Ловчий
Данил  Чернов, Лень-Цзы & Безмолвный Наблюдатель

Вместо волшебной палочки — раскаленная плазма.Вместо заклинаний — рев тяжелого дизеля.Святогор Громов добровольно променял столичные интриги на промасленную шинель Ловчего.Его дом — кабина вездехода, его работа — охота на ледяных тварей в пустошах Севера.Он привык не задавать лишних вопросов и просто выполнять контракты за звонкое серебро.Но у Тракта свои планы.Рядовая зачистка обернется билетом в один конец, если вовремя не вдавить педаль газа в пол.Примечания автора:Ежедневно новые главы!

====================

Глава 1. Трофеи Дикого Поля

Глава 1. Трофеи Дикого Поля
— Отпускай! Пусти, говорю! Перунова мать, Ивашка-а-а!
Тварь размером с добрую телегу ударила наотмашВ каменном эллинге Корабельной Слободы гулял сырой морозный сквозняк.ь. Хруст ребер перекрыл даже вой метели, и мужика смело в сугробы. Лютоволк медленно обернулся ко мне. С клыков капала черная радиоактивная слюна, глаза горели красным.
Кибер-око тихо пискнуло, выводя на сетчатку старославянскую вязь интерфейса: «Заряд Искры — 30%». Хватит на один удар.
— Ну что, блохастый, — я щелкнул тумблером на наборной рукояти. Прямой тяжелый кладенец отозвался низким гулом, раскаляя плазменную кромку до синевы. — Иди сюда.
Волк прыгнул. Без рыка и предупреждения — твари Нави убивают молча.
Я ушел перекатом в ледяную грязь, пропуская над собой тонну смердящего мутировавшего мяса, и с разворота всадил клинок снизу вверх, точно под челюсть. Плазма с шипением прошила плоть и кости. Запахло паленой шерстью. Зверь рухнул, окатив мои сапоги с титановыми набойками горячей черной жижей, дернулся и затих.
Щелчок. Кладенец погас.
Я брезгливо вытер сталь о волчью шкуру и бросил взгляд на кусты, куда отлетел мужик. Ивашка лежал неестественно вывернувшись, грудная клетка промята внутрь. Готов.
Деревенские жались к гнилому частоколу. Впереди стоял староста — тощий старик в драном зипуне и лаптях на синтетической подошве. За его ухом искрил и дымился дешевый кустарный нейро-порт, перегоревший от близости монстра.
— Упас нас, заступник... — завел старик, ломая шапку-ушанку. — Мы уж думали, всё...
— Ивашку твоего не упас, — холодно перебил я. — Убирайте жмура, пока упыри на свежую кровь не сбежались.
Я прошел мимо него к обочине. К вкопанному языческому идолу, опутанному ржавыми проводами, была привязана девчонка. Лет восемнадцати, босая, на плечах один дырявый пуховый платок. Рядом валялась пустая деревянная миска — ритуальный ужин.
— Сирота? — коротко спросил я.
— Д-да, батюшка. Марья. Мы решили... ну, чтоб зверь остальных не трогал...
— Прагматично.
Один взмах ножа — веревки упали в грязь. Девчонка осела на мерзлую землю. Она не плакала и не благодарила. Просто смотрела на меня пустым, стеклянным взглядом человека, который уже умер внутри.
Я махнул рукой в сторону поворота. Там, ломая тишину басовитым рыком на холостых оборотах, ждала моя боевая телега. Черный матовый УАЗ, усиленные мосты, роторная пищаль на крыше. Грубая, тяжелая механика, которой было абсолютно плевать на сбои от магии Нави.
Деревенские ахнули и повалились в снег. УАЗ пугал их больше, чем мертвый волк.
Я распахнул тяжелую бронедверь.
— Лезь внутрь, — бросил я девчонке. — Там аптечка и сухпай.
Она вздрогнула. Перевела взгляд с разорванного волка на старосту, затем на меня. С трудом поднялась на негнущихся ногах и молча залезла в салон.
— А как же... плата, Светлый Ловчий? — пискнул староста мне в спину.
— Считай, что взял натурой. — Я запрыгнул за руль и с лязгом захлопнул дверь. — И молитесь, чтобы через месяц я не увидел у этого столба кого-то еще. Иначе проверю, как ваша слобода горит от термитных гранат.
Салон пах порохом, старым маслом и немного хвоей. Двигатель взревел, выплевывая в чистый морозный воздух струю сизого солярочного дыма. УАЗ рванул с места, увозя на крыше привязанную тушу Лютоволка. Не пропадать же добру — техно-волхвы в городе дадут за его железы хорошую цену.
Взглянув в зеркало заднего вида, я нахмурился. Девчонка сидела, вжавшись в угол, и смотрела в никуда. Везти с собой тронувшуюся умом куклу в мои планы не входило.
— Грамоте обучена? — бросил я, с хрустом вбивая передачу.
Она вздрогнула. — Д-да.
— Оружие чистить? Стирать, готовить?
Она сглотнула, обхватив себя руками. — Матушка читать выучила, пока… пока жива была. А по хозяйству всё умею. Иначе у нас не выжить.
— Значит, расклад такой, — я не отрывал взгляда от Тракта, тяжело ворочая руль. — Я говорю — ты делаешь. Работа у меня грязная. От тебя требуется держать снаряжение в порядке и не лезть на рожон. Месяц работаешь за еду и крышу — отрабатываешь свое спасение. Дальше начну платить серебром и кредитами. Не золотые горы, но в твоей деревне тебе и такого не светило. Усекла?
В зеркале я увидел, как стеклянная пелена в её глазах треснула. В них появилась мысль.
— Да, батюшка.
— И слово это забудь, — поморщился я. — На людях зови «ваше благородие». Без чужих ушей — по имени. Святогор.
— Поняла… Святогор.
Я кивнул и вдавил педаль газа.
К вечеру на горизонте выросло марево Тульского Полиса — великого Города-Кузни. Неоновые купола церквей пробивали низкие тучи. Еще на подъезде к заставе рация на панели хрипнула, требуя назвать код допуска. Дежурный кибер-стрелец на вратах, поудобнее перехватив плазменный бердыш, мазнул визором по гербу Громовых на капоте и туше Навьей твари на крыше. Вопросов задавать не стал. Кованые створки, покрытые светящейся обережной вязью, поползли в стороны.
Мы остановились на постоялом дворе «Любо». Я снял горницу с двумя лавками, скинул тушу волка местному скупщику гильдии — пусть сам потрошит и оценивает, мне было лень возиться в крови — и заказал горячий ужин.
Марье я выдал ведро, щелок и жесткую ветошь. Машина сама себя не отмоет. А мне нужно было проверить сводки.
В полумраке гостиничного гаража Марья с силой провела тряпкой по бронекрылу, стирая засохшую корку черной волчьей крови. Руки дрожали. Не то от усталости, не то от пережитого ужаса, который только сейчас начал накрывать её по-настоящему.
Ещё утром она стояла у позорного столба. А сейчас… Город пугал её до дрожи. Пока они ехали по улицам, она боялась даже вздохнуть. Огромные бетонные терема-иглы, пронзающие небо, слепили глаза ядовитым неоном реклам. Огромные голограммы суровых ликов святых, парящие над площадями, казались ей живыми призраками, а низкий гул силовых щитов над Кузней давил на уши, вызывая тошноту.
Здесь даже воздух был другим. В деревне пахло лесом и печным дымом, здесь же — каленым металлом, жженой резиной и кислотой.
— Навиево место, — шепотом произнесла она, оттирая очередное пятно. — Живое железо.
Она посмотрела на свои ладони. Грязные, в масле и чужой желчи. Святогор сказал, что теперь она работает на него. Он не был добрым. В его серых глазах она видела тот же холод, что и в зрачках убитого волка. Но за этим холодом крылась сила. Сила, способная подчинить себе ревущего стального зверя и заставить городских стрельцов кланяться.
Лязгнула тяжелая железная дверь. Марья вздрогнула и выпрямилась, пряча тряпку за спину.
Святогор спустился в гараж, на ходу застегивая кожаный кафтан с кевларовыми вставками. Внизу было прохладно, пахло сыростью и отработанным топливом. Он прошел мимо неё, провел пальцем по бамперу. Чисто. В колесных арках не осталось и следа от деревенской грязи.
Она стояла у капота, глядя на него снизу вверх. Затравленная, но уже живая.
— Закончила? — бросил он.
— Да, ваше благородие. Всё вымыла.
— Вижу. Бросай ветошь, идем наверх. Там горячая каша и вода.
Она неуверенно сделала шаг следом. — Мы... мы уезжаем?
— Завтра. На сон шесть часов, не больше. Я взял контракт.
Он остановился у грузовой клети и коснулся медного кибер-браслета на запястье. Над рукой вспыхнул тусклый голографический свиток с красным клеймом: «Приоритет».
— На оружейных мануфактурах в нижних слободах начались сбои. Автоматика сходит с ума, мастеровые пропадают прямо в цехах. Бояре грешат на поломку механизмов, но я по сводкам чую запах сырой Нави. Платят щедро.
Механизм клети отозвался глухим лязгом где-то в недрах шахты. Святогор посмотрел на девчонку в упор.
— Там будет грязно, Марья. И кроваво. Но ты ведь привыкла, что жизнь — не мед?
Она промолчала, только плотнее сжала губы и коротко кивнула. В её глазах отразился тусклый свет голограммы.
— Вот и отлично. Ешь и ложись.

----------

Глава 2. Слободской паёк

Глава 2. Слободской паёк
Утреннее солнце Тульского Полиса не грело. Оно едва пробивалось сквозь плотный, грязно-желтый смог, висевший над Городом-Кузней. Из вентиляционных шахт, уходящих в глубокие недра земли, с сухим сипом вырывались столбы перегретого пара. Полис просыпался под мерный, сотрясающий землю гул стотонных паровых молотов.
Святогор проснулся ровно за полчаса до того, как ударили механические колокола на звоннице неонового собора Николая Чудотворца.
Марья спала прямо на полу у двери горницы, поджав под себя ноги и натянув на голову дырявый платок. Она вздрогнула и открыла глаза, едва подошва тяжелого сапога Святогора скрипнула по половице. В ее взгляде не было заспанности — только звериная готовность бежать или прятаться.
Святогор бросил на лавку тяжелый узел из грубой мешковины.
— Надень, — коротко приказал он. — В твоем тряпье в низах околеешь через десять минут.
Марья несмело развязала веревку. Внутри лежали старые, но крепкие яловые сапоги на толстой резине, шерстяные обмотки и плотная куртка из дубленой кожи, пахнущая дегтем. На локтях и груди топорщились грубые нашивки из листовой жести — дешевая защита от шальной стружки.
— Откуда это? — тихо спросила она, примеряя сапог на шерстяной носок. Обувь была великовата, но это лучше, чем ничего.
— От скупщика. Взял в счет волчьих желез. Одевайся быстрее. Тракт ошибок не прощает, но Слободы убивают еще быстрее. Зазеваешься — снимут кожу вместе с курткой.
Сам Ловчий с сочным щелчком переломил тяжелую двуствольную ручницу. Никакой электроники, только вороненая сталь и тугие пружины. Патроны, которые он вгонял в стволы, были размером с добрый огурец. Свинец Святогор отливал сам, обматывая пули серебряной проволокой и запечатывая воском — чтобы Навь не сожрала порох до выстрела.
Марья застегнула куртку. Кожа топорщилась на ее худых плечах, но теперь девчонка выглядела как чумазый слободской подмастерье.
— Готова, — она убрала волосы под засаленный картуз.
— Пошли.
УАЗ ждал во дворе. Двигатель завелся с пол-оборота, выплюнув густое облако сизого дыма прямо в лицо механическому холопу, который уныло мел железными прутьями мостовую.
Они поехали на юг, туда, где неоновое величие верхних ярусов сменялось ржавым железом Нижних Слобод. УАЗ медленно спускался по серпантину огромного пандуса. Мимо проносились закопченные кирпичные стены, опутанные пучками толстых кабелей. Из стыков труб хлестала маслянистая вода. На зубах заскрипела угольная пыль, запахло серой.
У ворот Четвертой мануфактуры Демидовых стоял затор из тяжелых дизельных платформ. Рабочие в брезентовых робах и защитных масках молча растаскивали завалы обледеневшего шлака.
УАЗ остановился у контории приказчика — приземистого здания, обшитого бронелистами. Приказчик Терентий, грузный мужик в дорогом суконном кафтане, ждал их на пороге. Его левый висок закрывала полированная латунная пластина, от которой в ухо уходили тонкие медные трубки слухового аппарата. Аппарат хрипел в такт его дыханию.
— Жалуешь, Ловчий, — Терентий сплюнул под колеса УАЗа черную слюну. — Я уж думал, Громовы только по лесам за волками бегать горазды.
— Три сотни серебряных целковых и две бочки очищенной солярки, — Святогор вышел из машины, пропустив колкость мимо ушей. — Плюс патроны мануфактурной закрутки.
— Грабеж! — свистнул приказчик, и его слуховая трубка жалобно пискнула. — Заводские стрельцы за десятку в месяц под пули лезут!
— Ну так пошли стрельцов, — равнодушно пожал плечами Ловчий. — Только они вчера у тебя в четвертом цеху и остались. Срослись со станинами. Или мне сводки врут?
Приказчик переменился в лице. Латунная пластина на его виске мелко задрожала.
— Твоя взяла. Но чтоб к вечеру пар в Четвертом пошел. Нам заказ для княжеской дружины сдавать, а котлы стоят, покрытые синей дрянью. Там мороз такой, что сталь крошится, как сухарь.
Святогор кивнул Марье. — Доставай укладку.
Девчонка вытащила из багажника тяжелый деревянный ящик с инструментами и массивным латунным прожектором. Ручки резали ладони даже сквозь рукавицы, но она упорно волокла ношу за Ловчим.
Огромные гермоворота Четвертого цеха были отлиты из чугуна и густо покрыты обережной вязью. Но сейчас светящиеся руны едва мерцали, утонув в наплывах грязно-серого льда. Из щелей тянуло нестерпимой, гробовой стужей.
— Марья, — Святогор остановился у порога. — Правило первое: к железу голыми руками не прикасаться. Сразу кожу снимешь. Правило второе: держись за моей спиной. Скажу «беги» — бросаешь прожектор и бежишь к УАЗу. Не оборачиваясь. Усекла?
— Усекла, — она покрепче перехватила холодную ручку фонаря.
Они навалились на рычаг ручного привода вдвоем. С душераздирающим скрежетом, ломая сосульки серого льда, чугунная створка поползла внутрь. Они шагнули за порог, и ворота со стоном сошлись, отсекая гул Слобод. Накатило глухое, ватное безмолвие.
Внутри царила вечная ночь. По полу стелился тяжелый, похожий на пролитое молоко туман.
— Заводи, — негромко приказал Святогор.
Марья принялась крутить ручку динамо-машины. Сухой треск заполнил темноту. Нить накала внутри стеклянной колбы неохотно налилась густым оранжевым светом, а затем выплюнула плотный желтый луч, пробивший туман на десяток шагов.
Святогор скользнул взглядом по сторонам. — Смотри под ноги. Лёд здесь не наш. Не талый.
Марья опустила луч. На стальных плитах лежал налет мутно-синей измороси, похожей на застывшую плесень. Навь не таяла от света. Она пила его тепло. Дыхание вырывалось изо рта рваными серыми хлопьями.
— Святогор... — она зубом на зуб не попадала от стужи. — Он живой. Холод этот. Он тянется.
— Тянется, — согласился Ловчий.
Он расстегнул верхнюю пуговицу кафтана. Под одеждой, в районе солнечного сплетения, медленно разгоралось багровое свечение. Жива — кузнечный жар Громовых. Воздух вокруг Святогора задрожал, как над раскаленной печью. Марья невольно сделала шаг ближе к нему, спасаясь от навалившейся мертвой Стыни.
Они двинулись вглубь прохода. Огромные станки по бокам походили на замершие скелеты чудовищ. Луч прожектора выхватил одну из шестерен прокатного стана.
— Постой, — прошептала девчонка. — Смазка на валу. Она не замерзла. Она свернулась.
В желтом свете было видно, что солидол кристаллизовался игольчатыми наростами. Металл под ним потемнел, покрывшись глубокими язвами.
— Умная девка, — Ловчий мазнул взглядом по изуродованному валу. — Навь не просто морозит. Она гноит железо. Превращает сталь в труху. Пошли дальше. Котельная в самом конце.
Они прошли еще полсотни шагов, когда луч уперся в кирпичную колонну. У ее основания сидел человек в шинели тульского ополчения. В руках он сжимал паровой карабин, ствол которого был намертво забит синим льдом.
Святогор носком сапога качнул плечо бойца. Тот завалился набок с деревянным стуком. Лицо мертвеца было серым и лишенным влаги — Навь выпила из него всю воду, оставив сморщенную маску. Глазные впадины заросли кристаллами.
— Готов, — коротко бросил Святогор. — Паропроводы замерзли на первом же десятке шагов, клапаны заклинило. Без тепла они здесь просто мишени.
В этот момент где-то впереди раздался тяжелый, протяжный скрежет. Металл закричал — громко, с визгом, от которого заложило уши.
— Свет вперед! — скомандовал Ловчий, вскидывая ручницу.
Марья рванула прожектор в сторону звука. На высоте третьего яруса, на ржавых рельсах зашевелилась мостовая тележка крана. Огромный стальной крюк на толстой цепи медленно пополз вниз.
— Там ведь никого нет... — прошептала Марья.
— Нави экипаж не нужен. Она сама как пар. Оживляет то, что должно лежать мертвым.
Крюк с грохотом рухнул на плиты в трех шагах от них. И из темноты раздался сухой, свистящий выдох. Словно заработали проржавевшие меха.
Тум... Хррр... Тум...
Ритм был тяжелым. Так бьется сердце, которое заставили ходить на поршнях. На медном браслете Святогора тревожно замигал красный диод.
— Приехали, — тихо произнес Ловчий. — Держи свет ровно, девка. Сейчас начнется кузня.
Из тумана показалась фигура. Навь скрутила воедино плоть заводского мастера и тяжелую чугунную раму автоматического молота. Тварь двигалась на трех стальных опорах-штуцерах. Вместо головы торчал медный кожух редуктора, а в груди, за решеткой сломанных ребер, пульсировал синий нарост ледяного нарыва — сердце Стыни.
Тварь взревела. Из открытых патрубков на ее плечах вырвались струи ядовитого газа.
— Держи свет! — рявкнул Святогор.
Марья вцепилась в латунные рукояти прожектора. Ее трясло, но луч оставался неподвижным, выжигая глаза-линзы на чугунной морде.
Грянул выстрел. Ударная волна разорвала туман. Тяжелая свинцовая пуля с треском вошла в ледяное сердце. Раздался пронзительный звон. Тварь покачнулась, но синий нарост в ее груди мгновенно затянулся новым льдом, поглотив серебро.
— Мало... — выдохнул Святогор, переламывая стволы. Горячая гильза отскочила от бетона.
Тварь рванулась вперед. Огромная лапа-поршень с шипением рассекла воздух. Ловчий ушел перекатом влево, но удар пришелся по станине токарного станка. Многотонную махину смяло и отбросило в сторону. Осколки чугуна веером брызнули по цеху. Один из них распорол плечо Святогора. Ловчий глухо рыкнул. Его Жива вспыхнула ярче, затягивая порез багровой дымкой.
Редуктор монстра бешено вращался. Тварь развернулась к Марье — прожектор слепил ее.
— Медный маховик на трубе над тобой! — заорал Святогор, бросаясь наперерез твари. — Сбей лед и крути!
Марья оглянулась. Прямо над ней из стены торчал огромный вентиль обводного коллектора, намертво заросший синей коркой. Тварь сделала шаг, пол под ее стальными опорами лопнул.
Марья бросила прожектор. Схватив из сумки тяжелый разводной ключ, она с отчаянием ударила по замерзшему маховику. Синий лед разлетелся стеклянными брызгами.
Она навалилась всем телом на ледяное железо. Рукавицы затрещали. Маховик поддался на четверть оборота, затем еще. В недрах стены утробно зарычало.
— Ложись! — рявкнул Святогор.
Марья рухнула на колени, закрывая голову. Из сорванного клапана с оглушительным свистом ударил столб перегретого пара. Давление в двадцать атмосфер ударило точно в грудь наступающей твари. Белый кипящий туман мгновенно заполнил проход.
Навья Стынь не выдержала жара великой мануфактуры. Раскаленный пар резал синий лед, чугунные детали монстра лопались с сухим треском. Тварь завертелась на месте, ее механический рев сменился жалобным свистом выходящего воздуха.
Святогор уже был на ногах. В его правой руке гудел плазменный кладенец. Изо рта Ловчего шел густой пар — он отдавал оружию всю свою Живу, сжигая внутренний жар без остатка.
Прыжок.
Синее лезвие по самую рукоять вошло в треснувший нарыв в груди монстра. Святогор с рычанием провернул клинок.
Раздался глухой взрыв. Синий туман рассеялся, сменившись тяжелым запахом вареного мяса и машинного масла. Тварь рухнула. Ее поршни со свистом выпустили последний воздух, и туша затихла, превратившись в груду металлолома.
Святогор выключил клинок и опустился на колено. Багровый свет под его кафтана погас. Он тяжело дышал.
Вверху, под самой крышей, глухо защелкали реле. Заработали масляные насосы. Навья стынь уходила, уступая место привычному, душному теплу кузницы.
Марья медленно поднялась с пола. Ее лицо было черным от копоти, куртка мокрой от пара, а руки дрожали.
Святогор поднял голову. — Прагматично, — он тяжело поднялся и закинул ручницу за спину. — Не зря я на тебя одежду перевел.
— Я... я думала, нам конец, — тихо произнесла девчонка.
— Забирай приборы, идем на выход. Здесь скоро будет не продохнуть.
Тяжелые гермоворота медленно поползли в стороны. Из проема вывалилось облако белого пара. Приказчик Терентий, топтавшийся у конторы в окружении стрельцов, замер.
Из белого тумана вышел Святогор. Вслед за ним, согнувшись под тяжестью ящика, семенила Марья.
— Работа выполнена, Терентий, — бросил Ловчий. — Пускай кочегаров.
Терентий недоверчиво заглянул в открытые ворота, откуда доносился здоровый гул работающих поршней. Из шахт на крыше повалил черный дым.
— Упас... — выдохнул приказчик, крестясь. — Не соврал Громов.
— Деньги, Терентий. И солярку, — холодно напомнил Святогор. — Пусть твои люди загрузят бочки в мой кузов. У меня мало времени.
Приказчик торопливо махнул рукой. Пока стрельцы кряхтя грузили топливо, Терентий протянул Ловчему тяжелый кожаный кошель.
Святогор взвесил его на ладони. Развязал шнурок, достал один тяжелый серебряный целковый и протянул Марье.
— Твой пай, — коротко сказал он. — За вентиль.
Девчонка замерла. В ее деревне за такую монету можно было кормить всю слободу месяц. Она несмело взяла холодный металл.
— Спасибо, Святогор.
— Отработала. В машину. Нам еще нужно выехать на Тракт до того, как закроют заставы.
Они сели в УАЗ. Двигатель взревел, и тяжелая машина покатилась прочь от мануфактур. Впереди их ждал темный, занесенный снегом Тракт.

----------

Глава 3. Черный лед Тракта

Глава 3. Черный лед Тракта
Очередь у Южной Заставы двигалась медленно, как остывающий мазут. УАЗ Святогора стоял в колонне третьим. Сзади натужно фыркал дизелем трехосный грузовоз купеческой гильдии, груженный ящиками со стальными заготовками. С высоты тридцатисаженных стен Полиса капала грязная теплая вода — жар великих кузниц плавил налипающий на броню цитадели снег. Пахло каленым железом, дегтем и дешевым махорочным дымом.
Стрелец у ворот выглядел как ходячая паровая печь. Тяжелые наплечники из кованой стали, пневматические шланги вдоль рук, шипящие при каждом движении. За его спиной глухо клокотал выпускной клапан силового ранца. Вместо лица — железная личина со стеклянной щелью визора, за которой тускло горел оранжевый огонек приемника.
Стрелец подошел к кабине УАЗа, не снимая в железной рукавице тяжелого плазменного бердыша.
— Грамоту на выезд, — проскрежетал шлем. Голос бойца двоился из-за дешевой мембраны динамика на горловине.
Святогор протянул в окно тяжелую латуневую пластину с прямоугольной вырубкой — подорожную перфокарту с гербом Громовых.
Стрелец вставил ее в приемное гнездо на своей грудной броне. Внутри доспеха что-то быстро защелкало, закрутились диски механического считывателя. Раздался резкий звонок. На груди часового выскочил зеленый жестяной флажок: «ОДОБРЕНО».
— Чисто, — стрелец вернул пластину Ловчему и поудобнее перехватил бердыш. — Храни вас Перун, ваше благородие. На тридцатой версте вехи шалят. Связи со Смоленским полисом нет уже вторые сутки.
— Разберемся, — коротко бросил Святогор.
Часовой махнул рукой. Тяжелые цепи привода натянулись, скрежеща звеньями по чугунным шкивам. Двухтонная гермостворка ворот поползла вверх.
УАЗ тронулся. Они проехали под мерцающей аркой силового поля. На мгновение воздух заколол кожу тысячами невидимых игл, в кабине остро запахло озоном, а на панели приборов испуганно дрогнули стрелки аналоговых вольтметров.
И сразу за чертой свет погас.
Сзади остались неоновые нимбы святых над соборами Тулы, тепло плавильных печей и привычный людской гул. Впереди лежал Тракт — узкая серая полоса обледенелого бетона, уходящая в бесконечную белую мглу Дикого Поля.
Колоссальный мороз ударил по лобовому стеклу мгновенно. Вода, стекавшая с капота, за секунду превратилась в мутную корку льда. Святогор с хрустом повернул латуневую рукоять обогревателя. Из дефлекторов на панели с натужным воем вырвалась струя сухого, едва теплого воздуха.
— Холодно... — Марья съёжилась, сильнее кутаясь в жесткую кожаную куртку.
— Это не город, — Святогор тяжело ворочал руль, удерживая машину в колее от купеческих тракторов. — Здесь Стынь. Доставай патроны.
Марья потянула к себе тяжелый деревянный ящик, стоявший в ногах. Внутри, ровными рядами в промасленной бумаге, лежали патроны двенадцатого калибра для ручницы. Латунные гильзы тускло поблескивали в слабом свете приборной панели.
— Бери проволоку из мешка, — приказал Ловчий, не отрывая взгляда от дороги. — Обматывай каждую пулю по нарезам. Плотно, в три оборота. Концы закручивай пассатижами и срезай под корень. Чтобы из гильзы не торчало.
Марья достала моток тонкой серебряной проволоки. Пальцы быстро замерзли, металл обжигал кожу холодом, а жесткая нить резала подушечки пальцев. Но она молча гнула провод, виток за витком укладывая его в свинцовые пазы пуль.
— Святогор... а зачем серебро? — тихо спросила она, аккуратно укладывая готовый патрон в патронтаж на кожухе коробки передач. — Навь его боится?
— Серебро тепло держит, — неохотно пояснил Ловчий. — Моя Жива через него в пулю идет. Обычный свинец Стынь заморозит еще в полете, он от удара о шкуру волчью в пыль рассыплется. А серебряная обмотка не дает навьему холоду порох в гильзе испортить. Поняла?
— Поняла.
На приборной панели захрипел динамик рации. Сквозь треск статического электричества пробился далекий, искаженный человеческий голос:
— ...веха двадцать... заваливает... Стынь... помогите...
Святогор протянул руку и щелкнул тумблером, вырубая питание. Хрип прекратился. В кабине остался только басовитый ровный рокот дизельного мотора и свист ветра за тонкими стеклами дверей.
— Почему ты выключил? — Марья удивленно посмотрела на него. — Там просят помощи!
— Им уже никто не поможет, — Святогор сильнее вдавил педаль газа. УАЗ подпрыгнул на ледяной кочке. — Навь часто говорит голосами тех, кто уже замерз. Заманивает. Запомни это, девка, если жить хочешь. На Тракте верят глазам, да и то не всегда.
УАЗ шел бодро, но кузов трясло на обледенелых колеях так, что зубы бились друг о друга. В щели дверей свистел ледяной ветер, принося в кабину мелкую, как песок, снежную пыль. Святогор вел машину уверенно, наваливаясь грудью на тяжелое рулевое колесо. На его лице, освещенном тусклым зеленым светом шкал, застыла маска сосредоточенной злости.
— Следи за приборами, — бросил он. — Круглые циферблаты видишь? Тот, что слева — давление масла. Стрелка должна стоять на тройке. Если упадет — сразу говори. Тот, что справа — температура воды. Выше восьмидесяти поднимется — бей тревогу, глушим мотор. Дизель заклинит посреди поля — нас не найдут даже к весне. Поняла?
— Да... Давление — три. Вода — шестьдесят, — послушно повторила девчонка. Она прижала к груди патронтаж, в который уже успела набить десяток обмотанных серебром патронов. — Святогор... а почему на Тракте нет других машин? Мы едем одни.
— Потому что дураков нет соваться в ночь без нужды, — Ловчий переключил передачу, коробка отозвалась тяжелым металлическим хрустом. — Купцы ходят караванами. По три-четыре тяжелых БТРа с охраной, со спаренными пулеметами на броне. А одиночки вроде меня выезжают только по особому контракту.
Впереди, сквозь пелену метели, показалась тусклая оранжевая точка. По мере приближения она росла, превращаясь в размытый ореол тепла.
Вскоре УАЗ проехал мимо вехи.
Это был массивный стальной столб высотой в три человеческих роста, вкопанный в бетонный постамент на обочине. Наверху, укрытый тяжелым железным козырьком от снега, мерно и тяжело ухал поршневой генератор. Он работал на неочищенном мазуте, со свистом выплевывая в небо струи черного жирного дыма. Вокруг вехи, в радиусе пятнадцати шагов, снег стаял, обнажив черную жидкую грязь Тракта. От генератора шло тяжелое, удушливое тепло.
— Вот это — веха, — Святогор мазнул взглядом по столбу. — Пока она качает мазут и греет воздух, Стынь отступает. Купцы платят огромную подать воеводам в Полис, чтобы те держали объездчиков. Объездчики чинят генераторы, заливают топливо. Если веха тухнет — Навь сжирает дорогу за час. Металл становится хрупким, как стекло, а люди замерзают прямо на ходу.
УАЗ миновал зону тепла, и кабина снова мгновенно остыла. Мороз заскрипел по железу обшивки с новой силой.
Они ехали еще около часа. Марья методично проверяла приборы: — Давление — три. Вода — шестьдесят пять.
Но вдруг Святогор нахмурился. Дорога впереди уходила в глухую, странно плотную тьму. На тридцатой версте должна была стоять следующая веха. Но никакого оранжевого свечения не было. Тракт впереди казался провалом в бездну.
Святогор сбросил газ. Дизель сбавил обороты, перейдя на глухое утробное ворчание. Фары УАЗа выхватили из темноты очертания вехи. Она не горела. Генератор наверху молчал. Более того, весь стальной столб был закован в толстый уродливый панцирь из мутно-синего льда, который светился изнутри фосфорическим светом. Ледяные наросты походили на застывшие щупальца.
Прямо под мертвым столбом стояла машина.
Это был трехосный почтовый броневик курьерской службы — тяжелая угловатая коробка, обшитая стальными листами на заклепках. Лобовые стекла закрыты броневыми заслонками с узкими смотровыми щелями. Двигатель не работал.
— Святогор... — шепнула Марья, прижимаясь к двери. — Это они? Те, кто кричал по рации?
Ловчий плавно нажал на тормоз. УАЗ замер в двадцати шагах от броневика.
— Молчи. — Он до упора утопил клавишу фар. Свет погас. Кабина погрузилась в полумрак. — Достань карабин из зажимов за спиной. Переломи стволы. Вставь патроны. Тихо.
Марья, стараясь не стучать железом, вытянула тяжелую двуствольную ручницу. Металл обжег пальцы сквозь шерсть обмоток. С тихим щелчком она переломила затвор. Две латунные гильзы мягко скользнули в патронники.
Святогор взял оружие, проверил пальцем взведенные курки.
— Тепла внутри броневика нет, — негромко произнес он, вглядываясь в темный силуэт сквозь метель. — Всё синее. Мертвые. Но кто-то вывел веху из строя. Навь сама по себе генераторы не тушит — у нее рук нет, чтобы вентили крутить.
Он приоткрыл бронедверь. Холодный воздух ворвался в салон, выстудив остатки тепла.
— Сиди здесь. Ногу держи на педали газа. Если закричу или выстрелю — заводи дизель и жми вперед. Тарань броневик, если на дороге встанет. Поняла?
— Поняла. — Марья перебралась на водительское сиденье, вцепившись побелевшими пальцами в холодный обод руля.
Святогор бесшумно выскочил из машины и растворился в белой круговерти.
Марья осталась одна. Тишина давила на уши. Единственным звуком был сухой шелест снежинок о лобовое стекло и далекий тоскливый вой ветра. Вдруг ей показалось, что внутри замерзшей машины, за узкой смотровой щелью, шевельнулся слабый синеватый огонек.
Святогор подошел к почтовому броневику. Вблизи машина казалась еще более жуткой. Мутно-синий лед покрывал колесные арки и радиаторную решетку. Корка медленно пульсировала, излучая слабое замогильное свечение.
Ловчий заглянул под днище, туда, где из бетонного основания Тракта выходила медная труба подачи мазута к вехе.
— Срез чистый, — негромко произнес он. — Оплавленный по краям.
Трубопровод перерубили тяжелым плазменным резаком. Диверсия. Кто-то намеренно заглушил веху, подставив почтовый караван под удар Стыни.
Святогор вскинул карабин и ударил тяжелым прикладом по запорному механизму задней бронедвери. Лед лопнул со стеклянным звоном. Ловчий рванул ручку на себя. Петли заскрипели так, словно металл кричал от боли.
Внутри пахло застывшей кровью, сырым железом и болотным тленом.
Три курьера лежали на стальном полу. Их кожа стала прозрачной, сквозь нее просвечивали синие, замерзшие вены. Пальцы судорожно вцепились в оружие, которое им не помогло. Навь выпила их тепло за считаные минуты.
На груди старшего курьера, намертво зажатый обледеневшими руками, лежал латунный цилиндр длиной с локоть. На торцах тубуса тускло поблескивало сургучное клеймо Княжеской почтовой службы.
Святогор наступил сапогом на грудь мертвеца, ломая хрупкие от мороза ребра, и с силой потянул цилиндр на себя. Пальцы покойника с хрустом разжались.
В ту же секунду веки мертвеца дрогнули.
Под ними не было человеческих глаз. Только два диска мутного, светящегося синевой льда. Челюсть курьера с металлическим лязгом отвалилась вниз, обнажив покрытый изморосью язык. Ожившая замороженная кукла дернулась, пытаясь схватить Святогора за рукав кафтана.
Реакция Ловчего была мгновенной. Тяжелый приклад ручницы опустился прямо на синий лоб. Череп лопнул, как перемерзший арбуз, осыпав пол сухими ледяными осколками. Тело обмякло.
Святогор перехватил цилиндр поудобнее, выскочил из броневика и побежал к УАЗу.
— Заводи! — гаркнул он еще на бегу. — Быстро!
Марья рванула ключ зажигания. Стартер под капотом УАЗа натужно, хрипло ухнул. Реле щелкнуло, но коленвал даже не провернулся. Навья Стынь, сочившаяся от мертвой вехи, добралась до аккумулятора. Холод сожрал электрический заряд.
— Святогор! — закричала Марья, ее голос сорвался на панический писк. — Искра ушла! Не крутит!
Ловчий взлетел на подножку, закинул латунный тубус на заднее сиденье и выхватил из-под своего кресла тяжелую Г-образную стальную рукоятку.
— Прыгай наружу! — приказал он, пихая Марью к двери. — Вставляй «кривой» в храповик под радиатором! Крути всей массой!
Девчонка вывалилась из кабины прямо в сугроб. Мороз тут же обжег лицо тысячей ледяных игл. Она бросилась к носу машины, нащупала под радиаторной решеткой круглое отверстие. Руки скользили по обледенелому бамперу. С трудом она вогнала стальной зуб рукоятки в прорезь вала.
— Давай! — крикнул Святогор, разворачиваясь спиной к машине и вскидывая карабин.
Из темноты за обледеневшей вехой, ломая хвойный лапник, вывалилась тень.
Это был Шатун. Огромный медведь-мутант, чью плоть Навь переплавила вместе с обломками брошенного трактора. Вместо одной лапы у него поршневым ходом двигалась ржавая стальная балка, сухожилия заменяли приводные цепи, а из открытой пасти вместе с рыком вылетали клубы сизого вонючего пара. Красные фосфорные глаза твари горели голодным огнем.
Марья уперлась обеими руками в железную рукоять стартера. Навалилась всем весом. Рукоятка не двигалась. Застывшее на морозе масло в двигателе превратилось в клей.
— Не могу! — закричала она, глотая слезы и морозный воздух. — Замерз!
— Крути, девка! Крути, или прямо здесь ляжем! — Святогор выстрелил.
Грохот ручницы на мгновение заглушил вой метели. Пуля с серебряной обмоткой ударила Шатуну прямо в сочленение стальной лапы и плеча. Раздался визг разрываемого железа. Тварь покачнулась, взвыла на одной низкой утробной ноте и рванулась вперед, загребая снег уродливыми когтями.
Марья зажмурилась. Вспомнила позорный столб, холодный взгляд старосты. Она не хотела умирать здесь, в грязном сугробе Тракта. С криком она подпрыгнула и всем телом обрушилась на рукоятку.
Хруст. Металл провернулся. Под капотом тяжело, со скрежетом провернулись поршни.
— Еще раз! — крикнул Святогор. Он выстрелил из второго ствола, целясь Шатуну в пасть. Взрыв разнес челюсть звера, но тот продолжал идти, ведомый чужой мертвой волей. Металлическая лапа-поршень с силой взметнулась вверх.
Марья перехватила рукоятку в верхнем положении. Снова прыжок. Снова удар весом.
Дизель кашлянул. Из выхлопной трубы вырвался густой сноп черной сажи. Двигатель схватил и ровно, басовито затарахтел.
В ту же секунду Шатун обрушился на них. Его изуродованная лапа сорвалась с капота и по касательной полоснула Святогора, который успел закрыть собой девчонку. Ржавый зазубренный край железного поршня с хрустом распорол плотную кожу кафтана, пробил кевларовый подбой и разодрал плечо.
Ловчий глухо взвыл, но устоял на ногах. Его Жива под кожей мгновенно отозвалась на ранение — багровый жар прилил к ране, прижигая разорванные сосуды и притупляя шок от боли.
— В кабину! — Святогор уцепился здоровой рукой за шиворот Марьи, буквально забрасывая ее на пассажирское сиденье, и запрыгнул следом.
Шатун попытался достать их снова. Когти скрежетнули по металлу двери, но Святогор уже с хрустом вбил передачу и до упора утопил педаль газа в пол. Дизель взвыл. Машина рванулась назад, вырывая капот из-под когтей монстра. Колеса бешено крутились, выбрасывая из-под шипованной резины ледяную крошку.
Святогор крутанул руль, переключился на первую и направил УАЗ в объезд замерзшего броневика, прямо по глубокому кювету. Машину опасно накренило, Марья больно ударилась плечом о стекло, но удержалась.
Шатун попытался развернуться, но тяжелое стальное тело занесло на льду. Он ухнул в сугроб, запутавшись цепями в поваленной ели.
УАЗ выскочил обратно на бетонную полосу Тракта и понесся вперед, прочь от проклятой тридцатой версты. В кабине пахло гарью, горелой проводкой и порохом. На полу у ног Марьи лежал латунный цилиндр с нетронутой княжеской печатью.
Святогор держал руль одной рукой. Из разорванного плеча сочилась кровь, но лицо оставалось спокойным и жестким. Он бросил быстрый взгляд на приборы:
— Давление масла?
Марья сглотнула застрявший в горле ком, вытерла дрожащие губы и посмотрела на панель: — Три... ровно три. Вода — семьдесят пять.
— Жить будем, — Ловчий слегка ослабил хватку на руле. — Держи приборы, подмастерье. Скоро до острога доберемся.
К полуночи метель окончательно забила Тракт рыхлыми сугробами. Пар от мотора густо валил сквозь разбитую Шатуном решетку радиатора, замерзая на лобовом стекле плотной ледяной чешуей.
Острог возник из мглы внезапно.
Над занесенным Трактом выросли глухие угрюмые стены из черных вековых бревен лиственницы, стянутых ржавыми полосами железа. На угловых башнях натужно выли ветряные генераторы, а узкие лучи ацетиленовых прожекторов лениво резали круговерть метели. Силового купола здесь не было — над воротами мерцал лишь простой медный крест, обмотанный проводами под напряжением. От него во все стороны летели крупные синие искры, отпугивающие мелкую навью нечисть.
Святогор трижды коротко нажал на клаксон. Из смотровой щели над воротами высунулся ствол тяжелой паровой пищали.
— Кто прет в ночь? — донесся глухой крик часового.
Святогор высунул руку в окно, подставив под луч прожектора серебряную бляху гильдии Ловчих. — Святогор Громов! Везу княжескую почту с тридцатой версты! Ворота отворяй, пока дизель не встал!
За стеной зашумели противовесы. Тяжелая кованая решетка ворот медленно поползла вверх. УАЗ перевалился через заснеженный порог, и ворота с глухим лязгом рухнули за их спинами, отсекая ярость Дикого Поля.
Внутри острога пахло навозом, соляркой, печным дымом и жареным салом. Это был тесный военный гарнизон: бревенчатые казармы, конюшни для тягловых лошадей и длинный дощатый ангар-мастерская с низким навесом. Туда Святогор и направил разбитую машину.
Дизель затих с тяжелым, облегченным вздохом. В мастерской было прохладно, но тихо. В углу жарко светилась красным боком чугунная буржуйка, возле которой дремал местный механик в промасленном ватнике.
Святогор тяжело вылез из-за руля. Левое плечо его кафтана полностью промокло от темной крови, кожа задубела от мороза.
— Марья, тащи укладку, — глухо бросил он, стягивая разорванный рукав. — Сама не зевай, грейся у печи.
Девчонка занесла ящик в тепло, нашла чистую лавку и помогла Ловчему снять испорченный кафтан. Под ним была грубая холщовая рубаха, насквозь пропитанная кровью. Когда Марья аккуратно разрезала ткань ножом, она сглотнула: на плече Святогора красовались три рваные глубокие борозды. Края раны уже посинели от навьего холода, хотя Жива Громова продолжала бороться, запекая кровь багровой коркой.
Святогор зубами вытянул пробку из бутыли со спиртом, плеснул на рану. Его лицо дернулось, челюсти сжались со скрипом, но он не издал ни звука.
— Иглу бери, — приказал он Марье, протягивая суровую нить и изогнутую сапожную иглу. — Шей. Края стягивай плотнее, как брезент на кузове. Иначе загниет от Стыни.
Руки Марьи дрожали, но она стиснула зубы. На Тракте слезам не было места. Она протерла иглу спиртом и принялась за работу. Святогор сидел неподвижно, только его здоровая рука так сильно сжала край лавки, что старая древесина жалобно трещала.
Когда с ранением было покончено, Марья густо замазала швы вонючей дегтярной мазью и забинтовала плечо чистой мешковиной. Святогор тяжело выдохнул, натянул сухую рубаху и подошел к капоту УАЗа.
Машина выглядела скверно. Правое крыло смято в гармошку, фара раздавлена, а радиаторная решетка погнута так, что упиралась в крыльчатку вентилятора.
— Крыло выправим кувалдой, — Святогор потрогал помятый металл. — Фару я у местного приказчика куплю. Но главное не это.
Он повернулся к Марье. Девчонка стояла рядом, грея руки у чугунной печи.
— На Тракте становится холоднее. Печка в кабине слабая. Если дальше прижмет настоящая Навь, мы просто замерзнем за рулем. Серебряные патроны не спасут, если пальцы на руле околеют.
Святогор медленно кивнул. — Твоя правда. Кабину надо утеплять. Завтра с утра возьмем у здешних войлока и листового асбеста, обобьем двери изнутри в два слоя. И кинем медный змеевик от малого круга охлаждения мотора.
— Куда? — не поняла Марья.
— Пропустим трубку с антифризом прямо под нашими сиденьями, — Ловчий ткнул пальцем в обледеневшее днище кабины. — Сделаем печку от движка. Будет парить, зато ноги не застудим. И заслонки на радиатор надо поставить железные, чтобы тепло не выдувало на ходу.
Марья посмотрела на машину, прикидывая в уме схему прокладки труб. Ее глаза уже не были испуганными — в них горел сухой интерес подмастерья.
— Медные трубки у механика в углу лежат, я видела, — тихо сказала она. — И припой есть. Я помогу согнуть.
— Вот и ладно.
Святогор подошел к верстаку, на который выложил латунный курьерский тубус. На стыках крышки все еще виднелась тяжелая княжеская печать из красного сургуча. Цилиндр был холодным как лед, и от него едва заметно пахло гарью — той самой, что осталась после плазменного резака диверсантов на тридцатой версте.
Кто-то очень не хотел, чтобы эта почта дошла до Смоленска. И этот «кто-то» сейчас был где-то на Тракте.
Святогор лег прямо на деревянную лавку у печи, подложив под голову свернутый кафтан.
— Гаси прожектор, Марья, — негромко сказал он, закрывая глаза. — На сон четыре часа. На рассвете начнем перебирать железо. Тракт ждать не будет.

