Сын детей тропы
Олли Бонс

Шогол-Ву — порченый сын детей тропы, изгнанный за то, что умеет привязываться. Когда он спасает от верёвки странного человека Ната, тот покупает его проводником обещанием трёх жёлтых раковин — хватит, чтобы уплыть на Сьёрлиг и начать жизнь заново. Но путь лежит через людские земли, где за древесником гонятся мертвецы, а за Шоголом-Ву — Ашша-Ри, охотница его племени, которой приказано убить всякого отступника. Между ненавистью соплеменников, жадностью наёмников и тайной, за которой гонится Нат, запятнанный вынужден выбирать: чужая жизнь или своя тропа, данное слово или выживание.

====================

Глава 1. Падаль

Однажды Шогол-Ву, сын детей тропы, ушёл, чтобы не вернуться. Перед тем он накормил соплеменников падалью.

За второе полагалась смерть. За первое тоже. Шогол-Ву ступил на запретную тропу, тропу сердца, а такое не прощалось.

В безымянной долине у подножия гор, не имевших названия, стояла ранняя весна. Воздух был наполнен бормотанием ручьёв и запахами талого снега. Спущенный Пятикрылым с привязи, юный ветер скакал по долине. Расшалившись, толкал упругими боками хижины, наспех поставленные перед зимой. Он долетал до Древолеса и приносил оттуда голоса птиц, запутавшиеся в косматой холодной шкуре. Сами пернатые не показывались у гор, наученные меткими стрелами.

Ветер встряхивался и пел, не в силах сдержать радость: конец суровой зиме! Следы его лап темнели на земле проталинами, и в них уже проклёвывалась юная трава.

И снег, и мокрую землю долины усеивали отпечатки ног, и в одном из таких отпечатков лежал затоптанный маленький белый цветок.

Утром, таким ранним, что даже звёзды ещё не думали уходить, Шогол-Ву вышел на порог с лопатой в руках и огляделся. Он собирался копать могилу для Одноухого, старого пса, и не хотел, чтобы кто-нибудь увидел. И его легко можно было понять.

Дети тропы и прежде недолюбливали людей и всё людское. Они презирали слабость и милосердие, эти черты, присущие всякому человеку в той или иной мере. Им претила изнеженность, и они избегали привязанностей. Привязанность, как известно, та же слабость.

Жители открытых земель тоже не любили детей тропы, считали дикими их обычаи. Люди не одобряли того, что народившихся сносят в общий дом, и дети не знают матерей, а те не помнят детей и не могут назвать отцов. Люди ужасались тому, что запятнанные отправляют к ушам богов старых и ослабевших сородичей.

Людям не хватало мудрости, чтобы понять: оттого-то дети тропы и сильны, оттого-то их племя крепко, как молодой орех. А человечий род, как старый орех, с гнилью и червоточинами. Пни — расколется.

И всё-таки раньше, когда запятнанные жили ещё на Косматом хребте, их просили вести по тропам, а они соглашались — само собой, в обмен на щедрые дары.

Чаще это были тропы Безлюдья. Никто лучше запятнанных не сумел бы провести торговцев от города к городу, сохранив людей и товар. Реже — тропы охоты. Бывало, космач, надевший белую шкуру, не засыпал, впадал в безумие, пятная снег у окраин следами когтистых лап. Если не выследить, не убить, вскоре найдётся и мёртвая скотина в хлеву. Длинная пасть могла перекусить овцу одним махом. А потом космач дорвётся и до людей.

Человечьи охотники, даже самые лучшие, с этими тварями справлялись плохо. Не умели главного: слушать и видеть. Не могли замирать и терпеть, и держать в памяти каждую снежную крошку вокруг себя, чтобы заметить, где белый покров шевельнётся. Совсем немного, самую малость. А не уследишь, не ударишь первым, вскинется космач, и уже не спасёт ни сила, ни копья с перекладинами.

Оттого-то люди неохотно, но звали запятнанных. И те неохотно, но приходили.

Но теперь, когда Свартин Большая Рука преступил клятву, согласию пришёл конец. Потерявшие земли и вождя, дети тропы отступили за Древолес. Они не смирились с новым порядком, и люди это знали. Не зря нынешние времена уже были прозваны Оскаленным миром.

Древолес оставался ничьей землёй и заодно границей, которую не пересекали ни те, ни другие. Если человеку и запятнанному случалось столкнуться там, кончалось смертью.

Люди и не спешили соваться. Если уж на открытых землях они не могли сравниться с детьми тропы и даже в последнем бою взяли лишь числом, то в лесу у них и вовсе надежды не было. Кожа запятнанных — свет и тень, наряды — мех и шкуры, кора и жёлуди, перья, ветви и кость. Как не разглядеть зарывшегося в снег космача, так не увидеть в лесу детей тропы. Пока они сами не захотят. Пока для жертвы не станет поздно.

Но застучали к весне топоры, истончая границы. Люди Свартина подтачивали Древолес не спеша. И в долине, окружённой лесом и горами, дети тропы сидели, как зверь в ловушке. И как обозлённый зверь, которому нечего терять, готовы были вцепиться клыками в глотку.

В пору жёлтых листьев, когда раны были ещё свежи, Шогол-Ву, негодное дитя племени, притащил из лесу пса.

Грязно-белый, побитый жизнью, пёс этот то ли отстал от хозяина, то ли, что вероятнее, намеренно был оставлен. Беззубый, потерявший в давней схватке ухо, полуслепой, хромой, он мог принести лишь одну последнюю пользу — насытить хищного зверя. Любой охотник не стал бы ни тратить на такого стрелу, ни даже пачкать дубинку.

Слабый и жалкий, пёс провонял человеком и дымным жильём. Он висел на широком плече, не в силах даже поднять голову, лишь слабо шевелил хвостом. Когда Шогол-Ву опустил его на землю, лапы разъехались, не удержали худое тело. Тогда запятнанный вновь поднял зверя.

— Это не еда, — сказал Зебан-Ар, покрытый шрамами охотник, и в голосе его будто бы звучал вопрос.

Сомневаться-то было нечего, в здравом рассудке никто не счёл бы пса добычей. Старый, больной зверь не годится в еду. Только молодой, крепкий, здоровый, чтобы едоки черпали из котла его силу. А это к тому же была людская падаль, дрянь, которую и тащить сюда не стоило. А Шогол-Ву с мозгами набекрень, и он притащил. Что, если сунет в котёл?

— Не еда, — легко согласился Шогол-Ву.

Он отнёс пса в свою хижину, и его соплеменники не понимали, зачем. Из паршивой шкуры не выйдет и ремня. Зубы и кости брать нельзя: любая поделка из них не даст владельцу силы, а отнимет удачу. Для чего нужен пёс?

Чем дальше, тем меньше они понимали, ведь день сменялся днём, а Шогол-Ву всё так же держал у себя людскую падаль. Видно, ещё и кормил, раз пёс не подыхал.

Шогол-Ву мог бы рассказать, зачем, но племя не поняло бы всё равно. Он выходил из хижины и нёс на пальцах прикосновения мокрого языка, и щека его помнила ткнувшийся нос, а грудь — тепло. Не такое, как от костра или тела рядом, а то, что рождается внутри. Так же было когда-то давно, рядом с матерью.

Раоха-Ур, лучшая из охотниц, родила сына в лесу и запомнила его, прежде чем уложить в общей хижине рядом с другими, недавно пришедшими в мир. Женщинам не полагалось глядеть на тех, кого они родили, и уж тем более запоминать их. Слово «мать» у запятнанных и осталось-то лишь для того, чтобы было как звать презренных сынов полей, знающих матерей.

Старшие спорили, когда поняли. Судьба Раохи-Ур, нарушившей закон племени, была ясна, но виноват ли сын? Мальчиков рождалось всё меньше, а этот был крепким, жаль терять. Решили, забудет.

Только сами забыть не давали.

В другое время пса бы ему не спустили. Но в зиму, когда ушёл и Койчи-Ит, могучий и мудрый вождь, и Тарса-Он, и Арра-Те, которые могли стать его преемниками, когда дети тропы ушли с Косматого хребта, который был их землёй с начала времён, — в эту зиму племени было не до того, и Шогола-Ву не трогали.

Тревожащей, ветреной, мокрой ночью пёс оставил тело, уйдя звёздной тропой туда, где снова сможет быть силён и молод. И Шогол-Ву решил схоронить его, как хоронят двуногих и разумных.

Он заметил двоих, идущих от дальней границы гор, и поспешил спрятать лопату. Кто-то возвращался с ночной охоты, и добыча была при них.

Первой была уже немолодая, но крепкая охотница, одна из лучших в племени и мать многих, Татим-Ан. Седые косы с редкими тёмными нитями спадали ей на грудь. Вторая — Ашша-Ри, юная и неистовая. В последнем сражении, когда пал вождь, когда стало ясно, что остальным нужно бежать или разделить его судьбу, — она бежать не хотела. Осталась бы там, в полях под Лесовинами, если бы старшие не увели силой. Этого она, казалось, так и не смогла им всем простить.

Шогол-Ву поднял брови, когда увидел, что за добычу волокут женщины. Это была молодая нептица, нелепое существо, похожее на белую куропатку с четырьмя ногами. Взрослые нептицы вымахивали до размеров быка, эта же пока была не крупнее рогача-первогодка. Они обитали в степях, кочуя стадами поодаль от людских жилищ. Как могла нептица оказаться здесь, в глухом углу между лесом и скалами? Что загнало её сюда, и как только пробралась, не угодила в лапы космачу?

Женщины бросили ношу у ног Шогола-Ву.

— Изготовишь, — презрительно щуря тёмные глаза, процедила Ашша-Ри и сплюнула через выбитый зуб.

Татим-Ан присела, грубо потянула к себе крыло, охваченное ремнями. Не торопясь, выбрала перо, дёрнула. Хорошие перья. Белые, крепкие, молодые, взятые с живого зверя. Нашей такие на одежду — принесут удачу.

Нептица раскрыла клюв, будто хотела крикнуть, но не издала ни звука. Только жмурила круглые глаза под красными бровями, вздрагивая. А пучок в руке охотницы всё рос.

— Изготовлю, — пообещал Шогол-Ву, глядя на алые пятна на белых перьях.

Он стоял, сложив руки на груди, пока женщины не скрылись из виду, а потом наклонился и положил ладонь на белую макушку. И решения он не принимал, не раздумывал — просто знал, как поступить, как будто это знание жило в нём всегда, ещё до Одноухого и последней зимы.

В закутке у скал, огороженный от ветра, потрескивал огонь. Очаг, сложенный умело, отдаст достаточно тепла и без присмотра. В почерневшем котле побулькивало варево, показывая то нарезанные крупно белые и рыжие корни, то шмат мяса, то длинные травы. А Шогол-Ву, порченый сын племени, шёл по Древолесу к Зелёной гриве. В мешке его за плечами лежала пёсья шкура, голова и лапы, а следом на ремне послушно шла нептица.

Следы, как мог, он спрятал. Если повезёт, дети тропы сперва насытятся, потом заметят. Им не доводилось есть собачатину, но и нептиц тоже — может, не поймут разницы?

Путь к Степной лапе лежал через Древолес. Дальше можно было пойти через Приозерье, людской край, или по Зелёной гриве, тянущейся вдоль моря, и Шогол-Ву выбрал второй путь. Сейчас, во времена Оскаленного мира, чем дальше от людей, тем лучше.
В степях он оставит нептицу, пусть ещё поживёт, походит под улыбкой Двуликого. А сам, если повезёт, сядет на корабль и уплывёт на Сьёрлиг. Покинет Раудур, Разделённые земли, и, может, обретёт жизнь, для которой годился лучше.

Если повезёт? Конечно, ему повезёт. До сих пор Трёхрукий только брал, пора и что-то дать.

Шогол-Ву двигался неслышно. Он знал, как наступить, чтобы не зашуршал лист старого года, чтобы сучок распался без хруста, не запел снег, не взлетели с криком потревоженные птицы. Он слышал лес впереди и позади себя, все его голоса и звуки, и один бы не боялся. Один бы он ушёл. Но вот нептица, привыкшая к равнинам, ступала тяжело, тревожа сухой кустарник, хлопала крыльями, щёлкала клювом. Спугнула синешеек, и шумная стайка вспорхнула и унеслась. Эту спутницу не упросишь быть тише, а значит, стоило спешить. Их могло спасти только выигранное время.

Нептица скоро устала. Видно, давно не ела, измоталась. Заупрямилась, натягивая повод, а потом и вовсе села, протянув задние лапы. Ткнулась в израненное крыло, потянула клювом перья, расчёсывая рану. Шогол-Ву предложил ей рыжий корень, не взяла. А зерна у него не было. В степях, он слышал, нептицы набегают на колосящиеся поля.

Шогол-Ву прищёлкнул языком, потянул ремень легонько. Нептица замотала головой, раскрыла клюв, зашипела.

Вздохнув, сын детей тропы ослабил петлю, смотал ремень, сунул в заплечный мешок. Погладил мягкие перья на макушке, почесал под клювом, и чёрные глаза зажмурились довольно.

— Да хранит тебя Двуликий, — сказал Шогол-Ву. — Вернись домой.

И пошёл прочь. Он не мог себе позволить ждать.

Спустя двадцать шагов нептица пустилась за ним, догнала, ткнувшись в плечо, и больше не отставала.

Весь день их путь лежал по берегам Звериной Слезы, где снег уже почти сошёл. Три не то четыре раза они перешли по мелководью, чтобы запутать след. Лишь раз остановились, чтобы напиться. И даже когда Двуликий уснул и его сменил Одноглазый, Шогол-Ву и нептица всё шли.

Но этой ночью тот, наверху, часто моргал, и свет его белого глаза надолго мерк. Сын детей тропы мог положиться на ноги и уши, а нептица так не умела. Потому к середине ночи они устроились на высоком берегу и уснули.

Шогол-Ву спал чутко, разбирая и бормотание реки, и скрип ветвей, и дальний треск валежника под копытами рогачей, а всё-таки когда проснулся, узнал, что остался один.

Он проснулся сперва ушами. Лежал, не шевелясь, не поднимая век. Если нагнали, если подкрался космач или оголодавший древесник учуял близость крови, пусть считают спящим. Даже одно выигранное мгновение способно изменить ход схватки.

Уши не услышали дыхания рядом, не уловили трепетания перьев. Зато ветер принёс людской голос, хриплый, испуганный.

Подхватив заплечный мешок, Шогол-Ву пошёл на голос, бесшумно ступая в мягких сапогах.

Человек со связанными за спиной руками плясал в петле, удерживаясь на носках. Вскидывал голову в попытке отбросить со лба русые пряди, но те, склеенные кровью, закрывали глаза. Рядом с человеком топталась нептица, обходя неспешно, несильно поддевая клювом то спереди, то сзади.

— Пошла прочь, тварь! — сипло и жалобно сказал, почти прошептал незнакомец.

Тут он встретился взглядом с Шоголом-Ву, дёрнулся испуганно, и ноги не удержали. Нож был у запятнанного наготове, и он обрезал верёвку, оставив человека кашлять и извиваться на истоптанном грязном снегу.

Нептица скакнула, припав на передние лапы, толкнула упавшего клювом. Тот пытался отползти, но путы не давали, и петля на шее всё ещё давила. Шогол-Ву присел, протянул руку, и человек отшатнулся от ножа, блеснул широко раскрытый глаз на перепачканном лице.

— Не... лезь! — прохрипел незнакомец. — Смелый, да, когда я связан? Развяжи меня, трусливый пёс, дай нож, и посмотрим, кто кого!

Запятнанный перевернул его без лишних слов прямо в грязь лицом и перерезал ремни на руках. Пока резал, нептица поставила лапу на спину упавшему.

— Отойди, — сказал Шогол-Ву, хлопнув её по боку.

Нептица поглядела хмуро, встопорщив перья на лбу, шумно втянула воздух и отошла в сторону. Человек тут же откатился, сел, прислонясь к мокрому тёмному стволу, дёрнул верёвку на шее. Стянул, отбросил в сторону. Провёл рукой, запачканной в грязи, по лицу, убирая волосы с глаз.

— Что? — оскалился он. — Хочешь, чтобы я бежал? Любишь играть с добычей, охотник? Я тебе не добыча! Не добыча, понял?

Сиплый голос его временами срывался, делаясь тонким.

Человек зашарил рукой, подобрал упавший сук, не отводя взгляда от Шогола-Ву.

Запятнанный пожал плечами, спрятал нож и пошёл своей дорогой. Нептица, он слышал, помедлила, а потом скакнула следом.

И кто-то второй, легче нептицы, поднялся с коротким стоном, сделал шаг по грязи — неуверенный, ещё один — и зашагал уже быстрее. Сапоги тяжёлые, с грубыми подошвами. Хворост под такими трещит, ломаясь, а мокрая земля прищёлкивает языком, отпуская с неохотой.

— Эй! — раздалось за спиной слабое, а потом погромче: — Эй, погоди! Стой... Да стой же ты!

Шогол-Ву обернулся.

Человек догнал его и теперь стоял, упираясь ладонями в колени. Поднял голову.

— Почему не убил? — спросил он.

Запятнанный пожал плечами и отвернулся, собираясь уходить. Человек заспешил следом.

— Мы не враги с тобой, а? Не враги?.. Ты куда идёшь?.. Эй, глухой ты, что ли?

Шогол-Ву продолжил шагать размеренно. Нептица, шедшая по левую его руку, выгнула шею, косясь на непрошеного спутника, фыркнула и ускорила шаг, высоко вскидывая лапы.

Ветер нёс уже запах дыма и стук топоров, а значит, недалеко граница людских земель. Запятнанный прислушался, ловя голос реки. Нужно было уйти за правый берег, в глушь.

— Тебе туда, — сказал Шогол-Ву незнакомцу, указывая рукой. И больше на него не поглядел, но слышал, что человек не отступился.

Он тащился за ними к берегу. Глухо упал, видно, поскользнувшись на вязкой глине. И в реке упал тоже, не умея выбрать путь, не чуя дно ногами. Шогол-Ву даже не оглянулся: он подарил человеку жизнь два раза, срезав петлю и указав путь. Он ничего не должен был ему в третий раз.

Человек пытался ещё звать. Одолев реку, он почти нагнал запятнанного, но силы иссякли. Шаги его делались всё тише и наконец стали не слышны.

Шогол-Ву прошёл ещё немного, когда зоркий глаз его заметил древесника. Безволосое складчатое тело цвета коры, с виду как нарост на старом дереве, даже не шевельнулось. Сын полей бы не заметил, пройдя мимо. Дети тропы умели видеть дичь, и пришло время обеда.

Шогол-Ву снял с плеча лук, потянул стрелу из колчана. Он натягивал тетиву, когда нептица бросилась из-за плеча, схватила древесника, подбросила в воздух, поймала и перекусила пополам. Подняв с земли половину, встряхнула, принялась рвать, придерживая лапой.

Запятнанный пожал плечами, убрал лук, подошёл и взял то, что осталось. А потом, отойдя в сторону, начал рыть яму для костра.

Когда огонь пылал вовсю, а куски мяса на прутьях стали подрумяниваться, вдалеке показался человек. Он шёл, пошатываясь, а как добрёл до поляны, упал в снег лицом и больше не шевелился.

Нептица, повеселевшая после еды, тянула клювом его промокшую, отяжелевшую куртку, пачкала лапами штаны, заходя то слева, то справа, но человек её не гнал. Шогол-Ву смотрел, скрестив руки на груди. Потом, покачав головой, перевернул незнакомца. Тот открыл глаза, серые, как хмурое лицо Двуликого. Поморщился.

— Я... договориться, — прохрипел он. — Нужен проводник. Заплачу... щедро.

— Нет, — сказал запятнанный и вернулся к мясу, вовремя отогнав нептицу. Та щёлкнула клювом обиженно, вскинула голову, фыркнула.

Человек приподнялся на локтях.

— Меня звать Нат, — сказал он. — А тебя?

— Иди к своим, Нат. Путь ты знаешь. Там ищи проводника.

— Нужен самый лучший. Ты мне подходишь, сын детей тропы. Ну что, по рукам?

Шогол-Ву промолчал. Он почти жалел, что обрезал верёвку.

— Ты вот чего не со своими? — не унимался человек. — Не на охоту вышел, это ясно. Меня трогать не стал.

Он перевёл взгляд на нептицу.

— Ты ходишь к степям...

— Иду, — поправил его Шогол-Ву.

— Идёшь. А зачем?

И подполз ближе к огню.

— Уходишь от своих, да?

Человек настороженно глядел на Шогола-Ву, а рука его тянулась к мясу. Пальцы подрагивали.

Сын детей тропы метнул нож не глядя. Лезвие глубоко ушло в землю, и человек отдёрнул руку.

— Ты что творишь, выродок? — оскалился он. — А если бы попал?

— В другой раз попаду, — спокойно пообещал запятнанный, поднимая нож и вытирая лезвие о меховой воротник незнакомца. Хороший воротник, из чёрной гривы рогача, только промокший сейчас, слипшийся от воды. Острое лезвие срезало несколько прядей.

Человек отстранился, но не ушёл. Поглядел на мясо. Видно, давно не ел: глаза запали, щёки втянулись. На лице следы побоев.

— Щедро заплатишь? — спросил Шогол-Ву. — У тебя ничего нет.

— Есть, — оживился незнакомец. — Только не здесь, дойти нужно. Так что, ты согласен? Дам два мешка зерна.

Сын детей тропы промолчал.

— Три! Три мешка, — поспешно добавил человек. — Это хорошая цена. Три мешка.

Шогол-Ву подумал о корабле и о Сьёрлиге, где ещё нужно будет найти своё место.

— Мне не нужно зерно, — сказал он. — Две жёлтых раковины.

— Две жёлтых? — воскликнул незнакомец. — Трёхрукий у тебя разум отнял, пятнистая рожа? Дам тридцать серебряных, полных, как за три мешка хорошего зерна, и ни половинкой больше! Да к чему тебе раковины?

Шогол-Ву молча вонзил нож в мясо. Первый кусок, как полагалось, отдал Двуликому, после не торопясь принялся за еду. Человек следил за ним жадным взглядом.

— Две жёлтых раковины, — пробормотал он. — А, будь по-твоему, получишь! Получишь, слышал?

Сын детей тропы поднял с прутьев ещё кусок и бросил незнакомцу. Тот ловко поймал, перебросил с руки на руку и тут же потянул ко рту. Вцепился зубами, морщась и обжигаясь. Протянул свободную ладонь.

— Клятва? — спросил невнятно, с набитым ртом.

— Ты ещё не сказал, куда вести.

— Недалеко, в Приозерье.

— Куда?

— Чуть дальше озера.

Шогол-Ву подался вперёд.

— Говори точно, — потребовал он.

— В Пограничную Заставу, — нехотя сказал человек. — Две золотых раковины, помнишь?

— К логову Свартина, мне, сейчас?

— Рожу твою закрасим. У меня дела-то всего ничего, можно и в тёмное время, за четверть ночи управлюсь. А потом ещё чуть за озеро.

— Ты сказал, только к Заставе.

— Не к Заставе, а через неё. Что ты к словам придираешься?

— Через неё — куда?

— К Высокому Камню. Рукой подать.

Шогол-Ву задумался.

— Две жёлтых только до Заставы, — сказал он. — В город я не пойду.

— Тогда ты мне и даром не нужен, — с досадой сказал незнакомец. — Хорошо, и два серебра.

Сын детей тропы взял ещё кусок, а последний бросил нептице.

— Три серебряных накину!

— Я жизнь свою ценю дороже.

— И сколько же ты хочешь?

— Три жёлтых. Полных, — твёрдо сказал Шогол-Ву.

— Две и десять серебра!

— Три жёлтых.

— Ладно, пятьдесят серебра. Половина жёлтой, моё последнее слово.

— Три жёлтых, или наши тропы расходятся.

Человек вскинул глаза, будто хотел спросить совета у Двуликого.

— А, чтоб тебя, — сказал сквозь зубы. — Три жёлтых, но зайдёшь со мной в Заставу. Клятва?

Вместо ответа Шогол-Ву потянул к себе его ладонь, полоснул по мизинцу. Разрезал свой, и они сцепились пальцами.

— Мне бы обогреться и поспать. А с утра в путь.

Сын детей тропы отнял руку и принялся загребать костёр.

— Эй, ты чего, не слышал? Я два дня не спал!..

— Нужно идти — значит, пойдём.

— Не видишь, что ли, рожа синяя? Я не ходок!

Шогол-Ву встал, потянулся, закинул мешок за плечи, поднял с земли лук. Прислушался к лесу, отыскивая тропу. Прищёлкнул языком, подзывая нептицу. Та бросила чистить когти, поднялась, встряхнулась шумно.

— Ты клятву дал, что доведёшь!..

— Я клялся вести, а не ждать, пока ты спишь.

С этими словами Шогол-Ву пустился в путь. И человек, выругавшись, потащился следом.

----------

Глава 2. Выбор

На высоком ночном берегу Звериной Слезы потрескивал костёр. Огонь, как любопытный зверь, порой выглядывал из ямы, хватал когтистыми лапами синий мрак. Одноглазый часто жмурился этой ночью, и Шогол-Ву предпочёл бы обойтись без огня, если бы не его спутник.

Человек лежал на тёплой земле и кашлял. Шумный и медленный. Шогол-Ву подумал, что продешевил.

Нептица спала, уткнувшись клювом в перья. Иногда ворочалась. Сыну детей тропы не спалось. Ночь тревожила его, а река мешала слушать.

Когда человек уснул, Шогол-Ву затушил костёр, собрал вещи, встал, прислонившись к стволу, и принялся ждать.
В час, когда Одноглазый собрался уходить и небо потемнело, он толкнул человека.

— А?.. Чего тебе? — проворчал тот.

— Уходим.

— Трёхрукий у тебя разум отнял, что ли? Черно, как в гриве рогача! Я и рожу твою пятнистую не вижу, не то что тропу.

Вместо ответа Шогол-Ву потянул человека за рукав, заставляя подняться.

— Ты...

Сын детей тропы зажал ему рот ладонью, обхватил за плечи и потащил. Человек дёргался и мычал, пытаясь вырваться. Нептица вздохнула за спиной, подняв голову, и что-то свистнуло тонко-тонко.

— Ум-м... Пусти, выродок! — успел воскликнуть человек.

Земля под ними кончилась, и двое полетели с обрыва в воду. Они упали с шумом и плеском, и Звериная Слеза, ледяная в эту пору, укрыла их с головой и понесла.

Шогол-Ву не спешил подниматься к поверхности. Он боролся с течением, удерживая человека. Тот бился, но освободиться не мог.

Дальше, ближе к другому берегу, сын детей тропы вынырнул, чтобы вдохнуть. Человека поднял тоже, и тот лишь хватал воздух со всхлипами, с водой вперемешку. Ругаться уже не мог.

Их несло дальше, туда, где Звериная Слеза пробирается меж острых камней и падает вниз с высоты трёх ростов, чтобы, разогнавшись, доскакать до Великого моря — и там, на последнем отрезке, беснуется неистово. Всё оттого, что Четырёхногий сидит на тех берегах, болтая ногами, цепляет пряди волос Белой девы, и она сердится и рвёт их, чтобы освободить.

Будь он один, Шогол-Ву преодолел бы течение. Но с человеком его несло дальше, ближе к обрыву. Здесь выглядывали камни, мокрые, как вода, и плохо различимые в сером свете. Запятнанный удерживал спутника так, чтобы первый удар пришёлся по нему, и старался беречь руку. Он боролся с рекой, напрягая слух.

Он узнал, что с берега, оставшегося позади, в воду прыгнули двое.

Камень, скользкий и неровный, вынырнул на пути. Шогол-Ву вцепился в него, обдирая пальцы. Человек, ударившись спиной, застонал.

— Держись! — велел ему запятнанный и отвёл руку, но спутник, оглушённый, напуганный, вцепился в рукав.

— Не... бросай... меня... — барахтаясь, глотая водяную пену, взмолился он.

— Кину верёвку, вытащу. Пусти!

Но человек, обезумевший от страха, держал крепко.

Шогол-Ву подумал о том, кто позади, и о трёх золотых раковинах. Он потянулся к ножу, чтобы добыть свободу. Помедлил — было жаль терять награду — и заметил нептицу, чёрную тень на воде. Она быстро приближалась к ним.

— Хватайся за перья, — крикнул Шогол-Ву, встряхнув человека. — Слышишь?

Тот послушал. Вцепился грубо, не заботясь о звере. Нептица вскрикнула тонко и устремилась к берегу, и Шогол-Ву последовал за ней. Всё-таки и ему пришлось схватиться за хвост.

Нептица, почуяв под ногами камни, рванула вперёд, оскальзываясь, на подгибающихся ногах. Человек волочился следом. Запятнанный разжал его окоченевшие пальцы, и нептица остановилась, вскрикнув обиженно, потянулась клювом к спине.

— Ты... — прохрипел человек, пытаясь встать. — Это что было?

Вместо ответа сын детей тропы потянул мешок. Промокшие ремни цеплялись за кожу куртки, а куртка облепляла тело, но всё-таки Шогол-Ву справился. Как он и думал, в мешке торчала стрела с синим оперением.

Край неба уже просветлел, возвещая приход Двуликого, и человек разглядел стрелу. Попятился к деревьям, не выпуская реки из виду. Шогол-Ву тоже глядел на воду.

Он заметил движение у чёрного камня над обрывом. Чьи-то пальцы цеплялись за край. Тёмные косы текли по воде, сплетаясь с пеной. Ненадолго показалось лицо, бледное, с синей полосой от виска к виску через глаза.

Шогол-Ву вскинул лук.

— Что там? — нетерпеливо спросил человек. — Видишь того, кто пустил стрелу?

Нептица шумно встряхнулась, разбрызгивая воду.

— Может, лучше бежать? Сколько их там? Думаешь, сунутся они за нами в людские земли?

Шогол-Ву не ответил. Он понял уже, что Ашше-Ри хватает сил только на то, чтобы держаться. Можно оставить так, и река возьмёт своё — не быстро, но возьмёт. Может даже, охотница переживёт падение.

— Ты! — крикнула она яростно и отчаянно сквозь шум воды. — Порченый! Ты, знающий мать!.. Бесхребетный!..

Волна накрыла её с головой, и Ашша-Ри умолкла.

— Убей её! — воскликнул человек. — Я заплачу сверху. Два серебра! Два с половиной.

Шогол-Ву дёрнул завязки брошенного мешка, потащил верёвку, набросил на ветку. Затянул. Другой конец привязал к стреле.

— Что делаешь? — дёрнул его спутник. — Или мы её, или она нас!

Кинувшись к ветке, человек вцепился в узел, пытаясь ослабить. Шогол-Ву остановил его, грозя ножом.

— Ты, выродок! Ты клятву дал, что доведёшь!..

— И доведу. Отойди.

— Вытащишь её, и что дальше?

Нептица скакнула, отгораживая спорщиков друг от друга. Шогол-Ву отошёл к воде, отстранился от криков человека, примерился и пустил стрелу.

А когда увидел, что побелевшие пальцы сжали верёвку, подхватил мешок и сказал:

— Уходим.

Нырнув в лесной мрак, они торопливо шагали, не заботясь, что оставляют след. Но рыхлый снег кончился скоро. Так густы были сплетения ветвей, что защитили землю этих мест.

Вечники, сцепившись багровыми кронами в вышине, качались неторопливо, поскрипывая. Иглы старого года, побуревшие за зиму, мягко ложились под ноги.

— Ты, тварь!.. — слабо и зло цедил человек.

Он шёл, прихрамывая и дрожа, опираясь рукой на спину нептицы. Та оглядывалась недовольно, подгибала колени, но Шогол-Ву придерживал её, не позволяя сбросить груз.

— Ума в голове нет... Жди теперь стрелы между лопаток. Лучше бы я шёл один, чем с таким проводником.

— Иди один, — легко согласился запятнанный.

— Ты клятву дал!.. А теперь натравил на меня дикую бабу, а в реке — думаешь, я не понял? — моим телом прикрывался. Что, скажешь, нет? У меня хребет треснул.

— Если я веду, должен остаться целым. Моя жизнь, потом твоя, или умрём оба.

— Выродок!..

И человек зашёлся кашлем.

— Я за то плачу, чтобы целым дойти, а не за то, чтобы ты мои кости доволок до Заставы! Там, в городе, мне нужны руки и ноги. И валяться в жару я не собирался! Это не стоит трёх раковин!

— Так разойдёмся, — предложил Шогол-Ву. — Я направо, к степям, ты вперёд, к Приозерью.

— Ты клятву...

— Койчи-Ит и Свартин Большая Рука тоже смешивали кровь. Вы, люди, первые показали, что клятву можно нарушить.

— Я слово держу, — присмирев, сказал человек. — Погляди, я из-за тебя на ногах не стою. Уйдёшь ты, а дикая баба нагонит меня и убьёт. И клянусь, когда попаду наверх, к ушам богов, я не дам покоя Трёхрукому, пока он с тобой не разделается. Ты знаешь, он умеет играть, как рыжуха с мышью, что и самому жить не захочется.

Шогол-Ву промолчал.

— Не могу больше, — пожаловался человек. — Упаду сейчас.

Он и правда собрался упасть. Запятнанный успел, подхватил его, подставил плечо. Тот повис неловко, и сыну детей тропы пришлось идти, клонясь. Незнакомец был почти на голову ниже.

Только нептица обрадовалась: вырвалась вперёд, встряхнулась, распушила хвост и зашагала, высоко вскидывая ноги.

Шогол-Ву шёл и слушал, но вокруг были только голоса ветра и промёрзших ветвей, да ещё шаги спутников. Человек становился всё тяжелее, его била дрожь, но хоть замолчал наконец.

— Воняешь падалью, — простонал человек, отворачивая лицо. — Выродки, не моетесь, что ли, никогда, что даже река не отбила запах?

Запятнанный промолчал, и человек больше не спрашивал.

Они добрались до опушки, когда Двуликий взошёл на пригорок. Вечники здесь измельчали: уже не старики с широкими кронами, прячущими небо, а тонкие, юные и светлые, все силы вложившие в рост. Стало просторнее, и лилась с холма тёплая улыбка Двуликого.

— Посиди, — сказал Шогол-Ву, опуская спутника на землю.

Тот лёг устало на бок, глядя покрасневшими глазами, как запятнанный роет яму. Подполз ближе.

Закончив, Шогол-Ву растянул завязки мешка. Помедлив, обломал стрелу, торчащую в боку. Жаль было, но целиком не достать, не повредив мешка, а залатать его нечем. Вынул пёсью голову, в которой засел наконечник, и опустил в яму бережно — прямо перед лицом человека.

— Что за гадость? — воскликнул тот, отшатнувшись. — Я думал, будет костёр!

Шогол-Ву достал лапы и положил к голове. Вынул шкуру, пожалел, что не было времени ею заняться. Человек был прав, она смердела, и выделывать поздно.

Шкура легла поверх остального, и сын детей тропы принялся засыпать яму. Нептица подошла ближе и теперь глядела хмуро. Ей хотелось узнать больше о том, что в земле.

— Зачем ты тащил с собой эту дрянь? — с подозрением спросил человек. — Неужели Трёхрукий и правда отнял у тебя разум?

— Ты жил в людских землях, Одноухий, — обратился Шогол-Ву к псу вместо ответа. — И немного в долине за лесом. Наверное, тебе будет хорошо здесь, на границе. Мы спасли друг друга и теперь в расчёте.

Он поднялся, закинул мешок за плечо и протянул человеку руку:

— Идём.

— Не стану я брать твою руку вонючую! Ох, а в реке... Это же всё в воде, а я воду глотал... А кормил ты меня чем?

Человек нагнулся над землёй, и его вывернуло. Выворачивало долго, даром что пустой живот.

Запятнанному надоело ждать. Он подхватил человека под локоть и повёл, ослабевшего, прочь. Погрозил нептице, собиравшейся разрыть могилу, и та поняла, оставила затею. Побрела следом, раз или два толкнула человека в спину, а потом забежала вперёд. Вышагивала, вытянув шею, оглядываясь влево-вправо.

Когда они вышли из леса и пошли по бездорожью, что могло скоро стать распаханными полями, их нагнала стрела. Запев, воткнулась в землю.

— Я говорил! — вскричал человек, дёрнувшись. — Нужно укрыться!

Страх придал ему сил. Он даже смог отбежать недалеко, пока Шогол-Ву поднимал стрелу, глядя на лес.

— Чего встал? Шевелись, живо! Я не хочу умирать!.. А если бы она попала?

— Она попала, — спокойно ответил ему сын детей тропы.

— Чего? Ты ранен, что ли?

— Ашша-Ри вернула мою стрелу. Под улыбкой Двуликого охотник не промахнётся мимо цели. Значит, она так хотела. Она отпускает нас и не пойдёт следом.

— Да? А я бы вот в это не верил. Убираемся, пока она не передумала!

И они двинулись дальше, оставляя лес позади. В прежней жизни Шогол-Ву редко бывал в людских землях, открытых небу. Хотелось спрятаться.

— Стрелу вернула... — бормотал спутник, тяжело налегая на него. — Лучше бы верёвку, она полезнее... Хорошая ведь была, из скарпа, да? Недешёвая...

Нашли дорогу, старую, едва приметную. Один её рукав тянулся к Приозерью, другой — к Степной лапе. Шогол-Ву остановился, поглядел на нептицу.

— Чего встал... — слабо прошептал человек. — Или привал?

— К степям нужно, — сказал запятнанный. — Отпустить зверя.

— К каким ещё степям?.. И так из-за тебя я всё дальше от Заставы! Ты, выродок, хоть понимаешь, как вести по тропам?

— Мы пойдём к степям.

— Ты клятву дал!

Шогол-Ву решительно свернул направо, и человек отпустил его руку. Стоял, бледный, пошатываясь.

— Пусть тебя Трёхрукий покарает! Я... это дело... Они другого найдут, если время терять! Я не получу награды, и ты не получишь. Отсюда и так дней пять пути, если ногами, а я по твоей вине не ходок!

— Зверь первый, — указал Шогол-Ву на нептицу. — Я вёл его, когда ты навязался. Ты второй.

— Ты точно без ума в голове. Зверь тебе заплатит? Он что, обещал больше золота, чем я?

— Ты сам без ума в голове. Хочешь идти через людские земли с таким, как я, и с приметным зверем. Веришь, далеко уйдём?

— О-ох...

Человек согнулся, упираясь ладонями в колени. Закашлялся. Поглядел измученно.

— Будь по-твоему. Но уясни, пятнистая рожа: если опоздаем, платы не будет. Никаких жёлтых раковин, даже меди не дам. Понял?

Шогол-Ву кивнул и подал ему руку.

Когда Двуликий спускался с холма, они набрели на придорожный храм с колодцем рядом.

В храме, как полагается, было три стены и крыша от дождя и снега. Трёхрукий, потемневший от времени, стоял внутри. Рука впереди, чтобы брать у тех, у кого в избытке, рука сзади, чтобы давать, и правая рука, чтобы опираться на посох, бродя по земле.

