Пролог Вовка

Столица встретила нас шумом, пылью, пробками и тесной каморкой, которую почему-то назвали «комнатой». Честно говоря, когда обещали комфортную жизнь в общежитии, я представлял себе это немного по-другому. Ну хотя бы на пару квадратных метров больше, чтобы было не так тесно, как в туалете.

— Да уж, — выражает общую мысль Ромка, — встаем с кровати по очереди, чтобы коленками не биться.

— Дышать тоже по очереди придется, тут воздух ограничен, — говорю я, не двигаясь с места.

Кается, что если шагнуть в комнату, то она поглотит тебя, сожмет своими желтыми стенами и больше не отпустит. Клянусь, я пока осматривал помещение, оно стало еще меньше.

— Ну вы поплачьте еще, девочки. — Даня протискивается вперед и занимает самую понтовую койку возле окна.

— У меня клаустрофобия началась, — говорю я, и Ромка кивает. — Никогда не было, и на тебе. Как в «Пила» помните? Там мужика стеной раздавило.

Даня по-взрослому вздыхает и не реагирует на мои терзания. Уже раскладывает вещи в шкафу, который по виду лучше бы не трогать совсем. Его дверца скрипит как в лучших фильмах ужасов, словно это не расшатанные петли, а бывший жилец, погибший от клаустрофобии.

— Оп! — говорит Даня и хлопает по полке. — У нас гости.

Поворачивает к нам ладонь, а ней размазан коричневый таракан с еще шевелящимися усами. Ромка бросает короткое «фу» и отходит к левой стене, занимая вторую свободную койку. Я все еще жду какого-то чуда, что комната резко станет больше, лучше и человечнее. Это же не для людей сделано — у моей бабушки собачья конура просторнее.

— Класс! Я вспомнил другой фильм, где тараканы ночью людей сжирали живьем. — Жить с насекомыми хочется еще меньше, чем в каморке, где только людей пытать.

Парни раскладывают вещи, и мне приходиться присоединиться к ним, пока они не заняли все три полки в старом, скрипучем шкафу. Трогать его страшно — он качается от дыхания, а что будет, если случайно задеть рукой? В голове мелькают картинки: шкаф падает на Даню, он хрипит, вытягивает руку и шепчет: «Передайте Лере, что я ее…». Боже, моя фантазия не знает границ!

— А ты чего ожидал от институтской общаги? — говорит Даня, выглядывая в окно. Я мысленно его уже похоронил, а он живой, оказывается, и, как всегда, нотации читает. — Хоромы, золотые унитазы и фуршет?

— Я ожидал, что во сне на меня не будут дышать другие парни, — ворчу, раскладывая вещи. — Надеюсь, хотя бы девчонки нормальные есть.

Друзья почти дружно фыркают, думая общую мысль. И как им удается общаться без слов?

— Не удивлюсь, если Тоня будет единственной девчонкой на потоке, — говорит Ромка, заваливаясь на кровать.

— Не боишься, что ее клеить начнут? — спрашиваю, заканчивая с раскладыванием своего скудного гардероба.

Ромка, уткнувшись в телефон с улыбкой, качает головой.

— Ну пусть попробуют.

— Морду бить будешь? — Я тоже достаю телефон, но в отличие от Дани и Ромки, у меня нет девчонки, которой можно написать и пожаловаться на стремное жилье.

— Она сама справится, — тихо отвечает он, не отрываясь от экрана.

От скуки начинаю разглядывать комнату. На всё уходит ровно двадцать три секунды, потому что взгляд то и дело сталкивается со стеной. Ничего особенного — три кровати, шкаф, письменный стол и окно. Между всем этим квадратик свободного пространства в виде коричневого обшарпанного пола.

Запах здесь такой же, как и вид — спертый, с привкусом хлорки и грязных носков. Сквозь эту симфонию пробивается запах лапши быстрого приготовления — кто-то на этаже уже устроил пир в честь окончания лета. Мы голодными не были. Родители в дорогу набрали целые сумки еды, и уже последние три часа в поезде мы просто ели, чтобы ничего не испортилось. В желудке до сих пор воевали между собой вареная курица, яйца и пирожки.

Из коридора доносится шум, хор голосов и смех. Я представляю, как будет круто — тусовки, студенческие сборища, дискотеки. В школе мы постоянно кутили компанией, особенно когда Даня еще не стал занудой из-за отношений с Леркой. Но теперь всё будет по-другому. Она поступила в другой институт, контролировать его некому, и мы сможем снова завоевать престол.

Это должно быть весело.

Глава №1 Вовка

Первый учебный день оказался пасмурным и холодным. С неба сыплет мелкий, противный дождь, пока мы бежим от общаги до института. Благо, расстояние в семь минут позволяет не промокнуть и не продрогнуть до костей. Столица уже с самого начала настроена к нам агрессивно, пытается выжить обратно, но мы не из трусливых.

Кабинет быстро набивается студентами, и я смотрю на каждого одногруппника, оценивая — с кем можно подружиться, а кто товарищем не станет. Вот заходит парень в очках, потупив взгляд. С такими обычно мы дел не имеем, разве что помочь с контрольной или рефератом. Следом, растягивая рот в улыбке, заваливается высокий парень, который точно всё лето провел в спортзале. Он занимает первую парту, швыряя рюкзак на стул рядом с собой. Этот точно хочет сразу показать, насколько он крутой.

Толкаю Даню локтем и киваю в сторону пацана. Друг безразлично смотрит на него и снова утыкается в телефон. Глаза закатываются сами по себе — если он не прекратит каждую минуту писать Лере сообщения, я стану косоглазым. Неужели ему не интересно, ведь нам с этими ребятами учиться следующие три года, и надо сразу узнать — из какого теста они сделаны.

Студенты прибывают, и когда почти все парты заняты, приходит понимание — Тоня среди всех как… подумалось роза среди навоза, но не хочется быть таким категоричным. Короче, нелепо она смотрится среди двадцати с лишним парнем. Судя по их с Ромкой сцепленным рукам, он слегка напрягся, раз сразу хочет показать, что девчонка не свободна. Правильно делает, я видел, как она зыркнула на красавчика с улыбкой.

Звенит звонок, но шум в кабинете не утихает. Все болтают, знакомятся, и только ботан, а ещё мы с Даней сидим как в трауре. Он завис в телефоне, будто Лера без него учиться не сможет. Даже Ромка с Тоней хохочут над чем-то впереди нас, им весело, а мне нет.

— Я тут себе нового лучшего друга присмотрел, — говорю Дане.

— Да всё, всё. — Он блокирует телефон и кладет на парту.

Начинает сканировать кабинет с легким любопытством, и я тихо радуюсь. Но его интерес быстро пропадает, а глаза то и дело падают на черный экран смартфона, который я мечтаю выбросить в окошко.

Звенит звонок, мысленно возвращая в школу. Два месяца каникул после ЕГЭ и выпускного прошли так быстро, что этот звон не успел выветриться из головы. Под треньканье колонки открывается дверь и заходит девчонка.

Никогда не думал, что тишина может наступить так резко. Словно кто-то стер студентов ластиком. Они перестают болтать, кашлять и шаркать ногами. Хотя, я не уверен, что это не я оглох. Потому что девчонку видеть в группе неожиданно, тем более такую.

Не как Тоня в джинсах, рубашке и с хвостом на голове. Она в брючном костюме, женственном, красивом. Светлые волосы, не тронутые ветром, лежат волнами на плечах. И глаза такие выразительные, голубые, яркие, которые надолго остаются в памяти. Миловидное личико с аккуратными, мягкими чертами, украшает улыбка на поблескивающих в свете лампочек губах.

Она красивая. Думаю, что я не один это заметил, судя по повернутым головам в сторону двери. Даже Даня, сходящий с ума по своей девушке, смотрит. Хочется треснуть ему и напомнить, что на сообщение пора ответить. Иначе это сделаю я и точно расскажу, что на других девчонок пялится.

Девушка с легкой улыбкой и блеском в глазах окидывает кабинет в поисках свободного места. Я думаю, как спихнуть Даню, чтобы она села со мной, но ее взгляд даже не успевает добежать до нашей парты. Красавчик убирает рюкзак и предлагает разделить парту с ним, на что она соглашается, конечно же.

— Ничего такая, да? — спрашиваю у Дани.

— А? Не заметил, — прикидывается дурачком он.

И снова смотрит в телефон. Да чтоб тебя! Это какая-то зависимость прям, которая не лечится. Мало того, что они почти год не отлипали друг от друга, всё лето тусовались целыми днями вместе, так ещё и теперь не могут врозь.

— Понравилась? — подает голос Даня, наконец, сообразив.

— Миленькая. — Не отрицаю и смотрю девчонке в затылок. — Да и выбор здесь не особо большой.

— Ну дерзай, — безразлично говорит Даня и добавляет что-то неразборчивое под нос.

— Слушай, а если я Леркину фотку себе на рожу приклею, ты будешь больше меня замечать?

Поворачиваюсь к другу и начинаю злиться. Даня вздыхает, смотря с упреком, как на непослушного ребенка.

— Вовчик, у тебя рот никогда не закрывается. Тебя не захочешь, а будешь замечать.

— Если я буду молчать, ты вообще забудешь о том, что я есть, — почти шепотом говорю я.

— Чего?

— Ничего. — Отмахиваюсь и облегченно выдыхаю, видя, что заходит учитель. Не придется больше о глупостях говорить.

Мы с Даней дружим с шестого класса, с тех пор, когда ещё оба были никем. Вместе поднимались в школьном мире, пробивали свой авторитет, чтобы занять вершину цепочки. А потом выяснилось, что он все эти годы скрывал от меня тайну своей семьи. Врал мне о родителях, пока однажды правда не вскрылась. Но узнал я об этом одновременно со всеми. После Леры и Ромы, который вообще всегда был ему соперником в футболе. Уже тогда легкая трещинка пролегла между нами, которая постепенно превращается в пропасть.

Я качаю головой в ответ на свои мысли и пытаюсь вникнуть в слова учителя. Только гул всё равно не утихает.

Скучная до невозможности пара заканчивается тогда, когда я почти протер дыру на заднице. Если здесь все будет так, то может ну его — это высшее образование? Мать настояла, чтобы я его получил, хотя я учиться ненавижу. Это настоящая пытка сидеть по полтора часа на месте, делая вид, что мне всё это очень нужно. И вот, наконец, звенит звонок, даря такое долгожданное освобождение.

Пока медлительный сосед, последний год прибывающий в дзене, собирает рюкзак, кабинет почти пустеет. Тороплю его, чтобы успеть до начала новой пары познакомится с парнями, посмотреть — кто есть кто, а ему будто плевать.

В коридоре шумно и оживленно. По пути встречаются старшекурсники, учителя, и даже девчонки. Но я хочу увидеть одногруппницу. Пообщаться, подружиться. И я вижу её у кабинета. Она стоит в компании парней, окруживших её с разных сторон. Смеется, говорит с ними, флиртует. Идея подойти уже не кажется мне такой хорошей, и я не понимаю — чего боюсь.

— Давай с парнями познакомимся? — предлагаю Дане и киваю в сторону компании.

— Да ну, — бросает он и подходит к Ромке с Тоней.

Отдельно от всех, как девочки-стесняшки возле стенки. Как ботан, который тоже занял свое место возле окна. С раздраженным вздохом остаюсь с ними.

— Ну что, старперы, у кого сегодня колени болят на погоду? — говорю им.

Не понимают. Смотрят, как на дурака. Хотя в их глазах я, наверное, и правда дурак.

— Надо с группой связь держать, показать, кто мы. — Намекаю, чтобы поняли.

— А кто мы? — Роман с интересом смотрит на меня, не выпуская Тоню из рук. Ещё один помешанный.

— Как кто? Вы же типа лучшие футболисты, капитаны.

— Это мы у себя лучшие, — подает голос Даня. — Здесь своя сборная и свои игроки. Мы с Москвой играли пару раз только.

— Вов, ты что хочешь? — Тоня со своей нелюбовью к людям вообще бы выбрала оставаться в маленьком мирке, где только она и Рома.

А, ну ещё Леру и Даню можно, ведь они же вместе летом тусовались.

— Я хочу давление измерить, ни у кого с собой барометра нет?

— Тонометра, — машинально поправляет Роман.

— Вот именно. — Киваю и отворачиваюсь от зануд, которые всего за лето из школьников выросли в пенсионеров.

Наверное, меня одного распирает от желания узнать свою группу, влиться в коллектив. Ведь это так важно сделать сразу, не откладывая в дальний ящик. Если сразу не показать себя, то потом всё, так и останешься тенью для всех.

Так было всегда, эти правила придумал не я. Сколько в школе новеньких не смогли занять свое место, сохранив статус новенького на несколько лет? Да полно. Даже на выпускном мы прощались, обнимались, а они так и стояли в стороне, потому что не смогли стать своими. Я помню этих одиночек и парочек, что выбрали не стать своими.

Я сам когда-то был новеньким. Пришел в пятом классе, год притирался, а потом подружился с Даней. Получилось как-то само — нас посадили за одну парту, и оставшиеся шесть классов мы так и просидели вместе. Гулянки, стрелки, девчонки — сколько всего веселого было за это время. Плюс крутая компания, авторитет — мы были лучшими до последнего дня в школе.

А теперь мы стоим у стенки, пока самые крутые парни собрались кучкой возле одногруппницы. Смотрю на нее, на ее улыбку, глаза с искоркой. Живая, общительная, веселая. Не как вечно хмурая и недовольная Лерка или злая Тоня. Другая. Светлая, легкая, яркая. Я не знаю, кто она и даже как ее зовут, но в ней кричит столица. Именно так я себе и представлял местных девчонок, для которых Москва — не город, а образ жизни.

Внезапно, сквозь маленький промежуток между окружившими ее парнями, она ловит мой взгляд. Теперь мне кажется, что она улыбается не потому, что ей рассказывают что-то интересное, а мне. Приятное волнение накатывает волной, по телу пробегает легкая вибрация, и я отворачиваюсь первым.

В голове настоящее безумие. Пока мои друзья живут год за десять, стремительными шагами приближаясь к старости, у меня происходит жесткий откат. Словно меня отбросило назад, когда было четырнадцать — пятнадцать лет, и каждая симпатичная девчонка вызывала выброс адреналина в кровь. В том возрасте мне нравились все — от двенадцати до тридцати лет, и я с трудом справился с бушующими гормонами. Но это давно прошло, уже в шестнадцать красивые девчонки стали просто красивыми девчонками, а не объектами вожделения. По крайней мере не все.

Крепче сжимаю лямку рюкзака и перевожу взгляд на друзей, пытаясь отвлечься. Но за время моего наблюдения за девчонкой и внутренних терзаний не изменилось ничего. Даня по-прежнему в телефоне, Роман по-прежнему зажимает Тоню и что-то тихо ей говорит. Против своей воли я снова поворачиваю голову — одногруппница поглощена разговорами с парнями.

Глава №2 Кира

Паста с куриной грудкой или рис с говядиной? Да, наверное, лучше рис, и чтобы побольше сливочного соуса. А ещё салат весенний, с томатами черри и оливковым маслом. И чтобы тост был хрустящий, хорошо прожаренный, с тонкой корочкой. Запивать буду водой со льдом — обожаю холодную воду.

— Кира!

Я смотрю на зовущего меня… блин, как же его зовут? Вроде Никита. Нет, Глеб. Или Руслан? Боже, как же их всех запомнить?

— Я говорю, после пар прогуляемся? — настаивает парень с темными глазами.

А он ничего вроде, симпатичный. Улыбается так широко, будто зубную пасту рекламирует. Точно! Надо не забыть купить зубную пасту по дороге домой. Заеду в гипермаркет, заодно возьму вкусняшек на вечер, должна новая серия моего любимого сериала выйти.

— Так что? — не унимается парень, подождав, пока закончит звонить звонок.

— Конечно. — Улыбаюсь почти так же широко, как и он. — Все идем гулять!

Обвожу парней взглядом — кто выше, кто ниже, разные глаза, размер щетины, носа. Черт знает, как их зовут, хоть проси бейджики носить. «Женихов-то сколько!» — как сказала бы моя бабушка. На любой вкус, и все стоят рядом, смотрят, общаются.

А я думаю о том, как хочется поесть. Даже забыла, о чем мы только что говорили.

— Где живешь? — спрашивает парень с темными глазами.

— На Пресненской. — Отвечаю без подробностей.

Парень кивает — наверняка слышал, но понятия не имеет, где это.

— Рядом с Москва-Сити, — поясняю я.

Парень кивает сильнее.

— А ты?

Он мешкает, явно не желая признаваться, что не местный. Будто я дура, и не могу отличить москвича от тех, кто хочет им казаться. Жду, пока он назовет какой-нибудь крупный город, а потом скажет, что здесь у него тетка/дядька/бабка и далее по списку живет. Но ехать до института далеко, поэтому он в общаге обитает.

— Я из Екатеринбурга, — врет парень.

А он молодец — шарит за географию. Странно, что не Питер назвал, обычно это первое, что на ум приходит. Будто жизнь в маленьком городе — недостаток. Но почему-то все упорно врут о том, что приехали из не из провинции. Причем чем больше город они называют, тем больше вероятность, что сами родом из крохотного поселка.

Но самое интересное начинается, когда задаешь им наводящие вопросы об их городе. Они резко забывают, где живут или врут, что переехали туда недавно. Забавно.

Давно мечтаю написать книгу «1000 и одно вранье парней, которые приехали в столицу». Кажется, я уже набрала точно половину. Потому что в кого ни плюнь, они все местные, богатые и крутые. На сегодняшней прогулке наберу ещё с десяток — с каждого по парочке, а может и больше.

Интересно — у меня лбу написано, что я лохушка? Видимо да, потому что в школе было таких полно, кто пытался показать себя не тем, кто он на самом деле. Но там хотя бы девчонки другие были, и не мне одной приходилось сквозь дебри вранья пробираться. А тут я одна. Когда поступала в институт, догадывалась, что будет мало девчонок, но не настолько.

И тут, словно ответ на мои мысли, мимо нас в кабинет проходит компания, и в ней есть девчонка. И как я её не заметила? Надо бы очки купить что ли. Только судя по тому, что она держит парня за руку, мне не помощница.

Ну ладно. Врут и врут, и что я так загоняюсь?

Прогулка оказалась на редкость скучной. Пока мы бродили в парке возле института, я думала о еде. Меня окружали запахи сладкой ваты, попкорна и кофе. Правда, джентльменов рядом не оказалось, кто предложил бы хоть мороженое в стаканчике. Сама покупать не стала — как-то неудобно жевать одной, а угощать всех в первый день знакомства ещё хуже. Так и шла с парнями, слушая их разговоры, отвечая на вопросы и стараясь запомнить имена.

Темноглазый оказался Ярославом, и я несколько раз повторила его имя про себя, чтобы запомнить. Судя по его разговорчивости и желанию узнать обо мне, общаться с ним придется много. Но он вроде милый, в друзья так активно набивается, заинтересовать пытается.

Но особый вид удовольствия — наблюдать, как округляются их глаза, когда мы дошли до парковки, и я пикнула брелком сигнализации. Машина у меня не сильно дорогая — Шевроле, но достаточно крутая для первокурсницы. Прощаюсь с парнями и ныряю в салон, оказываясь в своей среде. Мой запах, мое тепло, моя собачка на приборной панели.

Завожу двигатель и трогуюсь с места, с улыбкой наблюдая за парнями через зеркало. Интересно — о чем они думают? Не снесу ли я первый же угол? Хочется их огорчить — машину я училась водить с пятнадцати лет. До восемнадцати тренировалась в поселке, где у нас загородный дом, потом получила права, а вместе с ними и лучшее место в своей жизни.

Нет, они наверняка думают, что я мажорка. В этом есть доля правды — я действительно живу на деньги родителей. Но притворяться Золушкой, чтобы со мной общались не из-за денег, никогда не хотела. Я такая, какая есть. И только самые умные пытаются узнать, насколько у меня богатый внутренний мир. Правда, таких ещё не было, но я верю в лучшее.

Домой возвращаюсь с покупками, как и планировала, уже в предвкушении приятного вечера с планшетом. Из кухни тянет едой, и я иду на запах, уже не чувствуя себя от голода.

— Привет, ма и па, — говорю родителям и сажусь за стол.

Отец решает рабочие дела на ноутбуке, тыкая в тачпад пальцем. Хмурый, как всегда, сосредоточенный, не оставляющий свой бизнес даже ночью. Я пытаюсь вспомнить — когда видела его в последний раз без ноутбука или телефона. На ум приходит машина — когда отец за рулем, он не держит свои гаджеты. Только говорит по гарнитуре или наушникам.

Мама неторопливо ставит передо мной тарелку с каким-то изысканным блюдом, название которого я снова не запомню. Смесь булгура, овощей и мяса с пряным соусом. И это довольно вкусно, как и вся мамина еда.

— В институте хорошо дела, — говорю с набитым ртом. — В группе всего две девчонки. Но в коридоре видела много девушек. На следующей неделе будут предметы по специальности, они, наверное, все там соберутся.

Вылавливаю последние кусочки мяса из тарелки и поднимаю взгляд на маму. Она смотрит теплыми голубыми глазами, практически не выражающими ничего. Такая уж она — скупая на эмоции и чувства.

— Сегодня была психология спорта. Это интересно. Вы знали, что у многих спортсменов есть определенные ритуалы? Например, опытные футболисты на игры надевают одни и те же шнурки. Кто-то называет это магией, а на самом деле снижает тревожность. Игрок так сильно хочет все контролировать, что ритуал становится этим самым контролем. — Откидываюсь на спинку стула и смотрю на отца, которому безразлично происходящее вокруг. — Преподаватель классный мужик. Шутит, общается на равных.

— Здорово, — реагирует мама и забирает у меня грязную тарелку.

Я провожаю её взглядом, смотрю на медленное погружение в быт и киваю сама себе.

— Вот и поговорили, — шепчу себе под нос и ухожу из кухни.

Моя комната сделана так, как я хотела. Она большая, уютная и прохладная. Из огромного панорамного окна открывается вид на горящий Москва-Сити, где всегда кипит жизнь. Когда мне трудно заснуть, я сижу на полу, прижавшись лбом к прохладному стеклу и смотрю на ночные приключения столицы.

Я люблю свой город за то, что он дышит. Он кипит. Он не спит даже ночью. Живет яркими огнями, громкими звуками и людьми. На широких улицах переплетаются целые эпохи: старинные особняки граничат с небоскребами, упирающимися в небо. Я родилась в столице, и за восемнадцать лет побывала в каждом ее уголке. Вечерами после школы я шла пешком, пока другие торопились на метро или автобусы. На каникулах бродила по улочкам и скверам, делала фотографии и записи.

Наверное, нельзя быть настолько влюбленной в свой город, но по-другому не могу. Я не боюсь, что он поглотит меня, засосет в свою яму безумия. Мы словно идем с ним нога в ногу — и это чувство избавляет меня от самого большого страха: остаться одной.

Глава №3 Вовка

— Ну как Москва, как институт? — голосит мама из динамика телефона.

Я смотрю на довольное материнское лицо, будто я не в институт поступил, а женился. Она, как всегда, в своем цветастом фартуке, с лохматой гулькой на голове.

— Нормально, — отвечаю с улыбкой. — Шумная, пыльная и очень большая.

— Девчонки есть? — На экране появляется папина голова, и мама пытается её оттолкнуть. Но он настойчиво лезет обратно, подмигивая мне с довольным лицом.

— Ну тебя с твоими девчонками, — ворчит мама. — Вы там не голодные?

Папа демонстративно хватает со стола вареники и начинает жевать, дразнить меня.

— Да какой там голодные! — Даня садится рядом со мной на кровать и машет в экран. — Теть Свет, ваши пирожки до сих пор не переваривались, а Вовчик пару килограммов точно набрал в поезде.

— Вот щеки какие! — подхватывает Роман и тянет меня за щеки, занимая место по другую руку.

Я лишь вздыхаю. А потом на меня ругаются за вечное дурачество.

— Ой, мальчики, молодцы какие. — Мама качает головой, как маятник и смотрит на каждого из нас. — Ну взрослые стали!

— Мам, мы не виделись всего пять дней, — напоминаю. А вдруг забыла?

Она улыбается. Тепло, с душой, так, как умеет только мама. Начинаю понимать, что уже скучаю по дому. По пирожкам, по своей комнате, гитаре. Резко захотелось обратно, туда, где все свое, родное. А не два дурака, зажимающих меня на моей кровати.

У меня классные родители, настоящая гордость. Мама, которая всегда поддержит и не осудит. И отец. Он даже не родной мне, но другого мне не нужно. В детстве я получил все, о чем мечтает любой пацан — рыбалки, катание на велике и машине, игра на гитаре. Отчим научил меня всему, что умеет сам, и ни разу не заикнулся, что я ему все-таки не родной. Потому что я ему не чужой. Как и он мне.

— Она уже вещи собрала ехать к тебе, — говорит отец на заднем плане. — Еле удалось удержать.

— Не ври, — реагирует мама и машет на него полотенцем. — Володь, ты хоть фотографии присылай. Посмотрим на вашу Москву.

— Если мы когда-нибудь выберемся в эту самую Москву из пыльной общаги. Просто у меня друзья внезапно стали занудами, и у них ножки болят гулять.

Даня рядом цокает, Ромка толкает меня плечом. На правду не обижаются!

— Тетя Света, а знаете, у нас в группе есть девочка, — начинает быстро говорить Даня. — И вот она нашему Вовчику…

Я не даю ему договорить, быстро прощаюсь с родителями и нажимаю отбой. Дурак хохочет и уходит на свою модную кровать возле окна, резко вспомнив, что уже две минуты не писал сообщения.

— Он про Киру что ли? — спрашивает Роман и пристально смотрит, будто у меня на лице кино показывают.

Мне остается только удивляться. Кира? Откуда он знает?

— Хорошенькая и точно не бедная, — добавляет он. — Скорее всего, на тренера учится или как ты, на аналитика.

— Ты-то откуда все знаешь? — возмущаюсь я.

— Ну не футболистка точно, а имя услышал, когда ее пацаны зажимали.

И смотрит на меня с хитрой улыбкой. Задеть пытается, ревность вызвать. А с чего ей быть? Да, симпатичная девочка, но ревновать каждую не будешь.

— Спать давайте, — говорит Даня и зевает. — Вставать рано.

Ромка выключает свет и заваливается на свою кровать.

— Спите, дедули, — говорю и утыкаюсь в телефон.

Кира, значит. Осталось узнать фамилию и попробовать найти её в социальных сетях. Просто посмотреть фотографии, чем увлекается. Это человеческое любопытство, не больше.

Утром просыпаюсь от хлопка по руке. Недовольно морщусь и с трудом разлепляю глаза. Парни уже собираются на учебу, а я не хочу никуда идти. В окно тарабанит дождь, под одеялом так тепло и уютно, что приходится заставлять себя подняться. Пока умываюсь, мысленно ругаюсь — спать надо было, а не ерундой страдать. Пол ночи пытался найти Киру в соцсетях, но кто бы знал, что девчонок с таким именем в Москве как волос на голове. Слишком много, а я слишком неудачлив, чтобы найти. Так и заснул с телефоном в руке, открыв трехсотую Киру из Москвы.

Возвращаюсь в комнату, а пацаны уже завтрак жуют и смеются над чем-то. Над своей какой-то общей темой. А у них их как минимум две: футбол и девчонки. И это я только навскидку сказал, на самом деле намного больше. Даже влезать в разговор не хочется, а мне всегда есть, что сказать.

В институт идем быстро, снова под противным, холодным дождем. Рубашка моментально покрывается капельками, как и волосы, лицо. Я мысленно убегаю домой, в свой южный, теплый город, где в сентябре еще жарко, а дождь воспринимается совсем иначе.

Возле института паркуется машина, и когда из неё появляется Кира, мне хочется остановиться. Взгляд замирает на ней, её тонкой, красивой фигуре, красивом лице. Даня рядом присвистывает, думая мою мысль. Роман прав — она совсем не бедная, точно местная и на самом верху пищевой цепочки.

Кира закрывает дверь и быстрым шагом, пугаясь дождя, идет ко входу, цокая каблуками по асфальту. Я смотрю ей в спину, хочу, чтобы почувствовала мой взгляд, обернулась. Но она упорно идет вперед, не замечая никого вокруг.

Мы заходим в институт следом, и снова я вижу Киру. Она расчесывает волосы пальцами, делая это так изящно, так кинематографично, что не смотреть просто невозможно. Каждое её движение легкое, плавное, женственное. Она как легкий морской бриз, окутывающий своим теплом и мягкостью.

— Кира, привет! — говорит Роман, а мне хочется его дернуть: зачем он это делает?

Она оборачивается, беглым, ничего не значащим взглядом окидывает нас всех, и… не узнает. Шесть часов мы просидели в одном кабинете, простояли в коридоре, а она нас даже не заметила.

— Привет! — с улыбкой откликается она, и её взгляд останавливается не на мне, Романе или Дане. На Тоне.

Женское любопытство проскальзывает в глазах, и я жду презрения, отвращения или превосходства перед другой девчонкой. Но его не появляется. Кира не вздергивает подбородок, как это обычно делают девчонки, видя перед собой потенциальную соперницу. Либо она понимает, что Тоня ей не соперница, либо она не богатая зазноба. И это ещё больше теребит меня, снова накатывает волнение, будто я на пороге важного события.

Даня подталкивает меня в спину, и мне приходится идти, проходить мимо неё. И сразу я чувствую запах — свежести, моря, дождя. Не сладких фруктов, а чего-то легкого и воздушного. Делаю глубокий вздох, поднимаю на неё взгляд, и она тоже смотрит. Безразлично, как смотрят на дверь или стул.

В любой другой ситуации я бы подмигнул. Я бы отпустил шутку, комплимент, что-нибудь. Но язык прилипает к небу, а каша в голове не выдает ни одну здравую мысль. Из крутого парня, которому ничего не стоит познакомиться с симпатичной девчонкой, я резко превращаюсь в ботана, что двух слов связать не может. Теперь в её глазах я несчастный лузер.

— Ты не ровня ей, — тихо говорит Даня. — На таких, как мы, она даже не посмотрит.

И вроде он правильно говорит, логично, но меня кусает обида. Не за то, что я такой, а за поддержку лучшего друга. Поворачиваю к нему голову, а он лишь пожимает плечами.

— Ты Лерке тоже не ровня был. Нищий, а она в достатке жила.

Даня стискивает челюсти, но именно сейчас мне хочется тоже обидеть его. Но останавливаю себя от того, чтобы продолжить и напомнить, что пока Леркин отец носил военную форму, его отец бухал, как черт. Прикусываю язык, не давая себе сболтнуть лишнего.

Мы останавливаемся у кабинета, я смотрю на лестницу, жду, когда поднимется Кира. Она появляется, и сразу к ней подходят парни с группы. Улыбается им, в глазах появляется живой блеск. Да, это её мир. Денег, легкости, веселья. Она и вчера ушла с ними после учебы, а это значит, что я уже как минимум на два шага отстаю.

Но что я могу? Подойти, вклиниться в их компанию? Буду выглядеть, как дурак. Вот если бы мы все вместе подошли, это другое дело. Даня умеет связи заводить, ему ничего не стоит познакомиться, только он этого не хочет. Снова уткнулся в телефон, будто его и нет здесь.

Роман с Тоней смотрят на метание моего взгляда, нервозность с легким сочувствием в глазах. Только зачем мне их сочувствие?

И в голове рождается план. Мне кажется, что он прост и гениален, остается только озвучить, воплотить и для этого мне даже не нужен Даниил.

Я подхожу к Тоне, пытаясь не замечать Романа, чтобы не вмешивался.

— А ты можешь… подружиться с ней? — Киваю головой в сторону Киры.

Тоня машинально оборачивается, пару секунд смотрит на Киру и качает головой.

— Что значит подружиться? Я не умею дружить с девчонками.

— Тонь, ну пожалуйста, ну будь другом. — Складываю ладони в молитвенном жесте. — Пообщайся, предложи погулять с нами.

Ей это не нравится, знаю.

— Слушай, Вов, я стрелки на глазах до сих пор рисовать не умею. О чем мне с ней общаться? Ты сам не видишь, настолько мы разные? — отпирается Тоня.

— Ничего не разные, ты вроде нормально начала одеваться, — быстро пытаюсь сделать комплимент.

— Вроде? — Тоня наклоняет голову. Кажется, комплимент не удался.

— Да, ты вроде раньше другой была. — Понимаю, что делаю хуже, но не могу упустить такой шанс.

— Отвали от нее, не хочет она! — вступает Роман.

Тоже мне защитник. Будто я Тоне что-то непристойное предлагаю. Понимаю, что это дохлый номер, трое против одного, и помощников мне не найти. Молча разворачиваюсь, а хочется уйти.

— Ладно, — внезапно соглашается Тоня, и я поворачиваюсь снова к ней. — Я попробую, но ничего не обещаю.

— Спасибо! — улыбаюсь, как после выигранной лотереи. — Достаточно одной встречи, а дальше я сам. Ты супер, Тоня! Ты… классно выглядишь, правда. Я же когда первый раз тебя увидел на трибуне, ты мне понравилась сразу. Если бы не Ромка, подкатил бы точно.

— Остановись, — перебивает меня Роман. — Ерунду несешь.

А я не обижаюсь на его слова. У меня уже есть план — погулять один раз с Кирой, показать себя крутым парнем, а потом я получу доступ в её компанию. И тогда всё будет, как раньше. Как я надеялся будет здесь.

Глава №4 Кира

Ярик снова садится со мной за одну парту, не дожидаясь приглашения. Достает тетрадь, ручку, потом шоколадку и подталкивает ко мне. Я удивленно смотрю на плитку с орешками и хочу задать глупый вопрос — откуда он знает, что у меня нет аллергии на орехи? Но решаю не строить из себя королеву, а с улыбкой и тихой благодарностью принимаю презент. Шоколад не из дешевых, и Ярик точно доволен своим поступком.

— Погуляем после пар? — спрашивает он почти на ухо. — Вдвоем?

Как быстро мы перешли ко второй стадии знакомства. Он даже ничего не знает обо мне, кроме того, что я хорошо одеваюсь и катаюсь на тачке, а уже зовет на свиданку. И мне хочется ему отказать. Он симпатичный парень, и по общению не отталкивает, но что-то не ёкает. Может, потому что не говорит правду о себе, что всегда для меня как красный сигнал светофора.

Не могу я начинать отношения с человеком, что врет с первой встречи. Сначала это попытки выглядеть выше и лучше, потом — оправдать свое свинское поведение. Да и простая дружба с такими людьми не клеится.

В школе у меня были друзья — самые обычные девчонки и парни. Мы общались на переменах, гуляли после уроков, иногда встречались по выходным. И вроде все было классно, за исключением одной неприятной штуки — все знали, кто мой отец. И почему-то многие считали, что раз у меня богатые родители, я должна быть спонсором посиделок. Мне не жалко, конечно, но постепенно в голову закрадывалась мысль, что дружат не со мной, а с деньгами моего отца. Когда я сказала об этом маме, она предложила перевестись в школу «по круче». Но я отказалась — с первого класса училась здесь, и хотела закончить тоже здесь. Даже если для этого мне приходилось час добираться от дома.

Так вот дружба закончилась сразу после выпускного. Мы классно погуляли в ресторане, пообещали друг другу не теряться, и… все. За лето я не связалась ни с одним одноклассником, как и они со мной. Наша группа в мессенджере по-прежнему жива, и многие скидывали фотки первого сентября в институтах, но это так скучно и банально, что я не поставила ни одну реакцию.

И вот теперь в друзья набиваются новые люди, один из которых точно рассчитывает на большее, судя по довольному взгляду на подаренную шоколадку. Будто он весь мир к ногам мне положил. А лучше бы предложил мою машину помыть, честное слово. Или рюкзак над головой держал, пока я бежала до входа под дождем. Хоть какой-нибудь поступок от души — показатель тепла и заботы, а не денег. Шоколадку я могу себе сама купить, а вот поделиться чувствами — нет.

— Давай парней возьмем, вместе веселее, — говорю как можно дружелюбней, чтобы не обиделся.

Ярик с улыбкой кивает, уже жалея, что потратил триста рублей на шоколадку.

Я вздыхаю, отгоняя от себя странные мысли. Нельзя быть такой категоричной. Старается парень, подумал обо мне, решил приятное сделать. Надо попробовать дать ему шанс, сразу не списывать со счетов.

На большой перемене ухожу в туалет, устав от шума в коридоре и людей, которые крутятся рядом. Я люблю внимание, и терпеть не могу одиночество, но иногда хочется несколько минут побыть одной, подумать свои мысли в тишине. Возле зеркала поправляю макияж, мимо ходят другие девчонками — одиночки и парочками, не задерживаясь здесь.

Рядом со мной возле раковины останавливается одногруппница. Я сразу её узнаю — даже не знаю, почему запомнила. Вроде обычная девчонка с темными волосами и карими глазами, но что-то в ней есть. Она моет руки, пока я салфеткой стираю остатки губной помады. Я наблюдаю за ней, она выключает кран и поднимает взгляд в зеркале.

— Привет, — говорит она. — Я Тоня. Мы с тобой в одной группе.

— Кира, — отвечаю и убираю салфетку.

Жду, что она ещё скажет. Судя по виду, точно хочет. Немного растерянная, смущенная.

— Ты по какому направлению? — спрашивает она первое, что приходит в голову.

— Менеджмент. А ты?

— Футбол.

Я мысленно удивляюсь. Редко встретишь девчонок, увлеченных игрой в футбол. И это делает её интереснее.

— Круто. — Поворачиваюсь к Тоне и с любопытством разглядываю.

Она от моего взгляда пытается сбежать, но я же не со злым умыслом. Кивает и двигается к выходу, ставя точку в разговоре.

— А ты интересная, — говорю Тоне вслед. — Может, пообщаемся после учебы?

Она останавливается, оборачивается с таким удивлением, что мне самой становится неловко.

— Давай, — соглашается Тоня, но как-то неискренне. — Мы с ребятами гулять идем, присоединяйся.

Я хватаю сумку с раковины и подхожу к одногруппнице. Не знаю, почему она так интересна мне. Может, потому что не набивается в друзья? Кажется простой и спокойной, но ещё я знаю, насколько обманчиво первое впечатление.

— Познакомишь с ребятами? — говорю, и она кивает.

Есть внутри хлипкая надежда, что и друзья у нее такие же простые, не пытаются перепрыгнуть через собственную голову. Мы выходим из туалета, и пока идем по коридору, говорим об учебе. Когда доходим до кабинета, Тоня уже слегка улыбается.

Нас встречают три пристальных взгляда. Слишком даже пристальных, будто мы голые идем.

— Даня, Рома и Вова, — говорит Тоня, показывая на каждого рукой.

Господи, снова новые имена и лица. И как их всех запомнить? Пытаюсь сосредоточиться на каждом, запоминая по чертам. Так, Даня — голубые красивые глаза, взгляд спокойный, уверенный. Сам держится тоже уверенно, явно знает себе цену. Дальше Рома. Парень Тони — запомнить будет легче всего. Но все же смотрю на внешность — зеленые глаза, взгляд заинтересованный, немного насмешливый. Хорошо одет, точно не из бедной семьи. И третий Вова. Снова зеленые глаза, взгляд… растерянный, смущенный. Но не отворачивается, пока я изучаю его, чтобы запомнить.

— После пар у входа? — спрашиваю больше у Тони, чем у парней.

