Пролог

Моя история начинается с того, что я решила в одиночку отправиться в туристический поход по Пермскому краю. Ведомая желанием посетить природные достояния, я взяла двухнедельный отпуск на нелюбимой, но, к вялому счастью, высокооплачиваемой работы. Погрузила все необходимые принадлежности в старую «Пежо» серебристого цвета. И, преисполненная энтузиазмом, стартанула навстречу к лесным и горным приключениям.

Я и предположить не могла, что, засмотревшись на стаю мимо пролетающих птиц, запнусь о какую-то торчащую из-под земли корягу, покрытую мхом, и свалюсь прямо в глубокую расселину.

Говорят, что перед смертью вся жизнь пролетает перед глазами. У меня же случился этот миг иначе: возникло ощущение, как будто я села на аттракцион «Емеля». И когда он набрал нужную высоту, неожиданно исчезли все поручни, и я резко полетела вниз.

Это неописуемо кошмарное чувство, когда ты не можешь контролировать ситуацию. Когда исход от тебя не зависит. Когда понимаешь, что умрёшь, но всё равно пытаешься хоть за что-то зацепиться руками. А внутренности выворачивает от животного ужаса.

Но в какой-то момент, когда я почти достигла острого каменного пика, который целился мне прямо в череп, меня резко подхватило воздушным потоком, а следом швырнуло в тело.

Нужно ли упоминать, что в этот момент я поверила в душу и божественное вмешательство? Думаю, и так всё понятно.

Очнулась я, к своему настороженному удивлению, посреди какой-то заснеженной глуши. Причём, я только что гуляла по летнему лесу и «ловила» бабочек и птиц своим старым фотоаппаратом.

Это что-то невозможное. Нереальное. То, во что отказывается верить мой рассудок, от которого ещё не отцепилась паника.

Лютая вьюга, с кровожадным удовольствием обгладывающая неприкрытые участки моей кожи, настолько застелила обзор, что невозможно определить направление. Поэтому, обмотав голову и лицо обледенелой в некоторых местах шалью, коей у меня отродясь не было, я, проваливаясь по колено в сугроб, побрела куда глаза глядят.

Хорошо, что адреналин разогрел кровь, и я могу хоть как-то шевелиться. Хотя время от времени силы начинают покидать меня, и я ложусь на снег и перекатываюсь. Да, в какой-то мере этот метод облегчает мне путь. Но снег забивается мне за шиворот старой и потасканной шубы, которая тоже в некоторых местах покрылась ледяной коркой. И в затвердевшие от сильной стужи сапоги.

Мало того, что вся эта одежда, предназначенная скорее для Снежной Королевы, а не теплокровной особы, как я, стесняет мои движения. Так ещё приходится тратить время на то, чтобы дрожащими и почти не сгибающимися от промозглого холода руками вытряхнуть снег.

И наконец, когда я почти превратилась в ледяную статую, сопливым платочком помахав надежде, увидела вдалеке жёлтый свет.

Кое-как ускорив ход, я, превозмогая боль во всём теле, устремилась к своему спасению.

Подходя всё ближе, смогла различить, что этот свет льётся из старого и подгнивающего домика.

Время на то, чтобы обдумать, кому этот «сарай» может принадлежать, у меня совсем не осталось. Поэтому я подошла к двери и, с усилием взяв одну руку под локоть другой, начала колотить ею в дверь. А когда та самая преграда отворилась, явив мне недовольного бородатого мужчину, я потеряла сознание.

Дальнейшие события помню очень смутно: меня одолела болезненная лихорадка и жуткие реалистичные видения, в которых меня раз за разом силой берут какие-то мужланы в кожаных доспехах и длинных плащах. Они с восторженными выкриками и радостным смехом насилуют моё тело. Наносят увесистые удары, когда я сопротивляюсь. Вырывают волосы и сдавливают челюсть, когда я слишком громко кричу. А когда они достигают своей извращённой кульминации, залив моё лицо и бёдра омерзительным семенем, вышвыривают меня из кареты в снег и оставляют одну.

И когда я оборачиваюсь вслед уходящей толпе, отчётливо запоминаю одно — как на их красных плащах развивается эмблема золотого дракона.

Вот так, с пережитого в двойном размере ужаса и началась моя новая жизнь в незнакомом и негостеприимном для меня мире.

Я такого даже заклятому врагу не пожелаю. А может, и пожелаю. Время расставить всё по своим местам.

Глава 1 ЛИДА

— Проснулась, наконец, — донёсся до меня грубый мужской голос, полный раскатистого звучания, как только я пришла в себя и завозилась в постели.

Голова нещадно трещит, отдавая жгуче-режущей болью на глаза. Поэтому мне удаётся открыть их, наверное, только с пятой попытки. Открыть и… зажмурить что есть мочи, потому что мой персональный кошмар продолжается: я по-прежнему нахожусь чёрт-те где.

И я бы могла утешиться тем, что меня подобрал сострадательный лесник и унёс в свою сторожку, если бы мой взгляд первым делом не упал на маленькое окно, за которым… порывистый ветер гоняет снег.

А ещё одна преграда к моему освобождению от этих реалистичных галлюцинаций является то, что сидящий около моей постели мужчина заговорил со мной на совершенно незнакомом мне языке, отдалённо напоминающим… немецкий, норвежский или финский? Не могу сообразить.

Да и, по правде говоря, я всегда плохо разбиралась в языках: что в школе, что в университете кое-как сдала иностранные языки на четвёрку. И то в вузе её пришлось практически вымаливать, чтобы не лишиться стипендии. Зато я неплохо ориентируюсь в праве, экономике и искусстве. А особенно в фотографии: мои пейзажные и портретные снимки часто мелькают в модных журналах и на выставках.

Но то, что ещё никак не укладывается в моей голове — почему я понимаю этого высокого и широкоплечего мужчину с выраженными арабскими чертами лица. И говорю на том же языке, что и он. С трудом, но чётко «прокаркиваю» каждую букву:

— Где я? К-кто вы? — хватаюсь перебинтованными ладонями за саднящее горло. И только сейчас, когда захожусь в сильном приступе кашля, чувствую, как мои мышцы и кости истошно вопят от боли.

Такое ощущение, что меня хорошенько так избили. Толпой.

Это Лесник так постарался?

Хотя, зачем ему это делать?

Бессмыслица какая!

Если бы он меня избил, то наверняка не стал бы укладывать на единственную кровать в своей крохотной холостяцкой избушке. И уж тем более не счёл нужным тратить время и силы на меня.

Или… Череп в очередной раз пронзает острой вспышкой боли, а перед глазами раздражающим хороводом мелькают картины того, как меня насилуют. Раз за разом. Раз за разом… До тех пор, пока моя молитва к незримым богам не превращается в отчаянное желание собственной смерти.

Я дёргаюсь, когда Лесник подаёт мне глиняную кружку. Смотрю на него с ужасом, словно мой кошмар, который только что сплясал дьявольскую чечётку на моих нервах, ожил.

Но мужчина не отстраняется. Не задаёт вопросов. Просто ждёт, когда я оклемаюсь и приму отвар.

И его тактика срабатывает: я относительно успокаиваюсь и отпиваю мелкими глотками горькую жидкость. Судя по всему, лекарственную.

Или это отрава?

Ну нет же! Откуда во мне столько подозрительности? Если бы Лесник вздумал отправить меня к предкам, то не пустил бы даже на порог, оставив на съедение волкам или лютому морозу.

«Или он маньяк-убийца, — подвизгивает трусливая мысль, — и это его изощрённые методы: вылечить, втереться в доверие, а затем вновь сломать конечности. И так по кругу, пока вконец не помру».

— Лучше стало? — забирает кружку из моих подрагивающих рук и неспешно встаёт с табурета. Он как будто специально не совершает никаких резких движений, чтобы не напугать меня ещё сильнее.

Знает, что со мной произошло? Хотя это очевидно: на мне нет ни той шубы, подъеденной временем и молью, ни тех «одеревенелых» от холода сапог, а лишь тонкая сорочка. И когда ёрзаю на кровати, чтобы поудобнее сесть, чувствую на бедре и животе тугие повязки.

Однако, как случилось так, что я знаю об изнасиловании и тело отчётливо помнит о нём, но в то же время точно знаю, что это было не со мной?

Чертовщина какая-то…

И вообще, как при всей той чудовищной боли, которую испытываю, я смогла дойти до дома Лесника?

Похоже, всё дело в лёгком обморожении, пережитом ужасе и адреналине. Поэтому ничего не почувствовала. Но от этого всё равно не становится легче: такая мешанина в голове, что она сейчас попросту не выдержит и лопнет, как перекаченный воздухом шарик.

— Немного, — хриплю и морщусь от того, насколько незнакомо звучит мой голос. — Дай зеркало, — прошу, медленно напитываясь очередной паникой.

— Поверь, — как-то печально произносит Лесник, — тебе лучше этого не видеть.

— Дай. Мне. Зеркало. — Чеканю каждое слово и для убедительности всплёскиваю рукой, которую тут же кладу обратно на покрывало, потому что её пронзает болью.

— Как скажешь, упрямая, — хмыкает и, достав маленькое зеркальце из старого серванта, протягивает его мне.

То, что я вижу в потускневшем отражении, приводит меня в дичайший ступор. Оказывается, при всей той агонии, что оголодавшим зверем потрошит моё тело, даже не почувствовала, что один из моих глаз заплыл, а второй еле-еле «выглядывает» из-под прищура на собственное покалеченное отражение.

— Господи! — провожу по гладкой поверхности рукой в надежде, что оно сейчас пойдёт рябью и вместо тёмно-фиолетовых синяков, разбухшего до размера картофелины носа, раздутой и треснутой верхней губой покажет мне совершенно иную картину. Далёкую от этих неузнаваемых мне реалий.

Перевожу шокированный и полный жалости к самой себе взгляд на длинные и тонкие пальцы и отмечаю, как на некоторых с корнем выдраны ногти. Видимо, это ещё одни последствия моего сопротивления. Нет. Не моего. Потому что я сразу бы узнала очертания своего лица. Тем более голос, который слышала на протяжении всей своей тридцатичетырёхлетней жизни. А также короткие полные пальцы с длинными ногтями и шикарным маникюром от моего любимого мастера.

— Кто я? — всхлипываю. Хотя далеко не в моём характере сопли распускать. Я даже после смерти родителей держалась молодцом. Неужели моя-чужая-беда настолько меня сломила?

Вместо ответа Лесник протягивает мне витой браслет с золотым драконом.

Непонимающе смотрю в глаза цвета горького шоколада, обрамлённые густыми ресницами.

Лесник тяжело вздыхает каким-то своим неутешительным мыслям и, присев на табурет, поясняет:

— Должно быть, ты из королевской семьи, — кивает на браслет. — А исходя из последних новостей, Лиада из Гнезда Серебряных Драконов, наследница короны, которую недавно отправили в монастырь.

— Чего? — неверяще смотрю на серьёзного бородатого мужчину лет сорока, который втирает мне… какие-то детские сказки.

Происходящее попросту не укладывается в моей больной голове. Такое впечатление, что я растеряла все своим мозговые извилины и враз стала той, что упорно пытается протолкнуть круглый кубик в квадратную прорезь. И искренне не понимает, почему он в неё не влезает.

Лесник вновь тяжело вздыхает, складывает свои тренированные руки, покрытые редкими чёрными волосками, на широкую грудь, и скучающим тоном спрашивает:

— Что из последнего ты помнишь?

Поджимаю губы, настолько это вообще возможно при моих травмах лица. И раздумываю, а стоит ли ему рассказывать о том, что я сперва гуляла по лесу, запнулась об корягу, свалилась в расселину, а затем очнулась посреди сугроба и, как выяснилось впоследствии, в чужом мне теле⁈ Ну уж нет! Даже в моих мыслях это звучит настолько абсурдно, что самое время ставить психиатрический диагноз.

А что, если я на самом деле в коме, а боль в теле — это последствия того, что я упала?

Но… Тогда по какой причине подсознание упекло меня в другое тело? И почему всё выглядит настолько реалистично? И… и… Святая Изольда Арсеньевна (это моя бывшая свекровь)! Я сейчас с ума сойду от количества вопросов, которые, как не знающие отдыха муравьи, копошатся в моей голове.

— Похоже, я сошла с ума, — проговариваю, как мне кажется, с максимально тупым выражением лица. — Это не моё тело. Не мой голос. Не мой край.

В моём голосе звучит такая безнадёжная безнадёга, что впору отпевать покойников. Однако Лесник воспринимает мою реакцию по-своему:

— Видно, ты получила сильную травму головы. — Да уж, как деликатно он описал мою-не-мою «проблему». — Ты хоть понимаешь, где мы сейчас находимся?

— Нет, — качаю головой, чувствуя, как моё тело поглощает усталость. И совершенно неожиданно для себя проваливаюсь в сон. Точнее кошмар, в котором меня раз за разом придавливают к кожаной обивке сидения в той карете, ставшей для меня персональной обителью пыток.

Глава 2 ЛИДА

Моё изувеченное кровоподтёками, порезами и переломами тело «оживает» к концу третьей недели. И то только благодаря отменным навыкам врачевания Лесника, или как он представился передо мной на следующее утро, А́рмон. Просто Армон: без титулов и других добавочных имён, вроде «из Гнезда Вороньего». К слову, он действительно мне напоминает ворона. Ну или падшего ангела: у этого серьёзного и весьма молчаливого мужчины коричневато-чёрные волосы, кустистые брови вразлёт, прямой длинный нос с едва заметной горбинкой и острым кончиком. Тёмные глаза, в которых порой отражается мрачная бездна. И густая борода, из-под которой выглядывают небольшие губы.

С первого взгляда мой спаситель выглядит высоким и стройным, что, собственно, и вызывает у меня определённые ассоциации. И внешность у него соответствующая: в нём есть что-то от сирийских и итальянских корней. По крайней мере, в моём представлении, которое ещё не до конца перестроилось на «дивный» новый мир.

Да, новый мир. Мне понадобилось полторы недели, чтобы уложить это в своей голове.

Всё началось с неизвестного для меня языка, который впоследствии оказался левра́тским. После я «познакомилась» со своим телом, которое на самом деле принадлежит наследнице короны. Затем в мои руки попала книга о мироустройстве, которую дал мне Армон, чтобы пробудить мою память.

Всё же я решила утаить, что я на самом деле попаданка, которая совершенно невообразимым способом переместилась с планеты Земля на… Зиму. Да, этот мир носит такое странное, но в то же время вполне логичное для меня название. Возможно, если бы я разговаривала на другом языке, а не на русском, для меня оно было бы диковинным. А так, Зима она и здесь зима: все её семь огромных материков и два больших острова покрыты снегом и льдами.

Здесь есть только один сезон года — зима. И сутки делятся на вечер и ночь. Точнее, они не делятся. Это я уже похозяйничала и дала некоторым явлениям привычные для меня названия. Местные же просто называют время, например, час саблезубого тигра, мамонта, чёрного волка. Правда, я ещё сама не до конца разобралась с этим, но знаю, что есть сорок четыре обозначения каждому часу.

Кроме того, у них нет наименования дней. Зато есть название для каждой недели, которая длится не семь, а двенадцать дней. И каждого месяца, коих у них пятнадцать.

А год у них обозначается практически так же, как и у нас. К примеру, сейчас четыре тысячи пятисотый год, вторая эпоха господства Гнезда Серебряных Драконов.

Так что, я не абы кто, а представительница правящего клана.

Я с превеликим удовольствием похвасталась бы ещё тем, что во мне течёт драконья кровь. Но, увы и ах. Этой «уникальной» особенностью наделён каждый. За исключением птиц, млекопитающих, пресмыкающихся и рыб. Хотя, если посмотреть с биологической точки зрения, то драконы, коими себя гордо кличет народ, тоже отчасти пресмыкающиеся. Правда, от драконов у них одно название.

Конечно, они обладают гораздо большими способностями, чем обычный человек. Но всё же не способны оборачиваться в настоящих крылатых драконов, о чём я когда-то читала в своих любимых фэнтези-романах. Ну, как неспособны… Скорее утратили это умение, когда начали смешиваться между собой: золотые с серебряными, серебряные со стальными, железными, бронзовыми, медными. И так по кругу. В разной комбинации.

Вокруг этого ходит множество слухов, но так никто и не пришёл к единому мнению. Кто-то говорит, что это божья кара за непрекращающуюся делёжку территорий и власти. Кто-то — опять же наказание богов за кровосмешение. А кто-то — проклятием, которое наложили Верховные Боги, или как написано в книге по мироустройству, Боги Первого Круга, чтобы не допустить создание новых видов. Так сказать, чтобы над высшими существами не появились другие высшие.

Однако это мало объясняет не только неспособность обращения, но и само вырождение магии: в этом мире магическим даром обладают лишь единицы. И все они чистокровные представители своего вида. Остальные же (их называют «смески») не имеют таланта к магии.

По сути, здешний народ — это те же люди, только со сверхспособностями.

— Нашла что-то? — первое, что озвучивает Армон, как только заходит в хижину.

— Нет, — отвечаю с грустью в голосе и откладываю книгу на тумбу. Мне даже не приходится разыгрывать печаль, потому что сейчас только она у меня и есть. Я скучаю по своим привычным реалиям: по современной медицине, фотоаппарату, какао и машине, на которую откладывала десять лет. А ещё мне очень не хватает телефона, музыки и сладостей. Особенно турецких. Стоит только представить халву, пишмание или пахлаву — слюни в три ручья текут.

Видимо, организм так просит восполнить потерянную кровь. Ну, или нервы.

— Кисло, — комментирует Лесник то, что моя память так и не вернулась ко мне.

Наблюдаю за тем, как он стряхивает с себя снег. Ставит ведро с весьма неплохим уловом около небольшой печки, расположенной в дальнем углу комнаты. И вешает одежду на крючок у двери. Там же оставляет сапоги и надевает вместо них тёплые валенки.

Несмотря на то, что он несколько часов назад топил печь, в помещении стало уже довольно прохладно. Да так, что даже меня под четырьмя одеялами, шерстяной кофте и в носках пронимает.

Может, конечно, всё дело в том, что я та ещё мерзлячка. Прямо как Белла из «Сумерек»: не люблю холод, сырость и всё такое. А может быть, я забываюсь: тело-то не моё. По крайней мере, пока я к нему не привыкну в полной мере. Хотя… смогу ли я вообще к нему привыкнуть? А к миру?

— Как по самочувствию? — садится на табурет и достаёт из тумбы уже знакомый мне кристалл, которым он не единожды сканировал моё тело. Особенно в те моменты, когда мой организм давал сбой и его начинало по новой лихорадить, хоть явных причин этому не предшествовало.

Остроугольный камень вспыхивает красным светом и обдаёт мою кожу теплом.

Армону требуется всего лишь пара минут, чтобы вынести свой вердикт:

— Почти здорова, — он заворачивает кристалл в бархатную тряпицу и кладёт его на место. — Через три дня встанешь на ноги и сможешь покинуть мою хижину.

— Как покинуть? — я аж подпрыгиваю на месте от внезапности его заявления. — Куда я пойду? — покрываюсь холодным по́том, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.

— Провожу тебя до торговой дороги, — проговаривает равнодушно. — Там уже сама выберешь направление: обратно в замок или всё-таки в монастырь. Монеты на телегу дам.

Меня от его слов на нервную дрожь пробирает. И отчаяние от осознания того, что в этом мире никому нет до меня никакого дела. Прямо как там, на Земле.

Вроде новая жизнь, новый мир, а условия те же.

— Не хочу ни в замок, ни в монастырь, — в моих словах читается скрытая мольба, но Лесника она не трогает: он как ни в чём не бывало затапливает печь и даже не смотрит в мою сторону. — Можно я здесь останусь?

— Нет, — коротко и категорично.

— Почему?

— Мне не нужна обуза.

— Я ею не буду, — воодушевляюсь. — Хочешь, буду тебе готовить, стирать, печь топить? — с последним мне, конечно, придётся приноровиться: я всю жизнь прожила в городском комфорте.

— Наследница короны и стирка? — скептически усмехается. Видимо, знатные особы здесь таким не занимаются. Но мне всё равно. Я готова выполнять любую работу, лишь бы остаться здесь. В понятном для меня месте. Хотя бы до тех пор, пока не обвыкнусь и не изучу местные законы и культуру.

— Я ещё могу уборкой заниматься, — рекламирую свои услуги. — И за хворостом ходить, если покажешь куда. А ещё…

— Нет, — отрезает.

— Почему?

— Потому что я сам с этим справляюсь, — практически не оставляет мне надежду. — И не могут мужчина и женщина жить под одной крышей, если они не в браке. Иль тоже запамятовала?

— Но куда я пойду? — безысходность затапливает меня, как вода пробитую лодку.

— Я уже сказал, — ставит точку в моих торгах. Похоже, придётся неподготовленной вливаться в местное общество. А у меня только от одной этой мысли живот скручивает от страха. Вдруг я что-то скажу или сделаю не то и меня на костёр, как ведьму отправят? Даже думать об этом не хочу!

Вот же ж чурбан недоделанный, этот Лесник.

И чего тогда спасал, если изначально планировал избавиться от меня?

— Женой твоей буду, — предпринимаю последнюю попытку. Хотя меня передёргивает от перспективы, что повторно свяжу себя браком. Плавали, знаем, что это такое.

— Я уже женат, — заставляет всё внутри меня ухнуть. Больше не оттого, что отказал. А потому, что оказался женатым, ведь он мне приглянулся как мужчина.

— Я готова на всё, что угодно, — складываю руки в мольбе, — только не выгоняй.

Не знаю, что выигрывает в данной ситуации: моя настойчивость или отчаянность, потому что Армон поворачивается ко мне, и я вижу, как в его глазах зажигается интерес.

Он с минуту где-то сверлит меня своим пронизывающим до костей взглядом, а затем произносит:

— Посмотрим, что ты из себя представляешь.

И если бы я знала, что кроется за этой формулировкой — ни за что бы не ляпнула те роковые слова.

Глава 3 ЛИДА

Минуло ещё несколько недель после того, как Армон разрешил мне остаться в его хижине.

За это время успели зажить все мои раны, явив в зеркале довольно симпатичную девушку с изящной комплекцией, которую выгодно подчёркивают длинные серебристо-белые волосы, большие глаза цвета отполированной стали, прямой нос со слегка округленным кончиком и аккуратные губы.

Конечно, далеко не все «мои» шрамы исчезли бесследно: чуть выше пупка, на правом боку и левом бедре красуются длинные зарубцевавшиеся порезы. Ещё несколько есть на предплечьях обоих рук и над верхней губой, но они практически незаметны по сравнению с остальным безобразием. Но даже несмотря на все эти «неприятные мелочи», я благодарна всевышним за то, что это тело не умерло после того зверского, грязного и крайне отвратительного надругательства.

Вдобавок я благодарна удаче за то, что у меня появился ещё один шанс на жизнь. Да, те условия и место, в которое попала — далеко не предел мечтаний. Но я всё равно признательна, что не канула в небытие из-за такой нелепой случайности.

Теперь, когда у меня есть возможность прожить ещё одну жизнь, я буду стараться изо всех сил. Даже если Армон пытается прикончить меня, нагружая различной тяжёлой работой.

— Закончила? — скорее констатирует, нежели спрашивает меня этот строгий и хмурый надзиратель.

Тяжело дышу, смотря на него исподлобья, и втыкаю деревянную лопату в сугроб.

— Да, — поправляю мокрые выбившиеся пряди из-под меховой шапки и краем глаза оцениваю, какие идеально ровные дорожки расчистила на сей раз.

— Теперь освежуй кроликов, — всучивает мне мёртвые тушки. — Потом наколи дров.

«Я тебе что, прислуга?» — хочется выкрикнуть от негодования, но вовремя прикусываю язык. Всё же он проявил ко мне благодушие и не выпер тогда в неизвестность. Да, мне приходится вкалывать по восемнадцать часов, как заключённой на сибирской каторге, набивая себе новые синяки и стирая руки до кровавых мозолей. Но так или иначе, я в долгу перед Лесником. Поэтому не мне злиться или жаловаться, что при такой высокой ежедневной нагрузке у меня может случиться выгорание. Мне бы в первую очередь выжить в этом безжалостном мире. А потом уже думать про психическое здоровье.

На днях, когда мы с Армоном ходили за хворостом, случайно наткнулись на лагерь кочевников, которых всех до одного задрал какой-то зверь. Всех! Двадцать пять драконов! Включая восемь женщин и двух детей, одному из которых было приблизительно пять, а другому — около года.

Он разорвал их на куски (в прямом смысле) не ради пропитания или того, что защищал своё потомство. Как сказал Лесник: «Тогда бы на снегу отпечатались следы и мелких особей». Но их там не было. А потому, что утолял жажду крови. Вот так… в одно мгновение жизни опытных кочевников, среди которых были и закалённые в боях воины, оборвалась алчным до чужих страданий зверем.

Мне приходится прилагать усилия, чтобы уснуть и не вспомнить те разодранные тела, лежащие в лужах застывшей крови и собственных кишках. Умаляет мою впечатлительность лишь то, что кровь у местных жителей не алого цвета, как у людей, а соответствующая их видовой принадлежности. То есть у золотых — золотая, серебряных — серебряная, у стальных и железных — светло-серо-синяя, у медных и бронзовых — коричневато-соломенно-серая, а у смесков она грязно-серо-чёрная.

Но даже несмотря на то, что их цвет крови для меня не совсем воспринимался как кровь. Изуродованные тела, оторванные головы с застывшим ужасом в стеклянных глазах и конечности, которые мне приходилось собирать по заснеженному полю, превозмогая себя и свой собственный ужас, до сих пор вспыхивают в моей памяти. Причём так ярко, что периодически возникает ощущение, словно я до сих пор собираю растерзанные останки в кучу, чтобы затем придать их огню.

«Ты же не хочешь, чтобы на запах разлагающейся плоти сюда приманилось и другое зверьё?» — приглушённым эхом раздаётся голос Армона в моих воспоминаниях, который как раз таки и заставил меня расчищать устланную трупами местность.

«Не хочу», — сказала тогда я, дрожа от страха, отвращения и какого-то чувства неотвратимости.

После того как я вбежала в хижину, в моей памяти как будто образовался пробел, потому что не помню, сколько раз я помыла руки, рыгая в приступе жуткой тошноты. Но помню одно: меня так и не вырвало. И я не проронила ни одной слезинки. Мне кажется, что я до сих пор не отошла от шока. А возможно, моя психика гораздо устойчивее, чем я думаю.

На следующий день, как только я сползаю с кровати, пересилив боль в мышцах от кучи наколотых дров и рассчищенных дорожек, Лесник всучивает мне нечто похожее на индюшку.

— Кто это? — спрашиваю, наблюдая за тем, как встревоженная птица вертит головой из стороны в сторону. Видимо, для того чтобы получше разглядеть пространство на предмет опасности.

— Типка, — отвечает равнодушно. — Нравится?

— Она милая и забавная, — пожимаю плечами, вглядываюсь в любопытные глаза-бусинки. — И густые перья у неё переливаются так необычно и красиво: красно-фиолетовым отливом.

— Отруби ей голову, — произносит совершенно хладнокровно, вытирая руки вафельным полотенцем.

— Что? — глупо хлопаю ресницами, прямо как эта типка, что стоит передо мной.

До этого момента я только разделывала тушки. Но чтобы собственными руками отнять жизнь у беззащитного существа… Это не вписывается в мои нормы морали.

— Отруби. Ей. Голову. — «Обивает» каждое слово, как чугунная кувалда. А затем, как ни в чём не бывало, протягивает мне топор с кровожадно сверкающим лезвием.

— Нет, — с ногами забираюсь на кровать и отползаю в дальний угол, испытывая леденящий душу холод: я не хочу пачкать руки в крови. Не хочу превращаться в бездушного монстра, который отнимает чужие жизни, даже глазом не моргнув.

Но Армон безразличен к моим переживаниям: он выпроваживает меня из хижины вместе с беспомощной птицей и захлопывает дверь прямо перед носом, не забыв оставить мне топор.

— Пока не отрубишь ей голову — в дом не впущу.

«Подонок!» — порываюсь выкрикнуть в приступе гнева, но останавливаюсь. С одной стороны, я понимаю намерения Лесника: он учит меня приспосабливаться к жёстким условиям. Но с другой — я и насилие, пусть и ради выживания, — это что-то несовместимое.

Я даже бывшему мужу не смогла дать пощёчину, когда застукала его в постели со своей племянницей. И не нашла в себе сил, чтобы выбить ему зубы, когда он нагло заявил, что это я виновата в его подлом предательстве. А потом и вовсе растрепал всем родственникам, что это я подложила под него свою племянницу, когда он перебрал с алкоголем. В качестве оплаты, поскольку бедной и несчастной студентке не на что было снимать жильё в большом и незнакомом городе.

Сколько я тогда наслушалась оскорблений в свой адрес — не счесть. Не говорю уже о том, что родная тётка несколько раз пыталась плеснуть мне кислотой прямо в лицо. А родная мать отходила железной шваброй, да так, что та переломилась пополам.

Однако это было цветочками по сравнению с тем, что я узнала буквально через неделю. Оказалось, что эти два бесчестных и гнусных предателя специально развернули эту «кампанию», потому что моя племянница залетела от бывшего. И поскольку им обоим негде было жить, они решили отобрать у меня квартиру, которую мне бабушка оставила в наследство.

Я настолько была шокирована новостью о беременности, что даже толком не отстаивала свои права. Ведь я… столько лет пыталась забеременеть: бегала по врачам, тратила баснословные деньги на анализы, таблетки и лечение от ничего. Регулярно посещала занятия по йоге и тряслась над своим здоровьем, превратившись в законченного ипохондрика. Но, несмотря на все восемь лет стараний, десять из которых мы прожили в браке, нам так и не удалось зачать ребёнка.

Сейчас я, конечно, рада этому исходу. Ведь мой бывший муж — конченый человек. Он всегда был таким. Просто я… какое-то время была влюблена в него. А потом, сама того не осознавая, начала жалеть. Ведь этому несчастному тридцатипятилетнему дитятку некуда было пойти. И вообще, он бы пропал без меня: мало того, что он нигде не работал, так он ещё не мог позаботиться о себе.

Как сейчас помню, прихожу запыхавшаяся после работы домой, а он сидит голодный перед телевизором, почёсывает волосатое пузо и ждёт, когда же я наложу ему поесть.

Когда развернулась та скотская ситуация с беременностью племянницы и делёжкой квартиры, только свекровь осталась на моей стороне. В то время как мои родители, ближайшие родственники и общие с бывшим мужем друзья отвернулись от меня. Изольда Арсеньевна не только поддержала меня, но и помогла выиграть в суде и содрать приличную компенсацию за моральный ущерб. Подняла на уши всех соседей, чтобы те дали показания в суде против моей «семьи». И чуть ли не с ложечки кормила, когда я угодила в больницу с нервным срывом.

Свекровь ещё в самом начале наших отношений с её сыном предупреждала, что он отброс, который, как и его лодырь-папаша, привык плевать в потолок и ждать, когда за него сделают всю работу. Но я только отмахнулась от её слов, сказав, что со мной такого не будет.

«Ага, как же! Не будет! Наивное чукотское дитя…» — усмехаюсь своим мыслям, засунув трясущуюся от холода птицу себе за пазуху.

Пока я тут придавалась воспоминаниям и боролась за свои моральные ценности, на улице окончательно стемнело и, соответственно, сильно похолодало. Да так, что у меня пальцы в толстых варежках окоченели. Про нос и щёки вообще молчу: такое ощущение, что они скоро отвалятся.

Где-то вдалеке раздаётся протяжный волчий вой, и я ещё сильнее забиваюсь в угол небольшой террасы. Перед глазами снова проносятся разодранные тела кочевников, отчего не рассчитываю силы и крепко стискиваю в своих «медвежьих» объятиях типку. Та протестующе курлыкает и, вырвавшись из моих рук, убегает прочь.

Еле как встаю на затёкшие от долгого сидения ноги и принимаюсь искать эту безмозглую птицу.

В голос звать её даже не порываюсь, поскольку могу привлечь ночных хищников.

Второпях застёгиваю верхние пуговицы на овчинной шубе, которые расстегнула, чтобы отогреть неблагодарное пернатое существо. Делаю несколько шагов в сторону тропинки, ведущей в лес, и слышу, как из-за угла хижины начинают доноситься чавкающие звуки.

Мне бы уносить ноги, да побыстрее. Но вместо этого я поддаюсь какому-то иррациональному чувству и, затаив дыхание, заглядываю за угол.

Глава 4 ЛИДА

И делаю это зря: от глупой птицы осталась лишь разодранная тушка, которую жадно пожирает хищник, похожий на белую рысь с выступающими острыми клыками и крючковатыми когтями. Не сомневаюсь, что пернатая даже не успела ничего понять, как ей уже перекусили вытянутую шею.

Я осторожно отступаю, не горя желанием столкнуться с ночным зверем. Но у проклятого снега, что протяжно скрипит под моими валенками, на меня совсем другие планы.

Хищник резко вскидывает окровавленную морду и, устремив на меня свирепый взгляд жутких голубых глаз, тут же бросается в мою сторону.

Крик застревает где-то в горле.

Страх обдаёт жаром от макушки до пят. И, как дурной советчик, подталкивает меня к неверным решениям: вместо того, что позвать Армона на помощь, я разворачиваюсь, чего делать категорически нельзя при встрече с опасным животным, и начинаю бежать от него.

Само собой, он догоняет меня в два прыжка.

Не насытившийся мелкой дичью хищник запрыгивает мне на спину и принимается с неистовством драть толстый ворот моей шубы, чтобы вцепиться мне уже в шею.

Машинально я пытаюсь его скинуть с себя. Но этим только усугубляю своё положение: рысь раздирает мне руки в кровь своими когтищами-лезвиями.

Внутренности скручивает от ужаса и страха за собственную жизнь.

«Я не могу умереть! Я не могу умереть! Я не могу умереть!» — надрывно кричит внутренний голос.

Меня заносит в сторону, и я, собрав всё мужество, на которое только способна, со всей силы прикладываюсь спиной о тонкую деревянную балку террасы.

Рысь яростно рычит и усиливает свой напор: обхватывает мою голову своими мощными лапами, когти которых до невозможного больно вонзаются мне прямо в лоб, и пытается зубами стянуть шапку.

Силы стремительно утекают из меня. Но я стискиваю челюсть, неимоверно злясь на собственную трусость и накатывающее бессилие. И продолжаю биться о балку снова и снова, в надежде знатно стрясти мозги этому ночному хищнику или даже убить.

Дыхание перехватывает от жгучего мороза.

Ноги мелко дрожат от отхлынувшего адреналина и начинают скользить по расчищенной дорожке, которое так отрешённо сверкает под серебристо-белыми лучами местного светила.

Снег, что до этого мирно лежал на крыше, начинает обильно сыпаться на нас. Он попадает мне за шиворот, остужая раненную клыками кожу, и на глаза, ещё больше подкармливая мою панику.

«Так не пойдёт! Так не пойдёт! Так не пойдёт!» — лихорадочно подвизгивает внутренний голос.

Если я сейчас не возьму себя в руки, то хищник меня точно прикончит.

Я вскидываю саднящие руки и, получив ещё несколько болезненных укусов, попадаю большим пальцем прямо рыси в глаз. С остервенением давлю на него, отчего ночной зверь издаёт истошный рёв и, оттолкнув меня своими мощными лохматыми лапами, выпрыгивает из-за спины в сугроб.

Пока рысь мотает головой, пытаясь совладать с болью и потерей, я бросаюсь к двери, где Армон «любезно» оставил мне топор, и хватаюсь за него обеими руками.

Мне становится плевать на собственную боль, слабость и то, как моё тело дико трясёт от промозглого холода и гремучего коктейля из ужаса, потерянности и желания выжить любой ценой.

Я выставляю топор перед собой и медленной поступью иду на ночного скалящегося хищника.

В нашей схватке нет места для промедлений: либо он загрызёт меня, либо я порублю его. И мне больше всего импонирует второй вариант.

Отныне я не дичь, которая до этого смиренно терпела разного рода унижения. Не кукла для бытья или дырка для сексуальных утех. Я — хищница, которая перегрызёт глотку любому, кто только сунется ко мне. Хищница, которая будет драться за себя до последнего вздоха. Хищница, от руки правосудия которой никто не скроется: я найду тех отвратительных мужланов, что изнасиловали и бросили умирать бывшую хозяйку тела, и порежу их на кожаные лоскуты.

Пусть отсчитывают свои последние деньки и молятся всем богам, чтобы я смягчила им наказание и не мучала их так же мучительно долго, смакуя каждую минуту, как они в моих кошмарах!

Тем временем рысь, грозно рыча, принимается ходить вокруг меня, выискивая удобный момент для новой атаки. Уже точно смертельной. И я не отстаю от разъярённого зверя, зорко следя за каждым его движением и стараясь больше не подставлять спину.

Порывистый ветер бросает мне в лицо колючие снежинки.

Тёмно-серые тучи перекрывают ночное светило, из-за чего резко темнеет.

И ночной голодный хищник, слегка пригнувшись, стремительно бросается в мою сторону.

Я невольно прикрываю глаза. Бью наотмашь. И, кажется, попадаю точно в летящую на меня цель.

Зверь издаёт жалобный рёв и с глухим звуком падает на снег.

Распахиваю веки и вижу, как он снова порывается встать.

На его белом пятнистом брюхе медленно проступает кровь. И я не дожидаюсь, когда он снова атакует: подбегаю к нему, замахиваюсь и вонзаю в него топор.

Снова и снова. Снова и Снова. Снова и снова.

До тех пор, пока меня не оттаскивают от изувеченного трупа животного чьи-то сильные руки.

Я падаю на колени. Дрожу всем телом, хотя внутри расползается полное опустошение. И даю истерике вырваться наружу.

Я горько и протяжно рыдаю, прижавшись к широкой и горячей груди Армона. Кричу, что я убийца, но он отрицает мои слова, тихо повторяя: «Так было нужно. Ты всё сделала правильно».

И я… верю ему: затихаю от его утешительных поглаживаний по моей голове, а после проваливаюсь в холодный и мрачный сон.

Глава 5 АРМОН

— Твой первый трофей, — протягиваю Наследнице шубу из шкуры недавно убитого ею животного.

Она, наконец, отрывается от стены, поворачивается ко мне с каменным лицом и равнодушно оглядывает весьма симпатичное изделие, которое скорняк изготовил для неё всего лишь за два дня.

— Убери это с глаз долой! — отмахивается и вновь утыкается в стену, вырисовывая на тонком покрывале с изображением оленей понятные только ей символы.

Я, конечно, предвидел, что с иномирной душой будет туговато сладить. Но не представлял, что настолько: она уже третий день не встаёт с кровати, тратя своё и без того драгоценное время на такое бессмысленное занятие, как печаль. И мало того, что Заблудшая несколько недель пролежала овощем в моей кровати, которую предоставил ей по доброте душевной. Так она решила продолжить пользоваться моей добротой, причём забесплатно, и пребывать в своих бесконечных метаниях между «я убийца», «нет, я всего лишь спасала свою жизнь».

В нашем мире такие, как она, изнеженные цивилизацией, которые мне доводилось видеть только в чужих воспоминаниях, долго не живут. Они либо умирают от переохлаждения, поскольку наш мир отличается суровостью климата. Либо их загрызает дикий зверь, коих у нас водится немерено, и в схватке со многими из них не выстаивают даже сами драконы. Либо они погибают от рук местных, для которых закон — это лишь нудная формальность.

В нашем мире, обуянном снегами и льдами, выше закона стоит умение владеть холодным оружием. Ну и хладнокровность, когда ты то самое «холодное оружие» втыкаешь противнику в череп.

Таковы наши суровые реалии, где физическая сила превосходит всё то цивилизованное, к которому наши предки стремились веками.

Здесь, в обители самой Смерти, не существует таких понятий, как нравственность, воспитанность и милосердие. Даже друг, с которым у вас достаточно крепкие отношения, может запросто продать тебя за охапку сухих дров, волчью шкуру или горячую похлёбку.

Здесь нет места для слабостей и промедлений.

Здесь, где молчаливые Жнецы Костлявой вершат закон вместо судей, поскольку даже мир устаёт от подонков, необходимо выживать. И не исключено, что ценой жизней других.

И чем раньше иномирная душа это поймёт, тем будет лучше для неё.

Тем более она попала в тело самой наследницы короны. А чем ближе к власти, тем ожесточённее становятся игра. Потому что каждый, кто хоть более-менее владеет мечом, стремится завладеть короной и подчинить себе все континенты.

И мне совершенно нет смысла сюсюкаться с Заблудшей. Как нет смысла и в том, чтобы становиться её личным телохранителем. Во-первых, у меня самого забот хватает. А во-вторых, этим я только обреку её на смерть. Нескорую. Но мучительную.

Так что, иномирной душе придётся самой всему научиться. И раз я взялся за это, то доведу дело до конца. Тем более мне не помешает ещё одна подручная. К тому же из правящего Гнезда.

— Если хочешь сегодня поесть, то поднимай свою тощую задницу с кровати и пошли со мной.

Мне не приходится повторять ей дважды или за ноги вытаскивать её с кровати. Потому что она, несмотря на то что скрипит зубами от недовольства и строит кислое лицо, сама встаёт и одевается.

Пожалуй, это мне в ней и нравится: вопреки тому, что она долго усваивает происходящее, в конце концов, она всё равно собирается с силами и делает стремительный рывок.

И пусть она упряма, как снежный вол, имеет пристрастия к самобичеванию и пока ещё туго соображает. Думаю, из неё получится хорошая ученица.

— Какая она? — спрашивает Заблудшая, когда мы покидаем хижину. — Твоя… жена… М?

Мы принимаемся пробираться сквозь сугробы, поскольку за последние дни сильно намело. И последнее, на что бы я хотел тратить свои силы, так это на разговоры о своей «жене».

— Даже когда её ждут, она приходит только тогда, когда ей вздумается, — отделываюсь расплывчатой формулировкой и, зачерпнув в железные вёдра снег, передаю их Заблудшей. Чтобы больше работала над своей физической выносливостью и поменьше трепала языком.

— Ты так выразился, будто саму смерть имеешь в виду, — бурчит себе под нос, даже не подозревая, насколько она оказалась права.

Глава 6 ЛИДА

— И что мы тут будем делать без удочек? — скептично выгибаю бровь, оглядывая замёрзшее озеро, посередине которого торчит огромная ледяная глыба.

— Мы не для этого сюда пришли. — Армон останавливается у края проруби, что растянулась у основания ледяных плит, наслоенных друг на друга. И взмахом руки подзывает к себе.

Я, ничего не заподозрив, встаю около него. И тут же крепко жалею об этом: мой персональный Демон (отныне буду называть его так) безжалостно толкает меня в прорубь.

Я моментально наглатываюсь ледяной воды, от которой у меня начинают нещадно гореть лёгкие, а мышцы скручивает в болезненной судороге.

Барахтаюсь в воде, совершенно беспомощная и растерянная. Жадно глотаю морозный воздух, изо всех сил сопротивляясь тому, чтобы не утонуть из-за намокшей шубы, которая тянет меня ко дну. И отчаянно хватаюсь за край проруби. Но моя рука тут же соскальзывает, и я с головой ухожу под воду.

Поспешно выныриваю, ощущая, как паника сдавливает горло. И снова пытаюсь ухватиться за ледяной край. Но тщетно. Моя рука вновь соскальзывает. И даже отращенные ногти не спасают: они легко ломаются и оставляют кровавые борозды на снегу.

— Помоги… — моя мольба отстукивает от зубов в беспорядочном ритме.

Тяну дрожащую руку к Демону. Но вместо помощи или сочувствия, получаю полное равнодушие.

— Слабость можно обуздать лишь силой, — он произносит это совершенно спокойным тоном. Но для меня его слова звучат высокомерно. Так, словно Армон мнит себя великим божеством, спустившимся с небес на грешную землю, дабы попытаться направить потерянные души на путь истинный.

Я зло ударяю кулаком по водной глади, прожигая взглядом моего мучителя.

— И сколько мне ещё придётся это терпеть? — в моём голосе проступают истеричные нотки. Да, сейчас я откровенно жалею себя: мне что, предстоит каждый раз доказывать, что я достойна жизни?

— Пока тебе самой это не надоест, — его чёрные глаза вызывают обморожение во всём теле похлеще, чем ледниковая вода. — Всё, что тебе нужно, есть в тебе, — говорит привычными ему загадками.

— Ты знаешь… — меня вдруг простреливает осознание, а тело начинает бить крупная дрожь. — Ты знаешь, кто я? Так ведь?

— Совершенно верно.

— И когда ты об этом узнал?

— Ещё в нашу первую встречу.

— И поэтому ты бросаешь меня на растерзание смерти? — мои внутренности скручивает в болезненном спазме. Ведь я… солгала о стольких вещах. А Армон изначально обо всём знал.

— Наоборот, — отвечает с полуулыбкой, которая заставляет меня позабыть о жгучем холоде и тяжеленной шубе. — Я учу тебя выживать.

— И какая тебе с этого выгода?

— Ты станешь моей тенью.

— А меня спросить?

— У тебя всё равно нет выбора, — Демон с невозмутимым видом разворачивается ко мне спиной, а затем уходит прочь от проруби. — Поверь в свою силу. Ведь более ты не человек. — Последние слова он проговаривает с какой-то тоской, будто говорит не обо мне, а о том, кем он был когда-то.

Впрочем, прошлое Армона меня мало волнует. Возможно, нам ещё предстоит поговорить по душам, когда достаточно сблизимся. А сейчас: я внимаю его словам. И хоть пока не до конца осознаю как, но я отбрасываю свою прежнюю жизнь. Отодвигаю от себя всё, что было привычным для моего человеческого облика. И несколько раз повторяю в мыслях, что я дракон.

К счастью, моя мантра с мощным эффектом внушения срабатывает. Моё тело перестаёт дрожать от холода, а под кожей разливается живительное тепло. Вместе с тем, я начинаю ощущать прилив сил. И, повинуясь внутреннему порыву, просто выпрыгиваю из воды. Так, будто сама гравитация разрешила мне нарушить все её законы.

И именно этот момент, когда я, наконец, в полной мере приняла эту действительность, в которую необратимо попала, стал поворотным в моей уже новой жизни.

Дни, как и месяцы, смазались для меня в одну картину. Армон взялся за мою подготовку со всей спартанской строгостью. Он начал готовить из меня не только деву-воительницу, для которой клинок — это продолжение руки. Но и искусного дипломата, тонко разбирающегося в законах мира.

Поначалу мне было очень трудно смириться со всеми нагрузками. Я много плакала и жалела себя. А иногда даже не могла встать с кровати, потому что после тренировок тело ломило так, что каждый маленький вдох уже причинял нестерпимую боль.

Я часто болела. Особенно в те моменты, когда вновь проваливалась в своё привычное миропонимание. И ужасно недосыпала, потому что Демон придумывал для меня всё новые испытания.

Нередко меня одолевали мысли сдаться: свалиться где-нибудь под раскидистой снежной елью, да и отдаться на милость природы. Но затем я вспоминала, какого труда мне стояло выжить. Как я дорожу своей обретённой жизнью. И как жажду отомстить обидчикам прошлой хозяйки своего тела. И во мне тут же просыпался живительный огонёк, подгоняющий меня на очередную тренировку.

Итак, в многочисленных занятиях, от которых у меня дымилась голова, в беспощадных тренировках, многие из которых заканчивались для меня почти фатально, незаметно пролетело три года.

Глава 7 ЛИДА

— Сегодня у нас куриные потроха на обед? — смеюсь и закидываю очередное полено в печь, краем глаза наблюдая за тем, как Армон обыскивает старые шкафы в поисках подходящей посудины для внутренностей птицы.

— Нет, — хмурится, сжимая тонкие кишки в руках. — В окрестностях завёлся какой-то зверь… Хочу установить приманку, — потехи ради маячит перед моим лицом «мясной гирляндой», отчего я брезгливо морщусь и подскакиваю на ноги.

— Фу! — отмахиваюсь от настырного Демона, который вдруг вздумал поиграть на моих нервах и рвотном рефлексе. — Убери это от меня.

— Какие мы нежные, — передразнивает меня в девчачьей манере. — Подай мне вон ту тарелку, — указывает за спину. И я снова ведусь на его подлую уловку: стоит мне повернуться, как кишки оказываются у моего носа.

— Армон, твою за ногу! — вскрикиваю и машинально выбиваю куриные внутренности у него из рук. Те пролетают над столом и натуральной гирляндой растягиваются на настенных полках.

Я не выдерживаю всей комичности ситуации и начинаю звонко хохотать.

— Мм… — протягивает Демон, едва сдерживая свою обаятельную улыбку. — Как считаешь, мы украсили дом к празднику Валентии[1] ? — смотрит на меня исподлобья глазами, полными смешинок. И в этот момент он выглядит таким сексуальным, что моё бедное сердце не выдерживает и заворожено останавливается.

— Д-да… — резко прочищаю горло, чуть не выдав себя с… потрохами. — Давай положим их в ту тарелку, — показываю на пыльную и затянутую паутиной посудину, лежащую под трюмо.

Немного нервно снимаю «мясную гирлянду» с полок. Оборачиваюсь, чтобы вручить её Армону. И тут же застываю на месте.

— Ты в порядке? — озадаченно заглядывает в мои глаза, стоя непозволительно близко.

От него пахнет кедром, немного костром, кровью, хвоей и запахом, напоминающий сладкий мандарин.

Мне приходится задержать дыхание и отступить на шаг, чтобы ненароком не показать, насколько меня привлекает эта своеобразная смесь, которая основательно впиталась в его смуглую кожу, повседневную одежду и заодно в мои лёгкие.

— А, — он забирает кишки из моих рук, отчего наши пальцы соприкасаются, и я невольно вздрагиваю от того, какую бурную реакцию в моём теле вызывает это случайное соприкосновение. Во мне будто ток циркулирует: он стремительно бежит по моим венам и, подобно вспышке молнии, взрывается в самых чувствительных местах. — Видимо, ты до сих пор не привыкла к чужим внутренностям, — по-своему понимает мою реакцию. И так даже легче.

Армон ещё в самом начале обозначил границы наших отношений, в которых я всего лишь его подопечная, а он мой наставник. Тем более он женат. А у меня определённый пунктик на женатиков. И пусть я ни разу не видела его супругу, и он за всё это время ни разу не покидал нашу хижину, я всё равно не изменю своим принципам. Чужое — значит трогать запрещено. В конце концов, это негласный женский кодекс. По крайней мере, в моей реальности.

Демон ни с того ни с сего вскидывает руку, и я, совершенно не раздумывая, сотни раз отточенным движением хватаю его за предплечье, резко поворачиваюсь и пытаюсь повалить его на спину. Но мойм учитель, как всегда, оказывается проворнее: он заламывает мне руку и грубо припечатывает к шероховатому столу лицом. Да так, что мы оказываемся в весьма недвусмысленной позе: я, покорно лежащая на животе, и он, ненамеренно прижимающийся пахом к моим ягодицам.

И пусть мы с такими ситуациями сталкивались неоднократно, моё сердце всё равно дикой лошадью пускается вскачь, разгоняя кровь по венам и заставляя меня учащённо дышать.

— Вяло… — комментирует мою попытку дать ему отпор. И, наконец, отпускает меня.

Я облегчённо вздыхаю и потираю саднящее запястье.

— Ты просто напал… неожиданно, — жалко оправдываюсь и отхожу от него на безопасное расстояние.

— Ага, — беззлобно язвит он, — в следующий раз так и скажи какому-нибудь хищнику или разбойнику. Уверен, они ещё извинятся перед тобой. И компенсируют ущерб.

— Какой же ты… — поджимаю губы, не придумав, как его обозвать. — Слов на тебя нет!

— Всё для вас, Первая Наследница Короны, — карикатурно кланяется. — А теперь вашему покорному слуге нужно удалиться по делам охотничьим.

— Проваливай! — почти рычу и принимаюсь за готовку.

— Всенепременно, — делает вид, что спешит выполнить мой приказ. Ещё и голову нарочно передо мной склоняет, как безвольный раб. Вот ведь позёр!

Я швыряю в него деревянной ложкой. Но этот настырный Демон успевает прошмыгнуть за дверь.

— В следующий раз тебе меньше повезёт! — выкрикиваю борзо. Хотя сама знаю, что до уровня Армона мне подниматься и подниматься. Прямо как на Эверест без подготовки и снаряжения.

— Да, да, — слышится насмешливое, и я не могу сдержать улыбку.

Какой же он всё-таки невыносимый! Невозможный, упрямый, своенравный, неукротимый и такой… Такой любимый, что мне хочется кричать от обречённости собственных чувств!

Я и предположить не могла, что за три года, проведённые вместе, я научусь не только искусно владеть своим телом, коротким мечом, гарпуном и луком. Но и любить этого несносного и непредсказуемого мужчину.

Сперва я подавляла симпатию к Армону: всё твердила себе, что это неправильно, неуместно и вообще навязано бушующими гормонами. Но спустя время сопротивляться стало сложнее. Особенно в те моменты, когда я болела, а он ухаживал за мной: Демон не только готовил для меня снадобья из лекарственных растений, но и ходил за ними высоко в горы, рискуя собственной жизнью.

И когда мы стали интенсивно тренироваться, соприкасаясь телом к телу, кожа к коже, я поняла, что окончательно и бесповоротно пропала.

Я знаю, что между нами не будет того, чего хочет моё сердце и рисует воображение. Но, пожалуй, выбор, любить его или нет, я оставлю за собой. Хотя бы на какое-то время. А потом… Потом обязательно его разлюблю. Ну, а если не получится, то признаюсь ему, чтобы он уж наверняка разбил мне розовые очки с оправой в виде хрустальных сердец.

[1] Праздник Валентии — праздник, посвящённый середине зимы. Назван в честь одной из Мёртвых Сестёр, владычицы звёзд и покровительницы умерших детей. Существует легенда, что вьюга, которая воет в этот день, ничто иное, как слёзы Валентии, оплакивающей «своих» детей.

Глава 8 ЛИДА

Неуловимой поступью проходит ещё четыре дня.

Мы скромно отмечаем праздник Валентии, отужинав жертвенным кроликом и пригубив терпкого согревающего напитка из сосновых шишек и крови самого животного. Делимся друг с другом историями: я рассказываю Армону о своих путешествиях по России, а он — о том, как скитался по миру в поисках своего места после того, как погибли все его родные.

Мой покрытый сумраком траура и печали Демон не вдаётся в детали их смерти. Он просто упоминает, что они сгинули от эпидемии. И честно, когда я увидела его мрачнее мрачного лицо, мне самой не захотелось, чтобы он погружался в эти бередящие раны воспоминания.

Я знаю, что такое скорбь. Сама похоронила близких одного за другим: деда, бабушку, отца и сестру… И, конечно, иногда она может посетить нас, как старая угрюмая подруга. Но ненадолго. Потому что её место всё же на кладбище, а не среди живых.

После того, как Армон поставил незримое многоточие в своём кратком монологе, каждый из нас погрузился в свои мысли и устремил взгляд на пляшущий огонь в печи. Я думаю о том, как мы тесно сблизились за эти три года. Как мне не хватает музыки, сладостей и смены сезонов года. А мой отстранённый Демон… Не знаю… За всё это время я так и не смогла разгадать, о чём же он думает.

Я знаю, что когда Армон чем-то недоволен, он становится устрашающе серьёзным: его острое лицо с колючей щетиной застывает непроницаемой маской, а в чёрных глазах расстилается леденящая душу тьма. Когда Демон в хорошем расположении духа, у него просто серьёзное выражение лица, и лишь изредка на нём появляется улыбка. А сейчас он… глубоко задумчивый. И мне от этого не по себе: такое ощущение, что дух Армона бродит где-то далеко, в то время как его тело находится рядом со мной.

У него такие застывшие глаза: вроде направлены на затухающее пламя, но как будто смотрят сквозь него. И тело такое неподвижное, каменное и холодное. Прямо как у того насмерть замёрзшего юноши, на которого мы недавно наткнулись в лесу: он также неподвижно сидел под деревом, смотрел в никуда и покрытой инеем рукой держался за рукоять меча.

Я веду плечами в попытке стряхнуть с себя жуткое наваждение. И только сейчас замечаю, что продрогла до костей.

В недоумении поворачиваюсь к входной двери и вижу, что она открыта. И не просто открыта, а ходит ходуном от промозглого ветра. И судя по тому, сколько снега намело на порог, открылась она давно.

— Что за…? — встаю, не в силах уложить происходящее в голове. Как так получилось, что крепкий деревянный засов разломился пополам, а мы этого даже не услышали? Более того, почему мы сразу не заметили, как налетел холод? И что страннее всего, когда пламя в печи вдруг стало ярко-синим?

Пытаюсь дозваться до Армона. Но он глух и ужасно холодный, точно мертвец.

Меня начинает накрывать паникой, а горло сдавливает от накатывающих слёз.

Неужели всё вот так и закончится? Меня что, всю жизнь будет преследовать чувство потери?

— Армон… — шепчу, вглядываясь в его остекленевшие глаза. — Прошу, не шути со мной так… — обхватываю его холодные щёки. — Если это ещё одно из твоих испытаний, то я не вынесу его…

Внезапно с улицы начинают доноситься звуки сражений, а наше крыльцо охватывает пламя.

Я выбегаю в колючие объятия зимы и, как потерянный ребёнок, застываю посреди вакханалии. Драконы в красных, белых, грифельных, синих, тёмно-коричневых и зелёных плащах бьются друг с другом не на жизнь, а на смерть. Заснеженное поле то и дело усеивается истерзанными трупами. На ветвях раскидистых деревьев, что окружили пристанище смерти, висят вздёрнутые горящие тела. А в реке слева от меня на тихих волнах покачиваются обезглавленные покойники.

Несмотря на то, что Демон вот уже на протяжении трёх лет закаливает моё тело и дух, и мы стабильно раз в неделю наталкиваемся на чьи-нибудь трупы, открывшееся зрелище вселяет в меня неописуемый ужас.

Я и представить не могла, что однажды мне доведётся столкнуться с нечто подобным. Мне вместе со своей святой наивностью хотелось верить в то, что этот мир не настолько жесток, как он представился мне вначале или как его описывал Армон. А теперь… суровая правда бьёт меня под дых. Да так, что сердце бьётся через раз, а дыхание становится прерывистым, натужным и тяжёлым.

Я в панике ищу пути отступления, но мои ноги врастают в окровавленный снег. Не могу ни пошевелиться, ни закричать. Да и смысл надрывать глотку? Ко мне всё равно никто не придёт на помощь: Армон… Он… Я предоставлена сама себе. И моя жизнь исключительно в моих руках.

Вдруг истошные вопли войны затихают. Так, словно кто-то выкрутил звук на минимум. И до меня начинает долетать чьё-то женское пение: меланхоличное, негромкое и лишённое слов.

Какая-то невидимая сила подталкивает меня к нему. Заставляет переступать через безжизненные тела. И уворачиваться от смертоносных клинков.

На периферии сознания тенью промелькивает здравая мысль, что на месте, где стоит наша с Армоном избушка, не должно быть никаких рек и так близко растущих деревьев. Тем более таких, отдалённо напоминающих берёзу с размером ствола, как у многовекового дуба. Но она, так и не успев развиться, исчезает, стоит мне только остановиться напротив женской фигуры в траурных одеждах.

В потаённом уголке души я знаю эту смертельно-бледную незнакомку. Зачастую её представляют старухой с косой. Но передо мной довольно молодая женщина примерно моих лет. Хотя утверждать не берусь, поскольку из-за её болезненной худобы трудно определить настоящий возраст.

Помимо того, в её руках нет никакого орудия для отлова душ. В них — человеческие черепа, в которые она увлечённо засаживает цветы: в какие-то чёрные и склизкие, в какие-то белые и смердящие, а в какие-то жёлтые и не раскрытые.

«Цветочных» останков настолько много, что они сами, как растения, усеяли огромное заснеженное поле. Причём у каждого свой цветок, что от обилия красок рябит в глазах. За три года проживания здесь я настолько привыкла к приглушённым тонам, что эта костяная оранжерея выглядит чем-то инородным. Отталкивающим. Но в то же время пугающе прекрасным.

— Нравится? — её обманчиво-ласковый голос звучит словно ото всюду: от хлёсткого ветра и стылой безжизненной земли, от «кричащих» от ужаса трупов и охваченных синим пламенем деревьев. В какой-то момент мне даже начинает казаться, что её слова звучат прямо в моей голове. Точно как во сне, когда знаешь или на самом деле придумываешь реплики своим ночным образам.

Я обхватываю себя руками, не в состоянии унять ледяную дрожь. И с трудом волочу языком:

— Впечатляюще… — «Если не сказать „устрашающе“», — эту реплику решаю оставить при себе. Ещё не хватало, чтобы хозяйка жуткого кладбища оскорбилась моими словами.

— Обжилась в моём мире? — она заканчивает свои «садоводческие» дела и встаёт передо мной во весь свой высокий рост. По сравнению с ней я чувствую себя мелкой жалкой букашкой. И не исключено, что при желании она запросто может меня прихлопнуть. От неё идёт такая смертоносная мощь, что меня сносит от неё. И если бы я не была столь гордой и упрямой, давно бы пала к её ногам.

— Стараюсь… — отвечаю расплывчато и плотно стискиваю трясущуюся от страха челюсть. Меня до самого нутра пронимают её чернильно-чёрные глаза, цвет которых поглотил не только зрачок и радужку, но и бело́к. Такое ощущение, что чем дольше я стою возле неё, тем больше она вытягивает из меня жизненной энергии. Тем, соответственно, мне сложнее пошевелиться и отвести взгляд.

— Ты мне не нравишься, — заявляет хлёстко, и мне хочется сжаться до незаметной точки. — Твой дух нестабилен, и это создаёт дисбаланс между миром живых и миром мёртвых, — она пронизывает меня хладнокровно-убийственным взглядом, от которого у меня спирает дыхание, а сердце замирает испуганной зверушкой. — Ты мне очень дорого обходишься, пришлая. Настал час платить по счетам.

Она начинает кружить вокруг меня, словно опасная хищница вокруг пойманной в силки дичи. Пропускает мои волосы сквозь свои длинные костлявые пальцы. Причём с таким оценивающим видом, будто я какой-то товар. И неприятно щипает меня за щёки, плечи, бока и бёдра. Да так, что у меня создаётся впечатление, что я для неё не более чем потеха.

Меня захлёстывает ужасное чувство беспомощности. Как тогда, когда бывший муженёк вознамерился растоптать меня. Как тогда, когда попала в этот мир и столкнулась с его «радушным» приветствием. Как тогда, когда поняла, что безнадёжно влюбилась в Демона. И мне становится так тошно от самой себя: неужели всё, на что я способна — это только жалеть себя?

— Я предлагаю тебе частицу своей силы, — проговаривает гипнотическим голосом, который моментально вводит меня в хмельной транс. — Власть… — шепчет на ухо льстивые обещания. — Славу… — сжимает мои плечи своими ледяными руками. — Богатство этого мира… — проникновенно заглядывает в мои глаза так, словно выковыривает из них душу. — Но взамен ты должна отдать мне то, что тебе поистине дорого.

Её предложение очень щедрое. Особенно для меня, той, кто попала в тело Наследницы Короны, которую на самом-то деле не желают видеть на троне. Если и не все подданные, то часть заговорщиков — точно. И это значит, что как только я вернусь в королевский чертог, на меня тут же откроется охота. Опасность будет поджидать на каждом шагу, включая повторное надругательство. И мне как раз таки не помешают дары от самой Смерти. Мне всего-то нужно отдать ей… Армона.

Зато какие перспективы меня ожидают: я буду богата и могущественна настолько, что никто не посмеет выступить против меня. И это обеспечит мне относительно мирное существование.

— Нет, — отвечаю твёрдо, не разрывая зрительного контакта. Даже несмотря на то, сколько жути нагоняет на меня взгляд владычицы мира мёртвых.

— Отказываешься, зная, что не нужна ему? — её слова отзываются острой болью в моём сердце и пощипыванием в носу от невыплаканных слёз.

— Армон стоит намного больше, чем ты перечислила, — проговариваю сквозь зубы.

— Ты хочешь поторговаться? — смеётся зловеще. И от её пробирающего до нервного озноба смеха земля покрывается трещинами и разъезжается в стороны, пожирая всё на своём пути: кладбище черепов, деревья, трупы и бесконечно сражающихся воинов. До тех пор, пока не остаётся ничего, кроме непроглядной, сырой и вгоняющей в отчаяние тьмы.

— Я не стану торговаться им, — держу удар её провокаций, что очень не нравится Смерти: она приподнимает брови и смотрит на меня, как на идиотку. Хотя почему как? Была бы я, наверное, умнее, согласилась бы на столь выгодные условия.

— Что ж… — над её ладонью появляются песочные часы. — Я дам тебе время, чтобы хорошенько всё обдумать, — она протягивает их мне, но я отступаю на шаг в знак протеста.

— Я всё решила, — остаюсь непреклонной. Пусть я буду упрямой ослихой, чем продажной тварью. Демон столько сделал для меня: спас, когда я была готова отойти в мир предков, пёкся о моём здоровье и даже озаботился моим дальнейшим пребыванием в этом мире. Хотя ничем не обязан был мне. Он вообще мог вышвырнуть меня в тот момент, когда я выздоровела. Но не сделал этого.

Только благодаря ему я умею ловить рыбу, охотиться на дичь, стрелять из лука, драться на мечах и без. И за всё это я отплачу ему своей преданностью.

— Я услышала твою волю, — кивает в знак принятия моего решения. И мне на долю секунды кажется, что в её голосе я слышу удовлетворение. Но мне всего лишь кажется. — Тогда поговорим о твоей плате за то, что ты до сих пор не отправилась в Забытье.

— Что от меня требуется? — во мне вдруг просыпается уверенность оттого, что сама владычица мёртвых считается с моим мнением. И вопреки прежнему страху перед ней, я расправляю плечи и стараюсь говорить с ней хоть и не на равных, но с чувством собственного достоинства. Пусть мой голос немного и дрожит.

Глава 9 АРМОН

— Ты всё сам слышал, — величественно произносит Многоликая[1] , когда Наследница покидает обитель морока. — Сделай, что должно… — напоминает о клятве и выталкивает меня в реальность.

Гиблые Поля тают на глазах, как иней на окне от соприкосновения с пламенем свечи. И первое, что вижу, стоит мне сфокусировать взгляд — заплаканное лицо Заблудшей.

Я, не отдавая отчёта своим действиям, притрагиваюсь к раскрасневшейся щеке. И большим пальцем, как делал это десятки раз в моменты её ночных кошмаров, смахиваю тёплую слезу.

— Опять сырость развела? — подшучиваю над ней, пряча за усталой улыбкой свои сожаления.

— Я испугалась, — всхлипывает и теснее прижимается к моей огрубевшей от меча и топора ладони, точно прирученный зверёк. — Думала, что с тобой случилось… нечто плохое.

Смотрю на неё с теплотой, на которую только способен. Хотя со стороны я наверняка ничем не отличаюсь от снежного валуна, пытающегося казаться травянистой лужайкой.

— Даже если я умру, то стану призраком и буду всюду следовать за тобой, — нехотя отстраняюсь от иномирной души и поднимаюсь на ноги. — Так что, тебе от меня не отделаться до скончания времён, — поворачиваюсь к ней спиной и морщусь от такой наглой лжи.

— Что, даже на том свете будешь заставлять меня отжиматься и контролировать, в том ли темпе бегу? — деланно возмущается и всплёскивает руками, на одной из коих подмечаю знакомый символ — знак принадлежности Костлявой в виде кинжала, эфес которого представляет собой вытянутую голову дракона и его крылья, а остриё закручивается в хвост с двумя продолговатыми ледяными жалами.

— Ну а ты как хотела⁈ — поддерживаю иллюзию того, что между нами ничего не изменилось. И мы по-прежнему наставник и ученица, которые в шутливой манере обсуждают совместное будущее. То самое, которого на самом деле не существует ни в одном из измерений.

Я с самого начала предвидел, что наши пути разойдутся. Не только потому, что мы принадлежим к разным видам: она — серебряная, из правящего Гнезда, а я — железный, отшельник и к тому же Гончий Смерти[2] . Но и по причине того, что Заблудшая входит в тайные планы Многоликой. Это именно она велела мне обучить Наследницу всему, что только сам умею.

Однако в какой-то момент я так увлёкся, что перестал здраво мыслить. Мне казалось, что созданная нами идиллия будет продолжаться бесконечно долго. Что я так и буду каждое утро стягивать Заблудшую с кровати под её буйное сопротивление и отборные ругательства. Что каждый день мы так и будем проводить в совместных хлопотах, а вечер провожать разговорами у печи.

Как же я сильно обманулся. Прямо не закалённый в боях воин, не знающий ни страха, ни жалости. А мечтательный рыцарь, грезившей о мирных деньках со своей возлюбленной. Вздор и только.

— Пошли порыбачим, — подхватываю плетёную корзину и снимаю удочки со стены. Слова, которые так и вертятся на языке, про то, что это будет в последний раз, решаю оставить при себе.

Я всегда был честен с иномирной душой. За исключением тех моментов, о которых ей не нужно знать. Не смягчал методы своих учений и не щадил её чуткое сердце, чтобы она быстрее свыклась с нравами нашего мира. Но сейчас мне не хочется быть палачом её улыбки и задорного блеска в глазах.

Тем более, где-то глубоко внутри моего очерствевшего сердца мне нравится её неубиваемое жизнелюбие. Оно заставляет меня поверить в то, что, даже находясь в самых поганых условиях, можно сохранить силу духа и внутренний огонь.

Так, мы проводим ещё несколько часов в самообмане: иномирная душа рассказывает о своей земной жизни, а я делаю вид, что мне понятны все её слова, включая и «вайфай», которое по мне больше похоже на какое-то проклятье.

После она отмечает свою победу забавным танцем: Наследница впервые поймала рыбы больше, чем я. И я радуюсь вместе с ней, потому что её успехи — моя отрада. Я ратую за то, чтобы она однажды превзошла меня, своего беспощадного учителя. Хоть и делаю вид, что не могу смириться с «унизительным» поражением.

— А куда мы идём? — спрашивает, когда мы начинаем подниматься в гору и важно заводит руки за спину. — И зачем тебе рюкзак? Мы что, идём за лекарствами?

— Сегодня ты сдаёшь экзамен, — мои слова сухи и равнодушны, в то время как внутренности выворачивает наизнанку. Однажды я уже испытывал схожую привязанность. И не думал, что вновь допущу ту же ошибку. Глупец. — Суть его заключается в том, что ты должна пробудить в себе магию.

— Подожди… — резко останавливается. — Ты меня ни о чём таком не предупреждал. И… — нервно облизывает губы, — у меня что, есть магия⁈

— Конечно, — говорю, как само собой разумеющееся и прикидываю, как нам взобраться по обледеневшему крутому склону к нужной пещере.

В итоге решаю, что я не в том расположении духа, чтобы преодолевать никому не нужные препятствия. И, подхватив Наследницу за талию, достигаю нужного выступа.

— Но я к этому не готова… — произносит растерянно.

— Готова, — быстро всучиваю ей рюкзак, пока не передумал, подталкиваю её вглубь пещеры и запечатываю выход, чтобы она не смогла выйти до завершения экзамена.

— Что ты делаешь? — она непонимающе смотрит на меня своими большими чистыми глазами, а затем… на её лице отражается запоздалое осознание. И в этот момент иномирная душа становится такой потерянной и беззащитной, то мне хочется наплевать на долг и клятвы, схватить её в охапку, прижать к себе и сказать, что всё будет хорошо. Но это очередная ложь. И роскошь, которую не могу себе позволить: мы — фигуры разных полей, и наша судьба переплетается лишь на краткий миг.

— Барьер снимется только тогда, когда ты пробудешь в себе магию, — я нарочно задеваю её за живое, игнорируя чувства. Довольно дурить ей голову. В конце концов, я тот, кто я есть: инструмент в руках богов, не знающий ни любви, ни тоски, ни прочих слабостей, которые могут хоть как-то пошатнуть мою бесчувственную натуру. По крайней мере, я таким должен быть. Иначе никак.

— Армон… — она делает шаг ко мне, и до меня долетает её обрывистое дыхание и бешеный стук сердца. — Мы ведь ещё увидимся? — давит улыбку сквозь горькие слёзы, продолжая играть в заведомо проигрышную игру для нас обоих. Наверное, ей так менее больней.

— Прощай, — одним резким движением сворачиваю голову всем её надеждам. И своим в том числе. Ведь чем быстрее Наследница ожесточится, тем лучше будет для неё. Иначе с такой чувствительностью она долго не протянет в нашем мире. — Ныне Лиада из Гнезда Серебряных Драконов, Первая Наследница Короны.

Я чинно киваю ей, признавая в ней не просто мою ученицу, но и будущую королеву всех континентов. И исчезаю в снежной пурге, упрямо делая вид, что не слышал последнюю фразу Наследницы.

Наш совместный путь пройден. Будущее уже предопределенно. И в нём мы по разные стороны рек.

[1] Смерть (Многоликая, Танцующая Погибель, Владычица Небытия, Костлявая) — главная богиня Зимы, которой поклоняются и почитают её как Матерь Защитницу и Матерь Карающую.

[2] Гончий Смерти — те, кто выслеживают Проклятых [3] для исполнения Жнецам [4] их приговора.

[3] Проклятые — те, кого отметила Смерть за особо тяжкие прегрешения. Существует поверье, что если на холме большого пальца появляется родимое пятно, то этому дракону уготована скорая погибель.

[4] Жнецы (Молчаливые Старцы, Жнецы Правосудия, Глас Правосудия, Собиратели Душ, Всадники Многоликой, Жнецы Костлявой) — судьи Смерти, которые по её поручению выносят Проклятым приговор.

Глава 10 ЛИДА

— Я люблю тебя… — собственное признание обжигает губы, несмотря на могильный холод пещеры и того, кому оно было предназначено.

Я ещё некоторое время всматриваюсь в охваченный снежной бурей пейзаж в надежде увидеть в ней крепкую широкоплечую фигуру такого необходимого и значимого для меня мужчины.

Пусть он десятки раз подвергал меня опасности. Грозил оставить неподготовленной одной на один с миром льда и снегов. Проявлял холодность и равнодушие, когда я теряла контроль над собственными чувствами и непреднамеренно начинала демонстрировать их.

Но всё же он десятки раз спасал меня, включая те моменты, когда я проваливалась в затяжную депрессию. Заботился даже тогда, когда я не болела. Кормил даже тогда, когда сама научилась охотиться на дичь и ловить рыбу. Молча выслушивал все мои, в том числе и бредовые, истории. И даже пару раз засмеялся, когда рассказывала ему земные анекдоты из любимой дедушкой газеты.

Я знаю, что Армон не такой бездушный, каким он хочет показаться. Иначе бы он не оберегал меня и не прогонял мои ночные кошмары. Не прижимал бы к себе, когда захлёбываюсь слезами, и, сам того не осознавая, не дул бы на ранки, что оставались на мне после «практических занятий».

Он единственный родной для меня «человек» во всём этом одичалом мире. Единственный, кому я, не раздумывая, дам клятву верности. И единственный, кого я по-настоящему полюбила и люблю.

Очень… очень сильно люблю. До раздирающей боли в сердце, мучительного удушья от нехватки кислорода и полного бессилия в ногах.

Я медленно оседаю на колени, как если бы меня пронзили мечом в грудь. И невидящим от слёз взором продолжаю упрямо смотреть на разъярённую метель, которая как будто нарочно игнорирует вход в пещеру и гонит снег прочь, не давая ни одной снежинке залететь внутрь.

Однажды мне кто-то сказал, что тот, кому доверяешь всё, может и отнять всё. И как же он был, чёрт возьми, прав. Даже от предательства бывшего мне не было так невыносимо, как от ухода Демона.

И я всё готова простить этому жёсткому мужчине, привыкшему держать собственные чувства на железной цепи, как собак. Всё… Но только не это.

— Я не прощу тебе этого! — выпаливаю в сердцах, и мои слова, точно многократные нерушимые обещания, отскакивают от ледяных стен и устремляются в непроглядную глубину пещеры.

Я не прощу Армону того, что он утаил истинные причины нашего похода в горы.

Не по нраву долгие прощания? Не хотел сталкиваться с последствиями моего разбитого сердца? Не желал слушать мои уговоры про то, чтобы остаться рядом с ним? Наплевать! Ему нет оправданий!

Демон не предупредил меня ни о чём: ни о магии, ни об экзамене, ни о том, что нам остались считаные часы вместе. Он просто привёл меня в какую-то убогую пещеру и бросил в ней, словно надоевшее домашнее животное.

И хотя мы не давали друг другу никаких обещаний, он всё равно мог проявить ко мне хоть чуточку милосердия. Показать, что ему не настолько всё равно. Ведь мы провели бок о бок целых три года.

Разве для него это ничего не значит? Вот совсем ни капельки? Мы же столько всего пережили вместе!

— Не прощу… — шепчу надрывно и зло смыкаю дрожащую от истерики челюсть.

И пусть Армон долгие годы был моим наставником, который всему меня обучил. Светом маяка в кромешной тьме этого незнакомого мира, который не позволил мне сбиться с пути и сдаться. Пусть он был рядом со мной всегда. Прямо как в той треклятой фразе: и в горе, и в радости, и в болезни, и в здравии. Но мне до зубного скрежета и едкой горечи во рту хочется, чтобы он страдал точно так же, как я сейчас. Хочется, чтобы он познал, каково это, когда тебе не просто разбивают сердце, а кромсают его на мелкие куски, как какой-то кочан капусты.

Демон не просто предал меня. Он отравил мою душу. Перечеркнул всё то хорошее, что было между нами. И заставил возненавидеть себя до такой степени, что моя любовь мутировала в желание отомстить.

И я обязательно отомщу, как только выберусь отсюда!

Глава 11 ЛИДА

Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как ушёл Армон. Но, оказывается, нервный срыв настолько вымотал меня, что я не заметила, как уснула прямо у входа ледяной пещеры, оперевшись на рюкзак.

Повезло, что в моём нынешнем теле течёт драконья кровь. А то будь я человеком, не проснулась бы.

Прихожу в себя от резкого грохота и женского вскрика, что доносится из глубины пещеры. Сперва кажется, что это продолжение сна, в котором племянница делает вид, что я толкнула её. Но к нему добавляются мужские крики. Они-то и развеивают неприятные воспоминания, где «мамина душечка» и «тётина отрада» обвиняет меня в покушении на неё и ещё не родившееся дитя.

Я открываю глаза, раздумывая, стоит ли мне вмешиваться в то, что сейчас там происходит. Или продолжать хандрить, лелея призрачную надежду, что Демон вот-вот одумается и вернётся ко мне. Но, несмотря на то, что внутри меня что-то отмерло, нечто похожее на сострадание и отзывчивость, я, пошатываясь от лёгкого головокружения, бреду на звуки голосов.

Никогда прежде мне ещё не доводилось быть в ледяных пещерах. Даже живя в Пермском крае, я никогда не была в Кунгурской пещере. И то ли мне настолько надоело циклиться на негативе, то ли «глотка» пещеры оказывается настолько красивой, что меня действительно завораживают её стены. Они не просто состоят изо льда — в них замерла целая жизнь: сперва под прозрачно-голубыми льдами виднеются причудливые узоры, затем в них показываются застывшие цветные водоросли, моллюски и мелкие рыбёшки. А затем, когда выхожу в саму пещеру, передо мной открывается целый подводный мир: тут и огромные киты, и кальмары, и акулы, и даже обломки от корабля.

Такое впечатление, что когда-то на этом месте был целый океан. Но в одночасье он застыл со всеми своими обитателями и похороненными в нём тайнами. Или кто-то специально его заморозил и обратил в высокие заснеженные горы с захватывающей композицией внутри.

— Татия! — мужской требовательный крик разрушает загадочную тишину застывшего подводного мира и побуждает меня взглянуть в центр пещеры. Там на каменных кругах, которые больше похожи на место для проведения магических ритуалов, сидит темноволосая девушка с повреждённой ногой. — Перестань притворяться, — рявкает неказистый мужик с редкими тёмными волосами, которого нахожу в проёме высокого свода, — хватайся за верёвку и полезай на вверх!

Я не могу разглядеть девушку, потому что она сидит ко мне спиной. Но по её трясущемуся телу понимаю, что она плачет и её травма далеко не надуманная.

«Все мужики — козлы, — ворчит моя внутренняя обида. — Никакого сожаления, только требовать и использовать горазды, гнусные изуверы!».

— Эй, — первым порывом мне хочется помочь обездвиженной девушке с распухшей лодыжкой. Но усталость от собственных переживаний берёт вверх, и моё намерение утихает. В конце концов, я сейчас должна позаботиться о себе, а не о каких-то незнакомых «людях». Тем более о тех, кто окатывает меня таким озлобленным взглядом грязно-серых глаз, что внутри всё настороженно замирает. — Ты в порядке? — останавливаюсь в десяти шагах от незнакомки, которая тут же смягчается в лице, отчего мне начинает казаться, что мне привиделась её лютая злоба.

— Я думала, что ты Эйка, — затравленно смотрит на длинную прорезь свода, откуда виднеется вытянутая голова не унимающегося мужика с проплешиной в козлиной бородке. — Пожалуйста, помоги мне, — жалобно просит женщина, чью просьбу я не сразу разбираю из-за «петушиного» крика.

— Ты ещё кто такая? — недовольно выкрикивает мужик и подаётся чуть вперёд, видимо, для того, чтобы лучше меня разглядеть. — А-ну, пшла отседова! — угрожающе трясёт крупным кулаком.

«Ты меня этим напугать пытаешься, болезный?» — скептично выгибаю бровь и делаю несколько шагов по направлению к незнакомке, на что мужик начинает подвизгивать пуще прежнего:

— Не подходи к ней! — в его голосе проскальзывает настойчивое предупреждение. Не такое, какое говорят из-за неприязни. А такое, в каком есть глубокий смысл. — Она душегубка!

— Не слушай его… — испуганно сжимается женщина, отчего она начинает казаться ещё меньше, чем есть. А она и так, на минуточку, выглядит как худощавый подросток. Хотя, судя по заострённым чертам её потемневшего лица и морщинам в уголках глаз, ей лет сорок пять, не меньше.

— Она погубила всех моих братьев! — продолжает брызгать ядом побагровевший от злости мужик.

— Это неправда! — всхлипывает незнакомка и подбирает ноги к себе, словно пытается спрятаться от нападок разъярённого мужика в шубе с засаленным воротом.

— Одного отравила, — проходится по моим нервам этот общипанный петух: с таким голосом и сигнальных колоколов не надо, он завопит, и всем сразу станет понятно, что на деревню напали. — Второго утопила в колодце, — наседает своими обвинениями, отчего и мне начинает казаться, что и я как-то косвенно виновата в смерти его братьев. Вот это дар убеждения, не иначе!

— Они пытались меня изнасиловать… — проговаривает безжизненным голосом и начинает раскачиваться вперёд-назад, успокаивая саму себя. — И я попросила у Неё о помощи… — смотрит отсутствующим взглядом куда-то вперёд, в сторону надломленной мачты.

Я невольно стискиваю кулаки и начинаю закипать от несправедливого отношения к незнакомке. Что в этом, что в моём мире закон никак не защищает жертву, а наоборот, пытается навязать ей, что она сама спровоцировала ублюдка на насилие. И я понимаю эту измождённую женщину. Я сама мечтаю отомстить тем уродам, что поломали жизнь бывшей хозяйке моего тела.

И мне плевать на моралистов, которые покачают головой и скажут что-то по типу: «Нужно быть всепрощающей», «Боженька их обязательно накажет». Я их накажу! Я не стану дожидаться суда божьего и оборачиваться в страхе, терзая себя мыслями, что они захотят повторить со мной те же игрища. Более того, эти сволочи могут сейчас издеваться над новой жертвой. И кто знает, сколько таких беззащитных девушек, как Лиада из Гнезда Серебряных Драконов, пострадает.

Миру явно будет лучше без них. И я этому поспособствую.

— Чего ты брешешь, душегубка? — негодует мужик, явно убеждённый в том, что либо его братья не могли на такое пойти, либо отсутствие согласия женщины на соитие не считается изнасилованием. — Ты сама перед ними тощим задом вертела, да мышиными глазками томно хлопала, — о, вход пошли излюбленные оправдания. — Пыталась в жёны им набиться, а они с другой обвенчались.

— Это правда, о чём говорит эта женщина? — мой голос жёсткий и повелительный, отчего мужик слегка вздрагивает то ли от испуга, то ли от неожиданности, и становится более серьёзным.

— Ну развлеклись с ней пару раз, — заводит знакомую шарманку, которой и в моём мире пытаются обелить насильников. И я окончательно принимаю решение, на чью сторону мне встать. Вот только следующие слова мужика сеют во мне сомнения…

Глава 12 ЛИДА

— Они какое-то время были любовниками, — его образ, напоминающий разъярённого петуха, покрывается рябью от неожиданно адекватного тона. — Братья ей сразу сказали, что между ними не может быть ничего серьёзного, ведь её утроба холоднее, чем объятия Костлявой. И она согласилась на их условия, — небрежно вскидывает рукой, указывая на притихшую женщину: она даже всхлипывать перестала. — Но когда они отыскали истинную, эта, — болезненно морщится мужик, — изуверка сначала отравила моего младшего брата и утащила его хладное тело в лес. А потом взялась и за среднего.

— Неужели ты поверишь его бредням? — тихим безэмоциональным голосом спрашивает женщина. И меня начинает настораживать её вдруг изменившееся поведение: сперва незнакомка всячески показывала, что это именно она жертва, а сейчас затаилась, словно перед броском.

С одной стороны, может, для неё возмездие стало слишком непосильной ношей. И она вконец тронулась умом, что наталкивает меня на определённые мысли: «А не случится ли этого со мной, если последую на зов мести?». С другой — что-то в словах мужика цепляет меня, заставляя прислушаться к нему. Зачем ему ради каких-то обвинений выдумывать столько подробностей? Но в то же время я с самого начала поняла, что он обладает сильным даром убеждения.

— Никто мне не верит… — делает выводы за меня незнакомка и обречённо роняет голову.

Если бы я была Лидой из прошлого, той, что не столкнулась с суровой реальностью здешнего мира, я бы непременно кинулась к сгорбившейся от печали женщины и стала утешать её. Но теперь я не настолько наивна: прошлые неудачи, от которых я чуть не погибла и не лишилась частей тела, научили меня тому, что осторожность превыше всего.

Да и Демон, хоть мне и неприятно о нём вспоминать, предельно ясно втолковал мне, что сперва нужно изучить противника, а уже потом лезть на рожон.

Но что, если до конца не понимаешь, кто вдруг, а кто враг? А интуиция подозрительно помалкивает?

— … Мы семнадцать дней всей деревней искали моих братьев, — тем временем продолжает мужик. — И нашли только благодаря тому, что эта… ненормальная решила их… навестить, — он кривит одутловатое лицо в таком отвращении, что мне даже не хочется знать, как именно она их «навещала».

— Я хотела убедиться, что они мертвы… — признаётся незнакомка, чья лодыжка подозрительно быстро зажила, ведь она без всяких усилий встаёт на ноги. — Они приходили ко мне во снах… — хихикает точь-в-точь как душевнобольная, которая уже сутки не принимала успокоительное. — Звали за собой… Но когда я спрашивала, будем ли вместе на Полях Скорби, они замолкали.

— Ой-ёй, — настороженно проговаривает мужик, — лучше тебе бежать, упрямая. Иначе, — он весьма красноречиво проводит пальцем по горлу, а затем исчезает из виду. Будто бы опасается, что как только она закончит со мной, тут же возьмётся за него. Хотя высота свода составляет где-то метров тридцать-тридцать пять. Так что, пока бы она лезла по верёвке к нему, он бы и так успел удрать.

Я не могу сказать однозначно, кто из них сказал мне правду, а кто её исказил. Ведь женщина вполне могла лишиться рассудка после всех травмирующих событий: изнасилование и жестокая расправа над насильниками. А мужик мог что-то не так понять и преподнёс версию так, как он считал верным. Но если кто-то из них нападёт на меня, я, независимо от своего выбора, буду вынуждена защищаться.

— И тогда я придумала создать зелье, которое бы их оживило и навеки привязало ко мне… — жутким шёпотом проговаривает незнакомка, отчего у меня волосы шевелятся на затылке.

Я не трусиха. И за три года привыкла ко всем, как мне кажется, видам опасности. Но к чужому безумию — нет. Несмотря на то, что в этом мрачном мире я столкнулась со многим, я всё равно считаю себя психически нормальной. А когда меня насильно пытаются втянуть в чужую ненормальность, естественно, я буду на это откликаться. И порой вот такими реакциями.

— За что ты их убила? — осторожно отступаю, стараясь не делать резких движений, чтобы ненароком не спровоцировать тронутую умом женщину. Женщину, чьё лицо в полумраке пещеры выглядит настолько зловеще, что у меня напрочь отпадают все сомнения о её безобидности.

Да, не исключено, что она могла стать такой после всего пережитого. Но эти бездушные глаза, смотрящие на меня, как на кусок мяса, говорят о многом. И как бы Армон ни пытался убедить меня в своём бессердечии, как бы не пугал, что ему доводилось лишать других жизни. Он и рядом не стоял с этой обезумевшей психичкой, от которой меня внутри всю потряхивает. Даже не от кровожадного оскала, которым она одаривает меня. А схожестью в зацикленности на ком-то: я ведь тоже грезила тем, что Демон всегда будет рядом со мной. А когда всё пошло не по плану — вознамерилась отомстить и сделать так, чтобы он думал только обо мне.

Хочу ли я себе такой судьбы?

— Ха-ха! — незнакомка так широко распахивает глаза, что меня аж передёргивает от ледяных мурашек. Она действительно выглядит настолькокрипово , что в голове проносятся все ужастики с похищением и расчленением людей вроде «Поворот не туда». И я, похоже, на самом деле повернула не туда… Вот какой чёрт меня дёрнул пойти на звуки голосов⁈ — А-ха-ха! — истерично смеётся и, точно жадный до чужой крови и жизни зверь, надвигается на меня.

И хоть у этой маньячки нет оружия в руках, от неё всё равно исходит такая нешуточная угроза, что я готова биться не на жизнь, а на смерть. Вот только бы не дрогнуть. Ведь я никогда не убивала «людей». И, честно говоря, где-то в глубине моего ещё не очернённого сердца, не планировала этого делать. Отомстить — да, но так, чтобы не утратить свою человечность.

Я настолько простодушна, да? Даже после полученного горького опыта? Видимо, всё дело в доброте, которая передалась мне по наследству от бабули.

Поехавшая психопатка кидается в мою сторону, в точности как крокодил на прогулявшуюся у водопоя антилопу. Я предпринимаю попытку увернуться от её острых грязных когтей. Но запинаюсь обо что-то и падаю на каменные плиты, больно отбивая себе многострадальный копчик. А она, промахнувшись, тоже теряет равновесие и падает прямо на меня.

Я вовремя реагирую и отпихиваю её ногой в живот, отчего маньячка отлетает и… напарывается затылком аккурат на торчащий из-подо льда железный якорь. Зрелище, скажу так, не для слабонервных: она буквально черепом надевается на острую лапу якоря, отчего глаза вместе с мозгами и частью волос выходят наружу.

«Вот и сказочке конец…» — галопом проносится визжащая от потрясения фраза.

Несмотря на то, что я видела огромное количество смертей, я всё равно не могу устоять перед рвотным позывом, и мой не видавший ни крошки за день желудок выворачивает… наизнанку.

— Какая нелепая смерть, — комментирует мужик, вновь появившийся в щели свода, и осуждающе качает головой, не забывая при этом недовольно цокать языком. Вот кому хоть бы хны на чужую смерть! — Ладно. Братцы, — окликает кого-то наверху, — заберите её. Пусть плакальщицы отправят её на суд Молчаливых Старцев.

Я так и не поняла, кого он собирается отправить на суд. Поэтому тут же напрягаюсь, положив ладонь на рукоять клинка, и отхожу на безопасное от верёвки расстояние.

Откуда-то из глубины пещеры до меня доносится морозный ветр. И я, повернув голову, примечаю ещё один небольшой проход, который как будто нарочно скрылся за высокими толстыми сосульками.

Не дожидаясь, пока ко мне спустятся два на вид крепких парня, я быстро юркаю в этот проход. И со всех ног бросаюсь в его пугающую глубину.

За спиной раздаётся: «Вот дурная». Но я не успеваю подумать над посылом этой фразой и тем, что слова мужика про суд на самом деле никаким боком не относятся ко мне, как неожиданно поскальзываюсь в кромешной темноте и на пятой точке устремляюсь куда-то вниз.

Глава 13 ЛИДА

Спуск оказывается настолько крутым и извилистым, что я быстро набираю скорость и на всех порах несусь в неизвестность. Я даже пару раз напарываюсь на ряд мелких сосулек, которые до крови раздирают мне кожу, а некоторые из них, самые крепкие и острые, впиваются мне в руки и ноги.

Невзирая на то, что я пытаюсь изо всех сил держаться, чудовищная боль роняет на лопатки моё, казалось бы, стоическое терпение, вышколенное многочисленными тренировками с Армоном. И я начинаю покрывать матом всё, на чём этот свет стоит.

Достаётся и Демону, который в очередной раз забросил меня в самое пекло опасности. И завуалировано так сказал: «Выживи или умри».

Наконец, когда на крики у меня совсем не остаётся сил, я начинаю ощущать свободное падение. И в тот же миг до меня долетает дельная мысль, что, наверное, зря я так горланила: судя по многократному отдаляющему эху, это не просто пещера с несколькими ходами, это целый комплекс. И кто знает, что за жуткие твари тут обитают. И как они себя поведут, услышав мои гневные вопли.

Но воображение — и на том спасибо — не успевает нарисовать варианты моих трагических исходов, поскольку я со всего маху приземляюсь на что-то твёрдое. То, что на первый взгляд мне кажется толстыми сухими ветками исполинских деревьев. Но на деле, стоит мне прийти в себя и сфокусировать взгляд, подо мной оказывается высокая груда гигантских костей.

Мне даже думать не хочется, что это за монстр устроил здесь кладбище других монстров.

Но, как оказывается в очередной раз (пора бы уже к этому привыкнуть), у судьбы на меня совершенно другие планы. Такое впечатление, что она отыгрывается на мне за всё поколение моих предков.

Из самой отдалённой части пещеры, которая больше напоминает заброшенный подземный дворец, раздаётся вибрирующий рокот. В нём слышится столько зловещей угрозы, что у меня не остаётся сомнений: это не просто зверь, а нечто похуже. Гораздо, гораздо хуже всего того, что мне только доводилось встречать в этом мире. То, отчего полуразрушенные стены дворца и некогда величественные колонны содрогаются от беспокойства в унисон с моим сердцем.

Я туго сглатываю. И вся превращаюсь вслух, стараясь лишний раз не дышать, в попытке создать хоть какое-то подобие иллюзии, что меня здесь нет. А что до монстра, ему на самом деле причудилось моё падение, да, и… отборнейший русский мат. Ну, подумаешь, он был настолько громким, что вполне мог разбудить не только самых свирепых чудищ этих пещерных лабиринтов, но и мёртвых из могил поднять? Можно же сделать вид, что ничего не было. И не пугать меня до седых волос своим присутствием, которое я почему-то не могу уловить ни сверхчувствительным зрением, ни обострённым слухом. Всё, что мне сейчас подвластно — «наслаждаться» невыносимой вонью, заполонившей древние руины, и слушать то приближающийся, то отдаляющийся рокот.

Такое ощущение, что тот, кто здесь обитает, хочет не столько съесть меня, сколько запугать. Видимо, для того, чтобы я добавила в местный смрад ещё больше пикантных ноток. Потому что всё, что он делает, это кружит где-то поблизости, умело скрываясь в сгустившемся мраке, и придавливает меня к земле своим невыносимо тяжёлым взглядом.

В какой-то момент мне даже начинает казаться, что мои ноги не выдержат этого давления. А голова попросту взорвётся, прямо как воздушный шарик, который случайно вылетел в атмосферу. Но это чувство пропадает так же быстро, как и возникает. Зато никак не хочет покидать одно — ощущение себя мелкой мошкой, над которой навис громадный ботинок.

Я в жизни не ощущала такой тотальной беспомощности, которая, как болезнь, поражает всякую надежду на лучшее. В этот момент накатывает чёткое понимание, что я даже сделать ничего не успею, как меня в ту же секунду прихлопнут. И плакали все мои планы на будущее.

Но, несмотря на всепоглощающий страх, захвативший каждую мою мышцу, мне всё же удаётся пошевелиться. Пусть у меня нет и шанса одолеть того, кто умело сливается с гнетущей тьмой. Но я хотя бы попытаюсь умереть достойно. А не как пойманный на кухне таракан, замерший в ожидании своей жалкой участи.

Я делаю шаг назад, параллельно ища ходы для отступления. Но случайно за что-то зацепляюсь и кубарем валюсь вниз, попутно отбивая себе всё, что только можно.

«Вот тебе и достойная смерть», — промелькивает насмешливая мысль перед неизбежным столкновением с каменной плитой.

Глава 14 ЛИДА

Я изо всех сил стараюсь хоть за что-нибудь зацепиться, но мои руки то и дело соскальзывают. А некоторые попытки оказываются настолько неудачными, что раздираю ладони в кровь, из-за чего становится ещё труднее за что-то ухватиться.

Я не из тех, кто привык сдаваться. В моей прошлой и настоящей жизни произошло столько всего, что для меня просто недопустимо махнуть на всё рукой и отдаться на милость злому року.

Я не сошла с ума от всего пережитого кошмара только потому, что жутко упряма и ненавижу проигрывать. А теперь просто должна упасть и разбиться? Ведь тут такая высота и к тому же множество острых обломков, что и бессмертного по каменным плитам размажет. И вряд ли он потом соберётся обратно. Ну уж нет! Меня так просто не возьмёшь. Я до последнего своего вздоха продолжу бороться за себя, свою обретённую жизнь и за то, что мне дорого. И какой бы стороной ко мне ни повернулась удача, я не опущу руки. Клянусь самой себе!

Я быстрым движением достаю из-за пазухи верёвку — это то снаряжение, без которого мне строго-настрого запрещалось покидать хижину. Ведь, как однажды выразился Армон, она когда-нибудь может спасти мне жизнь. Как в воду глядел, чертяка! В спешке делаю из неё петлю. Чётко рассчитываю момент. И забрасываю её то ли на чей-то огромный изогнутый клык, то ли коготь.

Сердце барабанит в ушах.

Холодный пот стекает по спине и ягодицам.

Воздух застревает где-то в глотке.

В это мгновение, когда верёвка преодолевает нужное расстояние так, чтобы потом не слететь, кажется, замирает всё в округе. Даже местное чудище прекращает свои ментальные атаки. И с интересом наблюдает, получится ли у меня сегодня выжить. По крайней мере, до того момента, пока мы не встретимся с ним лицом к… морде. Или что там у него.

Но вопреки промелькнувшему где-то в глубине сомнению, петля зацепляется за кость. И я, проскользив на ней какое-то расстояние, останавливаюсь.

Мне чуть не отрывает руку от резкого натяжения. Перчатка необратимо стёрлась о волокна, да так, что практически весь урон пришёлся на многострадальную кровоточащую ладонь. Но, несмотря на всё это, я продолжаю раскачиваться на верёвке и глуповато улыбаться.

Получилось… У меня получилось! Я в кои-то веки полностью положилась на себя, не держась за мысль, что в случае чего Демон обязательно подстрахует меня. И вот теперь я, похоже, действительно готова распрощаться с ним. Он научил меня всему, что поможет выжить мне в этом мире. Порой даже родители столько не дают, сколько он мне дал. Я до скончания времён буду благодарна ему. И продолжу его любить, невзирая на то, что мне по-прежнему хочется ему отомстить.

Но… как же хочется, чтобы этот жестокосердечный мужчина увидел мою маленькую победу. И как прежде, мягко улыбнулся мне и кивнул в знак своего признания.

Бесконечно больно… Не столько физически. Хотя тело невероятно ломит от сегодняшних «приключений». Сколько душевно: такое чувство, словно у меня отняли нечто важное. То, что оберегало меня от тьмы и заполняло недостающую пустоту внутри. А теперь этого нет, и я не представляю, как мне справиться с этим состоянием.

