Замок Лорда Кассиана пах не смертью, как я ожидала, а застывшим временем.

Тяжелые гобелены на стенах впитали в себя эхо сотен лет, и теперь воздух здесь был густым, плотным, словно вода на самом дне океана. Я стояла у высокого стрельчатого окна, глядя на заснеженные пики гор, и позволяла холоду, сквозившему из щелей старого камня, омывать мое лицо.

Свадебное платье из черного шелка и серебристого кружева весило не меньше доспехов. Оно сковывало движения, но я не чувствовала себя пленницей. Пленники боятся. Пленники надеются. Я же была архитектором, и это здание, эта проклятая крепость, было просто еще одной структурой, которую мне предстояло разобрать на части.

Ковен Кровавой Луны думал, что отправляет меня на заклание. Верховная Мать, провожая меня, плакала фальшивыми слезами, шепча о жертве ради спасения наших сестер от вампирской тирании. Они верили, что я — хрупкая стеклянная фигурка, которая разобьется о его древнюю ярость.

Идиоты. Они забыли, кто именно учится управлять осколками, когда стекло разбивается.

Я медленно провела пальцами по жестким ребрам корсета. Ткань была натянута до предела, сдавливая грудную клетку так, что каждое дыхание требовало усилия. Но боль была необходима. Боль была топливом.

Под слоями шелка, в специальном кармане, вышитом серебряной нитью, покоился мой свадебный подарок жениху. Кинжал. Лезвие длиной в девять дюймов, абсолютно прозрачное, с легким багровым отливом на самом острие. Я создала его три недели назад, во время медитации абсолютной агонии. Я надрезала себе вены, позволяя крови капать на ледяной алтарь, и силой воли заставляла каждую каплю кристаллизоваться, не давая ей застыть обычной коркой. Это было «кровавое стекло» — хрупкое на вид, но способное рассечь сталь и оставить в ране вампира магический яд, который не даст его плоти регенерировать.

Чтобы убить Лорда Кассиана, мне нужно было знать, где именно под его мраморной кожей бьется его проклятое сердце. Убить его сразу, в первую ночь, было бы слишком просто и слишком глупо. Его смерть обрушит на мой Ковен гнев всего вампирского Конклава. Мне нужно было не просто убить его. Мне нужно было разрушить само проклятие, высосать его силу, чтобы мой народ стал неуязвим.

Мне нужна была разведка. Мне нужно было изучить врага.

Я повернулась от окна, и тяжелый подол платья с шорохом скользнул по каменному полу. Комната была огромной, освещенной лишь десятком свечей в серебряных канделябрах. Огонь дрожал, хотя сквозняка не было.

И тогда я почувствовала это.

Температура в комнате рухнула. Не просто похолодало — тепло было высосано из воздуха, оставив после себя звенящую пустоту. Пламя свечей вытянулось вверх, став синим и неестественно тонким.

Он был здесь.

Я не вздрогнула. Я не обернулась резко, как сделала бы перепуганная смертная невеста. Я просто замерла, позволяя своим чувствам обостриться. Я слышала, как потрескивает воск. Я чувствовала его запах — не запах тлена или крови, как у низших упырей. От него пахло озоном после грозы, горьким дымом тлеющего можжевельника и чем-то металлическим, древним.

Звука его шагов не было. Вампиры его возраста не ходят — они перемещаются, скользя между тенями. Но я чувствовала его присутствие спиной. Оно давило на меня, словно физический вес, заставляя кожу на затылке покалывать от статического электричества его магии.

— Ты не дрожишь, — голос раздался прямо за моим правым плечом. Низкий, вибрирующий, от которого заныли зубы. Он звучал так, будто говорил не голосовыми связками, а самим воздухом вокруг нас.

— Дрожь выдает слабость, мой Лорд, — ответила я, сохраняя голос ровным, почти скучающим. Я медленно повернула голову, но он уже сместился.

Он стоял в полумраке, у массивной дубовой двери, которую я, клянусь, секунду назад считала запертой. Лорд Кассиан. Даже в тусклом свете свечей его внешность была ослепительной и пугающей. Высокие скулы, бледная, почти прозрачная кожа, темные волосы, падающие на лоб. Но его глаза... Они были черными. Не просто карими, а абсолютно черными, без белков, без радужки, словно два осколка обсидиана, в которых тонул свет.