Она кивает, и я со спокойной душой, что научилась запоминать новых людей, ухожу в кабинет. Ярик уже тут, и мне хочется ему сказать, что нас будет много, но молчу. Я не обещала ему прогулку вдвоем, а компания девчонки мне точно не помешает.

Две пары проходят незаметно, стараюсь концентрироваться на учебе, прогоняя всякие посторонние мысли. Неспеша собираю сумку, пока Ярик топчется рядом. И что прилип ко мне? Столько парней в группе, потенциальных друзей по интересам, а он здесь. Не скажу, что мы ведем оживленные беседы, так, болтаем о всякой ерунде. Вот если бы он рассказал правду, откуда приехал, я послушала о его городе. А так смущать и заставлять придумывать о месте, где он, возможно, никогда не был, не хочется.

На крыльце института нас ждут ещё двое парней — Витя и… со вторым проблема, потому что я никак не могу запомнить его имя. Чуть в стороне дожидается нас Тоня со своими друзьями, которых я тоже, к сожалению, не запомнила. Мне бы таблетки для памяти попить, мозг не успевает усвоить столько новой информации.

Большой, пока ещё не дружной компанией, мы идем в парк. Каблуки вязнут в грязи, под подошвой хлюпают лужи, и в целом после дождя сыро и влажно. Окружает запах прелых листьев, сладкой еды из киосков, и мужской туалетной воды. У входа с Яриком дожидаемся Тоню с друзьями, и я спрашиваю с улыбкой:

— Ребят, а вы откуда приехали?

— С юга, — быстро отвечает зеленоглазый парень в белой рубашке с закатанными рукавами.

Кажется, его зовут Вова, и запомнила я по слегка смущенному взгляду. Если остальные двое держатся уверенно, то он будто не в своей тарелке. Хочется сказать ему — расслабься, это всего лишь прогулка. Мне тоже не комфортно с новыми людьми, но это пройдет.

— Сочи? — подсказываю самый крутой город на юге и продолжаю: — Я там была несколько раз, классное место.

— Нет, — отвечает парень с голубыми глазами, и шестеренки в моей голове начинают работать быстрее. Даня вроде. У меня в школе был друг Даниил, они чем-то похожи. — Округ Сочи, но небольшой городок.

А это уже любопытно. Ярик, видимо, замечает перемену моего настроения, и теребит подкладку в карманах.

— А что у вас там интересного есть? — спрашиваю то, что мне и правда хочется знать.

— Море, лес и горы, — снова отвечает Даня. — И люди у нас интересные.

— А почему здесь, в этом институте?

Даня проводит по волосам и, наконец, фиксирует гуляющий взгляд на мне.

— Футбол как образ жизни.

И снова уводит глаза, кого-то высматривает, ждет. Ему будто не интересно здесь, и он ищет повод уйти. Но внезапно на лице появляется улыбка, глаза загораются довольным огоньком, и я слежу за его взглядом. Ко входу подъезжает такси, и Даня идет к машине. Я наблюдаю за ним, странное любопытство одолевает меня, как маленького ребенка.

Из машины выходит девушка, улыбается, и Даня ускоряет шаг, почти бежит к ней. Хватает на руки, кружит в воздухе и целует одновременно. Я не могу оторвать глаз — это настолько мило, я ощущаю его тоску, граничащее со счастьем от встречи. Весь мир вокруг них просто перестает существовать, они пристально смотрят друг на друга с улыбкой, словно встретились после очень долгой разлуки.

Их друзья обходят меня, и девчонка отрывается от Дани. Обнимает и целует в щеку Тоню, потом приобнимает Вову. Я жду, что она обнимет и Рому, но она выставляет ладонь перед собой, не давая ему подойти. Взгляд у обоих игривый, оба с трудом сдерживают смех.

— Не подходи! — говорит она. — У меня после последней встречи еще ребра сломаны.

— Да ты чего, заноза, — смеется Рома, а я улыбаюсь вместе с ней. — Я же тоже соскучился.

Она качает головой, пятится, а он делает широкий шаг к ней. Девчонка с визгом пытается бежать, но он быстро настигает ее, хватает за кофту и стискивает руками так, что она сначала ойкает, а потом смеется. Треплет Рому по волосам, и я как завороженная смотрю на их игру.

Наверняка эта девчонка многое значит для них всех. Трудно объяснить, но она словно последний кусочек пазла. Хмурые ребята резко стали веселыми, игривыми, дурашливыми. Внутри меня зарождается зависть, но не злая, а скорее понимающая. Я бы тоже хотела иметь таких друзей, которые будут так встречать меня. Это так круто, что я не могу убрать улыбку.

— Наконец-то, — говорит Вова. — Мы скоро на носовых платочках разоримся.

— Слышал, да? — подхватывает Рома. — Ночью завывал.

— Слышал! Я думал, собака воет, а это Даня по Лерке скучает, — смеется Вова.

— Прекратите, — ворчит Даня с улыбкой.

— Нет, нам много что нужно ей сказать, — дразнит его Вова. — Как ты ее фотками всю комнату обклеил, например.

— Ага, и как рука превратилась в крючок от постоянного телефона в пальцах, — смеется Рома.

Забавные такие. Глаза у всех горят, как факелы.

— Не слушай дураков, — машет рукой Тоня.

Лера улыбается и замечает меня. Смотрит с интересом в серых глазах, оставляет друзей и подходит.

— Я Лера, — говорит она. — Извини, они пока все свои несмешные шутки не расскажут, не отпустят.

— Кира, — здороваюсь и показываю на ребят. — Ярослав, Витя и…

— Кирилл, — подхватывает парень, и мне становится неловко.

— Ты тоже футболистка? — спрашивает Лера, хватаясь за руки обнимающего его Даниила.

Я смотрю на них, и они так подходят друг другу. Это не банальное «красивая пара», это родство на ментальном уровне. Их влюблённые взгляды такие искренние, что меня снова кусает зависть.

— Нет, я на управление, — отвечаю дружелюбно.

— Ну слава богу, а то одни футболисты вокруг!

— Вообще-то я тоже не футболист, — говорит Вова ей, а смотрит на меня. Смущение в его взгляде пропало, будто Лера — их мать и защитница, рядом с которой ничего не страшно.

— Да, Вовчик, ты не футболист, а юморист. — Лера хлопает его по плечу.

Я смотрю на ребят почти с открытым ртом. Как на диковинку, какую раньше никогда не видела. Мои школьные друзья никогда не были такими игривыми, шутливыми и легкими. Мы не подкалывали друг друга, боясь обидеть, не обнимались при встрече.

И я понимаю, что хочу дружить с ними. Интересно, в их компании есть вакантные места?

Мы гуляем с ребятами до позднего вечера. Хорошо с ними, интересно и весело. Но я не на своем месте — и эта мысль не покидает меня всю прогулку. Большую часть времени парни обсуждают футбол, Лера рассказывает об учебе в художественном институте. А я могу лишь задавать вопросы, потому что мне о себе и рассказать-то нечего. В этот момент я понимаю, насколько пуста.

Родители дали мне всё для жизни — классную квартиру с дорогим ремонтом, модную одежду, гаджеты последней модели. Но не дали главного — воспоминаний. Каждый день проходит монотонно и скучно, словно ничего вокруг не меняется.

Чувствую себя куклой без истории и жизни. Я просто есть, но у меня нет мечты, нет желаний. Есть только цель — отучиться, пойти работать, не сдохнуть от скуки. Пока парни грезят попаданием в российскую сборную, а Лера — написанием картин, я хочу быть заметной. В школе я покупала внимание других, но так устала от этого, что зубы сводит. Но как иначе? Что я могу предложить другим, кроме денег?

Родители говорят, что в современном мире купить можно все. Здоровье, друзей, любовь. Что без денег ты никто, лишь очередная пешка в руках тех, кто правит этой жизнью. Мои родители никогда не жили бедно. Да, в самом начале пути к вершине были трудности, но удача всегда сопутствовала им. Хорошие контракты, партнеры, победа в тендере. Они знают вкус успеха и денег, и то, что именно в этом счастье.

Однажды я спросила у мамы: что будет, если папа разорится? Она ответила, что тогда жизни у нас не будет. И я поверила ей. Потому что другой правды не знаю.

На телефон приходит уведомление, и я быстро достаю смартфон из сумки, думая, что это мама беспокоится. Я должна была прийти домой еще три часа назад и не предупредила, что пойду гулять. Но сообщение не от мамы. Оно в группе, и я не могу игнорировать.

— Ребят, мне пора. Родители потеряли, — вру, даже не понимая, почему. Просто не хочется пока говорить о себе.

Мне кажется, им будет не интересно. Люди, окружающие меня, сами редко говорят правду, может и мне стоит начать врать.

Они коротко прощаются, не предлагая встретиться еще раз. Только Ярик вызывается проводить, и я соглашаюсь.

Мы идем молча, мне не хочется разговаривать, а он ничего не спрашивает. У машины сухо улыбаюсь ему, машу рукой и ныряю в салон. Странное желание уехать как можно быстрее одолевает меня, и я вдавливаю педаль в пол. Под визг шин мчусь туда, где я нужна. По-настоящему.

Глава №5 Вовка

Смотрю в спину уходящей Киры, застыв на месте. Наверное, у неё есть дела поинтереснее, чем с кучкой нищих неудачников гулять. Я тоже хорош — хотел привлечь внимание, а в итоге не смог и слова адекватного выдавить из себя. Боюсь сморозить глупость, а умных вещей говорить не умею.

— Ну как вам ребята? — спрашиваю у своих.

Пацаны ушли вслед за Ярославом, намекая, что великой дружбы у нас не получится.

— Да обычные, — безразлично кидает Даня.

— Надо подружиться с ними. — Смотрю на друга, а у него аж лицо кривится от моих слов. Видимо, не простил ещё за мои высказывания о его семье. — Вы же типа все в футбол играете.

— Мы — да. А вот тебе-то это зачем? О чем ты с ними общаться собрался?

Не понимаю — он шутит или нет. Вроде чувство юмора у него всегда было не очень.

— Ты тоже футболист, но мы же с тобой находили, о чем поговорить.

Раньше, — хочу добавить, но оставляю это в себе.

Даня раздраженно молчит. Лерка выглядывает из-за него, пытаясь понять, в чем проблема. А я мысленно кричу: это всё ты виновата! Но снова держу язык за зубами.

— Ладно, без тебя обойдусь, — говорю тихо.

— И правильно. Я помог тебе устроиться сюда, дальше сам. Не маленький.

— Ах, спасибо! — взрываюсь от избытка эмоций. — О великий король, да благослови тебя Господь за твою щедрость!

— Что происходит? — встревает Лера. А лучше бы молчала! И не приезжала!

Злость становится обжигающей, потому что второй день подряд принижать меня — это уже перебор. И какая муха его укусила?

— Вовчик просто захотел снова крутым стать, как в школе. А не получается, потому что место уже занято, — с усмешкой говорит Даня.

Меня злят не его слова, а тон, с которым он их произносит. Смеется надо мной, пинать пытается, тыкает мордой, как котенка.

— Только вот мне это не надо больше, — продолжает Даня подливать масла в огонь. — А он хочет снова на моем авторитете кататься.

Я резко останавливаюсь, потому что мне очень хочется заставить его заткнуться.

— Снова? — переспрашиваю я.

Они тоже замирают на месте, прожигая меня своими взглядами.

— Повтори, что ты сказал. Снова?

Делаю шаг к Дане, и путь мне преграждает Роман. Совсем не вовремя он лезет, как и всегда!

— Остынь! — говорит Рома и толкает меня ладонью в плечо.

Во мне что-то щелкает. Какой-то предохранитель, который сдерживает те эмоции, что я испытываю. Гнев рвется наружу, рука машинально сжимается в крепкий кулак. Я опускаю подбородок, смотря на Романа исподлобья, готовясь нанести удар. Кажется, что именно этого мне сейчас не хватает.

И я рыпаюсь к нему, но тут же между нами встревает Тоня.

— Тише, тише. — Она кладет руки нам на грудь, пытаясь остановить драку.

— Ну давай, бей, — говорит Роман.

— Замолчи! — ругается на него Тоня и толкает назад.

Он отступает, и моя рука разжимается.

— Да что с вами такое! — слышу сквозь гул в ушах голос Леры.

— С ума Вовка сходит, — впивается в больной мозг голос Дани. — Кира ему нравится, вот и пытается что-то доказать. Только хоть голову разбей об асфальт, она не посмотрит в сторону таких нищих, как мы.

— Прекрати, Дань! — теперь злится Лера. — Ты что такое говоришь?

Он молчит. Медленно меня начинает отпускать. И на смену гневу приходит понимание — справляюсь и без него. Докажу, что я больше не его тень.

Отступаю назад и быстрым шагом ухожу из парка. Меня, конечно же, никто не останавливает. Да плевать, все равно я чужой среди них.

Иду к общаге и терзаю себя мыслями. Зачем я приехал? Повелся на предложение Дани, вписался в эту авантюру, за другом поехал. Думал, вместе покорять столицу будем, а в итоге остался в дураках.

Ещё и мать с отцом не отговорили от этой затеи. Изначально в планах было поступление в местный институт, максимум — в соседний город. Профессию выбирал обычную, рабочую, не замахивался на что-то крутое.

— Поехали, — сказал мне Даня после сдачи экзаменов. — С тренером поговорю, он и за тебя пошепчет. Там возможностей больше, мы под боком. Вместе веселее.

И я согласился, долго не мешкая. Не подумал, что он зовет меня как развлечение, чтобы скучно не было. Как в поезд сканворды покупают, Даниил взял меня. Личного шута. Оставил семью, друзей, любимый город, чтобы сутки ехать туда, где обо мне забудут, едва мы окажемся на вокзале. А потом слушать, что я должен благодарить его за такое шикарное предложение.

Но самое главное — я не понимаю, почему так произошло. Мы ехали в поезде как одна большая команда, весело и так шумно, что на нас ругались соседи. Впереди нас ждала взрослая жизнь, красивый, большой город. А потом Даню словно подменили. От разлуки с девушкой мозги плавиться начали.

Пинаю камень носком кроссовка, не в силах отпустить обиду и раздражение. С шестого класса мы всё делали вместе: сидели за одной партой, гуляли, дрались, цепляли девчонок. Из лузеров поднимались тоже вместе, просто у него есть способность быть лидером, а у меня нет. И все ради того, чтобы услышать «ты хочешь снова кататься на моем авторитете». Вот только он хоть раз задумывался ли — был бы этот авторитет без меня?

Когда мы узнали о его семье, поддержали с друзьями. Никто ни разу не кинул в его сторону насмешку, что отец — алкаш. И я не говорил об обиде, что он столько лет скрывал это от меня.

А теперь, когда я прошу помощи, он поворачивается спиной. Не поддерживает, а унижает. «Ты ей не ровня», — звенит в голове и бьет по вискам. Не верит в меня, считает слабаком. Может, я и правда слабак, но от друга хочу слышать другое.

Не замечаю, как под рой собственных мыслей дохожу до общаги и заваливаюсь на кровать. Желудок сводит от голода, но вставать и делать что-то нет желания. Утыкаюсь в телефон, но экран от обиды и злости плывет перед глазами.

Хочу доказать Дане, что я и без него справляюсь. Конечно, это все дохлый номер — мои жалкие потуги вряд ли его тронут. Но у меня появятся новые друзья, и плевать я буду на старые связи. Пусть варится в своей желчи без меня.

Закрываю глаза и под закрытыми веками вижу Киру. Ее восхищенный взгляд на наше общение — в этот момент она была похожа на ребенка перед витриной с игрушкой. И разговаривает она без величия, и смеется через грусть. Я видел, как быстро опускаются уголки её губ, а потом поднимаются снова, словно кто-то тянет за веревки. От этого шевелится внутри ещё сильнее, желание узнать её поближе становится невыносимым.

Мне нужно впечатлить Киру. Но как? Деньги ограничены, а просить у родителей не хочется. Они помогут, конечно, и вопросов лишних не зададут, но мне не позволит совесть. Да и вообще пора брать судьбу в свои руки.

Открываю приложение по поиску работы для студентов и зависаю в нем на три часа. Для неместного, молодого, без опыта и знания города выбор ограничен. Но я не сдаюсь, упорно продолжаю искать, откликаясь на все подряд. Но все как будто бы не то. Я не только ограничен в возможностях, но и в способностях.

Вот Даня с Романом могли бы тренировать малышню, а я? А я снова чувствую себя пустым местом.

В комнату заходят пацаны, но я не отрываю взгляд от телефона. Они молча занимают свои койки, даже не включая свет.

Продолжаю листать объявления, засовывая обиду куда подальше. Ищу что-то простое вроде подсобного рабочего, и натыкаюсь на вакансию помощника в собачий приют. Зарплата мизерная, но работать можно вечерами. Оставляю заявку, потому что лучших вариантов не найти.

Глава №6 Кира

Вечерняя Москва красива до безобразия. После заката у неё открывается второе дыхание, и пока сгорает уходящее солнце, возрождается город. Столица никогда не спит — и в этом её самый большой плюс. Пока кто-то спешит домой, другие выходят гулять под яркие огни от вывесок на магазинах. Я еду спокойно и неторопливо, и по-другому в это время не получается. Путь, который днем можно преодолеть за двадцать минут, увеличивается в два раза в вечерних пробках.

Я оказываюсь в гаражном массиве, где дорогу освещают несколько тусклых фонарей. Оставляю машину, достаю из багажника пакет и осторожно иду на звук. Двигаюсь медленно, но без страха. Бояться нельзя — будет только хуже.

У кирпичной стены гаража стоит коричневая небольшая собака, уже скалится, недоверчиво смотря в мою сторону. За её задними лапами копошатся мелкие щенки, поскуливая от холода и голода. Я оставляю пакет на земле, чтобы не пугать собаку звуками, и подхожу ближе. Она настроена негативно — рычит, пытаясь защитить потомство.

Присаживаюсь на корточки в двух шагах от собаки и протягиваю открытую ладонь.

— Иди сюда, маленькая, не бойся, — тихо говорю ей.

Собака не двигается с места, даже не пытается подойти, понюхать. Не доверяет. Люди обижали её, и теперь она хочет защитить щенков от человеческой жестокости.

Насыпаю в кормушку корм и возвращаюсь к своему месту. Ставлю миску на землю и чуть отхожу. Собака, явно истощенная, судя по выступающим ребрам, медленно подходит к кормушке и с жадностью поглощает еду, не теряя меня из поля зрения.

Я не двигаюсь, не хочу пугать её. Она не бросится, пока не трогаешь щенков. Выглядит не агрессивно, а настороженно, и я понимаю её. Материнский инстинкт у животных самый сильный. Сильнее, чем у людей.

Собака облизывает миску, и я делаю ещё одну попытку. Присаживаюсь, протягиваю руку, позволяя обнюхать себя. Она несколько секунд думает, потом подходит и утыкается мокрым носом в ладонь. Не шевелюсь, жду. Когда хвост начинает слегка качаться из стороны в сторону, протягиваю вторую руку и притрагиваюсь к её макушке. Собака шугается, но не уходит. Я делаю ещё одну попытку, и со второго раза мне удается погладить её.

— Хорошая девочка, — говорю я, и собака подходит ближе.

Глажу её по голове, спине, показывая, что я не опасна. Она должна немного доверять мне, прежде чем подпустить к щенкам.

И вот она уже совсем близко, причмокивает, опустив голову. Бедная, как же ей не хватает ласки.

Сижу с собакой несколько минут, давая обнюхать себя и привыкнуть. Потом снова возвращаюсь к машине, достаю из багажника одеяло, воду и миску. Наливаю собаке воду и ставлю возле стены гаража. Она подпускает меня к щенкам, но стоит рядом.

Я присаживаюсь рядом с пищящими комочками и стелю одеяло под крышей. Подношу руку к щенкам, смотрю на реакцию собаки. Молчит, не рычит. Притрагиваюсь к мягкой шерстке черного комочка, и снова жду реакцию. Собака подходит ближе и смотрит на своих детей.

И я беру щенка в руку. Это самый сложный момент, когда собака может броситься — такое уже было, благо, обошлось без травм. Но мать доверяет мне. Я перекладываю щенка на одеяло, потом остальных двух. Ставлю рядом с одеялом миску с водой и насыпаю в кормушку ещё корма. Собака ложиться рядом со щенками, и я делаю фотографию.

Сразу отправляю снимок в группу. Завтра мать с потомством заберут в приют или на передержку, а моя работа на этом закончена. Глажу собаку по голове и отступаю к машине.

В салоне вытираю руки салфетками и проверяю уведомления на телефоне. Время — десять. Ни одного звонка от матери. Выдыхаю от несбывшихся надежд, завожу двигатель и уезжаю домой.

В квартире тихо и светло. Мама копошится на кухне, отец уже отдыхает в комнате. Или работает.

— Я вернулась, — говорю маме. — С друзьями гуляла.

— Хорошо, — отвечает она. — Ужинать будешь?

Не поворачивается, продолжая отмывать и так чистую кухню. А мне хочется спросить — ей правда безразлично, что происходит в моей жизни? Я вернулась домой почти в одиннадцать, не предупредив, что задержусь. Интересно, а если я пропаду на несколько дней, когда они заметят это? И заметят ли вообще?

— Буду, — отвечаю и стаскиваю пиджак.

Мама сразу накладывает мне ужин — очередное изысканное блюдо. Холодное не по температуре, а методу приготовления. Нет в нем души, как у бабушкиной еды. Как в ресторане, когда тебе готовят так же, как и другим.

— Может на выходных вместе поедем куда-нибудь? — спрашиваю, уткнувшись в тарелку. — Семьей.

— Куда? — машинально спрашивает мама, не поворачиваясь.

— Не знаю. Погулять, например.

— Кира. — Мама со вздохом поворачивается ко мне. — Ты уже взрослая, не можешь себе развлечение найти?

— Я хочу с вами.

Обида медленно подкатывает к горлу, и сквозь неё с трудом удается проглотить еду.

— Вот нас родители никогда не развлекали, а современная молодежь совсем от скуки умирает. Столько возможностей, но надо обязательно взрослых теребить.

Я знала, что она так ответит. Мама всегда так отвечает.

— Тебе деньги нужны на гулянку?

Нет, мне тепло нужно. Совместное время. А мама говорит так, будто она занята по самую макушку. И я пойму, если так ответит отец, у которого выходных почти не бывает. Но мама не работает! Целыми днями отмывает чистую квартиру и придумывает новые блюда, чем удивить папу.

— Я сегодня ещё с одногруппниками познакомилась, — говорю уже на автомате. — Они классные.

— Тем более. Есть же с кем время проводить.

Я киваю, отношу тарелку в раковину и ухожу к себе. Туда, где смогу смотреть на ночной город и мечтать, что для своей семьи или кого-нибудь ещё стану больше, чем никем.

Бывают такие дни, когда с самого утра все идет через задницу. Проклятая неудача решает зайти в гости, а тебе остается только разгребать последствия её визита. Началось всё с того, что я пролила на белую блузку кофе, и пришлось срочно переодеваться. Потом выслушивала ворчание матери о том, что неправильной тряпкой вытерла последствия учиненного беспорядка.

Затем с трудом нашла место на парковке и вбежала в институт уже со звонком. Дважды подвернула ногу, пока торопилась на пару, и в кабинет зашла уже после учителя.

И вот я, взмокшая, уставшая и с болью в щиколотке сижу на уроке, слушая учителя и одновременно Ярика.

— У тебя есть сегодня практика? — спрашивает он, а я хочу, чтобы помолчал.

— Нет, только на следующей неделе начнется.

Отвечаю и утыкаюсь в экран, где мелькает презентация.

— У меня игра, — снова говорит он. — Посмотрим, кто как на поле ведет себя.

— И что тебе это даст? — спрашиваю без интереса.

— В сборную же не всех возьмут. Кто-то так и останется ноунеймом.

Киваю, хотя не очень понимаю, о чем он говорит. Если возьмут не всех, то куда пойдут остальные? Не спрашиваю — мне это не особо важно.

— Я с семи лет на поле. Сколько кед до дыр стоптал! — Ярик цокает языком. — Тренер отправил сюда, чтобы поближе к сборной быть. Но конкуренция жесткая, придется не только кроссы, но и ноги стоптать.

Вот зачем мне эта информация? Ещё с нескрываемым хвастовством в голосе. В тот день, когда нервы на пределе.

— А ты чем будешь заниматься после окончания института? — не унимается он.

— У отца своя сеть фитнес-центров, пойду к нему работать.

Иногда мне кажется, что зависть имеет запах. Не очень приятный, холодный, липкий.

— Зачем тебе учиться, отец наверняка и так возьмет?

Как же заставить его замолчать? Неужели он не видит, что я не в настроении разговаривать?

— Он не берет по блату, даже родную дочь.

И это почти правда. Отец так дорожит собственным бизнесом, что к поиску персонала относится очень серьезно. Без образования и опыта даже рассматривать кандидатуру не будет. Поэтому все должно быть честно — я приду в его компанию на общих основаниях. Кстати, нет гарантии, что он возьмет меня на работу. Есть вероятность, что и не узнает меня, когда я приду на собеседование.

Ухмыляюсь собственной мысли. Сразу вспоминаю, как пару лет назад он при гостях сказал, что у меня серые глаза, как у него. Посмеялся потом, выдав это за шутку. Но на самом деле было не смешно — родной отец не знает, какого цвета глаза у его единственной дочери.

Ярик продолжает бухтеть рядом со мной, рассказывая о великих планах. Амбиций у него вагон и маленькая тележка, гордости за свои достижения — ещё больше.

Наконец, звенит звонок, и я, быстро закинув вещи в сумку, ухожу в туалет, чтобы снова не слушать интересные истории от Ярика. Поправляю макияж, расчесываю волосы, и за пять минут до начала второй пары выхожу. Иду к лестнице, пробираясь сквозь толпу студентов. Нога ещё побаливает, и я аккуратно спускаюсь по ступеням.

Но этот день решает доконать меня окончательно. Нога неудачно перешагивает ступеньку, каблук скользит по бетону, и щиколотка уходит в сторону. Раздается хруст, и я одновременно молюсь, чтобы это был не сустав, и готовлюсь упасть лицом на пол. Взвизгиваю, пытаюсь ухватиться за воздух, второй рукой за перилу, но она оказывается слишком далеко.

Рядом проходят студенты, не замечая, что я почти позорно грохнулась на жесткие ступени, но тут мое тело врезается в кого-то. Я машинально цепляюсь в плечи, а на мою поясницу ложится ладонь. Пытаюсь сообразить, но голова словно отключилась. Только чувствую, что меня поднимают в воздух и легко, как пушинку, ставят на пол лестничного пролета.

— Проклятье, — тихо ругаюсь я и поднимаю взгляд на своего спасителя.

Зеленые взволнованные глаза смотрят сначала на меня, потом на сломанный каблук.

— Грёбаный день, — снова ругаюсь. — Вова, спасибо.

— Что случилось? — спрашивает он, будто ему и правда интересно.

— Да не с той ноги встала. Судя по всему, с той, которую чуть не сломала.

— Идти можешь?

Я поднимаю ногу и показываю почти оторванный каблук.

— Ну как бы не знаю…

— Не проблема, — бодро отвечает Вова. — Держись за меня, спасем твой каблук.

Не спрашивая разрешения, он подхватывает меня за талию, и мне приходится закинуть руку ему на плечо. Смущение сковывает меня, но он беспощаден. Почти тащит меня вниз, а я уже и дышать не могу. Его хватка сильная, но не болезненная.

Я бы могла снять туфли, но почему-то эта здравая мысль приходит ко мне в тот момент, когда он уже стаскивает меня с лестницы и ставит возле окна.

— Жди здесь! — говорит он, смотрит по сторонам и ныряет в кабинет.

Покорно замираю у окна, ещё ощущая тепло чужой руки. Странное чувство неловкости и стыда накрывает меня с головой. Я уже готова сбежать от позора, но тут Вова появляется снова. Подходит ко мне и стаскивает с меня туфлю. Я успеваю только открыть рот, чтобы сказать, что могу сама.

В его руке виднеется тюбик с клеем, и он наносит несколько капель на подошву.

— Клей? Откуда? — спрашиваю глупость, потому что мозг словно взбили миксером.

— Стырил, — спокойно говорит он и прижимает каблук. Поднимает взгляд и быстро добавляет: — Я верну.

И смотрит такими честными глазами, что мне становится смешно. Губы дрожат в попытке засмеяться, и с трудом удается сдержать себя.

— Готово, — говорит Вова и надевает мне туфлю обратно, как Золушке.

Его это вообще не смущает. Он этим каждый день занимается что ли?

— Ходи аккуратно, может отвалиться, — предупреждает он. — Ноги береги.

Я пытаюсь выдавить благодарность, но удается только кивнуть. Он слегка улыбается мне и уходит возвращать украденный клей на место. А я, пока он в кабинете, просто ухожу. Не понимая от чего, но хочется сбежать.

Глава №7 Вовка

Она ушла, — с такой мыслью я выхожу из кабинета. Даже кажется, что всего этого не было, и мне просто показалось. Только жесткая, противная клеевая пленка на пальцах говорит, что я все-таки не сошел с ума.

Иду на пару с приятным теплом на руках и внутри. Я держал её! И мне так хочется рассказать об этом Дане, как раньше, когда я ему носил все новости. Но тут же реальность охлаждает мой пыл — мы в ссоре, со вчерашнего дня не общаемся. А если и помиримся, то говорить все равно не буду, потому что он скажет — это случайность, это ничего не значит и тому подобное.

Подхожу к кабинету уже со звонком, пытаясь соскребсти противный клей с пальцев. Мои бывшие друзья стоят у окна и замолкают, едва я оказываюсь в поле их зрения. Тоня смотрит жалостливо, Рома и Даня — спокойно, явно ожидая, что я пристроюсь к ним. Ведь я не умею быть один, мне обязательно нужны зрители.

Но я проскальзываю мимо, сразу в кабинет. Кира, сидя за партой с красавчиком, поднимает взгляд и тут же опускает. Иду, не останавливаясь, до последней парты возле окна. Не знаю, кому и что я пытаюсь доказать, но одиночество иногда полезно. Особенно тем, что не нужно других напрягать своим обществом.

Утыкаюсь в телефон, пока не пришел учитель. Краем глаза замечаю друзей, чувствую их взгляд на себе, и сильнее погружаюсь в картинки на экране смартфона. Открываю приложение с работой, вижу приглашение на собеседование и молча радуюсь.

Я докажу им всем и себе, что могу справиться без их помощи.

После пар убегаю из института, торопясь на собеседование. В навигаторе выстроен маршрут, и мне везет, что от общаги в сторону приюта едет автобус. Дорога занимает целый час, но это время я изучаю столицу через запачканное окно. Как же здесь шумно и людно — у нас даже в курортный сезон нет такой движухи, как здесь в любое время суток. С одной стороны, мне это нравится — я всегда любил жизнь во всех смыслах этого слова. С другой стороны, по сравнению с Москвой ты кажешься улиткой, настолько медленно движешься.

Мы проезжаем мимо ярких, красивых кафе, ресторанов и баров. Клубы с огромными вывесками привлекают внимание, а я ещё нигде не побывал, кроме общаги. Неделя в столице пролетела почти незаметно, если не считать того, что запал на девчонку и поссорился с друзьями. Веселенькое начало.

Хочу любоваться городом, но снова вспоминаю Киру. С каким страхом она летела на лестнице, готовясь к болезненному падению. Как рухнула в мои подставленные руки — я сначала сделал, а понимание пришло позже, когда меня уже окутал запах свежести. Не знаю, как мне удалось удержать сердце в груди и не начать нести всякую ересь, скрыв свое чертово волнение.

Потом её взгляд, глаза какого-то невероятного цвета. Мурашки бегут по рукам от воспоминаний и фантазии, что я не отпускаю Киру, а, наоборот, притягиваю к себе. Крепко сжимаю руками, как самую ценную вещь на свете. Хрупкую, нежную, беззащитную. Чтобы знала — если она захочет, я буду рядом. Ловить на лестнице, покупать по утрам кофе на последние деньги, стряхивать пыль с пиджака.

Провожу рукой по лицу, стирая дурацкие мысли. Мама говорит, что я слишком эмоциональный и принимаю все близко к сердцу. Как-то она заикнулась, что мой родной отец был таким же, и она с трудом выдерживала эту бурю в своем доме. Они часто ссорились, а потом он ушел, потому что тоже принимал все слишком остро. Посчитал, что мама правильная, скучная и не подходит ему. Я не горжусь тем, что похож на него. Дайте мне выбор, и я стану копией своего отчима — заботливого, доброго, спокойного. Они с мамой как две половинки одного целого. Он терпит ее ворчания и говорит, что в эти моменты она особенно милая. Она терпит его желание защищать и оберегать её, даже если это значит всего лишь самому слить горячую воду с макарон.

Я вырос в любящей, заботливой семье. Отец учил меня важной вещи — заботиться о своей женщине. И пусть он не говорил этого вслух, я видел. Может, поэтому даже в подростковом возрасте никогда не ругался с родителями, не хотел сбежать из дома. Нет, мой дом — это моя крепость.

Так вот когда я приходил со школы и эмоционально рассказывал какие-нибудь истории, мама всегда слушала. Я злился — она клала мне ладонь на руку и успокаивала только взглядом. Она не советовала держать свои эмоции в узде, прятать их, и не ругала за чрезмерный шум. А может, стоило сказать, чтобы я изменился? Стал взрослее, умнее, сдержанней? И тогда бы я не поссорился с лучшим другом, а красивая девчонка не запала бы в душу так сильно.

С Даней мы были как две стороны одной медали. Он спокойный, серьезный, рассудительный. Генератор идей, иногда идиотских, но я поддерживал все. И когда мы лузеров дразнили, и когда решили прекратить это. Я поддерживал его во всём, даже если самому это не очень нравилось. Травил Лерку по его указке, хотя изначально она показалась мне интересной и необычной. Я не хотел её буллить, а Дане это не нравилось. В итоге получилось что? Они начали встречаться, а я обрел клеймо идиота. Хотя я ему сразу сказал то, в чём он боялся признаться даже себе — она нравилась ему. Он воротил нос, дураком меня называл. А я просто слишком хорошо его знал, и видел, что дерзкая Лера не ненависть вызывает, а совсем другие чувства.

Я рад за него, потому что они с Лерой подходят друг другу. Он влюблён, счастлив, в ней заключён весь его мир. Но меня не покидает мысль, что не будь этих отношений, наша дружба не развалилась бы так позорно. Рассыпалась в руках, словно её и не было.

Под собственные мысли, от которых нарастает ком в горле, выхожу на остановке и плетусь к приюту. Уже на подходе меня встречает гул — многоголосый лай вперемешку со скулежом. Ускоряю шаг, отключая навигатор — найти приют можно по звуку.

Останавливаюсь у металлических ворот, нерешительно теребя лямку рюкзака. Мне не страшно, но некомфортно, словно там, за забором, скрывается чужая боль. Собаки наперебой издают разные звуки, требуя еды или внимания, а может им жарко или холодно. Я никогда не задумывался о том, как живут в приюте бездомыши, да и в целом к животным относился без фанатизма.

Звоню в звонок, задержав палец на кнопке, и опускаю руку. Через пару минут ворота открываются, и мне навстречу выходит женщина лет пятидесяти в косынке, плотной кофте и заляпанных штанах. Вид у неё добрый, но уставший, на отекшем лице ни грамма косметики.

— Я на собеседование, — говорю и заглядываю за плечо женщины. — Владимир.

— Заходи, — кивает она и шире открывает дверь. — Меня зовут Людмила Михайловна, я старшая по смене.

Ворота за мной захлопываются, отсекая от внешнего мира. От веселой, живой столицы, запуская в то место, где не имеют значения ни деньги, ни крутость.

Я сразу осматриваюсь. Вдоль бетонной дорожки в ряд выстроены вольеры с металлической сеткой и навесом от дождя. Сквозь прутья выглядывают коричневые и черные носы, пытаясь почувствовать запах чужака. Кто-то слегка поскуливает, кто-то рычит. Не все рады меня видеть, да я и сам как-то не очень рад. Но беру себя в руки, потому что эта работа мне нужна.

— Сразу предупреждаю — работа тяжелая. — Людмила Михайловна указывает мне рукой вперед. — Ищем на полставки помощника — двор подмести, собак накормить, вольер убрать.

Мы проходим мимо металлических прутьев, за которыми собаки разных пород, возрастов и цвета наблюдают за нами.

— Оплата каждую неделю. Форму предоставляем. Есть душ, чай и кофе в свободном доступе.

Я молча слушаю, наблюдая за собаками и щенками. Самые мелкие рвутся к прутьям, скулят и пытаются разгрызть железо.

— В третий сектор сейчас нужен помощник. Там взрослые, здоровые собаки. Работы часа на три примерно.

Мы подходим к третьему сектору, где всего около пятнадцати вольеров, из которых смотрят взрослые, спокойные собаки. Только одна уставилась коричневыми глазами, как лидер.

— Если готов, то скажи, когда нам тебя ждать.

Я увожу взгляд от собаки, которой я точно не понравился, на Людмилу Михайловну.

— Всегда готов. Могу прямо сейчас и приступить.

Она будто только этого и ждала. На лице расцветает довольная улыбка, с которой она провожает меня в вагончик и сразу выдает форму. Оставляет меня переодеваться и выходит на улицу.

Я натягиваю синий строительный комбинезон, явно ношенный, но стиранный. Не хочется думать, как появилась вон та дырка на штанине, и удалось ли спасти ногу бывшему носителю этой одежды.

Меня, готового к работе физически, но не морально, снова ведут к третьему сектору. Только сейчас я замечаю запах сырости, навоза и мокрой шерсти. Хорошо, что в рюкзаке всегда валяется дезодорант, потому что эти ароматы точно впитываются в волосы и кожу.

— Метлы, совки и мешки в сарае. — Людмила Михайловна показывает мне инвентарь и сует перчатки. — Убираем все лишнее из вольера.

Она показывает, как открывается защелка, что именно нужно убирать и где брать воду для собак.

— Новичков мы ставим сюда, потому что здесь все собаки старые и спокойные. Они привыкли к уборке и на людей реагируют нормально. Только Граф может показать характер, поэтому рядом с ним не делай резких движений.

Людмила Михайловна показывает рукой на ту самую большую, лохматую собаку с разноцветной шерстью. Кажется, с момента моего появления он не сдвинулся ни на сантиметр, продолжая представлять, насколько вкусные у меня кости. Я клянусь, его взгляд как у монстров из лучших фильмов ужасов.

Старшая спокойно засовывает руку через прутья и треплет Графа на лохматой голове.

— Он хороший. Только людям не очень доверяет, — поясняет она.

Насколько не доверяет? Просто не подходит или перекусывает шею? Судя по его взгляду, второе более вероятно.

Начинаю уборку с крайнего вольера. Большая белая собака спокойно лежит на куче сена, полизывая лапу. А я сгребаю мусор и думаю о том, что для крутости мне приходится убирать собачьи какашки. Это настолько унизительно, что я мечтаю провалиться сквозь землю. Надеюсь только, что никто не узнает об этом, особенно Кира. Представляю её лицо, когда она поймет, что ради кружки кофе, которую я хочу ей купить, я таскаю мешок с плохо переваренными остатками чего-то.

От запаха и вида поднимается тошнота. Стараюсь не смотреть, пока засранцы спокойно спят вдали от меня. Клетку с Графом обхожу стороной, решив оставить его напоследок. Зря, наверное. Вот будет обидно, если меня съедят прям с мешком какашек. Надо было с него начинать, вдруг он обидится, что я его решил «на сладкое» оставить и решит сделать десерт из меня.