Как попросить своё сердце так болезненно не кровоточить?

Как заставить себя не думать о том, кто безжалостно растоптал мои чувства и бросил меня?

Как убедить себя в том, что всякая боль конечна? И возможно, в будущем я встречу того, кто полюбит меня в ответ. А о Демоне я буду вспоминать лишь изредка. И то с благодарностью за то, что если бы он не оставил меня в нужный момент, я бы не встретила того, кто по истине стал важен для меня.

Я встряхиваю волосами, прогоняя образ отдаляющегося от меня Армона. Довольно хандрить и убиваться по тому, кто так легко отказался от меня. Тем более сейчас не время и не место. К тому же, чем быстрее я выкину его из головы, тем быстрее заживёт моя рана и тем скорее я забуду о нём.

Я взбираюсь по верёвке вверх до нужного мне выступа, чтобы потом спуститься по костям к упавшей колонне, а оттуда, соответственно, на пол. Но всё, на что меня хватает — это подтянуться пару раз, ухватиться пальцами за ребро, слава моим предкам, почившего монстра и съехать к начальной точке.

Если бы высота, на которой я болтаюсь, прямо как заманчивое лакомство для хищника, была примерно с четырёхэтажный дом, то я бы, не раздумывая, спрыгнула. Но здесь гораздо, гораздо выше. И в лучшем случае я переломаю себе только ноги. В худшем — наденусь головой на торчащий штырь.

Ситуация, мягко сказать, безвыходная. Но я не отчаиваюсь и, несмотря на усталость в мышцах, пробую ещё раз забраться на свалку чужих останков. И вот, когда у меня почти получается перебраться с верёвки на здоровенную кость, я соскальзываю и лечу вниз.

Я даже ничего не успеваю понять, как что-то останавливает моё падение.

Заторможенно смотрю на каменистый потолок. И сквозь громкий стук своего сердца, отзвуки которого слышны и в голове, ощущаю, как нечто опускает меня на пол.

Я стараюсь не издавать никаких признаков жизни, опасаясь, что этот великодушный спаситель поймал меня только для того, чтобы сожрать. Но моя стратегия дохлого опоссума не срабатывает…

Из густой тени появляется гигантская морда настоящего дракона: с острыми костяными шипами, выступающими из-под толстой серебряной чешуи, и огромными острыми зубами.

Крик застревает в горле.

Я вся покрываюсь липким потом.

Кажется, что я дажесикнула в штаны от страха.

Армон, конечно, ко многому меня готовил. Мы с ним однажды и на белого мамонта ходили. Правда, тот шерстяной гигант чуть не затоптал меня. После чего Демон принял решение, что впредь я охочусь только на мелкую дичь. Но он никогда не упоминал, что однажды мне доведётся встретиться с драконом. Более того, во всех книгах пишется, что истинных драконов не существует: есть только «люди» с драконьей кровью, но они не способны обращаться в крылатых чудовищ.

Тогда… что же передо мной?

Глава 15 ЛИДА

Я издаю невнятный писк и инстинктивно отползаю, стоит только монстру наклонить ко мне свою вытянутую хищную морду. И вновь испуганно замираю, когда он с интересом принимается обнюхивать меня своими большими ноздрями, в одно из которых наверняка поместится моя голова.

Во мне словно всё обмирает. Я не чувствую ни холода, ни жара, ни собственных конечностей. Более того, моё сердце, которое до этого неистово колошматило по рёбрам, останавливается в ожидании… В ожидании того, когда это чудовище, гипнотизирующее меня своими ярко-голубыми глазами с круглыми чёрными зрачками, наконец перекусит меня пополам.

Уверена, что дракон даже не почувствует, какая я на вкус. Ведь я для него, что таракан для льва: мелкое непонятное существо, которое лишь усилит голод, а не утолит его.

И, разумеется, я покорной овцой дожидаюсь своей жалкой участи. Потому что любая моя попытка против этого огромного и невероятного ловкого монстра обречена на тотальный провал. Единственное, что я могу сделать ему — это почистить его острые клыки, которые он вдруг обнажает передо мной, своей зубочисткой в виде кинжала.

Мне невероятно сильно хочется зажмуриться, чтобы пропустить тот момент, что со мной будет дальше. Но непробиваемое упрямство не даёт мне этого сделать.

Если умирать, то с достоинством. Так, чтобы хищник навсегда запомнил моё поразительное бесстрашие… С привкусом мочи и дерьма.

Из глотки дракона вырывается жуткий протяжный утробный рокот, отчего меня обдаёт тошнотворным смрадом. И я, вопреки всем своим логическим доводам, ловко достаю кинжал из ножен. И под песню «Любочка», которая вдруг начинает играть в моей голове, точно предсмертный гимн, втыкаю остриё чудовищу прямо в нижнюю десну.

Под слова «Liebe, liebe, amore, amore» монстр ошарашенно дёргается, смотрит мне в глаза с какой-то смесью непонимания и осуждения, а затем скидывает меня со своего хвоста и исчезает в тенях.

Я со всего маху врезаюсь спиной в каменную колонну. Да так, что на несколько секунд теряю сознание и способность дышать полной грудью. И вдобавок, похоже, ломаю несколько рёбер. Но это ерунда по сравнению с тем, что разъярённый дракон может со мной сделать за внезапное нападение.

Я подскакиваю на ноги и, корчась от резкой боли в грудине, выставляю перед собой кинжал. Так, будто он способен меня защитить… Максимум, что я могу им сделать, как мы уже выяснили, это поцарапать десну чешуйчатому монстру или пощекотать пятку его задних когтистых лап.

Напрягаю зрение и скольжу цепким взглядом по величественным развалинам в попытке отыскать почему-то притихшего дракона. Я думала, этот грозный ящер будет рвать и метать и наверняка сделает из меня лёгкий перекус. А он куда-то запропастился. И от этого становится не легче.

Буйное воображение рисует самые «живописные» картины того, как монстр выныривает из густого мрака и расправляется со мной самым жестоким образом.

Напряжение достигает критической отметки. Так, что я начинаю вздрагивать от малейших шорохов, падающих капель конденсата с потолка и хруста мелких камней под моими ботинками.

Мне начинает чудиться, что дракон повсюду. Что он нарочно изводит меня, чтобы как следует напитаться моим страхом и тем, как я медленно схожу с ума. Поскольку он не появляется ни через час, ни через три. Но я всё равно продолжаю ощущать на себе его буравящий взгляд.

— Чего ты от меня хочешь, а? — мои нервы окончательно сдают, отчего я в отчаянии начинаю обращаться к затаившемуся монстру. Но ответом мне служит лишь недовольное фырчанье, которое вдруг раздаётся прямо над моей макушкой.

Я резко оборачиваюсь, продолжая держать перед собой кинжал. Но никого не нахожу за спиной, кроме поваленной колонны: дракон, точно ловкий ассасин, успевает скрыться. И при этом он делает это так искусно, что его движения не издают никакого шума и не оставляют после себя никаких следов. Даже многовековая пыль не поднимается от взмахов его крыльев.

Такое ощущение, что он и есть сама тьма. Иначе как такое может быть, что чудовище с такими габаритами может вести себя настолько незаметно и бесшумно?

Спустя ещё пару часов я, наконец, понимаю, что дракон не намерен меня сожрать. Ну или он пока не особо голоден. В любом случае я за день вымоталась так, что, махнув на всё рукой, залезаю под обломок колонны и плавно погружаюсь в дурные сны.

Сперва мне снится, что я стою по колено в сугробе перед чьей-то могилой. На серой каменной плите, что почти доверху замело снегом, виднеются витиеватые буквы. Из-за того, что они покрыты инеем и практически стёрлись от времени, я не могу разглядеть, чьё имя там высечено. Но отчётливо ощущаю одно: как грудь нестерпимо сдавливает от боли, а на шею словно набросили тугую удавку.

Я рыдаю так, будто потеряла кого-то очень дорогого и важного мне. Кого-то, кто мне очень необходим. Но стоит мне только зацепиться за догадку, кто же похоронен в этой мёрзлой земле, как она ускользает от меня вместе со сновидением.

Затем, когда я вновь прикрываю от усталости глаза, передо мной появляется видение того, как я прогуливаюсь по мрачному залу. И с интересом рассматриваю настенный барельеф, на котором изображена, кажется, какая-то эпичная битва. Я настолько погружаюсь в это занятие, что совсем не замечаю, как кто-то или что-то подкрадывается ко мне со спины.

Он или оно с диким пронзительным рёвом кидается на меня. Обхватывает мои ноги чем-то, напоминающим хвост, и утаскивает в какой-то разлом, где меня встречают ледяные объятия воды.

Я вздрагиваю и резко распахиваю глаза, взглядом натыкаясь на чёрную мохнатую морду, похожую на голову огромного льва с явными признаками бешенства. Но толком не успеваю никак среагировать, как она тут же пропадает в пасти дракона.

Это что же получается, монстр меня только что спас? Но зачем?

Глава 16 ЛИДА

Я провожу ещё несколько дней в компании загадочного дракона и тревожной тьмы.

Мне приходится охотиться на местную живность, похожую на озлобленных крыс с редкими длинными шипами, как у дикобразов, с лысым длинными хвостами, оставляющим на коже глубокие кровавые борозды, с острыми зубами, способными насквозь прокусить те участки тела, которые им попадутся в порыве схватки, и с комплектацией откормленной собаки. Ведь я умудрилась оставить свой рюкзак с провизией наверху. А питаться чем-то надо. Даже монструозными крысами. Иначе ослабну. Чего в этом мрачном и таящем в каждом углу опасность месте делать категорически запрещено.

Однако несмотря на то, что я смогла закрыть одну из жизненно важных потребностей, вторую — полноценный сон — мне так и не удалось. Приходится спать на чём попало и где попало. А зачастую на ненадёжных возвышенностях, чтобы меня не смогло достать местное зверьё.

А водится их тут немало. Начиная с той химеры (помесь чёрного льва со скорпионом и ядовитой коброй), что вначале чуть не закусила мной. Заканчивая всякими огромными ледяными змеями, пауками и тараканами, которых мой крылатый «союзник» употребляет как закуску.

Ну, у меня хотя бы отпал изматывающий нервы вопрос: «Почему дракон ещё не сожрал меня?». Да потому что здесь водится столько живности, что хватит на десятерых таких прожорливых драконов.

Кстати, о драконах: кроме того, что всюду следует за мной по пятам, мне больше не встречалось. Не считая скелетов, часть которых просто разбросана по полуразрушенным залам. Другая запуталась в массивных цепях под потолком. А третья старательно собрана в подобие курганов: видимо, мой «союзник» таким образом постарался обеспечить покойным достойное место захоронения.

А может, я надумала себе лишнего. Попыталась «очеловечить» монстра, который вполне мог истребить всех своих собратьев. Потому что части и положения давно сгинувших драконов действительно выглядят так, будто кто-то совершил над ними массовое убийство. Или того хуже, они по каким-то причинам не смогли выбраться из дворца и пережрали друг друга. А мой чешуйчатый «следопыт» — последний из выживших. Что до остальной живности, вероятно, она появилась тут намного позже. Например, случайно попав сюда таким же путём, как и я.

У меня холодные мурашки пробегают по спине от последнего предположения. Я всегда сторонилась темы каннибализма. А узнать, что дракон болен этим… «пристрастием», значит, поскорее выбираться из этих нескончаемых катакомб и уносить ноги куда подальше, пока у него не появилось новое.

Хотя мне и так и так нужно поскорее выбраться из этого похороненного под заснеженными горами места. Я не смогу всю жизнь прожить, как дикарка, которая спит вполглаза, питается одним жёстким мясом и пьёт грязную заплесневелую воду, скапывающую с потолка. Мне и двух дней хватило, чтобы начать понемногу сходить с ума от постоянной угрозы и одного и того же вида коридоров.

Я прошла далеко не маленькое расстояние, а такое впечатление, что вовсе не сдвинулась с места: откуда начала, там и закончила. Потолок, стены, пол и даже развалины — всё одно и то же.

Радует одно — я продолжаю неустанно оттачивать свои боевые навыки, заодно неплохо так прокачивая силу и выносливость. Что до магии, с ней дела обстоят куда хуже.

В книгах о попаданках, которые я когда-то читала, в общих чертах писалось, что для того, чтобы открыть в себе магический потенциал, нужно заглянуть в себя, сосредоточится и воззвать к силе. Но как бы я ни старалась, как бы ни тужилась и ни пыжилась, у меня так ни черта и не вышло.

Я слышу своё сердцебиение, то, как по моим венам течёт кровь, и даже то, как в локтях и коленях поскрипывают суставы, точно давно не смазанные петли калитки. Но ничего подобного, вроде силы, теплящийся в груди, не чувствую. Выводов несколько, и все они неутешительные: либо книги написаны дилетантами, либо я полукровка, лишённая магии, либо Армон жёстко наеб… подставил меня, лишь бы поскорее избавиться от моей надоедливой персоны.

В любом случае, как бы то ни было, я не опускаю руки и продолжаю попытки стать одной из феечек «Винкс». Если без шуток, то я, как только представляется случай, медитирую и представляю, как по моим жилам струятся светящиеся серебряные нити. Правда, толку от этого никакого. Но попытка — не пытка. Вдруг через неделю мне всё-таки удастся открыть себе способности к магии?

Я перелажу через упавшую колонну с изображением каких-то красочных мотивов, которые трудно разобрать из-за выцветшей со временем краски и крупных сколов. И натыкаюсь на старую массивную лестницу с широкими перекладинами, одна часть которой плотно завалена камнями, что отрезает доступ на верхние этажи, а вторая хоть и местами разрушена, но позволяет спуститься на нижний этаж. Вот только бы это не оказался путь в один конец, из которого я больше никогда не выберусь.

Что ж… Выбора всё равно нет. Придётся рискнуть. По крайней мере, на моей стороне дракон, который не перестаёт следовать за мной. Наверняка думая, что за эти дни я так и не научилась распознавать его присутствие. Без понятия, в какой момент ему надоест быть моей нянькой. Но пока это так — мне остальные тайны этого холодного и смердящего подземелья не так страшны.

Я шаг за шагом спускаюсь по лестнице, старательно вглядываясь в темному и держать за местами обледеневшую стену. И медленно поднимаю голову, когда на меня с потолка начинает активно капать какая-то желтоватая слизь.

Я даже толком не успеваю испугаться, как достаю клинок из ножен. Подпрыгиваю в воздухе именно в тот момент, когда гигантская сколопендра раскрывает пасть, чтобы облить меня дополнительной порцией слизи. И молниеносным движением вспариваю ей туловище, откуда вываливаются внутренние органы и липкая слизь, на которой я поскальзываюсь и лечу вниз по ступеням.

И стоит мне допустить мысль, что сейчас врежусь в кладку паучих яиц, что загородила дальнейший проход на нижний этаж, как меня подхватывает дракон.

Я не успеваю и глазом моргнуть, как оказываюсь посреди какого-то зала. В отличие от того, полуразрушенного, в котором я совсем недавно всеми силами старалась выжить. Этот выглядит куда приветливее: пол, стены и даже потолки, несмотря на трещины и многослойную пыль, дают понять, что это место миновала та беда, что затронула верхние этажи.

Встаю с третьей попытки, то и дело поскальзываясь на слизи, обильно стекающую с меня. Смахиваю неприятную жидкость с глаз, что стянула лицо и практически склеила веки. И неспешно, изучая каждую деталь, направляюсь прямо по мрачному коридору.

Здесь довольно уютно, если можно так сказать: на лепных потолках прикреплены потухшие кристаллы, на стенах изображены барельефы с драконьими мотивами, а что до пола… Он словно представляет собой цельный кусок чёрного льда, предварительно обработанный от скольжения.

Всё это красиво и завораживающе, но мне бы не мешало помыться…

И как по мановению, с правой стороны стены, в нескольких метрах от меня открывается высокая двустворчатая дверь.

Ещё один монстр или это дракон ради меня постарался?

Глава 17 ЛИАДА

Я осторожно подхожу к открытым дверям с замысловатой декоративной лепниной, смутно напоминающей скандинавские символы. Заглядываю внутрь комнаты через небольшой зазор, проверяя её на наличие возможной живности. Напрягаю зрение, с особой тщательностью всматриваясь в затянутые ледяной паутиной углы. И как только убеждаюсь, что запылённое помещение не таит в себе скрытой угрозы, прохожу вовнутрь.

— Всемогущая Матерь! — раздаётся взволнованный мужской голос за спиной, отчего я подпрыгиваю от неожиданности и невольно вскрикиваю, прижав руки к груди. — Ох, Многоликая! Что же это я… Простите! Простите бестолкового Сотиса, госпожа! — рассыпается в сбивчивых извинениях приземистого роста мужичок с мертвецки-бледной кожей и короткими, забранными назад волосами.

Он низко кланяется мне, устремив взгляд глубоко посаженных глаз в пол, точно услужливый дворецкий или слуга. Хотя для дворецкого у него не очень подходящая комплекция. А для слуги — одежды, которые, сразу видно, сшиты из дорогой ткани. Встреть я этого коренастого мужчину в длинной малахитовой тунике с изумрудным орнаментом до колен, широких штанах и высоких кожаных сапогах где-то на улице, непременно бы подумала, что он какой-нибудь знатный… дварф.

— Ты ещё кто такой? — получается менее вежливо, чем хотелось. Но я чертовски устала и совершенно не ожидала встретить «людей» в этом богом забытом месте. Ещё и кожа невыносимо чешется.

— Ох, что же это я… — всполошился мужичок, деловито откашливаясь в кулак, так, словно собрался произнести торжественную речь. — Я Сотис Безродный, Ваш покорный слуга, госпожа… — он поднимает на меня жёлто-коричневые глаза, как бы деликатно намекая, чтобы и я представилась.

— Лиада из Гнезда Серебряных Драконов, — впервые за три года и восемь месяцев представляюсь своим обретённым именем. И впервые за всё это время не чувствую ни горечи, ни сожаления, ни тоски, ни жалости, говоря о «новой» себе. Наоборот, я ощущаю прилив гордости за себя. Потому что я столько пережила, многому научилась, со стольким столкнулась и, несмотря ни на что, выстояла, хотя могла запросто сдаться. Но меня даже предательство Армона не сломило, хоть и разбило мне сердце.

«Вот и всё… Закончилась ваша эпоха, Васильева Лидия Николаевна и Лиада из Гнезда Серебряных Драконов, несостоявшаяся Наследница Короны», — со спокойной совестью провожаю своё прошлое и, наконец, отпускаю изнуряющее чувство вины за то, что поневоле забрала чужую жизнь.

Там, на заснеженном поле родилась совершенно новая личность. И она более не Лида с Земли и даже не Лиада с Зимы. Она нечто гораздо большее… Сильнее, выносливее, мудрее и хладнокровнее.

Раньше, когда мне плевали в душу, то я, крепко стиснув зубы, терпела. Да и когда «поселилась» в новом теле, то остаточными чувствами мне были отчаяние и ярое желание наложить на себя руки. Теперь же, я не стану терпеть неподобающего отношения ко мне. И обязательно воздам по заслугам тем, кто встанет у меня на пути и хоть как-то попытается причинить мне вред.

— Ох! — пуще прежнего воодушевляется мужичок, отчего его круглые глаза начинают как-то странно сверкать. — Позвольте полюбопытствовать, с какой целью Вы явились в Лунную Обитель Владыки?

Я прикусываю кончик языка, не отрывая пристального взгляда от Сотиса. И, стараясь не звучать едко, выдаю более-менее обтекаемую фразу:

— Пришла за благословением, — это не такая уж и правда, но и не совсем ложь. Я на самом деле попала сюда для того, чтобы пройти экзамен. А это почти то же самое, что получить одобрение от Армона на дальнейшую независимость от него, если я успешно выполню главное условие. Но в то же время предательство Демона освободило меня от ответственности выполнять его задания. Так что, ничто не мешает мне покинуть это угнетающее место. Знать бы только, как это сделать. И что-то мне подсказывает, что мужичок мне в этом не помощник. Слишком он… чудно́й и подозрительный.

— Даже мне, ничтожному слуге, отрадно слышать, что молодое поколение не забывает о старых традициях, — понимает мою полуправду по-своему. И делает лёгкий поклон головой в знак уважения. — Хоть Владыка в последнее время не жалует серебряных драконов, Вы всё равно решили прибыть в такую даль за Его благословением, несмотря на свой страх и риск.

Я ни слова не понимаю из того, о чём говорит Сотис. Неужели Армон именно для этого меня здесь оставил, чтобы какой-то там Владыка благословил мой дар? Или я что-то упускаю?

Недолго думая, решаю, что с меня хватит оставаться в неведении, и прибегаю к хитрости:

— Ох… — делаю мученический вид и притрагиваюсь к слипшимся волосам. — Похоже, я сильно ушиблась головой, когда упала с лестницы… — Так… — я обессиленно наваливаюсь на дверной косяк, — про какого Владыку ты говоришь? — спрашиваю ослабшим голосом, а сама уже подумываю на того дракона, который повсюду следовал за мной, точно моя вторая тень.

— Неудивительно, госпожа Лиада, — добродушно проговаривает слуга. — Вы ещё не проходили инициацию, поэтому Вас пока никто и не представил Владыке. Прошу, — указывает мне за спину, — располагайтесь. Я сейчас же направлю к Вам лекаря и служанок. Они помогут Вам привести себя в надлежащий вид. А после я сопровожу Вас к Владыке, — он снова почтительно кланяется. Причём так, как будто перед ним сама королева. И разворачивается ко мне спиной, чтобы уйти.

Я раскрываю рот, чтобы озвучить ещё некоторые вопросы, но тут же закрываю его, больно клацнув зубами и прикусив кончик языка. То, что я вижу у него на части черепа и спине, побуждает меня вскрикнуть от ужаса. Но я плотно стискиваю зубы. Бесшумным шагом отхожу вглубь комнаты. Тихонько прикрываю за собой дверь и несколько раз проворачиваю ключ в замке.

Глава 18 ЛИАДА

Напряжённо прислушиваюсь к отдаляющимся шагам слуги, которые тревожным эхом отдаются в моей голове и побуждают сердце громко стучать в такт его тяжёлой ходьбе. Сжимаю ладони в кулаки, возвращая себе самообладание. И когда понимаю, что Сотис не собирается возвращаться, чтобы, например, сожрать мои мозги, облегчённо выдыхаю.

За время пребывания в этом мире я повидала множество мертвецов. И каждого из них изощрённым образом пометила Смерть: кого-то разорвали дикие животные, оставив после себя лишь ошмётки, кто-то сгинул от «чёрной болезни» или наложил на себя руки, а кто-то уснул в сугробе и больше не проснулся (зачастую без конечностей, внутренних органов, глаз и других частей тела).

И мне казалось, что моё отвращение к трупам со временем атрофировалось. Поскольку в последний раз, когда мы с Армоном наткнулись на оставленную стоянку каннибалов, я совершенно ничего не чувствовала и спокойно выполняла свою работу — сжигала растерзанные тела. Но то, что я увидела сейчас, заставило меня похолодеть от ужаса и отторжения.

И столь острую реакцию в большей степени вызвал не проломленный череп Сотиса, отчего виднеется его испещрённый чёрными прожилками мозг. А разодранная надвое спина, предоставляющая детальный обзор на выгнутые в обратную сторону рёбра, переломанный в нескольких местах и канатом свисающий позвоночник. И гниющие внутренности, которые, точно едкой сажей, покрыла какая-то чёрно-серая слизь.

Возможно, будь слуга одним из тех сотен трупов, что мне довелось запечатлеть в своей памяти против воли, то вряд ли бы я так отреагировала. Но он не просто труп, он живой мертвец! И неизвестно, что происходит в его разлагающейся голове.

Вдруг Сотис нарочно вводит меня в заблуждение своей приветливостью и обходительностью?

Есть ли в нём разум или только инстинкты, подталкивающие растерзать меня так же, как когда-то его? И, судя по смертельным ранам, их оставил не просто «человек», а самый настоящий дракон.

Какова вероятность, что это сделал моя Тень? Что, если он и со мной такое сотворит? Меня не прельщает перспектива стать ещё одним говорящим зомби!

Я устало тру лицо неприятно гладкими от слизи ладонями, отгоняя от себя набирающую обороты истерику. И с силой закусываю холмик под указательным пальцем, невольно вспомнив, что Демон точно так же растирал своё лицо, когда сильно уставал и пытался хоть немного взбодриться.

— Интересно, сколько ещё вот таких жестов я позаимствовала у тебя? — горько усмехаюсь и сползаю вниз по стене, апатично разглядывая обстановку мрачной комнаты.

Я так сильно устала, что мне с трудом удаётся держать глаза открытыми. Нехватка какого-никакого света, постоянный стресс, хроническое недосыпание и отсутствие полноценного питания дают свои плоды. Я даже не помню, когда у меня в последний раз были месячные и когда я, не озираясь по сторонам в ожидании опасности, нормально ходила в туалет. И в какой-то момент я устаю сражаться со сном: сползаю по стене, оформленной декоративными панелями, накрываю себя сорванной с близстоящего комода посеревшей от пыли тканью и проваливаюсь в очередной кошмар.

Мне снится то, как я ступаю босыми ступнями по местами окровавленному и смешанному с грязью снегом. В хмурых, окрашенных в алый небесах зависло багрово-красное светило. А впереди меня галдят разъярённые мужчины и не менее недовольные женщины. Их обвинения, слившиеся в общую, с трудом разборчивую какофонию, предназначены кому-то конкретному. Тому, кого мне удаётся разглядеть не сразу. И только тогда, когда я преодолеваю взбешённую толпу и выхожу к импровизированному эшафоту, наконец, вижу того, в кого направлено всеобщее негодование.

Моё сердце тут же обмирает от ужаса, а горло, точно невидимая удавка, сдавливает паника.

Там, на крепких верёвках, привязанных к параллельно стоящим столбам с крутящимся механизмом, мучеником, но никак не преступником, висит полуобнажённый Армон. Его руки и ноги туго обвивают обагрённые его же кровью верёвки, не позволяя толком ни вздохнуть, ни шелохнуться.

Всё это очень напоминает четвертование. И палачи, каждый из которых стоит у «своего» столба и держится за поворотный механизм, тому прямое доказательство.

— Немедленно казнить это отродье! — выкрикивает чей-то мужской голос, охваченный неприкрытой злобой. И вслед за этим в Демона летит увесистый камень. Он метко попадает прямо в лоб моего стоически держащегося наставника и до крови рассекает его смуглую кожу и кустистую бровь.

Толпа, охваченная неконтролируемым гневом и безнаказанностью, принимается закидывать Армона тем, что под руку попадётся. Она, словно единый организм, кричит в безумной экстазе вседозволенности. И меня начинает всю трясти, не то от холода, не то от вопиющей несправедливости, не то от злости, которой меня заразили эти нелюди.

— Братоубийца! — неистовство толпы разрастается с удвоенной силой, когда до неё вдруг доходит, что связанный «преступник» не доставит им удовольствия созерцать его мучения.

Меня до глубины души поражает то, с какой мужественностью и непоколебимостью Армон выдерживает жестокость свихнувшейся толпы. Он не просит пощады. Не издаёт ни звука, несмотря на то, что сила, с которой нелюди осыпают его камнями, в десятки раз превышают человеческую. Демон только досадливо морщится, когда очередной камень приходится по ещё свежей ране. И от этого ужасного зрелища мне становится гораздо больнее, чем от того, что этот несгибаемый мужчина, плотно сжимающий кровоточащую челюсть, поневоле отверг мои чувства.

Я принимаюсь кричать диким зверем, требуя обезумевших чудовищ прекратить свои бесчинства. Но они остаются глухи к моим истошным выкрикам и слишком увлечены самосудом.

Тогда я, не придумав ничего лучше, выскакиваю на невысокий помост. И, насколько мне позволяет моё стройное, но не лишённое развитых мускул тело, закрываю Армона собой.

— Это не поможет… — вдруг едва слышно проговаривает он, слегка приподнимая голову и обращая на меня измученный взгляд тёмно-карих, почти чёрных глаз.

Глава 19 ЛИАДА

— Что? Почему? — моя нижняя губа, равно как и грудная клетка, подрагивает от навалившейся на меня мешанины самых разных эмоций, состоящей из тревожного волнения, страха и раздражения на свою бесполезность. Но больше всего меня трясёт от непонимания того, что здесь происходит: я тянусь к набедренным ножнам, намереваясь разрезать туго натянутые верёвки и освободить от них Армона, но кинжала не оказывается на месте. Бросаюсь сначала к одному из палачей, выхватываю из его ножен меч, но стоит мне занести клинок над верёвкой, как он тут же пропадает из моих рук. Проделываю то же самое, только уже с боевым топором второго палача, но результат такой же.

Мои никчёмные попытки приводят меня в бешенство. Я оглядываюсь по сторонам, ища ещё какое-нибудь оружие. И мой взгляд зацепляется за высокого широкоплечего блондина. Его крупное лицо с глубоко посаженными глазами, на котором змеится победная ухмылка, кажется мне смутно знакомым. Однако привлекает меня совсем не оно, а клинок на его бедре: я стремительным движением выхватываю его, но… оно тут же превращается в песок и осыпается на скрипучие деревянные доски.

— Что происходит? — разъярённой фурией подлетаю к молчаливо наблюдающему за моими тщетными попытками наставнику. Я впервые настолько взвинчена, что с трудом узнаю себя. И мне хочется безжалостным зверем наброситься на тех, кто продолжает осыпать моего мужчину проклятиями и обвинениями. Тех, кто в злорадном предвкушении ожидает его четвертование. Тех, кто подпрыгивает в больном ликовании, когда очередным камнем попадает прямо в Демона.

Меня охватывает омерзением и ненавистью к вконец обезумевшей толпе. Они похожи на всю голову отбитых сектантов, которых не просто заводят чужие страдания, они ими питаются. Причём с такой ненасытной жадностью, что едва сдерживаются от того, чтобы вскочить на помост и голыми руками разорвать Армона на куски. И единственный, кто остужает их кровожадный пыл — только что пришедший мужчина. Видимо, он какая-то важная персона, раз эти бездушные твари, стоящие перед помостом, принимаются внимать каждому его слову.

— Потому что это нереально, — наконец произносит Армон после долгих минут томительного молчания. В его глубоком грудном голосе проскальзывает усталая хрипотца, а в глазах промелькивает беспокойство и… слабые отголоски радости(?).

Меня сбивают с толку его слова и то, как он смотрит на меня. Так, словно мы находимся не на его казни, а случайно столкнулись в многолюдном парке. И мы точно двое влюблённых, которых однажды разлучили протяжённые километры и сменённые номера телефонов, наконец нашлись. Вокруг лениво падают мягкие хлопья снега, а на губах, не успев вспыхнуть, затухают вопросы. Лишь сердца громче всяких слов выдают наши чувства, те, что мы бережно хранили друг для друга долгие годы.

Вот только реальность далека от этой красивой трогательной картинки. Потому что Армон никогда не смотрел на меня так, будто я на самом деле дорога ему. Он даже повода мне не давал подумать, что между нами возможно нечто большее, чем отношения ученица — наставник. И меня отрезвляет это похлеще, чем то, как мои пальцы проходят сквозь его небритой щеки.

— Это сон… — на языке расползается горечь сказанного. Теперь я понимаю, почему на мои крики и выпады никто не отреагировал: я лишний элемент в этом эпизоде. — Что это, неужели будущее?

— Нет, — наставник слегка качает головой. — Ты попала в моё прошлое…

Я ошарашенно округляю глаза. В голове, как по команде, начинают суетливыми насекомыми копошиться мысли. И каждая из них вызывает во мне бесчисленно количество вопросов.

— Ты… ты ведь спасёшься? — позволяю надежде пустить во мне корни, но они тут же сгнивают, стоит мне наткнуться на обречённое выражение лица Армона. — Но… — облизываю потрескавшиеся губы и до боли выкручиваю указательный палец ледяной ладонью. — Как же мы тогда с тобой повстречались? Если ты… Если тебя сейчас казнят, как же… — я лихорадочно ищу опровержения самой страшной правде, которая молнией пронзает меня в безоблачную погоду. Она вмиг обнажает моё израненное сердце. Оставляет меня нагой перед тем, кого поклялась возненавидеть. И превращает мою жалкую месть в труху. — Как же я тогда ощущала твоё тепло? Запах? Он совсем не был похож на… — я прикусываю нижнюю губу и прикрываю веки в попытке спрятать накатившие слёзы. Бесполезно. Теперь показавшиеся мне отговоркой слова Демона про его «жену» обретают свой смысл: он женат на самой Смерти. А это значит…

— Всё верно, — смотрит на меня сочувственно. — Сегодня день моей казни, — произносит так ласково, словно не наносит мне очередной удар под дых, а печальную сказку рассказывает, но обязательно со счастливым концом. Вот только… наша сказка куда трагичнее. Ведь в ней умирает главный герой, а вместе с ним и вера во всё лучшее. Не остаётся ничего, кроме непроглядного мрака и полного опустошения. А заветная фраза «и жили они долго и счастливо» обернётся могильным прахом. — Но мне так и не удастся присоединиться к своим предкам и обрести покой, — продолжает таким тоном, словно его давно перестало это волновать. — Я навсегда застряну между миром живых и миром мёртвых. И мне придётся заплатить за это высокую цену.

Армон одаривает меня такой теплотой в открытом взгляде, что меня невольно прошибает на нервную дрожь. Это не мой Демон. Не тот хмурый, задумчивый и равнодушный ко всему мужчина, в которого я умудрилась влюбиться. Не тот мужчина, на чьём лице чаще встречалась меланхолическая отрешённость и в редкие случаи хоть какие-то проблески эмоций.

Нет, Армон далеко не безэмоциональный робот. Но его искренние улыбки, вмиг развеивающие надо мной депрессивные тучи, были сродни случайно пойманной за хвост удачи. А громкий раскатистый смех, от которого грудную клетку наполняли огненные бабочки, согревающие меня в зимнюю непогоду, звучал так нечасто, что в их честь можно было устраивать праздники.

Однако этот мужчина, которого как преступника привязали к дыбам… Он точь-в-точь похож на моего Демона. Но… то, что он не скрывает свои истинные чувства под привычными масками скуки и безразличия, вызывает во мне подозрения, что происходящее — лишь игра моего воспалённого разума и упрямого нежелания отпускать мужчину, которого безответно люблю.

Ну не может мой Армон так на меня смотреть! Так, словно для него сейчас важнее моё состояние, нежели тот «несущественный» факт, что его вот-вот четвертуют. Так, словно он сожалеет о том, что мне приходиться всё это видеть. И будь его воля, он непременно бы вытащил меня из этого кошмара.

— Не рань меня ещё сильнее, я этого не вынесу… — еле шевелю языком и давлюсь собственными слезами. Почему рядом с ним я становлюсь такой беззащитной? Где же моё неколебимое хладнокровие и враждебность, которая ещё утром разгоняла кровь по моим венам? Куда же подевалось неукротимое желание отплатить Демону за причинённые страдания той же монетой?

— Впервые я встретил тебя в своих ведениях, — ошеломляет неожиданными словами. И я невольно отступаю на шаг, так, будто мне прямо в лицо кинули ядовитую змею.

Холодный ветер забирается под тонкую сорочку, точно как капризный ребёнок, требующий, чтобы мы покинули это роковое место. Но я, хоть и теряю на мгновение концентрацию, всё равно продолжаю отчаянно цепляться за ночное видение.

Внутреннее чутьё подсказывает, что сегодня моя жизнь переменится. И оно меня не подводит…

Глава 20 ЛИАДА

— В тот день на королевский чертог напали дикари с востока, — тем временем продолжает Армон. И я цепляюсь за его приглушённый голос, как за спасительный буй, не позволяя беспокойным волнам внутренней тревожности выкинуть меня на берег реальности.

Не хочу сейчас просыпаться. Не тогда, когда мой Демон так откровенен со мной, что готов поделиться личным. Не тогда, когда моё пробуждение означает вернуться в невыносимые объятия одиночества. Не тогда, когда ещё не успела «записать» в своей памяти каждую его эмоцию, направленную на меня, среди которых тенью проскальзывает бередящая мою сердечную рану нежность. Я и подумать не смела, что Армон способен на нечто столь сентиментальное.

Но мне приходится отвлечься от размышлений, что ещё таит в себе этот наглухо закрытый ото всех мужчина. И внимательно вслушаться в его слова, на которые он сегодня так щедр.

— Меня смертельно ранили в том бою, — отрешенно произносит Демон. И его тёмно-карие глаза становятся пугающе пустыми. Прямо как там, в реальности, которую мы разделили на двоих. Но, к моему облегчению, это продолжается недолго. И его острое лицо, подчёркнутое тенями спрятавшегося за тучами светила, вновь обретает живое выражение. — По крайней мере, я так думал, — растягивает бледные губы в безрадостной улыбке. — Однако вместо смерти я получил дар: предвидеть то, что ещё не случилось, и то, что спрятано за тонкой тканью миров. Но лишь то важное, что напрямую относится к нашему миру.

Я подхожу к нему практически вплотную, ведомая беспричинным страхом не расслышать важную для себя информацию с расстояния четырёх шагов. И совершенно не замечаю, что окружающий нас кошмар застыл. Так, словно над нами сжалилась бродящая неподалёку Снежная Королева и превратила всех присутствующих в ледяные статуи.

— С тех пор ты начала появляться в моих видениях, — окунает меня в тревожное волнение. Становится как-то не по себе, что Армон «знал» меня задолго до того, как я попала в этот мир. Просто… вдруг он видел меня не в самом приятном свете или не в самый подходящий момент? Кроме того, моё нынешнее тело сильно отличается от предыдущего. Правда, я не помню, в чём именно, поскольку давным-давно забыла, как выглядела раньше. Но всё же я была значительно старше, чем сейчас. — Мне являлся твой смех, слёзы… И даже последнее мгновение прошлой жизни…

— Почему же ты тогда не сказал мне об этом в самом начале? — закономерный вопрос, ведь если Демон лицезрел меня до реинкарнации, значит, ведал, как я стала выглядеть после неё.

— Потому что это и есть моя цена, — с нескрываемой горечью проговаривает Армон. И упавшая на его щетинистую щеку снежинка тает вместе с засохшей кровью и «размазывает» серо-синюю жидкость по коже, создавая иллюзию одиноко скатившейся слезы. Это выглядит так, словно сама стихия обнажила то, что сейчас происходит внутри этого неприступного мужчины. И от этой мысленной аналогии в груди становится ещё тяжелее. — Сегодня я заплачу своими воспоминаниями, теми, что последние десятилетия позволяли чувствовать себя по-настоящему живым.

Меня на мгновение выбрасывает из этой нереальной реальности. Неожиданное признание Демона оглушает и заставляет сердце замереть в неверии и… робкой надежде. Она такая крохотная и озябшая, точно еле живая тростиночка, колыхающаяся на промозглом ветру. Но всё же она дарует мне слабую веру в то, что для Армона я не просто «кто-то», а намного значимее.

— Ты должна знать, — эти слова вынуждают меня набрать в лёгкие побольше воздуха. Так, словно собираюсь прыгнуть с огромной высоты прямиком в ледяную воду. И неосознанная реакция меня не подводит, потому что следом Армон произносит заветное: — Ты — лучшее, что было в моей жизни.

Мне хочется броситься ему на крепкую шею. Глубоко вдохнуть его аромат, смешанный с терпким запахом пота и крови. Расцеловать его колючие щёки. И верещать от счастья, как девчонка, которой только что признался в чувствах объект её многолетнего воздыхания.

Сложно описать весь спектр моих эмоций, которые пёстрым калейдоскопом крутятся во мне сейчас. За столько лет подавления своих истинных чувств и притворства я совсем разучилась быть по-настоящему искренней. Поэтому единственное, что могу дать Демону в этот момент — слёзы радости.

Он не сказал: «Я люблю тебя». Но его фраза про «лучшее в жизни» значит для меня гораздо больше, чем те банальных три слова. Потому что такие мужчины, как он, которых часто называют «личности в себе» именно так и заявляют о своих чувствах: немного размыто, но в то же время глубоко и понятно.

Армон произносит что-то ещё, но я не успеваю расслышать: нечто грубым образом вырывает меня из сновидения и, с силой надавив на плечи, с головой погружает в холодную воду.

Я резко распахиваю глаза и давлюсь собственным криком, потому что то, что вижу перед собой, вмиг отрезвляет меня и развеивает горько-сладкую иллюзию сна.

Надо мной свисает рыжеволосая девушка, половина головы которой просто отсутствует. Она так увлечена натиранием моего тела жёсткой мочалкой, что не сразу замечает моё пробуждение. Но стоит мне неосторожно пошевелиться, так её единственный тускло-оранжевый глаз тут же устремляется в мои. И от этого зрелища у меня не то что кровь стынет в жилах, подстраиваясь под температуру воды, а кишки сворачивает от ужаса. В разыгравшемся воображении тут же промелькивают все части «Джиперс Криперс», где он собирал себя по частям из трупов людей.

«Что, если она оторвёт мне голову и приделает вместо половинчатой своей?» — промелькивает пугающая мысль и тут же гаснет, когда вижу, как она смыкает отвисшую челюсть и приподнимает разорванные уголки губ в поистине зловещей улыбке.

— Только не ешь меня, — выставляю руки перед собой и стремительно вылезаю из ванны, отчего взволнованная вода выплёскивается за бортики, а я чуть не поскальзываюсь на ней.

— Госпожа, — мертвячка резво подскакивает с табурета, чем настораживает меня ещё сильнее, — это неправда, что вы слышали о медных драконах, — шепеляво тараторит какую-то околесицу, — мы на самом деле не каннибалы. Это всё выдумки!

Она пытается подойти ко мне, а я пячусь от неё. И только после третьего круга, который мы наматываем вокруг бронзовой ванны, я, наконец, замечаю, что совершенно голая. И как назло, под руку не попадается ничего поувесистее махрового полотенца, которое я срываю с настенного крючка и обматываюсь им на ходу. Хотя, если этот «труп чьей-то невесты» функционирует без половины мозга, боюсь, мне уже ничего не поможет.

Я краем глаза прочерчиваю траекторию к двери. Но мертвячка замечает мой взгляд и предупреждающе шелестит:

— Не стоит.

Поздно.

Я испуганной кошкой срываюсь с места. Впопыхах распахиваю резные двери. И… со всего маху врезаюсь во что-то твёрдое. Позже я пойму, что моей преградой к трусливому бегству стала широкая грудь Сотиса, того слуги. А когда звёздочки над моей головой окончательно развеются, пойму, что в «моей» комнате собралась целая делегация мертвецов.

Вот это меня занесла нелёгкая…

Глава 21 ЛИАДА

— Вам так идёт, госпожа! — произносит Мирита, восторженно рассматривая меня в отражении высокого настенного зеркала. — Всё-таки слухи значительно приуменьшают красоту потомков великих серебряных драконов, — откровенно льстит мне. Но, несмотря на её странное стремление выслужиться передо мной и сковывающий мои внутренности страх, от которого ощущаю себя ещё одним изделием Папы Карло, я мысленно соглашаюсь с этой ожившей мертвячкой.

Впервые за столько лет на мне не мешковатая рубашка, утеплённые штаны и колючие шерстяные носки с тяжёлыми ботинками. А роскошное струящееся платье с искусной вышивкой из полупрозрачных драгоценных камней, сверкающая диадема с имитацией драконьих крыльев и изящные серебряные браслеты на ногах вместо обуви.

Признаться, мне непривычно находиться во всём этом «королевском» великолепии. Я настолько привыкла к простоте, что, смотря на своё безупречно отшлифованное отражение, над которым прислуга корпела несколько часов, мне видится в нём самозванка. Нищенка, которой на краткий миг выпала возможность притвориться принцессой и насладится отголосками дворцовой жизни.

И отсюда напрашивается вопрос: «Действительно ли я заслуживаю быть той, кто смотрит на меня сквозь отражающую гладь своими широко распахнутыми светло-серыми глазами?». Ведь наследников престола готовят к их роли с самого детства. А что до меня? В душе я лишь слабая, беззащитная женщина, которая умело притворяется сильной. Смогу ли я достойно править? Взять ответственность за свой народ и защитить их от тех же дикарей?

— Вам нравится, госпожа? — вклинивается в поток моих угнетающих мыслей Велах. Её единственный светло-коричневый глаз хищно поблёскивает в полумраке запылённой комнаты. И это служит мне хлёстким напоминаем, где и среди кого сейчас нахожусь.

— Весьма, — отделываюсь коротким комментарием, на что прислуга теряет былой энтузиазм и смотрит на меня с ноткой разочарования. И пусть. Не намерена оправдывать чужие ожидания.

— Пройдёмте в обеденный зал, — учтиво предлагает Мирита. — Вы, наверное, голодны, — проговаривает с жуткой полуулыбкой на изрезанных губах, правый нижний уголок которых свободно болтается от каждого её движения. И меня передёргивает от отвращения. Не лично к ней. За несколько часов, проведённых вместе, я как-то привыкла к этим… ужасающе тошнотворным особенностям служанок. А к тому, что меня может ожидать за обеденным столом.

Если они ходячие мертвецы, то вряд ли питаются нормальной «человеческой» едой. Не думаю, что их нефункционирующие желудки, а у некоторых их отсутствие, способны переварить пищу.

В конце концов, я накручиваю себя настолько, что меня начинает подташнивать от тревоги и опасения стать ещё одной изувеченной нежитью. И стоит мне только опомниться, как я уже стою перед массивной каменной дверью с высеченными на ней двумя драконами, сцепившиеся когти которых служат внушительной ручкой. И судя по тому, что их направленный друг на друга огонь описывает далеко не дружескую схватку, меня за этой «плитой» не ждёт ничего хорошего.

— Прежде чем войдёте, госпожа… — за моей спиной раздаётся тихий встревоженный голос Сотиса, отчего мне едва удаётся сдержать реакции собственного тела и не подпрыгнуть от испуга. — Вы должны запомнить одно… — его тяжёлые шаги эхом разлетаются по длинным мрачным коридорам, которые больше напоминают запутанные лабиринты. — Когда Владыка спросит о вашем самом сокровенном желании, скажите, что больше всего на свете жаждете свободы.

— Что вы… — я не успеваю договорить, поскольку загадочный слуга спешно распахивает двери и не совсем вежливо подталкивает меня вперёд… Прямо в логово ненасытного чудовища!..

Глава 22 ЛИАДА

— Лиада из Гнезда Серебряных Драконов! — звучит торжественное приветствие. Оно эхом разносится по огромному, утопающему в мерцающих свечах обеденному залу. И побуждает всех присутствующих — изысканно нарядных гостей, музыкантов в «карнавальных» масках и с узнаваемыми мной инструментами, раскрасневшихся танцоров и неприметных слуг — обратить на меня своё внимание и приостановить свои дела.

Под этими пристальными, насквозь пронизывающими взглядами чувствую себя по меньшей мере диковиной зверушкой, которую совсем скоро подадут на десерт. Но сначала… как следуют раздразнят свой аппетит: вдохнут мой аромат и рассмотрят каждый кусочек тела.

Теперь это объясняет, почему слуги меня так тщательно намывали и наряжали.

Я инстинктивно отступаю, во все глаза таращась на эти расплывающиеся в одну бесформенную кляксу лица. Пытаюсь незаметно отыскать рукой спасительный выход. Но, стоит мне только коснуться холодной поверхности, как моё трусливое бегство тут же пресекается чьим-то глубоким, тягучим и обволакивающим голосом:

— Госпожа, вы так прекрасны, точно утренний рассвет в горах.

Мысленными уговорами заставляю оторвать помутневший взгляд от пожирающей меня толпы, невольно опасаясь того, что стоит мне только отвлечься, как они сразу же нападут и растерзают меня. Прямо как парфюмера в одном небезызвестном фильме. И, сморгнув пелену, фокусируюсь на высоком, широкоплечем мужчине с золотыми волосами и небесно-голубыми глазами. Улыбчивом мужчине, который за несколько секунд нагоняет на меня ностальгическую тоску по тёплому лету, лазурному морю и слепящему солнцу.

— Позвольте вас сопроводить к вашему месту, — тем временем продолжает он. И в пригласительном жесте подставляет мне вытянутый локоть.

Я цепляюсь за него, как за плавучий остров в бескрайнем океане, кишащим самими опасными и кровожадными тварями. И позволяю укрыть от бушующего шторма.

Удивительно, но как только беру незнакомца под локоть, меня тут же накрывает спокойствием, уверенностью и безмятежностью. Так, будто он поделился этими чувствами со мной и вытеснил те, что мешали мне рационально мыслить.

Теперь присутствующие не кажутся мне такими устрашающими. Наоборот, я замечаю на лицах некоторых приветливые улыбки, любопытство и пьяное веселье.

— Я Аркадий из Гнезда Золотых Драконов, — представляется мой провожатый. И я ловлю себя на том, что мысленно смакую его имя, как сладкую тягучую ириску.

Надо же! Ещё пять минут назад страдала от неразделённой любви, а теперь очаровываюсь простой вежливостью едва ли знакомого мужчины. Уверена, этому есть логичное объяснение. Например, то, где он оказывает на меня ментальное воздействие. Или всё дело в его персональном запахе, отдающим нотами успокаивающей лаванды… Полном нескрываемого восхищения взгляде, скользящем по моему лицу так, словно он пытается запомнить каждую его черту. А может, в магнетической ауре, что исходит от него.

— Вы такой горячий, — замечаю даже сквозь плотную, расшитую золотом рубаху.

— Будь мы при других обстоятельствах, — склоняется ко мне и переходит на заговорщический шёпот, — то ваш комплимент послужил бы усладой для моих ушей.

Его беззастенчивый флирт вгоняет меня в краску и заставляет сердце учащённо забиться.

— Жаль, что мы не «при других обстоятельствах», — бездумно выпаливаю я и тут же зажмуриваюсь и прикусываю губу от стыда.

Это же надо было такое ляпнуть! У меня, конечно, давненько (с прошлой жизни) не было мужчины, и я уже позабыла, каково это — быть объектом чьего-то недвусмысленного интереса. Но не настолько же, чтобы терять голову и контроль над собственным языком!

— После банкета, — вдруг произносит Аркадий, ничуть не смущённый моей выходкой, — приходите в лунный сад, госпожа из Гнезда Серебряных Драконов. — Он обдаёт меня таким выразительным взглядом сверху вниз, от которого по моему телу проходят волны приятного жара, а коленки подгибаются сами собой. И гадать не нужно, зачем он меня туда позвал.

— Я подумаю, — нарочно дразню этого донжуана, предпочитающего переходить от одной вспыхнувшей искры сразу к делу. Не сомневаюсь, что он ещё ни разу не получал отказ. Потому что этим гипнотическим глазам, источающим самоуверенность, лёгкой искушающей улыбке на полноватых губах и крепкому подтянутому телу невозможно сказать «нет».

Есть такие мужчины, которых нужно хотя бы раз попробовать. И не страшно, если между нами нет глубоких чувств, а есть лишь одно сексуальное притяжение. Зная себя, мне придётся долго ждать момента, когда, наконец, изгоню Армона из своего сердца, и позволю себе начать отношения с кем-то другим. Так почему бы не завести короткую интрижку?

Аркадий намерено соскальзывает своей сухой горячей ладонью от моего оголённого плеча к запястью, заставляя меня внутренне дрожать от его нежных и мягких прикосновений. На миг переплетает наши пальцы и, перехватив мою ладонь, оставляет на ней долгий поцелуй.

— С нетерпением жду вашего положительного решения, госпожа моих мечтаний, — плавно отстраняется. — Прошу, — учтиво отодвигает для меня стул.

Я смаргиваю колдовское наваждение, которым меня окутал мой провожатый. И только сейчас осознаю, что мы миновали практически всех присутствующих и пришли к отведённому мне месту, находящемуся слева от пустующего главы стола.

Это у них так принято приветствовать гостей? Разве эти места не для членов семьи?

Впрочем, эти вопросы отметаются сами собой, как только в зале появляются новые лица. Точнее, конкретное нечто…

Глава 23 ЛИАДА

Тяжёлые двери распахиваются, впуская в банкетный зал промозглый туман. Он, точно тихая и при этом смертоносная лавина, бесшумно расползается по каменному полу и заставляет всех присутствующих замереть. Но не от страшно завораживающего зрелища, где природное явление ведёт себя как живое существо, заключая собравшихся в клубящиеся кольца. А от пронизывающего, чистейшего ужаса, которое он навеивает на всех нас.

Воздух моментально становится ледяным и разряжённым.

Свечи разом все гаснут, погружая зал в кромешную и удушающую тьму.

Затылок немеет от нахлынувшего чувства опасности. Внутренности скручиваются в тугой узел, вызывая приступ тошноты. И я прирастаю к стулу, лишаясь контроля над собственном телом.

Всё, что мне остаётся — мелко дрожать от неконтролируемого страха. И лихорадочно бегать глазами по сторонам, в ожидании нападения от неведомого и зловещего существа.

При всём моём пройденном опыте, где я не раз боролась за своё выживание с монстрами, хищниками и погодными условиями, я не перестала бояться меньше. Наоборот, мне кажется, что мой страх за жизнь обострился. Стал навязчивее. Ибо этот мир далеко не сказочная страна фей. А суровый и жестокий, где опасность поджидает буквально на каждом шагу.

И в этот гнетущий момент, где моё воображение рисует ужасающий образ того, как огромная монструозная голова появляется из-под стола, раскрывает свою клыкастую пасть и проглатывает меня целиком, мне хочется, чтобы рядом оказался Армон. Потому что он настоящий образец бесстрашия и непоколебимого спокойствия. С ним все мои страхи всегда становятся мельче. Прямо как насекомые, на которых можно наступить и раздавить.

Сердце болезненно сжимается от воспоминания о любимом. А в носу неприятно щиплет от подкатывающих слёз. Именно это и отвлекает меня от давящей атмосферы. И возвращает контроль. Правда, пока только над собственными мыслями. Тело так и остаётся неподвижным.

— Я слышу, как бьётся твоё сердце… — раздаётся над ухом замогильный мужской голос, отчего мои волосы на затылке моментально становятся дыбом, а кожа покрывается иглами-мурашками. — Тук! Тук! Тук! — словно в издёвку озвучивает его бешеный ритм, отдающий прямо ушах. — Как же сладок этот звук… — проговаривает так, будто смакует его биение. И я ощущаю ледяное, почти трепетное прикосновение к пульсирующей жилке на моей шее.

Я подаюсь вперёд, пытаясь избавиться от нежелательного прикосновения. Но тело не хочет следовать за рефлексом самосохранения. Оно парализовано ужасом происходящего.

— Ты меня боишься… — протягивает шипящие, точно как змея. И с шумом втягивает мой запах прямо за ухом, из-за чего меня обдаёт морозным порывом воздуха. — Упоительно!..

Щелчок пальцами — и зал резко наполняется льдисто-голубым светом от множества одновременно вспыхнувших свечей. От их яркого блеска из глаз невольно брызжут слёзы.

Я делаю жадный вдох, неожиданно открывая для себя, что всё это время не дышала.

— Мои верные подданные! — разносится по залу грубый, властный голос. Видимо, того самого Владыки, к встрече с которым меня так тщательно готовили. — Впервые за столько времени серебряные решили почтить нас своим присутствием! — каждое его слово сочится желчью, презрением и ненавистью. А между строк так и читается: меня когда-то страшно обидели представители твоего вида, Лиада, за это я хорошенько на тебе отыграюсь. — Они решили вспомнить-таки о древних традициях!.. — с насмешкой проговаривает он, и присутствующие, подхватив его настроение, тоже принимаются издавать смешки. Их неприязненные взгляды липнут ко мне, как уличная грязь в разгар дождливой осени, делая моё пребывание здесь ещё невыносимее. Прямо как в старые «добрые» времена, когда меня травили родственники и общие с бывшим мужем друзья.

Я смаргиваю мутную пелену перед глазами вместе с наваждением из прошлого. Того, от которого я отказалась, и оно больше мне не принадлежит. Но по какой-то причине всё равно всплывает. И с усилием отрываю взгляд от выцветшей росписи на потрескавшейся скальной стене.

— … И поэтому сегодня я окажу им величайшую честь и проведу для них инициацию! — горящие ядовито-оранжевым светом глаза Владыки встречаются с моими и заставляют меня ужаснуться.

Во главе длинного стола стоит не просто мужчина или старик, а ещё один оживший мертвец. Его вытянутое лицо смахивает на иссохший череп, обтянутый серо-лиловой кожей, на которой виднеются многочисленные зарубцевавшиеся шрамы, намекающие на прожитые сражения. Редкие волосы, равно как и длинная борода, напоминают спутанные клочья пыльной паутины.

Из впалых чёрных глазниц на меня смотрят два суженных зрачка, таких, какие бывают у разъярённого тигра перед броском. На голове — изъеденная временем тяжёлая корона с заострёнными отростками, похожими на драконьи рога. Она крепко впилась во Владыку, став продолжением его черепа. Так, словно даже после смерти он не пожелал расстаться с властью.

Не только корона «срослась» с повелителем мертвецов. Но и его повреждённые золотисто-бронзовые доспехи «вплавились» в его серые кости. За исключением одной части — «обнажённой» грудной клетки, под рёбрами которой… бьётся алое сердце.

Его ритм слышится даже отсюда: тук… тук… тук… И оно выглядит так неуместно в мёртвом теле, отчего моё собственное сжимается от отвращения и страха.

Я неосознанно впиваюсь острыми ногтями в ладони, оставляя на тыльной и внутренней стороне кровавые лунки. И это мгновенно приводит меня в чувство и возвращает всвоё тело.

— … Но на сей раз всё будет происходить иначе… — с пугающей загадочностью протягивает Владыка.

Его «утопленные» в черепе глаза сверкают хищным блеском. А на его засохших морщинистых губах появляется зловещая полуулыбка, от которой у меня мороз пробегает по позвоночнику.

«В жизни каждого человека бывают моменты, когда зашёл не в ту дверь… — вспыхивают в памяти слова одного небезызвестного артиста. — И, кажется, я тоже ошиблась своей…».

Глава 24 ЛИАДА

— Первое испытание… — король нежити подаёт знак слугам, и те незамедлительно вносят в зал деревянную бочку, до краёв наполненную тёмно-янтарной жидкостью. — Испытание стойкости!

Подданные встречают его слова радостными возгласами, точно стая оголодавших коршунов, предвкушающих кровавую забаву, после которой обязательно полакомятся моими разодранными потрохами. Их рты искажают кровожадные ухмылки. А множество хищных глаз блуждают по мне, словно прицениваясь, с какой стороны лучше вцепиться в мою плоть.

Мне страшно пошевелиться. Тело как будто каменеет. А воздух и вовсе перестаёт поступать в лёгкие. Одно дело, когда передо мной один мертвец. Максимум четыре. Другое — когда их больше сотни. Одно неверное движение — и они набросятся на меня толпой. И никакие многолетние тренировки с моим лучшим учителем не помогут мне отбиться от тех, кого, вероятно, не возьмёт простой клинок. Они ведь до сих пор так и не отправились в колыбель Смерти. Благодаря чему-то или… кому-то.

— Подойди же! — в стальном голосе Владыки слышится нетерпение и едва уловимая угроза, от которой у меня сзади шеи и вдоль позвоночника волоски становятся дыбом.

Мне приходится сделать колоссальное усилие, чтобы заставить тело подчиниться командам разума.

Если я в сию же минуту не подчинюсь приказу короля нежити, то меня ожидает незамедлительная смерть. А если подчинюсь, то… наверняка тоже смерть. Только, наверное, не такая скорая и менее болезненная. Хотя… какая разница, когда меня в любом случае ожидает один исход?.. Это как игра на выживание, где выживание — сладкая иллюзия героя, который, несмотря ни на что, ползёт вперёд, прорывая себе путь зубами и когтями. Но он ещё не догадывается, что тоннель, по которому он передвигается, ведёт вовсе не к спасению, а к тупику с окровавленной табличкой «игра окончена».

Я встаю, как поломанный манекен: сначала отодвигаю левую ногу, затем правую, опираюсь одной рукой о стол, а второй — о спинку стула. И встаю, едва не завалившись вперёд из-за того, что мои колени отказываются вовремя разогнуться. Ещё чуть-чуть и я бы оконфузилась перед толпой мертвяков и их повелителем, угодив лицом прямиком в какое-то неаппетитное варево, размазанное по золотистой тарелке с чёрными прожилками. Но кто-то успевает подхватить меня за плечи и деликатно потянуть вверх, заставляя выпрямиться.

Чужие пальцы, касающиеся открытой кожи, настолько холодные, что меня пробирает мелкая дрожь. И я машинально делаю несколько шагов вперёд, лишь бы вырваться из ледяных тисков.

Каждое движение даётся мне с трудом. Так, словно я увязла в болоте собственного страха. Но я всё равно продолжаю идти вперёд. Прямиком к бочке с забористым пойлом, из которой тянет приторной сладостью с примесью горечи и терпким запахом брожения.

Я не решаюсь обернуться и поблагодарить того, кто так кстати подхватил меня. Всё из-за того, что боюсь запнуться о подол своего, как мне кажется, слишком откровенного и чересчур лёгкого платья, которое смотрится нелепо среди многослойных и расшитых нарядов других гостей: ощущаю себя принцессой Жасмин, случайно угодившей на попойку к викингам. Да и… не хочу встречаться взглядом с неизвестным. Вдруг там ещё один мертвяк со следами «особо выразительной» кончины?

Кроме того, любое промедление сейчас будет выглядеть как слабость. Пусть этот вечер может обернуться моей трагической гибелью, но я хочу хотя бы в своих глазах выглядеть достойно. И запомниться самой себе не перепуганной дрожащей жертвой, а женщиной, не побоявшейся принять вызов от короля нежити.

Я стараюсь расправить плечи и выпрямиться. Но мышцы настолько напряжены, что это приносит лишь дополнительный дискомфорт. Тем не менее, я не унимаю попыток выдавить из себя хоть каплю уверенности. Сделать вид, что я не жалкая трусливая мышь, загнанная хищниками в угол, а та, что способна держаться до последнего и показать свои зубы даже под страхом смерти.

— Суть проста… — Владыка принимает от Сотиса деревянную кружку с вырезанными на ней рунами, смысл которых мне не ведом. И зачерпывает адский напиток своей иссохшей, обтянутой тонкой морщинистой кожей культёй. Меня передёргивает от этого зрелища, а к горлу подкатывает тошнота. — Ежели ты выпьешь семь кружек «Поцелуя Многоликой» и не свалишься с ног, то, считай, ты прошла первое испытание. А ежели свалишься… — в его маленьких глазах вспыхивает злорадное предвкушение, — … то останешься здесь. Навечно. В качестве моей верной подданой.

Глава 25 ЛИАДА

Я врастаю в пол ледяным изваянием.

Внутренности в моём животе перемешиваются друг с другом от невообразимого ужаса.

Сердце колотится с такой силой, что ещё немного и раскрошит грудную клетку.

В носу нестерпимо щиплет от предательски подкативших слёз и приторного запаха ядовитого пойла, которое мне протягивают в высокой «пивной» кружке.

Я медленно опускаю взгляд и натыкаюсь на своё перепуганное отражение с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом, которое «покачивается» в тёмно-янтарной жидкости. На мгновение кажется, что в ней мне виднеется не только моё побелевшее от всех потрясений лицо, но и чей-то силуэт, который завис прямо над моей головой. Он расплывчатый, но я ощущаю его каждой клеткой своего тела и каждым вздыбившимся волоском. И отчего-то интуиция подсказывает, что это дымчато-чёрное размытое нечто куда опаснее, чем Владыка и вся его восставшая из мёртвых свита.

Я судорожно выдыхаю остатки воздуха, которые и так задержались в моих лёгких. И дрожащей рукой перехватываю кружку: нерешительно, с отчаянным желанием выплеснуть содержимое прямо в омерзительное подобие лица короля нежити.

Со всех сторон до меня доносятся смешки — это подданные потешаются над моей реакцией. Над моим страхом, который, кажется, уже въелся в сам позвоночник и пропитал собой воздух этого зала.

— Мне нравится, как трепыхается твоё сердце, — голос Владыки звучит тихо, почти по-отечески ласково. Но в этой ласке больше яда, чем в «Поцелуе Многоликой». — В нём слышится надежда, бойкость духа и… — он делает вкрадчивый шаг ко мне, и воздух между нами густеет, становится тяжёлым, давящим, пропитанным тлением, — страх…

Последнее слово повелитель мертвецов проговаривает с таким неприкрытым удовольствием, словно вкушает долгожданный десерт. И самое ненавистное в этой ситуации — то, что я сама его подала. На блюдечке. С золотой каёмочкой. Позабыв главное наставление Армона: «Страх — твой главный враг: пока ты подчиняешься ему — ты слаба и уязвима. Победи его, и остальное падёт само».

— Пей… — с нажимом произносит Владыка и, подцепив кружку за дно своим длинным крючковатым когтем, настойчиво подталкивает её к моим губам.

И я… пью. Невзирая на внутреннее сопротивление. Волнами подкатывающую тошноту. И ком, вставший поперёк горла вместе с первым глотком.

Тело сопротивляется до последнего: я давлюсь и тут же захожусь судорожным кашлем, отчего холодная жидкость проливается и липкими струйками стекает по моему подбородку, шее, ямочке между ключицами и устремляется прямиком в чересчур вызывающее декольте.

Горло вспыхивает огнём.

Я чувствую, как по моим щекам стекают непрошенные слёзы: жгучие, унизительные.

Зал наполняется тихими смешками и перешёптываниями. Орда мертвецов будто наслаждается моим позорной слабостью. Не умению достойно держаться во время испытания. Что не скажешь об их предводителе: его не волнует моя неуклюжесть или то, что я не смогла сохранить самообладание. Его интересует лишь одно — мой страх, который он смакует с тем же садистским удовольствием, с каким изверг вслушивается в истошные крики своей жертвы.

«Победи страх…» — далёким отзвуком всплывает в голове голос Армона. И я, вытерев тыльной стороной ладони адский напиток с подбородка, делаю ещё глоток… Затем ещё… И ещё…

Краем глаза подмечаю едва уловимое движение в тени каменных колонн. Сознание чуть плывёт, но мне удаётся сфокусировать взгляд и разглядеть статную фигуру Аркадия.

Он стоит, оперевшись спиной о потрескавшуюся фреску. Вся его поза выражает аристократичное достоинство и ленивую непринуждённость, которые так ощутимо контрастируют с моим внутренним напряжением. И это… по какой-то причине царапает. Не то чтобы я ожидала, что он кинется спасать меня, как благородный рыцарь в золотых доспехах. Или того хуже, будет строить вселенское сожаление, что не может помочь, тем самым пороча собственную честь. Но… всё же… неприятно. Хоть и абсурдно: мы ничего друг другу не должны. Даже после его фривольного предложения.

Наверное, это всё оттого, что я привыкла полагаться на мужчин. На одного конкретного мужчину. Которого мне сейчас так не хватает и одновременно с этим хочется придушить.

Наши взгляды с Золотым Принцем — ему вполне подходит это прозвище из-за цвета волос, искрящихся глаз и солнечной ауры — встречаются. Он загадочно подмигивает мне и, подняв пивную кружку в немом тосте, мягко скользит по её дну указательным пальцем. А после отпивает содержимое, не сводя с меня потемневших, источающих неожиданную серьёзность глаз.

Я, ведо́мая его многозначительным жестом, опускаю взор на дно своей кружки. И… едва не давлюсь от удивления, когда вижу… тусклое свечение. Еле заметную желтоватую руну, похожую на крылья дракона, заключённую в обережный круг. Она слабо вспыхивает и тут же гаснет, будто её и не было.

Я потрясённо вскидываю глаза на Аркадия, но… его уже там нет. Лишь паутина и изображение эпической битвы между чёрным драконом и людьми в тяжёлых доспехах и с копьями наперевес.

И тут до меня доходит с оглушающей ясностью: я не чувствую вкуса напитка. Ни горечи, ни приторной сладости, ни жжения. Только лишь холод, стекающий по моему горлу.

Неужели Золотой Принц помог мне? Нейтрализовал яд в моей кружке? Но… зачем? Так сильно хочет переспать со мной, или им двигали какие-то другие мотивы? Только вот… какие?

Во мне вдруг что-то поднимается. Это не храбрость, нет. Страх по-прежнему сдавливает меня в своих тисках. А что-то похожее на уверенность, от которой мои плечи расправляются сами собой, а под ногами появляется твёрдая опора. Незримая поддержка и защита от совершенно постороннего мне «человека», которому оказалось не наплевать на мою судьбу. Судьбу незнакомки.

Так сильно приглянулась? Или он попросит что-то взамен за эту «услугу»?

«Кто же ты такой, Аркадий из Гнезда Золотых Драконов? — вонзается в череп неугомонная мысль. — И… почему ты такой горячий по сравнению с другими мертвяками? А может… ты вовсе… и не мёртв?».

Я запрокидываю голову и одним решительным, долгим глотком осушаю содержимое кружки, а после с громким стуком ставлю её на край бочки.

— Следующую! — мой голос звучит хрипло, но твёрдо.

В зале нависает гробовая тишина. Я чувствую на себе десятки внимательных взглядов. И в них что-то резко меняется: они больше не смотрят на меня, как бездушные зомби на свежую человеческую плоть. В них разливается настороженность, жадное любопытство и… безумный азарт. Такой, словно я своим молчаливым вызовом заставила их сердца издать живой стук. И теперь они сгорают от нетерпения узнать, во что это разовьётся. Некоторые даже принимаются делать ставки.

— Восхитительно… — Владыка медленно наклоняет голову вбок, несомненно просчитывая, в какой момент я рухну и засну мёртвым сном. — Похоже, «Поцелуй Многоликой» пришёлся тебе по вкусу…

В его глазных впадинах заплясал жгучий ледяной огонь, а высохшие губы сжались в тонкую линию: королю нежити оказалась не по нраву моя «стойкость».

Вторая кружка… Третья… Четвёртая… Я вливаю их в себя одну за другой, ощущая, как безвкусная жидкость распирает желудок. Поданные Владыки наблюдают за мной с замершим дыханием (если они вообще дышат) и чуть ли не с открытыми ртами. Для них я сродни аномалии, нарушающей законы их тленного мира. Диковинка, пришедшая на миг развеять их беспросветную многовековую скуку.

Пятая… Шестая… Я ловлю в сгустившемся затхлом воздухе лёгкий аромат лаванды. Того самого, что исходил от Аркадия. Он как будто передаёт мне: «Я рядом, тебе больше не нужно бояться».

Но я всё равно боюсь. Особенно, когда залпом осушаю седьмую кружку и встречаюсь с озлобленной яростью на иссохшем лице Владыки.

— Любопытно… — его голос звучит как скрежет ржавого ножа по камню: зловеще, протяжно и ужасающе. На мгновение мне кажется, как его костлявые пальцы с ненавистью сжимаются вокруг моей шеи. — Сегодня Многоликая на удивление благосклонна к крысам из серебряного гнезда.

Взгляд повелителя мертвецов ложится на меня тяжестью подозрения. Он цепко впивается в моё лицо, точно подталкивая к чистосердечному признанию. Но я молчу, хотя внутри всё дребезжит от страха и навязчивого желания выложить всё как на духу.

— Первое испытание пройдено, — проговаривает с ядовитым раздражением, таким, словно я только что заставила подданных короля усомниться в его авторитете. — Но чтобы получить благословение от древних богов, нужно пройти все четыре ступени.

Глава 26 ЛИАДА

Нежить ликует: то ли оттого, что я прошла первую ступень, то ли от потому, что задержусь на их «загробной» пирушке и ещё повеселю как следует.

— Второе испытание… — он подаёт знак слуге, и тот раскрывает передо мной небольшой ларец из чёрного дерева. Внутри, на бархате цвета запёкшейся крови лежат туфли. Они отливают синевой, будто вырезаны из арктического льда. А по их поверхности ползут, точно живые, тонкие багрово-фиолетовые нити. При одном взгляде на них у меня внутри всё съёживается. И я машинально отшатываюсь на несколько шагов назад. — Испытание выносливости.

Я не успеваю должным образом отреагировать, как эти про́клятые башмаки оказываются уже на мне, а их невидимые ледяные иглы остервенело впиваются мне в ступни, проливая мою кровь. Много крови, которая тут же принимается заполнять пустоту швов между каменными плитами.

Я сдавленно мычу от невыносимой раздирающей боли. Мне нестерпимо хочется сбросить с себя эти туфли и одновременно с этим пуститься в пляс: бешеный, дикий и безумный.

— Танцуй, несчастная! — Владыка театрально взмахивает руками, как дирижёр перед оркестром. И зал тотчас взрывается ритмичной музыкой, в которой угадываются скандинавские мотивы. — Танцуй, пока ноги не откажутся служить тебе, а твой разум не разорвут злобные духи — верные помощники и служители почитаемой Лаиссии[1] ! — громогласно выкрикивает, не скрывая жестокой улыбки.

И я… танцую. Точнее, то, что завладевает моей волей. Нечто резко толкает меня вбок, а затем назад с такой силой, что я выгибаюсь в спине до противного хруста. Ноги не слушаются меня, равно как и остальные части тела. Они начинают жить своей чудовищной жизнью, дёргаясь и извиваясь в такт яростной мелодии, которая отражает всю первобытную дикость и безжалостный фанатизм этого мира.

Я пытаюсь бороться. Вернуть себе контроль. Замедлить этот бешеный темп. Но это лишь усиливает боль: иглы впиваются глубже, и я чувствую, как кровь заливает подошвы, делая каждый шаг скользящим и неуверенным.

Кровавые следы остаются на камнях, вырисовывая безумный узор моего отчаяния. Платье, лёгкое, почти невесомое, развивается от каждого моего выпада и прыжка. Выставляет напоказ мои ноги, испещрённые багрово-фиолетовыми нитями.

По моим щекам стекают горькие слёзы, а из горла против воли вырывается громкий истеричный смех.

Зал беснуется. Мертвецы стучат кулаками и «обглоданными» конечностями по столу. Они видят мою агонию, мою борьбу, и это пьянит их сильнее любой выпивки. Запах моей паники, смешанной с кровью и безысходностью, вызывает у них восторженный экстаз. Они вместе со своим предводителем напоминают свихнувшихся сатанистов, проводящих свой кровавый обряд, где главным ритуальным подношением являюсь я: мой разум, моя плоть, моя жизнь, которые для них ничего не значат.

— Быстрее! — приказ Владыке ударом хлыста проходится по моим сдающим нервам. — Отдайся целиком этому танцу! Покажи, чего ты стоишь, заблудшее дитя!

И я… ускоряюсь. До немыслимого темпа. Мир превращается в карусель из смазанных пятен света, воющих от бурного веселья лиц и теней, что окружают меня в плотное кольцо. Их неестественно длинные когтистые руки принимаются истязать меня: щипать чувствительную кожу на бёдрах, толкать в спину, щекотать пятки, отчего ноги дёргаются в мучительных спазмах… Царапать плечи и руки, оставляя жгучие борозды… Вонзать свои когти мне в бока, вызывая приступ сумасшедшего хохота. А последним «гвоздём» в этой адской программе становятся десятки ртов, испещрёнными клыками-иглами: они вонзаются в мою плоть. И от этого мой разум начинает разрываться на части.

Кажется, на мгновение я теряю сознание. Перестаю быть личностью. Становлюсь куском мяса, пропитанным страхом, болью, отчаянием и этой прокля́той, неумолимой музыкой.

«Стой!.. Остановись!..» — вопит растерзанный рассудок. Но его крик тут же заглушает новый приступ истошного смеха, который вырывается из моего пересохшего горла.

Слёзы стекают солёными ручьями. Смешиваются с выступившим потом и кровью.

Оголодавшие призраки ликуют. Вместе с нежитью упиваются моими страданиями. Тем, что я постепенно схожу с ума. Самозабвенно танцую на собственных похоронах.

И тогда, когда ощущаю, как связь с реальностью, с моей жизнью, начинает постепенно утекать, я чувствую новое прикосновение на своих щеках. Оно отличается от всех предыдущих: в нём нет потустороннего холода и липкой злобы. В нём животворящая прохлада горной реки, той, что так необходима для моей измученной, разгорячённой плоти. А ещё эти большие ладони источают бережность: осторожную, почтительную. Такую, словно этот некто — мой ангел-хранитель, долг которого — оберегать, поддерживать и всячески защищать свою подопечную.

Становится сразу понятно — этот неизвестный пришёл не для того, чтобы добить меня, а чтобы вырвать из лап озлобленных и изуродованных смертью душ.

Его большие пальцы смахивают мои слёзы. Нежные, почти невесомые, точно мягкие перья, они скользят по моей коже, стирая остатки крови. Я чувствую, как моё сердцебиение, выстукивающее похоронный марш, замедляется, подчиняясь его тихой, но властной силе.

Мой разлетевшийся на сотни осколков разум медленно соединяется в одно большое бесшовное полотно. Исчезает вся боль, так, словно её и не было. А мои раны затягиваются сами собой.

Я медленно распахиваю веки.

Передо мной стоит он. Небожитель, сошедший с библейских фресок. Именно такое впечатление создаёт этот незнакомец. А его короткие белые волосы, напоминающие первый снег на вершинах вечных гор, и серебряные глаза, живые и глубокие, словно озёра, в которых купается лунный свет, — дополняют его божественный образ. Не хватает только белых крыльев за спиной.

Незнакомец облачён в струящуюся простыню, которая будто соткана из чистейшего света, равно как и он сам. Ткань охватывает его поднятое тело с чёткими очертаниями мышц на манер гиматия[2] .

Он не смотрит ни на кого, кроме меня. В его глазах отражается сострадание, но без тени жалости. И в этот момент я понимаю: я единственная, кто видит моего ангела-хранителя.

Для короля и его замолкших приспешников я просто внезапно замерла вместе с последним проигравшим аккордом. Моё тело чудесным образом приняло свежий, нетронутый вид. Такой, будто кто-то невидимой кистью стёр с него следы моих пыток: кровь, глубокие следы от укусов, длинные порезы от когтей и синяки. А проклятые башмаки вдруг покрываются трещинами и рассыпаются в ледяную труху, а после и вовсе тают, не оставив ни намёка на своё существование.

Владыка разъярённо вскакивает со своего трона. Вокруг него расстилаются чёрные клубы тумана, выказывая неконтролируемую ярость, что с каждым моим пройденным испытанием всё сильнее отравляет его. Он не просто недоволен моим успехом, он хочет меня разорвать.

«Тебе осталось лишь одно…» — звучит в голове голос незнакомца: спокойный, умиротворяющий.

Он отступает на шаг. Его образ начинает мерцать, становясь прозрачным. И неожиданно обретать… ящеричные черты. До тех пор, пока он не превращается в огромного, благородного и вместе с тем грозного, но справедливого дракона. Того самого, чьё присутствие я ощущала всё это время. Того самого, что следовал за мной по этим развалинам и страховал в моменты опасности. Того самого, чья тень мне померещилась над головой, под высоким сводом потолка.

«Одно…» — прошелестел шёпот моего ангела… дракона-хранителя, уже обрётшего свою истинную форму. И он исчез. Растворился в затхлом воздухе, оставив после себя лёгкое серебристое сияние и ворох вопросов, среди которых выделился один, наиболее важный: «Неужели книги врут, говоря о том, что местные жители утратили способность превращаться в настоящих драконов?».

[1] Лаиссия — богиня бешенства, безумия и неконтролируемого страха. Покровительница вдов и женщин, умерщвлённых мужчинами. Она жестоко мстит за тех, кто попал в её обитель: заставляет женоубийц смеяться и танцевать до упаду.

[2] Гиматий — верхняя одежда древних греков, представляющая собой большой прямоугольный кусок ткани, который носили как поверх хитона (подобие рубашки без рукавов), так и на обнажённом теле.

Глава 27 ЛИАДА

Повелитель мертвецов вдруг оказывается прямо передо мной. Тошнотворный запах меди и сырой земли ударяет в ноздри. Он замахивается своей иссохшей костлявой культёй. И на мгновение мне кажется, что король сейчас отвесит мне крепкую, унизительную пощёчину.

Воздух между нами тяжелеет, придавливая плечи, и лишается звуков, так, будто сам замок затаил дыхание в ожидании удара. Даже холодное пламя свечей перестаёт подрагивать, застыв вместе со мной в молчаливом напряжении.

Но тут… по притихшему залу, метко пронзая гнетущую тишину, проносится чей-то насмешливый хрипловатый голос. И это останавливает Владыку: его рука замирает на полудвижении, а после с хрустом перемалываемых костей сжимается в бессильный кулак и опускается вдоль туловища.

— Пове-е-е-е-рить только!.. — этот таинственный смельчак, ну или бесстрашный самоубийца, как-то слишком долго протягивает первое слово, вкладывая в него странный певучий акцент. Будто… подаёт мне какой-то сигнал, зашифрованный в интонации. — А серебряная-то не из робкого десятка!

Его смех раздаётся дерзко, звонко, словно кто-то бросил горсть монет на каменный саркофаг, под которым спят усталые мертвецы. Он слишком яркий, слишком живой и абсолютно не вписывающийся в это царство гнили и моих бесконечных мучений.

Остальные мертвяки подхватывают восторг этого невидимого гостя, но с меньшим энтузиазмом, чем тогда, когда злые духи истязали меня. Их гогот — лишь бледная тень по сравнению с той адской какофонией, которая звучала тут ещё несколько минут назад.

Король нежити медленно, с противным хрустом шейных позвонков, поворачивает свой череп в сторону источника голоса. Но, равно как и я, не находит там самоотверженного бунтаря, а только лишь пару трясущихся скелетов, которые тотчас превращаются в костяную муку под его яростным взглядом. Видимо, повелитель подумал, что кто-то из них осмелился нарушить его священное молчание и притупить намерение выместить на мне свою злобу.

Но его оплошность всплывает довольно быстро: из другого конца зала раздаётся ленивый, почти мурлычущий смешок того самого невидимого смельчака.

— Довольно! — оглушительно проговаривает Владыка, и все присутствующие вместе со мной падают на колени. Он пригвождает нас к каменному полу своей чудовищной силой. Заставляет стены содрогнуться, а нас… меня — задыхаться от едких паров его смолистого тумана.

Я чувствую, как тонкие струйки мрака оседают в моём горле и лёгких горькой маслянистой сажей. Каждый вдох — это пытка. Каждое биение сердца отдаётся болью в висках.

Я пытаюсь поднять голову. Посмотреть на своего мучителя с вызовом, который неожиданно для себя переняла от того дерзкого храбреца. Но невидимая длань давит на затылок, пригибая всё ниже к плитам, пахнущим пылью, тлением и моей кровью.

Повелитель склоняется. Его костлявый силуэт нависает надо мной, подобно всаднику смерти, пришедшему вырвать мою душу. Пустые глазницы вспыхивают оранжевым, словно предупреждая, что мне не сбежать, не спрятаться, не выстоять против него.

— Ты выстояла там, где должна была пасть, — стальной голос короля оседает до зловещего шёпота. — И остановилась там, где должна была разбиться. — Он приподнимает мою голову, намеренно вонзая свои острые когти мне в подбородок. Острая боль пронзает челюсть, и я чувствую, как тонкие струйки серебристой крови стекают по шее. — Посмотрим, что скажет твой разум.

Владыка резко отстраняется, разом вбирая в себя весь удушающий туман, отчего дышать и двигаться становится в разы легче.

— Третье испытание… — он величаво проводит своей культёй по воздуху, и перед ним возникают три одинаковые шкатулки из красного дерева, отполированного до тёмного блеска. Они абсолютно идентичны. Даже кружевная золотистая вязь повторяется точь-в-точь.

Шкатулки выстраиваются в ряд, точно воины в ожидании приказа. И мне на долю секунды кажется, что в их почти зеркальном блеске промелькивает что-то такое жуткое и отталкивающее. Будто стоит мне только протянуть руку, и они тут же раскроют свои хищные пасти, чтобы откусить их мне по плечи.

— … Испытание ума! — провозглашает король нежити. И смотрит на меня таким красноречивым взглядом, в котором явственно читается: «на этот раз ты обязательно падёшь!».

Глава 28 ЛИАДА

Мне хочется свалиться в обморок от внутреннего перенапряжения. Отдаться объятиям Морфея, лишь бы прекратить мои нескончаемые персональные пытки. Сдаться под грузом накопившегося переутомления, страха и боли. Но вместо этого я… откуда-то нахожу в себе силы подняться.

Ноги дрожат, подкашиваются. Но я нахожу равновесие. Больше не физическое, а внутреннее.

Я вдруг понимаю, что смертельно устала бояться. Что позволила этому чувству разрастись во мне плесенью. Внушить себе, что я настолько бессильна и ничтожна перед тем, что мне кажется пугающим, непривычным и неправильным. Но страх… он же не враг. Он часть меня. Та, что всячески защищает от опасностей. И его не надо побеждать в прямом смысле, с ним нужно… договариваться.

Доказать самой себе, что я могу рисковать и при этом позволять себе бояться. Ведь это естественно. Все боятся: и люди, и нелюди, и звери. И это нормально. Просто в моменте нужно отдавать себе отчёт, что не страх руководит мной, а я руковожу им. Без подавления, попыток подчинить или отрубить ему невидимую голову. А с твёрдым убеждением: я слышу тебя, но выбираю действовать.

Я выпрямляюсь и поднимаю голову так, словно только что восстала из пепла. Во мне просыпается решимость. Пусть и зыбкая, но настоящая. Я больше не смотрю на Владыку, как на хозяина собственных страхов и моей дальнейшей судьбы. Теперь он — мой противник. Серьёзный, опасный. В несколько раз превосходящий меня по силе и числом. Но я ведь тоже не так проста, как кажусь на первый взгляд. И вполне способна дать достойный отпор.

— Перед тобой три шкатулки, — в крошечных глазах короля промелькивает нечто похожее… на сомнение(?). Но он тут же прячет его за непроницаемой маской. — В одной хранится твоя смерть, во второй — твоя свобода, а в третьей… — он наклоняется вперёд и проговаривает едва ли не с торжеством: — … ты останешься подле меня, в кругу недремлющих мертвецов. Выбирай с умом!

Я делаю шаг вперёд и встаю напротив шкатулок. На каждой из них играют отблески от пламени свечей. Но свет ложится на отполированное дерево как-то… неправильно: он не отражается, а впитывается в их тёмно-винную поверхность так, словно сами шкатулки пожирают его. Питаются им.

Реальность густеет, становится мутной и плотной. Чем дольше я смотрю на эти изделия, созданные рукой талантливого мастера, тем больше мне становится нечем дышать. Будто нечто зловещее в этих изящных гробиках поймало меня в ментальную ловушку и принялось по крупицам вытягивать из меня жизнь.

Мне хочется отступить. Но вместо этого я протягиваю руку к одной из них.

Иссохшие морщинистые губы Владыки растягиваются в победной улыбке.

Нежить обступает меня со всех сторон, с нетерпением наблюдая за каждым моим движением. Их искалеченные, бездыханные тела создают вокруг меня плотное кольцо, вызывая лёгкий приступ клаустрофобии. А их взгляды — тяжёлые, липкие, выжидательные — давят на меня похуже, чем само испытание и покрытые загадочным блеском шкатулки, из которых исходит неразборчивый шёпот. Или… мне просто так кажется, из-за порядком расшатанных нервов.

Некоторые из мертвяков, видимо, те, кто проникся ко мне, нервозно переминаются с костлявой ноги на ногу, закусывают «обглоданные» кулаки и едва не одёргивают мою руку от проклятых шкатулок. Но они не смеют вмешаться в моё испытание, иначе повелитель их страшно покарает.

Пальцы подрагивают. Ещё миг — и я коснусь деревянной поверхности.

На секунду мне чудится, что из шкатулок доносится тихий скрежет. Такой, словно в каждой из них сидит мелкий, злобный кровожадный демон, который царапает по тонким, но неожиданно прочным стенкам, в надежде поскорее выбраться из своего заточения.

Ещё немного и… Вдоль позвоночника стекает ледяная капля пота. Напряжение достигает своей критической отметки. Мне становится невыносимо дурно. Голова кружится, отчего весь остальной мир превращается в мутную, вязкую пелену. В висках болезненно пульсирует. В горле пересыхает. Откуда-то издалека до меня доносятся чьи-то приглушённые, неразборчивые голоса. И… тут в памяти вспыхивают две фразы: «Осталось лишь одно…», «Поверить только!».

Совпадение ли это или… Армон не смог оставить меня одну и приставил ко мне стражей: серебряного дракона, Аркадия и того дерзкого смельчака. Знаю, звучит безумно и крайне неправдоподобно. Но именно это позволяет мне сложить всё в одно: Демон оставил меня здесь для того, чтобы я раскрыла в себе магический потенциал. И если сложить послание в одно «осталось лишь одно — поверить».

Поверить!

Мне нужно поверить в магию. Просто поверить в то, что она во мне есть. Просто заставить сдвинуться шестерёнки в той части моей личности, которая до сих пор пытается всё рационализировать и отрицать. Даже после того, как я невероятным образом попала в другой мир… Встретилась с неведомыми существами и животными… Стала Гончей самой Смерти, чёрт возьми!

Святые порося!

Всё оказалось до банального… до смешного просто: поверить в магию.

Позволить ей быть во мне.

Разрешить себе чувствовать её так же естественно, как я ощущаю вдыхаемый мной воздух.

Не пытаться её контролировать, анализировать, понимать.

Просто дать ей течь во мне, точно так же, как кровь течёт по моим венам.

И я отпускаю внутренние вожжи, за которые так отчаянно и крепко держалась, страшась потерять контроль. Заставить себя поверить, что всё происходящее — не продукт моего больного воображения, не острая шизофрения с жуткими элементами реалистичности. А самая что ни на есть действительность, в которой мой опыт из «прошлой жизни» уже не работает. Ему попросту нет места в моём настоящем. Ведь я стала совершенно другим «человеком». И это ещё мягко сказано…

Я не концентрируюсь. Не ищу в себе неведомый источник силы. Потому что он — это всё: моё тело, моя душа, невидимые поля вокруг меня… Камень, на котором стою. Затхлый воздух, которым дышу. Энергия мертвецов, что тонкими, дымными и истлевающими струйками исходит от них. Колыхающийся огонь свечей. Всё это источает магию: природную, погибающую, холодную… И ту, что охватывает меня: глубокую, чистую, тихую и согревающую.

Она, точно моё дитя, которое я уже безусловно люблю. Мой незаменимый помощник, которому я уже безоговорочно доверяю. Мой щит, которому я уже вверяю свою защиту. Мой лекарь, которому я уже поручаю залечить мои прошлые, настоящие и будущие травмы. Моё ласковое оружие, которое уже выплясывает на кончиках моих пальцев робкими, как первые шаги, вспышками молний.

И я… позволяю ей сделать то, что должно…

Глава 29 АРКАДИЙ

В играх на выживание всегда есть что-то такое притягательное и интригующее, то, отчего невозможно оторваться. То, что щекочет рецепторы и заставляет затаить дыхание в напряжённом ожидании исхода. Даже несмотря на то, что этот исход изначально предопределён.

Но возбуждение вызывает не сама кульминация, а процесс. Потому что именно он рождает непредсказуемость. Именно он показывает, на что готов пойти герой ради призрачной надежды на помилование. И в такие моменты срываются все маски: статус более не значим, равно как и благородство, сострадание, честность, личное достоинство… Остаётся лишь голая звериная натура, совершающая воистину мерзопакостные злодеяния ради зрительских симпатий.

Я видел, как многие воины арены, воспевавшие побратимство, голыми руками раскалывали череп своим собратьям. И всё ради того, чтобы угодить пресытившейся зрелищами толпе.

Я видел, как самые честные оказывались самыми подлыми предателями. Как те, кто свято чтил закон, приступали его первыми, как только подворачивалась такая возможность. Как те, кто презирал униженных, потом унижался сам, ползая на коленях в слезах и вымаливая отсрочку от смерти.

Я видел так много грязных и отвратительных спектаклей, что, по несчастью попав в это стёртое со всех карт место, ожидал увидеть нечто подобное. Особенно, когда повстречал свою старую знакомую.

Лиада из Гнезда Серебряных Драконов. В народе именуемая как «первая блудница Королевства», «презренная полукровка» или «бешеная псина Многоликой». И все эти прозвища она «честно» заслужила своим происхождением и весьма прескверным характером.

Я мысленно готовился увидеть прежнее: неконтролируемые вспышки ярости, истеричные выкрики о её «наивысшем» статусе, о том, как все должны упасть перед ней ниц и целовать отпечатки её ног.

Я уже представлял, как она растратит последние крупицы своего достоинства (которого и так типки[1] наплакали), начав сдуру угрожать, кидаться с кулаками на всех подряд и делать другие непоправимые глупости, из-за которых Владыка ей просто свернёт тонкую белую шею.

Но то, что я увидел, заставило моё циничное сердце пропустить удар.

Ещё в момент нашей встречи меня насторожило то, что она не узнала меня. Меня! Аркадия из Гнезда Золотых Драконов — самого завидного мужчину во всём Королевстве, богатейшего купца и землевладельца (к несчастью, после дяди и отца, но это не суть), выдающегося оратора и потенциального любовника, в постель к которому Наследница так навязчиво стремилась.

Я отлично помню, как ещё лет пять назад она вешалась на меня. Как требовала моего внимания, будто это была её законная привилегия. Как она хитро заманивала к себе в спальню под предлогом найти причину сквозняка. Как заваливала письмами с томными признаниями и мольбами о встречах. Как ставила меня в неловкое положение на приёмах перед другими знатными драконами, устраивая публичные истерики на почве ревности. А однажды и вовсе пыталась опоить меня любовным зельем.

Эта назойливая прилипала за несколько месяцев при дворе выела мне всю душу. Настолько, что я стал появляться в столице лишь по острой необходимости. И то только после того, как тщательным образом убеждался, что мы с ней точно не пересечёмся.

И вот, несколько дней назад, когда я ехал в Илльеру[2] на сделку со Старейшиной, колёса на моей повозке «решили слегка изменить» мой курс. Прямиком в обрыв. В это про́клятое место. На встречу с моим досадным прошлым. И с неожиданными компаньонами, которых я, если честно, предпочёл бы не видеть ещё лет сто. Нет… точнее — никогда! И ни при каких обстоятельствах!

Но… у Судьбы весьма испорченное чувство юмора. И, похоже, какие-то подлые планы на меня.

Когда я, беззаботно попивая вино, вдруг услышал, как объявляют Наследницу, я едва не поперхнулся и чуть сам не стал одним из этих восставших мертвецов. Первым моим порывом было сбежать с этого банкета под предлогом «продолжить поиски выхода из этой ямы». Но… стоило мне только взглянуть на Лиаду, как ноги сами понесли меня к её растерявшейся и такой соблазнительной фигуре.

Это был какой-то стихийный порыв, который я сам до конца не осознал. Она никогда не привлекала меня. Меня отвращало в ней всё: её приторный запах, её противный писклявый голос, её вульгарные заигрывания, её настырная манера хвататься за мой локоть, жаться ко мне и навязывать своё общество. Наследница меня раздражала настолько, что я был готов отдать всё, лишь бы она исчезла.

И однажды… моё желание исполнилось само собой.

Я не видел её больше трёх лет. И встретил тогда, когда меньше всего ожидал. В месте, находящемся далеко от монастыря, в который, по слухам, её на перевоспитание сослала собственная мать.

И, видимо, это дало эффект.

Лиада изменилась. Сильно. Если не сказать, что передо мной стоит совершенно другая женщина.

Вокруг Наследницы больше не витают грязно-серые тени, вызывающие омерзение и лёгкое удушье. Теперь её аура отливает бело-серебристым ослепляющим светом. Чистым светом.

Её тело стало более поднятым, гибким и грациозным, таким, словно она долгие годы посвятила изнурительным тренировкам. Её речь, пусть и нервная, и испуганная, — услада для ушей: выверенная, обволакивающая, мелодичная. Её запах — это какое-то запретное лакомство, дорогое удовольствие, которое хочется вдыхать снова и снова: ваниль, смешенная со сладостью зимних цветов и каплей вина, того самого, что боги потягивают, наблюдая за нашими слабостями и стенаниями.

Осанка, манеры, реакции… Не то чтобы я досконально знал Лиаду и следил за каждым её движением. Но то, что я вижу сейчас — разительно отличается от того, что мне приходилось наблюдать раньше.

Изменился и её взгляд: из него исчезла пустота, загнанность и слезливость. В нём вспыхнул… огонь. Живой. Манящий. Завораживающий. И мне до жадного… до болезненного помешательства захотелось вкусить его. Прикоснуться к этому животворящему пламени и понять — обожжёт ли оно или приласкает. Настолько, что я решил протянуть Наследнице руку помощи.

Не из благородства, нет. Я наделён многими качествами, но это не в их числе. Мне просто захотелось заполучить её. На одну долгую, страстную и умопомрачительную ночь.

Сначала я тайком нанёс нейтрализующую руну на кружку, из которой пила Лиада. Затем я хотел вмешаться во второе испытание, но не успел: меня опередили. Некто магически сильный, чьё присутствие я заметил только тогда, когда он призрачной тенью скользнул от Наследницы к потолку.

Не то что это прошлось по моему самолюбию. Скорее это вмешательство вызвало у меня лёгкое раздражение и досаду. Потому что я хотел стать для Лиады тем великодушным благодетелем, в объятия которого она упадёт первая, как только мы выберемся отсюда. Но этот невидимый тролль, нагадивший мне в подвиг, который я продумал от и до. Равно как и мой взбалмошный, надоедливый и невозможно болтливый компаньон, Скайлор из Гнезда Медных Драконов. Возомнил себя, видите ли, отважным рыцарем! Едва ли не грудью бросился защищать Наследницу от удара Владыки. Позёр с самоотверженными замашками и вечной тягой найти на своё неусидчивое место приключения.

Ну, ничего. Мы ведь находимся в горах. И выступы тут бывают очень… очень скользкими.

— Я один это вижу? — вдруг отзывается Кассий из Гнезда Стальных Драконов. Народный защитник, неукротимый воин — так про него говорят в народе. По мне, так он какой-то слишком правильный. Слишком прямолинейный, как меч без гарды. Честный до идиотизма. И фонтанирующий благородством, от которого хочется удавиться. Такие, как он, умирают в первом же этапе боёв на арене. И неважно, насколько мастерски он владеет оружием. Потому что там нет правил, а Кассий живёт как раз таки по ним. Мне кажется, иначе он просто не умеет.

«И чего эта ходячая медвежья башка привязалась ко мне?» — морщусь от неприязни. Но моя колкость тает на губах, прежде чем я озвучиваю её.

Всё моё внимание приковывает Наследница. Точнее, ледяные молнии, что искрятся у неё на пальцах, а после с треском раскалывают шкатулки и оставляют вместо них мелкие щепки.

Всё это время я думал, как бы ей подсказать, что шкатулки прокляты. Какую бы она ни выбрала, всё приведёт к одному — её тело станет одержимым богом злых козней и злословия. Они так и называются — «жестокая насмешка Норбуса[3] ».

Но Лиада… неожиданно обзавелась интеллектом и сама всё поняла, уничтожив их… магией. Магией! Силой, что наделены исключительно чистокровные драконы. А Наследница таковой не является. Она попросту не может ею обладать! Либо же… все те слухи о том, что королева понесла от бродячего художника из Гнезда Стальных Драконов — откровенная ложь.

Ложь…

Неужели её образ глупой, несдержанной и истеричной девицы был всего лишь ложью? Убедительной игрой, дабы отвлечь противников королевы и сторонников неполнокровного брата Лиады, которого многие желают видеть на троне? Прикрытием, чтобы набраться сил и найти верных союзников для триумфального возвращения? Выходит, она не просто так «исчезла» три года назад. Это была тщательно спланированная подготовка?..

Если это так, то Наследница не просто достойна восхищения, она достойна моего глубочайшего уважения и, возможно, моей дальнейшей поддержки в борьбе за трон. Не то чтобы я горел желанием видеть её королевой всех континентов. Но её трусливый братец, ставший марионеткой в руках заговорщиков, и скользкий отчим, кому мало быть регентом, — устраивают меня куда меньше, чем она.

Из двух зол, как говорится. Но если одно «зло» прячет за собой разруху, нищету и непрекращающуюся войну, а второе — ум, силу и выгодные перспективы, то выбор становится очевидным.

Теперь я хочу заполучить Лиаду ещё больше… Нет! Она станет моей.

[1] Типка — существо, похожее на курицу, только крупнее и с густыми перьями красно-фиолетового отлива.

