Мой вспыльчивый кавказский сосед
Джинни Грей

Лена сбежала из Москвы — от продюсерских звонков в три ночи, от сценарных правок, от жизни в бетонной коробке. Бабушкин дом в горах обещал тишину и звёзды. Но первый же вечер новоселья закончился не у костра, а лицом к лицу с соседом — огромным, вспыльчивым, с чёрными глазами, в которых горела не только ярость. Он схватил её за запястье, прижал к своей каменной груди, пообещал выкинуть в пропасть вместе с музыкой. А утром Лена пришла к нему с яблочным пирогом. Не извиниться — чтобы посмотреть в те глаза при дневном свете. Он открыл дверь голый по пояс, со шрамами на боку и с пулевым следом на руке. И снова посмотрел так, будто она — следующая битва, которую он не намерен проигрывать. Лена подняла подбородок. Она тоже не из тех, кто отступает.

====================

Мой вспыльчивый кавказский сосед

— Послушайте, — говорю я, делая шаг к нему. Навстречу. — Я извинюсь, если вы скажете это нормальным тоном. А не так, как будто я бомбу сбросила на ваших предков.
Он смотрит на меня сверху вниз. Разница в росте приличная — сантиметров двадцать, не меньше. Я чувствую себя маленькой.
— Нормальным тоном? — переспрашивает он медленно. И вдруг его рука взлетает. Я думаю — удар. Но нет. Он хватает меня за запястье. Пальцы — стальные, горячие, шершавые — смыкаются вокруг моей руки, и он притягивает меня к себе. Так резко, что я теряю равновесие и упираюсь ладонями в его грудь. Она каменная. Твердая, упругая, и через тонкую ткань футболки я чувствую, как быстро бьется его сердце.
— Еще одно слово, — говорит он шепотом. Но это шепот громче крика. — Еще одно слово — и я выкину твою музыку в пропасть. Вместе с тобой.
Я решила отметить новоселье, но шум от нашей вечеринки привлёк внимание соседа. Огромного и вспыльчивого кавказца, от угроз которого подкашиваются ноги… и совсем не из-за страха.

