Безумство храбрых: белогвардейская молодежь в Гражданской войне Скольких бодрых жизнь поблёкла! Скольких низких рок щадит!.. Нет великого Патрокла; Жив презрительный Терсит. Шиллер О МОТИВАЦИИ БЕЛОГВАРДЕЙЦЕВ. К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ

Основная задача, которую дал себе автор настоящего очерка, – поставить перед ученым сообществом и всеми читателями важнейшую, на мой взгляд, проблему мотивации участников Гражданской войны – но не с «красной» (что нам более-менее привычно и знакомо), а с «белой» стороны. Я исходил из довольно простого соображения.

Проблема мотивации белогвардейцев всегда стояла остро в условиях пропагандистской, информационной войны, которую вели противоборствующие стороны с момента разгона большевиками Учредительного собрания. Ее отголоски доходят до нас и сегодня: нередко приходится слышать и читать, что Белое движение ставило-де своей целью восстановление монархии, возврат утраченной собственности (прежде всего земли), обретение материальных благ и чуть ли не возрождение крепостного права и феодальной эксплуатации. В общем, преследовало некие эгоистические, «шкурные» интересы.

Об этом сочинялись революционные песни: «Белая армия, черный барон снова готовят нам царский трон» и т. п. (хотя в белом стане Врангеля попрекали как раз нежеланием восстанавливать монархию). Об этом кричали революционные плакаты и карикатуры: «Богатей с попом брюхатым И с помещиком богатым Из-за гор издалека Тащут дружно Колчака. Радость сытым, радость пьяным, Кнут рабочим и крестьянам, Пыль вздымая сгоряча, Тащит тройка палача» (и тут же лозунг якобы от лица белых: «Земли и фабрики – помещикам и капиталистам, рабочим и крестьянам – веревка!»). Или вот такой плакат: «Деникинская банда» (Деникин сидит на бочках с винным спиртом в окружении попа, буржуя, кулака, интеллигента и вояк под трехцветным знаменем, на котором написано: «Бей рабочих и крестьян!»). Или такой: кулак с хлебом-солью и буржуй с мешком денег приветствуют Колчака, который сидит, благословляемый толстым попом, в окружении вояк и с бутылкой винного спирта под триколором с надписью «Расстрелять каждого десятого рабочего и крестьянина» (стихи под плакатом гласят: «Мы, Божьей милостью, Колчак, Воссесть на Царский трон желаем, Большевиков – всему рычаг – Эй! Расстрелять!.. повелеваем. Живых вогнать рабочих в гроб! По сотне всыпать в зад крестьянам! А Вам, кулак, буржуй и поп, Жиреть, толстеть и быть вам пьяным…»

Победив в Гражданской войне, коммунисты продолжали усиленно творить антибелогвардейский миф, черную легенду, все семьдесят лет своей власти. И даже в наши дни от лиц, симпатизирующих коммунистам, нередко приходится слышать нечто вроде этого: основной контингент белогвардейцев составляли-де «буржуи и дворяне, мечтающие загнать трудовой народ в крепостное рабство и сечь юных девок на конюшне, потому что крестьяне при царизме не могли стать офицерами и тем более бороться за беляков» (даром что крепостное право уже давно сгинуло). А то можно встретить и такое «экспертное мнение» некоего Виктора Мирошкина: «Белогвардейцы – это холуи. Служат исключительно за деньги и звания. Не народу. Придворная шушера. Все сказки про белогвардейскую честь являются вымыслом. Они бились только за личное возвышение и чин. Исключительно боролись за обладание юбок. Танцы, балы, дуэли. Минимальное число высокообразованных среди них. В основном это была каста солдафонов. Выслуживались из низов единицы»[1] .

Подобная пропаганда, популярная в просоветских кругах с самого 1917 г., не выдерживает критики и сразу же рассыпается в прах, сталкиваясь с фактом: абсолютное большинство участников Белого движения не имело в царской России никаких особых привилегий и/или собственности – земель, заводов и фабрик – и мотивировалось совершенно по-иному. Костяк белых армий составляли офицеры, казаки и юношество. Причем к 1917 г. подавляющее большинство офицеров, особенно нижнего звена – это уже не дворяне (кадровое офицерство было в значительной мере выбито в ходе Первой мировой войны), а люди из простого народа, прошедшие наскоро обучение в школах прапорщиков, вчерашние юнкера, кадеты самого разного социального происхождения. И этот основной контингент – «белая» молодежь – руководствовался абсолютно идеалистическими побуждениями, он просто не мог мириться с поруганием своей Родины и устоев русской жизни. Ради того, чтобы этого не допустить, всесословная молодежь России шла на смерть и совершала беспримерные подвиги, жертвуя собой.

Какие мотивы, двигавшие белогвардейцами, донесли до нас мемуары и документы той эпохи? Например, генерал Деникин писал, что все Белое движение пошло с проходившего в начале мая 1917 г. в Могилёве офицерского съезда, на котором генерал Алексеев сформулировал главный лозунг дня – «Спасать Отечество!»[2] . Имелось в виду – спасать государство и армию от разрушения, от развала и анархии, порожденных революцией. По словам Деникина, это было «естественным стремлением народного организма к самосохранению, к государственному бытию». Важным мотивом было также противостояние немедленно проявившимся в ходе революции сепаратистам, начиная с украинцев, грузин, финнов, прибалтов и др.; недаром главный лозунг белых был «За единую и неделимую Россию!».

Вот некоторые формулировки из официальных бумаг Белого движения, позволяющие понять, из каких составляющих сложилась Белая идея, за которую пошли убивать и умирать не менее полумиллиона белогвардейцев.

Манифест о целях Добрармии от 9 января 1918 г. гласил: «Новая армия будет защищать гражданские свободы, чтобы позволить хозяевам русской земли – русским людям – выражать через выбранное Учредительное собрание свою верховную волю. Все сословия, партии и другие группы населения должны подчиняться этой воле. Армия и все те, кто создал ее, должны безоговорочно подчиняться законной власти, назначенной Учредительным собранием».

Сентябрем 1919 г. помечено объявление дежурного генерала штаба Главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России № 195, посвященное организации выставки в честь первой годовщины «со дня смерти великого русского патриота, основателя и верховного руководителя Добровольческой армии генерала Михаила Васильевича Алексеева», в котором говорится: «Эта выставка должна ясно и наглядно показать русскому народу, когда после первых же дней революции все покатилось по наклонной плоскости в пропасть, а при захвате власти большевиками все окончательно разрушилось, Добровольческая армия, совместно с Донскими и Кубанскими казаками, по зову своих Великих Вождей Генералов: Алексеева, Корнилова, Каледина и др., крайне малочисленная в первоначальном своем составе, но весьма сильная, могучая русским духом, глубокою и горячею любовью к своей истерзанной Родине, мужественно встала на защиту поруганного Отечества»[3] .

Вот слова приказа главнокомандующего А. И. Деникина № 2641 от 1 ноября 1919 г.: «В борьбе за спасение замученной Родины от ига преступных насильников вот уже два года бесконечным потоком льется кровь и русского офицера и русского солдата. В первое время существования Добровольческой Армии ее небольшие, но крепко спаянные части творили легендарные подвиги и жили дружной семьей, от генерала до солдата, без необходимости мер принуждения, без применения дисциплинарных взысканий. Умирая рядом за общее великое дело, офицеры и солдаты одинаково встречали друг в друге взаимную поддержку, уважение и доверие…»[4] .

Прекрасно понимал суть дела генерал П. Н. Врангель – и умел выразить ее в словах. В своем выступлении по случаю образования Русского Совета (инспирированного им антисоветского правительства) он сказал, что Белое движение «безграничными жертвами и кровью лучших сынов» вернуло к жизни «бездыханное тело русской национальной идеи». А вот что говорит об этом его приказ № 3130 от 13 мая 1920 г.:

«В случае перехода нашего в наступление мы, на пути к достижению заветной цели – уничтожения коммунизма, можем войти в соприкосновение с повстанческими частями Махно, Украинскими войсками и другими противо-коммунистическими группами.

В борьбе с главным врагом Святой Руси – коммунистами нам по пути все те русские люди, которые, как и мы, честно стремятся свергнуть кучку насильников – большевиков, обманом захвативших власть.

Приказываю: – Всем начальникам при соприкосновении с указанными выше противобольшевистскими группами сообразовывать свои действия с действиями этих групп, имея в виду нашу основную задачу – свергнуть коммунизм и всемерно облегчить и помочь Русскому народу воссоздать свое Великое Отечество»[5] .

Эти слова невольно приводят на память строки философа Ивана Ильина, главного теоретика белой эмиграции, который писал про «рыцарственное движение» белогвардейцев и про его духовную силу, которая проявлялась «не в бытовом пристрастии к родине, а в любви к России как подлинно религиозной святыне»[6] . Да, именно так: эти люди поистине шли в бой за Святую Русь, как они ее понимали, «за дело Божье на земле».

Конкретно это «дело Божье» выражалось в освобождении Отечества от диктатуры незаконно захвативших власть большевиков, диктатуры, направленной против всей исторической России и ее биосоциальной элиты. Это во-первых и в-основных – и тут все белые силы были единомысленны и совершенно бескомпромиссны.

Во-вторых, надлежало восстановить и обеспечить территориальную целостность в полном объеме Российской империи, рассыпавшейся по национальным границам в ответ на крах самодержавия. (Исключение делалось для Царства Польского, «отпущение» коего «на волю» было принято решением Особого совещания еще царского Совета министров 12 февраля 1917 г. Правда, Николай Второй не успел утвердить этот документ, но это уже не имело значения. В марте 1917 г. независимость Польши декларировало Временное правительство, а потом и большевики в декабре того же года.)

В-третьих, владельцам частной и иной собственности, отобранной большевиками, надлежало, естественно, эту собственность вернуть, узаконивать грабеж белые не могли и не собирались. При этом, однако, как справедливо писал один из видных мемуаристов, участник Гражданской войны Н. А. Раевский: «Весь пафос Белой борьбы есть, конечно, пафос войны именно за национальное государство, а не за интересы городской и сельской буржуазии и тем меньше аристократии»[7] .

Наконец, в-четвертых, все белые движения стояли за то, чтобы будущую судьбу России (включая государственный строй) определило законно избранное Учредительное собрание. Такова была вековая политическая мечта русской политизированной публики, за исключением большевиков с Лениным во главе, открыто презиравших идею «Учредилки». Но белые оставались этой идее верны, видя именно в ней воплощение принципа народоправства[8] .

В сущности, вышеприведенная идеология вполне укладывалась в программу партии конституционных демократов («кадетов»), она же Партия народной свободы, превратившейся после Октября 1917 г. в главную партию, противостоявшую большевикам в ходе всей революции и Гражданской войны[9] . Кадеты входили во все белые правительства, самоотверженно работали в белом подполье, нередко жизнью расплачиваясь за свои убеждения. Неслучайно большевиками эта партия не была допущена к первому заседанию Учредительного собрания, а потом и вовсе запрещена как партия «врагов народа». Именно кадеты интеллектуально обеспечивали Белое движение, его общность, выдвигая лозунги, формулируя программные вопросы (аграрный, рабочий, национальный). Но кадеты – это важно подчеркнуть – были против самодержавия как до революции, так, тем более, после нее, соглашаясь в крайнем случае лишь на конституционную, а если говорить прямо – декоративную монархию. А в большинстве своем и вовсе мечтали о парламентской республике. Это отразилось на целеполагании Белой армии.

Конечно, нельзя отрицать, что монархические настроения в белом стане были очень сильны у многих участников, особенно военных, в том числе у громадного большинства командного состава и офицерства армии Деникина, по его собственному уверению. Взять хоть состав белых элитных полков Императорской гвардии, восстановленых с благословения Деникина на юге России: там было представлено множество старинных дворянских родов, для которых монархические убеждения были естественны и неразрывно связывались с собственным статусом. Не случайно общей для всех белых армий была и имперская символика: двуглавый орел (пусть и в разных вариантах) и триколор.

Однако все серьезные исследователи полагают, что монархисты составляли лишь небольшую часть Белого движения и правом решающего голоса не пользовались[10] , что «в целом дух белых армий был умеренно-монархическим» и никаких монархических лозунгов при этом Белое движение не выдвигало, задачу реставрации самодержавия не ставило[11] , и что не следует рассматривать Белое движение в качестве монархического течения, так как никакая монархическая партия нигде его не возглавляла[12] .

Помимо идейно-политических мотивов не менее важным было и то, что массовый характер Белого движения, как недаром отмечал лидер партии кадетов П. Н. Милюков, обеспечивали весьма многочисленные жертвы большевистского режима, испытавшие на себе бесчинства, гонения, грабежи, насилия и убийства со стороны красных еще в дни т. н. «бескровной» Февральской революции, а тем более в дальнейшем.

Но дело, конечно, было не только в личных мотивах, личных обстоятельствах. Эти люди не принимали большевистской узурпации власти и насилия, беспощадного к традиционному русскому общественному строю, русскому жизненному укладу, русской культуре и религии. Насилия во имя коммунистической утопии, ничего общего не имевшей с историческим путем русского народа.

Наконец, рыцари Белой идеи, несомненно, ощущали и исполняли еще одну высокую надличную миссию. Дело в том, что Октябрьская революция (да и Февральская тоже) возникла не на пустом месте, это был апогей той вялотекущей, «ползучей» крестьянской войны и антирусской инородческой революции, что уже давно развивались в нашей стране, порожденные реформами 1860-х гг. Угроза нависла над самим существованием питательной среды русской национальной культуры – дворянством и интеллигенцией («классовыми врагами» революционеров), над ее материальной базой и опорой – миром дворянских усадеб и дворцов имущего класса, с 1902 г. массово громимых и сжигаемых. «Мир хижинам – война дворцам» – этот лозунг имел в те годы вовсе не отвлеченный характер, он был наполнен вполне конкретным злым, разрушительным содержанием. И эту угрозу родной тысячелетней культуре, без сомнения, всем своим существом ощущала образованная часть общества и его верхние, обеспеченные слои, не говоря про истеблишмент. «Бесследно все сгибнет, быть может, Что ведомо было одним нам, Но вас, кто меня уничтожит, Встречаю приветственным гимном», – восклицал Валерий Брюсов задолго до Октября, сравнивая с дикими гуннами революционизированные народные массы. «О, если б знали, дети, вы Холод и мрак грядущих дней», – пророчил Александр Блок. Но многие русские дети не хотели, чтобы настал мрак, и не собирались приветствовать своих уничтожителей, они сделали другой выбор.

Не следует, впрочем, думать, что Белая идея, будучи в то же время Русской идеей, вдохновляла только образованные круги России, а также имущих власть и собственность людей. Если бы цели Белой армии были действительно так далеки от нужд и представлений простого народа, как нам это пытаются представить красные летописцы, то спрашивается: как бы смогли белые продержаться в Гражданской войне целых три года, не имея ни таких мобилизационных возможностей, ни таких запасов обмундирования и вооружений, какие были у красных. «Кулаков, буржуев и попов» для такого дела явно было бы недостаточно. Понятно, что и в цепях пехоты, и в конных лавах, и на боевых судах белогвардейцев массово шли на бой и на смерть сотни тысяч крестьян и разнообразных горожан, одетых в шинели и бушлаты. Их было намного меньше, разумеется, чем в рядах Красной армии, через которые, по разным историческим данным, прошло от 3 до 5 миллионов человек. И все-таки этой огромной красной массе противостояли – и порой с большим успехом – русские люди («простые» и «непростые»), для которых большевистские теории и практики были неприемлемы, которые воспринимали большевистские реформы как поругание Родины и всех устоев национальной русской жизни – от естественного для нас, русских, политического строя до основ веры и культуры. Белогвардейцев, по современным подсчетам, было никак не меньше полумиллиона. Эти люди сумели взять Царицын, Курск и Орел, они стояли на подступах к самой Москве, вызвав панику и истерику у Ленина с присными, а после, уже, казалось бы, разбитые в лоск, – смогли отбить у противника Таврическую губернию и более полугода удерживали Крым.

Спору нет – и это признавали как современники, так и историки из белого лагеря – проблема с мобилизацией солдат и матросов стояла у белых чрезвычайно остро. Да, их было существенно меньше, чем тех, кого большевикам удалось сманить своими щедрыми лукавыми посулами и увлечь мечтами, которым так и не суждено было сбыться. Но ведь откуда-то же брались эти люди – те, кто сражался с большевиками не на жизнь, а на смерть, и не под страхом же расстрелов и заградительных отрядов (их тогда еще не придумали) шли они в бой: их вели, все же, собственные представления о справедливости, долге и правильном порядке жизни. Как известно, под воздействие этих представлений нередко попадали даже и пленные красноармейцы, шедшие затем воевать под белыми знаменами, причем они, досыта хлебнувшие в Красной армии большевистского идейного варева, сражались с особой ожесточенностью, что отмечают все белые мемуаристы. Удачно сформулировал историк С. В. Волков: «Идеология участников белой борьбы не представляла собой какой-то специфической партийной программы. Она была всего лишь выражением движения нормальных людей против ненормального: противоестественной утопии и преступных результатов попыток ее реализации»[13] . Как видно, нормальных людей в России оказалось слишком недостаточно…

Мне хочется внести свою лепту в полемику о мотивах белогвардейцев, участников Гражданской войны. Так случилось, что судьба подарила мне уникальную возможность для этого – и мой долг историка состоит в том, чтобы ею воспользоваться.

Работая с белогвардейскими архивами, я обратил внимание на два важных комплекса документов, свидетельствующих о чрезвычайном массовом (хочу это подчеркнуть!) героизме молодых белогвардейцев. Героизм такого рода в принципе не может питаться низменными, корыстными мотивами: так жертвовать собой, являть примеры такого беззаветного мужества можно только ради высших целей, ради самых возвышенных и чистых побуждений. Я имею в виду, во-первых, многочисленные приказы командования о розыске и возвращении родителям, по их обращениям и требованиям, детей 13–16 лет, учащихся гимназий и реальных училищ, бежавших из родительского дома, чтобы сражаться с большевиками в рядах Белой армии. А во-вторых – наградные листы с описанием подвигов, совершенных героями, представленными к новым чинам, званиям и орденам. Таких наградных листов сохранилось немало, их чтение оставляет сильное впечатление. Об этих комплексах документов, о том и о другом, стоит рассказать по отдельности, тем более, что другие исследователи до сих пор обходили эти архивные массивы молчанием. В этих беспристрастных документах мне видится великая сила убеждения, мощный аргумент против клеветников Белой идеи. Их необходимо ввести в оборот исторической науки.

Начну с наградных листов.

НАГРАДНЫЕ ЛИСТЫ ВСЮР (А. И. ДЕНИКИНА) И РУССКОЙ АРМИИ (П. Н. ВРАНГЕЛЯ) КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК

Всего по сохранившимся архивным материалам Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) и Русской армии я насчитал примерно 280 награжденных. Эта цифра еще ни о чем не говорит, ведь сохранились, понятное дело, далеко не все документы. И в них вообще не отражены белые формирования ни Дальнего Востока, ни Сибири, ни Русского Севера или Северо-Запада. Но если отнестись к этим данным статистически, как к репрезентативной выборке, то можно сделать некоторые важные наблюдения, которые не будут ложными.

Приказанием Главкома ВСЮР № 27 от 15 апреля 1919 г. устанавливалась необходимость при наградных представлениях «более точного составления кратких записок о службе представляемых» и утверждались типовые формы для этого. Поэтому большинство документов, сопровождавших производство в чин при Деникине, содержат интересные дополнительные сведения – о возрасте, социальном происхождении, уровне образования награждаемого (приказы врангелевского периода таких данных не содержат, производство в чин оформлялось в них большими списками «о чинах военных» в сотни имен, но без подробностей). Из них складывается любопытная картина.

Среди награжденных, получивших повышение в чине, – представители самых разных войсковых частей: тут и дроздовцы, и марковцы, и бойцы 1-го инородческого конного полка, Терского казачьего полка, 1-го Горского Моздокского генерала Круковского полка, 240-го пехотного запасного батальона 2-го Лабинского полка, Кавказской Кавалерийской дивизии, Черкесского конного полка, Гусарского Ингерманландского полка, Корниловского ударного, 2-го Офицерского стрелкового, Автомобильной бригады ВСЮР, легкого бронепоезда «Вперед за Родину!», бронепоезда «Генерал Корнилов», Кубанской пластунской дивизии и многих других.

Абсолютное большинство награжденных – молодежь, получавшая повышение за воинскую доблесть: юнкера, подпрапорщики, вольноопределяющиеся, добровольцы становились прапорщиками; прапорщики – подпоручиками и поручиками, хорунжими; единицы – штабс-капитанами или капитанами за особые заслуги. Их даты рождения, сохранившиеся в значительном количестве, говорят о многом: в основном это 1891–1899 гг.; редко встречаются герои старше 30 лет.

Соответствующим было их образование – начальные училища, реальные училища, гимназии, встретился даже выпускник духовной семинарии. Социальное происхождение чрезвычайно разнообразно: кто-то из дворян, но больше – из крестьян, мещан, казаков. Вот несколько выразительных и типичных примеров:

– В. В. Аксенов, студент 1-го курса юридического факультета Донского университета, юнкер, представлен в прапорщики «за боевые отличия как участник 1-го Кубанского похода»;

– Ю. В. Антониади окончил 7 классов средне-учебного заведения за границей – «Американский колледж»;

– В. Д. Белый окончил полный курс Лабинской мужской гимназии и 3-ю студенческую школу прапорщиков;

– А. А. Борисов, из дворян, окончил 7 классов тифлисского реального училища и 2 года екатеринославского Горного института, 4-мес. Курсы Тифлисского военного училища (далее: в.у.);

– П. В. Бируля, сын мещанина, получил домашнее образование, окончил Виленское пехотное юнкерское училище;

– «Общее образование доброволец Веселовский получил в Высшем Начальном Училище (окончил курс) и кончил 2 класса сельскохозяйственной школы. Военное образование получил в отряде полковника Дроздовского»;

– Я. В. Колесников «из казачьих детей Терского казачьего войска», окончил «Высше-Начальное городское училище и 2 класса Терской войсковой учительской семинарии»;

– Г. Шмидт, мещанин, окончил полный курс 1-го Харьковского реального училища и 7 семестров Харьковского технологического института;

– А. М. Сыпченко, из «казачих детей Терского казачьего войска Моздокского отдела станицы Терской». Окончил полный курс учения в Моздокском Высше-Начальном училище и Телавскую школу прапорщиков;

– Ф. Харченко, из крестьян Черниговской губернии. «Выдержал испытание при Рижской городской гимназии»;

– Г. Осадчий, потомственный почетный гражданин Мариупольского уезда Екатеринославской губернии. Окончил полный курс Мариупольской Александровской гимназии;

– Ф. Е. Осадчий, из крестьян с. Любомирки Елисаветградского уезда Херсонской губернии. «Где воспитывался: грамотей»;

– И. Глоба, из крестьян. При Владимирской мужской гимназии выдержал экзамен на звание учителя начального училища;

– В. Шиша, сын надворного советника. Окончил 2-ю Киевскую гимназию и Чугуевское в.у.;

– С. Лазарев, из крестьян. Поступил со 2-го курса юридического факультета Императорского Харьковского университета;

– А. В. Осташевский, из потомственных почетных граждан. Окончил Вифанскую духовную семинарию, Тифлисское в.у.;

– М. Д. Кузьминский, из почетных граждан Черниговской губернии. Окончил церковно-учительную школу, 2-ю Московскую школу прапорщиков.

– А. Н. Янишевский, из крестьян Киевской губернии. Окончил Предмостно-Слободское высшее начальное училище, 1,5 курса на Киевских педагогических курсах, Киевское в. кн. Константина Константиновича в.у. по I разряду.

И т. п. Иногда условную возможность делать предположения о принадлежности к тому или иному сословию дают фамилии – например, дворянскому (Столыпин, Стрепетов, Ермолов) или казачьему (Облап, Башмак) и пр.

Характерно, что в наградных листах встречается весьма немалое число участников Первой мировой войны (далее: ПМВ), уже награжденных различными орденами (как правило, Святых Анны, Владимира, Георгия, Станислава). Но только теперь они сражались против большевиков с такою же доблестью, как еще недавно – против других губителей России, немцев.

Публикуя ниже выдержки из наградных листов, я отмечал, по возможности, даты рождения, социальное происхождение, образовательный ценз награждаемых и, в отдельных случаях, другие выразительные личные детали, так что читатель сможет сам во всем убедиться.

В основном имена и фамилии (отчество нередко не указывалось) отличившихся в бою – русские, иногда украинские. Но встретились мне и православный грек Юрий Васильевич Антониади (имевший также орден «Спасение Кубани»), армянин Айвазов, кавказец Сагид Хоганов, немцы Георгий фон Гросс-Гейм, Эрик Борель, Дмитрий барон Фиркс, Сергей фон дер Нонне, Николай Кольбе… Империя продолжала притягивать своих разноэтничных подданных, готовых сражаться и умирать за нее.

В единичных случаях встречаются личные прошения о производстве в чин, но чаще – ходатайства «общества гг. офицеров» того или иного воинского соединения, а еще чаще – непосредственного начальства; иногда это происходило по выслуге лет. Нередко повышение в чине давалось одним приказом сразу многим представленным, в таких случаях подробности оставались неизвестными (например, встречаются ссылки на приказ по Добровольческой армии № 277 от 1918 г. о производстве в новые чины «за отличия в боях против красноармейцев в период борьбы в Терской области»; и т. п.). Но немало и таких случаев, когда о подвиге представляемого рассказывалось более или менее подробно. Именно эти рассказы и представляют для нас наибольший интерес.

Описанный массив наградных листов относится к производству в чин героев, отличившихся в боях и походах Белой армии на Юге России, начиная с 1-го Кубанского (Ледяного) похода и до конца Гражданской войны. Такова была практика, основанная на убеждении руководителей Добровольческой армии и ВСЮР в том, что в гражданской, братоубийственной войне неуместны обычные награды – ордена, медали – подобные тем, что выдавались на Русско-германской войне (так ее чаще всего именовали в документах того времени: термин «Первая мировая» еще не был в ходу). На других фронтах Гражданской войны – у адмирала Колчака, генералов Миллера и Юденича офицеры награждались боевыми орденами старого режима (орден Святого Георгия давали только у Колчака, но в ходу были другие). А вот на Юге России ордена, кроме Георгиевского, давались только в Донской армии. Более того, генералом Врангелем даже был издан приказ № 3653 от 16/29 сентября 1920 г., весьма категорично аннулировавший выданные Колчаком георгиевские кресты, а заодно и связанные с этим награждением привилегии: «Знаки ордена Св. Великомученика и Победоносца Георгия, пожалованные адмиралом Колчаком за отличия, оказанные в Гражданской войне, – не носить в Русской армии и, впредь до воссоздания Всероссийской власти не осуществлять связанных с ними преимуществ» (это ограничение в правах не касалось, разумеется, тех, кто получил «Георгия» на Германской войне)[14] . Но и из данного правила случались исключения, правда, они обычно касались награждения Георгиевским крестом или Георгиевской медалью за подвиги, совершенные до назначения Врангеля Главкомом ВСЮР[15] .

Таким образом, наиболее популярные награды, принятые в царской России (ордена Святых Анны, Владимира, Станислава, Георгия и др.), продолжались выдаваться Деникиным и Врангелем в очень большом количестве, но… почти исключительно представителям английской, французской, итальянской миссий и другим иностранным подданным, которых считали нужным как-то поощрить за помощь Белому движению[16] . Кстати, бывали и «встречные» награждения, к примеру – король Англии однажды пожаловал генералам А. Драгомирову и П. Врангелю орден с названием«Knight Commander of the most distinguished Order of St. Michael and St. George» , а генералам И. Романовскому и А. Шкуро – даже орден Бани и т. д.[17]

Однако, поскольку подвиги мужества и самоотвержения русских воинов несомненно и безусловно требовали поощрения, а проявивших героизм воинов надлежало как-то отличить, возвысить в глазах окружающих, то вместо выдачи наград обычным делом стало производство в очередной, более высокий чин (а иногда даже и через чин). Это элементарное требование справедливости приводило в ряде случаев к тому, что весьма ответственные командирские функции придавались лично смелым и мужественным, инициативным и распорядительным бойцам, но не имевшим надлежащей теоретической подготовки, не прошедшим курса командирской науки. А это, в свою очередь, вело к понижению в целом уровня командования войсками.

Осознание этого факта подтолкнуло главнокомандующего Русской армии генерала П. Н. Врангеля к учреждению 17 (30) апреля 1920 г. ордена Святителя Николая Чудотворца[18] . В своих мемуарах генерал писал: «В армиях генерала Деникина боевые подвиги награждались исключительно чинами. При бесперерывных боях многие получили в течение двух лет несколько чинов, и в штаб-офицеры и даже в генералы попадали совсем юноши. Являясь по своему чину кандидатами на высшие должности командиров частей и высших соединений, они не обладали ни достаточной зрелостью, ни должным опытом. Необходимо было, кроме чинов, ввести в армии другой вид боевых отличий»[19] .

Новый орден по своему статуту приравнивался к Георгиевской награде, им награждали как офицеров, так и нижних чинов за«выдающиеся воинские подвиги, проявленные в борьбе с большевиками» . Согласно параграфу 8 Временного положения об ордене, «орденом Святителя Николая Чудотворца может быть награжден лишь тот, кто, презрев очевидную опасность и явив доблестный пример неустрашимости, присутствия духа и самоотвержения, совершит отличный воинский подвиг, увенчанный полным успехом и доставивший явную пользу». Обстоятельства, дающие основания для награждения, рассматривала специальная комиссия, а окончательное решение принадлежало «Кавалерской думе», постановления которой входили в силу только после утверждения их Главнокомандующим. Орден имел первую и вторую степени, но личных награждений первой степенью ордена за всю его историю не было, хотя общее число награжденных составило свыше 330 человек[20] .

Первым награжденным (из рук самого Врангеля) стал штабс-капитан Г. В. Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинский, который при штурме белыми деревни Ново-Алексеевки в Крыму, находясь на головном танке 1-го танкового дивизиона, прорвал проволочные заграждения и лично захватил одно орудие. За ним высокую награду стали получать и другие герои-храбрецы.

Я счел целесообразным подать отдельным разделом в Приложении не слишком многочисленные сохранившиеся наградные листы и приказы, сопровождавшие награждение данным редким орденом, с описанием подвигов героев.

«КРЕСТОВЫЙ ПОХОД» РУССКИХ ДЕТЕЙ ПРОТИВ БОЛЬШЕВИЗМА. О МАССОВОМ УЧАСТИИ МОЛОДЕЖИ – НЕСОСТОЯВШЕЙСЯ БУДУЩЕЙ РОССИИ – В БЕЛОМ СОПРОТИВЛЕНИИ

Работая с наградными листами, с приказами и объявлениями главнокомандования Белой армии, я неожиданно натолкнулся на еще один весьма своеобразный комплекс документов, касающихся участия детей и юношества в Гражданской войне на стороне белых.

Характерной особенностью Белого сопротивления, начавшегося сразу же после захвата власти большевиками в октябре 1917 г., с самого начала было массовое участие в нем молодежи – юнкеров, кадетов, гимназистов, старшеклассников и студентов. Это отмечалось обеими противоборствующими сторонами.

В частности, печально известный кровавыми подвигами палач русского народа Мартин Лацис (он же Ян Судрабс) – один из трех высших руководителей ВЧК – писал: «Юнкера, офицеры старого времени, учителя, студенчество и вся учащаяся молодежь… они-то и составляли боевые соединения наших противников, из нее-то и состояли белогвардейские полки… Белая гвардия состояла из учащейся молодежи, офицеров, учительства, лиц свободных профессий и прочих мелкобуржуазных элементов»[21] .

А вот свидетельство из противоположного лагеря. Выдающийся пушкинист Николай Раевский прошел всю Гражданскую войну артиллерийским офицером у Деникина и Врангеля и оставил мемуары, в которых отмечал:

«Началась большевистская революция. Старое поколение, старая русская интеллигенция, обманувшись в своих надеждах, растерялась и опустила руки.

Молодежь взялась за винтовки и пошла в бой. Началась Гражданская война…

В Гражданской войне можно одновременно наблюдать примеры мерзости, до которой могут дойти люди, и в то же время увидеть предельный героизм, предельную красоту духа. И вот эти-то достижения можно было на каждом шагу видеть среди той учащейся молодежи, которая три года билась в наших рядах.

Я не буду подробно говорить о той фактической стороне, которая всем более или менее известна – о Корниловском походе, о нашем наступлении на Москву. Я напомню только, что там, где мы проходили, целиком пустели старшие классы. Аудитории высших учебных заведений обращались в пустыню. Все молодое, честное и сколько-нибудь способное носить оружие шло к нам…

Никогда и нигде учащаяся молодежь, совесть интеллигентного общества, не шла за теми движениями, которые не имели моральные ценности. А к нам шли, несмотря на бесчисленные препятствия, идут и пойдут»[22] .

На протяжении всей Гражданской войны Белая армия постоянно испытывала недостаток бойцов и проблемы с мобилизацией населения. Об этом рассказывают многие документы, встречавшиеся мне в ходе поисков. В приказах главкомов, в отчетах офицеров много говорится о невосполнимых потерях, о сложностях нового призыва, о таянии воинских контингентов, об истекании кровью Белой армии.

В этих условиях молодежь была важным ресурсом для пополнения рядов. Тот же Раевский подчеркивал: «Я верил и верю. Поступал так, как подсказывала совесть. Других не жалел, но и себя не жалел. Если бы оказалось, что мы не правы, пожалуй, пришлось бы стреляться. Слишком много крови. А все-таки я твержу свое. Россию спасут офицеры и “мальчишки”»[23] .

Так было от истоков Белого сопротивления, и даже само выражение «белая гвардия» происходит от молодежи, потому что именно такое самоназвание взял себе студенческий отряд, который с белыми нарукавными повязками защищал от большевиков Москву в октябре 1917 г. (при этом пропал без вести, скорее всего – погиб и оказался в братской безымянной могиле родной дядя моей матери, студент Московского университета Петр Александрович Куликов).

Притягательная сила Белой идеи была чрезвычайно велика именно для юношества – самой искренней, непосредственной и импульсивной части нашего народа. Хотя, правду сказать, воевать за красных, за «светлое царство социализма», как выразился Аркадий Гайдар в своей автобиографической «Школе», тоже находились юные охотники; к примеру, будущий советский премьер А. Н. Косыгин в 1919 г. 15-летним вступил добровольцем в Красную армию. Характерной можно считать песню «Орлёнок», популярную при Советах. Да и на фронты Германской войны нередко бежали сущие дети 15–16 лет[24] . Одной из таких отчаянных девушек, нашедших себя в роли сестер милосердия, была моя родная бабка Таисия Дмитриевна урожденная Забугина, 1902 г.р., о чем ниже. Но она не случайно затем сделала свой осознанный выбор, быстро разобравшись в политической ситуации после падения монархии и развала Империи, – и оказалась в войске Деникина, а в дальнейшем Врангеля. Крушение Родины, извращение ее исторического пути было дле нее нестерпимым, неприемлемым. Вот и пошла она воевать за Белую идею против красных. И таких – молодых, но твердых в убеждениях, непримиримых – было немало; они составили своего рода «крестовый поход» русских детей против большевизма. О чем убедительно рассказывают сохранившиеся документы деникинского периода.

Дело в том, что родители некоторых убежавших из дома на борьбу с большевиками детей обращались с тревогой на имя главкома с просьбой разыскать их и вернуть домой или в учебное заведение. После чего на долю дежурного генерала при Штабе выпадала обязанность, в свою очередь, обращаться к командованию частей с требованием разыскать имярек и доставить «по принадлежности». Занимался этим помощник дежурного генерала, нередко замещавший его, генерал-майор Н. Ф. Эрн. В РГВА сохранились подписанные им объявления и обращения, в которых упомянуты 39 человек таких детей-беглецов 13–16 лет – 38 мальчиков и даже одна девочка – гимназистка Елена Николаевна Ботвиновская 17 лет, которая «из станицы Пластунской скрылась от родителей с целью поступить в одну из частей войск»[25] .

В фонде РГВА хранятся соответствующие объявления только за период с февраля по ноябрь 1919 г. Разумеется, само явление было гораздо шире, чем показывают нам эти относительно немногие сохранившиеся подлинные документы Гражданской войны. Речь в них идет о примерно сорока подростках. Как и наградные листы, эти документы следует рассматривать лишь в качестве репрезентативной выборки. Но, тем не менее, эта выборка объективна, она о многом говорит беспристрастному внимательному взгляду, поскольку содержит в себе зачастую такие подробности, которые трогают сердце современника, рисуя живую картину величайшей русской трагедии, затронувшей самое будущее России.

Публикуя ниже найденные в РГВА документы такого рода[26] , я привожу здесь только наиболее выразительные примеры, способные запомниться надолго, несмотря на сдержанный язык казенных объявлений:

– «В конце января бежали из дома воспитанники 1 Армавирского Начального училища 3 класса Сергей Соколов – 15 л. и 4 кл. Сергей Чубаров 16 л. от роду. Приметы Чубарова – армянин, темный шатен, лицо прыщеватое. Соколов – блондин, сутуловатый, в гимназическом пальто и фуражке» (л. 25);

– «Родители разыскивают сына Георгия Никитина, ученика 4 кл. Ростовского на Дону Коммерческого училища, 15 лет, ушедшего в Армию без их согласия… Приметы его следующие: высокого роста, шатен, прическа на бок, волосы волнистые, одет: черная ученическая шинель, зеленая выпушка, желтые пуговицы, форменная фуражка черная с зеленым околышем, длинные русские сапоги, темно-синего сукна брюки, суконная защитного цвета рубашка, широкий желтый ремень на обратной стороне подпись «Г. Никитин», за правым ухом родимое пятно величиной с горошину» (л. 46);

– «§ 1. Части войск, в коей находятся гимназисты Крымской гимназии Николай Петрушенко 14 лет и Михаил Востриков 15 лет, бежавшие из дому с 7 мая сего года, надлежит направить их в станицу Крымскую, Таманского отдела, к родителям.

§ 2. 10 мая сего года убежали из дому 2 мальчика: Юрий Попов 14 лет, ученик Реального Великокняжеского училища 4 класса, и Николай Кисилев (так!) 16 лет. Части войск, в какую прибудут названные мальчики, направить их в гор. Ставрополь, Романовская ул., дом № 13» (л. 74);

– «Части, в коей состоит доброволец Николай Мелентьевич Феськов 13 лет, сын полковника Кубанского казачьего войска Мелентия Яковлевича Феськова, бежавший из дома 24 апреля сего года, надлежит вернуть его родителям в станицу Новоминскую, Ейского отдела, Кубанской области. Приметы Николая Феськова: роста для своих лет высокого, шатен, лицо круглое и покрыто веснушками, одет в коричневую папаху, суконную защитного цвета рубаху-френч и черные суконные штаны» (л. 75);

– «Части войск, в коей состоит малолетний доброволец, ученик 4 класса 1-го реального училища в ст. Пензенской, Михаил Гавриленко, надлежит препроводить его в названное училище для продолжения учения и сообщить по адресу: станица Пензенская, уряднику Семену Гавриленко» (л. 86);

– «Части войск, в коей находится Геннадий Бабушкин 14 лет, бежавший на фронт в черной шапке, черной черкеске и красных погонах урядника, препроводить на станцию Усть-Лаба, Бабушкину» (л. 88);

– «12 мая скрылся из дома мальчик 14 лет Владимир Сорокин. Части войск, в каковую он прибыл, надлежит отправить родителям, хутор Романовский. Приметы его: 14 лет, небольшого роста, коренастый, блондин, лицо розовое, голова бритая, одет в фуражке защитного цвета, такой же блузе, с тужуркой синего цвета сверху, черных брюках, штиблетах» (л. 92);

– «31 мая сего года скрылся от родителей ученик III Александровского реального училища Владимир Лещенко 14 лет. Приметы его: роста высокого, шатен, серые глаза, хороший цвет лица, одет в парусиновую ученическую блузку и серые брюки. Части, в коей он будет просить о принятии, надлежит его задержать и отправить к отцу, в станицу Новомалороссийскую Кубанской области» (л. 92 об);

– «16 мая сего года скрылся от родителей Павел Андреевич Ляхов 15 лет. Приметы его: брюнет, среднего роста, лицо чистое, гимнастерка защитного цвета, на щеке маленькая родинка, брюки темнозеленого цвета, в башмаках на шнурках, фуражка зеленого цвета, канты желтые» (л. 93);

– «1 июня сего года скрылись от родителей ученики 3 класса Романовского высшего начального училища Михаил Егорович Тихонов 15 лет и Анатолий Сидоренко 13 лет. Приметы их следующие: 1) шатен, карие глаза, одет в серую куртку, под которой гимнастерка защитного цвета, брюки, в сапогах, фуражка железнодорожная и 2) блондин, с серыми глазами, в синей гимназической фуражке, сапогах, серых брюках, серой бумазейной рубахе» (л. 98);

– «16-го декабря 1918 г. бежал от родителей в Добровольческую Армию сын коллежского регистратора Борис Коробко 14 лет» (л. 117);

– «§ 1. 5 марта сего года из станицы Крындачевки от родителей скрылся Александр Стичинский 16 лет, ученик 4 класса гимназии.

§ 2. 16 июля сего года из гор. Кисловодска проживающий у родителей по Шереметьевской ул. № 3 Александр Владимирович Комаровский 16 лет отправился на Царицынский фронт без согласия родителей.

§ 3. 12 июля сего года из завода Акционерного Общества «Саломас» в гор. Екатеринодаре скрылся от родителей Василий Пондопуло 13 лет, гимназист 3 класса. Приметы его: темный шатен, одет во френч, при форменной гимназической фуражке» (л. 134);

– «13 сентября сего года из гор. Одессы от родителей скрылся Лев Ковяр 13 лет. Части войск, в коей состоит упомянутый в объявлении Лев Ковяр, надлежит направить его к родителям в гор. Одессу» (л. 181 об);

– «24 августа сего года скрылся от родителей, проживающих в гор. Ессентуках (курорт), Федор Петрович Булачков, 13 лет, гимназист Ессентукской мужской гимназии» (л. 156 об.);

– «Командиру части войск, в коей находится мальчик 13 лет Иван Грязный, надлежит отправить его в город Армавир Петроградскую улицу, дом без номера, а мне донести. Приметы: рост – средний, волосы – светло-русые, глаза – полукарые, рубаха – белая, босый» (л. 134).

Из этих скупых строк, тем не менее, перед мысленным взором встают славные подростки, порой совершенные дети, с их «розовыми», «чистыми», «круглыми и покрытыми веснушками», а порой «прыщеватыми» (пубертатный период!) лицами, одетые кто во что горазд – иногда в гимназические шинели и фуражки, а иногда и в форменную одежку явно с чужого плеча (в «черной черкеске и красных погонах урядника», в «железнодорожной фуражке»). Кто в сапогах или «башмаках на шнурках», а кто и вовсе «босый», но столь же неудержимый…

Последнее объявление о розыске юного добровольца датировано ноябрем 1919 г. Наступивший затем разгром деникинских формирований подвел черту под попытками этого рода: в документах врангелевского периода мне такие объявления уже не встречались. Но это не значит, что барон Петр Николаевич, лучший из лидеров Белого сопротивления, не осознавал проблему и не искал путей ее решения.

Вообще, надо иметь в виду, что молодежь в России накануне революции представляла собой огромную и чрезвычайно значимую часть населения – почти треть его. И любой российский политик, задумывающийся о будущем страны, не мог не учитывать данный фактор. Врангель видел решение проблемы участия подростков в Белом сопротивлении не в том, чтобы выискивать их в рядах добровольцев и возвращать в родительский дом, а в том, чтобы придать этому молодежному движению организованные формы.

Так, приказом № 3719 от 12/25 октября 1920 г. он постановил: «Принять меры к скорейшему открытию кадетских корпусов и надлежащей постановке в них учебно-воспитательного дела»[27] . Это решение было не случайным, а зрелым, выношенным, ведь полутора месяцами ранее Врангель счел необходимым специально отметить в своем приказе № 3560 от 24 августа / 6 сентября 1920 г.:

«Военные училища и юнкерские школы, как из состава Русской армии, так и казачьи – Донского и Кубанского казачьих войск, подвергшиеся только что серьезному боевому испытанию, выказали столь высокую доблесть, какая по справедливости не может не быть отмечена. Из их действий на полях боя, из их успехов и потерь я убедился, что все эти училища, отлично справившись с возлагавшимися на них делами, готовы и способны и впредь выполнять серьезные задачи по борьбе с врагом за восстановление дорогой Родины.

Вижу, что дело воспитания, а также строевой и тактической подготовки в училищах поставлено правильно, проводится верными руками и стоит на надлежащей высоте.

За такую работу и результаты считаю своим долгом благодарить всех юнкеров, их ближайших руководителей и начальников и всех старших начальников, направляющих деятельность училищ и руководящих ими»[28] .

Эти приказы Врангеля, в их сопоставлении, ясно показывают, что главнокомандующий Русской армии прекрасно понимал место, роль и значение молодежи в Белом движении и предпринимал нужные шаги для ее правильной организации. Но, увы, времени для этого история уже не отпустила.

Какова была судьба тех юношей и девушек, которые оказались в рядах Белой армии, после того, как окончилась Гражданская война и схлынула волна эмиграции, унесшая за рубеж сотни тысяч белогвардейцев? Понятно: кто уехал – в большинстве своем уже не вернулся назад, а принял на себя нелегкий крест апатридов, скитальцев, живших «на чемоданах» в ожидании краха Совдепии, который так и не наступил. Но какая-то часть осталась в России. Что ждало их здесь?

Пример одного из таких оставшихся мне предоставило знакомство со следственным делом моего деда (о коем будет рассказано ниже). По этому состряпанному чекистами делу о «контрреволюционной монархической террористической организации» проходило одиннадцать человек. Двое были приговорены к расстрелу, в том числе мой дед, но второй из двоих – Н. Ф. Яхонтов, племянник легендарного красного генерала А. А. Брусилова – отделался вместо расстрела 10-летним лагерным сроком. Все они пострадали так или иначе благодаря, в основном, излишне откровенным показаниям некоего Александра Георгиевича Бубнова, на личности которого я хотел бы остановиться. Вот что известно о нем согласно протоколу допроса от 23 января 1931 г., сохранившемуся в расстрельном деле № 106754, которое я конспектировал в начале лета 1993 г. в приемной КГБ на Кузнецком мосту.

Александр Бубнов, 1905 г.р., происходил из дворян города Риги; его отец был кадровым офицером царской армии. Как сам подследственный показал при допросе: «В 1918 г. добровольцем вступил в Деникинскую белую армию. Служил рядовым на 5 бронедивизионе тяжелого бронепоезда “Непобедимый”. Там же в Деникинской белой армии служил офицером-подполковником мой отец Г. А. Бубнов. Отец был старшим артиллерийским офицером бронепоезда “Непобедимый”». Обращу внимание читателей: в 1918 г. младшему Бубнову было всего 13 лет – как раз наш случай!

Но что произошло потом? В 1919 г. части, в которых служили отец и сын, были разбиты Котовским; они ушли в Польшу, попали в лагерь, бежали через Бугольмин, Вену, Болгарию, Константинополь – в Крым, к Врангелю. Отец в 1920 г. успел уплыть морем в эмиграцию, а 15-летний Александр остался с матерью, братом и сестрой в Ялте. Поступил там служить рабочим в детскую колонию, скрыв все прошлое. А это, между прочим, означает, что все чудовищное избиение белогвардейцев, оставшихся в Крыму, происходило у него на глазах. Далее из Симферополя юноша с родными подался в Гатчину, где учился в школе Менценбергера, а потом – в Москву, где работал в колонии им. III Интернационала, а с 1925 г. на заводе «Коса». Предварительно окончил 4 класса фабрично-заводского училища, получил профессию кузнеца. Прошлое Александр Бубнов тщательно скрывал. В 1929 г. ушел от матери, жил на койке у приятеля, а в сентябре 1930 г. переехал жить в клуб завода «Коса» на Ярославское шоссе.

Однако подобное тянется к подобному – и Бубнов оказался в одной компании с моим дедом, белогвардейцем-эмигрантом, вернувшимся в 1922 г. с женой из Константинополя в Россию. С ним Бубнов познакомился через своего младшего приятеля Л. С. Сигина, из мещан г. Ленинграда, моториста отдела Мосмеханизации с тремя курсами рабфака, комсомольца с 1927 г., чьи свидетельские показания сыграют в деле роль доноса. Когда Сигин, только что окончивший школу, жил при матери в Клязьминском детском доме, где служил воспитателем мой дед, Бубнов приехал туда к Сигину в гости и так познакомился с дедом.

Их неизбежно должно было сближать и общее белогвардейское прошлое, и общность происхождения – из офицерских дворянских семей. Когда дед с женой и маленьким сыном переехал в Москву, знакомство, по-видимому, продолжилось, Бубнов вошел в общий приятельский круг, стал проводить с ним совместные досуги. Хотя дед мой утверждал на допросе, что редко виделся с Бубновым и не поддерживал с ним знакомства, но из показаний Бубнова выходит другое.

Ордер на его арест был выписан еще 20 января 1931 г., раньше всех других подельников. На анкете, заполненной при аресте, он приписал: «Причин ареста абсолютно не знаю. Прошу поскорее объяснить мне. На все, что знаю, отвечу».

И ответил. Столь подробно, что утопил всех, себя в том числе. Именно его показания, на мой взгляд, в наибольшей степени погубили всех сопричастных к этому делу. На основании этих показаний, данных 23 и 27 января, были произведены и все прочие аресты. В частности, он рассказал под протокол:

«Мне известно, что в Москве сгруппировалась активная антисоветская группировка, состоящая из бывших белых офицеров и бывших кадетов: Севастьянова Б. А. – бывшего офицера флота Деникина и Врангеля армии, сына генерала Краснова, имени не знаю, ибо мне о нем сообщил по секрету Севастьянов, сыновей бывшего, кажется, жандармского полковника Струковых Сергея и Николая Михайловичей, Кишкина М. Н. – бывшего офицера – как говорил Севастьянов, служащего в Свердловском университете (т. е. имени Свердлова. – А.С. )…

Все перечисленные лица в любую минуту смогут выступить против советской власти и, мне кажется, что они своей контрреволюционной деятельностью выражают тесно спаянную контрреволюционную организацию…» (листы дела 102–104).

27 января Бубнов дал дополнительные показания:

«Я входил в группу лиц, контрреволюционно настроенных, занимающихся распространением всевозможных провокационных антисоветских слухов в разных кругах советской общественности.

Входящие в эту группу лица настроены крайне контрреволюционно, часто собираясь под видом совершенно невинных вечеринок на своих квартирах, где в разговорах критиковали советские мероприятия, выражали крайнее возмущение политикой советской власти, в частности выражали недовольство по вопросам лишения избирательных прав бывших людей, перестройства сельского хозяйства и ликвидации, в связи с этим, кулачества как класса, не верили в возможность выполнения пятилетнего плана народного хозяйства, распространяли слухи об арестах и репрессиях со стороны ОГПУ…

Эта контрреволюционная группа возглавляется бывшим морским офицером, служившим в рядах белой армии, отъявленным монархистом Севастьяновым Борисом Александровичем, который кроме этих контрреволюционных стихотворений он имеет очень много их спрятанных. Кроме того Севастьянов отъявленный антисемит…

Когда мы собирались, Севастьянов нас, молодежь, в т. ч. и Струковых, называл своей гвардией и смеялся над комсомольцами. Он уговаривал комсомольца Сигина Л. С. …выйти из комсомола, ибо организация комсомольская из себя представляет болото, объединяющее молодежь, ни к чему не способную, просто бузотеров-болтунов, из-за этого Сигин даже порвал с Севастьяновым связь…

Припоминаю, что еще до 1927 г. как-то в разговоре со мной Севастьянов выразил желание принять участие в террористических актах против представителей советской власти – Сталина и всех вообще членов правительства. В этот момент нас, молодежь, выходцев из бывших людей, он называл доблестной нашей гвардией…

Севастьянов своими действиями, рассказами о прошлом захватывал в целом нас, молодежь, ибо я сейчас еще припоминаю, как я невольно к нему располагал. Было приятно говорить с Севастьяновым на любую тему, т. к. он, кроме рассказов о своих боевых подвигах у белых, о том, как рубил красных матросов, и еще много рассказывал об иностранной жизни, ибо он хорошо образован, владеет несколькими языками» (листы дела 112–113).

С этого допроса началась вся последовательная раскрутка дела, обернувшаяся непоправимыми последствиями для одиннадцати человек, включая невольного доносчика. Такой оказалась плачевная трансформация бывшего юного белогвардейца, силою обстоятельств ставшего свидетелем смертоносного кошмара в залитом кровью Крыму, а затем оказавшегося под советской властью, вынужденного перекраситься, переродиться, сменить «шкуру», надеть маску, которая незаметно приросла к лицу.

Конечно, страшная, наполненная труднейшими жизненными перипетиями собственная судьба в данном случае его не оправдывает. Возможно, он надеялся легко отделаться, жалея свою молодую жизнь, с таким трудом сохраненную. Но ничего себе не выторговал, сдавая друзей, – получил в итоге собственной излишней откровенности 10 лет исправительно-трудовых лагерей, которые отбывал на строительстве Беломоро-Балтийского канала в Медвежьегорском районе Карельской АССР. Дальнейшая судьба его была ужасна, поскольку Бубнов, так и не выйдя, по-видимому, на свободу из лагеря, был вновь судим 20 ноября 1937 г. тройкой при НКВД КАССР, обвинен по статье 58—4–8—11 и расстрелян 9 декабря того же года (реабилитирован 23 мая 1974 г. ВС КАССР). Место захоронения – ст. Медвежья Гора (Сандармох)[29] .

Эта трагическая судьба не может, разумеется, служить поводом для какого-либо обобщения: вот, мол, чем кончили те, кто так хорошо начинал в роковую для Родины годину. Она лишь напоминает о том, в какие жуткие тиски могли попасть те юноши и девушки, которые, искренне начав свою самостоятельную жизнь с честного выбора по уму и сердцу, оказались затем в лагере побежденных и были раздавлены не знавшими пощады победителями.

Однако есть в этой частной истории, конечно, и более масштабный аспект, выходящий за рамки единичной жизни. Ведь в те переломные годы, с 1917 по 1920-й, когда в России совершалась революция и разверзалась бездна Гражданской войны, так и не закрывшаяся по сю пору, поистине решалось все будущее нашей страны. В этом решении непременно должна была участвовать и участвовала русская молодежь, поскольку это самое будущее страны – это и была ее грядущая жизнь, пространство сбывшихся и несбывшихся надежд и ожиданий. Разным политическим фракциям молодежи будущее виделось по-разному. Но одна из этих фракций оказалась после 1920 г. в целом выключена из процесса строительства новой России и уже не могла влиять на него.

Нет правил без исключений. Не всегда, конечно, судьбы бывших юных белогвардейцев складывались в Советской России так трагично, как у А. Г. Бубнова. И не все те юноши и девушки лишились возможности участвовать в судьбах своей Родины. Чтобы уравновесить наши представления о той ситуации, приведу пару примеров противоположного исхода.

Во-первых, вспомним великого ученого Анатолия Петровича Александрова, одного из главных создателей отечественного ядерного щита, трижды Героя Социалистического Труда, президента Академии наук СССР (в 1975–1986 гг.), четырежды лауреата Сталинских премий, лауреата Ленинской (1959) и Государственной (1984) премий и т. д. Хотя официальная биография академика хорошо известна, но мало кто знает и помнит о том, что в феврале 1919 г., будучи 16-летним юношей, юнкером, Александров по велению сердца бежал под знамена Деникина, вступил в ряды белогвардейцев, служил у белых пулеметчиком и геройски сражался, заработав три Георгиевских креста. Однако в 1920 г. он не захотел расстаться с Родиной и с риском для жизни решил остаться в Крыму, в эвакуацию не пошел. Это могло ему дорого обойтись, ибо юноша был схвачен красными, над ним висела угроза расстрела. Каким-то чудом Александров сумел не только сбежать из плена, но и выбраться из ловушки, несмотря на то, что Ф. Дзержинский – один из главных организаторов массового красного террора в Крыму – дал такое указание 16 ноября 1920 г. в секретной шифрованной телеграмме: «Примите все меры, чтобы из Крыма не прошли на материк ни один белогвардеец… Из Крыма не должен быть пропускаем никто из населения».

Судьба хранила будущее светило русской науки – в 1930 г. он окончил физфак Киевского университета и в дальнейшем стал одним из лидеров мировой физики. По-видимому, годы большого научного и личного успеха ученого, убедительные победы Советского Союза в войне и на трудовом фронте сказались на убеждениях академика, а может быть, сыграли роль и карьерные соображения, но в 1961 г., спустя 40 лет после спасительного бегства из взятого красными Крыма, Александров вступил в ряды КПСС и даже стал со временем членом ЦК КПСС (1966–1989).

Во-вторых, я хотел бы вспомнить известного советского писателя, поэта, драматурга и сценариста Евгения Львовича Шварца (1896 г.р.). Его фильмы, пьесы пользовались в СССР большим успехом, особенно в годы «оттепели» были популярны «Дракон» – впоследствии Марк Захаров снял по этой пьесе фильм «Убить Дракона» – и «Тень». Демократически настроенная интеллигенция связывала их пафос с протестом против фашизма, сталинизма и вообще любой диктатуры (в 1977 г. я писал диплом на филфаке МГУ по этим пьесам). Писатель был вполне благополучен и при Сталине, и при последующих правителях, и никто, насколько известно, не попрекал его участием в Добровольческой армии (правда, «Тень» в 1940 и «Дракон» в 1944 гг. были запрещены сразу после премьер, но никакие гонения за этим не последовали). А ведь не просто участником был Евгений Шварц: он вступил в белогвардейцы в самом начале Гражданской войны и даже был «первопоходником» – совершил легендарный Ледяной поход вместе с генералом Корниловым и в дальнейшем был на этом основании окружен особым почетом в рядах Белой армии[30] . Что не помешало ему при советской власти стать успешным литератором.

Наконец, в-третьих, я хотел бы вспомнить замечательного писателя, переводчика, журналиста и детского поэта Самуила Яковлевича Маршака. В годы Гражданской войны Маршак был уже не первой молодости – он родился в 1887 г. и в 1920 г. ему было 33 года – но, все-таки, даже формально еще может считаться молодым. Так вот, не мешает вспомнить, что этот прекрасный поэт, на стихах и сказках которого выросло уже много поколений детей в нашей стране, в те страшные годы сделал свой нравственный и политический выбор, примкнув к Белой армии и поставив свой талант на службу Белой идее[31] . Как пишет его биограф И. Куценко, «С. Я. Маршак заявил о своем прибытии в Екатеринодар в середине октября 1918 г. В местной газете “Родная Земля”, которую издавала группа членов разогнанного Учредительного собрания России, он поместил свои первые, написанные на юге, четыре стихотворения». Сообразно своим дарованиям и убеждениям, он в 1919 г. постоянно работал в деникинской газете «Утро Юга», выходившей в Ростове-на-Дону и Екатеринодаре; в те годы Маршаком были написаны в немалом количестве стихи «резкого антисоветского звучания». Например, такие:

Ленин действует идейно, Он – фанатик, маниак. Но уж Троцкого-Бронштейна Оправдать нельзя никак!

Когда в августе 1920 г. Екатеринодар (ныне Краснодар) окончательно попал под власть большевиков, Маршак удержался в городе в качестве преподавателя английского языка факультета общественных наук только что открытого Кубанского университета. Так начался его успешный путь советского интеллигента. На этом пути он не был ни ущемлен, ни репрессирован, никто не попрекал его белогвардейским прошлым и стихами, подобными вышеприведенному. Как и Шварц, он умер в своей постели – знаменитым и вполне благополучным, пользуясь любовью и поклонением миллионов читателей. Нельзя исключить, что в годы торжества юдократии (1920–1936) национальное происхождение служило для них своего рода охранной грамотой. Но я думаю, что Маршак, как и Шварц, всю жизнь чувствовал себя небезопасно, как бы «на крючке» у своего белогвардейского прошлого, никогда не забывал о нем и о той незримой печати, что горела у таких, как они, на самом сердце.

Этих трех красноречивых примеров достаточно для понимания: несмотря на то, что в целом Россия понесла очень большие нравственные, духовные, интеллектуальные и т. д. потери от гибели и ухода в эмиграцию антикоммунистической молодежи, некоторым из тех, что оказались в стане побежденных, удалось впоследствии включиться в созидательный процесс на благо Родины и народа. Пройдя весьма суровую закалку, они выжили, выстояли и даже творчески состоялись при советской власти, за что им честь и хвала. Но тех, кто пал на полях Гражданской войны под белыми знаменами, тех, кто бежал из России, спасая свою жизнь и свободу, тех, кто был впоследствии третирован вместе со всеми «бывшими людьми», загнан в социально-политическое гетто или репрессирован карательной машиной большевиков, – всех их не вернешь и задним числом не поставишь в ряды строителей России XX века. Их энтузиазм, их силы и дарования в лучшем случае достались другим народам и странам, в худшем – просто расточились, остались без применения, ушли в песок…

Эта потеря велика и, увы, невозвратна.

ЖИВЫЕ КАРТИНЫ ПРОШЛОГО – ИЛЛЮСТРАЦИЯ ПО ТЕМЕ

Выше я вкратце рассказал историю учреждения ордена Святителя Николая Чудотворца. Одним из кавалеров этой редкой награды (всего около 330 награжденных) был, судя по его собственным показаниям на допросах в феврале – марте 1931 г., мой дед Севастьянов Борис Александрович. О своем награждении он узнал уже во время эвакуации в ноябре 1920 г., документального подтверждения этого факта мне обнаружить не удалось. Однако, во-первых, такое награждение – это не то, чем можно было бы попусту хвастать, попав в руки безжалостного врага, готового притянуть каждое лыко в строку. Понятно, что такое обстоятельство могло только усугубить положение подследственного, отяготить его обвинение. Во-вторых, награждение состоялось в спешке и сумятице последних дней перед отплытием из Крыма в Константинополь, а возможно, уже прямо в море, когда врангелевской канцелярии приходилось заниматься куда более экстренными делами и порядок ведения бумаг был нарушен. А в-третьих, документально установленные мною факты, особенно в сравнении с имеющимися в наличии наградными листами, свидетельствуют самым красноречивым образом о моем деде как о человеке, чьи воинские достижения и подвиги позволяют утверждать: да, достоин. Об этом я и хотел бы поведать для примера, выразительного и символичного[32] .

Мой дед Борис Севастьянов, сын полковника морской артиллерии А. Т. Севастьянова, доучивался в Морском кадетском корпусе и должен был весной 1918 г. быть произведен в гардемарины. Но в результате Октябрьской революции все пошло совсем не так, как ожидалось. И даже раньше, с Февраля 1917 г.

Еще будучи кадетом, Борис враждебно встретил Февральскую революцию и примкнул к лидирующей правомонархической группировке, сложившейся в Корпусе в первые же дни революции, во главе с руководящим начальствующим составом и тремя десятками активистов. От слов быстро перешли к делу, создав контрреволюционную монархическую организацию, связавшись с лидером русских националистов и правых консерваторов В. М. Пуришкевичем. Целью было создание сети нелегальных монархических организаций среди кадетов и юнкеров, чтобы затем приобрести оружие и готовить свержение новой власти и восстановление монархии. Но после того, как закончилось продовольствие и был арестован начальник Морского училища контр-адмирал В. А. Карцов[33] , кадеты вынуждены были сложить оружие, так ничего и не свершив.

Тем не менее, положенную практику в мае, июле и августе 1917 г. Борис прошел на эсминце «Внимательный» в Гельсингфорсе, где не раз, надо полагать, встречался со старшим братом Георгием, мичманом с эсминца «Механик Зверев», известным тем, что выгнал со своего судна делегацию Центробалта, возглавлявшуюся Федором Раскольниковым[34] . Был ли Борис свидетелем «бунта» Георгия против Центробалта – точно знать нельзя. Но настроение старшего брата, его резко отрицательное отношение к революции, информация о провокациях и кровавых большевистских расправах над офицерами в Гельсингфорсе, о столкновении Георгия с Раскольниковым и Дыбенко – все это, без сомнения, стало Борису хорошо известно. Его отношение к «красным» должно было сформироваться вполне однозначно уже тогда.

В протоколе допроса деда есть такие слова об этой гельсингфорсской практике: «Припоминаю, что во время моего отсутствия из военного училища в 1917 г. в мае месяце я, вращаясь среди революционно настроенных военных, солдат и матросов, помимо всякого желания одел красную ленточку, а когда вернулся снова в военное училище – изорвал ее на куски, чем самым доказал своим единомышленникам по монархической организации, что остаюсь преданным монарху, после чего мои товарищи перестали меня бойкотировать» (листы дела 32–33). Какая прелесть! Он, кажется, до конца дней стыдился своего поведения и даже на допросе в ОГПУ оправдывался за эту ленточку, храня верность былым убеждениям, хотя не ко времени и не к месту …

Октябрьская революция только многократно усугубила проблемы юного кадета. Перспектива служить большевикам не манила, мягко говоря.

В феврале или марте 1918 г. Борис, во власти мрачных чувств, писал своей старшей сестре Александре: «Теперь такое время настало, что, заглядывая в будущее, не только даже серых будничных дней не видишь (я уже о светлых и не говорю) но и не видишь, кроме тьмы, ничего… Подумываю я взять из корпуса свои бумаги, хотя до окончания остался месяц с небольшим, но окончание даст лишь звание “гражданина офицера”, т. е. наложит на меня известные обязательства, а я хочу быть вольным, как птица, ибо недаром говорится, что «каждый есть скульптор личной своей жизни». В письме есть горькие строки о «всей той гадости, которая царит теперь всюду». Рухнула ясная, отлаженная, полная смысла жизнь…

Большевики, однако, обогнали Бориса в его намерениях, попросту разогнав кадетские корпуса и юнкерские училища, справедливо видя в них рассадник контрреволюции. В отличие от старшего брата, на которого хотелось равняться, Борис не был торжественно выпущен из привилегированного Морского корпуса корабельным гардемарином и не получил назначения, к которому так готовился. В марте 1918 г. Борису таки пришлось просто забрать свои документы, но… из уже закрытого большевиками Морского корпуса. Рассыпалась и кадетско-юнкерская монархическая организация.