----------

Глава 4. Чернокаменная сталь

Глава 4. Чернокаменная сталь
Святогор открыл глаза до первых петухов. Раненые мышцы плеча стянуло жестким, горячим узлом, но лихорадки не было — Жива за ночь выжгла навью заразу, оставив на коже лишь грубые, подернутые сукровицей швы сапожной нити.
В углу мастерской, у едва дышащей буржуйки, заворочался механик. Прохор, грузный мужик лет пятидесяти с выжженным пятном от кислоты на щеке, сел на лавке, протирая засаленные веки. Стоило его взгляду упасть на Святогора, как сон с механика слетел. Он мгновенно вскочил, едва не опрокинув ведро с отработкой.
— Светлые боги... Ваше благородие, — Прохор низко поклонился, судорожно стягивая с головы грязный суконный картуз. — Вы уж простите, сморил сон старого... Не признал в ночи господина Ловчего. Да еще из Громовых.
Святогор молча сел, разминая здоровое плечо.
— Машина где? — коротко спросил он.
— Тамочки, в боксе, всё как изволили, — засуетился Прохор, указывая рукой на занавешенный брезентом проем. — Ребята заставные сказывали, вы на тридцатой версте Шатуна механического уложили? Перунова сила... Мы тут в остроге третью неделю носа за ворота не кажем, а вы в одиночку...
— Меньше слов, Прохор, — Святогор поднялся, моргая от резкой боли в плече. — Работы много. Солярку и место я оплачу.
— Что вы, какое платить! — механик замахал руками так, словно его обвинили в краже. — С Ловчих за починку серебро брать — грех на слободу накликать. Нам без вас за этими стенами и дня не прожить, коли Навь навалится. Все сделаем в лучшем виде. Только прикажите.
В боксе пахло канифолью, паяльной кислотой и старым солидолом. Прохор обошел покалеченный УАЗ, благоговейно трогая пальцами глубокие борозды на капоте.
— Ну и силища у зверя была, — прошептал он, качая головой. — Жесть как бумагу рвал. Ну ничего, выправим. У меня в углу плита броневая от старого купеческого трактора лежит, из нее новое крыло вырежем.
Марья подошла к верстаку, разворачивая моток медных трубок.
— Сначала змеевик кинем, — твердо сказала она. — Пока капот снят и к двигателю подобраться просто.
Прохор недовольно зыркнул на нее из-под кустистых бровей.
— Слышь, девка, ты бы у печки шла посидела. Не бабье это дело — в механику лезть. Иди вон каши нам свари.
Святогор, осматривавший патрубки радиатора, поднял тяжелый взгляд.
— Она — мой подмастерье, Прохор. И если она говорит гнуть медь, ты берешь трубогиб и делаешь то, что она скажет. Усек?
Механик мгновенно притих, преданно закивав. — Усек, ваше благородие. Не гневайтесь. Коли подмастерье — пускай командует.
Марья благодарно глянула на Святогора, но тот уже вернулся к работе. Нежности на Тракте не приживались.
Следующие четыре часа бокс оглашался мерным стуком кувалды и шипением паяльной лампы. Марья работала молча и зло. Она сама согнула медную трубку, пробила зубилом два отверстия в полу кабины и соединила контур с малым кругом охлаждения дизеля. Прохор, поначалу следивший за ней с недоверием, к полудню лишь уважительно хмыкал, подавая ей то ключи, то куски плотного войлока для изоляции.
— Шустрая девка, — тихо шепнул он Святогору, пока Марья затягивала хомуты под днищем. — Из ваших, слободских?
— С Тракта, — отозвался Ловчий, затягивая болты на тяжелых железных жалюзи, которые они установили поверх радиатора вместо разбитой решетки. — Выжила. Это главное.
Правую фару заменить было нечем, поэтому Прохор притащил с обледенелого склада тяжелый ацетиленовый прожектор со списанной дрезины. Его намертво приварили к левому крылу, защитив толстой решеткой из арматуры. Теперь УАЗ выглядел еще более дико и грозно — асимметричный, обшитый грубыми листами брони, с одним огромным «глазом».
Около полудня в бокс зашел заставной стрелец в тяжелом кожаном доспехе с железными бляхами.
— Господин Ловчий, — боец вытянулся во фрунт, прижимая приклад ручницы к плечи. В его глазах читался суеверный трепет: живого Громова в этих глухих местах видели нечасто. — Воевода Ратибор просит вас пожаловать в управную избу. Дело спешное.
Святогор вытер руки ветошью. — Идем, Марья. Оружие возьми.
Они прошли через внутренний двор острога. Местные жители — бледные бабы в теплых платках, чумазые дети и раненые стрельцы с перевязанными руками — провожали их взглядами. Люди расступались, давая дорогу Ловчему. Некоторые тихо шептали молитвы, касаясь пальцами лба, словно мимо них проносили чудотворную икону.
Управная изба была срублена из толстых сосновых бревен.
Воевода Ратибор встретил их, сидя за дубовым столом под голограммой сурового лика Георгия Победоносца. Ратибор был старым, высохшим воином. Правая половина его тела была закована в тяжелый пневмодоспех, из которого со стороны лопатки с тихим сипением вырывались струйки пара. При виде Святогора старик поднялся, поршни его экзоскелета глухо зажужжали.
— Здравствуй, Громов, — Ратибор крепко пожал здоровую руку Святогора. — Наслышан о твоем деле на тридцатой версте. Храбрый удар. Садись к печи.
Он махнул рукой ординарцу, и на стол мгновенно выставили глиняный кувшин с горячим сбитнем и блюдо с крупно нарезанной вареной кониной. Марья нерешительно замерла у двери, но Святогор притянул для нее тяжелую табуретку.
— Ешь, — приказал он ей и повернулся к воеводе. — Ратибор, на тридцатой версте веху заглушили не звери Нави. Трубопровод перерублен плазмой.
Воевода помрачнел. Пар из его ранца пошел гуще.
— Знаю, — глухо отозвался старик, наливая сбитень в оловянные кружки. — Не первые ворота тухнут. На Тракте объявились Отреченные. Беглые каторжники, дезертиры и прочий сброд, который принял в себя мертвую Стынь. Навь дает им силу не мерзнуть в Диком Поле, а они за это режут вехи и пускают под откос купеческие караваны.
Святогор выложил на стол латунный цилиндр. Красный сургуч на печати слабо поблескивал в полумраке избы.
— Я взял это в обледеневшем броневике курьеров. Везу в Смоленск.
Ратибор посмотрел на печать, и его единственный здоровый глаз сузился.
— Серьезный груз, Громов. На Сухом перевале сейчас стоит банда Отреченных под предводительством некоего Хмура. Он бывший пушкарь из Смоленского гарнизона, продавший душу Нави. Если они узнают, что у тебя этот тубус — костьми лягут, но машину твою остановят. Оставайся в остроге. Через три дня пойдет тяжелый бронепоезд воеводы Смоленского. Пойдешь под его прикрытием.
Святогор поднялся, отодвинув кружку.
— Почтовая служба платит за скорость, Ратибор. Через три дня этот тубус промерзнет так, что сургуч рассыплется, и Навь сожрет послание. Мы выезжаем сегодня.
Воевода долго смотрел на Ловчего. Затем тяжело вздохнул.
— Упрямый ты, как и весь твой род. Ладно. Держи карту, — он протянул Святогору сложенный лист плотной вощеной бумаги. — Здесь отмечены обходные тропы у Сухого перевала. И храни вас Перун. Вы — последняя надежда этих земель, Ловчие. Коли вы испугаетесь — Тракт окончательно замерзнет.
К вечеру ветер улегся, но мороз стал еще злее. Ртутный градусник на стене конторы показывал минус сорок пять.
УАЗ стоял у ворот, готовый к выходу. Железные жалюзи на радиаторе были плотно прикрыты, ацетиленовый прожектор на крыле слабо шипел, прогревая карбидную смесь.
Проводить Ловчего вышел почти весь острог. Стрельцы молча стояли вдоль бревенчатых стен, держа ручницы у ноги. Бабы в толстых платках шептали обережные заговоры, глядя на Святогора с тихим благоговением. Для этих затерянных в ледяной пустыне людей уезжающий в ночь Ловчий был живым щитом, удерживающим их хрупкий мир от падения в бездну Нави.
Прохор подошел к пассажирской двери, за которой уже сидела Марья. Механик протянул ей плотный сверток из холстины.
— Держи, девка, — тихо проговорил он, стараясь не смотреть ей в глаза. — Конина вяленая со специями. На Тракте зубы поточить пригодится. И... береги его. Ловчих мало осталось. Настоящих — мало.
— Спасибо, дядька Прохор, — Марья бережно спрятала сверток под куртку.
Святогор запрыгнул за руль. Дверь захлопнулась с тяжелым, плотным лязгом.
— Готова? — спросил он, выжимая сцепление.
— Готова.
Дизель взревел. Выхлопная труба выплюнула густую струю черного дыма. Тяжелая решетка ворот острога медленно поползла вверх, открывая путь в фиолетовые сумерки Дикого Поля.
УАЗ выкатился за ворота. Сзади со стоном опустился чугунный затвор.
Марья затаила дыхание. Она ожидала, что кабина сейчас мгновенно выстудится, как это было вчера. Но под ногами вдруг разлилось мягкое, густое тепло. Медный змеевик, проложенный под сиденьями, быстро нагревался от работающего мотора. В салоне запахло горячим войлоком, чистой соляркой и сухой кожей. Это было первое настоящее тепло, которое она почувствовала с тех пор, как ее привязали к позорному столбу.
— Тепло... — прошептала она, прижимая ладони к сиденью.
— Не расслабляйся, — отозвался Святогор, тяжело ворочая руль. Единственная фара-прожектор резала синеватые сугробы впереди. — Жалюзи прикрой наполовину, чтобы мотор не перегреть. И держи карабин на коленях. Мы подходим к Сухому перевалу.

----------

Глава 5. Сухой Перевал

Глава 5. Сухой Перевал
Дизель УАЗа надрывно выл, выплевывая в морозный воздух клубы черной копоти. Машина тяжелой тушей ползла по серпантину Сухого Перевала. По обе стороны узкой грунтовки вставал глухой лес — вековые ели гневно гнулись под тяжестью черного, промерзшего снега.
В кабине впервые за сотни верст стояло живое тепло. Медный змеевик, проложенный Прохором под сиденьями, прогонял по салону горячий дух антифриза и нагретого железа. Но снаружи Стынь густела с каждой саженью подъема.
Святогор опустил на правый глаз окуляр с латунной обоймой. Щелкнуло микро-реле. Линза зажглась тусклым багровым светом, проявляя тепловые фоны. Спиртовой термометр за окном замер на отметке минус сорок и продолжал ползти вниз.
Метель внезапно опала. Стих рычащий ветер. Насмерть. Лес сковала мертвая, звенящая тишина — верный признак близкой Нави. Слышно было только, как тяжелые шипованные покрышки с хрустом крошат ледяную корку.
— Навь рядом, — процедил Святогор, перехватывая руль покрепче. — Готовься.
За поворотом дорога уперлась в завал. Поперек проезжей части лежали три туши рухнувших сосен, намертво вмерзшие в обледеневший остов старого купеческого трактора.
Святогор ударил по педали тормоза. Тяжелые колодки сжались с металлическим визгом. УАЗ замер, носом почти уткнувшись в трухлявую кору.
В ту же секунду из чернеющих ветвей со свистом вылетел тяжелый стальной гарпун. Наголовник кованого острия сплошь покрывал синий навьин иней.
Удар.
Оглушительный хруст.
Гарпун разнес в пыль свежеустановленный прожектор на левом крыле. Вспышка жженого карбида. Кабина моментально погрузилась во тьму, освещаемая лишь тускло-зелеными циферблатами приборов.
Из леса, ломая кустарник, повалили тени. Десяток, не меньше. В рваных тулупах, обвешанные самодельным железным ломом, с костяными клевцами и трофейными шахтерскими резаками. Отреченные. Стынь проела их плоть — даже через вентиляцию кабины потянуло запахом застарелой падали и жженой шерсти.
— Сиди внутри, — ровным, почти скучным голосом сказал Святогор, передергивая затвор ручницы. — Двери на засов. Не глуши мотор.
Марья сжала губы, судорожно кивнула и лязгнула внутренним шпингалетом. Пальцы ее тряслись так, что она едва не выронила арбалет.
Святогор толкнул тяжелую бронедверь и шагнул на мерзлую землю. Мороз моментально ударил по лицу, обожег легкие. Раненое плечо отозвалось тупой, пульсирующей болью.
Из-за тракторного остова грузно вышагнул один. Рослый, плечистый, в истрепанной офицерской шинели Смоленского гарнизона без погон. Хмур.
Кожа на его лице покрылась мертвенно-синей сеткой вен, из ноздрей с каждым выдохом вырывалась ледяная пыль. Правая рука от локтя была отрублена. Вместо нее к культе крепился уродливый протез из навиего льда, ржавых шестеренок и медных трубок, оканчивающийся тяжелым ковочным топором. От лезвия валил сизый морозный дым.
Хмур остановился в десяти шагах, уставившись мертвыми глазами на латунный герб Громовых на капоте УАЗа.
— Вылезай, Ловчий, — прохрипел Отреченный. Голос его напоминал треск ломающегося льда. — Отдай тубус. Девку заберем себе, а ты пойдешь обратно в Тулу пешком. Без сапог.
Святогор чуть прищурился. Окуляр засек резкую пульсацию в медных реле на груди Хмура. Бандит знал про тубус. Значит, не случайный налет. Наводка из самого Смоленска. Хмуру заплатили — серебром, свежим мясом или бочками с соляркой.
— Отойди от машины, мертвяк, — хладнокровно произнес Святогор, упирая приклад ручницы в плечо.
Хмур оскалил гнилые зубы.
Карабин рявкнул.
Двойной заряд свинца ударил Хмуру в грудь. Отреченного отшвырнуло на шаг назад, но пули лишь с глухим хрустом завязли в толстой ледяной корке, наросшей под шинелью. Серебряная обмотка не успела прожечь лед — слишком толстая броня.
Святогор отбросил бесполезное ружье в снег. Против застарелой Стыни сухая механика бессильна.
С его пояса сорвалась наборная рукоять. Щелчок контактора.
Вспыхнул яркий, гудящий луч синей плазмы. Запах озона моментально вытравил из морозного воздуха вонь солярки.
Святогор задышал глубже. Втянул воздух через сомкнутые зубы. Кузнечные мехи внутри его груди пришли в движение. В жилах закипела Ярь — живая внутренняя сила Громовых. Кровь толкнула горячий импульс к раненому плечу, выжигая боль, наполняя мышцы стальной упругостью.
Хмур взревел, вздымая ледяной топор, и рванулся вперед.
Удар!
Плазменный кладенец скрестился с навиим топором. Раздался оглушительный взрыв пара. Зашипел раскаленный металл. Ледяные искры брызнули во все стороны, обжигая лицо Святогора.
Хмур давил всей своей нечеловеческой тушей. Морозная аура вокруг него пыталась погасить плазму, сковать пальцы Ловчего смертельным онемением. Святогор уперся сапогами в лед, сдерживая напор. Его дыхание превратилось в раскаленный гул.
В этот момент двое Отреченных с тяжелыми ломами начали обходить Святогора с флангов, беря его в клещи.
Марья видела это через узкую смотровую щель опущенных жалюзи. Страх ледяным когтем сжал ее горло. Она не была воином. Она была сиротой, которую еще вчера собирались скормить волкам. Руки тряслись так, что она не могла взвести тугую трещотку арбалета.
Один из бандитов занес лом за спиной Святогора.
«Тарань, если встанут на дороге», — всплыл в памяти спокойный голос Ловчего.
— Навь вас побери! — взвизгнула Марья, перепрыгивая на водительское сиденье.
Она с силой ударила по педали сцепления, обеими руками вцепилась в тугой рычаг коробки передач и с хрустом вбила первую скорость. Бросила сцепление и со всей дури утопила газ в полик.
Дизель взвыл, выдав оглушительный рев. Тяжелый УАЗ дернулся, едва не заглохнув от неумелого старта, но огромный крутящий момент вытянул машину. Двухтонная стальная туша на шипованных колесах прыгнула прямо в засаду.
Тяжелое бронированное крыло с глухим ударом снесло бандита с ломом, швырнув его на сосновые бревна. Машина с хрустом врезалась в подгнившую часть завала, круша древесину и рассыпая снопы искр от плазменных зубьев отвала.
Хмур отвлекся на грохот рвущейся за его спиной древесины всего на долю секунды.
Святогору этого хватило.
Он скользнул в сторону, уводя плазменный клинок из-под давления топора, и нанес молниеносный удар снизу вверх. Синий огонь с шипением перерубил ледяной сустав протеза. Закипело навие ядро, ржавые шестеренки с визгом брызнули в снег.
Обратным взмахом Святогор рассек Хмуру грудину, глубоко обуглив мертвую плоть.
Отреченный завыл — дико, по-звериному. Из его распоротой груди вместо крови повалил густой сизый пар. Он отшатнулся и рухнул навзничь в снежную кашу.
— Марья! Пошел! — рявкнул Святогор, подхватывая из снега свой карабин.
УАЗ ревел, бешено буксуя на ледяной крошке, но тяжелый таран пробивал путь сквозь трещащие бревна. Святогор в два прыжка нагнал машину, ухватился здоровой рукой за поручень и запрыгнул на широкую металлическую подножку.
Из леса полетели ледяные стрелы и костяные дротики. Один пробил жесткую обшивку задней двери, второй со звоном срикошетил от бронелиста.
УАЗ с треском проломил остатки завала и вырвался на свободу. Шипованные колеса зацепились за щербатый, но чистый бетон центрального Тракта. Машина рванула вперед, набирая ход и уносясь во тьму.
Погони не было. Стынь не любила открытый бетон.
Святогор ввалился в кабину, захлопнув за собой дверь. Сбросил плазменный меч на предохранитель. Левое плечо снова пропиталось горячей кровью — свежие швы от резких движений разошлись.
Он откинулся на сиденье, тяжело переводя дух. Внизу, у самых ног, уютно грел медный змеевик, выгоняя из салона остатки могильного холода.
Святогор перевел взгляд на Марью.
Девушка мертвой хваткой вцепилась в руль. Ее трясло крупной дрожью, губы были искусаны до крови, по грязным щекам текли слезы. Но она не отпускала педаль газа, удерживая ревущую машину точно по центру заснеженной полосы.
Святогор не стал ничего говорить. Не стал хвалить или успокаивать. На Тракте слова стоят дешево. Он просто потянулся здоровой рукой, мягко накрыл ее ледяные пальцы на руле и сам выровнял траекторию машины.
Она справилась. Выдержала крещение Трактом.
Впереди, за полосой черного леса, в темном ночном небе вырисовывались первые далекие, пульсирующие сполохи силовых щитов Смоленского Полиса.

----------

Глава 6. Смоленские Врата

Глава 6. Смоленские Врата
Смоленский Полис вырастал из утренней мглы не как город, а как застывший на краю бетона стальной исполин.
Сначала глаза резал густой синеватый свет. Высоко над трехъярусными внешними валами из монолитного бетона полыхал силовой купол. Воздух вокруг него был настолько плотным, что казался осязаемым — над заснеженными елями стоял непрерывный, низкий гул, от которого закладывало уши. Запах Тракта — сырая хвоя, перегной и падаль — здесь напрочь вытравливался ядовитым коктейлем из озона и жженой меди. Птицы, залетавшие слишком близко к невидимой преграде, вспыхивали сухими искрами и падали на снег обугленными комками.
Над главными воротами, опираясь на массивные башни со спаренными пушками, горела огромная голограмма святого Меркурия Смоленского. Призрак в доспехах держал в одной руке плазменный меч, а в другой — щит с гербом Полиса. Из-за нестабильности старых генераторов проекция периодически подрагивала, рассыпаясь на снопы фиолетовых помех.
УАЗ медленно подползал к линии досмотра. Дизель тяжело чихал — сказывалось паршивое тульское топливо и ледяная крошка, забившая фильтры на Перевале.
Блокпост Княжеской стражи напоминал дот. Десяток бойцов в тяжелой роговой броне и респираторах с механическими клапанами окружили заглохшую машину. В руках у стражников темнели тяжелые автоматические дробовики.
— Заглушить двигатель! — рявкнул через мембрану шлема старший смены, грузный десятник с вислыми усами, выбивающимися из-под фильтра.
Святогор повернул ключ. В кабине сразу стало слышно, как на капоте остывает железо, издавая сухое металлическое щелканье.
Стражники подходили настороженно. Один из них задел сапогом бронированное крыло УАЗа и тут же отпрянул, разглядев застрявший в двери костяной дротик Отреченцев. Другой молча указал десятнику на вмятины от ледяного топора и засохшие черные полосы на решетке радиатора.
— Откуда такие нарядные? — десятник подошел к окну. — На Сухом Перевале Стынь гуляет, да банда Хмура лютует. Неделю как оттуда ни один курьер не прорывался. Вы как живы остались?
Святогор не спеша опустил стекло. В салон ворвался морозный воздух вперемешку с запахом солярного выхлопа от стоящих впереди армейских тягачей.
— Ловчий Святогор из Рода Громовых, — чеканно произнес он и выставил в окно левую руку.
На указательном пальце тускло блеснул массивный перстень из черненого серебра — скрещенные молния и кладенец. Следом Святогор показал кожаный ксиварь с княжеской печатью.
Десятник прищурился. Напряжение среди стражников чуть спало, но стволы они не опустили.
— Громов... — пробурчал старший. — И с сухой кожей вернулся с Перевала. Один?
— С подмастерьем, — Святогор кивнул на Марью. — Едем в Литейную Канцелярию. Специальный пакет от тульского Воеводы.
— Тяжелое стрелковое сдать в ящик хранения, — отсекающим тоном приказал десятник, возвращая ксиварь. — По закону Полиса в Нижний Посад с армейским калибром не пускаем. Только личное короткое или дворянское клинковое. Заберешь на выезде. Иди оформляйся в будку, Громов. Подмастерье пусть сидит в машине и рукам воли не дает.
Святогор молча отстегнул карабин, вынул патроны с серебряной обмоткой и передал оружие стражнику. Плазменный кладенец на поясе остался при нем — на этот клинок право Громовых было непреложным.
Пока Ловчий ушел в серый бетонный бункер таможни оформлять въездную грамоту, Марья осталась в кабине одна.
В Нижнем Посаде, сразу за гермоворотами, было шумно и грязно. Сюда, в подбрюшье огромного Полиса, стекалась вся гарь верхних уровней. Сверху, с железобетонных эстакад, капало отработанное масло. Мимо УАЗа проезжали груженые паровые дрезины, толкались наемники, торговцы ворованным кабелем и портовые грузчики с гидравлическими усилителями на ногах.
Марья посмотрела в боковое зеркало заднего вида. На нее из треснувшего стекла смотрело чужое лицо.
Лицо восемнадцатилетней девушки, замазанное черной оружейной смазкой и копотью. Волосы, перетянутые тугим ремешком, выбились на лбу. На воротнике ее грубой куртки запеклась чужая, почерневшая от мороза кровь — сгустки, оставшиеся после того, как УАЗ на полном ходу пробил завал Отреченцев.
Марья опустила взгляд на свои руки. На правой ладони остался глубокий багровый след от железной рукоятки стартера, которым она заводила промерзший дизель.
Она вспомнила свою глухую деревню. Вспомнила липкий, унизительный страх, когда староста вел ее к дубовому столбу, чтобы отдать Лютоволку. Как весь мир казался ей огромным, злым капканом, где маленькому человеку предначертано лишь визжать и покорно умирать.
А потом пришел Святогор. Разнес тварь плазмой, бросил: «Вставай» и посадил в эту железную коробку.
Марья прикоснулась к деревянному набалдашнику рычага передач. Вспомнила рев дизеля. Вспомнила секунду, когда перед капотом возникли жуткие, перекошенные Стынью рожи разбойников. Вспомнила, как перешагнула через свой ужас, вогнала первую передачу и вдавила газ. Она сама направила две тонны горячего железа на врагов. Она слышала хруст их костей под крылом.
«Я больше не жертва», — подумала Марья.
Эта мысль отозвалась внутри не гордостью, а сухим, спокойным жаром. Тракт выжег всё лишнее. Если ты боишься — тебя съедят. Не твари, так Стынь. Не Стынь, так люди. Чтобы жить, надо крепко держать руль и не жалеть газ.
Девушка достала из кармана ветошь и принялась методично стирать копоть с приборной панели. Руки больше не дрожали.
Верхний Посад Смоленска кардинально отличался от нижних трущоб. Чем выше поднималась подъемная клеть, тем меньше разило соляркой и тем сильнее воздух наполнялся запахом дорогого фимиама, сухих духов и горячего сургуча.
Здесь жили бояре, высшее духовенство и приказные чины. Здания из полированного серого гранита были украшены тяжелой латунной ковкой. По улицам прогуливались дворяне в шелковых кафтанах, под которыми угадывались легкие корсеты из титановых пластин.
Литейная Канцелярия располагалась в трехэтажном тереме из мореного дуба, который венчали огромные релейные часы с боем.
Святогор поднялся на второй этаж, миновав дюжину писарей с механическими арифмометрами. Ему навстречу вышел сам Дьяк — Василий Стрешнев. Человек сухопарый, с ястребиным носом, в бархатной душегрейке. Левый глаз Дьяка закрывала подвижная лупа на трех суставчатых растяжках.
— Ловчий Громов? — Стрешнев смерил его въедливым взглядом, задержавшись на окровавленном плече. — Пропустили-таки вас... Говорят, на Сухом Перевале нынче беснуются?
— Перевал закрыт, — отрезал Святогор, не тратя времени на поклоны. — Хмур собрал там полтора десятка Отреченцев. Почтовый броневик уничтожен. Экипаж мертв.
Стрешнев вздрогнул. Лупа на его глазу с тихим щелчком изменила фокус.
— А пакет? — шёпотом, едва дыша, спросил Дьяк. — Тубус из Тулы?
Святогор полез за пазуху, достал латунный цилиндр и тяжело опустил его на дубовый стол. Металл тубуса покрывали глубокие царапины, а на месте княжеской печати остался сизый след от попытки выжечь сургуч навьим холодом.
Дьяк схватил цилиндр дрожащими пальцами, достал из стола сложный ключ и вставил в торец. Щелкнули пружины. Крышка отошла. Стрешнев извлек свернутый пергамент, прошитый медной нитью, и замер, быстро пробегая глазами по строчкам. Лицо его из бледного стало мертвенно-серым.
— Стынь и Навь... — пролепетал он. — Хмур пытался вскрыть? Он видел шифр?
— Хмур искал именно этот тубус, — жестко произнес Святогор. — Ему дали точные наводки. Время выхода из Тулы, маркер броневика, маршрут. Им заплатили, Дьяк. Золотом и соляркой.
Тяжелая дубовая дверь кабинета распахнулась. В помещение вошел высокий, грузный человек в тяжелом парчовом плаще с медными наплечниками. Боярин Мстиславский, глава Воеводской стражи Посада. В руках он сжимал резную трость со встроенным силовым разрядником.
— Что здесь происходит, Стрешнев? — низким, ровным басом произнес боярин, окинув Святогора тяжелым взглядом. — По какому праву в Канцелярию пускают наемников в грязи?
— Боярин... — Дьяк засуетился, инстинктивно прикрывая пергамент ладонью. — Это Громов. Он привез почту с Сухого Перевала. Хмур атаковал тракт. Переписка едва не попала в руки Нави.
Мстиславский медленно перевел взгляд на Святогора. В его глазах не было удивления. Только холодный, расчетливый интерес.
— Вот как, — боярин сделал шаг вперед, тяжело опираясь на трость. — Отреченные знали про график почты. Значит, в Совете завелась крыса, сливающая информацию черни.
Он подошел вплотную к Ловчему. От его плаща пахло дорогим табаком и влажной шерстью.
— Ты ведь умный парень, Громов. Дворянского рода, хоть и живешь на Тракте. Ты бился с Хмуром. Он наверняка сболтнул лишнего перед тем, как сдохнуть. Назови мне имя того, кто ему заплатил — и ты получишь пятьдесят серебра, бочку очищенной эссенции и патент на личную мануфактуру.
Дьяк Стрешнев подался вперед, затаив дыхание. В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было лишь, как мерно щелкают реле больших часов.
Святогор медленно положил правую ладонь на эфес плазменного кладенца.
— Вы заигрались, боярин, — спокойным, ледяным голосом произнес Ловчий. — Ваш Смоленск гниет изнутри быстрее, чем сруб в болотной Стыни. Вы ищете предателей среди своих, пока на Тракте режут курьеров.
Мстиславский чуть прищурился. Пальцы на набалдашнике трости побелели.
— По закону Гильдии Ловчих, — Святогор сделал шаг вперед, не отрывая взгляда от глаз боярина, — моя задача — доставить груз. Тубус у вас. Печать была цела. С кем вы делите власть и кто из ваших продался Нави — это ваша грязь. Я не наемный палач для боярских заговоров.
Святогор протянул руку ладонью вверх:
— Плата за доставку. Тридцать серебром, как указано в контракте. И три чипа питательной эссенции для плазменного оружия.
Мстиславский тяжело дышал. Напасть на Ловчего из древнего Рода Громовых прямо в Канцелярии, при свидетелях, означало навлечь на себя гнев всей Гильдии. А Гильдия держала Тракт.
— Выдай ему плату, Василий, — мягко, почти ласково произнес боярин, но в этом тоне лязгнула сталь. — И пусть убирается. Но помни, Громов... Полис не прощает тех, кто отворачивается, когда задают вопросы.
Дьяк с нервной поспешностью достал из сейфа тяжелый замшевый кошель и три плоских латунных контейнера с питательными элементами.
Святогор сгреб плату, не пересчитывая, и убрал за пояс.
— Полис может прощать или не прощать, — бросил он через плечо, направляясь к двери. — Но Тракт ошибок не прощает никому. Ни Ловчим, ни боярам.
Через час Святогор вернулся в Нижний Посад. УАЗ стоял на таможенной парковке. Забрав свой карабин у стражников, Ловчий закинул кошель на заднее сиденье и установил свежий чип в паз на гарде кладенца. Клинок отозвался тихим, сытым рокотом.
Марья сидела на пассажирском месте. — Сдали тубус?
— Сдали, — Святогор повернул ключ зажигания. Дизель откликнулся мощным рыком. — В городе скоро начнется резня. Бояре грызутся за власть, как псы за кость.
— Мы остаемся?
— Нет. — Святогор вбил передачу. — Нам нужно залатать машину и усилить броню. Смоленск пусть тонет в своих интригах. Мы едем в Кузнечный Посад, к Левше.
УАЗ с ревом выкатился с парковки, направляясь к окраинам великого города.

----------

Глава 7. Цена Железа

Глава 7. Цена Железа
— Делай, — сказал Святогор. — Все, что есть лучшего в закромах.
— Ободрешься до нитки, Ловчий, — предупредил Левша, оскалив желтые зубы. — Нынче броневая сталь и медный лист в цене. Бояре все подгребли для своих дружин.
— Делай, я сказал.
Работу начали без промедления. Кузьма кликнул троих дюжих подмастерьев, и кузня превратилась в адский цех.
Марья не стала сидеть без дела. В отличие от посадских белоручек, она с детства привыкла к тяжелому труду. Девушка скинула душегрейку, оставшись в грубой льняной рубахе, закатала рукава и встала у верстака.
— А девка-то у тебя с хваткой, — хмыкнул Левша, наблюдая, как Марья уверенно орудует тяжелым напильником, снимая фаску с медных пластин.
— Она мой подмастерье, — отрезал Святогор, помогая рабочим наводить на раму тяжелый стальной швеллер.
Модернизация машины шла до самого вечера.
Сначала на двери, крылья и крышу УАЗа с помощью гидравлического клепальника набили листы рессорной стали. Под каждый лист Кузьма укладывал толстую медную фольгу. Медь была единственным металлом, способным гасить и рассеивать ползучий холод Нави, не давая Стыни проморозить салон и убить механику.
На лобовое и боковые стекла установили поднимающиеся на стальных тросах жалюзи из толстых железных полос с узкими смотровыми щелями. В случае атаки Марья могла изнутри дернуть рычаг, и кабина мгновенно превращалась в замкнутый стальной бункер.
Но главным украшением стал новый таранный отвал. Левша лично отковал тяжелый, заостренный клином «кенгурятник», который намертво приварили к несущей раме. По нижнему краю мастер наплавил плазменным резаком зубья из каленого быстрореза. На крыше смонтировали два армейских фароискателя в бронированных решетчатых кожухах.
Марья весь день подавала заклепки, затягивала гайки так, что на ладонях лопались мозоли, и следила за тем, чтобы медные прокладки легли без зазоров. К вечеру ее лицо было полностью покрыто сажей, но глаза горели сухим, азартным огнем. Машина на ее глазах превратилась в настоящего стального монстра.
Когда с УАЗом было покончено, Левша велел подмастерьям убрать инструменты и повернулся к Святогору:
— Автомобиль — это железо. А живое мясо тоже защищать надо. Иди сюда.
Они прошли в заднюю каптерку мастерской, где на дубовых стеллажах хранилось особое снаряжение.
— Твое плечо, — Левша указал пальцем на пропитанную кровью рубаху Святогора. — Рана свежая. Резкий рывок Яри швы порвет. Тебе нужен наруч с компенсатором.
Кузнец достал со стеллажа массивный стальной наруч на левую руку. Внутрь конструкции была встроена пневматическая катушка с двадцатиметровым тонким стальным тросом и трехзубым кованым кошкой-гарпуном.
— Нажатием клавиши бьет сжатым воздухом, — пояснил Кузьма. — Обратно тянет тугая пружина. Не для полетов, ясное дело, руку оторвет. А вот чтобы бегущую тварь зацепить и подсечь, или тяжелую балку на себя рвануть — самое то.
Святогор примерил наруч. Тяжелый, но сбалансированный идеально. Застегнул ремни, проверил ход клавиши. Механика сработала с четким, сухим щелчком.
Затем Левша повернулся к Марье.
— А девке нужен тегиляй, — сказал кузнец. — В ее одежонке любой костяной дротик Отреченцев насквозь прошьет.
Мастер достал с вешалки плотный, тяжелый кафтан из вымоченной в дегте воловьей кожи. Изнутри тегиляй был подбит прочной кольчужной сеткой мелкого плетения, а на груди и плечах имелись накладные стальные бляхи. Кафтан сел на Марью как литой — защищающий от режущих ударов, но не сковывающий движений за рулем.
— И вот еще, — Святогор снял со стены компактный, полностью металлический арбалет-струномет.
Конструкция была надежной, как кувалда: фрезерованная стальная рама, короткие плечи из авторессоры, стальной трос вместо тетивы и ручной натяжной ворот с трещоткой.
— Держи, — Святогор протянул оружие Марье. — Огнестрел тебе держать рановато, ручница отдачу имеет дикую — плечо вывихнешь. А этот струномет бьет каленым болтом на сорок шагов. Плиту в палец толщиной насквозь сшибет. Учись перезаряжать воротком.
Марья приняла арбалет. Металл был холодным и тяжелым, но лежал в руках уверенно. В комплекте шел кожаный колчан с десятком каленых стальных болтов.
Пришло время расчета.
Кузьма Левша подошел к столу, достал массивные латунные счеты и начал быстро, с сухим стуком перекидывать костяшки.
— Итак, — басил кузнец. — Шесть листов рессорной стали. Медный прокат. Клепка. Таранный отвал с плазменной наплавкой. Бронежалюзи. Два фароискателя. Наруч с лебедкой для тебя. Тегиляй и струномет для девки. Плюс работа моих парней.
Счетные костяшки с тихим визгом встали в крайнее положение.
— Восемьдесят пять рублей серебром, — назвал итоговую сумму Левша. — И три чипа питания.
Святогор молча полез за пазуху.
Он достал замшевый кошель, полученный в Смоленской Канцелярии. Высыпал тридцать серебряных рублей. Достал остатки тульского серебра за контракт в Четвертом цеху. Добавил три свежих чипа питания, полученных от Дьяка Стрешнева.
Затем Ловчий выгреб из поясной сумы свой личный, старый запас — последние потемневшие монеты.
Серая горка серебра и латунные бруски чипов легли на деревянный стол. В кошельке Святогора осталась ровно одна медная монета с вытертым гербом. Звонкая, абсолютная пустота.
Левша сгреб монеты, пересчитал, сдвинул костяшки и качнул головой:
— Ладно. Считай, сделал скидку за дворянский перстень и за то, что девка у тебя толковая. Но запомни, Громов — на заставе с тебя сорвут прогонный сбор. Без денег вас из Кузнечного Посада на центральный Тракт не выпустят. И солярки на следующую версту ты не купишь.
Святогор молча завязал пустой кошель и убрал его за пояс.
— Заработаем, — спокойно ответил Ловчий.
В Приказной Избе Смоленского Посада разило перегаром, кислым капустным супом и жженой махоркой.
Здесь собирался весь сброд и цвет Тракта: бродячие наемники, охотники за металлоломом, разведчики и выжившие из ума искатели артефактов. На деревянных скамьях сидели суровые мужики в стеганых кафтанах, обвешанные самодельным оружием.
В центре зала на каменной стене висела огромная дубовая Доска Заказов, сплошь утыканная пергаментными грамотами с сургучными печатями Гильдии.
Святогор подошел к доске. Марья шла следом, сжимая в руках свой новый струномет. Разбойничьего вида наемники расступались, провожая взглядами закованного в броню Ловчего и его подмастерье.
Святогор начал быстро просматривать грамоты:
«Зачистить подвал на 12-й версте от слепых псов. Оплата: 5 рублей серебром» — Слишком мало. На эти деньги даже бак не заправить.
«Охрана купеческого обоза с пенькой до Вязьмы. Оплата: 15 рублей серебром» — Долго, муторно, гроши.
Его взгляд упал на особую грамоту из плотной красной бумаги с черной восковой печатью Военного Ведомства. Грамота висела на доске явно не первую неделю — края истрепались, а сургуч покрылся трещинами.
«Срочный выдел! Гнилой Овраг (45-я верста Тракта). Падение тяжелого трехногого шагохода "Гром-4". Экипаж погиб, машина захвачена Стынью. Требуется: проникнуть в Гнилой Овраг, уничтожить ядро Стыни, извлечь и доставить в Канцелярию запечатанные бортовые самописцы. Оплата: 90 рублей серебром, две бочки армейской солярки высокой очистки, выездная грамота без сборов».
Внизу была приписка мелким чернильным шрифтом: «Три предыдущие группы Ловчих не вернулись».
Святогор протянул руку и с сухим треском сорвал грамоту с доски.
К нему тут же подошел Приказчик — сгорбленный старик с сальными волосами и медным зажимом на носу.
— Ловчий Громов? — старик покачал головой. — Не советую. «Гром-4» — это сорокотонная стальная туша. Когда его в овраге сковала Стынь, он переродился. Теперь там не просто железо — там Железный Леший. Он подминает под себя весь металлолом в радиусе версты. Там уже три группы охотников костьми легли!
— Оформи контракт, — отрезал Святогор, швыряя грамоту на стол. — Нам нужны деньги и выездная бумага.
Приказчик вздохнул, достал макательное перо, шлепнул гербовую печать и протянул Святогору авансовый медный маркер.
— Твоя воля, Громов. Если вернешься — будешь при деньгах. Если нет — твоим УАЗом Леший пополнит свою коллекцию.
Из ворот Кузнечного Посада выезжала уже совершенно другая машина.
УАЗ превратился в грозный, закованный в темно-серую сталь рейд-мобиль. Тяжелый таранный отвал срезал снежные переметы перед носом. Стальные жалюзи на оконных рамах были подняты, но готовы за секунду обрушиться вниз. Два мощных фароискателя прорезали вечернюю тьму яркими, белыми лучами.
Внутри салона было тепло от медного змеевика.
Марья сидела на пассажирском сиденье, положив заряженный струномет на колени. Ее пальцы в новых прорезиненных перчатках покоились на натяжном вороте. Тегиляй придавал ее фигуре собранность и суровую стать.
Святогор сжал кожаную оплетку руля. На его левой руке тускло блестел стальной наруч с лебедкой.
— Впереди Гнилой Овраг, — сказал он, глядя на убегающую под колеса ленту бетона. — Там будет тяжелее, чем на Перевале. В овраге сидит переродившийся боевой шагоход. Живы в нем нет — только лед, ржавчина и Навь.
— Я готова, — спокойно ответила Марья. Раздался сухой, надежный щелчок арбалетной трещотки. — Дизель работает ровно. Броня держит. Пусть попробует нас остановить.
Святогор чуть заметно улыбнулся углом рта, вдавил педаль газа в полик, и обновленный стальной зверь с ревом вылетел на заснеженную полосу Тракта, уносясь навстречу Гнилому Оврагу.

----------

Глава 8. Железный Леший

Глава 8. Железный Леший
Ночь над Трактом выла голодным волком.
УАЗ летел по заснеженной бетонированной полосе. Двойной механический нагнетатель под капотом свистел тонко и зло, смешивая морозный воздух с янтарной смоленской соляркой. Новая усиленная подвеска глотала ямы и стыки плит без единого стука — машина больше не переваливалась тяжелой тушей, а шла упруго и собранно, словно закованный в сталь зверь.
В кабине благодаря медной подложке и проложенному под сиденьями змеевику стоял сухой, ядреный жар. Разило антифризом, горячей кожей нового тегиляя Марьи и дегтем.
На сорок пятой версте Тракт рушился.
Огромный бетонный мост, некогда перекинутый через глубокий разлом, был разворочен давним взрывом. Проезжая часть упиралась в хаос из торчащей ржавой арматуры и обледеневших плит. Внизу, саженей на двадцать уходя во тьму, чернел Гнилой Овраг.
Святогор сбросил газ и плавно ударил по тормозам. Шипованные колеса замерли у самого края обрыва.
Из оврага поднимался сизый, тяжелый туман. От него тянуло не просто холодом — оттуда разило промороженным железом, застарелым машинным маслом и сладковатой вонью гниющей плоти. В глубине разлома периодически вспыхивали и гасли тусклые голубоватые сполохи Нави.
Святогор опустил на правый глаз окуляр с латунной обоймой. Щелкнуло микрореле. Линза зажглась тусклым багровым светом, считывая тепловой фон.
— Стынь плотная, — процедил Ловчий. Спиртовой термометр за лобовым стеклом уперся в нижний предел. — Внизу мороз за полтинник.
Метель внезапно опала. Стих рычащий ветер. Лес сковала мертвая, звенящая тишина — верный признак того, что Навь почуяла добычу.
— Готовься, — Святогор перевел рычаг на пониженную передачу.
Марья не стала ждать. Девушка потянула за стальные тросы у своей двери, и сверху с сухим металлическим лязгом опустились решетчатые бронежалюзи. На стеклах остались лишь узкие смотровые щели. Затем она взяла в руки струномет, с усилием провернула стальной вороток и вогнала в ложе каленый болт.
— Спуск сбоку, — Марья указала через щель на обледеневшую насыпь из крупного щебня и рухнувших сосен. — Проедем?
— На этой броне — проедем. Держись за поручень.
УАЗ сползал в овраг медленно, скрежеща шипами по ледяной корке. Тяжелый таранный отвал легко срезал выпирающие сугробы и трухлявые пни, расчищая путь.
Дно Гнилого Оврага напоминало братскую могилу стального века.
В хаотичных позах здесь застыли десятки машин: смятые паровые тягачи с разорванными котлами, перевернутые броневики и остовы грузовиков, вмерзшие в монолитный лед. Повсюду торчали полузасыпанные снегом человеческие кости. В кузове одного из грузовиков Святогор заметил останки трех человек в истлевших тулупах — предыдущая группа Ловчих, сгинувшая здесь две недели назад.
Внезапно из сугробов по обе стороны от машины повалили тени.
Это были «Ржавники» — мелкие, паукообразные твари, собранные Стынью из гнилых шестеренок, кусков арматуры и человеческих ребер. У них не было глаз, но их вел живой жар дизеля. Зажимаясь ко снеговому покрову, десяток тварей рванулся к УАЗу, издавая мерзкий скрежет.
— Наведи фароискатель! — рявкнул Святогор.
Марья крутанула рукоять на потолке. Мощный белый луч выхватил из тьмы ближайшего «Ржавника» — уродливую тушу на шести металлических лапах с костяным клевцом вместо головы.
Девушка припала к смотровой щели, выцелила сустав твари и спустила курок.
Щелк-ДЗИНЬ!
Тяжелый стальной болт с хрустом пробил ржавый шарнир. Тварь закрутилась на месте, выплевывая сизый пар, и завалилась набок.
Святогор выжал газ. УАЗ с диким ревом рванул вперед. Таранный отвал с плазменной наплавкой на полном ходу врезался в трех оставшихся «Ржавников». Раздался оглушительный хруст ломающегося железа. Машину лишь слегка встряхнуло — на отвале осталась пара ничтожных царапин.
— Броня держит! — крикнула Марья, торопливо накручивая ворот арбалета.
— Это мелочь, — Святогор вглядывался в центр оврага. — Настоящая Навь дальше.
В самом сердце разлома, среди вывороченных с корнем вековых елей, возвышался сорокотонный трехногий шагоход «Гром-4».
Это была страшная боевая машина прошлого века. Гигантский стальной корпус покоился на трех суставчатых механических ногах с массивными лапами-опорами. Вся броня сплошь покрылась синим навиим инеем, а из открытых выхлопных коллекторов свисали трехметровые ледяные сталактиты.
Когда УАЗ приблизился саженей на пятьдесят, шагоход вздрогнул.
Стынь, захватившая мертвый механизм, среагировала на горячую кровь Ловчего. С оглушительным визгом открылись заржавевшие заслонки главного оптического узла на башне. Три гигантские линзы вспыхнули зловещим, пульсирующим синим огнем.
Густой пар с шипением вырвался из аварийных клапанов. Загудели тяжелые поршни. Сорокотонная туша со скрежетом начала подниматься со льда, стряхивая с брони многотонные пласты снега.
Железный Леший очнулся.
Огромная правая лапа-манипулятор с тремя механическими когтями задвигалась, сминая в труху подвернувшийся кузов старого грузовика. На левом боку ожила пружинная пушка.
— Назад не сдавать! — гаркнул Святогор, расстегивая ремень кафтана. — Марья, держи свет точно на его линзах! Слепи его!
Ловчий выскочил из машины на мерзлый бетон дна. Мороз попытался сковать его легкие, но Святогор втянул ледяной воздух через сомкнутые зубы, раздувая внутренние кузнечные мехи.
В жилах закипела Жива. Сердце заколотилось тяжелыми ударами, разгоняя по телу раскаленную Ярь. Глаза под окуляром зажглись сухим янтарным огнем. С пояса сорвалась рукоять плазменного кладенца. Щелчок контактора — и во тьму оврага вырвался гудящий луч синей плазмы.
Железный Леший взревел через порванные репродукторы — звук напоминал скрежет железа по стеклу. Шагоход выбросил вперед левую манипуляторную лапу, пытаясь сгрести Святогора вместе со снегом.
Ловчий крутанулся на месте. Огромная клешня врезалась в землю рядом с ним, выбивая тучу ледяной крошки. Плазменный меч полоснул по гидравлическому шлангу — синий огонь пережег замерзшее масло, и лапа шагохода бессильно повисла, стравливая пар.
В этот момент Марья ударила по газу.
УАЗ закружил вокруг беснующейся туши. Девушка жестко держала луч фароискателя на оптических линзах Лешего, выжигая его суррогатные датчики.
Шагоход зарычал, наводя пружинную пушку прямо на ревущий УАЗ. Из жерла вылетел огромный, обледеневший двутавровый швеллер.
Удар!
Тяжелая железная балка с ужасающим грохотом врезалась в передок машины. Марья выжала тормоз, ее бросило на руль, но тегиляй смягчил удар. Арматура отскочила от усиленного кенгурятника. Бронеплиты выдержали, медные экраны не дали Стыни проникнуть в двигатель. Единственным уроном стало смятое крыло. Дизель даже не сбил такт.
— Ах ты туша ржавая! — крикнула Марья, вскидывая арбалет и всаживая болт прямо в открытый коленный сустав шагохода.
Болт со звоном заклинил шестерню. Замешательство Лешего длилось всего секунду, но Святогору этого хватило.
Ловчий выкинул вперед левую руку. Палец нажал на клавишу внутри стального наруча.
ПЧХИ-ДЗИНЬ!
Пневматика сработала безупречно. Трехзубый стальной гарпун вылетел из рукава, таща за собой трос, и намертво впился в броню над заклинившим коленом шагохода.
Святогор нажал на реверс. Тугая пружина взвизгнула, с силой подтягивая Ловчего к броне. Святогор врезался сапогами в стык плит, отцепил гарпун и, цепляясь за технические поручни и ржавые клепки, полез вверх. Его вела чистая Ярь — мышцы работали на пределе человеческих возможностей.
Через пять секунд он оказался прямо на спинной броне «Грома-4».
Навий холод здесь был таким лютым, что плазменный клинок начал тускнеть. Святогор зарычал, толкая в меч новый импульс Живы. Он разглядел под ногами технологический люк реакторного отсека, закованный в синий лед.
— Издохни! — рявкнул Святогор и с размаху вогнал кладенец по самую рукоять в центр люка.
Плазма пробила трехдюймовую сталь. Меч вошел в Ядро Стыни — пульсирующий ледяной нарост, питавший мертвую машину.
Раздался оглушительный, пронзительный визг. Ядро раскололось. Из пробоины вырвался трехметровый столб фиолетового пара — Стынь с воем покидала мертвое железо. По всему корпусу шагохода побежали трещины, из которых фонтанами забила замерзшая гидравлика.
Святогор выдернул меч, сорвался со спины оседающей машины, сгруппировался и упал в глубокий сугроб.
За его спиной сорокотонный «Гром-4» содрогнулся в последней судороге. Его ноги подломились, и гигантская стальная туша с диким грохотом обрушилась на дно оврага.
Тишину нарушило лишь шипение остывающего металлолома.
Святогор поднялся из снега, тяжело дыша. Подошел к дымящемуся остову, достал из-за пояса тяжелую стальную фомку и несколькими ударами выбил заклинивший замок аварийного сейфа в пилотской кабине.
Внутри лежали они — два запечатанных сургучом латунных цилиндра. Бортовые самописцы.
Святогор закинул тяжелые «черные ящики» в багажник УАЗа. Марья уже вылезла из кабины с кожаной скруткой инструментов в руках. Она обошла машину, оценила повреждения и качнула головой:
— Капот цел, радиатор не потек. Только крыло помяло.
Пока девушка проверяла узлы, Святогор с помощью плазмореза сноровисто срезал с поверженного шагохода самое ценное: четыре медные трансформаторные катушки высокой очистки и пакет серебряных контакторов из главного релейного щита. На Тракте добром не разбрасываются.
Через час УАЗ выбрался из оврага и понесся обратно к Кузнечному Посаду.
В Приказной Избе стояла тишина. Когда Святогор с грохотом опустил на стол два латунных самописца, покрытых копотью и сбитым сургучом, старик-приказчик едва не выронил перо.
— Живой... — прошептал он, глядя на Ловчего. — И самописцы целы...
Старик молча, с дрожью в пальцах достал из нижнего сейфа тяжелый замшевый мешок и запечатанный конверт.
— Твоя награда, Громов. Девяносто серебряных рублей. Выездная грамота-прогонщик с личной печатью Воеводы — на заставах до самой границы со Смоленщиной с тебя ни медяка не возьмут. И наряд на две бочки армейской солярки.
В тот же час в соседней лавке скупщика Святогор выгодно сбыл снятые с шагохода серебряные контакты и медные катушки. Местный купец, взвесив лом, отсчитал ему еще тридцать серебряных рублей.
Итого — сто двадцать. Святогор подошел к стойке менялы. Высыпал горсть серебра и сменил ровно сотню на один-единственный, массивный золотой рубль с оттиском Княжеского двуглавого орла.
Золотой рубль с приятным, тяжелым звяканьем лег на дно потайного кожаного кошеля. Следом отправились оставшиеся двадцать серебряных монет.
На заправочной эстакаде на бронированный багажник УАЗа намертво закрепили две бочки чистейшей военной солярки. Баки машины залили под горловину.
На заставе Внешнего Вала стражники, увидев Воеводский прогонный лист, молча подняли тяжелый стальной шлагбаум. УАЗ вылетел на открытый Тракт.
Впереди, за сотнями верст бетона, снега и хвойных лесов, лежали Новгородские земли. Но теперь Ловчий и его подмастерье ехали не выживающими скитальцами. Под ними ревел закованный в броню и проверенный боем стальной зверь, в багажнике стоял стратегический запас топлива, а за поясом Святогора тяжелел золотой капитал.

