На расстоянии одной пули

ЧАСТЬ I. МИР

ЧАСТЬ I. МИР Мы должны помнить, что один человек ничем не отличается от другого и что лучше всех учится тот, кто прошел самую суровую школу. ФУКИДИД 1 В салон очень старого белого школьного автобуса, окна которого закрывала проволочная сетка, а по бокам черными буквами тянулись четыре слова: «МОРСКАЯ ПЕХОТА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ», поднялось пятьдесят человек. Одетые в шорты и сандалии, мы разбрелись по местам и расположились наедине со своими сумками. Некоторые попивали кофе из бумажных стаканчиков, другие стали разворачивать принесенные с собой газеты. Я как раз занял место в конце салона, когда автобус с грохотом завелся и через открытые окна повалили клубы выхлопных газов. В первом ряду сидел второй лейтенант, выглядевший с иголочки в своем форменном плаще и униформе цвета хаки. Он только что окончил Школу кандидатов в офицеры и должен был сопровождать нас в часовой поездке на базу морской пехоты в Куантико, штат Вирджиния. Вскоре после того, как мы отъехали от вербовочного пункта, он встал в проходе и повернулся к нам лицом. Я ожидал приветствия, шутки, подбадривания. — Честь, мужество и преданность — главные ценности морской пехоты! — прокричал лейтенант, перекрикивая шум двигателя. Он говорил явно по заученному шаблону, но в то же время совершенно искренне. — Если вы не сможете быть честными в Школе кандидатов в офицеры, то как Корпус может доверять вам руководить людьми в бою? В бою. Я окинул взглядом металлический салон автобуса и с удивлением увидел, что люди либо читают, либо притворяются спящими. На вопрос лейтенанта никто не ответил. Он продолжал стоять в проходе и смотрел на нас, и я автоматически сел чуть прямее. Офицер был моим ровесником, но выглядел совершенно иначе. Конечно, у него были короткие волосы и более широкие плечи, но дело было не только в этом. Было в нем что-то еще, какая-то особенность, что-то в выражении его лица — его челюсти или бровях, — что заставляло меня чувствовать себя неловко. Я отвернулся к окну, чтобы не встречаться с ним взглядом. Рядом с нами по дороге ехали семьи, направлявшиеся к озеру или на пляж. Дети с наушниками глазели на нас, наверняка удивляясь, что это за неудачники ездят в школьном автобусе летом. Девушка, ехавшая в открытом джипе, встала и начала задирать футболку, пока ее не оттащил назад смеющийся приятель. Они помахали нам и пронеслись мимо. Я подумал о своих друзьях, проводящих летние каникулы в Нью-Йорке и Сан-Франциско, работающих в кондиционированных офисных небоскребах и веселящихся по ночам. Глядя сквозь проволочную сетку на яркий день, я подумал, что именно так, должно быть, выглядит поездка в Синг-Синг [1] , и задался вопросом, почему и зачем я оказался в этом автобусе. ***** Я поступил в Дартмут [2] , намереваясь пойти в медицинскую школу. Провал на уроке химии пробудил во мне любовь к истории, и в итоге я стал специализироваться на классической литературе. К лету 1998 года мои одноклассники подписывали шестизначные контракты в качестве консультантов и инвестиционных банкиров, но я не понимал, по каким вопросам мы, двадцатидвухлетние выпускники, можем консультировать. Другие отправлялись на юридический или медицинский факультеты, чтобы еще несколько лет читать вместо того, чтобы жить. Но меня все это не привлекало. Мне хотелось отправиться в большое приключение, проявить себя, послужить своей стране. Я хотел делать что-то настолько сложное, чтобы никому и никогда не пришло в голову прикалываться надо мной. В Афинах или Спарте мое решение было бы простым, но мне казалось, что я родился слишком поздно. В мире больше не оставалось места для юноши, который хотел носить доспехи и убивать драконов. В Дартмуте поощряли отклонения от протоптанной дорожки, но только для того, чтобы присоединиться к таким организациям, как Корпус мира или «Учить для Америки» [3] . Мне же хотелось чего-то более преобразующего. Чего-то, что могло бы убить меня — или сделать лучше, сильнее, способнее. Я хотел стать воином. В моей семье не было особый военных традиций, хотя мой дед по материнской линии, как и многие представители его поколения, служил во время Второй мировой войны. Он был офицером ВМС в южной части Тихого океана, и его корабль, эскортный авианосец «Натома Бей», сражался в Новой Гвинее, заливе Лейте, на Иводзиме и Окинаве, часто поддерживая силы вторжения морской пехоты на берегу. Как гласит семейная история, всего за два месяца до окончания войны, 7-го июня 1945 года, в 06:35, японский камикадзе врезался в полетную палубу «Натома Бей». Взрыв проделал в стальной обшивке дыру длиной двадцать и шириной двенадцать футов; осколки изрешетили тело моего деда. Моя мама вспоминает, как спустя двадцать лет он все еще извлекал из себя кусочки металла из своего тела. Часть этих осколков он переплавил в счастливую подкову, которую с большой гордостью показывал мне в детстве. Отец мой был призван на срочную военную службу в 1968 году. В то время, как большинство его сослуживцев отправилось во Вьетнам, он получил приказ о переводе в Агентство безопасности Армии США [4] . Он провел год в немецком Бад-Айблинге, перехватывая радиопередачи стран Восточного блока в ожидании, когда Советы пройдут через Фульдский коридор [5] . Он закончил Школу кандидатов в офицеры как раз в тот момент, когда президент Ричард Никсон начал сокращать армию, и воспользовался правом досрочного увольнения, чтобы поступить в юридический колледж. Однако мой отец гордился тем, что был солдатом. Во время учебы на первом курсе в Дартмуте, из сухопутных войск мне пришло письмо, в котором было обещано оплатить учебу в аспирантуре. В аналогичных письмах, полученных от ВМС и ВВС, было обещано то же самое, плюс содержалось обещание дополнительно обучить специальным навыкам и отправить на специальную подготовку. Корпус морской пехоты не обещал ничего. В то время как другие виды Вооруженных сил перечисляли преимущества своих родов войск и служб, Корпус спрашивал: «Есть ли у вас то, что нам нужно?». Поэтому я решил: если я собирался служить в армии, то должен был стать морским пехотинцем. За несколько месяцев до этого я увидел в столовой плакат с рекламой выступления Тома Рикса. Тогдашний корреспондент газеты Wall Street Journal в Пентагоне, Рикс недавно написал книгу о морской пехоте, и я просидел почти всю ночь, читая ее. Прийдя пораньше, чтобы занять хорошее место, я слушал, как Рикс объясняет культуру Корпуса и состояние военно-гражданских отношений в США. Его отзыв о морской пехоте, — или, по крайней мере, моя интерпретация этого отзыва, — был восторженным. Корпус морской пехоты оставался последним бастионом чести в обществе, местом, где молодые американцы учились работать в команде, доверять друг другу и самим себе и жертвовать собой ради принципов. Услышав подобное от вербовщика, я бы отнесся к этому скептически, но здесь был журналист, то есть беспристрастный наблюдатель. В зале собралась обычная смешанная группа студентов, преподавателей и выпускников. После выступления поднялась молодая профессорша. — Как вы можете поддерживать присутствие курсов ROTC [6] в таком месте, как Дартмут? — спросила она. — Это ведет к милитаризации кампуса и ставит под угрозу нашу культуру терпимости. — Неверно, — возразил Рикс. — Это ведет к либерализации армии. Он объяснил, что в демократическом обществе военные должны являться представителями народа, а сама армия должна отражать все лучшее, что есть в американском обществе, а не стоять в стороне от него. Журналист употреблял такие слова, как «долг» и «честь», без оттенка цинизма, а такое я не часто слышал в Дартмуте. Его ответ окончательно утвердил меня в решении подать летом, между младшим и старшим курсами колледжа, заявку на прием в Школу кандидатов в офицеры морской пехоты (ШКО). Конечно, над идеей вступить в Корпус на спор или после просмотра кинофильма я бы посмеялся, но мой собственный выбор был почти таким же произвольным — пусть я и пришел к этому решению в основном самостоятельно, окончательно стать морским пехотинцем меня убедил Том Рикс своим часовом выступлении холодным вечером в Дартмуте. Но даже вступление в ряды морской пехоты уже не казалось таким безумным, как поколению моих родителей. Это был 1998 год, а не 1968-й. Соединенные Штаты получали дивиденды от мира после Холодной войны. Ученые говорили о «конце истории», свободных рынках, распространяющих процветание по всему миру, и смерти идеологии. Мне предстояло вступить в ряды Вооруженных сил мирного времени. По крайней мере, именно так я рассуждал, когда сообщал новость родителям. Они были удивлены, но поддержали меня. — Морская пехота, — сказал мой отец, — научит тебя всему тому, чему не смогу научить тебя я, потому что слишком сильно тебя люблю. ***** База морской пехоты в Куантико расположена вдоль шоссе № 95, раскинувшись на тысячах акров соснового леса и болот в тридцати милях к югу от Вашингтона. Наш автобус с грохотом въехал в ворота, и мы проехали мимо рядов облупившихся складов и кирпичных зданий, обозначенных только номерами. Выглядели они как остатки какого-то вымершего промышленного производства, или как заколоченные мельницы на берегу реки в каком-то городке в Нью-Гэмпшире. — Это место похоже на Дахау. Господи, а где же печи? — Это высказывание, произнесенное кем-то из сидящих в конце автобуса, вызвало лишь несколько вымученных смешков. Мы ехали все дальше и дальше по территории базы — по краю болота, вдоль миль деревьев, достаточно далеко, чтобы почувствовать, что здесь нас могут убить и никто никогда об этом не узнает. Безусловно, такого эффекта и добивались. Когда, наконец, пневматические тормоза зашипели и дверь распахнулась, мы оказались посреди плаца размером с три футбольных поля, который окружали строгие кирпичные казармы. С краю висела табличка с надписью: «ШКОЛА КАНДИДАТОВ В ОФИЦЕРЫ КОРПУСА МОРСКОЙ ПЕХОТЫ США. DUCTUS EXEMPLO». Вспомнив курс латыни, я узнал девиз: «Лидерство примером». Я надеялся, что сейчас в автобус ворвется сержант-инструктор в шапке медведя Смоки и прикажет нам встать на желтые отметки — момент прибытия новобранцев в учебный лагерь морской пехоты в Пэррис-Айленде, штат Южная Каролина, увековечен в поп-культуре. Но это была Школа кандидатов в офицеры, и отсутствие театральности меня разочаровало. Розовощекий морпех с планшетом сверился со списком по номерам социального страхования, а затем вручил каждому из нас по карандашу, сказав, что нам предстоит заполнить еще много документов. В течение двух дней мы переходили из очереди в очередь, чтобы подстричься, получить снаряжение и пройти ряд физических тестов. Кандидаты, вернувшиеся после отчисления из предыдущих классов Школы, объяснили такой распорядок: расписание составлено таким образом, чтобы свести к минимуму число тех, кто отчисляется из-за высокого кровяного давления. На третий день, когда физические тесты были завершены, наступал черед молотка (медицинского). Спали мы в казарменных помещениях по пятьдесят коек в каждой. Там, вечерами перед началом собственно Школы, я получил свой первый урок морпеховского esprit de corps [7] . Оказывается, Школа кандидатов в офицеры — это конкуренция. Поскольку в мирное время Корпусу морской пехоты требуется строго определенное количество офицеров, то необходимо выпустить определенное число кандидатов, остальные же обрекались на провал. Я полагал, что это заставляет нас конкурировать друг с другом, но кандидаты, которые уже были отчислены или служили рядовыми морскими пехотинцами, поделились своими знаниями с остальными. Корпус — это служба флота, с морской лексикой. Двери — это люки, стены — переборки, а полы — палубы. На плакатах в Куантико, за много миль от моря, написано: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА БОРТ». Нас также учили более заумному языку морской пехоты. Ботинки для бега назывались «скороходы», наши фонарики, которые в Школе носились на боку, были «диверсантами». Пока мы смущенно переглядывались, один из бывших морских пехотинцев рассмеялся. — Просто подождите, пока не попадете на флот, — сказал он нам. Три различных предмета снаряжения были известны как «ослиный член» — радиоантенна, банник для чистки минометных труб и воронка для заправки «Хаммеров». Поначалу самым сильным впечатлением от Куантико, помимо его изолированности, была его вневременность. Оглядывая казарму, я вполне мог представить себе Франклина Рузвельта в Белом доме. Никакого пластика, никакой рекламы, никаких ярких цветов — только двухярусные металлические койки, зеленый линолеум на полу, кирпичные стены и голые лампочки над головой. Единственным украшением был лозунг из букв высотой в два фута, нанесенных по трафарету вдоль всей стены: ЧЕСТЬ, МУЖЕСТВО, ПРЕДАННОСТЬ. У меня уже возникло ощущение, что морская пехота — это отдельный мир, и что то, чем мы будем заниматься в Школе кандидатов в офицеры, будет отделено от всей моей остальной жизни. Когда другой кандидат притащил и поставил деревянную тумбочку рядом с моей уселся, я был рад компании. — Я Дэйв Адамс, — протянул он руку. Дэйв играл в футбол в команде колледжа «Уильям и Мэри», а его брат учился в Дартмуте. Искренняя улыбка этого парня сразу же мне понравилась. — Ну и что ты думаешь? — Я постарался задать вопрос с меньшим трепетом, чем чувствовал сам. Дэйв улыбнулся и ответил: — Думаю, нас ждет дерьмовое лето. Но я с детства хотел стать морским пехотинцем. Как там говорится? «Боль проходит; гордость остается навсегда». — Там на парковке я видел наклейку на бампере с надписью: «В поту еще никто никогда не тонул» . Я нервничал. Это не был испуг или страх — они появятся позже, — это были опасения. Трансформация в морского пехотинца — одно из легендарных испытаний в американской жизни, и я знал, что ее репутация заслужена. Почувствовать это на вкус нам удалось утром того зловещего третьего дня на вещевом складе. Все кандидаты выстроились в ряд и переходили от контейнера к контейнеру, выбирая зеленые камуфляжные куртки и брюки, нейлоновые ремни с двумя прикрепленными к ним флягами оливкового цвета и такие странные предметы, такие как спрей от клещей с надписью: «Репеллент от членистоногих». Двое молодых морских пехотинцев на складе воспользовались случаем, чтобы «наехать» на группу будущих офицеров. — Вольно, по-парадному! Это была инопланетная команда. Сцепив руки перед собой, я постарался принять солидный вид. — Что, собираетесь нас проигнорировать? А ну смирно! Кандидаты вокруг меня чуть выпрямились, вытянув руки вниз. Оба морпеха сказали нам, что в Школе стоять можно только двумя способами: «вольно, по-парадному» — ноги на ширине плеч, руки на пояснице, глаза прямо перед собой; либо по стойке «смирно» — пятки вместе, спина прямая, руки вытянуты, большие пальцы по швам. Позже мы собрались на обед в куонсетском ангаре времен Второй мировой войны [8] . Запекаясь в этой нагретой Солнцем алюминиевой печи, мы ели бутерброды с мясом и яблоки — готовый обед, который морпехи называли «гадостью из коробки», — пока начальник школы излагал свои ожидания от нас. Со своей выступающей челюстью на худом лице, искривленным носом и седеющими волосами полковник словно сошел с рекламы по найму персонала. Он выглядел так, словно мог уложить на пол любого из нас, а в его голосе звучали неподдельные властные нотки. — Мы стремимся выявить в каждом кандидате те интеллектуальные, человеческие и моральные качества, которые позволяют человеку вдохновлять и успешно управлять группой людей; то есть лидеров, — заявил он. — Умение кандидата вести себя в стрессовых условиях является ключевым показателем лидерского потенциала. В стремлении выявить лидеров из числа морских пехотинцев, которые однажды могут принять участие в боевых действиях, мы хотим видеть тех, кто способен думать и действовать в условиях стресса. Как вы позже увидите, стрессовые условия в Школе кандидатов в офицеры создаются различными способами. Когда полковник закончил свое выступление, он обратился к сотрудникам Школы, представив каждого морского пехотинца. Все они служили инструкторами по начальной военной подготовке, однако в ШКО их называли «сержантами-инструкторами», и мы обращались к ним по этой должности с указанием имени и звания. Сотрудники торжественно промаршировали по проходу и встали перед нами в полный рост. Мундиры цвета хаки с вкраплениями цветных наградных планок, глаза устремлены поверх наших голов на заднюю стену комнаты, улыбки отсутствуют. Это были сержанты, штаб-сержанты и комендор-сержанты, в основном люди с десяти-двадцатилетним стажем службы в Корпусе. Я видел шрамы, бицепсы и татуировки. Закончив представление, полковник повернулся к личному составу и произнес восемь слов, которые положили конец нашей гражданской жизни: — Принять командование и приступить к выполнению распорядка дня! Столы перевернулись, стулья грохнулись на пол, — я мгновенно позабыл о недоеденном яблоке в своей руке. Командование над нами приняли инструкторы, мы выбежали через заднюю дверь куонсетского ангара. Мне хотелось убежать дальше, исчезнуть в лесу, выйти на шоссе и добраться до дома автостопом, однако гордость у молодых людей преобладает над большинством других побуждений, поэтому я встал в неровный строй со своими новыми товарищами по взводу. — Хватит глазеть на эту чертову местность, слизняк! Мои глаза были устремлены вперед, я и не думал, что он обращается прямо ко мне. У щеки почувствовалось теплое, влажное дыхание. Если это не я, то точно кто-то рядом со мной. — Подтянись! Приведи себя в порядок! На мои глаза и губы попала его слюна. Морской пехотинец прохаживался взад и вперед вдоль нашего неровного строя. Обращался он ко всей группе, но так, чтобы это касалось каждого из нас персонально. — Если вы только вздохнете, и я услышу это, то вырву вашу чертову трахею! А теперь хватайте свое уродское барахло и двигайтесь вперед! Притворитесь, что вы хотите здесь быть! Мы взвалили на плечи свои вещевые мешки. Более прозорливые кандидаты взяли с собой походные рюкзаки, и теперь стояли, удобно устроившись, и выглядели готовыми отправиться в путь по горным тропам Аппалачей. По-настоящему потерянные возились со своими кожаными сумками и чемоданами. Я оказался где-то посередине, изо всех сил стараясь быть незаметным со своей безразмерной сумкой. Я украдкой взглянул на планку с именем инструктора — Олдс. Три «угольника» на плече — сержант Олдс. Он орал так, что вздувались вены и выпучивались глаза. В широких плечах, которые сужались к талии с угрожающей грациозностью осы, размахивались руки. Я посмотрел на сержанта-инструктора сержанта Олдса, чувствуя, что он только что стал неотъемлемой частью моей жизни. — Хватит пялиться на меня, кандидат! Хочешь пригласить меня на свидание? Ты выглядишь так, будто хочешь пригласить меня на свидание! — Никак нет, сержант-инструктор Олдс! — Продолжай, кандидат; продолжай шептать. И продолжай смотреть мне в глаза! Его голос понизился до шепота, и он придвинулся ко мне вплотную. Я наблюдал за тем, как пульсирует вена на его виске, и старался не смотреть ему в глаза. — Уверен, ты хотел пригласить меня на свидание. Твои однокурсники, возможно, посмеются над этим, но клянусь, что это будет последнее, что ты сделаешь! Это же театр, верно? Я видел «Цельнометаллическую оболочку» [9] , это все шутка. Но это не было похоже на шутку. Когда Олдс заговорил со мной, в моей груди забурлил ледяной адреналин, а ноги затряслись. Хуже всего было то, что Олдс знал, что добрался до меня, и я боялся, что он усилит давление. А пока же сержант развернулся на каблуках и полетел по парадному плацу. Не имея иных вариантов, мы последовали за ним. Крупные капли дождя упали на темный асфальт. Пятна становились все больше и ложились все ближе друг к другу, пока наконец не слились в одно большое темное пятно. Я тащил свою сумку по тротуару, стараясь, чтобы ее ремень не сильно впивался мне в плечо. Когда я поднимал ее накануне вечером, она казалась мне легче. Я собрал только самое необходимое: три комплекта гражданской одежды, кроссовки, набор туалетных принадлежностей и армейские ботинки, присланные по почте за несколько недель до этого, чтобы я мог их разносить. Одежду я сложил аккуратно, стараясь разгладить стрелки на каждой штанине брюк и сохранить гладкую лицевую сторону рубашки непомятой. Остановившись лицом к нам и уперев руки на бедра, сержант Олдс оставил между собой и отставшим взводом пространство ярдов в пятьдесят. — Выбросить свое барахло! Я хочу посмотреть, кто попытается пронести в мою казарму голые фотографии своего дружка! Я растерялся, не понимая, действительно ли он хотел, чтобы мы вывалили свои вещи на покрытый лужами асфальт. От дождя, падающего на землю, поднимался пар. — Вы что, оглохли?! Я сказал, выбросить свое барахло! Немедленно! Шевелись! Я расстегнул сумку и поставила ботинки на асфальт. Затем сложил на них одежду и положил сверху пакет с туалетными принадлежностями, чтобы прикрыть от дождя. Моя аккуратная куча привлекла внимание Олдса. Он перевернул ее и оставил отпечаток своего ботинка на груди моей аккуратно выглаженной рубашки. — Что это у нас здесь?! — Он схватил мою туалетную сумку. — Наркотики? Бухло? Может, тюбик вазелина и большой огурец? На асфальт один за другим упали зубная щетка, зубная паста, бритва и крем для бритья. — Ты, наверное, хорошо все спрятал, кандидат, — рычал Олдс. — Но я найду это! О да, я найду это! И когда найду, я вышвырну твою задницу из Корпуса морской пехоты еще до того, как ты успеешь позвонить своему конгрессмену! Олдс перешел к следующей жертве, а я нерешительно начал собирать свою жизнь по кусочкам, снова задаваясь вопросом, почему я оказался в Школе кандидатов в офицеры. Стоявший рядом со мной Дэйв с улыбкой перехватил мой взгляд и произнес: — Семпер Фи [10] . 2 Ровно в пять часов утра кандидаты, стоявшие ночью в карауле, начали ходить по казарме и включать люминесцентные лампы. Это напоминало выстрел из пушки. Инструкторы вылетали из комнаты во главе длинного помещения, а у нас было пять секунд, чтобы спуститься с коек, обуться в черные резиновые шлепанцы (в морской пехоте их называли «сланцами») и встать по стойке смирно, выстроившись пальцами ног вдоль черной линии, проходящей по всей длине казармы. Никакой форы, никакого надевания шлепанцев в койках. Не зевать, не вздрагивать и не опаздывать! Самым громким всегда был Олдс. — Я ищу утренний стояк! Я хочу найти кандидата, которого во сне посещали грязные мысли обо мне! Он ходил вдоль строя, согнувшись в талии и разглядывая наши промежности. Двумя другими инструкторами были штаб-сержант Карпентер и штаб-сержант Батлер — истинные люди в масках. За десять недель мы так ничего о них и не узнали. Они доминировали над нами каждый час бодрствования, но взаимодействие с ними происходило почти исключительно на животном уровне. Их любимым утренним ритуалом было одевание по разделениям. Когда кандидаты выстраивались, мы начинали кричать и играть в «Саймон говорит»: «Надень левый носок, сейчас же!» [11] У нас было три секунды, чтобы снять шлепанец и надеть черный носок. — Слишком медленно! Снимай! — Олдс завывал в такт, как будто под барабанный бой. Мы возвращались в исходное положение, держа по носку в каждой руке. Краем глаза я заметил рядом с собой кандидата Данкина. Я проклинал расположение коек по алфавиту, поскольку Данкин стал громоотводом для любой ненависти и недовольства. У него был лишний вес и недостаточная мотивация. Пока остальные кандидаты взвода играли в игру с сержантом-инструктором, Данкин медленно одевался сам. Конечно же, Олдс тоже заметил это. — Оба-на, у нас тут личность. — Олдс произнес это слово так, словно оно было синонимом слова «растлитель малолетних». — Кандидат Данкин, что вы делаете? — Снова раздался барабанный бой. Данкин не ответил. Он снял носки и вернулся в исходное положение, тупо уставившись на противоположную стену казармы. Олдс левитировал в двух дюймах перед его носом, шипя шепотом, который могли слышать только те, кто находился ближе всего к нему. — Я поймал тебя на мушку, сынок. Но ты еще помучаешься, прежде чем я отправлю тебя домой. Данкин моргнул, а Олдс вдохнул, прежде чем прокричать взводу. — Правый носок! На этот раз он даже не стал ждать, чтобы посмотреть, как быстро мы шевелимся. — Слишком медленно! После десяти повторений с носками мы оказались с ботинками на руках, топая по казарме на руках и коленях, «маршируя» в такт. Олдс объяснил, что медленно исполняемые приказы означают упущенные преимущества. Мой страх перед ШКО утих, сменившись разочарованием. Мне был непонятен смысл этих игр; это походило на дедовщину, а от морской пехоты я ожидал большего. Я ползал по кругу, надев ботинки на руки, и фантазировал об увольнении, о том, чтобы вернуться домой и провести остаток лета спасателем. Это был не тот обряд посвящения в воины, который я искал. Когда Олдс объявил, что игра закончилась, мы оделись и высыпали на улицу, чтобы построиться на площадке для занятий физической подготовкой. ***** Центральным элементом площадки для физической подготовки был красный деревянный помост. На нем, на фоне восходящего Солнца, выделялся силуэт старшего сержанта Британской королевской морской пехоты. Он прибыл сюда из Великобритании по обмену и явно наслаждался тем, что приводил в порядок взводы начинающих американских офицеров. — Доброе утро, кандидаты. Ваша постоянная диета из биг-маков и Джерри Спрингера [12] , несомненно, подготовила вас к сегодняшнему утреннему занятию. Помните, ничто так не доказывает мне ваши старания, как рвота. На этот счет у меня уже была история о рвоте, вызванной Корпусом. Через несколько недель после выступления Тома Рикса я зашел на вербовочный пункт морских пехотинцев в Ливане, штат Нью-Гэмпшир. Над казенным металлическим столом висели плакаты с такими лозунгами, как «Превосходное мышление всегда побеждало превосходящую силу» и «Мы ищем несколько хороших парней». Мне это понравилось. Хрустящий, одетый с иголочки сержант, сидевший за столом, оглядел меня с ног до головы и рассмеялся. Конечно, сообщил он, он бы мог записать меня прямо сейчас, и к концу недели я бы уже ехал в автобусе в Пэррис-Айленд, но поскольку я учусь в колледже, он полагает, что я предпочту офицерскую программу, а его отдел занимается только морскими пехотинцами рядового состава. Я признался, что едва ли понимаю разницу. В ответ он вручил мне визитную карточку и пожелал всего хорошего. Сидя в машине, я посмотрел на визитку. Капитан Стивен Эттьен, отдел отбора офицерского состава, Портсмут, Нью-Гэмпшир. Через три недели я отправился в Портсмут. Офис был спрятан в неприметном деловом центре. Эффектная секретарша поприветствовала меня и усадила на диван. Комната ожидания была выдержана в нейтральном ключе, мягко освещенной, почти корпоративной — совсем не то, что я ожидал. Когда открылась дверь во внутренний кабинет, я поднялся. Капитан Эттьен, подстриженный и подтянутый, выглядел в своей парадной темно-синей униформе так, как в моем воображении и должен выглядеть морпех на всех рекрутинговых плакатах. — Итак, вы считаете, что у вас есть все необходимое, чтобы стать офицером моего Корпуса. — Это было утверждение, в котором звучало почти обвинение, а не вопрос. Моим первым препятствием предстояло стать проверке соответствия уровня физической подготовки требованиям морской пехоты. Макисмально возможный результат составлял триста баллов, от кандидатов в офицеры требовалось набрать не менее 275 баллов. В тесте было три упражнения: подтягивания, кранчи (подъём туловища к коленям из положения лёжа на спине) и бег на три мили. Чтобы набрать 300 баллов, нужно было выполнить двадцать подтягиваний прямым хватом, не сорвавшись с перекладины, затем сто раз поднять туловище к коленям менее чем за две минуты, после чего пробежать требуемую дистанцию менее чем за восемнадцать минут. Как и в триатлоне, ни одно из упражнений по отдельности не является особенно сложным, но в совокупности они позволяют проверить общую физическую форму. В школе я играл в футбол и лакросс, а в Дартмуте был сильным велогонщиком, поэтому в тот день я выехал из Портсмута, намереваясь пройти тест на уровень физической подготовки. Во время следующего визита капитан Эттьен поприветствовал меня, спросив, в каком порядке я тренировался для выполнения трех указанных упражнений. Благодарный за то, что он учитывает мои предпочтения, я сообщил ему, что полагаюсь на подтягивания, кранчи и бег. — Прекрасно! — усмехнулся он. — Тогда мы начнем с бега, затем кранчи, а потом подтягивания. Это было мое знакомство с образом действий морской пехоты. Должно быть, я побледнел, потому что он добавил, что пришел на пробежку самолично, чтобы меня промотивировать. Через две минуты я выбежал с парковки, а капитан Эттьен за рулем служебного микроавтобуса сигналил мне и кричал, чтобы я прибавил темп. Три мили я пробежал за 17:30. Перебравшись на траву, я лег на спину, а капитан встал у меня на ногах. По его свистку я начал работать на пресс. Девяносто восемь, девяносто девять, сто. Десять секунд в запасе — еще один отличный результат, но я меня уже мутило. Мы перешли к перекладине для подтягиваний. Каждый выдох превращался в облачко конденсата, мое тело болело от бега и скручиваний, но руки чувствовали себя хорошо. Подпрыгнув к перекладине, я стал упираться подбородком в металлический шест, пока капитан Эттьен считал вслух. — Тринадцать, четырнадцать, четырнадцать, четырнадцать! Что я делаю не так? — Хватит сачковать — четырнадцать, четырнадцать! Сачковать? Что это значит, черт возьми? К этому моменту я сделал уже двадцать подтягиваний, но его счет остановился на цифре четырнадцать. Руки тряслись; глаза, несмотря на холод, заливал пот. Я свалился с перекладины, подогнул колени и вывалил свой завтрак прямо на траву. Когда дрожь прекратилась, я спросил: — Что значит «сачковать», и почему вы перестали считать на четырнадцати? — Вы раскачивали свое тело вперед-назад, а должны были двигаться строго вверх и вниз по прямой линии. Я добавлю вам еще один балл за старание — из-за рвоты. Эттьен сделал паузу и посмотрел в свой планшет. — Два семьдесят — неплохо. Продолжайте работать над этим, и вы получите право на поступление в Школу кандидатов в офицеры. ***** К тому времени, как я предстал в то утро перед британским старшим сержантом, я уже был машиной. Я мог пробежать три мили за шестнадцать минут и выполнить двадцать пять подтягиваний. К сожалению, в ШКО редко проверяли то, к чему мы уже подготовились. — Сегодня утром вы будете бегать с бревном. Мне нужно отделение для показа! Двенадцать кандидатов вскочили и трусцой выбежали впереди группы. В унисон они перешли на парадный шаг. — Поднимите бревно! Кандидаты водрузили на плечи полноразмерный телеграфный столб. Он был длиной двадцать футов и весил шестьсот фунтов. От столба воняло креозотом, а сам он оставлял на руках и плечах коричневые следы. — А теперь бегом, — приказал сержант. Они рысью побежали по кругу вокруг поля. — Видите, все просто. Даже вы, слабаки, должны быть в состоянии это понять. Каждому отделению взять по бревну. Догоняйте меня. — и он пошел по тропе. Мы выработали определенную стратегию. «От самого высокого к самому низкорослому — иначе коротышки не выдержат нагрузки. Высокие парни впереди будут поддерживать высокий темп». Мы с Дэйвом оказались в нашем отделении самыми высокими, поэтому он встал впереди, а я на фут сзади. Дюжина отделений по дюжине человек в каждом с трудом продвигались по тропе, напоминая под бревнами многоножек. Ноги двигались быстро, но продвижение было медленным. Мы перескакивали через грязные корни и пробирались между стволами, раз или два бревно грозило скатиться с наших плеч и раздавить ноги. Одной рукой я обхватил бревно, а другой вытирал пот с глаз. Впереди нас в кроссовках и белой майке подпрыгивал старший сержант, размышляя о будущем Корпуса морской пехоты. — Ваш Корпус существует уже двести двадцать три года, верно? Неплохой срок. Достойная попытка, правда. Армия научит вас уму-разуму. Он дошел до развилки тропы и повернул налево. — Он направляется к броду. Интересно, как мы это сделаем? — голос раздался у меня за спиной, где кандидаты боролись с весом и скользкой поверхностью. Брод представлял собой глубокий бассейн с застоявшейся водой, расположенный посреди тропы. Остановившись у кромки воды, инструктор поднял камень размером с шар для боулинга. Выждав, пока отделения займут позиции вокруг него, он бросил его в брод. Когда он шлепнулся в воду и скрылся из виду, из него высунулись четыре маленькие головки. — Вы хорошо справляетесь с работой, поэтому я покажу вам, где водятся змеи. Марш в воду! Мы присоединились к змеям в броде, плюхнулись в глубокую воду и поплыли рядом с бревном, как буксиры, толкающие баржу. Наши ботинки наполнились водой и грозили утянуть нас на дно. Я вырос на Чесапикском заливе, был сильным пловцом, но оказаться в ловушке под водой было для меня моим личным ужасом. Невысокий кандидат, находившейся в конце бревна, закричал о помощи, когда его рука соскользнула с грязного бревна, но слова превратились в бульканье, когда его голова ушла под воду. Я почти не слышал его, потому что был сосредоточен на том, чтобы удержать свои руки на бревне и голову над водой. — Вперед, ребята. Еще немного. Хорошая работа. — Впереди меня Дэйв толкал бревно и оглядывался на остальных бойцов отделения. Он был весь промокший, с красным лицом и щурился, чтобы что-то рассмотреть. Я видел, что ему было больно, но он направил свою энергию и внимание вовне, увлекая за собой остальных товарищей. Через час после начала Дэйв вывел нас на залитое Солнцем поле, откуда мы стартовали. Он пел речёвку, и мы вторили ему изо всех оставшихся сил. — Родился в лесу, воспитан медведем. — Дэйв легко побежал под бревном. — Двойной набор собачьих зубов, тройная шерсть. — Боль начала утихать и во мне. — Два магазина, и моя М-16, а я худой и здоровый. — Страдая вместе, мы могли распределять тяготы и лишения на всех, пока они почти не исчезли. — Я морской пехотинец США! Олдс ждал, чтобы препроводить нас обратно в казарму. — Выбросьте этот мусор. Вы не морпехи. — Мне показалось, что я увидел проблеск удовлетворения в его отстраненном взгляде. — Душевая. У вас четыре минуты. Мы уже опаздываем на обед. А ведь еще не было и семи утра. ***** Душевые были одним из многих мелких неудобств Школы кандидатов в офицеры. Это было мытье холодной водой без мыла с сорока самыми близкими друзьями. Пока взвод раздевался, инструкторы включали в нашей общей ванной комнате все форсунки, после чего мы в колонну по одному, «яйца к жопам», или мимо душевых распылителей. Воды было достаточно, чтобы превратить пыльные конечности в грязь, но ее никогда не хватало, чтобы вымыть их начисто. Обтеревшись полотенцами, мы оделись и помаршировали по парадному плацу, все еще тяжело дыша после бега с бревном. Взвод маршировал тремя колоннами примерно по дюжине кандидатов в каждой. Помимо маршировки везде, где только можно, мы обычно каждый вечер проводили час или два на плацу. Олдс называл это «вождением автобуса». Мы маршировали из одного конца в другой, разворачивались, маршировали обратно, после чего все повторялось. На правом плече мы носили М-16, держа приклад рукой, вытянутой параллельно плацу. Вначале ритм шага речёвкой задавал сержант Олдс, но постепенно он переложил эту ответственность на нас. Это были не столько слова, сколько призрачный вой, то поднимающийся, то опускающийся, словно пронзительная южная духовная песнь. Но в этом вопле был свой ритм, и наши каблуки отбивали такт по мостовой в унисон. На полпути через плац, когда мы шли к столовой, Олдс выдернул меня из строя, чтобы я взял на себя ответственность за то, чтобы задавать ритм. Я все испортил с первой же ноты. Мои левые шаги были правыми, правые — левыми, а ритм то ускорялся, то проседал. Взвод старался не выдать меня, но все оказалось слишком запутанно. Ритмичный стук каблуков кандидатов рассыпался, словно утренняя прогулка группы туристов. Олдс вперился в меня взглядом. — Черт побери, кандидат. Ты знаешь, что происходит с лейтенантами, которые не могут даже заставить маршировать свой взвод? Я пролепетал: — Никак нет, сержант-инструктор Олдс! — Их морпехов убивают в бою. — Подобная участь в ШКО была обещана не только кандидатам, не умеющим маршировать, но и тем, кто не успел начистить ботинки, отполировать латунные пряжки ремней или достаточно быстро надеть носки. — Вы хотите, чтобы ваших морпехов убивали? — Никак нет, сержант Олдс! Свою ошибку я осознал сразу, как только она слетела с моих губ. Олдс вскрикнул: — Как ты меня назвал? Думаешь, мы собутыльники? Хочешь встречаться с моей сестрой? — Никак нет, сержант-инструктор Олдс! — крикнул я так громко, как только мог. — Кандидат, я думаю, ты слишком мягкотелый. — Олдс понизил голос до низкого рычания и приблизил свое лицо к моему. — А мягкотелых я прогоняю до того, как они успевают убить своих морпехов. Запомни это! Олдс меня достал. Я попятился назад во взвод, где мои приятели шепотом подбадривали меня, говоря, что у каждого будет свой день под Солнцем. Но я нервничал. Я хотел быть там и очень старался. Впервые в жизни мне показалось, что одного желания и усилий недостаточно. Я учился тому, что в морской пехоте единственным легким днем был вчерашний. Успехи позавчерашнего дня ничего не значат, а завтра может и не наступить. Каждое утро в Куантико я просыпался с мыслью о том, буду ли я еще там этой ночью. ***** Столовая для кандидатов находилась в невысоком здании на берегу реки Потомак, через железнодорожные пути от нашей казармы и плаца. Мы пересекали железнодорожные пути по пешеходному мостику, дважды поднимаясь и спускаясь по пандусам во время каждого приема пищи, три раза в день. Триста семьдесят восемь переходов за лето. В ШКО кандидатам запрещали носить наручные часы, а настенных часов умышленно было мало. Соответственно, время измерялось от приема до приема пищи. Я пробирался через очередь за едой, держа поднос перед собой и параллельно земле, руки согнуты в локтях под девяносто градусов, большие и указательные пальцы рук соприкасаются в маленьких кружочках. Такого положения требовал сержант Олдс, потому что она имитировала то, как мы держали винтовки на плечах во время строевой подготовки. По его словам, школу закончат те, у кого хорошая мышечная память. Те же, у кого ее нет, могут отправляться в сухопутные войска. Путь от очереди до столов пролегал под натиском орущих инструкторов. После того как мне надавали по заднице на плацу, я отчаянно старался не выделяться. Я пригнул голову и прошел сквозь них, не желая тратить драгоценное время на еду в центре внимания, выслушивая брыжащую слюной лекцию о достоинствах выносливости или верности. Придирки и наезды, как я подозревал, не были случайными. Инструкторы отбирали кандидатов, которые, по их мнению, нуждались в наказании или испытании. Видимо, я получил свою дозу на утро, потому что проскользнул между столами нетронутым. Я уселся за столом из жаростойкого пластика — спина прямая, пятки вместе, носки развернуты под идеальным углом в сорок пять градусов — но благопристойная поза была лишь фасадом. Здесь не было никаких манер, никаких разговоров с соседями по столу. Я запихивал еду в рот, капая сиропом и подливкой на камуфляжную рубашку. Моя задача на ближайшие три-четыре минуты заключалась в потреблении достаточного количества калорий, чтобы мой организм смог восстановиться после пробежки с бревном и дожить до утра. ***** Занятия занимали бóльшую часть каждого дня между утренней физподготовкой и вечерней строевой тренировкой на плацу. Мы маршировали в классы, обычно это были куонсетские бараки или переоборудованные самолетные ангары, и молча проходили вдоль выстроенных рядами столов. Садится было нельзя, пока Олдс не давал команду. Когда весь взвод становился по стойке смирно у своих стульев, сержант-инструктор ревел: — Вольно! По местам! — Убей! — кричали мы в ответ. Это был первый шаг к тому, чтобы приучить нас к насилию. У нас была одна секунда, чтобы опуститься на стулья, иначе придется подниматься и повторять все сначала. Каждый кандидат носил с собой папку с отрывными листами и конспектами занятий. Преподавателями были в основном офицеры, капитаны и первые лейтенанты, и они придерживались шаблонного метода обучения, принятого в Корпусе морской пехоты. Мы заучивали названия и даты знаменитых сражений и подвиги прославленных морских пехотинцев; выучили четырнадцать лидерских качеств, восемь принципов маскировки и шесть боевых дисциплин. Поначалу учебная программа казалась нелепой. В моем гуманитарном образовании ценились дискуссии, дебаты и тонкие интерпретации сложных идей. Но в бою, говорили нам, редко бывает время для дискуссий и обсуждений. Сложные идеи должны быть упрощены, иначе они так и останутся идеями и никогда не будут воплощены в жизнь. В качестве лидерских качеств были выбраны выносливость, смелость, решительность, надежность, выносливость, энтузиазм, инициативность, честность, рассудительность, справедливость, знания, верность, такт и бескорыстие . Мы зубрили этот, и все остальные списки снова и снова; я заучивал их в классе, в очереди в столовой и ночью в своей комнате. Цель этого, как нам утверждали, — сделать их понимание инстинктивным. Они должны были стать неотъемлемой частью нашего процесса принятия решений и присутствовать во всем, что мы делаем, даже не задумываясь об этом. Один из капитанов встал перед классом и зачитал цитату из Т.Э. Лоуренса, лидера арабского восстания против турок в Первой мировой войне: «Девять десятых тактики определены и преподаются в книгах; но иррациональная десятая часть подобна зимородку, мелькающему в бассейне, и это испытание для генералов. Ее может обеспечить только инстинкт, отточенный мыслью, отрабатывающей этот удар так часто, что в момент кризиса он становится естественным, как рефлекс». Он добавил, что из всего этого одной десятой нас будут учить в ШКО и еще пяти-шести десятым в Школе основной и специальной подготовки (ШОСП). Если нам повезет, мы освоим еще одну или две десятых в наших первых взводах. Последней десятой части можно было научиться только в бою. Для нас эта десятая часть казалась невероятно далекой. ***** В течение первых трех недель я спал на пяти разных койках, поскольку мы постоянно менялись, заполняя бреши в рядах, образованные выбывшими кандидатами. Причины для этого были разными. Двое не справились в трех попытках подряд: «Недостаточно физически подготовлен». Другой не смог усвоить понятия в нашей письменной работе: «Академическая неуспеваемость». Их отчислили, и пока они опустошали свои шкафы, над ними издевался весь инструкторский состав, а потом еще высмеивали, когда они убыли. К четвертому, однако, отнеслись более печально-торжественно. Кандидат Данкин испытывал трудности с первой недели, когда Олдс выделил его отдельно. Обвинение оказалось верным. Я осознал, что превыше всего инструкторы ценят энтузиазм и преданность. Им нужны были кандидаты, обладавшие рвением, способные работать в команде. Кандидат, испытывающий трудности, мог искупить свою вину, если старался изо всех сил, выжимал своими усилиями результат. Данкин выбрал другой подход. Диетические добавки были строго запрещены. Мы пили воду, а не «Гаторейд» [13] , и ели еду из столовой, а не разработанные в лаборатории батончики. Каждого кандидата предупреждали, что если его поймают с какой-либо пищевой добавкой, это будет расценено как нарушение кодекса чести, и приведет к немедленному отчислению с курса. Однажды вечером, когда мы выстроились для вечерней поверки перед отбоем, инструкторы объявили о проверке шкафчиков для личных вещей. В наборе для чистки обуви у Данкина была спрятана бутылка эфедрина. Он стоял и рыдал, а штаб-сержант Карпентер спокойно велел ему собрать вещи и выйти постоять в коридоре. Никаких криков или театральных представлений, просто строгое увольнение, четкое заявление о том, что он не годится в офицеры морской пехоты. Взвод стоял по стойке смирно, молча наблюдая, как он собирает вещи. Никто не произнес ни слова, пока он взваливал на плечи свой вещевой мешок и шел между рядами коек. Данкин нарушил основополагающее правило — доверительные отношения между лидерами и их ведомыми. Лидерские качества являлись не просто списком, который нужно было заучить для сдачи экзамена. Надежность. Честность. Рассудительность. В тот вечер я впервые понял суть отношений между сержантами-инструкторами и кандидатами в офицеры: прежде чем командовать, научись подчиняться . На протяжении десяти недель нами владели инструкторы. Они могли орать и кричать, заставлять нас надевать и снимать носки по пятнадцать раз каждое утро и изводить нас от побудки до отбоя. Но после присвоения офицерского звания власть менялась — кандидаты становились лейтенантами, затем капитанами и полковниками. Они станут командирами, ведущими рядовых морпехов в бой, поэтому инструкторы были очень заинтересованы в том, чтобы отсеять плохих кандидатов до того, как плохие офицеры начнут убивать морских пехотинцев. 