Картина мира и перспектива жизни, дотоле ясные и понятные, стремительно менялись. Начиная с декабря 1917 г., когда он был еще в Петербурге, в Корпусе, ему уже стали делать предложения нелегально отправиться на Дон[35] или же принять участие в террористической организации против членов советского правительства, которая возглавлялась Савинковым. Борис тогда отказался, не дозрел еще.

Осенью 1918 г. Борис ненадолго оказался в г. Новгороде во вновь организуемой речной красной флотилии. По сведениям ЦГА ВМФ: «Севастьянов Б. А. 14 октября 1918 г. направлен Штабом Балтийского флота в распоряжение начальника Волхово-Ильменской военной флотилии и с 19 октября по декабрь 1918 г. значится в списках личного состава 1-го отряда этой флотилии чином для поручений при начальнике отряда. 30 декабря отчислен от службы и из списков флотилии ввиду расформирования ее 1-го отряда и направлен в распоряжение Штаба Балтийского флота»[36] .

Прибыв в Петроград на Новый 1919 г., Борис оказался в атмосфере хаоса и распада, бессмысленного и беспощадного русского бунта. В котором легко было потерять себя, встать на сомнительный путь.

Пришло время определяться. Всё неожиданно решилось в считаные дни. В Петрограде Борис попал во власть случая, поскольку зашел на курсы Усовершенствования комсостава – бывшие офицерские классы, чтобы поинтересоваться насчет работы, а встретился там со знакомым: выпускником Морского корпуса мичманом Борисом Алексеевичем Эвертом[37] . Который в очередной раз поставил Бориса перед выбором, предложив ему бежать нелегально на юг в ряды Белой армии, гарантируя документы и деньги. Видимо, к тому времени дед уже достаточно насмотрелся всякого у красных – и созрел для судьбоносного решения. На этот раз он дал свое согласие.

Родителей спрашивать не стал. По его словам: «Семья моя о моих планах и отъезде ничего не знала, и мы из Ленинграда выехали на Жлобин и Оршу 14.01.19 г.».

В январе 1919 г. Донская и Добровольческая армии были уже объединены в Вооруженные силы Юга России, это была грозная армия не покорившейся большевикам страны. Туда Борис и устремился всей душой, отвергавшей большевизм.

В материалах допроса деда находятся живописные подробности его одиссеи, некоторые из них стоит упомянуть здесь.

Но прежде всего – документ:

«На 1919 г. значится мичманом в списках личного состава Морской обороны Азовского побережья (белых) в следующих должностях: на апрель и май – командир дивизиона моторных катеров-истребителей, на июнь – командир парохода “Гидра”.

Приказом главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России № 47 от 25 апреля 1920 г. произведен за боевые отличия в лейтенанты»[38] .

Сведения эти не только скупы, но и не вполне точны, как выяснилось мною при дальнейших исследованиях. Что стоит за ними?

Молодые люди добирались к белым своим ходом, как могли, в разбитых поездах, в теплушках. Не обошлось без приключений. Выйдя на полустанке где-то в заснеженной степи умыться утром, они по сохранившемуся на них красному шелковому белью были опознаны как офицеры и взяты под арест петлюровцами. По словам Владимира Колниболоцкого, разделявшего с Борисом заключение в Бутырках в 1931 г., а в 1982 г. встретившегося с моим отцом и многое рассказавшего под диктофон: «Их привели в комендантский пункт. Там сидел петлюровец в голубом… яро украинского вида, с чубом и очень таким ярким… и говорил по-украински. Он посмотрел их документы, улыбнулся, порвал их и начал писать новые. Написал уже по всей форме и сказал, что с вашими документами вы далеко не уедете – вот вам. Это был белогвардейский агент у петлюровцев. И они отправились дальше, приехали на Юг».

В ходе допроса в 1931 г. Борис показал: «Фронт мы переходили нелегально трижды: первый раз “Петлюра – красные”, второй раз “Петлюра – Григорьев” и третий раз Петлюры и Деникина. Несмотря на трудности мы в Одессу приехали благополучно около 15.02.19 г.». Выяснилось, однако, что в Одессе на флоте вакансий нет. Приключения продолжились.

Период службы и боевых действия деда в Белой армии частично излагается ниже по его собственным показаниям. Это был славный путь, отмеченный назначениями (начальник дивизиона катеров, командир корабля, лейтенант, старший лейтенант) и наградой (орден Святителя Николая Чудотворца). Но есть несколько эпизодов, которые мне удалось обнаружить в иных документах и даже в литературе. Они заслуживают воспроизведения.

Борис прибыл в Белую армию в критическое, трудное для нее время. Как писал в своем приказе № 500 от 18 марта 1919 г. А. И. Денинкин: «Города, деревни и станицы переполнены дезертирами и уклоняющимися от воинской повинности, в то время, как армии истекают кровью в последней, может быть, борьбе».

«К весне 1919 г. в Крыму было три силы: союзники (мощная французская эскадра под командованием адмирала Амета, сухопутные войска полковника Труссона и несколько тысяч греков); Крымско-Азовская армия под командованием генерала А. А. Боровского и слабейшее – не обладавшее реальными возможностями для поддержания своей власти – правительство С. С. Крыма[39] . Было очевидно, что если добровольцы и союзники откажутся от участия в защите полуострова от большевиков, то правительство Соломона Крыма падет – своей вооруженной силы у него не было»[40] .

Тем временем большевики, не встречая фактически никакого сопротивления, вели хорошо организованное и спланированное наступление. В конце марта 1919 г. началась эвакуация Симферополя, а 5 апреля союзники заключили с большевиками перемирие. 15 апреля французские и греческие войска стали покидать Крым.

Судьба Крыма, Керчи, Крымско-Азовской армии висела на волоске. 5 апреля 1919 г. правительство Крыма было вывезено в Туапсе и Новороссийск. Одновременно 4–7 апреля 1919 г. произошла эвакуация морем из Одессы воинских контингентов Антанты, а также местной администрации и гражданского населения, бежавших от лица красных. В результате Одесса оказалась занята малочисленными отрядами атамана Григорьева (тогдашнего союзника Красной армии), порядка всего полутора тысяч человек, которым достались огромные трофеи. Для белых это была очень большая потеря, почти катастрофа.

А вскоре, начиная с 1 мая, Красной армией оказался занят весь Крым, и только Керченский полуостров оставался в руках белогвардейцев, которые смогли удержать Акмонайский перешеек – ключ к полуострову. А на остальной территории возникла Крымская Советская социалистическая республика, было создано красное правительство, временным председателем которого стал Дмитрий Ульянов – младший брат Ленина, а должность наркомвоенмора исполнял Павел Дыбенко, имевший репутацию душегуба.

Первая попытка перехода белых в контрнаступление была предпринята уже 27 апреля, но особого успеха не имела. Красные по 24 июня 1919 г. удерживали Крым.

Именно в эти трудные для Белого дела дни дед Борис оказался в самом пекле, на острие белой контратаки, он рвался в бой. Доблестный мичман Севастьянов не раз упоминается в документах той раскаленной эпохи.

Но кто и когда именно сделал Бориса мичманом, коли он, формально не окончив Морской корпус, не бывал даже гардемарином, а лишь «чином для поручений»? Вопрос любопытный, поскольку никаких сведений о том, что мичманом его назначили красные, нет.

Прибыв в Одессу в первой половине февраля, Севастьянов и Эверт не смогли сразу устроиться на службу из-за отсутствия вакансий. Пришлось поступить в качестве охранников на пароход, перевозивший из Одессы несколько ящиков денег для Белой армии в Мариуполь. Как выяснилось по архивным материалам, это был транспорт № 131 «Маргарита», что следует из списка лиц, находящихся на его борту, где под № 52 числится мичман Борис Эверт, а под № 58 мичман Борис Севастьянов. Но Эверт-то официально получил мичмана еще в 1916 г., а вот дед…

Это самый первый из всех обнаруженных документов, где дед фигурирует в чине мичмана. Рапорт № 88 на имя главного интенданта Новороссийска с просьбой о «зависящем распоряжении» насчет выдачи сахара, к которому прилагался указанный список, имеет дату по старому стилю 19 февраля[41] . Таким образом, поскольку «Маргарита» была в пути целую неделю, следовательно, 13 февраля 1919 г. по старому стилю Борис Севастьянов уже называл себя мичманом. То есть, с самого прибытия.

Это чин закрепился за ним в следующем документе, выданном уже в Симферополе, на котором стоит дата 16 февраля[42] .

С тех пор и до повышения в чине Борис Александрович всюду также именуется мичманом. Но из всего сказанного следует только одно: в этот чин он произвел себя сам в момент представления по прибытии из Петрограда в Одессу. Ничего другого предполагать не приходится. Знал ли Эверт про такое самозванство, неизвестно, но, видать, промолчал.

Впрочем, что ни делается – все к лучшему. Звание мичмана дед Борис поистине не постыдил. Своим доблестным поведением он внес существенный вклад в отвоевание Крыма у красных, которое состоялось при его активнейшем участии. Вот один из обещанных эпизодов, который удалось найти вне допросных листов (на следствии Борис предпочел о нем умолчать).

Когда началась эвакуация местностей Крыма, Бориса вызвал генерал-квартирмейстер Коновалов и как моряку предложил вывести из Феодосии в Керчь три катера (Феодосию ждала скорая сдача, а Керчь стойко держалась). Команду для этих катеров предложил взять из состава мотокоманды. Борис взял с собою 15 человек. Катера оказались совершенно в негодном состоянии и требовали немедленного трехдневного ремонта. Штаб армии на это согласился. Все это произошло в конце марта 1919 г., как о том свидетельствует архивный документ[43] .

В документах Военно-морского архива на апрель и май 1919 г. дед значится мичманом в должности командира дивизиона моторных катеров-истребителей, а в июне командиром парохода «Гидра». Но в действительности пароход появился много раньше, предположительно в конце апреля 1919 г. Таким было первое серьезное назначение деда, и он его вполне оправдал.

8–9 мая защитникам Керченского полуострова пришлось выдержать вылазки красных партизан, обосновавшихся в каменоломнях близ города. После подавления этого выступления белые войска готовились к атаке 10 мая, но сроки были перенесены, и общее наступление началось лишь 18 июня. Однако частичный успех у белых был уже в мае, причем именно благодаря Борису Севастьянову: 11 мая 1919 г., командуя пароходом «Гидра», он спас шедших в наступление лейб-драгун и решил судьбу боя у хутора Чабаненко на Арабатской стрелке. Об этом есть надежное свидетельство.

В 1928 г. в Париже начал выходить выпусками сборник «Лейб-драгуны дома и на войне», где в первом же выпуске размещены мемуары Н. Главацкого «От Азовского моря до Курской губернии туда и обратно. Воспоминания о походе Лейб-гвардии Драгунского эскадрона Добровольческой и Русской армии в 1919 и 1920 гг.», там автор «набросал… отрывки своих личных воспоминаний». Он, в частности, пишет про 1919 г.:

«4 мая лично прибывший в Акманай начальник штаба полковник Шукевич передает приказ о наступлении вновь сформированного так называемого Арабатского отряда под командою полковника Римского-Корсакова. Отряд этот, состоящий из Л.-гв. Драгунского эскадрона с приданным ему пешим полуэскадроном св. Кирасирского полка кир. Ея. Вел. (поручика Максимова), двумя катерами, “Барабанщиком” и “Верой”, вооруженными легкой пушкой и 4 пулеметами (плоскодонные, они должны двигаться по мелкому Сивашу), – со стороны Азовского моря отряду должны содействовать огнем и всячески помогать связью с английской эскадрой, передвигающейся на север вдоль стрелки, параллельно движению Арабатского отряда, вооруженные пароходы “Гидра” и “Гр. Игнатьев”

На рассвете полуэскадрон, шедший в голове, обстреляв заставу красных, отбросил их к Чакраку. 10-го, после перестрелки, длившейся сутки, красные, занимавшие высоту к северу от Чакрака, отошли за Сиваш, а полуэскадрон занял деревню… Полуэскадрон полковника Александровского 11 мая, выдвинув охранение нескольких пеших постов вдоль Сиваша и поперек стрелки, занял к вечеру хутор Чабаненко… У самого хутора случайно стал с 2-мя гочкисами[44] и 4-мя пулеметами пароход “Гидра” под командой мичмана Севастьянова, с 12 человеками экипажа…

В 11-м часу ночи посты открыли стрельбу и загрохотали залпы и пулеметы со стороны Сиваша. С среднего поста прибежал драгун и донес, что впереди наступает цепью большевистский десант, силой человек в 300. Как они высадились на берег и неслышно подошли, не удалось вовремя заметить, так как стояла абсолютно черная ночь, а ветер дул на Сиваш. Тотчас же заняв окружающий хутор частокол и лошадей спрятав во дворе, где было два выхода, полковник Александровский открыл огонь пачками[45] . В то же время с моря, в самый центр большевиков, было выпущено по личному почину мичмана Севастьянова, сразу оценившего обстановку, несколько очередей из пушек и пулеметных лент. Результат получился поразительный. Опешившие красные, думавшие уже забрать “кадет” голыми руками, дрогнули и, повернув, стали палить пачками друг в друга, в упор, ничего не видя в темноте. Драгуны, оставив лошадей во дворе, отошли к морю, а несколько даже влезли в воду. Удачно проскочивший назад конный ординарец успел сообщить о случившемся в Чакрак, и главные силы тотчас вышли на выручку. Большевики, под продолжавшимся дождем пуль из “Гидры” и залпов из-за частокола со стороны драгун, теряя и от собственных пуль своих, бежали на Сиваш, торопясь уплыть на ту сторону, и побросали своих раненых и убитых…

Чудом спаслись благодаря панике среди красных и умелому огню “Гидры” лейб-драгуны. Этим столкновением отряд был подготовлен к дальнейшему удачному выходу из стрелки»[46] .

Не знаю наверняка, но похоже, что этот столь успешный бой был боевым крещением деда. В данном свидетельстве речь идет о мае 1919 г., все основные его подвиги были еще впереди, но уже и тут он предстает как инициативный, храбрый, умелый и лихой командир, способный изменить ход событий, и отличный боевой товарищ.

В дальнейшем силою обстоятельств самопроизводство Бориса Севастьянова в мичманы (при том, что он и в гардемарины-то не был произведен обычным порядком) было раскрыто деникинской службой контрразведки, но с учетом его боевых заслуг данный факт не только не повлек за собой разжалования, но и был легитимирован задним числом. Как свидетельствует архивный документ, приказом главнокомандующего ВСЮР А. И. Деникина № 2103 от 30 августа 1919 г. ряд старших гардемаринов был произведен в мичманы. Среди них – окончивший Морское училище старший гардемарин Севастьянов Борис[47] . Но уровень его полномочий временно понизился: в конце августа деда отправили в речную Волжскую военную флотилию под Царицын[48] , где дали командовать катером.

Со слов В. А. Колниболоцкого известно, что Борис Александрович совершил «несколько набегов по Волге на пристани и на корабли советские». Это похоже на деда, он был инициативен и не мог сидеть в ожидании приказов сложа ручки, хотя мог и не рассказывать всего следователям. Но так или иначе, а в ноябре 1919 г. под натиском красных флотилия поспешно отступила, так как личный состав был отправлен вперед в Мариуполь, то катера попали в плен. Чтобы и самому не попасться в руки врага, дед с командой, брошенные при бегстве белых на произвол судьбы, без катеров, едва ушли из Мариуполя на какой-то рыбачьей шаланде. Однако до Керчи, все-таки, добрались благополучно.

Крым, однако, красные до конца взять в те дни так и не смогли. Генерал Яков Слащёв собрал Крымский корпус из обломков всего и вся и отстоял полуостров. А вскоре барон Врангель, приняв главное командование над Белой армией, сумел вдохнуть в нее новую жизнь, где вновь было место и надеждам, и подвигам. 21 марта барон отправился из Константинополя в Крым, чтобы спасти, что еще было возможно. Вскоре, уже в мае, врангелевцы проявили себя лучшим образом: «Разгром XIII Советской армии показал красному командованию, какая грандиозная работа произведена новым Главнокомандующим в деле организации армии в Крыму, и какую мощную силу представляет возрожденная Русская Армия»[49] .

Все это сразу же сказалось на судьбе деда Бориса: люди его типа стали остро востребованы, им было воздано должное. И стоило деду вновь оказаться на переднем крае событий, как он снова развернулся во всей красе своего воинского дарования.

Борис остался в Крыму и продолжал защищать Керченский полуостров, поскольку уже 2 мая по новому стилю принял решающее участие в отчаянно рисковой боевой операции – налете на бухту и порт Мариуполя, окончившемся для белых триумфально: один из боевых кораблей красных был потоплен прямо у причала, а другой – уведен из бухты со всем имуществом и вооружением.

Именно этот, один из ряда его подвигов весны – лета 1920 г., даже вошел в литературу, историческую и художественную, и о нем узнали многие тысячи читателей (конечно, без имени героя). О чем подробно будет рассказано ниже, а здесь я только процитирую «Приказ Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России «25» апреля (ст. ст. – А.С. ) 1920 г. Город Керчь. № 47. По личному составу»:

«Производятся за боевые отличия:

…………………………………………….

В лейтенанты:

Мичман Севастьянов Борис

…………………………………………….

Генерал-лейтенант (Врангель)»[50] .

Особо подчеркну: производство в чины совершалось в России либо «по линии» (то есть по выслуге лет), либо «по избранию» (то есть по усмотрению начальства). В данном случае имеет место второй вариант со специальной формулировкой «за боевые отличия». Это, само собой понятно, очень важно.

В следующий раз дед Борис отличился вместе со многими другими, приняв участие в боях, которым посвящен «Приказ Вооруженным силам на Юге России. В Севастополе июня 26 дня 1920 г. № 118»:

«В воздаяние беспримерных воинских подвигов храбрости, отменного мужества и беззаветного самоотвержения, проявленных Вторым Отрядом судов Черного моря, в составе: канонерских лодок “Страж”, “Грозный”, ледоколов “Ледокол № 1”, “Гайдамак”, речных канонерских лодок “Алтай”, “Урал”, катеров: “Мария”, “Азовец”, “Никола Пашич”, “Дмитрий”, “Пантикапея”, “Меотида”, при высадке десанта 23 мая с.г. у деревни Кирилловка и в бою при этой операции за освобождение Родины от врагов ее, награждаю названные суда Отряда вымпелом ордена Святителя Николая Чудотворца.

Главнокомандующий, генерал (Врангель)

Командующий Черноморским флотом, вице-адмирал (Саблин)»[51] .

Эта награда не была персональной, но и отделить от нее деда нельзя, ведь упомянутым в списке катером «Азовец» командовал не кто иной, как он. А операция была нешуточной, ведь именно благодаря этому десанту врангелевцы совершили овладение Северной Таврией: «Организованная Русская армия 25 мая перешла в решительное наступление, нанося главный удар группой генерала Кутепова со стороны Перекопа и вспомогательный 2-м корпусом генерала Слащева, высаженного у Кирилловки. В упорных 12-дневных боях XII-я советская армия[52] в составе 3, 15, 52, 29 и латышской стрелковой, 2-ой кавалерийской дивизии, бригады 15 дивизии и запасной кавалерийской бригады были разгромлены…»[53] .

Нельзя отделить деда и в целом от славы моряков-белогвардейцев, о которых уже в самом конце славной крымской эпопеи главком Русской армии Врангель в своем приказе № 3578 от 26 августа / 8 сентября 1920 г. высказался с итожащей силой:

«Начиная с мая месяца нами был проведен целый ряд крупных десантных операций… Флот несет одновременно беспрерывную службу по охране Азовского и Черноморского побережья…

Считаю своим долгом отметить блестящую работу флота и принести глубокую благодарность Командующему флотом адмиралу Саблину и всем чинам флота за их беззаветную работу на славу Родины.

Ура Орлам Русским морякам!»[54] .

Мой дед Борис Севастьянов был не только смелым, умелым и находчивым военмором, «орлом», но и удачливым. Он быстро ориентировался в обстановке, чтобы принять правильное решение, успех сопутствовал ему в боях. Каких высот он мог бы достигнуть, если бы не революция, перевернувшая всю русскую жизнь с ног на голову!

В августе 1920 г. дед Борис совершает свой новый подвиг, за который он был не только произведен в старшие лейтенанты, но и отмечен редчайшей за всю Гражданскую войну наградой. Обо всем этом он сам рассказал на допросе так:

«Командуя этим же ледоколом “Азовец” в августе, я был отправлен под Темрюк, занятый красными частями, где должен был поступить в распоряжение командира канонерской лодки “Салгир”…

Вместо “Салгира” навстречу мне вышел пароход мне неизвестный, вооруженный двумя 76-мм пушками и одною 47-мм, а у меня было два 47-мм орудия.

Первый пароход открыл по мне орудийную стрельбу, поддержанный 42-линейной батареей с берега Темрюка. Стрельба велась по мне, из накрытия артиллерийского огня со стороны красных я не выходил около часа десяти минут.

Это вынудило меня вступить в бой с пароходом вдвое сильнее моего и на 35 минуте боя удачно попавшим моим снарядом было нанесено ему поражение (испортил машину и котел), что вынудило пароход выброситься на берег и взорваться (л.д. 43).

С этого момента мой катер (ледокольный катер. – А.С. ) в боевых операциях участия не принимал, лишь выходил в дозор. Я же заболел тифом и болел почти до самой эвакуации белых из Крыма…

Во время выхода в море я опять получил производство за бой с указанным пароходом, т. е. так называемый “августовский бой”, в старшие лейтенанты и награжден орденом “Николая Чудотворца”» (л.д. 43–44).

Дед Борис на допросе, судя по всему, рассказал далеко не все. Темрюк в то время был очень крупной базой сосредоточения сухопутных и морских сил большевиков. Согласно «Разведывательной сводке Штаба Керченского укрепленного района» от 26 июля 1920 г., в Темрюке был достаточно крупный форпост красных, там базировались части 22-й дивизии, «флотилия особого назначения», «до двух тысяч пехоты и до трехсот конных» и т. д.[55] . И бой там произошел далеко не пустячный. На мой запрос РГА ВМФ ответил письмом № 720 от 29 июня 2016 г.: «Утром 14 августа 1920 г. в районе города Темрюк суда Красной армии: минный заградитель “Дон”, сторожевые судна “Данай”, “Пугачев” и истребители “Беспокойный”, “Зоркий”, “Пылкий”, “Смелый” и “Жуткий” столкнулись с неприятельской канонерской лодкой. В результате баржа “Дон” была потоплена неприятельским артиллерийским огнем. Название белогвардейского судна не упоминается. Других столкновений в августе 1920 г. в районе Темрюка не наблюдалось».

Речь, таким образом, явно идет о том самом подвиге Б. А. Севастьянова. Архив не дал никакой ссылки, но понятно, что такие данные могут быть только в боевых хрониках и отчетах красных. Если здесь описан тот «августовский бой», на который ссылается дед и за который он получил старшего лейтенанта и орден Святителя Николая Чудотворца, то становится ясно, что на допросе он сильно поскромничал. В то время как на самом деле ему пришлось схватиться с целой флотилией. Но красные свидетели вряд ли лгут, признавая нелестный для себя факт.

Как деду удалось выиграть бой? Согласно семейной легенде, одновременно Борис Александрович умудрился подавить огнем береговую батарею, о чем на допросе он также предпочел умолчать. Если верить рассказу отца, то был очень жаркий день. Когда внезапно красные начали стрелять, Борис спал в каюте в чем мать родила, и успел только галстук схватить, выбегая на палубу. Так, в одном галстуке на голое тело, и провел это славное сражение…

Судя по примерам награждения, обнаруженным мною в ряде приказов белого командования за 1920 г., хранящихся в РГВА, «августовский» подвиг деда вполне заслуживал награды именно в виде ордена Святителя Николая Чудотворца 2-й степени. Мне пока не удалось отыскать документальное подтверждение об этой награде, и как удостоверить этот момент, я пока не знаю. Кавалеров ордена Святителя Николая Чудотворца, учрежденного 30 апреля 1920 г., всего немногим более трехсот человек, списки известны, но дед в них не фигурирует. Но и не верить сведениям, данным им на Лубянке под протокол, было бы странно, вряд ли он стал бы впустую бахвалиться перед следователем.

А вот подтверждение о производстве в чин имеется, и даже не одно.Старший лейтенант (простолейтенанта мичман Севастьянов получил за мариупольский набег) Севастьянов Борис Александрович числится в составленном «и.о. помощника В.М. агентства в Турции ст. лейтенантом Дворницким» «Списке морских офицеров и чинов Морского ведомства, находящихся в Константинополе. (По сведениям на 1 марта 1922 г.)»[56] . Кроме того, «ст. лейтенант Севастьянов Б. А.» числится среди действительных членов в «Списке членов Союза морских офицеров в Константинополе к 1 января 1922 г.», опубликованном в Бизертинском морском сборнике[57] . Так же поименован он и в свидетельстве о браке. Все это однозначно свидетельствует о заслуге.

Награждение боевым орденом нередко сопровождалось подобным повышением в чине. Думаю поэтому, что не стоит сомневаться и в награждении, хотя в суматохе эвакуационных дней документ мог затеряться, как и сама награда. Неслучайно дед был извещен о награждении лишь в самый момент эвакуации, при выходе в море: тут не до формальностей было, а уж в эмиграции и подавно.

Судьба щедро выдала деду весь набор испытаний, «положенных» белому участнику Гражданской войны. Так, совершив свой последний воинский подвиг в августе 1920 г., он заболел затем сыпным тифом и провалялся на койке, борясь со смертью, почти до самого окончания белого сопротивления. Но затем встал в строй и свой последний долг выполнил, будучи помощником командира транспорта «Мечта»[58] , принадлежащего частному владельцу, но перевозившего беженцев.

Эвакуация из Керчи, где служил дед, проходила в условиях, невыносимых морально и физически. «Корабли отходили, облепленные людьми, вдвое, втрое перегруженные. Многие не могли даже сидеть, пришлось чуть ли не весь переход стоять плечом к плечу. Запасы воды были мизерны, к концу ее выпили даже из недействующих котлов, с примесью масла». Вспоминает жена кавторанга Всеволода Дона, под началом которого дед одно время служил: «На берегу стояли тысячи людей, умоляющих их взять. Многие бросались на колени с протянутыми руками… Залпы красных были слышны все яснее… В городе стоял невообразимый хаос. Отчалили мы 2 ноября, в Керчи мы были последние»[59] . В своих мемуарах «Мировой кризис» осведомленный Уинстон Черчилль писал: «Не хватало судов и для половины охваченных паникой масс. Дикий неприятель с ликованием вскоре покончил с их последними отчаявшимися защитниками».

До Константинополя шли почти неделю; в море штормило, один эсминец погиб… Именно в море дед узнал о своем новом повышении в звании и о награждении орденом.

В итоге всей военной эпопеи дед оказался в ноябре 1920 г. в Константинополе. В Турции русские были разоружены французами. В качестве платы за расходы по эвакуации из Крыма и дальнейшему содержанию врангелевцев в Константинополе французским властям были переданы русские корабли, среди них 2 линкора, 2 крейсера, 10 миноносцев, 4 подводные лодки, 12 других судов. Все они в конце ноября 1920 г. отправились в Бизерту (порт во французском Тунисе), в том числе пароход «Голанд», отданный было под команду деда. В 1932 г. многие из них были проданы на слом.

В Бизерту идти дед отказался, остался в Стамбуле, вернулся на ледокольный катер «Азовец», который отбил некогда у красных и которым командовал в минувшем августе. Видимо, там он и жил постоянно, но вскоре французы продали катер, а живших на нем русских выгнали на улицу. После чего дед с молодой женой жил неизвестно где, поскольку его не удалось обнаружить в составлявшихся с января по октябрь 1922 г. списках беженцев, проживающих в общежитиях, где числились тысячи лиц обоего пола[60] . Нет его и в покомнатном списке лиц, проживавших в американском Морском клубе[61] . А также в списке лиц, получавших паек от американцев или французов[62] . Без жилья и еды существовать было, конечно, трудно. Но дед не унывал и не складывал руки, предпринимая разные попытки выжить и обустроиться: он со товарищи организовал вначале артель рыбной ловли, а потом и артель грузчиков…

О жизни константинопольских эмигрантов мы достаточно много и, главное, достоверно знаем из прозы Михаила Булгакова, Алексея Толстого, Надежды Тэффи, Аркадия Аверченко, мемуаров Николая Раевского и др. Только чувство юмора и вера в Бога и лучшее будущее спасали русских людей от самоубийства, да и то порой не всегда.

Единственное утешение – в канун Нового года, 31 декабря 1920 г., дед Борис обвенчался с юною сестрой милосердия Таей Забугиной, о чем в нашей семье имеется подлинный документ, который гласит:

«СВИДЕТЕЛЬСТВО

1920 г. Декабря 31 дня ст. ст. (1921 г. янв. 13 н.с.) в церкви Российского Госпиталя в Константинополе повенчаны Российские граждане: старший лейтенант Борис Александрович Севастьянов, православный и девица Таисия Дмитриевна Забугина, 18 лет, православная. Поручителями были: старший лейтенант Владимир Васильевич Дашкевич[63] и поручик артиллерии Василий Владимирович Петров. Таинство брака совершал протоиерей Василий Ковачевич, что с приложением печати свидетельствуется.

Настоятель, Протоиерей Павел Воронов

Печать: священник Павел Воронов

№ 81

Г. Конст. – поль

1920 г. Декабря 31 дня

1921 г. Января 13 дня».

Борис познакомился с Таей уже в Турции, они полюбили друг друга с первого взгляда и очень быстро поженились в местной церкви (сейчас эта церковь стоит за оградой на территории российского консульства, открытого доступа в нее нет). После венчания они связали ленточкой обручальные кольца и бросили в море, по морскому обычаю. Им суждено было на всю жизнь стать единым целым, все тяготы и радости судьбы делить пополам, жена стала Борису навсегда «верным другом», как признавался он сокамернику в Бутырках незадолго до расстрела.

После свадьбы молодая семья более года мыкала горе в огромном чужом Стамбуле. Конечно, русские беженцы старались как-то организоваться, наладить мало-мальски сносную жизнь, они создавали союзы, землячества, чтобы не пропасть поодиночке[64] . Согласно «Списку членов Союза морских офицеров в Константинополе к 1 января 1922 г.», среди действительных членов числится и старший лейтенант Севастьянов Б. А., но это не могло ни сильно облегчить, ни переменить его судьбу.

Вскоре дед с молодой женой решили вернуться в Россию. Потому что не могли и не хотели жить без своей любимой Родины, без своих родных.

Здесь самое время сказать несколько слов о моей бабке Таисии Дмитриевне Севастьяновой, урожденной Забугиной, дворянке из Ростова-на-Дону.

Таисия родилась в 1902 г. и была на четыре года моложе мужа, но не уступала ему в мужестве и решительности. По семейной легенде, она пятнадцатилетней девочкой в 1917 г. убежала на фронт, на Германскую войну, чтобы поступить в сестры милосердия. Говорят, что отец сгоряча проклял ее за этот безрассудный поступок, нарушивший его волю. Она была самой младшей в семье, пятым по счету ребенком, и лицом больше всего походила на своего отца. Он чрезмерно любил ее и переживал за нее. Узнав о ее побеге, он в сердцах послал ей вслед проклятие, но любовь к младшей дочери была так сильна, что встретив ее на улице в январе 1919 г., когда она проходила через Ростов с армией Деникина, отец умер на месте от разрыва сердца…

Между тем, Тая прошла с честью не только Германскую, но и Гражданскую. Вначале она воевала под знаменами Деникина и была вынуждена эвакуироваться с разгромленными белыми войсками в конце 1919 г. Но как только стало известно, что бразды правления в Крыму принял П. Н. Врангель, она тут же устремилась в Крым, чтобы до конца исполнить свой долг.

В Государственном архиве Российской Федерации, в разделе эмиграции, содержится довольно много списков, где фигурируют сотни, если не тысячи имен тех, кто желал ехать воевать в Крым после призыва Врангеля весной 1920 г. Это были те, кто спасся от большевиков после разгрома Деникина и покинул Россию из Одессы, Новороссийска и проч., разъезжаясь кто куда: в Грецию, в Югославию, в Королевство сербов, хорватов и словен, в Турцию, на Кипр, на Лемнос и т. п. Но теперь они вновь отправлялись в Россию, чтобы продолжить свою борьбу за нее. Это были истинные добровольцы, для них война не окончилась. Они не искали спасения в эмиграции, а стремились обратно при первой же возможности, и ехали с семьями, ехали жены к мужьям – вплоть до рокового октября 1920 г.! Ехали не только воины, офицеры и солдаты, но и врачи, сестры милосердия…

Среди тех, кто из вынужденной эмиграции поспешил вернуться в Россию на пароходе «Константин», отплывшем 14 июня 1920 г. в Севастополь, числится и сестра милосердия Забугина (без инициалов, но другой такой, я думаю, не было)[65] . Откуда она выехала – неизвестно, но точно не из Сербии, Болгарии, не с островов и не из Поти – на тех были отдельные списки. Скорее всего, из Стамбула, который у нас упорно именовали Константинополем.

Прибыв в Крым, Таисия получила новое удостоверение личности, полагавшееся сестрам милосердия по приказу Врангеля № 3035 от 18.04.1920, и оклад жалованья по XIV классу табели «Б» для офицерских и классных чинов. Это были очень маленькие деньги: 8000 р. против 42 000 р. по I классу[66] . Расселяли сестер, как правило, по две в комнате, как и неженатых офицеров.

Хочу подчеркнуть, что бабку никто не заставлял возвращаться на фронт Гражданской войны. Вполне могла податься куда-нибудь в Сербию, а там и в Париж. Но таков был ее свободный выбор. Забегая вперед, отмечу, что она дважды не по своей воле вынуждена была покинуть Россию, эмигрировать, но дважды же своей волей вернулась обратно на страх и риск. Вот такой характер.

Советская власть не давала расслабиться. В 1931 г., после того, как ее муж, мой дед Борис Севастьянов, был арестован и расстрелян в рамках операции «Весна», проводимой Генрихом Ягодой и его подручными, бабку Таю как медработника сослали фельдшерицей в Башкирию (там была вспышка чумы) с малолетним сыном, моим отцом Никитой. Башкирия в 1920-е гг. была, мягко говоря, не самым здоровым местом для жизни. Сразу после окончания Гражданской войны по ней гуляли эпидемия за эпидемией: 33 % коренного населения болело трахомой, 40 % – тифом, 8,3 % – туберкулезом, 5,2 % – сифилисом. В 1921 г. вспыхнула эпидемия холеры: 11,5 тысяч больных; в 1923 г. было выявлено 260 тыс. случаев малярии. И в дальнейшем это был край, где распространялись всякие страшные болезни. Работа Таисии была очень ответственной и напряженной, отнимала все силы и время у молодой матери.

Не миновали заразные болезни и мальчика. В имеющемся в нашем архиве заявлении в ОГПУ от Таисии Севастьяновой указано, что Никитке вскорости был поставлен диагноз «хронической малярии… осложнившейся на нервную систему, ввиду его постоянного одиночества. За время пребывания в Ишлях он перенес несколько инфекционных заболеваний, благодаря ненормальных условий жизни и воспитания. (Население исключительно татаро-башкиры, детского коллектива нет, он остается совершенно один на все время моего отсутствия или даже выездов по району)».

Через год Таисии удалось вырваться из этой страшной ссылки и осесть в Подмосковье, в городе Подлипки, и даже поступить во 2-й медицинский институт на учебу. Пока сын жил то в Ленинграде у своих деда с бабкой, то в Москве у ее сестры, Таисия окончила институт в 1938 г. и выбрала себе распределение заведующей больницей в далекое село Ярцево, на Енисее, в Красноярском крае. По принципу «подале от царей – голова целей». Им, членам семьи «врага народа», надлежало залегать «на дно», таиться и шифроваться. Из этих же соображений она через год махнула еще дальше – в самый Туруханск, на 800 километров ниже по Енисею, за полярный круг, поближе в Ледовитому океану.

Однако, как только началась Великая Отечественная война, она сразу подала заявление на фронт и в январе 1943 г. погибла, гвардии капитан медицинской службы, во фронтовом госпитале под Осташковом – от прямого попадания немецкой бомбы.

Такова судьба моей бабки, дворянской девушки, беззаветно служившей своей Родине в любом ее обличье, независимо от общественного строя и рода правления, и бесстрашно встававшей во фронт против ее самых страшных врагов, как она их на тот момент понимала.

Но вернусь к судьбе моего деда, чтобы рассказать о самом выдающемся из его подвигов, попавшем в разнообразные летописи нашей страны. Сам он поведал об этом эпизоде на допросе у следователя Ф. Дегтярева, зафиксированном в деле № 106754, которое я конспектировал весной 1993 г. в приемной КГБ[67] . Итак:

«18.04.20 (старого стиля) под 1 мая канонерская лодка “Страж”, канонерская лодка “Грозный”, ледокол “Гайдамак” и катер “Никола Пашич” вышли в море. Среди моря корабли остановились и был созван совет командиров под председательством начальника штаба флотилии старшего лейтенанта Карпова Бориса Владимировича[68] , который был на “Волге” (Люби в этом походе не участвовал, был болен, и его замещал ст. лейтенант Дон Сергей[69] ).

Я не совещании этом не присутствовал, но по окончании его меня вызвал к себе Дон и передал распоряжение совета этих капитанов о том, что на рассвете я должен на катере, вооруженном двумя пулеметами и командой около 16 человек, под командой Карпова, ворваться в Мариупольский красный порт и захватить с собою какие возможно суда, а что будет захватить невозможно – затопить.

Эту операцию должны будем провести провокационным путем, а именно: наши канонерки будут обстреливать из артиллерии перелетами мой катер с таким расчетом, чтобы снаряды ложились и наносили поражение Мариупольскому порту и этим самым, с одной стороны, дадим возможность красным полагать, что они обстреливают нас, якобы отступающий советский сторожевой катер, чем самым обезопасить наше поражение со стороны красных, а с другой – нанести сокрушительный удар красной мариупольской флотилии и дать возможность нам успешно выполнить эту оперзадачу.

При входе нас в ворота Мариупольского порта, Карпов приказал открыть пулеметный огонь по порту, где находились два корабля, ледокольный катер “Республиканец” и баржа-паровая “Софья Куппа”[70] .

Мне было дано вооружение – топор[71] , ручная граната, Черепенников – револьвер “Браунинг”, а остальная команда в основном находилась на катере при двух пулеметах.

Не дожидаясь, пока “Никола Пашич” подойдет к “Республиканцу” вплотную, я и Черепенников выскочили на борт “Республиканца”, где ни одного человека не было, на котором оба 47-мм орудия были заряжены, и в пулементе была заряжена лента, и “Республиканец” был на ходовой готовности. Я обрубил швартовы “Республиканца”, подал конец буксира на “Пашич” и с Черепенниковым тут же перебежали на “Софью Куппа”, где также никого не было.

“Софья Куппа” стояла на якоре, но один я якорь снять не мог, начал рубить якорную цепь, в это время совершенно неожиданно для меня из-за угла здания показался красный отряд в 40 человек с пулеметом. Крикнув об этом Черепенникову, я бросил в наступающий красный отряд гранату, которая не разорвалась, что дало возможность минутного замешательства красному отряду, а мне и Черепенникову удалось соскочить на “Республиканца”, которого “Пашич” успел отвести от стрелки, я стал на руле, а Черепенников, пользуясь случаем зарядки орудий, сделал два выстрела по “Софье Куппа”, которая тут же затонула, а мы под сильным пулеметным обстрелом со стороны красных вышли с захваченным “Республиканцем” из порта в море, благополучно прибыв в Керчь на буксире канонерки “Страж”. Тут в Керчи “Республиканец” был переименован в “Азовца”, а я был назначен его командиром, а Черепенников – моим помощником. За этот подвиг я был произведен в лейтенанты, а Черепенников – в поручики».

А теперь несколько слов о том, как этот подвиг отразился в литературе.

В Морском корпусе одновременно с дедом Борисом, но курсом младше, учился юноша Сергей Адамович Колбасьев. В конце 1920-х гг. он каким-то образом снова сошелся с дедом, ненадолго, стал регулярно встречаться с ним в Москве. Возможно, специально наезжая для этого из Ленинграда. Мой отец отлично помнил, как Колбасьев по старому знакомству не раз приходил к его отцу в комнату на улице Малые Кочки, они сидели допоздна, курили, вспоминали старое, и Колбасьев расспрашивал Бориса о его военных приключениях, о Гражданской войне на Азовском и Черном море (где он и сам какое-то время служил, но – у красных). Расспрашивал и записывал. Эти рассказы нужны были ему для реализации собственных творческих планов.

Дело в том, что Колбасьев был незаурядной личностью, заметной, в том числе, в литературном мире как поэт и писатель-прозаик, маринист (псевдоним Ариэль Брайс). 12 февраля 1930 г. он подписал с издательством ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» договор № 168 об издании книжки «Салажонок», рукопись которой писатель обязывался сдать до 1 мая 1930 г. Содержание будущей книжки в договоре определено довольно расплывчато: «Повесть из морской жизни периода 1920 г. (Гражданская война на Азовском море)»[72] . Книжка повествовала о сироте, малолетнем беспризорнике и бандите Ваське, который прибился к красной Азовской флотилии, сделался юнгой и стал свидетелем того, как «белые бежали со всех фронтов, и красная флотилия их преследовала… Он увидел, к чему флот пришел, увидел Азовское и даже Черное море освобожденным от врага… Он остался на флоте и сам стал командиром». Книжка, понятное дело, предназначалась «для дошкольного возраста», она должна была воспитывать красных защитников рабоче-крестьянского государства от всякой «белой сволочи».

Без встреч с моим дедом эта книга была бы другой; приступая к ней, Колбасьев уже исчерпал возможности бесед с бывшим однокашником. В архиве писателя мне удалось обнаружить план повести «Саложонок» на одном листе, с которого, собственно, и началась работа над книгою. В левом верхнем углу начертано: «Боевые эпизоды», после чего столбиком идет девять пунктов, среди которых первым стоит «случай 1 мая» (то есть именно связанный с моим дедом). Другие эпизоды Колбасьев вполне мог описать по собственному опыту, но тут нужен был рассказ очевидца, моего деда, и этим материалом он, приступая к книге, уже располагал. В результате в книге появились красочные детали, которых нет в сухом материале допроса. Цитирую.

Эпизод начинается с того, что красные солдаты и матросы из порта Мариуполя однажды подались все в город на Первомайскую демонстрацию, оставив минимум личного состава на кораблях. А дальше разыгралось непредвиденное…

«Полным ходом к воротам порта шел небольшой сторожевик под красным флагом. Прямо за его кормой встали два стеклянных столба. Когда они рассыпались, долетел короткий звук разрыва.

– Недолет, – отметил Шарапов и как мог глубже засунул руки в карманы. Помочь “Данаю” было невозможно, а чувствовать руки незанятыми – мучительно.

На корме “Даная” вспыхнул желтый огонь – выстрел. Он отбивался. От кого? – и Васька далеко, почти на самом горизонте увидел два синих силуэта.

– “Страж” и “Грозный”, – сказал Ситников. – Те самые, что обстреляли Таганрог. Кроют шестидюймовками.

Высокие корабли на горизонте были врагом, убегающий сторожевик – своим. Это Васька понял сразу.

– А их крыть нечем, – ответил Шарапов.

Снова всплески под кормой “Даная”. Его кормовая семидесятипятимиллиметровая стреляет беглым огнем, но это бесцельно, – она слаба. Дойдет “Данай” до ворот или не дойдет? И что дальше будет: ведь в гавани тоже могут разбить

Перестрелка прекратилась. “Данай” влетел в ворота, а “Страж” и “Грозный” тем же курсом прошли мимо порта. Теперь они были видны отчетливо: двухмачтовые с толстой трубой и надстройкой на середине корпуса.

Они не стреляли. Бой, значит, кончился.

– Испугались, – облегченно вздохнул Васька, но, взглянув на Ситникова, испугался сам. Ситников был совершенно бледен. Даже глаза его, казалось, побелели.

– Это… это не то, – с трудом выговорил он, – смотри на мостик!

“Данай” резко уменьшив ход, выходил на середину гавани. На мостике у него стоял дальномер, которого раньше не было. Носовая пушка куда-то исчезла. Шарапов медленно снял фуражку и вдруг ударил ею о палубу.

– Это не “Данай”, – крикнул Ситников, и сразу тот, кого считали “Данаем”, одним рывком убрал красный флаг, поднял вместо него белый с синим крестом и заработал пулеметом.

– “Никола Пашич”! Белый катер “Никола Пашич”! Я его знаю! – кричал со стенки портовый сторож. – Белые идут! Спасайся!

Шарапов уже продернул ленту и открыл огонь. Пулемет заело на четвертом выстреле, но этого было достаточно, чтобы противник ответил. Сплошной струей зазвенели над головой пули, гулким стуком отозвались бревна стенки и коротким лязгом железо борта. Шарапов снова продернул ленту, но пулемет снова отказался

Винтовки стреляли со всех сторон, но редко и без толку. Пули выбивали из воды фонтаны. “Никола Пашич” спокойно шел к “Республиканцу”. Он был хозяином гавани, поливал стенки пулеметом и делал, что хотел.

Васька, Шарапов и Ситников уже лежали под вагоном, когда он подошел. Первым на “Республиканец” вскочил высокий горбоносый офицер, а за ним четверо матросов. Офицер размахивал наганом и ругался тонким голосом.

Шарапов молча покачал головой, – замок пулемета не хотел действовать.

– Взяли, – сказал Ситников, положил голову на рельс и закрыл глаза. От слабости и боли его тошнило, но он сдерживался.

Белые обрубили поданные на стенку концы, закрепили буксир и “Пашичем” дали ход. Сходня, сорвавшись, шлепнула по воде – “Республиканец” двинулся.

– Один готов! – прокричал горбоносый офицер.

На горизонте снова загремели тяжелые орудия. “Страж” и “Грозный” обстреливали город, а город молчал – он был беззащитен.

– Так им в первое мая! – донеслось с “Пашича”, и кто-то захохотал

Теперь “Пашич” шел к “Советской России” – большому пароходу у внутренней стенки. Винтовочный огонь красных почти прекратился, пулемет белых тоже замолчал.

Боцман “Советской России” один и без оружия должен был отстоять свой корабль. Он бросился отдавать якорь, но чека цепного стопора не подавалась. Он молотил по ней случайно валявшейся на баке гимнастической гирей, а с “Пашича” по нему стреляли из винтовок.

Успеет выбить чеку, успеет отдать якорь – белые не справятся. Не успеет – все пропало. Он молотил изо всей силы и пуль не слушал. Он был застрелен, но прежде выбил чеку. Всей тяжестью рухнул в воду якорь, а за якорем загремел канат.

Тогда заработал шараповский пулемет. Он пробежал по воде стремительной дугой пены. Он бил по борту, по надстройкам, по людям, и сразу же “Пашич” дал полный ход.

Три снаряда в упор всадили белые в “Советскую Россию”. Их пулемет хлестал по всей стенке, они отстреливались из винтовок и револьверов. Это была бессильная ярость. Почти паника. У самых ворот “Пашич” стал кататься во все стороны – вероятно, ранило рулевого. Он чуть не выскочил на волнорез, но все-таки чудом попал в ворота, прошел и вывел за собой “Республиканца”.

На этом бой был закончен. Шарапов откинулся от пулемета и не спеша выругался. “Республиканца” увели. Увели со всем барахлом»[73] .

Какой беспримерный по дерзости налет!

Влететь во вражеский охраняемый порт под чужим флагом и на глазах у ошеломленной «публики» потопить прямо у причала один корабль противника и увести за веревочку в море другой, причем совершенно безнаказанно – это как будто что-то из пиратских романов. Но это было на самом деле, в жизни. И даже еще драматичнее и рисковее, чем описано у Колбасьева, если сравнить с признательными показаниями на допросе моего деда.

В хрониках красного Приазовья времен Гражданской войны этот эпизод, хотя и бледно, но отражен так же, как и бой под Темрюком, поэтому его достоверность вне сомнений: «Врангелевская угроза первоначально была ощутима и в Мариуполе. Так, 2 мая 1920 г. ранним утром три врангелевских корабля совершили нападение на порт Мариуполь и увели оттуда сторожевой корабль “Республиканец”, входивший в состав вновь формировавшейся Красной Азовской Флотилии»[74] .

Но не только Колбасьеву и красным хронографам этот эпизод Гражданской войны показался значительным. В сборнике «Флот в Белой борьбе» он неоднократно фигурирует в воспоминаниях бывших белых морских офицеров. Вот что пишет Б. В. Карпов[75] в своем «Кратком очерке действий Белого флота в Азовском море в 1920 г.»:

«Поход в Мариуполь.

…Для выполнения операции решено было воспользоваться первомайскими торжествами красных, и потому канонерская лодка “Страж”, ледокол “Всадник” и вооруженный катер “Никола Пашич” подошли к Мариуполю на рассвете 19 апреля[76] и открыли огонь по порту и вокзалу. Под этим заградительным огнем в порт полным ходом направился “Никола Пашич”. Красные, еще не протрезвевшие после своей “маевки”, бежали с судов и из порта, почему “Никола Пашич” не только безвозбранно вошел в порт, имея на борту всего пять человек вооруженных офицеров и казаков, но смог вывести из порта, захватив в плен, небольшой катер “Республиканец” и паровую шхуну, предназначенную красными для вооружения, – “Софию”. Однако после того, как огонь наших судов по порту прекратился (из-за боязни попасть в “Николу Пашича”), красные опомнились и, разойдясь по разным местам на молах и пристанях, открыли огонь со всех сторон по катеру. На катере был только один пулемет и одна английская пушка, испортившаяся после первых же выстрелов; осыпаемый пулями со всех сторон катер захватил “Республиканца” и вышел с ним из порта, не потеряв ни одного человека. “Софию” пришлось оставить в порту, так как пять человек команды не смогли под огнем отдать многочисленные швартовы, которыми она была прикреплена к берегу, и поднять два якоря»[77] .

Свидетельствует также А. Долгополов[78] в очерке «Добровольческие десанты в Азовском и Черном морях»:

«Десант в Мариуполе.

2 мая 1920 г. канонерская лодка “Страж”, ледокол “Всадник”, вооруженный катер “Никола Пашич”, обстреляв порт и железнодорожный вокзал, вошли в порт. Десантный отряд захватил стоявший у пристани советский вооруженный катер “Республиканец”, который был уведен в Крым»[79] .

Итак, Колбасьев чутьем писателя недаром отметил рассказ деда о мариупольском рейде и ввел его в свою повесть, ведь этот эпизод крепко запомнился многим участникам Гражданской войны.

Надо ли объяснять, что «горбоносый офицер» в повести Колбасьева, главное действующее лицо этой удачной операции, был мой юный доблестный дед, Борис Александрович Севастьянов. Кто бы как ни относился к красным и белым, но нельзя не признать за ним лихость, мужество, хитрый и умный расчет, бешеную отвагу и удачливость!

Конечно, Колбасьев подал всю эту историю с максимальной симпатией к красным и максимальной антипатией к белым. С волками жить – по-волчьи выть, да он ведь и сам был красный. Но следует объективно оценивать даже врагов. И погасить наше восхищение ловкостью налета автору не удается.

Вернусь теперь к проблеме мотивов, массово вовлекавших русскую молодежь в Белое движение. Судьба моих родных деда и бабки весьма способствует, на мой взгляд, пониманию этой проблемы.

Когда официально закончилась Гражданская война (неофициально она, судя по всему, все еще продолжается, о чем красноречиво говорит хотя бы полемика по поводу возвращения на Лубянку монумента Дзержинского), моему деду, старшему лейтенанту Борису Севастьянову было всего-навсего 22 года. Столько, сколько сейчас моему младшему внуку. Он был молод, горяч, действовал так, как велели ему честь и совесть, любовь к России и своему народу.

Никаких земельных владений, никаких крепостных у нашей семьи никогда не было, мой прадед, отец Бориса, был сыном сельского учителя из села Усть-Вага Архангельской губернии, а тот – сыном черносошного крестьянина. Ни богатств, ни особых привилегий у прадеда тоже не было, и даже назначенное было производство в генералы не состоялось из-за Февраля 1917 г., который отменил чины и звания. Так что ни о каких реваншистских устремлениях, руководящих доблестными подвигами моего деда на стороне Белой армии, даже заикаться не приходится. Это был чистой воды героизм, беззаветный и бескорыстный, вызванный одной-единственной причиной – болью за поруганную большевиками Родину, жаждой справедливости и правильного жизнеустройства своей страны, ненавистью к ее врагам и губителям.

То же можно сказать и о моей бабке, сестре милосердия у Деникина и Врангеля, дважды встававшей в строй Белой армии, дважды вынужденной эмигрировать из России и дважды в нее возвращавшейся, хоть это и грозило гибелью ей и ее избраннику. И погибшей-таки за Родину спустя еще двадцать лет, ибо снова пошла защищать свою любимую страну Россию, хотя и будучи вдовой белогвардейского офицера, подло убитого теми, кто в тот момент этой страною правил.

Я надеюсь, что этот бесхитростный рассказ о моих предках, основанный на документах и неопровержимых фактах, позволит также и всем читателям лучше понять те мотивы, которые двигали всей «белой» русской молодежью, на энтузиазме которой держалось Белое движение, Белая армия. «Рыцари Белой идеи» – так их лучше всего называть.

Для меня лично, для всей нашей семьи эта история – великий пример, великий урок жизни. Я склоняю голову перед подвигом и перед выбором моих деда и бабки, я навсегда благодарен им за все это. И за то, что они, никого не спросясь, вставали и шли в бой, когда у России объявлялся очередной враг (в 1917 г. это были большевики, в 1941-м – немцы). И за то, что в 1922 г. вернулись из Константинополя домой, на Родину, хотя не могли не понимать, что их здесь ждет возможная погибель. Своей жизнью они выкупили величайшее счастье мое и моей семьи – счастье жить в России.

Они заплатили за это самую высокую цену. И я низко склоняю перед ними свою благодарную голову.

ЭПИЛОГ

В течение ста с лишним лет нам, гражданам России, очень много рассказывали о мужестве и подвигах красных в Гражданскую войну, совершенно умалчивая при этом об аналогичном поведении белых. Пришло время исправить этот перекос и устранить несправедливое понимание истории нашего Отечества.

Трагедия Гражданской войны в том и состояла, что в смертельной схватке сошлись между собой две части одного народа, сыны единой Матери-Родины, по-разному понимавшие благо нашей страны, по-разному представлявшие себе ее прошлое, настоящее и будущее. В той беспощадной, жестокой, не знавшей компромисса схватке решалась судьба России – и мы знаем в общих чертах, что произошло тогда, в 1920 г., на чью сторону склонились весы Фортуны.

Но время судить о том, что принесло с собой это историческое свершение, приходит только сегодня, с осмыслением всего зигзага российской и русской истории, произошедшего в XX веке. Наблюдателям, не дожившим до перестройки, даже самым честным, беспристрастным и умным, таким, как Н. А. Раевский, могло на какое-то время показаться, что жестокость и непримиримость Гражданской войны и последующих десятилетий, обернувшиеся для нас неисчислимыми и непоправимыми потерями в плане культурной и национальной идентичности, можно оправдать с гуманистических и политэкономических позиций. Могло показаться, что чудовищные жертвы были принесены не напрасно. Ведь как-никак, а поздний СССР представлял из себя вторую по размаху и значению экономику в мире, являлся сверхдержавой, державшей в своих руках судьбы мира. И многие миллионы советских граждан жили, как в тихом блаженном сне, не особо напрягаясь и пользуясь при этом множеством социальных благ, пусть в скромном, зато гарантированном достатке.

Тем, кто жил в благословенные 1980-е гг. в относительном покое и благополучии, действительно могло показаться, что цена за это благоденствие была не так уж и велика. Мало ли, какой ужас пришлось пережить отцам и дедам, ведь зато сейчас – мир, прогресс и социальные гарантии. Однако молниеносное, обвальное крушение Советского Союза, рухнувшего, прежде всего, под гнетом собственных экономических, политических, социальных и национальных противоречий, обрекло все эти тихо блаженствовавшие в наивном неведении народные массы на убийственный кошмар эпохи первоначального капиталистического накопления со всеми сопутствующими «прелестями». И стало понятно, что советский социалистический проект изначально обладал встроенными дефектами, несовместимыми с жизнью, этот дорогостоящий эксперимент не мог кончиться ничем, кроме ужасного краха, похерившего все как политэкономические, так и гуманистические достижения, вначале выработанные коммунистами, а потом ими же дискредитированные, уничтоженные и разграбленные. А значит, мы вправе поставить под большое сомнение скороспелые выводы о целесообразности и исторической оправданности, о конечном благе победы красных в Гражданской войне. И вновь задуматься о цене той победы большевиков.

За все приходится платить – и долгое время нам внушали (а многим так оно искренне и казалось), что жертвами Гражданской войны и последующей нашей истории мы оплатили наше светлое будущее. Но теперь-то стало кристально ясно, что на самом деле мы платили тогда и платим сейчас за фундаментальные, стратегические ошибки и заблуждения проектировщиков и строителей коммунизма. Счастливы те, кому довелось умереть до 1991 г., вкусив всех прелестей «развитого социализма», но не дожив до всей горечи исторического похмелья, наступившего после этого праздника жизни…

Бессмысленно и бесполезно гадать, что было бы, если бы в Гражданской войне победили белые. Но память о том, что у России в 1917 и 1920 гг. была альтернатива, а потом ее не стало, стереть невозможно, да этого и не нужно делать. Ведь нам надо жить дальше, а значит – необходимо глубоко, как только это возможно, осмыслить наше прошлое, извлечь из него все возможные уроки. Ибо, говоря словами приказа Врангеля № 3719 от 25 октября 1920 г., изданного накануне Исхода: «Много еще работы предстоит всем нам для достижения заветной цели – освобождения Родины и создания в ней порядка». А это значит, в свою очередь, что память о той альтернативе надо постараться восстановить во всех, даже малых, подробностях.

Сказанное заставляет, в том числе, задуматься и о цене той жертвы, которую принесла на алтарь Отечества та, другая – белая Россия, представленная в нашей памяти лишь фрагментарно и не вживую. Но главное – следует вновь и вновь стараться вникнуть в те мотивы, которыми руководствовались фигуранты Белого сопротивления – знаменитые и безвестные. Надо до конца понять, чего они хотели, в чем была их правда, что заставляло их идти на подвиг и на смерть, при этом зачастую, как говорилось в документах тех лет, «запечатлевая смертью свой подвиг».

Гусеница, или Убийственный гуманизм [80]

14 марта 1918 г. в журнале «Огонек» № 2 был напечатан рассказ Александра Ивановича Куприна, одного из самых известных тогда писателей, под названием «Гусеница». Рассказ этот был весьма небезразличен автору, который в письмах редактору В. Бонди дважды просил прислать ему корректуру, мотивируя это так: «Ах, как бы я отшлифовал рассказ». Но в той турбулентной политической ситуации, которая царила кругом, приходилось все делать наспех, поскольку завтрашний день был непредсказуем. И рассказ пошел в печать в первозданном виде.

О чем он был? В горячке революционных дней рассказ посвящался именно тем людям, кто в царской России приближал, как мог, эти самые дни, но не всем подряд, а исключительно… женщинам, участницам тайных антиправительственных обществ.

Рассказ состоит из двух частей, причем первая носит характер предисловия, подводящего ко второй, главной. Начинается все с того, что автор якобы рассматривал вдвоем с приятелем «фотографический альбом для руководства филеров по политической службе. Это была небольшого формата, но довольно толстенькая книжка, которая развертывалась и складывалась, как гармония, с карточками на обеих сторонах – словом, нечто вроде карманного альбома видов какого-нибудь города или морского побережья. Попала она к нему очень кружным путем в те дни Февральской революции, когда громились и сжигались полицейские участки». И там, среди фотографий разных персон, отслеживаемых охранкой, автора поразили своим выражением портреты женщин: «Вера Фигнер и Засулич, обе в молодости, Екатерина Константиновна Брешковская, Коноплянникова, Спиридонова, Маня Школьник, Нина и Наташа – севастопольские героини, и еще, и еще. Посмотрите, как спокойны и просты их лица и что за прекрасное выражение в этих ясных, таких человеческих глазах. Чувствуешь, но не расскажешь словами. Тут и нежная доброта, тут чистота мысли, и светлая печаль, и какая-то счастливая обреченность, и великая любовь, и непоколебимая твердость решения… и – вглядитесь – какая мягкая, какая естественная женственность! Вот я точно вижу, что идет по улице такая женщина, чтобы убить какого-нибудь усмирителя. В сумочке у нее восьмизарядный браунинг, а мысль о неизбежности собственной смерти так уже перемолота в душе, что стала совсем привычным, второстепенным, будничным вопросом. А около лавчонки ревет пресопливый, прегрязный мальчишка, бутуз лет пяти, – потерял копейку. И вот она зашла, купила ему пару маковников, утерла замурзанную мордашку, одернула рубашонку и пошла дальше на суровое, не женское дело, на смертный путь, на Голгофу»[81] .

Эта маленькая, но в высшей степени комплиментарная зарисовка – камертон, задающий главную ноту для будущего повествования, ведущегося от лица некоего агронома, любившего проводить свободные от работы месяцы близ Севастополя (знающие люди сразу узнают Балаклаву). Отталкиваясь от вышеприведенной реплики автора, рассказчик для начала раскрывает мизансцену: «время действия – осень 1905 г., место – южный берег Крыма». Действующие лица – «коренные жители, греки-рыболовы, да мы – случайная малая кучка интеллигентов». На этом скупом фоне кратко обрисована главная героиня, жена чахоточного приват-доцента, зоолога:

«…Ирина Платоновна. Была она такая распрорусская женщина, бывшая институтка, но совсем простецкая баба, добрая, толстая, немного распустёха, все поселковые новости раньше всех знала. Газет никогда не читала и от наших мировых вопросов зевала самым неприкрытым образом. Муж был несправедлив к ней, срывал часто на ней свою внутреннюю тоскливую злобу, грубо осаживал при посторонних, высмеивал беспощадно… Всегда в широком капоте, с открытой жирной, белой шеей, а перед платья непременно стеарином закапан». Однажды, в ответ на ее реплику о крыжовнике, муж Борис «усмехнулся криво, одной щекой, и съехидничал: “Ты не женщина, а гусеница. Ты пяденица крыжовниковая –Abraxas grossulariata . Вот ты кто”. Зло это было сказано, что и говорить, но как-то прилипло к ней это словечко. Так заочно и звали ее Гусеницей».

И, наверное, все бы так и оставалось вечно, и Гусеница купринская ничем бы не заслужила нашего внимания, не случись однажды событие вполне роковое.

В устах агронома революция 1905 г. описана в ностальгических нотках: «А тут пошли и большие события. Началась всероссийская забастовка. Прекратились почта и телеграф, стали железные дороги… Я про теперешнюю революцию ничего не скажу… дело веселое. Но тогда, тогда!.. Сколько радости было, надежд и светлого опьянения какого-то… И сколько любви! Ах, тогда многие люди проявляли свою душу в таком масштабе, который превосходил все отпущенные человеку размеры!».

Но однажды душевное веселье для революционеров и их свидетелей и сочувственников закончилось:

«Вдруг вспыхнуло восстание в Черноморском флоте. Шмидтовские дни… Потом расстрел “Очакова”. Канонада и до нас доносилась, даром что мы в тридцати верстах жили… А на другой день после “Очакова” Борис спешно послал за мной и за другими. Мы собрались к нему. Сам Мурузов был злой, взлохмаченный, нахмуренный, то молчит, то по комнате быстро ходит. А на диване сидит незнакомая девушка, вернее сказать, девочка, тоненькая, хрупкая, с детским милым личиком, но в глазах, в душе этих больших серых глаз, именно та глубокая человеческая красота, и ласка, и чистота, все, о чем вы вот сейчас говорили по поводу альбома».

Это оказалась некая «товарищ Тоня» (партийная кличка «Конфетка»), которая «рассказала все, что в Севастополе произошло на этих днях и вчера. О том, как матросы заняли караулы в городе, как Шмидт поднял флаг на “Очакове”, как он объезжал корабли с адмиральского борта, как с ним от страшного переутомления случился припадок и как Чухнин приказал обстрелять крейсер “Очаков”. Говорила она сжато, деловито, сухо и каждое словечко отчеканивала, как строгая учительница, объясняющая детям задачу, но глаза блестели, точно звезды. Многие матросы, по ее словам, сгорели заживо, другие пробовали спастись вплавь на своих тюфячках и на кругах, но этих у берега расстреливали солдаты из пулеметов или прикалывали штыками. Иные потонули, не смогли долго держаться – вода была чересчур холодна. Но часть матросов все-таки спаслась на другой берег, и теперь десятеро из них здесь неподалеку спрятались в балке, в кустарнике. Надо во что бы то ни стало достать им денег и вольную одежду. Паспорта уже есть. А главное, дать им несколько часов передохнуть в безопасности после тех ужасов, которые они пережили за эту ночь. “И затем скройте их на несколько дней, рассейте где-нибудь по окрестным имениям и виноградникам. Думайте, думайте! Шевелите головами, товарищи. Помните, что каждому из этих самоотверженных людей грозит наверняка смертная казнь, если они попадутся в руки жандармов”».

Тоня ушла, а чахоточный зоолог «скис и смяк, царство ему небесное, и довольно противно это у него вышло». Он стал вилять, оправдывая свое сильное нежелание участвовать в революционной буче даже таким косвенным манером, но… внезапно «на него великолепно прикрикнула Ирина Платоновна!..

– Трус, не прячься за угол, – твою тень видно! Люди всю ночь в студеной воде дрогли, не спали, не ели, каждую секунду смерть перед глазами видели, а ты про полномочия! У них петля на шею накинута, а ты разводы разводишь. Не можешь, не надо, тебя никто не осудит, ты – человек больной. Но молчи, ради бога, молчи и не стыди ты меня!