----------

Глава 1. Вулкан просыпается

Дорога сюда заняла семь часов, но я чувствую каждую минуту в своих мышцах. Болтанка, серпантин, резкие повороты, за которыми открывается то пропасть, то небо, и кажется, что машина вот-вот взлетит. Но мы долетели. Вернее, доползли. И теперь я стою посреди двора, вдыхая воздух, который пахнет не выхлопными газами и асфальтом, а сухой травой, нагретой за день, и чем-то далеким, холодным — снегом с вершин, до которого отсюда, наверное, километров десять по прямой.
— Лен! Лен, ты только посмотри! — вопит Маринка, вываливаясь из задней двери с пакетом чипсов в одной руке и бутылкой вина в другой. — Это же сказка! Твоя бабушка была гением, что оставила тебе этот дом.
Я улыбаюсь, но внутри все сжимается от странного чувства. Дом и правда красивый. Старый, деревянный, с резными наличниками, с крыльцом, которое скрипит под ногами, с огромными окнами, выходящими прямо на ущелье. Бабушка любила это место. Она говорила, что здесь ветер поет иначе — не как в городе, где он застревает между бетонными коробками, а свободно, широко, по-хозяйски. Я не была здесь десять лет. И вот я здесь. Сбежала от бесконечных правок сценария, от продюсера, который звонит в три часа ночи, от ритма, который высасывает из меня жизнь.
— Ладно, девочки, — я хлопаю в ладоши, поворачиваясь к своей компании. — Выгружаем вещи. Я хочу, чтобы сегодня мы сидели у костра, пили это самое вино и смотрели на звезды. В Москве их не видно.
— А медведей здесь видно? — опасливо оглядывается Игорь, мой звукорежиссер, который согласился ехать только ради того, чтобы «подышать воздухом и никого не трогать».
— Медведей нет, — вру я с абсолютно серьезным лицом. — Только горные козлы. И соседи.
Я киваю в сторону участка слева. Там стоит дом — мощный, каменный, двухэтажный, с огромными панорамными окнами и крышей из темного металла. Он выглядит дорого. Не по-деревенски, а по-столичному шикарно. Вокруг идеальный порядок: скошенная трава, кованые ворота, никакого хлама. И ни души. Ни огонька в окнах.
— Какой-то брутальный особняк, — присвистывает Маринка. — У кого там деньги такие?
— Понятия не имею, — пожимаю плечами. — Бабушка говорила, что там живет какой-то местный бизнесмен. Тихий. Никого не трогает.
— Значит, и мы его трогать не будем, — резюмирует Игорь и первым тащит сумку в дом.
Мы заносим вещи, распределяем комнаты, открываем настежь окна, чтобы выветрить затхлый запах зимы. Я ставлю на плиту чайник, хотя на улице плюс двадцать пять, и мы все, наверное, сваримся от жары, если не уйдем в тень. Но вечером, когда солнце начнет садиться за гребень хребта, станет идеально.
К семи часам у нас готов костер. Я развела его в старом мангале, который нашла в сарае, — чугунном, тяжелом, бабушкином. Мы соорудили нечто вроде сидячего круга из пней и принесенных с собой складных стульев. Маринка колдует над шашлыками, Игорь настраивает свою огромную колонку, которую он, конечно же, припер с собой, несмотря на мои протесты.
— Игорь, сделай погромче, — командую я, разливая вино по пластиковым стаканчикам. — Мы же отдыхаем!
Из колонки вырывается Deep House. Низкий, тягучий бас расползается по поляне, смешиваясь с треском дров. Мы смеемся, танцуем, обнимаемся. Алкоголь ударяет в голову быстро — после долгой дороги и на голодный желудок. Я теряю счет времени. Кажется, уже час, а может, два. Небо начинает темнеть, высыпая первые крупные звезды. Я жмурюсь от удовольствия, запрокидывая голову.
— Лен, ты офигенная! — кричит Маринка, размахивая шампуром. — Ты молодец, что вытащила нас из этого гадюшника!
— Ага, — киваю я. — Мне это было нужно как воздух.
Я делаю глоток вина и вдруг чувствую на себе взгляд. Такой странный, физически ощутимый, словно кто-то провел холодным пальцем по позвоночнику. Я оборачиваюсь в сторону соседского участка. Там темно. Но — нет. Я вижу. На крыльце стоит фигура. Мужская. Высокая, широкая в плечах, с неестественно прямой спиной. Он просто стоит и смотрит на нас. В руке у него — бокал или кружка. Я не вижу лица, только силуэт на фоне почти черного неба.