И вот, все вольеры убраны, мешок с пахучим содержимым оттягивает руку, а мне осталась последняя клетка. Граф всё ждет у прутьев, и, если бы не двигающиеся глаза, я бы подумал, что это статуя.

Медленно, не сводя взгляда с коричневых глаз, отодвигаю щеколду, открываю дверь и захожу в царские палаты. Лидер даже испражняется по-особому — в сторонке, в одном месте, не раскидывая свое добро по всему вольеру.

— Серьезный ты парень, — говорю как можно спокойнее. — Хочешь, я тебе анекдот расскажу?

Граф не перестает следить за мной, но не подходит. Его ноздри впитывают мой запах, шевелясь на каждое мое движение.

— Я не вкусный, — качаю головой. — А ещё собаки не едят людей, ты в курсе?

Не уверен, но, кажется, у него свое мнение на этот счет. Граф медленно, ступая массивными лапами, подходит ближе. Я отодвигаюсь к стенке, не глядя сгребая грязь на совок.

— Расскажешь, почему ты людям не доверяешь? — говорю уже со страхом в голосе. — Вообще, конечно, отчасти ты прав. Не всем можно доверять. Но я тебя не обижу, честное слово!

Последнюю фразу договариваю уже с паникой в голосе, и двигаюсь к выходу, даже не скинув содержимое совка в мешок. Граф следует за мной, как лев на охоте. Странно, что ещё слюни не текут от аппетита.

Нащупываю позади себя щеколду, крик о помощи уже стоит в горле, совок трясется в руках, грозя скинуть содержимое на пол. С трудом удается совладать с влажными ладонями и открыть эту чертову дверь. Вываливаюсь на улице, защелкиваю замок и, наконец, перевожу дыхание. Граф уже утыкается носом в прутья со взглядом, в котором читается очень четкая мысль: «Я тебя запомнил».

Глава №8 Кира

Нога ещё побаливает, каблук держится на клее сомнительного качества, и приходится медленно спускаться по лестнице. Ярик смотрит на хромую меня и не задает вопросы. А вот задай он такой простой вопрос — что с тобой, заработал бы себе плюсик. Но он только подстраивается под мой медленный шаг, не упуская из вида.

Он провожает меня до машины, не предлагая гулять. Вообще сегодня никто не зовет гулять, и я не знаю — радоваться этому или нет. Тоня со своими друзьями ушла раньше меня, Вова убежал перед ним. Я хотела спросить — почему они все пары были врозь, но не стала. Не имею права вмешиваться, мы не друзья все-таки.

— Может, прокатимся? — предлагает Ярик у машины.

Я готовлюсь отказать. Но ехать в холодный дом хочется ещё меньше, чем находиться вдвоем с настырным парнем. И чего мне бояться? Это же моя машина, и он должен переживать, что я могу увезти его в лес.

— Поехали, — соглашаюсь, и Ярик расплывается в довольной улыбке.

В машине скидываю туфли и голой стопой жму на педаль газа. Двигатель тихо урчит, пока мы выезжаем с парковки и едем туда, сама не зная куда. Я бы могла показать ему город, отвезти в самые красивые места, которые люблю сама, но не хочу.

— Как игра? — спрашиваю, чтобы не молчать.

— Отлично! — Ярик поворачивает ко мне лицо со счастливой улыбкой. — Тренер — бывший игрок сборной, крутой вообще. К такому попасть настоящая удача.

Я просто киваю — наверное, для футболиста это действительно важно.

— А ребята? Ты хотел посмотреть.

— Ну… — тянет Ярик и снова поворачивается к окну. — Есть сильные игроки, человек десять точно насчитал. Остальные так себе, среднячок.

Хотела спросить — а к кому он относит себя, но ответ знала и так. Даже если по факту он «среднячок», скажет другое. Это очевидно.

— Эти двое, с которыми мы гуляли, хорошо играют, особенно в паре. — Тон Ярика резко меняется на раздраженный. — А ещё Даня метит в капитаны, судя по всему.

— Это плохо? — уточняю, потому что и правда не понимаю.

— Все хотят быть капитаном, Кир! — говорит он так, будто это очевидно. — Его тренировал тоже бывший игрок сборной, и вот наш тренер с ним знаком. Короче, сейчас по блату поставят его.

— Но ты же говоришь, он хорошо играет. Значит, не только по блату?

— Я тоже хорошо играю. Но у меня был обычный тренер, который за меня просить не будет.

— А ты не думал, что он честно заслужил? Ты же совсем не знаешь его, может, он много работал, чтобы стать лучшим.

Пытаюсь спорить с его категоричностью и способностью ставить клеймо, даже не познакомившись с историей человека.

— И я много работал. И я заслужил.

Ярик стучит пальцами по ручке на двери, а я поглядываю на него краем глаза. Впереди пробка, и мне приходится сбавить скорость.

— Ничего, время покажет, кто лучший, — добавляет Ярик.

Таким тоном обычно говорят о том, что уже есть план, и добавляют злорадный смех. Но Ярик не смеется. Он раздражен, напряжен, и отчасти я его понимаю. В спорте жесткая конкуренция, нужно постоянно доказывать, кто ты есть. Но мы только начали учиться, и к чему это сотрясание воздуха на данном этапе я не знаю.

— Может, кофе? — спрашивает Ярик, смягчая тон.

Я киваю и поворачиваю к кофейне. Нахожу свободное парковочное место и глушу двигатель.

— Что будешь? — Он снова улыбается, будто пять минут назад не готовил план мести.

— Капучино без сахара, — отвечаю и смотрю на вывеску кофейни.

Ярик лезет в рюкзак, стучит по карманам, а я уже готова рассмеяться. Господи, как же предсказуемо!

— Черт, кошелек, кажется, в общаге оставил, — тихо говорит он с досадой.

— Не страшно. Давай я куплю, — отвечаю спокойно.

— Нет, неудобно как-то, — оправдывается Ярик.

— В следующий раз ты угощаешь, — говорю с улыбкой и надеждой, что следующего раза не будет. — Что тебе взять?

Я вообще спокойно отношусь к раздельным покупкам, пока пара не живет вместе. Мне не принципиально, чтобы парень платил за меня, потому что я могу себе позволить кофе. И даже сама угостить не против, если человек со мной честен. Конечно, я понимаю, насколько стремно говорить девчонке, что нет денег, а благородным джентльменом хочется побыть.

Покупаю два кофе, а сама почему-то думаю: а сделал бы так Вова? Он спас меня сегодня, заклеил мои туфли, даже снял их сам. Попытался бы он раскрутить меня на кофе? И почему это вообще влезло в мою голову?

Забираю два стаканчика и возвращаюсь в машину. Ярик по-прежнему делает вид, что ему неловко, но я не верю. Слова говорит одни, а в глазах никакого сожаления нет. Даже догадываюсь, о чем он думает — она богатая, от неё не убудет.

Может, денег и не убудет. Только вряд он понимает, что за эти деньги мне продали родительское внимание и тепло. Даже горячий кофе не согреет от того холода, что я испытываю дома. И я готова купить тепло обратно. Пусть заберут всё, но дадут чувства. Научат любить, доверять, заботиться. Я ничего этого не умею. И в свою сторону принимать тоже. Поэтому сегодняшний поступок Вовы оставил отклик где-то глубоко внутри.

После выпитого кофе разговор совсем перестал клеиться. Ярик, наверное, думает, что я скучная. А мне просто нечего ему сказать. И он не спрашивает. Он вообще обо мне не спрашивает. Неужели ему не интересно, чем я занимаюсь в свободное время, что люблю делать, какие фильмы выбираю? Он смотрит на меня, как на добычу, совсем не зная, что я из себя представляю.

Да я и о нем не знаю ровным счетом ничего, кроме его любви к футболу и вранью. Решаю это исправить, сразу понимая, что скорее всего, дохлый номер.

— Ярик, расскажи о себе. Чем увлекаешься, кроме футбола?

И подкатов к богатым девочкам, — мысленно договариваю фразу.

— Пока дома был, игры компьютеры интересовали. Иногда с пацанами на мопедах гоняли.

— Родители чем занимаются?

Ярослав молчит, придумывает. Даю ему время нарисовать в воображении своих родителей, и разворачиваюсь обратно к институту. Думаю, на сегодня хватит прогулки.

— Да… — отмахивается он. — Отец менеджером, мать бухгалтером.

О как. Не директорами, но тоже неплохие должности. Интересно — это правда или нет? Хотя, вру. Не интересно. Вот совсем ни капельки.

Мы доезжаем до общаги, а он не торопится уходить. Возле входа стоят Даня и Рома, и точно заметили нас. Но почему они вдвоем?

— До завтра, — говорит Ярик и не уходит.

— Пока. — Я поворачиваю к нему голову и жду.

И он совершенно неожиданно тянется ко мне с поцелуем. Я отклоняюсь назад, почти врезаясь затылком в стекло.

— Иди, Ярик. — Говорю жестко, без улыбки.

Секундная злость пробегает по его лицу, но я не отворачиваюсь. Отвечаю уверенным взглядом, потому что строить из себя дальше заинтересованную девчонку нет желания. Он переходит границы, а я этого не люблю.

Ярик снова улыбается, и снова неискренне. Я не отвечаю, лишь жду, когда он уйдет из моей машины. Нехотя, он открывает дверь, и я сразу срываюсь с места.

И что меня так разозлило? Подумаешь, поцеловать хотел. Многие пытаются, но обычно я спокойно отказываю и забываю.

Отказываю. Всем. Потому что не верю никому.

Глава №9 Вовка

Возвращаюсь в общагу уже после заката. Руки лежат на коленях и совсем не шевелятся от усталости. Вроде всего три часа поработал, а будто из рабства выбрался. Подумаешь, убрал вольеры, подмел территорию, натаскал тысячу ведер с водой. Слабак какой-то. Даже перед отцом стыдно: вырастил слюнтяя.

Смотрю в окно, а вижу собачьи глаза. Это не собака, это оборотень, честное слово. Пока я подметал дорожку, он смотрел с ухмылкой. На его морде так и читалось: «Мети лучше, лузер! Вон листочек пропустил, ушлепок!». Он следил за мной, не отрываясь, будто у него дел других нет. Ей богу, я пока шел до остановки, постоянно оглядывался, боясь, что Граф перегрызет прутья, а потом догонит меня и поужинает. Мне кажется, мы с ним не подружимся, потому что я его боюсь. И мне не стыдно!

Захожу в общагу уже под закрытие. Заваливаюсь в комнату под пристальный взгляд парней, но мне плевать. От усталости падаю на кровать и мечтаю отдохнуть, а ещё вывести из носа настырный запах псины. Возможно, это от меня так несет, и не помог никакой душ и дезодорант.

Я хотел послать все это к черту. Но Людмила Михайловна — прирожденный манипулятор. Она так искренне хвалила меня, так радостно причитала, что я хороший мальчик, что больше не прийти — настоящее свинство с моей стороны.

— Думаешь, проблемы будут с ним? — слышу тихий голос Романа.

— Наверняка. Знаю я таких — без мыла в любое место залезут.

Судя по голосу Дани, что-то серьезное. Молча слушаю, хотя меня это не касается. Они опять на своей волне, а я слишком устал, чтобы думать.

— Ну а что он может сделать? Лезвие в кеды закинуть? — хмыкает Рома.

— Толкнет тебя на тренировке типа случайно и всё, нога в гипс, карьере хана.

— Да ладно тебе, он просто мудак с короной на голове. Видел, как он…

Роман резко обрывается, и они оба молчат. А мне интересно — что Даня должен был увидеть? Не подаю вид, что подслушиваю, уткнувшись в телефон.

Даня вздыхает так, как он обычно вздыхает, когда дело — дрянь.

— Все через задницу! — ругается он. — Еще ты, Вовчик, бесишь!

Я таращу глаза от неожиданности и удивления. Нормальное такое заявление. Говорю — бешу, молчу — тоже. И что же мне делать-то?

— Хватит дуться уже, — добавляет он. — Где ты был?

У меня нет сил не то, что разговаривать, даже дышать. И придумать ответ, потому что сделать это раньше я не успел, а говорить правду не хочу.

Даня, не дождавшись моего ответа, садится на кровать и хватает за плечо.

— Слышишь? Хорош обижаться.

— А волшебное слово? — выдавливаю с улыбкой.

— Да иди ты, — смеется Даня и хлопает по плечу.

Внутри медленно теплеет. И вот я уже снова не ненавижу его, а готов терпеть бесконечное занудство.

— Иди ужинать, задира, — говорит Роман.

Я поворачиваюсь к столу, где стоит контейнер с салатом и нарезанный хлеб. Желудок реагирует сразу, напоминая, что мы вообще-то сегодня не ели. И будь я гордым, фыркнул бы и отвернулся к стенке. Но, слава богу, я не гордый.

Сажусь за стол и хватаю вилку. Она трясется в моих руках, словно я не в салат её втыкаю, а в розетку. Парни смотрят на меня, как два старших брата, которые и люлей могут дать, но и поесть купить не забудут.

— О ком вы говорили? — спрашиваю, пытаясь перестать тыкать зубчиками вилки в губу. Но дрожащие, как после припадка, руки совершенно отказываются работать нормально.

— О Ярике, — говорит Даня со вздохом. — Самоназванный король.

Даню обижает, что кто-то занимает его место? Неужели дошло?

— А что он сделал?

— На тренировке вел себя как сволочь, — злится Даня. — Типа он один играть умеет, а все остальные ноги дома забыли.

— И что ты переживаешь? Тебе не плевать ли на его мнение?

Судя по молчанию, нет.

— Даня боится, что Ярик подставу начнет устраивать, — говорит Роман.

— Начнет, — киваю и закидываю последний кусочек хлеба в рот. — Но вас двое, не сможете справиться?

Даня ложится на кровать, утыкаясь взглядом в потолок. Видно, настолько загоняется по этой теме. Еще бы! Столько лет отдать футболу, чтобы стать лучшим, а на его место метит кто-то другой.

— А я не пойму, — загадочно говорит Роман, смотря по сторонам. — Почему у нас собачьей шерстью пахнет?

Даня пожимает плечами, а я не знаю, куда себя деть. Надо на работу белизну брать и купаться в ней.

— Это просто Даня собака сутулая, — говорю и ухожу под его недовольный вздох.

Ложусь на кровать и прячусь под одеялом. В комнате гаснет свет, я закрываю глаза. И вижу Киру. Ее взволнованный взгляд, смущение. Улыбка сама растет на лице, и с образом красивых глаз я засыпаю.

Выходные пролетают незаметно. Наконец, мы выбираемся в город, едем на Красную площадь, Воробьеву гору и ВДНХ. Я хожу с открытым ртом, потому что везде так красиво и богато, что сдержаться нет сил.

Мне нравится всё, за исключением того, что стал фотографом для влюбленных парочек. За это они мне купили большой бургер и вкусное мороженое в рожке. Меня не напрягает, что они милуются, хотя я с ними как пятая нога у собаки.

А ещё я очень жалел оба дня, что у меня нет номера Киры. Конечно, я бы все равно не позвонил, но у меня есть девчонки. И тогда бы я свою способность к фотографированию променял на звонок Кире. Но пришлось довольствоваться едой.

Я постоянно думал: а чем она занимается? Наверное, у богатых свои развлечения, а Красную площадь она видит из окна своей квартиры. Пошла бы она с нами гулять? Я не знал. И не смог узнать. Пришлось отключить мысли и просто любоваться красивым городом.

Я уже был в Москве один раз, в детстве. Родители решили показать мне большой мир и привезли сюда. Но я мелкий был, испугался и поезда, и людей, а когда привели в парк аттракционов, то больше ничего не захотел. Сейчас я бы тоже сходил на карусели, но мы посмотрели на цены и поняли, что бедным студентам только на ржавых качелях во дворе старой пятиэтажки кататься.

После выходных мы идем на учебу. Даня опять напряжен, как высоковольтные провода. Кажется, что если дотронуться до него, то шибанет током. Вроде всё нормально было, погуляли отлично, все веселились, смеялись. А как только Лерка уходит, он снова впадает в депрессию. Никогда не думал, что он вообще склонен к депрессии.

В институте вижу Киру, и дыхание резко замирает, словно схлопнулись легкие. Она замечает мой взгляд и отворачивается. Мне остается только разочарованно пройти мимо и дурацкого Ярика. Если Даня все же решит побить его, я непременно приду на помощь. Этот белозубый надоел уже всем. Кроме Киры.

Но я пока не отчаиваюсь. На пару они мало похожи, она держит дистанцию, иногда закатывает глаза, когда отворачивается от него. А я тихонько наблюдаю. Ещё она так мило морщит нос, когда чем-то недовольна, и я всё запоминаю.

Может, и я правда начал сходить с ума, но останавливаться не хочу. Уже и работа не кажется такой стремной, даже если рассказывать о ней никому не готов. Заработаю денег, приглашу её погулять, куплю самый вкусный кофе в городе. Знать бы только, какой она пьет.

Весь в своих мыслях досиживаю занятия, и парни уходят на тренировку. Меня это радует — не нужно придумывать отмазку. Даже провожаю их до спортзала, показывая, что у меня нет никаких дел, я никуда не тороплюсь. И только они скрываются за дверью, иду на выход. В рюкзаке запасные вещи и сильно пахучий гель для душа, чтобы больше не приносить на себе запахи приюта.

Выхожу на улицу, тороплюсь на остановку, но возле парковки замираю на месте. Кира стоит возле машины и ругается под нос. Смотрит на колесо, а потом бьет его носком обуви с такой силой, что даже мне становится больно.

— Чтоб ты сдох! — ворчит она.

— Сломанную ногу клеем не починить, — говорю, подходя ближе.

Кира поднимает удивленный взгляд и молчит.

— Что случилось? — спрашиваю, но уже и так вижу причину ее беспокойства.

Шина проколота и сдута почти полностью.

— Да вот утром ещё заметила, что машина с трудом едет, а тут вон что. Похоже, на гвоздь напоролось. — Кира говорит таким трагичным голосом, будто и правда произошло что-то очень ужасное. — Эвакуатор только через три часа приедет!

— Запаска и домкрат есть?

Она сначала молчит, потом кивает и продолжает смотреть на меня. А я опаздываю, но пройти мимо не могу.

— Открывай багажник, — подсказываю.

Кира ещё пару раз хлопает длинными ресницами и, наконец, соображает, о чем я говорю. Жмет кнопку на брелке, и дверца багажника отщелкивается.

Скидываю рюкзак и закатываю рукава рубашки. Думать не хочется, что Кира стоит совсем рядом, пахнет свежестью и мило сердится. Нужно сделать все быстро и правильно, чтобы успеть на следующий автобус.

Делаю все четко по инструкции: поднимаю машину домкратом, откручиваю болты на колесе, снимаю диск.

— Каблуки чинишь, колеса меняешь, — тихо говорит она за моей спиной.

— У меня классный отец, — отвечаю чистую правду. — Он меня всему научил. Мы с ним тысячу раз нашу машину перебирали, а уж колеса менять могу с закрытыми глазами.

— Здорово, — реагирует Кира искренне, но грустно.

— Вас, девочек, мамы готовить учат. Нас с машинами возиться.

— Ну да. Учат, — отвечает она почти шепотом.

Ставлю запасное колесо и закручиваю болты. Хочется делать все медленно, чтобы поговорить с ней, но уже чертовски опаздываю. Боюсь, что Граф этого не одобрит.

— Я бы тебе советовал сейчас заехать на шиномонтаж, чтобы болты хорошо закрутили. Я вроде плотно посадил их, но мало ли. Не хочу, чтобы ты из-за меня в аварию попала.

Убираю домкрат и сдутое колесо в багажник, перепачкав белую рубашку, и отряхиваю руки.

— Спасибо, — тихо говорит Кира.

— Да не за что. — Смотрю на время и вынужден прощаться.

— Давай я тебя довезу! — предлагает Кира моей уходящей спине.

Я об этом и мечтать не мог. Но меньше всего я хочу, чтобы она знала, куда я еду.

— Не стоит, мне недалеко, — отвечаю и, стиснув челюсти, быстро ухожу.

Прячусь на остановке, чтобы она меня не увидела, а когда подъезжает автобус, быстро ныряю в салон.

Глава №10 Кира

Домой еду со странным настроением. Вова спас меня второй раз, а я не знаю, как к этому относиться. Сделал это бескорыстно, бесплатно и даже не сел в мою машину. Убежал так быстро, что не дал уговорить себя. И теперь мне жутко неловко — он помог, а я ничем не отблагодарила.

В мире денег редко что-то делается просто так. Отец учил простой истине — добро за добро. В его случае это означает, что за помощь нужно платить хрустящими купюрами. Но предлагать Вове деньги совсем как-то неловко.

Решаю поговорить об этом с мамой, спросить её совета. Мы не подруги с ней, возможно, в этом есть и моя вина, и когда-то нужно начать. Заезжаю в магазин, покупаю мамины любимые лакомства, напитки, и в предвкушении приятного вечера приезжаю домой.

Отец ещё на работе — и мне это только на руку. Хочу поговорить с мамой наедине, выслушать именно её мнение, а не то, которое одобрил бы папа. Так уж повелось, что он — глава семьи, и его слово неприкосновенно. Радует его адекватность, и что он почти не лезет в мою жизнь.

Даже спортивный институт я выбрала сама. Родители оставили выбор за мной, а я столько времени провела в тренажерном зале, когда папа только начинал бизнес, что и сама полюбила фитнес-индустрию. Хочу продолжить дело отца, помочь ему, стать чуть ближе к нему.

Иногда я думаю, что сделала такой выбор из-за желания показать свою вовлеченность в родительский бизнес. Показать благодарность за то, что они дали мне хорошую, обеспеченную юность. Не будь этого бизнеса, я бы пошла… Даже не знаю, какое направления мне нравится. В школе я любила биологию, сейчас помогаю волонтерам. Наверное, стала бы ветеринаром или что-то похожее. Я люблю животных, и всегда мечтала о кошке, но мама категорически против. Пожалуй, это единственное, что не разрешено мне. Но и на это есть две причины. Первое — у отца аллергия, вторая — мама не выносит грязь, а животные у нее ассоциируются именно с грязью.

Больше полугода, как только смогла законно сесть за руль автомобиля, получив права, я работаю с волонтерами. Ничего особенного не делаю — когда прохожие кидают клич о том, что найдена кошка или собака с потомством, я еду туда. Кормлю животных, устраиваю их в безопасное место и передаю информацию волонтерам. Они позже приезжают, забирают семейство и пристраивают в приют, на передержку или новый дом. Иногда покупаю корма, одеяла, лекарства и другие вещи, которые срочно необходимы животным.

Мне нравится чувствовать себя нужной. Нравится, что я вношу небольшой вклад в доброе дело, словно очищаю свою карму. Никто, даже родители, не знают об этом, но не потому, что не одобрят. Им просто не интересно, чем я занимаюсь.

Но когда-то это же должно измениться? Не будут же они вечно безразличными к моей жизни! Пожалуй, это единственное, где я ещё сохраняю глупую, наивную надежду. И ради этого готова сделать первый шаг.

Мама копошится на кухне, создавая видимость бурной деятельности. Трет чистый стол и шкафчики, которые уже отмыла полчаса назад.

— Мам, — начинаю я и раскладываю на столе вкусняшки. — Давай посидим, поболтаем.

Она останавливается, смотрит на заваленный стол и почти не реагирует.

— О чем?

— Просто поболтаем. Как мама с дочкой. Мне совет твой нужен.

Сажусь за стол и приглашаю её рукой тоже присесть.

— Говори так, мне убраться нужно, — говорит мама и отворачивается.

— Здесь и так чисто. Посиди, отдохни, — настаиваю.

— Скоро папа придет. — Мама как заведенная продолжает тереть блестящие поверхности.

Я вздыхаю, наливаю себе сок и думаю, как уговорить её остановиться.

— Мам, папа все равно не заметит. Он же в ноутбуке или телефоне вечно.

— Папа работает! — возмущенно восклицает мама, будто я отрицала это.

— Я просто хочу поговорить! Хоть раз мы можем провести время вместе?

Начинаю злиться, с трудом сдерживаюсь, чтобы не психануть и не бросить эту дурацкую затею. Но я знаю — даже если я прямо сейчас обиженная уйду в комнату, это ничего не изменит. Потому что так уже было.

Помню, как в девятом классе мне нравился мальчик, и я хотела поделиться этим с мамой. А она даже не смогла нормально выслушать меня, постоянно отвлекалась, переспрашивала, пока я не сдалась. Она так и не узнала, что за советом я пошла к бабушке. Но бабушки год назад не стало, и больше мне идти не к кому.

— Кира, что ты хочешь? Нормально скажи! — Мама срывается первой.

— Я хочу, чтобы ты обратила на меня внимание! Чтобы перестала быть домработницей, а стала мамой. Ты думаешь, если при отце ничего не будешь делать, он уйдет, так?

— Глупости не говори, — быстро отвечает она, но я знаю, что права.

Так получилось, что мама бросила работу, как только папа открыл бизнес. Это было их совместным решением, потому что новая большая квартира требовала ухода. И вот уже больше восьми лет мама, как заведенная механическая игрушка, отмывает полы и все поверхности в доме. Будто чувствует себя обязанной отцу.

— Кира, у тебя подруг нет? — спрашивает мама, обернувшись.

— Нет, — говорю правду.

— А почему?

Что я могу ответить на это? Потому что я не в том возрасте, когда ты начинаешь дружить с тем, кто такого же роста? Или потому что не умею? Не говорю этого вслух, лишь пожимаю плечами.

— Меня поражает современная молодежь. У вас есть все — телефоны, компьютеры, интернет. Столько возможностей для дружбы! Но даже это не помогает вам, всегда мало чего-то.

— Мам, ну при чем тут это? Я тебя прошу поговорить со мной, а ты всегда находишь причину этого не делать!

Спокойный тон меняется на злость. Но даже если я буду кричать, меня не услышат.

— Что за претензии, Кира? — Мама подходит ближе и смотрит на меня глазами, точь-в-точь, как у меня. — Мы дали тебе все, о чем мечтают современные дети, и даже больше. А тебя постоянно что-то не устраивает!

— Я хочу, чтобы мы стали близкими! Чтобы вы разговаривали со мной! Разве я много прошу?

Мама качает головой, снова не понимая меня. Словно мы говорим на разных языках.

— Как мы выросли? Думаешь, твоя бабушка со мной много разговаривала или время проводила? Они с дедушкой работали целыми днями, я приходила из школы, делала уроки и шла гулять. И никогда не высказывала родителям, что они со мной не общаются! Глупости какие вообще. За это могла ремнем по заднице получить.

— То есть тебя это устраивало, да? Раз ты на мне свой опыт применяешь? — говорю уже тихо, безразлично.

— Кому какая разница устраивало или нет. Все так жили и никто не жаловался. А у вас одни травмы и претензии.

— Может, поэтому вы с отцом встречались тайно? — поднимаю на мать взгляд. — Потому что не знала, как отреагирует бабушка? Не знала, одобрит ли она твои отношения, и не даст ли ремнем по заднице?

Мама выпрямляется и хмурится, потому что я попала в цель. Она никогда не признавалась, что боялась родителей. Так и не узнала, что бабушка, на самом деле, была бы рада говорить, да мама жила в своем мире.

— Хочешь, чтобы я тоже скрывала? Или втихую замуж вышла?

— Тебе незачем скрывать. Я приму любой твой выбор. А вот бабушке могло не понравиться, что твой отец на восемь лет старше меня.

Упираюсь щекой в кулак и утыкаюсь взглядом в стол. Получила совет, ничего не скажешь. Еще раз доказывает, что лучший совет может дать только жизнь. Ошибки, синяки и шаги в разную сторону. Люди, которым ты безразличен, совет не дадут.

— Мам, скажи, что ты меня любишь, — говорю тихо, без надежды.

— Ты и так это знаешь, — как всегда, уходит от ответа мама.

— Я хочу это услышать.

— Я люблю тебя, Кира, — раздраженно кидает мама, лишь бы отстала.

Со вздохом поднимаюсь со стула и ухожу к себе. Вкусняшки так и остаются на столе нетронутыми. Как и чувства в этом доме. Они есть, но пользоваться ими никто не хочет.

В окне светится столица. Прохладное стекло охлаждает разгоряченную кожу, а глазам больно от невыплаканных слез. Но я не плачу. Только наблюдаю в тишине и темноте своей комнаты за горящими окнами, световыми маяками на крышах высоток, фарами проезжающих автомобилей. Там, за окном, жизнь движется, а здесь она не меняется.

Открываю на телефон приложение и пишу в ИИ-чат запрос: «Парень помог мне. Как отблагодарить его?». Искусственный интеллект предлагает искренние слова, но я и так их сказала. Маленький презент — это я отметаю сразу, не хочу выглядеть глупо. Приготовить что-то своими руками — ещё хуже. Мама никогда не подпустит меня к плите. Провести время вместе — пригласить на прогулку, в кафе. А это уже интереснее.

Думаю о том, что позову Вову в кафе и угощу вкусной пиццей. И место подходящее я знаю, там очень классно. Если он согласится, конечно.

Грустно улыбаюсь телефону и пишу ответ: «Спасибо!».

На утро мой план, который так нравился вчера, уже не кажется таким подходящим. Я ненавижу навязываться и боюсь получить отказ. Тем более, что первый шаг к их компании я уже сделала — протянула руку Тоне. Но после прогулки ничего не изменилось. Обычно это означает, что я не интересна людям, и просто забиваю.

И если Вова мне откажет, то что? Типа я с первого раза не поняла, что они не хотят имел дел со мной. Взять, к примеру, Ярика. Я оттолкнула его, а он все равно липнет. Значит, я ему интересна, пусть из-за денег, это неважно. А вот компания Тони даже не подходит. Держатся всегда в стороне, не пуская никого в свой большой мир.

Мысленно настраивая себя на то, что готова к любому ответу, приезжаю в институт. Надо как-то выцепить его одного, не записку же писать! И номера телефона его нет, чтобы сообщение отправить.

С другой стороны, откажет и что? Мир не рухнет, ничего не случится. Да, будет немного обидно, но не смертельно. По крайней мере я перестану чувствовать себя обязанной.

Возле кабинета ко мне снова пристает Ярик. Сквозь толпу вижу ребят, и надо бы решиться, подойти. Но мышцы сковывает, и я не могу сделать ни шага. Да что с тобой такое, Кира? Как первоклассница!

Ярик что-то бубнит, а я совсем его не слушаю. Может, и не мне говорит, а рядом стоящим парням, но вообще плевать. Беру всю свою силу воли в кулак, решительно иду в сторону компании, протискиваясь мимо студентов. Уже слышу, как они болтают, шутят, смеются, и моя уверенность немного тает. Но все же дотаскиваю себя до них, останавливаюсь за спиной Вовы, теребя сумку в руках. Судя по резкому молчанию, меня заметили.

— Володя, — зову я осторожно.

Он оборачивается так резко, что я отступаю назад от неожиданности. Киваю в сторону, и мы отходим к другой стене.

— Ты помог мне, и я хочу за это угостить тебя пиццей, — говорю быстро, чтобы не передумать.

Он с удивлением смотрит на меня и готовится отказать. Черт, зря я это затеяла!

— Я ничего особенного не сделал, — говорит он с жалостью в глазах. Думает, как повежливее отшить.

— И все же я бы хотела отблагодарить тебя.

И снова сомнение в зеленых глазах. Пусть скажет твердое нет, чтобы я поняла. Молча смотрю на него и почему-то сильно волнуется внутри.

— Да, — говорит Вова, и я выдыхаю. — Конечно. После пар на крыльце?

Киваю, выдавливаю улыбку сквозь внутреннюю дрожь и возвращаюсь туда, где испытываю тревожность. Он согласился. Из жалости или правда хочет? Я не знаю, но чувствую, что поступаю правильно.

Глава №11 Вовка

Когда мне было шесть лет, Дед Мороз положил под елку огромный набор Лего, о котором я мечтал. Никогда не забуду, как утром смотрел на яркую коробку и не мог сделать вздох. Тер глаза, думая, что приснилось. И подойти боялся, вдруг это всего лишь фантазия? Так и простоял бы я весь день, если бы не папа. Он заглянул под елку и наигранно-серьезным голосом сказал:

— А кому это? Ничего себе, какая огромная коробка! Володька, идем скорее смотреть, что там!

И вот сейчас я себя чувствую именно так, как первого января, когда сбылась мечта. Вроде бы надо идти, двигаться, дышать, жить дальше, а я не могу. Глаза ещё смотрят туда, где только что стояла Кира, а теперь ржет какой-то пацан.

Она позвала меня гулять? Меня? Гулять? Может, со слухом проблемы, да вроде не было никогда. Но я вчера в приютском душе воды в уши налил случайно, вдруг это повлияло?

Спустя восемьдесят пять лет легкие вспоминают как дышать, а ноги — как ходить. Возвращаюсь обратно к своим, а они смотрят так, будто я волосы в розовый покрасил.

— Что она хотела? — спрашивает Даня.

— Да… — тяну безразлично, но громко, чтобы перекричать грохот сердца. — Спрашивала про домашку по биомеханике.

Не хочу говорить правду. Никогда не врал другу, но теперь нуждаюсь в этом. Он же снова всю малину испортит, напомнит, что я неудачник.

— Почему у тебя? — звучит в ушах голос Дани.

— А у кого? Из нашей группы только мы с ней и ботан по одному направлению. Но ботана нет сегодня.

— Я не видел, чтобы ты вчера домашку делал.

Вот же настырный! Как мамочка, следящая за своим чадом — чем он занимается, делает ли уроки.

— Я ей это и сказал, что не сделал.

Не уверен, что он верит мне, но не это главное. Она позвала меня гулять! Не зря я вчера всю рубашку вымазал в пыли, пока ей колесо менял.

Но эйфория проходит так же быстро, как и началась. Я вспоминаю, почему хотел отказать ей. Даже не хотел, а был вынужден. У меня тупо нет денег, чтобы угощать её едой в тех местах, где она питается. Думаю, что вряд ли Кира ходит в дешманские пекарни, где от пиццы только размазанный по толстому куску теста кетчуп.

Ещё, как назло, вчера с парнями скинулись на еду. Остальные жалкие крохи мне нужны на проезд к приюту. И что делать? До зарплаты несколько дней, просить у родителей стремно. Брать у друзей тоже не вариант. Ромка, может, не бедный, у него точно есть бабки, но мы не настолько дружны. У Дани просить не хочется, придется рассказывать правду.

Со звонком заходим в кабинет, но всю пару я в своих мыслях. Где взять деньги? Не могу же я сказать ей правду — а давай встретимся через неделю, когда я получу зарплату за уборку собачьих какашек? Такой шанс может больше и не выпасть.

Ищу в интернете займы, кредиты. Но тут же останавливаю себя — студент, без официальной работы. Кто мне даст? Уже весь дергаюсь на стуле, привлекая внимание деревянного друга. Он смотрит на мои терзания, но молчит. И правильно, не нужно ничего спрашивать, я и так превысил лимит вранья на сегодня. А мне ещё на работу ехать, и снова придется придумывать историю.

Глаза мечутся по кабинету в поисках решения. Нужно занять, но у кого? Медленно в голову вползает мысль, которую я сразу хватаю. Недавно в общую институтскую группу приходило сообщение… Надо его найти.

Беру телефон и сразу утыкаюсь в экран. Где-то вдали звучит голос преподавателя, но я весь здесь — в буквах, в сообщениях, которых какое-то невероятное количество. Спустя раздраженных много минут нахожу. Да, это то, что нужно! Старшекурсник дает студентам деньги в долг под проценты. Сразу пишу ему в личку и договариваюсь о встрече на перемене.

На перемене снова приходится врать своим, что нужно в туалет. Господи, прости мою грешную душу, но я столько никогда не врал! Если бы я был Пиноккио, то уже своим носом проткнул стратосферу. Даже закрадывается мысль снова поссориться с Даней, чтобы прекратить выдумывать всякую чушь.

Старшекурсником, не жадным на деньги, оказывается Макс. Он — типичный крутой пацан, такой шаблонный идол для девчонок. Высокий, широкоплечий, кареглазый и жующий жвачку. Взгляд будущего бизнесмена проходится по мне, оценивая, стоит ли связываться с нищебродом.

— Сколько? — спрашивает он и лопает пузырь во рту.

— Пятерку, — говорю навскидку, надеясь, что этого хватит.

— Через неделю вернешь семь. Дальше — рубль за каждый день. Через две недели придем разговаривать по-другому.

Я выпрямляю спину, расправляю плечи, показывая, что не боюсь. На самом деле, страшно. Говорит убедительно и доходчиво.

— Согласен. Через неделю или раньше отдам.

Расчет прост — в приюте зарплата каждую неделю. В пятницу я должен получить деньги, а это значит, что пройдет даже не семь дней, а пять.

— Давай паспорт. У меня будет, чтобы не смылся в свой Мухосранск.

Отдаю Максу документ, он сразу кидает деньги на карту и уходит. А я остаюсь с долгом, без паспорта и ожиданием встречи.

Отсидев ещё одну пару, я провожаю Даню и Рому до спортзала, а потом тороплюсь на выход. Еще не до конца верю, что это произойдет, но приятное предвкушение меня не покидает. Выхожу на улицу и вижу Киру. Не могу не смотреть на неё — настолько она красивая. Улыбается. Мне. Хочу обернуться и убедиться, что за моей спиной нет Ярика или кого-то ещё, но сдерживаюсь.

— Поехали? — спрашивает Кира, и я могу только кивнуть.

Пока идем до машины, прошу самого себя вести нормально, а не как дурак. Не впадать в ступор, быть нормальным, адекватным.

Мы садимся в её автомобиль, и я уже даже просить не могу. Меня окутывает её запах — свежий, морской. Именно так пахнет мой город, мой дом. Вдыхаю сильнее, напитываясь ароматами, которые мне так нравятся. Молчу, пока Кира выезжает с парковки и ведет машину по дороге. Уверенно, спокойно, откинувшись на спинку кресла. Не смотрю на неё в упор, лишь поглядываю краем глаза, потому что, когда она так рядом, не смотреть просто невозможно.

Я не знаю, куда Кира меня везет, и мне абсолютно пофиг. Хоть в тундру, хоть в лес, без разницы.

— Машина… — хочу сказать, что хорошая, мягкая, в отличие от десятки, которую водит мой отец, но вовремя затыкаю рот. — Едет.

Она улыбается и прикусывает губу. Вот же дурак, лучше молчал бы.

— Едет, — кивает она, сдерживая смех. — Ты очень наблюдательный.

— Я не это хотел сказать. — Пытаюсь выкрутиться, но в мозгу расцветают лилии, поют ангелы и нет ни одной нормальной мысли. — В плане колесо не отвалилось.

Боже, отрежьте мне кто-нибудь язык!

— Утром на месте было, — улыбается Кира. — Надо было, конечно, сейчас сначала проверить.

Ну всё, теперь она думает, что я идиот. И это совсем не далеко от истины. Стискиваю челюсть, чтобы не произнести очередную глупость. Но если я буду молчать, она скажет, что я скучный. Что хуже: быть дураком или скучным? Кажется, я сегодня словлю медальки по обоим пунктам.

— Ты хорошо держишься за рулем, — выдаю, наконец, здравую мысль.

— Училась с пятнадцати лет. Отец нанимал инструкторов, и они три года гоняли меня, пока права не получила.

