Те, кого я называла семьей, подставили меня и оставили гнить на холодном бетонном полу тюремной камеры. В тот момент я наконец поняла настоящую цену их амбиций. Моя жизнь угасла, положив конец этой агонии, но вместо вечного покоя я очнулась в мягком кожаном кресле их лимузина. Мне снова было восемнадцать.

Возрождение — это оружие, и я намерена использовать его, чтобы стереть их в порошок. Единственная помеха — жестокая ирония судьбы: каждая моя мысль о мести транслируется им в прямом эфире.

Первым в сознание ворвался запах. Дорогая выделанная кожа, озон из кондиционера, едва уловимый шлейф сандалового одеколона. Точно такой же, как десять лет назад. Вернее, как сегодня. Я смотрела в тонированное стекло тяжелого окна. За его пределами серый городской смог сменялся изумрудной зеленью частных владений, ухоженной до неестественности.

Я впилась ногтями в грубую ткань своих дешевых секонд-хендовых джинсов. Шершавая ткань отрезвляла. Я не сплю. Я не умираю в той камере под мерный звук капающей трубы. Я вернулась. Мне снова восемнадцать. День, когда Генри Лэнгдон вытащил меня из приёмной семьи, чтобы вернуть домой свою биологическую дочь.

Напротив сидел Генри. Рядом с ним — Финн, мой старший брат. Оба безупречны. На Генри костюм цвета антрацит, стоящий, наверное, дороже дома, в котором я выросла. Финн листал что-то в планшете, его челюсть застыла в привычном напряжении. С момента отъезда из приюта они не проронили ни слова.

В прошлой жизни их молчание разбило меня. Я потратила всю дорогу, умоляя взглядом о взгляде, улыбке, хотя бы крохе одобрения. Я хотела отца. Я хотела брата.

В этот раз я хотела только их смерти.

«Взгляните на них»,— подумала я, прислонившись головой к прохладному стеклу. —«Великий Генри Лэнгдон. Такой гордый, такой достойный. Ему понадобится всего три года, чтобы продать меня. Три года — и Валери прольет фальшивые слезы, а он подкупит судью Филдинга полумиллионом долларов, чтобы вшить моё имя в документы о растрате».

По ту сторону салона Генри вздрогнул. Его рука, лежавшая на колене, дернулась. Ледяные голубые глаза оторвались от экрана телефона и вонзились в меня. Грудь тяжело вздымалась от резкого вдоха. Я не отвела взгляд. Я просто смотрела, как за окном проплывают деревья.

Мысли хлынули дальше, горькие и неумолимые.«Финн. Золотой мальчик. Наверное, просматривает квартальные отчеты «Langdon Corp». Жаль, что он не знает: его финансовый директор уже сейчас обчищает счета на Каймановых островах. К следующему ноябрю испарится тридцать миллионов. Когда придут федералы, он позволит свалить всё на меня».

«Интересно, он всё ещё будет носить свои дорогие часы, когда совет директоров с позором вышвырнет его на улицу?»

Планшет Финна с глухим стуком упал на пол.

— Ты что-то сказала? — Голос брата сорвался на хрип. Он впился в меня взглядом, лицо его побелело, кровь отхлынула от щек, оставляя после себя серую, болезненную бледность.

Я медленно повернула голову, тщательно вытравив с лица любое выражение.

— Нет, — ответила я ровно. — Я не говорила ни слова.

— Я слышал… — начал Генри, и в его голосе, обычно стальном, вдруг прорезалась дрожь. Величественный патриарх клана Лэнгдон выглядел так, будто его только что ударили под дых. Он перевел взгляд на Финна. Финн посмотрел на него. Между ними пронеслась немая, лихорадочная беседа, полная паники.

«Боже, какие же они нервные»,— подумала я, и в груди разлилось мрачное веселье. —«Совесть уже грызет. Они ведь даже не успели разрушить мне жизнь. Не видели, как меня в наручниках выволакивают из поместья, пока Валери потягивает шампанское на балконе».

Генри прижал ладонь к груди, судорожно ослабил шелковый галстук. Дышал он тяжело, прерывисто, мечась взглядом между моим лицом и бархатным потолком машины.

— Финн, — выдавил он, голос его стал вязким и чужим. — Ты… Ты тоже?