Лоза раздери-куста оплетала камни и ноги Трёхрукого. Такая колючая и густая, что протыкала сама себя длинными шипами, она источала дурманящий аромат, истекая соком.

Шогол-Ву поглядел в иссечённое ветрами суровое лицо, в глаза под каменными веками. Достал из мешка рыжий корень, положил в протянутую ладонь.

— Это всё, что у нас есть, — сказал он. — Пошли нам удачу на пути, Трёхрукий.

Вернулся к колодцу, открытому, но чистому. Здесь нашлось и ведро, тёмное, рассохшееся.
Шогол-Ву задержал ладонь на деревянном боку, прислушался. Огляделся.

— Чего тянешь? — прохрипел его спутник. Привалившись к каменному срубу, он допивал то, что осталось в меху.

Вместо ответа запятнанный протянул ему ведро.

— Сам набирай, — сказал человек, отталкивая посудину.

— Дерево сырое.

— И что? Тебе это мешает?

— Другие брали воду. Не останемся, пойдём дальше.

— Куда? — оскалился человек. — Я сдохну сейчас! Слышишь ты, и шага не пройду! Разводи костёр, выродок. Тот, кто здесь был, сейчас не вернётся.

Шогол-Ву молча наполнил мех. Напился сам, подозвал нептицу. Та сунулась в ведро, подняла морду, глотая воду.

— Я не пойду никуда, — упрямо повторил человек. — Хочешь, на горбу меня тащи.

Дождавшись, пока зверь отойдёт, сын детей тропы выплеснул остатки на землю, рядом с человеком, и тот вскочил, пошатываясь.

— Ну, рожа пятнистая!..

— У самого пятнистая, — спокойно ответил Шогол-Ву. — Значит, недостаёт и ума, и силы. Значит, должен слушать меня.

Человек глядел, набычившись, из-под упавших на лоб волос. Рот его искривился, кулаки сжались, но промолчал. Пошёл, дёрнув плечами, к дороге.

— Эта тварь сожрала подношение! — донёсся его возмущённый голос.

Шогол-Ву подошёл. У колючих лоз на камнях лежало то, что осталось от рыжего корня: откушенный, измочаленный хвост и два-три небольших куска. Трёхрукий глядел равнодушно, протягивая пустую ладонь.

Нептица толкнулась, протиснулась вперёд. Заметила кусок, поддела клювом. Корень проехал дальше по полу, и нептица придержала его лапой.

— Не видать нам удачи! — сердито воскликнул человек и сплюнул. — Чтобы задобрить Трёхрукого, отдадим ему сердце зверя. И тащиться к степям не придётся.

Нептица всё-таки сумела ухватить рыжий шматок и подняла клюв, глотая добычу. Шогол-Ву недолго постоял, раздумывая, и пошёл прочь.

— Ты слышал меня, выродок? Трёхрукий не простит насмешки! — раздалось в спину.

— Трёхрукий, может, сам отдал корень.

Человек догнал его, встал на пути.

— Ты соображаешь, что несёшь? Как, по-твоему, каменная глыба может что-то отдать?

Шогол-Ву остановился, поглядел на него.

— Значит, каменная глыба может обидеться, — спокойно произнёс он. — Значит, может причинить нам зло. А накормить зверя...

— Да понял ты, что я хочу сказать!

— У зверя чистое сердце. Трёхрукий не станет сердиться. Идём.

Дорога ползла меж камней и сухих кустарников, пряталась под травой старого года. По обочинам у камней белел ещё снег, кое-где укрывал далёкие поля. По правую руку темнела Зелёная грива. Двуликий ушёл за неё, виднелся лишь бледный край его одежд.

— Не станет, как же, — ворчал человек, спотыкаясь и тяжело налегая на локоть запятнанного. — Чистое сердце... Вот и положили бы это сердце ему в ладонь! Сами бы поели...

Он закашлялся.

Нептица вышагивала впереди, распушившись. Но вот она прижала перья, опустила хвост и вытянула шею. Замерла с поднятой лапой. Медленно, неслышно ступила.

Шогол-Ву стряхнул руку человека и бесшумно двинулся вперёд.

На пути сидел оборванец, держась за ногу. Лицо изрезано морщинами, белые глаза. Трёхрукий отнял их, но дал взамен хороший слух.

— Помогите слепому! — тонко, нараспев протянул старик, поднимая голову. — Помогите, добрые люди. Ногу я подвернул.

Шогол-Ву потянул с плеча лук. Застыл, прислушиваясь.

Спутник, толкнув его, захромал вперёд. Нагнулся над стариком.

— Чего медлите, олухи? — завопил тот совсем другим, грубым голосом. — Меня грабят!

— Там выродок! — донеслось из-за камня в стороне от дороги.

Голос перешёл в мычание, и кто-то ещё прошипел:

— Захлопни пасть, дурень!

Старик оттолкнул чужие руки, пополз по дороге, широко раскрыв незрячие глаза.

— Не убивай! — заскулил он. — Всё бери, что хочешь... Я не хотел чинить зла! Это всё они, Скар и Градиг...

Слепой махнул рукой в сторону камня.

— Заставили меня!.. Пощади! Это они!

Нептица скакнула, припав на передние лапы, толкнула старика в грудь, и тот завопил.

— Прикончи их, — велел человек.

Шогол-Ву покачал головой.

— Они боятся и не тронут. Мы уходим.

— Трёхрукий у тебя точно разум отнял! Кто оставляет врага за спиной? Дай нож, я сам, если ты не можешь!

— Пощадите! — всхлипнул оборванец.

— Вперёд, — мотнул головой запятнанный, обращаясь к спутнику. — Или силой тащить?

Человек отступил на шаг, бледнея. Сплюнул.

— Зря с тобой связался, — процедил он. — Ты даже среди выродков — выродок.

Пнув оборванца сапогом, он зашагал по дороге, хромая.

Нептица зашипела в лицо слепому, топорща перья. Шогол-Ву прищёлкнул языком, поторапливая её.

Она послушала. Отойдя немного, остановилась, загребая лапами, и комья подмёрзшей земли осыпали старика. Нептица, задрав голову и распушив хвост, поспешила догнать человека.

Сын детей тропы шёл последним, чутко прислушиваясь к голосам позади и держа лук наготове.

За ними никто не пошёл.

Когда Одноглазый уже брёл по холму, Шогол-Ву разжёг костёр в полях меж тропой и лесом и взялся ощипывать камнеклювика. Тощий после зимы, тот был плохой добычей, но другой не попалось.

Нептица сунулась под руку, фыркнула, и серо-коричневые перья разлетелись, упали в огонь.

— Ох, дрянь... — пробормотал человек, отворачиваясь от дыма.

Потом, казалось, он уснул, но едва птица изжарилась, потянулся к мясу первым. Даже не дождался, пока Двуликий получит долю. Обгладывая худую ножку, спросил:

— Как тебя хоть зовут-то, выродок?

Шогол-Ву поглядел на него, но не ответил.

— Ну, чего таращишься? Или у тебя и имени нет? Так и буду выродком звать. Или пятнистой рожей, как больше нравится?

— Шогол-Ву.

— Значит, Ву. А я Нат, помнишь?

— Шогол-Ву.

— Да я расслышал, Ву. Скажи мне, Ву, такую вещь: ты почему не убиваешь? Стрелять умеешь, птице голову начисто срезал. Что же с тобой не так, а, Ву?

Запятнанный перегнулся над костром, схватил чужие пальцы и отнял кость с остатками мяса.

— Ты чего, выродок? — вскрикнул человек.

— С этих пор охотишься сам, — сказал ему Шогол-Ву. — Может, научишься слушать.

— Ты клятву дал!..

Голос человека задрожал.

— За три жёлтых раковины ты меня на руках нести должен, понял? Кормить, поить и хвалы богам возносить, что я тебе подвернулся! А ты... Мы даже идём не к Заставе!

— Я клятву дал — отвести, и её сдержу. Когда мы смешивали кровь, не говорили о сроках. И кормить я тебя не обещал.

— Это входит в договор, не ясно разве? Как я дойду без еды?

Запятнанный пожал плечами.

— Мало тебе золота? Хочешь ещё, сколько? Десяти медных половинок в день будет достаточно, жадная ты тварь?

Ему никто не ответил. Только нептица шевельнулась, потревоженная, и спрятала клюв глубже в перья.
Человек сидел, тяжело дыша, не отводя взгляда. Сын детей тропы глядел на него в ответ.

— Я понял, — сказал человек неохотно, опуская глаза. — Будь по-твоему. Шогол-Ву.

Он выделил последние слова.

Запятнанный бросил кость на землю у ног человека. Тот подхватил, отёр наспех, вцепился зубами.

— Как, ты сказал, тебя зовут? — спросил Шогол-Ву.

— Нат.

— Это не имя. Как тебя зовут?

— Я же сказал, Нат. Так и зови.

— Наттис?

— Нат.

— Натьере?

— Ох, да если бы! Слушай, рожа пятнис... Друг мой, Шогол-Ву, я не против, если меня зовут обрывком имени.

Запятнанный взял с прутьев последний кусок: крылышко, часть грудки. Поднял так, чтобы человек хорошо разглядел, учуял запах.

— Расскажешь?

Человек сглотнул, жадно следя за мясом.

— Хорошо, — неохотно сказал он. — В день, когда меня нарекали, папаша напился вдрызг. А, он был таким в любой день, что уж тут. И вот представь: люди собрались в круг у реки, разложили костёр. Все боги явились: Четырёхногий болтал ногами в воде, Пятикрылый резвился в тот вечер, поднимая искры. Одноглазый уставился с холма, Двуликий глядел из огня. А Трёхрукий... он, видно, тоже пришёл и отнял у моего папаши остатки разума, да и удачу у меня заодно. И выходит мой папаша в круг, в руке пустая кружка. Все ждут, имя скажет. Люди ждут, боги. А этот... а у него только выпивка в голове. Он и не соображал, я думаю, где находится, под руки довели. Кружку тянет, бормочет спьяну что-то. Налить, видно, просил. В конце икнул ещё.

Человек примолк, уставившись в землю хмуро, и решительно завершил:

— С того дня перед лицом богов и людей я Н-натль-ик. Во, будто выродки меня нарекали, а не папаша. Мать с него потом шкуру спустила, а толку, если боги уже слышали имя и запомнили его...

Он помолчал, кусая губы, и поднял глаза.

— Ну, доволен? Что скажешь?

Шогол-Ву протянул ему мясо.

— Можешь доесть, Нат.

----------

Глава 3. Остановка

Они не дошли до степей. Только до равнины с разбросанными по ней полями и небольшими поселениями, что тянулась к югу и востоку. Отсюда нептица сумела бы и сама добраться до мест, откуда родом.

Шогол-Ву велел ей идти, указывая путь. Человек махал руками и кричал. Нептица отбегала недалеко, но неизменно возвращалась.

Когда Двуликий был на макушке холма, сын детей тропы сидел на камне у дороги и молча глядел, как его охрипший спутник наступает на зверя, грозя палкой.

Нептица, хлопнув крыльями, вскрикнула тревожно и наконец пустилась прочь. Человек, бросив палку ей вслед, отряхнул ладони. Замер, подавшись вперёд, уперев руки в бока. Постоял ещё и развернулся, возвращаясь.

Шогол-Ву молчал и ждал.

— Вот так! — зло воскликнул человек, подходя. — Сам не мог? Ты бы ещё на коленях её умолял. Почему я должен это делать за тебя? Уходим скорее, чего расселся!

— Уходим, — согласился запятнанный, поднимаясь.

Но смотрел он не на человека, а на зверя за его плечом. Нептица гордо вышагивала, неся в клюве палку. Когда человек остановился, ткнулась ему в спину.

— Ах ты!.. — оскалился тот. — С меня хватит, слышишь ты? Прикончим эту тварь!

— Уходим, — повторил Шогол-Ву.

— С ней? Вот с этой?

Запятнанный развернулся и пошёл, оставив спутника без ответа. Нептица заспешила следом, выгнула шею, протянула палку.

— Слышишь меня, ты, выродок?

Человек захрипел и закашлялся.

— С этой тварью в город не пробраться, ты же сам говорил! Мы шли, теряли время, а что теперь? Хочешь вот так идти к Заставе?

— Догоняй, — бросил через плечо Шогол-Ву.

Человек догнал, забежал вперёд. Злость придала ему сил.

— Ты слышишь? — взмахнул он руками. — Что дальше, а?

— Мы идём к Заставе.

— Мы день теряем, и чего ради? Как мы пойдём? Мне только стренгу осталось взять и шагать впереди с песней: «Эй, поглядите-ка все, кто идёт»!

— Умеешь играть?

Человек даже задохнулся от возмущения.

— Играть? Да ты... Слушай, рожа пятнистая. Если мы эту тварь на жаркое пустим, я ещё пойму. И лучше бы прямо сейчас.

Шогол-Ву поглядел на него.

— Ну, чего пялишься? Прикончим зверя, или что за мысли в твоей тупой башке?

— Еду добываешь сам.

— Чего?..

Человек остановился, отстал, но тут же догнал запятнанного.

— Знаешь что? — рявкнул он. — Давай мне нож! Ну, живо, дай сюда, и я добуду еду!

Шогол-Ву даже не поглядел на него.

Какое-то время человек шёл рядом, ругаясь. Потом тащился следом, ворча. Потом отстал и примолк, только кашлял время от времени.

Запятнанный сбавил шаг.

— Подожди, — раздался позади виноватый голос. — Слышишь, ну? Шогол-Ву!

Сын детей тропы обернулся.

— Я, это... — отводя взгляд, сказал человек. — Там поселение на холме, видишь? Схожу, выменяю нам еду. Подождёшь?

Шогол-Ву кивнул.

До поселения было неблизко. Оно темнело вдали — в блеклом кустарнике на склонах, как гребни в шерсти, застряли изгороди, серые дымки колебались над чёрными крышами, тянулись к небу кости деревьев, лишённые плоти.

Человек долго не возвращался. Но показался наконец, маленькая тёмная точка на сером. Шагал торопливо, прижимая ношу к груди и оглядываясь.

— Идём, идём! — махнул головой издалека.

Шогол-Ву поднялся с камня, и нептица учуяла звук. Встряхнулась, не раскрыв ещё со сна глаза, и побрела следом. Зевнула шумно.

— Гляди, — показал человек добычу. — А ты думал, я без тебя с голоду помру?

И опять обернулся.

— Белые корни? На что выменял?

— Ты не о том думаешь. На, сунь в мешок, живее.

Запятнанный растянул завязки мешка, и его спутник поспешно вывалил туда добычу.

— Ха-ха, скажешь ещё, у меня ума в голове нет? — коротко рассмеялся он и закашлялся. — Да я... Идём уже, чего встал.

Пока шли, он всё оглядывался. Перестал, когда поселение растаяло в сумерках.

Одноглазый ещё не показался на холме, когда Шогол-Ву решил устроить привал. Костёр развели почти в том же месте, что и накануне.

— Зря потеряли день, — покачал головой человек. — Жалко. Знать бы...

Без злобы сказал. Растянулся на земле и уже не ругался, кашлял только.

Шогол-Ву молча раскладывал на прутьях белые корни. Хорошие, крупные, лишь немного подмёрзшие. Сразу бросил в огонь долю Двуликого.

Нептица сопела за плечом, приглядываясь. Вытянула шею, скосила глаз на еду.

— Пошла, — просипел человек, махнув рукой. — Всё ты виновата...

Корни испеклись, но он не спешил вставать. Попросил только:

— Оставь мне наутро. Я что-то... устал.

— Должен поесть, или сил не будет. Бери.

Человек поднялся. Ел медленно, неохотно.

— Плохо дело, — сказал он. — Ну точно, Трёхрукого обидели. Завтра подношение оставим — слышишь, годное, а не жалкий корень. Не надумал ещё пустить зверя на мясо?

Он поглядел на нептицу, что лежала рядом, следя за корнем в его руке. Та с надеждой перевела взгляд круглых тёмных глаз, шумно втянула воздух, махнула хвостом нетерпеливо.

Человек бросил ей остаток корня, и она поймала на лету.

— Зверь пришёл в долину за Древолесом, — сказал Шогол-Ву, глядя в огонь. — Это не место для него.

— Значит, Трёхрукий и у этой твари разум отнял, — устало сказал человек, укладываясь. — Так сделай добро, добей. Похлёбки бы, горячей, с жирком... А Трёхрукому — сердце.

— Я думаю, зверя привёл Двуликий. Он хотел, чтобы мы шли вместе.

— Чего?

Человек поднялся на локте, закашлялся.

— Двуликим тут и не пахнет! — сипло заявил он. — Мы обидели Трёхрукого, сунули поганый корень — он в мешке с дохлой псиной болтался. А потом эта тварь и вовсе его сожрала. Я ж как чуял, не будет добра, так и вышло.

Кашель вновь его одолел, и в этот раз терзал сильнее и дольше.

— Вот, погляди... А я-то в чём виноват, почему за вас расплачиваться должен? Это твой вонючий корень был, и зверь обокрал Трёхрукого, а отыгрался он на мне. Так что вы в долгу.

Запятнанный покачал головой.

— Двуликий послал зверя, — сказал он. — Ты хотел его убить. Прогонял. Ты обидел Двуликого.

Нептица прислушивалась с любопытством. Шогол-Ву потянулся за корнем, бросил ей.

— Много ты в знаках богов понимаешь, тупица, — обиженно просипел человек.

Он повернулся на другой бок и больше ничего не говорил.

Этой ночью запятнанного то и дело будил кашель. А там, наверху, Одноглазый встряхнул свою котомку. Он принёс снег.

К рассвету котомка опустела.

Наутро человек едва сумел подняться. Бледный, с покрасневшими глазами, он кое-как встал, стиснув зубы. Стоял, пошатываясь, не решаясь сделать шаг.

Шогол-Ву подал руку, и человек вцепился в неё без колебаний. Так и пошли.

Мир опять стал белым и чистым. Чёрные проталины, мёрзлая земля, серые камни и бурая трава — всё было спрятано под тонким полотном. Ненадёжно, до первой улыбки Двуликого, но тот сегодня улыбаться не спешил. Глядел хмуро.

Нептица то отставала, высматривая добычу в стороне от дороги, то нагоняла, хлопая крыльями. Разрыла что-то и съела, перепачкавшись землёй — должно быть, корень старого года. Вскинув морду, затрусила по правую руку от запятнанного, но вскоре перешла на другую сторону. Потом вернулась обратно, наступив когтистой лапой на сапог человека.

— Пошла... — слабо прохрипел тот. — Тварь паршивая...

Нептица остановилась, прислушиваясь. Шогол-Ву легонько шлёпнул по светлому боку, вынуждая зверя уйти с пути.
Нептица обиженно вскинула голову, фыркнула и заспешила вперёд. Высоко поднимая лапы, задрав хвост, она шла по старой дороге и не оглядывалась. И вдруг застыла.

Шогол-Ву дёрнул рукой, высвобождаясь. Место было то самое, где накануне они повстречали людей.
Его спутник не понял. Тяжело повис на рукаве, не желая отпускать.

— Не дойду... сам...

— Ш-ш-ш, — сказал запятнанный, убирая чужие пальцы.

Слепой лежал, глядя в небо. Белый, припорошённый снегом. В груди торчала стрела с синим оперением.
Нептица, осмелев, подошла ближе, вытянула шею.

— Что там? — прохрипел человек, нагоняя.

Зверь мешал ему увидеть. Человек обошёл, разглядел и дёрнулся.

— Ты сказал, она не пойдёт за нами! Ты, выродок!..

Шогол-Ву не ответил ему. Держа лук наготове, он огляделся и медленно двинулся в сторону от дороги.

Первый из подельников слепого лежал там, за высоким камнем, вниз лицом. Второй нашёлся дальше. Пытался бежать.
Ни следа, ни движения на белой равнине. Впереди темнел храм, по левую руку — Зелёная грива. По правую, в стороне от дороги, скребла небо ветвями жидкая рощица.

— Не смей меня оставлять!

Хриплый голос перешёл в кашель.

— Слышишь, ты?..

— Жди, — сказал Шогол-Ву.

— И не подумаю! Я тут стрелу в спину, знаешь, не желаю получить!..

И человек зашёлся кашлем.

— Это случилось ещё до снега. Следов нет. Ашша-Ри ушла и не возвращалась.

— Так куда тебя несёт, в таком случае? Идём... дальше...

Шогол-Ву махнул рукой и направился к рощице, серой и низкорослой. Кустарников здесь было больше, чем деревьев.
Он не спешил. Смотрел — никуда и на все ветви одновременно, подмечая каждое движение. А больше слушал.

Тихо-тихо потрескивал снег под мягкими подошвами. Шептал и свистел негромко ветер, нежно покачивая ветви — так нежно, что даже не тревожил их белые одежды.

Слабо и зло ругался человек, пробираясь по его следу.

Шогол-Ву сомкнул веки и вздохнул. Потом обернулся.

— Я просил, жди у дороги.

— Сам жди!.. Ты что там забыл, рожа синяя?

— Плохой кашель, — пояснил запятнанный. — Не дойдёшь до Заставы.

— Да? И чего, ты решил присмотреть, где меня закопать?

— До людского жилья неблизко. Но трое где-то спали и ели. Жди.

Человек доковылял, спотыкаясь о мёрзлые комья, и вцепился в рукав запятнанного. За ним шла нептица, медля, вытягивая шею и прислушиваясь к чему-то.

— Тогда тихо, — сказал Шогол-Ву. — Ни звука.

— Да понял я... — просипел человек и закашлялся. — Это всё ты виноват. В реку меня скинул...

— Ш-ш-ш!

— Шли бы сразу к Заставе, так уже б у поселений были. У Дубов... Может, у Большого Корня. Мне бы только ночь под крышей да пойла местного хлебнуть, и как новенький...

Кашель скрутил его, помешал договорить.

— Ух... Больно... — прохрипел человек и сплюнул.

— Я сказал, молчи.

— Да, ага... Если попаду к ушам богов, расскажу, как ты... клятву дал, а сам... в реку, и вёл не туда, и спать на голой земле...

— Язык вырежу, чтобы молчал.

— Ах ты выродок! Боги и так поймут...

— Чтобы сейчас молчал, — пояснил Шогол-Ву.

Человек зло блеснул глазами, но стиснул зубы и удержал слова.

Хижина пряталась в сердце рощи. Прежде её окружали другие постройки, теперь от них остались только каменные печи, оплетённые лозой, замшелые, с обрушенными трубами. Сохранились ещё ноги, на которых стоял амбар.

Брёвна стен раскатились. Никто не гнал жёсткие травы и кустарники, и они поселились там, где когда-то ели и спали люди.

Единственное жильё, уцелевшее здесь, само как будто пустило корни. Низкая крыша поросла травой, серой и косматой. Лишь кое-где зеленели пятна мха.

Стены почернели от времени. Дожди, земля и то, что она рождает, сгладили границы брёвен, и казалось, хижина выросла здесь однажды, а людские руки её не касались.

Нептица припала к земле, настороженно глядя вверх. Одним прыжком, хлопнув крыльями, скакнула на крышу. Тонкий звериный визг раздался и тут же стих.

Человек дёрнулся.

— Проклятая тварь, — прохрипел он. — Это что было?

Шогол-Ву поглядел вверх, где нептица мотала из стороны в сторону бурое тельце.

— Моховик, — ответил он и засвистел, подзывая зверя.

Нептица послушала не сразу, но спрыгнула. Гордо опустила в снег добычу, склонила голову, блеснула глазом.

— Вот же тварь проклятая, — сердито выдохнул человек и закашлялся. — Убьёшь моховика... добра не жди...

Нептица подняла зверька, подбросила раз, другой и перекусила с хрустом. Проглотила в мгновение ока, будто его и не было. Закружилась, распушив хвост, выискивая новую жертву.

— Всё. Нам конец, попомни мои слова. Нам конец...

Шогол-Ву молча направился к хижине, волоча спутника за собой.

Стёкла единственного окошка заросли землёй, и внутри было черно, тесно и затхло. Человек запнулся о доски прогнившего пола и упал бы, если бы запятнанный его не держал.

— Это конец, — пробормотал человек.

Опустившись на низкую лежанку, покрытую шкурами, он всё шептал. Шогол-Ву разводил огонь.

Пламя затрещало, несмело перебираясь с трухи на полешки, кем-то наколотые и оставленные, и в хижине посветлело. Запятнанный повесил мешок на крюк, взял пустой котелок.

— Ты куда? — хрипло спросил человек.

Шогол-Ву показал ему котелок вместо ответа.

— Это конец... Всех богов оскорбили, каких могли — связался с выродком... Слова не скажет... Дикая баба тут ходит, нашёл, где остановиться... Так и помру, а эти ведь ещё и сожрут меня, твари...

Запятнанный не стал дослушивать, вышел.

Нептица бродила вокруг. Заметив его, подбежала радостно, ткнулась в плечо. К перьям у клюва пристало что-то лёгкое, тонкое, зеленоватое — хвост моховика. Шогол-Ву смахнул его и покачал головой.

Убить моховика и вправду считалось дурной приметой.

Эти создания, мирные и небоязливые, обитали у озёр, болот и родников. Сидели у воды, вытянувшись столбиком, водя тонким рыльцем из стороны в сторону. От избытка влаги в длинной шёрстке, бурой, как свалявшаяся трава старого года, прорастал мох.

Моховики не страшились забредать и к поселениям. Чаще их видели там после дождя, а то и у бочек, корыт с водой. В голодное время — у амбаров, где хранились ягоды и корни. Этот, пойманный нептицей, видно, думал забраться в хижину. Под крышей висели связки грибов.

Двуликий приглядывал за всеми земными тварями, Четырёхногий — за теми, что в воде и у воды, а потому моховикам досталось два покровителя. Причини вред маленькой твари, прогневаешь обоих.

Но разве богам пришло бы в голову винить нептицу?

Шогол-Ву набрал воды из колодца при храме. Осмотрел снег, рыхлый, подтаивающий уже, но следов не заметил.
Когда вернулся, человек стоял на коленях в углу и шарил в сундуке. Он дёрнулся, но понял, что бояться нечего.

— Эти-то, — сказал хрипло и зло, — храм обчищали. Неплохой улов как для заброшенной дороги.

Он потащил в карман целую горсть и замер, не вынимая руки. Мотнул головой и сунул добычу запятнанному.

— На, держи...

Шогол-Ву поглядел на ладонь, поднёс её ближе к огню. В свете очага блеснули круглые бока стеклянных бусин, цветных, со Сьёрлига. Серебряный браслет с жемчугом и ещё один, сплетённый из кожи. Длинная серьга с эмалью. Подвеска на шнурке, простенькая и дешёвая.

— И ещё вот, — пробормотал человек, шаря в кармане. — На. Всё возьми... и раковины эти... Трёхрукому верни. Весь сундук тащи. Ну, живо, мне нужно вернуть удачу...

Запятнанный помедлил, и человек стиснул зубы.

— Не хочешь? — процедил он. — Сам отнесу!

Но ему не удалось даже сдвинуть ящик с места. Так и присел со стоном.

Шогол-Ву ссыпал обратно всё, что лежало на ладони. Огляделся, заметил ведро. Вышел, отчистил его травой и снегом. Вернулся.

Вода в котелке над огнём ещё не булькала. Человек всё так же сидел у сундука.

— Ложись, — сказал ему запятнанный.

Пришлось помочь. Человек рухнул на лежанку, прикрыл глаза. Ничего больше не говорил, только дышал тяжело.

Шогол-Ву сел у сундука, осмотрел награбленное. Раковины в отдельном мешочке, остальное свалено как придётся.
Он переложил добычу в ведро. Опустил тяжёлую крышку сундука, окованную металлом, провёл пальцами по замку, обернулся на человека. Тот не глядел.

В углу стояла штуковина на длинной ручке, похожая на лопату. Шогол-Ву решил взять и её.

— Закипит, наберёшь кружку, — сказал напоследок. — Чистая вроде. У этих был сладкий корень.

Его спутник не двинулся, ничего не сказал. Шогол-Ву, покачав головой, сам измельчил сладкий корень, серые веточки, желтоватые на изломе.

— Только ты недолго, — слабо произнёс человек, не открывая глаз. — Если эта... дикая баба... дом не запирается.

Шогол-Ву кивнул и вышел.

Нептица радостно бросилась к нему, заскакала вокруг. Запятнанный подумал и распахнул дверь.

— Иди в дом, — сказал он.

Нептица остановилась на пороге. Пригляделась и попятилась.

— Иди, — подтолкнул её Шогол-Ву.

Она фыркнула, мотнула головой. Но что-то заинтересовало её в щелях пола, и нептица протиснулась в узкий для неё проём.

— Зачем тут эта тварь? — хрипло спросил человек.

— Увяжется, наследит. Вернусь, выпущу, — пообещал запятнанный и прикрыл дверь.

Первым делом он пошёл к дороге, оттащил тело, убрал следы крови. Собрался вырыть могилу для троих и тут разглядел, что прихваченная им лопата — и не лопата вовсе.

На черенке сидела деревянная пластина, с одной стороны которой вырезали лапу.

Шогол-Ву опустил пластину, прижал. Поднял, и на снегу остался след космача.

Дети тропы легко распознали бы подделку. Людские охотники, пожалуй, тоже. А торговцы, случайные путники могли не понять.

Вот почему у троих на старом тракте была добыча. Но теперь снег на равнинах почти сошёл, и космач, если и бродил здесь, должен был уйти в леса, к Зелёной гриве. Должно быть, люди больше не боялись и снова ездили и ходили новым путём.

Бродяги неплохо поживились в храме. Жадность толкнула их напоследок на дорогу, а Трёхрукий этого и ждал. Устроил так, чтобы живыми не ушли.

Ещё и выбор дал, раз уж первым послал Шогола-Ву.

Запятнанный уложил тела за камнем, там же бросил и печать. Убедился, что с дороги не видно, и направился к храму. Ведро оставил у ног Трёхрукого, мешочек с раковинами вложил в протянутую ладонь.

— Возьми, что было у тебя украдено. Верни удачу тем, кто приносил дары.

Оставалось добыть то, что годилось в еду. Запятнанный поглядел в сторону Зелёной гривы. До неё неблизко, но на равнине, покрытой кустарником, водились камнеклювики.

Тут он замер, прислушиваясь. Миг, и бросился прочь от дороги, к густым зарослям у колодца. Лёг на землю. Это заняло не больше двух ударов сердца.

Теперь стало ясно слышно: по дороге, уже чуть раскисшей, стучали копыта. Двое ехали в сторону Степной лапы. Спешили, но у храма остановились.

Кто-то присвистнул.

— Гляди-ка, Стерк, кому это так сильно нужна была удача? Тут больше, чем Жирный Треффе нам сулил.

Его спутник засопел, сказал гнусаво:

— Ты чё? Не тронь, прогневаешь!

В ответ раздался смешок.

— А мы в заднюю руку переложим, гляди. «Добрые путники, вижу, вы в нужде». — «Ох, так и есть. Всю ночь за дикой бабой гонялись, о кусты изодрались, оголодали». — «Ну так возьмите мешочек, заслужили. В Жерновках выпьете...»

— Да разве ж можно так, Уре?

— Отчего и нет? Может, видишь тут служку, который заботится, чтобы задняя рука не пустовала? Да тут уже складывать некуда. Во, теперь из задней возьмём, как честные люди, а сюда ему что-то положим. Есть красные?

Что-то звякнуло.

— А от себя ты чё, не кладёшь ничё?

— А я за служку поработал, угодил Трёхрукому. Ну и довольно. Иди вон лучше, рогачей напои, а я пока на двоих разделю.

Скрипнул ворот, ведро упало с плеском и поднялось тяжело. Зафыркали рогачи. Хлюпнула вода.

— На вот, держи.

— А чё так мало? Это точно половина?

— Да чтоб я врал в божьем месте, Стерк! Я тебе крупные дал, серебро. А у меня почти все красные, вот и кажется, что больше. Ну, не напились ещё? Нам бы ехать.

— Так у меня красных половина...

— Ох и жадная ты душонка! Перед лицом Трёхрукого ноешь, что мало тебе досталось? Ещё меня обманщиком выставил. Ну, Стерк, я карманы выверну, пересчитывай.

— Да чё ты сразу-то...

— И Жирному Треффе сам будешь пояснять, что нас задержало, понял?

— Да ладно, ладно, Уре, я тебе верю. Ну, едем? И всё ж я в толк не возьму, чё эту бабу не прикончить сразу. За такую чё, правда заплатят?

— Ну, Жирному виднее. Ты не забудь, в Жерновках не болтаем, клетка для пса нужна.

— Да помню я. А чё для пса? У нас же баба.

— Ты, Стерк, просто молчи и кивай, я сам всё скажу. Ну, двигаем.

Звякнула уздечка, фыркнул рогач, за ним второй. Кто-то прищёлкнул языком. Застучали копыта, удаляясь, и вскоре всё стихло.

Запятнанный поднялся с мокрой земли, сорвал пук травы, обмахнул грудь и колени. Обернулся, нахмурившись, к рощице. Потом поглядел туда, откуда явились двое.

Подумал недолго и зашагал торопливо, оставляя рощу за спиной.

----------

Глава 4. Жизнь

Люди устроили лагерь в стороне от развилки дорог, старой и новой. Встали так, чтобы холм прикрыл, а сами развели костры. Дым летел к низкому небу.

Их было пятеро. Трое глядели по сторонам, прохаживались. Один возился у огня, помешивал варево. Пятый следил за пленницей, не спуская глаз.

Связали хорошо. Руки за спиной ладонями кверху, петлю на шею, второй конец к ногам. Не распрямишься. Едва Ашша-Ри шевелилась, человек наступал на верёвку, лишая дыхания.

Шогол-Ву залёг на холме и терпеливо ждал.

Один из троих, что стояли в дозоре, отошёл чуть дальше. Обернулся. Успел ещё, должно быть, заметить движение наверху, вскинул руку — и пошатнулся, упал на колени со стрелой в горле.

Тот, что стоял над Ашшей-Ри, увидел. Но у него была только дубинка, и пока он крикнул, пока двое подняли луки, запятнанный пустил ещё одну стрелу.

Откатился, и ответная стрела, просвистев, воткнулась в землю. И прежде чем человек под холмом успел натянуть тетиву, выстрелил в третий раз.

Шогол-Ву успел заметить, что тот, с дубинкой, схватил уже лук, а пятый бежит. Глупо бежит, оставив привязанных беснующихся рогачей, в сторону леса.

Стрела, пущенная от лагеря, пролетела мимо. Запятнанный сразу понял, что так будет, и уклоняться не стал. Но и человеку повезло: кинулся в сторону и уцелел.

Ашша-Ри перевернулась на бок, пытаясь доползти до костра.

Шогол-Ву пустил стрелу, и в этот раз она попала в цель.

Быстро, почти бегом запятнанный спустился с холма и пинком отшвырнул Ашшу-Ри от огня. Мех на её одежде уже тлел, но и верёвка, связывающая горло и ноги, лопнула.

Тёмные глаза Ашши-Ри блеснули. Рот ей заткнули кляпом, на виске запеклась кровь, смешалась с землёй.

Шогол-Ву поглядел в ту сторону, куда сбежал последний человек, и закинул лук за спину. Вынул нож и склонился над пленницей. Она не издала ни звука, глядя ему в лицо, лишь вскинула подбородок гордо.

Шогол-Ву коснулся лезвием шеи, поддел петлю и срезал.

Глаза Ашши-Ри расширились, брови сошлись гневно. Она тряхнула головой.

Запятнанный провёл рукой по её щеке, оттянул повязку, пропитанную кровью из разбитого виска, прилипшую к коже. Разорвал, вынул кляп — смятую тряпку. Ашша-Ри хотела что-то сказать, но не смогла.

— Возвращайся к племени. Зря ты пошла за мной.

Ашша-Ри дёрнулась, но верёвки на руках держали крепко. Шогол-Ву оглядел её и лишь сейчас заметил стрелу в ноге выше колена.

Он обошёл тех, что лежали на земле, хрипя, и отправил умирающих к ушам богов.

Отвязал рогачей, кроме одного. Пугнул, и те ускакали прочь. Вернутся домой.

Заглянул в котёл. Там варилась птица, домашняя, жирная. Осмотрелся, нашёл котелок поменьше, переложил мясо, отлил варева.

— Убей, — едва слышно, но твёрдо сказала Ашша-Ри. — Убей меня, выродок.

Шогол-Ву обернулся, поглядел ей в глаза.

— Я не стану. Уходи.

— Почему?

Запятнанный не ответил. Склонился, разрезал верёвки на её руках, подхватил котелок и пошёл прочь.

— Почему? — донеслось в спину. — Я не прощу, слышишь, не прощу!..

Пока шёл обратно, Шогол-Ву прислушивался, но не услышал ни стука копыт, ни звука шагов, кроме собственных. Лишь далёкое пение ветра.

Человека он нашёл снаружи, у стены, на коленях.

— Ах ты выродок, — прошептал тот, поднимая бледное лицо. — Ты мне что устроил?

Согнулся, и его вывернуло. Долго не отпускало.

В дверь что-то ударило изнутри.

— Ты, гад такой... Сладкий корень, говоришь? Я тебе отплачу... О-ох...

Шогол-Ву толкнул дверь, отошёл, и наружу вылетела нептица, вся в земле и щепах. Встряхнулась, осыпая всё вокруг мелким сором. Запятнанный повернулся, чтобы уберечь котелок.

— Я тебе корень этот...

Шогол-Ву прошёл в хижину, заметив развороченный пол и растерзанные связки грибов. Оставил котелок на столе под окошком. Снял с огня другой котёл, раскалённый, в котором воды осталось на дне. Поднял кружку — пустая. Взял обломок корешка, принюхался, попробовал на зуб. Вышел к человеку.

— Сколько выпил?

— Что, всё, мне конец? Что за дрянь ты подсунул, а?

— Сладкий корень. Так сколько?

— Сколько? Сколько лезло, столько и выпил. Мне на ноги встать... Ох, боги, пощадите...

— Больше глотка?

— Ты издеваешься, выродок? Какого глотка? Ты кружку сказал...

— Сказал, наберёшь кружку. А пить по глотку.

Человек выпрямился, злой и белый.

— Ты, тварь, убить меня решил? Я про глоток ни слова не слышал!

— Зачем говорить? Все знают. Поешь, отпустит.

— Да меня уже никогда не отпустит! Я три проклятых кружки...

Тут его опять скрутило.

Запятнанный вынес человеку воды, и тому лишь тогда полегчало. Он поднялся и заковылял в хижину.

— А откуда еда?

— Поохотился.

Человек склонился над котелком.

— На варёного гуся?

— Ты ешь, — посоветовал Шогол-Ву и сам взял миску. Наполнил, сел на полу у огня, плеснул немного Двуликому.

— Нет, а где ты гуся взял?

— Трёхрукий дал. Ешь.

— Ага, вот так взял и дал? Ты украл его у кого-то, да? Они будут искать...

И закашлялся.

— Они ушли к богам. И ты уйдёшь, если не есть и не лежать.

Человек заправил за уши грязные русые пряди, взялся за ложку, хлебнул. Сказал будто бы даже с восхищением:

— Ну точно, выродок. Бродяг, которые бы с нас шкуру сняли и обобрали, не тронул, а за гуся убил. Когда дикая баба придёт нам горло резать, ты её тоже не тронешь?