Ну и принялась же она за дело. Кипяток! В какой-нибудь час обегала всех интеллигентов и выжала, выкрутила из них все, что только возможно по части денег, обуви и одежды. Некоторые упирались: “а я и так сколько передавал на эти сборы и подписки. Да я человек семейный и не имею права рисковать жизнью жены и детей”. Старая песня. Но она вцеплялась в них, как такса в ухо кабана. “А вольнодумствовать любите? А кукиш в кармане кажете? А тиранов проклинаете в тряпочку? А “Вставай, подымайся” напеваете шепотком? Ну вот вам, поднялся народ, встал. Чего еще хотите? Так и помогайте ему. От вас жизни никто не требует, а только старых брюк и немного денег из бабушкина чулка”.

Потом она удивительно ловко распорядилась доставкой одежды матросам, залегшим в кустистой балке. Переодетые, они входили в поселок по одному, а мы сидели и стояли на перекрестках, как маяки, и незаметным кивком головы указывали, куда поворачивать. Трех она направила в больницу, тогда, по счастию, пустовавшую, двух – к фотографу, а пятерых на время приютила у себя».

Тут Куприн не удержался и вторым планом показал читателю самого себя как участника оной эпопеи: «Но тут, спасибо, выручил вот этот самый, что называл себя писателем. Явился, черт его знает откуда, весь в рыбьей чешуе, но с водкой, с колбасой, с таранью и с жареной камбалой. И грубый какой! “Нечего, говорит, вам здесь петрушку валять. Ну-ка, ребятушки, тяпнем после трудов праведных”. Кто-то было захотел возмутиться: “Позорно в дни таких великих событий думать о пьянстве”. Но если бы вы только видели, как они накинулись на еду и с каким наслаждением пили водку. И Ирина Платоновна, когда вернулась, очень благодарила писателя за находчивость».

Но это – второстепенная детель и для рассказа, и для рассказчика, и, разумеется, для читателя. А главное – вот: под утро агроном и Ирина Платоновна, она же Гусеница, «проводили свою партию, четырех матросов, довольно далеко, верст за восемь… Ирина Платоновна одного за другим молча перекрестила всех четырех. И они молчали, обнажая стриженые головы. Я сбоку глядел на нее. Как помолодело и похорошело ее лицо, освещенное розовым мягким светом, сколько в нем было того интимно прекрасного, глубоко человеческого, за что единственно можно и должно любить человека и нельзя не любить. А главное, все, что она сделала, ей ровно ничего не стоило. Это истекало из несложной и радостной потребности ее теплой русской души».

Вот, собственно, и весь рассказ. А приведенные только что строки – это как раз то самое, ради чего он и написан. Это восторженный гимн русской простосердечной и самоотверженной женщине, чья высшая суть – сострадание: гуманизм в самом чистом виде.

К этому купринскому рассказу нужно дать минимальный комментарий, чтобы напомнить моему читателю события более чем вековой давности, о которых сегодня и историки-то не все имеют представление.

Революция 1905 г., про которую агроном вспоминает как про «дело веселое», полное радости, надежд и светлого опьянения, была в действительности событием весьма страшным и кровавым[82] . Недаром в ходе революционного двухлетия русская интеллигенция в своем абсолютном большинстве оказалась в только что организованной партии кадетов, а из левых партий, в частности из РСДРП, начался ее массовый отток. Жуткий лик «пролетарской революции» отрезвил увлекшуюся было революцией интеллигенцию. Кстати, Ленин очень живо и верно описал эту ситуацию: «Погодите, придет опять 1905 г. Вот как смотрят рабочие. Для них этот год борьбы дал образец того, что делать. Для интеллигенции и регенатствующего мещанства, это – “сумасшедший год”, это образец того, чего не делать» («К оценке русской революции»). Уроки первой революции были в целом хорошо усвоены интеллигенцией; они с большой отчетливостью были выражены в знаменитом сборнике «Вехи» (1909). Ленин со зла обозвал книгу «энциклопедией либерального ренегатства»[83] . Но для интеллигенции это была лишь запоздалая попытка осмыслить революционный опыт, прозреть, определиться и понять, что борьба за конституцию и демократические свободы – слова, печати, совести, союзов и собраний – не имеет ничего общего с борьбой за социализм и диктатуру пролетариата. Попытка, повторю, запоздалая.

Что же касается непосредственно 1905 г., то одним из центральных событий революции было то самое восстание на «Очакове». Оно длилось долгих пять дней, внося страшную сумятицу в умы и потрясая основы жизни. Долгим эхом отозвалось оно в нашей истории, не исключая и приснопамятных «сыновей лейтенанта Шмидта», выведенных для смеха Ильфом и Петровым в своем романе. Хотя в самом событии смешного было мало.

Началось 11 ноября, когда в бурлящем забастовками и митингами Севастополе поднялся организованный социал-демократами мятеж среди матросов Флотского экипажа, солдат Брестского полка, запасного батальона крепостной артиллерии и рабочих порта. Тогда же должны были состояться выборы в Совет рабочих, матросских и солдатских депутатов, в связи с чем планировалось проведение митингов у матросских и солдатских казарм – взрывоопасная ситуация. Верный долгу адмирал Г. П. Чухнин, стремясь предовратить бунт, направил туда сводный отряд из матросов флотских экипажей и солдат Белостокского полка, которые заняли выходы из казарм и не выпускали матросов на митинг. В эти минуты матрос К. Петров выстрелил из винтовки вначале в штабс-капитана Штейна и убил его, а затем в контр-адмирала Писаревского, ранив его. Петрова схватили, но матросы тут же силой освободили его, а дежурных офицеров арестовали до утра.

Вскоре к восставшим матросам флотской дивизии присоединились не только солдаты Брестского полка, крепостной артиллерии, крепостная саперная рота, но и забывшие свой долг матросы дежурной роты броненосца «Синоп», посланные Чухниным против восставших. В тот же день Чухнину пришлось послать Николаю II тревожную телеграмму со словами: «Матросы, вероятно, поставят какие-нибудь условия, которым придется подчиниться или распустить флот». Он угадал; на следующий день состоялось первое заседание Севастопольского Совета, выставившего требования: созыв Учредительного собрания, установление 8-часового рабочего дня, освобождение политических заключенных, отмена смертной казни, снятие военного положения, уменьшение срока военной службы.

Трудно сказать, как отреагировала бы власть, но нетерпение бунтарей оказалось слишком велико, и 13 ноября на крейсере «Очаков» началось вялотекущее поначалу восстание – с изгнания с судна офицеров и кондукторов. Верховодили агитаторы, члены РСДРП кондуктор С. П. Частник, матросы Н. Г. Антоненко и А. И. Гладков (все расстреляны в 1906 г.), Чураев и Декунин. А на другой день на крейсер явился экзальтированный лейтенант П. П. Шмидт (эпилептик и психопат, лечившийся в 1899 г. в психиатрической лечебнице), переодевшийся в форму капитана II ранга. Шмидт объявил себя командующим флотом. Его репутация социалиста и противника монархии была известна в городе, и матросы отозвались дружным «Ура!» на его призыв, послуживший последним толчком к бунту. К «Очакову» присоединились канонерская лодка «Уралец», миноносцы «Заветный» и «Зоркий», контр-миноносец «Свирепый», учебный корабль «Днестр» и минный транспорт «Буг», поднявшие красные флаги.

Однако восставшие переоценили свои силы, а адмирал Чухнин не растерялся, проявил лучшие офицерские качества и, сумев организовать верные присяге войска, уже 15 ноября предъявил бунтовщикам ультиматум о сдаче. Одновременно в Севастополь вошел известный своей решительностью генерал А. Н. Меллер-Закомельский, который быстро покончил там с мятежом. Сдаваться бунтовщики отказались и были расстреляны из дальнобойных береговых пушек и из орудий окруживших «Очаков» судов, сохранивших верность царю.

Такова историческая канва, по которой творил свою словесную вышивку Куприн.

Остается только добавить маленькую деталь. В 1915 г. сын бунтовщика, молодой юнкер Е. П. Шмидт, «добровольцем ушел на фронт и геройски воевал «За Веру, Царя и Отечество». В 1917 г. он категорически не принял Октябрьский переворот и ушел в Белую армию. Прошел весь ее путь от Добровольческой армии до крымской эпопеи барона Врангеля. В 1921 г. пароход увез Евгения Шмидта за границу от севастопольской пристани, с тех мест, где в 1905 г. его отец помогал тем, кто сейчас поработил его Родину и гнал его самого на чужбину. «За что ты погиб, отец? – спрашивал его в изданной за границей книге Евгений Шмидт. – Неужели для того, чтобы твой сын увидел, как рушатся устои тысячелетнего государства, расшатанные подлыми руками наемных убийц, растлителей своего народа?»[84] .

Путем прозрения суждено было пройти и писателю Куприну. Правда, не сразу и не до конца. Во всяком случае, в 1905 г. он еще всем сердцем был на стороне восставших и стоял за них горой.

В примечаниях к пятому тому известного советского шеститомника Куприна автор комментариев Э. Ротштейн так рассказал о предыстории сюжета «Гусеницы»:

«В 1905 г. Куприн, живший в Балаклаве, был свидетелем описываемых в рассказе событий. 15 ноября 1905 г. на его глазах орудия севастопольской крепости открыли огонь по восставшему крейсеру “Очаков”, вызвав на корабле большой пожар, угрожавший взрывом пороховых погребов. Куприн видел, как царские каратели расстреливали из пулеметов и прикалывали штыками матросов, пытавшихся спастись с горящего судна на шлюпках или вплавь. Все это описано им в корреспонденции “События в Севастополе”, напечатанной 1 декабря 1905 г. в петербургской газете “Наша жизнь”. Знакомый Куприна по Балаклаве врач Е. М. Аспиз вспоминает, что писатель был глубоко потрясен всем виденным и пережитым в Севастополе.

“Мы сообщили ему, – пишет Е. М. Аспиз, – что у нас находятся спасшиеся матросы, и повели его к ним. Я не могу найти слов для описания сцены, как он приветствовал их, жал руки, говорил что-то ободряющее, значительное, сердечное…”»[85] .

Как следует из комментария, Куприн лично помог договориться с владельцем имения, чтобы спрятать матросов у него на виноградных плантациях, а затем «сам повел матросов степью и благополучно доставил их в условленное место… Многие фактические подробности этого эпизода переданы в рассказе совершенно точно»[86] .

Газетная корреспонденция в «Нашей жизни» была написана Куприным по горячим следам событий в ноябре 1905 г., в разгар первой революции, когда уже был издан царский манифест, гарантировавший свободу слова, в Петербурге еще действовал Совет рабочих депутатов, руководивший всероссийской стачкой, а в Москве вот-вот должно было полыхнуть вооруженное восстание. В таких обстоятельствах купринская публикация должна была подействовать, как выплеск бензина на горящем пожаре. В ней говорилось, в частности:

«Ночь 15 ноября. Не буду говорить о подробностях, предшествовавших тому костру из человеческого мяса, которым адмирал Чухнин увековечил свое имя во всемирной истории. Они известны из газет; вкратце: матросский митинг, выстрелы в Писаревского[87] и одного пехотного офицера, отложение экипажей от армии, присяга и измена брестцев, – Шмидт поднимает на “Очакове” сигнал: “Командую Черноморским флотом”, великолепно-безукоризненное поведение матросов по отношению к жителям Севастополя и, наконец, первые предательские выстрелы с батарей в баржу, подходившую к “Очакову” с провиантом…

Адмирал Чухнин хотел показать всему городу пример жестокой расправы с бунтовщиками. Это тот самый адмирал Чухнин, который некогда входил в иностранные порты с повешенными матросами, болтавшимися на ноке…

С Приморского бульвара вид на узкую и длинную бухту, обнесенную каменным парапетом. Посредине бухты огромный костер, от которого слепнут глаза и вода кажется черной, как чернила. Три четверти крейсера – сплошное пламя. Остается целым только кусочек корабельного носа, и в него уперлись неподвижно лучами своих прожекторов “Ростислав”, “Три Святителя”, “Двенадцать Апостолов”. Когда пламя пожара вспыхивает ярче, мы видим, как на бронированной башне крейсера, на круглом высоком балкончике, вдруг выделяются маленькие черные человеческие фигуры…

Я должен говорить о себе. Мне приходилось в моей жизни видеть ужасные, потрясающие, отвратительные события. Некоторые из них я могу припомнить лишь с трудом. Но никогда, вероятно, до самой смерти не забуду я этой черной воды и этого громадного полыхающего здания, этого последнего слова техники, осужденного вместе с сотнями человеческих жизней на смерть сумасбродной волей одного человека…

На Графской пристани, где обыкновенно сосредоточены несколько сотен частных и общественных яликов, стояли матросы, сборная команда с “Ростислава”, “Трех Святителей”, “Двенадцати Апостолов” – надежный сброд. На просьбу дать ялики для спасения людей, которым грозили огонь и вода, они отвечали гнусными ругательствами; начали стрелять. Им заранее приказано было прекратить всякую попытку к спасению бунтовщиков…

А крейсер беззвучно горел, бросая кровавые пятна на черную воду. Больше криков уже не было, хотя мы еще видели людей на носу и на башне. Тут в толпе многое узналось. О том, что в начале пожара предлагали “Очакову” шлюпки, но что матросы отказались. О том, что по катеру с ранеными, отвалившему от “Очакова”, стреляли картечью. Что бросавшихся вплавь расстреливали пулеметами. Что людей, карабкавшихся на берег, солдаты приканчивали штыками. Последнему я не верю: солдаты были слишком потрясены, чтобы сделать и эту подлость.

Опять лопается броневая обшивка. Больше не слышно криков. Душит бессильная злоба; сознание беспомощности, неудовлетворенная, невозможная месть. Мы уезжаем. Крейсер горит до утра»[88] .

После выхода данного весьма эмоционального, гневного, хлесткого журналистского репортажа Куприн был выслан в 24 часа из Севастопольского губернаторства приказом адмирала Чухнина, который добавил к этому жалобу в прокуратуру на оскорбившего и оклеветавшего его писателя. Если называть вещи своими именами, то Куприн ошельмовал честного и преданного делу, заслуженного офицера, сохранившего верность присяге и имевшего силу воли, чтобы исполнить свой долг и подавить бунт против царя и государства, которым он присягал[89] . И не просто ошельмовал, а еще и превратил его в мишень для всех, кто сочувствовал революции, а таких, увы, тогда было немало.

В результате Куприна привлекли к ответственности за данную статью, ибо она была «от начала до конца направлена к несправедливому опорочению должностного лица». Дело было перенесено в Петербургский суд. Однако прений сторон свет не дождался, и дело решилось не в суде.

27 января 1906 г. эсерка Е. А. Измайлович, явившись к Чухнину на прием под видом просительницы, выстрелила ему в плечо и в живот. Адмирал остался жив и вылечился, но 28 июня того же года он все же был застрелен на собственной даче в Севастополе. Убийство было организовано знаменитым террористом Б. В. Савинковым, а ответственность за это преступление взял на себя бывший матрос Черноморского флота Я. С. Акимов (он признался в этом в 1925 г. в журнале «Каторга и ссылка» № 5). Хотя в книжечке Михаила Лезинского «Севастополь литературный» утверждается, что под именем «матроса Акимова» скрывался человек, известный впоследствии как советский писатель на морские темы Никандров (псевдоним Н. Н. Шевцова)[90] .

В связи со смертью адмирала судебное преследование Куприна не остановилось, но наказание писатель, по сути, науськавший убийц на адмирала, получил смехотворное: десять суток домашнего ареста, и то уже только в 1909 г.[91] Легко отделался.

В 1905 г. купринская газетная корреспонденция произвела в публике настолько широкое и сильное, возмущающее умы впечатление, что фрондирующее издательство «Шиповник» решило, что она должна быть перепечатана в «Историко-революционном альманахе». Но книга вышла в ноябре 1907 г., когда революция уже исчерпала себя, и снова осмелевшая цензура эту книгу арестовала.

Куприн, однако, не успокоился. Он и впрямь не мог позабыть событие, которому стал свидетелем в Севастополе. Поэтому писатель не остановился на данной корреспонденции, ему показалось мало, он рвался высказаться до конца. Ему хотелось извлечь из описанного эпизода первой «русской» революции нечто большее, назидательное и поучительное, подвести нравственный итог. На этот раз он решил прибегнуть к литературной форме рассказа, более близкой ему как писателю, – и написал свою «Гусеницу».

Вполне понятно, что пока действовала царская цензура, такой рассказ не мог быть напечатан. Но вот в результате Февральской революции 1917 г. все цензурные препоны пали: 16 мая в «Вестнике Временного правительства» было обнародовано законодательное распоряжение: «Печать и торговля произведениями печати свободны. Применительно к ним административных взысканий не допускается». Хотя при этом с июля того же года военный министр получил право закрывать издания, призывающие к военному бунту и неповиновению на фронте. Возможно, Куприну показалось, что тема рассказа может быть трактована именно так, и он удержал свое перо. Но тут вскоре разразилась Октябрьская революция. Большевики немедленно закрыли свыше 400 «буржуазных» газет, якобы клеветавших на советскую власть. Однако при этом любая критика в адрес бывшей царской власти, наоборот, приветствовалась по-прежнему. И Куприн поспешил воспользоваться ситуацией и опубликовал историю, глубоко, как видно, запавшую ему в душу тринадцать лет тому назад и крепко запомнившуюся, породившую важные размышления. Рассказ «Гусеница» вышел в марте 1918 г.

К этому времени разгон Учредительного собрания 6 (19) января и его роспуск 18 (31) января уже состоялись, власть захватила коалиция большевиков и левых эсеров, сложились основные предпосылки Гражданской войны и советской власти. В данных условиях рассказ Куприна «Гусеница» послужил громким отзвуком былой революционной борьбы и оправданием всех «русских» революций, начиная с 1905 г.

Куприн – писатель исключительной честности, страстный, откровенный, смелый, негнущийся. В той старой, дореволюционной России, где процвел его талант и сам он стал успешен и знаменит, он не раз выступал с позиций, близких к революционным. И честно потом признавался в этом в эмиграции:

«Я шел часто поперек старому царственному режиму, хотя с брезгливостью сторонился всяких партий. Моим душевным инстинктом всегда было стремление идти против большинства и силы, которые оба мне всегда представлялись неправыми. Судьба дала мне возможность видеть очень многое в течение моей пестрой жизни: артистов, рыбаков, плотников, мужиков, ямщиков, босяков, монахов и так далее без конца. Но моими общениями всегда руководила любовь к каждому отдельному человеку и еще большая любовь к моей чудесной родине. Я ссорился с русским правительством только потому, что в корне своем оно было здорово и мощно. И я отвечал за свои дерзкие слова, по крайней мере, своею личной свободой, если не собственной жизнью». Свое тогдашнее поведение Куприн расценивал как «в сущности, невинное будирование», которое немедленно прекратилось, когда началась война с Германией[92] .

Случилось так, однако, что Куприн, немало-таки пофрондировавший против царизма до Февраля 1917 г., не принял Октябрь и в Гражданской войне весьма скоро встал на сторону белых, побывав перед тем у большевиков под арестом и на допросах. После ликвидации комиссара по делам печати В. Володарского он даже был взят чекистами в заложники. По свидетельству редактора гельсингфорсской газеты «Новая русская жизнь» Ю. А. Григоркова, опубликованному в 1920 г. со слов самого Куприна, писатель на допросе дал понять следователю о своем неуважении к советской власти и едва не был расстрелян.

Былая репутация видного писателя и общественного деятеля, не раз выступавшего против царского режима с решительной критикой, отнюдь не спасала его от эксцессов «диктатуры пролетариата». Да он и не прикрывался ею, не лицемерил с новой властью. Пришло время – и Куприну, как и многим его современникам и соплеменникам, стало необходимо пересмотреть и переоценить недавнее прошлое.

В статье 1919 г., посвященной В. И. Ленину, он напишет: «В страшные времена Иоанна Грозного русскому народу легче жилось и дышалось, нежели в Советской России в неистовые времена Владимира Ленина»[93] . В мае 1921 г. он признавался в частном письме: «Считая моими последовательными этапами Гатчину, Ямбург, Нарву, Ревель, я твердо убедился, что чем глубже тыл, тем жить в нем оскорбительнее, тяжелее, гаже, непереносимее»[94] . Это сказано о том времени, когда Германская война плавно сменилась Гражданской. Для Куприна они слились в одно: в битву за Россию, за Родину. В этой битве он не остался в стороне и выбрал свой фронт без колебаний.

В октябре 1919 г., когда белые вошли в Гатчину, где он проживал, Куприн нашел себе место в Северо-Западной армии генерала Юденича как офицер запаса, поручик, и официальный редактор армейской газеты «Приневский край». И вскоре, уже в ноябре 1919 г., он вместе с армией откатился до Ревеля, повсюду возя за собой допотопный печатный станок, колеса которого надо было вертеть вручную. А затем вновь оказался в Финляндии, в Гельсингфорсе. В финской столице состоялось его второе рождение уже как крупнейшего публициста яркой антисоветской направленности, какого только знала история нашей эмиграции. Только за первые шесть месяцев им было написано свыше семидесяти статей и рассказов на злобу дня, и там же в 1920 г. вышел первый сборник его эмигрантских рассказов.

В июне этого года Куприн покинул Финляндию и, заехав на пару дней в Англию, осел с семьей в Париже, где немедленно продолжил пером свою войну с большевиками – одной из первых парижских публикаций стала статья-разоблачение «Русские коммунисты». Свое политическое кредо писатель коротко, но ясно (и не в первый раз) выразит в 1926 г. в «Русской газете»: «печатная борьба с большевизмом, борьба прямая и открытая, без заигрывания, уверток и задних лазеек на всякий грядущий случай» («Три года»). Куприн до конца 1920-х гг., пока силы не стали ему изменять, несомненно, относился к числу наиболее непримиримых, принципиальных врагов советской власти. Увидев, что именно пришло на смену старому, царскому режиму, он ужаснулся и содрогнулся от отвращения. И снова, как когда-то, пошел «против большинства и силы».

При этом, в отличие, скажем, от Зинаиды Гиппиус, собравшей свой «Союз непримиримых», он никогда не выказывал преданности идеалам Февраля, не выражал ностальгии по дооктябрьскому революционному прошлому России, а напротив, открыто заявлял о себе как о стороннике монархии и апологете свергнутой царской династии Романовых[95] . Поддерживал партию великого князя Николая Николаевича среди эмигрантов. Одновременно вел регулярную принципиальную полемику с газетами, выпускавшимися бывшими инициаторами и лидерами Февраля, руководителями Временного правительства А. Ф. Керенским и П. Н. Милюковым.

Вот какой метаморфозис довелось пережить этому внутренне очень честному человеку и писателю. Многие свои прежние взгляды пришлось ему радикально пересмотреть под воздействием впечатлений, щедро предоставляемых большевиками и вообще революционерами после падения трона.

Ниже приведено несколько письменных оценок, данных в публикациях Куприна насчет «Совдепии» (словечко придумано и пущено в ход им самим):

– «А за фасадом – вонючая ночлежка, где играют на человеческую жизнь – мечеными картами – убийцы, воры и сутенеры, а под нарами, в струпьях и вшах, больная, истерзанная Россия мечется в горячечном кошмаре» («Их строительство», 1920)[96] .

– «Тридцать миллионов (не считая войны с Германией) русских жизней, погибших во имя утопической теории на войне, под расстрелами и пытками, от голода, мороза и повальных эпидемий. Разрушенные, загаженные города. Оподление, мрак, отчаяние… Вся страна обращена в дикое, гиблое место, и нужны многие десятки лет, чтобы возобновить в ней хотя бы подобие даже прежней культуры» («Маски», 1920)[97] .

– «Вот уже почти восемь лет, как большевики объявили себя правительством России, и в течение этих восьми лет они явили пропасть доказательств, что они – самые ядовитые враги России, злейшие, чем некогда половцы и татары» («Славный урок», 1926)[98] .

К Куприну как газетчику, публицисту, фельетонисту со всех сторон стекались разные сведения и о революции, и о Гражданской войне, и о советской власти. В том числе о событиях в двух точках на земном шаре, с которыми его крепко связала судьба: в Крыму (в частности, в Севастополе) и в Гельсингфорсе. Куприн всегда любил море, любил и уважал людей, с морем связанных – рыбаков, матросов. Думается, что то сочувствие, с которым он писал о событиях вокруг восстания на «Очакове», было связано и с этим его особым отношением к морякам.

Революции 1917 г. показали, однако, эту социальную группу с новой, ранее неведомой Куприну стороны. Матросы были весьма особой категорией, заметно выделявшейся среди революционных масс. Их выразительный образ навсегда запечатлен на многих страницах художественной и мемуарной литературы, в картинах и скульптурах. Например, на известном полотне-автопортрете «Братишка» Федора Богородского или в стихотворении «Сейчас» Зинаиды Гиппиус, написанном 9 ноября 1917 г.:

Как скользки улицы отвратные, Какая стыдь! Как в эти дни невероятные Позорно жить!Лежим, заплеваны и связаны По всем углам. Плевки матросские размазаны У нас по лбам…

Но все художественные образы бледнеют перед реальными картинами, которые донесла до нас история, бесстрастно фиксирующая революционные подвиги русских матросов, особенно Черноморского и Балтийского флотов.

Все пошло с Гельсингфорса в самом начале Февральской революции. Для иллюстрации того, что там творилось, я приведу несколько отрывков из знаменитой книги Гаральда Карловича Графа «На «Новике», вышедшей в свет в 1922 г. в Мюнхене и запрещенной в Советской России вплоть до 1991 г. Это объективное свидетельство очевидца, участника событий.

«К концу февраля внутреннее политическое положение России стало сильно обостряться. Из Петрограда стали доходить чрезвычайно тревожные слухи. Они говорили о каком-то перевороте, об отречении государя и об образовании Временного правительства…

Около 2 часов ночи на 4 марта, в полном порядке и не использовав ни одного патрона, вернулась с берега команда, ходившая на митинг. Сейчас же был убран часовой, соединен телефон и все легли спать.

Через некоторое время из госпиталя по телефону позвонил один наш больной офицер и передал, что к ним то и дело приносят тяжелораненых и страшно изуродованные трупы офицеров.

После всех этих событий, наконец, попробовали лечь спать и мы, офицеры, но с тяжелым, неприятным чувством, что произошла какая-то ужасная, непоправимая катастрофа.

Все в слезах, в чем только попало, несчастные женщины бегут туда, в госпиталь, в мертвецкую… Все-таки где-то там, в тайниках души, у них теплится маленькая надежда, что, быть может, это – не он, это – ошибка…

Вот, они – в мертвецкой. Боже, какой ужас!.. Сколько истерзанных трупов!.. Они все брошены кое-как, прямо на пол, свалены в одну общую ужасную груду. Все – знакомые лица… Безучастно глядят остекленевшие глаза покойников. Им теперь все безразлично, они уже далеки душой от пережитых мук…

Близится день. Улицы полны шумом, криками, стрельбой. Над Гельсингфорсом встает багровое солнце, солнце крови. Проклятая ночь! Проклятое утро!..

В 3 часа дня разнеслась весть, что в 1 час 20 минут в воротах Свеаборгского порта предательски, в спину, убит шедший на Вокзальную площадь командующий флотом вице-адмирал А. И. Непенин…

Во время переговоров по телефону с офицерами в каземат вошел матрос с “Павла I” и наглым тоном спросил: “Что, покончили с офицерами, всех перебили? Медлить нельзя”. Но ему ответили очень грубо: “Мы сами знаем, что нам делать”, – и негодяй, со сконфуженной рожей, быстро исчез из каземата…

Сюда же был приведен тяжелораненый мичман Т. Т. Воробьев. Его посадили на стул, и он на все обращенные к нему вопросы только бессмысленно смеялся. Несчастный мальчик за эти два часа совершенно потерял рассудок. Я попросил младшего врача отвести его в лазарет. Двое матросов вызвались довести и, взяв его под руки, вместе с доктором ушли. Как оказалось после, они по дороге убили его на глазах у этого врача…

Время шло, но на корабле все еще было неспокойно, и банда убийц продолжала свое дело. Мы слышали выстрелы и предсмертные крики новых жертв. Это продолжалась охота на кондукторов и унтер-офицеров, которые попрятались по кораблю. Ужасно было то, что я решительно ничего не мог предпринять в их защиту…

На следующее утро команда выбирала судовой комитет, в который, конечно, вошли все наибольшие мерзавцы и крикуны. Одновременно был составлен и суд, которому было поручено судить всех офицеров. Он не замедлил оправдать оказанное ему доверие и скоро вынес приговор, по которому пять офицеров были приговорены к расстрелу, в том числе и младший доктор: очевидно, только за то, что был свидетелем гнусного убийства раненого мичмана Воробьева…

Так прошел переворот на флоте, на берегу же убийства офицеров происходили в обстановке, еще более ужасной.

Их убивали при встрече на улице или врываясь в их квартиры и места службы, бесчеловечно издеваясь над ними в последние минуты. Но и этим не довольствовалась толпа зверей-убийц: она уродовала и трупы и не подпускала к ним несчастных близких, свидетелей этих ужасов…

Последующие дни прошли спокойно, и убийства офицеров в Гельсингфорсе почти прекратились, а если и были, то только отдельные случаи. Но что сделано – того не вернешь, и “бескровный” переворот в Гельсингфорсе стоил жизни тридцати восьми морским офицерам, не считая сухопутных. Большинство из них погибло от рук таинственных убийц в форме матросов и солдат, но были павшие и от рук своей собственной команды…

Только значительно позже, совершенно случайно, один из видных большевицких деятелей присяжный поверенный еврей Шпицберг в разговоре с несколькими морскими офицерами, пролил свет на эту драму.

Он совершенно откровенно заявил, что убийства были организованы большевиками во имя революции. Они принуждены были прибегнуть к этому, так как не оправдались их расчеты на то, что из-за тяжелых условий жизни, режима и поведения офицеров переворот автоматически вызовет резню офицеров»[99] .

Примерно то же происходило в мартовские дни 1917 г. в Кронштадте, где подняли бунт матросы, зверски растерзавшие военного губернатора адмирала Р. Н. Вирена, убившие начальника штаба порта контр-адмирала А. Г. Бутакова, командира 1-го Балтийского флотского экипажа генерал-майора Н. В. Стронского и многих других офицеров (всего более сорока человек).

А теперь о том, как отличились революционные матросики в Крыму, где в далеком 1905 г. самоотверженная русская женщина Ирина Платоновна, «Гусеница», и прекраснодушный писатель Александр Куприн по доброте сердечной спасали чудом утекших со взбунтовавшегося «Очакова» военморов. Об этом стоит сказать подробнее.

Историк Дмитрий Соколов в книге «Без срока давности. Большевистский террор в Крыму в 1917–1921 гг.» свидетельствует.

В условиях оголтелой пропаганды, которую вели большевистские эмиссары и специально прибывшие матросы Балтфлота, «офицерские кадры ЧФ были фактически обречены на расправу. Морально унижаемые в предыдущие месяцы (и, кстати, массово разоруженные. – А.С. ), начиная с декабря 1917 г. офицеры Черноморского флота стали уничтожаться физически.

Первой жертвой надвигающегося террора стал мичман Николай Скородинский. 13 декабря он был застрелен на миноносце “Фидониси”…

Эти события стали прологом к страшной трагедии, разыгравшейся в ночь с 15 на 16 декабря 1917 г. … По указанию комиссара Черноморского флота В. Роменца на эсминце “Гаджибей” команда арестовала 6 офицеров и решила поместить их в тюрьму. Но, так как там отказались принять арестованных “за отсутствием указаний”, офицеров привели на Малахов курган и расстреляли. Этой же ночью арестовали и казнили десятки других офицеров. Среди убитых были начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал Митрофан Каськов; главный командир Севастопольского порта, начальник дивизии минных кораблей вице-адмирал Павел Новицкий; председатель военно-морского суда генерал-лейтенант Юлий Кетриц. Всего на Малаховом кургане 15–16 декабря 1917 г. были расстрелены 32… офицера…

Город погрузился в пучину самосудов и жестоких погромов. Объявленных “контрреволюционерами” жителей города убивали на улицах и частных квартирах, используя для розыска адресные книги и телефонные справочники. Особенно жуткие сцены разыгрывались на улицах Городского холма – Чесменской (ныне – ул. Советская) и Соборной (ныне – ул. Суворова), где было много офицерских квартир, и на вокзале.

Как вспоминал Н. Кришевский (сам чудом избежавший расправы), “вся небольшая вокзальная площадь была сплошь усеяна толпой матросов, которые особенно сгрудились правее входа. Там слышались беспрерывные выстрелы, дикая ругань потрясала воздух, мелькали кулаки, штыки, приклады… Кто-то кричал “пощадите, братцы, голубчики”… кто-то хрипел, кого-то били, по сторонам валялись трупы – словом, картина, освещенная вокзальными фонарями, была ужасна”…

Ночь на 17 декабря выдалась столь же тревожной. По-прежнему производились аресты и обыски среди офицеров, у которых изымалось оружие. Как и в предыдущую ночь, участь большинства арестованных была незавидной: жертвами самосудов стали еще 30 офицеров.

Таким образом, в декабре 1917 г. Севастополь стал первым городом, открывшим в Крыму мрачную страницу террора. Именно здесь, задолго до придания массовым убийствам “врагов революции” официального статуса, были замучены десятки людей. Тем самым был подан своеобразный “пример” другим регионам бывшей Российской империи, задан тон дальнейшей эскалации жестокости и садизма…

Так в Севастополе впервые установилась “народная, рабоче-крестьянская власть”…

Всего, по данным Н. Кришевского, во время декабрьских событий 1917 г. в Севастополе погибло 128 офицеров, а по сведениям, приводимым советским автором Г. Тарпаном, в декабре 1917 г. в Севастополе “в течение двух-трех суток матросы убили несколько сот офицеров“…

Революционные матросы стали самой надежной опорой режима, в дальнейшем сыграв ведущую роль в первой попытке “советизации” Крыма. По признанию Ю. Гавена[100] , именно черноморцы вынесли на своих плечах “всю тяжесть вооруженной борьбы с контрреволюцией”. “Главной общественной силой, которая определяла ход событий в Севастополе, – годы спустя писал большевик Урановский, – были матросы. Не рабочие местной формации, в большинстве случаев связанные с собственностью и демократическими предрассудками, не иные общественные прослоения, а именно широкие матросские массы, буйные, удалые, воспитанные рокотом бурь, озлобленные долголетней муштрой и гавканьем против всего, что может напомнить старый строй”»[101] .

На особом месте стоит трагедия, разыгравшаяся в январе 1918 г. в Евпатории.

«Вечером 14 января к городу подошли военные корабли Черноморского флота – гидрокрейсер “Румыния”, транспорт “Трувор”, буксиры “Геркулес” и “Данай”. На следующее утро “Румыния” в течение сорока минут обстреливала город из шестидюймовых орудий, а затем на берег высадился десант в количестве до 1500 матросов и вооруженных рабочих. К прибывшим тотчас присоединились местные”пролетарии”, и к 10 часам утра город был полностью захвачен большевиками.

Первые три дня в городе шли нескончаемые обыски и аресты. В поисках оружия матросы вламывались в дома и выносили оттуда все ценное. Арестовывали дворян, офицеров, чиновников и тех, на кого указывали как на контрреволюционеров. Сопротивлявшихся убивали на месте. За 3 дня было арестовано свыше 800 человек…

Евпаторийский рейд стал местом массовых жестоких казней. Всего за три дня – 15, 16 и 17 января 1918 г. – большевики убили не менее 300 человек…

Кровавая расправа происходила на гидрокрейсере “Румыния” и транспорте “Трувор”. На “Румынии” “лиц, приговоренных к расстрелу, выводили на верхнюю палубу и там, после издевательств, пристреливали, а затем бросали за борт в воду. Бросали массами и живых, но в этом случае жертве отводили назад руки и связывали их веревками у локтей и кистей, помимо этого связывали и ноги в нескольких местах… К ногам привязывались колосники”.

По свидетельству Н. Кришевского, “все арестованные офицеры (всего 46 человек) были выстроены по борту транспорта и один из матросов ногой сбрасывал их в море, где они утонули. Эта зверская расправа была видна с берега, там стояли родственники, дети, жены… Все это плакало, кричало, молило, но матросы только смеялись… Ужаснее всех погиб штаб-ротмистр Новицкий… Его, уже сильно раненого, привели в чувство, перевязали и тогда бросили в топку транспорта “Румыния”.

На берегу находилась жена Новицкого и его 12-летний сын, которому обезумевшая от горя женщина руками закрывала глаза, а он дико выл…

Председательствовавший на заседаниях [ревтрибунала] матрос Федосеенко любил повторять: “Все с чина подпоручика до полковника – будут уничтожены”.

Один из большевистских палачей, член Севастопольского ВРК, матрос Сергей Куликов, говорил на одном из митингов, что “собственноручно бросил в море за борт 60 человек”…

Всего зимой 1918 г. в Евпатории, этом относительно небольшом курортном городке, было репрессировано около 1 тыс. жителей…

Не менее драматично происходило установление советской власти в Ялте… После прекращения боевых действий и перехода власти в руки большевиков ужас вооруженного противоборства сменился кошмаром террора… Схваченных офицеров доставляли на стоявшие в порту миноносцы, допрашивали, затем выводили на мол и расстреливали… Живший в то время в Крыму известный политик и общественный деятель, князь Владимир Оболенский приводит в своих воспоминаниях следующие подробности совершаемых большевиками кровавых расправ:

“…В Ялте офицерам привязывали тяжести к ногам и сбрасывали в море, некоторых после расстрела, а некоторых живыми. Когда, после прихода немцев, водолазы принялись за вытаскивание трупов из воды, они на дне моря оказались среди стоявших во весь рост уже разлагавшихся мертвецов…”

Не всех арестованных доставляли на миноносцы. Некоторых красногвардейцы и матросы убивали прямо на улицах, на глазах у горожан, и тут же грабили трупы…

Всего в результате террора [в Ялте] погибло более 200 человек, в том числе 2 сестры милосердия…

Всего в Феодосии было расстреляно более 60 человек…

Всего, по данным советского автора Виктора Баранченко, в административном центре губернии [Симферополе] “было убито не менее семисот офицеров”.

Аналогичную цифру – 700 человек – называет и один из активных участников установления советской власти в Крыму, член севастопольской большевистской партийной организации Алексей Платонов»[102] .

Относительно событий в Евпатории хотелось бы добавить несколько выразительных штрихов. Их описание базируется на таком достоверном и синхронном событиям источнике, как отчет, представленный деникинской «Особой комисией по расследованию злодеяний большевиков», читая который, невольно обращаешь внимание на детали, опущенные Соколовым:

«Казни происходили и на транспорте “Трувор”… Вызванного под конвоем проводили через всю палубу мимо целого ряда вооруженных красноармейцев и вели на так называемое “лобное место” (место казни). Тут жертву окружали со всех сторон вооруженные матросы, снимали с жертвы верхнее платье, связывали веревками руки и ноги и в одном нижнем белье укладывали на палубу, а затем отрезывали уши, нос, губы, половой член, а иногда и руки, и в таком виде жертву бросали в воду. После этого палубу смывали водой и таким образом удаляли следы крови. Казни продолжались целую ночь, и на каждую казнь уходило 15–20 минут. Во время казней с палубы в трюм доносились неистовые крики, и для того, чтобы их заглушить, транспорт “Трувор” пускал в ход машины…»[103] .

А вот что ко всему сказанному добавляет научный труд историка В. И. Королева «Таврическая губерния в революциях 1917 г.»

«2 января 1918 г. большевики «совершают революционный переворот и захватывают власть в городе [Симферополе]… Большевики формируют революционный комитет… Центрофлот также преизбран, и в его составе укрепились леворадикалы. Печать сообщала, что в этих вооруженных конфликтах участвовали не только революционные матросы, а “преимущественно темные массы”, анархисты. Более 60 человек (главным образом офицеров) были казнены и 200 противников советской власти арестованы. Эти события стали началом красного террора в губернии»[104] .

А далее события покатились одно за другим в известную сторону.

«В ночь на 14 января ленинцы провели собрание рабочих аэропланового завода Анатра, на котором разработали план “революционного переворота” и избрали ревком… Начались повальные аресты “контрреволюционных элементов”. Офицеров расстреливали на месте… К вечеру того же дня красногвардейские отряды… у Карасубазара взяли в плен 50 офицеров Крымского штаба и тут же расстреляли».

В феврале в Севастополе «… делегаты обратились ко всем черноморцам более решительно и беспощадно бороться за диктатуру пролетариата… В… нагнетаемой большевиками атмосфере среди матросов корабля “Борец за свободу” родилась идея: “Совету угрожает опасность со стороны буржуазии и надо защищать Совет”. Эти настроения быстро подхватили команды других судов. На Каменной пристани собралось 2,5–3 тыс. матросов. Когда они обратились в Совет, там ответили: “Вырезать буржуазию – не воля Совета”. Тогда моряки заявили: “Не хотите – не надо. Мы сами это сделаем, а вас больше знать не хотим”. 21–23 февраля по городу прокатилась волна убийств, разбоев и насилий. Матросы расстреляли 60 политических заключенных в тюрьме. Самосуды производились на улицах, в квартирах, на Малаховом кургане. Награбленное делилось тут же. В эти “варфоломеевские ночи” было убито 400 человек»[105] .

Здесь приведены данные о терроре, творимом большевиками, опиравшимися, главным образом, на матросский контингент, лишь в самом начале революции, не касаясь той кровавой вакханалии, которую они развернули после падения белого Крыма в 1920 г. Однако, мне кажется, и эти данные достаточно показательны и характерны – как в отношении большевиков вообще, так и в отношении матросов в особенности.

Сегодня, когда смотришь на события 1917–1918 гг. с дистанции в сто лет, они кажутся невозможными, немыслимыми по своей дикой, запредельной бесчеловечности. Но все это было в действительности. Революция предстает в беспощадном свете истории как абсолютное зло, которому нет и не может быть никакого оправдания. Семьдесят лет нас учили обратному; сейчас вообще не учат ничему, наука история в обвале. Но мы должны знать свое прошлое, если хотим остаться русскими людьми. И даже просто людьми.

Спустя век мы наконец-то с трудом осознаем очевидное. В 1917 г. самодержавие царей сменилось самовластием восставших масс, тысячекратно, неизмеримо более губительным и страшным. В авангарде этих масс шли моряки-балтийцы, моряки-черноморцы, отличаясь особой жестокостью, буйством и зверством.

Кто-то может злорадно сказать по поводу этого разгула бесчеловечного разудалого вурдалачества: мол, вот и отлились кошке мышкины слезки! Ведь разгул исходил, вполне вероятно, в том числе и от тех самых матросиков, которых в 1905 г. расстреливали из пушек на «Очакове», а потом отлавливали, как диких зверей, если кто чудом выплыл на берег. Или от их былых товарищей и сослуживцев, свидетелей и сочувствователей неудачного восстания и его разгрома…

Да только вряд ли эта логика убедит кого-нибудь. Ведь, во-первых, от революционного бесчинства гибли в большинстве своем ни в чем не повинные, честные люди, в первую очередь военнослужащие, безупречно служившие Родине, годами проливавшие свою кровь, рисковавшие жизнями, защищая Отечество. А во-вторых, все вышеописанные безобразия просто разыгрались бы на двенадцать лет раньше, если бы своевременно, в ходе подавления революции 1905–1907 гг., не были расстреляны крейсер «Очаков» и баррикады Пресни, не были отданы под суд восставшие моряки с броненосца «Потемкин», не оказались бы задавлены силами черносотенцев вооруженные бунты в примерно 600 городах и местечках Российской империи.

Напомню, если кто не знает, что от рук революционеров-террористов – народников, анархистов, бундовцев, эсеров, большевиков и т. д. – еще до Февраля 1917 г. пало около 50 тыс. российских жителей: полицейских, чиновников, офицеров, да и просто обывателей, подвернувшихся под эсеровский обстрел или взрыв анархистской бомбы. Так что такая же вакханалия бессудных расправ, как обрисованная вышеназванными историками, покатилась бы по стране тотчас же, если бы бунтовщики победили не в 1917, а в 1905 г. …

Куприн не закрывал глаза на подобные истории революционного зверства, о которых ему было известно немало и вполне достоверно – что-то рассказывали очевидцы, а что-то видел сам воочию. И он отчасти отразил их в своих статьях, где все вещи названы своими именами.

Вот он по относительно свежим следам создает в 1920 г. фельетон о Февральской революции с саркастическим названием «Бескровная» (пародируя известный тезис Керенского о «великой бескровной»), где пишет в тоне беспристрастного свидетельства:

«Первые дни великой бескровной русской революции застали меня в Гельсингфорсе…

Наконец пришло известие об отречении царя и об условном, благородном отказе от власти великого князя Михаила…

Начались рядовые убийства. Был застрелен адмирал Непенин, талантливый флотоводец, энергичный администратор, заботливый начальник, человек прекрасных качеств. Застрелили на улице одного пехотного генерала: у него недавно пали со славою на войне три сына, а сам он был всегда и неизменно любим солдатами. Убили на улице мичмана, потребовавшего от матроса отдания чести. Убили одного скромного и дельного капитана, с которым я почти ежедневно встречался в помянутой семье. Правда, он был прирожденным, убежденным монархистом и никогда этого не скрывал. Жертвы “гнева народного” складывались в Николаевском госпитале, в морге…

Город утопал во флагах: красных с желтым – шведских, белых с синим – Suomi, а между ними пророчески алели красные флаги. У всех жителей появились в петличках красные розетки и ленточки…

Убийства сделались массовыми. Офицеров, живых, завязывали в мешки, прикрепляли к их ногам тяжесть и бросали в прорубь. Иногда же их собирали в кучу на корабельном баке и из брандспойтов поливали горячим паром. По трупам нельзя было потом признать людей: кожа и мясо совершенно слезали с лиц…»[106] .

Кто все это делал? Не матросы ли творили эти несказанные зверства над своими же, русскими начальниками, честными служаками, боевыми товарищами, с которыми сами же плечом к плечу сражались против немцев более трех лет?

Спустя еще восемь лет купринские воспоминания об ужасах матросской вольницы по-прежнему свежи, а его оценки непримиримы. В статье «До обрыва» (1928) он делится ими с читателем:

«Еще не дошло до Гельсингфорса отречение императора, за день до него, матросские команды на военных кораблях уже бросают офицеров в топки, ошпаривают их кипятком из шлангов, кидают в море с привязанными к ногам колосниками. Отдельные матросы, вооруженные кольтами, маузерами и браунингами, рыщут по всему городу, вытаскивая офицеров из их береговых квартир, из семейных гнезд.

Это – первое рычание бескровной революции. Эхо от него разносится по всему российскому флоту. Выборг, Кронштадт, Севастополь подхватывают его. Корабли, набережные, стены домов обливаются офицерской кровью.

Армия, насквозь пропитанная разлагающей пропагандой, убивает своих офицеров и тает от дезертирства. В светлые дни Временного правительства ходят по улицам Петербурга развращенные, распоясанные, грязные, волосатые, сопливые солдаты или декольтированные матросы с челками и срезают у встречных офицеров погоны»[107] .

Это написано через десять лет после рассказа «Гусеница». И почти через четверть века после корреспонденции «События в Севастополе», вышедшей в декабре 1905 г. в газете «Наша жизнь». По историческим меркам срок небольшой – а какая разница в позиции писателя! Видно, что теперь он почему-то вовсе не на стороне бунтовщиков, революционных матросиков, как некогда был всей душой…

Куприн, несомненно, был хорошо осведомлен обо всем, что происходило как в Гельсингфорсе на его глазах, так и в Ревеле, Выборге, Кронштадте и Севастополе, о чем ему доложили устно и письменно многие очевидцы. А скорее всего, не остались для него безвестными и события в Архангельске, Холмогорах и Мурманске (вообще на Русском Севере) после ухода оттуда англичан и прихода красных карателей.

Куприн прожил после Февральской и Октябрьской революции 1917 г. еще немало и умер в 1938 г., вернувшись годом ранее в Россию уже в совершенно руинированном состоянии, не всегда отдавая себе отчет в своих словах и поступках. К моменту его смерти ровно 20 лет прошло с того года, когда вышел из печати его рассказ «Гусеница» – настоящий гимн истинно русской женщине, антиправительственно настроенной и помогающей разгромленным матросам-бунтовщикам из простого человеколюбия, помноженного на традиционную интеллигентскую оппозиционность. А в более широком контексте (если учесть предисловие насчет фотоальбома) – гимн женщине-революционерке и даже террористке в юбке и с браунингом или бомбой в руке, готовой убивать и умирать по мотивам своеобразно понятого человеколюбия.

За эти годы, пока Куприн был еще во всей силе своего разума, он в полной мере узнал и оценил, что собой представляли матросы-бунтовщики в условиях, когда фортуна оказалась на их стороне. Он отлично разглядел и понял, чем окончилась для его любимой Родины революционная эпопея вообще и революционный террор в частности. А также пафосный революционный гуманизм. Никаких сомнений на сей счет у него не оставалось, и мы видели это на примере вышеприведенных цитат. Всей мощью своего писательского дара обрушился он с беспощадной критикой на творцов Февраля и Октября, на творцов Совдепии.

Но, как ни поразительно, за все эти послереволюционные годы он ни разу не обрушился с такой же честной, принципиальной критикой на самого себя, не принес покаяния ни за свои подстрекательские строки 1905 г., ни за свою пламенную апологетику по адресу революционерок, им героизированных… Он не попросил запоздало прощения у тени честного служаки-офицера, адмирала Чухнина, боровшегося против революции и убитого, кто знает, не под влиянием ли его талантливого и горячего печатного навета?.. Ничем этот большой писатель земли русской не искупил свой грех клеветы и поджигательства, и это по меньшей мере странно: как же совесть его не зазрила, не изгрызла, не сожгла изнутри?

Куприн наверняка понимал, не мог не понимать, что сам, подобно многим фрондирующим интеллигентам, внес немалую лепту в то адское варево, которое сварили в России революционеры – анархисты, террористы, боевики, эсеры, большевики и проч. Но, видать, не нашел в себе достаточно мужества, чтобы публично признать собственную вину и самому себя высечь, как та унтер-офицерская вдова… Самолюбие не позволило? Застеснялся? Или решил, что время все спишет?

Не списало…

Почему я, отложив более серьезные занятия, взялся за данный сюжет? Почему вдруг, перечитывая Куприна в больничной палате и случайно наткнувшись на рассказ «Гусеница», внезапно возмутился всей душой и почувствовал неодолимую потребность откликнуться на небольшой эпизод из всеми полузабытого далекого былого?

Потому что я вижу, что все повторяется у нас на Руси, и ничего не идет впрок моему родному русскому народу, не способному, как видно, извлекать уроки из собственного страшного опыта.

Снова лицезрим мы интеллигентскую либерально-демократическую фронду, новейшую генерацию носителей фиги в кармане, у которой ничего-то, кроме фиги, и нет на деле за душой. И снова наблюдаем мы когорту записных подстрекателей, экзальтированных ценителей бунта и Гражданской войны, таких, как бывшие профессора Валерий Соловей и Андрей Зубов, наши профессиональные буревестники, или редакционный коллектив «Новой газеты», или телеканал «Дождь», или радио «Эхо Москвы», или отдельные «очень смелые» блогеры, телеведущие, публицисты.

Молодежь, не пережившая, не запечатлевшая в своей памяти ужас 1990-х гг., когда жизнь казалась безнадежно разрушенной, пропащей, постыдной, и не видно было выхода из пропасти, в которую внезапно все рухнуло, не боится крутых перемен. Нашу трагическую историю нынешние юноши и девушки не учили, не знают, уроков прошлого не проходили. Стабильность, бесценная для старшего поколения, кажется ей скучным «застоем», «отстоем». Дорого давшийся России вновь обретенный суверенитет, после пары десятилетий фактического внешнего управления, не ценится молодыми, косящими глазом на Запад. Молодежь не замечает той гигантской созидательной работы, которая незримо стоит за нашими достижениями в военно-промышленном комплексе, за Крымским мостом, за новейшим атомным ледоколом и т. п. Она не читает журнала «Форбс» и не может судить о том напряжении, которое царит в рвущем постромки бизнесе, в интеллектуальных технологиях современной России. Ей хочется «комфорта» и «справедливости», «уважения к правам и свободам человека», а какой ценой – не все ли равно?!

Снова и снова мы видим достаточное количество людей, жаждущих «великих потрясений». Таких наш гениальный Пушкин охарактеризовал точнее некуда: «Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка». И вот уже подрастают вечно всем недовольные молодые «протестные поколения», которые вместо того, чтобы заниматься каким-нибудь хорошим конкретным делом на пользу родной стране и народу, выходят на улицы и площади, чтобы защитить «свободу» и «права человека», с которыми – предоставь им их в желаемом объеме – сами не знали бы, что делать.

Но что хуже всего: мы снова видим массы интеллигентных людей, воодушевленных ложно понятым добротолюбием и человеколюбием, которые с таким же сочувствием относятся к нынешним фрондерам, бузотерам и даже бунтовщикам, с каким восхитительная в своей душевной чистоте и простоте купринская Гусеница относилась к бедным матросикам, спасшимся с восставшего и расстрелянного «Очакова» в далеком 1905 г. Эти люди не прячутся, не робеют, они гордятся своим гуманизмом, выставляют его напоказ, носятся с ним по улицам и площадям – поклонники Бориса Немцова и Никиты Белыха, Егора Жукова и Константина Котова, защитники «Сети» и «Нового величия». О них так и хочется сказать словами Куприна, написанными по поводу террористок прошлого века: «Как спокойны и просты их лица и что за прекрасное выражение в этих ясных, таких человеческих глазах. Чувствуешь, но не расскажешь словами. Тут и нежная доброта, тут чистота мысли, и светлая печаль, и какая-то счастливая обреченность, и великая любовь, и непоколебимая твердость решения».

Не так ли, а?

И как актуально купринское же признание, столь ярко характеризующее типичного русского интеллигента, высокоумного и сердечного, изряднопорядочного, но без царя в голове: «Моим душевным инстинктом всегда было стремление идти против большинства и силы, которые оба мне всегда представлялись неправыми». Наверное, все участники сегодняшних протестных выступлений могли бы сказать о себе то же самое. А доведись им «спасти» кого-то из тех, кто попал под судебное преследование за публичные бесчинства, они, наверное, с купринским смаком поведали бы, «с каким наслаждением пили водку» потом со «спасенными»!..

Что на это сказать?

Гусенице ее опасная глупость и прекраснодушие, ее убийственный гуманизм отчасти простительны. Она еще не столкнулась с настоящей революцией. Она не знала, не могла знать и предвидеть, она даже в страшном сне представить бы не могла, чем спасаемые ею матросики займутся всего лишь каких-то двенадцать лет спустя!

Но мы-то знаем…

И мы, пережившие роковой для русского народа XX век, теперь знаем точно и твердо, что подобные радетели за честь и достоинство, за права и свободы, за торжество гуманизма – это вовсе не соль земли, как могло показаться в далекие дореволюционные времена, а самая настоящая дрянь, отбросы общества.

«Дурную траву – с поля вон», – говорит народ. Революционеры всех мастей – дурная трава. Они дураки, если не сознают, не ведают, что творят; они сволочи, негодяи, если сознают и все-таки делают.

Ясно понимая этот простой вывод из нашей непростой истории, мы не должны оставлять места для компромисса, даже узенькой щелочки для сочащегося прекраснодушия и глупого, недальновидного, убийственно опасного человеколюбия. Мы не должны уподобляться дряблым, выжившим из ума участникам ГКЧП, с их параличом мозга и воли, позорно проигравшим судьбу нашей Родины, в то время как их умные, волевые и подлинно, а не показно гуманные коллеги из КПК вывели танки на площадь Тяньаньмынь, а свою страну тем самым – к высотам процветания и спокойствия.

Что должна была сделать купринская Гусеница, да и сам Куприн, обладай они хоть немного истинным пониманием жизни? Конечно же, немедленно сдать беглых матросов-бунтовщиков полиции. Без колебаний и интеллигентских мерихлюндий, сознательно и неукоснительно. Тогда, может, и революции бы не случилось. Тогда, может, и совесть была бы чиста – да не на десять лет, а на всю жизнь.

Вот какие мысли взволновали меня и заставили сесть за письменный стол по прочтении купринского рассказа «Гусеница». Такая вот социальная энтомология…

Белогвардейцы и еврейский вопрос (теория и практика)

Победа красных, произошедшая в Гражданской войне, само собой, означала поражение белых. О причинах этого спорят до сих пор немало. Об одной из них я хотел бы рассказать сейчас.

Едва ли не главной причиной поражения Белой армии считается нечеткость, невнятность и противоречивость выдвигавшихся ею целей борьбы. Для того, чтобы широким человеческим массам было за что идти убивать и умирать, этих целей было явно недостаточно. Одного лишь негатива («долой коммунистов и советскую власть!»), а также принципиального «непредрешенчества» («прогоним большевиков, а там видно будет») в таких случаях для мобилизации мало. И даже лозунг «За единую и неделимую Россию!» был для одних недостаточен, а для других даже и неприемлем.

Нужен был мощный позитив, пробуждающий глубинную мотивацию, необходимо было взывание к архетипам, пробуждение в сознании извечной мобилизационной модели «свой – чужой». Но ничего этого так и не появилось.

У большевиков, у красных, напротив, это делалось виртуозно: умело и непрерывно возбуждалась классовая ненависть у «своих» (рабочих, крестьян, солдат, матросов) – против «чужих» (буржуев, помещиков, дворян, попов, генералов, вообще всех «бывших»). Эта ненависть с успехом вела массы в «последний, смертный бой». При этом национально чужие элементы (евреи-руководители, в первую очередь) преподносились как классово свои. Эта адская мимикрия отлично срабатывала, ловкие демагоги, всяческие диманштейны[108] , играли на настроениях масс. При всей общенародной ненависти «триединого русского народа» к евреям, эта ненависть мгновенно сменялась наивным и восторженным доверием, как только евреи заговаривали с народом о его насущных нуждах: о мире, о земле, о «власти – народу!» и тотальном переделе («грабь награбленное!»).

На этот феномен весьма определенно указал доктор исторических наук О. В. Будницкий: «Солдаты как будто переставали замечать национальность политиков в том случае, если их лозунги устраивали военнослужащих» (!!). В частности, евреям, агитировавшим за прекращение войны, «прощалось» их еврейство, зато русских, призывавших к войне до победы, могли и на штыки поднять. Или вот выразительный пример: «В Одессе после Февральской революции большую популярность приобрел считавшийся знатоком аграрного вопроса эсер С. С. Зак. Он часто выступал с пропагандой аграрной программы эсеров. В Одессе ходили разговоры, что приезжающие в город крестьяне спрашивали: “Де той жид, шо дае землю?”»[109] .

Так в одночасье «классово близкие» евреи становились для русских рабочих, крестьян и солдат своими, а «классово чуждые» русские офицеры или чиновники, интеллигенты – чужими. Которых не жалко, которых нужно «смести с лица земли».

Но на каких «чужих» могли как на врагов указать русским солдатам и офицерам руководители Белого дела? На русских рабочих и крестьян? Смешно и говорить! Конечно, нет.

Есть азбучные основы науки этнополитики. Они гласят:

«Противоречивость этнического и классового принципа общественной организации носит неизбывный, онтологический характер.

Классовая борьба способна взорвать национально однородное общество.

Битва этносов раздирает и тиранит страны, сумевшие погасить социальные конфликты.

Чтобы сплотить этнос, нужно заставить его забыть о классовом антагонизме.

Чтобы объединить класс, нужно заставить его забыть о существовании внутри него разных этносов с их порой противоречивыми интересами.

Если хочешь помешать национальному, этническому объединению – подведи контрмину классовой борьбы. Если хочешь не допустить гражданской, классовой войны – разогрей национальные конфликты. Национальное единство скрепляется борьбой с другими этносами; классовое – борьбой с другими классами»[110] .

Видный политический деятель и журналист времен Гражданской войны (издавал подрывную газету «Окопная правда»), служивший связующим звеном между коммунистической партией и российским еврейством, впоследствии руководитель Еврейской секции Наркомнаца Семен (Шимон) Диманштейн в статье «Сионизм под маской коммунизма» проницательно подметил разительное отличие Белой армии от Красной: «Наши враги выступают против нас с националистической армией; идея национальной армии у нас обанкротилась, – мы имеем только коммунистическую армию»[111] .

Диманштейн совершенно правильно подметил: сделавшие всю ставку на рабочих и крестьян большевики высоко подняли знамя классовой (коммунистической) борьбы. Именно так, под этим знаменем, им удалось сокрушить Русскую армию, а там и русскую нацию. А на национальную идею и, соответственно, на национальную армию, они претендовать никак не могли по определению.

Что же, согласно теории, должны были сделать вожди Белой армии для победы над классовой рознью, терзающей русскую нацию? Это понятно: они должны были, в противность большевикам, так же высоко поднять объединяющее знамя сугубо национальной, русской этнической войны. И такая возможность у них была – причем именно на всем понятной и близкой почве антисемитизма, а также германофобии. Но именно этого необходимого шага вожди Белого дела так и не сделали, проявили непоследовательность, не смогли или не решились идти до конца. Их армия, националистическая де-факто (что подметил Диманштейн), так и не решилась открыто провозгласить русский национализм своим главным лозунгом. Правда, под конец всей Белой эпопеи генерал Врангель догадался-таки переименовать Вооруженные силы Юга России – в Русскую армию. Но этот простой и верный ход запоздал, да и настоящим, последовательным русским националистом Врангель стать так и не осмелился. Возможно, помешало немецкое происхождение. Возможно – опасение оттолкнуть западных «союзников». Но главное – идея Русского национального государства противоречила имперской идее «Единой и неделимой», эффектно, но неэффективно и недальновидно поднятой на щит белым официозом…

Между тем, шанс сменить характер Гражданской войны с классового на национальный у белых, несомненно, был. Весь «триединый русский народ» (русские, украинцы, белорусы), как белые, так и красные, был единодушен в ненависти к евреям, хотя до знакомства с монографией Будницкого я и не подозревал, что до такой степени.

Чего стоит, например, один лишь такой эпизод. Будницкий цитирует секретное приложение к Политической сводке № 242 от 2 октября 1919 г. Отдела пропаганды Особого совещания белых: «Эти массы – основательно или нет, другой вопрос – видят в евреях людей, из коих каждый или есть, или может стать ответственным советским работником, а в еврействе, как таковом, – основу идеологии коммунизма. Отсюда вытекает непримиримая и органическая ненависть, которая нашла себе выражение в широкой погромной волне, залившей Малороссию с начала текущего года и против которой и власть Петлюры, и советская власть были бессильны. Передают, что когда атаман Зеленый занимал уездные города, сгонял всех евреев на площадь и сотнями расстреливал их из пулеметов, деревенские бабы, наблюдая, как ряды беззащитных людей падали под пулеметным огнем, крестились и говорили: “Слава тебе, Господи”»[112] .

Или вот такое: в сообщении начальника разведывательного пункта Донской области штаба Главнокомандующего от 24 мая 1919 г. говорилось, что популярности атамана Григорьева содействует «выставленный им лозунг: «Бей комиссаров, бей жидов» – кроме ненависти к комиссарам среди народа царит страшное возбуждение к евреям. Недаром один из комиссаров в Чернигове сказал, говоря о причинах популярности Григорьева, что “сейчас народ пойдет за всяким, кто крикнет: бей жидов”»[113] .

Как точно заявил один из политических деятелей в январе 1918 г., встревоженный наступлением на Киев большевиков: «Подождите, мы не использовали еще своего главного козыря. Против антисемитизма никакой большевизм не устоит»[114] .

В этом была абсолютная правда. Ибо этнической войной, конкретно антисемитизмом, были вдохновлены все массовые участники Гражданской войны по все стороны фронтов (кстати, не только русские, но и, например, кавказцы, не упускавшие случая погромить). И белые, конечно же, не были исключением: «В практике и психологии белых, так же как участников многих других антибольшевистских формирований: истребление евреев, независимо от пола, возраста и личной вины; выделение и расстрелы евреев-военнопленных; массированная антисемитская пропаганда; наконец, то, что многие участники Белого движения рассматривали борьбу с евреями как цель Гражданской войны, считая большевизм порождением еврейства»[115] .

Однако по большому счету «главный козырь» противников большевизма так и остался неиспользованным. Как верно подытожил Будницкий: «Антисемитизм, будучи “душой” Добровольческой армии, по точному замечанию одного из ее сторонников, не стал все-таки официальной доктриной Белого движения, а истребление еврейства – политикой военного руководства»[116] . Эта действительная цель Гражданской войны, осуществляясь порывами на практике, так и осталась никем не задекларированной.

Почему?

Руководители Белого движения не то чтобы не видели этнического характера русско-еврейской войны. Но они не сочли удобным прямо заговорить об этом, обнажить этот характер до конца, открыто противопоставить еврейскому национализму (действовавшему под знаменем коммунистического интернационала) – русский национализм. Вообще противопоставить национальный характер и пафос Гражданской войны – классовому. Что было бы совершенно правильно с точки зрения науки этнополитики. Однако белые вожди, во-первых, просто «постеснялись» сделать это из-за впитанного с молоком матери христианского гуманизма и остаточной интеллигентской юдофилии былых времен (сохранившейся кое у кого даже в эмиграции). А во-вторых, они были связаны зависимостью от «союзников» (англичан, американцев, французов), боялись потерять лицо перед Западом, который заведомо не простил бы белым официального антисемитизма, коль скоро не прощал даже неофициального. Лишившись материальной поддержки (продовольствия, обмундирования, а главное – вооружений), белые просто не смогли бы воевать, ведь основные стратегические запасы, заготовленные для фронтов Первой мировой, достались большевикам.

Впрочем, не одни ведь материальные силы решают судьбы армий. Возможно, будь белые вожди умственно посмелее и почестнее в плане идеологии, сделав открытую ставку на этническую войну с еврейством, энтузиазм Белой армии был бы выше и, главное, заразительнее для всего населения бывшей империи, включая и красные массы. И тогда богиня победы Ника улыбнулась бы белым, а не красным.

Но на это у них не хватило ума и воли. Даже перед лицом гибели белые вожди продолжали вязать себя по рукам, дабы сохранить «репутацию». Идеология Белого движения разошлась с его практикой – и это стало его роком.