— Да, — прошептал Финн, не моргая. Его глаза были широко распахнуты. — Я слышал это отчётливо.

Я нахмурилась, чуть сместившись на сиденье. Кожа подо мной противно скрипнула.

— Что именно вы слышали? — спросила я, и голос мой прозвучал абсолютно бесстрастно, невинно.

— Ничего? — рявкнул Генри, и в этом выпаде послышалась излишняя, почти виноватая резкость. Это было слишком поспешно, слишком… оправдательно.

Он протянул дрожащую руку, поднял планшет Финна и с силой впихнул его обратно сыну в грудь.

— Это стресс, — выдавил он сипло. — Сделка по приобретению. Пусть будет тихо. Просто тихо. Пусть все просто помолчат.

Я отвернулась к окну.

«Мне-то не привыкать»,— подумала я. —«Наслаждайтесь тишиной, пока она у вас есть. Вам осталось пять лет до того, как компания рухнет под тяжестью вашего собственного высокомерия. В этот раз я и пальцем не пошевелю, чтобы это остановить. Я просто буду смотреть, как вы горите».

Позади меня Финн судорожно выдохнул — сдавленный, хриплый звук, похожий на всхлип. Генри закашлялся, прикрывая рот кулаком.

Я спрятала маленькую довольную улыбку в холодном стекле окна.

Обратная дорога в этот раз показалась мне намного короче.

Поместье Лэнгдонов возникло в конце длинной гравийной аллеи. Это был не дом. Крепость из известняка и темного стекла, холодная, неприступная, дышащая вековой властью. Тяжелые дубовые двери распахнулись прежде, чем лимузин успел полностью остановиться.

Я шагнула наружу. Воздух здесь был другим — хрустально-чистым, эксклюзивным, и под этой стерильной свежестью угадывался удушающе-сладкий, тяжелый аромат белых лилий.

В холле стояла Алисия Лэнгдон. Моя биологическая мать. Идеально скроенное платье цвета слоновой кости, светлые волосы уложены в безупречный узел. Она казалась фарфоровой куклой — холодной, хрупкой, пустой внутри.

Рядом с ней, вцепившись в ее руку, замерла Валери. Девочка, которую восемнадцать лет назад по ошибке забрали из роддома вместо меня. Девочка, которая выросла в моей комнате, носила мои платья и провела следующее десятилетие, методично уничтожая любую возможность моего возвращения. Она выглядела безупречно: мягкие каштановые локоны, широкие невинные глаза, бледно-розовое платье, превращающее ее в ангела с обложки.

— Добро пожаловать домой, Марго, — произнесла Алисия. Голос ее эхом разнесся по черному мрамору. Она не сделала шага навстречу. Не протянула руку.

В прошлой жизни я бросилась к ней. Попыталась обнять — и она отпрянула, скривившись от отвращения к моей дешевой одежде и неотесанным манерам. Это был первый из тысячи бумажных порезов.

На этот раз я остановилась ровно в трех футах. Вежливый, выверенный кивок.

— Благодарю вас, миссис Лэнгдон.

Алисия моргнула. Официальное обращение застало ее врасплох. По идеальным чертам скользнула тень — растерянность, возможно, даже укол боли.

Валери шагнула вперед с ослепительной, лучистой улыбкой.

— Марго! О боже, мы так невероятно рады, что ты наконец здесь! Без тебя было так пусто.

Она схватила меня за обе руки. Ее кожа была шелковистой. Моя — огрубевшей от смен в дешевой закусочной.

«Ты врешь»,— прошептал мой внутренний голос. —«Ты в ярости. Всё утро швыряла тарелки в стену спальни, потому что они меня нашли. Ты заплатила частному детективу десять тысяч в прошлом месяце, чтобы он потерял мое дело. Ты в ужасе, что тебя вычеркнут из завещания. Не волнуйся, Валери. Ты отлично играешь жертву. Убедишь их, что я чудовище, уже к Рождеству».

Алисия ахнула. Резкий, некрасивый звук, не предназначенный для чужих ушей. Она зажала рот ладонью, отшатнулась. Каблук дизайнерской туфли звонко щелкнул по мрамору.

Валери замерла, улыбка сползла с ее лица на долю секунды.