— Она не придёт.

— Это ты уже говорил...

Его одолел приступ кашля.

Дверь скрипнула, и в щели показалась голова нептицы.

— Пошла, — махнул рукой человек. — Видишь ты, что она натворила?

Нептица, толкнув дверь, протиснулась внутрь. Заскребла лапой, сунула клюв между досками и землёй, фыркнула, чихнула. Мотнула мордой, чихнула снова.

— У, тварь такая! — зло сказал человек, прикрывая миску ладонью. — Пошла, пошла отсюда!

Нептица перегнулась через его плечо, потянулась к котелку. Человек ударил её по клюву, и она вскрикнула обиженно, отступила, но его не тронула.

Шогол-Ву поднялся. В мешке ещё оставались белые корни, и он дал их зверю. Нептица улеглась и затихла, только хрустела.

Когда Двуликий ушёл, человеку стало хуже. Он больше не хотел пить отвар. Шогол-Ву силой влил два глотка, но этого было мало.

— Неужели так и помру? — стонал человек между приступами кашля. — Не дойду?.. Проклятый выродок, рожа синяя... Зверь проклятый... Зачем связался только... Если станет худо, тащи меня в Запретный лес, слышишь? Я не хочу умирать...

Говорили, детям белого леса в целительстве нет равных. Они поднимали и тех, о ком лекари сказали: не жилец. Но всем, кто приходил в Запретный лес, не было пути назад, потому больные думали дважды.

Дети леса не покидали своих границ, и к ним не совались без нужды. Удивительно ли, что про белый лес ходили слухи один чудней другого? Удивительно ли, что остаться жить — но жить там, — для многих было страшнее смерти?

— Нет... Сперва в Кривой Луг, к тётушке... Тётушка Галь, запомнил? Она поможет. Хоть расскажешь ей, как я сдох... из-за тебя.

Шогол-Ву проверил всё: полки, нехитрую утварь. Ничего целебного, кроме сладкого корня, в хижине не нашлось, а уходить нельзя.

— Пятьдесят жёлтых! Как бы я жил на Сьёрлиге... — хрипло прошептал человек. — Лучшее пойло, все женщины...

— Пятьдесят? Столько тебе обещали за дело?

— Тебе-то что, рожа пятнистая? Я всё равно... Какая теперь Застава? А всё ты...

— Тебе дают пятьдесят жёлтых, а ты торговался за три?

— Нечего сравнивать! Моё дело сложнее...

Шогол-Ву сел на край лежанки.

— Если встанешь на ноги, отдашь половину?

— Чего? — прохрипел человек.

Он дёрнулся, пытаясь сесть, и закашлялся. Свесившись над полом, сплюнул.

— Мы клятву... кровь смешали... уговор был на три!

— Принесём новую клятву.

— Да лучше я подохну!..

— Я тебя выхожу. Решай. Уйдёшь к богам — ничего не теряешь.

— Я и так ничего не теряю... Помру и помру, а выкарабкаюсь — так, может, без твоей помощи...

Шогол-Ву поднялся. Взял полешко, но в огонь бросать не стал, покачал в руках.

— Так и быть, — сказал он. — Без моей помощи.

И вернул полешко туда, откуда взял. Шагнул к двери.

— Стой! А ну стой, кому говорю...

Человек закашлялся.

— Уморить меня хочешь, выродок?

— Сказал, выкарабкаешься сам.

— Ах ты...

Он умолк, стиснув зубы. Зло блеснул глазами.

— Четыре жёлтых?.. — спросил без особой надежды.

— Половину. Помогу с делом, и на Сьёрлиг плывём вместе.

— Тебе туда зачем?.. Ещё и не отделаюсь. Может, лучше помереть...

Шогол-Ву промолчал.

— Проваливай! — воскликнул человек. — Выродок поганый... перед смертью помечтать не дал...

Он закашлялся.

— Во, теперь так и стоит перед глазами эта тварь пернатая и ты в придачу. И дом изгаженный, и бутылки разбитые... Пошёл вон! Зачем я только с тобой связался...

Шогол-Ву не стал дослушивать.

Нептица хотела выйти за ним, но он не пустил. Отошёл от хижины, прислонился к тёмному стволу, холодному, но живому. Если прижаться ухом, можно было услышать, как дерево поёт внутри, просыпаясь.

Одноглазый уставился вниз, сквозь чёрное плетение ветвей. Шевелились тени. Ветер бродил тихо-тихо и выл порой негромко и печально. Досадовал на то, что подморозило, отступило желанное тепло.

Шогол-Ву закрыл глаза и стал одним целым с рощей. Он слышал, как ветви касаются друг друга, как трещит далёкий кустарник, кричит ночная птица. Как деревья тянутся к ветру, чтобы сказать: тепло идёт, и не о чем грустить.

Он слышал, как ступают копыта рогача по подмёрзшей дороге. Мягко-мягко ступают, перемотанные тканью. А вот зверь фыркнул, всхрапнул.

Шогол-Ву потянулся к луку и передумал, достал нож.

Он стоял у дерева, не шевелясь, и ждал. Будто сам врос в землю, покрылся корой, и сердце билось медленно, почти не слышно.

Дождался ветра и, слившись с ним, шагнул. Схватил за плечо того, кто шёл к хижине, приставил к горлу нож.

— Я слышал тебя, Ашша-Ри. Почему не ушла?

— Почему не убил? — прорычала она, не оборачиваясь. — Ты знал, что не уйду. Такое не прощают!

— Ты отпустила нас у леса. Вернула стрелу. Почему не убила?

Ашша-Ри дёрнулась. Лезвие наверняка оставило след на коже.

— Ты, знающий мать, — тяжело дыша, сказала она. — Порченый. Слабый. Ты знал, там, у реки, зачем я пришла. Для чего ты мне помог?

Она глядела снизу вверх, оскалив зубы. Блеснули её глаза, блеснул нож у горла.

— Для чего? Эта стрела — я хотела вернуть её не так. Ты, порченый, виноват, что не смогла. Твоя слабость заразна.

— Оставлять тебя за спиной — не слабость.

— Тогда глупость!

— Это смерть может быть глупой, — сказал Шогол-Ву, отводя нож. — Жизнь... в жизни больше цены, чем думаешь ты. Больше, чем думает племя. Даже в жизни того, кто не с тобой заодно.

Ашша-Ри стояла, сжав зубы. Нападать не спешила.

— Законы придуманы до нас. Ты знаешь людей, порченый. Они грызутся, проливая кровь — вот что бывает, если сохранять жизнь слабым и отступникам. Дети тропы жили не так. Хочешь, чтобы мы стали как люди? Чтобы не трогали гниль, пока она не уничтожит нас?

— Верь старым законам, если хочешь. Если они твои, верь. У меня своя тропа, я не зову других по ней идти.

Ашша-Ри вскинула голову.

— Тропа предательства! — воскликнула она. — Тропа, по которой трус бежит, оставляя племя в нелёгкий час, спасая собственную шкуру. Тропа, где порченый встречает врага и дарит ему жизнь! Не мстит за пролитую кровь!

Шогол-Ву промолчал.

— А зверь? Ты украл еду у племени, но сам есть не стал. Ты безумен!

Шогол-Ву не ответил и на это.

— Почему? Почему ты так делаешь, скажи? Я хочу понять!

— Если ты не чувствуешь, Ашша-Ри, то и не поймёшь. Вернись к племени. Я не хочу тебя убивать. И не хочу, чтобы это сделали другие.

— Другие! Я попалась глупо. Этого больше не будет.

Ашша-Ри примолкла ненадолго.

— Они искали мертвеца, — продолжила она. — Тебе и человеку повезло. Я шла за вами, и в другой раз моя рука не дрогнула бы. Потом увидела мертвеца.

Она поглядела в темноту.

— Он шёл в стороне от дороги. Обогнул тех, на пути, чтобы не попасться им на глаза. Но не мог скрыться от меня, а я дала клятву убить каждого, кто мне встретится. Стрела ударила его в спину, и он упал.

Тут Ашша-Ри опять умолкла.

— Упал и стал мертвецом? — уточнил Шогол-Ву.

— Уже был мертвецом, — хмурясь, ответила его собеседница. — Не остался лежать. Пошевелился. Обернулся, увидел меня и побежал прочь. Тёмный, задушенный. Глаза тусклые. Вторая стрела не остановила его, и третья не остановила. Я забыла о тебе, обо всём. Шла за ним, пытаясь понять. Не услышала людей, пока не стало поздно.

— Я не видел мертвеца в лагере.

— Его разрубили и закопали. Положили камень сверху. Я могу показать, где, но теперь он неживой.

Шогол-Ву промолчал, раздумывая.

— Я презираю тебя, порченый, — сказала Ашша-Ри. — Ты заслужил смерть, но всё же тебя я пока не трону. Наверное, боги оставили нас. Что-то случилось, пока мы сидели в долине. Человек не говорил? Мне не к кому с этим прийти, кроме тебя.

— Человек не говорил.

— Так спросим! Пусть говорит, что знает. Те, у лагеря, уже не скажут. Если боги сердиты только на людей, может, пришло время детям тропы вернуть свои земли. Косматый хребет, где спят те, что были до нас. Приречье, обещанное Свартином — он клялся на крови. Спросим!

Шогол-Ву покачал головой.

— Человек болен, — сказал он. — Плохой кашель, жар. Если выживет, спрошу.

— Почему не теперь? Пусти, я спрошу его. И пусть умрёт, а ты ещё можешь вернуться к племени. Я промолчу о твоей слабости, если пойдёшь со мной.

Шогол-Ву задумался.

— Я спрошу сам. Но потом уйду с человеком. Я дал слово, мы смешали кровь.

— Слово! Свартин Большая Рука дал нам право нарушать любые клятвы. Мы больше ничего не должны ничтожествам, знающим матерей. Зачем ты смешивал кровь?

— Взамен я получил то, что нужно мне. Идём. Спросим, и ты уйдёшь.

Нептица кинулась к открывшейся двери, но тут же отскочила. Забилась в угол у печи, зашипела, защёлкала клювом.

— Краденая добыча, — сказала Ашша-Ри. — Зачем она тебе? Ты её не ешь. Тогда зачем?

— Я думаю, зверя послал Двуликий. Он хотел, чтобы мы шли вместе.

Ашша-Ри поглядела пристально, сощурив тёмные глаза.

— Трёхрукий отнял у тебя разум. Обделил с рождения, а теперь забрал и остаток.

Человек завозился под шкурами, провёл рукой по лицу.

— Проклятые видения, — пробормотал он. — Ох, боги, раз уж я помираю, почему бы не показать мне напоследок купальню с голыми бабами? Почему не тот трактир... как его, в Лесовинах... нет, у Большого Корня. Пойло рекой...

Голос его сошёл на хрип, и человек закашлялся.

— Так нет... Синерожие... Эй, дикая баба, ты хоть спляши. А эти пятна у вас по всему телу? Я б поглядел...

Ашша-Ри дёрнулась. Шогол-Ву перехватил её руку, метнувшуюся к ножнам.

— Нет, — сказал он. — Спросим, но не убьём. Я говорил, он болен.

Дочь детей тропы повиновалась нехотя, стиснув зубы.

— Убить хотят ещё, — прошептал человек. — Почему она не танцует?.. Попаду к ушам богов, всё выскажу...

Шогол-Ву склонился над ним, тронул за плечо.

— Ты знаешь про мертвецов? Расскажи, почему мёртвые ходят по дорогам.

— Мёртвые... по дорогам? А, я ж потому с тобой и связался. Увидят, чего доброго... кха... прикончат...

Человек закашлялся слабо и умолк.

— Когда это началось? — спросила Ашша-Ри. — Почему мертвецы не лежат в земле, как должны?

— Когда?..

Человек уставился на неё мутным взглядом.

— С поры жёлтых листьев, пожалуй... Или с первого снега? Нет, с листьев... Всё та девка виновата, кто ж знал, что она дала обещание в ночь Всех Богов... Костры ещё чернели на берегу, а она уже к другому на колени влезла...

— Женщина оскорбила богов? Из-за неё это случилось?

— Из-за неё, девки гулящей... Все вы такие. А дикие бабы — особенно...

Ашша-Ри выхватила нож с рычанием. Шогол-Ву успел, сжал её запястье. Медленно, медленно отвёл в сторону. Руки дрожали, клинок плясал.

— Зачем ты его защищаешь, порченый? Он уже почти мёртв! Докончим то, что начали боги, и уйдём!

— Я говорил. Ты уйдёшь одна, я уйду с человеком.

— К Заставе, — донеслось с лежанки. — К Свартину... Одна ночь, и новая жизнь...

Ашша-Ри прислушалась, перестала бороться. Рука с ножом опустилась.

— К Свартину... — задумчиво сказала она. — Может, ты не так и глуп, порченый. Раз так, иди своей тропой.

Она ещё постояла недолго, пряча нож, кивнула и вышла.

Шогол-Ву подошёл к печи, погладил нептицу по встопорщенным перьям. Позаботился, чтобы огонь, почти угасший, разгорелся снова. Поглядел на человека.

— К Свартину? Этого ты не говорил.

Но тот не ответил.

К часу, когда Одноглазый ушёл, а Двуликий ещё не явился, больному стало совсем худо. Он метался, отбрасывая шкуры. Проливал настой, которым поил его запятнанный. То бессвязно бормотал, то звал неведомую тётушку Галь. Наконец, задремал беспокойно.

Шогол-Ву прихватил котелок. Распахнул дверь, выпуская зверя, и вышел сам. Нептица подхватила что-то с земли, но тут же уронила, фыркнула, чихнула. Замотала головой с раскрытым клювом.

Запятнанный наклонился и поднял палец мертвеца, жгучий корень со Сьёрлига. За один такой давали пять серебряных раковин. И там, где он лежал прежде, Шогол-Ву увидел ещё мешочек размером с половину ладони.

Поднял его, маленький и лёгкий, развязал. Внутри были чёрные горошины, «птичий глаз». Люди бросали их в еду для вкуса.

Дети тропы так не поступали. Пряные и жгучие приправы отбивали нюх. Но палец мертвеца и «птичий глаз» держали. Если кто болел, пусть это и случалось редко, готовили отвар крепче того, что из сладкого корня.

Шогол-Ву принёс воды. Оттёр маленький котелок, наполнил, подвесил над огнём. Нарезал жгучий корень, всыпал десяток горошин. Дождался, пока вода забурлит, и переставил котелок на стол.

Варево остыло, и Шогол-Ву достал нож, пустил кровь. В ней жила сила крепкого и здорового тела, и этой силой он делился по доброй воле. Размешал, наполнил кружку. Обернулся к человеку, приподнял за плечи.

— Глотай.

Тот хлебнул послушно и тут же отвернулся, хотел сплюнуть.

— Боги, ну и дрянь... Это что, помёт зверя?

— Вы, люди, таким лечитесь? Я могу добавить.

— О-ох, послал Трёхрукий дурня...

— Допивай. Пей, если хочешь жить.

Человек хотел. Кривясь и морщась, он проглотил всё, что было в кружке, и откинулся на лежанку, обессиленный. На лбу выступила испарина.

Вскоре ему стало лучше. Не так, чтобы встать — в час нужды запятнанному пришлось подносить ведро и придерживать больного, — но в голове прояснилось.

— Ну, может, боги пока обойдутся и без меня, — хрипло сказал человек. — А то, знаешь, такое чудилось. Привиделась дикая баба — вот тут, где ты.

Шогол-Ву промолчал.

Человек засмеялся, и смех перешёл в кашель.

— Поохочусь, — сказал ему запятнанный.

— Эй, погоди!.. Не оставляй меня. Может, прирежешь зверя?

Шогол-Ву не стал дослушивать.

Первым делом он направился к лагерю. Не спеша, чутко ловя каждый звук, отгоняя нептицу. Она, обрадованная теплом, скакала по грязи, то отбегая далеко, то возвращаясь.

Но в лагере нечего было прибирать. Не осталось чёрных пятен костров. Ни поклажи, ни тел. И даже кору деревьев, объеденную рогачами, теперь прикрывал мох.

Тёплая улыбка Двуликого грела спину. Шогол-Ву глядел с холма, из-под руки, и спускаться не стал. Если придут новые люди, они не отыщут следа.

В хижину он вернулся с зайцем, подстреленным на равнине между рощей и новой дорогой. Мясо отправил в котёл, а шкуру решил подарить Трёхрукому. Хороший мех, густой после зимы, светлый.

Шогол-Ву достал скребок из мешка, нашёл подходящий чурбак и принялся скоблить. Человек не спал. Наблюдал, повернувшись на бок.

— Слушай, — сказал он, хмурясь. — Мы уговор не меняли, но ты всё равно... Я подумал, дам тебе пятую часть.

— Половину, — откликнулся Шогол-Ву, не прерывая работу.

— Какую тебе половину? Дело-то на мне!.. Пятую часть, и ещё благодари за это...

— Ты умолчал, что нужно идти к Свартину.

— К Свартину? Да к какому!.. В Заставу только. С чего ты взял про Свартина?

— Ты сам выболтал.

Человек закашлялся сердито. Долго кашлял.

— Мало ли что я мог сказать! — наконец, произнёс он. — Я не в себе был. Мне вон и дикая баба мерещилась, и что?

— Не мерещилась.

— Не... Ты что, пустил её сюда? А потом одного меня бросал? Да если подумать, я из-за вас двоих тут валяюсь и подыхаю, а ты, рожа пятнистая, на половину добычи лапу растопырил! Я ещё пятую часть чуть не отдал... Три, и ни раковиной больше, моё последнее слово!

Сказав это, он отвернулся к стене.

Шогол-Ву оглядел шкурку и снова взялся за скребок.

Человек повернулся, взмахнул рукой.

— А я ей наговорил всякого! — гневно произнёс он. — Чего ты меня не остановил? Ну, теперь я точно покойник. Или ты обещал бабе часть золота, чтобы она отвязалась? Эй, слышишь меня?

Шогол-Ву даже не поглядел на него.

— Если отдам половину, вы хоть в живых меня оставите, а? — донеслось с лежанки почти жалобно. — Или дождётесь, пока я получу своё, и всё отнимете, и жизнь заодно?

— Дети тропы держат свои клятвы. Если помнишь, за все времена мы не нарушали слова.

Человек помедлил, вздохнул тяжело.

— Ладно... Ладно! Вот моя рука. Я согласен на новый уговор.

----------

Глава 5. Потешники

Прежде чем человеку стало лучше, Двуликий пускался в путь ещё трижды. Когда он в четвёртый раз показался у подножия холма, двое вышли из хижины и отправились в дорогу вместе с ним.

Человек жмурился, прикрывая глаза ладонью. Он ещё не окреп, но жар ушёл, и кашель почти оставил его.

— Ну, может, я ещё и не опоздаю за наградой, — довольно сказал он. — Если только не решили, что ждать меня не стоит, и не предложили работу кому другому...

— Что за работа?

Шогол-Ву уже пытался вызнать, но спутник не делился.

— Тебе-то что? — сказал он и в этот раз. — Твоё дело довести меня. Я вот думал, мимо Большого Корня, но, может, лучше и обойти. До Лесовин оттуда рукой подать, слухи ходят быстро, а у меня свои причины не мелькать в тех краях. Да и у тебя.

У храма ненадолго задержались. Шогол-Ву отдал Трёхрукому заячью шкуру и попросил об удаче в пути.

Нептица всё порывалась выхватить и растрепать мех, но её отогнали. Она фыркнула было, но тут же и вытянулась струной, учуяв добычу в стороне от дороги. Скакнула с треском через кусты, хлопнув крыльями. Подбросила добычу, проглотила — не удалось даже разглядеть, кто попался.

— Эх, хорошо-то как! — сказал человек, запрокинув лицо.

Он раскинул руки, будто обнимал всё вокруг, и широко улыбнулся.

— Через Каменный Мост, вот что я скажу. Купальни, потом выпивка...

— В большой город? Мне нельзя.

— Как раз потому, что большой, мы туда и пойдём. Это в маленьком поселении каждый на виду, обсмотрят со всех сторон и замучают расспросами. А в городе до тебя и дела никому нет. Все бегут, спешат, даже в лицо не поглядят. Ну, замажем рожу твою, конечно.

Человек призадумался.

— Скажем, бродячие музыканты со Сьёрлига. Мне бы стренгу достать... Так, значит, я музыкант, а ты? Умеешь играть?

Шогол-Ву покачал головой.

— А зверя не надумал прирезать?

— Мы не тронем зверя.

Человек задумался, глядя под ноги. Почесал обросшую щёку.

— Значит, шуты-потешники. С нами ручной зверь по имени Тварь. Я пою, а если достану инструмент, то ещё играю. Рожи намажем глиной, чтобы веселить народ. Заодно и пятна твои спрячем.

— Люди догадаются.

— Да им и в голову не придёт, что кто-то из вашего племени сунулся в город. Это ж каким надо быть дурным!.. Или хитрым. Ты хитрый, друг мой Шогол-Ву. Людские песни знаешь? Нет? А плясать умеешь?

— Я не буду плясать.

— А почему нет? Ещё и заработаем. Вот постой, гляди: прыгаешь... Да посмотри же на меня!

Шогол-Ву не остановился и не обернулся.

— Ой, ладно, раз нежный такой, будешь отвечать за зверя. Эй, Тварь, иди сюда!

Нептица шла впереди. Она то замирала, прислушиваясь к шорохам в кустарнике у дороги, то, резвясь, скакала по грязи. Слов человека она будто и не услышала.

— Тварь — плохое имя, — сказал Шогол-Ву.

— Для этой — в самый раз. Давай, подзови её и заставь слушаться. Если она и в городе будет творить, что ей в башку взбредёт, догадываешься, чем кончится?

Запятнанный не ответил.

— Ну, давай. Да ты слышишь меня? Пока не видит никто, обучи её хоть чему-то. Эй! Ты оглох?

Шогол-Ву, сдвинув брови, что-то прошептал себе под нос.

— И дал же Трёхрукий спутника! — с досадой воскликнул человек. — Да каменный болван и то чаще бы мне отвечал.

— Как дают имена зверям?

— Надо же, ожил. Да очень просто: сказал, Тварь, значит, Тварь.

— А боги, костры?

— Это что тебе, человек? Да богам плевать.

Шогол-Ву засвистел, подзывая нептицу. Та обернулась, подбежала с готовностью, ткнулась клювом в грудь, прося ласки.

— Двуликий, — сказал Шогол-Ву, поднимая взгляд к небу. — Пятикрылый. Вы отвечаете за эту живую душу, и вы сейчас здесь. Беру вас в свидетели.

Нептица тоже вскинула голову, щёлкнула клювом. Огляделась, пытаясь понять, что заметил Шогол-Ву там, вверху.

— Нарекаю её Хвитт.

— Тьфу.

Шогол-Ву почесал нептицу под клювом и хлопнул по спине, призывая идти дальше. Какое-то время она шла по правую руку от него, потом заманчивые шорохи опять увели её в сторону от дороги.

А дорога, разбитая, полузаросшая, на границе неба и земли вливалась уже в широкую, новую. Текла мимо поселений и городков Приозерья до самого Приречья.

По левую руку темнел дом с провалившейся крышей, глядел пустыми окнами. Длинный, с двустворчатой высокой дверью, когда-то он принимал гостей, а теперь лишь кустарники ютились у его стен. Новая дорога увела странников. Должно быть, там выросла и другая таверна, и мало кто хотел делать крюк, чтобы остановиться в старом приюте.

Все его покинули, даже хозяева. Остатки крыши поросли травой, одна из створок покосилась, и на разбитой вывеске, знаке прежних счастливых времён, облупилась краска. Её место на тёмном подгнившем дереве занял мох.

— Нужно свернуть в Безлюдье, — сказал Шогол-Ву. — Когда Двуликий поднимется выше по холму, мы будем на пути не одни.

Человек поскрёб щёку.

— Лучше поищем, чем тебя замазать, — сказал он. — Куда тут сворачивать? Неохота барахтаться по колено в грязи...

Запятнанный поднял ладонь.

— Ш-ш-ш.

— Что «ш-ш-ш»? Нечего меня затыкать. Гляди, растаяло всё — мы как увязнем там, так и...

— Тихо.

— Да я дело говорю! Вон там, может, осталась печь, а в ней сажа. Давай хоть сажей тебя разукрасим, а в первом же поселении бабьих притирок куплю. Тебе, считай, повезло, мазать почти и не надо. Воротник повыше, чтобы шея не видна...

Шогол-Ву перехватил руки человека.

— Я сказал, молчи.

— А я сказал, сейчас всё исправлю, и пойдём большой дорогой. Повезло, что у глаз пятна бледные, можно и так оставить. Подумают, не выспался. Лоб шапкой бы прикрыть, жаль, нет у нас шапки. О! Повязку сделаем. А бороду сажей замажем, или в воротник уткнёшься. И перья эти дай обрежу, а то обвешался ими с головы до пят...

— Не трогай перья. Они на удачу.

— Ага, вот так удача выйдет, если первый же встречный по ним опознает в тебе выродка. Вот эти палки ещё вы зачем нашиваете? Убрать, и сойдёшь за человека.

Шогол-Ву взял спутника за плечи и развернул. Тот дёрнулся, не понял, но запятнанный указал рукой.

У мёртвой таверны, у тёмной стены теперь стояла Ашша-Ри, сложив руки на груди.

— Дикая баба, чтоб меня! Ты куда глядел, пятнистая рожа? Чего ушами хлопал? Так охранять я и сам могу!..

— Я говорил: молчи. Слышишь, рогачи фыркают?

— Что я услышать могу, если у тебя рот не закрывается? И что теперь?

Ашша-Ри отделилась от стены, шагнула вперёд. Ладони пустые, но это ничего не значило: в следующее мгновение в них мог оказаться нож.

Шогол-Ву следил за каждым её движением. Человек, он слышал, отошёл назад. А нептица вернулась и пошла на охотницу медленно, щёлкая клювом, вздыбив перья. Крылья расставила, распушила хвост.

— Боги не захотели его забирать? — кивнула Ашша-Ри на человека, кривя угол рта. — Теперь к Заставе?

— Я чего-то не понял. Я с одним договаривался, мне другие проводники не нужны!

Запятнанный положил руку на голову нептицы, пригладил торчащие перья. Зверь стряхнул ладонь, зашипел, не сводя глаз с Ашши-Ри. А та глядела только на Шогола-Ву.

— У меня повозка с рогачами. Ты потерял время, гадая, подохнет эта людская падаль или нет. Наверстаем упущенное. Возьмём и этого, если цепляешься за глупую клятву.

— Падаль, значит? — оскалился человек. — Убей её! Возьмём повозку...

Ашша-Ри дёрнулась. Когда в её руке появился нож, Шогол-Ву не заметил, но успел остановить.

— Пусти! Я освобожу тебя от клятвы...

— Прикончи её, чего тянешь? Она первая полезла! Что ты её жалеешь?

Удерживая Ашшу-Ри, запятнанный боком оттолкнул человека, тянущегося к ножнам на его бедре. Тот, слабый ещё, отлетел. Подскочила нептица, Шогол-Ву развернулся, и удар клюва пришёлся по его плечу.

Охотница извивалась, силясь освободиться. Лезвие блеснуло, слепя. Шогол-Ву зажмурился на мгновение и ощутил, как нож скользнул по щеке.

Он ударил Ашшу-Ри по раненой ноге, толкнул, и когда та упала, наступил на руку с ножом. Удержал нептицу: та метила клювом ей в лицо.

— Да убей её, слабодушный! Убей, или дай я сделаю это! Ты что, не понимаешь — мы так и будем грызться, пока она не прирежет тебя или меня!

— Решай, — прохрипела Ашша-Ри. — Решай, порченый, что тебе дороже — племя или этот гнилой род, знающий матерей. Ты и сам такой. Кого выберешь?

Шогол-Ву поглядел сверху вниз, не опуская руки, не позволяя нептице добраться до охотницы, лежащей на земле.

— Мы пойдём вместе, — решил он. — Все. Большая повозка?

— Трёхрукий у тебя разум отнял!..

— Боги лишили тебя ума!..

— Во, я впервые с ней согласен.

Шогол-Ву убрал ногу. Наклонился, отнял нож и отступил. Ашша-Ри поднялась, гневно блеснула глазами, сплюнула через давно выбитый зуб.

— Ты, знающий мать...

— Нам опасно на дороге. Нужно прятать лица. Нужен человек, чтобы правил.

— Да, а эта не нужна!..

— Это её повозка и её рогачи. Она предложила помощь. И это она достала жгучий корень, чтобы ты не отправился к ушам богов раньше срока. Значит, будем держаться вместе.

— Ох, ну... Что, правда достала?

Человек недоверчиво поглядел на Ашшу-Ри, нахмурился.

— Давай тогда хоть зверя бросим. Чем меньше на нас глядеть будут, тем лучше.

— Зверя послал Двуликий. Не нам спорить с богами, им виднее. Зверь останется с нами.

Спутники промолчали, поглядели только, и взгляды их сказали больше слов.

Новая дорога текла неторопливо мимо полей, ещё пустых, нетронутых. Позже, как земля просохнет, их вспашут, а сейчас только мелкие твари да камнеклювики бродили и рылись, отыскивая упавшее зерно и забытые корни.

По левую руку протянулась тонкая полоска Древолеса, далёкая и оттого почти синяя, с багровыми вкраплениями вечников. Если свернуть туда, можно добраться и к долине, где теперь жило племя детей тропы. По правую руку качал ветвями другой лес, небольшой и светлый. Поднимались дымки костров, стучали топоры.

По дороге ехала повозка, запряжённая двумя рогачами. Это были старые звери. Шкуры цвета дубовой коры не лоснились, проступали рёбра, и даже чёрные гривы не погустели к поре холодов. На двоих остался только один рог.

Почти всю повозку занимала клетка с нептицей. Та вскрикивала гневно, протискивая клюв сквозь холодные прутья в поисках выхода, и повозку качало.

На краю, свесив ноги, сидели двое.

— Уймись, Хвитт, — сказал Шогол-Ву, обернувшись, и поёжился. Куртка, вывернутая наизнанку, колола.

— Это глупо — давать имя еде, — произнесла Ашша-Ри.

Грязная повязка скрывала её глаза. Охотница надрезала ткань, но вряд ли видела много. Запятнанному повезло больше: он обмотал только лоб. А метину на подбородке скрыл, размазав кровь из пореза.

Перья оба заткнули под повязки, выплетать не захотели.

— Вот именно, — согласился человек.

Он правил, время от времени подстёгивая рогачей. Те не спешили, то и дело переходили на шаг. Потом и вовсе остановились.

Шогол-Ву обернулся.

— Прячьте рожи, — зашипел человек.

По дороге навстречу двигалась гружёная повозка. Рогач, светлый, с густой чёрной гривой, легко её нёс. Рядом с возницей сидел мальчишка.

Поравнявшись с путниками, возница придержал рогача.

— Папа, папа, смотри — зверь! — сказал мальчишка, указывая пальцем.

— А ну уймись!.. Да улыбнётся вам Двуликий, путники!

— Да не оставит он и тебя, — откликнулся человек.

— Откуда такие будете?

— Шуты-потешники мы, со Сьёрлига.

— Гляжу, досталось вам крепко, — покачал головой возница. — И стоило в такую даль тащиться? Время у нас не то, чтобы потешать народ.

Ашша-Ри закаменела, не оборачиваясь. Шогол-Ву уткнулся в воротник.

Нептица закричала тонко, протягивая лапу за прутья, будто надеялась, что встречные её освободят.

— Да в Жерновках не свезло, — охотно пояснил человек. — Эти двое нахлебались браги и давай чудить. Вот этот, башка тупая, давай куплеты про Свартина откалывать. Думал, людям понравится, а они там вроде как и не против, что теперь под началом Свартина ходят. Хотели миром решить, да его на местного парня вывернуло, тот не стерпел, и пошло-поехало.

Его собеседник прищёлкнул языком, покачал головой. Сын дёрнул его за рукав.

— Папа, папа, а почему она кричит?

— Да голодная, — ответил человек.

— А можно, я дам ей хлеба?

— Не лезь к людям, Тонне.

— Да можно, можно, — охотно согласился человек. — Эта всё жрёт, что не приколочено, и всегда мало.

Дважды просить не пришлось, мальчишку как ветром сдуло с передка. Пошарив в котомке, он протянул нептице ломоть. Та принюхалась, взяла осторожно. Проглотила, задрав морду, просунула сквозь прутья клюв, заскребла лапой: ещё!

— Хорошая! — засмеялся мальчишка и отломил ещё кусок. — Как её зовут?

— Тва... — начал человек.

— Хвитт, — твёрдо сказал Шогол-Ву.

— Хвитт, — поправился его спутник.

— Поехали, Тонне, — окликнул возница. — Нас ждут.

Мальчишка протянул руку к клетке, отдёрнул. Осмелившись, всё-таки погладил белые перья.

— А что она умеет?

— Жрёт, гадит. Ну, танцует ещё.

— Вот бы поглядеть! Ну, как танцует.

— Задаром не выступаем, — подмигнул ему человек.

— Тонне, — сказал возница уже сурово. — Едем!

Мальчишка со вздохом полез на передок.

— Да пошлёт вам Трёхрукий удачу на пути, — скупо кивнул его отец. Сжав губы, взял поводья.

— Да не обойдёт он удачей и вас!

Встречные отъехали, и можно было расслышать, как возница выговаривает сыну:

— Ты зачем полез к голодранцам этим?

— Я хотел покормить!..

— «Хотел», «хотел»! А что наш обед им швырнул, ты подумать не хотел? Сиди теперь голодный!..

Что ответил мальчишка, уже не было слышно.

— Вперёд, убогие! — воскликнул человек, подхлёстывая рогачей, и они поплелись неохотно.

— Ещё раз, — процедила сквозь зубы Ашша-Ри, — ты наплетёшь такую чушь, и я отправлю тебя к ушам богов.

— Отправишь, ага. А что надо было сказать, правду? «Добрый путник, у меня тут пара выродков». Так, что ли?

Ашша-Ри привстала, сдёргивая повязку, и потянулась к ножу, забыв, что он теперь не у неё.

— Тихо! — воскликнул человек. — Ещё кого-то несёт.

С ними поравнялся одинокий всадник.

— Да улыбнётся вам Двуликий! Что ж с вами стряслось-то, люди добрые?

— Да не оставит Двуликий и тебя! А это, значит, завернули мы в лесок по нужде, а с ветки древесник прям на голову свалился. Бешеный, наверное. Вот, ребят подрал.

— Ох, беда какая! Ну, ты их лекарю покажи. А зверя чего с собой тащите?

— Так мы шуты-потешники. Поём, пляшем, зверь танцует. Теперь, правда, беда — этой только и остаётся, что подаяние просить. Это если ещё выживет. Что-то они чудные стали после того, как их покусали.

— На, держи вот, — сказал встречный, и что-то звякнуло. — Ну, пусть вам Трёхрукий удачу пошлёт, бывайте.

— Да не обойдёт он удачей и тебя, за помощь твою и доброту!

Всадник отъехал, и Ашша-Ри, обернувшись, зашипела:

— Ты, знающий мать! Я отрежу тебе язык!

— А я что? — развёл руками человек. — Про куплеты ей не нравится, про древесника не нравится, а что тогда? Ишь, нежная какая!

Когда Двуликий стоял на краю холма, готовясь уйти, путники добрались до каменоломни. Отсюда было подать рукой до Каменного Моста.

Когда-то здесь протекала большая река. Говорили, и Голубое Сердце тогда тянулось едва ли не на всё Приозерье. Правда или нет, кто теперь скажет. Река обмелела до того, что лишилась имени, а мост ещё долго стоял, но потом разобрали и его. Осталась только память да название городка, менять которое люди не захотели.

Шогол-Ву однажды был здесь. Давным-давно, в другой жизни, провожал торговцев из Южного удела. Как всех юных, старшие брали его с собой, чтобы знал тропы.

Тогда стражи у городских врат не вставали даже, лишь кивали лениво и махали рукой: проезжайте! И бутыль с вином почти не прятали. При виде детей тропы, правда, насторожились, но те в город и не пошли. Взяли плату, что причиталась, и дорога повела их на север, через Приречье, к Косматому хребту.

А сейчас привратники стояли, цепко оглядывая каждого.

— Зря пришли сюда, — сказал Шогол-Ву.

— Не поворачивать же теперь, у всех на виду. Вы рты прикройте, а я за троих скажу.

Нептица фыркнула. Она устала бороться с прутьями, легла, уткнула клюв в перья. Лишь иногда приоткрывала чёрный глаз.

Стражи пропустили телегу с бочками и дали знак человеку, чтобы подъехал ближе. Тот хлестнул заморённых рогачей.

— Да улыбнётся вам Двуликий... Теперь уж, пожалуй, Одноглазый. Кто такие, откуда, чего так поздно?

— Да не оставят Двуликий с Одноглазым и вас! Потешники мы, со Сьёрлига. Путей не знаем, насилу добрались.

— Аж со Сьёрлига? А у нас что забыли?

— А мы там уже всем надоели. Вот, думали поглядеть на Разделённые земли и себя показать.

— Не такие они теперь и разделённые. До вас слухи не доходят, что ли?

— Да слышали вроде, что Свартин из Междулесья наложил свою руку на весь людской Союз. Так и что с того, разве люди от этого стали меньше пить и веселиться?

— Людской? Выше бери! Косматый хребет теперь тоже наш.

Ашша-Ри дёрнулась, стиснув зубы. Шогол-Ву придавил её руку, не дал обернуться.

— И Запретный лес нашим будет, — похвалился страж.

— Так-то оно так, — осторожно сказал его товарищ, — но как по мне, лучше б мы к детям леса не лезли.

— Так и не лезли б, кабы они за границами следили! А то сдвигают, сдвигают — давно пора было лишнее вырубить! Ладно, не знаю, как ты, а я домой хочу.

Подняв фонарь, страж обошёл повозку. Присел, заглянул под днище. Посветил в лицо двоим, что сидели позади.

— А с вами-то что стряслось?

— Говорю же, дорог не знаем, — откликнулся человек. — Вот у Малых Колдобин и перевернулись. Тогда ещё подморозило, эти себе головы и раскроили. Но ничего, крепкие, оклемаются. Их уже и били, и древесник когтями рвал...

— Ладно, — прервал его страж. — А зверь чего? Беспорядка не учинит?

— Да ни в жизни! Он с нами с того дня, как яйцом ещё был. Зажарить думали, а вот этот вцепился. «Это, — говорит, — Хвитт, он мне нравится, так что вот вам, а не ужин...»

— Проезжайте уже, — махнул рукой страж. — Но чтобы в Новом городе не показывались, ясно? Вам и Старого хватит. Живо, живо, запирать будем!

Человек хлестнул рогачей.

— А запираетесь-то чего? — спросил он. — Вроде ж уже всё спокойно?

— Так сверху приказано, а больше вам знать не положено. Давай уже, не задерживай!

— Сам бы рад быстрее, да видите, какие клячи. Да пошлёт вам Трёхрукий удачу!

