и дрались плечом к плечу с представителями других народов. После они возвращались в свои германские племена, неся с собой колоссальный опыт, приобретенный во время жизни в развитом обществе. Представьте, что таких воинов были сотни тысяч на протяжении множества поколений — нетрудно понять, что подобный обмен должен был оказать серьезное влияние на племена варваров. К тому времени, когда Римская империя на Западе начала разрушаться (в V веке н. э.), многие германские «варварские» племена и их вожди выглядели в точности как римляне. Историк Роджер Коллинз пишет: Легко представить («варваров») типичными дикарями — голыми, волосатыми и обязательно ярко размалеванными. Но в действительности к IV–V векам германоязычные народы в смысле материальной культуры мало чем отличались от жителей римских провинций». Хотя они чаще имели светлые или рыжеватые волосы и носили типично германские усы, Коллинз указывает, что одевались германцы как римляне. По сути, обе стороны заимствовали одеяния и украшения друг у друга. Германские облегающие штаны и длинные волосы стали модными в Риме — к отвращению сторонников традиций Вечного города. Давно считалось, что в римской армии происходило своего рода слияние, которое вряд ли можно назвать безвредным. Началась «германизация» армии: римляне стали нанимать германских воинов — порой целые племена, — которые выглядели и сражались не как римляне, а как воины-варвары[154] . Практика вербовки союзников (foederati ) в племенах и народах, а затем использования их солдат в римских армиях уходит корнями в римскую историю. К германцам римляне относились так же, как ко многим другим народам. Они создавали государства-сателлиты на границах с германскими племенами. Государствами этими управляли вожди, преданные Риму. Так возникали буферные зоны между Римом и племенами из глубин германских территорий. Государства-сателлиты часто поставляли Риму целые подразделения воинов, когда возникала необходимость. Некоторые историки даже называют эти договоренности «контрактами»[155] . Набрать определенное количество германцев в римскую армию было несложно, но в Риме постоянно обсуждался вопрос, не слишком ли их много. В какой момент армия станет скорее германской, чем римской? И важно ли это? Для римлян это был столь же теоретический, сколь и экзистенциальный вопрос, особенно когда их солдатам пришлось бы защищать Рим от армий, которые со временем окончательно погубили западную империю — и армии эти состояли, как вы уже догадываетесь, из германских племен[156] . Всего за два века римская армия настолько германизировалась, что германские воины стали занимать командные посты. В Римской империи был момент, когдаобеими большими армиями на Западе и на Востоке командовали военачальники германского происхождения. И со временем эти римские армии стали выглядеть и сражаться не так, как в прежние века. Вместо интеграции в легионы и неотличимости от других римских солдат (как это произошло с галлами после их покорения) германцы в римской армии сражались традиционным «варварским» оружием, в своих доспехах, под командованием своих командиров — и в своем стиле. Трудно оценить, насколько все это повлияло на то, что впоследствии произошло с Римом[157] . Археологи недавно пролили свет на ранее неизвестные события, происходившие «за варварским железным занавесом». Похоже, что в темных лесах Центральной и Северной Европы многое изменилось: увеличилось богатство, усилилась экономическая активность, сформировались политические системы, появились новые приемы сельского хозяйства, и все это способствовало значительному приросту населения. Мы не можем точно сказать, в какой степени это было связано с контактами с римлянами, а в какой стало результатом внутреннего развития[158] . Но перемены эти привели к тому, что на закате империи германские племена представляли более серьезную опасность, чем в прежние века. Как писал историк Питер Хизер: «Значительный рост населения, экономическое развитие и политическая реструктуризация первых трех веков нашей эры сделали Германию IV века более серьезной угрозой для римского стратегического доминирования в Европе в сравнении с Германией I века». Он также указывал, что эта серьезная угроза была менее стабильной, чем прежде: «Важно помнить, что германское общество еще не достигло равновесия. Пояс германских государств‑сателлитов протянулся всего на сотню километров за линию границы по Рейну и Дунаю: значительная часть Германии была исключена из регулярных войн, которые удерживали пограничные регионы в тонусе. Баланс сил на границе был подвержен влиянию более опасному, чем периодические вспышки честолюбия местных вождей. Серьезный удар Риму в прежнем веке нанесла Персия Сасанидов — не представлял ли подобной угрозы и германский мир за пределами пояса государств‑сателлитов?» Возможно. Период кризиса в романо-германских отношениях и последующий постепенный распад Западной Римской империи начались с появления на сцене в 376 году н. э. нового народа. Тогда на Европу, как мощный шторм, обрушились орды свирепых и до сих пор остающихся загадочными гуннов. Трудно сказать, что именно произошло в темных глубинах «варварских» территорий. Возможно, очередная война между племенами и племенными союзами оказалась особенно жестокой. Но это нам неизвестно, поскольку никаких письменных источников не сохранилось. Все античные авторы были едины во мнении (которое не оспаривалось вплоть до недавнего времени), что свирепое племя степных кочевников гуннов вторглось на европейскую часть Евразии, уничтожая все на своем пути. Целые племена в ужасе бежали от них — так началась цепная реакция конфликтов и столкновений. Охваченные паникой остготы бежали от гуннов на запад, где им пришлось столкнуться с вестготами. Эти германские племена двинулись к Дунаю, границе Римской империи, и умоляли пропустить их. Так возник серьезный гуманитарный кризис. Сегодня некоторые ученые полагают, что гунны вовсе не вели широкомасштабной войны, ограничиваясь мелкими набегами. Но из-за этого жизнь готских народов стала нестабильной и небезопасной. Вне зависимости от причин римский император на востоке столкнулся со сложной ситуацией[159] . Впрочем, кризис мог одновременно открыть ему новые возможности. Император Валент (годы правления 364–378 н. э.), вариантов у которого в этой ситуации было немного, все же сумел ее использовать к своей пользе. В его армии оказалось немало суровых солдат-вестготов. Он разрешил племенам перейти границу на Дунае и поселиться в империи, если они сдадут оружие. Требование было вполне разумным: иметь сто тысяч вооруженных германцев на своей территории было довольно опасно[160] . Беженцы ожидали спасения. Однако, как пишет историк Артер Феррилл, «в конце 376 года, накануне зимы, начался переход через реку. Около двухсот тысяч вестготов испытывали острый недостаток пищи. Люди голодали, а бесчувственные и алчные римские чиновники безжалостно их эксплуатировали. Чтобы спастись от голода, вестготы продавали своих детей в римское рабство за собачье мясо — одного ребенка за одну собаку». Возможно, не все римляне относились к прибывающим мигрантам так жестоко, но, как пишет Феррилл, переправа через Дунай была организована очень плохо. Римляне сами подлили масла в огонь — паника и отчаяние из-за набегов гуннов и без того приближали ситуацию к взрывоопасной. Сколь бы измученными, голодными, замерзающими и дезорганизованными ни были вестготы, они оставались сильным и воинственным народом. Взрыв был неизбежен. Воины ожесточились и стали отвоевывать ресурсы силой оружия. Следующие восемнадцать месяцев вошли в историю под названием готской войны (376–382 гг. н. э.)[161] . В настоящем сражении римляне и готы сошлись в 378 году н. э. Римскую армию на территории современной европейской части Турции возглавлял император Восточной Римской империи. Для этого ему пришлось заключить мир со своими заклятыми врагами персами — готские набеги становились серьезной проблемой. В эпоху, когда императоры сменялись стремительно, любому, кто позволил бы этой ситуации сохраниться надолго, пришлось бы воевать с собственным восставшим народом, а не с варварами. Хотя мы привыкли считать этих «готов»[162] «германцами», трудно точно сказать, кем они были к этому времени. Племена впитывали в себя другие племена и группы, а также принимали отдельных людей. С момента, когда они покинули родную Скандинавию[163] , прошло очень много времени, и теперь они жили в регионах, населенных негерманцами. Судя по всему, к этому моменту «готы» представляли собой сложную по этническому составу группу. Вероятно, они сохранили ключевые объединяющие элементы — германский язык и мифы о происхождении. Среди них было много тех, кто соответствовал традиционному германскому стереотипу внешности. Но, как и другие германские племена, перебравшиеся в негерманские регионы, готы принимали к себе путешественников, освобожденных рабов, гуннов, славян, воинов-аланов и даже римских граждан. Вот такая гетерогенная «готская» сила выступила против римлян в битве при Адрианополе в 378 году н. э.[164] Адрианопольское сражение всегда считалось одним из самых важных в истории. Если это так, то только из-за его исхода. Если бы римляне победили, то оно стало бы всего лишь очередным римским триумфом над варварами. Но триумфа не случилось. Адрианополь стал для них катастрофой, и это сделало сражение исключительно значимым. Римская армия того периода была слабой тенью своего былого величия[165] . И все же она вполне могла эффективно сражаться, особенно с племенными народами. Но многочисленные ошибки командования, разведки и дипломатии поставили армию в сложное положение. В сражении римлян было гораздо меньше, чем могло бы быть, если бы все пошло по плану. Римские солдаты прибыли на поле боя утомленными после восьмимильного перехода по пересеченной местности. Было очень жарко, а готы еще и подожгли траву, чтобы усугубить ситуацию. Прибыв на поле боя, римляне обнаружили на холме большой круг повозок — оборонительную структуру готов. Внутри этого импровизированного укрепления находились готские воины и их семьи. Сражение началось спонтанно — когда римские подразделения начали выдвигаться к кругу повозок, не получив приказа. Поначалу, как это обычно случалось в сражениях римских армий, варвары отступили под защиту своих повозок, и можно было переходить к штурму. Но потом произошла катастрофа. В начале сражения готской[166] кавалерии на поле боя не было, но в разгар боя она вернулась и атаковала уже ослабленный левый фланг римлян, «как молния, ударившая с гор»[167] . Левый фланг был смят, войска в центре столпились так тесно, что порой солдаты погибали от собственных щитов, оружия или рук своих товарищей. После ожесточенного сопротивления готы стали теснить римлян. В античных источниках говорится, что в бою погибли две трети римской армии — вероятно, от пятнадцати до двадцати тысяч человек[168] , — и это во времена, когда армия в пятнадцать тысяч человек считалась очень крупной. Сам император Валент погиб на поле боя. (Тело его так и не было обнаружено.) По римским меркам, сражение при Адрианополе не было крупным, но оно сыграло важную историческую роль. Восполнить понесенные потери было трудно. К тому времени римские граждане давно уже нанимали профессиональных солдат, чтобы те сражались за Рим. Они не спешили покидать теплые гражданские места, чтобы сражаться с жестокими и опытными воинами. Денег на наем профессионалов не хватало. А когда наемники прибывали, чаще всего они оказывались представителями германских племен. О событиях после Адрианопольского сражения Роджер Коллинз пишет так: «В период с 395 по 476 год римские армии практически исчезли из литературных источников, связанных с восточной и западной частями империи». Он указывает, что войны продолжались, но теперь в них участвовали наемники и союзные армии варваров, а не римлян. После Адрианополя ситуация в империи еще более ухудшилась. Римляне столкнулись с множеством серьезных проблем, главной из которых стала борьба за власть в западной части империи. Возникли и социальные проблемы, проблемы с налогообложением, проблемы с численностью армии и ряд других. Однако приход гуннов и возбуждение германских народов имели самое сильное геополитическое влияние: казалось, что кто-то растревожил пчелиный улей. Количество племен, создававших проблемы римлянам после Адрианополя, стало огромным. Вандалы, алеманы, бургунды, лангобарды, вестготы, остготы, фризы, саксы, франки — и это еще далеко не все. К ним примыкали римские рабы, а также «недовольные и авантюристы». Римский историк Аммиан Марцеллин писал, что численность варварских племен увеличивалась еще за счет тех, кто из-за невыносимых условий труда бежал с государственных золотых шахт, а также недовольных размерами имперских налогов. Социальное недовольство в Римской империи нарастало и находило выход через действия варваров[169] . Называть ли это «идеальным штормом», проявлением закона подлости или просто концом многовековой череды побед, но в V веке Рим столкнулся с серьезнейшими проблемами на западе. А к этому времени и римские армии, и руководство империей были гораздо слабее, чем в былые времена. Чтобы справиться с растущим клубком проблем, римляне снова стали заключать договора с племенами. Со временем они договорились о союзе даже с теми, с кем сражались в Адрианополе. Все чаще племена получали право жить на римских территориях и сохранять собственную политическую идентичность при условии, что они будут защищать эти территории для Рима. Некоторые сравнивают подобные отношения с феодализмом, характерным для Средних веков. Так, например, в 418 году император Гонорий поселил готов в Аквитании, а в 435 году император Валентиниан III отдал римские земли в Северной Африке племени вандалов. Вестготы осели в Испании, а франки — на территории современной Франции. Сами того не сознавая, римские правители делили империю между народами, которые получили эти регионы, когда центральная власть рухнула. Получилось так, что они сами создали собственных преемников. Как пишет историк Роджер Коллинз: «Особенно поразителен бессистемный, почти случайный характер процесса. С 410 года западные императоры просто раздавали территории бывшей империи или теряли практическую власть над значительной их частью. Западная империя сама прекратила собственное существование». В V веке центральная власть на Западе окончательно рухнула. Вестготы, которых Рим сам впустил в свою империю и которые нанесли ему поражение в Адрианополе, разграбили Рим в 410 году. Это было первое разграбление Вечного города захватчиками за восемьсот лет, когда Рим подвергся нападению другого племени, скорее всего кельтов. Но, в отличие от ассирийской Ниневии, которая окончательно погибла после подобного нападения, Рим несколько раз восставал из пепла. Город пережил разграбление 410 года и был разграблен вновь в 455 году. На сей раз нашествие вандалов было более жестоким. Вождь былых союзников Рима Одоакр в 476 году окончательно сместил последнего императора Западной Римской империи. С этого момента на территориях, где цивилизационные волны Римской империи стали отступать, начались «темные времена». Для некоторых регионов это было более актуально, чем для других. Италия, к примеру, была затронута не так сильно и оправилась гораздо быстрее, чем имперская периферия. А вот территории, расположенные севернее, то есть большая часть старой западной империи, перешли на нечто вроде импульсной энергии[170] . Католическая церковь (например, монастыри), местные группы, бароны и мелкие правители изо всех сил старались смягчить происходящие процессы, но очень скоро многие регионы, которые некогда процветали на чеканке монет с профилями римских императоров, вернулись к бартерной экономике. Но стал ли распад и упадок инфраструктуры и замена денежного обращения бартером признаком упадка цивилизации? Или это всего лишь свидетельство наших современных предубеждений? Антрополог Питер Уэллс пишет о «непрерывности занятий» в нескольких крупных городах, некогда являвшихся частью Западной Римской империи, даже в Средние века. Он пишет, что несколько городов, в том числе и Рим, не уменьшились в размерах и не потеряли население, «хотя традиции римской архитектуры, дорожного строительства, поддержания в рабочем состоянии акведуков и канализации после исчезновения официальной римской администрации были утрачены». Уэллс полагает, что мы не должны автоматически полагать, что римские традиции превосходили местные культурные традиции. Он приводит пример римского города, который сегодня стал Лондоном. В конце I века н. э. это был «поразительный центр Римской империи на северной ее окраине, с монументальной архитектурой, оживленной торговлей и военной базой, как в величайших римских городах». Когда Западная Римская империя распалась, «значительная часть прежней городской области вновь вернулась к негородскому образу жизни». Но, как пишет Уэллс, называть подобные перемены упадком — значит разделить консервативное римское отношение к переменам. Он пишет: «Судя по находкам, сделанным в Лондоне, место это не было заброшено, как считали историки прошлого. Жизнь здесь продолжалась… Просто она стала другой». На протяжении веков германские государства-преемники продолжали воевать между собой, а также с Восточной Римской империей[171] . Со временем одно из германских государств‑преемников — государство франков — стало наращивать силы и территории, отвоеванные у соседей. А католическая Церковь[172] в поисках военной защиты в мире, где перестала существовать римская армия, начала строить взаимовыгодные отношения с этой группой некогда свирепых «варваров». (Немцы до сих пор называют ФранциюFrankreich , то есть «империей франков».)[173] Франки были одной из множества племенных групп, получивших от римлян статус союзников, то естьfoederati . В результате, когда западная часть империи распалась, они получили политическую власть в своем регионе. Франки не были однородной группой: они жили на территории современной Франции и в западной части Германии. Но всех их сумел объединить король Кловис I (ок. 466–511 гг. н. э.) Кловис обладал качествами воинственного вождя викингов, дона мафии и главаря банды байкеров. Историки рассказывают, что он мог приказать человеку подобрать что-то с земли и, как только тот наклонялся, чтобы выполнить приказ, раскроить его череп боевым топором[174] . Чрезвычайно важное политическое событие произошло в 496 году: Кловис из язычника стал христианином[175] . Крепнущее государство франков стало настоящим союзником западной Церкви. Как гласит традиционная история, Церковь смягчала отношения между франками и за несколько поколений помогла им из свирепых варваров превратиться в благочестивых средневековых христиан. Но вполне возможно, что франки сами изменили западное христианство: сделали его более мускулистым и варварским. Как бы то ни было, франки и Церковь многое получили от этих отношений. Кловис, которого иногда называют первым королем территорий, со временем ставших Францией, положил начало династии Меровингов. За ней последовала династия Каролингов, которая усилиями эффективных правителей и с помощью жестокого насилия сумела объединить обширные территории, некогда являвшиеся частью Западной Римской империи. Главной фигурой среди Каролингов был Карл I Великий — Шарлемань[176] . Он правил франками сорок шесть лет — «отцом Европы» его назвали не просто так. Как историческая фигура Карл Великий сочетал в себе два стереотипа: германского варвара «темных времен» и благочестивого христианского правителя Средних веков. Он был очень интеллигентен, хотя и неграмотен. Но в источниках говорится, что он страстно желал научиться читать и постоянно старался это сделать. Он был физически привлекателен, имел светлые волосы и носил классические германские усы, что римляне считали варварским обычаем[177] . В 768 году Карл Великий стал королем франков и начал длинную историю расширения и без того значительного королевства. К 800 году франки контролировали территории современной Франции, Бельгии, Нидерландов, Швейцарии, Италии южнее Рима, большую часть Германии и Австрии. Впервые со времен падения Рима триста лет назад, большая часть территории бывшей империи объединилась под рукой одного правителя. В Рождество 800 года произошло нечто странное. Карл Великий и Папа Римский появились перед народом. Это событие традиционно считается одним из «великих» исторических моментов, но его реальная подоплека неясна. Однако событие сильно повлияло на всю последующую историю. Предположительно, Карл Великий, ничего не подозревая, пришел на мессу в базилику святого Петра. Когда он преклонил колени у алтаря, папа неожиданно возложил на голову великого короля корону и провозгласил егоImperator Romanorum — «Императором римлян». Этот поступок папы Льва III открыл ящик Пандоры. Проблемы, возникшие в тот момент, преследовали Европу веками. Например, вопрос примата Церкви или государства. Если папа короновал императора, означает ли это, что папы избирают императора? Кто из них занимает более высокое положение? Немало людей погибло за подобные вопросы. Карл Великий изменил свой титул таким образом: «Карл милостивейший возвышенный, коронованный Богом, великий властитель-миротворец, правитель Римской империи, милостью Божьей король франков и лангобардов». Историки продолжают спорить, действительно ли Карл Великий не подозревал о намерениях папы. Как бы то ни было, со времен краха Западной Римской империи Европа неожиданно получила первого императора[178] . Этот шаг изменил ситуацию в том числе и для византийцев Востока (эта часть «Римской империи» продолжала существовать… но проблема заключалась в том, стоило ли позволять ей по-прежнему именоваться империей). Вопросы брендинга и маркетинга новой империи весьма увлекательны[179] . Как пишет Алессандро Барберо: «В целом символика власти, принятая Каролингами после 800 года, всегда связана с символикой Римской империи. Изображение Карла чеканили на монетах с лавровым венком на голове и в пурпурной мантии. На его печати красовались слова, которые на протяжении веков оставались невероятно эффективным политическим слоганом: «renovatio Romani imperii»[180] . Тех, кто по-прежнему называл себя «Римской империей» в византийском Константинополе, подобное должно было сильно раздражать. Новая империя постепенно начала возрождать некоторые элементы былого Рима. Этот период иногда называют Каролингским Ренессансом. Управление Западом стало более централизованным, хотя восстановить в полной мере цивилизационную, организационную и бюрократическую власть времен расцвета Рима так и не удалось. Виной тому были последствия «темных времен». Уровень грамотности повысился[181] , архитектура стала более пышной, возросло богатство, и письменность вновь стала значимой. Предпринимались попытки восстановить утраченные знания античности и скопировать древние письменные источники, чтобы сохранить историю прошлого. Однако «возрожденную Римскую империю»[182] настигла карма. Управляли империей потомки тех германских племен, которые положили конец правлению Рима на Западе. Новые императоры сталкивались с теми же проблемами, что и римские императоры Запада, правившие из Италии. Главную опасность представляли свирепые германские племена. Причем это былите же самые племена. Казалось, почти ничего не изменилось. Например, в римской Британии Римская империя защищала остров от морских набегов германских саксов. Легендарный король Артур, предположительно, сражался с теми же саксами после ухода римлян. Триста лет спустя Карлу Великому приходилось бороться с теми же язычниками-саксами[183] . Именно ему удалось окончательно их победить — но жестокая двадцатилетняя война во многом напоминала те времена, когда в германских лесах бесследно исчезли Вар и его легионы. Алессандро Барберо пишет: «Это была свирепая война в стране, практически лишенной цивилизации, где не было ни дорог, ни городов и которая была полностью покрыта лесами и болотами. Саксы приносили пленных в жертву свои богам, как всегда поступали германцы до обращения в христианство, а франки не стеснялись казнить каждого, кто отказывался принять крещение». Война была неразрывно связана с религией. Язычники-саксы убивали тех, кто пытался им проповедовать, но обращение саксонских племен было важной частью победы[184] . Это прекрасный пример того, насколько отличается «защита Церкви мечом» и «вооруженной евангелизацией», по выражению Роджера Коллинза. Трудно сохранить чистую веру в столь жестоком религиозном конфликте. Алессандро Барберо пишет, что святой Лебуин, посвятивший жизнь обращению в христианство языческих германских племен, предостерегал саксов о Карле Великом: «Если вы не примете веру в Бога, то король из соседней страны войдет в ваши земли, покорит их и обратит во прах». Саксы предостережениям Лебуина не вняли. Они продолжали убивать священников‑миссионеров и не прекратили мелких набегов и пограничных конфликтов. Карл Великий вел с ними войну за войной и в конце концов добился успеха — срубил священное дерево, которое почиталось саксами как центр вселенной[185] . В 782 году в Вердене за один день было обезглавлено 4500 саксов. Как римские императоры прошлого, Карл Великий понял, что за покоренными варварами стоят другие, еще более воинственные и свирепые. К северу от саксов обитали даны. Наступала эпоха великих набегов викингов с территории Дании, Швеции и Норвегии. Сохранилась апокрифическая история, как в конце своего правления Карл Великий увидел викингов. Тогда они еще не представляли такой опасности, как спустя несколько десятилетий, но в истории этой уже есть предчувствие. Монах Ноткер написал об этом в 887 году (Карл Великий умер в 814‑м). Он писал, что император находился на территории современной Франции, на побережье, и увидел одинокий корабль викингов. Пораженный отвагой мореплавателей, Карл Великий со слезами на глазах сказал, что очень скоро эти викинги станут кошмаром франков. Хотя история эта была записана уже после того, как предсказание Карла сбылось, в ней есть глубокий смысл: если кто и понимал потенциальную опасность воинственных «варваров» с морозного севера, то это римский император. Карл Великий знал это лучше многих — ведь он сам был высоким, светловолосым, голубоглазым, усатым императором-воином, говорящим на германском языке. И он сражался с «языческими» германскими племенами задолго до того, как стать первым за триста лет римским императором, правящим Западом. Иногда история повторяется. Карл Великий мог это знать. ---------- Глава VI Пролог пандемии? Глава VI Пролог пандемии? Жить сегодня гораздо безопаснее, чем раньше. До середины XVIII века человек жил в смертельно опасной среде[186] . Наше современное существование настолько отличается от почти всех поколений до нас, потому что угроза смерти, особенно безвременной смерти от болезни, стала гораздо более отдаленной. Мы живем в эпоху, когда не приходится ожидать, что значительное количество детей умрут в младенчестве, и это делает нашу эпоху исторической аномалией. Но делает ли это нас другими? И насколько? Повседневные болезни и эпидемии, с которыми сталкивались люди прошлого, пандемии, которые выкашивали население целых континентов, выходят за рамки нашего понимания. Представьте, что произошло бы, если бы мир охватила пандемия, от которой погибло бы 10 процентов населения, а ведь это еще не худший показатель далеких эпидемий прошлого. При сегодняшней численности населения от такой пандемии погибло бы семьсот миллионов человек — причем за короткое время. Каждый десятый. В десять раз больше, чем во время Второй мировой войны. Каковы были бы последствия подобной пандемии? Однако даже современные эпидемии не помогают нам представить, через что проходили наши предки. Современные люди понимают природу болезней, в прошлом люди этого не знали. Легко преуменьшить влияние эпидемий, но на протяжении человеческой истории люди не понимали природы заболеваний, поэтому болезни приписывали самым разным причинам. И снова легко заметить, что ущерб, наносимый болезнями на протяжении веков, в сочетании с