3 На половине срока подготовки в Школе кандидатов в офицеры я оказался в центре внимания. Я не умел маршировать, не понимал, насколько важно уметь совмещать правый край пряжки ремня с правым краем верхней пуговицы брюк, и обладал мазохистской реакцией на то, когда на меня кричат — я просто таращился в глаза тому, кто на меня набрасывался, что вызывало новую порцию оскорблений. Олдс так часто выделял меня, что перестал использовать мое имя, и просто говорил: «Так, так, так, смотрите, кто это», — или: «Какой сюрприз». Мне грозило увольнение за «неспособность к адаптации». В пятницу днем все выставили свои складные табуретки в задней части казармы и сидели с прямыми спинами и руками на коленях в ожидании, когда перед нами скажет свою речь командир взвода, капитан Фэннинг. Позже я узнал, что командование взводом в ШКО — это просто резервуар для молодых капитанов, возвращающихся в Куантико для переподготовки и повышения квалификации. Удобная работа, чтобы расслабиться после службы на флоте — ненапряженный график, мало надзора и никакой реальной ответственности. Школой кандидатов в офицеры управляют сержанты, штаб-сержанты и комендор-сержанты — пресловутые «ганни». Но летом 1998 года от меня все еще скрывали правду, и капитан для нас был олицетворением власти. Он вышел в проход, и мы вскочили на ноги. Капитан Фэннинг оказался спокойным и мягким вертолетчиком. Я уставился на серебристые планки на его воротничке и золотые крылышки авиатора, приколотые над левой грудью. Глядя на нас со смесью сочувствия и презрения, он протянул нам по одному листу бумаги и велел садиться. — Осталось пять недель. Задача Школы кандидатов в офицеры — обучать, оценивать и отбирать. В основном отбирать. Мы хотим увидеть, кто обладает потенциалом офицера морской пехоты. Это игра, в которой вы должны играть по определенным правилам. Нашим правилам, правилам Корпуса морской пехоты. Большинство из вас, видимо, спортсмены из колледжей. Кандидаты кивнули, благодарные за человеческую обратную связь. Фэннинг продолжал: — Тогда вы поймете, что это ничем не отличается от футбола: выучите правила и играйте в игру. Поверьте, это еще не настоящий Корпус, поэтому просто выполните то, что должны здесь сделать, а потом продолжите строить свою карьеру и свою жизнь. До начала «Горнила» осталось четыре недели. «Горнилом» называлось наше крайнее контрольное упражнение в Школе. До нас доходили слухи о трех или четырех днях бега по лесу без еды и сна, и, размышляя об этом, я отвлекся, когда Фэннинг опустил взгляд в свои бумаги и сменил тему. — Сегодня я хочу поговорить с вами о лидерстве — о пяти принципах лидерства Корпуса морской пехоты, которые помогли мне на флоте. Я отложил ручку, решив, что сводить столь сложные идеи к списку бесполезно. Однако Фэннинг не просто перечислил пять принципов, он еще рассказал нам, что они означают и как он, будучи офицером, их использовал. — Во-первых, — начал советовать он, — вы должны быть технически и тактически грамотны . Не может быть никакого оправдания тому, что вы чего-то не знаете об оружии, радиостанциях, самолетах или о чем-либо еще, что вы пытаетесь использовать. Быть хорошим парнем — это здóрово, но многие хорошие парни убили половину своих морпехов из-за того, что не знали своей работы. — Во-вторых, принимайте правильные и своевременные решения . — По словам капитана Фэннинга, одной из самых грубых ошибок было ожидание получения всей информации перед принятием решения. В тумане боя у вас никогда не будет всей информации. — Хороший план, решительно исполненный прямо сейчас, — убеждал он, — лучше, чем отличный план, реализованный позже. Будьте решительны, действуйте и будьте готовы адаптироваться. Третий совет Фэннинга был прост: подавайте пример . — Поскольку мы офицеры, все внимание будет приковано к нам. Мы задаем тон, и подразделение будет ориентироваться на наше отношение — хорошее и плохое. Почему нас в Школе волнует, как выглядит ваша форма? — спросил нас Фэннинг. — Потому что вашим морпехам будет не все равно. Неряшливость порождает расхлябанность, а мелкие небрежности ставят нас на скользкую дорожку к крупным. Именно в этом, по мнению морской пехоты, заключалась причинно-следственная связь между выравниванием пряжки моего ремня и выживанием моего будущего взвода. — В-четвертых, знайте своих людей и заботьтесь об их благополучии . — Фэннинг улыбнулся, вспомнив морских пехотинцев, с которыми служил сам. По его словам, они пойдут за вами через врата ада, если поверят, что вы действительно заботитесь о них. — Дело не в вас. — Капитан произнес эту фразу медленно, подчеркивая каждое слово, поясняя, что Корпус существует для рядовых пехотинцев. — Все остальные — в том числе и вы, начинающие офицеры-морпехи, — всего лишь поддержка. — И наконец, — напутствовал нас Фэннинг, — обучайте своих людей как единую команду . — Хороший моральный дух и esprit de corps подразделения зависят от того, насколько каждый человек чувствует себя его частью. Морпехи должны знать работу друг друга. — Это касается и вас, и вашего взводного сержанта, — добавил он. Новому лейтенанту и его заместителю придется разделять свои обязанности, поскольку слишком часто, пояснял капитан, командиры взводов сосредотачивались на выполнении боевой задачи, а сержанты — на благополучии личного состава. — Каждый из вас должен делать и то, и другое. — Фэннинг довел эту мысль до конца, задав вопрос: — В чем разница между вами и вашим взводным сержантом? — Сделав паузу, он затем сам же и ответил на этот вопрос. — Всего одна пуля. Капитан Фэннинг не был генералом Джорджем С. Паттоном, стоящим перед американским флагом, он не разглагольствовал и не размахивал пистолетом в воздухе, но именно поэтому его слова нашли во мне отклик. Он дал нам возможность заглянуть за пределы фантазийного мира Школы кандидатов в офицеры. Мы начали понимать связь между тренировками и игрой, между ложным давлением и настоящим прессингом. Капитан Фэннинг объяснил нам цель игры. С того дня я принял правила и жил по ним. Когда нас дрючили по разделениям, я старался двигаться быстрее и кричать громче всех. Когда Олдс заставлял меня выкрикивать речёвку, я делал это с душой и никогда не отступал. Его перестало волновать, что мои выкрики сбивают взвод с толку. Маршировка не имела значения. Речь шла о хладнокровии под давлением. Речь шла об отстраненности. Мы должны были сохранять способность мыслить, когда вокруг нас рушился мир. Не ради себя, а ради наших морпехов. ***** Начиная со следующего дня, мы получили двадцать четыре часа отдыха. Отец забрал меня у ворот гарнизона Куантико и на целый день отвез в Аннаполис. Я попытался описать ему Школу кандидатов в офицеры, но стресс и хаос были смехотворны и находились за миллион миль от меня. Меня смущало, что они меня слишком задевают. В конце концов, это была подготовка, не более чем летняя работа. Но было и кое-что еще. Пули были холостыми, крики — притворными, но испытание было настоящим. По собственному признанию морской пехоты, меня проверяли, есть ли у меня все необходимое для того, чтобы стать боевым командиром. Это был обряд посвящения, гонки на колесницах или дуэль моего поколения. Мне хотелось пройти это испытание больше, чем что-либо в своей жизни. Когда я рос, я испытывал себя на спортивной площадке. Неудачную игру в футбол или проигранную партию в лакросс можно было пережить — посочувствовать товарищам по команде и с нетерпением ждать следующей недели. В колледже я никогда не испытывал себя по-настоящему. Я упорно трудился, чтобы добиться хороших результатов, но никогда не сомневался в результате. С первого дня первого курса я знал, что закончу колледж. В ШКО я мог потерять свое место, и мог потерять ее в любой момент. Будущее исчезло, а вместе с ним и мои эгоистичные побуждения. Я существовал только в настоящем. Единственное, что поддерживало меня, — это принадлежность к группе, осознание того, что каждая ошибка делает моих товарищей немного слабее. Групповые наказания, которых избегает бóльшая часть американского общества, являлись неотъемлемой частью Школы кандидатов в офицеры. Взводы сражаются всем подразделением, они живут или умирают всем составом, поэтому нас и дисциплинировали как подразделение. Прозрение пришло однажды утром на следующей неделе, когда я зафиксировал свое тело в упоре лежа — верхнем положении для отжиманий от пола. Сержант Олдс поставил в эту позу весь взвод, пока ругал кандидата в дальнем конце казарма за потертости на ботинках. Смысл состоял не в словах Олдса, а в осознании того, что дело не в том, сколько мы можем взять, а в том, сколько мы можем отдать. ***** По мере того, как шел последний месяц лета, дни, казалось, начали ускоряться. Проезжая на автобусе через ворота Куантико, я чувствовал себя так, будто это было очень давно; вспоминал свои ранние ошибки и смеялся — по крайней мере, они продержали меня здесь достаточно долго, чтобы я мог на них учиться. До «Горнила», во время которого в одном финальном физическом испытании собирались воедино все классы, оставалась всего неделя. Ходили слухи о церемонии после «Горнила», на котором нам должны были вручить знак в виде орла, глобуса и якоря — традиционный символ морской пехоты, знак того, что мы выжили. В крайнюю неделю каждый день заканчивался так же, как и начинался: наш взвод выстраивался в шеренгу вдоль всей длины казармы. Мы стояли в строю в коричневых футболках, зеленых шортах и тапочках для душа. Сержанты-инструкторы прохаживались мимо, в основном ругая нас, но затем включая несколько крупиц похвалы. — Вы худшие из всех кандидатов, которых мы видели. Самые медленные. Самые тупые. Самые эгоистичные! — Олдс указывал на разных кандидатов при каждом уничижительном слове, и я выдохнул, когда он перешел к делу, не указав на меня. — Мы все равно можем отправить большинство из вас обратно в колледж. Возвращаться к игре в теннис, смешивать мартини и думать, что вы лучше тех мужиков, которые защищают вашу свободу. — Он не блефовал; на той неделе мы потеряли еще одного товарища по взводу — на этот раз из-за стрессового надлома. — Но у некоторых из вас есть сердце. И мы сделаем из этих кандидатов морских пехотинцев. Они отправятся убивать коммунистов ради Сюзи Краснощёлки! — Сюзи являлась собирательным образом, используемым в морской пехоте для обозначения всех ветренных жен и подружек, которых мы оставляли на гражданке [14] . Для Олдса не было ничего святого в нашей жизни, кроме нашей способности руководить морскими пехотинцами. В завершение он дал один из своих самых часто повторяемых советов: — Маленькое сердце поможет вам пройти в морской пехоте долгий путь! Мы восприняли это как похвалу. По окончании каждого ночного монолога мы гидратировались. «Гидратироваться» — это еще одно слово в морпеховском лексиконе. Морпехи не пьют, они гидратируются. Многие из пострадавших нашего взвода провели свой последний час в качестве кандидатов в офицеры морской пехоты, растянувшись в ванне со льдом, ужаленные ректальным термометром, который назывался «серебряной пулей». Тепловой удар в июле в Вирджинии не делает различий между высоким и низким, черным и белым, хорошим и плохим кандидатом; он знает только гидратированных и обезвоженных. Поэтому ночному приказу пить никто не сопротивлялся. Мы откидывали голову назад, и вливали в глотку целую флягу воды, держа пустую флягу вверх дном над головой в доказательство того, что она пуста. Некоторые кандидаты с трудом удерживали в себе такое количество жидкости, выплескивая потоки срыгиваемой воды в проход, чтобы омыть ноги сидящих по другую сторону людей, которые стоически таращились перед собой, чтобы избежать гнева прохаживавшихся инструкторов. Глубоко оскорбленный Олдс указывал на лужи. — Это мой дом. До подъема вода должна быть убрана. И никому из вас, черви, лучше не вылезать сегодня из своих коек. Приказ морской пехоты гласит спать, — вот и спите! По команде «Отбой!» мы забирались на свои койки, но и тогда день еще не закончился. Мы лежали в позе смирно, руки по швам со сжатыми кулаками и большими пальцами на воображаемых брючных швах, пятки вместе, ноги под углом сорок пять градусов, глаза на потолке. Олдс стоял в центре казармы, положив руки на бедра. — Приготовились! Это слово вырвалось не изо рта, и даже не из легких, а откуда-то из глубины души, известной только инструкторам по начальной подготовке и итальянским тенорам. — Запеееееее… ВАЙ!!! — От замка Монтесумы до берегов Триполи…! — Сорок пять голосов в первую неделю, потом сорок один, потом тридцать восемь по мере того, как продолжалось лето, выкрикивали «Гимн морских пехотинцев» . Не «Гимн Корпуса морской пехоты», а «Гимн морских пехотинцев», — песню, которая принадлежала морпехам. — Первыми сражаемся за право и свободу, и храним нашу честь в чистоте. — В эти слова, выкрикиваемые в потолок, вкладывалась вся гордость, все стремление, все сердце. — Если армия и флот когда-нибудь заглянут на небесные пейзажи, они увидят, что улицы охраняют морские пехотинцы Соединенных Штатов! Этот момент в конце исполнения гимна, когда в ушах воцаряется тишина, и я мог слышать, как мои коллеги-кандидаты переводят дыхание, стал моим любимым временем за весь день. — Чем больше мы потеем в мирное время, тем меньше проливаем крови на войне . Спокойной ночи, кандидаты. — Сержант Олдс всегда говорил «мы», а не «вы». Он гасил свет, оставляя нас в темноте в полной готовности с вращающимся аэродромным маяком, вспыхивающим на стенах. ***** Седьмого августа я проснулся рано. Обычно я был настолько измотан, что спал до самого утра, но сейчас я был взволнован. В этот вечер начиналось «Горнило». До выпуска оставалась всего одна неделя. Мы потели на утренней тренировке и маршировали в столовую. Теперь взвод функционировал как единый организм, работающий на собственных силах. Мы вышагивали по парадному плацу, выкрикивая свою собственную речевку. Когда мы пересекали мостик, я увидел, что штаб-сержант Карпентер наблюдает за нами с бетонной площадки у входа в столовую. Выглядел он сурово. Подняв руку, чтобы прервать наше шествие, он жестом пригласил нас подойти ближе. — Кандидаты, подойдите ближе и слушайте внимательно! — Я ожидал, что нас будут ругать за какой-нибудь воображаемый проступок, например за то, что мы оставили грязь на полу казармы. — Террористы напали на американские посольства в Кении и Танзании. Взорвали их. Эти посольства охраняют морские пехотинцы. Некоторые из моих братьев по оружию — ваших будущих братьев — возможно, мертвы. Это должно вас взбодрить и приучить к запаху крови. Вы все становитесь частью растущей отрасли. А теперь марш в столовую! Мы жили в информационном вакууме — ни прогнозов погоды, ни бейсбольных матчей, ни анализа уничтожения двух американских посольств. В очереди за едой кандидаты срочно перешептывались о произошедшем. — Что это значит? — Война. — Чушь собачья. Это ничего не значит. По крайней мере, не для нас. Парни из флота, может быть, и сыграют, но не мы. — Может быть, со временем. — Не может быть. Это же не Третья мировая, просто пара взрывов. Мы выпустим по ним несколько ракет, и на этом все закончится. Вот, черт, опять блинчики подгорели. ***** В десять часов началось «Горнило». После насыщенного дня сержант Олдс, как обычно, заставил нас спеть гимн, но вместо того чтобы погасить свет, мы взвалили на плечи рюкзаки и покинули расположение, чтобы отправиться в десятимильный поход по темному лесу. Олдс больше не кричал; он просто говорил нам, что делать, и мы это делали. Мы двинулись в путь по гравийной дороге двумя колоннами. Я шел рядом с Дэйвом. Он улыбался и насвистывал, неустанно поднимая настроение, и в где-то в глубине души я ожидал, что он начнет скакать. Когда мы свернули с дороги, взвод растянулся в одну колонну по узкой грунтовой тропе. Шли мы параллельно болоту, которое я видел из автобуса, и миновали аэродром, где базировался президентский вертолет «Морпех № 1». Куантико больше не казался тюрьмой. На рассвете сержант Олдс сказал, что настало время для «Куигли». Я уже слышал о этом; мы все об этом слышали. Бóльшая часть программы подготовки в Школе кандидатов в офицеры успешно держалась в секрете, поэтому каждый день приносил нежелательные сюрпризы, но этот грязный окоп стал иконой подготовки в Куантико, о которой в своих речах вспоминали даже генералы. Мы бежали трусцой по тропе через лес. После ночи, проведенной в беготне без сна, мы спотыкались даже на половине скорости. Температура уже перевалила за девяносто градусов [15] , и моя униформа уже пропиталась пóтом. При каждом шаге фляги бились о бедра, а лямки рюкзака врезались в плечи. Кандидаты вытянулись вдоль тропы, подбадривая друг друга. Задыхаясь, я вышел на поляну и увидел, что тропа исчезает в болоте. Через него тянулся деревянный помост, явно предназначенный не для меня. Мой путь пролегал через грязь под колючей проволокой рядом с помостом. Я нырнул под первую проволоку в вонючую пресную жижу, желая произвести впечатление на инструкторов своим задором. Болото оказался глубже, чем ожидалось, и я погрузился под воду. Придя в себя, я начал ползти, пробираясь вперед по грязи. Другой кандидат пробирался впереди меня, и я поставил перед собой цель сократить расстояние между моими руками и его ботинками. Внезапно он встал прямо, крича и размахивая руками. С его руки свисало что-то длинное и черное: змея. «Господи! — подумал я, — здесь же змеи». Я начал приподниматься, но тут мне между лопаток угодил каблук ботинка, и я улетел лицом вперед под воду. — Что ты себе позволяешь, мальчик? А ну, ползи! — Слушаюсь, сержант-инструктор! Вышло неразборчиво, потому что грязь прилипла к нёбу, как арахисовое масло. Я продолжал тянуть себя вперед, мимо кандидата со змеей на руке. Инструктор, который пнул меня, ждал, когда я выберусь из «Куигли». — Нельзя ставить под угрозу выполнение боевой задачи и позволить себя убить из-за маленькой безобидной змейки! Даже из-за большой ядовитой змеи! Всегда должна соблюдаться дисциплина! А теперь убирайтесь с глаз моих! Его мысль была ясна: дисциплина больше всего нужна тогда, когда ее труднее всего поддерживать — когда вы устали, голодны, находитесь вне зоны комфорта . Следующие два дня я боролся за то, чтобы оставаться начеку, сохранять дисциплину и не отвлекаться на окружающих меня кандидатов. Мы работали в составе отделений по двенадцать человек, сменяя друг друга в качестве командира отделения и атакуя через акры влажного леса. Наша тактика была незамысловатой: как можно тише подойти к цели, а затем атаковать ее, ведя бешеный огонь холостыми патронами из наших винтовок M-16. Задача Школы заключалась скорее в том, чтобы укрепить дух, чем научить нас каким-то навыкам. И в первую, и во вторую ночь шел дождь, спали мы в палатке времен Корейской войны, которая, казалось, была создана для того, чтобы собирать воду и выливать ее на нас. Уснуть не давали дождь и изнуряющий голод (еда нам выдавалась лишь один раз в день). К третьему дню на покрытых грязью лицах кандидатов, окружавших меня, отражались бесчисленные атаки и долгие перебежки со всем нашим снаряжением, которые мы пережили. Всего за несколько часов до окончания «Горнила» я рыл яму, чтобы не заснуть. — Какого черта ты делаешь, кандидат? — Голос Олдса подсказывал, что, чем бы я ни занимался, это не то, чем мне следовало бы делать. — Копаю окоп, сержант-инструктор Олдс! — Что копаешь? — Лисью нору. — Я приостановился, пытаясь стать по стойке смирно, держа лопату и приподнимая каску, чтобы лучше его развидеть. — Лисы роют норы, чтобы спрятаться в них, а морпехи роют стрелковые ячейки, чтобы убивать из них врагов. Ты планируешь прятаться в своей норе или использовать ее как оружие для убийства врага [16] ? В морской пехоте оружием может быть все; это был совершенно новый образ мышления. Моя пластиковая ложка от сухого пайка MRE [17] была оружием, если я использовал ее в качестве изолятора на радиоантенне, чтобы разговаривать с самолетами и вызывать авиаудары. — В качестве оружия, сержант-инструктор. — Хорошо. А кто будет охранять тебя, пока ты копаешься в этом оружии? Я посмотрел в кусты, выискивая глазами трех других кандидатов из своей огневой группы. Они храпели. — Кандидат, морские пехотинцы все делают парами . Мы сражаемся парами, патрулируем парами, копаем парами. Отправишься на службу в Таиланд, и увидишь, что мы даже трахаемся парами. Морпеха в одиночку легко убить, а морпеха с напарником убить чертовски трудно. Не позволяй мне снова поймать тебя одного. Обучайте своих людей как единую команду . Я проклинал себя за то, что позволил усталости взять верх. Позже утром мы собрали свое снаряжение и вернулись на парадный плац. Огромные серые вертолеты CH-53 «Супер Стэллион», размером больше школьного автобуса, ждали, чтобы переправить нас в Школу основной и специальной подготовки. Это был мой первый полет на вертолете. Мы сидели на нейлоновых скамейках по бокам грузового отсека, и я смотрел через хвостовую рампу на плац и наши казармы, проплывавшие под нами. Пересекая шоссе I-95, я смотрел вниз на машины, заполненные пассажирами. Чистые, сытые, отдохнувшие люди, размеренные дни. Я понял, что ни с кем из них не поменялся бы местами. Когда все собрались на краю посадочной площадки ШОСП, кандидатов разбили на четверки. Каждую группу встречал второй лейтенант. Эти люди побывали в «Горниле» незадолго до этого и знали, что нас нужно отвести прямо в столовую. Мы наполнили свои тарелки макаронами и пиццей и медленно поели. Ни один сержант-инструктор не выстроился вдоль проходов к нашим местам. Никто не угрожал нам за то, что мы оглядываемся по сторонам или не держим каблуки ботинок вместе. Все выглядело как бунт. Мы вернулись за второй порцией. У входа в столовую взвод построился. Мы были грязными, но стояли прямо, по стойке смирно. Наши ряды и колонны были идеально выровнены. Сержант Олдс прошелся вдоль каждого ряда, останавливаясь перед каждым кандидатом, чтобы пожать ему правую руку и вложить в левую холодный кусок металла. Я надеялся, что Олдс скажет мне что-нибудь ободряющее, может быть, отметит мои успехи или скажет, что ему понравилось мое присутствие в классе. Вместо этого он посмотрел на меня немигающими глазами и сказал: — Ты еще не закончил. Но мы закончили. У меня в руках был заветный значок в виде орла, глобуса и якоря. Когда Олдс перешел к следующему кандидату в строю, я украдкой взглянул — дюймовый в поперечнике и анодированный в черный цвет, он был булавкой, предназначенной для ношения на парадной форме. Это был символ морской пехоты, увековеченный на наклейках на бамперах и бейсболках по всей Америке. С ним я мог вернуться в колледж на выпускной курс. Когда я вернусь в Куантико, то буду уже в звании второго лейтенанта. 4 Двенадцатого июня 1999 года в библиотеке Бейкера Дартмутского колледжа я поднял правую руку, чтобы принять присягу в качестве второго лейтенанта Корпуса морской пехоты. «Торжественно клянусь, что буду поддерживать и защищать Конституцию Соединенных Штатов от всех врагов, внешних и внутренних». Мама прикрепила золотые планки к моим погонам, а отец подарил мне мамелюкскую саблю. Из своего летнего пребывания в Куантико я знал, что меч — это напоминание об экспедиции лейтенанта Пресли О’Бэннона против берберийских пиратов в 1805 году. Но я понятия не имел, что значит быть морским пехотинцем. Надев впервые свою парадную форму, я почувствовал себя самозванцем в костюме на Хэллоуин [18] . После окончания Школы кандидатов в офицеры я мог уйти из морской пехоты без всяких обязательств. Корпусу морской пехоты нравилась эта программа, потому что она привлекала людей, которые в противном случае могли бы не подписаться на четырехлетний курс подготовки. Кандидатам она нравилась тем, что мы могли вернуться в свое учебное заведение на год и решить для себя, хотим ли мы возвращаться в морскую пехоту на более длительный срок. Для меня это было совсем не решение. Школа зацепила меня; не зря же я пережил десять недель в Куантико. Мои однокурсники скоро отправятся в аспирантуру и на работу в консалтинг, но наши пути еще не разошлись. Мы по-прежнему жили в одном мире. Выйдя вместе на залитую солнечным светом Ганновер-Грин-Лэйн, я почувствовал первый укол приближающейся разлуки. Я уже заметил едва заметные изменения в своем мировоззрении. Моя терпимость к абстрактным теориям и академическому позерству испарилась. Вместо занятий по философии и классическим языкам я стал тяготеть к национальной безопасности и текущим событиям. Когда морские пехотинцы отправились в Косово, Македонию и Либерию, я каждый день следил за их успехами. Мировые проблемы казались мне ближе и роднее. ***** В воскресенье в ноябре 1999 года я получил приказ прибыть в Шосновной и специальной подготовки. По дороге в Куантико из дома моих родителей в Балтиморе я свернул с шоссе в Росслине, штат Вирджиния. Это было спонтанное решение. Там, высоко на холме над Потомаком возвышался военный мемориал морской пехоты. Последний раз я посещал его в детстве, и мне захотелось увидеть его снова. Ночь была звездной и холодной, за рекой ярко сияли памятники Вашингтона. Прожекторы освещали статую. Американский флаг развевался над пятью безликими морскими пехотинцами и санитаром ВМС, созданными по образцу фотографии поднятия флага на Иводзиме в 1945 году Джо Розенталя, получившего за нее Пулитцеровскую премию. Мне импонировала анонимность статуи. Шесть человек. Ни имен, ни званий, ни отличительных признаков. Просто морские пехотинцы. Обойдя мемориал, я прочитал список сражений, выбитых золотом на гранитном основании. Революционная война, когда в газете появилось объявление о поиске «нескольких хороших людей» для новой морской пехоты. Испанская война, когда корреспондент Ричард Хардинг Дэвис сообщил: «Морские пехотинцы высадились и хорошо владеют обстановкой». Белле Вуд, где в 1918 году первый сержант Дэн Дейли поднял своих людей в атаку, крикнув: «Вперед, сукины дети. Или вы хотите жить вечно?» Иводзима, где при захвате острова размером в одну восьмую часть Вашингтона, округ Колумбия, погибло около шести тысяч морских пехотинцев и еще 17 тысяч было ранено: «Необыкновенная доблесть стала общей добродетелью». Чосинское водохранилище в Корее, где Первая дивизия морской пехоты пробивалась из китайской ловушки в такую холодную погоду, что замерзал даже бензин. Ливан, где 23-го октября 1983 года прозвучал первый выстрел в террористической войне — бомба, заложенная в грузовике, разорвалась в казармах морской пехоты, убив 241 американца. Выгравированная полоса с названиями военных кампаний взволновала меня. Но не прошлое заставило меня задуматься, не уже выгравированные имена. Рядом с ними было пустое пространство, отведенное для еще не разыгранных сражений. Я смотрел на гладкий черный камень с золотыми вкраплениями и пытался представить себе грядущие названия. В ту тихую ночь 1999 года казалось немыслимым, что я могу стать их частью. ***** Здания ШОСП, располагавшиеся в месте, называемом Кэмп-Барретт, были больше похожи на полуразрушенный муниципальный колледж, чем на колыбель офицерского корпуса морской пехоты. В то первое утро понедельника я наблюдал за лейтенантами, снующими туда-сюда между занятиями. Они несли портфели и пластиковые кружки для кофе, совсем как аспиранты. Дюжина безымянных зданий Кэмп-Барретт включает в себя две казармы, несколько аудиторий для занятий, бассейн, кинотеатр и оружейную комнату, и все они окружены ровными участками травы, которые служат игровыми полями, когда не используются в качестве вертолетных площадок. Единственная отличительная черта комплекса — Железный Майк, бронзовая статуя морского пехотинца, который держит винтовку в правой руке, а левой машет невидимым людям. Это название является ошибочным, поскольку на самом деле речь идет о подполковнике Уильяме Лефтвиче. В 1970 году полковник Лефтвич командовал Первым разведывательным батальоном во Вьетнаме. Мы, новоиспеченные лейтенанты, ничего не знали о Первом разведывательном батальоне, кроме того, что он мог похвастаться лучшим значком подразделения во всей морской пехоте: череп и скрещенные кости, наложенные на голубой ромб Первой дивизии морской пехоты, окруженный словами «Быстрый, безмолвный, смертоносный» [19] . Полковник Лефтвич вылетал вместе со своими людьми на все срочные эвакуации своих разведывательных групп. Это были самые опасные операции — группы, которые запрашивали срочную эвакуацию, обычно уже были обнаружены, несли потери и преследовались более крупными силами противника. В один из штормовых дней, после спасения группы с позывным «Бросок», вертолет, на борту которого находились Лефтвич и его морпехи, врезался в горный склон, в результате чего все находившиеся на борту погибли. Именно рядом с Железным Майком в то утро собрался наш класс. Я стоял у статуи, снова осознавая, что меня сознательно приобщают к истории Корпуса и его героев. Вокруг меня расположились шесть взводов роты «Альфа», 224 новоиспеченных вторых лейтенанта. Рядом со мной стоял долговязый парень с ироничной улыбкой, и я повернулся, чтобы представиться. Он пожал мне руку и произнес: — Джим Бил. Теннесси. В то утро я не мог знать, как много общего будет у нас с Джимом в ближайшие два года. Я знал только, что его спокойная уверенность вселяла надежду — еще один показатель того, что ШОСП будет отличаться от Школы кандидатов в офицеры. Комната Джима в казарме находилась рядом с моей. Взводы из сорока лейтенантов делились на отделения по тринадцать-четырнадцать человек, а отделения — на огневые группы по четыре-пять человек. Мы с Джимом являлись половинкой своей огневой группы. Следующие шесть месяцев мы провели в Кэмп-Барретт, обучаясь всем основным навыкам, которые понадобятся нам как офицерам морской пехоты. Мантра Корпуса гласит: «Каждый морской пехотинец — стрелок» . Ее следствие — «Каждый офицер морской пехоты — командир пехотного взвода» . В морской пехоте летчики самолетов, клерки и водители грузовиков — все они в первую очередь пехотинцы. В ШОСП нас должны были научить этим базовым пехотным навыкам, а также всем правилам, положениям и административным требованиям, которые являются частью армии мирного времени. Самой обсуждаемой темой для разговоров в ШОСП был выбор ВУС. Военно-учетные специальности — это конкретные профессии в Корпусе: авиатор, артиллерист, снабженец, танкист, пехотинец и множество других, и все они конкурсные. По различным специальностям нас распределяли в соответствии с рейтингом успеваемости в классе. Самой желанной из них была пехота. Президент Гарри Трумэн однажды сказал, что морская пехота обладает пропагандистской машиной, уступающей только сталинской, — и он был прав. У меня, даже как у только что принятого на службу офицера, о Корпусе сложилось впечатление, как об одной из самых способных и готовых к тяжелой работе боевых организаций, — только зубы и никакого хвоста [20] . Я был потрясен, когда командир моего взвода, капитан Макхью, сказал своим лейтенантам, что только 10 процентов из нас станут пехотными офицерами, остальные отправятся в другие боевые подразделения — артиллерию, плавающие штурмовые машины и танки — или на обеспечивающие должности, такие как снабжение, администрация и даже финансовое управление. Макхью настоятельно рекомендовал нам сохранять непредвзятость и узнавать о каждом ВУСе, прежде чем решать, на какую из них претендовать. Я кивнул, но знал, что меня устроит только одно: пехотный офицер. Мне нужна была чистота человека с оружием, преодолевающего большие расстояния пешком, ориентирующегося, преследующего, рассчитывающего, использующего личное мастерство. Я не мог позволить самолету или танку встать у меня на пути, и уж точно не собирался сидеть за письменным столом. Я хотел пройти испытание, чтобы понять, есть ли у меня то, что нужно. Недавно Корпус морской пехоты объявил о начале вербовочной кампании в свои ряды под девизом «Никто не любит воевать, но кто-то должен знать, как». Его потом отменили, потому что морские пехотинцы действительно любили сражаться, а начинающие офицеры морской пехоты хотели сражаться. Жизнь пехотинца была беспорочной. Я чувствовал преемственность с другими пехотинцами, которая тянулась еще со времен Фермопил. Оружие и тактика могли меняться, но это были лишь аксессуары — люди оставались прежними. Во времена спутников и ракетных ударов та часть меня, которая считала, что я родился слишком поздно, тянулась к пехоте, где храбрость все еще имеет значение. Быть морским пехотинцем — это не о деньгах на аспирантуру или обучение какому-то навыку; это был обряд посвящения в обществе, которое стало настолько мягким и однородным, что само это понятие часто вызывало насмешки. В первую неделю нашего пребывания в ШОСП капитан Макхью попросил нас подготовить список выбранных нами ВУС с первого по двадцать четвертый. Он сказал, что будет использовать эти списки при оценке нас в течение следующих месяцев и сделает все возможное, помня о первостепенных «потребностях службы», чтобы назначить нас на одну из трех лучших специальностей. Я представил бумагу, в которой указал, что три моих лучших варианта — это пехота, пехота и пехота. — Лейтенант Фик. — Капитан просмотрел листы и вызвал меня вперед. В его голосе звучала боль. — Не изображайте из себя умника. Запишите три варианта. — Все, чего я хочу, — это стать пехотным офицером, сэр. — Мы не всегда получаем то, что хотим, лейтенант. Половина людей в этом классе хотят быть «ворчунами» [21] . Морская пехота направит вас туда, где вы нужны морской пехоте. Единственный способ получить любую работу — это стать первым в классе. Как вы думаете, вы сможете стать лучшим в этом классе? Помня о том, как я боролся за то, чтобы вообще закончить ШКО, не говоря уже о том, чтобы занять первое место, я выбрал в качестве второго и третьего вариантов штурмовые машины и танки. ***** Школу основной и специальной подготовки я полюбил так же сильно, как вознавидел Школу кандидатов в офицеры. Джим шутил, что аббревиатура ШОСП расшифровывается как «Кровоточащий сфинктер» [22] , но темп подготовки был высоким, материал — актуальным, и нас наконец-то обучали, а не отсеивали. Первый месяц мы провели на стрельбище, учась стрелять из винтовок М-16 и 9-мм пистолета «Беретта». Некоторые из моих однокурсников были охотниками с тех пор, как научились ходить, тогда как я стрелял из пистолета всего два или три раза в жизни. Корпус морской пехоты — это оружейный клуб, и пехоты это касалось больше всех, и я понимал, что начинаю с отставания. У меня было три недели, чтобы уделить этому внимание и научиться стрелять. В последнее утро, в день квалификационных стрельб, мы должны были стрелять на результат, и от этого зависело, какой значок мы будем носить на униформе. Те, кто едва прошел квалификацию, становились просто стрелками, выше них — меткими снайперами, а лучшие стрелки получали квалификацию эксперта [23] . — Это как презервативы, — объяснил Джим. — Большие, очень большие и очень-очень большие. Я посмеялся, но, по моему мнению, ни один уважающий себя пехотный офицер не мог предстать перед своим первым взводом с чем-то меньшим, чем значок эксперта по огневой подготовке. Курс стрельб из стрелкового оружия на известные дистанции включает в себя медленную и быструю стрельбу по ростовым и грудным мишеням на дистанции двести, триста и пятьсот ярдов. Медленная стрельба ведется с темпом примерно один выстрел в минуту из положения сидя, с колена и стоя. Быстрая стрельба подразумевает выстрел, повторное прицеливание и снова выстрел — в темпе десять выстрелов за минуту. Прицеливание осуществлялось через открытые механические прицелы, без использования оптики, и мы узнали, что хорошая стрельба — это вопрос дисциплины. Здесь нет никакого дзена и почти отсутствует элемент удачи. Делайте то, что вам говорят, и вы попадете в цель. В Корпусе учат трем основам меткой стрельбы: прицельной картинке, опоре на костную структуру скелета и естественной точке прицеливания. Прицельная картинка — это совмещение переднего и заднего прицельных приспособлений винтовки с мишенью, что достаточно просто. Опора на скелет означает упирание винтовки в самую устойчивую поверхность — кость. Мышцы и сухожилия дрожат и трясутся, но кость, опирающаяся на землю, — это как штатив для фотоаппарата. Третий элемент, естественная точка прицеливания, является самым важным. С каждым вдохом стрелка дуло винтовки приподнимается. С выдохом оно опускается в естественную точку покоя между вдохами — естественную точку прицеливания. Сделайте естественной точкой прицеливания «яблочко» мишени, нажмите на спусковой крючок в конце выдоха, и вы попадете в мишень. На протяжении двух недель мы изучали основы стрельбы, прибывая на стрельбище в предрассветной темноте и оставаясь там до полудня. Я понял, что ключом к успеху является постоянство, и маниакально следил за этим: одинаковый (легкий) завтрак каждое утро, одинаковые слои одежды, одинаковый способ чистки винтовки в конце каждого дня. Погода была великолепной: прохладное утро сменялось теплым солнцем, ветра почти не было. Идеальная погода для стрельбы. На третьей неделе мы начали стрелять на результат, но в зачет шел только четверг. На курсе огневой подготовки можно было набрать 300 возможных очков, и для получения квалификации эксперта мне нужно было набрать 220. В понедельник я выбил 180. Во вторник — 210. В среду — 220. Зависнув на этой высоте, я лег спать в среду вечером, думая о постоянстве. Я должен был повторить все идеально. Единственным элементом, не зависящим от меня, была погода. Я проснулся в 04:00 в четверг и распахнул жалюзи на своем единственном окне. По стеклу хлестал дождь, на ветру танцевали голые деревья. Холодное декабрьское утро. Проклятье. Мы забрали оружие из оружейной комнаты и расположились на парковке у Грейвс-холла, чтобы отправиться в трехмильный поход на стрельбище. Менее чем через час после того, как я вылез из теплой постели, я уже поднимался на холм с метким названием «Сердечный холм» — крутой подъем от русла ручья, который усложнялся грязью, тяжелым рюкзаком и вереницей блюющих лейтенантов, чьи завтраки оказались сытнее моих. Когда мы добрались до полигона, было еще темно. Через двести ярдов тумана я едва мог различить красные ветровые флажки. Они хлопали параллельно земле — это был самый сильный ветер, при котором я когда-либо стрелял. Усевшись в темноте на свою коробку с патронами, я дрожал и ждал, когда станет достаточно светло, чтобы начать. Я размышлял об основных принципах стрельбы, отмораживая себе задницу на замерзшей земле на двухсотярдовом огневом рубеже. Прицельная картинка, опора на кость, естественная точка прицеливания. Делайте то, чему вас учили, и вы попадете в мишень. По телу пробежали мурашки. В рюкзаке лежали свитер и куртка, но я боролся с желанием надеть их. Постоянство. Я не надевал куртку в теплые дни в начале недели. Лишний миллиметр ткани на моей руке сейчас мог оказать огромное влияние на маленький черный диск в пяти футбольных полях от меня. Я заставил себя согреться. — Магазин на десять патронов, заряжай! — Голос руководителя стрельб доносился сквозь туман со своего места в башне над нами и позади нас. — Приготовиться! Я перевел рукоятку заряжания в заднее положение и дослал патрон в патронник. — Стрелки, вы можете стрелять, когда появятся ваши мишени. Я успокоил дыхание, позволив дулу подниматься и опускаться естественно. Отцентрировал мушку винтовки в целике заднего прицельного приспособления и навел ее на черную мишень. Подтянул локти к телу, скорчившись в грязи, чтобы создать единую связь между винтовкой, костью и грязью. Дыша естественно, я делал небольшие поправки, пока с каждым выдохом мишень не оказывалась в центре моего прицела. Затем нажал на спусковой крючок. Сильно вправо. Я набрал на барабанчике боковую поправку, чтобы скорректировать порывы ветра, и снова выстрелил. Сильно вправо. Расслабься. Дыши ровно. Вернись к основам. Не обращай внимания на отвлекающие факторы. Нет ни холода, ни дождя, ни ветра. Делай то, чему тебя учили. Линия прицеливания. Хорошая опора. Легкий спуск. В яблочко! Следующие все двадцать выстрелов ушли в черный круг мишени. Стрельба была механической, заученной. Ключ, как мы слышали много раз, заключался в том, чтобы отработать удар и сделать его инстинктивным. Единственный навык, который требовался, — это усвоение уроков тех, кто был раньше. К тому времени, как я ушел с пятисотярдового рубежа, я набрал 231 очко. ***** Усвоение институциональных уроков — главная тема занятий в ШОСП. Наши преподаватели любили указывать на стопку учебников по тактике на каждом из наших столов и говорить: «Эти книги написаны кровью лейтенантов и капитанов, которые шли до вас. Учитесь на их ошибках, и не повторяйте их». Корпус морской пехоты придерживается философии «ползи-ходи-бегай», поэтому бóльшую часть времени мы проводили в классе, а затем отправлялись в лес, чтобы отработать полученные знания. Поначалу это обучение было шаблонным, как и в Школе кандидатов в офицеры. Мы заучили процесс управления войсками из шести этапов, которые обозначаются аббревиатурой BAMCIS. Начать планирование; организовать рекогносцировку; провести рекогносцировку; завершить план; отдать приказ; проконтролировать [24] . При выработке своего плана, для оценки тактической обстановки, мы использовали факторы METT-T: боевая задача; противник; местность; имеющиеся в наличии войска и огневая поддержка; наличие времени [25] . И самое главное — мы начали отдавать приказы. Не выкрикивать команды в разгар атаки, а оформлять многостраничные письменные документы, подготовленные по форме из пяти параграфов, называемой SMEAC: обстановка; боевая задача; выполнение задачи; администрация и материально-техническое обеспечение; управление и связь [26] . Нами были написаны десятки таких приказов. Подготовка в ШОСП выходит далеко за рамки заучивания, превращаясь в некую смесь шахмат, истории, бокса и теории игр. Мы изучали туман и трение войны, то, как самые простые вещи становятся сложными. Во время письменного теста по этому предмету преподаватели включали на полную громкость группу Metallica , бросали нам в головы теннисные мячи и брызгали в лицо из водяных пистолетов. Урок заключался в том, чтобы сосредоточиться: не обращать внимания на отвлекающие факторы и делать свою работу. Мы узнали о динамичности войны. Мы не будем сражаться с восковыми человечками в замках. По словам наших инструкторов, «у врага тоже есть голос». Когда мы противостоим воле противника, мы сражаемся с людьми, которые также сражаются с нами. Они будут учиться точно так же, как учимся мы. Их тактика будет меняться по мере того, как будет меняться наша. Ключевой момент любого тактического хода — «перевернуть карту». Посмотрите на свою ситуацию с точки зрения противника. Каковы ваши уязвимые места? Куда он может ударить и что вы можете сделать, чтобы победить его? Нас учили, что скорость — это тоже оружие. Будьте агрессивны; поддерживайте высокий темп. Отличительная черта морской пехоты — маневренная война, проскальзывание по твердым поверхностям противника в его открытые бреши. Никогда не атакуйте в зубы орудий. Мы узнали, что нерешительность — это тоже решение, и что бездействие имеет свою цену. Хорошие командиры действуют и создают возможности, а великие полководцы используют эти возможности безжалостно, повергая противника в смятение. Фокус на командирскую работу признавал, что война — это человеческое предприятие . Даже в XXI веке войны ведутся людьми, а не машинами. Командиры должны управлять оттуда, где они могут повлиять на ход событий. Офицеры морской пехоты, как нам говорили, руководят с передовой. Им нравится хаос. Мы узнали, что в Корпусе полагаются на приказы на основе боевых задач: «Говорите мне, что делать, а не как делать». Децентрализуйте командование и дайте подчиненным возможность свободно действовать в рамках замысла командира. Обучайте их как команду; развивайте доверие, лояльность, инициативу [27] . Это искусство войны. Некоторые термины были новыми, но принципы были записаны Фукидидом, Сунь-Цзы и Клаузевицем. Нам хотелось выйти в лес и применить их на практике. 5 Наша оценка в ШОСП выставлялась по трем тематическим направлениям: лидерство, учебные дисциплины и военные навыки. Последнее было самым важным, и первым среди этих навыков было управление тактическими подразделениями. Бóльшую часть зимы мы провели в лесах и полях вокруг Кэмп-Барретт, отрабатывая тактику действий в составе отделений и взводов. Мы атаковали и оборонялись, устраивали засады, совершали налёты, патрулировали и вели разведку. Лейтенанты сменяли друг друга в качестве командиров подразделений и руководителей операций. Перед каждой учебно-боевой задачей командир писал и отдавал официальный боевой приказ. Иногда приказы, в которых учитывались все детали ориентирования, связи, пополнения запасов и действий при столкновении с противником, занимали десятки страниц. Мы жаловались на обременительный процесс написания приказов, который выносил нам мозг. Неужели в бою у нас будет для этого время? Конечно же, нет, но в этом и заключался весь смысл. Мы написали так много приказов по форме SMEAC , что его основные составляющие стали неотъемлемой частью нас. В декабре, когда мне дали тактическую задачу и одну минуту на анализ основных соображений по ней, я смог придумать пять. К марту я видел их тридцать. А в мае — уже пятьдесят. Наш процесс оценки обстановки ускорился, а вместе с ним и наши действия. Мы научились использовать скорость как оружие, создавать возможности и использовать их. Но процесс обучения был болезненным, а иногда и унизительным. Однажды снежным днем меня назначили командиром отделения с задачей атаковать обороняемую высоту. Я заблудился в белых оврагах, потерял на карте ориентиры и повел своих двенадцать пехотинцев не на тот холм. Потом я стыдливо плелся за раздосадованным капитаном к нужному холму, и мы возобновили атаку. Несколько недель спустя, решив больше никогда не портить процесс ориентирования на местности, капитан Макхью выбрал меня командиром взвода для патрулирования в дневной засаде. Я выбрал тропу, где, как мы предполагали, действовал наш враг, и разделил взвод пополам, чтобы устроить засаду не с одного, а с двух направлений. Несколько часов мы прятались в снегу, наблюдая за тропой. Ближе к закату к нам медленно подошла огневая группа из четырех человек. Я дал команду на открытие огня, и лес взорвался хлопаньем и грохотом холостых выстрелов из тридцати пяти винтовок и пулеметов. Как раз в тот момент, когда я почувствовал себя самодовольным, капитан Макхью окликнул меня. — Геометрия вашей засады в полном дерьме! Эта половина взвода, — он указал на группу по ту сторону тропы, — убила бы эту половину, если бы у вас, ребята, были настоящие пули. Я сидел здесь два часа и все ждал, когда вы это заметите. ***** Одной из самых важных тренировок в ШОСП были пятидневные полевые учения под названием «Неделя Н-О», сокращенно от «наступление и оборона». Они проводились непосредственно перед определением и назначением ВУС, поэтому инструкторы использовали их для окончательной проверки лейтенантов, претендовавших на должности в пехоте. Капитан Макхью усилил давление на меня. В наш последний полный день на полигоне он отозвал меня в сторонку. Мы стояли на вершине невысокого холма, и сквозь распускающиеся деревья было видно на сто ярдов во все стороны. — Лейтенант Фик, у меня есть для вас задание. — Макхью напомнил мне героя Гражданской войны Джошуа Чемберлена — высокий, суровый житель Новой Англии. Его улыбка балансировала на грани озорства и садизма. — Морская пехота сражается по ночам. Сегодня вечером впервые ваш взвод будет сражаться ночью. Я хочу, чтобы вы были командиром взвода во время нашей первой ночной атаки. Капитан Макхью проанализировал сценарий учений, используя факторы МЕТТ-Т . Разведка доложила, что где-то в этом районе находится взвод противника, который занимает заблаговременно оборудованную позицию и охраняет тайник с припасами. Моя задача — обнаружить и уничтожить взвод до полуночи. Макхью улыбнулся и добавил: — Местность будет напоминать ту, которая есть в Куантико. То, что все наши операции в гипотетических странах по всему миру проводились на местности, похожей на Куантико, уже стало дежурной шуткой. На этом задании меня должен был сопровождать один из инструкторов, капитан Гибсон — невысокого роста прямолинейный пехотный офицер. Впервые я заметил его в парадной форме в баре Кэмп-Барретт. Он носил единственную награду за боевую доблесть, которую я когда-либо видел в реальной жизни. Один из лейтенантов спросил его, как он ее заслужил. — Я просто сделал свою работу, — последовал ответ. Теперь Гибсон стоял рядом со мной, наблюдая, как на посадочную площадку позади нас опускается вертолет. — Этот запах… этот запах. — Гибсон закрыл глаза, словно вспоминая особенно вкусное блюдо. — Запах реактивного выхлопа, вырывающегося из патрубков вертолета, который ждет, чтобы отвезти тебя и твоих морпехов убивать врага. Люблю этот запах. Не зная, как к нему относиться, я сосредоточился на задании. Ночная атака. Тридцать пять человек. Незнакомая местность. Я пролистал контрольный список тактических соображений, которые мы изучали в классе. Сначала нужно было обнаружить позицию противника. Так, разворачиваем карту. Я вытащил из грузового кармана и развернул заламинированный лист. Припасы означали линии снабжения — т. е. дороги. В нашем районе действий было всего два перекрестка дорог, и ранее в тот день мы патрулировали в сотне метров от одного из них — занят он не был. Я был готов поставить свой шанс на пехоту на то, что взвод противника окажется на втором перекрестке. Начать планирование, организовать рекогносцировку, провести рекогносцировку… — Сэр, я хочу доразведать этот перекресток дорог. — Я указал на место на карте. — И я хочу отправиться сейчас, чтобы успеть до захода Солнца. Расположив взвод довольно широко на позициях, — ему предстояло охранять вершину холма до нашего возвращения — я взял еще трех пехотинцев, и мы отправились к перекрестку, причем капитан Гибсон тенью следовал в нескольких метрах позади. Мы бежали наперегонки с Солнцем. Я хотел успеть добраться до перекрестка, чтобы осмотреть местность при дневном свете, а затем вернуться и проинструктировать взвод до наступления полной темноты. Следование по тропам, рекам или другим естественным линиям движения» — это смертельное желание ленивого морского пехотинца, тактический грех, который нас учили никогда не совершать. Я вел людей прямо вдоль русла ручья, представляя, как капитан Гибсон вычеркивает в своем блокноте слово «пехота» и заменяет его словом «снабжение». Но риск был просчитанным, а не азартным. Мы должны были спешить, и эта маленькая долина будет удобным местом, чтобы направлять взвод в темноте. Туман… Трение… Все просто. Впервые за всю неделю я был благодарен Вирджинии за влажность. Влага в воздухе скрывала наши перешептывания и приглушала шорох винтовок и бронежилетов о ветви. Намокшие листья послушно деформировались под ногами, и мы ступали по ним, как по ворсовому ковру. Слева от нас в склон холма врезались балки. Согласно моей карте, третья из них, которую мы миновали, должна была вывести нас к перекрестку дорог. Я считал их, пытаясь соотнести линии на карте с холмистой местностью. Когда мы достигли третьей выемки в склоне, я опустился на колени возле дуба и подозвал к себе пехотинцев. — Теперь наша очередь. Посмотрите внимательно и запомните на будущее. Я прикреплю к этому дереву инфракрасный химический источник света, чтобы у нас был ориентир в темноте. Я развернул палочку с инфракрасным химическим светом, видимым только через очки ночного видения, и разломал ее. С помощью рулона изоленты, прикрепленной к карабину на моем снаряжении, я примотал химический фонарь к стволу дерева на уровне коленей, расположив его так, чтобы он был виден из овражка, по которому мы будем приближаться, но не с более высокого места вблизи перекрестка дорог. Медленно и бесшумно мы стали продвигаться вверх по склону. Менее чем в трехстах метрах от дерева, где я закрепил химический фонарь, я снова опустился на колено. Человеческий глаз замечает движение и контраст — впереди, сквозь густую листву, я различил оттенок, более светлый, чем все вокруг. Слишком светлый, слишком неестественный. Мы поползли вперед, опираясь на руки и колени, и наискосок вышли из оврага на боковой склон, откуда можно было все рассмотреть получше. Это была земля — свежевывернутый, сваленный в кучу, красновато-оранжевый грунт. Земля из траншеи, вырытой вражеским взводом. Я опустился на живот и задумался, стóит ли подходить ближе. Мы нашли их; теперь, порыскав еще немного, я мог бы выяснить, как они расположились, может быть, даже обнаружить край их позиции, чтобы мы могли вернуться всем взводом и «смотать» их фланг. Вместо того чтобы атаковать их оборону, мы могли бы обойти их и ударить сзади. Применить маневр. Капитан Макхью был бы впечатлен. Но я боролся с этим желанием. Эта разведывательная задача уже увенчалась успехом — мы обнаружили врага и наметили маршрут, по которому можно вернуться. Жадность могла стóить мне всех моих достижений. Если бы мы попытались подойти ближе при свете дня, нас бы наверняка обнаружили. Разумнее всего было отступить и быть благодарным. Я вспомнил о «80-процентном решении» — хороший план сейчас лучше, чем идеальный план потóм . Мы переступили порог действий; информации было достаточно, чтобы выполнить основную задачу, теперь оставалось ее реализовать, и поэтому наша группа медленно отошла к краю поляны. Остальные морпехи собрались вокруг меня, и мы, осторожно ступая, чтобы не наступать на свои же следы, двинулись обратно по руслу ручья к ожидающему нас взводу. В тусклом свете я проинструктировал командиров своих отделений. Времени на подготовку полного боевого приказа не было, и я был благодарен за все эти месяцы непрерывного повторения. Задача… Противник… Местность… Порядок связи… Порядок обращения с ранеными… Ориентирование… Огневая поддержка… Мы укрылись под пончо, чтобы спрятать фонарик с красным светофильтром. Я пробежался по плану. Остальные лейтенанты кивнули, уверенные, что мы предусмотрели наиболее вероятные нештатные ситуации. Выходим через час после захода Солнца. ***** Головного дозорного я направлял сквозь деревья молчаливыми взглядами и движениями рук. Над головой светила четверть Луны, достаточно яркая, чтобы разглядеть среди деревьев очертания морпехов, но не настолько, чтобы отбрасывать тени. Я смотрел вперед в очки ночного видения, надеясь, что инфракрасный химический фонарь оправдает заявленное восьмичасовое время работы. Каждый морпех — это циник, а каждый циник знает, что наше снаряжение изготавливается по самым низким ценам, и я проклинал себя за то, что не прикрепил к елке два фонаря. Для циника два равно одному, а один — это ни одного. Как раз в тот момент, когда я начал беспокоиться, что мы проскочили поворот, я увидел впереди свет. Я направил взвод в овражек и подал сигнал остановиться. Каждый пехотинец послушно опустился на колено, превратив движущуюся колонну в неподвижный сигарообразный периметр. Выглянув из-за пригорка, я увидел слабые очертания развороченного грунта. Тусклый фонарик с красным светофильтром подпрыгивал в руке человека, идущего вдоль вражеской позиции. Они все еще были там и, видимо, не знали, что мы снова оказались здесь. Я схватил Джима Била, который командовал нашими пулеметами. — Выставь пулеметы на вершину этого холма. Расположитесь тихо. А я поведу взвод в обход справа. Джим кивнул, и я прошептал: — Начинаем по команде по радио, и продублируем сигнал зеленой ракетой, а затем вы подавите все вдоль линии хребта, когда мы будем зачищать позицию врага справа налево. Сбор на объекте атаки. Понял? Джим показал большой палец вверх. Я планировал начать атаку с приказа по радио. Если это не сработает, я выпущу в небо зеленую сигнальную ракету как сигнал к открытию огня. Пулеметы перенесут свой огонь на вражескую позицию впереди наших атакующих пехотинцев и, надеюсь, подавят сопротивление, как косой. Пока Джим полз во главе пулеметчиков на холм, командиры отделений обходили его подножие с пехотинцами, чтобы подготовиться к атаке. Мы должны были двигаться быстро. Это было время максимальной опасности — к вражеской позиции близко выдвигалось множество людей. Согласно общепринятым уставным положениям, численность атакующих должна превышать численность обороняющихся в соотношении три к одному. Наши силы относились к противнику примерно один к одному. Если бы нас обнаружили, мы лишились бы единственного преимущества — внезапности. Парни, стоявшие у перекрестка, тоже были морскими пехотинцами, обученными в той же школе, что и мы. Они должны были выставить патрули, и избежать их в такой темноте было в основном вопросом удачи. Я надеялся, что нам повезет. Мы добрались до своего исходного рубежа для атаки без шума и выстрелов, нарушающих темноту леса. Я глубоко вздохнул и в последний раз взглянул на свой компас. Было бы непростительно начать стрелять из пулеметов, а затем броситься в неверном направлении. — Пулеметы, огонь на подавление! — прошептал я в рацию. Единственным ответом Джима стало тра-та-та-та его оружия. Даже стреляя холостыми, эти штуки звучали грозно. Раскатистый грохот сотряс ночь. — Поехали! — выкрикнул я. Больше никаких шепотков. Стараясь принять позу полковника Лефтвича, я навел винтовку на цель и махнул взводу — вперед! Пехотинцы устремились вверх по склону, освещенные жутким, колышущимся светом осветительных ракет. Наша позиция оказалась идеальной. Мы ударили по вражеской позиции прямо с ее восточного фланга. Цель каждого атакующего и страх каждого обороняющегося — это анфиладный огонь — стрельба по позиции вдоль ее длины, чтобы бóльшее количество пуль имело больше шансов попасть в цель. Мы вели огонь прямо по анфиладе траншей. Пехотинцы в спальных мешках пытались найти оружие в темноте, и их расстреливали в упор. Однако не все шло так, как нам хотелось бы. Сквозь дым и шум я увидел капитана Гибсона и капитана Макхью, которые двигались по склону холма, словно ангелы смерти. — Ты мертв! Ты погиб! — Они указывали на моих пехотинцев и обороняющихся, прижимая плечи и спины к земле, олицетворяя судьбу и капризы поля боя. — Ты ложись! Ты мертв! Слева от меня сверкали пулеметы, стрелявшие холостыми пулями, но выпускавшие из дула настоящие языки пламени. Стоя в центре вражеской позиции, с капитаном Гибсоном настороже, я крикнул морским пехотинцам на склоне холма: — Закрепиться! Из стрелковых ячеек и куп деревьев появились темные фигурки, образуя неплотный круг вокруг вершины холма. Благодаря удаче и хорошей разведке мы выполнили одно из самых сложных заданий для пехоты: обнаружили и захватили укрепленную позицию в темноте. Я был в восторге. — Лейтенант Фик, идемте со мной. — Капитан Макхью направился обратно по склону холма к линии окопов. — Хорошая атака. Хорошо организованная, быстрая и точная. Но я хочу, чтобы вы осмотрелись. Он потянулся в грузовой карман и запустил белую сигнальную ракету в сторону деревьев. Она с шипением пронеслась над головой, раскачиваясь на парашюте, отбрасывая на холм движущиеся тени. На земле лежали тела моих погибших пехотинцев — одиннадцать из взвода в тридцать пять человек — Даже когда вы выигрываете, вы проигрываете . По правилам, это отличные цифры. Вы захватили укрепленную позицию, уступая в численности, и потеряли менее трети своих людей. Но это одиннадцать похоронок одиннадцати матерям, одиннадцать могил, и одиннадцать имен, которые вы не забудете до конца жизни. Отличная работа сегодня, но вы за нее поплатились. Я оглядывал тела, пока угасала ракета. Капитан Макхью улыбнулся. — Мертвые морпехи, встаньте. Вы исцелены. Идите вперед и побеждайте! Комочки поднялись, отряхнулись и трусцой побежали вверх по склону. Макхью жестом велел мне следовать за ними и положил руку мне на плечо. — Это была простая атака. Не нужно было организовывать взаимодействие ни с авиацией, ни с артиллерией, ни с другими подразделениями на флангах. Мы играем в игру: ваш враг был неподвижен, и вы знали, где он находится. На курсах подготовки офицеров пехоты это будет гораздо сложнее. — Я замер и оглянулся на Макхью. — Официально это случится только через месяц, — добавил он, — но я собираюсь сделать вас «ворчуном». ***** Выпускной в Школе основной и специальной подготовки стал большим событием для всех, кроме «ворчунов». Джим, лаконичный теннессиец, с которым я познакомился шестью месяцами ранее, уехал в Оклахому в артиллерийскую школу, а другие наши одноклассники отправились в Пенсаколу или Сан-Диего. Мы же перенесли свои немногочисленные пожитки в ряд комнат, расположенных вдоль коридора наверху казармы. Курсы подготовки офицеров пехоты (КПО) находились прямо через дорогу. Их одноэтажное кирпичное здание было таинственным. Вывеска перед входом гласила DECERNO, COMMUNICO, EXSEQUOR — «Решай, общайся, исполняй». Никто из нас не называл это здание курсами. Это был «Кирпичный дом» или «Мужской клуб». По нашим понятиям, КПО — это только яйца, это только для мужчин. Если Корпус морской пехоты был последним бастионом мужественности в американском обществе, то Курсы подготовки офицеров пехоты являлись его внутренним святилищем. Перед самым выпуском двадцать восемь будущих пехотных офицеров роты «Альфа» были вызваны в КПО на собрание. Мы пошли всей группой и нерешительно протиснулись в стеклянные двери. На стенах висели награды подразделений морской пехоты и иностранных вооруженных сил: ножи Ka-Bar и разноцветные эмблемы на табличках с девизами «Смерть в бою» и «Что бы ни потребовалось». В здании было прохладно, темно и тихо. По лестнице спустился светловолосый капитан и втолкнул нас в класс. Его грудь и плечи грозили прорваться сквозь камуфляжную форму, а руками он хватался за края трибуны, как за баскетбольные мячи. — Джентьмены, я капитан Новак, ваш курсовой офицер. У меня есть для вас задание. Мы все смотрели друг на друга, гадая, какой будет наша первая миссия в КПО. — Класс перед вами отправляется на этой неделе на полигон. — Мы уже слышали о том, что наши казарменные помещения будут не более чем камерами хранения. Классы выходили на полевые занятия всю неделю, каждую неделю. — Мне нужно, чтобы вы подстригли газон и пропололи грядки, пока нас не будет. — Новак оглянулся через плечо, собираясь уходить. — И добро пожаловать на Курсы. Это не то, что вы думаете. 