Ева

Аэропорт Катании встречает нас запахом кофе, раскалённого асфальта и чего-то сладкого — то ли круассаны, то ли просто счастье, которое я, кажется, впервые за год ощущаю настолько физически, каждой клеточкой кожи, соскучившейся по солнцу.

— Мы это сделали, — Настя вцепляется в мою руку так крепко, что у меня хрустят пальцы, и тащит меня через толпу к выходу, где в мареве плавится раскалённый воздух парковки. — Ева, мы, чёрт возьми, это сделали. Десять дней. Десять дней без дедлайнов, без твоего заказчика с его бесконечными «а можно чуть левее», без моего начальника с его дурацкими отчётами. Только море, вино и красивые итальянцы.

— И спокойный, культурный, организованный тур, — добавляю я с улыбкой, поправляя лямку рюкзака на плече. — Экскурсии по расписанию, гид с флажком, ранний отбой. Именно то, что нам обеим нужно после этого года.

Настя закатывает глаза так демонстративно, что чуть не роняет солнцезащитные очки с макушки. Я смотрю на неё, думаю о том, что именно эта её неспособность воспринимать всерьёз любые рамки всегда была той силой, что вытаскивала меня из самых беспросветных периодов жизни.

Настя фыркает так выразительно, что стоящая рядом пожилая итальянка удивлённо на неё оглядывается.

Итальянка, оглянувшись на нас ещё раз, вдруг улыбается — тепло, без тени осуждения — и что-то говорит Насте по-итальянски, кивая в мою сторону. И хотя мы не понимаем ни слова, интонация настолько добрая, что мы обе невольно улыбаемся в ответ, чувствуя себя желанными гостьями этого острова ещё до того, как успели толком на него ступить.

— Ты серьёзно? Ева. Мы летим в Италию, а не в дом престарелых. Я планирую танцевать на столах уже к среде.

Я смеюсь, и смех этот вырывается из меня так легко, что на секунду я сама удивляюсь этому звуку. Год был длинным. Слишком длинным для того, чтобы уместить в себе всё, что в нём случилось. Сначала развод родителей. Я пыталась склеить их брак своими руками — будто это была ваза, а не два взрослых человека, окончательно уставших друг от друга. Потом заказчик. Он обанкротился ровно за неделю до того, как должен был заплатить мне за три месяца работы. И напоследок — Стас. Мы встречались почти два года. В итоге он предпочёл мне девушку из соседнего подъезда. И даже не потрудился хотя бы соврать красиво. Настя тогда за одну ночь спланировала эту поездку — «Италия, Сицилия, всё включено, летим через месяц» — и я, вымотанная настолько, что не было сил спорить, просто кивнула и перевела ей свою половину денег.

Я до сих пор помню тот вечер, когда Настя ввалилась ко мне с ноутбуком и билетами, открытыми на весь экран, будто боялась, что я передумаю, если у неё будет хоть секунда на объяснения. «Ева, или мы летим, или я тебя запихиваю в чемодан и лечу одна», — сказала она тогда. И я, глядя на своё отражение в тёмном экране телефона — серое лицо, синяки под глазами, которые не могла скрыть уже никакая косметика, — просто кивнула, не найдя в себе сил спорить даже для вида. Настя всегда была той частью нашего дуэта, которая не боится прыгать первой, а я — той, что обязательно проверяет глубину воды. Вместе мы почему-то всегда получали ровно то, что нужно обеим.

Автобус до отеля пахнет кондиционером и чужими духами, а за окном мелькают оливковые рощи, сухие холмы, выжженные августовским солнцем до цвета львиной шкуры. И где-то вдалеке, за дымкой, я успеваю разглядеть острый, будто нарисованный неровной рукой, силуэт Этны. Вулкан курится тонкой сизой ниточкой дыма, спокойно, буднично, словно ему совершенно нет дела до того, что где-то у его подножия две русские девчонки только что сбежали от целого года неудач.

— Смотри, — толкаю я Настю локтем, — вулкан.

— Романтично, — соглашается она, не отрываясь от телефона, где уже листает ленту с фотографиями пляжей. — Загадаю желание, чтобы он не проснулся ровно на десять дней нашего отпуска.