непониманием причин этих заболеваний оказывал серьезное влияние на людей и общества. Тем не менее нам очень трудно оценить, каким было это влияние и к чему оно приводило. Возможно, и даже очень вероятно, что во времена, когда подобная смертность была нормой жизни, такие явления воспринимались менее эмоционально, чем к этому отнеслись бы мы сегодня. Но все это относится к такой же расплывчатой и неопределенной категории, как стойкость и влияние на общество методов воспитания детей. Болезни всегда были спутниками человека. Как только появилась письменность, появились и рассказы об эпидемиях и чуме. По древним описаниям трудно понять, какие именно это были болезни, но некоторые определить можно. Уильям Розен в книге «Юстинианова блоха» описывает кошмарную эпидемию, с которой столкнулись наши предки[187] . Древнегреческие врачи уже в V веке до н. э. диагностировали вспышки столбняка, свинки и, возможно, малярии. Все эти болезни в прошлом были гораздо опаснее, чем сегодня — многие детские болезни были смертельными, пока не появились современные вакцины и лекарства. Древний историк Фукидид стал свидетелем ужасной Афинской чумы, которая началась в 430 году до н. э. во время Пелопонесской войны, когда город был осажден Спартой. Не менее ста тысяч человек погибли в течение трех лет — примерно четверть населения, по оценке Роберта Дж. Литтмана. Среди умерших был и военачальник и государственный деятель Перикл, один из величайших афинян в истории[188] . Природа этой эпидемии до конца не ясна, но, судя по обнаруженному в 2006 году массовому захоронению, речь шла о брюшном тифе. Розен пишет о списке болезней, содержащемся в Библии. Среди них, конечно, есть язвы, и нарывы, и саранча, насланная на фараона. В Плаче Иеремии описывается осада Иерусалима армиями Навуходоносора в VI веке до н. э. И там же упоминается почерневшая кожа[189] , характерная для цинги[190] . А вот и другие болезни: • В 396 году до н. э. армия Карфагена была «поражена чумой, которая сопровождалась дизентерией, пустулами на коже и другими симптомами». • В I веке н. э. граждан Рима преследовали малярия и бубонная чума. • В 165 году н. э. началась пятнадцатилетняя Антонинова чума, занесенная в Средиземноморье из Месопотамии легионерами Марка Аврелия. Считается, что это была эпидемия оспы. • С 251 по 266 год н. э. свирепствовала Киприанова чума; сегодня историки сходятся во мнении, что это была корь[191] . Конечно, такие события приводили к всплеску смертности, но в прежние времена люди постоянно жили в условиях чрезвычайно высокого уровня смертности. Если бы мы, современные люди, прожили год в таких же условиях, как наши предки в доиндустриальные эпохи, то пережили бы общественный шок. Но такая высокая заболеваемость и смертность давала людям прошлого определенный эмоциональный или культурный иммунитет[192] . Время от времени могучие волны истории поднимались настолько высоко, что поражали даже тех, кто обладал самый высокой психологической стойкостью. В 541 году н. э. началась первая настоящая пандемия нашего мира, и умерло огромное множество людей. Юстинианова чума, как назвали ее историки, убила сто миллионов человек[193] . Сегодня считается, что это число явно завышено, но оно дает представление о том, насколько мощной оказалась эпидемия. Она стала предшественницей Черной смерти Средних веков и вызвана была той же причиной — бациллой чумыYersinia pestis . Разносчиками заразы были блохи, жившие на крысах. Смерть от такой болезни была очень тяжелой. Уильям Розен описывает влияние разразившейся эпидемии на Константинополь: «Каждый день заражались одна, две, иногда пять тысяч жителей города — каждый сотый из населявших город до прихода чумы. Один день человека терзала легкая лихорадка, а затем начиналась неделя горячки. Под мышками, в паху, за ушами появлялись бубоны, которые достигали размера дыни. Кровавые отеки поражали нервные окончания распухших лимфатических узлов, причиняя сильную боль. Иногда бубоны прорывались, и из них изливался зловонный гной. Иногда чума становилась «первично-септической», как сказали бы современные эпидемиологи; жертвы этой болезни умирали от кровавой рвоты». Розен пишет, что среди заболевших были и счастливцы: они, «по крайней мере, умирали быстро»[194] . В более ранние времена и в других местах подобные эпидемии обычно выжигали себя сами, потому что зараженные умирали, прежде чем успевали куда-то добраться, и это замедляло распространение болезни. Но пандемия 541 года н. э. пришла с кораблями, отплывшими из крупного египетского порта Александрия, и это позволило чуме добраться до новых городов прежде, чем она убила весь экипаж. А когда экипаж умирал в море, заражение распространялось через корабли-призраки. Болезнь распространилась повсеместно, но детали заражения известны нам лишь по малому проценту зараженных регионов. Одним из таких регионов стал Константинополь. Как пишут Ник Бостром и Милан Сиркович, редакторы книги «Риск глобальной катастрофы» (Global Catastrophic Risks , 2008), заболели 40 процентов жителей этого большого города. Розен отмечает, что во всем известном мире за год умерло более двадцати пяти миллионов человек — половина населения этого региона. Чума преследовала Европу в течение двух веков или даже дольше… а потом, после 750 года н. э., исчезла, казалось бы, бесследно. В следующий раз чума вернулась в 40‑е годы XIV века. Она получила новое имя — Черная смерть. Через восемьсот лет после того, как на том же месте свирепствовала Юстинианова чума, ужасная болезнь снова поразила западный мир. Предположительно, болезнь возникла на десять лет раньше в Азии. Сохранились документы, свидетельствующие о том, что китайские города буквально вымирали: в некоторых местах смертность достигала 90 процентов. Ранее человечество не знало болезни, сравнимой с этой чумой. Рядом с ней померкла даже Юстинианова чума. Столь высокая смертность могла быть связана с тем, что численность населения достигла критической массы. Появились более эффективные средства транспорта, развитые государства взаимодействовали друг с другом как никогда прежде. И эти факторы способствовали не только распространению, но и живучести чумы. Живучесть — ключевой фактор смертельности любой эпидемии. Если болезнь выжигает деревню и убивает всех, то и она сама погибает вместе со своими жертвами. Но поскольку чума возвращалась, так как людей на планете было очень много и они активно путешествовали, влияние болезни только ширилось. В первых сообщениях о болезни упоминались корабли, пришедшие в порты Запада с Востока. Все экипажи были мертвы или умирали от неизвестной болезни. Выжившие разгружали корабли, общались с ничего не подозревающими людьми в порту и в городе — и болезнь стремительно распространялась. Вскоре смертность в Европе достигла уровня Китая. Целые города исчезали с карты. Сегодня воздушная съемка показывает контуры мест, где до Черной смерти находились поселения. Из больших городов каждый день вывозили сотни трупов. Люди знатные и богатые бежали в загородные поместья, надеясь укрыться от того, чего не понимали. В одной хронике описывались чудовищные картины: «Были выкопаны большие и глубокие ямы, которые заполнялись множеством мертвых. Люди умирали сотнями днем и ночью. Когда эти ямы заполнялись, копали новые. И я, Аньоло ди Тура, именуемый дель Грассо, собственными руками похоронил пятерых моих детей. Были и те, кто так мало был покрыт землей, что собаки извлекали тела их и многих таскали по городу. Не было никого, кто оплакивал бы смерть, ибо все ждали смерти. Так много людей умерло, что все считали, что пришел конец света». Жертвы чумы не могли понять, что имеют дело с биомедицинским заражением. С незапамятных времен люди считали чуму проявлением божественного гнева или правосудия. Черную смерть тоже считали Божьей волей — или воплощением дьявола на земле. Барбара Такман в книге «Загадка XIV века» описывает, как европейцы в XIV веке справлялись с распространением чумы. Она приводит письмо брата Джона Клина, монаха из ирландского Килкенни, фактически написанное в будущее. Почувствовав, пишет монах, «что весь мир, каков он есть, оказался во власти зла, я оставляю пергамент для продолжения этой работы, если кому-то удастся выжить и кто-то из колена Адама избежит чумы и продолжит начатую мной работу». Последнее предложение написано другой рукой. В нем говорится, что брат Джон умер от болезни. Страдания людей до сих пор рвут нам сердце. Уже знакомый нам Аньоло дель Грассо писал: «Отец бросал ребенка, жена мужа, брат брата; ибо болезнь, казалось, распространялась через дыхание и взгляд. И они умирали. И нельзя было найти никого, кто похоронил бы мертвых за деньги или из дружбы. Родные кидали своих мертвых в канавы, как только могли, без священника и без святых даров». Аньоло пишет, что эпидемия разрушала сами основы человеческого общества. Когда в последний раз развитый мир так стремительно скатывался в микробный ад? Чума не только заставляла родителей бросать детей. Страх перед заражением разрушал другие важные элементы общества. Естественная человеческая потребность в обществе и поддержке со стороны ближних угасала на глазах. Никто не хотел подцепить болезнь, которая всех убивала. В эпоху, когда люди стремились быть вместе и близость была для них важнее, чем в нашем современном мире, им приходилось отдаляться друг от друга. Такова была молчаливая трагедия чумы: каждому приходилось страдать практически в одиночку. Страдала и религия. В Средние века в Европе Церковь сформировала концепцию мироустройства, но теперь и она претерпела тяжелый удар. Страх присоединиться к растущим грудам тел, которые сваливали в могилы, как дрова, разрушал средневековую «социальную страховку» — элемент системы, позволяющий справляться с трагедиями, утратами и «деяниями Господа». Церковь была одним из столпов общества, и священники играли очень важную роль в обществе. И роль эта не была сугубо религиозной. Священники были врачами, адвокатами и нотариусами. Они занимали видное положение в обществе и составляли средний уровень средневековой социальной страты. И, конечно же, они были незаменимы для религиозных обрядов — свадеб и соборований, что во время чумы приобретало особое значение[195] . Но священники были просто людьми[196] . В определенный момент эпидемии Папа Римский даровал народам массовое отпущение грехов и позволил людям соборовать друг друга, потому что священников, готовых к такой работе, не хватало. Не каждый был готов подписать себе смертный приговор. Священники умирали так же как и все остальные, но их смерти вели к неожиданным последствиям. Так, например, чтобы заместить умерших священников, Церковь понизила возраст, в каком можно было претендовать на определенные посты. Из-за этого места, ранее занятые более зрелыми и влиятельными людьми, занимали люди очень молодые, не имевшие никакой подготовки. До эпидемии священники всю жизнь посвящали Церкви. Те же, кто их заменил, не обладали ни преданностью, ни просвещенностью. Коррупция начала разъедать Церковь. Многие занимали высокие должности за деньги, а не благодаря благочестию и знаниям. За два века репутация Церкви пошатнулась. Священники были склонны к насилию и излишествам. Их жизнь не соответствовала высоким моральным стандартам. В обществе царила неудовлетворенность. В 1517 году германский богослов Мартин Лютер сформулировал настроения общества в 95 тезисах и прибил их к вратам церкви в Виттенбергском замке. Так начался протестантизм и разрыв с католической церквью[197] . Перед лицом такой смертности общество распалось, и мрак заполнил людские мысли. Выжившие видели, как умирали их родные и соседи, и не были уверены в том, что их собственная жизнь продлится достаточно долго. Такое отношение отразилось в искусстве того времени, что дает нам представление о психике измученных людей. Повсюду стали появляться изображения смерти в виде скелета. Когда смертность начала расти, люди обратились к святым мощам и молитвам — ко всему, что, как им казалось, могло их защитить. Но близкие все равно умирали, и тогда люди стали терять веру. Через поколение после появления на Западе чумы общество было охвачено глубоким пессимизмом. Став свидетелями эпидемии, которая погубила около семидесяти пяти миллионов человек — более половины населения известного мира, — люди погружались в шарлатанство и мистицизм. Другие начинали жить одним днем. Повсюду царили оргии, насилие, грабежи и убийства. Люди просто считали, что им нечего терять. Четверть тех, кто жил в Англии в XV веке, не вступали в брак. Такова поразительная статистика того времени. Неудивительно, что у многих возникло желание найти виновных в этой ужасной ситуации. В средневековой Европе козлами отпущения стали евреи. То, что происходило с евреями во время чумы, по жестокости уступает лишь холокосту[198] . Евреев обвиняли в том, что они отравляли колодцы, чтобы добрые христиане заболевали, а евреи могли захватить христианский мир. В распространении болезни обвиняли даже ее жертв. Многих в те времена обвиняли в ведьмовстве и колдовстве. Чума пришла в XIV веке. Тогда население Англии составляло шесть миллионов душ, что многие специалисты считают максимальной цифрой для того времени. Всего через несколько лет это количество сократилось до двух миллионов. Население не восстановилось до XVIII века — потребовалось более трехсот лет. Каждые пару лет происходили новые вспышки Черной смерти или Великой чумы. Казалось, что болезнь возвращается за теми, кого не успела забрать в прошлый раз. Поэтому люди не стремились восстанавливать утраченное, считая, что ничего хорошего их в будущем не ждет. Все ожидали худшего. Мы не знаем точного количества умерших. Хотя некоторые называют цифру в семьдесят пять миллионов, бесчисленное множество отдаленных ферм, деревень и даже городов могли не войти в окончательный подсчет. Общее население Западной Европы в то время чуть превышало сто пятьдесят миллионов. Значит, болезнь унесла половину населения континента. (Если сегодня эпидемия унесет такой же процент населения, то в одной лишь Европе умрет более трехсот миллионов человек[199] .) Последствия были колоссальны. В современном мире, при стремительном росте населения до такой степени, что это начинает уже угрожать экосистеме планеты, мы даже представить себе не можем подобной смертности[200] . В научно-фантастических романах часто встречаются описания того, как природа возвращает свое, потому что все люди умерли (так произошло, например, в Чернобыле после ядерной катастрофы — заброшенные территории снова заросли лесом, и там снова появились птицы и звери). То же самое происходило в регионах, истерзанных чумой. Так, например, до пандемии в Западной Европе почти не оставалось земли для новых ферм. Все изменилось, когда за короткое время умерло столько людей. Когда исчезло около сорока процентов населения, крестьяне, у которых прежде не было никакого имущества, заняли земли и дома умерших. Многие поля, некогда отвоеванные у леса, вернулись к своему естественному состоянию. Современному человеку, привыкшему к тому, что природа покоряется человеческому вторжению, возможно, даже приятно было бы видеть, как природа возвращает себе отнятую у нее землю. До эпидемии крестьяне боялись протестовать против тяжелых условий труда и жизни, но потом все изменилось. Если перефразировать Барбару Такман, современный человек появился именно благодаря Черной смерти. Упорядоченная классовая система, которую часто отстаивали те, кто благоденствовал благодаря «божественному порядку», потеряла свою значимость. Если раньше важнее всего было знатное происхождение, то теперь возникли идеи равенства и продвижения по заслугам. Подобные катастрофы всегда ставят вопросы равновесия, и обычно задавать их легче в контексте животных, а не человеческих экосистем. Так, например, недавно возникла идея, что из-за массовой гибели людей во время монгольских завоеваний XIII века Чингисхан мог значительно сократить углеродный след человечества на планете. Следует ли этому радоваться? Если наше умение снижать смертность от болезней объясняет столь высокую численность населения планеты, то не кидаем ли мы гаечный ключ в самоподдерживающуюся систему, которая поддерживает баланс?[201] Возможно, оптимист (или пессимист?) скажет, что природа постоянно развивается. Борьба человека с микробом еще не закончена. Природа постоянно напоминает нам, что в микробном мире всегда находится что-то новое взамен того, что больше не работает[202] . В 1918 году, когда самые современные общества считали, что подобные эпидемии — дело далекого прошлого, человечество получило напоминание о том, что даже самые обычные болезни могут потенциально угрожать цивилизации, если для них сложатся подходящие условия. Болезнь, получившая название «испанка», поразила человечество во время чудовищной Первой мировой войны, и вскоре количество умерших значительно превысило количество погибших на войне[203] . Пожалуй, самым удивительным в этом гриппе было то, что в момент его появления человечество добилось великих успехов в медицине. Но когда у американских солдат начали проявляться симптомы, специалисты оказались в тупике. Джон Барри в книге «Великий грипп» (The Great Influenza , 2004) рассказывает, как у моряков неожиданно начиналось кровотечение из носа и ушей, а другие кашляли кровью. «Некоторые кашляли так сильно, что вскрытие показывало, что у них разрывались мышцы живота и хрящи грудной клетки, — пишет Барри. — Многие находились в горячке или жаловались на сильные головные боли, словно кто-то вбивал клин им в череп чуть ниже глаз». Кожа некоторых заболевших приобретала странный цвет. У кого-то «губы и кончики пальцев синели», а у кого-то кожа «темнела так сильно, что невозможно было понять, белый перед тобой или негр». За пару месяцев до появления этих необычных симптомов было проведено вскрытие моряков с британского корабля, умерших после сходной болезни. Вскрытие показало, что «их легкие напоминали легкие солдат, погибших от ядовитых газов или легочной чумы». Более тревожной была скорость и широта распространения болезни, несмотря на попытки изолировать тех, кто имел контакт с заболевшими, но пока не демонстрировал симптомов заболевания. Барри пишет: «Через четыре дня после прибытия бостонского отряда девятнадцать моряков были госпитализированы в Филадельфии… Несмотря на немедленную изоляцию их самих и всех, с кем они могли контактировать, на следующий день в больнице оказались восемьдесят семь моряков… Через два дня их со странной болезнью слегло шестьсот человек. В больнице кончились свободные кровати. Персонал начал заболевать». Поскольку госпиталь был переполнен, заболевших стали отправлять в гражданские больницы, а военные продолжали курсировать между военными базами страны, заражая новых людей. То, что началось в Филадельфии — по крайней мере, в самой опасной форме, — быстро распространялось. В мире все еще шла война. Современные транспортные средства быстро перемещали людей между странами, и вирус распространялся гораздо быстрее, чем во время любой пандемии прошлого. Сочетание эпидемии с началом истинной глобализации было чудовищным[204] . В разгар эпидемии целые американские города практически замирали. Все места, где могли собираться люди, наглухо закрывали, чтобы не распространять болезнь[205] . Люди не ходили на работу и в школы. В некоторых местах само функционирование общества оказалось под угрозой — так велик был страх перед заражением[206] . Эпидемия стихла к 1920 году. По оценкам современных эпидемиологов, грипп убил от пятидесяти до ста миллионов человек. «Примерно половину умерших составляли молодые мужчины и женщины двадцати-тридцати лет, — пишет Барри. — Если верхняя оценка смертности справедлива, то можно сказать, что от 8 до 10 процентов молодежи, жившей в то время, были убиты вирусом»[207] . Болезнь была уникальна не только количеством жертв, но и короткой продолжительностью своей страшной жатвы. Хотя она продолжалась два года, «две трети смертей произошли за первые двадцать четыре недели, и более половины этих смертей пришлось на период с середины сентября до начала декабря 1918 года». Такая высокая смертность за такой короткий период дезориентировала и дестабилизировала общество. Все это произошло в эпоху, когда мы уже много знали о биомедицине. Мы знали, что болезни распространяют бактерии, мы понимали, что нужно сократить контакты, чтобы не заразиться. Врачи быстро поняли, что моряков в Филадельфии убила особая разновидность гриппа, но болезнь была не похожа на все, что они видели прежде, и они ничего не могли сделать. Заразилась пятая часть населения планеты, и пять процентов умерли. В численном выражении это была самая смертельная пандемия, поразившая человечество, но в процентах она не шла ни в какое сравнение с Черной смертью, царившей в Европе в середине XIV века. Человечество было на волоске от гибели — болезнь была опасной и распространялась стремительно, но все могло быть гораздо, гораздо хуже. И может быть. Сегодня мы так же высокомерны, как и поколение, которое поразила испанка. Современная эпидемия, сравнимая с пандемиями прошлого, большинству современных людей кажется фантастикой, а не реальной возможностью[208] . Но те, кто регулярно работает с инфекционными болезнями и видит, какое влияние болезни, подобные Черной смерти (например, Эбола или вирус Марбург), оказывают на изолированные сообщества, отлично представляют, как вирус геморрагической лихорадки в одном регионе мира или разновидность птичьего гриппа в другом могут напомнить нам, что наша цивилизация, как и «Титаник», вовсе не является непотопляемой. И для ее гибели вовсе не нужно что-то новое. 11 сентября 1978 года британка Дженет Паркер стала последним человеком, официально умершим от оспы. Странно, что она заразилась, потому что к тому времени болезнь была практически искоренена во всем мире. Редкие случаи заражения обычно случались в отдаленных регионах — в сельских районах субтропиков. Паркер же заразилась оспой в современном Бирмингеме, в самом центре Соединенного Королевства. Она работала в лаборатории, где изучали образцы этой смертельной болезни, и, по-видимому, заразилась именно там. Она была привита от оспы — но слишком давно[209] . Из-за заражения Паркер Всемирная организация здравоохранения постановила разместить все образцы в двух сверхнадежных хранилищах. Именно там сегодня живут два образца оспы — один в Соединенных Штатах, другой в России[210] . С тех пор ведутся споры, не следует ли уничтожить эти образцы, чтобы устранить угрозу раз и навсегда. Правительства США и России выступают против, говоря, что образцы важны для изучения и когда-нибудь могут понадобиться[211] . В 2011 году в «Нью-Йорк Таймс» была опубликована статья Кэтлин Сибелиус, тогдашнего министра здравоохранения и социального обеспечения США. В ней она обосновывала свое мнение о том, что образцы нужно сохранить. Она говорила, что другие государства могут тайно хранить собственные образцы, а какие-то, забытые или снабженные неточными ярлыками, могут оказаться где угодно. «Хотя хранение образцов может быть связано с незначительным риском, США и Россия считают, что уничтожать их гораздо опаснее… Глобальное сообщество здравоохранения полагает, что все государства действуют в духе доброй воли. Однако никто еще не пытался проверить и подтвердить исполнение просьбы ВОЗ (об уничтожении живых образцов оспы). Вполне возможно, что в мире существуют неучтенные или попросту забытые образцы». И действительно, мы находили такие образцы оспы — и не раз[212] . Остается лишь надеяться, что террористам это не удастся. Традиционный патоген, подобный Черной смерти, уже использовался для биологического оружия. Одна из теорий о происхождении Черной смерти заключалась в том, что в Европу болезнь занесли монголы и она быстро распространилась в городах — утверждали, что монголы перекидывали зараженные трупы через крепостные стены. Правда это или нет, но в 30–40‑е годы японские военные сознательно заражали чумой блох и рассеивали их над китайскими городами. С тех пор бактериологическое оружие прошло большой путь. Сегодня идея использования против населения патогенов, переносимых по воздуху, пугает сильнее и может нанести куда больший вред, чем любое другое оружие глобальных арсеналов. Ядерное и химическое оружие ужасны, но все они имеют свои ограничения. Смертельный патоген может передаваться от человека к человеку и будет убивать в течение поколений (или вечно). Подобная искусственная чума может оказаться хуже всего, что некогда приготовила человечеству природа[213] . А что можно сказать о новых болезнях? Новые разновидности гриппа передаются людям от свиней, кур и птиц практически каждый год. Испанка была неизвестна человечеству, пока не поразила его. СПИД был неизвестен, пока не проявился[214] . Не следует забывать, что «побежденные» болезни могут вернуться в более опасном виде из-за мутаций или снижения эффективности вакцин, лекарств, антибиотиков или антидотов. Совершенно естественно сосредоточиваться на прямых фактах массовой гибели людей в результате пандемии. Однако последствия порой оказываются еще более серьезными. Судя по современной специальной литературе, власти опасаются страха, неопределенности и иррационального поведения части населения не меньше, чем реальной опасности любого будущего патогена[215] . История показывает, что такие страхи вполне обоснованы. Даже медленно развивающиеся трагедии, такие как эпидемия СПИДа, грозят паникой, страхами и предубеждениями. Все это произошло, когда общество впервые узнало об этой болезни. Ситуация в 1980‑е годы была тяжелой, но представьте, что произошло бы, если бы СПИД вел себя как холера или оспа: если бы люди заражались воздушно-капельным путем или через воду и умирали в течение нескольких дней. Трудно представить, чтобы человеческое общество вело себя рационально или гуманно, если бы уровень смертности достиг катастрофических уровней. В прошлом общества резко менялись, а порой и практически гибли под грузом пандемии. Вполне возможно, что, столкнувшись со смертностью в 50, 60 или 70 процентов, как те, кто жил во времена Черной смерти, мы поступим так же, как они: обратимся к религии, изменим социальную структуру, обвиним во всем непопулярные меньшинства или группы или забудем о прежней системе убеждений. Мы можем учиться на примере того, как люди прежних эпох реагировали на катастрофические ситуации. Мы можем спросить себя: а что сделаем мы в такой ситуации со всей нашей современной технологией, наукой и медициной? Поможет ли нам все это победить естественный страх и панику перед лицом подобной угрозы? Хотя у нас гораздо больше средств и способов борьбы с любой современной болезнью, современный мир все еще уязвим для патогенов. Мы живем в гораздо более взаимосвязанном мире, чем наши предки. Заражение может распространиться с гораздо большей скоростью и охватить значительные территории — больше, чем раньше. Пандемия может распространиться по миру, прежде чем специалисты узнают об этой проблеме. Какова вероятность того, что человечество уже пережило худшие эпидемии в своей истории? В знаменитом классическом научно-фантастическом романе «Война миров» Герберта Уэллса инопланетные захватчики погибли от земных патогенов. Остается лишь надеяться, что те же защитные механизмы нашей планеты не прикончат сначала нас. ---------- Глава VII Быстрый и мертвый Глава VII Быстрый и мертвый Если человечество не откажется от стандартов коллективного поведения, которые древнее самой истории, в будущем мы можем ожидать полномасштабной ядерной войны. Великие региональные или глобальные геополитические соперники в определенный момент и в определенном месте сталкиваются друг с другом — так было со времен появления первых городов в Месопотамии, и у нас нет оснований полагать, что это когда-нибудь закончится. Несмотря на длительные мирные периоды, войны были всегда. Но следующая тотальная война станет первой, в которой обе стороны будут обладать оружием мощным настолько, чтобы уничтожить цивилизацию, и эффективным настолько, чтобы сделать это за один день. 30 октября 1961 года особым образом усовершенствованный советский самолет сбросил 60 000‑фунтовую 50‑мегатонную термоядерную бомбу на полигон в Арктике. Водородная бомба была гораздо более мощной, чем любая созданная до и после нее. Испытание было призвано недвусмысленно продемонстрировать США мощь Советского Союза. И цель была достигнута сполна — это событие стало предостережением будущим векам. В действительности Советский Союз собирался использовать почти невероятно мощную 100‑мегатонную бомбу[216] . Но один из физиков, будущий диссидент и борец за мир Андрей Сахаров, отговорил Никиту Хрущева от такого шага. Даже последствия взрыва 50‑мегатонной бомбы очень тревожили Сахарова. Самой мощной ядерной бомбой, использованной до этого времени, была 15‑мегатонная водородная бомба, взорванная США в 1954 году в рамках испытаний «Касл Браво» в Тихом океане. Ученых тревожила цепная реакция событий, вызванных таким мощным взрывом. Они опасались, что радиоактивное облако может повлиять на всю планету. (Неясно, какого именно влияния они опасались.) В очень мощных бомбах многое все еще было не до конца ясно и оставалось на уровне теоретических изысканий. Испытание «Касл Браво» продемонстрировало приблизительность оценок мощности крупных бомб. Бомба изумила всех — ученые не предполагали, что ее мощность окажется вдвое больше предполагаемой. Некоторые ученые опасались, что она может воспламенить сам воздух. Гигантская советская «Царь-бомба», как ее назвали на Западе, оказалась еще более мощной. Вот что пишет о ней в книге «Холодная война» (The Cold War: A New History , 2005) историк Джон Льюис Гэддис: «Это был самый мощный взрыв, осуществленный человечеством на планете. Вспышка была видна за 600 миль. Огненный шар, по словам тех, кто его видел, был огромным и надменным, как Юпитер. Казалось, он всосал в себя всю Землю». Гэддис продолжает: «Ядерный гриб поднялся на 40 миль в стратосферу. Остров, на котором было проведено испытание, стал абсолютно гладким — лишился не только снега, но и камней и стал напоминать бескрайний каток… По некоторым оценкам на основе этих испытаний, если бы, как планировалось, была взорвана 100‑мегатонная бомба, волна огня захлестнула бы регион, по площади равный штату Мэриленд». И, скорее всего, экипаж самолета, доставившего бомбу к месту взрыва, тоже бы погиб[217] . Человечество более семидесяти лет живет в условиях эксперимента. Эксперимент этот призван дать ответ на вопрос, сумеем ли мы справиться с мощью созданного нами же самими оружия. Поскольку вооружение не становится слабее, единственный способ завершить эксперимент — выяснить, что мы не сумели. Человек — вид, который умеет приспосабливаться. Наша способность приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам помоглаHomo Sapiens преодолеть бесчисленные трудности и достичь текущего уровня цивилизационного развития. В XXI веке мы все еще живем и процветаем, и нас стало больше, чем когда бы то ни было. Но на горизонте маячат очень серьезные проблемы, способные обернуть эту тенденцию вспять, если мы снова не сумеем приспособиться. Сегодня мы живем в эпоху, которую можно было бы назвать Долгим перемирием. Войны между великими державами не было более семидесяти лет. А ведь таких войн в истории человечества было немало: мировые войны, наполеоновские, Тридцатилетняя война, Столетняя война, Пунические войны… Крупномасштабные войны между самыми мощными государствами были неотъемлемой частью человеческой истории всю жизнь и остановились лишь семьдесят пять лет назад, когда вооружение совершило квантовый скачок вперед. Нет, кровавые конфликты сохранились: человечество не может отказаться от насилия. Но нам как-то удалось избежать серьезного конфликта между супердержавами. Неужели в нашей истории произошла последняя крупная война? Трудно представить, что нам удалось избавить общество от проблем, связанных с основными человеческими инстинктами: секса, алчности, наркомании, насилия… войны?