Меня снова жалит понимание, насколько мы разные. Я тоже учился водить, с отцом на поле. Но права так и не получил, хотя родители предлагали. Не уверен был, что сразу сдам, им придется платить больше, а я уже собирался в Москву. Обещал, что сдам позже, когда работать пойду.

Кира останавливает машину у пиццерии, и по вывеске я сразу понимаю, что был прав. Еда тут точно не дешевая, и внутри все сжимается от осознания, что денег может не хватить. Потом успокаиваюсь — не будет же здесь кусок пиццы стоить пять тыщ? Хотя, кто знает эту Москву.

Мы выходим на улицу, я придерживаю дверь для Киры — возможно, последний мужской поступок за сегодняшний день. Останавливаемся у стойки, и меня немного отпускает. Дорого, конечно, но не так, как я представлял.

Кира, почти не глядя на меню, называет заказ из кофе, кусочка пиццы и мороженого.

— Ты что будешь? — спрашивает она.

— Мне черный кофе, — говорю парню за стойкой и хочу добавить «обычный растворимый за двадцать рублей из Пятерочки».

— А пиццу?

Кира смотрит с ожиданием. Как сказать ей, что мои финансы не для этого места, и я лучше вечером в общаге лапшу заварю?

— Да я не голодный, — снова вру я.

— Нет, так не пойдет, — спорит Кира. — Если ты не будешь, то и я тоже. Я одна не люблю есть.

Парень за стойкой уснул в ожидании, пока я ломаюсь, как девочка на диете. И мне приходится согласиться, чтобы Кира не догадалась, что мне просто жалко денег на себя.

— Тогда мне такую же пиццу.

Парень пробивает нам заказ и говорит оплачивать. И тут происходит неожиданное. Кира достает карту и пытается оплатить. Я совершенно машинально кладу пальцы на её руку, и она замирает. Протягиваю свою карту, но она останавливает мою руку.

— Нет! Это я тебя позвала, и я плачу!

Вот же дурная. Пусть наши финансы даже сравнивать не стоит, мне никогда не позволит совесть есть за счет девушки.

— Убери, — спокойно, но твердо говорю я. — Я могу и обидеться.

Парень снова смотрит на наши споры, пока мы держим друг друга за руки. И Кира сдается первой. Опускает руку, позволяя мне оплатить. Прикладываю карту, поглядывая на сумму. Отлично, остается ещё на автобус до конца недели и на перекус в общаге.

Мы усаживаемся за столик у окна, и нам почти сразу приносят заказ. Пицца красивая, вкусно пахнет, и слюни едва не капают на тарелку. Впиваюсь зубами в ароматный кусочек, закрывая глаза. Как же это вкусно!

— Расскажи, кто твои родители? — спрашивает Кира.

Я отхлебываю кофе, и он приятно горчит на языке.

— Родители? Они самые крутые люди на свете, — говорю чистую правду. — Я, может, неудачник, но точно выиграл лотерею, когда родился у них.

Снова откусываю пиццу, стараясь не слопать ее за секунду, чтобы продлить встречу.

— Почему неудачник?

Кира смотрит с интересом, а я думаю, как сказать ей правду, но не всю.

— Во втором классе я потерял рюкзак по дороге в школу. В пятом выпал из окна в собственной комнате. В шестом сломал палец, прищемив дверью. В десятом провалился в колодец. И это я только так, навскидку вспомнил.

Кира внимательно слушает, закусив губу. Делает глоток кофе, а я добавляю:

— А ещё на ЕГЭ я начал икать, и меня выгнали в коридор, потому что все ржали надо мной.

Кира резко убирает стакан, шумно сглатывает, фыркает, и капелька кофе стекает по подбородку. Она хватает салфетку, закрывает рот и смеется так, что слезы выступают на глазах.

— Прости, — сквозь смех говорит она. — Это не смешно.

Не смешно, а сама смеется. Вытирает слезы пальцами, я улыбаюсь, глядя как она пытается взять себя в руки.

— Ой, всё, — выдыхает Кира. — Я успокоилась.

А мне так нравится, как она смеется. Звонко, искренне, даже если надо мной.

— Теперь твоя очередь, — говорю, запихивая последний кусочек пиццы. — Факт о себе.

— Да мне нечего рассказывать, — отмазывается Кира.

— Да ладно, хоть что-нибудь. Читаешь книги про серийных маньяков? Держишь в комнате пауков? Коллекционируешь упаковки из-под жвачек?

Она задумчиво смотрит на меня, не готовая раскрываться. Я не настаиваю, даю ей возможность самой решить — что можно говорить, а что — нет.

— Я смотрю в окно, — тихо говорит Кира, и, заметив мой удивленный взгляд, продолжает: — В моей комнате панорамное окно. Я люблю смотреть на город в темноте.

Киваю и понимаю, что она скрывает — одиночество. Но почему? Такая девчонка может получить столько внимания, сколько захочет. Не спрашиваю, потому что это будет совсем наглостью. Вот только теперь она нравится мне ещё больше. Она не просто красивая девушка, она человек со своей болью. Она настоящая, а не просто блестящая обертка.

Смотрю на её руку, лежащую на столе, и сгораю от желания прикоснуться. Провести пальцами по её коже, просто ощутить, впитать её мягкость. Уже представляю, как тонкие пальцы утопают в моей ладони. Кира вся такая женственная, обаятельная. Каждая черта — мягкая, словно нарисована художником. Кажется, я никогда не встречал девушек красивее. И впервые понял странное выражение «тонуть в глазах». Всегда думал, что это глупости. А оказалось, просто глаза были не те. Когда они такие яркие, глубокие, как середина моря, ты и правда тонешь в них. Погружаешься на глубину, и волна забирает в свои объятия.

Я не хочу уходить. Ненавижу часы и время, которое бежит так быстро, как никогда раньше. Знаю, что нужно на работу, и теперь я нуждаюсь в ней еще больше. Чтобы повторить встречу, купить Кире столько пиццы, сколько она захочет.

Вот бы она первая сказала, что ей пора. Это будет обидно, но не настолько, если сбегу я. Вдруг она подумает, что мне не интересно с ней? Интересно. Спокойно. Приятно. Её тихий, нежный голос заставляет внутри шевелиться сильно и безостановочно.

И я смотрю на часы. Проклятое время настроено против меня, и Кира замечает мой взгляд.

— Торопишься? — спрашивает она.

Нет, — хочу сказать я и позвать её гулять в парк. Куда угодно, лишь бы не расставаться.

— Да. Идти нужно, — выдавливаю с усилием.

— Докинуть?

Я качаю головой. Кира без вопросов хватает сумку, и мы выходим на улицу. Провожаю её до машины, а сам не могу уйти. Она садится за руль, пару секунд смотрит на меня через стекло и уезжает.

Глава №12 Кира

Уезжаю из кафе с непонятными чувствами. Мне было и хорошо, и весело, и грустно. Только не покидает ощущение, что Вова тоже врет мне. Не рассказал про родителей, оплатил обед, хотя наверняка не избалован деньгами. И вообще он не должен был так поступить! Я пригласила его, чтобы отблагодарить, но все равно осталась должна.

Улыбаюсь, вспоминая его шутки, которые он рассказывает так, будто это и не шутки вовсе. Умеет смеяться над собой, в отличие от меня. Да мне и не над чем смеяться, я скучная и жизнь у меня такая же.

Целый час катаюсь по городу, не зная, куда податься. Домой не хочу, после ссоры мы с мамой не разговариваем. Фыркаю над собственной мыслью — мы и без ссоры не особо общаемся. Только дежурными фразами вроде «Есть вещи на стирку?». Но все же молчание в доме, где есть люди, меня убивает. Лучше побыть в одиночестве, хотя и это весьма напрягает.

Мама всегда была жадной на эмоции. Я не могу вспомнить, когда она обнимала меня просто так, потому что я её дочь, девочка, которая нуждается в объятиях. В детстве держала за руку в целях безопасности, а не когда я болела. С отцом они тоже никогда не милуются, живут как соседи. На вечеринках невозможно догадаться, что они — муж и жена, всегда держатся холодно, словно чужие.

Помню, как бежала встречать папу с работы, цеплялась в его ноги, а он лишь хлопал меня по спине. На вручении аттестата в школе он подарил мне огромный букет цветов на расстоянии вытянутой руки. Сделал это дежурно, без эмоций. Даже директор мне улыбнулась, вручая документ об окончании школы. А родители лишь сунули цветы в качестве показухи.

С каждым годом я привыкала к этому все больше. Может, поэтому у меня нет настоящих друзей — кому нужна подруга, не готовая к проявлению чувств. Но все же внутри ещё теплится надежда, что однажды это изменится. Что мама с папой обнимут — ласково, с теплом, и я тоже смогу впустить людей в свое сердце. Пойму, что достойна любви и чужих чувств.

На телефон приходит сообщение, и мне приходится припарковаться у магазина, чтобы прочитать. Смотрю на экран, на предложение погулять от Ярика, и не знаю, что делать. Домой не хочу, но и видеться с ним тоже нет особого желания. За неимением лучшего, соглашаюсь и возвращаюсь к институту.

Я рассчитывала провести по-другому. Думала, после кафе мы прогуляемся, сходим в парк. Но Вова быстро сбежал, снова сбежал. И я не понимаю, как реагировать на это — верить, что у него правда дела, или накручивать себя, что он не хочет проводить время со мной. Решаю просто пока не думать об этом, и подъезжаю к институту, где уже ждет довольный Ярик.

Он садится в салон, и я везу нас в большой парк, где можно прогуляться в тени деревьев. Дорога занимает почти час, и это время я слушаю о том, как прошла тренировка. Ярик говорит с восторгом, не забывая добавить, сколько голов он забил и соперников обошел. Мой интерес быстро тухнет, и я ловлю себя на мысли, что пропускаю большую часть историй.

Мы приезжаем в парк, и сразу шумная, оживленная столица остается позади. Нас встречает шелест разноцветных листьев, ровный гул голосов и природа, которую я так люблю. Ярик смотрит по сторонам, пытаясь ухватить зрением все и сразу, и даже затих, забыв о своем хвастовстве.

Я веду нас по аллеям, сделанным не как в обычных парках — ровной бетонной полосой, а будто сама природа нарисовала дорожки. В стороне остается стеклянный купол, вдали виднеется парящий мост над рекой. Люблю это место за сочетание технологий и природных красот. Здесь другая столица, одна из ее самых запоминающихся мест, где можно и погулять, и заняться спортом, и весело провести время.

Мы доходим до моста, выглядывающего из-за поворота — серый, красивый, он бросает вызов гравитации. Здесь всегда много отдыхающих — кто-то делает фото и видео, кто-то просто смотрит на реку, прижимаясь к прозрачному ограждению. Я останавливаюсь у перил, устремляя взгляд вперед. Под ногами течет река, и вид её успокаивает.

— Решили с Даниилом, кто будет капитаном? — спрашиваю тихо, смотря на реку.

— Решать будет команда. — Ярик отворачивается от реки, опираясь на ограждение спиной. — Пока счет не в его пользу.

— Почему?

Ярик ухмыляется, снова становясь тем, кем он и является — завистливым, не терпящим конкуренцию.

— Он жесткий, молчаливый. А мы же пытаемся не только команду собрать, но и подружиться.

— А ты?

Я выпрямляюсь в ожидании ответа. Мне действительно интересно, что он скажет о себе.

— А я люблю общение. Пока Даня тусуется в сторонке со своими друзьями, я ищу подход к пацанам.

— Ищешь подход или настраиваешь ребят против него?

Ярик поворачивает ко мне голову с улыбкой.

— Не против него, а за себя.

— А есть разница? — уточняю, вглядываясь в темные глаза.

Ярик вздыхает как на слова глупой девчонки. Но я правда не понимаю — в чем разница. Когда ты тонешь, а рядом люди — просить спасти только себя или сразу утопить того, кто с тобой на одном плоту.

— Кира, твой отец — владелец компании, спроси у него про конкуренцию. В спорте она ещё жестче, чем в бизнесе.

— Я знаю, что такое конкуренция, — твердо говорю я. — А ещё знаю, что можно честно поднимать свой рейтинг, брать пример с конкурентов и повышать собственное качество. А можно топить соперников нечестно — заказные отзывы, подставы.

— Я и этим и занимаюсь! — восклицает Ярик. — Повышаю собственное качество, даю себе рекламу.

В словах чувствуется ложь, и я уверена — ни о какой честной конкуренции и речи не идет. Мне захотелось сказать Дане, что Ярик делает за его спиной. Но мое ли это дело? Должна ли я вмешиваться, если мы не друзья? Какая мне вообще разница, кто из них будет капитаном. Вот если бы на его месте был Вова, я бы рассказала, потому что… он помог мне. С другой стороны, это его друг, и я запуталась совсем.

Мы снова идем гулять по парку, бродим по тропинкам, говорим о всякой ерунде — о школе, друзьях, институте. Ничего не значащая беседа, как в очереди магазина. День подходит к концу, и солнце уже опускается за горизонт. Осенняя прохлада пробирается под пиджак, и я вздрагиваю. Предлагаю Ярику расходиться под видом того, что меня ждут дома, беспокоятся. Интересно, а если постоянно это повторять, оно случится? Или я начну верить в собственную ложь? Но уже не понимаю, какой холод лучше — дома или улицы, рядом с человеком, который не вызывает тепло.

Ярик симпатичный, легкий, много говорит и мало спрашивает. Но ничего не екает на него. И я прихожу к неутешительному выводу — я тоже, как и родители, никогда не смогу полюбить. Буду вечно каменной, ледяной глыбой, надеясь только на то, что смогу выжить в одиночестве.

Эта мысль убивает настроение под ноль, и я молчу, пока мы идем к машине. Не спрашивая, отвезу я его или нет, Ярик ныряет в салон. Ну ладно, мне не сложно, могу и докинуть.

А он себя чувствует в машине, как у себя дома. Разваливается в кресле, закидывает руку на открытое окно, будто он здесь хозяин. Его уверенность витает в воздухе, и почему-то мне это тоже не нравится. Или я просто слишком загоняюсь по ерунде.

До общаги мы едем молча, и я только надеюсь, что он сразу уйдет. Но как только мы оказываемся на парковке, Ярик выходить не торопится. Смотрит в окно, к чему-то готовится. Я жду. Он поворачивается ко мне, и я интуитивно отклоняюсь назад. Но Ярик не приближается.

— Кир, ты нравишься мне. Я хочу предложить тебе встречаться, — спокойно говорит Ярик.

— Почему? — спрашиваю, ища в темных глазах правду.

— Ты красивая, милая.

Я киваю с улыбкой, подтверждая свою мысль. Собственно, можно было и не спрашивать.

— Тебе нравлюсь не я, а моя внешность?

— Нет… — торопится он оправдаться. — Ты тоже.

— Но ты же ничего не знаешь обо мне.

Ярик снова замолкает и думает. Готова поспорить, что раньше ему девчонки ничего подобного не говорили. А мне правда интересно — неужели можно предлагать встречаться тому, кого совсем не знаешь. Я понимаю, когда симпатична внешность, но должно же быть хоть что-то ещё. Искра какая-то, понимание, чем цепляет человек. Либо я просто ничего не понимаю в этом.

— Ты не даешь узнать о себе, сторонишься меня, — выдает Ярик великую глупость.

— Разве? — натягиваю улыбку, хотя совсем не весело. — Мы только что вернулись с трехчасовой прогулки.

— Ты очень сложная. — Ярик разочарованно качает головой.

— Давай пока оставим всё так, как есть сейчас, — говорю и жалею, что добавила «пока».

Он кивает, выбора-то у него нет. А я надеюсь, что мы не вернемся к этому разговору.

Ярик снова не уходит, и я уже собираюсь попрощаться с ним, поворачивая взгляд к лобовому стеклу. И тут же сводит дыхание. По тропинке идет Вова и смотрит на меня. Поникший, уставший, с потухшими глазами. Смотрит на Ярика, опускает взгляд и проходит мимо, ускоряя шаг.

Меня одолевают странные чувства. Смущение такое сильное, словно меня застукали за изменой. Даже вспыхивают щеки, и я не могу понять — что со мной.

— Пока, — доносится до ушей голос Ярика.

Я не отвечаю. Ещё смотрю перед собой, слыша, как из трубы хлопок дверьб машины. Тут же завожу двигатель, снова испытывая дикое желание сбежать. Бью по педали газа и уезжаю.

Глава №13 Вовка

В общагу захожу, не чувствуя ни сил, ни одной мысли. В голове стучат миллионы молоточков, добивая мои и так еле живые нервы. Сначала я физически вымотался на работе, а потом увидел Киру с дебильным Яриком. И все это сжимает меня тисками, мешая сделать нормальный вдох.

В комнате затихают разговоры, но мне не до них. Сбрасываю рюкзак и падаю на кровать, как подкошенный. Тело колит миллион противных иголок, ноги горят огнем. Но хуже всего внутри. Ревность грызет меня сильно и монотонно, смешиваясь с обидой. Но не на Киру. На себя. Недостаточно хорош для неё, в отличие от красавчика. Конечно, ему же не нужно мчаться на работу, он спокойно сидит в её машине до закрытия общаги. Говорит с ней, может держит за руку, целует…

— Ты где вечно пропадаешь? — раздается голос Дани сквозь туман в голове.

А я совсем не настроен разговаривать. Хочу, чтобы меня никто не трогал и все забыли о моем существовании.

— Гулял, — коротко отвечаю я.

— С кем? — допытывается Даня.

— Один.

Молчание мне в ответ означает, что разговор закончен? Допроса больше не будет? Как будто ему не плевать, где и с кем я был! Его больше волнует, чтобы Лерка себе парня нового не нашла, даже если она повода не дает так думать. Ещё чтобы голов было как можно больше. А я что? Как был никем, так никем и остаюсь.

Злюсь на Даню, себя и весь мир. Ничего не получается. Работа высасывает все соки, должен денег, Кире не могу понравиться. Ну почему взрослая жизнь такая сложная?

— Что случилось? Рассказывай. — Даня садится рядом со мной на кровать, как мама. Она тоже любит так делать.

— Да ничего не случилось! Что докопался? — срываюсь, потому что нечего меня доставать, когда я не в настроении.

— Ты из-за Киры? — не унимается Даня, и я стискиваю зубы. — Да ладно тебе париться.

Впервые мне так сильно хочется ударить лучшего друга. Просто за ненужные советы, за непонимание, за то, что лезет, когда его не просят.

— Спасибо, перестал, — тихо бурчу под нос.

И вроде разговор окончен, он может уходить. Но не уходит. Ещё и Роман пристраивается, будто я их звал.

— У Тони в женской команде много футболисток, давай познакомим с какой-нибудь хорошенькой.

Господи, да где же внутри них рычаг, отвечающий за глупости?

— А сам что не познакомишься? Какая разница, с какой футболисткой встречаться?

— Ясно, — выдыхает Даня. — Вовчик совсем голову потерял.

— Думаешь, отойдет? — спрашивает Ромка, будто меня здесь нет.

— Да, — уверенно отвечает Даня. — Он парень влюбчивый, но отходчивый.

Он точно обо мне говорит? Оказывается, как плохо меня знает лучший друг. За столько лет дружбы он так и не научился отличать, когда я западаю на девчонок всерьез, а когда — просто дурачусь. Вот когда я говорил, что мне Лера нравится — я дурачился. Побесить его хотел, заставить признаться, что она не безразлична ему.

А Кира — это другое. После встречи в кафе щемить стало ещё больше, и я работал с таким хорошим настроением, что даже Граф удивился. Молча стоял в стороне без упреков и претензий. Теперь же меня как молотком по голове ударили — я, наивный дурак, полагал, что встреча станет началом чего-то светлого и приятного. Она же сама меня позвала и не выглядела напряженной, что заставляет себя сидеть со мной. Но Ярик все равно на шаг впереди.

Закрываю глаза, отсекаясь от внешнего мира. Пусть обсуждают меня без меня, я в этом участвовать не намерен. Чувствую, что сжимают мое плечо, а потом парни выключают свет в комнате и укладываются на свои койки.

Я думаю о родителях. О том, что хочу вернуться. Туда, где меня ждут любого. Туда, где меня поддержат по-настоящему, а не лишь бы сказать что-нибудь. Снова приходит понимание — зря я на это подписался, надо было остаться дома.

Утро не приносит облегчение. Болит всё тело, и я с трудом заставляю себя оторваться от кровати. Собираюсь через силу, сгорая от желания послать все к черту. Ещё и физра сегодня, как назло. Буду заниматься, как полудохлая улитка, потому что поднимать конечности очень тяжело. А все потому что нельзя пахать в состоянии эйфории. Кажется, что все сможешь и успеешь, сил куча. Вот и натаскался вчера в приюте воды, металла и мусора. Людмила Михайловна пыталась меня остановить и предостеречь, но мне было все нипочем.

Радует то, что парни не достают меня. Снова обсуждают свои футбольные дела, а я просто иду. Смотрю под ноги, чтобы не споткнуться, потому что поднимать их нет никаких сил.

В институте вижу Киру рядом с Яриком. Она ловит мой взгляд и отворачивается. Да понял я, что не интересен тебе! Осталось только фыркнуть мне в лицо для убедительности.

Первую пару отсиживаю в полудреме. На второй плетусь в спортзал за своими, слушая их тихие разговоры. Молчит только Тоня — видимо, её тоже не пускают в их закрытый клуб. Замечаю ее жалостливый взгляд, но злиться на неё нет причины.

В раздевалке напяливаю спортивную форму, спотыкаясь о штанину. Надо собраться, и перестать быть подтаявшим мороженым. Ещё не хватало опозориться перед группой на физре. И пусть там одни спортсмены, быть ниже них не хочется.

Беру себя в дрожащие руки, успокаиваю трясущиеся ноги, и выхожу в спортзал. Кира уже стоит возле линейки, и я… Почему она так офигенно выглядит даже в спортивных штанах и с хвостом на голове? Догадываюсь, что она из тех девчонок, которых хоть в мешок из-под картошки одень, они все равно остаются красивыми.

Тоже встаю в строй рядом с Даней. Учитель физры — довольно молодой и сильно хмурый, объявляет разминку, и мы дружно начинаем бег. Концентрируюсь на Даниной спине, думаю ни о чем. Просто о том, что в зале светло, пахнет резиной и грязными носками. Передвигаю ногами машинально, потому что так надо.

Разминка, упражнения проходят в нормальном темпе. Даже боль в мышцах немного отпускает. До тех пор, пока учитель не делит нас на команды для игры в эстафеты. Мысленно снова оказываюсь в детском саду, потому что заставлять восемнадцатилетних лбов бегать с палочкой — максимально глупо.

— Проигравшая команда отжимается, — объявляет физрук весельное наказание.

Учитывая, что мы с Кирой единственные, кто не спортсмены, нас ставят как самое слабое звено в конце разных команд. И какого-то фига учитель сует в мою команду Ярика. Неужели он не видит, как я его ненавижу?

И вот первые срываются с места, бегут, пыхтят, стараются. У всех ноги быстрые, ловкие, палку передают умело, будто на кону миллион долларов или вечное освобождение от этого дебилизма. Смотрю на это с детским любопытством, даже настроение немного поднимается.

Слежу, когда закончится очередь, и шершавая, уже потная палка окажется у меня. Азарт щекочет внутри, подвести команду не могу. И вот бежит крайний в очереди, добегает, сует мне палку, словно самую ценную вещь на свете. Я радостно, как собачка на прогулке, бегу до конца зала, чтобы потом принести трофей обратно. Краем глаза замечаю, что Кира тоже бежит. Отстает буквально на шаг.

Добегаю до конца зала, делаю поворот, хочу рвануть вперед, но вижу, что Киру заносит и она поскальзывается. Не падает, удерживается на ногах, но увеличивает дистанцию. Впереди орут пацаны, зазывая меня бежать быстрее. Но я замедляюсь. Даю ей обогнать меня, а потом добегаю до своей грустной, проигравшей команды.

— Ты что? — возникает Ярик. — Так тупо просрал.

— Забыл, в какую сторону бежать, — отвечаю ему. И ни о чем не жалею.

Физрук заставляет нас отжиматься, и я делаю это уже с тихим отчаянием.

— Команда победителей играет в волейбол первой. Проигравшие пока на лавочку, — скандирует физрук.

Слава богу, — хочу сказать, но молча иду на лавочку. Но не дохожу до нее. Ярик, делая вид, что проходит мимо, толкает меня в плечо сильно и довольно больно. Я отлетаю в стенку, впечатываюсь рукой в холодный бетон, и пробуждаюсь. Усталость, отчаяние и жалость к себе растворяется в воздухе, оставляя только ярость, что нагревает меня, как котлету на сковородке.

— Охренел совсем, мудила? — злюсь так, как никогда не злился.

Ярик фыркает и кривит свое уродливое лицо. А я все вспоминаю. И что он к Кире подкатывает, и место мое занимает, и Даню спихнуть пытается. Ещё и в мою сторону дышит теперь!

Пелена злости окутывает меня, не давая ни малейшего шанса успокоиться, и я налетаю на Ярика двумя руками. Толкаю в плечи, и он летит на пол, хватая меня за футболку. В зале разносится гул, но я уже не слушаю. Сжимаю руку в кулак и в полете пытаюсь влепить ему по роже. Ярик уворачивается, падает на спину, я заваливаюсь на него и снова замахиваюсь. Кулак под общий вздох прилетает ему по лицу, но вскольз, не ударив, а больше погладив. Злюсь теперь на себя, что не смог ему врезать как следует. Ярик пытается оттолкнуть меня, но адреналин в крови кричит: Давай! Ты сможешь! Вокруг ничего и никого нет, только испуганное лицо труса, который даже не пытается отбиться от меня.

И меня начинают оттаскивать. Хватают за руки и отрывают от паршивца, пока он жалобно потирает чуть красную щеку.

— Угомонись! — звенит в ушах жесткий голос.

Я пытаюсь вырваться и закончить начатое. Но меня тащат еще сильнее и настырнее.

— Я сказал, успокойся! — дергает меня Даня.

Рядом оказывается физрук. Смотрит на смертельно раненого Ярика, решая — скорую вызывать или сразу катафалк. А тот строит из себя пострадавшего, хотя ему почти не досталось. Не так, как должно было достаться.

Даня с Ромкой выталкивают меня из зала, убирая из поля зрения козла. Сразу затаскивают в туалет и заставляют умыться. Подчиняюсь, потому что лицо горит так, будто я поцеловался с печкой. Лью холодную воду на кожу под раздраженное дыхание рядом.

— Ты хочешь, чтобы тебя отчислили? — почти кричит Даня.

Я вздрагиваю от его громкого голоса, продолжая прижимать холодные ладони к лицу.

— Плевать, — говорю тихо.

— А что ты матери скажешь, а? — продолжает причитать он. — Вовка, пора взрослеть!

— Он первый на меня налетел. — Поднимаю мокрое лицо на друга. А он аж покраснел весь от злости.

— И что? Проигнорил и забыл. Обязательно в драку ввязываться?

Даня качает головой и проводит рукой по лицу.

— Это ты терпишь, пока твое место занимают, — говорю и тыкаю пальцем ему в грудь. — А я не намерен терпеть его.

— Я не одобряю драку, — вступает Роман, подходя ближе. — Но он прав. Ярик хочет везде успеть.

Даня не слушает даже Романа. Злится. Вижу, что весь надулся, как воздушный шарик. Боится, что я опозорю его?

— Принеси его вещи, он возвращается в общагу успокаиваться. С физруком я сам поговорю, — говорит Даня.

Роман послушно уходит, но Даню не отпускает напряжение.

— Я могу и сам поговорить.

— Поговорил уже! — восклицает он. — Хватит!

— Слушай, я просто не хотел, чтобы девчонки отжимались. А он это воспринял так, будто мы корову проиграли. — Смотрю на реакцию друга, но он молчит. — Вот и смотри, что он делает, когда проигрывает. Это всего лишь урок физры, а что он сделает, когда вы в спорте столкнетесь?

Он снова молчит. Надеюсь, что мои слова хоть немного дошли до его мозга.

Роман возвращается в туалет и отдает мне рюкзак.

— Все, вали с моих глаз! — говорит Даня. — Как с маленьким возиться надо.

И уходит, шарахнув дверью. Роман пожимает плечами, но хоть не осуждает. Я киваю ему и удаляюсь, испытывая странное чувство вины.

Глава №14 Кира

В спортзале тишина наступает резко. Сначала все охали, а потом затихли, только Ярик продолжает стонать. Физрук помогает ему подняться, пока он прижимает руку к щеке, скривив лицо от боли.

Учитель нервничает рядом с ним, предлагает медпункт, скорую, аптечку. Но Ярик продолжает вызывать жалость у всей группы.

— Да хватит врать! — внезапно срывается Тоня. — Он тебя едва задел!

— Он меня ударил! — возмущается Ярик жалобным голосом.

— Если бы он тебя ударил, ты бы сейчас зубы тут собирал! — почти кричит Тоня. — Ноешь, как девчонка!

У меня ступор. Я не ожидала такого, и драк вообще боюсь. Вова с такой злостью налетел на Ярика, что я думала, он его убьет. Не ожидала я от легкого, смешного парня агрессию в чистом виде.

Даня с Ромой возвращаются в зал одни, и Ярик снова меняется в лице. Почти плачет, зажимая щеку рукой, и выглядит это очень неприятно.

— Пацаны, вы видели? — говорит он парням. — Они специально своего друга на меня натравили, хотят вывести из команды! Решили мне травму нанести, чтобы я играть не смог!

— Заткнись…! — кричит Тоня, добавляя столько мата, что я уже в ужасе. — Что за хрень ты несешь!

И широкими шагами доходит до него, протягивая руки, чтобы вцепиться. Я смотрю на это с открытым ртом, потому что ну ладно парни, но девчонка?

— Я сейчас закончу то, что Вовка не доделал! — добавляет она и замахивается.

Что здесь вообще происходит?

— Тоня, Тоня. — Рома хватает ее за руки и оттаскивает от Ярика. — Всё, успокаиваемся!

Учитель нервничает, понимает, что за драку достанется ему, в первую очередь. Дергается рядом с Яриком, пытаясь увидеть последствия драки. Но там и вглядываться не нужно — никаких серьезных травм он не получил.

— Что, решил руками своего друга меня со счетов списать? — выкрикивает Ярик в сторону Дани. — Подвинуть меня, чтобы место капитана занять⁈

Даня молчит. Не оправдывается, не перекладывает вину на Вову. Но судя по напряженным мышцам лица, сам готов врезать Ярику.

Парни из группы шепчутся, осуждают. Разве что пальцами не тычут в троих ребят, что держатся отдельно. Рома крепко прижимает Тоню к себе, потому что она ни капли не успокоилась. Слышно, как возмущается в плечо парня, готовая отстаивать правду и честь друга.

А я не двигаюсь с места. Я не люблю драки и конфликты, но Ярик точно перегибает палку. Говоря о честном соперничестве, он поступает совсем иначе. Все видели, как Даня отрывал Вову от него, как ругался, явно не причастный ко всей этой ситуации. Но почему-то никто, кроме меня, этого не учитывает.

Что теперь будет? Даню не поставят капитаном, и он обвинит в этом Вову? Мне стоит сказать, что Ярик затеял грязную игру, но они и так это наверняка понимают.

Группа затихает, и Ярик подходит ко мне. Но компания смотрит не на него, а на меня. Осуждающе, так, будто я приникла к вселенскому злу, приняла его сторону. После такого они точно не захотят дружить со мной, посчитав, что я тоже против них.

Мне хочется оттолкнуть Ярика, уйти от него в конец зала, туалет, куда-нибудь! Но звенит звонок, Даня, Рома и Тоня сразу уходят в раздевалку. С мыслью, что я поддерживаю Ярика.

А я понимаю, что пора вернуть долг. Обелить имя Вовы и помочь его друзьям. Даже если для этого мне придется быть милой с человеком, который с каждым днем отталкивает всё сильнее.

Ярика отпускают домой, и он, состроив печальное лицо, уходит. Актер из него хороший, конечно, только переигрывает немного. Я долго смотрю на компанию Тони, и не решаюсь подойти. Хочу взять номер Вовы, написать сообщение со словами поддержки. Мне кажется, что он нуждается в этом, когда происходит такая нездоровая ерунда. Я ещё не знаю, что напишу, и напишу ли вообще, но хочу сделать этот шаг.

Знаю, что это больше походит на глупость, но внутри все переворачивается. Осталось только набраться смелости и подойти. За общение с Яриком они не лучшего мнения обо мне, но я докажу, что не с ним. Пока не понимаю — как это сделать, но сейчас не это главное.

Делаю глубокий вдох и подхожу к ребятам. Три пары глаз устремляются в мою сторону, и меня сковывает от этого. Я бы могла сразу рассказать правду о Ярике, но тогда он перестанет доверять мне, и я ничем не смогу помочь.

Смотрю на Тоню — как мне кажется, самую безопасную из всех троих. Хотя не очень в этом уверена после того, как она чуть не побила Ярика. Она ещё раздражена и настроена не очень дружелюбно, но я все же начинаю говорить.

— Тоня, дай мне, пожалуйста, номер Вовы.

— Зачем? — вступает позади него Даня. Вот он точно зол, и от этого сковывает еще больше.

— Я… — тяну, не ожидав такого вопроса. — Просто поговорить хочу.

— Слушай, не парь пацану мозги! — грубо отвечает Даня, и я от шока распахиваю глаза.

— Я не собиралась…

— Вот и не надо! Ему и без тебя проблем хватает!

Я не понимаю, что это значит. Разве я собиралась создавать ему проблемы?

— Даня, — осаждает его Тоня, но он все равно сверлит меня взглядом, будто это я виновата в драке.

— Никакого номера! — ставит точку в разговоре он.

Чувствую себя бездомной собакой, которую прогнали со двора. Опускаю глаза и отступаю назад, провожаемая тяжелыми, пристальными взглядами.

Такие же ощущения я испытываю рядом с родителями. И хоть они открыто не прогоняют меня, это видно по их взглядам и словам. Почему все так торопятся избавиться от меня? Обида, как зыбучие пески, засасывает меня с головой, и я хочу уйти.

Я не умею настаивать на своем. Никогда не могла докричаться до родителей, они научили меня, что их слово неприкосновенно. И вот снова, мне отказали, а я не настояла. Повела себя, как испуганная девчонка, хотя никакой вины за мной нет. Да, Ярик крутится возле меня, но это не значит, что я плохая или за него. А они сделали преждевременные выводы, даже не узнав правду, что я общаюсь с ним из-за одиночества, а не потому что он мне нравится.

С трудом отсидев последнюю пару, уезжаю домой. Не еду гулять или прятаться. Надо подумать, а лучше всего это делается в тишине собственной комнаты. А то, что там будет тихо и никто меня тронет, я не сомневаюсь.

Так и получается, когда я приезжаю домой. Мама снова занята делами, отца ещё нет. На мое появление она не реагирует ровным счетом никак. Сразу ухожу к себе и закрываюсь в своей обители.

Хожу по комнате туда-сюда, придумывая план. В голову лезет какая-то ерунда, но впервые я чувствую себя живой. Мне хочется сделать хоть что-нибудь, чтобы восстановить справедливость, даже если это не мое дело.

Пока идея одна — расположить к себе Ярика, разговорить его и записать на диктофон. Он довольно охотно делится своей ненавистью, есть шанс, что и планы расскажет. Для этого мне придется быть с ним помягче и поддерживать во всем. От этой мысли я морщусь — меньше всего мне хочется поддерживать манипулятора. Но, если другого выбора нет, то придется пожертвовать своими принципами.

А потом я принесу им правду, компромат на соперника, и они поймут — я не плохой человек. И я за справедливость.

Глава №15 Вовка

А, собственно, в чем я виноват? С этой мыслью еду в переполненном автобусе на работу. Я не просил Даню быть моим нянькой. Отошел в сторону, сделал вид, что не знает меня, и проблема решена. Зачем он полез? Ну набил бы я морду Ярику, ну отчислили бы меня. Ему какое дело до этого? Будто моя мама меня ему под расписку выдала.

Вообще я самый младший из троих. По уму и серьезности тоже. Но это не значит, что, если я родился на полгода позже, надо меня опекать! Просто так получилось. Я вообще должен был родиться раньше лет на десять, но у мамы проблемы со здоровьем были, и я появился относительно поздно. Так что не считается.

В приют приезжаю опять с раздражением. Злюсь на все подряд, потому что ничего не получается, черт возьми! Переодеваюсь, иду делать уже привычную работу. Но меня не отпускает ни физическая, ни душевная боль. С каждым днем этот город, этот институт и происходящее вокруг нравится мне все меньше. Неужели я настолько наивный, что мои ожидания не оправдались даже в половину?

Еще и Кира подумает, что я неадекватный. Я даже не видел её реакцию на драку, но наверняка она испугалась. Хотел сделать как лучше, а в итоге облажался так, что как теперь разгребать — не понимаю.

Оставляю клетку с Графом, как всегда, напоследок. И пока убираю другие вольеры, накручиваю себя ещё сильнее. Внутри смешивается всё, что только можно. Мне обидно, что учеба здесь оказалась совершенно не такой, как я представлял себе. Обидно, что друг не понимает и не слышит меня. Обидно, что я не умею быть крутым без Дани.

Захожу в последний вольер уже без страха. Грозная собака на фоне происходящего идиотизма кажется ванильной зефиркой. Подметаю пол жёсткой метлой, громко шаркая по деревянному полу, и бурчу под нос.

— Вот что я должен сделать? Измениться? Но тогда это буду не я. Почему меня таким, какой я есть, не принимают?

И ведь правда, так и есть. Да, раньше меня тоже часто называли легкомысленным, несерьезным, шутом. Но звучало это из уст взрослых, которые априори в большинстве своем скучные люди. Не нравилось учителям, что мы с Даней и другими пацанами шумели на уроках. Вызывал классный руководитель родителей в школу за драки. Иногда замечания делали и прохожие за излишний шум. Но чтобы друзья упрекали — такого не было. Никогда Даня или кто-то еще не кидал в мой адрес такое обидное «Пора взрослеть, Вовчик». Никто не просил меня измениться, потому что моя легкость всем нравилась! А теперь? Что я должен сделать — стать другим? Перестать быть собой?

И мои слова звучат так, словно их говорят все, кто так нужен мне. Бубнят на ухо, требуя стать другим. На миг даже забываю, где я, настолько потерян и зол.

— Да пошли вы! — говорю им всем громко, поворачиваюсь и машу метлой от злости.

И тут происходит то, чего я так боялся. Граф с низким рыком в один прыжок достигает меня и цепляется зубами в предплечье, пытаясь утащить на пол. Сначала приходит боль. Резкая, пронизывающая, сковывающая до кончиков пальцев. Как удар током пробегает по всей руке, утопая где-то в районе желудка. Потом осознание. Крик боли и страха застревает в горле, и кажется, что проходят не секунды, а вечность.

Массивная собачья челюсть сжимает руку тисками, темные глаза смотрят зло и опасно. Я застываю, не пытаясь вырваться, чтобы во рту Графа не осталась часть меня. Он не рычит, не взгрызается сильнее, а просто держит. Но его острые большие зубы ощущаются уже на кости неприятным давлением, от которого немеют пальцы. Нет ни одной мысли, голова пустеет от страха и осознания, что следом собака вцепится в шею. Мне бы крикнуть, позвать на помощь, только я не издаю ни звука, разом утратив все человеческие способности.