— И вас пусть не обойдёт своей милостью.

Повозка немного проехала по главной улице, освещённой тусклыми фонарями, и свернула в черноту. Каменные дома обступили тесный, двум телегам не разойтись, проулок. Здешний мрак разгоняли где свеча на окне, где огонь у входа в погребок. Слабый, за закопчённым стеклом.

Смердело кислым и порченым. Варевом из хрящей, тухлой рыбой, гнилыми очистками. Тянуло дымом. Пропитываясь этим всем, болталось на верёвках бельё.

В тёмных окнах переговаривались люди, свесившись над переулком.

— О, гля, кого несёт, — икнул один, взмахнув кружкой.

Шогол-Ву ощутил, как что-то пролилось на плечо, брызнуло на лицо.

— Э-э, кто такие будете? — крикнул второй.

— Шуты-потешники мы. К постоялому двору верно еду, или сбился я?

— Да, — откликнулись из тьмы.

Послышался звук плевка.

— Езжай дальше, не ошибёшься. Порадуйте старого Ламме! А то с поры жёлтых листьев у него и гостей нету.

— Эй, а меня потешить? — донеслось возмущённое.

— А ты не выпади гляди, как в тот раз. Вот потеха будет, если шею свернёшь!..

Раздался хриплый смех.

Повозку затрясло на разбитой дороге, накренило. Дома расступились, открывая место, где можно было поставить телегу под навесом и привязать рогачей. Один-единственный фонарь слабо горел у двери. Даже Одноглазый и то давал больше света.

— Вот оно, — сказал человек довольно. — «Под хвостами рыжухи». Название этой дыре в самый раз, но сейчас я и этому рад. Выспимся, отмоемся и дальше двинем. Ну, чего расселись? Давайте, привязывайте этих кляч. Я уже достаточно потрудился.

----------

Глава 6. Представление

В этот закоулок, сквозь тусклые стёкла не могла пробиться даже улыбка Двуликого.

Шогол-Ву спустился по скрипучей грязной лестнице в общий зал, тёмный и низкий, где в этот час находились только двое: хозяин, возившийся у полок за стойкой, и неопрятный старик, уткнувшийся в кружку.

Чадил разожжённый очаг. Волны жара катились, наваливались душно. Побулькивало варево в чёрном котле.

Шогол-Ву вдохнул. Почуял дым и кислое — пролитую выпивку тут не подтирали, бросали поверх солому. В переполненном ведре гнили очистки. Принюхался ещё: похоже, ради них варили мясо.

Старый Ламме, хозяин, почесал лысеющий затылок, наклонился и торжествующе воскликнул:

— О!

И, выпрямившись с зажатым в пальцах пучком сухой зелени, захромал к котлу.

— Не клади, — остановил его Шогол-Ву.

— А?

— Говорю, не клади. Варево будет как вода, без жира, без вкуса.

— Это ж чёрный лист, ты чего! Для аромата.

— Нельзя его к птице.

— Да ты почём знаешь, а?

— Так мы со Сьёрлига, — раздалось с лестницы. — Кому, как не нам, знать о травах! И если друг мой, гм... друг мой Дарен говорит тебе не класть лист в котёл, так и не клади!

Человек, не торопясь и глядя под ноги, спустился. Потянул Шогола-Ву к столу, упал на лавку, наклонился ближе.

— А и правда, — вполголоса спросил он, — ты откуда знаешь про чёрный лист? Я вот такое слышу впервые. С чего бы тебе в готовке разбираться?

— Дарен?

— Ну, не могу ж я тебя звать родным именем, сам подумай.

— На старом наречии...

— Да, да, чудесное имя.

— ...означает «глупый».

— Да тебе откуда знать старое наречие? Всё ты переврал. И я первым спросил, а ты не ответил. А ещё, пока дикой бабы нет — чего это она тебя зовёт «знающий мать»? Это тогда, у реки, она не мне кричала, что ли?

Шогол-Ву промолчал.

— Неспроста ты от своих ушёл, да? И правда, кажется, ты выродок среди выродков. А...

Нож с лёгким стуком ушёл в липкую доску. Человек осёкся, глядя на лезвие между пальцев.

— Эй, чего творите? — сердито окликнул хозяин.

— В ножички играем, — сквозь зубы ответил человек.

— Так выйдите во двор и на земле играйте, а столы мне тут нечего портить!

— Ты, любезный, лучше подай нам выпивку. Глядишь, у моего друга и времени на игры не останется.

— Налью, а только четыре красных вперёд.

Человек, порывшись в кармане, отсчитал медные половинки, шлёпнул на стол. Хозяин к тому времени наполнил глиняные кружки, принёс — тянуло кислым, сгрёб раковины и вернулся за стойку.

— И дрянное же питьё, — пробормотал человек. — И одной красной не стоит.

С этими словами он поднял кружку и отхлебнул. Утёр губы.

— Чего застыл, как моховик на болоте? Пей! Ну?

Шогол-Ву молча отодвинул кружку.

— Да что ты носом крутишь? Я что, зря платил? Хоть вид сделай, что пьёшь, как нормальный мужик! Вот...

Тут со двора донёсся шум. Заревел рогач, кто-то вскрикнул — слов не разобрать. Два голоса, может, три.

— Что там ещё? — прислушался хозяин, уперев руки в бока, но с места не двинулся.

— Посмотрю, — сказал Шогол-Ву.

Они оставили нептицу в клетке. Старый Ламме наотрез отказался пускать её в дом, а снаружи для зверей ничего не было устроено — лишь перекладина, корыто да навес. А нептицу не привяжешь и не пустишь свободно разгуливать.

Она надулась. Отказалась от еды и питья, легла, встопорщив перья. Отворачивала морду от тех, кто подходил к прутьям.

А сейчас клетка оказалась распахнута и пуста, и у неё были люди. Двое — мальчишки совсем. Один стоял, разинув рот, второй согнулся, хлопая себя по колену. Рядом топтался неопрятный мужик.

— Растяпы! — орал он, уперев руку в бок и глядя в сторону переулка. — Олухи!

Во второй руке была зажата верёвка.

Мужик обернулся на скрип двери, и лицо его вытянулось.

— Она сама! — забормотал он, попятившись. — Сама сбежала!

Шогол-Ву поглядел в переулок и заметил белое скачущее пятно, прижавшегося к стене человека и ещё двоих, что преследовали нептицу.

— Что такое? — спросили за спиной.

Шогол-Ву не ответил. Побежал, стараясь не терять из виду зверя. Поскользнулся на грязной брусчатке — всё в нечистотах, сточная канава забита, — устоял, оттолкнул с дороги человека у стены. Тот вскрикнул.

— К Новому, к Новому свернула! — раздалось над головой.

— Эй, подожди!

Нептица исчезла из виду, и почти сразу город за углом зашумел. Там закричали, выругались, завизжали на десяток голосов. Заревели рогачи.

Шогол-Ву вылетел на улицу, широкую, людную. Увидел повозку с вздыбленным рогачом — двое пытались его удержать. Рядом — перевёрнутый лоток, каменные фигурки богов на брусчатке, побелевший от страха ли, гнева храмовник. Плохо.

Кричала женщина, прижав ладони к щекам. Упавшая корзина ещё катилась. На серых камнях, притрушенных грязной соломой — снежный ком сыра, мягкого и белого, парок над свежим хлебом, яркое пятно зелени.

— Стража! — вопил старик, потрясая клюкой. — Паршивцы, нету вас, когда надо!

Лица зевак, одинаковые, с полуоткрытыми ртами, указали дорогу. Шогол-Ву обогнул женщину, перепрыгнул через каменных божков, увернулся от всадника на рогаче и бросился дальше.

Улица тянулась, извиваясь, в гору. Блестела каменной чешуёй. Кричала, ревела, лезла под ноги. Стонали упавшие, кто-то свистел, спешили уже стражники.

Двое, что бежали за нептицей из переулка, остановились. Первый огляделся, дёрнул второго в сторону. Шогол-Ву пролетел мимо.

Он нагнал зверя у маленькой площади со спящим фонтаном, серым и простым: каменный круг и тумба в середине. Вокруг стояли лотки, нептица перевернула два из них и топталась по сыру и травам, вертелась, вздыбив перья и шипя, не зная, куда бежать. Её окружили. Мясник вскинул нож. Стражи с цепами расталкивали зевак.

— Стойте! — воскликнул Шогол-Ву. — Остановитесь!

Толкнув кого-то, он оказался впереди.

— Тише, Хвитт, тише!

Нептица вертелась, щёлкая клювом. Зашипела, вытянув шею, не узнавая. Заплясала, подняла когтистую лапу.

— Тише, я здесь!

Шогол-Ву выставил ладони, шагнул медленно, глядя в невидящие тёмные глаза.

— Как вылетит!..

— Что деется, что деется!

— Да как эту зверюгу занесло сюда?

— А мне кто заплатит? За что жить-то теперь?

— Разойдись!.. С дороги!..

Крики, хриплые и визгливые, женские и мужские, летали над площадью. Нептица хлопала крыльями, мотала головой. Клюв метнулся к протянутой ладони.

— Хвитт! Это я.

И она узнала. Ткнулась в грудь, зажмурившись — Шогол-Ву едва устоял. Обхватил белую шею, почесал мягкие перья у клюва.

— Что происходит? Объясняй!

Стражи подобрались, рослые, с цепами наготове, требуя ответа.
Шогол-Ву поднял голову.

— Ну, говорить будешь?

— Да прикончить эту тварь, а его — перед богами отвечать!..

— Что творится, люди добрые, — донеслись причитания. — Ох, что творится!

Расталкивая зевак, к фонтану вышел спутник запятнанного.

— Привёл нас Двуликий в этот город. Разве мы ждали зла? Остановились, как велено, в Нижнем...

Дверь ближайшего трактира распахнулась, и на каменную мостовую, притрушенную соломой, ступил человек в расшитой богато рубахе. Среди хитрых узоров выделялась ладонь — золотая, палец красный — слева, у сердца. Тёмные кудри, подёрнутые сединой, падали на плечи. Цепкий взгляд обежал развороченную площадь, людей, нептицу и остановился на стражнике.

— Что за шум?

— Эти двое... эти трое нарушили порядок. Мы их живо уберём.

— А справедливость-то где? Мы простые потешники со Сьёрлига, вреда никому не чинили. Не наша вина...

Человека ткнули рукоятью цепа. Он пошатнулся, упал на колени.

— Говорить будешь, когда спросят!

Тот, в расшитой рубахе, поднял руку.

— Пусть говорит.

— Да чего с такими возиться? Урсель разберёт...

— Я сказал, пусть говорит.

— Воля твоя, господин. А ну, говорите!

Шогол-Ву стиснул зубы и промолчал, не убирая руки с белых перьев.

— Мы с самого Сьёрлига! — воскликнул его спутник. — Только переночевать заехали. Видит Двуликий, всё делали, как велено. Сказали в Нижний город, мы туда. Вы у тех спросите, кто нашего зверя выпустил! Вот оно, гостеприимство ваше!

Его несильно ткнули в спину.

— От Степной лапы ехали? — спросил черноволосый.

— От неё, а как ещё? Нас уж избили, и древесник ребят подрал, и телега перевернулась, а тут ещё обокрасть...

— И как дорога? Спокойная?

— Говорю же, избили!..

— На пути. На пути никого не встретили?

— А кого должны? Ну, люд всякий попадался. Одни туда едут, другие сюда.

Черноволосый хмыкнул задумчиво.

— Поднимайся, — сказал он. — Потешники?

— А то. Во, видали, как Трёхрукий за наш счёт потешился?

Черноволосый кивнул. Вынул кошель, позвенел, что-то переложил в карман, остальное бросил стражнику.

— Уладьте с людьми. А эти пойдут со мной.

Тот поймал, прижал к груди, к нашитому на стёганой куртке синему глазу.

— А Урселю что доложить? — спросил растерянно.

— Зачем докладывать? Мы вроде всё решили.

— Так прознает если о беспорядке...

— Если у него будут вопросы, пусть задаёт их мне. Идите уже, Очи Двуликого. А вы...

Незнакомец поглядел на человека, на запятнанного.

— За мной. И зверя ведите. Давайте, нечего трястись.

Человек поднялся, наспех отряхнул колени. Потянулся к Шоголу-Ву, коснулся повязки на лбу.

— Бедняга Дарен, — печально, нараспев произнёс он, поправляя ткань. — Ты хоть на ногах-то держаться можешь? Да-а, досталось тебе...

И прошипел неслышно для прочих:

— Длань Одноглазого! Указующий Перст! Мы встряли, понял? Делай, что скажу!

Отстранившись, он добавил обычным тоном:

— Ну, идём! Негоже заставлять господина ждать! Слышишь, друг мой Дарен?

Трактир Нового города в этот ранний час был почти пуст. Лишь трое, считая того, кто выходил наружу, хозяин, да ещё старик музыкант на лавке у печи, одетый чисто, но с чужого плеча. Неудобно привалившись к стене, он храпел, запрокинув голову. У ног его лежала кружка, темнело пятно, уже подсохшее, а на краю лавки приютилась стренга — выдолбленная половина округлого бруса с натянутыми струнами. Дешёвая, грубая.

Дремавшая у огня рыжуха округлила жёлтые глаза, зашипела, выгнув спину, прижала острые уши. Шерсть вдоль хребта встала гребнем.

Взмахнув обоими хвостами, рыжуха взлетела на стойку, оттуда — на балку, и растаяла в тёмном углу.

Нептица упёрлась, не хотела идти. Двое за столом повернули к ней головы. Рубахи тоже расшиты, та же золотая ладонь слева, только красный палец у каждого свой. У одного третий, у другого четвёртый.

— Ты кого притащил, Чёрный Коготь? — хрипло спросил русоволосый бородач, что сидел, уронив лоб на широкую ладонь.

— Потешники, — улыбнулся тот. — Пусть веселят, раз старик уснул.

Улыбка казалась хищной — может, из-за горбатого носа, который ещё сильнее клевал вниз, когда черноволосый растягивал губы. Может, из-за зубов, белых, крепких и чуть островатых. А может, из-за взгляда, который оставался цепким и холодным даже теперь.

— О-ох, — только и простонал бородач, обнимая голову ладонями.

— Вы что же, и зверя сюда? — робко спросил трактирщик, сдвигая брови, бесцветные, почти белые на красном лице.

Оно и понятно — его «Старый моховик» совсем не похож был на ту дыру, где трое провели ночь. Столы выскоблены, лавки чисты, на полу свежая солома. Только лужа у ног старика портила вид.

Пахло хорошей, жирной похлёбкой, деревом и дымом. Не чадом, застревающим в горле, а приятным смоляным дымком. Высокие потолки, небольшие, но вымытые окна, связки трав — в этом месте не стыдно было принимать любых гостей.

— За беспокойство заплатим, — отмахнулся черноволосый.

Нептица углядела ящик с рыжими корнями, крупными, вымытыми чисто. Вытянув шею, ступила осторожно за порог.

Трактирщик вышел из-за стойки, прикрыл ящик собой, округлив глаза и расставив руки неуверенно. Руки заметно дрожали.

— Заплатим, — с досадой сказал черноволосый. — Пусть её. Отойди.

Нептица сунулась в ящик, захрустела. Шогол-Ву встал рядом, так, чтобы видеть и слышать всех сразу. Его спутник прошёл к лавке, где спал музыкант, взял стренгу, провёл по струнам. Вслушался, что-то поправил и заставил струны запеть снова.

— Что сыграть господам? — спросил весело.

— Что умеешь. Не понравится, скажем.

Человек обернулся к запятнанному, подмигнул.

— Ну, друг мой Дарен, я начну, а ты подтягивай.

Пальцы легли на струны, тронули, заплясали, выбивая нехитрый мотив. Голос, задорный, чуть глуховатый, принялся выводить слова:

— Идёт девка за водой,

следом парень молодой,

пялит жадные глаза

на её широкий...

Человек примолк, не отпуская струн, поглядел требовательно, поднял бровь.

— Шаг? — предположил Шогол-Ву. По лицу спутника понял, что не угадал.

— Давай что попроще. Видать, с тех пор, как мы у Малых Колдобин навернулись, ты последний умишко вытряс.

Струны вновь запели — кажется, прислушайся, и слова начнут выговаривать.

— Чтобы удаль показать,

в белый лес пойду гулять,

и от страха в том лесу

я себе в штаны...

Шогол-Ву задумался.

— Не влезу?..

Четвёртый Перст хрюкнул в кружку. Третий, что держался за голову, поморщился.

— Про Запретный лес не нужно, — вмешался черноволосый.

— Виноват, мой господин. Тогда...

— Да выпейте с нами, чего на сухую петь. Эй, хозяин!..

Трактирщик бросил глядеть на нептицу, что хрустела корнями, разбрасывая огрызки. Наполнил кружки, поджав губы.

— Да будут к вам добры боги, — поблагодарил человек. — Держи, друг мой Дарен.

И прошипел, не размыкая зубов:

— Пей! Не смей отказывать!

Шогол-Ву смочил губы и оставил кружку на стойке. Человек, хлебнув изрядно, тронул струны.

— Я Трёхрукого просил

дать мне ночью больше сил.

Парень хилый и я слабый,

не могу залезть на...

— На лежанку, — послушно сказал запятнанный.

Четвёртый Перст развеселился.

— Клур, — простонал Третий. — Вам весело, а у меня башка трещит... Я им шеи щас сверну.

— Ну так иди наверх и не нуди, — посоветовал ему черноволосый. — Ты, как тебя там, другое играть умеешь?

— Меня звать Нат, — ответил человек. — Сыграю, отчего бы и нет.

Струны под его пальцами бросили смеяться. Притихли — и запели задумчиво. Шогол-Ву ещё такого не слышал.
Этот голос шёл к самому сердцу и говорил только с ним. Попробуй объяснить, о чём — не получится. А сердце понимало и само пело в ответ.

И казалось, что-то прорастало изнутри, большое, непонятное и пугающее, и что с этим делать, было неясно. Шогол-Ву прижал ладонь к груди. Ничего. Куртка под пальцами, мехом наружу, и это, новое, не увидеть, не нащупать. Не вырвать. А оно всё росло.

Даже тот, бородатый, что сидел, обхватив голову руками, поднял взгляд. И его товарищи заслушались. Только нептица не думала ни о чём, кроме корня, закатившегося под лавку, где дремал старик. Тянула лапу, пытаясь зацепить когтем.

Шогол-Ву прошёл за стойку. Трактирщик встрепенулся, поднял взгляд.

— Нужно согреть воды, — сказал запятнанный, разглядывая травы.

Он потянулся к полке, где стояла кружка с чёрным листом. Заглянул в соседнюю, полную маленьких жёлтых орехов, нежно-душистых, когда целы, и горько-пряных, если размолоть. Отломил несколько зелёных стеблей от сушёного пучка.

— Не смей мне тут хозяйничать без спроса! — больше встревоженно, чем сердито, воскликнул трактирщик. — Что удумал?

— Отвар от головной боли. Растолку орех. Согрей воды.

Трактирщик надулся, выпятил губу. Бросил взгляд на людей за столом, почесав в затылке. Махнул рукой, сказав неслышно: «А-а!», и снял с крюка малый котелок.

Черноволосый прищурился, но не вмешался. Дождался, пока настоится, и когда хозяин дёрнулся нерешительно, не зная, как предложить, сказал:

— От боли, да? Ты, сперва сам хлебни.

Шогол-Ву отпил послушно, поморщившись: горчило.

Черноволосый мотнул головой:

— Давай сюда. Ивен, слышишь? Отвар для твоей башки.

Бородач глотнул.

— Ох и дрянь... Хотя я любую дрянь готов проглотить, только б полегчало. О-ох...

— А ты чего не пьёшь? — спросил черноволосый, указав глазами на оставленную на стойке кружку. — Давай, веселее будешь.

Шогол-Ву поймал умоляющий, почти испуганный взгляд спутника. Неохотно взял кружку, сделал глоток, задержал во рту.

— Пить не умеешь, что ли? Не видел я ещё потешников, которые бы от дармовой выпивки нос воротили.

— Да он как выпьет, чудит! Людей задирает, драться лезет, буянит, кружками швыряется. В последний раз такое отколол, что мы пять храмов обходили, у богов прощения просили. Всех оскорбил.

Черноволосый поглядел тяжело, усмехнулся нехорошо.

— А и пусть. Тошно мне, невесело, впору самому напиться. Давайте, гуляйте, пойте! Ущерб оплачу, а с богами сами договоритесь. Всё одно по дорогам шатаетесь, вам пять храмов обойти — не труд.

Шогол-Ву стиснул зубы.

— Не перечь, — зашипел ему спутник. — Делай, что говорят!

Запятнанный послушал. Пил осторожно, но гретое вино оказалось слабым. Не страшнее травяного настоя.

Человек пел, и эти, за столом, ему подпевали. Пришёл мальчишка с постоялого двора, сказал, старый Ламме ждёт, что с ним расплатятся. Черноволосый расплатился.

Проснулся старик музыкант. Ели похлёбку и снова пили. Звенела стренга. Плыл дым очага, и в этом дыму качались стены. Настороженно глядела с балки рыжуха, свесив толстые хвосты.

Нептица плясала, люди смеялись. Позже оказалось, зверь просился наружу. Люди засмеялись ещё громче. Кто-то внёс лопату. Все пели, и нептица кричала тонко.

— Друг мой Дарен, ну и мерзко же ты воешь, — сказали кому-то.

Распахнулась дверь, впуская морозный ветер. Новый гость покачивался на пороге, а за ним сияли огни, темнело небо.

— Проваливай! Не знаешь, что ли, тут Длань!.. Поищи другой трактир!

Дверь хлопнула, и всё померкло. Нептица толкнулась клювом в щёку. Шогол-Ву открыл глаза и увидел перед собой когтистую лапу. Отвернулся, и рыжуха лизнула его синим языком.

Одноглазый глядел с высокого холма, и взгляд его отражался в камнях мостовой, там, где их не покрывала солома. Холод покалывал щёки. Смех звенел, рассыпаясь, в стылом воздухе, плыли звёзды со всех сторон. Кто-то подошёл — глаз на груди — и исчез незаметно.

Ноги шагали так легко, что казалось, можно взойти по холму, туда, к Одноглазому. И дорога начинала уже подниматься, незримая, и вдруг обрушивалась вниз. И снова поднималась.

Во тьме шумела вода. Скупой огонёк плясал, освещая маленький храм. Тут стояло ведро для подношений, рядом Четырёхногий сидел по колено в воде, и человек непременно хотел взглянуть ему в лицо. Стащил сапоги, шагнул с плеском в ручей, шипя и ругаясь. Шогол-Ву держал фонарь, а тот вырывался, и кто-то смеялся, и хлопала крыльями нептица.

— Ох, застыл я! — сказал человек, толкаясь плечом в плечо. — Дай бутыль!

Под ними теперь был мост, каменный, холодный, а под ногами вода.

— Что такое любовь? — спросил Шогол-Ву. — Объясни её.

Человек рассмеялся хрипло.

— Как её объяснишь? Слушай: сердце бьётся часто-часто. Хочешь вдохнуть, а в груди будто места нет. Мысли путаются, голова плывёт...

— Врёшь?

— Чтоб меня боги покарали!

— У нас, когда так, давали травы от яда.

— Ха! Ну, любовь и впрямь отрава. А ты чего меня спрашиваешь? У самого, небось, больше баб было, чем моховиков у болота. Думаешь, не знаю я, как оно у ваших костров, под круглым оком? Звали тебя за собой, а? Сколько их было за одну ночь?

Человек отхлебнул из бутыли, потряс ею и швырнул вниз. Глухо стукнуло — оплётка не дала глине разбиться — потом плеснуло.

Шогол-Ву промолчал.

— Ну, чего скромничаешь? Давай мериться. Я своих вспомню, а ты... О! А с этой, что ждёт на постоялом дворе, ты тоже того? Злющая, как космач в снежную пору, зато в постели с такими...

— Вы, знающие мать, — прозвенел голос, ледяной, как ветер, как камни моста и вода внизу. — Выродки, вы оба. Поднимайтесь! Едем.

----------

Глава 7. Пустошь

Шогол-Ву проснулся, по старой привычке не открывая глаз.

Земля тряслась под ним, била в спину. Хмурый взгляд Двуликого жёг даже сквозь сомкнутые веки. Во рту пересохло, виски сдавило тесным обручем — не нащупать пальцами, не убрать.

— Проснулся?

Голос человека звучал так громко, так больно.

— На, воды хлебни.

Шогол-Ву, поморщившись, сел. Телегу обступило небо, серое за прутьями клетки. Кустарник цеплялся за колёса и борта. Скрёб, казалось, не по дереву, а внутри головы. Человек протягивал мех.

Нептица вытянула шею, толкнула, вода пролилась.

— Да чтоб тебя, тварь проклятая! — выругался человек.

Шогол-Ву принял мех, глотнул. Всё внутри сковало льдом.

Рогачи захрапели и встали.

— Пошли! Пошли! — гневно воскликнула Ашша-Ри и хлестнула их по спинам. — Пошли!

— Почему она правит? — спросил запятнанный.

— Почему она? Тебе любопытно только это? А почему мы по Безлюдью тащимся...

Человек повёл рукой.

— Почему из города уехали, когда вот...

Он хлопнул себя по карману. Там звякнуло.

— Персты наградили, а я до купальни даже не добрался! Ну, повременили бы чуток. Сейчас бы и выехали, свежие и сытые. Куда она гонит, а? Я её больше спрашивать не стану, а тебе, может, скажет.

Говорил он громко. Шогол-Ву поморщился, приложил ко лбу ладонь. Рогачи дёрнулись, повозку тряхнуло, и она двинулась дальше, скрипя и кренясь. Земля заворачивалась слева, выпячивая хребет, покрытый чахлой порослью, а по правую руку шла ровно до самого неба, низкого, тяжёлого.

Шогол-Ву поднялся, пошатываясь, держась за прутья. Согнувшись, пробрался вперёд.

— Почему этот путь?

Ашша-Ри будто не расслышала.

— Ты торопилась. Мы вышли из города, когда закрывались городские ворота...

— Закрывались? Да я ещё меди отсыпал, чтобы нас выпустили. А вот чего нас к мосту понесло, а не спать, не вспомню.

— Значит, повозка выехала раньше нас. Почему? Не было нужды спешить.

Ашша-Ри повернула голову так, что стал виден её профиль: прищуренный глаз, губы, сжатые гневно.

— Почему? — сказала она. — Ответь сперва, ты, знающий мать, почему мне сказали сидеть в вонючей людской клетке и ждать, пока вы принесёте миску еды. Разве такие, как вы, мне указ? Но я ждала! Я ждала столько, что можно было сварить дюжину похлёбок, и Двуликий взошёл на холм, и сошёл с холма — я ждала! А вы пили, и ели, и не думали возвращаться!

— Мы не бросали тебя.

— Не бросали?

Ашша-Ри стегнула рогачей. Те заревели обиженно, взбрыкнули. Повозку тряхнуло, закачало.

— Люди хотели отнять зверя. Выпустили, удержать не смогли...

— Да, ты бы видела, что эта тварь устроила! Людей напугала, богов по земле изваляла, товары опрокинула, а хуже всего, что мы на Длань Одноглазого наткнулись. Вы слышали про Длань?

Ашша-Ри дёрнула плечом, промолчала.

— Расскажи, — велел Шогол-Ву.

— Как Свартин вас погнал за Древолес, сам засел в Пограничной Заставе. Видно, мало ему было Очей Двуликого, что он собрал ещё и Длань. Чем эти пятеро заняты, мало кто знает, а слухи ходят разные. Будто верит он им крепче, чем родному брату, и дозволяет вести дела по своему разумению, не спрашивая всякий раз его совета. Потому что Свартина-то самого люди теперь почти и не видят, он носа из дома не кажет, а эти пятеро то там, то здесь. Указующий Перст у них верховодит, Малый на побегушках. Большой — крепкий такой мужик, Жирным Треффе его зовут...

Нептица повернулась, устраиваясь удобнее, толкнула человека. Он хлопнул по лапе, она толкнула сильнее, не желая уступать.

— Вот тварь упёртая!.. Ну, давай посмотрим, кто кого...

— Ты сказал, Жирный Треффе?

— Точно. Дрянь, щипаться вздумала!.. Треффе этот головы сечёт. В Белополье, в Зелёных угодьях, старосту с сыном порешил — этот, чёрный, ему указал. Даже народу не объяснили, за что. Видно, против Свартина что сказали. Счастье наше, что Большого Перста при них не было, а Указующий не приглядывался особо. У тебя-то вот под конец брага из пасти текла, с рожи всё смыло, пришлось в тёмный угол тащить, чтоб бороду твою синюю не разглядели. Так если б ты ещё тихо сидел, а то петь вздумал!..

Шогол-Ву промолчал.

— Ладно бы что красивое знал, а то взял мою песню и переврал. Что, помнишь? Стыдно тебе? Ну, чего молчишь?

Человек примолк ненадолго, не дождался ответа и продолжил:

— «Шёл трактирщик за водой, сзади парень молодой» — тьфу! Ну, этим хотя бы весело было, кроме хозяина, ясное дело. Потом кто там у тебя за водой ходил? Рыжуха. Потом кружка со столом. На древеснике все поскучнели уже, а я сиди, голову ломай, как тебя заткнуть! Трёхрукого про себя молю, чтобы оказал милость и не клал тебе на язык слова о ком-то из Перстов, а то бы нам и конец. Подношение я ему должен теперь.

Шогол-Ву промолчал.

— Любопытно вот, что за дело было у них в этом городке и почему ворота запирают.

— Жирный Треффе. Это он поймал тебя?

— Меня? — не понял человек.

— Меня не поймали, а застали врасплох! — воскликнула Ашша-Ри, обернувшись. — Я сама должна была перерезать ему горло! Ты отнял у меня право на месть!

— Я должен был стрелять наверняка.

— Достаточно было их отвлечь, и я бы освободилась!

— Ты не смогла бы. Мы упустили бы время...

— Так, так, — вмешался человек. — Погодите! Вы Жирного Треффе, что ли...

Ему никто не ответил.

— Во дела! Так эти, значит, ждут в городе, когда люди вернутся. Звереют от ожидания. А Треффе червей кормит! Ну, удивили.

Он помолчал, потёр висок, морщась. Потянул Шогола-Ву за рукав и зашептал:

— Так эта, значит, людям попалась? Ещё когда за нами шла и убить думала? А ты её во второй раз выручил?

Запятнанный не ответил.

— Ты правда того, что ли? Да она чудом только нас не прикончила! Видно, Трёхрукий сжалился над тобой, убогим, и вложил каплю добра в тот камень, что у неё вместо сердца...

— Я слышу тебя, ты, знающий мать.

Человек закашлялся.

— Зря ноги промочил. Нехорошо мне что-то опять. Во, жар, похоже. Подремлю я...

— Язык тебе отрежу, — сказала Ашша-Ри, не оборачиваясь. — Хотя ты заслужил большего. Заслужил, чтобы с тебя драли кожу лоскутами, медленно, чтобы жил до конца...

Человек опять закашлялся. Не утихал, пока охотница не умолкла.

Повозка застряла. Пришлось выходить, разбивать ком земли, на который наткнулось колесо. Вслед за Шоголом-Ву из клетки выбралась и нептица. Погналась, хлопая крыльями, за мелким зверем — должно быть, изнорником. Остановилась, уткнулась в землю, принялась рыть. Фыркнула с досадой. Отошла.

Из-под земли показалась светлая головка с тёмными бусинами глаз. Длинные уши с чёрными концами распрямились медленно, встали торчком. Нептица повернула голову, и изнорник тут же исчез.

Шогол-Ву поглядел наверх, где прятался Двуликий, бледное пятно за плотным серым одеялом на полпути к вершине холма. Безлюдье тянулось во все стороны, где поросшее кустарниками, где покрытое густой травяной шкурой, побуревшей, местами пятнисто-зелёной, как шерсть моховика. Отдельные пучки, багровые и длинные, как иглы вечников, торчали там и сям. Глядели в серое небо серые камни.

В той стороне, куда держала путь повозка, земля бугрилась, шла мелкой рябью — придётся нелегко, но и не объехать.

Стиснутый между землёй и небом, синел гребень леса. За ним лежало Голубое Сердце, большое озеро, куда Четырёхногий направлял реки почти со всех концов Разделённых земель. А в другой стороне, скрытая пока за холмами, ждала Пограничная Застава.

— Едем! — велела Ашша-Ри, когда путь для колеса был расчищен.

Она стегнула рогачей — один щипал траву, второй лёг — и те заревели, мотая головами. Стегнула опять, и правый напрягся, вытянув шею. Налёг всем весом, но не сдвинул повозку. Его товарищ неохотно встал, шагнул нетвёрдо мохнатым копытом. Медленно, медленно повернулись колёса.

Шогол-Ву не сел. Пошёл, держась вровень с бортом без особого труда, и нептица побежала следом. Повозку качало, рогачи хромали, человек в клетке то и дело цеплялся за прутья и придерживал мешки.

Ашша-Ри привстала, хлестнула по худым спинам, стиснув зубы. Замахнулась опять.

Шогол-Ву поймал её руку, удержал.

— Жалеешь их, порченый? До всякой людской падали тебе есть дело! Нас нагонят...

— Кто нагонит? — спросил запятнанный, потому что Ашша-Ри замолкла. — Кто идёт за нами?

— Око, — неохотно сказала она. — И Длань.

— Да? Чего это? — спросил человек, глядя сквозь прутья.

Он ждал, но ответа не было.

— Пойдём ногами, — сказал Шогол-Ву. — Так быстрее. Отпусти рогачей.

— Верхом, может? Чего отпускать-то зря.

— Звери устали. Не выдержат пути. Нести двоих не сможет ни один.

— А, ну ты твари своей на спину влезь, хоть какая польза с неё. Что, плохо я придумал? Чего молчите?

Ашша-Ри спрыгнула. Достала нож, срезала ремни, хлопнула по тёмным бокам, промокшим от пота.

Рогачи не сразу поверили. Встряхнулись, помотали головами, скосили чёрные глаза. Шагнули осторожно — раз, другой. Далеко не пошли, так и остались у повозки, пощипывая траву, пока человек спускался и тащил поклажу.

Шогол-Ву пристроил лук за плечом, растянул завязки мешка. Нащупал нож, отнятый у Ашши-Ри, и поглядел на охотницу.

— Что было в городе? — спросил он. — Что было, когда мы ушли?

— А ты как думаешь, знающий мать?

Ашша-Ри вскинула голову. Ноздри её раздувались, тёмные глаза блестели.

— Двуликий спускался с холма, а вы не вернулись. Как долго мне стоило сидеть и ждать? Я сошла вниз. Трусливый старик сказал, что вы в Новом городе, и объяснил, как найти.

— Ты запугала его?

— Мне и не нужно было. Он затрясся, едва увидел моё лицо. Я позаботилась, чтобы не поднял тревогу, выгнала повозку за ворота и вернулась за вами, хотя могла и не делать этого!

— И ты вот с этим...

Человек провёл пальцами от виска к виску через глаза.

— С меткой своей шла по городу, с перьями своими?

— Двуликий ушёл. Эти смрадные огни, которые они развешивают у дорог, не сравнятся даже с Одноглазым, вдобавок люди слепы. Никто не разглядел. Стражи у врат не смотрят, кто выезжает, а для тех, кто без телеги, есть иные пути. Только в доме, где я ждала увидеть вас...

— Что там случилось?

— Догадайтесь, если Трёхрукий не отнял разум. Ваша вина! Стоило оставить вас там, у моста. Вернулись бы в город и ответили Оку за всё!

— За что? — с подозрением спросил человек.

Ашша-Ри помолчала, сощурившись.

— Нужно идти, — сказала она вместо ответа.

Человек перебросил через шею ремень стренги, щипнул пальцами струны, издав тонкий протяжный звук.

— Ты там перерезала всех?

— Одного, — неохотно созналась Ашша-Ри. — Другой... Ему осталось кое-что на память. Он захочет меня догнать, очень захочет. Ложный след удержит ненадолго. Мы должны идти, быстро.

Земля бугрилась волнами, застывшими, закаменевшими. Идти было нелегко. Человек то и дело спотыкался, бормоча проклятия, и стренга на его груди чуть слышно звенела.

Нептица почти не шла — перелетала небольшими прыжками.

Ашша-Ри прихрамывала, но не отставала. Закушенные губы побелели.

Шогол-Ву поглядел на неё и замедлил шаг. Охотница заметила.

— Жалеешь меня, ты, знающий мать? Смеешь жалеть? Погляди на меня ещё так — я вырежу тебе глаза! Я не людская падаль, не порченая, как ты. Я дочь детей тропы, и я иду по тропе, пока держусь на ногах! А упаду — поползу, цепляясь руками, зубами. Пока жива, я не сдамся. Если хочешь жалеть, пожалей себя, ты, ничтожество!

Человек присвистнул и сказал вполголоса, придерживая Шогола-Ву за рукав:

— Ничего так она тебя отделала. Так расскажешь, отчего тебя зовут знающим мать, а? Чего это ты порченый? Дорога долгая, я б послушал.

— Почему ты стоял в петле, когда мы встретились?

— Ну, знаешь! Такое скажешь. Стоял и стоял, что теперь?

Шогол-Ву не ответил. Человек помолчал тоже и махнул рукой.

— А, ладно. Я понял, что беседа не заладится.

Дальше он шёл, задумчиво похлопывая рукой по боку стренги, и та ныла. Шогол-Ву хмурился, потирая лоб. Протянул руку, остановил пальцы человека.

— Чего? Что тебе не так?

— Это хорошая вещь. Когда она поёт, всё меняется. Её песни можно оставлять богам вместо подношения. Но если будешь стучать, я её сломаю. Буду жалеть, но сломаю.

— Ох, нежный какой... Ладно! Башка трещит после вчерашнего? Так воды хлебни.

Человек прислушался, взялся даже придерживать стренгу, чтобы та не звенела сама по себе. Зато принялся ныть сам.

— Пожрать бы, да. Когда это там довелось набить брюхо? Пожалуй, вчера, когда Двуликий стоял в том же месте на холме. А где силы брать? У меня уже дыра — погляжу и увижу пустошь за спиной.

Он согнулся, будто и вправду верил в то, что говорит. Поглядел назад, приподняв локоть, и замер.

— Что там? — спросила Ашша-Ри. Обернулась, сдёргивая лук с плеча.

— Да от голода всё плывёт перед глазами, — ответил человек, выпрямился и тряхнул головой.

Шогол-Ву тоже поглядел.

Пустошь тянулась во все стороны — бурое полотно с редкими клочками зелёного и багрового. Отсюда уже не была видна оставленная повозка, и брошенные рогачи не пошли следом за путниками. Пустошь спала. Медленно качались верхушки длинных трав там, где бродил ветер, и что-то едва заметно двигалось в сером небе.

Шогол-Ву поглядел ещё, так, как умел, чтобы видеть сразу всё и ничего по отдельности. Пустошь жила по своим законам, и всё подчинялось им: безмолвие камней, движение трав, неподвижность застывших волн.