Чтобы не быть голословным, расскажу читателю о том, как еврейский вопрос решался на подконтрольных Белой армии территориях. Это послужит красноречивым дополнением к рассказу о «красном антисемитизме» – и тем самым даст объемное, многомерное подтверждение тезису об этнической русско-еврейской войне, ареной для которой стала послереволюционная Россия.

Бесспорно одно: белые в целом тоже, как и красные и зеленые, воспринимали российское еврейство как врага. Особенно откровенно и ярко это отношение проявлялось в случае боевых столкновений. О принципиальной бескомпромиссности именно этнического подхода в этих случаях свидетельствует Будницкий. На войне (этнической), как на войне:

«Если еврейские части попадали в плен, они поголовно истреблялись, как, впрочем, и вообще евреи-красноармейцы, даже если они были мобилизованными, а не добровольцами.

После захвата деникинцами Харькова попавшие в плен евреи-красноармейцы выделялись в отдельную группу и передавались добровольцам, которые их тут же расстреливали из пулеметов. Об “особом” отношении белых к пленным инородцам свидетельствовал, хотя и не договаривая до конца, в своих мемуарах генерал Б. А. Штейфон, фактический “хозяин” Чернигова в период наступления деникинских войск летом – осенью 1919 г. По его словам, обычно каждая группа пленных красноармейцев “сама выдавала комиссаров и коммунистов, если таковые находились в их числе. Инородцы выделялись своим внешним видом или акцентом. После выделения всех этих элементов, ярко враждебных белой армии, остальная масса становилась незлобивой, послушной и быстро воспринимала нашу идеологию”.

Нетрудно догадаться, какая участь ожидала “ярко враждебные” элементы.

О том же, только еще более откровенно, писал А. Г. Шкуро: “Казаки решительно не давали пощады евреям-красноармейцам, даже не считаясь с документами, удостоверявшими, что они мобилизованы принудительно, ибо у казаков сложилось мнение, что при свойственной евреям изворотливости, они, если бы действительно пожелали, могли бы избегнуть мобилизации”.

Захватив в плен красную часть, казаки командовали “жидам” выйти вперед и тут же рубили выходящих[117] . По словам Шкуро, “евреи-красноармейцы предусмотрительно надевали на себя кресты, сходя, таким образом, за христиан”, но их опознавали по акценту. Впоследствии “казаки перестали верить крестам и проводили своеобразный телесный осмотр пленных, причем истребляли всех обрезанных при крещении”»[118] .

Но боевыми столкновениями с евреями история отношений Белой армии с этой частью российского населения не исчерпывается. Приоткроем эту историю с помощью архивных и иных данных.

Вначале – ряд красноречивых эпизодов, рисующих отношение к евреям у белогвардейцев ВСЮР под командованием Деникина, убеждения которого ярко проявились в знаменитой импульсивной резолюции «Никаких Шнеерзонов!», наложенной на проекте продовольственного снабжения армии[119] .

Итак, прежде всего архивы. Как Белая армия относилась к евреям, могут проиллюстрировать несколько выразительных документов. Вот, к примеру, какая история разыгралась в Севастополе вокруг одного военного учебного заведения. Пишет генерал-лейтенант К. К. Эггер коменданту Севастопольской крепости, секретно:

«…принимая во внимание ведущуюся в Севастополе пропаганду против Добровольческой армии, причем, конечно, подстрекателями являются жиды, считаю необходимым от них очистить школу.

…обилие среди них жидов, конечно, действует разлагающе, тем более, что окончивших средне-учебные заведения, то есть вполне сознательные мерзавцы.

Прошу распоряжения о скорейшем освобождении школы от этого нежелательного элемента.

Начальник учебно-подготовительной артиллерийской школы. 7 октября 1919, № 70, г. Севастополь»[120] .

В развитие этого сюжета пишет уже сам комендант – начальнику штаба Командующего войсками Новороссийской области: «…усердно прошу о переводе всех солдат-евреев из учебно-подготовительной артиллерийской школы в запасной полк».

Резолюция начальника штаба войск ставит точку в этом вопросе: «Перевод желателен»[121] .

Ответственные высокопоставленные белые офицеры имели, как видно, основательные причины не доверять евреям в армии. Вот еще одна не менее выразительная история. Мне удалось найти в архиве исторический документ, написанный простодушно, но на основе богатого опыта и обладающий большой разоблачительной, обличающей силой. Пишет не кто-нибудь, а ответственный за всю мобилизацию (самый важный участок работы тыла Белой армии) полковник А. К. Дроздовский. Все особенности оригинала сохранены:

«О призыве евреев. Секретно.

Считаю служебным долгом доложить, что призыв евреев совершенно должен быть исключен, так как не только призывы новобранцев, но и мобилизации военнообязанных показали, что они почти все всевозможными способами стремятся уклониться от призыва. Так мне известно, что по Днепропетровскому и Тираспольскому уезду более 80 % были с грыжей, и так как она была у них совершенно одинакового вида, то безусловно искусственные…

Кроме того ничтожный процент их, поступающий на службу, вскоре старался и старается устроиться на каких-нибудь нестроевых должностях и в тылу. Если же некоторые из них и попадут в строй, то опыт обеих революций показал, что они были главными руководителями растления частей. По личному опыту знаю их растлевающее воздействие в ротах 155 пехотного Кубинского полка в 1905 г., в которых они были; между тем как в ротах, где не было евреев, все было спокойно. Сейчас мне при мобилизации в Тирасполе пришлось слышать такую их фразу: “Зачем нам идти по мобилизации? Кого и что мы будем защищать?!”. Кроме того известна масса фактов как из войны, так и сейчас, как только отступали наши войска, то евреи стреляли по отступающим из окон, а их руководство, расправа, самосуд и аресты оставшихся добровольцев, особенно офицеров, происходила у всех на глазах, что я лично могу засвидетельствовать в Киеве, когда в 918 г. в декабре была свергнута гетманская власть и вошли петлюровцы, на начало движения которого известный владелец сахарных заводов Бродский дал 15 миллионов. Явление массы шпионов из них, еврейская контрразведка у шайки Махно известны, и было по их указанию избиение не только офицеров, но их семей в Екатеринославе; затем известная их проповедь об интернационализме и принадлежность их сплошь и рядом к партии анархистов – должны привести к решению о недопустимости в рядах Доброармии не только призванных, но и охотников из евреев. Полагал бы, что вместо службы их должна быть принята в самой высокой степени контрибуция с евреев, не только деньгами, но и вещами, которые имеются у них в складах в громадном количестве даже в самых маленьких городах и сохраняются в секретных подземных цементированных помещениях. При энергичных требованиях от них и самых тщательных обысках одежды на обмундирование и особенно необходимых в данный момент полушубков найдется сколько угодно.

Заведывающий мобилизацией полковник Дроздовский

14 декабря 1919 г.»[122] .

И это в условиях, когда зачастую приходилось мобилизовать даже несовершеннолетних! Мобилизация и обеспечение армии (боеприпасами, питанием, обмундированием и фуражом) были главными проблемами у Деникина и Врангеля. Для сравнения вот приказ № 500 от 18 марта 1919 г. Деникина (г. Екатеринодар): «Дальше этого терпеть нельзя. Города, деревни и станицы переполнены дезертирами и уклоняющимися от воинской повинности, в то время, когда армии истекают кровью в последней, может быть, борьбе. Коменданту главной квартиры и начальникам гарнизонов организовать проверку документов и облавы с целью истребить эту плесень. Одновременно организовать полевые суды, чтобы можно было разобрать дело и в случае обнаружения преступления без задержки предавать виновных смертной казни. Генерал-майор Деникин»[123] .

И, однако, даже при такой нехватке людей, евреев, все же, предпочитали в армию не забирать: чревато. В развитие данной темы была подготовлена интересная специальная телеграмма в Екатеринодар помощнику начальника Военного управления в штабе ВСЮР генерал-лейтенанту В. Е. Вязьмитинову:

«Ввиду крайне вредного влияния запятая которое оказывают в войсках мобилизованные евреи запятая казалось бы крайне необходимым для пользы самой же армии освободить их от всякой службы заменив всех достигших призывного возраста запятая независимо от состояния здоровья выкупом хотя бы по 250 тысяч рублей за каждого точка Уплату в казну денег возложить на семьи лиц подлежащих мобилизации а в случае их несостоятельности на еврейское общество точка В случае не уплаты денег запятая сводить таковых евреев в рабочие роты и пользоваться ими для государственных работ точка В случае уклонения тире применять существующие законы точка О последующем прошу меня уведомить точка Одесса» «декабря 1919 НР Дегенвойск генмайор».

Текст отпечатан на машинке, а от руки сделана пояснительная надпись: «Проект телеграммы, неутвержденной начальником штаба ген-майором Чернавиным. Полковник (подпись неразборчива)»[124] . Телеграмма отправлена так и не была; в то время белые терпели жестокие поражения, и было им, возможно, совсем не до сбора выкупа и полушубков с недомобилизованных евреев. Однако приведенные документы ярко характеризуют сложившееся отношение белых армейских начальников к евреям как таковым.

Правду сказать, такое отношение к евреям Белая армия вполне унаследовала от царских времен, когда евреи даже в годы войны «не допускались на должности писарей, телеграфистов, мастеровых, чертежников, кондукторов, машинистов, мельников, оружейников, служащих инженерных войск, приемщиков вещевых складов, аптечных и ветернинарных фельдшеров, врачей и фельдшеров в западных военных округах, а также рядовых крепостных гарнизонов. Нетрудно заметить, что в евреях видели потенциальных изменников, саботажников и мошенников»[125] . В обязательных для изучения в военных училищах и академиях курсах военной географии и военной статистики евреи характеризовались как непатриотичные, алчные и эгоистичные, склонные к сепаратизму. Как сообщает Будницкий, в 1912 г. среди высшего генералитета империи была распространена анкета «о служебных и нравственных качествах нижних чинов иудейского вероисповедания». Причем все пятьдесят опрошенных старших воинских начальников признали наличие евреев в рядах армии вредным. На доклад по данному поводу, поступивший от генерала от кавалерии Я. Г. Жилинского, министр В. А. Сухомлинов наложил 11 января 1913 г. резолюцию: «Исходным пожеланием признаю совершенное удаление евреев из армии». Такого взгляда, подчеркивает Будницкий, придерживался и император Николай Второй[126] .

Неудивительно, в свете сказанного, что белогвардейцы отказывались мобилизовать евреев и выдавливали уже мобилизованных, даже офицеров (красные, как мы помним, поступали наоборот). Но это отношение было поистине всеобъемлющим и сказывалось в повседневном быту. В том числе в насилии, доходящем до погромов.

Белому командованию приходилось вмешиваться в ход дела. Так, Деникин, например, направил 29 сентября 1919 г. в веерную рассылку по 17 адресам такого рода телеграмму: «Ко мне поступают сведения о насилиях, чинимых чинами армии над евреями точка требую принятия решительных мер к прекращению этого явления применяя суровые наказания к виновным точка Одесса 25/9 Деникин»[127] .

Или вот, например, приказ командующего фронтом Екатеринославского направления (без указания места, даты и номера, подписал генерал от артиллерии В. А. Ирманов, замещавший Шкуро в Кубанском казачьем корпусе):

«В связи с поступающими сведениями о существующей травле еврейского населения и подстрекательстве темными антигосударственными элементами к грабежам и насилиям над евреями как в городе, так и на линии железной дороги, я, желая в корне пресечь различные национальные травли и розни и провести в жизнь декларацию Верховного Правителя Единой России Адмирала Колчака, Главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России Генерала Деникина, Командующего Армией Генерала Май-Маевского и Командира III Корпуса генерала Шкуро о том, что нет ни правых, ни левых, ни эллина, ни иудея, а есть враги и друзья единой неделимой России, а также о том, что все равны перед законом, все получают одинаковую защиту, не считаясь с национальностью, приказываю коменданту города и командиру государственной стражи всех лиц, замеченных в натравливании одной национальности на другую, задерживать и препровождать в комендантское управление для предания суду»[128] .

Можно вспомнить и приказ № 302 от 26 августа 1919 г. главнокомандующего Добровольческой армией генерал-лейтенанта В. З. Май-Маевского, где говорилось: «Под мощной защитой армии всем гражданам без различия состояний, национальностей и вероисповедания должно быть обеспечено спокойное существование, должна быть обеспечена личная и имущественная неприкосновенность; даже и единичные случаи притеснения какого-либо класса населения, какой-либо национальности, например евреев, не должны иметь место… Начальникам всех степеней принять настоящий приказ к строжайшему исполнению и руководству, привлекая к законной ответственности виновных в нарушении его».

И телеграмма Деникина, и приказы Ирманова и Май-Маевского были вызваны к жизни весьма страшными событиями. Ведь основные погромного рода происшествия ВСЮР приходятся именно на август – октябрь 1919 гг., когда главное командование было еще у Деникина. (А всего зарегистрировано 296 погромов, учиненных добровольцами в 267 населенных пунктах, если верить Островскому[129] , и в 105 пунктах, если верить Штифу[130] .) Об этом свидетельствуют, в первую очередь, документы судебного отдела деникинского штаба Добровольческой армии, собранные в октябре 1919 г. и хранящиеся в Российском государственном военном архиве (РГВА).

Среди прочего там имеется «Сводка материалов. Приложение к записке о погромах и насилиях над еврейским населением» от 21 октября 1919 г. (штабной входящий № 1010; саму «Записку» я пока не обнаружил)[131] . Здесь упомянуты погромы в Фастове, Черкассах («убито евреев, как полагают, свыше 100 человек… Казаки увезли свыше 100 еврейских девушек на табачную фабрику Зарицкого и там над ними издевались. Многие из них лежат в больницах, а некоторые умерли; среди этих жертв много гимназисток»), Смеле (убито до 30 евреев и изнасиловано несколько сот еврейских женщин), Корсуни (убито 16 евреев), Россаве (найдено свыше 40 еврейских трупов), Гребенке (7 убитых евреев), Мошнах, Воронцове-Городище, Степанцах, Кагарлыке (двое убитых; до уплаты выкупа евреев заставляли кричать «бей жидов, спасай Россию!»), Игнатовке (расстреляно свыше 30 человек, «изнасиловано много женщин, были даже случаи растления 14-ти и 10-тилетних девочек»), Дымере («было изнасиловано много женщин», «двух евреев убили насмерть»), Василькове («случаи изнасилования и растления насчитываются в огромном количестве»), Макарове (убита часть еврейской депутации), Нежине (убито до 40 евреев, «очень много случаев изнасилования при чем пострадали даже малолетние и старухи»), Боярках (убито до 30 евреев), Белой Церкви (до 40 евреев убито), пригородах Киева и т. д.

Там же имеются и отдельные донесения. В частности, небольшой, на две странички, текст «События в Фастове по сообщению Ив. Деревенского»[132] . Его автор (в «Словаре псевдонимов» Масанова не раскрыт) побывал на месте происшествия в течение двух дней в качестве корреспондента киевской газеты «Русь». Погром проходил с 9 по 15 сентября; сообщение сделано в Киеве 19 сентября, т. е. по свежим следам. Погром в Фастове начался после того, как белые выбили оттуда красных. Начали его казаки 2-й Терской пластунской бригады (почти все вышеупомянутые погромы также на их счету, за что в конце концов бригаду расформировали), «к которым в дальнейшем… примыкали отдельные солдаты из каких-то других воинских частей». Деревенский считает надуманным и ложным указание на радостную встречу евреями большевиков как на причину погрома. Но именно эти слухи, по его данным, спровоцировали «озлобление казаков». Обращают на себя внимание слова: «Есть указания на участие в погромах каких-то темных лиц, одетых в солдатскую форму. Этих последних некоторые из обывателей видели раньше и среди красноармейцев, и среди петлюровских войск». По-видимому, речь идет о профессиональных бандитах-погромщиках, примазывавшихся в своих целях к той или иной стороне. Рассказ о конкретных действиях погромщиков Деревенский итожит так: «Число убитых установить пока трудно, но похоронено до сих пор на кладбище 600 человек. Пострадавшие уверяют, что число жертв надо считать в 1500–2000 чел. Трупы до сих пор отыскивают и находят то там, то здесь. Полагают, что много трупов сгорело во время пожаров, происшедших от поджогов погромщиков. Трупный запах около некоторых пожарищ, действительно, до сих пор чувствуется».

Документ «Окраины города Киева» описывает, в основном, ограбления и вымогательства, учиненные солдатами местных гарнизонов в отношении евреев, но завершается рассказом об убийстве более десятка евреев «казаками-чеченцами», составлявшими отдельный отряд Добровольческой армии, на Казачьем дворе по Деловой улице[133] . В документе «Дополнительных сведений о погроме в Белой Церкви» говорится также о грабежах и вымогательствах: «Солдаты стараются сравняться со своими товарищами (погромщиками Фастова. –А.С. ) в смысле собственного обогащения… снимают сапоги, ботинки, брюки и проч. Никто и не думает делать какие-либо заявления властям, считая это совершенно бесполезным»[134] . Наконец, полстранички текста с названием «М Дымер» рассказывает, как сюда «вошли солдаты отряда Струка и напали на еврейские дома, грабя их и поджигая». При этом «евреи беженцы из Иванкова не нашли приюта у местных крестьян и многие из них погибли. Прибывший крестьянин рассказывает, что трупы убитых евреев собраны им в кучу и сложены в каком-то помещении, чтобы спасти от собак. Попытки крестьян защитить евреев встречали решительное противодействие со стороны солдат – они отдали приказ, чтобы крестьяне оставили местечко и не мешали грабежу и насилиям»[135] .

Говоря о еврейских погромах на территориях, подконтрольных Деникину, надо подчеркнуть два момента, позволяющих утверждать: погромы эти были не просто насилием, грабежом и мародерством. В них – в их истории и предыстории – отчетливо просматривается картина этнической русско-еврейской войны, охватившей Россию с 1870-х гг. и достигшей своего апогея уже после Гражданской войны.

Одним из этих моментов является создание вооруженных отрядов еврейской самообороны по образцу 1905–1907 гг. Но несмотря на всю показательность этого военного действия, оно было эффективным только в отдельных незначительных случаях, когда речь шла о противодействии небольшим бандам или попросту группкам мародеров и насильников. А когда в действие вступали сколько-нибудь значительные воинские соединения, еврейская самооборона становилась не только вполне бессильным, но и усугубляющим положение средством.

Вторым моментом является фактическое посильное участие еврейского населения в войне на стороне красных, обоснование чему можно найти, в том числе, в известной книге З. С. Островского «Еврейские погромы 1918–1921 гг.»[136] .

Яркий пример дает в данном плане т. н. деникинский «киевский погром», второй по масштабам после фастовского. В книге Островского можно найти текст официальной телеграммы деникинского отдела пропаганды, которая гласит: «Ирпень. Освагу, Фастов – Освагу. Кулеш. Официально. Пресс-Бюро 8 (21) октября [1919], № 17. Выяснении неизбежности очищения части Киева, кроме Печорска, отхода обозов, отъезда гражданских и военных властей двинулась толпа до 60.000 человек. Занятию Богунским красным полком частей Киева содействовало местное еврейское население, открывшее беспорядочную стрельбу по отходившим добровольцам. Особенно активное участие при вступлении большевиков принимали выпущенные последними из тюрьмы свыше 1000 коммунистов, так же боевые организации еврейских партий, стрелявшие из пулеметов, винтовок и бросавшие ручные гранаты, обливавшие добровольцев кипятком. 5 (18) октября наши части выбили последние разрозненные отряды красных. Благодаря массовому участию евреев в наступлении большевиков, также деятельной поддержке красных со стороны части еврейского населения, также зарегистрированным возмутительным случаям стрельбы из засад, разным видам шпионажа, – среди христианского населения царит с трудом сдерживаемое властями негодование. Подпись – начальник информационной части Лазаревский. С подлинным верно: за командира государственной стражи: поруч. Земченко».

Белые войска входили в Киев, вполне определенно настроенные в отношении евреев. Мало того, что при подходе к городу ими был разбит «еврейский красный батальон», сформированный на национальной основе из местных жителей. Вступив в Киев, им пришлось свидетельствовать необычайные зверства, которые в рамках красного террора осуществляла киевская «чрезвычайка», вся руководимая евреями, да и состоящая в большинстве своем из них же. Население Киева радостно встречало освободителей и делилось с ними своими мыслями и чувствами. Некто Л-ая, очевидец этих событий, оставила такие воспоминания об этих днях: «А в толпе уже один только разговор, одна общая для всех тема: «жид». Ненависть к ним объединила всех, и какая ненависть: «жиды, жидовка, комиссар, комиссарши». «Бить, резать, грабить»… все, без исключения, отождествляют евреев с большевиками, и все, без исключения, требуют для них наказания»[137] . Такие настроения господствовали в освобожденном от красных Киеве.

После занятия Киева белогвардейцами долгие списки конкретных домов, из которых евреи обстреливали добровольцев, печатались аж в трех выпусках киевской газеты «Вечерние огни» 18, 19 и 20 октября. В правительственном официозе «Киевлянин» также публиковались подобные подробности. В этой же газете была размещена страшная и пронзительно откровенная статья Василия Шульгина «Пытка страхом», где с потрясающей силой раскрывается психологическая атмосфера предпогромных дней, вся внутенняя подоплека событий:

«По ночам на улицах Киева наступает средневековая жизнь. Среди мертвой тишины и безлюдья вдруг начинается душу раздирающий вопль. Это кричат жиды. Кричат от страха… В темноте улицы где-нибудь появится кучка пробирающихся вооруженных людей со штыками, и, увидев их, огромные пятиэтажные и шестиэтажные дома начинают выть сверху донизу…

Целые улицы, охваченные смертельным страхом, кричат нечеловеческими голосами, дрожа за жизнь… Это подлинный непритворный ужас, настоящая пытка, которой подвержено все еврейское население.

Русское население, прислушиваясь к ужасным воплям, вырывающимся из тысячи сердец под влиянием этой “пытки страхом”, думает вот о чем: научатся ли евреи чему-нибудь в эти ужасные ночи? Поймут ли они, что значит разрушать государства, которые они не создавали? Поймут ли они, что значит, по рецепту “Великого учителя Карла Маркса”, натравливать один класс против другого? Поймут ли они, что значит осуществить в России принципы “народоправства”? Поймут ли они, что такое социализм, из лона которого вышли большевики? Поймут ли они, что им теперь следует делать? Проклянут ли они теперь во всех синагогах и молельнях перед лицом всего народа тех своих соплеменников, которые содействовали смуте?

Покается ли еврейство, бия себя в грудь и посыпав главу пеплом, покается ли оно в том, что такой-то и такой-то грех свершили сыны Израиля в большевистском безумии? Пред евреями стоят два пути: один путь – покаяния, другой – отрицания, обвинения всех, кроме самих себя. И от того, каким путем они пойдут, зависит их судьба.

Неужели же эта “Пытка страхом” не укажет им истинного пути?..»

Разумеется, все эти вопросы остались без ответа вплоть до наших дней. Это в теории. На практике же, как совершенно верно пишет Островский, «еврейские трудящиеся массы ответили на это провокационное выступление массовым переходом на сторону советской власти. “Пытка страхом” и погромный террор только усилили тягу еврейского пролетариата к коммунизму, и вместо всенародного покаяния, которого Шульгин требовал, еврейские массы, в особенности их рабочий авангард, усилили свою борьбу против кровавого режима – буржуазно-помещичьей клики».

Чрезвычайно характерной представляется в данной связи метаморфоза, произошедшая с кадетской партией, которая на всех белых фронтах России превратилась в главную антибольшевистскую политическую партию, в главного непримиримого противника большевиков[138] . Мы помним, что от создания и по крайней мере до октября 1917 г. кадеты к своим главным задачам причисляли борьбу за равноправие евреев, были главными защитниками их интересов и пользовались поддержкой еврейства, в том числе финансовой. Свой партийный официоз «Речь» сами же кадеты именовали «еврейской» газетой, по свидетельству Ариадны Тырковой. Какую же невообразимо радикальную эволюцию надо было проделать кадетам, чтобы, как пишет Островский, на своей конференции, состоявшейся в Харькове 19 ноября 1919 г., «т. е. в самый разгар погромной вакханалии», взять Добровольческую армию «под свою защиту и в то же время довольно недвусмысленно пригрозить еврейскому населению ужасными последствиями, если оно не удержит свои революционно-настроенные элементы от активной поддержки большевистского движения. “Российское еврейство должно понять, что если оно не станет определенно за полную и безусловную поддержку национальной диктатуры и “Добровольческой” армии, которые восстановляют русскую государственную жизнь, то для него нет спасения”. Таков подлинный текст принятой резолюции».

Но и шульгинский призыв, и кадетская декларация так и остались гласом вопиющего в пустыне и не возымели желаемого действия. Отношение евреев в целом к Белой армии, к белогвардейцам в условиях русско-еврейской войны оставалось неизменным, зеркально отражая отношение контрреволюционеров к евреям. Бывали, конечно, исключения: мы порой встречаем еврейские фамилии не только среди офицеров Добрармии, но даже среди героев Гражданской войны с белой стороны. Любопытным свидетельством является редчайшее литографированное издание «Трехцветный флаг. Победная песнь Добровольческой армии» (Ростов-на-Дону, 1919), где слова князя Ф. Касаткина-Ростовского положены на музыку, сочиненную Мироном Якобсоном для голоса и рояля[139] .

Однако в целом, как справедливо отметил еще Иосиф Бикерман, «для еврея белая армия – банда разбойников, слово белый равно слову жидорез»[140] .

«БЕЛЫЕ» ПОГРОМЫ И ЕВРЕЙСКАЯ ПРОПАГАНДА

Как показано с подробностями в фундаментальном труде О. В. Будницкого, евреев громили все участники Гражданской войны по обе стороны фронта. Абсолютно ясно, однако, что в общем и целом для советской власти любой еврейский погром противоречил самой ее сути и ее суровым постановлениям и был не чем иным, как «эксцессом исполнителя», что называется. И что она, осуществляя себя, боролась с антисемитизмом как в теории, законодательно, так и на практике, не стесняясь самых крайних мер.

Совершенно иначе обстояло дело в Белой армии, ибо, как писал тот же Бикерман, для любого контрреволюционера-белогвардейца было очевидно, что «контрреволюция и евреи два враждебных лагеря, и – на войне, как на войне».

Вышеописанными погромами история русско-еврейских отношений на территории ВСЮР и других белых армий дело не ограничивалось. Поэтому представляется, что реальное число жертв еврейских погромов, совершенных, в частности, чинами Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) в годы Гражданской войны, – вопрос непростой и важный. Ему посвящены работы Александра Аркадьевича Немировского, чьи обширные критические рецензии на книгу Будницкого размещены в интернете под псевдонимом «Могултай». Сравнительно с книгой Будницкого, отзывы Немировского имеют преимущество как по качеству и количеству источников, так и по критическому к ним отношению, чем и объясняется мое предпочтение в поисках фактуры. Поскольку обе работы этого автора взяты из интернета[141] , я не даю ссылок на каждую цитату, но ручаюсь за точность цитирования.

Немировский полагает, что оценки количества жертв погромов в литературе неоднократно и значительно завышались, отчего и в книге Будницкого оказались недостоверные цифры. Все дело в том, что данные о еврейских погромах собирались по горячим следам и немедленно передавались в мировые и, особенно, европейские СМИ с целью, прежде всего, получения помощи от различных международных организаций. При этом они, естественно, предельно преувеличивались, чтобы максимизировать размеры помощи. При этом, как пишет Немировский-Могултай, «количество печатной лжи по этому поводу как в отечественной, так и в зарубежной историографии (притом, что еврейские же источники 20-х гг. устанавливают в данном вопросе полную ясность) успело перейти в качество, создав устойчивый миф о программно-погромном антисемитизме ВСЮР».

Сбором данных занимались специальные еврейские центры как в России, так и в Европе. Осенью 1919 г. в Киеве действовали: 1) Центральный комитет помощи погромленным (ЦКПП) и 2) КОПЕ – киевское отделение ЕКОПО (Еврейский комитет помощи жертвам войны и погромов – общественная организация, предусмотрительно созданная еще с начала Первой мировой войны). При Центральном комитете работала Редакционная коллегия по собиранию материалов о погромах на Украине (далее – Редколлегия)[142] . С отступлением войск ВСЮР из Киева в декабре 1919 г. ЦКПП прекратил свою деятельность. Многие его члены эвакуировались вместе с деникинцами или эмигрировали позже. В 1921 г. в Берлине Редколлегия переросла в новое учреждение – Центральный архив материалов о погромах. Все это время она сохраняла связи «с различными еврейскими общественными организациями» в России. Среди которых на первом месте созданный в июле 1920 г. в Москве, по согласованию с ЦК РКП(б) и ЧК, Евобщестком (Еврейский общественный комитет помощи пострадавшим от погромов). На Украине отдельно работала местная структура Евобщесткома – Всеукраинский еврейский общественный комитет помощи пострадавшим от погромов, с центром в Харькове. Комитет собирал «погромные» материалы по всей территории советских республик, обобщал их и направлял за рубеж. В дальнейшем архив Комитета был передан Еврейскому отделу Наркомнаца.

Немировский резюмирует: «Так сложились два еврейских центра сбора и публикации данных о погромах: заграничный (Центральный архив в Берлине) и советский (Евобщестком). И они сотрудничали друг с другом». Политические последствия этого состояли в том, что преувеличенные сведения о погромах сразу же доводились еврейскими и левыми – коммунистическими и социалистическими – СМИ до сведения правящих кругов европейских стран, во многом формируя их позицию по отношению к происходящему в России. В первую очередь – по отношению к правительствам белых армий, с одной стороны, и к правительству большевиков – с другой. От этого зависели, в частности, вопросы политической и материальной, военной поддержки Белого движения странами Антанты.

Одним из регулярных получателей такого рода информации был Уинстон Черчилль, на чью позицию как военного министра таким образом постоянно оказывалось воздействие. И Черчилль реагировал с большой живостью. Так, он телеграфировал командующему британскими силами 18 сентября 1919 г.: «Очень важное значение имеет, чтобы генерал Деникин не только сделал все, что в его власти, для предотвращения убийств евреев в освобожденных районах, но и выпустил декларацию против антисемитизма»[143] . Возможно, он уже знал про отказ Деникина возвестить о равноправии еврейского населения и о недопущении «эксцессов» по отношению к нему, с каковой просьбой к генералу обратились представители Ростовской, Екатеринославской, Таганрогской и Харьковской еврейских общин 8 августа 1919 г. – и счел необходимым вмешаться.

Немировский приводит в своих работах ссылки на разные источники, показывая огромный, ни с чем не сообразный разброс данных о числе жертв. Примером может служить несчастный городок Фастов, который за всю историю Гражданской войны громили ни много ни мало двенадцать раз – не только белые, но и атаманы, петлюровцы и поляки. Рассказывая именно о белогвардейском погроме 9—15 сентября 1919 г., «общее мнение» жителей города «повысило число одних только жертв погрома до 1500–2000». Газеты воспроизвели «общее мнение» в его высших оценках («Киевское эхо» с его 2 тыс. убитых). «Еще более поздние воспоминания довели это число уже примерно до круглых 10 тыс. жертв», и даже до 13 тыс. (10 000 непосредственно-де убито, еще 3000 скончалось от ран и лишений). Между тем, специально составленный для главкома ВСЮР Управлением генерал-квартирмейстера секретный доклад о еврейских погромах утверждает, что в Фастове всего было убито 224 еврея. Немировский считает, что здесь «занижение, если и имело место, то незначительное», всего погибло «примерно 400 человек», «потому-то и вызывают удивление те числа, которые встречаются в обобщающих публикациях». При этом того, что в числе убитых имеется неопределенная доля погибших не от погрома, а от военных действий, не учитывает вообще никто.

Немировский делает на примере Фастова весьма далеко идущий вывод о том, что хотя объективные данные о белых погромах имелись достаточно в наличии, «однако при их использовании авторы, принадлежавшие к кругу еврейских общественных деятелей, связанных с киевскими органами еврейской взаимопомощи, допустили ряд сознательных или бессознательных искажений, “преувеличивая и без того страшное”, по выражению Иосифа Бикермана».

Преувеличения продолжались и в 1920-е, и в 1930-е гг.[144] , продолжая будоражить еврейскую и нееврейскую общественность в Европе и мире, продолжаются и до нашего времени, включая вышеупомянутую книгу Будницкого («известный и плодовитый историк просто, без специальной проверки, воспроизвел оценки, приведенные в работах нескольких еврейских авторов 1920—1930-х гг., хотя они включают значительно завышенные числа жертв»).

«Общее число жертв погромов 1918–1920 гг. среди евреев на территории Российской империи (без Польши), – пишет Немировский, – вообще также определяется по-разному. Евобщестком, после подробных подсчетов, пришел к суммарной сводке в 33,5 тыс. документированно погибших от всех погромов евреев на всей описанной территории в 1918–1920 гг.[145] Н. Гергель, суммировавший все документальные сведения уже после Второй Мировой войны, получил сумму в 30,5 тыс. документированных жертв всех погромов по той же территории в 1918–1920 гг., что практически совпадает с данными Евобщесткома. Оба источника полагают, что реальное число жертв было выше документированного и определяют его условно: Евобщестком – в 150 тыс. чел., Гергель – в 50–60 тыс. Гусев поднимает эту условную оценку до 200 тыс. чел. …Фантастические рассказы Лекаша (Лекаш Б. Когда Израиль умирает. Л., 1926. С. 27), приписывающего Доброармии 80 000 жертв, можно вообше не принимать в расчет. Они говорят только о том, с какой могучей силой творилась “черная легенда” о ВСЮР».

Будницкий, как мы помним, также указывает на разброс в цифрах, но при этом не отвергает ни одну из них, в т. ч. и 200 тыс. В действительности же, как полагает Немировский, от действий ВСЮР, даже «считая с убитыми на дорогах, явно незаконно в контрразведке и т. д. и округляя – 2000 убитых – обоснованный максимум; 2500 убитых крайняя завышенная оценка»[146] .

Пусть читатель сам судит, сравнивая эти цифры – от 2,5 до 200 тыс., о том, кто и как создавал в отношении Белой армии, в особенности на Юге России, под командованием Деникина и затем Врангеля, эту «черную легенду». Здесь же необходимо привести мнение Немировского о тех мотивах, которыми руководствовались фальсификаторы всех мастей, двигая в массы заведомо ложную информацию:

«…Все это приводило к систематическому завышению данных относительно действительного числа жертв. Это завышение вызывалось следующими факторами:

– сведения в Красный Крест и институты еврейской взаимопомощи подавались не для истории, а для получения помощи из расчета на определенную численность пострадавших. Чем больше было пострадавших, чем крупнее были размеры бедствия, тем больших пожертвований и помощи можно было добиться (что, при крайней скудости “нормативной” помощи, было весьма немаловажным). Таким образом, еврейские общины на местах и отдельные семьи были крайне заинтересованы в завышении данных по гуманитарным соображениям;

– для журналистов мировой социалистической и большей части мировой еврейской прессы, как и, тем более, для большевистского Евобщесткома, в силу их однозначно отрицательного отношения к Доброармии, было тем лучше, чем большее число жертв они указывали…

– кроме того, погромы, учиненные всевозможными атаманами и бандами на территории, номинально контролируемой Вооруженными Силами Юга России, все наши источники могли путем самой добросовестной ошибки (впрочем, для Евобщесткома можно смело предполагать и не очень добросовестные ошибки) записывать на счет самих ВСЮР. Сами громимые не всегда могли бы толком отличить одних от других, что говорить об инстанциях, компилировавших их сообщения!.. Между тем только на территории Киевской губернии “под деникинцами” оперировали 22 атамана»[147] .

Для нас тут важнее всего то, что какими бы ни были мотивы фальсификаций, но в мировую прессу и мировое общественное сознание систематически и целенаправленно внедрялись представления о Белой армии как армии погромщиков. Что немедленно вызывало напряжение в отношениях Деникина и затем Врангеля с Англией, Америкой и Францией. Правительства белогвардейцев отлично понимали эту взаимосвязь и делали все, чтобы обелить себя от обвинений в потворстве погромщикам. «По яркому выражению Штифа, – замечает Немировский, – противопогромных приказов была “куча” (издавались они Главнокомандующим ВСЮР, всеми командующими армиями, многими комендантами городов); грозили они обычно расстрелом, в том числе расстрелом на месте».

Немировский-Могултай задается, однако, вопросом: «Могла ли военная власть бороться с погромами в большей степени – то есть так, как боролись хотя бы красные, подчас расстреливавшие в таких случаях собственных военнослужащих громогласно и десятками?» И вполне резонно отвечает: «Могла – рискуя немедленным развалом армии или собственным уничтожением в результате военных бунтов». Потому что «именно как целое еврейство проявило себя в 10-е гг. таким образом, что просьба к командованию ВСЮР вести специальную пропаганду в защиту евреев как таковых была бы претензией не просто необоснованной, но и довольно бестактной… Меры специально проеврейские могли разве что дополнительно разжечь ярость войск и населения, и уж во всяком случае придали бы командованию устойчивую репутацию “продавшихся жидам”»…

Почему мы должны были сосредоточиться на проблеме именно белогвардейских погромов, в то время как евреев громили все славянские участники Гражданской войны – русские, белорусы, украинцы, поляки? (Как метко заметил Немировский, «иметь дело непосредственно с народными массами украинским евреям было опаснее всего – атаманщина на Украине истребила больше всего евреев из всех действующих сторон». На втором месте были петлюровцы-гайдамаки, рядом с «подвигами» которых против евреев деяния добровольцев просто меркнут[148] .)

Потому что, во-первых, от информации о них зависела политика союзных стран по отношению к белым и красным. А от поддержки или неподдержки, признания или непризнания Англией, Францией и Америкой белогвардейцев или же большевиков – как основных воюющих сторон в Гражданской войне – зависела конечная судьба России в те роковые, решающие годы.

А во-вторых, русско-еврейская война в России, увы, не закончилась с поражением белых в Гражданской войне и с эмиграцией двух миллионов русских за рубеж, и это обстоятельство весьма важно для понимания дальнейшего.

БЕЗУСПЕШНЫЙ АНТИ-АНТИСЕМИТИЗМ ВРАНГЕЛЯ

Особенно хорошо сознавал роковую зависимость союзнической помощи от репутационных издержек барон Петр Врангель, который не упускал случая публично заявить о своем анти-антисемитизме, вопреки всем реальным обстоятельствам русско-еврейского противостояния. Ввиду принятых им недвусмысленных приказов и соответствующих жестких мер, среди деяний руководимой им Русской армии сколько-нибудь «исторических» погромов не отмечено.

Врангель принадлежал к особенной части русской интеллигенции, которая в упор не видела и видеть не желала той самой еврейско-русской войны, которая породила и Революцию, и Гражданскую войну. Среди интеллигентов этого сорта мы встречаем как обласканных евреями записных юдофилов вроде Максима Горького, чья политическая оптика была безнадежно искажена, испорчена, так и прекраснодушных русских людей христианской закваски, вроде Зинаиды Гиппиус, всем образом жизни связанных с особым еврейским культурным пластом, не замешанным в революции или даже не принимающим оной.

«Антисемитизм, – писал Горький в своей газете “Новая жизнь”, выходившей под большевиками, – жив и понемножку, осторожно снова поднимает свою гнусную голову, шипит, клевещет, брызжет ядовитой слюной ненависти.

В чем дело? А в том, видите ли, что среди анархически настроенных большевиков оказалось два еврея. Кажется, даже три. Некоторые насчитывают семерых и убеждены, что эти семеро Сампсонов разрушат вдребезги 170-миллионную храмину России.

Это было бы очень смешно и глупо, если б не было подло…

Есть… тысячи доказательств в пользу того, что уравнение “еврей = большевик” – глупое уравнение, вызываемое зоологическими инстинктами раздраженных россиян.

Я, разумеется, не стану приводить эти доказательства – честным людям они не нужны, для бесчестных – не убедительны.

Идиотизм – болезнь, которую нельзя излечить внушением. Для больного этой неизлечимой болезнью ясно: так как среди евреев оказалось семь с половиной большевиков, значит – во всем виноват еврейский народ…

А посему честный и здоровый русский человек снова начинает чувствовать тревогу и мучительный стыд за Русь, за русского головотяпа, который в трудный день жизни непременно ищет врага своего где-то вне себя, а не в бездне своей глупости»[149] .

Не только Горький, долгие годы якшавшийся с большевиками, друживший с Лениным и искавший славы и чести быть «пролетарским писателем» и «буревестником революции», но и такой его политический антагонист, как Зинаида Гиппиус, создавшая в эмиграции «Союз непримиримых », совершенно искренне не понимали происходящего. Обладавшая тяжелой рукой как критик и политический публицист, Гиппиус, однако, с удивительной легковесностью отрицала всякие основания для антисемитских настроений. Причем не только в эмиграции, но даже и в бытность свою в самой Совдепии, где роль евреев в революционных преобразованиях была уже для всех очевидна. Она писала в 1921 г., едва вырвавшись с залитой русской кровью Родины, в статье «Антисемитизм?», специально призванной утвердить, что «антисемитизма нет»:

«Нормально ли, в самом деле, подозревать русскую интеллигенцию в антисемитизме? В здравой памяти на это способен разве крайний невежда… Нет, если есть какая-нибудь точка “святости” в душе русского интеллигента – она тут, в его кристально-честном отношении к евреям…

Так было, и это было неизменно, а теперь… теперь к этому прибавилось еще нечто новое: ощущение в полноте и внешнего нашего равенства с евреями, однаковости нашей в несчастии… Мы и евреи – не одинаково ли угнетенный народ? И не наш ли это общий – ленинский, всероссийский – погром?..

Линия разделения – другая. Избиваемые русские, избиваемые евреи – по одной ее стороне, и одно. Избивающие русские, избивающие евреи – по другой, и тоже одно»[150] .

Как видно, недаром Василий Розанов с горечью писал в «Мимолетном» 6 мая 1915 г.: «Интеллигенция продала русский народ евреям на убой». Впрочем, солидаризуясь в оценке евреев со своим политическим антагонистом Максимом Горьким, Гиппиус в то же время впала в радикальный антагонизм и с еврейскими авторами эпохального сборника «Россия и евреи», сработанного двумя годами позже в Берлине, которые куда проницательнее смотрели в суть дела…

Трудно судить, был ли так же далек от понимания сути происходящего Врангель, или он был вынужден писать и говорить не то, что думал, а то, что нужно было для нормализации отношений с иностранными союзниками, от которых зависел исход Гражданской войны, но он писал, например, перекладывая всю вину за преступления Революции исключительно на голову русского народа:

«По призыву Царя русский народ поднялся на защиту родной земли, и русские воины шли на бой с германскими полками. Теперь тот же русский народ, убивший своего Царя, грабил и жег родную землю. На защиту этой земли стали немногие честные сыны родины. Как преступники, скрытно пробирались они через кордоны немецких войск, занявших часть отечества, для того чтобы под старыми знаменами начать борьбу за честь и свободу родной земли. Эту честь и свободу попирали потерявшие совесть русские люди, их недавние соратники»[151] .

Это сказано про 1918 г., когда насчет движущих сил Революции всем все уже было, в общем-то, ясно. Тем более – представителям имперского офицерства, устами которого говорит штабс-капитан, персонаж поэмы Маяковского «Хорошо!»:

Господин адъютант, не возражайте, не дам, — Скажите, чего еще поджидаем мы? Россию жиды продают жидам И кадровое офицерство уже под жидами!

Возможно, в случае Врангеля может идти речь о добросовестном заблуждении, простительном боевому генералу, не вникавшему в политические детали и не владевшему всей полнотой информации. Для него все большевики вообще покрывались определением «красная нечисть» без разбора и без выделения национальных фракций. Однако сама жизнь все время осуществляла за него это неизбежное выделение, подчеркивая негативную роль евреев в судьбе Белого движения. Вот несколько небольших, но ярких и красноречивых примеров, взятых из собственных мемуаров этого лучшего из белогвардейских вождей.

Врангелю в июне 1919 г. удалось невозможное: ключевой город Царицын был взят, красные бежали. Но уже в августе в результате стратегических ошибок Верховного командования Деникина белым пришлось отступать, и Врангель столкнулся с недостатком вагонов и эшелонов в ходе эвакуации Царицына. И вот – «взяв с собой несколько казаков моего конвоя, я лично отправился на вокзал… Осматривая далее грузившиеся на запасных путях эшелоны, я обнаружил ряд вагонов уже запломбированных, где вместо того, чтобы, как значилось по ведомостям, должны были находиться артиллерийские грузы, оказались частные пассажиры, главным образом евреи, торговцы, выезжавшие с принадлежавшими им товарами. Прижатые мною к стене, они признались, что вагоны куплены ими. Деньги поделили начальник станции, составитель поездов и сцепщик. Я тут же арестовал этих лиц и в тот же день предал военно-полевому суду по обвинении в содействии успеху противника. В ту же ночь они были повешены… С этого дня эвакуация шла блестяще»[152] .

Позже против Врангеля уже как главнокомандующего Русской армии (РА, такое знаковое название правомерно дал он своим войскам) устраивались заговоры. Кто это делал?

«Накануне два каких-то мичмана явились в расположение лейб-казачьего полка и пытались уговаривать казаков по возвращении моем в Севастополь арестовать меня, начальника штаба и некоторых других лиц, не сочувствующих будто бы возвращению на русский престол Царя…

Как я и ожидал, вся эта история оказалась глупым фарсом, однако за кулисами действовали большевистские агенты. В общих чертах дело представлялось следующим образом: еще зимою 1919 г. среди группы молодых офицеров флота возникла мысль создать особый орден, долженствующий воспитывать среди офицерства высокие понятия о чести, воинском долге, традиции старых Императорских армии и флота, забытые в разрухе смутного времени. О существовании этого ордена я знал и даже видел его устав. Он ничего предосудительного в себе не заключал.

Однако за последнее время в состав членов этого общества сумел втереться некий Логвинский, еврей, настоящая фамилия которого была Пинхус. Пинхус-Логвинский был личностью весьма темной, с уголовным прошлым, в последние перед революцией дни замешанный в мошеннических проделках пресловутой комиссии генерала Батюшина. Ныне, по имеющимся сведениям, Логвинский являлся одним из агентов большевиков. Втершись в доверие молодежи, Логвинский подготовил весь этот недостойный фарс…

Я приказал призвать их всех к себе, пристыдил их и сказал, что ставлю крест на всю эту глупую историю. Вместо того, чтобы бить баклуши в Севастополе и делать политику, они должны отправиться на фронт…

Пинхус-Логвинский был расстрелян»[153] .

Большевики вообще вели очень активную работу в тылу армии белых, особенно в Крыму, партизанили, агитировали, разлагая солдатскую массу, и проч. Этим, в частности, был вызван приказ Врангеля № 3052 от 29.04.1920 г.: «Безжалостно расстреливать всех комиссаров и других активных коммунистов» из числа военнопленных[154] . Но «большевики», «комиссары», «активные коммунисты» – понятия абстрактные. Кто же конкретно за ними стоял и всем этим занимался? Вот выразительный пример.

«Областной ревком работал и в городах, располагая огромными деньгами. В течение четырех месяцев ревком получил из Москвы через курьера еврея Рафаила Кургана один миллион “романовских”, 10 тысяч фунтов стерлингов и на 40 миллионов золота в изделиях и бриллиантах.

В Симферополе, Севастополе, Ялте, Феодосии, Керчи и Евпатории образовались коммунистические комитеты, щедро снабжаемые деньгами. Между ними установилась живая связь курьерами.

2 августа в Ялте была обнаружена коммунистическая ячейка, имевшая в своем распоряжении типографский шрифт и поддерживавшая связь с “областкомом”. В том же месяце в прифронтовой полосе были задержаны с мандатами областкома два “курьера”, высланные с целью шпионажа. Почти одновременно на Перекопе был арестован советский “шпион-курьер” Симка Кессель, пробиравшийся из Крыма в Одессу.

Вскоре удалось добыть нити для наблюдения за лицами, стоявшими в самом центре обновленной организации областкома. В результате установленного наблюдения 21 августа был задержан чинами розыска пробиравшийся из леса в Севастополь Мордух Акодис, получивший от областкома задачу воссоздать севастопольский городской революционный комитет, на что он получил 16 тысяч рублей “романовских”, оказавшихся при нем при аресте. Одновременно были арестованы в Симферополе проживавшие там по фальшивым паспортам Рафаил Курган (“Фоля”) и Наум Глатман, являвшиеся местными представителями областкома, в квартире которых было обнаружено 250 тысяч “романовских” рублей в обертках со штампом Московского народного банка, миллион денег главного командования, золотые вещи, бриллианты по казенной оценке на сумму 28 миллионов рублей, партийная переписка, денежные отчеты и отчеты по партийной работе революционного областного комитета в Крыму. В тот же день в Севастополе были арестованы Герш Гоцман и Осман Жиллер, причем у первого была обнаружена переписка и почти не бывшая в употреблении печать севастопольского революционного комитета, а у второго – переписка и три миллиона рублей партийных денег в разной валюте.

Материалы, добытые обысками у названных лиц, в связи с данными ими обширными и вполне откровенными показаниями, дали возможность выяснить полную картину всей работавшей в Крыму большевистской организации. В течение месяца число привлеченных к формальному дознанию превышало уже 150 человек. Организации в Крыму был нанесен сокрушительный удар»[155] .

Читатель понимает, конечно, что в этих и многих подобных случаях за отдельными именами стоит главная тенденция, если не закон общественной жизни того времени, и вся этническая суть противостояния революции и контрреволюции видна как на ладони.

Не осталась скрытой от Врангеля и зловещая сущность деятельности такой малоисследованной организации, как Центросоюз – сложившейся еще до революции международной организации, объединявшей потребительские общества и кооперативы, в которой заправляли евреи – «агенты мирового капитала». Неудивительно поэтому, что весной 1919 г. только что созданный III Интернационал взял Центросоюз полностью под себя. Руководство Центросоюза гнездилось в Москве и было совершенно подконтрольно большевикам (в 1921 г. «советский Центросоюз» вообще возглавил верный ленинец Леонид Красин), которые использовали этот инструмент для налаживания рабочих отношений и примирения со странами Антанты, действуя через коммерческий интерес. Уже в марте 1919 г. потребительские кооперативы полностью контролируют систему распределения. Имея своей целью исключительно наживу, Центросоюз осуществлял гигантские торговые махинации поверх всяческих границ, в том числе коррумпируя чиновников и офицеров белых правительств, а также «союзников», служа зачастую проводником большевистского влияния и тайных операций ЧК. Гибкий и всепроникающий, Центросоюз действовал под маркой предпринимательства и на территории ВСЮР, подрывая основы белой экономики и порой даже срывая военные операции. Еврейские торгово-посреднические связи играли во всем этом важнейшую роль (невольно вспоминается знаменитое стихотворение Юрия Кузнецова «Маркитанты»). По данному поводу Врангель писал, например:

«В политике Европы тщетно было бы искать высших моральных побуждений. Этой политикой руководит исключительно нажива. Доказательств этому искать недалеко. Всего несколько дней назад на мое уведомление о том, что в целях прекращения подвоза в большевистские порты Черного моря военной контрабанды я вынужден поставить у советских портов мины, командующие союзными английским и французским флотами против этого протестовали, телеграфно уведомив меня, что эта мера излишня…»[156] .

Еще бы! Они ведь уже нашли общий язык с торгашами, пропуская за мзду для Советов медикаменты, грузовые машины и проч., а от Советов – хлеб и т. д.

Итак, стоя во главе Белого движения, Петр Николаевич Врангель, конечно, знал правду, но не смел смотреть ей в глаза. Кажется, одних подобных фактов с лихвой хватило бы для того, чтобы сделать соответствующие организационные выводы. Однако вместо этого Врангель был вынужден пускаться в типичные чисто интеллигентские рассуждения, да еще и делать это публично, декларативно.

Дело в том, что антиеврейские (и, что греха таить, погромные) настроения уже настолько укоренились в белых массах, что вынудили Врангеля открыто вступить с ними в борьбу с целью «сохранить лицо» белогвардейского движения в целом. Ведь ему все время приходилось общаться с представителями иностранных миссий, выпрашивая у них поддержку оружием, продовольствием, а в идеале и участием в военных действиях (чего союзники в целом не допускали). Работая в архивах с приказами по ВСЮР и РА, я все время натыкался на щедрые раздачи русских орденов и медалей[157] представителям разных чинов иностранных войск, преимущественно англичанам, которых особенно важно было задобрить… И тут вдруг такой конфуз, такой скандал:

«В газете монархического направления “Русская Правда”, издававшейся в Севастополе, появился целый ряд статей определенно погромного характера. Весьма дружественно к нашему делу расположенные представители: Америки – адмирал Мак-Колли и Франции – заменивший генерала Манжена майор Этьеван, почти одновременно один за другим пришли ко мне с номерами газеты в руках и предупреждали меня о том неблагоприятном впечатлении, которое помещенные в газете статьи неминуемо произведут на общественное мнение в этих странах. Я тогда же отдал приказ, объявив вновь выговор, и закрыл газету»[158] .

Этот суровый приказ № 3384 от 30.06.1920 г. сохранился, вот он:

«…Между тем натравливание одной части населения на другую все еще не прекращается, и чины правительственных учреждений в отдельных случаях не принимают должных мер для пресечения этого зла в корне. Передо мною номер газеты “Русская Правда” с рядом статей погромного характера.

1. Объявляю выговор Начальнику Военно-цензурного отдела полковнику Игнатьеву.

2. Старшего цензора полковника Власьева отрешаю от должности.

3. Газету закрыть.

Подписал: Главнокомандующий генерал Врангель

Скрепил: за начальника Штаба генерал-майор Трухачев»[159] .

Показательная расправа, возможно, удовлетворила союзников, но несомненно вызвала раздражение у своих соратников. Так что Врангелю мало было объясниться с влиятельными иностранцами, своим-то тоже надо было что-то сказать во всеуслышанье по этому поводу. И вот 5 июля в газете «Великая Россия» была помещена его беседа с представителем этой газеты Н. Н. Чебышёвым:

«…В народных массах действительно замечается обострение ненависти к евреям. Чувство это все сильнее развивается в народе. В последних своих проявлениях народные противоеврейские настроения буйно разрастаются на гнойнике большевизма. Народ не разбирается, кто виноват. Он видит евреев-комиссаров, евреев-коммунистов и не останавливается на том, что это часть еврейского населения, может быть оторвавшаяся от другой части еврейства, не разделяющего коммунистических учений и отвергающего советскую власть. Всякое погромное движение, всякую агитацию в этом направлении я считаю государственным бедствием и буду с ним бороться всеми имеющимися у меня средствами. Всякий погром разлагает армию. Войска, причастные к погромам, выходят из повиновения. Утром они громят евреев, а к вечеру они начнут громить остальное мирное население. Еврейский вопрос – вопрос тысячелетний, больной, трудный, он может быть разрешен временем и мерами общественного оздоровления, но исключительно при наличности крепкой, опирающейся на закон и реальную силу государственной власти. В странах, где анархия и произвол, где неприкосновенность личности и собственности ставится ни во что, открыт простор для насильственных выступлений одной части населения против другой. Наблюдаемое в последнее время обострение вражды народа к еврейству, быть может, один из показателей того, насколько народ далек от коммунизма, с которым он склонен ошибочно отождествлять все еврейство»[160] .

Врангелю пришлось пускать в ход все средства убеждения:

«Небезызвестный отец Востоков усиленно вел работу как в Севастополе, так и в других городах Крыма. Его проповеди носили чисто погромный характер. Отличный оратор, умевший захватить толпу, он имел, особенно среди простого люда, значительный успех.

В некоторых городах толпа пыталась произвести противоеврейские выступления. Я вынужден был отдать приказ, запрещающий “всякие публичные выступления, проповеди, лекции и диспуты, сеющие политическую и национальную рознь”…

Отца Востокова я вызвал к себе и постарался объяснить гибельность его работы. Не знаю, что повлияло, моя ли беседа или упомянутый приказ, но отец Востоков свои проповеди прекратил»[161] .

Исследователь О. В. Будницкий дает непредвзятую, объективную оценку: «Недолгий опыт врангелевского периода Белого движения продемонстрировал, что при наличии политической воли и решительности погромы и антисемитскую агитацию вполне можно было пресечь даже в условиях Гражданской войны и морального разложения рядовых солдат и значительной части офицерского корпуса»[162] .

Однако все многочисленные, последовательные и добросовестные попытки Врангеля противостоять кампании очернения Белого движения в глазах мирового общественного мнения и, что важнее всего, перед лицом Антанты и Америки, не увенчались успехом. Напрасно российский посол в Париже В. А. Маклаков «в письмах к врангелевскому премьер-министру А. В. Кривошеину… неоднократно затрагивал “еврейский вопрос”, рекомендуя ввести в действие 269 статью прежнего Уложения о наказаниях, которую применяли в том числе к тем случаям, когда судили за еврейские погромы»[163] . Напрасно также «правительство Врангеля оказалось единственным среди белых правительств, которое пыталось последовательно вести борьбу против антисемитской пропаганды»[164] …

Еврейская пропаганда, преследуя свои задачи и действуя как через сионистов и еврейских националистов, так и через III Интернационал, добилась того, что союзники отвернулись от всех белых армий, от Русской армии Врангеля в том числе, и пошли на признание правительства большевиков. Советская власть победила и на поле боя, и на дипломатическом поприще – благодаря евреям.

Будницкий пишет по данному поводу: «Попытки белых дипломатов и политиков… создать в глазах общественного мнения стран Запада благоприятный образ Белого движения, изобразить белых носителями идей демократии и терпимости полностью провалилась»[165] .

Еще бы! Задача попросту не имела решения. Возможно, надо было, напротив, многократно усилить антибольшевистски-антисемитскую пропаганду на Запад, показать красную опасность еврейства, как она есть, да так, чтобы Запад осознал и содрогнулся – и принялся бы не за страх, а за совесть помогать белым. Но на этот смелый ход не пошли ни Колчак, ни Деникин, ни Врангель.

Спасти Россию от большевиков им в итоге не удалось.

Итак, мы получили краткое представление о той этнической русско-еврейской войне, которая, слившись с крестьянской войной[166] , протекала в русле той войны, которую мы именуем Гражданской. И в которой свою неприглядную роль сыграли страны Запада. Этническая война была тем фоном, на котором протекали как военные, так и дипломатические события в самой России и вокруг нее, и вне которого понять эти события нельзя.

Гражданская война в России, начавшаяся в 1917 г. Октябрьской революцией, закончилась в 1920–1921 гг. полной и окончательной победой большевиков и восстановлением имперских границ, за исключением земель Финляндии, Прибалтики и Польши, образовавших так называемый «санитарный кордон» между СССР и Европой (Бессарабия при этом отошла Румынии).

Крестьянская война, начавшаяся в 1902 г., – закончилась в 1930 г. тотальной коллективизацией и раскулачиванием на фоне всеобщего раскрестьянивания через посредство индустриализации, урбанизации и голодомора.

Этническая война – не закончилась вообще и не закончится никогда. Она извечна и вечна, меняются лишь главные участники. Это если иметь в виду глобальный масштаб. А в масштабе России, как пишут некоторые авторы, в частности, С. Н. Семанов, русско-еврейская война продолжалась до 2000-х гг. и пошла на спад, как мне думается, лишь с массовой эмиграцией российских евреев в Израиль и на Запад.

Как запад решил исход Гражданской войны в России

Положение Белой армии во все годы Гражданской войны было намного более тяжелым, чем положение Красной армии, поскольку, во-первых, большевикам еще в 1917 г. сразу же достались практически все накопленные монархией для Германской войны продовольственные склады и арсеналы – стратегические запасы обмундирования, пищи и вооружений. Во-вторых, им легче давалась мобилизация среди распропагандированных рабочих, крестьян, солдат и матросов, которых революционеры долгими десятилетиями заражали ненавистью к высшим классам русской нации, оказавшимся в белом лагере. В-третьих, нельзя сбросить со счета те организационные новации, которые применяли большевики к офицерскому корпусу, «застрявшему» на подконтрольной им территории. Об этом, например, главком белых П. Н. Врангель говорит так в своем воззвании к красным офицерам в двадцатых числах мая 1920 г.: «Три ужасных года оставшиеся верными старым заветам офицеры шли тяжелым крестным путем, спасая честь и счастье Родины, оскверненной собственными сынами. Этих сынов, темных и безответных, вели вы, бывшие офицеры непобедимой Русской армии… Что привело вас на этот позорный путь? Что заставило вас поднять руку на старых соратников и однополчан? Я говорил со многими из вас, добровольно оставившими ряды Красной армии. Все они говорили, что смертельный ужас, голод и страх за близких толкнули их на службу красной нечисти»[167] .

Разутая и раздетая, не имеющая капитальных запасов вооружений, испытывающая непрерывные трудности как с мобилизацией, так и с сепаратистскими движениями не только национальных окраин России, но и казачества, особенно кубанского и донского (основной опоры выступавшего за «единую и неделимую» Деникина), героическая Белая армия полностью находилась в тяжелой и унизительной зависимости от помощи и вообще благоволения Антанты и Америки. Но чем, кроме обещаний, могла она расплатиться?

Так называемые страны буржуазной демократии, в триумф которых Россия так и не смогла своевременно вписаться, одержали в 1919 г. историческую победу над Германской империей и делили теперь обильные плоды победы. Находясь в этот момент на пике торжества и могущества, они могли диктовать свои правила игры всей Европе. В том числе им ничего бы не стоило при желании покончить с большевистской Москвой, с красной диктатурой. Но…

Отношение европейцев к России, неважно белой или красной, монархической или социалистической, всегда, на всем нашем историческом пути, диктовалось только жаждой наживы, и ничем иным. Так было и на этот раз. В их глазах Россия, в недавнем прошлом верный союзник, оттянувший на себя большую часть вражеских военных сил и спасший своей жертвой от разгрома Францию, внезапно превратилась в предателя Антанты, «без спроса» вышедшего из войны и снабжающего своим продовольствием и сырьем противника, продлевая его агонию и множа тем самым потери союзников. В таких обстоятельствах союзники после победы думали только об одном: как надежнее и полнее компенсировать за счет России свои протори и убытки. А вовсе не о том, чтобы восстановить в нашей стране законную власть и свергнуть правительство коммунистов, угрожающее всему мировому порядку со своими идеями пролетарского интернационала, мировой революции и грядущего тотального коммунизма.

Свидетельствует Врангель: «Возрождавшаяся после войны промышленность лихорадочно требовала сырья… Сырья, которое раньше доставляла Россия, теперь уже не было, и пробел этот никем не заполнялся. Запад думал, что если с совдепией будет заключен мир, то из России тотчас же потекут реки меда и молока. Большевистский гипноз был слишком силен, и из-за него Запад не видел действительности»[168] .

На словах все было прекрасно. Вновь сошлюсь на Врангеля: «С представителями всех миссий без исключения установились наилучшие отношения. В разговорах с ними я неизменно подчеркивал значение нашей борьбы не только для самой России, но и для всей Европы, указывал, что угроза мирового большевизма не изжита, что доколе в Москве будут сидеть представители интернационала, ставящие себе задачей разжечь мировой пожар, спокойствия в Европе быть не может»[169] . Врангель провидчески предупреждал лукавых союзников: «При нашем поражении никакая сила не в состоянии будет надолго сдержать волну красного интернационала, которая зловещим пожаром большевизма зажжет Европу и, быть может, докатится и до Нового Света»[170] .

Казалось бы, логично, но против этой логики работали две силы: жаждавшая наживы английская, французская, американская буржуазия и организованное международное еврейство, самым активным образом вмешавшееся в этническую войну, полыхавшую в России (и роль которого так любил подчеркивать в своих речах и статьях сэр Уинстон Черчилль). Итогом этого противодействия явились, во-первых, английская интервенция и грабительский вывоз ресурсов, например, с Русского Севера или из Баку, вообще с Кавказа. А во-вторых, конечное признание союзниками правительства большевиков и отказ от поддержки белогвардейцев, сопровождавшийся экспроприацией русского флота, вывозившего из Крыма новоявленных эмигрантов.

Тема моего исследования позволяет не останавливаться на деталях интервенции, порой очень красноречивых и драматических, но заострить внимание на еврейском факторе, от которого напрямую зависели отношения всех белых правительств с союзниками, англичанами в особенности.

Отношения эти резко испортились уже к концу главнокомандования генерала Антона Деникина. Хотя они и до того оставляли желать лучшего, но еврейские погромы осени 1919 г., произведенные, по большей части, белоказаками, пагубно отразились на ходе дела.

Отметим важную особенность: английский парламент, а вслед за ним и правительство Ллойд Джорджа (1916–1922), в котором Уинстон Черчилль с июля 1917 г. занимал пост министра вооружений, а с января 1919 г. пост военного министра и министра авиации, неизменно и неуклонно ставили свою поддержку белых правительств в зависимость от гарантий пресечения всех антисемитских тенденций[171] . Это было заведомо невыполнимое требование в условиях той русской-еврейской войны, которая своим порядком протекала в русле Гражданской. Примирить русское Белое дело с еврейской революцией было в принципе невозможно. Но евреи в Европе прочно держали этот вопрос под контролем[172] , поэтому англичане, да и французы, не отступали от данного условия ни на шаг.

В итоге ни Юденич, ни Колчак, ни Деникин так и не получили вспомоществования, достаточного для одержания победы над красными.

Могущество разнообразной еврейской пропаганды в борьбе против белых было очень велико, тем более, что ее источников было великое множество, как в самой России[173] , так и по всему зарубежью. Вот яркий пример диффамации: «Осенью 1919 г. “Нью-Йорк Геральд” поместил заявление находящегося в Париже Джона Деваса, служившего на Юге России в Американском Красном Кресте, “о поголовном избиении евреев войсками Деникина, к которым будто бы присоединился Петлюра с армией 60 тысяч”»[174] . Легко представить себе, как подобные слухи взрывали сознание дезориентированной общественности! Правительства западных стран вынуждены были с этим считаться. Последствия для Белой армии были катастрофическими.