Марко раздаёт нам маленькие бутылки воды с логотипом турагентства, и по тому, с какой отработанной, механической улыбкой он это делает, я понимаю: для него мы, скорее всего, уже слились в одну сплошную вереницу туристических лиц, приезжающих и уезжающих каждую неделю по одному и тому же расписанию.

Марко это гид, встречающий нашу группу у автобуса, — невысокий итальянец лет пятидесяти, с усами, которые двигаются в такт каждому слову. Он раздаёт нам бейджики и брошюры с распорядком дня такой плотности, что у меня зарябило в глазах: подъём в восемь, завтрак до девяти, автобус на экскурсию в девять тридцать, обед по расписанию, свободное время с четырёх до шести, ужин в семь, вечерняя развлекательная программа у бассейна.

Я разглядываю эту брошюру ещё раз, уже в автобусе, водя пальцем по строчкам расписания. И ловлю себя на почти детском желании, чтобы хоть один из этих пунктов оказался пустым. Просто «свободное время», без уточнений, без границ, без чужого голоса, диктующего мне, куда смотреть в следующую минуту.

— Как в лагере, — шепчет мне Настя, изучая расписание с тем же выражением лица, с каким обычно смотрит на просроченный кефир.

— Организованно, — упрямо повторяю я, хотя, если быть честной с собой, внутренний голос уже тихо подсказывает, что через два дня эта организованность начнёт меня душить не хуже, чем душили дедлайны последних месяцев.

Отель встречает нас белыми стенами, увитыми бугенвиллией, что рассыпается фиолетово-розовыми гроздьями по всей террасе. И видом на море настолько ослепительным, что я застываю в дверях холла с открытым ртом, забыв даже про свой чемодан, который так и остаётся стоять у ресепшена.

Я делаю шаг вглубь холла, чувствуя приятную прохладу после раскалённой парковки. На секунду я замираю, разглядывая огромную стеклянную вазу с белыми лилиями на стойке ресепшена, — настолько красивую, что она кажется скорее произведением искусства, чем обычным элементом гостиничного декора.

— Это, — выдыхаю я, — стоило каждой копейки.

Море за террасой не просто синее — оно переливается тремя разными оттенками одновременно. У берега море бирюзовое, ближе к горизонту глубокое кобальтовое, а прямо под уже низким солнцем — расплавленное, золотое, будто кто-то щедрой рукой рассыпал по воде монеты. Воздух густой, солёный, пропитанный запахом жареного на решётке осьминога, который доносится откуда-то с террасы ресторана. Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как впервые за много месяцев моя грудная клетка расправляется полностью, до самого конца, без привычного напряжения где-то под рёбрами.

Кто-то на террасе внизу включает музыку, что-то неспешное, и звук этот долетает до меня обрывками, смешиваясь с криком чаек и плеском волн о причал у подножия скалы, на которой стоит отель. Я стою так долго, что чувствую, как обгоревшие за день плечи начинают неприятно стягиваться. Но не могу заставить себя отойти от этого зрелища — моря, которое будто дышит вместе со мной, вздымаясь и опадая в такт моему собственному дыханию.

— Синьорины, ваш номер, — портье, молодой парень с идеальной сицилийской улыбкой, протягивает нам ключ-карту. — Двести четвёртый, вид на море, как вы и заказывали.

Номер оказывается именно таким, каким его рисовали фотографии на сайте. Только лучше, потому что на фотографиях не передать запах моря, льющийся через открытое окно, и то, как вечерний свет ложится золотыми полосами на белое покрывало кровати. Настя тут же плюхается на свою кровать животом вниз, раскинув руки, будто пытается обнять сразу весь этот номер.

Я стою у окна номера ещё несколько долгих минут, прежде чем вообще решаюсь распаковать чемодан. Просто дышу этим воздухом, солёным и чуть сладковатым от олеандров, растущих вдоль подъездной дорожки. Я чувствую, как в груди медленно, по миллиметру, разжимается тот тугой узел, что поселился там ещё в апреле, в день маминого развода, и с тех пор ни разу толком не отпускал. Где-то внизу, на пляже, кто-то смеётся так заразительно, что я невольно улыбаюсь в ответ, не видя даже, кто это. Мне двадцать четыре года, и впервые за очень долгое время моё тело не напряжено, как струна. Оно просто существует, залитое сицилийским солнцем, и этого, оказывается, достаточно для счастья.