6 Миссия Курсов подготовки офицеров пехоты заключалась в подготовке лучших в мире командиров малых пехотных подразделений — непростая задача для десяти недель. Если в ШКО мы ползали, а в ШОСП ходили, то в КПО это был полноценный спринт. Занятия строились на том, чему мы уже научились, добавляя нужные нюансы и сложности. Мы изучали весь спектр операций морской пехоты — не только обычные боевые действия, но и бесчисленные градации миротворчества и государственного строительства, которыми занимались военные после окончания войны в Персидском заливе. Это было летом 2000 года, еще до нападения на эсминец «Коул» в октябре 2000 года в Йемене и до терактов 11-го сентября. Вооруженные силы США, с нашей точки зрения, как начинающих офицеров, были оснащены для борьбы с Советами и готовились к войне с другим Сомали. Но в Корпусе морской пехоты внедрялись инновации. Вся организация была нацелена вперед, пытаясь прочувствовать характер боев будущего. Летом в ходу была фраза «конфликт низкой интенсивности». Мы узнали, что интервенции 1990-х годов преподали морской пехоте урок: конфликт низкой интенсивности — это не «легкий бой» . В прежних офицерских группах негласно считалось, что взвод, который обучается атаковать укрепленную позицию, знает, как раздавать пайки; взвод, который хорошо проводил засадные патрули, мог понять, как построить школу. Но инструкторы на Курсах признавали, что это в основном неизведанная территория, и пообещали лишь, что сделают все возможное, чтобы подготовиться к ней. Их откровенность была нам понятна. Мы устали атаковать лесистые вершины холмов; мы знали, что мир — это не просто местность, похожая на Куантико. Конфликт низкой интенсивности предъявлял к молодым офицерам и их морским пехотинцам особые требования. Мы узнали о концепции «войны трех кварталов». В рамках этой модели морские пехотинцы могли раздавать рис в одном городском квартале, патрулировать ради поддержания мира в другом и участвовать в полномасштабной перестрелке в третьем. Ключевым моментом была гибкость мышления. Второй концепцией, над которой мы работали, был «стратегический капрал». В войне XXI века даже самый младший морпех обладает огромной разрушительной силой, после чего его изображение в режиме реального времени транслируется в гостиные по всему миру. Действия одного морского пехотинца могут иметь стратегические последствия, хорошие или плохие . Поскольку крупного конфликта не предвиделось, мы обучались борьбе с беспорядками, гуманитарным миссиям и работе со СМИ. Все это было пропитано сильной дозой моральных размышлений о природе нашей работы. Я узнал, что у большинства морских пехотинцев за фасадом жесткой прямолинейности скрывается идеализм. Капитан Новак, идеальный пехотный офицер из телевизора, искренне говорил нам, что наши обязанности как командиров сводятся к трем вещам: быть готовыми действовать по первому призыву; всегда побеждать; и возвращать наших морпехов в общество лучше, чем они были, когда мы их получили. Мы узнали, что моральное мужество так же важно, как и мужество физическое . Лидеры несут этическую ответственность за то, чтобы служить буфером, защищая своих подчиненных, и имеют моральное обязательство действовать, руководствуясь смелостью собственных убеждений. Моральное мужество командиров — вот что отличает боевые подразделения от вооруженных толп. На стене учебного класса капитан Новак прикрепил цитату из книги Стивена Прессфилда «Врата огня» , посвященной спартанцам при Фермопилах: В этом, как я теперь понял, наблюдая за тем, как Диенек сплачивает своих людей, и заключается роль командира: не допустить, чтобы подчиненные ему люди на всех этапах боя — до, во время и после — стали «одержимыми». Поддерживать их доблесть, когда она ослабевает, и обуздывать их ярость, когда она грозит выйти из-под контроля. Такова была работа Диенека. Именно поэтому он носил шлем командира с поперечным гребнем. Его героизм не был, как я теперь понимаю, героизмом Ахилла. Он не был сверхчеловеком, который неуязвимо вступает в бой, в одиночку уничтожая врагов мириадами. Он был просто человеком, выполняющим свою работу. Работу, главным атрибутом которой было самообладание и самоконтроль, но не ради себя самого, а ради тех, кого он вел за собой. Работу, цель которой можно было свести к единственному выражению, как он сделал это у Врат Огня в утро своей смерти: «Выполнить обычное дело в необычных условиях». Новак иногда прерывал занятия, чтобы показать на бумагу на стене. — Джентльмены, это все здесь. Мы не носим мечей, но работа у нас та же самая. Я записал цитату в блокнот, чтобы взять ее с собой на флот. ***** Несмотря на заумные занятия в классе, Курсы подготовки офицеров пехоты — это школа боевых действий. В течение почти всех трех месяцев нашего пребывания там мы покидали Кэмп-Барретт в понедельник утром и возвращались в пятницу вечером, неделями напролет стреляя из пулеметов и минометов, вызывая артиллерию и непосредственную авиационную поддержку, и отрабатывая ведение городского боя в макете населенного пункта из шлакоблочных зданий под названием «Боевой городок». Именно там, жарким июльским утром, я получил один из важнейших уроков своей военной подготовки. Я был исполняющим обязанности командира взвода, которому поставили задачу штурмовать здание в центре города. В нем затаились полевой командир и его подчиненные, а улицы на несколько кварталов вокруг кишели группами их вооруженных сторонников. Получив десять минут на планирование боевой задачи, я проинформировал личный состав, что мы будем методично продвигаться от квартала к кварталу к объекту операции, прикрывая продвижение взвода минометным огнем и поддерживая его бронетехникой. Это был тот самый последовательный подход, который так хорошо зарекомендовал себя во время ночной атаки в Школе основной и специальной подготовки. Новак швырнул свой планшет в грязь с криком: — У вас неправильное мышление! Ни один хороший тактический план не вырастает из робкого мышления! — Потом он успокоился, и к нему вернулась искренность. Он хотел, чтобы я научился. — Выполняйте каждую боевую задачу с быстротой, внезапностью и жестокостью действий! Он объяснил, что американцы, особенно молодые американские мужчины, любят демонстрировать позёрство. Два парня в баре толкаются грудью, лезут друг другу в лицо и кричат. Если за этим следует драка, то речь идет о чести, о сохранении лица. Это и есть позёрство. Морпехи же на поле боя должны демонстрировать хищное поведение. В том баре хищник вежливо улыбнулся бы своему противнику, подождал, пока тот обернется, а затем проломил бы ему череп барным стулом. Согласно новому плану операции, мы должны были спуститься с вертолетов на крышу нашего целевого здания. Никакой болтовни, никакого последовательного подхода. Как хищники. ***** Ближе к концу Курсов наше внимание переключилось на самое смертоносное оружие морского пехотинца — его разум. Новак учил нас боевому мышлению, тактической необходимости быть хищником и моральному долгу, чтобы знать, где провести черту. Подготовленные таким образом, мы были признаны готовыми к официальному знакомству с главным табу общества. Однажды рано утром я вместе с другими лейтенантами проскользнул в класс, оставляя на полу мокрые отпечатки ботинок. По окнам барабанил дождь, а мы шумели и радовались тому, что находимся внутри с пластиковыми стаканчиками кофе и булочками с сыром, а не мокнем в «Боевом городке». На доске мелом печатными буквами было выведено одно лишь слово: КИЛЛОЛОГИЯ. Провести утро, разговаривая о смерти и называя это работой, казалось противоестественным. Вокруг меня весь класс делал вид, что обсуждает бейсбольные матчи и приключения на выходных, но наши взгляды постоянно возвращались к одинокому слову, написанному на доске. Открылась дверь, и капитан Новак подвел к трибуне неизвестного мужчину. — Доброе утро, джентльмены, — произнес курсовой офицер. — Вы слышали, как я говорил о скорости, внезапности и жестокости действий. Насилие в действиях начинается не с оружия и тактики. Она начинается в вашей голове. — Новак повернулся к человеку, стоявшему рядом с ним. — Это доктор Клит Диджованни. Доктор Диджованни — мы называем его здесь Доктор Смерть — психиатр. До того, как он начал ковыряться в мозгах, он был сотрудником Оперативного директората ЦРУ и Группы специальных операций во Вьетнаме. Он разговаривает на вашем языке. Новак начал было передавать подиум доктору Диджованни, но потом снова наклонился к микрофону. — И еще одно. Лейтенант Фик, доктор тоже выпускник Дартмута, и после занятий вы можете обменяться советами по игре в сквош. — Доброе утро, морские пехотинцы. — Доктор Диджованни торжественно контролировал свои слова. — Мое прозвище неудачно, потому что моя работа заключается в том, чтобы помочь сохранить жизнь вам и вашим солдатам. Он определил «киллологию» как изучение реакций здоровых людей на убийство. Ее следствиями являются факторы, позволяющие убивать, а также сохранение психического здоровья при длительном воздействии смертельной опасности. Диджованни объяснил, что эффективность пехотинца — это более фундаментальная вещь, чем его умение стрелять из винтовки или переносить тяжелый рюкзак. Все остальное зависит от психического здоровья. Он назвал пять вещей, которые может делать пехотный командир, чтобы сохранить эффективность и психологическую устойчивость своих бойцов в бою: минимизировать усталость путем организации сна при любой возможности; укреплять уверенность во всем подразделении; поощрять общение; использовать свободное время для тренировок по оказанию неотложной медицинской помощи; и по окончании боя проводить анализ, чтобы преодолеть шок от боевых действий и убийства. — И поверьте мне, джентльмены, это будет шок, — сказал он. Зажужжал проектор, отбрасывая квадрат пустого света на экран в передней части классной комнаты. Диджованни объяснил, что первым шагом к пониманию этой темы является знакомство с насильственной смертью. — Фотографии, которые вы сейчас увидите, очень наглядны. Молодые пехотные офицеры, такие же, как вы, во Вьетнаме. На фотографиях действительно были молодые люди, похожие на нас, но после ужасных травм головы и туловища. Мне приходилось щуриться и наклонять голову, чтобы отделить глаза жертв от ртов и скул. Высокоскоростные винтовочные пули разрывают кости и плоть, уничтожая все остатки живой сущности. У меня не получалось рассматривать эти фотографии вне контекста. Командиры взводов, недавние выпускники этой же военной школы, отправившиеся принимать свои первые подразделения. Проснувшись однажды утром, они натянули ботинки, позавтракали и даже не подозревали, что с наступлением ночи станут наглядной иллюстрацией в учебной программе по киллологии для других лейтенантов. ***** Как и в большинстве случаев во время боевой подготовки морских пехотинцев, за занятиями Диджованни следовал практический опыт. Ближайшим к Куантико полем боя являлся район Анакостия на юго-востоке Вашингтона, округ Колумбия. В пятницу вечером мы с двумя другими лейтенантами неприметно стояли у стены в приемном покое Главного госпиталя округа Колумбия, ожидая поступления раненых. Врачи и медсестры принимали наблюдателей из числа морских пехотинцев по ночам, наполненным наркотиками и бандитизмом, которые иногда проникали в сам госпиталь. Для нас эта программа была шансом увидеть выстрелы и ножевые ранения в стерильном месте, без дополнительных стрессов, связанных с боевыми действиями, командованием и умирающими друзьями. Нас сопровождала молодая женщина-ординатор хирургического отделения. Мы, должно быть, выглядели скучающими, прижавшись к стене и наблюдая за непрерывным потоком болей в горле и вывернутых лодыжек. — Не волнуйтесь, ребята, — сказала она. — Это жаркая летняя ночь. После десяти или одиннадцати часов на улице выстроятся машины скорой помощи. Вы увидите много людей. Она оказалась права. Первой травматологической пациенткой вечера стала девочка-подросток с дюжиной ножевых ранений в спину. Ее легкие были пробиты, и при каждом слабом вдохе она пускала маленькие розовые пузырьки. Следом поступил парень нашего возраста, которому нападавший с молотком переломал ноги. Кости, торчащие из его кожи, напоминали мне скорее жареного цыпленка, чем человека. Где-то после полуночи мы заметили, как врачи сгрудились у двери, чтобы встретить каталку. Раньше они так не делали. Мы спросили, что сейчас будет происходить. — Выстрел в голову. Человек на носилках выглядел так, словно был сделан из воска. Входное отверстие окружали пороховые ожоги — выстрел в упор. Пуля была небольшого калибра, возможно, 22-го, и выходного отверстия не было. Пуля просто проскочила внутрь черепа, превратив мозг в кашицу. Это был первый мертвец, которого я видел, и, как и обещал доктор Смерть, это был шок. ***** В следующий понедельник мы отправились на крупные полевые учения. Я сидел на своем рюкзаке на краю посадочной площадкив ожидании вертолета, когда появился капитан Новак, отозвав меня и еще троих. Мы бросились к нему, и он повел нас за деревья, за пределы видимости и слышимости остального класса. — Джентльмены, когда вернетесь, скажите классу, что я был вынужден проконсультировать вас за провал последнего письменного теста. Должно быть, я выглядел удивленным. — Но на самом деле нет. У меня есть для каждого из вас секретное задание. На этой неделе ваши отделения будут действовать независимо друг от друга. Начиная с завтрашнего дня, каждый из вас будет постепенно становиться все более замкнутым. Вы будете постоянно проявлять отсутствие вовлеченности, становиться незаинтересованными и, в конце концов, откажетесь от сотрудничества. Полевой выход завершается в четверг ночной атакой, чертовски сложной. К этому времени вы должны полностью навлечь на себя возмущение своих товарищей. Один из лейтенантов спросил Новака, зачем нам это нужно. — Чтобы симулировать психологические травмы. Дать своим товарищам почувствовать, что такое хаос, возникающий, когда одному из своих нельзя доверять. Они решат, что вы придурок, но мы обсудим это в пятницу днем с доктором Смертью, и они поймут, что вы просто играли свою роль. — Он посмотрел на приближающиеся вертолеты. — А вот и «птички»! ***** Я сидел возле двери, наслаждаясь прохладным потоком и с ужасом думая о том, что мы снова погрузимся в душный лес. Наш исполняющий обязанности командира отделения, Ви-Джей Джордж, дал двухминутное предупреждение, и я вставил магазин в свою М-16. Впервые я встретил Ви-Джея на турнике у Грейвс-Холла во время ШОСП. Он был без рубашки и крутил руками, словно гидравлическими поршнями. Лейтенант, стоявший рядом со мной, повернулся и прошептал: — Этот парень — лучший спортсмен в роте «Альфа». Большая похвала в Корпусе. Ви-Джей был маловероятным морским пехотинцем. Его родители, индийские иммигранты, хотели, чтобы он поступил в медицинский институт, а его брат работал программистом в Кремниевой долине. Его главными интересами были классическая музыка и либертарианская экономика. Ви-Джей учился в Военно-морской академии, где выступал в соревнованиях по пауэрлифтингу и проникся отвращением к армейским порядкам, таким как короткие волосы и обращение к людям по званию. После КПО мы собирались служить в одном пехотном батальоне в Калифорнии и планировали стать соседями по комнате. Ви-Джей вывел нас с посадочной площадки и провел через первые два дня в патрулировании. Я старался потихоньку отстраняться от работы в отделении: меньше таскал на себе наш общий груз — батареи для радиостанций, боеприпасы и воду; лишь наполовину участвовал в рытье оборонительных позиций, когда мы останавливались; стал воздерживаться от разговоров и принятия решений. В среду, перед самым закатом, мы остановились на склоне холма над гравийной дорогой. Это была плохая позиция, заметная с дороги и находящаяся во власти возвышающегося над ней хребта. Голос внутри меня кричал, что нужно переместиться выше по склону, и занять оборонительную позицию, где мы будем менее заметны и сможем контролировать окружающую нас местность. — Итак, Нейт, я планирую остановиться здесь на несколько часов. Что скажешь? — Ви-Джей присел рядом со мной, его глаза скрывались под тропической панамой. Я пожал плечами. — Парень, я спрашиваю твое мнение. Он проверял меня. Позиция была отстойной. Он знал это. Я знал это. Он знал, что я это знаю. — Неважно. Тебе решать. Ви-Джей выругался под нос и отошел к остальным военнослужащим отделения, оставив меня сидеть в одиночестве возле поваленного дерева. Я слышал, как они негромко переговаривались между собой — обо мне; о том, каким я стал ненадежным и эгоцентричным засранцем. Мертвый груз… Ви-Джей перевел отделение на лучшую позицию, и я молча последовал за ним. К рассвету, в день финальной атаки, дистанция между мной и остальными военнослужащими отделения стало личной. Я мог сказать, что они задаются вопросом, как они могли ошибиться во мне, обеспокоенные тем, что у нас был общий приказ, распределявший нас в один и тот же батальон флота. Отделение остановилось на привал, тихо опустившись на землю на пятнадцать минут, чтобы убедиться, что за нами не следят, и я отказался идти дальше. Другие морпехи встали, чтобы продолжить движение, но я остался лежать на животе. — Эй, Нейт. — Потертый ботинок легонько пнул меня в бедро. Я поднял глаза, но ничего не ответил. — Давай, парень. Мы двигаемся. Я молчал. Ви-Джей вернулся ко мне, полусогнувшись под тяжелым рюкзаком. — Какого черта, Нейт? Ты заболел? — Я покачал головой. — Тогда почему ты ведешь себя как последняя сука? Я думал, что ты гребаный морпех, гребаный пехотный офицер! Меня больше не волновали ни капитан Новак, ни тренировки. Ви-Джей затронул струны моей души, взывая к моему долгу и моей гордости. Я не мог подвести своих друзей, не мог показаться слабым звеном, даже зная, что все выяснится в пятницу днем. Моя воля рухнула. — Это уловка. Притворство. Доктор Смерть подстроил так, чтобы я стал психологической жертвой. Я должен был замкнуться в себе, дать вам, ребята, шанс справиться с тем, кто потерял голову. Но я больше не могу этого выносить. Они выглядели так, словно не верили мне. — Черт побери, я говорю правду! Дай мне запасные батареи и воду! Нам предстоит еще долгий путь. — Я открыл свой рюкзак, чтобы наполнить его снаряжением. — И, Ви-Джей, вчерашняя позиция была просто отстойной. На грязном, выкрашенном в черный цвет лице Ви-Джея засияла улыбка. — Рад, что ты вернулся, парень! Но энтузиазма во мне стало меньше. Чем больше я думал об этом, тем больше был недоволен своим поступком. Капитан Новак отдал мне приказ. Я понял его, признал и ослушался. При этом я предпочел свой краткосрочный эмоциональный комфорт долгосрочной пользе для моих товарищей от работы с психиатрической жертвой на тренировке. Мы никогда больше не говорили об этом и проскользнули через разбор выполненной задачи, где каждый негласно знал, чего не следует говорить. Но меня это грызло. После целого года пребывания в Куантико импульс все еще мог победить подготовку. ***** Мы закончили КПО в пятницу утром в сентябре. Мой отец приехал в Куантико на торжественный завтрак, и я гордился тем, что он сидел рядом со мной. Столы были накрыты камуфляжными пончо. Мы ели стейк и яйца — традиционный завтрак перед выпуском. Двигаясь медленной чередой, каждый из двадцати восьми человек пожал руку капитану Новаку, получив диплом, свидетельствующий о присвоении желанной военно-учетной специальности № 0302 — пехотный офицер — и вышел в зал, чтобы произнести краткую цитату по военному делу. Я выбрал кредо спартанской пехоты: «Когда ты возвращаешься из боя, ты либо несешь свой щит, либо тебя несут на нем». Ви-Джей выбрал фразу бывшего министра ВМС и офицера морской пехоты Джеймса Уэбба: «Я бы не стал переходить улицу, чтобы посмотреть, как Джейн Фонда перерезает себе вены» [28] . После кофе поднялся капитан Новак. Он поздравил класс с окончанием одного из самых сложных в мире курсов для командиров малых подразделений и дал напоследок несколько советов. — Ваши морские пехотинцы будут ожидать от вас четырех вещей: компетентности, смелости, последовательности и сострадания. — Он извлек из кармана блокнот на спирали и открыл обложку. — Принимая во внимание исторические данные, то четверо из вас однажды дослужатся до полковника, а ноль целых пять десятых станут генералом. — Новак сделал паузу, глядя на пустые места за главным столом. В каждой столовой морской пехоты есть свободное место в честь морпехов, пропавших без вести в бою. — А один из вас погибнет при исполнении служебных обязанностей. — Больше никаких холостых патронов, джентльмены, — подытожил он. — Отныне вы должны знать, что когда эта страна набирает номер 911, то она звонит вам. 7 Уставившись на свое отражение в окне автомобиля, я поправил стрелковые значки на груди и стер отпечатки пальцев с золотистых «шпал» на плечах. До этого я надевал эту форму лишь однажды — в портновской мастерской. После окончания Курсов подготовки офицеров пехоты я отправился через всю страну в Кэмп-Пендлтон, располагавшийся к северу от Сан-Диего. Мы с Ви-Джеем сняли дом у океана и приготовились к зачислению на службу в 1-й батальон 1-го полка морской пехоты, известный как «Один-Один». Быть «первым из первых» звучало для меня неплохо, но я волновался. Это была не просто очередная школа. Это было мое первое командование на флоте, и я надеялся, что знаю достаточно, чтобы не опозориться и не причинить кому-нибудь вреда. Я шел по гравийной стоянке, и пыль тонким слоем оседала на моих начищенных до блеска ботинках. Над дверью штаба батальона висела табличка, гласившая: ПЕРВЫЙ БАТАЛЬОН ПЕРВОГО ПОЛКА МОРСКОЙ ПЕХОТЫ — ПЕРВЫЙ В СТРОЮ, НА ПРАВОМ ФЛАНГЕ. «Первый правофланговый» — это почетное место на построении, поэтому я догадался, что это почетная награда, которой батальон удостоился за какие-то прошлые заслуги. Рядом с дверью висел перечень этих подвигов — ряд красных деревянных планок, исписанных желтыми названиями. Я остановился на ступеньках, чтобы прочитать их: Гуадалканал, Пелелиу, Окинава, Инчхон, Чосинское водохранилище, Дананг, Донгха, Хюэ, Куангчи, Кхесань, «Щит пустыни», «Буря в пустыне». С самой нижней планки, готовые к следующему добавлению, свисали пустые крючки, напомнив мне о пустом месте на граните военного мемориала морской пехоты. По коридорам, гремя ботинками, бегали морпехи. Я постарался слиться с толпой, но «зеленый» лейтенант — это слишком заметно. Их глаза перебегали с моих ботинок на прическу, а затем возвращались на мое лицо со сдержанным «Доброе утро, сэр». Я нашел кабинет отдела личного состава батальона и положил стопку документов на стол прямо рядом дверью. — Доброе утро, сержант. Я лейтенант Фик — новенький, представляюсь по случаю прибытия в часть. — Мы определили вас в роту «Браво», сэр. — Он вырвал приказ из моей записной книжки и протянул ее обратно мне. — Капитан Уитмер. Вниз по лестнице и налево. ***** Я глубоко вздохнул и трижды постучал пальцем по стене из шлакоблоков за дверью с табличкой: «КОМАНДИР РОТЫ». — Войдите! — Доброе утро, сэр. Разрешите доложить — лейтенант Фик прибыл в ваше распоряжение. — Я замер по стойке «смирно» перед металлическим столом, упершись глазами в заднюю стену. Капитан Уитмер встал, чтобы пожать мне руку. Он был похож на актера Эда Харриса, такой же точеный и седой. — Рич Уитмер. Добро пожаловать на борт. Присаживайтесь. Он указал на небольшой диванчик перед своим столом. На полу рядом с ним лежали каска и бронежилет, а я, не замечая его блуждающего взгляда, пытался рассмотреть другие детали в комнате: кружку штата Мичиган, фотографию маленького мальчика, выгравированные памятные награды пехотного взвода и подразделения по борьбе с наркотиками в Таиланде. Отличительной чертой капитана Уитмера было спокойствие. Он говорил медленно, подбирая каждое слово, расспрашивал о Курсах подготовки офицеров, моей семье, моем происхождении. Его кабинет казался звуконепроницаемым, и суета в коридоре отступила. Отвечая на его вопросы, я полагал, что говорю громко и невнятно. Но это не было допросом — Уитмер мог легко и непринужденно посмеяться и вскоре расположил меня к себе. Когда мы перешли к делу, он, казалось, точно знал, что у меня на уме. У каждой из трех пехотных рот батальона есть свои основные средства доставки к цели и эвакуации обратно: вертолеты; плавающие бронетранспортеры, называемые «Амтраками», и резиновые лодки «Зодиак». В КПО мы узнали, что большинство морских пехотинцев добираются до берега на вертолетах, и сошлись во мнении, что если мы будем дислоцироваться в относительно теплой Атлантике, то лодки будут непрактичны, но интересны. В холодном Тихом океане лодки являлись бы убожеством. Теперь же Уитмер сказал: — Надеюсь, вы не против померзнуть — рота «Браво» действует на лодках. Затем он сообщил мне, что я буду командовать взводом оружия роты «Браво». В каждой пехотной роте есть четыре взвода — три пехотных и один взвод оружия. Командовать пехотным взводом — сорока пехотинцами с винтовками M-16 — это типовая первая работа для новоиспеченного лейтенанта. Но взвод оружия — это совсем другое. Его сорок пять пехотинцев разделены на отделения пулеметов, гранатометов и минометов — основной огневой мощи роты. Поскольку управлять взводом оружия сложно, его командиром обычно становится старший лейтенант, который уже успел покомандовать пехотным взводом. Капитан Уитмер спросил, не страшно ли мне принимать взвод оружия в первый день службы на флоте. — Нет, сэр. Абсолютно. На самом деле, абсолютно да! Уитмер кивнул с улыбкой, которая говорила о том, что он понимает мою оговорку, но ожидает, что я разберусь сам. — Идите и обустраивайтесь. До полудня рота будет на полигоне. Встав, чтобы пожать мне руку, Уитмер добавил: — Как вы скоро увидите, я все делаю немного по-другому. ***** Четыре взвода роты «Браво» делили общее помещение, расположенное в коридоре рядом с кабинетом капитана Уитмера. Вдоль стен стояли шкафчики, заполненные пособиями по тактике и спортивной одеждой, а пустые пространства между ними были завешаны плакатами морской пехоты. Запах напомнил мне кабинет школьного футбольного тренера — прогорклый пот, несвежий кофе и дезинфицирующее средство. Восемь столов — по одному для четырех взводных командиров и их сержантов — были сдвинуты вместе, создавая островок в центре. Я принес свое снаряжение со склада снабжения и сложил его в пустой шкафчик, затем взял с полки возле двери наставление по взводу оружия и сел читать. В КПО в основном готовились командиры пехотных взводов. Взводы оружия, в отличие от пехотных, не воюют как единое подразделение под командованием одного командира. Пулеметное и гранатометное отделения зачастую придаются пехотным взводам, чтобы усилить их огневую мощь. Минометное отделение обеспечивает минометный огонь в интересах всей роты, и обычно управляется командиром роты и командирами пехотных взводов. Поскольку все его морпехи работают в интересах других людей, командир взвода оружия выступает в роли офицера-координатора огневой поддержки роты. Это означает управление артиллерией, авиационными ударами и огнем с кораблей ВМС — сложными задачами, которые я никогда не отрабатывал; задачами, которые могут убить много людей, если я накосячу. Мне предстояло многому научиться, а времени на все это было мало. ***** Когда после обеда рота «Браво» показалась на плацу, я вышел наружу, чтобы понаблюдать. Я надеялся мельком увидеть свой взвод, но в двух длинных колоннах пыльно-зеленого цвета морские пехотинцы были неразличимы. Из общей массы солдат выделился лейтенант, измазанный камуфляжной краской, и направился ко мне. Он сгорбился под шлемом и бронежилетом, увешанным дымовыми гранатами, сигнальными ракетами, ножом и флягами. С обеих сторон его тела торчали карманы рюкзака, а над головой покачивалась штыревая антенна. — Вы, должно быть, наш новый «оружейник», — сказал он, проходя мимо меня. И не останавливаясь, добавил: — Я Патрик Инглиш, командир первого взвода. Проходите в кабинет, мне нужно сбросить это снаряжение. Внутри Патрик с грохотом сбросил рюкзак на пол, и вытряхнул свою разгрузку. Униформа под ней пропитался пóтом. — Извините. Не хотел показаться грубым. — Он протянул руку. — Добро пожаловать в роту «Браво». Патрик откупорил бутылку «Гаторейда» и уселся за один из столов. Он был жителем Нью-Йорка, с точеными чертами лица и аккуратно подстриженными волосами. Патрик играл в лакросс в Холи-Кросс и до поступления в Школу кандидатов в офицеры работал на Манхэттене в окружной прокуратуре. Казалось бы, мы должны говорить о работе, но я даже не знал, какие вопросы задать. — Так что у нас намечается по плану боевой подготовки? — спросил я, стараясь казаться бесстрастным. Он ответил, что следующие четыре месяца рота будет отрабатывать обычные пехотные навыки, такие как стрельба и патрулирование. Затем, в феврале, батальон войдет в состав 15-го экспедиционного батальона морской пехоты (специального назначения) в качестве его наземного боевого формирования [29] . Как я знал из курса ШОСП, ЭБМП (СН) — это тактическая группа морской пехоты численностью в две тысячи морских пехотинцев, формируемая из пехотного батальона и вертолетной эскадрильи. В любой момент времени одна такая группа находится на боевой службе на Западном побережье, а другая — на Восточном. Свои навыки в ЭБМП мы будем оттачивать на протяжении полугода, в основном совершая выходы и высадки на лодках. Затем, в августе 2001 года, 15-й ЭБМП выйдет из Сан-Диего, чтобы в течение шести месяцев курсировать по Индийскому океану и Персидскому заливу, тренируясь с иностранными силами и выступая в качестве сил первой помощи в случае кризиса. Каждые несколько минут в кабинет заходили морпехи, чтобы доложить Патрику о количестве оружия во взводе, о состоянии пропавшего снаряжения или о ходе оформления документов для повышения людей в звании и проведении других занятий. Он болтал со мной и одновременно отдавал им указания, даже не приостанавливаясь. Я был удивлен, узнав, что он прослужил в «Один-Один» всего два месяца. Разговаривал он быстро, описывая батальон и его ключевых людей, и начал с того, что мне хотелось бы услышать больше всего: — Капитан Уитмер чертовски крут — лучший командир в батальоне. Затем он заверил меня, что «АЗЛ собирается вместе за пивом и тако каждый четверг вечером недалеко от Сан-Хуан-Капистрано». Я знал об этой почтенной традиции: неформальная Ассоциация защиты лейтенантов существует в каждом подразделении. — Некоторым ребятам, — признался Патрик, имея в виду других командиров взводов батальона, — приходится опираться друг на друга, поскольку у них слабые взводные сержанты. У меня такой проблемы нет, и у вас тоже не будет. ***** Встречу со своим взводным сержантом помнит каждый молодой лейтенант. Взаимоотношения между новым офицером и его опытным, просоленным заместителем — это почти такой же миф, как и лагерь новобранцев. Мы с Патриком все еще разговаривали, когда в кабинет вошел штаб-сержант Кит Марин. Первое, на что я обратил внимание, — это уши, торчащие из его стандартной стрижки словно плавники у рыбы. Второе, на что я обратил внимание, — это его примечательное имя [30] . Я не стал это комментировать, рассудив, что он и так слишком много чего слышал на этот счет. Марин быстро развеял все мифические нотки, которые могли возникнуть при нашей первой встрече: — Сэр, вы сидите на моем стуле! Он настоял на том, чтобы мы пошли выпить кофе — «это традиция для офицеров», — чтобы обсудить тактику и планы подготовки взвода. Во время прогулки по плацу до столовой мы обменялись своими автобиографиями. Штаб-сержант Марин вырос в угольном районе Западной Вирджинии. Даже без фамилии само происхождение Марина, казалось, предназначило его для службы в Корпусе. Его дед служил морским пехотинцем в кровавых кампаниях на Бугенвиле, Иводзиме и Окинаве. Брат его деда был убит в заливе Лейте, где воевал и мой дед. Марин служил в пехоте уже десять лет. До этого, пока я играл в кирпичики, он уже выслеживал оленей с винтовкой. Крайний год он выполнял обязанности оружейника, т. е. эксперта по оружию батальона, и знал в деталях каждый вид пехотного оружия большинства армий мира. — Итак, — спросил я, — как, по-вашему, обстоят дела с М-16? Большинство морских пехотинцев носят М-16. Корпус прививает молодому морпеху сильную, почти одержимую привязанность к своей винтовке. — Я не знаю, какой мудак создавал М-16, но стреляет она патронами для варминтинга [31] . В перестрелке не стóит брать в руки гребаное ружье для белок. Я заплатил за кофе, и мы уселись в кабинке у окна. Марин достал из кармана банку жевательного табака и щелкнул ею большим и указательным пальцами. Запихнув шарик за нижнюю губу, он протянул банку мне. — Закусите, сэр? — Нет, спасибо. — Думаю, мы поладим. — Марин произнес это так, словно это была серьезная уступка с его стороны. — По крайней мере, вы пьете кофе. Ваш выдающийся предшественник даже этого не делал. Он был говнюком. — Сержант сделал паузу, погрузившись в размышления, и покачал головой. — Дорога в ад вымощена белыми костями вторых лейтенантов, которые не слушали своих штаб-сержантов. Тому, кто был до него, отстрелили задницу прямо на стрельбище. Так что, по крайней мере, у вас будет с чем сравнивать. Потягивая кофе, я попросил Марина рассказать мне о взводе. Я ожидал продолжения его прежнего саркастического тона, но тут он посеръёзнел. Вместо того чтобы рассказывать о работе морпехов, он сосредоточился на их личностях, семьях и интересах. — Вы должны заботиться о них по-настоящему, сэр. Если морпехи вам доверяют, то вы сможете приказать им сдернуть Сатану с его трона за яйца . С этой работой может справиться почти каждый, но вы должны сделать так, чтобы морпехи озаботились настолько, чтобы делать ее хорошо. Я сидел молча, с удовольствием слушая рассказ Марина. Должно быть, он это почувствовал, потому что сделал паузу, оценивая меня, и спросил напрямик, как я вижу свою роль во взводе. На секунду я опешил. Я не ожидал, что меня будут проверять на знание навыков командования, и уж точно не стал бы задавать тот же вопрос капитану Уитмеру ранее. Но его прямота произвела на меня впечатление. Я немного подумал и сказал Марину, что не хочу врываться в город, как новый шериф, и менять правила, не разобравшись, как все устроено. Я сказал ему, что склонен давать людям преимущество сомнения, а затем припирать их к стенке, если они используют меня в своих интересах. Воспользовавшись словами капитана Новака, я пообещал ему компетентность, смелость, последовательность и сострадание . В ответ я ожидал, что Марин поддержит меня перед моими подчиненными, хотя за закрытыми дверями мы могли не соглашаться друг с другом. Он кивнул. Марин был новым штаб-сержантом, но я с самого начала почувствовал, что он принадлежит к старой школе и знает, что «обтесать» меня — это главная, пусть и негласная, часть его работы. Как бы в подтверждение этого, Марин рассказал мне о Крисе Хэдсолле, командире его взвода в роте «Чарли» 1/1-го батальона за два года до этого. Хэдсолл, очевидно, стал тем мерилом, по которому он оценивал офицеров. — Мы быстро подтянем вас до уровня лейтенанта Хэдсолла, сэр, — заверил он меня. К тому времени, когда мы допили третью чашку кофе, мы с Марином определились со своими ролями во взводе. Больше всего я боялся столкнуться с взводным сержантом, который мне бы не понравился или которому я не смог бы доверять. Но Марин мне понравился, и инстинктивно я уже доверял ему. Большинство взводных сержантов, как я подозревал, боялись сверхревностного и властного молодого лейтенанта. Я же пообещал не быть ни тем, ни другим. Когда мы шли к двери, Марин произнес слова, которые я ждал услышать еще со времен Школы кандидатов в офицеры: — Ну что ж, пора вам познакомиться со взводом. ***** Я думал, что буду нервничать. Встреча новоиспеченного лейтенанта со своим первым подразделением должна была напоминать первую любовь или потерю девственности. Штаб-сержант Марин вызвал взвод из оружейной комнаты, где морпехи чистили оружие после полевого выхода, и я смотрел, как они группами по два-три человека идут по плацу, с почерневшими от нагара руками, в зеленых футболках и камуфляжных штанах. Это был мой взвод. Мне предстояло обучать их, отправляться вместе с ними на боевую службу и, возможно, даже идти с ними на войну. Их действия будут напрямую отражать мое руководство и лидерство. Но я ничуть не нервничал. Сорок пять морских пехотинцев выстроились в три шеренги, по одной на каждое отделение. Они были так молоды. Половина из них выглядела моложе двадцати лет. Мне было всего двадцать три, но эта небольшая разница позволяла мне играть роль тренера или старшего брата. Так что авторитет пришел сам собой. Штаб-сержант Марин застыл в шести шагах от центра передней шеренги. Он принял доклады от каждого из командиров отделений и повернулся лицом ко мне. Отдав честь, он произнес: — Зравия желаю, сэр. Взвод оружия по вашему приказанию построен! Я встал перед ним по стойке «смирно» и отдал честь. Марин ловко отошел в сторону, оставив меня одного перед моими людьми. Меньше всего им нужен был монолог новоиспеченного лейтенанта в стиле генерала Паттона, поэтому я представился и сказал, что рад стать новым военнослужащим взвода. Я сообщил им, что хотел бы встретиться с каждым из них отдельно в течение ближайшей недели, и спросил, нет ли у них ко мне вопросов. Их не было. Штаб-сержант Марин отпустил их, и они направились обратно в оружейку. Когда мы шли обратно в кабинет, мне показалось, что я слышу одобрение в его голосе: — Никакого дерьма, сэр. Морпехи это ценят. ***** Следующие десять месяцев стали семинаром для выпускников по тактике пехоты, последним шансом чему-то научиться, прежде чем делать это по-настоящему. Профессором был капитан Уитмер, и его стиль не был похож ни на что из того, что я видел в Куантико. Многие мои сослуживцы из других рот 1/1-го батальона жаловались, что их командиры не спускают с них глаз. Они избегали проявлять смелость, боясь совершить привлекающую внимание ошибку. В 1/1-м батальоне, по крайней мере среди офицеров и штаб-сержантов, преобладала культура карьеризма: смейся над шутками полковника, не причиняй никому вреда и не привлекай внимания. Но только не для капитана Уитмера. Типовой инструктаж морской пехоты перед занятиями с боевой стрельбой начинался со слов «Безопасность превыше всего». — Если бы безопасность была превыше всего, — заявил Уитмер, — мы бы оставались в казармах и играли в баскетбол. Главное — это хорошая подготовка . Идея Уитмера о хорошей подготовке напомнила мне кое-что из того, что я читал о римских легионах: их учения были бескровными битвами, чтобы их битвы были кровавыми учениями. ***** Однажды ночью на ветреном хребте над Тихим океаном он довел эту мысль до конца. Три пехотные роты батальона самостоятельно друг от друга продвигались к учебному городку, выстроенному из шлакоблоков. Наша задача состояла в том, чтобы не позднее 01:00 соединиться возле города и захватить его, чтобы последующие силы могли использовать его в качестве перевалочной базы. За городком вела наблюдение разведывательная группа, и план атаки батальона постоянно менялся по мере того, как группа обновляла свои донесения о том, как расположились защитники. Рота «Браво» сошла на берег с корабля ВМС за пару часов до этого. Мы спотыкались в густом тумане, продвигаясь вдоль хребта, все еще находясь в миле от места, где планировали соединиться силы батальона. Ветер вихрями гнал туман по тропе и в темноту, которая расступалась по обе стороны. Позади меня пулеметчики и минометчики тащили свое тяжелое вооружение так тихо, как только могли, заглушая ворчание, стоны и лязг металла. Каждые несколько минут капитан Уитмер передавал по рации командирам взводов донесения из батальона. Я ругался в темноте, пытаясь одновременно ориентироваться, следить за изменением плана и информировать командиров отделений о последних новостях по мере того, как мы приближались к точке встречи. Штаб-сержант Марин, должно быть, прошел вдвое больше, чем остальные, двигаясь взад-вперед вдоль колонны, чтобы передавать сообщения и следить за морскими пехотинцами. Взвод смирился с изменениями — никаких жалоб; никаких колебаний. Мы прибыли в 00:45, измотанные и дезориентированные, но вовремя, чтобы начать атаку. Другие роты сообщили по радио, что они отстают еще на целый час. Пока мы ждали, у Уитмера собрались его лейтенанты. Он подошел к нам, промокшим и дрожащим, и рассказал об уроке этой ночи. — Командиры других рот прекращали движение каждый раз, когда по рации передавали изменения в плане. Они вызывали своих командиров взводов и показывали им новый план на карте. А теперь смотрите — они чертовски опаздывают. Он сделал паузу, и я посмотрел на Патрика, видя, как в его голове, как и в моей, выкристаллизовывается этот урок. — Вы, ребята, наверное, проклинали меня за то, что я вносил изменения на ходу. — Мы кивнули в знак признания. — Но я делал это, потому что вы должны научиться действовать именно таким образом. Любой из вас, — прошептал он с ударением, указывая на каждого, — находится на расстоянии одной пули от командования этой ротой. И вы должны научиться этому здесь, а не в Иране, Сомали или еще где-нибудь. Я взглянул на часы и увидел, что до прибытия других рот еще более получаса. Капитан Уитмер, должно быть, сделал то же самое, потому что вслед за этим задал вопрос: — Так что же нам теперь делать? Он не искал совета; он хотел покритиковать наши решения. — Мы должны атаковать, сэр. — Я произнес это с уверенностью, которой не чувствовал. — У нас здесь целая рота. Разведка доложила, что в городе всего около дюжины парней. Батальон не просто так установил свои сроки. Капитан Уитмер ответил, что нас, пехотных офицеров, учили быть агрессивными. Все согласно кивнули. — Но между агрессивностью и глупостью есть тонкая грань. Хорошие командиры, объяснил он, могут действовать прямо у этой черты, не переходя ее. Мы должны знать разницу между риском и авантюрой. Все командиры идут на риск; это просчитанные решения, направленные на достижение успеха в опасной обстановке. Азартные игры — это чистая случайность: закрываешь глаза и бежишь вперёд. — Атаковать этот город прямо сейчас, лейтенант Фик, — произнес он с новой силой, — было бы авантюрой. Никогда не торопитесь, чтобы не погибли ваши морпехи. Когда прибыли остальные роты, батальон атаковал город и закрепился в нем. Я с гордостью наблюдал за тем, как мой взвод уверенно продвигается через наш участок, состоящий из шлакоблочных зданий. Им было весело. При подавляющей силе трех рот мы не понесли потерь, и небольшое отставание от графика батальона не имело значения. Я почувствовал себя спокойным. Мы выбрали более прямой путь к лодкам, желая оказаться подальше от пляжа до рассвета. За облаками неясным пятном виднелась Луна, а ветер усилился, разбрасывая брызги по воздуху и обдавая нас песком. Волны накатывали на берег по три штуки. Ротные рулевые остались с лодками, и к нашему приходу они стояли у кромки воды, готовые к спуску на воду. Мы со штаб-сержантом Марин стояли на коленях на песке, с трудом влезая в гидрокостюмы. Я заметил, что его костюм был в два раза толще моего. — Почему костюм белого медведя, штаб-сержант? С самодовольным видом тот ответил: — Я уже бывал в лодочной роте, сэр. Я посмотрел на океан, обдуваемый ветром. — Я сегодня отморожу себе сиськи, да? — Просто помните, что в мире есть два типа людей, — мудрено ответил Марин. — Те, кто пѝсает в гидрокостюмы, и те, кто лжет об этом. После того как мы оделись, сержант пробежался от лодки к лодке, пересчитывая военнослужащих и проверяя, закреплено ли оружие к алюминиевым рымам на палубе. Он показал мне большой палец вверх. Взвод был на высоте. Держась за леер, натянутый вдоль надувного корпуса, мой экипаж из шести человек затащил «Зодиак» в воду на глубину по грудь. У меня перехватило дыхание. Каждая волна поднимала воду до шеи. Я плыл, перебирая ногами, изо всех сил стараясь держать нос лодки направленным на открытую воду. Если лодка повернется боком, ее зальет, наше снаряжение свалится в воду, что заставит нас вернуться на берег, чтобы попробовать снова. Рулевой поднялся на борт и завел мотор, крикнув: — Все на борт! Мы с трудом перелезли через борта и упали на дно лодки, перепутавшись ногами и винтовками. — Прибавьте дифферент на нос, — крикнул он. Впереди, в пяти футах над уровнем глаз, из темноты выплыла белая полоса — пенящийся гребень волны. Рулевой открыл дроссель, и мы устремились к волне, взобрались на ее основание и задрали нос на вершине. Я пытался перенести центр тяжести на обратную сторону водной стены, грозившей выбросить нас на песок. Когда винт вырвался из воды, двигатель взревел, затем наш нос опустился, и мы прошли далее — переход через прибой был завершен, и мы направились к покачивающимся силуэтам других лодок роты. Я извлек из водонепроницаемой сумки радиостанцию. — Бледный всадник, Бледный всадник, это Оден. Тачдаун. Повторяю, тачдаун [32] . Слово «Тачдаун» было нашим кодовым словом на корабле, означавшим «задача выполнена». Если бы что-то пошло не так, мы бы сказали «потеря мяча». — Это Бледный всадник, тачдаун подтверждаю. Имейте в виду, нас здесь сильно швыряет. Возможно, мы не сможем поднять вас на борт. У вас есть топливо для запасного маршрута? За ночь волны выросли, и команда корабля сомневалась, что сможет забрать нас в целости и сохранности. Запасной маршрут означал долгий, холодный, мучительный переход вдоль побережья до лодочной станции Дель-Мар в Кэмп-Пендлтон. Моя шерстяная вахтенная шапочка, пропитанная соленой водой, все время сползала на глаза. Я отодвинул ее, чтобы посмотреть на капитана Уитмера. Он щурился от брызг. Я представил себе, как он слушает песнь сирен о тепле и отдыхе для своих солдат на корабле и удовлетворение от выполнения задания в соответствии с инструкциями. Но это была тренировка, и капитан Уитмер делал все, чтобы бросить роте самый сложный вызов, заставляя ее импровизировать, приспосабливаться и преодолевать трудности. — Идем по запасному маршруту, — приказал он. Переход занял два часа. Ледяные брызги жалили мою кожу, словно иголки, пока мы неслись вниз по волнам. В каждой впадине мне казалось, что нас вот-вот захлестнет следующий вал. Слева от нас по шоссе I-5 ползли фары. Я представлял себе водителей, которые едут на работу рано утром, греются, слушают радио, потягивают кофе. В носовой части лодки один из морпехов погрузился в гипотермию. Он перестал дрожать, а его губы стали бледными с синеватыми краями. Мы обхватили его, чтобы поделиться теплом и укрыть от ледяных брызг. Капитан Уитмер все это время сидел на планшире, его поза не выдавала ни дискомфорта, ни беспокойства, ни спешки, возвращаясь назад. Когда вскоре после восхода Солнца мы причалили в Дель-Маре, я встретился с Уитмером; его рассуждения для меня были все еще непонятны. — Сэр, почему вы хотя бы не попытались подняться на борт корабля? Зачем заставлять морпехов страдать? Мы все равно никогда не используем эти лодки. Капитан Уитмер долго смотрел на меня, словно удивляясь, что я не понимаю. — Нейт, дело не в снаряжении. И даже не в боевой задаче. Дело в людях. — Он оглядел морских пехотинцев, которые теперь смеялись и чистили лодки в лучах утреннего Солнца. — Когда страдает вся рота, мы не теряем зря времени и ни с кем не обращаемся жестоко. Морпехи учатся держаться вместе, когда дела идут плохо, и это вернется к нам сполна сторицей. Если когда-нибудь перед батальоном встанет настоящая задача, призовут роту «Браво», и мы будем готовы. ***** Незадолго до нашего развертывания на боевую службу я пришел в кабинет и обнаружил, что за моим столом сидит Джим Бил, мой друг из Куантико. Мы не виделись с момента окончания ШОСП. Я бросил свой вещевой мешок и схватил его за руку. Джим объяснил, что его направили в 1/1-й батальон в качестве передового артиллерийского наблюдателя. Этот человек в ЭБМП работает рука об руку с командиром взвода оружия, чтобы управлять огневой поддержкой роты. Я не мог поверить в свою удачу и спросил Джима, как он оказался в роте «Браво». — Я спросил, кто из командиров взводов оружия самый отмороженный, и они отправили меня к тебе. — А, неважно. Они, наверное, подбирают говняного артиллерийского корректировщика к говняному взводному. Но мое счастье было недолгим. В служебной записке на моем столе сообщалось, что в конце недели во взвод прибудет новый комендор-сержант [33] . Я знал, что это означает. Мне придется перевести штаб-сержанта Марина с должности взводного сержанта на командира минометного отделения. Я ворвался в кабинет капитана Уитмера, но он только покачал головой — это было вне его компетенции. Я попробовал обратиться к первому сержанту, отвечающему за кадровые перестановки в роте, но натолкнулся на ту же реакцию. Бюрократия посчитала, что в роте «Браво» не хватает одного ганни, и на этом все закончилось. Эти более опытные морпехи знали, что не стоит тратить много времени и эмоций на борьбу с машиной. Это было больно. Зачем было портить жизнь хорошему взводу перед самой отправкой? Почему командир взвода и даже командир роты не имеют права голоса? Мы с Марином сблизились, и хорошо сработались. Когда я вызвал его в кабинет, чтобы сообщить новость, я был готов к бою. Но мне стóило бы знать его лучше. Штаб-сержант Марин в конце концов утешил меня, сказав, что новый ганни — хороший морской пехотинец, а ему самому понравится работать с минометами, даже если у них низкий показатель ТЭН. Я заглотил наживку. — Что такое ТЭН? — Это значит «тёлкам это нравится», сэр. Футбольная команда: высокий показатель ТЭН. Шахматный клуб: низкий показатель ТЭН. Взводный сержант: высокий показатель ТЭН. Минометное отделение: низкий показатель ТЭН. И неважно, что у минометчиков вся огневая мощь. Жизнь несправедлива. Разве вас не учили этому в колледже? 