[218] Можем ли мы отказаться от войны? Когда для избегания кошмарного результата нужно изменить те аспекты человеческого поведения, которые кажутся почти врожденными, легко преисполниться пессимизма. Даже если бы мы решили, что такое поведение ведет к самоуничтожению, и отказались от него, трудно было бы быть уверенным, что мы не соскользнем к прежним привычкам. Какое-то время мы будем «хорошими», но вечность — это слишком долго, чтобы сохранять бдительность[219] . Человечество совершенствовало свое оружие начиная с каменного века. Военные технологии чаще всего менялись медленно и постепенно, и до относительно недавнего времени армии соседних эпох вполне могли бы сражаться друг с другом на равных. Копья, луки и кавалерия использовались на полях боя очень долгое время. (А иногда процесс военного совершенствования касался не только оружия.)[220] . Но после наполеоновских времен убойная сила современных армий начала стремительно расти. К концу XIX века индустриализация, с ее фабриками и сборочными конвейерами, достижениями науки и постоянными техническими инновациями, кардинальным образом изменила характер военных действий. За период с битвы при Ватерлоо в 1815 году и сражением при Седане 1870 года армии удвоились, а потом удвоились еще раз — к началу Первой мировой войны в 1914 году. Перемены в мощи оружия оказались еще более грандиозными. Самые большие пушки Первой мировой войны выпускалиснаряды , которые весили больше, чем тяжелые пушки Наполеона всего веком раньше, а ружье пехотинца в 1914 году по дальнобойности превосходило пушки на конной тяге XVIII века. Все это подкреплялось богатством, мощью и населением национальных государств. Убойная сила нового оружия за относительно короткое время возросла безмерно и постоянно продолжала расти, поскольку приобретала все большую значимость[221] . Отставание от новейших тенденций в области вооружения, тактики и стратегии могло привести к военной (и, возможно, национальной) катастрофе[222] . Все это значительно повысило роль ученых в поддержании боеспособности национальных армий[223] . Использование технологий ХХ века в Первой мировой войне напугала всех. Урон, нанесенный современным оружием, был колоссальным. Кроме того, наука пугала мир новыми ужасами, в том числе и эквивалентом человеческого инсектицида: ядовитые газы и химические вещества травили людей как муравьев. Если все было так плохо уже к концу Первой мировой войны, то есть в 1918 году, то что же готовило будущее? Совершенно понятно, почему после войны человечество прилагало все усилия к тому, чтобы подобный глобальный конфликт больше никогда не возник. Однако не прошло и двадцати лет, как новое, поразительно мощное оружие было готово явить себя миру. В 1938 году, когда на горизонте собирались грозовые тучи новой войны, германские ученые сделали открытие, способное превратить в оружие атом. В августе 1939 года, за месяц до начала Второй мировой войны, Альберт Эйнштейн написал письмо Франклину Рузвельту, в котором предупреждал его об опасном потенциале атомного супероружия. В письме он дал понять, что потенциал этот скоро может быть реализован: «Стала вероятной возможность ядерной цепной реакции в значительной массе урана, в результате чего высвободится колоссальная энергия и значительное количество новых элементов, подобных радию. Можно считать почти достоверным, что это будет достигнуто в ближайшем будущем». Это явление способно привести также к созданию бомб и, возможно — хотя и менее достоверно, — исключительно мощных бомб нового типа. Одна бомба этого типа, доставленная на корабле и взорванная в порту, полностью разрушит весь порт с прилегающей территорией. Хотя такие бомбы могут оказаться слишком тяжелыми для воздушной перевозки». Стоит отметить, что даже такому образованному человеку доатомной эпохи, как президент Рузвельт, было сложно понять это предостережение[224] . Если вы не понимаете важность информации, то что вы с ней делаете?[225] Но президент США все же запустил программу создания атомной бомбы. Манхэттенский проект по созданию супероружия объединил усилия множества ученых. Это было довольно смелое решение, поскольку оно потребовало ценных ресурсов и огромных денег. Ученые и специалисты из разных стран собрались в небольшом городке, где в обстановке строжайшей секретности создавали и испытывали оружие, прежде чем это удастся сделать противнику. Когда война началась, эти работы стали вопросом национальной обороны — ведь у немцев тоже были блестящие физики (и одним из них был Эйнштейн до его отъезда из Германии). Жители Древнего Египта и Месопотамии поняли бы основания геополитического реализма Манхэттенского проекта. Некоторые из участвующих в проекте ученых терзались сомнениями относительно создания чудовищной бомбы для того, чтобы люди могли более эффективно убивать друг друга. Но мысль о том, что такая бомба может оказаться в руках исключительно нацистов, становилась настоящим кошмаром. После многолетней работы 16 июля 1945 года бомба была испытана в пустынном регионе Нью-Мексико. Испытание прошло успешно (в чем были уверены не все). Кроме того, бомба оказалась более мощной, чем ожидали разрабатывавшие ее физики[226] . Участники проекта вздохнули с облегчением. Это был настоящий триумф — но вызывающий смешанные чувства. Многие ученые предчувствовали, что мощь этого оружия со временем будет только нарастать. Роберт Оппенгеймер, которого иногда называют «отцом атомной бомбы», так описывал момент испытаний в интервью 1965 года в программе «Решение сбросить бомбу»: «Мы знали, что мир никогда больше не будет прежним. Кто-то смеялся. Кто-то плакал. Большинство людей молчали. Я вспомнил заключительные строки из «Бхагавад Гиты». Вишну пытается убедить принца исполнить свой долг. Чтобы внушить ему почтение, бог принимает свой многорукий вид и говорит: «Теперь я есть Смерть, Разрушитель миров». Мне кажется, что в тот момент мы все подумали об этом, пусть даже и в других словах». Контекст очень важен. Испытание новой бомбы происходило не в вакууме. Важно помнить, каким был последний год Второй мировой войны. Многие считают этот год самым тяжелым в плане человеческих потерь, настоящей мясорубкой. В 1945 году города буквально стирались с лица землипо два раза в неделю. Если Вторая мировая война что-то и доказала, так это то, что неважно, сколько договоров о вооружениях подписывается и какие ограничения накладываются в мирное время. Когда общества оказываются в ситуациитотальной войны, ставящей под угрозу само их существование, в их арсенале не остается ничего этически недопустимого[227] . Бомбардировки городов так ужаснули мир в начале войны, но в 1945 году они стали нормой жизни, а моральные переживания 1939 году превратились в туманное напоминание о довоенном менталитете. Некоторым новая бомба казалась более эффективным и экономичным методом ведения войны — ведь там, где раньше нужны были налеты сотен самолетов, теперь можно было обойтись одним. В современных спорах о моральности атомной бомбардировки Японии есть один момент, значение которого часто упускают. Но в то время он был очень важен для всех. Новую супербомбу планировалось использовать в Германии — так же, как союзники бомбили города Третьего рейха обычными бомбами. И тогда были бы уничтожены почти все крупные и средние города Германии[228] . В мае 1945 года, за два месяца до успешного испытания «Тринити», нацистская Германия капитулировала, но война с Японией все еще продолжалась. К 1945 году Японию бомбили так же ожесточенно, как и Германию. Японские города постоянно сгорали до основания. Если бы атомные бомбы не были сброшены, Соединенные Штаты просто продолжали бы вести войну, как раньше. В марте 1945 года, за пять месяцев до Хиросимы, более трехсот тяжелых бомбардировщиков совершили налет на Токио, в результате чего погибли сто тысяч человек, миллион человек были ранены, семнадцать квадратных миль площади города были стерты с лица земли[229] . К августу, когда были сброшены атомные бомбы, Токио был уже настолько разрушен (пятьдесят-шестьдесят квадратных миль города попросту выгорели), что столицу вычеркнули из списка потенциальных целей. Более шестидесяти японских городов постигла та же судьба. Сегодня, когда мы говорим о двух атомных бомбах[230] , сброшенных Соединенными Штатами на Японию, мы рассуждаем в контекстеморали. Но у тех, кто принимал эти решения, вовсе не было тех вариантов, которые мы им часто приписываем. Нам кажется, что президент Трумэн мог сделать что-тодругое и не сбрасывать атомные бомбы на Японию. Но, говоря так, мы не учитываем политические реалии того времени[231] . Как пишет в книге «Власть бомбы» (Bomb Power , 2010) историк Гарри Уиллс: «Если бы было известно, что Соединенные Штаты имели мощное оружие, но не использовали его, семьи американцев, погибших после создания такого оружия, пришли бы в ярость. Общество, пресса и Конгресс обрушились бы на президента и его советников. Раздались бы призывы к импичменту президента Трумэна, а генерала Гровса отдали бы под военный трибунал. Администрацию обвинили бы в том, что они потратили миллиарды долларов и отвлекли ценные ресурсы от других военных проектов — причем совершенно бесцельно». Конечно, атомная бомбардировка несла с собой особый ужас. Те, кто пережил двадцатичетырех— и тридцатишестичасовые бомбардировки, писали, как странно было выходить из бомбоубежищ и видеть город, который только что был совершенно цел, а теперь лежал в руинах. И все же у людей был какой-то промежуток времени, хотя бы несколько часов, чтобы ментально подготовиться к происходящему. Во время атомной бомбардировки колоссальный ущерб был нанесен в мгновение ока. Люди, которые пережили две бомбардировки японских городов, были просто поражены. Многие умерли от ран и радиации, не успев даже осмыслить, что произошло с ними. В атомных бомбардировках Хиросимы и Нагасаки (6 и 9 августа соответственно) погибло более двухсот тысяч человек. Эти жертвы стали единственными людьми в истории, подвергшимися ядерной атаке. Они, сами того не желая, стали подопытными кроликами в страшном эксперименте[232] . Выжившие поделились своими историями и рассказали миру о том, насколько ужасна ядерная война. Рассказы свидетелей тщательно записали и сохранили для будущих поколений. Сьюзен Саутард в книге «Нагасаки: жизнь после атомной войны» (Nagasaki: Life After Nuclear War , 2016) пишет, что за секунду после взрыва бомбы образовался огненный шар 750 футов в диаметре, а температура в центре его достигла 540 000 градусов по Фаренгейту — то есть выше, чем в центре Солнца. «Горизонтальная взрывная волна прошла по городу со скоростью, в два с половиной раза превышающей скорость урагана пятой категории. Она превратила в радиоактивную пыль здания, деревья, траву, животных и тысячи мужчин, женщин и детей. Людей вышвыривало из их убежищ, из домов, фабрик, школ, с больничных коек, их впечатывало в стены или расплющивало под рухнувшими зданиями». И все это произошло за секунду. Один из очевидцев бомбардировки Хиросимы, Хироси Сибаяма, увидел взрыв и бросился к центру города, где взорвалась бомба. Он писал: «Люди обгорели так сильно, что их трудно было отделить друг от друга. Все почернели, словно покрылись сажей. Одежда их превратилась в лохмотья. Многие были обнажены. Руки их бессильно висели. Кожа рук свисала с кончиков пальцев. Их лица не были больше лицами живых людей». От историй свидетелей мороз идет по коже. В любой третьей мировой войны те, кому удастся пережить ядерную бомбардировку, будут вспоминать то же самое[233] . Но, как стало ясно всем после двух первых бомб, в следующей большой войне эти бомбы станут более мощными, их будет больше, и они будут у обеих сторон. А что, если вместо двух небольших атомных бомб используют двести больших? Не нанесем ли мы своей планете ущерб, который не сможем восстановить?[234] Говорят, что однажды Альберт Эйнштейн сказал: «Я не знаю, каким оружием будут воевать в третьей мировой войне, но после нее воевать придется палками и камнями». Генерал военно-воздушных войск Кертис Лемей, якобы собирался «бомбить противника, пока он не вернется в каменный век»[235] . Говорили эти люди такое или нет, но будущая тотальная война отбросит человечество назад по цивилизационной шкале. Впервые в истории люди создали оружие настолько мощное, что теоретически получили возможность вернуться в темные времена. Человечество не сталкивалось с подобной перспективой тысячу лет или даже больше. Легко забыть, что с нами может произойти то же самое, что много веков назад с цивилизациями творила чума[236] , землетрясения или извержения гигантских вулканов. Невероятно, что сейчас такое может произойти по воле человека, присвоившего себе права Бога. Гибель цивилизации в результате ядерного холокоста станет делом рук человеческих. Если подобное когда-нибудь случится, то это будет решение одного человека или нескольких людей. Человек не может приказать вулкану извергаться, а волнам цунами обрушиться на берег. У древних греков были мифы, связанные с тем, как люди присваивали себе божественные способности[237] . Кто из людей способен ответственно справиться с грузом подобной власти?[238] Появление ядерного оружия впервые в истории позволило одному человеку уничтожить десятки и даже сотни миллионов жизней — и сделать это за считаные минуты. Самые страшные персонажи истории — Чингисхан, Александр Македонский, Адольф Гитлер — ничего подобного не могли. Когда в XIII веке Чингисхан решал стереть с лица земли империю или государство, ему нужно было время. Если государство было велико, как, например, Китай, то на захват уходили десятилетия. Но если бы президент Ричард Никсон в 1969 году решил нанести ядерный удар по той же территории, он убил был сто миллионов китайцевза полдня . Если человечество будет относиться к новому супероружию так же, как к любому другому эффективному оружию прошлого, следующая мировая война приведет нас к гибели богов. Многие из тех, кто был свидетелями начала атомной эпохи, поняли это в тот момент, когда в американской пустыне взорвалась первая бомба. «Ныне я есть Смерть, Разрушитель миров», как сказал Оппенгеймер. Реакция американцев, как и реакция ученых, была смешанной. Когда ты участвуешь в мировой войне и твое правительство получает супероружие, то этому нельзя не радоваться[239] . В книге «В тени войны» (In the Shadow of War , 1995) историк Майкл Шерри описывает реакцию американцев на телевыступление президента Трумэна с сообщением о ядерной бомбардировке. Он сообщил народу, что это было за оружие и почему Штаты его применили. «Некоторые гордились американскими достижениями и радовались, что японцам удалось отомстить». Кое-кто желал продолжения войны, чтобы можно было сбросить на Японию новые бомбы. «Другие же, особенно солдаты, которые считали, что единственной альтернативой бомбардировке было бы вторжение на острова, радовались наступлению мира. Бомба сократила войну и могла стать орудием сохранения мира в будущем». Но были и те, кто видел всю картину, — для них бомба стала доказательством чудовищности современной войны. А кто-то предчувствовал, что сулит нам будущее. Ведущий канала CBS Эдвард Марроу сказал так: «Редко когда, а то и никогда, война заканчивалась, оставляя победителей с чувством неопределенности и страха — с осознанием того, что будущее туманно, а выживание не гарантировано». Поколения, выросшие в первые десятилетия после Второй мировой войны, жили в тени ядерного конфликта. Они говорили об этом, писали и пели об этом, ядерная война являлась им в кошмарных снах. В американских школах часто проводили учения на случай бомбардировки. В литературе и фильмах того времени постоянно встречалась тема ядерной (а позже термоядерной) войны. «Конец света» стал популярной фантазией. И неважно, если ты живешь в так называемой нейтральной стране, потому что нигде нельзя укрыться от третьей мировой войны. В эпоху, когда супербомбы только появились, самые разные люди: ученые, военные, политики, артисты и философы — начали задумываться о такой вероятности, словно от этого зависела их жизнь. Это ключевой вопрос современности. Либо все повторится, как это всегда было, либо не повторится никогда. Либо в человеческой истории случится очередная великая война (или войны), или мы всегда будем жить в мире. Вы вольны выбирать любой сценарий. Осознание того, что люди собственными руками создали самое мощное оружие на земле и вручили его в руки довольно агрессивному виду, заставляло тех, кто способствовал созданию супербомбы, искать в этом хоть что-то позитивное. Может быть, человечество наконец устрашится и откажется от войн, которые сопровождали нас с незапамятных времен. Оппенгеймер говорил: «Для того чтобы человек захотел мира, не нужно атомное оружие. Но атомная бомба стала поворотом винта. Атомная бомба сделала перспективу будущей войны невыносимой». Идеализм стал реализмом (или чем-то другим). Физик Артур Холли Комптон[240] писал: «Если при наличии такого разрушительного оружия люди выживут, они стремительно обретут истинное величие. Необходим новый уровень человеческого понимания. Награда за использование силы атома для процветания человечества велика и гарантирована. Кара за ее неправильное использование — смерть и разрушение цивилизации, которая росла и развивалась тысячу лет». «Стремительное обретение истинного величия» — замечательная фраза. Равно как и «смерть и разрушение цивилизации, которая росла и развивалась тысячу лет». Хороший способ сказать, что мы как вид должны либо стать более просветленными, либо погибнуть. Эйнштейн в этом отношении был настроен более пессимистически: «Освобожденная сила атома изменила все, кроме нашего образа мышления, и поэтому мы скатываемся к катастрофе, равной которой не было в истории». Позже он пояснил свою мысль: «Многие интересовались моими недавними словами о том, что «если человечество хочет выжить и перейти на более высокий уровень, ему необходимо новое мышление». В процессе эволюции видам часто приходилось приспосабливаться к новым условиям ради выживания. Сегодня атомная бомба кардинально изменила известную нам природу мира. Человечество оказалось в новой среде обитания и должно адаптировать к ней свое мышление. В свете новых знаний… текущее состояние мира не просто желательно ради братства народов, оно необходимо для выживания… Сегодня мы должны забыть о конкуренции и задуматься о сотрудничестве. Эта мысль должна лежать в центре наших международных дел, иначе мы столкнемся с настоящей катастрофой. Прежнее мышление и поведение не предотвратили мировых войн. Мышление будущего должно предотвращать войны»[241] . Это одна из развилок на интеллектуальном пути. Человечество должно кардинально измениться, чтобы не погибнуть от собственного творения. Но даже сторонники такой точки зрения понимают, насколько трудно будет человечеству не вести себя так, как всегда[242] . Впрочем, они считают, что у нас нет выбора. Такой взгляд на мир — это реальное испытание нашей приспосабливаемости как вида. Мы либо преуспеем, либо в какой-то момент нашего коллективного будущего столкнемся с ядерным армагеддоном. Другой путь с той же развилки говорит, что человечество поведет себя так, как всегда, потому что древние привычки слишком уж въелись в нашу природу, чтобы серьезно измениться. Те, кто придерживается такой точки зрения, считают, что существенная адаптация или эволюция нашего вида слишком маловероятна. Они полагают, что нам лучше поискать стратегии минимизации печальных последствий. Кое-кто считает, что новое оружие — это вовсе не плохо. Эти сторонники бомбы полагают, что все определяется тем, кто именно ее использует. Когда Вторая мировая война закончилась и эмоции улеглись, встал вопрос, что делать с новой технологией. Как ее контролировать? А что, если другие страны тоже получат новое оружие?[243] В 1945–1946 годах в Соединенных Штатах велись споры о том, кто должен контролировать это оружие. Логично было бы доверить его военным — именно им предстояло его использовать. Но президент Трумэн на это не согласился[244] . Со временем было решено, что только президент США имеет право отдать приказ об использовании супероружия. Но создатели конституции США даже подумать не могли, что на плечи президента ляжет такая ответственность. И это стало, как писал историк Гарри Уиллс, одним из побочных эффектов бомбы — она изменила конституционную систему Америки. «Когда “судьба человечества” легла на плечи одного человека, — пишет Уиллс, — безо всякой конституционной проверки его действий, это резко нарушило всю нашу систему управления». Но решение было принято, «поскольку казалось, что развитие технологии сделало его суровой необходимостью». Как президент может советоваться с другими лидерами или ветвями государственной власти, если вражеские ракеты уже в воздухе? Сама природа президентства, по словам Уиллса, безвозвратно изменилась под грузом этой беспрецедентной власти. Новое оружие изменило действия американского правительства на национальном уровне. А потом встал вопрос, как оно изменит ситуацию на уровне человеческом. Делались активные попытки загнать ядерного джинна назад в бутылку, избавить Землю от ядерного оружия так, словно его никогда и не существовало[245] . В октябре 1945 года, всего через месяц после капитуляции Японии, президент Трумэн, выступая перед Конгрессом, сказал, что надежды человечества теперь покоятся на международных соглашениях, ограничивающих использование и разработку атомного оружия. В ноябре того же года Трумэн вместе с лидерами Канады и Великобритании начал работу над подобными соглашениями. По мнению ядерного эксперта Джозефа Чиринчоне, это было первое соглашение о нераспространении ядерного оружия. Финансист Бернард Барух должен был представить план на первом заседании Комиссии по атомной энергии при ООН 14 июня 1946 года. Он говорил терминами библейскими. «Нам предстоит сделать выбор между быстрым и мертвым, — сказал Барух. — Это наша задача. Если мы потерпим неудачу, то обречем все человечество на рабство страха». Он предлагал собрать весь уран и торий[246] , а также все взрывчатые материалы и другие компоненты, необходимые для изготовления бомбы, и хранить их в определенном месте под контролем международной атомной комиссии, «которой будут доверены все этапы развития и использования атомной энергии». Советский Союз быстро оказался на другой стороне в холодной войне[247] . Неудивительно, что эта страна выступила категорически против подобного предложения, потому что США предложили отказаться от монополии на атомное оружие, если все другие страныпервыми откажутся от попыток его создания. Сделка позволила бы Соединенным Штатам в течение нескольких лет хранить свой ядерный арсенал и иметь возможность использовать его в любой момент. Советский Союз предложил другой план: США немедленно уничтожают свои бомбы, а потом остальной мир будет решать, как остановить процесс их создания в будущем. Военного историка Гвинна Дайера факт конфликта между двумя супердержавами не удивляет. Он сравнивает его с более ранними геополитическими соперничествами и считает, что противостояние демократии и коммунизма в ходе холодной войны можно сравнить с ролью религии в войнах XVI–XVII веков. «У каждой стороны было идеологически выверенное объяснение, почему противник ведет себя так хитро и агрессивно, — пишет Дайер. — События после 1945 года не удивили бы испанского или османского дипломата XVII века. Ни коммунизм, ни либеральная демократия для него не значили бы ничего, кроме обозначения противников, но он без труда понял бы, почему победоносный альянс так быстро распался. Такое происходило почти после каждой победы, потому что победители оставались главными игроками и превращались в величайшую угрозу друг для друга». Сразу после войны у обеих сторон были веские основания опасаться друг друга, и это всех пугало — ведь эти армии только что одержали победу в войне. У Советского Союза была самая мощная сухопутная армия в глобальной истории — Красная армия даже после частичной демобилизации 1945 года оставалась огромной, мощной и угрожающей[248] . Если западные союзники для достижения военного превосходства использовали различные средства (в том числе самолеты), Советский Союз полагался на тяжелые танки, артиллерию и пехоту. Армия была создана для подавления противника — серьезного противника, ведь германский вермахт считался лучшей армией мира[249] . И армия эта располагалась на самых дальних границах территорий, захваченных во время войны: в Польше, Румынии, Венгрии и государствах Балтии. Но у Запада была фантастическая авиация и абсолютное превосходство на море. Сухопутные армии располагали средствами электроники, логистики и преимуществами в области связи. Красная армия была гораздо более отсталой в технологическом отношении. И у Запада была атомная бомба. В последующие десятилетия сформировалось убеждение, что война с Советским Союзом — не вероятность, а неизбежность. Решения Соединенных Штатов были окрашены этим пессимизмом. Если решить, что война неизбежна, то, опираясь на пять тысяч лет политической и военной истории, можно было сказать, что лучше начать войну в собственноручно выбранном времени и месте, когда твои силы на максимуме. После окончания Второй мировой войны максимальное превосходство Запада сложилось, когда у Соединенных Штатов возникла монополия на ядерное оружие. Многие ли лидеры в мировой истории устояли бы от соблазна использовать это преимущество? Самые агрессивные голоса призывали к немедленным действиям, пока преимущество на американской стороне. Генерал Джордж Паттон до начала демобилизации предлагал напасть на Советский Союз немедленно, пока войска союзников еще находятся в Европе и боеспособны. Никто не знал, как долго преимущество будет на стороне Соединенных Штатов[250] . Некоторые считали, что упустить такой шанс было бы глупостью. Мнения о действиях в условиях американской атомной монополии разошлись. Военный министр президента Трумэна Генри Стимсон говорил о преимуществах монополии в покерных терминах. Бомба для него была все равно, что флеш-рояль в покере. Как удержаться от игры, имея такую комбинацию на руках? Что сделали бы Юлий Цезарь, Александр Македонский или Гитлер, имей они монополию на ядерное оружие? Не стали бы его использовать? Если бы карфагенский военачальник Ганнибал в смертельной схватке с Римом имел ядерное оружие и знал, что может уничтожить весь Рим одним нажатием кнопки, что он сделал бы? Нажал бы на кнопку? Или сказал бы: «Мне нужно подумать»?