Настя за моей спиной уже включает музыку с телефона, негромко, вполголоса подпевая какой-то летней итальянской песне, которую поймала по радио в автобусе. Этот звук, простой и беззаботный, ложится поверх моего внутреннего облегчения ещё одним слоем настоящего, невыдуманного счастья.

— Ева. Ева, скажи мне, что мы не будем сидеть в этом раю по расписанию гида Марко.

Настя тем временем уже разложила по кровати добрую половину содержимого своего чемодана, придирчиво выбирая наряд для ужина. Я смотрю на этот привычный, домашний хаос, и чувствую лёгкий укол нежности — именно так, разбрасывая вещи по всей комнате, она готовится к жизни уже добрый десяток лет, с самого восьмого класса.

— Первые пару дней точно будем, — говорю я, распаковывая купальник из чемодана и вешая его на спинку стула. — Мы заплатили за тур. Было бы глупо его игнорировать.

— Было бы глупо потратить единственный отпуск за год на автобусные экскурсии по расписанию, когда вокруг вот это, — она обводит рукой окно, за которым море уже начинает наливаться закатным багрянцем.

Я не отвечаю, потому что часть меня, отчаянно нуждается именно в расписании, в структуре, в чётких границах, за которые не нужно выходить самой. А другая часть, что сейчас смотрит на закат над сицилийским морем, уже понимает: Настя, как обычно, окажется права раньше, чем закончится эта неделя.

Вечером, распаковав вещи и переодевшись к ужину, мы спускаемся в ресторан отеля. Нашу тургруппу — человек пятнадцать, в основном семейные пары и несколько пенсионеров — рассаживают за длинным столом с видом на пляж. Гид Марко произносит приветственную речь про «дружную атмосферу» и раздаёт программки на завтра. Я слушаю его вполуха, и ловлю себя на том, что разглядываю террасу соседнего ресторана, чуть дальше по набережной. Там, за низким каменным парапетом, слышны смех, звон бокалов, чей-то гитарный перебор. И вся эта картинка кажется мне куда живее, чем наш аккуратно организованный ужин по расписанию.

— Видишь? — тихо толкает меня в бок Настя, проследив за моим взглядом. — Вот там жизнь. А у нас — детский сад для взрослых.

— Дай хоть до утра дожить, — смеюсь я, хотя внутри уже начинает шевелиться то самое предвкушение, знакомое с институтских времён, когда мы с Настей срывались куда-то вдвоём, не спрашивая ни у кого разрешения.

Ночью, лёжа в свежих гостиничных простынях, слушая, как за окном тихо шумит море, я думаю о том, что впереди у меня десять дней между пляжем и бассейном. Я улыбаюсь в темноту, вспоминая горький, потерянный год, который наконец-то остался где-то там, за три тысячи километров отсюда. И мысленно даю себе клятву: следующие десять дней я проживу так, будто ничего плохого никогда со мной не случалось.

Я засыпаю с телефоном в руке, так и не написав ни одного сообщения маме. Просто разглядываю фотографии, которые успела сделать за день: закат, бугенвиллию, собственное отражение в витрине бутика. На этих фотографиях я смеюсь так, как я не смеялась, кажется, весь этот проклятый год. Последняя мысль, что приходит мне в голову перед сном, до нелепости проста: пусть эти десять дней будут простыми, солнечными, без единого повода для тревоги. Море за окном шумит ровно, убаюкивающе. Я улыбаюсь в темноту, не подозревая, что уже завтра вечером эта простота начнёт трескаться по швам.

Ева

Первое утро тура начинается с того, что нас будят в семь тридцать бодрым голосом гида Марко из динамика в коридоре — «Буонджорно, дорогие гости, завтрак через полчаса, автобус на Таормину отправляется ровно в девять!». Я накрываю голову подушкой, впервые за это утро всерьёз задумываясь о том, что Настя была права.

— Это что, было объявление по громкой связи? — Настя приподнимается на локте, щурясь на меня заспанными глазами. — Ева. Мы на отдыхе или в пионерлагере?