Он смотрел на меня не как на женщину. Он смотрел на меня как на головоломку. Как на аномалию.

— Слабость... — он сделал шаг вперед. Ткань его камзола из черной кожи не издала ни звука. — Твой Ковен прислал мне овцу на заклание. Но овцы не смотрят на волка так, словно прикидывают, где у него проходит яремная вена.

Он был слишком близко. Его аура обволакивала меня, холодная и колючая. Инстинкт самосохранения, дремлющий в каждом живом существе, кричал мне бежать, но я подавила его. Я ведьма. Я повелеваю болью. Я не позволю какому-то кровососу управлять моими рефлексами.

— Я смотрю на своего мужа, — парировала я, слегка приподняв подбородок. — И пытаюсь понять, почему существо, чье имя заставляет трепетать целые кланы, согласилось на политический брак с ведьмой, чья магия считается «грязной» в высших кругах.

Уголок его идеальных губ дрогнул. Это не было улыбкой. Это было хищным оскалом.

Он сократил расстояние между нами. Я заставила себя остаться на месте, хотя каждая клетка моего тела требовала отшатнуться. Он остановился в дюйме от моей спины. Я чувствовала исходящий от него холод, проникающий сквозь шелк и корсет, пробивающийся к самой коже.

Он не коснулся меня руками. Он наклонил голову, и я почувствовала, как его нос скользнул вдоль моей шеи, вдыхая мой аромат. Его дыхание было ледяным, но там, где оно касалось моей разгоряченной кожи, вспыхивали мурашки.

— Твое сердце... — прошептал он, и его голос, низкий и хриплый, послал дрожь прямо в мой пах, предательскую и нежеланную. — Оно бьется слишком ровно для невесты, маленькая ведьма. Смертные плачут в первую ночь. А ты... ты спокойна, как палач.

Его рука, бледная и длиннопалая, медленно поднялась и остановилась в воздухе, не касаясь меня, прямо над моим ребром, где под тканью был спрятан кинжал.

— Что ты прячешь под шелком, Серафина?

Боль была моей самой преданной спутницей. Она не требовала клятв верности, не предавала и никогда не покидала меня.

Проклятие Древних не просто убивало — оно пожирало изнутри. Прямо сейчас, пока я смотрел на свою невесту, черные, гниющие нити расползались под кожей моего предплечья, обращая бессмертную кровь в серый, мертвый пепел. Каждое сердцебиение отзывалось в груди звоном трескающегося льда. Я умирал. Медленно, величественно и неизбежно. Столетиями я скрывал эту агонию за маской безжалостного тирана, но сегодня моя броня дала трещину.

Причиной была она.

Серафина стояла передо мной, и от нее пахло не страхом. От нее пахло грозой и медью. Озоном, разорванным магией, и сладковатым, дурманящим ароматом ведьминской крови. Этот запах пробивался сквозь смрад моей собственной гнили, обжигая мои мертвые рецепторы, заставляя клыки болезненно ныть. Она была аномалией. Ковен Кровавой Луны прислал мне жертву, но я смотрел на хищника, который только что вошел в мою клетку и теперь прикидывал, где здесь слабые прутья.

Ее пульс бился ровно. Слишком ровно. Она лгала мне в лицо, и эта наглая, холодная ложь вызывала во мне темный, первобытный восторг. Мне хотелось сломать ее, чтобы посмотреть, что посыплется из трещин. Мне хотелось запереть ее в самой глубокой башне и кормить только с рук, чтобы ни один ветер в этом проклятом мире не посмел коснуться ее кожи.

— Что ты прячешь под шелком, Серафина? — повторил я, и мой голос звучал как скрежет камней на дне ущелья.

Она не отступила. Ее подбородок остался гордо вскинутым, хотя зрачки расширились, впустив в себя тьму моих глаз.

Я двигался быстрее, чем способен моргнуть человеческий глаз. В одно мгновение я оказался вплотную к ней. Мои пальцы, холодные, как мрамор надгробий, скользнули по ее боку. Я чувствовал жар ее тела сквозь слои шелка и кружева. Этот жар был почти невыносим, он обжигал мою мертвую плоть, но я не отстранился. Я нащупал жесткий край корсета и скрытый карман.