Более того, в истории с генералом Николаем Юденичем произошла вообще очень странная и загадочная вещь. Его наступление осенью 1919 г. на Петроград – «колыбель трех революций» – имело колоссальное не только стратегическое, но и политическое значение. Еще большее значение, естественно, получил провал этого наступления. Один из очевидцев так описывает происходившее: «Его армия была оснащена английским правительством, и успех был близок, Петроград был уже рядом. В течение трех дней падение большевистской столицы, Петрограда, уже передавалось радиостанциями всего мира… И вдруг, внезапно, английский флот, прикрывающий фланг Юденича и уже обстреливающий революционный Кронштадт, вдруг бросает Юденича и уходит, даже не сказав до свидания. Более того, английский флот идет к Риге и там начинает бомбардировать антибольшевистские немецко-русские силы, которые сообща противостояли большевикам! Армия русских националистов Юденича была вынуждена отступить от уже почти взятого Петрограда, и более боеприпасов и амуниции от союзников уже не поступало. Кампания была провалена…»[175] . Отметим, что в это время Черчилль уже более полугода занимал пост военного министра Великобритании.

Что касается Деникина, то уже 2 апреля (по новому стилю) 1920 г. Верховный комиссар Великобритании в Константинополе получил от своего правительства распоряжение сделать следующее заявление генералу Деникину: «Верховный Совет находит, что продолжение Гражданской войны в России представляет собой, в общей сложности, наиболее озабочивающий фактор в настоящем положении Европы».

В связи с чем правительство его величества предложило Деникину и его «ближайшим сотрудникам» убежище в Великобритании, а также обещало выговорить у Советов амнистию для населения Крыма и для личного состава Добровольческой армии на условиях прекращения борьбы. Дальнейший текст – не что иное, как ультиматум:

«Британское Правительство, оказавшее генералу Деникину в прошлом значительную поддержку, которая только и позволила продолжать борьбу до настоящего времени, полагает, что оно имеет право надеяться на то, что означенное предложение будет принято. Однако если бы генерал Деникин почел себя обязанным его отклонить, дабы продолжить явно бесполезную борьбу, то в этом случае Британское Правительство сочло бы себя обязанным отказаться от какой-либо ответственности за этот шаг и прекратить в будущем всякую поддержку или помощь какого бы то ни было характера генералу Деникину»[176] .

Когда Врангель, призванный белым офицерством вернуться в Россию и возглавить ВСЮР, решил принять этот крест, чтобы если не победить, то хотя бы спасти кого и что было возможно, его еще в Константинополе заранее ознакомили с этим ультиматумом, не оставлявшим надежд и иллюзий. Чуть позже англичане строго предупредили уже его лично. 16 (29) апреля 1920 г. начальник английской миссии генерал Перси вручил ему ноту:

«Главнокомандующий Великобританской армией на Черном море генерал Мильн поручил мне передать Вам нижеследующее сообщение, адресованное лордом Керзоном верховному комиссару Великобритании адмиралу де Робек.

…Мы бессильны в настоящий момент исполнить просьбу генерала Врангеля. В случае, ежели бы, как это представляется всего вероятнее в настоящее время, мы не могли достигнуть для него необходимых условий, единственный выход заключался бы в том, чтобы он сам их осуществил. Продолжение войны генералом Врангелем имело бы роковой исход и не могло бы быть поддержано нами никакой материальной помощью»[177] .

Врангель понял: «На изменение политики Великобритании рассчитывать не приходилось, мы могли искать поддержки лишь в правительстве Франции и, может быть, Америки… Решив в ближайшее время перейти в наступление, я хотел заблаговременно принять меры против несомненных попыток англичан нам в этом помешать»[178] .

Между тем Англия продолжала бомбардировать его такого рода, к примеру, сообщениями, определенно бившими по рукам: «…Правительство Его Величества неуклонно решило приложить старания к прекращению военных действий на Юге России в возможно непродолжительный срок»[179] .

21 мая Врангелю была вручена контр-адмиралом Г. Хоупом новая нота:

«Имею честь уведомить Вас о получении мною сообщения Британского верховного комиссара в Константинополе, указывающего мне довести до Вашего сведения то беспокойство, которое испытывает Правительство Его Величества в связи со слухами о Вашем намерении перейти в наступление против большевистских сил. Мне, кроме того, приказано предупредить Вас, что в случае, если Вы атакуете, неминуемо должен провалиться план Правительства Его Величества о ведении переговоров с Советским Правительством и Правительство Его Величества не сможет более принимать какое-либо участие в судьбе Вашей армии»[180] .

Тем временем Англия окончательно сделала выбор, определилась в своих политических предпочтениях:

«В Англию прибыл представитель советского правительства Красин. Переговоры его с Ллойд Джорджем, по-видимому, встретили благоприятную почву[181] . Политика англичан стала нам резко враждебной.

24 мая (6 июня) Нератов телеграфировал, что адмирал де Робек передал ему о полученном им из Лондона приказе задерживать в настоящее время военные грузы, назначенные для Крыма и отправляемые под английским флагом, даже и на русских судах… Распоряжение английского правительства ставило нас в тягчайшее положение. Лишение нас возможности получать военные грузы неминуемо свело бы все наши усилия на нет»[182] ;

«В то время как французы явно делали шаги нам навстречу, политика англичан в отношении нас оставалась враждебной. Ллойд Джордж продолжал заигрывать с советами… После заявления великобританского правительства об отклонении от себя всякой ответственности за возобновление борьбы на Юге России великобританская военная миссия была отозвана. В Крыму оставался лишь небольшой осведомительный орган»[183] ;

«Все необходимое нам закупалось частью в Румынии, частью в Болгарии, частью в Грузии. Делались попытки использовать оставленное в Трапезунде русское имущество, однако все эти попытки встречали непреодолимые затруднения. Англичане чинили нам всевозможные препятствия, задерживали пропуск грузов под всевозможными предлогами. Всякими ухищрениями и пользуясь доброжелательным отношением местных представителей Великобритании в Константинополе, мы кое-как эти препятствия обходили. Однако терялось огромное количество времени и напрасных усилий»[184] .

Англичане докатились даже до военных диверсий против Белой армии: «Недавно с большим трудом приобретенные нами в одном из государств (Болгарии) аэропланы были “по недоразумению” уничтожены одной из иностранных контрольных комиссий (англичанами)»[185] .

В целом допустимо считать, на мой взгляд, что Белое движение было бесшумно удавлено английскими руками, лишившими белогвардейцев возможности сопротивляться красным силам. Врангель не упоминает в своих мемуарах о британском военном министре Уинстоне Черчилле, но все это происходило как раз во время его министерства. Этот герой-русофоб и записной юдофил был верен себе и тут.

С французами, к счастью, было полегче[186] . Возможно, действовала благодарная память о русских солдатах и офицерах, своими жизнями выкупившими для французов избавление от тяжкого поражения и потери Парижа (т. н. «чудо на Марне»). Но… «Франции приходилось считаться с политикой англичан, нам в настоящее время определенно враждебной»[187] . Все, что сделала официальная Франция, – 10 июля 1920 г. ее тогдашний премьер Мильеран уведомил о признании правительства Юга России де-факто. Но не де-юре, увы….

И вот – 6 октября 1920 г. в белый Крым прибыла французская миссия во главе с Верховным комиссаром графом де Мартелем. Кто же входил в ее состав? Семеро из десяти членов делегации были французскими евреями. «Неблагоприятное впечатление еще более усиливалось тем, что в составе миссии находился майор Пешков, бывший русский офицер… приемный сын большевистского прислужника Максима Горького»[188] . Пешков, как сегодня всем известно (Врангель этого не знал), – это не кто иной как Зиновий Свердлов, родной брат большевика-цареубийцы Якова Свердлова, волею судьбы заброшенный во французскую армию. В дальнейшем он и полковник Бюкеншюц, жалуется Врангель, вели подрывную работу, «сговаривались с милыми их сердцу “оппозиционными” правительству “демократическими” группами»[189] …

ОТСТУПНИЧЕСТВО АНГЛИИ И ЛИЧНО УИНСТОНА ЧЕРЧИЛЛЯ

Этот краткий очерк понадобилось мне затем, чтобы читатель мог лучше вникнуть в роль конкретно Англии и лично сэра Уинстона Черчилля в русских событиях того времени и глубже понять его отношение к России и русским.

На первый взгляд это отношение кажется двойственным, ведь Черчилль совершенно искренне не переваривал коммунизма и коммунистов, отрицательно относился к социалистической революции в России, видел в Советской России страшную угрозу всему цивилизованному миру. Британский политический деятель и осведомленный журналист Эмери Хьюз утверждал даже, что «враждебность Уинстона Черчилля к коммунизму граничила с заболеванием». Недаром В. И. Ленин, назвав Черчилля «величайшим ненавистником Советской России», обвинял его в октябре 1920 г.: «Английский военный министр Черчилль уже несколько лет употребляет все средства, и законные, и еще более незаконные с точки зрения английских законов, чтобы поддерживать всех белогвардейцев против России, чтобы снабжать их военным снаряжением»[190] . Черчилль был одним из главных инициаторов интервенции в Россию, прославившийся заявлением о необходимости «задушить большевизм в колыбели».

Такова одна сторона вопроса. Но тут сразу хочется спросить: что же помешало Черчиллю это сделать, ведь его возможности, начиная с января 1919 г., когда он получил пост военного министра, были огромны? Почему он не выполнил намеченное, отступил от выполнения долга, не «задушил» большевизм всеми способами, бывшими в его распоряжении? Почему вместо того, чтобы максимально вооружить Белое движение и добиться свержения большевиков, фактически предал его, лишив всякой поддержки? Почему, будучи одним из основных организаторов успешной интервенции против России, обошедшейся нам во многие тысячи жизней русских людей и в миллиарды золотых рублей материального ущерба, даже не подумал двинуть английские войска на Петроград, на Москву?

Анализ истории тех лет привел меня к убеждению: Черчилль снял смертельную удавку с шеи «кремлевских мечтателей» вполне сознательно, поскольку у проблемы была и вторая сторона, связанная с судьбой российского еврейства. Как ни ненавидел он коммунизм и большевиков, но симпатия к евреям, «еврейская зависимость» в итоге пересилила ненависть к красным в душе британского военного министра.

У Черчилля был, кстати, один глубоко личный мотив противодействовать белым.

Дело в том, что Русская православная церковь в то время имела не только многие земли, но и вообще особое положение в Палестине, имела и свои виды в этом краю. Создание в Палестине еврейского национального государства противоречило ее интересам, она активно возражала против этого дипломатическими средствами.

15 мая 1920 г. некто А. Ф. Круглов был утвержден в должности заведующего русскими интересами в Палестине. Он стал свидетелем водворения английского Верховного комиссара в Палестине Герберта Самуила, а также захвата британскими властями зданий, принадлежавших РПЦ и Палестинскому обществу, и активного переселения сюда евреев из Европы и России. В донесении от 3 октября 1920 г. он писал: «Еврейское меньшинство, возглавляемое сионистским исполнительным комитетом и Верховным комиссаром, никогда и ранее не относившееся к нам – русским – и к России дружелюбно, в настоящее время сосредоточило все свои стремления и усилия на том, чтобы использовать мировой кризис, в том числе и наш, и, при помощи могущественных организаций своих единоверцев, захватив власть, занять здесь господствующее положение».

Так русско-еврейская этническая война, полыхавшая в России, своим краешком захватила и далекую, казалось бы, Палестину. Профессор-историк О. В. Будницкий указывает: «Переписка русских дипломатов по этому вопросу отчетливо свидетельствует о том, какие позиции отстаивала бы Россия, свершись чудо и возродись она в качестве великой державы. В этом случае еврейское национальное движение получило бы могущественного и влиятельного противника»[191] .

Черчилль не мог этого не знать, не понимать. Не мог быть и безразличным к этому факту: Палестина была весьма чувствительной точкой на умственной карте английского политика. Слишком многое было для него лично связано с сионистским проектом. И этого одного было достаточно, чтобы превратить его, стоящего за дело евреев-сионистов, в противника Белого дела.

Но этим мотивом дело не ограничивалось. Были и иные, не менее веские соображения.

Сознавал ли Черчилль с самого начала роковую взаимосвязь еврейства с так называемой «русской революцией»? О, да! Ведь ее, в сущности, сознавали все сколько-нибудь осведомленные и разумные политики эпохи, а уж в Англии и подавно. Еще в ноябре 1905 г. Якоб де Хаас, политический обозреватель сионистского журнала на английском языке «Маккавей», писал в статье «Еврейская революция»: «Революция в России – еврейская революция, ибо она есть поворотный пункт в еврейской истории. Положение это вытекает из того обстоятельства, что Россия является отечеством приблизительно половины общего числа евреев, населяющих мир, и потому свержение деспотического правительства должно оказать огромное влияние на судьбы миллионов евреев, как живущих в России, так и тех многих тысяч, которые эмигрировали недавно в другие страны. Кроме того, революция в России – еврейская революция еще и потому, что евреи являются самыми активными революционерами в царской Империи». Откровеннее и прямее некуда! И откровенность эта тем важнее, что сделана она не задним числом, в XXI веке, а по горячим следам кровавых событий в России начала XX века.

Англичане (и Черчилль, конечно же) отлично знали также об участии евреев в убийстве царской семьи. «Сначала было опубликовано донесение генерала А. Нокса, британского представителя при армии Колчака… В донесении Нокса в Военное министерство от 5 февраля 1919 г. говорилось о том, что казнь русского царя была задумана и осуществлена евреями. Это донесение было передано, без всяких комментариев, королю Великобритании Георгу V, кузену покойного российского императора, а более года спустя попало в печать. Вскоре появилась серия статей в «Таймс» корреспондента газеты в России Р. Вильтона, в которых цареубийство изображалось как дело рук исключительно евреев. Появились в печати также материалы неофициального расследования генерала М. К. Дитерихса»[192] .

Для Черчилля, к тому времени уже основательно погруженного в еврейскую проблематику на почве собственно британской политики, все это тоже никогда не было тайной. И первоначально еврейский окрас большевистской власти, оккупировавшей Кремль, не смущал его душу, не менял его ненависти к большевизму, к коммунизму. Но вскоре жизнь жестко заставила его осознать то, что большевики понимали с самого начала: ликвидировать большевистскую власть – значит поставить российское еврейство под удар возмездия, чреватый геноцидом. И тогда Черчиллю пришлось сделать трудный выбор, но он сделал его легко.

Вот как это было.

Осенью 1917 г., поставленное перед неприятным фактом октябрьского большевистского переворота, английское правительство, консультируясь с другими союзными правительствами, срочно занялось выработкой политики в отношении Советской России[193] . Первоначальная реакция Великобритании на триумф беззакония была однозначной: уже 29 ноября английский посол в Петрограде заявил, что его «Правительство не может признать новое Русское Правительство и поручило своему Послу воздержаться от всяких действий, могущих быть истолкованными как признание с его стороны совершившегося переворота».

Однако вскоре, 21 декабря, английское правительство обсудило и приняло меморандум об отношениях с Советами, подготовленный лордом А. Милнером[194] и лордом Р. Сесилем[195] . Авторы-лорды – известные (чтобы не сказать оголтелые) поборники британского империализма, колониализма и расизма – проповедовали двойственный подход к советской власти. С одной стороны, Англии следовало вступить с нею в сношения ради, прежде всего, продолжения войны России с Германией, но также и извлечения прибыли из российской смуты[196] . С другой стороны, открыто признавать советскую власть было нельзя, и все сношения между двумя правительствами должны были осуществляться «через посредство неофициальных агентов», каковым со стороны Англии стал Брюс Локкарт, бывший генеральным консулом в Москве (со стороны Советов аналогичные права получил М. Литвинов, назначенный представителем Советской России в Англии). Так обстояли дела фактически, хотя и неофициально. Официально же английское правительство заявило 16 января 1918 г. устами министра иностранных дел Бальфура, что не признает советское правительство ни де-юре, ни де-факто и будет считать действующими полномочия К. Д. Набокова, являвшегося поверенным в делах в Англии вначале царского, а затем и Временного правительства России (позже Набокова заменит Е. В. Саблин, представлявший правительства Колчака, Деникина и Врангеля). Это положение, не соответствуя международному праву, имело чисто маскировочный смысл и лишь прикрывало британское лицемерное двуличие и тайную политику Ллойд Джорджа.

Между тем, главное содержание меморандума Милнера-Сесила составлял развернутый план интервенции с целью уничтожения советской власти и расчленения России на ряд государств, находящихся в полной зависимости от Англии. В том числе предусматривалось создание «автономного государства» армян и грузин, а также «предоставление субсидий для реорганизации Украины, на содержание казаков и кавказских войск». Что, конечно, никак не могло впоследствии быть совместимо с лозунгом «единой и неделимой России», неуклонно выдвигавшимся всеми белыми правительствами в качестве основного. Не рассчитывая лишь на собственные силы, Англия должна была проводить интервенцию совместно с Францией и США, с которыми и надлежало потом делить приобретенное: «Мы предлагаем, чтобы Украина… оставалась полем деятельности Франции, а мы возьмем на себя другие юго-восточные области страны».

Но главное: английские расисты-колониалисты, готовые нести «бремя белого человека» в России, предполагали в будущем войну ради свержения советской власти. На это указал в своих мемуарах Ллойд Джордж: «Необходимо, чтобы все это делалось без всякого шума, с тем, чтобы мы избегли обвинения, насколько это возможно, что мы подготовляем войну с большевиками». А между тем самая настоящая война с Советской Россией была уже не за горами. Историк-международник Трухановский рассказывает, как она началась и протекала:

«С этим планом Милнер и Сесил направились в Париж, где и подписали 23 декабря с французским правительством соглашение, основывавшееся на английских предложениях. Оно предусматривало организацию англо-французской интервенции для свержения советской власти и расчленения России и определяло «зоны действия» интервентов. К английской зоне были отнесены «казачьи области», Кавказ, Армения, Грузия, Курдистан, а к французской – Бессарабия, Украина, Крым. (Возможно, этот раздел впоследствии скажется на разнице поведения англичан и французов в отношении последнего оплота Белого движения в Крыму. – А.С. )

…После заключения англо-французского соглашения от 23 декабря 1917 г. последовали переговоры с США и Японией, в результате которых был сформирован блок интервентов, начавший весной 1918 г. прямые вооруженные действия против Советской России».

Все эти подготовительные встречи и мероприятия были, как вскоре оказалось, весьма предусмотрительными и дальновидными. Ведь 3 марта 1918 г. был заключен, а 15 марта ратифицирован Чрезвычайным Всероссийским съездом Советов сепаратный мирный договор Советской России с Германией. Таким образом, одна из двух сверхзадач в отношении нашей страны у англичан отпала автоматически: рассчитывать на продолжение участия России в антинемецкой коалиции и войне они больше не могли, а значит, никаких союзнических чувств и обязательств сохранять не были должны. Оставалась лишь одна сверхзадача: интервенция и максимальное ограбление России, потерявшей значение союзника, но сохранившей значение революционной угрозы. На этой задаче бывшие наши союзники и сосредоточились с энтузиазмом, не теряя даром времени.

Трухановский: «В марте 1918 г. в Мурманске высадился английский десант с крейсера “Глори”. За ним последовали десанты с французского крейсера “Адмирал Об”, с американского крейсера “Олимпия”. 2 августа англичане высадили десант в Архангельске, заняли город, свергли местные органы советской власти и создали белогвардейское правительство севера России. На Дальнем Востоке первыми вторглись на советскую землю японцы. 5 апреля 1918 г. они высадили сильный десант во Владивостоке и заняли город. Вскоре прибыл в город и английский отряд. Интервенты начали ликвидировать Советы в Приморье и восстанавливать в крае при помощи белогвардейцев буржуазные порядки».

Англичане рассчитывали также использовать в своих целях чехословацкий корпус военнопленных, направлявшийся из России через Дальний Восток в Западную Европу и растянувшийся в эшелонах по железной дороге от Волги до Владивостока. «Поэтому, – пишет Ллойд Джордж, – мы 17 мая направили в Мурманск генерала Пула с военной миссией в составе пятисот офицеров и рядовых для обучения чешских войск, которые, по нашим расчетам, должны были там собраться к этому времени».

Трухановский повествует далее: «25 мая в ряде городов Поволжья начался мятеж чехословацких войск. Чехословаки действовали совместно с контрреволюционными русскими офицерами, кулачеством. В районах мятежа местные органы советской власти ликвидировались и заменялись различными белогвардейскими правительствами. Связь между правительствами Англии и других империалистических держав и мятежом чехословаков стала очевидной для всех, когда 4 июня представители этих держав сделали Народному комиссариату иностранных дел заявление, в котором указали, что разоружение мятежников эти державы «будут рассматривать… как недружелюбный акт, направленный против них, так как чехословацкие отряды являются союзными войсками и находятся под покровительством и заботами держав Согласия»…

Одновременно представители союзников организовывали мятежи и восстания в центральных районах Советской России, при этом ведущая роль принадлежала английским представителям. 31 августа 1918 г. органами ВЧК был раскрыт заговор, организованный Локкартом[197] . Заговорщики готовили захват Всероссийского центрального исполнительного комитета, советского правительства, убийство Ленина и других руководителей Советского государства, срыв Брестского мира.

4 августа 1918 г. английские интервенты, действовавшие в сговоре с местными контрреволюционными силами, высадили свои войска под командованием генерала Денстервиля в Баку, доставив их через Иран и Каспийское море. Появление интервентов в Азербайджане сопровождалось, как и в других местах, где они действовали, разгулом контрреволюционного террора…

Английская разведка в июне 1918 г. организовала антисоветский мятеж в Средней Азии, в результате которого в Ашхабаде возникло местное контрреволюционное правительство. Англичане использовали это правительство для того, чтобы «по соглашению» с ним ввести в Туркестан свои войска. Вскоре из Ирана в Туркестан прибыл английский отряд под командованием генерала Маллесона».

Все перечисленные факты неопровержимо свидетельствуют о том, что практически сразу после Октября (но не ранее выхода России из войны с Германией), действуя порой, как обычно, чужими руками, а порой и открыто, Англия поначалу повела самую настоящую, серьезную войну с Советской Россией, войну на уничтожение. Эта война отнюдь не прекратилась и после капитуляции Германии в ноябре 1918 г., что лишний раз позволяет подчеркнуть ее особый, совершенно отдельный от Первой мировой войны характер. Просто к одной жемчужине в своей короне – победе над Германией – Англия возжелала прибавить и другую – победу над Россией, ее расчленение в своих целях и ограбление. Так же была настроена и Франция, не говоря уж о Японии и США.

Этой цели должна была служить и поддержка белых правительств, хотя на первых порах, пока длилась Первая мировая война, англичане могли также надеяться на новое открытие Белой Россией второго фронта против Четверного союза. Но в конце 1918 г., с уходом немецких войск на родину, исчезла сама почва русско-немецкого военного противостояния, и этот мотив поддержки белых у англичан отпал. Остались только корыстные интересы[198] , несовместимые с задачами будущего белого русского национального правительства, с одной стороны. Но, с другой стороны, оставались также и интересы верхних классов Британии, несовместимые с задачами Пролетарского Интернационала и мировой революции, которые осуществляло красное правительство[199] . Поэтому двухлетний период с ноября 1918 по ноябрь 1920 г. стал для союзников временем непростого выбора между красными и белыми. Определяющим фактором в этом выборе стал, в конечном счете, еврейский вопрос. С ним на историческую авансцену вышел и наш герой – Уинстон Черчилль, решительно занявший сторону евреев в той русско-еврейской войне, о которой рассказано выше.

Однако в течение первого года после Октября Черчилль имел недостаточно веса, чтобы серьезно влиять на события. Вся политика в отношении Советов все еще по-прежнему была сосредоточена в руках непримиримо и агрессивно настроенного лорда Альфреда Милнера, который не просто был автором какого-то там меморандума, но и занимал пост военного министра в правительстве Ллойд Джорджа. И именно в этом качестве не только определял всю стратегию в данном вопросе, но и распоряжался войсками и вооружениями.

Между тем, победное окончание мировой войны развязывало руки Англии и Франции против Советской России, которую следовало «наказать за предательство» и компенсировать за ее счет потери, проистекавшие от ее одностороннего выхода из войны[200] . Неудивительно, что уже через два дня после окончания военных действий на Западном фронте английское правительство подтвердило подписанное 23 декабря 1917 г. соглашение с Францией об организации интервенции в России. Ведь у нее освободились руки: воинские контингенты, офицеры, оружие, до того занятые на фронте, можно теперь было использовать против России.

Уже на третий день мира правительство Англии приняло решение помогать Деникину оружием и военным снаряжением, отправить в Сибирь дополнительные кадры офицеров и дополнительное военное снаряжение, признать де-факто омское правительство адмирала Колчака и т. д. Сам Черчилль свидетельствует, что 30 ноября 1918 г. правительство сообщило своим представителям как в Архангельске, так и во Владивостоке, что оно намерено проводить в отношении России следующую политику: «Продолжать занимать Мурманск и Архангельск; продолжать сибирскую экспедицию; попытаться убедить чехов остаться в Западной Сибири; занять (с помощью пяти британских бригад) железнодорожную линию Батум – Баку; оказать генералу Деникину в Новороссийске всякую возможную помощь в смысле снабжения военными материалами; снабдить прибалтийские государства военным снаряжением»[201] .

Казалось бы, путь был проложен, политический вектор определен, будущее предопределено – и падение советской власти совершенно неизбежно. Ан…

Чем объяснить дальнейшее? Формально – в конце 1918 г. прошли т. н. «выборы хаки», в результате которых лорд Милнер получил весьма важный пост министра колоний. Но при этом пост военного министра стал вакантным; влиятельнейший английский политик, обладавший собственной секретной школой лоббистов «Круглый стол», составивших затем костяк «кливлендской клики»[202] , политик, чьим личным секретарем был сам редактор лондонской «Times» Джеффри Доусон, был вынужден расстаться с высшей военной должностью. Соответственно, российские дела теперь от него уже мало зависели. Руководствуясь обстоятельствами, о которых мы вряд ли узнаем, 10 января 1919 г. Ллойд Джордж назначил на эту должность своего друга Уинстона Черчилля во вновь созданном коалиционном кабинете. Весь уже раскрученный маховик военного сокрушения красной Совдепии и помощи белым оказался в руках нашего героя и… всего через полгода забуксовал. Потому что, с приходом Черчилля на этот пост еврейский фактор, до того не имевший решающего значения в отношениях между Англией и Советской Россией, стал все определять в новом политическом раскладе.

Приход Черчилля на должность военного министра Великобритании в январе 1919 г. – это точка невозврата, роковой поворотный пункт русской истории, после которого она пошла под откос, попав на долгие десятилетия под власть антирусского режима, нанесшего русскому народу едва ли поправимый урон.

Рассказывая об этой трагической странице нашей истории, мне придется вновь и вновь обращаться к книге Мартина Гилберта «Черчилль и евреи», где содержатся свидетельства, важные для моего исследования. Но прежде всего я обращусь к самому актуальному источнику – мемуарам самого Черчилля. Одна из важных особенностей этого политика – приняв в очередной раз деятельное, а то и определяющее участие в самых главных событиях того или иного исторического периода, он каждый раз потом предавался их глобальному осмыслению, разражаясь многотомными мемуарами, заметно преумножавшими его состояние. Это был отличный способ укрепить, фундировать одновременно свое положение политика и свой уровень жизни. Вот и в 1923 г. он выпускает в свет четырехтомник «Мировой кризис», посвященный роковым событиям эпохи – Первой мировой войне и российской революции. Несмотря на очень избирательную искренность автора и на то, что в книге мы найдем больше умолчаний, чем откровений, она покажет нам некоторые рамки реальных обстоятельств, в которых действовал Черчилль, укажет на некоторые его мотивы.

История англо-российских (англо-советских) отношений в целом не является предметом данного исследования, но без дополнительного экскурса в эпоху «русских» революций не обойтись. Ведь не один только Черчилль и стоящие за ним силы действовали на поприще этих отношений. Были и другие влиятельные, могущественные люди. Такие, как упоминавшийся выше лорд Милнер или премьер-министр Британии лидер либеральной партии Ллойд Джордж.

Советская историография, рассказывая о сворачивании сверх ожиданий вооруженной борьбы Британии с Советами, находила тому объяснение исключительно во внутренних социальных событиях в самой Англии с начала 1919 г.: «бурное стачечное движение и бунты в армии, вызванные стремлением правительства задержать демобилизацию и использовать войска для антисоветской интервенции». Спору нет, названные факторы имели место. 18 января 1919 г. в Лондоне даже образовалось движение «Руки прочь от России!». В том же январе моряки флагманского судна «Королева Елизавета» отказались подчиниться приказу о выступлении против Советской России, а в захваченном англичанами Мурманске солдаты его величества организовали поджог склада с оружием и боеприпасами. Пресса писала: «Британские солдаты не желают бороться против социалистического рабочего правительства России».

Но Черчилля, всегда умевшего железной рукой справляться с собственным народом, такие вещи никогда не смущали и не останавливали и могли служить лишь предлогом, но не причиной поведения. Следует посмотреть, нет ли тут, как говорил принц Гамлет, «подкладки поматериальнее».

Впрочем, Черчиллю пришлось поначалу преодолевать примиренческие настроения самого премьер-министра Ллойд Джорджа, который в декабре 1918 г., а потом вновь в январе 1919 г. запросил державы союзной коалиции, «не следовало ли бы сделать России какое-нибудь мирное предложение». Он даже предложил, чтобы представители красной Москвы, а равно и тех государств и генералов, с которыми Москва воевала, были приглашены на общую с союзниками встречу. Идея была поддержана американским президентом Вудро Вильсоном (сегодня ее даже приписывают ему), и конференция состоялась в феврале 1919 г. на турецких Принцевых островах, хоть и без участников противоборствующих сторон из России. Но тогда же союзники резко разошлись во мнениях относительно средств, которые нужно применить для свержения советской власти. Как отмечает Трухановский, «в ходе этих дискуссий обнаружилось, что французские представители, и прежде всего маршал Фош, стоят за организацию большого военного похода против Советской России. Позиция же Ллойд Джорджа, поддержанного Вильсоном, была иной. Англичане и американцы боялись, что расширение интервенции, предлагаемое Фошем, закончится провалом и перенесением революции в страны, которые попытались бы осуществить широкую интервенцию».

Вообще, в отличие от Милнера, который с самого начала был автором концепции интервенции и лоббистом посильной колонизации расчлененной России, Ллойд Джордж был относительно далек от вмешательства в русские дела, оставаясь погружен в чисто английские проблемы. Но теперь Милнер был лишен влияния в данном вопросе. И Ллойд Джордж в том самом феврале 1919 г. откровенно и, кажется, искренне писал своему конфиденту писателю Филиппу Керру:

«Может быть только одно оправдание вмешательству в дела России, а именно то, что Россия этого желает. Если это так, то в таком случае Колчак, Краснов и Деникин должны иметь возможность собрать вокруг себя гораздо большие силы, чем большевики. Эти войска мы могли бы снабдить снаряжением, а хорошо снаряженное войско, состоящее из людей, действительно готовых сражаться, скоро одержит победу над большевистской армией, состоящей из насильно завербованных солдат, особенно в том случае, если все население настроено против большевиков.

Если же, с другой стороны, Россия не идет за Красновым и его помощниками, то в таком случае мы нанесли бы оскорбление всем британским принципам свободы, если бы использовали иностранные армии для того, чтобы насильно организовать в России правительство, которого не желает русский народ».

Неожиданное признание, не так ли? Как не похожа эта равнодушная объективность на ту назойливую активность, которую мы привыкли видеть со стороны англосаксов в любой точке мира, где есть хоть малейшие интересы Великобритании. Хочется спросить: а где же пресловутое «бремя белого человека»? Где миссия британской расы, сознанием которой был преисполнен, к примеру, тот же Альфред Милнер? Стоя у руля все еще великой мировой державы, убежденный либерал Ллойд Джордж явно недопонимал, что собой представляют большевики, и не питал ни страха, ни отвращения к Красной России. Он надеялся, что «большевизм рухнет сам». Его принципиальность, которой он козыряет в данном тексте, довольно неожиданная и даже неуместная для политика его масштаба, вовсе не учитывает, похоже, глобальной опасности, исходящей от идей коммунистического интернационала и мировой революции. Шаблоны британской демократии играют роль непроницаемых шор на его глазах. За это легкомыслие (недомыслие) еще расплатятся жизнями многие миллионы людей по обе стороны российской границы…

Ллойд Джордж правил своей страной с 1916 по 1922 г., ровно в те годы, когда решалась судьба России, а с нею и судьба всего XX века. За это время мы можем отчетливо разглядеть два периода в истории Гражданской войны. На первом Англия, Франция и Америка активно поддерживали белых, содействуя их победам, на втором они сворачивают свою помощь и поддержку, обрекая белых на поражение.

Перелом приходится в целом на 1919 г., когда военное министерство Англии перешло под руководство Уинстона Черчилля. Однако он произошел не сразу, поскольку Черчилль поначалу был настроен крайне антисоветски, поддерживал интервенцию и действовал в интересах белых, понимая, в отличие от патрона, всю опасность красной заразы. Так что то время, когда Черчилль как военный министр принимал участие в судьбе послереволюционной России, тоже приходится делить на две части, и в этом случае перелом датируется осенью 1919 г.

В тот момент, когда великие державы собрались на февральскую конференцию, чтобы решать судьбу России, белые находились в относительном порядке, а дела красных порой были совсем плохи, весы истории колебались. Оглянем краткую хронологию этого рокового, переломного года.

Год начался хорошо для белых: 1–8 января созданы Вооруженные Сил Юга России; генерал А. И. Деникин объединяет под своим командованием Добровольческую армию, а также донские и кубанские формирования. К концу февраля Деникин принимает командование всем Белым движением на юге России.

Есть свои успехи и у красных: хотя 16 января Центральная Рада Украины объявляет войну Советской России, но уже 5 февраля войска Центральной Рады разгромлены, и Красная армия вступает в Киев.

Переменный успех мы наблюдаем и дальше. 4 марта началось наступление войск адмирала Колчака, которые продвигаются в направлении Симбирска и Самары. 15 апреля Черчилль разослал членам кабинета меморандум, где обосновывал необходимость признания правительства Колчака. Но 6 марта большевики занимают Одессу. Французские войска уходят из города, а также оставляют Крым.

Однако белые сумели организоваться, собраться с силами, и 19 мая началось мощное наступление Вооруженных сил Юга России под командованием Деникина на Украине и в направлении Волги. 2 июля части генерала Врангеля захватили стратегически важнейший город Царицын. На следующий день Деникин издает знаменитую «московскую директиву», в которой формулирует конечную цель наступления – «захват сердца России – Москвы». В ответ 9 июля ЦК РКП(б) публикует письмо «Все на борьбу с Деникиным!», написанное В. И. Лениным.

Есть успехи у белых и в Сибири. 3 июня пять ведущих держав направили Обращение к адмиралу А. В. Колчаку, и 14 июня державы Антанты признали его правителем России. Но… 5 и 7 августа 1919 г. глава британской военной миссии в Сибири генерал-майор Нокс был извещен телеграфом, что «из-за географической отдаленности, недостатка транспортных судов и растущего хаоса на Транссибирской магистрали, британские усилия в России будут сконцентрированы на оказании помощи генералу Деникину».

В июле – августе Черчилль еще настаивает на поддержке Деникина с целью свержения власти большевиков. Ему, однако, характерно возражает премьер-министр Ллойд Джордж: «Было бы ошибкой считать наши военные операции в России борьбой против большевизма. Да, один из членов кабинета постоянно призывает к такому подходу, но я всегда возражал против этого… Мы не намерены вмешиваться во внутренние дела России. Какое правительство будет у русских – забота самих русских. Пусть даже это будет большевистское правительство. При этом лично мне не нравится никакое их правительство». Его поддерживает председатель Совета лорд Бальфур, а также министр иностранных дел лорд Джордж Керзон, опасавшийся, что стоящий за «единую и неделимую» Деникин в случае победы не сохранит независимость новых республик, созданных при помощи Великобритании на обломках Российской империи (тот самый «санитарный кордон»). Ряд других министров вообще высказывается в том смысле, что Англия «ставит не на ту лошадь», и что лучше иметь дело с правительством большевиков. 30 августа Ллойд Джордж пишет Черчиллю, что не намерен более тратиться на Деникина, Колчака и Юденича: «Народ Британии не потерпит швыряния очередных миллионов фунтов на глупые военные мероприятия». Но Ллойд Джордж не был всевластен; Черчилль продолжал вести антибольшевистскую линию, опираясь на консерваторов и иные влиятельные круги.

Тем временем 2 сентября Белая армия под командованием Деникина входит в Киев, выбивая оттуда Петлюру. Казалось бы, белые – на гребне фортуны, им надо только немного помочь, чтобы власть во всей стране перешла к ним.

Однако 9—15 сентября происходит еврейский погром в Фастове. Весь сентябрь и начало октября погромы идут в Киеве и в других городах. И вместо помощи 26 сентября происходит вывод английских войск из Архангельска. 27 сентября – уход последних транспортов с английскими войсками из Архангельска; еще ранее город оставили американцы. 12 октября британские войска уходят из Мурманска. Это конец всей северной интервенции, прекращение присутствия войск союзников на театре боевых действий, их участия в раскладе реальных сил.

Инерция белых побед еще какое-то время действует. 13 октября Белая армия захватывает город Орел – пик ее достижений, но вскоре уже вынуждена отступить под натиском Красной армии. С этого момента фортуна покидает белогвардейцев, фронт начинает катиться назад. 22 октября Красная армия под Петроградом наносит поражение белогвардейским формированиям под командованием Юденича. 26 октября Добровольческая армия генерал-лейтенанта В. З. Май-Маевского, сдав красным Орел и Кромы, начинает отступление на Юг. 27 октября войска Махно захватывают Екатеринослав. 15 ноября Красная армия берет Омск, а 17 ноября выбивает деникинские войска из Курска. 27 декабря – победное окончание восстания в Иркутске против режима адмирала Колчака, вскоре «верховный правитель» будет расстрелян. 30 декабря советские войска занимают Екатеринослав. 3 января 1920 г. окончательно взят красными Царицын.

С этого момента Белое движение, сохранившееся только в виде ВСЮР, вконец обречено. В марте 1920 г. белогвардейцы Деникина полностью разгромлены, держится только Крым неимоверными усилиями генерала Слащёва. Короткий период восстановления боеспособности Белой армии, связанный с приходом высокоодаренного и ясномыслящего Петра Врангеля на должность главнокомандующего, несмотря на ряд блестящих победных операций, уже не мог изменить ход событий в целом.

Итак, мы ясно видим, что с января по сентябрь 1919 г. Белая армия, в общем и целом, идет путем побед, а с осени встает на путь поражений, окончившийся крахом.

Негативную роль Англии в изображенном здесь финале я уже описал выше, опираясь отчасти на мемуары Врангеля. Но этот великий белый полководец ничего не написал о «заслугах» Черчилля в таком ходе событий. А ведь роковой исход исторической битвы белых и красных приходится на период именно его министерства…

В поисках причин и объяснений вновь приходится обращаться к книге Гилберта.

Гилберт так характеризует позицию Черчилля на старте новой карьеры: «Основной задачей Черчилля в Министерстве обороны было продолжать ту политику, которая была выработана еще до его вхождения в состав кабинета и состояла прежде всего в снабжении британским оружием белых армий в России, пытавшихся в тот момент изгнать большевиков из Петрограда и Москвы» (с. 48).

Действительно, поначалу, получив пост военного министра, Черчилль взялся ревностно бороться с «русской» революцией, которую ненавидел всей душой, заслужив этим дурную репутацию у большевиков вообще и лично у Ленина и даже вызвав беспокойство у Ллойд Джорджа, который писал Филиппу Керру 16 февраля 1919 г.: «…Я надеюсь, что Черчилль не вовлечет нас ни в какие дорогостоящие операции, которые повлекли бы за собой большие затраты людьми или деньгами».

Черчилль никогда не питал иллюзий в отношении сил, захвативших власть в России. «Верховный большевистский комитет, эта нечеловеческая или сверхчеловеческая организация, как вам угодно, – это сообщество крокодилов, обладавших образцовыми интеллектами», – писал он без обиняков в «Мировом кризисе». Известна его оценка образа правления красных как «страшного варварства и террора, господствовавших в этой стране». Он никогда не заблуждался и в отношении будущего Советской России и ее значения для будущего всего мира. И не скрывал своих оценок. Вот очень точная и прозорливая его формулировка: «Было бы ошибочно думать, что в течение всего этого года [1919] мы сражались на фронтах за дело враждебных большевикам русских. Напротив того, русские белогвардейцы сражались за наше дело. Эта истина станет неприятно чувствительной с того момента, как белые армии будут уничтожены, и большевики установят свое господство на всем протяжении необъятной Российской империи». «В России началась суровая, бесконечная зима нечеловеческих доктрин и сверхчеловеческой жестокости», – писал он прямо и при этом радовался, что «был образован «санитарный кордон» из живых национальных организаций, сильных и здоровых, который охраняет Европу от большевистской заразы», имея в виду Финляндию, Эстонию, Латвию, Литву и, главным образом, Польшу. Ибо он был уверен, что «мы скоро будем иметь дело с милитаристической большевистской Россией, живущей только военными планами, глубоко враждебной Антанте».

В отношении Белого движения Черчилль, напротив, не раз высказывал симпатию и тонкое понимание. Так, ему в целом импонировал Деникин, «обладавший всеми достоинствами и недостатками упорного, рассудительного, спокойного и честного вояки». В отношении Колчака Черчилль составил настоящий панегирик, не лишенный, впрочем, критической наблюдательности: «Колчак, энергичный человек лет сорока, был среди моряков тем, чем Корнилов был среди солдат… Колчак был честен, благороден и неподкупен. По своим взглядам и темпераменту он был монархистом, но он прилагал все усилия, чтобы быть либеральным и прогрессивным, не желая отставать от духа времени. Политического опыта у него не было, и он был лишен той глубокой интуиции, которая дала возможность людям одинаковых с ним качества и характера пробить себе путь среди подводных камней и бурь революции. Это был умный, благородный, патриотически настроенный адмирал… Колчак был наиболее подходящим из действовавших в то время в Сибири людей. Его программа была именно такая, какая была тогда нужна; но он не обладал ни авторитетом самодержавного строя, ни тем, который могла дать революция». В короткой, но исчерпывающе высокой характеристике предстает в мемуарах Черчилля «генерал Врангель – новая фигура исключительной энергии и качеств, человек, чересчур поздно занявший место среди белых вождей».

Все перечисленное не оставляет сомнений в том, на чьей стороне был Черчилль сердцем и умом до поры до времени. Конечно, он поначалу инстинктивно и без колебаний выбрал сторону белых против красных.

Однако в своих мемуарах Черчилль тщательно создает иллюзию своей объективности и собственной незначительной причастности к событиям. (Он скромничает напоказ: «Я не нес ответственности ни за самую идею интервенции, ни за те соглашения и обязательства, какие были с ней связаны. Равным образом и не мне было решать, должна ли была продолжаться интервенция после перемирия или нет».)

Хорошо информированный, как всегда, Черчилль предлагает читателю масштабную картину происходящего на просторах всей России от Севера и Польши до Дальнего Востока, не забывая при этом рассказывать о позиции тех, кто вершил судьбами послевоенного мира, определяя на будущее глобальный политический расклад. Главная задача Черчилля – правдоподобно разъяснить читателю те задачи, которые Великобритания должна была и пыталась решить в России, свершая масштабную интервенцию и оказывая помощь белым правительствам. А потом объяснить так же убедительно, почему она перестала делать то и другое.

Объяснение ведется в трех планах. Про грабительские цели интервентов, ярко проявившиеся в вывозе разнообразных природных ресурсов из Баку или Русского Севера, Черчилль, конечно же, умалчивает. Он приводит совсем другие оправдания. На первом плане у него – проблемы, связанные с «великой войной»; такова вообще была позиция тогдашнего британского официоза. На втором плане – создание буфера – в виде Польши, стран Прибалтики и Финляндии – между опасной красной Россией и Европой. Только на третьем плане – довольно слабо акцентируемая угроза красной экспансии (книга писалась после провала революции в Венгрии и провала «русского варианта» революции в Германии, когда казалось, что «красная чума» отступила). А про евреев и вовсе почти ничего не говорится. Правда, однажды на весь четырехтомник Черчилль все-таки обмолвился, как бы ни с того ни с сего:

«Я употребил все свое влияние на то, чтобы предупредить всякие эксцессы и добиться согласованных действий. 18 сентября я писал: “Крайне важно, чтобы генерал Деникин не только сделал все от него зависящее, чтобы не допустить еврейских погромов в освобожденных областях, но чтобы он выпустил прокламацию против антисемитизма”… 9 октября я телеграфировал Деникину, убеждая его удвоить усилия, чтобы подавить антисемитские чувства и этим оправдать честь добровольческой армии».

Но эта ремарка на полях его широкого повествования сделана вскользь и производит впечатление попытки оправдаться между делом перед влиятельным читателем, а вовсе не заглянуть в суть происходившего. Попробуем сами сделать это, исходя из фактов, в том числе изложенных им самим.

Свои труды на российской почве Черчилль начал на посту военного министра с того, что с присущей ему кипучей деятельностью и энергией стал подталкивать своего высокопоставленного друга Ллойд Джорджа к более активной борьбе с большевиками. Но тот предпочел переложить хлопоты на своего нового министра: «Имея в своем непосредственном ведении наши военные обязательства в Архангельске, по отношению к Колчаку и Деникину, я неоднократно побуждал премьер-министра принять по отношению к России определенную политику… В конце концов он предложил мне поехать в Париж и установить самому, что можно было сделать в тех пределах, какие были нами намечены. Таким образом, в связи с этим поручением 14 февраля я пересек Ла-Манш…»

Приглашение на эту международную конференцию было передано и в Москву. Красные комиссары были готовы на все и откупались чем угодно, лишь бы их оставили: а) в покое и б) в Кремле: «Большевики ответили по радио 6 числа текущего месяца, говоря, что они готовы идти навстречу желаниям союзных держав по вопросу об уплате долгов, о предоставлении концессий на разработку лесных и горных богатств, о правах держав Антанты на аннексию тех или других территорий России». Однако союзники выставили неприемлемое для них условие, «чтобы сейчас же прекратились бои и впредь не возобновлялись». На это большевистское правительство пойти не могло и, как пишет Черчилль, «на словах принимая приглашение явиться на Принцевы острова, на деле вместо того, чтобы соблюдать условия перемирия, начало наступление в разных направлениях и в настоящее время ведет атаку на нескольких фронтах». Фактически это была попытка принудить красных прекратить Гражданскую войну. Но из этого, конечно, ничего не вышло: большевики не были склонны к самоубийству. Конференция прошла без них и без белых – вообще без представителей России, судьбу которой решали у нее за спиной.

На этой исторической февральской конференции Черчилль с изумлением убедился, что, во-первых, у победоносных стран Европы нет единого мнения в отношении России, а во-вторых, что у могущественнейшей Америки вообще нет выношенной точки зрения на этот счет. На его прямой вопрос Вудро Вильсону «Не могли ли бы мы прийти к какому-нибудь определенному решению в вопросе о России?» – последовал ошеломляющий своим простодушием ответ президента: «Россия представляет собою задачу, решения которой он не знает и на решение которой не претендует в данный момент». У Вильсона не было готовой позиции, он был попросту некомпетентен. Для него тоже все определялось войной с немцами. Хотя она, в сущности, уже закончилась, но до Версальского мирного договора (28 июня 1919 г.) было еще далеко, поэтому он лишь невразумительно заявил о готовности США «участвовать в равной доле со всеми другими союзниками в проведении всех тех военных мероприятий, которые они найдут нужным применить для того, чтобы помочь русским войскам, находящимся на поле сражения». С этим и отбыл домой. Что он имел в виду? Внутреннюю ситуацию в России и большевистский переворот он не комментировал никак. Он просто был не в курсе дела, Россия его не очень-то интересовала[203] .

Но неугомонный Черчилль рвался в бой с коммунистами и тогда же предложил «создать специальный союзный совет, который ведал бы русскими делами и состоял бы из политической, экономической и военной секций; этому совету должна была быть предоставлена исполнительная власть… Я предложил также немедленно выяснить, какие имелись в распоряжении средства для военных действий и как их лучше можно было бы координировать». То есть в те февральские дни 1919 г. им еще явно владела идея войны с Россией или военного давления на нее.

Тем временем 22 февраля американцы, по согласованию с Ллойд Джорджем, направили в Россию с тайной миссией Уильяма Буллита, имевшего там встречу с Лениным. Через неделю или две он вернулся в Париж с предложениями советского правительства, готового идти на соглашение. Однако эта попытка у красных сорвалась, поскольку, во-первых, «армии Колчака как раз в это время достигли в Сибири значительных успехов», а во-вторых, Бела Кун только что поднял коммунистический мятеж в Венгрии, в связи с чем негодование французов и англичан против всякого соглашения с большевиками достигло своего предела, и советские предложения… вызвали всеобщее презрение».

Черчилля отнюдь не огорчил такой исход миссии Буллита, ведь он хотел не замирения, а войны с большевиками. 27 февраля 1919 г. он в очередной раз побеспокоил премьер-министра жалобой на то, что «в то время, как эта помощь [белым] весьма ощутительно истощает наши ресурсы, цели ее не проводятся с достаточной силой, чтобы привести к определенным результатам. В основе всего предприятия не чувствуется достаточного желания “выиграть дело”. По всем пунктам нам не хватает как раз того, что необходимо для достижения реального успеха. Отсутствие желания “выиграть дело” сообщается и нашим войскам, неблагоприятно воздействуя на их моральное состояние, и нашим русским союзникам, задерживая все их начинания, и нашим врагам, возбуждая их усилия… Военные соображения находятся постоянно в зависимости от политических решений, которые до сих пор не приняты окончательно. Так, например, по основному вопросу союзные державы в Париже не решили, желают ли они воевать с большевиками или заключить с ними мир…»

Черчилль упорно толкал Ллойд Джорджа к решительным мерам. Через две недели, 14 марта 1919 г., он вновь жалуется премьер-министру на отсутствие «определенной политики со стороны союзников и какой бы то ни было действительной поддержки с их стороны тех военных операций, которые ведутся против большевиков в различных пунктах России», из-за чего текущие обстоятельства оказываются «крайне тяжелыми для антибольшевистских войск».

Пока Верховный совет Антанты (созданный в конце войны, он просуществовал до середины 1920-х) раздумывал и согласовывал варианты, армии Колчака и Деникина, предпринимая героические и самоотверженные усилия, за полгода добились значительных результатов, и Совет, наконец-то, принял определенное решение: 26 мая 1919 г. адмиралу Колчаку была послана объемистая нота за подписью основных действующих лиц: Клемансо, Ллойд Джорджа, президента Вильсона, Орландо и японского делегата Сайондзи. Там, после краткой преамбулы исторического характера, говорилось главное:

«В настоящее время державы союзной коалиции желают формально заявить, что целью их политики является восстановление мира внутри России путем предоставления возможности русскому народу добиться контроля над своими собственными делами при помощи свободно избранного учредительного собрания, восстановить мир путем достижения соглашения в спорах, касающихся границ русского государства, и выяснить отношения этого последнего к своим соседям, прибегнув для этого к мирному арбитражу Лиги наций.

На основании своего опыта последних двенадцати месяцев, они пришли к убеждению, что достигнуть вышеуказанной цели невозможно, если они будут иметь дело с советским правительством Москвы. В силу этого они готовы оказать помощь правительству адмирала Колчака и его союзникам оружием, военным снаряжением и продовольствием для того, чтобы дать этому правительству возможность сделаться правительством всей России при условии, что оно гарантирует им уверенность в том, что политика правительства адмирала Колчака будет преследовать ту же цель, которую преследуют державы союзной коалиции.

С этой целью они просят адмирала Колчака и его союзников ответить, согласны ли они на следующие условия держав союзной коалиции, на которых они могли бы получать дальнейшую помощь со стороны держав.

Во-первых, правительство адмирала Колчака должно гарантировать, чтобы как только войска Колчака займут Москву, было созвано учредительное собрание, избранное на основании всеобщего, тайного и демократического избирательного права, в качестве верховного законодательного органа в России, перед которым должно быть ответственно российское правительство. Если же к этому времени порядок в стране не будет еще окончательно восстановлен, то правительство Колчака должно созвать учредительное собрание, избранное в 1917 г., и оставить его у власти вплоть до того дня, когда явится возможность организовать новые выборы.

Во-вторых, чтобы на всем том пространстве, которое находится в настоящее время под его контролем, правительство Колчака разрешило свободные выборы во все свободно и законно организованные собрания, как городские самоуправления, земства и т. п.

В-третьих, что правительство Колчака не поддержит никакой попытки к восстановлению специальных привилегий тех или других классов или сословий в России. Державы союзной коалиции с удовлетворением ознакомились с торжественной декларацией, сделанной адмиралом Колчаком и его союзниками, заявляющей, что они не имеют намерения восстановить прежнюю земельную систему. Державы считают, что те принципы, которым должно следовать при решении тех или других вопросов, касающихся внутреннего порядка в России, должны быть предоставлены свободному решению российского учредительного собрания. Но при этом они желают быть уверенными в том, что те, которым они готовы помочь, стоят за гражданскую и религиозную свободу всех русских граждан и не сделают никакой попытки снова вернуть к жизни тот режим, который разрушила революция.

В-четвертых, должна быть признана независимость Финляндии и Польши и, в случае если бы какие-нибудь вопросы, касающиеся границ или других каких-либо отношений между Россией и этими странами, не смогут быть разрешены путем взаимного соглашения, правительство России согласится обратиться к арбитражу Лиги наций.

В-пятых, в том случае, если отношения между Эстонией, Латвией, Литвой, кавказскими и закаспийскими территориями и Россией не будут быстро налажены путем взаимных соглашений, этот вопрос будет также разрешен с помощью Лиги наций, а до тех пор правительство России обязуется признавать автономию всех этих территорий и подтвердить те отношения, которые могут существовать между их существующимиde facto правительствами и правительствами держав союзной коалиции.

В-шестых, правительство адмирала Колчака должно признать за мирной конференцией право определить будущее румынской части Бессарабии.

В-седьмых, как только в России будет создано правительство на демократических началах, Россия должна будет войти в состав Лиги наций и наладить сотрудничество с другими ее членами по вопросу об ограничении вооружений и военной организации во всем мире.

Наконец, российское правительство должно подтвердить декларацию, сделанную Колчаком 27 ноября 1918 г., касающуюся российского национального долга».

Разумеется, Колчак немедленно, уже 4 июня, согласился на все требования и «удовлетворительно ответил на каждый в отдельности из тех вопросов, которые были ему поставлены Советом пяти».

Однако Черчилль совершенно правильно считал и прямо писал о том, что время было бездарно и безнадежно упущено, и то, что легко можно было сделать еще в январе 1919 г., стало невозможным к июню, поскольку «этот 6-месячный промежуток дал большевикам возможность организовать новые армии, укрепить свою власть и до некоторой степени отождествить себя с Россией… Едва только успешно закончились письменные переговоры между Советом четырех и Колчаком (12 июня 1919 г.), как начался разгром его армии»[204] .

«Вот почему, – выносит Черчилль вердикт от лица истории, – о декларации, сделанной в такой именно момент, можно без ошибки сказать, что она – запоздала!»

Черчилль не слишком распространяется о том, какие шаги предпринимались им лично за эти полгода. Он лишь не скупится на едкие замечания по адресу непоследовательных «союзников», которые сами не знали, чего хотели и на что были готовы решиться. Например: «Находились ли союзники в войне с Советской Россией? Разумеется, нет, но советских людей они убивали, как только те попадались им на глаза; на русской земле они оставались в качестве завоевателей; они снабжали оружием врагов советского правительства; они блокировали его порты; они топили его военные суда. Они горячо стремились к падению советского правительства и строили планы этого падения. Но объявить ему войну – это стыд! Интервенция – позор! Они продолжали повторять, что для них совершенно безразлично, как русские разрешают свои внутренние дела. Они желали оставаться беспристрастными и наносили удар за ударом. Одновременно с этим они вели переговоры и делали попытки завести торговые сношения».

Между тем, по поручению военного кабинета, Черчилль уже с марта 1919 г. начал готовить эвакуацию британских войск с Русского Севера, поначалу не ставя об этом в известность русских. Как обычно, он говорит о себе лишь как о дисциплинированном исполнителе, от которого не зависело существо вопроса: «Мне нужно было выполнить одну определенную и непосредственную обязанность». Но на деле он сыграл далеко не пассивную роль в этой истории предательства.

Дело в том, что долго держать русских в неведении о предстоящем уходе англичане не могли. «Об этом решении было сообщено вождям русских армий. 30 апреля адмирал Колчак был уведомлен о том, что все союзные войска будут отозваны с севера России до наступления зимы». Распространившееся известие об эвакуации британского воинского контингента вызвало в июле реакцию некоторых белых отрядов Севера: «В дружественной до тех пор русской армии вспыхнул бунт, не замедливший принять грозные формы». Черчилль объясняет это по-своему: «С момента, когда мы оказались вынужденными в силу давления парламентского и политического характера отозвать войска, – каждый дружественный нам русский знал, что он сражался под угрозой смерти и что для того, чтобы обеспечить себе помилование, ему надо было войти в соглашение со своими будущими властелинами за счет уезжающих союзников. Как бы ни были для нас тяжелы эти последствия, мы должны были с ними считаться, так как они непосредственно вытекали из политики эвакуации русского севера».

Иными словами, бросаемые англичанами на произвол судьбы русские антибольшевистские силы, возмущенные откровенным предательством англичан, на которых только они и надеялись, а отчасти и распропагандированные большевиками, взбунтовались и вздумали было наказать предателей, в которых теперь они видели только интервентов. Но не тут-то было! Предвидевший такой поворот дела Черчилль заранее пригнал на место действия «две новые бригады по 4 тыс. человек каждая, исключительно только из добровольцев тех армий, которые находились в периоде демобилизации… Эти закаленные на войне солдаты быстро составили формирование и были посланы в Архангельск, как только открылась навигация. Таким образом мы получили сильный, боеспособный и хорошо снаряженный отряд в том самом опасном пункте, откуда все стремились бежать»[205] .

Результат оправдал ожидания: «Военные бунты повсюду, – за исключением только одного Онежского округа, который целиком перешел на сторону большевиков, – были подавлены энергичным вмешательством одного польского батальона и нескольких отрядов британской пехоты».

Таким образом, англичане начали, как говорится, за здравие, а кончили за упокой. Призванные помочь русским антибольшевистским силам на Севере, поддержать их в неравной, но справедливой борьбе, они в итоге сами вступили с ними в войну[206] . И, конечно, победили. Отныне уходу англичан никто и ничто не могло воспрепятствовать. Их общие потери в российской экспедиции смело можно назвать ничтожными на фоне гигантского избиения русского населения: по признанию Черчилля, всего было «убито офицеров 41 человек и 286 нижних чинов». Дороже платить за жизнь и свободу своих русских союзников, без которых им бы не победить немцев, англичане не пожелали. Но тут они не были оригинальны: французские войска покинули Север России еще в начале июня, американские – в середине июля, ушли также канадцы, австралийцы, сербы и поляки. Русские (белые) остались один на один с большевиками.

Материалы, собранные исследователем В. В. Галиным, говорят о том, что фронтовые белые офицеры «чувствовали себя обреченными», почти все начальники частей заявили, что «с уходом союзников борьба на Севере становится бессмысленной и обречена на неудачу». По воспоминаниям главнокомандующего белых генерала Миллера, «в середине августа 1919 г. … на совещании всех командиров полков Архангельского фронта было высказано единогласное мнение, что с уходом союзных войск с фронта в наших полках будут всюду бунты, будут перерезаны офицеры… и, таким образом, желание продолжить борьбу после ухода англичан приведет лишь к бесполезной гибели нашего многострадального офицерства». А главнокомандующий Антанты генерал Э. Айронсайд вспоминает: «У нас не было столкновений с русскими в Архангельске, но до отъезда со мной произошел один неприятный случай. Выдающийся русский полковник, доблестно сражавшийся под началом союзников и хорошо мне знакомый, попросил разрешения встретиться со мной. Он был награжден британским орденом, которым очень гордился. И вот этот офицер вошел в мой кабинет и отдал мне честь. Затем он положил свой орден на стол, разделявший нас. За две минуты он высказал мне все, что думает о союзниках и их поведении. Потом снова отдал честь и вышел вон. Долго я сидел в полном молчании, глядя на отвергнутый орден, которым в свое время была отмечена беспримерная доблесть».

Черчилль уверяет читателя: «Решено было, что эвакуация будет совершаться под прикрытием внезапного наступления на неприятеля. Требовалось нанести ему такой чувствительный удар, чтобы пока ему удалось опомниться, на побережье не осталось бы ни одного британского солдата и ни одного лояльного русского, искавшего у нас защиты и приюта».

Однако дальнейший ход событий был поистине трагичен. Проведав, что англичане готовятся отбыть восвояси, части Красной армии перешли 4 сентября в атаку, заставив англичан ускорить приготовления к отъезду и уйти с передовых позиций, бросая тяжелую технику (они даже оказались вынуждены взорвать свои два боевых корабля-монитора). 27 сентября 1919 г. последний английский корабль ушел из Архангельска. Как указывает «король Карелии» полковник Вудс, «последний британский солдат покинул Кемь 29 сентября, а Мурманск – 12 октября». Белые русские были оставлены на произвол судьбы.

«Полная безопасность была обеспечена всем русским – мужчинам, женщинам и детям, желавшим покинуть север. Все же, кто оставались и продолжали Гражданскую войну, делали это исключительно по своей собственной воле», – заверяет нас Черчилль в своих мемуарах. Как бы не так!

Задержав наступление из-за ледостава, Красная армия уже в начале февраля 1920 г. снова двинулась вперед и 21 февраля вошла в Архангельск. Узнав о взятии Архангельска, вооруженное восстание подняла подпольная группа красных в Мурманске, и того же 21 февраля город перешел в руки большевиков. Оставшиеся белогвардейские части, всего около 10 тыс., оказались отрезаны от линий снабжения и от возможности морской эвакуации (англичанам удалось увезти не более 6,5 тыс. человек). 13 марта красная дивизия вступила в Мурманск. На этом организованное сопротивление белых на Севере окончилось, после чего сразу же началась кровавая расправа над побежденными, продолжавшаяся в течение всей весны и лета 1920 г. Одних только офицеров было уничтожено свыше 800 человек, не считая вообще «буржуев», среди которых жертв было на порядок более. К началу сентября Архангельск уже называли «городом мертвых», а Холмогоры – «усыпальницей русской молодежи»[207] .

Той же осенью аналогичным образом завершилась белая эпопея и на Юге России (с белой Сибирью было покончено еще весной 1920 г., и Деникин был разгромлен примерно тогда же). Титаническими усилиями Врангеля и его Русской армии удалось отсрочить финал и спасти порядка 150 тысяч беженцев, включая солдат и офицеров. Но это был лишь эпизод общей агонии, а оставшихся в России ждал кошмар наяву. Далеко не все жаждавшие спасения смогли уехать из Крыма. Вспоминает жена кавторанга Всеволода Дона: «На берегу стояли тысячи людей, умоляющих их взять. Многие бросались на колени с протянутыми руками… Залпы красных были слышны все яснее… В городе стоял невообразимый хаос»[208] . Черчилль подтверждает: «Не хватало судов и для половины охваченных паникой масс. Дикий неприятель с ликованием вскоре покончил с их последними отчаявшимися защитниками»[209] .

Гражданская классовая война в целом в России закончилась, однако долго еще продолжалась война этническая, русско-еврейская. Началась, попросту говоря, резня беззащитного населения, унесшая за первые десять послереволюционных лет примерно 2 млн жертв красного террора. И еще примерно столько же унесла вынужденная эмиграция. В результате вся русская биосоциальная элита, рощенная тысячу лет, была сметена, снесена, уничтожена[210] . Худшего геноцида не переживал ни один народ за всю историю антропосферы. Потеря этого тонкого слоя (согласно последней переписи царского времени, лица умственного труда составляли среди занятого населения всего 2,7 %), создавшего все чудеса русской техники и культуру Серебряного века, оказалась невосполнима и непоправима.

Уже цитировавшийся автор книги о еврейских погромах З. С. Островский так характеризовал в 1926 г. эту эпоху:

«Торжество революции и победа советской власти принесли спасение и братскую помощь измученному еврейскому населению Украины и Белоруссии, над которым в течение четырех лет висел Дамоклов меч объединенной и сплоченной контрреволюции и реакции.

Советская армия многократно спасала еврейское население от поголовного истребления (Проскуров, Житомир, Елисаветград и др.). И потому мы видим, что из всех правительств и властей, сменившихся в период Гражданской войны на обширной территории бывшей Российской империи – советская власть была единственной властью, которую еврейское население встречало с искренней радостью, как избавительницу от страданий и смерти.

…Железная рука пролетарского правосудия беспощадно и сурово покарала всех действительных мародеров и погромщиков, прислужников российской и международной реакции».

Островский, изо всех сил кадя победившим большевикам, писал о белых, затеявших, по его мнению, опасную игру, которая «окончилась трагически для самих игроков: они захлебнулись в море пролитой ими крови и были затем выброшены на свалочный пункт истории, как хлам и падаль… Такая же судьба постигла вскоре и Деникина, и Врангеля, и всех тех, кто пытался повернуть обратно колесо истории».

Увы, с уходом за рубеж последних защитников старой доброй России и русского народа «беззаконная игра миллионами человеческих жизней», упомянутая Островским, только начиналась, и подлинным морям крови только еще предстояло пролиться.

Российские Север и Юг – важнейшие очаги сопротивления большевикам, в чем-то контрастные, но тем более удобные для сравнения, когда речь заходит о красном терроре как кульминации русско-еврейской войны, поскольку общие черты просто бросаются в глаза. На Юге легендарными палачами были Мендель Абелевич Дейч (в 1920 г. заместитель председателя, а затем председатель Одесской ЧК); Бела Кун и Розалия Самойловна Землячка, ответственные за зачистку Крыма; в Киевской ЧК, судя по материалам «Особой Следственной Комиссии на Юге России», руководили почти исключительно евреи: Иосиф Сорин (Блувштейн), Яков Лившиц, Яков Шварцман, Рубинштейн, Фаерман и др., и даже бывшая актриса еврейского театра Эда Шварц, принимавшая личное участие в расстрелах. А на Севере свирепствовала не менее легендарная троица: кровавый маньяк Михаил Сергеевич Кедров[211] , его заместитель чекист и брат чекиста Иван Петрович Павлуновский[212] и жена Кедрова – Ревекка Акибовна Майзель (Раиса Пластинина), лично расстрелявшая 87 офицеров, 33 местных жителя и потопившая баржу с пятьюстами беженцами и бывшими белыми офицерами и солдатами[213] .