Я утыкаюсь лицом в подушку, вдыхая крахмальный запах свежего гостиничного белья. На мгновение я позволяю себе помечтать о том, как было бы прекрасно, если бы этот отпуск состоял из одних только медленных, ленивых дней без единого будильника.

— Организованный тур подразумевает организацию, — упрямо бормочу я, хотя голос у меня звучит куда менее уверенно, чем вчера вечером.

Завтрак проходит в общем зале, где вся наша тургруппа рассаживается за тем же длинным столом. Я успеваю познакомиться с супругами Ивановыми — они тут уже седьмой раз, влюблены в Сицилию до одержимости и с удовольствием рассказывают нам про каждую церковь, которую мы увидим сегодня. Также рядом с нами садиться женщина по имени Галина Петровна, которая за завтраком трижды напоминает всем, что «в её возрасте важно беречь колени на экскурсиях».

Таормина оказывается городом настолько красивым, что даже моё скептическое после вчерашнего разговора настроение тает где-то на подступах к древнему амфитеатру. Он состоит из камня, выжженного тысячелетиями солнца, который обрамляет вид на море и Этну так идеально, будто сама природа специально выстроила эту декорацию для туристов. Марко ведёт нас по узким улочкам, заставленным лимонными деревьями в горшках, рассказывает про греков, римлян, норманнов, про то, как остров переходил из рук в руки веками. Я честно пытаюсь слушать, но взгляд мой то и дело соскальзывает на витрины бутиков, на столики уличных кафе, где местные неспешно пьют эспрессо, на узкие лестницы, убегающие вверх между домами. Туда, куда наша программа сегодня не пойдёт, потому что расписание есть расписание.

Я останавливаюсь на несколько секунд у одной из лавок с керамикой, разглядывая расписанные вручную тарелки с изображением лимонов и апельсинов. И ловлю себя на мысли, что с удовольствием купила бы парочку — не в подарок, а себе самой, на память об этом самом первом, ещё безмятежном дне в Таормине.

Я иду за группой, стараясь запомнить каждую деталь — терракотовые горшки с геранью на подоконниках, бельё, сохнущее на верёвках между домами прямо над узкими улочками, запах свежемолотого кофе, вырывающийся из распахнутых дверей крошечных баров. С каждым шагом я чувствую, как во мне нарастает почти физическая боль от того, что всё это проносится мимо со скоростью гидовской указки, не оставляя ни секунды на то, чтобы просто остановиться и вдохнуть. Пальцы сами тянутся к телефону, чтобы сфотографировать резную дверь одного из домов, увитую бугенвиллией, но Марко уже зовёт дальше, и кадр остаётся смазанным, как и всё это утро — красивым, но совершенно не моим.

Я успеваю разглядеть, как в одном из дворов старуха развешивает бельё, переговариваясь через улицу с соседкой на непонятном мне диалекте. Как мальчишка лет десяти гоняет мяч между припаркованными «веспами». Как из открытой двери пекарни валит пар, пахнущий корицей и чем-то дрожжевым. Всё это, вся эта настоящая, невыдуманная жизнь острова, проносится мимо меня со скоростью шага нашего гида.

— Синьоры и синьорины, обед через двадцать минут в ресторане «Белла Виста», — объявляет Марко, сверяясь с часами. — У нас забронирован столик, опаздывать нельзя.

— Марко, а можно нам пять минут погулять самим, вон в ту улочку? — спрашиваю я, указывая на лестницу, ведущую куда-то наверх, откуда доносится запах свежей выпечки.

— Ой, синьорина, время очень плотное, — качает головой Марко с виноватой улыбкой профессионала, который явно повторяет эту фразу туристам по три раза на дню. — После обеда у нас ещё смотровая площадка и магазин керамики, а вечером трансфер обратно в отель к семи. Свободное время у нас по расписанию тура, я вам всё показал в брошюре.

Я киваю, проглатывая лёгкое разочарование. Рядом со мной Настя закатывает глаза с таким выражением, что мне даже не нужно смотреть в её сторону, чтобы понять: сегодня вечером у нас с ней состоится серьёзный разговор.

Обед в ресторане «Белла Виста» оказывается вкусным, но подан с той же конвейерной скоростью, что и утренняя экскурсия. Нам приносят пасту, за ней сразу второе, за ним сразу десерт, будто официанты соревнуются, кто быстрее избавится от группы туристов ради следующей заезжающей партии.