----------

Глава 9. Новгородская Оттепель

Глава 9. Новгородская Оттепель
Вторая половина зимы слилась в один бесконечный, бегущий под бронированный капот поток снежной пыли.
Вятский и Тверской сектора Тракта выли непрерывными вьюгами. Морозы стояли такие, что бетонные плиты дороги с треском лопались, выпячивая наружу обледеневшие ребра арматуры. Но закованный в сталь УАЗ шел уверенно. Усиленные Левшой рессоры глотали ухабы, двойной нагнетатель свистел под капотом без единого сбоя, а медные экраны внутри кабины надежно удерживали сухой, живой жар от змеевика.
Для Святогора и Марьи этот путь стал длинной полосой тяжелой, рутинной работы.
Ловчий не брезговал подрядами. На приграничных вехах и в укрепленных заставах они брали крепкие, прибыльные контракты: отстрел зарывшихся в сугробы стай слепых псов, изъятие застрявших в переметах купеческих грузов, проводка караванов с пушниной сквозь глухие зоны.
За эти долгие недели Марья изменилась окончательно.
В ней больше не осталось ничего от той зашуганной деревенской сироты, которую привели на убой. Девушка научилась на тридцатиградусном морозе ловко стравливать конденсат из солярных фильтров, менять тормозные колодки и проверять натяжение ремней. Ее пальцы в прорезиненных перчатках больше не дрожали при виде тварей. Она научилась с полувзгляда понимать Святогора за рулем: вовремя опустить решетчатые жалюзи, выкрутить фароискатель на линзы монстра или навскидку, прямо из оконной щели, вогнать каленый болт из струномета точно в сустав подбирающемуся «Ржавнику».
УАЗ требовал лишь регулярного, заботливого ухода. Марья со скруткой ключей отслеживала каждую гайку, шприцевала подвеску и подливала масло. Стальной зверь платил за это идеальной надежностью.
И главное — потайной кошель Ловчего от контракта к контракту наливался приятной тяжестью.
В первых числах марта суровый, сковавший северные земли лед дал слабину.
На смену скрежещущим морозам пришла коварная северо-западная распутица. Небо заволокло тяжелыми, мокрыми тучами. Снег на Тракте за считанные дни превратился в серую, чавкающую кашу. Бетонные плиты скрылись под слоем жидкой грязи, с вековых елей непрерывно капала мутная вода, а воздух пропитался запахом оттаявшей прелой хвои и горячей солярной копоти.
Но вместе с теплом проснулась и Навь. Стынь просто сменила форму — со льда на гниль.
На сорок восьмой версте, у полуразрушенной деревянной гати через разлившийся безымянный приток, путь УАЗу перерезали «Топляки».
Эти суррогаты Стыни поднялись прямо из болотной жижи — склизкие туши из спрессованного ила, гнилых коряг и утопших костей, скрепленных мутным ледяным желе. Они попытались заблокировать дорогу, перегородив выезд с мостового настила.
— Марья, жалюзи вниз! — рявкнул Святогор, с хрустом вбивая пониженную передачу.
Стальные полосы со скрежетом перекрыли окна. Дизель взвыл, выплевывая из выхлопного коллектора снопы черной сажи.
УАЗ на полной скорости врезался в болотный завал.
Тяжелый таранный отвал с плазменной наплавкой с ходу размозжил первую тварь. Брызнули грязь, щепа и тухлый лед. Второго «Топляка» с чавканьем смяло под шипованными колесами. Двухтонная бронемашина пробила раскисшую гать, даже не потеряв хода, и вылетела на твердый, омытый талой водой бетон Новгородского сектора.
Марья прильнула к смотровой щели, быстро оценила состояние капота и доложила: — Отвал в порядке, солярка поступает ровно. Грязь сбило струей.
Святогор молча кивнул, утирая пот со лба. До Новгорода оставалось не больше десяти верст.
Они увидели Полис перед самым закатом.
Великий Новгород не был похож ни на военный Смоленск с его угрюмыми валами, ни на индустриальную Тулу, закованную в копоть мануфактур. Это был гигантский Полис-республика, раскинувшийся по обоим берегам бурлящего, освобождающегося ото льда Волхова и края широкого озера Ильмень.
Купол силового щита здесь не перекрывал город единым монолитом. Он состоял из каскада плавучих секционных генераторов, смонтированных на массивных баржах и намертво закрепленных в речном дне.
Во вспененной весенней воде Волхова с оглушительным, низким гулом вращались гигантские гидротурбины, снабжавшие энергией весь Полис. Вдоль берегов тянулись многоярусные деревянно-бетонные причалы, к которым швартовались речные бронекатера, торговые баржи и закрытые паровые фелюги.
Над древними каменными башнями Верхнего Города горели огромные неоновые знаки купеческих гильдий: «Артель Завидовых», «Купеческий Дом Мышкина», «Новгородское Вече».
Здесь правили не Воеводы и не княжеские наместники. Новгород жил законами купеческого капитала, речного права и вечевых сходов.
На Главной Волховской Заставе стояла густая очередь из въезжающих торговцев и бродячих ремесленников. Заставу удерживали стражники Новгородской Посадской Гильдии. На них были длинные синие кафтаны с непромокаемой дегтярной пропиткой, поверх которых крепились легкие пластинчатые панцири, а лица закрывали речные респираторы с прозрачными щитками. В руках стражники держали трофейные плазморезы и тяжелые крюковые самопалы.
Когда закованный в броневые листы УАЗ, сплошь заляпанный весенней болотной грязью, подкатил к линии досмотра, старший смены — усатый приказчик с латунным планшетом на груди — уважительно качнул головой.
Таранный отвал с плазменными зубьями, решетчатые жалюзи, вынесенные на крышу бочки с соляркой и хищный вид машины говорили лучше любых слов.
— Серьезная коробка, — процедил приказчик через фильтр. — С южных земель прорвались? На Тракте нынче распутица лютует.
Святогор опустил стекло. Выпростал руку с перстнем Ловчего и отбросил на капот смоленскую выездную грамоту с гербовой печатью.
— Ловчий Святогор из Рода Громовых. С подмастерьем. Едем в Торговую Сторону.
Приказчик прищурился, быстро пробежал глазами по грамоте, оттиснул на латунном планшете штамп и вернул бумагу: — Грамота действительна. Въездной сбор за машину и тяжелый таран — два серебряных рубля.
Святогор даже не поморщился. Он спокойно достал из кошеля две серебряные монеты и опустил в ладонь стражника.
Приказчик взвесил серебро на руке, удовлетворенно кивнул и поднял руку. — Проезжай, Ловчий. Добро пожаловать в Великий Новгород.
Тяжелая решетка заставы медленно поползла вверх.
Они остановились на Торговой Стороне — на зажиточном постоялом дворе «Ильменский Причал». Это был огромный трехэтажный терем из мореного бревна с теплым, закрывающимся на засов кирпичным гаражным боксом на первом этаже. За пару медных монет слуги загнали УАЗ в бокс, а за отдельный серебряный — вымыли обшивку и таранный отвал от болотной грязи.
После долгих месяцев зимней дороги постоялый двор казался раем.
Марья впервые за полгода смыла с себя въевшуюся оружейную смазку, копоть и дорожную пыль в настоящей горячей бане с дубовым веником. Девушка переоделась в сухую льняную рубаху, расчесала волосы и села за дубовый стол в их просторном номерах.
Слуги принесли кувшин горячего сбитня на меду и пряностях, пышный хлеб, запеченную в сметане ильменскую стерлядь и миску с мочеными ягодами.
Пока Марья с аппетитом уплетала горячую еду, Святогор сел напротив. Ловчий развязал свой потайной кожаный кошель и высыпал содержимое прямо на чистую скатерть.
Серебряные и золотые монеты легли сочным, тяжелым, металлическим звоном. Зимние контракты на Тракте окупились сполна.
Святогор аккуратно разложил монеты по стопкам: — Пять крупных золотых рублей с княжеским оттиском. Восемьдесят один серебряный рубль. И полная сума медяков на текущие расходы.
Марья замерла с ложкой в руке, разглядывая блестящие золотые диски. — Мы больше не нищие? — тихо спросила она.
— Мы больше не нищие, — подтвердил Святогор, убирая золото обратно в потайной карман. — У нас есть бронемашина, запас солярки, хорошее оружие и капитал, с которым в Новгороде считают за людей. Но растрачивать его на ерунду мы не будем. Новгород — город дорогой.
Позже вечером Святогор спустился в нижний зал трактира при Приказной Гильдии, где собирались заправилы купеческих артелей и наемные капитаны.
В зале стоял густой шум. Пахло жареной рыбой, добрым ячменным пивом, табаком и сыростью оттаивающей реки. Ловчий взял кружку горячего взвара, сел в темный угол и стал слушать.
В Новгороде кипели страсти. Из-за ранней оттепели на озере Ильмень начался подвиг льда. Великие воды отошли, и на одном из затопленных островов оттаяли бронедвери Древнего Бункера — докатаклизменного научно-военного схорона времен старого мира.
По трактиру гуляли дикие слухи:
— Купцы Завидовы уже собирают экспедицию! Говорят, в том бункере сохранились целые блоки плазменных жил и механизмы Старой Эры! — Да туда не подступишься! С оттепелью из озера поднялась Ильменская Морь — озерная Навь там так и кишит! Уже два купеческих катера ко дну пустила! — Посадники объявляют конкурс! Кто пробьет путь к Бункеру и выведет оттуда ведущего инженера-счетовода — получит удельную долю в плазменных рудниках!
Святогор прищурился, отпивая взвар. Окуляр на его глазу тихо щелкнул, фиксируя и записывая в память обрывки фраз и полузабытую схему озёрных глубин, нацарапанную кем-то на соседнем столе.
Он поднялся обратно в номер.
Марья стояла у окна, глядя на то, как по темной, взбаламученной глади Волхова проплывают первые расколотые ледяные глыбы. На другом берегу ярко горели неоновые огни Новгородского Вече.
— Отдыхай, — тихо сказал Святогор, подходя к окну. — Завтра идем в Гильдию Посадников. Нас ждет озеро Ильмень.

----------

Глава 10. Вечевой Пожар

Глава 10. Вечевой Пожар
Приказная Изба Новгородских Посадников гудела, как растревоженный улей.
В трехсветном зале с гранитными колоннами стоял оглушительный гвалт. Сюда стекались сотни наемников, бродячих Ловчих и отчаянных охотников за артефактами. На возвышении писари в синих кафтанах с латунными пуговицами торопливо заносили имена в реестр экспедиции на озеро Ильмень.
На доске объявлений висела огромная грамота с пышными золотыми печатями Гильдии Завидовых:
«Срочный набор! Экспедиция к Древнему Бункеру на озере Ильмень. Оплата: двести серебряных рублей на нос, полный пансион и долевое участие в разборке техники. Задаток — тридцать серебряных рублей наличными!»
Сумасшедшие деньги. За такие рубли на Тракте люди резали глотки без долгих раздумий.
Святогор стоял у резной колонны, спокойно скрестив руки на груди. Его окуляр с легким щелчком менял фокус, сканируя толпу.
— Двести рублей... — тихо прошептала Марья, стоя рядом с ним в тегиляе и судорожно сжимая зачехленный струномет. — За пару недель можно целое состояние набрать!
— Это не состояние, Марья, — холодно отозвался Святогор. — Это наживка.
Девушка удивленно подняла глаза.
— Посмотри на сводки, — Святогор кивнул на табло над прилавком. — Двести серебряных рублей за вылазку на озеро, где просто оттаял старый склад? Завидовы медяка задарма не отдадут. А главное — взгляни на оперативный план застав. Фарватер от Новгорода до Ильменя сегодня полностью очищен от купеческих патрулей. Вся речная стража Мышкиных, главных конкурентов Завидовых, под предлогом защиты этой экспедиции ушла в озерные болота.
Святогор прищурился. В его голове сложился четкий узор чужой интриги.
— Завидовы выманили личную армию Мышкиных из города на фальшивку. В озерных камышах никакого бункера нет — там их встретит Ильменская Морь и глубокая Навь. А сам Новгород остался без защиты. Сегодня в городе будет резня. Завидовы берут Вече под себя.
Святогор развернулся к выходу: — Мы в этом не участвуем. Уходим.
Не успели они сделать и десяти шагов, как из кабинета Главного Посадника с грохотом вылетел человек.
Это был невысокий, жилистый старик в прожженном замасленном кафтане, из карманов которого торчали куски медных трубок и мотки изоляции. На его седой, растрепанной голове веером сидели четыре пары механических очков-луп, а за кожаным поясом висел отполированный до блеска тяжелый разводной ключ.
Двое дюжих стражников в титановых панцирях вытолкали деда на мраморные ступени.
— Пошел вон, старый хрыч! — рявкнул один из стражников, вскидывая дубинку. — Раскаркался тут! Посадник Завидов сам знает, кого и куда посылать!
— Упыри! Души ваши солярные! — орал старик, брызжа слюной и размахивая ключом. — Вы же людей не на Бункер берете, вы их на убой озерной Нави гоните! Чтобы Мышкиных в болотах утопить, а город под себя сгрести! Да чтоб вам Стынь в печень да ржавую шестеренку в бок!
Стражник с проклятием занес тяжелую дубинку со встроенным электро-разрядником, намереваясь проломить старику череп.
Святогор шагнул вперед.
Его левая рука в стальном наруче перехватила дубинку за мгновение до удара. Раздался сухой треск заблокированного разряда. Святогор едва ощутимо, но безжалостно вывернул кисть — и стражник, охнув от боли в суставе, осел на колени.
Второй стражник выхватил плазморез, но тут же замер. Он увидел серебряный перстень с гербом Громовых на пальце Святогора и его правую руку, спокойно лежащую на рукояти плазменного кладенца.
— Назад, — ледяным тоном произнес Ловчий.
Стражники отступили, злобно сопя. Связываться с дворянином из древнего рода Ловчих в центре Канцелярии они не решились.
Старик поправил на лбу съехавшие лупы, вытер нос рукавом и снизу вверх уставился на Святогора: — Ого... А ты, парень, быстрый. И реле в голове, видать, правильно щелкает. Не дал деду башку пробить!
Они вышли на свежий, пропитанный оттепелью воздух Торговой Стороны.
— Никифор я. Никифор-Свищ, — торопливо представился старик, семеня рядом со Святогором и Марьей. — Пятьдесят лет Главным Гидромехаником на Волховских турбинах отпахал! Каждую заклепку в этом Полисе знаю!
Когда они вошли в закрытый гаражный бокс постоялого двора, дед Никифор при виде закованного в броню УАЗа замер с открытым ртом. Он обошел машину кругом, погладил замасленными пальцами прокатные стальные листы, пощупал медную подкладку и восторженно поцокал языком:
— Ишь ты! Зверь-то какой кованый! Броня из рессорной стали, подложка медью пробита, кенгурятник с плазменными зубами... Левша Смоленский прикладывался, верный глаз!
Дед резко обернулся к Святогору: — Ты ведь раскусил их замысел с Бункером, да?
— Раскусил, — ответил Святогор, проверяя натяжение ремней под капотом. — Завидовы готовят переворот.
— То-то и оно! — Никифор эмоционально ударил кулаком по ладони. — У Мышкиных флот на озере утопят, а здесь вечером начнется бойня! Завидовы скупят чернь, перекроют шлюзы, наглухо заблокируют силовыми щитами городские ворота и устроят бунт! Город вспыхнет, и никто из него не выйдет!
Старик подошел вплотную к Святогору и понизил голос: — Возьмите деда с собой, Ловчий. Мне в этом гадюшнике оставаться — верная смерть. Завидовы меня за мой язык быстро на дно Волхова отправят с чугунной чушкой на шее. А я вам пригожусь! Когда щиты закроют ворота, вы на своем танке никуда не денетесь. А я новгородские гидро-шлюзы как свои пять пальцев знаю. Выведу ваш броневик через служебный водосброс на Северный Тракт! В обход всех застав! Да и нагнетатель ваш подкручу — дизель будет выжимать на четверть больше!
Святогор переглянулся с Марьей. Девушка едва заметно кивнула — старикан был хоть и взбалмошный, но дело говорил.
— Запрыгивай на заднее сиденье, дед, — сказал Святогор, захлопывая капот. — Скоро здесь станет слишком жарко.
Слова Никифора сбылись с точностью до минуты.
Едва над Новгорода сгустились мартовские сумерки, как со стороны озера Ильмень взвились три красные сигнальные ракеты.
И в ту же секунду Полис содрогнулся.
Напряжение в сети резко упало. Огромные гидротурбины на Волхове со страшным, стонущим визгом начали останавливаться — люди Завидовых заклинили затворы. Неоновые знаки гильдий над башнями вспыхнули фиолетовыми искрами и погасли. Полис погрузился во мрак, разрываемый лишь всполохами первых пожаров. Над главными воротами города с гулом сомкнулся непроницаемый силовой щит. Ловушка захлопнулась.
Со стороны Ратуши донеслись частые, сухие выстрелы и взрывы.
— Началось! — выдохнул дед Никифор, забрасывая на заднее сиденье УАЗа тяжелый деревянный сундук с инструментами. — Завидовы ударили! Нынче Вече перекрашивают в красный цвет!
На улицах Торговой Стороны началась паника. Вспыхнули купеческие склады, наемники в черных кожаных кафтанах с факелами и плазморезами выгоняли людей на мостовые, перекрывая главные выезды.
Святогор прыгнул за руль, вдавил кнопку стартера. Дизель откликнулся ровным, басовитым ревом.
— Марья, жалюзи вниз! — приказал Ловчий. — Дед, указывай дорогу!
— Пошел, родимый! — крикнул Никифор из полумрака заднего сиденья. — Держи на Нижние Шлюзы!
УАЗ выскочил из ворот постоялого двора прямо в бушующий хаос.
Улицы Торговой Стороны были забиты мечущейся толпой и наемниками Завидовых. Посреди дороги горел перевернутый паровой дилижанс, образуя баррикаду. За ней засели с десяток бойцов с арбалетами и тяжелыми самопалами.
— Влево крути! — орал Никифор, придерживая на лбу съезжающие лупы. — На шлюз номер три! Газу, сынок, газу!
Святогор выжал педаль в полик. Двойной нагнетатель взвыл, бросая двухтонную стальную тушу вперед.
УАЗ на полной скорости врезался в горящую баррикаду. Тяжелый таранный отвал с плазменными зубьями с ходу расшвырял обломки дилижанса и бревна.
Из тьмы в борт машины ударила свинцовая очередь — пули с громким клац-клац-клац отскочили от рессорной стали, оставив лишь глубокие царапины. Медные подкладки и бронеплиты защитили салон намертво.
Марья крутанула рукоять фароискателя, ослепив наемников белым лучом, и через смотровую щель пустила стальной болт из струномета. Нападающий выронил факел и свалился в весеннюю грязь.
— Выходим к речным затворам! — крикнул Святогор, с силой удерживая руль.
УАЗ слетел по гранитным ступеням набережной прямо к техническому каналу гидроэлектростанции. Перед ними возникли тяжелые двустворчатые дубовые ворота служебного водосброса, запертые на толстый железный засов.
— Не тормози! — завопил Никифор, перекрикивая рев мотора. — Дерево трухлявое, заслонки старые! Тарань!
Святогор утопил педаль газа.
УАЗ мощным ударом кенгурятника впился в центр дубовых ворот. С треском и грохотом разлетелись петли, старое дерево рассыпалось в щепу, и броневик выскочил сквозь сухой водосбросный канал прямо на технический мостик Внешнего Вала, пробивая себе путь на свободу.
Через два часа полыхающий Новгород остался далеко за спиной.
Взамен рева бунтующего города над Северным Трактом стояла глубокая, звенящая тишина мартовской ночи. УАЗ стоял на опушке хвойного леса на двенадцатой версте от Полиса, укрытый от посторонних глаз густыми еловыми лапами.
На капоте машины, прямо на горячем блоке цилиндров, лежал массивный кусок соленого сала. Дед Никифор, напевая какую-то весёлую новгородскую присказку, ловко нарезал его кривым ножиком и разливал по кружкам горячий травяной взвар из пузатого медного чайника.
— Эх, хорошо пошла солярка! — довольно тараторил старик, передавая кружку Марье. — Видала, девка, как мы их шлюзом накрыли? Завидовы-то думали, дед Никифор только в гайках разбирается, а дед еще и пути отхода знает!
Марья улыбнулась, принимая кружку. Впервые за долгое время напряжение спало, и в отряде стало по-настоящему тепло.
Святогор сидел на откинутом заднем борту, тяжело дыша. На его коленях лежала замшевая сума. Ловчий пересчитывал капитал. Пять тяжелых золотых рублей тускло блестели в свете фароискателя. Рядом лежали восемьдесят один серебряный рубль и полная сума медяков.
Они ушли из Новгорода вовремя. Не потеряли ни капли крови в чужой войне, сохранили бронемашину, вывезли ценного механика и сберегли богатство.
— Куда теперь, Святогор? — спросил Никифор, отправляя в рот кусок сала.
Ловчий закрыл кошель и посмотрел на север, где над черной полосой леса горели холодные, равнодушные звезды.
— На Псков, — спокойно ответил он. — Там Тракт уходит в Ладожские земли. А там работы для нашего экипажа всегда хватит.

----------

Глава 11. Псковская Домна

Глава 11. Псковская Домна
Мартовский Северный Тракт заплывал липкой, грязно-белой жижей.
С неба валил тяжелый мокрый снег вперемешку с ледяной крупой. Дворники УАЗа с сухим металлическим скрипом гоняли по лобовому стеклу серую кашу. Усиленная подвеска исправно отрабатывала ямы, но под шипованными колесами всё чаще чавкала раскисшая глина.
В салоне классического «бобика» втроем было откровенно тесно. На заднем сиденье царил дед Никифор — старик буквально вклинился между своим сундуком с инструментами и запасными канистрами. На переднем пассажирском Марья прижималась плечом к Святогору, удерживая на коленях струномет.
На короткой стоянке у заброшенного путевого указателя Святогор заглушил мотор, давая дизелю остыть.
— Давай плечо поправлю, — тихо сказала Марья.
Она развернулась на узком сиденье. В тесной кабине разило горячим антифризом, дегтем и заваренным брусничным листом. Девушка расстегнула плотный тегиляй, отогнула край шинели Святогора и быстро, сноровисто сменила повязку на старом шве. Ее пальцы двигались уверенно, без лишней суеты.
Святогор молча наблюдал за ней. Он видел, как изменился ее взгляд. Из него ушел животный страх жертвы, уступив место спокойной, тяжелой преданности. На Тракте такая преданность стоила дороже золота.
— Хорошо стянула, — Святогор размял плечо и накинул шинель. — Держится намертво.
Он развернул карту, прокладывая маршрут. — Через пять верст — Черехинский Мост. За ним Псковский Полис. Оружие к бою. На мостах в распутицу Стынь любит засады ставить.
Псковский Полис вырисовывался из ледяной мороси гигантской, вросшей в землю каменной крепостью. Это был город-воин. Внешние стены из дикого серого плитняка щетинились жерлами тяжелых артиллерийских спарок.
Но подступы к воротам преграждала река. Бетонный трехпролетный мост через Череху утопал в белом, аномально густом тумане. При приближении УАЗа окуляр Святогора зажгся тревожным багровым светом.
Градусник на панели стремительно пополз вниз. Минус двадцать, минус тридцать... Над мостом висела концентрированная, живая Стынь.
— Засада! — рявкнул Святогор, вбивая пониженную передачу. — Жалюзи вниз!
Марья рванула стальной трос. Железные полосы с лязгом перекрыли стекла.
Из ледяного тумана на мостовой настил вывалили твари. Суррогаты Нави, слепленные из мерзлого речного ила, костей и ржавой арматуры. А за их спинами, ломая бетонные отбойники, вышагивал «Моровый Страж» — четырехметровый автоматон докатаклизменной эпохи, перерожденный Стынью. Вместо правой руки у него болтался гигантский кусок бетона на цепи, а в проржавевшей грудине пульсировало синее навие ядро.
Марья крутанула ручку фароискателя, ударив белым лучом по глазам мелких тварей. Взвела ворот струномета — трещ-трещ-трещ — и выпустила болт. Сталь со звоном разнесла колено ближайшего монстра.
Но Моровый Страж оказался быстрее.
Автоматон с ревом обрушил свой цеп на мостовой настил прямо перед УАЗом. Бетон разлетелся в пыль, но главное — волна концентрированной Стыни ударила прямо под капот машины.
Дизель чихнул. Нагнетатель захлебнулся замерзающим топливом. Обороты упали, и двухтонная стальная туша УАЗа встала как вкопанная посреди моста.
— Соляру прихватило! — крикнула Марья, бесполезно вдавливая газ.
— Удерживать кабину! — Святогор выхватил плазменный кладенец и вышиб дверь.
Ловчий выскочил на мертвенный мороз. Втянул ледяной воздух, раздувая внутренние мехи. Жива закипела в жилах, выжигая холод Стыни. Святогор активировал меч — синее плазменное лезвие взрезало туман. Он встал перед капотом, связывая Морового Стража ближним боем и отводя удары тяжелого цепа.
В салоне ситуация становилась критической. Мелкие твари забрались на крышу, когти с визгом скребли по рессорной стали.
Дед Никифор скинул лупы, выхватил из сундука банку с эфиром и тяжелый ключ. — Сиди у бойницы, девка! — гаркнул старик. — Прикрой деда!
Никифор отжал чеку капота и вылез прямо на обледеневший бампер, под ледяной ветер. Марья из смотровой щели частыми выстрелами сбивала тварей, пытавшихся прыгнуть на механика.
Старик с невероятной ловкостью сорвал патрубок воздухозаборника. — Ври, да не завирайся, Стынь поганая! — орал Никифор, вливая эфир прямо во впускной коллектор. — С моим дизелем шутить не смей!
Он вручную перемкнул заклинившее реле стартера.
Дизель УАЗа откликнулся торжествующим, жестким ревом. Из выхлопной трубы вырвался столб черного дыма. Нагнетатель подхватил эфир, и машина ожила, вибрируя всей стальной тушей.
— Готово, барин! — взревел Никифор, ныряя обратно в салон.
Святогор услышал рев мотора. Ловчий выбросил вперед левую руку и нажал клавишу на наруче.
ПЧХИ-ДЗИНЬ!
Пневматика выплюнула гарпун. Три кованых зуба впились в бронированное плечо автоматона. Святогор нажал на реверс. Тугая пружина с визгом подтянула его прямо к груди монстра. Ловчий уперся сапогами в ржавую сталь и нанес плазменным мечом короткий, жестокий колющий удар.
Синий огонь пробил броню, испаряя навие ядро. Страж завыл, его цеп со звоном рухнул на бетон, и огромная туша осела.
Святогор отцепил гарпун, спрыгнул на подножку УАЗа и рявкнул: — Марья, газу!
Девушка утопила педаль в полик. Бронированный УАЗ рванул вперед, снося таранным отвалом остовы замерзших тварей, и выскочил из тумана прямо к воротам Псковского Вала.
В Кромской Избе Пскова воняло сырым порохом, кислыми щами и паленой шерстью.
На резном дубовом столе лежал главный контракт месяца — пергамент с черной восковой печатью Псковского Вече.
— Пойдешь, Громов? — Воеводский приказчик смерил Святогора въедливым взглядом. — Контракт смертный. «Великая Домна» — наш главный подземный литейный цех. Три дня назад бояре затеяли там саботаж, да задели древний сброс Стыни. Теперь в Домне сидит Моровый Исполин. Десятиметровая туша из мерзлого шлака и льда. Кто загасит его и вернет контроль над печью — получит сто пятьдесят серебра и весь спасенный хабар.
Святогор посмотрел на Деда Никифора и Марью. Те ответили твердыми, спокойными взглядами.
— Беру, — коротко сказал Ловчий.
Утром бронированный УАЗ спустился по глубокому наклонному туннелю в подземные цеха «Великой Домны».
Здесь царил истинный ад. Гигантское помещение пропиталось ядовитым коктейлем из сероводорода, угольной гари и смертоносной Стыни.
Они прорвались к центральному конвертеру сквозь стаи мелких шлаковых тварей. И в этот момент из пятидесятитонной чаши печи вылез он.
Моровый Исполин.
Десятиметровая туша из раскаленной руды, скованной синим навьим льдом. Вместо правой руки у монстра был пятитонный шлаковый монолит.
Исполин зарычал, и звук этот обрушил с потолка ржавые балки. Каменные плиты рухнули, наглухо зажав УАЗ в тупике цеха. Машине было не сдать назад. Исполин сделал шаг вперед, занося свой чудовищный молот прямо над капотом.
Святогор мгновенно оценил ситуацию. Расколотая кабина означала смерть.
— Никифор! Марья! Наружу! В нишу у стены! Живо! — зарычал Ловчий.
Дед и девушка выскочили через задние створки, укрывшись в глубокой каменной выемке.
Святогор выжал сцепление до отказа, вогнал первую передачу и намертво заклинил педаль газа тяжелой стальной фомкой. Двойной нагнетатель УАЗа взвыл на предельных оборотах.
Святогор направил машину прямо в левую опорную ногу Исполина, где пульсировал ледяной сустав. За секунду до удара Ловчий выскочил из двери на бетон.
УАЗ — верный, закованный в сталь «бобик», прошедший с ними Тулу, Перевал и Смоленск — на максимальной тяге врезался таранным отвалом в ногу монстра.
Плазменные зубья пробили руду. Машина намертво вклинилась в сустав, дробя лед. От страшного удара топливный бак лопнул. Горячая военная солярка хлынула на раскаленный шлак монстра и мгновенно вспыхнула.
Тяжелое, густое, коптящее пламя охватило ногу Исполина. Сорокотонная туша потеряла опору, пошатнулась и с оглушительным грохотом обрушилась на бетон, разламываясь на куски.
Святогор, раздув Живу до предела, взлетел на грудь корчащегося в огне монстра и вогнал плазменный кладенец по самую рукоять точно в синее Ядро Стыни.
Раздался шипящий хлопок. Исполин застыл, превращаясь в кучу мертвой, остывающей руды.
Все было кончено.
Святогор тяжело поднялся. В центре цеха в солярном пламени догорал остов УАЗа. Рама была скручена в узел, капот превратился в месиво. Верный зверь отдал свою стальную жизнь, спасая отряд.
Ловчий подошел к дымящимся обломкам, молча выломал из выжившей рулевой колонки трехспицевое колесо с латунной эмблемой и закинул его на плечо.
— Спасибо за службу, брат, — тихо сказал он.
В Псковский Посад они вернулись пешком. Приказчик, увидав вернувшихся Ловчих, молча отсчитал тяжелую суму. Сто пятьдесят серебряных рублей легли в кошель Святогора.
Вместе с остатками сбережений у них был 1 золотой и 170 серебряных монет.
Святогор, Марья и Дед Никифор пришли в казенный автопарк.
— Нам нужна эта машина, — Святогор указал на стоящий под брезентом тяжелый инкассаторский бронеход — УАЗ-452 «Буханка».
Работа кипела две недели.
Никифор и нанятые кузнецы трудились от рассвета до заката. На «Буханку» наварили тяжелую рессорную броню с медной подкладкой. На раму закрепили новый таранный отвал. В капот встал мощный трехлитровый дизель. Внутри широкого кузова Никифор обустроил верстак, три спальные полки и чугунную печку-буржуйку.
Цена этой работы была страшной.
Святогор выгреб из кошеля всё. Золотой рубль и сто пятьдесят серебряных монет перекочевали в руки продавцов железа и механиков. В кошельке Ловчего осталось ровно двадцать серебрушек. Капитал сгорел в огне переоборудования.
Но пред ними стоял настоящий стальной дом на колесах.
Утром из ворот Псковской кузни выехал тяжелый, закованный в темно-серую броню монстр. Внутри салона было сухо, просторно и невероятно тепло. В буржуйке весело трещали дрова.
Святогор сидел за массивным штурвалом. На передней панели, прямо по центру, он намертво прикрутил старое латунное рулевое колесо от УАЗа — как память и оберег.
Дизель Броне-Буханки басовито, сыто зарычал. Хоть кошель снова похудел, пред ними лежал весь мир. У них был мощный стальной дом, верное оружие и настоящая, спаянная кровью команда.
Броне-Буханка взяла курс на Ладожские земли.

----------

Глава 12. Печка, Солярка и Сбитень

Глава 12. Печка, Солярка и Сбитень
Ладожский сектор Тракта встретил их глухой, непрерывной сыростью.
По обе стороны бетонированной полосы стоял вековой северный ельник. Деревья утопали в глубоком, тяжело оседающем мартовском снегу, а над моховыми болотами висел густой, молочно-белый туман. Но внутри Броне-Буханки впервые за весь их долгий путь стоял истинный, домашний уют.
Чугунная печка-буржуйка, установленная дедом Никифором прямо по центру салона, тихо и сыто гудела. В кузове пахло смолистым сосновым дымком, жареным салом с чесноком, горячей кашей и дегтем.
Пока Святогор уверенно крутил тяжелый штурвал бронехода, наводя машину на размытую полосу Тракта, на задней площадке кипела жизнь.
Никифор сидел за своим стационарным верстаком, намертво привинченным к полу. Старик поправил на лбу очки-лупы, аккуратно зажал в тисках каленый арбалетный болт и постучал разводным ключом по латунному манометру компрессора.
— Смотри сюда, девка, — наставлял Никифор, обращаясь к Марье. — Если наконечник болта плазмой наплавляешь, фаску снимай ровно на три миллиметра. Иначе в воздухе вильнет и мимо сустава уйдет! Поняла?
— Поняла, дядька Никифор, — Марья кивнула, вытирая замасленные пальцы ветошью.
Девушка поднялась, сняла с буржуйки пузатый медный чайник, налила в оловянную кружку парящий сбитень на меду и бруснике и наложила в миску щедрую порцию горячей полбы с жареными шкварками.
Она подошла к водительскому месту, аккуратно поставила миску на откидной столик рядом со Святогором и подала кружку.
Святогор, не отрывая глаз от туманной дороги, на ощупь перехватил кружку, сделал пару больших глотков, зачерпнул ложкой кашу и сурово хмыкнул:
— Добрая каша, Марья. И шкварки прожарила как надо.
Марья чуть заметно улыбнулась и вернулась к верстаку.
К вечеру туман сгустился настолько, что прожекторы Буханки выхватывали из сырой тьмы лишь три сажени вперед. Святогор свернул с центральной полосы к Старому Пикету — полуразрушенному каменному зданию почтовой станции прошлого века. Броне-Буханка легко смяла трухлявые ворота и укрылась во внутреннем дворе.
Святогор заглушил дизель, потянул рычаг и опустил решетчатые жалюзи на всех окнах. Каменные стены надежно защищали от ветра.
Дед Никифор подбросил в буржуйку два сухих сосновых полена. Печка мгновенно отозвалась веселым треском, нутро кузова наполнилось мягким оранжевым светом.
— Эх, благодать! — старик вытянулся на своей широкой полке, поглаживая бока. — В обычном «бобике» сейчас бы ноги отморозили, а тут — лепота! До Катаклизма у нас на гидростанции рабочие после смены тоже у печки собирались, сбитень гоняли да байки травили.
Марья сидела на своей полке, подшивая суровыми нитками порванный на плече тулуп Святогора.
— А я раньше Тракта до одури боялась, — негромко произнесла девушка, с усилием протаскивая иглу через плотную кожу. — В деревне зимой заснешь, а за стеной волки воют, и думаешь — вот-вот Навь придет. А сейчас... В этой машине я впервые сплю спокойно.
Святогор подошел к ее столу, достал из сумы латунный окуляр и положил перед девушкой:
— Дому нужен глаз, Марья. Смотри сюда.
Ловчий начал наглядно показывать подмастерью, как по пульсации багрового света в линзе отличать простой речной туман от концентрированной Стыни, и как правильно выставлять сухой контактор на струномете при повышенной влажности. Марья ловила каждое его слово, впитывая науки Тракта как губка.
Утром Броне-Буханка снова выкатила на бетон.
Около десяти часов, когда они миновали семьдесят восьмую версту, аналоговый радиоприемник на панели неожиданно зашелся сухим, трескучим визгом. Через шипение помех пробился слабый, прерывистый голос:
— ...Всем... кто слышит... Артель лесорубов на Моховом Шлюзе... Зажаты болотной нечистью... Топливо на исходе... Просим...
Дед Никифор недовольно прокряхтел: — Опять в чужие сопли лезем! Нам до Ладоги еще катить и катить, солярку жечь!
Святогор качнул головой, переходя на пониженную передачу: — Сигнал со стороны диких лесорубов. У них всегда есть просушенные дрова для печки, свежая дичь и серебряная мелочь. Ловчий мимо сигнала не едет, если за ним есть расчет.
Он крутанул штурвал, и тяжелая Броне-Буханка съехала с бетона на узкую, заваленную мокрым буреломом просеку.
У Мохового Шлюза картина была плачевной.
Тяжелый купеческий воз с корабельной сосной увяз по самые оси в раскисшем торфянике. Вокруг него сгрудились шестеро лесорубов с топорами и длинными баграми. А из мохового болота на них валила стая «Торфяных Упырей» — мерзких тварей Нави, слепленных из ила, гнилых коряг и тухлой воды. Во главе стаи вышагивал трехметровый Упырь-гигант, размахивающий вывороченным с корнем пнем.
— Покажем им, как Броне-Буханка воюет! — рявкнул Святогор.
Каждый в отряде занял свое место.
Дед Никифор откинул верхний люк крыши, высунул ствол факеломета — толстую медную трубу, подключенную к баллону со сжатым воздухом и баку с отработкой — и рванул пусковой рычаг.
ВЗУХ-ФФФ!
Густой столб горящей смолы и масла накрыл левый фланг Упырей. Твари заверещали, превращаясь в дымящуюся болотную гарь.
Марья припала к боковой бойнице, выставив ствол струномета. Щелк-ДЗИНЬ! Щелк-ДЗИНЬ! Девушка частыми, точными выстрелами вогнала три каленых болта прямо в костяные шарниры гигантского Упыря.
Святогор вдавил газ. Броне-Буханка на полной скорости врезалась таранным отвалом в центр болотной стаи. Плазменные зубья со скрежетом смяли мелких тварей, перемалывая их в грязь.
Ловчий выскочил из двери с плазменным кладенцем в руке. Раздул Живу — кровь закипела в жилах, выжигая болотную сырость. Синий огонь меча за секунду рассек туловище ошеломленного Упыря-гиганта, выжигая его Навье Ядро.
Стычка длилась не больше пяти минут.
Спасенные лесорубы стояли с разинутыми ртами, глядя на дымящийся остов чудовища и закованный в сталь бронеход.
— Ну и машина у вас, Ловчий... — прошептал староста артели, утирая пот со лба. — Мы уж думали — все, кости в торфе оставим.
Золотых гор у лесорубов не было, но оплатили они честно. Из своих запасов они загрузили в широкие закрома Броне-Буханки:
Бочонок промоленной сосновой смолы — идеального топлива для печки-буржуйки.Мешок вяленой лосятины и бочонок соленой озерной рыбы.Восемь вязанок просушенных березовых дров.И отсчитали десять серебряных рублей из артельного кошеля.
Пока Никифор и Марья укладывали добычу, староста за кружкой чая внутри теплой Буханки поделился важными вестями:
— Вы на Ладогу держите? Осторожнее на реке Свирь. Там переправу держат «Власовцы» — беглые наемники. Сдирают с проезжих по три шкуры, а у кого машины хорошие — могут и под лед пустить.
Святогор убрал серебро за пояс, скупо кивнув: — Путь один. Проедем.
К ночи Броне-Буханка затаилась в тихой сосновой роще у восемьдесят пятой версты.
Снаружи шелестел мокрый снег, а в салоне бронехода стояла полная благодать. В буржуйке весело трещали березовые дрова. На столе лежала нарезанная лосятина и свежий хлеб. Дед Никифор достал из сундука старую новгородскую губную гармошку и тихо, душевно наигрывал старинную присказку о речных просторах.
Марья закончила подшивать тулуп Святогора. Девушка аккуратно сложила готовую одежду на край его полки, отрезала нитку зубами и поглядела на Ловчего, который отдыхал у переборки, прикрыв глаза.
Святогор открыл глаза, посмотрел на тулуп, проверил пополнившийся кошель с тридцатью серебряными рублями и сурово молвил:
— Хороший шов, подмастерье. Теперь тулуп еще лет пять прослужит.
— Пользуйся, Святогор, — спокойно ответила Марья, укрываясь шерстяным одеялом.
Утром дизель Броне-Буханки запел ровно и басовито. Тяжелый бронированный дом на колесах выскочил из рощи на бетонированную полосу Тракта, унося их все дальше на Север — навстречу реке Свирь и Ладожским землям.

----------

Глава 13. Переправа на Свири

Глава 13. Переправа на Свири
На сто десятой версте Тракт оборвался у черной, бурлящей воды.
Река Свирь вырвалась из зимнего плена. Ее широкое, скрежещущее русло несло огромные, серо-голубые глыбы ладожского льда. Свист ледяных брызг смешивался с низким, нутряным ревом гидротурбин, стоявших где-то дальше по течению.
Единственной нитью, связывающей южные земли с границей Ладоги, оставался старый имперский понтонный мост. Тяжелые стальные секции-поплавки качались на волнах, а в самом центре моста темнел поднятый пролет.
Святогор заглушил дизель Броне-Буханки в полверсте от реки, укрыв машину в густом сосновом подлеске. Ловчий опустил решетчатые жалюзи, прильнул к смотровой щели и надвинул на глаз латунный окуляр. Настроил фокусировку.
— Что там? — тихо спросил дед Никифор, подавая Святогору сухую тряпку для протирки стекол.
— «Власовцы», — коротко ответил Ловчий. — Человек пятнадцать. Засели в укрепленном металлическом бункере прямо на средних понтонах. Поставили две гарпунные установки и магнитный сбрасыватель.
В линзе окуляра было отчетливо видно, как речные наемники перебирают хабар. У края понтона стояла полузатопленная торговая фелюга с пробитым бортом — хозяев купеческого судна бандиты пустили под лед без лишних слов.
— Грабеж на переправе — дело чистое для таких крыс, — хмыкнул Никифор, поправляя разводной ключ за поясом. — Прорываемся, значит? Или в обход?
— Переправа одна, — Святогор убрал окуляр и посмотрел на Марью. — Заряди струномет калеными болтами. Никифор, факеломет к бою. Проедем.
Броне-Буханка не спеша выкатила из леса и гулко загрохотала шипованными колесами по стальному настилу понтонного моста.
Бандиты среагировали мгновенно.
Из речного бункера высыпала дюжина мужиков в рваных стеганых тулупах поверх трофейных стальных панцирей. В руках у них темнели тяжелокалиберные самопалы, дисковые пилы и длинные багры с крюками. За их спинами со скрежетом повернулась станина тяжелого пневматического гарпуна.
Святогор затормозил в десяти саженях от поднятой секции моста.
Из бункера вальяжно вышагнул сам Власов — рослый, шрамированный бывший армейский капитан с вислыми усами и в прожженном кожаном плащом. На его бедре висел трофейный офицерский кортик, а в левой руке он держал тяжелый стальной зацеп.
Власов обвел загребущим взглядом заляпанную весенней грязью, но грозную, закованную в рессорную сталь Броне-Буханку. В его глазах вспыхнула откровенная, хищная жадность.
— Стой, повозка! — рявкнул Власов, сплюнув в воду. — Поплавковая Застава Свири! За проезд по мосту — пятьдесят серебряных рублей наличными. Или сдавайте машину, оружие, и пойдете пешком на тот берег. В исподнем.
Святогор опустил смотровую щель водительской двери на два пальца.
— По Уставу Тракта пошлина за речной понтон — пять серебряных рублей, — ровно произнес Ловчий. — Держи пять рублей, Власов, и опускай секцию.
Капитан расхохотался, его бандиты подхватили гнусный смех.
— Устав остался в Смоленске, барчонок! А здесь Устав — это я! Эй, парни, набросить цепи на колеса! Зафиксировать коробку!
Трое бандитов с тяжелыми цепями и магнитными клещами рванулись к бортам Буханки.
Святогор даже не изменился в лице.
— Дед, огонь! — отдал он сухой приказ. — Марья, к бойницам!
Никифор рывком откинул верхний люк крыши, высунул ствол факеломета и рванул пусковой рычаг.
ВЗУХ-ФФФ!
Густая струя горящей отработанной смолы и масла со свистом накрыла гарпунную установку наемников. Наводчики заверещали, превращаясь в живые факелы, и с дикими криками прыгнули в ледяную воду Свири.
Марья припала к боковой бойнице. Щелк-ДЗИНЬ! Щелк-ДЗИНЬ! Девушка частыми, точными выстрелами из струномета вогнала два каленых болта точно в плечи бандитов, пытавшихся набросить цепи на заднее колесо.
Святогор вышиб водительскую дверь и шагнул на понтоны.
Ловчий задышал глубоко и редко. Втянул речной ледяной воздух через сомкнутые зубы, раздувая внутренние мехи. В его жилах закипела Жива. Кровь толкнула раскаленный импульс по телу, выжигая ледяную речную морось. Глаза под окуляром зажглись сухим янтарным огнем.
Святогор сорвал с пояса плазменный меч. Щелчок контактора — и во тьму над Свирью вырвался длинный гудящий луч синей плазмы.
Ловчий рванулся вперед. Синий огонь меча за секунду рассек двоих нападающих вместе с их трофейными панцирями. Святогор двигался с неуловимой, хищной быстротой, превращая штурм бандитов в кровавую кашу.
Поняв, что его пехота сминается, Власов взвыл от ярости и бросился к речному бункеру. За железными воротами заревел мощный шестицилиндровый дизель.
Из бункера на понтоны выскочил «Речной Таран» — тяжелый промышленный трактор, обшитый котельными листами железа, с приваренным спереди зазубренным стальным носом. За штурвалом сидел сам Власов. Наемник вознамерился на полной скорости ударить в лоб Буханки и сбросить ее с понтонов прямо в бурлящую реку.
— Барин, уходи! — закричал сверху дед Никифор.
Святогор в один прыжок очутился в кабине Броне-Буханки, с силой захлопнул дверь и вогнал первую передачу.
— Держись! — рявкнул он Марье.
Ловчий утопил педаль газа. Двойной нагнетатель Буханки взвыл на пределе оборотов. Но Святогор не пошел в лобовую атаку. Он резко вывернул штурвал вправо, заставляя двухтонный бронеход вильнуть на скользком настиле.
Власов, не ожидавший такого маневра, попытался довернуть свой тяжелый трактор, подставляя борт.
Удар!
Тяжелый таранный отвал Буханки с плазменной наплавкой на полном ходу врезался в боковую часть власовского трактора, прямо под гусеничную тележку. Раздался оглушительный скрежет рвущегося металла. Плазменные зубья отвала пробили котельное железо, впились в ведущий каток и превратили его в месиво.
Броне-трактор Власова потерял управление. От страшного бокового удара его занесло на скользких понтонах. Многотонная махина выбила стальное ограждение моста, перевалилась через край и с диким грохотом ухнула брюхом в ледяную воду Свири.
Речная пучина со смыкающимся ревом поглотила тягач вместе с оравшим от ужаса Власовым.
Оставшиеся трое бандитов, увидав гибель своего главаря, в панике побросали оружие и сиганули с понтонов в прибрежные камыши.
Святогор затормозил, вышел из машины и вместе с Никифором поднялся в бункер. С помощью плазменного меча Ловчий быстро пережег заклинивший засов подъёмного механизма. Тяжелая стальная секция понтонного моста со скрипом опустилась на место. Путь на тот берег Свири был свободен.
Затем они вскрыли кованый железный ларец Власова, стоявший в углу бункера. Добыча оказалась богатой — Власов грабил проезжих не один месяц.
В кошель Святогора легли шестьдесят серебряных рублей и два тяжелых золотых рубля с княжеским чеканом. В кузов Броне-Буханки погрузили три запечатанные бочки с армейской соляркой высокой очистки.
А главное — на столе Святогор нашел тяжелый латунный морской компас в дубовом футляре и подробную, отпечатанную на шелке навигационную карту Ладожского Озера и прибрежных секторов.
Марья бегло осмотрела Буханку: на таранном отвале осталась лишь запекшаяся грязь и пара глубоких царапин. Машина была в полном порядке.
Броне-Буханка переехала понтонный мост через Свирь и поднялась по крутому песчаному откосу на северную гряду Тракта. Когда машина миновала гребень холма, вековой сосновый лес внезапно расступился.
Перед героями открылся величественный и суровый вид.
До самого горизонта, насколько хватало глаз, простиралось свинцово-серое, дышащее ледяными полями Ладожское Озеро. Над черной водой гулял штормовой ветер, поднимавший белые гребни волн. На дальних островах полыхали синие огни гидрозащитных вех.
Весенний холод озера веял необъятной силой. Они достигли края северных земель.
Вечером Броне-Буханка встала на ночлег на высоком обрывистом берегу Ладоги.
Снаружи ревел штормовой озерный ветер, а в салоне бронехода раскалилась докрасна чугунная буржуйка. Дед Никифор заварил чай с брусничным листом, Марья аккуратно раскладывала на столе трофейную шелковую карту.
Никифор крутил в руках навигационный компас, поглядывал на спокойного Святогора и наконец не выдержал:
— Ты, барин, на мосту с Власовым даже не засомневался. Сразу понял, что он договариваться не станет. Откуда у тебя в твоем-то возрасте такая проницательность? Будто ты полвека на Тракте прожил и всю человеческую грязь перебрал.
Святогор отхлебнул горячего чая, положив руки на колени, и впервые суховато, ровно заговорил о себе:
— Мое детство прошло в усадьбе Рода Громовых в Московском Полисе, дед. По обычным меркам у меня было все, о чем смерд мечтать не смеет. Шелковые кафтаны, лучшие учителя, доступ к плазменным жилам и личная охрана.
Святогор чуть прищурился, глядя на пламя буржуйки:
— Но я рано научился смотреть глубоко. Мне было четырнадцать, когда я понял — у меня нет ни одного друга. Все эти барчата, что улыбались мне и звали на охоту, крутились рядом только ради влияния Громовых. Им нужны были наши плазменные патенты, протекция моего отца и золото. А когда в пятнадцать лет меня попытались подставить в боярской интриге — те самые «друзья» сдали меня за полчаса, даже не поморщившись.
Святогор перевел взгляд на Никифора:
— В Полисах люди гниют под фальшивыми улыбками, дед. В шелке выхаживают, а внутри — та же Навь, только без инея. Поэтому в двадцать лет я забрал свой плазменный меч, сел в машину и ушел на Тракт. Пять лет так скитаюсь. На Тракте всё честно: Навь не притворяется твоим другом. А человек здесь ценится не за герб, а за то, как он держит штурвал и сколько забивает заклепок.
Дед Никифор и Марья молча слушали его.
Теперь старику и девушке стало окончательно понятно, почему этот двадцатипятилетний Ловчий обладал глазами и разумом матерого ветерана, прошедшего сквозь огонь и воду.
— Честно сказал, барин, — тихо молвил Никифор, подкладывая полено в печку. — За это мы с тобой и держимся.
Святогор развернул на столе шелковую карту Ладожского Озера.
Кошель за его поясом был полон серебра и золота, в баках стоял трехмесячный запас военной солярки, а под ними был закованный в броню надежный стальной дом.