[2] Илльера — столица Обители Богов (территории, находящейся на северо-западном материке Норлосс).

[3] Норбус — бог насмешек, злых козней и злословия.

Глава 30 ЛИАДА

С моих пальцев срываются короткие, но мощные электрические разряды. Они ослепительными стрелами вонзаются в эти злосчастные шкатулки и раскалывают их на множество деревянных щепок.

Воздух наполняется привкусом едкой гари и расплавленного металла.

Перед глазами всё мутнеет. На тело наваливается «сногсшибательная» усталость. Но я не даю себе ни минуты на передышку. Хватит. Слишком долго я дозволяла другим управлять собой. Слишком многое позволила им с собой делать. Слишком охотно поддавалась на их запугивания и манипуляции.

Пришло время прекратить всё это.

Я больше не марионетка, не подопытная, не бездушная кукла, на которой можно вымещать свою злость, неприязнь или недовольство от собственной ничтожности. Я та, кто имеет право защищать свою позицию, не терпеть к себе неподобающее отношение и выбирать себя. Всегда и во всём.

Я больше не нуждаюсь в защитнике, спасителе или том, на кого можно опереться. Я и есть опора, поддержка и непробиваемый щит для самой себя.

Как там говорилось в одной умной книжке по саморазвитию, которую я когда-то читала? Я есть у себя, и мне этого достаточно? Так вот… Мне себя уже достаточно. И отныне я не позволю помыкать собой!

Этот новый закон, отлитый в горниле моей воли, направляет мои движения. Я больше не анализирую, не реагирую, не поддаюсь чужому внушению — я действую. Точно. Тонко. Стремительно. Так, как меня годами натаскивал мой самый беспощадный наставник, с особой педантичностью оттачивая каждое моё движение, каждый мой выпад… И строго наказывая за любое промедление.

У меня было достаточно времени, чтобы изучить «тыл» врага. Оценить расстановку сил. Определить его уязвимые места. И понять, что повелитель нежити не такой всесильный, каким хочет казаться.

— Теперь мой ход… — с вызовом смотрю на короля нежити. И, не дав тому опомниться, хватаю со стола солонку и высыпаю содержимое прямо в иссохшую физиономию Владыке.

Повелитель отшатывается, ослеплённый моей внезапной атакой. И издаёт протяжный яростный рёв, от которого зал приходит в моментальное движение: пол содрогается от мощной вибрации, со стен осыпается штукатурка, с потолка срываются несколько сталактитов, устремляясь прямиком в толпу мертвяков, отчего те, как тараканы, разбегаются в разные стороны. Взволнованно дребезжит посуда, а стоящие поблизости свечи разом гаснут, словно их задуло чьим-то невидимым дыханием.

Моё тело, точно бурный поток, двигается стихийно и при этом выверено. Хаос, который вызвал король, становится моим преимуществом. Пока нежить пытается найти себе укрытие, я успеваю «позаимствовать» у одного из них кинжал: быстрым, неуловим движением. Холодная сталь ложится в ладонь, как родная. И, ловко крутанув её в руке, я прицеливаюсь прямиком в сердце Владыки.

Ещё в самом начале я заподозрила, что его живое сердце слишком выделяется на фоне общего тлена. Ну а когда позволила магии заполнить себя, всё обрело кристаллическую ясность. Благодаря открывшимся во мне способностям, теперь я могу видеть то, что скрыто от обычного взора. А точнее, тонкие переплетения магии. Как, например, те, что исходят от почти механического сердца повелителя, которое правильнее будет назвать «ядром зла» или «источником его власти». Они пульсируют, расходясь от одной разлагающейся плоти к другой. Переплетаются одной волей. И крепко сшивают всех присутствующих в одного действующего монстра с сотней голов и рук.

И стоит только сломать этот проклятый «двигатель», как вся эта гниющая конструкция сразу же падёт. Вместе со своей основой.

Я делаю решительный выпад, направляя остриё прямиком в кроваво-красную пульсацию. Но Владыка, словно заранее просчитав мои ходы, успевает перехватить моё запястье до того, как я достигаю цели. Осталось всего лишь несколько миллиметров и…

— Думаешь, я позволю? — его голос противным скрежетом проходится по барабанным перепонкам. — Ты, крысиное отродье, да я…

Он не успевает отплеваться ядом. Потому что мои реакции оказываются быстрее его слов. Скажем, этот мой финт с кинжалом был лишь отвлекающим манёвром. Эта ржавая ковырялка в зубах попросту не смогла бы уничтожить сердце. А вот меч, висящий в набедренных ножнах повелителя — вполне.

У каждого замка есть свой ключ. У каждого яда — противоядие. А у каждого проклятия — то, что способно его снять. Например, артефакт, висящий со стороны ведущей руки. Той самой, которая сейчас держит моё запястье, создав непростительную брешь в обороне «могучего» Владыки.

Я не раздумываю ни секунды. Пальцы молниеносно смыкаются вокруг позолоченной рукояти меча. Повелитель дёргается вместе со своими приспешниками, что пытаются атаковать меня со спины. Но слишком поздно: я резко выхватываю артефакт и с воинственным выкриком вонзаю лезвие прямиком в самое «ядро» короля. Тот издаёт сдавленный хрип и ошалело застывает. Как и его орда.

Грузное, облачённое в тяжёлые доспехи тело с громким лязгом падает на колени, а затем — плашмя на каменные плиты. Остальные мертвяки точь-в-точь повторяют его действия. Но в отличие от их Владыки, они не успевают встретиться с полом, а просто… взрываются на мелкие чёрно-красные частицы и пеплом оседают на грязных, запылённых и смешанных с моей кровью поверхностях.

От их окончательного «разложения» в ушах встаёт шум, похожий на тихое шипение, такое, словно крошечные капли воды падают на раскалённую плиту.

Я стою, оперевшись на эфес меча. И пытаюсь отдышаться. Каждый вдох обжигает лёгкие, каждый выдох отдаёт тупой болью в мышцах. Всё моё тело кричит об истощении. Но я продолжаю стоять.

Шестое чувство фиксирует осторожное движение сзади, но я не успеваю среагировать: всё никак не желающий сдохнуть повелитель внезапно хватает меня за запястье и дёргает на себя с такой силой, что я падаю прямиком на его грудь, где ещё пусть и слабо, но всё же упрямо бьётся сердце.

— Поздравляю… — на его иссохших губах появляется жуткая улыбка.

А дальше происходит то, чего я вовсе не ожидала: на месте бывшего короля нежити появляется… мужчина с острыми чертами лица, мертвенно-бледной кожей, длинными тёмно-красными волосами, разметавшимися по полу, точно кровавые реки. Гранатовыми глазами, под которыми залегли глубокие тени. И диковатой улыбочкой на тонких длинных губах, вторящей его «предшественнику».

Он крепко прижимает меня к своей холодной груди, спрятавшейся под лёгкой тканью тёмного шёлка. И этот холод пронизывает меня до самого основания, из-за чего невольно начинаю дрожать.

— … Ты прошла завершающее испытание, — его голос напоминает самую притягательную и при этом самую губительную мелодию: он отдаётся сладкой вибрацией в каждой клеточке моего тела, выворачивает наизнанку душу и заставляет отринуть все разумные мысли. Прямо как сирена, заманивающая своей гипнотической песней простодушного моряка на глубину. — Испытание силы… Тем самым ты освободила застрявшие в Лунной Обители души. Сняла моё проклятие. Но…

От этого его вкрадчивого «но» низ живота стягивает в тугой, почти болезненный узел. Это что-то необъяснимое. Не подчиняющееся никаким доводам рассудка. Словно во мне прячется вторая личность, которая испытывает неодолимое притяжение к этому опасному незнакомцу. Мужчине, напоминающего мне дикий лунный цветок, от одного прикосновения к которому наступит моментальная смерть. Но — Многоликая! — как же хочется, вопреки всем интуитивным запретам, дотронуться до оголённых участков его белоснежной кожи… Аж пальцы сводит от нетерпения.

Затуманенным умом я понимаю, что происходит что-то не то. Да такого просто не может быть! Чтобы я испытывалатакое к первому встречному поперечному? Ни в жизнь! Тем более, моё сердце уже принадлежит одному Демону. Но… несмотря на страх, нелепость ситуации и «неправильные» реакции моего тела, нечто внутри меня всё равно тянется к загадочному незнакомцу. Тянется тихо, упрямо, словно это совершенно… естественно. Будто так и должно быть. И сопротивляться этому чувству — всё равно, что сопротивляться собственному дыханию или сердцебиению.

— … Но меня такой расклад вещей не устраивает, — его прохладные пальцы начинают выводить неведомые узоры между моих лопаток: медленно, почти убаюкивающе.

Меня пронизывает волнующим трепетом. Дыхание перехватывает. И я вздрагиваю, невольно прижимаясь к худощавому, но удивительно крепкому телу.

В нос тут же ударяет запах храмовых благовоний, от которого остатки моих мыслей рассыпаются, точно порванные бусы.

— Они недостаточно страдали, — переходит на шёпот. И я только сейчас замечаю, что наши губы находятся в опасной близости друг от друга: ещё чуть-чуть, и мы соприкоснёмся. — Поэтому я оставлю тебе небольшой подарочек, моя наречённая… — проникновенно, с лёгкой хитринкой смотрит мне в глаза, точно привораживая. А в следующую секунду я чувствую, как меня между лопатками, словно раскалённым прутом проткнули.

Я вскрикиваю: громко, пронзительно, до хрипоты.

Зажмуриваюсь. Стискиваю зубы так, что сводит челюсть. Выгибаюсь всем телом. А когда, лихорадочно дрожа, открываю глаза — боль внезапно исчезает. Как и мой таинственный незнакомец.

Я обнаруживаю себя… стоя́щей над прахом Владыки и до сих пор держащейся за эфес меча.

«Что это только что было? — ошарашенно озираюсь по сторонам. — Галлюцинация? Наваждение?».

Но обдумать произошедшее не успеваю: меня кто-то резко толкает в спину, и я, не удержавшись, лечу вперёд. Прямиком на острую, неровную грань упавшего сталактита. Кажется, я даже слышу глухой хруст. А после… после наступает холодная, бездонная и тревожная пустота.

Глава 31 НЕИЗВЕСТНЫЙ

— Ты вмешался слишком рано, — спокойно проговорила Смерть Несущая, как только я покинул астральный план. В её голосе, тронувшем серые стены храма, не слышалось упрёка — лишь констатация случившегося.

Она всё-таки уловила моё перемещение, хотя мне казалось, что спланировал всё основательно: поставил на врата портала мощный скрывающий артефакт и дополнил его руной «отвода глаз».

Впрочем, я не расстроен и не удивлён. Сильнейшая на то и сильнейшая: от её зоркого ока и соколиного чутья не скроется и не утаиться ничего.

Да и после известия о том, что в этот промозглый, однообразный мир пришла моя наречённая, та, что предназначена мне самими Ткачихами[1] , та, что усмирит моё проклятие и станет мне достойной спутницей, — мне уже вряд ли что-то способно испортить настроение.

Я медленно поднимаюсь на портальном кругу, который ещё не успел потухнуть после моего «странствия», мерцая тусклым серым светом, и с почтением склоняю голову перед Хозяйкой Всего.

— Я понимаю, — без колебаний принимаю ответственность за содеянное. Не из страха перед Многоликой или попытки заслужить её расположение. Это попросту не имеет смысла. А потому, что я действительно понимаю, что моё прямое вмешательство скажется — уже сказалось — на моей предначертанной. — Но ожидание и неспешность больше не служат делу.

Тени в углах сгущаются. Воздух становится плотным и вязким. А пламя свечей притихает, вытянувшись в тонкие смиренные язычки. Пространство словно замирает в раздумьях, внимая каждому моему слову.

— Терпение никогда не было твоей сильной стороной, — произносит Она после затяжного молчания. Не с намерением уязвить или высказать своё недовольство мной, а скорее отмечая свои наблюдения.

— Я достаточно терпел, — выхожу из портального круга, заключённого в величественные кости первых драконов. — Пять столетий — достаточный срок, чтобы доказать свою выдержку.

Смерть Несущая слегка склоняет голову, принимая мои слова как данность, а не оправдание. Но что для неё эти пять столетий?.. Всего лишь незаметный миг в бесконечной череде угасаний и рождений. Миг, который слился для неё в один продолжительный день. И если посмотреть с этой точки зрения, то я и впрямь порой вёл себя несдержанно. Не из-за личных капризов, а по неизбежности того, что и так должно было произойти. И в скором времени произойдёт.

— И всё же… — продолжает Она тихо, паря в полушаге от пола. — Дух девы ещё не полностью закрепился в мире. Она только-только открылась Источнику[2] . И твоё проклятие дорого ей обойдётся.

— Я присмотрю за ней, — выдерживаю прямой взгляд Её бездонных смолянистых глаз. — Помогу пройти через это. Как и те, с кем Наследницу свёл Армон Железный Волк.

— Теперь это придётся сделать, — подчёркивает Танцующая Погибель. — На ней моя метка Гончей. Теперь и твоё проклятие «Заклинательницы Нежити». А в скором времени Наследнице придётся принять уготованную ей судьбы… — Её голос лишён эмоций. В нём лишь апатичность и сухое изложение фактов. Она знает, что если призванная не справится, то на её место придёт кто-то другой. И так продолжится до тех пор, пока не придёт тот, кто сможет вынести возложенное на него бремя.

Но для меня всё иначе. Я столько веков ждал ту, с кем мог бы разделить своё существование. Наконец, покинуть тесные стены храма, в которых добровольно себя заточил. И мысль о том, что наречённая может не выдержать, внушает почти что страх. Потому что в её случае это не будет простой смертью. Это будет полным, необратимым уничтожением души.

И я не могу этого допустить.

— Ты планируешь её сделать… — последующие слова умирают на губах, не успев родиться.

Я, созданный из разрушения, страданий и кошмаров, знающий их суть и то, как они с лёгкостью умеют склонять чашу весов в свою сторону, стараюсь хранить мировой баланс и соблюдать его незыблемые правила. Но то, что задумала Смерть Несущая… Это совсем не то, что я желаю своей предначертанной. Совсем не того, ради чего я ждал её пятьсот лет…

— Ей самой придётся это сделать, — с нажимом произносит Она. — За метку Гончей она заплатила своими воспоминаниями из прошлой жизни, — озвучивает то, о чём и так знал: все, кто заступает на «службу» к Многоликой, отдают ей свои воспоминания. Они подпитывают её эмоциями, которые в них хранятся, и помогают ей окончательно не закостенеть. — Но за новую жизнь… Наследнице придётся заплатить другим… Она должна стать моей преемницей. Не препятствуй этому.

Холодный и непоколебимый голос Костлявой тает вместе с её бледно-мрачным образом и моими надеждами на совместное будущее с предначертанной.

Воздух в храме снова приходит в движение, но теперь в нём натянутой струной звенит напряжение.

Пламя свечей вспыхивает нервно, почти исступлённо, отбрасывая на стены пляшущие истеричные тени: это отклик на мой гнев, на ту часть меня, что давно жаждет вырваться наружу.

Мне остаётся лишь стиснуть челюсть, пряча за маской сдержанности полыхающую ярость. И наблюдать, как построенный мной хрупкий мост к наречённой в одночасье рушится.

Я медленно разжимаю кулаки, чувствуя, как под кожей грозно пульсирует сила. Та, что способна поглотить целые миры. Та, которую я тщательно сдерживал всё это мучительно долгое время.

Ради баланса.

Ради порядка.

Радинеё .

Но если моя наречённая станет преемницей Танцующей Погибели, то какой смысл в этом во всём? В сдерживании? В ожидании? Ведь она не просто займёт место Костлявой — она станет ею: её душа постепенно истончится, разрушится, превратив её в нечто отстранённое, меланхоличное, холодное… безжизненное. В то, чем когда-то давным-давно стала сама Многоликая.

И я… не могу этому позволить случиться.

[1] Ткачихи — те, что прядут чужие судьбы. Райа — прошлое, Майа — настоящее, Гайа — будущее.

[2] Источник — имеется в виду Источник всемирной магии.

Глава 32 ЛИАДА

Сознание возвращается ко мне медленными пульсирующими рывками. Так, словно я угодила в вязкое, но приятно согревающее нечто, которое сначала бережно удерживает меня в восстанавливающей сонной неге, а потом всячески пытается вытолкнут, как чужеродный организм, туда, где всё моё тело пронзает тупая всеобъемлющая боль.

Левитируя на границе между сном и явью я ощущаю, как меня стремительно и при этом очень аккуратно подхватывают чьи-то сильные руки. На мгновение на меня накатывает такое родное чувство, преисполненное надёжностью, защищённостью и теплотой, что мне чудится, будто я пылающей щекой прижимаюсь к крепкой груди Армона. И стоит мне только открыть залитые слезами глаза, как я непременно увижу его хмурое лицо, привыкшее прятать тревогу за мрачной суровостью.

Увижу, как кончики его «вороньих» прядей мягко падают прямиком на бездонные глаза, в которые хочется провалиться, как под лёд, и больше никогда не выныривать с их непроглядных глубин.

Увижу, как упрямая линия его небольших губ слегка изгибается в едва заметной приободряющей улыбке, от которой всегда становится теплее даже в самый лютый мороз.

Сердце сжимается от щемящей тоски и от глупой, отчаянной надежды. И я почти —почти — верю своему воспалённому разуму.

Но тяжёлые, точно налитые свинцом веки поднимаются не навстречу строгому взгляду цвета горького шоколада, а навстречу другому — не столь знакомому, не столь родному. И руки, что несут меня по узкому тёмному обледенелому тоннелю, действительно сильные, но чужие. Они не пахнут хвоей и отголосками цитрусовых. Их категорично перебивает запах снега, кожи и металла.

— Кажется, наша принцесса очнулась, — доносится до меня низкий глуховатый голос, словно сквозь толщу воды. Неего голос.

Я смаргиваю мутную пелену с глаз и фокусирую расплывающийся взгляд. Первое, что различаю во мраке тоннеля и тусклом мерцании факелов, — чёрные пряди волос, ниспадающие на волевой лоб.

Сердце пропускает удар.

Неужели я не признала Армона?

Но стоит только мне разглядеть вторую деталь — холодные сосредоточенные глаза цвета синей стали, — как меня в ту же секунду просверливает разочарование.

Нет. Всё же я обозналась.

— Как ты себя чувствуешь, воительница? — спрашивает он. Северный Рыцарь. Именно такое впечатление он производит на мой измученный разум. И его строгое квадратное лицо удивительно смягчается и становится… доброжелательным. Таким, что невольно проникаешься к нему доверием.

По крайней мере незнакомец ещё не сделал ничего такого, чтобы подорвать его.

«Как и не сделал того, чтобы заслужить!» — отчитывает меня моя бдительная осторожность.

Я раскрываю рот, силясь ответить. Но из горла вырывается только сдавленный хрип.

— Не мучай нашу дикую кошку лишними вопросами! — раздаётся позади Рыцаря насмешливый голос. Голос, который мне уже доводилось слышать: именно он, звонкий, дерзкий, хрипловатый, как треск сухих дров, охваченных пламенем костра, отвёл от меня гнев Владыки перед третьим испытанием. — Дай ей прийти в себя, дубина! На её хрупкие соблазнительные плечики столько свалилось!

— Сам дубина! — грубо парирует незнакомец. Но на его высеченном, словно из гранита, лице нет ни тени намёка на обиду или недовольство, лишь слабая улыбка. — Не обращай внимание на этого…

— На этого кого? — перебивает его задиристый «невидимка», и его громкий голос эхом разлетается по узкому тоннелю, смешиваясь со звуком шагов. — На этого смелого, обаятельного и невероятно скромного спасителя? Если так, то это всё про меня! Скайлора Великолепного! Грозы великанов и…

— И головной боли тех, кто вынужден тебя слушать! — звучит ещё один знакомый голос позади всех. Бархатистый, ровный, с припрятанной ленивой усмешкой между строк. Аркадий.

— Ты просто мне завидуешь, — отмахивается этот невидимый остряк. — Кто, как не я, придумал нам маскировку, чтобы прислужники Владыки нас не заподозрили и не отправили на «испытания», — с наигранной торжественностью протягивает последнее слово, — вон, как нашу свирепую кошку? И кто нашёл этот потайной лаз, когда все выходы из обеденного зала завалило?

— Ты нашёл его только потому, что споткнулся и уронил украденный мной магический компас из королевского хранилища, — невозмутимо, словно говоря о погоде, констатирует Золотой Принц. — Тот самый, который должен был вывести нас из этого убогого места. Напомни-ка, что с ним стало?

— За… закатился, наверное, куда-то… — проговаривает таким невинным тоном, что даже мне, будучи не знакомой с этим «Скайлором Великолепным», слышна в нём фальшь. — Там такая суматоха была. Ещё и темно. Между прочим, я не выношу темноты. Бр-р… А этот компас… Он такой маленький.

— Как и твои умственные способности… — досадливо вздыхает Аркадий. И воображение совершенно самовольно дорисовывает картинку того, как он медленно, с подчёркнутой презрительностью к неугомонному компаньону, закатывает свои небесно-голубые глаза.

— Надо же! Наш Бесстрашный Лис, оказывается, умеет бояться⁈ — Северный Рыцарь беззлобно подшучивает над «невидимкой». Даже приподнимает густую чёрную бровь, будто искренне поражён этим открытием.

— Ой, ну, конечно, про темноту я сказал для пущего драматизма! — до последнего изворачивается. А мастерства ему в словесных пируэтах не занимать. — И вообще… чего вы ко мне прицепились, как две озлобленные пираньи?.. Я, между прочим, жизни нам спас!

— Если бы не ты… — голос Золотого Принца накаляется от едва сдерживаемого раздражения. Но он делает короткую паузу. Видимо, чтобы обратно взять свои эмоции под контроль.

Скайлор, конечно же, пользуется этой заминкой и вставляет свои пять звонких копеек:

— Вот только без этого! Давайте не будем искать виноватых. Что было, то прошло!.. Сгинуло. Испарилось. Тем более у нас на руках раненая принцесса. Ей и так тяжко, а вы тут ещё кидаетесь на меня! Нашли время! Не стыдно? Самовлюблённые болваны!

Вмиг наступает тишина. Настолько эффектная, что, кажется, её можно пощупать. Все присутствующие, включая меня, совершенно обезоружены его хитрой атакой благородством.

— Вы… — меня вдруг пробирает на смех: тихий, хриплый, больше похожий на серию коротких всхлипов. — Вы трое… — пытаюсь говорить сквозь приступ внезапно накатившего веселья: похоже, нервы окончательно сдали и устроили внеплановый отгул. — Это… это… какой-то бродячий цирк!

Мой персональный носильщик встаёт как вкопанный, смотрит на меня сверху вниз, и его строгое лицо озаряется самой настоящей, широкой и тёплой улыбкой.

— Ну вот… — произносит он, и в его глазах цвета холодной стали вспыхивают оживлённые искры. — Первый признак выздоровления: пациент проявляет чувство юмора.

Из-за широкого плеча Рыцаря выскакивает наглая веснушчатая физиономия. Уже вполне видимая.

— Я же говорил! — торжественно заявляет Скайлор, сияя так, будто только что выиграл кубок мирового чемпиона. — Моя непревзойдённая харизма лечит любых зелий!

И тут меня окончательно разносит от хохота: неудержимого, рванного, почти беспомощного. Но он приносит такое нужное облегчение…

Глава 33 ЛИАДА

Воздух в полукруглом малом зале, напоминающим место для проведения религиозных таинств, ощущается неподвижным и густым. Таким, словно время здесь навсегда остановилось. Он плотно смешался с многовековой пылью, давно остывшим пеплом воскурений и угольной гарью, осевшей в высоких бронзовых жаровнях. И вся эта консистенция не позволяет вдохнуть полной грудью. Вынуждает жадно ловить малые крохи свежего кислорода, просачивающиеся сквозь небольшие трещины и узкие разломы в камне.

Деваться некуда. Мы петляли по подземным тоннелям практически целые сутки, но единственное место, вполне пригодное для привала, на которое мы случайно набрели, оказался этот практически полностью разрушенный зал с чудом уцелевшим горельефом таинственной женщины. Богини, как мне подсказывает Кассий (это тот благородный рыцарь, что всю дорогу нёс меня на руках):

— Ворвэн, — он прикладывает ладонь к груди и встаёт на одно колено перед молчаливой фигурой, «застывшей» в тёмно-сером камне. — Покровительница странствующих. В том числе между мирами. Хранительница тайн и загадок. Сейчас нам как никогда требуется её благосклонность.

Я с интересом разглядываю горельеф, отмечая в приглушённом свете факелов его пугающую реалистичность: умиротворённое выражение точёного лица с прикрытыми веками, длинные, развевающиеся на невидимом ветру волосы, широкие складки мантии, прикрывающие высохший скелет, полумесяц над головой, устремлённый острыми вершинами вверх, и свиток в правой руке.

Она похожа на Спящую Красавицу. Ну, или на притворщицу, что умело делает вид, будто она спит мёртвым сном. А сама тайком подслушивает нас. И мне от этой ожившей фантазии в своих мыслях становится жутко неспокойно. Так, что нервно ёрзаю на неровной поверхности разваленной колонны и бросаю косые подозрительные взгляды на каменное изображение. Весь оставшийся вечер.

— Как удачно мы сюда забрели… — почему-то с сарказмом проговаривает Скайлор. И мне непонятно, что именно вызвало в нём такую реакцию: само это место или то, с какой серьёзностью Касс решил выказать надлежащее почтение богине. Прямо как настоящий паладин.

Впрочем, я недолго задумываюсь над этим вопросом, в очередной раз ловя себя на том, что совершенно беззастенчиво засматриваюсь на этого неугомонного юношу, способного за несколько минут выдать с десяток самых разных эмоций. На его взъерошенные, торчащие в разные стороны медные волосы. Поразительно красивое для мужчины лицо с ореховыми глазами, полными сумасшедшего озорства. Прямым, в меру широким носом с крошечными веснушками. Припухлыми, чётко выраженными губами, растянутыми в язвительной усмешке. И гибким, спортивным телом, каждое движение которого преисполнено неуловимой кошачьей грацией.

Будь я неискушённой студенткой, с первого взгляда влюбилась бы в этого неусидчивого и неумолкающего парнишку, у которого не только энергии и неповторимой харизмы хоть отбавляй, но и поразительной наблюдательности. И речь сейчас не о его выдающихся навыках следопыта, благодаря которым мы вообще нашли проход в этот зал. А о том, что Скай ловит меня с поличным.

Он вдруг оборачивается, и его взгляд — цепкий, хитрый, самоуверенный — заставляет меня моментально вспыхнуть от смущения. Щёки пылают так, словно стою у раскалённой до красна печи.

Я замираю, с трепетом наблюдая, как его губы изгибаются в соблазняющей улыбке. А затем спешно отворачиваюсь, делая вид, что изучаю почти стёртые, вырезанные в камне символы на противоположной стене. Сердце беспорядочно колотится где-то в горле. Будто меня поймали на чём-то дико непристойном. Неприличном. Неправильном. Особенно для моих-то реальных лет, которые уже приближаются к четвёртому десятку. Это я ведь только снаружи выгляжу ровесницей Скаю…

— Нравятся виды? — вдруг спрашивает этот несносный провокатор, демонстративно красуясь передо мной и тем самым привлекая к нам совершенно ненужное внимание других мужчин.

Он делает небольшой, изящный поворот, словно позируя художнику, и свет факела золотит его чёткий завораживающий профиль. Чёрт. Опять не удержалась!

Я сглатываю застрявший комок в горле, слишком отчётливо ощущая, как заинтересованные и одновременно настороженные взгляды Касса и Аркадия тяжёлыми гирями опускаются мне на сгорбленные плечи.

Воздух, и без того густой, становится таким осязаемым, что его, кажется, можно взвесить.

— Да… — неожиданно хрипло выдавливаю я и тут же прочищаю горло. — Интересно, сколько этим строениям лет? — стараюсь добавить голосу невозмутимость, которой вовсе не чувствую. — Выглядят впечатляющими. Даже несмотря на разрушения…

Мои слова в повисшей тишине звучат громко, неестественно и глупо. Я плотнее кутаюсь в грубый шерстяной плащ, который мне по доброте душевной одолжил Рыцарь. Намеренно задвигаю повыше высокий воротник, так, словно это может послужить хоть какой-то защитой от слишком прямых взглядов и одного донельзя хитренького, сверкающего в полутьме, как у затаившегося кошака.

Шерсть щекочет покрасневшую шею. От неё пахнет дымом, металлом и чем-то неуловимо мужским — простым и надёжным, тем, что снижает градус неловкости в моём теле.

— Привлекают только ископаемые? — с колючей интонацией произносит Скай. И в его прищуренных глазах опасным пламенем разгорается вызов.

И дело вовсе не в том, что я не повелась на его провокацию, и намеренно увильнула от прямого ответа, в котором непременно бы выдала свою зародившуюся симпатию к этому юноше. Нет. Ская задело совершенно другое: случайный «намёк» на то, что я якобы предпочитаю мужчин постарше. И, судя по его внезапно напрягшейся осанке, вдёрнутом почти с дерзкой обидой подбородке и слегка сжавшимся в тонкую полоску губам, это ударило по его самооценке.

«Ситуация… — растерянно протягивает мой внутренний голос. — И что мне делать⁈».

Нет, отчасти он, конечно, правильно считал, что мне нравятся зрелые мужчины. Точнее, один конкретный мужчина, с которым мы вряд ли когда-нибудь ещё пересечёмся.

— Ну, святилище действительно выглядит древним, — раздаётся спокойный, грубоватый бас моего такого необходимого спасителя в стальных сияющих доспехах — Кассия. — Но соглашусь с принцессой: выглядит впечатляюще. — Он не уловил скрытого подтекста в нашем со Скаем своеобразном флирте, случайно перешедшим в мелкую стычку. В отличие от Аркадия, который одаривает уязвлённого юношу таким красноречивым взором, а-ля, так тебе и надо, выскочка.

Я утыкаюсь глазами в пол, чувствуя себя одновременно виноватой, скованной, смущённой и… такой живой. От этой искры, от этого напряжения, от этой тихой конкуренции между мужчинами, от того, что я невольно стала центром их всеобщего внимания и интереса, во мне просыпается окрылённость.

И даже если мне хочется провалиться от стыда сквозь каменные плиты и укрыться от их изучающих, ощутимых кожей взглядов, это всё равно лучше, чем скитаться в одиночестве. Простое «человеческое» тепло, приправленное взрывной смесью эмоций, явно ни с чем не сравнится. И сдаётся мне, что с этими тремя непохожими друг на друга мужчинами я точно не заскучаю.

Главное — постараться, чтобы они не прикопали друг друга где-нибудь в сугробах из-за моего «особого» внимания к одному из них. Или к двум. Или…

«Так, дорогая, придержи коней!» — стопорю себя. И, покраснев ещё больше от собственных непотребных мыслей, с головой накрываюсь плащом.

Чур меня, чур! Одновременно засматриваться на троих⁈ Это где же такое видано?.. Совсем не по-христиански! Я же, в конце концов, не девочка-подросток с бушующими гормонами, которая не может определиться с «крашем» на школьной дискотеке! Мне давно не шестнадцать. У меня за плечами… да много чего. Не по опыту мне так стеснятся и терять голову только от того, что они — такие привлекательные, опасные, живые — посмотрели в мою сторону.

Я упускаю тот момент, когда Скай незаметно подбирается ко мне и усаживается рядом на моё импровизированное сидение. Непозволительно близко. Намеренно игнорируя всевозможные личные границы. Как будто специально «помечая» меня своим запахом спелых яблок и сахарной горчинки.

Я чувствую почти обжигающий жар его тела даже сквозь толстый слой шерсти. Его бедро практически вплотную прижимается к моему, и от этого касания под кожей пробегают короткие электрические разряды, а соски предательски твердеют. Но я убеждаю себя, что это от резко набежавшего сквозняка. Не иначе!

— Знаешь, кошка, — его голос звучит приглушённо, только для меня. Он отодвигает ворот моего плаща, будто имеет на это полное право. И его глаза вдруг меняются: из них исчезает эта мальчишеская беспечность и насмешливость, остаётся только… взгляд взрослого мужчины, который знает, чего он хочет. — В некоторых случаях я бываю очень терпеливым. И умею ждать.

Он растягивает каждое слово, вкладывая в них почти ощутимый вес, который я от него совсем не ожидала. Это не очередное заигрывание. Это заявление. Предупреждение!

— Так что не думай так легко от меня отделаться! — этот бесцеремонный наглец наклоняется ко мне ещё ближе, вторгаясь в моё личное пространство окончательно и бесповоротно.

И прежде чем я успеваю хоть как-то отреагировать, он игриво и ошеломляюще фамильярно щёлкает меня по кончику носа и, грациозно спрыгнув с возвышения, удаляется по своим архиважным делам.

Так, словно ничего не произошло.

Так, будто он только что не заставил моё сердце бешено колотиться, а меня саму задохнуться от возмущения, смешанного с чем-то запретно-сладким, тянущим в районе живота.

Вот ведь бесстыжий, самоуверенный нахал!..

Глава 34 ЛИАДА

Между мужчинами возникает весьма ощутимое напряжение, при котором я чувствую себя как между молотом и наковальней. Оно не выражается ни в словах, ни в жестах. Наоборот, все предельно вежливы и даже подчёркнуто сдержаны друг с другом. Насколько это вообще возможно среди тех, кто привык, что за них говорят кулаки, холодное оружие и издевательские подколки. Особенно те, что точно бьют по самомнению и тщательно выстроенному образу идеального себя, когда кто-то из них решает выпендриться передо мной. Показать свою начищенную до блеска лучшую сторону.

Не исключаю, что эта игра в любезность — лишь ещё одна форма молчаливой войны. Более тонкая и изощрённая. Способ вывести из себя своих потенциальных соперников не прибегая к открытому конфликту. Хотя я ни разу не дала им повода думать, что всерьёз готова рассмотреть кого-то из них на роль потенциального партнёра или любовника на одну ночь. Впрочем, как и они ещё ни разу не проявили серьёзность своих намерений. Нахальные заявления, двусмысленные взгляды и попытки затащить в свою постель не считаются. Даже несмотря на то, что они меня сильно… взволновали.

— Вымоталась? — Кассий присаживается передо мной на корточки и заглядывает мне прямо в глаза так, словно хочет найти в них неоспоримое подтверждение своих слов. — Я подготовил тебе спальное место. Ляжешь, поспишь? — он не давит, не настаивает. Просто предлагает. Как «человек», который привык заботиться о ближних. Не напоказ, выпячивая своё мнимое великодушие, а по-настоящему, искренне. Потому что, несмотря на всю внешнюю суровость, у него невероятно доброе сердце. И, как ни странно, рядом с ним я чувствую себя расслабленно. Может, потому, что он напоминает мне…

Мысль возникает внезапно и тут же попадает в самое больное.

«Интересно, как он там? На очередной охоте или рыбалке коротает сегодняшний день?.. Вспоминает ли он обо мне, когда подсекает рыбу или проверяет силки?».

Я не сразу замечаю, как от этих горьких размышлений на глаза набегают непрошенные слёзы.

Горло сдавливает спазмом так, будто мне на шею накинули металлическую удавку. И медленно, безжалостно затягивают её.

— Принцесса? — растерянно произносит Рыцарь.

Его тяжёлая ладонь ложится поверх моей в немой поддержке. И мне становится внутренне так тепло от осознания, что теперь я не одна. Что рядом со мной те, кто не проявил ко мне равнодушия, не прошёл мимо и не бросил ещё тогда, в банкетном зале. А ведь они запросто могли это сделать — одним голодным ртом меньше. Но не сделали. И мне от этого ещё сильнее хочется разрыдаться.

Я поддаюсь внезапному необъяснимому импульсу и всем своим израненным существом тянусь к оторопелому Кассию. С каким-то отчаянием и страхом, что он может оттолкнуть, обхватываю его могучую шею своими подрагивающими руками. И прижимаюсь к нему всем телом.

Это не заигрывание, не попытка соблазнения. А мой лучший способ сказать «спасибо». Потому что стоит мне только раскрыть рот, как я точно расплачусь и наговорю лишнего.

Каменные мышцы Рыцаря напрягаются под моими пальцами. Он замирает на мгновение, будто не понимая, как реагировать на мой неожиданный выпад. А потом его ручища смыкаются вокруг меня — крепко, надёжно, укрывая от остального мира, словно щитом. И в этих утешающих объятиях я ощущаю себя такой маленькой. Такой хрупкой и уязвимой, отчего несколько мокрых дорожек всё же стекают по моим пылающим щекам.

Касс прижимает мой затылок своей широкой ладонью. Мягко утыкает моё лицо в угол между его ключицей и плечом, давая мне укрытие. Место, где можно ненадолго спрятаться.

Его дыхание глубокое, ровное. А мощный размеренный ритм его большого сердца слышен даже сквозь толстые слои одежды. И это действует на меня успокоительно, лучше чем всякие снадобья.

Он ничего не говорит, не спрашивает. И за это я ему ещё больше благодарна.

— Намиловались? — хлёсткий голос Аркадия разрезает меланхоличную тишину. Он не повышает тона, но каждый его слог отточен и ядовит. — Нашей подопечной пора принимать лекарства.

Я вздрагиваю и порываюсь отстраниться. Но Рыцарь не позволяет мне этого сделать. Он крепче прижимает меня к себе, будто давая понять, что всё в порядке и мы не сделали ничего предосудительного. И лишь спустя несколько секунд размыкает объятия. Делает это спокойно, без лишней суеты, возвращая себе образ собранного воина, готового в любой момент отразить чужую атаку. И мне от этой разительной перемены становится не по себе, будто мне померещилась та капля чуткости, которую он проявил несколько мгновений назад.

Я нехотя отстраняюсь и тыльной стороной ладоней вытираю солёную влагу со своих горящих щёк.

— Простите, что прерываю эту… трогательную идиллию, — в интонации Золотого Принца слышится язвительный упрёк. — Но мы же не хотим, чтобы у… Наследницы развилась какая-нибудь инфекция?

Мужчины с минуту сверлят друг друга непроницаемыми взглядами. Как два хищника из разных видов, которые случайно наткнулись друг на друга на одной территории. Но не спешат вступать в открытую схватку. Вместо этого они проверяют друг друга на прочность. Занимаются ментальным запугиванием. Прощупывают границы. Выясняют, кто первым отступит. И отступит ли вообще.

А я совершенно не понимаю, как вести себя в подобной ситуации. Что говорить? Что делать? И почему от этого я чувствую себя виноватой? Как будто это я намеренно спровоцировала их на конфликт?..

Я нервно разминаю пальцы. Хотя со стороны, наверное, это выглядит так, словно я пытаюсь их вывернуть. Дурная привычка при зашкаливающем стрессе.

— Мне… — голос хрипит, и я делаю паузу, собираясь с силами. — Мне и вправду нужно принять лекарства. — На самом деле мне не нужно этого делать: с пробуждением магических способностей во мне проснулась регенерация. Медленная. Но это лучше, чем было до. Просто сейчас я не вижу другого выхода, чтобы прекратить это противостояние между ними.

К счастью, здравый смысл всё-таки побеждает. И они, наконец, оба отступают: подчёркнуто медленно, показывая, что это ещё не конец, а всего лишь тактическая перегруппировка.

Повезло, что Скайлор отправился на вылазку. Иначе здесь было бы куда жарче.

И… как мне теперь быть среди этих трёх бушующих океанов, в которых я ощущаю себя маленьким ломким корабликом?

Меня ведь попросту может разорвать между ними!

Глава 35 СКАЙЛОР

Бесконечные обледенелые тоннели, запустелые помещение и практически подчистую обнесённая сокровищница… Именно это предрекал мне мой старший брат, перед тем, как я горделиво вскочил на лошадь и отправился «покорять» Лунную Обитель. В некогда богатейший храмовый комплекс, в котором, по слухам, можно отыскать самые редкие артефакты и, конечно же, сколотить на них целое состояние. Но из редкого здесь… только светящиеся люминесцентные грибы. А «обогатиться» тут можно разве что крысиным помётом. Слышал, тролли считают его деликатесом. Может, сто́ит рискнуть?..

Всё равно сейчас мне путь домой заказан. Я так громко бахвалился перед братьями и отцами, мол, вернусь к родным пенатам с сундуками, до краёв набитыми драгоценностями да золотыми монетами, что мне уже больше нечего терять.

У меня ни чести, ни репутации, ни своего нажитого имущества. Одни хлебные крошки в карманах да неугасающая мечта отыскать клад с сокровищами. Но пока мне попадается одно невостребованное барахло… Серебряные подносы, которые на рынках сбывают практически за бесценок. Обсидиановые зеркала с частицей древней магии, которых и так полным-полно у всяких уличных гадалок и прорицательниц. Изъеденные насекомыми ковры, которые когда-то и стоили десять золотых. Но эти времена давно прошли.

Словом, что не достаю из-под завалов в хранилище — всё оказывается бесполезным хламом, который в своё время нарочно оставили расхитители. Видимо, исключительно ради того, чтобы поглумиться над молодняком вроде меня.

Порой кажется, что лучше бы я и вовсе не тратил на это ни времени, ни сил. Пошёл бы вон как, например, старший брат в кузнечное дело. Или как второй — скотоводом. Ну иль, на худой конец, возглавил бы с восьмым нашу семейную пекарню.

Но стоит мне только это представить, как память услужливо подкидывает фрагменты былых «успехов»: сломанный пополам меч на заказ одному вельможе, разъярённый як, гоняющий меня по всему заснеженному полю (подумаешь, с самкой перепутал, чего ж так сразу свирепеть?), и кухня, превращённая в поле боя с мукой и смородиновым джемом, которые стоят, как три моих почки. И сразу как-то… отпускает.

Нет уж. Мне по вкусу моя вольная жизнь: извилистые дороги, ведущие в самые дальние уголки королевства, поиск редких вещиц и захватывающие приключения, которые находят меня куда быстрее, чем я их. И не страшно, что из талантов у меня лишь умение махать кулаками, развлекать публику песнями собственного сочинения, наживать врагов из разных кругов. И, чего греха таить, подворовывать. Иногда совершенно не нарочно. Вот как с кинжалом той кошки: взгляд соскользнул на витиеватый узор рукояти, и в следующее мгновение причудливое изделие уже уютно устроилось в моём потайном кармане.

Разумеется, я собираюсь его вернуть. Но чуть позже. Или, может, сто́ит выставить всё так, будто я случайно его нашёл, и мне за это почитается достойная награда? А что, мысль недурная! И вором не прослыву, и хозяйку кинжала к себе расположу.

К тому же она сильно меня зацепила: дикая, бесстрашная и такая красивая, что аж сердце замирает, стоит мне только взглянуть на неё. И мне бы не помешало выделиться на фоне тех «ископаемых» — напыщенного богатея Аркадия и целомудренного рыцаря Кассия.

Если первый — лишь временная помеха, поскольку у него существует «золотое» правило: одна ночь — одна женщина. Простыми словами: этот доморощенный сердцеед спит с драконицей ровно один раз. Будто он какой-то избранный, который может одарить своей «милостью» лишь единожды. Позёр с раздутым самомнением, да и только.

То второй — досадное препятствие. У него не только безупречная репутация, но он ещё… не тронут женской лаской. Девственник, короче. И такие невинные овцы, как он, высоко ценятся у дракониц. Особенно у тех, кто подыскивает себе потенциальных мужей.

А что до меня… Мне, в отличие от этих двоих, пока нечего положить к её прелестным «лапкам». Ни золота, ни титула, ни сияющей добродетели. И я это признаю. Разве что… туманные перспективы, сомнительные авантюры да бурные, местами опасные, но уж точно нескучные времяпрепровождения. Не самый надёжный набор, конечно. Зато честный.

И что касается совместных увеселений…

Я нащупываю рукой нечто увесистое, похожее на гладкий, отполированный диск. И, приложив немалые усилия, достаю его из-под каменных обломков.

— Вот те раз! — удивлённо присвистываю, разглядывая причудливое изделие.

Наконец-то удача начала поворачиваться ко мне лицом, и я нашёл действительно сто́ящий артефакт. Точнее не просто артефакт, а переносной портальный круг! Такие нынче очень редко используются, потому как рассчитаны всего на два перемещения. И то подобные игрушки могут позволить себе только представители знати: на случай непредвиденных обстоятельств или для тайных вылазок лазутчиков, поскольку по этим портальным кругам невозможно вычислить перемещение.

И сейчас передо мной стоит непростая дилемма: продать находку втридорога в каком-нибудь торговом городишке или…

«Или» — предсказуемо перевешивает.

Ну не создан я для жизни без маленьких, безобидных шалостей…

Я кладу на почти зеркальную поверхность кинжал моей отважной кошки. Закрываю глаза, сидя на обвалившемся с потолка камне. Представляю её неотразимый образ: упрямый, «лунный» взгляд, струящиеся расплавленным серебром длинные волосы, напряжённую осанку, при котором её хрупкие плечики невольно приподнимаются в защитном жесте, плавную, гибкую и вместе с тем смертоносную грацию. И, не удержавшись, произношу заклинание вслух:

— Взываю к тебе! Явись, о дивное творение!

Последние слова, конечно, можно было и опустить. Заклинание сработает и без них. Но кто, скажите на милость, придумал делать магические призывы такими скучными и бездушными? Вот я и решил внести в него свою лепту. Так сказать, слегка оживить процесс.

Миг — и сокровищницу озаряет слепящий белый свет. А уже через несколько минут появляется и она: хрупкая, растрёпанная, с оголёнными плечами… Моя дикая кошка.

И я не могу удержаться от лучезарной улыбки. Как и не в силах некоторое время оторвать от неё любующийся взгляд. По правде говоря, делал бы это вечно: она определённо краше любых диковинных сокровищ. Если не сказать, что кошка сама по себе — настоящее сокровище. Сокровище, которое хочется ревностно оберегать от чужих глаз. И никому никогда не показывать.

Неужели Ткачихи решили таким образом вознаградить меня за все прошлые неудачи?

Что ж… радушно принимаю их поистине королевский подарок!

Глава 36 ЛИАДА

— Будет прохладно, — предупреждает Аркадий перед тем, как размазать густую светло-персиковую субстанцию по налитому синяку на моём предплечье.

Я только и успеваю рассеянно кивнуть. И уже в следующее мгновение холод касается моей кожи. Только совсем не тот, что я ожидала, не целебный. А тот… что смыкается вокруг меня плотным коконом и вытягивает из тела всё старательно выработанное тепло, Тот, что наполняет совершенно незнакомое мне помещение, заваленное камнями и каким-то хламом, вроде обломков мебели и рваных лоскутов ткани.

Я резко втягиваю затхлый, пропитанный тлением и кислой гарью воздух. И судорожно закашливаюсь: в этой клоаке смрада явно не помешало бы хорошенько проветрить. А мне — побыстрее убраться отсюда, пока ненароком не потеряла сознание от удушья или по случайности не напоролось на что-нибудь острое.

И вообще… какого лысого крота здесь происходит?

Куда меня занесло на этот раз?..

Только что сидела напротив Золотого Принца. Заворожённого наблюдала, как его ловкие длинные пальцы с сосредоточенным изяществом смешивали ингредиенты. Так, словно он готовил не лечебную мазь из горных трав и улиточной слизи, а изысканный десерт, предназначенный только мне одной. И тут — хренась! — я оказываюсь непонятно где. И непонятно каким образом.

Или это очередная шутка Многоликой? Успела соскучиться по моему обществу? А может… это тот незнакомец с красными волосами и «вампирскими» глазами снова навёл на меня колдовской морок?

Ответы находят меня сами. И они все сводятся к одному…

Впереди меня зашевелилась чья-то тень. Я толком не успеваю разглядеть, кому именно она принадлежит. Только чувствую, как чьи-то плавные, осторожные движения разгоняют застоявшийся воздух. А в следующую секунду из мрака «выныривают» чужие руки и тянутся прямиком ко мне.

Я действую молниеносно. В голове не единой мысли, лишь отработанные рефлексы: я лихо уворачиваюсь от потенциальной угрозы, подскакиваю на ноги, без тени сомнения перехватываю моего «похитителя» за запястье, грубо выворачиваю его и тут же подсекаю, сметая чужую опору.

Он удивительно податливо реагирует на все мои манипуляции. Не пытается вырваться, не сопротивляется. Наоборот, словно намеренно подстраивается под каждое моё движение. С каким-то настораживающим упоением принимает мой отпор. Прямо как законченный мазохист.

Мы падаем на пыльный пол: почти беззвучно и слишком мягко для такой потасовки. Его спина встречает холодный камень, а я по инерции оказываюсь сверху и придавливаю его своим весом и коленями.

— О, да! Возьми меня, моя госпожа! — неожиданно хрипло стонет мой «похититель»: слишком вызывающе, слишком развязно, слишком интригующе… — Чем жёстче… — наконец, тьма расступается и позволяет увидеть нахальное выражение напротив. Скайлор, чёрт бы его побрал! — … Тем лучше!

Он каким-то образом выворачивает свои руки из моего цепкого захвата. Перехватывает меня за запястья. Вдавливает мои ладони в основание своего горла, позволяя почувствовать его ровный, спокойный пульс и гладкую, «горящую» кожу под пальцами. И подаётся бёдрами вперёд, показывая свою полную… готовность.

Я вся покрываюсь пунцовыми пятнами. И, как в одно место ужаленная, порываюсь вскочить с этого рыжего инкуба. Но он предусмотрительно действует на опережение: резко дёргает меня на себя, так, что я теряю контроль над ситуацией и равновесие, и каким-то образом оказываюсь лицом к лицу с ним.

Непозволительно близко. Непозволительно похабно. Непозволительно остро.

— Куда же ты собралась, моя прыткая кошка? — его тёплое пряное дыхание обжигает мои губы. — Мы же только начали… — в его ореховых глазах сверкает и искрится безумный азарт вперемежку с откровенным удовольствием.

Он пленяет меня: своим вызывающим взглядом, своей близостью, своим запахом спелых яблок. Наглухо сбивает с толку своей опасной до учащённого дыхания и сердцебиения волнующей близостью. И заставляет каждую клеточку моего тела плавиться от соприкосновения с его бархатистой кожей.

Нет… Нет, нет, нет! Это неправильно, чёрт возьми! Я не должна так реагировать на него!

Не должна чувствовать эти предательские мурашки, которые пробегают вдоль моего позвоночника вслед за его длинными ловкими пальцами.

Не должна ощущать, как кровь вскипает в венах не только от злости на саму себя, но и отчего-то запредельного, запретного. Того, из-за чего внизу живота разливается густое влажное тепло.

Не должна позволять своему бессовестному телу так выгибаться навстречу его мимолётным ласкам. На которые этому ухмыляющемуся бесёнку, видимо, кажется, что он имеет полное право.

Я резко втягиваю воздух, когда ладонь Ская останавливается на моей пояснице. Плотно стискиваю зубы от переполняющего меня недовольства. И, приложив титанические усилия на то, чтобы взять себя в руки, опираюсь в его твёрдую грудь и отстраняюсь. Грубо, с подчёркнутой неприязнью на лице.

— Даже не мечтай! — злобно цежу. — Не на той ты решил использовать свои чары, малыш!

Я специально выделяю последнее слово уничижительной интонацией, намереваясь хорошенько проехаться по его самолюбию. Ткнуть в самое уязвимое, чтобы и не думал больше приближаться ко мне и… влиять на меня таким безобразным образом. Не позволить ему прочувствовать мимолётный триумф, который он наверняка начал предвкушать, заметив мою неуправляемую отзывчивость на каждое его прикосновение.

Но… всё летит коту под хвост, потому что мои слова не достигают желаемой цели. Вместо вспышки гнева или возмущения губы Скайлора изгибаются в хищной самодовольной усмешке.

— Какое прелестное прозвище ты мне придумала, — не унимается этот безрогий чертёнок. — Теперь мы перешли на новую стадию в наших отношениях.

— В каких ещё отношениях⁈ — взрываюсь я и соскакиваю с него с лягушачьей прытью.

— Как же?.. — он лениво перекатывается набок и подкладывает под свою «горящую» голову согнутую в локте руку. — Ты нравишься мне. Я нравлюсь тебе. Мы придумали друг другу прозвища. Все формальности пройдены… Теперь мы можем перейти к более тесному узнаванию друг друга.

— Чего? — жёстко подвисаю с его откровенной обезоруживающей наглости. — Не слишком ли ты высокого о себе мнения? — мой голос звенит, как стекло, которое вот-вот и лопнет и разлетится на осколки. — С чего ты взял, что нравишься мне⁈ — скрещиваю руки на груди, будто это поможет защититься от его слишком выразительных глаз, в которых так и читается: ты уже проиграла, кошка, признай это.

— С того… — Скай неспешно поднимается на ноги: плавно, бесшумно, как хищник после короткой дрёмы. — Что у меня не только отменное зрение, — скользит по мне внимательным цепким взглядом, от которого под кожей пробегают короткие электрические импульсы, а волоски на руках предательски встают дыбом. — Но и чутьё, — слегка ведёт носом, и я заливаюсь краской от испуга.

Он делает вкрадчивый шаг ко мне. Я машинально отступаю. Смотрю на него робким зверьком, которого загнали в тёмный непролазный угол. И непроизвольно сжимаю бёдра, злясь на себя за эту рефлекторную слабость и слишком очевидные реакции моего чересчур «впечатлительного» тела.

— Твой язык говорит об одном, — продолжает он, и его голос становится тише, интимнее, таким, словно он решил поделиться со мной великой тайной. — А вот тело… — Скайлор слегка наклоняет голову, прожигая меня своим потемневшим взглядом. Заставляя рвано ловить ртом воздух. И неотрывно, точно застывшее каменное изваяние, следить за каждым движением его губ. — … совершенно с ним не согласно.

Он произносит это так уверено, так безапелляционно, что на мгновение меня оглушает его вывернутая наизнанку правда. Правда, которую я всячески хочу избежать. Потому что так не должно быть: моё сердце уже занято и… ну не может мне понравиться этот рыжий, в край обнаглевший нахал!

— Не льсти себе! — проговариваю высокомерно и слегка вздёргиваю подбородок. — Я вообще-то только что была с Аркадием…

Этих слов оказывается достаточно. Лицо Ская моментально мрачнеет: с губ пропадает ухмылка, взгляд становится мутным, отстранённым, а челюсть напряжённо смыкается.

— Вот как… — медленно произносит он, и в его голосе появляется новая настораживающая глубина. — Значит, с Аркадием… — выпрямляется и смотрит на меня колюче, без тени прежней игривости. — Ясно.

Это его «ясно» падает между нами тяжёлым камнем. А потом наступает затишье, долгое, давящее. И в нём мне вдруг начинает казаться, что зря я вообще упомянула Золотого Принца…

Но Скайлору вновь удаётся меня удивить:

— На первый раз тебе удалось прикрыться чужим именем, — его лицо вновь «окрашивается» знакомым лукавством. — Но не думай, что я так легко отступлю, кошка!

Вот же ж… неугомонный!

Глава 37 КАССИЙ

Незадолго до…

Королева Аэлин стояла у окна и отрешённо теребила серебристый кулон на длинной, тонкой цепочке. Её задумчивый взгляд был устремлён куда-то поверх города, что грязным «пятном» растёкся вокруг замка. Туда, где неприступные заснеженные горы сливались с бледным небом, образуя изломанную линию горизонта. В такие моменты королева сама напоминала прекрасную, но холодную и непостижимую статую, высеченную из обледенелых скалистых хребтов. Но, как и за любой наружной отчуждённостью, внутри может происходить ожесточённое сражение. Такое, в которое погрузилась сама Светлоликая[1] .

— Ты помнишь эту комнату, Кассий? — не оборачиваясь спросила королева.

Разумеется, я помнил… Детская Лиады практически не изменилась: всё те же светлые стены с изображениями птиц, гор, подводных тварей и мифических зверей из старых сказок, которые теперь уже никто не читает. Но Снежинка[2] любила их. Особенно сказы про первобытных драконов: мощных, свирепых, с огромными крыльями, что застилали целые города, магией, что не сравнится с той жалкой крупицей, которая досталась их чистокровным потомкам, и с величайшей способностью перевоплощаться в земную ипостась.

Лиада когда-то мечтала стать одной из них. Расправить крылья, взмыть высоко в небо и затеряться средь облаков, наслаждаясь льдистыми порывами ветра и долгожданной свободы от мирской суеты. Так она говорила. Пока её не высмеяли при дворе, назвав «мечтательной пустышкой».

Наверное, именно тогда внутренний стержень принцессы впервые надломился.

— Помню, моя королева, — учтиво склонил я голову. И ещё раз окинул беглым взором комнату, которая до сих пор хранит тепло наших детских воспоминаний: неуклюжие попытки воссоздать свой бестиарий вон за тем резным столом с низкими, потрескавшимися деревянными стульчиками, наши прятки от наставников вон в том шкафу с выцветшими рисунками скатов и морских кораллов.

Здесь столько детского смеха, радостных возгласов и искреннего энтузиазма, что, глядя на замурованную в далёком времени обстановку комнаты, в это почти сложно поверить.

Когда же наша дружба с Лиадой так резко оборвалась? Нам же пророчили крепкий брачный союз в будущем. Пусть и преподносили это с издевательской насмешкой, мол, вдруг у принцессы в союзе со стальным драконом всё-таки родятся чистокровные отпрыски. Ведь она и сама наполовину стальной крови. Но несмотря на это, мы всё равно дали друг другу клятву: держаться вместе, что бы ни случилось.

Аэлин, наконец, повернулась ко мне. И тем самым ненадолго отвлекла от сожалений, что преследовали меня с тех самых пор, когда мы со Снежинкой вынужденно разлучились: я уехал познавать военное дело по приказу отца, а она осталась здесь. Предоставленная сама себе. С одной лишь поддержкой королевы, чья репутация уже сыпалась: её презирал не только муж и Совет Одиннадцати[3] , но и собственные дети и слуги. Что уж говорить о беззащитной и ни в чём не повинной Лиаде, которая была зачата вне священного союза от какого-то простолюдина, да ещё и из другого Гнезда…

— Ты был моей дочери хорошим другом, — сказала Светлоликая, внимательно глядя на меня. — Наверное, единственным, кому она могла доверять…

Я закусил щёку изнутри, и металлический привкус тут же наполнил рот.

Вряд ли я был принцессе хорошим другом… Друзья так не поступают. Не бросают один на один с «чудовищами». Тем более когда знают, насколько эти «чудовища» опасны.

— Она всегда могла на тебя положится, — нанесла королева мне очередной удар под дых. — Помню, с каким рвением она бежала навстречу к гонцу, который привозил ей твои ответные письма, — её губы трогает ностальгическая улыбка, а выражение прекрасного, не постаревшего ни на год лика вновь стало отстранённым, словно она погрузилась в далёкие воспоминания.

— К сожалению, это продлилось недолго… — с горечью проговорил я.

— Да… — рассеянно кивнула Аэлин. И мне показалось, что её выражение стало ещё безжизненней, как будто из неё вытянули остатки светлых чувств. — Тиндросс[4] и некоторые советники пожелали заключить союз с домом Лунного Пепла…

Я встрепенулся, услышав столь… интересную информацию из уст королевы.

— Неужели её пытались обручить? — с неверием спросил я.

— Ей исполнилось двадцать пять… — хлёстко ответила Светлоликая. Но я понимал, что её вспышка гнева направлена не на меня. Она была обращена к древним законам, к тем, кто осмелился попытаться «отобрать» у матери её единственную дочь. Дитя, в котором она души не чаяла. — Я была обязана…

В её мягком, но глубоком голосе послышались надрывные интонации. Будто королева сейчас возьмёт и расплачется, растеряв всю титулованную невозмутимость. Но её лицо — изящное, упрямое, благородное, — оно не выражало ровным счётом ничего, ни единой эмоции. Ибо они — непозволительная роскошь для таких особ, как она. Да и моё положение не столь высоко, чтобы распахиваться передо мной.

Я всего лишь друг Наследницы. Давний. Забытый. Тот, что не смог уберечь её от грязных языков, от несправедливых нападок, наговоров и злых козней. И всё из-за того, что я не был рядом…

— Но спустя год вскрылось, что Лиада якобы пыталась отравить… несостоявшихся мужей, — досадливо поморщилась Светлоликая. Не оттого, что была огорчена дочерью. А потому, что не верила в её причастность. И я не верил: добросердечная Снежинка, которая всегда была чиста в своих намерениях и вдруг решила отравить кого-то? Такого попросту не может быть! — Она их любила, Кассий…

Аэлин вдруг посмотрела на меня, словно оценивая, насколько это открытие могло ранить меня. Но оно не ранило. Скорее укололо: больно, под самые рёбра, как остро заточенный кинжальчик.

Я никогда даже и не надеялся, что войду в дом Лиады в качестве её законного мужа. Любовника — тем более. Это же просто немыслимо! Мы принадлежим разным Гнёздам. Да и я всего лишь королевский воин. Пусть и знатного происхождения, но между мной и ней всё равно огромная пропасть.

Максимум, кем я всегда хотел быть для принцессы, так это её защитником. Верным стражем, охраняющим её покой. Не более.

— Она за любимых могла жизнь отдать, — произнёс я, вспомнив самоотверженность Снежинки.

Она часто вставала между миной и мальчишками, которые были в три раза крупнее и намного выше неё самой. И не позволяла мне вступать с ними в драку после того, как они пускали гнусные шутки в её адрес. Она говорила мне: «Я не хочу, чтобы они причинили тебе вред. Когда тебе больно — больно и мне».

Помимо того, Лиада часто спасала животных. Однажды даже не позволила забить старую немощную лошадь. И до конца её дней ухаживала за ней: кормила, расчёсывала редкую гриву, выводила на короткие прогулки, разговаривала… А потом долго плакала, прощаясь с Ворной. Кажется, именно так звали ту лошадь, которая хоть и ненадолго, но буквально ожила под трепетной и бережной заботой принцессы.

И таких примеров у меня множество. Снежинка всегда вступалась за слабых и тех, кто нуждался в защите. Даже тогда, когда сама ежедневно терпела чужие нападки почти от каждого, кто жил в замке.

Поэтому я не верю во все те россказни, что треплют о ней буквально на каждом углу. Мол, Наследница совсем потеряла рассудок, стала истеричной, неуправляемой, потеряла всякое достоинство и начала пускать в свою постель кого ни попадя.

— Это был мастерски спланированный удар, — королева удивила меня своим откровением. — Они намеренно её решили устранить, дабы разрушить многовековые традиции и посадить на трон Акселя. — Она сжала подвеску и с материнской печалью произнесла: — Моего бестолкового подконтрольного сына.

— Прошу прощения, моя королева… — я взглядом пошарил по стенам и входной двери, как бы намекая, что вдруг нас могут подслушивать. О противостоянии Серебряного Крыла (это клан королевы и её сторонников) и Серебряного Клыка (прежний клан короля-регента) знают многие. Но об этом не принято говорить так открыто. Даже самой королеве всех континентов.

— Я поставила полог тишины, — отмахнулась Светлоликая. — И приставила несколько стражей к этому крылу. Беспокоиться не о чем.

Она машинально покрутила серебристый кулон и продолжила делиться со мной тем, чем обычно делятся с ближними советниками:

— Уже после, когда отправила Лиаду в монастырь Безмолвия, я узнала…

Аэлин сжала тускло светящееся ожерелье в кулаке и с ненавистью уставилась вдаль.

— … Что эти выродки издевались над ней. Подмешивали в еду галлюциногенные грибы. Пускали мерзкие слухи о том, что она приглашает в свою постель низкородных любовников. Брали её…

Королева недоговорила. Её голос треснул, как хрупкий лёд под тяжестью шагов. По её бледной щеке скатилась одинокая слеза.

А во мне взвилась ярость: чёрная, ослепляющая. Мне захотелось взреветь от услышанного. Найти тех ублюдков. И заставить их поплатиться за всё, что они причинили Лиаде.

— Моя девочка всё это время молчала… — наконец сдалась Аэлин. И хоть на миг, но позволила себе быть просто матерью: плачущей, растерянной, сломленной страхом и виной. — Терпела. Носила всё в себе. И предпочла скрывать всё до последнего. Даже тогда, когда я заподозрила неладное…

Каждое слово падало на моё сердце тяжёлым камнем. Где-то внутри себя я понимал, что Снежинка молчала не из-за слабости. А потому что не хотела волновать прежде всего Королеву.

«Моей маме и так хватает проблем с Королевством, — как-то ответила на мой вопрос принцесса, когда я спросил, почему та соврала и не сказала, что брат её подставил с кражей магической реликвии из королевского хранилища. — Я не хочу добавлять ей ещё и своих. Лучше я в очередной раз попрошу прощения или промолчу, чем буду её вовлекать в нашу с братом вражду…».

Но внутри меня грозно скрежетала сталь. Злость не только на тех, кто сломал Лиаду. Но и на неё саму. За её упрямство. За эту её привычку брать на себя всю тяжесть этого мира. За то, что она вновь выбрала подставиться под удар, вместо того, чтобы «побеспокоить» других.

И за то, что я тогда не настоял. Не остался обучаться при королевском дворе. Не пошёл против воли отца.

— … Это я во всём виновата, — всхлипнула Светлоликая, судорожно прижав кулак с кулоном к сердцу. — Это я недоглядела. Не распознала… Не почувствовала, что моя девочка… Моя маленькая, добрая, лучезарная, всепрощающая девочка… страдает…

Она зажмурилась, словно пыталась вытолкнуть из себя эту боль. Или, наоборот, не позволить ей окончательно вырваться наружу, чтобы продолжать ею наказывать себя за совершённую ошибку.

— А теперь… — плечи королевы едва заметно дрогнули, и она обхватила себя руками. — Я её не чувствую… Совсем… — её голос рухнул в шёпот.

Я замер, ощущая, как тяжесть страха отчаявшейся матери легла и на меня.

— Но её кулон… — она бережно раскрыла его в ладонях. — Он по-прежнему продолжает источать свет. Пусть и слабый. Но он даёт надежду… Она… Она может быть ещё жива…

Аэлин подняла на меня взор, и в её глазах, таких же светло-серебристых, как и у Снежинки, мелькнула искра надежды. А затем потухла, уступив место холодному расчёту.

Передо мной вновь стояла правительница: собранная, решительная, хладнокровная. Та, что несла на себе бремя короны и ответственность за каждое принятое решение.

— Найди её, Кассий, — озвучила она свой приказ. — Сделай это тихо. И приведи её в Чертог. Живой, — надавила интонацией на последнее слово. — А коль найдёшь её мёртвой…— Светлоликая шагнула ко мне ближе и вонзила в меня взгляд, пробирающий до самого нутра, скручивающий кости до ломоты. — То ты удостоен чести свести счёты с жизнью…

Для меня слова королевы — непреложный закон, не подлежащий сомнению. И я принял их без колебаний. Без возражений. Без страха. Как божью волю, что мне по странной милости было позволено нести.

— Тогда ступай, — правительница вложила в мою ладонь кулон Лиады. — И пусть её свет, теплящийся здесь, приведёт тебя прямиком к ней.

Я сжал кулон, чувствуя, как его края впиваются мне в кожу. И опустил голову в последнем глубоком поклоне, вкладывая в него всю признательность за доверие, оказанное мне.

— Я найду её, — заверил я клятвенно. — И приведу домой…

Сейчас

Я не солгал. Я действительно нашёл Лиаду. Только уже не ту, что жила в моих воспоминаниях. А ту, что я совершенно не узнавал: всё в ней — от взгляда, повадок, жестов и до интонации — поменялось. Не осталось ни тени от той, кого я, мне казалось, выучил наизусть. Даже дефект речи исчез.

Осталась лишь одна оболочка. Но и та теперь была лишь бледным намёком на то, что Снежинка когда-то существовала. В моих объятиях дрожала женщина, чужая мне. И для коей я тоже чужой. Незнакомец, которого она встретила впервые: это читается в её реакциях, в том, что она попросту меня не узнаёт.

Передо мной встали вопросы, заставляющие внутренне метаться от одной догадки к другой. Либо над принцессой кто-то хорошо поработал, дочиста выскоблив её прежнюю натуру вместе с памятью. Либо она и вправду не Лиада. А искусная самозванка, подосланная сторонниками короля-регента, чтобы обманом заполучить корону. Или обставить всё так, что она подо лживым ликом куда-то сгинувшей Снежинки прилюдно откажется от наследования, которое должно состояться тогда, когда настоящая принцесса вступит в своё законное право — в своё тридцатилетие. То есть уже через три месяца.

Теперь мне придётся выяснить, что за тайну скрывает та, что облачилась в не принадлежащие ей одежды. И, если потребуется, сорвать осуществление её замыслов.

А для этого придётся соблюсти первое и непреложное правило любого боя: узнать о своём противнике всё возможное. Желательно, оставаясь в его глазах союзником. Прежде чем он поймёт, что я не на его стороне…

[1] Светлоликая — прозвище королевы Аэлин.

[2] Снежинка — личное прозвище Лиады.

[3] Совет Одиннадцати — совет Королевства, состоящий из одиннадцати советников, каждый из которых отвечает за определённую сферу деятельности.

[4] Тиндросс — король-регент.

Глава 38 ЛИАДА

Тюрьма для драконов давным-давно перестала быть таковой. Теперь это практически полностью разрушенная «усыпальница» для посмертно осуждённых, застрявших в ржавых цепях под высоченным потолком или в повреждённых и вскрытых кем-то узких клетках.

Воздух здесь напитан сыростью, многовековой пылью и лёгким сквозняком, от которых «умирающе» колышутся толстые цепи. И на секунду мне кажется, словно откуда-то из многочисленных чернильно-чёрных трещин до меня доносятся истошные вопли тех, кто был вынужденно погребён в этих жутких бездушных стенах. Но я быстро отгоняю от себя это пугающее наваждение и, настороженно оглядевшись по сторонам, плотнее кутаюсь в перепачканный плащ Кассия.

— Не по себе? — интересуется Скай, и в его голосе отчётливо звучит шутливое поддразнивание.

Я буравлю его недовольным, полным заслуженного укора взглядом. И чеканю:

— Конечно. Зачем ты вообще потащил меня именно через это место? Других ходов в твои пресловутые бани не нашлось?

Он останавливается прямо передо мной, отчего я едва не налетаю на его спину. И неспешно оборачивается, явно притворяясь, что совершенно случайно проводит своим локтем по моей груди.

— Не нервничай ты так, кошка, — беспечно усмехается. — Я рядом. А это означает, что тебе ничего не грозит. — Этот повеса вдруг скашивает взгляд в сторону и невозмутимо добавляет: — Ну, почти…

— Что значит «почти»? — раздражаюсь я. Отчасти потому, что он ведёт себя слишком беззаботно. Как будто нарочно испытывает терпение самой судьбы. Но куда сильнее меня выводит из себя не сама его привычка «пускать всё на самотёк». А то, как Скайлор влияет на меня: своей опаляющей близостью, от которой у меня сбивается дыхание; своими «ненамеренными» прикосновениями и поглаживаниями, оставляющими на моей коже иллюзорные ожоги; своими глазами с плутовским огоньком в зрачках, от одного взгляда в которые моё сердцебиение срывается с ритма; своими ухмылками на полных, слишком чувственных губах, от которых мои мысли безнадёжно путаются.

Он видит и чувствует, какое влияние оказывает на меня. И совершенно не скрывает этого, искрясь самодовольством, как бенгальская свеча. И меня это раздражает больше всего! Настолько, что хочется костью встать поперёк его горла. Сделать наше вынужденное мини-путешествие невыносимым для него. Но… пока оно «невыносимое» только для меня.

— Другие ходы есть, — отвечает на мой предыдущий вопрос. — Но этот короче. И не такой скучный.

— Ты специально это делаешь? — смотрю на него исподлобья.

— Что именно? — срывается на хриплый шёпот.

Его потемневшие, «змеиные» глаза медленно скользят по моему лицу, словно запоминают каждую его деталь: мелкие шрамы, мимические морщинки, крохотные, почти прозрачные волоски на пунцовых щеках и припухлые от интенсивных прикусываний губы. Губы, на которых он останавливает своё маленькое, слишком откровенное «исследование». И могу поклясться: в этот миг я физически ощущаю тяжесть его взгляда на них. Будто он припадает к ним своими губами в фантомном, несуществующем поцелуе, от которого меня окатывает предательской волной жара.

— У-увиливаешь… — едва слышно скулю. Непреднамеренно. И совершенно неожиданно для самой себя. Всему виной его нахальный и плюющий на любые правила приличия напор. И та неуправляемая буря, которую этот рыжеволосый хулиган раз за разом поднимает во мне, сметая все тщательно выстраиваемые баррикады от него же. — Прыгаешь от одного вопроса к другому, — резко прочищаю горло, насильно возвращая интонации твёрдость. — Не даёшь никакой конкретики.

— Моя дорогая… — Скай наклоняется ко мне, отставляя между нами непозволительные миллиметры. И я мгновенно замираю, как загипнотизированный кролик под взглядом коварного удава. — Со мной ты найдёшь лишь неподконтрольный хаос, — произносит он вкрадчиво, почти доверительно, оставляя на моей коже невидимые метки своим тёплым дыханием.

И на секунду — лишь на секунду — я позволяю себе представить наш поцелуй: страстный, дикий и сумасшедший. Но почти сразу запихиваю это мысль куда подальше.

— … Потому что это и есть жизнь, — продолжает он, и его горячие губы почти касаются завитка моего уха. Меня моментально охватывает приятная внутренняя дрожь. — Ею невозможно управлять. Сегодня ты на коне, а завтра… обстоятельства поставят тебя в куда более… интересное положение…

Скайлор делает небольшую паузу, давая его спорным словам улечься во мне.

— Но разве не в этом вся прелесть? В непредсказуемости и отсутствии контроля?.. М, моя слишком острожная кошка? — хрипло мурлычет он, отчего я млею. Против своей воли, конечно же.

И прежде чем я успеваю ответить. Или хотя бы вспомнить, что мне нужно выразить несогласие с его представлениями о жизни. Этот совершенно бестактный нахал рывком притягивает меня к себе без малейшей просьбы на разрешение и сжимает в своих тесных, почти болезненных объятиях. Нагло. По-собственнически. С какой-то внутренней неколебимой уверенностью, что ему позволительно всё.

— Что ты… — я не успеваю ни договорить, ни возмутиться, ни выкрикнуть, как ненавижу его.

Он коротко бросает, и в его голосе сквозит пугающе восторженный азарт:

— Держись, кошка. Сейчас мы полетим.

А в следующую секунду мы уже падаем в пропасть…

Глава 39 ЛИАДА

Воздух взрывается свистящим рёвом в ушах. Моя душа, кажется, в этот момент покидает тело. Я перестаю что-либо чувствовать, кроме ощущения свободного падения. Становлюсь сторонней наблюдательницей за этим безумным, смертельно опасным цирковым номером.

Но лишь до того момента, пока Скайлор не ухватывается за одну из цепей и нас не встряхивает до самых костей, как каких-то тряпичных кукол. Металл содрогается и воет, принимая наш вес.

В этот отрезвляющий миг я моментально возвращаюсь в себя. Обвиваюсь вокруг него, как осьминог, всеми имеющимися и воображаемыми конечностями. И верещу во всю мощь лёгких, выплёскивая наружу то, отчего я опасно надуваюсь, как перекаченный гелием шарик: дикое непонимание, леденящий ужас, бурлящую внутри ярость и… предательский раздражающий восторг.

— А-а-а-а-а! Сума… сумасшедший! Крети-и-и-ин!..

Плевать, если этот чокнутый «любитель острых ощущений» оглохнет на одно ухо. Сам напросился!

Грудная клетка Ская трясётся под моей от громкого и до неприличия весёлого смеха. Такого, что в этих пропитанных болью и страданиями стенах это выглядит кощунством.

Мы раскачиваемся над пропастью, зависнув между жизнью и невероятно глупой смертью. Одно неверное движение, одно проржавелое звено, не выдержавшее наш вес, и нас настигнет непоправимое. Мы в любой момент рискуем сорваться в пропасть, за клубящейся угольной чернотой которой может скрываться что угодно. А этот рыжеволосый безумец смеётся. Во всё горло. Звонко. Беззаботно. И заразительно. Так, словно ему по барабану на возможные страшные последствия. Будто это его естественное состояние — ходить по грани. Потому что так он чувствует себя живым.

И что-то во мне откликается на это. Происходит щелчок, который открывает глубоко внутри потайную дверь. Страх вдруг притупляется, как заноза, с которой в какой-то момент просто свыкаешься. Я перестаю цепляться за контроль, за мысли, что обязательно что-то случится. И… с головой ныряю в этот сумасшедший освобождающий хаос.

Мои пальцы, впившиеся в напряжённые мышцы Скайлора, слегка расслабляются. С тела спадает «проклятие одеревенения», которое сама же на себя наложила от испуга. И меняю своё неудобное положение на более практичное: обхватываю руками шею своего «напарника» по вынужденным воздушным трюкам и крепко обвиваюсь ногами вокруг его стройной талии. Причём это происходит так ловко, без лишней суеты, как будто нам сотни раз приходилось так делать.

— Жаждешь получить новый опыт? — смотрит на меня с нескрываемым подтекстом, явно намекая на то, в каком недвусмысленном положении мы сейчас находимся.

В мыслях против воли возникает непрошенный, «кошмарный» образ: мы раскачиваемся на цепях, соорудив себе что-то вроде качелей, полностью обнажённые и…

— Жажду выжить! — огрызаюсь я. Борясь с сиюминутным рвением укусить его в шею. В качестве наказания, разумеется. Чтобы меньше молол языком всякую чушь.

Этот неисправимый бес хрипло смеётся. Отрывается от цепи и, как прыткий лемур ухватывается за другую. Потом за третью, четвёртую, пятую… С каждым новым прыжком, вызывающий во мне резкий всплеск адреналина, его движения становятся увереннее, стремительнее, изящнее.

И в какой-то момент, неожиданно даже для самой себя, я начинаю доверять ему. Несмотря на его безрассудство и явную умалишённость, у меня почему-то не возникает сомнения, что Скайлор не отдаёт отчёт в своих действиях. Он прекрасно знает, что делает. И превосходно владеет своим телом. Так, словно он приводит всё своё свободное время за изнурительными и сложнейшими тренировками: он с идеальной точностью чувствует дистанцию, подбирает нужный ритм, и его голые ладони ни разу не соскальзывают по ледяному заржавелому металлу, а цепляются за них с неоспоримой силой.

Более того, этот неутомимый ловкач ещё умудряется менять руки и одной придерживать меня: когда за поясницу, когда за талию, а когда… за мягкое место, отчего я шиплю разъярённой кошкой. Но сейчас, находясь в таком опасном положении, я не могу противостоять его наглости.

В принципе… я, похоже, независимо от условий, этого не в состоянии сделать. Нечто во мне отчаянно не желает ставить между нами неприступную трёхметровую преграду с колючей проволокой под высоковольтным напряжением. Дать Скаю раз и навсегда понять, чтобы он ни на что не рассчитывал.

Мы не подходим друг другу. Он слишком беспечный, дерзкий, самонадеянный, настырный и… ещё миллион прилагательных его неисправимому хулиганскому характеру. Я же его полная противоположность: слишком осторожная, мнительная, сдержанная и серьёзная.

Мы принадлежим разным стихиям: он — бушующий ураган, а я — дерево, которое ещё не успело врасти корнями в недра этой промёрзлой земли. И от этого он грозит вырвать меня с корнем. Вместе с моим мало-мальски устаканившемся миром за эти почти четыре года. Долгих, изматывающих и напряжённых пятьдесят четыре месяца.

Мне нельзя этого допустить. Огонь не дружен с деревом. Рано или поздно он его сожжёт дотла. Как и странствующий шут неровня принцессе. Будущей королеве.

И я сейчас нисколько не принижаю его. Напротив, Скайлор — достойный муж. Вот только не для меня. Ему нужно подыскать себе подходящую партию, которая пойдёт с ним и в огонь, и в воду, и в медные трубы, и в далёкие дикие края. Со мной же он рискует распрощаться со своим привычным образом жизни и закостенеть. Лишиться того, что зажигает его неукротимый внутренний огонь.

Ведь как только я вернусь в королевский чертог, мне придётся возложить на себя прямые обязанности. И приключения мне будут только сниться в далёких мечтах.

А пока — всего лишь на несколько минут — я позволю себе насладиться этой животрепещущей иллюзией свободы. Где я просто девушка, которая не смогла устоять перед своеобразным шармом взбалмошного красавчика. Позволила ему вскружить себе голову. И вовлечь в эту непредсказуемую опасную игру, в которой мы оба балансируем на грани, как два поехавших психа.

Я слегка откидываюсь назад, прогибаясь в пояснице. И кричу. Уже не от ужаса. А от пьянящего ликования. От переполняющего меня адреналина. От того, как в основании меня срываются все запреты, все «должна» и «нельзя», все тщательно выстроенные внутренние заслоны.

Мой крик — звонкий, ликующий — тонет в гулком эхе пропасти, разлетается по каменным сводам, отражается от цепей и возвращается ко мне диким, почти первобытным воплем. Таким, который не ожидала услышать от самой себя.

Сейчас я вылитая амазонка, летающая по дремучим джунглям. Только вместо буйной зелени меня окружает «усыпальница», а вместо гибких лиан — стальные цепи, издающие гулкий скрежет.

Скаю определённо по вкусу моя перемена. Он подхватывает мой порыв. И отзывается смехом: громким, одобрительным.

— Наконец-то ты дала себе волю! — перекрикивает он мощные порывы ветра.

А следующую секунду мы совершаем последний, самый безумный прыжок. Мы не просто перелетаем на другую цепь, мы описываем широкую дугу, едва не запутавшись в соседней веренице звеньев.

Я чувствую, как внутри меня на мгновение всё обмирает. Но вместо паники меня охватывает почти истерический восторг. Я снова кричу, и этот крик сливается с хохотом моего напарника по трюкам, превращаясь в единый звук нашего общего торжества: над этим мёртвым местом, над страхом и хвалёным контролем. И пусть со стороны это выглядит издевательством над теми, чьи давно истлевшие тела навеки заточены в этих стенах. Зато мы настоящие. Мы свободные. И в этот миг мы счастливы. Безумно, безрассудно, оскорбительно для всего этого сгинувшего во времени места.

Как резко начался наш полёт, так резко он и заканчивается: Скай хватается за последнюю цепь, гасит инерцию и мягко, почти бесшумно спрыгивает вместе со мной на небольшой каменный выступ перед тёмным, зияющим проёмом.

Тишина, что наваливается на нас, оглушительна. В ушах ещё звенит от ветра. Мы дышим тяжело, порывисто, в унисон. Не спешим «распутываться». Смотрим друг на друга пристально, жадно. Так, будто только что совершили не просто сумасшедший трюк, а какой-то великий совместный подвиг.

В его ореховых глазах тот же отблеск дикой радости, что бушует и во мне, смешанный с чем-то… тёмным, жаждущим и при этом безмерно нежным.

И этого взгляда, этих бессовестных ладоней на моих ягодицах оказывается достаточно. Сомнения слетают, как петли с сорванных ворот. Запреты исчезают вместе с расстоянием между нами. Остаётся только выступ, только его гибкое тело, прижатое к моему, и тихий всплеск воды, доносящийся из проёма.

А затем мы срываемся.

Целуемся, как в последний раз в жизни. Голодно, лихорадочно, едва ли не пожирая друг друга. Его горячие и невероятно мягкие губы жадно ловят мои. А мои подрагивающие пальцы зарываются в его спутанные ветром волосы, притягивая ещё ближе.

В этом поцелуе нет ни грамма эстетики, только лишь острая, внезапно вырвавшаяся наружу нужда.

И когда мы всё же отстраняемся друг от друга, чтобы судорожно глотнуть воздуха… На меня вдруг обрушивается осознание. Тяжёлое. Холодное. Безжалостное. Как бетонная плита.

Всемилостивые боги… Что я только что натворила⁈

— Подожди… Не надо! — вырывается у меня, и я резко уворачиваюсь от новой попытки Ская меня поцеловать. До него ещё не дошло: его глаза до сих пор затянуты томной поволокой. — Стой! — упираюсь ладонями в его тяжело вздымающуюся грудь.

— Кошка? — смотрит на меня непонимающе, пристально, ища на моём сгорающем от стыда и вины лице нужные ему ответы. — Что случилось?

Я беспрепятственно соскальзываю с него. Отступаю на несколько шагов, увеличивая дистанцию. Прячу трясущиеся кулаки в длинных рукавах пальто. И, не поднимая взгляда, хлёстко произношу:

— Это было ошибкой!

Над нами нависает напряжённое молчание. И в нём мне почему-то кажется, что Скайлор сейчас точно взорвётся и выскажет мне всё, что обо мне думает. Обложит последними словами, а после психанёт и сбежит подальше от меня. Но… этот непредсказуемый бес в очередной раз не оправдывает мои ожидания:

— Когда-нибудь тебе надоест бегать от себя, — его голос сбивчив от недавней вспышки страсти, но при этом удивительно спокоен. Без грамма насмешки, раздражения или обиды. — Бани впереди, — добавляет он следом, проходя мимо меня, как ни в чём не бывало. Так, будто мы минуту назад не пытались пожрать друг друга в порывистом и ненасытном поцелуе. — Пойдём, я согрею для тебя воду.

Его силуэт исчезает во тьме арочного проёма. А я стою, как вкопанная, смотрю ему вслед и ощущаю смятение в чувствах: смесь облегчения, что он так легко отступил, и горького осадка, что он сделал вид, будто между нами не произошло ничего такого.

Для него вообще что-то значил наш поцелуй?..

«Угомонись, Лиада! — одёргиваю саму себя и медленно иду вслед за отдалившимся Скайлором. — Сама же этого хотела, так чего теперь ныть⁈».

Глава 40 ЛИАДА

Проходит несколько изнурительных недель, прежде чем нам удаётся отыскать выход — совсем неприметный проход, заваленный камнями и смёрзшими снежными валунами, — мимо которого мы проходим несколько раз, совершенно не замечая его. И лишь благодаря безошибочной чуйке Ская мы убеждаемся, что это не ещё одна «обманка» в стене, а настоящий выход. Наш заветный билет наружу. Прочь из этой треклятой, засевшей в печёнках Лунной Обители.

Но перед тем как покинуть это гиблое место, мы основательно подготавливаемся к долгой и не менее выматывающей дороге: близлежащий город находится в семи днях ходьбы отсюда. А поскольку мы будем передвигаться на двоих своих, то наше путешествие может продлиться из-за погодных условий. Не говоря уже о возможных встречах с какими-нибудь опасными и голодными хищниками.

И пока мужчины набивают свои меховые рюкзаки всем, чем пригодится в нашем походе, я позволяю себе заняться своими «женскими» делами: у меня наконец-таки пошла кровь. Пусть и в сопровождении с болезненными спазмами и новым компаньоном по имени Зажор. Но после стольких месяцев затишья и постоянных сбоев цикла это почти что благословение небес.

Несмотря на то, что мои спутники встретили это событие с большим удивлением: всё из-за того, что у здешних женщин регулы — это исключительная редкость, а у «смесок» их и вовсе почти не бывает. Оттого и рождаемость низкая. Однако каждый из них вносит свою лепту, чтобы эти дни для меня прошли с относительным комфортом.

Кассий отыскал плотную и при этом хорошо впитываемую ткань. Постирал её, сделал из лоскутов что-то вроде кармашков и набил их мхом. Аркадий приготовил для меня снадобья, облегчающие боль. А Скайлор из каких-то мелких жучков — я не вникала каких, иначе бы меня точно стошнило, — умудрился сделать для меня конфеты. Очень вкусные, между прочим. По вкусу напоминающие жжёную карамель. И да, я отвела душу за все те годы, которые мне пришлось провести без сладкого.

— Подложи этот цветок под ткань, — Золотой Принц протягивает мне сухую веточку с белыми лепестками и небольшой мешочек вместе с ним, по всей видимости, наполненный такими же. Я вспыхиваю, мгновенно понимая, что он имеет в виду. — Он скроет запах крови. Когда мы отправимся в большое путешествие, лучше скрывать тот факт, что у тебя «благие дни».

— Да, — поддерживает нашего целителя Скай. И совершенно бесцеремонно кладёт тому локоть на плечо. Ответный шлепок по наглой конечности раздаётся мгновенно, смачно и заслуженно. Ну ни дня этот рыжеволосый плут не может обойтись без игры на чьих-то нервах! — Ауч! — строит шутовскую гримасу, изображая смесь боли и обиды, и начинает преувеличенно тереть «пострадавшую» руку.

— Но что в этом такого? — спрашиваю я. И тут же мысленно прикусываю язык: я самадолжна знать о подобных нюансах. Предшественница моего тела не вчера же родилась, в конце концов…

— Ты же не хочешь, чтобы на тебя открылась охота? — с опаской проговаривает Бесёнок. И смотрит на меня таким взглядом, будто я только что предложила всем нам вымазаться мёдом и пойти танцевать задорный мексиканский танец перед берлогой спящего медведя.

— Ну да… — мне даже притворяться не приходится, что я явно ляпнула что-то не то. — Чего это я?.. — И пока мужчины не прожгли меня подозрительными взглядами, юркаю в тёмный проход.

В последнее время я старательно соблюдаю со всеми дистанцию. Со Скаем — особенно. Он слишком напорист в своих стремлениях затащить меня в какой-нибудь укромный уголок. А я попросту не готова к такому. И причина не только в нашей «несовместимости». Но и в том, что поддаться сейчас означает предать саму себя: мне не нужен одноразовый дешёвый перепихон с тем, кого я почти не знаю. Пусть мы и провели в дороге немало времени и успели пооткровенничать на некоторые темы.

Например, я узнала, что у Ская огромная семья: у него двенадцать отцов, шестнадцать братьев и четыре сестры. Сказать, что в тот вечер у костра я выпала в осадок — ничего не сказать. Мама у него определённо героиня! И если предположить, что не только у рыжика такой скверный характер, то она — двадцатикратная чемпионка по воспитанию несносных отпрысков! И это не считая её мужей.

«Надо же, двенадцать мужей!» — повторила я мысленно, вытаращив глаза от удивления.

Нет, я, конечно, в курсе, что в этом мире царит многомужество по достаточно веским причинам, одной из которой является «вконец не выродиться». Но всё равно не до конца свыклась с этими нормами. Слишком они отличаются от тех, в коих я прожила не один десяток лет…

Помимо «насыщенного» детства Скайлора, в котором он только и делал, что безобразничал, что, в принципе, и не удивительно. Я узнала, что Аркадий единственный ребёнок в семье. И, видимо, именно поэтому он слишком привередливый и избалованный. Всё ему не то и не так: недостаточно чистая тарелка, недостаточно комфортное размещение, недостаточно яркое пламя костра, недостаточно соблюдаем тишину, когда его «сиятельство» отходить ко сну…

В общем, Золотой Принц — тот ещё «пры́нц», который не станет терпеть ни малейшего неудобства.

Его я тоже, кстати, стараюсь избегать. Не из-за бесконечных капризов и того, что он моет руки по миллиону раз на дню. А потому, что Аркадий стал слишком усердно меня обхаживать. Едва ли не начал кормить с ложечки, которую, разумеется, сам же предварительно моет. До блеска.

Я уже молчу о его фирменном массаже. Он стал не просто нашим ежедневным ритуалом, а медленным и методичным способом моего приручения. И, как ни странно, у него это получается. В какой-то момент я с ужасом поняла, чтожду его прикосновений: тёплых, «порхающих» пальцев, знающих каждую мышцу в моём теле, каждый зажим. И умело растворяющие не только напряжение, но и волю, а вместе с ней и всякую осторожность.

Что до Кассия… Рыцарь не особо дружен со своей семьёй, состоящей из отца, матери, двух братьев и одной сестры. И он как-то обмолвился — точнее, Золотой Принц подтолкнул его к этому «откровению», — что бо́льшую часть детства провёл при дворе.

После этого меня как обухом по голове ударило: они наверняка были знакомы с предшественницей моего тела. Возможно, даже близко. Но Касс ни разу не упомянул об этом. Ни единым намёком, ни оговоркой. И от этого его молчание мне кажется далеко не случайным, а… намеренным. Как будто он нарочно это скрывает, чтобы… Что? Заподозрил неладное и решил устроить мне проверку? Оттого украдкой бросает на меня холодные недоверчивые взгляды?..

Я настолько погружаюсь в свои размышления, что перестаю смотреть под ноги. Запинаюсь о какую-то торчащую корягу, которая непонятно откуда здесь взялась. Минуту назад её не было! Не успеваю ни вскрикнуть, ни за что-то ухватиться. Камень под ногами предательски оседает, и меня утягивает вниз, прямиком в разверзшуюся чернильную дыру.

Глава 41 ЛИАДА

Тьма проглатывает меня, как прожорливый монстр. Воздух тихим оханьем вырывается из лёгких. И на краткий миг я перестаю понимать, где верх, где низ и куда именно меня угораздило провалиться.

Я пытаюсь сгруппироваться в полёте: подтянуть ноги, скрутиться в клубок. Но моё тело сковывает какая-то невидимая сила. Не оставляет мне и шанса на менее травматичное приземление.

Я машинально вжимаю голову в плечи и зажмуриваюсь, готовясь распластаться кровавым месивом по холодным острым камням подземелья.

Но… удара нет. Вместо него — резкая и при этом относительно плавная остановка. Вместо ожидаемых камней — твёрдость мышц и выверенная хватка чужих рук. Холодных, жёстких, приковывающих к себе. Тех, что мне уже доводилось на себе ощущать. Тех, в вынужденных объятиях которых я однажды почувствовала себя до абсурдного надёжно. Равно как и сейчас…

— Ты… — распахиваю глаза и тут же попадаю в плен «гранатовых» омутов напротив: глубоких, завораживающих, с отблеском пламени от сотен горящих свечей на радужках.

— Я… — тянет он, и уголки его тонких губ медленно растягиваются в довольной улыбке. — Только в прошлый раз мы не представились друг другу, как подобает… — добавляет он с запоздалой вежливостью, в которой больше иронии, чем раскаяния. — Я — Моркарис. Сын бога Мора, Владыки Несчастий и Болезней и Лунной Посланницы Каллио, Насылательницы Ночных Снов.

Он произносит это без пафоса, как нечто обыденное. Я же от услышанного впадаю в шоковый транс.

Всё моё негодование, всё оскорблённое достоинство предыдущим поступком «вампира», вся та странная расслабленность, что неизменно находит на меня в его присутствии, — мигом рассыпаются в прах под испепеляющим лучом осознания: с кем именно я сейчас разговариваю.

Я нахожусь не просто в объятиях Моркариса, как он «по-простому» представился. А в руках одного из могущественных богов Второго Круга[1] . Бога проклятий, кошмаров, увядания. Истинного Владыки нежити. Избранного, кому благоволит сама Многоликая.

— Прошу, не бойся меня, — его голос звучит тихо, странно успокаивающе.

Это вызывает во мне смятение: передо мной стоит древнее божество, которое практически наравне со Смертью повелевает мертвецами. По крайней мере, так написано в некоторых книгах. И он с такой поразительной лёгкостью просит не бояться его. Как будто просит об этом не какую-то жалкую смертную, которую может щелчком пальца превратить в костную муку, а как минимум равную себе.

— Ты единственная во всём этом мире, чей страх не сможет насытить меня, а только огорчит, — добивает своим неожиданным откровением, отчего я впадаю в ещё большее оцепенение.

Мне же это сейчас послышалось, да?

— Я… — силюсь представиться в ответ, но язык, как назло, превращается в бесполезную деревяшку.

— Я знаю, кто ты, — мягко останавливает меня. — Всё, — в открытую обозначает, что осведомлён и о моём «происхождении» тоже. — Но для меня это не столь важно, как то, что ты моя наречённая.

— Наре… кто? — мои слова звучат глухо и бесконечно далеко, словно их произношу не я, а кто-то другой, нависший над этой ледяной пропастью непонимания.

— Наречённая, — повторяет Моркарис. И в его интонации вдруг проскальзывает нежность: тихая, сдержанная, отчего-то болезненно защемляющая сердце. Та, что совершенно не вяжется с его слишком острой, слишком хищной внешностью. От такого, как он, ожидаешь услышать слова, которые будут колоть, точно заострённые копья, в самые уязвимые места и выворачивать душу наизнанку, точно изогнутые металлические крючки. Но «вампир» оказывается далёк от моих не самых лучших представлений о нём. Или он… притворяется. Нарочно вводит меня в заблуждение. Чтобы что?..

Зачем я на сей раз понадобилась богу?

— Та, чьи нити судьбы навек сплетены с моими, — его голос возвращает меня из водоворота мыслей. Он медленно, с непринуждённой грацией опускает меня на мягкую кушетку, обтянутую тёмным бархатом. — Та, что дарована мне самим мирозданием, дабы разделить со мной жизнь, любовь, силу, власть… — Он, не отпуская мой взгляд из плена своих глаз, встаёт передо мной на одно колено. Его движения полны возвышенного достоинства. Осторожно, почти благоговейно, «вампир» заключает мою холодную дрожащую ладонь в свои большие, но при это не лишённые изящества. — Та, с кем мы будем всегда неумолимо тянуться друг к другу. Сквозь время. Сквозь расстояние. Сквозь ткани миров.

Он произносит это не как поэтичную сладкоречивую метафору, направленную на то, чтобы взволновать, вызвать трепет в душе, дать иллюзию надежды. А как… непреложную истину. Закон, выгравированный в самом основании этого мира.

И глубоко внутри меня, под слоем паники и недоверия, я чувствую отклик на эти едва ли не клятвенные слова. Как зов. Как притяжение, которое с каждой секундой только и нарастает.

К древнему божеству.

К мужчине, которого я почти не знаю.

Абсурд — и только.

И в то же время… это так правильно. Словно так и должно быть. Словно та пустота внутри, которую я таскала собой всю прошлую и часть этой жизни, вдруг… заполняется.

Им.

[1] Боги Второго Круга — дети «высших» богов: Смерти, Мора, Жизни и сестёр Многоликой.

Глава 42 ЛИАДА

— Так значит… — моё тело дрожит, равно как и голос, сопротивляясь знанию, которое навалилось слишком неожиданно, слишком тяжело. — Я — наречённая бога? Как такое может быть? Почему ты тогда раньше не объявился? Зачем ждал столько лет? И для чего… — я запинаюсь, отчего-то не желая произносить это вслух, но всё же заставляю себя продолжить: — … ты мучил меня на испытаниях?

Слова срываются с губ одно за другим, беспорядочно рассыпаясь в холодном воздухе мрачного храма, будто мелкие конфетки из только что разбитой пиньяты. Где эта самая пиньята — моя собственная голова, внезапно потяжелевшая от… всего происходящего.

Я смотрю во все округлившиеся глаза на Моркариса. Заранее ищу на его притягательном и одновременно отталкивающем бледном лице ответы. Не те, что успокоят. А именно те, что огорчат. Отвратят меня от него. Дадут удобный повод сбежать отсюда. Прочь из его обители. Прочь от него самого. От этой… «наречённости», которую я не выбирала. И есть ли она вообще? Или всё это очередная извращённая игра? Очередная попытка поглумиться надо мной?

«Вампир» не отводит от меня своих насыщенных, глубоких тёмно-красных глаз. Он не прерывает мою начавшуюся истерику, не гасит её и не подавляет, а вместо этого словно… поглощает, мягко перехватывая и перенаправляя в более спокойное русло.

Я ощущаю это почти физически.

И если он так одним взглядом может влиять на моё состояние, мне даже страшно представить масштабы его истинной силы…

— Я признаю, что моё… вмешательство могло перевернуть весь твой мир с ног на голову, — его слова льются мантрой, охлаждающей мои разгорячённые чувства. — Но представь, если бы я сделал это в самом начале твоего пути? — озвучивает весьма логичный вопрос, который сразу же ставит всё на свои места. В тот момент я не была готова смириться даже с реалиями нового мира. — Я и сейчас слишком поспешил… — заставляет меня насторожиться, отчего мои мышцы рефлекторно напрягаются. — Но Колесо Судьбы уже дало свой ход. И откладывать больше не имело смысла…

Моркарис соединяет наши ладони.

— Чувствуешь? — тихо спрашивает он.