Галина Петровна, сидящая напротив нас за обедом, в очередной раз со вздохом трогает колено и вполголоса делится с супругами Ивановыми рецептом какой-то мази. Я слушаю её вполуха, и вдруг ловлю себя на мысли, что через двадцать лет вполне могу стать точно такой же — доброй, усталой женщиной, для которой путешествие в итоге сводится к перечню болячек и автобусных сидений.

Я успеваю сделать всего пару фотографий вида с террасы, прежде чем Марко уже машет рукой, собирая всех возле автобуса.

Магазин керамики оказывается той самой каплей, что переполняет чашу моего терпения, — сорок минут, отведённые по расписанию исключительно на покупку сувенирной посуды. В то время как за углом, буквально в тридцати метрах, я вижу указатель на смотровую площадку с потрясающим, судя по фотографиям на входе, видом на залив, куда наша программа не заглядывает вовсе.

Я украдкой фотографирую вид на залив через витрину магазина, пока Марко не видит, и этот единственный, почти ворованный кадр становится для меня маленьким актом бунта. Крошечным, но настоящим доказательством того, что даже внутри самого жёсткого расписания можно урвать хоть каплю собственной воли.

— Вот именно об этом я и говорила вчера, — тихо шипит мне Настя, разглядывая расписные тарелки с лимонами без малейшего интереса. — Ева, мы приехали любоваться Сицилией, а нас водят по магазинам сувениров.

— Я знаю, — вздыхаю я, чувствуя, как моё вчерашнее упрямое желание держаться расписания медленно, но верно трещит по швам. — Просто... дай мне ещё пару дней. Может, дальше будет интереснее.

Вечером, вернувшись в отель по расписанию ровно в семь, мы ужинаем всё за тем же длинным столом, слушая, как Галина Петровна в третий раз пересказывает историю про свои колени. А супруги Ивановы обсуждают, успеют ли они на завтрашней экскурсии сфотографировать каждую мозаику в соборе Монреале. Я ем практически молча, разглядывая ту же самую соседнюю террасу, где сегодня играет уже не гитара, а целый маленький ансамбль. Оттуда доносится смех — настоящий, громкий, ничем не сдерживаемый смех людей, которым точно не нужно успевать на автобус к девяти утра.

Я тайком фотографирую эту соседнюю террасу на телефон — просто чтобы иметь доказательство того, что где-то рядом существует другая, не расписанная по минутам жизнь. Позже, разглядывая снимок уже в темноте своей комнаты, я ловлю себя на почти детской, постыдной зависти к этим незнакомым людям, чей единственный смысл вечера — смеяться громко и ни перед кем за это не отчитываться.

— Знаешь, что самое обидное? — говорю я Насте, когда мы поднимаемся к себе в номер после ужина. — Я так устала за этот год от того, что всё расписано, распланировано, что каждая минута должна быть на что-то потрачена с максимальной эффективностью. А теперь я плачу за то же самое, только уже по чужому расписанию.

Настя останавливается посреди коридора и смотрит на меня с таким выражением, будто я наконец-то произнесла ту самую фразу, которую она ждала от меня со вчерашнего вечера.

— Наконец-то, — выдыхает она с облегчением. — Я думала, придётся ждать до пятого дня, пока до тебя дойдёт.

— Дошло, — киваю я, чувствуя, как внутри у меня разгорается то самое, знакомое, авантюрное упрямство, которое обычно приводит меня к решениям, о которых потом либо жалею, либо вспоминаю всю жизнь с восторгом. — Что предлагаешь?

Настя обнимает меня за плечи, и глаза у неё загораются тем самым огнём, который я помню ещё с институтских капустников.

— Предлагаю завтра вечером тихо смыться с этого их «вечернего развлечения у бассейна» и наконец увидеть настоящую Сицилию. Без Марко, без расписания, без коленей Галины Петровны.

Я смеюсь, и в этом смехе — всё моё облегчение от того, что мне больше не нужно притворяться, будто дисциплина и расписание — это именно то, чего я хотела от этого отпуска.

— Договорились, — говорю я. — Но учти: если нас поймают и отчислят из тургруппы, обратный билет ты покупаешь сама.