----------

Глава 14. Полис Новая Ладога

Глава 14. Полис Новая Ладога
Новая Ладога не знала тишины.
Полис вставал из весенней морозной дымки грандиозной каменной цитаделью, выдвинутой прямо в холодные воды озера. Гигантские молчаливые волнорезы из трехсаженных блоков гранита рассекали ладожские волны, на которых покачивались глыбы весеннего льда. Вдоль причалов чернели борта паровых ледоколов, купеческих фелюг и военных броненосцев Адмиралтейства.
Воздух здесь пах совершенно иначе, чем во Пскове или Новгороде. В нем смешались запахи штормового озона, горелого китового жира, сушеной стерляди, дегтя и едкого солярного выхлопа гигантских гидротурбин, вращавшихся во вспененной воде у входа в гавань.
Высоко над мрачными башнями Посада полыхал силовой купол. Натяжение щита держали плавучие башни-понтоны, намертво заякоренные на рейде.
Броне-Буханка тяжело рокотала шипованными колесами по гранитному настилу дамбы, уходящей к Главным Морским Воротам.
Дед Никифор, прильнув к смотровой щели, восхищенно крякал: — Ишь ты, отстроили-то как! В мое время тут всего три деревянных причала стояло, а нынче — целое адмиралтейство! Смотри, Марья, вон тот ледокол, «Северный Вал» — на нем стоят котлы высокого давления с моими новгородскими клапанами!
Марья смотрела на гигантские стальные корабли с невольным трепетом. Ее руки крепко сжимали струномет.
Святогор уверенно вел бронеход. Тяжелый таранный отвал машины, набранный из рессорной стали, привлекал настороженные взгляды проезжих купцов и бродячих охотников.
На Главной Адмиралтейской Заставе досмотр велся жестко.
Здесь дежурили морские гвардейцы Новой Ладоги — рослые мужики в двубортных сине-черных шинелях с латунным литьем и бронзовых респираторах. На груди у каждого висел тяжелокалиберный флотский самопал, а за поясом темнел плазменный корт.
Досмотровый чиновник — старший приказчик Адмиралтейства в суконном кафтане с латунным планшетом — подошел к водительской двери Буханки. Его механический окуляр на левом глазу с сухим щелканьем переключил линзы, рассматривая заляпанную грязью, но свирепую броню машины.
— Стоять, — сухо сказал приказчик. — Адмиралтейский досмотр. Укажите род занятий, оружие и цель прибытия в Новую Ладогу.
Святогор спокойно опустил бронестекло.
Ловчий выпростал из окна левую руку. На указательном пальце, отмытый от солярной гари, тускло блеснул массивный перстень. Герб высшей знати Московского Полиса. Главная ветвь Рода Громовых.
Окуляр приказчика коротко застрекотал, считывая клеймо. Лицо чиновника мгновенно окаменело.
В Полисах Севера знали: Московские Громовые — это не просто провинциальные бояре. Это высшая знать Главного Полиса Империи, держатели центральных плазменных патентов. Увидеть представителя этого Рода за штурвалом заляпанного грязью боевого Тракт-мобиля было событием из ряда вон.
Приказчик вытянулся в струну, прижав планшет к груди. — Проезд свободный, ваше сиятельство. Въездная пошлина с Московских Родов не взимается по Уставу Главных Палат.
— Ловчий Святогор, — холодно поправил его Громов, не давая чиновнику рассыпаться в реверансах. — Прибыли за гильдейскими контрактами. Оружие личное, учетное.
— Разумеется, господин Ловчий, — приказчик с поспешностью оттиснул на латунной бляхе золотой пропускной штамп. — Добро пожаловать в Новую Ладогу.
Святогор скупо кивнул, поднял стекло и выжал газ. Броне-Буханка въехала под поднятый стальной шлагбаум.
Они свернули с центрального проспекта в Корабельную Слободу — нижний сектор Полиса, прилегающий прямо к докам.
Здесь кипела суровая, пропахшая морем жизнь. Вдоль каменных улиц теснились двухэтажные мастерские, кузни, сушильные сараи для сетей и лодочные эллинги. По мостовым шагали матросы, судовые механики в промасленных робах, конопатчики и гильдейские наемники.
На улице Кормчих Святогор приметил массивное здание из дикого плитняка с чугунными воротами — «Каменный эллинг четырнадцать». Хозяин бокса, старый судовой загребной с деревянным протезом вместо ноги, охотно сдавал помещение.
За десять серебряных рублей в месяц отряд получил в свое распоряжение настоящий форпост. Это был просторный, отапливаемый паровой трубой каменный гараж, куда Броне-Буханка входила с большим запасом. Внутри имелась глубокая смотровая яма с домкратами, кузнечный горн с наковальней и жилая надстройка на втором этаже с каменным камином и сухими нарами.
Броне-Буханка заняла свое законное место над ямой.
Дед Никифор с детским восторгом разложил свой инструмент на огромном верстаке, Марья принялась чистить арбалетные болты, а Святогор разгрузил запасы. Впервые за весь путь со Смоленска у них появилась своя надежная база.
На следующий день Святогор и Никифор занялись торговлей.
Ловчий выгодно сбыл на местном Корабельном Рынке трофеи, снятые с заставы Власова на Свири: три бочки армейской солярки, стальные зацепы и трофейные самопалы. Местные скупщики Адмиралтейства, проверив качество топлива, отсчитали за хабар сорок серебряных рублей.
Святогор пересчитал общую казну отряда. Три тяжелых золотых рубля. Ровно сто серебряных. И сума с медяками на мелкие расходы. Финансовый запас позволял не браться за грошовую работу.
На часть денег Марья закупила на рынке отличных припасов: мешок серой муки, бочонок соленого ладожского сига, вяленое мясо, связки чеснока, мешок сухого угля для печки и канистру чистосортного веретенного масла для механизмов.
Днем Святогор отправился в Приказную Палату Адмиралтейства.
Здесь, в высоком гранитном здании с видом на порт, висели контракты высшей категории. Новгородские и Смоленские подряды казались мелкими по сравнению с ладожскими масштабами. Святогор подошел к гильдейской доске. Его взгляд сразу зацепился за серию свежих грамот, подкрепленных печатями Адмиралтейского Совета:
«Расчистка Ладожского Фарватера от Озерных Топляков и Навьих Наслудов. Оплата: тридцать серебряных рублей за вылазку».
«Охрана купеческих фелюг на внешнем рейде Новой Ладоги. Оплата: сорок серебряных рублей».
Но самым интересным был контракт особого отдела:
«Исследование и разведка замерзшей акватории у острова Сухо. Изъятие поврежденных навигационных вех. Оплата: пятьдесят серебряных рублей».
Святогор сорвал грамоту с доски.
Приказчик Адмиралтейства, приняв документ, взглянул на перстень Ловчего и уважительно качнул головой:
— Завтра выход на лед, Ловчий Громов. На озере нынче неспокойно. Лед гуляет, а из глубины лезет озерная Стынь. Будьте осторожны.
— Завтра будем на льду, — ровно ответил Святогор.
Вечером в их новом эллинге стояла благодать.
На втором этаже в камине весело трещали березовые дрова. На столе стоял пузатый чугунок с тушеным мясом и картошкой, пахло сушеными травами и свежим ржаным хлебом.
Марья аккуратно расставила глиняные кружки. Девушка пододвинула Святогору кружку с горячим сбитнем, оставаясь рядом — строгая, собранная, ставшая неотъемлемой частью экипажа.
Святогор сидел за дубовым столом. Пред ним лежала развернутая шелковая карта Ладожского Озера и трофейный латунный навигационный компас.
Окуляр на его глазу тихо щелкнул. Он провел пальцем по синей линии озерного фарватера, ведущей сквозь белые пятна к острову Сухо.
— Завтра выходим на озерный лед, — спокойно произнес Ловчий. — Озеро глубокое. Ошибок не прощает.
Броне-Буханка замерла внизу, в полумраке каменного бокса, готовая по первому сигналу рвануть в ледяные пространства Ладоги.

----------

Глава 15. Подводный Арсенал и Тень на Воде

Глава 15. Подводный Арсенал и Тень на Воде
В каменном эллинге Корабельной Слободы гулял сырой морозный сквозняк.
Ворота гаража были распахнуты настежь, и внутрь врывался завывающий ладожский ветер, приносивший со стороны порта запах соленых брызг, угольного дыма и гниющих водорослей.
Дед Никифор и Марья с самого рассвета работали у колес Броне-Буханки. Старик с помощью тяжелого молота и зажимов монтировал на массивные шины стальные цепи с закаленными грунтозацепами. Марья затягивала гайки ключом, проверяя каждый замок.
— На озерном льду без цепей делать нечего, девка, — басил Никифор, обдувая замерзшие пальцы. — Там гладь как зеркало, а под ней — саженей пятьдесят черной воды. Чуть газ пережмешь — и крутанет твою коробку волчком прямо в полынью!
Святогор в это время укладывал на стеллажи внутри кузова портативный пневматический компрессор и два спасательных буя на стальных тросах.
Марья затянула последний замок, поднялась и оглядела уютное чрево Буханки. В углу весело трещали дрова в буржуйке, на полочках стояли кружки, на крюках висело оружие, а на верстаке лежал привычный инструмент.
— Хороший бокс, — тихо произнесла Марья. — Жаль уезжать придется, когда контракт закроем.
Святогор перевел на нее взгляд, проверяя контакторы плазменного меча:
— Запомни, подмастерье: у Ловчего не бывает постоянного дома. Каменные стены Полиса — это временный приют, чтобы скинуть хабар, перековать железо да залить солярку. Наш единственный дом — это то, что ревет мотором и пробивается сквозь Стынь. Встанем на одном месте — закиснем и погибнем.
— Правильно барин говорит! — подхватил Никифор, запрыгивая в салон и потирая замасленные руки у печки. — Настоящий Тракт — это движение! Ну что, зверь готов, цепи сидят намертво. Погнали на лед!
Броне-Буханка выскочила сквозь Внешние Морские Ворота прямо на замерзшую акваторию озера.
Впечатление было подавляющим. Перед героями до самого горизонта простиралась бескрайняя, свинцово-белая пустыня. Озерный лед был толстым, надежным, но из-за мартовской оттепели его поверхность покрылась тонкой пленкой талой воды. В ней, как в огромном мутном зеркале, отражалось серое штормовое небо. Вдали, пробивая туман, тускло горели синие огни гидрозащитных вех.
Шипованные цепи Буханки с диким, звенящим хрустом вгрызались в лед. Двойной нагнетатель ровно свистел под капотом, посылая тяжелый бронеход вперед.
В салоне стоял сухой жар. Медные подкладки обшивки надежно гасили озерную Стынь. Марья припала к смотровой щели, удерживая на коленях заряженный струномет. Никифор сидел у верхнего люка, держа руки на пусковом рычаге факеломета.
— Десятая верста от порта, — Святогор сверился с трофейным латунным компасом и картой. — Прямо по курсу — остров Сухо и затопленный докатаклизменный бункер «Арсенал-2».
Через час движения из тумана выросли черные очертания острова.
Это была узкая гранитная гряда, на краю которой возвышались руины старого маяка и трехэтажный бетонированный массив довоенного морского бункера. За прошедшие века «Арсенал-2» наполовину погрузился в озеро — его нижние ярусы давно затопило, а верхние занесло многометровыми торосами навьего льда.
Святогор затормозил у самого въезда в главный грузовой шлюз.
Из темноты затопленных трюмов веяло не просто речным холодом — оттуда разило промороженной солью, застарелым мазутом и концентрированной Стынью. На железобетонных арках висели гигантские ледяные сталактиты синеватого оттенка.
— Навь затаилась, — Святогор опустил на глаз окуляр. Щелкнуло реле, линза зажглась багровым огнем. — Внизу фонит. Но реакторный блок цел.
Ловчий оставил дизель работать на холостых оборотах, взял плазменный меч и включил ручной галогеновый фонарь:
— Никифор, остаешься на страже. Запусти компрессор на малый ход, держи давление в факеломете. Марья — со мной.
Внутри «Арсенала-2» стоял мертвый полумрак.
Шаги Святогора и Марьи гулко отдавались под бетонными сводами. Ловчий и его подмастерье спускались по скользким, покрытым наледью железным трапам на второй ярус. Внизу, в затопленных трюмах, плавали обледеневшие деревянные ящики и ржавые остовы глубоководных мин.
Внезапно из черной воды у подножия реакторной переборки бесшумно поднялись тени.
Это были «Озерные Топляки» — суррогаты Нави, сформированные из трупов матросов старого века, спрессованных с илом, обрывками якорных цепей и синим льдом. Они двигались рывками, вытягивая костяные клешни с разверстыми пастями, из которых валил ледяной пар.
— К бою! — отрезал Святогор.
Ловчий задышал глубоко и редко, раздувая внутренние мехи. В его жилах закипела Жива. Кровь толкнула раскаленный импульс к мышцам, выжигая озерный мороз. Глаза под окуляром зажглись сухим янтарным огнем.
Святогор сорвал с пояса кладенец. Щелчок контактора — и гудящий луч синей плазмы взрезал мрак бункера.
Ловчий рванулся вперед. Синий огонь меча с ходу рассек туловище первого Топляка, мгновенно испаряя его ледяное ядро.
Марья действовала собранно и хладнокровно. Девушка припала к ржавому поручню, выцелила сустав второго монстра и спустила курок струномета. Щелк-ДЗИНЬ! Каленый стальной болт со звенящим хрустом пробил бронированную кость твари, намертво пригвоздив ее к бетонной стене.
За три минуты быстрых, расчетливых ударов штурмовая пара очистила проход к главному распределительному щиту.
Святогор подошел к массивному бронированному сейфу реакторного отсека. Плазменным мечом он за полминуты пережег трехдюймовые петли. Тяжелая стальная дверь с грохотом рухнула на лед.
Внутри находился главный энергетический узел бункера — каскад высокочастотных латунных реле и силовых трансформаторов.
Святогор посветил фонарем на внутренние панели и внезапно замер. Его окуляр с быстрым щелканьем сфокусировал линзу.
На силовых контакторах и медных шинах четко выделялся глубокий клейменный оттиск: «Московский Арсенал. Род Громовых. Патент № 440».
Святогор провел пальцем по подпаленной изоляции.
Это были не древние докатаклизменные детали. Контакты были свежими — им было не больше двух месяцев. Кто-то вручную вмонтировал высококлассные московские плазменные реле в систему бункера. Но вместо того чтобы забирать энергию, эти реле работали в реверсном режиме. Они выкачивали остатки плазмы из реактора бункера и по глубоководному кабелю стягивали ее на дно озера, прямо к ледяным впадинам.
Кто-то из верхушки Новой Ладоги, имеющий доступ к московским патентам Громовых, намеренно накачивал энергией древнее чудовище, спящее на дне озера.
— Святогор, что там? — тихо спросила Марья, подходя ближе.
— Измена, — ледяным тоном ответил Ловчий. — Мой Род здесь ни при чем — патенты продаются на открытых торгах. Но кто-то в Ладожском Адмиралтействе сознательно кормит озерную Навь.
Святогор с помощью фомки быстро скрутил дорогие серебряные контакторы с гербом своей семьи и извлек из ячейки запечатанный латунный бортовой журнал бункера. Улики оставлять было нельзя.
Через полчаса Броне-Буханка уже мчалась обратно по озерному льду к порту Новой Ладоги.
В Приказной Палате Адмиралтейства дежурный приказчик, приняв латунный журнал и подтверждение расчистки острова Сухо, беспрекословно отсчитал отряду пятьдесят серебряных рублей.
Вернувшись в Корабельную Слободу, Святогор не стал глушить мотор.
— Загружать хабар, — жестко приказал Ловчий, едва машина вкатилась в эллинг. — В боксе не ночуем.
Никифор удивленно моргнул, но спорить не стал. Они с Марьей без лишних вопросов за четверть часа собрали разложенный инструмент, закинули в кузов запасы еды, дрова и свежекупленные канистры солярки.
Казна отряда пополнилась: теперь у них было три тяжелых золотых рубля, сто пятьдесят серебряных и сума медяков.
Святогор запер ворота арендованного бокса, отдал ключ сонному хозяину и сел за штурвал.
— Барин, к чему спешка? — спросил Никифор, укладывая факеломет в крепления. — Оплачено же до конца месяца.
— В бункере стояли реле с моим семейным гербом, дед, — Святогор вбил передачу. — Кто-то скармливает плазму озерной Стыни. Как только предатель в Адмиралтействе вскроет принесенный мной журнал и поймет, что я видел реверсный контур, наш эллинг взлетит на воздух вместе с нами.
Броне-Буханка — их единственный, надежный, закованный в сталь дом — басовито зарычала дизелем и выехала на заснеженную полосу Тракта, огибающую Ладожское Озеро.
Святогор ударил по газам, уводя машину в ночную метель. Дорожная жизнь продолжалась. Впереди их ждали новые версты, тайны Московского Рода и заговор, плетущийся в холодных Ладожских доках.

----------

Глава 16. Ледяной Бунт

Глава 16. Ледяной Бунт
Ночь над Новой Ладогой заплывала липким, соленым туманом.
Броне-Буханка стояла укрытой в дальнем каменном эллинге Корабельной Слободы. Святогор, перекинув через плечо суму с латунным бортовым журналом и трофейными реле, пробирался к Красному корпусу Адмиралтейства.
В голове Ловчего холодно щелкали шестеренки чужого заговора. В Московском Полисе, будучи третьим сыном, он насмотрелся на боярские интриги. Там предавали с улыбкой, поднося кубок с отравленным вином. На Ладоге всё было грубее, но суть оставалась прежней.
Святогор миновал посты гвардейцев, показав московский перстень, и прошел в личный кабинет Главного Наместника.
За тяжелым столом из мореного дуба восседал Адмирал Ладожского Флота — боярин Скопин. Рослый, сивоусый ветеран в парчовом кафтане поверх титановой кирасы.
Святогор молча положил на стол латунный журнал из бункера «Арсенал-2» и обгоревшие московские реле.
— Остров Сухо зачищен, — ровно произнес Ловчий. — Но Навь там кормилась искусственно. Кто-то проложил реверсный кабель от старого реактора на дно залива. Вот эти реле стояли в цепи.
Скопин медленно взял латунную деталь с московским клеймом. Повертел в толстых пальцах. На его лице не дрогнул ни один мускул.
— Хорошая работа, Громов, — Адмирал тяжело вздохнул и потянулся к выдвижному ящику стола. — В Адмиралтействе завелась гниль. Я давно подозревал купеческую гильдию. Оставь улики здесь, я дам ход делу. Твоя награда...
Святогор уловил это за долю секунды. Специфический сухой щелчок взводимого под столом тяжелого самопала.
Ловчий не стал ждать. Он ударил сапогом по дубовому столу, впечатывая тяжелую столешницу прямо в живот Адмирала.
Грянул выстрел. Картечь разнесла в щепу спинку кресла, на котором секунду назад сидел Святогор.
Ловчий ушел перекатом, выхватывая плазменный кладенец.
— Стража! — взревел Скопин, отшвырнув стол. Его глаза, прорезанные сеткой красных жилок, налились дурной кровью. — Взять московского шпиона!
Двери с треском распахнулись. В кабинет ворвались пятеро личных гвардейцев Адмирала.
Святогор не стал играть в героя. Затяжной бой в центре чужой крепости — это верная смерть. Синий луч плазмы с гудением рассек пополам тяжелую дубовую дверь вместе с винтовкой первого гвардейца. Ловчий швырнул под ноги нападавшим дымовую шашку-«слечатку», рванул на себя тяжелую раму витражного окна и вывалился на карниз второго этажа.
Спрыгнув на брусчатку внутреннего двора, он растворился в портовом тумане до того, как гвардейцы открыли слепой огонь.
Через двадцать минут он колотил условным стуком в ворота своего эллинга.
Дверь приоткрылась, лязгнул засов. Дед Никифор втащил его внутрь.
— Заводи, дед! — рявкнул Святогор, на ходу застегивая шинель. — Скопин и есть предатель. На нас сейчас спустят всех собак Полиса!
Марья уже сидела на пассажирском месте, прогревая свечи. Дизель Буханки взревел.
Они не стали пробиваться через центральные ворота — там их ждала верная смерть от тяжелых пушек. Никифор, знавший портовые коммуникации наизусть, вывел машину через заброшенные сухие доки. Таранный отвал Буханки снес гнилые деревянные ворота старой верфи, и тяжелая машина выскочила прямо на озерный лед, уходя в темноту Ладоги.
Вслед им уже завывали сирены Адмиралтейства.
Они укрылись в тридцати верстах от города, в ледяном каньоне у острова Кареджи.
Святогор развернул карту на капоте остывающей машины.
— Скопин не просто так кормил Навь плазмой, — Ловчий ткнул пальцем в отметку на карте. — В Змеиной Бухте, вмерзший в вековые торосы, стоит «Святобор» — древний имперский ледокол-дредноут. Адмирал использовал энергию бункера, чтобы растопить вокруг него лед и запитать его мертвые котлы Стынью. Если эта сорокотысячетонная туша вырвется из залива и ударит в силовые щиты Ладоги — Полис рухнет.
— А мы тут при чем? — хмуро спросил Никифор. — Нас объявили вне закона. Пусть сами со своим Адмиралом разбираются!
— Если падет Новая Ладога, Тракт на Севере замерзнет навсегда, — жестко ответил Святогор. — Мы бьем по дредноуту. Нам нужны союзники.
Он настроил рацию на гильдейскую частоту и начал отбивать морзянкой короткий код. Сигнал ушел в эфир.
А на рассвете ударила Аномалия.
Небо над Ладогой налилось мертвенно-фиолетовым светом. Ветер утих, а затем озерный горизонт взорвался гулом. На Полис обрушилась Белая Стынь.
Температура рухнула за отметку минус пятьдесят. Воздух превратился во взвесь игольчатой ледяной пыли. Чугунная буржуйка в Буханке раскалилась докрасна.
Из белой пелены к их стоянке вынырнули те, кто услышал призыв и не поверил в предательство Громова. Тяжелый паровой катер «Бурун» на ледовых полозьях и две армейские дрезины. Капитан Ермолай, старый гильдейский волк, спрыгнул на лед.
— Скопин снял гарнизоны с Внешнего Вала! — перекрикивая ветер, доложил Ермолай. — Силовые щиты города на пределе из-за Стыни!
— Он выводит «Святобор», — Святогор закинул карабин за спину. — Мы ударим по нему, пока он ломает лед в Змеиной Бухте. Реактор дредноута еще не вышел на полную мощность. По коням!
Дизель Броне-Буханки рявкнул басовитым рыком. Небольшое озерное братство устремилось навстречу буре.
Когда они подошли к Змеиной Бухте, горизонт содрогнулся.
Многометровый лед залива вздыбился. Гигантские, с дом величиной глыбы разлетались в стороны. Из ледяного плена, ломая вековые торосы, выползала гигантская черная туша.
Дредноут «Святобор».
Его стометровый корпус был облеплен синим навьим инеем. Из проржавевших труб валил густой ядовитый пар, а над капитанской рубкой пульсировало гигантское Ядро Стыни. Вокруг корабля по льду уже рассыпались десятки перерожденных автоматонов и Отреченных, прикрывающих ход ледокола.
— Никифор, готовь байпасный клапан! — крикнул Святогор, крепче сжимая штурвал. — Марья, бей по автоматонам!
Броне-Буханка выскочила на открытый лед.
Дед Никифор рванул красный рычаг форсажа. В коллектор хлынула смесь эфира и солярки. Дизель взвыл нечеловеческим голосом, из выхлопных труб ударило синее пламя. Тяжелая машина сорвалась с места, превращаясь в бронированный снаряд.
Таранный отвал с плазменной наплавкой с хрустом разнес первого автоматона. Марья, припав к бойнице, методично всаживала каленые болты в суставы бегущих наперерез тварей. Катер «Бурун» ударил из бортовых пушек, отсекая пехоту Отреченных.
Буханка прорвалась к самому борту дредноута. Черная стальная стена возвышалась над ними на десять саженей.
Святогор передал штурвал Никифору: — Держи ровно!
Ловчий выскочил через верхний люк на крышу машины. Мороз попытался сковать его легкие, но Жива внутри закипела, выжигая Стынь. Янтарный огонь вспыхнул в глазах под окуляром.
Святогор вскинул левую руку. Пневматический наруч сухо лязгнул. Стальной гарпун вылетел вверх и намертво впился в ржавые поручни технического трапа на борту дредноута.
Святогор нажал реверс. Лебедка с визгом подтянула его к стальной стене. Ловчий отцепился и, цепляясь за обледенелые клепки и скобы, как одержимый, полез вверх по борту. Ярь гнала по венам раскаленную кровь, не давая рукам замерзнуть.
Он перевалился через леерное ограждение и оказался на палубе.
Из надстроек на него бросились пятеро Отреченных гвардейцев. Святогор активировал плазменный кладенец. Синяя молния с гудением рассекла морозный воздух. Короткий выпад — первый гвардеец рухнул с прожженной кирасой. Уход с линии огня, взмах — арбалет второго разлетелся на куски вместе с руками. Ловчий двигался с неумолимой, механической точностью, прорубая себе путь к рубке.
Он вышиб дверь командирского мостика ударом сапога.
В центре рубки стоял Адмирал Скопин. Его броня была напрямую подключена толстыми кабелями к пульсирующему Ядру Стыни, вмонтированному в штурвальную колонку. Глаза Адмирала были абсолютно синими.
— Поздно, Громов! — прохрипел Скопин, поднимая тяжелый плазменный резак. — Щиты Полиса падают!
Он нажал на спуск.
Святогор ушел перекатом под сноп плазменного огня, вскочил на ноги и нанес один, выверенный удар снизу вверх.
Плазменный кладенец с шипением перерубил магистральные кабели, связывающие Адмирала с Ядром. Скопин завыл, схватившись за обрубки проводов.
Святогор не стал ждать. Он развернулся и с размаху вогнал меч по самую рукоять в центр ледяного Ядра Стыни.
ВЗРЫВ!
Глухой, утробный хлопок разорвал рубку. Ядро раскололось, выпустив фонтан фиолетового пара. Навь с воем покидала мертвое железо. Скопин рухнул на палубу, мгновенно покрываясь толстой коркой обычного, мертвого льда.
Дредноут содрогнулся. Котлы, лишенные магической подпитки, захлебнулись. Гигантская туша со скрежетом остановилась, намертво вмерзая обратно в торосы Змеиной Бухты.
Святогор выдернул меч, выбежал на палубу и прыгнул вниз, в глубокий сугроб, наметеленный у борта корабля.
К полудню супер-шторм Белой Стыни окончательно распался. Ядовитые тучи рассеялись, и над Ладогой блеснуло холодное весеннее солнце.
Полис Новая Ладога устоял.
Когда Броне-Буханка в сопровождении катера «Бурун» въехала в Морские Ворота, город гудел. Оставшиеся верными приказчики Вече уже взяли власть в свои руки, зачистив остатки людей Скопина.
На Главной площади Совет Полиса встречал Ловчего.
С Святогора и его команды были официально сняты все обвинения. Глава купеческой гильдии лично протянул Громову тяжелую замшевую суму с золотым тиснением и кованый тубус.
— Здесь двести серебряных рублей, Ловчий, — с уважением произнес купец. — И Имперская Подорожная Грамота с бестарным проездом через все заставы. Вы спасли Ладогу.
Святогор молча принял плату.
Двести серебра. Вместе с их сбережениями казна отряда теперь составляла три золотых рубля и двести шестьдесят серебряных монет. Солидный капитал для тех, кто живет на Тракте, но не повод оседать в каменных стенах.
Вечером Броне-Буханка стояла на высоком песчаном берегу, готовая к новому пути.
Внутри салона стоял сухой, домашний уют. На буржуйке тихо кипел чайник, дед Никифор нарезал вяленое мясо, Марья аккуратно укладывала в сундук новые патроны, а Святогор проверял давление масла на приборах.
Он повернул ключ зажигания. Дизель басовито, сыто зарычал.
Тяжелый бронированный дом на колесах легко выскочил на бетонированную полосу Тракта, унося экипаж навстречу новым землям и новым контрактам.

----------

Глава 17. Забытая Гать

Глава 17. Забытая Гать
За бронестеклами ревела глухая полярная ночь.
Счетчик верст на Беломорском Тракте давно замер. Бетонные плиты кончились еще полсотни верст назад. Под шипованными колесами Броне-Буханки натужно, с сухим треском прогибалась «Гнилая Гать» — промороженные бревна, уложенные прямо поверх бескрайних озерных болот.
Но внутри стального брюха машины стояла благодать.
По центру салона ровно, сыто гудела чугунная буржуйка. Ее бок раскалился до алого свечения. В кузове густо пахло смолистым сосновым дымом, жареным салом с чесноком, дегтем и горячим брусничным сбитнем.
Дед Никифор сидел у своего верстака. В полумраке, разрываемом оранжевыми отсветами печи, старик подкручивал разводным ключом манометр на факеломете. За его ухом искрил самодельный медный зажим.
— Чуешь, девка? — Никифор кивнул Марье, не отрываясь от работы. — Давление в баке держит. Теперь смоляная струя на двадцать шагов бьет. Ни одна навья падаль к бортам не подберется.
Марья сидела на своей полке, скрестив ноги. На ее коленях лежал латунный оптический окуляр. Девушка ветошью, смоченной в веретенном масле, аккуратно протирала юстировочные винты. Ее пальцы в прорезиненных перчатках действовали быстро и точно. От прежней деревенской зашуганности не осталось и следа.
— Не пыли, Никифор, — негромко проговорила она. — Линзу загребешь. Святогор сказал, на этой версте Стынь густая. Без оптики засаду не разглядим.
Святогор молча держал тяжелое трехспицевое колесо штурвала. На его левой руке тускло поблескивал стальной наруч. Окуляр на правом глазу с тихим, сухим щелканьем переключал линзы, пробивая метель. Двойной нагнетатель под капотом свистел ровно, дизель тяжело ухал, вытягивая две тонны рессорной стали по скользким бревнам.
— Впереди остановка, — голос Ловчего перекрыл рокот мотора. — Жалюзи на четверть. Оружие к бою.
Марья мгновенно отложила оптику, подхватила струномет и крутанула ворот. Стальной трос с визгом натянулся, фиксируя каленый болт на ложе.
Броне-Буханка сбавила ход и замерла.
Фары выхватили из белой круговерти тушу Вехи №104. Огромный стальной столб, некогда гревший Тракт мазутным пламенем, был мертв. Конструкцию сплошь покрывал толстый панцирь из синего, фосфоресцирующего льда. Навья корка наросла уродливыми, пульсирующими наплывами.
Вокруг Вехи застыло кладбище.
Десяток купеческих саней, грузовых платформ и паровых тягачей намертво вмерзли в лед. Повсюду сидели и лежали человеческие фигуры. Мороз Нави выпил из них воду за считанные секунды. Людей сковало в сухие, просвечивающие синевой мумии. У одного из возничих в руках так и остался зажат кнут, превратившийся в стеклянную сосульку.
— Светлые боги... — прошептал Никифор, прильнув к смотровой щели. — Выпила всех. До единого.
— Двигатель не глушить, — приказал Святогор. — Никифор — на факеломет. Марья — со мной.
Ловчий толкнул бронедверь.
Мороз обрушился на них сходу. Температура за бортом рухнула далеко за минус сорок. Воздух превратился в крошево из ледяных игл, мгновенно обжигающее гортань.
Святогор сделал глубокий вдох, раздувая внутренние кузнечные мехи. В жилах закипела Ярь. Раскаленная кровь толкнула мощный импульс по мышцам, выжигая онемение. Глаза под окуляром зажглись сухим янтарным огнем.
С его пояса сорвалась наборная рукоять. Щелчок контактора. Во тьму мертвой вехи вырвался гудящий луч синей плазмы. Запах озона моментально перебил вонь замерзшего мазута.
Марья шагнула за ним след в след. Девушка прижала приклад струномета к плечу, контролируя левый фланг.
Они прошли мимо первой замерзшей подводы. Хруст ледяной корки под сапогами звучал оглушительно в звенящей тишине.
И тут Навь почуяла живой жар.
Из-за обледеневшего остова парового тягача бесшумно выскочили тени. Снеговеи. Твари Нави, слепленные Стынью из человеческих костей, спрессованного снега и ледяных жил. У них не было глаз. Вместо морд топорщились провалы с игольчатыми клыками из чистого льда. Твари ориентировались исключительно на тепло дыхания и звук.
Пять особей. Без рыка. Без предупреждения.
— Не дышать! — хрипло гаркнул Святогор.
Прыжок первой твари.
Святогор скользнул влево. Синяя нить плазмы рассекла морозный воздух по дуге. Свист. Запах озона и паленой кости. Клинок срезал башку твари вместе с плечевым суставом. Снеговей разлетелся снопом сухих ледяных искр.
Второй мчался на Марью.
Девушка замерла. Задержала дыхание. Навела ствол на пульсирующий синий узел в грудине монстра. Палец сжал спуск.
Щелк-ДЗИНЬ!
Стальной болт пробил кость. Серебряная обмотка на пуле сработала как проводник — Жива вспыхнула от контакта со Стынью. Тварь закрутилась на месте, выплевывая сизый пар, и завалилась в сугроб.
Святогор сделал шаг вперед. Обратный взмах кладенца — и третий Снеговей распался пополам, не успев долететь до подножки машины.
Оставшиеся две твари отшатнулись, зашипели проржавевшими мехами и растворились в белой метели. Стынь не любила прямую плазму.
— Чисто, — отрезал Святогор, погасив клинок.
Они подошли к крытому фургону фельдъегерской почты. Дверь была выбита. Святогор посветил ручным галогеновым фонарем в темноту кузова.
Среди перевернутых посылочных ящиков и замерзших тел курьеров лежал узел из овечьих шкур. Узел слабо, едва заметно шевелился. Ловчий плазменным ножом перерезал веревки.
Внутри шкур забился мальчишка лет десяти. На нем были три драных тулупа, надетых один поверх другого, а лицо полностью заиндевело. Пальцы паренька намертво вцепились в латунный курьерский тубус с красной княжеской печатью.
Мальчишка вылупил испуганные, покрасневшие глаза на закованного в броню Святогора и прохрипел побелевшими губами: — Не... не отдавай... Культ... Они на «Сарае-12»... Всех...
Святогор молча сгреб мальчишку за шиворот тулупа, подхватил вместе с тубусом и закинул на плечо. — В машину, — скомандовал он Марье. — Живо.
Тяжелая бронедверь Буханки захлопнулась с плотным металлическим лязгом. В салон ворвался клуб морозного пара, но живой жар раскаленной буржуйки мгновенно перебил стужу.
Святогор сгрузил замерзшего мальчишку прямо на деревянную лавку у печи. Паренек дрожал так, что зубы выбивали бешеную дробь.
Никифор подскочил мгновенно. Старик смахнул на пол моток проволоки, выхватил из сундука банку с густым гусиным салом и бутыль со спиртом.
— А ну, держи его! — крикнул Никифор Марье. — Обувь сдергивай, пока пальцы не отвалились!
Марья опустилась на колени. Ловко разрезала сапожным ножом обледеневшие бечевки на валенках мальчишки, сдернула промороженные обмотки. Никифор плеснул спирта на руки, обильно зачерпнул сала и принялся жестко, до красноты растирать посиневшие ступни парня.
— Тракт проклятый... — ругался старик. — Совсем пацана Стынь прибрала. Ещё б десять минут — и зазвенел бы стеклом!
Святогор забрал из ослабевших пальцев мальчика латунный тубус. Сбил ногтем сургучную печать, выдернул промасленную перфокарту и пробежал глазами по выбитым отверстиям.
— Фельдъегерская почта из Вологды, — жестко произнес Ловчий. — Коды допуска к Беломорскому Острогу.
Мальчишка, сглотнув горячий сбитень, который ему поднесла Марья, судорожно задышал. К щекам вернулась кровь.
— Дяденька... Ловчий... — заговорил паренек, заикаясь. — Я Тимка... из связистов. Наш обоз на «Сарай-12» шел. Там котельная застава. Да только... нету больше заставы.
— Кто взял? — Святогор сел напротив, уперев локти в колени.
— Закоченевшие... — Тимку снова скрутила дрожь. — Люди с болот. Они Стынь приняли. Не мерзнут больше. Возглавляет их один... в черном кафтане с медными бляхами. У него перстень на руке — точно такой, как у вас, барин! Молния да меч!
Марья и Никифор одновременно переглянулись. В салоне повисла тяжелая, звенящая тишина.
— Хладный Архитектор... — прошептал Никифор, опуская банку с салом. — Твой сородич, барин. Из Громовых.
— Едем, — Святогор поднялся и шагнул к штурвалу. — Закоченевшим котельная нужна, чтобы воду в шлюзах заморозить и Тракт окончательно обрушить. Если застава падет — дальше мы не проедем.
Дизель Буханки взревел. Святогор с хрустом вбил пониженную передачу, и машина рванула вперед по раскисшим бревнам гати, уносясь навстречу осажденной заставе.

----------

Глава 18. Осада «Сарая-12»

Глава 18. Осада «Сарая-12»
Следующие десять верст превратились в сущий ад.
Гнилая Гать под шипованными колесами рушилась. Промороженные бревна лопались с треском пушечных выстрелов. Двухтонный стальной бронеход кидало из стороны в сторону. Святогор наваливался на штурвал всем весом, удерживая машину на узкой полосе.
На пятнадцатой версте правое переднее колесо с оглушительным чавканьем провалилось.
Гнилая лесина под ним хрустнула, и Броне-Буханка резко накренилась, сев бронированным брюхом на обледеневший торфяник. Дизель натужно завыл, выплевывая из выхлопного коллектора густую копоть. Шипованные цепи бешено закрутились вхолостую, выбрасывая из-под себя фонтаны грязной ледяной каши.
— Сели! — гаркнул Никифор, хватаясь за поручень.
— Дед, разматывай бамперную лебедку! — скомандовал Святогор, расстегивая ремень. — Марья, за штурвал! Жди моей отмашки! Тимка, сиди у печи и не отсвечивай!
Ловчий вышиб дверь и спрыгнул прямо в ледяную жижу болота. Мороз тут же обжег лицо, грязь мгновенно начала схватываться коркой на сапогах.
Святогор шагнул к переднему бамперу. Нащупал в ледяной воде тяжелый стальной крюк барабанной лебедки, вмонтированной в раму Буханки. Никифор из кабины щелкнул тумблером разблокировки.
Ловчий потащил крюк к обочине. Трос толщиной в палец со скрежетом сматывался с барабана. Идти по пояс в промерзающем болоте было мукой, но Ярь внутри Святогора пылала, разгоняя горячую кровь и не давая мышцам онеметь. Он добрался до края гати и намертво захлестнул крюк за ствол вековой, вмерзшей в камень ели.
— Давай тягу! — заорал Святогор, отступая в сторону.
Никифор врубил привод лебедки. Марья плавно отпустила сцепление, давая легкий газ.
Стальной трос натянулся, как струна, стряхивая с себя ледяные брызги. Бамперная лебедка натужно завыла, выбирая слабину. Дерево угрожающе затрещало, но выдержало. Броне-Буханка с тяжелым, утробным стоном оторвала брюхо от торфяника и медленно, сантиметр за сантиметром, выползла обратно на твердые бревна.
Святогор отцепил крюк, закинул его на бампер и запрыгнул в кабину. От его шинели валил густой пар.
— Пошел! — бросил он, перехватывая штурвал у Марьи.
Через полчаса они выскочили к просеке.
«Сарай-12» возник из метели темной, угрюмой махиной. Это был трехэтажный острог, срубленный из почерневшей лиственницы, возведенный прямо над кирпичным зданием докатаклизменной насосной станции. Из единственной уцелевшей трубы вырывался тонкий, слабеющий султан белого пара. Котел догорал.
Вокруг острога бесновалась орда.
Около полусотни Закоченевших окружили стены. Это были бывшие лесорубы, бродяги и каторжники, чью плоть перекроила Навь. Их кожа стала прозрачно-синей, изо рта вырывалась ледяная пыль, а вместо обычного оружия они сжимали тяжелые ломы, топоры и куски арматуры, намертво вмерзшие в их собственные кисти.
Культисты ритмично били тяжелым бревном-тараном в чугунные ворота острога. Из-за частокола доносились редкие, отчаянные выстрелы выживших стрельцов.
— Приехали, — Святогор до упора утопил клавишу бронежалюзи. Стальные полосы со скрежетом перекрыли окна. — Никифор, давай смолу! Марья — струномет! Тараним!
Святогор вогнал педаль газа в пол.
Двойной нагнетатель под капотом взвыл нечеловеческим голосом. Двухтонная стальная туша Броне-Буханки сорвалась с места, превращаясь в разогнанный стенобитный снаряд.
Удар!
Тяжелый таранный отвал с плазменными зубьями на полном ходу врезался в толпу Закоченевших. Хруст ломающихся костей слился со звоном лопающегося мерзлого мяса. Машину ощутимо тряхнуло, скорость упала, но масса сделала свое дело. Закоченевших расшвыряло по снегу уродливыми комьями.
Дед Никифор рванул верхний люк и высунул ствол факеломета.
ВЗУХ-ФФФ!
Ревущий столб горящей сосновой смолы и отработки накрыл левый фланг культистов. Мерзлая плоть вспыхнула яростным пламенем. Навьи суррогаты заверещали тонко, со свистом выходящего пара. Завоняло жженой костью и горячим дегтем.
Марья припала к смотровой щели. Щелк-ДЗИНЬ! Стальной болт из струномета сшиб культиста, занесшего лом над капотом. Второй выстрел пробил сустав верзиле с бревном-тараном.
Святогор ударил по тормозам у самых ворот острога, вышиб водительскую дверь и выскочил на подножку.
Втянул морозный воздух через сомкнутые зубы. Раздул внутренние мехи. В жилах закипела Ярь. Раскаленная кровь выжгла онемение в мышцах. Глаза под окуляром зажглись сухим янтарным огнем.
Щелчок контактора. Синий огонь плазменного кладенца разрезал сумерки.
Прыжок.
Святогор ворвался в гущу Закоченевших, отсекая их от ворот. Короткий выпад — синяя нить перерубила грудину ближайшему культисту. Уход с линии удара. Взмах — плазма со свистом отсекла руку с вмерзшим топором. Ловчий двигался с жестокой, расчетливой быстротой. Ни одного лишнего движения. Клинок резал промороженную плоть, испаряя Навьи Ядра.
— Никифор! Марья! Со мной в котельную! — рявкнул Святогор, прорубая путь к дверям подвала.
Дед Никифор выскочил из салона с двухпудовым разводным ключом и баллоном эфира. Марья прикрывала его с фланга, частыми точными выстрелами сбивая подбирающихся культистов. Тимка наглухо запер двери Буханки изнутри, оставшись у печи.
Они вышибли обледенелую чугунную дверь подвала и скатились по каменным ступеням в кочегарку.
Внутри стоял гробовой холод. Огромный чугунный котел был полон синего инея. Паровые трубы покрылись язвами Стыни. Вода внутри магистралей застывала, грозя разорвать металл. У стены, сжимая пустой револьвер, лежал заставской кочегар с пробитой головой.
— Котлу конец... — ахнула Марья.
— Ври больше! — зарычал Никифор.
Старик подскочил к главному коллектору. Тяжелый ключ с визгом крутанул заклинивший маховик. Никифор сорвал заглушку запальника, щедро плеснул эфира прямо в первичную камеру сгорания и высек искру из кресала.
ВЗУХ-ТУМ!
Чугунное нутро котла содрогнулось от эфирного хлопка. Пространство озарилось густым, оранжевым пламенем. Загудели тяжелые чугунные меха, масляные насосы с натужным воем качнули тяжелый мазут.
В трубы с оглушительным, радостным свистом ударил раскаленный пар.
Тепло хлынуло по магистралям острога. Синий иней на каменных стенах котельной зашипел, плавясь и испаряясь белыми клубами. Стынь отступала.
Снаружи раздался дикий, жалобный вой Закоченевших. Лишенные морозной подпитки, Навьи суррогаты стремительно теряли силу. Их мерзлые суставы лопались, подсекаемые теплом. Оставшиеся в живых культисты в панике бросились прочь от стен, растворяясь в тундре.
Стрельцы острога, выбравшись из укрытий, завороженно смотрели на валящий из трубы густой белый пар.
Из управной избы вышел староста «Сарая-12» — седой сотник с наспех перевязанной рукой. Старик подошел к Святогору, тяжело поклонился и протянул суконный узел.
— Упасли, Светлый Ловчий... Кабы не вы — промерзли бы до костей. Возьми. Тут вяленая лосятина, три вязанки сухих березовых дров и двадцать серебряных целковых. Больше у нас в казне нема.
Святогор принял узел, передал его Марье.
— Кто их вел, сотник? — спросил Ловчий, вытирая плазменный меч ветошью.
Сотник помрачнел, взглянув на Север: — Дня три назад проезжал тут один. В черном кафтане. На пальце — перстень Громовых. Назвался Хладным Архитектором. Это он заглушил нашу Веху и натравил Закоченевших. Он держит путь на «Беломорский Острог-3». Сказывал, хочет сорвать Главную Печать и впустить Великую Стынь на весь Север.
Святогор сжал рукоять кладенца. Глаза под окуляром сузились.
— Не впустит, — отрезал Ловчий.
Через час Броне-Буханка стояла у ворот острога, готовая к выходу.
Внутри салона было тепло и сухо. В буржуйке весело трещали свежие березовые дрова. На столе стоял медный чайник с парным сбитнем. Тимка, гордый тем, что ему доверили охранять машину, уплетал лосятину. Марья укладывала припасы в закрома, а Никифор проверял натяжение цепей на колесах.
Святогор сел за штурвал. Направил машину на бетонированную полосу Тракта. Дизель зарычал — сыто, басовито, мощно.

----------

Глава 19. Белая Слепца

Глава 19. Белая Слепца
Дизель Броне-Буханки молотил на холостых оборотах во дворе «Сарая-12».
Из выхлопной трубы в морозный воздух вырывался густой столб сизого дыма. В воротах стоял сотник острога, удерживая в руках замшевый кошель с серебром и узел с лосятиной. Но выезд задерживался.
На подножке открытой пассажирской двери, перегородив проход, стоял Тимка.
Пацан топтался на мерзлом бетоне в растоптанных, чужих пимах, судорожно вцепившись обеими руками в стальной поручень. Его глаза, красные от слез и въевшейся копоти, с мольбой и отчаянием смотрели на Святогора, сидевшего за штурвалом.
— Не оставляй, барин! — тонким, срывающимся голосом кричал Тимка, глотая морозный воздух. — Не оставляй у сотника! Возьми с собой!
— Тимка, не дури, — сурово осадил его дед Никифор, выглядывая из салона. — В Сарае котел гудит, каша горячая есть, стрельцы приглядят. А мы в самую Навь едем, на Белое Море! Там тебя Стынь в первую же ночь загребет!
— Не загребет! — пацан шмыгнул носом, размазывая сажу по щеке засаленным рукавом. — Я Тракт знаю! Мой отец фельдъегерем на Вятском направлении двадцать лет отпахал, пока его прошлой весной Снеговеи на тридцатой версте не задрали! А матушка... матушка зимой в Вологде от Стыни слегла, кровь игольчатым льдом взялась... Нету у меня больше никого! Ни избы, ни родичей!
Тимка подался вперед, вглядываясь в холодные серые глаза Ловчего:
— Барин, я всё умею! Отцовскую сумку фельдъегерскую наизусть знаю, все знаки и клейма на вехах разбираю! Я ключи деду Никифору подавать буду, солярку через мешковину цедить, гильзы чистить! Хлеба лишнего не попрошу! Только не оставляй... Из Сарая меня всё равно в казенный приют отправят, а оттуда один путь — в слободские рудокопы!
Марья, сидевшая на боковой полке, тихо опустила руку на плечо Святогора. Девушка молчала, но в ее взгляде Ловчий ясно прочел воспоминание о позорном столбе и мерзлой грязи тульской деревни.
Святогор долго смотрел на пацана. Взгляд Ловчего был тяжелым, промораживающим насквозь.
— На Тракте дармоедов нет, — наконец отрезал Святогор. Голос его прозвучал как лязг металлического засова. — Ошибешься, струсишь, не тот ключ деду подашь — высажу на первой же заставе без сапог. Усек?
— Усек, барин! Усек! — часто закивал Тимка, дрожа от вспыхнувшей надежды.
— И зови «Святогор». Будешь юнгой при Никифоре. Марья, найди ему сухие обмотки и подгони старый ватник. Залезай.
Мальчишка в два прыжка вскочил в салон. Тяжелая бронедверь захлопнулась с плотным лязгом. Дизель рявкнул, и Броне-Буханка выкатилась за ворота «Сарая-12», уносясь в полярную ночь.
Через пять верст за окнами Буханки мир прекратил свое существование.
С севера пришла Белая Слепца — страшная аномалия, когда ледяная взвесь в воздухе полностью преломляет свет. Небо, заснеженная гать и тундра слились в единое, ослепительное белое марево. У человека, шагнувшего в эту бездну, через десять шагов отключался вестибулярный аппарат.
Святогор вел двухтонный бронеход вслепую.
На передней панели тихо пощелкивал судовой латунный компас. Окуляр на правом глазу Ловчего выхватывал из белого киселя лишь едва заметные контуры вмерзших в лед бревен гати.
— Стрелка гуляет на полрумба вправо, — негромко произнес Святогор. — Гать уходит под откос.
— Принял, барин, — отозвался Никифор, сидящий на месте штурмана. — Подвернул правый фрикцион.
Внутри машины горел и дышал оазис.
Чугунная буржуйка гудела густым жаром. Бока печи налились алым свечением. В кузове пахло смолистым сосновым дымом, жареным лосиным салом с чесноком, сушеной брусникой и каленым железом.
Тимка сидел на низкой лавке у печи. Марья, накинув ему на плечи старый ватник, сноровисто подшивала суровой ниткой длинные рукава. Пацан, стараясь не мешать ей, со всей серьезностью протирал ветошью латунные гильзы для струномета и укладывал их в гнезда патронташа.
— Вот так, Тимка, — наставлял Никифор, поглядывая на него. — Фаску на капсюле пальцем проверяй. Ежели заусенец останется — в патроннике заклинит. А на Тракте заклинивший затвор — это два шага до Навьей пасти. Усек?
— Усек, дядька Никифор, — серьезно кивал Тимка, вытирая замасленный нос рукавом. — Я капсюли до блеска скребу. Чтобы без осечки.
Марья затянула последний узел, откусила нитку и удовлетворенно кивнула. Тимка благодарно улыбнулся и застегнул подогнанный по размеру ватник.
— Святогор, — негромко спросил Никифор, подбрасывая в печь чурбак. — А этот... Хладный Архитектор. Сотник сказывал, у него перстень Рода Громовых. Откуда он на Севере взялся?
Святогор чуть прищурился. Окуляр за стеклом тихо щелкнул.
— Тринадцать лет назад, — ровно проговорил Ловчий, не отрывая взгляда от белой мглы. — Мой троюродный дядька, Ярослав Громов, был Главным Мастером Литейных Палат в Московском Полисе. Умнейший был кузнец. Он первый придумал, как замкнуть плазменную жилу на реверс, чтобы не греть, а вымораживать пространство.
— Зачем? — подал голос Тимка, перестав скрести гильзу.
— Чтобы сталь закаливать мгновенно, — ответил Святогор. — Да только Ярослав заигрался. Навь его через эти эксперименты и достала. Полис начал мерзнуть изнутри. Бояре хотели его на плаху отправить, да он успел уйти. Угнал тяжелый паровой конвертер и сбежал на Север вместе с десятком верных подмастерьев.
Святогор сжал шипованный обод штурвала:
— Он думал, что сможет подчинить Стынь своей воле. А в итоге Стынь подчинила его. Теперь он строит свой мертвый Полис на Белом Море. И если мы не выжжем его Ядро — Север замерзнет на тысячи верст.
В этот момент двигатель Броне-Буханки натужно кашлянул.
Двойной нагнетатель под капотом сбавил обороты, перейдя с ровного свиста на рваное, захлебывающееся ворчание. Выхлопная труба выплюнула густой столб сизого дыма. Машина резко потеряла ход.
— Парафин! — рявкнул Святогор, выжимая сцепление. — Солярку прихватило!
Мороз за окном перешагнул отметку в минус пятьдесят два градуса. Солярка в баках застыла, превращаясь в густой парафиновый кисель.
Святогор заглушил дизель. В кабине наступила звенящая тишина. Было слышно только, как со свистом остывает на капоте железо и ревет за броней Белая Слепца.
— Тимка! — гаркнул дед Никифор, выхватывая паяльную лампу. — Фонарь галогеновый бери! Держи свет точно на топливный фильтр! Руки не студи!
— Есть! — Тимка без лишних слов схватил тяжелый латунный фонарь, щелкнул тумблером и устремился за дедом.
Святогор и Никифор выскочили на мертвый мороз. Марья осталась внутри, заняв позицию у верхней бойницы со взведенным струнометом.
Стужа обрушилась на людей с откровенной яростью. Воздух обжигал гортань, словно кипяток. Кожа на скулах Святогора мгновенно покрылась белой коркой измороси. Ловчий сорвал защелки капота.
Тимка, упершись сапогами в обледеневший бампер, жестко удерживал белый луч фонаря точно на медных трубках топливной магистрали. Пацана трясло от холода, но его руки удерживали тяжелый корпус мертвой хваткой, не давая лучу сбиться.
— Добрая хватка, юнга! — крикнул Никифор, лязгая разводным ключом. — Держи, не вались!
Никифор зажег паяльную лампу. Язычок пламени начал осторожно прогревать чугунный корпус фильтра. Зашипел плавящийся парафин, в трубах зажурчала оттаявшая солярка.
Святогор в это время вытащил из багажника медный змеевик-байпас. За пять минут — на морозе, от которого сталь ключей липла к кожаным рукавицам — он намертво врезал дополнительный контур нагрева от выхлопного коллектора прямо в топливный бак.
— Закрывай капот! — рявкнул Святогор, затягивая последний хомут. — В кабину!
Они ввалились обратно в салон, наглухо запечатав бронедверь.
Тимка упал на лавку у печи, судорожно дыша. Дед Никифор плеснул ему в кружку остатки горячего сбитня и густо замазал побелевший нос дегтярной мазью.
— Могуч юнга, — утирая пот с лысины, хмыкнул Никифор. — Света не сбил ни на вершок!
Святогор повернул ключ зажигания.
Стартер натужно прокрутил коленвал. Один оборот, второй. Дизель кашлянул, схватил подогретую солярку и взревел ровным, победным рыком.
— Пошел, — Святогор с хрустом вбил передачу.

