Запах после кварцевания бьет в ноздри еще в приемной. Стены цвета топленого молока, стол из цельного дуба, цена которого равна годовой зарплате всего нашего подъезда, и тишина. Такая густая, что слышно, как вибрирует мой кнопочный «Нокиа» в кармане пиджака от Zara — единственного приличного предмета гардероба, который я смогла выцепить на распродаже. Я прячу руку глубже. Если Карина, секретарша предыдущего состава с губами-утками, увидит этот анахронизм, меня уволят раньше, чем я успею представиться генеральному директору.

— Заходи, — каркает селектор голосом Карины. Голос сухой, как наждачная бумага. — И держись подальше от бара. У шефа похмелье со вторника, он швыряется степлерами.

Я поправляю воротник блузки, который трет шею. Блузку я купила вчера на последние деньги, отпоров от нее жуткое жабо. Под белым хлопком — слой тонального крема, пытающегося скрыть бессонную ночь и красные пятна паники.

Дверь открывается беззвучно. Кабинет огромный, панорамное окно выходит на Москву-Сити. Солнце плавит стекло, превращая город в мираж.

Он стоит ко мне спиной у окна. Широкие плечи натягивают тонкую ткань черной рубашки так, что кажется, она сейчас лопнет по швам. От него пахнет дорогим табаком, горьким миндалем и чем-то диким, первобытным. Запах Кавказа, который невозможно смыть даже самым элитным парфюмом. Рубашка расстегнута на две верхние пуговицы, открывая ключицы и темный треугольник волос.

Я делаю три шага вперед, спотыкаясь о стык ковролина.

— Доброе утро. Меня зовут Алиса. Ваш новый личный ассистент. Михаил Сергеевич сказал…

Он разворачивается резко. Не поворачивает голову, а разворачивается всем корпусом, как хищник, услышавший треск ветки.

У него глаза цвета жженого сахара, но сейчас они черные от недосыпа и ярости. Нижняя челюсть тяжелая, на ней проступает щетина, которая к вечеру превратится в полноценную бороду. Красивый той самой опасной, порочной красотой, от которой девочки из хороших семей теряют невинность, а потом пишут заявления в полицию, пока их адвокаты отцов пытаются замять дело.

Мой взгляд цепляется за его руки. На безымянном пальце правой — тяжелый печатка белого золота с черным обсидианом. Этой печаткой неделю назад в клубе «Эгоист» он разбил лицо какому-то депутату. Об этом гудел весь светский телеграм.

— Ассистент? — его голос низкий, с легкой хрипотцой. Он говорит по-русски чисто, но гласные округляет слишком мягко, бархатно, выдавая долгое проживание за границей. — Мне нужен был мальчик на побегушках. Антон, иди сюда.

Из-за стеклянной перегородки выныривает холеный парень в Brioni. Его улыбка напоминает оскал хорька.

— Да, босс?

— Это ошибка рекрутинга, — Руслан тычет в меня пальцем с печаткой. Девчонку верни обратно в то ПТУ, откуда ее откопали. Мне нужна функция, а не декорация. Декорацию я могу купить в ЦУМе, она хотя бы будет молчать и носить лабутены.

Воздух застревает в легких. Я приехала сюда не ради карьеры. Я знаю, кто такой Руслан Байраев. Знаю про закрытые вечеринки, про то, как его охрана вышвыривает случайных свидетелей, про счета в Дубае. Но стоять вот так, под прицелом этих глаз, пока тебя разделывают заживо словами только потому, что твой лифчик из масс-маркета предательски просвечивает сквозь дешевый хлопок…

— Мой отец — Михаил Сергеевич, ваш партнер, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы подписали приказ о моем назначении лично вчера в семь вечера. Я подняла входящую корреспонденцию. Хотите взглянуть на подпись?

Бровь Руслана ползет вверх. Он отталкивается от подоконника и делает шаг ко мне. Воздух становится плотным, давящим. Отступать некуда — позади массивный рабочий стол красного дерева.

— Смелая, — цедит он, нависая надо мной. От него несет перегаром и холодом дорогого одеколона. — Люблю смелых. Их интереснее ломать. Проверять на прочность.

Его рука ложится на край стола рядом с моим бедром. Длинные пальцы с коротко стриженными ногтями. Он опирается на вторую руку, заключая меня в клетку собственного тела.

— Раздевайся.

Слово падает между нами, как кусок льда.

— Что? — шепчу я.

— Ты слышала. Или слух тоже отсох от страха? Снимай свою тряпку. Докажи, что ты полезнее мебели. Посмотрим, стоишь ли ты того, чтобы мой отец портил со мной отношения из-за твоей жалкой ставки. Или ты думала, личная помощница — это просто кофе варить? Личной тут будешь ты сама. Для меня.