— Ева, — Настя прижимает ладонь к груди с наигранным драматизмом. — Да за такую свободу я готова купить нам обеим билеты первым классом.

Я не знаю в тот момент, соглашаясь на этот маленький бунт против расписания гида Марко, что через несколько дней слово «свобода» будет значить для меня нечто совершенно другое. То, чего я, возможно, лишусь так же легко, как лишилась сегодня вечером своего скучного, но безопасного распорядка дня.

Ева

Следующие два дня мы честно досиживаем экскурсии до конца. Ортигия с её барочными фасадами, Ното с медовым цветом камня. И долина храмов в Агридженто, где древние колонны стоят на фоне моря так неправдоподобно красиво, что даже Галина Петровна на секунду забывает про свои колени. Но с каждым вечером я всё отчётливее ощущаю, как внутри меня растёт то самое зудящее чувство, которое Настя, кажется, унюхала во мне ещё в аэропорту Катании.

Я перебираю в голове все эти памятники и церкви, которые мы посетили за последние дни, пытаясь вспомнить хоть один момент, когда действительно застыла в изумлении, а не просто механически кивала гиду. И с тревогой понимаю, что таких моментов набирается позорно мало для человека, оказавшегося на одном из самых красивых островов мира.

— Это как быть на экскурсии в собственной жизни, — жалуюсь я Насте на третий вечер, пока мы обе накладываем на лицо освежающие маски у зеркала в номере. — Мы смотрим на самую красивую страну в мире через стекло автобуса и по расписанию Марко.

Я наношу маску слишком толстым слоем, и она тут же начинает стягивать кожу под глазами, отчего я гримасничаю перед зеркалом. Настя, глядя на моё отражение, хохочет так, что чуть не роняет баночку с кремом на пол.

— Я же говорила, — Настя разглаживает маску под глазами с видом абсолютного триумфа. — Мы платим за впечатления, а получаем логистику.

Программа тура и правда оказывается на удивление плотной и на удивление предсказуемой: подъём, завтрак, автобус, памятник, обед по расписанию, ещё один памятник, магазин сувениров, ужин, «вечерняя развлекательная программа у бассейна», которая на деле сводится к караоке под фонограмму и конкурсу на лучший костюм из пляжных полотенец. Пожилые пары в нашей группе от этого в восторге — для них это ровно тот отдых, за которым они и приехали. Но я с каждым вечером всё острее чувствую, что мне двадцать четыре, а не шестьдесят четыре, и что где-то там, за пределами расписания, идёт совсем другая, куда более живая жизнь острова, которую мы упорно объезжаем стороной.

Я замечаю, что даже официанты за ужином двигаются по одному и тому же маршруту каждый вечер — от кухни к столу семьи Ивановых, потом к нашему столу, потом к Галине Петровне. Эта отработанная, предсказуемая хореография отельного сервиса почему-то раздражает меня едва ли не больше, чем расписание самих экскурсий.

Даже Ортигия, при всей своей барочной, медовой красоте, оставляет во мне лишь ровное, туристическое послевкусие — красиво, но чужое. Будто я разглядываю чужую жизнь через музейное стекло, не имея права прикоснуться ни к одной детали. Я ловлю себя на том, что уже не запоминаю названия церквей, которые перечисляет Марко, а вместо этого разглядываю руки местных женщин, торгующих лимонами на рынке, — обветренные, настоящие. Эти люди живут в этом городе, а не проезжают сквозь него по расписанию.

— Знаешь, что меня добивает больше всего? — говорю я, стягивая с лица подсохшую маску. — Мы за весь тур ни разу не гуляли просто так. Без цели, без расписания, без гида с флажком. Просто идти, куда глаза глядят.

— Так вот же оно, — Настя тычет пальцем в окно, за которым уже темнеет вечернее небо над набережной. — Сегодня опять «развлекательная программа у бассейна». Ева, серьёзно. Мы не обязаны туда идти.

Я смотрю на подругу долго, взвешивая всё то усталое, дисциплинированное чувство долга, которое во мне ещё теплится с институтских времён отличницы. Но вдруг я понимаю, до чего же оно нелепо здесь, на сицилийском побережье, за три тысячи километров от всего, что требовало от меня этой дисциплины весь прошлый год.

