Глава 1

Жанель

Декабрь 2023

В мире больших денег, где всё покупается и продаётся в один клик, женщина женщине - враг. Когда ты на коне, с тобой хотят дружить, тебе улыбаются, тобой восхищаются, тебя везде ждут. Когда ты оказываешься в центре грандиозного скандала, тебя уничтожат свои же.

— Прости меня, солнце! Прости, что приходится именно мне тебе об этом говорить. Но девочки решили, что мы с тобой ближе, поэтому скажу я, — в трубке слышится встревоженный голос подруги Дамели.

Ну как подруги? Наши мужья с детства дружат, и нам приходится. Я человек закрытый, и у меня только одна близкая подруга со школы. С остальными держусь приветливо, вежливо, но лишнего никогда не скажу. Потому что я с детства знаю, что живу в мире огромных денег, связей и зависти. Моя мудрая мама считала, что выпячивать богатство - моветон и лишний повод подразнить налоговую. Я с ней согласна.

— Что именно сказать? Не пугай меня, — сняв пиджак, бросаю его на спинку кресла и сажусь на край кровати.

— В общем, как бы начать… — занервничала она. — Пока ты была в Милане, кое-что случилось.

Дамели сказала это таким тоном, что у меня мигом пробежали по позвоночнику ледяные мурашки.

— Такой скандал. Такой ужас. В сеть слили список мужчин, которые пользовались услугами элитных эскортниц. Журналисты уже назвали его «Списком Айки», потому что эта блогерша… Айка… она им их поставляла.

— И? — холодно спросила я, сжимая телефон. — При чём здесь я?

— Твой Анвар, — она делает паузу, — он… есть в этом списке. Его фотография, его данные…

Да нет, это, скорее всего, ошибка или чья-то злая шутка. Мой Анвар никогда бы на это не пошёл.

— Не может быть, — сдержанно произношу я, поднявшись с кровати.

— Я могу прислать тебе его. Милая, жаным (дорогая), там не только твой муж. Там очень много тех, кого мы с тобой знаем, — вздыхает «подруга». — Такой позор.

А вот это ты зря сказала, дорогая.

— Твой муж есть в этом списке? — из последних сил держу себя в руках и подхожу к окну, из которого открывается прекрасный, завораживающий вид на горы. Но сейчас он меня не радует.

— Нет, — с облегчением отвечает она. — Моего там нет. Марининого нет, мужа Сафии тоже нет, — перечисляет она жён друзей Анвара.

А вот и он сам заезжает в открытые ворота. Пока Дамели перечисляет, кто есть, а кого нет в «Списке Айки», его Tesla медленно едет по дорожке и заезжает в гараж. Через пять минут он поднимется сюда.

— Жду список, — бросаю я. — Пришли, пожалуйста.

— Конечно-конечно. И знай, жаным, — снова делает паузу, чтобы я успела понять: она захочет подробностей, — я всегда рядом. Если тебе нужна будет помощь, я всегда тебя поддержу.

— Спасибо, жду.

Сбросив вызов, захожу в мессенджер и смотрю на нашу переписку. Через секунду приходит PDF-файл, и сердце начинает учащённо биться. Всё тело в таком напряжении, что я не помню, чтобы мне когда-нибудь было настолько плохо. Открываю, листаю таблицу, где слева - фотографии мужчин, справа - их данные, телефоны, адреса. Вижу знакомые имена, фамилии, лица. Все уважаемые и богатые, кто-то в возрасте, кто-то молод. Все они покупали секс за деньги. И вдруг…

«Анвар Байзаков, 1987 года рождения. Советник президента и сын владельца авиакомпании «Nomad Airlines»».

Мой Анвар. Отец моей двенадцатилетней дочери. Мужчина, с которым я прожила тринадцать лет. Я вдруг понимаю, что не могу вдохнуть - воздух застревает в горле, и лёгкие отказываются работать.

Тошнота резко подкатывает к горлу, и я зажимаю рот ладонью, чтобы не вырвало прямо на ковёр. Голова кружится. Я хватаюсь за подоконник, чувствуя, как пальцы немеют от напряжения.

Это не может быть правдой. Он не мог. Он же всегда на виду и рядом. У нас красивая, крепкая семья. Нет-нет, точно не мог.

А если мог?

С кем? Когда? Как часто? Сколько раз он возвращался домой, целовал меня в губы, и мы занимались любовью? В нашей постели после чужой? После чужих? Тех, кому он, может быть, платил.

И снова нет. Я не верю.

Захожу на информационные сайты. Везде одно и то же. В агентстве КазТАГ пишут:

«Казахстанские знаменитости и бизнесмены оказались в распространяемом в мессенджерах и социальных сетях «списке клиентов VIP-сутенёрши», о задержании которой ещё в июне отчитались в Министерстве внутренних дел.

В списке, который, согласно описанию, был якобы получен из телефонной книги «популярного блогера» Love Aika и сейчас распространяется пользователями сети, оказались известные казахстанские певцы и музыканты, обладатели государственных премий, представители крупного бизнеса, сотрудники крупных финансовых структур, вузов и других учреждений Казахстана.

Также в том же списке есть и телефонные номера множества представительниц прекрасного пола, которые предположительно оказывали интим-услуги» [1] .

Меня трясёт. Я сжимаю телефон так, что хрустит чехол. Слёзы не идут — вместо них внутри всё затягивается льдом.

Злость во мне такая огромная, что не помещается в грудной клетке. Я хочу разбить что-нибудь, кричать, схватить его за грудки и трясти, пока он не объяснит, почему тринадцать лет брака, наша дочь, наш дом — это не причина хранить верность?

Но я молчу, потому что меня с детства учили подавлять злость и не кричать прилюдно. Меня учили держать удар. Я выросла в семье дипломата: моё детство прошло в Китае и Иордании, а юность — в Германии. Папа говорил: «В нашем мире нельзя показывать слабость. Слабость — это приговор».

Я чувствую, как мои пальцы мелко дрожат, когда я нажимаю на кнопку блокировки экрана. Кладу телефон на подоконник. Выпрямляю спину. Делаю вдох.

В коридоре слышны его размеренные, спокойные шаги. Такие же, как всегда. Как будто ничего не случилось. Как будто мой мир не рухнул.

Дверь открывается, и я оборачиваюсь.

Мы с мужем встречаемся взглядами. Он видит моё искажённое гневом и болью лицо, мои налитые кровью глаза, то, как я сжимаю подоконник побелевшими пальцами, как часто вздымается моя грудь, как побелели мои губы.

На секунду во взгляде Анвара мелькает тень сожаления. А может, я путаю это с паникой.

Муж закрывает за собой дверь, опускает взгляд, потом поднимает его снова.

— Значит, ты уже знаешь?

Глава 2

Я смотрю на него в упор, не отводя взгляда, не опуская глаз, как делает это моя свекровь, когда её муж не в духе и может что-то резко сказать в присутствии детей. Но я не его мать и не буду покладистой женщиной, которая промолчит, лишь бы сохранить мир в семье.

— Объясни, — требую холодно, открывая список и показывая ему мобильный. — Что ты делаешь в «Списке Айки»?

Анвар закрывает дверь, делает шаг ко мне, но не приближается вплотную. Остановившись, смотрит тяжело, исподлобья.

— Этот слив устроили специально, Жанель. Неужели ты не понимаешь? Мне уже звонили из полиции. Уверен, половина мужчин в этом списке оказались там от винта, как и я. Их туда вписали, чтобы можно было шантажировать. Известные фамилии, бизнесмены, политики… Ты же понимаешь, какие деньги на этом можно сделать.

— И ты там случайно?

Он выдыхает.

— Я не знаю никакую Айку. Никогда с ней не сталкивался. И никакими эскортницами я не пользовался.

Анвар говорит убедительно и смотрит прямо в глаза. В его голосе усталость, злость, но не вина. Или он так искусно притворяется?

Я всматриваюсь в его лицо, в эти глаза, которые я знаю так много лет, потому что мы познакомились ещё задолго до свадьбы. В морщинки у рта, которые появляются, когда он волнуется.

Одна часть меня хочет поверить, ухватившись за эту версию, как за спасательный круг. Потому что альтернатива — это конец всему, что у нас было.

Но что-то другое — маленькое, холодное, липкое — шевелится в груди. Не верит его словам, потому что вспоминает, что в последние годы он стал другим.

— Ты врёшь? — спрашиваю прямо.

— Нет, — отвечает он сразу же, не раздумывая. — Я не вру.

Он выдерживает мой взгляд и молчание, а я прямо сейчас принимаю решение. Я «покупаю» ту правду, которую он продаёт, потому что сейчас у меня нет другой. И кажется, будто всё логично: список слит ради шантажа, но осадок глубоко на дне остаётся.

Анвар приближается, обнимает, крепко к себе прижимает и зарывается пальцами в мои волосы. Руки сами собой поднимаются и касаются его спины. Тепло, запах, близость мужа - всё это смешивается в один горько-сладкий коктейль, потому что, несмотря на трудности в нашем браке, я люблю его. Всегда любила… с тех пор, как мы с родителями впервые пришли в их дом. Мой отец однажды помог его отцу, и так завязались деловые отношения, которые позже укрепил наш брак. Папа умер от коронавируса во вторую волну, а мой свёкор обещал беречь меня не как свою невестку, а как дочь.

— Я всё улажу, — говорит он тихо. — Всё решу. Да, сейчас это ударит по моей репутации. Но весь удар я возьму на себя.

Он отстраняется, берёт моё лицо в ладони. Проводит большими пальцами по скулам так нежно, как раньше.

— Верь мне, — просит он и тянется за поцелуем, но я уворачиваюсь.

Так выходит не специально — просто тело делает это быстрее, чем мозг успевает принять решение. Я просто не могу сейчас целовать его после того, что увидела. Это слишком.

— Я… не знаю, как тебе сейчас верить, — шепчу я, глядя в сторону. — Что мы будем со всем этим делать? Как это скажется на Аише?

Его лицо меняется мгновенно: черты заостряются, а в глазах вспыхивает раздражение. Обычно он хорошо владеет собой, но сейчас не успевает спрятать свои эмоции.

— Я же тебе объяснил, — голос жёстче, и мне упорно кажется, что он что-то не договаривает.

В кармане его брюк громко вибрирует телефон. Анвар достаёт его, смотрит на экран. Я вижу, как дёргаются его брови и напрягается челюсть.

— Кто это?

— Папа, — отвечает коротко.

Он берёт трубку при мне, а не уходит в другую комнату и не отворачивается. Стоит передо мной и слушает.

Свёкор никогда не кричит. Он говорит холодно, чётко, строго по делу. Анвар слушает минуту, другую, а потом говорит так же строго:

— Да, папа. Я понял.

Всё ещё сжимая телефон в ладони, муж поднимает на меня глаза.

— Папа ждёт нас сегодня вечером. Вдвоём.

— Нет, — отрезаю я сразу. — Разберись со всем сам. Я не поеду.

— Он просит, чтобы ты тоже приехала.

Просит. Ха. Байзаковы не просят. Они приказывают. И если до смерти папы у меня была защита, то в последнее время я стала замечать, что отношение ко мне изменилось. И я всё чувствую, замечаю, но выжидаю. Отец Анвара из тех, кто считает, что женщина, тем более келин - невестка, должна подчиняться. А Касым Байзаков после кончины своего деда стал главой рода.

Анвар буравит меня требовательным взглядом, чтобы я быстрее сдалась. И в этот момент я уже готова закричать, но мобильный снова звонит. Быстро взглянув на дисплей, он разворачивается к двери и бросает мне:

— Я в кабинет. Это важный звонок из Лондона.

Как только я остаюсь одна, мой желудок резко скручивает спазмом. Я сгибаюсь пополам, зажимая рот рукой. Тошнота подкатывает к горлу. Еле добежав до ванны, опускаюсь над унитазом. Меня выворачивает. Это всё чёртовы нервы, иначе быть не может.

Я не знаю, можно ли верить мужу.

Возможно, это действительно сфабрикованный список. Возможно, Анвар не виновен. Но почему тогда внутри так холодно?

Всё вокруг замедляется, и я, как сомнамбула, двигаюсь, включаю кран, умываюсь холодной водой. Мне страшно и мерзко от мысли, что мой муж мог спать с эскортницами. Не с одной, не с двумя, а с несколькими. На ватных ногах иду к комоду, где оставила телефон.

Экран горит, потому что только что пришло сообщение.

Взяв телефон в руки, открываю мессенджер. Послание от незнакомого номера, аватарки нет.

Аноним : «Здравствуйте, Жанель. Вы меня не знаете, но я знаю вас очень хорошо. И я хочу вам помочь».

Сердце пропускает удар. Перечитываю. Пальцы дрожат, когда я набираю ответ.

Я : «О чём вы? Как вы можете мне помочь?»

Ответ приходит через несколько секунд.

Аноним : «Открыть вам глаза, например. Ведь мужчины обычно говорят в таких случаях: «Это не я, меня подставили»».

У меня немеют пальцы, но я пишу снова:

Я : «И что? Вам нужны деньги за информацию?»

Аноним : «С вами приятно иметь дело. Вы всё прекрасно понимаете. Но больше, чем деньги, я хочу ещё и помочь вам - обманутой женщине».

Я сжимаю телефон так, что экран давит на ладонь. Что ответить? Что написать? Я не знаю. Я просто смотрю на эти слова, и время останавливается.

Аноним : «Я понимаю, как вам тяжело и больно. Но, увы, я тот самый гонец с плохими новостями».

Я : «Зачем вам это нужно?»

Аноним : «Считайте это женской солидарностью. Вам решать, что с этим делать».

Я : «Говорите».

Пауза кажется слишком длинной, но когда приходит ответ, внутри меня всё рушится.

Аноним : «Ваш муж неслучайно оказался в «Списке Айки». Он давно пользуется услугами её девушек. Пользовался, вернее, пока не нашёл одну, которую теперь содержит».

Глава 3

Анвар выключает фары и заглушает двигатель. Мы сидим в машине напротив особняка Байзаковых и молчим. Он крепко сжимает руль, я смотрю прямо перед собой и сдерживаю разъярённую тигрицу внутри, которая хочет восстать и выцарапать ему глаза за ложь и предательство.

В моём телефоне - вся правда о муже. Неприглядная, мерзкая, страшная правда о том, что он делает, когда задерживается в офисе или улетает по делам. Там скриншоты переписок и фотографии, которыми оба обменивались. Я знаю имя его содержанки - оно очень красивое, нежное, восточное. Знаю, в каком ЖК она живёт, номер дома, квартиры, телефона. Я знаю, что за последний год он два раза летал с ней за границу.

«Париж и Дубай — рабочие поездки», — говорил мне он.

Я теперь всё знаю, но сам он этого не знает.

Анвар тянет ко мне руку, берёт мою ладонь в свою и целует её. Вздрагиваю от этого и думаю: а он так же целует её, как меня? И почему, Господи? Он же говорил, что любит. С самого начала любил. Да, может, в нашем браке страсти поутихли, но разве так не у большинства?

Пока он держит меня, сердце так сильно болит и кровоточит, что скоро ему нечего будет качать. Я верила ему все эти годы, потому что влюбилась с первого взгляда. И когда он стал проявлять ко мне интерес, я чуть с ума не сошла от счастья.

А теперь моя душа ёжится и в комочек сжимается, замерзая от холода.

— Милая, — шепчет Анвар, — я знаю, ты нервничаешь. Но я обещаю, что всё улажу. Через неделю все об этом забудут и переключатся на что-то другое.

Медленно поворачиваю к нему голову и смотрю на его лицо в полутьме, подсвеченное фонарями.

— Ты в этом так уверен? — усмехаюсь.

— Конечно, — его голос спокойный и уверенный, потому что он знает, что всё покупается. Он вырос с этим чётким пониманием, и никто его в этом не сможет переубедить. — Людям дай только повод посплетничать о нас. А потом все дальше займутся своей жизнью, своими кредитами, тоями, и появятся новые сплетни.

Громко вздыхаю и тянусь к ручке, но он не даёт мне выйти, а тянет за руку на себя и берёт лицо в ладони. Он слегка надавливает на щёки, чтобы завладеть моим вниманием, а у меня кровь стынет в жилах. Может, думает, что я догадываюсь о его вранье?

— Жанель, милая. Ты же знаешь, что я люблю тебя? — спрашивает тихо.

— Знаю, — произношу шёпотом. — Я тоже тебя люблю.

— Вот и умничка, — гладит пальцами кожу. — Мы с тобой вдвоём создали прекрасную семью, и никто не сможет её разрушить. Ни этот фейковый список, ни журналисты. Ты мне веришь?

— Да, я верю. Мы справимся со всем вместе.

В полумраке смотрю в его некогда любимые глаза. Со сколькими эскортницами он изменил мне, прежде чем остановился на одной? И почему? Неужели там чувства?

— Я в тебе не сомневался, — улыбается и, притянув, коротко целует в губы. Противно. — Пойдём, родители нас ждут.

Родители мужа ведут себя так, будто ничего не произошло. Они радушно приветствуют нас, целуют меня, свекровь снова говорит, что я похудела. Батима - хорошая женщина, но часто любит подчеркнуть свою власть и статус. У неё всегда безупречная укладка, маникюр и одежда, только глаза грустные. Тем не менее, вот уже 37 лет она хранит очаг, воспитала моего мужа и дочерей.

Её супруг - Касым Байзаков - человек основательный, строгий, не терпящий возражений. Мягок только с младшими дочерьми, со мной и внучкой - моей Аишей. В 90-е он с друзьями делал первые шаги в бизнесе, а в эпоху разгосударствления и приватизации выкупил погрязший в долгах аэродром. Говорят, предпринимательская жилка у него в крови, иначе он бы не построил империю, которую передаст сыну.

Дядя Анвара, которого я называю Тамерлан-ага, тоже здесь. Он, как всегда, немногословен и собран. Этот мужчина всегда держится особняком и появляется в их доме в кризисные моменты, потому что свёкор ему во всём доверяет и советуется. Иногда мне кажется, что он - серый кардинал семьи, и весьма опасный человек.

На самом деле Тамерлан — не дядя Анвара, а его старший двоюродный брат, которого мы все с уважением называем «ага». Родители Касыма Байзакова - военный лётчик и терапевт - забрали себе на воспитание сына своей погибшей в автокатастрофе дочери. Отец Тамерлана был азербайджанцем. Они погибли совсем молодыми, а дедушка и бабушка Анвара, которых уже нет в живых, усыновили внука, воспитали его и дали образование. Но, по рассказам, он с детства проявлял повышенный интерес к математике и шахматам, поэтому такой расчётливый. На заре создания авиакомпаний он, ещё зелёный финансист, проворачивал сделки, о которых сейчас лучше молчать. По крайней мере, так говорит моя мама.

Светская беседа в гостиной перед ужином прерывается, когда мужчины уходят в кабинет. Мы с ене (свекровью) провожаем их взглядами и знаем, зачем Касым и Тамерлан увели Анвара. Там они будут решать его судьбу. Нашу.

— Кызым (дочка), — гладит меня по руке свекровь Батима, — всё будет хорошо. Я уверена, это недоразумение.

Мне вдруг становится холодно, будто в комнату ворвался ледяной ветер. Мама Анвара говорит мягко, улыбается мне, а мне внутренности скручивает.

— Вы уверены?

— Конечно, — кивает она. — Анвар любит тебя, обожает Аишу. Он — верный семьянин, я ведь сама его таким воспитала. А то, что там… — она замолкает, боясь произнести вслух «Список Айки», — написано… это всё сфабриковано.

Я ничего не отвечаю, только поджимаю губы. Меня обрабатывают, чтобы я продолжала быть послушной и играть роль.

— Женщина должна быть мудрой и переждать бурю, Жанель, — неожиданно говорит свекровь. — На что-то иногда приходится закрывать глаза и рот.

— Терпеть? — изогнув бровь, спрашиваю я.

— Проявить мудрость…

— Хм, — только и могу вымолвить я, приказав себе пока молчать. Ещё не время. Делать из меня дуру я не позволю никому, иначе я не Жанель Мустафина. — Вы не против, если я включу новости? — посмотрев на часы и снова на ене, спрашиваю.

— Включи.

Протянув руку, беру пульт с низкого журнального столика у дивана и нажимаю на кнопку. Переключаю, нахожу нужный канал — АТВ, где уже начинается выпуск. Я знаю, что о «Списке Айки» сегодня говорят все, а значит, и здесь сейчас об этом расскажут.

— Успешная модель и блогер из Алматы организовала крупную сеть «элитных эскортниц», — говорит с экрана диктор. — Она подбирала девушек для богатых клиентов в закрытых группах в соцсетях. Состоятельные мужчины платили за ночь с одной такой красавицей до полумиллиона в час. Сводница обещала подопечным найти спонсоров и устроить их судьбу. В обмен инста-дива брала с них 40% от выручки.

Слово «спонсоры» срабатывает для меня как триггер. Значит, Анвар стал спонсором для одной из таких девушек. Он арендовал ей квартиру, покрывает все её хотелки и оплачивает путешествия. Он трахает её, потом приходит домой, ложится со мной в одну кровать и…

Я кусаю губы, когда смотрю на экран и думаю о том, что он клянётся мне в любви, воспитывает со мной дочь, привозит меня к своим родителям, а сам уже год спит с проституткой.

— Подозреваемая под арестом с июня этого года, — голос журналистки врывается в мои мысли. — В её скандальный список клиентов, который неизвестные слили в сеть, сплошь известные фамилии. Это певец К.Н., сенатор Батыр Ахметов и сын владельца авиакомпании «Nomad Airlines» — Анвар Байзаков.

— Ааах, — свекровь хватается за сердце. — Они же не имеют права называть имена! Почему они не говорят, что это сфабрикованный список?!

— А он сфабрикованный? — сжимая пульт в руке, я вновь смотрю на неё, и мои губы становятся тонкими, почти прозрачными.

— Жанель.

Повернув голову, вижу в дверях Анвара. Насупившись, он смотрит на меня строго. Вероятно, ему хорошо влетело от отца и дяди. Надеюсь, на этом всё, и мы поедем домой. Об остальном я подумаю завтра.

— Мы уезжаем?

— Нет. Нас с тобой ждут в кабинете.

— Зачем?

— Просто пойдём в кабинет, — давит он.

— Иди, кызым. Иди, — просит свекровь. — И помни, что я тебе сказала.

Бросив на неё прощальный взгляд, я чувствую только жалость. Сколько вот эта мудрая женщина закрывала глаза? Ведь я знаю, что мой свёкор - очень авторитарный человек. Но раньше у меня был отец - влиятельный политик со связями, а теперь я просто «за мужем».

Глава 4

Кабинет Байзакова-старшего находится в самом дальнем крыле дома, куда почти не доносился шум семейной жизни. Я была там всего пару раз, потому что во-первых, это святая святых, а во-вторых, женщин здесь по определению быть не должно. Разве что домработница заходить прибрать и смахнуть пыль с книг.

Внутри стоит запах кожи, древесины и едва уловимый аромат табака — не резкого, а дорогого.

Кабинет выдержан в глубоких темных тонах. Вдоль одной стены поднимается библиотека — высокая, до самого потолка. Тяжелые полки из темного дуба заполнены книгами: экономика, история авиации, биографии, редкие издания о навигации и старые атласы. Некоторые корешки уже выцвели, другие, наоборот, блестели новой типографской краской. Между книгами стояли небольшие модели самолетов — точные копии тех, что когда-то входили в парк его авиакомпании.

В центре комнаты стоит массивный рабочий стол. На нем лежат аккуратные стопки документов, кожаная папка, тяжелая ручка. Касым Байзаков восседает в черном кресле за столом и смотрит на меня по-отечески мягко, и в то же время строго. У стены - глубокий кожаный диван цвета горького шоколада. На нем сидит Тамерлан-ага - «серый кардинал» семьи, без которого не обходится ни одно важное решение. Хитрый лис, как называет его сам Анвар. Если мой свекор – мажоритарный акционер авиакомпании с 60 процентами, то у Тамерлана их 40, но есть и другой бизнес, никак не зависящий от Касыма.

Выдержав взгляд свекра, я поворачиваю голову к его брату. Он в этот момент тянется за бокалом виски, что стоит на низком столике из темного стекла. Мы встречаемся взглядами, но я не могу его прочитать. Он вообще человек-загадка, всегда в тени, но всегда незаменим.

— Жанель, дочка, проходи, — свекор жестом приглашает сесть в кресло напротив стола. Незаметно расправив плечи и сжав кулачки, я подхожу ближе и опускаюсь перед ним. Анвар занимает соседнее кресло. — Я позвал тебя, потому что нам нужно решить, как действовать дальше.

— Вы имеете в виду, что нам делать после того, как Анвар попал в список элитной сутенерши? — задаю ему встречный вопрос, а ему это не нравится, ведь надо сначала дослушать. — Его имя только что озвучили в новостях. На всю страну.

Касым недобро косится на сына. Я тоже смотрю на мужа, а он впивается пальцами в подлокотникиа и хмурит брови.

— Папа, я тебе уже сказал, что не имею к этому никакого отношения. Да большая часть мужчин там просто так. Полиция не исключает, что он сфабрикован для шантажа.

— Тебе звонили? Тебя уже шантажировали им? — недовольно спрашивает папа.

— Нет.

Уперевшись локтями в стол, Касым скрещивает пальцы в замок и думает.

— Руководитель пресс-службы сказал, что журналисты обрывают ему телефон. Значит, — на пару секунд останавливается, собирается с мыслями, — мы сейчас не даем никаких интервью, ничего не комментируем, пусть переключаются на других. В следующую субботу большой прием для бизнесменов у акима (мэра ), вы спокойно идете туда вдвоем и ведете себя, как ни в чем не бывало. Не мне вас учить.

— О списке мне рассказала жена друга Анвара. Об этом будут говорить все, — пытаюсь возразить я. — Не лучше ли будет нам его пропустить?

— Нет, — отрезает свекор. — Если тебя там не будет, это вызовет еще больше вопросов. Ты - законная жена Анвара, Жанель. Мать моей любимой внучки. Ты гордо несешь нашу фамилию, и одно недоразумение не должно вывести вас из колеи.

Я молча выдерживаю его тяжелый взгляд и хочу сейчас же выложить все карты на стол, показать эти чертовы переписки, авиабилеты, и фотографии, которые они друг другу отправляли. Ее фотографии в кружевном белье и без него, которые он комментировал. Слова, которые он писал ей и которые я очень давно не слышала от него: «Детка», «Хочу тебя»....А эти пошлости, которыми они обменивались…

Боже, я хочу орать об этом, но знаю, что должна держаться выбранной стратегии. Я хочу сама, своими глазами их увидеть. И хочу, чтобы он в этот момент посмотрел в глаза мне и вспомнил все обещания, которые давал, как называл меня милой, маленькой, своей девочкой. Мне было двадцать один, когда я влюбилась в него.

— Когда папа лежал на ИВЛ, — начинаю тихо, опустив голову, — вы приезжали ко мне, папа. Вы обещали, что будете заботиться обо мне, потому что я вам, как дочь, — поднимаю глаза и выдавливаю из себя слезу. — Не заставляйте меня проходить через это унижение. Они будут шептаться за моей спиной, смеяться и показывать пальцем. Вы бы хотели, чтобываша дочь так страдала? — всхлипываю, смахнув слезу с щеки.

Свекор, не ожидавший моего непослушания, открывает рот, но молчит. Он ведь помнит, как в свое время мой папа помог ему наладить связи не только здесь, но и за рубежом, ведь всю сознательную жизнь он проработал в Министерстве иностранных дел, прекрасно говорил на английском, немецком и китайском. Байзаковы получили очень выгодные контракты с западными компании благодаря моему покойному отцу.

— Жанель права Касым, — слышу за спиной низкий, хриплый голос Тамерлана. Застываю, боясь на него посмотреть. Неужели сейчас этот «серый кардинал» встанет на мою сторону? — Люди посудачат и забудут, а жену надо беречь от лишних сплетен и дурных глаз.

— И что ты предлагаешь? — задумавшись, спрашивает отец.

Вот так просто эти властные мужчины решают за нас, что нам делать со своим браком. Анвар это позволяет, потому что зависим от патриарха. И тоже я позволяю, но это только пока…

Обернувшись через плечо, смотрю на Тамерлана. Он сидит в тени, положив одну ногу на другую и все также сжимая в ладони бокал с янтарной жидкостью. Хитрый, опасный и расчетливый. Внешностью пошел в отца-азербайджанца, хотя и казахские черты в нем тоже есть. Ему 48, он давно разведен, есть взрослая дочь. Жену его я никогда не видела, а своих женщин он никогда не приводит, никто ничего не знает о его личной жизни. Интересно, может, Тамерлан тоже пользуется услугами элитных эскортниц?

Он ставит бокал на стол и говорит уверенно:

— Я бы предложил им уехать в путешествие с Аишей. На неделю хотя бы, чтобы переждать бурю и показать, что они - одна крепкая, счастливая семья. К тому моменту мы, да и другие заинтересованные лица, сделают так, что все поймут, что слив списка был кому-то выгоден.

— Возможно ты прав, — басит свекор. — Видишь, одна голова хорошо, а две лучше. Что ты думаешь, Анвар?

— Я согласен. Это хороший вариант.

— А ты, дочка? — отец обращается ко мне, а меня уже просто тошнит от них всех.

— Конечно, папа, — мои губы растягиваются в улыбке, — Это прекрасная идея, — повернув голову, смотрю на мужа. — Мы давно не выезжали втроем. Как раз Новый год скоро.

Глава 5

Ясмин

Бедность учит тебя одной вещи: если жизнь дала тебе шанс — держи его мёртвой хваткой.

Я усвоила этот урок раньше, чем научилась читать. В Уральске, в промёрзшей двушке, где мать без задних ног спала после второй работы, а отца я никогда не видела. Где зимой мы спали в одежде, потому что батареи еле грели. Где я мечтала о том дне, когда проснусь в тишине, без пьяных криков за стенкой у соседей, без материнских нравоучений и слёз. Она злилась на моего отца-иностранца, который поматросил и бросил, и на меня, соответственно.

Я сбежала оттуда, как только смогла. Поступила в университет в Алматы на грант, потому что я всегда хорошо училась и много читала. Думала, что учёба, работа, упорство помогут мне выкарабкаться. Наивная дурочка.

Первое время я ещё во что-то верила. Работала официанткой, ноги гудели к концу смены так, что я плакала в автобусе по дороге домой. Потом устроилась администратором на ресепшн в фитнес-клуб. Зарплата лучше, одежда строгая, бейджик. Я была прилично одета, держалась профессионально, ни намёка на флирт, но моя внешность работала против меня. Слишком яркая даже без макияжа: чёрные густые волосы, смуглая кожа, глаза огромные, тёмные, с поволокой достались от отца-египтянина. Грудь, которую не спрятать ни под какую блузку, не знаю от кого - у мамы не такая. Мужчины в клубе ловили меня взглядами, когда я проходила мимо. Их жёны смотрели с презрением. Я ничего им не сделала, но уже была виновата.

Потом появился Данияр. Красивый, улыбчивый, с подвешенным языком. Я поверила, что он меня любит. Поверила, когда он сказал, что мы поженимся, купим квартиру, создадим семью. Только у него должна «выстрелить» одна темка и всё у нас будет в шоколаде. Украв моё удостоверение личности, он оформил на меня кредит онлайн и сбежал с деньгами.

Долг в два миллиона остался на мне. Для меня, девчонки из Уральска, это была космическая сумма. Из банка звонили каждый день, я боялась, что на меня выйдут коллекторы, я не спала ночами. Я считала, сколько нужно работать, чтобы погасить долг. Получалось два года без выходных, без еды, без жизни.

И однажды, когда я украдкой плакала на работе, меня заметила клиентка фитнес-клуба. Я поделилась с ней своей болью, и она сказала:

— Есть один вариант. Быстрые деньги. Ты очень красивая, Ясмин. Очень. Ты даже не представляешь, какую цену мужчины готовы платить за таких, как ты.

— Вы про эскорт? — спросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Это больше закрытый клуб. Только проверенные люди, очень богатые. За одну ночь можно поднять полмиллиона. Представь: четыре ночи — и твой кредит закрыт.

Я сразу отказалась. Я не такая… Я хоть и потеряла невинность с Данияром, но не могла продать себя.

Прошёл месяц. Банки стали ещё наглее. Я похудела на восемь килограммов, потому что не могла есть от стресса. И однажды вечером, сидя в пустой съёмной комнате, я написала той клиентке, которая оставила мне свои контакты на случай, если передумаю.

Благодаря ей я попала в закрытое сообщество, куда брали только после жёсткого отбора: фотографии, анкета, проверка внешности, анализы на всевозможные инфекции (за свой счёт, разумеется). Я ненавидела себя и чувствовала себя скотом, которого собираются продать на ярмарке.

Проверку я прошла, админ написала, что у меня экзотическая внешность. Меня предупредили, что 40% выручки я должна отдать шефине, остальные — мои. В чате было около сорока девушек. Все красивые и отчаянные. Кто-то учился, кто-то растил детей, кто-то закрывал кредиты, а кто-то просто хотел жить красиво. Они писали друг другу, предупреждали об опасных клиентах, делились историями.

«Осторожно, вот этот — толстый, вонючий, мерзкий. Платит хорошо, но потом не отмыться».

«А этот щедрый, но извращенец. Любит связывать».

«Этот молодой, красивый, но быстрый. Не успеешь раздеться — он уже кончил».

Я читала и не верила, что скоро сама окажусь на их месте.

Первый заказ пришёл через неделю. Админ написал в личку:

«Ясмин, клиент постоянный. Молодой, очень богатый. Ты ему понравилась по фотке, хочет попробовать свежую кровь. Если справишься, хорошо заплатит. Апартаменты, завтра, 19:00. Адрес скину».

У меня затряслись руки. Я сидела на кровати, смотрела в экран и не могла дышать. Только бы не старик, только бы не извращенец. Промелькнула мысль соскочить, но потом замаячили перед глазами перспективы попасться коллекторам — и я сдалась. Внутри всё равно было противно и гадко до тошноты. Я боялась, что клиент окажется одним из тех отбитых на голову, про которых писали в чате. Что он будет меня унижать и я не сломаюсь.

Я поехала в магазин и купила чёрное кружевное бельё за 25 000. Жаба душила меня, но админ сказала: «На белье не экономь. Мужчины любят глазами». Я взяла ещё туфли на шпильке и маленькое чёрное платье. В зеркале на меня смотрела чужая девушка — дорогая, сексуальная, опасная.

В апартаменты я приехала за десять минут до назначенного времени. Пока поднималась на лифте, сердце бешено колотилось. Глядя в зеркало, поправила волосы и плащ — в октябре было уже прохладно.

И вот я позвонила в дверь, он открыл, а я забыла, как дышать.

Передо мной стоял мужчина, как из рекламы дорогой одежды в журнале. Высокий, широкоплечий, спортивный. Тёмные волосы, аккуратная стрижка. Глаза чёрные, глубокие, с холодным блеском. На нём была белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая сильные предплечья. Часы на запястье явно очень дорогие и явно стоили дороже маминой квартиры в Уральске.

— Проходи, — сказал он спокойно, без улыбки.

Я вошла. Апартаменты были огромными: панорамные окна, вид на горы, кожаные диваны, паркет.

Он сел в кресло с бокалом виски в руке и откинулся на спинку. Смотрел на меня, изучал, как картину в галерее или как товар на рынке.

Я сняла плащ и осталась в платье.

— Вы у меня первый, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Он поморщился.

— В смысле, ты девственница?

— Нет, я не в этом смысле. У меня был жених.

— И где он, раз ты тут?

— Он меня обманул.

Я сказала это с такой горечью, что он, кажется, поверил. Или ему было всё равно.

Мужчина сделал ещё глоток, поставил бокал на столик. Медленно прошёлся взглядом по моим ногам, бёдрам, талии, груди, лицу.

— Так я у тебя первый клиент?

— Да.

Опустила глаза, а потом сразу подняла и пристально посмотрела на него. Установила долгий зрительный контакт. Девочки в чате писали: «Смотри в глаза, не бойся. Они любят смелых».

Он усмехнулся.

— Тогда раздевайся. Только медленно.

Это была самая длинная минута в моей жизни.

Взявшись за подол, я медленно принялась собирать его кверху, обнажая ноги. Он увидел кружевную полоску чулок, затем трусики, бюстгальтер. Я сбросила платье и осталась в нижнем белье, чулках и туфлях. Он смотрел, не мигая, держа бокал в руке.

— Продолжай.

Я стянула лямки и расстегнула бюстгальтер. Прикрыв грудь одной рукой, я бросила его на диван, и тогда мужчина встал, подошёл ко мне, взял за подбородок и приподнял моё лицо. Его пальцы обжигали.

— Красивая, — хрипло сказал он, разглядывая меня. — Очень.

А потом всё завертелось. Анвар - так его звали - целовал меня, как никто и никогда: нежно и грубо одновременно. Он раздел меня до конца, подхватил на руки и отнёс в спальню. Он делал со мной то, от чего обычно краснеют.

Мне никогда не было так хорошо. Никогда.

В ту ночь он довёл меня три раза. И я не притворялась, не имитировала, я внезапно захотела его по-настоящему. Я кричала, вцепившись в простыни, а он шептал мне на ухо, какая я красивая и отзывчивая. И внутри меня всё плавилось.

Утром он ушёл первым, оставив мне на тумбочке конверт. Там было 800 000 тенге, хотя договаривались на 500 000. Но он как будто знал и накинул те самые 40 процентов, которые я должна была отдать администратору.

В тот же день я закрыла кредитную выплату. Осталось ещё полтора миллиона.

Через три дня админ написала снова: «Клиент хочет повторить».

Я не раздумывала ни секунды.

Вторая встреча, третья, четвёртая. Каждый раз он был другим: то нежным до слёз, то жёстким до боли. Он пробовал меня на вкус и на прочность. Я таяла под его руками. Две последние встречи были днём, и тогда я узнала, что его жена вернулась из поездки, поэтому ночью он должен быть дома.

После пятой сессии я закрыла кредит полностью, а на шестой он сказал:

— Ты выходишь из группы.

Я замерла, стоя у окна в его пиджаке.

— Что?

— Я не собираюсь ни с кем тебя делить. Выходи из группы сегодня же.

— Там штраф, — пробормотала я. — Триста тысяч.

— Я заплачу.

Он заплатил, не моргнув глазом, и снял для меня квартиру в ЖК с видом на горы. Я переехала из своей конуры с текущим краном и вечно пьяными соседями в апартаменты, о которых даже мечтать не могла.

Началась новая жизнь. Я получала от него деньги, подарки, внимание. Мы встречались три-четыре раза в неделю, часто днём. За год он показал мне Дубай, Стамбул и Париж. Он снимал виллы с бассейнами, заказывал ужины при свечах, дарил мне платья, которые я раньше видела только на обложках.

И я влюбилась в него до потери пульса.

Я знала, что он женат, что у него есть дочь. Я проследила за ней однажды - пришла в её свадебный бутик под видом клиентки. Хотела посмотреть в глаза женщине, которая спит с ним в одной постели, когда он уходит от меня - довольный и счастливый.

Жанель была там. Вся такая деловая, дорого одетая, элегантная. Прямые тонкие волосы, бледная кожа, никакой яркости. Консультант занимался мной, а она даже не заметила меня. Прошла мимо, уткнувшись в телефон.

Обычная. Ничего особенного.

Не такая красивая, как я.

Не такая страстная, как я.

Не такая любящая, как я.

Но она - его жена. А меня он прячет. Я смирилась с тем, что на вторых ролях, но иногда злилась, плакала в подушку и мечтала, что однажды он проснётся и поймёт, что она — пустое место, а я — всё. Я мечтала, что он разведётся, и мы будем вместе, потому что с каждым разом я привлекала его всё больше.

Я не собиралась устраивать истерик. Я собиралась сделать так, чтобы он сам захотел уйти от жены и быть со мной. Я много читала, изучала и использовала это, чтобы он привязался ко мне.

Но потом грянул скандал со сливом «Списка Айки».

Я узнала о нём от девочки, которая тоже была в чате.

— Ясмин, там слили всё! Всех клиентов и девочек! Анвар в списке! Ты видела?

Я скачала файл, увидела его фотографию, имя, данные. Потом полезла в другой список с фотографиями девочек, но, к счастью, меня там не было, потому что я вовремя вышла.

Я испугалась за него, за нас, потому что если его жена узнает…

Анвар позвонил через час и чужим, жёстким голосом заявил:

— Нам нельзя пока видеться. Всё слишком резко полыхнуло. Надо подождать.

— Сколько? — спросила я, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

— Не знаю. Я позвоню.

— Я люблю тебя, — призналась в трубку. — Я буду ждать. Сколько нужно.

Он ничего не ответил. Просто сбросил, а я разбила вазу. Осколки разлетелись по паркету, и я собирала их на коленях, резала пальцы и плакала. Потому что поняла: он выберет её. Всегда будет выбирать её. Потому что она - статус, власть, репутация. Его отец никогда не допустит развода.

Прошло несколько дней, и он не выдержал первым.

«Буду через полчаса», — написал Анвар.

Никогда ещё так быстро не готовилась к встрече. Я знала, в чём его встречать. Черное шёлковое бельё - он его обожал. Те самые духи Tom Ford, которые он купил мне в Дубае, сказав: «Это твой запах, Ясмин. Никогда не меняй».

Я стояла у зеркала, поправляла волосы, когда замок снаружи пикнул.

Анвар вошёл и, не сказав ни слова, взял меня прямо у стены в прихожей, не раздевая, ни о чём не спрашивая. Быстро, жадно, почти зло. Я вцепилась в его плечи, в его волосы, царапала спину, шептала что-то бессвязное. Он кончил, уткнувшись лицом в мою шею, тяжело дыша.

Потом Анвар снял с себя пиджак и бросил на пол. Телефон выпал из кармана, упал на ковёр, а он даже не заметил. Или ему было всё равно.

Мы переместились в спальню.

Там мы сошли с ума оба. Долгий перерыв сделал нас голодными. Я не стеснялась и кричала так, что, наверное, слышали соседи. Стонала, шептала, что он только мой, что без него я умру.

Он был диким и нежным одновременно.

Когда всё закончилось, я лежала на его груди, гладила его потную кожу, слушала, как бьётся его сердце. Его запах стал для меня настолько родным, что хотелось плакать.

— Ты останешься? — спросила я еле слышно, боясь услышать ответ.

Анвар погладил меня по голове, зарылся пальцами в волосы.

— Нет. Мы завтра с женой и дочкой улетаем.

Закрыв глаза, я прикусила губу, чтобы не закричать. Не сейчас, не при нём.

— Сколько тебя не будет?

— Неделю. Может, дольше.

Я перевернулась на живот, не стесняясь своей наготы. Пусть видит. Пусть смотрит. Пусть запоминает, кого оставляет.

— Я понимаю, — прошептала я, стараясь звучать мягко и мудро. — Сделай так, как будет правильно для тебя. Я не хочу быть ещё одной проблемой. У тебя их и так достаточно.

Я провела пальцами по его щеке. Анвар перехватил мою руку и поцеловал кончики пальцев.

— С тобой мне легко, — прохрипел он. — С тобой мне очень хорошо.

Я легла на него, положила голову на грудь, посмотрела в глаза.

— Запомни тогда этот момент. И вспоминай, когда соскучишься по мне, любимый.

По взгляду я видела, что он хотел сказать, что тоже любит, но не решался. Или не хотел, чтобы я строила напрасных иллюзий.

Вместо этого Анвар поцеловал меня глубоко и жадно. Сжал мои волосы в кулак, и я уже настроилась на третий заход, чувствуя, как его дыхание сбивается, как его руки спускаются по моей спине ниже…

Но внезапно в квартире раздался звонок в дверь.

Мы оторвались друг от друга.

— Кто это? — спросил он хмуро.

— Я не знаю, — ответила я. — Кроме тебя, ко мне никто не приходит. Только доставка.

Звонок повторился, на этот раз настойчиво. Анвар напрягся.

— Не открывай.

— Я просто посмотрю.

— Я сказал, не открывай.

Звонок в третий раз. Длинный, требовательный.

— Это, наверное, соседка. Вчера жаловалась, что я её заливаю.

— Это элитный ЖК, как ты можешь кого-то заливать?

— Не знаю, но вчера она была недовольна.

Я сползла с него, накинула халат и побежала в прихожую. И чёрт меня дёрнул открыть, не посмотрев в глазок.

Глава 6

Жанель

— Мамочка, а как думаешь, мне это платье или вот это? — Аиша прибегает в нашу спальню с двумя нарядами и по очереди протягивает их. Она увлечена завтрашней поездкой, тем более если можно прогулять школу.

— Возьми второе, мне больше всех нравится, — отвечаю ей с улыбкой и кладу в чемодан туфли.

— Классно! Спасибо, мам, — звонко смеясь, она убегает к себе и снова врубает музыку.

На семейном совете мы решили, что поедем на Мальдивы и переждём бурю там. Я согласилась, но по-прежнему жду подвоха, по-прежнему жду, что Анвар себя как-то проявит и поедет к своей содержанке, чтобы застать их врасплох.

Несколько дней подряд он играл роль идеального мужа, будто ничего не произошло. Ложась со мной в одну постель, обнимал сзади, целовал в шею, искал близости, пытаясь доказать, что всё ложь, а он говорит правду. Но я не могла и не хотела спать с ним, обрывала его, говорила, что устала и не сейчас. Он обижался, что я всё ещё не доверяю ему, и отворачивался. А как я могу доверять? Как я могу в здравом уме впустить в себя то, что побывало в шлюхах, которых имели другие мужчины?

Когда я вхожу в гардеробную, чтобы собрать и его вещи тоже, слышу, как звонит оставленный в спальне телефон. Бегу обратно и успеваю принять вызов.

— Да, Анвар? — если он играет, то и я тоже постараюсь.

— Жанель, как идут сборы? — говорит как ни в чём не бывало.

— Прекрасно, всё почти готово, — надавливаю пальцами на ребро смартфона. — Ты когда будешь?

— Точно не знаю, перед вылетом очень много всего вылезло.

— Да, конечно, я всё понимаю…

Фраза с двойным дном, потому что я понимаю по его звонку, словам и интонации, что он уже не выдерживает и сегодня сорвётся к ней.

— Работай, не думай о нас, — улыбнувшись, шепчу ему.

— Я всегда о вас думаю, — представляю, как он сейчас хмурит брови.

— Конечно… — мягко проговариваю, — я знаю.

Поговорив с ним, я чувствую, как внутри всё зашевелилось. Как будто змея, которая спала в груди все эти дни, открыла глаза и теперь медленно, лениво расправляет кольца. Я нутром чую, что он едет к ней, потому что не выдержал.

Я заканчиваю сборы, закрываю чемодан, поправляю волосы перед зеркалом. Смотрю на своё отражение — и в глазах нет ни слёз, ни страха. Только холодная, расчётливая злость.

— Аиша, солнышко, — захожу в её комнату. Она сидит на кровати, переписывается с подругой. Музыка гремит так, что стены дрожат. Чемодан по-прежнему открыт в центре комнаты.

Дочка убавляет звук и поднимает на меня счастливые, беззаботные глаза.

— Мне нужно уехать ненадолго. В салоне возникли дела.

— Какие? — она хмурится. — Мы же улетаем завтра.

— Именно поэтому — чтобы маму потом не тревожили по пустякам. Оставляю тебя на тётю Айнуру. Она внизу, на кухне.

— Да ок, мам, — она снова отвлекается на телефон, а я спускаюсь вниз и предупреждаю обо всём нашу домработницу.

Кажется, я уезжаю одним человеком, а вернусь совсем другим.

Еду по заснеженным улицам по навигатору. Несмотря на то что в машине хорошо работает печка, меня страшно знобит от страха и необратимости, ведь то, что, возможно, случится, разрушит до основания всё нами построенное.

Подъезжаю к элитному комплексу, где квартиры стоят как маленький остров в океане. Я его знаю, потому что здесь живёт клиентка, которая недавно оформила у нас очень дорогой заказ на свадьбу дочери. Мы разговорились, и она сказала, что купила апартаменты для неё в этом ЖК. Всё дорого-богато, как и любят наши богачи. Охрана, ворота, шлагбаум, камеры.

И тут я вижу одну из машин своего мужа — Cadillac Escalade. Автомобиль подъезжает к шлагбауму, охранник кивает ему и открывает, после чего он медленно заезжает на территорию.

Снова мутит и тянет затылок. Открыв окно, вдыхаю морозный воздух, пытаюсь унять спазм в горле. Голова кружится. Я закрываю глаза, считаю до десяти.

Жду десять минут, возможно, чуть дольше. Я не смотрю на часы, я смотрю на ворота, а затем нажимаю на газ и подъезжаю.

Охранник выходит из будки и смотрит на меня настороженно, потому что никогда не видел.

— Вы к кому? — спрашивает он.

Я смотрю на него и улыбаюсь уверенно, спокойно, даже снисходительно.

— Я к подруге, — говорю ровно, — к Лейле Мусиной.

Он мнётся, смотрит на мою машину — чёрную «Тойоту» последней модели, а затем поднимает глаза на меня.

А я не похожа на женщину, которую можно развернуть.

— Подождите секунду, — он отходит, говорит что-то по рации.

Я не нервничаю и просто жду. Кажется, клиентка говорила, что у них идёт ремонт.

Через минуту он возвращается.

— Проезжайте, — кивает, возвращается на пост и поднимает шлагбаум.

Заехав на территорию, паркуюсь в первом же кармашке и глушу двигатель.

Декабрьский мороз обжигает лицо, как только я выхожу из машины. Воздух такой холодный, что щиплет ноздри. Я иду по дорожке. Каблуки чётко и ритмично цокают по плитке.

Всё проходит в тумане, пока я добираюсь на лифте до четвёртого этажа из пяти. В висках бьёт кровь, в ушах звенит. Самое сложное сейчас — сохранять самообладание.

Попадаю на площадку, где только две квартиры, и подхожу к нужной. Звоню в дверь, но за стеной тишина. Звоню ещё раз, но никто не открывает.

Я начинаю нервничать, сжимаю и разжимаю пальцы. И, наконец, слышу, как внутри щёлкает замок, и дверь открывается.

Ну вот и встретились. Глаза в глаза.

Вживую Ясмин совсем другая. На фотографиях она была красивой, но сейчас это что-то за гранью. Высокая, смуглая, с длинными чёрными волосами, которые падают на плечи тяжёлыми волнами. Глаза — огромные, тёмные, с поволокой. Грудь высокая, тугая, скрытая под шёлковым халатом цвета бордо.

Она — ходячая бомба. И я понимаю: визуально я ей проигрываю без вариантов, потому что я худенькая, невысокая, и грудь у меня маленькая, а волосы не такие густые и пышные.

— Ну здравствуй, — говорю я ровно, без усмешки и вызова, будто мы давно знакомы.

Ясмин узнаёт меня и паникует. Она пытается захлопнуть дверь, но я упираюсь в неё рукой и толкаю. Понятия не имею, откуда у меня взялись силы.

Ясмин вскрикивает, делает шаг назад, а я вхожу.

Квартира статусная. Гостиная с панорамными окнами, бархатный диван, барная стойка. На полу в холле валяется его пиджак, на белом коврике — телефон.

Ясмин приходит в себя, скрещивает руки на груди и смотрит на меня с вызовом.

— Вы что себе позволяете? Что вы здесь делаете?

Окидываю её медленным, спокойным взглядом, в котором нет злости. Скорее лёгкое сожаление и презрение.

— Я за мужем, — отвечаю я, заходя внутрь в сапогах и рассматривая квартиру, которую снимал мой благоверный. — Неплохо, неплохо. Немного вкус хромает, но тебе простительно.

— Уходите из моего дома! — нервничает, ошибается.

— Ну что, не злись, зайка, — проговариваю я ласково, как ребёнку. — У женщин, которые спят с чужими мужьями, начинаются проблемы с яичниками.

Она бледнеет, открывает рот, но в этот момент из спальни выходит мой муж. На нём только брюки - видно, одевался впопыхах. Пахнет животным сексом и предательством. Они ведь даже ещё не смыли с себя ничего…

— О, а вот и блудный муж, — вся моя наигранная улыбка сползает с лица, я вся замерзаю, покрываюсь корочкой льда. — Я тебя пришла забрать домой.

Анвар, не раздумывая, идёт в наступление, порывисто подходит ко мне и хватает за локоть.

— Как ты узнала? — рычит он. — Следишь за мной?

Я не вырываюсь и не повышаю голос. Смотрю на его пальцы, сжимающие мой локоть, потом поднимаю глаза на него и говорю сквозь зубы:

— Убери руку и не трогай меня после шлюхи, — дёргаю локтем, освобождаюсь. — Одевайся, — цежу сквозь зубы, — поедем к родителям.

Глава 7

Анвар, естественно, такого не ожидал, поэтому меняется в лице, прищуривается и, дабы сохранить образ «властного мужчины» перед своей любимкой, жёстко говорит:

— Никуда мы не поедем. Мы всё решим между собой. Тихо, без участия отца. Ты же понимаешь, что это не тот разговор, который нужно тащить в семью?

На эти слова я лишь улыбаюсь без тепла и радости. Ох уж эти мужчины, сплошные двойные стандарты.

— Правда? — переспрашиваю я. — Между собой и тихо?

Подхожу к нему вплотную и смотрю пристально в глаза.

— А когда ты привёз меня к отцу недавно, чтобы мне рассказали, куда я должна идти и какой мудрой я должна быть, ты не думал о том, чтобы решить всё тихо?

Анвар молчит, челюсть его сжимается и дёргается.

— Демо-версия мудрой жены закончилась. Я покажу твоему папе всё, что у меня есть: ваши переписки, фотографии, билеты в Дубай и не только. Я вылью столько говна, что ты его лопатами не разгребёшь.

— Откуда у тебя это? — спрашивает хрипло.

— От верблюда, — выплёвываю. — Иди, оденься уже. Я жду тебя внизу.

Разворачиваюсь, делаю шаг к выходу.

— Жанель, — хрипит он за спиной, заставляя остановиться.

Не оборачиваюсь, жду.

— Ты пожалеешь.

Усмехнувшись, продолжаю путь, но торможу у бедняжки Ясмин, которая прислонилась к стене, скрестила руки на груди и вцепилась пальцами в воротник халата. Красивая картинка рушится на глазах, потому что он пошёл в душ, оставив её здесь одну со мной.

Ясмин поднимает на меня полные слёз глаза. Такая эффектная секс-бомба и такая уязвимая сейчас.

Мне противно от всей сцены, но она должна была случиться, чтобы все иллюзии разрушились, и я смогла отпустить его и защитить себя.

— Ну что ты, зайка, не плачь, — подойдя поближе, говорю приторно-ласково. — На этой лужайке не получилось — попробуешь на следующей.

Она всхлипывает, поднимает голову, и по её лицу текут слёзы. В следующую секунду в её взгляде появляется отчаянный вызов.

— Отдай мне его, — даже не просит, а требует. — Анвар тебя не любит. Мы год вместе, со мной он счастлив. Он любит меня, он сам так сказал.

Я держу лицо из последних сил даже в условиях такой вопиющей наглости. В душу мне плюнули, подожгли, и синее пламя лижет рёбра, поднимается к горлу.

— Милая, ты сильно в себя поверила, да? — говорю мягко и нежно, что ещё больше давит ей на нервы. — Только он не Ричард Гир, а ты не Джулия Робертс. Тебе нужно знать своё место, зайка. Байзаковы не разводятся. Анвар слишком зависим от семьи, чтобы разводиться со мной. Поэтому тебя он трахает, а со мной у него семья.

Взгляд Ясмин меняется. Униженная и оскорблённая, она вскидывает подбородок выше, будто пытается вырасти. Дрожащим голосом она бросает мне:

— Неужели то, что он меня трахает, тебя не унижает? Ты, получается, себя не уважаешь?

В тот же миг во мне отключается всё критическое мышление, будто тумблер опустили. Все принципы ломаются, и все ледяные корочки, которыми я осознанно покрылась, рассыпаются в одну секунду. Тёмная пелена падает на глаза. Я не думаю, не соображаю. Моё тело двигается инстинктивно.

Резко вытянув руку, сжимаю пальцы на её горле и пригвождаю к стене.

Тёплая кожа, под подушечками быстро и испуганно бьётся пульс. Ясмин впивается ногтями в мою руку, царапает, пытается отодрать. Мне по-настоящему больно, но я не могу остановиться. При всей моей тонкости я оказываюсь сильнее неё.

— Ясмин! — Анвар кричит дурниной.

Резко повернув голову, вижу, как он летит к нам. Перевожу взгляд на неё — она хрипит, её глаза расширяются от ужаса. И эта картина меня отрезвляет.

Я отпускаю её, после чего она сразу хватается за горло, надрывно кашляет и сжимается пополам.

Он подлетает к ней, ловит, чтобы не упала, а на меня орёт:

— Ты с ума сошла? Ты чуть не убила её! Ясмин!

У меня трясутся руки. Смотрю на них и не могу поверить, что переступила черту. На белых запястьях — красные полосы от её ногтей. Мне нельзя здесь оставаться, иначе я сойду с ума.

Я ухожу, всё ещё слыша её кашель, плач и голос моего мужа.

Через несколько минут я выхожу на декабрьский мороз, который беспощадно обжигает лицо. Сажусь в салон, закрываю дверь, бросаю сумку на пассажирское сиденье и, вцепившись в руль, кричу изо всех сил, выплёскивая всё, что копилось годами. Я громко кричу в пустоту, пар валит изо рта, голос срывается.

Я не узнаю себя - это не я, а кто-то другой.

Тяжело дыша, завожу двигатель. Не прогревая машину, нажимаю на газ и выезжаю из ЖК, не оглядываясь и не дожидаясь мужа.

Еду по загруженным дорогам - сейчас ведь послеобеденное время. Голова забита мыслями и воспоминаниями.

Мы были совсем молодыми, вернувшимися после учёбы за границей. Сидели в саду их дома, пока родители были в доме. Мне было двадцать два, ему - двадцать три. Я смеялась над его шутками, он смотрел на меня с интересом. После этого Анвар позвал меня на свидание и сказал, что я ему нравлюсь. А потом он сделал предложение, и мы поженились. Я быстро забеременела, родила Аишу.

Всё было хорошо, и я думала, что мы любим друг друга. Да, может быть, страсти постепенно утихли, но я ничего не замечала. Даже когда романтика сошла на нет и каждый занялся своим делом. Даже когда он стал поздно возвращаться.

Я любила его, а он уже несколько лет спит с проститутками.

Экран на панели загорается, отображается имя и номер Анвара. Я нажимаю кнопку на руле, принимая вызов.

— Куда ты уехала? — рявкает он в трубку.

— К папе.

— К какому папе? — голос на грани истерики.

— К твоему.

Пауза. Он тяжело дышит в трубке.

— И ещё, — добавляю я, — я подаю на развод.

— Ты с ума сошла? — взрывается он. — Не смей этого делать! Не смей туда ехать!

Я резко торможу на светофоре, наклоняюсь к дисплею и говорю громко, чётко — так, чтобы каждое слово врезалось в него, как нож в спину:

— Пошёл ты!

Сбрасываю звонок, сажусь ровно и поднимаю глаза на светофор. Пять секунд до зелёного. Назад дороги нет.

Глава 8

По всем пробкам добираюсь до дома свёкров к шести. Охрана беспрепятственно пропускает меня, и я спокойно паркую машину во дворе. Пока ехала час, много думала и подостыла. Свёкор не любит истерик — только сухие факты и холодный разум. А фактов у меня достаточно, чтобы всё закончить.

— Жанель, а ты почему не предупредила? — удивляется свекровь, встретив меня в доме. — И почему одна? Где Анвар?

— А он сейчас приедет, — улыбаюсь ей натянуто и всё разом вспоминаю, закипаю вновь, глядя на его мать, которая говорила мне о мудрости и умении переждать бурю. Я и есть теперь буря. — Как только с любовницы слезет, так приедет. Папа где? В кабинете?

Прохожу мимо неё, а она бежит за мной и восклицает:

— Ты что такое говоришь? С какой любовницы? — берёт меня за локоть, останавливает. — Не надо наговаривать.

Разворачиваюсь к ней так резко, что волосы падают на лицо.

— А я не наговариваю, — шиплю возбуждённо, горю сама, и глаза горят. — Я только что их застала в квартире, которую он для неё снимает. Он ко мне полуголый вышел. И да, мама, он не случайно оказался в «Списке Айки». Анвар давно изменяет мне со шлюхами.

— Что за шум? Жанель? — в коридоре появляется свёкор, за ним Тамерлан-ага. Ага, значит, он тоже здесь. Это хорошо. Наверное, я так громко разговаривала, что они услышали. — Батима, что случилось?

Свекровь прижалась к стене, положив руку на грудь. Глаза полузакрыты, лицо бледное, почти белое.

— Жанель сказала, что Анвар… — она останавливается и прикусывает губу.

— Я сказала, что сняла Анвара с любовницы, — гордо вскинув подбородок, заявляю ему. Моего отца нет в живых, меня некому защитить. Значит, буду сама защищаться. — И я хочу развод.

Свёкор смотрит на меня недобро, Тамерлан за ним хмурится, качает головой. За моей спиной открывается дверь, принося с улицы морозный воздух, который ударяет между лопаток. Нетрудно догадаться, кто стоит на пороге, потому что Касым смотрит поверх меня и ледяным тоном говорит:

— Вы двое — в мой кабинет.

Развернувшись, он широким шагом идёт к себе, его брат следует за ним, а свекровь бросается к Анвару со словами:

— Балам, это же неправда? Скажи, что ты не делал этого?

— Ты довольна? — цедит сквозь зубы он. — Довела мать и довольна?

Во рту собирается горечь, и язык будто обволакивает тонкая плёнка, от которой невозможно избавиться. Анвар заботится о чувствах матери. Он даже в той квартире не стал отпираться и был груб. Разве любящий человек будет себя так вести? Вывод один: значит, он меня уже не любит. Только когда это всё закончилось?

— Тебе важны чувства всех, кроме моих, — глядя на него с болью, озвучиваю мысли и прохожу мимо.

— Иди за ней, — требует свекровь. — Иди и всё исправь.

Я захожу в кабинет, и воздух здесь другой — тяжёлый, пропитанный кожей, деревом, дорогим алкоголем. Свёкор уже сидит в своём кресле. Тамерлан-ага стоит у окна, скрестив руки на груди, и смотрит на меня строго, жёстко. Я останавливаюсь посреди кабинета. Спина прямая, руки не дрожат. Я на вражеской территории, но флаг мой всё ещё поднят.

Анвар входит следом. Хлопает дверью так, что портрет кого-то из предков на стене жалобно звенит. Встаёт рядом со мной, не прикасаясь, но я чувствую его злость кожей. От него всё ещё пахнет ею. Я даже не поворачиваю головы, чтобы посмотреть на него.

— Садитесь, — велит свёкор.

Мы не садимся, а он не настаивает. Отец медленно переводит взгляд с меня на сына.

— Говори, Жанель.

Его голос и тон не обещают снисхождения. Но я не за ним пришла.

Подойдя к столу, кладу перед ним включённый телефон с открытой галереей.

— Я хочу развод, — заявляю чётко. — Анвар уже год спит с содержанкой, которая была в «Списке Айки». Вот доказательства.

Свёкор берёт телефон и начинает листать фотографии. Его брат подходит ближе, встаёт за ним и тоже смотрит. Пожалуйста, мне не жалко.

— Скриншоты переписок, фотографии, которые они друг другу отправляли. Его переводы, билеты в Дубай на двоих через «Эмирейтс». Он летал нашими авиалиниями специально. Фотографии из отеля. Счета за квартиру, которую он оплачивает для неё с прошлого ноября.

Поднимаю глаза на свёкра.

— Этого достаточно?

Касым просматривает всё, что у меня есть, а там такой компромат, что волосы дыбом. Вся грязная правда, которую хранят за семью печатями. Но ни один мускул на лице отца не дрогнул. Тамерлан качает головой, отворачивается к окну.

Анвар молчит, но от него исходит сильное напряжение. Он копит гнев и одновременно боится реакции отца. Касым поднимает на него недовольный взгляд и приказывает:

— Подойди сюда.

Анвар подчиняется, и тогда свёкор протягивает ему мой телефон. Пока он просматривает файлы, я слежу за реакцией, за тем, как брови сходятся к переносице, как напрягается челюсть и под кожей ходят желваки.

— Что скажешь? — тон Касыма леденит кровь. — Это тоже подстава?

— Я сама видела его в этой квартире, — опережаю Анвара. — Он вышел из спальни в одних брюках. От него пахло сексом и её духами. Он всё ещё ею пахнет.

— И как давно ты следишь…

— Хватит! — встревает свёкор, и Анвар замолкает на полуслове. — Жанель, — обращается ко мне твёрдо, — развода не будет.

Я открываю рот от удивления.

— Что?

— Скандал надо замять, — продолжает свёкор. — Этот список уже убрали из интернета, скоро о нём забудут. А эту… — он морщится, — надо вышвырнуть. Никаких встреч, Анвар. Откупись, и пусть идёт на все четыре стороны. А вы двое живёте дальше, как жили.

Мотаю головой, не веря своим ушам. Поворачиваюсь к Анвару, который сейчас и слова сказать не может.

— Ты слышишь, что говорит твой отец? — повышаю на него голос. — Он предлагает сделать вид, что ничего не было. Ты с ним согласен?

Взглянув сначала на отца, потом на меня, он отвечает:

— Нет.

И только теперь патриарх меняется в лице. Взгляд его темнеет до черноты.

— Что ты сказал?

— Я сказал — нет, — повторяет Анвар громче. — И ты просчиталась, Жанель. Она никогда не была эскортницей Айки. Тебя просто наебали. И если ты хочешь развод, то пусть будет развод.

В комнате становится так тихо, что я слышу, как тикают массивные часы на полке. Их ход давит на нервы. Ничего нельзя повернуть вспять.

— Ты что… — севшим от шока голосом шепчу я, догадываясь, что он уже полностью в ней. — Ты любишь её?

Его безмолвие и есть ответ и мой приговор. Я не чувствую сердца, и острая боль пронзает низ живота. Я машинально касаюсь рукой, как будто могу защитить себя, придержать то, что рушится.

— Ты любишь её, — шепчу я. — Боже мой. Как… Почему?

Касым поднимается с кресла.

— Жанель, об этом вы потом сами поговорите наедине. Сейчас не время.

Я поднимаю руку, останавливаю свёкра. Смотрю на него так, что он застывает, как статуя от моей наглости.

— Нет! — мой голос взлетает на октаву выше. — Сейчас! Когда ты меня разлюбил, Анвар? — поворачиваюсь к мужу. — Почему? Ты поэтому стал спать со шлюхами? Поэтому врал мне в глаза?

Я кричу от бессилия. Я не помню, чтобы когда-либо повышала голос в этом доме. Не было такого. Но сейчас меня прорывает.

Анвар резко поворачивается ко мне. Лицо перекошено от злости — таким я его вижу впервые.

— А я тебя никогда не любил, — он говорит это жестоко, вонзая нож в сердце и прокручивая его.