Это проверка. Классическая дедовщина альфа-самцов. Сейчас я либо разрыдаюсь и выбегу из кабинета, пополнив коллекцию трофеев его секретарши, либо… Либо я должна сыграть по правилам этого серпентария.

Отец лежит в палате интенсивной терапии в Склифе. Завтра утром нужно перевести предоплату швейцарской клинике. Двадцать тысяч евро. У нас их нет. Есть только эта работа. И звонок соседки час назад: страховая отказала в покрытии реанимобиля, сиделка требует оплату наличными, иначе уходит прямо сейчас.

Я медленно поднимаю подбородок. Смотрю прямо в его жженую карамель. Главное — не моргнуть.

— Рубашка расстегивается сверху вниз, — говорю я ровным, почти скучающим тоном. — Три пуговицы на манжетах French cuff. Если вы хотите увидеть мое белье, Руслан Артурович, вам придется оплатить штраф моей семье за харассмент. Сумма прописана в моем контракте, пункт восемь точка четыре. Ознакомьтесь на досуге. А теперь отойдите. Вы нарушаете мою интимную зону, это мешает мне сосредоточиться на рабочем графике.

На секунду в кабинете повисает вакуум. Слышно, как далеко внизу сигналят машины и воет сирена скорой. Лицо каменеет. Жженый сахар в его глазах темнеет до обсидиана. Любой другой на его месте ударил бы меня. Или уволил через охрану, выплатив выходное пособие, лишь бы избавиться от свидетеля унижения.

Но Руслан Байраев вдруг улыбается. Одной стороной рта. Медленной, растягивающей кожу улыбкой, от которой у слабонервных женщин подгибаются колени, а в животе сворачивается тугой узел предвкушения.

— Контракт, значит, — мурлычет он. — Читала. Юристом стать не захотела? Зря. Из тебя вышел бы отличный корпоративный цербер.

Он отступает, возвращаясь к своему креслу из кожи бизона. Садится, закидывая ногу на ногу. Дорогие туфли ручной работы смотрят носками прямо на меня. Он больше не пытается меня напугать физически. Он меняет тактику.

— Хорошо. Проверка пройдена. Умеешь держать удар. Зубы показывать умеешь. Теперь покажи зубы в деле. Где документы по тендеру на набережную? Карина сказала, ты принесла папку.

Я достаю кожаный бювар из-под мышки. Руки слегка подрагивают, но я сжимаю их в кулаки, пока кожа ладоней не белеет. Кладу бумаги на край его стола. Стараюсь не коснуться его рук.

— Первая часть аналитической справки готова. Вторая будет к обеду. Водитель внизу. Машина — бронированный S-класс, номера сменили час назад, как вы велели. Встреча с представителями мэрии перенесена на шестнадцать тридцать, они согласились. Им пообещали билеты на закрытую премьеру в Большой.

Пока я перечисляю пункты его расписания, которые вызубрила ночью, Руслан берет со стола ручку Montblanc. Постукивает ею по столешнице. Тук-тук. Ритм гипнотизирует.

— Кто разрешил переносить встречу? — спрашивает он тихо. Вкрадчиво. Опасно.

— Время мэра забронировано до пяти. Если мы придем в четыре, нас продержат в предбаннике. В пять у него начинается жесткий слот с силовиками. Мы зайдем последними, ему будет некуда деваться, он подпишет акт передачи земли просто чтобы уйти домой пить свой кефир. Базовая манипуляция временем.

Ручка замирает. Он смотрит на меня уже иначе. Не как на предмет интерьера. Как на странное насекомое, которое внезапно заговорило на латыни и предложило сделку.

— Манипуляция, — повторяет он, перекатывая слово во рту. — Звучит вкусно.

Он открывает первую страницу справки. Его палец с печаткой скользит по строчкам. — Свободна. До обеда не дышать. Если понадобишься — вызову. И, Алиса…

Я уже берусь за ручку двери.

— Купи себе нормальные чулки. Эти выглядят жалко. Компенсирую из представительских. Карина, проводи нового сотрудника в бухгалтерию, пусть оформят карту-пропуск и выдадут аванс. Две тысячи долларов. Наличными. На приличные шмотки.

Хлопок двери звучит в приемной как выстрел. Колени начинают трястись только в кабине лифта, когда зеркальные створки скрывают меня от охраны. Я прислоняюсь лбом к холодному стеклу. Сердце колотится где-то в горле.

Я выжила. Первый раунд за мной.

Телефон в кармане снова вибрирует. Сообщение от соседки тети Светы:«Лиса, тут из страховой звонили. Отказ пришел. И сиделка твоя собралась уходить, говорит, три дня задержки оплаты — она предупредила. Мне с ним сидеть? У меня внуки. Он плачет, тебя зовет».