[251] И наоборот, что сделали бы с такой силой поистине просветленные люди? Может быть, они превратили бы его в орудие праведности? Тот факт, что Запад воспринимал противостояние с Советским Союзом как борьбу с силами зла, изменил восприятие ядерного оружия. Теперь атомные бомбы стали считаться средством обеспечения баланса сил, средством противостояния Красной армии, средством защиты свободного мира от советской тирании. Даже ученых-ядерщиков и пацифистов тревожила советская угроза — причем настолько, что они задумывались о возможности превентивной ядерной войны. Британский философ и математик Бертран Рассел, настолько ярый сторонник мирного разрешения конфликтов, что во время Первой мировой войны даже оказался в тюрьме за свои взгляды, после Второй мировой войны писал: «Мир может спасти только одно, и я никогда не думал, что скажу это. В ближайшие два года Америка должна объявить войну России и создать всемирную империю с помощью атомной бомбы»[252] . Рассел выступил в Палате лордов с рассуждениями о том, что после следующей войны, которую он считал неизбежной, цивилизация возродится заново. (По его мнению, на это должно было уйти пятьсот лет.)[253] Неудивительно, что Рассел и другие высказывали подобные мысли в тот период, когда все еще переживали травму войны. Сегодня человечество по-прежнему сталкивается с собственными потенциальными катастрофами[254] , но уровень напряженности отличается от послевоенного периода. Все понимали, что война может начаться без предупреждения — все участники холодной войны вступили во Вторую мировую войну в результате катастрофических и неожиданных нападений. В июне 1941 года началась операция «Барбаросса»: германские войска в нарушение германо-советского пакта о ненападении 1939 года неожиданно вторглись на территории Советского Союза. В декабре того же года японские самолеты столь же неожиданно совершили налет на американскую базу Перл-Харбор на Гавайях[255] . С 1946 по 1952 год бомба кардинальным образом изменила американское правительство. Ничего общего с правительством времен Перл-Харбора не осталось. Судьба мира оказалась в руках одного человека, о чем писал Гарри Уиллз. Всего за несколько лет была выработана новая политика и приняты новые законы, составившие доктрину Трумэна[256] , Закон о национальной безопасности 1947 года и план Маршалла[257] . Эти законы стали основой новой политики национальной безопасности и по-новому определили внешнюю политику США. Сдерживание коммунизма стало главной задачей. В этот период были сформированы ЦРУ, НБА и Совет по национальной безопасности — все это происходило в рамках широкой реорганизации американского правительства с целью защиты государственных секретов, слежки за врагами и создания более глобализованной военной системы. Хотя все эти перемены, учитывая состояние мира в тот период, вполне понятны, они шли вразрез с мнением ученых, стремившихся предотвратить третью мировую войну путем развития человеческого сознания. Конечно, этот подход отличался от того, что некоторые физики предлагали в конце 1945 и начале 1946 года: поделиться атомными секретами с Советским Союзом и тем самым ослабить напряженность. Этот шаг должен был развить доверие между странами и продемонстрировать добрую волю во имя сотрудничества ради предотвращения катастрофы. По современным меркам это было бы все равно что выдать военные секреты террористам. После войны подобное предложение казалось диким. Перед президентом Трумэном встали не только практические, но и философские вопросы. Хотя Соединенные Штаты об этом не говорили, но атомных бомб в американских арсеналах было не много. Кроме того, не было надежных способов доставки их к местам бомбардировки. Поэтому в течение ближайших лет Соединенные Штаты сосредоточили усилия на разработке систем доставки оружия армагеддона, если это будет необходимо. Официальное название этой сложной системы звучало так: Стратегическое авиационное командование (САК). САК стало частью военно-воздушных сил американской армии[258] . Задачей САК было, при необходимости, уничтожение с помощью ядерного оружия крупнейших городов Советского Союза, инфраструктуры и промышленных предприятий. Применение этого самого разрушительного в истории человечества оружия могло привести к гибелипо меньшей мере десятков миллионов человек. Вот так меньше чем за два года мы перешли от обсуждения законодательства об избавлении мира от атомного оружия к одобрению планов «атомного блицкрига». Можно подумать, что в такой важной для будущего человечества ситуации, как потенциальная глобальная ядерная война, соберутся короли-философы своего времени, которые призовут на помощь самых умных физиков, специалистов по этике и других ученых на беспрецедентный глобальный форум, где будут спокойно и мудро обсуждать, как справиться с угрозой самому существованию этого мира. Но тут вмешались реалии нормальной жизни и повседневных забот. Конечно, политика влияла на принятие решений, но были еще бюджетные соображения и соперничество между разными службами армии. Надо признать, что главным аргументом в пользу стратегии атомного блицкрига были бюджетные соображения. Такой шаг обошелся бы гораздо дешевле. Если загрузить самолеты атомными бомбами, то не придется покупать другое дорогое военное снаряжение, танки или пушки. Конечно, в то время этот вопрос был чисто теоретическим, поскольку никакой информации о сокращении военных расходов не было. Президент Трумэн знал только одно: после окончания войны Соединенные Штаты не могут более финансировать армию на прежнем астрономическом уровне. Ему пришлось сократить расходы на 70 процентов, но при этом нужно было сохранить способность сражаться в третьей мировой войне, если возникнет такая необходимость (а многие считали, что она обязательно возникнет). Принятие военной стратегии, в результате которой американской армии пришлось бы убить десятки, если не сотни миллионов гражданских лиц, многим не нравилось. И среди них были те, кому пришлось бы брать это убийство на себя — то есть военные. В октябре 1949 года на слушаниях в Конгрессе доклада об атомном блице произошел так называемый бунт адмиралов. Военные высказали свое отношение к тому, что им придется выполнять всю грязную работу. Как пишет Эрик Шлоссер в книге «Командование и управление» (Command and Control, 2009): «Высокопоставленные адмиралы один за другим осуждали стратегию атомного блица, говоря, что бомбардировка советских городов не только бесполезна, но и аморальна». Адмирал Уильям «Бык» Халси, командовавший во время войны войсками в Южной части Тихого океана, человек, чьи соединения доставили самолеты подполковника Джеймса Дулиттла к берегам Японии для бомбардировок Токио в 1942 году, заявил: «Я не поддерживаю массовое убийство гражданских лиц». Адмирал Артур Рэдфорд, командовавший северной авианосной группой и заместитель командующего морскими операциями во время войны, сказал так: «Война на уничтожение может стать пирровой военной победой, бессмысленной в политическом и экономическом отношении». Вице-адмирал Ральф Офсти, который после войны побывал в сожженных японских городах, назвал атомный блиц «бессмысленным массовым убийством мужчин, женщин и детей». Эта идея, по его словам, была «безжалостной и варварской, полностью противоречащей американским ценностям». Трудно сказать, в какой степени возражения флота основывались на морали. Возможно, адмиралы просто отстаивали собственные интересы в преддверии неизбежных урезаний бюджета. (Кстати, когда подводные лодки смогли нести ядерное оружие, возражения адмиралов поутихли.) Выступления адмиралов поставили ключевой моральный вопрос, с которым мир борется и спустя несколько десятилетий: есть ли этичный способ ведения ядерной войны? Можно ли бомбить города и убивать гражданских лиц, сохраняя при этом американские ценности и ценности западного мира, которые обеспечивают моральное превосходство Запада перед «безбожными коммунистами»? По меркам того времени, Сталин был таким же злом, как и Гитлер. Он был безжалостен, и «красные» постепенно захватывали мир. Но если убить десятки миллионов гражданских лиц, чтобы предотвратить возможные преступления тоталитарной супердержавы, то не станет ли подобный поступок сам по себе проявлением зла?[259] Этическая дилемма осложнялась еще и тем, что стороне, которая претендовала на моральное превосходство, предстояло нанести смертельный ударпервой [260] . Важно помнить, что сегодня мы знаем, как разрешилась ситуация в тот момент. Третья мировая война не началась, ядерного конфликта с Советским Союзом не случилось. Оценивать все произошедшее и принятые решения из безопасного будущего — это одно, принимать решения в реальном времени — совсем другое. Сегодня мы знаем многое из того, что в то время оставалось тайной. США и другие государства заявляли, что на безжалостные действия Советского Союза следует отвечать столь же решительно[261] . К 1948 году у Трумэна уже возникли мелкие стычки с Советами в разных точках земного шара, и Советский Союз каждый раз уступал[262] . Но Сталин продолжал испытывать нервы Запада. Летом 1948 года он перекрыл все железнодорожные, автомобильные и водные пути в Западный Берлин, лишив США, Францию и Великобританию доступа в свои сектора разделенного города. Это был первый кризис, поставивший чисто практические вопросы об использовании атомной бомбы. Трумэн разыграл ядерный блеф[263] . Стратегия получила название «эскалационное доминирование»[264] . Что если пригрозить Сталину атомной бомбардировкой Берлина, а он не отступит? Решатся ли Соединенные Штаты и их союзники напасть на Советский Союз и развязать Третью мировую войну? Удастся ли осуществить атомную бомбардировку? Найдутся ли самолеты? Сколько бомб в наличии? Какие цели выбрать? А если эти цели будут уничтожены, то будет ли достигнута окончательная цель? Как будут восприняты подобные действия мировым общественным мнением? Если бы ядерный арсенал США обладал даже половиной мощи по собственным оценкам, от такого удара погибло бы огромное множество мужчин, женщин и детей[265] . Возможно, Западу удалось бы добиться цели, но очень дорогой ценой. Советы ни на кого физически не нападали — они просто перекрыли пути снабжения, и следующий шаг в геополитических шахматах был за Западом. В этот момент Трумэн собрал большой совет для обсуждения ситуации. Такого никогда еще не было. Мнения разошлись. Военные в большинстве своем считали, что, если речь идет о войне, Соединенные Штаты должны использовать новое оружие так же, как раньше использовали обычное. Но другие, в том числе глава Комиссии по атомной энергии Дэвид Лилиенталь, советовали президенту ядерное оружие не использовать. Как пишут в книге «Победить в ядерной войне» Митио Каку и Дэниэл Аксельрод, военный министр Кеннет Клэйборн Ройял поддержал «ястребов»[266] , заявив: «Мы потратили 98 процентов средств на атомную энергию на вооружение. И если мы не собираемся его использовать, эти расходы не имели смысла». Среди собравшихся были сторонники стратегии, которая позже получила название сдерживания[267] . Чтобы сдерживание работало, другая сторона должна быть полностью уверена в том, что угрозы первой не беспочвенны, и оружие действительно будет применено против нее. А это означает, что любая нация, стремящаяся сдержать противника, не должна публично заявлять: «Это оружие ужасно, и мы никогда его не используем». Но именно это заявили Соединенные Штаты в 1945 году после окончания Второй мировой войны. Будут ли США готовы нанести удар по русским городам и уничтожить огромное множество людей, если Сталин назовет американские угрозы блефом? Если он распознает блеф и США действительно отступят, то возможности использовать ядерное оружие в качестве угрозы значительно сократятся — и ценность ядерного арсенала тоже. Такие вопросы мучили политиков в 1948 году. Берлинский кризис так и не перерос в ядерный конфликт, потому что обеим сторонам удалось почти год балансировать на грани. Запад начал перебрасывать необходимые припасы в Западный Берлин по воздуху, чтобы жители не голодали и не мерзли. Сталин не сбивал гражданские самолеты. Блокада продлилась до мая 1949 года, но воздушный мост действовал еще несколько месяцев. К тому моменту, когда он прекратил существование, США и западные союзники перебросили в Западный Берлин полтора миллиона тонн угля, топлива и других необходимых продуктов. Было совершено около 200 тысяч полетов. В геополитических шахматах Сталин заманил противников на минное поле, но Западу удалось выйти из этой опасной ситуации, организовав воздушный мост. На заре ядерной эпохи, когда человечество только училось жить в условиях новой реальности, каждая ситуация, когда удавалось избежать катастрофы, становилась ценнейшим уроком. Если бы во время Берлинского кризиса началась третья мировая война, то применить атомное оружие могла бы только одна сторона. Если бы вы были американцем и со страхом наблюдали за ростом напряженности между супердержавами, то вас могло утешить только одно: ядерное оружие вам не угрожает, потому что им располагает только ваше правительство. Пока ситуация не изменилась. Берлинский кризис разрешился весной 1949 года, но напряженность сохранялась весь год. 1949 год можно назвать самым опасным годом холодной войны[268] . В этом году «красные китайцы» наконец-то одержали победу в долгой гражданской войне и установили контроль над материковым Китаем. Советский Союз — и без того самая большая (в географическом отношении) страна мира — добавила к списку идеологических союзников страну размером с Соединенные Штаты, на территории которой проживала четверть населения планеты. В том же году была создана организация Североатлантического договора — НАТО. Главная ее цель заключалась в выработке общей оборонительной стратегии стран, которые все еще восстанавливались после Второй мировой войны. Напряженность усилилась еще больше. И в том же году Советы получили бомбу. 29 августа 1949 года Советский Союз провел испытание первой атомной бомбы в центральноазиатской пустыне. Это произошло на шестнадцать лет раньше, чем предсказывали западные ученые. Международный баланс сил изменился неожиданно. Теперь Соединенным Штатам нужно было беспокоиться о том, как бы атомные бомбы не упалина них . Океаны, которые издавна защищали Северную Америку, более не обеспечивали защиты. Американское государство никогда еще не сталкивалось с подобной опасностью. Так закончился краткий период в начале ядерной эпохи, когда атомная энергия была сосредоточена в руках одной страны. Надо отметить, что, обладая монополией, Соединенные Штаты не использовали это преимущество для установления господства над миром, что весьма удивительно, учитывая историю человечества[269] . Возможно, это говорит нам о том, что в этическом смысле человечество все же достигло определенного прогресса — «продвинулось к величию». Но, может быть, как указывал Бертран Рассел[270] , это была единичная победа в бесконечной борьбе. Первый раунд показал этический и эволюционный рост человечества, потому что Соединенные Штаты не стали бомбить Советский Союз, хотя были единственной страной, имеющей атомную бомбу[271] . Но теперь атомное оружие было у двух стран. И когда это произошло, у «ястребов» появился дополнительный аргумент в пользу того, чтобы начать превентивную ядерную войну — и как можно быстрее. Мы знаем, что обе стороны — а теперь и другие страны — с того времени живут с ядерным оружием. Объявление России о наличии у нее атомной бомбы стало концом эпохи, которую госсекретарь США называл флеш-роялем. Естественно, встал вопрос о том, что делать дальше. Даже самые трезвые и гуманистически настроенные ученые пытались понять, не качнулся ли маятник в сторону превентивного удара по Советскому Союзу. В книге «Дилемма заключенного» (Prisoner’s Dilemma , 1992) Уильям Паундстоун цитирует письмо Уильяма Голдена, одного из научных советников президента Трумэна. Голден пытался рационально осознать эту беспрецедентную цивилизационную проблему. Как воспринял бы геополитическую ситуацию марсианин (то есть сторонний наблюдатель)? «Возникает вопрос немедленного использования или угрозы использования нашего вооружения. Давайте не будем обманываться — чтобы заключить международное соглашение по контролю над вооружениями с Россией, нам нужно его использовать. Последствия были бы ужасны, несмотря на то что, как мне кажется, у русских так мало атомных бомб, что, даже если они смогли бы доставить их к цели, ущерб для США был бы незначительным или его не было вовсе[272] . Теоретически нам следует выдвинуть ультиматум и использовать бомбы против России немедленно. Со временем мы неизбежно потеряем преимущество. И это так, вне зависимости от того, с какой скоростью мы будем создавать новое оружие и насколько более мощным оно будет. Как только Россия сможет сбросить атомные бомбы на наши города, то сколь бы неэффективными они ни были и сколь бы мало их ни было, она сможет нанести нам колоссальный ущерб. То, что мы сможем ответить стократно и стереть с лица земли каждого русского, не восстановит этого ущерба. Так что, сколь бы аморальным ни казался этот шаг, сторонник наблюдатель с Марса посоветовал бы нам нанести удар немедленно». Впрочем, дальше Голден пишет, что ни Соединенные Штаты, ни Запад не пойдут на осуществление такого плана, потому что общество никогда его не поддержит. Прав ли был Голден в оценке общественной поддержки превентивной ядерной войны или нет, интересно подумать, что означала бы его правота. Очень хочется видеть в этом признаки этических эволюционных сдвигов. Разве общество начала бронзового века задумалось бы над подобным вопросом хоть на минуту?[273] То есть, если можно сказать, что мы как-то изменили древние стандарты поведения с учетом силы атомного оружия, у нас все же сохранились другие шаблоны, которые всегда имели логический военный смысл, но теперь в значительной степени повышали вероятность того, что мы поубиваем друг друга. Что бы вы сделали на месте Соединенных Штатов, если бы узнали, что ваша монополия только что рухнула? Традиционная политика потребовала бы восстановления технологического превосходства или доминирования. Вы продолжили бы изобретать и совершенствовать оружие и создали бы следующую систему. Менее всего вам хотелось бы рисковать отставанием от другой стороны, которое могло грозить гибелью. Но если вы еще не поняли до конца, как справляться с силой недавно созданного оружия, то разумно ли будет создавать более мощное? Когда в октябре 1949 года Советский Союз успешно испытал первую атомную бомбу, Трумэн обратился за помощью к физикам, в том числе и к Роберту Оппенгеймеру[274] . Президент хотел понять, следует ли создавать следующее поколение супербомб (сегодня мы называем это оружие термоядерным, а в те времена оно получило приставку «супер»). Он хотел знать, следует ли Соединенным Штатам разрабатывать оружие следующего уровня и каковы шансы на успех, если такие работы начнутся[275] . А если ответное оружие изобретут, то поможет ли это решить возникшие проблемы? Физики ответили, что создавать новое оружие не следует. Водородная бомба, если она будет создана, окажется в тысячи раз более мощной, чем те, что уничтожили Хиросиму и Нагасаки[276] . Человечеству не нужно иметь дело с такой силой, потому что оно вряд ли сможет с ней справиться. «Мы считаем, что создавать супербомбу не следует никогда, — писали физики. — Человечеству гораздо лучше не видеть разрушительной силы подобного оружия, пока не изменится мировой общественный климат». (То есть «пока мы не станем более цивилизованными»?) Мысль, что мы не должны создавать более мощное оружие, идет вразрез с традиционным человеческим поведением, и это говорит нам о совершенно новой дилемме, которая встала перед нашим видом. Должно ли человечество, столкнувшись с потенциальной возможностью самоуничтожения, отказаться от разработок нового вооружения?[277] Это означало бы полный отказ от попыток открыть нечто более мощное и смертоносное, чем уже имеющееся оружие. Но как цивилизация может перекрыть поток подобной информации? И кто наделен правом принимать такое решение? Оппенгеймер и его единомышленники оценили успешность цивилизационного эксперимента «обретения величия» за пять лет после бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, и результаты оказались неутешительными, чтобы еще больше повышать мощность оружия. Мир уже уподобился бездумному малышу, играющему с пистолетом, а теперь его спрашивали, не хочет ли он сменить пистолет на автомат. Ученые постоянно говорили, что человечеству представился шанс нарушить шаблоны прошлого ради собственного выживания. «В решимости отказа от создания супербомбы, — писали физики, — мы видим уникальную возможность как-то ограничить тотальность войн. Тем самым мы снимем страх и пробудим надежды человечества». Энрико Ферми и еще один физик предсказывали еще более апокалиптические последствия. Они полагали, что такое оружие может вызвать колоссальные природные катастрофы: «Решение по сосредоточению всех усилий на создании «супербомбы», по нашему мнению, неотделимо от соображений национальной политики. Супербомба даст преимущество, лишь когда высвобождаемая энергия будет в 100–1000 раз больше, чем у обычной атомной бомбы. В результате зона разрушений расширится со 150 до 1000 квадратных миль или больше. Следовательно, подобное оружие выходит за рамки любой военной необходимости и переходит в категорию колоссальных природных катастроф. По самой своей природе это оружие невозможно ограничить военной целью. Практическое его воздействие будет равно геноциду. Совершенно понятно, что использование такого оружия невозможно оправдать никакими этическими соображениями, которые сохранили бы человеческую индивидуальность и достоинство, даже если он окажется жителем вражеской страны. Нам очевидно, что именно так подумают люди из других стран. Использование такого оружия поставит Соединенные Штаты в тяжелое моральное положение относительно народов мира. Любая послевоенная ситуация после применения подобного оружия создаст неразрешимые проблемы для многих поколений. Столь бесчеловечное применение силы не приведет к желаемому миру. Послевоенные проблемы значительно превзойдут те, какие мы попытаемся решить подобным образом». Те, кто воспринимал супероружие в более позитивном свете, часто считали, что ученые живут в мире фантазий. Но Дэвид Лилиенталь из Комиссии по атомной энергии (он выступал против использования атомных бомб в ходе Берлинского кризиса) писал в дневнике, что правительство не склонно прислушиваться к мнению физиков. «Больше более мощных бомб… Трудно представить, куда это нас заведет. Мы продолжаем твердить, что другого выхода нет. Но нам следовало бы сказать, что мы недостаточно умны, чтобы увидеть другой выход». Но Трумэн, как обычно, прислушивался ко многим мнениям, не только к мнению своих научных советников. В дневнике Дэвид Лилиенталь записал замечание сенатора Брайана Макмагона. Сенатор говорил о реакции американцев, когда те узнают, что у коммунистических супердержав есть водородная бомба, а у Соединенных Штатов нет: «Почему бы нам не повесить на фонаре президента, который не позволил разрабатывать водородную бомбу, если у русских она есть, а у нас нет?» Трудно не поразиться глубине интеллектуальной пропасти между людьми, которые создавали это супероружие, и теми, кто принимал решение о его использовании. Но даже если избранные представители были более компетентны для такого выбора, чем электорат, общественное мнение все же обладало силой — а понравится ли нам, если подобные решения будут принимать средние Джо и Джейн?