Тишина поглощает меня, и я не слышу ни часов, ни собственного дыхания.

— Я женился, потому что они мне сказали на тебе жениться, — Анвар кивает на отца и дядю, а у меня звенит ушах от его признания. — Потому что ты была выгодной партией, и твой отец был приближен к правящему клану. Вот и всё. Я женился на твоих связях, Жанель. Довольна, блядь?

Не могу пошевелиться, будто меня парализовало. Я сжимаю пальцы на животе незаметно. Кажется, там что-то рвётся, но я не показываю. Маска с лица мужа слетела, и теперь передо мной не тот человек, за которого я вышла замуж по любви. Я же его любила и до сих пор люблю, несмотря на всю боль.

Меня качает, как на волнах, и темнеет в глазах.

— Иттын баласы! (щенок ) — взрывается Тамерлан-ага. Он отрывается от окна, огибает стол, подходит к племяннику и берёт его за грудки. — Ты как с женой разговариваешь? Тринадцать лет она была тебе хорошей женой, и так ты ей платишь?

Он говорит по-казахски, мешая с русским, и в его голосе настоящая, непритворная ярость. Я никогда не видела дядю таким. Он всегда был сдержанным, молчаливым, гигантской тенью за спиной старшего брата. Но сейчас он пылает.

Касым тоже встаёт, но в его движениях нет спешки. Медленным, тяжёлым шагом он подходит к сыну, смотрит на него с разочарованием, поднимает руку и бьёт по лицу так сильно, что тот отлетает, а я вскрикиваю, закрывая рот ладонями.

— Ты опозорил нашу семью, — тихо рычит свёкор. — Ты опозорил моё имя. Репутацию нельзя заработать заново. А ты ее похоронил!

— Папа…

— Молчи! — рявкает Касым так, что стёкла в люстре звенят. — Я не закончил. Ты сделал выбор, и ты будешь за него отвечать. Но развода не будет. Я сказал: я запрещаю.

Он поворачивается ко мне. Я снова прижимаю руку к животу, потому что боль не отпускает, она скручивает внутренности, пульсирует, растёт.

— Жанель, ты остаёшься в семье. Мы решим этот вопрос тихо и без скандалов. Девку я вышвырну из города к вечеру. А с ним я поговорю отдельно.

— Нет, — отрицаю я, быстро мотая головой. Слова выскакиваю резкие, хлесткие.— Вы не поняли. Я не остаюсь. Я подаю на развод. С вами или без вас. У нашей семьи ещё остались связи, и через них я добьюсь развода. И моя дочь останется со мной!

— Жанель, — Касым нависает надо мной. — Ты келин в этом доме. Ты не можешь…

— Я могу! — повышаю голос. — Я всё могу! Я не рабыня! Я не ваша собственность! Я не буду жить с человеком, который сказал мне в лицо, что никогда меня не любил! С человеком, который спал со шлюхами и приходил ко мне. Ещё неизвестно, не заразил ли он меня чем-то.

Голос срывается. По щекам текут горячие, беспощадные, солёные слёзы, которые я глотаю. Я не хотела плакать и не должна была. Но они текут, и я не могу их остановить.

Вновь повернувшись к Анвару, вижу, что он холодный, чужой и далёкий. Мужчина, которого я больше не знаю. Смахнув слёзы ладонью, гордо поднимаю голову. Пока у меня есть силы, я жива.

— Я могу пережить многое, но унижение — никогда. И вы… ни один из вас, — поднимаю руку и обвожу комнату указательным пальцем, — меня не сломаете.

Разворачиваюсь, оставив мужчин Байзаковых позади. Но как только дохожу до двери и касаюсь пальцами ручки, вокруг всё плывёт, и снова ужасная боль проходит от чрева через всё тело. Ноги подкашиваются, я оседаю, но кто-то из них не даёт мне упасть.

Глава 9

Прихожу в себя быстро, когда меня держит на руках мужчина, которого я обнимаю за шею. Всё вокруг плывёт. Сначала я уверена, что это Анвар, но, когда фокусируюсь, понимаю - это его дядя Тамерлан.

Очень больно. С губ срывается стон, и он поворачивает ко мне голову. Его челюсти плотно сжаты, а в глазах тревога. Меня подхватил человек, с которым я за тринадцать лет едва ли обмолвилась сотней предложений.

— Тамерлан-ага?..

Он ничего не отвечает, но опускает меня на диван в кабинете и проводит ладонью по моему мокрому от слёз лицу, убирает волосы со лба.

И только потом его взгляд опускается ниже. Я вижу, как меняется его лицо: становится тёмным, жёстким. Я следую за его взором и вижу, как алое пятно расползается по светлой ткани платья.

— Что… — начинаю я, но не заканчиваю, потому что снова вскрикиваю.

Я сразу всё понимаю. Низ живота скручивает новой волной боли. Я не знала, что беременна, я этого даже не почувствовала.

В комнату от наших криков врывается свекровь. Тамерлан чертыхается и достаёт из кармана телефон.

— Я звоню в скорую!

— Я не могу и его потерять! Я не могу… — бормочу я.

Свекровь ахает, свёкор молча смотрит на меня сверху почерневшим взглядом. Поворачиваю голову и сразу же вижу Анвара у стола. Он бледен, но не подходит. Ну почему же он не подходит? Ведь это он спал одновременно с двумя женщинами. Это и его ребёнок тоже.

Касаюсь пальцами пятна, и они тут же становятся красными. Кровь тёплая, вязкая, и я впиваюсь зубами в нижнюю губу. Так больно, что я стону.

Через два часа я уже лежу в палате частного центра. Белый свет режет глаза. Я смотрю в никуда, пока внутренности пожирает чёрная пустота. Она повсюду — внизу живота, где снова всё умерло, и в груди - чёрная, бездонная дыра.

Врач сказала: «Мне очень жаль, но вы потеряли ребёнка. Срок маленький, вы и не знали…»

Я не слышала дальше, потому что мир взорвался и сложился заново неправильно, криво, с осколками, которые впиваются в кожу. Второй выкидыш. Первый был три года назад и тоже на маленьком сроке. Тогда я знала и была счастлива.

Мальчик… Я уверена, что это был мальчик. Тот самый наследник, которого так ждали в семье Байзаковых, о котором я мечтала сама. И я убила его…

Не специально, но убила своими нервами, истерикой, погоней за правдой.

Если бы знала, разве стала бы так кричать? Разве поехала бы к его любовнице и родителям? Разве стояла бы в том кабинете, слушая, как муж говорит, что никогда меня не любил? Я бы лежала дома, пила чай с ромашкой и гладила свой ещё плоский живот.

Но я не знала.

Я убила сына, о котором даже не успела узнать.

Глаза сухие, в них нет слёз. Только пустота и боль, которая не отпускает.

В палату заходит мама. У меня её осанка, гордый стан и глаза. Только мама всегда безэмоциональна, чему и меня учила. Но я, видимо, плохая ученица. Она никогда не сюсюкалась со мной, потому что её саму никто не сюсюкал. Но я знаю: она прикроет меня любой ценой.

— Жанель, — садится на стул рядом с кроватью. — Как ты?

— Мне плохо, мама, — говорю я ровно. — Мне очень плохо.

Мама молчит. Только сжимает сумочку на коленях.

— Ты не виновата, — говорит, наконец.

— Виновата. Если бы я знала, не поехала бы туда. Не кричала бы. Не дала бы ему добить меня.

— Как он добил?

— Он сказал, что никогда меня не любил, — я усмехаюсь. — Женился из-за папиных связей с кланом. Ему Касым приказал, он и начал за мной ухаживать.

Мама кривится, будто от зубной боли, но ничего не говорит. Я думаю, она подозревала. В наших традициях, где кудалар, то есть сваты, очень близки друг к другу, мама всегда держала дистанцию. Мне кажется, моя свекровь даже обижалась на неё и считала заносчивой. Просто моя мама, как и я, выросла в достатке. Её отец в советское время занимал пост в Кабинете министров, и её дед тоже был высоким партийным чиновником.

— Мама, — поворачиваюсь к ней, — пожалуйста, езжай с Аишей вместо меня на Мальдивы. Она очень ждёт этой поездки. Мы уже поговорили по телефону.

— Не лучше ли вообще никуда не ехать?

— Нет, — мотаю головой и глотаю невидимые слёзы. — Аиша тоже сказала, что не поедет, если я в больнице. Но я хочу, чтобы её не было дома, когда я вернусь. Она не должна видеть меня такой. Я хочу её защитить. У тебя же есть на нее доверенность.

Мама кивает.

— Хорошо. Мне всё равно нечем заняться.

Она хочет что-то сказать — по глазам вижу, как мнётся, но молчит.

— Что, мама? Ты что-то хочешь сказать?

— Ты зря так вспылила, — наконец выдаёт она. — Эмоциональностью ничего не добьёшься. Я же тебе не раз говорила.

— Зато у меня, наконец, открылись глаза, — отвечаю я жёстко. — Он никогда меня не любил. Всё, что он говорил, — красивая ложь в красивой обёртке. Ему не я нужна была, а папины связи для его семьи.

Мама вздыхает.

— Я подозревала что-то подобное. Но ты была по уши в него влюблена. В двадцать один год мы все быстро влюбляемся в смазливую мордашку и, развесив уши, позволяем вешать лапшу.

Я хмурюсь.

— Ты о ком? О папе?

— Нет, — мама усмехается горько. — Я утрирую.

— Его шлюха попросила отдать его, — говорю я. — Сказала, что он с ней счастлив.

Мама смотрит на меня жёстко.

— Ну так отдай. Что за него держаться? Мужчина, который променял тебя на дешёвую шлюху, не заслуживает ни прощения, ни доверия.

— Я уже не держусь, — тихо говорю я. — Его даже здесь нет. Ему всё равно. Меня подхватил не он, а его дядя.

Мама поднимает бровь.

— Тамерлан?

— Да. А Анвар так и не подошёл ко мне.

Мама долго молчит, обдумывая услышанное.

— Байзаковы — могущественная семья, которая только усилила позиции благодаря нашему папе. Эти двое — Касым и Тамерлан — сейчас, наверное, судорожно решают, что с тобой делать. Точнее, что делать с Анваром. Выкинуть жалко — своя кровь, наследник. Дочки у них получились легкомысленные, к бизнесу не подпустишь. А вот развод с тобой ударит по репутации, потому что все поймут, что у Анвара рыльце в пушку.

— Свекровь несла бред про то, что я должна быть мудрой.

Губы мамы подрагивают в ухмылке.

— Мудрой? — вздыхает мама. — Бедная женщина. Она прекрасно знает, как её муж гулял в молодости, когда от первых больших денег сходят с ума.

— Касым гулял?

— Ну а кто бы не гулял, когда всё стало так доступно? Но он всегда возвращался к жене.

— А Тамерлан поэтому развёлся?

Мама хмурит брови.

— Про Тамерлана вообще странная история. Сам очень скрытный, себе на уме. С бывшей женой развёлся и отобрал у неё дочь.

— Анвар ничего про это не говорил. Неужели мог?

— Горячая кровь, — пожимает плечами. — Всё может быть.

— Они же не заберут у меня Аишу, мама? Помоги мне развестись, — умоляю я. — Они не отпускают меня. Касым сказал, что развода не будет.

Мама усмехается. Я знаю, что при всей её строгости ко мне, она будет биться за дочь до конца.

— Куда они денутся? Я займусь этим сегодня же. Связи отца не умерли вместе с ним, жаным. Есть люди, которые также высоко взлетели благодаря ему.

Она встаёт, поправляет платок на шее.

— А сейчас отдыхай. Я заберу Аишу к себе.

— Спасибо, мама, — шепчу я.

Она наклоняется, целует меня в лоб сухими, горячими губами.

— Держись. Ты — моя дочь. Ты всё выдержишь.

И вновь одна. Лежу на боку, всё ещё ощущая тянущую боль. Смотрю на белую стену и плачу. Тихо, без звука, только слёзы текут по щекам, затекают в уши, в уголки губ.

У меня с детства было всё. Я никогда ни в чём не нуждалась, даже когда многие в стране выживали. Отец дал мне всё: любовь, заботу, образование, уверенность в завтрашнем дне. А я взяла и променяла всё на смазливую мордашку молодого Анвара, как сказала мама. Поверила в любовь, которой не было.

Столько лет я жила во лжи. Просыпалась с человеком, который смотрел на меня и видел не жену, а выгодную партию. Целовала его, рожала ему дочь, была хорошей невесткой его родителям, а он всё это время… что? Ждал? Терпел? Просто трахал других, потому что хотел и мог?

Мои невесёлые мысли прерывает вошедшая в палату женщина лет сорока — мой лечащий врач.

— Как вы себя чувствуете, Жанель?

— Нормально, — отвечаю, вытирая слёзы.

Она садится на стул, смотрит на меня с сочувствием.

— Сегодня мы за вами понаблюдаем. Если всё будет в порядке, завтра отпустим домой. Но вам нужно беречь себя — и физически, и эмоционально.

Я киваю, сглатываю ком в горле и, наконец, решаюсь попросить:

— Простите, вы не могли бы… — голос предательски дрожит. Я сжимаю пальцы на простыне. — Пожалуйста, возьмите у меня анализы.

— Мы уже всё взяли, не переживайте, — она ободряюще гладит меня по плечу.

— Анализы на инфекции, — шепчу, стыдливо опустив глаза. — Мой муж… он спал с проститутками. Наверное, больше года. Я боюсь, что он меня чем-то заразил.

Глава 10

Тамерлан

— Хорошо, держите меня в курсе всего. И если что-то будет нужно, звоните лично мне, — говорю в трубку заведующей отделением.

— Не переживайте. Завтра мы уже её выпишем, — отвечает она заискивающе. Я такое за версту чую.

— Я вам доверяю. Делайте всё, что нужно, и не беспокойтесь о деньгах.

Закончив разговор, убираю телефон в карман и смотрю в окно. Уже стемнело. Декабрьский снег пошёл час назад: снчала робко, потом густо, крупными хлопьями, укутывая сад в белую тишину.

Снежинки тают на стекле, оставляя мокрые дорожки. Касым курит в кабинете, несмотря на запреты врачей. Наверху Батима - давление подскочило, приехал врач, поставил капельницу. Слишком много событий для одного дня. Слишком много позора для нашей семьи.

Мозг, который не отдыхает даже во сне, сейчас работает в странном режиме, подсовывая мне воспоминания. Четырнадцать лет назад в этом доме прошёл обед с семьёй Алихана Мустафина — блестящего дипломата, полиглота, человека, который стоял за многими выгодными правительственными сделками с Поднебесной. Он помог Касыму получить многомиллионный контракт для компании, и нужно было выразить ему своё почтение.

Алихан пришёл с женой и дочерью.

Оставаясь в тени, я наблюдал за происходящим и делал определённые выводы. Ничего, что происходило за столом, от меня не скрылось. Я видел, как дочь Мустафина — худенькая, большеглазая, с живым лицом — вспыхивала каждый раз, когда Анвар что-то ей говорил. Их специально посадили рядом. Пока взрослые говорили о делах, эти двое шептались о чём-то своём.

Жанель… Ей тогда был двадцать один. Молодая, наивная, с горящими глазами. И, конечно, Анвар сделал своё дело. Красивый, уверенный в себе, с подвешенным языком — он много шутил, заставляя её улыбаться и смеяться, прикрывая губы пальцами.

Когда гости ушли, мы с Касымом ушли в кабинет. Он тогда прямо спросил:

— Как тебе Мустафины?

— Мустафин — человек слова и с большими связями. Мы хотели выходить на новый уровень, и нам выгодна дружба с ним, — ответил как есть.

Касым кивнул, задумчиво постукивая пальцем по столу.

— Вот и я так думаю. Жена у него, видно, непростая. А вот дочь…

Я усмехнулся тогда.

— Ты тоже заметил? У девочки горели глаза и щёки каждый раз, когда она смотрела на Анвара. Это молодость, скрывать свои чувства сложнее.

— Анвар, я думаю, тоже заинтересован, — сказал Касым.

Я поморщился, потому что знал племянника лучше брата. Знал, куда Анвар уехал, стоило Мустафиным выйти за порог.

— Он уехал на очередную тусовку, где подцепит очередную девицу, Касым, — заявил я прямо. — Он и думать о ней забыл. Но…

Касым прищурился.

— Я тебя слушаю. Ты думаешь о том же, о чём я?

Я кивнул, не колеблясь.

— Да. Анвару пора взрослеть и браться за ум. И если он на первой встрече так очаровал дочь Мустафина, то всё остальное не составит труда. Жанель Мустафина - прекрасная партия для нашего Анвара. Брак с ней только укрепит позиции компании и семьи. И я уверен, он выгоден обеим сторонам, потому что отцу важно, чтобы дочь попала в хорошую семью.

Касым тогда жёстко улыбнулся.

— Тогда решено.

Невольно вспомнив прошлое, сжимаю челюсть до хруста. Никто из них тогда не подумал о том, как эти отношения будут работать, если одна любит, а другой позволяет себя любить ради цели.

Да, цель и результат — единственное, что мы видели.

Я был архитектором этого брака. Я всё видел, просчитал, но не доглядел и недооценил племянника. Анвар оказался хитрее, чем мы думали. Годы брака, ребёнок, жена не помешали ему жить своей жизнью. Я подозревал, что Анвар гуляет, что у него, возможно, есть постоянная женщина, но эскортницы? Систематическое предательство со шлюхами?

Это даже для меня, циничного стратега, перебор.

Услышав шаги брата за спиной, оборачиваюсь. Касым проходит к дивану, опускается, кладёт руку на подлокотник, прикрывает глаза ладонью.

— Что за день? — голос глухой, усталый. — Что вообще творится в этой семье?

Всё так же стоя у окна и упираясь бёдрами в подоконник, скрещиваю руки на груди и говорю:

— Я поговорил с врачом Жанель. Она попросила сделать ей анализы на инфекции.

Касым убирает руку от лица. Смотрит непонимающе.

— На что?

— На инфекции, передающиеся половым путём, — уточняю. — Она сказала, что её муж спал с проститутками.

Касым молчит. Потом лицо его темнеет, наливается тяжёлой злостью.

— Этого ещё не хватало. Она что, с ума сошла?

— Она обижена.

— Ты объяснил врачу, что эта информация никак не должна выйти за пределы больницы?

— Конечно.

— Дурак, — цедит Касым. — Похерил всё. Сошёл с ума от бабы. И что он там наплёл: она не была в эскорте. Кому он врёт?

— Я уже поручил своему человеку всё проверить.

Касым кивает.

— Это хорошо. Только на тебя и вся надежда. Хоть кто-то сохраняет голову холодной.

Усмехнувшись криво, одними уголками губ, я вспоминаю себя молодого. Совсем зелёным был, когда Касым начинал бизнес, а я учился в Институте народного хозяйства. У меня с детства математический склад ума, играл с дедушкой в шахматы и был жадным до знаний. Один раз помог брату с аудитом, второй, третий. Потом Касым сказал: «Мы будем работать в одной связке. Одна голова хорошо, а две — ещё лучше».

Середина девяностых. Время быстрых денег и возможностей, за которые нужно было хвататься зубами. Байзаковы - сын и внук военного лётчика и врача - выбили себе путь наверх. Сделали себя сами. И теперь всё это может рухнуть из-за похоти наследника.

В дверь звонят.

Касым вздыхает, трёт переносицу.

— Кто это ещё на ночь глядя?

Домработница идёт открывать. Из прихожей слышатся голоса - один строгий, женский, с металлическими нотками. По паркету цокают каблуки. Через несколько секунд на пороге гостиной появляется Сания - мать Жанель. Эффектная женщина. Гордая осанка, глаза, которые прожигают насквозь. Я всегда знал: с этой лучше не ссориться.

Касым встаёт.

— Сания?

— Как хорошо, что все в сборе, — тон Сании холоден, как декабрьский ветер за окном. — Только третьего не хватает.

— Что за тон, Сания? — Касым напрягается.

Я подхожу к брату и предостерегающе касаюсь его руки.

— Касым, остынь.

Сания переводит на меня взгляд. Он колючий и оценивающий, как всегда. Есть в ней всё-таки высокомерие, которого нет у дочери.

— Да, остынь, Касым. Тамерлан прав. — Она не спрашивает разрешения, проходит в гостиную, садится в кресло напротив. — Почему моя дочь говорит, что ты не разрешаешь ей разводиться? Вы кто такие, чтобы не отпускать её?

Касым садится обратно, смотрит на неё исподлобья. Я стою рядом.

— Это дело семейное. Они сами разберутся. На кону репутация не только Анвара, но и самой Жанель.

— Её репутацию испортил твой сын, Касым, — Сания не повышает голоса, но каждое слово попадает в цель. — А ты ничего не делаешь, чтобы остановить это.

— Он поехал к Жанель, — Касым держит лицо. — Он сейчас у неё.

Сания усмехается жёстко, без тени веселья.

— Я только что была у Жанель. И твоего сына там нет.

Брат молчит, но я вижу в нём напряжение и мимолётную неуверенность.

— И мы с тобой прекрасно понимаем, где он, да? — Мустафина не спрашивает, а утверждает.

— Вероятно, вы разминулись, Сания, — решаю вмешаться.

Она поднимает на меня глаза, и несколько секунд мы играем с ней в гляделки.

— Тамерлан, при всём к вам уважении, — начинает она ледяным тоном, — но это не ваша война.

Я понимаю, что эта женщина имеет в виду мой собственный развод, когда я отобрал дочь у жены. Но мне нечего скрывать и нечего стыдиться.

— Мы не хотим войны.

— Тогда вам обоим скажу сейчас и повторять не буду. Жанель выйдет из этого брака вместе с Аишей. Будете препятствовать — пожалеете. Мой муж хоть и умер, но связи у меня остались. И если продолжите давить на неё, я вас уничтожу в суде.

Ни разу за несколько минут она не повысила голос. Её муж был таким же, а в дочери в итоге победили эмоции.

Сания встаёт, поправляет пальто.

— Надеюсь, мы друг друга поняли.

Когда звуки её шагов стихают, а входная дверь закрывается, Касым снова садится и бросает с раздражением:

— Стерва. Какая же стерва.

— Отпусти её, — говорю уверенно.

Касым поднимает на меня голову, в его глазах — недоумение и шок.

— Что? Ты испугался её угроз?

— Нет, — я смотрю на брата спокойно. — Меня сложно чем-то испугать или удивить.

— А что тогда?

— Не ломай эту девочку, Касым. Похоже, мы об неё сами зубы сломаем. И твой сын в первую очередь. Не смогут они жить дальше. Любви, как ты понял, у него к ней так и не случилось. Она любила за двоих. А сейчас жить в нелюбви для неё — это смерть.

Касым молча и долго глядит на меня. Я выдерживаю взгляд, но отступать уже некуда.

— Ты знаешь, что я прав.

Касым задирает голову, кладёт затылок на подголовник и, закрыв глаза, тяжело вздыхает.

Глава 11

Анвар

Снег валит так, будто небо решило стереть этот город с лица земли. Крупные хлопья бьются о лобовое стекло, тают, размазываются дворниками в грязные, нервные мазки.

Я жму на газ. Двигатель рычит в унисон со мной. В груди такой же рокочущий, животный звук, только его никто, кроме меня, не слышит. Руки сжаты на руле до белых костяшек. Я не чувствую пальцев. Только напряжение. Только злость.

Фары выхватывают из темноты чужие машины - медленные, осторожные, жалкие. Они ползут, действуя на нервы. Я подрезаю одного, второго - кто-то сигналит, кто-то мигает дальним. Мне похуй.

Скользко. Автомобиль ведёт. Зад чуть уходит в сторону на повороте, и на секунду я оказываюсь на тонкой границе между контролем и тем моментом, когда всё летит в пропасть. И, чёрт возьми… мне почти хочется отпустить руль, но я выравниваю его резко, с усилием.

— Твою мать, — выдыхаю сквозь зубы. — Сука, сука, блядь! — придерживая руль одной рукой, другой стучу по нему от злости.

Я её никогда не любил…

И до сегодняшнего дня она устраивала меня полностью: занималась бизнесом, домом, дочерью, нравилась родителям. Такой, как она, не нужно было объяснять роль мужчины в семье, что-то доказывать и чем-то удивлять. Она с рождения имела всё, как и я, и это было до зубного скрежета скучно.

Но сегодня она перешла черту и унизила меня. И если отца я ещё могу простить за пощёчину, то Тамерлан-то куда лезет? Хитрый, блядский ублюдок, которого отец всегда слушает.

Газ в пол.

Спидометр ползёт вверх. 80, 100, 120. Снег становится плотной стеной. В груди тесно. Не хватает воздуха. Я резко приоткрываю окно, и в салон врывается ледяной воздух — резкий, царапающий щёку.

Всё из-за Жанель. Если бы она держала язык за зубами, не полезла с этой слежкой, не устроила шоу — ничего бы не случилось. Мы бы жили дальше каждый своей жизнью.

Но нет. Ей нужно было всё разрушить. И ребёнок этот ещё так некстати…

Мысль сверлит мозг: как эти файлы попали к Жанель? Фотографии, скриншоты переписок, билеты — всё то, что было только у меня и Ясмин. У меня телефон под защитой — фейс-айди, пароль, шифрование, я же не идиот. Значит…

— Ясмин, — произношу вслух. — Дура.

Давлю на педаль ещё сильнее. Нужно добраться до неё и понять, кто слил информацию. На ближайшем светофоре разворачиваюсь и еду в другую сторону.

Дверь в квартиру Ясмин открывает после второго звонка. Она стоит на пороге заплаканная, в том же халате, волосы растрёпаны, глаза красные.

— Анвар… — всхлипывает она.

И бросается мне на шею, обвивает руками, прижимается, целует, попадая в подбородок, в щёку, губы. Дрожит.

Не церемонясь, отдираю её от себя, беру за плечи и отстраняю на расстояние вытянутой руки.

— Как наша переписка попала к моей жене? — жёстко спрашиваю, встряхнув. — Как фотографии оказались у неё?

Ясмин смотрит на меня испуганно и мотает головой.

— Я не знаю. Я правда не знаю, что происходит.

— Дай телефон, — командую я.

Она не спорит. Идёт в гостиную, берёт с журнального столика свой айфон, протягивает мне дрожащей рукой.

— Разблокируй.

Она выполняет мою команду, потом опять передаёт мне мобильный, и я, уже сидя на диване, начинаю листать всё, что есть: мессенджеры, чаты, переписки, звонки, фотографии.

— Ты кому-нибудь говорила обо мне? — жду ответа, не поднимая головы.

— Нет, — Ясмин продолжает плакать. — Никому. Ты же сам сказал, что всё должно быть в тайне. Я знаю правила.

— Тогда как это могло случиться?

Протягиваю телефон обратно.

— Проверяй. Может, у тебя есть приложения, которые ты не устанавливала? Что угодно.

Она берёт телефон, недоумённо смотрит на экран.

— Я не понимаю, зачем…

— Возможно, тебе подключили трояна. Взломали телефон и скачивают данные. Или через облако. У тебя фотографии попадают в облако?

Ясмин бледнеет.

— Да… да, кажется.

— Ты делала скриншоты наших переписок?

Она опускает глаза.

— Да.

— Зачем?! — рявкаю.

— Чтобы… если вдруг потеряю телефон, чтобы помнить, — шепчет она.

— Бляяядь, — выдыхаю. — Тебя, скорее всего, взломали. И тот, кто это сделал, хорошо тебя знал. Вспоминай. Кто мог это сделать?

Ясмин мотает головой, садится у моих ног и обхватывает колени руками. Слёзы всё ещё текут по её щекам.

— Я не знаю. Я совершенно ничего не знаю, Анвар. Прости меня, пожалуйста, — целует в колено, — я не знаю…

Тяжело дыша, сжимаю переносицу и пытаюсь успокоиться.

— Ты спрашивал, общалась ли я с кем-то? — вдруг говорит Ясмин и виновато поджимает пухлые губы. — Я общалась с одной девушкой. Она была клиенткой фитнес-клуба, где я работала. Она меня и привела к Айке. Я попала туда по её рекомендации.

— И?

— Я ей однажды сказала, что ты стал моим постоянным. Только ей. Больше никому.

Молчу, качая головой. Дурочка. Какая всё-таки дурочка.

— Что-нибудь есть на неё? Хотя бы фотография?

— Да-да-да, она есть у меня в Инстаграме (соцсеть, запрещённая на территории РФ).

Ясмин берёт телефон, открывает профиль и передаёт мне мобильный. Смотрю на экран и не сразу узнаю девку. Увеличиваю снимок, вглядываюсь в лицо и складываю в уме два плюс два.

Сука. Я спал с ней пару раз года назад, но до Ясмин. Красивая, но быстро приелась.

— Вы переписывались?

— Поздравляли друг друга с праздниками.

— Где?

Ясмин вновь берёт смартфон, находит переписку с ней и показывает. Трёп ни о чём, открытки… от неё. Сучка, и не дура, явно — через открытку отправила трояна.

— Больше никаких контактов с ней, поняла меня? — прикрываю глаза, а она вся сжимается от страха.

Поднимаюсь с дивана, а Ясмин всё так же сидит на полу, прислонившись спиной к дивану. Колени подтянуты к груди, руки обхватывают их крепко, а слёзы катятся по смуглой коже и падают на шёлк халата, оставляя тёмные разводы.

— Что теперь будет?

— Я разберусь.

— А если ничего не получится? — шепчет Ясмин. — Что тогда будет?

— Ничего пока не будет, — бросаю раздражённо. — Сиди тихо, никуда не высовывайся. Если будут подозрительные движения — звонишь мне.

Испуганная, она боится встать и подойти. И что-то внутри меня ломается.

Я смотрю на неё сверху вниз и вдруг вижу не ту красивую, сексуальную, уверенную в себе Ясмин, которая встречала меня с улыбкой. Она — испуганная и потерянная — вляпалась во всё не потому, что хотела разрушить мою жизнь, а потому, что была дурой.

И сейчас во мне клубится столько противоречий, потому что, когда Жанель плакала в кабинете отца, истекая кровью, я не почувствовал к ней того, что чувствую сейчас.

— Вставай, — велю ей строго.

Она поднимает на меня влажные, полные страха глаза.

— Ты… ты не уйдёшь?

— Вставай, — повторяю.

Она не двигается. Тогда я наклоняюсь, беру её за руки и поднимаю. Она лёгкая, почти невесомая.

— Прости меня, — шепчет. — Я не хотела. Я не знала, что она…

— Замолчи, — перебиваю, потому что не хочу слышать её оправдания. Сейчас у меня одна цель — найти суку, которая меня слила, и заставить её замолчать.

Провожу рукой по волосам Ясмин, откидываю пряди с лица, заправляю за ухо. Она замирает, не веря. Я сам не верю в то, что сейчас делаю.

— Ты дура, — говорю без злости. — Но дура моя.

Она прижимается ко мне, обвивает руками шею, прячет лицо в моей груди. Её тело расслабляется, перестаёт дрожать.

— Я так испугалась, — шепчет. — Я думала, ты уйдёшь. Думала, ты меня бросишь.

Минуту назад я хотел выйти и забыть её номер. А теперь понимаю, что, блядь, не получится. Подсел, получается.

Она тянется к моим губам, а я не отстраняюсь. И я целую её так, будто это в последний раз. Потому что, возможно, так и есть. Завтра начнётся война — с женой, с отцом, с той сукой, которая слила информацию. А сейчас ещё есть минута.

— Я позвоню, — говорю, отрываясь.

— Ты вернёшься? — шепчет она.

— Не знаю.

Глава 12

Жанель

Водитель свекрови везет меня молча, пока я сижу на заднем сиденье черного «Мерседеса», смотрю на снег за окном, а внутри такая плотная, бездонная пустота, от которой хочется выть белугой, но не здесь же.

Анвар так и не приехал. Глупо, наверное, было ждать его в больнице после того, с какой ненавистью он смотрел на меня. Я раскрыла все его карты, унизила перед отцом и дядей, которого он недолюбливает. Но я потеряла его ребенка, а он даже не приехал. Ему все равно, ему наплевать на меня, на нерожденного ребенка, на родную дочь, которую вчера увезла к себе моя мама, а он даже не искал.

Моя любовь к Анвару - та чистая, нежная, искренняя, что была когда-то, - умирает. Ей не поможет реанимация и массаж сердца. Ей не вколоть укол и не дать волшебную таблетку. И вот она умирает в муках, бьется в агонии и страдает. Эта любовь - это и есть я.

Дома меня встречает наша помощница по хозяйству - Куляш, которая работает у нас восемь лет. Она смотрит на меня и, ни о чем не спрашивая, просто обнимает. Она знает только о выкидыше. О том, что ему предшествовало, — нет.

— Жаным, все будет хорошо, — гладит меня по голове. Мне, оказывается, не хватало простого человеческого сочувствия и доброты.

— Рахмет, Куляш, — говорю я в ее плечо. — Вы можете сегодня взять выходной.

Она отстраняется и смотрит встревоженно.

— Почему?

— Я просто хочу сегодня побыть одна.

Она колеблется, но кивает.

— Хорошо. Я тогда «орама» доделаю, чтобы вы поели потом. И суп готов.

— Спасибо. Я у себя.

Поднимаюсь в спальню, где только вчера проснулись в одной постели. Мы делили одно ложе тринадцать лет, и я ведь ничего не знала и даже не догадывалась. В постели Анвар был… нежным, заботливым. Все у нас было плавно и красиво.

«Мы с тобой вдвоем создали прекрасную семью, и никто не сможет ее разрушить», — говорил он мне.

Актер. Какой же он актер.

Теперь я понимаю, что из этих тринадцати лет он ни одного года не был мне верен. О днях и месяцах я даже думать не хочу. Мне противна одна мысль, что я принимала его в себе без презерватива, потому что доверяла и любила. Всевышний, только прошу, не наказывай меня сильнее, чем сейчас. Дай мне хотя бы здоровье, чтобы я смогла все это выдержать.

Я ложусь на кровать и сворачиваюсь клубочком. Тело еще слабое после больницы, низ живота ноет, но сердце болит сильнее, как будто мне грудную клетку вскрыли и рукой сжимают его сильно-сильно, а потом отпускают.

Снова плачу. Иногда всхлипывая, иногда тихо, без звука — просто соленые дорожки текут по щекам. Мне просто нужно выплакать всю мою боль, разочарование, крушение надежд и иллюзий.

Я вспоминаю его слова: «А я тебя никогда не любил. Я женился, потому что мне сказали».

Но, кажется, он вообще никого не любит, кроме себя. Даже ее — нет. Она для него лишь способ почувствовать себя значимым. Тем, кого боятся и хотят. Потому что в семье он всегда был третьим после отца и Тамерлана.

Я вспоминаю, как он бесился, когда Касым советовался с дядей, не спрашивая мнения сына. Как сжимал челюсти, когда Тамерлан предлагал решение, которое оказывалось умнее и эффективнее, чем его собственное.

А я поддерживала его, как хорошая жена. Говорила: «Папа просто привык к Тамерлану, но будущее за тобой. Ты его сын. Ты — наследник».

Какая же я была глупая.

Когда снег перестает идти, а небо начинает светлеть, мои веки тяжелеют, и постепенно я отключаюсь, но не вижу снов. Мозг отключается, перезагружаясь, давая мне возможность отдохнуть.

Просыпаюсь от голода — так, что желудок сводит. Организм не спрашивает, разбито ли у тебя сердце. Он просто хочет жить.

Еле поднявшись, надеваю легкий кардиган поверх пижамы — у меня нет сил переодеваться. Спускаюсь на первый этаж и, проходя мимо круглого зеркала, останавливаюсь.

Выгляжу откровенно паршиво. Волосы в разные стороны, глаза опухшие от слез, кожа бледная, под глазами синие круги. Я похожа на привидение. На ту, что уже умерла и бродит по дому, пугая живых.

На кухне глаза цепляются за большую круглую тарелку, накрытую серебристой крышкой. Стоит открыть, как вверх поднимается пар и божественный запах специй. На табаке (блюдо по-казахски) лежит орама — рулет с мясом, который готовят в мантоварке. Тепленькая еще, аппетитная.

Взяв в руки нож, отрезаю кусок, кладу в рот. Благослови, Всевышний, руки этой святой женщины, которая не дала мне умереть с голоду.

И вдруг в холле хлопает входная дверь.

Не шевелюсь, проглатываю кусок, который застревает в горле, поэтому мне приходится запить. Слушаю уверенные шаги хозяина и жду. Анвар проходит мимо кухни, но, видимо, боковым зрением улавливает меня и поворачивает голову. Наши взгляды сталкиваются, но мы молчим. Как начать, что сказать друг другу, я даже не знаю.

Он появляется в дверном проеме — взъерошенный, помятый, в пиджаке, расстегнутом на две пуговицы. Не спал, что ли? Или спал, но не в постели.

— Ну что ты так смотришь? — устало спрашиваю.

— Ты вернулась, — скрещивает руки на груди.

Я горько усмехаюсь.

— Как видишь. Меня забрал водитель твоей мамы. А где был ты?

Несколько секунд он молчит, а затем заходит и садится за стол напротив меня, хотя я не приглашала.

— Ты как? — спрашивает и лениво мажет по мне взглядом, как будто скользит по поверхности, не желая нырять глубже, туда, где всё давно горит и рушится.

И что я должна сделать? Поблагодарить за это фальшивое участие и запоздалую тень заботы?

Не отвечаю, потому что если открою рот, меня разорвёт на слова, крики, и посыпятся осколки, которые уже не собрать обратно.

— Жанель, — челюсть у него каменеет, голос тяжелеет, как воздух перед грозой. — Я спросил…

— А тебе не всё равно? — перебиваю резко, не давая ему закончить, словно отсекаю ножом. — Ты даже не поехал со мной в больницу, не пришёл потом и не позвонил.

Он напряжённо молчит, сводит брови к переносице. Под кожей ходят желваки, внутри него что-то срывается с цепи.

— Я не знал, что ты беременна.

— А если бы знал, — я наклоняюсь ближе, почти вплотную, — что бы изменилось? Ты бы перестал трахать её?

Короткая секунда и на его губах мелькает тень ухмылки. Он и сам знает ответ.

— Нет, — сама же произношу, срывая с него последнюю маску. — Ты бы продолжил спать со шлюхой и приходить домой. Целовать меня и дочь теми же губами, которыми ласкал её.

Анвар поднимает голову, и перемена во взгляде очевидна — в глазах вспыхивает злость. Попала. Мои слова рвут его изнутри, выворачивают наизнанку.

— Зачем ты пришла к отцу? — тут же переводит тему, как человек, который уже не справляется. — Зачем устроила этот цирк?

— Как удобно сейчас меня газлайтить и перекладывать на меня всю ответственность, — усмехаюсь горько, чувствуя, как во рту вкус железа.

— А ты скажешь, не было этого? — повышает голос, теряя контроль. — Ты унизила меня перед ними…

Резко поднимаюсь и нависаю над столом, упершись в него ладонями, удерживаю себя, чтобы не рухнуть.

— Я унизила тебя? — переспрашиваю громко, почти срываясь на крик. — Анвар, ты спал с проститутками. Ты хоть понимаешь, что это патология — трахать женщин, которых до тебя человек сто уже трахнули? Ты - больной!

Анвар тоже вскакивает и резко хватает меня за шею, притягивая к себе. В этот момент мне становится по-настоящему страшно. Я никогда не видела его таким, словно в него вселилось что-то тёмное, чужое, бесконтрольное.

— Заткнись! — цедит он мне в лицо и отпускает.

Кровь стынет в жилах от этой метаморфозы. Холод накрывает мгновенно, будто меня выбросили на улицу голой, в декабрьскую ночь. Отойдя к столешнице, машинально кутаюсь в кардиган, словно он способен защитить от того, что уже произошло.

— Я тринадцать лет верила тебе, — бормочу сквозь дрожь, зуб на зуб не попадает. — Тринадцать лет я думала, что мы семья. Что ты меня любишь. Что наша дочь растёт в любви и уважении. А ты даже не подумал о ней, когда я попала в больницу. Моя мама забрала её, а ты — родной отец… где ты был?

Анвар обходит стол и идёт ко мне. Я в страхе вытаскиваю нож из подставки и выставляю перед ним, как щит. Рука не дрожит, и это пугает сильнее.

Господи… как я до этого докатилвсь?

— Убьёшь меня? — усмехается он, остановившись в двух шагах.

— Ещё раз поднимешь на меня руку — да.

Он опускает голову и тихо смеётся, убрав руки в карманы, будто всё происходящее — нелепая сцена.

— Жанель… тебя же саму всё устраивало? Ты же сама заглядывала мне в рот, сама на меня вешалась, ноги раздвинула сама, когда мы ещё не были женаты.

— Козёл, — с горечью выплёвываю я и прикусываю до боли нижнюю губу. Задел. Прямо туда, где ещё жива память о любви, чистой, доверчивой, слепой.

— Ты не можешь отрицать, что мужем я был хорошим, как и ты хорошей женой, — он продолжает, вбивая слова, как гвозди, — я был хорошим, нет, прекрасным отцом. И тебе не в чем было меня упрекнуть. Никогда.

— Актёром ты тоже был очень хорошим! — бросаю я, и голос мой звенит, как натянутая струна. — Отлично сыграл свою роль. Браво. Только теперь вся страна знает тебя. Твои друзья вместе со своими жёнами смеются над тобой, отец разочарован в тебе, а у Аиши из-за тебя будут проблемы в школе, потому что ты… ты опозорил её. Ты позор своей семьи, Анвар! Ты - позор!

Анвар делает шаг и схватив меня за левую руку, силой вырвает нож из правой и отбрасывает его в сторону. Он с глухим звоном ударяется о пол, а Анвар обхватывает пальцами запястья и сильно сжимает их, впечатываясь подушечками в кожу.

Я не успеваю ничего сказать, понять, сообразить, потому что он вскидывает руку и бьет меня по лицу, попадая в ухо. И сразу я слышу тонкий, режущий звон. На секунду всё расплывается: стены, его лицо, собственные руки.

Воздух застревает в груди. Открыв рот, из меня вырывается немой крик.

Звон в ухе не проходит. Я смотрю на Анвара и не узнаю его. Или же только теперь он стал настоящим, сбросив маску. Монстр, которого он прятал столько лет, вышел наружу.

Анвар стоит надо мной, тяжело дышит, кулаки все еще сжаты. В глазах никакого раскаяния. Только выплеснутая ярость, которая искала выход и нашла его.

— Анвар… — шепчу я, прижимая ладонь к месту удара. — Ты ударил меня.

— Ты сама напросилась, — цедит он. — Ты сама виновата.

Он молча отворачивается, проводит рукой по волосам. Я вижу, как дрожат его пальцы от злости и напряжения, но он даже не жалеет о том, что сделал.

— Убирайся, — хрипло требую. — Убирайся из моего дома.

— Это мой дом, — рычит он.

— Нет, — я спорю несмотря на головокружение, на то, что ухо горит огнем и каждое слово дается через боль. — Это мой дом. Моя дочь. Моя жизнь. Ты потерял право называть все это своим, когда поднял на меня руку.

— Вон пошел! Пошел вон!

Я кричу дурниной ему в спину и даже не слышу, как захлопывается за ним входная дверь. Мы уже далеко за чертой, нас ничем не спасти.

Глава 13

— Аиша, жаным, как ты загорела! Какая ты уже шоколадка!

— Да мы, — улыбается дочь, — но ажека меня ругает, потому что я забываю про крем.

— Не забывай, пожалуйста. Ажека права.

Счастливое лицо моей девочки - лучшее лекарство от хандры. Отправить ее на отдых с мамой было лучшим решением. Не представляю, что было бы, если бы она осталась дома и увидела, как мы с ее отцом чуть не убили друг друга. Я еще не придумала, как смягчить удар, когда она узнает о разводе. Можно сказать, решаю проблемы по мере их поступления.

На днях должны быть готовы все анализы, которые у меня взяли в больнице. Пока не звонят, и я принимаю это как за хороший знак, потому что плохие новости разлетаются куда быстрее. Молюсь, чтобы все было чисто, но береженого Бог бережет.

— Как море? — спрашиваю. — Тепло?

— Классное! Я познакомилась здесь с девочкой из Астаны, мы вместе гуляем.

— Это очень хорошо. Я тебе даже завидую, жаным. Хочу к вам.

— Мы с тобой еще съездим, да?

— Конечно, — обещаю. — Обязательно.

Я не знаю, как скоро это случится. Сейчас я не могу даже думать о поездках и что-то загадывать. Завтра у меня встреча с адвокатом, которого нашла мама. Очень сильным, судя по ее словам.

В кадре появляется мама, садится рядом с Аишей, поправляет ей волосы — машинально, по привычке.

— Как дела? — спрашивает меня и смотрит пристально. От нее ничего не скроется, но вот уже несколько дней я замазываю небольшой синяк, который оставил мне Анвар. Благо, волосы прикрывают часть, но хорошая тоналка творит чудеса.

— Всё в порядке, — успокаиваю ее, улыбнувшись.

Хороша та ложь, что звучит легко. «Всё в порядке» - три слова, которые ничего не значат, но спасают от лишних вопросов. Мама не верит, я это вижу, но в присутствии Аиши не спрашивает.

— Ты хорошо ешь?

— Да, мам. Куляш кормит меня, как на убой.

Это правда. Куляш действительно много для меня готовит и не спрашивает, почему хозяина уже почти неделю нет дома.

— Ладно, — мама кивает. — Мы еще погуляем. Аиша, скажи маме «пока».

— Пока, мамуль! Я люблю тебя!

— Я тебя больше, — говорю я.

Дочка смеется, машет рукой, убегает куда-то. Мама смотрит еще пару секунд на меня, на мое лицо, на то, что я пытаюсь скрыть. Потом тоже кивает и отключается.

Экран гаснет.

Я сжимаю телефон в руке. Несколько дней от Анвара ни звонка, ни сообщения. Мы оба поймали тишину. Я ничего о нем не знаю: в городе ли он или уехал, с кем живет и что делает. Он не извинился передо мной, но вчера Аиша упомянула, что он ей звонит. Хотя бы это. Я знаю, что Анвар любит дочь, но сейчас она, похоже, меньше всего его интересует. Пресса с этим «Списком Айки» сходит с ума. Всплывают новые имена, блогеры снимают рилсы, где ищут себя в нем и с радостью не находят. Из этого сделали шоу, а мне не смешно, потому что этот список теперь часть моей жизни.

Отложив телефон, медленно выдыхаю и встаю как раз тогда, когда заходит Малика - одна из моих сотрудниц.

— Жанель Алихановна, подъехала Биби Нур.

По взгляду вижу, как она взволнованна. Биби Нур — известная актриса, которая выходит замуж за не менее известного режиссера. У нее больше миллиона подписчиков в инстаграме (запрещена на территории РФ), и она выбрала именно меня для создания свадебного платья. Помимо того, что я продаю наряды из Испании, Италии и Франции, я еще занимаюсь дизайном платьев для кыз узату в национальном стиле - зря, что ли, училась в Милане?

Биби Нур вышла на меня за пару недель до скандала со «Списком Айки», а потом улетела на съемки. И вот она здесь, в моем кабинете, — счастливая и взволнованная - смотрит эскизы. Глаза горят, когда я объясняю ей, что приталенная жилетка будет нежно-пудрового цвета, а национальные орнаменты расшиты жемчугом и кристаллами. По такому же принципу мы создадим саукеле - традиционный, высокий конический свадебный головной убор казахской невесты, символизирующий начало новой жизни, прощание с девичеством и благополучие. Он богато украшается драгоценностями, золотом, серебром и ценными мехами, представляя собой вершину свадебного наряда.

— Боже… — шепчет. — Это прекрасно.

Она проводит пальцами по экрану планшета, приближая картинку.

— Я хочу именно это платье. Жанель, это то, что я искала. Спасибо вам.

— Конечно, — киваю, улыбаясь. — Всё сделаем.

Смотрю на нее — уверенную, радостную, полную надежд. Я ведь тоже когда-то была такой, только чуть моложе. И тоже думала, что любовь — это навсегда. Оказалось, столько лет жила во лжи.

Я отгоняю дурные мысли и продолжаю рассказывать. Потом мы выходим в общий зал, где она снимает сторис, рассказывая, что приехала снять мерки для свадебного платья. Она наводит камеру на меня, и я улыбаюсь сдержанно, а Биби говорит:

— Дорогие мои! Посмотрите на эту прекрасную женщину. Жанель — хозяйка салона, сошьет мне невероятно красивое платье на узату. Я только что посмотрела эскизы, и они потрясающие.

— Спасибо.

Лишняя реклама не помешает, а охват у Биби такой, что нам и не снилось. Она уезжает через полчаса, а я возвращаюсь к себе, чтобы просмотреть отчеты. Вскоре на телефон звонит Малика, я беру трубку, не отрываясь от документов.

— Жанель Алихановна, вас спрашивают.

— Да? Кто?

— Мужчина, — выдерживает небольшую паузу. — Тамерлан.

Тамерлан-ага? А он здесь какими судьбами? Его приезд настораживает меня, но любопытство берет верх, и я прошу Малику проводить его в мой кабинет. Проходит всего пара минут, и он появляется на пороге в черном пальто, плечи которого чуть припорошены снегом. Этот мужчина принес с собой холод с улицы, его ледяной взгляд скользит по мне и останавливается на лице. Тамерлан хмурит брови, и мне вдруг кажется, что он видит то, чего не видят другие: замазанный тональным кремом синяк.

— Здравствуйте, Жанель, — подчеркнуто вежливо начинает он. За 13 лет мы с ним разговаривали очень мало, и он всегда обращался ко мне на «вы».

— Здравствуйте, — отзываюсь без энтузиазма. — Зачем вы пришли?

Глава 14

— Зачем вы пришли?

Он колеблется пару секунд и идет дальше, ближе. Поднимаюсь с кресла, но нас по-прежнему разделяет стол.

До меня с запозданием доходит, что цель визита Тамерлана - миротворческая.

У нас так принято: если молодые зашли в тупик со своей горячностью, спорами и характерами, в дело вступают старшие — те, кто считает, что видел больше и понимает глубже.

Не сомневаюсь, что дядя человек умный и расчетливый, но не ему читать мне сейчас лекции по сохранению семьи.

— Я пришел узнать, как вы? — заходит издалека.

По большому счету этому человеку всегда было все равно, он это и транслировал. Так с чего вдруг такая забота?

— В порядке, — отвечаю коротко и спокойно. Даже слишком спокойно, потому что слышу фальш в своих же словах.

Тамерлан чуть склоняет голову, не отрывая взгляда. Он не спорит со мной, не переспрашивает, а просто смотрит пристально в глаза.

За окном бесшумно падает снег, укрывая город белой, холодной тишиной. И в этой тишине моё сердце тоже будто бьётся беззвучно, но я чувствую, как от негодования по телу расходится дрожь, едва заметная, но непреодолимая.

— Рад это слышать, — произносит он и снова подходит ближе.

Инстинктивно напрягшись, кладу ладони на край стола. Чувствую себя безоружной и незащищенной, поэтому и воспринимаю стол как некую границу, баррикаду, способную остановить противника.

Тамерлан останавливается напротив, опирается ладонью на спинку кресла, но не садится.

— Вы выглядите уставшей, — спокойно добавляет он.

— Работа, — бросаю отстраненно.

Мужчина медленно кивает, фиксируя что-то в своей голове. А я вдруг вспоминаю, что именно он не дал мне упасть в кабинете свекра и вызвал скорую. Пока мой муж растерянно и озлобленно стоял в стороне, его дядя занимался мной. Вот только гордость и обида на всех них не позволяют поблагодарить его.

— Жанель, скажу честно, я не пришел просить за Анвара, если вы об этом подумали, — говорит строго, без двойного дна. — Я не хочу оправдывать его в свете последних событий. Но вы — часть нашей семьи, и это накладывает определенный отпечаток.

— Я больше не хочу быть частью вашей семьи, — возражаю. — Я уже нашла сильного адвоката.

Реакция последовала незамедлительная. Он дергает бровями почти невидимо, но напряжение считывается.

— Значит, решились.

— Да, — скрещиваю руки на груди. — Я выгнала Анвара из дома. Не знаю, где он, с кем он и как.

Видя мой воинственный настрой, он сжимает пальцы в кулак и ненавязчиво стучит им по кожаной спинке, опустив глаза и снова подняв их на меня.

— Мы хотим, чтобы развод прошел тихо. Без скандалов, прессы и полоскания грязного белья в соцсетях. Ради Аиши и вашего же спокойствия.

Я усмехаюсь.

— Вы боитесь, что я пойду на телевидение и опозорю Байзаковых?

Конечно, боится. Скорее всего, их пресс-служба судорожно ищет выходы из сложившегося репутационного кризиса из-за «Списка Айки». Тамерлан как никто предан этой семье, но меня совсем не знает.

— Я боюсь за репутацию ребёнка, — поправляет он. — У меня самого дочь, и я знаю, как развод отражается на девочках. Аише двенадцать. У неё школа, друзья. Мы замяли ситуацию со «списком», но если информация о вашем разводе и его причинах попадёт в прессу, ей будет больно. Вы этого хотите?

Замолкаю, потому что он прав. Этого я не хочу. Аиша, как и я, выросла в достатке и любви. Она еще очень наивна и бесхитростна, и моя задача — оградить её от боли и стыда. Если я начну войну с её отцом через суды и журналистов, пострадает в первую очередь она.

— Во-первых, о моей дочери я позабочусь сама. А во-вторых, я не собираюсь давать интервью, — говорю тише. — Мне это не нужно.

— А адвокат? Вы сказали, что нашли сильного. Они любят работать с громкими делами. Им нужен шум.

— Мой адвокат делает то, что я скажу, — отрезаю. — Я не нанимала пиарщика.

Тамерлан кивает.

— Хорошо. Тогда у нас с вами не будет конфликта.

— У нас с вами его никогда и не было, — я развожу руками. — Конфликт между мной, Анваром и его родителями. А вы здесь при чём?

Пару секунд он собирается с мыслями, глядя на меня, а затем говорит то, что меня шокирует:

— Я хочу, чтобы вы знали: я всегда защищаю интересы семьи, но здесь я на вашей стороне.

Я не верю своим ушам.

— Что?

— Я сказал то, что сказал, — он не отводит взгляд. — Вы были хорошей женой и хорошей невесткой. Вы не заслужили того, что он сделал.

Мне нужно немного времени, чтобы переварить сказанное. Дядя, которого всегда и боялся, и недолюбливал мой муж, а вместе с ним и я, сейчас говорит то, что я ждала от свекрови и свекра, которые называли меня «кызым», то есть дочерью.

— Зачем вы мне это говорите?

— Чтобы вы знали: если понадобится помощь, вы можете ко мне обратиться.

— При всём к вам уважении, Тамерлан-ага, но мне не нужна жалость…

— Я не жалею. Я вижу, что вы сильная духом. Просто имейте в виду.

— Спасибо, — слово дается с трудом от того, что горло сдавливает.

— Всего доброго, Жанель.

Он кивает и идет к двери, но, взявшись за ручку, останавливается и оборачивается.

— Анвар живет один. У него квартире в «Люмьере». Я подумал, вы должны знать.

— Мне всё равно, — повторяю.

Не произнеся больше ни слова, он выходит из кабинета и закрывает за собой дверь. Я даже «до свидания» ему не сказала.

Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Внутри нет ни облегчения, ни радости, только опустошение, разочарование и боль. Последняя скребет по сердцу когтями, оставляя рваные, кровоточащие раны. Сейчас мне кажется, что сил совсем нет. Но я должна их найти и собраться, потому что легко точно не будет.

Как только я об этом думаю, у меня звонит мобильный. На дисплее высвечивается имя гинеколога, которая вела меня после выкидыша. Волнение в груди нарастает, потому что я ждала её звонка.

— Здравствуйте, Альфия Рашидовна! Есть новости?

— Да, здравствуйте, Жанель. Все ваши анализы готовы. Вы можете подъехать ко мне сегодня?

Глава 15

Кабинет гинеколога светлый до стерильности: белые стены, стеклянный стол, аккуратные папки, сложенные в идеальную стопку. На подоконнике - ряд одинаковых растений, как под линейку.

Я сижу напротив врача, сложив руки на коленях, и пытаюсь понять по её мимике, к чему мне готовиться.

Альфия Рашидовна долго не говорит. Пальцы у неё тонкие, аккуратные, с короткими ногтями, покрытыми нюдовым лаком. Она перелистывает мои анализы, чуть сдвигает брови, снова возвращается к предыдущему листу.

— Всё нормально?

Она не отвечает сразу. Только поднимает на меня внимательный взгляд. Пусть лучше всё сразу скажет. Я уже прошла через куда более неприятные разговоры: публичный позор, развод, любовницу, ложь. Меня этим не сломать.

— Жанель… — пауза. — У нас есть один момент, который нужно обсудить.

— Говорите.

Она аккуратно разворачивает ко мне лист. Чёрные строки, цифры, латинские буквы. Я ничего в них не понимаю, но уже чувствую, что всё не очень хорошо.

— По результатам ПЦР у вас выявлена инфекция, — говорит она спокойно, даже мягко. — Речь идёт о микоплазмозе.

— Что это значит?

— Микоплазмоз — это инфекция, вызываемая бактериями рода Mycoplasma, чаще всего Mycoplasma genitalium или Mycoplasma hominis, — объясняет она спокойно, профессионально. — Особенность этих бактерий в том, что они очень маленькие и у них нет клеточной стенки. Из-за этого они «живучие», и не все антибиотики на них действуют. В гинекологии это одна из самых «тихих» инфекций.

— Тихих? — переспрашиваю на автомате.

— Да. Она может жить в организме месяцами и даже годами без симптомов. Совершенно никак себя не проявлять. Активируется при снижении иммунитета, стрессе или беременности.

По коже мгновенно бегут холодные мурашки.

— Получается, — голос садится, — я могла заразиться давно?

— Могли, — кивает она. — Несколько месяцев назад, год и даже два. Но основное, что вам нужно знать: микоплазмоз передаётся половым путём при незащищённом контакте.

Я сглатываю ком и облизываю губы. Интуиция меня не обманула, но я до последнего не верила, что муж мог меня заразить ЗППП.

— И поэтому я потеряла ребёнка?

Альфия Рашидовна вздыхает.

— Микоплазмоз может повышать риск прерывания… — она делает паузу, — особенно на ранних сроках, когда иммунитет снижается.

Я глубоко вздыхаю. Значит, не только стресс привёл к этому. Не только тот разговор в кабинете, его признание и моя последующая реакция. Эта тварь внутри меня — тоже его рук дело. Его грязных, больных шлюх, которых он трахал и приходил ко мне, целовал, ложился в мою постель и спал со мной.

Я внезапно чувствую себя грязной, как те женщины, которые продавали себя за деньги. Мне хочется смыть с себя всё, выскрести вместе с кожей, убить это в себе.

— Это же лечится? — внешне я не демонстрирую бурные эмоции, всё держа в себе.

— Да, конечно, — Альфия Рашидовна говорит мягче. — Лечение есть. Не самое простое, но оно есть. И после него вам нужно будет обязательно пользоваться барьерными методами контрацепции, если… — она осекается.

Если у меня будет секс с кем-то ещё. Я не представляю этого. Я не уверена, что в ближайшем будущем это вообще случится.

— Ничего этого не будет, — перебиваю её. — Мне это уже не нужно.

— После курса нужно будет сдать контрольные анализы, — продолжает врач. — Чтобы убедиться, что всё чисто. И… Жанель, я понимаю, как вам тяжело сейчас, но микоплазмоз — не приговор. При своевременном лечении всё контролируется.

Я киваю. Выдавливаю улыбку.

— Спасибо, Альфия Рашидовна.

Она расписывает схему лечения. Я слушаю её сквозь туман в голове, сдерживая волнение и дрожь. Анвар был моим первым и единственным мужчиной. Я любила его так, как умела - так, как ему было не нужно. Я была чистой, а он нёс грязь и мог заразить меня чем-то похлеще и неизлечимее. Он монстр. Бездушный, безумный монстр.

Я выхожу из клиники. Снег всё идёт — белый, пушистый, такой чистый, что глазам больно. Внутри же меня — чёрная, гадкая каша.

Сажусь в машину, закрываю дверь и смотрю перед собой минуты две или три. В салоне холодно, я кутаюсь в шубу, выдыхаю пар, жду, пока прогреется двигатель и станет теплее. Почему не сделала автозавод? Забыла.

Дворники беззвучно чертят дугу по лобовому стеклу, смахивая снежинки, но тут же падают новые.

Анвар был моим первым. Моим единственным. Я хранила себя для него, верила, что любовь - это чистота, доверие, тело, которое принадлежит только одному. А он приносил мне чужую грязь и щедро делился со мной, как будто я была такой же, как его девки.

Дышу глубоко, чтобы не расклеиться. Потом достаю телефон, нахожу его номер и нажимаю на вызов.

Длинные гудки. Он берёт не сразу. Голос расслабленный, даже ленивый. Как будто делает мне одолжение, соизволив ответить.

— Остыла?

Я не здороваюсь, не трачу время на вежливость, которой он не заслужил.

— Ты заразил меня микоплазмозом.

В трубке повисло молчание.

— Чего?

— Инфекция, — говорю серьёзно. — Передаётся половым путём. Из-за неё я потеряла ребёнка.

Снова переваривает информацию.

— Не может быть, — выдавливает. — У меня нет проблем со здоровьем. Я чистый.

Горькая усмешка обжигает горло.

— Это скрытая инфекция, Анвар. Она может годами не проявляться. Ты заразился от неё или от тех шлюх, с которыми спал до неё. Неважно уже. И не надо мне сейчас втирать, что ты делал это с презервативом, потому что это не так. И меня тошнит от тебя, от всего, что с тобой связано. Меня просто тошнит!

— Жанель, послушай теперь меня, — негодует он.

— Не буду я ничего слушать. Больной, озабоченный придурок. Живи теперь с этим.

Бросаю трубку, не дожидаясь ответа и не давая ему оправдаться или обвинить меня. Кидаю телефон в кармашек между сиденьями, переключаю передачу и трогаюсь с места.

Снег летит в лобовое стекло, и дворники снова смахивают его. По лицу текут слёзы, которые я не могу вытереть, потому что сосредоточена на дороге.

Я плачу и еду сквозь этот белый чистый снег, который не в силах отмыть меня изнутри.

Мне тридцать пять. У меня дочь, бизнес, большой проект, развод и курс антибиотиков от ЗППП. Я не знаю, как я это вывезу.

Глава 16

Анвар

Под пальцами противно скрипит кожа. В голове каша, круговорот мыслей. Хрен знает, что это такое, но пугает не так, как диагноз из трёх букв. Нет, этого нельзя допустить, придётся пройти полное обследование. А вдруг…

Да нет, не может быть. Я всегда был осторожен и делал это с защитой. Только с Ясмин так не получилось уже в нашу третью встречу. Что за херня? Неужели она?

Ясмин сказала, что я был у неё первым клиентом, а до меня она спала с… блядь. У неё был мужик до меня, она с ним жила, пока он её не кинул.

Завожу двигатель и давлю на газ так, что машина взвизгивает колёсами на снегу. Мне плевать на светофоры и камеры. Я должен знать правду.

Влетаю в ЖК, бросаю машину у подъезда. Лифт едет слишком долго. Топаю ногой, матерясь сквозь зубы.

— Открывай! — ору, стуча кулаком в дверь.

Ясмин открывает быстро. Стоит и смотрит на меня, как оленёнок Бэмби, в халате и с мокрыми волосами.

— Анвар, что случилось? Ты так кричишь…

Я не даю ей договорить, беру за плечи, заталкиваю внутрь, а дверь захлопываю ногой.

— Ты лживая дрянь! — рявкаю ей в лицо. — Заразила меня, сука!

Она бледнеет. Хватается за стену.

— Что? Чем? Я ничего не понимаю…

— Инфекция! — я сжимаю её плечи, трясу. — Моя жена звонила, сказала, эта инфекция вызвала выкидыш. Я всегда был осторожен, всегда с презервативом… до тебя.

Ясмин смотрит на меня с ужасом. Слёзы текут по щекам, размазывая тушь.

— Я не болела. Никогда. Анвар, клянусь тебе! У меня все анализы были чистые, когда я вступала в группу. Я тебе их покажу! — оправдывается, рыдая. — Я ничего не скрывала, ты же сам проверял меня…

— Ты могла и соврать! — я отпускаю плечи, хватаю её за подбородок, сдавливаю щёки так, что она морщится. Глаза мокрые, зрачки расширены. — Ты сказала, что я первый у тебя. А на самом деле, может, ты и до меня была такой же шлюхой, как и все?

Она не сопротивляется, только плачет и бормочет сквозь сжатые губы:

— Ты был первым, клянусь. Но я правда сдавала анализы. Я могу поехать сейчас… куда скажешь. Я докажу…

— От тебя у меня одни проблемы, — цежу я и отшвыриваю её.

Она не падает, но успевает схватиться за консоль и сжимает её края, опустив голову.

— Я ничего не делала… — шепчет. — Ни с кем, кроме тебя… Ты сказал выйти из группы — я вышла. Ты сказал никому не говорить, и я молчала. Я тебя люблю.

Я подхожу, беру за волосы и тяну вверх, заставляя смотреть на себя.

— Сейчас поедешь в клинику. Сдашь все анализы.

— Да, да, конечно, сдам, — кивает она, не отводя взгляда. — Я сделаю все, как ты скажешь. Я ни в чём не виновата, Анвар, обещаю. Только не уходи.

Я отпускаю волосы, и она падает грудью на поверхность консоли.

— Посмотрим.

Мы едем в разные клиники. Я сдаю анализы ускоренно — кровь, мазок, ПЦР. Врач говорит, что результаты будут через три-пять дней. И эти дни тянутся как резина. Я не разговариваю и не приезжаю к Ясмин. Она звонит, пишет — я сбрасываю. Живу один в другой квартире, отец каждый день выносит мозг в офисе. Тамерлан смотрит волком и молчит так, что руки чешутся врезать.

На пятый день звонят из клиники и просят приехать. Там сразу отправляют к урологу — мужчине под шестьдесят, который долго смотрит в компьютер, а после переводит взгляд на меня.

— Ну что, давайте разбираться, — говорит. — У вас выявлен микоплазмоз.

— Я знаю, — перебиваю. — Я заразился от девушки.

— Хм, — хмурится, поправляет очки. — Ну тогда вы уже в курсе, как он передаётся и чем грозит?

— Почему я ничего не чувствую? Со мной же всё в порядке.

— У мужчин эта инфекция часто протекает бессимптомно. Может жить в организме месяцы и даже годы. Носитель, не подозревая, заражает партнёршу. Иногда появляются слабые симптомы: лёгкое жжение при мочеиспускании, скудные выделения, дискомфорт в уретре. Но они настолько незначительные, что их игнорируют.

Под рёбрами неприятно тянет и ноет.

— Инкубационный период — от одной до трёх недель. Но скрытое носительство может длиться очень долго. Месяцы, годы. Инфекция активируется при снижении иммунитета. Болели чем-то недавно? Стресс?

Я не отвечаю. Мысль бьёт в голову набатом.