И я… действительно чувствую, как между нашими ладонями рождается ток: сначала слабый, как лёгкое, почти эфемерное покалывание. Затем он усиливается, разливается густой послегрозовой прохладой, поднимается по запястью, растекается по всей руке, пробегает по шее, затылку…

Под кожей образуется непрерывная вибрация, словно внутри меня проходят живые молнии. Не обжигая. Не причиняя боль. А даря ощущение тотальной безопасности. Гармонии. Целостности. Того, что я, наконец, обрела своё место. Свой дом. После долгого, изнурительного, бесцельного скитания.

Воздух вокруг нас становится плотнее. Пламя свечей дрожит, вытягивается и склоняется в нашу сторону, словно подслушивающие слуги в нетерпеливом ожидании моего ответа.

— Это наша связь, — «вампир» прикрывает глаза, явно наслаждаясь ею. Меня же она… пугает: в ней столько всего, что это кажется невозможным. Обманом. Чужим наваждением. — И она нерушима. От неё не спрятаться, не убежать… Она бы всё равно свела нас с тобой. Я просто ускорил это событие.

Я резко, поддавшись внутреннему импульсу, разрываю наш контакт. Потому что это всё становится для меня «слишком». Слишком непонятным. Слишком не укладывающимся в моей голове и сердце. Слишком противоречивым. Слишком манящим. Слишком тревожным. Слишком пугающим. Слишком настоящим. Слишком органичным. Слишком… всем.

— Я не тороплю тебя с принятием, — спокойно проговаривает Моркарис, и в его тоне нет ни укора, ни давления, лишь молчаливое понимание. — Я буду ждать столько времени, сколько тебе понадобится для того, чтобы принять меня и нашу связь. — Он плавно отстраняется, давая мне столь необходимое свободное пространство. И садится на другую кушетку. На почтительном, «безопасном» расстоянии.

Вопреки его словам, во мне не утихает буря. Она только сильнее поднимается. И виной тому — осознание, что выбора у меня как такого, и нет. Рано или поздно мне придётся смириться с этой связью. Навязанной. Мне. Связью.

— Раз мы прояснили вопрос связи, я отвечу на другой. — Взгляд «вампира» становится холоднее. Отстранённее. Поза — величественнее. Он словно подминает под себя всё пространство. Перестаёт быть просто мужчиной и снова становится тем, кем был всегда. Владыкой. Полноправным хозяином этого таинственного места, которое не похоже ни на одно строение Лунной Обители. Места, что дышит им, откликается на каждое движение, вторит его внутренней силе.

От этой разительной перемены у меня сердце поджимается к горлу.

— Тем костяным королём, которого ты приняла за меня, был вовсе не я, — наконец, произносит он.

И у меня, по какой-то необъяснимой причине, словно гора сходит с плеч.

Глава 43 ЛИАДА

— Это был Гориос Безумный, — его голос обретает повелительный оттенок, отчего у меня создаётся впечатление, будто я нахожусь на аудиенции у короля. Великодушного правителя, который снизошёл до простой смертной, дабы поделиться с ней ценным знанием, недоступным для других. — Последнего наместника Лунной Обители, прежде величайшего пещерного города на всём континенте. Но сгинувшего из-за тщеславия и алчности мелкого дракона, возомнившего себя не просто правителем Зимы, а избранником самой Фортуны. Непобедимым воителем. Непогрешимым мудрецом. Баловнем судьбы.

Моркарис делает паузу. И в этой паузе слышится вес прошедшего тысячелетия.

Я как будто начинаю воочию видеть события давно минувших дней. Процветающий скальный город, залитый тёплым золотистым светом магических фонарей. Неспешно прогуливающиеся по его мощёным улицам жителей, уверенных в собственной неуязвимости. И обезумевшего наместника, горделиво восседающего на троне, выкованном специально для него. Существо, чья жажда власти переросла все разумные пределы. И в один день ему стало мало править только городом. Он захотел прибрать к своим когтистым рукам весь мир.

Если я не ошибаюсь, Гориос Безумный из Гнезда Золотых Драконов заправлял крупнейшим городом Норлосса[1] при моей прабабушке Элейн Ясноокой. Именно тогда между золотыми и серебряными началась многовековая вражда за мировое господство.

И чем дольше я прокручиваю это в голове, тем яснее становится картина.

Нетрудно сопоставить факты и определить, кому на самом деле благоволят боги. А благоволят они прежде всего нам, серебряным. За глубочайшее почитание Танцующей Погибели. За наше умение слушать, а не требовать. И за сохранившийся дар предвиденья, передающийся из поколения в поколение, который редко достаётся представителям других видов. И если и достаётся, то быстро сводит с ума носителя.

Исключение — Армон. По крайней мере, я не видела за ним признаков сумасшествия.

— В какой-то момент он возжаждал большего, — тем временем продолжает красноволосый бог. — Не просто власти над людьми. Власти над всем: над миром, над временем, над магией, над законами равновесия, над жизнью и смертью… — Его слова льются, как талая вода, смывая с меня остатки истерики. И побуждая жадно впитывать рассказ, как какое-то божественное откровение. — Он решил, что достоин сравняться с богами. И обратился за силой не к тому, к кому следовало… — в его интонации появляется едва уловимая, леденящая душу ирония.

— К тебе? — спрашиваю я тихо, опасаясь собственной догадки. Потому что какая-то часть меня, вопреки всему, хочет видеть в боге проклятий и кошмаров… добро.

Сюрреалистично. Я знаю.

— Ко мне, — честно отвечает Моркарис. И делает это с таким достоинством, как тот, кто целиком и полностью принимает себя таким, каков он есть.

И от этого во мне вдруг вспыхивает стыд. За наивную надежду, что в моих сказочных представлениях, подходящим мне наречённым может быть только такой же честный и справедливый «человек», как я. За желание увидеть в «вампире» святого и безгрешного. За то, что посмела мерить древнее божество земными мерками.

— Гориос заключил со мной сделку, — Моркарис откидывается на витиеватую спинку кушетки. Но несмотря на его внешнюю расслабленность, напряжение в воздухе, смешанном с благовониями и его персональным неуловимым запахом, лишь усиливается. — Принёс в жертву свой город, свой народ. Тысячи невинных жизней. В обмен на вечное правление и силу, которую, как он верил, сделает его равным нам.

— И всё же он получил желаемое, — вырывается у меня. — Только ты… — я осекаюсь, в который раз ловя себя на том, что мне крайне некомфортно «тыкать» богу. Пусть и мы с ним и… связаны. — … Исполнил его прихоть по-своему.

«Вампир» слегка наклоняет голову вбок, и несколько тёмно-красных прядей соскальзывают на его мертвенно-бледную щёку, создавая восхитительный контраст.

Он принимается шарить по моему лицу: медленно, хищно и цепко. Так, будто все мои мысли выведены на нём жирными буквами. И он читает их одну за другой. Внимательно. С неподдельным интересом. Как педагог по философии, которому действительно важно, к каким выводам придёт его студент.

— Он получил ровно то, что просил, — произносит с нескрываемой насмешкой. И подаётся вперёд, в мою сторону. — Вечное правление, верных подданных, силу… Но он не уточнил условия. В том числе и того, что на его костяную голову может свалиться та, кто это правление в одночасье оборвёт, — в его голосе слышится неподдельная гордость, — проткнув мечом источник его существования.

Я почти физически ощущаю его фантомные прикосновения на себе: на запястьях, на плечах, на выглядывающих из-под рубахи ключицах, на губах…

И в какой-то момент я начинаю думать, что действительно жажду этих холодных, длинных пальцев на своей разгорячённой коже. Но быстро отгоняю эти непотребные мысли. И отодвигаюсь от греха подальше, увеличивая между нами расстояние.

Моркарис лишь снисходительно улыбается. Мол, однажды тебе надоест бегать, и ты сама придёшь ко мне. Причём он не просто знает это, «вампир»уверен в таком исходе.

И меня почему-то жалит эта его уверенность, как жгучая крапива, в которую я по собственной глупости свалилась, не заметив её на своём пути.

Во мне вдруг поднимается злость: острая, отчаянная. Желание доказать ему обратное. Что это ещё вопрос, кто к кому первым придёт…

— Так что нет, это не я мучал тебя на его испытаниях. — Бог ставит точку в своём рассказе, даруя мне полную ясность и пугающе очевидную мысль: если уж и обращаться к богам, то следует формулировать просьбы предельно точно. А лучше не обращаться к ним вовсе. С ними связываться всегда себе дороже.

Вон Гориос как обломался: алкал о вечном правлении, а в итоге стал вечным пленником Лунной Обители. Безумным духом, застрявшем в костяном теле среди таких же костяных марионеток. Молчаливых, пустых, лишённых воли, прошлого и будущего. Вынужденных вечно пировать на собственных могилах.

Ирония, достойная самих богов. Горькая, извращённая и беспощадная.

— Но взгляни на это с другой стороны, — добавляет он с убийственной неопровержимой логикой. — Какие выгодные перспективы для тебя открыли эти «мучения», — Магия. Проклятие «Заклинательницы Нежити». Компаньоны.

— Заклинательницы Нежити⁈ — едва ли не подскакиваю на месте.

Только этого сейчас и не хватало!

Будущее огромного Королевства, напрямую зависящее от меня.

Метка Гончей.

Открывшиеся во мне способности, с которыми я до конца не разобралась.

Статус «наречённой» могущественного бога.

Сейчас ещё какое-то проклятие заклинательницы!

Со мной всегда так будет, да?

Каждый встречный будет проверять меня на прочность, осыпать проклятиями и с затаённым злорадством ждать, когда я сломаюсь и паду, как последняя Римская Империя?

Неужели мне до конца своих дней придётся расплачиваться за вторую жизнь в теле наследной принцессы?

[1] Норлосс — северо-западный материк Зимы.

Глава 44 ЛИАДА

— Прежде чем я посвящу тебя во все детали, — Моркарис поднимается со своего места и протягивает мне ладонь в пригласительном жесте. Я, не раздумывая, кладу в неё свою. — Позволь мне для начала позаботиться о тебе, — «вампир» плавно проводит рукой в воздухе, так, словно он разрезает полотно реальности.

Широкий рукав его красно-коричневой мантии задирается и обнажает полностью забитое татуировками предплечье. Знаки стекают, точно чёрные смоляные реки и расплываются, как дымка. И чем дольше я вглядываюсь в эти рунические символы, тем сильнее у меня кружится голова, словно они пытаются вытянуть мой разум.

Мгновенье — и нас тут же проглатывает мазутная тьма, утягивая уже в другое помещение — в погружённый в полумрак обеденный зал.

Я едва успеваю вздохнуть, как под ногами вновь появляется опора. Воздух здесь совершенно иной: тёплый, густой, наполненный ароматами пряностей и свежего хлеба, мгновенно вызывающими обильное слюноотделение.

Я мажу взглядом по каменным стенам, металлическим напольным стойкам с парящими над ними фиолетовыми кристаллами-светильниками и, наконец, останавливаюсь на источнике моего голодного приступа — длинном столе, вырезанного из цельного куска камня, который буквально ломится от еды.

Чего здесь только нет: и запечённое мясо с румяной корочкой, и густые наваристые похлёбки в глубоких мисках, и морские деликатесы, и грибы в собственном соку, и спелые фрукты, которые в этом мире не встретишь, поскольку их попросту невозможно вырастить в таких суровых климатических условиях. Как и те ягоды, что призывно глядят мне в самую душу с бронзовой вазы.

Я сглатываю тяжёлую слюну, замечая во всём этом съестном изобилии — узнаваемом и том, что вижу впервые — нечто похожее на припудренный шоколадный фондан.

— А вы определённо знаете, через что лежит путь к сердцу каждой женщины… — бездумно проговариваю я. И тут же, представив, как жалко выгляжу со стороны, натягиваю на лицо невозмутимое выражение.

Ещё подумает, что меня можно расположить к себе едой… Так-то оно так, но красноволосому богу об этом знать не обязательно.

— Когда мы успели перейти на формальное общение? — в его голосе проскальзывает явное недовольство. — Прошу, веди себя со мной свободно. Я хоть и бог. Но ты — моя наречённая. А значит, равная мне.

Отчего-то его слова заставляют меня смутиться и потупить взор.

«Равная», — звучит во мне неуверенно, как нечто непривычное и отталкивающее. Словно я сама не верю в то, что когда-то стану таковой для Моркариса. Мы изначально слеплены из разного теста: он — древний, могущественный, вписанный в саму ткань этого мира, я — неуверенная, надломленная… чужачка.

Но вместе с тем под грудной клеткой и в животе разливается странное тепло. Оттого, что бог не гнушается в который раз признать меня равной себе. Без тени снисхождения и лести. Будто сам факт этого, для него не подлежит ни малейшему сомнению. Как аксиома. Главный принцип, на котором строится его вселенная уже с моим присутствием в ней.

И от этой пугающей однозначности неожиданно хочется… расправить плечи.

Я украдкой поднимаю глаза, скользя по его фигуре, скрытой складками мантии. По слегка заострённому подбородку, по бескровным губам, что как будто всегда хранят тень улыбки. Он излучает спокойную, незыблемую уверенность. Силу исполина, который тысячелетиями стойко выдерживал напасти стихий. И стоит мне только встретиться с его пронизывающими, немигающими 'гранатовыми глазами, как я тут же роняю взгляд на свои потрёпанные, снятые с какого-то мертвяка сапоги.

Как я могу быть равной ему, если не способна выдержать его взор дольше трёх секунд?

— Присаживайся, Лиада, — учтиво предлагает Моркарис, отодвигая для меня стул.

Кажется, он впервые произносит моё имя. И из его уст оно звучит как-то… по-особенному… оживляюще. Не просто как набор букв, с которым вынуждено себя ассоциировала. Не просто как ярлык, который ношу со смиренной покорностью. А как… безоговорочное признание.

Признание всей моей истории: не только той, что началась здесь, в бесконечных снегах и вечных льдах, но и той, что была «до». И хотя это «до» практически стёрлось из моих воспоминаний, однако оно всё равно остаётся моим скелетом, на котором держится бо́льшая часть моей личности.

Моего права быть в этом мире: не по чьей-то милости или случайному стечению обстоятельств, а как нечто само собой разумеющееся. Как данность, которую больше не нужно оправдывать. Как неотъемлемую часть замысла, смысл которого мне пока не открыт, но он неоспоримо существует. Как женщину со своими страхами, сомнениями, слабостями, которой не имеет никакого смысла заслуживать место на Зиме. Потому что оно уже принадлежит мне. Ещё с самого того момента, как я «переродилась» в этом мире.

И если на меня так влияет наша связь, то вопреки всему, я приклоняюсь перед ней. Поскольку за все те годы, прожитые здесь, ни я сама себе, ни кто либо ещё так и не смог дать мне основного — крепкого, укоренённого чувства принадлежности.

И пусть я ещё не до конца познала все грани Зимы. Не разгадала её тайн и не встретилась лицом к лицу со всем её многообразием. Но внутри меня, там, где раньше была лишь ледяная пустота, теперь образовалось стойкое ощущение: отныне я точно — по-настоящему — нахожусь на своём месте.

И хоть я ничем этого не показываю, внутри я бесконечно благодарна Моркарису за то, что он только что сделал для меня. И дело вовсе не в выдвинутом стуле. Может, с его стороны это и было маленькое действие, за которым не стояло никаких скрытых мотивов и особых значений. Но для меня в этот миг «вампир» сделал куда больше. Он не просто назвал меня по имени, он заложил фундамент под моими ногами. Позволил мне перестать быть неприкаянной гостьей в этом мире. Вот так… просто.

Я медленно опускаюсь на стул. Дерево принимает мой вес тихим, но отчётливым скрипом, словно ставит точку в моих долгих и переворачивающих сознание размышлениях.

Глава 45 ЛИАДА

Мы принимаемся за ужин. Точнее, я.

Богу проклятий, как выясняется, вовсе не нужна «человеческая» пища. Он питается другим. Чем именно — не уточняет. Да и я не настаиваю: некоторые ответы лучше не знать заранее.

Я стараюсь есть неспеша, тщательно прожёвывая каждый кусочек. И ограничиваюсь небольшими порциями. Чтобы не переесть с голодухи и ненароком не смести со стола всё его содержимое.

Первым я пробую наваристую похлёбку. Она мягким теплом растекается в желудке, оставляя приятное сливочное послевкусие, и идеально сочетается с поджаристым хлебом, пропитанным маслом и приправами. Затем я с не меньшим удовольствием отправляю в рот сочное и невероятно нежное мясо. Оно буквально тает на языке, возвращая телу давно забытое чувство сытости и покоя, которое для меня в какой-то момент стало роскошью.

Моркарис тем временем неподвижно и собрано сидит во главе стола по правую руку от меня. Он молчаливо наблюдает. Не пристально. Не оценивающе. Его внимание не давит, а скорее окутывает, как тонкое прохладное полотно. И от этой ненавязчивости его взгляд ощущается острее. Будто он наблюдает не просто за тем, как я ем, а за тем, как я постепенно возвращаюсь в себя. В своё «оживающее» тело.

От этого хочется выпрямить спину, но я сдерживаюсь, позволяя себе остаться естественной. Не превращать обычный ужин в ещё одно испытание и демонстрацию безупречного столового этикета, которому меня когда-то обучил Армон.

Я делаю глоток горячего тёмно-малинового напитка, наслаждаясь тем, как его терпкий пряный вкус растекается по горлу и жгучей змейкой устремляется в желудок.

Я уже и забыла, когда в последний раз чувствовала себя настолько расслабленно и умиротворённо. Как будто все проблемы, все невзгоды и испытания — те, что чудом прошла, и те, с которыми мне ещё доведёт столкнуться, — в одно мгновение померкли, стоило мне только насытиться. Позволить себе насладиться простыми «человеческими» радостями. Не думать. Не быть постоянно начеку. А просто… сидеть здесь. За этим столом. Развалившись на стуле. Рядом с тем, кто сегодня сотворил для меня персональное чудо.

— Спасибо, — искренне благодарю я Моркариса.

— Это меньшее, что я мог для тебя сделать, — отвечает он, и в его голосе нет ни напыщенности, ни фальшивой скромности. «Вампир» произносит это так, будто то, что он для меня сделал — не подвиг, не способ произвести на меня впечатление и не великодушный жест доброй воли, а нечто само собой разумеющееся. Обыкновенная мужская забота, за которую не ждут благодарности и не требуют признания.

И именно эта его простота обезоруживает сильнее даже самых красиво сказанных им слов.

Постепенно наш ужин перетекает в разговор. Пара фраз принадлежит тому, что бог рассказывает мне о своём младшем брате Вольмусе, который часто путешествует по разным мирам и приносит оттуда всякую всячину: практически всё, что стоит на этом столе — как раз таки его заслуга. И Блуждающей Девы[1] , которая много чего заимствованного выращивает в своих садах и щедро делится этим с другими богами.

Затем Моркарис ошеломляет меня «открытием»: оказывается, Зима повидала немало попаданцев с Земли. Собственно, оттуда и пришли некоторые названия, которые поначалу казались мне странными, а позже я списала их на простое совпадение. Причина такого плотного переплетения миров кроется в том, что на моей родной планете очень слабый магический барьер, через который просачивается всё, что ни попадя, а оттуда, в свою очередь, частенько «пропадает» всё, что плохо лежит. Или те, до кого нет никому дела.

Немного погодя мы подходим к волнующей меня теме — проклятию Заклинательницы. И, несмотря на моё не скрываемое нетерпение, «вампир» всё же начинает с предыстории о том, как возникла сама Зима. Когда он начинает своё повествование, я внутренне готовлюсь к долгой эпопее, но рассказ оказывается довольно кратким: «Безликие Творцы, Создатели Всего, сотворили этот мир как эксперимент. Колыбель для выведения высших существ, которые со временем могли бы иметь множество форм и безграничные способности. Позднее эти „высшие существа“ стали Богами Первого Круга. Но Творцы были разочарованы тем, что всемогущество их созданий распространялось лишь на пределы Зимы. Тогда эксперимент был свёрнут, а мир оставлен погибать естественным путём вместе с подселенцами из другого умирающего мира — драконами».

Другими словами, мы, рождённые из крови драконов, вовсе не коренные обитатели этой планеты. Мы — пришлые. Те, кого Творцы специально подселили в этот мир в качестве… яда. Потому что Зима изначально была создана в одних условиях, для одних существ. Но когда появились драконы и принесли с собой свою магию, действующую по их законам, то она вызвала жёсткий резонанс с магией этого мира. И Зима мгновенно покрылась снегом и льдами, похоронив под собой цветущие острова, знойные пустыни и некоторые моря со всей их многообразной живностью.

Отсюда и берут начало такие проблемы, как низкая рождаемость и постепенное угасание магии. А ещё из-за столкновения двух чужеродных сил возникло множество мутантов новой реальности: химеры, тролли, гоблины, великаны, о которых не написано в книгах. И почему-то о них не удосужился упомянуть Демон.

Так берёг от перегруза «лишней информацией»? Или просто решил, что некоторые знания лучше всего получать путём личного опыта? Что ж, вполне в его духе…

— … Ты можешь пользоваться своей природной магией, — продолжает «вампир». — Но она быстро истощает. И с рождением ребёнка перейдёт к нему — таков её закон.

Он говорит это спокойно, почти буднично, словно озвучивает неизбежный природный процесс.

— Поэтому я и наделил тебя проклятием: оно поможет тебе преодолеть весь этот путь и надолго закрепиться у власти. До тех пор, пока ты не воспитаешь достойную наследницу.

Моркарис делает короткую паузу. И я ловлю себя на том, что это его «стратегическое вмешательство» вызывает во мне лишь раздражение. Не то чтобы я воображаю из себя сильную и независимую, ту, что способна справиться со всем исключительно своими силами. Но… мне не нравится, что он принял это решение за меня. Не спросил, согласна ли я вообще нести на себе это проклятие. Принять его. Жить с ним.

— Однако… — это его «однако» придавливает меня к земле похлеще, чем весь его исторический экскурс. — Оно не даётся просто так. У неё есть побочные эффекты.

Бог смотрит на меня внимательно, словно даёт возможность заранее оценить масштаб последствий.

— Если ты не хочешь с ними столкнуться, тебе нужно всего лишь одно…

Пауза. В которой мне чудится напряжённый барабанный бой.

Бом. Бом. Бом.

— Поскольку источником твоей силы являюсь я, — произносит «вампир» ровно, без нажима, — тебе необходимо связать со мной брачные узы.

Ч… чаво?

[1] Блуждающая Дева — богиня жизни. Другие её прозвища: Дарующая Жизнь, Хранительница Истока, Пробуждающая.

Глава 46 АРКАДИЙ

— Что-то кошки долго нет… — протягивает Скайлор, суетливо вышагивая возле прохода, в котором минут тридцать назад скрылась Лиада.

Я мысленно закатываю глаза. Этот рыжеволосый подхалим, успевший свить вокруг принцессы свои липкие паучьи путы, слишком усердно печётся о ней. Такое ощущение, что он делает это нарочно, втайне рассчитывая выслужиться перед Наследницей и тем самым получить доступ в её постель.

Ну а что, пусть ход и не самый изящный, зато практичный: принцесса — редкая возможность, и упускать её было бы крайне глупо. За её счёт можно не только озолотиться и получить доступ к редким фамильным сокровищам, но и приобщиться к какой-никакой власти. Для таких, как Скай, это вполне достойная ставка. Несмотря на то, что он никогда не станет полноправным мужем Наследницы, а навсегда останется в жалком статусе любовника.

— У Лиады нет привычки теряться, — проговариваю с нарочитой ленцой. Откровенно говоря, мне совершенно не хочется связываться с этим проходимцем. Разговаривать с ним всё равно что скрести лопатой по камню: занятие шумное, бесполезное и слегка унизительное. — Если задержалась, значит, так нужно.

В обычных обстоятельствах я бы никогда не удостоил вниманием подобный… экземпляр. Не то что начал хоть какое-то сотрудничество. Скай для меня… как бы помягче выразиться… дракон низшего сорта.

Начнём с того, что медные и сами по себе очень слабы. Пригодны разве что… присматривать за хлевом, выращивать корнеплоды, да махать топором, срубая деревья на дрова. Их магия сравнима с писком умирающего насекомого, ум недалёк, а амбиции всегда выше их возможностей. Этот же рыжеволосый плут ко всем «достоинствам» своей породы добавил ещё и поразительное отсутствие такта.

Вдобавок он до оскомины предсказуем в своей мнимой непредсказуемости.

Порой меня так и подмывает подмешать ему в напиток токсин холмовой жабы, вызывающий нестерпимый зуд. Чтобы он денёк-другой и не думал тянуть свои грязные ручонки к Наследнице и пачкать её своими «случайными» прикосновениями.

А если уж совсем позволить себе недобрую фантазию, то я с больши́м удовольствием насыпал бы комариных личинок ему в глаза. Дыбы лишить Скайлора возможности так плотоядно пожирать принцессу взглядом.

И нет, это вовсе не ревность. Меня коробит сам факт того, что Лиада куда охотнее смотрит в сторону этого повесы, которому и предложить-то нечего, кроме своего не слишком-то выдающегося тела, чем в мою. В мою! Я без преувеличения хорош собой. Невероятно богат. Наделён силой, перед которой его жалкая искра магии — ничто. И я обладаю реальным влиянием, тем, что может помочь Наследнице одолеть своего брата. И этого, по всем разумным меркам, должно быть более чем достаточно.

А что она? Она позволяет этому выскочке крутиться у своих ног. Переглядывается с ним, как какая-то влюблённая девица. Перешёптывается, одаривая его своими редкими искристыми улыбками и смущённым очаровательным смехом в ответ на его плоские шутки, от которых меня уже тошнит. Краснеет, стоит ему оказаться рядом с ней.

Но самое невыносимое — то, что доводит меня практически до слепой ярости, — принцесса испытывает влечение к этому проходимцу. Я ощущаю это по её меняющемуся запаху: такому сладкому, густому, навязчивому, от которого у меня самого на некоторое время отключается способность ясно мыслить. И вижу по реакциям её изящного тела: как непроизвольно напрягаются её мышцы, как блестят её глаза, как она закусывает нижнюю губу…

На меня Лиада так не реагирует. Ни капли этого живого тёплого отклика. Лишь одна настороженность. И отчего-то это заставляет чувствовать себя… не проигравшим, нет… Это слово подходит для тех, кто участвует в честном поединке. А тем, чья безупречная стратегия приручения, чьи неоспоримые преимущества с треском разбиваются о примитивное плотское притяжение.

Я возвожу для неё чертог из самоцветов и злата, а она предпочитает кривой ржавеющий забор. Что это, если не прямое оскорбление? Не целенаправленный удар по самолюбию? Или принцесса так жестоко мстит за мои прошлые огрехи? За ту холодность и недосягаемость, что теперь оборачивается против меня?

Если это так, если это не обыкновенная женская глупость и недальновидность, а хладнокровный расчёт, то… я вновь недооценил Лиаду.

Впрочем, если откинуть уязвлённую гордость, её и впрямь нельзя назвать глупой. Наследница очень прозорлива, обладает отменным чутьём и молниеносными реакциями — качества, которые она не раз демонстрировала. И не только в бою.

И что мне тогда остаётся? Отступить? Признать, что рыжий плут оказался проворнее меня?

Не-е-ет. Так просто я своё не упущу! Если тактика не сработала, это ещё не значит, что она плоха. Нужно просто пересмотреть некоторые методы…

— И правда… — заводится с полпинка Кассий, самоназначенный телохранитель Лиады. — Принцесса куда-то запропастилась. Вдруг она упала, подвернула ногу и теперь не может встать? Или столкнулась с каким-нибудь хищником?

Я медленно поворачиваю к нему голову, чувствуя, как неприятно начинает ломить зубы: к этому стальному великану она тоже больше расположена, чем ко мне.

— Если бы Лиада упала, то мир давно бы это услышал… — стараюсь говорить сухо, не позволяя внутреннему яду выплеснуться наружу. — А что до хищников… Избавь Многоликая их от встречи с этой свирепой варваркой.

— Нет, — решительно произносит Скайлор. — Я всё-таки проверю, — поспешно входит в темноту коридора. — Вдруг ей и вправду нужна помощь?

— Я с тобой, — без колебания отзывается Касс и следует за ним.

Я смотрю им вслед, этим самопровозглашённым храбрым рыцарям. И только сейчас ощущаю, как мои ладони непроизвольно сжались в кулаки.

Ну и что мне делать в такой ситуации? Разумеется, я иду за ними. Не потому, что я по-настоящему переживаю за Наследницу. А потому, что не могу позволить им быть с ней наедине. Тогда это точно будет моим окончательным проигрышем.

Вопреки моей непреклонной убеждённости, что Лиада не могла попасть в неприятности, мы не находим её ни через час, ни через два.

В какой-то момент рыжеволосым плутом овладевает заразительная нервозность, которая перекидывается и на нас с Кассом. Если для них это прежде всего страх за принцессу, то для меня — тревожное осознание того, что из-под моего контроля ускользает будущая ценная инвестиция.

Не то чтобы я рассматривал в Наследнице одну лишь выгоду. Но и лукавить не стану: в первую очередь меня интересует именно она (выгода). Хоть принцесса и хороша собой и вызывает во мне неподдельный интерес, выходящий за рамки холодного расчёта. И всё же не в моём характере изменять своим принципам. А что до страсти и похоти — это вторично. Её всегда можно утолить другими способами. И с другими, не менее красивыми и куда более сговорчивыми представительницами любого Гнезда.

О какой-то там любви, выдуманной бардами для своих слащавых баллад, не может быть и речи. В моём мире такого понятия просто не существует.

Ещё через двадцать минут бесцельных блужданий по обледенелым коридорам и полуразрушенным залам, стальной рыцарь настаивает на том, чтобы мы вернулись. Он не утруждает себя объяснениями: зачем и почему нам следует отступить. Но я замечаю едва уловимое движение его руки, то, как он прячет в карман плаща какой-то слабо мерцающий кулон.

Установил слежку за ней?

Как бы то ни было, у нас не остаётся выбора. Тем более спорить с этим твердолобым драконом бесполезно. И мы почти бегом устремляемся обратно в наш лагерь.

И каково же наше удивление, когда мы находим Лиаду именно там!

Только вот от той принцессы, что была вместе с нами всё это время, не остаётся ни следа. Разве что кроме знакомых черт лица. Теперь перед нами предстала свежая, порозовевшая драконица. Её кожа, прежде посеревшая в вечной темноте, сияет здоровым румянцем. А волосы уложены так безупречно, будто над ними трудилась целая свита горничных. На ней — дорогой, идеально чистый костюм, на котором не виднеется ни одной пылинки, ни складочки. В глазах ни тени усталости или тревоги, только спокойная, почти приевшаяся уверенность.

Скайлор с нескрываемым вздохом облегчения сразу же лезет к ней в объятия. Отчего у меня возникает жуткая мысль продать его в рабство в ближайшем порту.

Кассий становится рядом, едва сдерживаясь, чтобы не протянуть к ней свои лапищи.

А я… внутренне превращаюсь в тихий сокрушительный ураган. Какого мы столько часов потратили на её поиски, если она где-то прохлаждалась?

Неужели она продалась какому-то тёмному богу? Поэтому в ней, полукровке, открылась магия? Поэтому она выглядит как столичная девица? Поэтому она не помнит меня? Потому что заплатила ему своими воспоминаниями?

Меня внутренне выворачивает от разыгравшейся идиллии, где эти два отборных идиота, словно бы и не замечая никаких изменений, суетятся вокруг неё, выказывают своё беспокойство и просят больше так резко не пропадать.

— Мне нужно с вами серьёзно поговорить, — вдруг произносит Наследница. И я вижу, как в её глазах разгорается решительный, незнакомый мне огонь.

Да неужели?

Лишь мгновение спустя до меня доходит, что я произнёс это вслух.

Глава 47 ЛИАДА

С каждым моим шагом по воображаемому шахматному полю ставки всё возрастают. Я ещё могу сделать вид, что иду вслепую. Что не усвоила правила игры. Что не до конца разобралась в том, кто есть кто. Но всё это — удобный самообман. Слабохарактерная попытка выиграть ещё немного времени для собственного страха.

И чем дольше я цепляюсь за неё, тем очевиднее становится: страх, нерешительность и медлительность больше не оправдание, а выбор, за который придётся дорого платить. Потому что мир уже определил моё место в игре. Назначил меня одной из ключевых фигур. Бессмысленно и дальше притворяться пешкой. Пора сделать свой ход, пока его не сделали за меня.

Именно с этой мыслью я покинула обитель Моркариса.

Во время нашего разговора я чувствовала, как под моими ногами неумолимо трескался лёд прежней реальности. Как я в панике пыталась уцепиться за ускользающие шероховатые осколки, в которых отражалось всё привычное мне: прежние роли, старые оправдания, удобные объяснения собственной слабости. А затем… всё же рухнула под лёд, в ледяные воды осознания.

В тот момент с меня словно слетел плотный кокон. Кокон, в котором было так легко прятаться от мира, купаться в собственной жалости и с упоением строить из себя жертву обстоятельств. И вместе с ним исчезло последнее укрытие, за которым я могла скрываться от необходимости выбирать и отвечать за последствия.

Судьба определённо умеет шутить: иногда зло, иногда по-доброму. Но она никогда не делает это нарочно. Она лишь вскрывает то, на что раньше не был обращён внутренний взор. То, о чём прежняя версия меня и помыслить не могла.

И вместе с этим она оставляет ориентиры: знаки, которые можно принять и следовать за ними или продолжать игнорировать их, прячась в свою уютную раковину и убеждая себя, что так безопаснее.

Я приняла.

Этим ориентиром, этой путеводной звездой на моём мрачном небосклоне страданий стал… Моркарис. Он подсветил эту липкую, вязкую субстанцию, которую я упорно считала своей опорой. Одной лишь фразой дал понять, что, оставшись в ней, я неизбежно пойду ко дну: «Если ты продолжишь отвергать дары, которые предлагает тебе мир, то в конечном счёте ты останешься ни с чем».

Он не грубил мне, когда я отказалась стать его невестой. Не стал уговаривать, обещая защиту и спасение в обмен на статус его женщины. А просто… принял мой выбор.

И это стало очередным переломным моментом.

Я как будто впервые ощутила свою настоящую внутреннюю силу. Пусть и не до конца осознавая, какой она может быть и на что способна. Но во мне вдруг отмерла потребность искать чьё-то одобрение. Искать того, кому можно довериться без оглядки. Того, на кого можно свалить всю ответственность за себя и свои решения.

И от этого внутри мне стало так… свободно и… спокойно. Будто всё лишнее — сомнения, страхи, растерянность, подавленность — остались позади бесполыми тенями.

Я знаю, что впереди меня ждут ещё более серьёзные испытания. И всё, что я пережила до этого, было лишь жёсткой, но необходимой подготовкой. Теперь же я чётко понимаю, какие шаги мне следует предпринять. И в этом не только моя заслуга.

Вампир приоткрыл мне завесу, за которую я сама не могла заглянуть. Не навязывая решений и не лишая меня выбора, он обозначил мне текущую расстановку сил в королевстве. Тем самым ясно дав понять: в одиночку мне эту партию не выиграть. Как и в стратегии «будь что будет».

Потому что мир выстроен иначе. Здесь выживают не сильнейшие, не самые умные. И уж тем более не те, кто предпочитает держаться особняком. А те, кто умеет заключать союзы, находить точки соприкосновения и строить договорённости. На своих условиях.

И первые такие союзы мне предстоит создать уже совсем скоро. Не только из необходимости. Но и из внутреннего желания — холодного, расчётливого — не просто выстоять, а отыграть эту партию до конца. И только на победу. С достоинством и полным принятием своей роли в ней.

Я возвращаюсь к своим компаньонам с твёрдой решимостью. Отчётливо представляя, что от меня требуется. И какую цену я готова назначить за их дальнейшее сотрудничество со мной.

И пусть в момент нашей встречи на меня накатывает волнение, а вместе с ним неудобные вопросы, связанные с моим исчезновением, отвлекающие объятия Скайлора и нескрываемое раздражение Аркадия, от которого буквально искрится воздух, я не отступаю от своего изначального плана.

— … Я понимаю, что у вас много вопросов ко мне, — машинально задерживаю дыхание, тщательно подбирая каждое слово. — И я отвечу на них. Но не сейчас.

Я встречаюсь со взглядом каждого: с колючим небесным, с пытливым бесовским и со спокойным стальным — тем, в котором будто бы уже есть понимание, к чему я собираюсь подвести. Выдерживаю их один за другим с трепещущим сердцем под грудиной и продолжаю:

— Вы, наверное, наслышаны о моём положении…

С пухлых губ Ская срывается весёлый смешок.

Я невольно краснею оттого, что мне приходится отдуваться за чужую испорченную репутацию. Не представляю,о чём именно мужчины «наслышаны».

— Сейчас моё положение, скажем так, не самое завидное. Но я намерена это изменить… — отмечаю, как в глазах Принца появляется неподдельный интерес.

Вот оно. Наконец-то с него спала маска снисходительного покровителя и хитрого соблазнителя. Передо мной предстало его истинное лицо — того, кто никогда не упускает своей выгоды. Того, кто способен с барской улыбкой протянуть бурдюк с водой умирающему от жажды. А после выставить за это кругленькую сумму, в которой будет учтена не только стоимость воды. Но и цена его милости, потраченное время и даже моральный ущерб за то, что ему пришлось лицезреть своими «избалованными» эстетикой глазами неподобающую, жалкую картину чужой слабости.

Я думала, мне мерещится, что за его преувеличенной заботой скрывается двойное дно. Списывала это на излишнюю подозрительность. Но Моркарис развеял все сомнения, расписав мне, кто есть кто.

Да, быть наречённой бога — значит иметь огромное преимущество. Я не собираюсь строить из себя героиню из разряда «я сама», которая добивается поставленных целей исключительно непосильным, адским трудом, отказываясь от любого содействия со стороны. Я предпочитаю задействовать все доступные инструменты: те, что уже находятся у меня на руках, и те, что подвернутся на пути.

Я замолкаю, заметив, как хмурится Рыцарь. Скорее всего, он снова видит несостыковки между прежней «мной» и той, что стоит перед ним.

Да, об этом мне тоже поведал «вампир»: оказывается, «я» уже знакома и с Аркадием, и с Кассом. Более того, «нас» связывают довольно непростое и крайне неприятное прошлое.

— Вдобавок ко всему… — горло сжимается от резкого спазма. В голове моментально вспыхивают уродливые обрывки чужих воспоминаний: грубые руки, тёмный интерьер кареты, вспышки нестерпимой боли и унижения. — Когда меня отправили в монастырь… — я стискиваю зубы до болезненной ломоты, заглушая рвущуюся наружу боль. — На меня… совершили покушение… Я едва выжила… И… потеряла память… Я почти ничего не помню о себе до… этого…

Я поднимаю поникший взгляд и, к своему удивлению, не нахожу на лицах мужчин ни осуждения, ни скептицизма, ни мстительного злорадства. Вместо этого на них появляется целая гамма эмоций. Слишком живая, слишком честная, чтобы её можно было отыграть.

Им хватает одного взгляда на меня — на то, как мелко дрожит моё тело, словно в болезненной лихорадке, на то, как с трудом глотаю воздух, на то, как непроизвольно впиваюсь ногтями в собственную ладонь, на то, как в уголках моих глаз проступают непрошеные слёзы, — чтобы догадаться о самом страшном. О том, что те изверги сделали сней .

Кассий отворачивается первым. Не в брезгливости, скорее так, будто только что получил удар под дых. Его мощная рука поднимается к ожесточившемуся лицу, и он грубо, с размаху трёт ладонью лоб и глаза, будто пытаясь стереть не только усталость, но и образ, внезапно вставший перед его внутренним взором.

Это жест бессильной ярости. И, кажется, вины. Такой, словно где-то в глубине души он считает, что должен был это предотвратить. Должен был быть там. С той, кого когда-то пообещал защищать.

Скайлор застывает на месте. Вся его наигранная лёгкость и лукавое озорство мгновенно испаряются. Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами. В их глубине плещется растерянность, ужас и едва сдерживаемая ярость. Не на меня, а на тех, кто посмелко мне прикоснуться.

Его кулаки сжимаются так, что белеют костяшки, и кажется, ещё немного и хрустнут кости.

Он приоткрывает рот, будто собирается что-то сказать. Но, так и не подобрав слов, закрывает его.

Что до Аркадия… Его безупречное лицо становится каменным. Глаза — пустыми, остекленевшими. В нём нет сочувствия, нет гнева, нет привычной насмешливости. Только холодная, пугающая сосредоточенность на собственных мыслях. Каких именно — остаётся лишь догадываться.

Я даю им, и себе в том числе, время прийти в себя. Не тороплю, не подталкиваю, позволяя эмоциям улечься и обрести форму. А после подвожу разговор к тому, ради чего он вообще был затеян: я предлагаю им стать моими союзниками.

Глава 48 ЛИАДА

Мы добираемся до Архернхорна к празднику Равновесия.

После долгого, утомительного и крайне опасного пути нас встречает непривычный контраст по сравнению со всем тем снежным однообразием, что сопровождало нас неделями: яркие огни и цветастые ленты, протянутые между домами, от которых начинает рябить в глазах, праздничный гул толпы, подталкивающий только поскорее убраться с шумных улиц в привычную тишину; слишком весёлые и нарядно одетые знатные горожане, чьи дорогие меха и украшения выглядят чрезмерно вызывающе на фоне усталых стен, грязных предместий, назойливых попрошаек, выстроившихся вдоль главной дороги, чумазых детей в рванье и общей разрухи Королевства.

Столица празднует день «перемирия» между Жизнью и Смертью. И делает это с таким усердием, будто старается не замечать собственного упадка. Будто если зажечь достаточно факелов, натянуть достаточно праздничных флажков и залить улицы медовухой, можно позабыть об эпидемиях, голоде, постоянных нападениях то от варваров, то от гоблинов, то от хищных животных. И о страхе, что погребальным звоном навис не только над главным городом, но и над остальными землями.

Впрочем, когда в мире столько несчастий и угроз, наверное, только это и остаётся — изредка позволять себе забываться в праздничном кутеже, пока для этого хватает поводов и сил. Заглушать страх и ненависть песнями и задорной музыкой. Делать вид, что равновесие не нарушено и завтра не придётся оплакивать чьи-то жизни. Снова.

И в этом мне видится странная, упрямая надежда. Если драконы продолжают собираться вместе, поют, танцуют, смеются и тянутся друг к другу, значит, вера в лучшее ещё не угасла. Значит, Жизнь всё ещё держится. Пусть и не совсем уверенно, уступая во многом своей скорбной сестре. Но достаточно крепко, чтобы окончательно не отдать этот мир во власть Смерти.

Мы вваливаемся в первую попавшуюся таверну на окраине. Без задних ног. Уставшие, грязные, измождённые всевозможными приключениями и зверски голодные.

В нос тут же ударяет запах дыма, жареного мяса, сладкой медовухи и шерсти.

Этот густой, тёплый воздух обволакивает, словно я с головой нырнула под тяжёлое, но мягкое одеяло, отогреваясь после зимней стужи. На мгновение кажется, что наконец-то можно выдохнуть. Остановиться. Перестать думать. И позволить сжавшимся от бесконечного холода, дороги и сражений мышцам расслабиться: медленно, до мучительных скручивающих судорог.

После недель, когда единственным источником тепла был костёр, да наши тела, тесно прижатые друг к другу в одной палатке под сугробом, этот щедрый жар очага кажется непозволительной роскошью. Поэтому первое, что я делаю — подхожу к закопчённому камину и протягиваю к огню озябшие, одеревеневшие ладони. Кожа тут же отзывается болезненным покалыванием. Но я не одёргиваю рук. Пусть жжёт. Пусть напоминает, что промозглый холод, наконец, отступил.

Я стою, не шевелясь. Позволяю обжигающему теплу медленно подняться от сухих потрескавшихся кистей выше: к ноющим запястьям, предплечьям, плечам, на одном из которых ещё не успела зажить ноющая рана от стрелы гоблина. Мы столкнулись с этой шайкой бледнолицых уродцев, когда спасали обнищавшую деревушку от их внезапного налёта.

В ушах до сих пор стоит боевой клич этих жадный и до фанатизма жестоких карликовых созданий. Пронзительный, визгливый. Он тянет за собой череду ярких вспышек, тех, где я безжалостно их рубила, не думая и не сомневаясь. А после — ни разу не укорила себя за отнятые жизни.

Те испытания, избранность богом кошмаров и путь в столицу… что-то безвозвратно уничтожили во мне. Сделали хладнокровнее и жёстче. Я стала больше действовать, чем размышлять над смыслом и чистотой этих действий. Наконец осознала: ждать от этого мира доброты и справедливости абсолютно бессмысленно. Потому что он соткан из крови, страданий и боли. И пока я буду носиться с транспарантом «каждая жизнь важна», на моей совести будут чьи-то отнятые жизни. А потом и моя собственная. Меня прирежут, пока я буду бояться нанести ответный удар. Вдруг запятнаю свою невинную душу таким тяжким грехом?

Я зажмуриваюсь, прогоняя навязчивые окровавленные образы, и позволяю отзвукам той бойни раствориться в треске дров и гуле таверны.

Всё это осталось позади. Сейчас главное — это хорошенько отмыться и наестся до отвала. Потому что завтра… Завтра меня ждёт самое трудное — «триумфальное» возвращение в королевский чертог, где предстоит встретиться с врагами куда более опасными и беспощадными, чем те, что попадались нам на этом нелёгком пути.

Глава 49 ЛИАДА

— Я шёл дорогою своей, где ночь длинней, чем день, — захватив внимание публики, начал распевать Скайлор. — Но вот увидел я её… — одной лишь паузой заставляет всех напрячься и с открытым ртом дожидаться продолжения. — И в сердце вдарил хмель. Я шёл, забыв себя. Забыв, куда иду. И знал, что время вспять уже не поверну…

Струны лютни под его пальцами отзываются весёлой, задорной мелодией. Немного погодя в песню вплетается флейта: сначала робко, а затем смелее, подхватывая мотив. Кто-то начинает отбивать такт ладонями по столу, а кто-то — хлопать, не в лад, но от души.

Половицы под ногами скрипят, принимая весёлый пляс охмелевших посетителей.

Скай поёт легко, словно играючи. У него тёплый, чистый и глубокий голос. Такой, что не тонет в шуме зала, а держит его, ведёт за собой.

Он часто скрашивал наши вечера у костра своими песнями. И теперь… странно видеть то, как он поёт не для нас, не для меня. А для пьяных путников и раскрасневшихся девиц, что столпились вокруг него, как пчёлы вокруг подсолнуха, и едва ли не вываливают ему на лицо свои пышные груди.

Я таким «богатством» обделена… Особенно после вынужденных голодовок.

— … Её глаза, как льды морей. А кожа — чистый снег, — этот извечный сердцеед задорно подмигивает одной блондинке с осиной талией и ногами, как у антилопы.

Я позволяю едкой улыбке растянуться на своих губах.

Вот же ж чертяка… Ещё минут десять назад пытался залезть ко мне под платье, а теперь перенаправил всё своё отработанное дьявольское обаяние на покорение каких-то трактирных дамочек.

Не то чтобы мне есть до этого какое-то дело… Нужно отдать Скаю должное: он долго сдерживался. Слишком долго для своего пылкого нрава. И теперь имеет полное право… развлечься. Кто я такая, чтобы этому препятствовать? Нас связывают только договорные отношения. Не более.

Но отчего же… так тесно в груди? Будто кто-то разом выкачал из зала весь воздух, оставив спёртый, пьяный смрад.

— … Я позабылся тут же в ней, — продолжает услаждать слух присутствующих этот талантливый бард. — И разум обратился в бег…

Одна из девиц, рыжеволосая, с аппетитными формами, которые не тронули ни голод, ни лишения, смеясь, как бы невзначай касается его плеча. Скай не отстраняется. Он улыбается ей тем же беспечным открытым взглядом, которым смотрел на меня ещё недавно в темноте коридора, когда его пальцы впивались в мои бёдра, а горячее дыхание обжигало пылающие щёки.

Я всеми силами вцепляюсь в деревянную кружку. Словно она единственное, что удерживает меня на этом месте. На этом стуле. В тени угла. И не даёт вскочить, пересечь зал и вцепиться этой наглой бестии в её пышные курчавые волосы.

Дерево скрипит под пальцами, впиваясь в ладонь тупой, отрезвляющей болью. Она вовремя отвлекает меня от этих внезапно нахлынувших чувств, которые я в себе и не подозревала.

Я залпом осушаю остатки содержимого в своей кружке. Остывший, горький эль неприятно царапает горло, но легче не становится.

Музыка вокруг набирает свой ход. Смех становится громче, шаги размашистее. Какой-то низкорослый мужчина запинается, едва не налетев на меня своей кабаньей тушей. Но Кассий успевает перехватить его за шкирку, как нашкодившего котёнка, и с лёгкостью отшвыривает под лестницу.

Тот, пошатываясь, поднимается с мешков, попытается что-то буркнуть в сторону Рыцаря — видно, окончательно обнаглел под действием горячительного. Но, мгновенно оценив разницу в весовых категориях, потупляет хмельной взгляд и позорно ретируется к своей компании.

Я смотрю на это всё без особого интереса.

Слишком шумно.

Слишком тесно.

А Скайлор всё поёт.

Смеётся.

Позволяет к себе прикасаться… Поправлять свои непослушные волосы.

Будто меня здесь нет.

Будто всего того, что было между нами, никогда и не существовало.

Разум пытается докричаться до меня сквозь этот гам: он свободен, мы с ним не пара, а всего лишь временные союзники. У меня нет на него никаких прав. И неважно, что мы несколько раз украдкой целовались и зажимались по углам, как какая-то влюблённая парочка, которая потом убедительно отыгрывала, что ничего не было. Это просто игра. Опасный флирт между «друзьями». Не более.

Но сердце… Его раздавливает под фантомной тяжестью происходящего. Оно обвинительно нашёптывает, что это я во всём виновата. Что напрасно отталкивала того, кто запал мне в самую душу ещё с первой нашей встречи. Придумывала себе нелепые оправдания лишь затем, чтобы не смотреть правде лицо: мне страшно. Страшно перед этим всепоглощающим притяжением, которое каждый раз толкает нас в объятия друг друга. Лишает рассудка и контроля.

Я ставлю кружку на стол с громким стуком. Но он тонет в резвой мелодии лютни и флейты. Один лишь Касс замечает перемену в моём настроении: спрашивает, всё ли со мной в порядке.

Я в очередной раз вру — это уже стало привычкой: врать им всем, и себе в том числе, — что просто устала. Что мне нужно немного тишины. Перевести дух.

Рыцарь решительно поднимается с места, намереваясь сопроводить меня до комнаты и остаться под дверью в качестве личного телохранителя. На этом мы, собственно, и условились: он остаётся моим рыцарем до тех пор, пока я не назначу его главнокомандующим.

Но я останавливаю его и приказываю дождаться Аркадия, а после подняться ко мне в комнату с новостями.

Кассий беспрекословно подчиняется. Хотя его напряжённая поза выдаёт явное недовольство.

Я поднимаюсь со стула слишком резко, отчего тот издаёт жалобный скрип, слышный только мне. Ноги сами несут меня прочь отсюда, туда, где, наконец, смогу свободно вздохнуть. Не видеть того, как какая-то шатенка с сочной задницей нашёптывает что-то на ухо моему… нет, не моему. Просто Бесу.

Я впиваюсь ладонью в шершавый деревянный поручень.

Наступаю сначала на одну ступень. Затем на другую.

Останавливаюсь.

Зачем-то оборачиваюсь.

И именно в этот момент наши взгляды встречаются. Мой — злой, колючий, обещающий разбить парочку ни в чём не повинных кувшинов, безобидно стоящих у ванны. Его — горящий тем самым огнём, который я слишком хорошо знаю. Тем, что пожирал меня не раз.

Опасным. Жадным. Живым.

И этот взгляд теперь принадлежит не мне, а всем этим нарядным девицам, что столпились вокруг него, отчаянно пытаясь занять место лютни.

— … Я знал: не мне её рука, не мне её венец, — слетают с его ухмыляющихся губ завершающие строки. — Но сердце — глупый музыкант — не видит в том конец.

Финал песни тонет в восторженных овациях и смехе. Скай небрежно кланяется, принимая щедрые комплименты и одобрительные возгласы. И — меня в этот миг словно пронзает раскалённым прутом — позволяет той самой рыжеволосой девице взять себя под руку и увлечь в сторону, к тёмному проходу за стойкой, ведущему, видимо, в подсобку или на задний двор.

Всё.

Просто взяла и увела.

А он даже не оглянулся. Не посмотрел на меня.

Под моими пальцами раздаётся резкий сухой хруст. Я опускаю взгляд, со смесью ярости, непонимания и дикой боли смотрю на разломанную, покрытую инеем перилу.

Сердце отбивает лихорадочный ритм где-то в горле.

Холодный ужас на секунду притупляет разъедающую изнутри ревность.

Я воровато оглядываюсь по сторонам, проверяя, не увидел ли кто неконтролируемую вспышку моей магии. И, убедившись, что до меня никому нет никакого дела, стрелой устремляюсь в комнату.

А хочется… в подсобку.

Надавать лещей этому рыжеволосому ловеласу и его потаскушке.

Я врываюсь в комнату. Захлопываю дверь так, что она едва не срывается с петель. Прижимаюсь к ней спиной, будто могу удержать своим телом всё то, что рвётся за мной следом: шум таверны, смех, навязчивый образ того, какон набрасывается на неё в тёмной коморке за стойкой.

Несколько мгновений просто стою, уставившись в пустоту. Дышу часто и поверхностно, словно только что пробежала марафон.

Руки дрожат.

Не от страха. От злости.

С силой отталкиваюсь от двери и подхожу к замёрзшему окну.

Мысли мечутся, цепляясь одна за другую, и все они — о нём.

— Дура, — выдыхаю в пустоту.

Ладони жжёт, будто магия всё ещё ищет выход. Я сжимаю их в кулаки, впиваясь ногтями в кожу, пытаясь удержать контроль.

Но тело уже не слушает доводы. Сердце колотится так, будто хочет вырваться наружу. В висках пульсирует тупая, навязчивая боль. А перед глазами снова и снова всплывает одно и то же: его спина, исчезающая в тёмном проходе.

Я резко разворачиваюсь, делая круг по комнате, словно загнанный зверь, угодивший в ловушку собственных чувств. Остановиться невозможно. Стоять на месте — ещё хуже.

Мне нужен выход.

Любой.

Разбить что-нибудь. Заорать. Или… или, наконец, признать, что я так отчаянно отрицала.

Резкий стук в дверь обрывает меня на полушаге.

Я замираю.

Сердце на мгновение пропускает удар.

Ещё один стук. Уже нетерпеливый. А затем дверь распахивается, не дожидаясь ответа.

В комнату врывается тёплый воздух из коридора и…

Глава 50 ЛИАДА

Скайлор.

Несколько секунд он молча стоит в дверном проёме. Его ореховые глаза светятся в полутьме, словно в них заперт лесной пожар: жгучий, дикий, неукротимый. Грозящий поглотить меня целиком. Спалить дотла своим безумным, всепоглощающим огнём вместе с моей осторожностью и сомнениями.

Он медленно скользит плотоядным взглядом по моему лицу, шее, ключицам, плечам. И я отчётливо ощущаю, как на моей коже вспыхивают глубокие фантомные ожоги. Боли нет. Только жар. Он пробуждает во мне нечто тёмное, первобытное и давно забытое — острую, голодную жажду, которая тянется к его пожару собственным разгорающимся пламенем.

Я выдыхаю скопившийся воздух через рот. Стараюсь делать это медленно и как можно тише. Но в сгустившейся тишине, пропитанной его головокружительным фруктовым запахом — терпко-сладким с привкусом медовухи, — этот звук оказывается оглушительным.

Предательским.

Постыдным.

Слишком явно показывающим, как этот невозможный мужчина — именно мужчина, не юноша, в чём я так долго пыталась себя убедить, — с распахнутой до груди рубахой просто сметает все мои внутренние баррикады. Превращает их в мелкую труху одним своим присутствием. И я с ужасом и каким-то злорадным восторгом слышу их сухой, необратимый треск. Будто ломаются мои собственные рёбра, освобождая место для чего-то нового. Жаркого. Невозможного.

— Не по нраву местные гуляния? — его голос, насмешливый, с лёгкой хрипотцой, наконец, разрезает тишину, проходясь по моим натянутым нервам и заставляя их дребезжать, как ледяные струны.

— Не по вкусу местная девица? — вырывается из меня прежде, чем я затыкаю рот своей безрассудной ревности. Мой голос звучит слишком высоко, слишком резко и ядовито на фоне его бархатного.

Бес не отвечает на вопрос, оттягивая момент моего позорного падения. Проходит в комнату, как всегда не дождавшись ни приглашения, ни моего дозволения.

Половицы под его ногами жалобно скрипят, равно как и мои стыдливые мысли о том, как глупо и необдуманно я себя повела. Как едва одной фразой не выдала то, что пытаюсь скрыть даже от самой себя: эту разъедающую неуверенность, липкий страх потери, нелепое собственничество и дурацкую надежду. Надежду на то, что Скай пришёл ко мне не потому, что «местная девица» оказалась слишком навязчивой или скучной. А потому, что он хочет именно меня. Всегда только меня. Со всеми моими шрамами, страхами и токсичными тараканами в голове. Независимо от того, насколько местные девушки красивы, энергичны или искусны в соблазнении и том, что следует за ним.

Он проходит вглубь комнаты, и его молчание становится осязаемым: тяжёлым, непривычным, заставляющим задуматься о том, что я сделала что-то не так, ляпнула то, что не следовало.

К щекам прилипает стыдливый румянец: жгучий, невыносимый, как будто под кожей вспыхнули десятки крошечных костров. Мне хочется провалиться сквозь пол, спрятать лицо, исчезнуть вместе со снегом, подхваченным морозным ветром с оконного отлива. Но я лишь сильнее вжимаюсь поясницей в спинку стула, чувствуя, как под этим плотным молчанием и его пристальным, пожирающим взглядом тают последние остатки моей воли, осторожности и упрямства. Тают, как лёд под паяльной лампой, оставляя после себя лишь влажный след.

— В чём дело, м? — Скайлор подходит ко мне практически вплотную, отчего меня едва не сносит волной его тепла и персонального запаха, от которого мой рот непроизвольно наполняется слюной. Он заполняет собой всё моё скудное пространство. Становится центром моей вселенной. Накрывает своей тенью. И разгоняет моё сердце до состояния загнанной, обезумевшей лошади.

Я пытаюсь вырваться из-под его гипнотического влияния. Увеличить расстояние между нами. Но тело напрочь отказывается подчиняться. Мои ноги словно вросли в пол. Руки безвольно висят вдоль тела. Веки не опускаются, не позволяют спрятать взгляд. Я заперта в собственном теле, словно в ловушке, целиком поглощённая тем пожаром, что Бес разжёг во мне.

— Я… — вылетает из моего горла хриплый, сломанный звук.

— Ты? — приподнимает бровь, делая вид, что и в самом деле ждёт моего ответа, моего оправдания. Но мы оба знаем, что это лишь слабая попытка отсрочить моё неминуемое поражение и его победу.

Он наклоняется ко мне, нахально сокращая расстояние между нашими лицами до опасного минимума. Я чувствую его дыхание на своих покалывающих губах и пылающих щеках. Оно смешивается с моим собственным, неровным и прерывистым.

Меня охватывает предательская дрожь. Колени подкашиваются. Соски твердеют и неприятно трутся о грубую ткань шерстяного платья. Внутри всё сжимается в тугой, горячий узел.

Я больше не могу терпеть.

Всё.

С меня хватит.

Так и с ума сойти недолго…

— Зачем ты издеваешься надо мной? — произношу сдавленно, прикрывая глаза от накрывшего меня стыда. — Почему продолжаешь цепляться ко мне, приставать? Оглянись…

Скайлор не даёт мне договорить. Его грубая, слегка шершавая ладонь затыкает мой рот. Останавливает очередной поток моего «нам нельзя», «это всего лишь ошибка», «нам следует не пересекать черту». И, слегка коснувшись моего полыхающего уха своими губами, жарко шепчет:

— Потому что я хочу тебя.

Меня словно раскалённой иглой пронзает.

Весь мой гнев, всё сопротивление в один миг рассыпаются от этого простого и дикого признания.

Я распахиваю веки. Смотрю на него в упор, с немой мольбой, которую уже не могу и не хочу скрывать.

Он больше не оставляет мне выбора. Не оставляет даже иллюзии контроля.

— Потому что, куда бы я ни смотрел — везде ты, — в его глазах нет игры, нет насмешки. В них лишь яростный огонь всепоглощающего желания. — Везде твоё лицо. Везде твоя улыбка.

Бес издаёт судорожный вздох. Прижимается ко мне всем своим раскалённым до предела телом. Таранит все мои сомнения своим ответным желанием, решительно упирающимся мне в живот. Выжигает во мне весь стыд, самообман — всё, что когда-то ограждало меня от него.

— Я так хочу тебя, — он говорит это прямо в мои губы. Жжёт меня своей откровенностью, как алкоголь, попавший на открытую рану. — Только тебя одну. С самой первой секунды, когда увидел в том треклятом зале в серебряном платье. Дрожащую. Растерянную. С таким чистым, невинным взглядом.

Его дыхание сбивается. Моё — перехватывает. В комнате не остаётся воздуха. Есть только этот жар, исходящий от наших разгорячённых тел, эта густая сладкая тяжесть между моих ослабших ног, это признание, которое вырвалось наружу и теперь разливается по мне, как горячее масло.

— Я мечтал о тебе каждый день. Каждую ночь. — Он прижимается своим лбом к моему. — И если я сейчас не возьму тебя прямо на этом столе, то меня попросту разорвёт на части.

Я приоткрываю рот под его ладонью. Слизываю солёно-дымчатый привкус его кожи. И одно это неловкое движение становится спусковым крючком для нас обоих.

Глава 51 ЛИАДА

Его ладонь соскальзывает с моих губ на шею и тотчас же заменяется его ртом. Это не поцелуй. Это захват. Бескомпромиссное вторжение.

Я вскрикиваю, но звук тонет в нашем голодном поцелуе, превращаясь в сдавленный стон.

Весь остальной мир теряет краски, перестаёт существовать. Есть только его жадные, алчущие губы. Его порочный язык с привкусом медовухи, от которой у меня кружится голова. Его руки, что сжимают меня так крепко, словно он боится, что я могу передумать и сбежать. Как делаю это всегда.

Но не в этот раз.

Я больше не намерена сбегать. Я всей душой хочу остаться. Напиться сполна этими взрывоопасными чувствами. Напиться им: до последней капли, до умопомрачения, до полной потери связи с реальностью. Даже если это сожжёт меня дотла. Даже если это не навсегда. И даже если завтра наша связь угаснет, как вспыхнувшая и тут же упавшая на землю комета.

Пусть. Пусть будет так.

— Моя милая… Моя желанная… — сбивчиво шепчет он, осыпая поцелуями мои скулы, подбородок, линию челюсти. — Моя девочка… Моя сладкая, любимая девочка…

Я замираю, переваривая услышанное сквозь вязкий туман в голове. Эти слова обжигают сильнее поцелуев, сильнее его пальцев, оставляющих на моей коже глубокие отметины. Сильнее укуса прямо в шею, которым Скайлор окончательно присваивает меня себе. По крайней мере, на эту ночь.

Его «любимая девочка» заставляет моё сердце болезненно сжаться и тут же распахнуться. В его словах нет наигранности, нет намерения запудрить мне мозги. В них лишь оголённая, пугающая искренность, от которой мне хочется то ли отступить, то ли прижаться к нему ещё теснее.

Я ловлю его взгляд — мутный от желания, горящий, сосредоточенный на мне — и понимаю, что он уязвим сейчас точно так же, как и я. Что это не охота и не победа. Это шаг навстречу друг другу, сделанный без всякой страховки. И этот шаг может погубить нас обоих или…

Я тянусь к нему. Зарываюсь пальцами в непослушные мягкие волосы. Притягиваю его ещё ближе, стирая последнее расстояние между нами. И слизываю с его губ наш смешавшийся вкус.

Его руки смыкаются на моих бёдрах, а пальцы впиваются в кожу так, что точно останутся синяки. Но мне так чертовски приятно, что я лишь сильнее прижимаюсь к нему, поддаваясь этому грубому, откровенному захвату. В нём нет боли, только жадность, только нетерпение.

Скай поднимает меня, срывая с места, и мой мир переворачивается, смещается, теряет привычные опоры. Воздух вырывается из лёгких писклявым вскриком, который я даже не пытаюсь сдержать. Внутри всё дрожит, будто я стою на самом краю обрыва.

Инстинктивно обхватываю ногами его талию, цепляясь за него всем телом. И в следующий миг ощущаю, как по нам проходит его магия. Не вспышка, нет. Прожорливое, безболезненное и осмысленное пламя, которое на глазах поглощает ткань, оставляя после себя лишь тончайшую копоть и наши разгорячённые, возбуждённые тела, прижатые друг к другу без всяких преград.

Одежда исчезает, превращается в пепел, рассыпанный у наших ног. Холод комнаты бьёт по оголённой коже, но лишь на секунду: горячее, почти обжигающее тело Ская моментально согревает меня.

Я чувствую каждую его мышцу, каждый рельеф и, кажется, каждый шрам, о которых он никогда не рассказывал. И в этом моменте столько интимности, что меня начинает мелко потрясывать.

— Позволишь? — глухо спрашивает, откуда-то находя в себе остатки самообладания.

Я киваю, медленно, осознанно, позволяя ему делать со мной всё, что он только пожелает.

Скайлор наполняет меня одним властным, грубым и резким толчком, вытесняющим из моих лёгких весь воздух. Меня пронзает боль: острая, обжигающая, на грани невыносимого. Я вскрикиваю, и он тут же запечатывает этот крик в себе, прижимая свои губы к моим в поцелуе.

— Потерпи, родная, — успокаивающе шепчет Бес. Он замирает, всем телом прижимая меня к стене, и в этой мучительной паузе я чувствую всё: бешеный стук его сердца, дрожь в его напряжённых мышцах, капли пота на его висках. Чувствую, как его магия просыпается снова: сгустком дикой, необузданной энергии, которая пульсирует в такт его желанию, в месте нашего единения, обжигая меня изнутри, выкручивая мою боль на максимум.

Странно, но именно в этот момент я чувствую себя такой… живой, что сама, не дожидаясь, когда во мне утихнет эта нестерпимая резь, начинаю бёдрами насаживаться на него.

Невыносимо больно.

Невыносимо хорошо.

Скай выдыхает — резко, почти сдавленно — когда моё движение встречается с его неподвижностью. В его глазах вспыхивает что-то дикое и одобрительное. Его руки, впившиеся в мои бёдра, смыкаются в железную хватку, не останавливая, но направляя мои неуклюжие порывистые толчки.

— Моя нетерпеливая, сумасшедшая кошка… — его губы растягиваются в оскале, в котором нет ни капли улыбки. Нас обоих проглатывает это безумие, это помешательство друг на друге.

Боль не уходит, она переплавляется в густое жгучее тепло, растекающееся по моим жилам с каждым новым толчком. Из моего горла вырываются неконтролируемые громкие стоны, за которые завтра точно будет стыдно. Но это завтра. А сейчас я хочу утонуть в этом одержимом слиянии.

Бес резко тянет меня вниз, теряя остатки терпения. Его бёдра впечатываются в меня: мощно, до ослепляющих искр перед глазами, заставляя вскрикнуть ещё громче.

Он вонзается в мою шею своими зубами, оставляет на тонкой чувствительной коже своё «тату». Знак принадлежности, который прошивает мою плоть жгучей молнией и вонзается прямиком в подкорку, выжигая там одно-единственное: «теперь ты принадлежишь мне».

Боль от укуса смешивается со взрывной волной удовольствия. И я теряю всякие ориентиры.

Весь мир сужается до точки соприкосновения наших тел, до гула его магии, которая бурлит не только в нём, но отзывается и во мне глухим ответным эхом где-то в глубине грудной клетки.

— Смотри, — хрипит он, продолжая вбиваться в меня. — Смотри, как ты жадно принимаешь меня.

Я открываю глаза, которые сама не помню когда успела зажмурить. Его раскрасневшееся лицо в сантиметрах от моего. В его глазах — огненная бездонная воронка, затягивающая меня целиком.

Если меня завтра ожидает неминуемая погибель, то я встречу её счастливой. Потому что в этот миг я чувствую себя не просто желанной, а той, по кому этот невозможный мужчина сходит с ума.

Наши взмокшие тела бьются друг об друга в отчаянном хаотичном ритме.

Мы оба перестаёт сдерживаться. Едва ли не пожираем друг друга поцелуями. Оставляем друг на друге отметины: он — укусы, я — следы от ногтей на мокрой шее и спине. И нам обоим это доставляет крышесносное удовольствие. Доводит до взрыва: мощного, оглушительного, преисполненного судорогами, от которого закладывает в ушах, а сердца на несколько секунд перестают биться.

И в этот момент, когда Скай наполняет меня горячей волной, заставляя сладко сжиматься вокруг него, я понимаю, что не хочу это заканчивать. Не хочу завтра делать вид, что ничего не было. Не хочу отпускать его, даже если он попросит. Я хочу остаться с ним.

Я хочу, чтобы он полюбил меня. По-настоящему.

Глава 52 ЛИАДА

По прибытии во дворец, который скорее напоминает мрачный, громоздкий терем с наслоёнными друг на друга треугольными башнями и ярусами из дерева и камня, нам устраивают «радушный» приём.

Стражники не спешат впускать нас внутрь королевского чертога, наотрез отказываясь верить, что перед ними стоит Наследница. Ведь, по их словам, сопровождающиеся гадкими самодовольными ухмылками, я, оказывается, давным-давно померла. Причём говорят они это с такой непоколебимой уверенностью, будто собственными глазами видели мой растерзанный труп.

Аркадий неожиданно вступается за меня, жёстко указывая стражникам на их место: «Неблагодарные псы вздумали гавкать на свою хозяйку… Тогда ничего не остаётся, кроме как пристрелить этих псов за неверность и подстрекательство других шавок к восстанию. С кого начнём?».

Признаться, я впервые видела Золотого Принца таким. Я знала, что он не тот, кем кажется. Но не ожидала от сдержанного и предпочитающего выражаться полунамёками аристократа столь холодной, расчётливой жестокости. Причём сказанной прямо в лоб, без тени сомнения и колебания, словно подобные угрозы и их воплощение в реальность являются для него привычным делом.

Впрочем, он всё утро сам не свой. Может, из-за скверного настроения решил отбросить излишнюю осторожность и перестать выписывать привычные словесные пируэты. Тем более с прислугой. А может, это такой способ показать мне, что в этих стенах любая слабость будет использована против нас. И лучше сразу обозначить, кто здесь имеет власть.

Стражники замирают. Их ухмылки сползают с лиц, точно снег с покатой крыши. Они обмениваются красноречивыми взглядами, в которых читается страх: не столько перед Аркадием, сколько перед тем, что может последовать за его словами. И со скрипом уступают дорогу.

Внутри дворец оказывается ещё мрачнее, чем снаружи. Высокие сводчатые потолки теряются в полумраке, на стенах, сложенных из грубого тёмного камня и дерева, висит разнообразное оружие и щиты с королевским гербом. Воздух холодный, спёртый. Пахнет сыростью, дымом и чем-то ещё сладковатым, неприятным, напоминающим запах тления. Под ногами скрипит грубо отшлифованный пол, и каждый наш шаг разносится под сводами тяжёлым, неприветливым эхом.

Нас ведут под конвоем. Впереди и сзади идут стражники в тяжёлых латах. По бокам от меня — Аркадий и Кассий. Иногда Золотой Принц бросает на меня оценивающие взгляды, словно проверяя, как я держусь. Я стараюсь не показывать страх и то, что мне категорически здесь не нравится: по сравнению с этим замком даже хижина Армона кажется во сто крат уютнее и… безопаснее.

Армон…

Как давно я о нём не вспоминала. Будто между нами пролегла целая жизнь. И он остался для меня давно зарубцевавшимся шрамом на сердце: время от времени ноющим, но уже не таким болезненным, как прежде. Наверное, так и должно быть. Особенно после всего, через что я прошла. И с кем.

Каждый шаг вглубь этого мрачного лабиринта ощущается как добровольное вхождение в клетку, отчего мои внутренности сжимаются в тугой тошнотворный узел.

По пути мы встречаем придворных. Они останавливаются и смотрят на нас: кто с любопытством, кто с неприкрытой враждебностью, кто с показным равнодушием. Чужие шепотки ползут за нами, точно маленькие ядовитые змеи: «Она жива⁈ Как такое возможно…», «Многоликая, как она посмела дерзнуть вернуться после всего, что вытворила!», «Король будет недоволен…».

Король?

Я не успеваю разглядеть того, кто осмелился назвать Тиндросса королём. Он регент. И не более того. Но они называют его королём. Спокойно, привычно, не пытаясь поправить шептуна, будто это уже стало нормой. А это значит одно: они больше не признают власть королевы. А вместе с ней — и меня.

Касс, идущий слева, коротко сжимает моё запястье в знак молчаливой поддержки. Он всегда так делает, когда замечает, как внутри меня начинает подниматься буря. Не знаю, как у него это получается, но каждый раз срабатывает: я выравниваю дыхание и позволяю себе успокоиться.

Правда, этого спокойствия хватает лишь на несколько мгновений: перед нами с глухим гулом распахиваются тяжёлые двери, и мы переступаем порог тронного зала.

Глава 53 ЛИАДА

Нас встречает полумрак и холодное приветствие.

Подданные, что столпились по обе стороны тронного прохода, провожают нас цепкими, точно крючья, взглядами, в которых явственно читается желание содрать с нас мясо до самых костей. Они шарят по мне своими десятками глазами так, словно пытаются отыскать все уязвимые места.

И если бы сейчас со мной не шли мои союзники… Нет, не просто союзники — мои близкие соратники. Те, кто на протяжении всего нашего долгого и опасного пути заботились обо мне, защищали и верили в меня. Те, кто встал на мою сторону в борьбе за корону, хотя могли вполне спокойно остаться в стороне. Те, кто подарил мне опору, надежду и много счастливых воспоминаний.

Если бы не они — Аркадий, Кассий и Скайлор (пусть его и нет рядом, но я всё равно ощущаю его фантомное присутствие), — я, вероятно, окаменела бы от ужаса и не смогла сделать ни шагу к трону. Но с ними, кажется, я способна выдержать что угодно. Даже эту процессию сквозь строй хищников, которые слишком хорошо притворяются мирными травоядными драконами.

Тронный зал огромен. Настолько, что очертания сводчатого потолка теряются в сером сумраке, а грязная от многочисленных следов ковровая дорожка, ведущая к трону, кажется бесконечной.

Из примечательного здесь: узкие стрельчатые окна, затянутые морозными узорами, через которые едва сочится бледный свет, колонны из тёмного камня, возвышающиеся так, словно окаменевшие деревья. И сам трон из чёрного камня, стоящий на возвышении из семи ступеней. Только вот на нём сидит вовсе не королева Аэлин, а Тиндросс.

Он не встаёт при нашем появлении. Даже не меняет позы, оставаясь непреклонным. И вопреки всем моим ожиданиям, где я представляла его уродливым, жирным и лысеющим стариком, он выглядит совсем иначе. Точнее сказать, регент весьма хорош собой: у него белые волосы до плеч, светло-серые, почти прозрачные глаза, острый нос и тонкие губы, выглядывающие из-под густой бороды.

Он смотрит на меня таким острым взглядом, отчего возникает ощущение, будто меня пронзают тысячи ледяных копий.

Тиндросс явно не ожидал моего возвращения. Если не сказать, что он был уверен в моей смерти. А может, то покушение и вовсе его рук дело.

Мы останавливаемся перед возвышением трона. Конвой отступает в стороны, оставляя нас троих посреди этого выжидательно притихшего зала. Аркадий справа, Кассий слева — два надёжных плеча, две опоры, которые не дают мне с головой провалиться в переживания и выставить их напоказ.

Регент молчит.

Он рассматривает меня так долго, что я начинаю слышать, как кровь шумит в висках.

Секунды тянутся, точно вязкая смола. Я заставляю себя не отводить взор, смотреть прямо, с достоинством. Хотя каждая клетка моего тела вопит от страха и просит спрятаться, стать незаметной.

Сотни свечей в тяжёлых почерневших канделябрах потрескивают, выкручивая внутреннее напряжение до предела. Их огоньки мерцают и отражаются в отполированном полу, и от этого создаётся впечатление, будто мы стоим посреди тёмной застывшей воды.

Откуда-то из тени колонн доносится резкое покашливание, и я едва сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть от неожиданности.

И наконец, он размыкает губы:

— Блудный дракон решил вернуться в своё гнездо… — Его голос низкий, с хрипотцой. В нём нет ни тепла, ни явной вражды, только невозмутимость и выверенное спокойствие. — Три года… Три года тебя не было, Лиада. Ровно настолько ты оставила Королевство без Наследницы.

Я делаю ровный, глубокий вдох и тише, чем намеревалась, произношу:

— Приветствую вас, Ваше Высочество.

Я замечаю, как едва заметно дёргается уголок его губ. Тиндроссу не нравится это обращение. Он предпочёл бы услышать совсем иной титул — тот, что он сам себе присвоил за время моего отсутствия и частых приступов недомогания королевы.

— Вы, как никто другой, осведомлены, — продолжаю я, — что все эти годы я усердно готовилась к своей роли: училась самодисциплине, выдержке, терпению…

— И замаливать свои грехи на коленях перед Жрецом, — раздаётся насмешливый голос сбоку, и зал тотчас взрывается смехом: липким, скользким, в котором звучит неприкрытое торжество.

Я стискиваю зубы, не позволяя лицу выдать ни единой эмоции. И медленно поворачиваю голову к источнику голоса — к тому, кто позволил себе эту недвусмысленную реплику.

Молодой. Высокий. В серебряном плаще. Дорогих доспехах, имитирующих чешую дракона. Короткими белыми волосами и самодовольной ухмылкой на лице, в острых чертах которого угадывается сходство с Тиндроссом.

Мой, так называемый, брат.

Аксель.

Или, как его прозывают в народе, Дурной Принц. Принц-марионетка.

Эти прозвища закрепились за ним не просто так. Во-первых, он никогда не принимал ни одного самостоятельного решения. Каждое его слово, каждый жест, каждое действие отрепетировано заранее и одобрено тем, кто сейчас занимает моё будущее место. Во-вторых, даже в это мгновение, бросив в мою сторону колкость, он то и дело косится на отца, словно щенок, ожидающий его одобрения. В-третьих, иногда он всё же срывается с поводка, за что потом приходится расплачиваться другим, но только не ему.

О нём ходит немало дурных слухов. Начиная от насилия разного характера над теми, кто не способен дать ему отпор: слугами, детьми, девушками, рабынями, теми, кто оказывает интимные услуги в узаконенных публичных домах, стариками, стражниками. Заканчивая многочисленными любовными похождениями и разбросанными по всему материку бастардами.

Так что не ему меня судить. И уж тем более — прилюдно оскорблять.

Наши взгляды встречаются. Он наверняка пытался добиться от меня истерики — привычной реакции на злорадные насмешки и давление. Но дорогой «братец» не знает одного: перед ним больше не та Лиада, над которой он когда-то любил измываться.

— Благодарю, что отметил это, милый братец, — смотрю на него, как на пустое место и с ехидным удовольствием наблюдаю, как его лицо искажается от лютой злобы. — Я действительно стояла на коленях. Вот только перед ликом нашей Тёмной Матери… Я денно и нощно молила её о милости, о том, чтобы она защитила наши земли от варварской напасти, о страждущих, что так нуждаются в её утешающих объятиях. И… Матерь-Защитница ответила на мои молитвы…

Я выдерживаю паузу, позволяя словам осесть в тишине зала.

Тиндросс слегка наклоняет голову к плечу. Его прозрачные глаза буравят меня так, будто пытаются проникнуть в самые глубины моих мыслей. Он не верит мне. И дело не в моих словах конкретно. Он не верит в саму Многоликую. Не верит, что она хоть кому-то отвечает.

Потому что у него другой покровитель. Тот, кому он поклоняется в подвалах замка и кому безоговорочно служит, принося кровавые дары.

Моркарису.

Моему… суженному.

Иронично, не правда ли?

Глава 54 ЛИАДА

— Тёмная Матерь… — тихо проговаривает Тиндросс, монотонно постукивая пальцем по каменному подлокотнику. — Ты утверждаешь, что Она говорила с тобой?

Его голос звучит ровно, почти равнодушно. Но я подмечаю то, что он тщательно пытается скрыть от других: едва уловимую тень насмешки на тонких губах и отсвет презрения в лёгком прищуре прозрачных глаз.

Он не задаёт вопрос — он расставляет капкан, намереваясь поймать в него глупую, наивную дичь.

Ему нужно, чтобы я перед всеми сказала «да». Самонадеянно заявила, что со мной, со смеском, с бастардом королевы, говорила сама Танцующая Погибель. Так-то оно так. Мне действительно однажды выпала огромная честь побеседовать с ней и стать одной из прислужниц. Но для придворных услышать мою правду — всё равно что подписать себе добровольное отречение от короны.

В зале повисает тишина: тяжёлая, вязкая. Я чувствую, как десятки острых взглядов впиваются в мою спину, плечи, лицо. Они ждут, когда я поскользнусь на собственных словах, как на нечаянно разлитом масле. Ждут, когда я прилюдно объявлю себя безумной и тем самым подтвержу гнусные слухи о себе.

Я медленно выпрямляюсь и приподнимаю подбородок.

— Говорить с Многоликой — удел жрецов, — отвечаю, смотря регенту прямо в глаза, отчего он слегка приподнимает седую бровь от удивления. — Я лишь сказала, что Она ответила на мои молитвы…

— И как же Она тебе, отродью, ответила? — не сдерживается от язвительности «братец».

— Принц Аксель, — неожиданно раздаётся голос Аркадия, — я бы попросил Вас не выражаться столь низкосортными словами в адрес наследной принцессы.

Он произносит каждое слово с такой опасной ленцой — неторопливо, словно перебирая чётки, — что у меня самой всё внутри опасливо сжимается на долю секунды. В его обманчиво-обволакивающем голосе нет ни крика, ни гнева. Только спокойная, почти скучающая угроза.

— Кто знает, — продолжает Золотой Принц, — как в будущем эти слова могут сыграть против Вас.

В зале становится ещё тише. Даже Тиндросс перестаёт постукивать пальцем по подлокотнику.

Я искоса бросаю взгляд на Аркадия. Он стоит расслабленно, с заложенными назад руками. Его аристократичное лицо — безмятежное, как у греческой статуи. Только в глубине небесных глаз проскальзывает что-то холодное, острое.

Такое выражение я встречала на нём лишь единожды: когда один из разбойников, напавший на нас со своей шайкой, принялся нагло лапать меня. Тогда наш «безобидный лекарь» провёл демонстрационное вскрытие: своим магическим хлыстом он… разрубил того бедолагу надвое.

«Почему у меня такое ощущение, что в мыслях он уже перерезал сухожилия моему братцу и с упоением наблюдает, как тот истекает кровью?».

Аксель мгновенно вспыхивает от ярости. Его пальцы сжимаются в кулак до побелевших костяшек. Он делает шаг вперёд и замирает, поймав на себе тяжёлый взгляд отца.

В этой тишине я почти слышу, как трещит его гордость.

— И всё же, Лиада, тебе был задан вопрос… — подгоняет меня Тиндросс.

Он не заступается за сына. Но и не просит взять ответственность за прямое оскорбление будущей Матери Королевства. Это куда красноречивее любой поддержки. Он будто во всеуслышание заявляет: такое отношение к Наследнице — допустимо. Пользуйтесь, не благодарите.

— Тёмная Матерь послала мне видение, — приструнив закипающую злость, почти невозмутимо отвечаю я. — В нём Она поведала мне, что как только на небе явится Истинный Всадник и соединится в танце с Истиной Кровью — варвары падут, а зима усмирит свой гнев, уступив место процветанию.

Мои слова, туманные и зыбкие, повисают в воздухе. В зале — ни звука. Даже свечи, кажется, перестают потрескивать. Придворные замирают, ожидая реакции регента.

— Истинный Всадник… — повторяет Тиндросс задумчиво. — Истинная Кровь… — Он перекатывает слова на языке, словно пробует их на вкус. — Предвидение — довольно распространённый… дар в клане твоей матери. Никогда не замечал за тобой, чтобы ты им обладала. К тому же, до конца не известно, какой именно бог даровал вам его. Более того, не все так называемые пророчества сбывались. В большинстве своём они были лишь больным бредом безумцев.

Лёгкий шёпот пробегает по рядам знати: яд сомнений моментально проникает в их умы.

— Сделаю вид, что не слышала того, как вы прилюдно поставили под сомнение связь нашего клана с Тёмной Матерью, — ловко оборачиваю его слова против него самого. — Вы ведь не хотите сказать, что на троне веками сидели самозванцы?

Все знают, даже бедняки на задворках Королевства, что корону могут носить только «поцелованные» Многоликой. Только те, кто родился под Её знаком. Только те, кого Она наделила даром предвиденья.

Усомниться в том, что Танцующая На Полях Скорби веками покровительствовал нашему клану — значит усомниться в законности каждой коронации, каждого закона, подписанного Её именем.

И Тиндросс это прекрасно понимает.

Воздух в зале понижается на несколько градусов. Несколько лордов нервно переглядываются. Жрецы Многоликой, стоящие у колонн, неподвижны, но их лица становятся жёстче.

— Разумеется, нет, — осторожно отступает регент. — Я лишь рассуждал о природе дара. Не более.

Я делаю вид, что меня удовлетворяет его ответ и согласно киваю.

— А что до вашего замечания… — надеваю на лицо маску страдающего ягнёнка. — Вы были так увлечены королевскими заботами, что в суматохе попросту не увидели признаков моего дара. Я не в претензии, Ваша Светлость. В конце концов, кто я такая, чтобы отвлекать Вас от Ваших прямых обязанностей?

— Довольно! — поднимается Тиндросс с трона. И я замечаю, как меняется его взгляд: в прозрачных глазах вспыхивает нечто новое — не гнев, не раздражение, а жадный, почти неестественный интерес. Таким взглядом безумный учёный рассматривает диковинное создание, неожиданно ожившее в пробирке. — Завтра на рассвете приведи свидетелей, которые подтвердят твоё пребывание в монастыре. Мне интересно, насколько ты была честна со всеми нами.

Он останавливается в нескольких шагах от меня. Давит своей аурой и высоким ростом.

— Ты стала куда красноречивее, — проговаривает он негромко. — И куда смелее… — уголки его губ дёргаются в подобии улыбки. Это не одобрение. И тем более не похвала. Это предвкушение: холодное, опасное, хищное. Предвкушение от предстоящего между нами сражения за трон.

Глава 55 ЛИАДА

Я переступаю порог «своей» комнаты и ощущаю, как моё сердце болезненно сжимается. Здесь столько «отпечатков» моей предшественницы, что кажется кощунством разместиться в её покоях. Всё — от сладковато-пряного запаха, незатейливых украшений на туалетном столике, книг на полках, до выцветших рисунков, покрывающих стены и пылинок, что медленно танцуют в полоске падающего света из стрельчатого окна, — всё пропитано ею. И занять место моей предшественницы означает добровольно лечь в ещё не остывшую могилу. Потому что технически её тело живо.

И оно теперь моё.

Как и эта комната.

Я подхожу к напольному зеркалу в резной металлической оправе. Несколько минут придирчиво оглядываю себя. За эти месяцы я изрядно исхудала: скулы заострились, щёки впали, линия подбородка стала жёстче, придав лицу хищную резкость. Ключицами — хоть бумагу режь. Кожа приобрела болезненную бледность и с десяток некрасивых шрамов: тонких, светлых, уже почти затянувшихся по милости Аркадия.

Но вместе с потерянной мягкостью и хрупкостью появилось и другое. Тугие мышцы на руках и ногах, уверенный разворот плеч, рельефный пресс, по которому я задумчиво прохожусь ледяными пальцами и невольно вздрагиваю от резкого контраста температур. Бёдра остались по-прежнему женственными, но и в них теперь чувствуется скрытая сила — та, что годами вколачивал в меня Демон на изнурительных тренировках и та, что закрепилась во мне уже в настоящих сражениях.

Я выпрямляюсь. Задерживаю взгляд на собственных глазах. И вдруг понимаю, что от прежней меня не осталось ни следа. Из светло-серебристых «озерец» исчезла загнанность. Жалость к себе. Печаль, что медленно засасывала меня на самое дно. Вина за то, что «переродилась» во враждебном мире и заняла чужое место. В них отражается только твердость духа, холодное спокойствие, решимость и ни капли сомнения в том, что я могу не справиться с грядущими испытаниями.

Теперь я точно знаю: я способна выдержать многое. Не потому, что стала сильнее всех. Не потому, что не боюсь. А потому, что страх больше не управляет мной. Хотя иногда я машинально тянусь к нему — к этой старой дурной привычке сдаться, позволить кому-то прийти и спасти меня. Но сейчас, глядя на собственное отражение, на ту, кто прошла огранку болью, предательством и кровью, мне больше ненужно уповать на чьё-то спасение. Я и есть та, кто вытащит сама себя из любой передряги.

Тощая. Жилистая. Опасная. И при этом не утратившей своей красоты: не мягкой и наивной, а острой, как лезвие, и оттого притягательной.

Я распускаю свои длинные серебристо-белые волосы, освобождая их из тугой косы. Они тяжёлой волной рассыпаются по спине, скользят по лопаткам и достигают самого копчика.

Беру с трюмо костяной гребень с вырезанным на нём драконом. Его крылья распахнуты так, словно он вот-вот сорвётся в полёт. Медленно провожу зубцами по спутанным прядям: раз, второй…

И замираю.

В отражении за моей спиной появляется фигура.

Высокая. Статная. Неподвижная, как совершенное творение вечной зимы.

У неё такие же серебристо-белые волосы, как у меня. Только убранные в строгую безупречную причёску, из которой не выбивается ни один волосок. Такие же светло-серебристые глаза. Только наполнены совершенно другим: в моих — мимолётная растерянность и настороженность, в её — спокойствие, выкованное годами власти, и непоколебимая твёрдость.

Сходство очевидное.

Королева.

Она медленно, словно левитирующий призрак, приближается ко мне. Серебристое платье сдержанно облегает стройную фигуру и мягко скользит по полу, почти «облизывая» каменные плиты, отчего создаётся жутковатое впечатление, будто она не идёт, а парит над землёй.

Бесшумно. Плавно. Неотвратимо.

В её походке нет спешки. Нет ничего лишнего, ничего суетливого. Лишь королевская стать: выверенная, естественная, такая, будто она родилась с правом повелевать. Величие, что отражается в каждом её движении, в лёгком повороте головы, в едва заметном взмахе ресниц.

Должно быть, у регента действительно много сторонников, раз он сумел подвинуть такую, как она. Или же дело не только в сторонниках. Возможно, её заставили встать в тени собственно трона не силой, не давлением, а обстоятельствами. Или тщательно спланированным ударом в спину, которого она не ожидала. Или… королева сама отступила, преследуя какую-то личную выгоду.

В любом случае, Аэлин не похожа на ту, кто так просто сдаётся. Не похожа на болезненную женщину, какой её рисуют слухи. Или какой она сама себя намеренно выставляет. Не похожа на ту, кто склонится перед кем бы то ни было.

И это всё так… странно. Запутанно. И создаёт беспокойное копошение внутри. Тихий сигнал тревоги, который нашёптывает мне, что остерегаться нужно ни Тиндросса, ни его никчёмного сыночка. А… её.

Королеву, которая умеет выглядеть слабой.

Королеву, которая умеет «покорно» молчать.

Королеву, которая стоит в тени собственного трона и при этом не выглядящую побеждённой.

Я встречаю её взгляд в зеркале. И мне в голову приходит скользкая неприятная мысль: что, если самая опасная фигура на шахматной доске не та, что уверенно делает ходы, а та, что позволяет другим думать, будто они ходят сами?..

Глава 56 СКАЙЛОР

Квартал бедняков встречает меня привычным букетом ароматов: тухлая рыба, прелая солома, стойкий запах мочи и застарелый перегар, которым, кажется, пропитались даже ветхие стены покосившихся домов.

Я глубоко вдыхаю полной грудью. Благодать. Никакого тебе благоухания свежей выпечки, никакой приторной сладости и морозной свежести — только одна честная вонь. Родная. Знакомая до ломоты в когда-то переломанных рёбрах, отшибленных почках и сбитых костяшках. Вонь, что въелась в меня с самых пелёнок: так глубоко, что её не вытравить никаким ядрёным мылом и благовониями.

Мои родители не всегда жили в достатке. Им не раз приходилось начинать с самых низов, а нам, их детям, которых как грязи на этих узких улочках, — голодать, донашивать чужие обноски, подрабатывать с малых лет и подворовывать. Поэтому у меня нет ни гроша в кармане, ни вшивой квартирки, ни Дара[1] от матушки и отцов. Они считают, что каждый муж в нашей семье должен сколотить своё состояние сам, а не ждать, когда ему поднесут его на золотом блюде.

Но, кажется, с их планом вырастить из нас самостоятельных дельцов вышла промашка: только шестеро братьев из шестнадцати и две из четырёх сестёр смогли хоть чего-то добиться. Остальные либо подались в авантюристы, как я, либо ушли в дозор, либо спились, либо гниют в темницах, либо связались с такими же бедняками и продолжают плодить нищету.

И всё же я не серчаю на родителей. Они сделали достаточно: дали мне жизнь, крупицу магии и смекалку, чтобы за неё драться. Остальное — моя забота. В конце концов, не может же мне везти во всём. Не родился калекой, и на том спасибо.

Я переступаю через валяющегося в грязи пьянчугу — похоже, мой давний конкурент по жизненным успехам, — сворачиваю за угол и толкаю деревянную дверь одной неприметной лавки. Вывеска над входом давно выцвела, но разобрать можно: «Снасти от Ирбина».

Внутри, как всегда, пахнет травами и металлом.

Полки ломятся от сетей, крючков, поплавков и прочей дребедени, за которой сюда якобы приходят приличные горожане. А неприличные — сразу проходят в заднюю комнату.

За прилавком — она.

Астара.

Рыжая. Веснушчатая. С хитрой улыбкой до оттопыренных ушей и дерзким огнём в карих глазах.

Сестра.

Та самая, что в детстве научила меня тайком стаскивать дорогие украшения с прилавков да еду с чужих подоконников.

А теперь у неё своё дело: вместе с мужьями — у неё их шесть, если я правильно помню, — они сбывают краденые вещицы, за которые любой богатей или коллекционер удавится. И устраивают тайные встречи для тех, кому есть что скрывать. Высокопоставленные господа, тёмные дельцы и нередко те, кому нужно поговорить без лишних ушей и при этом остаться инкогнито друг перед другом.

У Иглы — так её кличут в преступном мире — это недурно получается. Благодаря отменной изворотливости, до которой мне ещё расти и расти, пытливому уму и редкой магии подавления звуков, она достигла определённых высот и известности в узких кругах. За двенадцать лет её ремесла ни один секрет, прошептанный в этих стенах, не вышел наружу. Поэтому про неё и говорят: сказанное у Иглы уже не распороть.

Так что у моей бойкой старшей сестрёнки всегда есть чему поучиться.

— Вы поглядите-ка, кого к нам занесло! — кричит так, что на дальней окраине королевства слышно.

Выскочив из-за прилавка, сестра со всего размаху врезается в меня. Я только и успеваю раскрыть руки для её стальных объятий, которые каждый раз вызывают у меня стойкое опасение, что мой позвоночник, подобно порванным бусам, сейчас посыплется наружу прямиком через задний проход. Настолько крепкая у неё хватка.

— Когда Сокос сказал, что ты отбыл в Обитель Богов, я уже и не чаяла тебя увидеть. Какоепадланогое существо надоумило тебя туда отправиться? — колошматит меня по груди своими кулаками.

— И я соскучился, — перехватываю её запястья, чтобы ненароком не лишиться парочки рёбер от буйной сестринской любви.

— Ну и? — моментально преображается из взрывной особы в деловую и собранную. Её голос становится тише, но не менее властным, а глаза — цепкими. — Нашёл там чего-нибудь путного?

— Не-а, — прохожу вперёд и спиной наваливаюсь на прилавок. — Одно барахло да скелеты диких драконов. Но…

Я на мгновение отвожу глаза, и это становится моей роковой ошибкой.

— Но? — протягивает она так, будто пытается душу из Жнеца вытянуть. А у них её, между прочим, нет. Но моей сестре плевать на такие нюансы: она не то что любую информацию раздобудет — она мёртвого из могилы поднимет и устроит ему допрос с пристрастием. — Что за «но»? Ты чего так подозрительно замолк? Нашёл там что-то посерьёзнее барахла?

— Да… — чувствую, как на моих щеках яичницу можно жарить. — Встретил кое-кого.

Пауза. Тишина. Чьи-то отборные ругательства, доносящиеся с улицы.

— «Кое-кого» значит… — проговаривает таким тоном, в котором так и слышно: «я тебя раскусила, братец». — И кто она? Колись давай!

— Да ну тебя, — отмахиваюсь, но улыбка сама собой расползается на губах.

— Вы поглядите на него, — недовольно цокает, уперев руки в бока. — И кто же из моего милого братца-драчуна сотворил влюблённую размазню, которая ни «бе», ни «ме» не может сказать?..

Она раздражённо закатывает глаза, но я вижу, как подрагивают уголки её губ.

«Влюблённая размазня», — это определённо точно про меня. Потому что в последнее время у меня то и дело всё валится из рук. И я не могу ни о чём другом думать, кроме неё. Моей любимой кошке. Только пытаюсь сконцентрироваться, как в голове тут же вспыхивает образ: её мягкие сладкие губы, гладкая нежная кожа, бёдра, что обхватывают мои…

— Эй! — сестра щёлкает пальцами прямо у меня перед носом. — Ты куда отлетел?.. Рассказывай давай, кто эта загадочная мадама, от которой твой взгляд плывёт, как лодка по туманным водам? М?

Метафоры — не её конёк. Я единственный в семье, кому достался певческий голос и умение складывать слова в более-менее приличные рифмы.

Я вздыхаю. От Астары всё равно ничего не утаишь. Да и не хочется, если честно. Она всё равно узнает правду. Рано или поздно.

— Наследница.

— Чего?

— Наследница, — повторяю. — Та самая. Лиада из Гнезда Серебряных Драконов.

Сестра отшатывается от меня так, будто я только что признался, что трахнул гоблиншу в подворотне.

— Ты серьёзно? — смотрит на меня озверевшими глазами. — Ты же знаешь, что её клан сделал с нашим? Из-за них мы…

— Я знаю, — перебиваю, пока её не понесло. — Но это сделала не она. Ты же это понимаешь? К тому же, если посмотреть трезво, наш клан сам поднял восстание. За что и поплатился.

Всего из-за пары фраз между нами за секунду вырастает ледяная стена. Астаре нужно время, чтобы принять мой выбор. Если она вообще способна его принять. Она слишком… категоричная. И у нашей семьи слишком крепкая неприязнь к правящей династии. Порой она доходит до абсурда: в любой неудаче моя матушка, отцы и братья с сёстрами первым делом винят не себя, а почему-то королеву.

Меня всегда это удивляло…

— Да ты сам посмотри! — сестра яростно вскидывает руки. — Она — наследница короны. Будущая правительница всех континентов. А ты… Ты, Скайлор, мелкий воришка из трущоб, у которого ни гроша за душой, ни своего угла. Ты правда думаешь, что у этой истории будет счастливый конец?

Я молчу. Потому что она права. По всем пунктам права. И от этого так… больно и мерзко на душе.

— Она найдёт себе какого-нибудь правильного мужа из знатного Гнезда, — продолжает Астара, но голос уже не злой, а усталый. — А тебя, если повезёт, просто выкинут на улицу. А если не повезёт — найдут на окраине города в отдельно упакованных мешках. Заканчивай это, Скай. Пока не поздно.

— Знаю, — киваю с таким задорным видом, будто говорю: «Да ладно? А я сам не догадался, что меня может ждать?». Выученное шутовство, чтобы скрыть, насколько сильно сестра распотрошила мою рану.

Правду говорят: близкие ранят больнее всего.

— Ну и какого ты добровольно суёшь голову в пасть чудовища?