На невысоком холме шевельнулась тень. Почти бесплотная, чуждая небу и земле, такая же сине-серая, как одеяло Двуликого. Запятнанный поднял руку. Нептица вытянулась струной, опустив хвост.

С коротким свистом пролетела стрела Ашши-Ри. Раздался визг, рык раненого зверя — не умирающего, раздосадованного — и тень бросилась на них с холма.

Щетинистое тело, похожее на вытянутую бочку, широкое к середине. Короткие мощные лапы. Голова без шеи — широко расставленные уши, маленькие и острые, вытянутая морда, клыкастая пасть. Гребень светлой шерсти вдоль хребта.

Шогол-Ву тоже вскинул лук. Вторая стрела не остановила зверя, и третья не остановила. Приземистый, ниже рогача, но крепкий, он лишь встряхнулся. Против такого помогло бы копьё с перекладиной, яма с кольями, но не лук.

— Выродки! — воскликнул человек. — Чтоб вас!..

Он кинулся прочь, спотыкаясь на неровной земле, бряцая стренгой.

Зверь, тяжело ударяя копытами, шумно дыша, визжа, налетел. Дети тропы отскочили с пути, и зверь остановился, вспахивая землю, неповоротливый. Переступил лапами, повернулся всем телом. Выкатил глаза, маленькие, глубоко посаженные, белки в красноватых прожилках. Из пасти текла пена.

Ашша-Ри достала нож. Заплясала, кружась, вынуждая зверя тянуться за ней. Тот сделал выпад — не успел. Ещё раз ткнулся вперёд, оскалив клыки — дочь детей тропы упала, откатилась. Поднялась чуть медленнее, чем нужно, припадая на раненую ногу.

Зверь глядел на неё, не видя ничего вокруг. Переступил с лапы на лапу, и в этот миг Шогол-Ву взлетел ему на спину, сжал бока, вцепившись в шерсть на загривке. Тварь вскинула морду с визгом, и он ударил, метя в глаз.

Зверь тяжело упал на бок, перекатился на спину, дёргая лапами, пытаясь стряхнуть, раздавить, но запятнанный успел отпрыгнуть. Клыкастая пасть на мгновение оказалась совсем рядом, обдала горячим смрадным дыханием. Затрещали стрелы, ломаясь, и зверь поднялся с усилием.

Когда он встал на колени, Ашша-Ри всадила нож по самую рукоять в короткую шею сбоку. Зверь захрипел, завизжал, мотнул головой, и охотница отскочила.

По серой щетине, отливающей синевой, заструилась кровь. Тонкий алый ручеёк бежал и по морде. Но раненый, полуслепой, зверь стал только злее.

Он бросился, пытаясь сбить, растоптать. Шогол-Ву крикнул, хлопнул в ладони, отвлекая его на себя. Широкий бок задел Ашшу-Ри при рывке, и та упала.

Нептица — кто знает, где была раньше — налетела сверху, хлопая крыльями. Запустила когти в щетинистую спину, ударила клювом между острых ушей раз, другой. Зверь дёрнулся, разбрасывая пену из пасти, закричал.

Шогол-Ву подхватил Ашшу-Ри, оттащил от тяжёлых лап, острых копыт, взрывающих землю.

Загудела стренга.

Человек не трогал струны — ударял ладонью по дереву, и инструмент не пел, а низко выл. В этот перемежающийся хлопками гул вплёлся голос, тягучая песня без слов.

Зверь остановился, прислушиваясь, но нептица ударила снова, и он вскинулся, упал. Нептица едва успела выдернуть когти, отлетела. Встала, шипя, топорща перья, расставив крылья.

— Пусти меня, ты, порченый! — воскликнула охотница. — Я прикончу зверя, а после прикончу тебя!

Шогол-Ву разжал руки, и она встала, пошатываясь. Потянулась к опустевшим ножнам, огляделась, высматривая, где обронила нож.

Стренга гудела, и этот звук прибивал к земле, укрывал тяжёлым одеялом. Мешал слышать. Не позволял думать.

— Умолкни, ты, знающий мать! Умолкни! — зарычала Ашша-Ри, но человек не остановился.

Зверь поднялся, медленный, будто сонный, и нептица налетела опять. Опрокинула, вцепившись в бок, принялась драть когтями задних лап, клевать куда придётся. Зверь визжал, сучил копытами, поднимая морду, и не мог дотянуться.

Шогол-Ву, сжимая нож, подобрался ближе. Он то подходил на шаг, ещё на шаг, то отскакивал от бьющих крыльев и копыт. Пытался не слушать стренгу — она уводила прочь, точно и не было битвы, и вспаханной земли, залитой кровью и пеной, и хрипящего зверя, разъярённого и сильного — ещё достаточно сильного, чтобы умереть не первым.

Он выждал миг, и нож ударил.

Запятнанному не доводилось встречать зверя, подобного этому, но Двуликий создал их всех схожими. Одними и теми же тропами бежала кровь, и у каждого билось сердце в груди.

Зверь вскрикнул неверяще, удивлённо. Захрипел, дёрнулся. Большое сильное сердце не хотело умирать, не сдалось сразу. Зверь попытался ещё встать, но колени подогнулись, и он упал тяжело. Приоткрылась пасть, маленький глаз уставился на запятнанного, тускнея. Пошевелились лапы, замерли, и сонная неподвижность пустоши окутала зверя, взяла его себе, как камень и земляные хребты, как мёртвую траву прошлого года.

Нептица, почуяв, отошла. Уселась, вылизывая лапу в чужой крови. Стренга ещё гудела, но тут же и утихла.

— Я отправлю тебя к ушам богов! — вскричала Ашша-Ри. — Трёхрукий лишил тебя разума? Охотнику в битве нужны уши, зачем мешал?

— Мешал? — так же зло прозвенел голос человека. — Выродки, вы хоть думаете перед тем, как стрелы пускать, или боги для вас ума пожалели?

Ашша-Ри толкнула его, и он упал.

Шогол-Ву протёр лезвие о траву и поднялся.

— Вы хоть знаете, что это за тварь? — выкрикнул человек, отползая от Ашши-Ри. — Из Запретного леса!

Та остановилась.

— Откуда знаешь? Туда путь заказан.

— Заказан, не заказан, а только я там был!

Человек поднялся, морщась.

— Это такие, как вы, только байки слушают и от страха трясутся, а я был однажды, ясно? Не побоялся и пошёл, так-то, — смахивая с одежды сор, сказал он.

Отряхнувшись, человек зашагал, прихрамывая, к мёртвому зверю. Уселся рядом, положил ладонь на щетинистую макушку и лишь тогда продолжил:

— Это страж. Так дети леса их зовут. Не злой он. Вы, лишь бы убивать... Он не напал бы первым. Выродки, одно слово.

— Мы не могли знать. Я никогда таких не видел.

— Да и никто не видел. Видно, из-за Свартина всё. Мало ему людских земель, мало вашего Косматого хребта, он ещё и к Запретному лесу потянул свою лапу — ну, слышали уже. Взялся рубить. Может, дети леса осерчали, а может, и сам лес — не зря ж его Запретным зовут.

Человек покачал головой.

— Я так, с краю прогулялся, много не вызнал. Но если из леса того полезет всё, что там живёт, людям мало не покажется. Зря Свартин их тронул, ой, зря...

— Зачем ты мешал?

— Мешал? Я зверя успокаивал. Слышал, как дети леса им поют. Переврал, должно быть, всё, а чем я ещё мог помочь? Если бы я хоть слово успел вставить, если бы вот эта со своим луком не влезла!..

— Тот, кто бьёт первым, остаётся жив! Чего было ждать? Мне не нужны слова бесхребетного, не умеющего даже сражаться. С чего ты плачешь по зверю? А ты...

Ашша-Ри, стиснув зубы, обернулась к запятнанному.

— Если ещё сочтёшь слабой, лучше перережь мне горло. Я — верное дитя племени, и я заслуживаю того, чтобы со мной обходились по его законам. Не оскорбляй меня милосердием. Я прощала тебя лишь потому, что ты порченый, но больше не стану!

— Пришло время других законов. Кто остался от нашего племени, Ашша-Ри? Если позволять каждой жизни легко угаснуть, как скоро о нас забудут? Мы уйдём сами, без людской помощи. Останемся только в старых байках, да и те им надоест пересказывать.

— Ты... Порченый, одно слово. Только порченый может так думать.

Ветер, до этой поры дремавший, налетел с шумом. Пригнул метёлки трав, взъерошил перья нептицы, погладил мёртвого зверя по лохматому загривку. Загудел, сунув нос в стренгу.

— Идём, что ли? — сказал человек, поднимаясь. — Или ещё кого хотите подождать, чтобы помереть с честью?

Пустошь лежала, равнодушная и молчаливая. Она знала всё о том, где среди холмов скрывается зверь. И о тех, что идут по незримым тропам, и о других, пустившихся по следу. Пустошь знала, но даже если бы могла сказать, она бы не предупредила. Что ей, живой и мёртвой, лежащей в вечности, до мелких дел.

----------

Глава 8. Погоня

Человек сидел на упавшем стволе и медленно, не торопясь, жевал белый корень старого года, сморщенный и вялый. Шогол-Ву отыскал их ночью на ближайшем поле, забытые при сборе урожая. Дичь не стреляли, хотя тут, близ людского жилья, водились упитанные зайцы. Огня решили не жечь.

— Чего ты ждёшь? — зашипела Ашша-Ри. — Двуликий поднимается всё выше по холму!

— Да, да. Вот доем и пойду. Давно я этакой дряни не едал... Должны у меня быть силы, как по-твоему, а? Нельзя идти на дело, если брюхо от голода подводит и голова плывёт!

— На дело?

— Чего к словам цепляешься, рожа пятнистая? Это я только так говорю. Чего б и не купить ваши мази честно, если вот — в кармане раковины звенят? Но если из-за этой за нами погоня, я ж не знаю, может, они и до Подковок добрались. Может, ноги уносить придётся, а как унесёшь, если они меня едва несут? Из-за вас всё!..

Ашша-Ри вырвала корень из рук человека и отшвырнула в сторону, в заросли раздери-куста. Нептица поглядела любопытно, но подниматься не стала, продолжила чистить перья.

— Иди! — воскликнула Ашша-Ри, указывая рукой. — Живо! Пора уходить, а ты ещё тут!..

— Ладно, ладно, — заворчал человек.

Он поднялся, отряхнулся и побрёл, переступая торчащие корни, туда, где в просветах деревьев темнели изгороди и срубы и поднимались дымки.

Шогол-Ву стоял, прислонившись к тёмному стволу, растрескавшемуся, кривому, и слушал.

Расшалившийся ветер скакал по дороге. Обогнал телегу, что ехала от Заставы, завыл, пугнул рогачей и бросился в лесок. Поднялся, пригибая ветви, вспрыгнул на холм, где ещё раньше растрепал одеяло Двуликого. Погнал клочья, поддевая холодным носом, заметил дымки из труб — и кинулся вниз, путая серые нити, прибивая к земле.

— Ты говорил, спас его из петли? — спросила Ашша-Ри.

Шогол-Ву промолчал.

— Ты, порченый! Знаешь, кого могли оставить в петле? Пусть бы там и гнил! Зачем спас?

Ветер пронёсся между стволов. Нептица вскрикнула недовольно, хлопнула крылом, встряхнулась.

— Ты хоть собирался к Свартину, или я подумала о тебе лучше, чем ты заслужил? Ответь мне, знающий мать!

— Не собирался. Я хотел на Сьёрлиг.

Ашша-Ри поднялась, закусив губы.

— Стоило убить тебя раньше!

— Думаешь, стоит, так попробуй. Нет — молчи.

— Не мне! Племени, когда поняли, что ты порченый. Из великой милости тебе сохранили жизнь. И что племя получило взамен? Предательство!

Ашша-Ри гневно сузила глаза. Тряхнула головой, и ветер разметал чёрные пряди её волос.

— Погляди на людей! Свартин поднял их, своих на своих! Они взяли Зелёные угодья, взяли Приречье, взяли Приозерье — с боем, с кровью! Людское племя вырезало само себя, и что? Они уже о том забыли! Своих они не винят, зато мы, дети тропы, им как кость в горле. А в чём наша вина? В чём, скажи? Мы были на стороне Свартина, как многие из людей. Он предал нас, нарушил клятву — в чём наша вина? Это гнилое племя. Оно не знает справедливости и чести. И после всего ты решил помочь одному из них?

Шогол-Ву промолчал, и охотница воскликнула:

— Тебе нечего сказать! Трус и предатель, вот ты кто! Спроси себя сам, зачем живёшь!

— Я спрашивал, — ответил Шогол-Ву. — Я спрашивал, Ашша-Ри, и не только теперь. Я вошёл в пору, когда мог удержать имя, но вспомни, торопились мне его давать? У ночных костров нарекали других, тех, что пришли под улыбку Двуликого позже меня — а я был только дитя племени, безымянное дитя! Я вошёл в пору, когда других звали женщины, лишь тогда Койчи-Ит меня нарёк. Вспомни ещё, многие ли сочли за честь дать свои голоса, чтобы вождь выткал из них новое имя.

— Ты смеешь жаловаться, порченый? Будь благодарен, что тебя приняли — такого! Ты должен был стиснуть зубы и доказать, что годишься быть одним из нас!

— Разве я жил не так, Ашша-Ри? Меня поставили к котлам, а это работа дочерей племени, не сыновей. Это дело для слабых. Сказал я хоть слово против? И разве я бился хуже других в нашем последнем бою? Хоть раз ослушался вождя, нарушил законы?

Он дал Ашше-Ри время ответить, но та промолчала.

— Ты говоришь, должен был доказать. Как долго пришлось бы доказывать? Терпеть насмешки, упрёки, которых не заслужил. Сидеть у огня под круглым оком, когда женщины выбирают других, но меня — никогда. Ты говоришь, я предал племя. Нет, Ашша-Ри, это племя предало меня. Я жил как верный сын, а племя отвергало меня. Я ждал довольно. Мне не нашлось места среди вас, а значит, настала пора уйти. Я больше ничего не должен детям тропы.

— Тебе позволили жить. Это уже великий дар!

— Этот дар мы все получаем без просьбы. Боги дают и ничего не требуют взамен. Имеем ли право мы, живущие внизу, присваивать дар жизни себе и требовать, чтобы кто-то был за него благодарен? Я не вижу в том справедливости, Ашша-Ри.

Нептица, следившая за разговором, поднялась, расставила крылья. Шипя и щёлкая клювом, встала между спорщиками. Шогол-Ву положил ладонь на вздыбленные перья на белой шее.

Ашша-Ри глядела сумрачно, сощурив тёмные глаза, но ничего не говорила. Сплюнув, она встала у соседнего ствола и застыла, слушая ветер.

— Может, ты прав, — сказала она с неохотой чуть погодя. — Тебе лучше уйти. Племя никогда не примет такого. Но тебе нигде не будет места, ты понимаешь?

Нептица, утихшая было, повернулась на голос, защёлкала клювом.

— Ты никто. Не сын тропы, не человек. Мы терпели тебя, порченый — тебе это было не по душе. Но может статься, больше никто не будет тебя терпеть.

— Может, и так. Но больше я не стану оставаться там, где меня лишь терпят, и считать это удачей.

Они умолкли, и только голос ветра звучал в роще.

Ветер, разыгравшийся, скачущий то туда, то сюда, унёсся к Подковкам, а когда вернулся, притащил в зубах добычу: пёсий лай, крик испуганного рогача, людские голоса. Шогол-Ву отлепился от ствола.

— Что-то случилось, — сказала Ашша-Ри. — Нужно идти, скорее!

Запятнанный поспешил, переходя с широкого шага на бег, выгадывая путь меж старых пней, поваленных стволов и цепких кустарников, обходя ямы. Ветер нёсся следом, кружил, тревожил.

— Куда? — раздалось за спиной. — Уходим!.. Ты готов отдать жизнь за людскую падаль?..

Шогол-Ву бежал навстречу шуму. Он видел уже суету у окраины, пляшущего на привязи чёрного рогача, растерянных людей. Рычали псы, кричала домашняя птица, визжала женщина.

Он бросился задворками, стараясь не уходить далеко от шума. Перепрыгнул изгородь, другую и столкнулся с испуганным мужиком у двери хлева. Тот попятился, роняя мешок, просыпал зерно. Открыл рот — крик не вышел.

Шогол-Ву мотнул головой и заспешил дальше. Несушки закричали истошно. Одна бросилась под ноги, хлопая крыльями, за ней вторая. Запятнанный едва успел отскочить.

Человек вертелся у колодца. Видно, бежал с другого конца деревушки. Его нагоняли трое, а ещё двое были рядом, обходили сруб и не догадались пока зайти с разных концов. У каждого око на груди.

Человек схватил ведро, привязанное к вороту и брошенное кем-то на срубе, и выплеснул воду на стража. Тот попятился, утирая лицо. Второй занёс топор, удар пришёлся по ведру, и оно раскололось. Топор взлетел опять.

— Живым брать! Живым!.. — неслось по улице. Смешались крики — женские, мужские, не разобрать слов.

Стрела ударила стража в плечо, разворачивая. Топор выпал. Человек, прикрывший голову, оглянулся.

— Выродок! — запоздало крикнул мужик за спиной.

— Сзади! — завопил человек.

Шогол-Ву не успел обернуться. Начал движение, заметил тусклый блеск и бросился вперёд, упал, перекатился. Вилы, медленные в неловкой руке, прошли мимо.

— Выродка убить! Второй нужен живым!

Кричал черноволосый, тот самый, которому они пели в трактире. Хмурый и встрёпанный, он скалился, как дикий зверь, хотя ему наверняка было больно. Через щёку тянулась свежая рана, глаз чудом уцелел.

Он был уже тут, у колодца, и стражники с ним. Без цепов, с топорами. Дальний — с луком, натягивал тетиву.

Шогол-Ву поднялся и шагнул вбок, стараясь не выпускать из виду их всех — стражей, других людей, что пока держались поодаль, и этого, ближнего. Лучник медлил — мужик с вилами был на пути стрелы.

— С дороги, с дороги пошёл!

Человек подхватил с земли топор и рубанул ближайшего стража. Тот легко отбил удар. Человек ударил ещё, зло и не особо умело.

Шогол-Ву ушёл ещё в сторону, обернулся и перехватил рукоять. С силой ударил черенком под рёбра — поселенец выпустил вилы. Подоспел ветер, сражаясь неясно на чьей стороне, забил уши криками, храпом рогачей. Полетела стрела, плохо пущенная, и легла, не добравшись даже до сруба. Страж, пославший её, упал.

Предводитель Длани застыл, глядя на дорогу, где мотал головой чёрный рогач, молодой, тонконогий, бил копытами. На спине его сидела Ашша-Ри с натянутым луком. Нагоняя её, чертя по земле концами крыльев, бежала нептица. За ней с лаем неслись псы, порой забегая вперёд и отскакивая от раскрытого клюва.

Один из стражей наклонился, поднимая лук упавшего товарища, а черноволосый всё стоял. Медлил. Стрела Ашши-Ри глядела ему в сердце, но медлила и она.

Человека теснили. Он упал, оступившись. Шогол-Ву бросился к колодцу, ударил вилами плашмя, позволяя спутнику отползти и подняться. Страж, рослый и крепкий, легко выдержал удар. Оскалился, занося топор.

Его отвлекли псы, гнавшиеся за нептицей. Один, жёлтый, крупный, ударил под колено, следом нептица тюкнула по плечу. Высоко пролетела стрела — черноволосый помешал стрелку.

— Эту тоже брать живой! Живой, я сказал!..

— Чего ждёте? — прозвенел голос Ашши-Ри.

Рогач под ней плясал, вскидывая голову. Черноволосый свистнул — рогач скосил на него глаз, но охотница стиснула бока коленями, дёрнула повод, и зверь отшатнулся, едва не налетев на стража, заходившего сбоку. Тот отскочил.

Человек запрыгнул на спину нептицы. Та закружилась и вскинулась, он съехал, но тут же вновь забросил ногу. Вцепился в перья, прижавшись к спине лицом.

— Давай, Хвитт! — крикнул он. — Уходим отсюда!

И пнул сапогом пса, подобравшегося слишком близко.

Ашша-Ри протянула руку. Шогол-Ву, отбросив вилы, схватил её ладонь и взлетел на спину рогача. Перехватил лук, охотница сжала поводья, стегнула, и они понеслись — под лай псов, людские крики и завывание ветра. Нептица с седоком бежала следом.

— Стреляй! — кричала Ашша-Ри. — Останови всех, кто идёт за нами!

Деревенские застыли у домов с раскрытыми ртами, не пытаясь вмешаться. Стражи гнались до околицы, до трактира, и там замешкались. Других рогачей Ашша-Ри пугнула, они ушли в поля за деревушкой, разбрелись и мотали головами, будто боялись и друг друга, и хозяев, что подзывали их.

— Почему не стрелял? Ты, порченый! Чем меньше их останется, тем легче уйти!..

— Я не стану убивать зря.

— Зря?.. Они заслужили, все до единого!

— Эй, эй! — подал голос человек. — Не потеряйте меня! Едва держусь!.. Поменяемся, может? Ай!..

Нептица крикнула, вытянув шею. Она спешила как могла, но отставала от рогача. За ней с хриплым лаем неслись псы.
Нептица расставила крылья, хлопнула раз, другой, невысоко пролетела над дорогой. Так и бежала дальше — то ногами, то на крыльях. Псы остались позади, но ветер ещё доносил их раздосадованный вой.

Дорога тянулась меж полей — не свернуть, не укрыться — и ползла на холм. Рощица осталась позади, дальше всё вырубили.

Ашша-Ри завертела головой.

— Ты зря не остановил их, порченый! Нам не уйти, нагонят, и стрелять придётся всё равно. Даже если бросим людскую падаль, много не выгадаем!

— Я всё слышу! — выкрикнул человек, поднимая голову. — Попробуйте только бросить!..

— Мы уйдём. За холмом река. За ней Косматый хребет. Если успеем, никто не найдёт.

Ашша-Ри мотнула головой, ударила рогача пятками, вынуждая скакать быстрее. Юный и сильный, тот всё же устал от бега, от двойной ноши. Он храпел, взбираясь по крутой дороге. Ветер свистел, обгоняя его, будто радовался, что может лететь без отдыха.

Шогол-Ву обернулся. Позади лежала дорога, ясно видная с холма: чёрные поля, серое пятно далёкой рощицы, косматые тёмные крыши — отсюда казалось, дома сбились в кучу, как овечье стадо. И там, по дороге, скакали уже первые всадники. У холма не настигнут, но до реки не успеть.

Нептица, подняв голову, крикнула. Она отставала, не могла лететь в гору и глядела на запятнанного будто с мольбой. Но человека стряхнуть не пыталась.

На холме возвышался храм. Пятикрылого, тут и гадать не нужно, раз место высокое. Как водится, в этом храме не было стен, только крыша под четырьмя столбами, чтобы ветер мог летать свободно. У одного из столбов покорно стоял рогач. Немолодой, с поредевшей гривой, но крепкий с виду. Он всхрапнул тревожно, завидев путников.

На дорогу вышел кто-то, пригляделся из-под руки. Видно, рассмотрел, кто едет — приложил ладонь ко рту, попятился и упал, споткнувшись о камень.

Ашша-Ри заставила рогача остановиться. Разгорячённый бегом, тот не сразу понял. Заплясал, зафыркал, кося глазом на чужого зверя.

Его хозяин прижался к ногам Пятикрылого, выставив перед собой руку. Тоже немолодой, бедно одетый.

— Пощадите!..

Пятикрылый глядел вдаль с улыбкой. Старый, даже камень изъело временем, с крылом за левым плечом — таким его изображали много жизней назад. Позже решили, что пятое крыло должно быть у правого плеча. Тогда меж землями Союза, Южным уделом и Степной лапой вышел раскол: в приморских южных краях хотели тесать статуи как раньше, несмотря на новый указ храмовников.

Последний указ всех примирил: теперь пятое крыло делали подвижным, на оси. Кто нёс подношение, мог сам решить, куда повернуть крыло.

Ашша-Ри спрыгнула, забрала свой лук и взялась отвязывать чужого рогача. В это время до храма добралась нептица. Остановилась, тяжело дыша, подняла морду, ткнулась в колено запятнанного. Чёрный рогач переступил ногами, отошёл.

Человек сполз на землю.

— Вот так удача, — присвистнул он. — Ну, удружил, Пятикрылый! А этого?..

Он кивнул на мужика.

— Не трону, — хмуро сказала Ашша-Ри. — Божье место. Нельзя.

Мужик затрясся ещё сильнее, огляделся — видно, чтобы убедиться, что точно находится на каменном пятаке между столбов. Подтянул ноги, поднял взгляд с мольбой и надеждой.

— Нельзя? Ты пытаешься убить каждого на своём пути, а этого нельзя? Те сейчас подъедут, он и выложит, что нас повстречал, да куда мы направились!

— Я ничего не скажу, ничего! Слово даю!.. Пятикрылый слышит, пусть меня покарает, если совру!

— Да соврёшь, поганец, по роже твоей видно. Сейчас мы тебя и покараем. Ну, вы всерьёз, что ли? Заткните ему рот!

— Спаси, Пятикрылый!.. Спаси!.. — забормотал мужик, прижимаясь теснее к каменным коленям.

Ашша-Ри подвела старого рогача, поглядела на Шогола-Ву.

— Пересаживайся. Не тяни! Так уйдём.

— Э, а я как же? Я на твари этой больше не хочу, и так чудом не свалился!

Шогол-Ву спустился, погладил рогача по спине, потрепал гриву. Поглядел на нептицу, что сидела на дороге и вычёсывала перья на спине, смятые человеком.

— Живо! Садись, и уезжаем!

— Зверь устал...

— Дался тебе этот проклятый зверь! Я уже слышу копыта их рогачей — ну, живо! Или уходим вдвоём, или не уйдём!..

— Что значит «вдвоём»? — возмутился человек.

Шогол-Ву толкнул его к рогачу.

— Садись.

Дважды просить не пришлось.

— Ты, знающий мать!.. Если отстанете, я не буду ждать!

Охотница, сплюнув, забралась на спину чёрного рогача, ударила пятками и понеслась с холма.

Шогол-Ву хлопнул по боку старого зверя, на котором сидел человек, и когда тот тронулся с места, побежал следом. Нептица поднялась, отряхнулась и затрусила за ними.

— Долго так бежать будешь? Садись давай! Я из-за тебя и подстегнуть эту тварь не могу!

Шогол-Ву быстро поглядел назад.

— Уходите вдвоём, — сказал он. — Встретимся у Заставы, у Четырёхногого. Уведу погоню.

— Да ты в своём уме? Догонят! Видел, как я от вас отстал? Эта если бы летать умела...

— Держись.

— Чего?

— Говорю, держись крепче.

Шогол-Ву хлопнул рогача по заду, отскочил, и зверь, испуганный, пустился вскачь. Седок вскрикнул, покачнулся, но удержался. Он оглянулся ещё, но послушал. Не остановился, поскакал за охотницей.

Шогол-Ву погладил нептицу по голове. Та довольно зажмурила тёмные глаза под красными бровями.

— Не подведи, Хвитт, — попросил запятнанный и забрался на белую спину.

Он сидел и ждал, не спеша трогаться с места.

С холма было видно далеко: такие же поля по эту сторону, дорога к Заставе. Двое скакали по ней, тёмные точки, одна за другой. Вот-вот доберутся до развилки.

По левую руку за полями лежала река, далёкая и тонкая, неслышимая отсюда.

Поднялась стайка зарянок. Ветер бросился за ними, пригнул неосторожной лапой юные деревца у края поля. Он пролетел над рекой, сделал круг и взлетел на холм. Принёс крики всадников, понукающих рогачей, и топот копыт, и зов от храма, близкий и испуганный.

— Вперёд, — сказал Шогол-Ву, несильно хлопая по белой шее.

Нептица поняла. Двинулась с места, обернулась, скосила тёмный глаз.

— Давай, Хвитт. Уходим!

Крики зазвучали уже близко. Должно быть, преследователи добрались до храма. Шогол-Ву обернулся, чтобы узнать, держат ли они луки наготове, но стражи пока не думали стрелять. Они закричали, углядев его на склоне, не дослушали мужика, хлестнули рогачей и понеслись вниз в облаке пыли.

Нептица, учуяв погоню, скакнула. Хлопнула крыльями. Приближался, нарастая, грохот копыт, людские голоса, храп рогачей. Запятнанный обернулся ещё раз.

— Лети, Хвитт! — приказал он, тронув крыло. — Лети!

Нептица расставила крылья на бегу, оторвалась от земли, пролетела невысоко. Взмахнула крыльями ещё раз, поймала ветер, и он понёс её вперёд, под гору. Подняться ей не удалось, но и того хватило. Воздушная дорога вела зверя быстрее, чем могли бежать рогачи.

— В поля! Нам нужно в поля, Хвитт!

Нептица, покорная руке, свернула, пролетела над изгородью. Белые крылья хлопнули раз, другой, но долго она не продержалась — опустилась. Всадники, разгорячённые погоней, под холмом ушли с дороги, свернули следом. Черноволосый что-то кричал — велел, должно быть, разделиться, но его не слушали. Опьянённые близостью добычи, люди видели только её.

Копыта рогачей вязли в мокрой земле, и звери не могли бежать. Нептица, вытягивая шею, била крыльями по воздуху. Ей удавалось кое-где перелетать, и всё-таки стражи нагоняли.

— Вернитесь к дороге! Лёгнер, Улле!.. Он тут один! — разнёсся крик.

Шогол-Ву оглянулся. Стражи и не думали сворачивать. Двое уже подняли луки.

Запятнанный выхватил стрелу, наложил на тетиву.

Первый его не испугал — с этим справится и ветер. Видно, привык орудовать цепом, не луком. Второй метил в зверя.

Шогол-Ву вдохнул.

Не стало поля, рыхлого, колеблющегося. Умолк голос реки. Затихли крики людей. Только ветер и стрела, живая, рвущаяся к добыче. Только цель.

Он выдохнул, спуская стрелу с привязи.

Рогач вытянул шею, делая шаг, и стрела ударила человека в грудь, точно в синий глаз на стёганой куртке. Страж ещё не понял, ещё скалился. Покачнулся — улыбка сменилась растерянностью, недоверием — выпустил лук и упал в чёрное мягкое поле. Его спутники взвыли.

— Давай, Хвитт, давай! — поторопил запятнанный, сжимая коленями белые бока. — Вперёд!

Река была всё ближе. Сейчас её скрывал берег, высокий, обрывистый, но шум воды нарастал.

Нептица скакала, расставляя крылья. Комья грязи брызгали из-под лап, пятнали светлые перья. Рогачи, надсадно храпя, нагоняли.

— Стой, выродок! Не уйдёшь!

Стрела упала, не долетев. Вторая опустилась ближе, почти у самого крыла.

— Я кому сказал — за остальными! Улле!..

Обрыв приближался. Так близко к краю землю уже не возделывали, и она была твёрже. Попадались камни, стелились кустарники. Нептица помчалась вдоль реки, ненадолго увеличив расстояние между собой и преследователями.

— Давай, Хвитт! — выкрикнул Шогол-Ву, наклоняясь и вытягивая руку. — Туда!

Нептица скосила глаз, но продолжила бежать вперёд.

— Давай же!

Рогачи настигали. Ветер свистел, беснуясь. Ревела вода под обрывом, с шумом прокладывая путь меж камней.
Первый всадник занёс топор. Он ещё не мог достать, но через три вдоха... два...

— Хвитт! — воскликнул запятнанный, ударяя коленом. — Давай!

Нептица вскрикнула отчаянно — и скакнула вперёд и в сторону, в пустоту, расправляя крылья. Хлопнула ими, снижаясь против воли, пронеслась над острыми зубцами, над пенистой волной.

Взревели за спиной люди. Свистнула стрела, прошла выше. Нептица рванулась, поджала лапы, всё-таки коснулась воды. Но середина реки осталась позади.

Течение подхватило нептицу и понесло, быстро унося от людей. Она торопливо гребла лапами. Шогол-Ву спрыгнул в воду, удерживая только руку на белой спине, чтобы зверю было легче. Они миновали узкое место, где река пробиралась меж высоких берегов — та самая река, что брала начало в долине у безымянных гор за Древолесом, а теперь бежала по краю Приречья к Косматому хребту.

Двуликий, что прятался за обрывками своего одеяла, выглянул вдруг — и улыбнулся. В этот час Шогол-Ву нащупал каменистое дно и выбрался, преодолевая течение, на берег неподалёку от Косматого хребта, где его когда-то родила мать.

----------

Глава 9. Мать

Шогол-Ву осмотрелся. Преследователи отстали, но медлить было нельзя.

Этот берег, так хорошо знакомый по прошлым дням, избороздили теперь следы тележных колёс, а далёкий лес отступил как будто ещё дальше. Видно, люди вырубали его, а за водой ездили к реке, не умея найти другие источники или не решаясь соваться вглубь.

Нептица встряхнулась, рассыпая брызги, фыркнула. Увидела что-то на кромке воды и серого речного песка, поддела клювом.

— Идём, Хвитт, — позвал запятнанный и двинулся вдоль берега.

Всё здесь было ему близко, каждый куст и камень. Каждая щербина на обрыве по ту сторону реки, каждый зубец, торчащий из воды — каменный гребень, которым Белая дева вычёсывала свои пряди.

Много времён назад, ещё до того, как получил имя, Шогол-Ву бывал здесь. Зебан-Ар приводил их, детей племени, и они бежали по мокрому песку у края волны. Потом обратно — по колено в воде. Четырёхногий мешал, хватал за ноги, но поддаваться было нельзя: кто приходил последним, оставался без еды.

Запереть голодным — достаточно суровое наказание, и к другому обычно не прибегали. Лишь одного высекли: он остановился, забыв обо всём. Загляделся, как Двуликий восходит на холм, как нежный розовый свет разливается, пронизывая стылый туман, раскрашивая подножие холма невиданными красками. Как разлетаются клочья одеяла, тёмно-синие, роняя лёгкий пух, желтоватый и белый. Как плывут отражения по сонной реке — видно, Четырёхногий тосковал о холме, мечтал бродить по нему хотя бы так.

А остальные добежали, и Зебан-Ар кричал и не мог дозваться. Это было плохо. Это была слабость. Кто утратит бдительность, до того доберётся враг или зверь. И приказы старших — закон, ослушаться нельзя.

И негодный сын племени лежал в общем доме спиной кверху, закусывая истерзанные губы. Его проучили и оставили тут, а остальные ушли к кострам, где булькали котлы и пахло так вкусно.

В сумеречный час к нему пробралась Раоха-Ур. Принесла отвар от боли.

— Взяла бы мазь для ран, но нельзя. Заметят, — с сожалением сказала она.

Провела по голове ласковой рукой, и всё, что держалось внутри, выплеснулось наружу, будто корку сорвали.

— Я только посмотреть хотел!.. Мы же тут и не видим из-за леса, только когда Двуликий уже на холме... Почему нельзя? Почему — плохо? Зачем тогда ты меня учила, что во всём красота — в узоре на листе, в птичьих перьях?.. Зачем, если хорошему охотнику это ни к чему?

— А зачем жить, если не умеешь видеть по-настоящему? Мир будет лежать перед тобой, как закрытая раковина. Доживёшь до времени, когда волосы станут белыми, как у речной девы, а всё будешь думать, что мир серый и простой. Догадался бы заглянуть глубже, нашёл бы жемчуг. Разве тебе больше нравится серый мир, тот, в котором живут другие?

— Я хочу стать охотником, хорошим охотником! Зебан-Ар сказал, никогда не стану, если мои глаза делаются слепыми, а уши глухими. Твоя вина, Раоха-Ур, но я тебя не выдал!

— Ты станешь охотником, и не просто хорошим, а самым лучшим. Ты уже сейчас видишь больше, чем остальные. Ты стойкий и сильный. Ты станешь охотником!

— Скажи, Раоха-Ур, почему ты привязалась ко мне? Ты не говоришь такого другим, только мне одному! Хочешь, чтобы я был слабым?

Она улыбнулась, не убирая руки с его головы.

— Я не такая, как все, дитя племени. Разве я плохая охотница, скажи? Разве не одна из лучших? И ты не такой, как другие. Видеть больше — не слабость. Закрывать сердце, вот в чём слабость. А чтобы держать его открытым, нужна сила, большая сила...

Шогол-Ву встряхнул головой, чтобы снова видеть этот бурый берег, исполосованный колёсами, и серый песок, и тёмную воду, где блеснула, слепя, улыбка Двуликого — и погасла.

Ниже по течению, дальше от каменного гребня, юные дети тропы плыли на ту сторону и обратно. И опять туда и обратно. И опять, пока не казалось, что руки и ноги превратились в такой же камень, и Четырёхногий утащит на дно — и всё-таки, собравшись с силами, глотая воду, они выбирались, падали на песок, откашливались. Грудь разрывало, жгло огнём, а Зебан-Ар торопил, и нужно было бежать к кострам по чёрному лесу, где сумерки наступали раньше. Последнему не доставалось еды, и никто не хотел быть последним.

Однажды Шогол-Ву пришёл сюда один.

Зебан-Ар учил их оставаться под водой. Вдохнуть — и уйти с головой в плотный речной холод, в этот особый шум, где глохнут привычные звуки. Рано или поздно кто-то сдавался первым, и почти всегда это был один и тот же сын племени.

Он ждал так долго, что в глазах расцветали огненные вспышки, а сердце сжималось. Этот страх выталкивал его, ослепшего — и оказывалось, что другие ещё в воде.

Тогда-то негодный сын племени и пришёл на этот берег, пока остальные спали. Он хотел стать лучше и сильнее.

Река в те дни разлилась от слёз Двуликого. Зебан-Ар указал бы точное место, где можно войти в воду, а может, и вовсе не пустил, но охотника не было здесь. И юный сын племени совершил ошибку, за которую по справедливости должен был расплатиться жизнью.

Он ослушался и пришёл один. Хотел превзойти других обманом, урвать себе больше времени. Гордыня толкнула его дальше от берега — решил, что справится. А глупость заставила забыть, что река изменилась.
Удивительно ли, что вода оказалась сильнее.

Шогол-Ву и сейчас ясно помнил, как обвились вокруг ног холодные пряди волос Белой девы, как дёрнула она их — и его несёт, не нащупать каменистого дна, по чёрной реке под чёрным холмом. Счастье, что Одноглазый, видный едва, поглядел вниз. Блеснули мокрые камни.

Шогол-Ву помнил их под рукой. Тело болело — видно, ударился, но как, не понял. И как сумел удержаться, не знал. Будто сразу настал холод, и боль, и пальцы, не чувствуя почти, цеплялись, соскальзывали, и речная дева сердилась, дёргая пряди. Каждый раз казалось, сдёрнет и его.

Потом Одноглазый заплакал.

То были плохие слёзы. Известно: под слезами Двуликого ещё как-никак, но можно пройти, а если плачет Одноглазый, укройся. Его слёзы несут хвори и жар, отнимают силу. Никто не сунется наружу, когда Одноглазый не в духе, а значит, сыну племени нечего было и надеяться, что кто-то придёт и поможет.

