Первым ощущением был запах. Антисептик и что-то еще, сладковато-приторное, пахнущее болезнью.

Я резко села, и мир накренился. Голова закружилась, в висках застучало. Я оперлась руками о что-то прохладное и упругое — кушетка, застеленная жесткой, отстиранной до серости тканью. Помещение было маленьким, без окон, освещенное слишком яркой люминесцентной лампой. Белые стены, белый потолок, хромированная раковина в углу. Больница. Слово само всплыло в памяти, точное и неумолимое.

Память вернулась обжигающей волной. Бал. Взрывы. Раненый Виктор, его бледное лицо и алое пятно на ливрее. Моя отчаянная команда туфелькам: «Домой».

Я сорвалась с кушетки, ноги подкосились, и я едва удержалась, ухватившись за стойку с капельницей. На мне было все то же белое платье, сотканное феей-крестной из лунного света, теперь помятое, в пыли.

Дверь открылась, и в комнату вошла женщина в светло-голубом медицинском халате. Молодая, с усталым, но добрым лицом.

— О, вы пришли в себя! — ее голос прозвучал привычно-деловым тоном, но в глазах читалось искреннее облегчение. — Не делайте резких движений. У вас был шок, легкое обезвоживание. Как вы себя чувствуете?

— Где… где мой спутник? — мой собственный голос показался мне хриплым и чужим. — Мужчина, который был со мной. Раненый.

— Ваш… э… муж? — медсестра слегка запнулась.

— Друг, — быстро поправила я. — Он жив?

Девушка — на груди у нее был пластиковый бейджик с именем «Анна» — вздохнула.

— Его сразу забрали в операционную. Ранение серьезное, — ее лицо стало серьезным. — Но врачи делают все возможное. Прогнозы хорошие.

Камень с души свалился, оставив после себя ледяную пустоту. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и снова опустилась на кушетку, чувствуя, как дрожь пробирается к коленям.

— Мне нужно к нему, — прошептала я.

— Сейчас нельзя. Идет операция. Лучше помогите нам. Нам нужно заполнить документы для полиции, — медсестра взяла с подоконника планшет. Ее тон был мягким, но настойчивым. — Характер ранения вызывает вопросы. Похоже на ножевое. Нам нужно вызвать полицию. Как вас зовут?

Полиция. Документы. Мое сердце упало. Любой официальный допрос стал бы для нас катастрофой. У нас не было ничего: ни документов, ни истории, ни малейшего понимания, как объяснить наше появление здесь.

Мозг, отточенный месяцами борьбы за выживание в мире магии и интриг, заработал на пределе. Ложь. Нужна правдоподобная, простая ложь. Я вспомнила истории, которые читала в своем прошлом мире о замкнутых религиозных общинах.

— Элис, — сказала я, называя единственное имя, которое сейчас было моим. — Элис Мёрфи. А его зовут Виктор. Мы… мы из общины.

Медсестра подняла на меня взгляд, ее брови поползли вверх.

— Из общины? — она явно ожидала чего угодно, но не этого. Ее взгляд снова оценивающе скользнул по платью, по моим ухоженным рукам, по моему лицу. — Понимаете, по закону мы обязаны сообщать о таких происшествиях. Ранение…

— Да, — я сделала свое выражение лица максимально простодушным и отрешенным, каким помнила лицо настоящей Элис в первые дни. — Мы отрицаем многие блага цивилизации. Документы, паспорта… для нас это грех. Мы живем по своим законам.

Я произнесла это с такой искренней, отчаянной убежденностью, что медсестра на мгновение заколебалась. Она смотрела на меня, и я видела, как в ее голове борются профессиональный скепсис и жалость.

— Но ваше платье… — начала она.

— Это… для особых случаев. Мы приехали в город по важному делу. На нас напали. Пожалуйста, — я вложила в это слово всю свою искреннюю мольбу, схватив ее за руку. Ее пальцы были прохладными. — Никакой полиции.

Мы молча смотрели друг на друга несколько секунд. Я видела, как в ее глазах боролись долг, подозрение и простая человеческая жалость.

— Экстренная помощь ему будет оказана, это по закону, — наконец выдохнула она, мягко высвобождая свою руку. — Без этого никак. Но вы должны понимать… Дальнейшее лечение, реабилитация, дорогие лекарства — все это уже потребует финансовых затрат. Даже по полису ОМС. А если у вас нет документов… — она не договорила, но смысл был ясен. Деньги. В этом мире даже спасение жизни упиралось в них.