— Мам, ты в порядке?

Генри протиснулся мимо меня, бледный, и схватил жену за локоть. Он что-то прошептал ей на ухо — я не расслышала слов, но глаза Алисии расширились. Она уставилась на меня, затем медленно, с мучительной задержкой, перевела взгляд на Валери.

«Посмотрите на нее»,— думала я, сохраняя на лице идеальную маску, пока мягко высвобождала пальцы из хватки Валери. —«Посмотрите на этого милого ангелочка. У нее уже в кармане лежат толченые орешки. Она подкупит поваров, чтобы те добавили их в соус сегодня вечером. Ей прекрасно известно, что у меня в медицинской карточке — тяжелая аллергия. Она хочет, чтобы у меня случился анафилактический шок в первую же ночь здесь. Чтобы доказать: я слишком хрупка для высшего света».

— Нет, — выдавил Финн. Он стоял у дверей, впившись взглядом в Валери так, будто перед ним была ядовитая змея.

Валери резко обернулась, нахмурив идеальные брови.

— Финн, что случилось?

— Твой карман, — голос Финна упал до опасного низкого рыка. — Вытряхни правый карман. Немедленно.

Совершенное лицо Валери побледнело. Рука дернулась к ткани розового платья.

— Что? Финн, не говори глупостей. Я просто…

— Я сказал, вытряхни! — рявкнул Генри. Его голос хлестнул по просторному холлу, как удар бича.

Я застыла, не шевелясь. Наступившая тишина была удушающей. Руки Валери дрожали. Медленно, словно через силу, она запустила пальцы в потайной карман платья. И вытащила маленький помятый целлофановый пакетик. Внутри была мелкая коричневатая крошка — толченый арахис.

Алисия всхлипнула — сдавленно, надрывно.

— Это… это просто перекус, — залепетала Валери, и глаза ее мгновенно наполнились слезами. — На потом. Я не…

— Вон с моих глаз, — произнес Генри. Голос его больше не срывался на крик. Это был холодный, ледяной шепот, режущий острее ножа. — Иди в свою комнату, Валери.

Валери зашлась в пронзительном всхлипе, развернулась и побежала вверх по парадной лестнице. Звук ее рыданий эхом разносился по коридорам. Я смотрела ей вслед с абсолютно безучастным лицом. Внутри же меня захлестывала буря.

«Что только что произошло?»— пронеслось в голове. —«В прошлой жизни она подмешала это в мою еду. Я подавилась за ужином. Генри наорал на меня за то, что я устроила сцену. Алисия велела следить за своим питанием. Почему Финн знал о ее кармане?»

Я перевела взгляд на свою биологическую семью. Генри смотрел в пол, кулаки сжаты до белых костяшек. Финн выглядел так, будто его вот-вот вырвет. Алисия открыто рыдала в платок, не сводя с меня глаз — во взгляде ее застыл абсолютный, леденящий душу ужас. Они не смотрели на меня с отвращением. Они смотрели на меня с жалостью, с чувством вины.

«Они ведут себя как сумасшедшие»,— подумала я, поправляя лямку холщового рюкзака. —«Какая разница. Они все продажные. Рано или поздно покажут свое истинное лицо».

Каждый из них вздрогнул.

Ужин подавали в зале, способном вместить средневековый пир. Огромный стол из красного дерева стоял под хрустальной люстрой, с которой, казалось, вот-вот сорвутся тяжелые капли света. Серебро было увесистым, тарелки отделаны настоящим золотом.

Я села ближе к концу стола. Ожидала, что меня посадят далеко, у дверей кухни, как в прошлый раз. Но вместо этого Генри занял место справа от меня. Алисия — слева. Финн сел напротив. Стул Валери — обычно стоявший рядом с Генри — пустовал. Тишина за столом давила тяжелее серебряных приборов. Звяканье вилок о тарелки звучало выстрелами.

Подали первое — густой сливочный суп из лобстера. Пар поднимался к потолку, неся с собой насыщенный запах масла и морепродуктов.

В прошлой жизни я не знала, какой вилкой что есть. Я схватила самую большую ложку, шумно хлебала суп, потому что не ела два дня, и уронила кусок хлеба на пол.

Валери тогда рассмеялась. Генри тяжело вздохнул, массируя виски с выражением глубокого разочарования.