Я мог заразиться задолго до Ясмин. Год назад, два. До того, как встретил её.

Врач продолжает:

— У мужчин хронический микоплазмоз может приводить к простатиту, уретриту, снижению фертильности. А у женщины… если он заражает партнёршу — то выкидыши, преждевременные роды, осложнения беременности.

Он озвучивает только факты, а я слышу голос Жанель: «Это ты убил его. Из-за тебя я потеряла ребёнка».

— Я всегда предохранялся...

— Презерватив не обеспечивает 100% защиты. И риск заражения присутствует при оральном и а****ном сексе. Сколько у вас партнёрш? — спрашивает уролог нейтрально.

Я молчу. Он вздыхает:

— Понятно. Партнёры должны лечиться обязательно. Пропишу вам курс антибиотиков. После курса — контрольный анализ. Всё понятно?

— Понятно, — хрипло отвечаю. — Что насчёт анализа на В**?

— Он делается стандартно десять дней без ускорения. Вы заберёте результаты в регистратуре.

— Спасибо. Я надеюсь, все это останется между нами? — мое имя в последние недели полоскали в прессе, поэтому есть вероятность, что мужик понимает, кто я.

— Безусловно, —кивает уролог. — Врачебная тайна.

Надо и ему закрыть рот.

Молча жду, пока он распишет схему лечения, а потом выхожу из кабинета и бреду по коридору мимо людей. Уже в машине бросаю лист на соседнее сиденье и смотрю на дрожащие руки. Ещё пять дней ожидания. Мать твою, это не может происходить со мной. Только не со мной.

Набираю Ясмин.

— Алло? — голос взволнованный.

— Что с анализами? — спрашиваю прямо.

Плачет в трубку. Понимаю, что у неё то же самое.

— Я не виновата, — всхлипывает и шепчет. — Я клянусь тебе, это не я. Хочешь, я отправлю тебе прошлогодние анализы? Они все чистые, милый. Пожалуйста.

При тяжелом выдохе изо рта идет пар.

— Нам надо расстаться, — отвечаю жестко. — Я оплачу тебе всё лечение. Квартира оплачена на год вперёд.

— Нет! Нет, пожалуйста, Анвар! Не бросай меня, — тихо рыдает в трубку. — Я люблю тебя. Я не виновата, поверь мне. Прошу тебя.

Но я сбрасываю номер и не отвечаю, когда она звонит мне снова и снова.

Глава 17

Жанель

— Ну хоть что-нибудь съешь уже, смотреть на тебя больно.

Поднимаю глаза от тарелки и только теперь понимаю, что уже несколько секунд просто ковыряю вилкой в тарелке, бесконечно нанизывая фетучини. Не понимаю, как отключилась, хотя минуту назад слушала рассказ подруги о её поездке в Танзанию на сафари. И сейчас очень стыдно за то, что я улавливаю лишь процентов тридцать от её рассказа, потому что в голове совсем другие мысли.

Лааль - моя единственная близкая подруга со времён частной школы. В отличие от меня, замуж она не выходила, владеет сетью косметических клиник, имеет пару поклонников и часто посещает светские мероприятия. Благодаря смешению разных кровей у неё яркая внешность: иссиня-чёрные густые волосы, длинные ресницы, большие миндалевидные глаза и светлая кожа. Лицо чуть вытянуто, а губы пухлые, чётко очерченные и даже без помады красивого насыщенного цвета.

— Прости, пожалуйста, всё очень вкусно, — отправляю вилку в рот, пережёвываю, вроде бы и правда вкусно, но я перестала получать удовольствие от еды. Вообще от всего, как будто на один диагноз наложился другой.

— Ты не умеешь врать, — вздыхает Лааль, протягивает руку и берёт мою ладонь в свою. — Всё ещё об этом думаешь?

Я устала держать всё в себе и сходить с ума. Мне нужно было просто выговориться близкому человеку, чтобы освободиться и всё пережить. В итоге я снова расплакалась, а Лааль дала мне такую возможность и не останавливала, только слушала. И вроде бы стало легче, но временами всё равно накрывает такое отчаяние, что хоть волком вой.

Я снова расплакалась. Прямо в ресторане, посреди чужих людей и перед подругой, которая смотрит на меня без жалости, но с тревогой, с теплом, со спокойной силой, которая всегда в ней была.

— Да, — признаюсь, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Всё ещё об этом. Всегда об этом. Я не могу перестать думать о том, чем он мне отплатил за годы верности.

Лааль вздыхает, отодвигает свой бокал с белым вином, наклоняется ближе.

— Слушай меня, — голос у неё твёрдый, без сюсюканья. — Твой Анвар, конечно, красивый, смазливый мужик, но не Ален Делон, а испорченный эгоистичный кобель. Всё. Точка.

— Ты всегда так о нём думала?

— Всегда, — она поджимает губы. — В молодости, когда ты сохла по нему, он был обычным мажориком. Я таких за версту чую. Эти мамины сыночки, которые выросли с серебряной ложкой во рту, до сих пор считают себя пупами Земли. Повзрослевшие гуляют с эскортом, молодые сейчас предпочитают не ровесниц, а милф.

— Милф? Боже мой, — усмехаюсь сквозь слёзы. — Я уже чувствую себя старой.

— Не говори ерунды. Мы молодо выглядим, а их привлекает женщина с опытом, а не наивная девушка.

— Моему бывшему мужу, похоже, нравятся молоденькие и глупые.

— У Анвара тяжёлый случай, если он попал в «Список Айки» как постоянник, — рассуждает она. — Судя по тому, что ты рассказала, у него не просто содержанка и прочие шлюхи. У него зависимость, сексуальная аддикция.

— В каком смысле? — переспрашиваю, нахмурившись.

— Частое обращение к эскорту, поиск нового, смена партнёрш - он зависим от секса и острых ощущений, которые даёт новизна. Когда человек теряет контроль над своими влечениями, он не может остановиться, даже если разрушает семью.

— Ты думаешь?

— Я не беру из воздуха, такое реально существует, — она пожимает плечами. — Но я не психолог. Однако факт: нормальный мужчина, который любит жену, не трахает эскортниц годами и не приносит домой венерические болезни. Это не одна ошибка, а патология.

Молча перевариваю услышанное. Лааль очень умная женщина. Да, в её первую клинику инвестировал богатый отец, но теперь она двигается сама и знает себе цену. Мне нравится в ней то, что она не заискивает и обходится без ненавистных «ути-пути», как многие в нашем окружении. Я уверена: ни одна из жён друзей Анвара не позвонит мне спросить, как я себя чувствую, когда узнают о нашем разводе. Всем нужны будут горячие подробности о том, почему, как и с кем.

— Видела бы ты его содержанку, — говорю, качая головой. — Там такая бомба. Волосы, грудь, глаза… Вживую просто атомный взрыв.

— Перекроили? — Лааль приподнимает бровь.

— Нет. Думаю, там всё своё. Но, знаешь, от неё просто несёт пороком и сексом.

Лааль усмехается, откидывается на спинку стула и, изящно придерживая бокал за ножку, вертит его в руке.

— Ну, значит, у него в голове ты — Мадонна с младенцем. Чистая, святая, мать его дочери. А она — блудница, с которой можно всё. То, что нельзя с тобой.

— Зачем ему это?

— Многие мужчины так живут, — она говорит спокойно, будто констатирует погоду за окном. — У них комплекс Мадонны и блудницы. Неспособность объединить в одной женщине сексуальное влечение, уважение и любовь. Они делят женщин на «святых» - чистых, подходящих для брака, и «порочных» - желанных, но недостойных любви и статуса.

— То есть он меня уважал, но не хотел? — голос срывается.

— Он тебя не уважал, — жёстко поправляет Лааль. — Он тебя использовал, а хотел других. Просто потому, что в его больной голове так устроено.

Я сжимаю вилку.

— Слушай, — Лааль накрывает мою руку своей, — если мы сейчас продолжим, то найдём у твоего Анвара кучу психических нарушений. И тебе легче не станет.

— А от чего мне станет легче?

— От правды, — она смотрит в глаза. — Ты узнала правду, а тринадцать лет жила в иллюзии любви и счастья. Это тяжело, да. Но теперь ты свободна.

— Свободна? — я усмехаюсь горько. — Я чувствую себя грязной и разбитой.

— Это пройдёт, — Лааль произносит это так уверенно, будто сама через это прошла когда-то. — Не сразу. Но пройдёт.

Я качаю головой.

— Это очень тяжело — разочаровываться в человеке. В том, кого любил, кому верил больше себя.

— Лучше не очаровываться, чем потом разочаровываться, — она пожимает плечами. — Но ты не я. Ты верила в любовь. Я никогда не верила. Вот ты веришь в Бога, а я агностик. Но несмотря на все наши несостыковки, мы много лет дружим.

Я вытираю остатки слёз.

— Хорошо, что ты узнала об этом сейчас, а не через двадцать лет брака, под полтинник, — продолжает она. — Сейчас тебе тридцать пять. Ты молодая, красивая, умная. У тебя дочь, бизнес, дом, машина. Ты можешь всё. И можешь встретить свою любовь.

— Я не хочу больше любить, — отзываюсь почти шёпотом, глядя в окно. — Я никогда больше не полюблю, и тем более мне противна сама мысль о сексе. Никакой грязи в моей жизни больше не будет.

Лааль молчит, медленно пьёт вино и разглядывает меня.

— Это сейчас ты так думаешь, — улыбается, словно всё про меня понимает. — А потом придёт кто-то, кто растопит этот лёд. И ты удивишься.

— Не придёт, — качаю головой.

— Увидим, — она ставит бокал на стол. — А пока — давай есть, а то всё остынет и будет уже невкусно.

Глава 18

Дочь и маму я встречаю в аэропорту поздним вечером в субботу. Первой, раскинув руки для объятий, бежит ко мне Аиша. Кажется, она не только загорела, но и стала выше, взрослее. Обнимаю её, целую, вдыхаю запах. Её волосы всё ещё пахнут солнцем и морем. Подумать только, мы могли уехать и вернуться втроём, а столько всего произошло, пока дочери здесь не было.

— А где папа? — Аиша вертит головой в поисках отца, которого нет. Он не знает о её приезде, потому что не спрашивал, а сама я ему об этом не сообщила. — Почему он меня не встречает?

— Папа… — замявшись, поправляю её волосы и перевожу взгляд на подошедшую маму. — Ой, мама, привет! Как долетели?

Обнимаю маму крепко-крепко, а она проводит ладонью по моей спине, будто успокаивая.

— Привет, — отвечает мама, — долетели нормально. В гостях хорошо, а дома лучше. Очень хочу в свою кровать.

— Я думала, ты у нас останешься?

— О нет, спасибо, — усмехается. — Мне нужно домой, в свои покои.

И я её понимаю. Четырнадцать дней с девочкой-подростком на острове не каждый осилит, а она — мой герой.

— Хорошо, мы завезём тебя домой.

— Мам, — Аиша трогает меня за рукав пальто, — а папа где? Почему он не приехал?

Облизнув губы от растерянности, встречаюсь взглядом с мамой. Она наблюдает за тем, как я разрулю ситуацию, но я не хочу говорить правду в аэропорту, на глазах сотен людей.

— Аиша, давай мы с тобой об этом поговорим дома, хорошо?

— Вы поругались? — не унимается дочь.

— Да.

Аиша закатывает глаза, а я в очередной раз думаю о том, как быстро она взрослеет. Ещё год назад она бы расплакалась, услышав «поругались». А сейчас — просто вздох и закатывание глаз, будто это я капризный ребёнок, а не она.

— Ладно, потом расскажешь.

Мама смотрит на меня с лёгким прищуром. Она ни о чём не спрашивает при Аише, но я знаю, что вечером, когда дочь уснёт, мама позвонит и вытрясет из меня всё. Или приедет завтра, чтобы поговорить тет-а-тет.

Мы выходим из здания аэропорта. Декабрьский мороз обжигает щёки, но Аиша даже не морщится — после мальдивской жары, наверное, приятно.

— Как вы отдохнули? — спрашиваю, пока мы идём к машине.

— Классно! — она снова превращается в ребёнка, начинает пересказывать историю про черепах и дельфинов и новых друзей, с которыми познакомилась и подписалась на них в инстаграме (соцсеть, запрещённая на территории РФ).

Я слушаю вполуха, потому что внутри всё ещё то стыдливое чувство из-за инфекции, которое не отпускает. То, с которым я просыпаюсь и засыпаю. Но сейчас я улыбаюсь, киваю, радуюсь ради неё.

Мама садится на переднее сиденье, Аиша — сзади, сразу надевает наушники и смотрит в окно.

— Как ты? — мама поворачивается ко мне.

— Нормально, — отвечаю. — Устала немного. Работы много.

Она кивает. Не верит, но не давит.

Через тридцать минут мы подъезжаем к её дому. Я помогаю занести чемодан, мама обнимает меня на прощание крепко.

— Позвоню, — шепчет на ухо мама и целует в щёку.

Я киваю, сажусь обратно в машину. Аиша уснула, и мы не стали её будить. Смотрю на дочь с мыслями о том, как хочется оградить её от всех невзгод и страданий, чтобы у неё всё было по-другому и любовь в будущем была настоящая, а не лживая.

Дома нас встречает Куляш. Она приготовила всё, что любит Аиша: манты, баурсаки, её любимый торт «Наполеон». Помощница смотрит на меня с немым вопросом: «Сказала или нет?» Я качаю головой: потом, не сейчас.

— Куляш-апай! — Аиша бросается обнимать её. — Я так соскучилась по вашей еде!

— Ешь, жаным, ешь, — улыбается Куляш, гладит её по голове.

Мы ужинаем. Аиша рассказывает, я ем и киваю, внутренне опасаясь тишины, которая бывает перед бурей, ведь главный разговор ещё впереди.

После ужина Аиша идёт в душ, потом долго возится в своей комнате, раскладывает вещи. Я сижу в гостиной, пью ромашковый чай, который Куляш заварила специально для меня - от нервов, как она сказала.

— Жанель, — помощница заглядывает в гостиную, — я пойду, если вы не против?

— Да, спасибо. Завтра выходной, отдыхайте.

Она кивает, собирается, на прощание касается моего плеча.

— Всё будет хорошо, — тихо говорит. — Вы сильная.

— Спасибо, Куляш.

Через полчаса, подойдя к комнате дочери, я слышу за дверью тихий плач. Сердце уходит в пятки, и я вхожу к ней без стука. Аиша сидит на кровати, обняв плюшевого медведя, которого подарил ей Анвар на прошлый день рождения. Слёзы текут по загорелым щекам.

— Мам, — она шмыгает, — а папа где? Я звоню ему, а он не отвечает.

Я сажусь рядом, беру её руки в свои.

— Аиша, — говорю мягко, — папа с нами больше не живёт.

Она смотрит на меня, не моргая. На ресницах застыли слёзы, как капли росы на лепестках.

— Почему? — голос дрожит. — Вы так сильно поругались? Вы же и раньше ругались, но мирились.

— Я больше не хочу ругаться, — говорю. — И папа тоже. Мы приняли решение разойтись.

— Но мы же семья! — она всхлипывает. — Вы не можете просто взять и разойтись!

Я сжимаю её руки.

— Иногда люди понимают, что им лучше порознь, чем вместе. Это не значит, что кто-то виноват. Просто… так бывает.

Аиша вырывает руки, закрывает лицо ладонями. Плечи трясутся. Я обнимаю её, прижимаю к себе.

— Это из-за того скандала, где папино имя? — вдруг спрашивает она, отрываясь от меня. — Но это же неправда. Вы из-за этого?

Я сглатываю ком в горле.

— Аиша, мне сложно сейчас тебе это объяснить, — стараюсь осторожно. — Но мы с папой больше не любим друг друга. И поэтому решили пойти разными дорогами.

«Боже мой, ну что за глупость я несу?» — проносится в голове. Пытаюсь не уронить Анвара в глазах дочери. Не сказать ей, что он никогда меня не любил, изменял много лет, заразил меня и, вишенка на торте, — поднял на меня руку.

Если Аиша узнает всю правду, ей будет больно. Так больно, что я не могу этого допустить. А ей всего двенадцать, и не нужна ей эта грязь между мной и её отцом.

Я выбираю ложь ради неё. Ради того, чтобы она не возненавидела отца. Чтобы не несла этот груз в столь нежном возрасте.

— Но вы же раньше любили друг друга, — шепчет она, всхлипывая. — Я помню, вы были счастливы.

— Были, — говорю я. — И это останется с тобой навсегда. Мы будем любить тебя. Каждый из нас. Просто отдельно.

— Я не хочу отдельно! — она кричит, вырывается, падает на подушку. — Я хочу, чтобы мы все были вместе!

Я молчу. Что я могу сказать? Что я тоже хотела? Что тринадцать лет верила в сказку? Что теперь сказка кончилась и вместо неё - антибиотики, адвокаты и пустота в груди?

Я глажу её по спине, по волосам. Не утешаю словами — они сейчас бесполезны.

— Я буду ездить к папе? — спрашивает она тихо, не поднимая головы.

— Когда всё устаканится, да, — отвечаю. — Он твой отец. Он тебя любит.

Любит ли? Не знаю. Но так должно быть правильно.

— Можно, я побуду одна? — просит она.

— Конечно, жаным.

Я встаю с кровати, выхожу из комнаты и тихо закрываю дверь.

Бреду в свою спальню и только сейчас тоже начинаю плакать. Пока мне не удаётся справиться с болью.

Может быть, когда-нибудь, когда Аиша вырастет, я расскажу ей всё. А пока я буду её очень любить.

Завтра воскресенье. У нас целый день. Мы будем печь печенье, смотреть фильмы, пытаться жить дальше.

У нас нет другого выбора.

Глава 19

Несколько недель спустя

— Что вы сейчас чувствуете, Жанель?

Мой психолог - светловолосая женщина за сорок, со спокойным голосом и медовым тембром, который обволакивает и расслабляет. Это наша вторая встреча. В первую я сначала долго молчала, а потом меня понесло, и я говорила до самого конца сеанса, пока не пришёл другой клиент. Я говорила, а она слушала и задавала наводящие вопросы.

Кресло, в котором я сижу, глубокое и удобное. Мои руки лежат на подлокотниках. Надежда сидит напротив, но не за столом, а в точно таком же кресле. У неё в руках блокнот, в который она записывает сказанное мной. Я не первая женщина на стадии развода, которая к ней обращается, и, наверное, она знает ситуации похуже, но кажется, будто она документирует мою жизнь, чтобы написать потом статью в психологический журнал. Кто знает?

Я долго думаю над её вопросом. А что я действительно чувствую сейчас? Я открываю рот, закрываю, смотрю в окно на пасмурное небо и отвечаю:

— Я не чувствую ничего… И одновременно чувствую всё.

Надежда не перебивает меня и терпеливо ждёт.

— Мне кажется, внутри всё выжжено. Ни травы, ни земли, ни воздуха. Просто пустота. Я просыпаюсь с ней, засыпаю, ем, говорю с дочерью, работаю — а внутри дыра. И иногда она становится такой большой, что кажется, сожрёт меня.

— Основываясь на вашем рассказе, я делаю вывод, что вы колоссально перегружены, — считает она, — и перенапряжены.

— Может быть, — пожимаю плечами. — Я не знаю. Я вообще перестала понимать, что со мной происходит.

Я замолкаю и впиваюсь пальцами в мягкую ткань обивки.

— Я чувствую отвращение, — выдыхаю. — И злость. Я ношу её в себе, и она не проходит. Я злюсь на него, на неё, на себя, на его родителей. За то, что не видела, не понимала.

— Всё это нормально. Вы и должны это чувствовать.

— Ещё унижение, — добавляю. — После Нового года я должна была пойти на традиционный завтрак, где собираются жёны его друзей, но я не смогла. Потому что никто из его друзей не попал в тот список, даже если они изменяют жёнам, а он попал. И сейчас, когда мы разводимся и пытаемся договориться, я боюсь идти куда-то, потому что знаю: на меня будут смотреть, меня будут обсуждать за спиной. Мне стыдно. И я чувствую, что со мной что-то не так, потому что я не могу совладать со своими эмоциями. Меня учили не показывать их, но я уже допустила слишком много ошибок.

Слёзы не текут, глаза сухие. Только ком в горле.

Надежда медленно качает головой.

— С вами всё в порядке, — заявляет она. — В такой ситуации невозможно быть правильной, удобной и всё держать в себе. Вы проживаете сразу несколько травм, наложенных друг на друга: предательство близкого человека, выкидыш, угрозу здоровью, потерю опоры, когда рушится вся система координат.

Я киваю, понимая, что она права.

— По нашей прошлой встрече я поняла, что вы считаете себя виноватой в выкидыше, но давайте я это развею. Стресс действительно может влиять, но это не означает, что вы виноваты. Этому предшествовали различные факторы, и вы уже знаете, что основной из них - инфекция.

Судорожно вздыхаю, сил держаться просто нет, и снова выступают слёзы.

— Простите меня, — смахиваю их ладонью. — Я никогда не плачу на людях, но в последние недели стала слишком истеричной. Может, это антибиотики так на меня влияют, но стала часто рефлексировать на тему потери ребёнка, инфекции, ощущения того, что я будто грязная и мне не отмыться.

— Жанель, — она смотрит прямо, — вы не обязаны быть удобной. Никому. То, что произошло, — это нарушение ваших границ. Это не делает вас «грязной». Это говорит о его поступках, а не о вашей ценности. Вы чисты, Жанель. Вы не выбирали эту инфекцию или этот обман. Сейчас вы разрушены. Но это не конец вас как личности. Это конец той версии, которая жила во лжи. Ваша задача — не вернуться прежней, а собрать себя заново.

— Что мне делать? — спрашиваю.

Только теперь уголки её губ подрагивают в едва заметной улыбке. Барахтаясь в открытом море, я надеюсь на спасательный круг, который поможет мне доплыть до суши.

— Для начала вы имеете право злиться. Подавленная злость разрушает вас изнутри. Найдите способ её выпускать — пишите письма бывшему мужу, высказывайте свои чувства. Не отправляйте их, вы можете даже их потом сжечь, но переложите свои переживания на бумагу. Кричите, бейте подушку, сходите в спортзал, чтобы просто побить грушу. Злость — это тоже эмоция, как все остальные, и ей нужен выход.

Криво и горько усмехаюсь, а Надежда продолжает:

— Во-вторых, вы привыкли всё контролировать. Сейчас вы столкнулись с ситуацией, где контроль невозможен. Ваша задача — научиться выдерживать неопределённость. И в-третьих, самое главное — не травмировать дочь.

— Да, я боюсь за неё, потому что она уже несколько недель не виделась с отцом, только общалась по телефону. Он не приезжает.

— Его отсутствие тоже не ваша вина и не ваша зона ответственности. Вашей дочери нужна стабильность. Режим, предсказуемость, ощущение, что мир не рухнул. Говорите с ней прямо, по возрасту: «Мы с папой расходимся, но оба тебя любим». Разрешайте ей злиться, грустить, задавать вопросы. И не перекладывайте на неё роль «поддержки» - она не ваша подруга, она ребёнок. Но если возникнут трудности, я дам вам контакт коллеги, которая работает с детьми.

— Да, пожалуйста. Мне нужно будет, чтобы с ней тоже поработал специалист.

— Хорошо, это тоже верно. И последнее для вас, — её взгляд скользит по мне неспешно, рождая ощущение, будто видит меня насквозь и понимает лучше, чем я сама себя понимаю. — Сейчас вам не нужно быть сильной. Вам нужно быть живой. Позвольте себе плакать, разрешите себе не справляться иногда, лежать в пижаме весь день, если надо. Вы не робот, а человек.

Я закрываю глаза, медленно втягиваю и выпускаю воздух, повторяя в уме фразу: «Я не робот, а человек. Я человек, чёрт возьми».

— Спасибо.

— Через месяц я хочу увидеть вас снова. Вы сможете ко мне записаться?

— Да, — киваю. — Я бы хотела.

— Отлично, — она встаёт, поправляет юбку и проходит к своему рабочему столу. Сидя в кресле, провожаю её взглядом. Она берёт в руки телефон, включает его и водит пальцем по экрану. — Запишите, пожалуйста, контакт детского психолога.

Открываю сумочку, вытаскиваю свой телефон и вдруг вижу сообщение от дочери. Спокойствие, которое я получила во время сеанса, улетучивается, потому что она пишет: «Папа приехал ко мне в школу. Мы пошли с ним в кафе».

Глава 20

Холодный воздух обжигает лёгкие и царапает щёки. Ударили крещенские морозы, и на улице невозможно стоять. Но я кутаюсь в пуховик и шмыгаю, наблюдая за тем, как машина Анвара заезжает на территорию. Он уверенно сидит за рулём и смотрит прямо на меня. Между нами не просто пропасть, а океан, кишащий акулами.

У меня есть что ему сказать, но скандал я не устрою. И так показала свою уязвимость. Теперь всё будет чётко и по делу.

Аиша выходит из машины первой и направляется ко мне. Её отец открывает заднюю дверь, вытаскивает рюкзак и идёт за ней. Анвар выглядит как всегда, внешне ничего в нём не изменилось, просто перестал притворяться. Чёрное пальто застёгнуто на все пуговицы, серый шарф модно повязан, шапки нет.

— Мама, привет, — виновато улыбается Аиша.

— Иди в дом. Холодно, — прошу её и перевожу взгляд на Байзакова. — Нам с папой надо поговорить.

— Пока, папочка, — она поворачивается к отцу, обнимает его за талию, и он целует её в макушку.

— Пока, ещё увидимся, — обещает он, хотя я знаю, что он, скорее всего, пропадёт ещё на месяц, а потом, как ясное солнышко, появится.

Аиша убегает домой, а Анвар протягивает мне её рюкзак.

— Ты должен был сначала предупредить меня, — заявляю жёстко. — Так не делается.

— Я её отец.

— А я её мать, и она живёт со мной. Не надо манипулировать ребёнком.

Он криво усмехается, а мне хочется ударить его по самодовольному лицу.

— Кто манипулирует, так это ты.

Улыбаюсь, сдерживая свои преступные порывы.

— Ну как здоровье?

Ухмылка сходит с его лица, и он мгновенно мрачнеет, потому что я упомянула то, что он тщательно пытается от всех скрыть.

— Тебе не идёт быть сукой.

— Привыкай. И в следующий раз обговаривай со мной встречи с Аишей. На суде я тоже подниму этот вопрос.

— Осторожней, Жанель, я могу передумать и сделать так, что её оставят со мной.

Спокойно, Жанель. Это всего лишь угрозы, он никогда так не сделает, он просто запугивает.

— В нашей стране ребёнок с десяти лет решает, с кем хочет жить. Ты пытаешься быть для неё папой-праздником, но она всё равно выберет меня. И я не дам тебе извалять её в той же грязи, что и меня.

Анвар подаётся вперёд. Я хочу отступить, но он внезапно сжимает пальцы на моём предплечье. Рюкзак падает на плитку, а он нависает надо мной и цедит сквозь зубы:

— Знаешь, почему я тебя так и не полюбил, хоть и жил с тобой тринадцать лет?

— Осторожно, Байзаков, — заглядывая в его тёмные расширенные зрачки, предупреждаю его без тени страха. — Любое твоё движение закончится для тебя плохо в суде.

— Ты холодная, — говорит он с усмешкой. — Ты скучная, холодная и фригидная. И трахать тебя было так же скучно, как жить с тобой.

Внутри от этого запоздалого признания всё взрывается. Сейчас он обесценил меня, мою любовь и нежность. Я думала, в браке я раскрылась, я делала всё так, как было комфортно мне, а он искал другое и молча изменял. Нарциссический монстр — он хочет вывести меня на эмоции, но я не сдамся.

— И поэтому ты дотрахался до микоплазмоза? А как твоя девочка поживает? Тоже больная? Надеюсь, после неё ты проверился на В**?

Его пальцы, как щупальца, скручиваются вокруг моей руки. Я чувствую давление даже сквозь пуховик.

— Сучка, — он резко отпускает меня, разворачивается и идёт к машине. Я даже смотреть на него больше не могу, поэтому поднимаю с пола рюкзак и возвращаюсь домой.

Раздеваюсь, растираю предплечья, пытаясь согреться после улицы. На этот раз Анвар ударил не рукой, а языком. Причём больнее всего именно сейчас, потому что копьё попало в самую женскую суть.

Из кухни доносятся голоса Аиши и Куляш. Встав в дверях, наблюдаю за тем, как она сидит за столом в школьной форме и уплетает блинчик с вареньем.

— Приятного аппетита, — я сажусь напротив неё. — Нам нужно поговорить.

Она вздыхает и закатывает глаза — подростковая привычка, от которой меня передёргивает.

— Аиша, посмотри на меня.

Она поднимает на меня глаза и смотрит настороженно, понимая, что разговор будет серьёзным.

— Ты должна была позвонить мне, прежде чем ехать с папой, — объясняю спокойно. — Мы договаривались, что сначала созваниваемся, а потом решаем. Ты нарушила правило.

— Но это же мой папа, — она сжимает губы. В этот момент Куляш, понимая, что нам нужен этот разговор, тихо выходит. — Он приехал, сказал, что хочет меня забрать на обед. Я не могла отказать.

Шторм поднимается из глубины. Сейчас, если припомню, что он не звонил две недели, то стану манипулятором, и она быстро это просчитает. Нынешние дети очень умные и тонко чувствующие.

«Вы не должны говорить плохо об отце при ребёнке. Не втягивайте её в конфликт. Не делайте её союзником», — вспоминаю слова психолога и делаю глубокий вдох.

— Аиша, я понимаю, что ты любишь папу. Это твоё право. Я никогда не буду запрещать вам видеться. Но по правилам безопасности ты всегда звонишь мне первой. Чтобы я знала, где ты и с кем. Потому что до восемнадцати лет я отвечаю за тебя и несу полную ответственность. Даже если это папа, даже если он просит не звонить мне — ты всё равно звонишь. Договорились?

— Договорились, — бурчит она, опуская глаза. — Но это глупо. Вы же не враги.

«Не враги». Если бы она знала.

— Мы просто больше не живём вместе, — говорю мягко. — Но для тебя мы всегда останемся родителями. И я хочу, чтобы ты была в безопасности.

Аиша вдруг с детской, невыносимо щемящей грустью смотрит на меня и спрашивает:

— Мам, а может, вы помиритесь когда-нибудь?

— Нет, жаным, — качаю головой. — Не помиримся, мы расстались навсегда.

— Но вы же раньше любили друг друга?

Я любила. А он…

Протянув руки, касаюсь ее пальцев. Мне хочется ее утешить и сказать, что мы с ее отцом были счастливы когда-то и это дало нам ее. И что она - самое лучшее, что у нас было вместе.Но вместо этого, подстегиваемая злостью на ее отца, я говорю:

— Я думала, что защищаю тебя от правды, но мне надоело делать вид, что все хорошо. Оказывается, это врать тебе - очень тяжело, а я устала.

Она всхлипывает и смотрит на меня круглыми, удивленными, влажными глазами.

— Твой папа... — начинаю осторожно. — Твой папа изменял мне, Аиша. У него уже больше года есть другая женщниина.

Я думала,что буду молчать ради нее, но себе делаю только хуже. Может, она меня когда-нибудь поймет.

Аиша мотает головой и твердит: «Нет», но я не опровергаю свои слова, как бы мне не было тяжело смотреть на страдания моего ребенка.

— Тот Список... — она только хочет спросить, но осекается и кусает губы.

— Это правда.

— Папа сказал....папа сказал... —задыхаясь от слез, повторяет она.

Встав и обойдя стол, я сажусь рядом с ней, обнимаю, глажу по голове и шепчу:

— Нам придется принять это и мы должны быть сильными, потому что найдутся люди, которые захотят нас этим задеть. Но ты должна мне обязательно сказать, если кто-то начнет тебя дразнить или буллить. Я тут же решу этот вопрос, — беру ее лицо в ладони. — Ты поняла меня, Аиша? Не храни это в себе и не терпи. Я всегда буду на твоей стороне.Но лучше ты будешь знать правду и будешь готова, чем позволишь другим использовать ее против себя.

Может, я играю не по правилам, но я больше не могу скрывать и оправдывать его за счет своей уже расшатанной психики. Он убил часть меня, которую я не смогу воскресить. Теперь пусть пожинает плоды.

Глава 21

Два месяца спустя

Анвар

— Ну что ж, поздравляю, ваши анализы в норме, — поднимая голову от листов, сообщает доктор. — Контрольная ПЦР отрицательная, признаков активной инфекции нет. Лечение сработало.

Киваю в ответ, сохраняя внешне полное спокойствие.

— Значит, на этом всё?

— После лечения показатели хорошие. Дополнительный курс антибиотиков вам не нужен. Но в ближайшее время всё равно следите за состоянием организма и избегайте случайных связей до полного контрольного периода.

Уролог говорит это таким наставническим тоном, что я чувствую себя провинившимся подростком, которого застали за самоудовлетворением. В последние месяцы стал раздражительнее, отец смотрит на меня волком, мама, когда приезжаю, тяжело вздыхает и жалуется на то, что Аиша реже приезжает, и винит Жанель, считая, что та настраивает её против.

Выйдя из клиники, складываю листок с назначением вчетверо и засовываю во внутренний карман пиджака. Чувствую себя не как человек, который только что победил болезнь, а как тот, кто просто закрыл один неприятный этап, за которым открывается другой - с куда более сложным вопросом: «А дальше что?»

Дорога до офиса занимает полчаса. Я наконец понимаю, что меня так сильно раздражает. Бесконечный день сурка, одни и те же пресные лица и никаких лишних эмоций. Войдя в просторную приёмную, киваю секретаршам, прохожу мимо, а одна из них поднимается и тонким голосом говорит:

— Анвар Касымович, Тамерлан Султанович попросил зайти.

Остановившись, оборачиваюсь:

— Зачем?

— Не знаю. Сказал, как вы приедете, пригласить вас.

Что этому хитрому лису нужно? Никогда не питал к нему братских чувств, но сколько себя помню, видел, как к нему относится отец и как его любили бабушка с дедушкой. Круглый сирота, который очень искусно ведёт свою двуличную игру, пытаясь угодить всем и отыметь всех.

Открываю дверь его кабинета без стука. Тамерлан сидит за столом, перебирает бумаги, но, когда я вхожу, поднимает голову.

— Садись, — кивает на кресло без предисловий.

Опустившись в кресло напротив, сжимаю челюсть и вскидываю подбородок. От напряжения по шее беспокойно ходит кадык.

— Как здоровье? — спрашивает Тамерлан и смотрит прямо в глаза.

Твою мать… что?

По спине пробегает холодок. Я никому не говорил. Ни одной живой душе. Знал только врач, но я купил и его молчание. Откуда, чёрт возьми, об этом знает он?

— Не жалуюсь, — сохраняя покер-фейс, отвечаю ему.

— Отлично, — Тамерлан чуть кивает. — Я рад.

— Ты вызвал меня, чтобы узнать про моё здоровье?

— Не только, — Тамерлан откидывается на спинку кресла. — Я хочу понять, что ты собираешься делать дальше? Касым обижен на тебя. Ты и сам это понимаешь. А мне нужно знать, могу ли я доверить тебе управление нашей «дочкой» в Астане.

Хмурюсь, обрабатывая услышанное. Дочерняя авиакомпания откроется через несколько месяцев. Но это никак не касалось меня напрямую.

— Почему я об этом не знаю?

— Потому что ты был занят своим здоровьем, — без тени ухмылки произносит Тамерлан.

Ублюдок. Открыто намекает на то, что всё знает. Очередная стратегия.

— И что ты предлагаешь? — спрашиваю наконец.

— Управление компанией в Астане. Тебе ведь тесно в рамках советника. Ты созрел для самостоятельной работы. Так?

— В чём подвох? — прищуриваюсь, склонив голову набок. — Хочешь меня отлучить от отца?

Тамерлан наконец усмехается. А я всё ждал этой фирменной реакции.

— Всё это лирика, Анвар. Лишние сопли, которые я ненавижу. Я работаю на результат и прибыль. И сейчас мне нужна твоя голова, — он делает паузу, — именно там. Да и тебе нужно сменить обстановку после истории со «Списком Айки» и разводом. Скажем так, стать свободным.

«Список Айки» - это проклятие, которое я не могу стряхнуть с себя уже несколько месяцев. Тамерлан с самого моего детства знает, как уколоть меня.

— Я подумаю.

— Подумай. Свобода — это роскошь, которую не каждый может себе позволить[2] .

Я выдерживаю его хищный лисий взгляд из-под бровей.

— Свобода от чего?

Уголок рта Тамерлана едва заметно дёргается.

— От людей, рядом с которыми ты начинаешь тонуть.

Он снова замолкает, снисходительно глядя на меня. Пауза затянулась, потому что он знает всё обо мне. Даже то, что я тщательно скрываю. Внутри адским пламенем горит злость, и я сильнее сжимаю подлокотники кожаного кресла.

Я - сын своего отца, которого всю жизнь учили, что моё место — здесь. А сейчас он говорит со мной так, будто я - пешка, которой нужно пожертвовать ради большой игры.

— Это отец попросил?

— Нет, — спокойно отвечает Тамерлан. — Касым всё ещё надеется, что ты повзрослеешь сам.

Удар точный. Я сглатываю и медленно поднимаюсь с кресла.

— Закончил?

— Почти.

Тамерлан остаётся на месте. Сколько себя помню, с самого детства рядом с ним я всегда чувствовал себя младше и слабее. Это всегда бесило.

— Я действительно хочу дать тебе эту компанию, — говорит Тамерлан уже без усмешки. — Но мне важно понимать одну вещь.

— Какую?

Тамерлан выдерживает паузу.

— Ты собираешься дальше разрушать себя или всё-таки начнёшь думать головой?

— Следи за словами, — холодно отрезаю.

— Следи за здоровьем, — парирует он с каменным выражением лица.

Я возвращаюсь в свой кабинет, сажусь за стол и минут пятнадцать просто смотрю в одну точку.

— Анвар Касымович, — зовёт заглянувшая ко мне секретарша, — вам кофе?

— Не надо, — отвечаю, даже не взглянув на неё. — Я уезжаю.

Беру ключи и пиджак, выхожу из кабинета, ничего не сказав и ни о чём не предупредив.

Я еду привычным маршрутом в пустую квартиру. Скоро на город опустятся сумерки, а я не хочу снова слушать тишину и собственные мысли. Отец, конечно, всё знает, но слишком горд, чтобы поговорить со мной напрямую. Гораздо легче подослать ко мне шакала. Но если они хотят отправить меня в ссылку, то я сам их переиграю.

До светофора резко перестраиваюсь, слыша вслед пронзительный сигнал машины. Похер. На перекрёстке разворачиваюсь и еду в другом направлении. Когда наконец приезжаю, глушу мотор и из бардачка достаю электронный пропуск. Покрутив его в пальцах, смотрю на её окна, в которых горит свет.

Выйдя из лифта на её этаже, подхожу к двери и звоню. Она долго не подходит, а потом, стоя за дверью, спрашивает:

— Кто там?

— Это я, Анвар.

Замешкалась, но быстро взяла себя в руки. Замок щёлкает, и дверь открывается. Она стоит передо мной не такая, как обычно. Я привык, что она встречает меня совсем по-другому. А тут слишком домашняя, в футболке и штанах. Но волосы… Всё такие же красивые, густые, чёрные и пахнут, наверное, так, как я помню.

— Анвар? — услышав её голос, выхожу из ступора, но не отвечаю, а переступаю порог.

Ясмина отступает назад, пропуская меня. В мыслях вдруг мелькает: «Если не можешь бороться со своей тёмной стороной, просто перейди на неё и властвуй».

Глава 22

Несколько месяцев спустя

Тамерлан

Касым попал в больницу с инфарктом три недели назад. То ли события последних месяцев так на нём сказались, то ли всё дело в наследственности, ведь наш отец (а точнее, его отец и мой дед) умер от инфаркта. Просто вышел на крыльцо утром, схватился за перила лестницы и упал. Мгновенная смерть. Как сказали на похоронах аксакалы - самая лёгкая.

Касыму стало плохо в кабинете. Он деловито велел секретарю позвать меня и вызвать скорую. Увидев его - бледного, с искривлённым от боли лицом, - я испугался за него, потому что он мой брат и самый близкий человек на земле. Мы никогда не судили друг друга, хотя было за что. Каждый в жизни совершил немало ошибок, но я стоял и буду стоять за него.

После операции и реабилитации его привезли домой. Батима бегает вокруг него, периодически жалуясь на своё давление. Касым закатывает глаза на это и кряхтит, как старик, просит меня подать ему воды, а потом спрашивает, как дела.

Я молчу о том, что в новой астанинской «дочке» первый кризис - экипаж снял с рейса пьяного чиновника. Посыпались вопросы, как его вообще пустили на борт, ведь оказалось, что он принял на грудь ещё в аэропорту. Я слежу за тем, как разруливает эту ситуацию Анвар, и пока не вмешиваюсь.

Он приезжал к отцу лишь раз, сразу после операции. Пробыл в городе недолго, встретился с дочерью и снова улетел. Когда Касым спрашивает меня о нём, я даю информацию дозированно и умалчиваю о том, что он сошёлся с той женщиной. Касым хотел выгнать её из города, а в итоге оба оказались в изгнании.

Касым покашливает, откидываясь на подушки. Домашняя пижама, небритость, мешки под глазами - признаться, я никогда не видел брата таким. Он всегда был гордым, сильным орлом, под крылом которого росла и крепла наша империя. А теперь он лежит, как подбитая птица, и злится на собственную беспомощность.

— Как дела? — спрашивает, тяжело дыша.

— Всё нормально. Ты поправляйся, не думай о делах сейчас.

— Не думай, не думай, — ворчит он. — Я ещё не умер. Докладывай.

Я молчу. Думаю, стоит ли говорить про Астану. Решаю, что не сейчас. Инфаркт — не шутка, а ему нужен покой.

— Анвар звонил? — спрашивает Касым с болью в голосе, которую он пытается скрыть.

— Да, — коротко отвечаю. — Спрашивал о тебе.

— Он прилетал?

— Прилетал. Ты был в реанимации. Он постоял у дверей, поговорил с врачом. Потом улетел.

Касым закрывает глаза. Молчит долго, и мне уже кажется, что он уснул, но нет.

— С этой… он? — бубнит, не открывая глаз. Чувствует всё-таки неладное.

— Не знаю, — вру я. — Не интересовался.

Он знает, что я недоговариваю, но не давит. Ему сейчас легче пребывать в счастливом неведении.

— Ты смотри за ним, — просит Касым. — Пока меня нет.

— Ты ещё вернёшься.

— Вернусь, — усмехается. — Куда я денусь?

В дверь стучат тихо и неуверенно. Касым открывает глаза и смотрит на меня.

— Войдите, — говорю я.

Дверь приоткрывается, и в щели появляется голова Аиши. Тёмные волосы, большие глаза, смущённая улыбка.

— Ата? — зовёт она слегка растерянно.

Касым преображается. Лицо разглаживается, в глазах загорается радость. Он улыбается впервые за эти недели.

— Кызым, заходи, заходи!

Аиша подбегает к деду, обнимает его, прильнув к груди. Он гладит её по голове, целует в макушку.

— Выросла как! — восклицает Касым. — Красавица.

— Аташка, я так испугалась, — она садится на край кровати, берёт его за руку. — Куляш сказала, чтобы я молилась за тебя. Я молилась.

— Хорошая моя, — Касым смахивает слезу. Врач предупредил, что после операции на сердце пациенты становятся непривычно сентиментальными. — Ради тебя поправлюсь.

Следом в комнату входит Жанель, и для нас обоих её появление сродни шоку. Честно - не ожидал. После всего, что произошло, после того, как она кричала и плакала в этом доме, после того, как несправедлив и строг был Касым, она пришла к нему. А ведь Жанель сказала однажды мне: «Я больше не хочу быть частью вашей семьи».

И вот она здесь, остановилась в дверях, не решаясь пройти дальше. На ней строгое чёрное платье, волосы собраны в низкий пучок, лицо без макияжа. Касым тоже теряется на секунду, но потом кивает.

— Жанель…

— Здравствуйте, папа, — она подходит, наклоняется и целует его в щёку. — Как вы себя чувствуете?

— Лучше, — он смотрит на неё, не веря своим глазам. — Спасибо, что пришла.

Я стою у окна, скрестив руки на груди и наблюдая за ней. Она переводит взгляд на меня и коротко кивает.

— Здравствуйте, Тамерлан-ага.

— Здравствуйте.

Она изменилась. Тринадцать лет назад я впервые увидел наивную девушку с чистым, невинным взглядом, которая смотрела на Анвара как на центр вселенной. Она была красивой, но мягкой и податливой, как глина. Паршивый скульптор Анвар, ох, паршивый.

Мягкость сменила твёрдость. Она держится гордо, расправив плечи и держа голову высоко, как пташка, которая после ранения воспарила вновь. Жанель больше не ищет одобрения и не боится осуждения.

Я неожиданно для себя отмечаю, что восхищён её стойкостью, выдержкой, тем, что она пришла навестить человека, который хотел удержать её в браке со своим сыном.

— Я очень рада, что вы хорошо себя чувствуете. Поправляйтесь скорее, — пожелания Жанель звучат мягко, и это трогает нашего старика сильнее, чем я мог себе представить. — Аиша очень хотела вас увидеть. Я не буду вам мешать.

— Ты не мешаешь, дочка, — останавливает её Касым.

Она едва заметно улыбается и говорит, что побудет внизу. Попрощавшись, выходит из спальни, а я, воспользовавшись тем, что Аиша полностью завладела вниманием деда, иду за Жанель.

В холле второго этажа я нагоняю её. Ковёр на полу приглушает наши шаги.

— Жанель, — окликаю.

Она останавливается и поворачивается.

— Как вы? — спрашиваю.

— Всё в порядке, Тамерлан-ага, — отвечает по-прежнему холодно, подчёркнуто вежливо.

— Я серьёзно. Как вы?

В эту небольшую паузу я невольно опускаю глаза на чёткую линию её губ, что расплываются в вынужденной улыбке.

— У меня всё хорошо, не волнуйтесь.

— Если понадобится помощь, — говорю я, — вы знаете, что можете обратиться.

— Спасибо. Но надеюсь, что после развода в моей жизни наступит белая полоса. И мне не понадобится чья бы то ни было помощь.

Это прозвучало гордо и со скрытым подтекстом. Её визит к Касыму — это не поднятый белый флаг, а жест доброй воли. Она по-прежнему хочет отстраниться от семьи.

— Значит, на этом наши с вами пути расходятся?

— Получается так.

Её слова звучат ровно, но внутри у меня неожиданно остаётся странный осадок. Она все еще обижена - это считывается. Что ж, в этом есть моя вина, которую я признаю полностью. Впервые признаю.

Глава 23

Ясмин

Холодный гель касается кожи, и я вздрагиваю, сильнее впиваясь пальцами в край кушетки. В кабинете УЗИ темно, на подвесном экране напротив появляется изображение моей матки. Я ничего в этом не понимаю и перевожу взгляд на узиста.

— Расслабьтесь, Ясмин, — мягко говорит она, двигая датчиком по моему животу. — Сейчас посмотрим.

Она называет ассистенту какие-то цифры, которые для меня ничего не значат, а потом вдруг говорит:

— В полости матки визуализируется одно плодное яйцо, соответствующее сроку беременности семь недель.

Подтвердилось. Две полоски — это не ошибка, а моя первая беременность. Мне говорят смотреть на экран, и я действительно вижу маленькую точку — плод моей любви, маленькое зёрнышко, которое будет расти у меня под сердцем.

— Поздравляю вас, — коротко улыбается узистка, продолжая смотреть в монитор. — Сейчас послушаем сердцебиение.

Она нажимает кнопку, и комната наполняется быстрым, ритмичным стуком. Так бьётся сердце моего ребёнка. Внешне я улыбаюсь, но на самом деле ужасно боюсь. И этот страх настолько большой, что перекрывает всё остальное.

— Мы закончили, — женщина берёт с тумбочки салфетку и кладёт мне на живот. Я вытираю гель с кожи, и он попадает на пальцы.

Дальше всё как в тумане. Мне отдают снимки и заключение, снова поздравляют, и я благодарю с ничего не значащей улыбкой.

Я облажалась. Я исправно пила таблетки — каждый день, в одно и то же время. Но две недели назад меня скрутила простуда, я лежала пластом, бредила, пила антибиотики, которые назначил врач. Приём противозачаточных я пропустила, но, восстановившись, снова подключила. Я не придала значения вынужденному «простою», подумав, что должен сработать накопительный эффект. Глупая маленькая ошибка перевернула всё.

Он не хочет детей. Анвар сказал мне об этом прямо: «У меня есть Аиша. Мне достаточно. Я не создан для того, чтобы быть многодетным отцом». Я кивала, соглашалась, пила таблетки, не задавала вопросов. А сейчас несу в себе его наследника.

В машине, которую он купил мне уже в Астане, я думаю лишь о том, как сказать ему? Как преподнести эту новость, чтобы он обрадовался, а не взбесился?

Несмотря на то, что я приняла все условия, втайне я всегда мечтала о мальчике для Анвара. Смуглом, черноглазом, похожем на него. Я хотела родить ему наследника — того, которого хотели бы его родители. Внук от сына смягчил бы их, и они бы приняли меня. А самое главное — он бы меня наконец сделал своей законной женой.

Мысль сменяется на более беспокойную: а готова ли я всем пожертвовать ради перемен? Беременность — это растяжки, лишний вес, бессонные ночи, грудь, из которой течёт молоко, и он будет смотреть на меня уже не как на свою женщину, а как на кормилицу. Он потеряет интерес. Найдёт другую — моложе, стройнее, свободнее. Нет, я не могу этого допустить, я не могу его потерять.

Паника множится внутри, и, как бы я ни пыталась её загнать, не получается не думать о том, что уйдут моя красота и сексуальность, с помощью которых я и отвоевала Анвара у жены.

Дома я думаю лишь о том, как всё ему рассказать. Для начала задобрить. Он любит, когда вкусно и красиво, поэтому я заказываю в ресторане ужин и зажигаю свечи в гостиной, расставляя их так, чтобы свет падал мягко и романтично. Надеваю новое кружевное бельё, сверху — коротенькое чёрное платье без бретелей, которое снимается очень быстро и легко.

Анвар приходит уставший, сбрасывает туфли, кидает ключи и телефон на консоль. Жалуется, что случай с пьяным чиновником на борту вымотал ему все нервы. Он снимает пиджак, садится на диван, а я встаю сзади и разминаю пальцами его плечи.

— Расслабься, — шепчу ему, массируя шею, веду подушечками вверх к затылку и слегка царапаю ноготочками кожу головы.

Анвар закрывает глаза, и я слышу не стон, а скорее утробное рычание хищника.

— Иди ко мне, — велит он, останавливая.

Сев к нему на колени, я глажу его плечи, целую в шею, в скулу, в уголок губ. Он крепко держит меня, заставляя почувствовать своё возбуждение.

Я сползаю на пол и одним движением снимаю с себя кусок ткани, оставшись лишь в бюстгальтере и трусиках. Глядя прямо в его тёмные, горящие глаза, расстёгиваю ремень и следом молнию. То, что я делаю дальше, даёт мне пусть недолгую, но всё-таки власть над ним. Ни одна женщина в мире не знает его так, как я. Не умеет делать так, чтобы он рычал, зарываясь пальцами в волосы, сжимая их, наматывая на кулак.

Он кончает быстро и после берёт инициативу в свои руки и уносит меня в спальню. На несколько минут я забываю обо всём, потому что каждый раз отдаюсь ему без остатка. Отдаю ему всю себя.

Когда всё стихает и мы лежим на свежих простынях, приходя в себя, я понимаю, что вон он — тот самый момент, чтобы сказать о самом главном.

Прильнув к нему и проведя ладонью по волосатой груди, я шепчу ему:

— Анвар, я беременна.

Его тело каменеет. Я мгновенно чувствую, как напрягаются мышцы и его рука замирает у меня на спине.

— Ещё раз? — переспрашивает ледяным тоном, от которого кожа вмиг покрывается мурашками.

— Я хочу родить тебе наследника, — тороплюсь я. — Мальчика. Я бы хотела оставить этого ребёнка, пожалуйста…

— Как ты можешь быть беременной, если ты на таблетках? — перебивает он.

Он резко садится на кровати, а я тяну на себя одеяло, инстинктивно прикрываясь им как щитом от гнева.

— Я… помнишь, я болела? Температура была… я пропустила пару дней. Думала, что ничего страшного. Но вот так произошло, и это… чудо. Бог послал нам ребёнка.

— К Богу это не имеет никакого отношения. Это твоя безалаберность.

Опустив глаза, смотрю на смятую ткань. Я до последнего надеялась, что он смягчится, но этого не произошло. Не поднимаю головы, потому что по щеке течёт слеза. Я виновата, но, может быть, он позволит?

И Бог услышал мои молитвы. Анвар ласково берёт моё лицо в ладони, большим пальцем смахивает слезу, заставляет посмотреть ему в глаза.

— Милая, я тебя предупреждал, — говорит он тихо, нежно. — Я не хочу детей. Сейчас, в этой новой жизни, дети мне не нужны. Я хочу тебя. Всю тебя. Если ты умная девочка, ты всё сделаешь правильно.

— Я не могу, — шепчу я. — Он же уже во мне…

— Тогда тебе придётся выбрать, — Анвар гладит меня по волосам и заправляет прядь за ухо. — Либо я. Либо он. Но я знаю, какой выбор ты сделаешь, потому что ты всегда поступаешь правильно.

Затем он встаёт и уходит в ванную. Через несколько секунд я слышу шум воды. Это значит, что у меня есть совсем немного времени, чтобы поплакать. Я не смогу во второй раз его спросить об этом. Если Анвар велит что-то, то значит, он не поменяет решение. Лишь однажды он нарушил свой принцип и вернулся ко мне сам после расставания.

Второго раза не будет, я знаю. И я не могу потерять его снова, поэтому сделаю, как он хочет.

— Прости, — шепчу в пустоту.

Может быть, когда-нибудь он растает. Когда-нибудь я стану его женой и рожу ему сына. Но для этого будущего мне придётся пожертвовать этой частичкой в себе в настоящем.

Глава 24

Три года спустя

Жанель

— Мам, спасибо ещё раз, что берёшь Аишу на себя, — обнимая маму со спины, прижимаюсь к ней и целую её в щёку. Она не сторонница разного рода нежностей, но в последнее время немного изменилась, оттаяла.

— Ну ты же ненадолго, потом уеду я, — хмыкает она.

— Да, а мы будем тебе завидовать, — улыбаюсь, потому что мне нравится тот маленький мирок, который мы втроём создали за три года.

— Ма, — Аиша сидит напротив нас и наворачивает свои любимые суши, — зато мы с тобой после бабушки поедем в Сеул.

— Если год без троек закончишь, конечно.

Аиша, как типичный подросток, закатывает глаза и отправляет в рот очередной ролл. Она уже хочет казаться взрослой: раскрутила меня на пару цветных прядей, занимается музыкой, фанатеет по BTS. В Южную Корею мы едем на их концерт, а я понятия не имею, что буду там делать, потому что не понимаю их музыку.

Как бы банально это ни звучало, я собрала себя заново по кусочкам и с помощью психолога разобрала всё по полочкам. На это ушёл не один сеанс, но я довольна результатом, потому что мне наконец удалось принять и отпустить своё прошлое.

Любовь умерла. Её больше нет в моём сердце, куда я закрыла дверь, чтобы не сквозило. Всё наше общение с бывшим мужем сведено к минимуму. Он выписал доверенность на три года, чтобы я или мама возили с собой Аишу в путешествия. Сам он не сделал этого ни разу. Дочка не летает к нему в Астану, но говорит по телефону и встречается с ним, когда он бывает в Алматы.

Поначалу Аиша звонила сама. Она искала его прежнего, его любовь и немного ласки. Она спрашивала меня, почему папа отдалился и перестал ею интересоваться, но я не находила ответа на этот вопрос, потому что сама не понимала. В браке он был хорошим отцом, но после развода и переезда это куда-то ушло.

Однажды Аиша позвонила ему в очередной раз, и трубку взяла его шлюха, с которой он жил. Проглотив это, дочь попросила позвать отца к телефону, на что она ответила: «Он устал и спит, я не буду его будить. Перезвони утром». Но Аиша не стала этого делать и больше не тянулась к нему первой. Вскоре после этого мы всё обговорили, я рассказала то, о чём раньше не могла и боялась говорить, потому что не хотела настраивать дочь против отца. Но удивительное дело: мне стало легче.

Анвар пропустил тот самый переходный период, когда отец для девочки настолько же важен, как и мать. Когда ещё можно обнять, потискать, быть центром её вселенной. Время так быстротечно, и в пятнадцать она уже совсем другая. У неё свой круг общения, еженедельные пижамные вечеринки с подругами, настоящая подростковая насыщенная жизнь, в которую уже не вписывается отец.

Анвар… это загадочная, тёмная душа, которую я так и не смогла понять. Я знаю лишь то, что он живёт в столице, занимается дочерней авиакомпанией, которая за три года неплохо раскрутилась, и живёт с Ясмин вне брака. Она ведь так просила отдать его ей, и я отдала, но жениться на ней он не торопится. Полагаю, Касым и Тамерлан ему не разрешают. С ними, кстати, я не виделась уже очень давно. Наверное, года два. Касым пришёл в себя после инфаркта, Батима два раза в год ездит в зарубежные санатории лечить свои нервы и давление, а Тамерлан-ага… про него я вообще ничего не слышала.

Вишенкой на торте глобальных перемен в моей жизни стал мой прорыв как дизайнера свадебных платьев. Раньше я редко этим занималась, больше раскручивая магазины, но после свадьбы актрисы Биби Нур, которую СМИ назвали «тоем года», всё изменилось. Она не раз отмечала нас в своих соцсетях, и поток клиентов увеличился. Но самое главное — ко мне стали обращаться как к дизайнеру нарядов в национальном стиле. Я расширила ателье, глубже нырнула в изучение орнаментов и истории свадебных традиций и костюмов нашего народа. В эпоху, когда носить «своё» стало модно, мы заняли нишу на рынке и продолжаем укреплять позиции. Поистине правду говорят: когда закрывается одна дверь, открывается другая.

Аиша осталась с мамой на четыре дня, потому что я лечу в Испанию на показ новой свадебной коллекции, ведь эта страна — прочный лидер в индустрии. Моя подруга Лааль, которая до сих пор так и не вышла замуж, вызвалась составить мне компанию, и у нас получился такой мини-девичник. Кстати, во время развода все так называемые «подруги», а именно жёны друзей Анвара, активно перемывали мне косточки, называя за глаза истеричкой. А когда обо мне и моих платьях заговорили в СМИ, они снова появились, но я уже вычеркнула их из своей жизни, за что теперь слыву зазнавшейся стервой.

В бизнес-лаундже аэропорта очень спокойно и тихо. Нет суеты и шума, а над лётным полем занимается красивый восход. Мы сидим за столиком у панорамного окна и смотрим на самолёты, которые то взлетают, то садятся. Лааль немного грустит, потому что рассталась с очередным мужчиной. Он младше неё на восемь лет, у них был головокружительный роман, но она не хочет серьёзных отношений, а он… он, что самое интересное, хочет. Но там ещё много своих заморочек, о которых можно было бы написать роман.

— Ты всё-таки скучаешь по нему, — глядя на задумчивый профиль подруги, замечаю я.

— Нет, — отрезает она, смотря вдаль. — Всё это лишнее, я никогда не скучаю по тем, с кем расстаюсь.

Я вижу, что она хочет казаться сильной женщиной, но у всех нас есть свои слабости.

— Ну хорошо, я не буду сейчас лезть тебе в душу. Но в отеле напою тебя вином и всё выведаю.

Она косится на меня с улыбкой, значит, нас ждёт весёлая поездка.

— Жанель? — над головой раздаётся голос, который кажется мне очень знакомым.

Поднимаю глаза и врезаюсь в тёмный, строгий взгляд, который вдруг резко, как сильный порыв ледяного ветра, вернул меня в прошлую жизнь.

Глава 25

— Он с ней спит, — ни с того ни с сего говорит Лааль, прищурившись и глядя куда-то вдаль. — Да, определённо они либо спят, либо скоро переспят. Интересненько…

— Кто? — хмурюсь и оборачиваюсь, чтобы понять, о ком она.

— Твой бывший родственник, — усмехнувшись, произносит она. — Хорооош. Господи, ты сейчас шею сломаешь.

Повернувшись обратно, смотрю вопросительно на Лааль и жду ответа.

— Ты про дядю Тамерлана? Ты думаешь, у него роман с этой женщиной?

Лааль, как истинная светская львица, всегда видела дальше своего носа и обладала прекрасной насмотренностью и внимательностью. Она умело считывает подтексты и анализирует, но признаётся, что иногда это очень мешает в жизни.

— Дядю? Дорогая, он похож на daddy, прости Господи, — тихо смеётся и подносит к губам белоснежную чашечку кофе.

Мне самой смешно от её игры слов и определения, потому что кого-кого, но Тамерлана-ага я бы точно не назвала daddy. Потому что это слово в том контексте, который вкладывает в него моя подруга, имеет сексуальный подтекст и доминирование. В современном мире так называют партнёра, который значительно старше своей женщины и берёт на себя в отношениях доминирующую роль. А ещё к daddy относят привлекательных мужчин среднего возраста, обладающих авторитетом или харизмой.

Когда он подошёл к нашему столику и позвал меня, я опешила, ведь мы не виделись три года — с тех пор, как я приезжала навестить свёкра. Всего несколько минут назад он возвышался надо мной и смотрел с присущей ему строгостью во взгляде, словно в тот момент в его голове происходили какие-то сложные мыслительные процессы. Кажется, этот человек никогда не расслабляется.

Не скажу, что я была рада этой встрече. Скорее, она стала для меня полной и странной неожиданностью. И тем не менее, помня о хороших манерах, я встала и поприветствовала его, как подобает:

— Тамерлан-ага, здравствуйте.

— Здравствуйте, Жанель. Рад видеть вас, — его глаза лишь на мгновение стали мягче. — Как вы? Как Аиша?

— Спасибо большое. Всё хорошо. Аиша с моей мамой, а я вот, — слегка развела руками и улыбнулась, — улетаю с подругой.

Жестом указав на Лааль, я представила их друг другу. Она также сдержанно поздоровалась с ним, и он сразу же перевёл взгляд на меня.

— Куда летите?

— В Испанию, по работе. Вы?

— Во Францию, тоже по работе.

— На Airbus?

Уголки его губ лишь слегка дрогнули, будто он хотел улыбнуться, но сдержался.

— Да, угадали.

Конечно, угадала. Я тринадцать лет слушала про самолёты от Airbus, Boeing и Embraer. Кажется, я даже могу назвать десять отличий. Странно, что я до сих пор это помню, хотя, казалось бы, зачем мне сейчас эта информация?

Я вдруг ловлю себя на мысли, что говорю с ним, не оглядываясь на то, что когда-то была частью его семьи и что он на пару с бывшим свёкром «посоветовали» Анвару жениться на мне. Значит, всё, что было связано с Байзаковыми, действительно осталось в прошлом.

— Как Аяла? — быстро сменила тему, спросив про дочь. — Сколько ей уже… двадцать четыре?

— Да, вы снова угадали, — когда речь зашла о дочери, лицо его прояснилось, и он показался мне чуть более расслабленным.

— У меня хорошая память. Передайте ей привет.

— Обязательно, — кивнул он. — Кстати, она собирается замуж.

— Да вы что? — искренне удивляюсь и радуюсь. Как быстро растут чужие дети. Когда я пришла в семью, ей было восемь, а теперь она — невеста. — Я очень рада за неё. И передайте, что, если ей нужна будет помощь с платьем, она всегда может ко мне обратиться напрямую.

Тамерлан ответил не сразу, но его густые брови чуть дёрнулись в удивлении.

— Спасибо. Я отправлю её к вам.

— Идёмте? — рядом с Тамерланом появилась женщина примерно одного со мной роста, но ему она была по плечо.

Он бросил на неё быстрый взгляд, улыбнулся и снова обратился ко мне:

— Жанель, я рад был вас видеть. Приятной вам поездки.

— Спасибо. И вам.

Лёгким кивком он попрощался со мной, и его так и не представленная спутница последовала рядом с ним, рассказывая что-то по пути к столику, а он внимательно слушал.

Я вернулась к Лааль, мы продолжили разговор ровно до того самого момента, когда она предположила, что Тамерлан спит с женщиной, которая к нему подошла.

— Окей, опустим то, что он может быть daddy, — посмеялась я. — С чего ты взяла, что они спят вместе?

— Во-первых, она как бы невзначай убрала невидимую нитку с его пиджака, и он ничего на это не сказал. Во-вторых, она смотрит на него так, будто сейчас съест не десерт, а его. И её рука подбирается всё ближе к его кисти. А в-третьих, я узнала эту женщину. Это Саида Зарипова — бывший руководитель пресс-службы «Строй Групп», а сейчас, видимо, работает на твоих Байзаковых.

— Серьёзно? — я снова обернулась, но вышло не совсем удачно, потому что женщина это заметила, и мы столкнулись с ней взглядами. Я быстро отворачиваюсь и шёпотом, словно боясь, что нас услышат, соглашаюсь: — Точно что-то есть. Я в шоке, потому что Тамерлан-ага — не из тех, кто будет крутить романы на работе.

— Ну может, у них любовь? — хмыкнула Лааль и снова посмотрела на них. — Ммм, нет, всё-таки там больше секс, чем любовь.

— Как ты это поняла? — также шёпотом восклицаю. — Если это любовь, я только порадуюсь за него. В конце концов, он единственный, кто меня поддержал.

— Мужчина, который любит женщину, смотрит и двигается в её присутствии совсем по-другому. Пары в самом разгаре романа стремятся даже в такие моменты быть ближе друг к другу, сидеть рядом, касаться…

— По-моему, ты утрируешь. Может, они просто шифруются, потому что его многие знают в аэропорту, а он не хочет сплетен или огласки.

— Кто знает, кто знает… — качая головой, улыбается. — Какой видный мужчина. Сколько ему?

— Кажется, пятьдесят один.

— Хм, — на секунду задумывается, — для меня староват, но, судя по тому, в какой он форме и как она на него облизывается, я скажу тебе: он точно мужичок… ну такой… активный.

Смущённо краснею и прикрываю ладонью глаза.

— Боже мой, Лааль, это дядя моего бывшего мужа. Мне даже подумать о нём в этом плане стыдно. Ужас.

— Ну что ты как монашка, ей-Богу. Три года прошло, пора уже ходить на свидания. Ты давно здорова, — она касается самой болезненной темы, с которой я ловко соскальзываю.

— Мне и так хорошо.

— А будет ещё лучше, если мы найдём тебе горячего испанца.

Подруга смеётся, забыв о своей душевной боли. Я тоже не могу удержаться, но отмахиваюсь.

— Дурочка какая!

Глава 26

Тамерлан

— Приезжаю сюда во второй раз, и каждый раз дух захватывает от масштаба!