Он держался, стиснув зубы, обдирая пальцы. Боялся, что не вытерпит, и боялся слёз Одноглазого, и собственные текли по щекам, такие горячие, и их тут же смывала холодная вода. Казалось, он болтался там, в воде и под водой, всю ночь, и ночь эта длилась вечно.

Раоха-Ур пришла за ним. Не побоялась Одноглазого и неспокойной реки. Отыскала в непроглядной черноте, где и не услышать ничего, кроме голоса воды. Заставила отпустить камень — а он уже и думать не мог, чувствовал только, что нельзя, что река того и ждёт. Раоха-Ур велела, чтобы держал руку на её плече. Захлёбываясь, он не понимал, знал одно: хвататься крепче. И всё-таки они вышли на берег.

Юный сын племени сидел на мокром песке, прижимался к Раохе-Ур и плакал. За слёзы, за слабость и глупость его стоило высечь, и больше того: не спасать. Он заслуживал презрения, а она — обняла. Так тоже было нельзя, но ему не было обидно от её жалости. Было тепло внутри. Ни ночь в реке, ни стегающие ледяные струи, ни злой ветер поры жёлтых листьев не могли унять этого тепла.

Он не знал, кто их тогда нашёл. И позже знать не захотел.

Была хижина — не общая, отдельная — и был жар. То ли от побоев, то ли от слёз Одноглазого. Не хватало сил выползти наружу, и Раоха-Ур в этот раз не пришла. А после, когда сын племени смог держаться на ногах и вышел за порог, его впервые назвали знающим мать.

Он понял не сразу.

Нептица издала хриплый бормочущий звук, легко ударила клювом в плечо, и Шогол-Ву отвёл взгляд от реки.

— Идём, Хвитт, — сказал он. — Пора.

Запятнанный шёл, раздумывая. Он видел сразу и правый берег, обрывистый, где сейчас не было иного движения, кроме колебания трав, и левый. Там у опушки поднимался дымок.

Впереди был брод, а чуть в стороне, на излучине — Старые Тропки, людское поселение.

Шогол-Ву присмотрелся. Дождался ветра, послушал, что тот несёт: только речную влагу. Ни дыма, ни звонких дальних голосов, ни стука топоров, ни крика домашнего зверя. Значит, в Старых Тропках по-прежнему никто не жил, и мудрено ли, если поселение стало упокоищем.

До Оскаленного мира, до того, как Койчи-Ит и Свартин Большая Рука мешали кровь, в другую пору жёлтых листьев здесь случился мор. Звали служку из храма Двуликого, и тот сказал, дурное место. И выжившие — их была едва ли треть — разбрелись кто куда. Ушли в Подковки, в Заставу.

Больше не ждал гостей постоялый двор, прежде шумный и живой, где останавливались идущие к Косматому хребту, все, кто искал проводника или хотел помощи охотников. Не заворачивали сюда и случайные люди, чей путь лежал через Приречье.

Шогол-Ву прищёлкнул языком, заставляя нептицу на миг замереть. Ещё прислушался. Стражи во главе с Указующим Перстом захотели бы перехватить его у брода, но пока их не было слышно.

Не видно было и глубоких следов колёс. Гружёные телеги отчего-то не проезжали тут, значит, делали крюк к старому мосту у лесных границ. Но отчего, если к Заставе ближе через брод? И река не разлилась.

— Не отходи, Хвитт. Нельзя. Держись рядом.

Постоялый двор звался «Раненый космач». Шогол-Ву бывал здесь прежде раз или два, когда старшие договаривались с людьми. Стоял у изгороди, жадно разглядывая цветастые наряды, женщин, мужчин и детей, рогачей, повозки. Его разглядывали тоже, кто с любопытством, кто со страхом.

Баэрвин, светлокосая хозяйка, проходилась насчёт названия. Ворчала, что хорошие дворы зовутся иначе: «Под улыбкой Двуликого», «Тихая заводь», «Тёплый очаг». Кому понравится «Раненый космач»? Здоровяк Ольгер, тот, с кем она обошла пять храмов, только посмеивался. Гостей хватало.

Теперь «Раненый космач» затих. Не фыркали у перекладины рогачи, не пили шумно воду, не роняли сено. Не стучали кружки о столы во дворе, да и столов не стало. Развеялись густые запахи варева, жаркого, трав и браги. Не раздавались голоса и смех. Темно было за приоткрытой дверью — никогда уже не выйдет оттуда Баэрвин, статная, с полными плечами, с улыбкой, с кувшином и кружками в руках. Не заглядеться, как колышутся бусы на её груди — цветные, со Сьёрлига, в три ряда, — когда она склоняется над столами.

Мор унёс её, уложил в эту землю — может, здесь, за домом. Под конец люди рыли могилы где придётся, чтобы не идти далеко. Не стало и Ольгера. И «Раненый космач» — низкая кровля, густо поросшая травой, как пегая шкура — тоже умер.

— Сюда, Хвитт, — подозвал Шогол-Ву. — Переждём внутри. Нельзя, чтобы нас заметили.

Нептица вошла неохотно, приглядываясь. Потянулась к брошенным ящикам, отпрянула. Всё, что хранилось там прежде, сгнило.

Запятнанный прикрыл дверь. Встал у окна, крошечного, давно не мытого, почти слепого. Поглядел на дорогу, по которой много дней не ходил никто, кроме ветра.

Чуть дальше, ближе к броду, стоял почерневший сруб. Когда дети тропы покидали Косматый хребет, чтобы идти со Свартином на Приречье, все дома были целы. Этот сгорел после — может, огонь упал с холма.

Шогол-Ву слушал. Пел ветер, налетая, трепал кровлю, совал нос в трубу. Двуликий чинил одеяло и то совершенно за ним скрывался, то не успевал доглядеть — и клочья летели по холму. Ветер гнал их с воем, кружился, не мог усидеть.

Нептица поскребла дверь. Поняла, что не выпустят. Осторожно подобралась к ящикам, вытягивая шею. Испугалась, отпрянула, хлопнув крыльями. Потянулась опять.

Расклевала связку грибов у очага, старых, до того сухих, что и в бурлящем котле отмокнут не сразу. Сунулась в очаг, вдохнула золу, а после фыркала, мотая головой, и чистила клюв лапой.

Шогол-Ву ненадолго вышел. Оглядел землю, стёр два-три следа, вернулся. Нептица ждала у двери, но завидев его, обиженно отошла, легла на пол, обратив к запятнанному хвост.

Он прошёл к окну и замер там.

Нептица вздохнула раз или два, не оборачиваясь. Прислушалась к чему-то, поднялась и ушла из общего зала в заднюю комнату. В это время на дороге показались всадники.

Кто-то поскакал дальше, к лесу. Оставшиеся не спешили. Осматривались, но не разделялись. Заглядывали во дворы, но с ленцой — видно, больше для порядка, не веря, что найдут беглецов здесь.

Тут из задней комнаты донеслось слабое мычание. Шогол-Ву насторожился и пошёл туда медленно, чтобы не скрипнули половицы.

Нептица стояла, подняв лапу, будто собиралась ударить, но не решалась. Перед ней в тёмном углу застыла девочка, подняв руки к лицу.

Голоса стражей зазвучали ближе. Запятнанный прикрыл за собой дверь, нащупал задвижку. В каморке, прежде слабо освещённой только светом общего зала, стало черно, как в гриве рогача.

Зашуршали перья — должно быть, нептица села. Шогол-Ву проскользнул мимо, и она ткнулась в него клювом, не видя в темноте. Девочка метнулась в сторону, но не закричала, лишь застонала слабо, когда пальцы зажали ей рот. Заскребла своими тонкими пальчиками, неожиданно острыми, но не сумела отбросить чужую ладонь.

— Тихо, — прошептал Шогол-Ву. — Не причиню вреда. Люди уйдут, отпущу.

Девочка поняла, застыла так, что и дыхания не было слышно. От неё несло застарелой гнилью, как от забытой в ящиках еды — уже не столько порченой, сколько засохшей.

Наружная дверь скрипнула.

— Ну, что скажешь, Улле?

Запели половицы. Ударил сапог, что-то откатилось.

— Да не было их тут. Вот не верю, что мы бы и следа не нашли. Я ж говорю: против течения пошёл. Там рукой подать до Древолеса, за которым выродки сидят. На кой ему лезть дальше в людские земли?

— А на кой они выползли? Шатались туда-сюда, в Каменный Мост зашли, Перста прям в Новом городе прирезали. Это как, по-твоему? И Жирный Треффе с людьми пропал, не зря ж Чёрный Коготь думает, тут пятнистые замешаны.

— Может, и замешаны, а только я на его месте сейчас бы к своим вернулся. Ну, долго стоять будем? Пошли уже. Мертвечиной тут смердит, дурное место. Всё надо было пожечь.

— И то верно. Тьфу, погань!

Дверь затворилась, и голоса стихли.

Шогол-Ву ещё постоял, слушая тишину, и медленно отвёл пальцы от детского лица. Девочка отшатнулась, не издав ни звука.

— Я не трону. Зачем ты пришла сюда? Это плохое место.

Дитя не ответило.

Шогол-Ву отвёл задвижку, выглянул в общий зал. Никого. Прошёл к окну, послушал — тихо. Всадники убрались.

Нептица зашипела.

— Хвитт! — позвал запятнанный, не дозвался, вернулся в заднюю комнату.

Хлопнул нептицу по боку, отгоняя. Присел, тронул девочку за плечо — та сжалась в углу, прикрыв голову руками. Заставил подняться, подтолкнул к двери.

Она застыла в общем зале, не поднимая лица. Волосы серые, будто вылинявшие. Косу давно не переплетали, и она свалялась. Одежда хорошая, не бедная, но грязная и порченая. И не для холодного времени.

— Почему ты здесь? — спросил Шогол-Ву.

Она медленно повернулась. Белые слепые глаза глядели так, будто видели. Кожа изъедена — на лбу проглядывает кость. Тёмные губы шевельнулись, но слов не вышло. Пальцы сжались, тонкие, почти бесплотные.

На груди поверх лёгкого платья лежали бусы — цветные, в три ряда — слишком длинные.

Шогол-Ву замер. Он вспомнил, что Ашша-Ри говорила о мертвеце.

— Ты слышишь меня? Понимаешь?..

Девочка, помедлив, кивнула. Закивала торопливо, протянула руки с мольбой, поспешила что-то сказать — вышло только мычание, и она, застонав, умолкла.

— Ты жила здесь.

Девочка опустила голову.

— Мор.

Она кивнула ещё раз.

— Что было потом? Как ты проснулась?

Вместо ответа девочка подошла к окну. Указала на чёрный сруб. Костлявые пальцы перебирали стеклянные бусины.

Шогол-Ву вышел наружу. Огляделся, убедился, что всадников больше нет рядом. Бросил взгляд на бескровное лицо в маленьком окне. Девочка ещё раз указала на пожарище.

Там, в сожженном доме, лежали тела. Их рубили перед тем, как предать огню. Отсекали головы и руки, ломали рёбра.

Запятнанный обошёл дворы и не нашёл ни одной целой могилы. Все были разрыты. Земля давно уже осела, разгладилась — случилось это давно. Видно, ещё до поры холодов.

Вернувшись на постоялый двор, Шогол-Ву поднял перевёрнутую скамью, сел и спросил:

— Вы все проснулись? И за вами пришло Око?

Девочка закивала.

Она глядела на него, сжимая тёмные сухие губы, и проводила костяшками пальцев по щекам, будто утирала их. Но слёзы не текли из мёртвых глаз, ввалившихся, окружённых чернотой.

— Ты спряталась и осталась одна?

Вместо ответа девочка потянула нитку бус.

— Мать спрятала тебя. Велела сидеть тихо, а её саму...

Девочка застонала и упала на колени. Сжала голову руками, покачиваясь. Нептица отпрянула, защёлкала клювом.

Шогол-Ву поднялся со скамьи, подошёл, опустился рядом. Помолчал.

Девочка потянулась к ножнам, и когда он поймал её руку, неловкими слабыми пальцами сжала его ладонь на рукояти, жестами попросила вынуть нож. Направила остриё к своей груди. Кивнула.

— Так нельзя. Я не знаю, что вас подняло — может, воля Двуликого...

Девочка замотала головой, подняла руку, растопырила пальцы.

— Длань? Нет?.. Рука? Большая Рука? Свартин?..

Девочка закивала, обвела ладонью зал, указала на окно. Мёртвые губы силились что-то сказать. Шогол-Ву понял без слов.

Мор. Смерть и пробуждение. Страх. Одиночество. Бесконечное одиночество без надежды.

— Бедное людское дитя, — сказал он. — Может, здесь бессилен и нож...

Девочка указала на грудь, туда, где прежде билось сердце. Кивнула. Сложила ладони в мольбе и развела в стороны. Шогол-Ву подумал и сказал, глядя на синий край холма за окном:

— Двуликий, возьми эту душу к себе. Она достаточно настрадалась.

Клинок вошёл в истлевшую плоть. Тёмные губы дрогнули в улыбке, глаза прикрылись — лишь наполовину. Запятнанный, обнимая девочку за плечи, мягко уложил её на доски пола.

Покатились со стуком бусины, синие, алые — острое лезвие перерезало нить. Нептица вскочила, желая схватить одну, но Шогол-Ву поднял ладонь, остановил зверя. Постоял над девочкой, качая головой.

— Бедное дитя. Мать должна была понять, что смерть лучше.

В час, когда Двуликий сошёл с холма, запятнанный вышел на ночную дорогу, подозвал нептицу и направился к броду. Перейдя на тот берег, они легко обошли медлительного стража с фонарём, слепого, видящего не дальше круга света, и двинулись полями. Подморозило, и земля не так хватала за сапоги. Путь давался легко.

Шогол-Ву крутил в пальцах бусину, самую крупную, двухцветную: жёлтое стекло, белая птица. Он взял её на память, продел шнурок и повесил на шею.

Всю ночь они шли вместе с Одноглазым, держась в стороне от дорог, а когда показался Двуликий, остановились в ложбине, куда стекал ручей — белая прядь волос речной девы. Ни на земле, ни на выцветшей жёсткой траве не было людских следов. Только пятна мха и снега, не сошедшего до конца.

С одного края ложбину прикрывал ряд молодых вечников, тонких, редко стоящих. Между ними затесались белостволки, подняли мётлы ветвей, в которых путался туман. Одно древесное тело упало с края на край, потемнело, поросло мхом.

Шогол-Ву ощипал двух камнеклювиков, вырыл яму для костра. Одну птицу бросил зверю, вторую изжарил. Забросал огонь, спрятал следы и принялся ждать.

Нептица, притомившаяся за ночь, задремала, спрятав клюв в перьях. Запятнанный сел, прижавшись к белому тёплому боку, и опустил веки.

Он умел уходить в сон неглубоко, так, чтобы слышать ветер, и воду, и трепет птичьих крыльев, и треск ветвей, и случайные шаги. Даже видел всё таким, каким оно было взаправду: бурую ложбину, косматую прядь ручья, запутанную в камнях, и нашлёпки мха.

Шогол-Ву прикрыл глаза — и к нему подошла Раоха-Ур. Села напротив. Такая же, какой он её помнил: полосы на щеках, на подбородке и шее, добрые тёмные глаза, губы, готовые улыбнуться.

— Ты давно не приходила.

Она не ответила. Поглядела на него, на нептицу — было видно, осталась довольна.

— Я предал племя. Не смог быть сильным. Ты отдала жизнь, чтобы у меня было своё место, а я не смог.

Она только улыбнулась. Не сердилась.

— Что-то не так. Может, боги разгневались. Если ты там, у ушей богов, спроси: за что страдают безвинные? Как доверять богам, если они допускают такое?

Раоха-Ур лишь покачала головой. Протянула руку, погладила по щеке, по волосам, как прежде. Шогол-Ву вскинул ладонь, и в тот же миг охотница исчезла. Не удалось поймать её пальцы, но тело ещё хранило их прикосновение.

Запятнанный огляделся. Всё было спокойно. Он задремал вновь, но Раоха-Ур больше не пришла.

Когда Двуликий ушёл, оставив только край алого покрывала, Шогол-Ву поднялся, свистнул нептице и направился к Пограничной Заставе.

Нептицу пришлось оставить в поле, в пустующем амбаре. Когда прорастёт трава юного года, нальётся зелёным соком, её скосят, разложат здесь, укроют от дождей. Сейчас амбар не был нужен людям.

Нептица сердилась. Уходя поспешно, Шогол-Ву слышал, как билась она о стену и кричала протяжно, хлопая крыльями. Но брать её с собой было нельзя.

Там, ближе к Заставе, по дорогам ездили ночные стражи. То ли и раньше следили за порядком, то ли их подняли из-за того, что случилось у Каменного Моста. Запятнанный лежал во рву у дороги, за чахлым кустарником и голыми деревцами, и следил, как ползут жёлтые круги: ближе, ближе, сошлись. Зафыркали рогачи, встретившись. Их поторопили. Круги расползлись в разные стороны.

Всадники, видно, до того устали от своей работы, что не перекинулись и парой слов.

Наконец они разъехались достаточно далеко, и Шогол-Ву сумел проскользнуть на ту сторону, где за дорогой, ближе к городской стене, у обложенного камнями источника стоял небольшой храм Четырёхногого.

— Ты не спешил, знающий мать, — прозвучал голос лишь чуть громче шума воды.

— Я увёл погоню.

— Человек разведал, как попасть в город. Если бы не он, я не стала бы ждать. Где еда, которой ты дал имя? Наигрался?

— В поле, в пустом амбаре. Я не стал бы вести её ближе.

— Амбар?

Охотница задумалась.

— Мы остановились тут неподалёку, но место плохое. Если кто сойдёт с дороги, увидят. Завязываем морды рогачам. Ты покажешь, где этот амбар. Просторный?

— Места хватит. Ашша-Ри, ты говорила про мертвеца. Я был в Старых Тропках. Все, кого унёс мор, поднялись.

Охотница подалась вперёд, схватила Шогола-Ву за запястье.

— Поднялись? Они ходят там? Живут, как прежде?

— Явилось Око. Мертвецов порубили и сожгли. В «Раненом космаче» я встретил дитя хозяйки. Она показала мне. Дала знак, что в этом замешан Свартин.

— Свартин, эта людская падаль!.. Мы доберёмся до него, я доберусь. И когда Одноглазый будет в этом же месте на холме, Свартин будет скулить у ушей богов, вымаливая прощение за нарушенную клятву! Идём же, порченый. Идём, пока нет огней на дороге!

----------

Глава 10. Камень

Чёрный рогач плясал, вставал на дыбы. Его сердила теснота, неволя и голод. Нептица шипела и щёлкала клювом, как будто стучали дощечки быстро-быстро. Второй рогач оглядывался задумчиво и спокойно, порой неторопливо склоняя голову, чтобы подобрать найденный клочок сена, пыльный и тощий.

— Такого быть не может, — сказал человек и зажмурился.

Двуликий заглянул в узкое высокое оконце, и улыбка его упала на лица сидящих, на бок рогача, позолотив его и отчётливо выделив пыль и налипший сор.

Нептица вытянула шею, почти коснувшись мохнатого копыта, и тут же отдёрнула клюв. Рогач захрапел, мотая головой, но ремень не дал ему двинуться вперёд.

— Чушь! Чтоб мертвецы поднимались — ну, я не знаю, сколько выпить нужно, чтобы выдумать такое! Что, там остались запасы браги, и ты нахлебался? Вот скажи честно.

— Ты сам говорил про мёртвых. Говорил, виновата женщина.

— Когда это?

— Когда у тебя был жар.

— А, ну тогда я что угодно мог наплести, нашёл кому верить! Я и половину добычи мог пообещать. Кто же слушает человека...

— Ты и обещал половину. Дал новую клятву.

— Да я...

— Мертвецы ходят. Я тоже видела — другого. Эта людская падаль, Перст, шёл за ним, чтобы отправить в землю.

— Да вы оба не в себе! Эй, Трёхрукий, верни их разум, а то с такими проводниками не будет мне удачи.

— Не насмешничай, не гневи богов! Говори всё, что знаешь.

Человек вскочил, упёр руки в бока.

— Если подшутить вздумали, то кончайте! Плохо выходит. А если правда верите в то, что плетёте, то слушайте: ты — видел девчонку, мором изъеденную и невесть как уцелевшую. Ясно, что после болезни и голодной зимы она не красавица. А ты — видела беднягу, который сбежал от Длани. Эти, говорят, и пытать умеют, и что хочешь. Так я не удивлюсь, если человек выглядел как мертвец...

— Думаешь, я не видела мертвецов? Ты говоришь это мне, людская падаль? Он и был мертвец!

— Ох, да верьте во что хотите, мне-то что! Лишь бы мы сами не стали мертвецами, когда в город сунемся. Тьфу! Знал бы, сам уж как-то перебился. Всё врут, что вы, мол, умеете водить — мимо врагов, у космача под носом, короткими тропами. Идём долго — раз, шума на всё Приозерье и Приречье навели — два, стражи вот-вот найдут — три! Око против нас, Длань против нас, дом Свартина охраняется теперь, как будто золотыми раковинами выложен. И я ещё за это половину награды отдать должен?

— Сядь. Когда придёт Одноглазый, я пойду к Свартину, и никто меня не остановит. Никто, слышишь ты? И ты поможешь мне...

— Помогу? Вы, видать, забыли, кто к кому нанимался! Это вы должны мне помочь и вести себя тихо, чтобы никто не услышал! Дела свои со Свартином в другой раз решите, ясно? Если у меня сорвётся, я...

— Ты, знающий мать!..

Шогол-Ву успел встрять между двумя, готовыми вцепиться друг в друга.

— Тихо, — сказал он. — Шуметь нельзя.

— Давай привяжем эту бабу к столбу! От неё одни беды. Возьмём с собой, она всё перегадит.

— Ты!..

— Нет уж, послушай! У Моста тихо посмотреть не могла, в трактире мы или нет? В окно заглянуть ума не хватило? Нет, надо было в дверь ломиться и ножом махать налево-направо. Перста прикончила у всех на глазах, так ещё и язык длиннее, чем коса Белой девы. Руки чешутся убивать — ну так зайди, молча убей и выйди...

Ащша-Ри зарычала, дёрнулась, но Шогол-Ву обхватил её крепко. Человек поглядел на него, гневно взмахнул руками.

— Ты вот знаешь, она выболтала, кого ищет. Всем дала понять, что мы с ней заодно. И ладно бы после этого перерезала глотки тем, кто лишнее услышал — сбежала просто! Я как за мазями пошёл, этот, чёрный, как раз там был, рану свою обработать хотел. Ну, я успел послушать, мне хватило. Теперь не пятна закрашивать, а рожи заколачивать тебе и мне, а то ведь там уже все знают, каковы мы с лица. И в Заставе знают, будь уверен. Тут бы уж хоть на Сьёрлиг уплыть, а то предупредят мореходов, и всё тогда. Схватят!

— Пусти меня!.. А ты, людская падаль, лучше бойся того, что я перережу глотку тебе!

— Перережешь, ага. К Свартину без меня не попадёшь, так что я тебе нужен. Это вот ты нам не нужна!

Нептица закричала отрывисто, заглушая голоса.

— Хватит, — сказал Шогол-Ву, когда она утихла. — Услышат с дороги.

Он убрал руки. Ашша-Ри встряхнулась, зверем посмотрела на человека, но не тронула. Тот ответил недобрым взглядом, но тоже промолчал.

Нептица принялась вычёсывать крыло. Слышно было лишь шуршание клюва о перья и постукивание копыт рогача.

— И брюхо пустое! — сердито воскликнул человек, опять упирая руки в бока. — Какой день одну воду глотаю. Во, слышите, гремит, как на холме, когда Двуликий плачет! Мне, может, пробраться тихо нужно будет, пересидеть в тёмном углу, а брюхо выдаст!

— Так пойди и добудь еды! А не умеешь, значит, такому и жить не стоит.

— Я вам за что плачу?

— Выходить нельзя, — сказал Шогол-Ву. — Мы хорошо спрятали следы. Дорога близко. Под улыбкой Двуликого заметят.

Человек сжал губы и нехотя вернулся на прежнее место, сел, привалившись к стене.

— И стренгу оставили, — бросил он чуть погодя, ни к кому не обращаясь. — Хоть сыграл бы для веселья. Нет, бросили, что им хорошая вещь. Не своё, не жалко.

— Мы спасали твою шкуру, неблагодарная людская падаль!

— Друг мой Шогол-Ву, скажи правду: она хотела меня спасать? Это она велела тебе прийти за мной и помочь?

Запятнанный промолчал.

— Ну же, сознайся. Она привела тебя за мной? Или она хотела бежать прочь, как тогда, у храма на холме, а меня бросить Длани, а?.. Так вот молчи тогда, ты!.. «Мы спасали», тьфу. А ты, друг мой, подумай, не лучше ли её оставить.

— Без меня вам не пройти за стену!

— Да уж подыщем другой путь!..

Нептица опять закричала, хлопая крыльями. Подняла в воздух мелкий сор, и человек зажмурился, протирая глаза.

— Ещё эта тварь, послали же боги спутников... Но нет, на эту я не сержусь. Она меня выручила. Хотя если вспомнить, мы и Длани-то на глаза попались из-за неё...

Нептица загребла лапой, клюнула что-то. Неторопливо прошла мимо чёрного рогача, притихшего наконец, и задела его хвостом по морде.

Рогач всхрапнул, лязгнул зубами, лишь чуть не достал до белых перьев. Переступил копытами, раздувая ноздри. Его спокойный товарищ отошёл на шаг.

Человек вздохнул, запрокинул голову, сложил руки на груди и прикрыл глаза.

Они ждали до позднего часа.

Под вечер Двуликий озяб, укутался в синее одеяло. Видно, наступил на край и выронил фонарь, пролил горящее масло.

Холм запылал. Одеяло распалось на тлеющие клочья, и рыжее пламя растеклось между ними.

— Дурная примета, — сказал человек. — Не будет нам удачи. Попомните мои слова.

— Это говоришь ты, оставленный в петле, нам, потерявшим дом? Трёхрукий давно забыл о нас. Так хватит скулить! Идём и сделаем то, за чем пришли — или умрём, пытаясь. А если трусишь, ничтожество, оставайся здесь!

— Да лучше бы ты сама осталась!.. Ладно уж, не время спорить. Помните, награду получим, только если мне всё удастся. Если не повезёт, другого раза не будет.

— Так что тебе нужно у Свартина? — спросил Шогол-Ву. — За что сулят пятьдесят жёлтых раковин? Скажи хоть теперь.

Человек только отмахнулся.

— Тебе о том знать не нужно, — сказал он. — Ты заботься, чтобы я жив остался, а в мои дела нос не суй.

Они вышли в тихий вечер.

Рогачи стояли смирно, а нептица рвалась, просовывая голову в щель, кричала — с трудом удалось оттолкнуть и запереть. В темноте притихла, лишь вскрикнула тонко, обиженно. Слышно было, отошла, фыркнув.

Далеко впереди на дороге виднелись стражники. Уже разожгли фонари, объезжая границы Заставы. В этот час и город засыпал: трактиры выставляли гостей, улицы пустели. За тем, чтобы никто зря не разгуливал в тёмный час, следили всегда, а уж теперь наверняка вдвое строже.

Проснулся ветер. Потянувшись сонно, вышел на дорогу, зевнул. Побрёл, задевая боками кривые деревца, тревожа лапами кустарник. Толкнул фонарь, подвешенный на крюке, но не сумел задуть пламя за створками. Побрёл дальше.

Стражник проехал и не узнал, что трое, прижавшись к боку ветра, перешли дорогу и спустились по пологому склону, затерялись меж кустарников и камней. Они прошли у края стылой воды, разлившейся и лениво спящей здесь, и остановились у зарослей побережника.

Длинные лозы, холодные и голые, как плети, стекали к воде. Позже, когда согреется земля и травы юного года нальются соком, оживёт и побережник. Расцветёт вспышками, белыми и розовыми, как одеяло Двуликого, когда тот только ступает на холм. Опадут цветы — и поплывут, подхваченные течением, мимо берегов, мимо храма. Говорят, Четырёхногий в эту пору добр, и если о чём его просить, то именно тогда. В это время и люди обходят пять храмов — пары, что дали обещание у ночных костров под жёлтой листвой и не передумали за время снега.

На другом берегу по верху стены прошёл стражник, зевая. По сторонам и не глядел.

— Ты первый, — велела Ашша-Ри, толкнув человека. — Иди!

— А чего это я? Вот он пускай...

— Живо!

— Да куда ступать-то?..

— Я пойду, — сказал Шогол-Ву.

Он разглядел сухие бока камней над тихой водой, увидел путь — и двинулся вперёд. Вперёд, и в сторону, и под конец прыжок. До того лёгкий, что иссохшая трава промолчала под мягкими подошвами.

Над головой разлился свет. Запятнанный прижался к стене, не дыша. Сонный страж, шаркая сапогами, прошёл обратно. Свет потускнел и померк, шаги затихли.

На том берегу человек поднялся, неуверенно прошёл к воде. Нашёл первый камень, второй. Взмахнул руками, прыгнув на третий, но удержался.

Глаза его во тьме видели плохо, и ноги были слепы, но пробирался он ловчее, чем многие из людей. И всё-таки не успел до возвращения стражника. Сжался в комок, опустив лицо. Замер. Тот, на стене, прошёл и не заметил.

Человек выпрямился, помедлил и двинулся дальше.

С последнего камня до берега он всё же не достал. Угодил в воду, тонкую здесь, с плеском. Живо метнулся к стене. По счастью, стражник не услышал. А может, подумал, шумела тварь вроде моховика.

Пятно света, раскачиваясь, вновь проплыло над головами и удалилось. Ашша-Ри, пригнувшись, двинулась к воде.

Они подождали, пока страж наверху пройдёт ещё дважды, и Шогол-Ву стал к стене лицом, упираясь ладонями в камни.

— Лезь, — сказал он человеку.

Тот навалился на плечи, неловкий в своих тяжёлых сапогах. Оскальзываясь, попытался забраться. Ашша-Ри подтолкнула его.

— Живее, ты, людская падаль! — прошипела она. — Через пять вдохов станет поздно! Держишься?

И, не дождавшись ответа, полезла наверх.

— Да куда ты!.. — зашипел человек.

Он покачнулся, дёрнулся, но устоял.

Запятнанный стиснул зубы, вдохнул, опустил голову. Врос в землю, стал одним целым со стеной. Человек охнул, Ашша-Ри поднялась ещё выше, и плечам стало легче.

Шогол-Ву прислушался.

За дыханием человека он уловил шаги стража — неспешные, тяжёлые. Вскрик — даже не вскрик, звук умер, едва успев родиться — и мягкий удар. Что-то упало на камни, и кто-то позаботился, чтобы упало чуть слышно. Спустя вдох, не больше, сверху упала верёвка.

Человек полез с кряхтением. Ашша-Ри поймала его, потянула.

— Живо! — раздался её шёпот. — Не медли, бери фонарь!

Она растянулась на стене. Свет разгорелся, проплыл мимо. Человек шёл неторопливо, подволакивая ноги. Зевнул.

Он прошёл дальше, унося огонь, и Ашша-Ри свесилась над стеной.

— Лезь! — поторопила она.

Шогол-Ву поднялся по верёвке, смотал её, пристроил на руке. Поглядел на человека — тот возвращался, тёмная фигура в меховой шапке. Фонарь покачивался в отставленной руке, освещая куртку с глазом на груди, застёгнутую наспех.

— Ждите! — велела Ашша-Ри. — Поймёте, когда нужно уходить.

И нырнула в тени.

Шогол-Ву растянулся на холодных камнях и ждал. Человек бродил взад-вперёд, заменяя пропавшего стража. То и дело зевал, прячась за ладонью.

Лишь ветер шумел, просыпаясь. Из города донёсся оклик, ленивый и протяжный, и ему отозвался такой же. Всё стихло.

Ударил колокол.

Замерли огни на стенах в руках стражей.

— Пожар! — раздалось далёкое, чуть слышное, и его подхватили другие, принесли ближе.

— Пожар! Пожар! — накатило волной.

Человек опустил фонарь.

— Уходим, — сказал он, отбрасывая шапку. Заспешил, торопливо расстёгивая на ходу чужую куртку.

Уже было видно, как над кварталом близ городских ворот поднимается дым, озирается по сторонам, ворочает рыжим брюхом. Стража спешила туда. Выглянул и кое-кто из горожан. Никому не было дела до двоих, что пробирались задворками впотьмах.

Дом, где жил теперь Свартин, стоял наособицу. Прежде сюда ходили к портному и писарю, вокруг стояли прилавки зеленщиков. Сладко пахли горшочки с мёдом, била хвостами рыба в бочках, бродили разносчики с лотками. Это всё вычистили.

В Пограничной Заставе нашлись бы дома богаче, уютнее для жилья, но отчего-то Свартин Большая Рука взял себе этот. Отчего-то разогнал рынок — и куда только его перенесли, если в черте городских стен не нашлось бы и клочка лишней земли?

У входа крутились стражи. Встревоженно прислушивались к шуму, перебрасывались словами. Фонари качались в их руках, свет плясал на резных балках, узорных наличниках. Запятнанному нравилось это людское мастерство, в другой раз полюбовался бы. Но не теперь.

Он раскрутил пращу, сделанную наспех, и метнул камень. Тот загрохотал по ставне дома на другой стороне площади.

— Эй, Даффе, слышал? Чё это там?

— Да мне почём знать. Эй! Кто там? Отвечай!

Стражи помедлили, и один сказал другому:

— Иди, проверь, а?

— А чё я? Сам и иди!

— А вдруг чего? Ну, давай вместе. Колокол ещё, горим, что ли?

Фонари поплыли через площадь. Стражи не торопились, всматриваясь в темноту и прислушиваясь. Далеко не пошли, но и этого хватило двоим, чтобы пробраться к окну сбоку дома.

Ставни, тоже резные, запирались изнутри. Прежде задвижка была снаружи, люди их так обычно и устраивали, но кто-то распорядился её перенести.

Человек достал из-за пазухи тонкий инструмент, завозился.

— Чего под руку пялишься? — сердито прошептал он. — Следи лучше, чтобы те двое сюда не сунулись. Поднимут шум, и нам конец.

Легко заскрежетало, и ставни поддались.

— Ага, значит, не ошибся, — довольно сказал человек, вглядываясь в темень зала. — Лезь ты первый. Оглядись, а я следом.

Шогол-Ву подтянулся. Мгновение помедлил, прислушиваясь, нет ли шагов в коридоре, слабо освещённом, и забрался внутрь. Чернел зев очага, пахло дымом и едой. Со стола не убрали.

— Помоги! — раздался шёпот позади. — Эй... Да чтоб у тебя Трёхрукий удачу отнял! Чего пугаешь, а если б я заорал?

— Ты жалок, людская падаль. Не можешь влезть?

Ашша-Ри, отодвинув человека, навалилась на подоконник. Она тяжело дышала, а когда оказалась внутри, поморщилась, ступая на раненую ногу.

— Страж перед лестницей, — сказал запятнанный. — Так не пройдём.

— Значит, через окно наверху, как хотели, — ответила Ашша-Ри, стискивая зубы. — Я пойду.

— Пойду я.

— Ты смеешь меня жалеть?..

— Молчи. Что мне тебя жалеть? Но если рана открылась, ты не заберёшься тихо.

— Решайте живее! — прошипел человек с улицы. — Не хватало, чтобы дом обошли кругом и увидели меня и ставни раскрытые!

Шогол-Ву протянул руку, помог забраться. Снял верёвку. Конец с крюком дал человеку, второй заткнул за пояс.

— Приготовь котёл, пока я лезу. Над нами точно никого?

— Что уж теперь! Если кто и есть, убей, делов-то. Я следил, огня не видел. Должно быть пусто.

Заскрипели ступени лестницы. Трое укрылись за лавкой и столом, но стражник прошёл мимо. Отворил тяжёлую наружную дверь.

— Эй, парни! Что там?

— Горит что-то. Во, полюбуйся, в ремесленном квартале вроде. А у нас тихо. Будут какие распоряжения?

— Гуляйте пока снаружи, мало ли. И если что, докладывайте. Чего я бегать должен?

И он, прикрыв дверь, вернулся на пост. Не почуял сквозняка из раскрытого окна.

Шогол-Ву осторожно выбрался. Носок мягкого сапога легко пристроился на спине зверя на резном наличнике, пальцы нащупали кромку узкого балкона, тянущегося вдоль стены. Вдох, другой, и запятнанный перелез за перила.

Он прислушался, закрепляя верёвку. За ставнями было тихо, в щели не видно огня.

— Всё? — спросил человек едва слышно, высунувшись в окно и глядя наверх. — Можно?

И, дождавшись кивка, полез, цепляясь за верёвку и упираясь ногами в наличник. Когда поднялась Ашша-Ри, он уже отпер ставни.

— Всё тихо. Вы первые, давайте.

Здесь хранились ящики. Может, остались от прежних владельцев. Шогол-Ву пробрался к двери, прижался ухом.

Кто-то дышал неподалёку, присвистывая носом. И доносился лёгкий ритмичный стук: так мог бы опускаться на доски пола носок сапога.

— Двое, — прошептал запятнанный. — Один спит.

— Комната Свартина по правую руку, — тихо и торопливо сказал человек. — Как начнём, не спутайте. Эх, не так я думал сюда прийти, кабы ты не влезла... Так помните, дадите время его расспросить. И так мне всё перегадили уже. А после он ваш. Ну? Идём?

Ашша-Ри дёрнула верёвку.

Пустой котёл, оставленный внизу и пойманный крюком за ручку, загрохотал, падая со стола. Со звоном рассыпалась утварь, сложенная в него.

— Одде! — тревожно воскликнули за дверью. — Слышал?.. Эй, кто шумел внизу?

— Чего? — сонно откликнулся другой страж. — А?..

— Поднимайся! Внизу кто-то есть, молчат, глянуть надо.

Торопливые шаги удалились к лестнице. Шогол-Ву приоткрыл дверь, увидел пустой коридор, освещённый лампой, и выскользнул наружу. Спутники пошли за ним.

— Эта дверь, — указал человек.

Дверь была не одна, но он выбрал ту, у которой стояла скамья и масляная лампа рядом.

Шогол-Ву толкнул — заперто. Снизу доносились голоса стражей. Что-то загремело.

— Отойди, — прошипел человек. — Посвети!

Согнувшись, он завозился в замке. Выпрямился с торжествующей улыбкой, пряча инструмент за пазуху.

— Пустячное дело. Ты первый, мало ли что...

В комнате не было стражей.

Там не было никого, кроме человека на смятой постели. Большой тёмной тенью он раскачивался взад-вперёд в тусклом свете чадящей лампы. Смердело немытым телом, грязными тряпками и нечистотами. Шогол-Ву не сразу признал в человеке Свартина.

Тот был крепким, здоровым, как гора — этот тощ. Тот глядел нагло, свысока — у этого воспалённые глаза бегали тревожно, а пальцы сжимались и разжимались, комкая одеяло. У прежнего Свартина была густая тёмная грива над низким лбом, у этого — седые космы, нечёсаные и немытые. Он поглядел на вошедших и рассмеялся неприятным дробным смехом, будто камешки покатились, застучали по полу.