— Потому что с ней я могу быть тем, кто я есть, — пожимаю плечами. — И этого достаточно.

Сестра смотрит на меня долго. Очень долго. Будто мысленно вскрывает мне череп и проверяет его на наличие мозгов. В глазах у неё всё: страх за меня, злость на мою глупость и, готов поклясться, капелька зависти. Потому что когда-то она точно так же умела любить. Пока жизнь не выбила из неё эту дурь.

— Дурак… — выдыхает она. Без злости. Без насмешки. Просто констатация факта.

— Но влюблённый дурак, — криво улыбаюсь.

— Многоликая! Как бы всыпала тебе! — гневно трясёт кулаком. Но тут же смягчается. — Если что — ты знаешь, где находится убежище…

— Вот и ладушки, — хлопаю в ладоши и облегчённо выдыхаю. Разговор вышел так себе…

— Идём. — Астара взмахом руки указывает в узкий проход сбоку от прилавка. — У меня для тебя кое-что есть.

Я послушно следую за ней, ныряя в полумрак задней комнаты. И ещё не догадываюсь, что всего через несколько минут мой воодушевлённый настрой испарится так быстро, будто его и не было вовсе.

Я узнаю важную информацию: имена тех ублюдков, которые тогда сопровождали Лиаду в монастырь, и имя того, кто отдал приказ расправиться с принцессой.

В самом низу свитка с распоряжением «бросить Наследницу в снежных пустошах» стоит печать.

Печать королевы.

[1] Дар Мужа — деньги и имущество, которое родители дарят на совершеннолетие своего сына, обеспечивая его будущее.

Глава 57 ЛИАДА

— Твои волосы… Как же они отрасли, — наконец произносит королева.

Её голос под стать её внешности: такой же красивый, холодный, отточенный. И всё же в нём проступают тёплые нотки, от которых мои плечи сами собой опускаются, теряя напряжение.

— Помню, как в детстве ты тоже часто отращивала длинные волосы, — на губах Аэлин намечается ностальгическая улыбка: лёгкая, чуть печальная. — Но почти каждый раз нянькам приходилось их состригать прямо под корень.

Её прохладные пальцы ложатся поверх моих и осторожно забирают гребень.

Я не сопротивляюсь. Просто смотрю на наше отражение, не в состоянии вымолвить ни слова.

— Потому что они всё время сбивались в колтуны, и в них заводилась всякая живность, — заканчивает она с тихим смешком, вызывающим во мне удивление.

Мне почему-то становится странно оттого, что королева умеет быть… просто женщиной. Матерью, в который до сих пор бьётся живое сердце, полное переживаний, чувств и неподдельных эмоций.

Она считывает моё замешательство и едва заметно пожимает плечами.

— Что? Думала, я забыла, как ты посреди ночи, зарёванная, прибегала в мои покои, чтобы я вычесала тебе вшей? — смотрит на меня глазами, полными весёлых искорок. Но почти сразу этот сияющий взгляд сменяется невыразимой усталостью, которая, кажется, передаётся и мне.

— Я… — начинаю и тут же замолкаю, потому что слова застреваю в горле, точно рыбьи кости.

Королева принимается расчёсывать мои волосы: медленно, ласково, словно распутывает не пряди, а годы молчания и разлуки. Зубья гребня скользят по длинным прядям, и каждое прочёсывание заставляет моё сердце переживает маленькую смерть. Потому что эта материнская забота предназначена не для меня. А для той, кого она ждала все эти годы, молясь богам о её возвращении.

Я не могу рассказать Аэлин правду.

Не могу сказать, что той девочки, которая прибегала к ней по ночам, больше нет. Что она умерла там, в снегах, искалеченная телом и душой. Что её тело теперь принадлежит мне: чужой, пришлой, той, кто так бессовестно крадёт это мгновение, жадно впитывая каждое прикосновение, наполненное нежностью и материнской любовью.

Мне почти стыдно за то, как отчаянно я цепляюсь за это чувство.

Потому что моя настоящая мать, образ которой давно стёрся из моих воспоминаний, относилась ко мне исключительно с пренебрежением или с лютой агрессией. Уже и не помню почему. Наверное, чем-то не угодила ей. Впрочем, теперь это уже неважно. Важно другое: впервые в жизни ко мне прикасаются не из раздражения, не из необходимости, а потому, что хотят позаботиться.

Потому что… любят. Искренне. Безусловно. Так, как умеют любить только матери, даже если они правительницы огромного мира. Даже если всю жизнь вынужденно прятали эту любовь глубоко в своём сердце, за семью печатями, за каменными стенами дворцового этикета.

И я знаю, что её ласка направлена не на меня. Что я получаю её обманом. Поскольку эта женщина думает, что я её дочь. Но… я ничего не могу с собой поделать.

Потому что я впервые обрела то, что у меня никогда не было.

Дом.

Мать.

Любовь.

И пусть это краденое счастье. Пусть завтра я возненавижу себя за эту слабость и сдеру кожу от чувства вины. Но сейчас я хочу быть её дочерью.

Хотя бы на это мгновение, набитое моим притворством. Хотя бы на несколько ударов моего болезненно колотящегося сердца побыть той девочкой, которую любят.

Просто так.

Ни за что.

Просто потому, что она есть.

Я чувствую, как гребень скользит по моим длинным прядям: неторопливо, бережно, так, словно королева боится причинить мне боль даже одним нечаянным движением. И от этой бережности у меня сжимается горло, а пальцы невольно впиваются в край трюмо.

— Знаешь… — тихо начинает Аэлин. — Я много раз представляла, как ты возвращаешься домой. Как я сжимаю тебя в своих объятиях. Как мы опять начинаем спорить по любому пустяку…

Гребень на мгновение замирает в моих волосах.

Глаза королевы находят в зеркале мои. И в них отражается такое отчаяние, что мне становится нечем дышать. На горло, словно металлическую удавку накинули и рывком затянули.

— И каждый раз я боялась, что этого не случится. Что ты не вернёшься. Что я останусь одна в этом проклятом чертоге среди крыс, что только и ждут моей смерти.

Она старается говорить ровно, спокойно, но её голос всё равно предательски дрожит.

— Я здесь, — хриплю, желая хоть как-то утешить Аэлин. Но слова выходят такими жалкими, такими ничтожными перед той бездонной болью, что плещется в её глазах.

Что значит «я здесь» для женщины, которая почти четыре года гадала, жива ли её дочь? Которая каждое утро и каждую ночь молилась о её возвращении? Которая смотрит на меня так, будто я мираж, готовый рассеяться от любого неосторожного движения?

Я и вообразить не могу, что происходило у неё на душе и что происходит сейчас.

— Да, — с ресниц королевы срываются «хрустальные» слёзы. — Ты здесь. — Она мучительно крепко сжимает моё плечо. — Но уже не та, что прежде.

Мои внутренности холодеют.

По позвоночнику проскальзывает липкий ледяной пот.

Ладонь, что до сих пор лежит на краю трюмо, немеет вместе с остальными конечностями.

Неужели она догадалась?..

Глава 58 ЛИАДА

— Время, проведённое вдали от вас, изменило меня… — мой голос звучит надломлено, практически выдавая меня с потрохами: мою панику, мой страх, мою нелепую, эгоистичную надежду на то, чтобы королева оставалась в неведении и продолжала относиться ко мне, как к своей дочери.

— Да, — её губы уродует болезненная усмешка. — Но не «ты».

Я цепенею, пойманной на лжи самозванкой, которую разоблачили в два счёта.

Воздух в комнате становится таким плотным, что я начинаю задыхаться.

Каждое слово королевы — удар плети по моим оголённым нервам.

Я совсем не знала свою предшественницу. Её характер, её повадки, её манеру речи. Ничего. Я даже не удосужилась толком расспросить Кассия о «себе». А ведь он неоднократно намекал мне, что «я» совсем изменилась, как будто стала совершенно другим человеком.

«А раньше бы ты отреагировала иначе…», «Раньше бы ты так не сказала…» — я слышала от него чаще, чем любые другие слова. И каждый раз я отмахивалась, списывала «перемены» на потерю памяти и прожитые ужасы. Те, что вынудили меня закалиться и лишиться частички «себя».

Но мать… мать не обманешь утраченными воспоминаниями. Её сердце в любом случае учует подвох. Как бы я тщательно ни разыгрывала перед ней идеальную, «ту самую» Лиаду. Потому что это дитя — из её плоти и крови. Дитя, которое она воспитывала и растила. Дитя, каждую повадку и реакцию которого она знает наизусть. И она точно не сможет спутать его ни с кем другим.

Я чувствую, как под её болезненной хваткой рассыпается моя поддельная личность.

Фрагмент за фрагментом.

А под ней… абсолютная пустота, среди которой блуждает моя крохотная душа.

И не удивительно: всё это время я только и делала, что жила чужой жизнью. Чувство долга было превыше всего остального. Чего я хочу, с кем я хочу быть, куда желаю отправиться — никого не интересовало. Только одно: «должна».

Должна выжить.

Должна подстроиться, научиться.

Должна стать той, кем меня назначили.

В какой-то момент я и в мщении утратила смысл. Потому что это не было моим истинным желанием. Это были отголоски чувств моей предшественницы, смешанные с моим обострённым чувством справедливости. Чужая боль, ставшая моей. Чужая жизнь, которую я вынуждена тащить на себе.

А под этой ношей — ничего.

Ни желаний. Ни мечт. Ни дома. Ни родных.

Тотальное, мать его, одиночество. И… бессмысленность.

И разве можно меня винить, что я захотела получить хотя бы кроху чужого тепла?

Что окунулась в эту иллюзию жизни, чтобы попросту не сойти с ума и не наложить на себя руки?

— Лиада, — тихо зовёт меня королева, и в этот миг я острее всего чувствую отторжение к этому имени. Оно не принадлежит мне, как и всё, что к нему прилагается. — Посмотри на меня.

Она мягко, но при этом настойчиво разворачивает меня за плечи. Ласково гладит по лбу и щекам своими невероятно бархатистыми ладонями. Приглаживает волосы.

В каждом её жесте нет ни отвращения, ни осуждения, ни ненависти, ни обвинения — только безграничная нежность. Только неиссякаемая любовь матери к своему ребёнку. Невзирая ни на что.

И мне от её нежности хочется провалиться сквозь землю. Раствориться в вечернем мраке. Исчезнуть. Потому что втягиваю королеву в этот обман, в котором она не до конца утратила свою дочь. Заставляю её подыгрывать мне. И позволяю тратить ей свою материнскую ласку на пустую оболочку.

Представить не могу, что она переживает сейчас.

Чувствую себя последней тварью.

— Простите… — с трудом проталкиваю слова сквозь сжатое горло.

Аэлин замирает. Её тонкие пальцы, только что смахнувшие дорожки слёз с моих щёк, останавливаются. А спустя мгновение она делает то, что я совсем не ожидала.

Королева прижимает меня к себе. Крепко. Так крепко, будто я самое дорогое, что у неё есть. И я становлюсь такой беззащитной, такой безоружной, что больше не в силах сдерживать рыдания.

— Тише, — шепчет она мне в волосы и оставляет поцелуй чуть выше виска. — Тише, девочка моя. Тебе, наверное, было так тяжело. Так одиноко. Так горько.

Она утешающе поглаживает меня по голове и лопаткам, и от этого я начинаю рыдать ещё сильнее. В голос, навзрыд, как ребёнок, который, наконец, нашёл материнские объятия после долгой разлуки.

— Боги порой бывают очень суровы, — её голос надламывается. — Они не спрашивают ничьих дозволений. Просто делаю то, что должно. И не задумываются, что это причиняет кому-то боль.

Я чувствую, как плечи Аэлин вздрагивают. Она плачет вместе со мной. Мы плачем вдвоём: две женщины, которые в одночасье потеряли целые миры. Она — дочь. Ту девочку, которую носила под сердцем, которую растила, оберегала, отдавала всю свою материнскую любовь. Я — свою прошлую жизнь. Своё имя. Свою историю. Но при этом, стоя здесь в объятиях, мы обрели нечто новое.

Друг друга.

— Но раз они выбрали тебя, — произносит тихо-тихо, так, чтобы услышала только я, — то, значит, такова их воля. Хотя мне трудно с ней смириться.

Я отстраняюсь. Поднимаю на неё заплаканные глаза. В её взгляде нет ни тени упрёка или гнева. В нём только боль. Только принятие и… понимание.

— Ты должна была покинуть меня ещё в детстве, — королева специально не разделяет «нас», чтобы те, кто, вероятно, нас подслушивает, не поняли, о чём на самом деле идёт речь.

И до меня только сейчас доходит, что она делала это с самого начала. С первой минуты, как переступила порог этой комнаты. Каждое слово, каждое прикосновение — всё было выстроено так, чтобы для чужих глаз и ушей это выглядело как обычное воссоединение матери и дочери после долгого расставания. То есть она с первого взгляда определила, что перед ней не её дочь. Но всё равно не бросила на произвол судьбы. Осталась. Гладила меня по волосам. И плакала вместе со мной.

— Когда жрецы запечатали твою истинную сущность, — королева вновь прижимает меня к себе и гладит по затылку, подавая мне понятный только для нас знак: проверить, что там под волосами. — Боги тогда смилостивились. Но можно ли это назвать милостью, если они вновь отобрали тебя у меня и вернули той, в чьих глазах отражается лишь боль, холод и смерть?

— Я… — пытаюсь что-то сказать, но она лишь качает головой.

— Наверное, можно, — отстраняется, придерживая меня за предплечья. — Ведь они вновь вернули мне тебя. Пусть и сломленную, — в её голосе слышен надрыв, но она быстро подавляет его.

Аэлин берёт мою ладонь и прижимает её ровно туда, где в агонии бьётся её материнское сердце. И проделывает то же самое со своей ладонью, прижав её к области моего.

Я чувствую, как под её рукой бьётся моё сердце: часто, испуганно. Но с каждой пройденной секундой его ритм становится ровнее. А под моей — её. Такое же живое. Такое же… родное.

Два искалеченных сердца. Два сбившихся ритма. Которые постепенно начинают звучать в унисон.

— Я всегда любила тебя, моё прекрасное дитя, — произносит королева, и её брови вновь сходятся на переносице от подступающих слёз. — И всегда буду тебя любить. Какой бы ты ни стала.

Я смотрю на неё и не могу поверить. Не могу поверить в то, что это происходит на самом деле. Что эти слова отчасти предназначены мне. Мне. Чужой. Самозванке. Той, что «украла» тело её дочери.

Или… это очередное моё заблуждение? И она просто таким образом прощается со своим дитя? Использует мою оболочку, как последний мост к той, в ком видитеё смутные очертания?

— Я благословляю тебя, Лиада, — проговаривает твёрдо, одобрительно.

И эти слова — всего этих три слова — действуют на меня оживляюще. С меня словно поднимают бетонную плиту из стыда, вины и отчаяния. И признают право на моё существование. В этом теле. С этим именем. В этой жизни, которую я не выбирала, но которая стала моей по милости богов.

Королева не просит меня быть кем-то другим. Не требует соответствовать образу той, кого больше нет. Она просто принимает. Меня. Такую, какая я есть. Со всей болью. Со всеми шрамами. Со всей пустотой внутри, которая уже начала заполняться Скайлором, Аркадием, Кассием, Моркарисом: нашими приключениями, нашими сражениями, нашими общими моментами, нашими планами. Просто я разглядела это только сейчас.

И это… окрыляет.

Вселяет в меня надежду. И безграничную веру в то, что я действительно нужна и важна. Именно такой, какая я есть.

Именно потому, что я есть.

Глава 59 ЛИАДА

Жар.

Он разливается по моему телу медленно, тягуче, словно кто-то невидимый вливает в мои жилы растопленный мёд. Туманит разум, заволакивает сознание липкой, сладкой дымкой, оставляя тяжёлые размышления где-то далеко, за пределами этого разрастающегося вокруг меня кокона.

Мысли тают, как сахарная вата под струйками горячего сиропа. И оставляют меня в ватной блаженной тишине, в которую я с облегчением погружаюсь.

Я больше не чувствую ни холода, что заставлял ворочаться всю ночь в тщетных попытках согреться. Ни жёсткости перины, что превратила мою спину в поле боевых действий. Остаётся только этот всепроникающий, убаюкивающий жар, от которого расслабляется каждая мышца, а веки становятся неподъёмно тяжёлыми.

И… запах.

Я непроизвольно тяну носом воздух, пытаясь удержать эту ускользающую смесь. В ней нотки храмовых благовоний, приглушённая лаванда, сладость спелых яблок и чистый, морозный воздух горных вершин. Запах, что сопровождал меня на протяжении многих недель и уже стал мне родным.

Тем, без которого я разучилась дышать.

Тем, что накрепко въелся в мою кожу.

Он кружит мне голову. Будоражит рецепторы.

Мне хочется распахнуть глаза и увидеть тех, кому он принадлежит. Посмотреть в их лица. Украсть их взгляды, которыми они постоянно смотрят на меня, даже когда думают, что я этого не замечаю.

Но я не могу совладать со своим телом. Оно слишком тяжёлое, слишком разомлевшее, слишком… непослушное. Ленивое, словно принадлежит уже не мне.

Я чувствую, как моя постель продавливается под чьим-то весом. Как кто-то подсаживается ко мне так близко, что заполняет собой всё моё пространство: своим запахом, своей непостижимой энергетикой. А в следующее мгновение до моей щеки дотрагивается чья-то ледяная ладонь.

Я вздрагиваю: слабо, почти незаметно.

— Тише, — успокаивающе шелестит голос прямо надо мной.

И я узнаю его.

Моркарис.

— Ты так устала, — произносит он, и его гипнотический тембр моментально обволакивает меня, словно густая туманная дымка. — Позволь мне помочь тебе расслабиться.

Он, как всегда учтив. Всегда ждёт моего позволения. И каждый раз меня это обезоруживает.

Он — бог. Ему не нужно спрашивать. Он может просто взять своё. Он может просто заточить меня в своём храме, насильно привязать к себе древними ритуалами и касаться тогда, когда только захочет. В тех местах, где только пожелает. В том темпе, в каком ему заблагорассудится. И я ничего не смогу с этим поделать. Мне останется только подчиниться. Потому что он гораздо могущественнее меня.

Но вместо этого вампир каждый раз оставляет решение за мной. Каждый раз даёт мне выбрать. Каждый раз ждёт, когда я сама скажу «да». Когда сама потянусь к нему. Когда привыкну. Когда перестану бояться: его пугающей и одновременно завораживающей мощи, собственных чувств, которые медленно зарождаются во мне, и нашей связи, что с самого начала кажется мне… чертовски правильной.

Только вот мне страшно признаться в этом. В первую очередь самой себе.

Страшно признаться, что я жажду его ледяных пальцев на своей горячей коже. Что хочу, чтобы он перестал спрашиваться. Чтобы взял меня. Подчинил. Завладел мной. Сломал между нами эту стену, которую я возвела в надежде спрятаться от собственных чувств.

Страшно признаться, что в глубине души я сказала ему «да». Давно. Ещё тогда, в храме, когда почувствовала, что меня тянет к нему не просто как к привлекательному и очень обходительному мужчине, что редкость в этих суровых краях, а как к тому, кто всегда был частью меня. Частью, которую я не искала, но почему-то интуитивно ждала, чтобы, наконец, обрести… необъяснимую в земном понимании целостность.

Но вслух… я ничего из этого не могу произнести.

Не потому, что где-то на задворках моего пробуждающегося от дрёмы сознания меня шокирует это… открытие. И не из-за малодушия перед тем, что как только я признаюсь самой себе в этих странных и таких неправильно-правильных чувствах, то обратного пути не будет.

Нет. Всё до смешного просто: мой язык прилип к нёбу и попросту отказывается шевелиться, превратившись в неподвижное ватное нечто.

Но Моркарису и не нужны слова. У него есть ещё одна поистине пугающе подкупающая черта: он читает меня без слов. По внутреннему трепету. По сбившемуся дыханию. По тому, как каждая клеточка моего тела тянется к нему. Даже когда разум делает вид, что сопротивляется.

Его ледяные пальцы касаются моего лба. Убирают с него прядки. Проходятся по щекам скользящим, почти невесомым прикосновением. Очерчивают подбородок, отчего по моему телу расползаются приятные колючие мурашки. И останавливаются на шее, там, где учащённо пульсирует жилка.

— Жизнь моя, — шепчет он, и эти два слова действуют на меня сильнее любых прикосновений.

Я выдыхаю. Длинно. Прерывисто. Со стыдливой дрожью в губах. Или мне это только кажется?.. И ощущаю, как вместе с дрогнувшим от восторга сердцем просыпаются запоздалые угрызения: «Как ты можешь позволять касаться себя другому мужчине?».

Но эти совестливые мысли быстро тонут. Жадно захлёбываются в этой всепоглощающей неге. В его поглаживаниях, что скользят по ключицам и медленно спускаются ниже, к ложбинке между грудей. В его дыхании, которое я чувствую на своём лице, практически у самых губ.

— Порой мне сложно тебя понять, — произносит вампир. И в его голосе скользит нечто новое. Не власть. Не снисхождение. А… тихая, почти уязвимая растерянность того, кто привык читать души, как открытые книги, и вдруг столкнулся с чем-то, что не поддаётся его божественной проницательности.

Его пальцы дразняще замирают у самого края сорочки. Там, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Там, где каждый миллиметр пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу.

Я не выдерживаю и выгибаюсь ему навстречу, повинуясь этому необъяснимому зову, что Моркарис пробудил во мне. Без слов прошу продолжить его маленькое «исследование». Молю, чтобы он не прекращал ласкать меня своими практически целомудренными прикосновениями.

Но, к сожалению, это происходит только в моих фантазиях. Потому что тело остаётся неподвижным.

— Что ты на самом деле хочешь, Лиада? — шепчет он мне прямо в ухо. И от этого непростительно соблазнительного шёпота моё тело бросает в лихорадку.

Жар охватывает меня целиком, от макушки до пят. И мне начинает казаться, что ещё немного, и я воспламенюсь. Сожгу тут всё к чертям: подушки, простыни. Эту комнату. Этот замок. Всё, что только попадётся под языки этого безумного пламени, что разгорается в самой моей глубине.

Внутри всё сжимается. Пульсирует. Требует.

Требует его.

Его холодных, как морозный поцелуй, касаний. Особенно в тех местах, где кожа горит сильнее всего. Его губ на чувствительной точке за ухом, что сейчас «подпрыгивает» в такт бешеному сердцу. Тяжести его тела: чтобы придавил, подмял, заставил забыть собственное имя.

Требует и… не получает.

А в следующее мгновение я пробуждаюсь.

В одиночестве.

Со сбитым дыханием.

Со сладким, почти болезненным послевкусием сна, который долго не желает отпускать.

И без капли стыда.

Как будто то, что произошло — пусть даже и во сне — правильно.

И это, пожалуй, невыносимее всего. Потому что я теперь не знаю, как смотреть в глаза Скаю.

Глава 60 АРКАДИЙ

Комната, которую мне отвели в королевском чертоге, оказалась на удивление сносной. И, что немаловажно, аккурат под покоями Наследницы.

Это не совпадение. И уж точно не чья-то уловка. А моё умение убеждать и манипулировать чужими слабостями. Теми самыми, что всего за пару золотых поселили меня в этом сыром и затхлом местечке.

Правда, деньги, скорее, послужили своеобразным откупом за чужие самонадеянные ожидания: молоденькая служанка так настойчиво бросала на меня выразительные взгляды, полные томного ожидания, но в итоге осталась проигнорированной мной. Не потому, что она из низшего сословия. Хотя и это сыграло свою роль: меня никогда не привлекали оборванки, тем более те, кто не заботится о своей гигиене. А потому что меня попросту не тянет ни к кому. Ни к кому. Кроме…

Впрочем, я не жалуюсь. Пусть меня и передёргивает от отвращения буквально ко всему, что находится в этих обшарпанных стенах: к сырости, въевшейся в камень, к кислому запаху плесени и к постели, на которой, кажется, кто-то успел испустить дух. Неудивительно: в такой убогой спальне невозможно не умереть. Хотя бы от оскорблённого чувства прекрасного.

Зато у этой комнаты есть одно неоспоримое достоинство: я могу и дальше присматривать за своей «инвестицией» в лице одной белокурой принцессы, не опасаясь, что с ней может что-то случиться.

Не то чтобы я не доверял нашему хмурому стражнику, который «протирает» её дверь сутками напролёт. Но так мне гораздо… спокойнее. А спокойствие — залог хорошей старости, проведённой в здравом уме. И умение подходить к проблеме с холодной головой, а не верхом на импульсивности.

Хотя в последнее время я только и делаю, что уклоняюсь от собственных принципов.

Вмешиваюсь в бой, когда моя изначальная позиция — наблюдать и уходить в тень при первой опасности. Ну и при особо удачных днях — оказывать лекарские услуги. Как привило, за ответные услуги. Денег у меня и так хватает.

Опускаюсь до низкосортных угроз, когда моё настоящее оружие — тонкое убеждение, шантаж и манипуляции.

Смешно. Ещё месяц назад я бы назвал это дурным тоном. Неумением сдерживать свои дикарские порывы. А теперь… сам себя не узнаю. Становлюсь похожим на неотёсанного варвара, лишь бы защитить… Лиаду. Уберечь от малейшей опасности. Отвести от неё осуждающие и высокомерные взоры. Наглухо запечатать рты тем, кто позволяет хоть слово гадости в её сторону.

С каждым днём во мне всё больше растёт неприязнь. Она расползается от органа к органу, точно чёрная плесень в тёмном углу потолка: въедливо, неудержимо, прорастая в самую плоть. Не к себе: на удивление я легко принимаю собственные перемены. А к тем, кто неустанно порочит имя Наследницы. Пачкает своими языками, годными разве что для чистки отхожих мест.

И если мне подвернётся возможность, я с превеликим удовольствием отрублю эти языки и подвешу на главной площади — в назидание другим.

А пока я нанесу точечные удары в их уязвимые места. А после свысока буду наблюдать, как они барахтаются в собственных нечистотах, корчась в муках и моля Наследницу о пощаде.

Я отпиваю вино из кубка. Даю терпкой, застоявшейся кислятине на мгновение задержаться на языке, чтобы прочувствовать всю глубину этого оскорбления — того, что местные называют вином. И тут же с отвращением сплёвываю. После чего несколько минут борюсь со рвотными позывами: настолько мерзким оказывается его послевкусие.

Отставляю кубок подальше, на край стола. Смотреть на него тошно. Как, впрочем, на всё в этом неказистом чертоге. Лучше бы остался в своём особняке, как и планировал. Но раз начал, то пойду до конца. Каких бы испытаний мне этой ни стоило. Ради своей цели. Ради… неё. Той, для кого я тут изгаляюсь и вливаю в себя это гадкое поило, чтобы скоротать наискучнейший вечер в моей жизни.

Наверное, сейчас я как никогда похож на женатого олуха, которому его благоверная запретила выходить дальше порога. Ещё и нахожусь так символично — прямо под ней.

Умеет она… склонить к своим ногам. Причём даже не стараясь. Вытравить в других все дурные привычки, которые не работают на неё. Сделать заложником собственного ускользающего образа.

Раньше я бы давно присмотрел себе какую-нибудь драконицу: привлекательную, с огоньком в глазах, не питающую иллюзий о вечной любви. Начал бы обхаживать её: задарил бы мехами, украшениями, редкими тканями. Не для того, чтобы показаться лучше, чем я есть на самом деле. А потому что мне доставляет удовольствие сам процесс.

Сводил бы её на какое-нибудь захватывающее представление. Устроил бы ей незабываемую ночь, после которой мы расстались бы на рассвете с лёгкими улыбками и без лишних сожалений. Всё красиво. Всё по правилам хорошего тона. Без лишних эмоций и претензий.

А теперь я сижу в прокуренном кресле этой убогой каморки, как верный пёс, которому велели сторожить хозяйские угодья. И смиренно вслушиваюсь в то, как принцесса ворочается в постели. Как постанывает во сне: так сладко, так томно, что тело предательски откликается на эти звуки.

В голове моментально вспыхивает видение того, как Лиада раскинулась на постели. Серебристые волосы разметались по подушке, губы слегка приоткрыты. Одеяло сползло, обнажив линию шеи и ключиц, по которым медленно стекает холодная капелька пота. Грудная клетка тяжело вздымается, а под тонкой сорочкой проступает очертание напряжённых сосков.

Однажды я уже видел принцессу такой. Безмятежно спящей. И даже не подозревающей, что одним таким видом она может довести любого мужчину до исступления.

Тогда я чуть руки себе не отсёк за навязчивое желание дотронуться до неё. А сейчас… я бы с лёгкостью переступил через горло собственной гордости и всех принципов, лишь бы прикоснуться к её бледной коже. К тем мелким шрамам, что испещряют её тело. И которые, если уж быть до конца откровенным, я считал непростительным изъяном. Отметиной искалеченной души. Знаком того, что женщина сломана и уже не годится для лёгкой, красивой игры.

А теперь я не вижу в них ничего зазорного. Ни в шрамах. Ни в искалеченных душах. Теперь я смотрю на неё и думаю: каждый из этих следов — свидетельство того, что она выжила. Что боролась. Что не сдалась, когда мир решил её растоптать. Что сохранила в себе свет, когда её окутывала тьма.

И, Многоликая, как же я хочу к ним прикоснуться!

Но ещё больше мне хочется выплыть из этих ощущений: влечения, за которым следует потеря всего, что я так тщательно выстраивал; щемящей нежности, от которой тянет пробить грудину и вытащить оттуда бьющееся в агонии сердце; неподконтрольного инстинкта оберегать; и проклятой потребности находиться рядом, ловить каждый её взгляд, каждую улыбку.

Я хочу выплыть, потому что тону. Потому что впервые в жизни не понимаю, что мне делать с этими чувствами. Ведь они — пустышка. Болезнь, которая со временем пройдёт.

Так было у моих родителей.

Но, Покинутые[1] … как же она ломает!

[1] Покинутые — души, которые бродят между миром живых и миром мёртвых. Те, кого Многоликая не приняла в свою Колыбель.

Глава 61 АРКАДИЙ

Скрип несмазанных петель режет слух, оповещая о вторжении незваного гостя. Дверь распахивается с громким стуком, от которого едва ли не сыплется штукатурка с потолка. И в комнату врывается мой «дорогой» дядя, как всегда не утруждая себя ни хорошими манерами, ни даже простой вежливостью.

Я тоже не утруждаю себя гостеприимством. Продолжаю сидеть в кресле, как ни в чём не бывало, и наблюдать за танцующим пламенем в камине. Для родного дяди мне не жалко и собственного яда.

— Хорошо устроился? — с притворной заботой интересуется Эрном.

Он степенно подходит ко второму креслу и садится, закинув ногу на ногу. Весь его вид источает мнимое превосходство и показное терпение, словно ему пришлось снизойти до разговора со мной.

Со мной! С тем, кто настойчиво дышит ему в затылок.

Если, конечно, исключить тот факт, что он главный казначей королевства и держит в руках шестьдесят пять процентов всей казны.

Но это дело временное и поправимое: когда вскроется, что бо́льшую часть этих процентов он складывает себе в карман, прикрываясь казёнными отчётами и подставными именами, — тогда свысока он уже будет смотреть только на скальный обрыв, что откроется ему из окна каземата.

Не то чтобы я сам отличаюсь праведной честностью: моё состояние сколотилось не только на продаже угля, торговых сборах и законных сделок. Но между нами есть принципиальная разница: я не обкрадываю тех, кто мне доверил свои сбережения, и не подставляю тех, с кем веду дела. А в довесок — не продвигаю работорговлю, которая по большому счёту строится на продаже плодовитых женщин в знатные дома, где драконица не может выносить и родить самостоятельно.

И это лишь малая часть, на чём строится его несметное богатство.

Да, меня можно назвать беспринципным и двуличным. Но никогда — алчным и гнусным, опустившимся до такой грязи, от которой не то что до конца жизни не отмыться — из неё больше не выкарабкаться.

Никогда.

— Вполне, — наконец отвечаю я. И принимаю расслабленную позу.

Если дядя думает, что имеет на меня хоть какое-то влияние, то он глубоко — беспросветно глубоко — заблуждается. Стоит ему только встать у меня на пути — и это станет его последней роковой ошибкой. Я уничтожу его вместе со всем, что он так тщательно выстраивал десятилетиями. И никакие родственные узы меня не остановят. Даже если после этого меня возненавидит половина клана.

Да, порой приходится быть последней сволочью, чтобы защитить то, что дорого. Но такова цена. И я готов её заплатить.

Эрном снисходительно хмыкает, дёргая тонкой губой. Перекидывает ногу на ногу и наклоняется в мою сторону, сокращая между нами расстояние настолько, что до меня долетает его дыхание с привкусом того паршивого вина, от которого у меня снова возникает острый приступ тошноты. Теперь понятно, почему его подают: судя по всему, это любимый напиток регента. А то, что любит регент, неизменно выбирает и мой «многоуважаемый» дядюшка.

Слышал, у них… довольно специфические отношения.

— Ты всегда был самонадеянным, Аркадий, — щурит свои серо-голубые глаза. — Прямо как твоя почившая матушка, — строит сочувственное выражение, насквозь пропитанное издёвкой.

Что-то внутри меня резко лопается. Не от боли — от той тяжести, с которой я живу годами.

Он мог бы говорить обо мне что угодно. Мог бы угрожать, давить, шантажировать. В конце концов, он же именно за этим сюда пришел. Но мать… Он не смеет её упоминать. Только не своим грязным языком — это всё равно что осквернить её память.

Я за такое не прощаю.

Пальцы сжимают подлокотник кресла. Я чувствую, как дерево трещит под напором. Ещё немного — и под моей ладонью вместо этого отполированного куска деревяшки окажется голова Эрнома.

Мне приходится приложить все усилия, чтобы сдержать этот отчаянный животный порыв. Я не доставлю дяде удовольствие лицезреть, насколько метко выстрелили его слова. Насколько точно они попали в рану, которая не зажила даже спустя двадцать лет — с того дня, когда она…

А теперь из неё сочится накопившийся гной.

— Моя мать хотя бы прожила с достоинством, — говорю ровно, глядя ему прямо в глаза.

— С достоинством! — издаёт глумливый смешок эта падаль. — И с достоинством скинулась с обрыва! — он машет руками, изображая падение, словно смерть моей матери для него — не больше чем забава.

Видят боги, я хотел, чтобы его судили по букве закона — всё по чести, лишь бы Лиада осталась довольна. Но теперь… он хлебнёт сполна. За всё.

— Зато она не подставляла свои «задние угодья», чтобы получить место в Совете, — растягиваю губы в торжествующей ухмылке. — Как думаешь, какое нынче наказание за мужеложество? Петля? Чан с раскалённым маслом? Или, подожди… — вскакиваю и с тем же мерзким самодовольным выражением изображаю то, как лезвие гильотины срывается вниз и со свистом опускается на шею приговорённого. — Обезглавливание?.. В любом случае, зрелище, наверное, впечатляющее.

Я смотрю на побледневшего дядю таким взглядом, будто уже сочувствую его участи. Не хватает только мужской скупой слезы. А так — отыгрыш идеальный.

— Ты не посмеешь! — шипит дядя. И я со злорадным удовлетворением наблюдаю за тем, как его маска трескается, выставляя напоказ всю его трусливую злобу и панический страх.

— Не посмею? — я наклоняюсь к нему, наслаждаясь тем, как он отшатывается. — Я больше не тот мелкий мальчишка, которым ты помыкал всё это время. И сейчас я, ох как, много чего посмею.

Эрном сглатывает. Переводит испуганный взгляд на мою окровавленную ладонь, затем на рассыпавшиеся щепки. И, кажется, только сейчас понимает, что перед ним не тот послушный племянник, которого можно запугать или шантажировать.

— Ты пожалеешь, Аркадий! — от переполняющей его ярости дядя покрывается уродливыми красными пятнами. Не хватает только дыма из ушей — Не только за то, что посмел угрожать мне и копать под меня, сучий ты детёныш. Но и потому что спутался с отродьем, которое нагло мнит себя наследницей.

Он возвращает своему алеющему лицу привычное выражение. Прочищает горло. Медленно встаёт с кресла. И делает несколько пружинистых шагов к двери, на ходу поправляя камзол.

— Но я дам тебе последний шанс, — произносит сквозь сжатые зубы, не оборачиваясь. Если ты примкнёшь к нам, то, так уж и быть, я закрою глаза на твою оплошность. Хорошенько подумай над моим предложением, племянничек. Иначе лишишься не только всего, что у тебя есть, но и места в клане.

— Надо же! — презрительно фыркаю. — Ты придумал что-то новенькое: теперь угрожаешь мне изгнанием из клана. — Я театрально хлопаю в ладоши. — На глазах растёшь, выблядок Норбуса[1] .

Эрном ничего не отвечает на мой выпад и спешно покидает комнату, которая успела впитать все его запахи: едкий пот, страх, чёрную злобу и «благоухание» орочей дрисни, которую здесь с гордостью преподносят под видом благородного вина.

Я остаюсь один. Но ненадолго.

Злость во мне ещё не успевает схлынуть, как до меня доносится настойчивый стук в дверь.

Надо же… Хоть кто-то в этом прокля́том замке соблюдает манеры!

[1] Норбус — бог насмешек, злых козней и злословия.

Глава 62 КАССИЙ

— Свидетелей больше нет, — произносит Аркадий.

Его голос лишён всяких эмоций, а взгляд становится холодным, отстранённым, как у наёмного убийцы, который продумывает план по устранению следующей цели. Или… целей.

Мне доводилось видеть этот взгляд в одном бою. И тогда не повезло не только разбойникам, решившим выкрасть принцессу. Но и нам: его магия едва не сделала из нас со Скаем решето.

Я замираю с клинком в руке. Ткань, которой только что протирал лезвие, застывает между пальцев, впитывая остатки масла. Серебристая сталь отражает пляшущее пламя свечей, и на миг мне чудится, что лезвие покрывается кровью: густой и ещё тёплой.

Смаргиваю наваждение.

В последние недели это стало происходить со мной всё чаще: под ногами вдруг разливаются реки крови, над головой вместо птиц свистят стрелы и огненные снаряды, из-под половиц доносятся душераздирающие крики умирающих, мёртвые выбираются из могил и гремят своими костями, ветер воет, точно разъярённый зверь, отдалённо напоминая рёв крылатого дракона.

Такие галлюцинации посещали меня и раньше. Но крайне редко: лишь в моменты сильных эмоциональных выплесков. И после этого… они с пугающей точностью сбывались.

Это моё проклятие. Оно пришло ко мне не с рождением, не с кровью предков. Оно впилось в меня в день, когда я должен был умереть в той битве, но почему-то остался жив. Когда смотрел в глаза умирающим и видел в них своё отражение. Когда понял, что не смог защитить тех, кто поверил в меня, избрал своим командиром и пошёл за мной в бой против дикарей.

С тех пор видения не отпускают. Они травят душу. Заставляют медленно сходить с ума.

И самое невыносимое — это не то, что я не могу никому о них рассказать: язык не поворачивается признаться в собственном безумии. А то, что они усиливаются в присутствии Лиады.

Причина не только в том, что меня переполняют чувства к ней: восхищение, гордость, уважение, привязанность и решимость прислуживать. Но и в том, что её буквально преследует смерть. Куда бы она ни пошла — её везде поджидают враги с алчущими крови клинками. Куда бы она ни ступила — там обязательно лежат чьи-то кости. А вокруг неё мне мерещатся чьи-то жуткие тени со смазанными силуэтами и тянущимися во все стороны костлявыми руками.

Такое впечатление, что это нечто, прицепившееся к ней, нарочно притягивает беды. Потому что питается ими. Высасывает чужие жизни до капли. И защищает принцессу, как свою носительницу.

Иначе откуда в ней эта сила? Прежняя Лиада никогда не обладала магией. Даже той, что передаётся в её клане от матери к дочери.

— Всех? — подаёт голос Скайлор, и все мои размышления разом сворачиваются.

Наш самопровозглашённый лазутчик сидит на подоконнике, прислонившись спиной к затянутому инеем стеклу. Одна его нога болтается, ритмично ударяя пяткой в стену. Ещё один удар — и потрескавшаяся штукатурка точно отвалится.

— Всех, кто согласился выступить перед Советом, — дёргает щекой Аркадий, и в этом мимолётном, едва уловимом жесте кроется всё его недовольство и нервозность. — Трое слуг, две послушницы, старый жрец и жрица. Их нашли сегодня на рассвете… Работа выполнена безупречно.

Я опускаю меч в ножны. Металл тихо лязгает, и этот звук звучит угрожающе в сгустившейся тишине.

— Тиндросс… — мой голос звучит слишком ровно и слишком спокойно для того, что творится внутри.

— Или кто-то хочет, чтобы мы так думали. — Скай ловко, по-кошачьи спрыгивает с подоконника и подходит к графину с водой. — Не будем забывать о приказе с печатью королевы.

— Уверен, что её подставили, — произношу без тени сомнения.

— А вдруг нет?

Медный поворачивается ко мне, и в его глазах нет той привычной юношеской придури. Только холодная, неподдельная серьёзность зрелого мужчины, который привык смотреть правде в лицо, какой бы горькой она ни была.

— Вдруг это она — та тень, с которой мы безуспешно сражаемся? А регент и его нагулянный сынок, которого, к слову, почему-то не кличут бастардом, — всего лишь пешки в её коварной игре?

Я молчу. Потому что мне нечего сказать. Потому что эта мысль уже посещала меня. Но каждый раз я отгонял её, как назойливую муху.

Я по-прежнему не могу поверить, что королева, которая так горевала по своей дочери, которая отправила меня на её поиски и с таким теплом её встретила, выплакав все глаза, может оказаться предательницей.

Но печать на том клочке бумаги… Её невозможно подделать. Об этом знают все. Слишком сложное магическое плетение, которое может накладывать только его носитель.

— Королева не могла… — у меня нет аргументов, кроме внутренней чуйки.

— Я предлагаю не отметать подозрения, — вмешивается золотой. — В этом вшивом замке никому нельзя доверять. Иначе мы можем упустить того, кто действительно стоит за всем этим.

Скайлор наливает себе воды, но не пьёт. Стоит, сжимая кружку так, что того и гляди она треснет.

— Мне плевать, кто это сделал, — глухо произносит он. — Найду и сверну шею. А пока… — медный ставит кружку на стол и поворачивается к нам. — Что будем делать… уже с сегодняшней «экзекуцией»?

— Лиада знает, что свидетелей устранили? — спрашиваю я, хотя ответ и так очевиден.

— Нет, — Аркадий дёргает плечом, будто сбрасывает тяжесть нашего общего провала. — У неё и так хватает забот. А у нас есть ещё время, чтобы всё исправить.

— И как мы будем это исправлять? — шёпотом возмущается Скай. — Если Совет узнает… Они нарекут её предательницей. Той, кто оставила своё — пусть и будущее — королевство ради личных нужд!

— Не будем впадать в панику раньше времени, — на корню гашу его закипание. — Какие есть варианты?

— Предлагаю по-тихому устранить всех советников, — предлагает медный. У него такой вид, что я не понимаю: он сейчас пошутил или сказал это всерьёз? — Не всех, разумеется. Только сторонников Тиндросса. Сколько их там? Четыре, кажется. Вот. Каждому по одному.

Мы с Аркадием настороженно переглядываемся. Оба не раз видели, на что способен этот с виду миловидный и безобидный юноша. И если уж ему что-то взбрело в голову — пиши пропало.

— А ещё трое, не определившиеся со стороной, — пресекает его фантазии золотой. — И у каждого из них по сотне солдат и приспешников на каждом углу. Если мы их тронем… нам этого не пережить.

Скай раздражённо скалится, но не спорит. Только нервно барабанит пальцами по столу.

— Тогда нам нужно действовать иначе, — тихо проговариваю я.

— Радикально. — Взгляд Аркадия становится жёстким и ледяным, таким, когда политик идёт на крайние меры ради удержания власти.

Я понимаю, что мне не понравится то, что он сейчас скажет. И нутро меня не подводит:

— План такой…

Глава 63 ЛИАДА

— Ты выглядишь великолепно, — удовлетворённо произносит Аркадий.

Я провожу ладонями по тёмно-синей ткани, напоминающей усыпанное звёздами небо. Тяжёлый шёлк с тончайшими металлическими цепями приятно холодит кожу и немного успокаивает нервы. Цепи переливаются в рассветных лучах, отбрасывая на стены крошечных серебряных змеек.

Изящная клетка, в которую я сама себя заключила.

Принц тоже при полном параде. Тёмно-синий камзол, расшитый золотыми нитями, туго обтягивает его широкие плечи, а высокий воротник подчёркивает точёную линию челюсти.

Мы оба выглядим так, будто идём не на допрос с пристрастием, а на праздник, где мы — главные лица.

— Благодарю, — говорю от чистого сердца. Но это относится не только к его комплименту. Эта признательность за всё. За то, что он здесь. За то, что выбрал мою сторону. И за то, что он делает для меня гораздо больше, чем мы изначально оговаривали.

Даже это ослепительное платье — жест его доброй воли, за который он не попросит платы. Как и за восемь шкатулок с украшениями, часть которых вплетена в мою причёску. Как и за те мази, которыми он бережно обрабатывал мои раны. Как и за то, что он поселился этажом ниже, дабы я чувствовала себя в безопасности.

И это… сбивает с толку. Мы оба знаем: он ничего не делает просто так. В его мире за всё приходится платить. Даже за мелочи. И всё же…

Аркадий качает головой, мол, пустяки. И не выставляет никаких дополнительных счетов или условий.

Для него это, может, ничего и не значит, а для меня — слишком многое, чтобы остаться спокойной. И не только потому, что я думаю о будущей плате за столь щедрые дары. А потому, что это выходит за рамки партнёрских отношений. Туда, где он — мужчина, который ухаживает за понравившейся женщиной, а я — та самая женщина, которая слишком легко согласилась на эти ухаживания.

Согласилась, сама того не заметив. Просто приняла. Как должное. Как будто иначе и быть не могло.

И даже не подумала о том, что его привлекает больше: перспективы, которые откроются рядом со мной или… я сама. А он, в свою очередь, не спешит ничего прояснять.

Мы как будто танцуем на тонком льду, где каждый шаг может обернуться против нас. Он ведёт уверенно, плавно, будто заранее знает, куда ступить. А я следую за ним, стараясь не отступать и не терять его из виду, потому что вокруг нас кружит обильный снегопад недосказанности.

— Ты готова? — спрашивает Принц, останавливаясь за моей спиной.

Его запах заполняет мои лёгкие и, как всегда, действует успокаивающе.

— Должна быть, — отвожу плечи назад так, словно пытаюсь стряхнуть с себя нервозность от предстоящей встречи с гиенами. — Другого выбора всё равно нет.

— Помни, — смотрит прямо в глаза, твёрдо и уверенно, — ты — наследница. И никто не смеет усомниться в этом. А если они попытаются тебя сломить…

Он подходит ко мне почти вплотную, отчего его горячее дыхание разгоняет табун мурашек по моему оголённому позвоночнику. А жар его тела обволакивает меня, как вязкий кисель.

— Сломай их первыми, — шепчет он, и в его голосе проскальзывает что-то хищное, опасное. — Я позабочусь, чтобы у тебя для этого были все инструменты.

И я не на секунду не сомневаюсь, что он сдержит это обещание.

Я поворачиваюсь к Принцу. Его небесные глаза сегодня темнее обычного. Почти грозовые, налитые той самой тяжестью, что бывает перед бурей.

И всё же несколько светлых лучей прорезают этот мрак. Делятся со мной теплом. Вселяют решимость, что всё сложится как надо. А если нет — то «как не надо» будет и для них.

Поначалу мне казалось, что Аркадий — двуличный змей, который умеет искусно обольщать свою жертву. И когда та полностью отдаётся его власти — он вонзает в неё свои ядовитые клыки.

Я думала, что, узнав его поближе, поменяю о нём своё предвзятое мнение. Но чем ближе подпускаю его к себе, тем больше убеждаюсь: он действительно змей. Жестокий, опасный, влиятельный. Змей, который умудряется так бережно обвивать, что невольно начинаешь верить: он просто пытается согреть, а не переломать кости, чтобы с лёгкостью проглотить.

И в этом его главное коварство. Он не нападает открыто. Не угрожает. Не требует. Он просто… заботится и оберегает. Просто оказывается рядом в самый нужный момент. Просто делает всё, чтобы у меня не осталось причин ему отказать. А я, глупая, каждый раз ведусь на это.

И я не знаю, чего мне хочется больше: бежать или… позволить ему отравить себя и проглотить.

А может, я уже отравлена им?

Может, этот холодный, расчётливый взгляд, что с такой покровительственной нежностью следит за каждым моим движением, уже давно проник под кожу, смешался с кровью и пустил корни где-то глубоко в груди, откуда их уже не вырвать?

Может, то, как он произносит моё имя — с той особой интонацией, от которой мои умирающие бабочки вновь оживают, — и есть тот самый яд, что медленно и верно лишает меня воли к сопротивлению?

Я так… запуталась.

Мы, сами того не замечая, подходим ближе друг к другу. Словно нашими телами завладела чужая воля.

Наше дыхание смешивается: моё — рваное, его — тяжёлое.

Взгляды утопают друг в друге: мой — настороженный и любопытный, его — тёмный и давящий. Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь в ушах глухим, настойчивым стуком.

Границы между нами стираются, плавятся, исчезают в этом тягучем, звенящем напряжении.

Мы тянемся друг к другу. Не как влюблённые, а как соперники: недоверчиво, с сомнением, сами не до конца понимая, что делаем и зачем. Будто каждый из нас хочет проверить границы другого. Поиграть на нервах. Из любопытства. И тщеславия.

Ещё одно движение — и мы сделаем нечто непоправимое. То, после чего обратного пути уже не будет. И мы увязнем друг в друге.

Но так ли это необходимо?

У меня и так всё сложно: Скайлор, Моркарис, Армон, о котором я всё реже вспоминаю. А теперь ещё и Аркадий… И Кассий, от которого у меня внутри всё трепещет.

Разве я настолько отчаялась, что готова бросаться на шею к любому, кто проявит ко мне хоть кроху тепла?

Я задерживаю дыхание. Принц — тоже. Мы замираем на той самой черте, которую оба боимся переступить.

Его взгляд скользит по моим губам. И в этом взгляде читается немой вопрос, на который я не могу дать однозначного ответа. Действительно ли я этого хочу?

Мы резко отшатываемся друг от друга, словно магниты, внезапно потерявшие притяжение.

Не потому, что разум взял верх. А потому что в комнату врывается тайфун по имени Скай.

Глава 64 ЛИАДА

Коридор, по которому мы ступаем в полном молчании, кажется бесконечным. Стены, возведённые из грубого камня и тяжёлых деревянных балок, как будто сужаются с каждым шагом, отчего дышать становится нечем. Воздух спрессовывается в лёгких вязким, удушливым комом с привкусом сырости и плесени. Тревожные мысли выплясывают в голове, как черти в разгар гулянья.

Если бы мне нечего было скрывать, то я шла бы на заседание без страха. Сейчас же я иду практически вслепую, полагаясь только на собственную удачу и везение моих союзников. На то, что подкупленные свидетели не растеряют смелости перед Советом Одиннадцати, регентом и королевой. На то, что «дознаватели» не станут копать слишком глубоко. На то, что Тиндросс не заготовил очередную ловушку. И на то… что Аэлин действительно на моей стороне, а не разыгрывает умелый спектакль.

Но страх — это меньшее, что меня сейчас волнует. Неуверенность — вот что выбивает из колеи. Холодная, липкая неуверенность, похожая на копошение мелких плотоядных насекомых в районе солнечного сплетения. Потому что я не знаю, кто из советников на моей стороне. Не знаю, какие козыри припрятаны в рукавах моих врагов. Не знаю, достаточно ли прочна та ниточка, за которую я держусь. И худшее из всего — не знаю, стоит ли мне идти в выбранном направлении: к трону.

Конечно, я могла бы обратиться к Моркарису. За свою плату, разумеется. Он бы в одно мгновение расправился со всеми, кто стоит на моём пути.

Но тогда это была бы не моя победа. И весь смысл того, через что я прошла, просто исчез бы.

Если корона достанется мне только потому, что на моей стороне сыграет бог, то чем я буду отличаться от того же Акселя, которому преподносят всё на блюдечке с позолоченной каёмочкой?

К тому же какой невестой я буду Хранителю Проклятий, если присяду на всё готовенькое?

Нет. Я хочу знать, что справилась сама. Что выстояла. Что смогла. Что надела корону по праву. Не благодаря древней силе, не по чьей-то протекции, а сама. Иначе какой во всём этом смысл?

Поэтому остаётся только идти. С гордо поднятой головой. Натянув на лицо маску полного спокойствия. И надеяться, что за дверью меня ждёт не приговор, а шанс.

Шанс доказать, что я способна на большее, чем просто выживать. Что способна нести ответственность за ту жизнь, которая мне досталась по воле случая.

— Кошка, — вполголоса произносит Скайлор и ненадолго переплетает наши пальцы. Его ладонь горячая, чуть влажная от волнения — это единственное, что выдаёт его состояние. В остальном он всё тот же взбалмошный весельчак: нарочито расслабленный, с лёгкой усмешкой на губах и озорным огнём в ореховых глазах, который, кажется, не способны погасить даже самые лютые бури.

Но кое-что всё-таки не укрывается от меня.

— Ты дрожишь, — замечаю я, бросая на него обеспокоенный взгляд.

— Это от нетерпения, — отмахивается он, но я улавливаю, как этот лис отводит глаза в сторону: он всегда так делает, когда пытается уйти от ответа. — Жду не дождусь, когда смогу вытащить тебя из этого гадюшника и сводить… в одно интересное место. Надеюсь, тебе понравится.

— Скай…

— Милая… — прерывает он меня на полуслове.

И от этого его ласкового прозвища меня на несколько мгновений выбивает из напряжённой реальности, полной тревог и ожиданий, унося в ту, где хочется растечься перед любимым бесом лужицей.

— Я знаю… — он вдруг останавливается и, положив руки мне на талию, привлекает к себе, — Я знаю, что ты справишься. Ты моя дикая, бесстрашная кошка. Ты им печёнки голыми руками вырвешь, — издаёт короткий смешок мне прямо в губы, заставляя кожу покрыться мурашками.

От него пахнет спелыми яблоками — теми самыми, от которых у меня кружится голова, а мысли путаются, как нитки, небрежно сложенные в лукошко.

Его пальцы сжимают мою талию чуть сильнее, и я чувствую, как его взбалмошная магия ластится ко мне, желая повторить тот трюк с платьем. Моё тело моментально реагирует на это сладостным, почти болезненным возбуждением, от которого сводит низ живота, а в груди разливается жар.

— Но я всё равно переживаю, — проводит своими обветренными губами по моим, слегка царапая нежную кожу. — Если они тебя обидят… — его голос становится низким, с еле слышными рычащими нотками, а в глазах разливается тот самый опасный огонь, который мне неоднократно доводилось видеть в битвах. — То я спалю этот проклятый замок вместе с ними.

Я задерживаю дыхание. Смотрю на него — на этого взбалмошного, взрывного, невыносимого мужчину, — и понимаю, что с каждой минутой, проведённой рядом с ним, влюбляюсь в него всё сильнее.

Всего за какие-то пару фраз он выжег во мне все сомнения.

Если Скайлор рядом со мной — если они все рядом со мной — то я обязательно справлюсь.

Нет.

Мы справимся.

Наконец, он обрушивается на мои губы: резко, жадно, будто пытается вложить в этот поцелуй всё то, что не может сказать словами. Что я — самое дорогое, что у него есть. Что он боится потерять меня. Что не переживёт, если со мной что-то случится. Что любит меня до отчаянного безумия.

Я отвечаю ему со всей страстностью, на которую только способна. Запускаю пальцы в его волосы, притягиваю ближе, сплетаюсь языками и позволяю себе ненадолго забыть о том, куда мы идём и зачем.

Мысли гаснут. Тревога отступает. И я позволяю остаткам страха и неуверенности тихо истлеть.

Воздух вокруг нас становится раскалённым. Магия Ская пульсирует, переплетаясь с моей, и на мгновение я перестаю различать, где заканчиваюсь я, а где начинается он.

Мы словно становимся единым целым. Неделимым. С одними и теми же чувствами на двоих. С одними и теми же взглядами, стремлениями и… желаниями.

Нам бы окончательно сорвало голову, если бы не одно «но».

Всё это время рядом с нами шёл Аркадий.

Я чувствую, как он сверлит меня взглядом в затылок.

Он не вмешивается, не издаёт своего излюбленного тактичного кашля. Просто стоит и… смотрит.

Скайлор не обращает на него внимание. Или делает вид, что не обращает. Но его пальцы на моей талии сжимаются сильнее, будто он хочет оставить на мне след: знак, метку, напоминание о том, кому я принадлежу в эти сладостные минуты, полные моего внутреннего трепета.

А я… даже не знаю, что чувствовать. Стыд? Смущение? Вину? Вызов? Или просто усталость от того, что между нами всё настолько запутано?

Мы отстраняемся. Бес прижимается своим лбом к моему. Тяжело дышит.

Я чувствую, как он пытается взять себя в руки: дрожит, злится, хочет ещё, но останавливает себя. Потому что знает: сейчас не время и не место.

Я медленно открываю глаза и, прежде чем отстраниться окончательно, встречаюсь взглядом с Принцем.

Его лицо непроницаемо. Ни тени эмоции. Лишь едва заметное напряжение в челюсти выдаёт, что он не так спокоен, как хочет казаться. В его грозовых глазах нет ни осуждения, ни злости, ни ревности. Только тихая, глубокая и болезненная пустота, в которой скрыто слишком многое.

И в этой пустоте я выхватываю то, что Аркадий, наверное, никогда не произнесёт вслух: он хочет меня. Хочет так же целовать. Сжимать в своих объятиях. Шептать на ухо какие-нибудь милые глупости.

Но он не Скай. Он не умеет брать вот так: напролом, сломя голову, в один миг отказавшись от своих принципов. Он не позволит себе слабости, если она может обернуться против его контроля. Он лучше подавит это желание, загонит глубже, чем позволит ему вырваться наружу.

А, может, это всё мои домыслы и поехавшие фантазии, в которых каждый встречный мужчина непременно в меня влюбляется.

В конце концов, Принц не раз напоминал: я для него — всего лишь инвестиция в будущее.

Обидно ли мне? Определённо нет. Я ведь тоже использую его как инструмент. Всё взаимно. И по обоюдному согласию. Хотя… внутри что-то неприятно скребётся.

Кассий встречает нас у дверей в зал Совета.

В своих стальных доспехах он выглядит непоколебимым. Нерушимым, как скала, о которую разбиваются бушующие волны.

Один лишь его вид вселяет в меня ощущение полной безопасности.

— Принцесса, — почтительно склоняет он голову.

— Кассий.

Мы молчаливо смотрим друг на друга несколько секунд. Синхронно улыбаемся: не понимаю, как у нас так получается. Словно мы и вправду знакомы уже тысячу лет.

Рыцарь не похож на других. Он не пытается меня завоевать или очаровать. Не строит вокруг меня коварных планов и не смотрит голодными глазами. Он просто делает то, что у него получается лучше всего — защищает от любой опасности.

Верный. Надёжный. Тот, кто всегда прикроет спину, даже если сам будет истекать кровью.

Мне уже довелось убедиться в этом на собственном опыте.

Пугает только одно: эта безоговорочная преданность принадлежит не мне, а той, кого больше нет.

Что каждый его взгляд, наполненный теплом, — не для меня. Каждая его редкая улыбка — не мне. Каждый раз, когда он заслоняет меня от чужого враждебного взгляда или клинка, — не ради меня.

И я боюсь однажды услышать на это правдивый ответ.

Но сейчас, когда мы улыбаемся друг другу без всякой на то причины, мне хочется верить, что он видит меня. Настоящую. Ту, которая сейчас стоит перед ним. А не ту, кого он, сам того не ведая, потерял.

— Я буду здесь, — произносит он, сжимая рукоять меча. — Если что-то пойдёт не так…

— Всё будет в порядке, — успокаиваю скорее их, чем себя. Хотела бы я сказать, что отправляюсь не в тыл врага. Но это не так.

— Мой план с побегом всё ещё в силе, — в шутливой манере добавляет Скай и крепко целует меня в щёку.

— Ничего не бойтесь, — заверяет меня Касс. И при этом смотрит на нас с рыжиком так, будто мы только что задели его гордость.

В его синих глазах смесь недовольства, ревности и какого-то странного недоумения. Он словно не понимает, как можно целоваться в такой ситуации, когда моя дальнейшая судьба буквально висит на волоске. Словно наша нежность на фоне нависших проблем выглядит для него почти кощунством.

Но Рыцарь ничего не говорит. Лишь отводит взгляд с тенью печали и распахивает передо мной двери.

Тяжёлые створки расходятся с протяжным, замогильным стоном. За ними — полумрак. И четырнадцать пар глаз, устремлённых прямо на меня.

Глава 65 ЛИАДА

Мои шаги раздаются эхом под высоким стрельчатым сводом. Каждый раз, когда тонкий каблук ударяет о грубый тёмно-серый камень, чувства, терзающие меня изнутри, отслаиваются, как старая кожа.

Страх, волнение, неуверенность остаются позади, стоит мне только посмотреть в лица присутствующих.

Я вдруг понимаю, что передо мной сидят обыкновенные «люди». Пусть и наделённые властью. Но у каждого из них есть свои изъяны. И нет того, что есть у меня.

Они не стояли на краю бездонной пропасти и не смотрели в чернильные глаза Многоликой.

Не теряли всё, что им дорого, и не проходили свой путь заново с пустыми руками, разбитым сердцем и полным отсутствием веры в себя.

Они просто горделиво сидят в своих высоких резных креслах и вершат судьбы тех, кто слабее их. А я выжила в таких условиях, от которых они сломались бы уже в первую неделю.

И последнее — однажды им придётся склониться передо мной. Потому что во мне течёт кровь Наследницы — той, кого призвала сама Танцующая Погибель.

Я останавливаюсь перед массивным полукруглым столом, за которым расположились мои «дознаватели», прямо на высеченного в камне дракона, что тщетно пытается ухватиться пастью за собственный хвост.

Символично.

Советники разглядывают меня с ног до головы: кто с брезгливостью, кто с любопытством, кто с высокомерием. Их взгляды «ползут» по мне, как трупные черви, неторопливо выбирая, во что вцепиться в первую очередь. Я чувствую их почти физически — липкие, холодные, скользкие. Они оставляют на коже невидимую слизь, от которой хочется передёрнуть плечами. Но я не позволяю себе этой слабости.

Однако не от всех взглядов мне хочется немедленно помыться. Находятся и те, кто по достоинству оценивает мой образ. Селена из Гнезда Медных Драконов — смотрительница города и по совместительству фаворитка регента — позволяет себе одобрительную улыбку, в которой я нахожу неожиданное сходство со Скаем. Показалось? И Эллиан из Гнезда Золотых Драконов — советник по торговым связям — в его лукавых светло-золотистых глазах отражается… неприкрытое восхищение.

— Лиада из клана Серебряного Крыла, — голос Тиндросса разбивает тишину, приводя затянувшийся процесс в разглядывание меня в движение. — Мы приветствуем тебя на сегодняшнем собрании.

«Словесной порке», — если быть точнее. Но, разумеется, я не стремлюсь поправить регента. Как и не обращаю внимание на то, что он поприветствовал меня не как Наследницу, а как обвиняемую — ту, чью судьбу определили задолго до моего появления.

Впрочем, ожидаемо.

Следующие полчаса превращаются в настоящую пытку. Меня штурмуют вопросами: где была, что делала, чему обучалась, как звали моих наставников и какой важной мудрости они меня научили.

Я отвечаю спокойно и размеренно, не делая никаких лишних пауз. Называю имена вымышленных жрецов. Описываю ритуалы, в которых никогда не участвовала. Цитирую отрывки из священных текстов, которые держала в руках лишь раз — перед «судом».

Кассий подготовил меня основательно — он когда-то служил при храме. Каждое моё слово звучит правдиво, даже для меня самой. В какой-то момент я начинаю верить, что действительно провела эти три года в монастырских стенах, глотая пыль манускриптов и заучивая молитвы наизусть.

Вот только… мои ответы никому не нужны.

Советники сыплют в меня вопросами не для того, чтобы услышать мою «правду», а чтобы проверить мою выдержку: перебивают на полуслове, допускают оскорбления, откровенно насмехаются над моими шрамами. Они думают, что я получила их в наказание за непослушание. И я не спешу их переубеждать.

Пусть они и дальше тешат себя этой иллюзией, раз того требует их раздутое эго. А я буду и дальше стойко выдерживать их нападки, больше похожие на громкий лай пугливых собак за высоким забором. Собак, которые знают, что в моём положении я не смогу им ответить. Пока что.

Единственное, что создаёт брешь в моей непробиваемой броне — это безучастность Аэлин.

Она не поприветствовала меня ни улыбкой, ни кивком. Не задала ни одного вопроса. Не осадила советников, когда те явно перешли грань субординации, возомнив, что перед ними стоит провинившаяся служанка, а не принцесса. Ведь, оскорбляя меня, они оскорбляют правящую династию.

Более того, королева ни разу за это время не посмотрела в мою сторону. Она словно где угодно, только не здесь. Как застывшая восковая фигура, которую усадили во главе стола лишь для соблюдения формальностей. Лишь для того, чтобы никто не усомнился — корона по-прежнему принадлежит ей.

И это… огорчает. Особенно после нашей встречи, когда она поняла, что её дочери больше нет, и всё равно приняла меня как родную.

Тогда мне показалось, что между нами возникла связь. Что я обрела не просто союзника, а… мать. Ту, что примет меня любой. Без условий, торга и выгоды. И всегда будет на моей стороне.

Возможно, я ошиблась. И то «воссоединение» было лишь игрой — искренней, душевной, проникновенной. Но всё же игрой. А возможно, она просто не может сейчас вмешиваться. У неё свои сражения, свои цепи, свои страхи. И я не вправе требовать от неё больше, чем она может дать.

Но от этого не легче. От этого мои подозрения в её сторону лишь усиливаются. Сомнение, прорастая в груди колючим терновником, вытесняет ту хрупкую веру, что зародилась между нами в тот день.

«Что если она решила избавиться не просто от дочери, а от правления самой династии?» — подсказывает внутренний голос.

И я не могу отмахнуться от этой мысли. Она звучит слишком… правдоподобно.

Потому что кроме меня и Акселя среди серебряных больше нет претендентов на трон. И если исчезну я — династия оборвётся. За корону начнётся ожесточённая грызня. А моего «брата» прихлопнут, как насекомое, поскольку в нём не течёт королевская кровь. Он рождён от блудницы.

Поэтому регент так активно его продвигает: пока есть я — есть иллюзия выбора. Я — то самое чудовище, на фоне которого даже бездарный бастард выглядит приемлемой альтернативой.

Глупая, истеричная, запятнанная слухами принцесса, которую никто не хочет видеть на троне.

И это лишь подтверждает, что Тиндроссу невыгодна моя смерть. Ему нужна я. Неуравновешенная, сломленная, одержимая похотью и побрякушками. Но живая. Чтобы продолжать использовать меня как пугало, на фоне которого его никчёмный сынок кажется если не спасением, то хотя бы меньшим из зол.

Тогда это объясняет, почему за три года регент так и не смог посадить своего отпрыска на трон. Не потому, что ему не хватило сил или влияния. А потому что я — гарантия для будущего Акселя. И пока я жива и опозорена — у Акселя есть шанс. А у Тиндросса — почти неограниченная власть.

Но стоит мне умереть — и их самоуправству придёт конец.

Глава 66 ЛИАДА

— Довольно! — голос Фариссы, хранительницы судеб и законов, хлёсткой плетью рассекает зал.

Она не кричит, как это делают некоторые советники, вконец потерявшие самообладание от моей невозмутимости. Ей это и не нужно. В её низком грудном тембре звучит та власть, которую не дают ни титулы, ни богатство, ни чистокровность. Власть, выкованная из абсолютного знания законов и полной бескомпромиссности. Она — третье значимое лицо после королевы и Верховного Старейшины[1] .

Говорят, она никогда не ошибается ни в решениях, ни в приговорах, которые выносит осуждённым.

Неподкупная. Властная. Справедливая. И, пожалуй, самая опасная из всех.

— Ваше поведение недопустимо для Совета, — строго чеканит она, и в зале мгновенно воцаряется гробовая тишина. Такая, что никто не смеет даже шевельнуться.

Её глаза, прикрытые тонкой полупрозрачной вуалью, медленно скользят по залу. Советники опускают взгляды, прячась за непроницаемыми масками, и прикусывают языки.

Никто не осмеливается перечить ей, драконице, что давно утратила свою молодость, но сохранила свою красоту и железную силу воли, перед которой склоняются все. Даже Тиндросс, не привыкший подчиняться чьим-то приказам, замирает с таким видом, будто его только что жёстко поставили на место.

Аксель недовольно поджимает губы, покрываясь красными пятнами от едва сдерживаемой злобы.

Аэлин становится ещё более отрешённой, точно безжизненная кукла, смотря куда-то поверх меня.

Советники, ещё с минуту назад готовые разорвать меня на части, теперь сидят смирно, как провинившиеся школьники перед строгой учительницей.

А по моей спине пробегают ледяные мурашки, когда Фарисса поворачивается ко мне.

В её глазах цвета выцветшей стали нет ни тепла, ни одобрения, ни сочувствия. Только полное беспристрастие судьи, который ещё не вынес решения, но уже знает, чем закончится дело.

И, кажется, исход будет не в мою пользу.

— Но как мы можем доверять той, кто считает уместным являться на заседание в таком виде? — всё-таки не сдерживается Эрном, главный казначей и, как бы выразился Скай, заноза в наших задницах. — Тем более в такое время, когда казна почти опустошена, а народ голодает?

— Вам ли тревожиться о бедах народа? — вставляет тонкую шпильку Иллария, пожилая ведунья, знахарка и прорицательница. Насколько мне известно, она предана королеве, за что однажды поплатилась зрением и слухом: теперь она слепа и частично глуха.

— Мы сюда пришли не для того, чтобы обсуждать внешний вид Первой Наследницы, — раздражённо отрезает Ористерн, главнокомандующий морским флотом.

— Раз уж внешний вид мы оставим в стороне, — издалека начинает Дракмар, глава тайной стражи и шпион регента, — то перейдём к более значимому вопросу.

Он смотрит на меня исподлобья своими большими серо-синими глазами, которые на худом приплюснутом лице выглядят немного неестественно, и медленно растягивает губы в хищной улыбке.

— Видимо, нахождение в монастыре не смогло повлиять на некоторые ваши… — он крутит тонкой костлявой ладонью в воздухе, делая вид, что подбирает более подходящее слово, — … привычки. Так… что скажете насчёт Скайлора из Гнезда Медных Драконов? Какие вас связывают отношения? Некоторые мои источники утверждают, что он бродячий музыкант, — добавляет он с нарочитой небрежностью, вызывая тихие надменные смешки некоторых советников.

Альтрос, Верховный Старейшина, и Вальдрис, главнокомандующий сухопутными войсками, взирают на меня сверху вниз с грязным, плотоядным предвкушением.

Меня окатывает холодной волной: я не ожидала, что советники не остановятся ни перед чем, лишь бы пустить мне кровь. Даже такая низость, как копаться в чужой постели, для них не зазорна. Им плевать на правду. Им нужна сенсация. Ещё один кусок грязи, который можно размазать по моему имени.

Я чувствую, как во мне поднимается ледяная ярость. Мне хочется стереть эти презрительные усмешки с их лиц. Набить им рты соломой только за то, что они посмели упомянуть имя Скайлора. Он не заслуживает того, чтобы о нём говорили с таким презрением, словно он какой-то мусор.

Я люблю своего рыжего беса. И не позволю никому пятнать его достоинство.

«Многоликая… я ведь и правда его люблю», — осознаю с запозданием. И это прозрение не вызывает во мне никакого переполоха: ни острых вспышек, ни порыва сбежать или повиниться. Оно приходит тихо, как первый снег, укрывающий грязную землю и заставляющий её казаться чище.

Я выпрямляюсь, подавляя порыв выхватить кинжал из потайного кармана и вспороть им глотку Дракмару. Непроизвольно мажу взглядом по Селене, которая отчего-то стушевалась и потупила взор.

Неужели моя догадка о том, что они со Скаем родственники, оказалась правдой?

И, чуть выше вздёрнув подбородок, холодно отвечаю на эту бестактность:

— Если мы пришли обсудить кто с кем спит, может, начнём с Акселя? Он ведь тоже представляет королевскую семью. Разве не так?

— Вы — будущая Мать королевства! — исступлённо бросает Альтрос, едва не шлёпнув мясистой ладонью по столу. — Вы обязаны быть примером для своих подданных! Чистой. Незапятнанной. Добродетельной. — Его голос звенит под высокими сводами, точно оглушительный звон колокола. И я почти слышу, как с потолка осыпается каменная крошка.

Верховный Старейшина багровеет. Огромные щёки трясутся. Маленькие глазки сверлят меня с такой ненавистью, словно я лично осквернила алтарь, у которого он молился всю жизнь на коленях.

Я с трудом сдерживаю едкую усмешку. Не от его комичного вида, а от его лицемерных слов.

«Чистая, незапятнанная, добродетельная», — мысленно повторяю я, и каждое слово растекается на языке привкусом горечи. Как этот недодракон, чьи руки по локоть в крови, смеет учить меня морали? Как этот старый бурдюк с салом, который покрывает убийства и казнокрадство, закрывает глаза на выходки Акселя и продаёт должности за мешки с золотом, требует от меня быть святой?

Я смотрю на него долго и пристально. Так, что его утонувшие в жире глазки начинают беспокойно метаться по залу.

Мне хочется о многом сказать. Упомянуть, как меня изнасиловали и пытались убить, пока они разливали вино по кубкам. Как я, истекая кровью, ползла по сугробам в поисках спасения, пока они планировали усадить моего «брата» на трон. Как я стирала мозоли в кровь, обучаясь владеть мечом и луком, пока они набивали карманы, наживаясь на несчастьях «людей». Как я голодала, не спала ночами и не мылась неделями, пока они устраивали роскошные пиры и жили в своё удовольствие.

И теперь они смеют меня поучать?

Я делаю вкрадчивый шаг вперёд, готовая в ответ вытащить всё грязное бельё каждого, кто сидит здесь. Мои союзники многое разузнали. Например, как Вальдрис сбывает всё снаряжение дикарям. Так, что воины ходят в тряпье и вынуждены защищать простой народ от налётов тем, что под руку попадётся. Как Дракмар, оказывается, не столь верен своему хозяину Тиндроссу и давно ведёт собственную игру за его спиной. Как Эрном возомнил себя полноправным королём.

И это не говоря об Акселе, о «подвигах» которого можно слагать позорные баллады.

И только я собираюсь открыть рот, как Фарисса опережает меня:

— Вы забываетесь, Старейшина. Её Высочество не обязана отчитываться перед вами за свои отношения. Законом не запрещено Наследнице иметь любовников. В том числе — из другого Гнезда. И если вы хотите обсуждать чью-то добродетель, начните со своего сына. Говорят, он извёл уже трёх жён. А за это полагается лишение титула, состояния и немедленная ссылка в Дальние Земли.

Альтрос пыхтит, будто только что прошёл от одного конца стола до другого. Сжимает кулаки от переполняющего гнева. Но молчит. Потому что хранительница судеб права.

Мне хочется поклониться Фариссе в знак благодарности. Я знаю, что она не на моей стороне, а на стороне порядка. И всё же её слова заставляют меня чувствовать, что я не одна среди этих стервятников. Что у меня есть своего рода защита — та, что заткнёт за пояс любого, кто перейдёт черту. Пусть и продиктованная не личной симпатией, а холодным следованием букве закона.

— И хоть Аксель навлекает позор на королевскую семью своими… действиями, — продолжает Фарисса. — Но, Ваше Высочество, — обращается уже ко мне, — сегодня речь о вас.

— О бастардах принца мы поговорим в следующий раз? — с невинным выражением спрашивает Иллария, вмиг рассеивая моё напряжение и злость.

Хочется рассмеяться от того, насколько эта блаженная старушка умеет поддевать других. Причём делает это с такой милой улыбкой, что придраться к ней попросту невозможно.

Аксель дёргается, как от пощёчины. Играет желваками. И пристыженно смотрит в пол.

— Достаточно, — холодно вмешивается Тиндросс. — Пусть сюда войдут свидетели, — подаёт знак стражнику.

Я украдкой вытираю вспотевшие ладони о складки платья. Меня вдруг накрывает волнение с привкусом тревожного предчувствия. Сердце торопливо бьётся под грудной клеткой. И мне приходится приложить усилия, чтобы сохранить спокойное выражение лица.

Проходит минута, за ней тянется другая. А за открытыми дверьми так никто не появляется.

[1] Верховный Старейшина — тот, кому подчиняется всё духовенство.

Глава 67 ЛИАДА

По залу прокатываются шепотки, полные нескрываемого злорадства.

— Где же ваши свидетели, Наследница? — елейным голосом спрашивает Дракмар. — Неужели испарились? — издаёт гадкий смешок, который тут же подхватывают остальные.

— Может, им стало стыдно за ту, за кого они собирались поручиться? — не удерживается от очередной язвительности Асель. Но некоторые советники смиряют его такими красноречивыми взглядами, что «брат» мгновенно теряет весь свой саркастический запал.

— Неужели все эти россказни про монастырь оказались ложью? — с притворным удивлением тянет Альтрос, в который уже раз промокая потный лоб носовым платком.

Я стою неподвижно и, кажется, даже не дышу.

Воздух в зале становится вязким, удушливым, так что и мне хочется промокнуть вспотевшую шею.

Каждый новый шёпот, каждый ядовитый смешок, каждый презрительный взгляд, точно тяжёлые капли бьют по моей уверенности, с каждой секундой всё сильнее размывая её.

Ещё несколько минут этой внутренней нервотрёпки, где меня бросает из стороны в сторону — от «с моими союзниками что-то случилось» до «они меня бросили», — и я больше не смогу удержать маску спокойствия. Если на моём лице уже не проступило что-то похожее на панику.

— Что ж, Наследница, — устало проговаривает Тиндросс, — видимо, твои свидетели не торопятся.

Регент откидывается на спинку стула. И я подмечаю: в нём нет ни злорадства, ни торжества. Только желание поскорее завершить это разбирательство и приступить к другим, не менее важным делам.

Странно. Он должен радоваться своей «победе». Должен ещё больше раззадоривать советников, чтобы те продолжали глумиться надо мной. Должен смаковать мою растерянность, как дорогое вино.

Но вместо этого он сдержан, невозмутим и не слишком-то заинтересован в происходящем.

И это настораживает куда больше, чем открытое издевательство.

— Тогда приступим к вынесу вердикта, — регент протягивает руку к фиксам — гладким камням для голосования, где белый означает «за», а черный — «против». И в этот момент у меня перед глазами словно всё замирает.

Я не могу ни вздохнуть, ни что-либо возразить. Только смотреть на то, как пальцы Тиндросса ложатся поверх чёрного фикса и неотвратимо толкают его к краю стола, обозначая принятое решение.

Паника, страх и сомнения пробуждаются во мне, словно трёхглавый Цербер, готовый разорвать меня изнутри.

Что случилось? Почему никого нет?

Они же заверили меня, что мне не о чем волноваться.

Неужели это конец?

— Я… — начинает регент, но…

Но его тут же прерывает звук многочисленных шагов и глухой стук трости.

Лишь спустя несколько мгновений, когда волоски на теле встают дыбом, кожа покрывается мурашками, а кровь разгоняется в жилах, я осознаю, что в зал Совета вошли новые фигуры.

Глава 68 ЛИАДА

Они не врываются, не бегут, они — плывут: медленно, бесшумно, будто ожившие тени. Впереди — сгорбленный старик в белоснежных одеждах и длинным деревянным посохом в иссохшей руке. За его спиной — семеро прислужников в глубоких капюшонах и таких же балахонах, подпоясанных верёвками.

С их появлением атмосфера в зале мгновенно меняется: становится тяжелее, плотнее, точно в преддверии страшного урагана. Неистово давит на затылок и плечи, что хочется припасть к полу.

Советники замирают, вжавшись в стулья так, словно их придавила невидимая сила. Никто не смеет шевельнуться, как и вздохнуть. Даже их сердца, кажется, перестали биться.

Но хуже всех становится Акселю, Вальдрису, Эрному, Альтросу и Дракмару. Именно они старательнее остальных пытались втоптать меня в грязь всеми правдами и неправдами. Теперь же на них лица нет. Эта пятёрка заговорщиков смотрит на старца с таким неконтролируемым ужасом, будто перед ними предстала сама Танцующая Погибель, чтобы собственноручно вырвать из них гнилые душонки.

Я солгу, если скажу, что их жалкий панический вид не приносит мне удовольствия.

Их подрагивающие губы, их трясущиеся руки, их глаза, мечущиеся в поисках иллюзорного спасения поднимает во мне что-то тёмное, с привкусом злого, пьяняще-сладкого удовлетворения.

Мне нравится смотреть на то, как старец влияет на них своей пугающей мощью. Той, что прячется под обманчиво-невзрачной внешностью: в потрёпанной монашеской одежде, блёклых рунах на дряхлом теле и белёсых, лишённых всякого тепла глазах. Потому что в его воздействии кроется что-то личное, словно его сила обрушивается не на весь зал, а именно на тех, кто осмелился выступить против меня.

Жрец останавливается рядом со мной. И я каждым вздыбившимся волоском чувствую, как его зловещая сила, расползающаяся по «несчастному» залу невидимым, но ощутимым туманом, медленно смыкается вокруг меня. Не для того, чтобы подавить, как остальных. А чтобы оградить.

Я неожиданно для самой себя расслабляюсь. Так, будто всего этого злополучного дня и не было вовсе. Так, словно со мной не обращались, как с какой-то преступницей.

И вдруг… я улавливаю до боли знакомый запах.

— Я жрец Владычицы Небытия из монастыря Тайн Ночи, — голос старика растекается по залу, точно вода, вышедшая из берегов, — и я пришёл засвидетельствовать правду.

По залу прокатываются удивлённые шепотки: «Монастырь Тайн Ночи?», «Разве это не выдумки?», «О нём ничего не было слышно последние двести лет…». Но никто не смеет задавать вопросы напрямую, потому что жрец произносит это с такой незыблемой уверенностью, что даже у меня не возникает ни тени сомнений. А я ведь собственным внутренним зрением вижу его скрытую суть.

Вижу, как под обманчивым обликом сгорбленного старца пульсирует сокрушительная сила. Она тонкими незримыми нитями срывается с его костлявых пальцев и обвивается вокруг глоток моих недругов. Вижу, как под его белёсой радужкой переливается совершенно другой цвет — гранатовый с чёрными крапинками. Вижу, как под лысиной скрываются длинные красные волосы.

Я вижу то, чего не видят остальные: бога проклятий, кошмаров и увядания. Моего наречённого.

Моркариса.

— Вы хотите сказать, что Наследница нам солгала? — первым приходит в себя Тиндросс, накрывая трясущуюся ладонь другой.

Вампир поворачивается ко мне. Смотрит на меня своими пустыми белёсыми глазами, за которыми читается немое обещание: «Я здесь. С тобой. И не позволю им навредить тебе».

И я наконец выдыхаю.

Во мне вдруг вспыхивает почти болезненная потребность подойти к нему и вжаться в твёрдую надёжную грудь. Впитать его запах каждой клеткой. Забыться в его крепких объятиях на несколько часов. Но вместо этого я вынуждена стоять неподвижно и наблюдать за происходящим.

Он всегда так успокоительно действует на меня. Каждый раз, когда он навещал меня в походе, думая, что я сплю, мои кошмары тут же отступали. Каждый раз, наблюдая за мной со стороны, думая, что не замечу, я переставала оглядываться по сторонам в поисках скрытой угрозы. Каждый раз, когда он представал передо мной «невидимкой», моя тревожность тут же затухала, словно её и не было вовсе.

Потому что я знаю: рядом с ним мне ничего не угрожает. Он — моя безопасная обитель. Он — моя невидимая броня, щит и меч. Даже когда позволяет мне думать, будто я могу сама за себя постоять.

— Наши собратья были вынуждены перевести Первую Наследницу в другой монастырь, — убедительно проговаривает Моркарис. — На Её Высочество было совершено покушение.

— Покушение? — едва ли не визжит от возмущения глава тайной стражи. — Какие ещё небылицы мы сегодня услышим? — смотрит на других советников, призывая их усомниться в словах жреца.

А я в это время внимательно наблюдаю за реакцией каждого. И то, что я вижу, мне совсем не нравится. Ибо я нахожу подтверждение тому, что королева всё-таки причастна к смерти своей дочери: по тому, как она прячет увлажнившийся взгляд под полуопущенными веками, по тому, как поджимает губы, словно боится проронить лишнее слово, и опускает дрожащие руки под стол, будто надеется, что никто этого не заметит. Но я замечаю.

Я могла бы списать эту реакцию на скорбь матери, потерявшей своё дитя. Или на сожаление о том, что её чадо подверглось жестокому насилию. Однако… я уже видела её скорбь в тот день, когда она обнимала меня и плакала навзрыд.

Сейчас же её лицо говорит о другом. Сейчас она похожа не на ту, кто оплакивает. А на ту, кто боится разоблачения. На ту, кто раскаивается в содеянном.

И от этого я чувствую себя обманутой и преданной. Мне больно, что я доверилась не той.

— У нас есть доказательства, — одной фразой Моркарис перерезает глотку истерике Дракмару. Тот от неожиданности давится воздухом и умолкает.

— Тогда предоставьте их, — на удивление решительно требует Тиндросс. Так, словно он не боится, что те будут свидетельствовать против него. Так, будто он и в самом деле не причастен к покушению на «меня». Чего не скажешь о его сынке.

Аксель выглядит так, будто вот-вот лишится чувств. На его висках проступает обильный пот. Крючковатые пальцы судорожно вцепляются в край стола. Взгляд мечется от жреца к регенту, от регента к двери, словно он уже ищет путь к бегству.

И именно в эту секунду меня прошивает страшная догадка.

Если Тиндросс спокоен, если он действительно не причастен к моему устранению… значит, на королеву давил вовсе не он, а его сын. Или — что ещё страшнее — Аэлин и Аксель в сговоре.

— Как угодно, — кивает вампир, и в зал тут же вталкивают троих здоровяков в… красных плащах.

Меня молниеносно прошибает холодным ознобом. Воспоминания, преследовавшие меня почти каждую ночь в самых мучительных кошмарах, обрушиваются разом, точно снежная лавина, погребая под собой всё вокруг.

Я вновь проваливаюсь в тот день: слышу собственные душераздирающие крики, чувствую запах крови и отсыревшего меха, снова вижу эти клятые красные плащи.

Мир перед глазами меркнет. Кровь шумит в ушах.

Мне хочется немедленно выбежать отсюда, а потом залезть в ванну и тереть себя жёсткой мочалкой до тех пор, пока не сотру кожу до мяса.

Я думала, что, встретив своих насильников, непременно воздам им по заслугам. Но, увидев их воочию, вдруг понимаю, насколько на самом деле слаба и беззащитна.

Я едва не срываюсь, но Моркарис предотвращает мой трусливый порыв к бегству: он окутывает меня своей силой, заворачивает в кокон, как раненного ягнёнка, и мягко подавляет страх.

— Узнаёшь их? — тихо спрашивает он, вынуждая меня взглянуть на этих… тварей.

Глава 69 ЛИАДА

Я мажу быстрым взглядом по их лицам — грубым, обветренным, с мелкими шрамами и тупыми глазами, — и у меня не остаётся никаких сомнений. Не только в том, что именно они убили прежнюю Лиаду. Но и в том, что они не испытывают ни капли раскаяния. На их физиономиях застыла всего лишь одна эмоция… растерянность: они не понимают, для чего их сюда притащили.

«Позволь мне растерзать их», — шепчет внутренний голос, и вместе с ним во мне пробуждается что-то кровожадное, древнее, жаждущее возмездия.

Но это не мой голос, а мужской. Тот самый, что принадлежит тому загадочному беловолосому мужчине, которого я однажды приняла за своего дракона-хранителя. Тот самый, что сопровождает меня до сих пор и беспрекословно повинуется мне, появляясь в самые критические моменты.

Его по-прежнему никто не видит. Но он не раз выручал меня, подсказывая, с какой стороны ждать беды. Исцелял от страшных ран, пока другие не видели. А иногда навещал во снах — мы с ним плели венки из белых цветов, — после которых я просыпалась с ощущением, словно побывала в другом мире, где нет боли, нет страданий, только тишина и покой.

В какой-то момент мне начало казаться, что он — не какой-то дух извне, увязавшийся за мной от самой Лунной Обители. А… часть меня самой. Часть, которую я пока не готова принять.

— Да, — выдавливаю из себя и отворачиваюсь. Не потому, что боюсь. А потому, что если ещё секунду задержусь на их лицах — меня точно вытошнит желчью.

Дальнейшие события происходят слишком быстро: насильники сознаются в содеянном. Моркарису даже не приходится применять угрозы — он просто подчиняет их своей силе.

— Как вы посмели напасть на королевскую кровь! — неожиданно взрывается Тиндросс, чем удивляет не только меня, но и всех присутствующих. Странно, но в его озлоблении нет ни грамма наигранности.

Он подскакивает с места, с грохотом ударяет ладонями по столу, едва не раскалывая его пополам, и смотрит на преступников глазами, полными праведного гнева.

Королева неожиданно шарахается от этой несдержанной вспышки регента. А его сын становится похож на побитую собаку — ему не хватает только заскулить от страха и обмочиться под себя.

— Кто вас нанял? Кто посмел поднять руку на правящую династию?

Я смотрю на него широко распахнутыми глазами и не верю собственным ушам. Неужели он действительно не причастен к этому? Неужели я заблуждалась на его счёт, и всё, чего он на самом деле хотел, — защитить трон от посягательств других кланов? Криво. Жестоко. Порой за счёт моей репутации. Но всё же — защитить.

Тем более если учесть, что дурная репутация прежней Лиады — не только плод чужих козней. Она и вправду была неуравновешенной и неуправляемой. А оттого — угрозой для будущего королевства.

Потому-то регент и пытался усадить своего сына на трон: он куда удобнее для власти, чем его погибшая падчерица, никогда не отличавшаяся тем послушанием, которого ждали от неё. В отличие от её названого брата, пусть и гораздо глубже увязнувшего в собственных грехах.

— Заприте их в темнице и пытайте до тех пор, пока не сознаются, кто за ними стоит! — командует Тиндросс стражникам.

— Они уже сознались, — произносит Моркарис, и в зале моментально становится холоднее. Кажется, что на полу образуется узор инея. И расползается он не от кого-то из советников, а от… меня.

Я не ожидала, что всё обернётся таким образом.

Не ожидала, что свидетелями окажутся не подкупные лица, а Моркарис и его подданные.

Откуда Аркадий, Скайлор и Кассий узнали о нём? Они ведь ни разу не встречались! И самое главное — каким образом они попросили его участвовать в этом?

И… просили ли вообще? Может, это целиком и полностью инициатива моего наречённого, а мои союзники по каким-то причинам не смогли обеспечить мне «свидетелей»?

Не ожидала, что предательство королевы собственной дочери вскроется так быстро.

Что с ней будет? Её заставят отречься? Казнят?

А после что? Посадят на трон «моего» брата? Или всё-таки меня?

Не ожидала, что вампир приведёт сюда «моих» насильников. Я морально была не готова к этой встречи. Думала, что как только наберусь храбрости и расширю своё влияние, то обязательно призову их к ответу. Но Моркарис меня опередил.

Я не в обиде, но всё же… он мог бы спросить меня.

— Кто? — голос регента жёсткий, обещающий немедленную расправу.

Аксель окончательно теряет самообладание, трясясь, как осиновый лист на ветру. А в его глазах, то и дело мотающихся к двери, плещется животный ужас.

Аэлин же, напротив, каменеет: её белое лицо становится непроницаемым, точно маска.

Но я подмечаю кое-что ещё: то, как занервничал Эрном, а Дракмар тщетно старается сделаться незаметным.

— Это всё Верховный Старейшина! — срывается один из насильников, со всего маху впечатываясь лбом в каменный пол, оставляя на нём кровавый отпечаток.

— Он приказал нам избавиться от Наследницы! — подхватывает второй.

— Пощадите! — выкрикивает третий. — У нас не было выбора!

— Что-о-о-о⁈ — визжит Альтрос, как свинья, загнанная на убой. — Как вы смеете⁉ Тиндросс!

— Этим сволочам не стоит верить! — вступается за своего «друга» Эрном.

Дальше начинается настоящий бедлам: каждый из советников пытается перекричать другого, призывая регента и королеву не доверять этим проходимцам и не спешить с приговором.

Каждый, кроме Фариссы.

Она сидит неподвижно. Её руки сложены на столе, пальцы переплетены. Она смотрит на насильников, на Альтроса, на мечущихся советников. И в её взгляде нет ни суеты, ни сомнения, ни желания кого-то защитить или обвинить. Только холодное, выверенное ожидание.

— Я верю им, — хладнокровно объявляет она. — Они не лгут.

И это становится последним гвоздём в крышку гроба Альтроса.

— Тиндросс! — взмаливается Верховный Старейшина, и в его тоне появляются слезливые нотки. — Я к этому не причастен. Я… Я… — Он не может выдавить из себя ни слова, только хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Регент остаётся непреклонным. Его лицо сурово, непроницаемо. И, кажется, он даже не удивляется тому, что его бывший союзник пошёл против него. Возможно, между ними уже давно назрел разлад. Будто он всегда знал, что этот день настанет. Будто лишь ждал, когда Альтрос сам себя выдаст.

— Фарисса, — обращается Тиндросс к хранительнице судеб и законов, — именем Матери Карающей я прошу вынести незамедлительный приговор преступникам. По всей строгости закона.

— Нет! — пуще прежнего визжит Альтрос, и в этом визге уже нет ничего человеческого, только животный страх загнанного в угол зверя. — Думаете, я потону один? — мечется взглядом от одного советника к другому. — Я утяну всех за собой!

Он набирает воздуха для следующего признания, широко разевает рот, и я вижу, как дрожат его толстые губы, как блестят от слюны кривые зубы. Он готов выплюнуть столько имён, что полетят головы всех, кто сидит в этом зале.

Но в этот миг дверь с грохотом распахивается, и на порог падает запыхавшийся стражник.

Его доспехи покрыты свежими царапинами, на щеке — чёрная полоса копоти, а в глазах — тот самый безумный блеск, который я уже научилась распознавать.

— Ваши Величества! На столицу напали дикари!

И с этими словами в зале начинается такая суматоха, что меня едва не сшибают с ног. Только благодаря тому, что Моркарис вовремя подхватывает меня, я остаюсь на ногах. Советники вскакивают с мест, опрокидывая стулья, выкрикивая приказы, которых никто не слышит. Кто-то хватается за оружие, кто-то бросается к дверям, кто-то просто мечется по залу, не зная, куда бежать.

В этом хаосе, в этой давке, среди криков и топота преступники вместе с Альтросом исчезают.

Я вижу, как мелькает красная ткань плаща, как полулысая голова Альтроса ныряет в проход, как Дракмар и Эрном, пригнувшись, шмыгают за ними. И никто — никто! — не пытается их остановить.

Более того — из замка исчезает королева. Так, словно в одно мгновение она растворилась в воздухе.

Я смотрю на её пустующее место, и внутри меня всё холодеет.

Она выбрала бегство.

И это, пожалуй, громче всех чистосердечных признаний.

Глава 70 ЛИАДА

— Что ты делаешь? — впервые позволяю себе повысить голос на Моркариса, когда он вдруг подхватывает меня на руки и переносит в свою обитель. — Верни меня обратно! Я должна…

— Должна что? — перебивает он, опуская меня на ноги. — Героически погибнуть?

Мой «похититель» не спешит отстраняться. Удерживает меня за талию так, что мне катастрофически не хватает личного пространства и воздуха. Смотрит на меня с высоты своего немалого роста с тем самым выражением, от которого внутри всё постепенно закипает: спокойствие, снисходительность и лёгкая усмешка на тонких губах, словно видит перед собой рассерженного котёнка.

Я упираюсь ладонями ему в грудь и пытаюсь отстраниться. Но ничего не выходит. Не из-за того, что его пальцы сильнее сжимаются на моей талии. А потому, что моё тело сопротивляется этому. Оно не хочет отодвигаться ни на миллиметр и терять то напряжение, что возникает между нами.

Мы словно два электрических заряда, которые одновременно притягиваются и отталкиваются друг от друга. И я почти ненавижу вампира за то, что он сейчас чувствует то же, что и я.

Его гранатовые глаза на мгновение темнеют. Пальцы соскальзывают на поясницу, вызывая во мне приятный трепет, от которого на мгновение прикрываю веки и тут же одёргиваю себя.

— Отпусти, — требую, но голос звучит неубедительно даже для меня самой.

— И что ты будешь делать? — наклоняется ко мне, оставляя между нашими губами пару жалких сантиметров. — В одиночку спасёшь город? Перебьёшь… около пяти тысяч дикарей?

— Это мой долг… — неожиданно хрипло произношу я и тут же заливаюсь краской.

— Расстаться с жизнью в неравном бою? — его дыхание, прохладное, с привкусом граната, касается моих губ, вызывая навязчивое желание сократить между нами это раздражающее расстояние и, наконец, поцеловать моего наречённого. Прямо как в тех снах, которые мне снились несколько раз.

Интересно, это он приложил к ним руку? Или всему виной мои потаённые — хотя и не такие уж и потаённые — желания?

— Я должна хотя бы попытаться… — заворожённо смотрю на то, как Моркарис прикусывает свою нижнюю губу, и неосознанно повторяю его действие.

Его взгляд тут же цепляется за это движение. Тёмно-карминовые радужки вспыхивают хищным огнём. И чувствую, как его пальцы на моей пояснице напрягаются.

— Сколько «должна» для одной женщины… — его голос тягучим мёдом разливается во мне. Будоражит нервные окончания, отчего меня начинает немного потряхивать.

«Я должна найти в себе силы отстраниться», — пытаюсь надавить на саму себя.

— Я всё-таки Наследница Короны, — слова срываются с губ хлёстко, зло, с такой интонацией, которая не терпит возражений. Понятие не имею, что на меня нашло. То ли оттого, что не могу совладать с собственным телом в присутствии моего наречённого. То ли потому… потому, что не знаю, как мне быть дальше: я умею драться на кулаках, мечах, а не вести войну. — Мой долг — защищать народ.

Я отхожу от Моркариса на несколько шагов, с сожалением расставаясь с тем наэлектризованным теплом, что образовался между нами. Обнимаю себя за предплечья, в поисках хоть какой-то внутренней поддержки. Но это не срабатывает: меня захлёстывает эмоциями.

Злость, растерянность, страх и обречённость набрасываются на меня, точно проклятые духи из самых глубин Хельхейма. Они рвут меня, погружая точно в такую же панику, как и тех посетителей дворца.

— Прежде всего, — вкрадчивый голос Моркариса просачивается сквозь вихрь моей молчаливой истерики, — ты женщина. Не воин, не полководец и даже не принцесса… Ты ведь и сама понимаешь, что опрометчиво бросаться на подготовленного к войне врага, когда твоя армия — это жалкое сборище неудачников с деревянными щитами и топорами наперевес.

— Но чем я тогда лучше тех советников, которые просто решили сбежать? — выкрикиваю, чувствуя, как на глазах наворачиваются слёзы. — Чем лучше… королевы, которая исчезла не пойми куда?

Я не решаюсь обернуться. Мне невыносимо столкнуться с реакцией вампира на мой нервный срыв. Вдруг он посчитает меня неровней себе? Недостойной? Слабой. Потерянной. Такой же жалкой, как мои воины. Совсем не такой, какой должна быть будущая королева.

— И как ты вообще оказался на заседании? — меня начинает нести от внутреннего эмоционального взрыва, но я и не думаю сбавлять обороты. — Зачем притащил… — стискиваю челюсти от ярости, — … этих ублюдков? И… — сжимаю кулаки до резкой боли в ладонях. — … Почему они с такой лёгкостью признались в содеянном?