— Чего он смотрит? — шепчу я Маринке.
— Кто?
— Сосед. Вон, на крыльце стоит.
— Да ему просто скучно, — отмахивается подруга. — Завидует нашей компании.
Я пытаюсь вернуться к веселью, но взгляд соседа преследует меня. Он не двигается. Просто стоит, как каменное изваяние, и наблюдает. Минуту, две, пять. Я не выдерживаю, отворачиваюсь первой, делаю вид, что меня вдруг безумно интересует узор на стакане.
— Давайте еще по одной! — предлагаю я, чтобы заглушить неловкость.
Мы пьем. Мы смеемся. Игорь ставит какой-то бодрый трек, и я вскакиваю на ноги, начинаю танцевать у костра. Я не умею танцевать красиво, но я умею танцевать свободно — раскинув руки, запрокинув голову, двигая бедрами в такт низкой бочке. Ветер треплет мои длинные волосы, платье взлетает выше колен, и я чувствую себя ведьмой. Дикой, горной, никому не подвластной.
— Давай, Ленка! — орет Маринка.
Я смеюсь, кружусь и снова — чисто машинально — бросаю взгляд на соседский участок.
Он уже не на крыльце. Он стоит у калитки. Почти у самого забора, который разделяет наши участки. Ближе. И теперь я вижу его лицо, потому что за его спиной зажглась лампа — холодный белый свет, который выхватывает резкие черты. Квадратная челюсть, высокие скулы, темные глаза, глубоко посаженные и горящие, как угли. Он смотрит не на костер, не на всех нас. Он смотрит на меня. На мои ноги. На мою шею. На то, как я двигаю бедрами.
Во рту у меня пересыхает. Я сбиваюсь с ритма. Останавливаюсь, как вкопанная.
— Что? — удивляется Игорь.
— Тихо, — говорю я. — Выключи.
Игорь удивленно смотрит, но подчиняется. Музыка резко обрывается. И в наступившей тишине я слышу только треск дров. И дыхание. Свое.
Он открывает калитку. Она скрипит — дешевый металлический звук, который разносится по всей округе. И идет к нам. Большими, тяжелыми шагами. Он в простой белой футболке, которая облегает мощные плечи и грудь, и темных джинсах. На ногах — армейские берцы. Когда он подходит к кругу света от костра, я вижу его лицо в деталях. Он старше меня. Лет тридцать пять, может, сорок. На висках — едва заметная седина. И шрам. Короткий, белый, пересекающий левую бровь.
Он останавливается в двух метрах от меня. Я чувствую запах его одеколона — терпкого, с нотками кожи и табака. И запах злости. Она исходит от него волнами.
— Ты, — говорит он.
Голос низкий. Очень низкий. Вибрирующий, как если бы он говорил не горлом, а грудью. И в этом голосе — металл. И раздражение, которое он едва сдерживает.
— Я? — переспрашиваю я. — А вы кто?
— Ты что тут устроила? — он не отвечает на мой вопрос. Он шагает ближе. Так близко, что я чувствую жар его тела, смешивающийся с жаром костра. — Ты что за шум, городская?
Я вскидываю подбородок. Гордость не позволяет мне отступить. Я — москвичка, привыкшая к агрессивным мужикам в метро, к нахалам в очередях, к придирчивым продюсерам. Я не боюсь. Ну, почти.
— Мы отмечаем новоселье, — говорю я максимально вежливо, но с ледяной ноткой. — У меня сегодня первый день в этом доме. Есть какие-то проблемы?
— Проблемы? — он усмехается, но в усмешке нет веселья. — Мои предки спят в этих горах. Век здесь жили. И никому не мешали. А ты приехала со своим гадюшником и орешь на всю округу. У вас в городе так принято — не думать о других?
Маринка позади меня подает голос:
— Эй, мужчина, мы же не до полуночи...
— Молчи, — бросает он ей, даже не повернув головы. И в этом «молчи» столько веса, что подруга действительно замолкает.
Я вижу, как его челюсти сжимаются. Как на скулах вздуваются желваки. Он едва сдерживается, чтобы не схватить меня. И это — самое странное — меня не пугает. Меня это заводит. Потому что я вижу в его глазах не только гнев. Я вижу голод.
— Послушайте, — говорю я, делая шаг к нему. Навстречу. — Я извинюсь, если вы скажете это нормальным тоном. А не так, как будто я бомбу сбросила на ваших предков.