Мы стоим на высокой смотровой площадке и смотрим вниз, где собирают новый самолёт Airbus, с которым мы уже много лет успешно сотрудничаем. Для меня всё это не ново, и чувства притупились, но мой руководитель пресс-службы смотрит на всё восторженно, сжимая тонкими длинными пальцами поручни.

— Ну как, не пожалели, что ушли из строительной сферы?

— Ох, нисколько, — поворачивает ко мне голову и улыбается. — За пятнадцать лет там стало так скучно, а небо всегда меня очаровывало.

— Небо быстро затягивает. Особенно когда понимаешь, сколько всего от него зависит.

Саида задерживает на мне взгляд и через несколько секунд опускает глаза, смутившись. Или сделала вид, что смутилась. Я считываю её знаки без труда: мягкость взора, поза, то, как она расслабила кисть и провела пальцами по стали, демонстрируя ухоженные руки с аккуратным маникюром. Тонкий золотой браслет на запястье блеснул на свету. Её манкость вкупе с умом и профессионализмом делали Саиду очень интересной женщиной - из тех, рядом с которыми мужчины теряют осторожность раньше, чем успевают это заметить.

Я замечаю всё. И знаю о ней ровно столько же. Разведена, детей нет, из простой семьи, но окончила американский университет по госпрограмме «Болашак», которая открыла ей двери в будущее. Много лет в пиаре, сделала себя сама. Это бесспорно достойно уважения, и до недавних пор я был рад, что мы её переманили. Однако в последнее время я всё чаще замечаю то, чего не должно быть между руководителем и подчинённой.

— В марте этого года «Эйр Астана» заказала у Airbus 25 самолётов A320neo и ещё опцион на 25 воздушных судов. Это крупнейший заказ в регионе, — рассказывает то, что я и так знаю. — У вас планы их обойти?

— Обойти? — усмехаюсь краем губ и снова смотрю вниз, где под ярким заводским светом собирают очередной Airbus. — Я давно вышел из возраста, когда меряются количеством самолётов. Важнее, как ты ими управляешь и что строишь вокруг них. Но я с большим уважением отношусь к нашему национальному перевозчику. У него свои задачи, у нас -свои. Рынок достаточно большой, и казахстанская авиация развивается и растёт. Через десять лет нынешние цифры всем покажутся скромными.

— Мне нравится ваше видение, Тамерлан Султанович. Для таких, как вы, в английском языке есть замечательное слово - visionary. Человек с дальновидным взглядом на будущее, способный предвидеть тренды и создавать инновации.

Она произносит это спокойно, деловито, но я всё-таки улавливаю оттенки. Её голос становится нежнее и мягче на последнем слове.

Несколько секунд между нами висит пауза, которую нарушает наш сопровождающий. Он извиняется за задержку и просит следовать за ним дальше.

В тот же день у нас проходят две встречи и деловой ужин в ресторане с видом на Гаронну. Французы любят красивую картинку: старинное здание, приглушённый свет, вино, высокая кухня.

Разговоры крутятся вокруг авиации, логистики, новых маршрутов и цен на топливо.

Саида сидит через одного человека от меня. На ней чёрное платье с длинными рукавами - достаточно строгое для делового ужина, но ткань мягко обтягивает фигуру, когда она двигается. Она почти не пьёт, много слушает и говорит ровно тогда, когда нужно.

В какой-то момент директор по международным коммуникациям Airbus улыбается ей:

— У вашей компании потрясающий PR-директор. Она прекрасно чувствует рынок.

Саида вежливо кивает, а я ставлю на стол бокал вина и отвечаю:

— Поэтому она у меня и работает.

Фраза звучит весьма обыденно, но я замечаю, как она на секунду поднимает на меня глаза и тут же снова поворачивается к собеседнику.

В отель возвращаемся около полуночи. В лифте, кроме нас, никого. Саида стоит рядом, смотря в телефон.

— «Курсив Медиа» запросил интервью, — поднимает на меня глаза. — Это важно. Мне кажется, нужно согласиться.

— Мы обговорим это с Касымом Султановичем.

Лифт останавливается на её этаже, Саида кивает на мой ответ и прощается.

— Спокойной ночи, Тамерлан Султанович.

— Спокойной ночи, Саида.

В номере снимаю с себя пиджак, бросаю его на кресло и достаю из кармана телефон. Просматриваю пропущенные сообщения. Одно из них - голосовое от дочери. Вероятно, не хотела отвлекать, зная, что я на встрече.

«Папуль, привет! Не буду тебя сильно грузить, ты занят, — голос у неё весёлый и бодрый, несмотря на то, что отправила сообщение в десять вечера по Алматы. — Слушай, ну здорово, что ты встретил тётю Жанель. Я же как раз хотела к ней заехать завтра и не знала, что она в отъезде. Если у тебя есть её прямой номер, скинь мне, плиз, я напишу ей и всё согласую».

Голос дочери заставляет меня невольно улыбнуться. Она всегда умела разряжать обстановку, и даже сейчас, за тысячи километров от дома.

Снова нажимаю на сообщение и слушаю его во второй раз, медленно ослабляя узел галстука.

«Тётя Жанель».

Странно слышать это имя после стольких лет, ещё и в контексте «тёти». Не менее странно понимать, как она изменилась за столь короткое время. Увидев её в аэропорту, я сразу обратил внимание на то, что у неё теперь другой взгляд. Ни следа той растерянности, что я помнил. Глаза живые, без ледяной корки, которая застыла в них в день, когда она истекала кровью в кабинете Касыма, а я впервые чувствовал себя беспомощным.

Я знаю, что она лечилась. Замуж так и не вышла, но что происходит сейчас в её личной жизни, мне неведомо. Тогда мы оставили её в покое и больше не тревожили.

Интересно, счастлива ли она сейчас?

Телефон всё ещё в руке. Открываю контакты, нахожу её номер и несколько секунд смотрю на имя, прежде чем переслать данные дочери. Следом пишу:

«Позвоню завтра, родная».

Она увидит моё сообщение утром и будет ждать звонка.

Устав после долгого и продуктивного дня, я окончательно стягиваю галстук и кладу его на стол. Хотел было расстегнуть рубашку, как в дверь постучали. Я подошёл и открыл её. На пороге стояла Саида.

— Простите за поздний визит, — говорит сдержанно. — Я внесла правки в завтрашнее выступление на конференции, вдохновившись сегодняшней встречей. Хотела показать лично.

— Хорошо, проходите, — приглашаю её войти, отойдя в сторону.

Она входит в мой номер уверенно и всё ещё в платье, в котором была на ужине. Саида начинает говорить о конференции, но я слушаю вполуха и смотрю на неё.

— Здесь лучше сместить акцент с расширения флота на региональное развитие, — говорит она, подходя ближе. — Европейцы лучше реагируют на стратегические формулировки. И я поменяла немного графику. Посмотрите?

Она передаёт мне планшет и встаёт рядом. Я чувствую тепло её тела и аромат парфюма. Она водит по экрану указательным пальцем, и, когда я поворачиваю к ней голову, она поднимает глаза и устанавливает долгий зрительный контакт.

Между нами уже нет дистанции. И пауза вдруг становится тяжёлой, плотной, опасной.

— Это всё, Саида?

Уголок её губ едва заметно дёргается, от волнения она облизывает их.

— Нет.

Глава 27

Неделю спустя

Жанель

Испанский показ остался позади. Он был ярким, шумным, вдохновляющим, так что даже светская львица Лааль осталась в восторге и попросила брать её с собой на другие показы. Я вернулась с кучей идей, стопкой каталогов, новыми контактами и лёгкой усталостью, которая скорее приятна, чем тяготит.

Утро первого рабочего дня после командировки встречает меня привычным ритмом салона. Кофе, звонки, примерки, встречи. В воздухе смешиваются запахи ткани, отпаривателя и дорогого парфюма клиенток. Девочки в зале уже бегают с вешалками, кто-то смеётся у примерочной, кто-то фотографирует новые модели для социальных сетей. Всё движется, шумит, живёт.

Малика докладывает, что запись на неделю забита, а ещё меня в зале ждёт Аяла, которая представилась моей племянницей.

Я в этот момент допиваю кофе и, поперхнувшись, едва не выливаю остаток на кремовую блузку.

Вот уже три года я не видела дочь Тамерлана, не интересовалась её жизнью и вообще была далека от Байзаковых настолько, насколько возможно, отправляя к ним дочь с водителем. Это было негласное правило моего спокойствия: минимально пересекаться с прошлым, не бередить то, что и без того заживало слишком долго.

— Так и сказала? — удивлённо заламываю бровь.

— Да, — уже не столь уверенно произносит Малика. — Соврала?

— Да нет, — встаю из-за стола, поправляя рукав блузки, — это племянница моего бывшего мужа. Скажи, пожалуйста, вы все каталоги разложили в зале?

— Да, на три столика.

— Ты не могла бы потом занести новые ко мне?

— Конечно.

Войдя в зал, обвожу взглядом клиенток и сотрудниц и останавливаюсь на Аяле. Её заняла одна из наших консультанток, но, когда она видит меня, то улыбается, извиняется перед девушкой и идёт ко мне.

— Тётя Жанель!

Тётя… Так непривычно слышать это от взрослой девушки. Аяла - высокая, стройная, с чёрными длинными волосами почти до пояса, белоснежной кожей, тогда как у Тамерлана-ага она смуглая. Я никогда не видела её мать, но полагаю, что она похожа на неё. Правда, глаза, мне кажется, отцовские и смотрят так же.

— Привет, Аяла, — я приобнимаю её по-родственному, но без лишней фамильярности. — Я очень рада тебя видеть. Ты всё такая же красивая. И поздравляю.

— Спасибо вам, — она улыбается и сжимает мои пальцы. — У вас здесь так уютно. И работы много, я сразу поняла, когда зашла.

— Работы всегда много, это радует. Ты что-нибудь присмотрела?

— Я только начала и хотела сначала с вами поговорить. Мне нужно два платья: одно на «узату» в национальном стиле, другое — современное для «беташара».

— Хорошо, давай поговорим в кабинете, и ты мне расскажешь, что именно хочешь.

Мы перемещаемся ко мне и садимся на серый диванчик у окна. Малика приносит испанские каталоги, раскладывает их на столике, а затем — две чашки чая и тарелку с печеньем.

— Свадьба у нас через два месяца. Всё закрутилось очень быстро, — смущается она. — Папа несколько раз спросил, не тороплюсь ли я, но знаете, тётя Жанель, как это бывает.

Знаю, конечно. Ощущение влюблённости в молодости может сильно вскружить голову, но я надеюсь, что её отец не поступит с ней так, как поступил со мной. Нет, я уже не злюсь ни на него, ни на Касыма. Но хочется, чтобы эта светящаяся улыбка на лице Аялы не погасла.

— Знаете, я так волнуюсь, — она смущённо поправляет волосы. — Всё должно быть идеально. И платье — это самое главное. Я хотела именно к вам прийти, и, когда папа сказал, что видел вас и вы предложили помощь, я обрадовалась.

— Спасибо за доверие, — я беру со стола блокнот, карандаш. — Хорошо, значит, у нас есть время сшить платье твоей мечты. Расскажи, какое ты хочешь?

Аяла откидывается на спинку, прикрывает глаза на секунду, собираясь с мыслями. Потом говорит не спеша, будто давно продумала каждое слово:

— Я хочу платье в национальном стиле, что-то между тем, что вы сшили для Биби Нур, и недавно — для этой девушки… блогера. Ой, не помню, как её зовут, но в рилс мне попадались видео со свадьбы.

— Поняла, кого ты имеешь в виду, — делаю заметку на полях.

— О, отлично. Мы с вами точно сработаемся, тётя Жанель.

— Цвет?

— Не белый, — она качает головой. — Я хочу оттенок топлёного молока. Такой тёплый, кремовый, с золотистым подтоном. Нежно, но дорого.

— Хороший выбор, — киваю. — Белый в наших традициях не всегда был основным. Сегодня в тренде нежные пастельные оттенки: голубой, бежевый, розовый.

Она сияет, словно я прочитала её собственные мысли.

Аяла пришла неплохо подготовленной, и мне с ней было легко. Мы решили одно платье сшить, а другое посмотреть из моих ближайших поступлений. В какой-то момент мы уже вместе листали каталоги, спорили о форме рукава, обсуждали вышивку, ткани, длину фаты.

В общении повзрослевшая Аяла оказалась открытой, умной, чётко знающей, чего хочет. Я помню, в двенадцать-тринадцать лет она любила нянчиться с маленькой Аишей, но потом они не были близки, а в семнадцать Аяла улетела учиться за границу.

Время вообще пугающе быстро летит, а чужие дети быстро растут.

Договорившись встретиться через несколько дней, чтобы посмотреть первый эскиз и снять мерки, она засобиралась и уже на пороге обернулась и сказала:

— Тётя Жанель, я хотела, чтобы вы знали. Я никогда не вмешиваюсь, потому что папа меня так учил, и я в то время была за границей…

О, нет. Она ступила сейчас на тонкий лёд. Я сохраняю лицо и лишь дружелюбно улыбаюсь.

— Но я на вашей стороне, тётя. Я думаю, вы правильно поступили.

— Спасибо тебе. Мне приятно это слышать.

Одарив меня улыбкой на прощание, она касается дверной ручки, а я подхожу к ней и говорю:

— Идём, я тебя провожу.

Глава 28

Месяц спустя

Тамерлан

— По пресс-туру окончательно утвердили список?

Я пролистываю подготовленные материалы, пока Саида стоит рядом и наклоняется ко мне каждый раз, когда я задаю вопросы.

За панорамными окнами уже темнеет. Внизу зажигается вечерний Алматы: медленный поток машин, золотые огни загруженного проспекта, подсвеченные стеклянные башни бизнес-центра напротив.

— Да, — кивает она. — Три телеканала, топовые информагентства и популярные блогеры. «Улыс Медиа» подтвердили участие, «Орда» тоже. По «Курсиву» отдельно: они хотят сделать большой материал именно про региональное развитие и ваш подход к внутренним перевозкам.

— Хорошо, — спокойно отвечаю я.

— У них сейчас сильная деловая редакция. Думаю, получится достойно.

Она кладёт передо мной распечатку интервью, которое я недавно давал для телеканала «24KZ». Я пробегаю глазами по вопросам и ответам. Затронули темы развития авиации, инфраструктуры, новых маршрутов, государственных субсидий и конкуренции.

— Здесь уберите вот этот абзац, — перечёркиваю ручкой текст.

— Но это текст журналиста, — возражает Саида, оказавшись так близко, что я почувствовал аромат её духов. Терпкий, дорогой, с ягодными нотами.

— Слишком агрессивно звучит. Мне не нравится тональность.

— Хм, — она чуть склоняет голову набок. — Я постараюсь с ними договориться.

— Остальное отлично, молодец.

Поднимаю на неё глаза и замечаю улыбку. Её взгляд теплеет, а затем она едва заметно облизывает губы — привычка, которую я замечаю уже давно. Неосознанная или, наоборот, слишком показательная.

Саида тонко умеет работать с мужским вниманием. В ней нет пошлости и прямых намёков. Она никогда не делает лишнего движения, но каждое её действие рассчитано заранее. И, наверное, именно поэтому рядом с ней легко. Нет истерик, попыток привязать к себе, разговоров о будущем. Только красивые вечера, хороший секс и абсолютное понимание границ.

Она прижимается бёдрами к краю стола, а я, наоборот, откидываюсь на спинку кресла. Её ладони ложатся по обе стороны от неё. Чёрная юбка чуть натягивается на бёдрах, подчёркивая длинные ноги.

— Встретимся вечером?

Впервые за месяц она делает это в моём кабинете, и меня такой подход не устраивает. С ней хорошо, даже очень, но за пределами офиса.

— Нет.

Саида не показывает разочарования. Во всяком случае, внешне. Только кончики пальцев медленно скользят по краю стола.

— Почему?

— Саида… — предупреждающе смотрю на неё.

Несколько секунд она молчит, внимательно глядя на меня. В кабинете становится как-то особенно тихо.

— Хорошо, — произносит спокойно. — Тогда задам вопрос иначе.

Я откладываю бумаги.

— Попробуй.

— Что-то изменилось?

Вопрос звучит мягко, без претензий и сцен. Саида слишком умна, чтобы устраивать концерты или требовать определённости. Такие женщины не цепляются за мужчин, а считывают их настроение, паузы, интонации и делают выводы.

— Нет. Но я сегодня встречаюсь с дочерью. Она для меня всегда в приоритете.

Саида кивает, отступает на шаг, давая мне пространство.

— Ты хороший отец, — замечает она тонко.

Я никак это не комментирую.

Встаю, поправляю пиджак, застёгиваю среднюю пуговицу. В отражении стеклянной перегородки стеллажа на секунду вижу себя со стороны: уставший взгляд, жёсткие черты лица, седина на висках, дорогой костюм.

Иногда мне кажется, что за последние годы я настолько привык всё контролировать, что даже собственные чувства автоматически раскладываю по полкам. Работа. Семья. Обязанности. Репутация. Всё должно быть на своих местах. Всё должно работать как идеально выстроенная система.

— Завтра я подготовлю финальную версию по пресс-туру, — произносит уже деловым тоном. — И свяжусь с редакцией по поводу правок интервью.

— Хорошо.

Я беру со стола телефон и убираю его во внутренний карман. Она стоит близко, поднимает руку и поправляет мой галстук, хотя я уверен: он даже не съехал. Но зрительный контакт, который она со мной устанавливает, о многом говорит.

— Вот так намного лучше, — говорит она, проведя ладонью по лацкану моего пиджака.

И следующий ход в партии тоже остаётся за ней, когда она тянется ко мне и сама целует в губы спокойно, без спешки, словно мы делаем это каждый день в кабинете. Я отвечаю, привлекая её за талию к себе. Она мягко упирается ладонями в мою грудь, отстраняется ровно настолько, чтобы прошептать:

— Тогда давай завтра. Я буду ждать.

В её голосе проскальзывает лёгкая, соблазнительная нотка. Я не отвечаю, лишь смотрю секунду в её глаза, затем отпускаю.

— До завтра.

До свадебного салона добираюсь примерно за сорок минут. Вечерний город загружен, машины медленно ползут по улицам, особенно в центре, где они узкие и односторонние. Водитель молча ведёт машину, а я смотрю в окно.

Алматы вечером всегда действует на меня странно. Этот город умеет быть одновременно шумным и уютным. Здесь роскошь соседствует со старым двором, стеклянные башни — с могучими деревьями, благодаря которым улицы утопают в зелени.

Когда водитель паркуется у здания, я смотрю на вывеску и набираю Аялу.

— Я здесь.

— Пап, прости, — голос у неё рассеянный, она явно не одна. — Мы тут с тётей Жанель ещё немного задержимся. Подождёшь чуть-чуть? Я скоро выйду.

— Не спеши, подожду.

Но меня хватает ровно на пару минут, и, раз уж я приехал, то должен, как говорится, засвидетельствовать своё почтение и поблагодарить Жанель за работу.

Войдя в салон, натыкаюсь на администратора, которая встречает меня с вежливой улыбкой.

— Здравствуйте, вы к кому?

— Моя дочь Аяла сейчас на примерке.

— А, да, конечно, — она кивает. — Она с Жанель Алихановной.

— Вы не могли бы проводить меня к ней?

Видя, как она замялась, добавляю, что она сама попросила меня зайти посмотреть.

— Хорошо, — соглашается осторожно, — пройдёмте.

Она идёт впереди меня по длинному светлому коридору и, остановившись у одной из дверей, осторожно открывает её.

— Вам сюда.

Я тихо и незаметно вхожу в просторное помещение, залитое мягким светом. Высокие окна, бежевые стены, большие зеркала в золотых рамах.

Моя девочка стоит на круглом пьедестале в длинном платье и смотрит вниз, пока одна из женщин в белом халате у её ног подгибает подол и закрепляет ткань булавками. Наряд ещё не готов, но я уже сейчас вижу его потенциал.

Аяла выглядит совсем иначе, чем я привык её видеть. В груди возникает то странное отцовское сожаление, когда ты вдруг понимаешь, что время всё-таки прошло и маленькая девочка, которую ты когда-то носил на плечах, уже стоит в свадебном платье.

Аяла не показывала мне эскизы, но, если всё это придумала Жанель, честь ей и хвала, потому что получается нечто прекрасное, достойное моей дочери.

И когда в голове промелькает мысль о бывшей невестке, я замечаю её.

Она, тоже одетая в белый халат поверх чёрного платья, подходит к Аяле и поправляет ей рукав сосредоточенно и аккуратно, расправляя ткань по плечу кончиками пальцев. Свет люстры падает на неё так удачно, что я вижу мягкий блеск её волос, тонкую линию шеи, спокойное, красивое лицо.

За эти годы Жанель стала другой. Не растерянной молодой женщиной, пытающейся удержать жизнь, что рушится под бульдозером, а женщиной гордой, знающей себе цену, и внезапно я понимаю, что… притягательной.

И именно это почему-то цепляет сильнее всего.

Почувствовав чужое присутствие, Жанель поднимает глаза, и наши взгляды встречаются.

Глава 29

Это длится всего-то какие-то несчастные секунды, но при этом моя картина мира едва заметно смещается в неизвестном направлении, будто под ногами вдруг дрогнула земля. Странное чувство резко ударяет в солнечное сплетение. Без предупреждения, но с такой силой, что я физически ощущаю этот толчок.

Я не могу распознать, что это. Не могу дать этому название, когда смотрю на гладкое лицо Жанель, освещённое тёплым светом люстр. Кажется, будто передо мной стоит совершенно незнакомая женщина, и в то же время - слишком знакомая.

Это ощущение мне не нравится.

Понимание, что я не должен так её разглядывать, неприятно царапает изнутри. Настолько неприятно, что я тут же мысленно одёргиваю себя, возвращая привычный контроль.

— Папа!

Голос Аялы разбивает паузу. Она сияет так ярко, будто ей снова пять и я подарил ей платье принцессы. Я перевожу взгляд на дочь и только после этого позволяю себе сделать шаг вперёд.

— Красавица, — говорю ей.

Аяла расплывается в улыбке.

— Правда?

— Да.

Она смеётся тихо, почти по-детски, и проводит ладонями по камзолу, расшитому цветами. Свет вспыхивает на кристаллах, светлая ткань переливается. И только теперь я снова смотрю на Жанель.

Она уже собрана, снова холодна и безупречно держит дистанцию, будто этих нескольких секунд между нами вовсе не было. Спокойное достоинство, ровная осанка, сдержанный взгляд - за три года она держит и несёт себя, как её мать.

— Здравствуйте, Тамерлан-ага, — произносит ровно.

— Здравствуйте, Жанель.

Снова что-то не то. Что-то непривычное, тревожащее.

Я тут же отвожу взгляд, задерживаясь на платье дочери.

— Должен признать… это самое красивое, что я видел.

Женщина-швея довольно улыбается, поднимаясь с колен.

— Вот и я говорю: королева. У меня всё, можем снимать.

— Спасибо, Роза апа, — кивает Жанель и обращается к Аяле. — Посмотри теперь, как сейчас?

Дочка крутится перед зеркалом, проводит кончиками пальцев по вышивке. То так встанет, то эдак. Сияет от счастья, и я хочу всегда видеть её именно такой: спокойной, любимой, уверенной в том, что мир безопасен.

То, что ей пришлось пережить в детстве, осталось далеко позади. И пусть многие считают меня жестоким человеком за то, что я отобрал её у матери, я никогда не жалел о содеянном. Я сделал всё, чтобы моя дочь больше не плакала по ночам. Я научил её смеяться без страха. И этого мне достаточно.

— С ума сойти. Это очень красиво, — вздыхает Аяла. — Всё ещё лучше, чем на картинке, тётя Жанель.

— Это ещё не окончательный вариант, — улыбнувшись, она поправляет нижнюю часть камзола и сама смотрит в зеркало на плоды своей работы, касаясь пальцами талии Аялы. — Фигура у тебя чудесная, всё сидит прекрасно.

В этот момент в её голосе появляется непривычная мелодичность, и она удивляет меня сильнее, чем должна.

Моя дочь расплывается в счастливой улыбке, и это всё, что мне нужно.

— Пап, ты только не плачь, — посмотрев на меня в отражении, говорит она.

— Я никогда не плачу.

— Это правда, — смеётся она. — Мой папа никогда не кричит и не плачет, но я всегда могу уловить его настроение.

— Никогда не кричит? — Жанель, как я думаю, случайно перехватывает мой взгляд в зеркале и, опешив, замолкает. Единственный раз, когда я кричал при ней, был в доме Касыма. За несколько минут до её выкидыша.

— Никогда. Но он умеет смотреть так, что кровь стынет в жилах.

Жанель опускает глаза и быстро меняет тему.

— Мы чуть подкоротим подол, всё доработаем и позовём тебя на финальную примерку, — сообщает спокойно.

— А такия и саукеле? — Аяла спрашивает про национальный головной убор, который казахские невесты надевают на свадьбы.

— Ещё в работе. Не переживай, мастер отличный.

Аяла кивает и, вздохнув, смотрит на себя. Через месяц я отдам её замуж. И хотя она ещё со студенческих лет самостоятельная, но я всё ещё боюсь, что ей сделают больно.

— Всё, беги переодевайся, — велит Жанель, а дочь беспрекословно её слушает и уходит за высокую стену-перегородку.

Мы с Жанель остаёмся одни. Тишина между нами получается странной. Не неловкой, а скорее тяжёлой, потому что я вторгся на её территорию без спроса.

— Тамерлан-ага, — начинает она, а мне это режет слух.

— Просто Тамерлан.

— Как-то, — осёкшись, опускает глаза и тут же поднимает, — непривычно. Я много лет называла вас дядей.

— «Дядя» меня старит, — усмехаюсь я.

— Нет, что вы…

— Жанель, я зашёл к вам, чтобы поблагодарить за то, что вы делаете для моей Аялы.

— Ну что вы, Тамерлан… — она останавливается вовремя, так и не сказав «ага». — Для меня удовольствие — работать с ней. У вас замечательная дочка.

Я смотрю на неё чуть дольше, чем положено по правилам этикета.

— Как вы съездили в Испанию?

— О, прекрасно. Очень продуктивно. Вы?

— Тоже… продуктивно. Как ваша мама?

— Хорошо, спасибо. Путешествует, — улыбается она. Помню-помню её маму. Холодная, гордая, жёсткая женщина. В последнюю встречу была очень категорична, но всё же была права в своём гневе. Жанель, как мне кажется, мягче — не кремень, а хрупкий бриллиант.

В зал возвращается Аяла. На ней уже обычное платье и туфли. Она подходит ко мне, берёт под руку и кладёт голову на плечо.

— Мы с папой договорились поужинать вместе. Я сказала ему, чтобы ждал меня в машине, но он меня не послушал. Да, пап?

— Я хотел на тебя посмотреть.

— Ой, тётя Жанель, я совсем забыла. Я хотела бы пригласить вас на свой узату.

Жанель не скрывает удивления. Да и я, признаться, тоже. После всего, что произошло между ней и нашей семьёй, я не думаю, что она согласится добровольно оказаться среди Байзаковых.

— Аяла, спасибо, но понимаешь…

Жанель не успевает договорить, потому что дочь перебивает её:

— Тётя Жанель, Аиша ведь будет? И вы, пожалуйста, приходите. Будьте моей гостьей, — Аяла прикладывает руку к груди. — Я бы очень хотела вас видеть.

Жанель переводит взгляд на меня. Знаю, о чём она сейчас думает. Об Анваре, Касыме, Батиме, обо всех наших родственниках, которые тоже там будут. Три года Жанель ни с кем из нас не пересекалась, и так было бы дальше, если бы не моя дочь.

Глава 30

Жанель

Придя утром в салон, замечаю, что девочки скучковались и что-то живо обсуждают. Клиентов пока нет, а я не босс из ада, чтобы разгонять толпу, но мне по-женски любопытно, что за «осеки» они гоняют(осеки -сплетни).

— Девочки! А что у нас за собрание? — встав в дверях, громко спрашиваю.

Они все тут же встрепенулись, отлипли друг от дружки и принялись поправлять свои чёрные платья, а в свадебных салонах консультанты носят именно этот цвет, потому что на его фоне белоснежные или кремовые оттенки платьев выглядят максимально выразительно. Кроме того, наша работа требует постоянного контакта с тяжёлыми тканями и примерками. На чёрной униформе менее заметны пылинки, мелкие ворсинки или пятна.

— Жанель Алихановна, — начинает за всех Малика и протягивает мне телефон, — вот посмотрите.

— Что это? — подхожу к ней и беру мобильный в руки.

— Ваше платье для Самиры Лаик украла Анар Томирис, представляете?

Разглядываю карусель фотографий в соцсети и, к моему большому сожалению, вижу сходство между платьем, созданным для известной певицы, и тем, что выставила Анар. Мы с ней занимаем одну нишу, но никогда не ссорились, а на мероприятиях и показах всегда здороваемся и вместе позируем для фотографий.

— Рукава такие же, воротник, а корсет хоть и другого цвета, но похож на ваш, — продолжает мой ассистент.

— Я вижу, — спокойно отвечаю я.

Да, ситуация неприятная, но что мне теперь делать? Предъявить ей я ничего не могу, потому что мир моды — он такой. Но на карандаш возьму. Интересно, как она мне будет в глаза после этого смотреть?

— Это нечестно и непрофессионально! — говорит одна из моих сотрудниц. — Там уже пишут, что платье как у Самиры Лаик.

— Правда? — уголок губы взмывает вверх в приятном удивлении.

— Да. Да, — кивают девочки.

— Ну вот и всё, — возвращаю мобильный Малике. — Если тебя копируют — значит, ты создаёшь нечто стоящее. Подражание — самая искренняя форма лести. Не помню, кто это сказал, но очень точно. Поэтому не переживайте, девочки. У нас впереди свадьба дочери владельца «Nomad Airlines». Так что мы себя ещё покажем!

Маленькая мотивационная речь действует на девочек сразу же. Раз уж директор спокоен, то и им волноваться не о чем.

До обеда ко мне приезжает Аяла, которой не терпится посмотреть новые платья от Эли Сааб, которые мы получили из Парижа. Работа по созданию её наряда на узату вышла на финишную прямую, и теперь пришло время выбрать ещё один - на большую свадьбу, которую делает сторона жениха.

Аяла приезжает вовремя, и её сразу провожают в шоурум. Она одна, без подруг и матери, что для меня странно, потому что обычно к нам приходят большой компанией: мама, сёстры, тёти, подружки. Но эта девушка всегда сама по себе, а мне неудобно спрашивать почему.

Консультант Эльвира помогает ей надеть первое платье, а я жду её в зале. Аяла выходит из примерочной медленно, придерживая пышную юбку кончиками пальцев.

Пышное платье с открытыми плечами и вырезом в форме сердца сияет в лучах утреннего света, проходящего через панорамные окна, благодаря серебряному бисеру и пайеткам. Пояс на талии работает безупречно: он добавляет скульптурную выразительность и подчёркивает объёмную форму, превращая её силуэт в произведение искусства.

— Потрясающе, — хвалю я искренне, делая шаг навстречу. — Ты выглядишь как королева.

Аяла подходит к зеркалу, поворачивается вполоборота, изучает себя долго, придирчиво. А потом я вижу лёгкое движение бровей, которое выдаёт сомнение.

— Оно очень красивое, тётя Жанель, — признаёт, поглаживая ткань на юбке. — Но я, наверное, хотела бы… не такое пышное.

— Понимаю, — киваю без тени разочарования. У каждой невесты свой образ, и моя задача — помочь ей найти тот самый.

Аяла примеряет ещё два платья. Первое — сдержанное и элегантное, второе — с лёгким акцентом на бёдрах. Оба сидят безупречно, но я вижу — не то. Взгляд Аялы остаётся спокойным, но не загорается.

— Я сейчас, — говорю я, беря в руки айпад с каталогом Эли Сааб.

Листаю страницы. Пышные, очень пышные, с рукавами-фонариками, с длинным шлейфом, с корсетом… Стоп.

Прямое платье.

Оно затесалось между двумя объёмными нарядами, но я замечаю ровные линии, сдержанный вырез, изящную вышивку по краю съёмной юбки. Это то, что нужно.

— Эльвира, — поднимаю голову, — принеси из хранилища платье номер 47-E. То, которое пришло в последней партии.

Пока мы ждём, я подхожу к примерочной и осторожно стучу в дверь.

— Аяла, можно войти?

— Да, конечно.

Она стоит перед зеркалом в белоснежном халате. И в её глазах я вижу усталость, которую невесты обычно скрывают за улыбками.

— Я хочу показать тебе один наряд, — предупреждаю, взяв её за руки. — Он не кричащий, не пышный, но в нём есть душа. Мне кажется, он отвечает всем твоим требованиям.

— Спасибо, тётя Жанель, — робко улыбается Аяла. — Мне с вами почему-то очень спокойно и легко. Будто мы уже давно друг друга знаем.

— Но ведь так и есть. Мы знакомы не первый год, Аяла. Я помню тебя ещё девочкой.

— Нет, — качает она головой, и её лицо становится серьёзным. — Я не об этом. Мы никогда не были с вами близки. Но сейчас… сейчас мне очень нравится с вами общаться.

— Спасибо тебе, — отвечаю я. — Ты выросла прекрасной девушкой. Твой папа может тобой гордиться.

В этот момент в дверь стучат, и Эльвира вносит платье, аккуратно упакованное в защитный чехол. Я выхожу и жду её на диванчике в зале.

Через несколько минут она выходит, и я сразу вижу, что на этот раз у нас стопроцентное попадание.

Платье из микадо с квадратным вырезом сидит на ней как влитое. Тонкая вышивка из бисера — цветы, стебли, объёмные лепестки из органзы — оживает при каждом движении, будто ветер колышет живой сад. Съёмная верхняя юбка с вышивкой по краю выглядит изящно, не перегружая силуэт.

Образ получается спокойным, утончённым, не кричащим, но запоминающимся.

Аяла подходит к зеркалу, и сейчас её глаза наконец сияют. Она проводит ладонью по юбке и поглаживает вышивку.

— Да. Это то, что мне нужно. То, что я хотела. Потрясающе.

— Это твоё платье.

После примерки Аяла приглашает меня на обед. Время как раз подходящее, поэтому мы идём в ресторан неподалёку от салона.

Разговор течёт легко: о платьях, о деталях образа, о том, какие туфли и аксессуары лучше подойдут на «кыз узату», а какие - на «беташар». Она с блеском в глазах рассказывает о своём женихе с красивым именем Альмир. Оказывается, они учились в одном университете в Лондоне, только он на два года старше. Поначалу просто дружили, часто собирались вместе с другими ребятами как земляки, а потом разлетелись кто куда. Год назад они случайно встретились на родине, снова стали общаться, и в итоге дружба переросла в любовь.

— Это очень хорошо! — говорю, как эксперт. — Как говорила героиня фильма «Москва слезам не верит»: «Любовь любовью, а человека нужно узнать».

Конечно, я же сама влюбилась в картинку: в красивого, весёлого, обаятельного мажора. Я была чуть младше Аялы, и мои чувства были яркими, сильными, вспыхнувшими, как самая большая звезда на небосклоне.

— Как интересно, — хихикает она. — Папа мне сейчас тоже так говорит.

Ах, дорогая, твой папа… Твой папа сыграл не последнюю роль и в моей судьбе.

Я замечаю, как её телефон вибрирует снова и снова. Сначала она отмахивается, потом бросает взгляд на экран и хмурится. Брови сдвигаются, губы сжимаются в тонкую линию.

— Всё в порядке? — осторожно спрашиваю я.

Аяла поднимает на меня глаза и несколько секунд думает, стоит ли мне говорить.

— Это моя мама, — признаётся она. — Она узнала, что я выхожу замуж. Хочет приехать на свадьбу.

Я молчу, ожидая продолжения, потому что в голосе Аялы нет радости.

— Но есть одно «но», я так понимаю?

Аяла откладывает телефон и задумчиво смотрит в окно.

— Она давно живёт за границей. В Греции, — она переводит взгляд на меня. — Папа щедро заплатил ей, чтобы она отдала меня и уехала. Там она вышла замуж. Мы виделись пару раз, когда я училась в Лондоне. Но мы с ней не близки.

Она произносит эти слова так, будто говорит о погоде. Но я вижу, как побелели её пальцы, сжимающие стакан с лимонадом.

— Прости, — произношу осторожно. — Я понимаю, это не моё дело. Но что случилось? Почему ты не росла с мамой?

— Были причины…

— Аяла, — мягко произношу я. — Всё хорошо, я не настаиваю. Но в семье никогда не обсуждалась личная жизнь твоего отца и твоя, поэтому я не в курсе.

— Да, эта тема в семье до сих пор табу, — отзывается она. — Папа так решил… ради меня.

Аяла делает глубокий вдох, смотрит на свой салат и снова на меня. Она молчит уже почти минуту, и я начинаю думать, не перегнула ли палку своим вопросом.

— Моя мама очень красивая женщина, — произносит она медленно, будто вытаскивает каждое слово из глубины души. — У меня нет вопросов, почему папа влюбился в неё и женился. И поначалу всё было хорошо. Но проблема в том, что у неё были кое-какие проблемы и не было материнского инстинкта. Меня она не сильно хотела.

Её голос вдруг дрогнул, но она продолжила:

— Нет, она потом, конечно, говорила, что у неё была затяжная послеродовая депрессия. Двадцать лет назад об этом только начали говорить. Может, это и правда.

— Она что-то делала? — спрашиваю я шёпотом.

Аяла молча кивает.

— Она била меня, — признаётся неожиданно спокойно. — Не так, как можно обычно шлёпнуть по попе. Она била сильно, но так, чтобы следов не осталось. И чтобы папа не видел. Потом она говорила, что мы играем и это наш секрет. Чтобы я папе не говорила.

— Аяла, как же так? — вздыхаю я.

— У меня в детстве была маленькая проблемка… Недержание. Мама злилась, когда я, — говорит тише, — мочилась. Однажды она в наказание поволокла меня в ванную, включила очень горячую воду и поставила мои ладошки под кран.

Сердце болезненно сжалось. Ну не может быть настолько жестока к своей дочери.

— Я тогда обожгла пальцы, — говорит Аяла, глядя на свои ладони, будто до сих пор видит те ожоги. — А папе она плакалась, что недоглядела и я сама открыла кран. Я помню этот момент особенно отчётливо. А многое не помню.

Приложив пальцы к губам, боюсь сейчас что-то сказать. Так вот почему Тамерлан-ага отсудил дочь. Вот почему заплатил той женщине, чтобы она исчезла.

— А потом твой папа узнал?

Аяла кивает.

— Он пришёл как-то домой пораньше. Мама его не ждала. И в комнате она снова меня била ремнём, а я плакала. Мне ведь было четыре. А мама кричала, — голос Аялы ломается окончательно. — Я помню только: «Тварь. Я тебя никогда не хотела».

— Боже мой, — выдыхаю я. — Боже мой, Аяла…

— Потом я помню, как папа с мамой сильно ругались, — продолжает она уже тише. — И папа меня забрал куда-то. Потом у меня были няни, частные школы, Лондон. А её я почти не видела.

— Ты говорила с ней, почему она так тогда поступила?

— Да, конечно, мне было интересно узнать. И я прорабатывала эту травму с психологом. У мамы, как выяснилось, было тяжёлое детство, и её тоже били. Она не говорила об этом папе, когда они познакомились. Мама из бедной семьи, а познакомились они на открытии автосалона, где мама была моделью. Она ещё его очень ревновала, как она мне сама сказала.

— Она извинилась перед тобой?

— Да… да, мы поговорили. Она очень раскаивается, но проблема в том, что я, к сожалению, не чувствую с ней душевной связи.

Телефон снова вибрирует на столе, и мы обе смотрим на него.

— Мама хочет приехать на мою свадьбу, — усмехается Аяла горько. — Сказать, как она меня любит. А я не знаю, что делать. И я ещё не говорила папе.

— Поговори с ним, — предлагаю мягко. — Я плохо знаю твоего отца, но мне кажется, он найдёт выход.

— Папа о ней слышать не хочет…

— А ты бы хотела, чтобы она приехала?

— Я сама не знаю, — пожимает плечами. — Но она ведь моя мама…

Тяну руку через стол и сжимаю её тонкие, длинные пальцы.

— И всё-таки поговори с отцом. Иногда мы зря боимся открыться, а в итоге оказывается, что все страхи — только в нашей голове.

Аяла легонько улыбается и задумывается над моими словами. А мне всё ещё так удивительно, что она открылась именно мне. Быть может, потому что она понимает, что я тоже несу в душе боль и груз прошлого.

Глава 31

Тамерлан

Перекатившись на спину, несколько секунд просто лежу, тяжело дыша.

Сердце бьётся глухо, мощно, отдаваясь под рёбрами, а в висках ещё шумит кровь — возраст, ничего не поделаешь. Грудная клетка медленно поднимается и опускается, восстанавливая привычный ритм. Машинально провожу ладонью по животу, задерживая дыхание на короткий миг.

На потолке дрожат золотистые блики от прикроватных светильников. Полутёмная спальня со временем стала знакомой: тёмное дерево, плотные шторы, запах дорогого парфюма, женского крема для тела и свежести.

Всё знакомо, как и женщина рядом.

Два месяца и с десяток встреч. Каждый раз примерно одно и то же: поздний вечер, закрытая дверь, короткие разговоры, секс, душ, мой уход ближе к полуночи.

Я всегда считал подобные связи бессмысленными и чётко разграничивал работу и личную жизнь. Мужчины, которые в моём возрасте начинают искать подтверждение собственной состоятельности в молодых, красивых сотрудницах, всегда казались мне слабыми, суетливыми, зависимыми от инстинктов.

А теперь я сам лежу в постели своей подчинённой и смотрю в потолок, восстанавливая дыхание после секса.

Стягиваю презерватив, быстро завязываю его в узел и несу в уборную. Наши встречи не настолько частые,чтобы просить партнершу пить таблетки, поэтому защита на мне.

Вымыв руки, смотрю на свое отражение в зеркале. Устал. Вымотан.

Принципы, которые я нарушил, неприятно резонируют внутри. Не из-за морали даже — давно уже не мальчик, чтобы играть в святошу. Скорее потому, что за всё это время так и не почувствовал ничего, кроме физического влечения. Яркого, очень удобного, но пустого. Словно организм живёт своей жизнью, исправно реагирует на красивое тело, женский голос, прикосновения, а внутри — тишина. Ни тепла, ни желания остаться, ни потребности проснуться рядом утром.

Саида зовет меня из спальни. Вернувшись, снова ложусь рядом, она подбирается ближе и вздыхает:

— О Боже… как хорошо.

Едва заметно усмехаюсь уголком губ.

Если уж быть честным с самим собой, то в пятьдесят один «хорошо» — это давно уже не подарок природы. Это дисциплина, контроль давления, анализы, спорт. Сон, насколько возможно, правильное питание, отказ от половины того, что хочется.

Организм после пятидесяти любит выставлять счета. Особенно мужчинам, которые привыкли брать от жизни всё. И тело ещё слушается, но уже требует уважения к себе. Безрассудство молодости давно закончилось.

Саида придвигается ближе и кладёт голову на плечо, обнимая за талию.

Я лениво провожу пальцами по её руке. Кожа у неё гладкая, горячая после близости. Красивая женщина, страстная. Ухоженная, умная, умеющая быть лёгкой и удобной тогда, когда это нужно. Наверное, многие мужчины на моём месте давно бы решили, что этого достаточно.

— Мне очень хорошо с тобой, — шепчет она.

— Мне с тобой тоже.

Она замолкает, задумавшись о чем-то своем. Так и лежим минуту-другую, пока она вновь не шепчет:

— Останься хотя бы сегодня?

Прикрываю глаза на секунду. Вот поэтому я никогда не любил подобные отношения.

Рано или поздно это начинается: меняются интонации, паузы становятся длиннее, появляются ожидания. Женщина начинает смотреть иначе. Не как на мужчину, с которым ей просто хорошо и есть определённые договорённости, а как на человека, которого хочется впустить глубже в свою жизнь, привычки и будуущее.

И хотя правила были озвучены с самого начала, со временем просыпается надежда.

— Нет, — отвечаю я.

Саида всегда всё понимала правильно. Так зачем сейчас эти разговоры? Они раздражают, ведь я заранее знаю, чем заканчиваются подобные истории. Кто-то обязательно начинает хотеть большего.

Она слегка напрягается рядом, шевелится, нервничает, но молчит. Умная женщина не устраивает сцен, но тишина моего отказа ей не нравится.

Я вытягиваю руку и медленно сажусь на кровати. Мышцы приятно ноют после напряжения, а в пояснице отзывается знакомая усталость. Возраст напоминает о себе даже в мелочах — раньше я бы просто встал, а сейчас невольно прислушиваюсь к телу.

— Я пошёл, — говорю спокойно. — Завтра свадьба дочки.

— Да, точно… свадьба, — Саида тихо выдыхает. — Я забыла, прости.

За спиной шуршит постель. Саида садится, подгибая под себя колени, и обнимает меня за плечи. Её ладонь медленно скользит по груди вниз, пальцы задерживаются в волосах. Примкнув губами к шее, она затем шепчет на ухо:

— Надеюсь, ты будешь по мне скучать.

Повернув голову, встречаюсь с ней взглядом. Длинные волосы рассыпались по плечам, губы припухли после поцелуев, глаза блестят в тёплом полумраке спальни. Сейчас, после секса, она особенно манкая, расслабленная, чувственная. Почти опасная в своей женской власти.

И тело на неё реагирует до сих пор. Что ещё нужно для счастья? Наверное, ничего.

Вот только внутри по-прежнему пусто, словно всё происходящее заканчивается ровно в тот момент, когда стихает дыхание и остывают простыни.

— Я позвоню, — обещаю я.

Фраза привычная, удобная, ничего не значащая. Но она знала это с самого начала. С тех пор, как всё случилось впервые два месяца назад.

Встав с кровати, поднимаю с пола боксёры и брюки и направляюсь в ванную, оставляя за спиной тёплую спальню, запах секса и женщину, которая, кажется, начинает хотеть от меня больше, чем я могу ей дать.

В квартире меня встречает Аяла, которая проводит здесь последнюю ночь перед тем, как завтра я отдам её мужу. Я сам на этом настоял, хоть она и давно живёт отдельно. Но она именно здесь выросла, её комната менялась по возрасту и её переменчивым вкусам. Сначала исчезли куклы, домики, игрушечные сервизы, а после за дверью громко играла музыка, которую я не понимал. Этот этап прошёл, спальня снова преобразилась, а затем вдруг стало тихо — Аяла уехала учиться.

Дом тогда опустел резко и непривычно. Я впервые понял, насколько много пространства может занимать один ребёнок в жизни мужчины. Смех, шаги на лестнице, разбросанные книги, вещи и бесчисленное количество обуви в прихожей — всё это исчезло почти в один день.

Вернувшись, она чуть-чуть пожила со мной и съехала, сказав, что привыкла жить одна, а мне нужно устраивать личную жизнь и она не хочет мешать.

Устроил ли я эту личную жизнь? Нет.

— Папуль, — обняв меня, она прищуривается и присматривается, — ты откуда?

— Из офиса. А что?

— Ничего, — хитро улыбается. — Приятно пахнешь.

Оставляю это замечание без ответа и прохожу в гостиную. Её подружки, которых она приглашала на посиделки, уже ушли, в доме приятно пахнет едой. Завтра с самого утра снова будет многолюдно и шумно. И потом всё вновь погрузится в тишину.

Я невольно задерживаю взгляд на разбросанных по столу стаканах, коробках с десертами, пакетах, лентах, каких-то мелочах для свадьбы. Жизнь дочери меняется прямо у меня на глазах, а я до сих пор не понимаю, в какой момент маленькая девочка с косичками стала женщиной, которую завтра уведёт другой мужчина.

— Ты не отвечаешь, значит, у тебя было свидание, — не унимается дочь.

Ухмыльнувшись, сажусь на диван, а Аяла устраивается рядом и ластится.

— О! Я угадала! — восклицает она. — Кто она? Красивая? Всё серьёзно?

— Не скажу. Да. И нет.

— Опять нет? — разочарованно. — Ну пап, это несерьёзно.

— Зато честно.

Дочь берёт моё лицо в ладони и заглядывает в глаза, улыбаясь.

— Пап, я не хочу, чтобы ты остался один… в пятьдесят один.

— Слава Аллаху, я здоровый, обеспеченный человек. И одиночество мне не в тягость.

— Но я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Я счастлив, — уверяю её, хотя понятие счастья весьма расплывчато. — Я счастлив, если ты счастлива.

И это, пожалуй, единственное чувство, в котором я никогда не сомневался. Всё остальное в жизни можно поставить под вопрос, но не любовь к собственному ребёнку.

Выдержав недолгую паузу, она меняется в лице и спрашивает осторожно:

— И поэтому ты согласился с приездом мамы?

Вот эту тему я бы не хотел поднимать во второй раз, ведь согласился я исключительно ради неё. Они поддерживают какую-никакую связь, и если для неё присутствие матери важно, то так тому и быть, закрою на это глаза.

— Я надеюсь, сюда ты её не пригласила?

— Нет, конечно, — цокает она. — Это твоя территория. Сюда придут визажист, парикмахер, девочки, фотографы и от салона девушка, которая поможет мне надеть платье. А ещё тётя Жанель и Аиша.

— Жанель? — хмурюсь, услышав её имя. — Ты позвала Жанель?

— Да-а. А что, что-то не так? — не понимает дочь. — Она — дизайнер платья, я попросила её всё сделать так, как было на последней примерке. Она согласилась. Знаешь, мы с ней за эти два месяца так хорошо пообщались. Она такая классная, умная и безумно талантливая. Анвар - идиот, что упустил ее. Надеюсь, она найдет себе еще хорошо мужа.

— Хм, — всё, что могу ответить я. — Ну раз ты ее пригласила, то хорошо, это твой день.

Имя «Жанель» неожиданно оседает внутри странным, слишком живым эхом, словно камешек бросили и он ударился о дно моей души. Память сама вытаскивает то, что я убрал в чертоги памяти: её спокойный взгляд, сдержанный голос, тонкие пальцы на ткани платья Аялы. И то странное чувство, которое мелькнуло в груди месяц назад и которое мне совершенно не понравилось.

Ладонь Аялы вновь ложится на мою щёку. Дочь привлекает меня к себе и целует.

— Спасибо, папуль. А теперь я пойду спать, хотя вряд ли сразу усну.

Аяла убегает на второй этаж, я поднимаюсь и иду к себе. И между мыслей о завтрашнем дне вновь проскальзывает одно имя и образ, который я всё же изгнал из головы месяц назад, и, надо сказать, достаточно успешно.

Глава 32

Суматоха в доме началась с десяти утра. К нам стекаются подруги дочери, стилисты, визажисты, фотографы, повсюду слышны голоса и смех. Домработница Рабига стряпает на кухне и, пожалев меня, приносит в кабинет чашечку кофе. Я сегодня, как медведь, прячусь в своей берлоге в конце длинного коридора, где мне ничего не слышно.

Кофе давно выпит, чашка остыла, но я не зову её снова — она и так на кухне крутится как белка в колесе.

Встав с кресла и немного размявшись, подворачиваю рукава рубашки, забираю со столика пустую чашку на блюдце и выхожу в коридор. На первом этаже сладко пахнет цветами, со второго доносятся чужие голоса. Дом сегодня живёт отдельной жизнью — шумной, праздничной, наполненной женскими разговорами и шелестом платьев.

— Тамерлан Султанович, вы зачем? — всплескивает руками Рабига, когда я ставлю посуду в раковину. — Я бы сама убрала.

— Ничего, — отвечаю я спокойно. — Вы и так заняты.

Она улыбается и, надев варежки, открывает духовку, из которой вырывается горячий пар и сумасшедший запах её фирменного вишнёвого пирога. Его аромат моментально растекается по кухне, смешиваясь с запахом теста, ванили и кофе.

В дверь звонят, и Рабига, спохватившись, ставит керамическую форму на столешницу.

— Я сам открою, не отвлекайтесь!

Площадь у меня большая, и, пока дохожу, звонят ещё один раз. Повернув замок, открываю и тут же врезаюсь во взгляд чёрных глаз, обрамлённых густыми ресницами.

— Ата! — Аиша сходу обнимает и целует меня в щёку. Она называет меня так же, как своего деда, потому что для неё мы все — старики одного возраста.

— Аиша, дочка, — поцеловав её в ответ, перевожу взгляд на её мать.

— Здравствуйте, Тамерлан-ага. Поздравляем вас!

— Спасибо, Жанель. Проходите.

Жанель и Аиша разуваются, проходят в гостиную, а я следую за ними. Она озирается, разглядывая интерьер, и замечает:

— У вас очень красиво, Тамерлан-ага.

Жанель не изменяет себе: сдержанная, спокойная, как всегда сохраняющая дистанцию. Даже голос у неё спокойный, ровный, без лишних эмоций.

— И в этом нет моей заслуги, — признаюсь честно, а она поднимает голову и изучает люстру, на которую я вообще не обращаю внимания. Дизайнер купил, электрик установил.

— О, это же Лейла Кулжан, — удивляется она, переведя взгляд на большую картину на стене.

— Да, — киваю, неожиданно испытывая удовлетворение от того, что она знает художницу и вообще замечает подобные вещи. — Мы спонсировали её выставку два года назад, и тогда мне понравилась именно эта работа.

— Аиша, подойди, посмотри, как интересно, — она подозвала дочь и взяла её за руку. — Как хорошо она работает с цветом и движением. Правда здорово?

— Мааам, — девочка явно не разделяет восторга матери.

А вот я согласен с Жанель, потому что вижу то же самое. Только смотрю сейчас не на полотно, а на неё. Невольно смотрю, не в силах отвести взгляд, видя ее внутренний свет.

Вновь со мною что-то происходит. Пугающее, странное…

Что-то, что я уже давно исключил из своей жизни.

На Жанель чёрное, строгое платье, что обтекает фигуру без единой лишней детали. Светлая асимметричная линия открывает плечо и шею, подчёркивая гладкую кожу, тонкие ключицы, длинную линию рук.

Её волосы мягко уложены и собраны на затылке, в ушах поблёскивают серьги. И её точёный профиль внезапно кажется мне близким и опасным одновременно.

Я замечаю тонкую жилку под кожей, задерживаюсь на изгибе шеи и спускаюсь к открытому плечу.

Боюсь: одно неверное, неосторожное движение, слово или взгляд — и я круто сверну не туда, сойду с правильного пути, утратив привычный контроль.

Она поворачивает голову и ловит мой взор. Брови слегка вздрогнули в смущении, но она ничего не говорит, а через секунду за спиной раздаётся голос Рабиги:

— Ой, здравствуйте! Может, чай, кофе, воду? — предлагает она, подойдя к Жанель.

— Нет-нет, спасибо. Нам бы к невесте, — Жанель вежливо улыбается.

— Это на второй этаж, — Рабига поднимает руку, и моя гостья следит за направлением и смотрит вверх. Ресницы взмывают, а внутри меня спавший десятилетиями вулкан вдруг медленно и тяжело начинает просыпаться.

Жанель благодарно кивает Рабиге и мягко касается плеча дочери:

— Пойдём, Аиша.

Девочка тут же убегает вперёд, Жанель поднимается медленнее, придерживая пальцами ткань платья.

Стиснув зубы, провожаю её взглядом до тех пор, пока обе не скрываются на втором этаже. И только после этого медленно выдыхаю.

Что со мной происходит?

Нервное напряжение стягивает плечи. Настолько нелепое и неуместное, что становится неприятно от самого себя. Мне пятьдесят один год, у меня взрослая дочь выходит замуж, а я стою посреди собственной гостиной и думаю о женщине, на которую раньше смотрел совершенно спокойно.

Именно спокойно.

Я всегда считал Жанель красивой. Когда мы познакомились, мне было тридцать четыре, ей — двадцать один. Я — один из тех, кто стоял за её браком с Анваром, кто первым разглядел её чувства к нему, кто срежиссировал всё так, чтобы она вошла в нашу семью. Оттого я чувствовал вину все эти годы. Оттого поддержал её, когда она решила развестись. Три года она смотрела на меня с нескрываемым раздражением и злостью, сейчас, кажется, всё улеглось.

У неё, но не у меня.

Желание искупить вину и желание любоваться женщиной, чувствуя при этом, как внутри рушатся столбы твоей железной выдержки, — вещи разные.

Провожу ладонью по затылку и резко отворачиваюсь.

Нет-нет. Нужно просто привести голову в порядок.

Поднявшись к себе, захожу в спальню, на ходу расстёгивая пуговицы рубашки. Бросив её, брюки и боксёры на кресло, захожу в ванную и сразу включаю душ на полную мощность.

Прохладная вода ударяет по плечам и стекает вниз по телу. Я пытаюсь мысленно встряхнуть самого себя и переключиться. Вспомнить, кто я и сколько всего видел в жизни. Женщины никогда не были для меня проблемой и со времён влюблённости в бывшую жену не выбивали почву из-под ног одним взглядом. А она была необычайно красива. Но наши ссоры, её патологическая ревность и жестокость к дочери разрушили это чувство до основания.

Вода продолжает шуметь, я добавляю больше горячей и стараюсь заглушить внутреннее напряжение, которое разрастается всё сильнее.

Глава 33

Жанель

— Осторожно, рукав.

Придерживаю тяжёлую ткань, пока Эльвира помогает Аяле просунуть ладонь в длинный, струящийся рукав. Атлас мягко скользит по коже, переливается на солнце, которым залита вся комната.

На несколько секунд в спальне становится очень тихо. Слышен только шелест ткани, лёгкий звон серебряных подвесок на такии и взволнованное дыхание самой Аялы.

Я поднимаю взгляд на девушку и с чувством выполненного долга, с восторгом смотрю на платье.

Цвет топлёного молока оказался именно таким, как она хотела. Кажется, будто ткань впитала в себя свет раннего утра. Этот оттенок удивительно подходит её коже, глазам и мягким чертам лица.

Я долго думала над дизайном и поняла, что Аяла, в которой смешалось несколько кровей, должна напоминать ханскую дочь со старых фотографий, где женщины смотрят прямо в объектив спокойно и гордо, потому что знают цену своему имени.

Длинные рукава спадают вниз, словно крылья белой птицы. А шлейф оставляет ощущение дороги, по которой она пойдёт в новую жизнь.

Вышивальщица постаралась на славу. Цветы расцвели прямо на ткани. Тонкие стебли, маленькие полевые бутоны, красные, голубые, золотистые вкрапления. Мне хотелось, чтобы стебли повторяли национальный орнамент и символизировали весну и цветущий сад.

— Шикарно, — с придыханием произносит Эльвира, поправляя вышитый пояс. — Этот цвет будто для тебя создан.

Аяла ничего не отвечает сразу. Только смотрит на своё отражение широко открытыми глазами, словно до конца не верит, что видит себя такой. Обожаю этот момент в нашей работе, когда невеста преображается и чувствует себя принцессой. Нет, королевой.

— Уау! Какая ты красивая, Аяла! — восторженно произносит моя Аиша, пока подружки невесты снимают её на телефоны.

— Спасибо, — Аяла, кажется, всё ещё не может прийти в себя, хотя у нас уже была финальная примерка. Но дело, скорее всего, в том, что через несколько часов жених заберёт её у отца.

Подойдя ближе, аккуратно расправляю ткань на юбке. Цветочная вышивка тянется вверх по корсажу - тонкие стебли, маленькие красные и голубые бутоны, будто весенний сад расцвёл прямо на шёлке.

— Не туго? — спрашиваю я.

— Нет, идеально, — шепчет Аяла.

Эльвира поправляет шлейф, а я беру такию обеими руками. Вышивка на ней такая же, как на платье и саукеле, которую Аяле наденут во время обряда «Ак жол», то есть прощания с отчим домом.

Аяла инстинктивно выпрямляет спину, когда я подхожу к ней.

— Готова? — тихо спрашиваю я.

Она делает глубокий вдох и слегка наклоняется. Я опускаю тюбетейку ей на голову, после чего стилист закрепляет её невидимками.

Я оставляю Аялу с подругами, которые окружили её плотным кольцом, ахают, поправляют фату, снимают на телефоны. Сейчас будет фотосессия, и Аяла попросила Аишу остаться. Моя девочка светится от счастья — это её первая свадьба, и ей всё интересно.

Мы с Эльвирой спускаемся вниз, и она вскользь говорит, что такси уже подъезжает.

— Хорошо. Ты потом скинь мне чеки, я оплачу дорогу туда и обратно.

— Жанель Алихановна, не нужно.

— Нужно, не спорь, — мягко перебиваю я. — Ты проделала огромную работу. Ты молодец.

— Спасибо, Жанель Алихановна.

Улыбнувшись ей и коснувшись пальцами гладких перил, я гляжу вниз, и что-то вдруг шевельнулось в сердце. Тамерлан-ага стоит посреди гостиной и говорит по телефону. В ту секунду, как мы достигаем середины лестницы, он поднимает глаза, и выражение его лица вмиг меняется, сделавшись внимательным, заострённым.

От этого взгляда внутри становится беспокойно. Не страшно, но тревожно, потому что он снова смотрит на меня не так, как прежде. А я мало того что это понимаю, ещё и не в силах сейчас отвести взор.

Оказавшись в гостиной, я замечаю, что накрыт низкий стеклянный столик: расставлены тарелки с печеньем, конфетами, фруктами, мясной и сырной нарезкой. Эльвира обращается к Тамерлану, благодарит за гостеприимство и прощается.

— Вам спасибо, — отвечает он коротко. — Рабига вас проводит.

Тамерлан зовёт свою домработницу, которая быстро прибегает, суетится, добродушно улыбается и передаёт Эльвире красочный бумажный пакет. Говорит, подарок и «саркыт». По казахскому обычаю хозяева дома или праздника заворачивают гостям с собой угощения.

Никто не останется голодным, пока есть подобные татешки. В такие моменты особенно остро чувствуешь тепло дома. Не роскошь, не размеры гостиной, не дорогую мебель, а простую заботу, впитанную с детства: накормить, собрать в дорогу, не отпустить с пустыми руками.

Эльвира смущённо отказывается, но женщина заставляет её взять гостинцы и провожает до двери. Мы с Тамерланом-ага остаёмся одни, и первые несколько секунд между нами повисает неловкая пауза, которую я пытаюсь разрядить словами:

— Там фотосессия, девочки скоро спустятся.

— Хорошо, — благодарно кивает он, высовывает правую руку из кармана, расстёгивает пуговицу на смокинге, который, надо признать, ему идет. — Спасибо вам, Жанель.

— Ну что вы, Тамерлан-ага, это моя работа.

— Мы с вами разве не договорились? Вы можете называть меня Тамерлан.

— Простите, — уголки губ едва дрогнули в улыбке. — Я ещё не привыкла.

— Ничего страшного, — спокойно отвечает он. — Привыкнете.

Последняя фраза звучит двусмысленно. Возможно, мне только кажется? Я отвожу глаза первой и делаю вид, что поправляю браслет на запястье.

— Присаживайтесь, — он жестом указывает на диван рядом со столиком, а сам садится напротив.

В комнату возвращается его помощница, добродушно улыбается мне и спрашивает, налить ли чай с молоком или без.

— Без, пожалуйста, — в ответ я тоже улыбаюсь и невольно перевожу взгляд на хозяина дома, который выглядит довольным и спокойным на своей территории.

Он кладёт руку на подлокотник и ждёт, пока я не сделаю первый глоток. Как эстет и большой любитель посуды, я подмечаю, какой красивый у него сервиз. Тамерлан, конечно, в этом не разбирается, но этот фарфор чудо как хорош — такой гладкий, невесомый, хрупкий. Надо потом поискать такой же.

— Угощайтесь, — прерывает мои думы хозяин, и я, очнувшись, тянусь за виноградинкой. С утра у меня во рту ни росинки не было, потому что нужно было подготовиться самой и подготовить Аишу.

— Какой вкусный виноград...

— Вы любите?

— Да, из всех фруктов больше всего я люблю виноград.

— Интересно, — усмехнувшись, он ставит чашку на блюдце и кладёт ногу на ногу.

На губах играет вежливая улыбка. Очень сдержанная, короткая, редкая. Появляется на лице только для избранных.

Если бы мне три года назад кто-то сказал, что я буду сидеть в доме дяди Тамерлана, пить с ним чай и вести светскую беседу о фруктах, я бы посмеялась и покрутила пальцем у виска. Но вот мы здесь, лицом к лицу, и неожиданно я больше не чувствую себя скованной в его присутствии. Наоборот. Меня пугает, насколько естественным вдруг становится это молчание между нами.

— Аяла очень волнуется, — снова возвращаюсь к его дочери. — Хотя старается держаться.

— Она всегда так, — тон меняется. — С детства. Если боится - вытягивается в струну.

— Да, точно, так и есть.

На несколько секунд снова становится тихо. В гостиной работает кондиционер, и по коже пробегают мурашки.

— Платье очень красивое. Вы проделали большую работу.

— Спасибо.

— Это правда.

Я поднимаю взгляд и тут же жалею об этом, потому что он смотрит прямо на меня. Сердце стремительно толкается о рёбра.

— Для Аялы это важно, — тихо отвечаю я. — Каждая девушка мечтает почувствовать себя особенной в такой день.

— А вы умеете это делать.

Я незаметно выдыхаю и сильнее сжимаю в ладони чашку. Боже, она такая лёгкая, что я, кажется, могу её разбить.

— Жанель, я хочу быть с вами честен, — начинает он и останавливается, чтобы убедиться, что полностью завладел моим вниманием. — Сегодня, когда я выдаю замуж единственную дочь, я хочу лишь одного: чтобы она была счастлива... Чтобы её муж любил и уважал её, а другая семья не мешала им строить свою жизнь.

— Тамерлан... — начинаю осторожно и тут же запинаюсь на имени.

Опасный разговор, который лучше не начинать. Но в его голосе сейчас нет привычной холодной вежливости и отстранённости, только решимость и, кажется, сожаление.

— Послушайте, Жанель. В своё время я очень ошибся. Я не буду говорить вам о своих мотивах, вы и так всё знаете. Но, — он на пару секунд останавливается и пристально глядит мне в глаза. В один миг этот взгляд проникает внутрь, и на самом дне души пробуждается что-то необъяснимое. — Но я прошу вас простить меня за то, что я так поступил с вами в прошлом.

Он замолкает в ожидании ответа. Понимаю, как ему, наверное, тяжело говорить о чувствах. Такие мужчины не просят прощения. Им проще молчать, закрываться, делать вид, что прошлого не существует. И потому сейчас каждое его слово звучит особенно весомо.

— Я вас давно простила, Тамерлан, — произношу спокойно. — Я не держу на вас зла, — а про себя добавляю: «уже не держу». — Выйти замуж за Анвара было моим собственным выбором.

В тот момент, когда он хочет ответить, на втором этаже начинается суматоха. Аиша сбегает вниз по лестнице и восторженно восклицает:

— Аяла спускается!

И действительно, следом за моей девочкой на лестнице появляется фотограф. Он бесконечно щёлкает, меняет ракурс, ловко жонглируя аппаратом.