— Хорошо. Я оплачу. Спасибо вам.

— Не за что, — она улыбнулась мне с безмерной усталостью и сочувствием. — Вы нас очень напугали, когда появились у входа. Даже показалось, что возникли из воздуха. Вы оба были без сознания, а ваш друг истекал кровью. И эти странные одежды… Мы сначала решили, что вы артисты с какого-нибудь реконструкторского фестиваля.

Она подошла к кушетке и указала на пол.

— Вашу обувь мы сняли. Положили тут. Очень необычные туфли.

Я посмотрела вниз. Рядом с кушеткой, на холодном кафельном полу, стояли хрустальные туфельки. Они переливались в мертвенном свете лампы. Совершенные, невозможные, они были единственным доказательством того, что все случившееся со мной не было бредом воспаленного сознания.

Я медленно наклонилась и взяла одну из них в руки. Хрусталь был прохладным и живым на ощупь. В нем пульсировала едва уловимая энергия — та самая, что принесла нас сюда. Остался заряд на один прыжок.

Надевая их, я почувствовала знакомую уверенность.

Медсестра, проводив меня до дверей приемного покоя, еще раз строго посмотрела на меня.

— Ваш друг будет в реанимации. Навещать его нельзя. Вам лучше всего отдохнуть, вам самим нужна помощь.

Она развернулась и ушла, ее белые туфли беззвучно скользнули по линолеуму.

Я вышла на улицу, и меня оглушил город.

Грохот машин, резкие гудки, визг тормозов, яркие, мигающие рекламные вывески, кричащие о скидках, кредитах и новых моделях телефонов. Воздух был густым и горьким от выхлопных газов.

Я была дома. В своем мире. В своем времени. Но это не приносило радости. Лишь тяжелое, давящее бремя.

Виктор был там, за этими стенами, между жизнью и смертью. И ему нужны были деньги. Современная медицина, даже «бесплатная», требовала денег. На лекарства, на специалистов, на реабилитацию. Деньги нужны были сейчас. Сию же минуту.

В кармане плаща я нащупала маленький, твердый предмет. Я вытащила его. Это была та самая подвеска в виде цветка льна, которую вырезал для меня Эзра. Я забыла, что положила ее туда утром перед балом. Я сжала ее в ладони, чувствуя, как по щекам текут горячие, беспомощные слезы.

Лунная Дача, моя лаборатория… Всё это было там. А здесь, под ногами, лежал холодный асфальт, в палате умирал мой самый преданный человек, а у меня не было ни гроша, чтобы оплатить его шанс на жизнь.

Я сделала шаг вперед, потом другой. Хрустальные туфельки тихо звенели по мокрому тротуару. Люди, спешащие по своим делам, бросали на меня странные взгляды.

Нужно было идти. Искать выход. Но куда?

Стоя на тротуаре перед больницей, я сжала в кармане деревянную подвеску Эзры. Воздух был густым, пропитанным выхлопами и запахом мокрого асфальта. Я сделала шаг, и хрустальные туфельки тихо звякнули о бетон. Прохожие, закутанные в куртки и пальто, бросали на меня удивленные взгляды. Я понимала их. Девушка в бальном платье из тончайшего белого шелка, похожего на паутину, с идеальной прической и макияжем, стоящая у входа в обычную городскую больницу в промозглый вечер выглядела странно. Прохожие оборачивались, кто-то показывал пальцем, кто-то доставал телефон.

Мне нужно было двигаться. Мысль о Викторе, который остался один в стерильной палате, заставляла сердце сжиматься. Но сейчас мне нужно было найти пристанище. Хотя бы на ночь. И затем придумать, как раздобыть денег. Первое, что пришло в голову — найти свой старый дом и узнать, что произошло. Слова феи-крестной меня не до конца убедили.

Улицы были и чужими, и до боли знакомыми одновременно. Вот тот супермаркет, где я покупала продукты. Вот станция метро, с которой я ездила на работу. Сердце забилось чаще, когда я узнала направление. Мой район был не так далеко.

Мой старый дом, точнее, дом Алины, находился в спальном районе, застроенном типовыми пятиэтажками из светло-серого камня. Сердце бешено колотилось, когда я свернула в знакомый двор. Вот тот самый тополь, под которым я любила сидеть на скамейке, вот покосившийся гараж с ржавой дверью, вот и мой подъезд. И, конечно, они. Неизменные, как сама вечность. Три бабушки, укутанные в платки, сидели на лавочке у самого подъезда.