Он смотрит на меня сверху вниз. Разница в росте приличная — сантиметров двадцать, не меньше. Я чувствую себя маленькой.
— Нормальным тоном? — переспрашивает он медленно. И вдруг его рука взлетает. Я думаю — удар. Но нет. Он хватает меня за запястье. Пальцы — стальные, горячие, шершавые — смыкаются вокруг моей руки, и он притягивает меня к себе. Так резко, что я теряю равновесие и упираюсь ладонями в его грудь. Она каменная. Твердая, упругая, и через тонкую ткань футболки я чувствую, как бьется его сердце. Слишком быстро для спокойного человека.
— Еще одно слово, — говорит он шепотом. Но это шепот громче крика. — Еще одно слово — и я выкину твою музыку в пропасть. Вместе с тобой.
Он дышит мне в губы. Я чувствую запах вина — но не дешевого, а хорошего, красного, терпкого. И запах мяты. И мужской, горячий, тяжелый запах его тела. Я смотрю в его глаза. Они почти черные. Зрачки расширены, занимают всю радужку. В них нет жестокости. В них — ярость. Перемешанная с чем-то другим, от чего у меня внутри все переворачивается, и внизу живота становится горячо и влажно.
Я не отвожу взгляд.
— Отпустите, — говорю я ровно. Голос не дрожит. Я горжусь этим. — Вы делаете мне больно.
Он смотрит на свою руку — на то, как его пальцы сжимают мою кожу. И медленно разжимает. На запястье остаются красные полосы. Он заметил. Я вижу. На мгновение в его глазах промелькивает что-то, похожее на... вину? Или сожаление? Но он гасит это так же быстро, как зажигает.
— У тебя до одиннадцати, — говорит он, отступая на шаг. — В одиннадцать я вызываю полицию. И у тебя будут проблемы. Со мной — не пошутишь.
Он разворачивается. Широкие плечи, прямая спина, упрямая линия затылка. Уходит к своей калитке, не оглядываясь. Хлопает ею так, что звон разносится по горам. И исчезает в темноте своего участка.
Я стою, тяжело дыша. В груди колотится сердце, и я понимаю, что мои руки дрожат. От страха? Нет. От того, что я — черт бы меня побрал —хочу, чтобы он снова схватил меня так же. Прямо сейчас. Чтобы прижал к своей каменной груди. Чтобы сказал мне в лицо что-то грубое, злое, безумное.
— Ты в порядке? — подлетает ко мне Маринка. — Лена, он тебя не тронул? Я сейчас Игоря пошлю...
— Нет, — выдыхаю я. — Не надо. Все в порядке. Он... просто сосед. Старый ворчун.
— Ну и псих! — фыркает Маринка. — Сразу видно — кавказец. Горячие головы. Вечно лезут в драку.
— Марин, — перебиваю я. — Давай, наверное, закругляться. Он прав — поздно. И мы устали.
Мы тушим костер, собираем посуду. Игорь молчит, но я знаю, что он хочет что-то сказать. Он весь вечер сжимает кулаки, когда сосед подошел. Но он знает меня. Знает, что я не люблю, когда в мою жизнь влезают с защитой. Я сама разберусь.
Я сижу на крыльце своего дома, глядя в темноту. В руках — остывший чай. Где-то вдалеке ухает сова. Но я не слышу этого. Я слышу только его голос. Низкий, вибрирующий, с рыком:«Ты что тут устроила?»
На запястье все еще горят следы его пальцев. Я провожу по ним другой рукой, закрываю глаза, и передо мной — его лицо. Резкое. Дерзкое. Красивое. Это лицо человека, который привык брать свое, не спрашивая. И который никогда не отступает. Упрямый. Вспыльчивый. Непреклонный.
— Идиотка, — шепчу я себе в пустоту. — Ты серьезно хочешь, чтобы он пришел еще раз?
Где-то в темноте хлопает дверь его дома. Я вздрагиваю. И ловлю себя на мысли, что внутри у меня все поет. И вовсе не от страха.
Он придет. Я знаю, что он придет. Потому что я — тоже не из тех, кто отступает.
Утром, когда я просыпаюсь с тяжелой головой от вчерашнего вина, первое, что я делаю — иду к калитке и смотрю на его дом. В окнах — свет. Он уже встал. Я вижу его силуэт за стеклом. И вижу — он стоит и смотрит на меня. Я поднимаю ладонь. Волна. Приветственная. Наглая. Вызывающая.
Он не отвечает. Он опускает жалюзи.
Я улыбаюсь.
Игра началась, дорогой сосед. И я не собираюсь проигрывать.