8 Чувствуя себя актером на съемочной площадке, я стоял у поручней корабля в своей форме цвета хаки. На пирсе далеко внизу толпы людей ликовали и размахивали американскими флагами, пока два буксира нас отталкивали. Воду залива Сан-Диего колыхал легкий бриз. Ровно в десять утра 13-го августа 2001 года десантный корабль «Дьюбук» проскользнул под изящным пролетом моста Сан-Диего-Коронадо и повернул на запад мимо мыса Лома в открытый Тихий океан. На полетной палубе морские пехотинцы и моряки выстроились вдоль поручней, сцепив руки за спиной и глядя прямо перед собой. Единственным звуком был шум ветра, и каждый впитывал в себя последний вид на городской пейзаж, пляжи, и Калифорнию. Корабль «Дьюбук» вместе с двумя другими кораблями, универсальным десантным кораблем «Пелелиу» и десантным доком «Комсток», составлял амфибийно-десантную группу (АДГ) [34] . На трех кораблях этой группы размещался 15-й экспедиционный батальон морской пехоты (специального назначения). В состав ЭБМП (СН) входило две тысячи морских пехотинцев, включая наш пехотный батальон, вертолетная эскадрилья, усиленная четырьмя истребителями «Харриер», а также дополнительные подразделения, такие как разведывательный взвод, четыре танка и подразделения материально-технического обеспечения. В течение следующих шести месяцев мы должны были стать «силой, находящейся в боевой готовности» для половины земного шара. Ко мне у поручней присоединился штаб-сержант Марин, наблюдая за тем, как побережье становится туманным и серым вдали. — Поздравляю, сэр. Это ваш первый шаг к тому, чтобы стать старым служакой, как лейтенант Хэдсолл. — Мне придется высадиться на нескольких чужих берегах, прежде чем я почувствую себя настоящим служакой, — ответил я, но улыбнулся при мысли, что, возможно, догоняю идеал в его голове. — Какие у вас прогнозы на этот поход? Морской пехотинец облокотился на перила, вытянув руки над водой, и озорной блеск на мгновение потускнел. — Однажды я слышал, как один пулеметчик из 5-го полка морской пехоты сказал кое-что очень умное. Мы только что вернулись домой после многомесячного сидения в пустыне, после того как Саддам выгнал инспекторов ООН в 98-м году. Много пропущенных дней рождения, юбилеев, крестин и прочей ерунды. Морпехи были немного недовольны тем, что ничего не делают. А этот стрелок сказал нам: « Никогда не жалейте о том, что не выполняли настоящее боевое задание . Теперь у вас будут только золотые воспоминания и никаких призраков». Я стараюсь помнить об этом, когда меня одолевает военная лихорадка. ***** Десантный транспорт «Дьюбук» был введен в корабельный состав в 1967 году и служил у берегов Вьетнама. Корабль длиной пятьсот шестьдесят девять футов и водоизмещением шестнадцать тысяч тонн вмещал свои четыреста членов экипажа и пятьсот морских пехотинцев, которых мог перевозить со скоростью около пятнадцати узлов. Пятиэтажная надстройка занимала носовую треть корабля, а через задние две трети до кормы тянулась полетная палуба. Под ней по всей длине проходила стапель-палуба — доковая камера, своего рода гараж для лодок, который можно было затопить, а затем снова осушить. В кормовой части корабля находилась огромный двустворчатый люк, через которую можно было попасть на стапель-палубу. В соответствии с военно-морской иерархией, рядовые морпехи и матросы жили под палубой корабля в катакомбах с узкими проходами, утыканными паровыми трубами и электропроводкой. Офицеры, как флотские, так и морской пехоты, жили в каютах в надстройке. Жизнь на борту военного корабля в море, особенно того, которому почти сорок лет, похожа на перемещение между маленьким чуланом, котельной многоквартирного дома и механическим цехом. Определяющими характеристиками являются движение и шум. Корабль постоянно наклоняется и кренится, сбрасывая еду со столов и людей с коек. При движении сталь скрипит и стонет. Двигатели пульсируют, котлы шипят, а под корпусом журчит океан. Металлические люки должны оставаться закрытыми на случай затопления, поэтому движение днем и ночью сопровождается скрежетом и лязгом закрывающихся и запирающихся переборок. Свистки, гудки и колокола громкого боя оповещают о событиях дня — побудке, приеме пищи, учениях и отбоях. Эту какофонию дополняют корабельное переговорное устройство и постоянно жужжащие телефоны. Новички быстро учатся носить с собой беруши. Транспорт «Дьюбук» был спроектирован для службы в качестве флагманского корабля флота, что означало наличие второго мостика для адмирала и дополнительных мест для офицеров. Поскольку флагманом нашей небольшой флотилии фактически был УДК «Пелелиу», на «Дьюбуке» разместилось гораздо меньше офицеров, чем было предусмотрено, поэтому в моем распоряжении оказалась каюта, рассчитанная на четырех человек. За такую роскошь я платил тем, что мое жилое пространство служило кладовой для вещей всех остальных. Заглянув в свою каюту, я обнаружил то, что замыслили морские пехотинцы «Дьюбука»: три доски для серфинга, четыре сумки с клюшками для гольфа, четыре гитары и куча гавайских рубашек для увольнительных на берег. Карты Центральной Азии, пуховые парки и пособия по переводу с пушту и дари отсутствовали — мы по-прежнему жили в режиме службы мирного времени. ***** Каждый круиз по западной части Тихого океана начинается с пробного периода — пятидневного перехода на Гавайи. Это время, чтобы привыкнуть к ритму жизни в море, прежде чем зайти в безопасную гавань. Я вошел в удобный распорядок дня, просыпаясь в пять тридцать, чтобы пробежаться по летной палубе, пока день не стал жарким. Затем я принимал холодный, смутно соленый душ и завтракал в офицерской столовой, называемой кают-компанией. Утро я посвящал работе — планировал учебные занятия, чистил оружие и перебирал административные бумаги. Моим любимым занятием было проводить тренировки с морскими пехотинцами. Я использовал свои пособия с Курсов подготовки офицеров пехоты, чтобы поддерживать в актуальном состоянии тактические навыки, и обращался к своим курсам в колледже, чтобы рассказать о знаменитых сражениях. Патрик делал то же самое, но он изучал экономику, поэтому ротные помещения в надстройке часто заполнялись морскими пехотинцами, изучавшими эффективные рынки и эластичность спроса. Тренировки были ограничены теснотой, но мы проводили соревнования по сборке и разборке пулеметов с завязанными глазами, стреляли с кормы корабля по мишеням на полетной палубе и спускались по лифтовым шахтам на стапель-палубу. Обед был кульминацией дня, после чего наступал полдень, состоящий из сна, чтения и поднятия тяжестей в маленьком треугольном спортзале, втиснутом в носовую часть корабля. Старая корабельная пословица гласила: «Спи, пока не проголодаешься, потом ешь, пока не устанешь, и повторяй так в течение шести месяцев». Моим любимым временем суток был ранний вечер. Выйдя из тренажерного зала, я поднимался на самую высокую внешнюю палубу «Дьюбука», прямо под возвышающейся радиомачтой. Там, на резиновом коврике, Руди Рейес проводил свои фирменные тренировки — растяжка, пресс, дыхание и еще раз растяжка. Руди был сержантом в разведывательном взводе ЭБМП. Разведка — это силы специальных операций Корпуса, обученные собирать информацию в тылу врага. Но поведение Руди в этом мире было настолько невоенным, что его товарищи по взводу называли его «Попутчиком». Даже полковник перестал называть его сержантом Рейесом, он стал просто Руди. После этого я лежал на спине и смотрел на розовеющее небо, когда из-за качки корабля над головой появлялись облака. ***** Утром, когда мы заходили в Перл-Харбор, я проснулся пораньше, чтобы понаблюдать за нашим подходом к острову Оаху. Мне хотелось увидеть этот сказочный порт с палубы военного корабля ВМС. Когда Солнце начало освещать небо, мы обогнули мыс Даймонд-Хед и понеслись на запад вдоль Вайкики ко входу в гавань. Узкий канал ведет на север мимо базы ВВС Хикам, а затем поворачивает направо у острова Форд. Ковер ухоженных газонов и колышущиеся пальмы окаймляли пышную набережную Хикама. После пяти дней пустого моря зелень поражала воображение. Я стоял у леерного ограждения и смотрел на корабельную команду, работавшую на мостике внизу. К тому времени, когда «Дьюбук» повернул к острову Форд, уже полностью рассвело. Накануне вечером на ночной оперативно-разведывательной планёрке штурман сказал, что этому повороту будет предшествовать долгий ревун, чтобы убедиться, что с другого направления не идёт транспорт. — О, черт возьми, нет! — Опытный, просоленный офицер, служивший в прошлом рядовым, поспешил с ним не согласиться. — На точке, прямо возле этого поворота, проживают адмирал и начальник штаба. Разумный капитан корабля, — он бросил многозначительный взгляд на командира, — заранее сделает радиовызов, чтобы убедиться, что канал свободен. «Дьюбук» бесшумно проскользнул мимо точки и домов спящих адмирала и начальника штаба флота. Огибая поворот, мы посмотрели прямо в стволы шестнадцатидюймовых орудий линкора «Миссури». Из-за носа корабля, сверкая белизной в лучах утреннего Солнца, выплывал изящный пролет мемориала линкора «Аризона». Бетонная стела прогибается в середине, символизируя первоначальное поражение, но на краях непоколебимо устремлена ввысь, свидетельствуя о решимости и окончательной победе. Над ним на фоне размытых гор развевался на ветру американский флаг, а кучевые облака грозили навалиться и вымочить нас насквозь. Когда опустились сходни, мы с Патриком сбежали, чтобы успеть на катер до «Аризоны», и провели отведенные нам пятнадцать минут на мемориале, наблюдая за тем, как спустя шестьдесят лет из затонувшего корабля все еще поднимаются нефтяные пятна. Среди имен на бронзовой табличке с перечнем погибших на корабле мы заметили одинокого лейтенанта морской пехоты. Покинув мемориал, катер прошел мимо «Дьюбука» к его причалу. Мы с Патриком наблюдали за другими туристами, которые делали снимки корабля. — Что они подумают, если мы пойдем на парковку и сфотографируем их машины? — размышлял Патрик. Хотя мы слились с толпой в футболках и сандалиях, я не чувствовал себя ее частью. — Ты чувствуешь себя по-другому? — спросил я его. — Мы не такие, как все. Они возвращаются в отели на Вайкики, а нам предстоит провести шесть месяцев в этой большой серой коробке. — Патрик сделал паузу и оглядел Перл-Харбор. — Но мы отличаемся и в хорошем смысле. Особенно здесь. На следующий день после полудня мы вышли в двухнедельный поход в город Дарвин, на северное побережье Австралии. Жизнь снова вошла в необремененную корабельную рутину: тренировки, занятия спортом и чтение. Вечера после тренировок Руди я проводил в кресле у поручней корабля, наблюдая, как наша носовая волна устремляется к заходящему Солнцу, и читая «Прощай, оружие» Эрнеста Хемингуэя. «Мир ломает всех, и после этого многие становятся сильными в разбитых местах, — писал Хемингуэй. — Но тех, кто не ломается, он убивает. Он беспристрастно убивает очень хороших, очень нежных и очень храбрых. Если вы не относитесь ни к тем, ни к другим, можете быть уверены: он убьет и вас, но без особой спешки». Идя на юго-запад со скоростью пятнадцать узлов, мы тоже никуда особенно не спешили. ***** В шесть часов вечера в пятницу, через две недели и за шесть тысяч миль от Кэмп-Пендлтона, мы прошли к югу от Гуадалканала. За несколько дней до этого я узнал, что мы будем проходить мимо острова, и работал над подготовкой презентации о первом великом сражении морской пехоты во Второй мировой войне. Когда я собрал взвод на верхней палубе, раскалившееся Солнце отбрасывало полосы над нашими головами. Зеленые горы Гуадалканала поднимались с моря и исчезали в кольце облаков. В конце лета и осенью 1942 года вся 1-я дивизия морской пехоты, включая 1/1-й батальон, сражалась с японской армией за контроль над этим островом. Пока я говорил, морские пехотинцы смотрели на остров, вероятно, представляя себе, как и я, линии десантных кораблей, гейзеры воды, куда падали японские снаряды, пулеметы, лупившие по пляжу. Как известно, после того, как четыре его корабля были потоплены, флот бросил морскую пехоту на берегу. Имея ограниченное снабжение, морские пехотинцы вырвали остров из-под японского контроля ценой более тысячи убитых и в четыре раза бóльшего числа раненых. Они убили двадцать пять тысяч японцев. История — это религия морской пехоты. Я видел ее на протяжении всего своего обучения и чувствовал ее — на военном мемориале морской пехоты, когда читал список сражений у штаба 1/1-го батальона в Кэмп-Пендлтоне и даже когда увидел имя одинокого лейтенанта, погибшего на борту «Аризоны». Прошлые подвиги — это источник гордости молодого морского пехотинца, вдохновение, чтобы встретить опасность лицом к лицу, и уверенность в том, что смерть в бою — это не забвение. Его товарищи и все будущие морские пехотинцы будут хранить эту веру. Некоторые люди в моей жизни назвали бы это наивностью, но я начинал воспринимать это как esprit de corps. В тот вечер мой взвод задержался у поручня, негромко разговаривая и наблюдая, как в сгущающейся темноте исчезает Гуадалканал. ***** Неделю спустя мы прибыли в Дарвин для двухдневных учений в австралийском буше. Половина взвода присоединилась к роте для проведения боевых стрельб, а мы с Джимом и минометным отделением отправились на автобусе в трехчасовую поездку в глубь страны на пустынный учебный полигон, где были запланированы артиллерийские стрельбы и занятия по наведению авиации. Мы прибыли на место после наступления темноты и обнаружили, что центр боевого управления (ЦБУ) батальона полностью оборудован светом, водопроводом, палатками и душевыми. Личный состав там оказался достаточно вежливым, чтобы направить нас за несколько миль по грунтовой дороге к месту нашего бивака на выжженном поле, усеянном термитниками размером с телефонную будку. Мы устроились поудобнее, помня предупреждение батальонного хирурга о том, что в Австралии обитают девять из десяти самых смертоносных змей в мире, включая австралийского шипохвоста и тайпана, которые, по его словам, «могут полностью отыметь человека». Нас проинформировали, что даже милые мини-кенгуру, так называемые валлаби, могут схватить человека своими маленькими ручками и попытаться отпихнуть его голову своими мощными задними лапами. Морпехи вокруг нас храпели, а мы с Джимом предпочли постоять и поболтать у «Хаммера», а не рисковать на земле. ***** После двух дней стрельбы мы вернулись в Дарвин, чтобы отдохнуть перед отплытием. Джим, Патрик и я отправились на реку Аделаида и провели день, кормя крокодилов с борта речного катера и купаясь в водопадах. Вечером мы нашли бар, где поужинали и выпили. Наши корабли должны были отходить в девять часов утра следующего дня. Я потягивал пиво «Виктория Биттер» и поглядывал на часы, пытаясь высчитать время на восточном побережье Соединенных Штатов. В десять пятнадцать вечера в Дарвине было восемь пятнадцать утра того же дня в Мэриленде. Я не мог вспомнить дату, но это был вторник, так что, возможно, мне удастся застать отца за рабочим столом. Я перешел через дорогу к телефонам-автоматам в холле отеля. Мы с папой проговорили минут десять: он спрашивал о нашем походе, а я — о новостях из дома. Ни у кого из нас не было ничего интересного. Я сказал, что скоро пришлю ему письмо с корабля, и повесил трубку. Выходя, я увидел Патрика, который разговаривал по телефону у дальней стены. — Что слышно, брат? — Джим пододвинул мне свежее пиво и спросил, что происходит в Штатах. — Полный голяк. Милое утро в Балтиморе. Ничего интересного для вас, ребята. Я едва успел опуститься на табурет, как в дверь ворвался Патрик. — Чертовы террористы влетели на самолетах во Всемирный торговый центр и Пентагон! — Расслабься, брат. Выпей пива. — Мы с Джимом рассмеялись. Потом мы увидели, что Патрик настроен серьезно. Бросив свои напитки, мы вышли за дверь и направились через улицу, чтобы присоединиться к растущей толпе у большого экрана телевизора в холле. Постепенно мы осознали, какое влияние это окажет на нас. Лучше всех это подытожил Джим: — Ребята, история только что нас нагнула. Нужно было возвращаться на корабль. Морские пехотинцы и моряки заполонили улицы Дарвина и устремились вниз по холму к докам. Когда мы присоединились к толпе, подъехала машина, и молодая австралийская пара спросила, не нужно ли нас подвезти. Мы с благодарностью согласились и забрались на заднее сиденье. Через несколько минут машина въехала на пирс, где прожекторы освещали три корабля, а вдоль поручней уже стояли вооруженные часовые. Водитель пожал нам руки и произнес: — Похоже, вы отправляетесь на войну.

ЧАСТЬ II. ВОЙНА

ЧАСТЬ II. ВОЙНА Архидам нанес крупное поражение аркадийцам, в битве, известной под названием «Битва без слез», в которой состоялась большая резня врагов без единой потери среди спартанцев… Старики и женщины прошли до реки Евротас, воздев руки и возблагодарив богов за то, что Спарта вновь очистилась от позора и унижения, постигших ее, и вновь увидела свет дня. ПЛУТАРХ 9 Морские пехотинцы толпились на летной палубе. Спустя всего час после нападения, произошедшего в полумире от нас, большинство моряков и морских пехотинцев «Дьюбука» уже вернулись своевременно на борт и были гораздо сдержаннее, чем обычно в этот поздний вечер в порту. Мой взвод бродил вокруг, одетый в сандалии и гавайские рубашки. Никто не разговаривал. На корме два матроса ворочали пулеметом, нацелив его на машины, высаживающие пассажиров у трапа. Корабль грохотал, из труб шел дымок — десантный корабль разводил пары, готовясь к отплытию. Я поднялся в каюту капитана Уитмера, чтобы доложить ему, что все его офицеры на борту. Он сидел за своим столом, одетый в тренировочные штаны и выглядевший расслабленным. У него тлели благовония, а на заднем плане тихонько наигрывала акустическая гитара. Это был капитан Уитмер в своем лучшем виде, воплотивший в жизнь строчку из стихотворения Редьярда Киплинга о том, что нужно сохранять голову, когда все вокруг ее теряют. Да, он знал о нападениях; да, он ожидал, что мы выйдем в море раньше, чем планировалось; нет, он не видел причин для беспокойства. В 01:00 на летной палубе состоится построение роты. Стоя там в шлепанцах и футболке, я хотел отдать ему честь, но только кивнул и закрыл дверь. В 01:00 полетная палуба напоминала вечеринку, которую остановили прямо в разгар. Морские пехотинцы, в основном выпившие, но ведущие себя очень трезво, покачивались и крутились в неровном строю. Корабль находился в готовности THREATCON DELTA [35] , то есть в состоянии военного времени. Я пересчитал своих людей и обнаружил, что все они на месте. На самом деле все моряки и морские пехотинцы на «Дьюбуке» вернулись на корабль в течение двух часов после получения новостей из Штатов. В то время как дома люди собирались вместе, чтобы пережить удар, мы делали то же самое. Даже на летной палубе посреди ночи я понял, что наступил решающий момент. На мои плечи словно опустилась тяжесть. Я окинул взглядом три шеренги лиц своего взвода. Они выглядели обеспокоенными, дезориентированными, неуверенными — точно так же, как я чувствовал себя до встречи с капитаном Уитмером. Они должны были взять с меня пример, как с него взял пример я. Тупоголовый лейтенант, бьющий в свой боевой барабан, ничем не поможет. — Ребята, отдохните немного, — ровно произнес я. — Уверен, что корабельная почта будет очень скоро отключена, так что постарайтесь отправить сообщение, чтобы ваши семьи знали, что с вами все в порядке. Я не знаю, как это повлияет на наши планы, но уверен, что завтра у нас будет больше информации. Успокаивающий эффект капитана Уитмера оказался заразителен. Видно было, что моя реакция их удивила. Уже начали исчезать тревожные морщинки. Перед тем как отдать команду взводу разойтись, я немного повысил голос. — Когда пройдет первый шок, нас охватит бешенство. Быть может, если повезет, мы окажемся теми, кто отомстит за это. Это нашло отклик в их сердцах, и я увидел, как у них промелькнула решимость. Мои эмоции удивили меня. Глядя на морпехов, я видел звезд футбола, бандитов и восемнадцатилетних подростков с детскими лицами. Черные, белые и латиноамериканцы. Это был мой взвод, мои люди, моя ответственность. С горечью я вспомнил слова штаб-сержанта Марина о золотых воспоминаниях и отсутствии призраков. — Семпер Фи. Разойдись! Я стоял на темной палубе и с минуту смотрел на огни Дарвина, а затем медленно поднялся по надстройке в свою каюту. Там было электронное сообщение от моего отца. «Будь на высоте, — говорилось в нем, — но возвращайся домой физически и психологически невредимым». Когда я проснулся в шесть, берег уже скрылся из виду, хотя до запланированного отхода оставалось три часа. ***** Нашей амфибийно-десантной группе было приказано «следовать с максимально возможной скоростью» на соединение с 5-м флотом США в Аравийском море. Пятнадцать узлов перешли в восемнадцать, а затем и в двадцать, поскольку расход топлива стал неважен. Наши запланированные остановки в Сингапуре и Гонконге были отменены, однако ЭБМП прервал свой спринт, чтобы провести однодневную гуманитарную миссию в Восточном Тиморе, бывшей индонезийской провинции, боровшейся в то время за независимость. Я прибыл на пляж в Дили на борту десантного корабля, заполненного пиломатериалами, зерном, медикаментами и, — что было совершенно необъяснимо, — ящиком с тренажерами для бедер ThighMasters . Видимо, кто-то из высшего командного состава хотел, чтобы мы протянули оливковую ветвь одной стране, прежде чем разнести к чертям собачьим другую. Корабль начал наполняться энергией. Я узнал, что один из моих однокурсников по Дартмуту погиб на 104-м этаже Северной башни. У морских пехотинцев отцы и братья служили в пожарной службе Нью-Йорка, а моряки сменили бейсболки с надписью «Дьюбук», которые они обычно носили вместе с формой, на кепи с аббревиатурами FDNY или NYPD [36] . Один капитан морской пехоты играл на волынке в оркестре полицейского управления Нью-Йорка и на закате на летной палубе провел поминальную службу, выводя над пустым океаном заунывные ноты псалмов «О, благодать» [37] . Патрик, еще один житель Нью-Йорка, получил сообщение от одноклассницы, чей парень погиб в башнях — она как раз разговаривала с ним по телефону, когда линия оборвалась. Отец Патрика, врач, ждал раненых в больнице Святого Винсента на Манхэттене. На переборке в спортзале один из морпехов нарисовал изображение орлана, точащего когти напильником. Не имея определенного задания, экспедиционный батальон морской пехоты готовился делать все. Бóльшую часть нашего перехода на запад капитан Уитмер провел на борту флагманского корабля «Пелелиу», где ему было легче следить за постоянно меняющимися планами, поэтому мы с Патриком фактически жили в TACLOG [38] , — корабельной радиорубке для связи с морской пехотой, довольствуясь обрывками передаваемой нам информации. «Большое беспокойство вызывает возможность многократной эвакуации гражданских лиц. Возможно, стóит сосредоточиться на такой операции в Пакистане и его окрестностях». В течение последующих двух недель в ЭБМП стекались потоки информации о подготовке к эвакуации из Пакистана до девяти тысяч американцев. Роте «Браво» была поставлена задача вылететь в Исламабад, чтобы обеспечить безопасность посольства США и подготовить его сотрудников и их семьи к переброске на корабли. Старший помощник командира корабля вслух размышлял, сколько людей мы сможем втиснуть на каждый свободный дюйм палубного пространства: четыреста? шестьсот? А если посол захочет взять с собой кошку? Центральное командование ВС США [39] предоставило нам подробные чертежи и аэрофотоснимки посольства и его территории. Обычно на территории американских посольств и консульств есть прекрасные футбольные поля и лужайки, которые служат посадочными площадками для вертолетов. Мы с Патриком изучили снимки в поисках фонарных столбов, электрических проводов или чего-либо еще, что могло бы помешать нашему приближению; изучали здания и окружающие их сады, чтобы не тратить время на карты, пробираясь через них в темноте. К концу недели я знал американское посольство в Исламабаде так же хорошо, как задний двор дома своих родителей в Балтиморе. ***** Достигнув Аравийского моря к югу от Пакистана, «Дьюбук» начал описывать круги. Поверхность океана была разделена на шесть участков, названных в соответствии с тематикой 11-го сентября: «Пентагон», «Пенсильвания», «ВТЦ-Север», «ВТЦ-Юг», NYPD и FDNY. Корабли передвигались непрерывно, но не выходили за пределы отведенных им квадратов, чтобы избежать столкновений. Это было вполне оправданное беспокойство. К началу октября на одном и том же небольшом участке океана наматывали круги десятки американских кораблей. Наш экспедиционный батальон морской пехоты постепенно отходил от своих планов по эвакуации гражданских лиц из Пакистана. Морские пехотинцы, охранявшие консульство в Карачи и посольство в Исламабаде, сообщали, что ситуация находится под контролем. Тем не менее, мы разделяли общие ожидания, что американские удары по Афганистану вызовут яростную антиамериканскую реакцию в соседних странах, поэтому не стали откладывать планы эвакуации и стали уделять больше внимания Афганистану. После ужина в обычный вечер вторника в северной части Аравийского моря я поднялся на верхнюю палубу и скользнул сквозь затемненные шторы к поручню снаружи. Корабль мягко покачивался на фоне темного океана. Без визуальных ориентиров звезды, казалось, качались взад-вперед прямо над головой. Далеко внизу я видел и слышал, как белая пена носовой волны скользит вдоль корпуса корабля, рассекая воду. Вот вам и мирный мир. Я вспомнил тот день в Школе кандидатов в офицеры, когда бомбили посольства в Африке. Я был таким наивным, все еще веря в тот день в так называемые мирные дивиденды. Теперь у моего поколения был свой Перл-Харбор, а я был пехотным лейтенантом в морской пехоте. Я мог бы учиться в медицинском колледже или ходить в костюме на работу. Как я мог так поступить со своей семьей? Мне стало интересно, сколько лейтенантов морской пехоты, служивших в декабре 1941 года, дожили до 1945 года. Мне всегда лучше всего думалось на свежем воздухе, на палубе. Свежий воздух, ветер и вид — даже на темный горизонт — возвращали меня к реальности. Арахисовое масло «Скиппи» и новости CNN в кают-компании были очень удобны, но обезоруживающе искусственны. Кают-компания для меня всегда находилась в Сан-Диего. В десяти тысячах миль от дома я ужинал, а затем открывал люк, целиком и полностью ожидая увидеть с кормы огни Коронадо. Но сегодня вечером огней не было вообще. Я представил себе десятки затемненных американских военных кораблей, а за ними — побережье Пакистана. В нескольких сотнях миль за ним, через горы и пустыни, находилась новая цель Америки: Афганистан. ***** Афганистан не только не имел выхода к морю, но казался потерявшимся во времени. Я сидел на металлическом стуле в TACLOG и перелистывал распечатки аналитических материалов ЦРУ по этой стране. Патрик сидел напротив меня и читал материалы о тактике ведения боя талибами. — Послушайте, — сказал я. — Население двадцать пять миллионов человек, но всего тридцать одна тысяча телефонов и сто тысяч телевизоров. Грамотность — тридцать процентов, ВВП на душу населения — восемьсот долларов, средняя продолжительность жизни — сорок пять лет, а самый большой экспорт — опиум, орехи, ковры и шкурки животных. Похоже, нам предстоит сражаться с парнями, вооруженными дубинками и рогатками. — И «Стингерами». Они пустили кровь Советскому Союзу, — произнес Патрик, не отрываясь от чтения. «Стингер» — это переносной зенитно-ракетный комплекс, ракета класса «земля-воздух» с тепловым наведением, запускаемая с плеча. — Ага, и разношерстные, плохо организованные чеченцы только что дали по зубам той же армии, потому что тактика, подготовка и руководство у русских — отстой. Не думаю, что их уместно сравнивать с нами. — Может, да, а может и нет. Я просто говорю, что мы должны помнить историю. — Патрик пробежался по перечню иностранных держав, которых постигла беда в горах Афганистана. — В 327 году до н. э. Александр Македонский проходит через Хайберский перевал и попадает под стрелу афганского лучника, едва не погибнув. Почти тысячу лет спустя Чингисхан навязывает свою волю этой части света. Кто же единственный, кто смог вырвать у него уступки? Афганцы. И еще британцы. Я не удивлюсь, если Тони Блэр не захочет участвовать в этой операции. Они проиграли этим людям три гребаные войны. Патрик снова пролистал пачку бумаг и протянул одну. — Вот, посмотрите. Январь 1842 года. Британцы отступают из Кабула колонной из 16 500 солдат и гражданских лиц. Они пытаются добраться до гарнизона в Джелалабаде, расположенного в 110 милях. Угадайте, сколько из них добралось? — Никто. — Нет, один. Афганцы вырезали их всех, кроме одного человека. Его они оставили его в живых, чтобы он рассказал эту историю. Господи, и Советы, — продолжил он. — Они признали пятнадцать тысяч погибших в 1980-х годах, плюс по меньшей мере в десять раз больше раненых и тысячи умерших от болезней. И это только то, что они признали. Так что я хочу сказать, что это место было кладбищем для многих таких, как мы с вами, и мы должны хотя бы ради себя поучиться на их ошибках. Я обратился к докладу о тактике талибов. Согласно сводке, их техника передвижения по минному полю заключается в том, что отряд выстраивается в одну колонну, а человек, идущий впереди, держит в руках большой камень из песчаника. Перед каждым шагом он бросает камень перед собой. Если он упадет на мину, то взорвется с пылью, причем мягкий песчаник поглотит бóльшую часть энергии взрыва. Дозорный может быть оглушен и временно оглохнуть, но он просто отойдет в конец очереди, а его место займет следующий парень с новым камнем. В сводке также говорилось, что бойцы никогда не носили на себе снаряжение — этим занимались женщины и мулы. Если женщин или мулов не было, они обходились без этого снаряжения. В конце доклада говорилось, что западные люди, работавшие с моджахедами в 1980-х годах, рассказывали, что с ними практически невозможно было начать скоординированную атаку; они быстро покидали обеспечивающие позиции, чтобы присоединиться к славе штурма. — Смерть перед бесчестьем. — Повтори? — Патрик поднял глаза: я и не заметил, что произнес это вслух. — Смерть перед бесчестием. Морпехи делают татуировки с этими словами на своих предплечьях, а эти ублюдки этим живут. Вся моя бесцеремонная бравада — то, что капитан Новак назвал бы моим «позёрством», — быстро улетучивалась. ***** — Джентльмены, приказ, которого мы все ждали, уже на подходе. Это было 7-го октября, и я стоял в кают-компании в заднем ряду на ночном совещании, слушая оперативного офицера корабля. Он потряс стопкой бумаг и продолжил. — Это ночной приказ о задачах авиации на театре военных действий. Обычно этот документ состоит из одной страницы, на которой перечисляются рейсы снабжения и санитарные «борта». Как видите, этот больше похож на телефонный справочник. Среди наших соседей этим вечером будут бомбардировщики B-1, B-2 и B-52, а также все типы транспортных самолетов. Очень много. Ранее я узнал, что рота «Чарли» вылетела с «Пелелиу». Их задача заключалась в охране аэродрома в пакистанском Джейкобабаде, который использовался поисково-спасательными самолетами. Это могло означать только одно: американские летчики скоро появятся в небе над Афганистаном. Оперативный офицер продолжил. — Поэтапная воздушная кампания против Афганистана начнется примерно через час. Частью первой волны станут крылатые ракеты «Томагавк» крейсера «Филиппин Си». А теперь я хочу закончить, чтобы мы все могли подняться на палубу и посмотреть шоу". Слухи быстро распространились по кораблю, и десятки морских пехотинцев собрались в темноте на верхних палубах. Уровнем ниже двое моряков играли на гитарах и пели песню Боба Дилана «Укрытие от бури» . Патрик увидел его первым. Далекое зарево превратилось в маленький оранжевый шар, который поднялся вертикально к вершине дымки на высоте одного пальца над горизонтом, а затем свернулся до горизонтального полета, когда крылатая ракета исчезла на севере. Мы ждали этого момента несколько недель. Одиннадцатое сентября было актом войны, но мы не могли сказать, что находимся в состоянии войны, пока Соединенные Штаты не ответили. Теперь вся двусмысленность исчезла. Как бы подтверждая мои мысли, капитан корабля объявил по общекорабельному громкоговорителю, что все запланированные на ближайшие два дня мероприятия отменяются «в преддверии боевых задач». Мы оказались на войне. 10 Неделю спустя на освещенной солнцем палубе, чуть ниже сигнального мостика, где старые флотские традиции флагов и семафоров сохранились и в XXI веке, мои солдаты надирали мне задницу на синем резиновом мате. Может, я и был командиром взвода, но многие из моих морпехов были крупнее меня и сражались лучше. Мы коротали время на корабле, тренируясь по программе рукопашного боя морской пехоты, известной во всем мире как «Семпер-Фу». Инструктаж проводил командир моего пулеметного отделения, штаб-сержант Лоу. — Так, слушайте все вы, слабаки, которые никогда не участвовали в драке. Если вы умеете трахаться или играть в бейсбол, вы можете драться. Все дело в бедрах. — Лоу больше походил на библиотекаря, чем на пулеметчика морской пехоты. Сам себя он описывал как «худощавого, но упитанного», высокого и худого, но мягкого человека. Во взводе он был одним из немногих, кто имел боевой опыт, в его прошлом была горстка балканских перестрелок. Его «тощая упитанность» не мешала ему быть искусным стрелком. Морские пехотинцы подражали Лоу, повалив кого-нибудь, предпочтительно имевшего более высокое звание, на мат. Получив два или три удара за последний час, я почувствовал облегчение, когда один из ротных клерков поднялся по трапу с сообщением. — Лейтенант Фик, вы срочно нужны шкиперу [40] в TACLOG. Важное сообщение. Капитан Уитмер ждал перед компьютером. — Нейт, меня только что вызвали на «Пелелиу» для планирования операции. Я хочу, чтобы вы с Патриком отправились со мной. Сейчас нет времени на вопросы; соберите вещи на два-три дня и будьте готовы к выходу через пять минут. На стене позади капитана Уитмера висела маркерная доска. На ней синим маркером был написан перечень наших текущих задач под заголовком «Быть готовым»: «Быть готовым усилить посольство США в Исламабаде; быть готовым обеспечить безопасность передового аэродрома в Жобе [41] ; быть готовым усилить Джейкобабад». Однако полученное задание не походило ни на одно из них. Я побежал по коридору к своей каюте и бросил в водонепроницаемую сумку документы по планированию, одежду для тренировок и книгу Уоллеса Стегнера «Угол упокоения» в мягкой обложке. Закрыв дверь, я понял, что забыл свою пластиковую кружку для кофе с логотипом «Дьюбук», и вернулся за ней — планирование боевой задачи подразумевало засиживание ночами допоздна. Я поднялся на верхнюю палубу и сообщил взводу, что меня не будет пару дней, но я свяжусь с ними, как только узнаю больше. Капитан Уитмер и Патрик уже меня ждали. — Никаких вертолетов. Отправляемся на надувной лодке. На борту «Дьюбука» находились две одиннадцатиметровые надувные лодки с жестким корпусом. Это были маленькие черные суденышки с двигателями огромной мощности, которые обычно использовались для вывода «морских котиков» на секретные задания. Мы спустились по узким трапам к открытому грузовому люку в борту корабля. В десяти футах под нами пенился океан. Одна из лодок маневрировала у борта, и под нами болтался веревочный трап. Когда лодка проскользнула под трапом, мы спустились вниз и забрались на борт. Экипаж лодки, похоже, намеревался продемонстрировать группе офицеров морской пехоты все свои возможности, и мы отчалили от «Дьюбука» так, как будто он шел задним ходом. Впереди был открытый океан. Шли мы со скоростью сорок узлов в течение десяти минут, прежде чем в дымке вырисовался громадный профиль УДК «Пелелиу». Подойдя к борту, мы проделали обратный путь и поднялись по веревочному трапу на ангарную палубу. Полетная палуба «Пелелиу» простиралась от носа до кормы, как у авианосца, и на его борту находилась вся эскадрилья ЭБМП. В тусклом свете ангарного отсека стояли вертолеты и истребители «Харриер», вокруг сновали бригады технического обслуживания, а группа морских пехотинцев упражнялась в «Семпер-Фу» на синем резиновом мате. Батальонная десантная группа (БДГ), состоящая в основном из пехотинцев 1/1-го батальона, планировала свои операции в помещении размером с однокомнатную квартиру на Манхэттене. Вдоль одной переборки стояли компьютеры, а противоположную переборку занимала огромная карта Пакистана и Афганистана. С потолка свисали открытые трубопроводы и люминесцентные лампы, а на двери какой-то чудак приклеил рисунок Усамы бен Ладена. Надпись гласила: «Ты можешь бежать, но умрешь только уставшим». Стоявшие тут и там стулья занимали офицеры и сержанты штаба батальона. Когда мы с капитаном Уитмером и Патриком вошли, начальник штаба батальона призвал зал к порядку. Потом вывел из комнаты нескольких морских пехотинцев, освободив стулья. — Мы вынуждены держать подробности этого дела при себе, джентльмены. Извините. Те вышли с обиженным видом, и дверь за ними закрылась. Все происходящее начинало казаться интересным. — Добро пожаловать, рота «Браво», — сказал он, кивнув в нашу сторону. — То, что я сейчас скажу, не должно покинуть пределов этого помещения. Вы будете планировать, теоретизировать и нести чушь в этих четырех переборках — не в столовой, не в кают-компании и не в спортзале. Все ясно? Мы все кивнули, и он продолжил. — Как вы знаете, последние девять дней Соединенные Штаты сбрасывали бомбы на Афганистан. — Начштаба объяснил, что на территории страны присутствуют небольшие силы ЦРУ и армейского спецназа, в основном на севере. На юге страны присутствия наземных войск пока нет. Тут он сделал паузу. — Но скоро все изменится. Вечером в пятницу, 19-го октября, оперативная группа «Меч» отправится на юг Афганистана, чтобы захватить аэродром и попытаться захватить особо важную цель из числа главарей. — Пауза. — Нам поставлена задача предоставить для этой операции «Орлана». — Пауза, и медленный поворот лицом к капитану Уитмеру, Патрику и мне. — Рота «Браво», это будете вы. Мы все трое посмотрели друг на друга. «Орлан» — это резервное подразделение размером с роту, готовое прийти на помощь, если у сил захвата возникнут проблемы. У всех на уме был вопрос: «Почему “Браво”?». Капитан Уитмер был слишком сдержан, чтобы сказать об этом вслух, но я знал ответ. Среди командиров рот батальона он был иконоборцем, пасынком-изгоем, который учил своих морпехов быть хорошими, а не выглядеть таковыми. Он жестко подталкивал нас, ставил под сомнение авторитеты и даже не мог притворяться послушным. Но когда потребовалось выполнить первое настоящее боевое задание, батальон обратился к нему. — В состав оперативной группы «Меч» входят Силы специальных операций, которые в настоящее время находятся на борту авианосца «Китти Хок», — продолжил начальник штаба. — Авианосец используется в качестве плавучей базы для сил спецназа, работающих в Афганистане и его окрестностях. — Вот ваша боевая задача. — Он протянул нам лист бумаги с надписью: «СЕКРЕТНО», написанной жирными красными буквами. Я прочитал: «Согласно приказа, тактическая группа “Орлан” высаживается с УДК “ПЕЛЕЛИУ” на 4-х вертолетах CH-53 на объект “НОСОРОГ”, соединяется с мобильным резервом ОГр “МЕЧ” и проводит смену подразделений на занимаемой позиции. Оборону объекта “НОСОРОГ” силами роты “Браво” вести в течение двадцати четырех часов, после чего передать позиции силам ОГр “МЕЧ” и отойти для возвращения на АДГ». Это вызвало больше вопросов, чем дало ответов. После более подробного инструктажа я решил, что хорошо представляю себе план предстоящих действий. В пятницу вечером, около сумерек, с борта «Китти Хока» стартуют подразделения тактической группы «Меч», в основном армейские рейнджеры и спецназ. Они полетят в Пакистан, где возьмут под охрану небольшой аэродром вблизи Далбандина под кодовым названием «Хонда», чтобы использовать его в качестве пункта дозаправки и пополнения боезапаса. Из Далбандина часть сил высадится на парашютах на пустынную взлетно-посадочную полосу в южном Афганистане под кодовым названием «Носорог», а другая часть — совершит налет на жилой комплекс лидера талибов муллы Омара под Кандагаром. Мы должны были служить в качестве резерва на случай, если что-то пойдет не так во время выполнения какой-либо части операции. «Звучит довольно сложно, — подумал я, — многое может пойти не так». ***** Рота «Браво» перелетела с транспорта «Дьюбук» на следующее утро. Пока сержанты размещали солдат на временных стоянках и начинали распределять боеприпасы и снаряжение для операции, капитан Уитмер, Патрик и я продолжали заниматься планированием. Планирование каждой боевой операции ЭБМП проходило через три этапа. Сначала от вышестоящего командования поступало предварительное боевое распоряжение, уведомлявшее ЭБМП о необходимости «быть готовым» к выполнению поставленной задачи. Такой задачей могла быть раздача продовольствия жителям Восточного Тимора, эвакуация посольства в Исламабаде или участие в миссии быстрого реагирования в Афганистане. Как только поступало предварительное боевое распоряжение, штаб ЭБМП включался в работу, разрабатывая варианты действий экспедиционного батальона по выполнению поставленной задачи. Один из главных постулатов философии ведения боевых действий морской пехоты заключается в том, что каждый подчиненный должен предоставлять своему начальнику варианты действий — говорить ему, что ты можешь сделать, а не что не можешь . В зависимости от обстановки разрабатывались два-три-четыре варианта действий, которые затем превращались в основные оперативные планы. Для операции «Меч» летчики вертолетов рассчитывали расстояния и расход топлива, намечая различные маршруты через горы. Пехотинцы изучали карты, чтобы запомнить расположение объектов «Носорог» и «Хонда», и решали, сколько людей им понадобится при различных вариантах действий. Все гипотезы свелись к окончательному построению трех возможных вариантов — разместить «Орлана» на земле у «Хонды» на случай, если он понадобится; держать его в воздухе над океаном до тех пор, пока его не вызовут; или держать его на УДК «Пелелиу» в готовности к вылету в считанные минуты. Командир ЭБМП рассмотрел возможные варианты и решил оставить силы быстрого реагирования на борту «Пелелиу» — время реагирования будет почти таким же небольшим при значительно меньшем риске. Выбрав основной вариант действий, в ЭБМП выработали подробный план проведения операции. Колеса снова бешено закрутились. Многочисленные небольшие группы планирования, каждая из которых занималась отдельным аспектом боевой задачи, собирались на обсуждения, заряжаемые кофе. Летчики прокладывали курсы и подбирали состав транспортных вертолетов «Супер Стэллион» и ударных вертолетов «Кобра». Бойцы дорабатывали свои грузовые манифесты, отбирали взводы и распределяли их между вертолетами, чтобы в одной аварии не погибли, скажем, все пулеметчики или все офицеры. Другие группы занимались связью, запрашивая выделенные спутниковые радиоканалы и подготавливая шифровальные коды для зашифровки радиопередач. Снабженцы подвозили боеприпасы из корабельной крюйт-камеры, медицинские бригады готовили операционные на корабле и размораживали кровь, чтобы морпехи могли взять ее с собой. Все детали плана были затем представлены командиру ЭБМП в виде краткого изложения замысла операции. Подготовка замысла проведения операции во время обучения всегда меня разочаровывала. Итоговые сводки представляли собой презентации в Power Point , которые проводились в кают-компании корабля «Пелелиу». Капитаны и майоры спорили о размере шрифта, цвете фона и о том, стóит ли включать в них симпатичные графики движущихся вертолетов. Цель, однако, была здравой: публично озвучить план, подвергнуть его критике, проверить его предположения, сосредоточиться на точках трения, где что-то может пойти не так, и улучшить его. Наконец, после внесения соответствующих изменений и доработок, план от начала до конца был отработан на утверждающем совещании, где каждый ключевой участник объяснял свою роль командиру экспедиционного батальона. Согласно требованиям ЭБМП (СН), весь процесс, от получения предварительного боевого распоряжения до утверждения замысла операции, должен был быть выполнен менее чем за шесть часов. ***** Только после того, как план был утвержден, я почувствовал себя комфортно, проводя инструктаж для морских пехотинцев. Мне хотелось оградить их от путаницы, связанной с изменением деталей предстоящей боевой задачи. — Взвод оружия, прошу подойти ближе, — сказал я, стоя в ангарном отсеке с блокнотом и ксерокопией карты. Пехотинцы перестали заряжать патроны и программировать радиостанции, встав в круг поближе, чтобы слышать мои слова. Я быстро изложил суть задачи под негромкие свистки и одобрительные кивки. — Сейчас нам важно придерживаться графика, поскольку нужно многое сделать. Остаток этого вечера вы можете посвятить подготовке индивидуального и взводного снаряжения. Отдохните сегодня — завтра будет напряженный день. — Я вырвал страницу из блокнота и приклеил ее к переборке над снаряжением взвода. — График следующий: 06:00 — завтрак; с 06:30 до 08:00 — получение оружия, выдача боеприпасов и снаряжения; с 08:00 до 09:00 — тренировки с вертолетами; с 09:00 до 10:00 — отдача официального боевого приказа по взводу; с 11:00 до 12:00 — окончательная укладка снаряжения; с 12:00 до 13:00 — инструктаж по правилам ведения боя; с 13:00 до 16:00 — боевое слаживание; 16:30 — контрольные стрельбы; и 17:00 — перекличка корабельных групп и крайняя тренировка погрузки на борт. После 17:30 группа «Меч» поднимается в воздух, и мы находимся в состоянии десятиминутной боевой готовности — это десять минут от получения уведомления до взлета. Я оглядел толпу лиц. — Да, ребята. Сто миллионов американских мужчин хотели бы оказаться на вашем месте прямо сейчас. Нам выпала честь отомстить. ***** В пятницу я впервые познакомился с военным делом в боевых условиях. Пока взводы выполняли задачи согласно установленного графика, мы с Патриком собирали снаряжение для операции. Я уже привык расписываться за рулон клейкой ленты и отчитываться за каждый съеденный нами сухой паек, но теперь снаряжение, казалось, появлялось из ниоткуда — противотанковые ракеты «Джавелин»; холодильники со льдом, полные крови; шприц-тюбики атропина для защиты от нервно-паралитических отравляющих веществ и два лазерных целеуказателя для наведения «умных» бомб в темноте. К 17:00 наши рюкзаки, боеприпасы и медицинское снаряжение были уложены в уже заправленные вертолеты, в ожидании стоявшие на полетной палубе. Вечер был теплым и ясным, а сухой воздух словно подчеркивал контуры корабля. Я отправил взвод к месту ожидания с приказом держаться вместе — никаких отлучек в спортзал или в позднюю ночную столовую, после чего, наконец, я присоединился к офицерам роты в TACLOG, где по радиосвязи передавалась задача оперативной группы «Меч». Мы слушали, как рейнджеры на земле в Афганистане наводят на цели ганшипы AC-130 «Спектре». Чувствуя себя беспомощным и желая отдохнуть на случай, если нас вызовут, я спустился с надстройки «Пелелиу» на пять уровней вниз, а затем взгромоздился на пустую койку, выключил свет и задернул вокруг себя занавеску. Усталость взяла верх над волнением, и я уснул. ***** Занавеску отдернул начштаба батальона. — Один из вертолетов группы «Меч» потерпел крушение! Подниматься и быть наготове! Я спрыгнул с койки и натянул ботинки, все еще шлепая шнурками, когда бежал по проходу в помещение штаба батальона. Часы показывали 03:45 утра. Операция ОГр «Меч» все еще продолжалась, а информация была неполной и противоречивой — то вертолет был сбит в Афганистане, то разбился в облаке пыли при посадке в Пакистане; то жертв не было, то все находившиеся на борту погибли; то поисково-спасательная группа должна была немедленно приступить к спасению, то рейнджеры будут проводить эвакуацию самостоятельно. По умолчанию мы должны были ждать и следить за развитием обстановки. Я поднял трубку, чтобы разбудить морпехов, но потом передумал. За каждым выбросом адреналина следует спад. Каждый раз, когда мы готовились к взлету, но не запускали двигатели, мы становились еще более уставшими, измученными и расстроенными. Лучше, подумал я, оградить их от всего этого, насколько это возможно. До рассвета оставался час, и нам уже не хватало темноты, чтобы успеть взлететь и добраться до места крушения до восхода Солнца. Парашютное десантирование на объект «Носорог» прошло успешно, и рейнджеры быстро подавили спорадическое сопротивление. Операция группы «Меч» по захвату муллы Омара провалилась, потому что когда группа захвата прибыла, его на месте не оказалось. Американцы едва избежали катастрофы, когда их вертолеты попали под обстрел при взлете. Один «Чинук» врезался в каменную стену, оторвав одну из стоек шасси, но благополучно спасся. Катастрофа произошла на перевалочной базе у пакистанской границы. Когда вертолет MH-60 «Блэк Хок», предназначенный для выполнения специальных операций, перевернулся после того, как экипаж потерял ориентировку в клубящейся пыли, погибло два рейнджера. Погибших вытащили, а выживших эвакуировали на других «бортах», но вертолет все еще находился там, где упал. Несмотря на номинальный союз пакистанского правительства с Соединенными Штатами, приграничные районы, где были сильны проталибские симпатии, пакистанскими властями контролировались слабо. После того как одна из попыток вернуть вертолет была пресечена сильным вражеским огнем, эвакуация «Черного ястреба» стала первоочередной задачей. Отчасти это было связано с секретной авионикой вертолета, отчасти — с его пропагандистской ценностью для наших врагов. Но в основном это было связано с тем, что морские пехотинцы не собирались позволить нескольким пакистанцам с винтовками их прогнать. Началось планирование действий усиленных эвакуационных групп, которые должны были отправиться туда и, если потребуется, стрелять, чтобы вернуть «Черный ястреб». Они будут сформированы на основе роты «Браво». Мы снова разместили свое снаряжение, провели инструктаж и согласовали бесчисленные детали авиационной поддержки и порядка связи. В 20:30 пришло сообщение об отбое — посол США в Пакистане опасался, что мы убьем пакистанцев и повредим хрупкому американскому союзу с президентом Мушаррафом. Пакистанские силы безопасности должны были окружить аэродром в Панджгуре, где находился «Блэк Хок», прежде чем мы туда войдем. Операция была отложена до следующей ночи. ***** Командир экспедиционного батальона морской пехоты, полковник Томас Уолдхаузер, назначил совещание по утверждению плана операции на четыре часа дня. Полковник обладал высоким ростом и внешностью боевого морского пехотинца. Молодым офицером он служил в пехоте и разведке и имел репутацию человека, позволяющего подчиненным выполнять свою работу. Мы с Патриком прибыли на пятнадцать минут раньше, чтобы занять места, но опоздали. Все столы были заняты, а вдоль задней переборки теснилось еще больше людей. На это задание отправлялись только два взвода, но на инструктаже в помещении было, наверное, пятьдесят офицеров. Я был раздосадован, но в то же время меня успокаивало, что столько людей приложили к этому делу руку. Доклад начал оперативный офицер батальона, выступая с проецируемыми слайдами и обращаясь в основном к командиру ЭБМП и коммодору ВМС, отвечающему за АДГ, которые сидели вместе за столом в первом ряду. Они обладали исключительным правом вето на любую часть плана. Затем каждый ключевой участник и многие вспомогательные участники последовательно доложили о своей части ночной операции. Авиация, разведка, операции, связь, логистика, медицина, погода, — даже капеллан сказал несколько слов. Наконец поднялся капитан Уитмер. Именно он будет руководить действиями на земле в темноте. Он выглядел помятым и говорил негромко, в его лице не было ничего от прежних докладчиков, тех, кто стоит на корабле и смотрит, как улетают вертолеты. Он сочувственно улыбнулся нам с Патриком, как бы признавая необходимость этого цирка, и доложил вышестоящим начальникам о нашем плане. Уитмер тщательно и уверенно проговорил все моменты, связанные с принятием решений, начиная с решения о том, кого брать с собой, и заканчивая решением о прерывании выполнения операции. На протяжении всего совещания полковник Уолдхаузер передавал полномочия по цепочке командования, уполномочивая подчиненных принимать важнейшие решения на каждом этапе операции. Когда капитан Уитмер сообщил, что из-за нехватки места на вертолете он оставит минометы, полковник кивнул. Критерии отмены операции не отличались. Полковник приказал прерывать операцию лишь в случае, если мы попадем под обстрел при подлете к месту высадки. После приземления решение о прерывании операции будет приниматься командованием на земле. Когда его все устроило, полковник Уолдхаузер встал, повернулся лицом к залу и сказал: — Операция утверждается. Удачи, джентльмены. ***** После отбоя капитан Уитмер, Патрик и я договорились о встрече с полковником Уолдхаузером в его каюте. Капитан Уитмер постучал в дверь, и полковник сам открыл ее. Он пригласил нас сесть на два дивана и налил кофе на четверых, после чего сел в кресло напротив нас. — Джентльмены, я пригласил вас на эту частную беседу, потому что мне нужно, чтобы вы поняли важность этой задачи. Генерал Мушарраф, чтобы поддержать операцию «Несокрушимая свобода», пошел на политическую авантюру. — Полковник наклонился к нам, чтобы подчеркнуть свои слова, и продолжил. — Что самое важное вы можете сделать сегодня ночью? Мы с Патриком посмотрели друг на друга и в унисон ответили: — Забрать «Черный ястреб». — Ответ неверный. Самое главное, что вы можете сделать сегодня вечером, — не убить ни одного пакистанца. Пакистанская армия выставила вокруг аэродрома охранение. Там в темноте будут находиться несколько сотен вооруженных людей. Вы можете услышать их, можете увидеть, но стрелять в них нельзя. Я не хочу, чтобы нервный молодой человек, нажимающий на спусковой крючок, потерял самообладание и спровоцировал международный скандал. Именно это, а не возвращение вертолета, является самой важной частью вашей сегодняшней боевой задачи. Но, — добавил он с улыбкой, — я ожидаю, что вы вернете и «Черный ястреб». ***** Я спустился в зону ожидания морских пехотинцев, чтобы проверить свой взвод и ответить на последние вопросы. Штаб-сержант Лоу проводил инструктаж для своих пулеметчиков, в сотый, наверное, раз отрабатывая порядок подачи пиротехнических сигналов и позывные. — Так, воины, еще раз. Красный сигнал означает экстренную эвакуацию; зеленый — отделение отходит, не стрелять; белый — только для освещения, а дым любого цвета — только для маскировки. Все понятно? Прислонившись к стене, я слушал, как он перечисляет позывные. — Командир операции — «Гордый тигр», передовой авианаводчик — «Шея», а «Кобры» сопровождения — «Фехтовальщики». Когда уже глаза начали стекленеть, Лоу прервал упражнение и повернулся ко мне. — Что ж, лейтенант, мы готовы как никогда, — сказал он. — Будем надеяться, что эта операция действительно состоится сегодня. — Глаза Лоу за очками были красными. — Слишком много этого дерьма, и даже мой острый край становится тупым. — Думаю, на этот раз все получится, — ответил я. — Не забудьте немного отдохнуть. Я как раз открывал металлический люк в основании трапа, когда Лоу окликнул меня: — Эй, сэр. Не беспокойтесь о пулеметах. Мы готовы и взведены. Это хорошие ублюдки. Они готовы к работе. Подавив улыбку, я приостановился и кивнул, прежде чем подняться по трапу. 