Двадцать тысяч евро. Швейцарская клиника.

Мир Руслана Байраева вращается вокруг нулей на счету. Мой мир сузился до одной цифры — количества дней, которые проживет мой отец, если я завтра не переведу деньги. А сегодня мне даже нечем заплатить человеку, который просто держит его за руку.

И этот монстр на сороковом этаже — моя единственная карта в колоде. Проблема в том, что играть мне придется против себя самой.

Бухгалтерия пахнет бумажной пылью и отчаянием. Женщина с лицом, похожим на печеное яблоко, молча швыряет мне через стол прозрачный файл. Внутри — пластиковая карта-пропуск с моей перекошенной фотографией (снимали в спешке на веб-камеру) и перехваченная резинкой пачка наличных. Я прячу ее во внутренний карман пиджака еще до того, как выхожу из кабинета. Двадцать стодолларовых купюр. Они жгут кожу сквозь ткань. Это плата за мое унижение. И билет домой.

— Карина сказала, ты теперь сидишь в закутке у серверной, — бросает бухгалтерша, не отрываясь от монитора. — Чайник там не ставить, микроволновку тоже. У Байраева мигрень от запахов еды. Если прольешь кофе на паркет — вычту из зарплаты.

Закутком оказывается бывший чулан для швабр. Стены обиты звукоизоляцией, потому что ровно за тонкой перегородкой гудят серверы. Места хватает ровно на один стул, крошечный стол и урну. Кондиционера нет. Дышать приходится горячим воздухом, пахнущим озоном и перегретым пластиком. Идеальное место для прислуги.

Я сажусь. Достаю телефон. Три пропущенных от тети Светы. Набираю сама.

— Он дал аванс, — говорю я в трубку, стараясь звучать бодро. — Две тысячи. Переведи сиделке полторы прямо сейчас, пусть останется на ночь. Вторую половину отдашь завтра. На лекарства отцу я оставила заначку, курьер привезет вечером инсулин.

— Девочка моя, — голос соседки дрожит. — Страховая же отказала. Швейцарцы без стопроцентной предоплаты даже носилки не вынесут. Где мы возьмем остальное? Твой отец… он сегодня утром сказал, что видел маму. Говорит, она зовет его к реке. Лиса, это конец, да?

Трубка становится тяжелой, как свинец. Мама умерла пять лет назад. Галлюцинации от интоксикации — плохой знак. Очень плохой.

— Мы найдем деньги, — обещаю я.

Я сбрасываю вызов и заставляю себя открыть ноутбук. Руслан Артурович Байраев. Мне нужно знать о нем всё. Не то, что пишут в глянцевых журналах про его новую яхту, а то, чем можно манипулировать. Чем дышит человек, который только что приказал мне раздеться.

Его досье открывается легко. Отец — Артур Казбекович, строительный король старой формации. Железобетон и асфальт. Человек, который заработал первый миллион в девяностые и так и остался там ментально. Мать — француженка, модель, исчезла с горизонта, когда Руслану было семь. Воспитывала нянька-чеченка, пока отец строил империю. А вот и интересное. В восемнадцать лет Руслана поймали с пятью граммами кокаина в Монако. Дело замяли. В двадцать два — пьяная стрельба по бутылкам на Рублевке из наградного пистолета отца. Стрельбу представили как «тренировку спецназа». Он не просто мажор. Он — неудавшийся эксперимент своего отца. Оружие, которое забыли разрядить.

Мои размышления прерывает вибрация селектора на столе.

— Алиса, — рычит динамик голосом Байраева. — Мой Vertu. Черный. С гравировкой. Исчез со стола. Найди. Десять минут.

Vertu стоит как крыло от самолета. Его нельзя потерять, его можно только украсть. Или забрать. Встаю, поправляю блузку и иду обратно к лифтам. Поднимаюсь на сороковой.

Дверь в кабинет приоткрыта. Внутри — хаос. Кресла перевернуты, бумаги разбросаны, бар открыт. Самого Руслана нет. Я прохожу внутрь. Пахнет горьким миндалем, но теперь к нему примешивается резкий запах валерьянки и дорогого табака, выкуренного в пепельницу до самого фильтра.

Черный Vertu лежит прямо на полу, под завалом из журналов Tatler. Кто-то явно швырнул его в стену. Экран разбит вдребезги, золотой корпус помят. Гравировка на месте:«Сыну. Чтобы всегда мог позвонить папе. А.К.Б.»

— Роешься в моих вещах? — раздается за спиной.

Я вздрагиваю, резко оборачиваясь. Стоит в дверях балкона. Лицо серое, под глазами черные тени. Вместо рубашки — растянутая черная футболка Hennessy, влажная на спине. От него несет холодом улицы и спиртным. Но алкоголем не пахнет. Значит, либо трезвеет, либо перешел на таблетки.