Шогол-Ву прикрыл дверь и встал, опершись на неё спиной, скрестив руки на груди. Ашша-Ри медленно вынула нож, не спуская глаз со Свартина. Человек решительно шагнул к постели.

— Белый камень! Где он, ну?

Свартин обвёл вошедших глазами, мелко кивая. Камешки падали всё реже, наконец, раскатились все до последнего. Наступила тишина.

— Где? — повторил человек.

Он выдвинул полку стола, скрипнул створкой шкафа. Вынул деревянную шкатулку, пошарил там, поднеся к носу, тряхнул головой и вновь спросил с досадой:

— Где камень? Говори, или заставим. Только вообрази, что с тобой могут сделать вот эти. Я им сейчас позволю тебя резать, только чтоб язык не трогали.

Свартин поглядел на него и вновь закатился негромким сухим смехом.

— Он безумен! — воскликнула Ашша-Ри. — Боги покарали его за то, что нарушил клятву. В том, чтобы убить такого, нет чести. Нет, пусть живёт вот так, как зверь — не свободный, людской зверь, беспомощный и слабый! Пусть гниёт в собственных нечистотах. Пусть подохнет, но перед тем опозорится. Я получила что хотела. Я ухожу.

— Ты не можешь!.. Мне нужен камень. Заставь его говорить!

Но Ашша-Ри только покачала головой.

Человек выхватил нож — видно, нашёл внизу — и взмахнул перед носом Свартина.

— Где прячешь камень?

Пустые глаза бессмысленно проследили за блеском лезвия.

Человек, свирепея, толкнул безумного, опрокинул. С усилием вспорол тюфяк, зашарил там, поднимая в воздух пух. Навалившись на грудь Свартина коленом, приставил нож к грязной шее, ощерился — и замер.

— А, во-от где стоило искать прежде всего!

Он дёрнул что-то, сжимая в кулаке. Помог ножом, снова дёрнул и обернулся:

— Уходим!

Шогол-Ву отворил дверь и увидел совсем близко вернувшегося стражника. Тот застыл оторопело.

Запятнанный схватил лампу со скамьи и бросил о пол. Глиняные черепки разлетелись, звеня, масло пролилось и запылало. Стражник замер по ту сторону огня, но тут же ожил.

— Выродок! — завопил он, пятясь. — Здесь выродок!

Шогол-Ву обернулся. Двое за его спиной метнулись к оставленному окну, к балкону со спасительной верёвкой. Ашша-Ри шла второй, заметно прихрамывая.

Снизу кто-то кричал, кто-то бежал по лестнице, грохоча сапогами. Запятнанный поднял скамью, подождал — и метнул её в первого же стражника, готового прыгнуть через пламя. Тот упал, вскидывая руки, блеснул клинок. Его товарищ отскочил, ударившись спиной о стену.

Пламя поднялось, облизывая дерево. На миг упало, и Шогол-Ву увидел черноволосого. Тот замер, как дикий зверь, готовясь к рывку — и полетел, не разбирая пути. Перескочил сваленную скамью, оттолкнул охнувшего стража и лишь на миг укрыл лицо в сгибе локтя, прорываясь сквозь огонь.

Двое сцепились. Человек был силён и зол. Запятнанный то прикладывал его о стену, то бился сам — а пламя трещало и пело, всё жарче, всё светлее. Мир сузился: был только враг, и никого кроме. Глухо доносились крики, дымный смрад выедал глаза, стискивал горло.

Шогол-Ву ударил противника под рёбра. Тот закашлялся, на миг слабея. Запятнанный оттолкнул его и бросился за дверь, к раскрытому окну.

Верёвки не было.

Он замешкался лишь на миг. Схватился за перила, перебросил себя, нащупывая резьбу ногой — и черноволосый налетел с рёвом. Поднял ногу, ударил с размаху, и узорные балясины не выдержали, надломились с хрустом. Шогол-Ву полетел вниз.

Он мягко приземлился на носки, перекатился на бок, но когда уже поднимался, что-то с силой ударило его в висок, опрокидывая. Он даже не успел понять, что произошло.

----------

Глава 11. Помост

Вода плеснула в грудь, холодная, как лёд. Поднялась выше, заливая лицо, не позволяя дышать.

Шогол-Ву снова был там, у чёрных камней под чёрным холмом. Он бился, пытаясь вдохнуть, а волны накрывали. Коса Белой девы оплела тело, сковала ноги и руки, сдавила тисками.

Он дёрнулся, теряя надежду — и во мраке разгорелся тусклый свет. Ушла река, оставив его промокшим. Но руками, поднятыми над головой, пошевелить не удавалось.

Ноги нащупали каменное дно.

— Очнулся, выродок? Что, готов сознаться?

Кто-то подошёл — освещённая со спины неясная тень, размытая, без лица.

— Говори, где остальные!

От стен тянуло холодом и сыростью. От лампы — прогорклым жиром. Огонь резал глаза.

Шогол-Ву поморщился с трудом. Щёку стянуло коркой.

— Ну! Будешь говорить, или по-другому потолкуем?

Запятнанный промолчал.

Свистнув, короткая плеть ударила по коже спины. Он лишь стиснул зубы. Что он мог сейчас, растянутый между полом и балками, связанный, как опасный зверь?

— Ну как, нравится, а? У-у, тварь!..

Плеть хлестнула по плечам.

— Где они, твои дружки, а? Я ж так всю ночь могу, пока с тебя шкура не слезет! Ну! Где?

Страж замахнулся, грозя. Ощерился, не дождавшись ответа, и ударил всерьёз, на миг лишая дыхания.

Шогол-Ву отстранился — и ушёл на берег реки, тихой, спящей. Догорал у кромки холма свет алого фонаря Двуликого. Пахло сыростью и прелой листвой, речной туманной прохладой, тревожило сердце — и хотелось бежать, лететь по берегу, держа руку на спине ветра, спешить неясно куда, к чему-то, что никогда не может быть найдено.

Страж мог, зверея, хлестать его тело — он остался позади, за плотной водой реки, и не мог докричаться, не мог причинить боль всерьёз.

Где-то далеко, в дымном и тесном людском городе, провонявшем неволей, скрипнула дверь подвала. Тяжело двинулась, отсыревшая, впуская больше света. Один из Перстов, прозванный Чёрным Когтем, возник на пороге.

— Ты что творишь? — прорычал он, бросаясь вперёд и выхватывая плеть. — Я велел доложить, когда он очнётся!.. Ты ответишь за это, понял? Пошёл вон!

Дождавшись, пока страж уберётся, бормоча оправдания, черноволосый повернулся к пленнику. Оглядел. Поднял ведро, где ещё что-то оставалось, и окатил водой.

Унялся ветер. Река исчезла и больше не появлялась. Вернулась боль.

— Где двое, что были с тобой? — спросил черноволосый, прищурившись.

Шогол-Ву промолчал.

— Ты не понимаешь, так я поясню. Успел разглядеть Свартина? Как он тебе показался, а?

Не дождавшись ответа, он продолжил:

— Кто послал вас за камнем?

Наклонился близко. Глаза тёмные, холодные, как мокрый снег.

— Кто, говори? Кому они его понесли?

Шогол-Ву промолчал. Черноволосый хлестнул его по щеке — не больно, с плетью не сравнить, но с воинами так не поступали. Это было унизительно и обидно.

— Кто знал о камне? Кто вас послал?.. Я не поверю, что твой дружок брал его для себя. Это ведь Нат Ловкие Пальцы, да? Не доводилось встречаться, я его не признал. Да и говорили, отправился к ушам богов. Видно, и тут выкрутился.

Он хмыкнул, усмехнулся криво, чтобы не тревожить раненую щёку.

— Так кто его нанял?

Слова падали, как удары плети. Сквозь стиснутые зубы долетало дыхание, тяжёлое, свистящее.

— Ты не понимаешь, выродок. Дело плохо. Я не знал человека крепче Свартина, и ты видел, во что он превратился за пору снега. Это сделал камень, и в других руках такая вещь натворит бед. Кто ещё согласится торчать взаперти?..

Перст подождал. Отошёл, раздумывая. Вернулся.

— Врать не буду, тебе не жить. Разговоришься или нет, а только плясать тебе в петле, когда придёт Двуликий. Но если тебе хоть что-то дорого в этом мире, хоть кто-то...

— В петле? — разлепив губы, хрипло спросил запятнанный. — Перед всеми? Почему?

— Шутка ли, Свартин мёртв. Придётся тебе отвечать за это на помосте, чтобы люди видели. А то бы тут и сдох, чего представление устраивать.

Он прошёлся ещё, остановился.

— Слышал меня? Камень его погубил. Нельзя, чтобы такая вещь попала в дурные руки. Скажешь, куда понесли камень, кому?

— Свартин Большая Рука нарушил клятву, и боги покарали его. Вот и всё, что я тебе скажу.

Чёрный Коготь грозил. Упрашивал. Наконец, сам взялся за плеть, но Шогол-Ву не проронил больше ни слова. Он всё пытался уйти к реке, вызывал в памяти её голос, её глянцевитый блеск, плавное течение. И как ушёл человек, он не услышал.

За ним явились вшестером. Боялись, должно быть, чтобы не одолел и не сбежал. Кто-то ещё остался за дверью.

Освободили руки и тут же связали их впереди. Убрали путы с ног. Толкнули, приказывая идти.

Шогол-Ву не чуял ни рук, ни ног. Шагнул послушно, надеясь только не упасть. Вышел за порог — стражи в коридоре отпрянули, будто он что-то мог им сделать, такой, сейчас.

Путь недлинный, с десяток шагов, дальше каменные ступени. На ступенях пришла боль: кровь возвращалась в онемевшие ноги и руки. Спина горела, и этот жар проникал глубоко, туманил голову.

— Ещё идти может, — прозвучал голос, в котором злость мешалась с удивлением.

— Так выродок же бесчувственный, — ответили ему.

Толкнули в спину окованной рукоятью цепа.

— Они ж ни боли, ни жалости не знают. Я слышал, как вот бились мы, одного такого надвое перерубили, а он в противника зубами вцепился намертво, в горло прям. Вот так, значит, требуха болтается, любой другой помер бы давно, а этому хоть бы что!

— И чё?

— Чё, чё — загрыз.

— Трепло ты, Одде, быть того не может!

— Да чтоб у меня Трёхрукий удачу отнял! Что слышал, то и говорю. Он потом ещё двоим поджилки перегрыз и уж тогда издох.

— Да ладно!..

— Вот мелет!..

Но слышно было, отдалились. На шаг, может, два. На пятки уже никто не наступал.

— Так может, и этому стоило морду завязать? Ну, или зубы выбить. Вдруг искусает кого.

— Да Одде всё врёт. Кабы то правда была, уж Чёрный Коготь бы сказал.

— Вру? Я вру? Да страшнее выродков только дети леса!..

За лестницей устроен был пост, где караулил страж. Он поднялся, отпер дверь, окованную железом, и отошёл с пути.

— Ну, может, оно и к лучшему, если их всех не станет. Кто в своём уме будет жить, как зверь дикий, без дома, без ремесла? У этих и семьи нет. Твари, одно слово. Тьфу!

Последняя дверь заскрипела, распахиваясь. За ней лежал стылый и светлый мир. Мощённая булыжником площадь, притрушенная соломой, а над нею белый холм, будто там, наверху, выпал снег.

Взревели зеваки. Они уже собрались, ждали. Из толпы метнули капустную кочерыжку, и она упала у ног стража. Тот огляделся недовольно.

Площадь была та самая, где стоял дом Свартина. Шогол-Ву обернулся: так и есть, его держали здесь же в подвале, а не при храме, как полагалось. И дом не сгорел, сумели потушить.

— А ну, шагай! — велели ему, подталкивая цепами. — Шагай давай!

Впереди ждал помост, точно причал в бурных волнах. Люди бесновались, выкрикивая ругательства. Взлетали кулаки, звучали проклятия.

На помосте стоял черноволосый. Спокойно глядел. Ждал.

Стражи отталкивали особо ретивых горожан без жалости. Те лезли, теряя страх. Иногда им везло ударить пленника.

Ни плети, ни кулаки, ни цепы, окованные металлом, не пугали запятнанного. Ему доставалось и хуже, когда учился ходить по бревну, когда прыгал через заросли раздери-куста. Им всем доставалось.

Дети тропы не боялись боли. Не боялись они и смерти: идти к ушам богов не страшно, если жил хорошо и умер честно. Как воин, не как трус. Если не сдался, не проиграл врагу, отплатил за обиды.

Но не было участи хуже, чем умереть в петле. Говорили, и там, наверху, такие бродят с петлями на шеях. Верёвка не даёт идти свободно, тянет незримый груз. Никогда им не достичь ушей богов. Шогол-Ву предпочёл бы, чтобы забили до смерти, только не в петлю.

Он поднял голову, огляделся. Куда ни глянь, кривые рты, лица, перекошенные ненавистью.

Один из горожан качнулся — видно, толкнули — и шагнул в сторону. Ещё двое отшатнулись, и Шогол-Ву увидел знакомое лицо. Спокойное. Полосы на щеках, на подбородке и шее. Раоха-Ур стояла, улыбаясь, здесь, в толпе. Она не боялась. Знала, что лишь один её и увидит.

Люди сдвинулись, и охотница исчезла.

— На что уставился? — рявкнул страж, толкая в спину. — Вперёд пошёл! Тяни, не тяни, конец один.

Толпа ревела.

Гнилые души, они легко предавали и других, и себя. Давно ли тут жили под началом Френа Зоркого Глаза? Разве нет в этой толпе тех, кто бился за Френа, против Свартина, когда тот потянул лапу к Приречью? Разве нет тех, кто шёл друг против друга, проливая кровь?

Но им было удобно забыть о том, и они забыли. А если бы Свартин не солгал, если бы отдал Приречье, как клялся, детям тропы, люди приняли бы и это. Склонились бы перед выродками и молчали, уступая плодородные земли, делясь урожаем.

Но дети тропы проиграли, понадеявшись на клятву лжеца. А проигравшие всегда виноваты.

И вот, эти люди, которые в пору колосящихся полей радовались бы смерти Свартина, сейчас за это же его и убьют. И Шогол-Ву, восходя на помост, растянул губы в улыбке.

Чёрный Коготь поймал его за плечо жёсткими пальцами в задубелых кожаных перчатках. Толкнул к петле.

— Не передумал? — спросил вполголоса. — Назови имя, и даю слово, уйдёшь без верёвки на шее. Лучники ждут знака.

Шогол-Ву поглядел на стену.

— Решайся! Или умрёшь как ничтожество, той смертью, которой не желают и врагам. Чего ради тебе молчать? Тебе уже не будет дела до оставшихся.

Чёрный Коготь ждал ответа, стиснув зубы, и глаза его делались всё холоднее. А толпа бесновалась и шумела, требуя покончить с выродком не медля.

— Что ж, ты подохнешь, и мерзкая то будет смерть. Не знать тебе покоя, и поделом. А дружки твои поделят вырученное и о тебе если и вспомнят, то чтобы порадоваться, что на их долю больше досталось. Но знаешь, я думаю, в награду они получат совсем не то, что им обещали. Белый камень — не та вещь, за которую заплатят честно.

— Чего тянут? — донеслось из толпы.

— Во-во, до ночи стоять будем?

— В петлю его, в петлю! Охота поглядеть, как пляшет!

— Что ж, — сказал Перст, — будь по-твоему.

Он отошёл к краю помоста и начал:

— Добрые жители Пограничной Заставы! Честные люди! Этой ночью злодеи пробрались в город, и Свартин Большая Рука был вероломно убит.

— И Унгель, трое детей малых осталось! — крикнули из толпы.

— Убийца, проливший кровь Свартина, вот, перед вами. За деяния свои он примет позорную смерть, и те, что были с ним, далеко не уйдут. Все, кто идёт против честных людей, кто сеет зло, будут наказаны. Это обещаю вам я, Клур Чёрный Коготь, Указующий Перст, перед лицом богов.

Он толкнул запятнанного ближе к верёвке, свисающей с перекладины.

— Кровь? Мы не тронули Свартина. Разве он умер не в огне?

— Ещё не поздно дать знак лучникам. Имя!

— Мы не убивали Свартина. Я не убивал!

— Ты поступил хуже, — сказал Чёрный Коготь, набрасывая петлю ему на шею. — Помог украсть камень. Тебе-то что, сдохнешь сейчас, а мне расхлёбывать.

Он взялся за верёвку, готовясь затянуть.

— Ну? Последний раз спрошу. Кто...

Над голосами толпы, слившимися сейчас в один, низкий, предвкушающий и довольный, взлетело визгливое:

— Выродки!.. Ой, люди, выродки здесь!

И почти сразу:

— А-ай! Убили, убили!..

Первые ряды отшатнулись к помосту. Началось волнение и давка, крики зазвучали там и сям. Стражники, подняв цепы, ринулись в гущу толпы.

Чёрный Коготь, выпятив подбородок и всё ещё удерживая руку на плече запятнанного, цепко озирал площадь.

Со стены боком, головой вниз, свалился лучник. Второй крикнул, обернувшись, и захлебнулся кровью. Осел, подняв руки к горлу, цепляясь за древко.

Хлопнуло, будто развернули полотнище, и откуда-то сзади на помост упала нептица. Проехала, скребя когтями дерево, оставляя борозды. Пошла на Перста, шипя, расставив крылья. Стрела ударила, срезав конец пера.

— Не стрелять! — закричал Чёрный Коготь, бледнея. — Опустить луки!.. Опустить луки!

Он отступил, уходя от удара клюва, и крикнул в толпу:

— Улле!.. Лучники, двое!.. У стены, слышишь?..

— Понял!.. — донеслось в ответ.

— Уходи, Хвитт, — велел запятнанный. — Уходи! Лети прочь!

Нептица не послушала. Стояла, раздувшись, защищая его от толпы, от всего города. Но толпе и дела не было: люди бежали в страхе. Раздавались крики, резал уши визг.

Шогол-Ву извернулся и выскользнул из петли.

Он поглядел на Перста. Тот застыл, злой и белый, мог и убить, но отчего-то не стал. И ждать, пока он передумает, запятнанный не собирался.

Он закинул руки на шею зверя. Связанные — даже лучше, крепче будет держаться. Перебросил ногу.

Нептица прыгнула, наступая на голову стражника, торопящегося к помосту. Оттолкнулась, хлопнула крыльями. Под крики и оханье пробежала по головам, как по качающемуся мосту, ударила по воздуху раз, другой и сумела перелететь на крышу. Не останавливаясь, поскакала, рванулась всем телом, хрипя — и вцепилась когтями в стену, замолотила крыльями.

Шогол-Ву подался вперёд, перенося вес, и зверю удалось не сорваться. Растерянные стражи с луками глядели издалека, любой из них поразил бы цель без труда, но они замерли, повинуясь приказу, с которым — по лицам видно — не были согласны.

Нептица вскарабкалась на стену, расставила крылья — и прыгнула вперёд, в свободу.

Шогол-Ву оглянулся, как сумел, но никого не заметил.

Только сейчас, когда вернулась надежда, он почувствовал, как же холодно. Белый холм будто обледенел, и ветер кусал за лицо и плечи острыми зубами. Даже перья нептицы, казалось, сделаны из снега и нет под ними живого тепла.

И больно, как же больно, когда не нужно притворяться, стоять, подняв голову. Когда некому увидеть и услышать.

— Э-ей! — раздалось за спиной.

Кто-то скакал, понукая рогача. Должно быть, нагонял.

Не было сил торопить нептицу, да она и так бежала, как могла. Связанные руки сдавливали ей шею, она хрипло дышала, но несла запятнанного прочь от города, не думая останавливаться.

Вылетела на дорогу. Лапы твёрдо падали на подмёрзшую землю. Позади вразнобой стучали копыта. Рогач не один.

Мешала река. Шогол-Ву привык уходить к ней мыслями, когда это могло быть спасением. Но не сейчас. Сейчас — некстати, но она брала верх.

Уши заливала вода. Глухой шум мешал слышать. Белый речной туман стелился пеленой.

На дороге темнело что-то. Шогол-Ву тряхнул головой, приглядываясь: повозка. И человек рядом, глаза испуганно раскрыты, ладони прижаты к щекам. У ног тело. Стражник... Его убили, не заботясь о том, чтобы спрятать.

Нептица пронеслась мимо, и открытая повозка с грузом, и растерянный мужик, и страж, упавший с рогача неловко, так и застывший в нелепой позе — всё осталось позади.

А стук копыт всё ближе.

— Заходи справа! Уводи их с дороги!..

Знакомый голос. Ашша-Ри.

Они поравнялись с нептицей, два рогача, чёрный и пегий, молодой. Скакали, едва не касаясь крыльев.

Человек — всё лицо в крови — теснил нептицу, и она свернула с удобного вытоптанного тракта.

— Взять его, может? Быстрее будет!

Ашша-Ри привстала, обернулась.

— Нет! Нельзя, нагонят... Веди зверя, ты, знающий мать!.. Куда смотришь, или твои глаза перестали видеть?

Нептице пришлось бежать по чахлому сухому кустарнику, и она не была рада. Пыталась свернуть, прыгала, поджимая лапы. Хилые ветви легко ломались, цеплялись за перья. Рогачи фыркали и храпели, отворачивая морды, когда нептица оказывалась слишком близко.

Впереди стояла роща, полупрозрачная, реденькая. В пору зелёной листвы ещё можно укрыться, но сейчас даже детям тропы не отыскать убежища в такой. Нептица не хотела туда, рванулась, пытаясь уйти в сторону.

— Куда? — воскликнула Ашша-Ри.

Сложенная верёвка свистнула в воздухе, опустилась на белые перья. Нептица вскрикнула и помчалась вперёд, уже не пытаясь свернуть.

Шогол-Ву закрыл глаза, а когда открыл, роща была вокруг. Не роща — упокоище, вот почему деревья росли так редко.

Люди хоронили своих мертвецов, принося саженец, если только смерть выпадала не на холодную пору. Корнем в земле, где спят кости, головой наверху, ближе к ушам богов. Поговаривали, деревья могут доносить слова ушедших, если умеешь слышать.

Упокоища ставили у воды и начинали с храма. Только здесь пятеро, каменные и строгие, собирались в круг. Крыша непременно с дырой, чтобы Двуликий и Одноглазый могли смотреть с холма. Воду подводили, чтобы обмывала стопы Четырёхногого. Мертвеца оставляли богам на день, потому стены и двери были прочны, не допускали зверей, и Пятикрылый обходился окном в крыше.

— Ну, богов оскорбили, мертвяков оскорбили, людей... — проворчал человек. — Веришь, сюда не сунутся? Чего они нас не догнали ещё?..

— Должен радоваться, что не догнали... Вижу храм! Туда!..

Люди приходили в это место, лишь когда умирал один из них. Тогда собирались, несли тело. Разодетые, целая процессия. Могли повидать своих мертвецов, посадить деревья на могилах тех, кто ушёл в пору стылой земли. В другое время не совались, чтобы зря не тревожить покой усопших. Верили, что душа может сойти с холма — в этом месте границы тонки, — услышав живой голос. А потом не вернётся, так и будет бродить и плакать, пока боги не спустятся за новым мертвецом.

В прежние времена долго не думали и того, кто забредал на упокоище зря, отправляли к ушам богов. Сейчас было не так строго. Может даже, стражники придут за беглецами. А может, побоятся.

Рогачи остановились у храма. Нептица, тяжело дыша, села и тут же встала — её седок съехал по спине, и связанные руки сдавили шею зверя.

Ашша-Ри спешилась, достала нож и перерезала верёвки. Шогол-Ву стоял на коленях, держась за белый бок, уткнувшись лбом в перья. Он хотел подняться, но боялся, что упадёт.

— Ты жалок, — сказала охотница. — Больше я ничего тебе не должна. Может, убью, если встречу ещё раз. Надейся, что не встречу.

Спрятав нож, она взобралась на спину рогача.

— Я возвращаюсь к племени. Расскажу, что Свартин, эта людская падаль, издох. Что боги покарали его за нарушенную клятву. Что они покарали весь людской род, и их мертвецы не знают покоя. А ты, порченый... зачем ты его освободил? Боги послали ему жизнь хуже смерти, и пусть бы мучился!

Шогол-Ву поднял голову.

— Я не убивал.

— Ты лжёшь! Его отправил к ушам богов нож — твой нож, так сказали люди, а я слышала. Здесь наши тропы расходятся. Я не стану ждать, пока нас нагонят.

— Да будут боги добры к тебе, Ашша-Ри.

— Не благодари меня, ты... И желать вам удачи я не стану!

Охотница развернулась, хлестнула рогача. Тот, горячий, полетел стрелой, стрела стала чёрной точкой, а точка растаяла. Стало тихо, слышно только, как тяжело дышит нептица и как сопит пегий рогач.

— Да-а, отделали тебя, — присвистнул человек. — И зачем ты мне такой нужен? Дальше я и сам справлюсь.

Он огляделся и снял с рогача сумку. Почесал обросшую щёку, покрытую засохшей уже кровяной коркой.

— Ну, чего застыл? Стоять можешь? Вот поднимайся — и в храм. Да живо, пока я не передумал! А то ведь за нами и прийти могут, а я, знаешь, попадаться не желаю. Не теперь, когда пятьдесят раковин почти в кармане.

Дверь медленно открылась, высокая, тяжёлая. Круглое окно давало мало света. В сумраке храма пятеро глядели на вошедших, и каменные лица их были суровы.

Вода наполняла каменный желоб, чтобы Четырёхногий мог омыть стопы. Рядом стояла жаровня, и хворост кто-то припас и оставил рядом. Было и масло для фонарей Двуликого и Одноглазого.

— Вы уж простите, — сказал человек, склоняя голову, — только мы без мертвеца. Но не тревожьтесь, вам их ещё принесут. Четверых точно, а может, и самого Свартина. Мы сейчас, мертвецы потом — ну как, по рукам?

Боги промолчали.

— Мы ненадолго, — добавил человек и дёрнул рогача за повод. — Но, но, пошёл! Нечего торчать снаружи!

Зверь не сразу, но послушал. Зашёл боязливо, гулко цокая копытами по каменным плитам.

— Тварь свою веди и сам заходи, слышишь? Если мимо проедут, чтоб не заметили. Так, может, не сунутся, а разглядят кого — другой разговор. Да ты уснул там, что ли?

Шогол-Ву медленно вошёл, держа руку на спине нептицы. Огляделся.

Он не знал, можно ли верить тому, что говорят про людские упокоища. Запятнанные не чтили своих могил — они приходили на свет у исполинов Косматого хребта и засыпали под их корнями, и новые дети племени рождались тут же, и ходили тут же, и жгли костры, и зачинали других детей, и умирали, когда приходил срок. И ни одна душа не оказалась так слаба, чтобы упасть с холма.

Но всё-таки старшие обходили упокоища стороной. Не верили, насмехались, но близко не подходили, даже чтобы собрать хворост. Здесь жили их боги — те, что приняли и людское племя, и детей тропы, и детей леса, и всем позволили жить по своему разумению. Люди не пугали, но что скажут боги?

А в круглом окне потемнело, хотя Двуликому не время было уходить. Он должен был только подходить к макушке холма, как раз над храмом — но белый холм стал серым.

Человек, проследив за взглядом спутника, тоже поднял голову.

— Чего стоишь с мрачной рожей? — спросил он. — Во, видел, боги на нашей стороне. Снега насыплют, укроют след, если где остался.

— Мы не можем остаться надолго. Если выпадет снег, плохо. Будет видно...

— Ой, много ты понимаешь в знаках богов! — сердито перебил его человек. — Значит, перевяжем тебя и сразу дальше, а Око, если повезёт, не догадается, что нам ума хватило сюда завернуть. Что, есть у нас иной выбор?

Он помолчал, не дождавшись ответа, и подытожил:

— Вот и я думаю, что нет.

----------

Глава 12. Упокоище

Плотно затворив дверь, человек развёл огонь в жаровне. Разобрал сумку, вынул мазь и холстину. Поддел ножом.

— Во я какой умный, — сказал он, взялся за край зубами и потянул. Полоса оторвалась с треском.

— Так и знал, что пригодится. Сейчас перевяжу тебя.

Нептица встряхнулась. Она шумно напилась воды у стоп Четырёхногого, а теперь села вычёсывать перья, снимать налипшие колючки и цепкие веточки. Завидев мазь, потянулась, раскрыла клюв и тут же чихнула.

Запахло иглами вечника.

— Я, правда, думал, от тебя меньше останется.

Человек омыл руки, после долго тёр лицо, морщась и охая. Вода покраснела, но ран и ссадин не было видно.

— Ух, ледяная какая!.. Говорю, счастье твоё, малой кровью обошёлся. Спина зарастёт, и как новый будешь. С меня вот тоже шкуру пару раз спускали, и ничего, жив.

Промокнув лицо полотном, он взял горшочек с мазью. Зачерпнул щедро, легко коснулся ран. Стало ещё холоднее, хотя жгло как огнём.

— Нат Ловкие Пальцы, значит? И за что дают такое прозвище?

Человек промолчал, накладывая полосу ткани.

— Так за что? Почему стоял в петле? И что за камень?

— Это тебе знать ни к чему, понял? Руку лучше подними, видишь же, мотать неудобно!.. Ты вон меня и по имени не звал, что тебе моё прозвище. Молчи и счастлив будь, что мы тебя вытянули. А знаешь что? Эта баба твоя и не подумала бы помочь.

Он прервался, чтобы оторвать ещё полосу. Пугнул нептицу, чтобы не мешала, и та побрела к рогачу. Пегий зверь тряхнул головой, переступил копытами, отходя.

— Так вот, слушай: когда ясно стало, что тебя сцапали, это я предложил за тобой полезть, понял? Упрашивал её именем всех богов. Очень ты ей не по сердцу, оно и ясно: видно, что Трёхрукий разумом обделил. Ну, всё ж таки согласилась она помочь. И знаешь, что сказала?

Человек прервался, ожидая вопроса. Не дождавшись, продолжил:

— Что пустит стрелу тебе в сердце. А, ну как? Мол, это великая милость, умрёшь не в петле.

Шогол-Ву промолчал.

— Нет, понимаешь? Прям так и сказала! А что тебя вытянуть можно, ей и в голову не пришло. Стоит и глазами хлопает. Выродки вы и есть, что чужих не жалко, что своих. Уж не знаю, как удалось её уболтать, так что никакой тебе половины награды, ясно? Считай, ты мне за спасение должен.

— Тот Перст, Чёрный Коготь... Он сказал, награда будет не той, что ждёшь. Сказал, это плохая вещь. Что за камень?

— Сказал, сказал... А что ему было говорить? Ясно, хотел вернуть, камень-то ценный. Шутка ли, пятьдесят жёлтых! Это ж целое состояние.

— Покажи.

Человек помедлил, затем решился. Присел рядом, потянул из-за ворота шнурок. На нём болтался камень в простой серебряной оправе: лозы, листья, но такие немудрёные — людские мастера и топорами вытёсывали краше. А камень белый, в пол-ладони, круглый.

— Это не самоцвет. Речной камень.

— Ну так и что с того? Если какой-то дурень готов отдать гору золотых раковин вот за это, мне всё равно, самоцвет оно, булыжник или рогачья лепёха. Дал слово добыть, и добыл. Три жёлтых, так и быть, я тебе дам. Ну, может, ещё накину, если с кораблём что не так выйдет, поможешь. А на Сьёрлиге, как вы там говорите, наши тропы расходятся.

Человек спрятал камень под рубаху, оторвал ещё полосу от холстины и вернулся к спине Шогола-Ву.

— Гляди, а у вас и по телу пятна эти. И у баб тоже?

— Чёрный Коготь сказал, Свартин из-за камня стал таким. Что это за камень?

— Вот заладил — камень, камень!.. Да мне почём знать? Я его с собой долго таскать не собираюсь, встречу кого надо, передам, возьму награду. Ты позаботишься, чтобы не обманули. И пусть у них головы болят... Ты слышал?

Он замер. Шогол-Ву прислушался, но только рогач всхрапывал, потрескивала жаровня, нептица вычёсывала перья и шептал ветер в высоком окне.

— Голоса! — тревожно сказал человек. — Много. Они что, уже несут мертвецов? Я думал, к ночи, не раньше. А может, дым заметили?..

Запятнанный поднял ладонь, призывая его молчать. Послушал ещё.

— Людей нет. Ты ошибся.

— Да как нет!.. Вот, вот, заговорили все разом. Тебя, может, по голове били и слух отшибло?

Человек поднялся торопливо, прошёл к двери. Отворил, сунул нос в щёлку. Долго стоял.

— И правда никого, — наконец, согласился он. — Ветер, что ли, гудит в ветвях. Башка ещё сегодня тяжёлая, как бы снова не жар...

Он тряхнул головой, постоял, нахмурившись, и вернулся. Ему пришлось обогнуть нептицу — та подошла, чтобы тоже поглядеть.

— Не стой на пути, тварь, — сказал человек беззлобно. — Эй, хочешь послушать, как мы тебя спасали? А чего ты, к слову, в доме застрял, а? Правда, что ли, Свартина вернулся прирезать?

— Я не трогал его. Может, ты задел ножом, когда снимал камень?

— Ну, знаешь, так задеть, чтобы он к ушам богов отправился, и не заметить — это кем быть надо? Его смерть не на моей совести. А нечисто тут что-то, друг мой Шогол-Ву. Вся площадь гудела, выродок виноват. Будто и видели тебя, и нож твой... И с петлёй спешили, Вольду знать не дали. Я думал, его дождутся сперва, брат как-никак, имел право с убийцы Свартина ту цену спросить, какую счёл бы нужной. Клур Чёрный Коготь сам решил, и, видно, не страшило его, что скажет на это Вольд.

Человек подбросил хвороста в жаровню, ополоснул руки и взялся за полотно.

— А может, хотел тебя быстрее убрать, — задумчиво добавил он. — Чтобы ты Вольду чего лишнего не сказал. А что ты мог сказать?

— Что не убивал.

— Что не убивал, хм... Любой так бы и сказал, если б попался. Но если не ты, то кто? И зачем?

Он помолчал ещё немного, ловко и бережно накладывая повязку. Подвернул край полосы, оглядел, что получилось.

— Ну, что бы там ни задумал Чёрный Коготь, не наше дело. Уберёмся отсюда, и пусть Разделённые земли хоть огнём горят. А всё-таки дело нечисто.

Он хмыкнул, завязывая горшочек с мазью.

— Поняли мы, значит, что ты попался. Медлил чего?

Шогол-Ву промолчал.

— Ясно, время нам выгадывал. Боялся, что дикая баба далеко не уковыляет. Вот хотел бы я понять, что у таких, как ты, в башке. Она ж слова доброго тебе не сказала. Оставил бы её стражникам, а мы б за это время ушли. Уже, может, награду бы получили! А этой поделом. Нет, себя не пожалел, и чего ради? Она-то вот не спешила тебя выручать.

Человек растянул сумку, заглянул, достал куртку, свёрнутую плотно. Мазь уложил на дно.

— Зверь твой всполошился, всё бился в дверь, когда ты не вернулся. Баба к дороге сходила, послушала, что стражи говорят. Ну, сказала, смерть в самый раз для порченого. Как ты помнишь, друг мой Шогол-Ву, упрашивал я её на коленях и со слезами. Уж поверь, двадцать жёлтых за такое отдать не жалко... Во, натягивай, пока не околел.

Он встряхнул куртку, стёганую, с оком на груди, подставил рукав, помог найти второй. Придержал сзади, чтобы повязки не съехали.

— Мы думали через ворота тебя вывести. Ну, то, что от тебя останется. Если дело совсем плохо, тут, уж прости, я с бабой был согласен, что лучше стрелу в сердце. А тебя и покалечить толком не успели, так спешили повесить. Я нарядился стражем, руку ради тебя порезал — во, рожу кровью перемазал, тварь эту взял и к воротам. Смотрите, кричу, кто попался. Ну, эти, ума нет, навстречу сунулись, баба их и уложила. Я думал, тварь переполох поднимет, а мы под шумок тебя под руки и бежать. И рогачи наготове стояли, и дозорных с дороги убрали...

— Ты хотел принести зверя в жертву?

— Ох, тоже мне, жертва. Ты ещё скажи, если бы выбор дали — жизнь зверя или твоя — ты выбрал бы его!

— Зверя послал Двуликий.

— Да сказал бы я, кто его послал!.. Как сорвалась эта тварь у меня с верёвки, да как метнулась в проулок — веришь, давно я таким злым не был! Пришлось на ходу выдумывать, что дальше. Ты ещё смекай: мы ждали, пока ударят в колокол, и ещё чуток, чтобы у ворот случайных людей не было, стража только. И вот откуда нам знать, может, мы туда, а остальные уже обратно, и ты в петле болтаешься.

Человек развёл руками.

— Я ещё, друг мой Шогол-Ву, думал наперёд. Ну, уведём тебя, а дальше? Во, на бегу в лавку завернул, прихватил, что нашёл. Куртку со стража слупил. Баба и не подумала бы, а ты б по пути от ран и холода издох. Очень ты мне должен быть благодарен. Ну?

— Я благодарен.

— Ну, это ты мне потом докажешь. Значит, добегаю я — успел! А твари этой нет нигде, и как прикажешь быть, когда вокруг тебя весь город? По счастью, с толпой ладить легко. Найди самого трусливого, напугай, а от него эта зараза мигом расползётся... Но ты не думай, что я не старался, друг мой Шогол-Ву. Не каждому бы так ловко удалось посеять тревогу, понял? А ты чуть не перегадил всё. Уселся, значит, на зверя и бежать, а нам что? То ли тоже уходить путём, которым думали, то ли следить, чтоб ты опять не попался. Времени в обрез. Я вот не понял только, чего Коготь остановил лучников. Боялся, может, что уложат тебя, а мы его, а так не тронем? Ну, чего гадать, лучше богам воздать хвалу, что так вышло.

Человек обернулся к каменным статуям, почти чёрным под сумрачными сводами. Рыжее пламя жаровни выхватывало из мрака строгие черты.

— Я уже им столько подношений должен, что диву даюсь, как они ещё согласны трудиться в долг. Ну, даю слово, как только получу награду, за всё расплачусь... Слушай, точно голоса! Ближе теперь! Стоять можешь? Вот, у меня твой лук...

Шогол-Ву прислушался.

— Никого нет.

— Да как нет, если ещё чуть, и я слова разберу! Ну, слышишь, гомонят? А вот баба воет. Покойников несут!

Запятнанный встал на ноги, пошатнувшись. Застыл на мгновение, поморщился и заковылял к двери. Толкнуть не было сил. Человек помог.

— Тихо.

— Это сейчас тихо, а только что выли! — прошипел человек. — Да тут они, у храма уже. Раньше уходить нужно было. И что теперь? Ты их всех не перебьёшь!

Шогол-Ву отодвинул его и вышел. Огляделся, побрёл вокруг храма, глотая стылый воздух. Когда темнело в глазах, касался рукой серого камня, изъеденного дождём и ветрами. Упокоище молчало.