Я чувствую, как Моркарис смотрит мне в спину. У него тяжёлый взгляд, пронизывающий, такой, от которого хочется вытряхнуть из себя все обиды на него. А после — залепить звонкую пощёчину.

— Почему ты действовал за моей спиной? — срываюсь на шёпот, смахивая слёзы. — Я не просила тебя ни о чём таком!

Вампир отвечает не сразу, чем заставляется меня напрячься: создаётся такое впечатление, что я позволила себе лишнего, и меня сейчас жёстко накажут за неподобающее обращение к богу.

Проходит секунда. За ней выпрыгивает другая. Тишина становится такой осязаемой, что мне физически становится плохо. Хочется стряхнуть это ощущение. Но я не могу пошевелиться.

«Что я за неуверенная в себе трусиха такая?» — обречённо стонет мой внутренний голос. Мой. Не того дракона-хранителя, который пристрастился захаживать в мои мысли.

— Лиада, — наконец произносит Моркарис, и с моих плеч словно спадают тяжёлые невидимые латы, — ты моя невеста, а не хозяйка.

Эти его слова звучат как оплеуха, от которой внутри всё сжимается. Не потому, что и вправду возомнила себе, будто он мой пёс, который послушно будет выполнять все мои команды. А потому, что повела себя именно так.

Мой наречённый волен делать то, что посчитает нужным. И не обязан спрашивать моё согласие.

— И мой долг, — проговаривает с нажимом, — раз уж мы сегодня говорим о нём, это предоставлять тебе полную защиту и оберегать от малейших опасностей.

— Но мои союзники… — пытаюсь возразить.

— Потеряли «свидетелей», — вдруг оглушает меня неожиданной «новостью» вампир. — Они не смогли обеспечить их безопасность. Допустили, чтобы их убили прямо перед вашим носом.

Я замираю, чувствуя, как холодок обдаёт мою спину. А под ногами вместо твёрдого каменного пола, изрезанного руническими символами, словно образуется зыбучий песок.

— Я не осуждаю, — проговаривает мягче. — Они сделали всё, что смогли. Хотя, признаться, от Аркадия я ждал большей осмотрительности…

Короткая пауза, в которой я отчётливо слышу потрескивание святящихся кристаллов в высоких металлических подсвечниках и болезненный, надрывный стук моего сердца.

— Но факт остаётся фактом: без моего вмешательства у тебя не было бы ни шанса. Кое-кто хорошо постарался, чтобы перекрыть тебе все пути.

— Кое-кто? — мои губы движутся механически, вопреки вопросам моего сердца.

«Зачем они скрыли это от меня? Почему не предупредили? Я что, настолько малодушной выгляжу в их глазах, что мне нельзя было сказать правду? Настолько неспособной выдержать удар?» — мысли кружат, накладываясь друг на друга, царапая изнутри.

— Ты думаешь в верном направлении, — подтверждает мои догадки Моркарис.

— Это ты поэтому решил подставить Альтроса? — поворачиваюсь к вампиру лицом и невольно вздрагиваю, осознав, насколько он близко: ещё один шаг и мы вновь соприкоснёмся. — Вынудив тех… преступников сознаться, будто бы это он приказал избавиться от меня?

— В этом и состоял мой план, — отвечает он, глядя на меня с неприсущей ему мягкостью.

Или мне это только кажется?

Может, за этой хищной внешностью тёмного бога проклятий действительно скрывается нечто большее, чем бремя прожитых веков и холодный, выверенный расчёт, с которым он привык заключать свои сделки? Может — смешно, но всё же — за этой мрачной оболочкой и чудовищной силой скрывается поистине доброе сердце, которому до этого попросту не для кого было биться?

А, может, моя зацикленность на нём попросту застилает мне глаза и не даёт увидеть то, кто он есть на самом деле. Например то, что он жестокий и коварный делец, который коллекционирует души в своих подземных хранилищах и «награждает» смертных проклятиями, вдобавок взимая с них непомерную плату.

— Позволь мне рассказать тебе обо всём с самого начала…

Глава 71 ЛИАДА

— Для начала, — он делает короткий взмах рукой, и в следующее мгновение мы оказываемся в гостиной с диванчиками, креслами и подушками, небрежно разбросанными на огромной медвежьей шкуре. — Тебе нужно поесть. Полагаю, сегодня ты ещё ничего не ела.

Он галантно усаживает меня в кресло, выполненное, как и всё здесь, в его стиле: тёмные тона с вкраплениями красного. Уютно, роскошно, но всё же довольно мрачно.

— Я заметил, что тебе некомфортно в замке, — ставит передо мной деревянный столик. — Что скажешь о том, чтобы остаться в моей обители?

Я замираю с открытым ртом, поражённая его предложением. Смотрю на него — на могущественного бога, — который только что предложил мне съехаться так, будто речь идёт о чём-то до нелепого обыденном. Будто мы обычная парочка, которая обсуждает совместные планы. Будто между нами нет этой бездонной пропасти, где он — бессмертное существо, а я всего лишь драконица.

— Ты серьёзно? — выдыхаю, не до конца веря в услышанное.

Я даже на мгновение забываю обо всём на свете: о переживаниях, проблемах, страхах, вопросах… Остаёмся только я, обескураженная и, не стану кривить душой, счастливая. Пусть это и делает меня в собственных глазах отъявленной эгоисткой, способной радоваться, пока её народ, возможно, погибает от рук дикарей. И он — невозмутимый, спокойный и пугающе серьёзный.

— Более чем, — он садится напротив меня в такое же кресло. И на его остром лице нет ни тени насмешки или лукавства. — В замке ты не будешь в полной безопасности. Здесь — да. Здесь ты можешь позволить себе выдохнуть и расслабиться. Я обо всём позабочусь.

— Моркарис… — я «жую» губы, пытаясь подобрать «правильные» слова.

После того, что произошло между мной и Скайлором… После того, как я самой себе призналась, что люблю его я не то что не смогу жить вдали от моего рыжего беса… Я чувствую себя бесстыжей распутницей, которая крутит роман на стороне, прекрасно зная, что у неё есть «законный» муж.

— Я… — слова рассыпаются мелким конфетти, и я не могу выбрать из этого вороха ничего подходящего.

— Я не давлю, — понимает мои «переминания» по-своему. — Скажешь, когда будешь готова.

— Нет, — неотрывно смотрю на то, как слуги заставляют мой стол вкусными яствами. — Дело не в этом… — я поднимаю взгляд на вампира, чувствую, как желудок сворачивается в тугой узел.

— В чём же? — его гранатовые глаза сужаются в едва заметном опасном прищуре.

Скорее всего, он уже всё знает. И терпеливо ждёт, когда я сама произнесу это вслух. Признаюсь, что после его откровения о том, что он — мой наречённый, я пошла и переспала с другим.

— Есть тот, кто важен для меня, — сглатываю и тут же давлюсь оттого, что слюна попадает не в то горло. Боги… Похоже, моё второе имя — это Отборная Нелепость!

Моркарис подаёт мне стакан с водой, и я жадно осушаю его до дна.

— Ты о Скайлоре? — вдруг огорошивает меня.

— Что? — выдыхаю, чувствуя, как моё лицо вытягивается от удивления, а затем «скисает» под тяжестью вины.

Я едва не промахиваюсь мимо столика и не роняю стеклянный стакан.

— Или ты об Аркадии? — он чуть склоняет голову, разглядывая меня с явным интересом.

Мне хочется провалиться на месте!

— А, может, о том хмуром воине? Как его там?.. Кассий, кажется?

Собственно, чего я ожидала? Что буду крутить шашни на стороне, а он ни о чём не узнает? Бред же…

— Прости…

— За что? — удивляется не меньше моего. — Лиада, — наклоняется ко мне так, что лёгкие снова до отказа наполняются его запахом, — мне важно, чтобы ты была счастлива. И если они делают тебя счастливыми, я не против. Ты вольна делать всё, о чём просит твоё сердце.

В его мягком, доверительном голосе ни грамма осуждения, злости или отвращения. И это сбивает с толку сильнее всего. Потому что подсознательно я ожидала другого. Как минимум того, что вампир заклеймит меня блудницей. А после и Скай добавит свою ложку дёгтя.

Но я снова ошиблась насчёт своего наречённого.

В его тоне, в его ленивой позе, любующемся взгляде, направленном на меня, нет и тени того, что я успела себе придумать.

И это… настораживает.

— Разве тебя не оскорбляет то, что моё сердце занимает другой мужчина? — даже для меня этот вопрос звучит жестоко.

Если бы мой рыжий бес пришёл и сказал, что влюбился в другую…

Я бы убила их обоих.

— Нет, — вампир откидывается на витиеватую спинку кресла. — Но, не стану скрывать, мне это причиняет боль, — эти его горькие слова, спрятанные за лёгкой небрежной усмешкой, стрелой вонзаются мне прямо в сердце. — Опять же, повторюсь, для меня важнее твоё счастье.

— Это очень… самоотверженно, — смаргиваю проступившие слёзы.

Горло сжимается, отрезая мне доступ к кислороду.

Как я могу так бесчеловечно с ними поступать?

Что я за бездушное бессердечное чудовище такое?

Боги… Как же мне сейчас тошно от самой себя.

— Так, — Моркарис перехватывает мои ладони, — вижу, тебя одолели муки совести.

Его прикосновение неожиданно тёплое, пропитанное нежностью, которая предназначается только для меня. И это… слишком. Я попросту этого недостойна.

— Если ты действительно их любишь, то я принимаю твой выбор, — успокаивающе поглаживает мои пальцы. — Я не жду, что ты будешь принадлежать только мне. Ты не вещь. И вполне способна сама решать, с кем ты хочешь строить свою жизнь. То, что ты моя предназначенная, не означает, что я должен быть твоим единственным мужчиной. Тем более этот мир давно держится на полигамии.

Он произносит последнее предложение с такой интонацией, что я не сдерживаю весёлого смешка.

— Только прошу об одном, — вампир заглядывает мне в глаза так, что возникает ощущение, словно он смотрит не на меня, а прямо мне в душу, — никогда не лги мне.

— Никогда, — произношу почти шёпотом, как священную клятву.

Мы ещё несколько минут так сидим в полном молчании, неотрывно смотря друг на друга.

Мне не становится легче от его слов. Наоборот, на меня наваливается невидимая тяжесть.

Как я должна поступить? Рано или поздно мне придётся выбрать, так ведь?

С одной стороны, связь с Моркарисом навязана мне высшими силами. С другой — он уже глубоко и прочно укоренился во мне. Так, что одна мысль о нашем «разрыве» вызывает во мне жёсткое, категоричное, почти истеричное отторжение.

Это как добровольно пойти на ампутацию здоровой конечности.

Но и от Скайлора я не откажусь. Даже под страхом смерти. Проклятий. И полного уничтожения мира.

Да, звучит как больная зависимость и безумное помешательство. И всё же это именно то, что я чувствую к своему рыжему плуту.

Если моя любовь к нему — диагноз, то я осознанно отказываюсь от лечения.

Что касается Аркадия и Кассия — там тоже всё сложно.

Сама не до конца понимаю, что к ним чувствую. Симпатию? Привязанность? Признательность? Или нечто большее? Но знаю наверняка: мне ещё предстоит найти ответы на эти вопросы.

— Ты слишком громко думаешь, — нарушает тишину вампир.

Уголки его губ тянутся вверх в понимающей, чуть насмешливой улыбке.

— Просто… мне кажется это неправильным. Нечестно по отношению к вам обоим.

— Дай себе время, — спокойно отвечает Моркарис.

И это по злому забавно: я ожидала от него осуждения, а в итоге прекрасно справляюсь с этим сама.

— Я тебя недостойна…

— Ещё раз так скажешь, — его голос становится глубоким, угрожающим, таким, от которого по коже расползаются мурашки. Вот только… вовсе не от страха. — Я буду вынужден тебя наказать.

Он смотрит на меня поверх бокала, и в его потемневших, полных «грозного» обещания глазах отчётливо читается, каким именно способом он будет меня «наказывать».

Между бёдер моментально становится жарко и влажно.

Я ёрзаю на стуле, пытаясь справиться с внезапно накатившем возбуждением. Отогнать от себя слишком яркие, слишком живые картинки того, как именно он собирается привести своё «обещание» в исполнение.

Бесполезно.

Они упрямо всплывают, накладываясь друг на друга, заставляя дыхание сбиваться.

Я резко отвожу взгляд, впиваясь пальцами в бархатную обивку кресла.

Меня на несколько мгновений дезориентирует. Так, что путаюсь, где заканчивается реальность, а где начинаются мои фантазии, которые, признаюсь, безумно хочется воплотить.

А когда более-менее прихожу в себя — мы уже оказываемся на диванчике.

К сожалению, не голые. И даже не целующиеся.

Глава 72 ЛИАДА

— Я должен тебя предупредить: я взял на себя инициативу познакомиться с твоими… союзниками, — произносит Моркарис после небольшой паузы.

Я только киваю, мол, понятно, спасибо, что предупредил.

По правде говоря, я настолько вымоталась за сегодня и снова погрузилась в переживания, связанные с королевой, советниками и нападением дикарей, что у меня попросту не остаётся сил ни удивляться, ни обижаться на то, что мои так называемые союзники скрыли от меня ещё одну правду.

— Это они попросили меня вмешаться, — спокойно добавляет он.

Я медленно поднимаю на него взгляд.

— Попросили? — с затаённой настороженностью спрашиваю я.

Моркарис смотрит на меня: лениво, с усмешкой, точно как кот, наблюдающий за своей добычей. Добычей, которая ещё не поняла, что она поймана и путей к отступлению больше нет.

— Думаешь, не предложил ли я им сделку?

Он лукаво прищуривается, заставляя меня нервничать сильнее.

— Я и сам хотел вмешаться. Так что в дополнительных условиях не было необходимости, — наконец, произносит он, и я — сама того не заметив — снова начинаю свободно дышать.

Дальше вампир рассказывает мне, что он давно отловил тех упырей, от рук которых умерла прежняя Лиада. И всё это время он «держал» их при себе.

Мимоходом, совершенно безразличным тоном, признаётся, что пытал их: погружал их в самые жуткие кошмары снова и снова, пока те не начали терять рассудок.

Поэтому на заседании им не понадобилось много времени, чтобы признаться в содеянном.

— Далеко они не уйдут, — отвечает на волнующий меня вопрос Моркарис. — На них мои метки. Я могу в любую секунду взорвать им головы. Но ты же хочешь не этого, верно?

— Нет, — говорю чистую правду. — Я столько ночей просыпалась в холодном поту от кошмаров, где они… — я сжимаю челюсть и отворачиваюсь, не решаясь произнести это вслух. — Я хочу, чтобы они страдали. Мучились так же, как и я. И чтобы их страданиям не было ни конца, ни края.

Они отняли жизнь. Месяцами заставляли меня дрожать от ужаса своим фантомным присутствием в моих снах. И даже сейчас, при одном упоминании о них, моё сердце срывается в бешеный ритм.

Поэтому они должны за это ответить.

Заплатить не только ценой своей жизни, но и всем, что им дорого.

Вампир, тонко чувствуя моё настроение, осторожно пересаживает меня к себе на колени. Укрывает в своих надёжных объятиях так, словно я могу рассыпаться от одного его резкого движения.

Его тонкие длинные пальцы ложатся мне на спину и талию. Прижимают к холодной, твёрдой груди, под которой размерено и странно успокаивающе бьётся его сердце.

А я… не сопротивляюсь.

Не потому, что должна по умолчанию принимать его. А потому, что хочу этого.

Хочу его не меньше, чем он меня.

— Они будут страдать, — тихо говорит он мне в макушку. — Столько, сколько ты захочешь. Я сделаю так, что их кошмары не закончатся даже после смерти. Обещаю.

— Ты можешь так? — шепчу, утыкаясь носом в его шёлковую мантию.

— Я бог увядания, Лиада, — его голос тёмный, тягучий, обволакивает меня. — Я могу заставить их гнить заживо. До тех пор, пока они не взмолятся о смерти. А когда умрут, их души продолжат искуплять эту мерзость, что они сотворили с тобой.

Я прикрываю веки. Вдыхаю его запах: храмовые благовония, обещание покоя и защиты. И где-то глубоко внутри страх, державший меня за глотку три года, наконец разжимает свои ледяные пальцы.

— Спасибо, — выдыхаю и, не отдавая отчёта в своих действиях, целую его в ключицу.

Моркарис едва заметно вздрагивает. Так, словно я застала его врасплох.

Его пальцы на моей лопатке и пояснице на секунду замирают. А затем сжимаются чуть сильнее. Не грубо. Но ощутимо. Так, будто он на мгновение теряет контроль и тут же возвращает его себе.

И это почему-то радует(?) меня.

А ещё — становится невыносимо жарко: до такой степени, что прохладные объятия бога нисколько не спасают. Наоборот, только сильнее обостряют это ощущение.

— Осторожнее, Лиада, — его голос становится ниже, опаснее, щекоткой проходясь по моим взбудораженным нервам. — Ты даёшь мне повод думать, что мне позволено намного больше.

Я прикусываю губу, взволнованно теребя ворот его мантии.

— А что, если позволено? — тихо спрашиваю, сама не понимаю, откуда во мне столько смелости.

Его мышцы заметно напрягаются под моими пальцами. Вся его невозмутимость, всё его выверенное спокойствие трескаются под натиском желаний, который он всё это время сдерживал.

— Лиада, — он вкладывает в моё имя предупреждение. Хриплое, грудное, от которого всё внутри закручивается в тугой горячий узел. — Ты играешь с огнём.

Я хочу поддразнить его. Спровоцировать. Сказать что-то, от чего с него окончательно спадут оковы терпеливого ожидания.

Но останавливаю себя.

Не потому, что боюсь столкнуться с тем «огнём», который сейчас дёргаю за воображаемые усы. А потому, что мне нужно выяснить кое-что важное.

Я медленно выдыхаю, заставляя себя собрать мысли в единое целое.

Это оказывается труднее, чем я предполагала.

— Ты как-то влияешь на меня? — поднимаю на него глаза.

Я ещё с самого начала заметила: стоит мне только подумать о королеве, советниках, дикарях и своём долге перед народом, как эти мысли тут же рассеиваются. Будто кто-то намеренно выталкивает их из моей головы. Мягко. Но настойчиво. Словно намекая: сейчас не время.

— Да, — не скрывает вампир, и я чувствую, как он расслабляется. — Иначе твои собственные эмоции давно бы раздавили тебя. И ты уже опрометью неслась бы на врагов.

— Но я всё равно должна вернуться.

— Вернёшься. — Он некоторое время молчит, а после загадочно добавляет: — В нужный момент.

— Но Скайлор…— порываюсь сказать, что сильно переживаю за него.

Как он там? Всё ли у него в порядке? Успел укрыться в безопасном месте?

Наверное, он с ума сходит, не понимая, куда я исчезла.

— Хочешь, чтобы они были тут? — спрашивает он так спокойно, будто речь идёт о пустяке.

— А можно? — подрываюсь я и с неверием заглядываю Моркарису в гранатовые глаза.

Вампир строит такое выражение, мол, другого он и не ожидал.

— Ты моя невеста, — он оглаживает мою щеку, волосы, плечо. — Тебе можно всё.

«Всё», — звучит многообещающе и опасно. Я ведь могу и поверить ему.

— Даже… — я с вызовом «прохожусь» пальцами по его оголённому треугольнику на груди.

Боги… Я сейчас умру от смущения.

Но, чёрт, ничего не могу с собой поделать.

Мне хочется выкрасть эти минуты, которые мы сейчас можем провести вместе. Потому что неизвестно, что будет дальше. Я всё равно вернусь в замок. К своим обязанностям.

И мне придётся вести войну, даже если я к ней морально не готова.

Даже если я не знаю, как это делается.

И пусть в своих глазах я сейчас выгляжу легкомысленно, глупо, неправильно… В это мгновение я хочу одного — касаться Моркариса, чувствовать его и как можно дольше растянуть этот момент.

— … Если спрошу: королева действительно приказала убить свою дочь?

Моркарис смотрит на меня долго, проникновенно, словно взвешивая ответ. И с одной стороны, мне хочется его услышать. А с другой — заткнуть себе уши, чтобы продолжать оставаться в неведении.

— Ты узнаешь об этом чуть позже, — уклончиво отвечает он.

— А что насчёт Тиндросса?

— И об этом тоже, — на его губах медленно растягивается лёгкая усмешка.

— А что касаемо советников? — делаю вид, что меня не удовлетворяют его увиливания, натягивая на лицо расстроенное выражение. Хотя в глубине души понимаю, что сейчас не готова услышать правду.

— Хочешь, мои гончие притащат их сюда? — спрашивает он так, словно предлагает сходить за покупками.

— Нет, — морщусь. — Не хочу, чтобы они испачкали эти великолепные мраморные полы.

Вампир тихо посмеивается. Его грудная клетка вибрирует под моим ухом. И от этого мне становится так по-домашнему уютно, что я на мгновение забываю, где мы и о чём только что разговаривали.

— Не волнуйся, их судный день близок, — его голос приобретает мрачные оттенки.

Но меня это не пугает. Наоборот. Кажется, рядом с Моркарисом я становлюсь куда более беспощадной к тем, кто этого заслуживает.

И это, пожалуй, должно было бы меня насторожить. Но не настораживает.

— Я хотел его приблизить за счёт тех… — он внимательно смотрит на меня, словно убеждаясь, может ли называть вещи своими именами.

Может.

— … Убийц. Повесить их преступление на Альтроса. Он довольно малодушный и мстительный: если он пойдёт ко дну — утянет за собой всех. Таким образом, мы избавились бы от тех советников, которые открыто выступают против твоей кандидатуры на трон: Вальдриса, Эрнома и Дракмара.

— Умный ход, — моему наречённому не нужна похвала. И всё же я не могу не отметить этого искусного хода. Если мы устраним этих советников, то у Тиндросса практически не останется сторонников. Его положение сильно пошатнётся, и мне ничего не будет мешать забрать то, что по праву принадлежит мне.

— Но у судьбы опять нашлись на всё свои планы, — философски заключает он.

Мы оба утыкаемся на огонь в камине: на то, как он танцует в своём диком, жадном танце, как «обгладывает» чёрные поленья, превращая их в тлеющие угли.

Пламя трещит, вздрагивает, распускается алыми лепестками, вспыхивает ярче — и на миг кажется почти живым, хищным, обжорливым.

Гипнотизирует.

Затягивает.

И ненадолго помогает выжечь изнутри это тянущее чувство вины.

Я прижимаюсь к наречённому плотнее.

Бездумно скольжу пальцами по открытому участку кожи на его груди: медленно, очерчивая напряжённые линии его мышц.

Вампир каменеет подо мной.

Замирает.

И, кажется, даже перестаёт дышать.

Я поднимаю взгляд — и сталкиваюсь с его почти чернильными омутами. Там, где ещё минуту назад поблёскивали гранатовые искры, теперь плещется тьма.

Густая.

Тягучая.

Голодная.

И в этот момент огонь в камине вдруг перестаёт быть самым горячим в этой комнате.

Глава 73 ЛИАДА

Мысли затухают одна за другой, как догорающие свечи в тёмную, безлунную ночь.

Я всё ещё цепляюсь за попытки укорить себя в ветрености, безрассудстве и эгоизме.

Порываюсь мысленно отхлестать себя по щекам за то, что иду наперекор собственным доводам разума.

Взываю к совести, напоминая ей о её же словах, которыми она сама меня убеждала.

«Я не могу так с ними поступить, — намеренно колю себя этой фразой, в отчаянных попытках отрезвить себя болью. — Не могу. Не имею права».

Но все эти правильные, безупречные и разумные слова гаснут под покровом чувств, которые медленно наваливаются на меня от тесного контакта наших тел.

Его правая ладонь — неподвижная, цепкая, обжигающе-холодная — по-прежнему лежит на моей талии. Так, словно он удерживает не столько меня рядом с собой, сколько то, что упорно прорывается наружу. То, после чего обратного пути уже не будет. То, после чего мне уже не найдётся никаких оправданий. То, что может вдребезги разбить не одно сердце, а несколько.

Я должна отстраниться.

Должна.

Мне следует сейчас же взять себя в руки. Вспомнить о Скайлоре, о своём долге перед народом. О том, что не могу быть настолько жадной: и бога, и «беса» решила заполучить? Не многовато ли?

Но все мои деспотические попытки обуздать свои чувства, точно стадо диких непокорных лошадей, приводят к неизбежному краху.

Они вырываются из-под власти здравомыслия.

Топчут доводы своими массивными копытами, как чахлые сорняки.

И во весь опор несутся туда, куда я неоднократно запрещала себе смотреть.

К нему.

К моему наречённому.

— Когда ты успел «познакомиться» с ними? — судорожно выдыхаю, используя этот вопрос, как ещё одну жалкую попытку остановить напор своих противоречивых наваждений.

Моркарис смотрит на меня долго, изучающе, лениво «прогуливаясь» по моему лицу: по слегка нахмуренным бровям, по глазам, которые я то и дело «роняю» к вороту его мантии, по губам, что я так и норовлю прикусить. И когда он снова возвращается к моим глазам, в его тёмном испытующем взгляде так и читается лукавое: «Дорогая, ты действительно хочешь об этом узнать?».

— Лиада, — его голос, тихий, проникновенный, на мгновение затягивает меня в себя. — Поцелуй меня, — не просьба — почти ласковый приказ, от которого меня простреливает сладкой судорогой.

Я резко втягиваю воздух, не до конца осознавая услышанное.

Смотрю на вампира во все глаза, пытаясь отыскать на его лице подтверждение, что мне это только послышалось. Ну или хотя бы малейший намёк на шутку.

Но Моркарис не шутит.

И даже не улыбается.

Лишь смотрит на меня с тем пугающим спокойствием, от которого становится предельно ясно: он не бросает слов на ветер. Не играет. Не испытывает. А открыто даёт понять, чего хочет.

— А если… — я смущённо опускаю взгляд на впадинку между его ключицами, — я не хочу?

Моркарис сглатывает.

Его острый кадык медленно поднимается, а затем опускается, завораживая меня этим простым, едва заметным движением, в котором я нахожу что-то слишком живое. Слишком земное. Слишком настоящее для древнего существа, которое я упорно воспринимаю только как бога проклятий.

— Хочешь, Лиада, — произносит он с безошибочной точностью, от которой моё пойманное врасплох сердце делает кульбит.

Вампир слой за слоем снимает с меня все внутренние сопротивления, запреты, упрёки. И оставляет один на один с тем, что я так отчаянно пыталась задавить, пристыдить, объяснить чем угодно, только не правдой.

С голым желанием.

Тем самым, которое уже давно живёт во мне, ещё с нашей первой встречи. И всё же до этого момента я могла притворяться, будто оно не моё. Будто оно навязано нашей связью или силой Моркариса.

Но нет.

Это просто очередной самообман.

И, пожалуй, самый жалкий из всех.

Потому что связь наречённых не внушает то, чего нет.

Она лишь распаляет. Обнажает. Усиливает. Делает невыносимо громким то, что прежде можно было заглушить страхами, собственным упрямством и «правильной» моралью.

Я тянусь к нему: медленно, с опаской, не до конца веря в то, что это происходит по-настоящему.

Что я действительно делаю это сама.

Мои ладони ложатся на его грудь. Осторожно, стараясь не слишком давить своим весом. Тёмная ткань холодит кожу, скользит под влажными подушечками пальцев.

Моркарис не двигается. Просто смотрит на меня из-под полуопущенных ресниц и ждёт.

Ждёт так неподвижно, что у меня от его выдержки всё сжимается внутри.

Он уже давно мог бы заявить на меня права. Сделать своей. Только своей. Запереть в своей обители. Да даже сейчас — склониться и воплотить то, чего так долго хотел. Жёстко. И бескомпромиссно.

Но он не позволяет себе этого: то ли опасается напугать, то ли оскорбить, то ли просто хочет, чтобы я сама переступила ту черту, которую постоянно провожу между нами.

И это… обезоруживает. Подталкивает проникнуться к нему ещё большим уважением. И стирает остатки «нельзя», «должна», «я неправильно поступаю».

Может в моей новой жизни на самом деле и нет места «правильности». Может, я должна делать именно то, что хочу, а не то, что предписывают нормы мира, для которого я уже давным-давно не существую. Может, мне действительно не нужно выбирать. Тем более из отсутствия этого самого выбора. Может, мне просто нужно ухватиться за счастье. Счастье, где есть место всем нам троим.

Или даже…

Мои губы соприкасаются с его губами: робко, неуверенно, так, словно это мой первый поцелуй. Хотя со Скайлором мы вытворяли такое, что мне, казалось бы, не пристало смущаться от одного поцелуя. Но с Моркарисом всё иначе: непривычно, спокойнее, острее.

Этот поцелуй не похож на вспышку, не похож на взрыв. Он похож на шаг в тёмную воду: медленный, осторожный, непоправимый. Шаг, после которого уже не вынырнуть. Да и, честно говоря, не хочется.

Глава 74 ЛИАДА

Моркарис отвечает не сразу. Он с какой-то особой внимательностью наблюдает за тем, как я неловко — словно не имею на это полного права — пробую его тонкие, холодные губы на вкус.

И эта его неподвижность сначала жутко беспокоит, будто я делаю что-то не так.

Потом пугает: возможно, ему попросту не нравится целоваться с такой неумёхой.

А после — странным образом распаляет. Потому что я, наконец, чувствую. В самом прямом смысле этого слова. Он не равнодушен. Не разочарован. Он напряжён. До предела. И всё ещё даёт мне возможность передумать, отступить или… позволить нам зайти намного дальше.

От этого понимания во мне вспыхивает что-то острое, жгучее. Неуверенность никуда не девается, но к ней примешивается другое: дерзкое, будоражащее желание проверить, насколько крепко вампир умеет держать себя в руках. Насколько долго он позволит мне самой контролировать происходящее.

Я снова касаюсь его приоткрытых губ: уже намного смелее и настойчивее. Обнимаю его за плечи так, словно только это помогает мне не завалиться назад от внезапно накатившего головокружения.

И только тогда Моркарис отвечает.

Его цепкие пальцы зарываются в волосы на моём затылке. Жёстко фиксируют меня на месте, не позволяя отстраниться, но всё ещё оставляя возможность остановить его, если я того захочу.

А я не хочу. Ни останавливать его, ни отстраняться. Ни снова возвращаться в ту реальность, где каждый мой шаг должен быть тщательно взвешен и осуждён по всей строгости внутренней морали.

Я хочу остаться здесь. На его коленях. В его крепких руках, прижимающих меня так тесно, будто между нами больше не должно остаться ни единого лишнего миллиметра. В этом правильно-неправильном мгновении, где больше нет места ни оправданиям, ни чужим именам, ни смехотворным попыткам убедить саму себя, что я всё ещё управляю ситуацией.

Вампир углубляет поцелуй. Сминает мои губы властно и требовательно. Скользит между ними прохладным языком с таким благоговением, будто спустя несколько веков томительных ожиданий, наконец получил то, что ему причитается.

И я окончательно отдаюсь этому течению, в котором он меня направляет — и направлял с самого начала. Просто мне хотелось поважничать и насладиться иллюзией, будто главная здесь я.

А Моркарис мастерски и невозмутимо делал вид, что так оно и есть. Что это я здесь всё решаю. Что это я позволяю ему целовать себя. Что это я веду нас обоих.

Какая самонадеянная глупость.

Наречённый тянет меня за волосы назад: не больно, но достаточно решительно, чтобы разорвать поцелуй и заставить нас обоих вдохнуть.

Я шумно втягиваю воздух.

Сглатываю накопившуюся слюну.

Губы горят. Голова кружится. В груди гулко стучит сердце, эхом отдаваясь в голове и разгоняя мысли, как стаю перепуганных птиц.

Моркарис смотрит на меня сверху вниз.

Его взгляд — тёмный, глубокий, повелительный. Такой, под которым я ощущаю себя не будущей королевой, не Заклинательницей Нежити и даже не воительницей, которой он великодушно оставляет право выбора. Аего женщиной. Той, что всецело, без остатка принадлежит только ему.

И, странно, меня это не унижает. Не оскорбляет. Не подталкивает возмутиться. Наоборот. Всё внутри меня откликается на это ощущение: что-то первобытное, тёмное, не поддающееся ни здравому смыслу, ни нравоучениям моей «правильной» стороны, ни тем жалким остаткам гордости, за которые продолжаю цепляться и убеждать себя, что вообще-то я могу принадлежать только самой себе.

Словно какая-то древняя, полудикая часть меня не просто принимает его власть. Она узнаёт её. И… подчиняется ей: смирено, безоговорочно, с полным доверием. Так, будто это самое правильное, что только может быть. Не потому, что он могущественный бог, который подавляет и подчиняет себе всё живое и неживое. А потому, что с ним мне не нужно быть сильной.

С ним мне не нужно держать лицо. Не нужно быть только той, кем меня привыкли видеть. Здесь, на его коленях, под его тяжёлым всезнающим взглядом, я могу быть просто… самой собой.

Настоящей.

Совершающей необдуманные глупости.

Идущей на поводу сиюминутных желаний.

И всё равно принятой: целиком, со всеми своими изъянами и суетливой ордой тараканов в голове. Потому что я — его. Не просто половинка. А неотделимая часть.

— Сейчас, — пальцы вампира сжимаются на моём бедре, — ты можешь отправиться в свои покои. — Он не приказывает. Не настаивает. Он предлагает: остаться или всё-таки уйти.

— Ты меня прогоняешь? — спрашиваю сквозь сбитое дыхание.

Моркарис смотрит на меня долго, испытующе, так, что я нервно ёрзаю на его бёдрах.

— Я даю тебе последнюю возможность отказаться от связи со мной, — произносит он, и эти слова оглушают меня, точно разорвавшийся рядом огненный снаряд.

Мне становится физически больно слышать подобное. Настолько, будто кто-то невидимый разламывает мне грудную клетку и с остервенением вырывает оттуда всё живое.

— Я не хочу, чтобы ты думала, будто эта связь отняла у тебя выбор, — продолжает вампир, заставляя меня обмереть от серьёзности его тона. — Не хочу, чтобы ты возненавидела меня за то, что судьба связала нас, даже не спросив нашего мнения. Я хочу, чтобы ты сейчас сама приняла решение.

Я смотрю на него широко распахнутыми глазами, не в силах сразу ответить.

Каждое его слово — правильное, честное. Преисполненное раздражающей порядочностью и великодушием, не приносит мне облегчения. Не дарит ощущение, что наречённый поступает со мной благородно и уважительно.

Оно меня почему-то неимоверно злит.

Я тут открылась ему. Переступила через свои принципы. Внутренние угрызения совести. Через все эти «нельзя», «не должна», «не имею права». А он предлагает мнетакое ⁈

Как будто всё, что только что произошло между нами можно свернуть, поместить в крохотную шкатулку и разойтись по своим комнатам, притворившись, что между нами ничего не было.

— Ты издеваешься? — едва ли не рычу на него.

И откуда только во мне столько смелости?

— Нет, — спокойно отвечает он, и это гневит меня ещё сильнее. — Я не хочу, чтобы ты считала, будто я воспользовался тобой. Я хочу, чтобы это было твоим осознанным выбором.

«Осознанным», — какое отвратительно правильное слово. Такое холодное, рассудительное, почти канцелярское, что тянет достать перо, чернила и бумагу и предложить вампиру подписать договор о наших дальнейших взаимоотношениях. С официальной печатью. Подписями.

И, желательно, отдельным пунктом, что я, Лиада из клана Серебряного Крыла, нахожусь в здравом уме, твёрдой памяти и добровольно вступаю с ним в связь.

До смешного нелепо.

До боли обидно.

Меня задевает не столько его благоразумие и деликатность по отношению ко мне. Сколько он может отказаться от меня, стоит мне только его об этом попросить.

Жутко глупо, знаю.

Любая другая на моём месте радовалась бы, что партнёр считается с её мнением и что для него важнее она сама, её воля и её спокойствие, а не собственные прихоти.

Но не я.

— Что ж… — я нехотя убираю руки с его шеи, — мне действительно следует уйти в свои покои.

«Что ты делаешь, дурная?» — вопит мой внутренний голос, когда я медленно соскальзываю с его колен.

«Не делай этого!» — пытается вразумить меня, когда я поправляю подол своего платья, стараясь не смотреть на неподвижно сидящего вампира.

«Вернись!» — отчаянно просит, когда я разворачиваюсь и делаю несколько шагов в сторону двери.

Но я не останавливаюсь. Не возвращаюсь. Упрямлюсь, как ослица. Будто мне жизненно необходимо доказать и себе, и ему, что я могу так запросто взять и уйти.

Будто мои ноги и впрямь слушаются меня, унося прочь от него.

Будто моя голова, затуманенная и слегка кружащаяся от избытка чувств, ещё способна отдавать разумные и «правильные» приказы.

Будто сердце, моё предательски взбесившееся сердце, не имеет права решать за меня, кого мне любить, с кем оставаться и когда уходить.

До двери остаётся несколько шагов.

Жалких.

Ничтожных.

Смешных.

И каждый из них тупым ржавым ножом проходится по моим оголённым нервам.

«Останови меня», — вдруг раненной птицей вырывается мысль. И я ненавижу себя за неё.

Я только что продемонстрировала Моркарису своё «намерение». И он не должен бегать за мной как собачка и спрашивать: «Ты правда этого хочешь? Это твоё окончательное решение?».

Не должен.

Но я… всё равно хочу этого.

Вопреки всем здравым соображениям.

Хочу, чтобы он понял. Закрыл глаза на мой убогий спектакль с уходом. И понял, что я хочу, чтобы он меня остановил. Вернул. Приковал к себе. И больше никогда не отпускал. Ни под какими предлогами.

Но вампир молчит.

Мои подрагивающие пальцы ложатся на ледяную ручку.

Горло стягивает тугой удавкой так, что я начинаю задыхаться.

Грудную клетку сдавливает от нестерпимой тупой боли.

На глаза наворачиваются обжигающие слёзы.

И…

Глава 75 ЛИАДА

— Лиада, — вдруг раздаётся голос Моркариса.

Я резко останавливаюсь. Замираю как вкопанная.

Не оборачиваюсь. Не двигаюсь. Не дышу.

Потому что в этот миг всё внутри меня — боль, злость, обида, страх — захлёбывается таким оглушительным облегчением, что у меня едва не подкашиваются ноги.

Позвал.

Всё-таки позвал.

— Подойди сюда. — Его тон повелительный, жёсткий, не терпящий возражений. Он молнией прошивает меня от затылка до копчика. Заставляет колени подогнуться. А тело — мелко затрястись.

Не от испуга.

Не от протеста.

А от внезапного, предательски накатившего возбуждения.

Ужасно стыдно.

Но, боги, как же мне это нравится: до чёртовых искр перед глазами и оглушительного грохота в ушах.

Нравится не его мягкость.

Не осторожность.

Не все эти правильные слова о выборе, свободе и осознанности.

А вот это — его властность, непреклонность и непоколебимая уверенность в том, что я подчинюсь.

А я… подчинюсь.

Не потому, что не могу иначе.

А потому что безумно этого хочу.

Я медленно оборачиваюсь под грохот собственного сердца.

Тяну время, прежде чем поднять взгляд, цепляясь за витиеватые золотистые узоры на чёрном мраморном полу. Так, будто эти линии могут оттянуть неизбежное и спасти меня.

Спасти оттого, что я могу увидеть на его лице.

Наверняка вампир разочаровался во мне: в моём глупом упрямстве, импульсивности и какой-то подростковой капризности. Ибо взрослая разумная женщина так себя не ведёт.

Не соскальзывает с бёдер мужчины, которого только что целовала так, будто от этого зависит её жизнь. Не устраивает показное бегство, в надежде, что её будут догонять. Не ждёт чужого дозволения, чтобы потом ухватиться за него обеими руками и сделать вид, будто этот театр одной актрисы не был её настоящим выбором. Ведь она просто… хотела проверить, насколько нужна ему.

Но когда я наконец заставляю себя поднять глаза, разочарования на холодном лице Моркариса нет.

Там нечто другое.

То, от чего я шумно сглатываю и на мгновение цепенею.

Не злость.

Не утомлённость.

Не насмешка над моей нелепой выходкой.

В его взгляде, сверлящем меня исподлобья, неприкрытый голод: тёмный, пронзительный, хищный. Такой, от которого у меня коленки трясутся, а тело бросает в мучительно-жгучий жар.

Становится понятно: мой жалкий спектакль не отвратил его, не оттолкнул, не охладил, не заставил разочароваться во мне. А лишь… окончательно оборвал последнюю нить его терпения.

Наречённый смотрит на меня так, будто видит перед собой не капризную, едва не расплакавшуюся дурочку, а женщину, которую он хочет. Окончательно. И бесповоротно.

И от этого в районе сердца что-то болезненно сжимается.

Он понял. Он всё прекрасно понял. А ещё безошибочно видит меня насквозь. И, кажется, знает о моих желаниях гораздо больше, чем я сама.

— Я сказал, подойди сюда, — повторяет он, и его низкий, подавляющий голос желанной плетью проходится по моим взбудораженным нервам.

И я иду.

На подгибающихся ногах.

Под пристальным взглядом Моркариса, который удерживает меня крепче любых рук.

— Стой, — командует он, когда я оказываюсь напротив него.

И я послушно замираю.

Так быстро, так легко, будто только этого и ждала. Будто вся моя показная решимость, все гордые попытки доказать, что я могу уйти, существовали ровно до этого момента. До его настоящего приказа.

И стоило ему прозвучать — во мне больше ничего не осталось от прежнего сопротивления.

Ни злости.

Ни гордости.

Ни упрямства.

Только сбитое дыхание, дрожащие пальцы и мучительно-сладкое ожидание следующего повеления.

Однако вампир не торопится.

Он скользит по мне медленным изучающим взглядом, словно обдумывает, какое наказание мне вынести. Задерживается на моих блестящих глазах, на прикушенной губе, на вздымающейся груди, и неспешно, гипнотизирующе опускает взгляд ниже, к плотно сведённым коленям.

Его красные волосы разметались по плечам и кровавыми лентами легли вокруг сухощавых бёдер. Ноги широко расставлены. Локоть одной руки упирается в подлокотник, пальцы подпирают слегка вытянутый подбородок; другая рука лежит рядом, на мягкой обивке дивана.

На первый взгляд его поза кажется расслабленной, даже скучающей. Как у сытого хищника, который лениво следит за случайно забредшей на его территорию дичью.

Но его острое лицо, точно вырезанное из арктического льда, тонкие губы, до сих пор хранящие след нашего поцелуя, глаза, горящие почти алым светом и смотрящие на меня исподлобья с таким голодом, что внутри меня всё опасно сжимается, и неестественно выпрямленные плечи — выдают внутреннее напряжение.

Это не скука.

Не попытка расшатать мои нервы томительным ожиданием. Хотя это безотказно работает.

Это проявление выдержки.

Леденящей, чудовищной, натянутой до предела, точно струна, которая вот-вот лопнет.

И на одно мучительно-долгое мгновение я забываю, как дышать.

Боги, до чего же он красив.

Безбожно. Непозволительно. Почти оскорбительно для моего и без того потрёпанного самообладания.

В его красоте нет ничего мягкого. Ничего безопасного. Ничего земного. Ничего святого. Только тьма, власть и немое обещание беды, к которой сама же и тянусь.

Моркарис медленно поднимает взгляд к моему лицу. И я невольно давлюсь воздухом.

— Разденься.

Короткий приказ, от которого всё внутри меня переворачивается.

Я смотрю на него, не в силах пошевелиться.

Сердце колотится где-то в горле. Пальцы дрожат. Губы пересохли. Язык прилипает к нёбу.

— Медленно, — добавляет он ещё ниже.

Я сглатываю.

Стыд перемешивается с восторженным, почти лихорадочным трепетом.

Меня накрывает резким головокружением. Настолько сильным, что перед глазами на несколько секунд темнеет.

Я делаю короткий вдох.

Пальцы медленно тянутся к застёжке у ворота платья. Не сразу находят её. Соскальзывают. Замирают. Снова цепляются за холодный металл.

Моркарис следит за каждым моим движением. Неотрывно. Так, что я начинаю гореть изнутри.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Как моё бедное сердце пропускает удары. Как внизу живота, между пылающими бёдрами, закручивается тугой, болезненно-сладкий узел.

Но я не собираюсь останавливаться.

Свой выбор я уже сделала. И больше не допущу этих глупых ошибок.

Пальцы снова находят застёжку.

Молния издаёт характерный звук.

Ткань ослабевает на плечах и постепенно начинает сползать, обнажая шею, ключицы, шёлковую серебристую сорочку под платьем. И наконец бесформенным сугробом оседает у моих туфель.

Тяжёлый, пронизывающий взор вампира скользит по моему едва прикрытому телу. Изучает каждый изгиб. Заставляет щёки заалеть ещё сильнее.

— Продолжай, — хрипло повелевает он.

Я судорожно втягиваю воздух. Сглатываю отсутствующую слюну. И медленно поднимаю дрожащие пальцы к тонким бретелям сорочки.

Замираю, чувствуя, как шёлк скользит под подушечками пальцев: гладкий, прохладный, почти невесомый. Последняя преграда. Последняя жалкая попытка моего смущения спрятаться за тканью.

И я… стягиваю её. Стягиваю, как броню, за которой всё это время пряталась от него.

Пути назад больше нет.

Ни одно оправдание теперь меня не спасёт.

Я сделала это сама, по доброй воле.

Глава 76 ЛИАДА

Шёлк соскальзывает с моих плеч почти бесшумно. Царапает напряжённые соски. Щекочет кожу на рёбрах, талии и бёдрах. Так легко. Так предательски просто.

Будто вся эта мнимая защита — весь мой стыд, все мои «оборонительные» доводы, вся моя «пуританская» мораль — с самого начала держались на одних этих тонких ниточках.

Стоило их только потянуть — и всё рухнуло.

Сорочка спадает с меня, присоединяясь к платью у моих ног.

Холодный воздух жадно набрасывается на разгорячённое тело, заставляя кожу покрыться мурашками, а меня — невольно вздрогнуть. И я почти поднимаю руки, чтобы прикрыться.

Почти.

Моркарис вовремя останавливает меня: он отрицательно качает головой, предупреждая меня не делать этого.

— Подойди.

Новый приказ, которому я подчиняюсь без раздумий.

Я делаю шаг.

Потом ещё один.

Кажется, до вампира всего ничего, но это ничтожное расстояние, вставшее между нами, растягивается в вечность.

Каждый шаг напряжённой пульсацией отдаётся в моём теле.

В висках.

В груди.

Между бёдрами, влажными до невозможности, где моё тело уже давно сказало всё за меня.

Моркарис, разумеется, видит это.

Я чувствую его жадно любующийся взгляд так отчётливо, будто он уже касается меня. И это заставляет кровь в моих жилах разогнаться ещё сильнее.

— Ты дрожишь, — замечает он, и его голос в этот миг звучит так низко и порочно, что у меня перехватывает дыхание, а внизу живота отзывается острый, почти болезненный импульс.

Я не нахожу ответа. Да и в нём нет необходимости. Только смотрю на своего наречённого сквозь мутную поволоку и жду следующих указаний.

И они не заставляют себя ждать.

— Иди ко мне, — Моркарис похлопывает ладонью по своему бедру в пригласительном жесте.

Я упираюсь коленом в диван, но вампир тут же разворачивает меня.

— Спиной ко мне, — уточняет он и медленно, почти благоговейно разворачивает меня за талию.

Я опускаюсь на его колени. Холодная гладкая ткань мантии приятно скользит по моей коже.

И меня снова пробирает дрожью.

Не только от прохлады.

Но и от того, насколько близко он теперь.

Я утопаю в его объятиях. Плотно прижимаюсь спиной к его напряжённому телу. И едва не теряю связь с реальностью, ощущая всей своей сутью, как сильно он хочет меня. Как долго ждал этого момента.

Как мучительно трудно ему сейчас сдерживаться.

И в этот момент для меня всё перестаёт иметь значение, кроме нас двоих и нашей близости.

— Умница, — хрипло произносит он, словно награждая меня за беспрекословное послушание.

И это его «умница» мёдом растекается по моим венам. Горячим. Тягучим. До неприличия приятным.

— Разведи для меня ноги, — шепчет он мне в затылок, и я невольно вздрагиваю.

Невыносимо стыдно.

Невыносимо приятно.

Невыносимо жарко.

Я больше не в силах трезво соображать.

Разум попросту гаснет. Остаются лишь голые, обострённые рефлексы.

Я послушно раздвигаю колени, наблюдая за тем, как его руки ложатся мне на живот. Скользят по нему. Оглаживают. Поднимаются выше, к болезненно напряжённым соскам. А затем сжимают их между пальцами, так, что я всем телом подаюсь вперёд.

Из горла вырывается рваный, совершенно неприличный звук.

Я тут же закусываю губы, пытаясь задавить его.

Но Моркарис не оставляет мне и шанса поиграть в «приличную» девушку.

Он набрасывается на мои губы: голодно, требовательно, совершенно непристойно.

Это не поцелуй. Это захват. Полное подчинение. Жадное, неотвратимое поглощение последних остатков моей воли.

Его левая рука твёрдо обхватывает мой подбородок, не позволяя сдвинуться ни на сантиметр.

Вторая соскальзывает туда, где я уже давно изнываю понему .

Ладонь наречённого медленно скользит по внутренней стороне бедра. Собирает влагу. Дразнит. Но не касается самого главного.

— Ты такая мокрая, — произносит он, заставляя меня мелко дрожать и нетерпеливо подаваться навстречу его холодным пальцам.

— Моркарис… — мой сдавленный голос срывается в умоляющий шёпот.

Он шумно втягивает воздух сквозь зубы. Лёгким нажимом на подбородок поворачивает моё лицо к себе, вынуждая встретиться с его пожирающим взглядом. Смотрит так, будто я только что совершила что-то непростительно греховное.

И, кажется, именно это ему и нравится.

До бездонной, затягивающей в себя черноты в его глазах.

До сбившегося дыхания.

До каменной твёрдости, упирающейся мне в поясницу.

— Попроси, — подушечка его пальца замирает в опасной близости от моей пульсирующей точки.

Он ловит мои губы. Кусает нижнюю. Слегка оттягивает.

— Пожалуйста… — почти хнычу я, извиваясь на его бёдрах.

— Не так, Лиада, — прикусывает мочку моего уха, пуская волну колючих мурашек по шее вдоль позвоночника — к самому средоточию моего изнемогающего желания.

Я жадно глотаю ртом воздух, пытаясь дотянуться до его губ.

— Скажи это, — произносит с нажимом, непреклонно стоя на своём.

И я окончательно сдаюсь. Капитулирую на милость его тёмной, всепоглощающей власти.

— Прикоснись ко мне, — прошу. — Пожалуйста. Я так тебя хочу, Моркарис…

— Хорошая девочка, — низким, сорвавшимся голосом выдыхает Моркарис мне в губы.

А после даёт именно то, что мне сейчас жизненно необходимо.

Его палец наконец скользит внутрь: медленно, осторожно, так, словно вампир намеренно заставляет меня прочувствовать каждый миг этого вторжения.

Я выгибаюсь, впиваясь ногтями в его бёдра, и громко, совершенно беззастенчиво стону:

— Моркарис…

Второй палец входит следом. Так же неспешно. Так же неотвратимо.

И я окончательно теряю связь с реальностью.

Его движения — глубокие, ритмичные, безжалостно точные — заставляют меня плавиться в его руках. Растекаться по его коленям. Задыхаться от бурного выплеска эмоций.

— Вот так, — выдыхает Моркарис хрипло. — Не сдерживайся.

И я больше не сдерживаюсь.

Не могу.

Не хочу.

Не вижу в этом ни малейшего смысла.

Всё приличное, правильное и благоразумное остаётся где-то далеко — вместе с платьем, сорочкой и туфлями, которые в какой-то момент успели незаметно соскользнуть с моих ступней.

А здесь есть только Моркарис.

Мой наречённый.

Мой бог.

И его руки.

Его дыхание.

Его губы, вновь и вновь ловящие мои стоны.

Его власть, в которую я проваливаюсь так глубоко, что больше не пытаюсь нащупать дно.

Я дрожу в его объятиях. Совершенно потерянная, расплавленная, бесстыдно раскрытая перед ним.

Каждый новый толчок его пальцев выбивает из меня очередной рваный звук, очередной судорожный вдох, очередной бессвязный обрывок его имени.

Снова.

Снова.

И снова.

Пока его имя не превращается в молитву.

В моё личное проклятие.

В единственное, что ещё способно удержать меня на краю реальности, пока всё остальное рассыпается под напором его рук, его дыхания, его неумолимого господства надо мной. Этих влажных, непристойных звуков моего возбуждения.

Я цепляюсь за ткань его мантии. Сминаю её в кулаках. Закатываю глаза от неимоверного удовольствия. Молю вампира дать мне куда больше.

Но у него на мой счёт оказываются свои планы.

— Кончай на моих пальцах, Лиада, — хрипит он мне в шею низким, почти рычащим голосом. — Ну же. Я же вижу, как сильно ты этого хочешь.

И это окончательно добивает меня.

Я откидываю голову ему на плечо.

Всё моё тело натягивается до предела, точно оголённый провод под высоким, смертельно опасным напряжением.

Ещё немного.

Ещё.

И…

Я вновь исполняю его волю.

Безупречно.

Не жалея голоса.

Содрогаясь всем телом от этого острого, пронзительного и ослепляющего удовольствия.

До цветных пятен перед глазами.

До безжалостной нехватки воздуха.

До полной потери сознания.

Последнее, что я чувствую, — как Моркарис мгновенно подхватывает меня крепче, не позволяя выскользнуть из его рук.

Последнее, что слышу, — его сорванное, почти испуганное:

— Лиада.

Глава 77 СКАЙЛОР

Всё произошло слишком быстро.

Едва я успел отправить весточку сестре, чтобы та собрала всё необходимое и немедленно покинула столицу, как с улицы донёсся тревожный звон колокола.

Я замер посреди длинного коридора.

На один короткий глупый миг даже позволил себе поверить, что это не то, чем кажется. Что тот красноглазый жутик обманул нас, когда поведал, что с юга наступает войско дикарей.

Но колокол ударил снова.

И весь замок моментально превратился в растревоженный улей.

Мимо проносятся стражники, слуги и знатные господа. Они, точно ополоумевшие, кричат, расталкивают друг друга и с перекошенными от ужаса лицами прорываются к выходу.

В какой-то момент паника достигает такого предела, что всё происходящее превращается в неуправляемый хаос из тел: кто-то падает, кто-то тут же наступает ему на руку, кто-то смачно впечатывается в стену от чьего-то увесистого пинка.

Какая-то девица запинается о подол собственного платья, падает и визжит так пронзительно, будто её уже настигли дикари. А двое «ухажёров», что всё это время ковром стелились перед ней, молча переглядываются и бросаются наутёк, мастерски делая вид, что не слышат мольбы о помощи.

Вот в этом они все, аристократы: при любом удобном случае выставляют напоказ своё достоинство, смотрят на таких, как я, свысока, а когда дело доходит до реальных поступков — сигают в кусты.

И, конечно же, я не могу пройти мимо. Тем более когда в беду попадает женщина.

Я грязно ругаюсь себе под нос и, ловко маневрируя среди всего этого бардака, оказываюсь рядом с перепуганной девицей. Рывком подхватываю её за локоть, прежде чем очередной почтенный господин в дорогом камзоле успевает наступить ей на волосы.

— Стоять можешь? — спрашиваю я, удерживая её на ногах.

Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, полными слёз, и только беспомощно открывает и закрывает рот, мёртвой хваткой вцепившись мне в рукав.

— Потрясающе содержательный ответ, — выдыхаю я и, перехватив её крепче, веду в неприметный проход для слуг. — Будем считать, что можешь.

Юная драконица спотыкается на каждом шаге. Всхлипывает, едва не повисая у меня на плече. Но всё же старательно переставляет ноги.

— Дальше сама, — киваю ей в нужном направлении. — И постарайся больше не падать.

Та судорожно кивает, всё ещё не отпуская мой рукав.

Странное ощущение. Не то чтобы совсем неприятное. И в то же время мне хочется поскорее избавиться от её прикосновения.

— А вы? — произносит она так участливо, будто ей и правда есть до меня хоть какое-то дело.

Я опускаю взгляд на её цепкие пальцы.

Она ни в чём не виновата. Я сам «благородно» ринулся ей помогать. Просто сейчас куда отчётливее замечаю, что меня, оказывается, раздражают чужие женские прикосновения.

Все, кроме моей любимой кошки.

— Я постараюсь не умереть до заката, — криво усмехаюсь и осторожно высвобождаю рукав из её захвата. — Но обещать не стану. День сегодня, как видишь, прихотливый.

— Спасибо, — бросает она мне уже в спину.

Я не оборачиваюсь. Лишь машу рукой, мол, не за что, и скрываюсь за поворотом.

Уже спустя несколько минут я снова оказываюсь у дверей в зал Совета.

Здесь, в отличие от других коридоров, намного спокойнее. Но причина вовсе не в том, что советники оказываются более собранными и сдержанными. А в том, что все они давно разбежались кто куда.

Я лишь мельком замечаю, как подол чьего-то платья исчезает в узком проёме тайного прохода в стене. И, прикинув, что это вполне может быть Лиада, устремляюсь следом.

Вот только в этом затхлом местечке, похожем на вытянутую каменную глотку, оказывается вовсе не моя принцесса. А та, кого я предпочёл бы не видеть до конца своих дней.

Селена.

Разумеется.

Как будто этот день и без того недостаточно паршивый.

Я почти успел забыть, что она стала одной из советниц. Точнее, не забыть — просто вычеркнуть этот малозначительный факт из своей головы.

Когда она покинула наш дом, удачно повенчавшись с наместником Хрустальной Рощи[1] , мне было всего, кажется, пять месяцев. С тех пор она предпочитала делать вид, что не имеет ни малейшего отношения к нашей семье.

Конечно, куда ей, знатной даме, до нас, ничтожных смердов. Мы попросту не вписывались в её новую, сытую и роскошную жизнь.

Она стоит ко мне вполоборота: собранная, во впечатляюще дорогом наряде и яркая, как живое пламя. Последнее, пожалуй, единственное, что делает нас похожими.

Я разворачиваюсь, порываясь уйти. Ладно, малодушно сбежать. Просто не имею ни малейшего желания с ней сталкиваться. Но Селена вдруг удивлённо произносит:

— Кай?

Я невольно вздрагиваю и застываю на месте.

— Вообще-то меня зовут Скайлор, — цежу я злее, чем планировал.

— Кай… — игнорирует она мой тон и поправку, а затем в несколько шагов оказывается прямо передо мной. — Мой милый Кай… — произносит с такой тоскливой интонацией, будто это я однажды исчез из её жизни, а не она из моей. — Это ты…

Она бегло осматривает меня с головы до ног.

— Ты так вырос.

— У детей есть такая дурная привычка, — криво усмехаюсь я, чувствуя, как ядовитая горечь растекается на языке. — Особенно, когда взрослые заняты своей счастливой жизнью.

Селена старается не реагировать на мою язвительность. Лишь грустно улыбается.

— Я понимаю твоё недовольство, — сглатывает она и пытается положить руку мне на грудь. Но я резко отстраняюсь. Слишком резко.

Её ладонь замирает в воздухе. В глазах отражается растерянность и досада.

— Кай… Ты имеешь право злиться. Но выслушай меня.

Я округляю глаза. Смотрю на неё, не веря собственным ушам.

— То есть, — я издаю короткий злой смешок, и он эхом разбивается о каменные стены, — ты оставила нас… Меня! — вырывается у меня, прежде чем я успеваю подумать. — Не прислала ни весточки. Ни слова. Ни единого проклятого письма. А теперь просишь выслушать тебя⁈

Она вдруг бледнеет.

Нервно стряхивает несуществующие крошки с платья.

— Ты знаешь… — глядит на меня каким-то несчастным взглядом. И от этого меня едва не выворачивает. Не от жалости, не от отвращения. А от злости, раздражения и неодолимого отторжения: к ней, к её дрожащему голосу, к этим жалким, вымученным словам.

— Конечно, я знаю! — мой голос хлёсткой плетью проходится по узкому проходу.

Я не хотел так эмоционально реагировать. Думал, смирился, отпустил обиду.

Видимо, нет.

— Представляешь, когда мне исполнилось четырнадцать, ко мне подошла Астара и такая: «Ты знаешь, что твоя мать — это на самом деле твоя бабушка?» — карикатурно изображаю свою «сестру». — А твоя настоящая — бросила тебя и ушла в высший свет.

Последнее предложение я добавляю уже от себя.

Селена прикрывает веки.

Вот же мерзость.

Я не хотел срываться в какую-то глупую детскую истерику. Давно уже не ребёнок. И реагировать должен был соответственно. Но эта… правда, сидящая во мной все эти годы и нарывавшая под якобы зажившей коркой, вдруг прорвалась наружу гноем. И я уже не смог сдержаться.

Все эти годы — долгие, мучительные годы — я жил с секретом, который однажды открыла мне Астара. И то только потому, что я слишком часто замечал, что не похож ни на кого из своей семьи. Если не считать общих черт лица и огненных волос.

А так — только у меня одного ореховый оттенок глаз и предрасположенность к магии огня.

Если бы я не обращал на это внимания, наверняка никогда бы не узнал, что я вовсе не сын им, а какой-то приёмыш, которого бабушка и дедушки решили вырастить как ещё одного своего ребёнка.

И всё почему?

Потому что моя настоящая мать в один вечер пропала на целый год. А когда вернулась — на её руках уже был ребёнок. Вот только она совсем не помнила, ни где была, ни откуда я взялся.

Тогда мои «родители» решили, что внебрачный ребёнок может сказаться на репутации и, соответственно, будущем их дочери. Поэтому притворились, что никакой пропажи не было. Никакого странного младенца на руках Селены — тоже.

Просто в семье появился ещё один поздний ребёнок.

А после моя настоящая мать обвенчалась и навсегда исчезла из наших жизней.

Как удачно всё сложилось, не правда ли?

Я и так жил с ощущением, что не сильно-то и нужен семье: живой — и ладно, помер — ну что ж, прискорбно. А когда узнал правду… мой мир буквально развалился, как растаявшая снежная фигура.

Потому что одно дело — считать себя неудобным, надоедливым сыном. Слишком шумным, слишком взбалмошным, слишком говорливым и непоседливым. И совсем другое — узнать, что ты и не сын вовсе. Что вся твоя жизнь — это чей-то ловко прикрытый позор.

Я долгие годы не мог понять, кто я на самом деле. Скитался в поисках своего места. Учился отпускать обиды. Разучивался снова и снова возвращаться к одним и тем же вопросам: «Почему она меня бросила? Зачем придумала эту ложь с потерей памяти? Кто мой настоящий отец?»

А когда, наконец, решил отпустить прошлое — вдруг возникла Селена со своей просьбой.

Очень вовремя.

У ворот столицы стоит войско дикарей. Моя возлюбленная куда-то исчезла. А эта женщина, бросившая меня в младенчестве, внезапно «вспомнила», кто я, и решила, что я должен выслушать её.

Великолепно.

Просто великолепно.

Если бы я вдруг не пошёл сюда, она бы тоже искала встречи со мной? Или я просто неудачно попался ей на глаза, напомнил о совести, и она решила сбросить с себя бремя прошлого прямо мне под ноги?

Не верю, что матери, которые отказываются от своих детей, потом совсем не мучаются сожалением. Пусть даже немного. Пусть даже в те самые редкие минуты, проведённые наедине с собой.

— Нам не о чем разговаривать, Селена, — произношу я наконец.

Буря во мне не утихла, нет. Она просто осела внутри облаком чёрного пепла, запорошив всё вокруг.

— Я знаю, что вас с принцессой связывают… особые отношения, — выпаливает она, когда я порываюсь уйти.

Я резко останавливаюсь.

Медленно оборачиваюсь, с мрачным восхищением отмечая, как ловко она умеет дёргать за нужные ниточки.

— Ей угрожает опасность, — добавляет Селена, и её слова, точно острые крючковатые когти, вонзаются в самое больное. — Я помогу. Сейчас. А после… выслушай меня, пожалуйста.

[1] Хрустальная Роща — территория, расположенная в центральной части южно-восточного материка Форхосс.

Глава 78 КАССИЙ

Голоса.

Они доносятся отовсюду. Звучат в моей голове. Перебивают друг друга.

Их слишком много.

Они рвут меня на части. Въедаются в кости. Заставляют корчиться от головной боли.

—Ты не спас нас… — доносится слёзный шёпот откуда-то сбоку.

—Завёл в ловушку… — вторит другой голос, полный презрения.

—Лежал и смотрел, как мы умираем… — летит вдогонку отчаянное.

—Ты должен был умереть вместе с нами! — выплёвывает кто-то рядом с ненавистью. А в следующую секунду я слышу торопливый топот чужих ног. Такой, что означает, будто кто-то невидимый разбегается прямо передо мной. А после врезается в мою грудь с такой силой, что у меня моментально вышибает весь воздух из лёгких. И я, не удержав равновесие, падаю на колено.

Я зажимаю уши ладонями.

Бесполезно.

Они внутри. Вросли в позвоночник. Пустили корни в самое нутро.

—Помнишь того мальчишку, что подарил тебе фигурку ястреба? — ещё один голос расковыривает мою старую гноящуюся рану. —Того, что просил тебя прогнать дикарей?

—А его сестру, которая потом «украсила» их пику? — раздаётся страшный зловещий смех.

Я оборачиваюсь, чтобы найти, кому он принадлежит. Но вокруг меня лишь тьма и пустота.

—А свой отряд, который ты повёл на верную смерть? — звучит у самого уха.

Я резко вскидываю голову.

Никого.

—Они ведь так доверяли тебе… — рокочет за спиной жалобный, надломленный хрип.

—А ты их предал! — взрывается истеричный голос.

Я чувствую, как чья-то ледяная ладонь резко обхватывает мою голень. Не успеваю среагировать, как она уже рывком тянет меня на себя и волочит по холодной липкой глади, точно мешок с костями.

Тяжёлые брызги попадают мне в глаза, рот. Липнут ко лбу и щекам. И только спустя какое-то время мне с трудом удаётся рассмотреть: это не просто вязкая жидкость.

Это кровь.

Она тут повсюду: подо мной, вокруг меня, на моих руках… Тёмная, густая, почти чёрная. Она вытекает из трещин невидимого потолка. Льётся на пол. И смердит трупным разложением.

—Это кровь тех, кого ты погубил… — проносится возбуждённый шёпот.

—Тех, кто жил в той деревне.

—Твоих собратьев, — разносится мерзкое безумное хихиканье.

—Ты командовал ими.

—Ты вёл их в бой.

—Ты обещал им всем, что они выживут.

—Заверял, что вернутся домой.

— Как же так, Кассий? — внезапно гремит голос отца, и я вздрагиваю.

Он звучит громче остальных.

Тяжелее.

Ближе.

Прямо как тогда…

Я поворачиваю голову и обнаруживаю себя уже лежащим в лазарете.

Знакомый потолок шатра с тёмными маслянистыми разводами. Воздух режет горло запахом крови, целебных трав и чего-то приторно-сладкого — того, чем Аркадий обычно смазывает швы. Холодная мокрая простыня липнет к спине. А возле койки он — отец.

— Как ты мог такое допустить? — смотрит на меня с таким осуждением, словно это я убил всех своих собратьев и тех, кто жил в той прибрежной деревеньке.

А может, так оно и есть?

— Почему не попросил подкрепления? Зачем ринулся в атаку?

Я пытаюсь открыть рот. Покаяться, что это я вовремя не среагировал, когда лазутчики не вернулись. Но не успеваю: что-то тонкое и жёсткое со свистом обвивается вокруг моего горла.

Кнут.

Я хриплю. Хватаюсь за него обеими руками. Пытаюсь ослабить хватку. Но петля только сильнее впивается в кожу. А в следующее мгновение меня рывком сдёргивают с койки.

Лазарет тает в серой дымке.

Вместе с ним и мой разочарованный отец.

Я слышу топот копыт. Ржание коней. Звон упряжи. Чей-то яростный крик.

Меня волочат назад по мокрой, липкой земле.

Нет. Не земле.

Я снова оказываюсь в той тьме.

В крови.

—Кассий! — раздаётся громогласное.

Не из тьмы.

Откуда-то снаружи.

Настоящее.

Я дёргаюсь, пытаясь вырваться из удавки. Но пальцы скользят по собственной шее: мокрой и липкой от пота. Кнута нет. Только кожа. И бешено бьющаяся под ладонью жилка.

— Кассий, смотри на меня! — снова гремит голос. Требовательно. Почти зло.

И я его наконец узнаю.

Аркадий.

Я моргаю. Один раз. Второй.

Тьма дрожит, расползается рваными клочьями, и сквозь неё проступает его лицо. Бледное. Напряжённое. Непривычно встревоженное.

— Ты как? — спрашивает он.

Я оглядываюсь.

Коридор.

Каменные плиты.

Никакой крови. Никакой тьмы. Только мы двое. И звон колокола, доносящийся снаружи.

— Что… — горло саднит, будто меня и правда душили. — Что произошло?

Аркадий не сводит с меня глаз. В его взгляде холодная, выверенная настороженность лекаря, который наблюдает за пробуждением безумного пациента.

— Ты внезапно остановился посреди коридора, — отвечает он. — А потом начал душить сам себя.

Я отшатываюсь. Врезаюсь спиной в стену. И тупо смотрю перед собой, не веря в услышанное.

— Я схожу с ума… — выдыхаю, зарываюсь пальцами в мокрые от пота волосы.

— Что с тобой происходит? — задаёт он очередной вопрос, на который я и сам не знаю ответа.

Может, то, что вина за прошлое практически дожрала меня? Сглодала до костей, оставив внутри зияющую пустоту? И теперь добралась до рассудка?

Или то, что я, побывав одной ногой в Колыбели Многоликой, стал слышать приближение смерти? Не своей, нет. А тех, на кого смотрю. Тех, кому позволяю себе улыбнуться. Тех, кому ненароком протягиваю руку помощи. И это постепенно начало доводить меня до безумия?

Не знаю.

Я ничего не знаю.

Я не сплю уже несколько суток. Не ем. Всё надеюсь, что эти проклятые голоса утихнут.

Но нет.

Они становятся только громче.

Просят их спасти.

А я понятия не имею, кого спасать. Куда бежать. Где искать смерть, которая ещё даже не пришла.

И от этого мне хочется удавиться. Потому что я больше не выдерживаю.

— Я слышу голоса тех, кто умер, — наконец говорю это вслух. Странно, но даётся мне это легче, чем я ожидал. А может, уже смирился с собственным безумием? — И тех, кому ещё предстоит умереть.

Аркадий молчит. Смотрит на меня долго. Пристально. И в его взгляде нет ни насмешки, ни осуждения, ни холодного расчёта. Только то, чего я никак не ожидал от него увидеть.

Вера.

И ни тени сомнения в моём рассудке.

— Ты стал Всадником Смерти, — вдруг произносит он. И эти слова бьют наотмашь тяжелее любого удара. — Или, если точнее, Вестником Смерти. Тем, кто слышит последний зов душ и провожает их к Колыбели Многоликой.

Я не дышу.

Не моргаю.

И только сейчас в моей голове выстраиваются связи, которых я раньше не замечал.

— Вестником… — повторяю я, пробуя это горькое и чужеродное слово на вкус.

— Ими становятся только те, — добавляет Аркадий, — кто уже побывал среди призрачных мертвецов и вернулся к жизни по воле самой Танцующей Погибели.

Я с трудом сглатываю.

Значит, не безумие.

Хуже.

Это действительно самое настоящее проклятие.

— Откуда ты так много знаешь? — глухо спрашиваю.

— Когда-то увлекался религией, — он пожимает плечами. — И читал свитки, на которые обычные жрецы боялись даже смотреть. Знания, Кассий, — это самое мощное оружие. Особенно когда остальные считают их… бесполезными.

— И ты всё это время знал? Знал, что со мной?

— Догадывался, — поправляет он. — Но не был уверен.

Я кладу ладонь на эфес меча — это всегда меня успокаивало. Давало ощущение, что я здесь. В настоящем. И всё ещё способен контролировать происходящее.

Я не сержусь на Аркадия. Скажи он раньше, что я проклят… я бы отшвырнул его правду, как нож, приставленный к горлу. Не поверил бы. Или — хуже того — поверил и сломался раньше времени.

Всё-таки он мастерски умеет подбирать подходящий момент. В этом ему нет равных.

— И что мне теперь с этим делать? — спрашиваю. Скорее себя, чем его.

— Жить, — произносит Аркадий так просто, будто это самое очевидное в мире. — И постараться простить себя, как бы тяжело это ни было. Ведь именно чувство вины возродило тебя к жизни и сделало таким, какой ты есть.

— А если я не смогу?

— А как ты тогда посмотришь ей в глаза? — моментально отзывается этот манипулятор.

Я сжимаю зубы.

— Не впутывай её.

— Ты уже сам впутал, когда решил стать её верным рыцарем.

Мы некоторое время молчим. Сверлим друг друга взглядом. И никто из нас не хочет уступать другому.

— Если она тебе действительно дорога, — наконец произносит Аркадий, — то ты последуешь моему совету. И научишься пользоваться даром во благо, пока он окончательно не стал твоим проклятием.

Я ещё несколько мгновений держусь за своё упрямство. За эту дурацкую привычку отмахиваться от очевидного. А после — устало выдыхаю.

Лиада действительно дорога мне. Я многим ей обязан. И поклялся в верности, что намерен нести до конца — до самого последнего вздоха.

Не как влюблённый мальчишка.

Не как помешавшийся, решивший назначить женщину смыслом собственной жизни.

А как воин.

Как человек, которому однажды дали повод снова подняться.

— Идём. Вызволим нашу принцессу, — предлагает Аркадий.

И впервые за долгое время я не иду наперекор.

Просто киваю.

И следую за ним.

Но стоит нам свернуть за поворот, как нам тут же преграждают дорогу.

Не стражники.

Не советники.

Королева.

Она стоит одна. Без сопровождения. Всё в том же безупречном виде, в каком вошла в зал Совета. Ни выбившейся пряди. Ни лишней складки на одежде.

Лишь одна деталь даёт трещину в этом холодном, выверенном образе — странная, почти маниакальная решимость во взгляде.

Мы не успеваем поприветствовать её должным образом, как она в ту же секунду опускает небеса нам на головы:

— Лиада мертва. Теперь в её теле живёт чужеродный дух. Если вас ещё заботит будущее королевства — освободите тело принцессы. Предайте его клинку. Не позвольте проклятому духу уничтожить наш мир.

Глава 79 ЛИАДА

Не знаю, сколько времени я провела в беспамятстве. Но знаю одно: мне ещё никогда не приходилось терять сознание от оргазма.

И, признаться, если бы не надвигающаяся война, не дикари под стенами столицы, не советники-предатели, у которых появился дополнительный повод избавиться от меня, я бы с удовольствием позволила себе понежиться в этом послевкусии подольше.

Но у меня, как обычно, нет времени на эту непозволительную роскошь — быть просто женщиной. Даже если эта женщина только что очнулась в постели бога проклятий, с разомлевшим телом, которое помнит каждое его прикосновение лучше, чем собственный долг.

— С пробуждением, — звучит голос совсем рядом, и я лениво поворачиваю голову.

Моркарис лежит рядом со мной, подперев голову ладонью. Полы его шёлкового халата слегка расходятся на груди, открывая сухой, подтянутый торс и бледную кожу, на которой холодный свет от магических кристаллов кажется почти серебряным.

Выглядит вампир до неприличия довольным, отчего я не сдерживаю смущённой улыбки.

— Ты наблюдал за тем, как я сплю? — спрашиваю и натягиваю одеяло до подбородка.

«Что он там не видел?» — тут же цокает та часть меня, которая, в отличие от остальной, явно не собирается краснеть.

— Это одно из любимых мною занятий, — невозмутимо признаётся он и принимается поглаживать мою щеку костяшками своих пальцев.

Приятно.

— Звучит… — я поджимаю губы, пытаясь подобрать более подходящее слово, — жутко.

На самом деле я так не считаю. Наоборот: мне от этого почему-то становится тепло и спокойно. Словно мой сон охраняет тот, перед кем отступают даже самые стойкие кошмары.

— Не пристало богу проклятий быть милым. — Он завороженно очерчивает линию моего подбородка. А затем кладёт большой палец мне на нижнюю губу.

Моркарис не приказывает, не принуждает. Даже не подталкивает меня к этому. Просто напоминает, как легко моё тело отзывается на любое его прикосновение.

И я не удерживаюсь.

Сама приоткрываю рот, обхватываю его палец губами и слегка посасываю, слизывая солоноватый вкус.

Взгляд вампира моментально темнеет. Затягивает меня в эту багровую поволоку, и тело, всё ещё слегка ноющее после его ласк, вновь отзывается острым, почти болезненным желанием. Его дыхание становится глубже. Тяжелее. Но он не двигается. Только смотрит: внимательно, неотрывно, позволяя мне играть по моим правилам.

— Ты очень даже милый, — улыбаюсь лукаво. И, переборов смущение, что мне даётся очень, очень непросто, откидываю с себя одеяло.

Холодный воздух тут же касается оголённой кожи, рассыпаясь по ней колкими мурашками, от которых я невольно передёргиваю плечами.

— Я многое слышал о себе, — Моркарис откидывается на спину, позволяя мне усесться на нём сверху. — Ужасный, кошмарный, мстительный, беспощадный, — перечисляет он, не отводя взгляда от моих глаз и ненавязчиво кладя ладони мне на бёдра. — Но чтобы милый? Ни разу.

— Значит, я первая, — горделиво вскидываю подбородок и будто невзначай подцепляю пальцами края его халата, медленно разводя тёмно-красный шёлк в стороны.

Я должна остановиться. Перестать дёргать тигра за хвост. И немедленно возвращаться в замок. Но когда Моркарис смотрит на меня вот так околдовано, я ничего не могу с собой поделать. Здравый смысл превращается в нечто далёкое и крайне необязательное.

— Опасная привычка — стремиться быть первой во всём, — несильно сжимает мои бёдра.

— Я наследница престола. У меня это почти должностная обязанность.

Его губы изгибаются в лёгкой улыбке. Взгляд медленно соскальзывает к моим напряжённым соскам. Вниз, к животу, который я зачем-то втягиваю. И ещё ниже — туда, где моя нежная, горячая кожа соприкасается с шёлком его штанов и оставляет предательски откровенные следы.

— Ты прекрасна, — вдруг произносит он. — Самая красивая женщина из всех, кого мне доводилось встречать. — Он почти невесомо откидывает мои локоны за спину. — Не представляю, за что меня так вознаградила судьба. Но я безмерно благодарен ей за такой немыслимо щедрый дар, как ты.

Я приоткрываю рот, поражённая его откровенностью.

Оказывается, Моркарис может не только насылать кошмары и проклятия. Но и быть романтичным. И это делает его куда опаснее.

Мне было бы намного проще и легче, будь он таким, каким описывают его легенды: злобным, жестоким, кровожадным. Так я хотя бы понимала, чего от него ждать.

Но когда он такой — открытый, заботливый, внимательный и не боящийся показать свою уязвимость — его власть надо мной становится практически безграничной.

И именно в этот миг я почти с болезненной ясностью понимаю, что влюбляюсь в него ещё сильнее.

Не в бога проклятий. Не в легенду. Не в чудовище, которым пугают непослушных детей.

А в мужчину перед собой.

Моего мужчину.

И это, пожалуй, самое изощрённое проклятие из всех, что он мог на меня наложить.

Потому что… нельзя же любить сразу двоих, желать третьего и чувствовать тёплую, опасно нежную симпатию к четвёртому? Так ведь не бывает. Правда?

Или это не проклятие, а дар? Благословение от той же судьбы за всё, что мне довелось пережить.

Сердце — оно ведь не слуга, который должен во всём подчиняться своему господину. Оно не склоняется перед долгом. Не спрашивает разрешения. Не делит любовь на плохую и хорошую. И не ждёт, когда его чувства одобрят все заинтересованные стороны.

Оно просто любит. Просто бьётся и наполняет кровь этим горячим, невозможным и порой вздорным чувством. Не только для одного. А сразу для нескольких.

И, возможно, именно это пугает меня сильнее всего.

Не сама любовь. А то, что я не хочу вырывать из себя «лишнее». Не хочу приказывать себе чувствовать меньше или выбирать кого-то одного. Потому что это причинит мне невообразимую боль.

А я уже устала от боли. Её и так слишком много в моей жизни.

Слишком долго я выживала, отрезала от себя всё, что мешало мне двигаться дальше. Страх. Слабость. Нежность. Надежду. Привязанность. Собственные «хочу».

И каждый раз убеждала себя, что так надо. Что так правильно. Иначе меня растопчут, сломают, унизят, сочтут недостойной всего, что по праву должно принадлежать мне.

Но сейчас, сидя на Моркарисе, чувствуя под ладонями его прохладную кожу и всё ещё храня в теле отголоски его ласк, я вдруг понимаю: больше не хочу.

Не хочу становиться меньше.

Не хочу оправдывать чьи-то ожидания.

Не хочу калечить своё сердце только потому, что моя внутренняя мораль решила, будто любви положено быть единственной и правильной.

Моя любовь никогда не была правильной.

Как и я сама.

— Выходи за меня замуж.

— Давай повенчаемся.

Мы произносим эти слова одновременно.

И на несколько мгновений просто замираем.

Я — с ладонями на его груди, распахнутыми глазами и сердцем, которое, кажется, в этот миг забыло, как биться.

Моркарис — подо мной, неподвижный, прекрасный и до странного растерянный для существа, который одним щелчком пальца может отравить проклятием целый континент.

А потом его тонкие губы медленно изгибаются.

— Ткачихи не ошиблись, когда связали наши судьбы воедино.

Он притягивает меня к себе так близко, что наши губы оказываются в миллиметрах друг от друга.

— Моя предназначенная. Моя богиня. Моя любовь.

Я ловлю каждое его слово: жадно, податливо, так, будто сейчас только они способны наполнить меня жизнью и внутренней силой. Той самой, что успела надломиться под тяжестью надвигающейся войны.

И первой касаюсь его сухих прохладных губ.

Глава 80 АРКАДИЙ

Я смотрю на королеву и понимаю, что с ней что-то не так.

Не то чтобы она выглядела иначе, чем пять лет назад или несколько часов назад в зале Совета. На ней всё та же маска величия, безупречная осанка и взгляд, способный кого угодно поставить на место.

Но кое-что мне всё-таки не даёт покоя.

Слова.

Не сами по себе. Нет. Она говорит как всегда уверенно, ровно и безупречно. За годы правления Аэлин научилась ими мастерски жонглировать. Если не сказать: она была создана для речей.

Но между её словами нет жизни.

Есть смысл. Есть нажим. Есть выверенная последовательность доводов. Даже боль есть: глухая, материнская, почти убедительная.

А жизни нет.

Будто каждую фразу ей заранее вложили в рот, а теперь она лишь послушно выпускает её наружу.

Почти что.

Какое-то сопротивление в королеве всё же чувствуется. Только чтобы заметить его, нужно как следует приглядеться. И, к сожалению, Кассий сейчас не в том состоянии, чтобы увидеть, как иногда, на долю мгновения, её губы будто отказываются произносить слова. А пальцы, мимолётно пощипывающие тонкую кожу на тыльной стороне ладони, словно наказывают её за уже сказанное.

— Кассий, — произносит Аэлин, не сводя с него глаз. Меня она по какой-то причине игнорирует. Так, словно она действительно видит перед собой только рыцаря. — Ты же видел, как она изменилась.

Кассий молчит. Желваки перекатываются на его скулах, пальцы медленно сжимаются на эфесе меча.

Снаружи он по-прежнему невозмутим. Но за месяцы, проведённые плечом к плечу, я успел изучить, какой ценой ему сейчас достаётся эта невозмутимость.

Рыцарь сам по себе хладнокровный и собранный. Его почти невозможно выбить из колеи.

Почти.

Есть одно исключение.

Лиада.

Его уязвимое место. Даже если сам он до сих пор упрямо делает вид, будто это не так.

Впрочем, не он один. Я тоже до последнего делал вид, будто всё, что касается Лиады, для меня лишь вопрос стратегии. Что она — всего лишь взаимовыгодный союз. Вложение в моё будущее. Опасный враг для тех, кто стоит у меня на пути и которого можно использовать в своих целях.

Так звучит куда рациональнее и приличнее, чем правда.

А правда в том, что Лиада давно перестала быть для меня лишь шахматной фигурой — той, что лучше достанется мне, чем моему противнику. И сейчас, глядя на то, как королева шаг за шагом подбирается к больному месту Кассия, я слишком ясно понимаю: меня это затронет не меньше.

— Она больше не та, — продолжает Аэлин. — Моя дочь никогда не была способна к языкам. А сегодня она прочла молитву на древнем драконьем языке.

Загвоздка в том, что Лиада выучила эту молитву буквально сегодня утром. Я сам удивился, насколько легко ей это далось. Потому что прежняя принцесса, которую я знал, не отличалась ни усидчивостью, ни особой остротой ума, ни любовью к древним языкам. Особенно к тем, в которых один неверно поставленный звук может превратить молитву в оскорбление, а просьбу — в вызов.

Подозреваю, на нём не умеет говорить даже сам Верховный Старейшина. Что уж говорить о той, кто ни дня не провела в монастыре, скитаясь по лесам в обществе снегов и опасного зверья.

Но это всё равно ничего не доказывает.

Все мы иногда меняемся. Иногда — от знаний. Иногда — от страха. Иногда — от боли. Иногда — от любви. Да, отчасти я начал признавать и её. Но только отчасти. И всё благодаря Наследнице. Пусть это чувство до сих пор и представляется мне замысловатой головоломкой: слишком нелогичной, слишком рискованной и, что особенно раздражает, не поддающейся просчёту.

Лиада изменилась. С этим не поспоришь.

Но то, что говорит королева… По какой-то причине хочется прислушаться к её словам.

— Моя дочь не умеет держать меч, — упорно продолжает Аэлин. — Не умела. Никогда. Я собственными глазами видела, как наставники уставали от её слабых запястий, неправильной стойки и невозможности запомнить даже простейшую связку ударов. А сегодня она стояла перед Советом так, словно клинок всегда был продолжением её руки.

Кассий продолжает молчать. И теперь это молчание мне вовсе не нравится. Он начал словно искать подтверждения её словам. Искать и… находить.

А мне, в отличие от рыцаря, есть что на это ответить.

Лиада годами выживала. И, естественно, в таких условиях ей пришлось научиться защищаться.

Впрочем, сама она вряд ли смогла бы отточить столь безупречную технику владения мечом, коротким клинком, да ещё и луком. Её явно кто-то обучил. Кто-то, о ком она предпочла не говорить.

— И то, как она разговаривала, Кассий, — королева делает шаг вперёд. — Моя дочь никогда не умела складно говорить. Никогда не умела выдерживать напряжения. Никогда не умела захватывать внимание и заставлять других слушать себя. Её даже невозможно было слушать раньше…

А вот тут мне уже становится интересно.

При всех недостатках принцессы, Аэлин никогда не позволяла себе говорить о них открыто. Наоборот, она как можно чаще старалась подчеркнуть её достоинства. Красоту, например. Происхождение. Молчаливость, которую королева умудрялась назвать сдержанностью. Хотя мы все прекрасно понимали: в те редкие мгновения, когда Лиада всё же замолкала, она чаще всего просто не знала, что сказать и как при этом не выставить себя ещё большей идиоткой.

Но Аэлин всегда защищала её.

А сейчас она с такой лёгкостью потрошит образ собственной дочери, что это лишь подтверждает мои подозрения. И склизкие мазутные нити, тянущиеся за её спиной, больше не кажутся мне странной прихотью обострённого зрения.

Я с детства вижу намного больше, чем позволено другим. И почти всю жизнь делаю вид, будто это не так. Не из скромности. Не из осторожности. И даже не из страха.

Моя мать обладала чем-то похожим. Возможно, чем-то слабее. А возможно, наоборот — куда более сильным. Я уже никогда об этом не узнаю. Она сошла с ума раньше, чем успела объяснить мне природу своего дара. Или — то, как он впоследствии обернулся против неё — проклятия.

Однажды она увидела связующие нити между моим отцом и женщиной, которую считала самой близкой подругой. Почти сестрой.

Мать слишком любила их обоих. И не смогла вынести того, что отец не любил её в ответ. Для него она была лишь выгодным союзом, заключённым между их семьями.

И пока с моей матерью он всего лишь исполнял свой долг, свою любовь отдавал той женщине. Той, кого мать впускала в дом, к кому прижималась щекой при встрече, кому доверяла тайны, страхи и собственную боль.

После этого мне много лет внушали, что моя мать просто была сумасшедшей. Что её разум давно был сломлен. А её «способность» — не более чем плод больной фантазии.

Удобное объяснение.

Особенно для моего отца, который всегда умел перекладывать вину с больной головы на здоровую.

И сейчас, наблюдая за тем, как решается судьба Лиады, я больше не могу делать вид, что слеп.

Глава 81 АРКАДИЙ

— Ваше Величество, — произношу я, прежде чем Кассий успевает ответить. — Вам известно, что на принцессу было совершено покушение… И одним из последствий стала частичная потеря памяти.

— Лорд Аркадий, — королева нехотя переводит на меня взгляд. Так, будто ей приходится это сделать. Или наоборот, она хочет это сделать, но кто-то её затормаживает. — Я могу поверить в частичную потерю памяти. Но в то, что из-за этого меняется сама личность — нет.

— Откуда в вас такая уверенность? — я совсем не хочу проявлять неуважение, но и позволить ей и дальше вбивать сомнения в наши головы без должных доказательств тоже не могу.

— Её манеры, взгляд, привычки — всё стало другим! — парирует Аэлин.

— Годы лишений и одиночества меняют существ.

— Но не настолько!

Лицо королевы ожесточается. Всего на миг. Но мне хватает, чтобы увидеть в нём живую реакцию.

— Порой испытания и горести ломают существ настолько, что они перестают походить на прежних себя.

По крайней мере, я сам однажды вынужден был в это поверить.

Я тоже часто задавался вопросом, как Наследница могла так кардинально измениться. Как она могла забыть того, чьего внимания когда-то так отчаянно добивалась.

Как она могла смотреть на меня почти равнодушно: без прежней жадной надежды, без унизительной готовности принять любую кроху моего тепла.

Но, возможно, дело вовсе не в том, что Лиада обо всём забыла. Возможно, она просто поняла, что больше не намерена быть никчёмной. И именно это стало толчком ко всем переменам в ней.

— Похоть к этому проклятому духу совсем замылила тебе глаза! — вдруг отрезает королева. — Звезда моей дочери потухла на родовом древе! И после этого ты всё ещё намерен спорить со мной?

Родовое древо — роскошь королевских семей и тех, кто признан достаточно значимым для династии. Жрецы с сильнейшим магическим потенциалом выводят его чарами на стенах хранилища, а затем в специальные пазы вставляют так называемые звёзды — драгоценные камни с частицей магии и каплей крови носителя.

Считается, что такая звезда не просто отмечает принадлежность к роду, но и хранит в себе отголосок жизненной энергии. Пока носитель жив, камень хранит в себе сияние. А если оно гаснет… значит, либо носитель мёртв, либо связь с родом разорвана.

Либо кто-то подменил звезду в древе.

Тот, у кого хватило на это достаточно магической силы. А в замке таких можно пересчитать по пальцам.

— Вы своими глазами это видели? — продолжаю допытываться я.

Признаю, это довольно нагло с моей стороны: ставить под сомнение слово самой короны. Но если я прав, если за Аэлин действительно кто-то стоит и дёргает за нити, то перед нами уже не королева. Всего лишь марионетка, которая несёт волю кукловода.

Королева замирает. Её длинные ногти, до этого нервно чесавшие тыльную сторону ладони, с остервенением впиваются в кожу. Нити за её спиной натягиваются, а затем дёргаются, словно предупреждая о чём-то.

Интересно.

— Разумеется, — отвечает она холодно. — Иначе не посмела говорить об этом вслух.

— Ваше Величество, — вдруг отзывается Кассий, — я провёл достаточно времени с Лиадой, чтобы…

Я перевожу взгляд на рыцаря и понимаю: он поверил.

Возможно, не до конца. Но достаточно, чтобы яд сомнения просочился туда, куда королева и целилась.

Вот же ж…

— … Вынести вердикт, — вытягивается по стойке смирно. — Принцесса действительно сильно изменилась. Она уже не та, что прежде.

— Потому что это вовсе не она! — хлёстко перебивает Аэлин. — Моя дочь умерла там, в снегах! Ещё три года назад. А то, что вернулось с её телом… — её лицо перекашивает, словно от боли. — Это… — она внезапно хватается за грудь, и на долю секунды в её глазах проступает ясность. — Это… Касс…

Кассий резко подаётся вперёд.

— Ваше Величество?

Королева резко вскидывает голову и на её лице впервые появляются живые эмоции. Она смотрит на нас испуганно. Беспомощно. Так, будто впервые осознала, где находится и что только что произнесла.

— Кассий… — выдыхает Аэлин и протягивает к нему руку. — Не…

Нити за её спиной резко дёргаются.

Мазутная нить у горла впивается глубже. Другая тянется к виску. Третья ползёт вдоль позвоночника, словно чья-то липкая воля заставляет её снова выпрямиться, снова поднять подбородок, снова стать королевой, которой положено говорить правильные слова и отходить от нас на безопасное расстояние.

Мы с рыцарем настороженно переглядываемся.

Он тоже заметил эту вспышку прояснения.

— Не позволяй себе очередной слабости, Кассий, — произносит Аэлин уже совсем другим голосом. — Это больше не моя дочь. Не позволь ей погубить мир. Не повтори ту же ошибку из-за своей медлительности.

Рыцарь каменеет.

То, что говорит её голосом, умело играет на его чувстве вины. Умело вбивает последний кол в его и без того надтреснувшую уверенность.

Я знаю, о чём она говорит. Как и знаю то, что если Кассий вдруг захочет исполнить её волю…

Я буду вынужден его убить.

— Даже если в теле Лиады действительно поселился проклятый дух, — произношу я тихо, — я, пожалуй, ещё подумаю, стоит ли избавлять этот мир от него… Мы и так все по уши погрязли в дерьме. Не страшно, если он принесёт немного хаоса в эту выгребную яму. Иногда, чтобы прийти к новому, нужно разрушить старое.

Эти слова не предназначены для королевы. В какой-то момент она успевает исчезнуть — просто бесследно раствориться в воздухе, оставив после себя лишь холод, тишину и мерзкое ощущение чужого прикосновения к горлу.

Эти слова для Касса. Для моего друга. Если я действительно смею считать его таковым после всего, через что мы вместе прошли.

— Я слышал её, — рыцарь медленно поворачивает ко мне голову. И его холодный, отрешённый взгляд говорит сам за себя. — Думал, что это предупреждение из будущего. Что Лиада… умрёт. Но нет, — он качает головой. — Это голос из прошлого. Голос настоящей принцессы, которая действительно погибла три года назад.

— И что же она тебе говорит? — скептично выгибаю бровь.

Не то чтобы я не верю Кассу. Но верить сейчас всему, что он слышит, — всё равно что довериться зеркалу в комнате, полной кривых отражений.

Мёртвые могут врать. Или им может казаться, что они говорят правду, тогда как их слова — всего лишь эхо чужих желаний.

— Она просит освободить её.

Глава 82 СКАЙЛОР

Ноги сами несут меня по гребню крепостной стены — туда, где под самым носом собирается огромное полчище дикарей.

Они всегда превосходили наших воинов по силе, ярости и упрямой настойчивости захватить и подчинить себе как можно больше земель. Но теперь они превосходят нас во всём: в численности, в усиленных доспехах, оружии и чудовищной уверенности, с которой они выстраиваются у стен столицы так, словно не собираются брать её штурмом, а всего лишь пришли забрать своё.

И весомым аргументом в их «праве», судя по всему, станут именно они — драконы.

Настоящие, мать твою, драконы, которые давно превратились в красивую и мрачную легенду.

Я замечаю их сквозь пелену острого вихрящегося снега, который так и норовит изрезать мне лицо и выколоть глаза. Их тёмные массивные силуэты, с крыльями, способными накрыть собой целый город, кружат над лесом неподалёку, как зловещее обещание скорой бойни.

Они нас просто сотрут с лица земли.

А тех, кто не успеет погибнуть под горящими обломками, добьют дикари.

Это не война.

Это, тролльево дерьмо, самое настоящее истребление!

Спланированное. Разожжённое. Направляемое.

Истребление ни в чём не повинных горожан, которые станут всего лишь разменной монетой в смертельной игре. В игре вокруг тысячелетней тайны, которую всеми правдами и неправдами пытаются не выпустить наружу.

— Чтоб тебя Многоликая забрала! — ударяю кулаком в стену, будто это поможет мне избавиться от навязчивых мыслей, что одна за другой вспыхивают в голове.

Боль простреливает костяшки. Острая. Горячая. Спасительная. Она на несколько мгновений заглушает этот навязчивый и до отвращения спокойный голос в моей голове.

Но стоит мне оттолкнуться от стены, в которой я увековечил отпечаток собственного кулака, как этот голос, точно яд, снова просачивается в каждую бурлящую от ярости клетку моего тела.

«Культ Хранителей Порядка, — нарастающим эхом звучит он. — Так называют себя те, кто вот уже полторы тысячи лет пытается спасти мир. От смесков».

Я стрелой срываюсь с места.

Взбесившееся сердце подпрыгивает куда-то к горлу.

Холодный пот смешивается со снегом на лице.

Перед глазами — каменные стены с деревянными подпорками и эти летающие над лесом твари.

А в горящих ушах всё ещё звенит её голос: «Смески и чистокровные — это давние заклятые враги. Ещё в начале времён чистокровные возненавидели смесков за то, что те умели принимать звериную форму. Затем смески начали мстить чистокровным за ненависть и страх. Так продолжалось тысячелетиями. Пока в одной великой войне смески почти не уничтожили чистокровных».

Я резко сворачиваю на следующий полуразрушенный участок стены. Перепрыгиваю через натянутые канаты и брошенные ящики со сломанными стрелами.

Льдистый ветер рвёт в ушах.

Или это кровь шумит так, что я уже не различаю разницы.

«После войны чистокровные почти исчезли, — перед глазами вновь всплывает образ Селены, и я едва не поскальзываюсь, чудом не рухнув в зияющую брешь между камнями. — Остатки их Гнёзд объединились и создали Культ Хранителей Порядка».

Я зло усмехаюсь.

Порядка, как же!

Сборище трусливых тварей просто испугалось, что природа возьмёт своё, поэтому решило переписать её естественные законы под себя. Будто если остановить вынужденный процесс развития, природа покорно склонит голову и поблагодарит их за мудрое вмешательство.

«Они решили, что мир можно сохранить только одним способом — не позволить смескам снова стать полноценными драконами. И, обратившись к древним знаниям, они создали печати, что способны подавлять не только внутреннего зверя, но и его магию».

Я с ноги открываю двери одной из смотровых башен, в которой почему-то не оказывается ни одного стражника.

Мило.

Выглядит почти как приглашение для наших незваных «гостей».

«Обманом Хранители подписали с предводителем смесков мирный договор. Но цена была велика — их загнали в ловушку и заклеймили, подобно свиньям, навсегда запечатав их истинные сущности».

Я замираю на пороге.

«Так смески и были оттеснены в тень, — неугомонной песней продолжает звучать её голос в моей голове. — Не сразу, конечно. Для этого потребовалась не одно столетие. Но чистокровным удалось сделать из них лишь жалкий отголосок былого величия».

— Умевшие когда-то парить между облаков, стали ползать в ногах своих врагов, — глубокомысленно заключаю я, оглядывая ряды бочек, расставленных вдоль стен, под лестницами, у деревянных подпорок и бойниц. Слишком аккуратно. Слишком плотно. Слишком продуманно для случайного склада.

От них тянет порохом, смолой и чем-то едким, мгновенно царапающим горло.

Я медленно опускаю взгляд.

«Но смески — это вовсе не аномалия, Кай. Не проклятие мира и не кара богов за то, что Гнёзда стали смешиваться друг с другом. Это дети самой Зимы».

Сердце делает тяжёлый удар.

«Только благодаря им мир придёт к балансу, и он перестанет медленно умирать, превращаясь в одну огромную глыбу льда. Глыбу, совершенно непригодную для жизни ни для одного существа».

На почерневшем полу змеится фитиль.