Я отлично помнила этих троих — Клавдию Петровну, Валентину Алексеевну и Арину Семеновну. Нерушимый триумвират хранительниц сплетен и саг о жизни всего нашего двора. Я знала их слабые места: Клавдия Петровна таяла от лести, Валентина была сентиментальна до слез, а Арину можно было разжалобить историей о сиротской доле.

Я сделала глубокий вдох, натянула на лицо самое невинное и печальное выражение и направилась к ним.

— Здравствуйте, — начала я, и голос мой прозвучал робко и надтреснуто. — Простите, что беспокою…

Три пары глаз уставились на меня с нескрываемым интересом. Самая бойкая, с цепким взглядом из-под очков в толстой оправе, тут же взяла инициативу в свои руки.

— Да, милочка? Что случилось? — первой отозвалась Клавдия Петровна, ее острый взгляд сканировал меня с ног до головы.

— Я ищу одну женщину… Алину Воронцову. Она жила в этом доме. Вы, случайно, не знаете ее?

Наступила мгновенная тишина. Бабушки переглянулись.

— Воронцова? — переспросила Валентина, качая головой. — Алинка-то? Да ты, милок, опоздала. Ее еще весной схоронили. Инфаркт, говорят.

Я закрыла глаза на секунду, давая этой информации улечься. Возвращаться было некуда.

— Ой… — выдавила я, и дрожь в голосе была на этот раз неподдельной.

— А тебе-то она кем приходится? — вкрадчиво спросила Арина, ее маленькие, похожие на бусинки глаза сверлили меня.

Заранее придуманная легенда полилась сама собой, легко и убедительно. Я опустила взгляд, делая вид, что смотрю на свои туфли.

— Я… я совсем недавно узнала, что у меня есть родственница здесь, в Москве.? Мы обе из детдома, поэтому ничего не знали друг о друге. А тут у меня… неприятности вышли. С жильем. Я приехала в столицу с дядей. Мы переоделись, чтобы в столице пофотографироваться на память, туристами себя почувствовать. А у нас чемоданы украли, а дядю порезали, когда пытался остановить воров. Его в больницу положили. А я вот… — я развела руками, изображая полную потерянность. — Решила найти Алину, попроситься переночевать, пока не решу, что делать. А она, выходит… — я снова сделала паузу, давая им проникнуться драмой.

Эффект превзошел ожидания. Валентина ахнула и тут же утерла слезу уголком платка.

— Ой, ты бедная-несчастная! И обокрали, и родственница твоя померла… Куда ж ты теперь, милок?

Клавдия Петровна и Арина снова обменялись многозначительными взглядами. Казалось, между ними прошел безмолвный торг. Наконец, Клавдия Петровна, исполняя роль старшей, изрекла:

— Так и быть. Мы тебя не бросим. У нас тут, милочка, ситуация особенная. — она махнула рукой на подъезд. — Мы, три подружки, вместе живем. Три квартиры на всех в сумме: две сдаем, а в третьей ютимся сами. Клининг иногда вызываем, соцработник приходит. Арина, вот, — она кивнула на хрупкую старушку с тростью, — на инвалидности, ей тяжело. Но все равно, знаешь ли, пыль копится. Хочешь переночевать? Помоги нам с уборкой. Квартиры небогатые, но чистота лишней не бывает.

Предложение было более чем щедрым. Я тут же, с искренней, сияющей благодарностью, которую даже не пришлось изображать, согласилась.

— Конечно! С удовольствием помогу. Я не боюсь работы.

Клавдия одобрительно хмыкнула, и все три бабушки довольно резво передвигаясь, повели меня в подъезд. Мы поднялись на третий этаж, и Арина отперла дверь в одну из квартир. Запах старых книг и ладана встретил меня в прихожей. Квартира была маленькой, заставленной советской мебелью, но уютной.

— Вот. Хозяйка новая на следующей неделе приедет. Как раз прибери тут.

Арина вдруг хлопнула себя по лбу.

— Так, тебе надо одеться во что-нибудь человеческое! Стой, я сейчас.

Она порылась в антресолях в коридоре и вытащила оттуда сложенную стопку ткани. Это были простые, но добротные вещи: ситцевое платье в мелкий цветочек, теплый домашний халат и даже старое, но чистое нижнее белье.