Аяла словно лебёдушка плывёт по холлу второго этажа и медленно спускается по лестнице. Тамерлан поднимается с дивана и смотрит наверх. Я слежу за его реакцией, и она превосходит все мои ожидания. В его глазах так много любви и нежности, которых я не видела прежде. Этот сильный, жёсткий мужчина вдруг смотрит на дочь так открыто и беззащитно, что у меня внутри всё переворачивается.

Как бы я хотела, чтобы и на мою девочку так же смотрел её отец, несмотря на то, что наши с ним отношения безвозвратно испорчены. Чтобы хотя бы раз в жизни она почувствовала себя для него самым важным человеком на свете.

И стоит мне подумать об этом, как я вспоминаю, что сегодня вечером я увижу его впервые за долгое время.

Глава 34

Аиша вертит головой, ахает и охает, бормочет: «Как классно, я тоже так хочу», когда мы идем по потрясающе красивой территории бывшего санатория Алатау, а ныне Swiss Hotel. В пруду плавают утки и лебеди, а за ним — шикарные горы на синем безоблачном небе. Я хорошо знаю это место, потому что отдыхала здесь с родителями. Выбор Тамерлана мне понятен - он хочет самое лучшее для своей дочери, я сделала бы так же.

Войдя в сам ресторан, мы находим наши имена на стенде с планом рассадки, и вдруг я слышу у самого уха:

— Папа! — восклицает Аиша. — Там папа, мам!

Я резко оборачиваюсь и вижу бывшего мужа и бывшую свекровь. Анвар вдруг переводит взгляд с дочери на меня и, нахмурившись, задерживается на моем лице.

Вот и встретились. Тринадцать лет вместе, три порознь, и мне даже сказать ему нечего, потому что внутри все давно остыло и стало неинтересно, как он живет и что с ним творится. Выглядит здоровым — Бог в помощь.

Батима мажет по мне придирчивым взором и, демонстративно усмехнувшись, поворачивает голову в другую сторону. Все стабильно, экс-свекровь все еще не может мне простить скандал, который я устроила в семье.

— Я пойду поздороваюсь? — спрашивает осторожно.

— Конечно, иди.

Кудри Аиши подпрыгивают, когда она идет к отцу, которого не видела, наверное, полгода. Он обнимает ее, целует в щеку, что-то говорит ей, отчего она улыбается. Потом Аиша переходит к бабушке.

Я стою на месте, сложив руки перед собой. Две бывшие золовки, к моему удивлению, подходят поздороваться и хвалят мое платье. Но наша светская беседа длится недолго, потому что ко мне подходит Анвар, держащий под руку нашу дочь. Он вообще не постарел, и, должна признать, ему идет быть отцом дочери.

— Привет, — здоровается первым. Лицо не выражает ничего. Ни-че-го.

— Привет, — так же ровно отвечаю я.

— Прекрасно выглядишь.

— Спасибо.

Нигде не вижу его женщины - той, по которой он сходил с ума, ради которой он пошел против воли отца и оставил ее себе. Странно, что он так на ней не женился, ведь она просила отдать его. Я ожидала, что к этому времени он уговорит родителей принять свою зазнобу, а она подсуетится и родит ему наследника. Но он меня удивил.

— Папа, это мама сшила платье для Аялы, — рассказывает Аиша.

— Знаю. Я удивился, когда узнал, что и ты будешь здесь. Но потом мама мне объяснила, почему.

— Да, — вздернув подбородок, отозвалась я. — Аяла и Тамерлан пригласили меня. Надеюсь, ты не против.

— Я не хозяин этой свадьбы, — усмехается Анвар, — а такой же гость.

— Мам, пап, — дочь пытается лавировать между нами. — Не ругайтесь хотя бы сегодня.

Анвар демонстративно прижимает Аишу к себе за талию и целует ее в висок.

— Мы не ругаемся, жаным. А ты так выросла.

— Мы просто давно не виделись, — объясняет она, пытаясь донести до него, что ей не хватает отцовского присутствия. — И еще я на каблуках.

Я замечаю, как в зал входит Тамерлан — хозяин вечера. Он идет уверенно и гордо, здороваясь с гостями, пожимая руки приглашенным на свадьбу бизнес-партнерам.

Смокинг сидит на нем безупречно, редкое серебро в висках только добавляет ему той опасной, зрелой харизмы. Вокруг него сгущается внимание всего зала.

Сама не знаю, почему, но я наблюдаю за ним.

Он хлопает какого-то низкого, полного мужчину по плечу, и его взгляд на секунду задерживается на нем, а потом скользит ко мне, будто он почувствовал, что я на него смотрю.

Этот взгляд касается меня слишком быстро и слишком остро. Словно темный огонь проходит по коже.

Быстро отвожу глаза, смутившись и ощутив мурашки, пробежавшие по спине вмиг, когда его взор коснулся моего лица.

— Жанель, дочка, — к моему большому удивлению, свекор сам подошел ко мне и протянул руку.

— Здравствуйте, папа, — ответила я и, коснувшись ладонью его плеча, поцеловала его в щеку. Я все еще так называю его скорее по привычке.

— Давно не видел тебя, кызым. Ты нисколько не изменилась, — говорит Касым, сжимая мои пальцы сильнее. Мне от этого неуютно, и я намеренно роняю клатч, чуть наклоняюсь, чтобы взять его, но меня опережает Анвар. Он поднимает сумочку, протягивает мне и, когда я забираю ее, наши пальцы невольно соприкасаются.

— Касым, Анвар, — Батима подходит к мужу и берет его под руку. На ней красивое вечернее платье, укладка, дорогие украшения. Но смотрит она все с той же грустью и обидой, которая до сих пор не прошла.

Ее глаза скользят по мне внимательно и холодно, будто за все эти годы она так и не решила — виновата я перед их семьей или они передо мной.

— Здравствуйте, мама, — я говорю подчеркнуто вежливо.

— Здравствуй, — отвечает она и переключается на мужа. — Касым, ты видел, эта, — Батима замолкает на секунду, подбирая слова, — здесь.

— Кто? — не понимает он.

— Наира, — недовольно произносит бывшая свекровь и кивает в сторону. — Мать Аялы.

Я слежу за взглядом Касыма и вижу, что рядом с Тамерланом стоит очень красивая женщина лет сорока шести - сорока восьми. Точно невозможно сказать, потому что выглядит она прекрасно и намного моложе своих лет. Она стройная, длинноволосая и загорелая.

Наира держится уверенно и, несомненно, знает себе цену. Вероятно, привыкла к мужскому вниманию. Ее улыбка мягкая, почти лениво-красивая, а движения плавные и медленные, словно она никогда никуда не торопится. Я могла бы ею восхититься, если бы не знала, что она делала со своей маленькой дочерью.

Я смотрю на ее профиль, на то, как она держится рядом с бывшим мужем, как улыбается ему, тогда как он напряжен и не отвечает ей с той же легкостью.

Взгляд у него такой тяжелый, будто небо сейчас упадет ему на плечи. Неважно, что она щебечет ему. Важно, как он сейчас сдерживается в ее присутствии.

— Надо его спасать, — вздыхает Касым и, оставив Батиму, движется к ним.

Батима провожает мужа взглядом, полным раздражения, а я неожиданно понимаю, что даже спустя годы эта семья продолжает жить внутри своих старых войн, обид и недосказанностей. Просто теперь все это прячется за идеальными улыбками для гостей.

— Наверное, нам нужно уже рассаживаться, — замечаю я. — Аиша, пойдем, найдем твой стол.

Но прежде чем отвернуться, я еще раз украдкой поднимаю глаза на Тамерлана. И в ту же секунду он снова смотрит на меня.

Аишу посадили с молодежью, часть из которых она знает. Это его двоюродные и троюродные братья и сестры, а также племянники жениха. Мне же досталось место за столом родственников Тамерлана со стороны отца. Раньше я совсем ничего о нем не знала и не интересовалась, а оказывается, он поддерживает связь со своей азербайджанской стороной. И в нем, как я теперь понимаю, много черт от покойного отца.

— Нам так приятно познакомиться, — говорит его тетя Фидан. — А вы с какой стороны будете?

— Я — бывшая жена его племянника, — отвечаю спокойно, но родня удивленно настораживается. Наверное, думают, почему меня не посадили к другой родне. Но правда в том, что там бы я себя чувствовала не в своей тарелке, а здесь, с неизвестными людьми, мне как-то даже веселее.

— А вы пьете? — с другой стороны спрашивает, если я правильно запомнила, двоюродная сестра Тамерлана — Севда.

— Вино, — киваю. — Грех не выпить за здоровье молодых.

— Ну все, это наш человек, — звонко хлопнув в ладоши, заявляет женщина.

Когда все гости рассаживаются по местам, зал наполняется торжественной музыкой, и ведущий просит всех встать и поприветствовать кудалар, то есть сватов — родителей и родственников жениха.

Кыз узату - это традиционные проводы невесты, которые символизируют ее переход из родительского дома в новую семью. На этом празднике гуляют ее родственники, друзья и коллеги. Хозяева вечера - родители девушки, а в данном случае один отец.

Сторону жениха на узату представляет ближайшая родня - около пятнадцати - двадцати человек. Так что мама и папа Альмира здесь лишь гости, которые в конце тоя заберут Аялу к себе. Следующую большую свадьбу уже делает сторона жениха, и по масштабу она даже превосходит «кыз узату».

Двери в ресторан распахиваются, и под торжественную музыку входит та самая делегация. Гости аплодируют, организаторы, которых я замечаю, мелькают то тут, то там с наушниками и микрофонами. Тамерлан стоит как нерушимая скала и смотрит на все, как Зевс с Олимпа смотрит на людей.

Я не должна так заострять на нем внимание, но почему он сейчас кажется мне таким...

Ведущий снова берет слово и объявляет жениха. Альмир входит в зал с букетом, который по традиции должен подарить нашей девочке. Он высокий, статный, черноволосый и обаятельный. Дай Аллах, чтобы он сделал Аялу счастливой. Альмир подходит к будущему тестю и пожимает ему руку. Тамерлан кладет ладонь на его плечо и что-то говорит ему. Так интересно, что же?

И вдруг свет гаснет, включаются прожекторы. Они направлены ко входу, откуда сейчас выйдет невеста.

Из динамиков льется нежная мелодия, сотканная из звуков национальных инструментов. В ней будто птицы поют и слышна весенняя капель, земля пробуждается после зимы, а девушка вступает в свою новую жизнь.

Двери вновь распахиваются, и я наблюдаю, затаив дыхание, за тем, как Аяла входит в зал в сопровождении двух девушек в бело-золотистых национальных костюмах, которые держат ее за руки.

Аяла светится от счастья, идет грациозно и плавно, скромно улыбаясь гостям. Когда она проходит мимо меня, я отправляю ей воздушный поцелуй и тут же смахиваю выступившую слезинку. Мы с ней никогда не были близки, но за два месяца удивительным образом сблизились.

Девушки подводят невесту к отцу. Аяла чуть склоняется перед ним, и он целует ее в лоб, после чего отдает ее руку жениху.

Вот так все и начинается.

Глава 35

Тамерлан

Вечер в самом разгаре. Я, как у классика, обхожу дозором свои владения. Сегодня ни капли алкоголя, потому что я должен быть трезвым как стёклышко. Гости общаются, танцуют, подходят к молодым с поздравлениями. Аяла сияет от счастья, потому что все проходит так, как она хотела, — без сучка без задоринки. Организаторы не докучают вопросами, все процессы проходят «за кадром», и нам остается только наслаждаться.

И я пытаюсь наслаждаться в этом круговороте бесконечных рукопожатий, поздравлений, разговоров о бизнесе, о свадьбе, о том, как выросла Аяла.

Я отвечаю автоматически, улыбаюсь точно так же, но взгляд мой все равно ищет в зале совсем другого человека.

Сам не понимаю, когда именно начал замечать ее слишком часто. Самому себе удивляюсь, почему именно ее? Почему из всех женщин именно Жанель?

Я поймал ее взгляд еще до начала торжества, когда она стояла с Аишей и Анваром, но держалась при этом гордо. На мгновение мне показалось, что что-то мелькнуло в ее глазах, какое-то оживление. Однако, смутившись, она отвела их.

Сам я испытал в душе не поддающееся объяснению и давно потерянное возбуждение. Именно что не телом, а душой, словно вернулся в пору своей молодости и почувствовал себя полным сил и энергии.

Я заметил ее позже, во время банкета, когда она непринужденно общалась с моими родственниками по отцу, найдя, по всей видимости, с ними общий язык. И в тот момент я был горд за нее, будто она делает это для меня, будто для меня имеет огромное значение, как мои ее примут.

Наверное, сегодня вечером, когда все закончится и я останусь один в тишине большой квартиры, я попытаюсь понять себя и свою ничем не объяснимую тягу к этой женщине, о которой даже думать нельзя.

Но пока, стоя в стороне и наблюдая за танцем дочери и ее жениха, я замечаю еще одну пару, которая выходит на танцпол. Дядя Альмира - Самир - ведет Жанель за руку, останавливается и, повернувшись к ней, кладет ладонь на ее спину. Первую минуту она смотрит в сторону, а он - на нее.

Я наблюдаю, уже не слушая, что мне говорят. Слежу за тем, как этот мужчина задает ей вопрос, а она отвечает ему, улыбнувшись. Так завязывается разговор. Расстояние между ними соответствует этикету, никто не делает лишних движений, и он не распускает руки. Но мне не нравится то, что я вижу.

Все в душе затягивается туманом.

Я не имею ни на что права, мне эта женщина не принадлежит.

Но отчего же тогда клубится, как дым, раздражение, а в огонь дрова подбрасывает Анвар, сидящий за столом на другой стороне зала и наблюдающий за бывшей женой с таким же вниманием, как я?

Откинувшись на спинку стула, он сжимает в руке бокал с вином, но не пьёт, а смотрит в одну точку - туда, где танцует Жанель. Во взгляде нет злости или горечи, но есть что-то жадное, изучающее.

Поняв, что за ним наблюдают, Анвар поворачивает голову и смотрит на меня несколько секунд.

В этом безмолвном противостоянии - всё: его предательство, моя злость и вина за то, что я когда-то посоветовал ему ухаживать за ней, потому что видел ее влюбленность.

Анвар салютует бокалом, подносит его ко рту, делает глоток и медленно, с вызовом переводит взгляд обратно на Жанель.

Когда танец заканчивается, дядя жениха благодарит Жанель за танец и провожает ее до стола. Ведущий объявляет подарок от подруг — фильм о Жанель, где сначала идут ее детские фотографии, затем школьные, университетские. Я до сих пор не присел, а стою поодаль и смотрю на них из темноты.

— Какая красивая у нас выросла девочка, — появившаяся из ниоткуда Наира говорит негромко, но так, чтобы я уж точно услышал.

Делаю глубокий вдох и выдох, потому что не хочу обсуждать это с ней. Я разрешил ей прийти только ради дочери, но второй раз за вечер она пытается начать со мной диалог.

— Что ты хочешь? — не глядя на нее, спрашиваю.

— Ты даже не посмотришь на меня, Тамерлан?

Повернув голову влево, сталкиваюсь с ее глазами и сам не знаю, что сказать. В двадцать шесть лет я влюбился в безумно красивую двадцатидвухлетнюю девушку. Мне казалось, прекраснее нее я никого никогда не встречал. Мне было все равно, из какой она семьи, все равно на ее прошлое. Но потом вылезла вся грязь, которая отвернула меня от нее. И это не только слезы Аялы от материнской жестокости.

— Я думала, мы с тобой уже давно не воюем, — говорит Наира.

— Ты права, мне уже давно незачем с тобой воевать. Но ты явно что-то хочешь от меня.

Она медлит, вздыхает, обнимает себя за плечи, словно ей холодно.

— А если я хочу просто поговорить? Как адекватные, взрослые люди?

Повернувшись к ней корпусом, прячу руку в кармане брюк и отвечаю:

— Ты выбрала не то время и не то место для разговора, Наира.

— Тогда скажи, когда мы сможем поговорить?

— Не знаю. У меня плотный график.

— Тамерлан, — разочарованно качает головой. — Ради нашей девочки, которую мы создали в любви, неужели ты не уделишь мне время?

— Наира-Наира, — усмехаюсь. — Ты не изменилась и по-прежнему пытаешься манипулировать дочерью. Только девочка уже давно выросла и сама без пяти минут жена.

— Пожалуйста, Тамерлан. Или мне встать на колени перед тобой прямо здесь?

— Хорошо. Я скажу ассистенту, чтобы с тобой связался.

— Спасибо, Тамерлан, — она быстро касается моей руки, но, встретив в глазах неприязнь, быстро убирает ее.

Следующий официальный блок пролетает быстро, и снова начинаются танцы. Молодежь веселится, и время стремительно движется к прощанию с моей девочкой.

Но вот громкие басы, рвущиеся из динамиков, смолкают, меняется подсветка зала, а вместе с ней льется уже медленная мелодия. Я вижу, как в зал входит она и, задумавшись, идет к своему столику, огибая танцующие пары. У меня есть несколько секунд на размышление: да или нет, и что это будет значить?

Вопреки всем кричащим в голове «но» я шагаю ей навстречу и, увидев меня, она останавливается и улыбается мне открыто и ясно.

— Тамерлан, как вы? Устали?

Ее вопрос настолько же неожиданный, насколько неожиданна ее реакция на меня.

— Я видела, вы толком не сидели.

— Спасибо, Жанель. Я еще успею отдохнуть.

— Волнуетесь, да? Но не переживайте, все очень красиво... прекрасно организовано.

Хмыкаю и все-таки протягиваю ей руки.

— Потанцуйте со мной, пожалуйста.

Это предложение застает ее врасплох. Пару секунд она смотрит на мою раскрытую ладонь и вдруг вкладывает в нее свою.

Ее пальцы прохладные и тонкие, и от их прикосновения нарушается привычный покой. Долгие годы я жил в идеально выстроенном, выверенном мире, где все подчинялось логике, контролю и правилам, а сейчас кто-то едва заметно толкнул первую костяшку домино.

В слова песни я не вслушиваюсь, но когда-то ее слышал. Свет в зале становится теплее, золотистее, и в этом свете ее лицо кажется особенно красивым, спокойным, живым, настоящим. Не было той холодности и строгости, которую она привыкла показывать людям. Но была в ней тайна, оживленность на лице, порхающая между блестящими глазами и едва заметной улыбкой, изгибающей ее губы.

Я осторожно кладу ладонь на ее спину, сквозь ткань ощущая тепло ее тела. И от этого через меня проходит взрослая дрожь от предвкушения, которого я давно не испытывал.

Жанель поднимает на меня глаза.

И в этот момент весь шум огромного зала стихает, исчезают напряжение, гости, музыка, звон бокалов, разговоры. Остается только женщина в моих руках и болезненное осознание, что я потерял так много лет впустую.

— Вы сегодня очень красивая, Жанель, — произношу негромко, сам удивляясь тому, насколько хрипло звучит мой голос.

Она улыбается чуть смущенно.

— Спасибо. Вам тоже очень идет этот смокинг. Никогда вас не видела в смокинге.

— Я правда очень редко так одеваюсь.

— Мы знакомы с вами давно, могу поверить.

Невольно усмехаюсь. Почему я не смотрел на тебя так, как сейчас, раньше, когда впервые увидел? Почему ты в тот момент влюбилась в другого, а я был этому только рад?

Медленно веду ее в танце, замечая, как идеально она чувствует движение. Легкая, плавная, женственная. И рядом с ней я вдруг перестаю ощущать свой возраст, ответственность, усталость этого бесконечного вечера.

Только сердце почему-то начинает биться так, будто мне снова тридцать.

Кажется, она тоже это чувствует.

Вижу по тому, как слегка сбивается ее дыхание. Как ее пальцы чуть крепче сжимают мою ладонь. Как она на секунду задерживает взгляд на моих губах, а потом сразу отворачивается, испугавшись саму себя.

Это невозможно, но это уже случилось.

Глава 36

Жанель

Одного танца с родственником жениха с меня было достаточно, и я решилась на него только потому, что он со стороны кудалар — отказывать было неудобно.

Но когда ко мне подходит Тамерлан и наша светская беседа перетекает в его предложение, я сама не понимаю, как забываю про то, что в зале полно родни бывшего мужа и партнеров бывшего свекра, которым только дай повод, только подожги фитилек. Я напрочь про это забываю, когда вижу его раскрытую ладонь, приглашающую на танец.

И я соглашаюсь, пока девушка красивым голосом поет знаменитую казахскую песню «Дождливая ночь»:

Тёмной ночью у нас двоих, у нас двоих был один свет.

Мы шли к этому свету, прося у него тепла и сияния.

Жизнь свела нас за руки, свела нас вместе,

Испытывая в суровые годы.

Пальцы Тамерлана смыкаются на моей кисти. Они держат крепко, и тепло от них разливается по коже. Я вспоминаю, что это не первое его прикосновение. Три года назад в кабинете Касыма этот мужчина не дал мне упасть, поднял на руки и положил на диван. Я помню его реакцию на кровь, как помню и то, что он провел ладонью по моему лицу, убирая волосы. Но тогда мои тело и душа горели в агонии, а сегодня они реагируют так, что мне боязно и одновременно так легко быть ведомой им.

Почему?

Дождливая ночь, у нас двоих был один зонт.

Под одним зонтом мы делились сокровенным.

Чтобы не погасло пламя любви,

Моя душа стала для тебя укрытием.

Моя рука лежит на его плече, его - на моей спине, а вернее, на ткани платья. Но неожиданно пальцы скользят вверх, касаются обнаженного участка между лопаток, и по позвоночнику тотчас же бегут мурашки.

Три года я никого не впускала в душу, контролируя эмоции, тело, чувства. Я научилась не замечать мужские взгляды, вежливо реагировать на комплименты, но пресекать любые попытки заигрывать с собой.

Два года я все еще считала себя грязной после инфекции. В последний год отпустило, но я по-прежнему оставалась верна себе и своим принципам.

А сейчас руки взрослого мужчины разрушают мою хрупкую крепость, и его пальцы слегка съезжают вниз, возвращаясь на исходную.

Подняв глаза на Тамерлана, я вдруг увидела на его всегда твердом и независимом лице странное выражение, прежде мне незнакомое. Взгляд скользнул к красивым, сжатым губам и ненадолго остановился. Они подчеркивали его сдержанность и временами, насколько я помню, складывались в скептическую улыбку. Но это действительно происходило редко, потому что в жизни он в большинстве случаев сдерживал себя, а улыбался по-настоящему, наверное, только дочери.

Вьюжная ночь, у нас двоих, у нас двоих была одна надежда.

Одной надеждой согревались наши сердца.

Я была для тебя опорой, была для тебя любовью,

Чтобы ты не потерялся в белой метели.

Я слышу аромат его парфюма - холодный, дорогой, древесно-пряный. И от этой близости у меня вдруг сбивается дыхание.

Когда это началось?

Когда я стала замечать его взгляд? Слышать по-другому его голос? Ощущать его присутствие рядом?

И почему именно сейчас?

Я опускаю глаза, потому что боюсь, что Тамерлан прочитает все по моему лицу. Боюсь собственных эмоций и того, что я чувствую себя легко рядом с ним.

Музыка заканчивается, а мы продолжаем стоять слишком близко друг к другу, как будто не сразу понимаем, что танец уже окончен.

Медленно убираю руку с его плеча, а его ладонь задерживается на моей спине на пару секунд дольше. Но этого достаточно, чтобы сердце снова предательски дрогнуло.

Вокруг снова становится шумно. Возвращаются голоса, музыка, звон посуды, смех гостей. Реальность медленно врывается между нами, напоминая, где мы находимся и кто мы друг другу.

— Спасибо за танец, — благодарит он.

— И вам спасибо. Пойду найду Аишу.

Тамерлан молча кивает, разрешая мне уйти первой, что я и делаю. Быстрее от него и не оборачиваясь, потому что кончики пальцев все еще покалывает от его прикосновений.

В коридоре тише и дышится легче. Достаю телефон из сумочки, нахожу номер Аиши и набираю ее. Длинные гудки, она долго не отвечает, а я уже начинаю нервничать.

— Мам, — голос у неё весёлый, счастливый, чуть запыхавшийся. — Мы с девочками пошли фотографироваться к пруду. Скоро вернёмся, честно-честно.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Только будь осторожна.

— Конечно-конечно, — тараторит она и отключается.

Я убираю телефон в клатч, толкаю тяжёлую дверь и выхожу на улицу.

Здесь хорошо и прохладно. Вечерний ветерок приносит запах хвои и воды. Я подхожу к круглому фонтану напротив гостиницы. Вода струится, переливается в огнях подсветки, и это успокаивает лучше любого лекарства. Я провожу ладонями по обнажённым плечам — от фонтана летят брызги, но мне нравится.

Боковым зрением замечаю, что рядом останавливается женщина. Не смотрю на неё — мало ли кто там. Но она не уходит.

— Здравствуйте, Жанель.

Голос мягкий, вкрадчивый, с лёгкой хрипотцой. Поворачиваю голову и вижу Наиру — бывшую жену Тамерлана.

— Здравствуйте, — отвечаю ровно.

— Приятно с вами познакомиться, — она улыбается. — Я наслышана о вас. Аяла сказала, это вы сшили ей платье.

— Да.

— Очень красивое, — она чуть склоняет голову набок, разглядывая меня и оценивая. — И отрадно видеть, что Байзаковы всё же изменились со временем.

— Что вы имеете в виду?

— Когда мы с Тамерланом развелись и он отсудил дочь, я стала изгоем в их обществе, — она произносит это с лёгкой горечью, но быстро возвращает улыбку. — А вас даже на свадьбу пригласили. Я видела вас с Анваром, с Касымом и даже с моим бывшим мужем.

В её словах неприкрытая зависть и желание уколоть. Она хочет сказать: «Ты такая же, как я. Тоже чужая. Тоже не вписываешься».

Я поворачиваюсь к ней и смотрю прямо.

— Мы с вами изначально были в разных весовых категориях.

Уголки её губ дёргаются. Попала в цель. Она не ожидала такой прямоты.

— Видно, вы очень сильная личность, — Наира чуть прищуривается. — И я предлагаю вам держаться вместе. Потому что против Байзаковых не так просто выстоять.

Она хочет заполучить меня в союзницы. Хочет, чтобы я встала на её сторону в этой старой, давно проигранной войне. Но я в такие игры не играю.

— Я не воюю с Байзаковыми, — отвечаю спокойно. — И я, пожалуй, откажусь от вашего предложения. Потому что я — кошка, которая гуляет сама по себе.

Улыбка сползает с ее лица.

— Извините, — бросаю коротко и прохожу мимо.

Неприятная женщина. Она, видимо, не знает, что мне известны подробности их развода с Тамерланом.

Аяла только внешне на неё похожа. Та же стать, те же тёмные волосы, тот же разрез глаз. Но внутри совсем другая. Добрая, искренняя, светлая. И это заслуга не Наиры. Это Тамерлан вырастил её такой, и потому именно с ним она близка.

Я иду по коридору отеля в сторону ресторана. От этого разговора в душе остался неприятный осадок, но на этом мои злоключения не закончились, потому что прямо навстречу идет мой бывший муж.

* В тексте использована песня «Дождливая ночь» (Жаңбырлы түн). Оригинальный исполнитель Роза Рымбаева, но я использовала версию в исполнении дуэта - Жанар Дугалова и Нурбулат Абдуллин. Послушать можно на ютьюбе, или найти мой канал Лия Султан в ВК или ТГ, куда я ее загружу

Глава 37

Если я сейчас развернусь и пойду обратно, он расценит это как мой побег и свою победу. Поэтому я спокойно продолжаю путь, прохожу мимо него, но он меня окликает:

— Жанель. Стой.

Надо было, конечно, идти дальше, но я останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Где Аиша?

— Она пошла с твоими племянницами на пруд.

— И ты ее отпустила одну? — недоволен он.

Поворачиваюсь к нему и, сжимая в руках сумочку, спокойно объясняю:

— Еще раз повторяю: она с твоими племянницами, и они уже не маленькие.

Усмехнувшись, он прячет одну руку в карман брюк и усмехается. И только теперь я понимаю, что Аиша — это всего лишь предлог заговорить со мной и подойти ближе, что он сейчас и делает.

Пиджак расстёгнут, галстук ослаблен. Он не шатается, но по тому, как он смотрит - тяжело и с мутным блеском в глазах, - я понимаю: выпил лишнего. Не до потери контроля, но достаточно, чтобы язык развязался.

— Вижу, ты теперь нарасхват, — кривит губы в усмешке. — Развод пошел тебе на пользу?

Пытается задеть, уколоть, заставить меня оправдываться или смутиться.

Поднимаю подбородок выше, смотрю на него сверху вниз, хотя он выше меня ростом.

— Ты даже не представляешь, насколько. Лучшее, что случилось со мной за последние годы, — это развод с тобой.

Он делает шаг вперёд. Чувствую терпкий запах алкоголя вперемешку с его парфюмом. Всё вместе вызывает у меня только легкую тошноту.

— Может, и со мной потанцуешь? — он без спроса сжимает пальцы на моем запястье, а я одергиваю руку, но он ее удерживает. На мое несчастье, в коридоре кроме нас никого нет.

— Успокойся, Анвар, — цежу сквозь зубы. — Не лезь ко мне.

Глядя на меня в упор, он сжимает челюсти и жестко спрашивает:

— Что у тебя с Тамерланом?

Застываю на мгновение. Что он между нами увидел, когда даже я еще ничего в себе не понимаю? Что он увидел в самом Тамерлане, что задает такие вопросы?

— Тебя это больше не касается.

Его взгляд темнеет, черты лица заостряются.

— Значит, все-таки что-то есть.

Я медленно высвобождаю руку из его пальцев и отвечаю:

— Ты мне кто, чтобы я перед тобой отчитывалась?

Анвар коротко усмехается, но в этой усмешке нет ничего веселого.

— Не думал, что ты выберешь именно его.

— Я никого не выбирала.

— Да? — он наклоняется. — Тогда почему он так на тебя смотрит?

Взглянув ему в глаза, произношу холодно и ровно:

— Спроси у него.

Сказав это, ухожу и больше не оборачиваюсь, когда он со злостью кричит мне вслед:

— Кто угодно, только не он! Поняла?

Останавливаться и не думаю. Переубеждать тоже. Себе дороже. Во рту становится сухо, скорее бы добраться до воды. От столкновения с бывшим мужем так неприятно, словно снова окунулась в грязь, из которой только выбралась.

В зале играет музыка, молодежь танцует и веселится. Я не смотрю на людей, быстро огибаю толпу и сажусь на свое место. Тянусь за бутылкой воды, открываю крышку и наливаю в свой бокал. Осушаю его залпом. Мелкая дрожь проходит по телу. Жалею ли я, что танцевала с Тамерланом?

Самое удивительное, что нет. Я нисколько об этом не жалею. Но я не думала, что это потянет за собой неприятные встречи и разговоры, как по принципу домино.

То, что грядет самая главная, заключительная часть вечера, стало понятно, когда изменилось освещение. Яркие прожекторы гаснут, оставляя только теплое золотистое сияние над длинной белой дорожкой, расстеленной через весь зал.

Ведущий объявляет «Ақ жол», вновь слышны щемящие душу национальные мотивы: сначала ненавязчиво звучит домбра, потом жетыген, который называют лежачей арфой. Следом вступают струнный инструмент — кобыз и сыбызгы — продольная флейта, звук которой мягкий и завораживающий, как переливчатая трель.

Сторона жениха занимает позицию в конце белой дорожки, куда она в итоге дойдет. Сторона невесты стоит вдоль, чтобы видеть все вживую, а не на больших экранах в зале.

Аялу выводят в центр те же девушки, что в самом начале вечера. На ее лице нет ни тени усталости, но я понимаю, как она сейчас волнуется, ведь снова все взгляды прикованы к ней.

По традиции мама или другая уважаемая женщина в семье должна снять с нее такию и надеть саукеле. Высокий конус символизирует «небесную» связь, а сам убор — рубеж между двумя мирами, прощание с девичьей жизнью и вступление во взрослую жизнь в роли замужней женщины и хранительницы очага.

Аяла говорила, что надевать саукеле будет Батима-тате, потому что рядом с ней она выросла и видела ее чаще, чем родную мать. Я вижу Наиру, которая тоже вышла ближе к невесте, но не подходит к ней, хотя представляю себе, как ей хочется.

Девушка в национальном костюме несет созданный нашими мастерицами саукеле. Аяла чуть наклоняется, и Батима снимает с нее такию. Затем она осторожно надевает саукеле, поправляет его, целует племянницу и шепчет что-то ей на ухо.

Потом вперед выходит Касым как глава рода и самый старший человек в семье. Тамерлан остается за его спиной, скрывая волнение. А я уверена, что для него это самый волнительный момент в жизни, но этот мужчина хорошо умеет скрывать свои чувства.

— Қызым, — говорит Касым громко и четко. — Сегодня ты делаешь самый важный шаг в своей жизни. Отныне твой путь — путь жены, келин, хранительницы нового дома. Пусть в твоем доме будет смех детей, уважение, достаток и любовь. Пусть муж будет тебе опорой, а ты — его тихой гаванью. Не забывай свой дом, но теперь смотри вперед и не оглядывайся. Ақ жол, кызым.

Аяла все еще продолжает улыбаться, когда к ней подходят двоюродные сестры, тети с обеих сторон и мама. С ней она очень сдержанна, несмотря на то, что Наира целует и обнимает ее.

Я тоже подхожу, сжимаю ее кисть и говорю на ухо:

— Ты самая счастливая, девочка. Будь счастлива.

— Спасибо, тетя Жанель.

Я отхожу в сторону и вижу, как к Аяле подходит отец. Она держалась все это время молодцом, но стоило отцу взять ее лицо в ладони и что-то прошептать, как глаза девушки наполнились слезами. Она кивает на его слова, а он вытирает ее прозрачные дорожки большими пальцами и крепко обнимает ее. Она проводит ладонями по его широкой спине, пока по залу расходится тихая волна чужих слез.

Когда Тамерлан отпускает ее, девушки начинают петь, берут Аялу за руки и ведут по белой дорожке. Это и есть «Ақ жол» - белый, счастливый путь.

Ты, словно лебедь белокрылая, Готова в небо улететь. Судьбой для счастья предназначена, Моя дочь, мой свет, моя надежда. Будь счастлива, моя родная, Переступив святой порог. Пусть от тревог и бед земных Хранит тебя Всевышний Бог.

Я сжимаю руку Аиши, а свободной смахиваю слезы со своей щеки. Это всегда самый трогательный, самый любимый момент на «кыз узату». Когда-то я сама проходила через это и верила, что наша любовь навсегда. Но любила только я. Мысленно желаю этой чудесной девочке самого лучшего, и пусть все беды обойдут ее стороной.

Аяла не должна оборачиваться назад, и она следует этому наставлению, оставляя позади себя семью. Ее улыбка лучезарна, а глаза блестят не только от счастья, но и от грусти.

Дойдя до конца дороги, одна из девушек передает руку невесты жениху. Он сразу бережно берет ее и целует Аялу в щеку, а потом поворачивается к «қайын жұрту», то есть родственникам будущей супруги, прикладывает руку к груди и кланяется.

В этом жесте - благодарность мужчины и его семьи за то, что отдают ему самое дорогое.

После Альмир уводит Аялу, за ними следуют кудалар, а сторона невесты остается в зале.

Праздник закончился, скоро зал опустеет. Аиша бормочет: «Как здорово, мам, я тоже так хочу», а меня какая-то неведомая сила заставляет искать глазами хозяина вечера. Он стоит на другой стороне, и наши взгляды вновь соприкасаются всего на несколько секунд, после чего он переводит его на Касыма.

Глава 38

Мы с мамой встречаемся в центре на воскресный обед. Эту традицию мы завели три года назад после моего развода и каждый раз получаем большое удовольствие от этих встреч.

Она уже ждет меня на летней террасе ресторанчика. Как всегда шикарная, строгая, с ровной осанкой и легким прищуром. Подставляет щеку, когда я подхожу к ее креслу, говорит, что я выгляжу уставшей, а когда я отвечаю, что мы приехали домой в полночь, а уснули ближе к двум, вздыхает:

— А, кыз узату дочери Тамерлана. Я и забыла.

— Мам, как ты могла забыть, если я тебе об этом говорила вчера, когда мы собирались?

— Старею, — пожимает плечами. — Ну расскажи, что интересного было? Как моя бывшая кудашка (сватья)? — с иронией и ухмылкой спрашивает она.

— Хорошо, но все еще обижена на меня.

— На обиженных воду возят, — фыркает мама.

— С Касымом мне легче, — вздыхаю, открывая и сразу же просматривая меню.

— Этот — сердечник. Ему не нужны лишние волнения.

— Ма! — я вздыхаю, откладывая меню. — Не начинай.

— А что я сказала? — мама поднимает брови, делая вид, что не понимает. — Что Касым — сердечник, это факт. А лишние волнения ему действительно ни к чему. Особенно после того, как его сынок устроил цирк на всю страну.

— Мам, мы же договорились не возвращаться к этому.

— Я и не возвращаюсь, — она берёт бокал с водой, делает маленький глоток. — Я просто констатирую факты.

Я сдаюсь. Спорить с ней всё равно что спорить с ветром. Бесполезно.

— Свадьба была красивой, — меняю тему. — Аяла выглядела потрясающе. Платье село идеально. Гости были в восторге.

— Я и не сомневалась, — мама кивает. — А что по обстановке? Как тебя приняли?

— Нормально. Сестры и племянницы Анвара сами подошли, поздоровались. А татешки (тетушки) косились на меня. Я сидела за одним столом с азербайджанской родней.

— Ну и слава богу, — мама усмехается. — А Анвар? Он там был один или с этой?

Вот как чувствовала, что маме и это надо будет выведать.

— Один. И выпил лишнего.

Мама прищуривается, смотрит на меня своим фирменным взглядом.

— Приставал?

— Нет, — отвечаю честно. — Но был какой-то мрачный, дерганый. Сказал пару колкостей, я ответила, и он отстал.

— Подгнило что-то в Датском королевстве, — мама качает головой. — Неспроста он такой. Видно, не всё гладко у него.

— Он не ладит с Тамерланом, — объясняю, замечая странный укол в груди, как только говорю о последнем. — Наверное, родители попросили его приехать. Я думала, он встретится сегодня с Аишей, но нет — улетел утром.

Мама молчит секунду, потом вздыхает с облегчением.

— Как хорошо, что ты развелась.

— Мам, — я улыбаюсь, — ну что мы всё о мне да о мне? Ты расскажи про себя. Что нового?

— Что у меня может быть нового? — она пожимает плечами. — Ни-че-го.

— Может, на свидания начнёшь ходить? — спрашиваю с лёгкой провокацией.

Мама округляет глаза от удивления так, будто я предложила ей прыгнуть с парашютом.

— Кто? Я? С ума сошла?

— А почему нет? — я не отступаю. — Ты так молодо выглядишь, никто не даст тебе шестидесяти двух.

— Жаным, — мама усмехается, подперев подбородок изящно выставленной кистью, — во-первых, о возрасте женщины не говорят вслух. Во-вторых, не сглазь меня. В-третьих, — она делает паузу, — вот тебе встречный вопрос: может, ты уже начнёшь ходить на свидания?

Я качаю головой.

— Нет. Я точно нет.

— Ты у меня такая красивая, — мама смотрит на меня с редкой нежностью. — Генетика моя, выглядишь на тридцать. Смотри по сторонам, а вдруг...

— Ма, нет, — перебиваю, — вы с Лааль сговорились, что ли? Мне и так хорошо. И у меня есть Аиша. Я не представляю, что сейчас приведу в дом чужого для нее мужчину.

— Только помни, что Аиша через два года уедет учиться, — мама говорит мягко, но настойчиво. — И ты останешься одна в большом доме.

— А чем плохо одиночество? Ты же тоже живёшь одна.

Мама молчит пару секунд. Потом говорит с грустью, которую обычно прячет:

— Я прожила много лет с одним мужчиной — твоим отцом. Он поднял планку высоко, до неё никто не дотянет. А вот твой бывший муж...

— Ой, мам, не надо, — я поднимаю руку, останавливая её. — Не вспоминай его. Пожалуйста.

— Ну хорошо, извини, — она кивает, и я вижу, что она действительно не хотела меня задеть. — Расскажи лучше, что еще сказали про твоё платье?

Я улыбаюсь, благодарная за смену темы.

— Ой, представляешь, ее подруга — блогер-миллионник — выложила в сторис платье, и комментарии все положительные. Наш SMM-менеджер говорит, что у нас за ночь выросло число подписчиков.

— Видишь, — довольно произносит мама, — когда жизнь дает тебе лимоны, сделай из них лимонад. Ты молодец, Жанель. Я горжусь тобой.

Я искренне благодарна за эти слова, но тем не менее в душе скребет. Я скрыла от мамы танец с Тамерланом и то необычное чувство, которое он мне подарил. Возвращаясь ночью домой, я смотрела в окно и вспоминала его твердое, мужественное лицо и благородное спокойствие.

Но я молчу о нем, потому что не знаю, как объяснить это даже самой себе.

Глава 39

Понедельник начался отлично. Я пришла в салон в хорошем настроении, готовая творить и покорять новые вершины. Девочки сходу начали рассказывать о том, что интернет-паблики опубликовали фотографии Аялы и подписали, что невеста в платье от Жанар Мустафиной. И началось…

Малика говорит, что запись ко мне на две недели вперед. До октября самый разгар сезона, когда мы снимаем сливки. Эффект Аялы оказался в разы больше эффекта известного блогера, хотя сама она не публичный человек.

Весь день я порхаю между залом и ателье, чувствую такой неописуемый подъем, будто у меня выросли крылья за спиной. Так проходит весь день, и вечером я задерживаюсь в кабинете, работая над очередным эскизом и заодно пережидая ливень.

На столе звонит телефон, я, не глядя на него, принимаю вызов и прикладываю к уху. На том конце провода мой новый таможенный брокер заявляет, что прилетевший из Бейрута груз отказываются выпускать.

— В смысле отказываются выпускать? — я даже откладываю карандаш и выпрямляюсь в кресле.

За окном по стеклу барабанит дождь, в кабинете горит только настольная лампа, и от резкой смены настроения пульсирует в висках.

— Груз стоит на складе временного хранения. Таможня выявила несоответствие в документах.

— Какое еще несоответствие?

— В инвойсе и упаковочном листе разные коды части товара. Плюс по нескольким позициям не совпадает описание изделий.

Я хмурюсь.

— Не может быть. Мы с этим домом два года работаем. Они столько раз отправляли нам товар!

— Я понимаю, — дежурно соглашается брокер.

— И ни разу не было проблем.

— Знаю.

— Тогда как такое вообще возможно?

На том конце провода слышится шелест бумаг.

— Если честно, я сам удивился. Но документы действительно оформлены некорректно. Возможно, это связано с ситуацией на Ближнем Востоке. Сейчас многие компании работают в авральном режиме. Меняются сотрудники, логистические цепочки, часть документов оформляется через посредников. Ошибок стало значительно больше.

Закрыв глаза, делаю глубокий вдох. Только этого мне не хватало.

Платья ливанского дизайнера Джорджа Хобейки расходятся у нас как горячие пирожки. Невесты любят его за сказочную эстетику, архитектурный крой и виртуозную ручную работу, потому что бренд славится сложнейшей вышивкой. В этой партии есть несколько эксклюзивных экземпляров для очень состоятельных невест, которые специально их заказали.

— Что нам грозит? — здесь нет места истерике, хоть я уже перехожу в режим тревожности.

— Пока ничего критичного. Но груз не выпустят до устранения замечаний.

— Сколько времени?

— Если ливанская сторона быстро предоставит исправленные документы - несколько дней.

— А если не быстро?

Брокер замолкает, и это мне не нравится.

— Неделя. Может быть, две.

— Две недели?!

Я резко встаю из-за стола.

— У меня заказы. Ближайшая свадьба через неделю. Клиенты полностью выкупили эти платья.

— Я понимаю.

— Нет, вы не понимаете, — возражаю я, но брокер меня останавливает.

— Простите, Жанель Алихановна, идет таможенник, я еще раз у него уточню.

— Да, пожалуйста. Жду звонка.

Сбросив вызов, бросаю мобильный на папки, упираюсь локтями в стол и хватаюсь за голову. Так, всё хорошо, у нас в самом начале пути бывали проблемы, но мы всё переделывали, и товар выдавали. Значит, в этот раз нужно сохранять терпение или искать другие выходы на таможню, как это часто бывает.

В дверь стучат. Поднимаю голову, когда Малика открывает и, держась за ручку, говорит:

— Жанель Алихановна, к вам пришли. Я сразу проводила.

И только теперь я замечаю за ее спиной высокую фигуру в темном костюме. Я настолько погружена в свои мысли, что на мгновение просто смотрю на мужчину, не понимая, что он здесь делает.

— Тамерлан?

Встав из-за стола, обхожу его, в то время как он входит в кабинет. Малика оставляет нас одних, и я только сейчас понимаю, что в комнате не горит свет.

— Добрый вечер, Жанель. Надеюсь, не помешал?

От глубокого голоса в душе разливается сладкое волнение. Снова те же эмоции, что я испытала несколько дней назад. Возвращение к ним отчего-то меня радует, будто я ждала, когда это снова со мной случится.

— Нет, конечно, — улыбаюсь ему и вижу, что уголки его губ подрагивают в желании улыбнуться в ответ. — Не ожидала вас видеть.

— Я ненадолго, — говорит он. — Просто хотел поблагодарить вас лично за всё. Видите, как удачно мы встретились в аэропорту.

Аэропорт. Да, точно. Внезапно я вспоминаю, что он был тогда не один, а с женщиной. Лааль даже предположила, что они спят друг с другом.

Боже мой, а если это действительно так? Если он спит с той красивой женщиной? А если у них отношения? Тогда я должна как можно быстрее переключиться и больше не думать о нем и не ловить ощущение тепла и спокойствия рядом с ним.

— Не за что. Это моя работа. И я рада, что Аяла осталась довольна. Свадьба действительно была шикарной. Аиша мне все уши прожужжала.

— Она прекрасная девочка, — он кивает. — Вы правильно её воспитываете.

Этот комплимент согревает изнутри, но тут же остужаю себя. Не надо. Это просто вежливость. Но Тамерлан внимательно смотрит на меня, чуть склонив голову.

— Вы выглядите уставшей, — замечает он. — С вами всё хорошо? Вы не заболели?

Сама не знаю, почему не могу соврать ему, сказать привычное «всё в порядке». Может быть, потому что этот человек уже видел меня однажды в самый страшный период?

— Проблемы на таможне, — говорю я, качая головой. — Только что звонил брокер. Партия платьев из Ливана застряла, потому что документы оформили с ошибками, и груз не выпускают. А у меня заказы, клиенты ждут, ближайшая свадьба через неделю.

Замолкаю, понимаю, что ему должно быть совершенно всё это неинтересно.

— Какое решение? — спрашивает Тамерлан.

— Жду звонка от брокера. Он говорит, всё зависит от ливанской стороны, а у нас разница во времени.

Стоило его вспомнить, как он звонит сам. Я быстро подхожу к столу, беру телефон и отвечаю:

— Да?

— Жанель Алихановна, я переговорил с таможенником. На этом этапе договориться не получается. Требуют оригиналы исправленных документов. Я всё сделаю, но нужно ждать.

— Также две недели? — переспрашиваю, повернувшись к Тамерлану и качая головой.

— Не меньше.

— Ладно, — расстраиваюсь окончательно, — держите меня в курсе.

Закончив разговор, кладу мобильный обратно на стол и, опустив голову, провожу пальцами по лбу. Тамерлан остается за моей спиной, я слышу его медленные шаги в моем направлении.

— Всё плохо? — голос Тамерлана звучит спокойно, участливо.

— Да, — признаюсь. — Не меньше двух недель. Чертовщина какая-то.

Развернувшись, вижу, что он подошел ко мне близко и сейчас стоит на расстоянии вытянутой руки.

— Ничего, — пытаюсь быть оптимистом. — Утро вечера мудренее. Завтра позвоню другим брокерам, найду выход.

Я почти убеждаю саму себя, когда он внезапно меня останавливает.

— Не нужно искать.

Тамерлан достаёт телефон из внутреннего кармана пиджака, включает его, не глядя на меня.

— Пусть ваш брокер перешлёт вам все документы и всю информацию, а вы перешлите мне, — приказывает он деловито.

— Тамерлан, это неудобно, — начинаю я.

Он поднимает на меня тяжёлый и прямой взгляд.

— Жанель, не будем терять времени. Просто пришлите мне информацию, и я всё решу.

Глава 40

Тамерлан стоит у окна, за которым плотной косой стеной идет дождь. Спрятав одну руку в карман брюк и расправив плечи, он смотрит на этот ливень и говорит негромко, в то время как я ловлю каждое его слово.

— Болат Закирович, добрый вечер. Извините за поздний звонок.

Выдерживает короткую паузу.

— Да, у меня к вам дело. Знакомая предпринимательница попала в неприятную ситуацию. Груз стоит на складе временного хранения... — снова заминка. — Да, я понимаю. Буду очень признателен.

Он ведет переговоры спокойно, деловито, не суетится и не показывает лишних эмоций. Не давит — убеждает. И всё же в его голосе есть что-то такое, отчего люди, наверное, сами хотят помочь.

Если бы я находилась на том конце провода, то точно не смогла бы ни в чем отказать.

Невольно засматриваюсь на точеный профиль: жёсткую линию челюсти, лёгкую седину на висках, сосредоточенный взгляд в окно.

Он так уверен в себе, будто решает не мою проблему, а просто делает очередной рабочий звонок.

Мне становится очень неловко. Я не привыкла просить помощи, когда дело касается бизнеса. И сейчас я кажусь себе злостной нарушительницей правил.

Наконец спустя несколько минут он говорит:

— Спасибо. Да, я передам. Что-то еще нужно?

Заканчивая разговор, Тамерлан поворачивает голову и встречается со мной взглядами. Кивает коротко, чуть моргнув. А я читаю между строк: «Не переживай, всё будет хорошо».

Это происходит нежданно-негаданно. Я не контролирую собственные мысли и сердце, когда внезапно нахожу Тамерлана красивым. Не той броской, голливудской красотой, которую пропагандируют с экрана. Нет. В нем мужественная, спокойная и сильная красота человека, знающего себе цену, но не выставляющего ее напоказ. Красота, приходящая с возрастом, опытом и обретением внутренней силы.

Тепло окутывает меня изнутри. Оно нарастает, поднимается из недр, разливаясь по груди, животу, плечам и рукам. Я не могу его остановить. И, кажется, не хочу.

Тамерлан опускает руку с зажатым в ладони телефоном и подходит ко мне.

— Пусть ваш брокер завтра утром подъедет туда же, зайдёт в сто пятый кабинет и назовет ваш салон. Всё решат на месте.

— То есть товар можно будет забрать уже завтра? — с надеждой уточняю.

— Да. Думаю, к полудню он уже будет у вас.

Радость вспыхивает во мне, как яркая лампочка. Приходится успокоить свою внутреннюю девочку, чтобы не показаться излишне эмоциональной.

— Тамерлан, спасибо большое. Простите, что вам пришлось нарушать правила.

Он останавливает меня жестом.

— Оригиналы документов всё равно нужно будет привезти, как только они будут у вас. Это не нарушение, это ускорение процесса.

— Да-да, конечно, — киваю я. — Всё сделаем. Спасибо большое, вы меня спасли.

Тамерлан ничего не отвечает, но продолжает смотреть. Я чувствую его взгляд каждой клеточкой своего тела и тоже гляжу на него. Мы стоим посреди кабинета, слушая шум дождя и одновременно тишину.

Прошло уже около получаса с тех пор, как он здесь. По всем нормам приличия ему уже пора идти, но я не хочу, чтобы он уходил.

— Мне пора. Рад был вас видеть, Жанель.

— Вы зашли ко мне очень удачно.

Ответом служит лишь его ухмылка.

— Я тоже пойду, как только дождь закончится.

— Вы на машине?

— Да.

— Я могу вас проводить. У меня есть зонт.

Я перевожу взгляд на его руки, ведь он пришел без него. Поняв это, он снова достаёт телефон, быстро набирает сообщение.

— Сейчас будет.

Зонт приносит его водитель.

В салоне уже никого нет - девочки разошлись. Перед выходом я проверяю, везде ли выключен свет, закрываю окно, забираю сумку. Тамерлан стоит у двери, молчит, не мешает.

— Всё. Можно идти.

Я ставлю магазин на охрану, нажимаю кнопку на дисплее, слышу характерный писк.

Тамерлан открывает дверь, придерживает её для меня, а затем раскрывает зонт.

— Закрывайте, — говорит он, кивая на дверь.

Через минуту мы идём к моей машине по мокрому асфальту. Фонари отражаются в лужах.

— Возьмите меня под руку, — велит Тамерлан. — Так вам будет удобнее.

И я, забыв обо всем, кладу ладонь на сгиб его локтя. С одной стороны, меня наполняет странный душевный подъём, с другой — страх, что всё это дарит мне именно Тамерлан — дядя Анвара, человек из семьи, тот, от кого я должна была держаться подальше.

Мы доходим до моей машины. Я убираю руку, достаю из сумки брелок, нажимаю на кнопку, чтобы открыть её.

— Спасибо, что проводили, — благодарю, повернувшись к нему. — Доброй ночи, Тамерлан.

— Доброй ночи, Жанель, — отвечает он.

Он всё так же держит надо мной зонт, пока я сажусь в салон. Мелкая дрожь проходит сквозь тело, когда я завожу двигатель, включаю фары и вижу его перед моим автомобилем.

Яркий свет фар подсвечивает его одинокую, но мощную фигуру.

Похоже, я погружаюсь в опасные, темные воды. Не знаю, смогу ли выплыть на берег. Хочу ли?

Глава 41

Тамерлан

В ресторан я вошел ровно в назначенное время — ни минутой раньше, ни минутой позже. Наира уже сидит за столиком у окна и, увидев меня, улыбается. Это лишнее.

Она выглядит хорошо — ухоженная, дорогая, вновь с лёгкой грустью во взгляде, которая когда-то умела разжалобить. Когда-то, но не сейчас.

— У меня мало времени, — предупреждаю, садясь напротив. — Говори строго по делу.

Наира улыбается, касается пальцами подбородка, смотрит в глаза. Свою манкость она не утратила, но меня уже не трогают эти уловки.

— Я тоже рада видеть тебя, Тамерлан, — она поправляет волосы, откидываясь на спинку стула. — Ты всё такой же… стремительный.

— Наира.

Она вздыхает, теряя улыбку. Смотрит в окно и снова на меня.

— Я хочу вернуться в Алматы. Я развелась, — Наира произносит это буднично. — И меня потянуло к корням. Устала кочевать. Я выполнила нашу сделку, Тамерлан. Я вылечилась. И теперь хочу жить свободно здесь.

Я не перебиваю, дослушиваю до конца.

— Не говори об этом так, будто я тебя за сто первый километр выселил, — отвечаю жёстко. — Условия были обоюдными.

— Ты сказал не приближаться к дочери, — она поднимает глаза, и в них мелькает старая обида.

Зажимаю пальцами переносицу от усталости. Напоминаю себе, что встретился с бывшей женой ради дочери.

— Ближе к делу, Наира. Что ты хочешь?

Она набирает побольше воздуха в легкие, будто готовясь к прыжку в воду.

— Ты не мог бы занять мне немного денег на открытие небольшого бизнеса? Я продам квартиру в Греции, переберусь сюда. Но у меня там есть связи, и я бы хотела возить сюда редкие товары и продукты, которых здесь не найти. У тебя большой опыт в бизнесе, ты мог бы...

— Стоп, — прерываю её, не давая договорить. — Это сырой бизнес-план и сырое предложение. Я не вкладываю деньги в проекты, которые не просчитаны до копейки.

Она нервно сглатывает и в следующую секунду медленно двигает пальцы к моей руке.

— Вот это лишнее, — отстраняюсь и скрещиваю пальцы в кулак. — Мы выдали дочь замуж. И на этом всё.

Глядит на меня с досадой, словно рассчитывала, что за прошедшие годы я стал мягче или многое уже забыл.

— У нас могут скоро родиться внуки, — усмехается она. — Тогда снова встретимся.

— Внуки будут расти с моей дочерью и её мужем, а не с тобой, Наира. Не путай и больше не звони мне.

Она молчит, потупив взгляд. Пальцы теребят край салфетки.

— Я не буду тебе мешать, — поднимает виновато глаза. — Я просто хочу жить в своём городе.

— Живи. Это свободная страна. Но не за счёт меня и не за счёт моей дочери. Сделку мы закрыли. И больше к ней не возвращаемся.

— Но ты же можешь мне помочь...

— Могу... дать совет. Думай головой, — прикладываю указательный палец к виску, — и не трогай Аялу. Не пытайся манипулировать ею и подобраться ко мне через неё.

Встав из-за стола, одергиваю пиджак и иду к выходу. Я бы мог сказать, что бессмысленно потратил время, но нет. Я ещё раз удостоверился, что она не изменилась. Аяла волнует её меньше всего, и её свадьбу она использовала лишь для того, чтобы приехать сюда и подобраться ближе.

Сев в машину, я прошу водителя вернуться в офис и думаю о том, как обезопасить дочь от влияния матери, которая во всём ищет выгоду.

За окном медленно тянутся улицы города. Люди спешат по своим делам, сигналят машины, мигают светофоры.

Обычный рабочий день, но мысли упрямо уходят совсем в другую сторону.

Прикрыв глаза, делаю глубокий вдох и выдох и намеренно вспоминаю вчерашний вечер.

Жанель, её кабинет, шум дождя. Её искренняя растерянность, эмоции, скромность. То, как она пыталась отказаться от помощи.

Жанель... Жанель...

Как красиво звучит её имя. Я никогда об этом не задумывался, но сейчас мне хочется его повторять снова и снова. Мне хочется снова увидеть её, быть рядом, почувствовать на себе её взгляд.

Странное чувство. Непривычное и слишком живое для человека моего возраста, когда кажется, что всё яркое и всё хорошее уже случилось.

Звонок мобильного уводит меня от мыслей о ней. Посмотрев на дисплей, вижу незнакомый городской номер. Я не беру такие номера, но почему-то в этот раз делаю исключение.

— Да?

— Тамерлан? Здравствуйте, Тамерлан. Это Жанель беспокоит.

Расправив плечи, неслышно выдыхаю от внезапного резкого рывка за ребрами. Как будто сердце неожиданно вспомнило, что умеет биться быстрее.

— Нет, вы не беспокоите.

Как странно, что она звонит с городского.

— У вас всё хорошо?

— О, да. Я звоню вам сказать, что получила товар. Вот буквально десять минут назад.

— Я рад. Это отлично.

— Да...

Даже на расстоянии я вижу, как она улыбается.

— Я сама в шоке. Вы так меня выручили.

— Это было нетрудно.

Прошу, скажи еще что-нибудь, не заканчивай разговор. Я, как мальчишка, ей-богу, хочу слушать её и слушать. Вопреки здравому смыслу, прошлому, возрасту. Всему.

— Считайте, что я ваша должница.

— Никогда не говорите так больше, Жанель, — сказав это, тут же злюсь на себя. Я не с подчиненными разговариваю, а с женщиной, которую вот уже несколько дней не могу забыть.

— Почему? — недоумевает она.

Уголок моих губ невольно дергается вверх.

— Потому что я не хочу, чтобы моя помощь превращалась в ваш долг.

На том конце провода ненадолго становится тихо.

— Хорошо, — наконец отвечает она. — Тогда я просто скажу спасибо.

— Это я принимаю.

— Спасибо вам ещё раз, — Жанель отвечает с облегчением в голосе. — Я не буду вас больше отвлекать. Хорошего дня.

— И вам хорошего дня, Жанель.

Я не хочу, чтобы она клала трубку. Но не могу же я сказать: «Не отключайтесь, я хочу ещё слушать ваш голос». Это было бы безумием.

— До свидания, — говорит она.

— До свидания.

Связь обрывается. Я убираю телефон во внутренний карман. Машина стоит в пробке, водитель молча ждёт, когда загорится зелёный. Мы едем в офис, где через час у меня будет встреча. И я должен думать о ней, но вместо этого все мои мысли крутятся вокруг Жанель Мустафиной. Удивительно, но, когда я её вспоминаю, то больше не чувствую себя одиноким.

Глава 42

Жанель

Беташар Аялы прошёл с таким же размахом, как кыз узату, судя по сторис невесты. Нас с Аишей на празднике не было, потому что туда по традиции идут только близкие родственники невесты. Свадьбу уже играли для семьи жениха, и это был последний аккорд и красивый штрих в череде торжеств. Аяла снова блистала - теперь в платье от Elie Saab, которое я помогла ей выбрать. Я смотрела на её фотографии и в который раз думала о том, как быстро летит время. Ещё вчера, когда я вошла в семью, она была ребенком, а сегодня - молодая жена.

В карусели фотографий я видела и Тамерлана. На беташаре он был в черном костюме-тройке и галстуке. Вновь поймала себя на мысли, что он красив, и почувствовала в тот момент, как алеют щеки, будто подумала о чем-то постыдном.

— Так как прошла свадьба твоей племянницы? — спрашивает Лааль, отправляя в рот вилку с кусочком лосося.

Мы сидим на летней террасе нашего любимого ресторанчика за столиком у окна. День сегодня солнечный, а я так давно не видела подругу, что успела по ней соскучиться.

— Прекрасно. Невеста блистала, у меня на сезон всё расписано.

— А, ну я не сомневалась, — усмехается она.

— Кстати, посмотри, какие у неё были платья, — достаю из сумочки телефон, открываю страницу Аялы в соцсетях и протягиваю Лааль.

Та листает, рассматривая фотографии, и комментирует:

— Очень красивая девушка, — замечает она. — А платья — обалденные. Впрочем, ничего другого от тебя я и не ожидала. Ты, дорогая, настоящий мастер.

Я улыбаюсь, принимая комплимент. Лааль продолжает листать, и вдруг её палец замирает на экране.

— Ммм, — она водит пальцами по телефону, рассматривая какую-то фотографию. — А «daddy» (папочка) у нас тоже хорош.

— Кто? — я не понимаю, о ком она.

— Твой бывший... Кстати, как называют дядю бывшего мужа? — Лааль поднимает глаза на меня. — Почему он так похож на Омара Шарифа? Черт, это всё-таки генетика. В таком возрасте так выглядеть - это преступление против овуляции.

Она смеётся, но мне не смешно. Я слишком резко выхватываю у неё телефон и кладу на стол экраном вниз.

— Ну всё, хватит.

Лааль замирает с открытым ртом.

— Что с тобой?

— Ничего, — я беру запотевший бокал с лимонадом, делаю большой глоток, лишь бы чем-то занять руки. — Всё нормально.

— Тогда почему ты так отреагировала на мои слова?

— Как отреагировала? — я чувствую, как горят щёки, и ненавижу себя за это. — Нормально. Просто это дядя...

— Дядя твоего бывшего, я помню, — Лааль не отводит взгляда. — Но вместо того, чтобы посмеяться, ты... — она вдруг замолкает. Её глаза расширяются. Она наклоняется над столом, понижая голос до шепота: — Ты ревнуешь, что ли?

— Нет! — я слишком быстро и слишком громко отвечаю. — С ума сошла? Зачем мне его ревновать?

Лааль смотрит на меня пристально с тем особым выражением, которое я знаю с детства. Она читает меня как открытую книгу. Я всегда это ненавидела.

— Ладно, — она наконец откидывается на спинку стула, берёт вилку, нанизывает на неё огурец. — Не хочешь — не говори. Созреешь — сама прибежишь.

Она жуёт, глядя на противоположную сторону улицы. Я смотрю на её профиль и невозмутимость и понимаю, что больше не могу держать это в себе.

— О Господи, — выдыхаю я, откладывая вилку в сторону. — Хорошо, я скажу.

Лааль медленно поворачивает ко мне голову, откладывает вилку и глядит на меня с торжеством и любопытством.

— Я слушаю.

— Я не знаю, что со мной происходит, — начинаю я, и каждое слово даётся с трудом. — Этого не должно было случиться. Но мы танцевали с Тамерланом.

— Уже? — Лааль поднимает бровь.

— Да. И потом он приехал в салон, помог мне с таможней, когда застрял груз из Ливана. А ещё... он смотрел на меня так, что у меня внутри всё переворачивалось. И я ловила его взгляд. Мне кажется, он тоже... — я не договариваю, потому что боюсь звучать глупо.

Лааль слушает, не перебивая. Я рассказываю ей всё: реакцию Анвара, визит Тамерлана в салон, его помощь с таможней и то, как он проводил меня до машины.

— Он запал на тебя, Жанель, — подытоживает Лааль, когда я замолкаю. — Так же, как и ты на него запала.

— Но как так? — я смотрю на подругу, ища поддержки. — Он — брат моего бывшего свекра. Это... неправильно.

— Почему неправильно? — Лааль склоняет голову набок. — Мужчина в его возрасте уже знает себе цену. Он не гонится за женщинами и острыми ощущениями. Если он приходит сам, если он ловит твой взгляд и ищет встречи, значит, ты запала ему в душу. А это уже не просто физика. Это химия.

— Помнишь, мы видели его в аэропорту с женщиной? Ты сказала, это его пресс-секретарь?

— И? — Лааль выгибает бровь.

— А что, если он с ней и правда спит? Мне так стыдно об этом думать. Но в то же время мне больно об этом думать.

Лааль машет рукой, как будто отгоняет муху.

— Во-первых, его пресс-секретарь — не твоя проблема и не твоя головная боль. Если у них что-то было, то он сам с этим разберётся, — она говорит твёрдо. — Во-вторых, свекор — бывший, а вот ты нынешняя - совсем другая. Когда ты говоришь о нём, у тебя горят глаза. Я сто лет не видела в тебе этого блеска.

Не знаю даже, что сказать, потому что она права: впервые за долгое время я чувствую себя совсем по-другому.

— Жанель, ты три года жила как монашка. Ты заслужила немного счастья. Неважно, кто он. Важно, как он к тебе относится. А он, судя по всему, относится так, что, если чуть-чуть поднажать, он будет носить тебя на руках.

— Я не хочу ни на что нажимать, — качаю головой. — И я боюсь снова ошибиться, ведь в одну реку дважды не войдешь. А он тоже Байзаков.

— Ох уж эти Байзаковы, — подруга игриво подмигивает мне и обхватывает губами трубочку.

— Он мне нравится, — признаюсь я. — Очень. И я не знаю, что с этим делать.

— Для начала — признать, что это нормально, — Лааль улыбается. — А потом — плыть по течению. Или не плыть, а нырнуть с головой. В любом случае, я одобряю.

Я тянусь к ней и сжимаю пальцами её ладонь.

— Спасибо, — говорю я. — За то, что ты есть.

— Всегда пожалуйста, — на полных губах играет легкая ухмылка. — Я с удовольствием понаблюдаю за этим романом.

Глава 43

Тамерлан

«Единственная честная дорога 0 это путь ошибок, разочарований и надежд. Жизнь есть выявление собственным опытом границ добра и зла», — сказал Довлатов.