Впрочем, в Петрограде-Ленинграде, Москве, Сибири и всех других регионах Советской России, а потом СССР происходило примерно то же самое. Один обер-палач Генрих Григорьевич Ягода (Енох Гершенович Иегуда) чего стоил! Автор интересного и убедительного исследования повествует, что тот, руководя советской карательной системой, превратил ее в клановое еврейское предприятие, в главный орган юдократии: «Так, цепляясь друг за друга и тщательно сохраняя свою монополию, заполняли органы ЧК-ГПУ-НКВД и другие “руководящие высоты” все новые и новые соплеменники всесильного Г. Г. Ягоды… “Кадровая политика” Г. Г. Ягоды была направлена на укомплектование ОГПУ людьми типа Блюмкина, Флекснера, Мехлиса, Биргера и т. п., был бы еврей, а остальное приложится»[214] . Именно Ягодой было проведено систематическое уничтожение остававшейся еще к концу жизни Дзержинского русской биосоциальной элиты, например, тотальное избиение бывших царских и белых офицеров в 1931 г., известное под кодовым названием «Операция Весна»[215] . И т. д.

Все, происходившее в России в ходе Гражданской войны и красного террора, который длился еще долго по ее окончании, было метко названо «Русским Холокостом» в одноименной статье бывшего первого мэра Москвы, либерального профессора и демократа первой волны Гавриила Попова[216] . К этому определению, собственно, и добавить-то нечего. Разве что подчеркнуть, что таков был итоговый результат не только Гражданской, но и русско-еврейской этнической войны.

Любопытно, что обостренная ненависть к белогвардейцам – особенно к офицерам и казакам – на поколения осталась в крови у евреев. Вся советская пропаганда (литература, журналистика, кинематограф) была под ее влиянием до самого конца, да и сейчас она порой прорывается на экраны, на страницы газет и книг, в Интернете…

Я полагаю, в свете всего вышесказанного, что пролитая большевистскими палачами русская кровушка – в значительной степени лежит на совести англичан.

Конечно, Черчилль предугадывал масштаб и последствия катастрофы, которой со всех точек зрения являлось установление красной диктатуры в России. В своих мемуарах он подыскивает для читателя отдельные тому причины, пытается находить частные вины. Ему было необходимо определиться в отношении главного носителя исторической ответственности. Например, так: «Тех чужеземных войск, какие вошли в Россию, было вполне достаточно, чтобы навлечь на союзников все те упреки, какие обычно предъявляли к интервенции, но недостаточно для того, чтобы сокрушить хрупкое здание советского режима». Или вот еще причины: «Несогласованная политика и противоречия между союзниками, недоверие американцев по отношению к японцам и личное нежелание президента Вильсона сделали то, что вмешательство союзников в дела России во время войны остановилось на таком пункте, на котором оно приносило наибольший вред, не получая никакой выгоды». Или вот еще важнейшая из причин – Европа попросту смертельно устала от «великой войны» и ей стало не до какой-то там России с ее кровавым безобразием. Именно поэтому «перемирие явилось смертельным приговором для русского национального дела. До тех пор, пока это дело было сплетено с мировой задачей, которую взялись разрешить 27 держав, воевавших с Германией, победа была обеспечена. Но когда великая война внезапно кончилась и победители поспешили к себе, чтобы заниматься собственными делами, и каждое правительство пало жертвой послевоенной усталости, то та волна, которая могла бы вынести русских далеко вперед, быстро отступила и оставила русских в одиночестве».

В этих объяснениях нет лжи, но нет и всей правды.

Между делом надо было снять любые подозрения с себя – как в неэффективности, так и в нецелесообразных расходах. Подчеркивая, что он действовал, «занимая подчиненное и в то же время очень ответственное положение», Черчилль с примерным цинизмом оправдывается перед британским читателем за произведенные траты, выдавая попутно истинный характер и масштаб помощи Белому движению, которая была на деле сравнительно невелика: «В Сибири наша роль была вообще незначительной, но Деникину мы оказали очень существенную поддержку. Мы дали ему средства для вооружения и снаряжения почти четверти миллиона людей. Стоимость этих средств исчислялась в 100 млн фунтов стерлингов, но эта цифра абсурдна. В действительности расходы, не считая военного снаряжения, не превышали и десятой доли этой суммы. Военное снаряжение, хотя и стоило дорого, составляло часть расходов великой войны; оно не могло быть продано, и учесть его точную стоимость невозможно. Если бы это снаряжение осталось у нас на руках до тех пор, пока оно не сгнило бы, мы бы только терпели лишние расходы по хранению…»

Что и говорить, весьма самокритичное признание, не требующее комментариев. Но Черчилль, разумеется, ни в чем не винит ни себя, ни свою страну. Он только не без основания считает, что «существовали такие элементы [помимо материальной помощи союзников и собственно белых армий, он перечисляет поляков, финнов, эстонцев, литовцев, латышей, отчасти румын, сербов и чехов], которые, если бы они действовали согласно, легко могли бы достигнуть успеха. Но среди них не было никакой согласованности, и это в силу полного отсутствия какой бы то ни было определенной и решительной политики среди победоносных союзников». Черчилль не без иронии подсказывает читателю, сочувствующему бессчетным русским жертвам красной диктатуры, что «ответственность за их судьбу падает на те могущественные и великие нации, которые в ореоле победы оставили свою задачу незаконченной». «Лишенные моральной поддержки в мировом масштабе и разделенные несоответствием в национальных стремлениях с пограничными государствами, с Польшей и с Румынией, русские националисты терпели поражение и погибали один за другим».

Но в конечном счете всю главную ответственность за проигрыш Гражданской войны и за триумф большевиков Черчилль возложил, конечно же… на самих белогвардейцев! Ни разу не побывав на фронтах «Гражданки», не быв свидетелем невероятного героизма и стойкости белых армий, он позволил себе в одном пассаже полностью обелить союзников (Англию в первую очередь) и очернить Белую армию:

«Мы во всяком случае можем сказать, что русские войска, лояльные по отношению к союзникам, не были оставлены без средств самообороны. Им дано было оружие, при помощи которого они могли бы безусловно добиться победы, если бы это были люди более высоких духовных качеств и если бы они лучше знали свое дело и свой народ… Не недостаток в материальных средствах, а отсутствие духа товарищества, силы воли и стойкости привело их к поражению. Храбрость и преданность делу горели в отдельных личностях; в жестокости никогда не было недостатка, но тех качеств, какие дают возможность десяткам тысяч людей, соединившись воедино, действовать для достижения одной общей цели, совершенно не было среди этих обломков царской империи. Железные отряды, действующие при Морстон-Муре, гренадеры, сопровождавшие Наполеона в его походе ста дней, краснорубашечники Гарибальди и чернорубашечники Муссолини были проникнуты совершенно различными моральными и умственными устремлениями… Но все они горели огнем. У русских же мы видим одни только искры».

Всем, кто когда-либо работал с архивами белых армий, изучал материалы (к примеру, наградные листы Русской армии Врангеля) и, особенно, мемуары участников, ясно, что перед нами клевета чистой воды и ничего более. Понятно, что иначе отвести обвинения от своей страны и от себя лично в предательстве Белого дела Черчилль не мог. Пусть Бог его за это судит.

Впрочем, Черчилля не очень-то волновало, что о нем будут думать в далекой России. Что же до своих непосредственных читателей-англичан, то для них он посчитал достаточным оправдать всю свою российскую эпопею тем соображением, что в результате интервенции и помощи Колчаку и Деникину «большевики в продолжение всего 1919 г. были поглощены этими столкновениями», а в результате «Финляндия, Эстония, Латвия, Литва и, главным образом, Польша, могли в течение 1919 г. организовываться в цивилизованные государства и создать сильные патриотически настроенные армии». В итоге «санитарный кордон» по границе Советской России был создан – и это вполне приемлемый, оправданный результат всех трудов, затрат и жертв.

То, чего не договорил Черчилль о своей роли в роковых исторических событиях, во многом определивших лицо XX столетия, обязаны досказать историки. Сделаю и я такую попытку.

ЧЕРЧИЛЛЬ И КРАХ БЕЛОГО ДЕЛА

Прежде всего попытаемся заглянуть в голову к британскому военному министру, используя его собственные сочинения и книгу Гилберта. Ибо людьми такого масштаба всегда двигают вначале идеи, убеждения, а уж потом соображения целесообразности и практицизма.

Гилберт утверждает: «Стремясь сокрушить большевизм в России, Черчилль детально проанализировал состав и организацию большевистского правительства в Москве. Ему были известны имена и происхождение всех вождей большевиков. Черчилль ошибочно считал, что чуть ли не единственным членом Центрального Комитета нееврейского происхождения был лишь Ленин. Ни Черчилль, ни его коллеги не были в курсе, что дед Ленина по отцу был евреем[217] … Выступая 2 января 1920 г. в Сандерленде с обзором международной ситуации, Черчилль назвал большевизм “еврейским движением”. Черчилль не испытывал ничего кроме презрения к тому, что он называл “грязным большевистским кривляньем”».

Но вот свидетельство поважнее: «Черчилль тщательно изучил систему большевистского террора против политических оппонентов, демократов и сторонников соблюдения конституции, и он знал о той существенной роли, которую отдельные евреи играли в установлении и поддержании большевистского режима» (с. 55).

В своей статье о евреях, опубликованной 8 февраля 1920 г. в «Иллюстрейтед санди геральд»[218] , он писал откровенно, жестко и актуально: «Некоторым людям нравятся евреи, а некоторым – нет, но ни один думающий человек не сомневается, что это наиболее угрожающая раса из всех, когда-либо появлявшихся на земле… В особенности, если мы посмотрим, с какой жесткостью евреи расправляются с Россией, сравнительно с тем, как мягко они обращаются с Англией. Среди ужасов современности нашей стране можно позавидовать».

Черчилль конкретизирует: «Эта банда невообразимых личностей, этот мутный осадок больших городов Европы и Америки, мертвой хваткой схватил за волосы русский народ и стал неограниченным правителем этой огромной империи. Никак нельзя преувеличить ту роль в создании большевизма и в большевистской революции, которую играли эти интернациональные и большей частью атеистические евреи, безусловно величайшую, которая перевешивает все остальные. За исключением Ленина, все их лидеры евреи. Более того, теоретическое вдохновение и практическое исполнение идет именно от еврейских лидеров. Поэтому Чичерин, чистый русский, был вытеснен Литвиновым. Влияние таких лиц, как Бухарин и Луначарский[219] , не может быть сравнимо с влиянием Троцкого, диктатора Петрограда Зиновьева, или Красина, или Радека, евреев. В советских государственных учреждениях подавляющее преобладание евреев потрясает еще более. Руководство ЧК – в руках у евреев, а иногда даже у евреек».

Гилберт также не прошел мимо этой в высшей степени ответственной, можно сказать знаковой статьи Черчилля. Но он акцентировал и другой ее смысл, выраженный в словах: «Не стоит и говорить, что самая страстная жажда мести евреям возникла в груди русского народа. При этом толпы разбойников, которыми была наводнена Россия, торопились насытить свою жажду крови и мести за счет неповинного еврейского населения, когда только представлялась такая возможность» (с. 59).

Мы видим, таким образом, что Черчилль все знал и вполне трезво понимал, однако главный пафос, ради которого статья была написана, состоял в пропаганде сионизма как лучшего лекарства против коминтерна. «Сионизм против большевизма» – удобный тезис, позволивший Черчиллю оправдать и свой филосемитизм, и ту поддержку сионизма, в которую он был уже с головой погружен. Правда он питал (или делал вид, что питает) надежды явно несбыточные, когда писал: «Начинающаяся борьба между евреями-сионистами и евреями-большевиками есть борьба за душу еврейского народа… Поэтому особенно важно, чтобы в каждой стране евреи… принимали значительное участие в борьбе с большевистским заговором». Таким путем они смогли бы «восстановить честь еврейского имени» и показать всему миру, что «большевизм не есть еврейское движение, что в действительности он страстно отвергается подавляющей частью самих евреев» (с. 61). Черчилль не был наивным простачком. Тем более, что за несколько недель до того, как написать эту статью, Черчилль получил и освоил новое британское издание «Протоколов сионских мудрецов» (с. 62). Дело хуже: он хотел ошибиться к своей пользе. И преуспел весьма.

Но роль Черчилля в истории и триумфе сионизма мы рассмотрели в другом месте. Здесь же мне важно подчеркнуть, что Черчилль не имел даже возможности заблуждаться о роли и значении евреев в так называемой «русской» революции. Он владел картиной событий в максимально возможной по тем временам полноте. И если бы им руководила только ненависть к идеям коминтерна и к большевизму как историческому феномену, то нет сомнений, что он, со своей бульдожьей хваткой, напором и талантом оратора и публициста, стоя во главе военного министерства, смог бы, опираясь как на консерваторов в целом, так и на многих представителей других партий, преодолеть меркантильное миролюбие Ллойд Джорджа и довести до конца начатое: свергнуть власть большевиков в России. Как и собирался было в начале своей министерской карьеры.

Но…

«2 июня 1919 г. он ознакомился с заявлением одного ведущего русского политика (уж не Милюкова ли? или Петра Струве? с них бы сталось. – А.С. ), являвшегося идейным противником большевиков, в котором говорилось о том, что если Петроград будет захвачен белыми, то от победителей следует ожидать “больших эксцессов”».

Эта идея, как видно, глубоко поразила Черчилля еще в самом начале лета решающего 1919 г. Настолько, что он тут же принял решение вмешаться самым экстренным и серьезным образом. Он «немедленно попросил начальника Генерального штаба подготовить проект телеграммы командующему британскими войсками на севере России. Черчилль заявил, что любые вооруженные силы, поддерживаемые Великобританией хотя бы косвенно, “должны действовать в соответствии с признанными законами и обычаями ведения войны и вести себя гуманно”».

По сути дела, Черчилль письменно и жестко выставил условием «хотя бы косвенной поддержки» белых армий – полный отказ от погромной практики. Как читатель уже понял из предшествующего рассказа, это условие было заведомо невыполнимо. Однако: «Ввиду видной роли евреев в организации большевистской власти и террора, – говорилось в посланной телеграмме, – существует особая опасность еврейских погромов. Против этой опасности следует энергично бороться».

Итак, лично у Черчилля появился свой новый фронт борьбы. Он «делал все, чтобы не допустить неоправданного террора по отношению к евреям. 18 сентября 1919 г. он предупредил командующего британскими силами в Южной России генерала Хольмана: “Очень важно, чтобы генерал Деникин не только сделал все, что в его силах, дабы предотвратить убийства евреев в освобожденных районах, но и издал специальные прокламации против антисемитизма”. Черчилль добавил: “В Англии евреи очень влиятельны, и если бы все убедились, что Деникин защищает евреев во время продвижения вперед своих войск, то это значительно облегчило бы мою задачу”» (с. 48–49). Возможно, он уже знал про отказ Деникина подписать декларацию о равноправии еврейского населения и о недопущении «эксцессов» по отношению к нему, с каковой просьбой к генералу обратились представители Ростовской, Екатеринославской, Таганрогской и Харьковской еврейских общин 8 августа 1919 г. – и счел необходимым вмешаться.

Белые еще далеко не победили, а Черчилль уже хватает их за руки! Требует! Заклинает! Ставит условия! Можно представить себе, как был он напуган (за евреев, разумеется) перспективой белой победы, перспективой пресловутых «эксцессов»! (То, что в случае красной победы подобные эксцессы неизбежно начнутся в отношении русских, его нисколько не тревожило.)

В свете сказанного не удивляет, что именно летом 1919 г. Черчилль принимает все необходимые меры для беспроблемной эвакуации британских оккупационных войск с Русского Севера. А вслед за тем «14 октября Черчилль объявил, что, хотя британские войска и выводятся из России, британская материальная и военная помощь русским антибольшевистским силам будет продолжена». Но при этом Черчилль указывал, что одним из результатов продолжающейся британской помощи должно было стать «уменьшение антисемитизма, который спровоцировали своими действиями комиссары-евреи и который так твердо старался сдерживать генерал Деникин».

Однако остановить русско-еврейскую этническую войну, протекавшую в рамках войны Гражданской, не в силах был никто. Черчиллю приходилось раздваиваться между желанием сокрушить большевизм и страхом в отношении неизбежных антисемитских эксцессов. Он все яснее понимал: крах красного Кремля приведет к безудержному всероссийскому погрому. Об этом продолжали сигналить события на занятых белогвардейцами территориях, выразительно преувеличенные еврейскими организациями и СМИ. Как мы помним, именно осенью 1919 г. погромы достигли самого впечатляющего размаха. Ненавидя большевистский режим, Черчилль был вынужден, однако, озаботиться его спасением. Ему не приходилось выбирать.

И вот уже «21 октября Черчилль составил проект инструкции-предупреждения для отправки генералу Хейкингу, старшему британскому представителю, прикомандированному к белым армиям на юге. В инструкции говорилось: «Должно быть сделано все… чтобы предотвратить массовые репрессии… Все, что будет напоминать еврейские погромы, нанесет колоссальный вред делу русских».

Инструкции Черчилля сопровождались угрозой введения эмбарго на поставку вооружений. «Все влияние британского представителя должно быть использовано для обеспечения безопасности ни в чем не повинных евреев и непредвзятого судебного разбирательства для всех виновных. Генерал Хейкинг уполномочен сделать для этого все, вплоть до прекращения дальнейших поставок вооружения в Россию. Используя этот важный рычаг, он сможет снизить уровень жестокости по отношению к евреям» (с. 49).

Перед нами – обнаженный главный нерв всей интриги: истинная суть дела! Деникину, в сущности, выставлен ультиматум: если не прекратится насилие в отношении евреев, то на поставку вооружений будет наложено эмбарго. И это, как показали события, не было пустой угрозой.

Деникину тоже приходилось раздваиваться, крутясь меж двух огней. С одной стороны, соратники нередко возмущались, что он – покровитель евреев и даже куплен ими, с другой – он был вынужден защищать евреев под давлением Черчилля и вообще союзников. Но, разумеется, погромы и убийства евреев белыми и всеми иными армиями продолжались, и никакими декретами и декларациями было невозможно остановить эти проявления народной воли.

Черчилль понимал всю справедливость возмущения русских и украинцев по поводу евреев. Он даже объяснял своему другу, единомышленнику и премьер-министру Ллойд Джорджу в ответ на его записку о продолжающихся убийствах евреев белыми русскими армиями: «Действия евреев, которых считают главными вдохновителями разрушения Российской империи и которые, безусловно, играли ведущую роль в большевистской революции, породили чувство ожесточения во всей России» (с. 50).

Но одновременно он писал и Деникину: «Мне будет бесконечно труднее продолжать обеспечивать русскому национальному делу поддержку в британском парламенте, если из тех мест, что заняты Добровольческой армией, будут продолжать поступать жалобы от евреев. Я знаю об усилиях, уже предпринятых вами в этой связи, и о том, как трудно сдерживать антисемитские чувства. Но, являясь вашим искренним доброжелателем, я прошу вас удвоить эти усилия и дать мне возможность с аргументами в руках отстаивать честь Добровольческой армии» (с. 49–50).

Все зная и понимая относительно русско-еврейских взаимоотношений, Черчилль, все же, продолжал гнуть свою линию. И дело тут было, конечно же, не столько в давлении на него еврейского лобби или коллег из английского истеблишмента, сколько в его личной позиции, это была его инициатива. Его любовь к евреям пересилила даже ненависть к большевикам.

Оставалось только дождаться благовидного предлога, чтобы принять окончательные решения по спасению большевистского режима. Черчилль кратко пишет в мемуарах:

«Как только выяснилась неудача Деникина, та крайне нерегулярная поддержка, которую оказывали ему великие державы, была совершенно прекращена. 3 февраля 1920 г. мне пришлось известить генерала Холмана о необходимости откровенно сообщить Деникину о создавшемся положении: “Я не имею права более давать ему надежду, что британское правительство окажет ему какую-либо дальнейшую помощь сверх той, которая уже была обещана. Равным образом британское правительство не воспользуется своим влиянием для образования коалиции поляков, прибалтийских государств, Финляндии и т. д. и Деникина – против Советской России. Объясняется это тем, что у британского правительства нет такого количества людей и денег, которое было бы достаточно для того, чтобы довести подобное предприятие до успешного окончания и что оно не хочет побуждать к тому других, не имея достаточных средств, чтобы поддержать их”».

Так, по существу, закончилось Белое дело, агонию которого живо описал генерал Врангель в своих воспоминаниях.

Черчилль – признанный «мастер объяснять». Пусть, кто хочет, верит его объяснениям. У меня сложилось иное мнение, которым я делюсь с читателем.

Как ни ненавидел Черчилль коммунизм и большевиков, а ненависть к русским и к исторической России, с одной стороны, и любовь к евреям, с другой стороны, оказались сильнее. Ради разрушения Российской империи он «простил» евреям даже оголтелый большевизм и весь последующий кошмар советской власти. Спасая коммунистический еврейский правящий этнокласс, он оставил без поддержки Белое движение и тем обрек русский народ на крестные муки. А в перспективе на уничтожение, поскольку русские должны были послужить лишь топливом для локомотива мировой революции, о которой грезили еврейские революционеры от самого Карла Маркса вплоть до каких-нибудь местечковых террористов.

ОТСТУПНИЧЕСТВО АНТАНТЫ, США И ЗОЛОТО БОЛЬШЕВИКОВ

Говоря о роли Запада в исходе Гражданской войны в России, нельзя пройти мимо экстравагантной, но по-своему занимательной гипотезы, изложенной в сравнительно недавно опубликованных трудах А. Г. Мосякина[220] . Этот исследователь, получив доступ к архивным материалам, долгое время засекреченным, сумел в существенных чертах восстановить историю российского золотого запаса, оказавшегося в руках большевиков.

Дело в том, что в результате октябрьского переворота большевики захватили более 850 тонн золотого запаса Госбанка России, после чего еще около 260 тонн золота в виде ювелирных изделий и монет было изъято у частных банков и населения. В общей сложности, по Мосякину, около 1120 тонн золота. Часть оказалась затем в распоряжении Колчака, но у большевиков оставалось свыше 950 тонн. Это были колоссальные средства мирового значения.

Однако, согласно официальному правительственному документу, на 2 сентября 1921 г. у большевиков в наличии осталось всего лишь 56 900 кг золота, а порядка девятисот тонн его исчезло в течение каких-то десяти месяцев. О том, куда и как это золото подевалось, рассказывают исследования Мосякина. Если кратко, он считает, что золото пошло на подкуп Германии, стран Антанты и США в обмен на замирение с ними и прекращение интервенции и поддержки Белого движения. Некоторые документы позволяют принять эту гипотезу к рассмотрению.

Прежде всего надо отметить, что еще уславливаясь о прекращении войны с Германией, большевики действительно прибегли к «золотому аргументу», чтобы смягчить условия договора для России. Это произошло уже за рамками Брестского мира, заключенного в марте 1918 г., и было вызвано тем, что Германия продолжала наступать и захватывать земли. Это надо было как-то остановить. Мосякин обнаружил, что секретные советско-германские переговоры начались в Москве 15 мая 1918 г. Они продолжались все лето и увенчались подписанием 27 августа 1918 г. совершенно секретного договора. Большевики обязались уплатить Германии 6 миллиардов рейхсмарок контрибуции, часть деньгами, часть товарами, но сверх того (!) должны были передать немцам 245,5 тонны золота. Было предусмотрено несколько траншей до конца 1918 г. Но Германия проиграла войну и увела свои войска, соглашение потеряло смысл, и из пяти траншей было осуществлено лишь два, что, впрочем, тоже немало.

Аналогичным образом большевики купили мир с Эстонией, выплатив ей 15 млн золотых рублей.

Принцип «золото в обмен на мир» сработал, доказал свою эффективность и был принят большевиками на вооружение. Идея принадлежала наркому по иностранным делам Г. В. Чичерину. Как она воплощалась в жизнь? Документ от 18 октября 1920 г. говорит о том, что ряд уполномоченных большевиками лиц бесконтрольно получал и безотчетно распоряжался в немалом количестве золотом, серебром, драгоценными камнями и т. п., направляя все это странам Запада в разных целях.

Кому именно и за что именно передавались все эти ценности? Это неизвестно. Возможно, средства шли в том числе на «умиротворение» потенциального противника, почему бы нет? Документального подтверждения тому мы пока не имеем, но Александр Мосякин однозначно считает, что Ленин и его окружение, с целью добиться прочного мира и тем самым удержать свою власть в России, «озолотили» всю Европу. «Вывод, которые следует из опубликованных мною документов, таков: вывезя в 1918–1921 гг. золотой запас Российской империи в кладовые западных банков, Ленин и большевики купили за “царское” золото свою власть», – такое заключение делает Мосякин.

Однако, вот вопрос: повлияла ли в действительности передача российского золотого запаса странам Запада на результат Гражданской войны, стала ли она определяющим фактором? Нет, для такого утверждания оснований нет, а возражения лежат на поверхности, причем мы находим их в книгах того же Мосякина. Что мы узнаем из них?

С одной стороны, автор опирается на давно опубликованную знаменитую ноту, направленную пресловутым наркоминдел РСФСР Г. В. Чичериным президенту США Вудро Вильсону 24 октября 1918 г.:

«Мы предлагаем Вам, Господин Президент, рассмотреть совместно с Вашими союзниками нижеследующие вопросы и дать нам на них точные вполне деловые ответы: намерены ли правительства в Америке, Англии и Франции перестать требовать крови русского народа и жизней русских граждан, если русский народ согласится уплатить им за это и откупиться от них так, как человек, подвергшийся внезапному нападению, откупается от того, кто на него напал? А в таком случае, какой именно дани требуют от русского народа правительства Америки, Англии и Франции? Требуют ли они концессий, передачи им на определенных условиях железных дорог, рудников, золотых приисков и т. д. или территориальных уступок какой-либо части Сибири или Кавказа, или же Мурманского побережья? Мы ожидаем от Вас, Господин Президент, что Вы определенно заявите, какие именно требования предъявляете Вы и Ваши союзники»[221] .

Предложение предельно откровенное: по сути, большевики (а за Чичериным, естественно, стоял и направлял его политику В. И. Ленин) просят правительство США и стран Антанты назвать цену, позволяющую большевикам остаться у власти.

Был ли какой-либо официальный ответ от Вильсона, пока что неизвестно, возможно, он по-прежнему засекречен. Последствия вполне однозначного толка, однако, наступили. Они носили сугубо экономический характер, но осуществлялись через члена коллегии Наркомата иностранных дел РСФСР Максима Литвинова. Между тем, Литвинов – фигура примечательная: еврей по происхождению, он высоко котировался во влиятельных еврейских финансовых и политических кругах Запада, что позволяло ему эффективно осуществлять дипломатические функции (с 1930 г. он стал наркомом иностранных дел СССР). В начале 1919 г. Литвинов вел секретные переговоры с американским представителем Уильямом Буллитом. Вряд ли можно усомниться, что речь шла о тех условиях, запрос на которые направлял Чичерин Вильсону. Позднее, в начале 1920 г., Литвинов был включен в состав советской торговой миссии, направлявшейся в Великобританию. 22 марта 1920 г. Литвинов был назначен советским правительством «уполномоченным для решения всех вопросов, связанных с предстоящим возобновлением торговых сношений, со всеми необходимыми для сего правами, в том числе – с правом вести переговоры… производить все без исключения коммерческие, банковские, финансовые и валютные операции…» В том же году Литвинов был назначен полпредом РСФСР в Эстонии и уполномоченным Политбюро ЦК РКП(б) по золотовалютным операциям за границей. В декабре 1922 г. председательствовал на конференции по разоружению в Москве, куда были приглашены Польша, Литва, Латвия, Эстония и Финляндия. В 1927–1930 гг. являлся главой советской делегации в подготовительной комиссии Лиги Наций по разоружению. По совместительству Литвинов был членом коллегии наркомата Госконтроля и заместителем председателя Главконцесскома. В апреле 1928 г. Литвинов заявил под протокол совещания (о средствах на индустриализацию) на вопрос, куда делось царское золото, что в 1921 г. он состоял главным уполномоченным Совнаркома по реализации нашего золота за границей, и через его руки прошло несколько сот миллионов рублей золотом, проданным за границу. Золото, уточняет Мосякин, шло через французов и Швецию – в основном, в адрес Федеральной резервной системы США: в ее хранилища поступило не менее 300 тонн.

Все названные обстоятельства косвенно позволяют предполагать, что начиная с 1919 г. Советская Россия в лице правительства большевиков действительно вела переговоры с ведущими странами Запада насчет условий сохранения своего полновластия внутри страны. А договорившись, затем золотом оплачивала свое уверенное и спокойное пребывание у власти, не опасаясь внешнего врага. На это, как считает Александр Мосякин, ушел почти весь российский золотой запас, который уже в первые годы советской власти был вывезен в западные банки. И на то есть уже не косвенное, а прямое историческое доказательство: с конца 1920 и по осень 1921 г. золотой запас уменьшился более чем на 800 тонн, таков документально подтвержденный факт.

Однако есть и другая сторона вопроса. Как известно, Гражданская война в бывшей Российской империи длилась (за исключением Дальнего Востока и Средней Азии) до начала ноября 1920 г., когда порядка 160 тысяч солдат и офицеров Белой армии, а также часть гражданского населения ушла морем из Крыма в Турцию.

Между тем, до начала декабря 1920 г., когда Русская армия Врангеля уже эвакуировалась в Стамбул и Гражданская война в целом закончилась, основное золото (золотой запас как таковой) у большевиков еще оставалось. На тот момент всякая поддержка Белой армии со стороны Запада уже давно прекратилась. Так что платить Антанте и США за прекращение войны никакого смысла не было – не за что.

За что все же, в таком случае, платили большевики? На что расходовали золотой запас? В опубликованных Мосякиным документах есть ответ и на это. Автор напоминает, что с 1919 г. в Нью-Йорке работала неофициальная миссия советского торгового представительства, которую возглавлял Людвиг Мартенс – давний соратник Ленина. Им 19 марта 1919 г. был представлен в Госдепартамент США следующий меморандум: «В случае возобновления торговли с Соединенными Штатами Российское Правительство готово немедленно разместить в банках Европы и Америки золото на сумму в двести миллионов долларов (200 000 000 долларов) для покрытия стоимости первых закупок»[222] .

Как следует трактовать данный текст? В одном из интервью Александр Мосякин задается вопросом: «Какая могла быть торговля у страны, которая вела Гражданскую войну, в которой полная разруха, – ну какая торговля с Америкой?! Да никакой! Разумеется шел разговор об откупе – мы вам отдаем золотой запас Российской империи (а в распоряжении большевиков все еще было более 400 тонн золота), а вы отменяете решение Антанты от 12 ноября 18 г. о нашем свержении. Сказано это было прямым текстом. И отдано 300 тонн сразу, а остальное позже. И что вы думаете? 1 апреля 1919 г., вскоре после этого меморандума Мартенса, руководством Антанты принимается решение о невмешательстве военной силой в Гражданскую войну в России».

Но для такого категорического утверждения не видно оснований. Никаких доказательств тому, что некое решение Антанты от 1 апреля 1919 г. было непосредственным результатом меморандума Мартенса от 19 марта 1919 г., не имеется. Впоследствии – не означает «вследствие». Тем более, что Мартенс ничего не обещал Антанте, а только Штатам. Широко известно, что в 1920—1930-е гг. именно Америка очень масштабно поставляла Советскому Союзу целые заводы и фабрики, продовольствие, одежду, машины, станки и всяческое оборудование. Как и чем за все это расплачивалась советская власть? Нет ничего невозможного в том, что большевики, заранее предполагая (как и следует напрямую из меморандума Мартенса) восстановление торговых отношений с США, были готовы вывезти сотни тонн золота в обеспечение будущих закупок! Это не был подарок, не была взятка. Это был залог. Конечно, перспектива получения такой суммы была заманчива для американского правительства, что само по себе побуждало его к мирным отношениям с советской властью. Но прагматик Вильсон, как показано выше, и без того был к этому склонен, не питая предвзятой враждебности к большевикам. К тому же, в США нет государственных банков, есть только частные, и консорциум под названием Федеральная резервная система – не исключение. Путать ее интерес с интересом государства не очень правильно. Это во-первых.

Во-вторых, Америка после Первой мировой войны, в 1918–1919 гг., когда к ней обращались Чичерин и Мартенс, – это еще не главная страна мира, не мировой гегемон, не хозяин положения. Каковым на тот момент была только Великобритания, а США им станут лишь после Второй мировой войны. И диктовать Антанте, что делать и как быть с Советской Россией, Америка в те годы еще не могла. Англия и Франция – официально главные победители Первой мировой войны – предпочитали решать подобные вопросы совершенно самостоятельно. Тем более, что твердой, выверенной позиции у президента США Вудро Вильсона, по его собственному признанию, в отношении Советской России долгое время не было вообще.

В-третьих, хронология событий, изложенная страницами выше, не позволяет усмотреть связь между меморандумом Мартенса и прекращением интервенции и помощи белым армиям со стороны стран Антанты. Потому что, с одной стороны, намерение все это прекратить возникало порой у них и до пресловутого меморандума, под влиянием выступлений собственных народов и армий. В частности, явное стремление к миру с большевиками английский премьер-министр Ллойд Джордж продемонстрировал в январе 1919 г., запросив державы союзной коалиции, «не следовало ли бы сделать России какое-нибудь мирное предложение». И предложив пригласить представителей красной Москвы на общую с союзниками встречу в феврале того же года на Принцевых островах. Большевики на эту встречу не поехали, но в том же феврале 1919 г., по воспоминаниям Черчилля, «ответили по радио 6 числа текущего месяца, говоря, что они готовы идти навстречу желаниям союзных держав по вопросу об уплате долгов, о предоставлении концессий на разработку лесных и горных богатств, о правах держав Антанты на аннексию тех или других территорий России». То есть, по сути, обе договаривающиеся стороны еще до меморандума Мартенса предлагали свои подходы для достижения общей цели – замирения.

А с другой стороны, какое бы решение ни было, якобы, принято руководством Антанты 1 апреля 1919 г., но реальным прекращением противостояния после этой даты долгое время еще даже не пахло. В частности, 15 апреля Черчилль разослал членам кабинета собственный меморандум, где обосновывал необходимость признания правительства адмирала Колчака, и в итоге 26 мая 1919 г. Колчаку была послана нота о поддержке за подписью Клемансо, Ллойд Джорджа, президента Вильсона и других. То есть, о прекращении Гражданской войны в России в тот момент не было и речи.

Таким образом, гипотеза А. Г. Мосякина остается лишь одной из гипотез. Не сбрасывая совершенно со счета «золотую интервенцию» большевиков, якобы купивших с ее помощью у Антанты и США мир и прекращение поддержки белогвардейцев, историк не должен видеть в ней ни единственную, ни даже главную причину исхода Гражданской войны в России. Как мы видели из всего изложенного, подобных причин было немало, как объективных, так и субъективных. Среди которых роль таких личностей, как Вудро Вильсон, Ллойд Джордж или Уинстон Черчилль (последний особенно) была весьма велика…

Кое-что о красном терроре в Крыму

Обсуждая красный террор, развернувшийся в Крыму после ухода Русской армии в эмиграцию, историки обыкновенно возлагают основную ответственность на печально знаменитых персонажей: Розалию Землячку и Белу Куна. Вот пример из монографии профессора Принстонского универитета (США), нашего бывшего соотечественника Юрия Слезкина:

«Зимой 1920—1921-го, в самом конце Гражданской войны, Бела Кун (председатель Крымского революционного комитета) и Р. С. Землячка (Розалия Залкинд, председатель Крымского комитета партии и дочь богатого киевского купца) руководили уничтожением тысяч беженцев и военнопленных, оставшихся в Крыму после эвакуации Белой армии. За участие в этой операции Землячка получила высшую советскую награду: орден Красного Знамени. Она стала первой женщиной, удостоенной этой чести»[223] .

Все так. Но к этим объективным фактам Слезкина следует добавить важное примечание.

Непосредственных организаторов Слезкин указал верно. Но кое-что упустил. Решение о терроре в Крыму после ухода Русской армии Врангеля принималось вовсе не отдельными «злокозненными евреями» (Кун, Землячка – исполнители), а самой верхушкой большевистской власти: главой государства Лениным, председателем Реввоенсовета Троцким, начальником Чрезвычайки Дзержинским.

14 ноября 1920 г. Реввоенсовет Южного фронта принял постановление, в котором говорилось: «Образован Крымревком в составе: председателя – члена РВС Южного фронта Бела Куна, членов: Аиде, Гавена, Меметова, Идрисова, Давыдова-Вульфсона (три еврея, два татарина, один латыш. – А.С. ). Крымревкому делегированы неограниченные полномочия».

А 16 ноября 1920 г. сам Дзержинский лично послал секретную шифротелеграмму начальнику особого отдела Юго-Западного и Южного фронтов В. Н. Манцеву: «Примите все меры, чтобы из Крыма не прошли на материк ни один белогвардеец… Будет величайшим несчастьем республики, если им удастся просочиться». Во исполнение данного указания на следующий день 17 ноября 1920 г. распоряжением Реввоенсовета 6-й Армии был организована Особая военно-контрольная комиссия с правами Особого отдела ВЧК 6-й армии в составе председателя Айзенберга и членов товарищей Цибина и Берковича. И сразу же против оставшихся в Крыму офицеров Русской армии начался «красный террор».

Лев Троцкий, приезда которого ждали в Крыму, заявил в унисон Дзержинскому: «Я не приеду в Крым до тех пор, пока хотя бы один контрреволюционер останется на полуострове». На это отозвался Бела Кун: «Крым – это бутылка, из которой ни один контрреволюционер не выскочит». Его главный помощник, начальник политотдела 13-й дивизии и секретарь Крымского обкома Розалия Самойловна Землячка отчитывалась уже в декабре 1920 г. о проделанной работе: «Путем регистрации, облав и т. п. было произведено изъятие служивших в войсках Врангеля офицеров и солдат. Большое количество врангелевцев и буржуазии было расстреляно, остальные находятся в концентрационных лагерях».

Всего в Крыму было уничтожено, по разным оценкам, от 20 до 120 тысяч бывших белогвардейцев и сотрудников администрации Врангеля, которых под угрозой расстрела заманивали на учетную регистрацию, необходимую, якобы, для последующего снабжения документами и трудоустройства, а потом расстреливали или топили в море. (В фильме Никиты Михалкова «Солнечный удар» достоверно показано, как это делалось.) Это было не первым, но очень масштабным эпизодом планомерного массового уничтожения русской элиты, которое развернулось как в ходе революции, так и особенно после нее. Этот эпизод нельзя списать на «эксцесс исполнителя».

К вопросу о репатриации белогвардейцев-эмигрантов

Возвращение в Россию для врангелевского офицера было задачей очень непростой, связанной со смертельным риском. Обстоятельства были таковы.

С одной стороны, на Стамбул легла огромная нагрузка, которую отчасти должны были разделять французы, под чьи гарантии совершалась эвакуация. По данным финансовой комиссии палаты депутатов Франции, число беженцев, прибывших в Константинополь только с 14 по 21 ноября 1920 г. и взятых на учет, составило около 134 тыс., из них 90 тыс. боеспособных военных, 3504 раненых военных, 4585 моряков, 36 тыс. гражданских, в том числе 15 тыс. детей. По современным данным, число этих беженцев в ноябре 1920 г. приближалось к 150 тысячам. Турция и Франция, таким образом, были заинтересованы в репатриации русских в Россию и вели в этом направлении работу и пропаганду. Большевики, нуждаясь в рабочих руках, также хотели вернуть рабоче-крестьянские массы – вчерашних простых солдат и матросов – в СССР и вели агитацию среди эмигрантов, о чем ниже.

С другой стороны, врангелевское командование было заинтересовано в прямо противоположном (если не считать планов разведки) и вело контрпропаганду, чтобы максимально сохранить боеспособный воинский контингент. Никто в эмиграции не считал, что это все случилось навсегда, большинство жило мечтой о возвращении и возмездии.

Проблему исследовала историк С. С. Попова, материалы которой я здесь пересказываю ввиду редкости источника[224] .

Стихийное возвращение на родину тех, кто невольно оказался втянутым в беженский поток, началось уже в декабре того же 1920 г. Но с февраля 1921 г. французские власти в Константинополе стали целенаправленно выявлять число добровольцев для возвращения в Советскую Россию. «Чтобы предотвратить это, Врангель и казачьи атаманы предприняли небезуспешные агитационные поездки по лагерям, убеждая солдат и казаков в том, что волнения в России, в частности события в Кронштадте, дают надежду на скорое их туда возвращение с оружием в руках». Но из 7 тыс. записавшихся добровольцев примерно половина, в основном казаки, на эту агитацию не поддались и отправились в Россию.

Надо отметить, что Верховный комиссар Лиги Наций по делам русских беженцев Фритьоф Нансен и Международный Красный Крест сделали советскому правительству важное предложение. От Совдепии требовалось дать гарантию сохранить жизнь и свободу возвращавшимся добровольцам. Ответа на это требование не последовало… однако французское правительство предприняло, тем не менее, первую попытку репатриации более 3300 человек. «При переезде в марте 1921 г. донских казаков на пароходах “Решид-паша” и “Дон” на о. Лемнос часть казаков согласилась не высаживаться на острове, а продолжить на них прямой путь на родину… К донским казакам присоединилась часть казаков с Лемноса и военнослужащих с Галлиполи, перешедших на положение беженцев».

Это был жест показной гуманности французов, имевший, однако, крайне негуманные последствия! В цитированной выше публикации С. С. Попова рассказывает:

«О приеме, оказанном в Одессе добровольцам, оповестили своих читателей одесские “Известия”. 14 апреля предгубчека Одессы М. А. Дейч, отвечая на вопросы корреспондента газеты, “что сделано с прибывшими врангелевцами и в чье распоряжение они поступят”, сообщил, что на “Решид-паше” прибыли 3642 врангелевца, 2826 направлены в распоряжение губэвака для отправки на родину, в основном на Кубань; из 816 оставшихся 15 человек чистосердечно (!) признались, что работали в контрразведках, поэтому и были направлены в губчека для ведения следствия: 801 офицер направлен в концлагерь для более тщательной регистрации и заполнения соответствующих анкет. “Дальнейшая судьба этих 801 целиком зависит от распоряжения центра”. (Выяснить смысл этой зловещей фразы еще предстоит историкам.) “Кизил Ирмак” доставил 8 апреля 1921 г. 2614 врангелевцев, из них 2059 отправлены в губэвак, 554 офицера – в концлагерь для повторной регистрации, 1 человек арестован; в числе вернувшихся немало генералов, полковников и подполковников».

Что ж, историки действительно прояснили смысл «зловещей фразы». О том, что ждало «возвращенцев» в действительности, а не на бумаге, рассказывает книга Волкова С. В. «Трагедия русского офицерства»:

«Трагическая участь постигла и репатриантов. Первый их эшелон в 1500 чел. был отправлен из Константинополя на пароходе “Решид-Паша” 13 февраля 1921 г. в Новороссийск. Через два месяца тот же пароход отвез 2500 чел. в Одессу. Как общее правило, все офицеры и военные чиновники расстреливались немедленно по прибытии. Из вернувшихся в Новороссийск расстреляно 500, в Одессе – также 30 %. То же касается и мелких партий репатриантов, например, из состава партии в 180 человек, прибывшей в мае из Варны в Новороссийск, офицеры были отделены и тут же расстреляны. Встречаются также данные, что из вернувшихся из эмиграции 3500 чел. расстреляно 894».

Так встретила недоверчивая родина, теперь уже Советская, первых доверчивых возвращенцев. Через год все эти ужасы уже стали, конечно, широко известны в эмигрантской среде.

У эмигрантов не было не только никаких гарантий от победителя – советской власти, но и какого-либо вообще юридического статуса, защищающего их человеческие и гражданские права. Совдепия никак не могла определиться. С одной стороны, 3 марта 1921 г. V Всеукраинский съезд Советов принял постановления об амнистии всем гражданам Украины, оказавшимся за границей, при условии их лояльного отношения к новой власти (французы тут же отреагировали: начали второй набор добровольцев-репатриантов для отправки их в Одессу). С другой стороны, Политбюро ЦК РКП(б) в том же марте 1921-го нервно ответило на это решение украинцев тем, что постановило все «врангелевские войска в Россию не пускать». Исполнение этого решения было возложено на Ф. Э. Дзержинского. Для чего, в частности, уже в середине апреля 1921 г. началось оборудование пунктов «политического карантина» (!) НКВД «по соглашению с ВЧК».

Дело в том, что большевики вели двойную игру, целью которой было как возвращение в Россию рабочей силы – простонародья, так и продолжение истребления русской биосоциальной элиты. Приведу выразительную страничку из книги о русских морских офицерах-белоэмигрантах «Узники Бизерты»:

«ОБРАЗЧИК КОВАРСТВА И ЛИЦЕМЕРИЯ

Приводим выдержки из двух документов, появившихся на свет в Москве в один день, 5 апреля 1921 г.:

“Из обращения Советского правительства к руководителям Советов, правительствам зарубежных стран, редакциям газет в связи с возвращением на Родину репатриантов из Константинополя

… В настоящее время после заявления Французского правительства войска генерала Врангеля говорят о возвращении на Родину… Большинство беженцев состоит из казаков, мобилизованных крестьян, мелких служащих. Всем им возвращение в Россию больше не возбраняется, они могут вернуться, они будут прощены, а после возвращения в Россию они не подвергнутся репрессиям” (Центральное хранилище исторических документов, фонд 198, дело 496, лист 103).

И второй документ:

“РОССИЙСКАЯ КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ

(БОЛЬШЕВИКОВ) ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

№ 847 Москва, 5 апреля 1921 г.

Товарищу Дзержинскому.

Выписка из протокола заседания Политбюро ЦК РКП

Слушали: О возвращении в РСФСР врангелевцев.

Постановили: Подтвердить постановление Политбюро о недопущении в РСФСР врангелевцев. Исполнение возложить на тов. Дзержинского.

Секретарь ЦК В. Молотов” (Центральный архив ФСБ России, фонд 1, дело 454, лист 14).

В самом деле, удивительный образец коварства и лицемерия большевиков. Для публики, для прессы, для международной общественности они рисуются великодушными рыцарями, прощающими бывшим врагам все их заблуждения. И тут же – тайное указание подготовить для встречи беженцев мясорубку ВЧК”[225] .

Тайное распоряжение продолжало действовать, Дзержинский не сидел сложа руки. Уже в мае 1921 г. и “украинское правительство отказалось принимать пароходы с добровольцами в связи с фактами обнаружения на них оружия, пироксилина, а также “белогвардейцев, продолжавших находиться в контакте с контрреволюционерами”, и потребовало в дальнейшем предварительного согласования с ним всех вопросов, связанных с репатриацией. К вернувшимся накануне принятия этого решения в Одессу на пароходе “София” были применены “все меры к тщательной и индивидуальной проверке и изъятию всех подозрительных элементов”». Легко себе представить, как это все происходило!

Однако напор «диких» репатриантов с одной стороны, а с другой – давление стран, которым русская эмиграция доставляла неудобства (Польша, страны Прибалтики, Финляндия, Турция, Франция и др.) заставляли искать решение проблемы.

26 июня 1921 г. заместитель председателя ВЧК И. С. Уншлихт в докладной записке в ЦК РКП(б) впервые высказал мысль о необходимости объявления амнистии интернированным в Польше и Чехословакии солдатам белых армий. Уншлихт наметил принципы амнистии, которые легли в основу постановления ВЦИК (Декрет «Об амнистии») от 3 ноября 1921 г. Полной амнистии подлежали лица, участвовавшие в военных организациях Колчака, Деникина, Врангеля, Савинкова, Петлюры, Булак-Балаховича, Перемыкина[226] и Юденича, но… только «в качестве рядовых солдат, путем обмана или насильно втянутых в борьбу против советской власти». Они получили возможность вернуться на родину на общих основаниях с военнопленными. В сентябре 1921 г. в поддержку предложения об амнистии солдат бывших антисоветских формирований, находившихся вне пределов РСФСР, высказался нарком иностранных дел Г. В. Чичерин.

А что было делать офицерам? Амнистия-то ведь распространялась только на солдат со званием не выше унтер-офицера, а лица в звании прапорщика, поручика, корнета и выше, а также юнкера, участники кадетских отрядов, военные чиновники амнистии не подлежали.

Кроме того, «к “беженцам, проявившим хотя бы за границей свое несочувствие к советской власти в какой бы то ни было форме”, допускалось применение самых суровых мер наказания, до смертной казни включительно». Этот подход впоследствии был оформлен в виде пресловутой 58-й статьи УК РСФСР, по которой многие репатрианты были расстреляны спустя годы после возвращения.

Что потеряла Россия: поговорим об эмиграции первой волны

Все годы советской власти официальная историография искала в дореволюционном прошлом только пороки и недостатки и успешно воспитала несколько поколений в этом пафосе отторжения от собственных корней, что неудивительно. Удивительно другое: и в наши дни, как ни странно, находятся историки, пишущие о России как о «нерусской империи», в которой на долю русских приходились-де лишь тяготы, протори и убытки, а «выгодополучателями» (слово-то какое мерзкое, нерусское!) являлись некие иные субъекты истории.

У меня на этот счет взгляды прямо противоположные. Мы сегодня сознаем себя русскими, вспоминаем об этом, пробуждаемся как народ только потому, что когда-то у нас была та, дореволюционная Россия. Потому что именно ее наследие заронило в нас некогда семена русской ментальности, прорастающие в органичной и благодатной для них почве русского генофонда. А порой даже не только в ней.

Да, любовь к старой, дореволюционной России очень важна для нас сегодняшних. Только она по-настоящему и позволяет, порой через силу, любить Россию – и послереволюционную, и нынешнюю, постперестроечную. Других оснований мало. Но только эта любовь дает нам надежду, указывает ориентиры в наших усилиях по преобразованию России, по ее обустройству в будущем. Она как камертон, дающий верные настройки.

Уже поэтому необходимо глубоко осмыслить феномен русской эмиграции как часть важнейшей генеральной проблемы: народ и элита.

Общий смысл этой проблемы таков: в 1917 г. русский народ потерял свою «голову», лелеемую тысячу лет, – потерял как метафизически, так и вполне физически. По статистике, лица умственного труда накануне революции составляли всего 2,7 % занятого населения. Примерно половина этого количества эмигрировала, спаслась. Оставшиеся в России, в своем абсолютном большинстве, оказались, включая ближайших потомков, в социальной и культурной изоляции и были так или иначе поражены в правах[227] .

Огромная сила разбуженного революцией народа, богатого самородками, била в России ключом. Однако этот феномен был лишен русской преемственности и имел чисто биологическую, а не культурную природу. Он обеспечил ускоренную модернизацию, поразительные технические достижения, но отнюдь не духовный прогресс нации. Потому что русская национальная культура-то по большей части съехала за рубеж – и не вернулась, а продолжала развиваться там в прискорбном отрыве от родины. Интеллигенция, бывшая в России тонюсенькой пленочкой на бушующей магме народной жизни, составила едва ли не восемьдесят процентов всей эмиграции. Вспомним, что не только интеллигенция, но и высший свет Российской империи – были люди творческие, как правило. Отсюда и духовная сила русских изгнанников. Сколько книг здесь было ими написано и издано, сколько произведений искусства создано!

Все это, однако, оставалось недоступно русскому народу в целом, всей России, остававшейся за железным занавесом под властью большевиков. Обильный материал, позволяющий представить себе масштаб культурных потерь, понесенный Россией и русским народом в результате этого, содержится, например, в восьмитомнике «Русское Зарубежье. Хроника научной, культурной и общественной жизни 1920–1975» (М., 1995–2002), а также в книгах французского слависта Ренэ Герра[228] , обладающего самым большим в мире собранием печатных изданий, архивов и произведений искусства русской эмиграции.

В результате в Советской России образовался ужасный и роковой для нее разрыв совсем новой и очень многочисленной интеллигенции (к 1989 г. она выросла до 30 %) с национальной традицией. Разрыв этот не преодолели ни оставшиеся в России интеллигенты старой формации, очутившиеся либо в вакууме, либо во враждебном окружении. Ни тем более эмигранты, чье возвращение, в том числе духовное, не состоялось своевременно, как это было в той же Франции в эпоху Реставрации после 1814 г.

Сегодня наступил момент триумфального возвращения изгнанников в Россию – в виде публикаций, исследований и всего того, что сопутствует открытию подобных «затерянных миров». Я могу только позавидовать новым поколениям, для которых открыты сегодня и внутренние и внешние закрома былого культурного могущества нашей нации. Воспользуются ли они ими в полной мере, оценят ли? Насколько целебным для нас станет это возвращение?

Вот вопрос, который мучает меня и не дает покоя: не опоздало ли навсегда «русское возвращение»? Я родился и семьдесят лет прожил в России, и меня одолевает накопленный за эту жизнь скепсис: прирастет ли обратно отрезанная в 1917 г. русская «голова»?

После 1991 г. скепсис только укрепляется неуклонно. Постперестроечное двадцатилетие, когда политические и экономические свободы вроде бы позволили проявиться всем потенциальным силам народа, показало: у нас по-прежнему нет элиты. Есть интеллектуалы, есть олигархи и просто богатые, продвинутые, состоявшиеся люди, есть удачливые жулики и воры, есть власти предержащие… А вот настоящей национальной, биосоциальной русской элиты, стоящей за свой народ, плоть от плоти его, нет. Такой, какой она была в 1812, в 1914 гг. Нет. Не выросла.

Мы, русские в России, пока что по-прежнему – всадник без головы.

Таков диагноз.

Почему разговор о реставрации, или реанимации, или выращивании на пустом месте новой русской элиты неизбежно упирается в разговор об эмигрантах? Потому что у нас нет, не осталось другого подобного эталона, наглядного образца, который сохранялся бы так долго и в таком чистом (!) виде и был бы к нам так приближен во времени, как эмигранты первой волны.

Вот поэтому так важно исследовать русскую эмиграцию как можно подробнее.

А еще это следует делать потому, что русские эмигранты сами страстно хотели именно этого: они жили и работали ради нашей сегодняшней памяти, воспринимали это как предначертание долга. Вспоминаются в этой связи слова Зинаиды Гиппиус: «Мы не в изгнании, мы в послании». Очень точно написал об этом Ренэ Герра:

«Они были уверены, что именно на них, писателей-изгнанников, и на их книги возложена благородная и тяжелая миссия – донести до будущих поколений истинное лицо дореволюционной России. Они одни теперь могли засвидетельствовать и сохранить это культурное наследие, методично попираемое, разрушаемое и искореняемое в СССР»[229] ;

«Все писатели-эмигранты находились в беспрестанных поисках потерянной России – того, что было в ней лучшего и вечного, ее подлинных ценностей, принесших славу русской классической литературе, последними представителями и посланцами которой они сами и были»[230] .

Наследие русской эмиграции велико и обильно, но оно не предназначалось специально для стран временного проживания, а было ориентировано на российскую аудиторию. И тем не менее художественный Париж невозможно представить без русских художников и писателей-эмигрантов, таких как писатели и поэты Бунин, Цветаева, Шмелев, Зайцев, Ремизов, Георгий Иванов, Ходасевич, Адамович, Набоков, Газданов, Поплавский, Тэффи, философы Бердяев, Федотов, Ильин, Лосский, богослов о. Сергий Булгаков, историк церкви Карсавин, художники Кандинский, Шагал, Ланской, де Сталь, Шаршун, Серж Поляков… Список можно продолжать бесконечно, всех не перечислить.

Не только Париж стал ристалищем русских талантов. Вначале был Берлин – первый «перевалочный путь» для несчастных беженцев из России, вынужденных спасаться от большевистского потопа на Западе; там оказалось в первое время до 500 тысяч таковых. А на Востоке аналогичную роль сыграл китайский Харбин, где тоже в очень сложных, но благоприятных поначалу условиях жили несколько сотен тысяч русских, оказавшихся там во многом благодаря Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД), построенной еще при царе. Правда, харбинская эпопея потом закончилась довольно трагично: в 1932-м туда вторглись японцы, в 1945-м – советские войска и китайские коммунисты…

Итак, изучение русской эмиграции, ее образа жизни и плодов ее жизни за рубежом позволяет лучше представить себе, во-первых, качество и масштаб той культурной потери, которую понесла Россия из-за революции и вынужденного выезда из нее многих лучших представителей отечественной интеллигенции. (Это важно для верной и крайне актуальной оценки Октября 1917 г.) А во-вторых, как уже сказано выше, мы можем приникнуть к чистым источникам той русской культуры, которую для своего времени можно было бы считать эталонной – в поучение нам сегодняшним.

Начать разговор на эту тему целесообразно с перечня организационных форм, принятых эмигрантами для сохранения своей национально-культурной идентичности и консолидации.

Едва ли не важнейшую роль в том, что русская эмиграция первой волны, особенно до начала Второй мировой войны, жила достаточно сплоченной жизнью, во многом была одним целым – островком России, оторвавшимся от материка, но сохранявшим все его родовые, домашние черты – была православная церковь. Церковь напоминала эмигрантам о родине, об отчем доме, ведь там звучали знакомые с детства службы, молитвы и песнопения на церковнославянском языке, а на паперти и в саду можно было обменяться воспоминаниями, поговорить о сокровенном. Общение не ограничивалось богослужебной темой, ведь при каждой церкви была библиотека, содержавшая не только церковную, но и светскую литературу. Церковь соединяла в своем лоне все сословия и страты эмигрантов, помогала им в нелегкой судьбе изгнанников, служила стержнем русскости, вокруг которого собирались все они, даже неверующие. Церковь, куда ради общения непременно приходили каждое воскресенье и на церковные праздники, на Рождество и Пасху и т. д., заменяла в изгнании былые светские салоны и клубы. Так было не только в Париже, но и на Лазурном Берегу – в Ницце, в Каннах, где стоят православные храмы. К примеру, в Св. Михайло-Архангельский храм (Канны) приезжал по церковным праздникам писатель Иван Бунин, проживавший неподалеку в Грассе, хотя имел скептический ум и не слишком прилежал церковной традиции.

Русский священник, даже рядовой, был видной фигурой в эмигрантской среде, живым носителем русского слова и духа, помогавшим не только поддерживать национальную идентичность взрослых, но и воспитывать молодое поколение русских. Так, в каждом летнем лагере для юношества, организованном эмигрантами в пяти-шести разных местах во Франции, велись занятия по русскому языку и Закону Божию, был свой батюшка. Со временем подросшие русские дети, связанные памятью об этом общении, создавали свои семьи и, в свою очередь, воспитывали детей в национальной культурной и религиозной традиции.

Конечно, воспитание в таких лагерях не ограничивалось культурным и вероисповедным аспектом, но имело также и политическое содержание. Например, в лагере Русского студенческого христианского движения (РСХД) в Сен-Теоффре в Альпах, под Греноблем, каждый день начинался с подъема российского флага и кричалки «Смерть большевикам!» Рядом с этим лагерем в том же департаменте Изер, в Лаффре, на берегу озера был «суворовский» лагерь национальной организации «Витязи». Действовало популярное у эмигрантов гимнастическое общество «Русский сокол», которое тоже имело свой летний лагерь – в Ландах на Атлантическом побережье. Своеобразным паролем у «соколов» были слова «Помни Россию», на которое следовал отзыв «Помним». «Русское сокольство за границей» ставило перед собою задачи: подготовка будущих борцов за национальные идеалы русского народа; работа над национальным и моральным оздоровлением русского народа; борьба с духовным маразмом (безбожием, социализмом), который принесен на Родину интернациональными силами; борьба с «отнародованием» (денационализацией) русских людей, особенно молодежи, оказавшихся за границей. Ну и, конечно, их физическое и духовное развитие.

Немалую роль в жизни русской диаспоры играл русский православный Богословский институт в Париже на Крымской улице, 93, в котором преподавали выдающиеся русские богословы, философы и историки. Например, о. Сергий Булгаков, который занимал кафедру догматического богословия, В. В. Зеньковский, читавший курс философии, философы Г. П. Федотов, Б. П. Вышеславцев, В. Н. Ильин, бывший доцент Петербургской духовной академии по кафедре русской церковной истории профессор А. В. Карташев, епископ Кассиан (Безобразов), архимандрит Киприан (Керн) и другие. Это был мощный очаг русской интеллектуальной традиции, хранивший священный огонь русской философской и богословской мысли.

Помимо Церкви, объединяющую функцию выполняли разнообразные культурные организации, такие как Союз писателей и журналистов, возглавлявшийся Буниным. Но не только. Например, известный своими мемуарами выдающийся танцовщик Сергей Лифарь в докладе «Влияние русской культуры на мировую», прочитанном в Объединении бывших студентов императорского С.-Петербургского университета (14 декабря 1958 г. Париж), рассказывал:

«Русская эмиграция была весьма активна и динамична. Деятельность ее в области искусства еще ждет своего исследователя… Без ложной скромности могу сказать, что в организации некоторых культурных манифестаций я тоже принимал активное участие. Огромное впечатление произвела в Париже выставка, организованная мною по случаю 100-летия дня смерти Пушкина. В устройстве этой выставки мне помогали А. Н. Бенуа и многие коллекционеры, предоставившие в мое распоряжение ценнейшие пушкинские реликвии, первые издания его книг, картины пушкинской эпохи, мебель тех времен и пр. Наш Парижский Пушкинский Комитет управлял 166 комитетами в 5 частях света. В его состав входили внук Пушкина, пушкиноведы Гофман, Лозинский, Ходасевич…»

В итоге возникли регулярные и весьма примечательные Дни русской культуры, соединившие под общим флагом русскую культуру и Пушкина.

Широкие круги гуманитарной интеллигенции объединялись вокруг редакций многоразличных газет и журналов (об этом ниже). При этом литераторы нисколько не обособлялись в жизни от остальной массы эмигрантов, но нередко оказывались в узких сообществах, таких, как знаменитый кружок Мережковских «Зеленая лампа» на улице Колонель Бонне, 11 бис, организованный с 1927 г., и другие ему подобные салоны. Это были места постоянных встреч и общения политиков, общественных деятелей, писателей, художников и т. д. Например, на «чаях» у И. И. Фондаминского и его жены Амалии Осиповны перебывал едва ли не весь русский литературно-музыкальный, художественный и политический Париж: Мережковские, Зайцевы, Бунины, Шмелев, Тэффи, Ходасевич, Гончарова, Ларионов, Григорьев, Яковлев… Отдельно стоит вспомнить встречи в литературном салоне Марии Самойловны и Михаила Осиповича Цетлиных на улице Фезандери, 118, а с 1927 г. – на улице Николо, 59. Особенностью этих вечеров было умение хозяев приглашать просвещенных и богатых людей. В ходе вечера мог прозвучать небольшой концерт, а потом кто-то из литераторов, таких как Бунин, Алданов, Шмелев, Зайцев читали свои новые произведения. Хозяйка собирала с состоятельных гостей пожертвования и в конце вечера вручала конверт бенефициару. Были и другие эмигрантские дома подобного толка, благодаря которым русский Серебряный век не угас в 1917 г., а получил свое продолжение за рубежами России.

Помимо квартирных концертов и чтений существовала и такая более открытая форма общения богемы, как «заседания» (а подчас прямо-таки бдения и радения) в берлинских и парижских кафе. При этом интеллигентские объединения, как это им свойственно по природе, были не чужды политических, и общемировоззренческих, и эстетических расхождений. Любопытный пример приводит Ренэ Герра: «Георгий Иванов, опубликовав в “Последних новостях” одну из самых язвительных статей о последнем сборнике поэм Ходасевича (“Собрание стихов”), не нашел ничего лучшего, чем во втором номере “Чисел”, употребив весь свой талант, который признавали за ним даже его враги, снова написать статью по случаю двадцатипятилетия литературной деятельности Ходасевича, в которой издевался и над его личностью, и над его творчеством. Ходасевич проявил откровенную враждебность по отношению к тем, кто так или иначе вращался вокруг этого журнала, и бросил на него тень бесчестия, назвав снобами и декадентами с развращенными нравами наиболее верных сотрудников. Сам того не желая, он подтвердил миф о “тлетворном духе” русского Монпарнаса, который долго преследовал участников четверговых и субботних собраний в кафе “Куполь”, “Селект” или “Наполи”, в начале тридцатых годов ставших, как и ресторан “Доминик”, штаб-квартирами литературной и художественной русской богемы. Приверженцы же Ходасевича обретались в кафе “Клозери де Лила”, на самом верху бульвара Монпарнас, отмежевавшись таким образом от этих мрачных полночных сборищ. Члены этой маленькой группы – поэты Юрий Мандельштам, Владимир Смоленский, Георгий Раевский, Довид Кнут, Юрий Терапиано, а также Илья Голенищев-Кутузов, Алексей Дураков и Екатерина Таубер из Белграда, собиравшиеся до 1933–1934 гг. вокруг Ходасевича и верного ему Вейдле, учредили литературное сообщество “Перекресток”, которое пропагандировало неоклассицизм и в 1930 г. опубликовало результаты своей поэтической деятельности – две тоненькие тетради. Но даже столь значительное влияние Ходасевича на своих учеников не могло помешать им поддаться чарам “Зеленой лампы”, и вскоре один за другим они были втянуты в круг “Чисел”, не отступив между тем от принципов поэтического искусства, внушенных мэтром. С ним осталась только Нина Берберова, которая не была ни в их числе, ни с “Числами”»[231] .

Нескучно жилось русским парижанам, энергично сублимировавшим свои таланты и порывы в творчество, несмотря на все враждебные обстоятельства жизни и быта!