11 Будильник я поставил на 00:30 ночи, но попытки заснуть оказались тщетными. Часа три я крутился и ворочался на своей койке, но в конце концов сдался и стал читать журнал Sports Illustrated месячной давности, слушая композицию «Оседлай молнию» группы Metallica . Не в силах больше терпеть ожидание, я схватил свою пластиковую кружку с кофе и пошел по темным коридорам в сторону кают-компании. На корабле было тихо. Большинство людей крепко спали, не подозревая о драме, разворачивающейся в нашей жизни. Под дверью кают-компании горел свет, и, открыв ее, я увидел капитана Уитмера и Патрика, сидящих за столом. Они посмотрели на меня с сочувственными улыбками. В другом конце помещения группа летчиков пила кофе, исходящий паром, и тихо разговаривала над картой. Я наполнил свою кружку и сел за стол. Через несколько минут одновременно прозвучали три будильника на наших часах. По крайней мере, я был не единственным, кто не мог уснуть. В ангарный отсек мы спустились с беззаботностью, которую вряд ли кто-то из нас чувствовал на самом деле. Я знаю, что я этого не чувствовал. Это было оно, — настоящая операция, боевое задание. Я вспомнил все свои тренировки и инструкторов, имевших боевой опыт. Они казались лучше нас, спокойнее, увереннее, способнее. Но сейчас я этого не чувствовал. Я был всего лишь лейтенантом, попавшим в ситуацию, которая была мне не под силу. На меня снова давил груз ответственности и надежды, прежде всего, в отношении того, что я не наделаю глупостей и не погублю людей. Я сидел на своем рюкзаке под флуоресцентными лампами и вскрывал картонные коробки с винтовочными патронами. Боевыми патронами. У меня дрожали руки, когда я заряжал магазины. Каждая пуля весила около унции, широкая латунная гильза сужалась к смертоносному острию в медной оболочке. На тренировках я снаряжал тысячи боевых патронов, но никогда по-настоящему не рассматривал их. Они выглядели опасными, и я задавался вопросом, окажется ли хоть одна пуля из них внутри другого человека до того, как закончится эта ночь. Мы прошли через открытую шахту подъемника, чтобы провести пробную стрельбу из нашего оружия над темным океаном. Моя винтовка трещала и прыгала в руках. Цель пробного отстрела не в том, чтобы убедиться, что оружие выстрелит с первого раза, а в том, что следующий патрон будет дослан в патронник и будет готов к выстрелу. Звуки выстрелов отражались от металлических переборок, а в воздухе висел едкий запах кордита. Взвод выстроился на нескользком полу трапа, ведущего на летную палубу. Каждый пехотинец сел в том порядке, в котором он будет садиться в вертолет. На землю в Панджгуре мы должны были высаживаться в обратном порядке. Огневые группы сидели вместе с пулеметными расчетами. Я сидел в одиночестве сзади, первым на высадку с «борта». Капитан Уитмер, стоя в углу, громоздкий в своем бронежилете, подозвал лейтенантов и сержантов к себе. Я ожидал, что в последнюю минуту в план будут внесены изменения, а может быть, прозвучит и последнее напоминание о правилах ведения боя. — Если кто-нибудь из вас сегодня напортачит и убьет морского пехотинца, — заявил он без предисловий, — я лично пущу вам пулю в лоб. Я поймал взгляд Патрика, и мы тихо проговорили: — Есть, сэр. Капитан Уитмер ушел. В ангаре было слишком много народу, чтобы поговорить с Патриком наедине, поэтому я вернулся на свое место в ряду морских пехотинцев, ожидавших на трапе. Комментарий Уитмера не давал мне покоя. Неужели он не доверял нам? Считает ли он, что мы несерьезно относимся к боевому заданию? Если это была попытка нас мотивировать, то она провалилась. Я постарался выбросить это из головы и сосредоточиться на подготовке к вылету. Я надел на шею резиновый спасательный жилет и натянул пару зеленых стрелковых перчаток из номекса. В спасательном жилете был баллончик с углекислым газом и стробоскоп, которые срабатывают при попадании в воду, а перчатки предохранят мои руки от ожогов при пожаре и позволят взять в руки оружие, горячее от стрельбы. После всех тренировок, занятий в Куантико и патрулирования в Кэмп-Пендлтоне я представлял себе, как это будет. Мгновенно, значимо, с большим драматизмом. Но такие грандиозные фразы, как «сопряжено с опасностью» и «с Богом», просто не подходили. Вокруг меня сидело несколько десятков морских пехотинцев, ожидавших старта. Я видел обычных парней, выполняющих свою работу; я не думал об истории, об афганском народе или о защите Америки. Мои мысли были заняты позывными, радиочастотами и спутниковыми снимками «Черного ястреба». Любой страх или сомнения при выполнении поставленной задачи исчезали. Сидеть в темноте с винтовкой вдруг показалось мне самой естественной вещью на свете. Штаб-сержант Марин вернул меня в ангарный отсек. — Вы пожалеете, что не взяли с собой минометы, сэр, как раз в то время, когда хаджи будут ломиться на ваши позиции. — Он прохаживался вдоль линии, разговаривая с морпехами, ожидающими выхода. Тон его был шутливым, но я знал, что он хотел бы присоединиться к нам. Мне бы тоже этого хотелось. Не успел я ответить, как по внутренней связи прозвучало: «На посадку! На посадку!» — наш сигнал к погрузке в вертолеты. Марин похлопал меня по плечу. — Оставайтесь сегодня в живых! Мы зашагали к летной палубе и повернули головы в сторону оглушительного рева трех «Супер Стэллионов», фыркающих реактивными выхлопами и швыряющих нас из стороны в сторону своими лопастями. Морские пехотинцы вокруг меня светились в приглушенном корабельном освещении тускло-голубым светом. Я повел колонну к головному вертолету с надписью: «Ползучая смерть», и насчитал на борту тридцать человек, прежде чем занять последнее место у хвостовой рампы. Два других CH-53 с ревом пронеслись дальше по летной палубе. Один из них должен был взять на борт еще тридцать морских пехотинцев, а третий летел пустым, чтобы поднять разбившийся «Черный ястреб» и переправить его обратно на «Китти Хок». Я надел шлем, подключенный к внутренней системе связи вертолета, и связался с экипажем. Морские пехотинцы втиснулись в нейлоновые сиденья вокруг поддонов с запасными боеприпасами и медицинскими средствами. Сидевший напротив меня штаб-сержант Лоу чуть улыбнулся. Мой взвод и взвод Патрика были перемешаны, их распределили между двумя CH-53 на случай, если один из них разобьется. Рядом с Лоу сидел командир первого отделения Патрика, сержант Тони Эспера. Эспера поступил на службу в Корпус после того, как поработал в Лос-Анджелесе в отделе уголовного розыска. Он выглядел невозмутимым и улыбнулся, когда наши взгляды встретились. Шум двигателей усилился, и мы боком оторвались от палубы «Пелелиу». Поднимаясь над океаном, я слушал обычные переговоры летчиков — топливо, мощность, высота и курс. Два других вертолета были тускло видны сзади нас через очки ночного видения. Летчик передал по внутренней связи команду «Ноги сухие», чтобы сообщить, что мы пересекли побережье Пакистана. Я подал сигнал рукой, который передали через салон вертолета, и мы сняли спасательные жилеты. «Птичка» снизилась до малой высоты. За хвостовой рампой земля промелькнула почти в пределах досягаемости, но я не увидел никаких огней. Под нами был Белуджистан, один из наименее гостеприимных уголков Земли. Смотреть было не на что, и было слишком шумно, чтобы разговаривать, и каждый человек оставался наедине со своими мыслями. На протяжении всего обучения я слышал спортивные аналогии. Школа кандидатов в офицеры была игрой. Использование нереальных вводных на полевых учениях в Школе основной и специальной подготовки было «игрой в игру». Выигрыш, проигрыш, кодовые слова вроде «тачдаун» и «фал-бол» [42] . Но сидя в этом CH-53, мчащемся на север, в Пакистан, я не чувствовал себя в игре. Это было самое серьезное занятие в моей жизни. Летчик передал по радио пятиминутное предупреждение — пять минут до приземления в зоне высадки. Я включил переносную радиостанцию на бóльшую мощность и перепроверил все свое снаряжение. Очки ночного видения отрегулированы, ремни безопасности расстегнуты, последний глоток воды. Когда летчики повели большой вертолет в серию уклончивых поворотов, приближаясь к зоне высадки, обороты двигателя изменились. Шасси с грохотом коснулись земли, и рампа опустилась. Я выбежал, свернув влево, чтобы избежать крутящегося хвостового винта, и присел на краю взлетно-посадочной полосы, чтобы проверить радиосвязь, когда вертолет с грохотом взлетел в облаке пыли. Штаб-сержант Лоу и его пулеметчики без единого слова исчезли в направлении на север — они должны были обеспечить охранение вокруг разбившегося «Черного ястреба». Я трусцой пересек взлетно-посадочную полосу и, миновав остов вертолета, направился к месту, которое мы выбрали для расположения командного пункта. В моей гарнитуре одно из отделений Патрика доложило о замеченных вдалеке вспышках. Высоко над головой мигали огни самолета-ретранслятора ВМС P-3 — слишком высоко, чтобы его можно было услышать. В темноте сгрудилась группа морских пехотинцев, и я побежал к ним. Капитан Уитмер стоял с пакистанским офицером. Они смеялись, стоя налегке, словно на коктейльной вечеринке. Мне показалось невежливым приближаться к ним с винтовкой, приседая под тяжелым рюкзаком. — Лейтенант Фик, это майор Магид. — Рад познакомиться с вами, сэр. — Я бросил взгляд на капитана Уитмера, который безмятежно улыбался. Майор был небольшого роста, украшенный наградными планками и огромными плетеными погонами. Рядом стоял его ординарец с серебряным подносом для чая. — Не бойтесь. У нас три уровня защиты, и вы в очень надежных руках, — сказал майор, слегка поклонившись. — Не желаете ли выпить чашечку чая? Ординарец плеснул в фарфоровую чашку со сколами. Чай был темным и подслащенным козьим молоком. Моя рука в перчатке была неуклюжей, поэтому я обхватил ее, как мягкий мяч, быстро выпил чай, чтобы успеть вернуться к работе и не обидеть майора. Мои первые два боевых задания не могли заключаться в доставке тренажеров ThignMasters и в распивании чая. Когда муэдзин призвал верующих к утренней молитве, тишину разорвал неземной вой — Панджгур не был враждебным, но и дружелюбным он тоже не был. Мы были далеко от кают-компании на «Пелелиу». Штаб-сержант Лоу расставил своих пехотинцев по местам, а взвод Патрика занял вокруг нас позиции. Огневые группы по периметру переговаривались по рациям, указывая на позиции пакистанской армии. Я осматривал горизонт через очки ночного видения, ища демаскирующие вспышки выстрелов из винтовок. Ничего. Потом я переговорил с летчиками вертолетов «Кобра», которые нарезали круги чуть дальше, за оградой аэродрома. Они тоже не заметили ничего страшного. После того как рота «Браво» организовала оборонительный периметр, к «Черному ястребу» осторожно выдвинулась группа разминирования, сбрасывая за собой красные химические источники света, чтобы обозначить безопасный путь отхода. Проверив вертолет на наличие мин-ловушек, специально подготовленная команда подготовила его обломки к эвакуации. Они обмотали вокруг фюзеляжа длинные нейлоновые ремни, соединив их в верхней части с помощью петли и крюка. Если «Черный ястреб» поднять не удастся, с помощью зажигательных гранат планировалось прожечь дыры в кабине и роторе, а затем подорвать хвостовую балку накладным зарядом. Но ремни были прикреплены без проблем, и пустой «Супер Стэллион» зашел на посадку. Летчик завис над «Черным ястребом», и CH-53 окутало облако пыли, похожее на тальк, — то же самое, что и при первом крушении. Каждые несколько секунд из облака выглядывал винт или кусок фюзеляжа, чтобы уверить нас в том, что вертолет все еще летит. После напряженной минуты зависания CH-53 начал вращаться, пока морские пехотинцы распутывали стропы, которые были перекручены вращающимся винтом. Во время второго захода летчик вывел CH-53 из облака пыли с висящим под ним «Черным ястребом» и понесся на юг. Небо на востоке только начинало светлеть. Я передал по рации сигнал, и морпехи Лоу свернули свой периметр. Взвод Патрика тоже отошел, и все сошлись на взлетной полосе, над которой пронеслись «Кобры», — чтобы напомнить нам, что мы не одни. С опущенными серыми носами они были похожи на акул, рассекающих предрассветное небо. На асфальт с глухим ревом опустились два «Супер Стэллиона». Мы с Патриком провели последнюю проверку, чтобы убедиться, что все наши люди на борту и мы садимся на вертолеты крайними. Хвостовая аппарель уже поднималась, когда мы закинули туда свои ранцы и забрались следом за ними. Я посмотрел на часы. Было пять утра; мы провели на земле ровно сорок две минуты. В свете восходящего Солнца мы летели над белоснежной пустыней, усыпанной грудами красного камня. Зазубренные горные хребты поднимались прямо вверх, так что вертолет попеременно то парил, то скребся о камни прямо за открытыми дверями. Когда над Аравийским морем летчик объявил: «Ноги мокрые», мы извлекли из винтовок магазины и расслабились. Через девяносто минут после взлета все уже разместились на летной палубе «Пелелиу» — как раз вовремя, чтобы съесть омлет в кают-компании. ***** Я проспал до полудня, измученный скорее адреналином, чем отсутствием ночного сна. Около четырех часов Патрик потряс меня за плечо. — Сегодня вечером на корабль прилетает Комендант [43] , чтобы поужинать с нами. Возможно, тебе стоит привести себя в порядок и подготовиться. Я сел, на мгновение потерявшись в вихре прошедших двадцати четырех часов. Генерал Джеймс Л. Джонс был четырехзвездным генералом, отвечающим за всю морскую пехоту. Я не думал, что он прилетит из Вашингтона, чтобы поздравить нас с захватом «Черного ястреба». Вместо этого он, скорее всего, прибудет, чтобы подбодрить нас. Какая-то будущая операция, но какая? Единственной формой на борту был пустынный камуфляж, который я носил всю ночь, поэтому я поднялся с койки и надел его в душ, чтобы отмыться от грязи. За несколько минут до шести вечера мы с Патриком вместе прошли в кают-компанию. Окружающие нас офицеры были аккуратно одеты в свеженакрахмаленную униформу с начищенными до блеска знаками различия. В сравнении с ними мы в полевых комбинезонах с тусклой латунью выглядели неопрятно. Единственным утешением было то, что пока другие парни гладили и наводили блеск, мы зарабатывали свое боевое жалованье. Свет в кают-компании был приглушен. У дальней переборки стоял длинный главный стол, а перед ним — дюжина круглых столов, на каждом из которых лежали карточки с именами. Столы были сервированы серебром, фарфором и бордовыми скатертями. Командиры взводов батальонной десантной группы сидели вместе за центральным столом. Поскольку алкоголь на корабле был запрещен, в ожидании прибытия Коменданта мы пили яблочный сок и разговаривали. Разговор шел об отсутствии лейтенантов роты «Альфа», которые находились на берегу на аэродроме в Джейкобабаде. — Это место — сплошная дыра, — заявил Ви-Джей, только что вернувшись оттуда после десятидневного пребывания. — Жарко, пыльно, дымно, ни еды, ни душа. Повсюду чертовы шпионы. Ситуация с безопасностью просто смешная — мы прикрываем ротой то, с чем едва справился бы батальон. Если кому-то захочется нанести нам удар, он это сможет сделать. Мы с Патриком наклонились, чтобы послушать — мы были следующими в ротации, кто должен был взять на себя охрану базы. — Внимание на палубе! — Разговоры прекратились, и все вскочили на ноги. — Вольно! Джентльмены, прошу занять свои места, — произнес генерал Джонс. Он и полковник Уолдхаузер сели вместе за главным столом. На протяжении всего ужина, состоявшего из стейка и креветок, мы украдкой поглядывали на генерала. Он был высок — самый высокий человек в помещении — и носил новую камуфляжную форму морской пехоты с пиксельным рисунком. Мы долгое время находились вдали от дома, как эмоционально, так и физически, и было странно видеть среди нас этого новоприбывшего. Всего за несколько дней до этого он был в Вашингтоне и должен был вернуться туда снова через несколько дней. Он казался послом из другого мира. И все же он отлично вписался в нашу компанию. Вместо длинного и политкорректного монолога, после ужина он встал и рассказал историю о своей собственной боевой службе, случившейся много лет назад. — Вы проведете здесь 226-й день рождения Корпуса. Мой любимый день рождения морской пехоты тоже прошел в полевых условиях — 10-го ноября 1967 года в звании лейтенанта я был со своим пехотным взводом во Вьетнаме. Мы смешали вместе несколько фунтовых пирожных из полевых пайков, сделали торт, полили его сверху шоколадом и спели «Гимн морской пехоты». К сожалению, был муссон, и мы не смогли зажечь свечи, поэтому пришлось вернуться в свои стрелковые ячейки и продолжить убивать вьетконговцев. — Морские пехотинцы в кают-компании зааплодировали. Прежде чем сесть за стол, генерал Джонс посмотрел прямо на наш стол лейтенантов. — Запомните мои слова, джентльмены, — добавил он. — Ваше время еще придет. 12 Выйдя из транспортного самолета C-130 в Джейкобабаде, я вспомнил все описания, которые когда-либо читал о другом поколении морских пехотинцев, прибывших во Вьетнам. Всего через пять дней после речи Коменданта наступила очередь роты «Браво» охранять авиабазу Шабаз, расположенную в этом городе в центральной части Пакистана. Даже в ноябре Солнце было таким жарким, что было видно, как по верхушкам моих ботинок песочного цвета растекаются темные пятна пота. Асфальт был заставлен мешками с песком, а на каждом квадратном дюйме дорожного покрытия теснились грузовики с горючим, «Хаммеры» и вертолеты. Рядом со взлетно-посадочной полосой стоял металлический ангар, выкрашенный в пятнисто-коричневый камуфляж. Мы со штаб-сержантом Марином направились к нему. Внутри ангара половину пространства занимали казенные койки армейского образца. Люди спали, прикрыв глаза от света банданами и футболками. Под койками, и в пределах досягаемости, лежали штурмовые винтовки. Пончо, подвешенные на парашютных стропах, обеспечивали минимальную приватность. Все это напоминало лагерь беженцев. Другая половина ангара была разделена на отдельные зоны для совещаний с картами, схемами и рядами металлических стульев. Наши шаги гулко отдавались в тишине ангара, и пока мы шли через все помещение к дверному проему на другой стороне, никто даже не шелохнулся. Я прищурился от яркого солнечного света. За ангаром располагалась дюжина низких зданий с белой штукатуркой. К югу от них беспорядочно громоздились каменные укрепления для самолетов — аккуратные ряды были бы более уязвимы для атак с воздуха. Но меня интересовало то, что находилось на западе, на противоположной стороне взлетно-посадочной полосы от ангара. Город Джейкобабад простирался от горизонта до горизонта, затянутого дымкой. Он был похож на город третьего мира, с грозными водонапорными башнями и телевизионными антеннами, торчащими из переулков. Со смогом сливались пыльные коричневые постройки. Мы с Марином прошли по всему периметру базы, занимая старые позиции роты «Альфа» своими морпехами и намечая цели для минометов на случай, если придется оборонять летное поле. За одним из укреплений стоял черный вертолет «Чинук», тоскливо опиравшийся на груду шлакоблоков и лишенный одной из стоек шасси. Я указал на него штаб-сержанту Марину. — Это та самая «птичка» из группы «Меч», о которой мы слышали. Потеряла колесо, взлетая с территории муллы Омара. Похоже, она должна сидеть во дворе дома в Западной Вирджинии. — Или Мэриленде, сэр. Джейкобабад был логовом секретных агентов. В каждом домике жила своя банда лохматых и нечёсаных коммандос. «Подрядчики компаний “Локхид” и “Боинг”» — замаскированные под этой легендой операторы ЦРУ и отряда «Дельта» смешивались с Королевскими морскими пехотинцами, бойцами Специальной Авиадесантной Службы Великобритании, летчиками ВВС, «морскими котиками» и другими. Бригада ремонтников латала пулевые отверстия в вертолете, а другая группа играла в футбол на рулежной дорожке рядом с ними. Одна из разведгрупп ЭБМП заняла позицию на крыше ангара, и мы забрались туда, чтобы осмотреться. Воздух был туманным, наполненным пылью и дымом от тысячи горящих мусорных куч и кухонных костров. Вдоль взлетно-посадочной полосы росли кустарники, но в остальном земля была голой, испещренной трещинами и разломами под лучами неумолимого Солнца. Ни малейшего шевеления. Руди Рейес и еще один морпех были одеты в футболки, покрытые белыми разводами от пятен пота. В солнцезащитных очках и с покрытыми цинковой мазью носами они могли бы сойти за спасателей. Между ними лежали бинокль, рация и снайперская винтовка — разведчики-морпехи, прошедшие подготовку в качестве наблюдателей. Сидение на вершине ангара в Джейкобабаде было идеальной «фишкой», задачей по ведению разведки наблюдением, пусть и без драматизма, связанного со шнырянием по вражеской территории в темноте. — Ребята, вы когда-нибудь замечали здесь что-нибудь интересное? — спросил Марин, словно сомневаясь, что ответ может быть утвердительным. — За нами следит «скорая», — ответил Руди. Он поднялся, и я заметил в его руке схему. Он зарисовал периметр аэродрома, отметив азимуты и расстояния до ориентиров, чтобы можно было точно вызвать минометный огонь или нанести авиаудар. — На дверце нарисован красный полумесяц, а шторы всегда задернуты. Они приезжают каждый день, и парень с фотокамерой делает из-за штор снимки. Вероятно, МВР. Прийти к власти талибам помогла пакистанская Межведомственная разведка (МВР). Мы понимали, что они нам не друзья, но я был удивлен, узнав, что их слежка была столь дерзкой. Официально в то время американских войск в Пакистане не было; представители оборонного ведомства, когда на них нажимали, признавали наличие небольшого американского контингента, но заявляли, что он существует только для оказания материально-технической поддержки или проведения поисково-спасательных операций. Но мы знали, что разница между поисково-спасательными и поисково-ударными операциями крайне относительна. — Они наблюдают за тем, как вы за ними наблюдаете? — У Марина разгорелся интерес. Руди покачал головой. — Мы стараемся не влазить в контрнаблюдение. Днем здесь одновременно находятся только два морских пехотинца, и мы стараемся держаться в тени. Настоящая работа происходит ночью. Мы патрулируем окрестности города, устанавливаем датчики движения и тому подобное. Из таких вот тайных миссий и вырастала мистика разведки. Для дневных наблюдателей, таких как люди в санитарной машине, авиабаза выглядела почти безлюдной. Большинство американцев спали в прохладной тени ангара, а позиции морской пехоты были хорошо замаскированы. Военнослужащие пакистанских ВВС разъезжали на скутерах, продавая стеклянные бутылки с холодной колой. Ночью все менялось до неузнаваемости. В сумасшедшие десять часов между заходом и восходом Солнца укладывался целый день работы. Самолеты приземлялись с интервалом в пять минут, иногда совершая беспосадочный перелет из Соединенных Штатов. Большинство из них были большими транспортными «бортами», перевозившими грузы для войны в Афганистане. Прилетали и улетали реактивные истребители, а также разведывательные БПЛА «Хищник», работавшие в интересах ВВС и ЦРУ. Меня всегда пугало, когда я шел по рулежной дорожке, а мимо проносился беспилотник, следя за мной своими подвижными камерами. Ночное время приносило больше активности и за пределами аэродрома. В небо тянулись струны красного трассирующего огня, а темный город сотрясали взрывы. Пакистанские офицеры неизменно утверждали, что это свадебные торжества и взрывы автомобилей. Но никаких иллюзий мы не питали — поддержка Соединенных Штатов в Пакистане не простиралась ниже президента Мушаррафа. Жизнь в Джейкобабаде приобрела оттенок борьбы шпиона со шпионом. ***** Через неделю нашего пребывания здесь, в обычный дремотный день, в дверь дома, служившего штабом нашей роты, постучал человек в традиционном пакистанском дишдаше. — Я должен поговорить со старшим из присутствующих здесь американцев. Капитан Уитмер был на совещании, поэтому я назвал себя. — Сэр, в нашем офисе звонит телефон. Пожалуйста, пройдемте со мной. Его речь, в которой чувствовался легкий акцент, была предельно официальной. За просьбой последовал легкий поклон головы. Я прошел с ним через поле к зданию, в котором еще не бывал. Дорожка была выложена выбеленными камнями, а на каменном полу вокруг небольшой таблички, сообщавшей, что здесь находится оперативный центр пакистанских ВВС, был нарисован пакистанский флаг. Я знал общую историю взаимоотношений Соединенных Штатов с ВВС Пакистана — страна заплатила США за поставку двадцати восьми истребителей F-16, но после проведенных в 1998 году ядерных испытаний они не получили ни единого самолета. Но я еще не понимал, какое глубокое личное воздействие эта сорванная сделка все еще оказывает на пакистанцев. Войдя в тускло освещенную дежурную комнату, я приостановился, чтобы дать глазам привыкнуть к солнечному свету, проникавшему снаружи. Дюжина летчиков в зеленых летных костюмах развалилась в креслах и курила. Разговоры прекратились, и они уставились на меня. На стенах висели десятки фотографий F-16: полет, посадка, взлет, пламя, вырывающееся из форсажных камер. Все это напоминало спальню восьмилетнего мальчика. Ангары в Джейкобабаде были построены для ожидаемых истребителей, теперь же они стояли пустыми. Этих летчиков обучили и перевели сюда, чтобы они летали на них, но теперь они сидели без дела. Я поднял трубку, прекрасно понимая, что олицетворяю собой дипломатическое побоище, нанесенное моей страной. Телефонная линия была мертва. Когда я сообщил об этом своему сопровождающему, тот пожал плечами. — Из какого вы подразделения? Это не было похоже на праздное любопытство. — Морская пехота США. — Какое именно подразделение? Сколько у вас пулеметов? Я протиснулся мимо него и вернулся к солнечному свету. ***** После почти двух недель пребывания в Джейкобабаде нам всем стало не до отдыха. Рота получила предварительные боевые распоряжения о проведении трех различных операций, но ни одна из них не началась. Для обозначения Афганистана у каждого был свой эвфемизм — «на севере» или «за горами». Мы были зациклены на этом. На корабле нам хотелось сойти на берег, однако сидеть в Джейкобабаде было недостаточно. Мы были так близко, но ничего не делали, чувствовали себя вторым эшелоном и представляли, как другие подразделения выполняют всевозможные задачи за границей. Наше поколение выросло на Сточасовой войне [44] , и мы боялись, что эта закончится без нас. Однажды в полумраке раннего вечера мы с Джимом сидели на деревянных стульях на крыльце здания, которое использовалось в качестве штаба, и смотрели через испепеленное поле на дальнюю линию деревьев. Если бы не пистолеты, пристегнутые к бедрам, мы могли бы находиться где угодно. У моих ног пыхтела и булькала горелка, разогревая на ужин омлет с ветчиной. Я извлек из сумки с пищевым рационом пакетик с драже M&M's и разорвал его, прочитав напечатанную рекламу на внутренней стороне пакетика. — Я могу выиграть билеты на Олимпийские игры. — Какие? — Джим решил отказаться от ужина и вместо него пил кофе. — Летние игры. Барселона, 1992 год. Этому гребаному рациону уже десять лет. — Наслаждайся омлетом, бро. К нам присоединился капитан Уитмер. Он только что пришел с ночного совещания командиров и улыбался. Мы покидали Джейкобабад так же внезапно, как и прибыли — на следующее утро нас сменит 101-я воздушно-десантная дивизия сухопутных войск, а мы вернемся на корабль и будем готовиться к следующей операции в Афганистане. На соединение с нами, прорываясь через Суэцкий канал, спешил 26-й экспедиционный батальон морской пехоты, вышедший из Северной Каролины. Вместе оба батальона станут 58-й оперативной группой под командованием бригадного генерала Джеймса Мэттиса. Я выпрямился — так называлось соединение моего деда, участвовавшее в битве в Филиппинском море! Тем вечером мы упаковали свое снаряжение, радуясь тому, что наконец-то отправимся на север, за горы. ***** — Завтра День благодарения. Отпразднуете его в свое время. — По внутрикорабельной сети связи разносился язвительный голос капитана «Дьюбука», но его слова не расходились с делом: мы здесь были заняты, и это не место для домашних утех, даже если они существуют только в вашем воображении. Я сидел за столом в своей каюте и перебирал бумаги. Я совершил ошибку, не взяв с собой на Джейкобабад ноутбук, решив, что мы будем заняты боевыми операциями, и теперь приходилось вести войну с помощью клавиатуры, следя за тем, чтобы морпехи получали повышения и писали оценки, прежде чем мы спрыгнем на берег. Несмотря на то, что свободного времени у всех было в обрез, команда «Дьюбука» приготовила для нас на следующий вечер праздничный пир. Мы уселись за столами в кают-компании, украшенными бумажными индейками и пластиковыми тыквами. Индейка, картофельное пюре с подливкой, начинка, клюквенный соус и яблочный пирог. На короткое время мы смогли притвориться, что жизнь снова стала нормальной. Взявшись за руки, мы помолились за наши семьи дома, за тысячи семей, празднующих свой первый День благодарения с пустым стулом за столом, и за наших товарищей, чья бдительность позволила нам получить такой простой подарок, как совместная трапеза. Когда мы закончили есть, я вернулся в свою каюту, чтобы собрать вещи для перелета в Афганистан. Рюкзак, бронежилет, керамические пластины для защиты от огня АК-47, шлем, винтовка М-16, двенадцать магазинов с патронами 5,56-мм калибра, пистолет M9 с пятью магазинами 9-мм патронов, десять кварт воды, спальный мешок с подкладкой из «Гортекса», флисовая куртка, шерстяная шапка и перчатки, камуфляжный крем для лица, аптечка, карты, «кровавый пропуск» [45] , восковые карандаши, компас, GPS- приемник, туалетная бумага, восьмидюймовый нож для дайвинга, две пары нижнего белья, пять пар носков, три футболки, один дождевик, справочники по переводу с пушту и дари, одноразовые фотоаппараты, калькулятор, калька, упаковка батончиков PowerBars , таблетки йода, беруши, шанцевый инструмент, фотография моей семьи, сделанная накануне Рождества, походная печь, сигнальное зеркало, книга «Угол упокоения» , шприц-тюбик атропина, солнцезащитные очки, головной платок, зубная щетка, электробритва, американский флаг и тысяча долларов двадцатками — на всякий случай. Пока я работал, я слушал диск, присланный мне двоюродным братом из Нью-Йорка. Это был благотворительный концерт, состоявшийся всего месяцем ранее в Мэдисон-сквер-гарден, — излияние скорби, ярости и стойкости в ответ на 11-е сентября. Запись начал нью-йоркский пожарный по имени Майк Моран. — Все, что я могу сказать от имени моего брата Джона и двенадцати сотрудников Третьей лестницы, которых мы потеряли, двадцати членов футбольной команды пожарной службы Нью-Йорка, которых мы потеряли, и всех людей из моего района, моего родного города, Рокавей-Бич, Куинс, Нью-Йорк, наших друзей, соседей, родственников, — они не ушли, потому что они не забыты. И я хочу сказать еще одну вещь, в духе ирландского народа: Усама бен Ладен, можешь поцеловать мою королевскую ирландскую задницу. Во мне пронеслось чувство глубокой благодарности за то, что у меня есть возможность отомстить за 11-е сентября. Его интенсивность была поразительной. Это был не просто профессиональный интерес — наконец-то сделать то, к чему я так долго готовился. Это было личное. Мне хотелось найти людей, которые спланировали нападение на Америку, и насадить их головы на колья. Подняв рюкзак, я встал на весы и наблюдал, как стрелка колеблется на отметке 365 фунтов. Если вычесть вес моего тела в 190 фунтов, то на спине я таскал 175 фунтов [46] . Я вспомнил об исследовании, прочитанном во время подготовки на Курсах подготовки офицеров пехоты, в котором говорилось, что морские пехотинцы не могут нести груз более 50 фунтов [47] и оставаться при этом эффективными. Пятьдесят фунтов позволяли мне нести патроны, или воду, или радиостанцию, но не все сразу. Это был еще один случай, когда теория умирает перед лицом практики. Собрав вещи, я спустился по проходу в TACLOG, чтобы послушать, как рота «Чарли» будет захватывать пустынную взлетно-посадочную полосу в южном Афганистане, которая станет известна всему миру как лагерь «Носорог» — это было кодовое название летного поля в октябре, когда туда высадилась на парашютах оперативная группа «Меч», и это название закрепилось. Я постучал в запертую дверь, и Марин впустил меня внутрь и проинформировал о боевом задании. — Они вылетели с «Пелелиу» вовремя и сейчас находятся в воздухе. Планируется, что они высадятся в 17:00 время Зулу, — сообщил он. Семнадцать часов по Гринвичу соответствовали 21:00 местного времени, то есть до высадки оставалось примерно тридцать минут. Там был Ви-Джей, и я попытался представить, что творится у него в голове. Вероятно, он сидел на заднем сиденье CH-53 и наблюдал за темным пейзажем, проносящимся мимо, пока они летели «на бреющем», следуя изгибам местности, чтобы оставаться вне зоны действия радаров. Я чувствовал облегчение, но в то же время немного недостойно в теплой, светлой комнате, попивая кружку кофе. Когда мы узнали, что штурмовой эшелон благополучно достиг земли, я отправился спать. В конце концов, я ничего не мог сделать для Ви-Джея или тех, кто был с ним. Они были предоставлены сами себе, — как в скором времени будем и мы. Я лежал на койке и не мог уснуть, обдумывая последние новости. Разведка сообщала, что талибы ведут переговоры о капитуляции в Кундузе под давлением афганского Северного альянса и американских спецназовцев. К сожалению, о Кандагаре ничего такого обнадеживающего не говорили. Кандагар был духовной родиной движения «Талибан» и, похоже, превращался в их Аламо. Наша задача заключалась в том, чтобы заставить талибов потерпеть поражение. Сообщалось о лагере из четырехсот закаленных бойцов к востоку от «Носорога», а в районе Лашкаргаха, к северу от «Носорога», по самолету ВМС была выпущена зенитная ракета. В то же время генеральный консул талибов объявил, что в последнюю неделю Рамадана в середине декабря в США начнется «фейерверк» и что американцы будут «умирать как мухи». В конце концов, я погрузился в тревожный сон. ***** На следующий день после полудня рота отправилась на берег на катере на воздушной подушке. Я наблюдал через узкий иллюминатор, как мы отходим от стапель-палубы, минуя край кормы «Дьюбука», и думал о том, что это приключение закончится, когда я в следующий раз увижу этот металлический рым. Под гул двигателей во время тридцатиминутного перехода к берегу мы задремали. Когда люки открылись, уже стемнело, и перед нами открылась тихая бухта. Три линии небольших бурунов омывали пологие дюны. Почти полная Луна отбрасывала тени на песок. Мы погрузились в грузовики, чтобы проехать восемь миль до аэродрома Пасни. Я сидел на своем рюкзаке с группой морских пехотинцев и разговаривал, пока мы поднимались с пляжа по ровному пространству, поросшему кустарником. — Итак, сэр, это очень важное дело, верно? Батальон морских пехотинцев отправляется в Афганистан. Люди дома будут читать об этом, не так ли? — спросил Марин. Я заверил его, что так и будет. Это была самая глубокая высадка с моря, которая когда-либо проводилась Корпусом морской пехоты — более 440 миль от кораблей до Кандагара. Это было все равно, что высадиться из Бостона и атаковать Балтимор. Каждый километр, или около того, мы проезжали грунтовые перекрестки, где дороги ответвлялись от нашей и исчезали в темноте. На каждом перекрестке стояли двое пакистанских дозорных, в своих зашнурованных гамашах и с винтовками наперевес похожие на пехотинцев времен Первой мировой войны. Я еще больше вжался в свой бронежилет, пытаясь согреться. Даже на побережье жар пустыни после захода Солнца быстро рассеивался, оставляя после себя лишь пустой, леденящий и пробирающий до костей холод. Через полчаса, то и дело сбиваясь с курса, мы увидели огни взлетно-посадочной полосы и услышали звук двух C-130 на земле. Небольшая рощица деревьев превратилась в легкие бронированные машины (LAV) [48] и «Хаммеры», покрытые камуфляжной сеткой — мы прибыли на аэродром Пасни, крайнюю остановку перед Афганистаном. Жизнь в Пасни имела особый ритм. Там накапливалось вооружение, снаряжение и личный состав, которых перебрасывали на «Носорог». Страх перед ракетами класса «земля-воздух» в Афганистане ограничивал полеты темными часами суток. В Пакистане мы поддерживали иллюзию, что американские войска не ведут наступательных операций, и это означало, что днем от скуки и жары нужно было прятаться в каменных ангарах. Но как только Солнце садилось, база впадала в безумие непрерывного движения. Самолеты С-130 приземлялись, загружались, даже не выключая двигателей, и исчезали на взлетной полосе. К кораблям и обратно сновали вертолеты. Горы снаряжения перемещались из кучи в самолет и исчезали. В ночь нашего прибытия ангары были уже переполнены, поэтому взвод расположился на поляне рядом с одним из них. Я не мог уснуть и отправился на прогулку, чтобы осмотреться. Здания из обожженного кирпича украшали нити белых огней, придававшие месту странную праздничную атмосферу. Я ожидал увидеть столы, накрытые красно-белыми скатертями, и людей, пьющих вино под деревьями. Но вместо этого виднелись лишь погрузчики, перевозящие поддоны с боеприпасами, и часовые, стоящие по краям поля и всматривающиеся в темноту за его пределами. Перед рассветом мы проснулись и перебрались внутрь, просидев весь день в ангаре. Я в пятый раз перепаковывал свое снаряжение. Морпехи вокруг меня играли в карты, спали, собирались у дверей, чтобы подышать свежим воздухом и поговорить. — «Кобра» запускает ракету в здание, прямо в центре Тираны, — рассказывал один из морпехов. — Гражданские сидят, пьют кофе, читают газеты. Тут большой гребаный взрыв, на улицы падают обломки этого гребаного бетона. А мы по форме, у меня на груди надпись: «Морская пехота США»; такая же надпись на борту вертолета. Не могу же я просто сказать: «Извините, ребята, я не знаю, какие долбодятлы сидят в том вертолете». Другой парень усилил накал страстей. — Могадишо, бро. Ты ни хрена не видел, если не был в Моге. Тощие маленькие ублюдки бегают повсюду. Накурились до одури той травы, которую они жуют. Кат, так они его называют. Это заставляет их сходить с ума и много стрелять. Держитесь подальше от стен, вдоль них летают пули. Из другой группы морских пехотинцев пришло комическое облегчение. — Еду я по главной улице Паттайя-Бич, в руках два пива, за мной две шлюхи, и едем мы на спине слона, выкрашенного в розовый цвет. Что? Да, я знал, что это женщины. Я их проверил. Это была не первая моя гребаная командировка. Подслушивая, я понял, что, хотя они много путешествуют, им редко удается увидеть те места, которые они посещают. Морские пехотинцы не являются путешественниками в традиционном смысле этого слова. Они смотрят на чужие страны либо через прицелы, либо сквозь ночную дымку с борта корабля. Восприятие одностороннее, оно перекошено, как будто морпехи — это игроки, а все остальное — это футбольные ворота. То же самое, как я подозревал, будет происходить и в Афганистане. Мы очень мало знали о том, куда направляемся. Никто не предполагал, что нам придется действовать в этой части света. Мы готовились к тренировкам в Таиланде, Австралии и Кении, к заходу на Сейшельские острова, в Гонконг и Сингапур, а также к непредвиденным обстоятельствам вроде окончательного решения проблемы Саддама. Афганистана буквально не было на нашей карте. Нам выдали наспех сделанные разговорные карточки для показа на языках пушту и дари, на которых были записаны английские фразы, подходящие к нашей ситуации, например «Бросьте оружие, или я буду стрелять», а затем даны их письменный и фонетический переводы. У нас были только простейшие карты. Большинство американских карт Афганистана относятся к периоду советской оккупации. Наши были мелкомасштабными, с малым количеством деталей и составленными по разным данным. Объект «Носорог» находился прямо на пересечении четырех листов карт, которые были выполнены в трех разных масштабах и содержали разные данные. Найти свое местоположение на одном листе карты было просто — нужно было нанести свои GPS-координаты. Но стоит перейти немного западнее, на другой лист карты, и вам приходится перемещаться на 141 метр к северу и 182 метра к востоку, чтобы GPS-координаты совпали с точкой на карте. Еще дальше на север, и поправка составляла 130 метров на юг и 217 метров на запад. Я лежал в ангаре в Пасни, наполовину слушая рассказы морпехов, запоминая все это и надеясь, что мне не придется вспоминать об этом под стрессом. Вскоре после наступления темноты ко мне подошел Патрик: — Вот твой билет. — Он протянул мне лист с именами и группами крови морских пехотинцев, которые будут лететь на самолете. — Вылетаем в Кандагар шаттлом в девять тридцать. 13 Три часа спустя, я лежал в наполненном тусклым красным светом грузовом отсеке C-130, растянувшись на огромном резиновом топливном баке, пока мы неслись на север. Восседание на пятистах галлонах керосина разжигало мое и без того гиперактивное воображение — я пытался вспомнить максимальную высоту полета ракеты из переносного зенитного комплекса, и сожалел, что не знаю, как высоко мы летим. Вспомнив лозунг 1/1-го батальона в мирное время — «Безопасность превыше всего», — я понял, что приоритеты меняются. Все морские пехотинцы вели себя спокойно. Некоторые притворялись спящими, другие читали; но достаточно было зрительного контакта, который быстро обрывался, чтобы понять, что это лишь внешняя оболочка. Когда самолет накренился, и мы приподнялись на несколько дюймов от пола, стало понятно, что мы почти добрались до цели. Шасси с грохотом опустились, и фюзеляж раскачивался вперед-назад, пока мы снижались. Когда летчики опустили трап, в кабине заклубилась пыль. Когда же один из рядовых зацепился ногой за обрывок грузовой ленты и сломал лодыжку, даже не коснувшись афганской земли, мой взвод понес первые потери. Все потащили свое снаряжение по холодному, бесплодному ландшафту. Полная Луна заливала песок серебром до самого горизонта, отчего все напоминало свежий снег. Кристаллически прозрачный воздух напомнил мне о горах, и я вспомнил, что объект «Носорог» находится на высоте 3 285 футов над уровнем моря [49] . После того как транспортник развернулся и с ревом ушел обратно в Пасни, фонари на взлетно-посадочной полосе погасли, и мы в темноте пошли к обнесенному стеной комплексу в юго-западном углу летного поля. Одной из главных тем для спекуляций среди морских пехотинцев в Афганистане было происхождение этого лагеря. В девяноста милях от Кандагара, в более пустынном месте, чем все, где я когда-либо бывал, объект «Носорог» представлял собой короткую грунтовую взлетно-посадочную полосу и комплекс зданий, окруженных белой стеной из блоков. По четырем углам возвышались сторожевые вышки. Внутри стены находились склад с высоким потолком, водонапорная башня, полдюжины небольших зданий и мечеть. Все построцки имели впечатляющий вид: мраморные полы, гранитные столешницы, новые светильники, белые оштукатуренные стены. Здания соединялись между собой асфальтированными дорогами и обложенными кирпичом дренажными канавами. Некоторые люди клялись, что ЦРУ финансировало его постройку еще в начале кампании по поимке бен Ладена; другие утверждали, что это был частный лагерь какого-то арабского принца, использовавшийся для соколиной охоты. За месяц до этого все здесь было разбомблено во время операции группы «Меч». В крыше каждой сторожевой вышки было по одной дыре от снаряда — прямые попадания с борта AC-130 «Спектре», о которых мы слышали в рубке TACLOG десантного корабля «Пелелиу». Бóльшая часть стен была прострелена из тяжелых пулеметов, а на земле валялись гильзы от стрелкового оружия. Многие из них были от АК-47, что указывало на то, что кто бы там ни был, он отбивался. В ту ночь мы спали на полу склада, дожидаясь рассвета, чтобы выдвинуться и занять позиции по периметру. Рота «Браво» заняла юго-восточный угол, «Чарли» расположилась на левом фланге, а «Альфа» — на правом. Мои пулеметное и гранатометное отделения были приданы пехотным взводам, чтобы увеличить огневую мощь на линии, а свои минометы штаб-сержант Марин окопал за центром позиции роты. Мы с Джимом отправились на поиски места с хорошей видимостью. Во всех направлениях до самого горизонта простиралась плоская пустыня, но рядом со взлетно-посадочной полосой высился одинокий холм. Мы решили взобраться на него и посмотреть на открывающийся вид. Афганистан — одна из самых заминированных стран на земле, поэтому во время прогулки мы не спускали глаз с земли, хотя нахождение мины внутри комплекса было почти невообразимым. Осматривая землю, я заметил листок бумаги, прилепившийся к высохшей шелухе куста непрекращающимся пустынным ветром, и сорвал его. Это был листок размером с благодарственную открытку с фотокопией знаменитой фотографии трех пожарных, поднимающих американский флаг над обломками Всемирного торгового центра. Над ними печатными буквами были выведены слова «СВОБОДА ВЫДЕРЖИТ». На оборотной стороне бумаги была та же фотография и перевод девиза на пушту. Это было похоже на визитную карточку, оставленную оперативной группой «Меч». Я положил ее в карман. Холм находился слишком далеко от позиции роты «Браво», чтобы быть полезным для нас с Джимом, поэтому мы решили расположиться на сторожевой вышке в юго-восточном углу лагеря. Она имела высоту около тридцати футов и почти не пострадала, если не считать пробоин от снарядов в ее пикообразной крыше. С вершины открывался вид на все расположение роты «Браво» — идеальное место для управления минометным огнем во время боя. Это было бы также идеальное место для обстрела со стороны противника, но, не имея альтернативы, пришлось выбросить это из головы. ***** На вышке мы проторчали почти неделю. Американские самолеты продолжали наносить удары по позициям талибов, и мы часто видели их высоко над головой — крошечные истребители, державшиеся за большие танкеры. Кроме нас, единственными американцами на земле было несколько групп армейского спецназа на севере. Все они воевали в населенных пунктах и рядом с ними — в Кабуле, Мазари-Шарифе, Кундузе. В окрестностях «Носорога» никто не жил. Наши патрули выходили каждую ночь и ничего не видели; мы вели наблюдение с вышки весь день и тоже ничего не видели. Чтобы принести пользу, нам нужно было идти туда, где были плохие парни. Однажды днем в начале декабря Джим стоял на дежурстве, пока я лежал на вышке на полу и писал письма двум младшим сестрам. На первом же предложении я заснул. Через час меня разбудили гулкие шаги по стальной винтовой лестнице. Над полом появились головы трех женщин и одного мужчины, все врачи военно-морских сил. Они оказались анестезиологами и хирургами-травматологами, направленными в Афганистан из Военно-морского медицинского центра в Сан-Диего после тридцатичасового уведомления. Носить свои пистолеты они не стеснялись. — Парни, чем вы тут занимаетесь? — одна из женщин окинула взглядом наш бинокль, карты и арсенал оружия, сваленный в углу. — Обеспечиваем вам всем три-четыре минуты раннего предупреждения перед атакой человеческой волны, — беспечно ответил Джим. Она моргнула, но не улыбнулась. — Так, а почему тут все врачи? — попытавшись отмахнуться от новых вопросов, я решил задать один свой. Мужчина с аккуратно закрытыми перчатками руками хирурга объяснил, что ближайший травматологический пункт находится в Омане, примерно в четырех часах полета на самолете C-130. В связи с ростом американского присутствия в Афганистане и, соответственно, увеличением числа потерь, вышестоящее командование приняло решение организовать во дворе «Носорога» палаточную операционную. — Мы можем одновременно проводить три операции по спасению жизни, — сообщил он. Мы с Джимом серьезно кивнули, не зная, было ли это заверением или просто информацией. Врачи бросили последний взгляд на вышку и спустились по лестнице. Хирург, оглянувшись через плечо, сказал: — Мы слышали, вы скоро убываете. Ну, удачи вам на севере. Если вдруг мы вам понадобимся, мы будем здесь. Эта фраза определенно была предназначена для успокоения. ***** Направление на север оказалось для нас с Джимом новостью, поэтому мы вызвали штаб-сержанта Марина, чтобы он занял наше место на вышке, и отправились навестить капитана Уитмера в штабе роты. Когда мы шли по песку к палатке оливкового цвета, спрятанной в дюнах, к нам приблизилась фигура с необычным знаком отличия на воротнике, сверкающим на Солнце. Он не был похож ни на «шпалу», ни на дубовый лист. Это была звезда — чтобы принять командование 58-й оперативной группой, прибыл генерал Мэттис. — Добрый день, сэр! Наше приветствие пыталось энергичностью восполнить то, чего ему не хватало в четкости, поскольку морские пехотинцы в полевых условиях никогда не отдают честь офицерам, опасаясь навлечь на себя огонь вражеских снайперов. Здесь это казалось маловероятным, но, тем не менее, такова была политика. Я, конечно, не хотел, чтобы генерал отчитал меня за опасное для жизни проявление уважения. — Добрый день, молодые воины! — Генерал Мэттис остановился, чтобы поговорить с нами. Стройного телосложения, в очках, свой пистолет он носил в кожаной наплечной кобуре. Без преамбул и светских бесед он высоко оценил нашу миссию в Афганистане. — Вы должны знать, как многого вы уже добились, находясь здесь. Вы доказали, что у Соединенных Штатов хватит смелости ввести войска в Афганистан. Вы придали сил Северному альянсу, чтобы возобновить давление на талибов и «Аль-Каиду» в Кандагаре. Вы успокоили американцев в тот момент, когда они в этом очень нуждаются. Он пожал нам руки так, как это делают генералы, взяв каждого из нас за локоть, чтобы подчеркнуть это. Часть меня хотела было не впечатлиться этим событием, но по итогу мы с Джимом отправились чуть дальше по направлению к штабной палатке. ***** На следующий день после полудня мы поднялись по лестнице в Центр боевого управления (ЦБУ) и, протиснувшись через затянутый пластиковой пленкой дверной проем, вошли в тепло и свет переполненного помещения. После холодной пустоты пустыни здесь царила приветливая и доброжелательная атмосфера. Медики оказались правы: на следующий день мы отправлялись на север. План был в общем и целом уже разработан, и командиров взводов привлекли только для окончательного инструктажа. Компьютерные станции занимали задний угол, а верхнее освещение освещало ламинированные карты, закрепленные на самой длинной стене. Винтовки были сложены у двери, как зонтики. Вокруг толпились сорок пехотинцев, вертолетчиков, «морских котиков», операторов австралийской Специальной Авиадесантной Службы и сотрудников связи ЦРУ, одетые в разнообразные флисовые куртки и шапки, чтобы не замерзнуть. Большинство сидело на кучах ковров, которых было больше, чем стульев, в соотношении два или три к одному. Капитан Эрик Дилл, командир