----------

Глава 20. Хладная Истома и Ледяные Паруса

Глава 20. Хладная Истома и Ледяные Паруса
К полудню Белая Слепца начала неохотно сдавать позиции.
Густая белая взвесь расступилась, открывая угрюмый, затопленный ледяной низиной каньон. Броне-Буханка сползла по обледеневшей круче и оказалась у подножия «Кладбища Ветров».
В прошлом веке здесь располагалась дальняя имперская радиолокационная станция. Теперь над гранитными скалами высились гигантские, покореженные ажурные чаши локаторов. Металл покрылся толстым панцирем из серого инея. Позже вокруг станции вырос сезонный перевалочный пункт: дощатые лавки, ярмарочные навесы, тяжелые каменные амбары и сушильни.
Над Кладбищем Ветров стоял странный, звенящий гул.
Ветер, пробиваясь сквозь дыры в ржавых антеннах, заставлял гудеть натянутые между столбами медные кабели. На многих растяжках висели «ветряные колокольчики» — связки стреляных гильз крупного калибра, повешенные купцами для отпугивания мелкой нечисти. Гильзы с сухим, металлическим перезвоном бились друг о друга: клац-клац-дзинь.
Святогор заглушил дизель в тени массивного бетонного быка.
— Дед, остаешься у штурвала, — скомандовал Ловчий, натягивая промасленные перчатки. — Мотор на малом ходу. Факеломет на взводе. Ежели через двадцать минут не вернемся или почуешь Стынь — жги всё вокруг и рви к нам.
— Принял, Святогор, — Никифор поудобнее перехватил рычаг факеломета. — Вы там в оба глаза смотрите. Название у места паршивое.
Святогор, Марья и Тимка вышли на мертвый мороз.
Пацан крепко сжимал в руке латунный галогеновый фонарь. На его плече висела отцовская фельдъегерская сумка. Тимка держался за спиной Марьи, стараясь ступать след в след. Девушка шла плавно, держа струномет наготове.
Они подошли к Главной торговой избе — огромному срубу из лиственницы с вывеской «Купеческая Артель».
Тяжелая дверь была намертво заклинена ледяным наплывом. Святогор снял с пояса рукоять кладенца. Щелчок контактора — и гудящий луч синей плазмы за секунду пережег пудовый железный засов.
Ловчий с силой ударил сапогом. Дверь со стоном ввалилась внутрь.
Пахнуло сухим, слежавшимся пыльным холодом, вымороженной сосной и застарелым миндальным духом. Внутри стоял полумрак. Свет фонаря Тимки выхватил из тьмы торговый зал.
Святогор мгновенно остановил Марью рукой: — Не подходить. Здесь Хладная Истома.
Это была особая, тихая аномалия Нави. В зале не было следов боя, крови или разорванных тел. За дубовыми столами сидели полтора десятка человек — купцы в лисьих шубах, таежные охотники, речные кормчие.
Они застыли в совершенно естественных позах. Один держал у рта оловянную кружку, второй замер с резной костяной фишкой над игорной доской, третий склонил голову на сложенные руки, словно просто прилег отдохнуть.
Навь не рвала их плоть. Она усыпила людей сладостным, глубоким покоем и градус за градусом выпила всю Живу без остатка. Кожа мертвецов стала прозрачной, похожей на тонкий фарфор, сквозь который просвечивали синие, замерзшие вены.
— Страшно как... — шепнула Марья, сильнее сжимая струномет. — Будто живые.
— Хладная Истома ошибок не прощает, — негромко проговорил Святогор, осторожно обходя замерзших. — Чуть расслабишься, закроешь глаза от усталости — и сам за этим столом останешься. Тимка, свет под ноги.
Они прошли в заднюю часть избы, где располагался бронированный сейф связистов.
Тяжелая чугунная дверь в подвал оказалась закрыта изнутри. Главный штурвальный затвор на двери был смят и скручен тяжелыми клещами — явно работа Закоченевших, пытавшихся выбить засов снаружи. Но щель под дверью оставалась забитой снегом.
— Чугунный засов с той стороны задвинут, — Святогор потрогал холодный металл. — Плазмой жечь нельзя — внутри подвала могут быть бочки с эфиром или пороховые запасы. Взлетим на воздух.
— Святогор! — Тимка посветил фонарем в угол под потолком. — Смотри! Технологический лаз!
У самого потолка чернел квадратный проем воздуховода. Ловчий в своей броне туда бы не протиснулся.
— Я пролезу! — Тимка подбежал к стене, прикидывая высоту. — Я в Вологде на складах по таким трубам лазил! Открою засов изнутри!
Святогор смерил пацана взглядом. Достал из-за пояса короткий, тяжелый сапожный нож с широким лезвием и протянул Тимке:
— Держи. Вперед не лезь. Если почуешь Стынь или зашевелится кто — замирай и зови.
Ловчий подсадил мальчишку. Тимка ловко уцепился за края железного короба, подтянулся и исчез в узкой черной трубе.
В зале наступила тишина. Было слышно только, как со звоном бьются друг о друга гильзы-колокольчики на улице и как шуршит Тимка, пробираясь по цинковому коробу.
Через три минуты за тяжелой чугунной дверью раздался глухой стук. Скрипнул ржавый засов, зазвенели цепи.
Дверь медленно отвалилась наружу.
Из подвала выскочил Тимка, а за его спиной, вжимаясь в угол тесной бронированной телеграфной комнаты, сидел человек.
Это был местный следопыт-связной. Человек был одет в драный олений тегиляй, его лицо покрывала густая седая борода, а глаза безумно вращались. В руках он сжимал тяжелую железную кочергу.
— Не троньте! — захрипел он, вжимаясь в бетон. — Не отдам ключи! Хладный Архитектор не получит Печать!
Тимка, не растерявшись, быстро сделал перед грудью три сложнейших движения пальцами — особый жестикуляционный пароль Курьерской Службы.
Следопыт замер. Его безумный взгляд опустился на отцовскую сумку Тимки.
— Свои... — выдохнул старик, роняя кочергу. — Свои... От фельдъегерей...
Через десять минут следопыт, отхлебнувший горячего сбитня из фляги Святогора, торопливо раскладывал на дубовом столе кожаную карту-планшет.
— Меня Еремеем кличут, — сбивчиво говорил старик, заглатывая кусок вяленой лосятины. — Налетчики Архитектора тут неделю назад прошлись. Всех выпила Истома... Я успел в сейфе запереться.
Еремей ткнул корявым пальцем в карту:
— Архитектор не просто так «Сарай-12» атаковал. Ему нужен был выход на «Наледи» — на замерзшее русло реки Выг. Там у него патрули стоят. Культисты ходят на Парусных Буерах — ледяных санях с ветровыми двигателями. Ход у них дикий — тридцать верст в час по гладкому льду! Если они вашу коробку на Наледях зажмут — сбросят с яра или гарпунами растянут!
Святогор внимательно изучил карту. На ней были четко отмечены посты культистов и объездные тропы к «Беломорскому Острогу-3».
— Берем карту, — отрезал Ловчий. — Еремей, с нами пойдешь. В Буханке тепло, до Полиса довезем.
Они вышли из избы. Тимка с гордостью шел рядом со Святогором, поправляя на плече сумку. Пацан полностью оправдал доверие.
Заскочив в теплую Броне-Буханку, Святогор развернул карту перед Никифором:
— Впереди Наледи, дед. И парусные буеры Культа. Готовь факеломет. Сейчас будет гонка.
Дизель бронехода взревел, и машина выскочила из Кладбища Ветров, направляясь к гигантскому зеркалу замерзшей реки.
Перед ними на десятки верст раскинулось ледяное поле реки Выг. Река здесь вылилась поверх старого льда, образовав гладкий, как полированное стекло, массив черного льда.
Шипованные цепи Буханки звеняще вгрызались в лед, но двухтонную машину периодически ощутимо заносило. Святогор скупыми движениями штурвала удерживал бронеход на курсе.
— Держи тройку, барин! — предупредил Еремей с задней полки. — Дальше заросль камышовая, там овраги промороженные!
И тут из речного тумана вынырнули они.
Четыре Парусных Буера.
Это были хищные, триангулярные конструкции из сосновых брусьев и полосовой стали, поставленные на три массивных стальных конька. Наверху топорщились косые паруса из плотной смоленой парусины, а сзади воняли дымом небольшие двухтактные моторчики на эфире. Свист ледяных полозьев о зеркало льда сливался с воем ветра: скрррр-хрррр.
За рулевыми рычагами буеров сидели Закоченевшие. Культисты шли наперерез. В руках наводчиков темнели тяжелокалиберные гарпунные метчики, запитанные от сжатого воздуха.
— Гарпунщики! — закричал Еремей. — Хотят борта зацепить да на бок опрокинуть!
— Марья, факеломет подсобить! — скомандовал Святогор, переходя на третью скорость. — Тимка, подача!
Пацан мгновенно упал на колени перед сундуком с припасами. Пальцы Тимки действовали без единой суеты: он схватил из ящика две канистры с эфиром для Никифора и планшет с калеными болтами для Марьи.
— Держи, Марья! Дед, лови банку! — четко крикнул Тимка, подавая снаряжение.
Первый буер выскочил справа.
Грянул пневматический выстрел. Тяжелый железный гарпун с двухзубым наконечником и стальным тросом с оглушительным клацаньем впился в заднее левое крыло Буханки.
Удар!
Трос натянулся струной. Двухтонную машину со страшным визгом шипов закрутило на черном льду. Святогор наотмашь выкрутил штурвал в сторону заноса, вдавив газ, чтобы выправить бронеход.
Никифор рванул верхний люк. ВЗУХ-ФФФ!
Ревущий столб смоляного пламени вырвался из ствола факеломета. Смоленый парус первого буера вспыхнул мгновенно. Культист заверещал, превращаясь в живой факел. Охваченный огнем буер на полной скорости потерял управление, перевернулся и со страшным грохотом разлетелся о торос на тысячи щепок.
Второй буер заходил слева, наводчик поднимал гарпун. Марья припала к боковой бойнице. Задержала дыхание.
Щелк-ДЗИНЬ!
Стальной болт из струномета с пронзительным свистом вошел гарпунщику прямо в открытую гортань. Наемник завалился назад, увлекая за собой рулевой рычаг. Буер вильнул и на ходу врезался во второй парусник. Раздался оглушительный хруст ломающихся коньков и брусьев.
Остался последний — самый крупный трехконьковый буер.
За рулем сидел десятник Закоченевших — огромный верзила с синей кожей и тяжелым кованым топором, вмерзшим в правую кисть. Буер шёл на таран, намереваясь сшибить Буханку в борт.
Святогор действовал молниеносно. Ловчий выжал сцепление, крутанул штурвал и выбросил левую руку в окно.
ПЧХИ-ДЗИНЬ!
Пневматика на наруче выплюнула стальной гарпун. Кованый трехзубец намертво впился в мачту налетающего буера. Святогор щелкнул реверсом лебедки и утопил педаль газа.
Тугая пружина на наруче взвизгнула. Сцепка из Буханки и буера сошлась на мерзлом льду. Святогор на ходу вышиб дверь, выскочил на стальную подножку и щелкнул контактором кладенца.
Гудящий луч синей плазмы разрезал морозный воздух.
Один короткий, выверенный удар. Плазменный меч перерубил мачту буера и разом рассек грудину десятнику культистов. Синяя кровь Нави закипела на льду.
Святогор отцепил гарпун, запрыгнул обратно в кабину и захлопнул дверь. Обезглавленный буер на полной скорости врезался в прибрежный гранитный бык и рассыпался в пыль.
На Наледях наступила звенящая тишина.
Дизель Броне-Буханки ровно и мощно гудел на холостых оборотах. Кабина была цела, бронелисты выдержали удары. Тимка и Еремей выскочили на лед, быстро собирая трофеи с разбитых буеров: три канистры чистого эфира, латунные патрубки и рабочий коротковолновый радиоприемник.
Через час Броне-Буханка встала на ночлег в глубоком, защищенном от ветра гранитном каньоне на подступах к Беломорскому Острогу-3.
Внутри машины стоял истинный, домашний уют. В буржуйке весело трещали березовые дрова. На столе стоял чугунок с тушеной лосятиной и парил медный чайник с брусничным сбитнем.
Еремей, отогревшийся и накормленный, аккуратно раскладывал на столе чертежи Внешнего Вала Острога. Тимка сидел рядом, помогая деду Никифору чистить нагар с факеломета. Марья подшивала ремень струномета.
Святогор сел за стол, положив руки на трехспицевый штурвал. На его поясе тускло блестел плазменный меч, а в потайном кошеле тяжелели три золотых и двести восемьдесят серебряных монет.
— Завтра Беломорский Острог-3, — спокойно сказал Святогор, глядя на разложенную карту. — Там нас ждет Хладный Архитектор.
Дизель Буханки за окном тихо и уверенно гудел, готовый по первому сигналу рвануть в последний бой за Беломорский Тракт.

----------

Глава 21. Хладный Архитектор

Глава 21. Хладный Архитектор
Гранитный каньон на подступах к Острогу ревел от штормового ветра.
Броне-Буханка стояла в узкой скальной расщелине, укрытая сверху маскировочной сетью из белой холстины и лапника. Дизель был заглушен, но чугунная буржуйка внутри кузова тихо и ровно отдавала последнее тепло сосновых углей.
Святогор проверил посадочные пазы на гарде плазменного кладенца. Установил свежий латунный чип питания, купленный в Новой Ладоге. Клинок отозвался сытым, коротким рокотом контактора.
Ловчий повернулся к Еремею и Тимке.
— Порядок такой, — жестко проговорил Святогор, затягивая ремни тегиляя. — Вы остаетесь в машине. Еремей — за старшего. Тимка — на рации. Слушать третью волну каждые полчаса. Ежели к каньону прорвутся Закоченевшие — не воевать. Заводите дизель, жгите из факеломета и уходите вглубь скал. Усекли?
— Усекли, Святогор, — серьезно кивнул Тимка. Пацан сжимал в руках тяжелый разводной ключ деда Никифора. В его глазах не было страха — только суровая готовность держать тыл.
— Не изволь сомневаться, Ловчий, — подхватил Еремей, поправляя олений тулуп. — Буханку убережем. Проводником до люка я вас доведу, а дальше — ваша кузня.
Они вышли из машины.
Стужа обрушилась на людей всей яростью северного шторма. Спиртовой столбик на броне Буханки упал за минус сорок восемь. Снежная крупа резала кожу, но Святогор, Марья и дед Никифор, прижимаясь к скалам, упорно шагали за Еремеем.
Старик-следопыт вывел их к подножию гигантского гранитного массива, на котором возвышались внешние башни Острога. В самом низу скалы, под трехметровым торосом навьего льда, чернела чугунная решетка водосбросного коллектора.
— Вот он, — Еремей указал рукавицей на занесенный проем. — Сорок лет назад я тут патрульным ходил. Это технологический сброс пара из Нижних Литейных. Пролезете — очутитесь прямо под конвертерным цехом.
Святогор подошел к решетке. Чугунный засов намертво вмерз в синюю корку Стыни. Ловчий снял с пояса кладенец. Щелчок контактора — синяя плазма за секунду пережгла двухдюймовую сталь. Удар сапогом, и решетка со звоном отвалилась внутрь.
— Возвращайся к машине, Еремей, — скомандовал Святогор. — Тимку береги.
Святогор, Марья и дед Никифор один за другим протиснулись в темный проем коллектора.
Внутри чугунной трубы диаметром в сажень стоял гулкий, давящий полумрак. Шаги гулко отдавались под сводами. С потолка свисали ледяные сталактиты, похожие на зубы гигантской твари. Стены покрылись коркой замерзшей минеральной накипи. Пахло сырой смолой, кислым железом и жженым мазутом.
Святогор шел первым, направив луч галогенового фонаря вперед. За ним тяжело ступал Никифор с паяльной лампой и сумкой ключей, замыкала строй Марья со взведенным струнометом.
— Водосброс мертв, — тихо прохрипел Никифор, обдувая замерзшие усы. — Давления в трубах нет. Стынь сюда уже просочилась.
Через триста шагов путь преградила аварийная задвижка. Огромный чугунный диск со штурвалом намертво заклинило в пазах.
— Никифор, давай пламя.
Дед зажег паяльную лампу. Гудящий язычок сине-желтого огня начал осторожно прогревать чугунные направляющие. Зашипела оттаивающая смазка, в воздух поднялся вонючий столб серого пара. Никифор накинул на штурвал свой пудовый разводной ключ и навалился всем весом.
Хруст! Металл со стоном поддался. Чугунный диск со скрежетом пополз вверх.
И в ту же секунду из темной технологической ниши над задвижкой выскочила тварь.
Снеговей-верхолаз. Скроенная Стынью из человеческих ребер и ледяных жил, тварь бесшумно обрушилась сверху прямо на деда Никифора.
Реакция Марьи была молниеносной. Девушка вскинула ствол струномета.
Щелк-ДЗИНЬ!
Каленый стальной болт с оглушительным свистом вошел прямо в костяной шарнир твари за мгновение до удара. Снеговей покачнулся, выплевывая сизый пар.
Святогор шагнул вперед. Короткий, жесткий выпад плазменного кладенца. Синяя нить рассекла грудину твари пополам. Снеговей осыпался на чугунный пол сухим стеклянным крошевом.
— Жив, дед? — отрезал Святогор, не оглядываясь.
— Жив, барин! — тяжело дыша, ответил Никифор, подбирая ключ. — Девка вовремя среагировала. Добрая хватка!
Они поднялись по ржавому вертикальному трапу и через смотровой люк выскочили на первый ярус Острога.
Пространство Нижних Литейных поражало своими масштабами. Гигантский подземный цех высотой в пятьдесят саженей уходил во тьму. На верховых эстакадах застыли огромные, сорокотонные конвертерные чаши для выплавки стали.
Но сейчас великая кузница была мертва. Стены, станины станков, мостовые краны и чугунные плиты пола сплошь покрывал синий, мерцающий навий иней. Стынь сковала гигантские механизмы. Из открытых горловин печей валила морозная пыль.
На верхних технологических мостках горели синие огни.
Святогор опустил на глаз окуляр. Щелкнуло реле, линза засекла тепловые фоны. На мостках патрулировали элитные Закоченевшие — около двух десятков культистов в тяжелых докатаклизменных бронекостюмах с респираторами. В руках у них темнели тяжелые пневматические винтовки.
— Патрули плотные, — тихо произнес Святогор. — Хладный Архитектор сидит на верхнем ярусе, у Главного Конвертера.
— Не проскочим втихую, — Марья припала к чугунной колонне, проверяя натяжение ворота струномета. — Засекут на марше.
Святогор положил ладонь на эфес плазменного меча. Его глаза под окуляром зажглись сухим янтарным огнем.
— Втихую и не пойдем, — отрезал Ловчий. — Никифор, перекрывай гидравлику на стенах, лишай их подкрепления. Марья — бьешь по наводчикам. Я беру центральный марш. Пошли!
Святогор рванулся вперед по центральному проходу цеха.
Выстрел! Тяжелый свинцовый брусок из пневмовинтовки культиста с оглушительным звоном ударил в чугунную станину рядом с головой Ловчего, сбив тучу ледяной крошки.
Прыжок. Синий огонь плазменного кладенца взрезал полумрак цеха.
Взмах! Лезвие со свистом срезало ствол винтовки вместе с замерзшими кистями налетчика. Обратный удар — плазма вошла под подбородок, прожигая кирасу насквозь. Завоняло жженым дегтем и паленой плотью.
Справа, с верхних решетчатых мостков, зазвенела тетива струномета.
Щелк-ДЗИНЬ!
Каленый болт Марьи пробил смотровую щель визора пулеметчика. Взмахом руки девушка взвела ворот, вогнала новый снаряд. Второй выстрел сбил выносной датчик на автоматической турели.
Дед Никифор в это время пробился к задвижкам гидромагистрали. Старик накинул тяжелый двухпудовый ключ на закисший штурвал аварийного отсекателя и навалился всем весом.
Хруст! Металл застонал.
Никифор сорвал стопорный палец. Огромная гидравлическая заслонка весом в три тонны с оглушительным, сотрясающим стены гулом обрушилась вниз. Чугунная створка наглухо отсекла нижний проход, заблокировав две дюжины Закоченевших в казарменном блоке.
— Подход перекрыт, Святогор! — гаркнул Никифор, утирая пот. — Путь наверх чист!
— На мостки! — скомандовал Ловчий.
Они взлетели по железному трапу на третий ярус и сквозь прожженную плазмой бронедверь ворвались в Главный Конвертерный Зал.
В центре тридцатисаженного помещения возвышалась Башня-Конвертер. Огромный стальный цилиндр, некогда выплавлявший тысячи тонн кипящей стали, был переоборудован. Машина работала в реверсном режиме. Вместо раскаленного дутья из ее патрубков со свистом вырывались струи сжиженного, ядовитого морозного газа.
От башни во все стороны уходили толстые медные кабели, пульсировавшие синим огнем. Они уходили сквозь пробитые стены прямо в тундру, скачивая энергию из земли и вымораживая Север на сотни верст вокруг. Стынь здесь была настолько плотной, что воздух казался синеватым киселем.
Термометр на груди Святогора зашкалил за минус шестьдесят. Каждая жила в теле Ловчего кричала от боли, но Ярь внутри его груди горела раскаленным углем, гоняя по венам горячую кровь и не давая сердцу застыть.
На самой верхней технологической площадке конвертера, у главного пультового щита, стоял человек.
Хладный Архитектор. Ярослав Громов.
Он был закован в тяжелый докатаклизменный пневматический экзоскелет, густо обшитый медными змеевиками. На его груди в стальной клетке пульсировало гигантское синее Ядро Стыни. Из паровыпускных клапанов на наплечниках с шипением вырывались султаны морозной пыли. В его руках темнели два тяжелых длинных меча. Их лезвия излучали бледный, трещащий, мертвенно-белый ледяной пламень.
Ярослав медленно повернулся. Из решетки его дыхательного аппарата вырвался тяжелый, двоящийся голос:
— Святогор... Племянник. Пришел посмотреть, как засыпает старый мир?
— Ты закончил свою кузницу, Ярослав, — Святогор сделал шаг вперед по стальному мостику, крепче сжимая плазменный кладенец. — Опускай рычаг и глуши конвертер.
Архитектор глухо, механически рассмеялся.
— Глушить? — Ярослав опустил ледяные мечи. — Вы в своей Москве слепы. Старый мир гниет, Святогор. Люди слабы, они дохнут от голода, продают друг друга за горсть серебра и убивают за солярку. Жива — это хаос. А Стынь... Стынь дает вечный, идеальный порядок. В моем морозе нет боли, нет гнили и нет предательства.
Ярослав указал мертвенно-белым клинком на племянника:
— В твоих жилах течет наша кровь. Встань рядом. Когда Север застынет в идеальной ледяной форме, нам больше не придется воевать.
Святогор остался неподвижен. В его серых глазах замер холод, который был сильнее любой Навьей Стыни.
— Ты променял человеческую кровь на мертвый лед, дядька, — чеканно ответил Ловчий. — В твоем идеальном мире нет жизни. Только ржавчина и замерзшие куклы. Мой Род ковал сталь для живых людей. А ты превратился в чудовище. Я закрываю твою кузницу.
Ярослав Громов зарычал. Из клапанов его экзоскелета с ревом вырвались струи морозного пара. Бледные лезвия его мечей трещаще вспыхнули.
— Тогда останься в ней навсгда!
Архитектор рванулся в атаку. Пневматика его тяжелого доспеха завыла, бросая многотонную тушу вперед с пугающей скоростью. Два мертвенно-белых ледяных меча обрушились на Святогора сверху.
Святогор не стал блокировать удар, способный расплющить наковальню. Ловчий ушел перекатом в сторону. Ледяные клинки Архитектора с оглушительным грохотом врезались в чугунный настил мостика, пробив его насквозь.
Святогор вскочил на ноги. Синий огонь плазмы полоснул по боковой броне экзоскелета. Медь зашипела, но толстый слой навиего льда погасил урон. Архитектор развернулся, наотмашь ударив Святогора бронированным предплечьем.
Ловчего отбросило на три шага назад. Правая рука, сжимавшая рукоять клинка, моментально онемела от дикого, ядовитого холода. По рукаву тегиляя поползла синяя изморось.
Но Ярь в груди Ловчего взревела с новой силой. Святогор задышал часто и глубоко, раздувая внутренние мехи. Раскаленная кровь толкнула горячий импульс к кисти, сжигая навью онемелость.
Второй выпад Архитектора! Белое лезвие полоснуло по реберной броне тегиляя Святогора. Кожа затрещала, кольчужная подкладка приняла удар, но мороз обожег ребра.
— Твоя Ярь сгорит за пять минут! — гремел через динамик Архитектор, вытаскивая мечи из настила.
— Моя Ярь живая! — зарычал Святогор.
Ловчий выбросил вперед левую руку.
ПЧХИ-ДЗИНЬ!
Пневматический наруч выплюнул стальный трехзубый гарпун. Кованые зубья с глухим ударом впились прямо в правый коленный сустав экзоскелета Архитектора — туда, где гидравлика не была прикрыта броней.
Святогор щелкнул реверсом лебедки и навалился всем весом, упершись сапогами в стык плит. Трос натянулся струной. Многотонную махину Архитектора резко дернуло в сторону, левая нога экзоскелета поехала на скользком от инея настиле. Монстр потерял равновесие.
В этот момент с нижних мостков зазвенела тетива.
Щелк-ДЗИНЬ!
Стальной каленый болт Марьи, пущенный снизу вверх, пробил открытый медный патрубок гидравлического коллектора на спине Архитектора. Из пробоины со свистом ударила струя технического масла. Пневматика правого наплечника заклинила с диким визгом.
Ярослав пошатнулся, опуская ледяные мечи.
Святогор этого хватило.
С диким ревом Яри Ловчий совершил молниеносный рывок вперед, перехватив плазменный меч обеими руками.
Гудящее синее лезвие плазменного кладенца по самую рукоять вошло в стальную клетку на груди Архитектора — точно в центр пульсирующего Навьего Ядра, пробивая его насквозь и разрушая реверсный пульт конвертера за спиной дядьки.
ВЗРЫВ!
Глухой, утробный хлопок разорвал полумрак Зала. Навье Ядро раскололось. Из пробоины вырвался трехметровый сноп золотисто-красных искр. Реверсная цепь конвертера замкнулась на прямой контур.
Башня-Конвертер содрогнулась всей своей тридцатисаженной махиной.
ТУМ-ВЗУХ!
В недрах машины взревели заново запущенные форсунки. Аварийные клапаны со страшным свистом выплюнули струи перегретого пара. Тепло хлынуло в Зал. Синий иней на стальных балках, мостках и стенах зашипел, плавясь за секунды. Лед превращался в кипящие потоки воды и белые клубы сухого пара.
Пневматический экзоскелет Ярослава Громова затрещал. Навья Стынь, питавшая его тело, испарилась. Архитектор выронил ледяные мечи, которые моментально растаяли, превратившись в грязные лужицы.
Из решетки его шлема вырвался последний, человеческий выдох: — Перезапустил... кузницу...
Ярослав осел на настил и затих.
Святогор выдернул плазменный меч, перевел контактор на предохранитель и тяжело выдохнул. Из его рта больше не шел серый пар — в Зале устанавливалось здоровое, суховатое кузнечное тепло.
Через два часа они вышли из Острога.
Над Беломорским сектором впервые за много месяцев расступились фиолетовые тучи. На чистом ночном небе высыпали яркие, крупные северные звезды. Морозная аномалия Белой Слепцы распалась.
Они вернулись в гранитный каньон. Броне-Буханка стояла в укрытии, целая и невредимая.
Еремей и Тимка выскочили навстречу. Пацан сходу подбежал к Святогору, держа в руках пузатый медный чайник с парным брусничным сбитнем.
— Барин! Марья! Дед! — радостно закричал Тимка. — Рация заговорила! На заставах тепло пошло! Водосбросы оттаяли!
Еремей перекрестился, глядя на валящие из труб Острога белые султаны пара: — Котел гудит... Выжгли Стынь! Упас нас Перун!
Святогор принял кружку со сбитнем, сделал пару больших глотков и посмотрел на свою команду.
Все были живы. Марья застегивала чехол струномета, дед Никифор любовно протирал промасленный ключ, Тимка гордо поправлял фельдъегерскую сумку, Еремей улыбался в густую бороду.
Святогор развязал потайной кошель. Три тяжелых золотых рубля. Двести восемьдесят серебряных монет. Бочки с военной соляркой в багажнике. И заново откованный, спаянный кровью и огнем экипаж.
Ловчий запрыгнул за штурвал, выжал сцепление. Дизель Броне-Буханки откликнулся ровным, победным, басовитым ревом.
— Занимай места, — скомандовал Святогор. — Нам пора. Нас ждет Тракт.

----------

Глава 22. Черные Дубравы

Глава 22. Черные Дубравы
К исходу третьих суток пути северный бетонированный Тракт окончательно сдал свои права.
Бескрайние снежные равнины и вековой полярный ельник остались далеко за спиной. Снег под колесами Броне-Буханки больше не хрустел сухим крошевом — он таял, превращаясь в грязную, нездорово-серую кашу. С неба вместо ледяной крупы повалила тяжелая, мокрая морось.
А за сороковой верстой перед машиной выросла глухая, темная стена.
Чернолесье.
Огромные вековые дубы и мореные сосны уходили кронами в низкое, свинцовое небо. Здесь, на южной границе Севера, вечного мороза не было. Но воздух, врывавшийся в дефлекторы кабины, пах совершенно иначе. В нем смешались тяжелый дух прелой, полусгнившей листвы, сырой черной земли, болотного купороса и чада от растопленных смолой печей.
Усиленная подвеска Буханки гулко отрабатывала глубокие колеи. Шипованные цепи с чавкающим визгом вгрызались в мокрую глину. Но внутри стального брюха бронехода по-прежнему стоял живой, домашний уют.
Чугунная буржуйка в центре салона гудела ровным жаром. В кузове пахло смолистым сосновым дымом, жареным салом с чесноком и парящим брусничным сбитнем.
На низкой лавке у печи сидели дед Еремей и юнга Тимка. Старик-следопыт показывал пацану сложную вязь фельдъегерских узлов.
— Смотри, Тимка, — наставлял Еремей. — Этот узел «Петля Свири» кличут. Если тубус с почтой этим узлом затянешь — ни на ухабе, ни в бою не сорвется. А дернешь за свободный конец — и в секунду распустится. Понял?
— Понял, дядька Еремей, — серьезно кивал пацан, повторяя движения старика. — «Петля Свири». Я запомню.
Марья сидела напротив, набивая калеными болтами суконные планшеты для струномета. Девушка ловко смазывала каждый стальной наконечник густым веретенным маслом, чтобы металл не ржавел от южной сырости.
Дед Никифор, подкручивая ключом зажим на факеломете, поглядел на Еремея: — Что же ты, Еремей, с нами дальше на Юг не идешь? У нас в Буханке тепло, солярка есть, каша всегда горячая. Прокатился бы с нами до самых Слобод!
Еремей качнул седой головой и вздохнул, подкладывая в печь кусок угля: — Нет, Никифор. Отвоевал я свое. На Севере Стынь честная — она морозит. Заснул — и нет тебя. А за Белозерском Черные Дубравы лежат. Там Южная Навь. Мора.
— А чем Мора хуже Стыни? — подал голос Тимка, не отрываясь от узла.
— А тем, юнга, — тихо ответил Еремей, — что Мора не морозит. Там сырость вечная, болотный газ да ядовитые споры. Навь там в плоть корни пускает. Человек еще живой ходит, а внутри у него уже опята проросли да лианы кости скрутили. Ну её к бесу! Я лучше в Белозерске на пристани избушку срублю, сети чинить буду да молодым следопытам науки передавать.
Святогор молча слушал их разговор, уверенно ворочая тяжелый штурвал. Ловчий полез за пазуху, достал потайной замшевый кошель и высыпал на доску стола тяжелую стопку серебряных монет.
— Твоя доля за Острог, Еремей, — отрезал Святогор. — Пятьдесят серебряных целковых.
Старик-следопыт замер. На его глаза навернулись слезы. — Барин... Да где ж это видано, чтобы за одну вылазку столько платили? Мне этих денег на пять лет сытой жизни хватит!
— Ты вывел нас к коллектору, Еремей, — ровно ответил Святогор. — На Тракте за честную работу платят честным серебром. Забирай.
Еремей бережно сгреб монеты в суму, низко поклонившись: — Спасибо, барин. Век за тебя Перуна молить буду.
К полудню лес расступился. Броне-Буханка выскочила на высокий береговой яр, и перед героями открылся Белозерский Полис.
Город-крепость возвышался на южном берегу свинцово-серого Белого Озера. Гигантские внешние стены из мореного дуба, стянутые толстыми полосами железа, уходили прямо во вспененную талую воду. У причалов покачивались сотни паровых фелюг и барж. Со стороны Нижнего Посада доносился непрерывный гул: крики торговцев, свистки паровых кранов, стук молотов.
На Северной Заставе стояла длинная очередь из подвод. Дежурные стрельцы в стеганых зеленых кафтанах поверх легких кирас и в кожаных респираторах окружили Буханку. Старший смены, грузный десятник с усами в табачной гари, подошел к водительской двери:
— Стоять, повозка! — рявкнул он. — Белозерский Полис. Укажите цель въезда и сдайте тяжелый калибр!
Святогор опустил бронестекло. Выпростал руку с перстнем Ловчего.
Десятник прищурился, рассмотрел герб Громовых, и его наглый тон моментально сменился уважительным гулом: — Господин Ловчий... Из северных секторов прорвались? Говорят, на Беломорском Тракте Стынь лютовала?
— Стынь выжжена, — отрезал Святогор, протягивая въездную грамоту. — Едем в Подворье Следопытов. Сдать трофеи, сбросить пассажира, докупить солярку.
Десятник торопливо оттиснул штамп: — Проезжайте, ваше благородие. Въездной сбор с Ловчих Рода Громовых не взимается.
Шлагбаум поднялся, и Броне-Буханка въехала на шумные улицы Белозерского Посада.
Старый Посад Белозерска оглушил их гулом и запахами. Здесь пахло копченым сигом, сырыми дубовыми опилками, горячей смолой, рыбой и угольной гарь.
Святогор затормозил у двухэтажного здания из дикого серого камня под резным навесом. Над воротным проемом висела выкованная из чугуна голова белого медведя. Подворье Северных Следопытов.
— Приехали, Еремей, — сказал Святогор, заглушая дизель.
Они вышли из машины. Тимка помог деду Еремею снести его нехитрый узел с одеждой. Старик-следопыт замер у тяжелых дубовых дверей. Пожилой приказчик, приняв от Еремея плату в три серебряных целковых, занес его имя в реестр и выдал латунный ордер на малую избу у Нижней Пристани.
Еремей повернулся к экипажу Буханки. Старик подошел к Тимке. Полез за пазуху и достал из-за отворота тегиляя резной амулет из мамонтовой кости на кожаном шнурке.
— Держи, юнга, — тихо молвил Еремей, надевая амулет на шею пацана. — Это мне еще отец передал, когда я на Вятский Тракт в первый раз вышел. Она от Стыни и Моры бережет. Носи и отца помни.
Тимка сжал теплую кость пальцами, глотая подступивший к горлу ком. — Спасибо, дядька Еремей...
Еремей поочередно пожал руку деду Никифору, сурово кивнул Марье и низко поклонился Святогору: — Живы будьте, Ловчий. Пусть Перун вашу коробку на всех Трактах бережет.
— Живи спокойно, Еремей, — ровно отозвался Святогор.
Старик повернулся и скрылся за дубовыми дверями Подворья.
Тимка смотрел ему вслед, крепко сжимая амулет. Пацан оглянулся на Броне-Буханку, на Марью, Никифора и Святогора. В его глазах больше не было тоски сироты. На этом причале пацан окончательно понял: его настоящий дом — это закованный в сталь бронеход, а его семья — эти три суровых человека.
— На Купеческий Рядок, — скомандовал Святогор, прыгая за штурвал.
На Купеческом Рядке Белозерска Святогор выгодно сбыл трофеи с буеров: катушки, патрубки и радиоприемник. Купец отсчитал Ловчему сорок серебряных рублей. Теперь у них было три золотых и двести семьдесят серебряных монет.
Но закупки под южный поход потребовали серьезных трат. В Черных Дубравах правила Мора — влажная Навь, славящаяся ядовитыми спорами. По законам Тракта обычная резина там сгнивала за две недели.
Дед Никифор в зелейной лавке взял пять банок противогрибкового дегтя с серным мылом и воском. Святогор закупил четыре противоспоровых респиратора. Марья — два мешка сухого угля, три десятка каленых болтов и пару банок пушечного сала. На заправочной эстакаде баки и бочки на крыше залили под горловину чистейшей смоленской соляркой.
Закупки обошлись в двадцать пять серебряных рублей.
К полудню Броне-Буханка стояла укомплектованной и готовой к броску на Юг. Но когда Святогор направил машину к Южным Воротам, выезд с Купеческого Рядка перекрыли.
Поперек дороги встали трое мытных стрельцов с тяжелыми самопалами, а из будки Мытни вышел сам Приказчик — грузный, плешивый мужик в засаленном бархатном кафтане.
Приказчик подошел к капоту Буханки, похлопал тростью по таранному отвалу и глухо сплюнул под колеса: — Стой, повозка! Приказчик Мокей. Вы с Севера приперлись, хабар на Купеческом Рядке сбыли, а «Северный Трофейный Налог» в казну не внесли! Сверх того — на машине установлено неучтенное огнеметное и арбалетное орудие! Гони сто рублей серебром, или сдавайте факеломет и струномет на хранение! По закону Белозерского Посада задерживаю!
В салоне Буханки наступила звенящая тишина.
Дед Никифор через верхний люк бесшумно навел ствол факеломета точно в грудь Приказчика. Марья припала к боковой бойнице, наставив стальной наконечник каленого болта точно в сальную шею чиновника. Тимка подал ей из ящика второй запасной планшет.
Святогор плавно отжал бронедверь и вышагнул на подножку. Он не стал выхватывать меч. Он просто стоял — закованный в стальной тегиляй, огромный, спокойный и холодный. На его правой руке тускло блеснул перстень Рода Громовых.
Святогор полез за пазуху и достал латунный кодекс — «Устав Имперского Тракта».
— Выпуск четырнадцатый, артикул второй, — голосом, похожим на хруст ломающегося льда, произнес Святогор. — «Гильдейские Ловчие Высших Родов с Воеводскими прогонными грамотами освобождаются от всех местных, Посадских и Мытных сборов на территории Империи».
Святогор сделал шаг с подножки. Мокей инстинктивно отшатнулся.
— Попытка вымогательства серебра у Ловчего Рода Громовых при исполнении, — продолжал Святогор, шаг за шагом приближаясь, — по Артикулу сороковому карается смертью на месте. Без суда и Вече.
Святогор положил ладонь на эфес плазменного кладенца. Щелчок контактора. Клинок отозвался сытым, угрожающим, низким гудением. Синее плазменное марево слабо осветило испуганное лицо Приказчика.
Трое мытных стрельцов, разглядев перстень и плазму, с поспешностью опустили самопалы и уперлись спинами в бревенчатую будку.
— Ваше... ваше благородие... — у Мокея подкосились колени. — Простите зазря! Недоглядели!
— Печать на прогонку, — отрезал Святогор.
Приказчик дрожащими пальцами шлепнул гербовую печать на Прогонную Грамоту.
— Готово! Проезжайте свободным ходом! — зазаикался Мокей.
Святогор забрал грамоту, выключил клинок и запрыгнул за штурвал. Шлагбаум со скрипом пополз вверх.
Дизель Броне-Буханки взревел. Тяжелый бронированный дом на колесах выскочил за Южные Ворота.
И сразу за чертой города бетонный Тракт оборвался.
Перед ними выросли Черные Дубравы. Огромные вековые дубы и мореные вязы смыкались кронами высоко над дорогой, полностью перекрывая дневной свет. Под колесами Буханки исчез асфальтобетон — началась раскисшая, глубокая, глинистая колея, испещренная огромными переплетенными корнями.
Мороз исчез. Вместо него в дефлекторы кабины ворвался тяжелый, влажный, теплый туман. Пахнуло прелой листвой, мокрой дубовой корой, болотным газом и едким, сладковатым духом Моры — южной Нави.
— Надеваем маски, — скомандовал Святогор.
Экипаж быстро натянул противоспоровые респираторы. Латунные коробки фильтров с углями и серебром защелкали клапанами.
Святогор переключил передачу на пониженный ряд, крепче сжал шипованный обод штурвала и направил двухтонный стальной бронеход в глубину сумрачного Чернолесья.

----------

Глава 23. Слобода Святого Корня

Глава 23. Слобода Святого Корня
За поворотом глинистой колеи выросла дубовая арка — ворота «Слободы Святого Корня».
Вход в поселок преграждал двойной частокол из массивных бревен. Поселок был построен над сетью крытых траншей, в которых культисты выращивали «навьи клубни» — бледную корневую губку, пропитанную болотным газом. По всему периметру слободы стояли вековые дубы, утыканные сотнями медных трубок, по которым в бочки капал ядовитый древесный сок.
Едва Броне-Буханка затормозила перед шлагбаумом, из ворот высыпали жители. При виде бронехода слобожане с молитвенным истовством повалились на колени прямо в жидкую глину.
— Спаситель пришел! — запричитали бабы, бившись лбами о мерзлые корни. — Святой Корень услышал молитвы!
Святогор чуть прищурился. В фанатичном шепоте и глубоких поклонах пробивалась не просто богомольность, а тупая, холодная, безумная преданность. Так смотрят люди, полностью отдавшие свой разум чужой воле.
— Крепко их Мора прижала, — тихо прохрипел через фильтр дед Никифор.
— Не расслабляться, — отрезал Святогор. — Марья, струномет на взвод. Тимка, сиди за переборкой.
Из ворот, опираясь на резной посох из дубового корня, медленно вышагнул Староста. Это был тощий, сгорбленный старик в длинном балахоне из прессованного мицелия. Его голову покрывала густая седая куделя, а на лбу темнел глубокий, выжженный знак — переплетенный корень.
— Приветствуем заступников Светлых! — заговорил старик. Голос его был тихим, шелестящим. — Я Наставник Саворий, пастырь Слободы Святого Корня. Беда у нас, господин Ловчий! В глубокой Черной Дубраве засел Древосечец! Тварь Моры, из вековых пней да мерзлых костей слепленная! Три недели как соковарцев наших режет! Слобода без купеческого обмена гибнет!
Девушка с подносом подалась вперед, протягивая обрывок окровавленной кожаной куртки. На грубой коже виднелись глубокие, рваные борозды.
— Убейте Древосечца, Светлый Ловчий! — слезно умолял Наставник. — За ценой не постоим! Отдадим всё, что за зиму накопили!
Староста достал пухлый замшевый мешок. Внутри маслянисто заблестел южный янтарь-смоляк — редчайшее сырье для плазменных чипов. Сверх янтаря Саворий посулил две бочки очищенного смоляного дегтя.
Цена за одну тварь была сумасшедшей.
Святогор взглянул на янтарь, затем на зеленоватый каравай в руках девки. — Контракт беру. Но хлеб-соль оставь своим. Устав Гильдии запрещает принимать пищу на чужих заставах до исполнения подряда.
В желтоватых глазах Наставника на долю секунды проскочило странное, судорожное подергивание.
— Закон Тракта — святое дело, барин! — со смирением произнес Саворий. — Загоняйте свою стальную колесницу во внутренний загон. А завтра на рассвете мои соковарцы выведут вас к логову Древосечца.
— Загоняй, Никифор, — скомандовал Святогор.
Тяжелые воротные створки из мореного дуба за их спинами закрылись с глухим, костяным клацаньем засовов. Ловушка начала медленно сжиматься.
Внутренний загон слободы походил на глубокую каменную яму, обнесенную частоколом.
— Оружие при себе. Выходить по двое, — тихо скомандовал Святогор, заглушая рацию. — Смотреть в оба.
Первыми из машины вышли Марья и Тимка с пустым ведерком. Девушка подошла к срубу колодца, а ее глаз под оптическим окуляром сканировал слобожанок. И тут Марья заметила первую улику.
В слободе не было ни одного старика или старухи. Самым старшим здесь казался сам Наставник. Остальные жители были не старше тридцати пяти лет.
Вторая улика всплыла секундой позже. Молодая девка, что выносила каравай, закатала рукав балахона. На ее белом левом запястье Марья разглядела три ровных, тонких, темно-фиолетовых шрама. Это были не случайные порезы. Это были аккуратные, глубокие следы от регулярных ритуальных надрезов для сбора крови.
— Святогор, — шепнула Марья, возвращаясь к Буханке. — В слободе нет стариков. И у всех баб запястья исполосованы. Кровь цедят.
Вторую и третью улику взял сам Святогор. В центре загона стоял «корневой столб» — гигантский дубовый кряж, густо замазанный белой известью. Святогор остановился у столба, словно поправляя сапог. Носком сапога он незаметно сковырнул свежий слой побелки. Под белой известью чернела толстая, въевшаяся в дерево корка застарелой, запекшейся человеческой крови.
Затем Святогор подошел к скамье у ворот, где Саворий оставил тот самый «хлеб-соль». Ловчий незаметно отщипнул крошку от темно-зеленого каравая. Приблизил к линзе окуляра. Микрореле застрекотало. Мука из навьих клубней была обильно перемешана с мельчайшей пыльцой «Сонницы» — ядовитых спор Моры. Попадая в желудок, эта пыльца не убивала, а за двадцать минут намертво парализовала мышцы, оставляя разум в сознании.
Четвертую улику добыли Никифор и Тимка.
Дед орудовал ключом у задних колес, а Тимка с фонарем залез под днище — проверить натяжение рессор. Вдруг пацан услышал шорох. Он резко крутанул фонарь. В белом луче вспыхнули испуганные глаза двух слободских парней.
Один держал деревянный кронциркуль, замеряя толщину броневого листа, а второй пытался забить в выхлопной патрубок глушителя сухой дубовый клин.
— Ах вы сучата! — гаркнул Никифор, вылезая из-за колеса с двухпудовым ключом наперевес.
Парни с визгом бросились наутек.
— Смотри-ка, барин, — дед показал деревяшку Святогору. — Хотели выхлоп забить, чтобы мы ночью от угарного газа задохнулись!
К ночи экипаж заперся внутри Броне-Буханки.
— Картинка сложилась, — ровным, ледяным голосом произнес Ловчий. — Никакого дикого «Древосечца» в лесу нет. Древосечец — это их идол. Древняя тварь Моры, которой эта слобода поклоняется.
Они не воюют с Навью — они с ней торгуют. Скармливают идолу проезжих купцов и своих стариков. А бабы отдают кровь, чтобы сок в дубах не сох.
— А янтарь? — спросил Никифор.
— Наживка. Сначала хотели усыпить нас спорами в хлебе. Не вышло. Завтра они поведут нас в лес «на охоту» и у логова идола ударят в спину.
— Взрывать их надо! — зло шепнул Никифор, сжимая кулаки. — Завести дизель да разнести их ворота факелометом!
— Нет, — отрезал Святогор. Его глаза под окуляром зажглись сухим янтарным огнем. — Уходить не будем. Завтра мы пойдем в лес. Но ловушка сработает в другую сторону. Мы примем их «охоту». И выжжем этот культ до самого корня.