Наконец, нельзя обойти молчанием такую форму организации русских за рубежом, как масонство XX века. Об этом явлении существует обширная литература от Н. Берберовой до А. И. Серкова, реферировать которую здесь неуместно. Для многих русских эмигрантов членство в масонских организациях было поистине спасительным, своего рода гарантией выживания, интеграции во французскую среду. В масонах побывали очень многие, даже духовные лица, не говоря об интеллигенции. Так, крупным масоном (мастер 33-го градуса) был известный литератор Юрий Терапиано. Вообще масонство было популярно среди писателей не менее двух поколений; достаточно назвать такие имена: Г. Адамович, М. Алданов, М. Осоргин, Н. Евреинов, С. Маковский, С. Яблоновский, К. Мочульский, А. Карташев, Г. Газданов, В. Варшавский, В. Андреев, Р. Гуль, А. Ладинский, П. Бобринский, Б. Закович, Н. Татищев, Ю. Бек-Софиев, Ю. Рогаль-Левицкий… Конечно, не все подряд становились масонами, например, Бунин, Зайцев, Шмелев, Ремизов, Мережковские ими не были. Но бесспорно, участники масонских лож сыграли немалую роль в научной, культурной и общественной жизни русской диаспоры во Франции.

Заметными центрами русской культуры и консолидации оказавшихся на чужбине русских интеллигентов были газеты, журналы, издательства, игравшие огромную роль в повседневной жизни эмиграции. Вокруг них группировались не только профессиональные журналисты, поставщики новостей, но и писатели, критики, мемуаристы, публицисты, представители самых разных политических и эстетических течений. Вся эта периодика была в свое время настолько обширна, что с абсолютной полнотой ее сегодня не может представить ни одно частное или государственное собрание, даже Национальная библиотека[232] . Это была своего рода «территория свободы мысли», поскольку в отношении эмигрантской прессы до 1940 г. никакой цензуры не было. Но в годы войны все изменилось. В период гитлеровской оккупации появилась, во-первых, немецкая цензура, которая касалась изданий на любых иностранных языках[233] . Во-вторых, даже во время Сопротивления была своя цензура.

Своеобразная ситуация сложилась после 1945 г., учитывая, что Франция являлась союзником СССР в войне. В ней отныне разрешались просоветские издания – например, «Советский патриот»[234] , и одновременно был введен запрет на эмигрантские антисоветские издания (а ведь почти все они носили именно антисоветский характер, что неудивительно). С 15 мая 1945 г. стала выходить газета просоветского направления «Русские новости» под редакцией А. Ф. Ступницкого, который одновременно был и редактором «Советского патриота» (газета пережила многих, ибо выходила вплоть до 13 ноября 1970 г.). В ней печатались не только эмигранты, но и советские литературоведы: О. Михайлов, Н. Смирнов, А. Храбровицкий и др. А в апреле 1955 г. Ассоциация по связям с соотечественниками за рубежом стала выпускать газету «За возвращение на Родину», переименованную в 1960 г. в «Голос Родины», теперь уже орган Советского комитета по культурным связям с соотечественниками за рубежом, с ежемесячным литературно-художественным приложением «Отчизна». Естественно, в них печатались те же сотрудники и уже названные советские литературоведы.

Впрочем, послевоенная ситуация, на которую сильно повлияла, с одной стороны, эмиграция второй волны, а с другой – советская тайная и явная агентура, нас интересует несколько меньше. Так что здесь уместно вкратце рассказать о русской эмигрантской довоенной прессе, когда, как уже сказано, цензура практически не действовала.

Огромное количество периодических изданий отражало всю пестроту социального, политического, религиозного и культурного состава русской эмиграции. Картина была очень непростой. Существовало множество организаций и объединений русских людей, в особенности участников Белого движения и русской военной эмиграции: русских военных, царских офицеров, добровольцев и т. д. Кроме всем известного и наиболее многочисленного «Русского общевоинского союза» (РОВС) существовали «Союз русских офицеров-инвалидов Первой мировой войны», «Союз казаков-комбатантов», «Союз георгиевских кавалеров», «Союз Галлиполийцев во Франции», «Казачий союз», «Всероссийский союз Кадет», «Союз бывших воспитанников Пажеского Корпуса», «Союз русских дворян», «Всероссийский крестьянский союз», «Союз ревнителей чистоты русского языка», «Союз для защиты чистоты русского языка», «Национально-трудовой союз», «Русское Зарубежное Патриотическое объединение», «Объединение русских адвокатов во Франции», «Республиканское демократическое объединение», «Общекадетское объединение», «Общество памяти Русской Императорской гвардии», «Общество офицеров морского флота», «Общество бывших добровольцев», «Общество русских военных летчиков», «Общество офицеров морского флота», «Общество офицеров генерального штаба»…

Всех не перечислить. Об этих людях исследователь сообщает: «Среди них были и монархисты, и республиканцы, и умеренные демократы, и социалисты всех мыслимых направлений и оттенков, в том числе вчерашние союзники большевиков по борьбе с царизмом – анархисты, меньшевики и эсеры. Были там и хранители веры, и атеисты. И люди вообще далекие от политики. Кого только не было!»[235] .

И почти каждая из этих организаций выпускала свои бюллетени, вестники, газеты, альманахи, юбилейные сборники и т. п.

Наряду с этой пестрой массой в Париже были две относительно крупные ежедневные русские газеты: «Последние новости» П. Милюкова (1920–1940) и «Возрождение» П. Струве (1925–1940). «Последние новости» имели тираж до десяти, а в лучшие годы – до сорока тысяч, «Возрождение» – от десяти до приблизительно двадцати тысяч. Вся русская диаспора так или иначе подпитывалась информацией из этих источников, хотя целевая аудитория была у каждого из них своя, и позиции не совпадали. Поскольку Милюков придерживался республиканской, демократической направленности, а Струве, ориентировавшийся больше на Белое движение, военных, гнул консервативно-монархическую линию. Но многие изгнанники читали и ту и другую газеты, стремясь быть в курсе разных течений, мнений. Да и некоторые сотрудники не по политическим, а по личным, финансовым причинам не считали за грех переходить из одной газеты в другую (к примеру, Борис Зайцев сначала печатался в «Последних новостях», а потом перешел в «Возрождение»).

Ренэ Герра пишет об этих газетах так: «Политически русская богема придерживалась скорее милюковского республиканского или кадетского направления. Монархистов среди писателей, художников практически не было»[236] ; «За “Возрождением” шла дурная слава: слишком выпирала монархическая тенденция. Если пользоваться агитпроповским клише: много белогвардейщины. Тогда как в “Последних новостях” царил республиканский дух, что больше отвечало зову времени. Но преувеличивать эту разницу все же не стоит, для реальных условий, в которых жила эмиграция, слишком упорное противостояние, взаимная непримиримость – все это было бы чистым снобизмом. Зато дух соперничества давал выход нерастраченной общественной энергии и создавал иллюзию продолжающейся идейно-политической и мировоззренческой борьбы, которая велась когда-то на оставленной “исторической родине”»[237] .

Существовала также еженедельная газета более левого направления – «Дни» А. Ф. Керенского. Союз русских военных инвалидов издавал интересную, содержательную газету «Русский инвалид» (1924–1972). Выходил даже орган советских общественных организаций во Франции – общественно-политическая и литературная газета «Наш союз» (1928–1929), а также другие издания Союза возвращения на родину (читай: ОГПУ, НКВД, плотно работавших с эмиграцией).

Газеты, особенно крупные, распространялись большей частью по почте. Конечно, можно было покупать и их в редакции, но можно было оформить подписку, находясь в Харбине или Шанхае, Нью-Йорке или Сан-Франциско. К примеру, газета «Последние новости» распространялась по всему русскому зарубежью. Вот что писал В. А. Могилевский в статье «10 лет» к десятилетней годовщине газеты: «В юбилейный год “Последние новости”, зародившиеся маленькой газетой, вступили большим органом печати, почти не отличающимся уже своими размерами от больших французских газет. Четыре раза в неделю газета выходит на 6 страницах, 2 раза на четырех и 1 раз на восьми… Мы можем без преувеличения сказать, что в истории эмиграции всех времен и народов нет, пожалуй, другого примера такого расцвета эмигрантской печати, какой являют “Последние новости”, орган русской эмиграции. Моральный успех “Последних новостей” нашел свое ощутимое выражение в их материальном успехе. Газета уже много лет живет своими силами, не нуждаясь ни в чьей материальной помощи».

Вокруг этих изданий создавались своего рода клубы единомышленников, проводившие встречи и собрания ради обсуждения материалов, там публиковавшихся. Это была важная форма духовной жизни эмиграции.

В этом отношении значительную роль играли также журналы и альманахи, такие, например, как «Современные записки» (тираж до тысячи экземпляров) или «Числа» (такой же тираж). Другие издания – «Круг», «Новый Град» (издатель И. И. Бунаков), «Путь» (1925–1940, орган русской религиозной мысли под ред. Н. А. Бердяева), литературные журналы «Звено» (1926–1928, под редакцией кадетов М. Винавера и П. Милюкова), «Новый дом» (1926–1927) и «Новый корабль» (1927–1928); ежемесячный журнал «Встреча» (под редакцией Г. Адамовича и М. Кантора) и др. – выпускались, как правило, тиражом до пятисот экземпляров. Все они в значительной мере могли бы разделить то целеполагание, которое выразил в редакционном предисловии журнал «Версты», выходивший в Париже (1926–1928) под редакцией Д. Святополк-Мирского, П. Сувчинского и С. Эфрона: «Своей прямой задачей мы по-прежнему считаем способствовать объединению той части эмигрантской интеллигенции, которая хочет смотреть вперед, а не назад; с другой стороны, способствовать пониманию русской современности в широком историческом масштабе, и не забывая, что “русское шире России” и что все человечество так или иначе втянуто в наши, русские, проблемы».

Отдельное место в истории эмигрантской периодики занимает ежемесячный журнал «Наш союз», ориентированный на людей, желавших вернуться на родину. Там печатались, например, Марина Цветаева, Ариадна Эфрон, Кирилл Хенкин и художник Юрий Анненков, который формально оставался советским и паспорт долгое время не менял.

Журнальная, альманашная традиция продолжилась и после Второй мировой войны, но активное участие в ней эмигрантов второй волны вносило существенные коррективы. Ведь основное отличие эмигрантов двух волн состояло в том, что первые покидали Россию вынужденно, унося к ней огромную любовь и светлую память, а вторые – добровольно, с кипящей в груди непримиримой ненавистью к советской Родине. Между этими поколениями существовало если не противостояние, то некоторая напряженность, взаимное непонимание и неприятие. Послевоенное противостояние СССР и Запада, олицетворяемое борьбой двух крупнейших спецслужб мира – ЦРУ и КГБ, также отражалось на содержании журналов. Так, например, активно работали структуры Народно-трудового союза российских солидаристов (НТС), и в том числе редакция журнала «Посев» (сначала это была газета). Это была чисто политическая инициатива, о которой Ренэ Герра высказался в беседе со мною так: «У “Посева” был очень дурной привкус из-за весьма топорной работы и ЦРУ, и КГБ, которые словно избрали этот журнал для своих игр. Какой-то полигон, где “отстреливались” две самые могущественные спецслужбы мира. Даже и не разберешь, кто там больше хозяйничал: Вашингтон или Москва?.. В Париже лет сорок назад говорили, что надо держаться от них подальше, там все двойные и тройные агенты».

Но выходили также журналы, чьей целью было сближение двух волн эмиграции между собою, а также всей эмиграции в целом – с передовой, продвинутой интеллигенцией Советского Союза. Таким был, например, журнал с символическим названием «Мосты», выходивший в Мюнхене с 1958 по 1970 г. Его редактор Г. Андреев (Г. А. Хомяков) объяснял в своих воспоминаниях: «Мы не делали никаких разграничений и охотно печатали рукописи литераторов разных “состояний”, независимо от взглядов и времени в эмиграции. Мы очень ценили, например, сотрудничество старейшего русского писателя Б. К. Зайцева, олицетворяющего непрерывность нашей литературной традиции, – и рядом помещали произведения новейших эмигрантов, может быть не помышляющих ни о каких традициях. Со всем вниманием относясь к трудам наших известных мыслителей – Н. Бердяева, Н. Лосского, С. Франка, Льва Шестова и др. и печатая их, мы тут же давали место и произведениям, ходившим в Советском Союзе в рукописях или попавшим под запрет. Таким образом, свидетельствуя, отмечая самые различные явления и факты, мы “держали руку на пульсе времени”». Благодаря такой широте взглядов редакции в «Мостах» печатались почти все русские зарубежные литераторы того времени, но новое поколение эмигрантов поддерживало дух непримиримого отношения к советской власти.

Тем же целям во многом соответствовал журнал «Грани», основанный в Германии в 1946 г. членом руководства НТС Евгением Романовым, и другими представителями второй эмиграции, попавшими в Германию во время войны. Хотя официально «Грани» не были органом НТС, но и отделить их от него, от его программных задач нельзя. Да и финансово-организационная поддержка со стороны западных спецслужб у такого рода СМИ просматривается.

Иное дело – довоенные газеты и журналы, издававшиеся русскими эмигрантами в немалом количестве на свой кошт. Вопрос о том, где брались деньги на все эти многочисленные издания, очень интересен. С одной стороны, встречались меценаты, «финансово одаренные люди» (формулировка принадлежит князю Н. Д. Лобанову-Ростовскому), которые понимали, насколько необходимы подобные издания. Так, Абрам Осипович Гукасов, известный в прошлом нефтепромышленник, придерживавшийся монархического направления, основал газету «Возрождение», а с 1949 г. субсидировал журнал с тем же названием. Он же основал целую типографию «Наварр», где печатались русские книги и периодические издания.

С другой стороны, русские эмигранты за рубежом много работали и умели зарабатывать деньги, которых не жалели для такого нужного дела. Например, в одном только Париже до войны (да и после нее) работало до трех тысяч русских таксистов. Это были люди образованные, интеллигентные (целовали ручку своим клиенткам!), имевшие волю и вкус к самоорганизации. У них был свой профсоюз – Союз шоферов. Они издавали популярную газету «Русский шофер» и даже содержательный журнал «За рулем» в 1933 г. (недолго, с мая по октябрь, но тем не менее вышло шесть номеров). Писатели-эмигранты Алданов, Бальмонт, Бунин, Коровин, Куприн, Ремизов, Тэффи бесплатно – просить гонорары у таксистов было неудобно – давали туда свои произведения. В самом первом номере этого журнала, в предваряющей статье «От редакции» говорилось: «Мы, группа эмигрантов-шоферов, выпуская сегодня первый номер журнала “За рулем”, надеемся объединить вокруг него всех тех, в ком не угасла искра Божия, кому дорого сознание его русскости, в ком еще жива надежда… Мы ставим себе задачей – в мерах возможного – облегчить нашу жизнь здесь, в изгнании, и поддержать бодрость и веру в себя и русский народ… Наш политический лозунг – “За Россию и для России”».

Под этим лозунгом подписались бы многие иные издания, существовавшие трудно, но интересно и с высоким смыслом.

Нетрудно представить себе, насколько оскудела общественная жизнь России в результате того «кровопускания», которое претерпела биосоциальная элита русского народа из-за революции, Гражданской войны и эмиграции. Страна на долгие десятилетия оказалась обречена на скудный и «бескалорийный» идейно-политический паек убогого марксизма-ленинизма, в котором все лучшее было достигнуто философской и политической мыслью еще до Маркса, как, например, диалектика.

Но едва ли не самые тяжкие потери понесли отечественные литература и искусство. Приведу на сей счет несколько страниц из своей книги «Российское искусство Новейшего времени»:

«Василий Кандинский после революции остался в Москве; став вице-президентом Российской академии художественных наук, он активно пытался влиять на развитие искусства в духе своих идей, но быстро, одним из первых все понял и в конце 1921 г. уехал в Германию, чтобы уже не возвращаться. Служил советской власти Марк Шагал, который даже был наркомом в Витебске и возглавлял там школу искусств; но уже в 1922 г. он уехал вначале в Литву, а в 1923 – по приглашению великого французского арт-дилера Амбруаза Волара – в Париж, где спустя пятнадцать лет получил французское гражданство.

Работали на Советы выдающиеся художники-графики Мстислав Добужинский (с 1922 г. профессор Академии художеств, в 1924 г. уехал в Литву, потом в Париж) и Сергей Чехонин, последний в особенности. Его перу принадлежат эскизы первых советских денег, им разработана государственная печать РСФСР, он был художественным руководителем Государственного фарфорового завода, он оформлял книги партийных бонз Луначарского, Зиновьева и «Десять дней, которые потрясли мир» американского журналиста Джона Рида, воспевал в своем творчестве десятилетие Коминтерна и т. д., был очень востребованным и очень благополучным советским в полном смысле слова художником. Но… даже у него терпение кончилось, и в 1928 г. он стал едва ли не самым последним русским художником-эмигрантом[238] , все-таки отвергнув и променяв советское благополучие на полную трудностей и испытаний судьбу на чужбине.

Не где-нибудь, а в Эрмитаже служили Александр Бенуа и Дмитрий Бушен. Но Бушен, который был заместителем директора отдела венецианского искусства, впоследствии признавался: «Я не понимаю, как я мог терпеть все это до 1925 г.». И он уехал, захватив с собою по просьбе Зинаиды Серебряковой ее сына Шуру, который тоже стал впоследствии знаменитым и очень дорогим художником (дизайнером). А что касается Бенуа, уехавшего в 1926 г., тот вообще до самого конца 1920-х гг. числился директором Эрмитажа, находясь во Франции как бы в командировке. Советская власть очень не хотела признавать факт его бегства и время от времени запрашивала, когда он намерен вернуться, но он не вернулся никогда.

Александру Экстер никак нельзя назвать недооцененной Советами: она оформляла революционные празднества в Киеве и Одессе, делала декорации и костюмы к спектаклям в столице, преподавала. Но… в 1924 г. Экстер выезжает в Италию для организации Советского павильона на Международной выставке искусств в Венеции, где были и ее работы. Оттуда она поехала во Францию, поселилась в Париже, в Россию не вернулась.

Замечательно складывались отношения с большевиками у сына революционера – Юрия Анненкова, конгениального иллюстратора «Двенадцати» Блока. Его графика, как и у Добужинского, Чехонина, была востребована советской властью. Его портреты вождей революции, исполненные в манере кубизма, пользовались популярностью. Художника никто не притеснял. Но в 1924 г. он уже понял, к чему дело клонится, и уехал летом этого года на биеннале в Венецию, сопровождая огромный живописный портрет Льва Троцкого собственной работы. Портрет вернулся в Россию, Анненков – нет. Осторожный человек, он официально не порывал с родиной, сохраняя советский паспорт и выражая лояльность к СССР. Но к концу жизни наступило полное прозрение, особенно после постановления о Зощенко, Ахматовой и журналах «Нева» и «Ленинград» (1946), и в 50—70-е гг. он неоднократно выступал против советской власти, против Советского Союза.

В качестве уполномоченного «Русской выставки», сопровождая 38 собственных работ, уехал в 1923 г. в Нью-Йорк Константин Сомов, и тоже не вернулся, несмотря на то, что с 1918 г. был профессором Петроградских государственных свободных художественных учебных мастерских, а в 1919 г. состоялась его юбилейная персональная выставка – и не где-нибудь, а в Третьяковской галерее.

Формально все они, как и Бенуа, эмигрантами не были, но в Советскую Россию возвращаться категорически не желали.

В эмиграции оказались не только некоторые «леваки»-авангардисты (к вышеназванным из наиболее известных можно добавить Давида Бурлюка, Ивана Пуни, соратников Малевича – Павла Мансурова и Хаима Сутина), но и большинство мирискусников. Как старшего (Александр Бенуа, Константин Сомов, Иван Билибин, Леон Бакст, Осип Браз и др.), так и младшего (Александр Яковлев, Василий Шухаев, Борис Григорьев и др.) поколения. Уехали весьма одаренные Сергей Судейкин и Мария Васильева, граф Андрей Ланской, Леопольд Сюрваж (Штюрцваге – обрусевший финн), Сергей Ястребцов (он же Серж Фера), Константин Терешкович, Филипп Гозиасон, Михаил Андреенко, Николя де Сталь, Лев Зак (единоутробный брат философа Семена Франка), Осип Цадкин, Александр Архипенко, Хана Орлова, Олег Цингер-младший, Дмитрий Бушен, Серж Поляков. В общей сложности – десятки талантливейших мастеров. Про писателей[239] , журналистов, театральных деятелей, артистов и музыкантов (один только Шаляпин с Рахманиновым и Стравинским чего стоили!), ученых и др. я здесь уж и не говорю.

Большинство уехавших относится к тем, на ком держится слава русского Серебряного века. Это были люди не только большого таланта и мастерства, но и высокой, рафинированной культуры. Им органически была противна советская власть и ее культурная революция, они не могли с нею сосуществовать, уживаться, работать на нее. Некоторые иллюзии и надежды, порожденные было эпохой НЭПа, быстро развеялись, ведь красный террор и политика уничтожения русской элиты и русской духовности продолжались фронтально и последовательно. Одними из последних, растеряв иллюзии и не в силах более выносить разочарование, уехали в 1927–1928 гг. Чехонин и Мансуров.

Так или иначе, факт остается фактом: в самой России бесценный Серебряный век закончился в начале 1920-х гг. вместе с выставками Союза русских художников и Мира искусства, а в Париже он еще продолжался вплоть до конца 1950-х. Но – увы! – оказывать влияние на русскую жизнь, русское искусство в России он уже не мог. Что тем потеряла художественная жизнь нашего Отечества? Что потеряли оторванные от родины мастера культуры?

Очень многое. В западной живописи XX века мы встречаем сегодня более десяти имен художников первого ряда, имеющих российское происхождение, – это все эмигранты первой волны. Правда, русских художников «Парижской школы» уже принято считать отрядом западного модернизма[240] , но происхождения-то российского, выделки отечественной у этих мастеров (кстати, очень дорогих; в России их целенаправленно собирает, например, один из основателей «Альфа-группы» банкир Петр Авен) не отнять. Русские советники и помощники были у прославленной Коко Шанель. Сергей Чехонин даже изобрел новый способ раскрашивания ткани. Многие работали художниками в театре для парижской, миланской Оперы, а то для Амстердама. Многие также в кино. Другие оформляли плакаты, библиофильские издания и многотиражные книги (Чехонин, Ремезов, Рожанковский, Лебедев, Алексеев, Шухаев, Сомов и другие). Один только Анненков оформил более сорока фильмов, делая костюмы и декорации, а в конце 1950-х гг. даже получил за это «Оскара» в Голливуде! Сегодня эти издания, эти рисунки театральных костюмов и декораций весьма ценимы эстетами, искусствоведами и коллекционерами, они стоят больших денег[241] . Не так давно князь Никита Лобанов-Ростовский продал собранную им на Западе коллекцию театральных работ (810 единиц) русских художников-эмигрантов за 16 миллионов долларов – причем в Россию, Константиновскому фонду. А ведь это лишь малая часть бесценного наследия, которое Россия тогда потеряла, а сегодня уже не в силах вернуть во всей полноте.

Далеко не бедствовали, имея большой спрос на свои работы, и другие художники: отец и сын Добужинские, Бушен, Зинаида Серебрякова, а еще в большей степени ее сын Александр, до глубокой старости заваленный заказами от европейской аристократии на оформление интерьеров. Работы русских художников (Григорьева, Анненкова и др.) приобретал, помимо частных лиц, даже один парижский государственный музей, сегодня ставший выставочным залом Сената. И т. д.

Продолжалась за рубежом и выставочная деятельность наших художников, в частности под маркой Мира искусства (последняя такая выставка прошла в 1927 г.). Но отголоска в России эти прекрасные мероприятия не имели никакого.

Цвет русской интеллигенции, сотни замечательных, талантливых людей, оказались изъяты несправедливой и жестокой судьбой из нашего, российского жизненного контекста. Причем именно так: не только из текущей, творимой у нас истории искусства, литературы и науки, но и – что гораздо печальнее и непоправимей – из нашей повседневной жизни, из русской среды. А это жаль, потому что таких людей не бывает много, это персоны штучной выделки, каждая из которых служила украшением общества. А в целом то была особая порода человеческая, которая проявилась в истории всего один раз и уже сошла со сцены. Новым поколениям, не заставшим ее образцов, сегодня даже трудно себе представить, да и невозможно объяснить толком, что это были люди иной породы, иной закалки. Другая культура чувств и мыслей, другое целеполагание, другой уровень образованности и понимания, другой образ жизни и общения. Такие люди в обществе – как витамины в организме, если их нет или слишком мало, человек может этого не сознавать, но на его самочувствии это непременно плохо скажется. Потери России от случившегося невозможно сосчитать, скалькулировать, эта рана у нас так и не зажила, она будет болеть всегда. В последние четверть века в Россию так или иначе возвращаются созданные русскими писателями и художниками в эмиграции произведения. Выходят книги, проходят выставки… Но самих-то этих людей, эту соль земли, не вернуть. И нас, тех, какими мы могли бы быть, если бы не потеряли их в послереволюционное десятилетие, тоже нет и никогда уже не будет…

Что же касается их самих, уехавших из России писателей и художников, то в каком-то смысле их отъезд был удачей: удалось сохранить жизнь, волюшку, а главное – свободу творчества, что было для них важнее всего. Удалось сохранить круг общения – «русский Берлин», «русский Париж» (они проводили выставки, встречи, собрания, диспуты, ставили спектакли, издавали газеты и журналы, устраивали детские летние лагеря и т. д.). Но…

Настоящей удачей для них было бы, воистину, если бы не состоялся Октябрь. Если бы им не пришлось уезжать. Если бы они могли жить и творить в России. Все-таки, не Париж, ведь, – родина русского Серебряного века. Вот признание из дневника Б. К. Зайцева «Дни» за 1939 г.: «В этом Париже мы жили и живем, но мы не дома. Прекрасен город Париж, многое от красоты и изящества его – общечеловеческое, все должны защищать Нотр-Дам, Лувр и многое другое… Город всемирный – что и говорить. Но Москва была наша, Кремль наш и любой извозчик-ванька, почесывавший в затылке, так же наш, как могилы собирателей Земли Русской в Соборе Кремля. Что же поделать, мы не у себя»[242] .

Какая уж тут удача…

Недаром Анри Труайя[243] говорил о судьбе «скорбных изгоев»: «Радуясь их истинно братскому одобрению, я тем не менее ощущал при разговоре с ними, что к этому одобрению примешивалась затаенная грусть: то была грусть больших мастеров, отторгнутых от своей аудитории. В моих глазах они были наглядной иллюстрацией трагедии творческой интеллигенции, оторванной от родной почвы… Лишившись широкой аудитории соотечественников, обеспечивших им в России реноме, они, казалось, внезапно утратили смысл существования… Они страдали, отлученные от русских просторов, от русских людей, русских облаков, тех русских разговоров, что некогда омывали их души, словно воды пловца. Как мечтать, как творить, если воздух вокруг не пронизан звуками родной речи?»[244] .

Каков же вывод из моего рассказа? Потеряли художники и писатели, инженеры и ученые, философы и богословы. Потеряла Россия. Это – навсегда вписано в счет Революции и той эпохе, которая наступила после и вследствие нее».

Итак – «за Россию и для России»: на этом сходилось большинство эмигрантов всех политических оттенков. Однако порой оные оттенки вырастали до значения водоразделов, недаром в среде эмигрантов говорили: «Три эмигранта – три партии».

Выше уже упоминались две главные эмигрантские газеты: «Последние новости» и «Возрождение», первая – демократически-республиканского, вторая консервативно-монархического направления. Первые считали вторых ретроградами, авторы четко разделялись по своим симпатиям и избегали сотрудничать в газете противного направления. А ведь были и другие политические ориентации, например – народные социалисты, левые эсеры: Н. Д. Авксентьев, И. И. Бунаков, М. В. Вишняк, В. В. Руднев, издававшие с 1920 по 1940 г. лучший общественно-литературный журнал «Современные записки». Наряду с ними встречались также правые эсеры, евразийцы, младороссы, анархисты… И даже бывший марксист Петр Струве, работавший, однако (правда, недолго), главным редактором «Возрождения» и издававший до войны еще другую замечательную газету – «Россия и славянство».

Порой политические страсти поднимались до высокого градуса, что могло повлечь за собой тяжелые, даже трагические последствия. Самый яркий пример – убийство В. Д. Набокова в 1922 г., своим телом заслонившего от смертельного выстрела лидера кадетской партии П. Н. Милюкова. Покушение на которого в ходе лекции в переполненном публикой зале Берлинской филармонии осуществили бывшие офицеры Русской императорской армии Петр Николаевич Шабельский-Борк (Попов) и Сергей Владимирович Таборицкий, считавшие Милюкова одним из главных виновников падения монархии и не простившие ему публичного разворота к сотрудничеству с советской властью. Вообще, на собраниях в адрес Милюкова, как и А. Ф. Керенского, нередко летели окрики и оскорбления, поскольку обоих числили, и небезосновательно, среди главных виновников катастрофы в Феврале 1917 г. Собственно, именно они-то и олицетворяли Февраль, так что кто-нибудь из бывших военных или читателей монархической газеты «Возрождение», например, мог прийти на вечер Керенского, чтобы прокричать: «Ты лучше молчи, дурак, это все из-за тебя!» Но можно было встретить и прямо противоположное отношение, поскольку февральские настроения доживали еще свой век в относительно массовом виде. И весьма многие сохраняли верность Февралю, как та же Зинаида Гиппиус, которая писала в 1921 г.: «Вся Россия, все ее громадное большинство, без различия классов… есть единый “союз февралистов”… А большевики – это лишь гроб, в который заколочена сейчас эта новая, февральская, Россия. О, она не умрет… Но чем дольше она лежит в гробу, тем страшнее встанет»[245] . Позднее, в 1922 г., она еще крепче добавила: «Как же нам не принимать нашу единую русскую революцию, начавшуюся в 1905 г. и завершившуюся победой в феврале – марте 1917 г.? Ее должны принять все, кто страдает от ее затмения, – великой смуты…»[246] . Создавшая в эмиграции Союз непримиримых (с советской властью), она продолжала, однако, придерживаться традиционных интеллигентских идеалов буржуазной демократии и влияла на свою немалую аудиторию сочувствующих. А Керенский прожил долгую – почти 90 лет – жизнь и пользовался уважением за морально-политическую поддержку СССР в годы войны[247] .

Принадлежность к тому или иному политическому лагерю, верность былым убеждениям не порождала непримиримую вражду и рознь в эмигрантской среде, не означала разрыва отношений. В конце концов, все они были в одной лодке, все разделяли общую судьбу и горький хлеб изгнанничества. Все понимали, что разрозненность их маленького и довольно замкнутого мирка не приведет к добру, так что старались сохранять взаимную терпимость, насколько возможно. Но… сберечь себя как диаспора, а тем более создать свой русский анклав, как это удается китайцам, вьетнамцам, арабам, армянам, евреям и др., русские за границей так и не смогли. Это оказалось глубоко несвойственно им как государствообразующему этносу России, чьей не только главной, но и единственной успешной формой самоорганизации является Россия как государство.

Конечно, сказалось и то обстоятельство, что эмигранты первой волны (и в первом поколении), по выражению Надежды Тэффи, «жили на чемоданах» – надеялись, что рано или поздно вернутся в Россию. Они не оседали на земле, не приобретали домов, квартир, не стремились интегрироваться в местную жизнь. Да и местная жизнь их не слишком принимала; огромный культурный потенциал эмигрантов лишь в незначительной степени оказался востребован заграницей. Русская богема в изгнании, великолепная сама по себе, вынужденно варилась в собственном соку, не имея достойного выхода ни на родину, в Советскую Россию, «Совдепию»-СССР, ни в местную – французскую, немецкую – культуру. А если и случалось международное признание ее заслуг, оно всегда отдавало политическим привкусом, как это было с присуждением Бунину Нобелевской премии. В одной из последних своих статей «Изгнание» (1971) Борис Зайцев писал: «Все же, в начале эмиграции в особенности, интерес к восточным пришельцам был у культурной и не крайне левой части французской литературы и интеллигенции. Наиболее ярко выступило это в присуждении Нобелевской премии русскому, Бунину, в 1933 г. Был и советский кандидат, Горький, с именем всемирным, чего у Бунина не было. Но Шведская Академия предпочла бесподданного эмигранта. В эмиграции русской это присуждение встречено было восторженно. Как бы “последние да будут первыми”».

Сегодня, после сокрушительного падения коммунистического режима и возвращения России на тот путь, с которого она сошла в Октябре 1917 г., политические водоразделы, отъединявшие русскую эмиграцию от материнской страны и материнской нации, разъединявшие ее самое за рубежом, потеряли былое значение. И мы, наконец, можем воспринимать духовное наследие эмигрантов в очищенном виде, в чем бы оно ни выражалось, безотносительно к политической позиции субъектов культуры – как абсолютную величину, не подверженную коррозии времени.

Но надо, к сожалению, признать, что срок, отпущенный эмигрантам первой волны на представительство русской жизни и культуры в мире, был невелик по историческим меркам, и он уже истек. По мере ухода в мир иной представителей этого феномена исчезал и сам феномен, потому что во втором-третьем поколениях потомки тех эмигрантов ассимилировались, растворились в инородной, инокультурной среде. Им уже нечего предложить нам от себя, разве что воспоминания о предках. Русские оказались не способны к диаспоральному бытию, русский анклав, островок старой, настоящей России, не состоялся, не сохранился, не устоял во времени. И мы можем получить представление о нем, только изучая памятники культуры, оставленные нам в наследство.

Приложение «ПРОЯВЛЯЯ БЕЗУМНУЮ ХРАБРОСТЬ…» ОПИСАНИЯ ПОДВИГОВ ИЗ НАГРАДНЫХ ЛИСТОВ БЕЛОГВАРДЕЙЦЕВ ПРИ ПРОИЗВОДСТВЕ В ЧИН. 1918–1920 гг.

ДОКУМЕНТЫ

РГВА. Ф. 39540 (Генерал-квартирмейстер штаба главнокомандующего Русской армии). Оп. 1. Д. 119 (наградные листы на офицеров и юнкеров воинских частей Добровольческой армии 1918–1920 гг.)

Л. 21. О производстве в прапорщики за боевые заслуги юнкера 1-й полевой тяжелой батареи Дмитрия Бубнова: «За нижеследующий боевой подвиг представляется к производству в прапорщики… 18 декабря 1918 г. под селом Ореховка Ставропольской губернии, исполняя должность орудийного фейерверкера, находящегося в резерве 2-го орудия, получив сообщение о наступающей с востока в прорыв части противника, по собственной инициативе выставил на позицию орудие и огнем своим до подхода нашей пехоты положил цепи противника».

«Имеющий образование средне-учебного заведения».

Л. 33. О производстве в прапорщики добровольца Г. Ф. Веселовского: «За время нахождения в полку участвовал во всех боях и походах против большевиков, был тяжело ранен и, не вполне оправившись от ран, вернулся в строй. Как боец и стрелок доброволец Веселовский вполне заслуживает просимого».

«Общее образование доброволец Веселовский получил в Высшем Начальном Училище (окончил курс) и кончил 2 класса сельскохозяйственной школы. Военное образование получил в отряде полковника Дроздовского, в который поступил 8 февраля 1918 г.».

Л. 38–39. О производстве в прапорщики добровольца Юрия Васильевича Антониади:

«Его Превосходительству Дежурному Генералу

Кубанского Казачьего войска есаул Козлов

№ 9 12 февраля 1919 г.

Г. Екатеринодар

РАПОРТ

Представляя настоящее письмо бывшего вольноопределяющегося (ун оф) партизанского отряда генерала Покровского, докладываю Вашему Превосходительству, что вольноопределяющийся Антониади состоял в моем распоряжении в бытность мою комендантом отряда ген. Покровского, действительно участвовал во многих боях, совершив первый Кубанский поход с Добровольческой Армией, чему я лично был свидетелем. Вместе с тем свидетельствую, что Антониади в боях у ст. Выселки в числе нескольких партизан под сильнейшим артиллерийским и пулеметным огнем противника принимал непосредственное участие в отбитии атаки большевиков, наседавших с северо-востока опушки ст. Выселки, а также принимал участие в исправлении взорванного красными железнодорож пути, благодаря чему представилась возможность вывезти остатки отряда и раненых. Полагаю также, что вольн Антониади, защищая интересы Кубани и Единой России, добровольно вступив в ряды русской армии, не будучи даже военнообязанным, так как состоит в подданстве одного из государств, стоящих в рядах наших доблестных союзников, вполнее заслуживает просимой им награды не только ради справедливости, но и корректности в отношении наших союзников, тем более, что его товарищи (вольноопр Красовский и Петренко) действительно произведены за этот же самый поход в чин прапорщика по моей же такой же аттестации».

Окончил 7 классов средне-учебного заведения за границей – «Американский колледж».

Л. 53–54. О производстве в прапорщики юнкера 2-го Линейного полка Кубанского казачьего войска Сергея Павловича Булыгина: «Юнкер Булыгин во время боев под станицей Вознесенской 4 октября 1918 г., будучи в цепи со взводом, по своей собственной инициативе бросился в атаку на окопы противника, которые были заняты полуротой «красных». Противник не выдержал атаки Булыгина и обратился в бегство, благодаря чему произошло замешательство среди «товарищей» на всем участке полка. Заметив это, полк перешел в атаку и сбил противника, который поспешно стал очищать станицу, вскоре занятую нашими частями. Своей лихостью и мужеством юнкер Булыгин способствовал общему успеху».

Присягу принес в 1918 г. Георгиевский крест 4-й степени. В походах Добровольческой армии с 9 сентября по 15 декабря 1918 г. (в этот день ранен в бою и эвакуирован на излечение).

Л. 144–145. О производстве в хорунжие прапорщика 2-го Волгского полка Терского казачьего войска Михаила Стрепетова, 08.11.1895 г.р.: «В бою 28 октября 1918 г., под станицей Бургустанской[248] , командуя полусотней, зашел в тыл противнику, перерезал дорогу через Бургустан на Ессентуки, произвел панику в тылу красных, чем заставил противника отступить на станицу Суворовскую. С бою было взято часть обоза и другая добыча… Участвовал в походах с 10 сентября 1918 г. по 12 января 1919 г. в отряде генерала Шкуро. Убит в бою под гор. Харьковом. Полковник Минаков».

Л. 151–152. О производстве в хорунжие младшего офицера прапорщика 2-го Волгского полка Терского казачьего войска Василия Скобцова, 27.02.1895 г.р.: «В бою 31 мая под гор. Купянском, командуя 2-й сотней, остановил в конном строю правый фланг красных и личным мужеством и храбростью увлекал сотню врубиться в ряды красных, при чем захватил до 200 пленников, 350 винтовок и 3 пулемета Максима».

Примечание командира бригады: «Отличный боевой офицер».

Л. 156. О производстве в хорунжие 1-го Терского казачьего полка прапорщика Петра Стрекозова, 02.06.1895 г.р.: «3 апреля 1919 г. в бою под с. Чердаклы, временно командуя сотней, прапорщик Стрекозов своим примером увлекал за собой подчиненных, в конном строю бросился в атаку, довел ее до удара холодным оружием; изрубил до 25 красных, обратив последних в паническое бегство. Отбил обозы с патронами, снарядами и другим имуществом и сам лично преследовал противника до темноты».

Л 353 об. О производстве в ротмистры штаб-ротмистра Сводного полка 9-й Кавалерийской дивизии штаб-ротмистра Владимира Лесеневича, 06.11.1893 г.р.: «В бою 29 марта 1919 г. под дер. Безымянной штаб-ротмистр Лесеневич, командуя правофланговым эскадроном и обнаружив энергичное наступление противника в обход правого фланга наших частей, по своей инициативе с криком “ура” первым бросился в контратаку на неприятеля, увлекая за собой эскадрон, последствием чего было беспорядочное отступление противника, и во время преследования его был ранен пулею в грудь навылет, продолжая командовать эскадроном продолжительное время. Все время боя штаб-ротмистр Лесеневич личным примером отменной храбрости увлекал эскадрон вперед, чем способствовал быстрому разгрому противника и закреплению за нами дер. Безымянной».

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 170

Л. 6–6 об. О производстве в сотники прапорщика 1-го Горско-Моздокского Генерала Круковского полка Терского казачьего войска Якова Васильевича Колесникова, 18.10.1898 г.р.: «Участвовал при обороне ст. Терской при движениях с Чечней и Ингушетией в сборной конной сотне станицы Терской с 20 марта по 10 июня 1918 г. Участвовал в борьбе с большевиками в партизанских отрядах полковника Барагунова с 23 июня по 1 августа 1918 г… Участвовал во всех боях с Чечней. Участвовал во всех боях 1-го Кубанского корпуса. Командуя временно 3-й сотней, был ранен в атаке на отходящие части красноармейцев. Ранен в грудную клетку с пробоиной в двух местах шестого ребра и повреждением легких… По выздоровлении прибыл в полк».

Из «казачьих детей Терского казачьего войска», окончил Высше-Начальное городское училище и 2 класса Терской войсковой учительской семинарии, Иркутскую школу прапорщиков.

Л. 37–37 об. О производстве в сотники подпоручика 1-го Горско-Моздокского Генерала Круковского полка Терского казачьего войска Александра Моисеевича Сыпченко, 13.08.1896 г.р.: «Участвовал в боях с чеченцами при натиске их на станицу Терскую и с ингушами при отражении их от станицы Вознесенской. При первом восстании против большевиков в Моздокском отделе с той же сотней участвовал в боях от Моздока до Куры».

Из «казачих детей Терского казачьего войска Моздокского отдела станицы Терской». Окончил полный курс учения в Моздокском Высше-Начальном училище и Телавскую школу прапорщиков.

Л. 79. О производстве в подхорунжие вахмистра 2-й сотни Лабинского полка кубанского казачьего войска Федора Григорьевича Неживенко: «6 октября 1919 г. при занятии местечка Ладыжино вахмистр Неживенко со взводом конницы под сильным пулементным огнем противника перешел в атаку на пулеметы противника, захватив три пулемета и 59 человек пленных петлюровцев, чем облегчил положение всей сотни и справа наступающей 6-й сотни 2-го Лабинского полка».

Казак станицы Михайловской Кубанской области. Георгиевский крест 4-й степени.

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 171.

Л. 79, 79 об., 81. О производстве в капитаны по техническим войскам летчика-наблюдателя (в офицерском чине поручика, затем штабс-капитана с 10.10.1914 г.) Николая Константиновича Кольбе, 16.10.1891 г.р.

На момент представления штабс-капитан Кольбе числился как машинист 1-й ст. эскадренного миноносца «Капитан Сакен» (бывшего 9-го Броневого Автомобильного дивизиона). «Срок выслуги чина капитана сокращается: за 30 часов боевых полетов… за 3 боевых выезда». В графе «Какое выполнение задания» числятся, к примеру: «боевая разведка и бомбометание, охрана фотографирующего самолета, отыскание неприятельских батарей, разведка тыла противника, фотографирование позиций противника» и т. п.

Л. 91–92. О производстве в штабс-капитаны поручика бронепоезда «Генерал Корнилов» Николая Новикова, 14.11.1895 г.р.: «За то, что в бою 26 февраля 1919 г., при взятии ст. Константиновки поручик Новиков, благодаря своей хладнокровности и энергии, несмотря на сильный артиллерийский обстрел неприятеля, быстро исполнял свои обязанности и приказания, благодаря чему был подбит бронепоезд “Роза Люксембург”, в который было до 8 попаданий, и броневик был взят нами и уведен в тыл. Кроме того метким огнем был подбит другой броневик “Вся власть Советам”, причем одним снарядом было разбито орудие, а второе орудие было разорвано своим снарядом и таким образом броневик был выведен из строя, благодаря чему была облегчена задача роте взятия ст. Константиновки».

Приложение к наградному листу подпоручика Новикова: «26 февраля 1919 г. противник занимал станцию Константиновку и Плещеевкку. Частям полка приказано с утра наступать с целью разбить эту группу противника. Наступление велось двумя колоннами. 1) Правая колонна 2, 8 и 9-й роты, бронепоезд “Генерал Корнилов” и два орудия 1-й легк. батар., 3-го лег. отд. Артиллерийского дивизиона. 2) левая колонна 2-го батал. Корниловского Ударного полка с двумя орудиями; две роты Белозерцев, 1 орудие, 3 легк. батареи и бронепоезд “Белозерец”. Со стороны противника действовал 11-й Сев. Украинский полк и части 15-го Сев. полка при двух бронепоездах и шести орудиях. К 14 часам станция Константиновка была оставлена пехотой противника вследствие обходного движения 2-й и 8-й рот, направленные со стороны Александрово в обход Константиновки с севера. Противник под губительным огнем нашей артиллерии и бронепоезда “Генерал Корнилов” бежал на Дмитриевку, бросая оружие; доблестный “Генерал Корнилов” метким огнем остановил бронепоезд противника “Роза Люксембург”, в котором было до 8 попаданий; команда бронепоезда пыталась подать вспомогательный поезд, но группа 2–8 роты уже отрезали путь между бронепоездом и вспомогательным противника, благодаря чему “Генерал Корнилов” спокойно подошел вместе со взводом 9 роты и взял “Розу” на буксир. Одновременно с сим огнем того же доблестного “Генерала Корнилова” второй бронепоезд “Вся власть Советам” был подбит, при чем одним снарядом было разбито орудие, а второе орудие было разорвано своим же снарядом. При своем отходе последний бронепоезд опять таки на группу 2-й и 8-й рот, которые преградили ему путь шпалами, и только по странной случайности поезд проскочил в тыл[249] . Таким образом разом у противника выведено из строя два бронепоезда. Преследование противника было приостановлено у Новоселовки, вследствие приказа».

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 192.

Л. 1, 1 об. О производстве поручика Корниловской юнкерской школы подпоручика Волкова в поручики с 4 апреля 1920 г.

«Начальнику Десантного отряда капитану 1-го ранга Машукову

Командир роты юнкеров Корниловской юнкерской школы, входившей в состав десантного отряда

12 апреля 1920 г. № 44. Г. Керчь.

РАПОРТ

Младший юнкер вверенной мне роты, подпоручик Волков во время десантной операции у города Геническа проявлял храбрость и мужество. Идя в цепи, своим спокойствием, твердостью и храбростью служил примером для юнкеров. Во время переправы на канале у города Геническа вел себя спокойно, помогал распоряжаться переправой и затем уже почти последним бросился в воду в одежде и благодаря тому, что нагнал лодку, переплыл на другой берег. Переплыв на другой берег, подпоручик Волков спокойно под огнем противника разделся, выжал свою одежду и затем, одевшись, двинулся дальше к деревне, где собрались юнкера.

Капитан (подпись)».

Л. 41. Наградной лист на прапорщика 5-го Кубанского пластунского батальона Александра Андреевича Борисова, 08.08.1898 г.р.: «В бою 11 октября 1918 г. при наступлении батальона на селение Кевсала Ставропольской губернии, командуя взводом 4-й сотни, который наступал на правом фланге батальона, обнаружил обходное движение неприятельской пехоты, угрожавшей, вследствие своего глубокого обхода, ударить в тыл батальону, по собственной инициативе с двумя отделениями двинулся навстречу обходившему противнику. Своим личным примером и храбростью увлек подчиненных вперед и благодаря энергичному и упорному наступлению – противник дрогнул и стал отходить. Находясь все время впереди цепей, прапорщик Борисов был ранен, и несмотря на тяжелое ранение продолжал руководить наступлением своего полувзвода и лишь после того, как обход был ликвидирован, отправился на перевязочный пункт. За такое умелое управление взводом и за лично проявленную храбрость, неоднократно подвергая себя явной опасности – полагал бы наградить чином штабс-капитана как представленного уже в чин поручика за выслугу в Добровольческой армии. Командир 3-го Кубанского пластунского батальона, полковник (подпись)».

Из дворян. Окончил 7 классов тифлисского реального училища и 2 года екатеринославского Горного института, 4-мес. Курсы Тифлисского военного училища.

Л. 47 об. О производстве в штабс-капитаны поручика 1-го Кубанского стрелкового полка Георгия Шмидта, 28.10.1890 г.р.: «20 декабря 1918 г. в бою у сел. Высоцкого, когда под угрозой глубокого обхода превосходного в силах противника полк отходил, поручик Шмидт, проявляя собой пример высокой воинской доблести и самоотвержения, удерживал отходящие цепи и в момент, когда среди отступающих началось замешательство, собрал под свою команду ближайшую часть отходящих стрелков и под убийственным артиллерийским, ружейным и пулеметным огнем повел их на угрожаемый фланг, где и занял позицию, удерживая наступающего противника, чем дал возможность остальным отходящим остановиться и закрепить за собой важный для обороны участок».

Мещанин, окончил полный курс Харьковского реального училища и 7 семестров Харьковского технологического института.

Л. 58. О производстве в сотники хорунжего 2-го Кубанского пластунского батальона 1-го Офицерского генерала Маркова полка Андрея Артюха, 29.11.1886 г.р.: «В бою 4 мая под ст. Грибовская хорунжий Артюх, будучи начальником команды разведчиков, получил задачу обеспечить правый фланг батальона. Благодаря его распорядительности и хладнокровию стремительная атака на правый фланг была отбита. Кроме того, команда разведчиков под начальством своего лихого командира, шедшего впереди, погнала противника и преследовала его до темноты».

Казак Кубанского казачьего войска (ККВ). «Образование: общее». Кресты Св. Георгия всех четырех степеней. Женат, четверо детей.

Л. 74. О производстве в сотники хорунжего 16-го Кубанского пластунского батальона Андрея Павловича Курасова, 15.08.1881 г.р.: «В бою 31 октября 1918 г. под деревней Татаркой (Ставропольской губернии) хорунжий Курасов, командуя сотней 5-го отряда обороны Кавказского отдела, состоя с сотней в прикомандировании к вверенному мне полку, первый во главе своей сотни занял при атаке гребень высоты укреплений позиции противника, несмотря на сильный пулеметный и ружейный огонь противника, и тем способствовал продвижению вперед других рот полка».

Орден Св. Станислава с мечами и бантом. Женат, четверо детей.

Л. 78 об. О производстве в капитаны поручика Корниловского ударного полка Ивана Григорьевича Дубровского, 22.12.1893 г.р.: «В бою 26 февраля 1919 г. у хутора Красного, командуя взводом роты, личной храбростью увлекая за собой людей роты, сбив противника с занимаемой им позиции, когда правый фланг роты стал отступать, остановил свой взвод и задержал противника, дав тем самым возможность перейти роте в контратаку и восстановить положение. В этом бою поручик Дубровский был ранен и из строя не выбывал, командуя взводом до конца боя».

Окончил курс в 4-классном Августовском городском училище и 3-месячный курс в Ораниенбаумской школе прапорщиков.

Л. 85 об. О производстве в капитаны подпоручика Ударного Корниловского полка Константина Вырова, 26.12.1895 г.р.: «В бою с большевиками 15 апреля 1929 г. у рудника Софиевского, когда ротный командир был ранен, принял командование ротой и, несмотря на сильный ружейный, пулеметный и артиллерийский огонь, бросился вперед, увлекая за собой людей роты, выбил противника с занимаемой позиции и захватил действующий пулемет и пленных, и тем решил участь боя – обратив противника в бегство. Вообще, находясь на фронте беспрерывно всю зимнюю кампанию и до сего времени, участвовал во всех бывших боях полка, проявляя безумную храбрость».

Сын чиновника г. Омска, окончил Омскую мужскую гимназию, 1-ю Иркутскую школу прапорщиков.

Л. 91 об. О производстве в штабс-капитаны поручика Ударного Корниловского полка Николая Гончарова, 09.10.1893 г.р.: «В бою под селением Голубовка Харьковской губернии 29 мая 1919 г., командуя двумя взводами пулеметов, вывел два пулемета вперед цепей и по своей личной инициативе сблизился с прикрывающими отходящие обозы противника, сбил их, нанеся противнику большие потери, чем способствовал, помимо общего успеха, захвату продовольственных обозов противника».

Окончил 4-классное Медвежанское городское училище. В походах Добровольческой армии с 15 июня 1918 г.

Л. 97 об. О производстве в поручики прапорщика Ударного Корниловского полка Федора Харченко, 11.06.1887 г.р.: «В бою под ст. Дебальцево Узловая, 3 марта 1919 г. противник обошел наш правый фланг. Прапорщик Харченко, командуя пулементным взводом, по своей инициативе выдвинул свой взвод во фланг наседающего противника и, нанеся ему большие потери, остановил наступление, чем дал возможность отступить нашим цепям в порядке и снова перейти в контратаку».

Из крестьян Черниговской губернии. «Выдержал испытание при Рижской городской гимназии». Дважды ранен большевиками.

Л. 103 об. О производстве в поручики подпоручика Ударного Корниловского полка Александра Евстратова, 09.03.1895 г.р. «За примерное мужество и храбрость и за умение ведения боевых операций в боях, начиная с 1 мая сего года по настоящее время».

Л. 115 об. О производстве в подполковники капитана Петра Викентьевича Бируля, 14.03.1887 г.р.: «3 апреля 1919 г. красные силою свыше полка при коннице повели наступление на экономию Пески и вытеснили оттуда нашу команду пеших разведчиков, которая отошла к ст. Юзово. Ст. Юзово занимала 3-я рота под командой шт. – капитана Бируля. Шт. – капитан Бируля, видя, что заняв Пески красные угрожают непосредственно важному юзовскому железнодорожному узлу и городу Юзовка, по собственной инициативе решил выбить красных из экономии, для чего выступил со своим отрядом со ст. Юзово. Разделив свой отряд, всего 80 штыков, на две части, один взвод послал в обход левого фланга противника, а сам с двумя взводами начал наступать на экономию Пески. Рота, подойдя к экономии, была встречена сильнейшим ружейным и пулеметным огнем при поддержке с левого фланга бронепоезда красных. Не видя результатов действий обходящего взвода, штабс-капитан Бируля с частью отряда решил атаковать противника и сам бросился вперед, увлек за собой всех и так воодушевил людей личным примером, что несмотря на упорное сопротивление красных и на то, что 3-я рота состояла из только что прибывшего пополнения, противник был выбит из экономии и начал в беспорядке отходить, бросая винтовки, пулеметы и снаряжение. Объединившись с обходящим взводом, шт. – капитан Бируля продолжал преследовать противника, выбил другую группу красных из деревень Марчевки и дер. Нетайловки, захватив пленных и пулеметы. В этих боях, благодаря отличнейшим маневрам, произведенным шт. – кап. Бируля, противник понес очень большие потери как пленными, так и снаряжением. Отличная работа боевого штабс-капитана Бируля, давшая много пленных, пулеметов, винтовок и снаряжения, была отмечена командиром корпуса, который в присланной телеграмме благодарил 3-ю роту за славное дело у экономии Пески.

Шт. – капитан Бируля во всех боях, командуя сначала взводом, а впоследствии батальоном, всегда отличался распорядительностью и храбростью, подавая собой пример подчиненным. За время нахождения в полку был неоднократно ранен и скоро возвращался в строй, не совсем оправившись от ран».

Сын мещанина Минской губернии и уезда, получил домашнее образование, окончил Виленское пехотное юнкерское училище, но в 1919 г. уже был капитаном и имел 5 орденов за ПМВ, в т. ч. Св. Анны с надписью «За храбрость».

Л. 127 об. О производстве в полковники штабс-капитана Белозерского пехотного полка Георгия Осадчего, 09.01.1889 г.р.: «Штабс-капитан Осадчий 19 марта 1919 г., командуя ротою и занимая позицию у ст. Авдеевка, несмотря на то, что противник превосходил как численностью, принуждая соседние роты , также несмотря на губительный артиллерийский и пулеметный огонь бронепоезда противника, находившегося в 60–30 шагах от его роты, не только остался с ротой на месте, но воодушевив личным примером роту, двинулся вперед, – и другие роты, уже отходившие, опять двинулись вперед, выбив противника из его позиции, и заняли ст. Авдеевку».

Потомственнй почетный гражданин Мариупольского уезда Екатеринославской губернии. Окончил полный курс Мариупольской Александровской гимназии. Имел два ордена за ПМВ. Л. 131: «Убыл из полка в 3-месячный срок по болезни 1918 г. января 1-го. Вследствие большевистского переворота в полк не возвратился. Прибыл добровольно в Белозерский батальон 2-го Офицерского стрелкового полка и зачислен на службу 1919 г. января 21-го».

Л. 134 об. О производстве в штабс-капитаны поручика Белозерского пехотного полка Семена Овечко, 30.01.1895 г.р.: «К чину капитана за то, что 19 мая 1919 г. у д. Авдеевки, командуя взводом 2-й роты и занимая позицию у ст. Авдеевским Депо под сильным огнем ружейн. и пулем. противника и огня бронепоезда, почему наши цепи отошли – повел сильно свой в атаку, сбил противника и занял ст. Авдеевку».

Из крестьян, образование: «права 2-го разряда». 3 ордена за ПМВ, в т. ч. Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость».

Л. 138. О производстве «за боевые отличия» в штабс-капитаны подпоручика Белозерского пехотного полка Иосифа Глобы, 02.09.1894 г.р.: «…за то, что 5 февраля 1919 г. со взводом разведчиков был выслан для задержания противника, обходящего левый фланг части… и позиции… были удержаны».

Из крестьян. При Владимирской мужской гимназии выдержал экзамен на звание учителя начального училища. Воевал на ПМВ, был взводным командиром и фельдфебелем батальонной команды конных разведчиков. Прибыл «по собственному желанию» в ноябре 1918 г.

Л. 142, 146, 150. О производстве в сотники хорунжего 4-го Кубанского пластунского батальона Ильи Ивановича Пейфасора, 19.07.1891 г.р.: «В бою под Шаблиевкой под ураганным артиллерийским и пулеметным огнем был послан ген. Марковым отыскать брод для переправы Первого Кубанского Стрелкового полка, что выполнено. 12 июня 1918 г.

Когда был смертельно ранен ген. Марков, с двумя разведчиками вынес тело ген. Маркова, за что был назначен в почетный караул сопровождать тело в Новочеркасск. 13 июня 1918 г.».

Из казаков. Окончил Кубанское Александровское реальное училище, Тифлисское военное училище (далее: в.у.) по 1-му разряду. Знак Кубанского похода 1-й степени. Ильской станицей избран атаманом станицы Ильской и членом Рады. Был ранен в руку, в живот, контужен в голову (л. 150). Молодая жена, два сына-близнеца Игорь и Олег, 03.02.1920 г.р.

Л. 151, 156–157. О производстве «за боевые отличия» в капитаны штабс-капитана 3-го Конного полка Алексея Васильевича Ралли, 17.03.1887 г.р.: «19 июня с.г. в бою под деревней Рубановкой шт. – капитан Ралли, командуя взводом, сохранял спокойствие духа, был распорядителен, лично сам обнаружил действующий пулемет противника, после чего приказал пулеметному взводу, в то время приданному ему, обстрелять неприятельский пулемет, что было удачно выполнено, чем противник был принужден очистить деревню Рубановку».

«Поселянин». Образование 6 классов реального училища.

Л. 157. О производстве в ротмистры штабс-ротмистра 1-го Гусарского Сумского полка 3-го Конного полка Павла Берга: «19 июня с.г. в бою под деревней Рубановкой шт. ротмистр Берг, командуя своим взводом, увлекая за собой подчиненных ему чинов спокойствием, распорядительностью и личным примером, зашел во фланг противнику и под действительным огнем обратил в беспорядочное бегство противника численностью до двух батальонов, чем дал возможность эскадрону занять деревню Рубановку без потерь в людях».

Л. 172. О производстве в штабс-капитаны поручика Воронежского корпуса Стрелкового полка Ивана Лутошкина, 31.08.1894 г.р.: «В бою 2-го марта 1919 г. под ст. Очеретино поручик Лутошкин показал себя хладнокровным и распорядительным офицером. За убылью командира взвода и половины стрелков участок взвода остался почти неприкрытым, противник, воспользовавшись этим, стал обходить и теснить наши цепи справа, но благодаря хладнокровию и распорядительности поручика Лутошкина, собравшего последних стрелков, положение было восстановлено».

Мещанин. Окончил 4-классное городское училище, 4-ю Петроградскую школу прапорщиков.

Л. 173, 177 об. О производстве в штабс-капитаны поручика 2-го Астраханского казачьего полка Павла Сукачева, 28.01.1985 г.р.: «В бою 12 апреля у с. Бараниковского, получив приказание выдвинуться с пулеметным взводом и задержать противника, занимающего село, мгновенным выездом на позицию и удачным обстрелом вступающей в село красной конницы значительно задержал ее продвижение, чем дал возможность вывезти обоз. Выехавший на позицию красный пулемет метким огнем его был приведен к молчанию. Далее, по собственной инициативе, способствуя пулеметным огнем атаке нашей конницы, пытавшейся отбить захваченные наши два орудия, прапорщик Сукачев, бросившись к ним, сделал по лаве красных несколько выстрелов на картечь и отступил только под давлением превосходных сил их. В бою 15 апреля у ст. Торговая прапорщик Сукачев прикрывал отступление, находился все время в арьергарде, причем был тяжело ранен пулей в голову».

Из дворян. Окончил Рижское реальное училище, Павловское в.у.

Л. 184 об. О производстве в поручики подпоручика 1-го Кавказского полка Кубанского казачьего войска Михаила Ивановича Соколенко, 1894 г.р.: «Прапорщик Соколенко, состоя на службе в 1-м Кавказском полку, все время находился в строю, участвовал во всех боях и перестрелках, 14 января был в бою под сел. Тютиным, находясь под сильным ружейным и пулеметным огнем, самоотверженно бросился в атаку, служил личным примером храбрости и мужества, увлекая вперед казаков, и довел их до удара холодным оружием и способствовал большому успеху, т. е. занятью села Приятное, где было отбито у противника 2 орудия, несколько пулеметов, масса оружия, обозы и несколько сот пленников».

Из крестьян Харьковской губернии. Окончил полный курс Варшавского реального училища, школу прапорщиков Западного фронта.

Л. 195. О производстве в штабс-капитаны поручика 2-го конного генерала Дроздовского полка Василия Шишы, 07.03.1888 г.р.: «Поручик Шиша во время боя под дер. Ряжки, командуя взводом в 16 человек, будучи послан мною в разъезд, по собственному почину зашел в тыл к противнику и, быстро развернув взвод в лаву, несмотря на превосходные силы противника (около 2-х полков), смело атаковал противника, не успевшего вполне развернуть свои силы, и произвел у него в тылу панику, чем и способствовал решительному успеху над ним».

Сын надворного советника. Окончил 2-ю Киевскую гимназию и Чугуевское в.у.

Л. 200 об. О производстве в капитаны штабс-капитана 9-го Казанского драгунского полка Сергея Лазарева: «За то, что в бою под д. Юшунью, 25 февраля с.г. [1920], воодушевляя драгун личным примером, дважды водил эскадрон в атаку на конницу красных и потеснил их. 29 февраля при взятии Перекопа, когда эскадрон попал под сильный ружейный, пулеметный и орудийный огонь, спешив эскадрон, повел в атаку на Перекопский вал и занял его первым».

Из крестьян. Поступил со 2-го курса юридического факультета Императорского Харьковского университета. Юрист.

Л. 202 об. О производстве в штабс-капитаны поручика 2-го Казанского драгунского полка Александра Владимировича Осташевского, 16.11.1878 г.р.: «За то, что в бою под Юшунью, 25 февраля с.г. [1920], видя сильный натиск красных на наш левый фланг, с тем, чтобы возвратить отбитые у них два пулемета, командуя взводом, атаковал значительно превосходящего численностью противника, чем дал возможность увезти отбитые пулеметы».

Из потомственных почетных граждан. Окончил Вифанскую духовную (!) семинарию, Тифлисское в.у.

Л. 205 об. О производстве в поручики подпоручика Отдельной сводной бригады 12-й пехотной дивизии Николая Ивановича Степанова, 01.08.1893 г.р.: «За бой 26 февраля 1920 г. у деревни Юшунь, что восточнее города Перекопа, командуя 2-м взводом 1-й роты и находясь под ураганным артиллерийским и пулеметным огнем, примером личной храбрости и самоотвержения, отбив кавалерийскую часть противника, зашедшую на левый фланг, и доведя дело до штыкового удара, способствовал занятию деревни Юшунь. За проявленную службу и беззаветную храбрость и за умение руководить взводом в бою, полагаю достойным награждение его чином поручика…».

Реальное училище Министерства народного просвещения и Коммерческие классы МНП, Горийская школа прапорщиков. Орден Станислава 3-й степени.

Л. 209–211. О производстве в поручики отличившихся при взятии Юшуни: 1) Отдельной сводной бригады 12-й кавалерийской дивизии подпоручика Петра Болеславовича Тхоржевского и 2) подпоручика Семена Похилько, 15.04.1882 г.р.

П. Б. Тхоржевский: «В бою 26 февраля 1920 г. у деревни Юшунь, что восточнее города Перекопа, командуя 2-м отд. 1-го взвода офицерской роты и находясь под ураганным артиллерийским, пулеметным и ружейным огнем, примером личной храбрости и самоотвержения увлек отделение вперед и довел людей своего отделения до штыкового боя, чем способствовал занятию деревни».

Имел Георгиевский крест 4-й степени, Георгиевскую медаль, орден Сербского короля Кара-Георгиевича (за храбрость).

Текст описания подвига С. Похилько аналогичен. Горожанин г. Измаила. Окончил коммерческое училище. Сыну 12 лет.

Л. 215, 222 об. О производстве в капитаны штабс-капитана 1-го Сводного пехотного полка Николая Венюкова, 20.03.1894 г.р.: «Участвовал в боях с большевиками с 21-го февраля по 12 мая. При взятии Ново-Николаевской станицы 7 мая и в бою при овладении с. Павлопулу [Павлополь Донецкой обл.] 9 мая, командуя ротой и находясь в цепи с солдатами, воодушевлял их, ведя энергично наступление, и выбил большевиков из селения своего участка, чем другим облегчил продвижение и отряду овладеть селениями».

Потомственный дворянин Рязанской губернии. Окончил Рязанское городское реальное училище, Виленское в.у.

Л. 232. О производстве в подпоручики прапорщика Сводно-стрелкового полка Бориса Горчакова: «В боях 3 июня 1919 г. у ст. Лозовой, 14 того же июня у г. Харькова и 17 июня у Богодухова прапорщик Горчаков, будучи начальником команды связи, лично под огнем проводил связь, чем способствовал единству действий отряда и успеху выполнения задачи».