— Граф! Фу! — раздается рядом, а я даже не могу повернуть голову. Продолжаю смотреть Графу в глаза, хотя вроде этого делать нельзя, но все советы о том, что делать при нападении собаки, улетучиваются из головы.

Людмила Михайловна врывается в вольер ураганом. Ее тяжелая, громкая поступь по деревянному полу бьет по вискам, в вольере резко становится тесно. Она подбегает к собаке, и ее ладонь без раздумий прилетает Графу по голове. Не сильно, больше показательно, но собака сразу разжимает челюсти, заскулив, как от удара молотком.

— А ну пошел! — кричит Людмила Михайловна, и ее голос долетает откуда-то из другой вселенной.

Я хватаюсь за руку ладонью, под пальцами сразу намокает плотная ткань куртки. Не думаю о том, что под рукавом, потому что мой взгляд сосредоточен на Графе. Он, поджав хвост и уши, на полусогнутых лапах отползает в дальний угол и зажимается так, будто это я его укусил. Грозная, опасная собака в миг становится забитым, испуганным щенком, жалеющим о своем поступке.

И внутри меня зарождается жалость. Глядя в печальные собачьи глаза, которые казались мне злыми, я снова чувствую себя виноватым. У меня нет страха перед Графом, есть сожаление, что он получил по голове из-за того, что я так и не научился контролировать эмоции.

— Идем, — тащит меня за рукав куртки Людмила Михайловна.

Граф даже не провожает нас взглядом. Смотрит в стену, прижавшись к полу всем телом. Глаза смотрят строго перед собой, будто он и правда осознает, что нарушил правила. Или ждет последующего наказания. Я не знаю, но злости на собаку нет. Да и вообще никаких эмоций нет, резко в голове образовалась пустота после такой доходчивой встряски.

— Вова, прости, — бормочет старшая, заводя меня в вагончик.

Она стаскивает с меня куртку, а я не могу выйти из ступора. Позволяю вести себя, засунуть руку под кран, промыть рану. Всё происходит словно не со мной, я вроде физически здесь, но меня нет. Только смотрю, как в раковину настырно течет розовая вода, но боли нет. Или она затихла так же, как и мысли в голове.

Дурацкий день не мог закончиться иначе. Идиотская жизнь не может быть без проблем.

На рану льется перекись, шипит от крови, потом сверху падает чистая марля. Людмила Михайловна точно умеет работать с укусами, потому что делает все методично и профессионально. Стискивает руку, чтобы остановить кровотечение, а сама дрожит. От страха или чего-то еще, я не понимаю и не спрашиваю. Лишь держу уставшую руку, позволяя позаботиться о себе.

Когда кровь перестает сочиться из раны, Людмила Михайловна усаживает меня на стул. Я смотрю на следы от зубов на внешней и внутренней стороне руки, и все равно не чувствую боли. Вижу собственное мясо, порванную кожу, где наверняка останутся шрамы, а внутри эхо. Мне никак, я с трудом осознаю произошедшее, будто смотрю какое-то дурацкое кино.

— Хозяева Графа издевались над ним, — тихо говорит старшая, накладывая пластырь на рану. — Били его, голодом морили. Мы привезли его сюда, а он вообще никого к себе не подпускал. С трудом кормить его удавалось. Людям не доверял.

Она вздыхает и фиксирует пластырь повязкой. Кончики ее пальцев слегка дрожат, но бинт наматывает уверенно и плотно.

— Даже усыпить хотели, потому что боялись его все. А потом он начал отходить. Но до сих пор не любит шум, крики и большие предметы.

Людмила Михайловна затягивает бинт и смотрит на меня жалостливым взглядом.

— Вова, извини. За нападение я могу подать заявку на усыпление.

— Не надо, — говорю тихим, хриплым голосом. — Не делайте этого. Я сам виноват. Пришел не в настроении, случайно замахнулся метлой.

Она вздыхает, но я правда понимаю свою вину. Знал же, что собака с характером, и ему мои проблемы совершенно не нужны. А он просто попытался защитить себя. Слишком много боли ему причиняли, чтобы стоять в стороне, пока в твою сторону замахиваются.

— Ты больше не придешь, да? — с отчаянием говорит она. — Я все понимаю и не осуждаю. Я позвоню, когда зарплата будет…

— Приду, — киваю я аккуратно кладу руку на колено.

Хочу добавить, что теперь у меня просто нет выбора. Долг никуда не денется, и не будь его, я бы, конечно, бросил эту работу. Но теперь мне придется ходить как минимум до зарплаты.

Людмила Михайловна благодарно кивает и отправляет меня домой. Я медленно переодеваюсь, ухожу из приюта и сажусь в автобус. И только сейчас приходит боль. И понимание, что все могло закончиться не только надкушенной рукой.

Глава №16 Вовка

Как же ноет рука — нудно, противно, сводит до кончиков пальцев. Кажется, у меня уже пошло заражение и бешенство. Иду от остановки с мыслью, что даже с матерью попрощаться не успею. А что она скажет, если я уехал из дома с двумя руками, а вернусь с одной? Уже представляю, как почернела кожа под повязкой, и вздрагиваю от этого. Глупости какие.

В комнате оба моих самоназванных отца сверлят дверь взглядами с приготовленными нотациями. А я вот не хочу разговаривать, и слушать их тоже не хочу. И зачем я согласился поселиться с ними в одной комнате?

— Ты где вечно пропадаешь? — старший папочка не может удержаться от донимающих вопросов.

Даже раздеться не даст, доставать будет своим приказным тоном и ненужными вопросами. Иногда я думаю — как мы вообще смогли стать друзьями? Он же зануда до мозга костей и всегда ведь таким был. Не помню, чтобы он вообще когда-нибудь расслаблялся по-настоящему, как положено пацанам в нашем возрасте.

— Гуляю, смотрю Москву. Вам же некогда.

Не верит, судя по молчанию, скрещенным рукам и убивающему взгляду. А мне плевать, я ищу канцелярский ножик, чтобы отпилить ноющую руку.

— Говори сразу, откуда тебя потом вытаскивать! — снова начинает нудеть Даня.

Я не хочу ругаться, предпочитаю игнорить. Говорят, это помогает уйти от неудобных вопросов. А ещё моя голова занята мыслями, где взять обезболивающее. Купить по дороге не догадался, потому что умные мысли редко приходят ко мне. Придется терпеть до утра, а завтра просить у Тони — у девчонок постоянно что-то болит, и в сумке всегда есть таблетки от всего.

— Вовка! — злится Даня, пытаясь привлечь мое внимание. Неужели он не видит, что я не настроен разговаривать?

Но, когда нужно, этот настырный не оставляет меня в покое. Ему точно нужно выплеснуть на кого-то свою злость или просто стало скучно. Даня подходит ко мне и резким, быстрым движением хватает за руку. За то самое место, где уже побывали зубы Графа.

— Ааа! — почти кричу ему в лицо, и мои пальцы сами сжимаются. — Боже! Отвали!

Даня разжимает руку, испуганно отшатывается от меня, пока из меня непроизвольно вырывается стон боли. Только же проходить начала, а он опять! Вот же сволочь непонятливая!

— Какого хрена… — тихо бормочет Даня. — Что с тобой, черт возьми.

И снова лезет ко мне, как к девчонке. Хватает за ладонь и грубо задирает рукав кофты. Я терпеливо жду, хотя внутри настоящая буря, готовая в любую секунду вырваться наружу и снести всё на своем пути. Даня пару секунд смотрит на повязку, заботливо повязанную Людмилой Михайловной, и отпускает руку.

— Всё? — злюсь я. — Или ещё где пощупаешь меня?

— Господи, ты ходячее несчастье. — Даня качает головой. — Куда ты вляпался?

— Тебе не плевать ли? — срываюсь на крик. — Давно ли ты стал моим опекуном⁈

Он молчит, я сжимаю руку, готовый уже просто вырвать ее без ножика. Поворачиваюсь к Роману, с любопытством наблюдающим за нашими разборками. Вот почему не он мой лучший друг? У него и чувство юмора есть, и не лезет не в свое дело.

— Ром, можешь у Тони обезболивающее спросить? — произношу, как побитая собака.

— У меня есть, — говорит он и лезет в рюкзак. Достает пакетик и кидает мне. — В воде разведи.

Даня молча наблюдает, как я развожу лекарство и залпом выпиваю весь стакан. Заваливаюсь на кровать и прячусь под одеялом, показывая, что разговаривать не намерен. Мне больно, мне тошно и единственное, что я хочу — спать.

Ночью я не спал, а ворочался, пытаясь найти место для своей больной руки. Лекарство немного уменьшило боль, но не убрало совсем. А когда я не сплю, я думаю. И мысли мои крутились вокруг дома и Киры. Я думал то о маме и своей комнате, то о красивых глазах. К утру, так и не поспав нормально, я заработал головную боль.

Поднимаюсь раньше пацанов, не в силах больше ворочаться. Смотрю на спящего Даню и думаю — если я придушу его подушкой, меня оправдают в суде тем, что я действовал в состоянии аффекта? Я расскажу правду — как он донимал меня своей опекой, как орал и хватал за травмированную руку.

Машу ладонью в сторону спящего балбеса — за него любому голову оторву, не задумываясь. Может, я не повзрослел ещё, но наша дурацкая дружба многое значит для меня.

— Это странно выглядит, — шепчет Роман с улыбкой, наблюдая, как я в своих мыслях уставился на Даню.

— Не мешай, я придумываю план мести.

Ромка садится на кровати, подкладывая подушку под спину.

— Даня не со зла так с тобой, — тихо говорит он и оборачивается на спящего друга. — Он весь на нервах, вот и срывается.

— О чем ты? — подхожу ближе к Роману, чтобы не разбудить Даню.

— С Леркой у них напряги какие-то.

— Какие?

Роман пожимает плечами и снова смотрит на Даню.

— Не знаю, он же не делится никогда. Лерка говорит это из-за того, что на расстоянии они. Привык быть всегда рядом, а теперь вот… — он разводит руками. — Далеко.

— Из-за этого гавкать надо? — не понимаю.

— Не только из-за этого. Ярик подвинуть его пытается. И вчера, когда ты налетел на него, он команду начал настраивать, что это Даня тебя натравил на него.

— Бред… — выдыхаю и качаю головой.

— Бред или нет, а парни слушают. А Даня упертый, ты же знаешь, и не хочет он под руководством Ярика быть. Вот давит на него это всё, ещё и ты со своими фокусами добиваешь.

Я смотрю на спящего друга, который хмурится даже во сне. Почему он не рассказывает, все в себе держит? Обещал же, что больше ничего скрывать от меня не будет.

— И что делать? — спрашиваю, потому что у меня нет решения.

— Ярика под елкой в лесу прикопать, Лерку в этой комнате запереть. Что ещё сделаешь?

— Я беру на себя Ярика. Мне он тоже не нравится.

Роман хмыкает с улыбкой, а я думал, он серьезный план предлагает.

— А что она тоже не пошла сюда учиться?

— И правильно сделала. — Роман поднимается с кровати и натягивает брюки. — Она всегда рисовать любила. За мечтой пошла. А разлука иногда полезна.

— Ага, — говорю ему вслед. — Поэтому ты со своей девчонкой за одной партой сидишь.

— Это другое, — машет рукой Роман и выходит в коридор.

Голова после бессонной ночи и хронической усталости соображает плохо. Надо как-то Ярика вывести из игры, чтобы перестал палки в колеса вставлять. Но как это сделать, если я умею только проблемы людям доставлять?

В школе с такими людьми был только один разговор — припугнуть, а по обстоятельствам и морду набить. Собственно, так мы с Даней и выбили свое место на престоле. Но почему-то мне кажется, что друг не одобрит старые методы. Скажет, что я застрял в прошлом, к старым привычкам вернулся. А что делать, если иногда люди не понимают по-другому? Зная вспыльчивость Дани, вообще не понимаю, как он этого Ярика терпит.

Вообще странно это — он решил больше не выделяться, быть, как все. А как речь зашла про капитанство, в нем снова проснулся тот самый Даниил, которого я знал всегда — настырный, упертый, настоящий лидер. Вот если бы он послушал меня и не стеснялся возле стенки в первые дни учебы, уже бы капитаном всего института был. Таким же крутым, как Макс.

Я не знаю, как у него это получается с его спокойствием и полным отсутствием чувства юмора, но в школе его уважали и боялись. Даже те, кто на пару классов старше. Помню, как мы в восьмом классе борзеть начали. Зеленые ещё, сопливые, а уже на старшеклассников рычали. Руки в карманах, взгляд уверенный, спина прямая. Не было ни капли страха получить от более сильных пацанов. Наверное, поэтому мы смогли выжить. Дружили с крутыми парнями, а когда они выпустились, уже к нам набивались младшеклассники.

А сейчас? Идет в институт, поникший, будто у него умер кто-то. Зависает в телефоне, но радости от общения с Леркой на лице нет. Толкаю Романа и киваю в сторону Дани. Он глазами показывает: я же говорил.

Но мне ли его осуждать? Я вообще запал на девчонку, которая меня в упор не замечает. Ещё немного и тоже превращусь в грустную статую от разбитого сердца. И будем мы вдвоем вздыхать от тоски.

Нет, так не пойдет. Ладно я — неудачник, замахнулся на недостижимое, но Данины проблемы можно решить. Правда, я пока не придумал как, потому что дурацкая рука болит, глупая голова тоже. Я устал, хочу спать и чувствую себя как пожухлый банан.

У кабинета нет ни Ярика, ни Киры. Ревность снова покусывает меня изнутри, грызет своими маленькими зубами. Решаю прогуляться по коридорам, подумать, а не продолжать убивать себя обидой.

Иду медленно, смотрю на веселых студентов, собравшихся кучками. Поднимаюсь на третий этаж, где обычно потише, и на середине лестницы замечаю Киру. Она стоит возле проема, прижавшись к нему, и кого-то выглядывает в коридоре. Не двигается, даже не слышно дыхания. Меня она тоже не замечает.

Мне становится любопытно. Аккуратно подхожу к ней со спины и тоже пытаюсь выглянуть, увидеть, что там такого интересного. Но Кира замечает меня раньше. Резко отклоняет голову и влетает затылком мне по челюсти с глухим стуком. Тут же от неожиданности делает шаг назад и впечатывается каблуком мне в ногу.

Все происходит так быстро и внезапно, что я не сразу соображаю. Собственно, рядом с Кирой я вообще не соображаю, а когда она меня бьет — это ещё больше выводит из равновесия.

— Отдай ногу, пожалуйста, — произношу жалобно, пока её каблук не проткнул стопу насквозь.

— Ой, — Кира смотрит вниз и убирает тонкий каблук от моего кроссовка. — Что пугаешь?

— Ты меня побила, ещё и наезжаешь? — Потираю подбородок под её цоканье.

— А не надо подкрадываться! — ворчит шепотом Кира. Забавная такая. И тут же смягчается: — Больно?

Я качаю головой. Может, и больно, но ее глаза как лекарство. Исцеляют сразу всё, и даже рука ныть перестает.

— За кем следишь? — спрашиваю тоже шепотом и выглядываю из-за угла.

Понимание приходит сразу. Ярик. Болтает с пацанами, а вчера был при смерти. Я так надеялся, что он не оклемается. Но нет, у него даже синяка на лице не осталось.

— Так он не с девчонками, зачем шпионить? — говорю как можно безразличнее.

Она мечется, не знает, что соврать. А я, пока жду, любуюсь её глазами. Если откроют фандом Кириных глаз, то я буду первым там. Мне кажется, смогу описать их до мелочей: цвет глубокой морской волны, темная окантовка век, веер из черных ресниц. Они не узкие и не широкие. Нормальные. Идеальные. В контексте лица вписываются как родные. Нет ощущения, что они лишние или не подходят.

— Что с рукой? — находит выход Кира, глядя на повязку.

Я не настаиваю. Не хочет говорить — пусть не говорит. В конце концов, каждый из нас о чем-то молчит.

— Ничего страшного. Даня меня укусил. Видела, какой он злой?

Кира улыбается и закусывает губу, как она делает, когда хочет засмеяться.

— Мне идти надо, — быстро говорит она и уходит к лестнице.

Я не отвечаю. Лишь когда она скрывается на лестнице шепчу под нос:

— Беги. Убегай. Я всё понимаю.

Даже если не хочу этого понимать. Неужели она не видит, какой Ярик идиот? Я тоже, конечно, немного с приветом, но он же… Какой? Наглый? Настойчивый? Такой, какие нравятся девчонкам?

Но зачем она за ним следит? Снова выглядываю из-за угла как раз в тот момент, когда идет Ярик. Мы практически сталкиваемся носами, а ненависть в наших взглядах искрит, как высоковольтные провода. Жду, что он кинет оскорбление или снова толкнет. Но Ярик выбирает временный мир. Спокойно проходит мимо с пацанами, а я остаюсь смотреть ему вслед, мечтая, чтобы в моих глазах были лазеры.

Глава №17 Кира

Шпионить за людьми оказалось очень волнительно. Я хотела посмотреть, с кем общается Ярик, подслушать их разговоры, но ничего не вышло. Они стояли слишком далеко от места моих пряток, а потом меня спалил Вова. Напугал так, что колени задрожали, а душа в пятки улетела. Похоже, шпион из меня не очень. Остается только на разговор Ярика выводить, чтобы узнать о его планах.

Но как это сделать, если я вообще не хочу с ним общаться? Еще и милой притворяться, фу. Морщусь от этой мысли, пока иду в кабинет. Не понимаю, надо ли мне это, если компания меня не принимает и, мягко говоря, не одобряет.

Только Вове, кажется, безразлично, что я общаюсь с Яриком. Подошел, напугал, получил от меня по зубам, пошутил и не признался, откуда травма. Он кажется таким простым легким, будто и нет у него никаких забот и дел. Хотя, у меня тоже их нет, но легкости мне не хватает.

Подхожу к кабинету и не вижу никого из своих. Сразу теряюсь, потому что жизнь к такому не готовила. Быстро ищу в группе расписание и только сейчас доходит, что первая пара — общая, в большой аудитории. Совместный урок для тех, кто в спорте участвует лишь косвенно. Значит, все футболисты ушли на тренировку, а я уже бегу в обратную сторону, чтобы не опоздать на пару.

Возле двери аудитории собралась толпа студентов. Стоит монотонный гул, прерываемый смехом. Я вижу Вову — он скромно пристроился возле стенки, увлеченно листая что-то в телефоне. Задумчивый, серьезный, словно несколько минут назад не пугал меня в коридоре. Я улыбаюсь внезапно возникшей мысли. Моя восьмилетняя версия берет надо мной верх, и я, обходя студентов, подкрадываюсь к Вове за спиной, хихикая про себя, как ребенок.

Подхожу ближе, и он так занят телефоном, что никого не замечает вокруг. Он выше меня с каблуками, и приходится подняться на носочки.

— Что делаешь? — шепчу ему на ухо.

Вова вздрагивает, телефон выскальзывает из рук, и он в самый последний момент ловит его в полете. Я смеюсь над его неуклюжестью и растерянным лицом. Как он умудряется даже пугаться так смешно?

— Прости, — сквозь смех говорю я, — не хотела тебя напугать.

— Врешь, — ворчит он и прячет телефон в карман.

— Ага, — соглашаюсь, вытирая слезы. — Мы в расчете.

Он прищуривает глаза, и в них снова плещется игривое настроение.

— Ничего не в расчете! Я тебе должен еще на ногу наступить.

И движется на меня с хитрым взглядом.

— Нет! — взвизгиваю и убегаю.

На каблуках, через толпу студентов это сделать сложно. Но азарт уже захватил меня, и я пытаюсь смыться. Далеко уйти не удается — Вова хватает меня за руку и останавливает. Я смеюсь, как ребенок, вырываюсь, пока он разворачивает меня к себе лицом, чтобы наступить на ногу.

В этот момент открывается дверь в аудиторию, студенты начинают продвигаться ко входу, меня толкают в спину, и я падаю прямо на Вову. Он крепко хватает меня за плечи, не давая заваливаться на бок. Всё происходит быстро и неожиданно, лишь когда пальцы ощущают бешеный стук чужого сердца, приходит понимание. Поднимаю взгляд со странными чувствами потери реальности и смотрю в глаза, в которых больше нет смеха.

Его руки бережно лежат на моих и не торопятся отпускать. Мои ладони прижаты к его груди. Я должна отступить первая, прервать это неловкое безумие, но меня охватывает паралич. Откуда-то издалека доносится гул, разговоры, чей-то смех, но мне кажется, что все происходит за стенкой, в другом здании или даже мире. Всё это кажется таким правильным, а от его прикосновений не хочется сбежать.

Голова пустая, только по вискам стучит пульс, а к щекам медленно пробирается жар.

— Сдаешься? — тихо произносит Вова, прекращая неудобный момент.

Я не понимаю смысл вопроса и плохо помню, чем мы занимались пару минут назад.

— Да, — говорю, пытаясь включить голову. — То есть нет.

Он отпускает меня, и я наконец могу сделать вдох. Шестеренки в голове начинают работать, возвращая меня в реальность. Надо идти, что-то делать, и через мышечную слабость я отступаю. Захожу в аудиторию, Вова следует за мной. Я ищу глазами свободные два места рядом, хочу, чтобы он сел рядом со мной. Лицо горит, тело тоже, и взгляд в спину не делает лучше.

Наконец, нахожу два места, настырно иду к ним, зная, что Вова идет следом. По пути стаскиваю пиджак, и к нужному ряду подхожу уже почти спокойная.

Вова садится рядом — такой же растерянный, как и я. Наверное, нужно что-то сказать, но я не нахожу слов. Достаю тетрадь, ручку и пытаюсь мысленно подготовиться к уроку. Учитель — пожилой, с лысиной на голове и круглыми очками на лице, даже не дожидается, пока утихнет гул в аудитории. Включает презентацию, начинает рассказывать тему. И делает это так монотонно и неинтересно, что уже через десять минут мне становится скучно.

В школе тоже были такие учителя, которые не вызывали интерес к предмету. Их голоса приводят в уныние и к сонливости, а информация в голове не откладывается совсем. Педагоги не пытаются добиться понимания, лишь отрабатывают свои положенные часы. И сидеть на таких занятиях — сплошное мучение.

Делаю записи в тетрадь, отчаянно борясь со сном. От скуки заглядываю в тетрадь Вовы, изучая его подчерк. Резкий, размашистый, высокий, хаотичный, как он сам. Окончания слов не дописаны, а размазаны по листку закорючками. Кажется, что он не пишет, а ручку расписывает, потому что прочесть это нереально.

Сам Вова сидит молча, уперев кулак в щеку. Поглядывает то на тетрадь, то на доску с презентацией, ставя каракули на листке. А мне скучно. Не понимаю своего настроения — обычно спокойная, я словно вернулась в детство. В то детство, когда можно было играть, бегать и ни о чем думать. То детство, которое резко закончилось с появлением бизнеса у отца.

Мама всегда учила вести себя, как леди. Одеваться в чистое и глаженое, громко не разговаривать на людях и сдерживать свои эмоции. Про последнее она не говорила вслух, но это и без слов понятно — они показывали это своей холодностью. И я соответствовала их ожиданиям — хорошо училась, не участвовала в хулиганствах, не позорила родителей. Поэтому и жизнь у меня скучная до безобразия. Но сейчас мне хочется забить на эти правила, а побыть той, кем я могла стать, если бы не родительское безразличие.

Открываю последнюю страницу конспекта, рисую решетку и ставлю крестик в среднем квадрате. Толкаю тетрадь к Вове, и он сначала смотрит на рисунок, потом с удивлением на меня. Рисует нолик в верхнем квадрате посередине, я ставлю в верхнем левом углу. Он перекрывает меня в нижнем правом углу, я ставлю крестик в нижнем левом, он — слева посередине и я замыкаю цепочку в правом верхнем углу. Провожу черту. Улыбаюсь своей победе. Вова стучит ручкой по столу и рисует вторую решетку.

Мы играем до тех пор, пока весь листок не оказывается исчерчен крестиками и ноликами. Я побеждаю с разгромным 8:2 под ворчание своего соперника. Смотрю на время — прошло только пятнадцать минут! Господи, как же выжить на этой паре?

Но тут же на смену приходит другая мысль — после этой пары будет другая, где мне придется сидеть и общаться со скучным Яриком. Пытаюсь себя успокоить — когда я заставлю сказать его правду, всё закончится. Может, тогда я пойму, что живу не свою жизнь, а жизнь, навязанную родителями.

Я хочу иметь настоящих друзей, таких, как компания Тони. Они все друг за друга, не дадут в обиду и всегда помогут, я уверена. Они живые, искренние, не боятся показывать чувства и эмоции. Я бы тоже многому смогла у них научиться, но для этого мне придется какое-то время занять сторону Ярика. Надеюсь, они поймут, почему я так поступила.

Глава №18 Вовка

Кто-нибудь знает, как выбраться из рабства чувств и мыслей? Где внутри человека рычаг, который отвечает за бред в голове? Вот было бы здорово — нажал на кнопку, и снова стал нормальным. Только мой рычаг, похоже, сломали ещё в детстве. Вот и приходится сидеть и страдать, пока в двух сантиметрах от меня причина моего сумасшествия. Сняла пиджак, и теперь её голые, загорелые руки мелькают перед глазами. Еще и ключицы у неё такие худые, красивые, а на шее свисает тонкая серебряная цепочка с каким-то круглым кулончиком.

Смотрю на ручку и думаю — можно ли через глаз выковырять тот участок мозга, где создаются глупости? Или это все, болезнь, которая не лечится? Надо у мамы спросить — сколько раз в детстве меня ударили головой.

Шепчу под нос проклятия в свою сторону и требую мысли заткнуться. Но они не затыкаются. Потому что Кира сидит рядом, а рука лежит на парте так близко от меня, что сдерживаться уже нет никаких сил.

Теперь она нравится мне ещё больше, так, что внутри уже не щемит, а болит. Когда она такая игривая, я чувствую в ней родную душу. Не хмурая, как большинство девчонок, а способна на дурачество, не упрекая меня за него.

А ещё я снова держал её. Прям двумя руками! От этих воспоминаний становится только хуже, и я готов сползти под парту, потому что не чувствую мышц совсем. Спасибо, хоть в этот момент я лишился всех способностей, иначе бы точно поцеловал Киру. А потом бы пожалел об этом. Или нет. Я не знаю.

Вся пара проходит в агонии, и до предсмертных конвульсий остается пару шагов. Как только звенит звонок, мы, не сговариваемся, хватаем вещи и выходим. Кира сразу убегает под дурацким предлогом, и я хочу думать, что это из-за таких же чувств, как у меня. Но когда я подхожу к кабинету после умывания в туалете, вижу её рядом с Яриком. Что-то где-то падает, и несколько секунд до меня доходит, что это мои надежды и ожидания.

Что вообще происходит в этой жизни? Я не хочу быть взрослым, если здесь так неприятно. Лучше вернуться в пубертат, где симпатия хоть и возникала часто, но проходила так же быстро. А теперь я даже не знаю, пройдет ли она.

Подхожу к своим, отводя взгляд от улыбающейся Киры. Даня снова на взводе, ещё хуже, чем утром.

— Что случилось? — спрашиваю, чтобы отвлечься.

— Тренер энергетик у меня нашел, — со злостью произносит Даня, смотря куда-то в сторону.

— Ты же не пьешь энергетики, — не совсем понимаю причину его злости.

— Вот именно! — Даня взмахивает руками и матерится под нос.

Оборачиваюсь на Ярика, на его довольную морду. И как он успевает всё?

— Ещё и Лера не отвечает, когда она так нужна мне! — с отчаянием произносит Даня и протискивается мимо нас, поднося телефон к уху.

Идет по коридору, останавливается вдали от всех и заваливается спиной на стену. Судя по глубокому вздоху, Лерка ответила ему. Я смотрю на друга, и внутри всё сжимается от жалости к нему. В таком ритме его надолго не хватит, получит нервный срыв или еще что похуже. Оказывается, столица не только мне показала зубы.

— И что ему теперь будет? — спрашиваю у ребят, продолжая смотреть на Даню. Закрыв глаза, он разговаривает по телефону.

— Пока ничего, — отвечает Роман. — Это обычные тренировки, но тренер категоричен — никакого допинга. Уровень доверия к Дане упал.

— Слушай, надо Ярика в углу зажать и побеседовать.

— Ну попробуй, — фыркает Ромка. — А потом он доложит тренеру. Он один не бывает, либо с пацанами, либо…

Он не договаривает, но я и так понимаю, чье имя не стал произносить.

Ярик серьезно взялся за Даню. А все почему? Потому что честно он место капитана не получит, только подлостями. Он боится и знает, на сколько ниже своего соперника.

А ещё он не знает, что Даня — отличный капитан. Его команда была лучшей — и в этом его заслуга. Парни всегда уважали и ценили своего лидера, поэтому никакой Ярик его не заменит.

И я понимаю, что никакие подставы не нужны. Драки, разговоры — все это лишнее. Впервые в мою голову вползает взрослая мысль, и когда Даня возвращается к нам, я смотрю в печальные глаза друга, пытаясь донести свою идею.

— Ты — прирожденный лидер. У тебя была самая крутая команда в регионе. Твой тренер молился на тебя и поклонялся, как идолу. А это значит, что никто тебя не подвинет.

Даня качает головой и молчит.

— Сейчас ты думаешь только о том, как стать лучше. Из-за этого ты слабеешь, потому что ты и так сильный. Просто будь собой. Ты любишь этот спорт больше всего на свете, так покажи это. Тренеру, команде, всему миру. Перестань бороться. Не победа над Яриком должно быть твоей целью, а доказать, что ты лучший.

Он вздыхает и смотрит такими глазами, будто я ему великое открытие сделал. Но не спорит — а это уже хорошо.

— Он прав, — вступает Роман. — Ты слишком загоняешься, но тебе нечего бояться. Ты играешь честно. А он рано или поздно сдуется. Даже если его поставят капитаном, долго не продержится.

Тоня молчит, но согласно кивает.

— Ладно, — выдыхает Даня, — посмотрим.

Я хлопаю его по плечу, видя перемену настроения.

— Обниматься будем на такой ноте? — говорю и вытягиваю руки.

— Господи, я думал, ты повзрослел, — посмеивается Даня. — Оказалось — показалось.

— Когда-нибудь, но не сегодня, — обещаю я, и мы идем в кабинет.

На входе снова сталкиваюсь с Кирой. Пропускаю ее вперед, и улыбка сама сползает с лица.

Может, мне тоже кто-то скажет правильные слова? Вот только кто?

После пар уезжаю на работу без настроения. Как же хочется все это бросить, если не получается. Не всегда отступление — это проигрыш. Это капитуляция, которая сбережет нервы. Я устал, я болен, я слишком часто жалею себя.

Людмила Михайловна встречает меня, как родного. Спрашивает про руку, осматривает повязку и обещает поменять после смены. И даже выдает другую форму взамен порванной Графом.

— Ты не к нему не ходи. Я сама буду убирать его вольер, — говорит старшая, и я соглашаюсь.

Конечно, я не буду к нему ходить. Я и так его боялся, а теперь, когда он попробовал меня на вкус, стало ещё страшнее. Граф это чувствует и не отходит от прутьев, пока я хожу по другим вольерам. Следит за мной темными глазами, ждет, когда я приду к нему в гости. А я обхожу его клетку стороной, поглядывая на не очень добрую собаку.

— Вот будешь теперь в какашках жить, — говорю ему, когда подметаю дорожку. — У меня, между прочим, до сих пор рука болит.

Граф слушает и не отвечает. Тыкает носом в прутья и смотрит печальными глазами.

— Не смотри так. Ты меня не разжалобишь!

Убираю мусор рядом с клеткой, аккуратно размахивая метлой. Но Граф не дергается даже. Он ждет. Такой же потерянный и грустный, как я. В чем-то мы похожи — он тоже один, его не понимают и за каждую ошибку наказывают.

Я убираю метлу в сторону и подхожу к прутьям.

— Тебя обижали, я знаю. И ты сорвался на того, кто слабее, потому что их ты боялся.

Сжимаю и разжимаю пальцы, аккуратно протягиваю ладонь к собаке и даю обнюхать себя. Граф тычется мокрым носом и не пытается меня цапнуть.

Ругаясь на самого себя за отсутствие чувства самосохранения, просовываю руку через прутья и, затаив дыхание, кладу её на голову Графа. Провожу по жесткой, густой шерсти, и собака слегка прикрывает глаза.

— Хороший мальчик, — говорю с улыбкой.

Графу это точно нравится. Он слегка причмокивает и виляет пушистым хвостом. А меня медленно отпускает страх. Словно я сделал что-то хорошее и важное.

Забираю руку и сажусь на кирпич рядом с клеткой. Откидываю на прутья спину и смотрю на дерево перед собой. В голове неприятная каша, и никакого половника не хватит, чтобы вычерпнуть её.

— Тебе сделали больно, дружище, и ты перестал доверять людям. Это нормально. Так всегда происходит.

Граф внимательно смотрит на меня, будто и правда слушает.

— Я вот тоже, знаешь, запутался. Приехал сюда, думал, новая жизнь начнется, классно будет. А пока, кроме тоски по дому и боли, ничего не испытываю. И никому рассказать об этом не могу. А знаешь почему? — Я поворачиваю голову к собаке. — Потому что все думают, что у меня не может быть проблем. Что я не умею болеть. Считают, что раз я шучу и смеюсь, значит, мне хорошо.

Граф медленно опускается на пол, и мне кажется, что он хочет поравняться со мной. Поддержать.

— Но это совсем не так. Может я, конечно, накручиваю себя, но… Вот Дане плохо, все бегут его поддерживать, находят нужные слова. А когда что-то случается у меня, я слышу только осуждения и упреки. Я не хочу упреков. Я хочу такое простое: ты идиот, конечно, но я с тобой.

Вытягиваю ноги, совсем расслабляясь рядом с собакой, что чуть не съела меня. Но меня слушают и не перебивают — именно этого мне и не хватало.

— Только мама с папой всегда поддержат меня, но рассказать им о том, что происходит сейчас, не могу. Они начнут переживать, а я не хочу этого. Пусть думают, что у меня все хорошо.

Еще минут десять жалуюсь собаке на жизнь, рассказываю о Кире, и меня впервые слушают. И так легко становится на душе, словно я только в этом и нуждался. Проблемы не решились, но перестали так сильно теребить мою душу.

— Спасибо, что выслушал. — Поворачиваюсь к уже засыпающему от моего нытья Графу и глажу его по голове. — Может, мы даже с тобой подружимся.

Поднимаюсь на ноги, собака остается лежать. Наверное, понял, что такой слабак, как я, не представляет для него опасности. Или начал мне доверять. Хоть кто-то начал мне доверять.

Глава №19 Кира

Надеюсь, Ярик не догадается, почему я резко начала проявлять интерес к общению с ним. Старательно делала заинтересованное лицо и улыбалась с такой натяжкой, что лицо заболело. Он странно довольный сегодня, но выяснить причину не удалось — почти всегда рядом были другие одногруппники, а на парах мы не разговаривали. После занятий не рвался гулять со мной, только проводил до машины и ушел в сторону общаги.

Надо было мне самой позвать его, но язык не повернулся. Этот день я хочу закончить по-другому, испытывая странное желание сделать что-то хорошее.

Заезжаю в магазин, а потом еду туда, где мне всегда рады. Где меня ждут, а деньги отца приносят пользу. В приют. Посмотреть, как мама с щенками, помочь с запасами еды и одеял. Они всегда нуждаются в помощи — того финансирования, что они получают, хватает с трудом.

Людмила Михайловна встречает меня всегда с улыбкой. Приобнимает, спрашивает о делах, общается, как с родной дочерью. Она такая добрая и заботливая, что я всегда провожу пару часов с ней. Иногда помогаю в уходе за щенками, иногда просто пью чай в вагончике.

Я бы приезжала каждый день, но Людмила Михайловна не разрешает мне часто привозить пожертвования. А с пустыми руками приходить сюда я не умею. Глядя в грустные собачьи глаза, хочется подарить им весь мир. Забрать каждого домой, чтобы избавить их и себя от одиночества.

Здесь всегда пахнет безнадегой. Большая часть собак проведет в приюте всю жизнь. Их будут кормить, лечить во время болезни, но той ласки, в которой они нуждаются, не получат. Почти всегда в вольерах без возможности постоянного выгула и общения с сородичами.

— Спасибо, милая, ты всегда вовремя, — говорит Людмила Михайловна, помогая разгрузить багажник машины. — Оплату задерживают, продукты уже не исходе.

— Как новенькая мамочка с детьми? — спрашиваю, дотаскивая последний пакет до вагончика.

— Отлично. Добрая, тактильная девочка. Откормили её немного, а то худющая была. Двумя щенкам уже нашли дом, через пару недель отправятся к своим хозяевам.

Я киваю с улыбкой — такие новости радуют. Щенки здесь задерживаются редко. Их охотно забирают в семьи, в отличие от взрослых собак, которых трудно перевоспитать. Боязливые или агрессивные, они мало подходят в качестве компаньона или охранника территории.

Людмила Михайловна наливает нам чай, нарезает привезенный мной торт. Болтаем с ней о собаках, о том, что качество их питания фактически зависит от того — вовремя ли придут деньги. Ведь это всего лишь животные, никому не нужные, пойманные на лице или отобранные из семей, где над ними издевались.

Я выглядываю в окно вагончика на вольеры и вижу странно знакомую фигуру. Глаза отказываются верить в это, и я пытаюсь разглядеть, но чем больше смотрю, тем больше не понимаю — мне кажется или нет.

— У вас новый помощник? — спрашиваю, кивая в окно.

Людмила Михайловна следит за моим взглядом, за человеком с метлой возле вольеров.

— Да, Володя, — говорит она, и внутри все вздрагивает. Значит, не показалось. Это действительно он. — Неделю работает. Хороший парень, работящий.

Я продолжаю смотреть в окно, не веря в такие совпадения. Но медленно приходит понимание — вот куда она торопится все время.

— Его Граф укусил вчера, — вздыхает Людмила Михайловна, и я вспоминаю повязку на руке. — Думала, больше не придет. А он пришел.

— Граф? А почему?

— Не знаю. Володя говорит, что он сам виноват, метлой случайно замахнулся. А ты же знаешь, Граф у нас такой.

Я киваю. Вот почему он не сказал правду? Зачем скрывает о работе в приюте? Неужели он тоже, как и все, выбирает врать? Или просто стесняется? Я хочу подойти и спросить, или просто поздороваться, поблагодарить за помощь приюта. Но не решаюсь. Если он скрывает, значит, не хочет, чтобы кто-то знал. И я не имею права лезть в это.

Вова подходит к клетке, нерешительно засовывает руку и гладит собаку. Я не вижу, но мне кажется, он улыбается. Протягивает руку тому, кто причинил ему боль — это смелый, благородный поступок. Потом садится рядом с вольером и начинает что-то говорить.

— Он разговаривает с собакой, — произношу то ли с удивлением, то ли с восторгом.

Как он может быть таким… разным. Внутри него настоящий хаос, намешано столько всего, что никакой скучный, самовлюбленный Ярик не сравнится с ним. Я ещё не встречала настолько живых людей, которые могу и в драку полезть, и с собакой поговорить, сидя на холодной земле. Вот где богатый внутренний мир.

— Хочешь, познакомлю вас? — говорит Людмила Михайловна.

— Нет, нет, — быстро отвечаю я. — В другой раз, мне ехать пора.