[278] В январе 1950 года после изучения доклада Оппенгеймера и других ученых, в котором президента призывали не создавать супербомбу, Трумэн решил иначе. Причины были просты: раз русские собираются такую бомбу сделать, значит, она должна быть и у нас. Даже если аргументы Оппенгеймера о том, что более мощное оружие не понадобится (то есть государство может использовать атомные бомбы против водородных бомб противника), справедливы[279] , то президент, которому нужно было сохранить власть, не мог пренебрегать психологическим воздействием принятого решения на американский народ. Чтобы понять, насколько необычным был бы любой другой выбор, попробуйте представить человечество, которое отказывается от исследований и создания более мощных систем вооружения. Несомненно, сверхпацифистские группы планеты могли бы на это пойти, но, думая о самых мощных государствах, трудно представить, чтобы кто-то из них сказал: «Да, мы знаем, что у наших глобальных противников и конкурентов есть значительно более мощное оружие, чем у нас, но нас устраивает то, что уже есть. Нам не нужно более мощное оружие». Обрести величие нелегко. Человечеству не повезло. Цивилизационный эксперимент начался в очень напряженный момент. Если бы ядерное оружие было изобретено в более мирное время, а не в самый тяжелый год самой тяжелой войны в человеческой истории (за которым последовали десятилетия экзистенциального тупика — холодной войны), эволюция этого великого эксперимента могла бы пойти иначе. Но через полгода после принятия решения о разработке супербомбы Соединенные Штаты оказались втянутыми в наземную войну в Азии с коммунистической страной, которую поддерживали Советы. Впервые в истории государство, располагавшее ядерным оружием, вступило в войну — причем против страны, союзник которой только что успешно испытал собственную атомную бомбу. В 1930‑е годы «изоляционистская» американская республика располагала лишь небольшой добровольной армией, которая избегала «иностранных хитросплетений»[280] . В начале 1950‑х годов появился мировой колосс. Несколько серьезных законов, доктрин и политических сдвигов полностью переориентировали внешнюю и военную политику Америки, и она стала какой угодно, только не изоляционистской[281] . В апреле 1950 года Трумэну представили один из самых важных документов того периода, директиву NSC‑68[282] . В ней цели Соединенных Штатов излагались в терминах поистине апокалиптических. «Перед нами стоят проблемы исключительной важности, — говорилось в документе, — которые грозят уничтожить не только республику, но и саму цивилизацию». Политические рекомендации документа были просто фантастическими, и среди них была рекомендация продолжить работы над водородной бомбой. Кроме того, предлагалосьв три раза увеличить расходы на неядерную национальную оборону[283] . Параграф за параграфом новая директива раскрывала пробелы в оборонительной стратегии США, которая основывалась на страхе перед атомным оружием. Если атомные угрозы не достигнут желаемого результата, Соединенным Штатам придется либо провести ядерную бомбардировку другой страны и убить миллионы людей, либо отступить. Авторы документа указывали, что эту тонкую линию легко перейти. Готовы ли Соединенные Штаты использовать ядерное оружие против государства, которое вступило в вооруженный конфликт с соседним? Союзников это тоже беспокоило, потому что они начали думать, что США, почувствовав угрозу своей безопасности, готовы использовать атомное оружие и убить миллионы неамериканских гражданских лиц, но ради защиты союзных государств на такой шаг не пойдут. «Главный риск заключается в отсутствии выбора: либо капитулировать, либо начать глобальную войну», — говорилось в документе. Другими словами, у лидеров и стратегов не будет выбора: либо ядерная война, либо поражение. Поэтому директива предлагала значительно увеличить расходы на обычное вооружение, танки, самолеты, корабли — но при этом не сокращать расходы на ядерное оружие. Столь значительное увеличение расходов делало принятие подобной директивы маловероятной. Она была слишком грандиозной и слишком дорогой. Если бы не общая напряженность, то директива NSC‑68 не была бы принята. Но тут началась Корейская война. Человечество никогда еще не было ближе к третьей мировой войне. И теперь уже утроение военных расходов не казалось недопустимой роскошью. В июне 1950 года армия Северной Кореи вторглась на территорию Южной Кореи. Вопрос о том, как вести войну в ядерную эпоху, перестал быть чисто теоретическим. Трудно понять, как жить с новым сверхмощным оружием в мирное время. Совершенно иная проблема встает в военное время, когда соблазн, страх и неопределенность оказывают сильнейшее влияние на принятие решений. Когда солдаты твоей армии погибают, хочется использовать все, чем располагает страна, лишь бы это прекратить. Но в такой ситуации на кону стоят репутации — и сторонников, и противников бомбы. Если мог возникнуть конфликт, который искушал бы президента использовать атомное оружие, то Корейская война подходила для этого как нельзя лучше. Как в начале конфликта, когда американские и союзные войска оказались прямо на поле боя, так и на более поздних этапах, когда идея использовать атомные бомбы, чтобы положить конец затяжной окопной войне в стиле Первой мировой, соблазн использовать оружие, которое переломило бы ход событий, был очень велик. В конце концов, люди погибали в Корее каждый день. Война началась как потасовка в баре: северокорейская коммунистическая армия пересекла северную границу и отбросила южнокорейскую армию к океану. Все произошло очень быстро, и вскоре Южной Корее уже грозило поражение. За несколько дней Соединенные Штаты отправили войска на помощь Южной Корее[284] . Объединенная армия США и ООН под командованием легендарного генерала Второй мировой Дугласа Макартура высадилась в тылу северокорейской армии в Инчхоне. На это мгновенно отреагировал Китай, который неофициально отправил в Корею массу своих «добровольцев». В этот момент стало очевидно: чтобы Корейская война не превратилась в третью мировую, все крупные державы должны создать правдоподобное отрицание, чтобы никто не решил, что этои есть третья мировая война. Некоторые считают, что война в Корее и без ядерного оружия могла превратиться в третью мировую войну. Но Иосиф Сталин в Советском Союзе, Мао в красном Китае и Гарри Трумэн в Соединенных Штатах продолжали утверждать, что воздушные удары, десантные морские операции и миллионы солдат, стреляющих друг в друга, — это вовсе не «война». Когда начались военные действия — самые серьезные со времен Второй мировой войны, — журналист спросил американского президента: «Президент Трумэн, это война? Мы ведем войну?». «Нет, мы войну не ведем», — ответил Трумэн. «Тогда что же это? Это действия по наведению порядка?» — настаивал репортер. «Да, — ответил президент. — Именно так!» И с того времени все стало называться «действиями по наведению порядка»: в войне ядерное оружие использовать можно, в полицейских действиях по наведению порядка — нельзя. (Кроме того, если ситуация в Корее не являлась «войной», Трумэну не нужно было согласие Конгресса на военные действия.)[285] Причину, по которой Корейская война стала важной проверкой того, как великие державы могут вести войну, не прибегая к ядерному оружию, объясняет историк Джон Льюис Гэддис: «Быстро установилось правило, что ни Соединенные Штаты, ни Советский Союз не нападают друг на друга и не используют все доступные средства. Каждая сторона старается ограничить подобные столкновения теми театрами боевых действий, на которых они возникли. Подобная практика молчаливого сотрудничества заклятых противников вряд ли возникла бы, если бы у обеих сторон не было ядерного оружия». В рамках адаптации к войне нужно было прояснить сферы авторитета и власти гражданских и военных лидеров. В какой-то момент Трумэн чуть было не привел страну к конституционному кризису, отстранив от командования Дугласа Макартура. Генерала Макартура обвинили в неповиновении приказу, когда он выразил несогласие с тем, что президент вмешивается в самые мелкие военные вопросы[286] . Но Трумэна волновала не только война в Корее — он изо всех сил старался ограничить применение силы, чтобы ситуация не вышла из-под контроля и не переросла в третью мировую войну. С такой позицией не мог согласиться генерал авиации Кёртис Лемей. Его точку зрения разделяли многие генералы, особенно ветераны Первой и Второй мировых войн — те, кто считал самым пагубным в современной войне ее продолжительность. Поскольку потери росли с каждым днем, любые действия по сокращению продолжительности войны были гуманитарными по самой своей природе — даже если для этого нужно было прибегнуть к колоссальному насилию в очень короткое время. Лемей предлагал выпустить тяжелые бомбардировщики, как это было сделано в Японии во время Второй мировой войны. Когда война закончилась, он утверждал, что подобные действия были более гуманными, чем другие подходы. Такая философия/логика стратегических бомбардировок, сколь бы противоречивой она ни казалась, была вполне объяснимой: в 1950–1951 годах в США появился новый бомбардировщик, который мог бы доставить атомные бомбы к целям на территории Советского Союза, B‑36 «Миротворец». Ни одна из сторон: ни сторонники Трумэна, которые не хотели ядерной войны, ни энтузиасты «тотальной войны», такие как генерал Кёртис Лемей, — не могли одержать убедительную победу. К середине 1951 года обе стороны оказались за столом переговоров и заключили сделку — сторонники Трумэна сочли это своей победой. «Ястребы» же считали, что переговоры затянулись на два долгих года, и все это время солдаты и гражданские лица погибали с обеих сторон. И все же последнее слово осталось за сторонниками Трумэна. Они убедили всех, что сочетание дипломатических и военных усилий позволит избежать третьей мировой войны. И это было сильным аргументом. В октябре 1952 года в ядерную игру вступил третий игрок: первую атомную бомбу взорвала Великобритания. Все понимали, что британцы будут не последними членами «ядерного клуба». В последующие годы стало ясно, что человечеству удается управлять миром, в котором присутствует десять, пятнадцать и даже двадцать ядерных держав. Но как только все стали привыкать к миру со множеством ядерных держав, мощность оружия снова совершила скачок. Не прошло и месяца с момента английского взрыва, как Соединенные Штаты продемонстрировали миру, что страна обладает технологиями и производственными мощностями для создания термоядерного оружия, «супербомбы» — водородной бомбы. Бомба была взорвана за пару дней до президентских выборов 1952 года. Мощь ее — даже для мира, который уже привык к атомным грибам, — стала настоящим сдвигом парадигмы. Бомбу взорвали на острове в Тихом океане. При взрыве возник огненный шар диаметром более трех миль. В нем проскакивали молнии. Образовавшаяся воронка была более 6000 футов в диаметре и более 150 футов глубиной. Супербомба была в 400–500 раз мощнее любой бомбы, сброшенной на Японию во время Второй мировой войны. Но поразительная мощь новой бомбы породила новые проблемы. Термоядерное оружие оказалось настолько мощным, что использовать его в качестве средства сдерживания было невозможно: чем мощнее были бомбы, тем сильнее была уверенность противника в том, что они будут применены в реальной войне. В газете «Правда» Иосиф Сталин заявил, что общественное мнение и движение борцов за мир во всем мире будут сдерживать правительства — никто не собирается использовать мультимегатонные бомбы, потому что общественное мнение этого не допустит[287] . Но если вы — военный и хотите иметь возможность использовать такое оружие или если вы интеллектуал и политический советник президента и хотите, чтобы сдерживание оставалось эффективным, вам нужно найти способ обойти дилемму применения слишком мощного ядерного оружия. И способ ее обхода заключался в производстве более мелких ядерных бомб[288] . «Тактическое» ядерное вооружение — это бомбы достаточно небольшие, чтобы их можно было использовать в ситуациях, способных перерасти в полномасштабную войну. Примерами этого могут служить ядерные артиллерийские снаряды, выпускаемые из пушек, или ядерные мины. Одна из разновидностей подобного оружия была разработана для стрельбы из безоткатного орудия типа базуки[289] . В их разработке участвовал Дж. Роберт Оппенгеймер. Позже он говорил, что искренне заблуждался, считая, что разряжает ситуацию, потому что эти орудия были хотя бы поменьше. Несмотря на надежды Оппенгеймера, что мелкое оружие лучше того, которое он называл «самым чертовским из всего, что видел» (он имел в виду план воздушной войны 1951 года, согласно которому за очень короткое время на Советский Союз должны были быть сброшены пятьсот атомных бомб), тактическое ядерное оружие открывало путь к стремительной эскалации конфликта и переходу к большим бомбам, которые, как надеялся Оппенгеймер, не будут применены никогда. Возникало искушение использовать оба вида вооружений, не ограничившись только одним. Скорость, с какой все это происходило, заставляла порой думать, что технологический поезд вырвался из-под контроля и человечество несется к неизбежной катастрофе. Будет справедливо спросить, какое из достижений 1952 года потенциально было самым дестабилизирующим. Увеличение количества ядерного оружия? Рост количества стран, получивших атомную бомбу? Изобретение водородной бомбы и колоссальный рост разрушительной способности нового оружия? Или начало революции, которую сегодня мы называем тактическими ядерными вооружениями?[290] В конце 1950‑х годов также произошло множество перемен. Трумэна сменил президент-республиканец (и бывший генерал) Дуайт Дэвид Эйзенхауэр. Сталин умер, и его место занял Никита Хрущев. В Америке началась истерия, связанная с «красной угрозой» — антикоммунизм достиг невиданного уровня паранойи[291] . Все это никак не облегчило взаимодействие между ядерными противниками. Технологии продолжали развиваться. Ключевым средством доставки ядерных зарядов стали ракеты, и это в очередной раз изменило концепцию ядерной войны. С появлением ракет появилась идея «нажатия на кнопку» и автоматического начала атомной войны[292] . Снова активизировалось движение за уничтожение ядерного оружия. Звучали призывы к изменению привычных шаблонов поведения и «обретению величия»[293] . Но и интеллектуальный контрапункт призывов к беспрецедентным переменам в человеческом поведении также достиг пика в 1950‑е годы. Те, кто не верил в способность человечества измениться в необходимой степени, заявляли, что разумнее будет искать способы управлять опасностью. Нужна стратегия эффективного укрощения ядерного тигра. Сторонники такой точки зрения сформировали альтернативную интеллектуальную школу в противовес нереалистической позиции «поэтов», подобных Оппенгеймеру. Со временем многие из них сделали карьеру в оборонных аналитических центрах, анализирующих все аспекты ядерной войны. Идея привлечения самых разумных людей к поиску возможных решений серьезных проблем или хотя бы долгосрочных механизмов сдерживания казалась весьма полезной[294] . В лучшем случае некоторые из тех, кого со временем стали называть «оборонными интеллектуалами», были гениями. Среди них был и Джон фон Нейман, которого называли одним из самых умных людей ХХ века[295] . Список его достижений поражает воображение. Он сыграл важнейшую роль в развитии вычислительной техники и физики, был внештатным консультантом Манхэттенского проекта[296] . С раннего детства было ясно, что он — выдающийся человек. Уильям Паундстоун описывает фон Неймана в книге «Дилемма заключенного» так: «С детства фон Нейман обладал фотографической памятью. В возрасте шести лет он мог болтать с отцом на древнегреческом. Родители фон Неймана иногда развлекали гостей, демонстрируя, как Джонни запоминает телефонную книгу. Гость случайным образом выбирал страницу и колонку. Джонни несколько раз просматривал колонку, возвращал книгу гостю и отвечал на любые вопросы (кому принадлежит такой-то и такой-то номер?) или просто повторял имена, адреса и телефоны в точном порядке». Недоброжелатели утверждают, что такие люди, несмотря на свои блестящие способности, в сфере эмоциональной, человеческой более похожи на машины. Их не тревожит ядерная война и миллионы погибших. Это люди типа Спока из «Звездного пути»: они могут логично и математически обосновать планы, осуществление которых приведет к армагеддону. Фред Каплан написал о таких людях книгу и назвал ее «Волшебники Армагеддона» (The Wizards of Armageddon , 1983). Фон Нейман изобрел то, что сегодня называется теорией игр[297] . Он сам любил игры, особенно покер. Его увлекал сам механизм игры. Как пишет Паундстоун: «Для фон Неймана «игра» — это конфликтная ситуация, в которой человек должен делать выбор, зная, что и другие участники тоже делают выбор, и результат конфликта будет определяться сделанным выбором. Некоторые игры просты. Другие заставляют погружаться в порочный круг предположений, которые трудно анализировать. Фон Нейман полагал, что всегда существует рациональный способ игры, особенно той, что связана с блефом и предположениями. Это один из фундаментальных вопросов теории игр». В 1950‑е годы фон Нейман уже работал с другими блестящими мыслителями мира в «Рэнд Корпорейшн». Они прилагали серьезные усилия к изучению «игры», от которой зависела судьба цивилизации, пытались разработать теорию, как устроены геополитические шахматы или атомный покер, какие шаги и в каких ситуациях имеют смысл. Они анализировали каждый шаг и возможный ответ противника, каждую переменную, которая могла сыграть свою роль. Видные военные, такие как Кёртис Лемей, утверждали, что, как только политические лидеры развяжут войну, военное командование должно запустить в действие ядерный план, и сотни бомб должны обрушиться на противника. Игра будет кончена. Некоторые гражданские оборонные интеллектуалы, анализировавшие «игру», считали, что после начала войны игра вовсе не закончена и разница между десятками миллионов погибших и сотнями миллионов заключена в том, как эта игра будет разыгрываться. Так, например, еще один «волшебник Армагеддона» Бернард Броди, один из отцов‑основателей ядерной военной стратегии, возражал против плана военных разбомбить все вокруг. Он считал, что людская сила противника ценнее в качестве заложников, чем трупов. План же Лемея мгновенно привел бы к гибели миллионов человек. Броди хотел сохранить гибкость даже после атомной бомбардировки. Фред Каплан пишет: «Броди считал, что капитуляция Японии в Тихоокеанской войне была связана не с атомными бомбами, упавшими на Хиросиму и Нагасаки, но с угрозой дальнейших бомбардировок, если японцы не сдадутся». Перефразируя слова Броди, Каплан пишет: «Так и Советы могли бы перестать сражаться после нескольких тяжелых ударов, поняв, что, если они не остановятся, их города станут следующими целями. Если же мы разбомбим их города с самого начала войны, торговаться будет не с кем. Убитые заложники ценности не представляют. Кроме того, в такой ситуации Советы ничто не остановило бы от ответной бомбардировки американских городов. Вряд ли такой исход был бы в интересах американской безопасности». Перед нами сочетание бесстрастной логики и своеобразной (особенно в сравнении с планом атомного блица, предложенного военными) человечности[298] . Мудрецы армагеддона пытались найти способы использования человеческого интеллекта для того, чтобы человечество не уничтожило себя собственным оружием. Но они столкнулись с той же проблемой, что и те, кто хотел видеть человечество полностью отказавшимся от войны. Все дело было в стремительности перемен. Все развивалось так быстро, что стоило тебе подумать, что имеешь дело с атомным покером на одном столе, как кто-то брал и добавлял второй. А потом третий. Парадигма постоянно менялась, сложность игры и количество переменных безмерно возрастали. Супердержавы пытались нормализовать отношения и устранить пугающий элемент, но каждое ослабление напряженности сталкивалось с новыми проблемами. Специалист по ядерному вооружению Джозеф Чиринчоне так описывает развитие военных технологий за десять лет с 1950 по 1960 год: «Хотя программа «Мирный атом»[299] предлагала развивать ядерные технологии в мирных целях, американские военные вооружали армию тысячами ядерных зарядов, создавая из них глубинные бомбы, торпеды, мины, артиллерийские снаряды и даже базуки. Такое пехотное орудие, получившее название «Дэви Крокетт», могло отправлять ядерную боеголовку на полмили. И Соединенные Штаты, и Советский Союз разрабатывали стратегии ведения и победы в ядерной войне. Они создавали огромные ядерные комплексы, начали использовать межконтинентальные ракеты и подводные лодки с баллистическими ракетами. Отсутствие международного контроля и гонка за численным, а потом и качественным ядерным превосходством привели к тому, что американский ядерный арсенал с 400 зарядов в 1950 году вырос к 1960 году до 20 000. Советский арсенал в 1950 году составлял три боеголовки, а в 1960 году — 1600. Соединенные Штаты опережали противника, но в то же время и боялись». Не нужно было быть гением, чтобы понять, что если трудно было контролировать малое количество ядерных зарядов, то теперь, когда их количество так стремительно выросло, задача эта стала еще тяжелее. К президентским выборам 1960 года атомная эпоха насчитывала уже пятнадцать лет. Можно подумать, что американские избиратели были озабочены только тем, чтобы отвести от себя дамоклов меч. Процветание и само выживание всего мира зависело от этого. Но в любой системе, где человеку позволено делать выбор, он ведет себя совсем не так[300] . Ядерная проблема, несомненно, была одним из факторов, повлиявших на решение электората. Избирателям предстояло выбрать «самого опасного человека в истории человечества». Но они думали не только об этом. Им хватало повседневных проблем: внутренняя политика, налоги, симпатии к определенным политическим партиям. Сколь бы поверхностным это ни казалось в момент определения, кому вручить самую ужасающую силу в глобальной истории, личная харизма тоже влияла на решение избирателей. С точки зрения стороннего наблюдателя (все того же марсианина), это должно было казаться очень странным. В атомном покере на нескольких столах при столь высоких ставках люди выбирают парня с самой красивой прической?[301] В 1960 году выиграл более физически привлекательный кандидат[302] . И это притом, что он был не таким опытным, как его соперник, Ричард Никсон, и слишком молодым по президентским меркам. Джон Кеннеди был избран президентом США в сорок три года и стал самым молодым президентом в истории Белого дома[303] . После двух президентских сроков семидесятилетний Дуайт Эйзенхауэр, пятизвездный генерал, командовавший высадкой союзников в Нормандии, главнокомандующий союзными войсками в Европе в годы Второй мировой войны, передал ядерные коды своему преемнику, которого злопыхатели считали обычным богатым плейбоем, парнем, который, как Фрэнк Синатра, любил развлекаться с девочками и считался политическим и интеллектуальным легковесом — сущим мальчишкой. Советский лидер Никита Хрущев желал Кеннеди победы. Противник Кеннеди Ричард Никсон был вице-президентом у Эйзенхауэра и считался ярым антикоммунистом. Но ни один президент не начинает свою жизнь в Белом доме с чистого листа, и Кеннеди унаследовал проекты и планы, начатые прежней администрацией. Один из таких планов был подготовлен ЦРУ — план вторжения на коммунистическую Кубу при поддержке кубинской эмиграции. Планировалось свергнуть Фиделя Кастро, но ему удалось остановить вторжение и убить или захватить в плен поддержанных Америкой бойцов. То, что произошло в заливе Свиней, глубоко повлияло на Кеннеди. На совещаниях он порой замирал, уставившись в одну точку, и бормотал: «Как я мог быть таким глупцом?» Биограф Кеннеди, Роберт Даллек, пишет: «Как я мог быть таким глупцом?» — спрашивал он. На самом деле он не понимал, как мог быть таким легковерным. Его удивляло то, что он не задал более жестких вопросов и позволил так называемой коллективной мудрости опытных специалистов в области национальной безопасности убедить его действовать. Позже он говорил советнику Артуру Шлезингеру, что «военные и разведчики обладают тайным навыком, недоступным простым смертным». Опыт научил его «никогда не полагаться на экспертов». Журналисту Бену Брэдли он говорил: «Первый совет, который я дам своему преемнику — следить за генералами и не считать, что их мнения в военных вопросах ценны только потому, что эти люди — военные». Если это можно назвать уроком, то для Кеннеди он был очень ценным. Этот урок помог ему предотвратить ядерный холокост, хотя и привел в ярость Советы, которые всегда поддерживали Кастро и его правительство. Это еще более осложнило отношения между молодым президентом и его величественными, зрелыми (а в некоторых случаях и легендарными) советниками и военными. Расплата за попытку переворота произошла в 1961 году на саммите в Вене. Здесь хитрый шестидесятисемилетний советский лидер, человек, родившийся в крестьянской семье, не получивший формального образования, долгое время работавший с Иосифом Сталиным, сумевший подняться до самых высот и возглавивший Советский Союз, встретился с богатым сорокачетырехлетним выпускником Гарварда, светским львом из Массачусетса. И чуть было не сожрал его заживо. Рассказывая об этой встрече Джеймсу Рестону изNew York Times , Кеннеди говорил, что саммит стал самым трудным в его жизни. «Он чуть дух из меня не вышиб. Я страшно боялся, что он сочтет меня неопытным и не имеющим чутья. Пока мы не избавимся от этих представлений, нам ничего от него не добиться». Но, как пишут в книге «Тайны холодной войны Кремля» (Inside Kremlin’s Cold War: from Stalin to Khrushchev , 1997) Владислав Зубок и Константин Плешаков, эта личная встреча изменила представления Хрущева об американском президенте и о том, что с ним можно обсуждать и о чем договариваться. Советский лидер надеялся наладить отношения, но вместо этого после неудачной встречи с Кеннеди сказал своим советникам, что слабого американского лидера следует использовать. Нельзя упускать такую отличную возможность, даже в ядерном мире. Но, как полагал Кеннеди, когда ни одна из сторон не хочет войны, она может начаться только из-за недооценки кого-то из противников. Хрущев поверил, что Кеннеди слаб. После саммита в Вене напряженность возросла. Обе стороны продолжили ядерные испытания[304] . В этот период Советский Союз испытал самую большую бомбу в истории человечества — «Царь-бомбу». Соединенные Штаты компенсировали отсутствие подобной по размерам бомбы количеством более мелких. За один месяц 1962 года они провели девяносто восемь ядерных испытаний[305] . В том же году произошло событие, которое по праву можно назвать игрой с очень высокими ставками[306] . Хрущев решил множество своих проблем одним ударом: он начал тайно размещать ядерное оружие на Кубе. Во многих отношениях это была блестящая идея, но она целиком зависела от очень тонкого момента: Советам нужно было разместить ракеты с ядерными боеголовками на Кубе и активировать их, прежде чем об этом узнают Соединенные Штаты. Если бы американцы узнали об этих работах, то просто разбомбили бы незаконченные пусковые установки или вторглись на остров, и весь план бы мгновенно рухнул. Если же ракеты удастся установить успешно, то в ответ на любые действия Соединенных Штатов можно было нанести ядерный удар по американским городам[307] . Неужели Хрущева привлекала подобная игра, когда речь шла о глобальной термоядерной войне? Утром 16 октября 1962 года советники Кеннеди принесли ему фотографии строительства пусковых ракетных шахт на Кубе. Соединенные Штаты уже заметили подозрительно активную разгрузку советских кораблей, и Кеннеди задал Советам вопрос, что происходит. Его заверили, что ничего не происходит, но фотографии, сделанные с самолета-шпиона U‑2, подтвердили его худшие опасения. Советники из ЦРУ считали, что в 90 милях от побережья США уже на следующей неделе появятся оперативные ядерные ракеты. Все сводилось к функциональности советских ракет на Кубе. Но слишком многое было неизвестно, и тревожные вопросы возникали один за другим. Будут ли эти ракеты готовы к запуску? Нет ли других пусковых установок на Кубе, которые еще не обнаружены? Есть ли на острове ядерные боеголовки? Если есть, то сколько? Планирует ли Советский Союз доставить на Кубу новые ракеты? После изучения фотографий строительных площадок на Кубе президент Кеннеди 16 октября созвал совещание, получившее название EXCOMM (The Executive Committee of the National Security Council). В нем принимали участие советники по национальной безопасности, а также видные специалисты, мнение которых Кеннеди хотел услышать. Среди участников совещания был и генеральный прокурор, младший брат президента Роберт Кеннеди. Участники, за исключением брата президента, не знали, что Кеннеди решил записать это совещание[308] . В какой-то момент Кеннеди напомнил всем, что они обсуждают возможность ядерного удара по американским городам, в результате чего может погибнуть от восьмидесяти до ста миллионов человек[309] . Были ли в истории человечества более важные переговоры и обсуждения? Сегодня мы знаем, как разворачивались события. И трудно не поразиться способности президента Кеннеди сдерживать самых воинственных своих советников, и гражданских, и военных[310] . С момента изобретения ядерного оружия американские военные агрессивно призывали к его использованию[311] . Если бы Трумэн прислушался к ним, то атомные бомбы были бы использованы во время Берлинского кризиса и Корейской войны. Ястребы не раз призывали Эйзенхауэра применить водородную бомбу. На совещании Кеннеди принял решение не атаковать ракетные установки на Кубе — и с ним не согласилисьабсолютно все военные советники[312] . Однако молодой американский президент действовал с огромной осторожностью. Он не стал бомбить остров, а установил морскую блокаду. Решение было неидеальным, поскольку никак не влияло на строительство пусковых установок на острове. Но, как и игра Сталина в Берлине в 1948 году, геополитическая игра Кеннеди заставила Хрущева действовать. Неужелион развяжет войну? До этого момента мир не представлял, что происходит, но удержать блокаду в секрете было невозможно. Поэтому Кеннеди выступил по телевидению и рассказал