Я практически никогда за почти тридцать лет не ошибался в делах. Мои расчеты, прогнозы и решения всегда были верны. Касым говорил, что у меня острый ум и чутье, а конкуренты считали меня просто невероятно фартовым. Всё, что я делал, покупал, продавал, строил, я делал только холодным умом, опираясь на цифры и факты, никогда не жалел никого, в том числе ближайший круг.

Но у жизни много переливчатых граней и сторон, и если в бизнесе я умел предугадывать и просчитывать наперед, то в делах сердечных всегда оставались прорехи. Купившись на красоту первой жены, я не увидел очевидного. Я хотел её и быстро получил. На долгие годы только дочь была моим главным приоритетом. Я не хотел видеть рядом с ней другую женщину, приводить в дом мачеху, понимая, что если мать избивала её, то и посторонней тетке не составит труда её сломать.

Вся моя личная жизнь оставалась за пределами нашего с Аялой мира. И когда она выросла и улетела учиться, ничего не изменилось. Я так привык к одиночеству, что не хотел ничего менять. И даже когда начал спать с Саидой, понимал, что это ненадолго. Понимал и всё равно совершил ошибку, выбрав женщину с работы. Потому что она была рядом, потому что мне нужно было быстро заполнить внезапную пустоту в моменте, потому что потом я втянулся на целых два месяца.

И вдруг как гром среди ясного неба появилась Она. Я не просил об этом, я не искал её и уже не думал, что когда-нибудь найду. Но хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах. А в мои планы уж точно не входила Жанель Мустафина.

Три года назад мы с Касымом закрыли историю с ней раз и навсегда. Мы закрыли рты врачам и журналистам, сделали всё, чтобы Анвара не затаскали по допросам, как других фигурантов списка Айки. Это стоило нам седых волос, нервов и больших денег.

Но теперь, когда она снова ворвалась в мою жизнь, я не могу её забыть. Я думаю о ней, и каждый вечер меня тянет поехать в «золотой квадрат», чтобы увидеть её снова. Да, меня тянет магнитом, и чем сильнее я сопротивляюсь, тем острее чувствую потребность в ней.

Но... осталась ещё одна ошибка, которую нужно исправить. И имя ей — Саида.

Она входит в кабинет уверенно и гордо, сжимая в одной руке кожаный ежедневник.

— Ты вызывал?

— Да, — я киваю на стул напротив. — Присядь.

Она садится, смотрит на меня выжидающе. Я не тяну.

— Нам нужно прекратить наши встречи, Саида.

Она не вздрагивает и не бледнеет. Только взгляд становится чуть темнее. Саида молча опускает глаза на блокнот, проводит по нему ладонью, поглаживает.

— Почему? — подняв взор на меня, спрашивает она.

— Я так решил. Нам пора остановиться.

И снова берёт паузу, обдумывает сказанное.

— Ясно, — произносит спокойно. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— У тебя кто-то появился?

— Нет, — отвечаю честно, хотя в мыслях другая женщина.

Она горько усмехается уголками губ.

— Это ещё больнее слышать, Тамерлан. Если бы ты сказал «да», я бы поняла. А так... просто стала не нужна? Или я перестала устраивать?

— Ты ни в чём не виновата, — я подбираю слова, стараясь не ранить больше. — Это не связано с тобой. Я понял, что всё затянулось, и я не хочу продолжать.

Она отводит взгляд и смотрит на своё отражение в стеклянной дверце стеллажа.

— Мне написать заявление по собственному? — переводит взгляд на меня.

— Нет, — отвечаю жёстко. — Ты прекрасный специалист. Я ценю твою работу. Поэтому ты остаёшься. Но отныне полностью подчиняешься заму. Если будут спорные моменты — он доложит мне или Касыму.

Она медленно кивает, обдумывая.

— Значит, на этом всё? Ты больше не придёшь? Никогда?

— Мы оба получили то, что хотели от этой связи, разве нет?

— Да, — она выдыхает и смотрит в глаза. — И всё же мне жаль, потому что я начала к тебе привязываться. Ты этого не хотел, я знаю. Но от такого мужчины, как ты, трудно не потерять голову.

Она замолкает, потупив взгляд, и теребит пальцами край обложки ежедневника. Наконец после продолжительной паузы Саида встаёт, одергивает пиджак и смотрит так, будто этого разговора и вовсе не было.

— Тамерлан, пожалуйста... не говори никому о том, что между нами было.

— Конечно нет, — отвечаю жёстко, почти отрывисто.

Она вздрагивает от моего тона.

— Спасибо, — говорит вполголоса. — Потому что мне... было бы очень неловко. Ты же понимаешь, что никто не должен знать о том, что мы с тобой были близки?

— Не волнуйся об этом. Огласка невыгодна нам обоим.

Несмотря на то, что я вижу в её взгляде обиду, а в голосе — борьбу с самой собой, она вскидывает подбородок и идёт к двери. Остановившись у неё, оборачивается напоследок и говорит то, что я никак не ожидал услышать:

— Ты изменился, Тамерлан. За последние недели. Я не знаю, с чем это связано. Но надеюсь, ты нашёл то, что искал.

Глава 44

Жанель

— Не гони так, мы уже опоздали.

Лааль давит на газ и смеется, а я только качаю головой. Она такая отчаянная, любит драйв, скорость. Подруга сама позвала меня на открытие выставки, сама сказала, что заберет меня, и сама же опоздала.

— Мы не опоздали. Мы приехали по-казахски, — повернув ко мне голову, она подмигивает.

Ну да, все же говорят, что восточные народы любят опаздывать, и мы не исключение, но официальная часть должна была начаться полчаса назад, и что-то мне подсказывает, что она уже закончилась.

— Ладно, — усмехаюсь. — Я всё равно не люблю официоз и долгие речи. Так что немного-то мы и потеряли.

— Так и я о чём? — смеется Лааль, делая музыку громче. — Расслабься и получай удовольствие, детка.

Новый огромный Almaty Museum of Arts в самой дорогой локации города - это проект известного миллионера Нурлана Смагулова, построившего империю в двух направлениях: автобизнес и недвижимость. Эстет и коллекционер, он основал первый в стране частный музей современного искусства. Мы с Лааль, как ценители, поехали на выставку художницы с мировым признанием Алмагуль Менлибаевой. Я звала маму и Аишу, но они словно сговорились - любовь к искусству ни та, ни другая не разделяют.

Оставив машину на парковке, мы с подругой наконец входим в просторный холл и поднимаемся на второй этаж. Если не весь, то, по крайней мере, половина алматинского бомонда сегодня здесь. Элита держится обособленно от касты эксцентричных художников. Лааль сходу увидела знакомых и убежала поздороваться, а я поворачиваюсь к большой картине, выгодно подсвеченной и достаточно интересной, чтобы завладеть моим вниманием.

Читаю: «Маленькие боги на платье моей мамы, 1995 год». Для традиционной культуры орнамент, узоры на ткани, коврах и украшениях выступают носителями памяти, защиты и мировоззрения. Поэтому эту картину можно трактовать как детские фантазии, когда ребенок видит на узорах живых существ и они оживают, или символы памяти, которые передаются по женской линии, или же попытку найти сакральное в обычной вещи — мамином платье.

Я долго на неё смотрю, пытаясь разгадать. Рядом со мной встает мужчина, которого я чувствую физически.

Повернув голову, застываю, потому что это Тамерлан.

— Здравствуйте, Жанель.

— Это вы? — поняв, как глупо звучит, замолкаю, чувствуя, как щёки заливает румянцем. Вспоминаю, что у него дома висит картина Лейлы Кулжан, которой я засмотрелась. Интересно, я всегда думала, что у него на уме только небо, самолеты и машины, а оказалось, всё совсем не так.

— Вы тоже любите современное искусство? — отвечает вопросом на вопрос.

— Да. В университете у меня был такой курс. Я не специалист, но немного разбираюсь, — вновь поворачиваюсь к полотну. — Но я смотрю на эту картину уже минут десять и всё никак не разгадаю. У меня всё время ещё мысль в голове играет, что в девяносто пятом мне было семь лет. Я жила тогда не здесь. Папа был консулом в Гонконге.

— А мне было двадцать, и я ещё учился. Столько воды утекло.

— Вы ностальгируете по молодости?

— Я больше скучаю по родителям, когда они были молоды и здоровы, — говорит он о бабушке и дедушке. — Но нет, у меня нет ностальгии по прошлому, и я не из тех, кто скажет: «А в наше время было лучше». Мне хорошо сейчас.

Мы одновременно поворачиваем друг к другу головы и смотрим всего пару секунд, после чего снова переключаемся на картину.

В голове уже совсем не «маленькие боги», а лицо мужчины с морщинами у глаз и сединой на висках. Ему пятьдесят один. Мне тридцать восемь. Разница ощутимая. Почему же меня так неудержимо тянет к нему? Почему каждый раз, когда он рядом, я перестаю думать о возрасте, о прошлом, о том, кто он мне и кто я ему?

— Пойдёмте, — он кивает в сторону другой картины. — Там тоже интересно.

Мы переходим к следующему полотну — абстракции с национальными мотивами. Тамерлан говорит о ней, и я слушаю, затаив дыхание. Он чувствует цвет, композицию, смысл.

Я ловлю себя на том, что мы стоим слишком близко, и я уже не замечаю людей вокруг, потому что он занял собой всё пространство.

— Вы здесь один? — спрашиваю я, хотя понимаю, что вопрос слишком личный.

Тамерлан качает головой.

— Батима приехала. Она хотела развеяться, а Касыма нет в городе.

— Мама? — не скрываю удивления. — Она же не интересуется искусством...

— Ей захотелось выйти в свет, — он пожимает плечами. — Я не спрашивал о причинах.

Я ищу взглядом бывшую свекровь и нахожу её в противоположном конце зала. Батима, как всегда, элегантна, но вид скучающий — это хорошо читается.

— Я должна с ней поздороваться, — объясняю я, чувствуя себя обязанной. Правила никто не отменял.

— Конечно, — Тамерлан отпускает меня взглядом, и я иду через зал, чувствуя его взгляд на своей спине.

— Здравствуйте, мама, — говорю я, подходя ближе. Голос ровный, без лишних эмоций.

— Здравствуй, Жанель, — отвечает она сдержанно и холодно. В её тоне всё ещё невысказанная обида, которая не прошла за три года.

— Как ваше здоровье?

— Спасибо, хорошо. А ты? Как Аиша?

— Всё в порядке. Аиша дома.

Неловкая пауза. Я понимаю, что её тяготит моё общество. Она не хочет говорить со мной дольше, чем велит этикет.

— Я пойду. Рада была вас видеть.

Она кивает, а я с облегчением и чувством выполненного долга оставляю её со своими обидами и иду дальше.

Лааль стоит у колонны, разговаривая с парой художников — творческих людей видно издалека. Я подхожу, касаюсь её локтя, она оборачивается, извиняется перед собеседниками и отходит со мной в сторону.

— Ты не поверишь, кто здесь, — шепчу я.

— Кто? — она поднимает брови.

— Тамерлан.

— Серьёзно? — Лааль расплывается в улыбке. — Тот самый «папочка»? Надо с ним поздороваться!

— Только не начинай, пожалуйста, — прошу я. — Не надо ничего делать. Просто... будь нейтральна.

— Я только посмотрю на него, и всё, — она берёт меня под руку. — Веди.

Я подвожу её к Тамерлану, который стоит уже у другой картины. Почувствовав движение, он поворачивается, кивает мне и Лааль.

— Тамерлан, вы помните мою подругу Лааль? — представляю я. — Мы вместе приехали.

— Здравствуйте. Да, конечно. Мы встречались в аэропорту, верно? — он пожимает ей руку. Голос спокойный, взгляд уверенный.

— Да-да, — Лааль улыбается той своей очаровательной улыбкой, которая сводит с ума мужчин. Но Тамерлан остается равнодушным. — Я о вас наслышана.

Черт. Я могла предположить, что Лааль выкинет нечто подобное.

— Надеюсь, только хорошее? — усмехнувшись, спрашивает Байзаков.

— Конечно. Моя Жанель никогда ни о ком не говорит плохо.

Прожигаю её взглядом, а ей хоть бы хны. Она только улыбается и интересуется у него, как ему выставка.

Разговор банальный, будто погоду обсуждаем, а потом Лааль вдруг замечает кого-то из знакомых и поднимает руку.

— О, кого я вижу! Извините, я должна подойти. Оставляю вас в приятной компании.

За такую самодеятельность она ещё получит, но пока я гляжу ей вслед, потом перевожу взгляд на Тамерлана. Мы стоим друг напротив друга и молчим. Вокруг — шум, свет, люди. А я вижу только его одного, его глаза, лицо, ямочку на подбородке.

— Вы не хотите сбежать отсюда? — чуть наклонившись ко мне, спрашивает он. Голос тихий, хриплый, глубокий.

— Хочу, — отвечаю, улыбнувшись. — У вас есть предложения?

Тамерлан улыбается мне в ответ, и в душе моей расцветает давно увядшее чувство.

— Моя машина на парковке. Я без водителя.

Я не думаю, не размышляю, не включаю свою вечную осторожность.

— Идёмте, — делаю тот самый шаг, после которого жизнь, кажется, не будет прежней.

СПРАВКА:

Нурлан Эркебуланович Смагулов — казахстанский предприниматель, меценат. Основатель холдинга «Astana Group», в которую входят КМК «Астана Моторс», сеть ТРЦ Mega и Mycar и музей Almaty Museum of Arts

Алмагуль Менлибаева — мультимедийный художник из Казахстана и Германии. Ее работы включают фотографии, многоканальное видео и мультимедийные инсталляции, посвященные социальным и экологическим проблемам Центральной Азии.

Глава 45

«Я уехала. Прости», — на ходу пишу короткое сообщение подруге, которое она тут же читает и печатает ответ.

«С мужчиной?» — ну, конечно, в этом вся Лааль.

«Да».

«Надеюсь, тебе не надо напоминать, как получаются дети?»

«Дурная, я не собираюсь с ним спать. Мы, наверное, поедем ужинать», — строча ей послание, прикусываю нижнюю губу.

«Правильно, на первом свидании приличные женщины не дают».

«Это не свидание».

Она присылает мне подмигивающий смайлик, а после пишет, что не уснёт, пока я ей не напишу, что дома.

Убрав телефон в сумку, чувствую, как уголки губ сами собой ползут вверх. Лааль, конечно, не успокоится, пока не вытянет из меня все подробности. Но это потом. А сейчас только я, вечерний город и мужчина, который ждёт меня у машины на пустынной парковке.

Тамерлан стоит у чёрного «Мерседеса» и держит дверцу открытой. То, как он смотрит на меня, пока я иду к автомобилю, вызывает в душе искреннюю радость.

— Всё в порядке? — спрашивает, когда мы оба сидим в салоне.

— Да, — я пристёгиваю ремень, он поворачивает ключ в замке зажигания. — Написала подруге, что уехала.

— Она не обиделась?

— О, нет, — я улыбаюсь. — Мы с Лааль много лет друг друга знаем. Она моя единственная подруга. Никаких обид.

Он переключает передачу, нажимает на газ, и машина мягко выезжает с парковки. За окнами проплывает вечерний Алматы, уже не суетливый, уставший, но всё ещё красивый. Огни витрин, фонари, подсвечивающие пышные кроны деревьев. Мы вливаемся в поток и едем вниз по проспекту Назарбаева.

Я не спрашиваю, куда мы едем. Мне всё равно.

Чувствую ли я себя не в своей тарелке? Страшно ли мне? Неуютно ли? Нет, нет и нет. Удивительно, но рядом с этим мужчиной я чувствую себя в полной безопасности. Быть может, потому что знаю его давно и понимаю, что он никогда не переступит чужие границы.

В машине играет негромкая музыка без слов. Я не узнаю мелодию, но она расслабляет, заполняет паузы, когда мы молчим. А молчать с ним легко. Не нужно ничего придумывать, не нужно играть роль. Просто быть собой.

— Вы часто ездите с подругой? — спрашивает он, не отрывая глаз от дороги.

— Вы про то, что мы вместе летали в Испанию?

— Да.

— Так получилось. Чаще я летаю в командировки одна, но тут у нас совпали графики. А на выставку она меня пригласила, да. Я думала, Аиша захочет, но у подростков сейчас свои дела.

— О, как знакомо, — хмыкает Тамерлан. — Сначала ты для неё весь мир, и она не отходит от тебя ни на шаг, а потом у неё появляются подруги, другие увлечения, секреты. И её уже не покатаешь на шее, как раньше.

— В прямом смысле не покатаешь, — улыбаюсь я, намекая на подтекст.

— Да, — слегка смеётся он, посмотрев на меня, — вы правы.

— Я понимаю, о чём вы говорите, Тамерлан. Как быстротечно время. Как оно неумолимо летит вперёд и меняет всё. Пройдёт ещё два года, и Аиша уедет учиться.

— К этому отсутствию сложно привыкнуть, но можно. Мы должны отпускать своих детей, — говорит Тамерлан спокойно. — Иначе однажды они начнут вырываться сами.

Я задумчиво гляжу в окно.

— Вы легко это приняли?

— Нет, — отвечает он слишком быстро.

— Значит, всё-таки тяжело?

Тамерлан усмехается.

— Очень. Особенно когда понял, что больше не могу решить за неё все проблемы. Когда она набивает собственные шишки, совершает ошибки, а ты стоишь рядом и понимаешь, что вмешиваться нельзя.

— Вы вмешиваетесь?

— Иногда.

— И как успехи?

— Плачевные, — признаётся он. — Обычно Аяла напоминает мне, что я слишком контролирующий отец.

— Неужели? — не могу сдержать улыбку.

— Представьте себе.

— Тут я буду на стороне вашей дочки.

Он бросает на меня короткий взгляд.

— Почему?

— Потому что сама не люблю, когда мной командуют.

— Я заметил.

Мы выезжаем на трассу. Город постепенно пустеет — дома редеют, машин становится меньше, огни не такие яркие. Я смотрю в окно и не узнаю эти места.

— Куда мы едем?

— Есть одно место, которое я хочу вам показать, — отвечает он. — Вы когда-нибудь видели, как заходят на посадку самолёты?

— Конечно. Я часто летаю.

— А вблизи?

— Нет, никогда, — мои глаза загораются. — А насколько вблизи?

— Скоро увидите.

Мы едем молча какое-то время. Затем я перевожу взгляд с дороги на мужчину рядом. Он сосредоточенно ведёт машину, двумя руками удерживая руль. На запястье поблёскивают часы.

Странно. Я ведь знаю его много лет. Видела десятки, если не сотни раз на семейных праздниках, свадьбах, юбилеях, похоронах. Мы с ним всегда вежливо здоровались и расходились в разные стороны, никогда не задерживали друг на друге взгляды, никогда не обсуждали даже погоду. Помню, он приезжал на поминки по папе, когда прошёл год после его смерти.

И всё же сейчас я смотрю на него совсем иначе, словно впервые.

В полумраке салона его профиль кажется особенно чётким. Прямой нос, волевой подбородок, в тёмных волосах и на висках блестит серебро.

Красивый мужчина. Красивый, взрослый, надежный. Наверное, именно это цепляет меня больше всего. Не внешность, не статус, а ощущение спокойствия рядом с ним.

Машина сворачивает направо, и через несколько минут вдалеке мерцают огни взлётной полосы. Понимаю, что мы приехали на смотровую площадку, о которой я читала. Думала, что здесь всегда многолюдно, но именно сейчас никого нет: только ночное небо, самолёты и мы.

Тамерлан выключает музыку и глушит двигатель.

— Выходим, — говорит он.

Я открываю дверь, и прохладный ветер тут же касается лица и волос. Обнимаю себя руками, но это не спасает — резко похолодало. И вдруг на плечи опускается его пиджак. Он тёплый, пахнущий его парфюмом, несущий в себе ауру силы и власти.

— Не простудитесь, — произносит Тамерлан у самого уха, задерживая свои руки на лацканах. Всё выглядит и ощущается так, будто он обнимает меня сзади.

Повернув голову, оказываюсь с ним лицом к лицу, но ничего не могу сказать. Кажется, я погружаюсь в этого мужчину всё глубже и глубже.

— Спасибо, — шепчу я, кутаясь в пиджак.

— Смотрите наверх, сейчас начнётся.

Мы стоим у машины, подальше от ограждения, и смотрим в пустоту. Огни взлётной полосы уходят в бесконечность, а над головой нарастает мощный гул.

— Боже мой! — я запрокидываю голову, когда один из них проходит прямо над нами. Так низко, что мне кажется, можно дотянуться рукой. Я придерживаю волосы одной рукой и смеюсь в голос, чувствуя на себе взгляд Тамерлана.

— Вы радуетесь, как ребёнок, — замечает он с улыбкой.

— Потому что я радуюсь чуду? — я поворачиваюсь к нему. — Посмотрите, как красиво. Как будто они летят сквозь звёзды. Дух захватывает. Вы поэтому привезли меня сюда?

— Я привёз вас сюда, — Тамерлан делает два шага ко мне, — потому что именно здесь я понимаю, чего хочу на самом деле.

Замираю на месте, опустив руки. Ветер треплет волосы, но я уже их не держу, потому что Тамерлан, оказавшись ближе, приглаживает их ладонями и смотрит мне в глаза.

— И чего вы хотите?

— Вас, Жанель...

Тамерлан больше ничего не говорит, но наклоняется и медленно, осторожно, словно давая мне время отстраниться, касается моих губ своими. Они у него горячие, уверенные, жёсткие. А в его поцелуе нет юношеской торопливости или желания что-то доказать. Только нежность, которую мужчина его возраста уже не боится показывать.

Закрыв глаза, отвечаю ему с тем необъяснимым счастьем, которое сейчас затапливает моё сердце. Возникшее между нами притяжение вспыхивает, как солнце в ночи. Я кладу ладони на его грудь, в то время как он, опустив руки на спину, прижимает к себе сильнее.

Рушится наш старый мир, прошлое и узы, что нас связывали. Ещё один гул раздается в ушах, а над головами пролетает следующий самолёт. Волосы развеваются на ветру, но мне всё равно: я продолжаю тонуть в поцелуе и ласке мужчины, в которого с каждой секундой влюбляюсь всё сильнее.

Самолёт садится, гул стихает, но по телу до сих пор проходят приятные вибрации от поцелуя, его рук на моей спине, от того, как он смотрит на меня сейчас, отстранившись лишь на пару сантиметров.

Его дыхание касается моих губ. Он не торопится говорить, но смотрит, изучает, с божественной нежностью проводит пальцами по волосам, задевая висок и щёку. И мне так хорошо от его прикосновений: легко, невесомо, правильно, как будто наконец звёзды сложились так, как надо, пусть и с опозданием на много лет.

— Тамерлан, — шепчу, проведя ладонями по его рубашке. Кажется, я даже чувствую, как бьётся сердце под тканью.

Он накрывает мои пальцы своими и не отрывает взгляда. Улыбка на его губах не похожа на те, что были прежде. Он сохраняет ещё свою сдержанность и строгость, но я уже вижу в нём перемены.

— Вы дрожите, — замечает он. — Пойдёмте в машину.

— Подождите, — останавливаю его, опускаю глаза и поджимаю нижнюю губу. Дыхание сбивается, потому что теперь я растеряна от неизвестности. — Что между нами? Что мы будем делать дальше?

Тамерлан неожиданно обнимает меня одной рукой и целует в лоб с такой лаской, которую я никогда не видела от мужчины. Всё, что было у меня с мужем, давно забылось. Я сама заставила себя забыть, стереть из памяти. Но даже так я знаю: такой безусловной и безграничной нежности я от него не видела. А Тамерлан… он такой другой. Он Мужчина, рядом с которым в моём сердце расцветает райский сад, а душа обретает крылья.

— Для начала я предлагаю перейти на ты, — глубокий голос проникает под кожу, разносится по артериям. Мозг реагирует на его низкий шёпот щекочущими мурашками и давно забытой тяжестью внизу живота. — И я хочу видеть тебя каждый день.

Поднимаю на него глаза и разглядываю, не говоря ни слова, его мужественное лицо, исполненное решимости, достоинства и очарования, которого я раньше не замечала.

— Я попробую называть тебя на «ты», — обещаю ему, не в силах преодолеть желание коснуться его лица. Я делаю это впервые, и он от неожиданности дёргает бровями, на мгновение закрывает глаза и вновь их открывает. — Это будет нелегко.

— Мне важно, чтобы ты знала, Жанель… я чувствую, — он делает паузу в поисках нужных слов, — я уже давно чувствую, что ты стала частью моей жизни. Рядом с тобой становлюсь другим человеком. Меня тянет к тебе так сильно, что я уже не могу сопротивляться.

— И когда ты хотел мне об этом сказать? — легонько усмехаюсь я. — Наша поездка сюда — чистый экспромт.

— Не сегодня, — отвечает он после короткой паузы. — И не завтра.

Я удивлённо моргаю.

— Тогда когда?

На его губах появляется едва заметная улыбка.

— Когда был бы уверен, что не напугаю тебя своим признанием.

Он проводит большим пальцем по моей щеке и добавляет уже тише:

— Ты привыкла видеть во мне человека, который всегда знает, что делает. Но рядом с тобой я ошибался не меньше других мужчин. Слишком долго молчал и убеждал себя, что справлюсь.

— С чем?

— С эмоциями.

Я не могу и слова промолвить, потому что понимаю, о чём он. Ведь я так же, как и Тамерлан, бежала от этих чувств, убеждая себя, что не могу ничего к нему испытывать.

— Это признание? — облизнув от волнения губы, спрашиваю его.

— Да. Чёрт, — качает головой. — Я хотел многое сказать, но впервые растерян, как мальчишка. Потому что ты для меня очень важна, Жанель. Настолько, что занимаешь все мои мысли.

Знаю, что он никогда не бросает слов на ветер, я понимаю — это правда. И, желая подтвердить свои слова, он ведёт ладонью по моей щеке, касаясь пальцами уголка губ. Это прикосновение отдаётся в каждой клеточке.

Я закрываю глаза, когда Тамерлан вновь меня целует, и на этот раз уверенно.

Я отвечаю. Раскрываюсь, таю в его поцелуе, забываю, где мы, какой час, какой год. Есть только он. Только его руки на моей спине. Только этот миг, который я хочу растянуть в вечность.

Над головой снова нарастает гул - очередной самолёт идёт на посадку. Огни мигают, ветер усиливается, волосы летят в лицо, но он не отпускает. Только прижимает меня крепче, защищая от всего мира.

Огромный самолёт проносится над нами, словно касаясь макушек. Гул стихает, и вместе с ним затихает всё вокруг.

Тамерлан лбом упирается в мой лоб.

— Ты нужна мне, — тихое признание ударяет в самое сердце. — Очень нужна.

— И ты мне тоже очень нужен, — шепчу я, коснувшись кончиками пальцев его подбородка.

В Алматы действительно есть такая смотровая площадка, куда горожане приезжают смотреть на посадку самолетов .

Глава 46

Моё рабочее утро начинается с цветов. Огромный букет роз и голубых гортензий уже стоял в моём кабинете, когда я вошла. Малика приняла его за несколько минут до моего приезда и поставила на низкий столик напротив дивана.

Цветы благоухают на всю комнату, напоминая о вчерашнем вечере. В гортензиях нахожу белую карточку со словами:

«Доброе утро. Надеюсь, ты хорошо спала».

Он предусмотрительно не подписал открытку, но я и так всё понимаю. Проведя ладонью по бархатным лепесткам, улыбаюсь, как молоденькая неопытная девчонка. У меня пятнадцатилетняя дочь, а я сама сейчас краснею, как подросток, при мысли о мужчине, который волнует и завораживает меня.

Сев за стол, открываю ноутбук и пытаюсь работать. Нужно проверить почту, накладные на ткани и фурнитуру, связаться с SMM-менеджером. Но крупные нежно-розовые бутоны отвлекают и перетягивают на себя всё моё внимание.

Откинувшись на спинку кресла, любуюсь ими несколько секунд, а затем закрываю глаза и вспоминаю вчерашний вечер: его объятия, поцелуи, признания, ласковый низкий шёпот, чёрные глаза, сильные руки, твёрдые губы…

Думая о нём, я касаюсь своей нижней губы кончиками пальцев, провожу по ней из стороны в сторону, останавливаюсь и спускаюсь к шее… ниже и ниже. Жар разливается по телу, когда я представляю Тамерлана. Ощущения настолько забытые и сильные, что я сама себя не узнаю.

Я понимаю, что меня, как женщину, влечёт к мужчине намного старше. На него реагирует не только душа, но и тело. То самое тело, которое я три года считала грязным и которому ничего не позволяла.

Звонок мобильного отвлекает меня от мыслей о нём. На дисплее высвечивается имя подруги.

— Ну? — вместо приветствия. — Рассказывай. Ты вчера так и не написала, я чуть с ума не сошла.

— Доброе утро, — усмехаюсь я, садясь ровно и нажимая на клавиатуре клавишу «Enter». Попробую хотя бы поработать во время разговора.

— Не отвлекайся. Говори всё и в подробностях.

От Лааль ничего не утаишь, поэтому я делюсь с ней сокровенным — тем, что сейчас не смогу рассказать ни одной живой душе, даже маме.

— Я же говорила, — довольно вздыхает она. — Я сразу всё поняла, ещё в галерее, по тому, как он на тебя смотрел. Так смотрит мужчина, который пропал.

— Он не пропал, — мягко возражаю я.

— Ты влюблена, Жанель. И это прекрасно.

— Мне хорошо, — признаюсь тихо. — Мне очень хорошо с ним, ты не представляешь. Я знаю Тамерлана шестнадцать лет, но именно сейчас узнаю другую его сторону. И он… потрясающий.

— У-у-у, детка, это очень поэтично. Никто не возил меня смотреть на самолёты.

— Я тебя свожу, — смеюсь я.

— С тобой неинтересно, — бубнит Лааль. — Так, и когда у вас новая встреча?

— Наверное, сегодня… или завтра. Ты не представляешь, как я её жду и боюсь одновременно. Особенно если учесть наше… косвенное родство и множество разных «но».

— А кто сказал, что любовь должна быть удобной? — парирует она. — Ты счастлива? Он тебя уважает? Он рядом, когда нужно? Ну и забудь про эти дурацкие ярлыки.

— Легко сказать…

— А ты попробуй, — она вздыхает. — Кстати, я сегодня заеду к тебе на обед. Освободи окошко. Всё равно ты там одна сидишь и страдаешь.

— Не страдаю я…

— Конечно. Жди, буду около часа.

Она отключается, а я всё-таки заставляю себя прогнать образ Тамерлана из головы и поработать.

Но не проходит и получаса, как Малика заглядывает в кабинет с растерянным лицом.

— Жанель Алихановна, там к вам… посетительница. Требует, чтобы я её впустила.

— Кто?

— Батима Байзакова.

В груди холодеет от одного имени. Три года она не искала со мной встреч, вчера демонстративно игнорировала, а сегодня зачем-то пришла.

Нет, это не случайно.

— Пусть войдёт, — говорю Малике, и она выходит за дверь, чтобы пригласить мою бывшую свекровь.

Ене входит в кабинет с высоко поднятой головой. На ней бежевый брючный костюм и сумочка на длинном ремешке. Она вцепилась пальцами в светлую кожу, явно ища в ней опору.

— Здравствуйте, мама, — приветствую её, спокойно поднимаюсь из-за стола и иду к ней. — Что вы хотели?

Она не отвечает, но молча окидывает взглядом кабинет и останавливается на букете Тамерлана.

— Я видела вас вчера, — произносит она ледяным тоном. — С Тамерланом.

Я, как могу, сохраняю спокойствие. Сердце бешено стучит, но я держу удар.

— Мы с Тамерланом-ага действительно разговаривали. И что в этом такого?

— А то, — Батима делает шаг ко мне, — что я видела, как ты садишься к нему в машину. Я ещё раньше всё про вас поняла. Видела, как вы смотрели друг на друга на свадьбе и вчера на выставке. Но то, что ты села к нему…

— И что? — перебиваю её. — Мы взрослые люди, Батима-апа. Вам не кажется, что вы лезете не в своё дело?

— Не в своё? — она повышает голос. — Ты — келин, бывшая жена моего сына! Он — брат моего мужа. И я не позволю тебе опозорить нашу семью этой связью!

Я не успеваю среагировать. Её рука взлетает, и пощёчина обжигает мою щёку.

— Бесстыдница, — шипит она. — Легла под Тамерлана. Что скажет Аиша, когда узнает? Что скажет Анвар?

В глазах темнеет, а скулы сводит от напряжения. Щека горит от удара. Я потираю её ладонью и вместе с тем чувствую, как изнутри вырывается гнев, такой сильный, что я могу в нём пропасть.

Я делаю шаг вперёд и несильно толкаю её в грудь.

— Не смейте поднимать на меня руку, — цежу сквозь зубы. — Ваш сын однажды уже это сделал, и я чуть не убила его. Не надо повторять его ошибки.

Батима бледнеет, но не отступает.

— Мы пригрели змею на груди! — не унимается она. — Это был твой план, да? Развелась с Анваром, чтобы подобраться к Тамерлану. Сшила платье для Аялы, выбила приглашение на свадьбу, соблазнила его. Я как чувствовала — ты кобра.

— Уходите, — говорю я, указывая на дверь. — Уйдите.

— Я всё расскажу Касыму! — бросает она.

— Рассказывайте, — я развожу руками. — Вперёд. Мне не страшно. Мне вообще нечего скрывать и нечего стыдиться!

Батима смотрит с презрением, но я не опускаю глаза. Я выше этого. Я знаю, что моей вины нет, а мои чувства — это не грязь. Они светлые и настоящие.

— Ты ещё пожалеешь, — произносит она.

— Вон, — я беру её под локоть и веду к выходу. — Вон отсюда.

Она не сопротивляется — видимо, слишком шокирована моей прямотой и силой. Батима вылетает в коридор, оборачивается, хочет что-то сказать, но я закрываю дверь перед её носом.

Знаю, что Малика меня прикроет и выведет её, но сейчас меня трясёт.

Я быстро беру со стола телефон и сажусь на диванчик. Убрав волосы от лица, звоню Тамерлану. Он берёт трубку очень быстро, и я говорю первая:

— Тамерлан, только что заходила Батима. Она видела нас вчера, когда я садилась к тебе.

— Что она сказала? — сохраняя хладнокровие в голосе, спрашивает он.

— Что расскажет о нас твоему брату. Она всё поняла.

Глава 47

Тамерлан

Всё совещание я провёл как на иголках, то и дело поглядывая на часы. Батима уже, должно быть, дома, и мне нужно поехать к ней и поговорить.

Как только последний человек покидает мой кабинет, я поднимаюсь с кресла, беру со стола телефон, но в этот момент звонит стационарный.

— Тамерлан Султанович, Батима Шариповна в приёмной.

Две секунды на размышления.

Сама пришла, значит. Не выдержала. Настолько сильно её задевает Жанель, что она не стала ждать.

Тем интереснее, что она скажет и на что надеется.

— Пропусти, — велю я.

Обратно не сажусь. Жду её стоя у стола. Когда Батима входит, то, увидев меня, сначала замирает на пороге, а затем идёт дальше.

— Тамерлан, — говорит она строго.

Батима старше меня на десять лет, но эта разница давно стёрлась. Она прекрасно понимала, кто я и какое значение имею для компании и благополучия её семьи.

— Зачем ты ходила к Жанель? — спрашиваю сходу.

Она криво усмехается.

— Я так и знала, что она уже тебе позвонила. Быстро.

— Ещё раз: зачем ты к ней ходила?

Прищурившись, Батима гневно качает головой.

— Затем, что она бесстыдница! Ты - брат моего мужа. Она - бывшая жена моего сына. Что между вами происходит, Тамерлан? Что ты себе позволяешь?

— Это не твоё дело.

— Не моё? — она делает шаг ко мне. — Ты позоришь нашу семью! Ты взрослый мужчина, отец взрослой дочери. А она — мать твоей внучатой племянницы. Это против природы, против законов рода! Ты понимаешь, как это выглядит со стороны?

— Мне всё равно, как это выглядит. Не вмешивайся в мою жизнь, Батима, — отрезаю холодно.

— Касым завтра вернётся. И я всё ему расскажу. Всё, что видела. Он должен знать, какой у него брат!

Я смотрю на неё и не двигаюсь с места.

— Ты можешь позвонить ему прямо сейчас. При мне, — говорю спокойно. — Вперёд.

— Что? — опешила она, нахмурив брови.

— Я сказал — звони, — киваю на её сумку, ремешок которой она нервно сжимает. — Если уверена, что он должен знать, - звони. Не нужно ждать ещё один день. Сделай это сейчас.

Батима не двигается и теперь смотрит на меня уже с опаской.

— Ты… не боишься?

— Чего мне бояться? — усмехаюсь я. — Я люблю Жанель. Я буду с ней, хочет этого Касым или нет, хочешь этого ты или нет. И если ты подумала, что я попрошу тебя молчать, - ты ошибаешься.

Она отшатывается, будто я её ударил.

— Ты… ты бессовестный! — выдыхает она. — С бывшей женой племянника… Как тебе не стыдно?

— Мне не стыдно.

Я делаю шаг к ней, и она невольно отступает к стене.

— Стыдно должно быть тому, кто поднимает руку на женщину. Кто заражает жену инфекцией после секса со шлюхами. А мне нечего стыдиться, — цежу сквозь зубы, давя на неё взглядом.

Она бледнеет, поняв, что я знаю самый постыдный секрет ее сына, но не сдаётся.

— А что скажет твоя дочь? Что скажет твой брат? Ты думал о них?

— О дочери я подумаю сам. Это не твоя забота. А Касым… Касым взрослый мужчина. Если захочет поговорить, я отвечу на все его вопросы. Но не тебе быть моим судьёй.

— Я твоя женге! (женге - жена старшего брата) Ты должен уважать меня!

— Я всегда относился к тебе с уважением, Батима. Но моё уважение заканчивается там, где ты переходишь мои границы.

Батима прижимает руку к груди, и я вижу, как тяжело ей дышать от гнева, бессилия и неожиданности.

— Я не позволю тебе опозорить нашу семью, — сдавленно и сипло произносит она. — Ваша связь против природы!

Спокойно усмехаюсь, чем еще больше привожу ее в замешательство.

— Ты ничего не решаешь. Мне не нужно твоё разрешение. И трогать её я тебе не позволю, — давлю на неё голосом и взглядом. — Не ходи к ней больше. Не говори с ней. Даже не дыши в её сторону. Если ты ещё раз приблизишься к Жанель, я поговорю с тобой по-другому. Не важно, кто ты и чья жена. Ты меня поняла?

Она молчит, но в глазах застывают слёзы. Не от обиды, а от понимания, что противостоять мне она не может. Она уже проиграла.

— Я давно тебя раскусила, Тамерлан. Ты втерся в доверие к Касыму, подсуетился и купил акции. Ты сам хотел выдать Жанель за Анвара, ты уговорил Касыма разрешить им развод, а потом ещё и отослал его в Астану. Ты всё продумал. Жестокий, расчётливый, злой человек. Но я открою Касыму глаза. Клянусь тебе.

— Вперёд, — я поднимаю руку, жестом указывая на выход. — Иди и открой ему глаза прямо сейчас, Батима.

Она смотрит на меня со злостью и недоверием. Её слова меня нисколько не трогают, как и её угрозы, и она это понимает.

Тяжело, почти отчаянно вздохнув, Батима идёт к двери.

Как только за ней закрывается дверь, я набираю Жанель.

Она долго не берёт трубку, и я на миг прикрываю глаза, мысленно заклиная её ответить.

— Да? — её голос осторожный и нежный.

Выдыхаю с облегчением.

Она моя… Моя.

— Где ты?

— В салоне.

— Я буду через полчаса. Давай встретимся, но не у тебя.

Короткая пауза.

— Да, — соглашается она. — Хорошо.

Глава 48

Медленные, тягучие восточные мотивы звучат из скрытых динамиков VIP-кабины ресторана. Здесь приглушённый свет, бордовые обои с золотистым узором, тяжёлые шторы, которые отгораживают от всего мира. Облокотившись о мягкую спинку дивана, я нервно тереблю пальцами край белоснежной салфетки на своих коленях, а в другой руке держу телефон и прокручиваю ленту соцсети, лишь бы убить время.

Вновь вернувшись мыслями к ссоре с бывшей свекровью, бросаю телефон на диванчик и прикладываю ладонь ко лбу.

Зачем я позвонила сразу Тамерлану? В сердцах, дрожащим голосом, вывалила всё о Батиме. Может, надо было промолчать, выждать? Теперь всё стало ещё сложнее. Она точно расскажет Касыму. Расскажет всем. И снова я буду виноватой.

Сделав глубокий вдох, пытаюсь унять дрожь в руках. Мы с Тамерланом только в начале пути, и я не была готова к тому, что кто-то узнает. Так беспечно мы уехали вчера, не подумав о последствиях.

Дверь открывается. Я смотрю на неё, когда в комнату входит Тамерлан. Сердце моментально реагирует на его присутствие и тянется к нему. Встав с дивана, обхожу стол и иду ему навстречу. Мы встречаемся посреди кабины. Не знаю, что мною движет в этот момент, какие силы ведут меня… но я просто делаю шаг и первая обнимаю его. Прижавшись щекой к его груди, вдыхаю знакомый запах его парфюма и тепла. Одна его ладонь ложится на мою спину, другой он зарывается в мои волосы. Пальцы нежно, но властно, скользят по затылку.

В его объятиях невероятно хорошо, спокойно и безопасно, как будто весь мир за этими стенами перестал существовать. Но внутри всё равно тревожно колотится сердце.

Я поднимаю глаза и смотрю на него снизу вверх.

— Всё плохо? — шепчу я.

Тамерлан спокоен. Его большой палец медленно гладит мою щёку.

— Нет. Не думай об этом. Это теперь не твоя забота.

— Она точно расскажет отцу…

Он продолжает ласково водить пальцем по моей коже, словно пытается стереть все мои страхи.

— Расскажет. Я к этому готов. Твоя задача — рассказать о нас Аише и своей маме. Всё остальное я возьму на себя.

Я кусаю губу от того, что глаза наполняются слезами.

— У нас всё только началось… Всё ещё такое зыбкое и хрупкое. Я не хотела пока ни с кем делиться, а теперь все узнают.

Тамерлан слегка улыбается уголком губ. Мне нравится, когда он так делает. Это придаёт ему особый шарм.

— Значит, так надо. Но даже если бы Батима нас не увидела, я бы не скрывал тебя долго.

Его слова проникают глубоко в душу.

— А если бы ничего у нас не получилось?

Тамерлан смотрит мне прямо в глаза без малейшего сомнения.

— Я не рассматривал этот вариант.

После этих слов я сама тянусь к нему, и он целует меня уже увереннее и сильнее, чем вчера. Мои руки обвивают его шею, я отвечаю ему, всем телом и разумом растворяясь в этом поцелуе, в его вкусе и силе.

Стук в дверь раздаётся резко и неожиданно. Вздрогнув, отстраняюсь и пытаюсь унять дыхание.

— Это, наверное, официант, — шепчу я, пытаясь привести себя в порядок и улыбнуться, хотя сердце всё ещё не успокоилось.

Тамерлан не сразу отпускает меня. Его рука остаётся на моей талии, когда он произносит:

— Войдите.

Через несколько минут официант тихо закрывает за собой дверь, и в комнате остаёмся только мы. Тамерлан смотрит на меня несколько секунд, потом спокойно накрывает мою ладонь своей, уверенно переплетая наши пальцы. Я невольно улыбаюсь, глядя на наши соединённые руки.

В голове всплывают слова Лааль: «Когда мужчина любит, он не прячет свои чувства. Он касается тебя при каждом удобном случае, будто боится, что ты исчезнешь». Сейчас это так точно описывает происходящее, что внутри становится радостно и немного страшно одновременно.

— О чём ты задумалась? — спрашивает Тамерлан, слегка наклоняя голову набок.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с его тёмными глазами.

— Да так… Вспомнила про подругу. В обед я должна была встретиться с ней.

— Я нарушил ваши планы, — говорит он с лёгким сожалением, но без чувства вины.

— Она не расстроилась, — улыбаюсь. — Даже наоборот.

Тамерлан ничего не отвечает, но долго и внимательно изучает меня. От его цепкого взгляда покалывает щёки.

— Что? — смущённо спрашиваю я, невольно касаясь рукой своего лица. — Что-то не так с лицом?

Он медленно качает головой, и на его губах появляется мягкая улыбка.

— Нет. Я просто тобой любуюсь.

Я ещё сильнее смущаюсь и опускаю глаза к нашим переплетённым пальцам. Никогда раньше мне не говорили таких слов. За все годы брака с Анваром я не слышала ничего подобного. Я влюбилась в него без памяти в молодости и закрывала глаза на всё остальное. Его редкие прикосновения, короткие комплименты я трактовала как любовь, потому что сама придумала картинку в своей голове и сама же в неё поверила. А на самом деле он получил меня слишком легко, и я, молодая и неопытная в любовных делах, принимала всё как должное.

И теперь я слышу от мужчины слова, которые меня исцеляют. Да, они исцеляют ту часть меня, которая ждала и жаждала любви, обожания и не получала их.

— Осторожнее, — говорю тихо, пряча улыбку. — Я могу привыкнуть.

Тамерлан сильнее сжимает мои пальцы, будто скрепляя этим жестом свои слова. Его голос звучит низко и уверенно:

— Привыкай, Жанель. Я буду говорить тебе это каждый день.

От этих слов сердце словно заливает ярким светом. Он не отводит взгляда, и в этом взгляде нет ни тени сомнения, ни игры — лишь твёрдая решимость назвать меня своей.

Я слегка сжимаю его пальцы в ответ, наслаждаясь этим простым, но таким интимным прикосновением. В этот момент, несмотря на все страхи, несмотря на Батиму, Касыма и весь предстоящий шторм, мне хорошо.

Но я не знала, что беда уже стучится в дверь.

Глава 49

Тамерлан

— Дядя! — младшая дочь Касыма, Сара, плачет в трубку.

Первое, о чём я думаю, — что-то случилось с братом. Кровь леденеет в жилах. Он должен прилететь сегодня. Мы говорили утром, и, насколько я понял, Батима ему ничего не сказала. Вероятно, ждала его приезда, чтобы произнести эти слова лично, а не по телефону.

— Сара, что случилось? Объясни нормально!

— Дядя, мамы нет! Мамы нет!

Не сразу понимаю её слова, но через секунду до меня доходит: Батима мертва. Её больше нет.

Сара начинает сбивчиво рассказывать сквозь рыдания. Батима выехала утром с водителем по делам. В машине ей стало плохо — резко поднялось давление. Водитель сказал, что нужно вызвать скорую, но она отказалась и велела ехать домой. А по дороге вдруг закричала и рухнула на сиденье. Всё произошло очень быстро.

— Я не знаю, что делать, — кричит в трубку Сара. — Это же неправда, мама же такая молодая. Как она могла умереть? Мы только вчера говорили с ней, а сегодня её уже нет.

Слова племянницы бьют, как кулаком в солнечное сплетение. Перед глазами всплывает вчерашний разговор с Батимой. Мы говорили на повышенных тонах, она грозилась рассказать Касыму о моём романе с Жанель. Я был жёсток, хотя всегда относился к ней хорошо.

И теперь это «вчера» вдруг кажется другой жизнью — далёкой, невозвратимой, существовавшей ещё до того, как смерть вошла в нашу семью.

— Куда её увезли? Где ты сама? — спрашиваю я, стараясь мыслить хладнокровно.

Сара совсем разбита. Она говорит, что уже едет в больницу, но все подробности знает водитель.

— Номер водителя мне скинь, я всё выясню. Отцу пока не звони.

— Хорошо, дядя… — шепчет она и снова начинает плакать. — Мама, мамочка… Как же так, мамочка?..

Я быстро получаю номер, звоню водителю и выясняю, в какую больницу увезли Батиму. Бросаю все дела и еду туда.

В больнице поднимаю всех на уши — требую врачей, объяснений, доступа. Приезжает полиция, начинают разбираться в обстоятельствах. Без вскрытия не обойтись.

Теперь мы ждём. Я и дочери Батимы и Касыма сидим в коридоре. Атмосфера тяжёлая, воздух будто застыл. Сара подходит ко мне, снова плачет. Я обнимаю племянницу, прижимаю к себе и тихо успокаиваю, гладя по волосам. Она дрожит всем телом.

— Я не звонила Анвару, — всхлипывает она. — Не знаю, как ему сказать…

— Я сам позвоню, — отвечаю я.

Выхожу во внутренний дворик больницы. Здесь немного тише — только шум листвы и далёкие голоса. Набираю Анвара. Он долго не отвечает. Наконец берёт трубку.

— Да? — раздражённо отзывается он.

— Анвар…

— Что-то срочно? — спрашивает нетерпеливо.

— Анвар, да, это срочно. Сегодня утром… — прочищаю горло, собираюсь с силами. — Сегодня утром твоя мама… — тяжёлый вздох вырывается сам собой, — она скончалась.

Анвар молчит несколько секунд. Потом тихо, почти шёпотом:

— Нет. Не может быть.

— Мне очень жаль. У неё поднялось давление, когда она ехала в машине. Потом ей стало плохо, и она умерла мгновенно.

— Нет… Нет. Этого не может быть, — сдавленно повторяет он. — Мама не могла. Мама же здорова. Она всегда была здорова. Она… Она…

— Мне очень жаль, Анвар. Тебе нужно сегодня же приехать.

— Почему? В чём причина?

— Сейчас проводят вскрытие, но врачи подозревают, что оторвался тромб.

Я стою, сжимая челюсти так, что зубы скрипят, и прячу одну руку в карман брюк. Анвар молчит в трубке, а потом просто сбрасывает вызов. Я не перезваниваю — понимаю его боль.

Но страшнее всего другое: я думаю о том, что сделал и наговорил ей вчера.

Неужели мои слова так задели её? Неужели стресс от нашего разговора мог спровоцировать отрыв тромба?

Эта мысль снова и снова вгрызается в мозг. Я понимаю, что давление и тромб — вещи физиологические, что такое может случиться в любой момент и даже внешне здоровый человек может умереть во сне. Но совпадение слишком чудовищное. Я не могу полностью отмахнуться от этого.

Вчера и сегодня… Да, всегда я буду считать себя правым в своей любви к Жанель. Но почему тогда сейчас тяжёлая вина смешивается с искренней жалостью к Батиме — женщине, к которой я всегда относился с уважением, несмотря ни на что? И как теперь сказать об этом Касыму?

Вспоминаю, что вчера мы с Жанель договорились поговорить с детьми о нас, но сейчас для этого совсем не лучшее время. Я набираю её номер и жду. Она берёт трубку почти сразу.

— Привет, — говорит тихо и нежно.

Жанель… моя милая. Единственная за многие годы женщина, которая всколыхнула во мне всё живое. Ради неё я готов идти против семьи, брата и привычного мира. Благодаря ей я понял, что всё ещё способен чувствовать, желать, жить.

— Здравствуй, милая.

— Что-то не так? — сразу чувствует она.

— Почему? — пытаюсь выиграть время.

— Не знаю, показалось, наверное. Ничего не случилось?

Я думаю несколько секунд, собираясь с силами.

— Жанель, ты права. Случилось. Батима умерла.

Она ахает.

— Как? Как умерла?

Я начинаю рассказывать ей всё. Голос Жанель дрожит, и я чувствую, как эта новость бьёт по нам обоим. Вчерашняя ссора, наши только начавшиеся отношения, которые стали причиной конфликта, — всё это теперь висит над нами тёмной тенью.

Смерть умеет делать живых беззащитными. Она приходит внезапно и заставляет заново взглянуть на каждый произнесённый вчера упрёк, на каждое несказанное слово и на каждый выбор, который уже невозможно отменить.

Глава 50

Жанель

— Как много народа, — замечает мама, поправляя платок на голове и глядя в автомобильное зеркало. Я опускаю своё и тоже покрываю голову. — Когда наш папа умер, мы даже толком не смогли попрощаться и провести ас (ас — поминальный обед) из-за локдауна.

— Мам, — отвожу взгляд от зеркала и касаюсь её плеча, — зато помнишь, сколько людей пришло на годовщину?

— Да, — грустно вздыхает она, а на заднем сиденье всхлипывает Аиша.

Новость о смерти ажеки сильно её расстроила. Вчера она плакала весь вечер и даже говорила по телефону с отцом. Анвар уже здесь, и сейчас мы его увидим, как и Касыма. Я не говорила с Тамерланом — он полностью взял на себя организацию похорон. Представляю, что бывший свёкор сейчас раздавлен. Сорок лет вместе… и она ушла так внезапно.

Я думала о ней весь день, а ночью не могла уснуть, вспоминая нашу последнюю встречу с Батимой. Она тогда влепила мне пощёчину, а я не сдержалась и выставила её из кабинета. Умом я прекрасно понимаю: моей вины в её смерти нет. В тот момент я защищала себя, свою жизнь, свои границы. Но горький, тяжёлый осадок остался. Теперь, когда её нет, он смешивается с грустью и странным чувством причастности, которое я не могу полностью прогнать. Как будто наша недавняя ссора и мои отношения с Тамерланом оставили след в её сердце.

Мы наконец выходим из машины. Людей действительно очень много. Они стоят вокруг дома, тихо разговаривают, кивают нам в знак приветствия. Я беру Аишу за руку, мама идёт рядом. Мы медленно движемся к дому, где настежь открыты ворота.

Во дворе тоже яблоку негде упасть, но я сразу нахожу глазами Тамерлана. Наши взгляды встречаются, и несколько секунд мы говорим только ими. В его взоре - боль, усталость и нечто глубокое, потаённое, предназначенное только мне. На мой едва заметный кивок он отвечает сразу же, отчего сердце на миг болезненно сжимается.

Рядом с ним я замечаю Касыма. Веду Аишу и маму в ту сторону. Первым делом подхожу к бывшему свёкру. Обнимаю его крепко, но сдержанно.

— Мои соболезнования, папа, — тихо говорю я.

Поразительно, но я не могу заплакать. Слёзы замерли внутри.

Касым смотрит на меня потерянным, пустым взглядом. Ещё вчера он прилетел из командировки, а сегодня уже хоронит жену, с которой прожил почти полвека.

— Рахмет, кызым. Спасибо, что привезла Аишу.

Аиша сразу начинает плакать.

— Ата… — всхлипывает дочка и бросается к дедушке.

Он обнимает внучку, и я впервые вижу, как Касым украдкой плачет, быстро проводит рукой по глазам, пытаясь сохранить лицо.

Рядом стоит Тамерлан. Я делаю шаг к нему и обнимаю, как положено, по-родственному и всего на пару секунд. Со стороны это выглядит как обычное выражение соболезнований. Но я чувствую его тепло, его близость, ту самую связь, которую теперь нужно прятать глубже всего. Любовь, о которой нам нельзя говорить. Пока нельзя.

— Мои соболезнования, Тамерлан-ага, — шепчу я.

— Спасибо, Жанель, — отвечает он, и его голос, его тон словно касаются меня тёплой, сильной ладонью.

Когда моя мама подходит к Тамерлану, она сдержанно выражает ему соболезнования, пока я стою рядом. И вдруг меня окликает знакомый голос:

— Жанель?

Повернув голову, я вижу Анвара. Видимо, он был в доме и только вышел. Мне нужно подойти к нему, и похороны — тот самый момент, когда все былые обиды на время забываются.

Первой к нему подходит Аиша. Он сразу же обнимает её, пока она плачет у него на плече. Он гладит её по голове, а я смотрю на них и думаю: кровь — не вода. Аише так нужен отец, но он этого так и не понял до конца. Если бы он был к ней ближе… если бы не отталкивал её.

Аиша отстраняется, и мама сразу берёт её за руку, уводя чуть в сторону. Анвар поворачивается ко мне. Он выглядит подавленным, глаза красные.

— Спасибо, что пришла.

— Мне очень жаль, Анвар. Иманды болсын, — искренне говорю я.

Расстояние между нами и так небольшое, но он делает ещё шаг и обнимает меня. Я сдерживаюсь, но тело отторгает его. Мне очень неуютно чувствовать его руки, слышать его аромат. Всё вызывает внутреннее отторжение.

— Держись, Анвар.

— Я не могу поверить, что её нет, — произносит он надломленным голосом. — Она не должна была так рано уходить.

— На всё воля Аллаха, Анвар. Ты же знаешь. У каждого человека свой срок на земле.

— Ты права… Но это моя мама.

Внезапно он сильнее надавливает ладонью мне на спину, прижимая к себе. Я напрягаюсь и дёргаюсь.

— Анвар…

Он ослабляет хватку, что позволяет мне сделать шаг назад. Анвар потирает глаза пальцами правой руки.

— Прости, на меня сейчас столько всего нахлынуло.

— Я понимаю, но люди смотрят, — спокойно напоминаю я.

Обвожу взглядом толпу и останавливаюсь на Тамерлане. Он смотрит на нас тяжёлым, тёмным взглядом, в котором читается ревность. Ему это не нравится, но он вынужден молчать. Мы оба вынуждены, и теперь я даже не знаю, как нам быть.

Быстро опустив глаза, снова поворачиваю голову к Анвару.

— Мы пойдём в дом.

— Да, идите, — кивает он.

Я беру маму и Аишу, и мы идём дальше, чувствуя на себе множество взглядов родни и друзей семьи, ведь я - бывшая келин Байзаковых, и хотя скандал со «Списком Айки» замяли, в памяти он остался. Да и слухи про Анвара ходят разные. Говорят, что он всё ещё живёт со своей женщиной, которую никак не сделает женой. А ещё говорят, что у него несколько любовниц. По сути, брак никогда ему не был нужен - такой он человек. И молва это подтверждает.

Внутри меня же всё сейчас переплелось: грусть по Батиме, осадок от прошлого, любовь к Тамерлану и странное, тяжёлое предчувствие, что теперь всё станет ещё сложнее.

Глава 51

Ас — поминки по Батиме — тянется тяжело и долго. В зале много людей, голоса сливаются в приглушённый гул, воздух густой от запаха еды, чая и горя. Я замечаю, как потеряны Касым и его дочери. Анвар держится, а вот Тамерлан вообще не сидит и наблюдает за всем со стороны, как организатор.

Я представляю, что сейчас творится у него в душе. Как он переживает, как думает о смерти Батимы, о том, что ей предшествовало.

Наконец люди начинают расходиться. Выходя из зала, я крепко держу Аишу за руку, чувствуя, как её маленькие пальцы слегка дрожат в моей ладони. Мама идёт рядом, её плечо иногда касается моего.

— Жанель, — окликает меня знакомый голос.

Я оборачиваюсь. Анвар стоит чуть в стороне и делает шаг навстречу.

— Можем поговорить?

Я быстро смотрю на маму. Ей явно не нравится эта идея — она поджимает губы, но ничего не говорит. Я киваю Анвару.

— Хорошо. Только недолго.

Мы выходим на балкон ресторана. Здесь немного свежее, ветерок охлаждает лицо и шею, принося облегчение после душного зала. Анвар останавливается у перил и поворачивается ко мне.

— Спасибо, что пришла и привезла Аишу.

— Всё нормально, Анвар. Это мой долг как матери его внучки. Аиша уже взрослая девочка и должна была проститься с бабушкой.

Он медлит, но потом вдруг берёт меня за руку и несильно сжимает пальцы. Я не отдёргиваю руку сразу, но чувствую напряжение.

— Я не думал, что ты поступишь так после всего, что между нами было, — произносит он.

Я высвобождаю руку и беззлобно усмехаюсь:

— Какого ты обо мне мнения, оказывается.

Анвар опускает голову, на его губах появляется грустная усмешка.

— Прости. Мне тяжело сейчас.

— Я понимаю. Ты потерял маму. Когда я потеряла отца, ты был рядом, поддерживал меня. Я возвращаю тебе этот долг.

— Мама любила тебя, — неожиданно заявляет он.

Я прикусываю губу и молчу. Он специально так говорит. На самом деле он прекрасно помнит, как его мать обвиняла меня в том, что я вынесла сор из избы. И это он ещё не знает, что у нас с ней было до её смерти.

Но о мёртвых либо хорошо, либо никак.

— Твоя мама очень тебя любила, — спокойно отвечаю я.

— Я знаю. Но в последнее время я видел её так редко...

— Я понимаю твою боль, Анвар. Время лечит...

Глядя на него, я ещё раз убеждаюсь, что мне с ним не место, что больше нет никаких нитей, кроме дочери, связывающих нас. И даже утешение, которое он сейчас пытается найти во мне, я не способна ему дать.

Сделав глубокий вдох, решаю уйти.

— Прости, мне уже нужно ехать.

Сделав несколько шагов к двери, чувствую, как на моём запястье смыкаются его пальцы. Анвар останавливает меня, заставляя обернуться.

— Мы не могли бы встретиться и поговорить? Может, я подъеду к вам с Аишей.

— О чём ты хочешь поговорить? Мы же всё давно утрясли.

— О нас, — отвечает он.

Я хмурюсь.

— О нас? Мы с тобой три года в разводе, Анвар.

— Ты не так меня поняла, — оправдывается он. — Давай я просто приеду, и мы поговорим.

— Если хочешь приехать к Аише — я не против. Но нам с тобой уже нечего обсуждать.

Анвар смотрит на меня внимательно.

— Я вижу, ты всё-таки была права насчёт Тамерлана. Это была не случайность на свадьбе.

— О чём ты? — напрягаюсь.

Он подходит ближе и мажет по мне изучающим, липким взглядом.

— У тебя кто-то есть, Жанель? Встречаешься с кем-то?

— Анвар, похороны твоей мамы — не место для таких разговоров.

— Значит, всё-таки встречаешься, — констатирует он с горечью.

— Мне нужно идти.

Я решительно высвобождаю руку, чувствуя, как кожа на запястье слегка горит от его хватки, и быстро ухожу с балкона. Сердце колотится, когда я, взяв себя в руки, иду к лестнице, огибая других людей.

В этот момент из зала выходит Тамерлан, и мы чуть ли не сталкиваемся с ним, но я успеваю затормозить.

Глядя на него, мне так сильно хочется, чтобы он просто обнял меня, прижал к себе и сказал, что всё будет хорошо. Но на людях мы вынуждены сохранять дистанцию. Я сдерживаюсь из последних сил.

Тамерлан хмурится, вглядываясь в моё лицо.

— Жанель, всё в порядке?

— Да-да, я уже уезжаю, — отвечаю я чуть быстрее.

Он переводит взгляд за мою спину, и его лицо мгновенно становится жёстче, в глазах появляется чёрная тень. Значит, он увидел Анвара и всё понял.

— Он что-то тебе сделал? — спрашивает Тамерлан низким голосом.

— Нет, ничего. Мы просто поговорили.

— Хорошо. Иди, — кивает он, но я вижу, как ему тяжело это сказать.

Знаю, что вечером он обязательно захочет встретиться. И я сама этого хочу. Нам нужно столько всего обсудить, поговорить наконец спокойно, ведь в эти дни не получалось.

Киваю ему едва заметно, полная благодарности за его присутствие даже в такой момент, и иду к маме и Аише.

— Что он хотел от тебя? — тихо спрашивает мама на ухо, взяв меня под руку.

Дочь отстала от нас, прощаясь с двоюродными сёстрами, а мы с мамой идём к машине, и я рассказываю ей о разговоре с Анваром.

— Не понимаю его, — качаю головой. — Он вёл себя сегодня странно и напрашивался в гости.

— Может, горе на нём так сказалось? — цокает мама. — Я видела, как он смотрел на тебя. У него что, проблемы на личном?

— Да кто ж его знает, мам? — вздыхаю. — Мне вообще неинтересно, что с ним происходит.

— А если придёт к тебе сегодня?

— Ой, вот он выходит, — замечаю я, что Анвар выходит из ресторана и смотрит по сторонам.

Увидев Аишу, он подходит к ней и кладёт руку ей на спину.

Мама тоже оборачивается и снова поворачивается ко мне.

— Скажи, чтобы встретились на нейтральной территории, — советует она. — Не нужно, чтобы он приезжал домой. Мужики так делают, когда хотят проверить, осталась ли для них дверь открытой.

— Конечно же нет, мама, — усмехнувшись, я думаю прежде всего о Тамерлане. О том, что сейчас для меня важно встретиться с ним, а об Анваре я и думать не хочу.

— Это для тебя нет, — продолжает мама. — Но, учитывая то, что он говорил тебе недавно, он хочет не просто навестить Аишу, а снова почувствовать себя частью той семьи, которую однажды потерял.

— Почему-то он не думал об этом, когда спал с проститутками все тринадцать лет нашего брака. Всё, сменим тему, — отрезаю я и ловлю взглядом Тамерлана.

Он идёт рядом с Касымом. У свёкра опущена голова, он слушает, что говорит ему брат. К ним подходят двое мужчин и одна женщина. И в ней я внезапно узнаю директора по связям с общественностью авиакомпании. Напрочь вылетело из головы её имя, но лицо я запомнила. Красивая, ухоженная женщина в длинном тёмном платье и элегантно повязанном платке.

Она протягивает руку сначала Касыму, затем Тамерлану, и в сердце со всей силы ударяет ревность.

Воображение вдруг рисует Тамерлана и её в постели. Как он её целует, обнимает, прижимает к себе.

Господи, это совсем не те мысли, которые должны приходить на похоронах бывшей свекрови.

Как только я думаю об этом, Тамерлан поворачивает голову, поднимает глаза и смотрит на меня. Я знаю, что должна отвести взгляд, но не могу. Я снова его читаю, и мне снова так хочется в его объятия.

— О чём ты задумалась? — спрашивает мама.

— Нет, ни о чём. Смотрю на Касыма. Он очень переживает.

Мама поворачивается и тоже смотрит на Байзаковых.

— М-да-а, вот такая женская доля. Она терпела его гулянки, сидела у его кровати после инфаркта, а в итоге сама ушла рано, — вздыхает мама. — Не удивлюсь, если через год он женится снова.

— Мам, что ты такое говоришь? — шёпотом возмущаюсь я.

— Это проза жизни, моя дорогая. Это женщина может до самой старости оплакивать мужа. А мужчины устроены по-другому.

— Ну возьми Тамерлана, например. Он двадцать лет после развода один.

— Тамерлан из другого теста, моя хорошая. Я, конечно, не его поклонница, но стержень в нём есть. Однако именно такие мужики никогда не женятся.

— Мама...

К нам навстречу идут Аиша с Анваром, и я больше ни о чём не спрашиваю маму.

— Да, солнышко?

— Ты не против, если я сегодня побуду с папой? Он завтра улетает. Вечером он завезёт меня домой.

Конечно, я не против. Но Анвар решил пойти ва-банк: не заехать за Аишей, а привезти её вечером домой. Хитрый ход.

Только зачем ему всё это?

Глава 52

«Наше место». Там Тамерлан назначил мне встречу вечером в семь.

Я на неё безбожно опаздываю, потому что вечером у меня была примерка, и клиентка задержалась. Вот и вышло так, что приехала я на полчаса позже. Благо, у ресторана есть своя парковка, и мне не пришлось кружить вокруг в поисках места.