И ещё один.

И ещё.

— Твою ж… — чертыхаюсь я и нервно тру затылок пятернёй. — Вы совсем тронулись, ублюдки!

«Чистокровные — вот настоящая аномалия, — с горечью проговаривает образ Селены. — Из-за них мир становится непригодным для существования. Они не созвучны ни с ним, ни с его Источником[1] . Ещё пара тысячелетий, и Зима навсегда будет погребена под снегом и льдами вместе с её обитателями».

«И откуда же такие познания?» — невольно вспоминаю собственные слова, сказанные тогда в ответ на весь этот несусветный бред.

«Об этом мне рассказал твой отец, Кай», — произнесла она, и её глаза в тот миг наполнились слезами.

[1] Источник — имеется в виду Источник всемирной магии.

Глава 83 СКАЙЛОР

Я снова ощущаю, как вокруг моего горла затягивается удавка. Не только из-за того, что почему-то почувствовал себя виноватым в её слезах. Но и от острого осознания.

Теперь всё становится на свои места. И слова Селены — как бы мне этого ни хотелось всем своим существом — обретают страшный смысл.

«Ты не совсем дракон, мальчик мой, — меня опять передёргивает от этого обращения. — Ты — сын Феникса. Бога, чья кровь — живой огонь, который никогда не гаснет. Бога, который способен гореть и возрождаться. Бога, который однажды покорил моё сердце, но стёр мне память: о нём, о нас, о тебе. Потому что я не смогла жить в его мире. Не захотела вечность провести в его заботливо сотканной для меня клетке, среди цветущих садов и солёных морей».

Советники, которые, подобно крысам на тонущем корабле, пустились врассыпную.

Пустующие башни, набитые взрывчатым веществом.

Горстка стражников, стоящих с Тиндроссом у ворот.

Это не неготовность к войне с дикарями.

Это тщательно подготовленная казнь столицы.

И кто-то собирается сделать так, что обломки полетят не в настоящих убийц. А на королеву. На Лиаду. На дикарей, которых обманом заманили к Архернхорну, передав им ложную информацию и тем самым подтолкнув к войне. К войне, которую они тридцать лет назад поклялись не разжигать. Только при одном условии: если единственная дочь их предводителей станет королевой Эммариона[1] .

Об этом мне тоже поведала Селена.

«Он не умел отпускать иначе, — не унимается голос моей матери, заглушая мой собственный. — Или просто не захотел… Все эти годы я помнила лишь пустоту. Просыпалась с ощущением, будто у меня из груди вырвали что-то значимое и оставили вместо него одну большую кровоточащую рану».

Я стискиваю челюсти так, что в висках отдаёт болью.

«Полгода назад, когда я потеряла своё нерождённое дитя, память начала возвращаться. Сначала обрывками. Запахом мёда и цветущих деревьев. А потом — твоим первым криком».

В тот момент Селена расплакалась. Искренне. Но мне почему-то не захотелось в это верить, и я просто скривился от отвращения. Что, собственно, делаю и сейчас.

Удобно оправдывать собственное бессердечие и равнодушие потерей памяти.

«Это он дал тебе имя. Он нарёк тебя Солнцерождённым».

— Чтоб вас всех нежить разодрала! — произношу в сердцах и принимаюсь извлекать фитили.

Это единственное, что я сейчас могу сделать.

Хотя впору рвать отсюда когти. Да побыстрее. Прихватив с собой Лиаду.

Класть я хотел лошадиный навоз на всех.

На этот город.

На всю эту знать, что попряталась в углах замка и своих особняках, которые на фоне общей разрухи выглядят откровенным надругательством.

На всех этих советников, часть из которых ещё не успела сбежать, оставив «защиту» города на горстку непротрезвевших стражников да обмочившихся от страха горожан.

Да даже на Аркадия с Кассием — они самостоятельные мужи, сами со всем разберутся.

Но я сожру себя поедом, если на моих руках окажутся смерти детей, женщин и стариков.

Кем я после этого предстану для своей кошки?

Я и так возле неё на птичьих правах. А после такого… сам себя вышвырну из её жизни. Даже не дожидаясь, когда она укажет в сторону двери.

— Не сейчас… — цежу сквозь зубы. Только непонятно кому: себе, моей настоящей матери или тому проклятому богу, который дал мне имя. — Только не сейчас.

Но голос Селены, конечно же, не унимается.

«Для феникса важно знать, кто он. Без этого его огонь спит. Осознай свою настоящую сущность, Кай. И спаси Аэлин и Лиаду от…».

— Надо же! — говорю сам с собой, выдёргивая очередной фитиль. — Был простым музыкантом с дыркой в кармане и ветром в голове. А всего за какой-то клятый час стал сыном самого бога. Кому скажешь — не поверят, да ещё и засмеют.

Я и сам не верю в россказни Селены. Точнее, не хочу верить. Но что-то внутри меня отзывается на них слишком живо, слишком охотно, слишком упрямо, чтобы я мог принять всё за красивую ложь раскаявшейся драконицы. Да и этот огонь, что течёт в моих жилах, слишком уж разумный, чтобы списать его на драконьи фокусы.

Он не просто горит во мне.

Он слушает.

И откликается на каждый мой зов.

А ещё признаёт Лиаду своей.

Причём так уверенно, словно мы не два случайно столкнувшихся бедствия, а нечто большее. Нечто такое, от чего даже любовь кажется слишком простым и приличным словом.

— Ладно, — вытираю руки об штаны. — С этим мы покончили. Пора взяться за другое…

За тех, кто это устроил.

Может, фитили-то я и выдрал. Но бочки всё ещё стоят на месте.

И подозреваю, что эта башня не единственная набита взрывоопасной начинкой.

Если кому-то хватит ума пустить сюда огненную стрелу… мы все взлетим так красиво, что даже дикари прослезятся снаружи.

[1] Эммарион — объеденное королевство Зимы.

Глава 84 ЛИАДА

В замке оказывается слишком тихо. Настолько, что стук моих каблуков, разлетающийся под высокими стрельчатыми сводами, кажется почти что оглушительным. И оттого — неуместным. Словно я нарушаю священный траур молчания, наступивший после того, как эти стены покинули последние живые голоса, а вместе с ними — последняя иллюзия надежды.

По пути из зала Совета, в который меня перенёс Моркарис после долгих уговоров, я так никого и не встретила: ни советников, ни стражников, ни слуг. Даже мои союзники куда-то запропастились.

Зато следы их присутствия остались повсюду.

Перевёрнутые вазоны. Рассыпанная по полу земля. Опрокинутые напольные светильники, из которых вытекло масло и расползлось по швам между каменными плитами. Сорванные и местами изодранные гобелены. Смятые ковровые дорожки. Брошенный у стены поднос с перевёрнутыми кубками.

И тела.

Их немного. Но достаточно, чтобы внутри меня всё неприятно сжалось.

Один стражник лежит у дверей с черепом, раскроенным почти надвое: по всей видимости, он поскользнулся на разлитом масле, а выпущенная из рук алебарда обрушилась лезвием прямо на его застывшее от ужаса лицо. Второй — посреди коридора, лицом вниз, с растоптанной кистью.

Неподалёку сидит женщина в дорогих одеждах, прислонившись к колонне. С первого взгляда она кажется почти живой. Если бы не одно «но» — тёмное пятно крови, расползшееся под рёбрами.

Ещё в нескольких шагах в неестественной позе лежит пожилой мужчина: его лицо вдавлено в камень, а на спине виднеются следы чужих подошв.

Их не убивали намеренно. По крайней мере, не всех.

Кого-то случайно сбили с ног. Кого-то просто затоптали. Кого-то в панике задели клинком, когда страх окончательно затмил голос разума и милосердия.

Я сглатываю, чувствую, как к горлу подступает тошнота.

Дикари ещё не успели добраться до замка, а мои подданные уже сами начали истреблять друг друга.

И это, пожалуй, куда страшнее любой внешней угрозы. Потому что самая настоящая угроза уже поселилась внутри. В стенах этого города. Среди драконов, которые ещё с утра кланялись друг другу, спорили о власти и делали вид, что самое страшное, что с ними может случиться — это нищета на улицах.

Я подхожу к русоволосому юноше, намертво пригвождённому мечом к стене, и решаю проделать один трюк, которому меня недавно обучил вампир.

Хотя «трюк» — слишком невинное слово для того, что я сейчас собираюсь сделать.

«Это мой свадебный подарок, дорогая, — звучит во мне голос Моркариса. — Используй его с умом».

Я набираю в лёгкие побольше воздуха.

Концентрирую силу — ту самую, которой со мной поделился мой бог — в пальцах, отчего те едва не сводит от колючего холода. И прикладываю их к груди мертвеца.

— Прости, — произношу я тихо, чувствуя, как моё сердце сжимается от сожаления.

Наверняка, этот юноша никогда не мечтал стать нежитью.

Но и о мучительной смерти в бессмысленной давке, полагаю, он тоже не фантазировал.

Сила мгновенно срывается с моих пальцев, вопреки настоятельному предупреждению Моркариса: вливать её медленно, не спеша.

Она ударной волной врывается в остывшее тело. И мертвец выгибается так сильно и резко, отчего меч, приковавший его к стене, скрежещет о камень, а из его раскрытого рта вырывается сухой натужный хрип.

Я сжимаю зубы, не позволяя себе отдёрнуть руку.

Холод проваливается глубже, безжалостно захватывая каждый участок в худощавом теле: мышцы, сухожилия, кости, органы. И, наконец, достигает самого сердца.

Я открываю глаза, смотря на то, как кожа юноши покрывается тонкими серебристыми прожилками, будто под ней расползается ртуть. А моя — старческими морщинами: от пальцев до самого плеча.

Такова плата за силу.

И так будет до тех пор, пока я не стану женой бога.

— Восстань, Ликий, — приказываю я, нарекая его новым именем.

Имя ложится на мёртвое тело печатью.

Отныне этот юноша принадлежит мне.

Его тело дёргается. Сначала слабо, почти жалко. Потом сильнее.

Глаза распахиваются. Смотрят на меня сквозь мутную пелену.

Ещё час назад в них плескалась жизнь.

Возможно, они даже смотрели на кого-то с надеждой, вызовом и любовью.

А теперь они пустые и безвольные.

И почему-то от этой мысли меня тошнит сильнее, чем от вида расколотого черепа.

Я не отняла у него жизнь. Но мне всё равно кажется, что я отняла нечто большее.

Право на последний покой.

Право на то, чтобы он оставался мертвым.

— Обещаю, как только всё закончится, я отпущу тебя, — говорю скорее себе, чем ему. Потому что в нём нет отклика на понимание: он всего лишь низшая нежить.

Будь я сильнее, смогла бы создать таких же слуг, как у того Владыки из Лунной Обители: разумных, с остатками собственной воли и памяти.

Но Ликий не такой.

В нём нет личности, нет желаний, нет даже тени прежнего страха.

Он всего лишь пустая и послушная оболочка, созданная только для того, чтобы служить мне.

— Стой, — отдаю новый приказ, когда юноша пытается сделать шаг ко мне. И одним резким движением вырываю меч из стены и почти окаменевшей плоти.

Лезвие выходит с влажным отвратительным звуком.

Ликий покачивается, но не падает. Просто стоит и ждёт моего следующего приказа.

И в этот миг я ощущаю движение за спиной.

Едва уловимое смещение воздуха.

Чужое присутствие там, где ещё мгновение назад была только мёртвая тишина и чей-то валяющийся сапог.

Моё тело превращается в единый механизм слаженных движений.

Разворот. Шаг. Взмах.

Окровавленный меч разрезает воздух. И… замирает у самого горла незваного гостя.

Вместе с остальным моим телом.

Я цепенею на несколько мгновений.

Сердце ухает куда-то в желудок.

К горлу подступает давящий ком.

— Весьма неплохо, — произносит призрак моего прошлого, — ученица.

Несколько ударов сердца я просто смотрю на него, не в силах ни вздохнуть, ни выдохнуть.

На глаза невольно наворачиваются слёзы.

Его лицо практически не изменилось: всё те же морщинки вокруг глаз, всё тот же спокойный взгляд, смотрящий словно сквозь меня, всё те же расслабленные губы. Только борода стала гуще.

— Армон, — выдыхаю я наконец.

И его имя царапает глотку так больно, будто я проглотила горсть мелких гвоздей.

Глава 85 ЛИАДА

Он стоит неподвижно. Не отступает. Не поднимает рук. Даже не смотрит на меч, всё ещё направленный на его горло.

Всё его внимание приковано только к одному — ко мне.

В голове вдруг промелькивают выцветшие картинки из нашего общего прошлого: тренировки, тихие вечера у печи, наши подшучивания друг над другом и… та злосчастная пещера, после которой оборвалось всё.

Такое ощущение, словно после нашей последней встречи целая жизнь прошла.

Наверное, так оно и есть.

И всё же некоторое время я жду привычного отклика.

Что во мне снова поднимется прежняя боль. Та самая, от которой я выла днями напролёт, не находила себе места и после которой долго не могла прийти в себя.

Что во мне снова вздыбится желание отомстить: жгучее, едкое, пропитанное старой обидой.

Что моё встрепенувшееся сердце на всех парах рванёт к нему навстречу.

Что мне захочется шагнуть к нему ближе. Потребовать объяснений. Спросить, где он пропадал всё это время. Почему не пришёл раньше. Почему оставил тогда, когда я больше всего нуждалась в нём.

Но ничего из этого не происходит.

Не потому, что радость от нашего неожиданного столкновения затмила всё прочее.

А потому что всё это перестало иметь смысл.

Померкло.

Выцвело.

Стало таким же далёким, как те воспоминания, за которые я цеплялась с таким слепым отчаянием, словно только они могли удержать меня на плаву. Не позволить сорваться в бездну, где я навсегда потеряла бы саму себя.

Но теперь я больше не тону, а твёрдо стою на собственных ногах.

И Армон больше не кажется мне спасительным берегом.

Не кажется мужчиной, который, назвав меня «лучшим, что случалось в его жизни», был вынужден благородно покинуть меня ради моего же блага.

Не кажется трагичной потерей, которую мне пришлось бы оплакивать до конца своих дней.

Не кажется больше единственным, кто мог бы меня понять, принять и удержать от падения.

Теперь я вижу его иначе.

Не через вуаль своей безнадёжной и мучительной привязанности.

Просто настоящим.

Мужчиной, для которого долг превыше всего.

Мужчиной, который — какие бы рыцарские мотивы за этим ни крылись — может оставить меня без всяких объяснений. С болью, что сам же и причинил.

Мужчиной, который выбирает изнуряющее молчание вместо открытых диалогов.

И, пожалуй, этого оказывается достаточно.

Не для того, чтобы окончательно возненавидеть его. Не для того, чтобы укрепить в себе желание причинить ему такую же боль. И не для того, чтобы оправдать его и простить.

А для того, чтобы наконец перестать считать его своей потерей.

— Не думала, что мы ещё когда-нибудь встретимся, — теперь слова даются мне намного легче.

— Я пришёл, чтобы защитить тебя, — отвечает, как всегда, прямо и чётко, без лишних сантиментов и попыток отдать хоть какую-то дань памяти нашему общему прошлому.

В этом весь он: ни одного лишнего взгляда, ни одного лишнего вздоха, ни одной лишней эмоции. Только сухое изложение фактов. И исключительная преданность цели.

Раньше меня бы это задело. Заставило бы искать за этой ледяной сдержанностью хотя бы один крошечный намёк на сожаление, печаль, облегчение, запоздалое признание в том, что ему было нелегко меня оставить, что он безумно скучал всё это время.

Но сейчас я только криво усмехаюсь и опускаю меч.

— Немного поздновато, не находишь?

— Таков Его приказ.

Его приказ.

Мне даже не нужно уточнять, чей именно. Кажется, я и так это знаю.

Моркариса.

Армон пришёл не потому, что не смог иначе. Не потому, что искал меня. Не потому, что вдруг осознал, что его «лучшее, что случалось в жизни» превыше любого долга.

Он пришёл потому, что ему приказали.

Если бы мои слёзы по нему давно не высохли, я бы, наверное, расплакалась.

Но плакать больше нечем.

Да и, если честно, незачем.

— Хорошо, — медленно выдыхаю.

И вместе с этим выдохом чувствую, как между нами обрывается последняя тонкая нить.

— Только постарайся держаться в тени. У тебя это, насколько я помню, всегда хорошо получалось. Наставник.

Армон не отвечает. Не пытается сказать, что он и сам прекрасно знает, что от него требуется.

Он лишь молча кивает, принимая мой приказ.

Глава 86 АРМОН

Я смотрю на то, как она уходит от меня.

Снова.

Только теперь это происходит не по моей воле: я не отвожу её в горы, не запечатываю вход в пещеру и не произношу жестокое «прощай», чтобы дать предначертанному исполниться.

Теперь она уходит сама. По своей воле. Не оборачиваясь. И унося с собой то тепло, которое все эти месяцы не давало мне окончательно остыть.

И в этот момент, когда смотрю на её тонкую спину, постепенно исчезающую в полумраке коридора, я вдруг понимаю: судьба поменяла нас местами.

Когда-то это я её оставил среди гор, снегов и льда, намеренно возведя между нами непреодолимую стену. Теперь это делает она. Твёрдо. Без единой заминки. И только едва заметное напряжение в её плечах и на миг сбившийся шаг выдают: ей это даётся не так легко, как она хочет показать.

Видимо, я действительно хороший учитель: она переняла даже то, чему я никогда не хотел её учить.

Например, как уходить. Оставляя после себя глухую, давящую тишину.

Мне совсем не хочется в этом сознаваться, но в этот миг меня охватывает странное желание схватить её за руку. Развернуть к себе. Заглянуть в злые глаза. И покаяться, точно преступник: я оставил её там не потому, что взаправду хотел уйти. А потому, что больше не имел права оставаться рядом.

Возложенное на меня дело подошло к завершению: я помог Заблудшей адаптироваться в этом мире и обучил всему, что могло понадобиться на дальнейшем пути. В том числе — идти дальше без меня.

Я сделал так, чтобы она заглянула в лицо своим страхам. Намеренно причинил ей боль. И всё ради того, чтобы она стала сильнее и нашла опору в себе, а не в других. Чтобы она больше не позволяла чувствам управлять собой. Особенно тогда, когда на неё слишком много возложено.

Я наблюдал за ней со стороны: когда она встретилась со своей истинной сущностью, которую почему-то до сих пор воспринимает отдельным существом; когда сразила Владыку; когда преодолевала препятствия на пути в столицу; и даже когда она позволила другим стать для неё утешением.

И не вмешивался.

Потому что мне этого не дозволено.

Не только по приказу Многоликой. Но и потому, что стоило мне только протянуть ей руку — и я тут же вселил бы в неё несбыточную надежду.

Мне нечего предложить Лиаде: ни денег, ни дома, ни влияния, ни сердца, ни будущего. Всё, что у меня есть — это цепи договора, который накрепко приковывает меня к воле богов.

Я всего лишь Гончий. Тот, кто призван служить Многоликой. Беспрекословно. Отдавая всё, что делает меня живым, и медленно увядая под этим проклятием, от которого леденеет сердце и навсегда отнимает возможность воплотить самые простые мечты.

Построить свой дом.

Повенчаться с ней.

Стать отцом.

Умереть от старости, а не от силы Многоликой, что сжирает меня изнутри.

Лиада достойна большего. Не такого калеки, как я: сломанного, чёрствого, живого мертвеца.

Поэтому я не имею на неё никакого права.

Поэтому я не стану бороться за иллюзию нашего будущего.

Поэтому я отпущу её. Молча. Без всяких разъяснений.

Да и, по правде говоря, они всё равно уже ничего не изменят. Только заново вскроют то, что едва успело зажить.

Так будет легче.

По крайней мере, я должен в это верить.

А сейчас я займусь тем, что у меня получается лучше всего: подстрахую Лиаду, как и приказал Моркарис, и отловлю ещё одного Проклятого, которого уже заждались в Колыбели Смерти.

И всё же, когда она исчезает за углом, окончательно оставляя меня позади, в голову против воли закрадывается одна-единственная мысль:

«Я скучал, упрямая».

Глава 87 СКАЙЛОР

Я крадусь по стене плавно и бесшумно, как кот по обледенелой крыше: один неверный шаг — и я рискую поднять грандиозную шумиху. А точнее — привлечь нежелательное внимание тех, кто с большим энтузиазмом пустит мне кровь и вздёрнет за ноги на ближайшем зубце.

Колючий ветер неизменно пытается обглодать моё лицо. Но теперь он не враг, а союзник, который умело скрывает моё дыхание, сбивает запах и глушит шаги по промёрзшему камню.

Я замираю за грудой мешков с песком. Отсюда открывается хороший обзор на главные фигуры.

На Тиндросса, что стоит вполоборота, с величественной осанкой и вздёрнутым подбородком, точно полноправный король, который милостиво позволяет врагам взирать на него снизу вверх.

На стражников, что выстроились по бокам от него. Не тех, что я видел на стенах или в замке. А совершенно других: в дорогих сверкающих доспехах, с оружием, в котором угадывается умелая рука мастера, и узнаваемыми эмблемами на наплечниках.

Это не просто личная гвардия Тиндросса. Это элитные воины Культа.

И они здесь не без причины: замышляется нечто масштабное.

Хотя по бочкам с горючей смесью это и так понятно.

Я опускаю взгляд туда, где у ворот остановились трое — в мехах, с лицами, иссечёнными шрамами, и непоколебимой самоуверенностью, которой хватило бы несколько раз обогнуть стены столицы.

Один из них — тот, что стоит в центре, — напоминает огромного медведя, которого зачем-то оторвали от личных дел, и теперь он собирается объяснить миру, насколько это было плохой идеей.

По крайней мере, это написано у него на грубом бородатом лице.

Второй — тот, что справа — тощий, жилистый, с длинными седыми волосами и змеиным прищуром. Его хищная полуулыбка так и говорит: сунешься — я с тебя кожу живьём сниму, а потом сделаю из неё ночной горшок потехи ради.

Третий — тот, что слева — ниже остальных, но крепко сбитый: с бычьей шеей, широкими плечами и руками, которые запросто могут расколоть чей-то череп, как хлипкую раковину мидии.

И они, в отличие от регента, не нуждаются в живой стене по бокам. Хотя положение у них куда уязвимее: один жест лучникам — и те сделают из королей варваров решето.

Они либо настолько уверены в собственной непобедимости, что нависшая угроза волнует их не больше, чем тараканы, копошащиеся под сапогами, либо действительно могут позволить себе такую дерзость.

— … Тиндросс, — голос медведя низкий, как гул лавины, которая ещё не сорвалась, но уже заставляет гору дрожать. — К закату принцесса и королева должны быть у ворот. Живыми.

— Вы требуете невозможного, — произносит регент с таким спокойствием, словно перед ним не варварские короли, а купцы, которые решили с ним торговаться.

Этому подлому старому ящеру самоуверенности тоже не занимать.

— Требуем? — скалится ледяной змей. И от этого его плотоядного оскала под кожей пробегает неприятный холодок. — Мы не требуем. Мы ставим условие. Вы либо его выполняете, либо…

Он умолкает, позволяя словам осесть в воздухе. Даже ревущий ветер, кажется, затихает, чтобы не заглушить приговор, который вот-вот обрушится на город.

— … Либо к ночи от вашей столицы не останется даже обугленных стен, — заканчивает он почти ласково. — Выбирай, Тиндросс. До заката у тебя ещё есть время: целых полчаса.

Короли не дожидаются его ответа: молча разворачиваются и уходят к лагерю, подставляя спины врагам с такой хладнокровной наглостью, словно сама мысль, что кто-то посмеет напасть на них сзади, кажется им оскорбительно смешной.

Регент же, в свою очередь, не спешит их останавливать. Он не кричит им вслед. Не отдаёт приказ лучникам. Не требует вернуться и выслушать волю законной власти. Он просто стоит на стене и смотрит им вслед с такой невозмутимостью, будто эти полчаса нужны не ему, а им, чтобы убраться отсюда подальше. Иначе…

Тут фрагменты сказанного Селеной, наконец, складываются в одну цельную, леденящую картину.

Хранители Порядка.

Бочки с горючей смесью.

Элитные воины на стенах.

Загнанные в дома горожане.

Тиндросс не собирается выполнять условие королей.

Хуже того, он совершенно не боится, что варвары сожгут столицу.

Потому что, кажется, собирается сделать это сам.

Глава 88 СКАЙЛОР

— Вот же ж гадство! — сплёвываю себе под ноги. И тут же почти жалею об этом: один из стражников регента резко поворачивает голову в мою сторону.

Вот теперь действительно пора уносить отсюда ноги. Пока мне их не укоротили. А заодно и нос, который я опять сунул туда, куда не следовало.

Я не жду, когда он обратит внимание остальных. Пригибаюсь. Срываюсь к вертикальной лестнице. Хватаюсь за ледяные железные стойки. И соскальзываю по ним вниз, до крови обдирая ладони.

Больно. До искр перед глазами. Но я терплю. Сейчас не до капризов.

Сверху уже слышны голоса и топот сапог.

Быстрые, сволочи.

Я перепрыгиваю через пролом в стене и прижимаюсь спиной к обледенелому камню в узком проходе между двумя башнями. Здесь темно, пахнет мочой и прелой соломой: видимо, дозорные устроили себе отхожее место прямо под носом у командиров.

Сердце колотится так, что, кажется, его слышно в соседнем квартале. Но вовсе не от страха — от предвкушения: жгучего, волнительного, нетерпеливого.

Сейчас я с огромным удовольствием надрал бы задницы парочке негодяев.

Я сжимаю рукояти клинков, чувствуя, как содранная кожа липнет к холодному металлу.

Боль вспыхивает в ладонях острым, злым жжением. Но мне это даже нравится: она словно придаёт мне ещё больше сил. Ещё больше куража проредить регенту его цепную свору.

Первый стражник появляется в проходе почти бесшумно.

Он смотрит в противоположный угол, и мне этого оказывается достаточно для одного точного удара.

Рывок — и моё лезвие входит ровно под металлическую маску, туда, где шея не защищена. Стражник хрипит, оседает, и я подхватываю его тело, чтобы оно не вызвало лишнего шума.

Меня сложно назвать воином. У меня нет всего того, что есть у Кассия: стальной выправки, благородного блеска в глазах и умения красиво сходиться на клинках под восхищённые возгласы.

Я авантюрист, бард, вор и балагур, который ввязывается в драки только тогда, когда другого не остаётся. Ну и, в некоторых случаях, чтобы выпустить пар. Например, как сейчас.

И мои методы далеки от рыцарской чести. Я не устраиваю изящных поединков. Я устраиваю неприятные неожиданности. Особенно тем, кто носит белые маски и служит подлому регенту.

Второй появляется за спиной, когда я собираюсь вытереть лезвие о плащ.

Я даже не оборачиваюсь. Резко приседаю, пропуская над головой тяжёлый меч, который запросто мог меня располовинить. И бью ногой в колено.

Хруст.

Вой.

Стражник неожиданно выпускает силу, сковывает меня ею и вышвыривает во двор так, что я пролетаю над землёй, как мешок с мелкой картошкой, и со всего маху врезаюсь в тренировочное чучело.

Солома, тряпьё и щепки разлетаются вокруг меня.

Одна острая деревяшка даже нагло вонзается мне под лопатку.

Сука.

Больно.

Перед глазами на миг вспыхивает белым. Я перекатываюсь на бок, выплёвывая ругательства сквозь зубы, и чувствую, как деревяшка под лопаткой шевелится вместе со мной.

Я, конечно, люблю боль. Но не настолько.

— В нашей крепости завелась ещё одна крыса, — разносится голос Тиндросса прежде чем я успеваю достать обломок из спины.

Я замираю.

Вот же ж засада!

Мне совсем не улыбается встретиться с ним сейчас. Особенно в роли побитой куропатки.

— И для тебя найдётся отрава… — задумчиво изрекает он, взирая на меня сверху стены.

— Какая честь, — выдыхаю я и, наконец, выдёргиваю деревяшку из-под лопатки. Боль тут же взрывается под кожей, и я крепко стискиваю челюсти. — Сам регент решил заняться грызунами.

Тиндросс никак не реагирует на мою дерзость. Только смотрит сверху вниз, как и полагается таким, как он. И в его взгляде нет ни злобы, ни презрения. Лишь холодное, выверенное спокойствие. Как у короля, который уже вынес приговор и теперь просто ждёт, когда палач сделает своё дело.

Даже как-то обидно.

Я, между прочим, стараюсь.

— Так это ты тот щенок, что вьётся вокруг Лиады, — произносит регент со сдержанным любопытством. — Видимо, она действительно вся в мать: выбирает себе таких же отбросов.

— Так ласково меня ещё никто не называл, — ёрничаю я и с усилием встаю на ноги, чувствуя, как по спине стекает горячая кровь. Слишком я горд, чтобы валяться под сапогами господ.

Если он думает, что сможет задеть меня такими смешными оскорблениями, то здорово ошибается.

За годы странствий я такого о себе наслушался, что подобные «комплименты» давно отскакивают от меня, как горох от крепостной стены.

— Я давно утратил привычку разочаровываться, — Тиндросс продолжает говорить о своём.

Такое впечатление, что в этот момент для него никого не существует, и он изливает душу сам себе.

Всё-таки он не просто старая паскуда, но ещё и тронутый на голову. Хотя неудивительно: того, кто решил взорвать целый город вместе с ничем не повинными жителями, адекватным не назовёшь.

— Но Лиада умеет делать так, что даже я вспоминаю это чувство, — он смотрит в сторону замка так, словно пытается донести слова до самой принцессы. — Сначала мать, затем дочь. Одна затащила в постель варваров и понесла от них отродье. Другая — всякий мусор с дороги. Интересно, — регент переводит взгляд на меня, и мне от него становится не по себе. Есть в нём что-то такое жуткое, склизкое и фанатичное. Как у тех одержимых, кто режет глотки не из ненависти, а из уверенности, что делает мир лучше и чище. — А тебе она позволила обрюхатить себя?

На этот раз он задевает прямо за живое.

Он может поносить меня как угодно. Переживу. Но трогать мою кошку — этого я ему не спущу.

— Слушайте, Ваше Высочество, — едко растягиваю слова и ударяю кулаком в ладонь, на миг представляя, как разбиваю им рожу этого ополоумевшего подонка. — Я хотел оставить вас на десерт. Но, как погляжу, вы напрашиваетесь на основное блюдо…

Я делаю несколько шагов к регенту, но мне тут же преграждают путь трое стражников.

Тот, что с длинным мечом наперевес, хромая, встаёт справа.

Второй — с парой изогнутых клинков — возникает позади.

Третий, с боевой косой, останавливается прямо передо мной и вызывающе направляет мне в грудь серповидное лезвие.

В их руках не просто хладнокровные железяки, а магическое оружие, покрытое светящимися рунами.

У меня и так против них практически нет шансов. А тут ещё такой сюрприз.

— Самоуверенный сопляк, — снисходительно усмехается Тиндросс. — Дурная у тебя привычка замахиваться на то, до чего тебе никогда не дотянуться.

— Я просто очень настойчивый, — нагло огрызаюсь, принимая боевую стойку. — И терпеть не могу, когда меня недооценивают.

Если мне и суждено сегодня умереть, то я сделаю это с улыбкой. И обязательно прихвачу с собой парочку этих ублюдков в разукрашенных белых масках.

— Глупец… — качает головой регент. — Ну так умри за свою наивную веру в то, что у таких, как ты, бывает выбор. Ты родился в грязи, в грязи и сдохнешь.

Он даёт отмашку своим псам и, не дожидаясь исхода боя, просто уходит.

Просто.

Уходит.

Не удостоив меня напоследок даже взглядом.

Как будто исход этого боя уже предрешён. И он ни на мгновение не сомневается в своих воинах.

Глава 89 СКАЙЛОР

— Что, Ваше Высочество, самому выйти против меня корона жмёт? — кричу ему вслед.

Тиндросс не оборачивается.

Вот же ж старый трусливый козёл. Любит же он прикрываться чужими спинами.

Зато его псы реагируют куда охотнее, смыкаясь вокруг меня плотным кольцом.

Они молчат. Их лица скрыты за масками. Но я явственно ощущаю, как они жаждут выпустить мне кишки. И заодно отомстить за своего собрата, бездыханно валяющегося в моче.

Я медленно растягиваю губы в шальной улыбке и крепче сжимаю рукояти клинков. Ладони тут же отзываются острой болью, спина горит, кровь липнет к рубашке.

Вряд ли мне удастся справиться со всеми. Они обучены своему делу, а я — нет. Я учился держать клинки не у мастеров в учебных дворах, а в грязных драках, случайных стычках и побегах, где главное — не победить, а не дать себя прирезать.

Жалею только об одном: я так и не успел как следует признаться своей кошке, что люблю её. По-настоящему. Очертя голову. Так, как никого и никогда до неё не любил.

Признаться не между делом. Не в шутку. А с той ужасно глупой серьёзностью, с которой рыцари дают свои пресловутые клятвы.

И, наверное, впервые в жизни я бы даже не стал потом отшучиваться. Не спрятался бы за ухмылкой.

А просто посмотрел бы ей в глаза и сказал как есть: что я давно и безнадёжно принадлежу ей.

Не как пленник. Не как должник. А как тот, кто сам сунулся в этот сладкий омут и, что самое дикое, ни разу об этом не пожалел.

Хотя ради такой драконицы, как она, разве можно о чём-то жалеть? Она определённо стоит любой боли, любого помешательства и любой жизни. Моей — уж точно.

Первым нападает тот, что с косой: его лезвие чертит в воздухе быструю дугу. Я резко ухожу вниз, пропуская смертоносный полумесяц над головой.

Коса с визгом рассекает воздух там, где ещё мгновение назад была моя шея.

— Вот это да! — хохочу, как ненормальный. — Ещё бы чуть-чуть, — я резко чиркаю рукоятью клинка вдоль горла и склоняю голову набок, имитируя, как она слетает с плеч, — и моя песенка была бы спета!

Стражники не оценивают мой юмор.

Неудивительно, что они пошли именно за Тиндроссом: тот тоже шуток не понимает.

Тот, что с косой, дёргает древко обратно, разворачивая лезвие для нового удара.

Я не даю ему закончить движение: бросаюсь вперёд, почти вплотную, туда, где его проклятая железяка становится слишком неповоротливой для нового манёвра. Веду клинок снизу вверх, прямо под подмышку — туда, где между пластинами доспеха виднеется брешь.

Лезвие входит неглубоко. Но этого хватает, чтобы стражник на несколько мгновений потерял концентрацию и позволил мне скользнуть себе за спину ровно в тот момент, когда второй уже заносит один из изогнутых клинков для удара.

Я резко толкаю раненого стражника вперёд, прямо под удар его напарника. Тот уже не успевает остановиться. Изогнутое лезвие с мокрым хрустом входит аккурат ему в бок.

Раненый стражник издаёт рык и оседает на одно колено. Второй на мгновение замирает, будто сам не верит, что только что вонзил клинок в своего.

Похоже, Многоликая сегодня благоволит мне.

— Так вы и без меня вполне управитесь! — выкрикиваю охрипшим голосом. И, не дав им опомниться, просто… удираю.

Я, конечно, малость отбитый на голову. Но не настолько, чтобы сражаться в открытом пространстве с тремя матёрыми воинами, которых явно годами учили убивать таких зарвавшихся наглецов, как я.

Радует только одно: я не единственный подбитый из этой шайки. А значит, у меня есть ещё шанс против них. Крохотный. Но всё же есть.

Главное — успеть нырнуть в арку длинного узкого коридора, а там…

Я не успеваю закончить мысль, как стражник с изогнутыми клинками оказывается прямо передо мной.

Вот же ж скользкая тварь.

Я даже не успеваю затормозить. Не успеваю уйти в сторону. Не успеваю вскинуть свои клинки.

Он бьёт размашисто прямо мне в грудь.

Две серебряные дуги вспарывают морозный воздух, а затем и меня.

Боль приходит не сразу. Сначала лишь странное, тупое удивление. Такое, будто тело ещё не поняло, что произошло. Что его только что располосовали, как свиную рульку.

Я делаю шаг назад. Или пытаюсь.

И ровно в этот момент позади меня слышится скрежет камней.

Сердце глухо ударяет в рёбра. Один раз. Тяжело. Обречённо.

И следом мне в спину вонзается холодная, безжалостная сталь.

Насквозь.

Из горла вырывается сдавленный хрип вместе с облаком пара.

Я медленно роняю взгляд вниз — туда, где из моего живота торчит остриё.

Как глупо.

Даже немного обидно.

Столько всего пережить. По уши влюбиться. Узнать о себе правду. И вот так нелепо умереть.

Мир перед глазами мутнеет.

Мороз перестаёт кусаться.

Клинки выпадают из моих рук и с глухим лязгом ударяются о камень.

Я хочу сказать что-нибудь едкое. Очень хочу. Но вместо слов изо рта выходит только кровь.

Вот же ж гадство.

Даже красиво сдохнуть не получается.

Меч выдёргивают из моего тела, и вместе с ним из меня уходят последние остатки сил. Колени подламываются. И я неловко падаю на промёрзший камень.

Вот и всё.

Моя сага подошла к концу.

Кошка.

Прости меня, что я, дурень, вовремя не признался.

Встретимся на той стороне.

Только, пожалуйста, не слишком скоро.

Глава 90 ЛИАДА

Я с облегчением вздыхаю и опускаю напрягшиеся плечи: то ли оттого, что наконец вижу своих соратников, то ли оттого, что всё это время безотчётно боялась, как бы прошлое ни вцепилось в меня вместе с пристальным взглядом Армона, который провожал меня до самого конца коридора. Не утащило назад — туда, где я всё та же наивная Лиада, зависимая от своей безответной любви.

Но стоит мне сделать ещё несколько шагов, как облегчение быстро тает: Аркадий и Кассий выглядят так, словно между ними пробежала чёрная кошка. Или… между нами всеми.

— Всё в порядке? — спрашиваю, хотя прекрасно вижу, что порядком здесь и не пахнет.

Принц, навалившись спиной на стену, коротко усмехается. Но это совсем не та усмешка, от которой хочется улыбнуться в ответ. В ней есть что-то такое, отчего у меня под кожей начинается неприятный зуд, а между лопатками свербит от слизкого, леденящего предчувствия.

— В полном, Ваше Высочество, — наконец отвечает он. — Просто у нас с Кассием возникло одно… — Аркадий задумчиво прикладывает указательный палец к подбородку, словно пытается подобрать самое безобидное слово для чего-то совершенно небезобидного, — недопонимание.

— Недопонимание?.. — вскидывается Рыцарь, будто готовясь отразить удар. — Нам только что раскрыли правду, а ты называешь это «недопониманием»? — его грудная клетка тяжело вздымается, а лицо перекосило от такого свирепого выражения, что мои кишки вмиг леденеют от страха.

Он же не собирается напасть на Принца?

Так ведь?

Кассий, которого я знаю, не нападает на других в приступах гнева. Тем более на безоружных и тех, кто совсем не умеет драться. Даже если хорошенько напроситься на пару тумаков от него. Он руководствуется исключительно холодным рассудком и обнажает меч только тогда, когда это действительно необходимо. А не потому, что ему резко захотелось выбить дурь из собеседника за проявленную дерзость или выпустить пар после неудавшегося дня.

Что, кстати, и отличает его от Скайлора: мой рыжий бес ещё тот сорвиголова. Ему только дай повод почесать об кого-нибудь кулаки.

Но Рыцарь не такой. Он не действует сгоряча. Не позволяет ярости затмить здравомыслие. И не совершает необдуманных поступков.

Именно поэтому у меня сейчас холодеют внутренности: если он смотрит на Аркадия так, что готов того размазать по стенке, значит… этому есть веская причина.

Угроза.

Только вот какая?..

— Что произошло? — осторожно спрашиваю, смотря то на невозмутимого Принца, которому, кажется, всё равно на грозность своего соратника, то на Кассия, предупреждающе положившего руку на эфес меча.

— Ты нам расскажи, — Рыцарь поворачивает голову ко мне. Но его взгляд нацеливается мимо меня.

Я даже оборачиваюсь, проверяя, не на моих ли новых компаньонов он смотрит. Но за спиной никого не оказывается. Только пустой коридор. Каменные стены. Холодный свет, льющийся из узких окон. И далёкий, почти неслышный гул тех, кто не успел или просто не захотел покидать чертог.

Я медленно поворачиваюсь обратно, и меня вдруг осеняет: Кассий смотрит не на кого-то за моей спиной. Он не смотрит на меня.

— Что ты имеешь в виду? — сглатываю, примерно догадываясь, к чему всё ведёт.

— Серьёзно? — с горечью проговаривает он, и я вижу, как в его глазах гаснет злость, уступая место боли. Такой, от которой моё сердце пропускает удар.

— Нам довелось побеседовать с королевой, — с нарочитой скукой произносит Аркадий. — И она рассказала нам кое-что любопытное, мол…

— Ты не она, да? — перебивает его Кассий, продолжая смотреть куда угодно, только не на меня.

И от этого «ты не она» мне кажется, будто я слышу, как пол подо мной идёт трещинами, готовясь рухнуть и унести меня за собой. Однако… это наваждение быстро испаряется, сменяясь другим.

— Это уже не имеет значения, — сама удивляюсь тому, насколько спокойно звучит мой голос.

А что я ещё должна сказать?

Мне жаль, что они оба обо всём вот так узнали. Правда жаль. Но я не чувствую за это ни вины, ни стыда. Они давно истлели. Выгорели. Остались там, среди гор и льда, когда я в очередной раз едва не погибла. И твёрдо решила для себя, что буду жить во что бы то ни стало.

Я не обязана извиняться за то, что умерла неправильно.

Не обязана доказывать, что имею право носить это тело.

Прежняя Лиада умерла. И теперь это моя судьба. Только моя. Не её.

И я никому не позволю упрекать меня в этом.

Богам было угодно дать мне именно это лицо. Эту жизнь. В этом мире. Пусть когда-то всё это и принадлежало другой душе. И если дали — значит, сочли меня достойной.

Теперь всё это принадлежит мне.

И только мне.

— Выходит, это правда, — произносит Кассий и, наконец, смотрит на меня.

Лучше бы он этого не делал.

Потому что в его глазах нет обвинения, нет обиды, нет отвращения. В них одна сплошная боль: неподдельная, давящая, почти невыносимая. Она тяжёлым грузом ложится мне на рёбра и мешает вздохнуть. Мешает пошевелиться. Будто часть его боли становится и моей.

Не потому, что испытываю сожаление оттого, что неумышленно ранила Рыцаря.

А потому, что вдруг понимаю: он всё ещё видит её во мне.

Прежнюю Лиаду.

Ту, с кем провёл детство. Ту, что поклялся всегда защищать. Ту, кого полюбил всем сердцем.

И всё, что я по глупости считала подаренным мне — его защиту, его заботу, ту самую снежную лилию, которую он принёс мне во время нашей одиссеи к столице, — на самом деле предназначалось ей.

Не мне.

И от этого мне становится так горько, что я готова расплакаться.

Почему я выбираю тех мужчин, которые не выбирают меня?

И почему отталкиваю тех, кто, наоборот, выбирает?

Что за напасть такая, а?

Один видел во мне долг, второй — свою мёртвую возлюбленную.

И оба раза я страшно обманулась.

И самое противное, что где-то в глубине души я знаю ответ: потому что с теми, кто не выбирает, проще. Их холод и недосягаемость можно пережить. Я привыкла к боли. Она почти моя соратница. И в таких отношениях предсказуема, поскольку заранее знаю, что она наступит.

А вот настоящие, пылкие, всепоглощающие чувства — нет. Им просто не даёшь в полной мере расцвести внутри. Потому что в том месте, куда они должны пустить свои корни, сидит страх потери.

И вместо того, чтобы проживать эти чувства, ждёшь боли.

А когда она не наступает — причиняешь сама.

И всё ради того, чтобы не сойти с ума от ожидания. Чтобы не позволить другому сделать это неожиданно. Резко. В самый неподходящий момент, когда бдительность, наконец, уснула.

Именно поэтому я не до конца честна со Скайлором и Моркарисом. Стараюсь держаться от них на расстоянии, прикрываясь чем угодно, лишь бы они не приблизились настолько, что я попросту растворюсь в их чувствах. Доверюсь. Пойму, что достойна взаимной любви. И признаю, что рядом с ними мне ничего не угрожает. Потому что они скорее умрут, чем позволят нам потерять друг друга.

Что же касается Аркадия, который, в отличие от Кассия, смотрит на меня всё так же, как и прежде… Так, словно его совсем не трогает смерть прежней Лиады. То я не знаю, что к нему чувствую.

Нет.

Точнее, знаю.

Просто именно с ним мне почему-то страшнее всего обжечься.

Если с Армоном и Кассием я позволила себе с головой нырнуть в самообман, то с Принцем не могу позволить себе такой роскоши. Потому что в глубине сердца знаю: если дам чувствам к нему накрыть меня, ему достаточно будет однажды поступить со мной жестоко, и я тут же захлебнусь.

— Когда всё закончится, — глухой голос Рыцаря возвращает меня в реальность, — я уйду.

Глава 91 ЛИАДА

Сначала мне кажется, что я ослышалась.

Какая-то часть меня — та, наивная, свято верящая в то, что ей обязательно ответят взаимностью, — продолжает цепляться за Кассия. Как, впрочем, и за Демона.

За тех, кто однажды стал для неё опорой, грёзами, спасением и одновременно проклятием.

За тех, с кем она отчаянно пыталась почувствовать себя нужной. Лезла из кожи вон ради этого.

И этой части хочется спросить: почему?

Хочет шагнуть ближе. Схватить его за руку. Заставить посмотреть прямо на меня, а не куда-то в сторону или сквозь, словно я стеклянная статуэтка. И потребовать объяснений.

Попросить не уходить.

Но я молчу.

Потому что другая часть меня — та, здравомыслящая, что знает себе цену и понимает: если тебя не выбирают, то и не стоит навязываться, — не позволяет мне опуститься до подобного.

Если Кассий решил уйти, то я не стану его держать.

И не стану себя тешить этой жалкой надеждой, которая всё ещё пытается убедить меня, будто стоит только попросить — и он останется.

Даже если это причиняет мне боль.

Даже если моё израненное сердце тянется к нему. Жалко. Отчаянно. По-детски. Тянется к твёрдости его характера, молчаливой верности, к тому обманчивому ощущению, что стоит мне только оступиться, и Рыцарь тут же поймает меня. Укроет в своих медвежьих объятиях.

Усыпит своим запахом, позволяя мне почувствовать себя в безопасности.

И именно поэтому я не могу попросить его остаться.

Потому что если попрошу, это будет уже не просьба. Это будет признание. Убогое признание в том, что какая-то часть меня всё ещё хочет быть выбранной им. Не вместо неё. Не из-за клятвы, данной мёртвой девочке. А ради меня самой.

Но Кассий уже дал мне понять, что он не видит меня.

Никогда не видел.

И посему…

— Хорошо, — киваю я с таким спокойствием, что самой становится тошно. — Если ты того желаешь, то так тому и быть.

Мой голос выходит ровным. Почти безупречным.

И ничто не выдаёт моей внутренней агонии.

Ни то, как судорожно сжимается моё сердце.

Ни то, как хочется вцепиться пальцами в собственные рёбра, лишь бы удержать то, что неумолимо рвётся наружу.

Только ногти, впивающиеся в ладони до кровавых лунок, пачкают эту почти идеальную картину.

Кассий смотрит на меня так, словно ожидал от меня услышать совсем другое.

Возможно, подробных объяснений? Оправданий? Предыстории?

Неважно.

Я ничего не собираюсь ему давать.

Не потому, что мне нечего сказать. Как раз наоборот: слова толпятся на языке, царапают глотку, требуют выскользнуть наружу… Но они уже ничего не изменят.

Рыцарь первым решил ничего не выяснять. Не показал ни словом, ни жестом, ни взглядом, что я имею для него значение.

Я.

Не она.

Особенно после всего, что нам довелось вместе пережить.

После стольких лишений.

После сражений, бессонных ночей и смерти, которая столько раз дышала нам в спины, что практически стала нашим пятым спутником.

После той проклятой лилии, которую я, как последняя дура, приняла на свой счёт.

После того как он подставлял мне плечо в те моменты, когда я уже не могла идти сама.

После всех тех взглядов, после которых он поспешно отводил глаза. Молчания, в котором нам не нужны были слова, чтобы понять друг друга. И всех тех неловких проявлений заботы, которые я, по собственной глупости, приняла за нечто большее.

А теперь выходит, что я это всё придумала.

Кассий всё это время был не со мной.

А с ней.

Глава 92 ЛИАДА

— Лиада, — вдруг произносит он, и то, как звучит моё имя на его устах, причиняет физическую боль.

Слишком печально.

Слишком бережно.

Слишком запутанно: он сейчас обращается ко мне или всё-таки к ней?

К той девочке из прошлого, с которой они когда-то, смеясь, разрисовали мебель в её комнате; которая впервые в жизни вручила ему деревянный меч и заставила поклясться, что однажды он получит рыцарский титул и будет защищать её уже по-настоящему.

Или к той, что сейчас стоит перед ним, мелко дрожа от едва сдерживаемых слёз, с кровоточащими ладонями, и из последних сил делающей вид, будто её не разрывает на части.

Кассий делает шаг ко мне — я забываю, как дышать.

Он останавливается — я сжимаю зубы.

Он силится что-то сказать, выпуская тихий неразборчивый звук, — я замираю и превращаюсь вся вслух, не желая пропустить ни одной буквы мимо ушей.

Секунды тянутся так мучительно долго, что я начинаю терять терпение.

Глупая.

Какая же я глупая.

Ведь только решила не цепляться за него. Не выискивать в каждом его вдохе доказательство того, что он испытывает ко мне хоть что-то. Что всё сделанное для меня — принадлежало именно мне. А я просто раньше времени себя накрутила.

Впрочем, как обычно: привычка у меня такая, делать поспешные выводы.

Рыцарь медленно опускает взгляд.

Несколько мгновений смотрит на мои руки.

Проклятье.

Я слишком поздно спохватываюсь и скрещиваю руки на груди, пряча ладони под мышками. Поздно настолько, что он в два шага сокращает между нами расстояние и осторожно перехватывает меня за запястье.

Что?

— Ты ранишь себя, — недовольно произносит он и сводит густые брови к переносице.

Что?

— Аркадий, — коротко бросает он, — займёшься?

Что?

Я настолько впадаю в прострацию от происходящего, что на мгновение вылетаю из тела и наблюдаю за всем со стороны.

Не могу поверить в то, что Кассий, который только что сообщил мне о своём намерении уйти, вдруг печётся о моих царапинах. Так, будто я не подлая сущность, занявшая тело его Снежинки.

А… нечто хрупкое.

Живое.

Нуждающееся в немедленной заботе.

И от этого становится почти смешно.

Почти.

Потому что какая-то совершенно жалкая часть меня всё равно хочет в это поверить. Хочет, чтобы его пальцы на моих запястьях означали нечто большее, чем простой рыцарский долг опекать слабых и беззащитных. Хочет, чтобы в его нахмуренных бровях крылось беспокойство именно обо мне.

Но я прижигаю этот порыв, как открывшуюся кровоточащую рану. И резко возвращаюсь в собственное тело, ощущая на языке привкус железа и унизительное желание расплакаться.

— Пустяки, — говорю злее, чем планировала и выдёргиваю руки.

Точнее, пытаюсь.

Хватка Кассия на моих запястьях оказывается намного крепче, чем моё трусливое стремление отмахнуться от него и закрыться в своём уютном панцире, где нет боли, нет нужды в ком-то, нет этого постыдного желания, чтобы тебя всё-таки выбрали.

Разглядели за слоем прошлого, которого больше не существует.

— Не дёргайся, — приказывает он, и это раззадоривает меня ещё сильнее.

— С парой царапин как-нибудь справлюсь, — шиплю я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Я вижу, как ты справляешься.

— Не тебе судить!

— Я не сужу, — вдруг отвечает Рыцарь. И почему-то мне кажется, что это больше, чем просто слова. Это признание: он не ненавидит меня за то, что я заняла тело его бывшей возлюбленной. Он просто… растерян. Не знает, как быть дальше. И подавлен тем, что узнал правду от кого-то другого, а не от меня.

Кассий поднимает на меня взгляд. Недовольный, уставший, но такой открытый. Без суровой брони, за которой он привык скрывать свои настоящие чувства. И без… скорби, которую я уже приняла за доказательство того, что он видит во мне только её.

Теперь Кассий смотрит иначе.

Не сквозь.

Не на ту Лиаду.

А на меня.

Так, что моя злость убегает, поджав хвост.

— Мы вместе провели достаточно времени, — начинает он, и я затаиваю дыхание, — чтобы я сделал один вывод: ты действительно способна разрушить наше королевство.

Я обмираю. А Аркадий моментально напрягается и встаёт рядом со мной.

— Осторожнее, Кассий, — произносит Принц негромко.

В его голосе нет привычной ленивой насмешки. Только холод. И чёткое предупреждение: ещё одно неверное слово и их «недопонимание» перестанет быть просто словом.

Глава 93 ЛИАДА

Кассий даже не смотрит на него. Всё его внимание сосредоточено на мне.

На моём лице.

На моих кровоточащих руках.

На той трещине, что пролегла между нами. И, кажется, если сейчас отступить, то она превратится в огромный каньон, из-за которого мы больше никогда не сможем найти дорогу друг к другу.

— Но лишь потому, что старая система больше не работает, — продолжает он, и я чувствую, как внутри постепенно расслабляется тугая пружина. — Она прогнила до самого основания. И ты… ты тот самый молот, который должен разбить её вдребезги.

Я сглатываю тяжёлый ком, застрявший в глотке.

Смотрю на него во все глаза, не веря собственным ушам. И молчу.

Не потому, что мне нечего сказать. А потому, что я попросту не ждала этих слов от Кассия.

Я ждала удара. Обвинения. Приговора. Но только не этого.

Не принятия.

Не одобрения.

Не поддержки.

Не… веры в меня.

— Наконец-то! — едва заметно выдыхает Аркадий и фирменно закатывает глаза. — А я уж было решил, что у тебя вместо мозгов металлическая пластина.

Рыцарь не реагирует на его подкол, продолжая неотрывно смотреть мне в глаза.

— Я хотел поверить словам королевы о том, что ты злой дух, — глухо признаётся он. — Но потом вспомнил нашу первую встречу. То, как ты отчаянно сражалась за собственную жизнь. Не за титул, не за корону. За себя. Как мы пробирались к столице, и ты рисковала собой, чтобы прикрыть наши спины. Как была готова нести дозор наравне с нами. Как смотрела на голодающих и отдавала им последнее, что оставалось в твоём мешке. Как ты сняла с себя ботинки и отдала тому беспризорному мальчишке в обносках, а сама перевязала ноги тряпьём и собиралась идти так…

Он замолкает. И сквозь непрошенные слёзы я вижу, как судорожно дёргается его кадык.

— Я вспомнил, как ты злилась, когда мы чрезмерно опекали тебя. Как ты упрямо поднималась после каждого удара. Как смотрела на этот проклятый мир так, будто он уже столько раз пытался тебя сломать, что ты из чистого упрямства решила выжить ему назло.

Кассий чуть крепче сжимает мои запястья, словно опасается, что я могу убежать после всех его неожиданных и многословных откровений.

Он же ещё тот молчун. Никогда не поймёшь, что у него на уме.

— Ты была и остаёшься такой самоотверженной, что я порой злился на тебя за это. Ведь именно в этом мы так похожи.

Я плотно сжимаю зубы, стараясь не выпустить рыдания, что так настойчиво рвутся наружу.

— Мы оба бросаемся туда, где любой другой бы не выжил, — произносит он с досадой и сильно хмурит брови. — Оба считаем, что если можем выдержать удар, то обязаны подставиться. Оба умеем заботиться и защищать других лучше, чем самих себя.

Его взгляд опускается к моим ладоням.

— И оба думаем, что это сила.

Кассий подносит мои пальцы к своим губам и оставляет на них долгий, полный какого-то бережного отчаяния поцелуй.

Мир замирает.

Я перестаю слышать гул, крики, ветер за окнами — всё это исчезает, уходит на задний план. Остаются лишь его тёплые, сухие губы на моих дрожащих окровавленных пальцах.

— И если ты и вправду злой дух, — он горько усмехается, — то нам нужно чаще молиться о появлении таких «злых духов». Потому что королевству их катастрофически не хватает.

— Кассий… — из моего рта вырывается всхлип.

— И я почти с самого начала догадывался, что ты не она, — добивает меня своими словами. — Догадывался. Но не хотел в это верить. Думал, ты… нет, она и вправду просто сильно изменилась.

Он ненадолго замолкает, словно готовится к новому признанию — такому, после которого мы больше не будем натягивать на себя старые роли и делать вид, что они не стесняют нам движения.

— А потом… потом я понял, что обманывался. И долго злился на себя, на богов за эту их жестокую насмешку… — его голос тихий, но жёсткий, как кнут, подготовленный для удара. Удара по себе. — За то, что они отняли у меня ту Лиаду и поставили передо мной другую. С тем же лицом. С тем же именем. С тем же голосом. Но… с другим смехом. С другими повадками и взглядами.

Он тяжело выдыхает, а моё сердце болезненно сжимается, выучено ожидая новых страданий.

— Я злился, потому что заметил, как перестаю видеть её. Как твоя улыбка, твои слова, твои жесты, твоя неловкость и порой наивность — всё это начало вытеснять её образ. Я опасался, что, однажды проснувшись, пойму: я совсем позабыл, как она смеялась и чудила. А ведь поклялся помнить. Поклялся защищать её и те идеи, в которые она свято верила.

Тяжёлый ком встаёт поперёк горла так, что не вздохнуть, не вымолвить ни слова. Единственное, что я сейчас могу, — всхлипывать, чувствуя, как горячие слёзы катятся по моим щекам, и дрожать в руках Рыцаря.

— Именно поэтому я должен уйти, — Кассий окончательно выбивает почву из-под моих ног. И если бы он меня сейчас не держал, я бы точно свалилась на пол. — Потому что не сдержал своей клятвы перед ней и чувствую себя предателем, когда смотрю на тебя и понимаю, что больше не ищу её черты.

Он сглатывает так тяжело, будто каждое слово причиняет ему физическую боль.

— Кассий… — я обхватываю его лицо руками. — Ты не нарушил никакой клятвы, — отчаянно качаю головой. — Ведь если бы не её тело, я бы никогда не возродилась в этом мире. Это она позволила мне быть здесь. Только благодаря ей я всё ещё жива.

Мои пальцы дрожат на его щеках. Глотку сдавливает спазмом. И я вижу, как лёд самобичевания в глазах Рыцаря начинает потихоньку таять.

— Ты защищал её, — шепчу я. — Всё это время. Потому что я — её память и наследие. Не замена. Не насмешка богов. Не ошибка. Я пришла в этот мир, чтобы продолжить то, что у неё отняли.

Я судорожно вдыхаю, чувствуя, как слёзы снова жгут глаза.

— И если ты продолжаешь защищать меня, Кассий, ты не предаёшь её.

Мой голос срывается.

— Ты продолжаешь исполнять свою клятву. Поэтому… поэтому я прошу тебя… не уходи.

Последние слова падают между нами почти беззвучно. Но несмотря на это, они всё равно кажутся громче любого крика.

Кассий замирает под моими ладонями. Смотрит на меня так долго, что дурные мысли начинают заваливать меня, словно снежная лавина: что он сейчас отстранится, скажет, что так будет правильно, уйдёт, оставит меня, и одним махом уничтожит всё, что между нами было.

И я почти готова отпустить.

Глава 94 ЛИАДА

Почти.

Я не стану его удерживать. Правда. Не против его воли.

Но Кассий вдруг прикрывает веки. Шумно выдыхает — так, словно всё это время удерживал внутри не воздух, а… боль.

Его ладони ложатся поверх моих. Большие. Тёплые. До невозможного осторожные.

Он трётся своей щетинистой щекой о мои руки, размазывая кровь по собственной коже. Так, будто ждал этой простой ласки очень, очень долго.

— Не уйду, — проговаривает он хрипло.

Я не сразу понимаю, о чём он.

Его слова звучат слишком просто, слишком легко.

Совсем не как приговор, к которому я уже успела морально приготовиться.

— Что?.. — выдыхаю я и машинально пытаюсь отстраниться. Но Рыцарь мне этого не позволяет, продолжая удерживать меня за руки.

— Я сказал, что не уйду.

Он открывает глаза и смотрит на меня. Без прежней скорби. Без попытки разглядеть во мне ту, кем я не являюсь. Без самоуничижения, долга и чувства предательства.

— Но не ради неё, а ради тебя.

Слова входят в меня медленно. Осторожно. Так, словно моя защитная оболочка не желает впускать их слишком поспешно. Не только в сердце, но и в мозг.

Я приоткрываю рот, силясь что-то сказать. Но это его искреннее признание лишает меня голоса.

Именно этого я одновременно и боялась, и жаждала услышать. И теперь не знаю, что с этим делать.

Ощущаю себя контуженной.

Его слова, точно взрыв, лишают меня прежней убеждённости. Той, которую я себе вменила.

Он остаётся ради меня.

Не ради неё.

Не ради клятвы.

Не ради долга.

Ради меня.

Это осознание оказывается настолько огромным, что ему тесно внутри. Оно давит на череп, опускает к горлу, распирает грудь чем-то горячим и болезненным.

— Я понял: если буду и дальше держаться за мёртвое, потеряю живое. — Кассий неловко прижимается лбом к моему, словно до последнего сомневается, имеет ли право быть так близко. — Тебя.

Его дыхание касается моего лица. Тёплое. Сбивчивое.

Я чувствую, как дрожат его ресницы. И мои — тоже.

— Она навсегда останется в моей памяти. И я не перестану сожалеть о том, что не защитил её. Не уберёг от того кошмара. Но запомни… — его ладони смыкаются на моём затылке, и я впервые ощущаю, насколько он огромный по сравнению со мной, — ты не её тень. Ты — это ты, Лиада.

Я зажмуриваюсь, чувствую, как слёзы срываются вниз, по раскрасневшимся щекам к дрожащему подбородку.

Все защитные барьеры, которыми я так старательно обнесла себя, трещат под натиском его слов. Таких простых. Таких искренних. И сказанных таким низким, грубым голосом, что поначалу я даже не верю, что они принадлежат именно ему. Закостенелому воину, который предпочитает говорить мечом, а не… сердцем. Рыцарю, который ставит клятвы выше, чем собственные желания.

«Он не Армон», — вдруг возникает мысль.

Да. Кассий совсем не такой, как Демон. Он умеет признаваться. Пусть и криво. Пусть и причиняя новую боль. Но Рыцарь хотя бы не оставляет меня в глухом молчании, заставляя гадать о причинах своего ухода. Он говорит: с трудом, с болью, так, словно каждое слово приходится выдирать из себя раскалёнными тисками. Но говорит. И не просит понять его молчание.

— Не хочу прерывать вашу идиллию, — вдруг раздаётся голос Аркадия. — Но, кажется, — в его руке оказывается письмо, которое только что незаметно принёс слуга, — нашу принцессу ждут в другом месте.

Касс не сразу отпускает меня.

И я не сразу убираю руки от его лица.

Несколько мгновений мы просто стоим так: слишком близко друг к другу, слишком уязвимые после всего сказанного, слишком открытые в своём взаимном желании переступить через последний барьер, что ещё стоит между нами. Прижаться губами к губам. И хотя бы на одно мгновение забыть обо всём, кроме тепла чужого дыхания.

Но нас всё же что-то останавливает.

Неловкость?

Страх?

Или понимание, что после этого поцелуя мы больше не сможем притворяться просто хорошими друзьями или, чего уж там, товарищами по несчастью?

Не могу точно сказать

Сейчас мы предпочитаем унести это желание с собой — вместе с теплом чужих рук, сбившимся дыханием и взглядами, которые старательно отводим друг от друга.

Но Кассий всё равно то и дело смотрит на мои губы.

А я — на его.

Глава 95 МОРКАРИС

— И долго ты будешь разлёживаться? — я, не утруждая себя лишними телодвижениями, поддеваю плечо Скайлора металлическим носком сапога и поворачиваю его почти бездыханное тело на спину. — Или в самом деле помереть собрался? — смотрю на него без всякого снисхождения: на то, как из его рта с булькающим звуком вытекает коричневатая кровь, смешиваясь со снегом; на то, как упрямо подрагивают его веки, одно из которых опухло так, что смотреть жалко; на то, как он едва заметно шевелит пальцами, словно пытается ухватиться ими за свою ускользающую жизнь.

Мне не пристало возиться с этим юношей.

Как, впрочем, не стоило появляться в пределах этого замка второй раз за сутки. Не потому, что меня кто-то может разоблачить: я меняю обличия, как перчатки, и ни один мой лик не повторяется. А потому, что сдерживающая печать ещё не успела напитаться магией и теперь не может в полной мере сдерживать мою силу.

Я ощущаю это по тому, как под моими подошвами расползается густая чернота. Она впивается своими алчущими щупальцами в грязную землю, окровавленные камни, иссохшие деревья, вытягивая из них последние остатки жизни. И совсем скоро доберётся до умирающего птенца.

Если он, конечно, не опередит мою разрушительную силу и, наконец, не придёт в себя.

— Ну же, — несильно толкаю его в предплечье, пытаясь расшевелить, — не вынуждай меня задерживаться тут дольше положенного. Прими свою истинную суть. Не противься ей.

Скайлор, разумеется, не реагирует, продолжая вести свою внутреннюю борьбу с первозданным огнём. Он отчего-то думает, что тот жаждет его поглотить.

Я имею сомнительное удовольствие слышать все его несуразные мысли, которых столько, что на миг удивляюсь, как они все помещаются в его дурной голове.

А его сила всего-то хочет перестать быть жалкой искрой. Она рвётся обернуться пожаром, для которого это хрупкое умирающее тело слишком долго служило тесной клеткой.

И если этот закоренелый упрямец не оставит своих попыток подавить собственное пламя, оно окончательно выжжет его изнутри, превратив в горсть углей, из которых ему уже не восстать.

Мне неоднократно доводилось видеть, как погибали такие, как он. Не от чужого клинка. Не от ядов. И не от страха. А от собственного упрямства.

Они до последнего вздоха подавляли в себе эту силу. Не позволяли ей сделать то, что следовало: сжечь прежнюю оболочку, обратить израненную плоть в пепел и воссоздать из него новую. Более стойкую. Более сильную. Способную вместить в себя первозданный огонь, который с каждым пройденным циклом становится лишь мощнее.

В этом и заключается вся жестокость и совершенство природы фениксов: чтобы возродиться, им нужно отказаться от всего, что их удерживает. В том числе и от тяги к жизни.

Но есть у этой силы и иная цена: с каждым перерождением она забирает часть воспоминаний, а вместе с ними — часть чувств. Иногда — и часть самой личности.

Чем чаще феникс проходит через новый цикл, тем больше теряет самого себя.

Именно поэтому в других мирах их используют как оружие, лишённое страха, сострадания и жалости. И каких-либо других моральных ориентиров. К тому же их кровь считается эликсиром, продлевающим молодость. И если об этом хоть кто-то прознает, на Скайлора откроется охота. За ним начнут гоняться существа не только из этого мира, но и из других.

На самом деле мне нет до него никакого дела.

Мне было любопытно наблюдать за ним: за тем, как при всём своём внешнем бахвальстве, безрассудстве и импульсивности он всё же обладает необычайной крепостью духа. Прямо как у живучей твари, которая приспособится к любым условиям, даже к рельефу подошвы уже наступившего на неё ботинка.

Даже сейчас, когда любой другой давно бы отправился прямиком в Колыбель, он продолжает цепляться за жизнь. Вспоминает Лиаду. Собирает всю свою силу в кулак для того, чтобы встать.

Только у него уже ничего не выйдет. Его тело парализовано. Внутренние органы один за другим отказывают. Остались только борющийся разум и несгибаемая сила духа.

И только за это, как бы это ни звучало, он заслуживает моё уважение.

Он далеко не тот сопляк, каким я счёл его вначале.

— Знаешь, — я склоняю корпус вперёд, нависая над ним тяжёлой тучей, — из всех нитей, что плели Ткачихи, мне довелось увидеть множество развилок судьбы.

Я лениво растягиваю губы в подобии улыбки, сам удивляясь тому, что решил поболтать с ним «по душам».

— И практически во всех из них судьба не свела тебя с Лиадой, — провожу ногтем по подушечке пальца, оставляя неглубокий порез. — Ты то сворачивал с тракта, то разводил дураков в карточных играх, то попадал в какую-нибудь передрягу. И только на одной-единственной нити встретился с ней.

Я подношу палец к его приоткрытым посиневшим губам и выдавливаю несколько капель своей алой крови ему в рот.

Мне не стоит этого делать: если моя кровь его окончательно не добьёт, то навеки свяжет нас троих.

Лучше бы мне бросить его здесь. Оставить умирать.

Но…

Это сделает Лиаду несчастной. А я не хочу, чтобы она страдала.

— Представляешь? — криво усмехаюсь. — Тебе выпала редкая возможность: встретить Лиаду, быть рядом с ней, любить её. Неужели ты и от этого отмахнёшься?

«Твоя кровь на вкус как…» — доносятся до меня отголоски его мыслей.

— Моя кровь — единственное, что сейчас не даст тебе умереть, — выпрямляюсь я и отстранённо смотрю на его разбитое лицо. — Она станет приманкой для твоего первозданного огня, которую он непременно захочет поглотить, и тем самым не позволит ему окончательно тебя разъесть изнутри.

Я медленно поворачиваю голову на звук шагов, доносящийся из глубины коридора, что ведёт прямиком на эту тренировочную площадку. И узнаю их раньше, чем энергию тех, кому они принадлежат: сюда идут Лиада и её… единомышленники. На сей раз назову их так.

— Но это небескорыстная услуга. Запомни. — Перевожу внимание на сдавленно хрипящего Скайлора. — Тебе придётся отплатить за неё тем, что ты никогда не позволишь Лиаде оплакивать себя. Не сегодня. Не когда-либо ещё.

В глубине его сознания вспыхивает нахальная усмешка, сопровождаемая глупым, самоуверенным обещанием: «Никогда. Она никогда не проронит из-за меня ни слезинки».

А после всё его тело неестественно выгибается, издавая громкий, влажный хруст.

Каждая кость в его теле, каждая мышца и каждая вена — всё это перекраивается заново. Безжалостно. Словно невидимые прядильщики вспарывают его прежнюю суть и переплетают её в ином порядке.

На миг я допускаю мысль, что он не выдержит. Что я переборщил, когда влил в него свою кровь. И он напрасно погибнет.

Я отступаю на шаг, наблюдая за тем, как его плоть горит. Сначала слабо — золотисто-алыми всполохами, что пробиваются из-под век, из многочисленных порезов и тяжёлых ран. Затем — оглушительным, всепоглощающим пламенем, от которого я невольно прикрываю лицо рукой.

Снег вокруг нас превращается в пар. Камень чернеет и расходится глубокими трещинами. Воздух раскаляется до предела, отчего кажется: ещё немного и стены замка начнут плавиться.

Скайлор горит своим ослепительным пламенем. Его плоть отслаивается чёрными хлопьями, падает наземь, превращаясь в пепел. А под ней на глазах образуется новая кожа: чистая, без единого шрама.

Он открывает рот, и из его горла вырывается громкий, оглушающий крик.

Не боли.

Освобождения.

Того самого, когда понимаешь, что смерть — это лишь ещё один цикл жизни.

Я чувствую, как этот юноша, наконец, принимает первозданный огонь, а тот — его. Он жаром впивается в его кости, вливается в кровь раскалённой лавой. И раскрывается из-под лопаток пламенными крыльями, от резкого взмаха которых разлетается всё вокруг: пепел, обломки камня и дерева, обрывки ткани и моя чернота, что решила подобраться к нему слишком близко.

На миг тренировочную площадку заливает таким ярким светом, что кажется, будто само светило сорвалось с небес и рухнуло на этот замок.

Впечатляющая сила.

Он, конечно, не ровня богам. Но при его несгибаемом внутреннем стержне, способности выносить чудовищную боль и всей этой дерзкой самоуверенности Скайлор вполне способен бросить им вызов.

А если Ткачихи окажутся к нему достаточно благосклонны — даже победить.

— Помни о своём обещании, — бросаю ему напоследок.

И исчезаю прежде, чем он успевает подняться из пепла. Прежде, чем моя наречённая входит во двор.

Глава 96 ЛИАДА

Я выхожу во двор и замираю.

Первая мысль, что проносится в моей голове: дикари напали на столицу.

Иначе откуда здесь столько огня?

Он лижет каменные плиты, тянется к обломкам деревьев, вздымается рваными языками к темнеющему небу, накаляет воздух до предела.

Порыв раскалённого ветра ударяет мне в лицо с такой силой, что обжигает ноздри, а кожу мгновенно стягивает от жара. В горле першит от едкого дыма. Пепел кружится в воздухе чёрными хлопьями, заменяя растопленный снег. Он оседает на плечи, волосы и ресницы.

Я прикрываю лицо предплечьем и делаю шаг вперёд.

Затем ещё один.

И только спустя несколько мгновений мне удаётся разглядеть то, что на самом деле происходит.

Это горит вовсе не двор.

А… Скайлор.

Мой Скайлор.

Сердце моментально обрывается.

И прежде чем я успеваю хоть что-то осмыслить, мои ноги уже несут меня к нему.

Сзади доносится встревоженный крик Аркадия.

Кассий успевает схватить край моего плаща.

Но меня уже не остановить.

Я вырываюсь так резко, что слышится пронзительный треск ткани. И устремляюсь к нему, полностью игнорируя раскалённые плиты под ногами, от которых на моих сапогах плавится подошва и обугливается шерсть. Совершенно не замечая, как жар начинает расплавлять края пластин моего доспеха. Как он впивается в мою кожу тысячами горячих игл. Как пепел забивается в глаза.

Всё это не имеет для меня никакого значения.

Единственное, что для меня по-настоящему важно — вытащить моего любимого из этого ада. Даже если это будет стоить мне одежды, внешности или жизни.

— Скай! — пытаюсь перекричать потоки бушующего ветра. Но это совершенно бесполезно. И вовсе не потому, что рёв огня подавляет все звуки. А потому, что Скайлор где угодно, но только не здесь.

Он не кричит от боли. Не зовёт на помощь. Не пытается потушить себя. Не реагирует на мой голос. Он только неподвижно стоит посреди двора, охваченный золотисто-алым пламенем. И смотрит куда-то сквозь меня невидящими глазами, похожими на два горящих факела.

— Лиада! — кричит Касс.

— Стой! — это уже Аркадий.

Но я не слушаю их. И делаю ещё один шаг.

Ещё немного, и я смогу дотянуться до Ская.

Жар становится невыносимым. Серебряный доспех на груди жалобно стонет, выгибаясь под натиском пламени. Под ним незащищённая кожа вспыхивает нестерпимой болью, от которой у меня перехватывает дыхание, а колени непроизвольно подгибаются. Но я всё равно не останавливаюсь.

Потому что хуже этой боли может быть только одно — увидеть, как мой любимый сгорает на глазах, и при этом ничего не делать.

— Скайлор, милый, — зову его. И в этот раз он, наконец, поворачивает голову в мою сторону.

Горящие глаза смотрят на меня пристально, заинтересованно. Но я не вижу в них узнавания. И от этого мою грудную клетку простреливает болью в разы хуже, чем от раскалённого доспеха.

— Это я, — не оставляю попыток достучаться до него. — Твоя кошка…

И только в этот момент, когда слепой животный страх за него разжимает клешню на моём горле, до меня вдруг доходит: на Скайлоре нет ни следа от ожогов. Ни единого.

Пламя танцует вокруг него, как сотня почитателей вокруг идола. Обвивает его плечи, руки, торс и ноги, точно горящие лозы. Скользит по коже, местами покрытой копотью. Лижет волосы, превращая некоторые пряди в жидкий огонь. Пожирает остатки ткани на груди и подбирается к брюкам.

Но не испепеляет его.

Наоборот.

Оно словно принадлежит ему.

— Солнце моё, — я тяну к нему руку, и вижу, как его пламя устремляется к моим дрожащим пальцам. Оно жадно облизывает их, как редкое лакомство. Но… не обжигает. А приносит лишь то тепло, которое возникает, когда протягиваешь руки к костру в попытке согреться.

Любимый моргает. Огонь в его глазах меркнет, а вместе с ним и забвение. Он смотрит на меня своими пленительными ореховыми глазами, в которых, наконец, виднеется узнавание.

— Ли… ада?.. — произносит он хрипло, и слёзы облегчения мгновенно застилают мне глаза.

— Да… — мой голос ломается. — Как же я перепугалась!

Я бросаюсь к нему на шею. Носом зарываюсь в ямку под ключицей, пачкая нос чёрной копотью. И вдыхаю его аромат спелых яблок, смешанный с запахом гари.

Скай не спешит обнимать меня в ответ. Он стоит неподвижной статуей, глядя на меня каким-то неверящим взглядом. И силится что-то сказать. Но из его приоткрытого рта не выходит ни звука.

Я слышу, как неистово колотится его сердце. Так, будто оно стремится разломать рёбра и вырваться из тесной клетки, которая по какой-то причине стала для него слишком мала.

— Ты… настоящая? — выдыхает он, и прежде чем я успеваю что-то ответить, его руки смыкаются вокруг меня железными тисками.

Скайлор зарывается своим носом в мои собранные в косы волосы. Шумно вдыхает мой запах. Оставляет на макушке долгий поцелуй. Такой, словно мы виделись не час назад, а лет пять.

Понятия не имею, что с ним случилось. Но я до одури, до зашкаливающего пульса и беззвучных слёз рада, что он цел. Что стоит передо мной — горячий, пахнущий гарью и яблоками, — и сжимает меня так крепко, что трудно дышать.

— Настоящая, — шепчу я и чувствую, как под моими губами его кожа покрывается мурашками.

Он мягко разрывает наши объятия. Его пальцы смыкаются на моём подбородке и приподнимают моё лицо.

Я встречаюсь с его взглядом и на мгновение забываю, как дышать. В ореховой глубине его глаз всё ещё тлеет огонь. Но не тот пустой, слепой и пугающий, который смотрел сквозь меня несколько минут назад. А другой: живой, яркий, опасный и… голодный.

Чудовищно голодный.

— Скай… — начинаю я, но он не даёт мне договорить.

Его пальцы сжимаются на моём подбородке. Свободная рука ложится мне на талию и рывком притягивает меня к себе — так, что из моих лёгких вышибает весь воздух.

А в следующий миг Скайлор обрушивается на мои губы.

Это не поцелуй.

Это захват.

Беспощадное поглощение моего разума, моей воли, моих стеснённых чувств.

Он целует меня так, словно пытается съесть. Напиться мной после долгих лет жажды.

Я вскрикиваю ему в рот, но этот звук разбивается о его горячие, алчущие губы, сминающие мои с таким напором, что мне напрочь сбивает все ориентиры.

Мне становится совершенно неважно, где мы, кто и что нас окружает. Что там, за стенами, как и внутри стен, нас поджидает беда. Остаёмся только мы вдвоём и этот бушующий огонь, который закручивается во мне, в нём и вокруг нас.

Золотисто-алое пламя взмывает выше, ликует, ревёт, превращает двор в раскалённое кольцо, где больше не остаётся места ни страху, ни здравому смыслу, ни чужим взглядам.

Оно скользит по моей коже, волосам и доспехам. Но не жжёт. Только греет, ластится ко мне, словно и вправду живое. Обвивает наши и без того разгорячённые тела.

Я чувствую, как возбуждение Скайлора упирается мне в живот. Как его нахальное пламя проникает под мой доспех, пробуждая взаимное желание.

Ещё немного, и мы оба потеряем голову. Сделаем нечто непоправимое. И вроде как меня это должно настораживать. Гасить мой внутренний пыл. Но… я сама не могу остановиться.

Я прижимаюсь к любимому ещё сильнее. Впиваюсь пальцами в его оголённые плечи. И отвечаю на каждый его поцелуй с такой жадной страстью, словно мы ещё нескоро повторим этот момент.

Скайлор глухо рычит мне в губы, и от этого до неприличия сексуального звука во мне всё сладко сжимается и трепещет.

— Как же я хочу тебя, — озвучивает наше общее желание. — И как же я безумно люблю тебя.

Его хриплый, надорванный голос, словно чарующее заклинание, проникает мне под кожу.

И до меня не сразу доходит то, что он… только что признался мне в любви.

Так просто.

Так легко.

Я замираю в его руках. Поражённо смотрю в его затуманенные глаза, не в силах пошевелиться. И слышу, как моё сердце сначала пропускает удар, а затем пускается в галоп.

Мой рыжий бес любит меня.

Мне это ведь не снится? Правда?

— Скажи это ещё раз, — тихо прошу я, вцепившись в его напряжённые сильные плечи такой хваткой, словно боюсь, что его слова обретут вес и попросту сшибут меня своей неудержимой волной.

Скай смотрит на меня несколько мгновений, которые кажутся мне вечностью.

И это его тягучее молчание вызывает во мне тревожное опасение: что если он сейчас передумает и всё переведёт в шутку? Что если он сказал эти слова в порыве чувств, не вкладывая в них ничего серьёзного? И я просто приняла их слишком близко к сердцу?

— Я люблю тебя, Лиада, — его признание падает на мои сомнения с такой тяжестью, что от них не остаётся и следа. — Безумно люблю.

Его горячие ладони ложатся на мои пылающие щёки.

— Ты мой воздух и моё дыхание. Ты моё лишение и моё богатство. Ты моя жизнь и моя смерть.

Каждое его слово скрепляющей печатью ложится на моё сердце.

Скайлор не просто признаётся в своих чувствах. Он даёт мне клятву, что отныне и навек мы неразрывно связаны: телами, сердцами, душами, судьбой, жизнью и смертью.

И от этой клятвы всё внутри меня переворачивается. Потому что она не похожа ни на одну из песен, которые он пел мне раньше. В ней нет привычной лукавой игры на моих нервах. Нет той насмешки, за которой он прятал свою неуверенность в том, что действительно заслуживает меня.

Эта клятва решительная, жаркая и обнажённая до самых костей.

Она не просит поверить в неё. Она врывается в моё тело безудержным огнём и оставляет глубоко внутри след, который уже ничем не стереть и не излечить.

Я окончательно и бесповоротно пропала в этом невозможном и безрассудном мужчине.

— Скайлор… — выдыхаю я и чувствую, как горло сдавливает спазмом. — Я тоже…

Но все мои последующие слова так и не успевают сорваться с дрожащих губ.

Потому что нас грубо прерывают.

— О-о-о! — слышится знакомый саркастичный голос. — Какая трогательная картина! Так и пробивает на слезу.

Глава 97 ЛИАДА

**Предупреждение к 97, 98 и 99 главам**

В этих главах присутствуют сцены физического и психологического насилия, жестокого обращения, принуждения, унижения, а также упоминания сексуализированного насилия и последствий пережитой травмы. Некоторые эпизоды могут вызвать сильный эмоциональный отклик.

Пожалуйста, учитывайте это перед прочтением и берегите себя.

— Я что-то не вижу здесь выгребных ям, — Скай медленно оглядывает двор, словно и впрямь пытается отыскать хотя бы намёк на неё. — Так откуда приплыло это дерьмо?

— Прикуси язык, сукин сын! — цедит Аксель, выходя из тени колонн. Следом показываются его цепные псы и… связанная королева. — Иначе я тебе его быстро укорочу!

Он рывком выхватывает кинжал из ножен, подбрасывает в воздух, а после ловит за рукоять с таким самодовольством, будто после этого дешёвого трюка мы все должны пасть перед ним на колени.

— Не в моём характере прислушиваться к словам какой-то паскуды, — мой вспыхнувший азартом бес растягивает губы в издевательской ухмылке и выпускает меня из объятий, словно отсекая всё личное между нами от чужих въедливых глаз. А после делает полшага вперёд, заслоняя меня собой.

— Как ты смеешь, тварь подзаборная⁈ — лицо недопринца искажается от лютой злобы, а сам он подаётся вперёд, яростно сжимая рукоять кинжала. Для более устрашающего образа ему не хватает только пены у рта и полопавшихся сосудов в широко распахнутых глазах.

— С превеликим удовольствием, огрызок дракона, — продолжает потешаться над ним Скайлор. И при этом совершенно не скрывает, что всем своим существом презирает сына регента, а его необузданная вспыльчивость лишь сильнее раззадоривает моего неугомонного провокатора.

Аксель угрожающе скалится, смотря на него озверевшим взглядом. Кажется, ещё одно неосторожное слово, и он непременно бросится в атаку. Но вместо этого недопринц резко хватает королеву за плечо, так, что на нём проступает кровавое пятно, и рывком подтягивает её к себе.

— Я смотрю, вы закончили обмениваться любезностями, — настороженно произносит Аркадий, не спеша подходя к нам вместе с нахмурившимся Кассием. — Пришло время перейти к сути.

Они становятся по бокам от Скайлора, напрочь загораживая мне обзор. Или, вернее сказать, загораживая меня собой.

Это не впервой, когда они ведут себя подобным образом. Нам довелось пройти через слишком многое, и за это время мужчины научились действовать слаженно. В том числе становиться вокруг меня стеной при малейшей опасности. При этом не переговариваясь и не подавая друг другу знаков.

Обычно подобная забота вызывает во мне тепло. Но не сейчас. Сейчас я не могу позволить себе прятаться за их спинами, как маленькая беззащитная девочка. Не в собственном замке. Не перед своими подданными, что ворвались сюда с оружием и заложницей.

Я принцесса этих земель и должна стоять плечом к плечу со своими соратниками, а не прятаться за их спинами. Тем более, когда опасность грозит правительнице нашего королевства.

— Продолжай паясничать, — с мерзким удовольствием протягивает Аксель. — Всё равно скоро вас всех настигнет смерть. — Он заходится громким лающим смехом, словно уже празднует собственный триумф.

— И с чего такая уверенность? — спрашиваю я, делая шаг вперёд.

Мужчины нехотя расступаются, пропуская меня. Однако остаются так близко, что я физически ощущаю их готовность в любой момент вновь сомкнуться вокруг меня стеной.

— О, блудливая сестрёнка… — его взгляд моментально меняется и становится таким… слизким, от которого я невольно передёргиваю плечами, в попытке стряхнуть его с себя.

— Что ты намерен делать с королевой? — слегка вздёргиваю подбородок, изо всех сил стараясь не выдать своей реакции на него.

Я ещё тогда при первой встрече заметила, что стоит мне только на него взглянуть, как мой желудок тут же сжимается в тошнотворном спазме, а спина покрывается липким холодным потом.

Моё тело реагирует на него так, словно помнит нечто, чего не помню я.

— А, с этой… — он будто нехотя отрывает от меня взгляд и переводит его на Аэлин. — Как что? — на последнем слове его голос взлетает до неприятного визга. — Убить, конечно!

Он дёргает королеву за волосы, и я вижу, как её лицо искажается от боли, но она не издаёт ни единого звука. Только смотрит на меня глазами, в которых нет ни испуга, ни растерянности, ни мольбы. Лишь непоколебимая решимость и безмолвный приказ: «Не поддавайся. Ты должна выстоять».

Но её стойкость нисколько не умаляет моего страха за неё. И не придаёт мне сил противостоять Акселю. Наоборот, я чувствую, как по моим мышцам растекается злое бессилие, делая тело невыносимо тяжёлым и неповоротливым. Одно резкое движение, одно неверное слово, и этот подонок может оборвать её жизнь раньше, чем кто-либо успеет вмешаться.

Пусть я не до конца понимаю мотивов королевы: почему она с таким остервенением пытается избавиться от собственной дочери, если ещё недавно заверяла, что приняла мою душу в этом теле, а утрату прежней Лиады оплакивала так, словно её сердце разорвали в клочья.

Но я не позволю этому непониманию и затаившейся обиде превратиться для неё в смертный приговор. Между нами есть связь, словно мы и вправду мать и дочь. Я почувствовала её ещё при нашей первой встрече. И не верю, что королева действительно хотела мне навредить.

Просто не верю.

Не верю, что она с таким отчаянием пыталась о чём-то меня предупредить, уберечь от самих стен замка, а затем в ней вдруг что-то переклинило и она приказала Кассию оборвать мою жизнь.

Это просто… нелепица какая-то.

Ну или я до упора продолжаю верить в тех, кто мне дорог, пока они сами не ткнут меня носом в доказательства собственной подлости.

— Убийство королевы — тяжкое преступление, — произносит Аркадий, и я чувствую, как он направляет в моё тело успокаивающий импульс. Его сила всегда действует на меня безотказно, и этот раз не становится исключением: тугая пружина в солнечном сплетении понемногу разжимается, а следом расслабляются и кулаки, которые я неосознанно стиснула. — За это тебя казнят.

— Казнят? — переспрашивает недопринц так, словно мой соратник только что сморозил несусветную глупость. — И кто же это сделает?

Он запрокидывает голову и разражается громким надменным хохотом, будто одна мысль о собственной казни кажется ему до нелепого смешной.

— Я гляжу, вы совсем ничего не понимаете, да? — Аксель утирает выступившие от смеха слёзы и вновь дёргает королеву за волосы, заставляя её запрокинуть голову. — Скоро здесь попросту не останется никого, кто бы осмелился меня судить. Не то что казнить.

Он приставляет клинок к горлу Аэлин и слегка вдавливает лезвие в бледную кожу. Из-под острой кромки тут же выступает кровь, прочерчивая на её шее тонкую серебристую полосу.

Я дёргаюсь вперёд, намереваясь подскочить к ним. Но успеваю сделать лишь полшага: Кассий цепляет пальцами край задней шейной пластины моего доспеха и рывком останавливает меня.

— Не сейчас, — коротко бросает он таким тоном, что я попросту не могу его ослушаться.

Чувствую себя нашкодившим котёнком, которого схватили за загривок. И всё же… эти мужчины знают, что делают. Они не раз доказывали мне, что спешка редко приводит к чему-то хорошему. Особенно когда враг только и ждёт, что ты позволишь чувствам взять верх над разумом.

Поэтому я заставляю себя остаться на месте. Хотя всё внутри рвётся вперёд, а взгляд намертво прикован к серебристой крови на шее королевы.

— Что такое, сестрёнка? — гаденько протягивает недопринц и, склонив голову к плечу, впивается в меня таким жутким взглядом, что мне становится ещё сильнее не по себе. — Неужели рвёшься спасти любимую мамочку?

— Зачем тебе всё это, Аксель? — его имя обжигает мне язык, точно раскалённая игла, а в памяти вдруг всплывают смутные образы, которые я всякий раз тщетно пытаюсь загнать обратно во тьму.

Чужие руки. Кислый запах вина. Тяжесть, придавливающаяеё к грязной обивке кареты. И… смех.

Его смех.

Я не успеваю осмыслить увиденное, как меня тут же затягивает в вязкий животный ужас.

Та ночь в карете…

То, что там происходило сней …

Аксель… был там.

И не просто был, а…

Боги, меня сейчас вывернет только от одной мысли об этом.

Ублюдок. Какой же он ублюдок!

— Что такое, сестрёнка? — он замечает мою реакцию раньше, чем я успеваю её скрыть. — Неужели вспомнила все те славные денёчки, проведённые вместе? Иль ту прелестную ночь?

Его мерзкие губы изгибаются в довольной ухмылке. Той самой, что ещё мгновение назад мелькнула среди расплывчатых образов. Той самой, что долгие годы преследовала меня в ночных кошмарах.

— Жаль, ты тогда была не в состоянии оценить все наши старания, — продолжает он с притворным сожалением. — Мы ведь так хотели тебя развлечь. А ты только нос воротила, неблагодарная сука.

Меня… сейчас… стошнит.

— Ах ты выродок! — голос Скайлора звучит низко, почти по-звериному. — Я тебе сейчас…

Его кулаки резко воспламеняются, выдавая охватившее его желание немедленно поквитаться с тем, кто… надругался над этим телом. С тем, из-за кого я всё это время боялась заснуть.

— Не-не-не, — недопринц предостерегающе качает головой и сильнее вдавливает клинок в горло Аэлин. Тонкая серебристая струйка стекает по её шее, теряясь за воротом платья. — Только попробуй приблизиться, петушок, и ваша драгоценная королева тут же испустит дух.

Скай застывает на месте.

Огонь продолжает бушевать на его кулаках, с треском взбирается по предплечьям, а лицо искажается от такой неистовой ярости, что я с трудом узнаю в нём своего рыжего беса.

— Славный пёсик, — Аксель расплывается в победоносной ухмылке. — Оказывается, даже такую бешеную псину можно научить послушанию. Нужно лишь правильно выбрать поводок.

Глава 98 ЛИАДА

— Чего ты этим добиваешься? — спрашиваю я, стараясь вложить в голос всю свою твёрдость и бесстрашие. — Что тебе даст смерть нашей матери?

— Нашей? — переспрашивает он так, словно искренне не понимает, как я могла поставить между нами это слово. — Она твоя мать, сестрёнка. Не моя.

Ухмылка медленно сползает с его лица, открывая взору старую загноившуюся обиду.

— Хотя она могла бы ею стать, — его пальцы сильнее впиваются в волосы Аэлин. — Могла бы хоть раз не смотреть на меня, как на досадную оплошность моего отца. Могла бы дать хоть кроху той любви, которой так щедро одаривала тебя. Могла бы хоть единожды похвалить за мои успехи.

Королева молчит, не удостоив его и взглядом. И это равнодушие с её стороны действует на Акселя страшнее любых оскорблений.

— Ну же, тварь старая, — его голос срывается почти до визга. — Хоть сейчас скажи, что я для тебя что-то значил! Что ты видела во мне не только бастарда, которого приходилось терпеть подле себя!

Не дождавшись ответа, недопринц резко отпускает её волосы и с силой толкает в грязь.

Со связанными за спиной руками Аэлин не может ни удержать равновесие, ни смягчить падение. Она тяжело заваливается на каменные плиты, больно ударяясь плечом и щекой.

Аксель тут же заносит ногу и яростно пинает её в живот.

Раз.

Другой.

С каждым ударом лицо недопринца искажается всё сильнее, будто он пытается выбить из неё не дух, а признание, которого ждал всю свою жизнь.

Королева же остаётся непреклонна: она не пытается ни свернуться, ни отползти, ни умолять эту мразь, что все эти годы жила под её крылом, в замке, со всеми прилагающимися удобствами, титулами и защитой, остановиться.

Она не даёт ему ни крупицы власти над собой, которую он так отчаянно жаждет. Не даёт ему того, что нужно любому садисту: страха в глазах жертвы, слёз, униженных просьб и сладкого ощущения чужой беспомощности.

Только с каждым ударом дыхание Аэлин становится тяжелее, а на её губах проступает кровь.

— Скажи! — визжит он. — Скажи, что хоть раз гордилась мной!

Королева что-то отвечает ему, и Аксель тут же останавливается.

— Нет, — с трудом произносит она, но голос остаётся твёрдым. — За все эти годы я ни разу не нашла повода гордиться тобой. И не потому, что ты бастард. А потому, что каждый раз, когда перед тобой вставал выбор, ты выбирал быть ничтожеством.

На несколько мгновений во дворе воцаряется гробовая тишина. Даже ветер обрывает свою заунывную песнь.

— Ты не просто хотел моей материнской любви, — Аэлин сплёвывает скопившуюся во рту кровь. — Ты хотел завладеть моей властью, моей дочерью… Этим королевством.

Она с трудом переворачивается набок и подбирает под себя колени.

Со связанными за спиной руками подняться почти невозможно, но королева всё же ставит одну ногу на землю, затем другую и медленно выпрямляется.

Её пошатывает, но она удерживает равновесие.

— Тебе никогда не нужна была мать. Тебе нужны были покорные овцы, готовые восхищаться каждым твоим поступком, исполнять любые прихоти и убеждать тебя в собственной исключительности. Но я слишком хорошо видела, что скрывается за твоей жаждой признания.

По её подбородку тянется серебристая нить крови. Платье испачкано грязью, волосы растрёпаны, лицо покрыто ссадинами. Но даже сейчас, едва стоя на ногах, Аэлин умудряется смотреть на Акселя сверху вниз, демонстрируя своё непоколебимое превосходство над ним.

Недопринц застывает под её давящим взглядом. И только подрагивающая рука с кинжалом выдаёт всю его едва сдерживаемую животную ярость.

— Ты. Ничего. Не знаешь. Обо мне! — выплёвывает он каждое слово.

— Я знаю достаточно, — Аэлин расправляет плечи. — Ты не переносишь чужого отказа. Не умеешь заслуживать ни любви, ни уважения. Поэтому и пытаешься вырвать их силой. А когда не получаешь желаемого, уничтожаешь тех, кто посмел тебе не подчиниться.

Она на мгновение встречается со мной глазами. И только сейчас я замечаю в них ясность. Не прежнее стеклянное равнодушие, которое отражалось на её лице всё это время. А живую, острую осознанность, какая у неё была в день нашего «знакомства». Словно она… вернула себе власть над собственным разумом, эмоциями и словами.

— Ты не мог получить от меня ни крохи одобрения, поэтому… — королева осекается, — поэтому отыгрывался на моей дочери.

Мне не нужно представлять, как именно этот подонок отыгрывался на Лиаде. Всё становится до противного очевидным. Каждая паническая реакция в моём теле при виде него — это не просто следствие той ночи, когда он надругался надней вместе со своими дружками. Это результат долгих лет издевательств, унижений и жестокого насилия.

Из-за этого Лиада постепенно сходила с ума и, в конце концов, обрела позорную репутацию «бешеной псины Норбуса».

— Да, — Аксель скалится так, словно искренне гордится тем, что замучилеё до смерти. — Сестрёнка всегда «утешала» меня, когда ты, дорогая матушка, осмеливалась проявить ко мне равнодушие. Знала бы ты, как она верещала, когда я наказывал её за твои же провинности передо мной… А больше всего сестрёнке нравилось, когда мы пускали её по…

Я прикрываю рот ладонью, подавляя рвотный позыв. И мысленно приказываю своим «помощникам» действовать. Больше я не намерена выслушивать ни одного слова от этой мерзкой твари.

— Довольно! — голос Аэлин звенит, точно обнажённая сталь. — Ты больше не посмеешь так говорить о моей дочери!

— А то что? — скептически выгибает он бровь и медленно снимает перчатку с руки, обнажая кольцо со светящимся красным камнем. — Неужели забыла, как ещё недавно ползала передо мной?

Он лениво поворачивает кистью, будто дёргает за невидимую нить.

Камень вспыхивает ярче.

Тело Аэлин тут же пронзает судорога. Её плечи резко дёргаются назад, позвоночник выгибается, а ноги начинают подкашиваться. Королева пытается сопротивляться чужой воле, но… проигрывает.

Она с глухим стуком падает на колени. А её взгляд теряет прежнюю ясность.

Аксель упивается своим мнимым превосходством, наблюдая, как его мачеха лишается воли.

Его губы растягиваются в самодовольной улыбке, словно это не кольцо превратило королеву в покорную марионетку, а он сам сумел её сломить.

И тут все разрозненные кусочки пазла, наконец, складываются воедино.

— Так это ты заставил мою мать отдать приказ избавиться от меня?

Недопринц медленно поворачивается в мою сторону. Красный камень на его пальце продолжает пульсировать, отбрасывая кровавые отсветы на довольное лицо.

— Надо же, догадалась… — почти ласково произносит он. — Признаться, я никогда не верил в твои умственные способности. Даже после нашей первой «брачной» ночи думал, что ты побежишь жаловаться своей драгоценной мамочке. Но нет… ты стиснула зубы и молчала. Не рассказала ни ей, ни моему отцу. Даже помощи ни разу не попросила.

Его улыбка становится шире, а в глазах разгорается настоящее безумие.

— Сначала я решил, что ты безнадёжно глупа. А потом понял: тебе нравилось быть жертвой. Нравилось, когда тебя унижали и ломали. Нравилось ползать у моих ног и лизать мои сапоги. Нравилось быть использованной мной и моими друзьями. А после ты могла ходить по замку с видом несчастной мученицы и ждать, когда кто-нибудь догадается тебя пожалеть. Иначе ты бы хоть раз кому-нибудь всё рассказала и попросила помощи.

Его алчные глаза блуждают по моему телу, и мне хочется тотчас же соскрести его омерзительный взгляд со своей кожи.