о сложившейся ситуации. Обращение Кеннеди к миру почти мгновенно выполнило две задачи. Во‑первых, президент подтвердил то, о чем уже догадывались Советы: США обнаружили их ракеты, так что фокус не удался. Во‑вторых, мир узнал, что в самом ближайшем будущем может начаться глобальная ядерная война. Публичных заявлений, подобных этому, в истории человечества еще не было. Единственное, с чем его можно было бы сравнить, — это с сообщением о прибытии на Землю космического корабля инопланетян: в мире вполне могла начаться вполне обоснованная массовая паника. Как изменит вашу жизнь мысль о том, что завтра вы можете и не проснуться? А если такая мысль посетит всех, кто вас окружает? Первая леди Джеки Кеннеди заявила, что не хочет эвакуироваться из Вашингтона. Если ядерная катастрофа произойдет, она хочет умереть с детьми и мужем. В то время многие думали так же[313] . Далее то, что получило название кубинского ракетного кризиса, разыгрывалось в реальном времени на глазах всего мира. Кризис продлился около двух недель, и порой казалось, что мир находится на краю бездны. И Кеннеди, и Хрущеву приходилось принимать сложнейшие моральные решения. На заключительных этапах кризиса оба лидера отчаянно искали выход из сложившейся ситуации. В какой-то момент Хрущев написал американскому президенту: «Господин Президент, мы с Вами не должны тянуть за концы каната, на котором Вы завязали узел войны, потому что чем крепче мы оба будем тянуть, тем сильнее стянется узел и придет время, когда узел придется разрубить, а что это означает, не мне Вам объяснять, потому что Вы сами прекрасно понимаете, какими страшными средствами обладают наши страны». Поразительно, но ситуация разрешилась мирным образом, и война не началась. В самый последний момент Советы согласились на тайную взаимную ракетную сделку и вывезли ядерное оружие с Кубы. Но этот кризис смертельно напугал всех. Мир как никогда прежде был близок к началу ядерной войны, и это привело к целому ряду перемен, которые уже основывались на опыте, а не на теории. Все хотели, чтобы подобное больше никогда не повторилось[314] . К середине 1960‑х годов, несмотря на сохранение угрозы ядерного армагеддона, многие уроки были усвоены, многие перемены осуществлены, богатый практический опыт накоплен, а сложные системы созданы. И мир перестал напоминать малыша, которому в руки попал автомат. Конец нашего мира был практически показан по телевидению[315] . В момент величайшего драматического напряжения в кубинском ракетном кризисе, когда советские корабли приближались к установленной Соединенными Штатами карантинной зоне, на Таймс-сквер стояли огромные толпы. Люди читали последние новости, которые бегущей строкой показывали на стенах зданий. Все три американские сети вели прямой репортаж о развитии кризиса. За спиной Уолтера Кронкайта были размещены примитивные, нарисованные от руки небольшие карты, и маленькие бумажные кораблики медленно приближались к карантинной зоне. Это был прямой отсчет времени до катастрофы. Президент и его советники тоже смотрели телевизор. Страна затаила дыхание. Все это отличалось от потрясающего живого эфира Эдварда Р. Мерроу из Лондона, когда в 1940 году на город сыпались немецкие бомбы. Для тех, кто жил не в Лондоне, это были события, происходившие где-то далеко. Бомбежки Лондона не оказывали прямого влияния на жизнь Америки. В 1962 году люди, где бы они ни жили, следили за событиями в Карибском бассейне, чтобы понять, удастся ли им проснуться на следующее утро и смогут ли вырасти и стать взрослыми их дети. Историк Генри Уильям Брандс писал, как это событие изменило человеческий опыт: «Когда в доядерную эпоху люди стремились к далеким целям, они утешались тем, что, хотя сами могут и не дожить до плодов этих трудов, пожинать их будут дети и внуки. Если цели эти были недостижимы для человека, каждое следующее поколение, пусть и ненамного, приближалось к их реализации. Изобретение ядерного оружия полностью изменило ситуацию. Сегодня существует реальная возможность полного прекращения человеческого эксперимента. В этом случае даже будущие поколения не узнают, чем кончилось дело, потому что поколений таких просто не будет. Под ядерным облаком смысл человеческого существования стал туманнее, чем когда бы то ни было». Сэмюэл Джонсон однажды сказал: «Когда человек знает, что через две недели его повесят, разум его сосредоточивается самым чудесным образом». За две недели, когда казалось, что все потеряно, человечество наконец-то отнеслось к угрозе с той степенью серьезности, какой она заслуживала. В идеальном мире мы делали бы это постоянно, но история показала, что нас слишком часто отвлекают мелочи и банальности жизни. И это очень по-человечески, правда? Даже сам навык выживания приобретался с веками. Какая ирония судьбы, если это оказалось той самой причиной, по которой мы так долго отвлекались от каната Бертрана Рассела, что полностью потеряли коллективный баланс. ---------- Глава VIII Дорога в ад Глава VIII Дорога в ад Как до этого могло дойти? Такой вопрос зададут себе все, если ядерная война все же начнется и взорвутся сотни или даже тысячи ядерных зарядов. Если бы полномасштабная ядерная война все же началась (что было возможно в конце 1960‑х годов[316] ), то мы и сегодня еще пытались бы восстановиться. Сотни самых значимых городов мира за секунды превратились бы в руины, заваленные трупами. Все вокруг было бы заражено радиацией. Наши потомки, читая в будущем исторические книги, сочли бы нас стереотипными бездумными и наивными «варварами», о которых писали римляне. Единственное наше отличие — это абсурдно мощное оружие, которое мы оказались не в силах контролировать. Но если бы они сочли нас воплощением зла, это было бы несправедливо. Говорят, что дорога в ад вымощена добрыми намерениями. Если бы ядерный холокост случился или случится со временем, то люди поставили бы свои жизни и репутации на карту вовсе не по злобе. Многие из тех, кто помогал мостить дорогу к такой реальности, вовсе не были убийцами. Чудовища типа Адольфа Эйхмана надеялись, что их действия приведут к лучшим результатам[317] . Начать хотя бы со знаменитого торговца оружием, изобретателя динамита Альфреда Нобеля (в честь которого сегодня называется премиямира ). Он сделал для развития вооружений больше, чем кто бы то ни было со времен Наполеона. Однако именно он сказал графине Берте фон Зутнер: «Возможно, мои фабрики положат конец войне быстрее, чем ваши мирные конгрессы. В день, когда две армии смогут за секунду уничтожить друг друга, все цивилизованные народы содрогнутся от ужаса и разоружат свои армии». Ему казалось, что современная война будет настолько ужасной, что станет невозможной. Именно на это надеялись создатели новых технологий и вооружений. Вот почему хорошие, этичные люди оказались частью такой потенциально катастрофической ситуации. Все ужасное поначалу кажется хорошей идеей. Что бы вы подумали об ужасном историческом событии, если бы знали, что живете только благодаря ему? Сколько человеческих жизней прошлого стоит ваша жизнь? Ответа на этот вопрос нет, но задуматься над ним не вредно[318] . Многие из тех, кто пережил Вторую мировую войну, считали, что атомная бомбардировка Японии спасла их жизни. В те времена считалось, что два взрыва, уничтоживших в августе 1945 года Хиросиму и Нагасаки и убивших двести тысяч японцев, в том числе женщин и детей, потенциально спасли жизни миллиона солдат союзных войск, которые могли погибнуть во время наземного вторжения в Японию. Эти ветераны могли считать, что использование атомных бомб не противоречило правилам ведения войны. Но мы можем спросить, как человечество дошло до того, что правила войны стали именно такими? Как мы, современные люди, могли решиться сбросить атомные бомбы на гражданское население обычных городов? Правила ведения современной войны[319] очень сложны, порой противоречивы, а во время реальной войны постоянно меняются[320] . Если бы вы были американским или британским генералом Второй мировой войны и постоянно приказывали сухопутным войскам уничтожать инфраструктуру вражеских городов, при этом сознательно убивая множество гражданских лиц, вас отстранили бы от командования. Союзные войска, за исключением отдельных инцидентов, не увлекались подобной практикой. А вот воздушные налеты с той же самой целью считались совершенно приемлемыми и даже рутинными. Если командир военно-воздушного соединения успешно добивался таких результатов, его, скорее всего, ждало бы повышение. На первый взгляд это кажется ханжеством уровня Чингисхана и прямой дорогой к геноциду (а также оправданием жестокости). Разница только в методах, но не в результатах. Но архитекторы подобных катастроф не были садистами — большинство из них считали (или уговаривали себя), что ониспасают жизни, причем с обеих сторон. Многие солдаты союзных войск и их родные согласились бы с этой позицией. Этические позиции сильно меняются, когда война в разгаре и каждый день на всех театрах военных действий люди убивают друг друга. Последние этапы Второй мировой войны стали последним временем, когда наша планета видела «тотальную войну». «Тотальной» войну называют потому, что она не признает никаких запретов в плане убийства. Об этичности можно говорить в условиях «ограниченной войны»[321] , война же «тотальная» их полностью отвергает. Ставки настолько высоки, что все сводится к простому выбору: жить или умереть. Вспоминая древних богов войны — греческого Ареса или римского Марса, мы замечаем, что их поведение граничило с безумием. Война создает иную реальность и иные правила, которые могут показаться безумными в мирное время. Война оказывает сильнейшее воздействие на человеческую психику, запускает в действие реакцию «дерись или беги» и высвобождает различные биохимические вещества[322] . Все это помогает человеку выжить в опасной ситуации. Подобные условия и такое давление не способствуют размышлению и созерцанию. Именно поэтому нужно отличать действия, которые осуществляются при «горячей крови», и те решения, которые принимаются «хладнокровно». Но боевое безумие в пылу сражения серьезно отличается от безумия, которое порой проявляется на уровне принятия решений. Командующие — наполеоны, роммели, цезари или гранты — не охвачены боевым безумием. Они принимают непростые решения, но изо всех сил стараются не принимать решений безумных. Им часто приходится делать выбор, который в аналогичных обстоятельствах приняли бы мы сами. Во время войны рациональные решения принимаются для совсем нерациональных ситуаций. По нашим стандартам мирного времени этику тотальной войны трудно оправдать и легко осудить. Но очень трудно представить, каково это — жить в последние годы Второй мировой войны. Те, кто принимал решения, часто сталкивались с ужасным выбором. Вторая мировая война стала самой тяжелой в человеческой истории, причинившей всему миру невообразимые страдания. На какие экстремальные действия вы готовы были бы пойти, если бы понимали, что можете закончить эту войну в самом начале? Если бы британцы или французы имели одну атомную бомбу, поддержали ли бы вы их решение сбросить ее на Берлин, после того как Германия вторглась в Польшу? Это решение стоило бы жизни миллионам немцев, в том числе множеству женщин, детей, стариков и больных. Был бы уничтожен культурный центр, имеющий огромное историческое значение. Но война закончилась бы в первый же день. Было бы спасено гораздо больше жизней, чем те, что были принесены в жертву этой бомбе. А ведь потери Второй мировой войны были колоссальны: тридцать миллионов человек погибло на одном лишь Восточном фронте, шесть миллионов погибло в холокосте. Какой шаг был бы правильным? Ни у кого не было возможности принять подобное решение, потому что бомба была успешно испытана лишь в 1945 году. Это был самый тяжелый год Второй мировой войны. Ядерное оружие могло бы ускорить ее завершение. Человеком, который принял решение об использовании атомной бомбы (единственный в истории человечества), стал президент Трумэн. И это решение ему пришлось принимать в самом начале своего президентства. Он был вице-президентом Франклина Рузвельта и пробыл на своем посту всего три месяца, когда президент неожиданно скончался. Только тогда Трумэн узнал о существовании атомной бомбы[323] . И тогда ад разверзся у ног нового президента. Вот что он записал в дневнике 25 июля 1945 года после встречи со Сталиным и Черчиллем в Потсдаме. К этому времени он был президентом США всего два месяца: «Мы разработали самое ужасное оружие в истории человечества. Наверное, это тот самый огонь всепожирающий, предсказанный еще в долине Евфрата после Ноя и его легендарного ковчега. То есть мы «думаем», что нашли способ инициировать расщепление атома. Эксперимент в пустыне Нью-Мексико был, мягко говоря, поразительным. Тринадцать фунтов взрывчатки полностью уничтожили стальную башню высотой шестьдесят футов, создали воронку шесть футов глубиной и тысяча двести футов в диаметре, отбросили остатки стальной башни на полмили и поразили людей, находившихся в десяти тысячах ярдов от места взрыва. Взрыв был виден более чем за двести миль и слышен за сорок миль и даже дальше. Это оружие должно быть использовано против Японии до 10 августа. Я приказал военному министру, мистеру Стимсону, использовать его, если целью будут военные объекты, солдаты и моряки, а не женщины и дети. Даже если японцы — дикари, безжалостные, беспощадные и фанатичные, мы, как руководители мира для общего блага, не можем сбросить эту ужасную бомбу ни на старую, ни на новую столицу». Мы оба согласны. Цель должна быть чисто военной. Мы предупредим японцев, предложим им сдаться и спасти жизни. Я уверен, что они на это не пойдут, но мы должны дать им шанс. Счастье для мира, что ни люди Гитлера, ни люди Сталина не создали атомной бомбы. По-моему, это самая ужасная вещь, созданная человечеством, но ее можно сделать и самой полезной». Официальная версия заключалась в том, что обе атомные бомбы, сброшенные на Японию, были сброшены на военные объекты, а погибшие гражданские лица — это неизбежные сопутствующие потери. Но как можно сбросить бомбу, зная, что она убьет пятьдесят, а то и сто тысяч гражданских лиц, и считать это допустимым уровнем сопутствующих потерь? С современной точки зрения, после десятилетий относительного мира (не забывайте, все относительно), подобное решение кажется весьма сомнительным в моральном плане. Но контекст решает все. К 1945 году мир вел кровопролитную тотальную войну уже шесть лет. Множеству очень интеллигентных и даже чутких людей во всем мире решение Трумэна казалось вполне правильным. И отчасти потому, что представление об этом решении отличалось от того, как оно было выполнено. В ночь с 9 на 10 марта 1945 года, за несколько месяцев до атомной бомбардировки, более трехсот американских самолетов совершили налет на Токио, закидав город зажигательными бомбами. Любой, кто читал отчеты об этой бомбардировке, поймет, почему атомная бомба казалась отличной от обычных бомб. Никто не думал, что ситуация на земле будет хуже, чем после удара по Токио. Поэтому атомную бомбу считали всего лишь более экономичным способом достичь той же цели. Токио был одним из самых плотно населенных городов мира. Хотя в городе было немало военных целей, но более ста тысяч человек, преимущественно гражданских лиц, попросту сгорели. Жар был настолько силен, что оконные стекла плавились и растекались по улицам. В книге «Бомбы, города и гражданские лица» (Bombs, Cities, and Civilians , 1993) Конрад Крейн пишет: «Тысячи людей пострадали в бомбоубежищах и парках. Охваченные паникой толпы затаптывали тех, кто падал на улицах. Все стремились к воде, чтобы укрыться от пламени. Самое ужасное произошло, когда один из бомбардировщиков сбросил семь тонн зажигательных бомб на мост Кокотои, где было полно людей. Сотни людей превратились в пылающие факелы. Они кидались в воду и с шипением скрывались под поверхностью. Кто-то писал, что падающие тела напоминали гусениц коконопрядов, сжигаемых на деревьях. Пилоты-стрелки с ужасом смотрели, как сотни людей сгорают в напалме, пылающем на поверхности реки Сумида. Доктор, который стал свидетелем бойни, позже говорил, что невозможно было понять, что плывет по реке: обгоревшие руки и ноги или куски дерева. Экипажам самолетов приходилось бороться с раскаленными восходящими воздушными потоками, которые уничтожили не меньше десяти бомбардировщиков. Пилоты сидели в кислородных масках — так ужасен был запах горящей плоти». Такие бомбардировки происходили по всей Японии. К концу войны более шестидесяти японских городов были сожжены дотла. Налеты с зажигательными бомбами были настолько ужасны, что некоторые представители высшего командования военно-воздушными силами говорили, что главное достоинство атомной бомбы — это прекращение подобных налетов. Чтобы ответить на вопрос, как люди могли со спокойным сердцем отдать приказ о ядерной бомбардировке городов, нужно понять, почему им казалось этичным бомбить гражданских лиц любыми другими бомбами. Чтобы понять, как изменились правила войны, нам нужно рассмотреть войны в исторической перспективе. Если раньше гражданские могли укрыться в домах, то теперь их дома становились основной целью уничтожения. Когда закончилась Первая мировая война, началось создание систем вооружения, которые могли сыграть важную роль в следующей мировой войне. Люди начали осознавать потенциал подводных лодок. В то время это было противоречивым оружием, потому что лодки топили гражданские и торговые корабли с гражданскими лицами на борту. Сознательные атаки на гражданские корабли были если не исключением, то сурово осуждаемым по этическим стандартам того времени действием. Но ничто так не изменило традиционную военную мораль, как широкое распространение самолетов, которые в 1918 году еще только начинали появляться. Люди накопили тысячелетний опыт использования наземных армий и вооружения. Новые технологии в сухопутной войне появлялись постоянно: у греков, римлян, китайцев, османов. Столь же долгая история у морских сражений. Мы отлично понимаем их основы, физику и тактику ведения боя. Но к началу Второй мировой войны самолетам не было еще и пятидесяти лет[324] . Развитие авиации оказало сильнейшее дестабилизирующее влияние на более мягкие законы «ограниченной войны» XIX века — по крайней мере, в войнах между европейскими державами. Массовые убийства и другие жестокости случались, но в целом государства довольно цивилизованно сражались друг с другом. Войны вели профессиональные армии, а к гражданскому населению относились хорошо. Первые воздушные средства, например воздушные шары, использовались для разведки, а не для боевых действий. Но люди со страхом осознавали потенциальную роль авиации в будущих войнах. Страх этот нашел отражение в научной фантастике того времени. В романе Жюля Верна «Робур-Завоеватель» описывается огромный воздушный корабль, оснащенный пушкой, способной расстреливать все на земле. Герберт Уэллс в романе «Война в воздухе» описывал флот германских цеппелинов, летящих через Атлантику бомбить Нью-Йорк. В 1899 году Николай II, последний русский царь, созвал совещание, которое получило название Гаагской конференции. Это была первая конференция, созванная с целью выработки международных законов, связанных с вооружениями. Представители более чем двадцати стран обсуждали вопрос использования самолетов. Россия предложила ввести запрет на воздушные бомбардировки. Американский делегат предложил ограничить действие запрета пятью годами, потому что за это время наука сделает значительный шаг вперед, что позволит повысить точность бомбардировки. Этот шаг он считал гуманным, поскольку такие бомбардировки могут сократить продолжительность войн. Идея о том, что авиация сокращает войны, стала одним из ключевых аргументов ее сторонников. Но в то же время это была удобная лазейка, позволявшая оправдывать любое логическое безумие: если авиация может закончить войну через день или неделю после ее начала, от каких жестокостей она избавит человечество в сравнении с долгой войной? Те, кто предлагал подобную идею до начала Первой мировой войны, вовсе не стремились к сознательному убийству большого количества мирного населения во имя достижения этой похвальной цели. В основе ее лежали джентльменские и по современным стандартам даже оригинальные принципы. Сторонники использования авиации считали, что самолеты будут атаковать только военные укрепления и военные цели. Но разделить цели военные и гражданские оказалось очень трудно. Учитывая развитие технологий того времени, точно поразить цель было почти невозможно, а ошибки привели бы к значительным жертвам среди мирного населения. Впрочем, все эти рассуждения до начала Первой мировой войны в 1914 году оставались теоретическими. Когда началась война, население воюющих сторон пришло в ужас: люди уже давно читали о возможном военном использовании воздушного флота. Французский авиатор в одной из публикаций писал, что грядущая война закончится через пять минут (и считал, что это хорошо), но предсказывал, что Париж, Берлин и другие города будут стерты с лица земли. В начале войны немцы действительно пытались бомбить Париж с помощью маленького, хрупкого самолета с открытой кабиной. В самолете сидел один человек, который сбрасывал бомбы вручную, а потом разбрасывал листовки с призывом к капитуляции. Несколько человек на земле погибли, но в целом этот налет можно было назвать всего лишь приемом устрашения. (Именно так вы назвали бы подобную попытку со стороны противника; такие действия больше рассчитаны на подавление морального духа, чем на реальный ущерб.) Американский президент Вудро Вильсон сурово осудил Германию за такое, по меркам XIX века, преступление против человечества[325] . Французы тоже пытались атаковать военные цели с воздуха. Они отправили пару бомбардировщиков, чтобы разбомбить военный завод. Американцам идея прицельных бомбардировок пришлась по душе, хотя никакой прицельности не было и в помине, а поражение выбранных целей было лишь счастливой случайностью. К 1915 году война на Западном фронте замерла, и противники искали способы выйти из тупика. Долгое время немцы держали свой флот цеппелинов на приколе и не пытались его использовать — лишь как средство сдерживания. Но к 1915 году они попытались найти более агрессивные способы его использования. В том же году немцы отправили воздушный флот в Британию для бомбежек с воздуха в стиле Герберта Уэллса. В результате погибли гражданские лица. Учитывая реакцию президента Вильсона на весьма скромные бомбежки Парижа, это был непростительный поступок, и противники Германии использовали его в своей пропаганде. А в Германии считали, что подобная бомбежка может прекратить войну[326] . Но эти гигантские, наполненные легковоспламеняемым водородом дирижабли были очень уязвимы. Когда британцы придумали способ борьбы с цеппелинами, потери немцев возросли и бомбежки прекратились. Тем не менее эти нападения стали зловещим предвестником грядущих ужасов. Позже немцы построили гигантские бомбардировщики с пропеллерами. Размах крыльев у них был почти таким же, как у «Летающей крепости» времен Второй мировой войны[327] . Гигантские бомбардировщики летали над Британией, сбрасывая бомбы. Ущерб они причинили на удивление небольшой, но население было потрясено. Эти атаки показали, что довоенные теоретики ошибались. Вместо того чтобы потребовать от правительства прекращения войны, население, подвергшееся атакам с воздуха, продемонстрировало еще большую решимость противостоять врагу. Но у сторонников бомбежек было веское объяснение неудач авиации в Первой мировой войне: просто технология еще не достигла нужного уровня развития[328] . Если бы авиация начала ХХ века была способна на разрушения уровня Второй мировой войны, история могла бы сложиться иначе. Если бы первые германские налеты могли стать причиной пожара, в котором в 1918 году погибло бы сорок тысяч жителей Лондона и сгорела большая часть исторического центра города, это потрясло бы людей настолько, что война действительно могла бы кончиться. Но первые жертвы стратегических бомбардировок Первой мировой войны лишь закалились в борьбе, и это помогло им выдержать воздушные налеты Второй мировой, когда пришло время. Тем не менее к концу Первой мировой войны будущая ценность авиации стала очевидна. После войны выдвигались фантастические предложения сосредоточить авиацию исключительно в руках Лиги Наций (предшественницы ООН). Если одно из государств начало бы проявлять воинственные намерения, Лига Наций могла бы использовать авиацию и принудить разжигателя войны к капитуляции и исполнению воли мирового сообщества. Застой на Западном фронте и ежедневное увеличение списка потерь подтверждали старую военную максиму о том, что худшее из зол — это затяжная война. Все, что могло сократить войну, спасло бы жизни. Сторонники использования авиации полагали, что самолеты смогут справиться с этой задачей. Учитывая, что до Второй мировой войны общественное мнение полагало, что сознательная бомбежка мирного населения в городах — это военное преступление, влиятельные мыслители, такие как итальянец Джулио Дуэ, призывали использовать в следующей войне стратегии, которые по стандартам того времени граничили с военными преступлениями. Он считал, что так можно предотвратить величайшее военное преступление — еще одну долгую современную войну, подобную Первой мировой. Дуэ был одним из многих сторонников авиации, считавших, что главная задача — предотвратить долгую мясорубку, подобную только что закончившейся. Он утверждал, что авиация может решить судьбу будущей войны еще до того, как будет проведена мобилизация армии и флота. Дуэ предлагал сбросить в самом начале войны на вражеские города три типа бомб: взрывчатые, которые разнесут все вокруг; затем зажигательные, которые сожгут все, что было разрушено на первом этапе; а потом бомбы химические, с отравляющими веществами, чтобы сделать города необитаемыми, даже пожарные не смогут бороться с огнем, и города выгорят дотла. По мнению Дуэ, так можно уничтожить все военные заводы и другие мощности вражеских городов. Кроме того, «влияние таких налетов на мораль противника решит судьбу войны в большей степени, чем материальный ущерб, ими нанесенный». Давайте задумаемся, какое влияние идеи Дуэ оказали бы на мирное население городов, которые подверглись бы подобным бомбардировкам. Какие гражданские или военные власти смогли бы поддерживать общественный порядок, обеспечивать необходимые услуги и продолжать промышленное производство при наличии такой угрозы? И даже если какое-то подобие порядка удастся соблюсти и какие-то работы выполнять, то не будет ли достаточно появления в небе единственного вражеского самолета, чтобы повергнуть население в панику? Другими словами, постоянная угроза неминуемой смерти и разрушения сделала бы нормальную жизнь невозможной. Дуэ предсказывал, что страна, «подвергшаяся подобным безжалостным атакам с воздуха», столкнется с «полным разрушением социальной структуры». «Охваченное ужасом, страдающее население из инстинкта самосохранения восстанет и потребует окончания войны», что будет сделано «еще до того, как армия и флот смогут провести мобилизацию». Выдвигая предложения, которые более цивилизованным современникам могли бы показаться безумными, Дуэ не думал ни о морали, ни об осуществимости — его волновала только эффективность, способная существенно сократить продолжительность войны. Такой исход казался ему наиболее моральным. В межвоенный период воздушные вооружения активно разрабатывались. Все понимали, что будущая война будет вестись с их помощью. В странах, переживших Первую мировую войну, военные полагали, что общество поддержит использование такого оружия, чтобы оно не было использовано противником против них. А вот американские теоретики считали, что общественное мнение США не поддержит разработку воздушных вооружений, призванных убивать женщин и детей и разрушать города. Эти теоретики полагали, что американцы поддержат только идеюприцельного воздушного вооружения, которое будет уничтожать заводы, а не людей. Как писал американский специалист