Хостес — тоненькая высокая девушка в чёрном брючном костюме — провожает меня до уже знакомой VIP-кабинки. Она встаёт у двери так, чтобы открыть её и не заглядывать внутрь.

— Приятного вечера, — доброжелательно улыбается она.

— Благодарю, — коротко киваю ей и вхожу.

Тамерлан сидит за столом и говорит по телефону. Лицо сосредоточенное, серьёзное, твёрдое. Увидев меня, он заметно светлеет. Встаёт с диванчика и, всё ещё разговаривая по делам, идёт ко мне.

— Конечно. Я жду эти документы к завтрашнему утру. Не подведи. И по стамбульскому договору тоже пройдись...

Стоя напротив него, наблюдаю за движением его губ. Наверное, это любовь затуманила мне разум, потому что я любуюсь их контуром, цветом, тем, как они шевелятся, когда он говорит. И сразу вспоминаю, какие они на вкус, когда он меня целует.

— Нам надо их дожать, сам понимаешь...

Неожиданно Тамерлан обнимает меня за талию, притягивает к себе и мимолётно касается губами моего виска. Боже, я таю от его близости и прикосновений. И если я уже сейчас схожу с ума, то что будет со мной потом, когда я решусь на большее?

А ведь он точно захочет большего... Мужчина... В нём сейчас столько силы и вместе с тем напряжения. Я молча слушаю его низкий, глубокий голос, когда он обсуждает дела, и вновь внутренний дьяволёнок подстрекает меня, заставляя коснуться ладонью его рубашки и скользнуть ею под пиджак.

Он ещё сильнее прижимает меня к себе. Нравится, наверное.

Ну кто бы мог подумать, что мы с ним когда-нибудь будем вместе?

— Всё, давай, будем на связи. Жду результатов и хорошего вечера.

Закончив разговор, он опускает взгляд и смотрит мне в глаза.

— Привет, — склонившись, наконец целует меня, обнимая двумя руками, в одной из которых всё ещё зажат телефон.

От его бархатного «Привет» вздымаются мои тонкие рёбра. Так просто и так нежно.

— Привет.

Он тянется за новым поцелуем, кладёт ладонь мне на щёку и большим пальцем гладит кожу. Мне нравится, когда он так меня ласкает. Мне всё в нём нравится до одури... Боже мой.

Теперь мы сидим не друг напротив друга, а рядом. Тамерлан обнимает меня одной рукой, а пальцы другой переплетены с моими. В нашу кабинку никто без стука не войдёт, и у нас есть эти минуты наедине, когда нас никто не потревожит.

— Подождём совсем немного, — говорит он. — Пройдут сорок дней, и я сам поговорю с Касымом.

— Я согласна. Я и так не хотела пока говорить. Если бы... — замолкаю, вспомнив Батиму. — Если бы она не узнала...

Тамерлан молчит, задумавшись. Я понимаю, что и его гложет случившееся, но он привык всё держать в себе. Поворачиваю к нему голову, рисую взглядом воображаемые зигзаги на его лице.

— Ты переживаешь? — спрашиваю вполголоса.

Уголок его губ приподнимается.

— Есть немного. Всё случилось слишком быстро.

— Я тоже очень переживаю. Но это могло случиться в любой момент.

Подняв ладонь, он опускает её мне на щёку.

— Нашей вины в этом нет. У неё были тревожные звонки, но, к сожалению, их упустили. Так совпало.

— Да, я понимаю. Но это странное чувство, — прикладываю руку к груди, — от которого я не могу отделаться.

Тамерлан подаётся вперёд и снова целует меня, пытаясь утолить мои печали. И на мгновение я действительно обо всём забываю, обнимаю его за шею, чувствуя, как бьётся жилка под моими пальцами.

Остановившись, он всё же не отпускает меня и шепчет в полуоткрытые губы:

— На выходные я улетаю в Стамбул на несколько дней. Полетим вместе?

Опешив, удивлённо смотрю на него. Стамбул. Вместе. Не на час, не на вечер, а на несколько дней? Предложение настолько заманчивое, насколько и опасное. Но вдруг осознаю, что хочу этого. Боюсь до дрожи, но безумно хочу.

— Я не могу просто так уехать. Аиша... Она останется с мамой, но я должна ей объяснить, придумать причину.

— Я хочу увезти тебя отсюда, — объясняет он не спеша. — Туда, где нас никто не знает. Где мы можем быть просто мужчиной и женщиной.

— Но нам нельзя лететь вместе, — качаю головой, хотя внутри всё кричит: «Да». — Тебя в аэропорту каждая собака знает.

— Полетим по отдельности, — спокойно предлагает он. — Встретимся там, в отеле. Забронируем разные номера. Никто ничего не узнает, если мы сами этого не захотим.

Глядя в его чёрные, как ночь, глаза, понимаю: он всё продумал. Он всегда всё продумывает, всегда на шаг впереди всех. Так было всегда.

Постепенно страх отступает, уступая место желанию. Мне хочется быть с ним. Не просто встречаться на два часа в ресторане, не прятаться по кабинетам и VIP-кабинкам. А проснуться рядом, пить крепкий турецкий кофе на балконе, гулять по незнакомым улицам, держась за руки. Чувствовать себя живой, свободной, любимой.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Я согласна.

Он замирает на секунду, будто не веря. Потом его лицо озаряется той улыбкой, которую он обычно прячет от всех.

— Только три дня, — добавляю я, чтобы не потерять голову окончательно. — У меня «горят» заказы, я не могу оставить салон надолго.

— Хотя бы три дня, — он наклоняется и целует меня. Его пальцы скользят по моей шее, он притягивает меня ближе, и всё внутри тает, как мороженое на солнце.

— Я даже сейчас не хочу отпускать тебя, — шепчет он, касаясь губами моей щеки.

Я закрываю глаза, утопая в этом моменте, чувствуя себя невозможно счастливой, любимой, необходимой.

Но в тот же миг в сумочке звонит телефон, отчего я вздрагиваю, отстраняюсь и тянусь за сумочкой.

Достав телефон, вижу, что звонит Аиша.

— Мам, привет! Я уже дома. Меня папа привёз. А тебя нет.

Прикусив нижнюю губу, смотрю на Тамерлана. Он поднимает бровь, спрашивая взглядом, что случилось. Прикрыв динамик ладонью, шепчу:

— Аиша. Анвар привёз её домой.

Он кивает, не показывая эмоций. Но я-то знаю, что он сразу напрягся.

— Аиша, я на встрече... с тётей Лааль.

— А, ну хорошо, — беспечно отвечает она. — Тогда папа со мной побудет, пока ты приедешь. Он сказал, что хочет поговорить с тобой.

Я хмурюсь, царапаю пальцами лоб. Этого мне только не хватало. Неужели мама была права?

— Скажи, что я буду поздно, — говорю я. — Пусть не ждёт.

— Но, мам, — шепчет она в трубку, вероятно, чтобы он не услышал. — Ему правда плохо. Может, вы поговорите?

Кладу трубку и поднимаю глаза на Тамерлана. Он сосредоточенно молчит, но взгляд изменился, потемнел.

Глава 53

По дороге домой я то и дело возвращаюсь мыслями к разговору с Тамерланом. Вспоминаю, как ему не понравилось, что приехал Анвар и теперь сидит, ждёт меня дома.

Он ревнует. Не говорит об этом вслух, потому что такой человек, как Тамерлан, никогда этого не признает. Но я видела, как напряглись его плечи, чувствовала, как он сжал мои пальцы сильнее, и в прощальном поцелуе ощутила жёсткость, которой раньше не было.

И тогда я, отстранившись, провела кончиками пальцев по его щекам и прошептала, что Анвар для меня больше ничего не значит.

Но то, что он ответил после этого, поразило меня до глубины души, оставив внутри след, который тянется за мной даже сейчас.

— Если бы я тогда тебя разглядел, — низкий голос Тамерлана у самого уха ласкал слух и запускал щекочущие мурашки по коже, — я бы забрал тебя себе, Жанель.

Наши взгляды встретились, и я не нашлась с ответом, а он продолжил:

— Я никогда ни о чём не жалел. А сейчас впервые жалею. И пусть ты смотрела на него влюблёнными глазами, а я, взрослый мужчина, всё в голове просчитал... Но я бы сделал всё, чтобы ты стала моей. И сделал бы тебя счастливой.

Помолчав немного, я улыбнулась ему и вздохнула:

— Ты сейчас делаешь меня счастливой. И значит, это самое правильное время для нас двоих.

Он тихо усмехнулся, и от звука его усмешки, от того, как лениво дёрнулся уголок рта, как изменилось его дыхание, я вновь растворилась в невесомости собственных чувств.

— Я не говорил тебе, что люблю тебя? — спросил он, прижимая меня к себе сильнее.

— Нет.

— Скажу тебе сейчас: я люблю тебя. Хочу, чтобы ты это знала. И как только пройдут положенные сорок дней, мы всем об этом скажем.

Мои пальцы дрожат и медленно сползают вниз. На самом деле мне даже не нужно было это признание, чтобы понять его чувства. В молодости я всё сказанное любимым мужчиной принимала за чистую монету, потому что сама была ослеплена своей любовью. Раньше я верила словам, теперь научилась смотреть на поступки. На то, как мужчина держит тебя за руку, ищет взглядом, тревожится, если ты уезжаешь, и бережёт.

В зрелости я уже могу управлять своими чувствами, понимать их, а значит, понимать себя, распознавать ложь, смотреть на всё со стороны. И то, что сейчас даёт мне Тамерлан, я не могу сравнить ни с чем, что получала раньше. Это нечто огромное, необъятное, то тёплое, то очень горячее, но всегда светлое и яркое.

— Я тоже люблю тебя, Тамерлан, — прислонилась лбом к его лбу. — Только не ревнуй меня к нему. Не надо.

— Поняла всё-таки, — хмыкнул он. — А я всё пытаюсь это как-то скрыть.

Вспомнив его слова и расплывшись в улыбке, я совсем не замечаю, как уже загорелся зелёный. В реальность меня возвращает сигнал автомобиля сзади, и я резко нажимаю на газ, проезжая перекрёсток.

Я заезжаю во двор ровно в 21:30. Смотрю на часы на приборной панели и подсчитываю, что Анвар уже сидит дома целый час. Меня это немного коробит, потому что Аиша уже большая девочка и вполне может побыть одна, когда я задерживаюсь. Дом под сигнализацией, за которую я ежемесячно плачу охранному агентству приличные деньги, а ещё наша помощница уходит либо в семь, либо в восемь.

Тянусь за сумкой, кладу её на колени и достаю телефон. Обещала позвонить Тамерлану и сообщить, что добралась. Уезжать от него с каждым разом всё сложнее, но пока всё, что у нас есть, всё, что мы можем себе позволить, - это вот такие встречи украдкой. И это мы ещё не говорим о близости, о которой я думаю и одновременно очень боюсь.

Короткий разговор с Тамерланом снова всё всколыхнул, но, как только я прощаюсь с ним, дверь дома открывается, и на крыльце появляется Аиша. Следом за ней выходит Анвар.

— Мамочка! — дочь бежит ко мне, когда я уже стою у машины, сжимая ручку сумки. — Как тётя Лааль?

— Хорошо. Привет передаёт, — вру я.

— Всё ещё с ней общаешься? — снисходительно замечает Анвар. Лааль никогда ему не нравилась, а я никак не могла понять почему.

— Конечно. Мужья приходят и уходят, а лучшие подруги остаются, — парирую я.

— Мам... — Аиша пытается меня пристыдить за издёвку, но я слегка хмурюсь, намекая, чтобы молчала.

— Аиша, иди пока в дом. Мы с мамой поговорим, — просит её Анвар, и она переводит взгляд сначала на него, затем снова на меня.

— Только, пожалуйста, не убейте друг друга.

Мы с Анваром переглядываемся. О да, мы ведь однажды чуть это не сделали. Столько воды утекло с тех пор. Я изменилась, стала другой. А он? Изменился ли сам Анвар?

Как только дверь за Аишей закрывается, я делаю глубокий вдох и смотрю ему прямо в глаза.

— О чём ты хотел поговорить?

Анвар скользит по мне изучающим взглядом, убирает руки в карманы брюк и, склонив голову набок, прищуривается.

— Ты ведь не с Лааль была, так?

— Не понимаю, какое это имеет к тебе отношение, — выдерживаю зрительный контакт, сохраняя покерфейс.

— Ты права. Никакого. Но, как бы ты это ни прятала, всё и так видно. Ты стала другой.

Анвар делает шаг навстречу, я отступаю. Мельком переведя взгляд на дом, замечаю, что за нами в окно наблюдает дочь.

— Послушай, Анвар, — устало вздыхаю я. — Я не знаю, что ты там видишь. Я понимаю, что ты устал и тебе плохо, но это не повод приезжать в мой дом и устраивать мне допрос.

Выражение его лица медленно меняется, словно до него только сейчас начинает доходить смысл сказанного. Опустив голову, он качает ею и горько усмехается. Подняв глаза через пару секунд, смотрит на меня исподлобья.

— Ты хотя бы счастлива теперь? С тем, с кем встречалась в день похорон мамы?

— Тебя коробит то, что я встречаюсь с мужчиной, или то, что я сделала это в день похорон мамы?

Ещё один шаг. Ещё одна попытка давить на меня одним своим присутствием. Пячусь назад, но гордо вскидываю подбородок.

— Когда мы говорили с тобой сегодня в ресторане, я сразу понял, что у тебя кто-то есть. Не зря же я прожил с тобой тринадцать лет. И то, что ты сегодня сделала для моей семьи, для отца и мамы... это... — Анвар замолкает, подбирая слова. — Великодушно. Спасибо, что поддержала нас.

Атмосфера между нами мгновенно меняется. Дерзить ему уже не хочется, потому что я вдруг вижу в его взгляде жгучую тоску по матери, которую он потерял слишком рано. Она всегда была на его стороне, несмотря ни на что.

Анвар протягивает руку и неожиданно касается моей ладони, слегка сжимая её.

— Спасибо, что ты на время забыла все обиды, Жанель.

Не знаю, что на это сказать. В груди совсем пусто от его прикосновений, кожа уже не горит так, как в двадцать два. Взгляд скользит от наших рук к его лицу, и он вдруг говорит:

— Сегодня, увидев тебя, я понял, что скучал по тебе. По тому, как ты встречала меня дома, по запаху ужина и смеху маленькой Аиши.Черт возьми, я вдруг вспомнил прежнюю жизнь и дом, который ты изменила, но я всё равно помню его другим.

То, что именно сейчас он романтизирует тот период, вполне понятно - видимо, мы с Аишей стали для него якорем, напоминающим о матери. Но Анвар такой сложный человек, что мне тяжело его прочитать, особенно теперь.

— Я не скучаю по прошлому. И тебе не советую, Анвар. Наш развод был лучшим решением в моей жизни.

— Да? — горько усмехается он. — А я в последнее время всё чаще думаю о том, что надо было послушать отца и Тамерлана и удержать тебя рядом.

Он слишком легко произносит имя Тамерлана и при этом слишком внимательно смотрит на меня. На мгновение сердце неприятно кольнуло.

— Я бы никогда не осталась с тобой, Анвар, — произношу твёрдо, чтобы он ещё раз намотал это себе на ус. — И если тогда для меня твои измены были трагедией, то сейчас я очень рада, что мне открыли глаза именно тогда, потому что...

Потому что, если бы мы остались вместе, я бы никогда не посмотрела на Тамерлана другими глазами. Я бы никогда не узнала, что значит любить и быть любимой безусловно.

— Потому что? — переспрашивает он.

— ...Потому что сейчас я счастлива как никогда прежде. И тебе желаю того же.

Ухмылка сползает с его губ, а взгляд вдруг становится колючим - таким, каким он всегда был, когда что-то шло не по его плану. И если раньше я угадывала это и пыталась его поддержать, то сейчас мне уже всё равно на его душевные терзания.

Глава 54

— Анализы хорошие, все чистенько, — просматривая распечатки, говорит мой гинеколог Юлия Вячеславовна.

Я невольно выдыхаю, хотя до этого даже не замечала, что задерживала дыхание.

К Юлии Вячеславовне я хожу уже три года. Ровно столько прошло с того момента, как я закончила лечение у другого врача. До сих пор не понимаю, почему тогда решила искать нового специалиста. Никто не советовал, ничего не случилось. Просто однажды проснулась с четким ощущением, что больше не хочу возвращаться в ту клинику.

Интуиция. Она редко меня подводила.

А потом Лааль порекомендовала своего врача, и с первого же приема я поняла — это мой человек.

Юлия Вячеславовна — приятная женщина лет пятидесяти. Светлые волосы мягкими волнами ложатся до плеч, зеленые глаза за стеклами очков в тонкой оправе смотрят внимательно и тепло. В ней нет врачебной холодности и привычной отстраненности. Она умеет шутить, умеет успокоить, но никогда не говорит пустых слов.

— Никаких инфекций, никаких болезней? — переспрашиваю я, хотя она уже и так это сказала. Мне необходимо услышать это еще раз. Словно одно повторение закрепит реальность.

— Абсолютно никаких, Жанель. Не переживайте.

— Хорошо, — киваю я, сцепив пальцы в замок на коленях. — Юлия Вячеславовна, а если… — мнусь, потому что боюсь произнести это признание вслух. — Если я, например, хочу возобновить… интимную жизнь…

Замолкаю, потому что стыдно об этом говорить после своего диагноза — прощального подарка бывшего мужа.

— Это, — улыбается врач, — очень хорошая новость, Жанель. Сколько у вас не было?

— Три года. С того момента, как я узнала диагноз.

— За три года ваш организм, конечно, восстановился. Я советую, что обязательно нужно возобновить интимную жизнь и получать удовольствие по максимуму.

Я не могу сдержать улыбку. Она появляется сама собой. Тихая, растерянная. Словно мне только что официально разрешили снова быть женщиной.

— В данном случае я посоветую вам барьерную контрацепцию, но, если вы слишком сильно переживаете, то поговорите с партнером, что для вас важно, чтобы он был чистым. Возможно, сдал анализы.

— Моему мужчине пятьдесят один. Кажется, их в этом возрасте под дулом пистолета не отправишь сдавать анализы, — хмыкаю я.

— Тогда презервативы. На ваш вкус, цвет и карман, как говорится. Вашему мужчине не обязательно знать, от чего вы лечились три года назад. И дело тут вовсе не в доверии, а в том, что это ваше тело. Знаете, как моя покойная бабушка говорила: «Мужу-псу не кажи *опу всю, а кажи половину». Извините, конечно, за грубость, но мужчине не обязательно докладывать о своих болячках.

— Вы правы, я бы не хотела, чтобы он знал, — смотрю на свои побелевшие пальцы.

Почему-то особенно не хочется, чтобы именно Тамерлан увидел эту часть моего прошлого. Мне хочется быть для него красивой, легкой, женственной. Не женщиной, которую когда-то страшно предали.

— Пойдемте, посмотрю вас на кресле.

Юлия Вячеславовна сама делает УЗИ, поэтому, когда я взбираюсь на кресло, расставляю ноги и поднимаю блузку, она наносит на живот немного прохладного геля и прикладывает датчик.

Врач сосредоточенно смотрит в монитор, пальцы бегут по клавишам, а другая рука надавливает на датчик.

— Жанель, все выглядит очень хорошо. У вас созрели фолликулы, что в вашем возрасте замечательно.

— Спасибо, — киваю, не совсем понимая, чему радоваться.

— Эх, — вздыхает доктор. — Какими бы женщины ни были целеустремленными достигаторами, но природа берет свое. У вас я вижу потенциал забеременеть. Вы планируете?

Этот вопрос ударил обухом по голове. Я даже не успела об этом подумать, я не знаю, хочу ли я снова детей, особенно после двух болезненных выкидышей. Да и Тамерлан уже в том возрасте, когда пора становиться дедом. Какие малыши сейчас?

— Нет, — мотаю головой, — не планирую.

— Тогда правда нужно предохраняться, потому что яйцеклетки у вас созревают. Все красивенько, аж глаз радуется. И до климакса далеко.

— Климакс? — переспрашиваю, нахмурившись.

— Да, — Юлия Вячеславовна убирает датчик на место и подает мне салфетки. — Сейчас и климакс помолодел. У меня есть пациентки до сорока, у которых уже ранний климакс и истощение яичников. Поэтому, моя дорогая, живите на всю катушку, радуйтесь жизни и занимайтесь любовью.

Радуйтесь жизни и занимайтесь любовью... Хороший совет. Такое впечатление, что перед этим с Юлией Вячеславовной поговорила Лааль, которая советует мне то же самое. Она - единственная, кому я призналась, что лечу в Стамбул на встречу с Тамерланом. Надо ли говорить, какая у нее была реакция! В ход пошли наставления, разбор моего гардероба, поездка в магазин за нижним бельем. Сложилось впечатление, что она решила мне приданое собрать.

— Еще вот это примерь. И это, — Лааль вертит перед моим лицом тонкими вешалками с кружевным комплектом.

— Давай не так громко, — прошипела я, забирая белье.

— Кому видно, тому стыдно. Мы же не в «Детском мире».

— Посмотрите еще вот это. Новая коллекция, — консультант подходит к нам и протягивает сорочку цвета слоновой кости из нежного тонкого шелка. — Очень приятная на ощупь, да?

— Д-а-а-а, — поглаживая ее, я вспыхиваю от одной только мысли, что буду в ней перед Тамерланом. Я представляю его темный взгляд, его сильные руки на моем теле, его губы на коже... У нас ничего еще с ним не было, а я уже фантазирую о нем без стыда и совершенно не узнаю себя.

Жар расползается по всему телу, но локализуется внизу живота, облизывая языками пламени.

— Берем не глядя, — командует Лааль.

— Подожди, я примерю, — останавливаю ее и, взяв в охапку улов, иду в кабинку.

Через пять минут туда стучится подруга. Личные границы? Нет, не слышали. Это точно не про мою Лааль.

— Что там у тебя? — любопытствует она, и я открываю дверь, стоя в той самой сорочке. — Оооу, вот это да.

Никого, кроме нас, в примерочной нет, поэтому, не обращая внимания на консультанта в начале коридора, она присвистывает и расплывается в озорной улыбке.

— В таком не грех потра...

— Тихо! — останавливаю ее, поднося палец к губам.

— Что естественно, то не безобразно, Жанчик. На твоей смугленькой коже этот цвет смотрится обалденно. Мужчина сойдет с ума.

Медленно провожу пальцами по гладкому материалу и поворачиваюсь к зеркалу. Глядя на свое отражение, понимаю, что действительно повзрослела за три года и теперь готова впустить в свою жизнь любовь и мужчину, при одной мысли о котором у меня сердце заходится и мурашки бегут по телу.

Глава 55

Самолет «Turkish Airlines» плавно идет на посадку в аэропорту Стамбула. Я сознательно выбрала именно эти авиалинии, чтобы не возникло никаких форс-мажоров. В «Nomad Airlines» даже после развода у меня сохранилась золотая карточка, дающая преимущества как ВИП-клиенту. Но там все знают, чья я бывшая жена, а светиться я не хочу.

Смотря в иллюминатор на прекрасный город и пушистые облака над ним, я в который раз ловлю себя на коротком страхе и сладком предвкушении встречи с Тамерланом. Осознание, что у нас будет три дня наедине, греет и щекочет душу, но вместе с тем боязно от того, что впервые я впущу так близко другого мужчину.

В тридцать восемь у меня не идеальное тело, за плечами половая инфекция и соответствующие комплексы. Я не сильна в любовных делах, редко испытывала оргазм, и Анвар это знал. Он не бесился, и я была ему за это очень благодарна. Только потом поняла, что у него было кем заменить свою фригидную жену.

Когда мы ругались перед разводом, он так и сказал: «Ты холодная, скучная, холодная и фригидная. И трахать тебя было так же скучно, как жить с тобой». Эти слова черным камнем легли на дно души. Я хочу быть другой рядом с мужчиной, которого люблю и который любит меня. Я понимаю также, что за двадцать лет холостяцкой жизни у него было много разных женщин и ему, очевидно, есть с кем сравнить.

Аллах, надеюсь, он не будет этого делать в процессе. Нет, все же он не такой. Он другой: настоящий, смелый, мужественный, искренний, добрый. Тот, к которому сейчас моему сердцу тесно под ребрами, и оно отчаянно стремится и ищет его.

Пройдя паспортный контроль и забрав свой чемодан, я оказываюсь в зоне прилетов и ищу его глазами. Тамерлан обещал встретить меня, и теперь я блуждаю по лицам в поисках одного.

— Жанель! — перевожу взгляд туда, откуда, как мне показалось, меня звали. Тамерлан быстро идет ко мне навстречу сквозь толпу, огибая людей, пропуская кого-то, но неизменно глядя на меня, не отпуская глазами.

— Тамерлан, — вздыхаю я, когда он оказывается близко и моя потребность в нем вспыхивает с новой силой. Обняв его и прижавшись щекой к его груди, прикрываю веки, ощущая его пальцы на щеке и в волосах, а губы — на лбу.

— Прилетела, наконец-то, — встретившись взглядом с моим, он улыбается и поглаживает кожу большим пальцем.

Обхватив пальцами его запястье чуть выше часов, улыбаюсь и делаю то, чего он никак не ожидал: убираю его ладонь от своего лица и касаюсь губами внутренней стороны, в самом центре.

По тому, как и без того черные, как непроглядная ночь, глаза стали еще чернее, я все поняла и еще выше воспарила от нахлынувших эмоций. Я влюблена. О Аллах, я так влюблена в этого мужчину, что хочу быть с ним, целовать его, дарить ему радость каждый день и ночь.

— Любимая моя... Милая моя, Жанель, — ласкает меня словами.

Тамерлан забирает мой багаж и ведет за руку к выходу. Я просто плыву по течению, просто сажусь в машину, в которую он велит, просто переплетаю наши пальцы, просто слушаю его голос и нежный шепот, когда он наклоняется и тихо говорит:

— Я соскучился по тебе безумно.

— Я тоже.

Когда я поворачиваю голову, мы соприкасаемся лбами. Запах его мужского парфюма приятно щекочет ноздри и обволакивает, а его пальцы, только недавно сплетенные с моими, ложатся на мое колено и сжимают его.

С губ моих слетает очень тихий стон, потому что даже через ткань брюк кожу покалывает от его прикосновений. Я уже готовый оголенный нерв, все стены вокруг которого разрушены. И если сейчас мое тело так реагирует, что будет этой ночью?

— Боже, какая красота! — открыв стеклянную дверь, попадаю на балкон, с которого открывается шикарный вид на Босфор. Блики осеннего солнца скользят по голубой воде, и на поверхности дрожат, переливаясь, бриллианты. Красота, свобода, предвкушение, счастье — все сливается во мне, перемешивается в котелке и бурлит.

Тамерлан подходит сзади, обнимает и прижимает спиной к своей груди.

— Три дня я провел в другой гостинице. Здесь мне нравится больше, — говорит он, целуя в висок.

— Почему?

— Потому что здесь ты.

Подняв руку, касаюсь ладонью его щеки и поглаживаю ее, все так же глядя на Босфор.

— До сих пор не верится, что я сделала это. Такая авантюра! — смеюсь тихо.

— Мне нужно уехать на пару часов на последнюю встречу, а ты пока отдохни, — теплое дыхание согревает кожу на шее, губы касаются ее нежно, запуская мурашки по телу.

Устраиваю затылок на его плече и закатываю глаза.

— Я погуляю, — дыхание медленно рвется.

— Погуляй, только далеко не уходи, — голос Тамерлана, его интонация будоражат во мне все, обещая то, к чему я все эти дни готовилась.

Осмелев, я поворачиваюсь к нему, обнимаю за шею, заглядываю в его глаза и поглаживаю его волосы на затылке. Мне нравится, как он на меня смотрит, заглядывая в душу и одновременно раздевая, пожирая взглядом. Наклонившись, Тамерлан раскрывает мои губы своими, толкается в них языком и сплетается с моим.

Он вбирает в себя мои тихие вздохи, обнимает крепко, но бережно, словно боясь сломать. Но он не сломает то, что сам починил во мне своей любовью и заботой.

— Мы продолжим вечером? — оторвавшись, шепчет он.

— Конечно. Я буду тебя ждать.

После его ухода разбираю чемодан, расставляю в ванной туалетные принадлежности, убираю одежду на плечики в большом шкафу в спальне, где уже висят его рубашки, пиджак в чехле, брюки и джинсы. Касаюсь их пальцами, затем, не в силах удержаться, снимаю белую рубашку и подношу к лицу.

Его запах. Тот самый — холодный, древесно-пряный, с горчинкой. Я вдыхаю глубоко, закрывая глаза, и внутри разливается тепло, от которого хочется улыбаться.

Как я могла столько лет жить без этого? Как я могла не знать, что такая любовь бывает?

Осторожно вешаю рубашку обратно, разглаживаю плечики. И все равно касаюсь ее еще раз, словно прощаясь.

Принимаю душ, переодеваюсь после дороги, наношу легкий макияж, но волосы оставляю распущенными. Выхожу из отеля, и осенний стамбульский воздух окутывает меня.

Я иду вдоль Босфора. Вода переливается на солнце, чайки кричат над головой, пахнет морем и кофе, который варят где-то поблизости. Мимо проходят люди, и никто не знает меня здесь. Я просто женщина в платье и легком плаще, которая гуляет по набережной, смакуя это ощущение свободы, что пьянит сильнее любого вина.

Зайдя в маленькую кофейню, заказываю кофе по-турецки и сажусь за столик на улице. Медленно попивая его из стеклянной чашечки, смотрю на воду, на корабли, на мечеть вдалеке. Внутри так легко и хорошо, будто я сбросила груз, который носила годами.

На этой волне хочется поделиться своим счастьем с самым близким человеком, но рассказать я могу не все. Достав телефон из сумочки, набираю маму.

— Кайфуешь? — несмотря на разницу во времени, голос у нее бодрый.

— Да, мам. Устроилась в отеле. Сейчас сижу на набережной, пью кофе. Так вкусно, ты бы знала.

— Надо было мне с тобой улететь, — усмехается она.

— Завтра поеду на выставку. Спасибо, что взяла Аишу к себе.

— Я потащу ее сегодня в филармонию, буду приобщать к прекрасному.

— Удачи, — смеюсь я.

— Работай спокойно, но отдыхать не забывай, — советует она.

— Обязательно, мам, — отвечаю я. — Я тебя люблю.

— И я тебя.

Отключив телефон, убираю его в сумку. Понимаю, что соврала маме и дочке, потому что никакой выставки и в помине нет. Но есть впереди три счастливых дня, которые изменят все. И я ни о чем не жалею.

Звонок Тамерлана застает меня во время прогулки. Он говорит, что уже закончил и едет в отель. Я озираюсь, чтобы найти, за что зацепиться, и говорю ему название рыбного ресторанчика, напротив которого я стою. Он повторяет слова по-турецки для водителя и говорит, что будет через двадцать минут.

Мне есть чем себя занять: я просто медитирую на воду и любуюсь солнцем, которое медленно клонится к закату. Я была в Стамбуле два раза, но сейчас он открывается для меня по-другому.

Снова звонит Тамерлан, и по его просьбе обернуться я понимаю, что он уже здесь.

Поворачиваюсь к нему и вижу его вдалеке. Он идет, прижимая к уху телефон. Спешу к нему навстречу, пока он говорит в трубку:

— Не беги, я сам к тебе приду.

Но разве меня кто-то удержит? Он прибавляет скорость, я тоже. Мы встречаемся в одной точке, и я сразу врезаюсь в его крепкую грудь.

Мой дорогой человек. Как давно я тебя знала, но как долго я тебя искала.

Глава 56

Кабина лифта медленно поднимается на четвертый этаж. Моя голова лежит на плече Тамерлана, его рука крепко, но бережно держит меня под локоть. Тепло его тела проникает сквозь ткань одежды, успокаивая и одновременно разжигая огонь внутри, особенно когда он нежно целует меня в лоб.

— Устала, — не спрашивает, а говорит очевидное. — Надо было тебе все-таки после полета отдохнуть.

— Все хорошо, я рада, что мы погуляли. День был длинный и насыщенный, но это того стоило.

Я скольжу ладонью по его сильной руке до запястья, и наши пальцы соединяются внизу, переплетаясь плотно в замок. Большим пальцем Тамерлан ласково поглаживает мою кожу, а затем подносит пальцы к губам и целует их.

Как же права была Лааль. Как точно она говорила о мужчинах в любви. Я это чувствую, я проживаю это снова и снова, а сейчас даже ярче, чем обычно, потому что мы, наконец, не прячемся.

Двери лифта открываются с тихим звоном. Мы выходим в коридор, и Тамерлан ведет меня за руку к номеру. В коридоре тихо, только приглушенный свет ламп и мягкий ковер под ногами. Сердце трепещет в ожидании, как ласточка, что рвется на свободу. Когда дверь за нами закрывается, мир снаружи перестает существовать для нас двоих. За панорамными окнами колышутся темные воды Босфора, освещенные серебристой луной и желтым светом фонарей.

Тамерлан поворачивается ко мне, обхватывает мое лицо ладонями и заглядывает в глаза в золотистой полутьме.

— Жанель... Милая моя Жанель.

К себе прижимает, мажет губами по виску, зарывшись в волосы. Я и не знала, что он может быть таким ласковым и осторожным. Так любить, так гореть рядом со мной. И сейчас, держа меня в руках, я понимаю, что он хочет этим сказать. Он спрашивает моего согласия на близость. Он хочет меня так же сильно, как я хочу его.

— Тамерлан, будь со мной, — все, что я могу сказать ему в ответ.

С этого момента никаких барьеров между нами нет.

Я поднимаю глаза, и наши губы встречаются. Поцелуй начинается мягко, но быстро набирает силу. Его язык проникает внутрь, и я отвечаю, вбирая его вкус, его страсть. Руки Тамерлана спускаются ниже, к плечам, к талии. Он снимает с меня плащ, заводит руки за мою спину и нащупывает бегунок молнии. Я терпеливо жду, когда он расстегнет мое платье, и через несколько секунд оно соскальзывает с плеч и падает к ногам. Я остаюсь в белье, и под его вспыхнувшим взглядом чувствую себя одновременно уязвимой и желанной.

Он шепчет мне, что я безумно красивая, заставляя смущаться, краснеть, прикусывать губу от восторга. Я тянусь к нему, пальцы дрожат от волнения, когда расстегиваю пуговицы его рубашки. Открываю ее, скольжу ладонями по твердой, волосатой груди, по рельефу мышц. Я глажу его плечи, руки, касаюсь губами смуглой, горячей груди, под которой бьется сильное сердце.

Тамерлан закрывает глаза, запрокидывает голову и шумно выдыхает, держа меня за волосы, одобряя то, что я делаю, наслаждаясь моей лаской. Я сама скидываю его рубашку, и теперь наши тела соприкасаются кожа к коже. Это ощущение сводит с ума. Я не думала, что могу быть настолько инициативной рядом с мужчиной.

Я даже не помню, как мы оказываемся на кровати, но мы улыбаемся, учащенно дышим в предвкушении и ни на секунду не отрываемся друг от друга.

Его губы касаются моей шеи, и по коже мгновенно разбегаются тысячи крошечных искр. Каждый раз, когда он медленно проводит языком по чувствительной коже, внутри меня трепещут и раскрываются бутоны. Я чувствую себя желанной. По-настоящему желанной и любимой. После стольких лет, когда меня называли холодной, эти нежные касания лечат мою душу и тело.

Тамерлан медленно спускается ниже, целует ложбинку между ключицами, заставляя выгнуться ему навстречу и простонать громче. Его большие жесткие ладони скользят по моим ребрам, обхватывают талию, сжимают бедра. От его прикосновений внутри разливается бархатное, пьянящее возбуждение. Я царапаю ногтями его затылок, глажу плечи и сильные руки, ощущая, как под подушечками напрягаются мышцы. Это ощущение силы, которая сейчас вся направлена только на мое удовольствие, заставляет сердце млеть от любви и благодарности.

Когда мой мужчина добирается до груди, я уже открыто и не сдерживаясь постанываю. Твердые губы обхватывают сосок, язык медленно кружит вокруг него, а потом он втягивает вишенку глубже, посасывая так настойчиво, что внезапная молния прошивает тело от макушки до самого низа. Второй сосок Тамерлан ласкает пальцами — слегка покручивает, потягивает, и я уже не могу лежать спокойно. Бедра сами собой двигаются, ища большего. В голове пульсирует: «Я могу это чувствовать... Я живая... Я желанна».

Он целует мой живот, языком обводит пупок, спускается все ниже и ниже. Когда его губы касаются внутренней стороны бедер, он находит мой взгляд и следит за реакцией. Дрожу всем телом, облизываю губы, жадно глотаю воздух от того, что мне невыносимо жарко.

Тамерлан раздвигает мои ноги шире, и легкий стыд ударяет краской в щеки. Возбуждение нарастает с каждой секундой, потому что сейчас я полностью открыта перед ним и уязвима. Но именно в этом рождается доверие первой ночи.

И это доверие кроется не только в том, что я принимаю все его смелые ласки, а в том, что было «до». В тех документах из клиники, что он мне показал. В его словах о том, что он обследуется каждый год, словно он знал, что для меня это будет важно, словно на расстоянии читал мои шальные мысли.

И сейчас я решаю отпустить себя, позволить себе почувствовать его всего по-настоящему, если угрозы больше нет.

— Если будет тяжело, скажи мне, — предупреждает он, нависнув надо мной. — Говори, как тебе лучше, не молчи.

Улыбнувшись, провожу ладонью по его лицу и шепотом отвечаю:

— Мне сейчас очень хорошо с тобой, Тамерлан. Делай все так, как считаешь нужным.

Когда Тамерлан медленно входит в меня, я ощущаю, как мое тело раскрывается ему навстречу. Глубокий, полный вздох вырывается из груди. Не крик, а именно вздох облегчения и удивления. Он такой твердый, горячий и одновременно бережный... Он заполняет собой не только тело, но и те пустоты в душе, которые я носила в себе годами.

Страх, который жил во мне, тает с каждым толчком. Вместо него приходит медовая дрожь. Теплое влажное скольжение вызывает вспышки огня, которые поднимаются вверх по позвоночнику, заставляя кожу пылать. Я обхватываю его ногами крепче, прижимаясь всем телом, и целую его в плечо. Нет, не просто целую, я ласкаю его кожу и тихо признаюсь ему:

— У меня на губах соль твоей кожи... как будто море меня омывает.

— Жанель... моя милая Жанель, — из глубины наружу вылетает утробный рык вместе с моим именем. Ему нравится то, что я говорю, то, что делаю, как трогаю его. Я подумать не могла, что настолько осмелею.

С каждым новым погружением я стону ему в шею, прикусывая губы, чтобы не закричать слишком громко. Волны удовольствия омывают меня, как то самое море, о котором я ему говорила. Я тону в нашей близости, растворяюсь в своем мужчине.

Прошлое уходит. Прежний сексуальный опыт превращается в пыль. Сейчас я — огонь. Я теку, стону, дрожу, шепчу его имя как заклинание. Каждая ласка говорит мне: ты желанна. Слезы текут по щекам от переполняющего счастья и облегчения. Я наконец-то чувствую себя настоящей женщиной, и, несмотря на мои опасения не кончить вместе с ним, я все-таки достигаю оргазма с ярким, сильным толчком.

Это чувство не сравнить ни с чем. Я выгибаюсь, крепче обхватываю его руками и ногами. Подгибаются пальцы ног, все тело дрожит снаружи и внутри, а ногти впиваются в его кожу. Крик бьется о потолок, разлетается осколками по всей спальне.

А когда Тамерлан напрягается и кончает с рыком, с проходящей по телу судорогой, прижимаясь ко мне всем телом, я ощущаю невероятную близость — не только физическую, но и душевную.

На какие-то короткие секунды во мне вдруг оживает та молоденькая девушка, которая много лет назад за столом случайно столкнулась взглядом со взрослым тридцатичетырехлетним мужчиной и быстро отвела его, испугавшись его пристальных, читающих меня как книгу глаз.

Если бы тогда...

Нет. Не надо. Самое главное, что у нас есть сейчас...

Глава 57

Тамерлан

На моих губах - вкус ее кожи. В грудь упираются твердые, сладкие соски, а по спине медленно скользят ее пальцы: от лопаток до ягодиц и обратно. Как чертовски приятно она это делает.

Я не спешу выходить из нее, хочу продлить это невероятное ощущение единства хотя бы еще на несколько секунд. Жанель подо мной дрожит, ее лоно все еще сжимается вокруг меня мягкими волнами. Приподнявшись на локтях, смотрю на ее нежное лицо с полуприкрытыми веками. Она прекрасна. Так прекрасна, что сердцу уже не хватает места, и оно тарабанит в ребра.

Перекатившись на спину, я притягиваю ее к себе и крепко обнимаю. Ее голова ложится мне на плечо, волосы щекочут кожу. Сердце колотится мощно - возраст дает о себе знать, но сейчас это не имеет никакого значения. Она, наконец, моя. Я сделал ее своей.

Живое, переливчатое, хорошо осязаемое тепло разливается по груди и проникает в вены. Двадцать лет я был один. Были женщины, тела, удовольствие, короткие связи. Но никого я не подпускал к себе по-настоящему. Никого не любил. А сейчас, в пятьдесят один, я влюбился так сильно, что не могу уже представить свою жизнь без нее.

Пальцы не спеша рисуют линии на ее спине от лопаток до поясницы. Она постепенно успокаивается, расслабляется, водит ладонью по волосам ниже живота.

Мы не говорим о своих страхах, не обсуждаем случившееся и не даем никаких оценок. Все понятно без слов. То, что случилось пару минут назад, - кульминация моего ожидания, когда я безумно хотел ее, но боялся спугнуть и поторопить.

— Вернемся, расскажем всем, — вырывается у меня, и она красиво хмурит брови.

— Ты же хотел подождать сорок дней.

— Я решил не ждать.

— И когда ты так решил? — ее глаза сияют.

— Только что. Я хочу, чтобы ты была рядом, — наверное, я сейчас слишком авторитарен и веду себя как собственник, но ничего не могу с собой поделать. Она нужна мне.

— Собственник, — шепчет она, поцеловав меня в шею и прочитав мои мысли. — Давай вернемся к этому разговору позже. Сейчас я хочу сделать две вещи.

Внимательно смотрю на нее, ожидая продолжения.

— Я хочу в душ, — ее пальцы проводят по моей щеке, — и уснуть рядом с тобой. День был очень длинным.

Мучить ее всю ночь я, конечно, не собирался — пусть спит, а завтра утром разбужу и не выпущу из номера.

— Иди первая.

— Нет, ты. Я буду долго.

Я киваю, целую ее коротко, потому что, если разойдусь, то не удержусь от продолжения. Горячая вода смывает пот и следы нашей страсти, но не может смыть то глубокое удовлетворение, которое теперь живет во мне.

Выйдя из ванной, пропускаю летящую ко мне в моей же рубашке Жанель. Она останавливается, обвивает шею руками и, поднявшись на цыпочках, касается губами щеки. Кроме рубашки на ней ничего нет. Под белой тканью - налитые полушария, и я, не в силах справиться с искушением, сжимаю ладонью ее ягодицу. Она ахает, отстраняется, улыбнувшись, и скрывается в ванной.

В номере приглушенный свет, за окном тихо шумит ночной Босфор. Я беру телефон и бесцельно листаю новостную ленту, почти не вчитываясь в заголовки.

Через несколько минут дверь ванной открывается. Жанель выходит в белом гостиничном халате с золотой эмблемой отеля. Волосы лежат на плечах темными волнами, она пахнет безумно вкусно и сладко, что мне приходится сначала сжать челюсти, а затем сглотнуть, чтобы успокоиться. Но...

Но ее халат слегка распахнут на груди, и перед глазами мягкая, манящая ложбинка между грудей. У меня мгновенно пересыхает во рту.

Я откладываю телефон в сторону. Жанель подходит ближе, и я протягиваю руку, притягивая ее к себе на кровать.

— Иди сюда.

Жанель садится мне на колени лицом к лицу. Халат окончательно расходится. Мои ладони скользят под ткань, обхватывают ее обнаженные бедра, поднимаются выше, к талии. Кожа еще теплая после душа, бархатная, немного влажная. Наклонившись, целую ее грудь, вбираю твердый сосок в рот, чувствуя, как она вздрагивает и тихо стонет.

— Тамерлан... мы же только что, — шепчет она, но ее пальцы уже зарываются в мои волосы.

— Я не могу остановиться, — признаюсь я между поцелуями, проводя языком по ее коже. — Ты слишком сильно на меня действуешь. Хочу тебя снова.

Халат соскальзывает с хрупких плеч, открывая тело. Мои руки жадно исследуют ее: гладят спину, сжимают ягодицы, пальцы скользят между ног, где она уже снова горячая и податливая. Жанель стонет мне в шею, прижимаясь ближе.

Я переворачиваю ее, укладывая на спину. Снимаю боксеры и нависаю сверху. На этот раз вхожу в нее одним глубоким, плавным толчком. Она выгибается, громко выдыхая мое имя. Ощущение восхитительное — горячее, тесное, знакомое. Двигаюсь сначала медленно, наслаждаясь каждым сантиметром и каждым ее стоном.

— Боже, Жанель... — рычу я, ускоряясь. — Как я жил без тебя?

Ее ноги обхватывают мои бедра, ногти царапают спину. Мы двигаемся в едином ритме — страстно, но при этом невероятно нежно. Комната наполняется звуками нашей любви. Воздух вокруг густеет и дурманит.

Но возбуждение накатывает слишком сильно. Я пытаюсь сдержаться, замедлиться, но тело уже не слушается. Слишком долго я хотел ее, слишком сильно люблю... и в итоге прихожу к финишу первым - резко, мощно, с низким рыком. Волна удовольствия проходит по мне, но почти сразу сменяется горьким привкусом разочарования.

Черт.

Я тяжело дышу, все еще находясь внутри нее. Мое тело расслабляется, а ее — нет. Она еще напряжена, но не достигла пика. Это бьет меня сильнее, чем я ожидал. В пятьдесят один я уже давно научился контролировать себя, но сегодня рядом с ней все по-другому. Она вызывает во мне такую первобытную страсть, что самоконтроль просто улетучивается.

Разочарование собой ранит неожиданно остро. Я сжимаю кожу на ее талии сильнее и прячу лицо у нее на шее.

— Черт... Прости. Я не должен был так быстро. Ты не кончила.

Жанель ласково проводит пальцами по моим волосам, массируя кожу на голове. Ее голос мягкий, теплый, без малейшей тени упрека:

— Ну что ты... Мне было очень хорошо. Чудесно.

— Я буду тебе должен, — пытаюсь шуткой сгладить собственную неудачу.

— Ловлю на слове, — она тянется к моему лицу и целует меня в губы.

Через несколько минут мы лежим во тьме под одеялом. Я обнимаю ее и прижимаю спиной к своей груди.

— Теперь точно спать, — шепчу я с улыбкой, щекоча дыханием чувствительную кожу.

Жанель тихо смеется, прижимаясь ко мне сильнее.

— Люблю тебя, — признаюсь в тишине.

— И я тебя.

— Моя, — веду носом по ее лицу, слушая ее размеренное, спокойное дыхание.

Глава 58

Жанель

Просыпаюсь первой. Мягкий утренний свет ненавязчиво пробивается сквозь шторы, но в комнате все еще полумрак. Рядом спокойно и ровно дышит Тамерлан. Его большая ладонь лежит на моей талии. Наверное, он даже во сне не хочет меня отпускать.

Боже, как же это прекрасно - лежать рядом с ним, чувствовать его тепло. Еще недавно я боялась стыда и неловкости перед ним, а сегодня так счастлива, что этим хочется поделиться со всем миром, и вместе с этим не говорить никому, потому что счастье любит тишину.

Я несколько мгновений лежу неподвижно, просто впитывая это ощущение - его запах, тепло тела, тяжесть руки. Сердце наполняется такой нежностью, что хочется улыбаться.

Осторожно выскальзываю из-под его руки и встаю. На спинке кресла висит его белая рубашка, которую я надеваю на голое тело. Ткань ещё хранит его запах, от которого у меня разлетаются мурашки. Рубашка огромная, почти до середины бёдер, рукава приходится закатать. Я даже не застегиваю пуговицы, просто на цыпочках и босиком убегаю из спальни в гостиную и подхожу к огромному панорамному окну, которое открываю, но не до конца.

За стеклом - невероятная красота: ярко-голубые воды Босфора искрятся под утренним солнцем, на поверхности дрожат тысячи золотых бликов. Чайки летают низко над водой, вдалеке виднеется силуэт минарета. Осенний воздух свежий, чуть солоноватый.

Сделав глубокий вдох и выдох, поднимаю руки над головой и сладко потягиваюсь всем телом, выгибая спину. Мышцы приятно ноют после ночи. Рубашка при этом задирается выше, открывая бёдра.

— Хочешь, я подарю тебе эту рубашку? — раздается за спиной низкий, бархатный ото сна голос Тамерлана. — Тебе она идет больше.

Повернувшись, вижу, как он стоит передо мной в одних боксерах, прислонившись плечом к двери в спальню. Взгляд скользит по ногам, рисует узоры на теле, плавно поднимается к лицу.

— А подари, — дразню его я и снова поворачиваюсь к нему спиной, поднимаю руки вверх и наклоняюсь вправо, а затем влево. Конечно, я делаю это для того, чтобы он все увидел и не затягивал.

Тамерлан подходит ко мне уверенно, обхватывает сзади сильными руками и прижимает спиной к своей широкой груди. Его губы сразу находят мою шею.

— Доброе утро, — шепчет он хрипло, целуя чувствительную кожу. Горячие губы, лёгкие покусывания, влажный язык…Я тихо выдыхаю и наклоняю голову набок, давая ему полный доступ.

— Доброе утро… — выдыхаю я. — Я не хотела тебя будить.

— Я проснулся, как только ты выбралась из кровати, моя ранняя пташка, — он улыбается мне в шею.

Его ладони скользят под ткань, обхватывают обнажённую грудь, сжимают, ласкают; пальцы нежно касаются сосков и мучительно красиво ласкают их. Я тихо стону, чувствуя, как нарастает желание вновь быть с ним и разлететься вместе с ним на осколки.

— Тамерлан, — повторяю я его имя.

Он разворачивает меня к себе, сразу же берет мое лицо в ладони и без долгих прелюдий целует меня. Его язык сплетается с моим, и я уже забываю обо всем на свете.

Через пару минут Тамерлан тянет меня за руку к широкому мягкому креслу у окна, садится первым и тянет меня к себе на колени лицом к лицу. Рубашка полностью распахивается.

— Ты такая красивая, — шепчет он, целуя мою грудь. — Хочу тебя каждое утро вот так.

Запрокинув голову, постанываю, облизывая губы и время от времени опуская глаза, чтобы посмотреть, как он делает это. Его вторая рука спускается ниже, отодвигает в сторону тонкую ластовицу моих трусиков и касается меня пальцами.

— Ох… — я держусь за его плечи, покачиваюсь на его руке.

— Нравится меня дразнить? — его голос..Господи Боже мой, этот низкий требовательный голос вкупе со взглядом исподлобья вызывает внутри красно-желтые всполохи.

— Да-а-а, — сквозь рваное дыхание, признаюсь я.

— Я помню про свой долг.

О каком долге идет речь, понимаю не сразу. А когда понимаю, краснею до кончиков волос.

Наслаждение нарастает быстро и мощно. Я уже на краю, уже дрожу, уже готова сорваться… Но он вдруг убирает руку. Я открываю глаза и встречаюсь с его взглядом.

Тамерлан приподнимает меня за талию, резко одной рукой спускает боксеры и…заполняет меня полностью.

— Там…— произношу имя любимого не до конца, обхватывая его руками за шею.

Тамерлан откидывается на спинку кресла. Его пальцы вжимаются в кожу на талии. Он приподнимает и опускает меня на себя, и я уже совершенно ничего не стесняюсь рядом с ним. Открытая, разгоряченная, совершенно новая - будто и не я вовсе. Солнечный свет падает на нас через окно, освещая наши тела. За спиной — сияющий Босфор.

— Жанель… моя… — рычит он, ускоряясь.

Я смотрю ему в глаза, не отрываясь. Эмоции захлестывают: любовь, страсть, счастье, благодарность, ощущение полной близости. Я счастлива. До дрожи, до слёз, до потери дыхания счастлива.

Взрыв не заставляет себя долго ждать. Этот фейерверк я проживаю ярко, сильно, с долгим протяжным стоном, сжимаясь вокруг него всем телом. Волна удовольствия прокатывается по мне снова и снова. Через несколько мощных толчков ко мне присоединяется и Тамерлан, прижимая меня к себе изо всех сил и выдыхая моё имя.

Мы замираем, обнявшись, тяжело дыша. Его сердце бьётся прямо под моей щекой.

— Останься со мной навсегда, — шепчет он мне в волосы, а я этому улыбаюсь. Конечно, я хочу остаться. Как может быть иначе?

Мы не выходим из номера до самой ночи.

Хорошо, что я уже была в Стамбуле несколько раз, а Тамерлан летает сюда почти как к себе домой. Нам не нужно никуда бежать, ничего осматривать. Мы просто позволяем себе быть вместе. Только мы, огромный номер и бесконечный пролив за окном.

Утро плавно перетекает в день. Мы едим на балконе, где на круглом столе нам накрыли шикарный завтрак: традиционная турецкая яичница с томатами, симит с кунжутом, сыры, оливки, овощи, мед в сотах и, конечно, ароматный турецкий кофе.

Солнце уже высоко, вода переливается ярко-голубым и бирюзовым, по ней медленно плывут огромные грузовые суда и юркие яхты. Я по случаю надела платье и накинула на плечи шаль, а Тамерлан в рубашке и брюках кажется мне ослепительно красивым. Эту паузу между безумствами мы используем не только чтобы перевести дух и подкрепиться, но также чтобы понять, как нам хорошо вместе просто так: говорить о многом, а не только о семье, молчать и смотреть в одну сторону, думать о своем, но чувствовать присутствие другого рядом.

А потом мы снова возвращаемся в кровать.

Мы любим друг друга медленно и лениво, наслаждаясь каждым прикосновением. Потом засыпаем, обнявшись. Просыпаемся — и всё повторяется. Его руки, его губы, его голос, шепчущий моё имя… Время словно остановилось. За окном Босфор меняет цвет от ярко-голубого к глубокому индиго, а мы всё ещё в своём маленьком мире.

Вечером я выхожу из душа. Волосы влажные, на теле только белый гостиничный халат. В комнате приглушенный свет. На столике у кровати стоит большая фруктовая нарезка — идеальные ломтики манго, клубника, инжир и целая россыпь винограда разных сортов: темно-фиолетовый, зеленый, розовый, черный. Ягоды крупные, налитые, блестят в свете лампы.

Поймав взгляд Тамерлана, я медленно подхожу к столику. Беру одну крупную темно-фиолетовую виноградину, подношу к губам и отправляю в рот. Сладкий сок лопается на языке.

— Ты помнишь? — спрашиваю я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Тамерлан…

Он приподнимается на локте. Взгляд у него становится жадным, голодным.

— Помню, — отвечает он низким голосом. — У меня дома ты сказала, что больше всего любишь виноград.

Я улыбаюсь, беру еще одну ягоду и подхожу ближе к кровати.

— Тогда иди и забери свое, — шепчу я, протягивая ему виноградину на кончиках пальцев.

Тамерлан садится на край кровати, обхватывает меня за бёдра и притягивает к себе. Вместо того чтобы взять виноградину, он целует мои пальцы, потом запястье, потом поднимается выше, развязывая пояс халата. Ткань падает к моим ногам.

— Я помню всё, — говорит он, целуя меня в живот. — Каждый твой взгляд, каждое твоё слово… И теперь я буду помнить, как ты выглядишь вот так — обнажённая, с мокрыми волосами и вкусом винограда на губах.

— Открой рот, — шепчу я мягко, почти приказывая.

Тамерлан послушно приоткрывает губы, не отрывая от меня глаз. Я кладу виноградину ему на язык. Он медленно закрывает рот, и я наблюдая за движением его челюсти. Он слегка прикрывает глаза от удовольствия, а затем снова смотрит на меня.

— Вкусно? — спрашиваю я шёпотом.

— Очень, — отвечает он низко. — Но я хочу ещё.

Я смеюсь по-девичьи легко и беру следующую виноградину, зажимаю ее губами, наклоняюсь к нему и останавливаюсь в нескольких сантиметрах от рта. Наши дыхания смешиваются. Я чувствую жар, идущий от его тела. Сердце колотится, как сумасшедшее от нашей игры.

Тамерлан смотрит мне прямо в глаза несколько секунд, после чего подается вперед. Его губы касаются моих, и он аккуратно, но уверенно перехватывает виноградину. Наши губы соприкасаются в лёгком, сладком поцелуе. Ягода лопается между нами, и сладкий сок смешивается с нашим поцелуем. Мы оба тихо стонем.

Он проглатывает виноград, а потом резко, но бережно кладёт меня на кровать, нависая сверху. Халат уже давно лежит на полу. Его тело горячее, тяжёлое, такое родное.

— Ты сводишь меня с ума, Жанель…Каждый твой жест, каждая улыбка, взгляд.

Его руки скользят по груди, по животу, по бёдрам. Я выгибаюсь ему навстречу, запуская пальцы в его волосы. Он целует мою шею, спускается ниже, целует грудь, живот…

И вдруг, спускается ниже и покрывает поцелуями внутреннюю сторону бедра.

— Я никогда не думал, что можно так сильно хотеть женщину, — признается он, проведя пальцами там, где уже невыносимо горит. — И при этом так сильно её любить.

— Тогда люби меня, — шепчу я, зажимая пальцами простыни и понимая, что меня ждет дальше. — Прямо сейчас.

Глава 59

Мы снова завтракаем на балконе. На этот раз наши кресла стоят совсем близко друг к другу, почти вплотную. Утреннее солнце уже хорошо прогрело воздух, но с Босфора веет приятной прохладой. Вода сегодня особенно красивая — глубокого лазурного цвета с яркими серебристыми бликами. По проливу медленно проплывает большой паром, оставляя за собой широкий белый след.

Я беру ножичек, отрезаю кусочек медового сота и, захватив его ложечкой, отправляю его в рот. Вздыхаю и закрываю глаза от удовольствия — сладко, ароматно, с лёгкой цветочной ноткой.

— Какой вкусный мёд…

Тамерлан смотрит на меня с мягкой улыбкой, помешивая кофе. Я поворачиваюсь к нему и спрашиваю то, что давно на языке:

— Скажи… а как ты понял, что что-то чувствуешь ко мне? Когда это началось?

Тамерлан усмехается уголком губы, ставит чашку на стол и откидывается в кресле.

— В первый раз я посмотрел на тебя другими глазами, когда приехал за Аялой в твой салон. Вошёл, сначала увидел дочь… а потом вышла ты. И в тот момент это произошло. Я тогда ещё не понял, что это было, но мне хотелось смотреть на тебя. Я просто почувствовал, что ты… другая.

Я вздыхаю, улыбаюсь и шепчу, глядя на него:

— Как красиво…

Тамерлан протягивает руку и убирает за ухо прядь.

— А ты? Когда ты поняла?

— У тебя дома, наверное… Я не знаю точно, когда это произошло. Так необычно и неожиданно. Я вдруг увидела тебя совсем другим. Не тем строгим, молчаливым Тамерланом, которого знала раньше. А помнишь, какой я была в самом начале?

Он кивает, не отводя взгляда.

— Помню. Очень хорошо помню.

Тамерлан обнимает меня за плечи, а я охотно кладу голову ему на плечо.

— Ты была влюблённой, восторженной, удивительно искренней, — продолжает он тихо. — Я помню тебя беременную… как ты сидела в саду у Касыма и гладила живот. Такой нежный жест. Я тогда долго на тебя смотрел, думал о том, что ты, наверное, счастлива.

— Ты наблюдал за мной? — удивлённо поднимаю я голову.

— Я всегда за всеми наблюдаю. Привычка, — пожимает он плечами.

Я тихо смеюсь.

— А я тебя тогда почти не помню. Извини. Ты всегда казался мне слишком строгим, хмурым, молчаливым. Мы же даже почти не разговаривали.

— Тебе было… сколько? Двадцать три? — спрашивает он. — А мне тридцать шесть. Нам и поговорить тогда было особо не о чем, кроме «здравствуйте — до свидания».

— А сейчас? — я поднимаю на него глаза. — Сейчас мы вот сидим и разговариваем.

Тамерлан наклоняется и целует меня в висок.

— Сейчас другое дело. Сейчас я без ума от тебя. Мне хочется слушать твой голос постоянно. Смотреть, как ты ешь мёд, как улыбаешься и смотришь на Босфор…

Я выбираюсь из его объятий, встаю и сажусь к нему на колени, обнимая за шею. Его руки сразу ложатся мне на талию.

— Ты знаешь, что с тобой я стала слишком раскрепощенной? — шепчу я, зарываясь пальцами в его густые волосы и медленно массируя кожу на голове.

Тамерлан закрывает глаза и чуть запрокидывает голову, наслаждаясь прикосновением.

— Подозревал, — улыбается он.

— Я сама себя иногда не узнаю. Нравится?

— Очень. Продолжай, — такой хрип говорит о том, что пока он затаился, как тигр, позволяя мне поглаживать его по шерстке. Поэтому, довольно улыбнувшись, я продолжаю ласково перебирать его волосы.

— В общем, что я хотела сказать… Вы, Тамерлан Султанович, сильно на меня влияете.

Он открывает глаза, смотрит с тёплой, чуть лукавой улыбкой и отвечает:

— И вы на меня, Жанель Алихановна, очень сильно влияете.

На несколько секунд между нами повисает тишина. Все, что есть: шум Босфора, крики чаек и наше дыхание. Глядя в его тёмные глаза, снова попадаю в сети. С удовольствием так попадаю, лелея в душе нежность и желание.

Тамерлан медленно проводит ладонью по моей спине, притягивая меня ближе. Его другая рука поднимается и обхватывает моё лицо. Большой палец нежно гладит мою щёку.

— Ты даже не представляешь, что со мной делаешь… — шепчет он хрипло.

Аэропорт Стамбула шумит вокруг нас, люди проходят мимо, самолеты садятся и взлетают, а мы стоим в стороне от основного потока пассажиров, возле зоны регистрации. Тамерлан провожает меня. У него самого ночной рейс чуть позже.

Я крепко обнимаю его за талию, зарывшись лицом в его рубашку. Такой сильный, умный, любящий и заботливый. Я — по уши влюбленная и немного сумасшедшая.

— Три дня оказалось так мало… — шепчу я, с трудом сдерживая ком в горле. — Надо было брать пять. Или семь.

Тамерлан крепче прижимает меня к себе.

— Я тоже так думаю, милая. Время пролетело, будто его и не было. Но мы вернёмся. Обязательно вернёмся сюда. В тот же отель, на тот же балкон.

Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза.

— Обещаешь?

— Обещаю, — отвечает он серьёзно и нежно одновременно. — Теперь мы увидимся дома. Я расскажу всё Касыму. Сам.

Я киваю, чувствуя, как глаза становятся влажными.

— Ты знаешь, как лучше. Я тебе доверяю. Полностью.

Тамерлан берёт мою ладонь в свою и целует взглядом. Сдерживается, ведь здесь не приветствуется, когда это делают публично.

— Пора… — тихо говорю я, хотя каждая клеточка тела сопротивляется.

Тамерлан кивает, но руку не разжимает. Мы стоим ещё несколько секунд, просто глядя друг на друга. Потом он притягивает меня в последнее, очень крепкое объятие. Я обхватываю его за шею, поднимаюсь на цыпочки.

— Я люблю тебя, — шепчу я ему прямо в ухо. — Очень люблю. Уже скучаю.

— И я тебя люблю, моя Жанель, — отвечает он низким голосом. — Больше, чем ты можешь себе представить. Мягкой посадки. Когда ты прилетишь, я буду еще в небе.

Мы отстраняемся друг от друга. Он всё ещё держит меня за руку, не желая отпускать. Пальцы размыкаем медленно, неохотно. Последнее касание кончиков пальцев и… надо идти.

Я разворачиваюсь и бреду к стойке регистрации. Каждый шаг даётся тяжело. На середине пути я не выдерживаю и оборачиваюсь.

Тамерлан стоит на том же месте и смотрит мне вслед. Высокий, статный, в тёмной рубашке. Его взгляд полон тепла, любви и лёгкой грусти. Он поднимает руку в прощальном жесте. Я улыбаюсь сквозь слёзы и тоже машу ему.

Ещё немного, — говорю я себе. — Совсем скоро мы будем вместе дома.

Глава 60

— Ты с ума сошёл?! — рычит Касым, хлопая ладонью по столу. — Как ты мог так поступить?! Как ты мог, Тамерлан?! Где была твоя голова? Из всех женщин в этом городе… почему именно она?

Вот оно. Началось. Я знал, что этот разговор будет тяжёлым, но не думал, что так быстро. Хотя… чего я ожидал? Она была его невесткой. Матерью его внучки. Для него это предательство. А для меня — наконец-то жизнь.

Когда шасси коснулось взлётно-посадочной полосы, я включил мобильный и первым делом позвонил Жанель. Услышав её сонный голос, улыбнулся и успокоился. Мы дома, пусть пока врозь, но скоро это изменится.

— Как хорошо, что ты позвонил, — спросила она, а я услышал эту её улыбку, что, должно быть, играла на любимых губах. — Сегодня я всё расскажу Аише и маме.

— Днём я поеду к Касыму и поговорю с ним.

Жанель вздохнула и прошептала:

— Удачи.

После полёта я вырубил телефон и отключился на пару часов, а когда проснулся, обнаружил пропущенные от брата. Без задней мысли перезвонил ему и сказал, что прилетел, но вместо вопросов о поездке он попросил меня заехать как можно быстрее в офис.

Не люблю форс-мажоры, но голос Касыма звучал так, будто случилось что-то серьёзное и нам придётся срочно что-то решать. Но всё оказалось куда проще: меня кто-то опередил и сдал Касыму. Он узнал о нас с Жанель ещё до моего прилёта. Такую реакцию я ожидал, но хотел всё сделать по-другому.

Я молчу несколько секунд, давая ему выговориться. Внутри меня — ни страха, ни вины. Только твёрдая, спокойная уверенность.

— Откуда ты узнал? — спрашиваю. — Я был максимально осторожен.

Касым горько сморщился, качая головой.

— Твоя бывшая жена мне позвонила. Она видела вас в стамбульском аэропорту. Вы обнимались…

Ему неприятно даже говорить об этом, а вот я лишь усмехаюсь.

— Значит, Наира решила вмешаться напоследок. Спасибо, что сказал, я приму меры.

— Тебя только это волнует?! — Касым повышает голос. — Ты! Как ты мог с ней?! Она была женой моего сына! Невесткой в моём доме! Она — мать моей внучки!

Я делаю шаг вперёд. Голос остаётся ровным, но внутри уже копится раздражение.

— Да, была. Была, — повторяю с нажимом. — Но в прошлом. Анвар сам её унижал своими связями с эскортницами, сам предал. И ты это прекрасно знаешь.