Она напряглась, ее мышцы сжались, как стальные тросы, но она не издала ни звука.

Моя рука скользнула внутрь. Кожа к коже. Лед и пламя. Я нащупал рукоять и медленно, дюйм за дюймом, вытащил ее секрет на свет.

Это был кинжал. Но не сталь и не железо. Девять дюймов абсолютно прозрачного, багрового на острие стекла. Оно было теплым от ее тела и тихо, едва слышно вибрировало в моей ладони, напевая песню ее боли. Кровавое стекло. Оружие, созданное из агонии, способное рассечь мою плоть и не дать ей срастись. Красиво. Смертоносно. Ее.

— Грязный трюк для брачной ночи, маленькая ведьма, — прошептал я, разглядывая идеальную грань лезвия.

Серафина молчала, ее грудь тяжело вздымалась. Впервые за вечер я увидел, как ее контроль дает микроскопическую трещину. Она ждала удара. Ждала, что я сломаю ей шею или швырну ее в темницу.

Но я не стал отбирать оружие.

Я схватил ее за запястье — ее кожа была такой горячей, такой пугающе хрупкой под моей мертвой хваткой — и притянул ее руку к массивной дубовой столешнице моего рабочего стола. Она распахнула ладонь, подчиняясь моей силе, но ее глаза метали молнии.

С размаху, вложив в удар вампирскую мощь, я вогнал ее собственный кинжал в дерево.

Вжик.

Стеклянное лезвие вошло в плотный дуб по самую рукоять, прямо между ее раздвинутыми средним и указательным пальцами. Расстояние было меньше миллиметра. Воздух в комнате дрогнул от звона магии.

Она даже не моргнула. Ее взгляд был прикован к моему лицу, в нем не было ни капли мольбы. Только вызов. Эта ее чертова, упрямая сила заставила мою грудную клетку сжаться. Я хотел обвить ее талию рукой, прижать к себе, почувствовать, как бьется ее сердце против моей мертвой груди. Я хотел спрятать ее от всего мира, который посмел сделать ей больно, чтобы создать это оружие.

Я медленно разжал пальцы, отпуская рукоять, и начал отводить руку.

И тогда это произошло.

Невероятно острое, тонкое, как паутинка, острие стеклянного лезвия, торчавшее из дерева, на долю секунды задело подушечку ее указательного пальца.

Кожа расступилась беззвучно. Появилась крошечная, идеально круглая бусина алой крови. Она сорвалась с ее пальца и упала вниз. Прямо на тыльную сторону моей ладони.

Одна капля.

Как только ее кровь коснулась моей мертвой, проклятой кожи, мир вокруг нас взорвался.

Это был не просто ожог. Это был удар молнии прямо в мой мертвый мозг. Проклятие, дремавшее в моих венах, вступило в яростную, химическую реакцию с ее магией боли. Меня швырнуло в чужое видение, такое реальное, что я почувствовал запах собственной смерти.

Я вижу ее лицо. Оно искажено не ненавистью, а глубокой, рвущей душу скорбью. Ее руки, покрытые чужой кровью, сжимают этот самый стеклянный кинжал. Лезвие скользит между моими ребрами. Я чувствую, как холодное стекло рассекает мышцу, как оно входит в мое сердце. Я чувствую, как оно останавливается. И последнее, что я вижу перед тем, как рассыпаться в прах — это ее слезы, падающие на мою грудь.

Видение оборвалось так же резко, как и началось.

Я пошатнулся, судорожно хватая ртом воздух, которого мне не нужно было дышать. Моя рука, на которую упала ее кровь, дымилась. Черные вены под кожей вспухли, пульсируя в такт ее сердцу.

Я поднял голову. Тьма в комнате сгустилась, свечи погасли, оставив нас освещенными лишь лунным светом и багровым сиянием ее крови на моей коже. Мои клыки полностью выдвинулись, разрезая десны. Я смотрел на нее сквозь пелену первобытного, иррационального ужаса и безумной жажды.

— Зачем... — мой голос сорвался на хрип, от которого задрожали витражные стекла в окнах. — Зачем ты пришла меня убивать, Серафина?