Старшая провожает меня до ворот, снова благодарит за помощь, а я тороплюсь ехать. Не хочу, чтобы он увидел меня здесь. Некоторые тайны так и должны оставаться тайнами и признаваться, что заглянула в закулисье его жизни, я пока не буду.

Ярик, словно чувствуя, что я хочу подставить его, больше не рвется в отношения со мной. Да, он всегда рядом в институте, но ощущается, что далеко. Общается, улыбается, но не реагирует даже на мой флирт. И это жутко раздражает меня.

Я не выдерживаю в пятницу, и сама зову Ярика погулять, и он легко соглашается. Мне остается надеяться, что обойдется только одной встречей, после чего я смогу законно послать его на три буквы. В машине уже установлен новый видеорегистратор, записывающий не только улицу, но и салон. И пусть это не совсем законно, Ярик тоже поступает не честно.

После пар жду его на пороге института и тереблю сумку в руках. За спиной раздаются голоса, и я поворачиваю голову. Компания Тони, едва заметив меня, замолкает. Но я смотрю только на Вову. Грустного, уставшего, без тени привычной улыбки на лице. После совместной пары мы так ни разу не общались больше, и чувство тоски накатывает на меня каждый раз, когда я вижу его. Хочу все бросить, и предложить ему прогуляться. Но мне так важно доказать им и самой себе, что я не пустышка, сделать что-то полезное. Помочь не деньгами, а сочувствием, пониманием.

— Идем? — Ярик оказывается рядом неожиданно и не вовремя.

Я с трудом отрываю взгляд от печальных зеленых глаз и спускаюсь по лестнице, подталкиваемая рукой Ярика. На кончике языка крутится ругательство — не хочу, чтобы он меня трогал, но молчу.

— Шнурки завяжи, растяпа! — догоняет нас голос Ромы.

Мы с Яриком машинально смотрим на его кеды с плотно завязанными шнурками, и я отворачиваюсь в сторону, чтобы улыбнуться.

— Ха-ха, — злится Ярик, — как смешно. Сборище клоунов.

— Лучше быть клоуном, чем мудаком, — спокойно добавляет Рома.

Ярик останавливается и оборачивается. Нет в нем ни капли страха, что их больше, и они наверняка сильнее даже по одиночке. Ненависть витает в воздухе — горячая, неприятная, не обещающая ничего хорошего.

— Что надо! — храбрится Ярик.

— В идеале, чтобы ты свалил из института, — говорит Рома. — Или хотя бы перестал творить всякую дичь.

— Я знаю, что это ты подкинул мне энергетик. — Даня делает шаг вперед, а у меня уже холодеет внутри.

Значит, Ярик не только треплется, но и подставу устраивает. Это полностью меняет правила игры, и теперь мне еще больше хочется вывести его на правду.

— Я? Да зачем мне это, ты и так уже почти провалился, — хмыкает он.

У Дани напрягаются мышцы лица, он готов вцепиться в Ярика, и я прекрасно понимаю его. Рядом с ним стоят Рома и Тоня, готовые удержать друга от драки. И только Вова остается в стороне, будто он вообще не желает принимать участие в этом. Взгляд отрешенный, гуляет по двору института.

— Пойдем, Кир, — говорит Ярик, — не хочется тратить наше время на них.

На меня никто не смотрит с упреком или ненавистью. Им и так все ясно со мной, что я выбрала сторону зла. И я хочу показать глазами Вове, что все не так, что все намного сложнее, но он не смотрит на меня. Мне приходится отступить за Яриком, чувствуя ненавистные взгляды на своей спине.

Оказавшись в машине, я стараюсь как можно быстрее уехать, пристегивая ремень уже в дороге. Глупо это, конечно, учитывая, что ребята видели нас вместе, и что на парковку мы шли тоже вместе. Но желание скрыться от их взглядов становится обжигающим.

«Кира, что скажут люди? Тебе десять, а ты с мамой за ручку идешь!», — звенит в голове голос матери. «Ну зачем тебе эти джинсы, подумают, что ты нищая! Возьми лучше брюки». Зависимость от чужого мнения как врожденный порок, терзает меня с самого детства. Нужно всегда и во всем быть хорошей, чтобы люди не нашли, к чему придраться. Иначе… что? Что будет, если ты не оправдаешь ожидания чужих людей? Я не знаю. И сейчас, чтобы показать себя хорошей, вынуждена сначала побыть плохой. Но голову терзает мысль — а что если они не простят? Если так и будут считать меня злом?

— О чем говорил Даня? — спрашиваю у Ярика, лишь бы перестать терзать себя вопросами, на которых нет ответа.

— Тренер энергетик нашел у него.

Ярик спокойный, уверенный, смотрит в окно перед собой, тоже уверенный, что поступает правильно.

— Это плохо?

— На данный момент нет. Он даже допингом не считается, но тренер категоричен — никаких стимуляторов. Он приучает к режиму, правильному питанию. Очень строго к этому относится. Если ты изначально нарушаешь такие простые правила, то как поведешь себя на большой игре?

— Если Даня знал об этом, то зачем тогда пронес на тренировку? — строю дурочку, пытаясь убедить, что верю Ярику.

— Не знаю, — ухмыляется Ярик. — Наверное, думал, не заметит. А у него банка прям из рюкзака вывалилась.

Даня мало похож на дурака, который так нелепо спалится перед тренером. Одно дело быть застигнутым вне территории института, другое — на игре.

— А что с капитанством? Не решилось?

— Нет, — машет рукой Ярик. — Ждем пока.

Я киваю и думаю, как вывести его на откровенный разговор. В голову не лезет ни одна нормальная идея, и я начинаю нервничать. А за рулем это не очень безопасно.

— Будешь кофе? — спрашиваю, поворачивая к своей любимой пиццерии.

— Нет, я деньги не брал с собой, — отмазывается он.

— Да ладно, я угощаю.

— Неудобно, Кира. Ты и так в прошлый раз угощала.

— Не страшно. Так какой тебе? — Останавливаюсь у кафе и жду ответа.

Ярика долго уговаривать не приходится, и он сразу называет черный кофе с сахаром. Оставляю его в машине и перед выходом даже удается улыбнуться.

Пока бариста готовит кофе, я обвожу взглядом помещение. Здесь готовят самую вкусную пиццу в городе и когда-то мы ходили сюда с родителями. До сих пор это место ассоциируется у меня с теплом и уютом. В это же кафе я приводила Вову. Смотрю на столик, за которым сидели мы, а сейчас смеется молодая пара. Вспоминаю тот короткий вечер, когда посмеялась от души и классно провела время.

От этой мысли накатывает грусть. Он работает в приюте, зарабатывая сущие крохи, но не дал мне оплатить заказ. И мне становится совсем стыдно — вдруг он потратил последние деньги? Те, которые он мог потратить на обычную еду?

Не то, что Ярик. Этот даже, если у него есть деньги, тратить их не будет. Со вздохом забираю готовый кофе и возвращаюсь в машину. Ярик с кем-то болтает по телефону, но увидев меня, сразу убирает телефон.

Мы сидим в машине и болтаем ни о чем, либо просто молчим. Нам скучно — и мы оба это понимаем. Но я стараюсь делать заинтересованный вид, расположить к себе. Кажется, у меня это плохо получается. Он не торопится уходить, и рассказывать тайны тоже не собирается. И мне приходится отвезти его обратно к институту, потому что больше мучать себя я не могу.

Глава №20 Вовка

— Вова, прости! — Людмила Михайловна мнется возле вагончика, неловко поправляя косынку на голове. — Такое бывает, не часто, но случается.

У меня нет сил злиться или расстраиваться. Если бы она сказала, что такое произошло впервые, я бы тоже не удивился — я же неудачник, разве чего-то другого стоило ожидать?

— Обещали в понедельник, но не прислали, — добавляет она, видя мое расстроенное лицо. — Если тебе срочно нужны деньги, я тебе могу из своих заплатить.

— Не надо из своих, — говорю я, пытаясь остановить её терзания. — Мне не срочно.

Вру, уже даже не краснея. Конечно, мне не срочно. Подумаешь, крутой Макс просто поставит меня на счетчик, и работать в приюте я буду уже не бесплатно, а в минус.

— На этой неделе точно должны перевести! Я тебе сразу за две недели отдам.

Вот, уже не понедельник, а неделя. Но она ведь длинная, заканчивается даже не вторником.

— Ладно, ладно, не переживайте.

Отмахиваюсь от старшей, хватаю инвентарь и ухожу в третий сектор. Здорово, конечно, все получается. Занял денег, чтобы показать себя крутым и сводить девушку на обед. Пошел работать, чтобы долг отдать. В итоге что? Девушка с другим, а я тупо две недели убираю собачье дерьмо за кусок пиццы. Еще и полруки потерял, силы последние оставил и вообще, как я так умудрился облажаться?

Но спорить и возникать «Вы обещали! Отдайте деньги» у меня нет сил. Уже плевать, что будет, я слишком вымотан, чтобы думать об этом. Да и плюс, всего один, но очень жирный, есть от всего происходящего. Я обрел друга. Настоящего. Ещё никогда у меня не было таких классных собеседников, как он.

Сегодня поймал себя на мысли, что соскучился. Поэтому откладываю все дела и сразу захожу в вольер к Графу. Он встречает меня — подходит, тычется носом в ноги и радостно машет хвостом. Сажусь на пол, и он пристраивается рядом. Кладет голову мне на бедро, а я чешу ему макушку.

— Сегодня я должен вернуть долг, — рассказываю Графу, а он слушает. — Завтра я буду должен уже на тыщу больше. Потом на две. А потом он придет ко мне с друзьями и что-то сделает.

Граф вздыхает, будто понимает, о чем я говорю. Может, и правда понимает — мне хочется верить в это.

— Мне не страшно. Вот чего, а драк я никогда не боялся. Я не хочу, чтобы друзья узнали о моем провале. Будут говорить — почему к нам не пришел, не рассказал. А что я скажу им? Что решил взрослым стать и начать нести ответственность за свои поступки?

Откидываю голову на стену вольера и приобнимаю Графа за шею. Он не спит, моргает веками, но рядом. Не думал я, что найду утешение рядом с собакой, но здесь, в вонючем вольере, где в нос впитывается настырный запах мокрой шерсти, мне спокойно. Я научился сдерживать злость, чтобы не пугать пса и не провоцировать его. Заходя в клетку, оставляю все там, на улице. И такая терапия мне нравится, ради неё я даже приезжал в выходные, когда мог провести день в кровати. Но парни ушли гулять с девчонками, а я… А мне идти было не с кем. И я приходил сюда.

У меня почти не осталось денег даже на проезд. Автобус в столице — недешевое удовольствие, и надо позвонить родителям, а я не могу. Мне кажется, если услышу мамин голос, сразу сорвусь домой. Правда, придется идти пешком, потому что нет паспорта и денег на билет. Но это уже не так важно.

Наверное, я готов сдаться. Дальше бороться с собственным призраком нет ни сил, ни возможностей, ни желания.

— Володя, — аккуратно зовет меня Людмила Михайловна. — Все нормально?

Граф тут же вскакивает на лапы, но от меня не отходит. Я киваю, провожу по спине собаки ладонью и поднимаюсь на ноги.

— Пошел я работать, дружище, — говорю Графу. — Не скучай.

Он провожает меня до двери, но не рвется выйти — знает, что нельзя. Сразу занимает свой пост у решетки, утыкаясь в неё носом. Я приступаю к уборке, делая все медленно, машинально, как робот. Не смотрю на время, не думаю о том, что могу опоздать на последний автобус. Безразлично уже абсолютно всё.

Пацаны пытались растормошить меня в выходные, заставляли идти гулять с ними. Но я не сдался. И они отстали. Ушли, оставив меня одного, потому что у них есть люди и дела поважнее. Я не обижаюсь, я привыкаю к этому.

Заканчиваю с уборкой и только после душа смотрю на часы. На автобус успеваю, если потороплюсь. Может, я и дурак, но идти пешком часа полтора, и могу не дойти до закрытия общаги. А ночевать на крыльце как-то совсем не хочется. Быстро собираюсь, но бежать на остановку нет сил, поэтому я просто иду широкими шагами. Остается метров двадцать до остановки, я заворачиваю за угол и вижу, как мой автобус, тихо посмеиваясь надо мной, уезжает.

Нет, а я на что рассчитывал? Наивности во мне, несмотря на всю происходящую чертовщину, ещё довольно много.

Подтягиваю рюкзак, и со вздохом неизбежности иду пешком. Можно посмотреть ближайшую станцию метро, но я так и не научился им пользоваться. Нет гарантии, что не еду вообще в другой конец Москвы. Голову мучает только одна мысль — где в столице ночуют бомжи? Мне бы найти их обитель, попроситься перекантоваться. Есть ли смысл идти до общаги, если вахтерша — строгая, принципиальная бабуля? Но ноги несут меня в сторону института. Должно же мне хоть когда-нибудь повезти!

Каждый шаг дается с трудом. Ноги гудят от усталости, держать спину и голову прямо уже не получается. От рюкзака болит плечо, и я готов развалиться прямо здесь. Где бы это здесь ни было. Осматриваюсь по сторонам — может, есть сокращенный путь? Вбиваю адрес в навигатор, и он ведет меня через дворы, гаражи и мусорки. Соглашаюсь с телефоном и сворачиваю к домам.

На город опускается ночь, и дорогу мне освещают только уличные фонари, в свете которых пляшут сотни мелких мошек. Попадаются спешащие прохожие, велосипедисты, но я не обращаю на них внимание. Упорно иду к цели, доставая из запасов остатки сил.

Прохожу мимо темных гаражей, сворачиваю к мусорке и слышу тихий голос. Тот, от которого сердце всегда переходит в режим тахикардии. Останавливаюсь, вглядываюсь в темноту и вижу силуэт. Тонкий, изящный, сидящий возле бака. Подхожу ближе, стараясь не наступать на ветки, чтобы не напугать. Но и позвать не могу — вдруг это не она, а моя больная фантазия?

Через пару шагов слышу тихий смех, и перепутать его с другим я не смогу. Это точно Кира. Но что она делает ночью возле мусорки? Мне бы пройти мимо, а не вмешиваться в её жизнь, но внутри щемит — вдруг ей нужна помощь?

— Кира, — осторожно зову я, подходя ближе.

Она оборачивается на меня и смотрит без капли смущения, что её застали рядом с таким местом, где она, в своем дорогом костюме, смотрится ну очень нелепо.

— Ты что здесь делаешь? — спрашиваю, ожидая, что она отправит меня идти дальше своей дорогой.

— Иди сюда, помоги мне, — бодро отвечает Кира.

Я приближаюсь к ней и только сейчас вижу, что рядом стоит большая коробка, а в ней барахтаются котята.

— Такие неугомонные, лезут наружу, не могу их удержать.

Кира хватает черного котенка, висящего на краешке коробки и сажает внутрь. Я присаживаюсь рядом с ней и заглядываю в любопытные кошачьи глаза. Почти хором они издают «мяу» и разом пытаются выбраться из заточения.

— Выкинули их, — объясняет Кира. — Сегодня забрать некому, а до утра они разбегутся. Здесь машин много и собак.

Голова соображает плохо, и я всеми силами пытаюсь понять — что происходит здесь. Как Кира вообще оказалась рядом с брошенными котятами в такое время.

— А ты… почему здесь?

— Я волонтерам помогаю, — спокойно говорит Кира. — Клич кидают, я еду смотреть.

Офигеть. Просто офигеть. Мой мир перевернулся с ног на голову, потому что богатых я представлял иначе. Нет, Кира, конечно, сильно отличается от типичных мажоров, и спасение брошенных котят — это то, что стоило ожидать от нее. Только мне теперь как жить дальше с этим? Чтобы она ни делала, нравится мне ещё больше. А я и так уже… влип по полной.

И мне остается выбрать — уйти, потому что у самого проблем по горло. Или остаться, но погрязнуть в чувства ещё больше, и потерять хилый шанс попасть в общагу. Если я выберу второе, то на завтра не изменится ровным счетом ничего. Она по-прежнему будет с Яриком, а вот у меня болеть будет сильнее.

— Идем, у меня есть план, — говорю и хватаю коробку с котятами.

Что же, когда-нибудь я научусь делать правильный выбор. Когда-нибудь я смогу выбрать себя. Но сегодня это не случится.

Глава №21 Кира

Я даже не спросила, почему он здесь. Приходится догадываться самой — приют рядом, идет после работы. Но почему пешком? До общаги очень далеко, да и поздно уже.

Ничего не спрашиваю, лишь смотрю, как он бережно несет коробку с кричащими котятами. Куда и зачем — я не знаю. Но судя по уверенным шагам, у него правда есть план. И я доверяю ему. Он заботится о животных, и точно не причинит вреда малышам.

Сердце замирает от нежности, с какой он говорит с котятами. Ворчит на мордочки, что высовываются из коробки, аккуратно заталкивает их назад без капли грубости. Наблюдаю за этим с особым удовольствием.

Мы выходим на аллею в парке и бредем по тропинке вдоль деревьев. Несмотря на позднее время, много гуляющих. И едва мы оказываемся рядом с толпой людей, Вова откашливается и начинает громко говорить:

— Помогите бедным сиротам!

Я открываю от удивления рот — не зная, смеяться или краснеть от смущения. Но он точно не испытывает неловкость, потому что продолжает привлекать к себе внимание.

— Выбросили бедолаг на улицу, а они хотят тепло, вкусное молочко и ласку! Люди, пора сделать доброе дело! Почистить карму, протоптать дорожку в рай!

Закрываю рот рукой, не в силах сдерживать смех. Вова, как продавец на рынке, продолжает рекламировать котят, и все оборачиваются, заинтересованно смотрят.

— Я вижу, у вас добрые глаза. Вам точно нужен котенок, который оценит вашу доброту. — Вова подходит к пожилой паре и открывает коробку.

Женщина смотрит на котят и улыбается, запускает руку, поглаживая мохнатые головы. И происходит неожиданное. Она вытаскивает полосатого котенка и прижимает к себе.

— Дай вам бог здоровья, прекрасная леди, — кланяется Вова и идет дальше.

Я двигаюсь за ним и происходящий абсурд мне нравится. С ним вообще когда-нибудь бывает скучно? Чтобы он ни делал — это целое приключение. И такого со мной никогда не было.

Вова скандирует дальше, находит заинтересованные глаза девушки и подходит к ней. Рядом с ней парень смотрит с сомнением, но она уже заглядывает в коробку.

— Без кота и жизнь не та, слышали? — говорит он. — В каждом доме должна быть лохматая морда. Так и ссор не будет, и девушка счастлива.

Девушка достает черного котенка и вопросительно смотрит на парня.

— Ну что ты мнешься, разве тебе не хочется видеть её счастливые глаза? — говорит Вова. — Только когда счастлива любимая, счастлив сам.

Он произносит это так уверенно, будто знает, о чем говорит. Как же он наверняка бережно относится к девушкам, и от этой мысли приятное тепло накрывает меня с головой.

Парень кивает и улыбается девушке. Она радостно засовывает котенка за кофту и тихо благодарит.

А мы продолжаем искать семью для последнего котенка. Вова почти охрип, спотыкается, но не сдается. Идет вперед, бережно держа коробку в руках.

Вот зачем ему это? Уставшему, после работы. Ещё и помогать мне — человеку, что водится с их общим врагом. Я не знаю. Честно говоря, не хочу знать. Главное, что он не оставил меня одну, помогает и делает это бескорыстно.

А я так хотела пообщаться с ним эти проклятые дни, которые тянулись, как резина. Не хочу думать, что соскучилась, но похоже так оно и есть. Как иначе назвать то, что Вова не покидает мои мысли последнее время? Твердо засел в них, и отказывается уходить.

Мы настырно идем вперед, пытаясь пристроить последнего котенка. Энтузиазм в нем поубавился, но он не сдается. Знаю, что не сможет оставить мелочь на улице. Наконец, натыкается на ещё один заинтересованный взгляд — женщина и мальчишка лет восьми.

— Говорят, рыжие коты приносят деньги, а черные — удачу, — говорит ей Вова. — Деньги уже забрали, осталась удача.

— Мам, — дергает её мальчишка. — Можно посмотреть?

Она пару секунд мешкает. Знает, что ребенок, увидев котенка, начнет выпрашивать. Но кивает. Вова присаживается рядом с мальчиком и открывает коробку. Ребенок тоже садится на корточки и ладонью проводит по шерстке.

— Мам, давай возьмем? — выпрашивает мальчишка, и женщина вздыхает. Это было ожидаемо.

— Ну а кто за ним убирать будет? Кормить? — приводит она взрослый довод.

— Я буду! Честно!

Мы ждем решение матери. Спустя несколько «пожалуйста» она сдается.

Вова достает котенка и вкладывает в руки мальчишке.

— Ты хочешь быть крутым? — спрашивает он, и ребенок кивает. — Так вот крутость — это не когда обижают слабых, а когда защищают их. Ты берешь на себя заботу о котенке, обещав маме. Если ты сдержишь свое обещание, то станешь самым крутым. Понял?

— Да! — бодро отвечает мальчишка.

— Молодец, — хвалит его Вова и треплет по волосам. — Я уверен, ты справишься.

Мама и довольный мальчишка с новым членом семьи уходят, а мы остаемся с пустой коробкой и ощущением, что спасли три жизни. Вова спас. Потому что без него я бы не справилась.

Уставшие, но счастливые, мы идем обратно. Я хочу отблагодарить его, но не знаю как.

— Ты голодный? — спрашиваю, решая накормить его.

— Нет, — врет он.

Знаю, что врет. Нельзя быть не голодным после работы.

— Подождешь меня, я себе шаурму возьму?

Наверное, ему неловко, но сейчас я хочу поступить по-своему. С его молчаливого согласия забегаю в кафе, заказываю две шаурмы и лимонад. Пока жду еду, наблюдаю за Вовой в стеклянную дверь. Он сидит на лавочке, уперевшись на колени локтями. Уставший, поникший. Как же мне хочется помочь ему, но моя жалость сделает только хуже. Что я могу сделать, кроме того, чтобы произнести ненужные слова?

Забираю пакет с заказом, и мы снова идем через парк, к машине. Вова провожает меня и хочет уйти, продолжить свой путь пешком, и неважно, что уже одиннадцать, а до общаги минимум час.

— Я тебя докину, садись, — настаиваю.

Он не решается. Я тоже жду возле машины, показывая, что без него не сяду. И он сдается. Я достаю лимонад, свою шаурму и отдаю пакет Вове. И снова молчаливое непонимание.

— Во-первых, я одна две штуки не съем, — говорю и откусываю кусочек. — Во-вторых, это очень вкусно, и ты должен попробовать. А в-третьих, она сейчас остынет, размокнет и будет невкусной.

Нерешительно, будто пытаясь меня переубедить, Вова достает из пакета шаурму и сразу откусывает.

— Ммм, — стонет он. — Язык прикусил.

— Вот видишь, — смеюсь над ним, — я же говорю — язык откусишь, как вкусно.

— У нас делают немного другую шаурму. Соус чесночный, с перчинкой. — Вова улыбается, вспоминая дом. — Однажды мы попросили приготовить маму такую же шаурму и сказали добавить побольше чеснока. А она взяла и запихнула целые зубчики. Короче, ели мы с отцом и плакали.

— А ещё что у вас по-другому? Не как здесь? — спрашиваю с интересом.

— Жизнь по-другому идет. — Вова с аппетитом жует шаурму, а я наблюдаю за этим с тихой радостью. — К нам приезжают отдыхать. Неспешно гуляют по улочкам, устраивают пикники в лесу, лежат на пляже, смотрят на море. Люди в отпуске хотят продлить это время, и никуда не торопятся. Здесь жизнь бежит, торопится, толкается.

— Тебе не нравится?

— Это непривычно. — Он в моменте становится грустным, но снова оживает, будто заставляя себя. — Ну ты представь — мы заблудились в первый же день, потому что на вокзале нас толпой снесло не к тому автобусу.

Вова смотрит на меня, а в его глазах столько боли, которую он прячет. Я не знаю, что у него происходит, и не могу спрашивать, потому что не заслужила доверие.

— Поздно уже, — тихо, почти шепотом говорит он, — тебе домой пора.

— Я отвезу тебя, — соглашаюсь, но не хочу уезжать.

Мы смотрим друг на друга в тишине машины, и молчание не сквозит неловкостью. Будто наши глаза разговаривают по-своему, высказывая то, что мы не можем произнести вслух. Дыхание тихое, ровное, спокойное, но с каждым вздохом приходит что-то новое. Разжигает внутри тлеющий уголек.

— Общага уже закрыта, — говорю то, что первое пришло в голову.

Он пожимает плечами, зная, что я права. И собирается ночевать на улице из-за меня. Я хочу помочь, придумать что-нибудь, но мысли не идут.

Вова вытягивает ноги, насколько позволяет сидение, откидывает голову на кресло и почти сразу его глаза закрываются. Он пытается бороться со сном, но быстро сдается.

Завожу двигатель, выезжаю со двора и еду к парку. Там, где тихо и безопасно. Останавливаю машину на парковке и снова смотрю на спящего Вову. Аккуратно опускаю кресло, а он даже не шевелится. Насколько же он устал, чтобы так быстро заснуть в неудобной позе.

Стараясь не шуметь, достаю из багажника два пледа. Одним накрываю Вову, и снова он не просыпается. Лицо расслабленное и такое милое, что мне жутко хочется прикоснуться. Борюсь сама с собой, но все же протягиваю руку и тыльной стороной пальцев провожу на колючей щеке.

Это новые, непривычные для меня ощущения, словно я потрогала что-то запретное. Его грубоватая, с мелкой щетиной кожа кажется мне невероятно теплой и приятной. Но прикосновение запускает новые желания — обнять, прижаться, оказаться в захвате его рук. Мне кажется, в его объятиях столько надежности, что я бы из них никогда не вылезла.

Я знаю, что такое симпатия. Но это что-то другое. Пугающее и одновременно манящее, когда всего один человек способен заменить целый мир.

Хочу провести так всю ночь — просто смотреть на него, на слегка вздрагивающие ресницы, слушать мягкое дыхание. Но усталость берет свое, и, откинувшись на кресло, я тоже засыпаю.

Глава №22 Вовка

В голову вонзается пронзительный гудок автомобиля, и я уже собираюсь поругаться на Даню, что опять не закрыл окно. Вечно он со своей любовью к прохладе оставляет окна открытыми, чтобы утром просыпаться от шума. Но затекшее тело, онемевшая шея и запах — такой знакомый, но непривычный для общаги, заставляет быстро распахнуть глаза.

Сквозь пелену сна и размытое зрение я вижу то, что даже во сне не мог увидеть. Кира. Спит рядом, укутавшись в плед. Боже, я что, заснул в машине? Как неловко-то, а. Ещё и накрыла меня, опустила кресло, вот же дурная.

И такая красивая. Господи, ну почему она такая красивая! С неё только картины рисовать, да и то ни один художник не сможет передать это очарование.

Не шевелюсь, чтобы не разбудить, иметь возможность дальше смотреть на неё. И не важно, что нам на учебу нужно, да и вообще мне надо готовиться к дурацким вопросам от друзей. Даня вчера по телефону меня задолбал выпытывать, где и я и с кем, а сегодня будет только хуже. Но я готов. Ради этих минут, когда я могу незаметно для неё смотреть на красивое лицо.

Я начинаю понимать Даню, его одержимость Лерой, желание постоянно быть рядом. Зря я его осуждал и ругался, не знал, что это такое — хотеть быть только с одним человеком. Мы не вместе, но я мечтаю, что вчерашний день будет повторяться по кругу без остановки. Мы снова пойдем пристраивать котят, потом поболтаем в машине, проснемся рядом. И потом заново.

Волосы падают Кире на лицо, и я осторожно, чтобы не разбудить, убираю их. Пальцы касаются кожи, и замирает дыхание. Я не могу дышать, внутри все сжимается от нежности, от дикой потребности поцеловать. Смотрю на розовые, чуть приоткрытые губы, представляя, какие они на вкус. Наверняка мягкие, сладкие, такие, от которых не оторваться.

Что же ты со мной делаешь, Кира? Зачем притягиваешь, если потом все равно оттолкнешь?

Губы Киры трогает легкая улыбка, ресницы вздрагивают, и она пальчиками проводит по носу. Она даже просыпается мило, ярче, чем солнце. Веки приподнимаются и зрачки фиксируются на мне.

— Ты так смотришь, у меня тушь осыпалась? — спрашивает она тихим, сонным голосом.

— Нет, у меня тело одеревенело просто, разогнуться не могу, — вру я

Она улыбается ещё шире и потягивается, скидывая плед.

— Сильно торопишься? — спрашивает, смотря на время. — Мне домой надо заехать переодеться, а потом я тебя до института докину.

— Поехали, — соглашаюсь и отворачиваюсь к окну. — Родители тебе ничего не скажут?

— Да они даже не заметили, что я не ночевала дома, — фыркает она и тут же сжимает челюсти.

— Почему? — удивление на лице и в голосе скрыть не получается.

Кира выруливает на дорогу и кивает своим мыслям.

— У меня сложные отношения с родителями.

Видно, насколько неприятна для неё эта тема. Мне сложно понять её — у меня другая атмосфера в доме, и мама бы уже оборвала телефон, не приди я домой ночевать без предупреждения.

— А хочешь, я с тобой одним папочкой поделюсь? У меня два запасных есть.

Она не сразу понимает, о чем я. Потом слегка посмеивается, расслабляясь.

— У вас классные отношения, — улыбается Кира.

— Классные? — восклицаю громко. — Они зануды и опекуны. Вечно встанут надо мной как два старших брата и смотрят так, будто я у них девчонок отбил.

Мне так нравится, когда она улыбается. В этот момент я завидую Ярику — он видит её улыбку чаще.

Кира привозит нас в элитный район, заезжает на территорию дома, который я только на картинках видел. Большой, дорогой, с огромным количество стекла на фасаде.

— Подождешь? Я быстро.

Я могу лишь кивнуть. Она уходит, а я пытаюсь догадаться, сколько стоят квартиры в этом доме. Наверное, как весь мой город. Рядом стоят дорогущие машины, ходят люди в модных костюмах, и я. Сижу в чужом автомобиле, в дешевой, помятой рубашке и нулем в кармане.

Хотя, вру. Не нулем. Минусом. Макс ещё вчера напомнил, что неделя прошла, пришлось пообещать, что через пару дней отдам. Но почему-то мне кажется, что ничего не изменится за два дня. И тогда я знатно опозорюсь перед друзьями и Кирой. Хуже и придумать нельзя.

Кира возвращается достаточно быстро. В другом костюме, с двумя термостаканами в руках. Неужели она опять решила меня накормить? Как же ей объяснить, что мне стремно?

Открываю ей дверь, и она сразу сует мне в руки стакан. От него приятно пахнет свежим кофе — не так, как от растворимого, который мы пьем с пацанами в общаге. Кира делает глоток и прикрывает глаза, а я снова не могу оторвать от неё взгляд.

— А, вот ещё. — Она лезет в сумку и достает контейнер с бутербродами. Даже, наверное, сэндвичи это вроде называется. — Бери.

Она не предлагает, а настаивает. И я соглашаюсь, потому что больше такая возможность позавтракать вместе вряд ли предоставится.

— Спасибо, — искренне говорю я. — Я настолько худой, что ты решила меня откормить?

Она машинально кидает взгляд на меня, и мне становится совсем неловко.

— Не люблю есть одна, — оправдывается Кира.

Интересно, она догадалась, что я нищий? Так пытался выглядеть в ее глазах крутым, а получилось наоборот. Но какое это теперь имеет значения?

Кира заводит автомобиль и везет нас на учебу. И я понимаю, что нам придется разойтись. Что отличный вечер, плавно перетекший в прекрасное утро, заканчивается. Мы снова будем делать вид, что не знакомы. Я снова буду смотреть на неё украдкой, а она не замечать меня.

Возле института Кира смотрит по сторонам, и становится ещё хуже. Ищет глазами Ярика, чтобы он не увидел меня в машине. Хочу предложить высадить меня подальше, но молчу. Он и так получил слишком многое, обойдется. Это утро мое.

Мы заезжаем на парковку, и весь в своих мыслях я слишком поздно замечаю друзей.

— Черт, — ругаюсь сквозь зубы.

Они совсем близко от машины, и я резко наклоняюсь, пытаясь спрятаться. Кира смеется, привлекая внимание, а я про себя читаю изгоняющее заклинание. Пусть не заметят, пусть уйдут.

За спиной раздается стук в окно. Не шевелюсь, притворяюсь креслом, пока Кира веселится рядом.

— Думаю, они узнали тебя, — говорит она. — И точно не уйдут.

— Скажи, что это не я, — шепчу ей. — Задави их!

Она смеется ещё громче и поворачивает ключ. Двигатель глохнет, и открывается моя дверь.

— Вовчик, — говорит Даня и хватает меня за плечо. — Долго прятаться будем?

— Вы ошиблись, товарищи, — качаю головой. — Закройте дверь с той стороны.

Тяжелый вздох под хихиканье Киры. Блин, и что им говорить? Придется выдумывать на ходу. Смотрю в улыбающиеся глаза напротив, запоминая их, чтобы потом снова скучать. Натягиваю улыбку и киваю ей, благодаря и прощаясь одновременно. Молча выхожу из машины под пристальные взгляды друзей, в которых столько вопросов, что хватит на школьную викторину.

— Ты что, с ней ночь провел? — спрашивает Даня шепотом, отводя меня от машины.

— Глупости какие, — ворчу я. — Я шел в институт, она подхватила меня.

— А где ты ночью был? — допытывается он, а Роман с Тоней подслушивают.

— Загулялся, в общагу не успевал. Переночевал на вокзале, — вру, но правду говорить не готов.

Даня вроде верит, перестает задавать дурацкие вопросы.

— Врешь, Вовчик, — вздыхает он. — С каких пор ты стал мне врать?

Я хочу сказать, что с тех пор, как он начал врать и принижать меня.

— Не хочешь — не верь. Почему я вообще должен оправдываться? Я взрослый, совершеннолетний мальчик, где хочу, там и провожу ночь.

— Зачем, Вов? — спокойно, с ноткой жалости спрашивает Даня. — Ты же знаешь, что она с Яриком. Зачем ты делаешь себе хуже?

Стискиваю зубы до скрипа от благодарности за то, что он напоминает об этом.

— Я мазохист. Мне нравится бегать за несвободными девчонками и дружить с людьми, у которых другие друзья!

Не дожидаясь его ответа и того, что он поймет смысл моих слов, прибавляю шаг и вбегаю по ступеням в институт.

Глава №23 Вовка

Меня никогда не сбивала машина, я не падал с большой высоты, да и в целом серьезных травм не получал. Но сейчас я понимаю, какого это. Тело ломит, как после мясорубки, и это не от усталости. А выражение «болит душа» заимело смысл. То, что раньше я считал глупостями, ударило меня по голове. И это обидно. И неприятно.

Среди огромного количества девчонок я влюбился в ту, которая мне не отвечает взаимностью. Чертовы гормоны, чувства и запахи, что сводят с ума и заставляют грезить круглыми сутками. Мои глаза больше не смотрят прямо, они все время скошены вбок, в ту сторону, где стоит Кира. Я даже не контролирую их, они, как приклеенные, следят за ней, издеваясь надо мной.

Как я и ожидал, не изменилось ничего. Разве что я устал притворяться, что все в порядке, и просто вечно хожу с кислой миной. Даня даже перестал трогать меня, лишь по-отечески вздыхает, когда я отказываюсь разговаривать, есть или гулять. Я знаю, что он понимает, но мне от этого не легче.

Прошло три дня с нашего маленького приключения, а мы даже не здороваемся. Лишь обмениваемся незначительными взглядами, словно храним общую тайну. Только нет у нас никакой тайны, да и ничего общего нет.

Но, оказалось, что даже пострадать мне нормально не дадут. Сегодня наш куратор, которого мы видели в глаза всего пару раз, тащит нас на пикник в свой загородный дом. Предложил скинуться на еду (а лучше бы с обрыва), нанял автобус и даже разрешил великим футболистам позвать своих девчонок. Конечно, Даня такую возможность не упустил и дернул Лерку. Даже заплатил за неё, герой, и за меня тоже, потому что в поисках денег я протер дыру в кармане.

От приюта денег нет, и Людмила Михайловна уже бегает от меня. Хотя я ни разу даже не спросил про зарплату, но она упорно отказывается от моего общества и даже не проверяет — не съел ли меня Граф, когда я задерживаюсь у него в вольере.

Я не знаю, что буду делать, когда мне отдадут честно заработанные деньги. Продолжать работать или уходить. С одной стороны, работа утратила свой смысл, денег, что дают родители и институт, вполне будет хватать на продукты. С другой, чем я буду заниматься вечерами? А ещё начну тосковать по собаке.

Решив подумать об этом позже, я отпрашиваюсь у старшей на сегодня. И она, конечно, без претензий, потому что я и так начал работать в выходные. Бесплатно. Но все же ехать никуда не хочу. Зачем нам эти сборища, если мы и так подружиться ни с кем не смогли?

Если бы такую поездку куратор устроил в самом начале, я бы воспринял это как шанс. Теперь мне просто плевать. Стать крутым у меня не получилось, и я уже думаю, что Даня прав. Я и правда тень короля. Его тень. Строить из себя того, кем я не являюсь, у меня больше нет желания. Как и быть шутом для других. Я в трауре по разбитому сердцу, и единственное, что мне хочется — спрятаться под одеялом, и чтобы меня никто не трогал. Желательно, вечно, но хотя бы ближайшие пару месяцев — надеюсь, этого мне хватит, чтобы перестать жалеть себя.

Сбор куратор организовал возле общаги. Я держусь в стороне, отдельно от всех, наблюдая за тем, как Даня тискает пришедшую Лерку. Сжимает так, что издалека слышен хруст её костей. Казалось бы, прошло несколько дней после встречи, а будто целая вечность.

Перевожу взгляд на Ярика, а он сверлит Даню и Леру глазами. И в них так отчетливо видна зависть, что это не может не радовать. Завидовать, конечно, есть чему. Лера объективно хорошенькая на личико, с такой точно не стыдно показаться перед парнями. И на Даню смотрит с нежностью, не обращая внимание на кучу парней вокруг. Это он ещё не знает, что она руку по локоть откусит, если кто-то посягнет на её суженого.

Кира стоит рядом с ним, но будто далеко. В паре шагов, но происходящее вокруг её мало заботит. Уткнулась в телефон, пока Ярик злобно завидует своему сопернику. В душе теплится надежда, что они с Кирой не вместе, что это просто общение. И пусть мне ничего не светит, хочу, чтобы мы были с ним в одной лодке. Он не заслужил такую девушку. Да и никакую не заслужил.

Спустя огромное количество времени подъезжает автобус, и толпа студентов рвется занять места. Я жду, пока давка закончится, иду последним в надежде, что мне, как всегда, не повезет, и автобус уедет без меня. Но, к сожалению, без меня уезжает только нужный транспорт, и я захожу в салон. Друзья машут руками, зазывая меня к себе. Только куда к себе? На коленки? Расселись по парам, а мне-то что?

Иду по ряду, проскальзываю мимо своих. В самом конце есть несколько мест, и я пристраиваюсь к ботану. Он с удивлением смотрит, но молчит. А мне хочется извиниться перед ним, что мысленно называю его ботаном, но имени не знаю.

— Вовка, — говорю и протягиваю ему ладонь.

Он неловко жмет руку, поправляя второй квадратные очки.

— Костя, — уверенно отвечает он.