— Но ты молчала. Значит, тебя всё устраивало. Только вот раз за разом осмеливалась отвергать моё предложение стать моей законной женой. За что, собственно, и была наказана при нашей последней встрече.

Я смотрю на него, и всё во мне закипает. Холодная, мстительная ярость поднимается из самых глубин, заполняет грудную клетку и сжимает горло. Но я заставляю себя дышать. Заставляю не броситься на него с кулаками и не вырвать его поганый язык.

— Тебе оказалось мало издеваться надо мной, поэтому ты решил отыграться ещё и на моей матери? — мой голос звучит удивительно ровно, несмотря на ярость, что душит меня изнутри.

— О, это совсем не входило в мои планы, — его лицо озаряет такой азарт, словно он долго ждал этого вопроса, чтобы, наконец, поведать нам обо всём в мельчайших подробностях. — Но тогда ты не выдержала нашей маленькой игры и перестала дышать. И я задумался: что же мне делать, если однажды моя любимая игрушка возьмёт да и…— он с мерзким удовольствием проводит большим пальцем поперёк горла. — Окончательно помрёт? Пришлось подыскать ей достойную замену. — Аксель опускает взгляд на стоящую перед ним на коленях королеву. — И однажды мне удалось раздобыть этот славный артефакт, — он поворачивает кисть, демонстрируя кольцо.

В это время за спинами его стражников мелькает знакомый силуэт.

Я едва успеваю заметить движение, как один из цепных псов бесшумно исчезает за углом. Спустя несколько мгновений следом за ним отправляется второй и третий.

Аксель ничего не замечает.

Слишком увлечён собственным самолюбованием.

— И приручить нашу драгоценную королеву, — заканчивает он и со всей силы пинает Аэлин в голову.

Голова королевы резко дёргается в сторону, её тело обмякает, и она кулём валится на каменные плиты.

Перед глазами расстилается багровая пелена.

Я слышу, как где-то вдалеке от бешенства ревёт Скайлор.

Секунда — и я уже оказываюсь возле Акселя.

Тело действует машинально: я накрываю лицо этой мрази ладонью, точно саваном, и со всей дури впечатываю его затылком в каменную колонну.

Во мне всё кипит от гнева, от злобы. Но сильнее всего пульсирует одно-единственное желание: заставить его ответить за всё.

За ту девочку, которая всю жизнь страдала от рук старшего брата, хотя он должен был защищать её.

За всех, кого этот подонок когда-либо покалечил или убил.

За королеву, безвольно лежащую сейчас в грязи.

И, в конце концов, за каждую ночь, когда я раз за разом переживала в кошмарах последние ужасающие мгновения жизни прежней Лиады.

— Если ты меня убьёшь, — глухо хрипит он, — твоей мамашке тоже придёт конец.

Моя ладонь замирает на его лице.

Аксель чувствует это и криво усмехается разбитыми губами.

— Думаешь, я не предусмотрел подобного? — красный камень на его пальце вспыхивает, и лежащее в грязи тело Аэлин пронзает новой судорогой. — Пока артефакт связан со мной, связана и она. Оборвёшь мою жизнь — оборвётся и её. А следом на воздух взлетит весь Архернхорн.

Он замечает, как ослабевает нажим моей ладони, и издаёт торжественный смешок.

— Вот так, сестрёнка, — довольно хрипит эта мразь. — Наконец-то ты вспомнила своё место.

Глава 99 ЛИАДА

Мне приходится убрать ладонь с его лица.

Аксель медленно, пошатываясь, отлипает от колонны. Одна его рука поднимается, и я замахиваюсь, готовая отразить любую атаку и ударить его ещё раз. Но вместо этого он ощупывает затылок и морщится от боли. Затем отводит ладонь и несколько мгновений смотрит на кровь, размазанную по пальцам.

— Гадина, — шипит он. — Ты за это ответишь. — Недопринц вскидывает окровавленную руку и щёлкает пальцами. — Псы! Выпотрошите их всех! А сестрёнку оставьте мне.

Он проводит языком по верхней губе и скользит по мне маслянистым взглядом. Таким, что во мне возникает нестерпимое желание выдрать ему глаза и растоптать их.

Аксель уверен, что победа уже на его стороне, и открыто упивается своим мнимым превосходством. Тем, что одним признанием сумел остановить нас всех. Тем, что щит, которым стали жизнь королевы и судьба целого города, сделал его неуязвимым.

Но как бы не так.

Лишь спустя несколько мгновений этот ублюдок замечает, что двор погрузился в подозрительную тишину. За его спиной не слышно ни топота цепных псов, ни выкриков, ни лязга доспехов и оружия.

Только вьюжный ветер гоняет по площадке пепел и редкие хлопья снега.

Самодовольная ухмылка на его вытянутом лице медленно сползает.

Аксель резко оборачивается.

— Г-где они?.. — из его голоса мгновенно исчезает вся бравада. Он мечется взглядом по опустевшему двору, а затем с яростью поворачивается ко мне. — Что ты сделала⁈

— Как что? — отвечаю спокойно, не отказывая себе в удовольствии растянуть губы в злорадной ухмылке. — Отправила их туда, где им самое место. К Жнецам Правосудия.

В глазах недопринца мелькает неверие. Конечно, как он может поверить в то, что слабая, безвольная кукла, на которой он отыгрывался столько лет, вдруг обрела власть призывать самих Судей Многоликой? Такими полномочиями наделены только Гончие.

Ох! Какая незадача! Я ведь как раз таки одна из них!

— Лгунья! — цедит этот душегуб и резко вскидывает руку, намереваясь схватить меня за волосы.

Только вот его трепыхания тщетны: я молниеносно перехватываю его за предплечье и одним движением заламываю руку, выворачивая локтевой сустав до противного хруста.

Аксель взвывает и сгибается от боли.

— Ты недостоин смерти, Аксель, — выплёвываю с ненавистью. — Такая лёгкая участь не для тебя.

Я отшвыриваю его руку, причиняя новую вспышку боли, и с мрачным удовлетворением слушаю его истошный крик.

— Ты будешь вечно скитаться между жизнью и смертью, не принадлежа ни одной из них.

Я призываю силу, которой со мной поделился Моркарис. Она клубится на кончиках моих пальцев, стекает вниз и расстилается у ног. А затем, точно коварная змея, скользит к Акселю.

— Ты познаешь столько боли и страданий, сколько причинил всем своим жертвам.

Тьма касается носков его сапог и начинает медленно обвивать его лодыжки, просачиваться под одежду и впиваться в его тело.

— Что ты себе позволяешь⁈ — срывается он на визг, напрасно пытаясь стряхнуть с себя ядовитую скверну. — Тебе это с рук не сойдёт, шлюха!

— Ты будешь служить тем, кого раньше презирал всей своей душой, — произношу, игнорируя все его пустые выкрики и попытки дотянуться до меня своими гнусными руками. — И ползать у их ног, прося о толике снисхождения.

Тьма пробирается всё дальше, всё глубже, оскверняя собой всё живое.

Его кожа сереет прямо у меня на глазах, истончается и иссыхает, плотно обтягивая кости. Под ней проступают чёрные разводы, похожие на разветвлённые корни гнили.

— Это я должен править этим королевством! Я! — не унимается Аксель, с ужасом глядя на то, как его тело медленно превращается в живую мумию. — Не мой папаша! Не королева! И не ты, потаскуха!

Он надсадно закашливается, когда угольные нити проклятия достигают его шеи. Хватается за горло, хрипит, судорожно пытаясь вдохнуть. Его щёки западают, губы трескаются, а глаза всё глубже проваливаются в потемневшие глазницы.

— Это я должен был заполучить корону, — сдавленно произносит недопринц. — После того… как… избавился бы от вас.

Он беспомощно скребёт пальцами по горлу, пытаясь освободиться от невидимых пут.

— А потом обставил бы всё так… будто королева действительно решила убить собственную дочь. А та обо всём узнала и… вместе со своими дружками бросилась мстить матери.

Недопринц делает шаг вперёд.

Затем ещё один, вынуждая меня отступить на негнущихся ногах.

Но его колени резко подгибаются, и он сам падает на них, как ещё недавно заставлял падать перед собой других.

— А затем… взорвал бы столицу, — сипит он, глядя на меня мутными глазами. — И… свалил бы всё на дикарей. После чего… заманил бы их в ловушку и перебил, как… как крыс. А потом… потом бы… прослыл великим спасителем королевства и непременно… непременно сел на трон.

— Ты будешь молить о смерти, — намеренно оставляю его откровения без ответа, не позволяя ему даже на миг поверить, будто он сумел бы воплотить свой замысел в жизнь, — но никогда не удостоишься её.

Тьма взмывает к его лицу.

Аксель распахивает рот для очередного крика, и она тут же врывается внутрь густым чёрным потоком. Заполняет горло, растекается под кожей и отравляет каждую частицу его плоти.

Она не отнимает сознание.

Не позволяет сердцу остановиться, а душе покинуть тело.

Наоборот, намертво запирает их внутри, обрекая его видеть, чувствовать и помнить каждое мгновение своего жалкого и ничтожного существования.

И именно это станет его главным наказанием.

— Лиада… — доносится взволнованный голос откуда-то сбоку, но я уже не могу понять, кому именно он принадлежит. Потому что проклятие иссушает не только тело Акселя, но и моё.

Оно отнимает мою молодость и красоту. Рассекает мою кожу глубокими морщинами, покрывая её пигментными пятнами. Сводит мышцы болезненной судорогой. Выкручивает суставы.

— Лиада! Остановись!

Голос становится громче, но доносится будто сквозь толщу воды.

Я пытаюсь разорвать связь с проклятием. Однако сила Моркариса больше мне не подчиняется.

Она продолжает вытягивать из меня годы, пока Аксель на моих глазах окончательно не превращается в живую иссохшую мумию. Пока на его лице в полной мере не проступает осознание того, что смерть отныне будет доступна ему лишь в грёзах.

Я потеряла много сил. Поплатилась своей молодостью. Но нисколько об этом не жалею.

Даже если бы мне пришлось отдать жизнь за то, чтобы этот подонок познал все круги ада, я бы сделала это не задумываясь. Потому что он всецело заслуживает своей участи.

За все те невинные души, что по несчастью стали жертвами его тирании и звериной жестокости.

За Лиаду, которую он годами унижал и ломал, пока не лишил рассудка, доброго имени и самой жизни.

За королеву, которую он превратил в послушную марионетку.

И за каждого, кого он ещё успел бы погубить, продолжая купаться в собственной безнаказанности.

«Спасибо», — вдруг раздаётся в голове многоголосое женское эхо.

На миг белая пелена перед моими глазами рассеивается, и среди кружащегося снега проступает бесплотный силуэт девушки.

Сначала я различаю лишь очертания длинного белого платья, колеблющегося от порывов ветра. Затем серебристые волосы. Тонкие черты лица. И глаза.

Мои глаза.

— Ли… ада… — её имя срывается с губ едва слышным шёпотом.

Я настолько ошеломлена увиденным, что уже не понимаю, происходит ли всё это наяву или я всё же успела потерять сознание.

Девушка улыбается мне: открыто, беззаботно, по-детски наивно.

В ней нет ни страха, ни отчаяния, ни следа пережитых истязаний. Только бесконечное безмятежное спокойствие и тихая благодарность.

«Теперь я свободна», — шелестит её голос у меня в голове, точно лёгкие крылья бабочек.

Она улыбается ещё шире, словно я только что исполнила её давнюю мечту. А затем начинает растворяться в снежной круговерти.

«Живи, Лида. Живи за нас двоих. И пусть твоя жизнь будет полна любви и самых удивительных чудес».

Последней исчезает её светлая улыбка.

А вскоре темнота принимает меня в свои объятия.

Глава 100 АРКАДИЙ

Я успеваю подхватить Лиаду, прежде чем она падает на землю.

Её тело такое лёгкое, почти невесомое, отчего моё сердце невольно пропускает удар.

«Неужели она обменяла на проклятие не только свою магию, но и жизнь?» — закрадывается в голову нежелательная мысль, которую я тут же раздавливаю, как таракана, глупо попавшего мне под сапог.

Я перехватываю её под спиной и коленями. Прижимаю к себе осторожно, но крепко. Так, чтобы не причинить лишнего дискомфорта. И, затаив дыхание, проверяю пульс.

— Как она? — обеспокоенно спрашивает Скайлор, пытаясь перехватить принцессу из моих рук. Но я отступаю на шаг, не позволяя и пальцем её коснуться.

— Не сейчас, — говорю я негромко. — Ей нужен покой, — ложь получается безупречной.

Впрочем, не совсем ложь. Лиаде действительно нужен покой. А мне — ещё несколько мгновений, в которых её не касается никто, кроме меня. В которых я могу прижимать её к себе, при этом не задумываться, имею ли я на это право.

Имею ли я право ставить свою потребность в ней выше собственных стремлений, осторожности и того непревзойдённого контроля над собой, которым всегда так гордился.

Я смотрю на её лицо — старое, измождённое, с глубокими морщинами. На её спутанные седые волосы. На закрытые глаза, под которыми залегли глубокие тени. На её тонкие, почти прозрачные пятнистые руки.

И ответ находится сам собой.

В моей картине мира всегда всё должно быть идеальным. У каждого слова — смысл, у каждой эмоции — цель, у каждого чувства — рациональное объяснение. В этой безупречно выстроенной системе нет места тому, из чего невозможно извлечь выгоду. Тому, что сбивает с намеченного пути. Тому, что поселяет в сердце беспорядок. Тому, что идёт вразрез с моими ценностями. Тому, что забирает все мои мысли. Тому, что выглядит несовершенным, шероховатым, бессмысленным и не на своём месте.

Но принцесса именно такая. Всегда была такой со дня нашей первой встречи. Она не вписывалась ни в мои правила, ни в мои ожидания, ни в мои идеалы. Она ломала их с такой лёгкостью, которая приводила меня в бешенство. Топталась по ним и мастерски делала вид, что не замечает, когда я начинал раздражаться и злиться.

Лиада никогда не пыталась намеренно заинтересовать меня, как это делали многие драконицы до неё, в надежде заполучить меня в качестве мужа. Не пыталась подстраиваться под меня. Не старалась выглядеть красивой, сильной или той, кем она на самом деле не является.

Она всегда была собой. Настоящей. Неидеальной. С тёмными пятнами в душе. И, клятые Ткачихи, что переплели нити наших судеб, красивой вопреки всему.

Это я из шкуры вон лез, чтобы заинтересовать её. Заполучить её. Сделать так, чтобы она хоть раз посмотрела на меня, как смотрит на Скайлора или Кассия. Подстраивался под каждый её шаг, лишь бы она не вычеркнула меня из своей жизни.

Со стороны, наверное, я выгляжу жалким неудачником.

Я, Аркадий из богатейшего и влиятельного клана Сверкающих Весов, привыкший выбирать первым и уходить, прежде чем этим правом воспользуются раньше меня. Вдруг оказался тем, кого выбирают. Тем, кто ради одного взгляда, улыбки, слова, крошечного жеста готов поступиться ещё одним своим правилом.

Ничего из того, что я делал для принцессы, не было разумным. Не было выгодным. Не было обоснованным. Не было просчитанным.

И даже тогда, когда я упорно убеждал себя, что она не более чем трофей, который я хотел заполучить любым способом, а после поставить на «полку достижений» к остальным забытым «трофеям»; что она всего лишь выгодное вложение, та, с чьим содействием я получу желаемое, — я лгал.

Лгал так рьяно, убедительно, что сам почти поверил в это.

Поверил в то, что Лиада — не женщина, которую я желаю, а всего лишь инструмент.

Удобная партия.

Редкая возможность.

Красивый ключ к тем дверям, которые раньше для меня были закрыты.

И сейчас, когда я держу её в руках, почти мёртвую и состаренную проклятием, я понимаю: к тем, кем хотят всего лишь воспользоваться, так не относятся.

Их не прижимают так бережно, словно одно неосторожное движение может оставить в ней трещину.

Не считают удары пульса, как драгоценности, опасаясь, что в следующий миг они могут прекратиться.

Не смотрят на морщины, седину и тонкие руки так, будто в них нет ничего отталкивающего. Ведь ещё недавно она была молодой девой.

Я смотрю на неё — на её изъяны, несовершенства, — и всё равно не могу заставить себя считать её менее прекрасной.

Потому что красота Лиады никогда не была только во внешности. Не только в ледяных глазах, гордом подбородке и этом почти оскорбительном умении держаться так, что всякий в её присутствии чувствовал себя на ступень ниже.

Её красота всегда была в ней самой.

В том, как она смотрит на мир.

В том, как она сражается, не отступая ни на шаг, даже под страхом смерти.

В том, как она злится, как ревнует, как переживает, как ошибается.

В том, как она падает и встаёт.

В том, как она жертвует собой, ничего не требуя взамен.

А должна.

Мне её самопожертвование категорически не нравится.

Как и не нравится то, что принцесса держит меня на расстоянии, при этом не скрывает, что опасается меня.

Впрочем, не беспричинно. Если не сказать, что я ещё легко отделался.

Я действительно был тем, кого стоило опасаться. Тем, кого не следовало подпускать близко с самого начала. Потому что, скорее всего, я поступил бы с Лиадой так же, как поступал с женщинами до неё.

Очаровал бы её.

Заставил бы поверить, что она особенная.

А потом, получив желаемое, аккуратно бы убрал на ту самую полку «достижений». И оставил бы её с разбитым сердцем и чувством, что она недостаточно хороша для меня.

Я был ещё тем негодяем, признаюсь.

Но вовсе не из жестокости. Не из желания намеренно причинить боль. А потому, что никогда не хотел позволять чувствам поглотить меня.

Не хотел закончить так же, как моя мать, которая сделала смыслом своей жизни не себя, не свои мечты и даже не меня. А моего отца, который в упор не замечал её.

Я видел, что любовь делает с другими.

Она забирает власть над разумом. Обдирает до костей. Лишает гордости. Заставляет сильных становиться беспомощными, умных — слепыми, чутких — глухими.

Она превращает ревность в яд, а нежность — в слабое место, куда рано или поздно обязательно ударят.

А я слишком хорошо усвоил: если не хочешь оказаться на коленях, не позволяй никому стать твоим алтарём.

Поэтому я всегда уходил первым.

До того, как начинали требовать большего.

До того, как чужая улыбка успевала приесться.

До того, как желание превращалось в зависимость, а зависимость — в унизительную потребность быть выбранным.

Я выбирал сам. Брал, кого хотел. И называл это «невосприимчивостью к любви».

Какое изящное название для трусости. Почти достойное восхищения.

Я годами носил её с такой гордостью, будто избегание привязанностей делало меня сильнее. Тем, кто в совершенстве владеет собой и собственными чувствами.

Но сейчас, держа Лиаду на своих руках, я понимаю: я не был сильным.

Я был просто напуганным мальчишкой, который боялся повторить судьбу своей матери.

Малодушным глупцом, который опасался, что если сильно полюбит, то это обязательно уничтожит его.

И, что особенно раздражает, я был прав.

Любовь действительно уничтожает: неспешно, точно медленнодействующий токсин.

Особенно когда смотрю на принцессу и понимаю, что не могу так же, как Скайлор, просто стиснуть её в объятиях. Впиться в её губы. Захотеть её открыто, нагло, без сотни отговорок и красиво выстроенных оправданий. Без необходимости оправдывать каждое своё прикосновение вынужденной мерой.

Хотя бы раз.

Просто взять её. Прижать к себе. И не думать о том, что будет завтра. Не думать о том, как это повлияет на мои планы, на мою жизнь.

Просто позволить себе чувствовать.

По-настоящему.

Без оглядки на страх.

— Я отнесу её в безопасное место, — стоит мне только это произнести, как во внутреннем дворе становится ещё теснее на трёх драконов.

Высоких. Мощных. С капюшонами, скрывающими лица.

Сила, исходящая от них, давит на плечи, затылок и заставляет инстинкты требовать одного — склонить голову.

Но я выдерживаю этот ментальный натиск. И крепче прижимаю Лиаду к себе.

Глава 101 ЛИАДА

Мне снятся цветы.

Море белых цветов, ковром расстелившееся под ногами.

Они упрямо прорастают из-под снега, тянутся вверх, к светилу, подставляя ему тонкие, нежные лепестки, и уходят вдаль, к подножию исполинских гор.

Я стою босиком на этой мягкой белой земле и не чувствую холода. Лишь лёгкий игривый ветер приятно холодит кожу.

В воздухе витает запах мёда и свежести, наполняя лёгкие чем-то светлым, почти забытым.

И где-то на границе сознания я понимаю: это сон. Но мне не хочется просыпаться. Здесь так тепло и хорошо. Совсем не так, как в мрачной, промозглой реальности. Только не хватает кое-кого.

Но эта мысль быстро улетучивается, тает, как лениво падающий снег на моих раскрытых ладонях.

Я медленно опускаюсь на колени. Трава, скрытая под снежным покровом, живая, пушистая. Пальцы сами тянутся к тонким стебелькам цветов и переплетают их в венок. Движения лёгкие, почти невесомые, словно я делала это тысячу раз.

И где-то в глубине души я чувствую, что действительно делала.

Здесь.

И, кажется, не одна.

Потому что, стоит мне потянуться за очередным цветком, как кто-то вкладывает его в мою ладонь раньше, чем я успеваю коснуться стебля.

— Ты снова плетёшь слишком туго, — раздаётся рядом низкий, до странного знакомый голос.

Я поднимаю голову и только сейчас замечаю сидящего рядом мужчину.

Кажется, я уже где-то видела его лицо. Только совсем не помню, где именно.

Он смотрит на меня с лёгкой печальной улыбкой. Его глаза сияют мягким серебристым светом, таким же, как и цветы вокруг. И в этом свете — узнавание. Такое, словно мы знакомы сотни лет. Если не больше.

— Ты… — я пытаюсь вспомнить, но образ ускользает, как вода сквозь пальцы. И я легко бросаю эту затею.

Главное, что я не чувствую от этого дракона опасности.

Дракона?

Наоборот, мне с ним… удивительно спокойно. Так, будто он вовсе не какой-то незнакомый мужчина, который случайно забрёл в мой сон, а часть этого места. Такая же естественная, как белые цветы, снег и далёкие таинственные горы.

И чем дольше я смотрю на него, тем яснее понимаю: не он пришёл ко мне.

Это я вернулась к нему.

Вернулась?

— В этот раз вспомнишь? — тихо спрашивает он, вплетая мне в волосы цветы.

— Что именно? — с беззаботной улыбкой спрашиваю я и смеюсь, когда он, убирая прядь за моё ухо, случайно касается стеблем чувствительной кожи.

— Свою истинную природу? — с меланхоличной улыбкой спрашивает он.

И в следующий миг пространство вокруг искажается, являя передо мной уже не мужчину с ангельскими чертами лица — того самого, что исцелил меня в Лунной Обители, когда я истекала кровью, танцуя в проклятых башмаках, — а дракона.

Самого настоящего.

С серебристой чешуёй, похожей на острые металлические пластины, вытянутой мордой с костяными шипами и рогами-полумесяцами, умными светло-серыми глазами с круглым зрачком и огромными кожистыми крыльями.

Однако я быстро смаргиваю видение, словно отказываясь верить в то, что оно успело показать.

Отчего-то мне становится не по себе. И зябко: впервые с тех пор, как я оказалась среди этих цветов.

— Не стоит бояться, — почти ласково произносит он.

— Но мне… — я обнимаю себя за плечи в попытке согреться, — страшно.

— Ты можешь бояться, — он кладёт свою ладонь на мою, и меня тут же прошивает арктическим холодом. — Но страх не способен долго удерживать правду. Рано или поздно тебе всё равно придётся столкнуться со своим истинным ликом.

— Не хочу, — упрямо мотаю головой, словно это поможет развеять его слова по ветру. — Отстань.

Я пытаюсь встать, но слишком поздно замечаю, что мои ноги уже плотно оплели цветочные стебли. С виду они такие хрупкие, тонкие, нежные. Но стоит мне дёрнуться, и их хватка на моих щиколотках и бёдрах становится ещё крепче.

— Отпусти, — прошу я, сама не понимая, к кому конкретно обращаюсь: к нему или к самому сну.

Мне хочется расплакаться от бессилия и одновременно от приближения неизбежного, которого я в глубине души очень долго ждала.

Равно как и он.

— Прими, — не отступает он.

И в этот миг его голос перестаёт звучать рядом. Он больше не принадлежит ни этому снежному полю, ни цветочным путам, что оплели мои ноги. Он раздаётся прямо изнутри — из моей груди, оттуда, где громко стучит моё сердце.

В голове вдруг всплывают слова королевы: «Ты должна была покинуть меня ещё в детстве, когда жрецы запечатали твою истинную сущность».

А следом — пояснение Моркариса, которому я тогда не придала значения: «Смески — истинные драконы этого мира. Они рождены из магических плетений Источника. А „чистокровные“ — те, кто отвергли естественный порядок вселенной и из страха перед собственным исчезновением запечатали их суть „принесённой“ магией».

Запечатал.

Их суть.

Мою суть.

Я невольно дотрагиваюсь до затылка, вспоминая, как Аэлин ещё тогда, при нашей первой встречи подала мне знак.

Перед глазами вспыхивает жуткий образ: жрицы, склонившиеся над надрывно плачущим младенцем; мать, с криками пытающаяся вырваться из стального хвата стражей; чужие руки, удерживающие крошечное тело; кроваво-серебристый символ, медленно проступающий ожогом на нежной коже… затылка.

Именно там, где сейчас застыли мои пальцы.

А в следующую секунду меня пронзает такая острая, выворачивающая боль, будто этот символ выжигают на мне заново.

Будто сама печать наказывает меня за то, что я вспомнила о её существовании.

Я выгибаюсь и валюсь на спину.

Воплю, не в силах стерпеть эту невыносимую агонию.

Я чувствую, как магическое плетение печати вгрызается в кости, пытаясь удержать во мне то, что проснулось.

«Вот так, — слышу голос внутри себя, — позволь истинной силе наполнить тебя».

И я, наконец, позволяю.

Сквозь боль.

Сквозь страх.

Сквозь сопротивление.

Позволяю этому ледяному потоку разлиться по венам, заполнить каждую клеточку моего тела, пробраться под рёбра — туда, где всё это время висел огромный замок с тяжёлыми цепями. Замок, за которым, как я всегда думала, прячется нечто страшное, непонятное, неправильное. Хотя на самом деле там всегда находилась я. Настоящая. Крылатая. Запертая.

Всегда я.

И в той пещере, когда я едва не сорвалась с ледяного склона и не напоролась на древние драконьи кости, — это у меня тогда распахнулись крылья. Это я опустилась на землю, а не была спасена кем-то извне.

Но потрясение оказалось настолько сильным, что сознание тут же спрятало правду за образом чужого пугающего дракона.

И в той Обители, когда кружилась в своём смертельном танце, истекая кровью, — это я сама себя исцелила. Не было никакого ангела-хранителя.

Была я.

Почему-то моему сознанию оказалось проще придать собственной силе чужой, мужской облик, чем поверить в то, что всё это время я сама спасала себя, исцеляла и сражалась за свою жизнь.

Я чувствую, как печать плавится, заставляя меня ещё сильнее корчиться в муках. Как моё тело наполняется чем-то древним, могущественным, неудержимым. Как моя кожа покрывается острой чешуёй. Как за спиной расправляются крылья, которых у меня никогда не было. И как глаза заливает яркий серебристый свет.

Я раскрываю рот для крика, но вместо моего привычного голоса из самой глубины вырывается пронзительный рёв: драконий, громогласный, такой мощный, что от него содрогается пространство.

Земля подо мной идёт трещинами и начинает расползаться, словно сам сон больше не способен выдержать того, что просыпается во мне.

А в следующее мгновение я открываю глаза.

Глава 102 ЛИАДА

Войны не случилось.

Именно так напишут историки в своих хрониках.

Королева заключила перемирие с дикарями.

Именно так произнесут советники.

Матерь Карающая смилостивилась над своими детьми, остановила напрасное кровопролитие и заставила Зиму пересмотреть тысячелетнюю вражду.

Именно так будут перешёптываться жрицы.

А вскоре эти слова дойдут и до простого народа.

И каждый поверит в ту правду, которая покажется ему удобнее всего: кто-то — в величайшую мудрость королевы, другие — в «помилование» богов, третьи — в то, что даже дикари способны преклонить головы перед древними законами, четвёртые — в то, что королева и её свита продались врагам.

И никто из них не захочет узнать, как всё обстояло на самом деле.

Потому что правда редко бывает нужна тем, кто уже выбрал, кого возносить, кого ненавидеть, кому молиться и кого благодарить за собственное спасение.

А ещё она не ложится красивой строкой в хроники. Не звучит торжественно в устах советников. Не становится надеждой завтрашнего дня.

Настоящая правда пахнет страхом и непролитой кровью. Гарью и унижением. Бессилием и бесконечной усталостью. Вывернутыми наружу секретами, как внутренности вспоротого зверя. И — неожиданно и почти неуместно — свободой.

В тот вечер, когда я, наконец, по-настоящему пробудилась, я обнаружила себя в чужой палатке, пропахшей дымом, кожей, морозом и травами с таким горьким запахом, что от одного вдоха першило в горле.

Я думала, что за день пережила и так достаточно потрясений. Но жизнь, как оказалось, ещё не закончила играть со мной в свою беспощадную игру.

Она, в отличие от меня, хотела расставить всё по своим местам. И нисколько не сжалилась над моими и так растерзанными чувствами.

В тот вечер в истину были посвящены только я, Скайлор, Аркадий и Кассий.

И до того, как её исказят, правда была именно такой.

Откровенной.

Ошеломляющей.

И более глубокой, чем я могла себе представить.

«Я очутилась в этом теле, когда прежнюю королеву похитили дикари», — произнесла тогда Аэлин, бережно держа мои ладони в своих.

Я долго не хотела пропускать её откровение через себя.

Держала оборону против него.

Но королева продолжала говорить. И каждое новое слово, слетавшее с её уст, складывалось сначала в невозможные фразы, затем — в пугающие предложения, а после — в историю, слишком убедительную, чтобы отмахнуться от неё как от несусветного бреда.

И моя оборона рушилась.

Так я узнала, что моё пребывание в этом мире — не редкое исключение. Что боги тысячелетиями призывали души из разных уголков Вселенной. И всё для одной цели — вдохнуть в Зиму жизнь. Не дать ей погибнуть вместе с её обитателями.

Аэлин оказалась в числе таких душ. Впрочем, как и я.

«Прошлую жизнь я посвятила карьере, — сказала она тихо, и в её голосе проступила такая усталость, что королевское величие осыпалось с неё, как снег с омертвевшей ветки. — У меня не было ни мужа, ни детей. Мне всегда казалось, что ещё не время. Ещё успеется. Ещё немного — и я обязательно с кем-нибудь познакомлюсь. Схожу на свидание. Обрету семью… А потом я умерла».

Я слушала её молча, лишь изредка переглядываясь с напряжённым Скайлором, невозмутимым Аркадием и, кажется, вконец окаменевшим Кассием.

«И очнулась здесь, — продолжила Аэлин. — В теле похищенной королевы. Среди тех, кого она должна заранее ненавидеть».

Она на некоторое время замолчала.

Я тоже.

Мы обе прислушивались к звукам, доносившимся из-за пределов палатки. Судя по отборной брани, сдавленному рычанию и глухим ударам, там кто-то очень настойчиво пытался прорваться внутрь.

Позже я узнаю, кто именно.

И пойму, почему его так отчаянно не хотели ко мне подпускать.

«Но я влюбилась в них, — грустно улыбнулась королева. — В моего невозможного Аудуна, в принципиального Хиллиоса и в добродушного Трюгве».

Она с теплотой во взгляде погладила меня по щеке.

«А потом я узнала, что беременна, — Аэлин легонько ущипнула меня за щёку, вызвав у меня искренний смешок. — Тобой. — Она едва заметно улыбнулась, будто это воспоминание до сих пор причиняло ей боль и счастье одновременно. — Но… беззаботная сказка быстро закончилась. За мной пришёл Тиндросс и забрал меня».

«И тогда всё началось?» — тихо спросила я.

«Да, — кивнула королева. — Тиндросс стал мне мстить, думая, что это именно я дала ему клятву верности на алтаре. Не открыто. За спиной. Сначала он переманил на свою сторону большинство моих советников. Затем привёл этого…»

По её лицу было видно, что она хотела крепко выругаться, но воспитание не позволило.

«Мальчишку, — с отвращением закончила она. — А после стал тащить в свою постель всех, чьё присутствие, как ему казалось, могло меня унизить. Он думал, что делает мне больно. — Аэлин горько усмехнулась. — Но мне было всё равно. Моё сердце тосковало лишь по ним».

Она произнесла это с такой интонацией, что в тот миг я будто соприкоснулась с её болью. От разлуки. От любви к тем, кого она должна была ненавидеть. От одиночества в замке, переполненном драконами.

Если бы меня насильно разлучили с моими мужчинами, я бы, наверное, сгорела от тоски. Потому что уже не могла — и не могу — представить жизни без них, как бы мне ни хотелось храбриться и уверять себя, что я цельная сама по себе.

Что я не завишу ни от взбалмошного Скайлора с его невыносимой способностью заставлять меня улыбаться даже тогда, когда весь мир летит в пропасть.

Ни от безупречного Аркадия, рядом с которым мне всегда хочется выпрямить спину, поднять подбородок и взирать на всех вокруг с некоторым снобизмом.

Ни от молчаливого Кассия, чьё присутствие за спиной дарит мне не только спокойствие и защищённость, но и ощущение уюта и тепла.

Ни от таинственного Моркариса, рядом с которым мне не страшна собственная тьма. Не страшны собственные кошмары. Не страшны потаённые, порой дикие желания, о которых я предпочитаю даже не думать.

Однако это окажется ложью.

Потому что я завишу от каждого из них. Не как пленница. А как сердце зависит от крови, лёгкие — от воздуха, а душа, слишком долго скитавшаяся во тьме, — от тех, кто однажды стал для неё домом.

«А потом он решил разлучить нас, — продолжала королева, глядя на меня сквозь тонкую пелену слёз. — Он запрещал мне с тобой видеться. Внушал придворным, что моё воспитание плохо влияет на тебя. Что я делаю тебя слабой. Слишком мягкой. Слишком непохожей на будущую правительницу Эммариона».

Я слушала её и чувствовала, как внутри поднимается холод.

Не только из-за её горькой «исповеди». Но и из-за того, что прежняя Лиада так и не услышала важных для неё слов.

Что её на самом деле не бросали.

От неё не отворачивались.

Её просто отняли у матери.

И, кажется, Аэлин чувствовала, что душа её дочери покинула это тело. Поэтому и не разделяла нас до конца.

Для неё я стала не просто чужачкой, пришедшей из другого мира, но и последней возможностью сказать дочери всё, чего она не успела произнести раньше.

Правду.

Нужную не только ей. Но и мне.

Нам всем.

«Я не сдавалась и всё равно выкраивала время для встреч. Но Тиндросс и его прихвостни становились всё нетерпеливее и бескомпромисснее. Они заваливали меня неотложными делами, срочными донесениями, приёмами, жалобами, вопросами казны… Делали всё, чтобы отдалить нас друг от друга. А когда я отказалась играть по их правилам — мне начали подсыпать в еду яд».

Я стиснула зубы, чувствуя, как во мне поднимается тихая ненависть.

Не только к Тиндроссу и его прихвостням. Но и к самому укладу этого мира, в котором катастрофически не хватает дракониц.

По всем законам здравого смысла их должны уважать, оберегать, холить и лелеять. Носить на руках. Беречь, как величайшую ценность.

Но на деле оказывается, что даже воля королевы здесь не более чем пустой звук.

«К сожалению, я поняла, что меня травят только тогда, когда уже сутками не могла встать с постели, — Аэлин сжала мои пальцы сильнее обычного. — Сначала я списывала всё на слабость, усталость, недосып… А потом стало поздно. Слишком. Аксель где-то раздобыл артефакт подчинения и… надел на меня поводок».

Некоторое время мы все молчали, каждый погружённый в свои мысли.

Наверное, любой другой на моём месте осудил бы королеву. Сказал бы, что если боги призвали её в этот мир, значит, она должна была обязательно со всем справиться. Выстоять. Отстоять своё.

Не позволить Тиндроссу отнять власть и отвернуть целый народ от неё.

Не позволить Акселю накинуть на себя невидимые оковы.

Не позволить советникам строить козни за её спиной.

Не позволить никому издеваться над своей дочерью.

Наверное, так было бы проще.

Осудить всегда проще, чем признать: ни одна одинокая душа, случайно заброшенная сюда из совершенно другого измерения, не может противостоять целому миру. Особенно, если этот мир чертовски слаженно работает против неё.

Но я слишком хорошо понимала Аэлин.

Я сама оказалась в ситуации, слишком похожей на её.

Только мне повезло куда больше.

Со мной Скай, Аркадий, Касс и Моркарис.

А у неё не было никого.

Ни любимых королей.

Ни верных союзников.

Ни тех, кто бы смог её защитить.

А затем у неё отняли и королевство.

И дочь.

У неё отняли всё.

«Пора тебе познакомиться с собственным отцом, — вдруг произнесла тогда королева, и я почувствовала, как у меня резко вспотели ладони».

Вот и всё…

Последняя тайна была вынесена на свет.

Глава 103 ЛИАДА

— В этот раз ты не повалила ни одного дерева, — смеясь, произносит Скайлор. — Я горжусь тобой, моё прелестное крылатое создание.

Я поворачиваю голову и нахожу его у самой кромки леса.

Он стоит, прислонившись плечом к стволу высокого дерева. В тёмном дорожном плаще, с растрёпанными рыжими волосами, на которые лениво оседает снег, и с нахальным выражением лица.

Я смотрю на него с высоты своего огромного роста.

Скай выглядит таким маленьким и хрупким.

Впрочем, как и всё вокруг.

Деревья, сугробы, валуны у подножья холма, узкая полоска тропы — всё это кажется таким игрушечным. Будто стоит мне неосторожно наступить на землю или взмахнуть хвостом, и всё это рухнет, как хлипкие театральные декорации.

И это до сих пор пугает.

Прошло уже два месяца с тех пор, как я впервые обратилась в свою драконью форму.

Два месяца ежедневных тренировок сквозь невыносимую боль, пот, слёзы и кровь.

Два месяца ежедневных падений с переломами и ушибами.

Два месяца ежедневных полётов с сотнями смятых деревьев от моих крыльев, разрушенных строений и несколькими происшествиями, где я случайно чуть не похоронила под снегом своих «смотрителей», наставников и Аркадия с Кассием.

К слову, последние ни разу не пожаловались.

— Моя дочь делает успехи! — с подчёркнутой гордостью произносит отец, выходя ко мне на импровизированную площадку. — Видали⁈ — хвастается своим побратимам.

Он подходит ко мне ближе, и в его светло-серых глазах я вижу своё отражение: огромное, серебристое, с расставленными по бокам от моего массивного туловища крыльями.

Отец выглядит гордым, как никогда. Он всегда так смотрит на меня после каждой удачной попытки, будто я не просто его дочь, а самое лучшее творение, которое он создал в своей жизни.

— Она, вообще-то, и наша дочь тоже, — недовольно замечает второй отец, выбираясь из-под сугроба и отряхивая снег с плеч.

— Именно, — поддерживает третий, стряхивая с бороды остатки снега. — Не присваивай себе всю славу. Мы, между прочим, тоже внесли свой вклад.

— Вы стояли за валуном, пока я был на подхвате, — напоминает первый отец. И его и так суровое лицо, становится ещё более суровым.

— Тактически верное решение, — невозмутимо отвечает второй, поправляя свои длинные серебристые волосы.

— Вы спрятались.

— Мы оценивали траекторию, — парирует третий.

— Из-под валуна?

— С лучшего ракурса, — сдержанно завершает второй.

Скайлор давится смехом, наблюдая за «тёплой» семейной сценой.

Кассий подходит ко мне, держа наготове меховой плащ, платье и сапоги.

После первого превращения стало ясно: к моему «чудесному» превращению в гигантского летающего дракона не прилагается «чудесное» сохранение одежды, как это бывает в красивых сказках, где героиня всегда остаётся при полном параде. Она попросту рвётся.

— Готова? — спрашивает Рыцарь.

Я опускаюсь ниже, замечая, как розовеют его щёки с лёгкой небрежной щетиной. Но вовсе не от холода. А от того, что он старательно пытается скрыть от меня.

Касс — закалённый воин. Со стальной выдержкой. Повидавший за всю свою жизнь многое. И прошедший через такое, от чего любой бы на его месте сломался. Озлобился. Превратился в бездушный клинок, который умеет лишь одно — следовать указаниям своего господина.

Он бесчисленное количество раз видел кровь. Видел смерть. И сам является её Предвестником.

Стоял перед врагами и чудовищами с таким выражением, будто все они — очередная задача, которую нужно выполнить как можно скорее, образцово и хладнокровно.

Но стоит мне оказаться перед ним без одежды, как сейчас, когда я сквозь боль принимаю свой «человеческий» облик, как его непоколебимая выдержка даёт трещину.

Он тактично отворачивается, делая вид, что его заинтересовали пролетающие мимо птицы. Но я улавливаю, как его дыхание становится частым и прерывистым. Вижу, как его пальцы чуть сильнее сжимают плащ. И слышу, как его сердце ускоряет свой темп.

И это почему-то смущает меня сильнее, чем если бы он смотрел открыто.

У нас с Кассием ещё не было близости.

Что там близости… У нас и поцелуя-то не случилось за всё это время.

Ни одного.

Не потому, что я этого не хотела или ему было неловко из-за привязанности к прежней Лиаде.

А потому, что у нас попросту не нашлось для этого времени.

Мы слишком были увлечены восстановлением города, моими тренировками и Тиндроссом.

Бывший регент здорово потрепал нас и наши и без того расшатанные нервы.

Сначала он скрывался, отправляя своих лучших убийц избавиться от нас с королевой.

Затем он начал собирать армию из солдат бывших советников и некоторых наместников, которые всё ещё верили в его «правое дело».

А после он попытался напасть на нас, считая, что мы просто осели в столице, оглушённые раскрывшимся заговором против королевы и её наследницы.

Тиндросс шёл к столице, уверенный, что застанет нас измученными, растерянными и слишком занятыми внутренними распрями, чтобы дать настоящий отпор.

Именно об этом ему доложили наши подкупленные шпионы.

Но воины моих отцов поджидали их в лесу и в снежных укрытиях.

Самопровозглашённого короля разгромили за полчаса.

Без единой потери со стороны дикарей.

Стальные копья, меткие стрелы и слаженные удары превратили его армию в груду тел, а самого Тиндросса — в пленника, который сейчас дожидается своего суда в темнице.

И наверное, именно это правильнее любой быстрой расправы. Он годами порочил королеву перед своими подданными. Травил её. Отлучил от дочери. И выставлял это заботой о репутации короны.

Бывший регент умело прикрывался поддержанием королевского порядка, как щитом. На деле же он прятал под ним всю свою подлую сущность, всю свою жестокость, ненависть к таким, как я.

Он не просто хотел власти — он хотел мучить тех, кто мешал ему её получить, точно в наказание, что они родились с правом, а он — нет. И делал это с такой изощрённой жестокостью, что даже его ближайшие союзники начинали сомневаться, на чьей они стороне.

И мне искренне жаль, что я не разглядела этого с первого раза. Что не распознала за его безупречной маской «опекуна» королевства хитрого стервятника, который медленно и со вкусом терзал своих жертв. Который держал Эммарион не на порядке и справедливости, как он показывал, а на страхе. На том липком, всепроникающем страхе, который заставляет замолкать даже самых смелых.

Однако, признаюсь, это не может не вызывать крупицу уважения.

Не как к безжалостному тирану, который устраивал охоту на детей смесков, загоняя их до смерти вместе со своей свитой. А как к искусному стратегу и дипломату.

Тиндросс не выглядел настоящим безумцем. Не кричал на площадках, призывая свергнуть неугодную королеву, которая посмела понести от королей варваров. Не называл себя спасителем тысячелетних традиций и самого мира.

Он говорил тихо, уверено, взвешенно. Так, что его жестокость казалась рассудительностью, а презрение и ненависть — беспокойством за будущее королевства.

Он умел убеждать, умел завоёвывать доверие, умел манипулировать чужими страхами, умел делать так, чтобы его враги сами приходили к нему с просьбами о помощи.

И это именно то, чему мне стоит у него поучиться: умению смотреть на шаг вперёд, просчитывать ходы, находить слабые места и использовать их. Умению превращать страх в инструмент, а доверие — в оружие. Иначе мне не удержать корону.

Хоть от одной мысли об этом мне становится мерзко. Но Зима не терпит гуманности.

Этот мир полон жестокости, и Тиндросс — далеко не самая скрытая под водой часть айсберга. Он всего лишь один из.

И если начать править королевством с добром, с открытым сердцем и полным доверием к своим подданным — меня тотчас изгонят в саму Колыбель Многоликой.

Это в лучшем случае.

В худшем — будут травить и отрезать от власти шаг за шагом, как это десятилетиями делали с моей матерью.

Я смотрю на свои руки, на тонкую серебристую чешую, что всё ещё мерцает под кожей, и понимаю: я уже не та женщина, что пришла в этот мир четыре года назад.

Не та, что боялась собственной тени и искала защиты у других.

Я — наследница. Я — дракон. Я — та, кто будет править.

И если для этого мне придётся стать жёстче, холоднее, расчётливее — я стану.

Я не хочу повторять судьбу матери. Не хочу смотреть, как мои враги плетут сети вокруг меня, пока я пытаюсь быть доброй и справедливой.

Лучше быть правителем, которого боятся, чем тем, кого презирают.

Глава 104 ЛИАДА

— Я не умею произносить красивые речи, — начал Аудун, и за столом сразу наступила тишина.

Он поднялся из-за стола, сжимая в широкой ладони серебряный кубок. Нахмурился так, словно собрался не поздравить меня с днём рождения, а вести воинов в сражение.

— И не вижу в них особого смысла, — продолжил отец, и его голос, низкий, хрипловатый, привыкший командовать, разнёсся по залу. — Красивые слова не кормят, не согревают и не защищают от меча.

— Многообещающее начало, — пробормотал Скайлор, подцепляя мясо вилкой.

Я толкнула его локтем, не отрывая взгляда от Аудуна. Тот в отместку ощутимо сжал моё бедро под столом, отчего я едва не вскрикнула, но я вовремя сжала губы и подавила осевший на языке звук.

Рыжий плут нагло ухмыльнулся, ничуть не ослабевая хватку. И как ни в чём не бывало вернулся к своему мясу, заставляя меня густо покраснеть.

— Всю свою жизнь я считал себя удачливым драконом, — сказал отец после короткой паузы. — У меня есть братья, что всегда стоят бок о бок со мной. Земли, которые я могу защищать. Воины, готовые идти за мной. Женщина, ради которой я был готов сжечь половину мира.

Он посмотрел на Аэлин, и та ответила ему лёгкой улыбкой. Той самой, которую за последние месяцы мне довелось увидеть всего несколько раз: она всё ещё восстанавливается после всего пережитого.

— Но лишь недавно я понял, что удачливость не делает дракона счастливым, — Аудун перевёл взгляд на меня. Прямой. Тяжёлый. Такой, как будто он снова проверят, смогу ли я выдержать его напор. — Удача — это выиграть сражение против врага, превышающего тебя числом. Выжить, когда лекари уже опустили руки и подготавливают для тебя погребальный костёр.

Хеллиос хмыкнул, беззвучно постукивая пальцем по ножке своего кубка.

Трюгве только сейчас оторвался от сочной бараньей ножки и посмотрел на своего побратима слегка опечалившимся взглядом.

— Но счастье… счастье — оно другое. Его не всегда замечаешь сразу. Иногда понимаешь, что оно у тебя было только тогда, когда его уже отняли.

Улыбка на устах матушки медленно тает. Она опускает взгляд на свои руки, и я её пальцы чуть заметно сжимают салфетку. Аэлин знает, о чём он говорит. Она тоже потеряла своё счастье. И нашла его снова, спустя годы печалей и тоски. Но шрамы… они остаются. Как и фантомная боль от них.

— Много лет я думал, что счастье — не для меня, — отец слегка разминает плечи, демонстрируя, как нелегко ему откровенничать перед всеми.

Он воин, и его язык — это меч, а чувства — боевая ярость. Показывать свою уязвимость для него так же трудно, как признать поражение в битве.

Но он делает это. Ради нас. Ради меня.

— Я смирился с этим, — Аудун произнёс это без горечи, с той спокойной твёрдостью, с какой говорят о неизбежном. — Но потом я вернул вас… Обеих. — Он посмотрел на Аэлин, а затем и на меня.

В его взгляде на мгновение промелькнуло что-то такое, похожее на неверие. Словно он до сих пор не привык к тому, что мы обе сидим рядом.

— И понял, что ошибался. Счастье всё-таки для меня.

Отец поднял свой кубок, а за ним подняли и все.

— Ты — моё счастье, Лиада, — сказал он с гордостью. — И пусть я не видел твоих первых шагов, не услышал твоих первых слов. Не учил держать меч и ездить верхом. Не похвалил тебя за первые успехи. И не защитил тогда, когда ты больше всего в этом нуждалась…

Моё сердце болезненно сжалось, а на глаза набежали слёзы.

— Я не могу вернуть эти годы, — продолжает Аудун. — Но клянусь, что больше не потеряю ни одного. И буду для тебя тем отцом, которого ты заслуживаешь.

— Мы станем, — подхватывает Хеллиос.

— За нашу дочь! — с широкой улыбкой провозглашает Трюгве.

— За Лиаду! — отзываются за столом.

Скайлор сжимает моё бедро чуть сильнее. Но на этот раз он не пытается заигрывать, а делает это в знак молчаливой поддержки.

Кассий салютует мне кубком, и в его глазах отражается всё то тепло, что он не произносит вслух.

Аркадий, сидящий напротив, делает лёгкий поклон головой, выказывая своё уважение.

А я смотрю на отцов. На маму. На избранников. На того, кого вижу только в своём воображении, поскольку он пока не может присутствовать среди нас.

На свою странную до невозможного семью.

На этих драконов, которые собрались за одним столом не потому, что так надо, а потому, что хотят быть здесь. Со мной.

И впервые за долгое время чувствую, что нахожусь именно там, где должна быть.

Среди тех, кто любит меня.

Не за силу, кровь или предназначение.

Просто за то, что я есть.

Глава 105 ЛИАДА

Празднество набирает свои обороты: по залу вновь разливаются голоса, смех и звон кубков.

Музыканты, до этого почтительно молчавшие, подхватывают весёлую мелодию, и слуги спешат наполнить опустевшие блюда горячим мясом, свежим хлебом и запечёнными овощами.

Отец возвращается на своё место с таким видом, словно только что не обнажал перед всеми душу, а всего лишь отдал очередной приказ своим воинам.

— Хорошая речь, — признаёт Хеллиос, поднимая кубок в молчаливом тосте. Его голос ровный, но я замечаю, как уголок его губ чуть заметно дёргается в улыбке.

Аудун только скользит по нему мимолётным взглядом и неловко прокашливается, мол, ничего особенного не произошло. Он снова берёт себя в руки, и его лицо обретает привычное суровое выражение. Но я вижу: в его глазах всё ещё теплится что-то мягкое. То, что он редко кому показывает.

— А мне показалось, затянуто, — невозмутимо замечает Трюгве, отрезая себе новый кусок мяса.

Аудун медленно поворачивает к нему голову, и на его лице промелькивает что-то такое, похожее на «у тебя запасной язык в кармане завалялся или ты возомнил себя бессмертным?».

— Ты половину речи жевал, — холодно парирует отец.

— Именно поэтому я и смог оценить её продолжительность, — Трюгве простодушно пожимает плечами и набивает рот мясом, почти не утруждая себя пережёвыванием.

Хеллиос посмеялся низко, почти беззвучно, но я заметила, как его плечи дрогнули. Матушка прикрыла улыбку краем кубка, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то тёплое, почти озорное.

Она смотрит на них — на мужчин, которых когда-то потеряла и с которыми вскоре собирается уехать, оставив корону мне. И я вижу, как она понемногу оживает рядом с ними. Как разглаживается складка между её бровей, расслабляются плечи, а в голубых глазах разгорается давно погасший свет.

Ей хорошо. Спокойно. Наверное, впервые за много лет.

— Ты пробовала эту запечённую картошку? — заботливо интересуется Скайлор, накладывая на мою тарелку такую гору, словно всерьёз взялся меня откормить.

— Как она успеет попробовать, если ты не вылезаешь из её тарелки? — раздаётся слегка раздражённый голос Аркадия.

Я перевожу на него взгляд. Он сидит напротив, спокойно отпивая вино, и смотрит на Ская с тем выражением, которое я научилась читать за эти месяцы: смесь раздражения, усталости и плохо скрываемого желания придушить рыжего плута собственными руками. Но уже не с прежней ненавистью — скорее с той почти дружеской досадой, когда придушить хочется не насмерть, а исключительно ради порядка.

— Я забочусь о её безопасности, — с достоинством заявляет Скайлор.

И ведь не врёт. За последнее время на меня действительно успели совершить несколько покушений.

Уцелевшие последователи Культа не спешат признавать поражение, и, судя по всему, они готовы подмешивать мне яд в напитки и отправлять наёмных убийц за моей головой до тех пор, пока не добьются своей цели или не закончатся сами.

Поэтому теперь каждый кусок, предназначенный мне, сначала оказывается во рту у Скайлора.

Правда, иногда мне кажется, что его беспокойство обо мне здесь совсем ни при чём.

— Ты заботишься о своём желудке, — невозмутимо возражает Аркадий. — Причём преимущественно за счёт её тарелки.

— Одно другому не мешает.

Принц закатывает глаза, понимая, что пытаться переспорить Ская бессмысленно. Но я вижу, как уголок его губ дёргается в едва заметной улыбке. Он тоже привык к этой бесконечной перепалке — как к неизбежному фону, без которого праздник был бы неполным.

— Поразительно, — произносит он, отпивая вино. — Ты способен оправдать заботой даже обыкновенное обжорство.

Кассий, сидящий рядом с Аркадием, тихо фыркает в кубок и качает головой, но ничего не говорит.

Весь вечер он сидит напряжённым: спина прямая, плечи расправлены, кубок зажат в ладони чуть крепче, чем нужно. Словно он всё ещё не уверен, что имеет право находиться здесь.

Среди моей семьи.

Рядом со мной.

Поймав мой взгляд, Кассий слегка склоняет голову.

— Потанцуем? — предлагаю ему, протягивая руку.

Он замирает на мгновение, становясь ещё больше похожим на каменную статую. Он смотрит на мою ладонь, затем на моё лицо. В глубоких синих глазах вспыхивает удивление, которое он тут же прячет за привычной невозмутимостью.

Но всё же ставит кубок на стол и накрывает мою ладонь своей. Осторожно, почти невесомо. Будто ещё не до конца верит, что я действительно пригласила именно его.

— С удовольствием, — произносит Кассий и поднимается из-за стола.

Он делает это с присущей ему сдержанной уверенностью, но я чувствую, насколько напряжены его пальцы. Предвестник смерти, способный без колебаний выйти против сотни воинов, сейчас, кажется, не знает, куда отвести взгляд.

— Я не умею танцевать, — признаётся Касс тихо, когда я веду его к центру зала.

— Я подскажу тебе, как надо, — улыбаюсь я. — Только постарайся не оттоптать мне ноги.

— Постараюсь, — отвечает он с такой серьёзностью, будто принимает очередное боевое поручение.

Кассий осторожно кладёт ладонь мне на талию, словно боится причинить боль, а я устраиваю руку на его широком плече. Он заметно напрягается, но не отступает. Только смотрит на меня сверху вниз, терпеливо ожидая дальнейших указаний.

Никогда прежде я не видела его таким растерянным. Даже перед лицом смерти Рыцарь держался твёрже, чем сейчас — посреди праздничного зала, прижимаясь ко мне практически вплотную.

Я вижу, как его кадык дёргается, когда я делаю первый шаг, увлекая его за собой.

— Смотри на меня, — говорю я, чувствуя, как музыка обволакивает нас. — Не на ноги. На меня.

Он поднимает взгляд. В его глазах ещё теплится неловкость, смешанная с такой непривычной для него безоружностью, что моё сердце ёкает.

Я делаю шаг в сторону, Касс повторяет за мной. Чуть запаздывает, слишком осторожно перенося вес с одной ноги на другую, словно ступает по тонкому льду. Но при этом он не выглядит нелепо. В каждом его движении всё равно ощущается сила. Просто сейчас она направлена не на сокрушение врага, а на то, чтобы не оттоптать мне ноги.

— Ты слишком напряжён, — замечаю я, чувствуя, как его пальцы сжимаются на моей талии. — Расслабься. Это просто танец.

— Для меня это не просто танец, — отвечает он тихо, и в его голосе звучит что-то, от чего я на мгновение забываю о музыке.

Я смотрю на его серьёзное, сосредоточенное лицо и замечаю ту едва уловимую мягкость, которая появляется в нём только рядом со мной. И понимаю: он прав. Это не просто танец. Это мгновение, которое я запомню надолго. Мгновение, когда впервые танцую с мужчиной, которого люблю.

— Тогда просто следуй за мной, — говорю я улыбаясь. — Я не дам тебе упасть.

Кассий кивает, и мы начинаем двигаться — медленно, но всё увереннее. Его шаги становятся мягче, плечи понемногу расслабляются, а взгляд больше не опускается к нашим ногам.

Теперь он смотрит только на меня.

Музыка набирает темп: быстрая, заливистая мелодия разливается по залу, подхватывая нас и увлекая в свой водоворот. Я чувствую, как крепнет его ладонь на моей талии, как из движений постепенно уходит прежняя осторожность.

— Доверяешь мне? — спрашиваю я, когда ритм затягивает нас всё глубже.

— Всегда, — отвечает Касс без колебаний.

Я делаю шаг назад, увлекая его за собой, и он следует за мной, не задумываясь.

Круг, ещё один, поворот — и я оказываюсь плотно прижата к нему. Его дыхание скользит по моему виску, а горячая ладонь на талии обжигает оголённую кожу.

Мы танцуем, и в этом танце нет места ни страху, ни сомнениям. Есть только музыка, свет и наши чувства, больше не спрятанные под твёрдым панцирем.

— Быстро учишься, — замечаю я, когда он делает очередной поворот, идеально попадая в ритм.

— У меня хороший учитель.

Я улыбаюсь шире и поднимаю на него взгляд. Кассий смотрит на меня так пристально, что моё взволнованное сердце делает кульбит. В его бездонных синих глазах больше нет прежней растерянности. В них появляется что-то другое — мягкое, тёплое, слишком неуверенное для такого хладнокровного и стойкого рыцаря, как он.

Его взгляд медленно скользит к моим губам, а затем снова поднимается к глазам. Я вижу, как его зрачки чуть расширяются, как его дыхание становится глубже.

И улыбка сама собой исчезает с моего лица. Не потому, что мне страшно. Просто сейчас мне становится совсем не до улыбок.

Музыка становится тише, или мне просто кажется, что мир вокруг нас замирает.

Касс плавно притягивает меня к себе, и его дыхание касается моего лица.

Мы замедляемся, и в этот миг во всём огромном зале остаёмся только мы.

Я чувствую, как его пальцы на моей коже слегка подрагивают, как он боится сделать хоть одно лишнее движение. Как он смотрит на меня, словно я — самое хрупкое и ценное, что есть в его жизни.

Мы оба слишком долго ждали этого момента.

Я приподнимаюсь на носках, а он наклоняется ещё ниже.

Сбившийся ритм двух сердец.

Один общий вдох.

И его губы касаются моих — мягко, осторожно, почти невесомо.

На миг Кассий замирает, словно всё ещё ждёт, что я отстранюсь. Но я лишь крепче сжимаю пальцы на его плече и отвечаю на поцелуй. И тогда он выдыхает — так, будто всё это время не дышал.

Поцелуй становится глубже, но не теряет своей нежности. В нём — вся его долгая сдержанность, все взгляды, которые он бросал на меня украдкой, все слова, которые так и не решился произнести. И я отвечаю ему с той же нежностью, позволяя себе раствориться в этом мгновении, ощущая едва заметную дрожь его сильного тела, тепло его рук и дыхания.

Когда мы, наконец, отстраняемся, наши лбы соприкасаются, а глаза ещё некоторое время остаются закрытыми. Словно ни один из нас не хочет первым разрушать этот момент.

— Я люблю тебя, — неожиданно шепчет Касс.

Я распахиваю глаза и всматриваюсь в его лицо, будто проверяю, не послышалось ли мне.

Но Рыцарь не отводит взгляда. Только его пальцы на моей талии едва заметно напрягаются.

— Повтори, — прошу я.

— Я люблю тебя, — произносит он снова — твёрже и отчётливее.

В груди становится так тесно от счастья, что на миг мне не хватает воздуха.

— Я тоже тебя люблю.

И впервые вижу, как на лице Предвестника смерти появляется настоящая, открытая улыбка.

Я улыбаюсь ему в ответ и снова прижимаюсь к его груди, слушая, как под моей щекой бешено колотится его сердце.

Пожалуй, лучшего подарка на день рождения я и представить не могла.

Глава 106 ЛИАДА

Я бегу.

Смех вырывается из горла, прохладный воздух ударяет в раскрасневшееся лицо, а сердце бешено колотится за рёбрами.

Подол платья путается в ногах, серебряные туфли скользят по гладкому камню, но я лишь крепче стискиваю юбки и прибавляю шагу.

За спиной — их топот, голоса, смех и весёлые выкрики.

Они догоняют.

Я хочу, чтобы они меня догнали.

Но не так быстро.

Коридор мелькает огнями факелов, тени пляшут на стенах, и я смеюсь — от неудержимого азарта, от адреналина, что ударяет в кровь сильнее выпитого вина.

— Кошка! — раздаётся позади голос рыжего плута. — Ты всё равно от нас не убежишь!

Я знаю, что не убегу. Но от одной мысли быть пойманной ими — внутри всё горит и сладко сжимается.

Подхватив юбки, я сворачиваю за угол и едва не теряю равновесие на гладком каменном полу.

Их шаги становятся всё ближе.

Смех Скайлора слышится совсем рядом.

Ещё немного — и его пальцы сомкнутся на моём платье.

Я оглядываюсь через плечо.

Он мчится первым — растрёпанный, раскрасневшийся, с хищным блеском в ореховых глазах.

За ним следует Кассий — огромный, серьёзный, пугающе быстрый. На его губах играет едва заметная улыбка, а в потемневших глазах отражается восторженный блеск.

Я задорно смеюсь, и слишком поздно замечаю, что с ними нет Аркадия.

Сердце пропускает удар.

Куда он…

Я поворачиваю голову — и в тот же миг из тёмной арки выступает высокая фигура.

Я не успеваю ни остановиться, ни свернуть. И с громким вскриком влетаю в Принца.

Его руки мгновенно смыкаются вокруг моей талии, гася удар и одновременно отрывая меня от пола.

Мир кружится, факелы размазываются золотыми полосами.

— Попалась, — довольно произносит он.

— Ты жульничал!

Я упираюсь ладонями ему в грудь, смеясь и пытаясь вырваться из его крепких объятий.

— Я выбрал наиболее разумную тактику.

— Ты срезал путь!

— Именно.

— Но это нечестно!

— Странно слышать подобное от женщины, которая намеренно бежала недостаточно быстро.

Смех застревает в горле.

Принц отпускает меня на пол, но рук не отнимает. Одна остаётся на талии, другая скользит выше, ложась между лопаток. Его пальцы слегка сжимаются на моей спине, а дыхание касается моего лица.

— Ты хотела, чтобы мы тебя догнали, — не спрашивает — утверждает.

— Да, — выдыхаю я.

Он наклоняется ко мне, не отводя глаз. В них отражается слишком многое: восхищение, обожание, которое он больше не пытается скрывать, и странная, почти болезненная нежность.

Та самая, которую Аркадий так долго прятал за насмешками и холодным высокомерием.

Мой взгляд невольно скользит по его лицу: по растрёпанным золотистым волосам, несколько прядей которых упали на лоб, по завораживающим голубым глазам и, наконец, останавливается на губах.

Сердце замирает.

Я столько раз смотрела на них украдкой. Представляла, каково это — ощутить их на своих губах. Но теперь, когда между нами остаётся всего несколько мгновений, меня охватывает внезапная робость.

Аркадий замечает это. Конечно, он замечает.

Его губы расплываются в самодовольной улыбке, а в глазах принимаются плясать игривые искры.

Меня охватывает лёгкое возмущение. Хочется отстраниться, показать ему характер, стереть эту довольную улыбку с красивого лица.

Но тело не желает повиноваться.

Оно тянется к нему вопреки гордости, млеет под его ладонями, слишком хорошо помня, сколько раз я мечтала оказаться в этих объятиях.

Аркадий склоняется ещё ниже. Кончик его носа едва касается моего. Но он не спешит целовать меня — нарочно оттягивает момент, наслаждаясь моей реакцией на него: тем, как сбивается моё дыхание, как приоткрываются губы и пальцы сами собой сминают ткань его рубашки.

Самодовольный негодяй.

Он прекрасно знает, что делает со мной. И не скрывает, что ему это нравится.

— Аркадий… — мой голос предательски дрожит.

— Что, Лиада? — шепчет он, и его губы едва касаются моих. — Что ты хочешь?

Я сглатываю, не решаясь признаться.

Слова застреваю в горле, а его улыбка становится ещё самодовольнее.

Он ждёт.

Хочет услышать, как я сама попрошу его о том, чего мы оба так сильно хотим.

Я медленно облизываю губы и вижу, как его взгляд мгновенно темнеет, следуя за движением моего языка. Хватка на моей талии становится крепче, а дыхание — глубже.

— Я хочу… — начинаю я, но тут же замолкаю.

Не только он умеет дразнить и сводить с ума.

Я нарочно отвожу взгляд и делаю вид, что подбираю слова, хотя прекрасно знаю, чего хочу.

Пальцы медленно скользят по его груди выше, к распахнутому вороту расшитой золотом рубашки.

Аркадий не двигается. Только смотрит. И я чувствую, как под моими ладонями напрягается его тело.

— Что? — спрашивает он уже без прежней усмешки.

Я снова поднимаю на него нарочито невинный взгляд.

— Мне правда нужно это сказать?

— Да, — его голос звучит низко и хрипло.

От самодовольной игры не остаётся и следа, и это наполняет меня сладким триумфом.

Я провожу пальцем вдоль края его ворота, едва касаясь горячей кожи, и замечаю, как под тонкой тканью напрягаются его мышцы, а линия челюсти становится резче.

Пальцы впиваются в мою талию, а взгляд не отрывается от моих губ. Аркадий едва сдерживается — так же, как и я, — но он всё ещё намерен победить в этой маленькой игре.

Я подаюсь вперёд, почти касаясь его губ.

— Значит, ты не поцелуешь меня, пока я не попрошу?

Он молчит, не отрывая взгляд от моих губ. А затем…

— К Многоликой!

И впивается в мой рот: жадно, голодно, так, что у меня подгибаются колени.

Я едва успеваю ухватиться за его плечи. Аркадий прижимает меня ещё теснее к своему твёрдому, горячему телу, удерживая на ногах.

Каждое движение его губ по моим — лёгкий разряд тока, который всё сильнее будоражит оголённые нервы. Каждое скольжение его языка по моему стирает из головы очередную связную мысль.

Я приоткрываю рот шире и позволяю Принцу углубить поцелуй.

От его прежней сдержанности и самодовольства не остаётся и следа.

Он целует меня так, словно бесконечно долго ждал этого момента и теперь намерен возместить всё потерянное время.

Жадность его поцелуя смешивается с удивительной чуткостью: он ловит каждое моё движение, каждый судорожный вдох, мгновенно подстраиваясь под меня.

И вскоре это перестаёт быть просто поцелуем.

Мы словно пытаемся высказать губами всё, о чём так долго молчали: как неотвратимо нас тянуло друг к другу, как вспыхивающее между нами желание мы раз за разом гасили холодной дистанцией.

Но теперь никто не отступает.

Я запускаю пальцы в его растрёпанные волосы и притягиваю ближе. Аркадий издаёт глухой, сорванный звук, который окончательно лишает меня остатков робости и самообладания.

Его рука скользит выше по спине, пальцы погружаются в волосы на моём затылке, удерживая меня так, будто я всё ещё могу вырваться и снова сбежать.

Но я больше никуда не хочу бежать.

Ни сейчас. Ни когда-либо ещё.

Глава 107 ЛИАДА

Позади раздаются тяжёлые шаги.

Я ощущаю присутствие Скайлора и Кассия раньше, чем они успевают меня коснуться. Тепло их тел мгновенно отрезает меня от прохлады коридора, а смешавшиеся ароматы — лаванда, спелые яблоки и морозный воздух — обволакивают со всех сторон, наполняя голову сладким дурманом.

Они останавливаются близко.

Слишком близко, чтобы я могла не заметить их присутствия.

Я нехотя отрываюсь от губ Аркадия, но не отстраняюсь. Прижимаюсь щекой к его горячей ладони, всё ещё лежащей на моём лице.

Принц медленно проводит большим пальцем по моей коже. Его дыхание остаётся сбивчивым, взгляд — затуманенным, а припухшие после поцелуя губы — приоткрытыми.

Сейчас он выглядит таким порочно красивым, что я не сдерживаюсь: вновь тянусь к нему, прихватываю зубами нижнюю губу и слегка оттягиваю, не отрывая взгляда от его грозовых глаз.

Пальцы на моей талии сжимаются сильнее, а из груди Аркадия вырывается тихий, сорванный выдох.

— Нам лучше не мешать? — раздаётся за спиной хрипловатый голос Ская.

Я чувствую, как его незримый огонь ластится ко мне, скользит по плечам, обвивает талию. Не обжигает — лишь льнёт к коже всё теснее, выдавая нетерпение хозяина лучше любых слов.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

Руки Аркадия остаются на моей талии, и я не отказываю себе в удовольствии вжаться в него спиной.

Его тело тут же напрягается, становясь ещё твёрже под моим неудержимым напором. От осознания, насколько легко он мог бы стиснуть меня в объятиях и не позволить даже шелохнуться, по венам разливается вязкая, раскалённая лава.

Я вжимаюсь в него ещё сильнее. Не из страха. Наоборот — с диким желанием почувствовать всю его силу, которую он пока удерживает ради меня.

— Вы уже помешали, — произношу с лукавой улыбкой.

— Какая досада, — сокрушённо качает он головой и делает шаг ко мне. — Придётся загладить вину, — добавляет таким тоном, словно его заставляют это делать.

— Каков актёр, а! — я закатываю глаза — кажется, уже успела перенять эту привычку у Принца.

Скайлор поднимает руку и медленно проводит большим пальцем по моей нижней губе.

— Хочешь нас одновременно? — вдруг тихо спрашивает он. И только от одного этого вопроса меня бросает в дрожь, а между бёдер вспыхивает обжигающий пожар.

Сколько раз я представляла нас четверых одновременно? Не счесть. Только все мои фантазии обрывались на невинных поцелуях, потому что стыд не позволял моему воображению зайти дальше.

А сейчас у меня появилась возможность не просто мечтать об этом, а воплотить свои фантазии в реальность.

Откажусь ли я?

Определённо нет.

Я слишком возбуждена. Слишком влюблена. И слишком сильно хочу каждого из них, чтобы теперь отступить.

— Хочу, — выдыхаю я и краем глаза замечаю, как лицо Кассия впервые заливает густой румянец.

Суровый воин, способный одним своим внушительным видом заставить замолчать целый зал, сейчас почти смущённо отводит глаза.

И это сочетание подавляющей силы и неожиданной робости выглядит не только умилительно, но и до безумия сексуально.

Я плавно высвобождаюсь из объятий Аркадия и отступаю от Скайлора.

Шаг.

Затем ещё один.

Все трое неотрывно следят за мной, но никто не пытается остановить. Они уже поняли: я не побегу.

Не сводя с них глаз, я медленно поднимаю руки к лентам в своей растрёпанной причёске и постепенно вытягиваю их одну за другой.

Освобождённые пряди рассыпаются по плечам и спине тяжёлой серебристой волной.

Первую ленту я выпускаю из пальцев, позволяя ей соскользнуть на пол.

Вторую всё ещё держу, продолжая неспешно отступать в сторону своей комнаты.

В глазах мужчин одновременно вспыхивает хищный блеск, и моё тело моментально реагирует на это: дыхание сбивается, низ живота сладко стягивает, а по коже прокатывается горячая дрожь.

Продолжая смотреть на мужчин, я останавливаюсь и носком одной туфли поддеваю другую за пятку.

Серебряная туфелька соскальзывает со ступни и с тихим стуком падает на каменный пол.

А вслед за ней — и вторая.

Я остаюсь босой и снова отступаю, чувствуя ступнями прохладу камня, а всем телом — жар устремлённых на меня взглядов.

Неотрывных.

Пожирающих.

Заинтригованных тем, что же будет дальше.

Я открываю дверь в свои покои и переступаю порог, позволяя полумраку, разгоняемому лишь пламенем камина, поглотить мою манящую фигуру.

А затем поднимаю руки к застёжкам платья.

Мои пальцы двигаются медленно, почти лениво. Одна за другой застёжки поддаются с тихими щелчками, и я вижу, как дыхание мужчин становится всё глубже и тяжелее.

Они входят в комнату. Касс плотно закрывает за собой дверь, и все трое остаются на почтительном расстоянии от меня. Хотя по их напряжённым телам, потемневшим взглядам и чуть подрагивающим рукам прекрасно видно, каких усилий им стоит не приблизиться и не коснуться меня.

Платье соскальзывает с плеч, и я позволяю ему упасть к моим ногам бесформенной серебристой лужицей.

На несколько мгновений в комнате воцаряется тишина.

Вязкая.

Густая.

В которой слышно лишь потрескивание дров да наше сбивчивое дыхание.

Я остаюсь перед ними в одной полупрозрачной сорочке и кружевном белье.

Свет камина танцует на моей бледной коже, отбрасывая золотые тени.

И я не чувствую ни стыда, ни смущения, ни страха.

Лишь острое, пьянящее желание.

Лишь сладкую власть над тремя мужскими взглядами, прикованными ко мне.

Лишь жадное предвкушение того, что будет дальше.

— Не хотите подойти ближе? — спрашиваю я севшим от возбуждения голосом.

Скайлор шумно втягивает воздух. Сжимает кулаки.

И срывается первым.

В несколько стремительных шагов он преодолевает разделяющее нас расстояние, обхватывает мою талию и прижимает к себе, не давая опомниться.

Его поцелуй — дикий, голодный, полный безудержной страсти. Он обрушивается на меня, словно огненный ураган. Втягивает в свой вихрь и уносит далеко от реальности, которая до сих пор остаётся слишком сложной. Туда, где нет ни Тиндросса, ни Акселя, ни предателей, ни Культа.

Только его жар. Губы, терзающие мои. Язык, жадно проскальзывающий в мой приоткрытый рот. Сильные руки, вжимающие меня в его тело. И моё бешено колотящееся сердце.

Я отвечаю ему с той же жадностью. Обвиваю его шею руками и прижимаюсь к нему теснее.

— Сожги остатки моей одежды, — дрожащим голосом прошу я.

Мой взгляд затуманен, как и его. Скай не сразу понимает, что я только что сказала. Но постепенно смысл просьбы доходит до него, и он позволяет своему огню обвить меня.

Языки пламени лижут кожу. Сначала едва ощутимо, почти ласково. Затем разгораются ярче, проникают в тонкие волокна сорочки и пробегают по ним золотисто-алым узором.

Ткань вспыхивает, но жара я почти не чувствую.

Огонь не обжигает меня. Только пожирает одежду, превращая её в лёгкий пепел, который осыпается к моим ногам.

— Ты прекрасна, — сглатывает феникс и смотрит на меня так, будто я — единственное, что существует в этом мире.

Аркадий выходит из-за его плеча — медленно, с той привычной аристократической сдержанностью, которая сейчас кажется лишь тонкой оболочкой, скрывающей нечто гораздо более тёмное.

Его грозовые глаза неторопливо скользят по моему телу, изучая каждый изгиб. И каждый раз, когда его взгляд задерживается на чём-то, я чувствую, как в этом месте начинает гореть кожа.

Так, будто он уже касается меня. Заворожённо проводит ладонями по шее, груди, талии и бёдрам. Хотя между нами всё ещё остаётся несколько шагов.

Но вскоре исчезают и они.

Принц останавливается передо мной. Так близко, что запах лаванды смешивается с горячим ароматом яблок и терпкостью вина, а его дыхание касается моего лица.

Он медленно наклоняется, не отрывая взгляда от моих глаз, и оставляет лёгкий поцелуй на моём плече.

Я вздрагиваю, чувствуя, как под кожей проносятся острые электрические разряды.

Губы Аркадия задерживаются на мне всего на мгновение, но этого хватает, чтобы сердце вновь бешено забилось о рёбра.

Он замечает мою реакцию. В его глазах вспыхивает тёмное удовлетворение, и следующий поцелуй он оставляет чуть ближе к шее.

Уже не такой лёгкий.

Не такой «скромный».

Мой рыжий плут тоже не остаётся в стороне. Его язык развязно скользит по моей шее, заставляя меня запрокинуть голову, а затем губы впиваются в нежную кожу, оставляя на ней тёмную отметину.

Тихий стон срывается с моих губ.

Сознание уплывает куда-то за пределы этой комнаты.

Этого города.

Этого мира.

Туда, где не остаётся ничего, кроме двух мужчин, ласкающих меня. И третьего, который лишь смотрит, так и не решаясь подойти.

Я приоткрываю затуманенные глаза.

Кассий продолжает стоять у двери. Неподвижный. Скованный. Его руки сжаты в кулаки, на челюсти ходят желваки, а в потемневших глазах идёт настоящая борьба.

Я вижу, как он хочет подойти.

И как упорно сдерживает себя, боясь разрушить то, что происходит между нами тремя.

— Иди сюда, — выдыхаю я и протягиваю к нему руку. — Пожалуйста.

Несколько мгновений он не двигается. Только смотрит на меня с таким выражением, словно не верит, что я в самом деле попросила его подойти ко мне.

Затем медленно разжимает кулаки.

Делает шаг.

Второй.

И с каждым из них моё сердце колотится всё сильнее.

Рыцарь приближается медленно, словно даёт мне возможность передумать. Его потемневший взгляд не отрывается от моего лица, хотя я стою перед ним совершенно обнажённая.

Наконец его огромная ладонь накрывает мою протянутую руку.

Осторожно.

Почти робко.

Его дыхание касается моей и без того разгорячённой кожи.

Тёплое.

Сбивчивое.

Касс подносит мою ладонь к губам и оставляет на ней долгий поцелуй.

Не отрывая от меня глаз.

Не решаясь прикоснуться к чему-то ещё.

И тогда я даю ему согласие.

А вместе с ним — всем троим.

Не сдерживаться.

Не бояться, что их страсть окажется для меня слишком сильной.

Любить меня так, как им хочется.

Глава 108 ЛИАДА

И они слышат меня.

Кассий медленно обходит меня и останавливается за спиной.

Его тяжёлое дыхание ложится мне на затылок, а исходящее от могучего тела тепло смешивается с жаром Аркадия и Скайлора, замыкая меня в плотном кольце.

Я оказываюсь окружена ими со всех сторон.

Предвестник склоняется ниже, аккуратно отводит распущенные волосы в сторону и касается губами основания моей шеи.

Медленно.

Благоговейно.

Словно касается чего-то священного.

Я вздрагиваю и невольно подаюсь назад, навстречу его склонённому телу.

Огромные ладони в тот же миг ложатся на мои бёдра, удерживая меня на месте.

Я чувствую, как его пальцы слегка подрагивают на моей коже. Будто он до сих пор не верит, что ему позволено касаться меня вот так — открыто, интимно, кожа к коже.

Будто я могу его отвергнуть или исчезнуть, если он сделает хоть одно лишнее движение.

— Мне так хорошо… — неожиданно срывается с моих губ, и щёки тут же вспыхивают от смущения.

Я не привыкла распахивать перед ними свои чувства. Тем более настолько откровенно.

Но никто из них даже и не думает смеяться.

— Как же нам хорошо слышать, что тебе хорошо, — хриплый шёпот феникса обжигает моё ухо.

И в тот же миг его горячие губы обхватывают мочку и слегка оттягивают её.

— М-м-м… — сдавленный стон вырывается из моего горла.

Я невольно отстраняюсь, не в силах совладать с переполняющими меня ощущениями.

Скай мягко обхватывает мой подбородок и поворачивает лицом к себе. Смотрит мне в глаза так, словно проверяет, всё ли в порядке, не перестарались ли они. И, увидев лишь плещущееся в них удовольствие, склоняется ко мне и вовлекает в жадный, требовательный поцелуй.

Я отвечаю ему со всей своей страстью. Со всем голодом, копившимся во мне с той нашей последней ночи в таверне. Чувствуя странную потребность поглотить его и одновременно самой быть поглощённой им.

Мысли путаются и разлетаются в стороны, словно выскользнувшие из рук ленты.

Каждая клеточка в моём теле превращается в оголённый нерв.

И я окончательно растворяюсь в этой сводящей с ума близости.

— Не сдерживайся, — хрипит феникс, оттягивая большим пальцем мою нижнюю губу. — Я хочу слышать твои сладкие, умопомрачительные стоны. Покажи нам, насколько тебе хорошо.

Его свободная рука ложится на мою ягодицу и крепко сжимает её.

Я выгибаюсь от этого потрясающего контраста ощущений.

С одной стороны меня ласкает Аркадий. Остро. Горячо. С мучительной точностью, от которой я каждый раз вздрагиваю и шумно втягиваю носом воздух.

Его с виду нежные, но на деле невозможно хищные пальцы порхают по моей шее. Слегка сжимают её, так, что моё сердце начинает трепетать от восторга.

Затем опускаются к ключицам, медленно очерчивая каждую линию.

Ещё ниже.

Задерживаются на груди, сжимают её и осторожно, но настойчиво прокручивают сосок, доводя меня до пронизывающей дрожи.

И, наконец, соскальзывают к животу.

Поглаживают его.

Плавно спускаются туда, где всё во мне пульсирует и сладко сжимается от нетерпения.

Но в последний миг останавливаются.

Словно нарочно.

Сзади — Кассий. Бережный. Неспешный. Изучающий. Он растягивает каждое своё прикосновение, каждый невинный поцелуй, от которых я млею и постепенно теряю ощущение собственного тела.

Его каменная грудь прижимается к моей спине. Тяжёлое дыхание обжигает макушку. А большие мозолистые ладони скользят по моим бокам так, словно пытаются запомнить каждый изгиб.

Он ненадолго отстраняется, лишая меня такого нужного тепла, такой необходимой опоры. Но уже в следующую секунду его губы касаются моей лопатки — трепетно, почти невесомо, будто я нечто хрупкое и бесценное.

И я невольно подаюсь навстречу этому поцелую.

А затем он вдыхает мой запах. Медленно. Глубоко. С такой сдерживаемой жадностью, что по моей коже пробегает новая волна мурашек, а колени невольно подгибаются.

С другой стороны — Скайлор. Жадный. Нетерпеливый. Заставляющий меня отчаянно хватать ртом воздух и кусать губы.

Его влажные поцелуи обжигают моё плечо. Шею. Пальцы слегка отводят мою ягодицу и проскальзывают к самому сосредоточению моего желания.

В нём нет манящих пауз и мучительной неспешности Аркадия. Нет благоговейной осторожности Кассия, который всё ещё прикасается ко мне так, словно боится, что я рассыплюсь под его руками.

Мой рыжий плут не медлит. Не дразнит. Он берёт то, что хочет. Нагло и дерзко.

— Какая же ты влажная… — хрипло выдыхает он мне в шею. — Так бы и съел тебя.

Я судорожно втягиваю воздух, смотря в затуманенные глаза феникса, и чувствую, как моё здравомыслие подходит к краю. Ещё шаг — и от меня останутся лишь голые инстинкты.

— Любимый… — вырывается у меня вместе со стоном. И в его глазах в тот же миг вспыхивает что-то тёмное. Необузданное.

Его средний палец медленно размазывает по мне влагу, заставляя меня вцепиться в его плечо.

— Хочешь большего? — с вызовом спрашивает Скай и усиливает прикосновение, мгновенно лишая меня дара речи. — А, сладкая? — добавляет он с хитрой усмешкой в голосе.

Аркадий коротко смеётся, наблюдая за моей безуспешной попыткой выдавить из себя хоть слово.

— Кажется, она согласна, — произносит он и, наконец, перестаёт мучить меня ожиданием, скользнув рукой туда, где я больше всего хочу его ощущать. — Ты только посмотри, как она раскраснелась.

Мой рыжий плут коротко хмыкает и подстраивает свои движения под круговые ласки Принца.

— Но нашей принцессе мало только пальцев. — Он обхватывает мой подбородок свободной рукой и слегка сдавливает его. — Так ведь?

Кончик его языка медленно скользит по моей скуле.

— Кивни.

И я киваю.

Мне действительно мало.

Я хочу большего. Хочу чувствовать их сильнее. На себе. В себе.

Скайлор ухмыляется, и я чувствую, как его пальцы покидают меня, оставляя после себя почти болезненное ощущение пустоты. Но прежде чем я успеваю запротестовать, он притягивает меня к себе, выпутывает из кокона чужих рук и подхватывает на руки так легко, словно я ничего не вешу.

Я машинально обхватываю его шею и прижимаюсь к твёрдой, горячей груди.

Он несёт меня к небольшой кушетке, обитой тёмным бархатом, и опускает на неё так, что я оказываюсь на коленях. А затем разворачивает лицом к окну, за которым в ночной темноте лениво кружится снег.

Я едва успеваю вцепиться пальцами в невысокую спинку, как его ладонь уже скользит вдоль моего позвоночника, вынуждая сильнее прогнуться под его прикосновением.

В тёмном стекле передо мной отражается вся комната. И я вижу, как феникс, не сводя с меня полыхающего взгляда, стягивает через голову рубашку и небрежно бросает её на пол.

Его движения быстрые, нетерпеливые, словно одежда для него стала досадной преградой, от которой он стремится поскорее избавиться.

Слева в тёмном стекле проступает отражение Аркадия.

Он приближается ко мне медленно, почти лениво, как хищник, который не отказывает себе в удовольствии как следует рассмотреть свою добычу. Особенно, когда она находится в столь соблазнительной позе: обнажённая, раскрытая перед ними, с изящным изгибом поясницы и побелевшими от напряжения пальцами, вцепившимися в тёмный бархат.

Подойдя к кушетке, Принц останавливается прямо передо мной.

Я плавно поднимаю на него заворожённый взгляд.

На его красивых губах медленно растягивается такая дьявольская улыбка, что каждая клеточка в моём теле сжимается от жгучего предвкушения.

Он смотрит на меня так, будто уже придумал для меня десяток новых мучений и теперь намерен воплотить каждое. Не спеша. Наслаждаясь тем, как я буду дрожать под его руками и терять рассудок.

Кассий тем временем опускается на край кушетки рядом со мной.

Он не торопится ни раздеться, ни коснуться меня вновь. Лишь алчно скользит по мне своим тёмным, тяжёлым взглядом, задерживаясь на каждом изгибе так долго, что его молчаливое внимание ощущается почти как прикосновение.

Представить не могу, что он сделает, когда поймёт, что рядом со мной ему больше не нужно сдерживаться. Что я не боюсь его неукротимого напора. Не боюсь его грубой страсти.

Я жажду их, как сумасшедшая.

— Ты так красива в этой позе, — произносит Аркадий, и в его голосе, полном чертовски сексуальной хрипотцы, слышится восхищение, смешанное с неприкрытым обещанием.

— Безумно красива, — соглашается Скайлор, проводя ладонями по моим ягодицам и жадно сжимая их.

Предвестник шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы.

Я поворачиваю к нему голову и подмечаю, как его безупречная выдержка начинает трещать — точно натянутые до предела цепи под яростным натиском запертого в них зверя.

Ещё немного — и он сорвётся.

Я тянусь к вороту его рубашки и цепляю пальцами верхнюю пуговицу.

Глава 109 ЛИАДА

Кассий мгновенно перехватывает моё запястье. Не больно. Но ощутимо.

— Не стоит, — выговаривает он, едва справляясь со сбившимся дыханием, и качает головой. — Тебе лучше этого не видеть. Я…

Он морщится, словно собирается признаться в самом мерзком из своих поступков.

Несколько мгновений я просто смотрю на него: на напряжённые скулы, на плотно сжатые губы, на пальцы, что так бережно держат моё запястье.

Мне ещё не довелось видеть Рыцаря нагим. Равно как и Аркадия. И поэтому я понятия не имею, что он пытается скрыть от меня с таким мучительным стыдом.

Шрамы?

Уродство?

Что бы там ни было, оно не способно отвратить меня. Не способно погасить моего желания.

Потому что я люблю Кассия.

Целиком.

Со всем, что он так отчаянно пытается от меня скрыть.

— Милый, — произношу я ласково. — Покажи мне.

Он замирает.

Пальцы на моём запястье вздрагивают. А в тёмных глазах на мгновение проступает такая болезненная уязвимость, что у меня сжимается сердце.

— Я не хочу, чтобы ты видела меня таким, — шепчет он. — Я не хочу, чтобы ты…

— Кассий, — мягко перебиваю я, заглядывая ему в глаза. — Я видела тебя в бою. Знаю, на что ты способен. Неужели ты думаешь, что какие-то шрамы могут изменить мои чувства?

— Это не просто шрамы, — его голос срывается. — Это напоминание о том, кем я был. О том, что я сделал.

— Тогда позволь мне самой решить, как я к этому отнесусь. Пожалуйста.

Он недолго колеблется.

Затем осторожно отпускает моё запястье.

И сам принимается расстёгивать рубашку. Неторопливо. Словно оставляет мне возможность передумать.

Первая пуговица.

Следом вторая.

С каждой его дыхание становится всё более прерывистым, а на лбу проступает мелкая испарина.

Наконец, последняя пуговица поддаётся.

Кассий стягивает рубашку с плеч, и она бесшумно падает на пол.

Я невольно задерживаю дыхание.

Аркадий и Скайлор не вмешиваются, оставляя этот миг только нам.

Мощная грудь Рыцаря испещрена шрамами. Старыми и новыми. Глубокими и поверхностными.

Но особенно среди них выделяется один.

Старый. Тяжёлый. Тянущийся наискось от плеча до нижних рёбер.

Грубый рубец глубоко въелся в плоть, а его края выглядят опалёнными. Словно Кассия рассекли огненным мечом, а затем тут же прижгли рану.

Я бережно провожу пальцами по его груди — вдоль этого страшного шрама.

Предвестник вздрагивает, но не отстраняется и не пытается меня остановить.

Я не спрашиваю, откуда взялся этот шрам. Кто его оставил.

Слова сейчас лишни.

Важно лишь это хрупкое доверие, возникшее между нами.

Я придвигаюсь к нему и — неожиданно для самой себя — провожу языком вдоль этого рубца, с наслаждением ощущая, как под моим влажным прикосновением подрагивают его стальные мышцы.

Он шумно втягивает воздух, прикрывает глаза и впивается пальцами в мягкую обивку.

— Лиада… — судорожно выдыхает Касс, и в его голосе слышатся неверие и благодарность.

Я не останавливаюсь, продолжая целовать его шрамы. Каждый из них. Давая ему понять, что не боюсь ни его прошлого, ни тех поступков, память о которых навсегда осталась на его теле тяжёлыми рубцами.

Я оставляю дорожку поцелуев на его ключицах. Поднимаюсь к кадыку. Обхватываю его губами.

Кассий сглатывает. Его дыхание становится ещё тяжелее.

Я скольжу кончиком носа вверх по его шее, вдыхая его запах — древесно-сладковатый дым, снег и ещё что-то тёплое, от чего внутри всё переворачивается. Наконец добираюсь до подбородка. Слегка прикусываю его, чувствуя, как Рыцарь вздрагивает под моими губами. А затем накрываю его рот своим.

Медленно, пробуя его на вкус, словно самое редкое вино.

Касс отвечает почти сразу — сперва неуверенно, будто боится сделать лишнее движение, но с каждым мгновением всё смелее. Всё настойчивее.

За моей спиной вновь оживают руки Скайлора.

Его ладони скользят вдоль позвоночника. Оглаживают талию. Спускаются ниже. К бёдрам. К ягодицам.

Он сжимает их, притягивая меня ближе к себе, и мой тихий стон тонет в поцелуе Кассия.

А в следующее мгновение я ощущаю горячее прикосновение языка между бёдер.

Я вскрикиваю, отрываясь от губ Предвестника, и чувствую, как губы феникса растягиваются в довольной ухмылке. Но он не останавливается, продолжая ласкать меня.

Его язык движется плавно, уверено, заставляя меня забыть, как дышать.

Аркадий тем временем ловит меня за подбородок и вовлекает в глубокий поцелуй.

Его губы двигаются неторопливо, но требовательно, будто он намеренно растягивает каждое мгновение, не позволяя мне сосредоточиться ни на одном из ощущений.

Я теряюсь между ними.

Ощущений становится так много, что моё сознание начинает распадаться на отдельные яркие вспышки — сладость поцелуя на губах, жар языка между бёдер, влажный след на шее.

И руки.

Их так много, что, кажется, они повсюду: на алеющих щеках, между лопатками, на моей ноющей от перевозбуждения груди, чувствительных ягодицах, под коленями — там, где кожа особенно нежная.

Я зажата ими со всех сторон.

Почти.

Слева тянет лёгким холодком, несмотря на тепло, исходящее от камина.

Именно с этой стороны мне сейчас не хватает Моркариса.

И словно услышав эту мысль, пламя в очаге вздрагивает. А в следующее мгновение по полу начинает расстилаться тёмно-гранатовая дымка. Плотная, густая, подавляющая, отчего воздух в комнате становится тяжелее. Она обвивает ножки кушетки, скользит по тёмному бархату, моему животу, заставляя вздрогнуть от холодного влажного прикосновения, и сгущается слева от меня.

Сначала из неё проступают длинные бледные пальцы. Затем — тёмно-гранатовый шёлковый рукав, обнажённая грудь, широкие плечи, водопад алых волос, притягательно хищное лицо. И, наконец, сам бог возникает из клубящегося дыма: высокий, прекрасный и пугающе спокойный.

Его тёмный взгляд задумчиво скользит по моему оголённому телу, по окружающим меня мужчинам, которые слегка напрягаются при его появлении, а затем возвращается к моему лицу.

— Ты хотела меня видеть, душа моя? — произносит он с ласковой усмешкой, и в его голосе нет ни осуждения, ни упрёка, ни ревности.

В комнате воцаряется небольшое напряжение.

Мои возлюбленные прекращают свои ласки и молча переглядываются между собой.

— Да, — смотрю на вампира затуманенным взглядом. — Ты не против присоединиться?

Моркарис растягивает губы в лукавой улыбке.

— Жёнушка, а ты выдержишь? — он приподнимает бровь. — Четыре члена одновременно?

Я закусываю губу от его беспощадно откровенной прямоты, чувствуя, как низ живота простреливает коротким жарким импульсом.

Скай за моей спиной издаёт короткий одобрительный смешок. А затем чуть сдвигается вправо, без лишних слов освобождая Моркарису место рядом со мной.

Я смотрю на Аркадия и Кассия, ища в их лицах протест.

Но Принц лишь задумчиво прищуривается, переводя взгляд с вампира на меня, а затем уголок его губ заметно приподнимается.

Касс же остаётся напряжённым и настороженным. Однако спустя несколько мгновений он коротко кивает.

Ни один из них не возражает.

Я сглатываю, ощущая, как мои мышцы сводит от предвкушения. И с моих губ слетает короткое:

— Да.

И тогда я ещё не знала, что этим единственным словом сама подписала себе приговор — к мучительно медленной, сладостной, но такой желанной смерти.

Эпилог

Тиндросса и его сообщников судили через несколько дней после их пленения.

Разбирательство длилось долго и муторно.

На их сторону встали несколько знатных кланов. Они требовали помилования, оспаривали свидетельства, обвиняли мою мать в сведении старых счётов, а меня — в попытке захватить власть при поддержке дикарей и их предводителей.

Кто-то из них действительно верил в невиновность бывшего регента, называя подтверждённые факты клеветой. А кто-то просто боялся, что, перерывая скелеты в шкафу, мы доберёмся и до их собственных.

Но доказательств оказалось слишком много: письма, договоры, приказы и показания тех, кто годами исполнял его волю, а теперь спешил спасти собственную шкуру.

И тогда даже самые преданные сторонники Тиндросса постепенно умолкли. Потому что знали: поддержка преступника дорого им обойдётся.

И обошлась.

На следующий день после моей торжественной, но скромной коронации я лишила их всего, что они имели: титулов, земель, мест при дворе и права занимать высокопоставленные должности.

Их владения отошли короне, а семьи были высланы из столицы.

Не за то, что они осмелились спорить со мной. А за то, что годами помогали Тиндроссу творить беззаконие, а когда правда вышла наружу, попытались вновь прикрыть его своими именами и влиянием.

Его сообщников, виновных в пытках, убийствах и расправах, приговорили к казни. Среди них оказались Вальдрис, Эрном, Альтрос и Дракмар.

Самого предводителя Культа вместе с некоторыми из его «верующих в истинный порядок» отправили на пожизненные работы в шахты Гребня Безмолвия.

Многие сочли приговор слишком мягким. Но смерть стала бы для него слишком лёгким избавлением.

Он должен на собственном горбу прочувствовать, каково это, когда ты никто. Когда твоя жизнь больше тебе не принадлежит, твоё слово ничего не значит, а каждый новый день зависит от воли тех, кому нет дела ни до твоих страданий, ни до титула, которым ты прежде обладал.

Именно такую жизнь он годами устраивал другим.

Теперь пришла его очередь.

Спустя месяц после суда я взошла на трон.

Спустя два — венчалась с Моркарисом, Скайлором, Аркадием и Кассием.

Церемония получилась пышной и поистине прекрасной. Но провели мы её за закрытыми дверями: без толпы придворных, без представителей знатных кланов и чужих любопытных глаз.

Только для нас и самых близких.

На мне было струящееся подвенечное платье, переливающееся серебром, длинная кружевная фата и диадема из тонких серебристых ветвей с драгоценными камнями.

Я очень волновалась в тот день.

Мы все волновались.

За исключением Моркариса, с лица которого не спадала улыбка.

Казалось, вампир один не сомневался ни в происходящем, ни в том, что именно так всё и должно было начаться. Пока Скайлор прятал волнение за шутками, Аркадий — за безупречным спокойствием, а Кассий стоял настолько неподвижно, словно боялся выдать себя одним лишним движением, Моркарис смотрел на нас с откровенным, почти хищным счастьем.

Церемония была короткой, но наполненной смыслом.

Мы обменялись клятвами, не произнося громких слов, — лишь обещаниями, которые не требовали подтверждения перед целым светом. Только перед теми, кто действительно имел значение.

Мои отцы стояли рядом, мама улыбалась, и я чувствовала, как всё, что ещё недавно казалось хрупким и почти невозможным, наконец становится моей настоящей жизнью.

Дом, семья, любовь — всё то, что когда-то казалось мне чужим и недостижимым, теперь было моим.

Когда мы вышли во внутренний сад, снег падал медленно, кружась в лучах заката. Я смотрела на них — на своих мужей, на свою семью, на своё будущее — и чувствовала, как внутри разливается тепло.

Я знала: это только начало. Впереди нас ждали испытания, радости и бесчисленные дни, которые мы проведём вместе. Но сейчас я была счастлива. По-настоящему. Без оглядки. Без страха.

БОНУС: НЕВЕСТА

Та, что дошла до рассвета

(песня Скайлора)

Ты шла там, где дороги

Замело серебром,

Где мёртвые звали

Зайти к ним в дом.

Ты падала. Ранилась

Вставала опять

И сколько не плакала —

Не смела сломать

Ни веру, ни сердце,

Ни свет изнутри.

Хоть ночь говорила:

«Замри и умри».

Ты шла через холод,

Сквозь боль и страх.

И снег становился

Багровым в руках.

Но ты поднималась,

Сжимая ладонь.

И там, где всё стыло,

Рождался огонь.

И если устанешь

Ты на пути,

Позволь мне встать рядом

С тобою пойти.

Мы вместе пройдём,

Через голод и мрак.

И вместе достигнем

Рассветных врат.