взвода разведки, держал лицо в шести дюймах от карты, пальцем прочерчивая на ней линию. Дилл брил голову наголо и имел репутацию откровенного человека с хорошим аналитическим умом. Я присоединился к нему. Он поприветствовал меня словами: — Ночью одна машина в минуту. — Что? — Наблюдатели докладывают, что на этом участке дороги в ночное время, между закатом и рассветом, в среднем каждую минуту проезжает один автомобиль. — Он указал на черную линию, тянущуюся на запад от Кандагара в сторону города Лашкаргах. — Кто это? Дилл изогнул бровь. — Сколько афганских фермеров ты видел на пикапах «Тойота»? Я не видел ни одного афганского фермера. Я вообще еще не видел афганцев, но знал, что саудовцы продали несколько сотен пикапов «Тойота» талибам. Они были не так узнаваемы, как танк с нарисованным на боку флагом Талибана, но близки к этому. Квадратноголовый офицер оперативного отдела штаба ЭБМП призвал зал к порядку. На секретных совещаниях и инструктажах ведение записей сводилось к минимуму, поэтому я сдвинул свою кепку за уши, чтобы получше слышать. Австралийцы работали в долине реки Гильменд к западу от нас. Объединенная оперативная группа специальных операций «Юг», основу которой составляли «морские котики» и армейский спецназ, действовала вдоль пакистанской границы к востоку от нас. Лидер оппозиции Хамид Карзай продолжал давить на Кандагар с севера, а другой командир оппозиции, Гуль-Ага Ширзай, активно продвигался к городу из восточного города Спинболдак. Накануне днем его бойцы захватили мост в семи километрах от международного аэропорта Кандагара. По имеющимся данным, у талибов и «Аль-Каиды» в Кандагаре насчитывалось девятнадцать тысяч сторонников. В центр комнаты вышел аналитик разведки в джинсах и фланелевой рубашке и водрузил очки на нос. Если бы не его пистолет на бедре, он мог бы с таким же успехом выступать перед классом в колледже. Он предсказывал, что Кандагар рухнет в течение недели и уж точно к середине декабря. Ожидалось, что талибы будут дезертировать и бежать домой: кто-то в Пакистан, кто-то в Иран, а многие — на холмы вокруг Кандагара. «Аль-Каида», напротив, будет более безжалостной. Многие бойцы предпочтут смерть сдаче. — Мы им это устроим, — произнес оперативный офицер, а затем продолжил излагать свой план. В течение часа группа морпехов-разведчиков должна была покинуть базу «Носорог» и проехать на север почти сто миль. К утру следующего дня они должны были определить зону высадки и место для организации патрульной базы в районе шоссе между Кандагаром и Лашкаргахом. Во второй половине дня к ним должны были присоединиться легкая моторизованная разведывательная рота (LAR) и смешанная противотанковая группа (CAAT), чьи бронемашины LAV и «Хаммеры» должны были обеспечить основную ударную силу [50] . Мой взвод вместе с пехотным взводом должны были быть переброшены на вертолетах поздно вечером или рано утром следующего дня. Все вместе мы превращаемся в тактическую группу «Кувалда». Наша задача заключалась в том, чтобы пресечь движение по шоссе и не дать талибам и «Аль-Каиде» уйти от наступления Северного альянса на Кандагар. Несмотря на название тактической группы, мы должны были стать наковальней для «молота» Хамида Карзая. Окинув взглядом меня и других молодых командиров в комнате, оперативный офицер закончил свой доклад напоминанием о «пяти пулях», которые должен был знать каждый морпех в нашем взводе: формулировка боевой задачи, сигналы взаимного опознавания, правила ведения боя, порядок действий на случай потери военнослужащего и план уклонения и избегания попадания в плен. Это означало, что все должны были знать, что мы делаем; как не быть убитыми своими же людьми; как убедиться, что мы убиваем только плохих парней; и что делать в случае, если мы потеряемся . Короткая беседа закончилась, и присутствующие в комнате скрылись в темноте, чтобы заняться последними приготовлениями к предстоящему дню. Мы с Эриком стояли у ворот комплекса. Вытащив из кармана перчатки, я спросил его: — Что думаешь — это хорошая агрессивность или уже перебор? Эрик машинально подергал магазин винтовки M4, висевшей у него на груди. — Мы в меньшинстве, это точно. Но с нашей воздушной мощью это не должно быть проблемой. Думаю, нам нужно один раз надрать кому-нибудь задницу, а потом все об этом узнают. ***** Позже той ночью я прошелся по позициям своего взвода, чтобы проверить, как там мои морпехи. После полуночи в радиусе ста миль не было никакого окружающего света и, вероятно, не более трех десятков двигателей внутреннего сгорания. Воздух был настолько прозрачным, что патрулирующие морпехи сообщали о свете фар или костров на горизонте, а потом понимали, что наблюдают за восходом звезд. Первой моей остановкой стала минометная позиция, где я обнаружил штаб-сержанта Марина, который дежурил, пока его пехотинцы спали. — Добрый вечер, сэр, — поприветствовал он. — Хорошие новости. Послезавтра мы летим на север. Только третий взвод и мы, а также некоторые другие подразделения наземного боевого формирования экспедиционного батальона. Более подробная информация будет завтра. Марин воспринял новость быстрым кивком и наклонился, чтобы сплюнуть на песок струйку табачного сока. — Хорошо. Чем быстрее мы их убьем, тем быстрее вернемся домой. — А что произошло со всеми этими разговорами о «золотых воспоминаниях и отсутствии призраков»? — То время в прошлом. Теперь мы вовлечены в дело. Больше не нужно молиться о мире. Теперь нужно стрелять, чтобы убивать. Сражаться, чтобы победить. Я дрожал и надеялся, что морпех спишет это на ветер. Потом сменил тему. — Читаешь сейчас что-нибудь стóящее? — Марин был заядлым библиофилом, и мы часто обменивались книгами. — Забавно, что вы спрашиваете об этом, сэр, забавно… — Он потянулся в рюкзак и достал книгу в мягкой обложке. В лунном свете я прочитал на обложке «Редьярд Киплинг». — Я не очень люблю поэзию, но этого почти достаточно, чтобы обратить меня в свою веру: Коль ты ранен и брошен в афганской степи, Коль их бабы придут, чтоб таких вас добить — Дотянись до ружья, себе выбей мозги, И отправишься в рай ты солдатский. [51] — Если меня ранят, штаб-сержант, и вы, ублюдки, оставите меня на равнинах Афганистана, я всажу последнюю пулю вам между лопаток, прежде чем всажу ее себе в голову, — ответил я. Марин рассмеялся и выпустил на песок еще одну струю коричневой слюны. — Думаю, так и будет, сэр. — Он сделал паузу и добавил: — Даже Хэдсолл мог бы это сделать. Я продолжил движение вдоль позиции, чтобы увидеть остальной взвод. Луну окружал белый ореол, похожий на радужную оболочку вокруг зрачка, и лунный свет отбрасывал мою тень на светящийся песок, снова напоминая мне о новом снеге. Обычно я страдал от двадцатифунтового бронежилета [52] , но сейчас это было единственное, что не давало ледяному ветру подобраться к моей коже. Я представил себе, как холодный воздух срывается с ледников высоко в Гиндукуше и мчится по милям пустыни без единого деревца, чтобы его замедлить. Один из моих пулеметных расчетов окопался во взводе Патрика, закрепившись на дальнем фланге роты. Они находились в центре позиции отделения сержанта Эсперы, бывшего коллектора, с которым я прилетел в Пакистан на операцию группы «Меч». Каждый вечер на несколько часов Эспера превращал одну из своих стрелковых ячеек в общественный центр роты, варил кофе и обсуждал со всеми желающими вопросы дня. Я проскользнул в окоп, и Эспера ввел меня в курс ночной дискуссии. — Сэр, мы говорим о Линде. Эти ребята, — он кивнул на других морпехов в ячейке, — считают его борцом за свободу. Джон Уокер Линд, так называемый американский талиб, был схвачен за неделю до этого в тюрьме Калайи-Джанги на севере Афганистана. Теперь он был заключен в металлический контейнер в нескольких сотнях ярдов от норы Эсперы. — А что думаешь ты? — спросил я Эсперу. — Предатель. И самый жестокий. Он отвернулся от общества, которое его воспитало, которое дало ему свободу и идеализм, чтобы следовать своим убеждениям. — Но в чем его преступление? — спросил я у Эсперы, с удовольствием играя в адвоката дьявола. — Ну, кроме того, что он оказался не в том месте и не в то время? — Вступление в Талибан… Утверждает, что является членом «Аль-Каиды». Черт, сэр, если вам и этого мало, его приятели убили морского пехотинца! — Майк Спанн, сотрудник ЦРУ и бывший капитан морской пехоты, был убит вскоре после допроса Линда. — Если бы моя бабушка убила морского пехотинца, она была бы в моем списке! Эспера снова стал серьезным. — Мы — молодые американцы, которые делают то, что нам велели демократически избранные лидеры нашей страны. А он воюет против нас. Почему это так трудно понять? А пресса уже жалуется на то, как с ним обращаются. Ему тепло, он в безопасности, он ест три раза в день и спит всю ночь. Есть ли это у меня? Есть ли это у моих людей? — Их свобода высказывать глупые мнения — это часть того, за что мы боремся, — сказал я. Было уже далеко за полночь, а мне нужно было проверить еще несколько позиций, поэтому я вылез из окопа, когда Эспера и другие ребята возобновили свои дебаты. Дальше вдоль позиций, посреди посыпанной гравием равнины у конца взлетно-посадочной полосы, я подошел к другому окопу, осторожно заходя с тыла и прислушиваясь к паролю. Это был расчет реактивных гранатометов, и в нем должно было находиться два морпеха. В лунном свете я разглядел три головы, чьи силуэты выделялись на фоне неба. Я сполз в окоп с гулким шорохом каскада грязи. Генерал Мэттис, прислонившись к стенке из мешков с песком, разговаривал с сержантом и ланс-капралом. Это было настоящее лидерство. Никто не стал бы сомневаться в Мэттисе, если бы он спал по восемь часов каждую ночь в отдельной комнате, чтобы каждое утро его будил помощник, который гладил бы его униформу и разогревал его пищевой рацион. Но он был там, посреди морозной ночи, на линии фронта со своими морскими пехотинцами. Генерал спросил гранатометчиков, есть ли у них какие-либо жалобы. — Только одна, сэр. Мы еще не успели никого убить. Мэттис похлопал его по плечу. Я слышал, что он генерал старой закалки, что он ценит в своих солдатах агрессивность больше, чем любое другое качество. — Обязательно, молодой человек. Обязательно. Когда эти ублюдки впервые столкнутся с морскими пехотинцами Соединенных Штатов, я хочу, чтобы это стало самым травматичным опытом в их жалкой жизни. 14 В предрассветной темноте завывали турбины. Чистая потенциальная энергия, нарастая и накапливаясь, обещала перейти в кинетическую в громовом галопе на север. Голубое статическое электричество закрутилось на лопастях винтов, когда взвод начал забираться на борт. Я прошел вперед, в пространство между креслами летчиков, и подключился к переговорному устройству. Мы встретились накануне вечером, чтобы отработать нашу задачу, поэтому говорить было особо не о чем. Единственная задача командира взвода во время такого полета — следить за навигацией экипажа и убедиться, что летчики высадят нас в нужном месте. Также полезно иметь некоторую ситуационную осведомленность за пределами вертолета на случай, если «птичка» будет вынуждена сесть и морпехам придется отстреливаться от бедра. Как всегда, взлетели мы нерешительно. Большой «Супер Стэллион» раскачивался взад-вперед, набирая высоту. Нас окутало облако пыли, поднятое бешеным вращением винтов. Внезапно обнаружив свою цель, вертолет опустил нос, и мы пронеслись сквозь туман, снова увидев горизонт и набирая скорость. За нами последовали еще два «борта». Летели мы низко, поднимаясь и опускаясь вместе с контуром высот. Наш пункт назначения находился в ста милях к северу, недалеко от Кандагара, в ста милях от ближайших американцев. Я достаточно читал об Афганистане, чтобы понять, что у вертолетов там была неинтересная история. Советы изматывали моджахедов, пока ЦРУ не представило им ракеты «Стингер» и это не переломило ход войны. «Стингер» достаточно мал, чтобы поместиться на спине осла, и нацеливается на горячий выхлоп самолета. В 1986 году афганский командир по имени инженер Гаффар выпустил первые за всю войну «Стингеры» и сбил три советских вертолета «Хайнд» [53] в небе под Джелалабадом. Вертолет CH-53 морские пехотинцы называют «Сортиром». Я слышал два разных объяснения такому прозвищу. Согласно одной из легенд, однажды на аэродроме во Вьетнаме минометным огнем был уничтожен CH-53 на земле, остатки которого стали использоваться как импровизированный туалет, и это название прижилось. Другая история заключалась в том, что эта большая «птичка» выбрасывала много горячих, густых, дымящихся выхлопов. Я представлял себе стаи «Стингеров», преследующих этот тепловой след, и надеялся, что первое объяснение более правдиво. Мои параноидальные видéния зенитчиков со «Стингерами» за каждым холмом разрешились деревьями, пастухами и по крайней мере одним верблюдом. Мы видели остатки советской оккупации — круглые бермы артиллерийских позиций и ржавеющие грузовики, окрашивающие почву в бурый цвет. Дороги пересекали пустыню, на многих виднелись следы от гусениц, возможно, танков. У Соединенных Штатов не было гусеничных машин в Афганистане. Позади меня тридцать человек из взвода сидели лицом друг к другу на двух рядах откидных брезентовых сидений. Между ними были сложены рюкзаки. Пулеметчики стояли в открытых дверях, прижавшись к пулеметам.50-го калибра, их головы, укрытые масками, торчали в потоке воздуха. Один из них сжимал зубами незажженную сигару. Я от нечего делать подумал, что произойдет, если они начнут стрелять — по грузовому отсеку пронеслись бы вихри стреляных гильз, которые, подхваченные ветром, обожгли бы любую кожу. Летчики переговаривались между собой, следя за показаниями датчиков и отмечая потенциальные угрозы в виде поднимающегося рельефа и фигур на земле. Меня иррационально успокаивал тот факт, что они тоже были на взводе. Я смотрел через плексигласовое лобовое стекло на другие вертолеты. Они летели невероятно низко, выбрасывая в небо шлейфы пыли. Это делало нас более заметными с расстояния, но бреющий полет на высокой скорости означал, что мы пролетим мимо пулеметчика раньше, чем он успеет нас заметить, прицелиться и выстрелить. По крайней мере, я на это надеялся. Система GPS позволяла легко отслеживать наше продвижение, но даже без нее темные горы на горизонте возвещали о нашем появлении из плоских пустынь юга. Их зубчатая форма напоминала зубы дракона и приветствовала нас в Афганистане прямо из мифов и легенд: Александр Македонский, Большая игра, Гиндукуш. Глядя на снег, я подумал, что природа может быть столь же смертоносной, как и любая террористическая сеть. Подобные ощущения я испытывал в Белых горах Нью-Гэмпшира, обычно поздней осенью, когда мчался в темноте к началу тропы, понимая, что быть застигнутым на горе ночью — это значит лишиться пальцев, а то и чего похуже. Наши холщовые ботинки для пустыни не были предназначены для вспахивания сугробов; у нас были только легкие куртки и тонкие перчатки. Ночи на «Носороге» были некомфортно холодными, а в горах — опасными. — Готовность пять минут! — Я протянул руку сидящим морпехам. Очки опущены, оружие заряжено, рюкзаки прихвачены ремнями для быстрого спуска по рампе. Карта в кармане, включенное радио, последний смак сидения здесь, последняя утешительная иллюзия короткого прыжка в безопасное место. — Готовность тридцать секунд! — Поднимаюсь, благодарю экипаж, снимаю гарнитуру. Шаг лопастей меняется, когда мы заходим на посадку, плавный вой превращается в неровный стук. Нос вверх, хвост вниз, и стук шасси, опускающихся на землю. Опустилась рампа, и взвод выбежал наружу, чтобы обеспечить периметр вокруг посадочной площадки. Два других «борта» последовали за своим ведущим, и еще два потока пехотинцев влились в круг. Я пригнул голову и закрыл глаза, когда набирающие высоту вертолеты засыпали нас песком. Они повернули на юг и оставили нас в нарастающей тишине. ***** Моторизованная разведрота и разведгруппы уже занимали позиции на скалистом возвышении в двух километрах от нас, оба наших пехотных взвода довершали тактическую группу. Взвалив на плечи свои рюкзаки, мы двинулись к ним. Здесь, менее чем в ста милях к северу, но гораздо выше над уровнем моря, было холоднее. Порывистый ветер шелестел в остатках растительности, все еще остававшихся в земле. Другие растения валялись рядом, словно перекати-поле в старом вестерне. Суровая, неброская красота Афганистана напомнила мне пустыни Невады и Аризоны. Эта красота может ошеломить человека, если ее безграничность не сдерживается домиком или костром. Пехотинцы чувствуют эту безграничность. Они — часть пейзажа, а не его наблюдатели. Ни лобовое стекло, ни кабина не отделяют их от гор и ветра, а ощущение пространства и времени сродни взгляду на звезды. Штаб-сержант Марин организовывал окапывание взвода, а я вместе с другими офицерами собрался на инструктаж в крошечной палатке, служившей передвижным командным пунктом батальона. — Рота «Браво», добро пожаловать на патрульную базу «Пентагон». — Командир батальона, которого прозвали «Чака» в честь знаменитого зулусского воина, уже ждал нашего прибытия [54] . Его доклад был хорошо структурирован — вначале шла самая важная информация. Воздушное наблюдение выявило, что к югу от нас находится антенна РЛС, а к северу — реактивная система залпового огня. РСЗО — это набор ракетных труб в кузове грузовика, способный уничтожить все на площади в квадратный километр. Первоочередной задачей батальона было узнать больше об этих угрозах. Полковник отправил Джима вместе с моторизованным патрулем доразведать радар и уточнить местоположение РСЗО. Следующим приоритетом был примерный план наших краткосрочных действий. В нескольких километрах к северу от нас протекала река, берега которой были усеяны кишлаками и фермами. Шоссе, ведущее из Кандагара в Лашкаргах, проходило параллельно реке с ее северной стороны. Этой ночью, по словам полковника, наша маленькая группа морских пехотинцев должна была стать главной ударной силой генерала Томми Фрэнкса, командовавшего всеми американскими силами, находящимися на пространстве от Африканского Рога через Ближний Восток и до Центральной Азии. Все внимание должно было быть приковано к нам. Мы должны были патрулировать шоссе, чтобы пресечь передвижение и отправить послание талибам. — Преследуйте их, джентльмены, — добавил полковник, указывая на молодых командиров по бокам палатки, — пока они не будут бояться нас больше, чем ненавидеть. Мы рассчитывали продолжать эту тактику в течение следующих нескольких ночей, возможно, перемещая патрульную базу каждый день, чтобы затруднить нападение на нас. Когда Кандагар перейдет под контроль Северного альянса, часть наших сил будет переброшена для охраны аэропорта, чтобы заменить взлетно-посадочную полосу на «Носороге» чем-то более крупным и постоянным. Полковник не мог рассуждать о возможных операциях более чем на несколько дней вперед. Наш враг будет адаптироваться так же, как и мы, поэтому мы не могли рассчитывать на то, что нам удастся самостоятельно определять повестку дня. Мы должны были не только инициировать как можно больше операций, но также отвечать и на действия противника. Я все еще находился в палатке, когда патруль на бронемашинах с Джимом во главе добрался до места, в котором, согласно донесениям, располагался радар. — Чака, это Казак. Мы достигли места, где, по нашим данным, находится радарная антенна. Это дерево. — Нет, Казак. Нам доложили, что это радиолокационная станция, возможно, замаскированная. Проверьте еще раз. Я представил себе, как чертыхается Джим, проводя руками по древесной коре. — Чака, это Казак. Вас понял, мы проверили еще раз. Это точно дерево. Разведка установила, что РСЗО действительно была, но она пришла в негодность, простояв и проржавев на месте, вероятно, еще со времен вывода советских войск за двенадцать лет до этого. На данный момент патрульная база «Пентагон» была в безопасности. ***** Мы с Джимом заняли самый высокий выступ на груде камней, которую окружал батальон, разложили свои лазерные дальномеры, винтовки, бинокли и прицелы так, чтобы ими было удобно пользоваться. Затем мы начали копать, сменяя друг друга, копая и наблюдая за долиной под нами. Я копал, а Джим стоял на страже, а потом мы менялись. Песок между камнями был сухим и рыхлым, но копать приходилось медленно. Полноценных лопат у нас не было, только складной шанцевый инструмент для рытья траншей, которые крепились к рюкзакам снаружи. Извлекая камни из земли, мы соорудили перед углубляющейся ямой бруствер, и вскоре у нас появился защищенный наблюдательный пункт, с которого открывался вид на долину. — Там внизу люди, проверяют нас. — Джим указал на скалистый гребень, который тянулся под нами в долину. Две фигуры выглянули из-за валуна, и я направил на них свой бинокль. Молодые парни, возможно, нашего возраста, одетые в традиционные шальвар-камизы. Оружия я не заметил. — Наверное, пастухи или жители кишлака у реки. Может быть, они видели наши вертолеты. Мы наблюдали, как в сумерках в долине удлиняются тени. Ветер усилился, и температура упала. В моих тонких перчатках на всех кончиках пальцев были дырки, и я решил починить их, как только появится время. Мы мечтали развести костер, но ничто так не притягивает пули в темноте, как пламя, поэтому пришлось сидеть, дрожа и ведя наблюдение. После захода Солнца восточный горизонт вспыхнул, словно от далекой молнии. — Военно-воздушные силы выбивают все дерьмо из Кандагара, — пробормотал Джим, засовывая в рот кусочек сушеной травы, и совершенно спокойно откидываясь на локти. Я пытался почувствовать угрызения совести, осознать всю серьезность того, что где-то люди умирают прямо на глазах, но не смог. Мерцающий желтый свет взрывов отражался от низкой облачности. Самые сильные вспышки сопровождались приглушенным гулом. — Бедные ублюдки, — добавил Джим. — Большинство из них, наверное, даже никогда не видело самолетов вблизи, а теперь в их дымоходы летят «джидамы». Джим имел в виду «умные» бомбы с GPS-наведением, которая может поражать цели с высокой точностью [55] . Наш разговор каждые несколько минут прерывался радиопереговорами с моторизованным патрулем, выехавшим на закате. Патруль должен был спуститься в долину, где разведка искала место для брода через реку, а затем остановить движение по шоссе. Пока что ночь была неудачной. Мы слушали, как взвод разведки завяз в речном иле и три часа пытается выосвободить «Хамви», а тем временем «Казак» преподал нам урок о непредвиденных сложностях реальных операций. На учебных занятиях бронемашины LAV работают на дизельном топливе, однако в Афганистане не так-то просто найти заправочную станцию, и поэтому мы полагались на авиационные поставки топлива вертолетами, базирующимися на базе «Носорог». Они несли пятисотгаллонные баки, из которых в бронетранспортер можно было перекачивать топливо после посадки. Чтобы упростить снабжение, все машины работали на топливе JP-8, — том же авиационном керосине, на котором летают и вертолеты. Но JP-8, будучи более чистым и высоколетучим соединением, чем дизельное топливо, горит быстрее и с более высокой температурой. — Чака, это Казак. Мы сжигаем топливо с невероятной скоростью. У меня осталось чуть больше полубака, а мы еще даже не пересекли реку. Чака отменил задачу, и бронемашины LAV с воем вернулись в «Пентагон» задолго до рассвета. Ночь, проведенная нами в качестве основных усилий на данном направлении, оказалась удручающе пустой. ***** Две ночи спустя я разбудил Джима незадолго до полуночи. — Твоя очередь, брат. Наша новая позиция располагалась на песчаном гребне, в сотнях футов над рекой и шоссе — туда мы перебрались из «Пентагона», чтобы сократить время и расстояние для патрулей. В крайний из них накануне вечером отправился я, и мы просидели у шоссе два часа, не обнаружив ни единой цели. Еще один безрезультатный выход. Но эта ночь выглядела более многообещающей. Весь вечер я наблюдал, как в окнах домов, теснившихся среди деревьев вдоль берега реки, перемигиваются огоньки. Где-то в сумерках по шоссе начал двигаться транспорт — в основном грузовики, едущие на запад из Кандагара. У этой патрульной базы, идеально расположенной для обороны и наблюдения, был один существенный недостаток: высокий хребет мешал установлению прямой радиосвязи между полковником и патрулем. Мы с Джимом, с нашими рациями и антеннами, сидели прямо на краю хребта. У нас был хороший обзор на патруль на шоссе и на штабную палатку в нескольких сотнях метров ниже по склону позади нас, поэтому мы стали ретранслятором между ними. Выбравшись из спального мешка, Джим запрыгнул в окопчик, потирая руки, пока я вводил его в обстановку. — Казак выдвигается к шоссе для перехвата. Разведгруппа с позывным «Квизмастер» [56] ищет место для брода на реке. Патруль не хочет возвращаться тем же путем, что и выходил. Смешанное звено «Хью-Кобр» должно скоро вылететь с «Носорога», чтобы пробыть на месте пару часов, пока они будут блокировать движение. К тому же подмораживает. Джим взял рации, и я похлопал его по спине, после чего вытряхнул спальный мешок и залез в него, застегнув молнию до шеи. Единственным звуком, когда я закрыл глаза, было приглушенное щебетание, раздававшееся каждый раз, когда Джим нажимал на тангенту, чтобы передать сообщение. Не прошло и часа, как он разбудил меня толчком. Когда я сел, Джим уже находился в двадцати футах от меня и спускался обратно в окопчик. — Одевайся, брат. Сейчас начнется дерьмо! Выбравшись из спального мешка, я затаил дыхание, как будто прыгнул в холодную реку, потом поспешно надел куртку, шапку, кевларовый жилет и перчатки. Температура, вероятно, была не выше двадцати градусов [57] , но холод имел свойство просачиваться внутрь и вытягивать все тепло. Неделями мы жили под открытым небом денно и нощно, без костров, душа, крыш и стен, которые защищали бы нас от непогоды. Налетела сильная облачность, и холодный ветер хлестал по хребту, трепал мою куртку, когда я пытался застегнуть ее. Воздушная мощь была нашим спасательным кругом, и мы внимательно изучали облака, как начинающие метеорологи. Выглядели они сидящими достаточно высоко, чтобы не оказать на нас особого влияния. Слева направо я осмотрел темный горизонт. Никаких огней не видно; никаких звуков; никаких непосредственных угроз. Джим жонглировал радиостанциями, информируя меня между передачами сообщений. Рейдовая группа была на месте, на шоссе. Бронемашины расположились в стороне от дороги, а разведка — ближе к асфальту. Через шоссе протянули проволоку, чтобы блокировать передвижение. Самолет разведки и наблюдения ВМС P-3 сообщил, что со стороны Кандагара к блок-посту приближается автомобиль. — Ну и где это смешанное авиазвено? — Мне хотелось, чтобы рядом оказалась пара боевых вертолетов. — Они разбились, брат. — Что??? — Слышал по радио, что по крайней мере один из них разбился в «Носороге» при взлете. Так что, да, они не прилетят. Мы наблюдали с высоты, пытаясь разглядеть бронемашины LAV на темной равнине. Фары приближались с востока и вскоре превратились в пикап «Тойота». Увидев проволоку, водитель затормозил, а затем взревел двигателем, пытаясь проскочить, однако ему удалось лишь намотать проволоку на ось, и пикап остановился рядом с морскими пехотинцами. К грузовичку подошла разведгруппа, и переводчик велел им поднять руки. Но вместо этого две фигуры, находившиеся в кузове пикапа, вылезли из-под одеял и подняли автоматы АК-47. Морские пехотинцы открыли огонь, убив всех находившихся в грузовичке людей. Топливо и боеприпасы воспламенились, лежавшие в кузове реактивные гранаты от РПГ взлетели на воздух и пронеслись мимо бронемашин. Я наблюдал за трассирующим огнем в темноте, за красными нитями, чертившими черное полотно. В то время как трупы лежали на асфальте, а пикап был охвачен пламенем, морпехи, находившиеся на месте происшествия, спешно пытались сократить расстояние между собой и местом засады. Пока они пытались высвободить LAV, беспомощно вращавшийся в мягком песке, батальон получил по радио предупреждение от самолета P-3: с востока приближаются еще две машины. Внизу, на шоссе, передовой авианаводчик установил свою систему лазерного целеуказания. Микроавтобус и самосвал с десятками вооруженных людей остановились в нескольких сотнях метров от горящих обломков. Морпехи притаились в тени, стремясь избежать честного боя. Передовой авианаводчик зашептал в рацию, вызывая и наводя флотский истребитель-бомбардировщик на цель. Я услышал, как звук двигателя сменился высоким воем, когда летчик опустил нос самолета, разгоняясь и ловя грузовики в прицел. Две пятисотфунтовые бомбы сорвались с крыльев и со свистом пронеслись по темному небу. Я наблюдал, как светящиеся форсажные огни самолета исчезают в пасмурной погоде, и, пригнувшись в предвкушении, инстинктивно закрыл глаза. Я видел десятки авиационных ударов на учениях, сбрасывал тысячи фунтов боеприпасов в пустынях Невады и Калифорнии. Но сейчас все было по-настоящему, и я отсчитывал время до падения бомб. Три, два, один… Мимо пронеслась ударная волна. Два грузовика с боевиками Талибана исчезли во вспышке, оставив на шоссе лишь искореженный металл и обугленные куски плоти. 15 В предрассветной темноте рейдовые силы триумфально вернулись в «Пентагон». Несколько недель спустя генерал Фрэнкс пришлет в ЭБМП записку, в которой будет сказано, что в ту ночь батальон великолепно продемонстрировал свое боевое мастерство как «ударной силы для проецирования военной мощи». Прочитав эту похвалу, я рассмеялся — мне никогда не доводилось думать о нескольких своих товарищах с винтовками как о чем-то столь грандиозном, как «ударная сила для проецирования военной мощи». Перед самым рассветом, в самое холодное время суток, Джим сменил меня у радиостанции: — Не трогай винтовку без перчаток. — Разжав пальцы, он показал мне кисть руки, на которой отсутствовал кусок кожи размером в четверть ладони. — Из-за холода я приклеился прямо к ней. Даже не снимая ботинок, я вытянулся на гравии и натянул на себя спальный мешок. За последние двадцать четыре часа мне довелось поспать всего один час. Через тридцать секунд Джим уже стоял надо мной. — Не стреляй в гонца, но Чака хочет, чтобы командиры взводов собрались в палатке для инструктажа. — Когда? — Три минуты назад. Извини, брат. Должно быть, я пропустил первый звонок. Ветер резал кожу, и я почти ослеп от усталости, когда, спотыкаясь, спустился с гребня. Сразу припомнился ночной марш-бросок в Куантико, когда я заснул на середине пути и проснулся на тротуаре с окровавленными руками. Вот почему в наших тренировках особое внимание уделялось борьбе с усталостью. Война сокращает твое существование до предела — мало еды, мало сна, мало крова. Единственное, чего было в избытке, так это стресс. В палатку набилась дюжина человек. Тепло тел согревало ее, а лампочка над головой, работающая от генератора, делала это место почти домашним, очень далеким от темных нор на хребте. — Мы закрываем ринг, джентльмены, — произнес Чака. Он тоже выглядел уставшим. — Карзай находится недалеко от Кандагара. Ширзай занял часть города. По данным разведки, мулла Омар бежал в Пакистан, но Кандагар по-прежнему важен для нас. Как вы все знаете, это духовная столица талибов. И нам нужен этот аэропорт. Он сделал небольшую паузу и перевернул страницу в своем зеленом командирском блокноте. — Обычно я не вызываю всех сюда для получения боевых приказов, но мне хотелось посмотреть на каждого из вас. Мне не раз приходилось слышать от офицеров, что они не могут выполнить боевую задачу, потому что их солдаты слишком устали. Чушь. Это вы устали, а эти морпехи способны на бóльшее, чем они думают. Прошлой ночью в наших позициях образовался двухсотметровая брешь. Подобная небрежность опасна. — Он посмотрел в глаза каждому из нас. — Не теряйте головы. По кивку полковника его сменил оперативный офицер батальона, который начал докладывать о задачах на день. — В 01:30 время Зулу 10-го декабря 2001 года наземный эшелон 1/1-го батальона проводит операцию по установлению соприкосновения с противником в районе Кандагара с целью захвата ключевого участка местности вдоль шоссе № 1 для пресечения действий сил «Аль-Каиды» и Талибана, бегущих из города. Пока официальный приказ переводился на простой английский, я делал пометки. — Джентльмены, мы выедем на это шоссе средь бела дня, и вы уделаете всех, кто попытается сбежать, пока ЦРУ не разберется, кто есть кто. Все, у кого есть машина, едут туда. Рота «Браво», — он указал на капитана Уитмера, стоявшего рядом со мной, — организовывает посадочные площадки в пустыне вот здесь, и прилетает на двух CH-53. Поймав взгляд майора, я спросил: — Огневая поддержка, сэр? Оценка Дилла оказалась верной: меньшинство было в порядке вещей, пока над головой находились истребители. — Во время полета вас будут сопровождать «Кобры», но они смогут находиться на месте всего тридцать пять минут. В остальном полагайтесь на самолеты ВМС: два F-14, позывной «Косби-41»; четыре F-18, позывной «Ной-55»; шесть F-18, позывной «Гамби-21». Они будут находиться в режиме двухчасового ожидания. Оперативный офицер бросил последний взгляд на свой блокнот и захлопнул его. — Еще два момента. Ожидайте тактики отчаяния — взрывы машин, террористы-смертники, мины-ловушки, попытки похищения. Кроме того, в трех километрах к востоку и четырех километрах к западу от того места, куда мы направляемся, есть установленные минные поля, так что не ходите по всему этому гребаному месту, чтобы проветриться. ***** После того как остальные силы извилистой колонной спустились к реке, я вместе со взводом стоял на ровном участке пустыни, задрав голову, чтобы услышать отдаленные звуки вращающихся лопастей. Первыми мы увидели «Кобры». Они мчались к северу от нас, летя низко и быстро. Я знал, что «Супер Стэллионы» будут идти позади и близко к ним, и включил свой стробоскоп. Уже рассвело, но густая облачность смешивала утренний свет и пустыню в неразличимый серый цвет. Когда вертолеты с ревом влетели на отмеченную нами посадочную площадку, разбрасывая повсюду пыль и камни, я отвернулся. Мы со штаб-сержантом Марином стояли у хвостовой рампы и пересчитывали поднимавшихся на борт морпехов. Места было мало, потому что в центре грузового отсека был закреплен поддон с топливными канистрами и боеприпасами. Мне пришлось стоять на рампе. Борттехник, ухмыляясь за дымчатым стеклом своего шлема, протянул мне нейлоновый ремень и пробрался вперед, через спины сидящих морпехов, чтобы встать у пулемета, установленного в двери. Я обмотал ремень вокруг талии и пристегнулся к раме над головой. Упираясь ботинками в край рампы, я смотрел вниз и наблюдал, как в облаке пыли исчезает пустыня. Мы медленно вынырнули из облака и ускорились, опустившись на бреющую высоту. Весь полет занял пять минут. Мы пролетели над дувалами, за которыми я наблюдал издалека столько дней. Река представляла собой мутную ленту — она стояла, а не текла; зеленые возделанные поля, вероятно, с маками, резко контрастировали с безыскусным камнем и песком вокруг. Песок простирался бескрайней равниной до самого шоссе № 1. Сама дорога имела проезжую часть шириной не более полутора полос, последняя асфальтированная трасса на двести миль к западу и югу. Рядом с ней, насколько хватало глаз в обе стороны, тянулась одна линия покосившихся телеграфных столбов. К северу от шоссе местность резко менялась, превращаясь в каменистую осыпь, простирающееся на пару километров до подножия гор. Мы приземлились в центре этих скал. От подножия холма вниз к дороге, подобно венами, тянулись узкие сухие русла-вáди, далее за ней, у реки, виднелись деревья, а за ними — дюны и хребет, где находились наши патрульные базы. Это место было гораздо более открытым, чем наши предыдущие стоянки, находилось на виду у шоссе и над ним доминировали горы, возвышавшиеся над нами на севере. Мне невольно пришла в голову мысль о минометах, крушащих скалы, и добавляющих иззубренные осколки камней к своим взрывам. Поскольку вокруг нас стояли бронемашины LAV, взвод не имел особой задачи по охранению. Я разместил людей в глубоких расщелинах, защищавших от настильного огня, чтобы они почистили оружие, поели и отдохнули, пока я буду искать информацию о наших дальнейших действиях. Поскольку командиры всегда находятся у радиоантенн, то, найдя самое большое их скопление, я направился к ним. На полпути я заметил двух афганских парней, которые шли к нашей позиции, улыбаясь и махая руками. Помня предупреждение майора о террористах-смертниках, я позвал переводчика и присоединился к нему, чтобы их перехватить. Ланс-капрал Аджмал Ачекзай до 11-го сентября служил поваром на десантном корабле «Пелелиу», а после терактов он сообщил, что родился в Кабуле и говорит на пушту. Ачекзай стал основным переводчиком тактической группы. Мальчики были одеты в облегающие куртки поверх мешковатых брюк. У одного были кожаные сандалии, а другой ходил по каменистой земле босиком. У обоих были яркие, умные глаза. Босоногий мальчик улыбнулся и робко протянул руку, чтобы коснуться моей руки. На языке пушту он сообщил Ачекзаю, что нам повезло, что мы избежали кишлаков вдоль реки. — Они все талибы. Я покачал головой и рассмеялся. — Эти жители сказали нам, что они рады видеть американцев, а талибы — все остальные в этом районе, — сообщил я. Ачекзай пожал плечами. — Не говорите ему об этом, — добавил я. Не лейтенантское дело было играть в местную политику. — Просто поблагодари их за дружбу и скажи, что мы впечатлены красотой их страны. Мальчики улыбнулись комплименту и помахали рукой, уходя по гравию в сторону шоссе. Я повернулся, чтобы продолжить свой путь к штабу, и подумал еще об одном. — Ачекзай, скажи им, чтобы они держали людей подальше от наших позиций, особенно ночью. Они могут пострадать. Командир батальона вместе со своими подчиненными расположились в центре трех «Хаммеров», сидя на походных табуретах. У их ног была расстелена карта южного Афганистана, на холодном ветру рассеивался дым от сигар. Я подождал в нескольких футах от них, пока не закончится совещание, и ко мне не присоединится капитан Уитмер. — Что скажете, сэр? — Остаемся здесь. Сообщают о талибах в кишлаке на юго-востоке и об «Аль-Каиде» на северо-востоке. Вы уже знаете, как действовать. Организуйте хорошую комплексную оборону. Давайте отдыхать половине своих пехотинцев и будьте готовы поддержать любые патрули или любые другие задачи, которые решит провести батальон. — Понятно. Ничего не делайте, но будьте готовы ко всему. Капитан Уитмер рассмеялся. — Похоже, это неплохое общее правило. ***** Через два часа после захода Солнца мы лишь успели занять оборону на ночь. Только я расположился в узком вàди, следя за радиосвязью и пытаясь на ощупь в темноте почистить винтовку, как в трубке раздался короткий приказ собраться и приготовиться к немедленному маршу. Сунув винтовку обратно, я побежал к «Хаммеру» полковника, где уже находилось несколько других морских пехотинцев. Оперативный офицер ввел нас в курс дела. — Радиоэлектронный перехват зафиксировал поблизости радиопереговоры на пушту. По крайней мере, две группы боевиков знают, где мы находимся, и выдвигаются на позиции, чтобы устроить засаду с РПГ. Из темноты выступил один из офицеров легкой моторизованной разведроты (LAR). — Ну и что? У нас хорошая защита. Даже если они начнут стрелять, больше чем на километр их РПГ не добьют. Мы просто воспользуемся тепловизионными прицелами на бронемашинах, и будем поливать огнем любого, кто приблизится к нам на расстояние до километра. Однако все предложения о том, чтобы оставаться на месте, отметались. — Командир батальона хочет выдвигаться. Выступаем через пятнадцать минут и направляемся на юг от шоссе, менее чем в десяти километрах отсюда. Все, у кого есть машины, садятся в них. Рота «Браво» выдвигается пешим порядком. Я поднял руку. — Сэр, у меня почти двести минометных мин и десять тысяч патронов 7,62-мм калибра. Мне нужно перенести хотя бы часть этого груза в машины, чтобы мой взвод мог как-то передвигаться и не отстать. Офицер ответил, что автомобили уже перегружены и добавление дополнительного груза чревато поломкой осей. — Хорошо, мы погрузим в них боеприпасы, а часть их экипажей смогут передвигаться пешком. — Мне это показалось логичным. — Лейтенант Фик, я не хочу, чтобы личный состав подразделений перемешивался, поэтому парни в машинах останутся на машинах. А вы придумайте, как перетаскивать патроны. Вместе со всем остальным снаряжением это означало, что каждый из моих пехотинцев будет нести на себе груз почти в двести фунтов [58] . — Сэр, все это чушь собачья. — Свои гневные слова я постарался смягчить почтительным тоном. — Мои морпехи поломают ноги на этих камнях, и тогда нам всем крышка. Вы думаете, я вернусь и скажу своим ребятам, что мы несем по двести фунтов на каждого, пока все остальные едут в машинах? Оперативный офицер окинул меня своим самым авторитетным взглядом и понизил голос на октаву. — Лейтенант, сейчас вы почувствуете на себе гнев старшего офицера. Спотыкаясь, я вернулся через каменистое поле к своему взводу, проклиная оперативного офицера, Корпус морской пехоты, Афганистан и тот факт, что хорошо вооруженные морские пехотинцы убегали от нескольких отъявленных джихадистов с гранатометами. После всех разговоров об агрессивности и о том, что мы должны вести бой с врагом, вместо того, чтобы отправиться на охоту или устроить засаду, мы поджали хвост. Я спустился в вàди, где у радиостанции меня сменил штаб-сержант Марин. Когда я рассказал ему о замысле начальства, он лишь покачал головой. — Бегать в таком виде — плохая идея, — сказал я, снимая с себя лишнюю одежду и запихивая ее в рюкзак. — Конечно! Словно Христос сделал маленькие красные яблочки, — ответил Марин, вставая, чтобы сообщить об этом взводу. Колонна сформировалась и начала выдвигаться на юг через шоссе и в противоположную сторону от гор. Взвод оружия волочил ноги рядом с «Хаммерами», с трудом выдерживая вес оружия, бронежилетов, рюкзаков, защитных шлемов, боеприпасов, воды, еды, раций, батарей, лопат и плохого настроения. Никто из морских пехотинцев, находившихся в машинах, пешком не шел. Каждый из моих людей нес на себе собственный вес или даже больше. Земля под ногами представляла собой нагромождение камней размером с голову, слишком больших, чтобы по ним ходить, но слишком маленьких, чтобы по ним прыгать. Это был ад по щиколотку. Лица блестели от пота в лунном свете. Мы пересекли шоссе в нескольких футах от сгоревших грузовиков, брошенных двумя ночами ранее. Я извлек из грузового кармана фотографию пожарных с надписью: «Свобода выдержит», — и засунул ее край в металлический остов грузовика, где она вызывающе покачнулась. В конце колонны пулеметчик начал сгибаться под тяжестью пулемета, лежащего на его плечах, словно ярмо на быке. Я наблюдал, как капрал, уже несший один пулемет, забрал его у него и взвалил себе на плечи. Оба пулемета вместе весили более пятидесяти фунтов [59] . Я нес в своем рюкзаке шесть минометных мин, а также радиостанции и все батареи к ним, но большинство пехотинцев несло еще больше. Я подумал об оперативном офицере, сидящем в своем «Хамви». Тогда я вспомнил свое любимое времяпровождение в Куантико — те моменты в койке после того, как мы спели «Гимн морских пехотинцев». Сейчас, как и в Школе кандидатов в офицеры, я чувствовал прилив мужества, гордости и желания соответствовать традициям, которые мы унаследовали. Эти морские пехотинцы были родом из таких мест, как Эри, Тускалуза и Бедфорд-Фоллс. Самые младшие из них зарабатывали девятьсот долларов в месяц. Одни пришли в Корпус ради приключений, другие — ради стабильной зарплаты или чтобы не попасть в тюрьму. Теперь все они продолжали идти друг за другом. Забрав у капрала один из «стволов», я решил, что больше никогда не буду отлынивать от тренировок или принимать отговорки, когда речь идет о физической подготовке своих людей. Капитан Уитмер был прав: тренируйтесь в бескровных боях, чтобы потом участвовать в кровавых учениях . Телевизионные комментаторы, сидя в своих кондиционированных студиях, могли рассуждать о технологиях и «революции в военном деле», но в тот вечер на поле боя в XXI век шествовала долгая неизменная история — крепкие парни тащили тяжелые грузы по пересеченной местности. В этом не было ничего относительного — никаких вторых шансов и никаких оправданий. Все было стихийно и опасно. Именно поэтому я и поступил в морскую пехоту. 16 Незадолго до Рождества поползли разговоры шепотом — высшее руководство «Аль-Каиды», включая, возможно, самого Усаму бен Ладена, укрылось в пещерном комплексе близ Тора-Бора. Ходили слухи, что нас пошлют захватить его, «живого или мертвого», как выразился президент Буш. Через три дня после засады на шоссе № 1 тактическая группа «Кувалда» вернулась в «Носорог». Кандагар пал, а вместе с ним пали и талибы. Внимание американцев в Афганистане переключилось на «Аль-Каиду». Операция в горном массиве Тора-Бора должна была быть секретной, но, похоже, о ней говорили все. Название было связано с чередой сражений, в которых принимала участие морская пехота: Иводзима, Кхесань, Дакто. У названия «Тора-Бора» был приятный вкус; оно подходило. В ночь, когда ни Джим, ни я не могли уснуть, мы стояли на вышке, наблюдая за пустыней и размышляя о предстоящем задании. Тора-Бора лежала далеко к северу и востоку от нас, в горах близ Джелалабада, на высоте десяти тысяч футов над уровнем моря. В декабре сугробы здесь были по пояс, а ночные температуры опускались ниже нуля [60] . Проезжих дорог не было, а горы были слишком высоки для большинства наших вертолетов. Боевики, да и мы, все были бы ограничены долинами, уязвимыми для атак с горных хребтов. Пока я излагал эти проблемы, Джим молчал, размышляя. Наконец он сказал: — Как ты думаешь, мы получим награду, если поймаем бен Ладена? После недели муссирования слухов я начал подозревать, что эта миссия — всего лишь выдача желаемого за действительное командирами, которые всегда хотели играть более значительную роль в игре. Затем прибыло снаряжение для холодной погоды. За месяц морозных ночей мы продрогли, а о том, чтобы снабдить нас куртками, носками, ботинками и перчатками, которые наверняка где-то хранились у морской пехоты, не было и речи. Теперь же быстро распространилась информация о том, что приземлился самолет C-130 с целыми паллетами флисовых курток, пуховиков и толстых зимних перчаток. Это слух я тоже распространил. Затем взвод выстроили в шеренгу и людям выдали снаряжение. Надев свои новые перчатки, я уже не мог отрицать этого. «Может быть, — подумал я, — мы все-таки пойдем в Тора-Бора». Двадцать второго декабря я проснулся весь в инее. За ночь мой спальный мешок покрыла сильная роса, после чего ударил мороз, и он хрустел, когда я приподнимался, посылая маленькие ледяные лавины на песок рядом со мной. Тора-Бора — вот что было моей первой осознанной мыслью каждое утро. Я встал и заковылял в ЦБУ, разгоняя кровь в своих ногах. Капитан Уитмер был уже там, изучая карту. Наш план был уточнен. Мы должны были вылететь в Баграм, а затем в Джелалабад. Часть тактической группы уже находилась там и сообщила, что взлетно-посадочная полоса может выдержать транспортники C-130. С аэродрома в Джелалабаде мы переместимся по суше в две долины у пакистанской границы, где оборудуем блокирующие позиции, а подразделения специального назначения нанесут авиаудары по пещерам, где прячутся боевики. Если они попытаются бежать, то наткнутся на нас. Капитан Уитмер выдал мне карту долин и велел выучить ее наизусть. Боевая задача, некогда фантастическая, с каждым часом превращалась из возможной в вероятную. ***** В канун Рождества я присоединился к Патрику на мессе у конца взлетно-посадочной полосы. Было уже почти темно, и несколько десятков морских пехотинцев стояли вокруг импровизированного алтаря — подстилки из пончо, переброшенной через сложенные в штабеля ящики с пулеметными патронами. Капеллан был расслаблен и язвителен, отметив старую пословицу о том, что в окопе атеистов не бывает . — Подозреваю, что многие из вас более заблудшие души, чем мои обычные прихожане, но, учитывая обстоятельства, это не повредит, верно? Мы пели «Тихую ночь» и «О придите, все верующие» [61] . Я закрыл глаза и преодолел десять тысяч миль до дома, представляя, как моя семья делает то же самое. По старой традиции они пойдут поесть китайской еды, а затем отправятся на вечеринку, на которую мы ходили каждый сочельник на протяжении более двадцати лет. Ночь закончится полуночной мессой, где они будут петь те же песни. Я надеялся, что они знают, что я в безопасности, мне хотелось бы сказать им, что большинство моих дней — это прогулка под Солнцем. Нашу службу прервала вереница пронесшихся над головой самолетов. Каждый из них появлялся как точка далеко в темном небе. Из-за ракетной угрозы самолеты появлялись над «Носорогом» на высоте десяти тысяч футов, а затем, под прикрытием морпехов, летчики в крутом штопоре заходили на посадку. Самолеты C-130 летели в темноту до самого края взлетно-посадочной полосы, где они щелкали выключателем, заливая летное поле светом. Их посадочные огни тянулись от оконцовки одного крыла до края второго, как у десяти машин, едущих в ряд. Транспортники С-17 выглядели так же, но только в очках ночного видения. Их посадочные огни были инфракрасными, невидимыми невооруженным глазом. Месса была окончена. Мысли о ночном дальнем патрулировании за пределами позиций «Носорога» разрушили мою хрупкую иллюзию покоя. Мне нужно было вернуться на вышку, чтобы закончить планирование. Мы с Патриком вместе ушли в темноту. Мы оба были так заняты боевыми заданиями и своими взводами, что у нас редко выпадало время на разговоры. — Как дела? — его тон предполагал более долгий ответ, чем обычно задаваемый вопрос. — Разочарован, приятель. Я начал выплескивать ему все свои накопившиеся претензии — сидение в позиционной обороне, бегство от групп с РПГ, бездушное отношение оперативного офицера к моему взводу, бессонницу, беспокойство по поводу задачи в Тора-Бора, и вот это вот всё. Патрик перестал расхаживать и повернулся ко мне, прижимая к груди винтовку. Он ободряюще кивнул и слушал, не перебивая, пока я продолжал. После стольких недель, проведенных в стоической маске перед взводом и капитаном Уитмером, изливать душу Патрику стало облегчением. — Ну что, высказался, почувствовал себя лучше? — спросил он с улыбкой, зная, что это так. Мы пожали руки в перчатках и пожелали друг другу счастливого Рождества, после чего вернулись к своим взводам. ***** Рождественское утро выдалось ясным и холодным. Патрулирование прошло без происшествий, и я прошелся вдоль позиций, чтобы посмотреть на морпехов. Я думал, что некоторым молодым ребятам придется нелегко в этот день, но они были настроены празднично. Возле каждого окопчика стоял трофейный кустарник, обрезанный вручную в виде треугольной формы, как у маленькой сосны. На ветвях висели конфеты и мини-бутылочки соуса «Табаско» из сухого пайка. Были даже подарки. За последнюю неделю морские пехотинцы припрятывали для своих приятелей пакеты с сыром или пирожными — деликатесами из пищевого рациона. В минометном отделении мне с большой помпой вручили потрёпанный порножурнал. В ответ я передал в руки штаб-сержанта Марина две банки «Копенгагена» [62] . Когда я вернулся на вышку, Джим стоял над картонной коробкой. Весь его вид выражал отвращение. Снаружи коробки была приклеена рождественская открытка от командующего военно-морскими силами США на Ближнем Востоке, базирующегося в Бахрейне. Она была адресована «Взводу морской пехоты США, лагерь “Носорог”, Афганистан». Внутри лежали два десятка пакетов с попкорном для микроволновой печи, электрический вентилятор и романы Джеки Коллинз с такими названиями, как «Голливудские мужья» и «Мир полон женатых мужчин» . — Брат, — произнес он, когда я поднимался по лестнице, — у тебя никогда не возникало ощущения, что всем похер на то, что мы здесь делаем? ***** На следующее утро меня вызвали в ЦБУ на инструктаж. Наша миссия в Тора-Бора отменялась. Американские войска не будут принимать участие в операции, вместо них это сделают наши афганские союзники. Уже ходили слухи о том, что бóльшая часть собранных бойцов ускользнет через границу в дикие земли Северо-Западной пограничной провинции Пакистана. По словам полковника Уолдхаузера, отменить операцию на высшем правительственном уровне США заставил страх перед потерями. По возвращению на вышку, когда я сообщил ему новость, Джим ударил ногой в стену. — Чертовое трусливое решение. Жертвы? А что, черт возьми, по их мнению произошло 11-го сентября? Это наш шанс достать этих ублюдков! Мы с сержантом Марином согласились с ним — он услышал наши крики на вышке и поднялся посмотреть, что происходит. — Афганские союзники? У нас нет никаких афганских союзников! У нас есть афганцы, которые