— На, носи, не пропадать же добру. Мое, с молодости еще. Тебе впору должно быть.

Я с благодарностью приняла одежду и тут же переоделась в соседней комнате, с наслаждением ощущая на коже выстиранный до мягкости ситец. Платье я аккуратно сложила и спрятала.

Закатав рукава, я принялась за уборку. Месяцы жизни в мире Элис отточили мои навыки до блеска. Я знала, как экономить силы и движения, как распределять время. Пыль сметалась, полы натирались до блеска, стекла в окнах засияли. Бабушки, наблюдая за моей работой, перешептывались с одобрением. За несколько часов я успела вычистить первую квартиру почти полностью.

Именно в процессе этой монотонной работы я решила проверить свою самую большую гипотезу. Осталась ли у меня магия? Я сосредоточилась на пылинках, что собрались на большой тарелке из серванта, пытаясь магией их переместить в кучку. Ничего не произошло. Ни привычного тепла в груди, ни легкого головокружения. Отчаяние начало подкрадываться ко мне, но я прогнала его. Возможно, все было не так просто.

Тогда я вспомнила о своей маленькой заначке. В подкладке того, первого черного платья, еще со времен Лунной Дачи, мной были зашиты несколько маленьких опалов — концентрированная магическая энергия, добытая с помощью нашего аппарата. Я боялась, что фея-крестная, превращая мой наряд, могла их убрать. Быстро проверив узелок, я с облегчением обнаружила, что в привычном месте на ощупь угадывались твердые маленькие шарики. Опалы были при мне. С этим уже можно было что-то делать.

Мысленно я стала подытоживать свои былые способности. Раньше я могла направлять магию для ускорения различных химических процессов. Сейчас я не чувствовала в себе никакого резервуара силы. Но опалы были внешним источником. Значит, вопрос был в том, могу ли я их использовать.

И тут я вспомнила еще один, почти забытый навык — способность говорить с животными. Дар, данный туфельками. Он не требовал запаса магии, это было что-то иное.

В квартире жил огромный пушистый кот, рыжий и ленивый. Он лежал на подоконнике и с полным безразличием наблюдал за моей возней с тряпкой.

Я закончила мыть пол на кухне и, убедившись, что бабушки в другой комнате, присела рядом с ним.

— Привет, — мысленно послала я ему. — Как дела?

Кот медленно перевел на меня свой взгляд, полный сонного презрения. В его зеленых глазах читалась вся глубина его равнодушия ко всему человеческому роду. Его ответ был коротким и односложным, едва оформившимся в мысль:

— Отстань.

Я не отступила.

— Хорошо тебе тут живется?

— Мешаешь спать, — проворчал в моей голове ленивый голос.

Он не был похож на интеллектуального мистера Уайта, чьи мысли были сложны и ироничны. Этот кот мыслил коротко, односложно, но он ответил! Радость, острая и чистая, вспыхнула во мне.

Я улыбнулась ему.

— Извини.

Кот фыркнул, развернулся ко мне спиной и принялся вылизывать лапу, демонстративно игнорируя мое существование.

Но для меня этого было достаточно. Дар не исчез. Со связью с животными, с опалами в запасе и с головой, полной знаний двух миров, я могла начать строить новую жизнь.

«С этим можно работать», — подумала я, с новым рвением принимаясь за уборку. Первый шаг был сделан. Теперь предстояло понять, что делать дальше.

Пыль стояла столбом в лучах позднего весеннего солнца, пробивавшегося сквозь занавески в квартире, которую я начищала до блеска. Тряпка в моих руках двигалась автоматически, вырисовывая восьмерки на линолеуме, пока мысли мои были весьма далеко. Работа у бабушек – Клавдии Петровны, Валентины и Арины – стала моим временным пристанищем, островком странного, но стабильного быта в этом новом-старом мире.

Они приняли меня, потерянную «племянницу» с трагичной историей, и я платила им чистотой и порядком. Это было просто.

А за стеной, в соседней квартире, жила заноза, вонзившаяся мне в самое сердце.

Аня.

Моя Аня. Вернее, Алины Воронцовой. Моя самая близкая подруга, сестра по духу, с которой мы прошли через детдом, институт, первые неудачные романы, пьяные ночи с пиццей и слезами, и бесконечные разговоры о будущем. И за все то время, что я провела в мире магии, интриг и борьбы за выживание, я ни разу, ни единого чертового раза, о ней не вспомнила.