в области авиации Конрад Крейн: «Доктрина прицельных бомбардировок военных заводов, а не женщин и детей, позволяла военно-воздушным силам активно участвовать в войне, не терзаясь моральными сомнениями». Гигантские тяжелые бомбардировщики В‑17 стали самыми известными самолетами Второй мировой войны. Их производство началось в 1936 году. Они были предназначены для стратегических прицельных бомбардировок. Большое количество этих самолетов было произведено еще до того, как Соединенные Штаты в 1941 году вступили в мировую войну. На В‑17 были установлены высокоточные бомбоприцелы Нордена[329] , которые должны были обеспечивать прицельную бомбежку с высоты в несколько тысяч футов. Американцы и французы полагали, что бомбежка железнодорожных путей, доков и военных заводов позволит избежать потерь среди мирного населения. Британский теоретик Джеймс Спейт считал авиацию необходимым злом, потому что в те времена считалось, что от бомбардировщиков нет защиты. Британцы полагали, что лучшей гарантией безопасности их городов станет принцип «Если ты меня ударишь, я ударю тебя в ответ» — даже если это может привести к тому, что мы теперь называем взаимогарантированным уничтожением. В этой идее присутствовала определенная логика. На последних этапах Первой мировой войны немцы остановили бомбардировки Британии, потому что уровень развития британской промышленности заметно повысился, и вскоре британцы могли бы сделать с германскими городами то же, что немцы сделали с британскими. После войны британцы продолжали развивать стратегическую авиацию — не для того, чтобы уничтожать города противника, но чтобы не позволить противнику сделать это с их собственными городами. После войны Спейт выдвинул идею, которая на тот момент могла встретиться разве что в научной фантастике: он предложил предупреждать противника, чтобы тот успел эвакуировать население выбранных для бомбардировок городов. Историк Ли Кеннетт пишет, что Спейт в качестве примера рассматривал лондонский финансовый квартал Сити. «Днем на 675 акрах, занимаемых Сити, находится более четырехсот тысяч человек. Ночью это количество сокращается до четырнадцати тысяч. Если заранее разместить эти четырнадцать тысяч в другом месте, то вражеские бомбардировщики могут нанести колоссальный материальный ущерб, разбомбив Сити, но человеческие жизни будут спасены». Пока велись такие теоретические дискуссии, напряженность в мире продолжала нарастать. В Италии, а затем в Германии к власти пришли фашисты. Мировую напряженность усиливал радикальный большевистский Советский Союз, возникший на месте Российской империи, а также растущий уровень насилия в отношениях между Японией и Китаем. Великая депрессия также оказала серьезное влияние на весь мир. А механизм, который не позволил бы растущей напряженности перейти в мировую войну, полностью провалился. Предложения передать всю военную авиацию под контроль Лиги Наций никогда всерьез не рассматривались. Проблемы авиации остро стояли перед этой организацией в межвоенный период. Некоторые великие державы, к примеру, использовали самолеты, чтобы контролировать коренные народы в европейских колониях. Оказалось, что самолеты для этой цели гораздо эффективнее наземных войск. Лига осуждала фашистскую Италию за применение самолетов в войне с Эфиопией и наложила на страну экономические санкции, но ничего не изменилось. Японцы откровенно игнорировали Лигу Наций, когда та попыталась вмешаться в Японо-китайскую войну. Даже Британия и Франция не прислушались к советам Лиги относительно того, как им поступать со своими колониями. Соединенные Штаты, которые были основной движущей силой созданной после войны организации, тоже забросили эту идею, когда Сенат не захотел ни подписывать договор, ни присоединяться к Лиге. Затем в 1936 году миру представилась возможность испытать, проанализировать и довести до совершенства то, что можно было назвать «испытательной версией» авиации Второй мировой войны. Во время гражданской войны в Испании несколько будущих участников Второй мировой войны начали помогать той или иной стороне. Гитлеровская Германия и Италия Муссолини готовили, поставляли вооружение и даже пилотов националистам, выступившим против республиканского правительства. Советский Союз, Мексика и Франция (по крайней мере, негласно) поддерживали республиканцев. Война в Испании многому научила Германию — особенно бомбардировка баскского города Герника. Эту трагедию Пикассо увековечил на одноименной картине. Итальянцы и немцы утверждали, что бомбили исключительно военные цели, в частности мост. Но день был рыночным, и людей в городе было больше, чем обычно. Вот как историк Дэвид Клэй Лардж описывает налет германского легиона «Кондор» под командованием Вольфрама фрайхерра фон Рихтгофена[330] : «Примерно в 16.40 две монахини на крыше монастыря Ла Мерсед в Гернике стали звонить в колокол и кричать: «Самолет! Самолет!» Как вспоминают очевидцы, через несколько минут над восточной окраиной города показался одинокий самолет. «Хейнкель-111» пролетел над городом, затем вернулся и спикировал на мост Рентерия. Хотя зенитного огня не было — в Гернике не было противовоздушной обороны — бомбы упали не на мост, а в 300 метрах к юго-западу от него, на площади перед вокзалом. Одна бомба разрушила отель «Хулиан» на площади. Пожарный доброволец видел, как женщины и дети взлетели в воздух, а потом на площадь посыпались «руки, ноги, головы и части тел. Примерно через двадцать пять минут низко в небе показались еще три «Хейнкеля‑111». Их бомбы, сброшенные с высоты около 2000 футов, поразили кондитерскую фабрику близ моста Рентерия. Котлы с сахарным сиропом загорелись, превращая фабрику в ад. Из здания стали выбегать молодые работницы. На некоторых горела одежда. Два быка, на которых попал горящий термит, вырвались из загонов и принялись метаться по площади, поджигая все на своем пути. Затем появились десять истребителей «Хейнкель‑51». Они летели очень низко над теми районами города, которые еще не были окутаны дымом. Как вспоминает очевидец, два самолета «просто летали туда-сюда на высоте около сотни футов, как летающие овчарки, сгоняющие людей на бойню». Один самолет спикировал на женщин с тремя маленькими детьми и убил всех. Другой уничтожил городской оркестр. Примерно в 18:00 появились первые бомбардировщики — «Юнкерсы‑52» и итальянские «Савои». Они летели группами по три, волна за волной, и сбросили на город почти 100 000 фунтов взрывчатки. Они сбрасывали бомбы куда угодно, поскольку над городом уже поднялась целая туча дыма и пыли. Одна бомба попала в площадку для игры в хай-алай (пелота), другая уничтожила здание Банка Бискайи, очередная разрушила сиротский приют. К тому времени, когда последние бомбардировщики улетели на базу, две трети зданий Герники были уничтожены или охвачены огнем». Фотографии погибших детей обошли весь мир: правительства Германии и Италии подверглись всеобщему осуждению. Хотя количество жертв было невелико (меньше, чем количество погибших 11 сентября), безжалостная атака вызвала гнев общества. Правительства, возможно, и устыдились, но архитекторы этого налета были в восторге. Германский летчик фон Рихтгофен записал в дневнике: «Совершенно замечательно! Город был полностью изолирован по крайней мере на 24 часа, что гарантировало бы мгновенный захват, если бы армия атаковала немедленно. Но мы все же добились полного технического успеха нашими 250‑ками и зажигательными бомбами». Сколь бы ужасным и аморальным ни был налет на Гернику, это событие никак не остановило военных того времени. Историк Тами Дэвис Биддл изучал, что накануне Второй мировой войны писали в военных руководствах по этому поводу. В учебных материалах британских военно-воздушных сил говорилось, что бомбить общественные здания и частные дома не только допустимо, но и необходимо для принуждения противника к капитуляции. В немецких руководствах разрешалось делать все что угодно для подавления морального духа противника… а, да, и, конечно же, бомбить военные объекты. Британский авиатор Джеймс Спейт указывал, что во время бомбежки в правилах войны возникают лазейки, куда свободно проходит В‑17. И главная лазейка — вопрос военных объектов. Все соглашались, что бомбить военные объекты допустимо. Проблема заключалась в том, что современная технология не позволяла самолетам точно прицеливаться именно на военные объекты. Британские испытания до Второй мировой войны показали, что меньше двух третей бомбардировщиков сумели сбросить бомбы в районе пяти миль от намеченной цели. С такой точностью разрешение бомбежки военных объектов, расположенных в гражданских регионах, было равносильно официальному разрешению убивать мирное население. Воздушная война началась не так, как все ожидали. Когда премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен объявил по радио, что Британия находится в состоянии войны, в Лондоне завыли сирены воздушной тревоги, но самолеты люфтваффе не появились. Тем не менее после падения Франции в июне 1940 года ситуация казалась очень мрачной. На карте стояло само выживание Британии. Когда началась Битва за Британию[331] , ставки были невероятно высоки. Стране угрожало вторжение германских армий. Но это могло случиться, только если люфтваффе установит господство в воздухе. Британский флот мог сдерживать переправу через Ла-Манш, если бомбежки не потопят корабли. А на случай, если немцам все же удастся переправиться через Ла-Манш и высадиться на британских берегах, Черчилль планировал использовать отравляющие газы. Кто будет говорить о «военных преступлениях», если нацисты высаживаются в пятидесяти милях от твоего дома? Первыми целями, намеченными немцами для бомбардировки, были радарные установки и аэродромы. И какое-то время люфтваффе удавалось сохранять преимущество. Но потом моральная граница, не позволяющая сознательно бомбить города, была перейдена — причем, по-видимому, по принципу «око за око». Самолеты люфтваффе случайно сбросили бомбы на Лондон, британцы ответили налетом на Берлин, а потом уже германские самолеты обрушили на британские города всю свою мощь[332] . 4 сентября 1940 года Гитлер, изображая жертву, заявил: «Я пытался пощадить британцев. Они ошибочно приняли мою человечность за слабость и ответили убийством германских женщин и детей. Если они нападают на наши города, то мы попросту сотрем их города с лица земли». Налеты люфтваффе на британские города, особенно на Лондон, ознаменовали начало стратегических бомбардировок в том их виде, который вскоре стал до ужаса знакомым — сначала в Англии, потом в Германии, потом в Японии. Варшаву и Роттердам бомбили и раньше, но блиц стал не одиночным налетом, а непрерывной бомбежкой в течение нескольких месяцев. В целом бомбардировщики Второй мировой войны имели средние размеры, но некоторые были огромны. Американский В‑29 «Суперкрепость», созданный в конце войны, имел размеры современного воздушного лайнера. Представьте сотни таких самолетов над вашим городом и сброшенные ими бомбы, которые создают на земле настоящий ад. Ужасающая картина. Герман Кнелл, переживший стратегические бомбардировки Второй мировой войны, писал о германских налетах на британскую столицу во время блица в книге «Разрушить город» (To Destroy a City , 2003): «С 7 сентября по 13 ноября Лондон бомбили каждую ночь. На город было сброшено 13 000 тонн фугасных бомб и 12 000 зажигательных бомб. Бомбили и другие города. Самый печально известный налет — на город Ковентри 14 ноября 1940 года. Тогда 450 бомбардировщиков сбросили 500 тонн фугасных бомб и 880 зажигательных. Потери среди мирного населения были чудовищными, главным образом потому, что в городе было слишком мало настоящих бомбоубежищ». Налеты не остановили ответных налетов британских самолетов на Германию и не подорвали моральный дух британцев. Стратегия использования бомбардировщиков для подрыва морального духа мирного населения провалилась по нескольким причинам. И одна заключалась в смелости граждан. Исследования показали, что сначала жертвы налетов просто злились на врага и надеялись, что их собственная авиация нанесет ответный удар. Когда ситуация ухудшилась и бомбежки довели людей до беспамятства, началась депрессия, когда люди просто пытались выжить. Но маршей с требованием немедленно положить конец войне так и не случилось. Бомбежки не подорвали моральный дух британцев, но военные обеих сторон слишком много в них вложили, чтобы менять курс. Как пишет бывший британский летчик Лен Дейтон, когда командование британской авиации поняло, что британское население не сломалось под немецкими бомбами, что заставило их думать, что с немцами все будет по-другому? Очень просто: они считали, что британские граждане отличаются большей стойкостью, чем немцы. Маршал авиации Артур «Бомбардировщик» Харрис, человек, прославившийся британскими бомбежками Германии, говорил: «Многие утверждают, что бомбами войны не выиграть. Что ж, отвечу так: никто еще этого не пробовал, так что мы посмотрим». (Харрис был твердо намерен стократно отплатить немцам за то, что они сделали с Британией.) За время стратегических бомбардировок в годы войны погибло сорок тысяч мирных британцев. Цифра ужасная, но в исторических учебниках вы почти не найдете рассказов о том, через что пришлось пройти этим людям. Очень трудно найти фотографии погибших британцев и даже графические описания катастрофы. Больше всего внимания британцы уделяли разрушению исторических зданий, но очень редко говорили об убитых. Они считали, что подобные разговоры подрывают моральный дух. Черчилль не позволял писать в газетах и журналах того, что не показывало стойкости Британии перед германскими налетами. Немцы же отправляли самолеты снимать нанесенный ущерб. Затем эти снимки изучали ученые, теоретики и пилоты. Так оценивалась успешность налета[333] . Дьявольская природа стратегических бомбардировок — ядерных или обычных — раскрывается в мелочах замысла. Бомбы с отложенным срабатыванием были снабжены таймером. Они взрывались лишь спустя несколько часов после падения. Они убивали тех, кто шел на помощь пострадавшим. Сигнал был очень прост: спасателей отправлять не следует. Не забывайте, что все это делалось ради высокой цели и ею же оправдывалось. Все хотели сократить продолжительность войны, сделав ее максимально жестокой. Физик Фримен Дайсон, работавший в группе бомбардировщиков британских военно-воздушных сил, спустя несколько лет после войны сказал: «Меня тошнило от того, что я знал. Я много раз думал, что просто обязан выбежать на улицу и рассказать британскому народу, какие глупости творятся от его имени. Но мне ни разу не хватило смелости. Я просидел в своем кабинете до самого конца, тщательно высчитывая, как максимально экономично убить еще сто тысяч человек». Чтобы дойти до логического безумия, требуется время. Это не происходит в момент начала войны. Все происходит с течением времени и после определенных событий. Никто не хотел первым бомбить города с воздуха, но потом так поступила другая сторона, и нужно было отвечать. Говорили, что бомбят только военные объекты, но потом оказалось, что летать при дневном свете нельзя, потому что бомбардировщики становятся легкой добычей истребителей и орудий противовоздушной обороны. А во время ночных бомбежек о прицельной бомбардировке не могло быть и речи. И бомбардировщики случайным образом сбрасывали бомбы на города. «Теоретически они все же пытались бомбить определенные цели, те, которые невозможно было разбомбить днем, — пишет Лен Дейтон об изменении стратегии немцев. — Практически же они поступали точно так же, как британские бомбардировщики. Они пытались найти центр большого города и сбросить бомбы там». В июне 1941 года британцы официально заявили, что начинают подрывать моральный дух и саму жизнь вражеской рабочей силы. Бомбежки стали ночными. (Когда немцы бомбили Британию — это называлось «бомбежками ужаса». Когда то же самое стали делать британцы — это стало «моральными бомбежками».) Для британцев это был один из немногих доступных методов нанести удар Германии. Немецкий историк Йорг Фридрих называл стратегические бомбардировки «самым зловещим оружием, когда-либо обращенным против людей». (После войны маршал авиации Харрис, который командовал этой операцией, остался в твердом убеждении, что он спас целое поколение британских солдат.) Большинство командующих авиацией во время Второй мировой войны сражались на фронтах Первой мировой в качестве пилотов или солдат. Воевал и Герман Геринг из люфтваффе, и маршал Харрис, и американский генерал Кёртис Лемей. Для них любые действия были лучше того, что они пережили на фронте двадцатью годами раньше. Харрис признавал, что во время Первой мировой войны Королевский флот практически уморил голодом восемьсот тысяч немцев, преимущественно мирного населения, во время британской морской блокады, полностью соответствовавшей правилам войны. И это считалось морально приемлемым, поскольку было сделано во имя спасения жизней солдат, сражавшихся на Западном фронте[334] . В очерке «Авиация и законы войны» (Air Power and the Law of War ) Тами Дэвис Биддл задается вопросом: «Как сравнить жизни наших солдат с жизнями вражеского мирного населения?» Когда Британия начала бомбить Германию, некоторые пацифистски настроенные священники задавались вопросом, не лучше ли проиграть войну, чем во имя победы перейти определенные моральные границы. Американский командующий военно-воздушными силами Генри «Хэп» Арнольд сказал о сотнях тысяч погибших гражданских лиц: «Когда бомбардировщики используются с должной степенью понимания, их можно считать самым гуманным оружием». Самые страшные бойни происходят, когда складываются подходящие условия[335] . В определенных обстоятельствах бомбежка может вызвать явление огненного смерча в каком-то районе (в данном случае в городе), когда отдельные пожары сливаются в настоящий ад. Когда такое происходит, нагретый воздух устремляется вверх, а весь холодный воздух буквально всасывается в вихрь, вызывая раскаленный ветер ураганной силы. В такой ситуации люди могут погибнуть по-разному. Кто-то погибает от взрыва: разрываются легкие, вены, нервы, и человек погибает. Кто-то сгорает заживо. На кого-то обрушиваются гигантские обломки бетона и перекрытий (пуля наносит рану, которая может оказаться смертельной; бомба же уничтожает весь мир вокруг жертвы). Многие задыхаются в бомбоубежищах, когда туда проникает угарный газ. Огненный смерч может вытянуть из помещения весь кислород, и тогда люди тоже погибнут. (Сохранились фотографии подобных сцен, но будьте осторожны — это тяжелое зрелище.) Самая страшная ночь лондонского блица была настоящим кошмаром. Огненный смерч вызвал сильнейший пожар, какого Лондон не видел со времен Великого пожара 1666 года. Но даже эта бомбежка бледнеет перед тем, что обрушилось на германские города[336] . Первая чудовищная бомбардировка произошла в Гамбурге в 1943 году. По разным оценкам, в городе погибло от сорока до пятидесяти тысяч жителей. Гвинн Дайер в книге «Война» (War , 1985) пишет о Кати Хофмайстер. В 1943 году ей было 19 лет, и она пережила бомбежку Гамбурга. Невозможно представить, чтобы человек мог перенести такое. Выбравшись из бомбоубежища, она попала в мир, превратившийся в пылающий ад. Противогазы плавились на лицах людей. Дайер так описывает то, что пережила Хофмайстер: «Мы не могли перейти Эйфельштрассе, потому что асфальт расплавился. На дороге были люди. Кто-то уже умер, но были и живые, вплавившиеся в асфальт. По-видимому, они выбежали на дорогу, не подумав. Ноги их завязли, а когда они попытались выбраться, завязли и руки. Они стояли на четвереньках и кричали». Когда начинали возникать огненные смерчи, сделать уже ничего было нельзя. Сорок тысяч человек погибли в Лондоне за восемь месяцев (это больше, чем большинство армий до современной эпохи теряли за всю войну), но в Гамбурге столько же погибло в один вечер. Если когда-нибудь был момент, чтобы заглянуть в бездну, то он пришелся на тот день. Одним из таких людей, осознавших кошмар происходящего, был премьер-министр Великобритании. Увидев фильм, снятый камерой, закрепленной на носу одного из самолетов, Уинстон Черчилль пришел в ужас. Как вспоминал австралийский военный атташе, который был рядом с ним в тот момент, Черчилль выпрямился, застыл в кресле и вслух произнес: «Неужели мы звери? Как мы могли зайти так далеко?» Это был тот же Черчилль, который говорил в 1940 году: «Огонь на собственном дворе заставит Гитлера отступить, и мы превратим Германию в пустыню — да, в настоящую пустыню». Черчилля беспокоила утрата европейского наследия в результате бомбардировок. Жертвы войны погибают и уходят в небытие, но их прапраправнуки все еще будут оплакивать утрату наследия, уходящего корнями во времена Древнего Рима. Военное безумие лишит их культурного наследия. И такое происходило не только в Европе, но и в Японии, Китае и других странах[337] . У Рузвельта было противоречивое отношение к бомбардировкам вражеских городов. Публично он это осуждал, в глубине души — поддерживал. 4 августа 1941 года он сделал заявление, которое зафиксировал министр финансов Генри Моргентау (эта цитата приводится у Конрада Крейна): «Единственный способ победить Гитлера — тот, о котором я говорил англичанам, но они меня не слушают. Я постоянно предлагал им послать сотню самолетов на германские военные объекты, с тем чтобы десяток из них сбросили бомбы на мелкие города, которые не бомбили прежде. Там в каждом городе найдется какой-нибудь завод. Это единственный способ подорвать моральный дух немцев». К 1943 году количество погибших дошло до колоссальной цифры, и цифра эта продолжала расти. В последний год войны Соединенные Штаты потеряли больше людей, чем за все остальное время. Генерал Дуглас Макартур ненавидел зажигательные бомбардировки. Один из его помощников записал, что генерал называл их «одним из самых безжалостных и варварских способов убийства мирного населения в истории». Макартур подверг свои войска опасности и потерял немало солдат, чтобы защитить мирное население и не бомбить гражданские цели — даже сегодня это его решение многие считают ошибочным. Самые влиятельные люди мира оказались неспособными остановить маховик жестокости. Генерал Джордж Маршалл и военный министр Генри Стимсон не одобряли происходящего, но остановить это не могли. Стимсон говорил, что физик Роберт Оппенгеймер считал отвратительным безразличие американского общества к зажигательным бомбардировкам и истреблению мирного населения — он не призывал к прекращению боевых действий, но его беспокоило то, что людей это совершенно не тревожит. Признаком безумия было то, что те же самые люди, которые разрабатывали стратегию прицельных бомбардировок, потому что общественное мнение до войны не хотело мириться с убийством женщин и детей, к 1944 году позабыли о своих намерениях. Впрочем, в городах находилось много военных целей, и если стереть с лица земли целый город, то вместе с ним погибали и военные объекты тоже. Япония совершила ошибку, которая дорого ей обошлась. В этой стране промышленные предприятия располагались в городах. В каждом районе японского города находилась небольшая фабрика — такое рассеивание не позволило бы бомбардировщикам уничтожить военную промышленность одним ударом. Естественно, что подобный подход послужил прекрасным оправданием для самых жестоких бомбардировок. Кроме того, развитие технологии позволяло военным физически дистанцироваться от нанесенного ущерба. Специалист по военной психологии подполковник Дейв Гроссман пишет, что расстояние облегчает убийство. Чем дальше человек от цели, тем легче ему убивать. Ничего из того, что произошло в Японии, Германии и Британии, не случилось бы, если бы солдатам пришлось делать то же самое собственными руками. Гроссман пишет об одном налете, в результате которого за один вечер погибли семьдесят тысяч человек: «Если экипажу бомбардировщика пришлось бы направить огнемет на каждого из этих семидесяти тысяч женщин и детей или перерезать каждому горло, ужас и травма от подобного действия были бы настолько сильны, что ничего подобного не случилось бы. Но когда все делалось с высоты нескольких тысяч футов, где не слышны крики и не видны обгоревшие тела, это было легко». Американские летчики вернулись с налета на Токио, пропахшие горелой плотью. Днища их самолетов обгорели. Они приземлялись и выходили на поле с трясущимися руками. Конрад Крейн приводит слова одного американского чиновника об использовании авиации для уничтожения мирного населения: «Разве это не то же самое, что приказать армии перебить всех гражданских лиц и разрушить все их дома в ходе военных действий?» За одним небольшим исключением: наземные войска, как и морские, имели за плечами тысячелетний опыт принятого на войне поведения и прекрасно представляли, что допустимо, а что нет. К февралю 1945 года стало ясно, что бомбить в Германии уже нечего, что союзники уже разнесли все до основания — но это никого не остановило. После войны, на Нюрнбергском трибунале над военными преступниками, обвиняемые (большинство из них было повешено за преступления перед человечеством) много говорили о бомбардировках германских городов. Но один из видных военных заявил, что бомбардировки — «общепринятая часть современной войны, и они ведутся всеми государствами». Так в этом этическом вопросе телега оказалась впереди лошади. Если бы союзники не перестали бомбить Германию, когда та явно потерпела поражение, то как можно было бы остановить наступление на тихоокеанском театре боевых действий, где японцы были относительно сильнее?