Л. 262. О производстве в подполковники и переименовании в полковники штабс-капитана 42-го Якутского пехотного полка Михаила Дионисиевича Кузьминского, 02.09. 1891 г.р.: «27 и 28 июля у г. Конотоп Кузьминский, командуя 2-м батальоном Якутского полка, будучи окружен тремя полками красных в районе д. Швадроны Полтавской губернии, своей распорядительностью, мужеством, отвагою и примером личной храбрости воодушевлял роты, ловко маневрируя, разбил красных, вывел батальон из затруднительного положения, захватил около 600 пленных и большой обоз, имея в своем распоряжении не более 300 штыков. Поражение красных под д. Швадроны капитаном Кузьминским способствовало дальнейшему успеху правой колонны Полтавского отряда при овладении гг. Миргород, Лубны и Яготин».

Из почетных граждан Черниговской губернии. Окончил церковно-учительную школу, 2-ю Московскую школу прапорщиков. Ордена Св. Анны, 2, 3 и 4-й степеней, Св. Георгия 4-й степени, Св. Станислава 2-й и 3-й степеней.

Л. 275–276. О производстве в подполковники «за боевые отличия» капитана Александра Николаевича Янишевского, 10.03.1897 г.р.: «В бою под г. Белгородом 10 июня 1919 г., когда под сильным артиллерийским, ружейным и пулеметным огнем противника наши цепи остановились и залегли, было приказано командиром 1-го батальона поручику Янишевскому, начальнику 1-й пулеметной команды, выдвинуть 4 резервных пулемета. Поручик Янишевский, несмотря на сильный артиллерийский огонь противника, который бил на картечь по двуколкам[250] , установил по правую и левую сторооны полотна железной дороги по 2 пулемета и таким образом взял цепь противника под сильный перекрестный огонь. Цепь противника не выдержала и побежала, и таким образом, благодаря огню пулеметов, противнику не удалось взорвать железнодорожный мост, под который были подложены шашки. На мосту осталось и на дамбе более 30 трупов, не считая раненых и взятых в плен. За вышеозначенный подвиг прошу Вашего ходатайства о производстве поручика Янишевского в чин полковника (! Описка?) со старшинством с 10 июня 1919 г.»

В документах явная путаница. В действительности Янишевский был произведен 24 января 1920 г. в штабс-капитаны, а потом сразу же (!) в капитаны 25 января 1920 г.

Из крестьян Киевской губернии. Окончил Предмостно-Слободское высшее начальное училище, 1,5 курса на Киевских педагогических курсах, Киевское в. кн. Константина Константиновича в.у. по 1-му разряду. Имел солдатский Георгиевский крест 4-й ст., орден Св. Анны 4-й ст. (с надписью «За храбрость»).

Л. 285 об. О производстве в капитаны штабс-капитана Корниловского ударного полка Георгия Клименко, 11.04.1897 г.р.: «В бою под рудником № 8 17 апреля 1919 г., когда противник начал обходить наш левый фланг, одновременно наступая с фронта, 3-му батальону, занимавшему рудник № 8, было приказано отойти. К этому времени противник очутился в тылу наших цепей. Прапорщик Клименко, замещая начальника 3-й пулеметной команды, по собственному почину выдвинул своих три резервных пулемета во фланг противника и огнем из пулеметов, под сильным артиллерийским, пулеметным и ружейным огнем противника, выдержал четыре атаки его и дал возможность нашим цепям отойти на бугры в полном порядке».

Сын чиновника Варшавской губернии. Окончил курс в Киево-Печерской гимназии, Николаевское в.у. В 1918 г. был трижды ранен.

Л. 299 об. – 300. О производстве в капитаны штабс-капитана 4-го Копорского пехотного полка Льва Большакова, 10.01.1888 г.р.: «В бою 9 июня 1919 г., командуя 3-й ротой, атаковал противника, занимавшего позицию у сел. Крутой Лог; быстро выбив из этого села противника, стал преследовать; пройдя под сильным ружейным и пулеметным огнем сел. Крутой Лог, быстро выдвинулся на бугры, что севернее села, обратив противника в паническое бегство. В это время подошли свежие неприятельские части, численностью до 500 штыков, и атаковали 3-ю роту, – поддерживая атаку сильным артиллерийским огнем 4-х бронепоездов. Невзирая на губительный артиллерийский, ружейный и пулеметный огонь, шт. – капитан Большаков, увлекая роту личным примером мужества, перешел в стремительную контратаку и обратил противника в паническое бегство. Преследуя бегущего противника, шт. – кап. Большаков по личной инициативе ворвался на его плечах в сел. Разумное, занял его и вышел во фланг группе противника, ведшей наступление от этого села на наши части, чем заставил противника отступить к г. Белгороду. В ту же ночь шт. – кап. Большаков с 3-й ротой вызвался произвести разведку в тылу г. Белгорода и перерезать противнику дорогу на Курск. Подойдя на рассвете 10 июня к северной окраине Белгорода – Старый город, – атаковал во главе роты находящиеся там части 135-го Советского полка, увлекая роту примером личной храбрости и отваги, обратил противника в паническое бегство, который устремился в Белгород, произведя панику в городе в своих частях. Шт. – кап. Большаков, быстро заняв Старый город, выдвинул цепи по направлению к Белгороду и открыл сильный ружейный и пулеметный огонь по бронепоезду и эшелонам противника, а приданные к роте подрывники, по приказанию шт. – кап. Большакова, взорвали железнодорожный путь на Курск, что заставило эшелоны и бронепоезда противника быстро уходить на Сумскую ветку. Шт. – кап. Большаков оставался с ротой все время в Старом городе, ведя бой с противником до подхода остальных рот 1-го батальона. Чем способствовал батальону в выполнении задачи занять г. Белгород, который был занят батальоном почти без потерь».

Родился в Москве, из мещан. Окончил Московскую гимназию и юридический факультет Московского университета. Женат. Георгиевский крест всех 4-х степеней, Георгиевская медаль 4-й степени, орден Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом. Убит в бою с большевиками (л. 297), так и не дождавшись назначения.

Л. 303–304 об. О производстве в штабс-капитаны подпоручика, взводного командира команды пеших разведчиков Апшеронского Императрицы Екатерины Великой пехотного полка Ивана Иосифовича Маурагиса: «Участвовал в делах против горцев в Терской области с 18 апреля по 29 сентября 1919 г. и в Дагестанской области с 29 сентября 1919 г. по настоящее время… За отличие, оказанное в бою с повстанцами 4 ноября 1919 при занятии аула Кемах Дагестанской области, представляется к производству в чин штабс-капитана» (т. е. через ступень).

Описание подвига: «При подавлении восстания в Дагестане, частям вверенного мне полка было приказано 4 ноября 1919 г. занять укрепленный противником аул Кемах. Во исполнение сей задачи 4 ноября 1919 г. в 7 часов утра временно исполняющий обязанности начальника полковой команды пеших разведчиков подпоручик Маурагис под убийственным пулеметным огнем противника лихим налетом первым ворвался с вверенной ему командой в вышеназванный аул и после короткого боя повстанцы, оставив до тридцати человек убитыми, бежали из аула Кемах. В числе убитых оказалось несколько человек повстанцев из чинов их штаба, которые были в этом ауле. По взятии аула подпоручиком Маурагисом были представлены захваченные им ценные документы, печати и другие бумаги штаба повстанцев, которые впоследствии были сданы начальнику Дагестанского отряда. В этом бою потерь с нашей стороны не было, что всецело отношу на распорядительность и умелое командование подпоручиком Маурагисом». Подпись полковника, командира Апшеронского полка.

Л. 306, 308. О производстве в поручики подпоручика Сводного полка Кавказской Гренадерской дивизии Филиппа Ефимовича Осадчего, 13.11.1876 г.р.: «Во время боя 9 сентября в районе высоты 392, что севернее балки Сухая Мечетка, когда 3-я рота, попав под ураганный ружейный и пулеметный огонь противника, принуждена была залечь и несла от огня противника большие потери, подпоручик Осадчий, командуя взводом 3-й роты и видя, что рота терпит большой урон, презирая явную опасность для жизни, со своим взводом бросился в атаку на красных и принял на себя весь огонь, дал возможность 3-й роте и соседней с ней 4-й продвинуться вперед и выйти из сферы губительного огня и сбить противника. Во всех боях, начиная с 23 августа, подпоручик Осадчий проявлял беззаветную храбрость и распорядительность и все даваемые ему поручения выполнял точно и своевременно».

Из крестьян с. Любомирки Елисаветградского уезда Херсонской губернии. «Где воспитывался: грамотей». «В прапорщики произведен за боевые отличия в настоящую кампанию».

Л. 325 об., 331–332. О производстве в подполковники штабс-капитана Белозерского пехотного полка Николая Андреева, 23.12.1893 г.р.: «5 мая 1919 г. штабс-капитан Андреев Николай был представлен к производству в капитаны за боевые отличия.

В октябре 1919 г. мною по должности к-ра Белозерского полка шт. – капит. Андреев был представлен в подполковники за отличия, оказанные при взятии Чернигова. Представление это было затеряно, почему, пользуясь своим временным пребыванием в Севастополе, возобновляю вновь ходатайство о производстве шт. – кап. Андреева в чин подполковника.

Шт. – кап. Андреев, командуя батальоном в боях за Чернигов, примером личной храбрости и отличного управления, прорвал две укрепленные позиции большевиков и, развив удар, имея перед собой в 5–7 раз превосходные силы противника, разбил их и 28 сентября ворвался в Чернигов. По занятии Чернигова, Белозерский полк, зашедший глубоко в тыл красных, был в свою очередь атакован с тыла громадными силами большевиков, вследствие чего шт. – кап. Андреев с батальоном был мною вновь переведен с северного берега Десны на южный и брошен вдоль Киевского шоссе навстречу подходящим красным. Стремительным ударом шт. – кап. Андреев бил по частям подходящих большевиков, в результате чего в полной мере способствовал разгрому красных у Чернигова…

Генерал-майор Штейфан».

Л. 339 об., 340. О производстве в подполковники штабс-капитана Николая Козьмича Румянцева, 1894 г.р.: «7 февраля с.г. штабс-капитан Румянцев, имея под своей командой 11-ю и 12-ю роты, получил приказание выбить противника и занять станцию Мануйловка. Получив приказание, штабс-капитан Румянцев развернул роты в боевой порядок и на рассвете атаковал ст. Мануйловка и, несмотря на сильный артиллерийский, пулеметный и ружейный огонь противника, выбил большевиков численностью до 800 человек, занимавших таковую, ворвался на станцию, занял ее и открыл сильный ружейный огонь по двум бронепоездам, одному эшелону и подрывному поезду, стоявшим на путях у станции, одновременно с сим выдвинул часть одной из рот вперед за станцию, чем перерезал железнодорожное полотно. Бронепоезда, эшелон и подрывной поезд, обстреливаемые сильным ружейным огнем рот штабс-капитана Румянцева, начали один за другим в панике уходить со станции, но наткнувшись на перерезанную дорогу, столкнулись и потерпели крушение. Таким образом, задача, возложенная на капитана Румянцева, была выполнена им блестяще. За этот бой штабс-капитаном Румянцевым захвачено 6 пулеметов, 20 пленных и много вооружения и снаряжения, а поле было усеяно множеством трупов красноармейцев.

15 февраля с/г в бою под ст. Бароновской, когда наши части, под давлением во много раз превосходящего противника, стремившегося охватить наши фланги, начали отходить к ст. Депрерадовка, командир 12-й роты штабс-капитан Румянцев со своей ротой ударил во фланг обходивших большевиков, имевших до 6 рот, разбил их, и большевики, понеся тяжелые потери, бросились бежать. Этим лихим ударом штабс-капитан Румянцев способствовал восстановлению положения и занятию вновь ст. Бароновской.

21 февраля с/г большевики густыми цепями повели наступление на ст. Вергилевку. Под давлением превосходящих сил противника наши цепи начали отходить в направлении на ст. Боржиковка. Командир 12-й роты штабс-капитан Румянцев, выбрав момент, повернул свою роту обратно и бросился вперед, увлекая за собой людей роты, разбил противника и своим примером воодушевил соседние роты и заставил их перейти в контрнаступление, следствием чего противник был окончательно разбит и бежал до ст. Ломоватка, а ст. Вергилевка и сел. Еленовка вновь были заняты нами. В этом бою штабс-капитан Румянцев был ранен в голову».

Из крестьян Ржевского уезда Тверской губернии. Окончил курс реального училища с дополнительным классом и Павловское в.у. Имел 5 орденов за ПМВ.

Л. 346, 347. О производстве в подпоручики прапорщика Федора Баева, 04.02.1887 г.р.

Л. 405–406. О производстве в поручики подпоручика 25-го Смоленского пехотного генерала Раевского полка Федора Баева, 04.02.1887 г.р.

Л. 411 об. «За боевые отличия в бою 12 марта 1920 г., когда полку, отрезанному зелеными, пришлось пробиваться в ст. Крымскую на присоединение к своей дивизии, и где подпоручик Баев храбро и мужественно выполнял все возлагаемые на него задачи, чем способствовал блестящему выходу полка из создавшегося тяжелого положения и присоединению его к своей дивизии».

Из крестьян Воронежской губернии Коротоякского уезда. «Окончил сельскую земскую школу». Женат.

Л. 356 об. О производстве в подполковники капитана Митрофана Цапкова, 04.06.1891 г.р.: «К 14 часам 3 апреля противник подтянул крупные силы свыше 20 эскадронов конницы, которая охватила весь горизонт в 3–4 лавы, перешла в наступление на занятую нами дер. Адамань. Капитан Цапков, несмотря на губительный огонь 12 орудий противника, появляясь в более опасных местах роты, вносил спокойствие и твердость в рядах роты, дружными выдержанными залпами косившей ряды красных. В результате атаки противника были до самой темноты отбиваемы, и поле усыпано трупами людей и лошадей».

Из крестьян. Окончил Воронежское училище, Житомирскую школу прапорщиков.

Л. 361 об. О производстве в подполковники капитана 1-го Офицерского Стрелкового генерала Дроздовского полка Евстигнея Трусова. Подвиг описан примерно теми же словами, что и предшествующий подвиг М. Цапкова.

Из крестьян. Окончил 3-ю Саратовскую школу прапорщиков.

Л. 366 об. О производстве в подполковники капитана 1-го Офицерского Стрелкового генерала Дроздовского полка Петра Бикса, 20.09.1895 г.р.: «После высадки в Хорли полк двинулся по дороге под Адамань и к 12 часам 3 апреля подошел к последней. Части противника, занимавшие деревню, несмотря на неожиданность появления нашей колонны, встретили авангард сильным артиллерийским и пулеметным огнем. Капитан Бикс, командуя авангардом вверенной ему роты, стремительной атакой опрокинул красных и захватил 4-орудийную латышскую легкую батарею 1-го эстонского артиллерийского дивизиона с полной упряжкой и прислугой».

Потомственный гражданин Риги. Окончил 2-ю Иркутскую школу прапорщиков. Ранен, контужен.

Л. 370, 371 об. О производстве в подполковники «за боевые отличия» капитана 1-го Офицерского Стрелкового генерала Дроздовского полка Нила Васильевича Елецкого, 12.11.1893 г.р.: «При атаке нашими частями дер. Адамань 3 апреля с.г. по приказанию командира полка направил обходную колонну из двух рот в тыл к красным. Несмотря на губительный артиллерийский и ружейный огонь красных, с честью выполнил данную ему задачу, отрезав последний путь отступления красным, чем способствовал захвату 4 орудий латышской легкой батареи 1-го эстонского артиллерийского дивизиона».

Личный почетный гражданин. Окончил Ростовское среднее техническое училище, 2-ю Петергофскую школу прапорщиков.

Л. 376 об. О производстве в подполковники штабс-капитана 2-го Офицерского Стрелкового генерала Дроздовского полка Михаила Христофоровича Пуреля, 17.11.1890 г.р.: «За то, что он в бою с большевиками 4 апреля 1920 г., получив приказание занять офицерской ротой деревню Преображенка, при исключительно тяжелой для всей Дроздовской дивизии обстановке, под сильным артиллерийским, ружейным и пулеметным огнем, при значительном превосходстве сил противника, отбив конные атаки красной кавалерии, дважды тяжело раненный, умело руководил наступлением рот на большом участке и, понеся большие потери, занял д. Преображенка, чем дал возможность полку занять новые позиции, и держался на ней до получения приказания об отходе, получив таковое, вывел роту из боя; как уже представленный в капитаны, представляется в чин подполковника».

Сын личного почетного гражданина. Окончил Мелитопольское реальное училище, студент Санкт-Петербургского Политехнического института, Одесское в.у.

Л. 384. О производстве в поручики подпоручика Сводно-Добровольческого полка Ивана Григорьевича Родионова, 12.11.1896 г.р.

Окончил Белгородскую мужскую гимназию. Участник ПМВ. Георгиевский крест 4-й степени. Ранен в грудь и живот. Примечание командира полка, полковника: «Храбрец – 1-й руки. Отличный офицер. Смелый, честный офицер, который вел за собой своих солдат не под страхом, а перед любовью Родины. Усиленно ходатайствую о производстве в поручики».

Л. 397. О производстве в подполковники капитана 42-го Якутского пехотного полка Виктора Анкудинова, 08.11.1894 г.р.: «При ночном прорыве большевистского фронта в ночь с 25 на 26 сентября в районе гор. Козельца капитан Анкудинов, командуя 7-й ротой Якутского пехотного полка, получивши боевую задачу во главе роты переправиться через реку Остер у деревни Кривицкая в районе гор. Козельца, умелым распоряжением и личной храбростью подавал пример роте и ротой снял большевистские заставы по пути к городу, ворвался в город Козелец, обезоружил на улицах патрули, сбил охрану моста через реку Остер у гор. Козельца, чем дал возможность 1-му батальону ворваться в город без потерь и овладеть таковым. По точным данным, в гор. Козелец был гарнизон два пластунских полка, а в роте капитана Анкудинова 50 шт. Овладение гор. Козельцом дало и дальнейший успех по овладению гор. Остер и Черниговым. За самоотверженную боевую работу по занятию гор. Козелец ходатайствую о производстве капитана Анкудинова в подполковники».

Мещанин города Петрограда. Окончил 5-ю Петроградскую гимназию, Петергофскую школу прапорщиков. Женат на крестьянке.

Л. 443 об. О производстве в подполковники капитана 1-го Офицерского Стрелкового генерала Дроздовского полка Георгия Андреевича Станишевского, 23.08.1896 г.р.: «К 14 часам 3 апреля с.г. [1920] противник подтянул крупные силы свыше 20 эскадронов конницы, которая охватила весь горизонт в 3–4 лавы, перешла в наступление на занятую нами дер. Адамань. Подпустив противника на дистанцию до 150 шагов, подпоручик Станишевский, командуя пулеметной командой 3-го батальона, выдержанным огнем до наступления темноты отбивал конные массы красных, несмотря на губительный огонь 12 орудий противника и понесенные потери. Все поле было усеяно трупами людей и лошадей красных, и только наступившая темнота дала возможность остальным красным безнаказанно бежать».

Из дворян Минской губернии. Окончил 7 классов Мелитопольского реального училища. Умер от ран, не дождавшись производства в чин.

Л. 450 об. О производстве в штабс-капитаны поручика Александра Михайловича Бюро, 27.08.1896 г.р.: «На всем пути следования от села Адамань до дер. Преображенка колонна, находясь все время под сильнейшим артиллерийским огнем красных, была неоднократно атакована конницей красных, окружившей наши части с востока, севера и запада. Поручик Бюро, командуя пулеметной батареей в арьергарде колонны, личным примером увлекая подчиненных ему пулеметчиков, подпускал конные массы красных на дистанцию до 250 шагов и расстреливал их, чем обеспечил спокойное движение колонны от ударов с фланга и тыла».

Из дворян Таврической губернии. «Выдержал испытание на вольноопределяюшегося 2-го разряда при Херсонской 2-й гимназии».

Л. 463 об. (плохая сохранность, не все можно прочесть). О производстве в капитаны штабс-капитана 1-го Терского казачьего полка Ивана Монгловского, 23.07.1889 г.р.: «Поручик Монгловский, будучи начальником службы связи… явной опасностью для жизни, быстрыми и решительными действиями… под сильным артиллерийским, ружейным и пулеметным огнем имея… связь полка, а в решительную минуту в бою под гор. Купянском лично установил ночью связь с 1-й бригадой и Терской дивизией, наступающей с противоположной стороны города, чем способствовал благоприятному, решительному и крупному успеху наших войск. Благодаря установленной связи было окончательно сломлено сопротивление красных и обращено в бегство, и на плечах бегущего противника был взят город Купянск, в котором захвачены миллионные трофеи. В бою под гор. Харьков в тылу противника поручик Монгловский способствовал своим умелым действием под огнем противника, включился в провод противника и, выдав себя за советского командира, выпытал много секретного, ценного для дела, чем и способствовал реальному успеху дела полка… дер. ст. Солтов, поручик Монгловский переговорил с начальником обороны участка красных и просил доставить снаряды в дер., уже нами занятой, снаряды были в количестве 350 шт. доставлены и захвачены нами. В виду доблестного и самоотверженного исполнения своего служебного долга в боевой обстановке ходатайствую о производстве поручика Монгловского в чин капитана».

Был одновременно произведен в поручики и сразу в штабс-капитаны.

Из дворян г. Пятигорска. Три ордена, Георгиевский крест 4-й степени и медали.

Л. 483 об. О производстве в подполковники капитана Михаила Шевякова, 27.05.1882 г.р.: «В период боев с 24-го по 29-е февраля (вкл) 1920 г. в районе города Перекопа и прилегающей местности капитан Шевяков, командуя 1-м батальоном, всегда проявлял беспримерную храбрость, мужество и спокойствие, служа достойным примером для своих подчиненных; своим умелым, энергичным командованием батальоном даже в самые тяжелые минуты боев неоднократно спасал положение и достигал благоприятного исхода дела».

Из крестьян Тульской губернии. Окончил уездное училище.

Л. 489 об. О производстве в подполковники капитана 134-го пехотного Феодосийского полка Александра Ждановского, 24.03.1891 г.р.: «1) В ночь с 25 на 26 февраля 1920 г. в бою в районе хутора Бесчастного во время нападения противника капитан Ждановский, командуя двумя ротами, своей распорядительностью и находчивостью быстро восстановил порядок в ротах и своевременно открыл убийственный огонь по противнику, чем отразил его ночную атаку.

2) в боях 27 и 29 февраля 1920 г. за обладание г. Перекопом капитан Ждановский проявил стойкость и решительность в выполнении возложенной задачи; в трудные минуты под убийственным огнем противника, поддерживая дух солдат, капитан Ждановский первый бросился вперед, увлекая за собой цепь, что способствовало общему успеху дела».

Потомственный почетный гражданин. Херсонская мужская гимназия.

Л. 554. О производстве в генерал-майоры полковника Георгия Ивановича Тарасевича: «Полковник Тарасевич, командуя Отдельным Морским батальоном в упорных боях на Царицынском фронте под д.д. Черным Яром, Вязовкой и Солодниками, проявил отменное мужество, храбрость, умелое твердое руководство в успешном достижении поставленных ему боевых задач. Личным примером храбрости он с большим порывом поднимал бойцов в бой с во много раз превосходящим противником. 23 августа 1919 г., получив задачу атаковать д. Солодники в составе отряда покойного генерала Савельева, занять и выбить из деревни противника, воодушевив своих людей, двинул их в атаку, выбил и разбил 301, 302 и 303-й полки красных, захватив 1237 человек пленных, 9 пулеметов и многочисленные трофеи. Личным примером самопожертвования, проталкивая слабых духом бойцов вперед, пренебрегая всякую явную опасность для жизни и появляясь в аде артиллерийского, пулеметного и ружейного огня, под ним были в этом бою ранены и выведены из строя две лошади. В ночь с 7 на 8 сентября 1919 г., будучи с батальоном на правом берегу Волги, полковник Тарасевич, по частному почину, организовал нападение разведчиками батальона с переправой на левый берег Волги на деревню Капустин Яр, занятую противником и отстоявшую от позиции батальона на 18 верст в сторону на восток. Результатом решительной самостоятельности, умелой организации и смелого натиска была уничтожена телеграфная связь красных, снят и доставлен исправный телеграфный аппарат, захвачен важный военный комиссар Черкасов, произведена паника и выгнаны красные из названной деревни».

Сын подполковника. Окончил 6 классов Киевского кадетского корпуса.

Л. 574 об, 580. О производстве в подполковники командира 1-го батальона Симферопольского Офицерского полка капитана Константина Антоновича Стольникова, 09.05.1890 г.р.: «5 июня 1919 г., командуя 1-м батальоном Симферопольского Офицерского полка и имея определенную задачу занятия ст. Владиславовка, капитан Стольников стремительным ударом, несмотря на губительный огонь противника и значительный перевес в его силах, прорвал фронт красных, занял Ак-Манайскую укрепленную позицию и на плечах бегущего противника ворвался на ст. Владиславовка, очистил ее от отдельных групп красных и занял северо-западную ее окраину.

Будучи выдвинут далеко вперед и потеряв связь с соседним оставшимся 134-м Феодосийским полком, батальон должен был сдерживать натиск оправившегося противника, который, приведя свои силы в порядок и подтянув свои резервы, начал обходить фланг 134-го Феодосийского полка, который под давлением значительных сил красных начал было отходить. Капитан Стольников учел всю опасность создающегося положения, не имея в своем распоряжении резерва и не зная общего положения дел, ибо связь со штабом была потеряна, снял с занимаемой им позиции одну роту своего батальона и во главе ее, под губительным артиллерийским и пулеметным огнем противника лично повел роту в атаку, энергичным ударом опрокинул подходящие части противника, нанеся ему значительные потери, чем восстановил общее положение, дал возможность оправиться 134-му Феодосийскому полку и закрепить ст. Владиславовку. Будучи ранен пулей в бок и истекая кровью, капитан Стольников остался в строю и лично руководил боем. Только тогда, когда подошла соседняя часть, была налажена связь со штабом полка и выяснена общая обстановка, капитан Стольников, обессилев от потери крови, сдал батальон.

22 августа 1919 г., командуя тем же батальоном Симферопольского Офицерского полка и имея задачей занятие ст. Помощной, сильно укрепленной противником, капитан Стольников учел, что занять ст. Помощную можно только энергичным и смелым ударом. Развернув батальон, он впереди передних цепей и под ожесточенным огнем противника, стрелявшего по цепям прямой наводкой, повел батальон в атаку. Противник не выдержал стремительного удара и в панике бежал, бросив 2 пулемета. Батальон во главе со своим доблестным командиром капитаном Стольниковым занял ст. Помощную. Неожиданность и стремительность занятия ст. Помощной решило исход боя соседних частей, которые без сопротивления со стороны противника начали продвигаться вперед. Неоднократные попытки противника снова занять ст. Помощную благодаря энергии и смелости капитана Стольникова всякий раз разбивались о стойкость и доблесть батальона. Видя невозможность занятия ст. Помощной на этом участке, противник начал стягивать свои части против участка 49-го Брестского полка с целью овладения ст. Помощной с фланга. Не выдержав напора значительных сил противника, Брестцы начали отход, обнажая таким образом фланг 1-го батальона Симферопольско-Офицерского полка. Видя, что отход соседних частей повлечет за собой оставление нами ст. Помощной, капитан Стольников по личной инициативе во главе одной роты батальона перешел в атаку, опрокинул противника, нанеся ему значительный урон, чем восстановил положение и удержал ст. Помощную. К моменту перехода батальона в контратаку наша артиллерия снялась с позиций и начала уже отходить. Будучи охвачен с обоих флангов, капитан Стольников все же решился перейти в контратаку, увенчавшуюся полным успехом. Потери батальона около 200 человек».

Из мещан г. Плоцка. Образование домашнее, затем Одесское в.у.

ОПИСАНИЯ ПОДВИГОВ ИЗ НАГРАДНЫХ ЛИСТОВ БЕЛОГВАРДЕЙЦЕВ ПРИ ПРЕДСТАВЛЕНИИ К ОРДЕНУ СВЯТИТЕЛЯ НИКОЛАЯ ЧУДОТВОРЦА

ДОКУМЕНТЫ

РГВА. Ф. 40213 (Коллекция приказов Белой армии). Оп. 1. Д. 124-б

Л. 2.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ

СИЛАМИ НА ЮГЕ РОССИИ

№ 3502.

Гор. Севастополь. 1/13 августа 1920 г.

Награждается за отличия, оказанные в боях за освобождение Родины от врагов ее:

Орденом Св. Николая Чудотворца 2-й степени:

1-го Броневого автомобильного дивизиона, 1-го Броневого автомобильного отряда Командир боевого автомобиля «Капитан Лоран» подпоручик Сидоренко за то, что, участвуя в составе отряда броневых автомобилей в боях 29 июля сего года, проявил выдающуюся доблесть – ворвался на своей машине в д. Нижний Куркулак, атаковал 4-х орудийную батарею противника и перебил прислугу, захватив в плен 15 человек, немедленно обратил эти орудия по отступавшему противнику. Во время боя подпоручик Сидоренко и вместе с ним оба артиллериста были ранены, машина получила серьезное повреждение, но несмотря на это он продолжал добивать противника.

Подписал: Генерал ВРАНГЕЛЬ

Л. 73, 73 об, 74, 74 об, 75, 75 об, 76, 76 об, 77, 77 об.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО РУССКОЙ АРМИЕЙ

№ 3651.

Гор. Севастополь. 16/29 сентября 1920 г.

Награждаются за отличия, оказанные в боях за освобождение Родины от врагов ее, по удостоению Кавалерской Думы ордена Св. Николая Чудотворца:

Орденом Св. Николая Чудотворца 2-й степени:

Генерал-майоры:

Состоящий в распоряжении Донского Атамана бывший Начальник 2-й конной дивизии Василий Морозов за то, что в боях 19 и 20 июня 1920 г. против конной группы красных под начальством Жлобы, когда охваченные со всех сторон красные в отчаянии бросались в атаку на наши части, стремясь прервать окружающее их кольцо, он появлялся во всех угрожаемых местах и находясь под губительным ружейным и пулеметным огнем, лично руководил частями своей дивизии, ведя их в атаку, подавая пример доблести и самоотвержения и вызывая подчиненных на величайшие проявления героизма. При появлении большой колонны красной конницы, показавшейся из колонии Ландскрон, он встретил ее лихой атакой, лично увлекая за собой 2-ю бригаду, врубился в ряды красных и отбросил их на другие наши части, довершившие разгром красной конницы. В этом бою 2-я конная дивизия захватила: 23 орудия, 130 пулеметов, 700 лошадей, радиостанцию, канцелярию штаба корпуса, штаба дивизии и много других трофеев.

Командир 3-го стрелкового Генерала Дроздовского полка Владимир Манштейн за выдающиеся распорядительность и храбрость, проявленные во всех боях, начиная с Перекопа и по настоящее время, когда все действия руководимого им полка увенчались полным успехом, а также за то, что в бою 20 июня 1920 г. у колонии Гнаденгейм он, командуя полком, решительными и смелыми действиями своего полка разбил нерасстроенную конную группу противника силою до 3000 шашек, отходившую через колонии Моргенау-Гнаденталь на север, причем сам во главе конных разведчиков полка, презирая явную опасность для жизни, бросился с ними в атаку, врубился в ряды надвигавшейся лавы противника и совместно с ротами полка, на бегу развернувшимися в боевой порядок, отбросил конницу красных на другие наши части и тем способствовал окончательному ее разгрому. Во время атаки захватил одно годное для боя орудие.

Командир 1-го стрелкового Генерала Дроздовского полка, ныне Начальник Дроздовской стрелковой дивизии, Антон Туркул, за выдающуюся распорядительность, мужество, отличную храбрость и искусство, проявленные им во всех боях, начиная с перехода нашего в наступление у г. Перекопа и по настоящее время, причем полк, лично руководимый им с присущей ему энергией и решительностью, всегда проявлял выдающуюся доблесть, а также за то, что в бою 20 июня 1920 г. у колонии Александровка, направленный с полком наперерез коннице красных под командой Жлобы, пробивавшейся через колонию Тигервейде на север, смелыми и упорными действиями полка отбил несколько яростных атак противника, во время последней, наиболее настойчивой, лично руководя работой 1-го батальона, под огнем противника, увлекая за собой всех чинов полка, добился того, что устрашенная конница красных, понеся огромные потери убитыми и ранеными, бросив 6 орудий и пулеметы, в панике отхлынула на северо-запад, где и попала под огонь 2-го стрелкового Генерала Дроздовского полка и бронепоездов.

Полковники:

Командир 2-го Корниловского ударного полка Яков Пашкевич за выдающуюся распорядительность, мужество и храбрость, проявленные им с 25 мая по день его геройской гибели, во всех боях полка, которыми он руководил с исключительным самоотвержением, решительностью и искусством, а также за то, что в бою 20 июня 1920 г. в районе колоний Клефельд-Дихтефельд и Александркрон, когда 2-й Корниловский полк был выдвинут вперед, дабы помочь 3-й Донской дивизии, полковник Пашкевич быстро двинул два головных батальона на конную группу Жлобы, чем помог названной Донской дивизии перейти в наступление. Не обращая внимания на бросившуюся навстречу конницу, находясь на участке, простреливаемом насквозь с трех сторон, неся большие потери, упорно шел вперед во главе своего полка, отбил встречные атаки и своим движением разрезал конную группу Жлобы на две части. Когда отошедший оправившийся противник вновь перешел в наступление с фронта и в охват левого фланга, полковник Пашкевич стал во главе резервных батальонов и решительной контратакой отбросил противника и привел его в полное расстройство, чем положил начало окончательному его разгрому. В бою 15 июля 1920 г. у высоты 60,18 отбил все атаки противника, после чего сам перешел в решительную контратаку, во время которой был смертельно ранен и смертью героя на поле брани запечатлел свой подвиг.

Командир Литовского пехотного полка Александр Вуяченко за то, что в боях у города Мелитополя в конце мая и в начале июня 1920 г. он упорными боями, невзирая на крайне неблагоприятную обстановку на соседних участках и в тылу и на угрозу полного окружения, благодаря своей исключительной доблести и самоотверженному руководству подведомственными ему частями удержал за собой названный город и тем обеспечил успех наших действий в этом районе. В последующих затем боях 5, 11 и 21 июня благодаря выдающейся доблести и самоотверженному руководству полком удержал за собой м. Б. Токмак, невзирая на настойчивое стремление превосходных сил противника им овладеть.

Командир Таганрогского пехотного полка Александр Куявский за то, что в период с 6 по 23 июня 1920 г., занимая с полком позицию у дер. Эристовка, невзирая на настойчивые атаки превосходных сил конницы и пехоты красных, удерживал позицию, появляясь постоянно лично на наиболее угрожаемых участках и лично водя в контраратаки роты своего полка. В бою 16 июня лично ведя за собой левофланговые роты полка, он решительной контратакой опрокинул противника на всем фронте, восстановил наше положение, при чем были захвачены два действующих пулемета и пленные 5-го Латышского и 199-го советских полков.

Командир 2-го Донского конного полка Александр Ружейников за то, что в бою 26 мая 1920 г. у дер. Ново-Григорьевка и Павловка, зайдя с полком в тыл противнику, стремительно атаковал его в конном строю и, подавая пример отличной храбрости и бесстрашия, невзирая на численное его превосходство и губительный артиллерийский, ружейный и пулеметный огонь, довел атаку до удара холодным оружием, смял противника и обратил его в бегство, причем полком было захвачено 5 действующих орудий, из них 2 тяжелых, прислуга которых была изрублена, 2 исправных бронеавтомобиля, много пленных и другие трофеи.

Подполковники:

Брестского пехотного полка Лука Руссов за то, что в период боев с 7 по 11 июня 1920 г. у ст. Стульнево, после упорного боя с противником, занял вышеназванную позицию и удерживал ее, невзирая на настойчивые попытки противника овладеть ею. При этом 10 июня он, лично руководя 5-й и 6-й ротами своего батальона, решительной атакой отбросил противника, пытавшегося захватить наш сошедший с рельс бронепоезд «Офицер». Затем 11 июня он, лично руководя ротами своего батальона и подавая пример доблестного исполнения своего долга, дважды отбил настойчивые атаки красных и тем способствовал успешному выполнению возложенной на него задачи.

Командир 6-й конной батареи Федор Гумбин за то, что в бою 29 июня 1920 г. между селениями Черная Долина и Каховка под сильным огнем двух гаубичных и одной легкой батареи, мешавших продвижению нашего конного отряда, вывел галопом по открытой местности свою батарею, занял открытую позицию и, неся все время потери, вступил в состязание с неприятельскими батареями, привлекая на себя весь их огонь, быстро сбил неприятельские наблюдательные пункты, заставил замолчать их батареи, вследствие чего конный отряд имел возможность без больших потерь атаковать противника и отбросить его в беспорядке на м. Каховку.

Капитаны:

Белостоцкого пехотного полка Георгий Завгородний за то, что в бою 10 июня 1920 г. за деревню Вернерсдорф, будучи с батальоном выдвинут из резерва для поддержки частей первой линии, лично руководя головными ротами своего батальона, перешел в решительное наступление во фланг и тыл красных. Невзирая на сильный ружейный и пулеметный огонь, опрокинул противника и занял важнейший пункт его позиции, что дало возможность полку закрепить за собой деревню Вернерсдорф.

1-го танкового дивизиона Сергей Абрамович за то, что в бою 25 мая 1920 г. за овладение Перекопской позицией, он, командуя танком, наступая впереди Корниловскогот полка и невзирая на исключительно сильный огонь артиллерии противника и упорное сопротивление его пехоты, прорвал две линии его укрепленной позиции, захватил 4 орудия, пулеметы и зарядный ящик и продолжал преследовать бегущего противника до тех пор, пока попаданиями восьми снарядов в танк последний не был выведен из строя, потеряв пять человек ранеными.

Штабс-капитаны:

1-го танкового дивизиона Сергей Чапов за то, что в бою 25 мая 1920 г., командуя танком, под сильным огнем противника и невзирая на ожесточенное сопротивление латышей, прорвал первую и вторую укрепленные линии противника у села Преображенка, причем захватил одно орудие и несколько пулеметов, затем двинулся далее на артиллерийскую позицию противника. Когда танк остановился по пути для оказания помощи другому танку, навлекая на себя огонь всей артиллерии противника и когда на нем возник пожар, он вывел свою команду и расположил ее для прикрытия танка до подхода цепей своей пехоты.

1-го танкового дивизиона Иван Ремболович за то, что во время боев 25 мая 1920 г. за овладение укрепленной Перекопской позицией и деревней Первоконстантиновка, он, находясь на должности пулеметчика в танке № 346, выдержанным и метким огнем своего пулемета вносил расстройство в ряды противника, чем способствовал блестящему выполнению танком поставленной ему задачи. По овладении Первоконстантиновкой, при отбитии пятой контратаки, геройски погиб, смертью запечатлев содеянный им подвиг.

1-го Терского казачьего полка подъесаул Георгий Золотарев за то, что в бою 17 июля 1920 г. у колонии Гейдельберг самоотверженной и лихой атакой в конном строю во главе своей сотни он, невзирая на значительное превосходство в силах противника, занимавшего колонию, и перекрестный ружейный, пулеметный и артиллерийский огонь с фронта и фланга, ворвался в колонию и выбил противника, начавшего в беспорядке убегать из колонии, затем преследуя бегущих, не обращая внимания на потерю двух своих офицеров ранеными, настиг противника и захватил два пулемета, 200 пленных и другую добычу. Своею беззаветно лихою атакою помог Дроздовскому полку выполнить поставленную ему задачу.

Поручики:

Брестского пехотного полка Иван Шурыгин за то, что 10 июня 1920 г. у ст. Стульнево, когда противник начал целый ряд усиленных наступлений на наш сошедший с рельс бронепоезд «Офицер» с целью захватить его, он энергичной атакой во главе своей роты отбросил противника, подходившего уже к самому поезду, и в течение всей следующей ночи отбивал все попытки его к наступлению и тем дал возможность приступить к работам по поднятию бронепоезда. В бою 11 июня при наступлении на колонию Клипенфельд он своим хладнокровием и умелым руководством подчиненными ему ротами отразил конные атаки противника и, невзирая на ранения, остался в строю до тех пор, пока наши части окончательно не закрепили своего положения.

Брестского пехотнрого полка Тихон Настенко за то, что 29 мая 1920 г. во время боев за овладение ст. Мелитополь он, будучи выдвинут с командой пеших разведчиков для обеспечения левого фланга полка, невзирая на сильный пулеметный огонь с бронепоездов и цепей противника, бросился в атаку на часть противника, обходившего наш фланг, захватил действующий пулемет противника и обратил его огонь по отходящим частям красных и тем оказал существенную помощь полку в исполнении возложенной на него задачи.

Подпоручики:

Симфропольского пехотного полка Тимофей Кутепов за то, что 18 июня 1920 г. в бою у Гохсейма, когда Симферопольский пехотный полк при отходе на новые позиции оказался в крайне тяжелом положении и начал нести большие потери от наседавших пулеметов и бронеавтомобилей противника, он выдвинул свои пулеметы и на близкую дистанцию и огнем в упор заставил после сильного огневого боя оба броневика отойти назад. Затем огнем своих пулеметов остановил наступление цепей противника, чем дал возможность своему полку перейти в контратаку, обратить противника в бегство и восстановить положение.

13-й артиллерийской бригады Петр Гораин за то, что 15 июня 1920 г. в бою под местечком Б. Токмак, когда противник большими силами внезапно на рассвете атаковал наше расположение, он выдвинул свое орудие на близкую дистанцию и открыл огонь в упор по противнику. Невзирая на тяжелое ранение и большие потери в прислуге, продолжал поражать противника до израсходования последнего снаряда и пока сам не потерял сознание. Своей исключительной доблестью и самоотвержением дал возможность своей пехоте занять исходное для контратаки положение и отбросить противника.

1-го Танкового дивизиона Павел Завалиевский за то, что составляя команду танка «Грозный» в ночной атаке укрепленной позиции красных у селения Преображенка 25 мая 1920 г., наступая со своим танком впереди цепей 1-го Корниловского полка, невзирая на ожесточенный огонь всех батарей противника и крайнее упорство его пехоты, прорвал первую и вторую линии окопов и выдвинулся на место артиллерийских позиций красных, захватив четыре орудия и несколько пулеметов. Во время этого доблестного наступления прямое попадание неприятельского тяжелого снаряда в танк вызвало пожар и гибель машины, при чем, совершив геройский подвиг, он запечатлел его своей смертью.

1-го Танкового дивизиона Николай Кобзарь за то, что в бою 25 мая 1920 г. за овладение укрепленными позициями противника на Перекопском перешейке, невзирая на сосредоточенный огонь болшого числа батарей противника и большое число пулеметов, стрелявших бронебойными пулями, первый ворвался на неприятелтскую позицию, навел панику в рядах противника и тем способствовал успеху нашего штурма. В бою того же дня за деревню Первоконстантиновку первый ворвался в названную деревню, отбил четыре контратаки противника, во время пятой контратаки геройски погиб, запечатлев смертью содеянный им подвиг.

1-го Танкового дивизиона Александр Зехов за то, что в бою 25 мая 1920 г. у приморских садов атаковал крайний правый фланг укрепленной позиции красных, наступая перед 2-м Корниловским полком, он, несмотря на исключительно стойкое сопротивление латышей и ураганный огонь их противоштурмовых и позиционных батарей, овладел двумя линиями окопов. По занятии второй линии из-за отказа аппарата, качающего бензин, у него остановился мотор, вследствие чего неподвижно стоящий танк стал расстреливаться в упор батареями противника. Несмотря на тяжелое положение, подпоручик Зехов с полным самоотвержением, продолжая вести стрельбу из своих орудий и пулеметов, приступил к исправлению повреждений и через короткое время вновь двинул свой танк для исполнения возложенной на него задачи, чем оказал существенное содействие своей пехоте.

1-го Терского казачьего полка хорунжий Иван Бакин за то, что в бою 3 июля 1920 г. в колонии Вальдорф и селении Куркулак он по своему почину, во главе своего взвода, бросился в атаку в конном строю на пехоту красных, занимавших курган, опрокинул ее и обратил в бегство. Не давая опомниться противнику, настойчивым преследованием довершил его расстройство и взял 130 пленных. Своей смелой атакой вынудил противника, бывшего в значительно превосходящих силах, очистить всю позицию, которая и была занята нашими войсками почти без потерь. Невзирая на тяжелое ранение в грудь, продолжал увлекать за собой свой взвод, пока не потерял сознание от потери крови.

1-го Генерала Маркова пехотного полка младший урядник Александр Лысенко за то, что в бою 25 мая 1920 г. у дер. Спендиарова и Первоконстантиновки он, наступая со своим отделением, неожиданно обнаружил скрытно стоящий бронеавтомобиль противника, бросился на него и удачным попаданием ручной гранаты в открытый люк привел его в бездействие и тем дал возможность захватить его.

Подписал: Генерал ВРАНГЕЛЬ

Л. 85, 85 об, 86.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО РУССКОЙ АРМИЕЙ

№ 3683.

Гор. Севастополь. 4/17 октября 1920 г.

Награждаются за отличия, оказанные в боях за освобождение Родины от врагов ее, по удостоению Кавалерской Думы ордена Св. Николая Чудотворца.

Орденом Св. Николая Чудотворца 2-й степени:

1-го Танкового дивизиона капитан Зеленин Юрий за то, что, составляя команду танка «Грозный», в ночной атаке укрепленной позиции красных у селения Преображенка 25 мая 1920 г., наступая со своим танком впереди цепей 1-го Корниловского полка, невзирая на ожесточенный огонь всех батарей противника и крайнее упорство его пехоты, прорвал первую и вторую линии окопов и выдвинулся на место артиллерийских позиций красных, захвтив четыре орудия и несколько пулеметов. Во время этого доблестного наступления прямое попадание неприятельского тяжелого снаряда в танк вызвало пожар и гибель машины, при чем совершив геройский подвиг, запечатлел его своей смертью.

1-го Танкового дивизиона штабс-капитан Петрунин Владимир за то, что в бою 25 мая 1920 г. у деревни Спендиарова, командуя танком «Великая Россия» и находясь все время под ураганным артиллерийским и пулеметным огнем, прорвал две линии окопов укрепленной позиции красных. Продвигаясь далее и подходя к деревне Спендиарова, заметил подходящие резервы красных, готовящихся перейти в контратаку. Опасаясь, что красные могут ударить во фланг и тыл Марковцам и не видя своих частей ближе 3–4 верст, решил атаковать красных своим танком и, невзирая на губительный огонь в упор на 30–40 шагах из винтовок и пулеметов, врезался в боевой порядок красных, расстроил их ряды и принудил к отходу в беспорядке.

1-го Танкового дивизиона поручик Вяткин Федор за то, что при прорыве укрепленной позиции красных у селения Преображенка 25 мая 1920 г. он, находясь в танке «Дерзкий», метким огнем своего пулемета причинил сильное расстройство в рядах противника и способствовал блестящему выполнению танком поставленной ему задачи. Во время пожара танка, происшедшего от прямого попадания неприятельского снаряда, погиб, запечатлев смертью своей оказанный им геройский подвиг.

Подпоручики:

1-го Танкового дивизиона Кордубан Георгий за то, что в бою 25 мая 1920 г. за овладение Перекопскими укрепленными позициями противника, командуя танком № 342, невзирая на сосредоточенный огонь большого числа орудий противника, первый ворвался в неприятельскую позицию, привел в расстройство противника и захватил одно действующее орудие. Преследуя противника, первый ворвался в деревню Первоконстантиновку и решительнымии действиями своего танка помог 2-му Марковскому полку овладеть названной деревней и отбить четыре контратаки противника, значительно превосходившего в силах.

Отдельного конного Виленского дивизиона Кравцов Иван за то, что 4 июля 1920 г. при наступлении 13-й пехотной дивизии на местечко Б. Токмак, прорвался во главе разъезда в тыл расположения противника, разрушил железную дорогу в двух местах в районе Федоровка и Светлодолинская, чем отрезал путь отхода бронепоезда противника и воспрепятствовал подходу его ремонтного поезда. Затем, проникнув далеко в тыл к железнодорожному мосту через реку Молочная, снял с него подрывные снаряды, заготовленные противником для уничтожения моста в случае отхода, чем спас мост от разрушения.

Состоящий в 1-м Танковом дивизионе корнет Госочинский Леонид за то, что составляя команду танка «Грозный» в ночной атаке укрепленной позиции красных у селения Преображенка 25 мая 1920 г., наступая со своим танком впереди цепей 1-го Корниловского полка, невзирая на ожесточенный огонь всех батарей противника и крайнее упорство его пехоты, прорвал первую и вторую линии окопов и выдвинулся на место артиллерийских позиций красных, захватив четыре орудия и несколько пулеметов. Во время этого доблестного наступления прямое попадание неприятельского тяжелого снаряда в танк вызвало пожар и гибель машины, причем, совершив геройский подвиг, запечатлел его своей смертью.

Подписал: Генерал ВРАНГЕЛЬ

Л. 94, 94 об., 95

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО РУССКОЙ АРМИЕЙ

№ 3704.

Гор. Севастополь. 2/20 октября 1920 г.

Награждаются за отличия, оказанные в боях за освобождение Родины от врагов ее, по удостоению Кавалерской Думы ордена Св. Николая Чудотворца.

Орденом Св. Николая Чудотворца 2-й степени:

Штабс-капитаны:

1-го Танкового дивизиона Госочинский за то, что составляя команду танка «Грозный» в ночной атаке укрепленной позиции красных у селения Преображенка 25 мая 1920 г., наступая со своим танком впереди цепей 1-го Корниловского полка, невзирая на ожесточенный огонь всех батарей противника и крайнее упорство его пехоты, прорвал первую и вторую линии окопов и выдвинулся на место артиллерийских позиций красных, захватив четыре орудия и несколько пулеметов. Во время этого доблестного наступления прямое попадание неприятельского тяжелого снаряда в танк вызвало пожар и гибель машины, при чем совершив геройский подвиг, запечатлел его своей смертью.

1-го Танкового дивизиона князь Макаев Ираклий за то, что в бою 25 мая 1920 г. за овладение Перекопскими укрепленными позициями противника, пулеметным огнем своего танка вносил сильное расстройство в ряды противника и тем способствовал блестящему выполнению танком поставленной ему задачи. По овладению деревней Первоконстантиновкой, при отражении пятой контратаки, геройски погиб на своем посту, смертью запечатлев содеянный им подвиг.

1-го Танкового дивизиона поручик Менцендорф Владимир за то, что в бою 25 мая 1920 г. при овладении Перекопскою укрепленною позицией противника, командуя танком № 346 и наступая впереди цепей 1-го Марковского полка, невзирая на сосредоточенный огонь большого числа батарей противника, первым ворвался на неприятельскую позицию и захватил два действующих орудия. При овладении того же дня деревней Первоконстантиновкой танк был подбит снарядами противника, при чем поручик Менцендорф погиб, запечатлев смертью содеянный подвиг.

Подпоручики:

1-го Танкового дивизиона Завалиевский Петр за то, что составляя команду танка «Грозный» в ночной атаке укрепленной позиции красных у селения Преображенка 25 мая 1920 г., наступая со своим танком впереди цепей 1-го Корниловского полка, невзирая на ожесточенный огонь всех батарей противника и крайнее упорство его пехоты, прорвал первую и вторую линии окопов и выдвинулся на место артиллерийских позиций красных, захватив четыре орудия и несколько пулеметов. Во время этого доблестного наступления прямое попадание неприятельского тяжелого снаряда в танк вызвало пожар и гибель машины, при чем, совершив геройский подвиг, запечатлел его своей смертью.

1-го Танкового дивизиона Бабецкий Болеслав за то, что составляя команду танка «Грозный» в ночной атаке укрепленной позиции красных у селения Преображенка 25 мая 1920 г., наступая со своим танком впереди цепей 1-го Корниловского полка, невзирая на ожесточенный огонь всех батарей противника и крайнее упорство его пехоты, прорвал первую и вторую линии окопов и выдвинулся на место артиллерийских позиций красных, захватив четыре орудия и несколько пулеметов. Во время этого доблестного наступления прямое попадание неприятельского тяжелого снаряда в танк вызвало пожар и гибель машины, при чем, совершив геройский подвиг, запечатлел его своей смертью.

1-го Танкового дивизиона Беляев Борис за то, что составляя команду танка «Грозный» в ночной атаке укрепленной позиции красных у селения Преображенка 25 мая 1920 г., наступая со своим танком впереди цепей 1-го Корниловского полка, невзирая на ожесточенный огонь всех батарей противника и крайнее упорство его пехоты, прорвал первую и вторую линии окопов и выдвинулся на место артиллерийских позиций красных, захватив четыре орудия и несколько пулеметов. Во время этого доблестного наступления прямое попадание неприятельского тяжелого снаряда в танк вызвало пожар и гибель машины, при чем, совершив геройский подвиг, запечатлел его своей смертью.

1-го танкового дивизиона Демьяненко Петр за то, что в бою 25 мая 1920 г. у Первоконстантиновки, невзирая на огонь сильной артиллерии противника, он, наступая со своим танком впереди пехоты, способствовал овладению названной деревней и отбитию четырех контратак значительно сильнейшего противника. Во время пятой контратаки танк был разбит снарядами противника, при чем поручик Демьяненко смертью своей запечатлел содеянный им подвиг.

Подписал: Генерал ВРАНГЕЛЬ

Л. 98 об.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО РУССКОЙ АРМИЕЙ

№ 3712.

Гор. Севастополь. 7/20 октября 1920 г.

Командир 4-го авиационного имени Военного летчика полковника Козакова отряда полковник Шебалин Сергей, в ночь на 3-е октября 1920 г., во время налета неприятельской конницы на Б. Токмак, по личной инициативе немедленно подготовил самолеты для бомбометания и с рассветом, обнаружив неприятельскую конницу, пять раз вылетал со своим отрядом бомбить конницу противника, чем внес в ее ряды полное расстройство. За широкое понимание обстановки, неутомимую энергию и доблесть награждаю его орденом Святителя Николая Чудотворца 2-й степени.

Подписал: Генерал ВРАНГЕЛЬ

РГВА. Ф. 40213 (Приказы Главкома ВСЮР). Оп. 1. Д. 1714.

Л. 142.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ

СИЛАМИ НА ЮГЕ РОССИИ

№ 3089.

Гор. Севастополь. 30 апреля 1920 г.

… Учреждаю орден во имя Святителя Николая Чудотворца…

Подписал: Генерал ВРАНГЕЛЬ

Л. 180.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ

СИЛАМИ НА ЮГЕ РОССИИ

№ 3132.

Гор. Севастополь. 21 мая 1920 г.

Подписал: Генерал ВРАНГЕЛЬ

Л. 457.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ

СИЛАМИ НА ЮГЕ РОССИИ

№ 3502.

Гор. Севастополь. 5/18 августа 1920 г.

Награждается за отличия, оказанные в боях за освобождение Родины от врагов ее:

Орденом Св. Николая Чудотворца 2-й степени:

1-го Броневого автомобильного дивизиона, 1-го Броневого автомобильного отряда, командир броневого автомобиля «Капитан Лоран» подпоручик Сидоренко за то, что, участвуя в составе отряда броневых автомобилей в боях 29 июля сего года, проявил выдающуюся доблесть – ворвался на своей машине в д. Нижний Куркулак, атаковал 4-х орудийную батарею противника и перебил прислугу, захватив в плен 15 человек, немедленно обратил эти орудия по отступавшему противнику. Во время боя подпоручик Сидоренко и вместе с ним оба артиллериста были ранены, машина получила серьезное повреждение, но несмотря на это он продолжал добивать противника.

Подписал: Генерал ВРАНГЕЛЬ

Л. 452.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ

СИЛАМИ НА ЮГЕ РОССИИ

№ 3496.

Гор. Севастополь. 1/14 августа 1920 г.

Приказ мой от 26 мая 1920 г. за № 3241 надлежит читать в следующей редакции:

Награждается орденом Св. Николая Чудотворца 2-й степени:

3-го отряда 1-го дивизиона танков поручик Ярмолович за подвиги мужества и храбрости, оказанные им при атаке укрепленной позиции к северу от Сальково 25-го сего мая, когда он, командуя танком «Генералиссимус Суворов», атаковал неприятельскую батарею, захватил стрелявшее в упор орудие и, обратив его на отступающего противника, довершил картечным огнем его поражение.

Подписал: Генерал ВРАНГЕЛЬ

Л. 331.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ

СИЛАМИ НА ЮГЕ РОССИИ

№ 3313.

Гор. Севастополь. 10 июня 1920 г.

Награждаю 9-й конной батареи: Георгиевскими крестами за № 434009 бомбардира наводчика Яковлева Ивана Леонтьевича за то, что 6-го декабря 1919 г. в бою у селенья Вязовка во время прикрытия отступления пехоты под сильнейшим огнем неприятеля самоотверженно вел стрельбу по неприятельской артиллерии, чем дал возможность, по приведении в исправность изорванной амуниции и замене израненных и убитых лошадей, вывезти орудие, и за № 499278 бомбардира Демьянова Фому Васильевича за то, что 6-го декабря 1919 г. в бою у селения Вязовки, когда батарея, выехав под сильным артиллерийским огнем противника вперед нашей пехоты, заняла открытую позицию в 2 ½ верстах перед селением, будучи наводчиком, первый открыл огонь из орудия по противнику и после 3–4 выстрелов заставил неприятельскую прислугу бросить орудие и скрыться в селение.

Подписал: Генерал ВРАНГЕЛЬ

Л. 322.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ

СИЛАМИ НА ЮГЕ РОССИИ

№ 3302.

Гор. Севастополь. 8 июня 1920 г.

Награждаю Георгиевской медалью 4-й степени за № 629495 дочь генерал майора Козубского Марию Козубскую за то, что несмотря на целый ряд произведенных неприятелем обысков в период времени с 2-го февраля по 18 августа 1919 г. и пренебрегая явной опасностью для своей жизни, сохранила части полкового знамени Лейб-Гвардии 4-го стрелкового полка и затем передала таковые полку.

Подписал за Главнокомандующего:

Генерал-лейтенант ШАТИЛОВ

Л. 318 об.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ

СИЛАМИ НА ЮГЕ РОССИИ

№ 3294.

Гор. Севастополь. 22 июня 1920 г.

Награждается орденом Св. Николая Чудотворца 2-й степени начальник авиации В.С.Ю.Р. военный летчик генерал-майор Ткачев за то, что в боях с конным корпусом Жлобы, 18 июня в районе Мануйловки и Николаевки и 20 июня юго-восточнее Б. Токмака, во главе боевой группы самолетов, лично руководя ее действиями, атаковал и расстроил конницу красных, забрасывая ее бомбами, и, невзирая на убийственный огонь спешившегося противника, с явной опасностью для жизни, снижался до 15 метров и расстреливал красных из пулеметов.

В результате таковых действий самолетов, руководимых генералом Ткачевым, врагу нанесены громадные потери, противник неоднократным рассеянием его колонн был морально потрясен, и наступление красных замедлено; мы успели произвести перегруппировку и при самом активном содействии летчиков во главе с генералом Ткачевым нанесли решительное поражение основной группе противника[251] .

Подписал: Главнокомандующий, Генерал ВРАНГЕЛЬ

Л. 310.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ

СИЛАМИ НА ЮГЕ РОССИИ

№ 3283.

Гор. Севастополь. 6 июня 1920 г.

Награждаю Георгиевской медалью 4-й степени за № 830205 сестру милосердия Киндякову Антонину за то, что 3 и 4 апреля 1920 г. в бою под городом Геническом под сильным действительным огнем противника с явной опасностью для жизни, выказывая полное хладнокровие, беспредельное мужество и храбрость, перевязывала раненых, обадривая их своим спокойствием, благодаря чему некоторые из них после перевязки остались в строю.

Подписал за Главнокомандующего:

Генерал-лейтенант ШАТИЛОВ

Л. 280 об.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ

СИЛАМИ НА ЮГЕ РОССИИ

№ 3241.

Гор. Севастополь. 26 мая 1920 г.

Награждается орденом Св. Николая Чудотворца 2-й степени:

3-го танкового дивизиона подпоручик Любич-Ярмолович за подвиг мужества и храбрости, оказанный им при атаке укрепленной позиции к северу от Сальково 25 сего мая, когда он, командуя танком «Генералиссимус Суворов», атаковал неприятельскую батарею, захватил стрелявшее в упор орудие и, обратив его на отступающего противника, довершил картечным огнем его поражение.

Подписал: Главнокомандующий, Генерал ВРАНГЕЛЬ

Л. 262.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ

СИЛАМИ НА ЮГЕ РОССИИ

№ 3217.

Гор. Джанкой. 27 мая 1920 г.

В прорыве 25 сего мая неприятельских укрепленных позиций, преграждавших нам выход из Крыма, крайне тяжелую и ответственную задачу блестяще выполнили танковые и авто-броневые части.

Личный состав названных частей проявил в этой операции беспримерную доблесть, мужественно и честно выполняя свой долг перед Нашей Родиной.

Многие офицеры запечатлели свои подвиги – смертью храбрых.

Восхищаясь боевой работой могучих танкистов и лихих броневиков 1-го дивизиона танков и 1-го и 2-го Броневых Автомобильных дивизионов, я от глубины своего солдатского сердца приношу свою искреннюю благодарность офицерам и солдатам названных дивизионов.

Дай Бог здоровья и успеха в ратном деле – Вам, оставшимся в живых, и мир праху погибших за великое святое дело Спасения России.

Подписал: Главнокомандующий, Генерал ВРАНГЕЛЬ

Л. 238.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ

СИЛАМИ НА ЮГЕ РОССИИ

№ 3196.

Гор. Севастополь. 17 МАЯ 1920 г.

Награждаю Георгиевской медалью 3 степени за № 15020 сестру милосердия Реготунову Марию за то, что состоя ротным фельдшером в Отдельном Гвардейском отряде, в бою 1 апреля 1920 г. у высоты 7,1 под сильным и действительным огнем неприятеля перевязывала раненых.

Подписал: Главнокомандующий, Генерал ВРАНГЕЛЬ

Л. 126.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ

СИЛАМИ НА ЮГЕ РОССИИ

№ 3067.

Гор. Севастополь. 22 апреля 1920 г.

Награждаю Георгиевскою медалью 4-й степени за № 614588 сестру милосердия Реготунову Марию за то, что, состоя ротным фельдшером в Сводном батальоне Гвардейской пехоты, в бою 12-го марта 1920 г. все время находилась в передовых цепях и под сильным огнем противника перевязывала раненых.

Подписал: Главнокомандующий, Генерал ВРАНГЕЛЬ

Л. 78 об.

ПРИКАЗ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО РУССКОЙ АРМИЕЙ

№ 3653.

Гор. Севастополь. 16/29 сентября 1920 г.

Утверждая постановление Георгиевской Думы от 12/25 сентября сего года по вопросам, указанным ниже, приказываю:

1. Знаки ордена Св. Великомученика и Победоносца Георгия, пожалованные адмиралом Колчаком за отличия, оказанные в Гражданской войне, – не носить в Русской армии и, впредь до воссоздания Всероссийской власти не осуществлять связанных с ними преимуществ.

2. Указанные знаки отличия ордена Св. Великомученика и Победоносца Георгия – знаками ордена Св. Николая Чудотворца – не заменять.

3. Приказ Армии и Флоту от 3 июля 1917 г. № 26 – отменить.

4. Сохранить за офицерами, награжденными на основании сего приказа Георгиевским крестом или орденом Св. Георгия 4-й степени право ношения сих знаков отличия.

5. Сохранить за награжденными, на основании того же приказа, орденом Св. Георгия 4-й степени все права и преимущества, связанные с этим орденом.

Подписал: Генерал ВРАНГЕЛЬ

Кадеты в 1912 г. Борис Севастьянов – крайний слева

Кадеты Морского кадетского корпуса на практике.

Борис Севастьянов – сидит второй слева

Б. А. Севастьянов – кадет Морского кадетского корпуса, 1915 г.

Кадеты Морского кадетского корпуса на практике в кают-компании. В недалеком будущем – участники подпольной монархической организации. Борис Севастьянов – второй слева

Б. А. Севастьянов в парадном мундире мичмана, Крым, 1919 г.

Таисия Дмитриевна Забугина (в замужестве Севастьянова) – сестра милосердия. 1917–1919 гг.

Расчетная книжка сестры милосердия Общества красного креста Забугиной Т. Д. 1919 г.

Свидетельство о браке Севастьянова Б. А. и Забугиной Т. Д. от 31 декабря 1920 г. / 13 января 1921 г., Константинополь

Б А. Севастьянов после ареста. Бутырская тюрьма, 7 февраля 1931 г.

Объявление о розыске мальчиков 3–5 классов: Феодосия Борисевича, Сергея Чубарова и Сергея Соколова, бежавших из дому на фронт. 25 февраля 1919 г. РГВА

Объявление о розыске мальчика 15 лет Георгия Никитина, бежавшего из дому на фронт. 6 апреля 1919 г. РГВА

Объявление о розыске мальчика 13 лет Николая Феськова, бежавшего из дому на фронт. 13 мая 1919 г. РГВА

Объявление о розыске мальчика 14 лет Владимира Сорокина, бежавшего из дому на фронт. 5 июня 1919 г. РГВА

Приложение к наградному листу подпоручика Новикова. 1919 г. РГВА

Описание подвига подпоручика Маурагиса. 23.11.1919 г. Петровск-Порт. РГВА

Описание подвига поручика Шиша. РГВА

Фрагмент наградного листа подпоручика Волкова. РГВА

Наградной лист подпоручика Сидоренко. 5/18 августа 1920 г. № 3502

Приказ Главнокомандующего Русской Армии Врангеля П. Н. от 6/19 августа 1920 г. № 3505 об именовании впредь генерала Слащева Слащевым-Крымским. РГВА

Приказ Главнокомандующего Русской Армии Врангеля П. Н. от 24 августа / 6 сентября 1920 г. № 3560 о благодарности учащимся военных училищ и юнкерских школ за успехи в «борьбе с врагом за восстановление дорогой Родины». РГВА

Приказ Главнокомандующего Русской Армии Врангеля П. Н. 16/29 сентября 1920 г. № 3653 о ненаграждении орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия. РГВА

Наградной лист полковника Сергея Шебалина. 7—20 октября 1920 г. РГВА

Приказ Главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России Врангеля П. Н. от 25 апреля 1920 г. № 47/92 о производстве за боевые отличия мичмана Севастьянова Бориса в лейтенанты