— Почему спортивный институт, Костик?

Автобус трогается с места, и мой сосед цепляется пальцами в спинку впереди стоящего кресла.

— Я раньше в футбол играл, а потом из-за зрения запретили. Вот решил на аналитика пойти.

Скрыть удивление не удается, и я, смущая Костика, смотрю на него. И вижу то, чего не замечал раньше — спортивную фигуру. Почти такую же, как у Дани и Романа.

— Тебя жизнь пнула, а ты решил пойти в обход?

— Типа того, — с улыбкой говорит он.

— Ты крутой, Костик, честно.

Он слегка расслабляется, а я уже устал завидовать всем вокруг. Мало того, что типичный ботан играл в футбол, так он еще и не сдался. Не сложил лапки, когда сказали нельзя, а продолжил заниматься тем, что любит. Пошел за мечтой, даже если она немного искорежена.

А о чем мечтал я, пока не побежал за чужим авторитетом? Да ни о чем. Проживал каждый день так, будто у меня их ещё очень много, не задумываясь о будущем. С тех пор мало что изменилось. Только я обрел недостижимую мечту, которую стоит засунуть в задницу.

— Аналитика — это круто, — говорит Костик. — Куча возможностей. Например, ставки на спорт — неплохие деньги можно зарабатывать.

— Я пока ничего не понимаю, — признаюсь честно, качая головой.

— Я тебе сейчас коротко объясню, — оживляется Костик и достает из рюкзака блокнот. — Никакой магии, обычный математический расчет.

Он щелкает ручкой и пишет на листке: «коэффициент», «вероятность», «ценность».

— Аналитик видит то, что не видят другие. Обычный любитель спорта будет ставить на любимую команду или ту, которая чаще всего побеждает. Но результат зависит от многих показателей: состав команды, место игры, травма игрока, даже погода.

Я впиваюсь взглядом в блокнот, пока Костик рисует цифры и объясняет мне суть аналитики. Ловлю себя на мысли, что это интересно. И рассказывает так понятно, не то, что учителя. И я прихожу к выводу — он не ботан. Он чертов гений.

— Хорошо, — говорю я, когда Костик заканчивает рассуждать. — Проанализируй — кто займет место капитана: Даниил или Ярослав.

Костик поправляет очки и убирает блокнот обратно в рюкзак.

— Если выбирать будет тренер, то Даниил. Я был на их игре, и он чувствует команду.

— А если парни?

— А парней никто спрашивать не будет, — усмехается он. — Тренера всегда так говорят, что выбирать будет команда. Потому что на поле нужна не дружба, а слаженная работа. Это как… — он задумчиво щелкает пальцами. — Поставить на должность руководителя того, кто с персоналом дружит, а не того, кто управление знает.

— Хочешь сказать… — подталкиваю я его к выводу.

— Ярослав делает только хуже, настраивая команду против Даниила, — шепчет Костик. — Потому что панибратство в таком деле — абсолютно ненужная штука. Пока Ярослав хихикает с парнями, показывая себя другом, Даниил строг и настойчив. А спорт таких любит.

Ну что же, я рад, что друг займет место, которого он достоин.

— В последние дни Даниил особенно собран. Не обращает внимание на выпады Ярослава, он весь в игре. И тренер… — Костик снова переходит на шепот. — Это тоже видит.

Я улыбаюсь — значит, Даня услышал меня все-таки. Тихо радуюсь, что смог выдавить из себя взрослый поступок, помочь другу хотя бы словами. А дальше он справится сам. Остается только поговорить с ним по поводу тоски по Лере, но с этим сложнее. По поводу чувств я не лучший советчик, учитывая, что у самого полная задница с этим.

— А ещё, — шепотом добавляет Костик. — Если раньше ребята слушали Ярослава, то последние дни не соглашаются с ним, когда он их против Даниила пытается настроить.

— Откуда ты это знаешь? — тоже шепчу я.

— Подслушал пару раз, — с хитрой улыбкой говорит он. — Меня же не замечают, думают, что я ботан. А я аналитик! И анализ поведения команды — одна из моих задач.

— Да ну какой ты ботан, — уверенно говорю я. — Умный парень просто.

Костик благодарно кивает, а мне совсем стыдно. Вечно я выводы делаю преждевременные. Но теперь у меня появился новый товарищ, с которым мы, как двое одиночек, станем почти командой.

Автобус привозит нас за город, на улицу, где коттеджи имеют собственный голос. Видя нас, нищих студентов, они кричат: долой нищеброды! Честно, я никогда не видел такого красивого поселка. Дорога ровная, как стекло, на тропинке ни одного листочка. Вдоль высокого забора высажены идеально стриженые туи. За спинами коттеджей возвышаются деревья смешанного леса, и запах здесь такой чистый, что легкие сразу становятся больше в два раза.

Хочу посплетничать с Костиком, попросив его проанализировать — откуда у простого педагога такая недвижимость, но происходит неожиданное. Кира открывает ворота своими ключами.

Это что, её дом? Нас обманули или я тупой? Пытаюсь вспомнить, что говорил куратор — отдыхать, пикник, загородный дом. Я просто не понял, либо прослушал, а скорее и то, и другое. Весь в своих мыслях, додумал сам, потому что не мог и предположить, что мы поедем к Кире. Я бы отказался. Я не хочу заходить в её мир, это слишком тяжело.

— Идем? — торопит меня мой новый друг.

Проклиная все на свете, я захожу через ворота во двор. Красивое место, где каждый уголок пахнет деньгами. Большая автомобильная площадка, аккуратные декоративные деревья вдоль забора. Ко входу в дом ведет тропинка, выложенная плиткой.

Сам дом относительно скромный, если не считать того, что у него вместо стен — окна. Из-под крыши льется свет, освещая дорожку, по которой мы идем. Впереди нас встречает купольная беседка, где уже расставлены напитки и закуски на любой вкус. И то, что было собрано студентами, явно не хватило на такой стол.

Одногруппники рассаживаются за столом, общаются, смеются. А мне не смешно. Странные чувства теребят меня — я не хотел больше ничего узнавать о Кире. Не хотел видеть, как она живет и насколько мы далеки друг от друга. Судя по горящим глазам Ярика, он другого мнения. Жмется к ней, что-то тихо говорит, набиваясь в женихи. И я понимаю — ему нужна не она, а то, что могут дать её родители. От этой мысли становится только хуже. Она не заслужила такого.

Беседы не утихают ни на секунду, как и мысли в моей голове. Вечер приносит с собой не только темноту, но и прохладу. Кира предлагает развести костер, и я ухожу к круглой площадке, засаженной газоном. Посередине из кирпича выложено место для костра и даже лежат поленья. Сажусь рядом и разжигаю огонь, даже не замечая, как рядом пристраиваются Даня с Лерой и Рома с Тоней. Я не смотрю на них, но чувствую их взгляд и жалость, которая мне совершенно не нужна.

Трещат дрова, в воздухе пляшут язычки пламени. Замечаю, что Кира садится на землю напротив меня, но не смотрю на неё, как бы ни хотелось. Шумные разговоры утихают, слышны лишь негромкие голоса.

— Ребят, у меня есть гитара. Умеет кто-нибудь играть? — спрашивает Кира, заставляя посмотреть на неё.

— Да, — откликается Даня. — Вовчик умеет.

Я поворачиваю к нему голову, а он улыбается и кивает. Вот зачем? Я, конечно, неплохо играю, к чему это? Неужели он не понимает, что я пытаюсь слиться с ландшафтом и быть незаметным.

Пока я сверлю друга ненавистным взглядом, обещая самую кровожадную месть, Кира притаскивает гитару и протягивает мне. Я не решаюсь взять её.

— Сыграй, пожалуйста, — тихо просит она.

Разве я могу отказать ей? Забираю гитару, понимая, что ещё один позор хуже не сделает. В конце концов, решил же быть собой. А я, настоящий я ничего не стесняется и голосит песни, которым меня научил отец.

Ставлю гитару на ноги, беру гриф и провожу пальцами по струнам. Расстроена. Настраиваю, проверяя каждую струну, и звук мысленно возвращает меня домой. У меня похожая гитара, и я обожаю её. Очень жалею, что не взял с собой, посчитав, что мои завывания здесь никому не нужны.

Пробую струны перебором и боем, и пальцы играют на мышечной памяти. Что же им спеть? Обычно это частушки, матерные песни или что-нибудь веселое, что ждут от меня.

Кладу пальцы на струны, вспоминая ноты и слова, что мы учили с папой. Как пели маме, играя на двух гитарах, а она хлопала нам, как самым любимым музыкантам.

Глава №24 Кира

Прохлада от земли просачивается сквозь ткань джинсов, но мне не холодно. Тепло человека, сидящего напротив меня, согревает лучше, чем пламя от костра. Я жду музыку, да и все ждут. Ребята затихли, и это радует — никто не показывает свое невежество. Вова трогает струны, и под его пальцами рождаются первые звуки.

Я готовлюсь к веселой песне — такой же, какой он сам. Но аккорды звучат иначе, не как я ожидала. Скорее, так, как он выглядит эти дни. Грустно, немного надрывно, медленно. И уже с первых слов я понимаю, что песня не будет веселой.

Порой судьба дает нам шанс

За край мечты рукой держаться…

Его голос такой приятный, бархатный, звучит сначала неуверенно, но с каждым словом становится тверже. У него есть слух, он не фальшивит, а играет так, будто родился с гитарой в руках.

Тому, кто в жизни одинок

Судьба подарит шанс однажды

И как бы ни был путь далек

Идти к нему и не сдаваться.

От приятного голоса и слов кожа покрывается мурашками, а внутри — настоящая буря. Никогда не думала, что чья-то игра на гитаре так сильно тронет за душу.

Старайся жить, ведь жизнь одна

Она ошибки не прощает

Она у каждого своя

И слабых просто вытесняет.

Мне кажется, что он поет про себя или про меня. На последних словах припева поднимает на меня взгляд, будто говоря, что слабый — это он. В его глазах отражается огонь и смотреть на это можно вечно. Но Вова снова прячет взгляд, смотрит то на струны, то на костер. Играет уверенно, по памяти, почти не глядя на гитару.

Судьба не бьет, она ведет

Куда не каждый доплывает

Сквозь боль к тому, кто тебя ждет

А у кого-то отбирает*.

Он начинает играть уверенней, и гитара его слушается. Сколько же у него скрытых талантов?

Вова заканчивает играть, ударив последний раз по струнам, и музыка доигрывает уже без него. Ребята хлопают, он скромно кладет гитару на ноги струнами вверх, показывая, что на сегодня достаточно. А я хочу, чтобы он ещё играл, а потом ещё и ещё. Его голос задеваеи за живое, и внутри продолжает дрожать уже от воспоминаний.

— Классно играешь, — говорю искренне и плевать, что где-то недалеко стоит Ярик. — Где учился?

— Меня учил отец, — отвечает Вова.

— Он музыкант?

Жду ответ и молюсь, чтобы он не воспользовался моей подсказкой, а сказал правду.

— Нет, — качает головой он и поднимает на меня взгляд. — Он сварщик.

— Значит, музыкальный талант передается с генами? — улыбаюсь, подтверждая свою теорию. Он не стал врать, не начал придумывать истории о богатом отце, чтобы показаться крутым.

— Может быть, — тихо отвечает Вова. — Не берусь утверждать, потому что мой отец мне не родной по крови.

Я молчу, не зная, что сказать на это.

— Человек, от имени которого было мое первое отчество, бросил нас с матерью, когда мне было четыре года. Потом появился мой настоящий отец, усыновил меня и научил всему, что умеет сам.

Гордость в его голосе восхищает. Правда, которую он говорит при всех — тоже.

— А моя мама воспитатель в детском саду, — продолжает он. — Познакомились они очень интересно. В доме нужно было приварить петли, мама нашла сварщика по объявлению. Он пришел, и пока готовил оборудование, я перерезал провод на сварочном аппарате.

Он улыбается с таким теплом, что никакой костер не нужен в этот прохладный вечер.

— Маме неловко было, позвала его на обед. И пока он ремонтировал провод, я утопил электроды в воде.

Ребята смеются, и я тоже не удерживаюсь от смеха.

— Отец посмеялся над этим, а чтобы я прекратил ломать его вещи, взял меня в помощники. Так я стал родительским Купидоном.

Так вот он какой настоящий — такой, каким всегда был со мной. Веселый, но со своей грустинкой. И это сильно волнует меня.

Вова поднимается с земли, подходит ко мне и протягивает гитару.

— Убери в дом, ей нельзя на холоде быть.

Я согласно киваю. Встаю и хватаю гриф в том месте, где его пальцы. Хочу прикоснуться и посмотреть его реакцию. Мне важно знать — внутри него такая же буря, как у меня, или нет. Он смотрит на мою руку, быстро поднимает глаза и убирает пальцы, отступая назад. Я понимаю, что он боится. И я чувствую тоже самое.

Уношу гитару домой и возвращаю её на стену — туда, где она висит без дела. Отец когда-то пытался играть, учился, но так и не довел дело до конца. Бросил, потому что работа забрала все время. А я бы тоже хотела, чтобы родители меня научили чему-нибудь.

Окидываю комнату взглядом — красиво здесь, но без души. Нет тепла, какое обычно есть в домах. Пусто и скучно. Точное описание моей семьи, которая бродит по кругу, как хомяк в колесе, не желая двигаться в другую сторону.

Снова накатывает грусть по жизни, которую я не видела. Вот только чем я лучше родителей? Пытаюсь показать себя хорошей, но у меня ничего не выходит, кроме мучений. Ярик молчит, и я готова сдаться. Рассказать все ребятам, поговорить с Вовой. Я попыталась, у меня не получилось, хотя изначально это была дурацкая затея.

За спиной раздаются шаги, врываясь в мои мысли. Я резко оборачиваюсь и вижу Ярика. Он нагло заперся в дом и с горящими глазами смотрит на то, что ему не принадлежит.

— Хороший у тебя дом, — говорит он с улыбкой.

— Это не мой дом, а родительский, — отрезаю грубостью и двигаюсь ко входу.

Ярик хватает меня за руку и останавливает. От такой наглости меня сковывает, а он делает шаг, заставляя отступить спиной к стене.

— Кира, я не пойму, что происходит, — говорит Ярик совсем рядом. — Ты флиртуешь со мной, показываешь интерес, а потом снова становишься холодной.

Его глаза бегают по моему лицу, и мне становится страшно. На что он способен — я не знаю, и узнавать нет желания.

— Мы вместе или нет? — спрашивает он, приближаясь так, что спина машинально прижимается к стене.

— Давай потом об этом поговорим, — говорю я. — Нас ждут.

— Никто нас не ждет, — отрезает Ярик. — Скажи да или нет.

— Нет! — говорю и пытаюсь вырываться.

Но он не понимает слов. Кладет руку на стену рядом с моей головой и сильнее сжимает запястье.

— Тогда к чему все это?

— Ярик, отпусти. Я не буду с тобой разговаривать, пока ты нависаешь надо мной.

Он не отходит, продолжая пугать меня.

И тут распахивается дверь. В дом заходит Вова, быстрым взглядом пробегаясь по нам.

— Кира, все в порядке? — спрашивает он.

Ярик отталкивается от стены и отступает. Они сталкиваются взглядами, а я замираю, боясь, что начнется драка.

— Тебя кто-то звал? — Ярик делает шаг к Вове.

— Мне не нужно твое разрешение. — Вова говорит спокойно, но руки спрятаны в карманах и несложно догадаться, что они сжаты в кулаки. — Кира, в порядке?

Я не знаю, что мне ответить. Если скажу нет, что Ярик напугал меня, то будет драка. Если скажу да, то Вова подумает, что мне нравится, как меня зажимали у стенки.

Не успеваю придумать и произнести ответ, как в дом влетают Даня с Ромой. На пороге остаются их девчонки, и тоже готовые биться за своих парней.

— Кира? — настаивает Вова, даже не смотря на меня. Его взгляд сосредоточен на Ярике, а напряженное тело ждет команду.

— Да, все в порядке, — на выдохе говорю я.

Ярик ухмыляется, Вова слегка заметно кивает.

— Вали, придурок! Лезешь не в свое дело!

Вова молчит, не ведется на провокацию. Парни тоже замерли — никто не хочет драки.

— Она моя девчонка, понял⁈ — продолжает Ярик. — И тебе, несчастному лузеру, ничего не светит!

— Мне кажется, ты нарываешься, — говорит Рома и подходит к Ярику.

— Ну давайте. Глаз полно, пусть тренер узнает, как вы выводите соперника из игры!

— Знаешь… — Вова делает шаг вперед, а я мысленно прошу его не делать этого. — Только из уважения к этому дому я тебя не трону. Не хочу, чтобы здесь остались твои сопли и кровь.

Ярик хмыкает, Вова с огромным усилием разворачивается и хочет уйти.

— Ты нет никто! — догоняет его голос Ярика. — Ведешь себя, как клоун — шуточки, кривляния, песенки.

Вова замирает, на пару секунд дом погружается в тишину.

— Да, Кира? — добавляет Ярик.

Я должна сказать что-нибудь, должна остановить это, но меня сковывает страхом, слова застревают в горле. Могу только смотреть, как Вова, повернувшись спиной к нам, ждет ответа.

Проходит секунда, две, три, в доме молчание.

— Пойдем, Володь, — ласково говорит Лера, приобнимает его за спину и заставляет выйти из дома.

Я лишь смотрю, как девчонки уводят Вову, принявшего мое молчание за согласие с Яриком. Даня с Ромой кидают в меня быстрый, упрекающий взгляд и тоже уходят.

* слова из песни Vitaly Korbut «Судьба»

Глава №25 Вовка

Автобус привозит нас к институту, и студенты сразу разбредаются по разным сторонам. Я выхожу последним, прощаюсь с Леркой, и друзья уходят провожать ее. Остаюсь один, в тени автобуса, не решаясь двигаться дальше. В голове — странно пусто, нет привычного гула и мыслей. Если сейчас приземлится инопланетный корабль, я не отреагирую никак, безразлично уже на всё.

Под свет фонарей, шум от дорог и тишину внутри плетусь к общаге, чтобы первым завалиться спать, избежать ненужных разговоров. Да что они скажут? Что я полез не в свое дело? Я и без них знаю это, но ни о чем не жалею. Должен был убедиться, что этот мудак не обижает ее. Остальное не имеет никакого значения.

Поворачиваю к общаге и вижу Макса с друзьями, спрятавшихся в тени. Меня они тоже замечают, смотрят так, будто я должен подойти. Бежать не собираюсь, прятаться — тоже. Засовываю руки в карманы и со вздохом подхожу к компании. Как по команде, они окружают меня, но я не боюсь, даже если пришло время ответить за дурацкие поступки.

— Что с деньгами? — Глаза Макса кажутся абсолютно черными, словно он — демон перекрестка, пришедший забрать мою душу.

— Зарплату задерживают, — честно отвечаю я. — Две недели еще не прошли вроде.

Макс ухмыляется, как всегда делают крутые парни. В его глазах светится счетчик, показывающий, что мои проблемы его не заботят совсем.

— Ты первый раз пришел, две недели — слишком много. Деньги нужны сейчас.

— Могу отдать рубашку, брюки и кроссы. Тыщ на семь тянет.

Максу мои шутки не нравятся. А меня бесит его тупость — неужели он думает, что я ношу в кармане деньги в сумме, равные долгу и не возвращаю? Много у него таких клиентов? Или по мне видно, что я неудачник?

— Так весело, — говорит он, а сам не улыбается. — Долг возвращай, иначе свои штаны ты еще долго натянуть не сможешь. Сломанными пальцами это сделать будет очень сложно.

Я вздыхаю, окруженный старшекурсниками. Вот так и закончится мое приключение, возле общаги, в чужом городе, в одиночестве. Сколько раз за это время я пожалел, что приехал сюда? Тысячу? Миллион? Последние дни примерно каждую минуту.

Но страха все равно нет. Буду отбиваться, сколько смогу, а дальше — будь, что будет. Макс ждет, что случится чудо, и в моих дырявых карманах появятся деньги. Вроде взрослый, серьезный парень, а такой наивный. Молчу, потому что сказать нечего. Какой смысл талдычить одно и тоже — денег нет, денег нет? Их правда нет, и они не появятся в ближайшие пять и даже тридцать минут.

Макс понимает, что я молчу не потому, что уснул, а потом что возвращать долг не собираюсь, делает шаг ко мне. Я не двигаюсь с места, не пытаюсь уйти, сбежать, попросить пощады. Реагируют только мышцы — напрягаются, становятся каменными, чтобы в любую секунду ответить на удар. Их больше, они, вероятно, сильнее, но стоять, как безвольная кукла, не буду.

— Парни, что происходит? — раздается где-то позади голос, и вот тут приходит страх.

Молюсь про себя: пусть это будет кто-то другой, просто с похожим голосом. Кто угодно, но не Даня.

Макс отводит взгляд за мою спину, а я не могу повернуться. Не хочу смотреть на них, мечтаю исчезнуть, моргнуть глазами и проснуться. Провалиться под землю, быть убитым молнией, украденным инопланетянами — что угодно, лишь бы не здесь

— Может, твои друзья за тебя долг отдадут? — говорит Макс и надежда, что удастся обойтись без позора, рассыпается в пыль.

Даня с Романом останавливаются возле меня, а я превращаюсь в статую. Не дышу, не двигаюсь, притворяюсь деревом.

— Сколько? — говорит Ромка без лишних вопросов.

— Десятка. — Макс, почуяв новую жертву, оживляется.

Меня здесь словно нет. Лучше бы так оно и было.

— Карту давай, куда закинуть. — Роман достает телефон, а я хочу его остановить.

Но молчу. Слушаю, как Макс называет карту, как пиликает его телефон.

Мне часто было стремно. Но этот момент точно занимает лидирующее место.

— Долг закрыт, — оповещает меня довольный Макс. — Обращайся.

Чертов бизнесмен начинает уходить со своими друзьями, а я все еще не шевелюсь. Потом он резко останавливается, достает из кармана мой паспорт и швыряет в нашу сторону. Документ падает на землю, его тут же подхватывает Даня, стряхивает пыль и сует мне в руки. Толкает в спину, заставляя идти в общагу, и мне приходится подчиниться.

В общаге шумно и суетливо — парни готовятся ко сну, галдят, слушают музыку, смеются. Делают то, что и должны делать студенты. И только мы втроем идем молча, протискиваясь между пацанами. Я впереди, как под конвоем, пока от раздраженных взглядов горит спина.

— Ну и в чем дело? — с ходу начинает Даня, едва я переступаю порог комнаты.

— Занял, чтобы Киру в кафе сводить, — говорю тихо и спокойно, не планируя больше врать. Какой смысл придумывать что-то, если они и так поняли, что я — идиот?

— А у нас не судьба была спросить? — злится он.

Сажусь на свою кровать и роняю голову на ладони. Как же я устал от вранья, от упреков, от этого города. Еще никогда мне так сильно не хотелось домой. Образы матери и отца четко в голове, их грустные, но поддерживающие голоса. Мне больше не нужно ничего — ни учеба, ни друзья, ни даже Кира. Только уехать, оказаться дома, в своей стихии. Быть услышанным и понятым, а не разгребать проблемы, которые я сам же себе и создал. О чем думал? Куда полез? Почему забыл положить мозги в чемодан, когда уезжал из дома? У меня нет ответов, только тяжесть и усталость, давящие, как бетонные плиты.

— Чтобы ты в очередной напомнил мне, что я не подхожу ей, — произношу тихо и честно, не задавая вопроса.

Все в этой комнате знают, что я прав. Так и было бы — может, деньгами и поделятся, но обязательно упрекнут, ткнут носом в то, что я и так знаю.

— Давно ли тебя стало волновать мое мнение? — Даня повышает голос, и, наверное, я заслужил этого.

Но сейчас, когда всё рухнуло, слушать его претензии нет никакого желания. Даже если он прав. Он всегда был прав во всем. С самого начала я должен был послушать его и отступить, не ввязываться в дружбу с Кирой, не пытаться узнать ее. Потому что сейчас, когда я видел ее разную, мне хочется выть от бессилия. Еще никогда я так не страдал по девчонке. Еще никогда я так не страдал от чего-либо вообще.

— Всегда волновало, — говорю и поднимаю голову. — Я сюда приехал только потому, что ты уговорил!

— Разве? Или потому что привык к школьному авторитету? Думал, что и здесь будет так же, а когда понял, что мне это не нужно, начал творить всякую дичь! — психует Даня. — Ты и дружил не со мной, а с моим статусом!

Вот зачем ему нужен этот конфликт? Я не понимаю, он правда хочет разругаться, вновь принижая меня. Но его слова задевают за живое, и я поднимаюсь с кровати.

— Я дружил с тобой, потому что ты как брат мне! Я дрался с тобой, я дрался за тебя! Я был рядом, когда у тебя не было никакого статуса, когда мы оба были лузерами! Поддерживал все твои идеи, приводил к себе домой, где моя мама относилась к тебе как к сыну! Этого ты не помнишь, да? Помнишь только то, что я всегда был твоей тенью!

Даня молчит, Роман держится рядом, готовый кинуться разнимать драку. Только я не собираюсь с ним драться. Высказать, что так долго копилось внутри, могу, но ударить — нет.

— Почему тогда ты даже не спрашиваешь, что происходит у меня? Мы видим только твои проблемы, — Даня успокаивается и качает головой.

— А ты мне расскажешь? — срываюсь на крик. — Ты пять лет скрывал от меня тайну своей семьи! И узнал я об этом вместе со всеми, позже людей, которые только вошли в твою жизнь! Как дебил сидел в этом актовом зале, слушая, что мой лучший друг, оказывается, в заднице! И что ты приравнял меня ко всем, даже к тем, кого не знаешь!

Он снова молчит. Может, мне стоило рассказать о своей обиде раньше, но я решил не зацикливаться на этом. Искал оправдания — наверное, у него есть причины на это, позже бы обязательно рассказал. Не рассказал. Не извинился. Не попытался объяснить.

— Ты не доверял мне, пока я считал тебя братом! Ты и сейчас не научился никому доверять! Ни родителям, ни даже Лерке. Ходишь страдаешь, что она к какому-нибудь Малевичу уйдет! А мне так подавно ты не доверяешь. — Я успокаиваюсь, хотя внутри — цунами, и добавляю тише: — Кому угодно, но не мне точно.

С силой провожу ладонью по лицу, будто могу стереть обиду. Она не уходит, сидит и упорно грызет меня изнутри.

— Ты унижаешь меня с первого нашего дня здесь. Так почему я должен рассказывать тебе, если кроме нотаций, ничего не слышу? Чтобы ты сказал, узнай, что я влюбился в девчонку, которой не нужен? Что ради нее влез в долги, устроился на работу уборщиком? Сказал бы, что я идиот? Я это и без тебя знаю! Но от тебя, от лучшего друга, хочу хоть раз услышать слова поддержки!

Рука сама сжимается в кулак, и я, пытаясь выплеснуть злость, бью со всей силы по стене. Кость отзывается болью, но она ничто по сравнению с той болью, что внутри.

— Вовчик, ты и правда идиот… — тихо говорит Даня.

Его виноватый взгляд не отрывается от меня, будто он услышал меня и понял, насколько сильно обидел. Но я не верю ему. Больше не верю.

— Да пошел ты, — отвечаю и ухожу из комнаты, стукнув дверью.

И звук этот летит по узкому коридору как что-то окончательное. Как точка, которая так и напрашивалась быть поставленной.

Глава №26 Вовка

Ночная Москва по-своему красива. Светится огнями, неоновыми вывесками, стильными фонарями. Я бы мог полюбить этот город, если бы он не принес мне столько боли. Конечно, я понимаю, что это не столица виновата, а я сам. Но дальше унижать себя не могу.

Брожу по тропинкам, не смотря на время. Улицы опустели, попадаются лишь одинокие прохожие, спешащие домой. Мне торопиться некуда, идти — тоже. Общага уже давно закрыта, в комнате до сих пор пахнет ссорой, и сегодня я не готов туда вернуться.

Ноги гудят от усталости, только останавливаться нельзя. В голове много мыслей, но я их не слушаю. Смотрю по сторонам, ежась от прохладного ночного воздуха. Спать не хочу, да и ничего не хочу, только вернуться к родителям. Сдаться, потому что дальше сил бороться нет.

С первыми лучами просыпающегося солнца иду обратно. После ночи на улице болят ноги и спина, возвращаться в общагу нет желания ровно до того момента, пока мне не приходит сообщение. Открываю с замиранием сердца и выдыхаю — зарплата. Очень вовремя, конечно, вот бы день назад, но так даже лучше.

Прибавляю шаг и к общаге подхожу пусть не в хорошем настроении, но с планом. И этот план бодрит лучше кофе. Смотрю на часы — у парней утром тренировка, они должны свалить в институт раньше обычного. Дожидаюсь за углом общаги лишние пять минут и захожу в комнату, облегченно выдыхая — ушли. На столе заботливо лежит завтрак, оставленный мне, но я не притрагиваюсь к нему. Я не за этим здесь.

Хватаю рюкзак и тороплюсь назад. Выбегаю на улицу, спешу на автобусную остановку. Сворачиваю к институту, и возле парковки сводит дыхание. Кира. Выходит из машины, видит меня, и подходит.

— Ты не в институт? — спрашивает она тихим голосом, от которого всегда мурашки бегут даже в тех местах, где они не могут быть.

— Да, у меня дела, — отвечаю, обхожу ее и тороплюсь уйти.

Но через пару шагов заставляю себя остановиться. Думаю, решаюсь, сжимая лямку рюкзака. Решиться или нет? Терять-то мне уже нечего, я и так опозорился хуже некуда. А если оставлю это в себе, то буду потом жалеть.

Разворачиваюсь. Кира стоит на том же месте, будто чувствует, что я вернусь. Я подхожу к ней, смотрю в грустные глаза, ради которых я хотел стать другим. Не быть собой.

— У меня мало времени, — говорю быстро, чтобы не передумать. — Выслушай меня просто, хорошо? Ничего не говори, просто слушай.

Кира кивает, и я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— Я влюблен в тебя, — выпаливаю и внутри сжимается. Не думал, что говорить эти слова так тяжело. — Ты, наверняка, и сама это поняла.

Она молчит — неужели не поняла? Или выполняет мою просьбу?

— Влюблен в твои глаза, в то, как ты расчесываешь волосы пальцами. Как морщишь нос, когда злишься и стучишь пальцем по губам, когда думаешь. В твою доброту, ум, смех. Но я всё понимаю — я не подхожу тебе. Хотел стать крутым, чтобы понравиться тебе, устроился на работу, чтобы стать достойным, но у меня ничего не получилось.

Тишина. Я рад, что она не пытается оправдаться или подтвердить мои слова. Лучше не знать, что она думает по этому поводу.

— Нищий, из глубинки, без богатых родителей, да и умом особо не отличаюсь. Но я хочу сказать тебе не из ревности или злости, что Ярик не сделает тебя счастливой. Он эгоист и любит только себя. Это не мое дело, я не должен лезть, но… — делаю паузу, подбирая слова, уже задыхаясь от волнения. — Ты достойна лучшего. Ты достойна, чтобы тебя любили, уважали и оберегали, как хрустальную вазу.

В глазах Киры блестят слезы, но я не хочу, чтобы она плакала. Я не для жалости это говорю, у меня совсем другая цель.

— Спасибо, что выслушала. Я долго носил это в себе, но эти дни стали днями правды. А теперь мне нужно бежать.

Не прощаясь, ухожу, не давая шанса остаться. Мне не стало легче, признаваться всегда страшно, но бояться позора больше нет смысла.

Прыгаю в автобус, через окно смотрю на Киру, что не сдвинулась с места. Она едва заметно проводит пальцами по щеке, и я надеюсь, что это не слезы. Меньше всего мне хочется, чтобы она жалела меня.

Выдыхаю. Осталось еще одно дело.

Возле института раскинулся небольшой парк с невысокими лавочками. Почти никого нет, лишь я сижу в тени дерева и жду. Кто-то проходит мимо и не обращает на меня внимание. Но их внимание мне не нужно, я не для этого здесь.

Спустя десять минут ко мне подходит Лера с таким удивленным лицом, будто я из мертвых восстал. Садится рядом со мной и высматривает что-то на моем лице.

— Что случилось? Что за срочность? — спрашивает она, опираясь руками на лавочку.

— Расскажи, что у вас с Даней происходит? Почему он так напряжен?

Лера, при упоминании Дани, становится грустной.

— Мы привыкли быть вместе каждый день, — тихо говорит она. — И сейчас расстояние, редкие встречи…

Лера вздыхает и смотрит на сосну перед собой.

— Мне тяжело. Я всю жизнь новенькая, и сейчас тоже новенькая. Вы все там, вместе, а я одна. Все это создает напряжение между нами. Не уверена, что мы сможем вынести это испытание.

— Послушай меня, — говорю я, поворачиваясь корпусом к ней. — Даня быстрее футбол свой любимый бросит и художником станет, чем с тобой расстанется.

Она слегка улыбается, а я продолжаю:

— Вы разве по разным странам или городам разъехались? Я не вижу проблемы вообще. На метро или автобусе час до тебя. Вы можете встречаться где-то посередине — по полчаса с каждого. Либо квартиру вместе снять, в конце концов. Это даже не проблемы, а небольшие трудности, которые легко решаются.

— Не знаю, он не предлагал…

— А сама не можешь? Он боится! Во-первых, тебе ещё нет восемнадцати. Во-вторых, он слишком сильно боится, что ты его неправильно поймешь. А в-третьих, он просто тугодум.

Лерка хмыкает и смотрит на меня без той печали, с которой она была в начале разговора.

— Разве для любви двадцать километров — расстояние? Ты пошла за мечтой, Даня — тоже. Учеба не будет длиться вечно. На это время вы можете найти совместное решение.

— Даня ревнует, когда я долго не отвечаю.

— Конечно, ревнует! Потому что он слишком сильно любит тебя. — Я улыбаюсь, чтобы быть убедительным. — Я знаю его много лет и поверь — он ни к кому так не относился, как к тебе.

Лера улыбается уже уверенней, и я очень надеюсь, что она меня услышала.

— Ты приехал во время учебы ради этого?

— Знаешь, Лер, с твоим появлением наша с Даней дружба вышла из чата. Он настолько зациклен на тебе, что я ему больше не нужен. И раньше я бесился из-за этого, тебя обвинял. — Я делаю паузу, собираясь с мыслями. — Но теперь я рад, что он счастлив. После проблем в семье он заслужил этого. И я хочу, чтобы ты поддержала его. Не ругала за ревность, а помогла. Он нуждается в тебе, как в воздухе.

Смотрю на часы — пора уходить. Время утекает сквозь пальцы, и я не могу больше оставаться.

— Вовчик, мне кажется или ты прощаешься? — говорит Лера, сдвинув брови.

— Да, — киваю ей. — Я возвращаюсь домой. У меня поезд через час.

— Что? — Лера цепляется в мою руку, будто может удержать. — Почему? Даня знает?

— Нет, он не знает, и я прошу тебя не говорить ему, пока я не сяду на поезд. — Я опускаю взгляд на асфальт под ногами и рассматриваю желтый опавший листочек. — Скажи только если он вдруг потеряет меня. Но, думаю, это будет не скоро.

Я отцепляю ее пальцы от своей руки и поднимаюсь с лавочки. Мне правда уже пора, не хотелось бы опоздать на поезд.

— Нет, ты не можешь уехать! — Лера тоже поднимается.

— Я только что признался в любви Кире. — Я улыбаюсь через боль. — Назад дороги нет.

Она осмысливает мои слова, и только через несколько секунд до нее доходит.

— Ты признался в любви, чтобы отрезать себе путь назад?

— Именно! — Я провожу Лере по плечу с улыбкой. — Ну и потому что я правда это чувствую, и хотел уехать без лишнего груза.

— Вов…

— Не нужно, Лера! — останавливаю ее от уговоров. — Я не за этим здесь. Я пришел попросить тебя беречь Даню. Помочь ему справиться с трудностями, потому что в тебе он нуждается больше, чем в ком-либо ещё.

— Ты не можешь всё бросить и уехать! Любые проблемы можно решить!

Улыбаюсь ей — девчонке, которую винил в крахе нашей дружбы с Даней, не понимая, что и дружбы-то никакой не было.

— Можно, — киваю и провожу ладонью по волосам. — Когда вас разделяет расстояние, вы можете его преодолеть. Когда вас разделяет недоверие — нет. Лер, я шесть лет считал братом человека, который видит во мне… — замолкаю, пытаясь подобрать слова. — Паразита.

— Это не так, Вов, — произносит Лера, хватая меня за пальцы. — Ему сложно, его предали родители….

— Я понимаю. Правда, понимаю. Но смотри как получается. Профессия — чужая, я со спортом никогда не дружил. Даня считает, что от меня только проблемы. Девушка, в которую влюблен, видит во мне пустое место. — Делаю глубокий вздох, пытаясь донести свою мысль. — У меня нет ни одной причины оставаться здесь. Да, вы будете считать меня трусом, что сбежал от проблем. Но не все проблемы можно решить, Лер. Нельзя заставить людей испытывать к себе чувства, которые ждешь от них. Нельзя стать нужным, даже если сильно этого хочешь.

Стискиваю её руками, и она обнимает меня за спину.

— Удачи, Лер. Пусть у вас всё сложится.

Она слегка кивает, и я разжимаю руки. Пару секунд смотрю в печальные глаза, заставляю себя улыбнуться и ухожу на остановку. Через пятьдесят минут у меня поезд. Я еду домой.

Впервые за все время нахождения в столице мне везет. Я успеваю на поезд, и приезжаю на вокзал даже раньше. Сразу, пока есть связь, отправляю Роману деньги с короткой надписью «Спасибо», погашая последний долг. Единственное, о чем желаю — не попрощался с Графом. Дома свяжусь с Людмилой Михайловной и попрошу прислать фотографию собаки, потому что по нему я точно буду скучать.

Лера выполняет мою просьбу, и до посадки на поезд мне не звонит никто. Может, просто Даня махнул на меня рукой, но хочу думать, что он не в курсе моего отъезда.

Я не верю ни в какие знаки и прочую ересь, но как иначе объяснить то, что я без проблем купил билет на южное направление за пару часов до отправления? Не попал в пробку по пути на вокзал, без труда прошел контроль, и даже поезд трогается без задержки. Все складывается очень удачно, будто город выгоняет меня. Может, так оно и есть. Мне здесь не место, и я, наблюдая в окно, как мы удаляемся от Москвы, начинаю дышать.

Я буду скучать. По друзьям, по Кире, даже по городу, с которым мы не подружились. Но впервые мне кажется, что я поступаю правильно. Мне не место там — в чужом городе, на чужой профессии, рядом с людьми, у которых есть другие люди. Я еду туда, где нужен и важен, где мне рады всегда и любому — веселому, грустному, злому.

Под стук колес, гул в вагоне и рой мыслей в голове заваливаюсь на верхнюю полку и закрываю глаза. Утром я буду дома.

Глава №27 Кира

Я ещё несколько минут стою на тропинке, смотря перед собой, но ничего не вижу. Его слова отозвались болью, словно меня ударили, а не сказали то, чему я должна радоваться. Я обидела его, я общалась с Яриком на его глазах, делая ему неприятно. Чувствую себя последней сволочью, потому что вчера, в этом проклятом доме должна была защитить его, а не промолчать.