----------

Глава 24. Гнездовище Древосечца

Глава 24. Гнездовище Древосечца
Утро над Слободой Святого Корня не принесло света.
Вместо солнца над Чернолесьем встала густая, липкая, желтовато-серая пелена Моры. Сырой туман со спорами висел над избами из мореного дуба, капая с камышовых крыш тяжелыми, маслянистыми каплями. По всему поселку монотонно стучали деревянные колотушки: соковарцы цедили ядовитый древесный сок в дубовые бочки.
Броне-Буханка стояла под навесом во внутреннем загоне. Из ее выхлопной трубы в туман вырывался тонкий, еле заметный ручеек сизого дыма. Дизель молотил на самых малых оборотах, удерживая давление в масляной магистрали.
Во дворе Ловчего встречал Наставник Саворий.
Старик стоял, опираясь на свой суковатый посох. На его смиренном лице застыла кроткая улыбка, а желтоватые глаза немигающе следили за каждым движением Святогора. За спиной старосты ждали трое соковарцев.
Это были рослые, плечистые мужики в балахонах из прессованного мицелия и брезентовых фартуках. В их руках темнели тяжелые лесорубные топоры на длинных топорищах и трехсаженные рогатины с коваными наконечниками. На их обнаженных запястьях белели ровные, темно-фиолетовые шрамы от ритуального сбора крови.
— Вот мои соковарцы, Светлый Ловчий, — тихо, шелестяще проговорил Саворий, низко кланяясь. — Вакула, Еремей-младший да Микула. Они отведут вас к третьей версте, к логу у Старого Дуба. Там лежбище Древосечца. Покажут следы, а сами в стороне встанут — не воины они против Навьей твари.
— Покажут — и ладно, — отрезал Святогор, поправляя ремни тегиляя.
Ловчий повернулся к кабине Буханки и негромко скомандовал через респиратор: — Дед, задраить затворы. Жалюзи вниз. Дизель не глушить. Если кто из слободских подберется к бортам ближе чем на пять шагов — бьем факелометом наотмашь. Тимка, от бойницы не отходи.
— Принял, барин, — раздался из щели суровый голос Никифора. — Не изволь сомневаться. Коробку не отдадим.
Тяжелая бронедверь Буханки захлопнулась. Изнутри со скрежетом лязгнули два чугунных засова. Бронеход превратился в глухой, закованный в рессорную сталь бункер. В боковой бойнице тускло блеснул наконечник струномета — юнга Тимка встал на дежурство, сжимая в руках засаленный затвор.
Святогор и Марья, проверив оружие, шагнули за ворота слободы вослед трем молчаливым проводникам.
Черная Дубрава встретила их глухим, ватным безмолвием.
Здесь, вдали от слободских изб, Мора густела с каждым шагом. Желтоватый туман залеплял линзы защитных очков, оседая на плечах сухой, ядовитой пыльцой. В воздухе стоял тяжелый, тошнотворный дух гниющей древесины, сырого торфа и вытопленного бараньего сала.
Трое соковарцев шли впереди, след в след, мерно постукивая оковами рогатин о выпирающие дубовые корни. Они не разговаривали. Только их дыхание со свистом вырывалось из кожаных респираторов.
Святогор шел вторым, уперев правую руку в эфес кладенца. Окуляр на его глазу с быстрым щелканьем сканировал подлесок. Марья замыкала строй. Девушка удерживала взведенный струномет у груди, контролируя спины проводников.
На второй версте Тракт окончательно растворился. Под сапогами чавкала жирная, черная глина, испещренная огромными, с руку толщиной, корнями ядовитых опят.
И тут за редким сосняком открылась гигантская низина.
Гнездовище Древосечца.
В самом центре пятидесятисаженной поляны возвышался Старый Дуб.
Это был исполинский, омертвевший дуб в пять обхватов толщиной. Его вершина была снесена древним молниевым ударом, а из расколотого, очерненного ствола вырывался сизый, тяжелый туман.
Но самое страшное открывалось у подножия дерева. Земля вокруг дуба была сплошь покрыта мумифицированными человеческими остатками.
Около полусотни тел. Купцы в истлевших шубах, проезжие стрельцы в ржавых кольчугах, курьеры с пробитыми тубусами и... старики. Пожилые мужики и бабы в слободских балахонах из мицелия.
Они не были разорваны диким зверем. Их тела аккуратно уложены в радиальные канавки, уходящие от корней дуба. Корни омертвевшего дерева проросли сквозь грудные клетки и черепа мертвецов. Навь методично, годами, выпивала из них всю Живу, влагу и кровь, превращая людей в сухие, сморщенные пергаментные мумии.
Святогор опустил окуляр, рассматривая нутро огромного дупла.
Там, в глубине ствола, запутавшись в переплетенных черных корнях, покоился сам Древосечец.
Это была не просто тварь. Навь совершила свое любимое кощунство — переплавила воедино мертвую плоть и старую механику.
В недрах дуба застрял остов докатаклизменного тяжелого лесозаготовительного комбайна. Его гигантские гидравлические клешни-трелевочники, шестиметровые стальные станины и дисковые валочные пилы опутались вековыми корнями. В центре этого железно-костяного узла пульсировало гигантское, сине-зеленое Навье Ядро Моры.
Древосечец был идолом. Механическим чудовищем, чьи пилы и клешни питались человеческой кровью, которую ему методично поставляла Слобода Святого Корня.
Святогор медленно повернулся к проводникам.
Трое соковарцев стояли за их спинами. На их лицах больше не было суеверного страха. Глаза культистов горели сухим, безумным, фанатичным огнем.
Вакула — старший соковарец — достал из-за пазухи сухой, обтянутый кожей пузырь, доверху набитый ядовитыми спорами Моры, и оскалил желтые зубы: — Привели... Привели свежую кровь Кормильцу! Прими жертву, Святой Корень!
Вакула с силой раздавил споровый пузырь о каленый обух топора.
Хлопок!
Густое, ядовито-желтое облако спор ослепительной пылью накрыло Святогора и Марью. Культисты дико оскалились. Они ждали, что Ловчий и его подмастерье через три секунды повалятся в черную глину, заходясь судорогами от парализующего яда Моры.
Но они не учли одного.
Клац-хссс! Клац-хссс!
Латунные коробки противоспоровых респираторов на лицах Святогора и Марьи сработали безупречно. Серебряная стружка и уголь внутри фильтров мгновенно связали пыльцу, не пропустив в легкие ни единой ядовитой частицы.
Щелчок контактора.
Гудящий синий луч плазменного кладенца разрезал споровый туман.
Прыжок.
Святогор скользнул вперед. Синий огонь меча с ходу перерубил рогатину Микулы вместе с его предплечьями. Обратный взмах — плазма вошла культисту под подбородок. Завоняло паленой плотью и жженым мицелием.
Еремей-младший попытался замахнуться топором.
Святогор выбросил левую руку.
ПЧХИ-ДЗИНЬ!
Пневматический наруч выплюнул стальной трехзубец. Гарпун намертво впился в топорище, выбивая оружие из рук культиста. Святогор рванул лебедку на себя, сокращая дистанцию, и вогнал кладенец культисту в грудину, выжигая Навье Ядро.
Третий соковарец — Вакула — от ужаса выронил пустой споровый пузырь и бросился наутек в гущу дубравы.
Марья припала к колену. Навела ствол струномета.
Щелк-ДЗИНЬ!
Каленый стальной болт с оглушительным свистом вошел Вакуле прямо в бедро. Культист с диким воплем кубарем повалился в мох, намертво пригвожденный к выпирающему дубовому корню.
Святогор погасил клинок и за три шага нагнал раненого соковарца. Ловчий тяжелым сапогом со свинцовой набойкой наступил на пробитую ногу Вакулы. Культист заверещал, заходясь от боли и харкая кровавой пеной.
— Говори, сука, — голосом, похожим на хруст ломающихся костей, произнес Святогор через мембрану респиратора. — Зачем привели? Где Саворий?
— Не ждет... Не ждет вас Наставник в слободе! — завыл Вакула, судорожно вцепляясь пальцами в мох. — Он прямо сейчас всю слободу поднял! Они вашу повозку железную загонными цепями обмотали! Поджог устроят! Смолой зальют, выхлоп заложат! Деда с пацаном выкурят да на корневой столб распнут!
Святогор чуть прищурился. Окуляр на его глазу зажегся багровым огнем.
— Прагматично, — отрезал Ловчий.
Святогор коротким ударом сапога в кадык оборвал вопль соковарца.
— В слободу! — скомандовал Ловчий Марье. — Бегом!
В этот же час во внутреннем загоне Слободы Святого Корня разверзся ад.
Смоляные факелы вспыхнули по всему периметру. Около пятидесяти культистов — все взрослое население слободы — окружили стоящую под навесом Броне-Буханку.
Во главе стоял Наставник Саворий. Его кроткий взор исчез, желтые глаза горели безумной яростью, а из рта вырывалась белая пена. Старик размахивал своим дубовым посохом, выкрикивая ритмичные заклинания: — Выкуривай демонов! Выжигай железную повозку! Кровь деда и юнги — Кормильцу! Прими жертву, Святой Корень!
Дюжина мужиков в брезентовых фартуках тащила тяжелые дубовые тараны. Другие несли ведра с кипящим смоляным дегтем и пуки горящей соломы. Трое верзил набрасывали на передний таранный отвал и колеса Буханки тяжелые чугунные цепи, привязывая машину к дубовым столбам навеса.
Внутри Броне-Буханки стояла мертвая, жесткая собранность.
Дед Никифор через смотровую щель наблюдал за беснующимися культистами. Старик был спокоен, как чугунный котел.
— Тимка! — гаркнул Никифор. — Внутренний засов на тройку! Бачки с эфиром к верхнему люку!
— Есть! — пацан без единой слезинки вогнал чугунные запоры в пазы двери, а затем ловко перетащил к трапу две трехпудовые канистры со смоляной смесью.
Удар!
Тяжелый дубовый таран культистов с оглушительным грохотом врезался в бронированный бок Буханки. Рессорная сталь обшивки загудела, но выдержала. Медные подкладки внутри дверей смягчили удар.
— Навал берут! — зарычал Никифор, взбираясь по трапу к верхнему люку. — Ну держись, еретическая падаль! Сейчас дед вам настоящую кузницу устроит!
Старик рванул пусковой вентиль факеломета.
ВЗУХ-ФФФ!
Ревущий, сноповидный столб горящей сосновой смолы и эфира с диким свистом вырвался из сопла. Огненный поток накрыл культистов с тараном. Мужики заверещали, превращаясь в живые, беснующиеся факелы. Завоняло паленой костью, горячим дегтем и жженой шерстью.
Культисты бросили таран и кубарем повалились в глину, пытаясь сбить пламя.
— Вторая банка пошла! — задорно закричал снизу Тимка. Пацан ловко подал Никифору свежий канистровый баллон. Никифор с четким щелчком вгнал патрубок в приемное гнездо.
Наставник Саворий, стоя на бруствере загона, взвился в ярости: — Цепи натянуть! Колеса жгите! Не дайте стальной повозке вырваться!
Дюжина культистов швырнула на передний таранный отвал Буханки тяжелые чугунные цепи. Загонные зацепы намертво заклинили в плазменных зубьях отвала. Второй конец цепей культисты обмотали вокруг вкопанных в землю дубовых столбов. Трое соковарцев подскочили с ведрами кипящего дегтя и выплеснули смолу прямо на передние шипованные колеса.
Они ждали, что резина вспыхнет. Но Никифор недаром выгреб из зелейных лавок Белозерска пять банок противогрибковой замазки. Густой серно-восковой деготь, которым Тимка промазал покрышки, оттолкнул горячую смолу. Резина зашипела, выпустив сноп сизого дыма, но не загорелась.
— Хрен вам в глотку, а не резину! — зарычал Никифор через люк.
И в этот момент со стороны внешних ворот слободы раздался оглушительный треск.
Святогор и Марья выскочили из Черной Дубравы. Ловчий на ходу оценил обстановку. Внутренний двор пылал, а Буханка была обмотана чугунными цепями.
Святогор выбросил левую руку вперед.
ПЧХИ-ДЗИНЬ!
Пневматический наруч выплюнул стальной трехзубец. Гарпун со свистом пролетел тридцать шагов и намертво впился в поперечную балку внешних дубовых ворот. Святогор уперся сапогами в жидкую глину, раздул внутренние мехи. Ярь в его жилах взревела раскаленной рекой. Ловчий нажал клавишу реверса на наруче и с диким рыком навалился всем своим весом назад.
ХРУСТ-БАМ!
Двухтонные дубовые ворота слободы со страшным грохотом вылетели из петель, осыпав внутренний двор тучей щепы.
Марья припала к колену прямо в грязи перед выбитым проемом.
Щелк-ДЗИНЬ!
Каленый болт из струномета сшиб культиста, заносившего ведро со смолой над капотом Буханки. Вспышка — второму вошла пуля в плечевой сустав.
Святогор ворвался во двор. Щелчок контактора. Гудящий луч синей плазмы взрезал туман Моры.
Ловчий в три прыжка нагнал соковарцев, удерживавших цепи. Взмах кладенца! Синяя плазма пережгла чугунные звенья, рассыпав сноп искр. Обратный удар — двое культистов с прожженными кирасами рухнули в глину.
Наставник Саворий, увидав вернувшегося Ловчего, взвыл от дикого, звериного ужаса.
— Не ушел... Живой из дубравы вернулся! — прохрипел староста, и его желтые глаза налились дурной кровью.
Старик бросился к центральному корневому столбу в центре двора. Саворий со всей дури ударил дубовым посохом о медные кольца и выхватил из-за пазухи глиняный сосуд с забродившей человеческой кровью. Староста плеснул кровь на беленую известь и огласил слободу диким, утробным заклинанием Нави:
— Проснись, Кормилец! Поднимись из земли! Возьми кровь! Выжги стальную повозку!
Земля под слободой содрогнулась.
Глубоко под деревянными избами и траншеями зашатались вековые дубовые сваи. Из Черной Дубравы донесся оглушительный треск ломающихся деревьев: КРАК! КРАК! КРАК!
Лес расступился.
Из густого тумана Моры, выламывая вековые дубы и оглашая воздух оглушительным визгом заржавевших шестерен, на слободу полз сам Древосечец.
Шеститонная туша докатаклизменного лесозаготовительного комбайна, сросшаяся с вековыми черными корнями и человеческими костями, выкатилась во двор. Его гигантские гидравлические клешни со скрежетом сжимались, а шестиметровые дисковые пилы вращались с сухим, закладывающим уши визгом.
В центре железно-костяного брюха чудовища пульсировало гигантское сине-зеленое Навье Ядро Моры.
Культисты упали на колени, вопя от фанатичного восторга.
Святогор встал перед Броне-Буханкой, перехватив плазменный кладенец обеими руками. Его глаза под окуляром зажглись сухим янтарным огнем.
Марья вогнала новый каленый болт в ложе струномета. Дед Никифор навел ствол факеломета на тушу монстра. Тимка замер у бойницы с парой зажимов в руках.
— Ну что, еретики, — отрезал Святогор, прокручивая гудящий синий клинок. — Привели своего бога? Сейчас мы проверим, как ваш идол горит от плазмы.

----------

Глава 25. Выжиг Корня

Глава 25. Выжиг Корня
Шеститонная туша Древосечца двинулась вперед.
Земля во внутреннем загоне слободы содрогнулась. Шестиметровые дисковые пилы на стальных станинах монстра закрутились с оглушительным, закладывающим уши визгом. Огромная гидравлическая клешня-трелевочник с ходу обрушилась на крайнюю угловую избу. Мореные дубовые бревна сруба разлетелись в щепу с сухим, пушечным треском. Из разорванного дупла гигантского пня за монстром потянулись черные, как смола, переплетенные корни Моры, выворачивающие глыбы глины.
Наставник Саворий, заходясь от фанатичного безумия, потрясал посохом: — Рвите их! Сдайте их плоть Кормильцу! Кровь — Корню!
Около трех десятков культистов — соковарцы, мужики с топорами и рогатинами — рванулись в атаку вслед за ползущим идолом.
Святогор сделал глубокий, редкий вдох. Ловчий раздул внутренние кузнечные мехи. В его жилах взревела Ярь. Раскаленный импульс закипевшей крови выжег усталость и боль в мышцах. Глаза под окуляром зажглись сухим, яростным янтарным огнем.
Щелчок контактора. Синий огонь плазменного кладенца вспыхнул с гудящим ревом.
Прыжок.
Святогор ворвался в передовые ряды культистов, прорубая коридор для машины. Плазменный меч с пронзительным шипением рассек двоих соковарцев по диагонали. Синий огонь срезал мицелиевые балахоны вместе с ребрами. Завоняло паленой кровью и горячим дегтем.
Уход с линии удара. Короткий, жестокий выпад. Плазма вошла верзиле с топором прямо в горло. Святогор крутанулся на месте. Обратный удар — лезвие срезало рогатину вместе с кистями нападавшего. Удар сапогом со свинцовой набойкой в грудь! Культист с хрустом сломанных ребер отлетел назад, смяв двоих своих сородичей.
Справа к Святогору попытался подкрасться еретик с тяжелым ломом.
Зазвенела тетива. Щелк-ДЗИНЬ! Каленый стальной болт Марьи вошел культисту точно в глазницу. Наемник с ходу рухнул навзничь.
Внутри Броне-Буханки дед Никифор упал за штурвал. — Держаться за поручни, юнга! — зарычал старик. — Пошла тяжелая сталь!
— Я готов, дед! — крикнул Тимка, намертво упершись ногами в переборку и удерживая в руках свежий баллон с эфиром.
Дизель Буханки взревел нечеловеческим голосом. Двойной нагнетатель выплюнул из выхлопного коллектора столб черной сажи. Никифор до отказа утопил педаль газа и резко бросил сцепление.
Двухтонный бронеход сорвался с места. Чугунные цепи, которыми культисты обмотали кенгурятник, лопнули с визгом разрываемого металла. Машина превратилась в разогнанный стенобитный снаряд.
Удар!
Тяжелый таранный отвал с плазменными зубьями на полном ходу врезался в гущу культистов, отброшенных Святогором. Хруст ломающихся костей. Звон лопающегося мяса. Шипованные цепи на колесах с чавканьем перемалывали упавших еретиков в кровавую глиняную кашу.
Никифор рванул верхний люк и задействовал факеломет.
ВЗУХ-ФФФ!
Ревущий огненный вал из сосновой смолы и эфира накрыл остатки слободской пехоты. Огонь за секунду пожрал мицелиевые одежды. Культисты заверещали, превращаясь в крутящиеся живые факелы.
Тимка ловко, без единой задержки сменил опустевшую банку у трапа: — Дед, баллон сменил! Готово!
Внутренний двор Слободы Святого Корня превратился в пылающую, ревущую мясорубку. Остатки культистов в панике бросились прочь, вжимаясь во взрытые стены изб.
На ногах остался только сам идол — шеститонный Древосечец.
Чудовище развернуло свои дисковые пилы и с гулом направилось прямо на ревущую Броне-Буханку.
Святогор в один прыжок заскочил в кабину, с ходу перехватывая штурвал у Никифора. Шеститонная махина Древосечца надвигалась на них. Ее гидравлические клешни со скрежетом сжимались, готовясь смять бронированный капот машины.
Святогор выжал сцепление, с хрустом вогнал первую скорость и до упора утопил педаль газа. Буханка вильнула на глине, заходя с левого фланга, и ударила тяжелым таранным отвалом прямо в открытый шарнир нижней гидравлической опоры монстра.
Удар!
Плазменные зубья отвала пробили ржавую сталь станины. Чугунный сустав комбайна лопнул с оглушительным скрежетом. Древосечец пошатнулся, заваливаясь набок.
Но монстр успел ответить. Огромная дисковая пила, бешено вращавшаяся на правой консоли комбайна, наотмашь полоснула по правому борту Буханки.
БАМ-КЛАЦ-ХРУСТ!
Сноп бело-голубых искр озарил полумрак загона. Рессорная сталь обшивки и медная подкладка выдержали, не дав пиле пробить салон насквозь. Но сила страшного удара пятитонного рычага швырнула двухтонный бронеход в сторону. Машину мотнуло так, что правые колеса оторвались от грязи.
Внутри салона раздался грохот. Деда Никифора сбило с вертикального трапа. Старик тяжело рухнул спиной на стальной верстак, сметя тиски и тяжелые ключи.
Хруст! В груди деда с сухим треском лопнуло ребро. Тяжелый стальной угол верстака распорол Никифору левое плечо. Старик упал на железный пол кузова, судорожно заглатывая воздух и харкая кровавой пеной.
— Дед! — взвизгнул Тимка, мгновенно упав на колени рядом с Никифором. Пацан с силой прижал чистую мешковину к окровавленному плечу. — Жив?!
Никифор стиснул зубы так, что затрещали челюсти. Его лицо посинело от боли, но старик харкнул кровью на пол и зарычал: — Живой, юнга! Рёбра только... затрещали! Держись за переборку!
Марья удержалась на ногах у боковой бойницы. Глаза девушки горели суровым огнем. Наводка. Прицел — медный масляный коллектор над главной оптической линзой Древосечца.
Щелк-ДЗИНЬ!
Каленый стальной болт из струномета с пронзительным свистом пробил медный патрубок гидравлики. Из пробоины ударила струя раскаленного, кипящего масла. Жидкость залила оптические сенсоры Моры на стальной морде комбайна. Монстр ослеп. Древосечец закрутился на месте, бешено вращая пилами вслепую и разламывая остатки изб.
Святогор вышиб водительскую дверь. Ловчий выскочил на подножку. Выбросил левую руку вверх.
ПЧХИ-ДЗИНЬ!
Пневматический наруч выплюнул стальной трехзубец. Кованый крюк намертво впился в верхнюю стальную балку крановой рамы комбайна. Святогор нажал клавишу реверса на наруче.
Тугая пружина лебедки взвизгнула. Ловчий сорвался с подножки и взлетел по воздуху, врезавшись сапогами со свинцовыми набойками прямо в спинную броню шеститонного чудовища.
Черные корни Моры, оплетавшие раму комбайна, попытались мгновенно обхватить сапоги Святогора. Но Ярь внутри груди Ловчего горела раскаленной печью. От его подошв валил густой пар — живой жар Громовых выжигал навьи лианы еще до прикосновения.
Святогор подобрался к открытому двигательному отсеку комбайна. Прямо под чугунными решетками пульсировало сине-зеленое Навье Ядро Моры. Оно питало мертвое железо, гоняя по шлангам кипящую гидравлику и давая силу дисковым пилам.
Святогор перехватил рукоять плазменного кладенца обеими руками. Раздул мехи.
— Издохни, идол! — зарычал Ловчий.
Колющий удар! Гудящее синее лезвие плазменного меча по самую гарду вошло в центр пульсирующего Навьего Ядра.
ВЗРЫВ!
Глухой, утробный хлопок детонации разворотил нутро шеститонного комбайна. Навье Ядро Моры раскололось. Из пробоины вырвался трехметровый сноп игольчатого зелено-синего пламени. Кипящая гидравлическая жидкость вспыхнула факелом.
Черные корни Моры, оплетавшие раму машины, заверещали со свистом выходящего пара и за секунды превратились в серый, опадающий пепел. Гидравлические шланги лопались с диким визгом.
Святогор щелкнул лебедкой и прыгнул со спины рушащегося комбайна. Ловчий сгруппировался в воздухе, врезался сапогами в жидкую глину и ушел в перекат.
За его спиной Древосечец со страшным скрежетом рухнул навзничь. Шеститонная железная махина развалилась на куски, превращаясь в кучу горящих шестерен, лопнувших станин и обугленных костей.
В ту же секунду центральный корневой столб во дворе слободы с сухим треском лопнул пополам и осыпался на землю трухлявой трухой. Навья подпитка прервалась.
Наставник Саворий, увидав гибель своего идола, издал истошный вопль. Его кроткое лицо превратилось в перекошенную маску безумия. Староста выхватил из-за пазухи костяной ритуальный нож и в слепой ярости бросился на Святогора: — Сволочь! Сволочь московская! Ты убил Кормильца!
Святогор даже не изменил шага. Один короткий, горизонтальный взмах плазменного кладенца.
Синяя нить с пронзительным шипением рассекла Савория пополам прямо через грудную клетку. Резной дубовый посох ересиарха разлетелся снопом искр. Старик рухнул в глину, мгновенно затихая.
С культом было кончено.
Святогор и Марья спустились в глубокую кладовую под избой старосты. В подземном погребе они нашли то, ради чего рисковали машиной. На дубовом стеллаже лежал тот самый замшевый мешок с Южным Янтарем-смоляком — пудовая сума крупного, чистого, маслянисто поблескивающего янтаря.
Рядом стояли две запечатанные бочки с очищенным древесным дегтем. Святогор забрал янтарь, а бочки с дегтем с помощью лебедки подтянули и намертво закрепили на крыше Броне-Буханки.
Дед Никифор, несмотря на адскую боль в груди, поднялся к верхнему люку Буханки. — Выжигаем, барин? — спросил дед через силу, стиснув зубы.
— Выжигаем, — отрезал Святогор. — До самого корня.
ВЗУХ-ФФФ!
Ревущие струи огня из факеломета накрыли Слободу Святого Корня. Вспыхнули мореные избы, траншеи с навьими клубнями, дубовые навесы и корневые вехи. Внутренний двор превратился в очистительный костер. Густой белый дым со скрежетом выжигал из воздуха последние споры Моры.
Внутри Броне-Буханки кипела работа. Машина стояла за воротами пылающей слободы. Дизель басовито молотил на холостых оборотах.
Марья и Тимка обрабатывали раненого деда Никифора. Девушка ловко промыла глубокий порез на плече деда спиртом и густо замазала дегтярной мазью. Затем Марья и Тимка с силой, в четыре руки, туго перетянули грудную клетку Никифора широкими кожаными ремнями, фиксируя сломанное ребро.
Никифор заходился от боли, судорожно стискивая стальной ключ, но не издал ни единого стона. Только харкнул сухой кровью на ветошь и зарычал: — Тяни, девка, тяни сильнее! Ребра срастутся! Главное — коробку отстояли!
Тимка подал деду кружку с горячим, крутым сбитнем на бруснике. Старик жадно отхлебнул, утирая пот с седой бороды, и посмотрел на мешок с янтарем, лежащий на столе: — Ну и янтарь... — прохрипел Никифор с уважением. — Чистая плазма! Из такого смоляка мы себе такие чипы откуем — любой Полис завидовать будет!
Святогор разложил на столе общую казну отряда. Три тяжелых золотых рубля. Двести пятьдесят серебряных монет. Мешок редчайшего Южного Янтаря. И две бочки дегтя на крыше.
Ловчий сел за штурвал, выжал сцепление и повернул ключ. Дизель Броне-Буханки зарычал ровно, сыто, победно.
Тяжелый бронированный дом на колесах выскочил на раскисшую глинистую колею Южного Тракта и понесся вперед — сквозь густые Черные Дубравы, унося спаянный кровью экипаж навстречу новым землям и новым контрактам.

----------

Глава 26. Вольный Затон

Глава 26. Вольный Затон
За сороковой верстой от сожженной слободы густые кроны Черных Дубрав внезапно расступились.
Броне-Буханка выскочила из давящего лесного полумрака на высокий, обрывистый береговой яр. И в ту же секунду ядовитый, желтовато-зеленый туман Моры исчез. Словно кто-то провел невидимую черту по черной глине Тракта.
Смятый и перепачканный запекшейся смолой капот Буханки выкатился под чистое, светлое весеннее небо. В открытые окна ворвался совершенно иной ветер. Он больше не разил прелым мицелием и болотным газом. Воздух был прозрачным, хрустальным и чистым — он пах свежей речной водой, мокрой ивовой корой, талым снегом и прогретой солнцем землей.
Святогор плавно нажал на тормоз.
Ловчий глубоко вздохнул, поднес руку к лицу и отжал латунные защелки респиратора: КЛАЦ-ЩЕЛК. Сдернул с лица тяжелую кожаную маску и с наслаждением сделал первый за много дней глубокий вдох. Свежий речной воздух зашел в легкие раскаленной прохладой, смывая въевшийся дух дегтя и угольной пыли. Ловчий вытер рукавом пот и сажу со лба, щурясь от светлого неба.
В салоне раздалась суета.
Марья и Тимка с радостным выдохом сбросили свои маски. Пацан моментально высунулся в боковую бойницу, жадно заглатывая свежий ветер. На его щеках остались смешные черные круги от угольных фильтров, но глаза горели чистой, пацанячьей радостью.
— Воздух... — выдохнул Тимка, вытирая нос. — Марья, смотри! Река! Настоящая живая вода!
Марья сняла маску, растрепав густые волосы. Девушка с улыбкой подставила лицо речному бризу, оттирая сажу с подбородка.
Даже дед Никифор, осторожно держась за туго перетянутые ребра, сбросил свой респиратор и со свистом выдохнул: — Ох, благодать... Выскочили из болотной удуши! Ну и гадость эта ваша Мора!
С берегового яра открывался вид на Вольный Затон.
Поселок-крепость раскинулся в широкой речной излучине. Затон был построен прямо над водой — на гигантских железных сваях и дубовых быках, окованных полосовой сталью, чтобы весенний ледоход не мог повредить строения.
Между свайными домами тянулись широкие деревянные мостки, по которым шагали люди. У многоярусных причалов покачивались сотни паровых фелюг, купеческих барж и плотов с лесом. Над крышами изб из мореной сосны высились трубы коптилен, выплевывавшие аппетитные столбы белого дыма. На высоких железных башнях развевались зеленые флаги Независимого Гильдейского Братства.
Вольный Затон был нейтральной территорией — местом, где отдыхали речные кормчие, бродячие Ловчие и независимые артели.
Святогор направил Буханку вниз по песчаному съезду.
На водяной заставе дежурный речной урядник — рослый мужик в кожаном бушлате с бронзовыми пуговицами — уважительно оглядел избитую, заляпанную дегтем, но свирепую броню Буханки.
— С южных просек прорвались, Ловчий? — спросил урядник, принимая дежурную пошлину в один серебряный целковый. — Говорят, в Чернолесье нынче Мора лютует?
— В Чернолесье чисто, — коротко ответил Святогор. — Свободный проезд.
Урядник оттиснул пропускной штамп, и Броне-Буханка гулко загрохотала шипованными колесами по дубовому настилу плавучего моста.
Святогор снял на три дня «Эллинг номер Семь» — изолированный двухэтажный каменный бокс у Нижней Пристани. Плата составила пять серебряных целковых, но бокс стоил каждого медяка.
На первом этаже располагался просторный, отапливаемый паровой трубой гараж с глубокой смотровой ямой и рабочей кузницей. На втором этаже находилась сухая, пахнущая сосновым тесом жилая горница с высокой кирпичной печью и широкими деревянными нарами.
Святогор загнал Буханку над ямой. Дизель затих с тяжелым, облегченным вздохом.
Первым делом растопили прилегающую к эллингу каменную баню. Горячая вода, пар от раскаленных голышей и дубовые веники смыли с героев всю грязь проклятого похода: въевшийся деготь, запекшуюся кровь культистов, серную копоть и угольную пыль.
Пока Марья и Тимка отмывались, Святогор привел из слободского подворья местную знахарку — бабку Марфу.
Старая, коренастая лекариха с въедливыми серыми глазами быстро осмотрела раненого деда Никифора. Старуха ощупала сломанное ребро, неодобрительно поцокала языком, но хватку Марьи похвалила: — Повязка добрая, девка на совесть стянула. Ребро срастется.
Марфа промыла рассеченное плечо Никифора целебным соком живокоста, густо замазала рану воск-елейной мазью и наложила поверх ребер жесткий корсет из вываренной воловьей кожи на тугих шнурках. Никифор заходился от боли, кряхтел и ругался, но едва корсет затянули — старик облегченно выдохнул. Боль спала, дыхание стало ровным.
— Вот так, дед, — шамкнула Марфа, забирая плату в три серебрушки. — Пей отвар на сосновых почках, тяжестей не поднимай — и через две недели будешь снова молотом махать.
На ужин трактирщик принес прямо в сухую горницу на втором этаже огромный чугунок с парной ухой из свежего речного сазана, пышный пшеничный хлеб, кусок соленого сала с чесноком и пузатый медный чайник с крутым сбитнем.
Экипаж сел за дубовый стол.
Впервые за много недель вокруг них не было ни звенящей Стыни, ни ядовитой Моры, ни шепота культистов. В горнице жарко трещали дрова в печи, на столе дымилась горячая еда, а за окном тихо и умиротворенно плескалась речная вода Вольного Затона.
На следующее утро в кузнице Нижнего Эллинга закипела работа.
Первый этаж наполнился звоном металла, свистом мехов и густым духом растопленного березового угля. Броне-Буханка стояла над смотровой ямой. На ее правом борту красовался глубокий, рваный шрам — след от удара двухметровой дисковой пилы Древосечца.
Дед Никифор сидел у горна на широкой скамье. Корсет из воловьей кожи намертво фиксировал сломанное ребро, не давая ране тревожить деда, а сам старик с удовольствием исполнял роль главного мастера-наставника.
— Выправляй, Святогор! — басил Никифор, указывая костяным пальцем на вмятину. — Наложи пятитонный домкрат прямо изнутри, под балку! Тимка, грей заклепки!
Работа шла сочно и слаженно.
Святогор установил внутрь салона гидравлический домкрат, навалился на рычаг. Металл со стоном и гулом поддался. Помятая рессорная сталь обшивки с клацаньем выпрямилась: БАМ-КЛАЦ!
Тимка орудовал у малого углового горна. Пацан щипцами доставал из раскаленных углей стальные заклепки, ловко подбегал к борту машины и вгонял их в свежепросверленные отверстия. Святогор подставлял с обратной стороны тяжелую стальную обжимку и двумя точными ударами шестнадцатифунтовой кувалды осаживал головку: КЛАЦ-БАХ! КЛАЦ-БАХ!
Поверх поврежденного участка Святогор и Тимка наварили два тяжелых стальных уголка, усилив бок машинного кузова, и обильно промазали свежую сталь смоляным дегтем.
Тимка вытер лоб засаленным рукавом ватника, гордо глядя на ровный, блестящий заклепочный шов.
— Могуч юнга! — хмыкнул Святогор, похлопав пацана по плечу. — Руки откуда надо растут. Из тебя настоящий машинный мастер выйдет.
К полудню приступили к главному делу — огранке янтаря.
Святогор достал из закромов Буханки тот самый замшевый мешок, добытый в погребе сожженной слободы, и выложил на верстак полдюжины крупных, маслянистых кусков Южного Янтаря-смоляка. Камень горел на свету глубоким, рубиново-красным огнем.
— Тонкая работа, барин, — Никифор поправил очки-лупы. — Смоляк — лучший природный накопитель. Если правильно контакты свести, он Живу в плазму будет перегонять почти без потерь.
Святогор закрепил кусок янтаря в тисках. С помощью тонких надфилей и полировочной пасты он методично, миллиметр за миллиметром, вытачивал из бесформенного камня идеальный прямоугольный кристалл.
Затем Ловчий приготовил две латунные гильзы-оболочки, выстланные внутри серебряными контакторными пластинами. Святогор осторожно вставил янтарные кристаллы в гильзы, намертво завальцевав края. В руках Ловчего оказались два новых Янтарно-Плазменных чипа — тяжелые латунные бруски с прозрачными рубиновыми окнами, внутри которых мерцали серебряные нити.
Святогор подошел к своему кладенцу. Отжал крышку питательного паза на гарде и вогнал свежий янтарный чип. Щелчок контактора.
ВЗУХ-РОКОТ!
Из гарды с оглушительным, сытым, низким ревом вырвался луч плазмы. Но теперь клинок горел иначе. Вместо обычного синего огня лезвие пульсировало ослепительным, золотисто-синим пламенем. Температура плазмы выросла на треть, а индикатор емкости на браслете показал, что янтарный чип держит заряд вдвое дольше прежних тульских батарей.
— Ну и сила... — завороженно прошептала Марья, закрывая глаза ладонью от яркого света.
— Добрая сборка, — удовлетворенно кивнул Никифор. — Теперь твоим кладенцем можно броневик напополам вдоль рамы резать.
Следом занялись арбалетом Марьи.
Дед Никифор лично проследил, чтобы плечи струномета прокалились в ванне с горячим масляным отваром. Сталь рессоры впитала закал, став упругой и гибкой. Марья установила новую стальную тетиву, взвела ворот: трещ-трещ-трещ.
Спуск сработал мгновенно, без единого люфта. Сила боя струномета выросла так, что каленый болт с сорока шагов теперь пробивал двухдюймовую сосновую плаху насквозь вместе с железной подкладкой.
К вечеру весь арсенал команды был очищен, отремонтирован и закален.
Броне-Буханка стояла в эллинге — с обновленной броней, заправленными баками и новым мощным оружием.
Святогор закрыл кузницу, убрал инструменты и повернулся к экипажу: — Идем в трактир. Пора послушать, чем дышит Степной Тракт.
Трактир «Речной Кормчий» стоял на заглавных железобетонных сваях прямо над тихой речной заводью.
Внутри двухсветного зала из мореной лиственницы стоял густой, уютный шум. В гигантском камине из дикого серого камня жарко гудели сухие дубовые кряжи. В воздухе мешались аппетитные запахи: запеченный в сметане речной сазан с чесноком, пышный пшеничный каравай, заваренный на бруснике и меду горячий сбитень и легкий дух хорошего табака.
Святогор, Марья, дед Никифор и Тимка заняли дубовый стол у самого камина. На столе перед ними стояло блюдо с румяным, шипящим сазаном, миска соленого сала с тмином, краюхи хлеба и четыре оловянные кружки.
Никифор, опираясь на жесткий кожаный корсет, аккуратно сел на широкую скамью. Корсет держал сломанное ребро намертво — дед больше не корчился от боли, смог выпрямить спину и отхлебнул из кружки с видимым удовольствием: — Эх, хорошо... Бабка Марфа на совесть стянула! Нигде не колет, дыхание ровное!
Тимка сидел рядом с Никифором. Пацан с гордостью выложил на скатерть свой амулет из мамонтовой кости и новый разводной ключ с медной втулкой, который ему подарил дед в кузнице. — Я теперь настоящие заклепки грею! — с азартом шептал Тимка Марье, показывая заскорузлые от сажи пальцы. — Святогор сам сказал, что я быстрый на подхват!
Марья улыбнулась. Впервые за все сотни верст пути с лица девушки ушла суровая настороженность. В каминном отсвете ее глаза горели теплым, спокойным светом. Девушка аккуратно подправила ремень струномета, висевшего на спинке стула, и подвинула Тимке лучший кусок сазана.
Святогор смотрел на свою команду.
Ловчий молча отхлебнул горячего сбитня. В его голове пронеслась короткая, чеканная мысль. Еще пару месяцев назад у него ничего не было, кроме помятого «бобика» и холодного одиночества Тракта. А сейчас... Перед ним сидела сирота из тульской деревни, ставшая хладнокровным метким стрелком. Старый механик, вернувший себе силу. И мальчишка-курьер, вцепившийся в машинную службу.
Они больше не были случайными попутчиками. Они превратились в спаянный кровью, сталью и огнем единый экипаж. В настоящую семью, для которой Броне-Буханка стала не просто машиной, а нерушимым стальным домом.
Святогор перевел взгляд на соседние столы, чутко ловя разговоры. В трактире собирался весь цвет речных и степных путей. В углу сидели степные вестовые в кожаных куртках со шпорами, за центральным столом шумели речные кормчие, а у стойки переговаривались бродячие Ловчие.
— Чернолесье за Затоном кончается! — басил один из степняков, стуча кружкой по дубовому столу. — Там степь начинается! Дикое Поле!
— А что на Степном Тракте? — подал голос речник. — Мора есть?
— Нету там Моры! — ответил степняк. — Мора в дубровах осталась. Зато в ковылях Степная Навь гуляет. Ветровые суррогаты да хазарские автоматоны прошлых веков. Из курганов вылазят, на движки и горячую кровь кидаются. Да и кочевые Отреченные вдоль балок лютуют.
— А до Воронежских Ворот как дорога? — спросил другой.
— Пятьсот верст чистой степи, — ответил вестовой. — Бетон там старый, ковылем пророс, но проехать можно. Ежели коробка крепкая да плазма на взводе — прорваться можно.
Святогор запомнил каждое слово. Ловчий допил сбитень, полез за пазуху и разложил на столе общую казну.
Три тяжелых золотых рубля. Двести семь серебряных монет. Две бочки солярки на крыше. Мешок Южного Янтаря в закромах. И два новых Янтарно-Плазменных чипа за поясом. Капитал был солидным. Команда была сыта, подлечена и готова к бою.
Утром Броне-Буханка выкатилась из Нижнего Эллинга.
Машина блестела свежей смоляной промазкой и ровными заклепочными швами. Правый борт, усиленный рессорной сталью, выглядел монолитно. Дед Никифор занял свое место у факеломета, Марья встала у боковой бойницы, Тимка расположился у ящика с припасами.
Святогор сел за штурвал, выжал сцепление. Поворот ключа.
ВЗУХ-РОКОТ!
Дизель Броне-Буханки взревел — сыто, мощно, басовито, наполняя салон привычной, родной вибрацией. Святогор с хрустом вбил первую передачу. Тяжелый бронированный дом на колесах перекатился через последний настил плавучего моста Вольного Затона и выскочил на бетонированную полосу Тракта.
Густые Черные Дубравы остались позади.
Перед героями до самого горизонта раскинулось бескрайнее, залитое весенним солнцем Дикое Поле — Степной Тракт, уходящий в ковыли, к новым землям и новым битвам.

----------

Глава 27. Кочевые Марева

Глава 27. Кочевые Марева
Степной Тракт выматывал своей бескрайностью.
Первые четыре дня пути после Вольного Затона слились в один непрерывный, раскаленный гул дизеля. Густые Черные Дубравы окончательно потонули за северным горизонтом. Им на смену пришло Дикое Поле — гигантская, колышущаяся под весенним ветром равнина, заросшая серебристым ковылем и сухой, горькой полынью.
Старый бетонированный Тракт здесь был разбит жарой и временем. Четырехполосная дорога, некогда связывавшая центральные губернии с южными морями, проросла степными травами. Колеса Броне-Буханки то с сухим хрустом катили по выкрошенному бетону, то чавкали в глинистых балках, выбитых дождевыми промоинами.
Святогор вел машину ровно, держа скорость на сорока верстах в час.
Ловчий берег дизель и шины. Окуляр на его глазу был сдвинут на лоб — над Степным Трактом стояло чистое, высокое небо, не отравленное ни морозной Стынью, ни ядовитыми спорами Моры.
За окнами стояли сухие, теплые сумерки шестого дня пути. В кабине пахло разогретым на солнце железом, подсохшей смоляной промазкой, сушеной полынью и горячим чаем.
— Тимка, давление масла проверь! — раздался с задней полки уверенный голос деда Никифора.
— Три с половиной, дед! — откликнулся пацан из-под капотного кожуха.
Никифор сидел на своей полке, откинувшись на мягкий мешок с войлоком. Прошло уже больше недели с момента боя за слободу. Жесткий кожаный корсет бабки Марфы сделал свое дело: сломанное ребро прижилось и срослось, а глубокий порез на плече затянулся плотной розовой коркой. Старик больше не кряхтел при каждом ухабе, хотя тяжелых кувалд ему пока в руки не давали.
Никифор с гордостью наблюдал за Тимкой. Пацан за эти дни окончательно освоился в масляном чреве машины. Тимка сам — под чутким руководством деда — проверял натяжение ремня нагнетателя, сливал отстой из солярных фильтров и шприцевал поворотные кулаки переднего моста.
— Добрая работа, юнга, — похвалил Никифор, отхлебывая чай. — Главное — масленку не жалей. Живое железо смазку любит.
Марья сидела у открытой боковой бойницы. Девушка держала на коленях перебранный струномет. Каждые пятьдесят верст Марья проверяла натяжение новой янтарной жилы и смазывала спуск. Ее глаза сканировали марево ковылей, где в отдалении периодически возникали и гасли одинокие синие сполохи Степной Нави.
К исходу восьмого дня пути они встали на ночлег у руин «Старой Эстакады».
Это был гигантский бетонный путепровод прошлого века, рухнувший в глубокую степную балку. Массивные каменные быки закрывали Буханку от гулявшего по ковылям сухого вечернего ветра.
Святогор заглушил мотор. В установившейся тишине было слышно лишь, как со щелканьем остывает на капоте сталь и как поют в сухой траве степные цикады.
Тимка и Марья быстро развели у колеса небольшой, укрытый от чужих глаз костерок из сухого полынного валежника. Над огнем закипел пузатый медный чайник с чабрецом и брусничной сушкой.
Дед Никифор выбрался из салона самостоятельно. Старик осторожно повел левым плечом, сделав глубокий вдох: — Не колет! Слышь, Святогор, совсем ребро отпустило! Корсет завтра сдернуть можно!
— Рановато, дед, — спокойно ответил Ловчий, нарезая лосятину на деревянной доске. — Степь спешки не любит. Еще пару дней в корсете походишь, пока до гор не доберемся.
— До гор? — переспросил Тимка, принимая кружку с чаем. — А что за горы, Святогор?
Ловчий посмотрел на юг, где за тёмной линией горизонта угадывались сизые, туманные силуэты далеких хребтов.
— Горный Рубеж, — ровно ответил он. — Там кончается Дикое Поле. Там стоят тяжелые каменистые Полисы. Место суровое — железо там ценят больше золота, а правят не Воеводы, а Техно-Волхвы.
— Техно-Волхвы? — завороженно переспросил Тимка.
— Они самые, — подхватил Никифор, грея ладони о кружку. — Служители Священного Механизма. Они верят, что Катаклизм произошел оттого, что люди забыли законы Машинной Службы. У них там свои монастыри — с паровыми органами, стальными иконами да плазменными кузнями.
Святогор допил чай и поднялся, глядя в темноту степи. Окуляр на его глазу с сухим щелканьем переключил линзу. На десятый день пути Степной Тракт обещал показать свои настоящие зубы.
На десятый день пути Тракт вывел их к Курганам-Сестрам.
Три гигантских земляных холма высотой с пятиэтажный терем высились посреди ковыльного моря. В прошлом веке здесь располагался древний войсковой могильник, закованный в гранитные плиты. Нынче плиты растрескались, а из разрытого брюха центрального кургана сочился тусклый, фиолетовый туман Нави.
Святогор опустил на глаз окуляр. Щелкнуло реле. В глубокой глинистой низине под курганами стоял затор.
Два тяжелых дубовых воза южных чумаков — купеческих степных торговцев — увязли по самые оси в промороженной сухой глине. Чумаки — смуглые, бородатые мужики в стеганых кожаных кафтанах с медными бляхами — отчаянно огрызались из коротких тяжелокалиберных самопалов.
А с высоты кургана на возы валила стая. Степные Суррогаты.
Это были древние, ветровые дроны-хазары — полумеханические твари, поднятые Степной Навью из разрытого могильника. Конструкции из ржавых стальных ободов, полосовых кос, лошадиных черепов и шестерен мчались по ковылям на двух железных колесах, издавая оглушительный металлический визг.
Твари зажимали возы в клещи, намереваясь перерезать горла чумакам и сожрать солярку из их запасных канистр.
— Бронежалюзи на четверть! — скомандовал Святогор, вбивая пониженную передачу. — Пошла тяжелая сталь!
Дед Никифор через верхний люк занял место у факеломета. Корсет держал его ребра намертво, дед действовал уверенно и жестко. Марья припала к боковой бойнице, Тимка подал ей свежий планшет со стальными болтами.
Дизель Броне-Буханки взревел. Двухтонный бронеход сорвался с яра и на полной скорости ворвался в низину.
Удар!
Тяжелый таранный отвал с плазменными зубьями на ходу врезался в первого ветрового дрона. Хруст ломающегося железа! Суррогат рассыпался на сноп сухих искр и ржавых шестерен. Машину лишь слегка встряхнуло.
Святогор ударил по тормозам, вышиб водительскую дверь и выскочил на подножку. Ловчий сорвал с пояса обновленный кладенец.
Щелчок контактора.
ВЗУХ-РОКОТ!
Из гарды меча с оглушительным, сытым ревом вырвалось ослепительное золотисто-синее пламя. Новые Янтарно-Плазменные чипы сработали безупречно — клинок пульсировал безумной, всесокрушающей температурой.
Прыжок. Святогор опустился на сухую степную землю.
Взмах! Золотисто-синяя плазма с шипением рассекла двух ветровых суррогатов пополам. Стальные обода и костяные рамы расплавились за секунду. Завоняло раскаленным железом, горелым озоном и жженым костным мозгом.
Уход с линии атаки. Короткий, жестокий выпад! Сине-золотая нить пробила центральный редуктор третьего дрона. Суррогат закрутился на месте, стравливая сизый пар, и развалился на куски.
Из бойницы Буханки зазвенела тетива. Щелк-ДЗИНЬ! Каленый болт Марьи пробил несущий шарнир четвертого дрона.
Вслед за этим дед Никифор рванул вентиль факеломета.
ВЗУХ-ФФФ!
Ревущая струя горящей сосновой смолы накрыла остатки механической стаи. Ветровые дроны вспыхнули ярким костром. Суррогаты заверещали и кубарем повалились в сухой ковыль, превращаясь в обугленный металлолом. Оставшиеся три дрона отшатнулись и в панике бросились прочь, уходя во тьму разрытого кургана.
Стычка длилась не больше трех минут. Святогор выключил кладенец, вытер лезвие ветошью и перевел контактор на предохранитель.
Из-за застрявших возов несмело вышли чумаки. Их вожак — седой, плечистый атаман с глубоким шрамом через всю щеку — с глухим уважением оглядел закованную в сталь Буханку и золотисто-синее марево, угасающее на клинке Ловчего.
Атаман сдернул с головы суконный картуз и низко поклонился: — Спаси Бог, Светлый Ловчий... Кабы не твоя стальная повозка — легли бы мы под этими курганами.
Атамана степных чумаков звали Гордеем. Это был кряжистый, засмоленный степным солнцем воин в прожженном кожаном кафтане с латунными бляхами. Увидев, как Броне-Буханка за минуту раскатала стаю суррогатов, атаман не стал скупиться на благодарность.
Святогор сдал Буханку задом к застрявшим возам.
ПЧХИ-ДЗИНЬ!
Пневматический наруч выплюнул стальной трос. Гарпун намертво захватил раму первого воза. Святогор вогнал пониженную передачу, сбросил сцепление — и дизель Буханки с легким, басовитым рыком за пять минут вытянул оба купеческих воза из глинистого плена на сухой гравий Тракта.
Чумаки радостно загомонили. Атаман Гордей лично выгреб из купеческого ларца и отсчитал Святогору тридцать серебряных целковых. Сверх денег чумаки погрузили в закрома Буханки два мешка сушеной южной солонины, бочонок густого винного сбитня и канистру чистого веретенного масла.
К ночи устроили общий костер в глубокой, защищенной от ветра степной балке.
Степное небо раскинулось над героями бездонным, черным шатром, высыпанным миллионами ярких, сухих звезд. В костре жарко гудели сухие дубовые брусья, вытащенные из возов. В воздухе мешался восхитительный запах: жареная на углях солонина, пряный дух винного сбитня, сушеная полынь и легкий аромат машинной смазки.
Дед Никифор сидел у огня на деревянном ящике. Старик с позволения Святогора расстегнул воловский корсет. Марья аккуратно осмотрела его ребра. Трещина на кости намертво затянулась, рана на плече превратилась в плотный сухой шрам.
Никифор осторожно повел корпусом, нагнулся, покрутил плечом — боли не было. — Срослось ребро! — торжествующе зарычал дед, с треском застегивая кафтан. — Слышь, барин! Полностью зажило! Завтра корсет сбрасываю — снова за штурвал и факеломет встану!
— Добрая весть, дед, — улыбнулся Святогор, передавая Никифору кружку со сбитнем.
Тимка сидел рядом с молодым чумаком, гордо показывая свой амулет из мамонтовой кости и рассказывая, как он в Белозерске заклепки грел. Пацан окончательно расправил плечи — степной путь закалил его не хуже кузнечного горна.
Атаман Гордей отхлебнул из рога горячего сбитня, придвинулся ближе к Святогору и спросил, кивнув на юг: — Далеко держишь путь, Ловчий?
— На Горный Рубеж, — ровно ответил Святогор. — Нам нужно перейти хребет.
Гордей уважительно качнул седой головой, его лицо стало серьезным: — До Горных Рубежей вам еще дней пять-шесть по Степному Тракту пылить. А вот за первым хребтом аккуратнее будьте. Там стоит Полис Железный Покров.
— Что за Полис? — спросила Марья, подсаживаясь ближе.
— Суровое место, — ответил атаман. — Там не Воеводы и не купцы правят. Там господствуют Техно-Волхвы да Архимандриты Стального Духовенства. Они верят в Священный Механизм — Сердце Перуна.
Гордей провел пальцем по углям, рисуя схему: — Сам Полис — гигантская каменная цитадель, вросшая в скалы. У них там иноки ходят в бронзовых доспехах с паровыми трубами за спинами, читают молитвословы над котлами высокого давления да коют титанические шагоходы. Чужаков туда пускают неохотно, за каждый неверный шаг на заставе расстрелять могут. Но с твоим перстнем Громовых да с янтарной плазмой — уважение окажут.
Святогор запомнил каждое слово. Ловчий посмотрел на южный горизонт, за которым во тьме угадывались вершины дальних гор.
Утром степной лагерь поднялся с первыми лучами солнца.
Чумаки, тепло попрощавшись с экипажем Буханки, повернули свои возы на юго-запад — к приморским Посадам. А Броне-Буханка выкатила обратно на Степной Тракт.
Дед Никифор, здоровый и бодрый, занял свое законное место у верхнего люка. Марья встала у боковой бойницы, Тимка расположился у нагнетателя.
Святогор завел дизель.
Машина взревела сытым, ровным рыком и понеслась вперед — по второму, завершающему отрезку Степного Тракта, навстречу суровым Горным Рубежам и Великому Полису Техно-Волхвов.