[338] Идея «смертельного удара с воздуха», удачно примененная против Германии, вновь всплыла в августе 1945 года. С каждым днем потери росли. Если бы войну удалось сократить хоть на день, были бы спасены тысячи жизней. Через несколько дней после атомной бомбардировки Японии и до подписания капитуляции тысяча самолетов сбросила зажигательные бомбы на Токио. Снова. Но когда мы говорим исключительно о бомбардировках со стороны союзников, мы забываем, что стояло на кону и кем были противники. Историк военной авиации Брюс Хоппер, побывав в апреле 1945 года в Бухенвальде, писал: «Зловоние царит повсюду. В печах груды человеческих костей. Это настоящий антидот для тех, кто недоволен стратегическими бомбардировками». На Гаагской конференции 1899 года американский делегат заявил, что когда-нибудь бомбардировщики станут настолько точными, что не причинят вреда мирному населению, и их можно будет считать гуманным оружием. Но Соединенные Штаты прекрасно понимали, что граждане их страны не станут жертвой военной политики, которая принесла в жертву столько гражданских лиц. Какая ирония судьбы, что именно эта страна единственная применила атомную бомбу, самое безжалостное орудие убийства мирного населения в мировой истории! Логика тотальной войны жестока. Пятнадцать лет прошли быстро, и, сформулировав правила военных действий после войны, которая сделала использование бомб и высотных бомбардировок населенных пунктов законным (в конце концов, все делали это), Соединенные Штаты сами оказались целью ядерного оружия в годы холодной войны. Масштабы логического безумия выросли стремительно, и теперь уже мировые лидеры обсуждали, приемлемо и оправданно ли уничтожение ста миллионов человек ради спасения жизней трехсот миллионов. Желание уменьшить потери совершенно логично, особенно если в процессе будут спасены триста миллионов человек. Но очень трудно оправдать ужасную гибель ста миллионов человек от вашего оружия так, чтобы это выглядело разумно и благотворно. Если человечество когда-то погрузится в темные времена, то потому, что мы все же развяжем глобальную термоядерную войну. И тогда мы все почувствуем себя как герой Чарльтона Хестона, когда он кричал: «Вы маньяки! Вы все взорвали!» Но если все придет к такому результату, это произойдет не потому, что кто-то желал именно того. ---------- Послесловие Послесловие Парадокс Ферми назван в честь знаменитого физика Энрико Ферми. Ферми провел вычисления и доказал, что статистически во вселенной должно существовать множество разумных цивилизаций. И где же они тогда? Ферми и другие ученые стали рассуждать обо всех причинах, объясняющих отсутствие наших контактов с внеземными цивилизациями. Одна из причин сводилась к тому, что продолжительность жизни инопланетян не позволяет им путешествовать за пределы родного мира[339] . Эта идея стала частью парадокса Ферми, называемого также «Великим фильтром». Вполне возможно, что разумная жизнь на других планетах никогда не пройдет через «Великий фильтр». Я родился в 1965 году. В то время мир жил во вполне объяснимом страхе перед ядерной войной, которая может погубить современную цивилизацию. Человечество только начало осознавать множество угроз для окружающей среды. Такой обоюдоострый дамоклов меч и сегодня висит над нами. Возможно, оба фактора являются частью одного испытания «Великого фильтра». Оптимистический и пессимистический взгляд на возможность долгосрочных перемен в судьбах нашей цивилизации зависит от того, как вы оцениваете способность человечества к изменениям. Мы похваляемся умением нашего вида приспосабливаться, но есть сложные проблемы, которые погубили другие разумные формы жизни еще до нас. Если мы будем поступать так, как поступали всегда, то результаты могут оказаться катастрофическими. Если начнется новая тотальная война между великими державами, мы нанесем планете ущерб, равного которому не было в истории. Если мы не сможем измениться так, чтобы справиться с ущербом, наносимым нами окружающей среде, то в природе произойдут изменения, которые повлияют почти на все сферы жизни. Любой сценарий может породить колоссальные проблемы: голод, болезни, массовую миграцию, геополитические беспорядки, пиратство и системный крах. Обо всем этом мы говорили в первых главах этой книги. Но не все так мрачно. Мы можем надеяться на инновации и открытия, которые создадут условия для продолжения нормальной жизни. Вполне возможно, что мы будем и дальше жить как раньше и не поубиваем друг друга — изобретем сценарий выхода. Всегда есть возможность, что парадокс Ферми даст сбой, на Землю прибудут разумные существа из других солнечных систем и начнут решать наши проблемы с помощью своей развитой технологии. Конечно, полагаться на такое я не стал бы. Но если произойдет худшее, то, возможно, человечество сможет приспособиться и к этим условиям. Если произойдет третья мировая война или мир превратится в апокалиптически перенаселенную пустыню, то мысль о том, что трудные времена закаляют людей, напомнит нам о поразительных способностях нашего вида к выживанию. Детей будут воспитывать по-другому, уровень ожиданий изменится, и мы увидим, как человечество приспосабливается к своему суровому миру. Ведь человечество уже продемонстрировало свою приспосабливаемость и сумело создать мир с компьютерами и мобильными телефонами. Возможно также, что приспособится к новым условиям и наша экологическая система. Она запустит процесс саморегуляции и не позволит человечеству высказывать свое мнение. У природы есть свои способы восстановления равновесия. Если в экосистеме окажется слишком много людей, чтобы сохранять современный уровень потребления, может произойти нечто вроде современной «чумы», которая за десятилетие уполовинит население планеты. Хорошо ли это? А может быть, мы сознательно погрузимся в новые «темные времена» (и даже более темные). Возможно, когда-нибудь экологические проблемы заставят общество сознательно сократить энергопотребление или отказаться от других элементов современного общества, которые обеспечивают комфортную жизнь в XXI веке. Что, если через сто лет у человечества просто не будет такого количества энергии? Придется отказаться от электроники, разнообразных устройств и удобств, например от холодильников. Но этим дело может не ограничиться. Что, если человечество столкнется с реальной угрозой своему существованию? Если дети не будут обладать способностями нашего уровня, потому что для этого просто не хватит источников энергии, станет ли их жизнь хуже? Или, наоборот, все станет лучше, потому что они начнут решать исключительно сложные, грозящие вымиранием проблемы, которые мы решить не в состоянии? Если ситуация позволит им успешно пройти через «Великий фильтр», чего не сумели сделать мы, то кто окажется впереди? Но все это упрощение. Если возникнет реальная угроза человечеству, опасный вирус или перспектива столкновения с астероидом, то, возможно, те же самые общества, которые так пугают нас в экологическом или военном отношении, будут иметь преимущество в борьбе с этой опасностью. Какая ирония судьбы проявится, если траекторию движения угрожающего самому существованию цивилизации астероида, который нацеливался на Землю уже миллионы лет, удастся изменить в последнюю минуту только своевременным использованием ядерного оружия! Бомба, созданная для убийства миллионов людей, отправится в космос на ракете, аналогичной тем, что могли бы разрушить наши города в любой третьей мировой войне, спасет человечество. И в историческом смысле окажется, что она была разработана в самый нужный момент для выполнения этой роли. Такой сценарий кажется мне столь же вероятным, как и альтернативное название моей книги. Я собирался назвать ее «И жили они потом долго и счастливо». Что значит для меня «счастливо»? Счастливое человечество будет жить в эпоху, когда, впервые в нашей истории, не будет ощущения, что апокалипсис всегда где-то рядом. ---------- Благодарности Благодарности Меньше места понадобилось бы для того, чтобы перечислить тех, к кому я не испытываю благодарности, чем тех, кому я безмерно благодарен. Мне страшно не хочется никого вычеркивать, поэтому от такой идеи я отказался. Но так как у меня слишком много друзей, мне нужно быть кратким. И я решил пойти традиционным путем, потому что для меня он подходит наилучшим путем. Без семьи не было бы ни этой книги, ни чего-то другого. Спасибо моей бесконечно терпеливой жене Бриттани, моим дочерям Эйвери и Лив, моей сверхталантливой матери, моей теще, моей сестре, моему брату, моим свояченицам и зятьям. Вы делаете мою жизнь стоящей жизни — и это не клише. Я — настоящий фанат истории. И как я могу не упомянуть тех, кого нет с нами, но кто сыграл огромную роль в моей жизни[340] . У меня были отец и отчим, о которых можно только мечтать. Они мне очень помогли, и я страшно по ним тоскую. Я никогда не знал своего деда по отцовской линии, но дед по линии матери был настоящим Бэтменом[341] . Живое доказательство того, что яблокоможет упасть довольно далеко от яблони. По нему я тоже очень скучаю. На его похоронах выступал человек, который хорошо его знал. Он заговорил о его жене, моей бабушке, и сказал, что если бы она не вышла замуж за деда, то могла бы стать президентом Соединенных Штатов. Она была невероятной женщиной (и еще одним доказательством дальности полета яблока), и я страшно по ней скучаю. Я никогда официально не подтверждал существования моего давнего партнера по подкастам Бена и не собираюсь делать этого сейчас. Но даже если он — нечто вроде белого кролика Харви Элвуда Дауда, книга не появилась бы без того, что он (казалось бы) сделал. Спасибо, приятель. Мой соавтор Элизабет Стейн сумела, работая с невозможным человеком и невозможным материалом, превратить все это в нечто возможное. Мне всегда нравится смотреть, как талантливые люди занимаются своим делом. Она великолепно делает все, за что берется. Я высоко ценю все, что она сделала, чтобы эта книга увидела свет. И не раз она спасала меня от настоящего безумия. Истинным вдохновителем этой книги стал мой литературный агент Эндрю Стюарт. Чтобы работа над книгой началась, кто-то должен сказать: «А ты никогда не думал написать книгу?» Именно так родилась эта книга. К несчастью для Эндрю, его работа этим не ограничилась, но он обладает бесконечным терпением и, как Лиз Стейн, отлично умеет делать свою работу. Я бесконечно благодарен моим редакторам: Люку Демпси, с которым я хотел работать так сильно, что ему пришлось привести меня в «Харпер Коллинз» и задать тон нашей работе, Эрику Нельсону, который довел этот проект до публикации и справился со всеми трудностями, которые обычно сыплются всем на голову, когда книга вот-вот должна увидеть свет. Будь я истинным внуком своего деда, я, конечно же, помогал бы ему больше. Я очень благодарен им обоим. И, наконец, скажу то, что говорю постоянно и о чем постоянно думаю. Спасибо всем постоянным слушателям наших подкастов. Вы поддерживаете нас, повышаете нашу популярность, помогаете нам работать так, как мы делаем это сейчас. Вы с нами с 2005 года. И каждый день я понимаю, как мне повезло. Ну кем бы я был без вас? ---------- Дополнительная литература Глава 1 Дополнительная литература Глава 1 Delbrück, Hans.Warfare in Antiquity. Vol. 1 ofHistory of the Art of War. Translated by Walter J. Renfroe Jr. Omaha: University of Nebraska Press, 1990. Diamond, Jared.Collapse: How Societies Choose to Fall or Succeed. New York: Viking, 2005. Durant, Will.The Story of Civilization . 11 vols. New York: Simon & Schuster, 1935–1975. Gavin, James M.War and Peace in the Space Age . New York: Harper, 1958. Gibbon, Edward.The History of the Decline and Fall of the Roman Empire. 6 vols. 1766–1788. Reprint ed. New York: Everyman’s Library, 2010. Herodotus.The Histories. Translated by Aubrey De Selincourt. New York: Penguin Classics, 2003. Hoover, Herbert.The Great Depression, 1929–1941. Vol. 3 ofThe Memoirs of Herbert Hoover. New York: Macmillan, 1952. Starr, Chester G.A History of the Ancient World . New York: Oxford University Press, 1965. Steinbeck, John. «The Dubious Battle in California».The Nation , September 12, 1936. Steinbeck, John.The Grapes of Wrath . New York: Viking, 1939. Steinbeck, John. «The Harvest Gypsies», 7 pts.San Francisco News , October 5–12, 1936. Xenophon.Anabasis: The March Up Country. Translated by H. G. Dakyns. Independently published, 2017. Xenophon.Cryopaedia: The Education of Cyrus. Translated by H. G. Dakyns. CreateSpace, 2012. Также:Young Frankenstein , directed by Mel Brooks, story and screenplay by Mel Brooks and Gene Wilder, Twentieth Century Fox, 1974. ---------- Глава 3 Глава 3 Arnold, John H.History: A Very Short Introduction. New York: Oxford University Press, 2000. Drews, Robert.The Coming of the Greeks: Indo-European Conquests in the Aegean and the Near East. Reissue ed. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994. Drews, Robert.The End of the Bronze Age: Changes in Warfare and the Catastrophe ca. 1200 BC. 3rd ed. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993. Fischer, Peter M., and Teresa Bürge.«Sea Peoples» Up-to-Date: New Research on Transformations in the Eastern Mediterranean in the 13th–11th Centuries BCE. Vienna: Austrian Academy of Sciences Press, 2014. Givas, Nick. «Rubio Leads Bipartisan Backlash After De Blasio Quotes Castro Ally Che Guevara», Fox News, June 27, 2019. https://www.foxnews.com/politics/de-blasio-apologizes-for-che-guevara-quote-seiu. Homer.The Iliad . Translated by Caroline Alexander. New York: Ecco, 2015. Homer.The Odyssey. Translated by Emily Wilson. New York: W. W. Norton, 2018. Knapp, Bernard A., and Sturt W. Manning. «Crisis in Context: The End of the Late Bronze Age in the Eastern Mediterranean».American Journal of Archaeology 120, no. 1 (January 2016): 99–149. Liverani, Mario.The Ancient Near East: History, Society and Economy . New York: Routledge, 2014. Pickworth, Diana. «Excavations at Nineveh: The Halzi Gate» inIraq , Vol. 67, No. 1, Nineveh. Papers of the 49th Rencontre Assyriologique Internationale, Part Two (Spring, 2005), pp. 295–316. British Institute for the Study of Iraq, https://www.jstor.org/stable/4200584. Plato.Timaeus and Critias. Translated by Robin Waterfield. Oxford, UK: Oxford World’s Classics, 2009. Robbins, Manuel.Collapse of the Bronze Age: The Story of Greece, Troy, Israel, Egypt, and the Peoples of the Sea. Bloomington, IN: iUniverse, 2001. Shaw, Garry J.War & Trade With the Pharaohs: An Archaeological Study of Ancient Egypt’s Foreign Relations. Barnsley, UK: Pen and Sword Archaeology, 2017. Starr, Chester G.A History of the Ancient World . New York: Oxford University Press, 1965. Tainter, Joseph.Collapse of Complex Societies . Cambridge University Press, 2007. Van De Mieroop, Marc.A History of the Ancient Near East ca. 3000–323 BC. 2nd ed. Blackwell Publishing, 2006. Wiener, Malcolm H. «Causes of Complex Systems Collapse at the End of the Bronze Age», in«Sea Peoples» Up-to-Date: New Research on Transformations in the Eastern Mediterranean in the 13th–11th Centuries BCE , edited by Peter M. Fischer and Teresa Bürge. Vienna: Austrian Academy of Sciences Press, 2014. Также:Planet of the Apes , directed by Franklin J. Schaffner, story by Pierre Boulle, screenplay by Rod Serling and Michael Wilson, Twentieth Century Fox, 1968. ---------- Глава 4 Глава 4 Durant, Will.Our Oriental Heritage . Vol. 1 ofThe Story of Civilization . New York: Simon & Schuster, 1935. Farrokh, Kaveh.Shadows in the Desert: Ancient Persia at War. Oxford, UK: Osprey Publishing, 2007. Ferrill, Arther.The Origins of War: From the Stone Age to Alexander the Great. Rev. ed. New York: Routledge, 2018. Frahm, Eckart.A Companion to Assyria (Blackwell Companions to the Ancient World). Hoboken, NY: Wiley-Blackwell, 2017. Gavaghan, Paul F.The Cutting Edge: Military History of Antiquity and Early Feudal Times. New York: Peter Lang, 1990. Healy, Mark.The Ancient Assyrian. Oxford, UK: Osprey Publishing, 1992. Olmstead, A. T.History of Assyria. New York: Charles Scribner’s Sons, 1923. Roux, Georges.Ancient Iraq. 3rd ed. London: Penguin, 1993. Saggs, H. W. F.Everyday Life in Babylonia and Assyria. New York: Putnam, 1967. Xenophon.The Persian Expedition. Translated by Rex Warner. New York: Penguin Classics, 1950. ---------- Глава 5 Глава 5 Barbero, Alessandro.Charlemagne: Father of a Continent. Translated by Allan Cameron. Berkeley: University of California Press, 2004. Collins, Roger.Early Medieval Europe, 300–1000. 3rd ed. New York: Palgrave Macmillan, 2010. Delbrück, Hans.The Barbarian Invasions. Vol. 2 ofHistory of the Art of War . Translated by Walter J. Renfroe Jr. Rev. ed. Omaha: University of Nebraska Press, 1990. Dennis, George T., trans.Maurice’s Strategikon: Handbook of Byzantine Military Strategy. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2001. Durant, Will.The Age of Faith: A History of Medieval Civilization — Christian, Islamic, and Judaic — from Constantine to Dante, AD 325–1300. Vol. 4 ofThe Story of Civilization . New York: Simon & Schuster, 1950. Durant, Will.Caesar and Christ . Vol. 3 ofThe Story of Civilization . New York: Simon & Schuster, 1944. Einhard.The Life of Charlemagne. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1960. Fell, Christine E., and David M. Wilson, eds.Northern World: The History and Heritage of Northern Europe. New York: Harry N. Abrams, 1987. Ferrill, Arther.Fall of the Roman Empire: The Military Explanation. London: Thames & Hudson, 1986. Gibbon, Edward.The History of the Decline and Fall of the Roman Empire. 6 vols. 1766–1788. Reprint ed. New York: Everyman’s Library, 2010. Gregory of Tours.The History of the Franks. Translated by Lewis Thorpe. London: Penguin, 1974. Heather, Peter.The Fall of the Roman Empire: A New History of Rome and the Barbarians. New York: Oxford University Press, 2006. James, Edward.The Franks. Oxford, UK: Basil Blackwell, 1988. Lendon, J. E.Empire of Honour: The Art of Government in the Roman World. Oxford, UK: Oxford University Press, 1997. Riche, Pierre.Daily Life in the World of Charlemagne. Translated by Jo Ann McNamara. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1978. Suetonius.The Twelve Caesars . New York: Penguin Classics, 2007. Tacitus.Agricola and Germania . New York: Penguin Classics, 2010. Ward-Perkins, Bryan.The Fall of Rome and the End of Civilization. Oxford, UK: Oxford University Press, 2005. Wells, Peter S.Barbarians to Angels: The Dark Ages Reconsidered. New York: W. W. Norton, 2009. Wickham, Chris.The Inheritance of Rome: Illuminating the Dark Ages, 400–1000. New York: Viking, 2009. Williams, Hywel.Emperor of the West: Charlemagne and the Carolingian Empire. Reprint ed. London: Quercus, 2011. ---------- Глава 6 Глава 6 Barry, John M.The Great Influenza: The Story of the Deadliest Pandemic in History. New York: Viking Penguin, 2004. Bostrom, Nick, and Milan M. Ćirković, eds.Global Catastrophic Risks. New York: Oxford University Press, 2008. Docherty, Campbell, and Caroline Foulkes. «Toxic Shock».Birmingham Post (UK), October 4, 2003. Durant, Will.The Age of Faith: A History of Medieval Civilization — Christian, Islamic, and Judaic — from Constantine to Dante, AD 325–1300. Vol. 4 ofThe Story of Civilization . New York: Simon & Schuster, 1950. Kolata, Gina.Flu: The Story of the Great Influenza Pandemic of 1918 and the Search for the Virus That Caused It. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1999. Littman, Robert J. «The Plague of Athens: Epidemiology and Paleopathology».Mount Sinai Journal of Medicine 76, no. 5 (October 2009): 456–467. McCullough, David. «There Isn’t Any Such Thing as the Past». Interview with Roger Mudd inAmerican Heritage Presents Great Minds of History 50, no. 1 (February/March 1999). McNeill, William H.Plagues and Peoples. New York: Doubleday, 1977. Orent, Wendy.Plague: The Mysterious Past and Terrifying Future of the World’s Most Dangerous Disease. New York: Free Press, 2004. Rosen, William.Justinian’s Flea: The First Great Plague and the End of the Roman Empire. New York: Viking Penguin, 2007. Sebelius, Kathleen. «Why We Still Need Smallpox».New York Times , April 25, 2011. Svensen, Henrik.The End is Nigh: A History of Natural Disasters . London: Reaktion Books, 2011. Thucydides.The Landmark Thucydides: A Comprehensive Guide to the Peloponnesian War . Touchstone ed. New York: Free Press, 1998. Tuchman, Barbara.A Distant Mirror: The Calamitous 14th Century. New York: Alfred A. Knopf, 1978. ---------- Глава 7 Глава 7 Дополнительную информацию об атомных бомбах, сброшенных на Японию в конце Второй мировой войны см. сайт Фонда атомного наследия: https://www.atomicheritage.org/history/little-boy-and-fat-man. Baruch, Bernard. Speech before the first session of the United Nations Atomic Energy Commission, Hunter College, New York, June 14, 1946. Blight, James G., and Janet M. Lang.The Armageddon Letters. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2012. Bobbitt, Philip.The Shield of Achilles: War, Peace, and the Course of History. New York: Alfred A. Knopf, 2002. Bostrom, Nick, and Milan M. Ćirković, eds.Global Catastrophic Risks . New York: Oxford University Press, 2008. Bradley, John.World War III: Strategies, Tactics and Weapons. New York: Crescent, 1982. Brands, H. W.What America Owes the World: The Struggle for the Soul of Foreign Policy. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998. Cameron, Rob. «Police Close Case on 1948 Death of Jan Masaryk — Murder, Not Suicide». Radio Praha Broadcast Archive, June 1, 2004. https://www.radio.cz/en/section/curraffrs/police-close-case-on‑1948‑death-of-jan-masaryk-murder-not-suicide. Cirincione, Joseph.Bomb Scare: The History & Future of Nuclear Weapons. New York: Columbia University Press, 2007. Codevilla, Angelo, and Paul Seasbury.War: Ends and Means. 2nd ed. Washington, DC: Potomac Books, 2006. Compton, Arthur Holly.Atomic Quest: A Personal Narrative . 1956. Crane, Conrad C.American Airpower Strategy in World War II: Bombs, Cities, Civilians, and Oil. Lawrence: University of Kansas Press, 2016. Dallek, Robert.An Unfinished Life: John F. Kennedy, 1917–1963. New York: Little, Brown, 2003. Dobbs, Michael.One Minute to Midnight: Kennedy, Khrushchev, and Castro on the Brink of Nuclear War. New York: Alfred A. Knopf, 2008. Donovan, Hedley.Roosevelt to Reagan: A Reporter’s Encounters with Nine Presidents. New York: HarperCollins, 1985. Dunnigan, James F.How to Make War: A Comprehensive Guide to Modern Warfare in the 21st Century. 4th ed. New York: Harper Perennial, 2003. Durant, Will, and Ariel Durant.The Lessons of History. New York: Simon & Schuster, 1968. Dyer, Gwynne.War: The Lethal Custom. Reading, UK: Periscope, 2017. Eden, Lynn.Whole World on Fire: Organizations, Knowledge and Nuclear Weapons Devastation . Ithaca, NY: Cornell University Press, 2003. Einstein, Albert. Letter to President Franklin Delano Roosevelt, August 2, 1939. Available via the Atomic Heritage Foundation, https://www.atomicheritage.org/key-documents/einstein-szilard-letter. «Fissile Material Basics». Institute for Energy and Environmental Research, 2019. https://ieer.org/resource/factsheets/fissile-material-basics/. Forrestal, James.The Forrestal Diaries. Edited by Walter Millis. New York: Viking, 1951. Fursenko, Aleksandr, and Timothy Naftali.One Hell of a Gamble: Khrushchev, Castro, and Kennedy, 1958–1964: The Secret History of the Cuban Missile Crisis. New York: W. W. Norton, 1997. Gaddis, John Lewis.The Cold War: A New History. New York: Penguin Press, 2005. Gaddis, John Lewis.We Now Know: Rethinking Cold War History. Oxford, UK: Oxford University Press, 1997. Gavin, Francis J.Nuclear Statecraft: History and Strategy in America’s Atomic Age. Reprint ed. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2012. Gray, Colin S.War, Peace and Victory: Strategy and Statecraft for the Next Century. New York: Simon & Schuster, 1990. Greene, Jack C., and Daniel J. Strom, compilers.Would the Insects Inherit the Earth? and Other Subjects of Concern to Those Who Worry About Nuclear War. Oxford UK: Pergamon Profession, 1988. Hachiya, Michihiko.Hiroshima Diary: The Journal of a Japanese Physician, August 6–September 30, 1945 (Fifty Years Later). Translated by Warner Wells. 2nd ed. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2011. Holloway, David.Stalin and the Bomb: The Soviet Union and Atomic Energy, 1939–1956. New Haven, CT: Yale University Press, 1994. Howard, Michael.The Invention of Peace: Reflections on War and International Order. New Haven, CT: Yale University Press, 2000. Kahn, Herman.On Thermonuclear War. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1960. Kaku, Michio, and Daniel Axelrod.To Win a Nuclear War: The Pentagon’s Secret War Plans. Boston: South End Press, 1999. Kaplan, Fred.The Wizards of Armageddon. Stanford, CA: Stanford University Press, 1983. Kennedy, Paul, ed.Grad Strategies in War and Peace. New Haven, CT: Yale University Press, 1991. Kennett, Lee B.A History of Strategic Bombing: From the First Hot-Air Balloons to Hiroshima and Nagasaki. New York: Scribner, 1982. Khrushchev, Nikita Sergeevich.Khrushchev Remembers. Translated by Strobe Talbott. Boston: Little, Brown, 1970. Kozak, Warren.LeMay: The Life and Wars of General Curtis LeMay. New York: Regnery, 2009. Lilienthal, David E.The Atomic Energy Years, 1945–1950. Vol. 2 ofThe Journals of David E. Lilienthal. New York: Harper & Row, 1964. Martel, William, and Paul L. Savage.Strategic Nuclear War: What the Superpowers Target and Why. Santa Barbara, CA: Praeger, 1986. McNamara, Robert S., with Brian VanDeMark.In Retrospect: The Tragedy and Lessons of Vietnam. New York: Times Books, 1995. Poundstone, William.Prisoner’s Dilemma: John von Neumann, Game Theory, and the Puzzle of the Bomb. New York: Doubleday, 1992. Schlosser, Eric.Command and Control: Nuclear Weapons, the Damascus Accident, and the Illusion of Safety. New York: Penguin Press, 2013. Sekimori, Gaynor, trans.Hibakusha: Survivors of Hiroshima and Nagasaki. Tokyo: Kosei, 1989. Sherry, Michael S.In the Shadow of War: The United States Since the 1930s. 2nd ed. New Haven, CT: Yale University Press, 1997. Shiotsuki, Masao.Doctor at Nagasaki: My First Assignment Was Mercy Killing. Tokyo: Kosei, 1989. Southard, Susan.Nagasaki: Life After Nuclear War. New York: Viking Penguin, 2015. Stern, Sheldon.Averting ‘The Final Failure’: John F. Kennedy and the Secret Cuban Missile Crisis Meetings . Stanford, CA: Stanford University Press, 2003. Stern, Sheldon.The Cuban Missile Crisis in American Memory: Myths Versus Reality. Stanford, CA: Stanford University Press, 2012. Stern, Sheldon.The Week the World Stood Still: Inside the Secret Cuban Missile Crisis. Stanford, CA: Stanford University Press, 2005. Thomas, Evan.Ike’s Bluff: President Eisenhower’s Secret Battle to Save the World. New York: Little, Brown, 2012. US Congress.The Effects of Nuclear Weapons. Washington, DC: US Congress Office of Technology Assessment, 1959. Van Creveld, Martin.Technology and War: From 2000 BC to the Present. New York: Free Press, 1991. Webster, Donovan.Aftermath: The Remnants of War: From Landmines сto Chemical Warfare — the Devastating Effects of Modern Combat. New York: Pantheon, 1996. Whitfield, Stephen J.The Culture of the Cold War. 2nd ed. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1996. Wills, Garry.Bomb Power: The Modern Presidency and the National Security State. New York: Penguin Press, 2010. Zaloga, Steven J.The Kremlin’s Nuclear Sword: The Rise and Fall of Russia’s Strategic Nuclear Forces, 1945–2000. Washington, DC: Smithsonian Books, 2002. Zubok, Vladislav, and Constantine Pleshakov.Inside the Kremlin’s Cold War: From Stalin to Krushchev. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996. ---------- Глава 8 Глава 8 Biddle, Tami Davis. «Air Power and the Law of War», inLaws of War , edited by Michael Howard, George Andreopoulos, and Mark Shulman. New Haven, CT: Yale University Press, 1994. Carey, John, ed.Eyewitness to History. Reprint ed. New York: William Morrow Paperbacks, 1997. Cowley, Robert, ed.Experience of War: An Anthology of Articles from MHQ: The Quarterly Journal of Military History. New York: W. W. Norton, 1992. Crane, Conrad C.American Airpower Strategy in World War II: Bombs, Cities, Civilians, and Oil. Lawrence: University of Kansas Press, 2016. Deighton, Len.Blood, Tears, and Folly: An Objective Look at World War II. New York: HarperCollins, 1993. Douhet, Giulio.The Command of the Air. Translated by Dino Ferrari. Center for Air Force History. Originally published in 1921 under the auspices of the Ministry of War. Reprint ed. CreateSpace, 2015. Dyer, Gwynne.War: The New Edition . Toronto: Vintage Canada, 2005. Dyson, Freeman.The Fire: The Bombing of Germany, 1940–1945. New York: Columbia University Press, 2008. Edoin, Hoito.The Night Tokyo Burned: The Incendiary Campaign against Japan, March — August, 1945. New York: St. Martin’s, 1989. Ferguson, Niall.The War of the World: Twentieth-Century Conflict and the Descent of the West. New York: Penguin Press, 2006. Friedrich, Jцrg.The Fire: The Bombing of Germany, 1940–1945. Translated by Allison Brown. New York: Columbia University Press, 2006. Giangreco, D. M.Hell to Pay: Operation DOWNFALL and the Invasion of Japan, 1945–1947. Annapolis, MD: Naval Institute Press, 2017. Grossman, Dave.On Killing: The Psychological Cost of Learning to Kill in War and Society. Reprint ed. New York: Back Bay Books, 2009. Howard, Michael, George Andreopoulos, and Mark R. Shulman,The Laws of War: Constraints on Warfare in the Western World. New edition. New Haven, CT: Yale University Press, 1997. Kennett, Lee B.A History of Strategic Bombing: From the First Hot-Air Balloons to Hiroshima and Nagasaki. New York: Scribner, 1982. Knell, Hermann.To Destroy a City: Strategic Bombing and Its Human Consequences in World War II. New York: Da Capo, 2003. Martin, Douglas. «Thomas Ferebee Dies at 81; Dropped First Atomic Bomb».New York Times , March 18, 2000. MHQ: The Quarterly Journal of Military History 2, no. 4 (Summer 1990).Obit. Directed by Vanessa Gould. 2016. (Documentary about theNew York Times obituary section.) Salmaggi, Cesare, and Alfredo Pallavisini.2,194 Days of War: An Illustrated Chronology of the Second World War. New York: Barnes and Noble, 1993. Truman, Harry S., Diary. Wells, H. G.The War in the Air. Originally serialized inThe Pall Mall Magazine , 1908. Reprint ed. CreateSpace, 2013. Ziegler, Philip.London at War, 1939–1945. New York: Knopf, 1995. ----------