— Это не даёт тебе права! — Касым бьёт кулаком по столу. — Ты мой брат! Мой партнёр! Ближе тебя у меня никого нет, и ты подводишь меня! Спишь с… с… — он задыхается, не в силах продолжать, но это окончательно меня злит.

— Если на то пошло, у тебя нет права читать мне мораль, — перебиваю я, повышая голос. — Всю жизнь я поступал по совести и делал всё во благо семьи. Твоей в том числе. Когда ты изменял своей покойной жене, я знал об этом. Все знали. Но я молчал. Никогда тебя не осуждал. Не предавал. Ни разу. А сейчас, когда я наконец-то нашёл женщину, которую люблю, ты готов меня разорвать?

Мы уже почти кричим друг на друга. Касым краснеет, тяжело и учащённо дышит, и я вспоминаю, что он сердечник. Ещё одной смерти я не хочу.

В висках стучит кровь, но держу себя в руках.

— Ты хоть понимаешь, что это значит для семьи?! — качает он головой. — Для Аиши! Как отреагирует Анвар?

— Как отреагирует Анвар мне все равно. Он никто для Жанель, не забывай об этом. И не впутывай сюда Аишу, — жёстко говорю я. — Это наша с Жанель жизнь. Не твоя. Не Анвара. Наша.

Касым буравит меня яростным, разочарованным взглядом.

— А она? Она-то чем думает, ложась в постель с дядей бывшего мужа?

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Я тебя не бью, потому что ты сердечник, — жёстко и грубо заявляю я. — Ты будешь уважать её впредь, потому что она станет моей женой. Нравится тебе это или нет.

Касым молчит несколько секунд, потом выплёвывает с горечью:

— Моя внучка никогда не назовёт тебя отцом. Даже не надейся.

Я киваю спокойно и твёрдо.

— Я этого не жду и не собираюсь занимать место Анвара в жизни Аиши. Я просто хочу быть с Жанель.

Брат всё ещё горит, его безумные глаза налились кровью, а руки трясутся от гнева. Он понимает, что разговор бессмысленный и я не собираюсь отступать.

— Мы поговорим, когда ты успокоишься, — решаю первым поставить точку на сегодня. — Ты должен понять, что я не буду жить в тех рамках, которые навязывает мне общество, ты или кто-то еще. Если я полюбил её, пусть она и твоя бывшая невестка, то я буду с ней.

Развернувшись, иду к двери. За спиной слышу тяжёлое дыхание брата.

— Тамерлан…

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

— Я всегда думал, что, если весь мир отвернётся от меня, ты останешься рядом. А теперь я смотрю на тебя и не узнаю, — говорит он уже тише, успокоившись. Но именно эти слова ранят сильнее всего.

— Позвони, когда остынешь, — прошу его на прощание.

Выйдя из кабинета, прикрываю за собой тяжёлую дверь. Секретарша боится поднять на меня взгляд и делает вид, что усердно печатает.

Всё, что надо, я сказал и не жалею ни о едином слове.

Я люблю своего брата, безгранично им восхищаюсь и никогда не предам. Он знает о моей ему преданности, знает, что ради него и с ним я пойду и в огонь, и в воду. И я действительно закрывал глаза на его поступки в прошлом, от которых страдала Батима. Когда-нибудь мне прилетит за это бумеранг. А может, уже прилетел.

Пусть Касым злится, кипит, говорит, что хочет. Я не отступлю, даже если придётся идти против всей семьи. Потому что впервые за долгие годы я выбрал не долг, а любовь. И эта любовь стоит того.

Глава 61

Я ждала этого момента весь день. Мама обещала приехать вечером, Аиша была в школе и вернулась только полчаса назад. Что я делала весь день? Да вроде бы занималась привычными вещами, но то и дело вспоминала Стамбул, думала о Тамерлане, закрывала глаза и пыталась воссоздать в памяти наши ночи и дни. Короткие и длинные одновременно. Как это было прекрасно.

Ещё до мамы поговорила с Лааль, рассказала ей о том, что счастлива. Она, конечно, поддержала и выпрашивала подробности. Смешная такая. Я сказала ей, что сама себя не узнаю. Не думала, что секс когда-то будет для меня таким волшебным и желанным, на что она ответила:

— Если скрипка скрипит, дело не всегда в самой скрипке, а в скрипаче.

Мы посмеялись, но я всё равно чувствовала тяжесть на душе, потому что вместе со счастьем приходит необходимость быть честной с теми, кого я люблю больше всего.

Я решаюсь на разговор во время ужина. Мы сидим за столом на кухне. Осенний вечер шумит за окном, от чая в керамических кружках идёт приятный аромат и пар, Аиша рассказывает про сердечную драму подруги, но я уже не улавливаю сути, хотя мама даже задаёт наводящие вопросы.

— Жаным, с тобой всё хорошо? Ты не простыла? — спрашивает мама, внимательно глядя на меня.

— Нет, ма.

— Ты такая молчаливая после Стамбула. Что-то случилось?

Они с Аишей буравят меня заинтригованными взглядами, и я делаю вдох-выдох перед тем, как сказать:

— Случилось. Я хочу вам признаться, что у меня появился мужчина. Любимый мужчина.

Мама поднимает брови, Аиша, чуть не поперхнувшись чаем, ставит кружку на стол. В её взгляде — подростковая настороженность.

— Интересно, — усмехается мама. — И как давно?

— Пару месяцев.

— Пару месяцев? — восклицает Аиша. — И ты молчала?

— Ничего себе партизанка, — забавляется мама и делает маленький глоток из чашки. — Мы его знаем?

— Да, — киваю я.

— Да? — восклицают обе. — Кто он?

И снова делаю глубокий вдох и выдох, будто собираюсь прыгнуть с обрыва в воду.

— Я встречаюсь с Тамерланом, — говорю я. — Мы уже несколько месяцев вместе… и я люблю его.

За столом становится абсолютно тихо. Лица мамы и Аиши застывают в неверии.

— С Тамерланом? — переспрашивает мама. — Братом Касыма? Ещё одним Байзаковым?

— Да, — отвечаю я, чувствуя, как горят щёки.

Аиша моргает, переводит взгляд с меня на бабушку, потом снова на меня.

— Аллах, — цокает мама в привычной манере, — из всех мужчин на земле ты снова выбрала Байзакова!

— Он тебе не нравится? — в лоб спрашиваю я, готовясь защищать свой выбор и своего мужчину.

— Главное, чтобы он нравился тебе, жаным. Просто Тамерлан, — она подбирает слова, — он всегда казался таким холодным, жёстким…

— Для других — да. Но для меня уже нет, — многозначительно смотрю на маму, намекая ей взглядом, что у меня уже всё с ним было. И она это понимает.

— Ну ладно, Тамерлан так Тамерлан. Что ж теперь?

— Мам, — растерянно говорит Аиша, — но Тамерлан-ата же старый. Он же намного старше тебя.

Забываю, что Аиша и Тамерлана называла аташкой, то есть дедушкой. Для неё он действительно стоит в одном ряду с Касымом.

— Тамерлан старше, да. Но всего на тринадцать лет. И я люблю его, Аиша. Он делает меня счастливой.

— Но папа его не любит, — парирует она, нахмурившись. — Я слышала, как папа про него говорил. Он сказал в последний раз, что Тамерлан — хитрый, что он аташку обманывает…

— Аиша, — я беру её за руку, — чтобы я больше такого не слышала. Всё совсем не так. Тамерлан — брат аташки, они строили компанию вместе, и Тамерлан — самый честный человек, которого я знаю.

— Но папа сказал…

— У твоего папы и Тамерлана сложные отношения. Но это не должно влиять на тебя и на меня. Я люблю Тамерлана. Он заботится обо мне, он уважает меня, он хочет быть со мной.

Мама качает головой, прикрывая глаза.

— Жаным, — мама обращается к Аише и касается её руки, — не стоит верить всему, что говорит твой папа.

— Но он мой папа, — восклицает дочь. — Я люблю его.

— Люби его на здоровье, — строго говорю я. — Я не хочу говорить о нём плохо, но было время, когда он сделал мне очень больно. Ты уже взрослая, я могу говорить об этом открыто.

— Ты про тот «список»? — глаза Аиши горят.

— Список… Знала бы ты, сколько несчастья мне принёс этот список и всё, что было после. Буду с тобой честной: я не доверяю твоему отцу.

Аиша опускает голову и думает о чём-то. Как бы мне хотелось, чтобы она поделилась своими мыслями, но вместо этого мы переглядываемся с мамой и ждём.

— Я должна это обдумать, — заявляет она, посмотрев на нас. — Можно я к себе пойду?

— Можно, — киваю я, и она без лишних слов встаёт и убегает к себе.

— Господи! — взываю я, упершись локтями в стол и схватившись за голову. — Что с ней?

— Мятежный дух, — ведёт плечом мама. — Вспомни себя в двадцать один, когда ты влюбилась в Анвара. Я говорила тебе, что он бабник, а ты слушать не хотела.

— Дурная была. Тебе надо было меня выпороть ещё тогда.

— Твой отец бы меня потом выпорол, — усмехнулась она. — Он выполнял все твои желания. И выйти замуж за Анвара было одним из них.

— Внешность, как оказалось, обманчива.

— Я чувствовала, что он тебе не подходит. Как в воду глядела, — на тонких губах мамы снова расцветает фирменная ухмылка. — Единственное, что я проморгала, — так это твой роман с Тамерланом.

Мама изящно и очаровательно гладит указательным пальцем ободок чашки. На несколько секунд я заворожённо наблюдаю за этим.

— Скажи, на похоронах Батимы вы уже были парой? — спрашивает, покосившись на меня.

— Да, — отвечаю честно, промолчав про то, что Батима узнала о нас раньше.

— А в Стамбул ты ездила вовсе не на выставку? — продолжает допрос ма.

Сердце предательски стучит, и я чувствую себя подростком, которого мама застукала за ложью. Облизнув пересохшие губы, признаюсь:

— Не было никакой выставки. Мы провели три дня вдвоём.

Мамин рот приоткрывается в молчаливом восклицании. Затем она прищуривается и склоняет голову набок:

— Вы предохранялись?

— Мама! — рявкаю я, краснея.

— Смотри, Жанель, — усмехается она. — Не будь легкомысленной.

И вдруг я отчётливо понимаю одну вещь, которая крутилась в голове и прозрачным облаком витает над душой.

— А что здесь такого? — мой тон больше напоминает вызов и бунт. — Может быть, я хочу родить от него?

Мама обдумывает мои слова, многозначительно вздыхает и отвечает:

— Значит, ты действительно его так сильно любишь?

— Люблю, — помолчав, добавляю. — Да, я люблю его, мама.

Глава 62

Анвар

Астанинский день, как всегда, серый и промозглый.

За панорамными окнами кабинета на двадцать втором этаже небо смешалось с высотками в одно бесцветное полотно. Дождь идёт такой густой стеной, что город почти исчез и растворился в мутной воде, стекающей по стеклу длинными кривыми дорожками. Временами порыв ветра швыряет капли в окна с неистовой силой.

Я не люблю Астану. Этот город слишком официальный, слишком правильный. Холодный даже летом, словно здесь всё — от широких проспектов до стеклянных башен — создано не для жизни, а для демонстрации силы. Астана постоянно напоминает мне о том, что я вроде бы нахожусь на своём месте, занимаюсь тем, чем должен, имею больше, чем большинство людей могут себе представить, но вместе с тем будто отбываю ссылку.

Особенно остро это ощущается в последние месяцы. Мне не хватает чего-то нового, острого, живого. Такого, что хотя бы на несколько часов заставит кровь двигаться быстрее и вырвет из этой вязкой, одинаковой жизни.

В дверь стучат, но я не успеваю ответить, как она открывается. Входит Карина — моя секретарша. Высокая, стройная, с длинными чёрными волосами, собранными в строгий пучок. Сегодня она особенно старается: блузка расстёгнута на одну пуговицу больше, чем обычно, а юбка-карандаш облегает бёдра так, что при каждом шаге ткань слегка натягивается.

— Анвар Касымович, — произносит она мягким, низковатым голосом и закрывает за собой дверь. — Документы на подпись.

Она подходит к столу, грациозно ступая на высоких каблуках, и кладёт передо мной папку. При этом слегка наклоняется вперёд, давая мне возможность увидеть кружевную кайму белого бюстгальтера и ложбинку между грудей. Запах её духов - сладковатый, с ноткой ванили - мгновенно заполняет пространство вокруг меня.

Я беру папку и пробегаю глазами по тексту, но краем зрения замечаю, как она не отходит. Вместо этого упирается бедром в край стола, чуть выгнув спину. Юбка при этом поднимается на пару сантиметров выше.

Я подписываю первый лист, второй, третий. Каждый раз, когда я протягиваю ей бумаги обратно, её пальцы намеренно задерживаются на моих.

— Мне снова остаться сегодня подольше? — спрашивает она, глядя на меня снизу вверх.

Я откидываюсь на спинку кресла и медленно осматриваю её — от туфель до слегка приоткрытых губ. Кровь приливает ниже, в паху становится тесно.

— Оставайся, — отвечаю я низко, с лёгкой усмешкой. — У меня есть пара дел, которые нужно… закрыть сегодня.

Карина проводит кончиками пальцев по моей руке — будто случайно, но мы оба понимаем, что это далеко не так.

— Буду ждать вашего звонка, — шепчет она, забирая подписанные документы.

Разворачивается и идёт к двери, специально медленно, покачивая бёдрами. Перед тем как выйти, оборачивается через плечо и бросает на меня последний, многообещающий взгляд.

Домой я приезжаю поздно вечером. В гостиной горит приглушённый свет, из кухни доносится запах жареного мяса и специй.

Когда я вхожу туда, Ясмин стоит у плиты - изящная, в длинном чёрном платье, с распущенными волосами, которые струятся по плечам. Увидев меня, она дарит свою привычную улыбку, которую я знаю уже три года. Но меня стала тяготить её предсказуемость.

— Ты вернулся, — Ясмин подходит ко мне, обнимает, прижимается грудью. — Я уже начала волноваться.

Она целует меня в губы мягко, привычно, без искры. Потом прижимается носом к моей шее и вдыхает.

— Интересный запах, — говорит она, чуть отстранившись.

Нахмурившись, отстраняю её.

— Какой ещё запах?

— Не знаю, — она пожимает плечами. — Показалось, наверное. Или нет?

— Не начинай, — предупреждаю её. — Я устал, хочу есть.

Ясмин отводит взгляд и проглатывает слова. Раньше она бы спросила, потребовала объяснений. Возможно, заплакала.

— Я приготовила мясо. Будешь?

— Буду.

Она хлопочет на кухне, накладывает еду в тарелки, разливает вино в бокалы. Я сажусь за стол и наблюдаю за тем, как она двигается, поправляет волосы, ставит передо мной тарелку.

Прошло три года, но я не чувствую того огня, что был в начале. Когда я впервые попробовал её, у меня снесло крышу. Соврала или нет, но её неопытность меня прельщала, её тело и изгибы будили во мне фантазии, которые я хотел осуществить. Мне нравилось, что она подчиняется мне, что я могу лепить из неё всё, что захочу. В особенности нравилось то, что она смотрела на меня с открытым ртом и принимала всё с восторгом.

Теперь она смотрит иначе.

— Как на работе? — спрашивает, садясь напротив и поднося бокал к губам.

— Нормально.

— Как твоя новая секретарша? — интересуется как бы невзначай, но в голосе проскальзывает игла.

Поднимаю на неё взгляд и прищуриваюсь.

— Хорошо. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты пропах её духами, — отвечает Ясмин, покручивая фужер в руке. — Я знаю этот запах, Анвар. Он давно вьётся вокруг тебя.

Отложив приборы, провожу языком по зубам, убирая кусочек мяса, застрявший в десне. Мы сталкиваемся взглядами, и мой жёсткий никак не может перебить её — равнодушный.

— Только давай без истерик. Мы с тобой давно вместе, и ты знаешь, как я не люблю концерты.

Ясмин делает ещё один глоток вина. Маска спокойствия на её лице не сдвигается ни на миллиметр, но я вижу, как побелели пальцы, сжимающие ножку бокала. Значит, всё-таки задело.

— Я помню, что ты не любишь, — отвечает она. — А ты вообще кого-то любишь, Анвар?

— Если у тебя есть что сказать, говори.

— Я уже говорила тебе. Много раз, — её голос становится тише, в нём слышится горечь. — Ты обещал мне, что я буду единственной. Что ты ушёл от жены, потому что нашёл меня.

— Ты знала, на что подписываешься, — усмехаюсь. — Напомнить тебе, откуда я тебя достал? Ты была девочкой из «Списка Айки». Без денег и перспектив. Я дал тебе всё. Квартиру, машину, новую жизнь. Ты должна быть благодарна, а не устраивать сцены.

Ясмин не удивляется. Её лицо остаётся непроницаемым, только в глазах мелькает то, что мне не нравится.

— Я помню, — кивает она. — А ещё я помню, как сильно тебя любила. Как верила, что ты меня тоже. Ты говорил, что только со мной тебе хорошо. А теперь я вижу, что не только со мной. И знаешь что? Я устала так жить.

— Устала? Я тебя не держу.

— Я знаю… Теперь я всё прекрасно понимаю. И вот мы здесь, и я теперь на месте твоей бывшей жены.

— Ты? Рассмешила так рассмешила.

Мне быстро надоедают эти сопли. Слишком много вопросов. Слишком много претензий. Резко отодвинув стул, я встаю.

— Ты мне весь аппетит испортила.

Выхожу из кухни и иду по коридору в спальню. В кармане вибрирует телефон. Вытащив его, вижу на экране имя сестры. Мы с Сарой давно не созваниваемся просто так, чтобы спросить, как дела. В последний раз она звонила после смерти мамы — узнать, когда я приеду.

Поэтому её имя на экране мгновенно стирает остатки раздражения, и я принимаю вызов.

— Сара? Что случилось?

— Анвар, — взволнованно начинает она. — У меня есть новость. Она тебе не понравится.

Глава 63

Жанель

За окнами пентхауса Тамерлана золотая осень, врывающаяся в приоткрытое окно прохладным ветерком и светом. Время летит слишком быстро, но мне так хочется крикнуть: «Остановись, мгновение. Ты прекрасно!»

Мы лежим в его кровати, обнявшись, прижавшись друг к другу обнажёнными телами. Его дыхание согревает мою макушку, крепкая ладонь лежит на спине, а пальцы медленно водят по позвоночнику, разгоняя тепло и нежность по крови.

— Мне так хорошо, — шепчу я, уткнувшись носом в его грудь и прижавшись к ней губами.

Он не отвечает, просто тихо и довольно смеется. И этого достаточно. Его молчание всегда такое же красноречивое, как слова.

Аиша сегодня на дне рождения подруги. Я провожала её утром, видела, как она светится от предвкушения и наряжается перед зеркалом, напевая под нос что-то из BTS. Совсем взрослая и уже не маленькая девочка.

Я знаю, что постепенно она примет новую реальность, и, если не дуется, то уже всё понимает. Или же это моя мудрая мама постаралась, потому что Аиша всегда её слушает.

Аиша отпросилась до восьми, я отпустила её со спокойной душой, а сама сбежала к Тамерлану, чтобы снова утонуть в его любви, забыть о делах, тревогах, о том, что происходит за пределами его дома.

— Ты сегодня задумчивая, — замечает он, поглаживая по голове.

Подняв на него взгляд, смотрю на его чётко очерченный подбородок, твёрдые губы, которые обожаю целовать, тёмные глаза с тонкими морщинками в уголках.

— Переживаю, — признаюсь. — Я не хочу, чтобы из-за меня вы с Касымом враждовали. Он твой брат, вы же семья.

Тамерлан молчит, гладит меня по плечу и говорит негромко, но твёрдо:

— Он отойдёт. Мы и не такое пережили. Нужно просто время, Жанель. Просто время.

— А если нет? — мне по-прежнему тревожно. — Если он не примет меня в как твою женщину? Не примет нас?

Склонившись, Тамерлан касается моих губ своими, и на меня тёплым дождём льётся его нежность.

— Тогда мы будем жить своей жизнью. Ты, я и Аиша. Всё, что мне нужно, - это ты. Остальное мы решим.

Крепче обняв его и проведя кончиками пальцев по спине, чувствую, как любовь проникает в каждую клеточку. Под подушечками напрягаются мышцы, и мне так это нравится. Я вновь думаю о том, что всё могло бы быть по-другому, если бы давным-давно мои глаза разглядели именно его. Я могла жить в этой любви уже много лет, не страдая… Но тогда не было бы моей Аиши. Значит, опыт с Анваром был дан мне для того, чтобы родилась моя девочка, а я после всех невзгод ценила своё настоящее ещё больше.

— Что мы ещё решим? — улыбаюсь, целуя его в плечо и царапая ногтями затылок. Знаю теперь, как он любит, когда я касаюсь кожи его головы.

— С переездом, со свадьбой… Всё решим.

— Ты не делал мне предложения, — тихо смеюсь.

— Да? — отстранившись, хитро прищуривается. — Я думал, всё очевидно, когда говорил, что хочу быть с тобой.

— Не совсем. Но так и быть: такое предложение я принимаю.

Он усмехается, проводит пальцами по моей щеке.

— Решать надо быстрее, потому что я хочу с тобой засыпать и просыпаться.

Ничего не успеваю ответить, потому что Тамерлан поднимает мои руки над головой и держит их в своей ладони. Вздох быстро превращается в стон, потому что он уже целует меня, запуская по всему телу сладкие импульсы.

Его свободная рука медленно скользит по моему телу, словно изучает заново каждую его частичку. Пальцы проходят по шее, ключицам, обхватывают грудь. Он сжимает её, ласкает большим пальцем сосок, и тот мгновенно твердеет. Я выгибаюсь, чувствуя, как внизу нарастает желание, которое рвётся наружу.

Тамерлан спускается ниже, оставляя невидимые, пылающие следы от поцелуев на шее, ключицах и груди. Тепло его рта, влажность языка, лёгкая щетина подбородка, царапающая чувствительную кожу, — всё это сводит меня с ума.

Мы занимаемся любовью медленно, чувственно, наслаждаясь каждой прожитой секундой. Только он и я. Только наша любовь.

Когда он заполняет меня и мы сливаемся в одном ритме, я вдруг говорю, глядя ему в глаза, не думая и не планируя:

— Я хочу от тебя ребёнка, Тамерлан.

Он останавливается, нависнув надо мной и нахмурившись.

— Повтори? — переспрашивает он.

Я бесстрашно смотрю ему в глаза.

— Я хочу родить тебе сына. Чтобы он был как ты, был на тебя похож.

Его строгое лицо вдруг озаряется той самой улыбкой, что я люблю больше всего на свете.

— Жанель… — он гладит моё лицо, проводит пальцами по губам.

— Я знаю, что поздно, что мне почти сорок, а тебе пятьдесят, — шепчу я, но он прерывает меня поцелуем, после которого отстраняется и отвечает:

— Я никогда не думал, что когда-нибудь снова стану отцом. Но с тобой - да. Давай попробуем.

— Давай, — глажу пальцами его щёки и тихо стону от того, что он снова начал двигаться во мне.

После мы снова лежим, обнявшись, не желая разрывать эту тёплую, сладкую близость. Но голод всё-таки берёт своё. Выйдя из душа, я надеваю длинное шёлковое платье на тонких лямках - лёгкое, почти невесомое, цвета шампань. Оно мягко облегает тело, спускаясь до щиколоток. Тамерлан надевает только чёрные домашние брюки, оставшись с обнажённым торсом.

Мы перебираемся на кухню, где его домработница оставила ужин - осталось только разогреть. Я солгу, если скажу, что не представляю себя здесь хозяйкой. Представляю, ещё как. Думаю о том, как буду спускаться по утрам на первый этаж, готовить завтрак, бродить по дому и пить кофе, глядя на горы из панорамного окна.

— Ты в этом платье, — начинает Тамерлан, проводя пальцами по моей руке, когда мы сидим за островом на высоких стульях, — опасно красивая.

Я смеюсь и подаюсь вперёд, чтобы поцеловать его. Всё вокруг наполнено спокойствием и любовью. Золотой свет ламп, приглушённая музыка от чёрной, модной «Алисы», вид на яркий осенний закат из панорамных окон пентхауса.

И вдруг нашу идиллию разрезает резкий звонок в дверь.

Мы оба вздрагиваем. Тамерлан хмурится, ставит бокал на стойку.

— Кто это? — спрашиваю взволнованно.

— Я никого не жду, — отвечает он серьёзно. — И охрана всегда предупреждает, если кто-то заезжает.

— Аяла? — предполагаю я.

— Точно нет.

Сердце у меня мгновенно сжимается от тревоги. Я инстинктивно спускаюсь с высокого стула и иду следом за ним. Тамерлан бросает на меня короткий взгляд, словно хочет сказать: «Останься», но я качаю головой. Я хочу быть рядом.

Наконец он подходит к двери и открывает её.

В ту же секунду я инстинктивно делаю шаг назад, чувствуя, как кровь отливает от лица.

На пороге стоят Анвар и Касым.

Глава 64

И в страшном сне мне не привиделось бы то, что происходит сейчас наяву.

Все мои прежние страхи, сомнения и смятение смешиваются в один пульсирующий клубок, который давит на рёбра изнутри, растёт, ворочается, ищет выход, но не находит. Грудную клетку стягивают невидимые ремни — не вздохнуть.

Бывший муж и бывший свёкор входят в квартиру и будто приносят с собой другую жизнь. Мою прошлую жизнь, которую я так долго пыталась оставить позади.

Несколько мучительно долгих секунд мы смотрим друг на друга. Никто не произносит ни слова, но тишина между нами красноречивее любых фраз. По взглядам обоих мужчин я понимаю: сейчас они из последних сил сдерживают свой пыл.

И даётся им это нелегко. Особенно Анвару.

— Здравствуй, Жанель, — говорит Касым.

— Здравствуйте… папа.

Я не знаю, как правильно теперь его называть. Я привыкла обращаться к нему именно так даже после развода.

Когда Касым медленно скользит по мне тяжёлым взглядом, я внезапно вспоминаю, как на самом деле выгляжу.

Длинное шёлковое платье на тонких лямках и без бюстгальтера. Тонкая ткань невесомо облегает тело, и я с ужасом понимаю, что сквозь неё наверняка проступают соски. Какой позор!

Я торопливо скрещиваю руки на груди, пытаясь хоть как-то прикрыться.

Распущенные после душа волосы влажными прядями лежат на плечах. Босые ноги. Наверняка припухшие от поцелуев губы. Разгорячённое лицо.

А рядом со мной стоит Тамерлан без футболки. Мне хочется провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Раствориться в воздухе. Но не потому, что я стыжусь того, что между нами было. Нет. Даже сейчас, под неодобрительными взглядами этих мужчин, я не жалею ни об одном мгновении, ни о поцелуях, ни о прикосновениях. Ни о том счастье, которое ещё совсем недавно переполняло меня до краёв.

Но увидеть себя глазами Анвара и его отца оказывается неожиданно тяжело.

Я слишком хорошо знаю бывшего мужа, чтобы не заметить, как напряглась его челюсть, а на скулах заходили желваки.

Он тоже всё понимает… до последней детали. И от этого осознания его буквально корёжит.

Касым смотрит иначе: холодно, цепко, осуждающе. Его взгляд скользит по мне, задерживается на Тамерлане, затем уходит на наши спины, в глубину пентхауса.

Я вижу тот самый миг, когда в его сознании складывается вся картина.

Он всё понимает. Абсолютно всё.

— Не вовремя? — наконец спрашивает Касым.

Голос спокойный, выдержанный. Но я слишком хорошо знаю бывшего свёкра, чтобы обмануться этим спокойствием.

— Очевидно, — отвечает Тамерлан.

— Тамерлан, — тихо зову я.

Он даже не смотрит на меня.

Ничего не говоря друг другу, братья общаются только взглядами, и от их безмолвной схватки по коже бегут мурашки.

Разница между ними особенно остро ощущается в этот момент. Касым старше. Он всю жизнь привык давить авторитетом — не голосом, не угрозами, а одним присутствием.

Но Тамерлан сейчас не уступает ему ни на шаг. Стоит спокойно, расправив плечи, и смотрит прямо в глаза без вины, стыда и малейшего желания оправдываться.

— Мы поговорить приехали, — вмешивается Анвар.

Я вздрагиваю от его голоса. Тамерлан медленно переводит на него взгляд. В голосе бывшего мужа слишком много враждебности. Она буквально сочится из каждого слова. Тамерлан этого не потерпит.

— Говори.

Анвар коротко усмехается, но в этой усмешке нет ничего весёлого.

— Здесь?

— А где ты предлагаешь? — спокойно спрашивает Тамерлан.

— Может, хотя бы без…

Он обрывает фразу, но взгляд возвращается ко мне. Тамерлан замечает это.

— Ты приехал в мой дом без приглашения, — произносит он уже холоднее. — Выбирать место и условия не тебе.

Повисшая тишина давит на плечи. Я будто слышу, как воздух трещит, словно сухие поленья в камине. Ещё немного — и вспыхнет.

— Хватит, — негромко говорю я.

Трое мужчин одновременно смотрят на меня. Касым — с недоумением. Анвар — со злостью. А лицо Тамерлана смягчается всего на мгновение и только для меня. Его взгляд касается моего лица ласково, и именно эта перемена действует на остальных сильнее любого признания.

Касым заметно хмурится. Анвар отводит взгляд, но я успеваю увидеть, как дёргаются его брови.

— Жанель, милая, поднимись наверх, — просит Тамерлан мягко.

Милая. Одно короткое слово падает в тишину и производит эффект разорвавшейся бомбы.

— Если вы приехали говорить обо мне, я буду присутствовать.

— Жанель, — начинает Анвар таким тоном, будто у него до сих пор есть право мне указывать.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Нет.

Он осекается.

— Даже не начинай со мной говорить этим тоном.

На несколько секунд Анвар замолкает. В его глазах мелькает не то боль, не то обида, не то презрение. Столько красок и оттенков сразу, что я не успеваю понять, какое чувство настоящее.

— Как интересно, — губы Анвара кривятся в ухмылке. — Прошло три года, и теперь я застал тебя в чужой квартире.

— Застал? — переспрашиваю я. — Ты серьёзно?

— А как это ещё назвать?

— Никак. Потому что ты не имеешь ко мне никакого отношения.

Его лицо каменеет.

— Жанель…

— Ты мне уже никто, Анвар, — обрываю его. — Я свободная женщина. И не обязана отчитываться перед тобой, где нахожусь, с кем и почему.

Он смотрит на меня так, будто я ударила его. И, возможно, впервые за три года до него по-настоящему доходит смысл нашего развода.

— Тамерлан, я всё-таки схожу переоденусь, — обращаюсь к своему мужчине.

— Не стоит, — вдруг говорит Анвар, убирая руку в карман.

Он усмехается, но глаза остаются тёмными и злыми.

— Мы уже всё видели.

Слова бьют неожиданно сильно. Щёки покалывает, и я ещё выше поднимаю скрещённые руки, пытаясь закрыться, отгородиться от Байзаковых.

— Анвар. Закрой свой рот или проваливай, — рычит на него Тамерлан.

Анвар вгрызается в его лицо убийственным взглядом. Его останавливает только то, что Касым вмешивается:

— Прекрати, Анвар. Не позорь меня.

Не в силах ещё что-то сказать, я иду к лестнице и поднимаюсь наверх, чувствуя на себе взгляды мужчин.

Добравшись до спальни, закрываю дверь и прижимаюсь к ней спиной, позволяя себе, наконец, выдохнуть. Сердце сходит с ума, беснуется, отбивает бешеный ритм. Я быстро нахожу лифчик, надеваю его, следом блузку и джинсы.

И всё это время я думаю только о Тамерлане, Касыме и Анваре. Быстро смотрю на себя в зеркало: волосы вьются от влаги, лицо раскраснелось, губы и правда выдают меня с головой.

Но хуже всего глаза. Они счастливые и блестящие, несмотря ни на что. И, видимо, это сильнее всего задело Анвара.

Выйдя из комнаты, слышу глухой стук и громкий голос Касыма.

— Отпусти его, Тамерлан! Ты голову потерял!

Добежав до лестницы, я вижу, как мой Тамерлан прижал к стене Анвара. Он держит его за грудки и нависает над ним, как тигр перед нападением.

— Тамерлан! — кричу я, но он не слышит или не хочет слышать.

— Я тебя предупреждал? — цедит он сквозь зубы, глядя Анвару прямо в глаза. — Предупреждал?

Я не понимаю, что произошло. Не знаю, что Анвар успел сказать за те несколько минут, пока меня не было.

Но вижу одно: Тамерлан в ярости.

Видит Бог, я не хотела этого…

Глава 65

Тамерлан

Я провожаю Жанель взглядом, пока она поднимается по лестнице со спокойной, царственной уверенностью, которая действует на меня сильнее любой показной соблазнительности. Она не сутулится, не пытается прикрыться, не ускоряет шаг. Ей нечего стыдиться и незачем оправдываться. Гордая. Прямая. Прекрасная в своём достоинстве. Я смотрю, как колышется шёлк на её бёдрах, как исчезает за поворотом тонкая фигура, и только тогда поворачиваюсь и натыкаюсь на взгляд Анвара.

Он тоже смотрит ей вслед слишком долго и откровенно. По венам мгновенно растекается раздражение, и я стискиваю челюсть, подавляя первобытное желание напомнить ему, что его время давно закончилось. Жанель - моя женщина. И мне до бешенства не нравится, когда другой мужчина смотрит на неё так, будто всё ещё имеет на это право.

Анвар медленно переводит взгляд с лестницы на меня. На его лице появляется едва заметная усмешка.

— Что, уже и смотреть нельзя?

— Тебе — да.

Касым тяжело вздыхает:

— Тамерлан…

Но я не свожу глаз с Анвара. Он тоже не отступает. Наоборот, чуть склоняет голову, будто рассматривает меня с новым, почти издевательским интересом.

— Забавно… Ещё недавно ты учил меня, как нужно относиться к жене.

— Бывшей жене.

Усмешка исчезает с его лица.

— Не тебе мне об этом напоминать.

— Тогда запомни сам.

— Что именно? — Анвар делает шаг ко мне. — Что ты подобрал женщину, которая раньше была моей?

Физически чувствую лютую ненависть к мужчине, которого когда-то носил на руках, когда он был младенцем. Будучи ребёнком, Анвар смотрел на меня с восхищением, а я - старшеклассник - сажал его себе на плечи и катал. Он называл меня Тамерланом без лишних церемоний. Я же любил его по-своему, как своего племянника.

Но сейчас я смотрю на него и не понимаю, как при хорошем воспитании и образовании, что ему дали родители, при всех деньгах и возможностях из него получилось то, что получилось, — одно сплошное разочарование.

— Осторожнее, — цежу сквозь зубы.

— А что? — Анвар криво улыбается. — Неприятно слышать? Жанель была моей женой, Тамерлан. Ты можешь сколько угодно изображать из себя победителя, но её прошлое от этого никуда не денется.

— Анвар, заткнись, — резко бросает Касым.

Но поздно. Я уже иду к нему.

— Продолжай.

Анвар не двигается с места. В глазах вспыхивает старая, годами копившаяся злость.

— Я хочу понять, с каких пор ты решил, что можешь указывать мне, куда смотреть, — цедит он. — Особенно когда речь идёт о женщине, которую я знаю гораздо дольше тебя.

— Она тебе уже никто. Или ты не слышал?

— Зато ты времени не терял. Дождался, пока всё развалится, и полез в постель к женщине собственного племянника.

— Анвар! — гремит голос Касыма.

Но я уже хватаю его за грудки. Всё происходит за секунды. Его спина врезается в стену. Касым что-то кричит, пытается вклиниться между нами, но я не слышу. Перед глазами — только лицо Анвара. Я держу его за ворот рубашки, сминая ткань в кулаке. Моя ярость, как злой, чёрный пёс, окончательно срывается с цепи.

— Отпусти его, Тамерлан! Ты потерял голову! — кричит Касым.

Не слушаю его, но, кажется, слышу сверху голос Жанель.

— Правда глаза колет, дядь? — ухмыляется Анвар. — Старый ты сукин сын. Ты можешь называть её своей сколько угодно. Но когда впервые раздел её, неужели ни разу не подумал, что всё это до тебя принадлежало мне?

Я бью раньше, чем успеваю осознать, что делаю. Кулак врезается ему в лицо. Голова Анвара резко откидывается назад, затылок задевает стену, и он сползает по ней на пол, зажимая ладонью разбитую губу.

— Тамерлан! — гремит Касым.

Но я уже отхожу назад, со страшной силой сжимая кулаки.

Анвар поднимает на меня мутный, полный ненависти взгляд.

— Вон из моего дома. Не попадайся мне больше на глаза.

Окровавленные губы Анвара расплываются в улыбке, и он, сидя на полу, начинает смеяться.

— Завёлся? Неужели я ударил по больному месту?

Нет, никогда я не думал об этом, видит Бог. Но я совершил ошибку, потеряв самообладание, а Анвар удачно этим воспользовался.

Только делаю к нему шаг, как Жанель оказывается рядом. Её тёплые, мягкие, дрожащие ладони ложатся на моё лицо. Ладони женщины, которую я люблю всем сердцем, которую боготворю и буду боготворить до конца моих дней. Жанель заставляет меня посмотреть на неё.

— Посмотри на меня, Тамерлан. Послушай…

— Отойди, Жанель.

— Нет.

— Я сказал, отойди.

— А я сказала - посмотри на меня.

Её голос дрожит, но она стоит на своём. Большие пальцы скользят по моим скулам, и я наконец встречаюсь с ней взглядом.

— Всё, — шепчет она. — Хватит. Я здесь. Слышишь?

Несколько секунд я просто смотрю на неё, в её расширенные от страха зрачки и бледное лицо. Я чувствую тепло её ладоней на своих щеках и постепенно начинаю различать всё остальное: тяжёлое дыхание Касыма, собственный пульс в висках, хрип Анвара за спиной.

Мои пальцы медленно разжимаются.

— Прийти к тебе было ошибкой, — слышу за спиной голос брата. — Прости, Тамерлан. Я послушал сына.

— Ты с ума сошёл, папа, — Анвар сплёвывает сгусток крови на паркет.

Касым оказывается возле сына, рывком поднимает Анвара за рубашку и отвешивает ему такую пощёчину, что звук разносится по всему холлу.

Наступает мёртвая тишина.

— Хватит, — произносит Касым.

Анвар медленно поворачивает к нему лицо. На щеке проступает красный след. Касым разочарованно смотрит на сына, и его грудная клетка высоко вздымается.

— Я вырастил тебя не для того, чтобы ты унижал женщину, которая прожила с тобой много лет и родила тебе дочь.

— Папа…

— Заткнись!

Всего одно слово, но Анвар действительно замолкает. Касым толкает его в сторону входной двери, и Анвар, как побитый щенок, вынужден идти вперёд, оглядываясь на нас с Жанель.

Касым не говорит ни слова. Они просто уходят, закрыв за собой дверь, а мы с Жанель вновь смотрим друг на друга и молчим. Затем я наклоняюсь к ней и касаюсь её лба своим. Теперь уже мои руки ложатся на её нежные щёки, а большой палец гладит кожу.

— Испугалась?

— Немного, — шёпотом отзывается она. — Никогда тебя таким злым не видела.

— И не увидишь больше, обещаю.

Она доверчиво смотрит мне в глаза, и я понимаю, что нет для меня сейчас человека дороже. Жанель теперь моя Вселенная и весь мой мир.

Глава 66

Семь месяцев спустя

Жанель

Апрельский ветерок колышет белую скатерть и мои непослушные волосы. Убираю их на плечо и в который раз провожу ладонью по выпуклому животику. Он небольшой, аккуратный и, говорят, совсем не похож на пятимесячный. В целом я не сильно поправилась и даже влезла в некоторые свои оверсайз-платья. Мама говорит, что я ведьмочка, а Тамерлан по-прежнему называет самой красивой женщиной. И да, у нас будет мальчик, которого я, можно сказать, вымолила у Всевышнего.

На деревянные перила летника садится воробушек. Это удивительно, потому что их давно не видно в Алматы. Говорят, афганские скворцы их перебили, но вот я вижу одну маленькую, смелую птичку и невольно улыбаюсь.

Воробей чуть постоял, посмотрел на меня, как и я на него, и взметнул ввысь. Подняв голову, я щурюсь от солнца, что пробивается сквозь сочные листья липы.

Примерно в это время… нет, всё-таки это было в мае, мы с Тамерланом столкнулись в аэропорту. В октябре сказали друг другу «да» и расписались без пафоса, белого платья и фаты в районном ЦОНе. Для сотрудников мы были просто очередной парой, но одна всё-таки сказала, что мы очень друг другу подходим. Мелочь, а приятно.

Отпраздновали мы в тот же вечер в «нашем» месте и в узком кругу. Пришли мама, Аиша, Аяла с мужем, Лааль. Это были люди, которых я по-настоящему любила и хотела видеть рядом. А ещё смотрела на Тамерлана и думала: «Боже, я замужем. Я правда замужем за этим мужчиной».

А потом приехал Касым.

Я помню, как в зал вошёл высокий, седой мужчина с большим букетом шикарных, крупных роз. Он выглядел спокойно, даже немного устало, но в его глазах не было злости. Он подошёл ко мне, поцеловал в щёку, вручил цветы и сказал: «Жанель, я желаю тебе счастья. Ты заслужила его». У меня перехватило дыхание. Я не знала, что ответить, просто прошептала: «Спасибо, папа».

Несмотря на мою просьбу остаться, он сказал, что не хочет никого стеснять. Хотя Аиша была бы только рада, если бы аташка остался. Но Касым попросил Тамерлана проводить его, и, когда они вышли, я подошла к окну и наблюдала за ними. Братья стояли у машины и несколько минут говорили о чём-то, после чего пожали друг другу руки и обнялись. У меня перехватило горло от этой сцены. Все эти дни я хотела, чтобы они помирились, потому что ближе Касыма у Тамерлана никого не было.

Когда Тамерлан вернулся, он сел за стол, взял мою руку и сжал её. Я посмотрела на него вопросительно, а он сказал только:

— Всё хорошо.

И это было правдой. Своим приездом Касым дал понять, что принял выбор брата. Не сразу, нелегко, но принял. И это было важнее любых слов.

Аяла, узнав о нас, только обрадовалась. Мы встретились на обеде через пару дней после той ссоры с Анваром, и она сказала: «Папа, я так рада, что у тебя есть Жанель. Я всегда мечтала, чтобы ты был счастлив. И я подозревала, что ты что-то чувствуешь к тёте Жанель ещё на узату, когда вы танцевали. Просто боялась спросить». Она была искренней и довольной, а ещё немножко беременной.

Аиша приняла Тамерлана в качестве отчима, но не сразу. Помню тот вечер, когда я сказала, что мы переезжаем. Она плакала и никак не хотела принимать новую реальность. Говорила: «Мам, это наш дом, здесь я выросла». Я обняла её, прижала к себе и ничего не могла сказать. Потому что я тоже чувствовала эту боль. Я тоже оставляла часть себя в том доме. Но я знала, что мы не уходим от прошлого, а идём в будущее.

Тяжелее всего переезд нам дался из-за расставания с Куляш-апай. Она работала у нас много лет, стала родной. Но она решила уйти, чтобы помогать детям с внуками. Я понимала её и отпустила с миром. Мы до сих пор созваниваемся, и я отправляю ей подарки на праздники.

Аиша обижалась первое время. Молчала, не разговаривала, ходила с надутым лицом. Но потом, когда увидела, как Тамерлан смотрит на меня, как заботится обо мне и о ней, она начала оттаивать. Первое время она продолжала называть его «ата», то есть дедушка. Мне это резало слух, хотя раньше такого не было. И вот в последние месяцы она называет его «аке». По-казахски это папа, но так она обращается к родному отцу. Я не просила звать Тамерлана именно так, она просто сама решила, как ей удобно, и нашла выход, удививший нас всех. В этом году Аиша перейдёт в одиннадцатый класс, а в следующем уже поступит в университет. Время летит неумолимо.

Лёгкий толчок в живот прерывает ход моих мыслей. Кладу руку на живот и, улыбнувшись, говорю:

— Проснулся уже? Хочешь поактивничать?

В этот момент над головой раздаётся задорный голос подруги:

— Прости, я опоздала.

Подняв глаза, вижу Лааль — всё такую же красивую, энергичную, суперпозитивную.

— Не вставай, мамочка, — смеётся она, — я сама тебя поцелую.

Она наклоняется к моей щеке, целует, а потом большим пальцем стирает след от помады.

— Ну рассказывай, — я смотрю на неё с нетерпением.

Лааль опирается на трость и уже уверенно с ней справляется. Сразу после нашей свадьбы она упала с лестницы в спортклубе и получила перелом позвоночника. Когда скорая ее забирала, она позвонила именно мне, и я рванула в больницу. Я впервые видела свою активную, задорную и веселую подругу в таком состоянии. Но она еще как-то умудрялась шутить сквозь боль и слезы.

— Что у тебя нового? Ты светишься.

— О, у меня есть что рассказать, — она садится напротив, пододвигает стул поближе. — У меня новый роман.

— Да? — я поднимаю бровь. — И кто он?

— Мой реабилитолог.

— Уау! Серьёзно?

— Ну да, серьёзно, — машет она рукой. — Скажем так, он не только поставил меня на ноги.

— Какая героическая профессия, — говорю я искренне.

— Боже, — она прикрывает ладонью глаза, — ты бы видела… там всё героическое.

Я смеюсь, прижимая руку к губам.

— Too much information, Лааль.

— Ничего, — она подмигивает. — Ты же моя подруга. Ты должна знать все подробности.

— Окей, — я устраиваюсь поудобнее на кресле, положив руки на живот. — Рассказывай.

— Во-первых, он младше меня на пять лет. Ему тридцать четыре. Ничего не могу с собой поделать.

— Лааль, — я качаю головой, — у меня разница с мужем тринадцать лет. И я никогда не была так счастлива. Разница в возрасте - совсем не главное.

— Иногда мне тоже хочется замуж, чтобы говорить всем «мой муж». Но когда я думаю о потере свободы, меня быстро отпускает.

— Возможно, когда-нибудь ты влюбишься так, что тебя уже не отпустит, — говорю я тихо.

Она отмахивается.

— Ой, нет. Пока мне хорошо. Я лежу, он работает. В прямом и переносном смысле. Если ты понимаешь, о чём я.

Смеюсь от её формулировок, которые я, конечно, понимаю. Её я умею читать между строк.

Протягиваю руку и касаюсь её ладони.

— А ему ничего за это не будет

— Нуу, — ее губы сворачиваются в трубочку и она загадочно смотрит на меня, — мы шифруемся, потому что да, если узнает его руководство, то это пи**ец, как плохо.

— Ой-ой, —качаю головой.

— Ладно-ладно, — смеется она. — Взрослые же люди.

Мы проводим вместе три часа и всё равно не можем наговориться. Сегодня суббота, но Тамерлан работает и ещё предупреждает, что заедет к Касыму. Каждый раз, когда он упоминает бывшего свёкра, я радуюсь, что у них всё хорошо и они продолжают общаться не только по работе.

Вечером дома традиционно тихо. Наверное, это пока не родится ребёнок. После мы ещё будем скучать по этой благословенной тишине. Аиша как настоящий подросток закрылась в своей комнате, скорее всего, врубила музыку в наушниках и сидит в телефоне. Позволяю ей это спокойно, потому что учится она на отлично.

Особых домашних дел у меня нет, поэтому я просто лежу на диване, укрывшись пледом, и смотрю влог на Ютьюбе об уходе за младенцами. За шестнадцать лет я, оказывается, всё забыла.

Тамерлан приходит, когда я уже клюю носом, но всё равно, услышав его шаги, просыпаюсь. Он стоит надо мной и улыбается:

— Хотел уже тебя взять на руки и унести на кровать.

Тамерлан садится на корточки и смотрит мне в глаза.

— Я тяжёлая, — погладив пальцами его щёки, тянусь за поцелуем, а после приглашаю его сесть рядом.

Моя любимая поза на этом диване — когда муж садится, а я кладу голову на его колени. Он гладит меня по волосам, проводит костяшками пальцев по скулам, кладёт ладонь на живот и ждёт, пока наш сын не начнёт пинаться.

В этот раз я интуитивно чувствую, что Тамерлан что-то недоговаривает. Это отражается в его глазах, напряжённости, задумчивости.

Я не хочу лезть в дела компании, но если случилось то, что выбивает моего мужчину из колеи, то я хотела бы знать.

— Тамерлан, что-то случилось?

— Как ты догадалась? — спокойно спрашивает он, продолжая ласкать.

— Не знаю, по взгляду, наверное. Чувствую.

— Случилось. С Касымом.

Резко сажусь от этой новости и смотрю на него. Он же и так после инфаркта, не дай Аллах снова сердце.

— Что? Расскажи.

— Касым женится.

— Что? — мои брови плывут наверх. Такого я точно не ожидала, ведь столько лет он был женат на Батиме, и после её смерти ещё года не прошло. — На ком?

— На нашем пиар-директоре. Её зовут Саида. И оказалось, что у них роман уже несколько месяцев.

Новость меня шокирует настолько, что я прикрываю рот руками и вдруг вспоминаю, что это должна быть та самая Саида, которую я видела в аэропорту с Тамерланом, а Лааль предположила, что они спят.

— Но… как? Ещё и года не прошло.

— К сожалению, вот так. Я узнал случайно. Приехал к Касыму, а там - она.

— Боже мой! Она же лет на двадцать его младше!

Тамерлан тяжело вздыхает, и по его лицу я понимаю, что он не одобряет этот роман, но будет молчать ради брата. Потому что нет более преданного Касыму человека, чем Тамерлан.

Но самое неприятное для меня то, что я так и не узнала, что связывало Тамерлана и Саиду. С одной стороны, я понимаю, что он тогда был свободным, с другой… если они спали вместе, то её нынешние отношения теперь с другим Байзаковым выглядят странно. Или же я сейчас мыслю так же, как Батима?

— Там… — зову я мужа, решаясь на вопрос, который, возможно, меня ранит.

— Да, милая? — он кладёт ладонь на моё лицо и сосредотачивает на нём всё внимание.

— Эта Саида… Я видела вас вместе в аэропорту. Помнишь?

Он молча кивает, вероятно понимая, к чему я веду.

— У вас был роман?

Наступает короткая пауза, которая мне не нравится.

— У нас был не роман, — отвечает он. — Но какое-то время мы…

— Всё, не продолжай. Я не должна была спрашивать, чтобы потом не обижаться, — расстраиваюсь я, а он добавляет ещё одну руку и в глаза мне смотрит с такой любовью, что я готова обо всём забыть.

— Жанель, у каждого из нас было своё прошлое. Но сейчас я люблю тебя. И никого я так не любил, как тебя. За всю мою долгую жизнь.

— Я тоже, — шепчу ему, кусая губы. — Касым знает, что у тебя было с Саидой?

— Нет. И не узнает.

— Почему? — хмурюсь я.

— Потому что я пообещал ей, что никому не скажу. И какими бы ни были их отношения, если сейчас он с ней счастлив, то почему нет?

Возможно, в его словах есть здравый смысл, но мне всё равно всё это странно. Наверное, потому что я выросла в семье, где родители любили и уважали друг друга, и мама всё ещё грустит, что папа так рано нас покинул. Но, как говорится, чужая душа — потёмки, и я не могу никого осуждать.

Глава 67

Анвар

— Сука! Ты, блядь, серьёзно? — ору в трубку, хотя Сара ни в чём не виновата. Она просто гонец, который принёс дурные вести. Снова.

— Не ори на меня, Анвар. Скажи спасибо, что я вообще тебе звоню, — обиженно и яростно отзывается сестра.

— Какого хуя? Её тело ещё под землёй не остыло, а он собрался жениться? Старый хрен.

— Не говори так про папу, — повышает на меня голос.

— А как мне ещё его называть? И года не прошло с маминой смерти, а он уже трахается…

Сара молчит и тяжело дышит в трубку.

— Я знаю. Но что мы можем сделать? Ничего, — переобувается она. Всё-таки думает так же, но боится сказать об этом вслух.

Меня трясёт от злости на отца, на то, что он толком не говорит со мной несколько месяцев, и только теперь я понимаю, откуда ветер дует. Мы ещё год матери не провели, а он женится. Значит, всё началось ещё раньше. Намного раньше.

— Сара, ты понимаешь, чем нам это грозит? Сейчас эта сука подсуетится и родит. Сколько ей?

— Сорок пять. Я посмотрела её биографию и соцсети. Разведена, детей нет.

— Если бесплодная — хорошо. А если получится, то дели всё на четверых. Такие шалавы не упустят своего.

— Дядя станет папой в пятьдесят два. Жанель беременна.

— Я знаю, — цежу сквозь зубы. — Зачем напоминаешь мне об этом?

Я прекрасно знаю, что Тамерлан сделал Жанель ребёнка. И этот старый хрен тоже разродился. Аиша проговорилась, что у них мальчик.

Вот она — ирония судьбы: человек, которого я ненавижу, каждую ночь имеет мою бывшую жену. Моя дочь живёт с ним под одной крышей.

— С тобой невозможно разговаривать, — рявкает Сара. — Сам никогда первый не звонишь и делаешь вид, что все тебе должны.

— В отличие от вас двоих я работаю, а не снимаю сливки.

— Да пошёл ты, — шипит сестра и бросает трубку.

В гневе я замахиваюсь и швыряю мобильный в стену. Он ударяется о стену с громким стуком и падает на пол. По экрану расползается паутина трещин, внутри меня всё то же самое.

Через пару секунд дверь распахивается, и влетает испуганная секретарша.

— Анвар Касымович, что случилось?

— Вон! — рявкаю я. — Вон отсюда!

Она вздрагивает и вылетает из кабинета. Я несколько мгновений смотрю на закрывшуюся дверь и провожу рукой по лицу.

Папа… старый чёрт на пару с Тамерланом. И это я, по их мнению, паршивая овца.

Поднявшись, иду к высокому шкафу в углу кабинета, открываю шкаф, где на полке стоит початая бутылка виски и бокалы. Наливаю себе двойную порцию, возвращаюсь к креслу и пью.

Горло жжёт, как и нутро. Глядя в стену, в которую впечатался мой телефон, я вспоминаю маму. Она всегда была на моей стороне. Всегда любила меня безусловно и без вопросов. Она понимала меня, когда никто не понимал. Она прощала мне всё, даже когда я не заслуживал прощения. Она была единственной, кто любил меня таким, какой я есть. А теперь её нет.

Я делаю ещё глоток.

Мне сорок лет. Я успешен. У меня есть бизнес, деньги, связи. Но я чувствую себя так, будто жизнь проходит мимо. Все вокруг хотят меня наебать. Отец женится на молодой шлюхе. Дядя — на моей бывшей жене. Моя дочь живёт с ними и называет его отцом. Да, по-своему, но отцом. А что я?

Я допиваю виски, ставлю стакан на стол и нажимаю кнопку селектора.

— Карина, зайдите ко мне.

Она не заставляет себя долго ждать, входит осторожно и стоит на пороге, опустив глаза. Святую наивность из себя корчит. Такая же шлюха, как и остальные.

— Подойдите ближе, — приказываю.

Карина слушается беспрекословно и останавливается напротив стола.

— Ещё ближе.

Она делает шаг, поднимает на меня свои блядские глаза, и внутри меня распускается тёмное, злое удовлетворение, а паутина только разрастается.

— На колени.

Девочка замирает и смотрит на меня в замешательстве.

— Анвар Касымович…

— Работай.

Карина медленно опускается. Я расставляю ноги шире, залпом допиваю виски и ставлю стакан на стол.

Она скользит пальцами по ткани брюк, расстёгивает ремень и облизывает губы, прежде чем ими поработать. Смотрю на неё сверху вниз, чувствуя, как гнев превращается в тупое, механическое удовольствие.

Но когда всё заканчивается и она, поперхнувшись, кашляет, я не чувствую ничего. Ни облегчения. Ни радости. Ни эйфории.

Вечером я возвращаюсь домой, и даже это проходит по инерции, на автомате. Ясмин встретит меня всегда при полном параде, с готовым ужином и пустыми разговорами о том, куда мы движемся. Мне это надоело, но я терплю. Потому что иначе — совсем пусто.

Открываю дверь кард-ключом, толкаю её и попадаю в квартиру. Внезапная темнота обрушивается стеной, и я тут же бью по выключателю сбоку. Нет запаха еды, нет никаких посторонних звуков и не слышно её голоса.

— Ясмин? — зову я, но она не отвечает.

Заглядываю в гостиную - пусто, на кухне стерильная чистота, будто и не живёт никто. Где зажжённые свечи, чайник, фрукты в вазе?

Уже догадываюсь, что произошло, но всё ещё цепляюсь за её образ и прохожу в спальню. Туалетный столик абсолютно голый. Нет её косметики, расчёски, духов. Нет ничего, что обычно ассоциировалось с ней.

Свернув в гардеробную, включаю там свет и взираю в неверии на пустые полки и такие же пустые вешалки. Обуви нет, сумок нет, украшений нет. Ничего и никого нет.

Ясмин ушла.

Пошатнувшись, хватаюсь за ближайшую полку. Удаётся выстоять, но я всё равно возвращаюсь в спальню и падаю на кровать. Глядя в потолок на светящуюся люстру, я закрываю глаза, и всё, что мне сейчас хочется, — смеяться от души. Ржать в голос, чего я не делал очень, очень давно. И я делаю это, потому что никто мне не запретит. Я смеюсь, и нити паутины в моей душе дрожат, но не рвутся.

— Шлюхи, — бормочу я, — шлюхи.

ЭПИЛОГ

Год спустя

Жанель

Глаза распахиваются как-то слишком резко и сразу, как если бы я снова услышала по радионяне плач сына. Но нет, тишина. Я лежу на боку и понимаю, что уже рассвело, по тому, как солнце просачивается сквозь плотные портьеры.

И вот именно тогда до меня доходит, что Альтаир проспал всю ночь, а вместе с ним и я. Впервые за последние несколько месяцев. Уголки губ сами собой ползут вверх от осознания собственного счастья — такого большого, понятного, осязаемого. Когда ловишь такое состояние, хочется подольше оставаться в нём, лелеять его и запомнить ощущения, от которых в груди так тепло-тепло, что ты физически можешь почувствовать это.

Обернувшись через плечо, вижу Тамерлана. Он спит на боку, но далековато от меня — видимо, отодвинулся ночью, когда я ворочалась. Его лицо расслаблено, седина на висках серебрится в утреннем свете, дыхание ровное и глубокое. Летом он спит без пижамы, в одних боксёрах, и сейчас его грудная клетка медленно поднимается и опускается. Это завораживает.

И всё-таки, как же я его люблю. Иногда мне кажется, что это сон и, проснувшись, я окажусь в той точке до нашего сближения. Но если бы так случилось, то я бы, не задумываясь, повторила всё ещё раз и снова прошла этот путь к нему — моему единственному, нежному, настоящему.

Повернув голову, сжимаю пальцами подушку и закрываю глаза, наслаждаясь спокойными минутами. Внезапно на мою талию ложится тяжёлая рука, и через секунду муж притягивает меня к себе. Я скольжу по простыням, как пёрышко, и оказываюсь прижатой спиной к его горячей груди. Он шумно вдыхает запах моих волос, и его хриплый ото сна голос касается моего уха:

— Доброе утро.

Горячее дыхание щекочет кожу, разгоняя мурашки по телу и пробуждая внизу то самое острое и сладкое желание. Довольно улыбаюсь, прижимаясь к нему сильнее.

— Доброе. Мы проспали всю ночь.

— Какой добрый у нас сегодня сын, — шепчет он, целуя меня в висок.

— Интересно, это разовая акция или как? — я закатываю глаза, чувствуя губы Тамерлана на своей шее.

— Может, он взрослеет. Ему сегодня год.

— Надеюсь, — я прикусываю губу, потому что он продолжает целовать шею, и это сводит меня с ума.

— Воспользуемся случаем, пока он спит, — его голос становится ниже, хриплее.

— Дааа, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри всё плавится от его прикосновений.

Я поворачиваюсь к нему и целую его, обнимая за шею. Он по-хозяйски, властно забрасывает мою ногу к себе на талию, его пальцы скользят по моей коже, а, добравшись до ягодицы, он впивается в неё пальцами и сжимает. Я стону, запрокинув голову, а он продолжает целовать и медленно ведёт рукой вниз.

Шёлковая сорочка летит на пол. Его пальцы проникают под тонкое кружево и проводят по чувствительному бугорку, а затем проникают глубже. Я выдыхаю ему в рот, выгибаясь. Тамерлан двигает пальцами медленно, и жар расходится от низа живота по всему телу.

Я шепчу что-то бессвязное про любовь, про его руки и свои желания. Он вновь и вновь называет меня своей милой. О, как я люблю, когда он так говорит.

Тамерлан вбирает сосок в рот, посасывает, слегка прикусывает, и я тихо стону, запуская пальцы в его волосы. Вторая рука продолжает ласкать меня между ног, ритмично и настойчиво, пока я не начинаю дрожать.

— Тамерлан… пожалуйста… — выдыхаю я.

Он поднимает голову, смотрит мне в глаза и медленно убирает руку. Я почти жалобно скулю, но он уже нависает надо мной, быстро снимает трусики, раздвигает мои бёдра и входит одним сильным, плавным толчком. Его имя снова слетает с губ, когда он плотно заполняет меня полностью.

Мы начинаем двигаться вместе. Сначала медленно, наслаждаясь друг другом и первым на моей памяти утром, когда мы просыпаемся вдвоём, а не с Альтаиром между нами.

Его тело горячее, тяжёлое, такое родное. Я обхватываю его ногами за бёдра, руками — за шею, прижимаясь всем телом. Тамерлан целует меня, не переставая двигаться, называет своей любимой, шепчет на ухо то, что возбуждает ещё сильнее.

Вскоре его движения становятся быстрее и глубже. Каждый толчок попадает точно в цель, подводя меня к краю. Тело дрожит, и Тамерлан, чувствуя приближение моего оргазма, ускоряется и выстреливает наравне со мной. Прикрыв глаза и подняв голову, он выдыхает с тихим рычанием. Я наблюдаю за ним, слежу за тем, как двигается кадык и как всё ещё напряжены его мышцы.

После я лежу в его руках, усмиряя разбушевавшееся сердце. И именно в этот момент из радионяни доносится любимое агуканье.

— Успели, — шепчу я, целуя мужа в грудь.

— Я схожу, — вызывается он.

— Нет, — останавливаю его рукой. — Давай я. Хочу посмотреть на его довольное личико после этой ночи.

Вскочив с кровати, бегу в душ, смываю с себя следы нашей близости, умываюсь и чищу зубы за рекордное время — благо, Альтаир не плачет. Накидываю халат и спешу в детскую рядом с нашей комнатой, но, дойдя до неё, замираю на пороге.

У окна стоит Аиша и держит брата на руках. Она раскачивается с ним на месте и показывает в окно пальцем.

— Альтоша, это у нас что? — спрашивает она ласково. — Это солнце. А это птичка. Птичка.

Альтаир взрывается звонким, беззаботным смехом, а Аиша, поняв, что его забавляет именно это слово, повторяет:

— Птичка. Птичка.

Он снова смеётся, и она радуется, целует его в пухлую щёчку, продолжает его веселить. В уголках глаз проступают слёзы радости. Аиша очень любит братика, а он чувствует эту любовь и дарит в ответ.

Внезапно на мои плечи ложатся ладони Тамерлана. Я оборачиваюсь и прикладываю указательный палец к губам, чтобы не шумел. Он тоже не выдержал и прибежал смотреть на сына. Мы оба стоим в дверях и подсматриваем за дочерью, которая держит на руках нашего сына.

Аиша, уловив движение, оборачивается. Увидев нас, улыбается и машет рукой.

— О, Альтоша, мама и папа пришли. Смотри.

Альтаир, увидев меня, заливается радостным смехом и тянет ко мне свои маленькие пухлые ручки.

— Ма-ма, — вырывается у него вдруг.

От удивления открываю рот.

— Вы слышали? — прижав его к себе, вдыхаю любимый запах. Альтаир пальчиками цепляется за мою майку и тянет её. — Он сказал «мама». Он сказал «мама»!

— Первое слово, конечно, должно быть «мама», — улыбается Тамерлан, подходя ближе.

Он наклоняется и целует сына в макушку. Альтаир, как переходящее знамя, тянется к отцу и повторяет:

— Ма!

Тамерлан берёт его на руки и целует в нежную щёку. Как я и хотела, Альтаир во многом похож на отца, но такой же беленький, как я. Всевышний благословил нас, подарив этого маленького человечка — наше продолжение, плод нашей любви.

— Ну раз мама с папой здесь, то я сдаю вам пост и убегаю, — говорит моя повзрослевшая девочка.

— Без нас не завтракай, — кричу ей вслед.

— Ага, — доносится уже из коридора.

— С днём рождения, сынок! — тихо говорит Тамерлан, и каждый раз, когда звучит именно это слово, я счастлива, что родила ему сына.

— Мне кажется, он за эту ночь подрос, нет? — прищурившись, размышляю я.

— Кажется, да, — отмечает муж и поднимает Альтошу перед собой. — А кто это у нас сегодня дал маме поспать? А кто это у нас такой молодец?

— Как будто знал, что у нас сегодня гости, — смеюсь я.

Да, действительно сегодня у нас праздник в кругу самых близких. День рождения и «тусау кесер» — старинный обряд разрезания пут. Приедут моя мама, Лааль, Аяла с мужем и дочерью и Касым со своей второй женой. Его дети Саиду не приняли и обиделись на отца за то, что он не держал годовой траур. Как сказала моя мама на это: «Я же тебе говорила». Обсуждать Касыма я могу только с мамой, потому что Тамерлан, несмотря ни на что, всегда на стороне брата и никогда его не осуждает. С Саидой я предпочитаю говорить только о погоде. Касым выглядит счастливым рядом с ней, но у меня по-прежнему к ней предвзятое отношение. Может, это когда-нибудь пройдёт, но пока так.

Альтаир недолго показывал нам своё хорошее настроение. Через пять минут он начинает канючить и хныкать, снова просясь ко мне на руки.

— Сын требует еды, — заявляет Тамерлан, передавая малыша мне.

— Да-да, кушать хочешь? Сейчас-сейчас, — сажусь в кресло, устраиваюсь поудобнее и поднимаю футболку. Тамерлан стоит у окна, прижавшись бёдрами к подоконнику. Он наблюдает за нами, и, кажется, я даже знаю, о чём думает.

— Если бы я сейчас проснулся года два назад и оказалось, что всё это было сном, — неожиданно говорит он, — я бы нашёл тебя и повторил всё с самого начала и до сегодняшнего дня.

Он не знает, что я сама об этом думала, а получается, мы подумали об одном и том же. Расплываюсь в счастливой улыбке, слыша, как Альтаир сладко чмокает и чувствуя его ладошку на груди.

— Я тебя люблю.

Конец