----------

Глава 28. Каменный Рубеж

Глава 28. Каменный Рубеж
Степь умирала медленно, неохотно.
Еще пять суток Броне-Буханка ползла на юго-восток. Бескрайнее ковыльное море постепенно редело, уступая место сухим, каменистым россыпям и редким, скрюченным от постоянного ветра горным соснам.
Растрескавшийся бетонный Тракт окончательно растворился в гравийной крошке.
К исходу пятого дня пути машина вошла в предгорья.
Пейзаж сменился кардинально. Буханка двигалась по дну гигантского гранитного каньона. По обе стороны дороги в небо уходили отвесные, изрезанные ветрами скалы. Воздух стал сухим, разреженным и звенящим. Вместо горького духа полыни теперь пахло разбитым кварцем, сосновой смолой, мокрым сланцем и ледяной водой горных ручьев.
Дизель Буханки больше не ревел на высоких оборотах. Святогор вел машину напряженно, на второй, а порой и на первой передаче, вслушиваясь в натужную работу трансмиссии. Узкий гравийный серпантин то взмывал вверх, то нырял в глубокие расщелины.
Внутри салона царила деловитая, сосредоточенная атмосфера.
Марья сидела на своей полке, уперев ноги в переборку. В ее руках покоился тяжелый латунный кодекс — «Устав Имперского Тракта». Девушка медленно, вдумчиво читала полушепотом статью о правилах прохождения горных застав и пошлинах на провоз плазменных зарядов. Она не просто учила грамоту — она вгрызалась в суровые законы мира, в котором ей предстояло выжить.
Святогор молча слушал ее ровный голос, не отрывая взгляды от дороги.
На ночлег встали в глубокой скальной нише, укрытой от камнепадов нависающим гранитным козырьком.
Святогор заглушил мотор. В наступившей тишине гулко, многократно отражаясь от стен каньона, защелкала остывающая сталь выхлопного коллектора. Где-то высоко в скалах тоскливо завыл ветер.
Костер разводить не стали. На раскаленную чугунную плиту буржуйки поставили котелок с густой похлебкой из солонины и сушеных грибов.
Пока мотор остывал, дед Никифор откинул капотный кожух внутри салона. Старик стянул с себя воловский корсет еще три дня назад. Ребро срослось намертво.
— Слышь, юнга? — басил дед, вооружившись плоским щупом. — Клапана звенят. Воздуха в горах мало, смесь бедная, дизель задыхается. Сейчас подтянем зазор на впуске, дадим ей дышать полной грудью. Ключ на семнадцать!
Тимка, чумазый по самые уши, ловко подал из ящика тяжелый рожковый ключ. Пацан за эти дни в степи превратился в настоящего подмастерья. Он больше не переспрашивал, он предугадывал. Пока Никифор крутил гайки, Тимка уже проверял уровень тормозной жидкости и подтягивал штуцеры на гидравлических магистралях.
Никифор закончил, вытер руки ветошью и вышел из машины. Обошел Буханку кругом, похлопал ладонью по бронированному крылу.
— Нутро у нее доброе, барин, — сказал дед, возвращаясь в салон и беря миску с похлебкой. — Дизель тянет. Но рама старая, слабая для таких уклонов. Да и тормоза на затяжных спусках горят, как свечки. До Железного Покрова дотянем, а вот через Высокие Перевалы на ней идти — самоубийство.
Святогор молча кивнул. Он и сам это понимал. Буханка была верным стальным домом, но ее ресурс подходил к концу. Горы требовали иного калибра. Им нужен был новый, более мощный и тяжелый зверь.
Они поели в тишине. Каждый думал о своем. О скалах, о таинственном Полисе впереди, о том, что ждет их за следующим поворотом.
Утром, едва рассвет окрасил гранитные вершины в кроваво-багровый цвет, они двинулись дальше.
Тракт становился все уже и опаснее. По сторонам дороги все чаще попадались ржавые остовы разбитых купеческих тягачей и сорвавшихся в пропасть броневиков. Горы брали свою дань.
К полудню дорога уперлась в каменный мешок.
Броне-Буханка замерла у входа в «Перевал Семнадцати Чертей» — узкое, полутемное ущелье, где гранитные стены сходились так близко, что казалось, вот-вот сомкнутся над крышей машины.
Путь преграждал завал.
Десятки гранитных валунов размером с бочку перекрывали узкий проезд. Но это был не просто обвал. Святогор опустил на глаз окуляр и прищурился.
Валуны были скреплены между собой толстыми, пульсирующими прядями «Каменного Мха» — особой горной формой Нави, которая за ночь сращивала камни в единый монолит. Из-под мха сочилась едкая, кислотная слизь, разъедающая гравий Тракта.
— Навь, — коротко бросил Святогор. — Никифор, к факеломету. Марья, на крышу. Тимка, к бойнице.
Едва команда заняла боевые посты, из скальных трещин и темных ниш посыпались твари.
Скальные Ползуны.
Суррогаты Стыни, слепленные из омертвевших туш горных хищников и вплавленного в их плоть ржавого шахтерского инструмента, брошенного здесь столетия назад. Твари передвигались на костяных лапах, а вместо морд у них клацали заржавевшие пневматические буры и кирки.
Стая из двух десятков особей покатилась по скалам вниз, намереваясь прогрызть броню и шины Буханки.
— Огонь! — скомандовал Святогор.
Дед Никифор рванул вентиль факеломета.
ВЗУХ-ФФФ!
Ревущая струя горящей смолы накрыла правый фланг атакующих. Твари вспыхнули, как просмоленные факелы. Завоняло паленой шерстью и горелым машинным маслом.
Марья, высунувшись по пояс из верхнего люка, вела прицельный огонь из струномета.
Щелк-ДЗИНЬ!
Каленый болт с янтарной закалкой пробил стальную станину на груди самого крупного Ползуна, намертво заклинив его буровую головку. Тварь закрутилась на месте и с визгом рухнула на камни.
Тимка, припав к боковой бойнице, отстреливал из трофейного самопала самую мелкую нечисть, не давая ей подобраться к резине колес. Заряд свинцовой дроби сносил костяные лапы тварей, отбрасывая их в грязь.
Святогор вышиб дверь и выскочил из кабины.
Янтарно-плазменный кладенец с гудящим ревом вырвался из гарды. Ослепительное золотисто-синее пламя осветило мрачное ущелье.
Святогор не стал рубить камни. Он бросился к завалу и короткими, точными ударами начал пережигать цементирующие пряди Каменного Мха на центральном, замковом валуне. Мох шипел, испаряясь едким зеленым дымом.
Два Ползуна прыгнули на Ловчего сверху.
Уход с линии атаки. Янтарная плазма полоснула по воздуху, срезая суставы тварей, как сухие ветки. Оплавленный металл и мертвая кость брызнули на гравий.
— Никифор! Лебедка! — крикнул Святогор.
Дед спрыгнул с крыши, подбежал к бамперу и захлестнул тяжелый стальной крюк лебедки за освобожденный от Нави центральный валун.
Святогор запрыгнул обратно в кабину. Дизель взревел.
Ловчий вбил заднюю передачу. Буханка рванула назад, а лебедка натужно завыла, выбирая трос. Две тонны рессорной стали и крутящий момент мотора сделали свое дело. С оглушительным скрежетом центральный валун вырвало из кладки.
Замок рухнул. За ним с грохотом посыпались остальные камни, освобождая узкий проезд.
Святогор мгновенно переключил передачу и направил Буханку в образовавшуюся щель. Таранный отвал с хрустом раздвинул остатки щебня. Остатки стаи Ползунов, поняв, что добыча уходит, в ярости бросились вслед, но Никифор, стоя в заднем проеме, окатил их последним, прощальным залпом факеломета.
За Перевалом Семнадцати Чертей дорога резко пошла вверх.
Это был затяжной, изматывающий подъем. Гравийный серпантин вился по склону горы под уклоном в тридцать градусов. Броне-Буханка ползла на первой пониженной передаче.
Дизель ревел на пределе оборотов. Из выхлопной трубы валил густой черный дым. Стрелка температуры охлаждающей жидкости вползла в красную зону. Святогор наваливался на штурвал всем весом, вписывая тяжелую машину в узкие, слепые повороты над бездной.
— Не вытягивает! — прохрипел дед Никифор, с тревогой глядя на манометры. — Поршневая горит! Еще верста такого подъема — и движок клина словит!
Святогор молчал, ювелирно играя сцеплением.
Скрежеща шестернями, изрыгая пар из-под капота, Буханка выползла на вершину хребта.
И команда замерла.
На закате, в глубоком ущелье между тремя гранитными пиками, перед ними предстал Полис Железный Покров.
Это было грандиозное, подавляющее своей мощью зрелище. Город-монастырь был не построен, а вырублен прямо в теле гигантской горы-одинца. Внешние стены, высотой в сотню саженей, представляли собой отполированную до зеркального блеска гранитную скалу, испещренную бойницами, балконами и многоярусными галереями.
Из скалы торчали гигантские, в десять обхватов толщиной, медные паровые трубы, из которых в закатное небо валил густой, освященный ладаном и машинным маслом пар. Над главными воротами, вырезанными в форме исполинской шестерни, горели неоновые руны — священные формулы и литейные клейма.
А из самых недр горы доносился ритмичный, оглушительный, низкий гул.
ВУУУ-ТУМ! ВУУУ-ТУМ!
Это бил Великий Паровой Орган — сердце Полиса. Его механические молоты, приводимые в движение стотонными поршнями, отбивали священный гимн Вечному Движению и Сердцу Перуна. Звук был настолько мощным, что от него вибрировала земля и дрожали стекла в кабине Буханки.
— Мать честная... — выдохнул Тимка, прильнув к окну. — Вот это кузница!
— Это не кузница, юнга, — с благоговейным трепетом прошептал Никифор. — Это Храм. Храм Священного Механизма.
Броне-Буханка медленно подкатилась по гранитной мостовой к Внешним Вратам Котла.
Их встречали не обычные стрельцы. Путь преграждали два трехметровых Паровых Шагохода «Страж-3».
Это были приземистые, двуногие боевые машины, собранные из кованой бронзы и чугуна. На их наплечниках были выгравированы иконы с ликами святых-механиков и золоченые шестерни. Из паровых ранцев за их спинами с шипением вырывались струи отработанного пара. Вместо правой руки у каждого шагохода был смонтирован многоствольный паровой пулемет.
Шагоходы сделали шаг навстречу, вперив в Буханку свои многолинзовые оптические сканеры. Из встроенных в шлемы динамиков раздался бесстрастный, механический, усиленный мегафоном голос:
«Опознание. Назовите цель прибытия и номер литейного клейма. Слава Сердцу Перуна!»
Святогор заглушил перегретый дизель. Опустил бронестекло.
И, не говоря ни слова, выпростал наружу левую руку, на которой тускло горел черненый перстень с молнией и мечом — древний, изначальный знак Рода Громовых, Первых Кузнецов Империи.

----------

Глава 29. Великая Кузня

Глава 29. Великая Кузня
Оптические сканеры паровых шагоходов «Страж-3» несколько долгих, звенящих секунд изучали перстень на руке Святогора.
Красные линзы многократно меняли фокус, сверяя древнее клеймо Громовых с базами данных, зашитыми в их механической памяти. Гудение гироскопов внутри боевых машин стихло.
И тогда механический, бесстрастный голос из динамиков изменился. Угрожающие ноты исчезли, уступив место ровному, почтительному гулу протокольной директивы:
«Клеймо опознано. Род Громовых. Каста Первых Кузнецов. Приоритет доступа — Альфа. Открыть Врата Котла. Слава Сердцу Перуна!»
С оглушительным, сотрясающим гранитные плиты скрежетом гигантские внешние ворота Полиса, выполненные в форме исполинской медной шестерни, начали расходиться в стороны.
Броне-Буханка, тяжело ухнув дизелем, въехала в нутро горы.
За воротами их ждал кортеж. Пятеро Иноков-Механиков в тяжелых пневматических рясах с шипящими паровыми ранцами за спиной молча окружили машину. Лица иноков были скрыты за многолинзовыми латунными окулярами, а вместо кистей рук у них виднелись тонкие стальные манипуляторы и паяльные клещи. Один из иноков, старший по званию, сделал короткий жест: «Следуйте за нами».
Они провели Буханку не в гостевой гараж, а в огромное, залитое белым светом плазменных ламп помещение, вырубленное в скале.
Чистилище.
Это был гигантский док ритуальной очистки. По периметру зала стояли паровые моечные аппараты, дымились чаны с освященным машинным маслом, а с потолка свисали тяжелые медные кадила, из которых вместо ладана валил густой, пахнущий озоном и раскаленным металлом пар.
— Глушите Двигатель Души, — механическим голосом проскрипел старший инок, указывая на центр дока. — Машина пройдет Обряд Очищения от скверны Тракта.
Святогор заглушил мотор. В наступившей тишине было слышно лишь шипение пара и далекий, утробный гул Великого Парового Органа.
— Всем оставаться внутри, — тихо скомандовал Святогор, опуская бронежалюзи.
Начался ритуал.
Иноки в рясах, раскачивая паровые кадила, начали медленно обходить Буханку, монотонно, в унисон читая строки из «Молитвослова Высокого Давления»: «От Ржавчины и Гнили, сохрани... От Стыни и Моры, оборони... Да не заклинит поршень, да не прогорит клапан... Слава Движению Вечному...»
Затем из стен выдвинулись гигантские механические манипуляторы с паровыми соплами. Струи перегретого пара под давлением в сто атмосфер ударили по броне Буханки. Запекшаяся глина Чернолесья, кровь культистов и остатки Каменного Мха с шипением отлетали от рессорной стали, смываясь в дренажные решетки в полу.
Иноки с благоговением прикасались к боевым шрамам на броне. Один из них почтительно провел рукой-манипулятором по глубокой борозде от пилы Древосечца, другой — по вмятине от гарпуна Власова. Для них, служителей Священного Механизма, эти раны были не повреждениями, а стигматами, знаками доблести машины.
В разгар ритуала тяжелые бронзовые двери в дальнем конце Чистилища со скрипом разошлись. В док въехало механическое кресло.
В нем восседал Архимандрит Филарет, Настоятель Полиса Железный Покров.
Это был древний, иссохший старик, чье тело стало единым целым с машиной. Его ноги были заменены на сложную систему поршневых опор, левая рука — на многосуставчатый манипулятор с тонкими, как у хирурга, пальцами, а половина черепа скрывалась под полированной медной пластиной с тремя оптическими линзами.
Кресло остановилось перед капотом Буханки. Филарет медленно поднял механическую руку.
— Приветствую тебя в Железном Покрове, Потомок Первых Кузнецов, — голос Архимандрита был старческим, но усиленным встроенным в гортань динамиком, он звучал мощно и гулко. — Мы получили донесение с Горных Рубежей. Твой перстень открыл тебе Врата. Но скажи, что привело Ловчего из Великого Рода Громовых в наши скромные чертоги?
Святогор поднял бронежалюзи и вышел из машины. Он молча поклонился, признавая сан Архимандрита.
— Моя машина изношена, Преподобный, — ровно ответил Святогор. — Она верой и правдой прошла Северную Стынь и Южную Мору, но перевалы Горного Рубежа ей не по силам. Я ищу мастеров, способных выковать для моего отряда новый, более мощный бронеход. И готов заплатить за работу честным серебром и янтарем.
Филарет долго, изучающе смотрел на Святогора своими оставшимися человеческими глазами. Затем медленно кивнул.
— Дух Машины в твоей колеснице силен, — проскрипел Архимандрит. — Но тело ее слабо. Следуй за мной, Ловчий. Мы поговорим в моей келье.
Келья-мастерская Архимандрита Филарета располагалась в самом сердце горы, на верхнем ярусе Полиса.
Тяжелая бронзовая дверь, испещренная выгравированными формулами термодинамики, со скрежетом отъехала в сторону. Помещение внутри не походило ни на боярские палаты, ни на келью святого. Стены были из голого, отполированного до зеркального блеска гранита. Вместо икон их украшали гигантские, подсвеченные изнутри чертежи боевых шагоходов и схемы паровых котлов. Вдоль стен стояли стеллажи с бронзовыми слитками, мотками медной проволоки и ящиками с вакуумными лампами.
В центре кельи стоял огромный чертежный стол из черного чугуна, а в углу, на базальтовом постаменте, располагался личный алтарь Архимандрита — вечно горящая плазменная горелка, чей синий огонь отбрасывал на стены причудливые, пляшущие тени.
Филарет остановил свое механическое кресло у стола.
— Твои спутники — достойные механики, — проскрипел Архимандрит, кивнув на Никифора, почтительно замершего у входа. — Дух Машины благоволит им.
Святогор, Марья, дед Никифор и Тимка вошли в келью. Филарет указал им на тяжелые чугунные табуреты.
— Я прошу немногого, Преподобный, — начал Святогор, излагая суть дела. — Мне нужно тяжелое шестиколесное шасси военного образца. Тягач класса «Молот» или его аналог. Я готов оплатить стоимость шасси и работу ваших мастеров. В моей казне три золотых, двести серебряных рублей и пудовый мешок чистого южного янтаря-смоляка.
При упоминании янтаря одна из оптических линз на голове Филарета с тихим щелчком сфокусировалась на заплечной суме Святогора. Янтарь был стратегическим ресурсом, необходимым для создания плазменных резаков и линз. Архимандрит медленно свел кончики своих механических пальцев.
— Твоя плата щедра, Ловчий Громов, — проскрипел Филарет. — И твой Род свят для нас. Шасси из Священных Закромов будет предоставлено тебе. Но и ты должен будешь оказать услугу Железному Покрову.
Святогор молча ждал.
— Наш Полис поразила скверна, — тяжело вздохнул Архимандрит. — Техно-Ересь. В наших рядах завелись отступники, что усомнились в чистоте Священного Механизма.
Филарет указал механическим манипулятором на один из чертежей на стене — схему Великого Котла, сердца Полиса.
— Три дня назад на Великом Котле произошел саботаж. Неизвестный еретик проник в машинное сердце и подменил освященные масляные фильтры на оскверненные, с примесью Навьей ржавчины. Мы вовремя заметили скачок давления и предотвратили взрыв, но котел был осквернен. Мои Иноки-Дознаватели ведут следствие, но они пристрастны. Каждый подозревает брата своего.
Филарет вперил в Святогора свой оставшийся человеческий глаз.
— Ты — чужак, Ловчий. Но ты носишь клеймо Первых Кузнецов. Твой глаз не затуманен нашими внутренними распрями. Я прошу тебя, как незаинтересованного Мастера со стороны, провести собственное, независимое расследование. Выяви еретика, что посмел поднять руку на Сердце Перуна. И тогда лучшие ковачи Полиса выкуют для тебя бронеход, которому не будет равных на всем Тракте.
Святогор переглянулся с Никифором. Дед едва заметно кивнул. Для старого механика возможность прикоснуться к тайнам Великого Котла была высшей наградой.
— Я согласен, Преподобный, — ровно ответил Святогор. — Я найду твоего еретика. Но мои люди будут работать со мной. Их глаза и руки мне нужны.
Филарет кивнул. — Да будет так. Инок-Дознаватель проводит вас в машинное отделение. Слава Движению Вечному.
Машинное сердце Полиса Железный Покров располагалось в гигантской пещере в самом основании горы.
Широкая клеть-подъемник, ведомая цепями толщиной в руку, спустила их на триста саженей вглубь скалы. Воздух здесь был горячим, сухим и гудел от низкочастотной вибрации, от которой дрожали стальные плиты под ногами. Пахло раскаленным металлом, горячим машинным маслом и ладаном.
Их сопровождал Инок-Дознаватель в черной пневматической рясе с серебряными наплечниками. Его лицо было полностью скрыто за глухой бронзовой маской с единственной красной оптической линзой.
Когда двери клети разошлись, перед командой открылся Великий Котельный Зал.
Это было исполинское, гудящее помещение, залитое оранжевым светом плазменных ламп. В центре зала возвышался сам Великий Котел — сорокаметровая стальная махина, опутанная сотнями медных труб и паропроводов. Вокруг него с оглушительным, ритмичным гулом двигались стотонные поршни, приводя в движение генераторы, насосы и молоты всего Полиса.
ТУМ-ВУУУ! ТУМ-ВУУУ!
— Вот место осквернения, — механическим голосом проскрипел Инок-Дознаватель, указывая манипулятором на боковую стенку котла, где располагался блок масляных фильтров. — Мы сняли еретические элементы. Они опечатаны.
Святогор, Никифор и Марья, надев защитные очки, подошли к столу для улик.
На стальном листе лежали три фильтра. С виду — обычные, из гофрированной бумаги и металлической сетки. Но Святогор опустил на один из них линзу своего окуляра. Микро-реле застрекотало.
В структуре фильтрующей бумаги Святогор разглядел микроскопические, похожие на ржавчину, частицы. Но это была не обычная коррозия. Частицы слабо, едва заметно пульсировали тусклым фиолетовым светом.
— Ржавая Пыльца, — тихо произнес Святогор.
— Что это, барин? — прохрипел Никифор, наклоняясь над столом.
— Особая горная форма Нави, — пояснил Ловчий, убирая окуляр. — В отличие от Моры, она не гниет и не парализует. Она ускоряет коррозию металла в сотни раз. Попав в масляную систему котла, эта дрянь за час превратила бы освященное масло в абразивную пасту. Еще два часа — и поршни заклинило бы намертво. А затем — взрыв, способный разнести половину горы.
Никифор присвистнул, с уважением и ужасом глядя на ржавые крупинки.
— Кто обнаружил саботаж? — спросил Святогор, поворачиваясь к Иноку-Дознавателю.
— Главный Мастер-Кочегар, Инок Пафнутий, — ответил дознаватель. — Он сейчас в своей келье, дает показания.
Келья Пафнутия располагалась прямо в машинном зале. Это был пожилой, сутулый инок, чьи руки были покрыты шрамами от ожогов, а брови опалены жаром котла. Он сидел на чугунном табурете, нервно перебирая стальные четки.
— Я заметил скачок давления на главном манометре, — хриплым, уставшим голосом рассказывал Пафнутий. — Стрелка прыгнула в красную зону. Я тут же перекрыл подачу и врубил аварийный сброс пара. Когда вскрыл блок фильтров — увидел эту... скверну.
— Ты видел кого-нибудь постороннего в машинном зале незадолго до этого? — жестко спросил Святогор.
Пафнутий замялся. Его пальцы быстрее заскользили по четкам. — Я... я не уверен, что это имеет значение... — пробормотал кочегар.
Святогор шагнул к нему вплотную. Холодный взгляд серых глаз Ловчего придавил инока к табурету. — Говори, — ледяным тоном отрезал Святогор. — Если котел рванет, твои четки расплавятся вместе с тобой.
— За час до смены... — выдавил из себя Пафнутий, сглотнув, — я видел здесь Инока Игнатия. Из «Черных Ковачей». Он сказал, что пришел сверить показания тепловых датчиков.
При упоминании «Черных Ковачей» Инок-Дознаватель за спиной Святогора напрягся. Сервоприводы в его маске тихо зажужжали.
— Кто это такие? — спросила Марья.
— Еретики! — с отвращением проскрипел Дознаватель. — Радикальная секта, что откололась от Стального Духовенства. Они верят, что Навь можно «приручить» и сплавить со священной сталью, создав более совершенные механизмы. Хула на Сердце Перуна! Их мастерские расположены в Нижних Штольнях.
Святогор переглянулся с Марьей и Никифором. Детективная нить натянулась. Он повернулся к Дознавателю.
— Веди нас в Нижние Штольни. Я хочу поговорить с этим Игнатием.
Инок-Дознаватель на мгновение замер, а затем медленно кивнул. В его единственной красной линзе отразилось пламя Великого Котла.

----------

Глава 30. Логово Черных Ковачей

Глава 30. Логово Черных Ковачей
Утро в Полисе Железный Покров наступало не по солнцу, а по звуку Великого Парового Органа.
С первыми ударами стотонных молотов, отбивающих гимн Вечному Движению, в гостевых кельях-казармах вспыхнули плазменные светильники. Святогор поднялся с жесткой железной нары. Воздух в каменной комнате был сухим и теплым, пропитанным запахом озона и раскаленного металла.
Команда готовилась к спуску в Нижние Штольни.
Марья тщательно проверяла натяжение янтарной жилы на своем струномете. Девушка смазывала вороток густым веретенным маслом, готовя оружие к сырости рудничных туннелей. Дед Никифор с довольным кряхтением затягивал на поясе тяжелый брезентовый подсумок с набором разводных ключей, щупов и манометров.
Святогор облачался в свой боевой тегиляй. Он проверил заряд янтарно-плазменного чипа в рукояти кладенца, закрепил на поясе сумку с дымовыми шашками и протянул коротковолновую рацию Тимке.
— Порядок такой, юнга, — жестко проговорил Ловчий. — Ты остаешься в Верхней Кузне. Будешь помогать Иноку-Плавильщику чистить тигли. Но главное — держи ухо востро. Если услышишь по рации кодовое слово «Перегрев» — немедленно доложи Архимандриту Филарету. Усек?
— Усек, Святогор! — серьезно кивнул Тимка, прижимая к груди тяжелый аппарат. — Не подведу.
Клеть-подъемник, на которой их спускали в Нижние Штольни, походила на гигантскую железную клетку, подвешенную на трехсаженных цепях. Вместо со Святогором, Марьей, Никифором и Иноком-Дознавателем в клеть вошли двое Иноков-Гвардейцев в тяжелых пневматических рясах с паровыми бердышами.
Клеть со скрежетом сорвалась вниз.
Чем глубже они опускались, тем сильнее менялась атмосфера. Чистые, залитые светом цеха Верхнего Полиса сменились полутемными, сырыми туннелями, грубо прорубленными в скальной породе. По стенам сочилась ледяная вода, смешиваясь с масляными потеками. Пахло рудничным газом, кислотой, мокрой ржавчиной и чем-то еще... едва уловимым, сладковатым, тошнотворным духом спящей Нави.
Через триста саженей спуска клеть с глухим ударом остановилась. Они вышли в огромную пещеру.
Здесь располагались мастерские Черных Ковачей.
В отличие от стерильных кузниц Стального Духовенства, это место походило на алхимическую лабораторию безумца. В чанах из свинца и меди булькала кислота, в которой иноки-еретики вымачивали кости навьих тварей. На верстаках из черного базальта были разложены чертежи гибридных механизмов — паровых сервоприводов, сплавленных с органическими сухожилиями.
Из темных углов на прибывших смотрели десятки пар недружелюбных глаз. Черные Ковачи — иноки в темных, прожженных кислотой робах — прекратили работу и молча окружили клеть. В воздухе повисло тяжелое, наэлектризованное напряжение.
Инок-Дознаватель сделал шаг вперед, подняв свой силовой жезл. — Именем Архимандрита Филарета! — механическим голосом проскрипел он. — Мы пришли к Иноку Игнатию по делу об осквернении Великого Котла!
Толпа еретиков расступилась. Из центральной кузни к ним вышел высокий, широкоплечий инок в черном кожаном фартуке поверх рабочего экзо-костюма. Его лицо не было скрыто маской. Это был мужчина лет сорока, с коротко стриженной бородой, высоким лбом и горящими фанатичным огнем серыми глазами. На его руке-манипуляторе тускло блестел сложный калибровочный инструмент.
Это был Инок Игнатий, глава Черных Ковачей. Он обвел взглядом гвардейцев, Инока-Дознавателя, но его взгляд остановился на черненом перстне с молнией и мечом на руке Святогора.
— Потомок Первых Кузнецов, — с холодным, сдержанным уважением произнес Игнатий. — Какая честь для наших скромных штолен.
— Именем Архимандрита, — отчеканил Дознаватель, — ты был замечен у Великого Котла за час до саботажа. Ты осквернил священные фильтры.
Игнатий не стал отпираться. Он спокойно вытер руки промасленной ветошью. — Я был у Котла, — подтвердил еретик. — Сверял показания тепловых датчиков. Но я не портил фильтры. Я нашел их уже оскверненными.
— Лжешь, отступник! — проскрипел Дознаватель.
— Лжет тот, кто боится правды, — холодно парировал Игнат. Он повернулся к Святогору. — Ловчий Громов. Ты носишь клеймо Первых Кузнецов. Твой глаз не затуманен фанатизмом. Ты ищешь истину или козла отпущения?
— Я ищу того, кто подложил Ржавую Пыльцу, — ледяным тоном ответил Ловчий. — Твои люди?
Игнат качнул головой. Он подошел к одному из бронированных лабораторных сейфов, провернул массивный штурвал и достал опечатанный свинцовый контейнер. — Я тоже взял образец с оскверненного фильтра, — сказал Игнат, открывая контейнер. Внутри, на бархатной подложке, лежала горстка красно-бурого порошка. — Но я провел собственный анализ.
Святогор опустил на порошок линзу своего окуляра. Микро-реле застрекотало. Линза высветила ту же пульсирующую фиолетовым светом структуру Нави. Но химический состав был иным. В этой пыльце содержались микроскопические частицы меди и сурьмы.
Дед Никифор, прильнув к плечу Святогора, присвистнул. — Барин, это не та дрянь, — прохрипел старик через мембрану респиратора. — Та, с котла, была на железном оксиде. А эта — медная. Совсем другой рудник!
— В Полисе две разные партии Ржавой Пыльцы, — констатировал Святогор, поднимая взгляд на Игната.
— Именно, — кивнул Игнат. — Кто-то из верхушки Стального Духовенства подбросил в котел дешевую железную пыльцу. А затем подложил улики, указывающие на нас, зная, что мы работаем с редкой медной рудой. Им нужен был повод, чтобы устроить чистку в Нижних Штольнях.
Инок-Дознаватель в черной рясе дернулся, словно от удара. Его манипулятор крепче сжал силовой жезл. — Еретические бредни! — проскрипел он. — Взять его!
Гвардейцы шагнули вперед, поднимая паровые бердыши. И в этот момент гора содрогнулась.
ВЗРЫВ!
Оглушительный, утробный грохот прокатился по штольням, впечатывая в уши раскаленную звуковую волну. С потолка пещеры с треском посыпались гранитные осколки. Плазменные светильники вспыхнули и погасли, погрузив мастерские во мрак. Сверху, со стороны шахты подъемника, донесся оглушительный скрежет рвущегося металла и грохот падающих камней. Путь наверх был отрезан.
— Диверсия! — зарычал Игнат, активируя налобный фонарь. — Нас заперли!
Из пробитой взрывом стены в дальнем конце штольни хлынула ледяная, мутная вода. Затопленная подземная река нашла выход. Пещеру начало стремительно затапливать.
— Все к аварийному шлюзу! — скомандовал Святогор. Его голос перекрыл шум воды.
Временное, шаткое перемирие было заключено перед лицом общей смерти. Они пробивались через затопленные, полуразрушенные технические коридоры. Ледяная вода доходила уже до пояса, сбивая с ног. И тут из мутной воды полезли твари.
Рудничные Упыри.
Древние суррогаты Нави, пробужденные взрывом. Тощие, двухметровые твари с бледной, как у утопленников, кожей и длинными когтями-сверлами вместо пальцев. Их челюсти могли разгрызать гранит.
Первый упырь выскочил из воды прямо перед Марьей. Девушка, не раздумывая, выстрелила в упор. Щелк-ДЗИНЬ! Каленый болт пробил череп твари.
Святогор активировал янтарную плазму. Золотисто-синий огонь осветил затопленный туннель. Взмах! Клинок с шипением испарил воду, рассекая пополам сразу двух упырей.
Один из Черных Ковачей закричал — тварь вцепилась ему в ногу. Игнат, не мешкая, опустил на голову упыря тяжелый пневматический молот. Они отбивались, отступая к вертикальной вентиляционной шахте — их единственному пути наверх.
— Марья, Никифор, наверх! — скомандовал Святогор, прикрывая отход.
Святогор и Игнат остались внизу, сдерживая натиск упырей спина к спине. Янтарная плазма и пневматический молот работали в унисон, превращая туннель в кровавую мясорубку.
Они один за другим поднялись по шахте и выбрались через тяжелую чугунную решетку на один из верхних технологических балконов Полиса. И замерли.
Внизу, в машинном сердце горы, бушевал ад.
Над Великим Котлом полыхал пожар. Аварийные системы не работали. По всему Полису ревели сирены тревоги. В цехах шла битва: гвардейцы Стального Духовенства сражались с боевыми паровыми автоматонами, на броне которых виднелось клеймо... Черных Ковачей.
— Нас подставили... — прошептал Игнат, глядя на побоище. — Пока мы были заперты внизу, кто-то выпустил наших боевых холопов и натравил их на гвардию. Это... это полномасштабный бунт!
Святогор посмотрел на раненого Инока-Дознавателя. Тот молчал. Но сквозь пробитую маску на его лице виднелся не страх, а холодный, расчетливый триумф.
Заговор оказался куда глубже и страшнее, чем они думали. Третья сила, подставив и еретиков, и ортодоксов, начав захват Полиса.

----------

Глава 31. Триумф Еретика

Глава 31. Триумф Еретика
Они закрепились на узком технологическом балконе, нависшем над ревущим адом Великого Котельного Зала.
Внизу, на стальных плитах цеха, шла настоящая бойня. Боевые паровые автоматоны с клеймом Черных Ковачей — приземистые, паукообразные машины с роторными пулеметами — вели шквальный огонь по гвардейцам Стального Духовенства. Иноки-гвардейцы в тяжелых пневматических рясах отвечали залпами из паровых бердышей, укрываясь за опрокинутыми станинами станков.
Воздух гудел от визга рикошетящей картечи, шипения пара и криков раненых. Над Великим Котлом, чьи предохранительные клапаны уже срывались на пронзительный визг, бушевал пожар — горели пробитые маслопроводы.
Святогор, припав к чугунному ограждению, опустил на глаз окуляр. Линза с сухим щелчком сканировала поле боя.
— Автоматоны бьют по ключевым узлам, — ровным, ледяным голосом констатировал Ловчий. — Они не просто стреляют — они отсекают гвардию от пультов управления охлаждением. Это не хаотичный бунт. Это тактическая операция.
Святогор развернулся.
За его спиной, прислонившись к скальной стене, сидел раненый Инок-Дознаватель. Двое Черных Ковачей сорвали с него искореженную бронзовую маску. Под ней оказалось не лицо рядового следователя. На них смотрел Архимандрит Варсонофий, глава Службы Безопасности Полиса, правая рука Настоятеля Филарета. Его сухое, аскетичное лицо с тонкими губами было спокойно. Даже рана в боку и хаос внизу, казалось, не трогали его.
— Твоих рук дело, Архимандрит? — спросил Святогор, нависая над ним.
Варсонофий холодно, без тени раскаяния, усмехнулся. — Моих, — подтвердил он. — Этот Полис погряз в ереси, Ловчий. Старый Филарет слишком мягок. Он позволяет этим... — Варсонофий с презрением кивнул на Игната, — ...копаться в нечистотах Нави, оскверняя священную сталь. Я же предлагаю радикальное очищение. Огнем.
— Ты стравил две фракции, чтобы захватить власть, — констатировал Игнат, сжимая свой пневматический молот.
— Я принес им избавление, — поправил Варсонофий. — Пока вы грызетесь друг с другом, мои верные «Чистильщики» возьмут под контроль Сердце Перуна. Через час я инициирую аварийный перегрев Великого Котла. Все, кто не укроется в герметичных бункерах — и твои Ковачи, и гвардейцы Филарета — сгорят в очистительном пламени. На этом пепелище я построю новый, чистый, единый Полис, верный истинным заветам Священного Механизма.
Варсонофий перевел свой холодный взгляд на Святогора. — Ты, Потомок Громовых, чужак. Твоего Рода это не касается. Убирайся из Железного Покрова, пока Врата Котла не запечатаны. Это мой тебе совет.
Святогор повернулся к Игнату. Их глаза встретились поверх тел сражающихся иноков. Взгляд Ловчего был холоден как сталь, взгляд еретика — горяч как пламя горна.
— Твой Полис, — ровным голосом произнес Святогор, перекрывая гул битвы. — Твои люди. Что делаем?
— Варсонофий лжет, — отрезал Игнат, указывая пневматическим молотом на схему на стене. — Он не просто устроит «перегрев». Если он сбросит хладагент из первого контура, давление в парогенераторе скакнет втрое. Разнесет всю гору к чертям собачьим.
Дед Никифор, подскочив к схеме, ткнул корявым пальцем в узел трубопроводов. — Нужно вручную перекрыть магистральные задвижки на третьем ярусе! — прохрипел старик. — Иначе котел пойдет вразнос! Главный пульт управления — в Диспетчерском Зале, прямо над Котлом.
— Туда и пойдем, — кивнул Святогор. Он повернулся к остаткам Черных Ковачей. — За мной.
Тактический союз был заключен без рукопожатий. Перед лицом тотального уничтожения старые распри превратились в пыль.
Они прорывались через охваченные огнем и боем цеха. Воздух гудел от визга рикошетящей картечи. Раскаленный пар вырывался из пробитых труб, создавая плотные, слепящие завесы. Пахло горящим маслом, озоном и кровью. Штурмовая группа двигалась от укрытия к укрытию, как единый механизм.
— Пулеметчик на третьем ярусе! Снимаю! — раздался из-за гигантского поршня голос Марьи.
Девушка вскинула свой закаленный струномет. Щелк-ДЗИНЬ! Стальной болт, просвистев сорок саженей, вошел оператору парового пулемета точно в смотровую щель шлема. Пулемет захлебнулся.
— Есть проход! — крикнул Святогор.
Они рванулись через открытое пространство. Дед Никифор, заметив засаду «Чистильщиков» за штабелем медных слитков, подскочил к стене и навалился своим двухпудовым ключом на вентиль высокого давления. ХРУСТ! Из сорванного клапана с оглушительным ревом ударил столб пара, создавая идеальную дымовую завесу.
Святогор и Игнат ворвались в этот белый кипяток. Они работали спина к спине. Золотисто-синяя плазма кладенца Святогора рассекала экзо-рясы Чистильщиков с хирургической точностью. Тяжелый пневматический молот Игната с глухим, сокрушительным грохотом превращал их бронированные торсы в месиво.
Они пробились к гигантским бронзовым воротам Верхней Кузни. Ворота были завалены изнутри опрокинутыми телегами с рудой.
Святогор подал условный сигнал — три коротких удара рукоятью меча по металлу.
Из-за ворот донесся скрежет. Тяжелый засов отодвинулся, и в образовавшейся щели показалось чумазое, но решительное лицо Тимки.
— Святогор! — закричал пацан, помогая им отодвинуть телегу. — Я слышал по рации! Чистильщики Варсонофия запечатали Диспетчерский Зал! Он орал про аварийный сброс! Говорил, что через полчаса начнется очищение!
Тимка не растерялся. За то время, что они пробивались, он забаррикадировал вход и, слушая панику в эфире, нацарапал на листе жести схему расположения постов Чистильщиков.
Святогор взглянул на часы на своем браслете. До критической точки оставалось не больше двадцати минут. Он посмотрел на массивные, намертво запечатанные бронедвери Диспетчерского Зала в дальнем конце кузни. У входа застыли два элитных гвардейца-чистильщика в тяжелой штурмовой броне.
Время работало против них.
— В лоб не пробиться, — глухо проговорил Игнат, указывая молотом на бронедвери. — Дверь из трехдюймовой вольфрамовой стали. Плазмой резать — десять минут. У нас их нет.
Дед Никифор подскочил к стене, на которой висели старые технологические чертежи кузни. Его пальцы, черные от копоти, забегали по схеме вентиляционных шахт.
— Есть обход! — зарычал старик. — Вентиляционный короб аварийного охлаждения! Идет прямо из-за нашей спины, из старой плавильной, и выходит аккурат над главным пультом! Он узкий, но Марья с инструментом пролезет!
План штурма родился за секунды.
— Игнат, твои Ковачи и я берем на себя гвардейцев у входа, — отрезал Святогор. — Отвлекаем, создаем шум. Никифор, ты ведешь Марью к вентиляционной шахте. Твоя задача — вскрыть решетку. Марья — твоя — пробраться внутрь и вручную переключить клапаны охлаждения на пульте.
— Поняла, — коротко кивнула Марья, проверяя крепление струномета за спиной.
— Тимка! — Святогор повернулся к пацану. — Остаешься здесь. Держишь рацию. Как только Марья даст сигнал «Оттепель» — докладываешь Архимандриту Филарету, что еретики заперты в Диспетчерском.
— Усек! — Тимка схватил рацию, его глаза горели решимостью.
Бой у бронедверей начался без предупреждения. Святогор и трое оставшихся в живых Черных Ковачей открыли шквальный огонь с двух флангов. Золотисто-синяя плазма кладенца ударила в стену рядом с головой одного из Чистильщиков, расплавляя гранит в стекло. Тяжелые пневматические винтовки Ковачей загрохотали. Двое элитных Чистильщиков в тяжелой броне, прикрываясь силовыми щитами, ответили огнем из паровых пулеметов.
Пока Святогор и Ковачи связывали врага боем, Никифор и Марья пробрались к стене за старой плавильной печью. Никифор приставил к стене короткую абордажную лестницу. На высоте трех саженей виднелась чугунная решетка вентиляционного короба.
— Держись, девка! — прохрипел Никифор.
Марья ловко взобралась по перекладинам. Никифор с помощью двухпудового ключа и стального лома за минуту сорвал заржавевшие болты. Решетка с глухим стуком отвалилась.
Марья, закинув за спину струномет и сумку с инструментом, протиснулась в узкий, темный, пахнущий пылью и озоном короб. Она ползла по узкой шахте на коленях, ориентируясь на тусклый свет своего налобного фонаря. Через двадцать саженей шахта вывела ее на решетчатую площадку прямо под потолком Диспетчерского Зала.
Внизу, за бронестеклом, стоял Архимандрит Варсонофий.
Предатель в окружении четырех элитных Чистильщиков стоял у главного пульта и с холодной усмешкой наблюдал на мониторах, как Святогор и Ковачи бьются о бронедверь. На центральном табло зловеще мигала красная надпись: «СБРОС ХЛАДАГЕНТА. ДО КРИТИЧЕСКОЙ ТОЧКИ: 3 МИНУТЫ».
Марья достала из сумки разводной ключ. Внизу, прямо под ее ногами, находился блок ручного управления задвижками. Девушка начала откручивать гайки на защитном кожухе.
И в этот момент из темного угла под потолком бесшумно выдвинулись стальные лапы.
Варсонофий нажал кнопку на пульте. Из потолочной ниши, где он должен был находиться в спящем режиме, спустился боевой шагоход-паук «Молот-7» — автономный охранный дрон с четырьмя клешнями-манипуляторами и встроенным плазменным резаком.
Красная оптическая линза шагохода сфокусировалась на Марье.
Девушка замерла. В ее руке был только разводной ключ.