Мне нужно это осмыслить, принять и понять, что чувствую я. Не знакомая даже с родительской любовью, я не знаю, что такое искренность. Но Вове я верю. Признаться в том, что пытался играть роль сможет не каждый, рассказать правду о себе — тоже.

Студенты торопятся в институт, до звонка остается пару минут, а я не могу идти. В голове настоящий бардак, и думать об учебе совсем не хочется. Возвращаюсь к машине и уезжаю. Мне нужно с кем-нибудь поговорить, спросить совета, но у меня совсем нет друзей. Мама снова не станет разговаривать, и в такие моменты я особенно остро воспринимаю потерю бабушки.

Катаюсь по городу, выглядывая в окно, будто кто-то из прохожих сможет разговаривать со мной. Кому нужны чужие проблемы, если своих хватает?

Внезапно в голову приходит идея, я разворачиваю автомобиль и еду домой. Есть мысль, как заставить маму поговорить со мной. Мне не нужен её совет, мне нужен её опыт.

Я приезжаю домой, и мама даже не удивляется, что я вернулась так рано. Увлеченно ищет в интернете рецепты новых блюд, занимая свой пост на кухне. Маму вообще редко можно встретить вне кухни, словно она к ней приросла. Сажусь напротив, принимаю выжидательную позицию. Мама не реагирует никак.

— Мам, а расскажи, как ты поняла, что любишь папу?

Она отводит взгляд от ноутбука, осмысливая мои слова. Кажется, я угадала — мама настолько поглощена отцом, что даже готова говорить со мной. Ведь это не обо мне разговаривать, а об отце.

— Я в институте училась, а он уже работал. Мы познакомились в кафе — я отдыхала с подругой, а он официантом был. Принес счет и попросил номер телефона.

Мама улыбается, вспоминая семейную историю. Я молчу, давай ей высказаться.

— Я оставила номер, но, когда он позвонил, не взяла трубку. Папа оказался очень настойчивым и позвонил раз сто. Ну я и сдалась. Мы сначала просто гуляли, он таскал цветы, шоколадки. А потом пропал.

Она отодвигает ноутбук и смотрит на меня с улыбкой.

— Вот тогда я и поняла, что влюбилась.

— А почему он пропал? — спрашиваю, видя, как горят материнские глаза.

— Его машина сбила, телефон сломался, а сам он в больнице лежал. Но потом позвонил мне от соседа по палате и все рассказал. Я приехала к нему, увидела его в повязках, разревелась… После этого мы больше не расставались.

Удивительно, но я никогда не слышала всю историю знакомства родителей. Я думала, они в один день встретились и сразу поженились без отношений и чувств. Ведь они оба такие холодные и закрытые, неужели отец был способен на ухаживания, а мама — на переживания?

— А что ты почувствовала? Как поняла, что это именно любовь?

Мама поднимается со стула, наливает чай в две кружки, делая все спокойно, без привычной суетливости. Ставит на стол пирог, печенье и чай. Тепло от стакана впервые в этом доме ощущается как забота.

— Поняла, что не хочу быть без него. Что если он не появится, я развалюсь. Мне не хватало его. А когда в палате взяла за руку, то почувствовала, что хочу большего.

Мне хочется спросить: что же произошло потом? Почему после такой красивой истории любви они стали соседями? Но молчу, боясь, что мама снова закроется.

— А почему спрашиваешь? Парень нравится? — Мама улыбается, ждет ответа.

— Нравится, — киваю я. — Он сказал, что любит меня, а я не ответила. Он думает, что не подходит мне — из обычной семьи, не местный, и это очень классно, потому что обычно происходит наоборот. Парни искренне считают, что достойны войти в семью бизнесменов.

Мама слушает. Она действительно слушает, не отвлекаясь на домашние дела или ноутбук. Возможно, ей даже интересно.

— Я всегда парней, что признаются в чувствах, спрашиваю — почему я им нравлюсь. А они не могут ничего сказать. И становится понятно — им нравлюсь не я, а мой богатый отец. Но этот парень, он… Он рассказал всё без моего вопроса. Знает все мои привычки, никогда не пытался раскрутить меня на кафе, сказал, что пошел работать ради меня.

— А в чем проблема? — спрашивает мама. — В том, что не можешь в ответ сказать о любви? Так это и не нужно, со временем придет. Как будешь готова, как почувствуешь это, то скажешь.

— Но мы не встречаемся…

— А почему? Если вы нравитесь друг другу?

Я пожимаю плечами. Не хочется признаваться ей, что все это время я общалась с его врагом, чтобы показать себя хорошей.

— Ты мне ничего не скажешь, что он обычный парень, не богатый?

— Нет, — быстро говорит мама. — Дело не в том, сколько у человека денег, а в том, насколько он стремится к достойному будущему. Папа в семье тунеядца не полюбит, но раз ты говоришь, он работает, то не вижу проблем.

Я с благодарностью киваю, мама отодвигает кружку с остатками чая и вновь возвращается к ноутбуку, теряя ко мне интерес. Но хоть порцию материнского совета я получила. А это уже больше, чем ничего.

В комнате сажусь на свое любимое место у окна, подложив подушку. Смотрю на суетливый город и понимаю — я хочу, чтобы Вова был рядом. Готова сказать ему об этом, о своей симпатии. О любви нет, потому что любовь — это другое. Это та вершина, куда забираться я пока боюсь. Не из-за недоверия к нему, а из-за непонимания, что значит это чувство. Но я хочу идти к нему, открыть душу.

Принимаю твердое решение — больше никакого Ярика. Расскажу Вове и его друзьям правду, надеюсь, они поверят мне.

Закрываю глаза и вижу теплую, добрую улыбку. Спасение бездомных котят в темном вечернем парке; игра на паре; звук гитары во дворе моего дома. Я помню каждый момент, когда сердце вздрагивало от нежности и ощущения, что я не одна.

Та ночь, проведенная в машине, дала мне многое понять. Хочется повторить ее, снова заснуть и проснуться вместе, прикоснуться. Приятное волнение щекочет внутри от воспоминаний. Но я ведь могу пережить его ещё раз…

Эта мысль заставляет вскочить с пола за телефоном. Открываю приложение, куда передается запись с видеорегистратора, и нахожу тот вечер. Включаю запись, с улыбкой смотрю, как мы едим шаурму, потом Вова засыпает. Перематываю вперед, на утро и останавливаю видео.

Вова просыпается первым и сначала просто смотрит на меня. А потом убирает волосы с моего лица, делая это аккуратно, едва касаясь пальцами. По телу бегут мурашки, и я машинально притрагиваюсь к щеке, ощущая фантомное тепло. Я даже этого не чувствовала, но кажется, что представляю — какого это.

Хочу смотреть на это снова и снова, перематываю назад, и опять щемит внутри. Теперь сомнений в его чувствах нет. Он сделал это не на показ, в тот момент, когда я спала. Прижимаю телефон к себе и в груди теплится чувство, какого я никогда не испытывала.

Решаю посмотреть ещё раз и закончить, хотя готова делать это бесконечно. Нажимаю на возврат, палец промахивается и включает видео, где я с Яриком возле кафе. Лицо сразу кривится — столько времени потратила на него, потеряла доверие компании. Даже смотреть на него тошно, и только собираюсь переключить, как в кадре довольный Ярик подносит к уху телефон. Палец замирает над экраном.

— Здоров, — говорит Ярик на экране. — Угадай, где я сейчас?

Он посмеивается, будто ему говорят что-то смешное.

— Не угадал! Я сижу в машине мажорки, пока она мне кофе покупает!

И снова смеется. Я не могу пошевелиться и выключить это безобразие.

— Да, да. Ты был прав — чуток игнора, и она сама начала липнуть. Гулять позвала, и мне даже не пришлось ничего делать для этого.

Внутри кричит обида. Вот же сволочь, играл со мной, а я повелась на это.

— Да не догадается, она глупая. — Ярик замолкает, поглядывая на дверь кафе. — Не знаю пока. Покручу ей, пусть влюбится.

И опять смеется, а меня сковывает шоком.

— Да брось, она скучная капец. Но ничего, папаша её устроит меня к себе куда-нибудь, получу нормальную работу, бабки. Лучше, чем мяч за копейки гонять. — Ярик замолкает, слушает и продолжает: — Да мне тренер говорил, что буду нормально зарабатывать, а местный говорит, что до хорошего заработка придется ноги стоптать. Мне оно надо? Ждать годами, пока платить начнут.

Ярик кивает головой, слушая голос в телефоне.

— Слушай, если папаша этой девчонки предложит работу, я сразу свалю из футбола. Сдался он мне. Тем более, у тренера любимчики нарисовались, и я не в их числе. — Ярик стучит пальцами по ручке, и его веселье сдувает ветром. — Да пошел он старый козел, всякую чушь несет. Ярослав, для капитана ты слабоват. Урод просто. Но я не дам и Даню поставить — это уже дело принципа. Пусть значит третьего кого-то берет.

Ярик выглядывает в окно и сразу торопиться прощаться.

— Все, она идет. Давай, потом позвоню, расскажу.

Я ставлю запись на паузу, и внутри борются два чувства: обида и радость. Все эти дни у меня был компромат на Ярика, а я не знала. Но теперь ему придется ответить за свои слова.

Глава №28 Вовка

Я просыпаюсь с рассветом, когда мои соседи по кубрику ещё спят. До конечной точки остается три часа, но хочу встретить свой родной край, погулять по нему взглядом из окна. Месяц вне дома, и тоска стала почти осязаемой.

Едва знакомые, родные места показываются в окнах, я замираю на полке и смотрю, почти не дыша. Так и лежу, не шевелясь, до прихода проводника, сообщающего, что мы подъезжаем. Спрыгиваю с полки первый, пока соседи достают свои чемоданы и большие сумки. У меня с собой только рюкзак.

Из поезда выхожу тоже первый и сразу делаю глубокий вздох, прикрывая глаза. Запах. Тот самый — морской, свежий, приятный даже на вокзале. Домой иду пешком, крутя головой в разные стороны. Я знаю в этом городе каждый уголок — прожил здесь всю жизнь, менялся только район. Во время бурной юности мы бродили везде, обошли город вдоль и поперек, поэтому до дома я могу дойти с закрытыми глазами. Но я не закрываю, а, наоборот. Смотрю и смотрю, будто за месяц что-то могло измениться. Будто я не был здесь несколько лет.

Чем ближе к дому, тем сильнее колотится сердце в груди. Как отреагирует мама? Что она скажет? Это уже неважно, я приехал, и должен чувствовать облегчение. Возможно, так оно и есть, но пока внутри только тяжелая обида и боль.

Захожу в дом, стараясь не шуметь, чтобы не напугать родителей. Но дверь хлопает неожиданно громко, и сразу в комнате шаркают тапочки. Я замираю на пороге, впитывая тепло кухни и те самые запахи, от которых просыпался каждое утро. Болтает телевизор, гудит холодильник. Здесь тоже не изменилось ничего.

— Володя? — Мама появляется на пороге кухни и остается в дверном проеме.

Поверх ее головы выглядывает отец. По их удивленным, вытянутым лицам сразу понятно — меня увидеть они точно не ожидали.

Я делаю глубокий вдох. По пути домой придумывал, что сказать им. Хотел отшутиться, как обычно, вроде «Да вот сел на метро и заблудился». Но, перешагнув порог дома, понимаю, что здесь мне не нужно притворяться. Не нужно прятаться и скрывать то, что я чувствую на самом деле. Это не друзья, которые не поймут. Не девушка, которая выберет другого. Здесь меня и поймут, и выберут. Всегда.

— Прости, мам, — произношу с трудом и хрипом. — Я подвел тебя.

Она не спрашивает, не упрекает. Быстро, широкими шагами подходит ко мне и обнимает, притягивая мою голову к своему плечу. Я утыкаюсь носом и сразу чувствую запахи — еды, тепла и мамы. Самые лучшие запахи в мире.

— Москва не приняла меня, — говорю тихо. — Я чужой там.

Мама проводит рукой по моим волосам, и я с трудом сдерживаю слезы. Сердце матери бьется быстро и шумно, и мне хочется сказать ей: не волнуйся, все хорошо. Но не могу. Не мне успокаивать ее, пока сам разваливаюсь на кусочки.

Отец сжимает мое плечо и обнимает нас обоих. К запаху мамы прибавляется запахи отца — бензина, кофе и сигарет. Его горячие, большие ладони захватывают нас в круг, прижимают к себе бережно и надежно, строя такую прочную защиту от всех бед.

И в этот момент приходит твердое понимание. Я дома. Я на своем месте.

Мама шмыгает носом, ещё крепче прижимая меня к себе. Отец целует нас обоих в голову и отпускает.

— Так, мать, сын голодный приехал, давай-ка на стол накрывать.

Мама быстро кивает, убирает руки и, вытирая слезы, начинает суетиться на кухне.

— Ну вот, а я как раз завтра на рыбалку собрался, думал, кого с собой взять, — говорит отец с улыбкой.

— Да, я специально ради этого и приехал. — Жму папе руку, и он приобнимает меня за спину.

— Как раньше, на спор? Кто больше поймает?

— Пап, ты всегда проигрываешь, — напоминаю я и расслабляюсь.

— В этот раз я не буду поддаваться, — говорит отец и подталкивает меня в спину.

Мы садимся за стол, продолжая обсуждать рыбалку, пока мама накрывает на стол. Я знаю — они даже не спросят, что случилось. Возможно, через какое-то время я расскажу правду. Но сейчас хочу пережить это один.

В моей комнате чисто, аккуратно застелена кровать и нет ни одной пылинки. Я уезжал в спешке, как всегда, не успевая ничего, и оставил бардак. А мама все аккуратно разложила по местам, перестирала и развесила вещи, готовясь к моему приезду. Словно чувствовала, что я вернусь раньше времени.

Заваливаюсь на свою удобную, мягкую кровать и осматриваюсь вокруг себя. Комната в три раза больше общаговской, есть современная мебель, хороший, хоть и недорогой ремонт. На стене висит гитара — та самая, которую мне подарили родители на десятилетие. Она чуть выцвела, я несколько раз менял струны, но хуже от этого она не стала.

Хватаю со стены гитару и лежа наигрываю мелодию, что я вспомнил в Кирином доме. Эту песню мы разучивали с папой, с ним вообще я узнал много хороших композиций. Я же всегда играл частушки или матерные песни, чтобы повеселить друзей. Они только этого от меня и ждали, а я старался быть таким, каким меня привыкли видеть. Меняться всегда сложно, взрослеть — тоже.

У меня нет планов на ближайшее время. Попрошу отца забрать документы из института, чтобы продолжить учебу в другом месте. Нужно, наверное, выбрать профессию, но в голове — пустота.

Сейчас я хочу только быть дома, общаться с родителями, сгонять с отцом на рыбалку и разобрать с ним очередную машину.

Только перед глазами настырный образ Киры. Придется учиться жить с ним, пока сердце не успокоится.

Глава №29 Кира

Утро выдалось бодрящим и волнительным. Запись разговора Ярика уже стала самым популярным сообщение в группе института, и отмываться от позора ему придется еще очень долго. Но я ни о чем не жалею — тренер тоже должен узнать о потенциальном капитане.

Я сначала хотела отдать эту запись только Даниилу, чтобы он сам решал — что с ней делать. Но решила показать всем, какой Ярик на самом деле. Мне не стыдно, что он унижает меня, потому что кто в итоге глупый — стоит еще подумать. Мне плевать, что подумают другие и будут ли в меня тыкать пальцами. Пришлось наступить на горло своим страхам, сомнениям, но я готова ради того, чтобы загладить свою вину перед Вовой. Я готова извиниться, готова признаться и уверена, что он поймет и простит.

В машине подпеваю радио, и с трудом не пускаюсь в пляс. Дорога кажется непривычно долгой, потому что очень хочется увидеть ребят, их реакцию. Я скажу им всю правду, я поговорю с Вовой, утащу его гулять после пар. Если нужно, вместе поедем в приют — об этом я тоже расскажу ему. Он не должен стыдиться своей работы, он должен гордиться, что делает доброе дело. И я горжусь им.

Больше никакого притворства. Если он готов быть честен со мной, то и я тоже.

Оставляю машину на парковке и вбегаю в институт. Кажется, что меня сейчас разорвет от эмоций, от предвкушения. Молчать больше нет никаких сил.

Забегаю на второй этаж и сквозь толпу вижу ребят. Ускоряюсь, протискиваюсь к ним, не сдерживая улыбки. Они замечают меня, но среди них нет Вовы. Не страшно, я поговорю с ним отдельно.

— Вы видели? — говорю запыхавшимся голосом и смотрю по сторонам. — Сообщение видели?

— Видели, — кивает Даня. — Ты…

— Да! — восклицаю и снова ищу глазами Вову. — Я общалась с Яриком ради этого. Он говорил, что хочет настроить парней против тебя.

— Спасибо, Кира, — говорит Даня странно грустным голосом. — Я отправил видео тренеру, и… короче, Ярику теперь не видать место в команде.

Я задыхаюсь от волнения, но продолжаю высматривать Вову в толпе. Где же он? Мне срочно нужно поговорить с ним, терпеть больше нет никаких сил.

— Так ему и надо, — говорю и останавливаю взгляд на Дане. — Я рада, что смогла помочь тебе.

Он не улыбается, не радуется своей победе, но в его глазах больше нет неприязни ко мне. Даня смотрит спокойно, даже жалостливо, будто ему обидно за меня, что Ярик назвал глупой и мажоркой. Мне безразлично, что он там выплевывал. Мнение этого человека такое же пустое, как он сам. И теперь, когда я стою рядом с ребятами, и они не торопятся прогнать меня, я впервые чувствую себя живой.

Да, некрасиво, возможно, неправильно, но пока я переживала, что играю на его чувствах, он играл на моих. Мы в расчете? Абсолютно точно, как и то, что таким людям никогда не найдется место в моей жизни.

— А где… — начинаю я, но меня перебивает громкий голос Ярика.

— Кира! — кричит он на весь коридор и подходит с таким лицом, что я отступаю назад. — Ты вообще офигела! У тебя мозгов совсем нет⁈

— А что такое? Не нравится, что твои манипуляции раскрыли? — Я смотрю в глаза, что светятся ненавистью.

Где же его улыбка, с которой он ходил всё это время? Куда делось добродушие и желание показать себя таким хорошим и правильным? Испарилось, оставив после себя лишь злорадную гримасу ненависти.

— Ты… пустышка, — Ярик начинает включать «настоящего» мужчину, который опускается до оскорблений, когда ничего умного сказать не может. — Тупая мажорка…

— Слушай, нам очень весело с тобой, — вступает Рома и заводит меня за свою спину. — Но еще веселее, когда у тебя рот закрыт.

Ярик уже весь красный от злости, сжимает кулаки, но в драку не лезет не только с Романом, но и с его непробиваемым спокойствием. Тот даже руки из карманов не вытаскивает, нет в нем ни капли страха, только полная готовность защищать.

— Ну и что ты мне сделаешь? Ударишь? — Ярик делает шаг к Роману, и он задирает подбородок, а его спина так сильно напрягается, что мне становится страшно. — Давай, вперед. Знаешь, что тебе за это будет в деканате?

Рома хочет что-то сказать, но вперед выходит Тоня. Останавливается не возле его плеча, а впереди, выстраивая еще одну защитную стену.

— Ему — да. А мне — нет.

И совершенно неожиданно ее кулак летит Ярику в лицо. Раздается неприятный хруст под мой громкий вздох и шок, который невозможно скрыть. Ярик со стоном хватается за красную щеку, и вся его злость пропадает за долю секунду.

— Иди пожалуйся, что тебя девчонка побила, мудак! — злится Тоня. — Мне терять нечего, я могу тебе и в самое сокровенное залепить. Хочешь?

Снова делает шаг к Ярику, но Рома её останавливает. Обхватывает руками, спасая чужое тело от лишних травм.

— Тише, — говорит он, прижимая голову Тони к себе. — Мы же договорились — больше никаких драк.

А сам улыбается, в его глаза — тихая гордость.

— А что он? — возмущается Тоня, отрывая голову от Ромы. — Пусть валит!

Ярик, понимая, что здесь ему может прилететь даже от девчонки, кидает в меня взгляд и быстро уходит. Думаю, после такого он вряд ли останется в институте. Столько позора выдержать сможет не каждый, а он, со своей любовью к себе, тем более.

— Если ещё раз вякнет в твою сторону, говори мне. — Тоня выглядывает из-за плеча Ромы, а он качает головой.

Я улыбаюсь — кажется, они готовы принять меня. Может, не зря я всё это время терпела Ярика и портила репутацию в глазах ребят. Но теперь это позади, осталось только…

— А где Вова? — не выдерживаю, продолжая искать его глазами.

— Он уехал, — говорит Даня.

— Уехал? Когда вернется? — спрашиваю, но не перестаю выглядывать его в толпе.

— Он не вернется. Он уехал домой.

Слова Дани доходят до меня слишком долго. Мне кажется, что я услышала что-то другое, а не то, что он сказал на самом деле. Медленно улыбка сползает с моего лица, голова перестает крутиться в разные стороны.

— Домой? Почему?

Не узнаю свой голос со стороны, в ушах стоит гул. Даня пожимает плечами и опускает взгляд.

— Не можем до него дозвониться, он нас всех в черный список закинул.

Стоять на ногах становится слишком тяжело. Я подхожу к подоконнику, прислоняюсь спиной к нему рядом с Даней.

— Об отъезде сказал только Лере, — добавляет он. — Мы сами узнали только вчера вечером.

Я молчу. Как уехал? Значит, вчера со мной он прощался, а я не поняла этого. Нет, он не мог уехать именно сейчас, когда я так нуждаюсь в нем. Когда всё решилось, и я готова к разговору.

— После пар буду его маме звонить, он как раз должен доехать к этому времени.

Голос Дани доносится откуда-то издалека. Я смотрю в маленькую вмятину на стене, пытаясь что-то там разглядеть.

— Можно я с вами? — спрашиваю тихо, почти шепотом.

— Конечно, — без проблем соглашается Даня.

Я лишь киваю. Происходящее начинает казаться дурацким сном, и мне хочется проснуться.

Ярик на парах не появляется, став в институте главной новостью. Но мне не до него. Я жду окончания мучений, но они длятся неприлично долго.

Даня предложил разделить парту с ним, и все три пары я просидела рядом. Его напряжение чувствовалось слишком сильно, и мы оба провели уроки, не вникая в слова учителей. Наши тетради так и остались пустыми, потому что меньше всего хотелось думать об учебе.

Пары заканчиваются через какое-то невероятное количество времени. Вчетвером, молча как во время траура, мы уходим из института, а возле парка нас уже ждет Лера. Коротко здоровается с нами и обнимает Даню.

— Ты не виноват, слышишь? — говорит она ему тихо.

Он не отвечает, но по лицу видно, что он так не считает. Крепче сжимает Леру, но той радости от встречи, что была в прошлые разы, у него нет.

Мы устраиваемся на лавочке, Даня сначала мешкает, а потом достает телефон, набирает номер и нажимает на громкую связь. Через три гудка раздается приятный женский голос.

— Данечка, привет!

— Здрасьте, теть Свет, — говорит Даня и замолкает. Он точно не придумал, что сказать, прежде чем набирать номер.

— Володю позвать? — подсказывает она.

— Да, пожалуйста. Не могу дозвониться до него.

В трубке раздается шорох, потом стук в дверь.

— Володь, тебе Даня звонит, — говорит она. — Не может до тебя дозвониться.

— Да? — голос Вовы звучит издалека, но сердце вздрагивает. — Что-то с телефоном. Спасибо, мам.

И снова шорох, потом тишина, хлопок дверью и вызов сбрасывается.

— Вот говнюк, — говорит Даня и набирает снова.

Гудок и опять сброс вызова. Опять набор и сброс. Даня проводит ладонью по лицу и нажимает на вызов ещё раз. Два, три гудка, и, наконец, в трубке раздается голос.

— Ну чего тебе?

— Вовчик, какого фига? — говорит Даня. — Ничего не хочешь объяснить?

— Нет, а должен? Спроси у Лерки, я ей все сказал.

— Я хочу от тебя услышать.

Мы смотрим на телефон, будто можем увидеть Вову. Никто не пытается влезть в разговор, но все хотят понять — почему он уехал. Я-то уж точно.

— Просто забей и всё. У тебя есть футбол, друзья, девушка. А я… я просто ходячая проблема.

— Вовка…

— Нет, слушай, Дань, мне надоело делать вид, что все в порядке. Потому что совсем не в порядке. Наша дружба оказалась ненастоящей, дурацким стечением обстоятельств. Ты не доверял мне, я держал обиду в себе. Как только выдалась возможность, ты заменил меня Романом. — Вова вздыхает, и я через тысячу километров чувствую его боль. — Я все понимаю — вы на одной волне: футбол, девчонки дружат. Ок, я это принял. Но когда я пришел к тебе за поддержкой, ты окунул меня в дерьмо.

Даня виновато кивает и молчит.

— Но знаешь, что самое обидное? Что ты прав! Ты чертов гений, который всегда прав.

— Я хотел защитить тебя, — тихо говорит Даня.

— Не вышло, увы. Думал, что смогу, но в итоге… — Снова вздох, секундная тишина. — У меня не было ни одной причины оставаться. Тебе я не нужен, Кире тоже. И лучше я буду любить её на расстоянии, чем видеть, как она с другим. — Каждое его слово рвет мне сердце. — Потому что ты прав: я ей не подхожу.

Даня поднимает на меня взгляд, и мы понимаем, что виноваты оба.

— Не звони больше, не тревожь маму. Может, увидимся, когда приедешь на каникулы домой. Или нет.

Даня трет глаза, пытаясь найти нужные слова. Но их нет.

— И ещё. Прекрати выносить Лере мозг. Ей и так несладко, вечной новенькой, ещё и ты добиваешь. Любит она тебя, идиота, и никто ей больше не нужен. Найдите уже способ быть вместе без всяких «но».

— Ладно, — тихо говорит Даня.

В трубке пару секунд звучит тишина.

— Дань, — снова говорит Вова. — Присмотри за Кирой, пожалуйста, чтобы её никто не обижал.

Уголки губ ползут вниз. Я хочу, чтобы он сам за мной присматривал. Чтобы сам защищал, а не просил это делать друзей.

— Роману и девчонкам привет передавай. Всё, отбой, Дань.

И сразу сбрасывает вызов. А мы продолжаем смотреть на молчащий телефон.

— Наломали мы дров, конечно, — говорит Даня мне.

Мне нечего на это ответить. Горький ком в горле мешает говорить, слезы застилают глаза, но какой смысл плакать, если Даня прав?

Глава №30 Вовка

Давно я столько времени не проводил с родителями. За три дня мы сходили на рыбалку, пикник, разобрали машину и даже налепили пельменей. Кажется, они догадываются, что я вернулся другой, и пытаются расшевелить. Стараюсь не показывать им, что мне тошно, но получается плохо. Почти всегда молчу, что совсем не похоже на меня.

Здесь у меня осталось много школьных друзей. Мама говорила, что видела парочку по дороге с работы и рассказала, что я вернулся. Надо бы встретиться с ними, только пока и на это нет желания.

Слоняюсь без дела по дому, пока родители отдыхают возле телевизора. Уже и телефон надоел, и компьютер. Слышу стук в дверь, кричу родителям, что открою и тороплюсь к выходу. Если это мои пацаны, то отказываться не буду. Прогуляемся до набережной, посидим у моря. Все лучше, чем страдать в одиночестве.

Распахиваю дверь и замираю на месте. Передо мной, с хитрой улыбкой, стоит Лера. Одна. На горизонте не видно Даню, и я ничего не понимаю.

— Прогуляемся? — говорит она.

Говорит как что-то незначительное, будто она живет в соседнем доме, и ей стало скучно. Ждет моего ответа, а у меня язык к нёбу прирос, потому что я ожидал увидеть кого угодно, но не её.

— Серьезно? — говорю после долгого молчания, когда шок начинает немного отпускать. — Вы с Даней двадцать километров не можете преодолеть, а ради разговора со мной ты проехала тысячу километров?

— Идем, — кивает Лера.

Пожимаю плечами, закрываю дверь, и мы выходим со двора. Медленно идем по пустой улице под теплым осенним солнцем. Поглядываю краем глаза на Леру и хочу ткнуть в нее пальцем — проверить, она настоящая или это иллюзия? А что, вдруг я уже с ума сошел от скуки?

— Ты прав, — начинает говорить Лера. — Даня действительно не научился доверять. С его историей это нормально. Но ты для него всегда был незаменим. Да, они с Ромкой сблизились, потому что он помог ему, мы с ним лучшие друзья, плюс футбол как общая тема. Поверь мне, я тоже иногда чувствовала себя лишней рядом с ними, пока не появилась Тоня, и я не свыклась, что для Дани футбол — это нечто большее, чем просто игра.

— И что это меняет?

— Его привычка всё контролировать никуда не делась — это факт, — продолжает Лера. — Если что-то уходит из-под контроля, он себя чувствует слепым котенком. Ждет удара, боится, что всё рухнет. Но он пытается. Правда, пытается меняться, но это не происходит по щелчку пальцев. На это нужно время.

Я это и так понимаю, только начнет ли понимать кто-нибудь меня?

— Ты уехал, и он чуть не съел себя, Вов, — продолжает Лера. — Я еще никогда не видела его таким разбитым.

Неужели Даня переживает? Хотелось верить в это, как и в то, что я ему нужен как друг. Не как развлечение, а как человек, который может всегда быть рядом, если он захочет.

— А ещё… — Лера делает паузу с улыбкой на лице, мы заворачиваем за угол, и я резко останавливаюсь. — Ты прав в том, что дружба и любовь не боятся расстояния.

Она сжимает мое плечо и уходит вперед. А я продолжаю смотреть на то, что даже представлять было странно. Они все здесь. Даня, Роман, Тоня и Кира. В десяти шагах от меня, не в сутках на поезде, а в трех секундах.

Мне хочется потереть глаза кулаками, как в детстве. Я не верю, что это правда, что вижу их всех. Сердце колотится, как бешеное, ладони от волнения покрываются испариной. Ноги не идут. Язык высыхает от волнения, и не получается выдавить ни слова. Они здесь? Приехали ко мне? Вот так запросто всё бросили и примчались, наплевав на расстояние и учебу?

Кира медленно подходит ко мне и останавливается совсем рядом. Я смотрю в глаза, по которым скучал так сильно, что чуть не сошел с ума. Видел их во сне, вспоминал каждую свободную и несвободную минуту.

Я всё еще не верю. Ладно друзья приехали, может, я и правда не самый плохой друг, но Кира?

— Мне не нужен Ярик, — говорит она с улыбкой. — Мне нужен ты.

Сердце бьется ещё сильнее, так быстро, что готово пробить грудную клетку.

— Настоящий ты. Не крутой парень, а ты. Тот, кто дурачится, шутит, смеется и очень красиво играет на гитаре. — Она замолкает и ждет мою реакцию. Но мне нечего сказать, только уточнить: она точно про меня говорит или кто-то стоит за моей спиной, и мне стоит закатать губу назад? — Тот, кто был со мной в кафе, играл на паре и раздавал котят.

Я не могу говорить. Теперь мне хочется прочистить уши и попросить её повторить ещё раз. Ведь всякое может быть — показаться, послышаться. Моему слуху давно нет доверия, как и голове в целом. Вдруг она сейчас посылает меня на три буквы, а мне кажется, что она говорит о симпатии.

Не свожу с Киры взгляд. Если отвернусь, то она точно исчезнет. И я должен насмотреться на красивую улыбку, яркие глаза с искоркой. Потому что я все еще с трудом верю в происходящее.

Кира делает ещё шаг ко мне, подтягивается на носочках и целует ровно секунду. Смущенно улыбается, пока я пытаюсь не грохнуться в обморок. Кажется, мне нужен психиатр. Не уверен, что не уеду отсюда на носилках.

— Я не понимаю, — говорю тихо и хрипло. — Что это значит?

Кира улыбается, подходит и снова целует, но уже две секунды, и я даже успеваю прикрыть глаза, ощутив вкус её губ.

— Все равно не понимаю. Можешь повторить?

Она смеется, друзья тоже хохочут, но я не поднимаю на них взгляд. Я весь здесь — в этом моменте, о котором мечтал так долго.

И Кира подходит, кладет руки мне на грудь, подтягивается, и я хватаю её руками. Стискиваю, прижимаю к себе, отворачивая от друзей. Целую так, будто в этих губах — вся моя жизнь, которая развалилась и теперь склеивается заново. Ничего лучше со мной точно никогда не случалось, ничего приятнее я никогда не испытывал.

— Возвращайся, — шепчет она, отрываясь от меня. — Я хочу, чтобы ты был рядом.

Ради того, чтобы Кира снова меня поцеловала, я готов идти до Москвы пешком.

— И не только я, — говорит Кира и проводит рукой по моей щеке. — Граф по тебе очень тоскует. Отказывается от еды эти дни, выглядывает и ждет.

— Ты знала? — удивляюсь я.

— Знала. И видела тебя в приюте.

И улыбается так нежно, как я не заслуживаю. Значит, она знала обо мне все и не отвернулась. Приехала за мной, пока я жалел себя. Когда сдался и решил, что больше не буду бороться. А ведь пытался не быть слабаком.

— Ладно, идем, — говорю и хватаю Киру за руку. — А эти пусть тут остаются.

Киваю головой назад и увожу Киру в другую сторону. Она смеется, за спиной раздается недовольный крик. Далеко нам уйти не получается, друзья настигают нас уже через пару шагов. Мы останавливаемся, и Кира, вырывая ладонь, отступает к девчонкам.

Даня смотрит на меня с теплой улыбкой. Давно я не видел, чтобы он был таким довольным, и невольно улыбаюсь тоже. Хорошо, по нему я тоже соскучился. Капельку совсем, но отрицать глупо.

— Ну и нытик ты, Вовчик, — говорит он. — Как девчонка: уехал, на звонки не отвечаешь. Не знал я, что ты такой обидчивый.

— Это я нытик? — фыркаю и закатываю глаза. — Лера в трех остановках от тебя, а ты слезами чуть общагу не затопил.

Даня хохочет и протягивает мне ладонь. Я смотрю и не отвечаю, делаю вид, что сомневаюсь.

Он хватает мою руку, сжимает со всей силы и обнимает за спину. Хлопает по-братски и тихо произносит:

— Говорят, ты собачьи какашки убирал?

— Нет! — машу головой.

— Я буду тебя стебать этим до конца жизни.

— Пожалуйста, не надо, — молю, делая голос жалобным.

— Мы по пути сюда уже придумали пару шуток.

— Ненавижу тебя.

Смотрю через Данино плечо на девчонок и Романа, что хихикают над нашими жаркими объятиями, и с души падает груз размером с дом.

— Давай больше без фокусов, — говорит Даня. — А то я уже приготовил ремень для хорошей братской порки. И скотч, чтобы связать тебя и вернуть назад.

Хлопаю Даню по спине, и он отпускает меня. Я всё еще не верю, что они приехали за мной. Не пытались дозвониться, не отправили кого-то одного, не ждали, пока я перебешусь. Но главное — не забили на меня. Приехали. Все вместе. Может, это и есть настоящая дружба? Когда расстояние не помеха. Когда, несмотря на обиды и ссоры, ты нужен и важен.

— Ну что, Вовчик, — говорит Даня. — Билеты на обратную дорогу покупаешь ты.

Я протискиваюсь к Кире, хватаю за руку и тащу за собой.

— Бежим!

Она смеется, но включается в игру, и мы торопимся улизнуть от друзей.

— Ты не понял? От нас не убежать! — догоняет нас Данин голос.

Конечно, я понял. И это самое крутое, что я понял за последнее время.

Эпилог Вовка

Прохладный ветер щекочет шею, и я пытаюсь спрятаться в высоком воротнике кофты. Кира рядом тоже ежиться, и я стискиваю её руками, закрывая от холода. Она прижимается щекой к моему плечу, и мы делим наше тепло на двоих. Я еще не до конца верю, что могу вот так запросто обнять эту красивую девушку, а она не оттолкнет и не назовет меня идиотом. Каждый раз замирает сердце — вдруг мне всё это показалось?

Наконец, появляется такси, я шепчу Кире, чтобы готовилась, и она достает телефон. Машина останавливается возле нас, Даня торопится открыть дверь, я киваю. На телефоне Киры начинает играть песня из «Титаника», и я громко говорю в сложенные рупором руки:

— Их разлучили на целых пять дней. Пройдя тяжелые испытания, они наконец нашли номер телефона такси, чтобы показать всему миру, что двадцать километров — не расстояние. И вот спустя пять дней, назло судьбе, они встретились и доказали свою готовность быть вместе даже в разных районах. В главных ролях Кириллов Даниил и Краснова Валерия.

Даня сжимает Леру руками и смотрит в мою сторону.

— Дурак, блин, — ворчит он со смехом.

— Продолжение истории в блокбастере «Страдания Даниила», — подхватывает Роман, и мы с ним хором начинаем подпевать Селин Дион. Фальшивим, конечно, не дотягиваем ноты, и, судя по ошарашенным взглядам прохожих, поем хреново. Но очень стараемся, честно.

— Мне кажется, нам нужно найти новых друзей, — говорит Даня Лере. — С этими всё ясно.

Счастливая Лера смотрит на наши дурачества с улыбкой. Она уже привыкла к нам, как и Тоня. А вот Кире ещё предстоит узнать, насколько мы бываем странными. Но, судя по довольному лица, она готова. Я знаю, что ей хорошо с нами, потому что с момента нашего возвращения в Москву она забыла, что такое одиночество. Мы ни за что не дадим ей оставаться одной, потому что теперь она в нашей большой, дружной, дурацкой компании.

Мы приезжаем в загородный дом Киры, чтобы провести время у костра. Горит огонь, трещат поленья, и в моих руках оказывается гитара. Кира садится рядом и просит сыграть.

— Ну ладно, — говорю, — раз вы настаиваете.

Кладу руки на струны, наигрываю мотив и тяну:

— Поступила в институт имени Мичурина…

— Стоп! — Даня выставляет руку. — Давай без частушек.

Смеюсь над другом, который никогда не разрешает петь пошлые песни рядом с девчонками. Снова кладу руки на струны, улыбаюсь и наигрываю другую мелодию.

Мы прятались в карманах старых ветровок

Среди серых улиц и вечных чужих остановок

Мы просто бродили, не зная, где будет рассвет

И в темных подъездах искали на завтра ответ.

Но голос внутри становится громче и злей:

Ты все сможешь сам, только в силы свои поверь.

Я выбрал свой путь, нашел этот внутренний свет

И в жизни моей больше страха и слабости нет*.

Они слушают меня, девчонки утопают в руках парней. Мы все вместе, мы больше, чем друзья. И в этот момент старые обиды не имеют никакого значения. Если тратить жизнь на них, то можно так и не успеть побыть счастливым.

Я счастлив. Здесь, сейчас, каждую минуту. Потому что совсем неважно, крут ты или нет, если тебя любят таким, какой ты есть. Если ради тебя готовы приехать хоть на край света, чтобы вернуть назад. Туда, где любовь и дружба имеют свою ценность. Где это не просто слова, а тепло, согревающее в самые холодные дни. И пусть мы разные, пусть не обходится без ссор, главным остается то, что тебе не дадут ни уехать, ни спрятаться, ни упасть в пропасть.

И сейчас, сидя у костра в компании улыбающихся людей, я могу быть уверен в одном.

Я нашел больше, чем друзей и девушку. Я нашел себя рядом с каждым из них.

*слова из песни Kraiven «Источник огня».