будут делать то, что мы скажем, только если этоим будет выгодно и если мы заплатим им за это. Завтра Бен Ладен подарит им козу и они дадут ему сбежать! Вместе с этой операцией ушла и наша мечта — наложить руки на самого разыскиваемого человека в Америке. Но мы чувствовали и облегчение. Зимний бой на высокогорье против закаленных моджахедов был бы ужасен. Они сражались с Советами на этой территории в течение десяти лет. Но о значимости миссии говорит тот факт, что морские пехотинцы, зная обо всех опасностях, все равно жалели, что мы не поехали. Одежда для холодной погоды была собрана и сдана, и нам снова пришлось дрожать по ночам в охранении. Но таких ночей оказалось немного — Северный альянс разгромил талибов. Возможно, они еще проживут пару дней, но с их контролем над Афганистаном было покончено. Хамид Карзай уже готовился к своей роли в новом правительстве. Двадцать шестой экспедиционный батальон морской пехоты, вторая половина 58-й оперативной группы, удерживал международный аэропорт Кандагара. База «Носорог» изжила свою полезность. Грунтовая взлетно-посадочная полоса требовала ежедневного многочасового обслуживания только для того, чтобы выдержать еще одну ночь посадок и взлетов, а удаленное расположение, которое когда-то было желанным благом для безопасности, теперь стало просто неудобством. Нам велели готовиться к возвращению на корабли. Первой вышла рота «Чарли», затем рота «Альфа», легкая моторизованная разведрота и разведка. К 3-му января 2002 года база «Носорог» почти опустела. Практически весь ЭБМП либо переместился в Кандагар, либо вернулся на корабли. Рота «Браво» осталась одна. После полудня, когда должен был прибыть наш самолет, бóльшая часть роты собрала свое снаряжение и выдвинулась на взлетную полосу. Капитан Уитмер приказал нам с Джимом оставаться на вышке и держать минометы на позициях до тех пор, пока самолет не окажется на земле. Мы осматривали горизонт во всех направлениях, но не видели вообще ничего, чтобы двигалось. Под ветреной облачностью воздух был холодным и прозрачным, вниз пролетали редкие снежинки. — Это место — сущий ад, — произнес Джим, выбрасывая крошечную бутылочку «Табаско» в песок за вышкой. — Было бы здорово когда-нибудь вернуться и исследовать ее, — ответил я. — Как старики, отправляющиеся в Нормандию или Монте-Кассино. — Черт, брат, я вернусь только когда здесь будет поле для гольфа, отель «Хилтон» и прямые рейсы из Нэшвилла. А до тех пор это место может гнить дальше. Когда темное пятнышко вдали превратилось в С-130, мы с Джимом взвалили на плечи рюкзаки, бросили последний взгляд на «Носорог» и протиснулись вниз по винтовой лестнице. Во внутреннем дворе, который когда-то был полон радиомачт, костров для приготовления пищи и «Хаммеров», царила тишина. Мы прошли через ворота, захлопнули их за собой, и я опустил на место засов. Бросив последний взгляд внутрь, я подумал, что знаю, каково было астронавтам покидать Луну — я никогда сюда не вернусь. — Как скоро плохие парни вернутся в этот комплекс? — спросил Джим. — Уже завтра до заката они будут копаться в нашем мусоре от пищевых рационов. Транспортный «Геркулес» обдавал нас потоком песка, гальки и керосиновых выхлопов. Капитан Уитмер ждал у хвостовой рампы, схватив нас за плечи, когда мы поднялись на борт. C-130 оторвался от взлетно-посадочной полосы под крутым углом, и летчики врубили в самолете композицию «Адовы колокола» группы AC/DC. ***** Прибыв на «Дьюбук», мы были согнаны с вертолетов на вторую палубу, чтобы раздеться и вымыться. Я стоял вместе со взводом, пока матрос поливал нас из шланга, как стадо скота, но после сорока дней без купания никто не жаловался. Потом я забрался босиком в свою каюту, чтобы принять настоящий душ. Пока мы были на берегу, кто-то из команды корабля приклеил к двери моей каюты политическую карикатуру. На ней были изображены спины трех вооруженных морских пехотинцев, идущих через пустыню к далеким горам. Над ними висел свиток со словами «Мир на Земле», а под ним надпись: «Мы работаем над этим». Горячая вода смыла с моего лица налипшую грязь, и мне пришлось дважды побриться, чтобы сбрить въевшуюся пыль. Наконец, посмотрев в зеркало, я увидел под лицом очертания черепа. Глаза блестели, голубее, чем обычно, но светились они в глубине двух пещер. Я похудел на семнадцать фунтов [63] . Свежая камуфляжная униформа казалась невероятно мягкой. Я привык к комбинезонам, затвердевшим от пота и грязи. В кают-компании я чуть не заснул, поедая третью тарелку спагетти, но как только лег в койку, сон куда-то улетучился. Я также обнаружил, что не могу оставаться внутри больше нескольких часов за раз. После шести недель жизни под небом Афганистана тесные помещения «Дьюбука» давили еще сильнее, чем обычно. Так что в понедельник, 7-го января, я оказался у поручней в тумане, любуясь возникшем на горизонте Кувейт-Сити. Шары и шпили стали знаменитыми во время войны в Персидском заливе, и я мог бы опознать город, даже не зная, где мы находимся. «Дьюбук» медленно вошел в гавань и пришвартовался у причала, но наше пребывание здесь оказалось недолгим. Террористическая угроза американским кораблям в Персидском заливе заставила нас отойти от берега всего через несколько часов стоянки у причала. За входом в гавань на якорных цепях покачивались три корабля в ряд. Волны, подгоняемые ветром, разбивались о нос корабля. Вид оттуда все равно был лучше, и мы с Патриком провели вечер за разговорами под хлопанье флагов на фоне новых городских огней. — Я все еще пытаюсь понять, были ли мы в бою, — сказал Патрик. Его волосы отросли, а лицо за месяц потрескалось от ветра пустыни. — Если нам приходится спрашивать, значит, мы не были, — ответил я. — Да, но где мы были и что делали… — Его голос прервался. — Это было опасное дерьмо. Бомбы, мины и гранаты. — Официальные критерии — это что-то вроде продолжительного наземного боя, когда существует серьезная опасность для человека. Патрик выдохнул. — Значит ли это, что американцы больше никогда не будут участвовать в боевых действиях? Будут только «джидамы», «Томагавки» и лазеры? А как же парни на земле, которые заставляют все эти высокотехнологичные игрушки работать? Под нами, на темной воде, сновали туда-сюда десантные катера, загружая на борт снаряжение ЭБМП для похода домой. Я был готов покинуть Ближний Восток, но сожалел, что у меня не было возможности осмотреть город Кувейт. Это снова была старая дилемма морского пехотинца. Будучи командированными, мы видели множество аэропортов, но так и не смогли познакомиться с теми местами, которые посетили. Я даже немного приуныл, подумав, что, возможно, больше никогда не увижу эту часть света. ***** Долгий путь домой «Дьюбук» начал с пикника на стальном пляже. На целый день летная палуба превратилась в большое барбекю на заднем дворе. Моряки жарили гамбургеры и куриные грудки на гриле. Дым вырывался из укрытия надстройки, чтобы затем развеяться в ничто под действием ветра от движения корабля. Из громкоговорителей доносилась музыка — Брюс Спрингстин, U2 и Джонни Кэш. Две команды морских пехотинцев превратили корму в футбольное поле, пока мяч после длинного паса не уплыл за борт в Индийский океан. Лучшим угощением были две кружки пива на каждого — наши первые с той самой ночи в Дарвине за 127 дней до этого. Я подержал свои, по одной в каждом кулаке, несколько минут, просто наслаждаясь холодными запотевшими банками. Пока я сидел на Солнце, пил пиво под стереосистему, холодные ночи под Кандагаром показались очень далекими. Воспоминания уже начинали тускнеть. Я был благодарен «Дьюбуку» за старые котлы и максимальную скорость менее двадцати узлов. Нам всем нужно было время, чтобы адаптироваться после Афганистана. Мы двигались на юг через Индийский океан, мимо Шри-Ланки и через экватор к Антиподам [64] . Моя бессонница прошла, и я начал набирать потерянный вес; мои обветренные и потрескавшиеся губы зажили. Неделя в Перте оказалась сплошным Солнцем, морем, едой и выпивкой. Сидней — это оперный театр, прогулки по воде, шопинг и плавание. В начале февраля мы повернули на восток, через Тихий океан, домой. С Эриком Диллом мы встречались каждый день после обеда, чтобы поднять тяжести. Именно в тренажерном зале «Дьюбука», под американским орлом, точащим свои когти, он впервые сделал мне предложение. — Итак, Фик, как ты смотришь на то, чтобы перейти в разведку? — Это кто спрашивает? Эрик объяснил, что разговаривал с новым командиром 1-го разведывательного батальона и тот рекомендовал присмотреться ко мне в качестве своей замены. Я был польщен, но не был убежден. — С чего бы это? — спросил я. Я знал, что предлагает разведка, но хотел услышать это от Эрика. — Автономия. — Глаза Эрика расширились, как будто ответ был самоочевиден. — У тебя будет взвод умных, зрелых, хорошо обученных морпехов. Лучшее снаряжение, больше долларов на подготовку, свобода руководить подразделением так, как ты сочтешь нужным. — А как же боевые задачи? — Это самое лучшее, Нейт, — объяснил Эрик. — Многие парни, будучи морпехами, живут ради насилия; им это нравится. Но могу сказать, что я никогда не был таким, — как и ты. — Он сел на скамью для тяжестей, отхлебнув из галлонового кувшина воды. — Когда разведгруппа хорошо выполняет свою работу, она не делает ни единого выстрела; а информация, которую она добывает, может спасти множество жизней. Когда вы стреляете, это не просто распыление сил и молитва. Разведка — это игра для думающих людей. Тебе стоит подумать об этом. Эрик прервал свое выступление, чтобы сделать серию скручиваний. Отложив гири, он добавил: — Твой босс переходит к нам в качестве оперативного офицера. Поговори с ним об этом. ***** Когда я постучал в дверь его каюты, капитан Уитмер читал «Кодекс самурая» . Он пригласил меня войти и присесть. — Сэр, капитан Дилл сказал, что когда мы вернемся, вы переходите в разведку, и предложил мне возглавить его взвод. Уитмер кивнул, выжидательно глядя на меня. Для него было типично умалчивать о новостях, давая возможность событиям идти своим чередом. Казалось, он предвидел этот разговор еще несколько недель назад. — Ну, сэр, почему именно я? — Кандидаты в разведку обычно проходили испытательный срок, а затем изнурительный вводно-отборочный курс, прежде чем их кандидатуры будут рассмотрены. Уитмер объяснил, что новый командир разведроты хотел вернуть батальон к первоосновам. Разведчики слишком увлеклись «скоростными и малозаметными» тренировками, такими как прыжки с парашютом и подводное плавание. — Наша страна переживает эпоху, когда такие подразделения, как разведка, будут использоваться очень часто. И, скорее всего, это будут не всякие сексуальные штучки. Это будут основы, которым вы научились в Куантико: стрелять, двигаться и общаться. Нам нужны молодые офицеры с твердыми пехотными навыками и опытом, и ты — один из таких. Теперь я был взволнован. Прощаться со взводом будет тяжело, но мне все равно пришлось бы уйти. Офицеры исполняли обязанности командиров пехотных взводов только один раз, чтобы освободить место для новых парней, пришедших следом за ними. Следующим вариантом для меня, вероятно, стала бы должность заместителя командира роты, второго по должности офицера, чьими основными обязанностями были бумажная работа и поддержание дисциплины. Переход в разведку означал бы все то хорошее, о чем говорил Дилл, плюс еще год или два командования и возможность снова отправиться в боевую командировку. — Сочту за честь, сэр, — произнес я. Когда мы вернулись домой, я собрался в разведку. ***** Мы вернулись в другую страну, чем та, которую покинули. Я отправился из Соединенных Штатов с месяца до терактов, поэтому различия бросались в глаза. Люди казались добрее, внимательнее, но в то же время они стали и грубее. Я увидел в них следы того, чему научился за предыдущие полгода, — новое понимание простых радостей жизни, безопасности, дружбы и семьи. Я совершил обязательное паломничество к «Нулевому уровню» и Пентагону, а также побывал на церемонии на Южной лужайке Белого дома, посвященной шестимесячной годовщине 11-го сентября. Я увидел траур и скорбь, но также и блеск. Позёрство. Люди клялись не прерывать свою повседневную рутину, не позволять «им» разрушать наш образ жизни. Мое пребывание в Афганистане не было травматичным. Я никого не убил, и никто не подошел так близко к тому, чтобы убить меня. Но ура-патриотизм, каким бы мягким он ни был, казался пустым. Размахивание флагом, жесткие разговоры, желтая ленточка на каждом бампере. Я не увидел никакого реального интереса к пониманию войны на земле. Никто не признавал, что борьба будет долгой и грязной и что, возможно, у врага тоже есть мужество и идеалы. Когда люди выясняли, что я только что вернулся из Афганистана, они становились тихими и почтительными, но, похоже, они были разочарованы тем, что я не разделяю всеобщей жажды крови. Я был рад вернуться в Кэмп-Пендлтон в марте, где я чувствовал себя более комфортно в окружении других морских пехотинцев. Большинство командиров взводов 1/1-го батальона с нетерпением ждали нескольких месяцев отдыха перед тем, как снова вернуться в цикл боевой подготовки экспедиционного батальона. Патрик стал командиром роты «Браво», а Джим вернулся в артиллерийскую батарею. На моем столе лежал скрепленный степлером приказ: «Вам предписано не позднее 12:00 25-го марта 2002 года прибыть в 1-й разведывательный батальон для выполнения временного задания сроком примерно на 65 дней». Разведка, но только временная — сначала мне предстояло пережить обучение. 17 Каждый морской пехотинец считает себя самым крутым парнем на районе, однако большинство согласится с тем, что самый сложный род войск в Корпусе — это разведка. Из 175 тысяч морских пехотинцев, находящихся на действительной воинской службе, в разведывательных подразделениях служит менее трех тысяч. Разведка не имеет такого авторитета, как «морские котики» и армейский спецназ, потому что из-за бюрократического решения, принятого в конце 1980-х годов, она была выведена из состава Командования Сил специальных операций США. Руководство Корпуса поклялось, что никаких «специальных» морпехов не будет, и предпочло сохранить автономию в отношении своих денег и своих задач. В результате появился легкий комплекс неполноценности, проявляющийся в жестоких тренировках. Отбор в разведку начинается с кандидатов, чьи характеристики на бумаге безупречны: отличная стрельба, идеальные тесты по физической подготовке, блестящие рекомендации от предыдущих командиров. Эти кандидаты проходят двухнедельный вводный курс разведывательной подготовки [65] — безостановочную череду заплывов и пробежек под руководством действующих морпехов-разведчиков. Эта программа, сокращенно называемая ВКРП, сокращает число участников вдвое. Выжившие продолжают обучение на десятинедельном курсе основной разведывательной подготовки (КОРП) [66] в Коронадо, штат Калифорния. На КОРПе обучают основам ведения разведки — патрулированию, наблюдению и связи. Его строгость снова сокращает класс слушателей в два раза. Я знавал одного капитана, которого отчислили с КОРПа после того, как он сломал спину во время подготовки. На ВКРП и КОРП я почти ничему не научился — бóльшую часть сведений по тактике и основную техническую информацию я усвоил во время предыдущей подготовки и в Афганистане. Но эти курсы дали мне нечто более ценное: легитимность. Для рядовых морских пехотинцев КОРП — это «дверь» в разведку. По окончании курса их военно-учетная специальность (ВУС) меняет свой номер на 0321: «Разведчик». Это обряд посвящения. Пройдя через те же три месяца, что и они, я становлюсь для них «своим»; я тоже был там. Но заработать положение было проще, чем заработать шпоры. В июне 2002 года мой класс КОРП вернулся в 1-й разведывательный батальон в пятницу после окончания учебы. В качестве новых морских пехотинцев-разведчиков, мы должны были пройти углубленную парашютную и легководолазную подготовку, школу выживания, а также специализированные курсы по изучению иностранного оружия, минно-подрывной подготовке, альпинизму и ряд других. За несколько недель до этого мы определились со своими предпочтениями. В своем списке я поставил «практическую» подготовку на первое место: планирование и проведение специальных операций и сертификационный курс по оборудованию вертолетов для высадки и эвакуации разведгрупп с помощью тросовых систем и лестниц. Проведя пальцем по доске с расписанием в административном отделе батальона, я остановился на школе, написанной рядом с моим именем: углубленный курс выживания на воде. Это был мой последний выбор. Моим единственным иррациональным страхом был страх оказаться в ловушке, без сил, под водой — то есть утонуть. Кто-то это заметил, и с 04:00 утра понедельника из меня будут выбивать эту слабость. ***** Поскольку в большинстве последних войн морская пехота сражается бок о бок с армией, люди склонны забывать, что корпус относится к Министерству Военно-морских Сил. По своей сути это десантно-высадочные силы. Курс безопасного плавания в боевых условиях, как сказали нам инструкторы во время предрассветного инструктажа, был разработан для того, чтобы воспитывать в вас чувство комфорта в воде через воздействие на вас экстремального дискомфорта. «Мы найдем ваше слабое место и закалим его». Они пообещали расширить наши границы настолько, что их превышение, возможно, нас убьет. «Вы будете, во всех смыслах и со всех точек зрения, защищены от утопления». Слушая их, я чувствовал себя больным. Это был тот курс, которого я надеялся избежать, и именно поэтому я там оказался. «Твердость», как я понял, была среди морских пехотинцев-разведчиков высшей добродетелью. Самым большим комплиментом, который можно было сделать другому, было сказать, что он тверд. Твердость — это не жесткость и не смелость, хотя и то, и другое было ее частью. Твердость — это способность с блеском встретить непреодолимую ситуацию, спокойно улыбнуться ей, а затем одержать победу благодаря чисто профессиональной гордости. Бассейн в лагере Лас-Пулгас в Пендлтоне окружает высокий белый забор, изолируя его от остального мира. Борта покрыты эмблемами разведывательных подразделений — черепами, аквалангами, крыльями парашютов и лозунгами «CELER, SILENS, MORTALIS», латинской версией девиза первого разведбата «Быстрый, безмолвный, смертоносный». Над глубокой частью бассейна нависает шаткая деревянная вышка, которая последовательно сужается до трех платформ — одна на высоте десяти футов, одна на высоте двадцати футов и одна на головокружительной высоте тридцати футов над бассейном. На лицевой стороне вышки черными печатными буквами выведен девиз курса: «ЕСЛИ ВЫ ВСЕ ЕЩЕ В СОЗНАНИИ, — ЗНАЧИТ ВЫ БРОСИЛИ». Каждое утро мы начинали с заплыва на несколько тысяч метров. Обычно для меня это была ежедневная тренировка, но здесь это была лишь разминка. Далее следовали «восстановления» — погружение в воду на пятнадцать футов, чтобы вытащить на поверхность винтовки, резиновые блоки, гильзы от артиллерийских снарядов и гири из тренажерного зала у бассейна. Заявленная цель — заставить нас «увидеть Элвиса на дне бассейна». Как и во всех остальных частях курса, реальной целью было выработать спокойствие там, где раньше царил ужас. Однажды утром мне удалось обхватить руками штангу с двумя двадцатипятифунтовыми блинами [67] . Оттолкнувшись от дна, я медленно начал карабкаться к мерцающему свету наверху. Когда я отталкивался и хрюкал, мимо проносились пузырьки, и при каждом небольшом усилии через нос и губы выдувался невосполнимый воздух. Когда моя голова вынырнула на поверхность, зрение стало серым. Я открыл было рот, чтобы глотнуть, и был отброшен назад под воду струей воды — инструкторы направили пожарный шланг на головы всплывших морпехов, заталкивая нас обратно под воду. Если вы бросите груз — вы провалитесь. Я с трудом удержал штангу и оттолкнулся от поверхности. Зрение сузилось до маленьких серых пятен в конце черных туннелей. Страх нарастал. Снова вода унесла меня под воду. Теперь нет возможности выбраться на поверхность. Тону… Как только я обмяк, чья-то рука потянула меня к бортику бассейна. Я все еще сжимал в локтях штангу. Затем последовали еще круги, а потом узаконенное издевательство под названием «аквааэробика». Класс выстроился вдоль бортика бассейна, а инструкторы командовали с вышки. По свистку мы пересекали бассейн, используя любые видоизмененные движения, которые они предписывали — под водой, без рук, в ботинках, со штангой, с запястьями, привязанными к лодыжкам. Когда крайний человек цеплялся за дальнюю стену, мы снова пересекали бассейн. Свисток. Плывем. Свисток. Страдать. Свисток. Гипервентиляция. Свисток. Потеря сознания. Аквааэробика не давала мне спать по ночам. Я не хотел засыпать, потому что знал, что проснусь только через несколько часов после следующего занятия. Из двадцати морских пехотинцев, начавших обучение, закончили его одиннадцать. По-своему, эти две недели стали для меня такой же трансформацией, как и Школа кандидатов в офицеры. Я столкнулся со страхом и победил его. Приняв в руки диплом, я воспрянул духом и был готов вернуться в разведку и встретиться со своим взводом, но у командования батальона были другие планы. Несмотря на заверения капитана Уитмера о том, что 1-й разведбат хотел избежать «скоростных и малозаметных тренировок», мне вручили билет на самолет и приказ отправиться в Форт-Беннинг, штат Джорджия, где я должен был стать парашютистом. ***** За всю свою историю разведка морской пехоты провела ровно три реальных боевых операции с парашютным десантированием, и ни одна из них не проводилась после Вьетнама. Три недели, проведенные в армейской парашютной школе, я мог бы потратить на работу со своим новым взводом. В своей карьере я заметил определенную тенденцию: обучаюсь командовать пехотным взводом, но получаю взвод оружия; обучаюсь совершать рейды по побережью на резиновых лодках, но воюю в стране, не имеющей выхода к морю; обучаюсь прыгать в патрули с парашютом, но в реальном мире использую ботинки или «Хаммеры». Это может свести с ума, но я предпочитаю видеть в этом дань гибкости. Не зря же мантрой морской пехоты было: «Импровизируй, адаптируйся и преодолевай». Парашютная школа напомнила мне Школу кандидатов в офицеры. Мы оставляли свое звание за дверью, и каждое утро начинающие «морские котики», спецназовцы, рядовые пехотинцы, курсанты курсов ROTC и морские пехотинцы-разведчики стояли в одном строю, отжимались и получали нагоняи от армейских инструкторов в черных шляпах, которых называли просто «сержант-десантник». — Дайте мне тридцать отжиманий! Пятьдесят от вас, кувшиноголовые [68] ! В течение двух недель нас тренировали на мышечную память. Прыжки с деревянных ящиков в песочницу. Прыжки с так называемых «качелей для приземления», когда мы висели в пяти футах над землей в имитации подвесной парашютной системы, а затем бесцеремонно сбрасывались в кучу гравия. Прыжок с тридцатичетырехфутовой вышки [69] и скоростной спуск по канату, имитирующем скольжение самолета. Нам сказали, что такая высота тщательно подобрана для максимального психологического воздействия: если она будет ниже, то прыгун думает, что может упасть невредимым; если выше, то падение становится абстрактным. После всех тренировочных приземлений у меня болели колени, а бедра стали багровыми от синяков. Вечера я проводил в походах к автомату со льдом в отеле и горстями глотал «Мотрин» [70] . Прыжки с парашютом должны были быть веселыми, но другая тенденция в моем обучении заключалась в том, что приятное времяпрепровождение превращалось в тяготы. Походы, плавание, катание на лодках, стрельба — все это оказывалось частично разрушающим. Причина заключалась в том, что эти обычные действия нам приходилось выполнять в необычных условиях. Сотни тренировочных прыжков в парашютной школе готовили нас именно к этому — держать голову, раскрывать парашют и безопасно приземляться ночью, неся тяжелый груз, с небольшой высоты и на большой скорости. В последнюю неделю мы сделали это по-настоящему. ***** За кончиками моих ботинок в двенадцати сотнях футов [71] внизу проносился район с детьми, машущими мне из бассейнов на задних дворах. Когда слева от меня загорится зеленый свет, я должен был выйти из люка C-130 и совершить свой первый прыжок. Мы были «сликами» — то есть прыгали без рюкзаков — и стартовали при дневном свете. Позади меня, выстроившись в ряд, держась одной рукой за ручки запасного парашюта, а другой — за вытяжной фал, стояли мои тридцать человек. «Мои», потому что, будучи первым лейтенантом, я был старшим в группе. И первым выходил наружу. Разговаривать и перекрикивать рев четырех двигателей мы не могли, поэтому ободряюще улыбались друг другу и делали вид, что знаем, что делаем. Сержант-десантник стоял у двери, готовый толкнуть меня в спину. Он ухмыльнулся и крикнул: — Не волнуйся, кувшиноголовый! Я подтолкну тебя, а все остальное сделает гравитация! Как только загорелся зеленый свет, я прыгнул — ни за что не доставлю ему удовольствия от того, что он меня толкнул! При правильном выходе ноги парашютиста должны быть вместе, тело чуть согнуто в талии, а руки и локти прижаты к запасному парашюту на животе. Но я угодил в спутную струю от воздушного винта, разкинув ноги и беспомощно хлопая руками. Голова оказалась у пяткок — небо; земля; небо; земля. Удар от раскрытия парашюта стабилизировал меня. «Одна тысяча, две тысячи, три тысячи, четыре тысячи. Проверить купол и взять его под контроль». Свидетельством нашей подготовки было то, что я точно помнил, что нужно делать, и считал вслух, пока кувыркался в небе. Я проверил стропы, чтобы убедиться, что они не перекручены, и посмотрел вверх, чтобы убедиться, что купол парашюта наполненный и круглый, без схлопнувшихся панелей. Небо вокруг меня заполнили парашюты. Некоторые прыгуны зависли в воздухе, попав в тепловые восходящие потоки. Стофунтовые курсанты курсов ROTC падали вниз, как осенние листья. Мой путь к земле оказался более прямым. Во время каждого прыжка есть определенная точка перехода между полетом и падением. Я понял это, когда приятное ощущение парения улетучилось, и навстречу мне устремилась земля. Я еще раз осмотрел купол, ожидая увидеть отсутствующие панели, но он выглядел целым и невредимым. Наконец я ухватился за стропы и устремил взгляд к горизонту, как меня учили. Не ожидайте приземления, спина прямая, колени слегка согнуты. Удар выбил из моих легких весь воздух. Вместо того чтобы мягко перекатиться в сторону и распределить силу удара вдоль протяженной оси моего тела, я перевернулся с ног на затылок. В воздухе мелькнула голубая вспышка, а затем наступила чернота. Мой парашют отказался схлопываться и, подгоняемый попутным ветром, потащил мое ошеломленное тело по каменистой поверхности площадки приземления. Наконец, мне удалось потянуть за D-образные кольца, чтобы отцепить его от своих подвесных лямок, и растянулся на спине, пока следующая волна самолетов проносилась мимо, выбрасывая в небо парашютистов. Надо мной повис сержант-десантник. — Четыре прыжка до выпуска, кувшиноголовый. Осталось всего только три приземления. В крайнем прыжке парашют даже не раскроется, и мы отправим «крылышки» твоей маме. Спустя четыре прыжка я стоял по стойке смирно, пока сержант-десантник с силой прикалывал к моему левому нагрудному карману серебряные «крылышки» парашютиста, пустив мне кровь. Это был единственный раз, когда я их носил. В отличие от других родов войск, где форму любят украшать значками и нашивками, морские пехотинцы не носят никаких особых знаков отличия. Я улетел обратно в Калифорнию с навыками, которые мне не пригодились, и с «крылышками», которые я не мог носить. Единственным воспоминанием о Форт-Беннинге стала пара красных точек на моей груди, когда сержант-десантник выместил на мне свое недовольство Корпусом морской пехоты Соединенных Штатов. ***** Несколько недель спустя я застыл в темноте, когда на меня упал свет прожектора. Мое сердцебиение звучало в ушах как гонг. Наверняка его можно было услышать за сотню ярдов. Когда прожектор двинулся дальше, я еще глубже вжался в гравий сухого русла реки, извиваясь так, чтобы между мной и светом оставался еще один миллиметр земли. В свете виднелись собаки, а с собаками были вооруженные люди. Захват означал пытки, а возможно, и смерть, поэтому от света нужно было скрываться. Наш самолет C-17 разбился где-то на Балканах, оставив меня и еще с десяток человек в холодном лесу. Нам пришлось передвигаться ночью и прятаться днем, пытаясь связаться с подпольщиками-коллаборационистами, которые могли бы переправить нас в безопасное место. По крайней мере, так гласила легенда, и в ту ночь в русле реки я почти в нее поверил. На самом деле лес находился недалеко от Уорнер-Спрингс, штат Калифорния, в высокогорной местности к востоку от Сан-Диего. Я учился в школе выживания Военно-морских сил. На курсах SERE обучают «личный состав повышенного риска» — в основном летчиков, «морских котиков» и морпехов-разведчиков — уклоняться от захвата в плен в тылу врага и не поддаваться пыткам в случае поимки. Девиз школы — «Возвращайся с честью» — это краткое изложение уроков, полученных американскими пленными в Северном Вьетнаме, во время войны в Персидском заливе и других конфликтов [72] . Первая неделя курса SERE была джентльменским курсом — полдня в классе на авиабазе ВМС Норт-Айленд в Коронадо. Инструкторами были люди, которые провели в иностранных тюрьмах больше времени, чем я в Корпусе морской пехоты. Цель курса, по их словам, заключалась в том, чтобы «научиться преодолевать мозгоёбство плена». Они с кривыми ухмылками объясняли нам наши права, предусмотренные Женевской конвенцией, — на еду, кров, медицинскую помощь и почту. «Но не надейтесь получить хотя бы что-то из этого». Они заставляли нас заучивать Кодекс поведения, состоящий из шести пунктов. Кодекс был написан после Корейской войны, потому что тогда из пленных американцев с помощью физического и психологического давления выуживали очень много информации. Кодекс начинается так: «Я — американский боец. Я служу в войсках, которые охраняют мою страну и наш образ жизни. Я готов отдать свою жизнь, защищая их». Далее в нем содержатся обещания никогда не сдаваться в плен, всегда сопротивляться захвату и пытаться бежать, а также не принимать особых услуг от врага. Кодекс обязывает американцев хранить веру в своих товарищей по плену и называть только имя, звание, свой личный номер и дату рождения. От всех остальных вопросов следует уклоняться «по максимуму». Кодекс заканчивается словами: «Я никогда не забуду, что я — американский боец, ответственный за свои поступки и преданный принципам, которые делают мою страну свободной. Я буду верить в своего Бога и в Соединенные Штаты Америки». Во время второй недели курса SERE мы получили возможность испытать его на практике. Утром в субботу мы сели в автобус, который отмечал середину курса. Будучи пехотинцем, я привык путешествовать налегке, неделями выживая в полевых условиях, имея при себе только содержимое рюкзака. В то утро в моем левом кармане уместилось все снаряжение, разрешенное для полевой недели курса SERE: компас, зубная щетка и три метра паракорда. Первые несколько дней в Уорнер-Спрингс были посвящены практическому применению навыков, полученных в классе, — ориентированию, маскировке, подаче сигналов и добыче пищи. Ничего нового для морского пехотинца. Спали мы, теснясь в плтных группах под крошечными квадратами парашютного шелка, стараясь сохранить тепло. За шесть дней я съел одну морковку, несколько горстей дикого ячменя и чуть мяса кролика. Страшная репутация курса SERE во многом была связана с таким голоданием, которое постепенно ухудшало процесс принятия нами решений, делая нас более уязвимыми. Ближе к середине недели начался наш выпускной экзамен: имитация крушения самолета в тылу врага, уклонение от преследующих нас поисковых групп с розыскными собаками, а после пленения — сопротивление допросам в изолированном лагере для военнопленных. За все время курса никто уклониться не может, в лагерь попадают все, но единственное, что инструкторы не могут контролировать, — это время: курс заканчивается тогда, когда он заканчивается. Фокус в том, чтобы как можно дольше избегать плена, проводя время по собственному усмотрению в лесу, а не по милости похитителей в лагере. Поэтому я скрючился в русле реки, пока кричащие тени с прожектором не удалились, потом, глубоко вздохнув, начал ползти, благодарный за тишину. Как и все американские войска, действующие на вражеской территории или над ней, мы были проинструктированы о «назначенном районе эвакуации». В моем случае это была хижина, где я должен был соединиться с коллаборационистами, которые помогли бы мне добраться до безопасного места. До нее было еще несколько километров. Я двигался быстро, зная, что должен добраться туда до рассвета или найти место, где можно спрятаться до следующей ночи. Передвижение при свете дня почти гарантировало поимку. Ночью в высокогорье вокруг Уорнер-Спрингс холодно даже летом. На нас была только летняя униформа, и я заставлял себя сбавлять темп, сопротивляясь желанию бежать, чтобы согреться. Мне нравилось быть предоставленным самому себе. Это было испытание на сообразительность с мгновенным вознаграждением. Каждая секунда свободы означала, что я победил. Часть подготовки на курсе SERE заключается в разработке стратегии преодоления трудностей. Моя заключалась в том, чтобы превратить упражнение в игру, и это помогало мне не сдаваться. Я добрался до хижины перед рассветом и присоединился к пяти своим соратникам по группе, находившимся внутри. После крушения мы оказались разбросаны и добрались до хижины самостоятельно. Ее хозяин, крепкий «босниец», который в реальной жизни, вероятно, был каким-то флотским начальником, заверил нас, что мы в безопасности, и предложил поспать днем, поскольку ночью нам предстоял долгий переезд. Я задремал на земляном полу. Меня разбудил лай собак. Раздались крики на иностранном языке, лязгнул затвор винтовки. Нас предали! Солнце стояло высоко в небе, и я, понимая, что мы попали в плен, почувствовал себя раздавленным. Реалистичность курса SERE и неделя без еды, рассеивающая мысли, дали возможность забыть, что это всего лишь тренировка. В мыслях в то утро я был где-то на Балканах и только что был приговорен к заключению в тюремном лагере. Грубые руки сзади повалили меня на землю. Я увидел сапог и больше ничего. Мне на голову набросили мешок из рогожи, и я, наполовину ведомый, наполовину волочащийся по грунтовой дороге, вышел на поляну. Пришлось ориентироваться, глядя вниз через отверстие мешка. Мысли бешено метались, пытаясь вспомнить, чему меня учили неделю назад. Это был первый захват, самый опасный момент. Меня ожидал допрос в полевых условиях, и я должен был выдать достаточно информации, чтобы меня оставили в плену, а не убили сразу — невежды и твердолобые обычно заканчивают жизнь с пулей в основании черепа . Я чувствовал себя почти счастливым, когда меня прижали к металлической стене. Полевой допрос; я оказался прав. Смуглый парень с усами держал меня за воротник, легонько постукивая об стену. После двух-трех ударов он спрашивал, как меня зовут. Я ответил: — Американец. Он треснул меня по лицу, и удары продолжились. Мы еще пару раз так побились головой, пока он не достал пистолет. Распознав знак опасности, я сообщил ему свое имя. Правило плена — гнуться, а не ломаться. Будьте ивой, а не дубом . Если тебя убьют, значит, ты не прошел испытание. Худо-бедно я ответил еще на несколько вопросов, а затем меня забросили в кузов грузовика. Следующий день и ночь прошли в череде побоев и допросов. Меня раздели до исподнего и засунули одного в камеру из шлакоблоков, высота которой была ниже моего роста и уже, чем я был. Ноги свело судорогой, и я переместился на ступни. Затем у меня свело спину, и я повторял этот цикл несколько часов подряд. Изоляция жестока, даже на короткое время. Здесь не на что было смотреть, не с кем было поговорить, не было возможности следить за временем. Нас заставляли чувствовать себя совершенно беспомощными, чтобы мы осознавали, что наши судьбы находятся в руках похитителей. После наступления темноты по лагерю разнеслось эхо записи. Я узнал в ней стихотворение «Сапоги» Редьярда Киплинга, озвученное гулким монотонным голосом с британским акцентом. Снова и снова этот голос воспроизводил непрерывный цикл: «Отпуска нет на войне!» [73] . Когда мы переживаем стресс, мы жаждем человеческого общения, связи с другими людьми, которые могут сопереживать нашей боли и дать простую надежду на разделение с нами трудностей. Я был осторожно взволнован, когда через несколько часов после захода Солнца охранники вытащили меня из камеры и повели под дулом пистолета по длинному подземному коридору. Даже слыша их разговоры и видя, как они передвигаются, я не мог сосредоточиться на себе. Я вошел в комнату с ковровым покрытием, теплую и светлую. Мужчина за столом встретил меня любезной улыбкой и на акцентированном английском попросил присесть. Он пододвинул мне к столу шоколадный батончик и дымящуюся кружку кофе, приглашая насладиться ими. Угу, мозгоёбство. Я отказался, но не без удовольствия посмотрел на поднимающийся пар. Он представился как представитель посольства Ямайки. В ответ я кивнул. Он спросил об обращении со мной. Я ответил, что статья № 25 Женевской конвенции требует, чтобы меня разместили в приличных условиях, а статья № 26 гарантирует мне базовый дневной рацион, однако я не получил ни того, ни другого. Он улыбнулся и сказал, что посмотрит, чем можно помочь. Напустив на себя озабоченный вид, он спросил о моем физическом состоянии. По его просьбе я подвигал головой вверх-вниз, вперед-назад, потом согнул руки и ноги. Пройдя через весь этот фарс, я понял, что это был допрос в стиле «ненавязчивой рекламы». Пытки — это оружие слабых. Американцы — существа общительные и особенно восприимчивы к тем, кто уничтожает нас ласковой улыбкой и добрым словом. Вежливо повинуясь, но не принимая никаких услуг, я победил коварного «ямайца». Меня вернули в камеру. После нескольких часов дрожи меня снова вывели, на этот раз с завязанными глазами и со связанными запястьями. В другой комнате меня затолкали в деревянный ящик. Его размеры составляли примерно пять на два фута, а глубина — не более двух футов [74] . Надо мной захлопнулась крышка, и я услышал, как задвигается засов. Все это было похоже на то, как если бы меня похоронили заживо. Я старался сохранять спокойствие, дышать легко, не стучаться и не дать захватчикам понять, что они добрались до меня. Когда меня наконец выпустили, охранники подтолкнули меня к лестнице и заставили встать на колени на деревянный пол. У меня на глазах они затянули повязку, чтобы я ничего не видел, руки оставались связанными за спиной. Голос начал засыпать меня вопросами — имя, звание, род войск, причина пребывания в стране, количество американцев в моем самолете. Когда он ходил вокруг меня, скрипели половицы. Я не знал, откуда последуют удары. Я изо всех сил старался использовать приемы сопротивления, которым меня учили, выдумывая правдоподобную, логичную, гибкую и последовательную легенду. Порой я впадал в неясность и бежал по касательным, не имеющим отношения к делу; пересыпал свою речь военными аббревиатурами и утверждал, что у меня плохая память. Всякий раз, когда я чувствовал, как в темноте сжимается кулак, я выдавал ему какую-нибудь частичку информации. Я болтал вслух и извивался до боли в коленях. Наконец ствол винтовки подтолкнул меня на ноги, и уперся в грудную клетку, пока я, прихрамывая, возвращался в свою камеру. Стратегии преодоления стресса. Я уставился на стену камеры и задрожал, не имея представления, сколько часов осталось до восхода Солнца и сколько дней я проведу в лагере. Затем я вспомнил о коде для перестукивания. На одном из занятий в Коронадо мы изучали азбуку Морзе, которая позволяла передавать слова через стены камеры. Я отстучал слово «привет» по стене перед собой. П-Р-И-В-Е-Т. Меня удивило, когда кто-то постучал в ответ. Его первые несколько касаний я пропустил и начал царапать стену — сигнал к тому, чтобы начать сначала. С-Ф… С-Ф… С-Ф… Семпер Фи; всегда верен. Я улыбнулся в тесном пространстве камеры и уселся поудобнее, чтобы дождаться следующего мозгоёбства. ***** По окончании курса SERE инструкторский состав тщательно проанализировал действия каждого курсанта и подвел итоги. Вместе со мной в пустом классе в Коронадо сидел старшина ВМС. — Итак, сэр, — сказал он с улыбкой, — как долго, по-вашему, вы были заперты в ящике? — Час, может быть, два, — ответил я. — Восемь минут. Я правильно догадался, что два раза, когда меня выводили из камеры, это были мягкий и жесткий допросы. Жесткий допрос увенчался полным успехом — я не выдал почти никакой информации и настолько эффективно использовал приемы сопротивления, что дознаватель не стал прибегать к пыткам. С мягкими допросами дело обстояло иначе. Пока я сидел молча, старшина включил видеозапись. Я сидел в теплой комнате, бледный и худой. Видимо, здесь была скрытая камера, которую я так и не увидел. Голос за кадром озвучивал вопросы, которые на самом деле мне не задавались, а в запись были вставлены мои реакции. — Вам не все равно, что вы бомбите и убиваете маленьких детей нашей страны? Я покачал головой: «Нет». — Считаете ли вы Америку злом за те военные преступления, которые она совершает здесь против нашего миролюбивого народа? Я утвердительно кивнул. Мое растяжение шеи в ответ на вопросы ямайца о здоровье было использовано против меня. Несмотря на самые благие намерения, я стал жертвой «ненавязчивой рекламы». Старшина отнесся к этому с пониманием. — Не волнуйтесь, сэр. Если тебя один раз поимели — это лучший способ убедиться, что это больше не повторится . 18 В следующий понедельник, утром я во второй раз надел свою зеленую парадную униформу. Прошло почти два года с тех пор, как я прибыл в 1/1-й батальон, и я уже не был новичком. На груди у меня висело несколько планок, полученных за Афганистан, вместе со всей уверенностью, которая к ним прилагалась. Расположение разведчиков называлось Кэмп-Маргарита и представляло собой набор одноэтажных построек рядом с аэродромом Пендлтона. На табличке у входа красовался знак отличия, который я помнил еще по статуе полковника Лефтвича в Школе основной и специальной подготовки: череп и скрещенные кости в окружении слов «Быстрый, безмолвный, смертоносный». Батальон был сформирован в 1937 году и с тех пор отлично проявил себя почти во всех военных кампаниях, где принимала участие морская пехота. Дежурный забрал мои бумаги и направил меня в кабинет командира батальона, сказав, что командир любит пожимать руку каждому из своих новых офицеров, когда они прибывают на службу. Подполковник Стивен Феррандо, подтянутый и стройный, разговаривал по телефону, когда я постучал в его дверь. Он пригласил меня присесть. После перенесенного рака горла у него был хриплый голос, и я понял, почему батальон под его командованием использовал позывной «Крестный отец». Повесив трубку, полковник Феррандо не стал тратить время на любезности. — Твоя задача — стать самым крутым сукиным сыном в своем взводе, — сказал он, указывая на меня через стол. — Сделай это, и все остальное встанет на свои места. Потом он добавил, что меня назначили в роту «Браво», позывной «Хитмен», и пожелал мне удачи. Я встал по стойке смирно, повернулся лицом к майору Уитмеру. После нашего возвращения из Афганистана его повысили в должности, и он стал новым оперативным офицером разведчиков. Он только что вернулся после десятинедельного обучения в школе боевых водолазов в Панама-Сити и выглядел загорелым и подтянутым. Я был рад его видеть. — Поздравляю с прохождением подготовки, Нейт. — Поздравляю с повышением, сэр. Надеюсь, вы не получили прилагающуюся к нему лоботомию, характерную для старших офицеров? — Среди лейтенантов и капитанов ходила шутка, что старшие офицеры разменивают свой здравый смысл на звание. — Осторожнее, лейтенант. Сейчас вы почувствуете на себе гнев старшего офицера. — Уитмер улыбнулся, а я рассмеялся, вспомнив предупреждение от начальника оперативного отдела штаба 1/1-го батальона в Афганистане. ***** Ротой «Браво» командовал добродушный капитан. Он был бывшим игроком в американский футбол, офицером разведки по профессии, практически не имевшим опыта пехотной службы. Но, в отличие от пехоты, разведка действовала на уровне групп и взводов. Поскольку рота существовала только по административным причинам, происхождение командира меня не беспокоило. Он приветствовал меня на борту и спросил, какие новости я хочу услышать первыми — плохие или еще более худшие. Я выбрал плохие. — У вас второй взвод — «Хитмен-2» — и в нем три морпеха. — В разведывательном взводе Дилла полного состава было двадцать три морских пехотинца. После возвращения из Афганистана некоторые из них покинули Корпус или перешли в другие подразделения; другие уехали в школу, но вернутся позже, летом и осенью. — А еще более худшие? — На следующей неделе мы убываем на месяц в Бриджпорт. Надеюсь, вы не собирались отправиться в отпуск после всех этих школ. Учебный центр горной войны Корпуса морской пехоты находится в горах Хай-Сьерра, недалеко от калифорнийского Бриджпорта. Он был открыт в 1951 году для подготовки морских пехотинцев к ведению боевых действий на заснеженных вершинах Кореи. Местный рельеф был похож на афганский, а летом 2002 года возвращение в Афганистан казалось вполне вероятным. Батальону предстояло провести три с половиной недели, занимаясь скалолазанием и проводя разведывательные патрули в горах. Если бы мы знали тогда то, что узнали несколько месяцев спустя, то вместо этого отправились бы на пустынные полигоны в гарнизон Твентинайн-Палмс. ***** Поскольку мой «взвод» был меньше, чем даже одна полноценная огневая группа, то бóльшую часть времени в Бриджпорте я проводил в тактическом разведывательном центре (ТРЦ), изучая все подробности планирования разведывательных операций. К концу первой недели я снова почувствовал себя студентом колледжа. Поздние ночи под флуоресцентным светом, выживание на дрянном кофе, много теории, но никакой практики. Я сказал своему командиру, что хочу отправиться в патруль со своей группой. Его ответ удивил меня. — Да, так мы будем выглядеть лучше. Лучше выглядить? Мне же было все равно. Я хотел увидеть разведывательный выход глазами группы. Это было все равно что перевернуть карту. Как правило, командиры разведывательных взводов координировали планирование и логистику из ТРЦ, а патрулированием руководили командиры разведгрупп. Я не хотел наступать на пятки, но мне нужно было прочувствовать возможности группы, чтобы лучше спланировать операции, когда мой взвод будет укомплектован. Один из старших офицеров батальона, которого морские пехотинцы позже прозвали «майор Бенелли», поскольку он настаивал на ношении дробовика одноименной марки, не согласился. — Это не ваша работа, лейтенант. Просто оставайтесь на своей полосе. — Бенелли не мог разговариваь с кем-либо из нижних чинов без ухмылки. Но майор Уитмер отозвал меня в сторону. — Отправляйся с группой. Ты многому научишься. Когда станешь майором, у тебя будет много времени, чтобы покрываться плесенью в штабе. ***** Согласно замысла операции, батальон должен был действовать скрытно на территории враждебной страны. Армейские десантники планировали вторжение на следующей неделе с массовой выброской солдат и техники, а задача разведчиков заключалась в том, чтобы пробраться поближе к району высадки и доложить о ее пригодности для выполнения задачи. Это была классическая пешая разведка — проникнуть внутрь, осмотреться и уйти незамеченными. Была середина утра, когда наш вертолет направился к посадочной площадке. Я наблюдал за разведгруппой из шести человек. Единственным знакомым мне человеком был Руди Рейес, сержант, который руководил тренировками на «Дьюбуке», а затем занимал наблюдательный пост на вершине ангара в Джейкобабаде. Здесь он был радистом. Командовал разведчиками командир разведгруппы, я же просто следовал за ними. В иллюминатор я видел невероятно маленький участок желтой травы, окаймленный проволочным забором. Но летчики были подполковниками резерва и были готовы опустить свой «борт» на любое место, которое было бы на дюйм шире диаметра лопастей винта. Заскрипели колеса, и группа направилась к линии разлапистых сосен, окаймляющих посадочкую площадку. Вдруг среди теней замелькали вспышки, но я слышал только рев винтов, вращающихся в нескольких футах позади меня. — Противник с фронта! Назад, на борт, — выкрикнул командир группы. Другое подразделение морских пехотинцев изображало условного противника и стреляло по нам. Группа выстроилась в шахматном порядке, половина морпехов вела ответный огонь, пока другая половина передвигалась. Они с трудом преодолевали вес восьмидесятифунтовых рюкзаков [75] , целясь с колена, а затем поворачивались и двигались к вертолету. Командир группы и летчики перебрасывались между собой короткими фразами. — Нахожусь под огнем! Вынужден взлетать! — Еще двадцать секунд! Не оставляйте нас! Бортстрелок в люке прильнул к своему пулемету, стреляя по теням у линии деревьев. Когда крайний разведчик оказался на трапе, вертолет поднялся с демаскированной площадки. Мы перелетели на запасную точку высадки и десантировались там. Командир группы вывел своих людей из зоны высадки и собрал их в плотный круг, каждый смотрел и слушал, как вертолет уносится прочь. После шума и движения, вызванных высадкой, глазам и ушам требовалось время, чтобы привыкнуть к более тонким ритмам и звукам леса. Я наблюдал за тем, как в ярких белых глазных яблоках мелькают зрачки — единственные узнаваемые человеческие чертаы морпехов. Но даже они потускнели бы с усталостью дня, когда тела приспособились бы к сумрачному равновесию с окружающим их лесом. Группа замерла на тридцать минут. Птицы возобновили свое пение, а белки снова зашуршали по опавшей листве. Только тогда морские пехотинцы поднялись. Три мили гористой местности отделяли нас от зоны высадки основного десанта. Высаживаться ближе было бы слишком рискованно. Группа планировала выйти на позицию на заходе Солнца, чтобы понаблюдать за объектом и сделать фотографии для отправки в батальон. Затем мы должны были воспользоваться безопасной темнотой, чтобы доразведать зону высадки десанта вблизи, прежде чем утром уйти в точку эвакуации, известную как «площадка “Воробей”». Патруль двинулся вперед. В головном дозоре шел капрал, он аккуратно ставил на землю каждую пятку, медленно поворачивая стопу, чтобы бесшумно перенести на ногу вес собственного тела. За ним шел командир группы, следом Руди, двигавшийся бодро даже под тяжестью радиостанций. Двое младших морских пехотинцев несли основную часть припасов — в основном воду и батареи, — а также огневую мощь в виде единственного легкого пулемета группы. Заместитель командира группы двигался «замыкающим Чарли», следя за отстающими и готовый принять на себя командование, если с командиром что-то случится. Я следовал за заместителем командира в замыкании патруля, наблюдая за передвижением группы, отмечая на карте время и расстояние, и изо всех сил стараясь быть незаметным. Перед самым закатом группа остановилась в самой густой и негостеприимной чащобе — идеальной патрульной базе. Три человека должны были остаться на месте, а трое других отправились на доразведку объекта. Я решил тоже идти на командирскую разведку. Мы пробрались через заросшую соснами поляну и, выйдя на солнечный свет, взошли на невысокий гребень обнаженной скалы. Там оказалось достаточно кустарника, цепляющегося за прожилки почвы в камнях, чтобы скрыть наше передвижение, и мы быстро поднялись на точку обзора, возвышавшуюся почти на тысячу футов над предполагаемой зоной высадки. Пока двое морских пехотинцев изучали местность в поисках угрозы, командир группы распаковал свое оборудование и принялся за работу. Нацепив на корпус фотоаппарата телеобъектив размером с винную бутылку, он начал снимать панорамные снимки по всей длине и ширине объекта. Потом сделал еще пять снимков другой камерой. Убрав аппаратуру, он расстегнул нейлоновую сумку и извлек из нее блокнот и горсть цветных карандашей. Быстрыми, уверенными штрихами он нарисовал контур зоны высадки, добавив препятствия в виде деревьев и канав, указав их примерную высоту и размеры. Заполнив страницу данными, он застегнул сумку и поднялся. Мы спустились обратно за гребень. На патрульной базе другие морские пехотинцы, ожидая возвращения нашей группы, установили высокочастотную КВ-радиостанцию — они хотели передать информацию в батальон, чтобы в случае, если даже группу захватят или уничтожат, операция не была бы напрасной. Командир группы яростно набирал донесение на своем