----------

Глава 2. Кавказское гостеприимство или плен

Я не спала всю ночь.
Ворочалась на бабушкиной скрипучей кровати, смотрела в потолок, слушала, как ветер гуляет по крыше, и думала о нём. О том, как его пальцы сжали моё запястье. О том, как он дышал мне в губы. О том, как в его чёрных глазах горел огонь — не только злости, но и чего-то такого, от чего у меня внутри всё переворачивалось.
Я злилась на себя. Потому что я — взрослая женщина, сценарист, пережившая два серьёзных романа и кучу несерьёзных. Я не должна была так реагировать на какого-то грубого соседа, который угрожал мне полицией. Но я реагировала. Тело реагировало. Внизу живота до сих пор ныло, стоило мне закрыть глаза и вспомнить его лицо.
К утру я приняла решение.
Я пойду к нему с извинениями. Нет, не потому что я испугалась его угрозы. Я не боюсь его. Я хочу увидеть его снова. Хочу посмотреть ему в глаза при свете дня, без тени и костра. Хочу понять, почему он на меня так действует. И если честно — хочу ещё раз почувствовать его прикосновение. Даже если оно будет злым.
Я встаю, надеваю джинсовый сарафан, который подчёркивает талию, и лёгкую рубашку, завязанную узлом под грудью. Волосы распускаю — знаю, что они мне идут. Немного тонального крема, тушь, блеск на губы. Я собираюсь к нему, как на свидание. Идиотка.
На кухне я нахожу муку, яйца, сливочное масло. Бабушка всегда говорила, что с миром надо ходить с пирогом, а не с пустыми руками. Я пеку простой яблочный пирог — коржик, немного корицы, сахарная пудра сверху. Он пропекается быстро, и к десяти утра я уже стою у его калитки с горячим пирогом в руках.
Сердце колотится как бешеное. Я делаю глубокий вдох и нажимаю на кнопку звонка. Звук резкий, громкий — разносится по всей его усадьбе.
Тишина.
Я жду. Минуту. Две. Уже думаю уйти, чтобы не выглядеть навязчивой, но вдруг слышу тяжёлые шаги. Они приближаются к двери. И затем дверь распахивается.
Он стоит на пороге.
Голый по пояс. На нём только джинсы, низко сидящие на бёдрах, и ремень с массивной пряжкой. Влажные волосы зачёсаны назад, несколько тёмных прядей падают на лоб. Кожа блестит после душа — или после бани. Я вижу его тело. Широкие плечи, рельефная грудь, кубики пресса, которые выделяются даже в расслабленном состоянии. И шрамы. Три длинных белых линии на правом боку, как от когтей зверя. И маленький, круглый — на левом предплечье, похожий на след от пули.
Я сглатываю. У меня пересыхает во рту.
Он смотрит на меня сверху вниз. Его взгляд медленно скользит по моему лицу, опускается на шею, на ключицы, задерживается на декольте. Я чувствую, как моя кожа покрывается мурашками. И ненавижу себя за это.
— Ты, — говорит он низко. Не вопрос. Констатация факта. — Опять.
— Доброе утро, — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я принесла пирог.
— Пирог, — переспрашивает он. И на его губах появляется усмешка. Холодная, издевательская, колючая. — Ты думаешь, я возьму от тебя пирог и прощу, что ты мне всю ночь спать не давала?
— Я не прошу прощения, — говорю я, поднимая подбородок. — Я пришла на перемирие. Мы соседи. Нам как-то жить рядом. Если ты продолжишь на меня рычать, я тоже начну рычать. И тогда будет шумно не только по ночам.
Он смотрит на меня долго. Так долго, что я начинаю чувствовать себя неуютно под его взглядом. Но не отвожу глаз. Я знаю, что он проверяет меня на слабость. Если я отведу взгляд — он почувствует победу. Я не отдам ему эту победу.

----------