Я уставилась в тарелку.

«Ну вот, началось»,— подумала я, разворачивая салфетку и аккуратно кладя ее на колени. —«Экзамен по этикету. Возьму не ту ложку — Алисия спишет меня в безнадежные. Буду есть слишком быстро — Генри скажет, что я жру, как бездомная собака. Может, просто взять десертную ложку и покончить с этим? В конце концов, мне плевать на их мнение».

Но прежде чем моя рука успела коснуться серебряного ряда, Генри потянулся через стол. Его большая шершавая ладонь мягко взяла правильную круглую ложку для супа. Он не сказал ни слова. Просто положил ее рядом с моей тарелкой, осторожно, на салфетку.

Я замерла. Посмотрела на него.

Генри избегал моего взгляда, но кончики его ушей пылали ярко-красным. Он напряжённо вглядывался в собственную тарелку.

— Спасибо, — прошептала я.

— Ешь, — тихо сказала Алисия. Голос ее был надтреснутым, словно она с трудом выдавливала из себя слова. — Не торопись, Марго. Никуда не спеши. Еды много.

Я взяла ложку. Суп оказался невероятным — насыщенным, пряным, обжигающе-теплым. Я не ела горячего уже несколько дней. Желудок предательски заурчал в тишине комнаты. Жар стыда ударил в щеки.

«Отлично»,— подумала я, делая медленный глоток. —«Теперь они знают, что я голодаю. За три дня до того, как меня забрали, я жила на коробке черствых крекеров. Если съем слишком много — меня вырвет. Нужно держать себя в руках. Интересно, они запрут кухню на ночь, как в прошлый раз? Тогда я пила воду из-под крана в ванной, чтобы хоть чем-то наполнить желудок».

Резкий звон расколол тишину. Алисия уронила ложку. Та отскочила от тарелки, оставив на безупречной скатерти оранжевую полосу супа. Она оттолкнула стул, зажимая рот ладонями. Плечи ее сотрясала крупная дрожь. Не извинившись, она просто развернулась и почти выбежала из столовой.

Я застыла, ложка замерла на полпути ко рту.

— Мама… — Финн привстал, лицо его исказила мука. Он посмотрел на меня, глаза блестели от непролитых слез.

— Сядь, Финн, — тихо сказал Генри. Голос его был хриплым, низким, словно пробивался сквозь гравий. Он не поднимал глаз от тарелки. Просто смотрел в суп, желваки на его скулах ходили ходуном.

«Что с ними не так?»— подумала я, откладывая ложку. Суп внезапно показался горьким, как пепел. —«Им уже противно со мной? Мое присутствие настолько отвратительно? Алисия не смогла даже суп доесть рядом со мной. Надо было оставить меня в системе. Всем было бы меньше хлопот».

— Нет.

Генри с силой обрушил кулак на стол. Хрустальные бокалы жалобно звякнули, серебряные приборы подскочили. Я автоматически вскинула руки, прикрывая голову предплечьями, зажмурилась.

Защитный рефлекс, вбитый в плоть годами в приемных семьях. Каждый раз, когда мужской голос взлетал до крика, за ним почти всегда следовала рука. Я ждала удара. Ждала, что сейчас посыплется стекло или тяжелая ладонь обрушится мне на плечо.

Ничего не произошло.

Медленно, сантиметр за сантиметром, я опустила руки. Генри стоял рядом. Он вырвался из кресла и нависал надо мной, но в нем не было гнева. Он выглядел сломленным. Беспощадный, неприкасаемый миллиардер смотрел на мою защитную стойку с выражением абсолютного, сокрушительного опустошения. Слезы переполняли его веки и катились по загрубевшим щекам.

— Марго, — прошептал Генри, и голос его окончательно сломался. — Я… я бы не… я никогда…

Он не смог закончить. Шатаясь, отступил на шаг, провел ладонью по лицу.

— Кухня, — выдавил он, глядя на тяжелые двойные двери. — Кухня никогда не запирается. Слышишь меня? Ты можешь есть все, что захочешь, когда захочешь. И ты никогда больше не будешь пить из-под крана.

Он развернулся и вышел из комнаты, плечи его ссутулились, ужин остался нетронутым.