— Вы приказали найти телефон, — отвечаю я, поднимая Vertu с пола. Держу его двумя пальцами, чтобы не испачкаться в пыли. — Он под бумагами. Разбит.

Он подходит ближе. Шатается. Опирается рукой о косяк.

— Разбит, — повторяет он эхом. Голос звучит глухо, будто горло забито стеклом. — Батя звонил. Из Ниццы. Спрашивал, почему я не взял трубку. Сказал, если тендер сорвется, он продаст мою коллекцию часов, чтобы покрыть неустойку.

Впервые за утро в его глазах нет агрессии. Только густая, тяжелая, почти осязаемая пустота. Так выглядит дно бутылки, когда выпито всё, включая осадок.

Мне становится страшно. Не от него. За него. Злой волк вдруг показался обычным, смертельно больным щенком.

— Тендер не сорвется, — говорю я тихо. — Мэр подписал час назад. Я перехватила факс из канцелярии. Земля ваша. Неустойки не будет.

Он моргает. Медленно фокусирует взгляд на моем лице. Потом опускает глаза на мои руки. На дешевый кнопочный телефон, который я сжимаю в кулаке.

— Что это за дерьмо у тебя в руках? — спрашивает он уже ровнее.

— Телефон. Батарею держит неделю. Удобно для работы.

Он усмехается уголком губ. Горько.

— Ты работаешь здесь сутки. Спасла мне встречу с мэром, нашла мой позорный детский подарок и смотришь на меня так, будто собираешься вызывать экзорциста. Какого хрена тебе надо, Алиса? Говори правду. Денег? Моей фамилии? Папаша хочет породниться?

Вот он. Момент истины. Я могу сыграть в обиженную девочку. Могу заплакать про честь. Но слезы стоят дорого, а времени у меня нет.

— Мне нужна нормальная зарплата, — говорю я прямо. — Официальная. Белая. Чтобы банк одобрил ипотеку или крупный потребкредит под залог квартиры. Плюс социальный пакет с расширенным ДМС, куда входит реанимация за границей.

Его бровь снова ползет вверх. Агрессия возвращается, но теперь она ленивая, сытая.

— Наглая. Решила разжалобить босса болезнью родственника? Умно. Но бесперспективно. Я не занимаюсь благотворительностью. Хочешь кредит — иди в Сбербанк. Там очереди меньше, чем твой оклад.

— Оклад меня не спасет, — делаю шаг вперед. Теперь нас разделяет только столешница. — Меня спасет премия. За спасение тендера. За найденный контракт с корейцами на поставку арматуры, который Антон спрятал в нижний ящик, надеясь подставить вас перед советом директоров. Я знаю, что комиссионные со сделки составляют полтора миллиона долларов. Выпишите мне чек на сто тысяч. Сегодня. Через кассу. Налом.

Лицо Руслана каменеет. Он больше не шатается. Вся сонливость слетает с него, как шелуха. Жженый сахар в глазах превращается в расплавленное золото.

— Антон, значит, — цедит он. — Крыса.

— Большая, наглая крыса в Brioni, — подтверждаю я. — Он сливает ваши графики закупок людям Магомедова. Я видела метки в почте. Хотите проверить логи сервера?

Он медленно обходит стол. Подходит ко мне вплотную. Наклоняется, упираясь руками в столешницу по обе стороны от меня. Загораживает свет. Теперь он не предлагает снять одежду. Теперь он смотрит так, словно оценивает породистого скакуна, которого собирается купить за бесценок.

— Сто штук баксов, — говорит он очень тихо. — За одну удачную догадку и пару звонков. Ты хоть понимаешь, сколько людей глотки грызут за такие деньги годами?

— Я понимаю, сколько стоит операция на открытом сердце, — отвечаю я, не отводя взгляда. — И сколько стоит жизнь моего отца. Ваша подпись, господин Байраев.

Руслан смеется. Смех сухой, лающий, совершенно безумный. Он отталкивается от стола и идет к своему креслу. Садится, запрокидывает голову и долго смотрит в потолок.

— Охрана! — орет он внезапно, нажимая кнопку интеркома.

Сердце ухает в пятки. Всё. Доигралась.

Дверь распахивается. Внутрь входят двое амбалов в черных костюмах.

— Антона ко мне, — командует Руслан. — Живым. Я сам буду выбивать из него дурь.

Охранники испаряются.

Байраев открывает верхний ящик стола. Достает ручку Parker. Берет чистый лист плотной бумаги. Расписывается. Один раз. Второй. Третий — на красной ленте ведомости. Протягивает мне бумагу.