----------

Глава 32. Сердце Перуна

Глава 32. Сердце Перуна
Под самым куполом Диспетчерского зала воздух застоялся, пропитавшись запахами старой смазки, перегретой меди и едкой гари. Марья прижалась грудью к холодному бетону вентиляционного короба. Рёбра ныли от каждого глубокого вдоха.
Внизу, на технологических мостках, тяжело переставлял сочленения шагоход «Молот-7». Четырёхтонная туша, обшитая листами тусклой красной меди, двигалась со слепым упорством машины. Гидравлика левой передней опоры текла — тёмное масло капало на решётчатый настил, шипя на раскалённых трубах.
— Тварь железная, — сквозь зубы выдохнула Марья.
Шагоход резко развернул орудийную турель. Гудящие янтарные накопители на его бортах вспыхнули злым, жёлтым светом. Тонкий луч плазменного резака ударил в несущую балку в трёх метрах от Марьи. Сталь мгновенно покраснела, вспучилась пузырями окалины и потекла вниз жидкими каплями. Конструкция над головой застонала, проседая.
Марья перекатилась за бетонную колонну. Прямо под ногами зияла тридцатиметровая пропасть, на дне которой глухо рокотал Великий Котел. Силового боя здесь не выдержать. Нужно время. Нужен один точный удар.
Марья скользнула ладонью к поясу, нащупав тяжёлый медный корпус рации. Она зажала тангенту. — Зажим! — коротко бросила она в микрофон. — Наверху «Молот». Балка горит. Зажим!
В эфире трещало. Сквозь белый шум прорвался низкий, спокойный голос Святогора: — Держись. Иду.
На нижнем ярусе, у входа в распределительный узел, Святогор опустил рацию. Его механический окуляр с тихим щелчком перенастроил фокус. — Игнат! — крикнул Святогор, перекрывая гул турбин. — Твои Ковачи! Беглым по бойницам второго яруса! Прижмите их к полу!
Черные Ковачи ответили слаженным залпом из пневматических карабинов.
Святогор вскинул левую руку. Пневматический наруч глухо хлопнул, выбросив стальной гарпун. Коготь скрежетнул по швеллеру верхних мостков и намертво зацепился за край. Святогор рванул рычаг лебёдки. Механизм взвыл, увлекая его вверх. Поршни работали на пределе, выбрасывая струйки перегретого пара. Ловчий сгруппировался, гася инерцию, и тяжело рухнул на верхнюю площадку.
В этот же миг «Молот-7» навис над вентиляционным коробом, где затаилась Марья. Турель наводила плазменный резак прямо на её укрытие. Медный объектив главного оптического сенсора тускло блеснул, ловя цель. — На! — Марья высунулась из-за балки и с размаху швырнула тяжёлый разводной ключ.
Инструмент весом в полтора пуда полетел по короткой дуге. Кланг! Стальной зев ключа с размаху пришёлся точно в линзу оптического сенсора. Стекло лопнуло с сухим хрустом. «Молот» ослеп. Шагоход судорожно дёрнулся, его левая лапа соскользнула с балки, и многотонная машина со скрежетом завалилась набок, беспомощно суча суставами в воздухе. В агонии дрон ударил плазменным резаком в армированное стекло Диспетчерского зала, проплавляя в нем дыру.
Святогор приземлился на осколки бронестекла внутри помещения. В лицо ударил запах пороховой гари и озона. Двое «Чистильщиков» в тяжёлых медных полудоспехах уже разворачивали в его сторону короткие паровые ружья. Святогор выхватил плазменный кладенец. Янтарные чипы на рукояти вспыхнули золотисто-синим.
Короткий шаг вперёд. Удар снизу вверх. Кладенец с шипением рассёк ствол первого ружья. Второй попытался закрыться переносным медным щитом, но Святогор ушёл с линии атаки. Короткий выпад — синее пламя наискось перерезало кожаные ремни ранца сжатого воздуха. Ранец со свистом сорвался, швырнув «Чистильщика» на стену.
Сзади в пролом протиснулась Марья, держа струномёт наготове. — Живой? — спросила она. — Рано помирать, — отозвался Святогор, гася клинок. — Где Никифор?
— Здесь я! Осади назад! — в зал, отдуваясь, ворвался дед Никифор. Главный пульт выл сиреной. На манометре стрелка замерла в красной зоне. Великий Котел вибрировал так, что под ногами ходил ходуном бетон.
— Перегрев! Тридцать секунд до взрыва! — закричал Никифор, бросаясь к панели. — Автоматика сдохла! Клапаны заклинило!
Старик ухватился за рукоять аварийного сброса, но та не поддавалась. — Лом! Марья, тащи лом! Никифор вогнал стальной клин под защитный кожух привода. С хрипом он навалился всем весом. Хрясь! Медная крышка отлетела, открыв доступ к ручным вентилям. — Святогор, держи правый! Я левый! Крути! — скомандовал механик.
С диким скрежетом они провернули тяжёлые маховики. Где-то глубоко внизу с рёвом открылись заслонки. По трубам побежала холодная горная вода. Гудение Котла сменило тональность. Стрелка манометра медленно поползла к зелёной отметке.
— Вы... черви трактовые... — раздался тяжёлый, механический голос. Из тени коридора медленно выходила фигура. Архимандрит-предатель Варсонофий заковал себя в личный боевой экзо-костюм: громоздкий стальной каркас, приводимый в движение шестернями и медными поршнями. В правой руке гидравлическая клешня держала трёхпудовый силовой молот.
— Вы разрушили порядок Шестерни, — прохрипел Варсонофий. — Полис должен был очиститься! С шипением пара экзо-костюм рванулся вперёд. Молот с гулом опустился туда, где только что стоял Святогор. Бетон разлетелся в пыль. Блокировать такой удар — верная смерть. Ловчим движет холодный расчёт. Святогор ушёл перекатом влево. Механический окуляр зафиксировал задержку клапана сброса.
Ловчий сделал резкий выпад. Золотисто-синий луч кладенца с шипением вошёл прямо в сочленение левого колена экзо-костюма. Тёмное, кипящее гидравлическое масло брызнуло во все стороны. Экзо-костюм покачнулся. Давление в левой ноге упало. Варсонофий взвыл от ярости, пытаясь удержать равновесие.
Святогор не дал предателю подняться. Шаг вперёд, удар эфесом кладенца в забрало — стальная решётка смялась, окрасившись красным. Ловчий прижал острие шипящего клинка к горлу Варсонофия. — Всё кончено, архимандрит, — холодно сказал Святогор. — Твой котёл остыл.
Тяжёлые дубовые двери зала разлетелись от удара. В помещение ворвались лояльные гвардейцы. Впереди шёл Архимандрит Филарет, держа в руках тяжёлый латунный жезл — символ власти. — Взять его, — тихо, но отчётливо приказал Филарет. — Его ждёт Суд Шестерни. На Тракте предателям не место.
Гвардейцы быстро навалились на полуразрушенный экзо-костюм, утаскивая брыкающегося, хрипящего Варсонофия вглубь коридоров. Полис выстоял. По венам Железного Покрова снова побежал мирный пар.
Утро следующего дня встретило экипаж жаром Великой Кузни. Огромные своды были заполнены гулом сотен молотов. Архимандрит Филарет стоял перед Святогором. За его спиной на стальных стапелях высилась огромная тёмная фигура, укрытая брезентом. — Вы спасли наше Сердце, Ловчие, — произнёс Филарет. — Старая ваша «Буханка» хороша, но Тракт за перевалом не прощает слабой брони. Возьмите это. Из закромов Покрова.
Монахи-ковачи потянули за канаты. Брезент с шуршанием упал на бетонный пол. Перед экипажем стояло тяжёлое армейское шасси «Урал-Молот 6х6». Огромные зубастые колеса в рост Тимки, три ведущих моста с мощными рессорами, капот, обшитый толстыми листами красной меди. Это был настоящий сухопутный крейсер.
— Это... это же шедевр, — прошептал Никифор, бережно прикасаясь к массивному карданному валу. — Какая сталь! Какое литьё!
Перестройка заняла трое суток. Работали без сна. Никифор руководил процессом, Тимка сновал между колёсами, подавая медные гайки. Они не просто строили новую машину — они переносили душу своего старого дома на новое тело. Жилой модуль-терем бережно перенесли краном на мощную раму «Урала». На крыше занял своё место тяжёлый факеломет. Броню кабины дополнительно усилили янтарной закалкой.
Святогор поднялся в просторную кабину нового зверя. На рулевую колонку он лично установил старый, потёртый латунный штурвал от их первого «бобика». Металл хранил память о тысячах пройденных вёрст.
Экипаж занял свои места. Марья устроилась на пассажирском сиденье. Дед Никифор, довольно кряхтя, устроился позади. Тимка зажал в кулаке свой амулет и прижался лбом к боковому стеклу.
Святогор сел в глубокое кожаное кресло пилота. Механический окуляр сфокусировался на приборной панели. Он вставил тяжёлый стальной ключ в замок зажигания и повернул.
Стартер тяжело взвыл. Раз. Два. И тут огромный шестицилиндровый горный дизель «Молота» отозвался. Он взревел — низко, басовито, так, что задрожали стёкла Диспетчерской. Пол под колёсами заходил ходуном. Это был не рокот лёгкой легковушки, а чистый, первобытный гнев приручённого железа. — Ну, с Богом, — негромко сказал Святогор.
Огромные двустворчатые стальные ворота Полиса Железный Покров со скрежетом поползли в стороны. За ними бушевала метель. Белая стена Стыни ждала их.
«Броне-Урал» медленно тронулся с места, сминая огромными колёсами первый девственный снег. Впереди лежал заснеженный, смертельно опасный горный перевал. И бесконечный серый бетон Тракта.

----------

Глава 33. Обкатка

Глава 33. Обкатка
Огромные шестерни внешних ворот Железного Покрова сошлись за спиной с тяжёлым, глухим ударом. Металлический лязг многократно отразился от гранитных стен ущелья и затих, поглощённый воем разыгравшейся метели.
Впереди лежала Стынь.
«Урал-Молот» медленно полз по узкому обледенелому выступу Тракта. Спуск с перевала в низину обещал быть долгим.
Святогор сидел в глубоком кожаном кресле, вцепившись обеими руками в старый латунный штурвал, бережно перенесённый со списанной «Буханки». Рулевого управления с гидроусилителем на армейском шасси не было — только сухой, надёжный червячный редуктор, требовавший от водителя недюжинной силы. На каждом крутом изгибе серпантина Святогору приходилось наваливаться на штурвал всем весом, упираясь сапогами в рифлёный стальной пол.
— Тяжело идёт, барин? — донёсся из глубины жилого модуля сиплый голос Никифора.
— Нормально, — коротко бросил Святогор, не отрывая взгляды от занесённого снегом бетона. — Масса другая. Привыкаю.
Он выжал тяжёлую педаль сцепления, сделал короткую перегазовку и с металлическим скрежетом перевёл рычаг раздаточной коробки на пониженную передачу. Шестицилиндровый дизель, укрытый под массивным капотом из красной меди, отозвался глухим, утробным рокотом. Три ведущих моста с зубастыми колёсами в человеческий рост уверенно зацепились за обледенелую крошку. Машина пошла ровнее, но скорость упала до пешеходной.
Внутри жилого модуля-терема, надёжно притянутого стальными шпильками к раме «Урала», царил непривычный после тесных казарм уют. Пахло свежей сосновой стружкой, горячим машинным маслом от трансмиссионного люка и пряным духом брусничного сбитня.
Тимка хлопотал у небольшой чугунной печки-буржуйки. Пацан ловко подбросил в топку пару сосновых поленьев, проверил латунные манометры водяного контура отопления. — Давление полторы атмосферы, деда, — доложил юнга. — Вода циркулирует исправно.
— Добро, — прохрипел Никифор со своей полки. Старик лежал на широком топчане, обложенном овчинными шкурами. — Главное, за редуктором поглядывай. Машина новая, притирка идёт. Ежели где шестерня начнёт выть — сразу барину говори. На таких спусках тормозами баловаться нельзя, сгорят к шутам. Только двигателем держать надо.
Марья сидела на невысоком рундуке напротив. В её руках покоилась разобранная направляющая струномёта. Девушка неторопливо, методично очищала пазы от нагара с помощью зажатой в пальцах ветоши.
К исходу третьего часа пути метель превратилась в сплошную белую стену. Наконец, окуляр Святогора выхватил впереди тёмный силуэт бетонного навеса — старого дорожного кармана, высеченного прямо в скале.
Святогор плавно направил машину под защиту железобетонного козырька. Он выжал сцепление, перевёл рычаг в нейтраль и затянул тяжёлый рычаг ручного тормоза до упора. — Приехали, — сказал Святогор и повернул ключ.
Тяжёлый дизель ухнул последний раз и затих. В наступившей тишине было слышно лишь, как высоко в скалах воет ледяной ветер да с тихим щелканьем остывает разогретый выхлопной коллектор. Святогор откинулся на спинку кресла и устало прикрыл глаза. Ладони горели от напряжения. Первое испытание новый зверь прошёл.
Спуск закончился к полудню третьего дня. Горы нехотя расступились, сменившись пологими холмами, заросшими угрюмой тайгой. В низине запахло прелой хвоей, сыростью и болотной гнилью. Снег под колёсами «Урала» потемнел, превратившись в тяжёлую, грязную кашу.
Станция «Тёплый Ключ» выросла на стыке двух Трактов неожиданно, словно серая каменная нарость на теле земли. Когда-то здесь была крупная дорожная развязка, но теперь от прежнего величия осталась лишь исполинская эстакада из растрескавшегося бетона да водонапорная башня. Вокруг лепились бревенчатые избы и закопчённые бараки.
Над станцией висел плотный шлейф угольного дыма. Пахло мокрой овчиной, дегтярным мылом и кислым пивом.
— Чего везёте, служивые? — крикнул один из караульных у шлагбаума. — За проезд и стоянку пошлина медным ломом али серебром.
Святогор опустил боковое стекло. — Идём из Железного Покрова. Нам бы встать на постой, заправиться да старика нашего лекарю показать. Из хабара есть чистая медь и релейные платы. Каков курс?
Караульный прищурился, разглядывая массивный медный капот, затем перевёл взгляд на механический окуляр и перстень Громовых. — Сворачивай за башню, к сараям Прохора, — буркнул он. — Медь нынче в цене. За плату договоритесь.
Бревно с тихим скрежетом поползло вверх. «Урал», мягко покачиваясь на рессорах, въехал на территорию станции.
Они припарковались в длинном бревенчатом ангаре. Хозяин, одноглазый старик Прохор, долго обходил «Урал» кругом. — Добрая сталь, — проскрипел Прохор, сплёвывая табачную слюну. — Иноки из Покрова ковали. Только жрёт этот зверь как три тягача. Наша солярка, бодяженная спиртом, двигатель-то не запорет?
— Переварит, — отозвался дед Никифор. Он держался за перевязанный бок, но в глазах горел профессиональный азарт. — Мы форсунки подкрутим. Ты нам лучше цедилку дай чистую, да баки залей. Что за медь возьмёшь?
Святогор выложил на верстак три тяжёлые медные шины, срезанные в Диспетчерской Варсонофия. Прохор достал напильник, шмыгнул по ребру одной из шин, оценивая цвет среза. — Хороша медь, — признал он. — Дам четыре бочки соляры, мешок сушёного кабаньего мяса и ведро дегтярной мастики. Идёт?
— Идёт, — кивнул Святогор. — Лекаря бы нам.
— Будет лекарь. А сами идите в «Клеть», погрейтесь.
«Клеть» оказалась приземистым трактиром, срубленным из толстых лиственничных брёвен. Святогор и Марья уселись за тяжёлый дубовый стол в дальнем углу. — Впереди заносы, — негромко проговорил бородатый караванщик за соседним столом, обращаясь словно к своей кружке, но так, чтобы Святогор слышал. — Но это полбеды. «Крестовики» зашевелились. Перекрыли проход у старой эстакады. Поставили заслон и дерут пошлину — половину хабара. У них там пушка паровая на лафете. Напрямик не пройти.
— А в обход? — спросил Ловчий.
— В обход только по Дикому Полю, — караванщик горько усмехнулся. — А там сейчас Мора поднимается. Низины затопило, твари лезут из каждого болота. Выбирай, Ловчий: либо платить «крестовикам», либо кормить болотных суррогатов.
Святогор молчал. Дверь «Клети» тяжело скрипнула, впустив в зал струю морозного пара. Вошёл человек, закутанный в волчий тулуп. На боку у него висела потёртая деревянная укладка. Это был Савелий, местный лекарь. — Где поломанец? — коротко спросил он, не тратя времени на приветствия.
— В ангаре, у машины, — ответил Святогор. — Пошли.
Они вернулись в загон. Никифор сидел на ящике, тяжело дыша. Лицо старика было сероватым. Савелий молча скинул тулуп. — Снимай ватник, дед. Когда старая рубаха была снята, Святогор нахмурился. Правый бок механика посинел, а на месте сломанного ребра проступал нездоровый бугор. Лекарь осторожно провёл пальцами по рёбрам. Никифор сжал зубы, из горла вырвался хрип. — Срослось-то оно срослось, да криво, — вынес вердикт Савелий. — Там кровь дурная скопилась, лёгкое поджимает. Держите его.
Святогор навалился на плечи старика, прижав его к колесу «Урала». Марья мёртвой хваткой перехватила его руки. Савелий действовал быстро. Две медные полые иглы вошли под углом в посиневшую кожу. Из канюль толчками потекла тёмная, застоявшаяся кровь. Старик обмяк, его голова бессильно упала на плечо Святогора.
— Вот так, — лекарь выдернул иглы и начал туго бинтовать грудь Никифора. — Теперь дышать легче станет. Но уговор такой, Ловчий: три дня дед с постели не встаёт. Тяжёлого железа не поднимать. Будет прыгать по ухабам — ребро осколком лёгкое проткнёт.
— Три дня? — прохрипел Никифор, пытаясь вдохнуть. — Да у меня... форсунки не чищены... Тимка один не справится...
— Справлюсь, деда! — Тимка высунулся из-за борта «Урала», держа в руках закопчённую деталь топливного насоса. — Я уже всю грязь вычистил, Прохор показал, как жиклёры продувать. Лежи, не срами команду!
Никифор только бессильно сплюнул в угол.
Три дня застава «Тёплый Ключ» жила своей неторопливой жизнью. Святогор перебирал ступичные подшипники, Марья промывала фильтры, а Тимка таскал Никифору бульон и слушал лекции по теории механики.
К вечеру третьего дня Святогор снова спустился в «Клеть». У очага сидел лишь один человек — старый дорожный проводник Герасим. — Слышал я, ты медью Прохора одарил, — негромко заговорил Герасим. — Да только солярка эта тебе не поможет, коли на «крестовиков» нарвёшься. Они мост держат мёртвой хваткой. Святогор опустил взгляд на карту из промасленной парусины, что лежала перед стариком. — Почему их не выбьют? — спросил он. Герасим усмехнулся. — Пробовали. Да только их атаман, Клыч, бывший сотник из гвардии Новгородского Полиса. Он правила войны знает. Мост разводной. Чуть почуют силу — поднимают среднюю секцию, и стой кури на том берегу. Старик придвинулся ближе. — Клыч не просто пошлину берёт. Он хабар ищет особый. Говорят, ему из Москвы заказ пришёл на редкий вычислитель имперских времён. Тот, кто этот прибор ему привезёт — проедет бесплатно. А кто без него сунется — оставит на мосту и машину, и жизни. — Где они надеются его найти? — спросил Ловчий. Герасим указал пальцем на тёмное пятно на карте, в самом сердце Дикого Поля. — Сороковая миля. Там, в лесах, застрял старый имперский состав «Ярослав». Только соваться туда — верная смерть. Там Стынь такая, что металл колется как стекло, а в вагонах до сих пор спят суррогаты Нави. Святогор поднялся, бросив на стол медную монету за пиво старика. — Спасибо за разговор, отец. — Береги себя, Ловчий, — бросил вслед Герасим. — Тракт дураков не прощает, а смелых — хоронит первыми.
Святогор вышел в холодную ночь. Его экипаж отдохнул. Никифор шёл на поправку, «Урал» был готов к бою. Пришло время решать, какую цену они готовы заплатить за право двигаться дальше.

----------

Глава 34. Степанна и её Вентиль

Глава 34. Степанна и её Вентиль
Ревун на водонапорной башне завыл сипло, надсадно, словно простуженный зверь. Звук этот, тяжёлый и низкий, мгновенно разнёсся по бревенчатым улочкам заставы, заставив испуганно захлопать ставни изб.
Святогор в этот момент стоял на стремянке у правого борта «Урала», затягивая болты крепления деревянного терема к раме. При первых звуках тревоги он замер, не выпуская из рук тяжёлого накидного ключа. Механический окуляр на его левом глазу с сухим стрёкотом перенастроил фокус, выхватывая сквозь приоткрытые ворота ангара белёсые клубы пара, стремительно поднимавшиеся над соседним каменным строением.
— Барин! — из каморки над ангаром вывалился дед Никифор. Шёл он боком, придерживая перебинтованные рёбра, но в свободной руке уже сжимал свой верный разводной ключ. — Слышь? Водокачка задыхается! Гудит котёл-то, матерь пресвятая, неровно гудит!
— Тимка, Марья — оставаться у машины, — коротко приказал Святогор, легко спрыгивая на земляной пол. — Никифор, за мной. Но аккуратно, рёбра побереги.
— Какое там «побереги»! — прохрипел старик, трусцой припуская следом. — Ежели у них там магистральный редуктор рванёт, нас тут всех кипятком ошпарит вместе с нашей новой соляркой!
Здание водокачки представляло собой приземистый, закопчённый куб из серого довоенного бетона. Из всех щелей его ворот наружу с шипением вырывались струи белого перегретого пара. Воздух здесь был влажным, горячим и удушливым; он мгновенно оседал каплями конденсата на лицах и одежде. Пахло варёным железом, тухлой болотной водой и жжёной паклей.
Святогор толкнул тяжёлую дубовую дверь. Внутри всё было затянуто плотным белым туманом. Сквозь него тускло пробивался оранжевый свет плазменных горелок под огромным цилиндрическим корпусом котла. Насос высокого давления выл на пронзительной, визгливой ноте.
У распределительного щита суетились трое местных кочегаров. Старший из них, здоровенный, угрюмый мужик с исчерна-красным лицом, размахивал тяжёлой кувалдой, прицеливаясь по маховику магистрального вентиля.
— Осади, дубина! — истошно заорал Никифор, едва переступив порог. — Не смей бить! Чугун расколешь!
— Поди прочь, старик! — огрызнулся кочегар, занося кувалду. — Маховик заклинило намертво! Сейчас редуктор лопнет!
— Стой, коновал! — раздался вдруг сверху, из густых клубов пара, резкий, пронзительный женский голос. — Руки оторву и в топку брошу! По резьбе кувалдой бить вздумал, пень неструганый?!
Святогор вскинул голову. Там, на высоте двух саженей, прямо на скользкой медной трубе обводного контура сидела женщина. На вид ей было за шестьдесят — сухая, поджарая, в прожжённом кислотой ватнике и засаленном кожаном фартуке. Из-под рваной шерстяной шапки выбивались седые, жёсткие пряди. В её жилистых руках был зажат огромный трубный ключ.
— Степанна, слезай! — крикнул снизу кочегар. — Взорвёмся же сейчас!
— Не взлетите, пока я тут! — рявкнула баба Стёпа и с силой ухнула ключом по гайке сальника. — Ну же, тварь ржавая, поддавайся...
— Слышь, ведьма! — заорал Никифор, подбегая ближе. — Ты куда ключ наложила? Там же резьба левая, левая, говорю! Ты её намертво сейчас закусишь!
Степанна замерла, вперив в Никифора свои злые, умные серые глаза. — Чего?! Какая левая? Это обводной контур Ковровского литья! Там всегда правая шла!
— Правая у тебя в голове вместо мозгов! — Никифор, забыв про боль в боку, резво взобрался по пожарной лестнице на технологическую площадку. — В тридцать седьмом Ковровский завод под медно-колпачковый стандарт перешёл! Магистральные вентили с левой нарезкой шли, чтоб давлением изнутри резьбу не выдавливало! А ну, пусти!
Старик бесцеремонно ухватился за рукоять трубного ключа. Степанна рванула инструмент на себя. — Руки убери, калека новгородский! Я этот котёл ещё девчонкой перебирала!
— Да хоть самой царице его чистила! У тебя сальник сухой, его живицей забило! Святогор, тащи керосин! И паклю промасленную! Быстро!
Святогор мигом принес жестяную банку. — Марья! — крикнул он вниз. — Держи кочегаров, чтоб под руку не лезли!
Марья, скользнув в туман, молча встала перед мужиком с кувалдой, опустив ладонь на приклад струномёта. Кочегар посмотрел на холодное лицо девушки и неохотно опустил своё орудие.
Наверху, у самого раскалённого купола котла, бушевала своя битва. — Лей, не жалей! — командовал Никифор, пока Степанна, ворча, придерживала гайку. — А теперь тяни! Назад тяни, дура старая, влево!
— Сама вижу, куда тянуть, пень замшелый! — Степанна навалилась всем телом на рычаг. — Ну-ка, вместе... раз!
Они надавили вдвоём. Никифор, стиснув зубы от боли в рёбрах, упёрся ладонью в плечо старухи. Хр-р-р-р-ч-ч... Ржавая латунная гайка неохотно провернулась. Из-под неё брызнула тонкая струйка пара. — Пошла, родимая! — ахнул Никифор. — Степанна, паклю давай! Забивай в зазор!
Старуха с поразительной ловкостью выхватила из кармана комок промасленной пакли и тонким шилом начала заталкивать волокна под гайку. — Затягивай! Никифор рванул ключ в обратную сторону. Металл заскрипел сыто, плотно. Пар перестал свистеть. Гул насоса сменился ровным, басовитым урчанием.
— Ну вот, — Степанна вытерла лоб грязным рукавом. Она посмотрела на Никифора. — Вроде не совсем ещё из ума выжил, дед. Рука у тебя... правильная. Новгородская закалка.
— А то! — Никифор осторожно спустился, держась за бок. — Я Никифор, главный механик у барина.
— А я Степанида Ивановна, — старуха ловко спрыгнула на бетон. — Бывшая старшая обходчица сорокового участка. Пойдём лучше в «Клеть», у меня горло пересохло. Разговор есть к вашему барину.
В «Клети» было людно и душно. Никифор и Степанна устроились за угловым столом. Оба были перемазаны сажей, но в глазах горело торжество людей, укротивших взбесившийся пар. — Крепкий табак, — Степанна кивнула на кисет Никифора. — С Мокроусова Полиса?
— С него, — буркнул Никифор. — Задвижка-то на редукторе... Давно её клинило?
— Месяц как подвывала, — Степанна глубоко затянулась. — Да эти кочегары здешние только кувалдой махать умеют. Кабы не ты, старый, треснул бы чугун.
Святогор тихо опустился на лавку напротив. Следом скользнула Марья. — Кочегары сказали, ты Тракт в этих краях пупом чуешь, Степанида Ивановна, — ровно произнёс Святогор. — Впереди у моста «крестовики» стоят. Клыч со своей бандой и паровой пушкой.
Степанна медленно выпустила дым, глядя на Святогора с холодным прищуром. — Клыч у моста засел крепко. Стены у заставы толстые, бетонные, в лоб их не взять. Твой «Урал» хорош, медью обшит, но против калиберного снаряда он не сдюжит. Поломают машину, хабар отнимут, а вас вдоль Тракта на столбах повесят.
— Платить пошлину я не буду. Есть обходной путь?
Степанна достала из кармана латунный тубус и вытряхнула на стол свиток из промасленной парусины. — Смотри, Ловчий. Вот тут мы сейчас, в Тёплом Ключе. Тракт идёт прямо к ущелью, на мост. А вот здесь, в пяти верстах к западу, начинается Старый Проран. Мёртвая ветка. Её забросили полвека назад.
Никифор наклонился над картой. — Так тут же тоннели насквозь через гранит идут. Ежели завалило?
— Завалило, — подтвердила Степанна. — В двух местах. Но ущелье там неглубокое, можно по дну карьера пройти. Там гать старая из лиственницы лежала. Лиственница в воде не гниёт. Твой трёхмостовый «Урал» проползёт.
Святогор всматривался в карту. — Почему Клыч там засаду не держит?
Степанна сухо усмехнулась. — Потому что Клыч — солдат, а не обходчик. Он привык воевать там, где бетон. А в Проране бетона нет. Там дикие карьеры. И там... неспокойно. Ржавники гнездятся. Навь в тех тоннелях сырая, тяжёлая. Стоит машине застрять — сожрут заживо.
— Но ты дорогу помнишь, — заметила Марья.
— Я этот Срез своими ногами исходила, — Степанна свернула карту. — Я проведу ваш сухопутный крейсер. Но у меня своё условие.
— Какое? — спросил Ловчий.
— Забираете меня отсюда, — Степанна хлопнула ладонью по столу. — Тёплый Ключ доживает последние годы. Угля почти не осталось, солярка — дрянь, скоро Стынь всё выстудит. Не хочу замерзать тут как собака. Везите меня на юг. Туда, где можно нормального хлеба поесть.
— Старуха в экипаже — к лишним хлопотам, — подал голос Никифор, хотя в глазах его светилось одобрение. — Она ж ворчать будет всю дорогу.
— Кто бы говорил, пень новгородский! — огрызнулась Степанна. — Я тебе ещё и за давлением в котле присмотрю, чтоб твои рёбра срастались в тепле!
Святогор молчал несколько секунд, взвешивая риски. Идти через «крестовиков» — верный бой. Прорываться через Проран — риск технический. А в механике и силе своей команды Святогор не сомневался.
— По рукам, Степанида Ивановна, — Святогор протянул старухе руку. — Завтра на рассвете прогреваем дизель. Готовь свои вещи.
Степанна крепко, по-мужски пожала его ладонь. — Вещей у меня — только укладка с инструментом да карта, — сухо ответила она. — К рассвету буду у машины. Смотри только, Ловчий, чтоб твой «Урал» не подвёл.
— Не подвёл, — ровно ответил Святогор. — Спите. Завтра будет тяжёлый день.

----------

Глава 35. Вход в Проран

Глава 35. Вход в Проран
Сырой рассвет над Тёплым Ключом поднимался неохотно, словно раздвигая тяжёлые, набухшие грязной влагой тучи. Воздух в бревенчатом ангаре Прохора застоялся, пропитавшись запахами горелого каменного угля, застарелого навоза и резкой, кислой солярки.
Святогор повернул ключ в замке зажигания.
Стартер «Урала» тяжело, натужно ухнул раз, другой, прокручивая замёрзший за ночь вал, а затем шестицилиндровый дизель взревел.
Звук был настолько плотным и низким, что с потолочных балок ангара полетела сухая труха, а стёкла в каморке над воротами мелко задрожали. Из выхлопной трубы, выведенной вверх за кабиной, вырвалось густое облако чёрного, пахнущего серой дыма. Машина прогревалась, ровно и мощно содрогаясь всем своим телом.
Баба Стёпа поднялась в кабину первой. Из вещей у неё была лишь старая брезентовая укладка с парой ключей да потёртый тубус с картой. Она бесцеремонно устроилась на среднем сиденье, пахнущая мокрой шерстью, махоркой и дёгтем. — Пошли, Ловчий. Время — солярка. «Крестовики» караулы меняют на восходе, сейчас им не до обходных троп.
Святогор выжал тяжёлую педаль сцепления, с металлическим хрустом воткнул первую пониженную и плавно отпустил педаль. «Урал-Молот», сминая колёсами ледяной наст, медленно выкатился из ангара.
Застава спала. Только у чугунной бочки на выезде курился дымок догорающих углей, да сонные часовые лениво проводили взглядом медный капот уходящего грузовика. Шлагбаум был поднят.
Святогор направил машину мимо водонапорной башни, туда, где серый бетон основного Тракта уходил на восток, а в сторону ущелья ответвлялась узкая, заваленная буреломом просека.
«Урал» качнулся, когда передний мост перевалил через бетонную кромку и ухнул в глубокий кювет. Протектор шин с хрустом подмял молодой лёд, колёса провернулись в глиняном месиве, но три ведущих моста сделали своё дело. Машина упрямо выползла на старую грунтовку.
Дорога здесь была мёртвой. Когда-то этот срез мостили колотым булыжником, но теперь камни поросли лишайником и ушли глубоко в землю. Святогор почувствовал бездорожье сразу — штурвал рванулся в руках с такой силой, что едва не вывихнул пальцы. Без гидроусилителя руль приходилось держать мёртвой хваткой.
Внутри жилого модуля загремело железо. — Святогор, матерь твоя кузница! — донёсся яростный крик Никифора. — Ты потише иди! У меня тут чугунок со щами сейчас по всей плите разлетится!
Степанна в кабине только едко усмехнулась.
— Иди-иди, Ловчий, не слушай этого новгородского неженку. На такой колее остановишься — мосты в грязь усадишь. Раздатку держи во второй позиции, пусть все колёса гребут.
— Сама ты неженка, Степанна! — отозвался из глубины модуля Никифор.
— У меня на этой колымаге рёбра скрипят сильнее, чем твои рессоры! Тимка, держи ухват!
Дорога вела всё глубже в теснину. Гранитные стены Прорана начали сжиматься, подступая к самым бортам «Урала». Свет сверху почти не проникал, и в кабине воцарился серый, промозглый полумрак. Пахло мокрым камнем и застоявшейся болотной водой.
Через две версты путь преградил крутой, затяжной подъём. Склоны здесь осыпались, завалив старую колею мелким, скользким сланцем.
— Тормози, — тихо сказала Степанна. — Здесь внатяг надо. Перегазуешь — закопаешься по ступицы.
Святогор остановил машину. Он перевёл рычаг раздатки на самую низкую передачу, мягко выжал сцепление и плавно прибавил газ. «Урал» вздрогнул. Шесть огромных колёс начали медленно, дюйм за дюймом, наматывать на себя скользкий сланец. Камни с сухим хрустом полетели из-под протектора. Машина кренилась, но упрямо ползла вверх.
— Держи ровно... — шептала Степанна, вцепившись в ручку на панели. — Ещё малость... Поддавай!
Святогор плавно вдавил педаль. Дизель взревел. Скрежеща мостами по валунам, «Урал-Молот» преодолел последний метр подъёма и тяжело перевалил через гребень.
Дорога резко пошла на спуск, ныряя в сырую, затянутую туманом низину. Здесь, на дне каньона, Стынь ощущалась иначе — не сухим морозом, а тяжёлым, липким холодом, от которого мгновенно индевели стёкла. «Урал» замер у края чёрной, незамерзающей трясины.
Путь через болото лежал по гати — старой плотине из уложенных внахлёст лиственничных брёвен. Некоторые из них ушли глубоко в торфяную жижу.
Никифор, придерживая бок, выбрался наружу. Вслед за ним спрыгнула Степанна. — Ну и чего встал, новгородец? — едко бросила она, указывая на брёвна. — Эта гать ещё имперские тягачи держала. Иди прямиком.
— Каменеть-то она каменеет, Ивановна, — Никифор присел на корточки, ковыряя стык между брёвнами. — Да только эти балки сорок лет никто дёгтем не промазывал. Гляди, под настом заболонь трухой изошла. Мой «Урал» весит под двадцать тонн. Ежели левая сторона провалится — ляжем на бок.
Старуха присмотрелась, ткнула носком сапога. Дерево поддалось, брызнула ржавая жижа. Степанна недовольно сплюнула. — Ладно. Твоя правда, новгородец. Прямиком нельзя. Придётся страховаться.
Святогор заглушил двигатель. — Тимка, разматывай переднюю лебёдку, — скомандовал он. — Марья, страхуй настил. Никифор, оставайся у распределителя.
Тимка ловко спрыгнул, таща тяжёлый стальной крюк. Стальной трос с шуршанием пополз со шкива. Пацан, проваливаясь по колено в снег, потащил его на противоположный берег, к вековой, расщеплённой молнией сосне. Никифор закрепил конец троса вокруг ствола. — Готово, барин! — крикнул старик. — Натягивай помалу!
Святогор запустил дизель и потянул рычаг лебёдки. Трос натянулся, зазвенел. «Урал» медленно двинулся вперёд. Колёса первого моста коснулись гати. Брёвна отозвались глухим стоном.
Они прошли половину. И тут физика взяла своё. ХРЯСЬ! Оглушительный треск лопнувшего дерева. Одно из центральных брёвен под левым колесом задней тележки разлетелось пополам. Корма «Урала» резко ухнула вниз, машина завалилась на левый борт. Из-под колеса фонтаном ударила чёрная жижа.
Лебёдка взвыла на предсмертной ноте. — Не газуй! — отчаянно закричал Никифор. — Мост сложится!
Святогор не паниковал. Он мгновенно заблокировал межосевой дифференциал и перевёл раздатку на самую низкую передачу. — Никифор, Степанна — назад! — крикнул он.
Святогор плавно отпустил сцепление. Колёса правой стороны провернулись, цепляясь протекторами за дерево. Левая сторона бешено месила грязь, но крутящий момент, распределённый по всем трём мостам, сделал своё дело. «Урал», натужно ревя и изрыгая тучи чёрного дыма, медленно, скрежеща мостами по обломкам, вытащил свою тяжёлую корму из провала.
Ещё одно усилие — и грузовик всеми шестью колёсами выкатился на твёрдый гранитный берег. Святогор заглушил мотор.
Степанна медленно перевела дыхание, разжав пальцы, которыми она до белизны суставов держалась за приборный щиток. — Ну и силён твой зверь, Ловчий, — тихо произнесла она. — Мой старый путеукладчик тут точно бы разулся.
Святогор вышел из кабины, чтобы осмотреть рессору. Марья уже была на крыше. Девушка приникла глазом к латунной подзорной трубе, направляя её назад. Вдруг далеко позади, над верхушками елей, раздался глухой хлопок. В серое небо взлетели две ярко-красные сигнальные ракеты.
Марья опустила трубу. Её лицо было бледным и сосредоточенным. — Святогор, — негромко позвала она. — Ракеты. «Крестовики» обнаружили, что мы съехали с Тракта. Они пустили патрули в Проран.
Святогор посмотрел на угасающий в небе красный дым. Погоня началась быстрее, чем они рассчитывали. Срез больше не был безопасным убежищем — теперь это была ловушка.

----------

Глава 36. Бой в карьерах

Глава 36. Бой в карьерах
Каменоломни встретили их мёртвым, леденящим сквозняком.
Едва «Урал-Молот» пересёк невидимую границу внешнего карьера, как сырая болотная изморось сменилась сухим, пыльным холодом. По обе стороны от Тракта, уходящего под массивные скальные своды, в сером полумраке высились остовы исполинских довоенных машин. Ржавые стрелы шагающих экскаваторов, похожие на скелеты гигантских тварей, застыли над обрывами, а рваные тросы толщиной в руку уныло раскачивались под порывами сквозняка.
Святогор протянул руку к приборной панели и с глухим щелчком выключил фары.
Кабина мгновенно погрузилась во тьму, нарушаемую лишь слабым, золотисто-синим свечением янтарной закалки на стыках капота да зелёным огоньком манометра. Ловчий опустил на левый глаз окуляр. Настроечные диски внутри прибора мелко зажужжали, переключая линзы в режим ночного фокуса. Тёмный каньон окрасился в серые, призрачные тона.
— Держи левее, Громов, — полушёпотом проскрипела Степанна, подавшись вперёд. — Там старая эстакада для выгрузки руды. Настил крепкий, бетонный, следов не оставим.
Святогор молча крутанул тяжёлый штурвал. «Урал» мягко, почти бесшумно покатился по вековой гранитной крошке.
Но тишина длилась недолго. Где-то далеко вверху раздался глухой, дробный стрёкот двухцилиндрового двигателя. Ему вторил тяжёлый, металлический рокот. — Мотоциклы, — Марья прильнула к боковой смотровой щели. — Два, может, три. И тягач за ними. Тяжёлый, полугусеничный.
Погоня была в полуверсте, прямо над ними. Сквозь вентиляционные колодцы в потолке штольни вниз начали пробиваться резкие, жёлтые лучи ацетиленовых прожекторов. Бандиты искали след.
— Сюда они не сунутся, побоятся, — прошептал из переговорного окна Никифор. — Тоннели-то тёмные, узкие.
— Сунутся, — холодно отозвалась Степанна. — Клыч за солярку и хабар мать родную в топку бросит. Ну-ка, Громов, бери правее. Видишь вон ту щель под скалой?
Святогор присмотрелся. В гранитной стене зияло тёмное, прямоугольное отверстие — старый дренажный коллектор. — Мы там не пройдём по ширине. Тридцать сантиметров запаса.
— Пройдёшь, если руль держать умеешь, — отрезала старуха. — Складывай уши своему медведю, Громов. Живее!
Святогор коротко кивнул Марье. Девушка ловко высунулась из люка и сильным ударом сложила тяжёлые боковые зеркала. Святогор перевёл рычаг раздатки на первую пониженную. Дизель заурчал глухо, на грани остановки.
«Урал-Молот» медленно, словно слепой зверь, уткнулся носом в каменную щель. Виз-з-з-з-ск... Звук соприкосновения металла с камнем был невыносимым. Острый гранитный выступ сдирал свежую краску с боковых медных плит.
— До правой стены два пальца! — ровным, лишённым эмоций голосом доложила Марья. — Держи штурвал ровно, Святогор.
— Знаю, — процедил сквозь зубы Ловчий.
Пятьдесят саженей кромешной тьмы и визга железа показались вечностью. Наконец, стены коллектора расступились. «Урал» мягко выкатился в огромное, гулкое подземное пространство. Это была ремонтная камера подземного депо. Под колёсами блеснули ржавые рельсы узкоколейки.
Святогор плавно выжал сцепление и заглушил двигатель. В наступившей мёртвой тишине было слышно лишь, как на капот капает холодная вода.
— Напрямик не уйдём, — тихо произнёс он. — У них машины лёгкие. На открытом полотне они нас зажмут. Надо резать хвост здесь, в депо.
— И как ты его резать собрался, умник? — Степанна спрыгнула с подножки. — У нас патронов на один хороший замес, а их там десятка полтора.
— Силой не возьмём, возьмём массой, — Святогор указал окуляром вверх, на массивную стальную эстакаду. Там, на ржавых цепях, висел огромный чугунный бункер для засыпки руды. Пять тонн мёртвого железа замерли прямо над узким проходом.
— Баба Степа, цепи живы? — спросил Ловчий.
Старуха прищурилась, затем хмыкнула. — Живы. Противовес там на стопоре держится. Ежели стопор выбить — бункер рухнет вниз.
— Никифор! — позвал Святогор. — Бери кувалду и поднимайся со Степанной на эстакаду. Как дам сигнал — выбивайте стопор. Марья, к бойнице.
— Сделаю, барин, — донёсся из кузова голос Никифора.
Старики, ворча, полезли по ржавой пожарной лестнице наверх. Марья бесшумно скользнула на крышу модуля, устроившись за щитком факеломёта.
Вдалеке, на входе в коллектор, вспыхнул резкий свет. В депо медленно вкатились два тяжёлых двухколёсника, а за ними, тяжело переваливаясь на гусеницах, вполз лёгкий броневик «крестовиков». На его лобовой броне тускло белел нарисованный известью крест.
Они шли осторожно. Луч прожектора с броневика скользнул по борту «Урала». — Вижу его! — заорал кто-то. — Он здесь! На куски...
Щёлк-ДЗИНЬ! Марья не дала ему договорить. Калёный стальной болт, выпущенный из её струномёта, с хирургической точностью вошёл прямо в прожектор первого мотоциклиста. Стекло лопнуло, а следом раздался глухой хрип. Тяжёлый паровик завалился набок.
— Засада! — закричали бандиты. С броневика ударил тяжёлый паровой карабин. Тяжёлые свинцовые пули забарабанили по медной броне «Урала», выбивая искры, но пробить многослойный металл не могли. Святогор, укрывшись за передним колесом, сделал два выстрела из самопала, заставив стрелков пригнуть головы.
Наверху, на эстакаде, Никифор и Степанна стояли у стопорного механизма. — Тяни, калека новгородский! — шипела старуха, наваливаясь на ржавый рычаг. — Сама тяни, ведьма! — хрипел Никифор, занося тяжёлую кувалду. — Уйди с линии замаха!
Старик выдохнул и с силой обрушил пудовую кувалду на заклинившую стальную собачку стопора. КА-А-АНГ! Звук удара перекрыл грохот выстрелов. Стопор лопнул. Тяжёлые звенья цепи с диким, визгливым скрежетом побежали по шкивам.
Пятитонный чугунный бункер рухнул вниз.
Грохот падения был подобен обвалу горы. Пыль и ржавая окалина взметнулись до потолка. Бункер рухнул точно на капот бандитского броневика, смяв его как пустую жестянку. Раздался оглушительный взрыв перегретого котла, во все стороны брызнуло горящее масло.
Второй мотоциклист попытался уйти назад, но рухнувшая масса железа и обвалившейся породы намертво запечатала входной коллектор.
В пещере воцарилась тишина, сквозь которую слышалось лишь шипение горящего масла да глухой кашель Никифора наверху. — Живые там? — крикнул Святогор.
— Живые, барин, — отозвался старик, спускаясь по лестнице. — Только кашлять от этой пыли невмоготу. Степанна, подай руку, нога застряла...
— Держись, новгородец, — проворчала старуха, помогая ему спуститься.
Святогор быстро поднялся в кабину и повернул ключ. Дизель взревел с первого оборота. — Все внутрь! — скомандовал он. — Грохот взрыва Клыч точно услышал. Скоро они поймут, что мы отрезали их патруль, и рванут в обход, чтобы перехватить нас на выходе. Время пошло на минуты. Степанна, показывай дорогу к гермоворотам!
Грузовик, тяжело подминая колёсами обломки рельсов, рванулся вглубь тёмных, неизведанных тоннелей, уходя навстречу финалу.

----------

Глава 37. Сердце и Сталь

Глава 37. Сердце и Сталь
Тоннель шёл на подъём. Тяжёлый шестицилиндровый дизель «Урала» ревел на низких оборотах, сотрясая каменные своды штольни. Под колёсами хрустел вековой щебень, а воздух, струящийся сквозь разбитые смотровые щели, постепенно терял затхлый подземный дух, сменяясь сырым, колючим сквозняком.
Спустя версту безумного бега во тьме, «Урал-Молот» упёрся в тупик.
Окуляр Святогора выхватил из темноты колоссальную преграду. Выезд из Старого Прорана был наглухо запечатан древними имперскими гермоворотами. Исполинские стальные плиты толщиной в ладонь, усиленные рёбрами жёсткости, намертво перекрывали каменный зев тоннеля. На стыке двух створок замер многотонный зубчатый засов, приводимый в движение гигантским чугунным маховиком.
Святогор резко выжал сцепление и заглушил двигатель. — Приехали, — глухо произнёс он. — Ворота закрыты.
Степанна мгновенно выскочила из кабины. Никифор, придерживая раненый бок, полез следом, волоча лом. — Это заградительный затвор сорокового года! — крикнула старуха, взбираясь по ржавым скобам к маховику. — Его запечатали, когда рудники бросили. Никифор, тащи керосин и паяльную лампу!
Старики засуетились у затвора. Металл был покрыт толстым слоем багровой ржавчины и льда. Никифор вогнал лом между зубьями шестерни, пытаясь расшевелить механизм, пока Степанна щедро поливала резьбу керосином. — Ну-ка, новгородец, навалились! — Степанна ухватилась за спицы маховика. — Раскачивай!
Маховик отозвался сухим, мёртвым визгом. Ржавчина держала намертво. — Не идёт, Ивановна! — прохрипел Никифор, утирая пот. — Там вековая накипь! Тут не лом нужен, тут путевой домкрат надобен!
Святогор поднялся на подножку, вглядываясь в глубину тоннеля. Его окуляр зафиксировал далёкие, дрожащие отсветы фар. Погоня настигала их. — Время, Никифор, — негромко сказал Святогор. — Они будут здесь через пять минут.
— Стреляют! — крикнул Тимка из кузова, прижимаясь к бойнице. В глубине тоннеля вспыхнули резкие вспышки. Тяжёлые свинцовые пули с воем полетели вдоль каменного коридора, высекая снопы искр из стен.
Марья вскинула струномёт. Её калёный болт ушёл во тьму, и откуда-то донёсся пронзительный крик и грохот завалившегося парового мотоцикла. Но нападающих было слишком много. Следом в тоннель вошли два полугусеничных тягача Клыча, заливая пространство слепящим светом.
Святогор выхватил плазменный кладенец. Золотисто-синее пламя с гудящим шипением осветило своды. Ловчий шагнул к углу тоннеля. Один из бандитов выскочил прямо на него с топором. Короткий взмах кладенца — и перерубленное топорище вместе с пальцами нападающего полетело в грязь.
Наверху, у маховика, раздался отчаянный металлический хруст. — Лопнул! — закричал Никифор. — Зуб срезало! Сальник разлетелся!
Чугунный маховик, не выдержав усилия лома, треснул пополам. Тяжёлый засов сдвинулся лишь на ладонь. Вручную открыть гермозатвор было невозможно.
Пули ложились всё кучнее, одна из них пробила боковое стекло кабины «Урала». — Все в машину! — рявкнул Святогор, гася кладенец. — Живее!
Никифор и Степанна кубарем скатились с эстакады. Святогор прыгнул за штурвал. — Назад не пойдём, — ледяным тоном произнёс он, глядя на тридцатисантиметровую щель между створками. — Будем бить внатяг.
— С ума сошёл, Ловчий! — Степанна вцепилась в приборную панель. — Там три дюйма калёной стали! Раму согнёшь!
— Не согну, — Святогор выжал сцепление и воткнул первую пониженную. — Никифор! Перекрой клапан обратки! Дай всю мощь на форсунки!
Из кузова донёсся глухой стук — Никифор зажал плоскогубцами медную трубку топливного байпаса, пуская всю солярку напрямую в цилиндры. Дизель взвыл на запредельной, звенящей ноте. Из выхлопной трубы повалил антрацитово-чёрный дым. «Урал» завибрировал так, что с приборной панели посыпалась пыль.
Святогор выровнял штурвал точно по центру стыка. — Держитесь! — крикнул он.
Святогор бросил сцепление и до упора вдавил педаль газа. Три ведущих моста провернулись одновременно. Огромные шины с диким скрежетом вгрызлись в гранитный пол, высекая снопы искр. Двадцать тонн стали и дерева, подгоняемые яростью перегруженного дизеля, рванулись вперёд.
УДА-А-АР!
Звук столкновения был подобен взрыву порохового погреба. Головы пассажиров резко мотнуло вперёд. Степанна прикусила язык, а Святогор едва не сломал пальцы о штурвал.
Но имперская сталь не выдержала. Под чудовищным ударом ржавые петли гермозатвора лопнули с пушечным звоном. Заклинивший засов согнулся дугой, выламывая куски бетона из косяков. Огромные створки с глухим стоном распахнулись наружу, увлекая за собой лавину каменной крошки.
«Урал-Молот» на полной скорости вылетел из темноты тоннеля в слепящий, белый утренний свет.
Машина тяжело ухнула на дорожные выбоины и со скрежетом выровнялась на полотне Тракта. Позади, в обрушившемся проёме ворот, остались крики ярости «крестовиков» и грохот падающих плит — обвалившийся свод тоннеля надёжно запечатал выход из Прорана.
Святогор плавно сбросил газ. Дизель перешёл на ровное, но тревожное урчание — один из цилиндров явно начал постукивать. Грузовик катился по свободному Тракту на юг.
Пейзаж вокруг стремительно менялся. Острые гранитные пики Стыни отступали, уступая место пологим, окутанным туманом холмам. Воздух теплел с каждой верстой. С юга потянуло сырым ветром, пахнущим прелой травой и сладковатым духом Моры.
В кабине было тихо.
Степанна сидела неподвижно, глядя на свои руки, испачканные гарью. В ушах всё ещё звенело от рёва мотора, но внутри воцарялась странная, давно забытая тишина. Она посмотрела в боковое зеркало на убегающие назад снега. Там остался Тёплый Ключ — застава, где она медленно доживала свои дни. Там было холодно и пусто.
А здесь...
Баба Стёпа перевела взгляд на Святогора. Громов молча и уверенно вёл своего зверя вперёд. Из переговорного окна доносился ровный голос Никифора, который уже спорил с Тимкой о температуре воды в радиаторе. Марья тихо напевала какую-то старую песню, смазывая струну арбалета.
У них не было дома, за ними гналась половина Тракта, но в их деревянном тереме на колёсах пахло сосновой живицей, горячим сбитнем и настоящей, живой силой. Степанна потрогала тяжёлый трубный ключ в петле фартука и едва заметно улыбнулась. Она изначально хотела лишь доехать до тёплого приюта. Но теперь, слушая мерный стук поршней, старуха вдруг поняла одну простую вещь.
Она никуда не уйдёт от этой сумасшедшей команды. Дизелю «Урала» всё ещё нужны были хорошие руки, а новгородский неженка Никифор без её присмотра обязательно перетянет какую-нибудь важную гайку.
«Урал-Молот» шёл на юг. Впереди, за пеленой тумана, их ждали новые, ещё неизведанные дороги Тракта. Но теперь они были готовы к любому бездорожью.

----------