— Хорошо, — говорю я, чувствуя, как во мне что-то освобождается. — Идём гулять сами. Сегодня.

Мы переодеваемся быстро, будто боимся передумать. Я надеваю лёгкое летнее платье цвета спелого персика, а Настя в чёрный топ и юбку, в которой она, по её собственным словам, «готова покорить хоть весь остров». Ми выскальзываем из отеля через боковой выход, мимо администратора, который занят разговором по телефону и даже не поднимает на нас глаз.

Вечерний воздух за пределами отельной территории оказывается совсем другим — густым, солёным, пропитанным запахом жареной рыбы. Он наполнен разговорами на итальянском, которые доносятся из открытых окон, и той особой энергией курортного города, которая просто не помещается в расписание автобусных экскурсий. Мы идём вдоль набережной, останавливаясь у каждой витрины, у каждого уличного музыканта. Пробуем джелато в маленькой лавке, где хозяин, увидев наши восторженные лица, щедро добавляет нам третий шарик бесплатно и что-то весело говорит по-итальянски. Мы обе хохочем, не понимая ни слова, но безошибочно улавливая смысл.

Мы садимся на низкий каменный парапет у самой воды, свесив ноги. Я слизываю тающее мороженое с пальцев, и вдруг ловлю себя на том, что не смотрю на часы уже, кажется, целый час. Хотя ещё утром это казалось немыслимым. Ветер с моря треплет мне волосы, где-то за спиной кто-то наигрывает на гитаре мелодию, которую я не узнаю, но которая ложится прямо в грудь. Я думаю о том, что именно этой простой, ничем не обусловленной свободы мне не хватало весь этот тяжёлый год. Не пляжей, не коктейлей, а вот этого: сидеть без цели, без расписания, ощущая под ладонями тёплый шершавый камень и соль на губах.

Где-то за спиной звенит бокалами компания местных парней, кто-то щёлкает зажигалкой, прикуривая сигарету. И все эти звуки — плеск воды о камень, гитара, смех, далёкий гул мотоцикла — складываются во мне в ощущение настолько полного, настолько редкого счастья. Я малодушно жалею, что рядом нет никого, кроме Насти, кому можно было бы сказать вслух: вот, вот оно, то самое, ради чего вообще стоит жить.

— Вот это, — Настя облизывает ложку с фисташковым мороженым с видом абсолютного удовольствия, — вот это я и называю отпуском, Ева. Не автобус с кондиционером, а вот это всё.

— Согласна, — киваю я, чувствуя, как впервые за весь тур внутри у меня разливается настоящая, ничем не омрачённая лёгкость.

Мы гуляем до глубокой ночи, забредая в маленькие бары, где местные диджеи крутят что-то среднее между итальянской попсой и электроникой. Знакомимся с компанией немецких студентов, которые угощают нас лимончелло и зовут на пляжную вечеринку где-то дальше по побережью. Мы вежливо отказываемся, потому что даже в порыве бунта против расписания где-то в подкорке у меня ещё сидит осторожность — не заходить слишком далеко в первый же вечер самостоятельной свободы.

Немецкие студенты, прощаясь с нами у входа в бар, обмениваются с Настей контактами в Instagram, обещая, что если мы когда-нибудь окажемся в Мюнхене, у нас будет где переночевать. Я слушаю этот разговор, и думаю о том, как легко и естественно завязываются знакомства, когда рядом нет ни расписания, ни присмотра.

— Видишь, — говорю я Насте, когда мы уже возвращаемся в отель под утро, слегка пьяные не столько от лимончелло, сколько от самого ощущения украденной у расписания ночи, — ничего страшного не случилось. Мы просто немного погуляли сами.

— Немного, — соглашается Настя с хитрой улыбкой. — Для начала.

На следующее утро за завтраком Марко, недосчитавшись нас на вчерашнем «конкурсе полотенец», смотрит на нас с лёгким подозрением. Но вслух ничего не говорит — видимо, за годы работы гидом привык к тому, что молодёжь время от времени сбегает от организованной программы, и не считает нужным устраивать по этому поводу драму.

— Как спалось, синьорины? — только и спрашивает он, разливая нам кофе.

— Прекрасно, — хором отвечаем мы с Настей, переглядываясь с плохо скрываемым весельем заговорщиц.