Вернулся, и спутник уставился на него тревожно.

— Ну?

— Никого.

— Да быть не может!

Человек вылетел наружу. Прошёл, даже пробежал, оглядывая всё кругом. Вернулся торопливым шагом, потирая виски, схватился за повод рогача и потащил его из храма.

— Уходим, слышишь? Если не живые, значит, души посыпались с холма. Ох, много я дряни совершал, а такого ещё не было! Погоди...

Он достал нож, плохой, годящийся только для кухни, и, потянув куртку к себе, спорол око с груди Шогола-Ву. Поддел нитки, отодрал с треском, скомкал. Вернувшись в храм, бросил в жаровню. После придержал дверь, выпуская нептицу.

— Как поедем? Вниз, к озеру?

Шогол-Ву помолчал, раздумывая.

— К Зелёным угодьям. Если через Приозерье, много открытых мест. Дороги, поля. Нужно к угодьям, по Безлюдью, а потом по реке.

— Ну, ты проводник, ты и веди. Вот только ехать как? Мы у ворот трёх рогачей оставляли, думали, ты с нами выйдешь, а ты... Пусть эта тварь тебя и несёт теперь!

Нептица фыркнула, мотнула головой, но стояла послушно, пока Шогол-Ву пытался влезть ей на спину. Когда бежал, спасая жизнь, израненное тело слушалось, а теперь пришла боль.

Человек глядел-глядел и сплюнул.

— Свалишься ещё, а я ищи, подбирай. На рогача давай!

Он переплёл пальцы, подставил ладони, чтобы запятнанный мог подняться. Сам сел позади.

— К угодьям — это куда?

Шогол-Ву указал рукой.

— Ну, вперёд. Только... Да ты слышишь? Теперь-то слышишь?

— Помолчи. Ещё. Там кто-то есть, может, зверь. Не всадник.

— Зверь? Ты что, не слышишь, как они воют? Голоса!

— Я не слышу голосов.

Человек хлестнул рогача, и тот сорвался с места.

— Значит, уходим! Уходим!..

Шогол-Ву вцепился в гриву. Рогач поскакал меж старых могил, поросших травами и кустарником, меж деревьев, что выпустили молодую поросль. Ветви стегали его по бокам. Нептица, крикнув протяжно, пустилась следом.

Они не успели уйти далеко. Там, где деревья росли не так густо, рогач захрапел, поднимая морду, и прянул в сторону. Шогол-Ву уклонился от его рогов, человек выругался.

Им наперерез выбежал, хромая, незнакомец, поднял руки. Молодой, встревоженный, светлоголовый. Бледный. Чёрные тени у глаз, щёки впалые, а лицо почти чистое.

— Я... — хрипло произнёс он. — Помогите! Помогите, люди добрые!

И тут разглядел седоков и попятился. Запнулся о холстину, разорванную криво, что тянулась за ногой. Сел на землю.

— Выродок!.. — прошептал, отползая. — Как есть, выродок!

— Во, — сказал человек упавшим голосом, — потревожили. С холма свалился.

— Да что ж это творится? — жалобно прохрипел незнакомец. — Может, сон это дурной?..

И он потёр лицо руками. Посмотрел на свои ладони, на потемневшие пальцы с чёрными ногтями, обломанными, в земле.

— Я говорил, — сказал Шогол-Ву. — Мертвецы ходят.

— Мертвецы?.. Нет, нет!.. Нет!..

Парень замотал головой. Дёрнул ногой, стряхивая холстину. Нептица прыгнула, играя, придержала, и полотно осталось под лапой.

— Нет, нет!.. Сон дурной... Я не мертвец! Не мертвец!.. Это всё жар...

Он поднялся наконец, шатаясь, и встал на краю разрытой ямы.

— Живьём похоронили... Ошиблись. А я живой!.. Живой, слышите вы? Живой!..

Хриплый крик разнёсся над могилами, пугая рогача. Белые глаза глядели жалобно, не веря.

— Тела не чую... Это ведь сон?.. Унна, разбуди меня, разбуди, мне страшно!

Нептица бросила драть саван, фыркнула, склонила голову набок.

— Ох, боги, простите, — зашептал человек за спиной Шогола-Ву. — Слово даю, из награды возьму лишь малость, чтобы путь оплатить, а всё остальное вам отдам! Ох, простите, не карайте!..

Он хлестнул рогача, направил его прочь, не выбирая дороги, и всё бормотал:

— Пощади нас, Двуликий, пресветлый! Трёхрукий, не отнимай удачу! Будь милостив, Одноглазый!..

Шогол-Ву сжал покрепче гриву, стиснул зубы, прикрыл глаза. Он тоже обратился к богам, но просил о том, чтобы на пути не встретились живые. Едва доставало сил держаться прямо, а когда спутник клонился и задевал спину, хотелось кричать.

— Зря... поспешил, — сказал он, когда почувствовал, что может говорить. — Нужно было отправить... его к богам...

— Да? И кому ты предлагал с ним отправиться, мне или тебе?

— Нож в сердце, и он бы ушёл. Куда он... такой...

— Какое сердце, если то душа бесплотная, умник?

— Я говорил про дитя... Ты не верил. Ашша-Ри тоже видела мертвеца. Мы говорили тебе...

Человек надолго умолк.

Они скакали по бездорожью, подмёрзшей серой земле, покрытой мёртвой травой старого года. Видные далеко, но и сами могли заметить погоню. Никто не гнался за ними.

— Так с чего мертвецам бродить? — наконец разлепил губы человек. — Это, может, из-за вас, выродков? То-то покойники рядом с вами поднимаются.

— Тот, у Жерновков, шёл издалека. За ним шёл Перст со своими людьми. Это не вина Ашши-Ри.

— А чья вина?

Нептица вскрикнула. Она уже отстала от рогача, выбилась из сил, но человек и не думал её ждать.

— Ну, тогда Запретный лес остаётся, — задумчиво сказал он. — Хватило же ума у Свартина и туда полезть. Ваше-то племя хоть и выродки, но к людям выходили, а те... Вот что мы о них знаем?

Дети леса и правда не покидали своих земель. Раудур, говорили, очертаниями походил на рыжуху, и Запретный лес лежал на её спине. Он граничил с Косматым хребтом, но дети тропы сторонились тех границ.

Распознать их было легко: видишь белые стволы — значит, дальше ходу нет.

Старшие запрещали, и всё-таки юные дети тропы нет-нет да убегали туда, где у холодного бока Стыни лес седел, где всегда, даже в безветренную пору, раскачивали голыми ветвями деревья, светлые, как белостволки, и крепкие, как дубы. Не было у них ни плодов, ни листвы, хоть когда приди. Кора — будто кто вырезал хитрые узоры.

Шогол-Ву ходил тоже, в первый раз ещё тогда, как был безымянным сыном племени. Когда его не звали знающим мать, и Ашша-Ри не сторонилась. Тогда она была на голову выше него и уже получила имя. Там, у белого леса, они стояли, закусив концы вплетённых в волосы перьев — верили, это убережёт от зла, — и всё равно было страшно. Никто не видел в тех местах ни зверя, ни человека, так откуда же брался страх?

После было всякое. Опасные дороги, сильные враги, но такого страха больше не было никогда.

Шогол-Ву помнил, как они стояли вдвоём, а те, что пришли с ними, давно сбежали. Как каждый хотел уйти, но не желал уступать другому. Наконец, они развернулись и ушли вместе, медленно, шаг за шагом, следя друг за другом. Вырвешься вперёд хоть на самую малость, и второй назовёт трусом.

А у костра Зебан-Ар заметил изжёванные перья и без слов понял, куда ходили. И оставил без еды, чтобы чтили запреты, хотя уж он-то знал, что этим их не остановить.

Говорили, много жизней назад Стерк Удачливый, людской вождь, отдал белый лес, а с ним слово, что ни сам он, ни его потомки туда не сунутся. Так и повелось. Дети леса тоже редко показывались в Разделённых землях, и болтали про них всякое. Чем дальше, тем больше.

В последние годы к небылицам и страхам прибавилась злость. Люди не трогали Запретный лес, а он разрастался. Небыстро, но захватил часть полей, придвинулся к деревушкам. Если не рубить, что дальше? Да и боязно жить у самой границы, за которой, говорят, бродят невиданные чудища, а страшнее их сами дети леса, светлолицые, беловолосые и непонятные.

Кто станет жить в лесной чаще, когда есть деревни и города? Как они живут? Никого не пускают. Обычаи их неизвестны. Выменивают у границы кое-какие товары на ягоды, хворост и мёд. Это же надо, менять холсты, трудом сотканные, или утварь на хворост, который под ногами лежит, собирай не хочу!

Вот только кто ходил собирать, те не возвращались, а по старому закону и ответа не спросить, сами виноваты. Звери их заедали или дети леса, кто знает.

— Ты говорил, был там, — сказал Шогол-Ву. — Говорил, зашёл и вернулся. Это было?

— Говорил, говорил. Забудь! И мне бы самому забыть. Эх, и до чего жалко, что третьего рогача не прихватили! Там, куда мы путь держим, есть один умелец менять им масти. Продали бы, и нам выгода, и он не внакладе. Лишнее серебро ещё никому не мешало.

Он цокнул языком и прибавил с досадой:

— Да я бы и прихватил, если б только время было. Мы вернулись когда, у ворот уже побывал кто-то и тела прибрал. Хорошо, до рогачей не добрались. Но мы уж спешили, как могли, и каждый миг стрелы в спину ждали. И всё равно жалко теперь, особенно как подумаю, что золото богам обещал.

Подстегнув рогача, человек помолчал немного и сказал задумчиво:

— А вот как думаешь, друг мой Шогол-Ву, если то был мертвец, а не дух потревоженный, то выходит, нет у нас вины перед богами?

— Ты не любишь держать обещания, да?

— Да я слово своё всегда держу! Только если я никакого зла не совершил, то вроде как и слово попусту дал. Ну, куда торопиться, мы ещё награду не получили. Вот получим, поглядим тогда.

Они останавливались дважды. Поджидали нептицу, давали рогачу отдохнуть и напиться. Сидя у говорливого родника, Шогол-Ву вглядывался в туманную даль, но не видел и не слышал погони.

— Я не понимаю, — сказал он наконец. — Почему за нами не идут?

— Ну так след потеряли. Это у меня, вон, лучший проводник во всех Разделённых землях...

Рука человека застыла над плечом запятнанного. Хотел потрепать, но вовремя вспомнил о ранах.

— А у них такого нет, — завершил он.

— Найти след нетрудно. Люди могут. За нами не идут.

— Может, другими путями. А мы вроде недалеко от Кривого Луга, а? Гляжу, места знакомые. Ты как, тут хочешь заночевать или под крышей? Давай крюк сделаем.

Шогол-Ву окинул взглядом пустынную равнину с редкой порослью. Далеко-далеко, как упавшие искры, тлели огни поселения, то разгораясь, то потухая в негустом тумане.

— Здесь ночевать нельзя. И туда нельзя, опасно.

— Ха! А мы далеко и не полезем. Живёт у меня там кое-кто на окраине. Ну? Придём тихо, незаметно, а на рассвете дальше двинем.

— Хочешь, иди. Я заночую под открытым небом. Кто примет такого, как я?

— А вот и посмотришь, кто. Да ты не бойся, человек надёжный.

Уже совсем стемнело, когда рогач, устало фыркнув, остановился у жилья на отшибе. Домишко был плохой, земляная крыша просела, внутри не горел огонь. Но тянуло дымом, и в покосившемся сарае возились куры, вскрикивая сонно. Видно, сбились в поисках тепла, и кого-то столкнули с насеста.

Человек спустился на землю, размялся, подставил плечо, чтобы запятнанный мог сойти. Нептица добрела, поджимая лапу, и легла. Раскрыла клюв, тяжело дыша. Притихла ненадолго, прислушиваясь к шуму в курятнике, и вновь задышала со свистом.

Человек поднял было руку, чтобы постучать, но тут дверь сама отворилась.

— Кто здесь? — спросил женский голос, высокий, скрипучий. Без страха спросил.

— Тётушка Галь, да улыбнётся тебе Двуликий! А я...

— А-а, вот кто пожаловал!

Женщина протянула руку, коснулась лица гостя. Немолодая, но лица в сумерках почти не разглядеть. В неприбранных волосах, когда-то чёрных, пенными ручьями текли седые пряди.

— Давно не виделись, Нат. Забыл тётушку, совсем забыл!.. Ты не один?

И погрозила пальцем:

— А улыбку Двуликого нечего поминать! Думаешь, не знаю я, что сейчас время Одноглазого, когда добрые люди по дорогам не ходят? Опять ты за своё, а? Что натворил в этот раз?

— Да что ты сразу о плохом? Вот, спутник мой болен. Дарен его зовут. Из-за него тащились едва, а то бы раньше явились. Нам бы рогачей привязать, накормить да напоить, и самим отдохнуть.

— Рогачей, значит? — спросила хозяйка дома. — Ну, привязывай, привязывай. В сарай загони и в дом иди.

Она подняла руку и поманила Шогола-Ву.

— Идём со мной.

В доме слабо тлел очаг, освещая голые стены и рассохшийся пол. Длинный сундук, накрытый шкурами, служил и лавкой, и лежанкой, рядом приткнулся стол, а больше тут ничего и не было. Только полки с нехитрой утварью у печи.

Хозяйка подняла крышку сундука, вытащила ещё шкуру, подала запятнанному. Здесь, у очага, стало видно, что глаза её затянуты белой пеленой, как туманом.

— На, устроишься в углу.

А когда он подошёл, протянула руку, цепко схватила перо, вплетённое в прядь волос, и пробормотала с усмешкой:

— Дарен, ага, как же. Думаешь, если Трёхрукий забрал глаза у тётушки Галь, то она не видит? Трёхрукий дал взамен больше... Что же ты? Бери шкуру.

— Я могу уйти. Посплю снаружи.

— «Уйти»! Стели и ложись. От ужина ничего не осталось, но Нат, если не глуп, яиц прихватит, испечёте. Ты и правда болен, тут он не врал. Что с тобой, а?

— Поранился.

— Да, тётушка Галь могла бы и сама догадаться, раз пахнет кровью и вечником. И обо что же ты поранился?

— О плеть.

Старая женщина скрипуче рассмеялась.

— И как только вы с Натом поладили, хотела бы я знать? Ох, бедный ты, бедный.

Вернулся человек, отворив дверь ногой. Прошёл боком.

— Ты, тётушка, для нас яиц не пожалеешь? А то ведь к ужину, я думаю, никого не ждала, а у нас мешки пустые, и животы тоже.

— Для добрых гостей припасов не жалко, хозяйничай. А ты...

Она обернулась к запятнанному, будто могла его видеть.

— Ложись уже... Дарен.

----------

Глава 13. Дева

Шогол-Ву задремал ненадолго, проснулся, и сон больше его не брал. Спина горела, будто плеть гуляла по ней, десятки плетей, и не было покоя на жёстком полу, на тонкой шкуре.

Он повернулся раз, другой. Сел. Голова была тяжёлой, будто наклонился к очагу, и жар туманил глаза, и всё плыло от дыма.

Шогол-Ву прижался лбом к холодной стене. Стало легче, но ненадолго.

Он поднялся, открыл дверь тихо, чтобы не шуметь, и вышел в стылую чёрную ночь.

Где-то брехал одинокий пёс, и в тишине его лай разносился далеко. В сарае зашумело и стихло, курица издала сонный звук. Фыркнул за стеной рогач.

Одноглазый прятался за плотным одеялом, и даже сыну детей тропы в этой тьме почти ничего не было видно.

Шогол-Ву прошёл дальше, к остаткам покосившейся ограды. Тронул — зашаталась, но не упала. Он примостил локти, стараясь не налегать, и всмотрелся в пустошь, каменистую и неровную. С этой стороны не возделывали поля, больно уж много мороки, чтобы отвоевать у Безлюдья клочок и добиться, чтобы родил.

Вскоре глаз начал различать метёлки трав, тихо плывущие по ветру, и отдельные камни, и серую листву старого года.

Лист покатился, за ним ещё один. Они зацепились друг за друга, за камешек. Поднялись смешно, как заячьи уши — и засветились чуть заметно.

Зверь поднялся с лёгким треском, вытягивая из земли лапы-коренья, повернул голову, огляделся. Ветер зашумел негромко, путая иссохшие стебли, погнал сор — и второй зверь потянулся, встряхнулся. Лёгкое свечение окутало и его, как туман, то сгущаясь, то рассеиваясь.

Звери коснулись носами, прижали уши-листья. Туман расплылся, стелясь, и десятки мелких тварей закопошились в нём, перепрыгивая с места на место, вытягиваясь, обнюхиваясь, припадая на узловатые лапы и прядая ушами. При этом они шумели не больше, чем сухая трава под ветром.

Шогол-Ву замер не дыша. Он наблюдал, и звери поглядывали на него. Не боялись, но и ближе не подходили.

За спиной тихо отворилась дверь. Кто-то пошёл через двор легко, будто Двуликий освещал ему дорогу.

Тётушка Галь остановилась рядом. Она молчала, глядя туда, за ограду, хотя видеть ничего не могла.

Ветер поднялся из травы, встряхнулся и дохнул. Разлетелись листья, опали, кружась. Померкло свечение. Раскатились камни.

Шогол-Ву подождал ещё, но свет угас. Отлепившись от занозистой перекладины, он побрёл туда, где видел зверей. Сел, провёл рукой, но не нашёл ни жизни, ни тепла. Только холодную землю, старую траву, потемневшие листья.

— Неладно, — сказала тётушка. — Не место здесь тварям из Запретного леса. Люди говорят, Свартин полез туда с топором. Как бы не пришлось ему жалеть. Видно, боги разум отняли.

— Отняли. Он ушёл туда, к ушам богов, держать ответ.

— Ушёл, значит. И вы сюда примчали быстрее, чем слухи. Ищут вас, а?

— Мы не задержимся. Отправимся в дорогу прежде, чем Двуликий...

Старая женщина рассмеялась скрипуче, будто ломалось сухое дерево.

— Я что, думаешь, гоню? Думаешь, боюсь кого? Тётушка Галь давно потеряла страх. Останетесь, сколько нужно. Тебе плохо, а станет хуже.

Шогол-Ву подошёл ближе и спросил:

— Эти звери, как ты узнала, откуда они?

— А я бывала там, в Запретном лесу. Не раз бывала. Туда ведь только тем и можно, у кого Трёхрукий глаза отнял — такие и пойдут, и вернутся, нас лес пропускает. Не слышал разве, а?

— Зачем туда ходить?

— Ну как зачем? Если людям что нужно от детей леса, не ждать же на опушке. Таких, как мы, и посылают. Было время, я хорошо этим кормилась, а потом во Взгорье ещё один появился. Ко мне дорогу забыли сразу, и то правда, чего ездить далеко, когда есть человек рядом. Всё думала Ната попросить, чтобы он ему помог уйти к ушам богов.

И тётушка Галь рассмеялась хрипло.

— Да что так смотришь, не стала бы я!..

— Как ты знаешь, смотрю я или нет?

— Говорю же, Трёхрукий дал больше, чем отнял. Я, правда, не сразу поняла и жить не хотела. Тот, что у ночных костров обещание дал, не пошёл со мной обходить пятерых. Тогда казалось, хуже беды не придумаешь. В пору жёлтых листьев он у костров уже другую целовал, а я всё на что-то надеялась. Как зацвёл побережник, они обошли храмы, а я думала в реку, да и дело с концом, если б не этот сиротка, никому не нужный, как и я. Трёхрукий привёл его на берег в тот день. Ну, посидели мы, поревели, и ничего. С тех пор никто не видел, как мы плачем.

Шогол-Ву не ответил. Он пытался встать так, чтобы спина меньше болела.

— Идём-ка в дом, бедолага, — сказала тётушка Галь. — Идём, идём, а то ещё чуть, и тащить тебя придётся.

Она согрела воды и занялась повязками. Сама отыскала мазь в брошенном мешке, взяла полотно. Нат лишь перевернулся на другой бок, и если проснулся, то виду не подал.

И когда Двуликий взошёл на холм, никто не пустился в дорогу вместе с ним. Шогол-Ву лежал, стиснув зубы — ему уступили место на сундуке, но он был не мягче пола. Его спутник отсыпался, будто забыв о том, что куда-то спешил.

— Нам пора, — сказал Шогол-Ву, поймав наконец его сонный взгляд.

— А, — махнул рукой тот. — Успеется.

— Ты торопился.

— Это я раньше, когда боялся, что не меня одного наняли и камень перехватят. А теперь чего? Теперь, друг мой Ш...

Он поднял голову, огляделся, не увидел хозяйки рядом, и всё-таки продолжил:

— Так вот, друг мой Дарен, теперь мне нужно, чтоб ты на ногах держался. Клур был прав, когда о награде говорил, и я тоже думаю, что пятьдесят золотых — вещь такая, которую могут и пожалеть. Особенно если между ними и камнем только я и доходяга какой-то. Ты окрепни сперва, а они подождут сколько нужно.

Он зевнул, положил руку под голову и вскоре уснул.

Шогол-Ву лежал вниз лицом. Шкура, когда-то светлая, пахла пылью и немного овцой. День был ясный, хороший для дороги. За грязным стеклом виднелся край синего холма, и Двуликий улыбался.

Куры бродили снаружи и мирно перекликались. Запятнанный не видел, но легко мог представить, как они расхаживают, загребая мохнатыми лапами, склоняют головы с пышными хохолками, как отливает зеленью чёрное перо.

Петух, видно, что-то нашёл, заквохтал, подзывая остальных. Наседки всполошились, захлопали крыльями, потом всё стихло.

Шогол-Ву потянул край повязки у плеча, вытащил и зажал в зубах. Вдох — представил реку. Шерстинки зачесали нос, а руку не поднять. Выдох — ветер. Свободный ветер, который бежит, куда пожелает, и нет для него границ, придуманных людьми. Границ условных и глупых, потому что разве не глупо отгораживаться невидимыми стенами, проливать за них кровь и видеть врага в том, кто оказался по другую сторону несуществующей черты? Мир был создан без границ. Может быть, они и есть только в головах.

Но ветер не приходил, и не приходила река. Был только душный и тесный дом, старая шкура и боль. Храп человека, далёкий пёсий лай, крик петуха под окном — и боль. Запах вечника — не тот, приятный, лесной, а резкий, точно крик давленых игл — и боль.

Дверь заскрипела, открылась будто внутри головы, разрывая её. Вернулась тётушка Галь с полным ведром, захлопотала у очага. Стало жарче, тяжелее дышать, окутал душный туман. Что-то стукнуло рядом.

— Сесть можешь?

Тётушка Галь склонилась, заглядывая в лицо... нет, не заглядывала, лишь хотела донести слова и не упустить ответ.

— Ты слышишь, а?.. Нат, иди-ка сюда, помоги. Ишь, развалился! Вот, и напоишь, а я выйду. Балле придёт, помнишь его? Он тебя тоже помнит, потому и не нужно, чтобы видел.

Дверь отворилась, впуская стылый воздух. Слишком мало, чтобы развеять дымную духоту.

— Да-а, — сказал человек, подходя, — а врут, что у выродков шкура прочнее. Ну, поднимайся. Выпьешь, полегчает.

Шогол-Ву послушно сел, поморщившись. Взял кружку. Даже простое движение отозвалось болью. И какой вкус у того, что пил, он не чувствовал.

А когда лёг, пришёл сон. Берег реки и Раоха-Ур. Она поглядела с тревогой, коснулась ладонью его щеки. Хотела что-то сказать — губы шевелятся, но слов не слышно. Тихо, так тихо, что это безмолвие звенит.

— Мёртвая!..

Речная прохлада сменилась удушливым жаром. Шогол-Ву медленно поднял тяжёлые веки.

— А я говорю, мёртвая она была!

— Ошиблась, значит! С чего ей мёртвой быть? Во, свежая.

— Балле сказал, вчера удил. Поставил в холодке, потому и свежая. А где ты видел, дурень, чтобы рыба ночь в корзине пролежала, а наутро ещё билась, а? Вот, она сухая, и корзина сухая, что скажешь? Он мне отдавал — не шелохнулась!

Повисло молчание.

— Плохо дело, — сказала тётушка Галь, опуская корзину на стол. — Неладно. За оградой ночью пересветыши собирались.

— Да ну? А ты, это...

— Уж кому, как не тебе, знать — не ошиблась я. Да вон, друга спросишь, он видел. Зря люди сунулись в Запретный лес, ой, зря. С рыбой-то что теперь? Выбросить жалко.

— Дай, я выпотрошу, испечём. Если и после дёргаться будет, сожжём и пепел развеем. Вот так удачу послал Трёхрукий! Что, из соседей твоих никто на такое не жаловался?

— Ну, спрашивать не стану, и так уже безумной кличут. Да и без того знаю, не видели они ничего. А то бы крик поднялся, уж не пропустила бы.

Шогол-Ву прикрыл глаза, и почти сразу кто-то коснулся руки.

— Эй, поднимайся! Давай, давай, поесть тебе надо.

На столе дымился кусок рыбы в деревянной миске.

Человек помог сесть, приткнулся рядом. Съел в два раза больше, пока Шогол-Ву выбирал кости.

— Жуй давай, — посоветовал напоследок. — Я хоть и говорил, что мы не спешим, но и валяться тут до зелёных трав нечего. Или пожалею, что бабу не упросил вести меня дальше.

У рыбы не было вкуса, и глотать не хотелось. Шогол-Ву пересилил себя, доел и лёг.

В доме опять зашумели.

— Вот чем ты думал, а?

— Да ладно тебе, тётушка Галь!

— Я тебе сколько раз повторяла не гадить, где живёшь? А?

— Да у него мешков этих — не заметит даже! По-твоему, лучше, чтобы рогачи с голоду крик подняли и люди пришли спросить, что у нас тут творится?

— Рогачи, ага. Ты меня за кого держишь, мальчишка? Думаешь, я зверя степного от рогача не отличу или за курицу приму? Ты хоть подумал, что он мне птицу пожрать может, когда в сарай пускал?

Шогол-Ву поднял голову.

Очаг едва тлел, и холм за окном был серым, погасшим. Двое обернулись к нему. Человек, похоже, успел вымыться.

— Вот, разбудили беднягу.

— Да ему давно пора бы подняться!

— Я встану, — сказал Шогол-Ву.

— Да лежи, лежи, — махнула рукой тётушка Галь.

— Где ты будешь спать? Я занял твою постель.

— Так ночь-то прошла уже, поздно ты спохватился!

Шогол-Ву сел, потёр виски. Голова была тяжёлой от дыма, и тело болело, но меньше. Он встал, покачнувшись.

— Если надо куда, ведро под столом, а наружу не ходите, — сказала тётушка Галь. — Выйду. А ты, слышишь...

И она перешла на громкий шёпот.

— Во Взгорье поезжай, как стемнеет. Помнишь дом, где Яртиг жил, плотник? Хозяева новые, амбар у них полный. Смекаешь?

— Смекаю.

— И мяса я давно не ела.

— Да понял, понял.

Тётушка Галь подняла ладонь и застыла.

Шогол-Ву прислушался. Рогачи. Кто-то скакал по дороге — может, проедут дальше, к поселению, а может, завернут к одинокому дому.

Человек изменился в лице.

— Если то за нами...

— Сидите тихо! — перебила его тётушка. — Заглянут, так выпровожу их. Да не суйтесь раньше времени, ясно? Чтобы не вышло, как тогда...

Не договорив, она протянула руку, нашла дверь, толкнула и вышла торопливо. Затворила, привалилась спиной и затянула песню, медленную, невесёлую:

— Милый говорил: я вернусь, когда

принесёт перо талая вода...

Песня была прощальная, из тех, что поют, провожая на упокоище, расставаясь навсегда. В здравом рассудке никто не стал бы её заводить у себя во дворе. А с безумных какой спрос?

— В час, когда рассвет пламенем горит,

я вернусь к тебе, милый говорил...

Рогачи всё-таки свернули, дробно застучали копыта всё ближе. Крикнул всадник, один, другой. Раскудахтались куры, хлопая крыльями, слышно было, кинулись прочь со двора.

— Растеклось водой снега серебро,

принесла вода кровь, а не перо...

Шогол-Ву поискал глазами нож. Потянул с полки тихо, чтобы не звякнуть о котелок, — тонкий нож, только-только наточенный. Стряхнул с рукояти пару налипших чешуек, не глядя, и бесшумно встал у двери.

Рогачи уже фыркали тут, за стеной. Человек присел, чтобы не разглядели из окна.

— Эй, старуха! Может, видела... — начал гость властно и грубо — и осёкся.

— Ага, видела она, — насмешливо сказал другой. — И чё за день, удача за удачей, хвала Трёхрукому.

Они решили не говорить с тётушкой Галь, будто не заметили её. И она продолжила петь, будто и ей не было дела до пришлых людей:

— На рассвете холм окропила кровь,

милый мой ушёл тропами богов...

— Тьфу, ещё песня какая! — сплюнул гость. — Знак недобрый. Молчи, карга старая!

— Да оставь её, Улле. Ну, я к старосте тогда, а ты у других поспрашивай, кого увидишь. Но, пошёл!..

Он свистнул, и рогач захрапел в ответ. Всадник уехал, но второй остался.

— Эй, старая... — нерешительно начал он. — Слышишь, эй? Может, ну, был тут кто чужой?

— А как же, — охотно откликнулась тётушка Галь. — Двое.

— Да, и где ж они?

— Один уехал вот только что, а ты второй.

— Тьфу, дура!

Гость сплюнул опять, а дальше только и слышно было, как скачет со двора рогач.

Хозяйка отворила дверь.

— Нат! — зашипела она. — Эти люди знают, кого ищут? Имя?

— В этот раз, похоже, знают, — ответил тот.

— Ты раньше сказать не мог, а? Дурень! Вернутся же, дом перетряхнут. Уходите к рыбацкой хижине, живо! Живо прочь отсюда!

И она скрылась из виду.

Шогол-Ву набросил куртку, морщась. Подхватил мешок. Хозяйка вернулась, нащупала грязные повязки в углу — думала постирать — и отправила в огонь. Брошенная дверь медленно затворялась, и в проёме виднелась нептица. Стояла, жмурясь на свет.

Человек выскочил прочь, сын детей тропы — за ним. Рогач мотнул головой, человек поймал повод, придержал.

Шогол-Ву забрался без помощи, стиснув зубы. Взял мешок, который совал ему спутник. Тот устроился позади, даже сесть толком не успел, как погнал рогача к Безлюдью. Нептица ещё постояла и, вскрикнув, пустилась следом.

Шогол-Ву попытался обернуться. Шея не вертелась. Всадников не углядел, только лаяли псы вдалеке, исходили злобой.

— Мешаешь, — зашипел человек. — Заметят, так сразу узнаем. Сядь ровно!

Когда Кривой Луг пропал из виду, впереди показался берег Стыни, ровный, как брошенная на пол бурая шкура с застрявшим в ней сором. Дальше он дыбился хребтом и лез в реку, и у этого хребта ютилась хижина.

Каменные ноги её подмыло водой, нанесло ила и песка. Травы взобрались по низкой крыше, подступили кустарники. Но вход был расчищен, и кто-то заботился, чтобы труба не упала, и доски причала были крепки.

Сюда человек и направил рогача. Перестал его понукать.

— Эй, а ну послушай, есть тут кто?

Он склонился ближе и дышал в ухо, и всхрапывал рогач, и сухие высокие травы шумели под брюхом нептицы, трещали под копытами. Шептала река, набегая на берег.

— Я не слышу.

— Да что ж ты бесполезный такой! Всё самому надо...

Человек остановил рогача и спрыгнул. Достал нож, раздобыл уже где-то новый, с резной костяной рукоятью. Крадучись, направился к хижине.

Шогол-Ву сбросил мешок, обнял зверя за шею, прижался к тёмной гриве и сполз на землю. Постоял, отдышался. Подошла нептица, толкнулась в бок. Запятнанный отстранил её, сжимая зубы, и она не поняла, фыркнула обиженно, распушила хвост. Соскучилась, должно быть, в тёмном сарае и ждала ласки.

Человек уже махал рукой, подзывая. Шогол-Ву поднял мешок и побрёл к дому, ведя рогача в поводу.

— Войди, проверь, — сказал ему спутник негромко. — Ну? Я прикрою. Это сюда дай.

Он забрал мешок, взял повод и кивнул на дверь. Помешкав, протянул нож.

— На. Если там кто, сам понимаешь, нам это ни к чему.

Шогол-Ву подумал и взял нож. Взгляд задержался на костяной рукояти: белый рогач со стрелой в шее, запрокинутая голова, тяжёлые рога-ветви. А вокруг — лоза раздери-куста, сотни крошечных игл.

Дверь подалась легко, почти без скрипа. Должно быть, кто-то смазывал петли. Шогол-Ву застыл у порога и только собрался прислушаться, как увидел её.

Она стояла, нацелив трёхзубую острогу ему в грудь. Неумело держала, пальцы на тёмном дереве тонкие, почти прозрачные, слабые.

Глаза в пол-лица, под ними чернота, а само лицо — сплошные кровоподтёки и ссадины. Белая коса растрепалась, в ней застрял древесный сор, в волосах у лба запеклась кровь.

Шогол-Ву отметил нос, выступающий вперёд, длинноватый — чуть больше, чем это бывает у людей, самую малость. Взгляд его спустился ниже, к расшитой деревянными бусинами и меховыми полосами куртке. Люди так не одевались.

— Что застыл? — поторопил его человек. — Чисто?

И заглянул сам.

— Двуликий, чтоб тебе с холма навернуться! Да что ж это творится? Уже и оттуда мёртвые полезли?

Дочь леса перевела на него тревожный взгляд, подняла острогу выше. Хотела отступить, но чуть не упала. Некуда было отступать. Позади — грубо сколоченная лежанка и стена.

— Так, нам нужен этот дом. Я, это, рогача привяжу, а ты как там говорил, нож в сердце? Отправь её к ушам богов, и ей покой, и нам. Лопата есть, погляди? Должна быть.

И человек, не дожидаясь ответа, пошёл с рогачом куда-то за хижину. Нептица сунулась внутрь, но дверь затворилась, стукнув по клюву.

Нептица вскрикнула и заскребла лапой, толкнулась боком.

Шогол-Ву шагнул вперёд так медленно и осторожно, что казалось, он и не движется. Дочь леса не отводила взгляда. Глаза светлые... живые. Не выцветшие, как у мёртвых, не затянутые мутной пеленой.

Нож поднялся, и она вскинулась тревожно, выставила руку. Забыла об остроге, и Шогол-Ву легко её отнял.

— Зачем ты здесь, дочь леса?

Она не ответила.

Нептица пробралась-таки, встряхнулась, потянула клювом перо на крыле. Толкнула Шогола-Ву, желая пройти, но ему было некуда отступить. Крошечная хижина строилась на одного — только печь, лежанка, полки и стойка для снастей, да ещё бочки, вёдра у стены.

— Ну, закончил? — спросил человек от двери. — Это мне копать...

И осёкся.

— Она не мёртвая, — сказал Шогол-Ву.

В хижине повисло молчание. Загремело опрокинутое ведро — нептица протискивалась вперёд. Прошла-таки, боднула головой, и дочь леса неловко села на лежанку, обхватила зверя за шею, зарылась лицом в белые перья и заплакала. Напуганная, слабая, совсем не страшная.

— А ну, пусти, — сказал человек, толкая в спину.

Шогол-Ву отстранился, дал пройти и опустился на пол, придерживаясь рукой за камни печи. Он сидел, глотая воздух, и ему не было дела ни до чего. Ни до этой дочери леса, неясно как сюда попавшей, ни до погони, идущей по следу, ни до того, что из Кривого Луга может прийти случайный рыболов. Всё заслонила боль.

Когда он пришёл в себя, дочь леса всё ещё плакала и не говорила ни слова. Человек сидел рядом, терпеливо ожидая. Заметил взгляд и кивнул на дверь.

— Иди, посторожи, чего расселся?

Шогол-Ву поднялся. Это удалось не сразу. Взял нож — оказалось, выпустил — и, пошатнувшись, добрёл до двери. Встал снаружи, у косяка, потом сел, привалившись к нему плечом. Было хорошо слышно, как дочь леса давится слезами, пытаясь их удержать.

Что-то загремело. Видно, нептица подняла шум.

— Мы не обидим, слышишь? — сказал человек негромко. — Я Нат. Знаешь тётушку Галь? Может, слышала о мальчишке, который в реку упал? Давно это было, правда, но не верю, что у вас о том не вспоминают.

Дочь леса не ответила, но, должно быть, кивнула, потому что человек продолжил:

— Ну вот!.. Это я и есть. Ты чего здесь, кто это тебя... так?

Он подождал и спросил опять:

— Так кто это сделал с тобой?.. Ладно, не хочешь говорить, дело твоё. Я думал к ночи во Взгорье наведаться, отвезти тебя домой?

— У меня больше нет дома.

Голос дочери леса напомнил Шоголу-Ву пение стренги. Когда человек её подкручивал, всё трогал одну струну, и она звучала протяжно и глухо.

— Но если дорога ведёт тебя во Взгорье, сын полей, я прошу, возьми меня с собой. Люди отняли моих рогачей. Прошу... я должна их вернуть...

— Вернём, вернём. Да не реви, слышишь? Если кто и поможет, то я. Вот только подобные дела даром не делаются... Ладно! Ладно, я добрый. Одного, так и быть, я тебе вытащу. Сколько их там?

— Двое...

— Двоих, уж прости, нет. Мороки вдвое больше, могу не успеть, да тебе и одного хватит, а у меня ещё свои дела имеются. И раз дать тебе нечего, богов за меня будешь молить, поняла? Ох ты...

Лежанка скрипнула, шаги направились к двери. Человек вышел и сел у другого косяка, поглядел на Шогола-Ву, вскинув брови.

— Я с бабами, — сказал он, — договориться всегда могу. Даже с этой твоей, с ней и то проще. Но когда они ревут, это уж... Этого я не выношу.

Он хлопнул ладонью по ступени и поморщился.

— И сказал же, помогу — ну, чего ныть? Моя помощь дорого стоит. Прямо жалость берёт порой, что я не выродок бесчувственный... Друг мой Шогол-Ву, я знаю, ты стойкий. Пойди, спроси её, кто отнял рогачей, чего нам ждать во Взгорье. Мне туда не особо-то и надо, не хотелось бы встрять по глупости. Ну? Спроси!

— Ты хотел на Сьёрлиг. Ты думал о тётушке? Разве у вас, людей, не принято заботиться о близких?

— А разве у вас, выродков, не принято резать горло старикам, когда они сами о себе позаботиться не могут? Что это тебя моя тётушка тревожит? Она без меня преотлично жила и дальше проживёт, вон, соседи помогают. Давай, поднимайся и узнай, о чём я сказал, раз уж тебе нравится лезть к другим с расспросами.

Шогол-Ву послушно встал. Протянул спутнику нож, но тот уже не глядел. Запятнанный обернулся и тоже посмотрел вдаль, на разбитую, плохо утоптанную дорогу.

Там, еле заметные, темнели две точки.

----------