крошечном ноутбуке, пока Руди пытался связаться с ТРЦ. — Крестный отец, это Хитмен-2. — Для вызова батальона они использовали мой позывной — второй взвод роты «Браво». Помехи в эфире. — Крестный отец, Крестный отец, это Хитмен-2, прием, прием. Снова помехи. Горы мешали работе обычной гибкой штыревой антенны, поэтому Руди залез на соседнее дерево и обмотал его ветви катушкой тонкого провода, превратив его в огромную, удобную для работы в полевых условиях антенну. — Крестный отец, это Хитмен-2. — Хитмен-2, я Крестный отец. Шлите свое сообщение. Группа отправила свои снимки и текстовое донесение в батальон в виде зашифрованной цифровой передачи. Я знал, что морские пехотинцы в ТРЦ сейчас соберутся вокруг принимающего компьютера, желая увидеть снимки, переданные в режиме почти реального времени разведгруппой, находящейся за много миль от них. Даже в учебном режиме эта технология впечатляла. Отправив донесение, группа собрала свое снаряжение и дождалась темноты, чтобы выдвинуться ближе к зоне высадки десанта. Я извлекал уроки, которые помогут мне лучше готовить и использовать свой взвод в будущем. У разведывательных групп никогда не бывает достаточно времени, батарей или информации; у них всегда слишком много вопросов, на которые нужно ответить, слишком много обязательных радиопереговоров со штабом и слишком много ртов, которые нужно накормить. Головной дозорный спускался по склону, словно в тумане. Я опустил на глаза очки ночного видения, чтобы видеть группу в темноте. Без них я не мог бы уследить даже за хрустящими шагами впереди идущего человека, и был поражен тем, насколько они хороши. У южного края зоны высадки мы разделились на две подгруппы и пошли зигзагами вдоль кромки поля — между двумя половинами разведгруппы был километр травы. Восходящая Луна высвечивала каждый сгущавшийся выдох из моего рта. Я молча тащил восьмидесятифунтовый рюкзак, набитый теплой одеждой и батареями. Никакого ворчания; никаких ругательств; ни единого неосторожного хруста ветки под ногой. Мы шли друг за другом по тропинкам в тени, отбрасываемой соснами — передвижение на открытом пространстве при такой Луне было бы слишком заметным. Далеко вверху в темноте скользили авиалайнеры, подмигивая красным и белым. Я представил себе, как там на борту собирают кофейные чашки и поднимают столики с подносами, готовясь к посадке в Сан-Франциско. Двадцать минут для них — и двадцать световых лет для нас. К северу от зоны высадки подгруппы соединились между собой. Радиосвязь, вспышки инфракрасного света, осторожное приближение, шепотом произнесенный пароль, торопливый отзыв в ответ. «Печенье» — «Тигр». Командир группы вывел ее на расстояние половины пути к точке эвакуации, прежде чем встать в плотный круг. Там мы повторили ранее уже проделанную работу по составлению и отправке информации в батальон. Зона высадки была свободна от препятствий — вторжение с воздуха можно было начинать. До рассвета оставался час, а времени на сон и еду не было. Руди компенсировал и то, и другое, высыпая на язык гранулы растворимого кофе и ухмыляясь с удовлетворением знатока. Небо на востоке было еще темным, когда мы начали последний спринт к площадке «Воробей», балансируя между скрытностью и новой необходимостью встретить вертолет. Головной дозорный все так же осторожно ставил пятки, но его шаги стали быстрее, чем раньше. Я взглянул на карту — до точки эвакуации оставалось чуть меньше двух километров. В такой местности действует эмпирическое правило: скорость передвижения должна составлять один километр в час, но у нас оставалось двадцать минут, чтобы пройти почти вдвое больше. Я представил, как летчики летят к «Воробью», веря, что мы будем там. Как только мы приблизились к точке эвакуации, по долине эхом пронесся звук вращающихся лопастей. Командир группы связался с «птичкой». — Лунный свет, это Хитмен-2. Мы Оскар-Майк в зоне. (Он использовал аббревиатуру, означающую «находимся в движении») [76] . — Понял вас, Хитмен-2. Дайте нам «циркулярку» и «НАТО-Янки». Летчик попросил применить наиболее распространенный способ наведения вертолета на посадочную площадку в темноте. «НАТО-Янки», стандартный способ для западных вооруженных сил, представляет собой четыре химических источника света (ХИС), привязанные к заранее отмеренным отрезкам паракорда. Если их разложить на земле и натянуть, они образуют букву «Y». Один из морских пехотинцев достал уже привязанный шнур, разломал четыре ХИС, и разложил их поперек посадочной площадки: основание располагалось в направлении против ветра, а две ножки обозначали точки приземления основного шасси вертолета. «Циркулярка» — это один инфракрасный химический фонарь, привязанный к двухфутовому отрезку паракорда. Морской пехотинец щелкнул выключателем и начал вращать шнур, словно аркан. Через очки ночного видения вращающийся химический фонарь выделялся кругом мерцающего света — маяк, который должен был направить экипаж вертолета на небольшой участок травы, где среди деревьев присела на корточках разведгруппа. Когда поток воздуха от лопастей разнес пыль и ветки по нашим телам, я отвернулся. Трап опустился, и из грузового отсека полился тусклый зеленый свет. Командир группы пересчитал своих разведчиков, положив руку на каждого. Затем он потянулся в траву под трапом и затащил НАТО-Янки в вертолет — следы оставлять нельзя. Летчики добавили мощности, и мы направились к завтраку. Я слышал, что морские пехотинцы-разведчики называют себя «тихими профессионалами», и теперь понимал, почему. За исключением радиопереговоров с ТРЦ, за двадцать четыре часа разведчики произнесли менее десяти слов. ***** К сентябрю 2002 года взвод был полностью укомплектован: двадцать три морских пехотинца, разделенные на три разведывательные группы по шесть человек в каждой, плюс отделение управления из пяти человек. В пятницу днем весь командный состав батальона собрался в часовне на базе, построенной в миссионерском стиле. Темой разговора был Ирак. Обстановка для военного совещания была неуместная, но это было единственное здание, где можно было с комфортом разместить всех желающих. Я прибыл туда вместе с комендор-сержантом Майком Уинном и сержантом Брэдом Колбертом. Ганни Уинн был родом из Техаса, мудрый и крепкий. В начале 1990-х годов он служил снайпером в Могадишо, а затем работал в посольстве США в Сальвадоре. Когда я узнал, что он станет моим взводным сержантом, то позвонил Эрику Диллу на его новое место службы на Гавайях. — Встань на колени и воздай хвалу Господу, — ответил он. — Ты получил одного из лучших. Как и штаб-сержант Марин, Уинн не был горлопаном. Он заслужил уважение своих подчиненных за свою честность и справедливость. Будучи уже более опытным лейтенантом, я не нуждался в таком же наставничестве, что и два года назад, поэтому мы с Уинном с самого начала выстроили партнерские отношения. Первую группу возглавлял сержант Колберт. Это был светловолосый, умный житель Сан-Диего, известный под прозвищем «Айсмен» за свои хладнокровные действия в качестве командира разведгруппы во время наших рейдов под Кандагаром годом ранее [77] . Мы все вместе сели на деревянную скамью и поболтали перед началом совещания. Президент Буш недавно заявил Организации Объединенных Наций, что ее неспособность обеспечить выполнение резолюций против Ирака не оставит Соединенным Штатам иного выбора, кроме как действовать самостоятельно. Опытные морские пехотинцы в батальоне уже видели все это раньше, и общее мнение по-прежнему сводилось к тому, что дипломатическая болтовня приведет к какому-то решению путем переговоров. Ни один американский танк в Багдад не войдет. Когда начальник штаба дивизии, полковник, занял свое место у алтаря, в комнате стало тихо. — Поклонение богу войны, — пробормотал Колберт. Полковник представил представителей штаба дивизии, каждый из которых должен был сделать доклад по своей области знаний. Когда прыщавый ланс-капрал, которого полковник представил как «самого осведомленного человека в дивизии об иракской армии, ее оружии и тактике», взошел на алтарь, чтобы доложить разведывательную информацию, ганни Уинн наклонился ко мне. — Если это правда, то мы в полном дерьме. Я слышал только царапанье ручек по бумаге, когда представители отдела материально-технического обеспечения штаба дивизии рассказывали о планах использования воронок для экономии воды и объясняли, как проверить захваченное топливо на загрязнение. Внезапно полковник прервал совещание. — Батальон разведки, я не слышу никакого энтузиазма! А ну дайте мне «Убей!». Он хотел, чтобы мы крикнули «Убей!» в качестве доказательства, что мы мотивированы предстоящим заданием. Посмотрев на Уинна, я спросил: — Кто этот клоун? Неужели он думает, что разговаривает с новобранцами на Пэррис-Айленде? Среди личного состава раздался смешок, люди неловко заерзали, лишь вяло ответив на приказ полковника. — Так, вставайте, выходите на улицу и возвращайтесь сюда с еще бóльшим огнем! Я было подумал, что он шутит, но он без тени улыбки указал на дверь. Мы вышли на парковку, переминаясь с ноги на ногу, и снова вошли в зал, чтобы сесть за столы. Сосредоточенность и профессионализм исчезли, я увидел и почувствовал, как вместо них появилась угрюмость и разочарование. Мы пришли на совещание, посвященное войне, а полковник обращался с нами как с детьми, потому и потерял нас. Оставалось надеяться, что от него никогда не будут зависеть наши жизни. Генерал Мэттис прибыл через несколько минут, разрядив атмосферу, как гроза во влажный полдень. Мэттис — человек действия. Солдаты, знавшие его по Афганистану, любили его, а все остальные любили его по репутации. Звезды на воротнике могут поставить барьер между лидером и ведомым, но звание Мэттиса только способствовало его статусу героя. Это был офицер, генерал, который понимал морпехов, который, по сути, был одним из них. Я поймал взгляд Уинна и наклонился к нему, чтобы прошептать вопрос: — Знаешь, какой позывной у Мэттиса? — Он покачал головой. — Хаос! Это чертовски круто! [78] — Уинн восхищенно кивнул, когда генерал начал говорить. — Добрый день, морпехи. Спасибо, что уделили мне внимание так поздно в пятницу. Я знаю, что вас ждут женщины Южной Калифорнии, так что не буду попросту тратить ваше время. Генерал Мэттис не стал рассказывать о планах и тактике ведения боевых действий — эти сведения будут переданы позже по командной инстанции под его началом. Вместо этого он сосредоточился на семи общих принципах. Он приказал нам обдумать их, усвоить и воплотить в жизнь. От них, по его словам, будет зависеть успех дивизии в бою. — Уметь развертываться без хаоса за восемь дней! Я подумал, что за восемь дней мы, вероятно, сможем развернуться, но не без хаоса. Нужно было завершить все текущие работы по обслуживанию и ремонту; нужно было собрать и упаковать снаряжение для отправки; выдать пустынную униформу; подготовить грузовые декларации; сделать прививки от сибирской язвы и оспы. Я подумал и о своей личной жизни: дом, который нужно прибрать; машина, которую нужно поставить на хранение; счета, которые нужно оплатить; семья и друзья, которых нужно увидеть. Отправка на войну стала бы суматохой, несмотря ни на что. — Сражаться на всех уровнях как единая команда! Общевойсковые действия разнородных сил были еще одной мантрой морской пехоты. Идея заключалась в том, чтобы поставить противника перед дилеммой, когда, прячась от одного вида оружия, он подвергается опасности от другого. Одиночный стрелок и гранатометчик могли быть объединенной группой, точно так же, как и дивизия и ее авиакрыло. Мы были хороши в этом. Группы разведки имели бóльше опыта работы с авиацией и артиллерией, чем кто-либо другой, — за исключением, возможно, бывших командиров взводов оружия. — Агрессивное руководство со стороны сержантского состава — ключ к победе! В разведке это никогда не было проблемой. Командиры разведгрупп, в основном сержанты, являлись основой батальона. Они были хорошо подготовлены, мотивированы и опытны. Я подозревал, что моей задачей будет сдерживать их агрессию, а не разжигать ее [79] . — Ошибки простительны, но отсутствие самодисциплины будет встречено с нулевой терпимостью! Свето- и звукомаскировка, а также дисциплина ведения огня будут требоваться в любое время. Мэттис знал, что победа зависит от мелочей. Пренебрежение мелочами ведет к небрежности в больших делах. Он должен был пресечь это на самом низовом уровне. Вспоминая молчание патруля в Бриджпорте, я был уверен в дисциплине разведчиков. — Укрепляйте уверенность во владении своим снаряжением для ЗОМП! ЗОМП означало защиту от оружия массового поражения — ядерного, биологического и химического. Генерал сделал паузу и внимательно оглядел комнату. — Ожидайте, что вас засыпят химикатами. Это, честно говоря, привело меня в ужас. Морпехи проводили как минимум один день в год в газовой камере, учась пользоваться противогазами и доверять им. Но это происходило со слезоточивым газом. Я видел фотографии газовых атак Саддама на курдскую деревню Халабджа. Зеленые трупы, задохнувшиеся от зарина или газа VX. Итог подвел ганни Уинн: — Если по нам ударят химией, нам крышка. — Тренируйтесь выживать в бою первые пять дней! Они были самыми опасными. Звучало неплохо, но я не был уверен, чем тренировки для первых пяти дней отличаются от тренировок для последующих пяти дней или крайних пяти дней. К тому же, опираясь на воспоминания о последней войне с Ираком, многие морпехи не думали, что война продлится пять дней. — И наконец, подготовьте свою семью к тому, что она останется без вас! Мэттис так и не объяснил, имел ли он в виду период боевой командировки или навсегда. Вероятно, и то, и другое, заключил я. Мой полис страхования жизни был действующим, и у меня было завещание, но я решил на всякий случай написать письма важным людям в моей жизни. В заключение генерал Мэттис издал директиву для всей дивизии: ни один морской пехотинец Первой дивизии морской пехоты не будет брать с собой больше личного снаряжения, чем положено пехотному ланс-капралу. Ни раскладушек, ни кофейников, ни «Гейм Боев» [80] , ни CD-плееров, ни спутниковых телефонов. Никаких двойных стандартов. Каждый человек должен был спать на земле, и каждый человек должен был нести равную долю ежедневных трудностей. Это была спартанская концепция, квинтэссенция Мэттиса, и мне она нравилась. ***** В течение всей осени напряженность в отношениях с Ираком нарастала. В октябре Конгресс санкционировал нападение США, если Ирак не откажется от своего оружия массового поражения. В ноябре Совет Безопасности ООН принял резолюцию № 1441, в которой говорилось, что невыполнение Ираком требований о разоружении повлечет за собой «серьезные последствия». Тем не менее, моя повседневная жизнь в основном не изменилась. Я по-прежнему жил рядом с пляжем вместе с Ви-Джеем, и мы бегали вместе почти каждый вечер, обсуждая нарастающий кризис, когда Солнце садилось в Тихий океан. Мы по-прежнему верили, что все закончится пшиком. В середине ноября мы с Патриком Инглишем и своими подружками отправились в Неваду на дивизионный бал по случаю дня рождения Корпуса морской пехоты. Офицеры в парадных синих мундирах кружили по танцполу или толпились у бара, рассказывая истории. У меня было жуткое ощущение, будто я смотрю на фотографию 1939 года. Это был последний спокойный месяц в дивизии. В батальоне начали появляться предупреждающие знаки. Нам сказали, что ни в одном из возможных вариантов военных действий в Ираке не предусматривалась роль пешей разведки. Война будет идти слишком быстро. Вместо этого нас вооружат «Хаммерами» и тяжелым вооружением. Столь радикальное изменение нашей доктрины было практически немыслимо, поэтому я решил подождать и посмотреть, появится ли обещанная техника. Ко Дню благодарения онао появилась. И все же я вспомнил об операции на Тора-Бора — все вооружение и снаряжение для нее было доставлено, но операция была отменена. К началу декабря всё отрицать было уже глупо: мы начали полномасштабную подготовку к войне с Ираком. Батальон передал в каждый взвод по пять «Хаммеров», два 40-мм автоматических гранатомета Mk-19 и два тяжелых пулемета.50-го калибра. Внесение большинства модификаций, необходимых для приведения их в боевую готовность, зависело от нас. Бóльшая часть вооружения и техники оказалась старой, но морпехов это не беспокоило. Они просто хотели получить разрешение на внесение необходимых изменений. Мы с ганни Уинном подозревали, что в роте отклонят любые запросы на нестандартную модификацию «Хаммеров». — Мы не будем хорошо смотреться, — сказал я, высмеивая часто повторяемый командиром критерий того, стóит ли нам что-то делать, или нет. Поэтому было решено просить прощения, а не спрашивать разрешения. По опыту Афганистана я знал, что правила изменятся, когда прозвучит первый выстрел, но к тому времени будет уже слишком поздно . Используя свой афганский опыт, Колберт и сержант Ларри Шон Патрик открыли во втором взводе мастерскую по ремонту вооружения и боевой техники. Патрик, из-за своих стариковских тридцати лет известный как «Паппи», возглавлял 2-ю разведгруппу. Этот невозмутимый житель Северной Каролины, высокий и худой, начал свою карьеру разведчика в Сомали десять лет назад. Взвод неделями трудился в автопарке, часто задерживаясь до поздней ночи. Мы установили фонари, чтобы видеть в темноте, и каждый вносил свои деньги, инструменты и материалы. «Хаммер» Колберта имел легкую броню, но остальные четыре машины были с открытым кузовом, как багги для езды в дюнах. С помощью коричневой и серой краски мы окрасили их в бежевый цвет, чтобы разбить очертания машин и уменьшить их видимость в предрассветные часы и в сумерках. Камуфляжная сетка, свернутая в рулоны и закрепленная на крышах, была приспособлена для быстрого снятия при помощи одного ремня. В неподвижном состоянии каждый «Хамви» за несколько секунд становился похожим на куст. Крупнокалиберные пулеметы были установлены на металлических турелях высотой в три фута, приваренных к днищам «Хаммеров». Пулеметчики будут стоять за ними, держа рукоятки на уровне груди. Над каждой колесной аркой сержант Стив Ловелл приделал стойки, чтобы хранить там дополнительные короба с боеприпасами рядом с пулеметчиками, которым они понадобятся. Ловелл, командир 3-й группы, был новичком в разведке. Он вырос на молочной ферме в Пенсильвании и служил в пехоте снайпером. — Будучи снайпером, я усвоил одну вещь, — сказал он мне, приваривая к «Хаммеру» стойку для боеприпасов. — Ничто в мире не является настолько бесполезным, как патроны, находящиеся в недоступном месте. Капрал Джош Персон, еще один ветеран Афганистана, который сейчас служил водителем в группе Колберта, установил на зеркалах заднего вида гражданские CB-антенны, а внутри проложил кабели к радиостанциям. После нескольких проб и ошибок их радиопередачи, осуществляемые без помех, стали предметом зависти других взводов. Колберт купил в магазине RadioShack [81] GPS-антенны Garmin , что позволило группам закрепить GPS-приемники на лобовом стекле, а не держать их у открытых окон, чтобы засечь спутники. К тому времени, когда мы закончили переоборудование «Хаммеров» для боевых действий, мы вложили в них сотни человеко-часов и тысячи долларов из собственного кармана. Эти машины стали конкретными примерами уроков, полученных во время патрулирования в Афганистане. В тот день, когда разведгруппы объявили их готовыми к эксплуатации, чтобы взглянуть на них, в автопарк прибыл сержант-майор батальона, старший военнослужащий сержантского состава подразделения. Сержант-майор — должность очень влиятельная, если ее занимает правильный человек, однако нашему сержант-майору морпехи не доверяли из-за его зацикленности накануне войны на таких мелочах, как правильная стрижка и начищенные ботинки. Глядя на «Хаммеры», он усмехнулся: — Вы все — просто кучка ковбоев, которые не доверяют Корпусу морской пехоты, обеспечивающим вас всем необходимым для победы. И за исключением ковбойской части, он был прав. 19 Мое отношение к происходящему в декабре стало доказательством человеческой способности рационализировать боль. Конгресс проголосовал за войну. Президент публично заявил, что в случае необходимости он будет сражаться в одиночку. Разведывательный батальон получил сотни тысяч долларов на специальное вооружение и снаряжение для боя в иракской пустыне. В регион отправлялись войска. Но все же я сомневался, что война состоится. Сама идея появления американских танков в Багдаде, американских войск в арабской столице, была слишком далека от любых ориентиров в моей жизни. То, что я окажусь среди этих войск, было просто немыслимо — я мог интеллектуально представить себе, как будет разворачиваться война, но я не мог ее почувствовать. Это было нереально. Праздники я провел дома, в Балтиморе. За четыре дня до Рождества президент объявил о развертывании войск на Ближнем Востоке в ответ на несоблюдение Саддамом Хусейном резолюций ООН. Разведчики, несомненно, будут в числе первых. Во время нашего традиционного рождественского ужина бабушка отвела меня в сторону и, протянув мне небольшую коробку, сказала: — Натаниэль, я хочу, чтобы это было у тебя. Сейчас самое подходящее время. Открыв ее, я обнаружил алюминиевую подкову шириной менее двух дюймов, и прочитал надпись. «Сакасима — камикадзе — 7 июня 1945 года». Я вспомнил, что видел ее много лет назад. — Твой дед сделал ее из осколков, которые попали в него. Он всегда считал себя счастливчиком. Может быть, частичка его удачи перейдет и к тебе. На следующее утро я сделал из подковы ожерелье, продев через нее паракорд, и, надев его на шею, пообещал не снимать до тех пор, пока не вернусь домой. ***** В последний день января я пораньше покинул расположение подразделения и поехал домой, чтобы насладиться тем, что, как я ожидал, станет моими последними выходными в Сан-Диего. Нам сказали, что мы должны быть готовы к отправке в течение недели. Переодевшись, я пробежался по улице и направился на запад к пляжу. Прилив был слабым, воздух теплым, а заходящее Солнце краснело по мере того, как опускалось к океану. Я побежал на юг через Карлсбад к скальному причалу, где обычно разворачивался. Но вечер был так прекрасен, что я продолжил двигаться на юг и растянул пробежку до девяностоминутной тренировки. Возвращаясь домой в угасающем вечернем свете, я чувствовал себя довольным и бодрым. Мигающий красный огонек на автоответчике разрушил иллюзию. Четыре сообщения. Даже не набирая номер, я знал, что это значит. Мой командир и ганни Уинн получили аналогичное сообщение: прибыть в батальон к десяти часам вечера — наша очередь наступила. Мы с Ви-Джеем отправились поужинать в «У Джей», наш любимый итальянский ресторан. Мой товарищ уже был приписан к прибывающему экспедиционному батальону морской пехоты, так что на этой войне ему предстояло отсиживаться. В ожидании, пока нам принесут еду, в моей голове медленно формировалось осознание происходящего: меня отправляют на войну. Это отличалось от Афганистана. Тогда мы уже ушли; теперь же я покидал этот тихий приморский городок с его пастой, барбареско и пальмами и отправлялся на войну — на войну! — и я ничего не мог с этим поделать. Разве что сесть в тюрьму, если откажусь. Я оглядел другие столики. Там были люди моего возраста, сидевшие на свиданиях, они шептались и улыбались. Пожилые пары, уютные и расслабленные. Официантки протирали столы, от блюд поднимался пар, а я собирался на войну. Эти люди с нетерпением ждали субботы, воскресенья, ближайших месяцев и лет своей жизни. Я же чувствовал себя так, словно моя жизнь закончилась. У меня не было будущего. Пытаясь мысленно представить себя после Ирака, я обнаружил, что не могу этого сделать. Ирак был похож на черную дыру, в которую засасывало все мысли, поступки, надежды и мечты моих двадцати пяти лет, и я не мог себе представить, что может выйти с другой стороны. Мы вышли из ресторана «У Джей», где я ужинал в свой первый вечер в Калифорнии, и задумался, доведется ли мне когда-нибудь вернуться. ***** В батальоне царил полный бардак. Под светом прожекторов морские пехотинцы укладывали и перекладывали на плацу рюкзаки. Сначала по ротам, потом по взводам, потом снова по ротам. Жены и дети стояли в сторонке, наблюдая за всем этим цирком и наверняка задаваясь вопросом, как они могут доверять этой организации, чтобы вернуть своих близких в целости и сохранности. Для Калифорнии было холодно, что казалось вполне уместным. Мы с Уинном пересчитали личный состав и уселись на рюкзаки, чтобы дождаться автобусов. Прямо над головой сиял Орион. В последующие месяцы я часто вспоминал этот момент, глядя на это созвездие в разные ночи в разных местах. Прошла полночь, ночь становилась все холоднее, и члены семей начали разъезжаться. Но мы все равно ждали. Наконец, около двух часов ночи, к лагерю медленно приблизились фары белых школьных автобусов. Морские пехотинцы побросали ранцы и вещевые мешки на борт двух грузовых «фур» и, долго считая и пересчитывая друг друга, забрались в автобусы, как многие третьеклассники. В каждом автобусе были назначены вооруженные дозорные — «ангелы-хранители» — на случай, если Саддам или «Аль-Каида» решат не пускать нас на свою территорию, устроив нападение на шоссе I-15 между Сан-Диего и базой ВВС Марч близ Риверсайда. Эта мера предосторожности оказалась излишней, и мы прибыли на базу перед самым рассветом. Морпехи выложили свои сумки для погрузки на борт транспортного самолета ВВС C-5 «Гэлекси», который должен был доставить нас на Ближний Восток, а затем заняли места на акрах бетонного пола в ангаре. Красный Крест предоставил кофе, гамбургеры и большой телевизор, настроенный на новости CNN . Мы наблюдали за тем, как НАСА потеряло связь с космическим челноком «Колумбия», а с утра по всему Техасу с полей начали собирать его тлеющие фрагменты. — Черт, — произнес сержант Эспера. — Мы не могли бы прочесть худшего предзнаменования, если бы даже пролили козлиные внутренности прямо здесь, на полу. Эспера пришел на разведку вместе со мной и капитаном Уитмером, и теперь он был заместителем командира группы сержанта Колберта. Как и положено у военных, наш рейс задержали, а потом задержали еще раз. Всю драгоценную суботу мы провели, валяясь на полу и наблюдая за машинами, проносящимися мимо по шоссе всего в нескольких сотнях ярдов от нас. Я притворялся, что читаю; было слишком много времени для размышлений. Я смотрел, как мои морпехи разговаривают и спят, и думал об их женах, детях и родителях. Жизнь каждого из них затронула множество других жизней. И каждая из этих жизней хотя бы немного зависела от того, насколько хорошо я выполняю свою работу. Наше поколение люди часто представляли себе как непоследовательное, не обладающее ответственностью. Теперь, как мне казалось, мы наверстываем упущенное. Я уснул на полу ангара в ботинках и с винтовкой наготове — это была первая из многих подобных ночей. В три часа ночи я проснулся от шороха морпехов, которые вставали, потягивались и надевали снаряжение — объявили наш рейс. Стоящий на асфальте самолет C-5, выкрашенный в шиферно-серый цвет, в темноте был почти невидим. Белый бортовой фонарь на его хвосте находился так высоко, что, казалось, сливался со звездным небом. Мы зашагали по трапу, обвешанные бронежилетами, касками, оружием и рюкзаками. Наши «Хаммеры» уже были загружены — двенадцать штук в два ряда, растянувшиеся по всей длине огромного грузового отсека. В свете флуоресцентных ламп они выглядели как животные в зоопарке, неуместные и заброшенные. Пассажиры в транспортнике C-5 сидят как на гражданских рейсах, в креслах, расположенных высоко над грузовым отсеком. Мы поднялись по винтовой лестнице в эту пассажирскую капсулу и разместились среди кучи оборудования. Стюардесса, суровый техник-сержант ВВС, провела краткий инструктаж. Время полета до Морона (Испания) составит двенадцать часов, с дозаправкой в воздухе над Гренландией. Питание в полете — сухие пайки MRE, кино не будет. Иллюминаторов в самолете не было, поэтому я полагался на свое воображение, когда мы с грохотом пронеслись по взлетно-посадочной полосе и плавно набрали высоту, чтобы пересечь страну, пролететь над моей спящей семьей и выйти в Атлантику. Я скоротал время за написанием дневника, а затем был разбужен, когда колеса коснулись испанской земли. Стояла полночь, и все спешили сесть в автобусы и поесть, чтобы успеть на следующий рейс. По правилам, действующим на базе, прежде чем отправиться в столовую, мы должны были сдать оружие в оружейную комнату. Почему морским пехотинцам, отправляющимся на войну, нельзя было доверить переносить свое незаряженное оружие на территории военной базы, так и осталось загадкой, и поэтому пришлось простоять в очереди в оружейную комнату целый час, дрожа от холода. Наконец мы пришли на то, что, как мы ожидали, станет нашей последней настоящей едой. Я чувствовал на себе пристальные взгляды испанских служащих за прилавками — наш пустынный камуфляж выдавал наше место назначения. Я сидел за столом вместе с другими командирами взводов и сержантами. Разговор зашел о последней войне в Персидском заливе и воспоминаниях морских пехотинцев, которые были там двенадцать лет назад. — Я помню артиллерию, — вспоминал один из морпехов. — Ты пытался зарыться в песок, когда над твоей головой раздавались рев снарядов. Всегда была секунда или две между тем, как ты впервые услышал звук выстрела, и тем, как ты понял, куда он попадет. Это было самое страшное — эта секунда или две неизвестности, когда ты думаешь, что, возможно, твой номер закончился. Все погрузились в воспоминания. — Я помню пожары. Вся чертова страна была в огне, ты не мог видеть, не мог дышать, никогда не знал, что выскочит на тебя из облака дыма. — А как же все военнопленные? Помнишь их? Жалкие маленькие ублюдки. Ходили, держась за руки. Какой никчемный, мать его, противник. — Да, но у Саддама много оружия. Не нужно быть крутым парнем, чтобы нажать кнопку на «Скаде», который может убить вас точно так же. Командир батальона встал, чтобы уйти, и разговор прервался. Мы поднялись вслед за ним, выбросив мусор и бросив последний тоскливый взгляд на коробку с десертами. ***** Мы покинули Морон в темноте и отправились на восток. Большой самолет C-5 пронес нас через Европу и Средиземное море, а затем быстро опустился в международном аэропорту Кувейт-Сити. Когда мы с криком пошли на посадку, я рванулся вперед, удерживаемый только натянутым ремнем безопасности, и воспарил на в двух дюймах над сиденьем. У меня заложило уши, и по отсеку со свистом пронесся ветер. Посадка по-боевому стала первым признаком того, что мы попали в другой мир. Мы просидели в самолете целый час, ожидая, пока он припаркуется на переполненной летном поле. Длинная вереница самолетов выгружала паллеты и людей; еще одна вереница самолетов ждала взлета в облаке мерцающих выхлопов. Грузовики сновали туда-сюда, сигнализируя дезориентированным новичкам, ищущим указатель, проводника, хоть что-нибудь. Наконец нас встретила группа солдат на пикапе. Они просканировали наши военные удостоверения личности с помощью карманного компьютера, регистрируя наше прибытие для ночного совещания Центрального командования о численности сил, противостоящих Саддаму. Солдаты погрузили нас в автобус, и мы, прижавшись лицами к окнам, покатили мимо терминала к воротам. На каждом углу стояли обложенные мешками с песком блок-посты, в которых сидели солдаты с пулеметами. По подъездным дорогам к аэропорту медленно передвигались патрульные «Хаммеры», пробираясь между бетонными заграждениями-«змейками» перед контрольно-пропускными пунктами, защищенными колючей проволокой. За забором вдали простиралась гравийная равнина, разделенная шоссе и кучами побеленных зданий. За пределами аэропорта нам пришлось задернуть шторы в автобусе. Разгневанные кувейтцы, увидев вооруженных американцев, хлынувших в их страну, могли поддаться искушению и обстрелять нас из винтовок. Такое уже дважды случалось с другими группами. Сквозь щели в шторах я следил за нашим продвижением, отмечая, что нас взяли на сопровождение бронированные «Хаммеры», которые заняли позиции вокруг автобуса. Мы проехали на запад через Эль-Джахру, пригород, а затем повернули на север. Нашим пунктом назначения был Кэмп-Коммандо — пункт временной дислокации 1-й экспедиционной дивизии морской пехоты. Он располагался примерно в двадцати милях к северу от Кувейт-Сити, у основания хребта Мутла — единственной выдающейся топографической точки в Кувейте. «Коммандо» был кувейтским военным лагерем, а теперь кишел американцами. Слухи обещали душ, горячую еду и палатки с койками. Даже если это и было правдой, мы знали, что радости будут недолгими. В «Коммандо» жили «тыловые крысы», — войска обеспечения, чье насмешливое название произошло от аббревиатуры, означающей «лица, отличные от “ворчунов”» [82] . Боевые подразделения должны были переехать в спартанские лагеря в северной части Кувейтской пустыни, где мы могли тренироваться, стрелять и играть мускулами вдоль иракской границы. В Кэмп-Коммандо мы преодолевали смену часовых поясов, совершая каждый день после обеда длительные пробежки вокруг и около забора лагеря. Правила требовали, чтобы мы повсюду носили с собой противогазы на случай нападения иракцев — бессмысленное требование, потому что без костюмов химзащиты и перчаток газ просто просочился бы сквозь кожу и убил нас в любом случае. Но мы послушно бежали с противогазами, прижимая их к бедрам. Во второй день в «Коммандо» я вышел на улицу с тремя спортсменами из своего взвода: сержантом Руди Рейесом, который теперь служил заместителем командира 2-й разведгруппы сержанта Патрика; капралом Энтони Джексом, пулеметчиком 2-й группы; и капралом Майком Стинторфом по прозвищу «Стин», пулеметчиком 3-й группы. Из-за военной иерархии мне приходилось проводить бóльшую часть времени с ганни Уинном и морскими пехотинцами, стоящими на ступень выше или ниже меня в командной цепочке — моим непосредственным воинским начальником и командирами групп, поэтому я был рад возможности выйти на улицу и пообщаться с другими ребятами во взводе. Ко второму кругу разговоры уже прекратились. Рейес лидировал. Стин, мощно сложенный, следовал позади. Мы с Джексом старались не отставать, ритмично стуча ботинками по асфальту. Когда мы свернули за угол в самой дальней части гарнизона, механический вой медленно перерос в вопль — сигнал химической опасности. Приближающаяся ракета! Остановившись, мы извлекли из брезентовых сумок противогазы. Я все еще тяжело дышал, когда надевал его на голову, и пот на моем лице заливал окуляры. Даже при самых благоприятных обстоятельствах надевать противогаз — все равно что дышать через соломинку. Я чувствовал, что готов рухнуть. Руди снова пустился рысью. Мы отстали от него, когда голос через громкоговоритель в лагере объявил, что тревога была всего лишь учебной. Но ношение противогазов стало испытанием, и мы не снимали их. К следующему дню в противогазах бегал весь взвод. Это заставило морпехов привыкнуть к ним. Угроза применения химического оружия со стороны Ирака была нашей самой большой проблемой, но эти пробежки убедили нас в том, что мы сможем выстоять в случае химической атаки. Мы можем выжить. Мы можем, по сути, победить. ***** После ужина на третью ночь в Кэмп-Коммандо полковник Феррандо собрал командиров групп, сержантов и командиров взводов, чтобы сообщить о боевом расписании иракцев и схеме маневра 1-й дивизии морской пехоты. Боевое расписание — это перечень того, какие подразделения и техника есть у противника и где они находятся, а схема маневра — то, как мы планируем их разгромить. Это был наш первый взгляд на официальный план войны. Инструктаж проходил в офицерской палатке. Снаружи патрулировали часовые, чтобы нас никто не смог подслушать, сидя под тонким тентом. По стенам, освещенным голыми лампочками высоко на козырьке палатки, офицер разведки батальона развешивал карты. Вокруг толпились морские пехотинцы, расположившись на коробках с едой, ящиках с боеприпасами и табуретах. Я уселся с ганни Уинном и командирами наших групп, сержантами Колбертом, Патриком и Ловеллом, деля с ними карту Ирака, которую я купил в магазине Barnes & Noble перед отъездом из Сан-Диего. Офицер разведки начал с обзора сил, с которыми нам предстоит столкнуться. Южный Ирак охранял III корпус иракской армии, состоящий из трех дивизий: 51-й механизированной, расположенной вблизи Басры; 6-й бронетанковой, к северу от Басры; и 11-й пехотной, растянувшейся вдоль реки Евфрат к востоку от Эн-Насирии. Вместе эти силы насчитывали более тридцати тысяч человек и триста танков. Они уже сталкивались с 1-й экспедиционной дивизией морской пехоты в 1991 году и, скорее всего, помнили о жестокой порке. Моральный дух III корпуса Ирака оценивался как низкий, и проводилась интенсивная психологическая кампания, чтобы убедить солдат не сражаться. Послание звучало так: «Сдавайтесь — и живите, чтобы стать частью нового Ирака». В итоге мы не могли рассчитывать на серьезное военное сопротивление до того, как достигнем территории, контролируемой Республиканской гвардией, гораздо дальше на север. — У этих бедных парней нет даже достаточного количества еды, не говоря уже о патронах, обученных командирах или желании сражаться, — заключил офицер разведки. К этой оценке он добавил одну огромную оговорку: оружие массового поражения. Считалось, что у Ирака есть химическое и биологическое оружие, а также средства, позволяющие поразить им наши войска. Оно могло быть выпущено в виде ракет, в основном печально известных «Скадов» и менее известных «Фрог-7» [83] , а также в виде артиллерийских снарядов. Соединенные Штаты считали, что существуют «рубежи открытия огня», по которым Саддам может применить химическое оружие. К сожалению, никто не знал, что это за «рубежи». Мы рассматривали себя как тиски, в которых Белый дом поворачивает рукоятку, чтобы затянуть их. Отправить нас сюда было одним поворотом винта; пересечение границы — еще один… Переход через Евфрат… Вступление в бой с Республиканской гвардией… Вплоть до того, чтобы выбить дверь президентского дворца и перерезать Саддаму горло. Каждый шаг оказывал на него все бóльшее и бóльшее давление. Когда же он сделает последний шаг? Артиллерия и ракетные установки были первыми целями для самолетов коалиции, и все, что мы могли сделать, — это довериться нашим противогазам и защитным костюмам, быстро передвигаться по земле и оставаться непредсказуемыми. После сообщения о противнике полковник Феррандо доложил о том, как американцы планируют начать кампанию. В идеале должно было быть три фронта: V армейский корпус с юго-запада, 1-я экспедиционная дивизия морской пехоты с юго-востока и 4-я пехотная дивизия армии с севера, через Турцию. Однако турки все еще упирались, и Феррандо предупредил, что все силы, возможно, придется провести через Кувейт. В полосе действий морской пехоты 7-я полковая тактическая группа (ПТГ-7), сформированная на базе 7-го полка морской пехоты, должна была находиться дальше всех на востоке — ей предстояло изолировать Басру и уничтожить 51-ю механизированную пехотную дивизию противника. Чуть западнее 5-я полковая тактическая группа, состоящая из 5-го полка морской пехоты со средствами усиления, должна была захватить нефтяные месторождения Румайлы, чтобы предотвратить их уничтожение иракскими силами. Это не только предотвратит экологическую катастрофу, но и станет гарантией экономической жизнеспособности послевоенного Ирака. Первый полк морской пехоты, известный как ПТГ-1, вместе с тактической группой «Тарава», состоящей из шести тысяч человек и сформированной на базе 2-го полка морской пехоты из Кэмп-Леджена, Северная Каролина, должны были пройти через Румайлу на запад и захватить мосты через Евфрат. Феррандо сделал паузу, чтобы дать возможность осмыслить нахлынувшую информацию. Один из командиров групп, сидевший сзади, встал и спросил о роли во всем этом 1-го разведывательного батальона. Полковник признал, что наша задача еще не определена, но предположил, что она может включать в себя передовую разведку в полосе дивизии, обеспечение охранения на флангах более крупных воинских формирований, управление авиационными ударами для уничтожения вражеских бронетанковых соединений и поиск дополнительных переправ через Евфрат на случай, если иракцы взорвут основные автомобильные мосты. — Вам придерся кого-то убивать, джентльмены, — подытожил он. — Это единственное, что я знаю наверняка. 20 Через два дня мы покинули Кэмп-Коммандо. Из аэропорта прибыли наши «Хаммеры», поэтому нам не пришлось терпеть унизительные условия закрытых автобусов. Начав путь на север по шоссе № 80, мы поднялись на хребет Мутла, где в 1991 году 2-я дивизия морской пехоты догнала Республиканскую гвардию, бежавшую из Кувейта. Это была печально известная «Дорога смерти», где американские самолеты уничтожили сотни иракских автомобилей. Вдоль современной асфальтированной трассы до горизонта тянулись опоры линий электропередач, но я думал только о черных гектарах дымящихся грузовиков. Новостные картинки CNN запечатлелись в моей памяти с восьмого класса, и я был удивлен, увидев, что здесь не осталось никаких следов. Мы присоединились к процессии других колонн, грохочущих на север. Британские «крысы пустыни», с лицами, укрытыми масками, управляли танками под развевающимися флагами Великобритании. Они выглядели удивленными тем, что едут к иракской границе. Колонны американской армии проносились мимо по левым, скоростным полосам, зная, что их ждет за следующим подъемом. После тринадцати лет пребывания здесь эта земля была практически их. Мы ехали по правой, медленной полосе со скоростью пятьдесят миль в час. Каждые несколько минут мимо нас проносился мерседес размером с круизный лайнер с блестящими колпаками, и мы мельком видели водителя — всегда мужчину, всегда одетого в белое и всегда пренебрежительного — и не только к разнице в скорости. Дважды мы замедляли ход, чтобы дать возможность стаду верблюдов перейти дорогу. За ними шли мальчики с палками, хлопая их по бокам. Мы проехали мимо светящегося зеленого знака с надписью: «БОЖЕ, БЛАГОСЛОВИ АМЕРИКАНСКИХ СОЛДАТ!» — безусловно, единственного в своем роде в арабском мире. На протяжении всей пустыни, простирающейся на пятьдесят миль от хребта Мутла до иракской границы, от шоссе отходили грунтовые колеи. По этим безобидным на вид дорогам на восток и запад уходили армейские колонны, проходя за защитными валами и въезжая в целые города, скрытые в песках. Правительство Кувейта объявило северную треть страны военной запретной зоной и переселило местное население, в основном бедуинские племена, на пастбища южнее до окончания военных действий. Мы свернули налево с шоссе № 80 и проехали через контрольно-пропускной пункт, окруженный колючей проволокой. Дорога извивалась два километра по пустыне, прежде чем обогнуть скалистый выступ и привести нас прямо в центр нового мегаполиса: Кэмп-Матильда. Название лагеря было взято из австралийской песни «Вальсируя с Матильдой» [84] , которая стала ассоциироваться с 1-й дивизией морской пехоты, когда та перебазировалась в Австралию после взятия Гуадалканала в 1943 году. Несмотря на свое очаровательное название, «Матильда» оказалась мрачным, необорудованым гарнизоном. Десятки белых палаток стояли рядами; ни электричества, ни горячей еды, ни душа как минимум еще неделю. Мы стояли у палаток, сожалея о потере комфорта, который нам предоставлял «Коммандо», когда над нашими головами пролетел истребитель F-16, качнув крыльями. Истребитель возвращался с патрулирования южной бесполетной зоны Ирака, и летчик решил нас подбодрить. Это сработало. Мы начали обустраивать себе место в «Матильде» и планировать тренировки на ближайшие недели. ***** Через неделю я проснулся рано утром, наслаждаясь тишиной в палатке. Взвод располагался вместе в своей палатке, сержант Уинн обитал отдельно с другими сержантами, а я жил с младшими офицерами. Мой спальный мешок находился в углу, в желанном месте, которое давало мне немного больше уединения, чем те, что были посередине. Через клапан возле моих ног прохладным воздухом задувал легкий ветерок. Я протянул руку и настроил свой коротковолновый радиоприемник на новостную службу BBC , надеясь поймать ежечасные новости: «Сейчас два часа по Гринвичу, и это BBC World Service из Лондона. Сообщается о проходах в заборе на границе Ирака с Кувейтом, а вооруженные люди в демилитаризованной зоне представились морскими пехотинцами США. Подробнее об этом из Кувейта». В сорока милях от границы, в лагере, полном морских пехотинцев, я получал местные новости из Лондона. Радио было подарком от моих родителей и являлось одним из моих самых ценных приобретений. Я слушал еще десять минут, прежде чем вылез из спального мешка и оделся, после чего пролез через отверстие палатки с зубной щеткой и бутылкой воды, чтобы почистить зубы и сплюнуть все это на песок под розовым небом. В двух палатках дальше другой человек делал то же самое. После чистки зубов он облил волосы водой, начал хлопать себя по лицу и встряхивать головой. Я узнал характерный утренний ритуал ганни Уинна и позвал его. — Эй, ганни, не хочешь пойти позавтракать, когда закончишь прихорашиваться? — Доброе утро. Да, дай мне еще две минуты. Потряхивание и чистка продолжались. Пока мы шли через лагерь к палатке-столовой, Уинн и я вернулись к теме, которая занимала бóльшую часть нашего свободного времени — доработке нашего штатного расписания, чтобы максимально повысить эффективность и боевую мощь подразделения. Мы были редким явлением — полностью укомплектованным взводом морской пехоты. Двадцать один морской пехотинец, от рядового первого класса до комендор-сержанта, один флотский медик и один офицер. Обычно эти двадцать три человека делились на три разведывательные группы по шесть человек в каждой, каждую из которых возглавлял сержант, и управление взвода из пяти человек: командир взвода, взводный сержант, санитар, специалист по связи и специально назначенный «сержант по специальному оборудованию», который отвечал за парашюты и водолазное снаряжение, которое в Кувейт мы с собой не брали. Такая организационно-штатная структура хорошо работала для выполнения традиционных разведывательных задач, когда пешие разведгруппы действовали самостоятельно, а управление в основном находилось в стороне от боевых действий. Но во время отработки наших задач в предстоящей войне традиции не учитывались. После многочисленных прогулок по лагерю для утренних и вечерних трапез мы остановились на измененном плане действий. Первая разведывательная группа сержанта Колберта делилась на две подгруппы — Один-Альфа и Один-Браво, каждая из которых передвигалась на своем «Хамви». Подгруппой Один-Браво, которая фактически действовала как четвертая разведгруппа в составе взвода, командовал сержант Эспера. Бронированный «Хаммер» Колберта перевозил четырех морских пехотинцев, Эспера в своем открытом «Хамви» перевозил пятерых морских пехотинцев. Группа сержанта Патрика, сокращенная на одного человека, будет состоять из пяти человек на одной машине. Состав группы сержанта Ловелла был таким же; одним из пяти его разведчиков был флотский «Док» Тим Брайан, наш санитар. Мы с Уинном будем передвигаться в единственном «Хаммере», не имеющем тяжелого пулемета. Для защиты мы полагались на капрала Эвана Стаффорда, номинально являвшегося связистом взвода, и рядового первого класса Джона Кристесона, нашего девятнадцатилетнего «сержанта по специальному оборудованию», который сержантом не являлся и специального оборудования не имел. Они будут стоять сзади с винтовками, пока мы с Уинном будем сосредоточены на ориентировании, координации и связи, необходимых для управления взводом. Мы стремились достичь дублирования и взаимной поддержки. Подгруппы № 1-А и № 1-В сражались вместе в паре, то же самое делали 2-я и 3-я группы. Состав вооружения также был взаимодополняющим — автоматический гранатомет Mk-19 подгруппы Один-Альфа сочетался с «пушкой».50-го калибра подгруппы Один-Браво, а Mk-19 второй группы — с крупнокалиберным пулеметом третьей группы. «Пятидесятки» отлично пробивают почти все, но их пули летят настильно и их легко избежать, укрывшись за любым прочным укрытием. Гранатомет Mk-19 не обладает таким же останавливающим действием, как пулемет.50-го калибра, но может вести навесной огонь. Опытные стрелки могут придать этому оружию такое возвышение, чтобы забрасывать гранаты за стены и даже в окопы. По отдельности у каждого из этих видов вооружений есть слабые стороны, но вместе они составляют разрушительный дуэт, являясь прекрасным примером приказа генерала Мэттиса сражаться совместно в составе общевойсковых подразделений. Бóльшую часть времени мы будем передвигаться в колонне: Колберт и Эспера впереди, Уинн и я посередине для удобства управления, а Патрик и Ловелл сзади. Командиры разведгрупп согласились с таким походным порядком, и мы начали долгие дни тренировок, сначала в «Матильде», а затем в пустыне. ***** Типичное раннее утро в «Матильде» начиналось с того, что второй взвод сворачивал спальные мешки и смахивал песок, который покрывал нас каждую ночь. Двадцать один морской пехотинец жил в палатке размером тридцать на двадцать футов [85] . Подкладки для пончо, висящие на куске паракорда, отделяли их зону от пространства другого взвода. Ткань палатки, белая снаружи, внутри была желтой, придавая тесному помещению с фанерным полом несоответствующее веселое сияние. Ганни Уинн и я пролезли через вход в палатку, проталкиваясь мимо картонного знака с надписью: «РОТА “БРАВО”, ВТОРОЙ ВЗВОД» под черным значком «Разведчик Джек». Это неофициальный символ разведки, стилизованный коллаж из парашютных крыльев и аквалангиста с перекрещенными ножом и веслом позади. Сегодня с нами были Спул и Миш, инструкторы утренней смены. Спул был летчиком вертолета «Хьюи», его настоящее имя было Майк, но его товарищи по эскадрилье давно дали ему это прозвище из-за его чрезмерного энтузиазма [86] . Миш, гражданский житель Кувейта, добровольно предложил свою помощь в качестве переводчика, чтобы направить свою ненависть к Ираку в позитивное русло. Он утверждал, что во время первой войны в Персидском заливе Республиканская гвардия казнила его двоюродного брата, а затем заставила его семью заплатить за пулю. Миш всегда выглядел так, как будто хотел продать мне косяк. Взвод разделился на две части, образовав полукруги по разные стороны палатки. Все были одеты в зеленую спортивную форму, — прозрачные шорты и слишком маленькие футболки. Внутри, в застоявшемся воздухе витал запах пóта, пердежа и вчерашней спортивной одежды. Спул с одной группой просматривал и повторял порядок вызова непосредственной авиационной поддержки, а Миш со второй практиковал произношение основных арабских фраз, после чего они менялись местами. — Аа-гуф ло ир-мек… Стойте, иначе я буду стрелять. И в унисон: — Аа-гуф ло ир-мек… Стойте, иначе я буду стрелять. — Их-на их-на хут-тай нсаа-дек… Мы здесь, чтобы помочь вам. — Их-на их-на хут-тай нсаа-дек… Мы здесь, чтобы помочь вам. Я ожидал, что морские пехотинцы быстро потеряют к этому интерес — эти фразы были слишком чуждыми, слишком далекими от всего их предыдущего опыта, чтобы вызвать у них отклик — но морпехи слушали и учились. В последующие дни я слышал, как Кристесон говорил больше по-арабски, чем по-английски. Спул не тратил слов: — Мы делим Райский сад на зоны уничтожения. Каждая зона уничтожения занимала площадь тридцать квадратных километров и предоставляла собой набор общих ориентиров для самолетов и наземных подразделений. Третье авиационное крыло морской пехоты будет обеспечивать поддержку дивизии с двух аэродромов, расположенных южнее в Кувейте. По мере нашего продвижения на север они будут продвигаться вперед и летать с захваченных иракских аэродромов и прямых участков шоссе. Он разложил карту на полу и продемонстрировал морским пехотинцам примеры взаимодействия с авиацией. — Итак, вы едете, поднимаетесь на возвышенность и — бац! — на дороге иракский танк. Что вы делаете? Колберт перечислил порядок работы с «воздухом». Дать летчику направление от с заранее назначенного ориентира в каждой зоне уничтожения. Сообщить ему курс и расстояние до цели. Описать цель и дать ему точные координаты. Пометить цель — лучше всего лазером. Ночью осветить ее инфракрасным указателем. В любом случае быть готовым направить летчика к цели, используя ориентиры, различимые с высоты 15 тысяч футов [87] . Предупредить его о наличии в этом районе своих войск, а затем выдать ему инструкции по отходу от цели, чтобы он оставался над территорией, удерживаемой американцами. — Хорошо, — кивнул Спул. — Теперь давайте предположим немыслимое. Сержант Колберт напортачил с координатами, не уничтожил танк, и тот выпустил снаряд из своего орудия в ваш «Хамви». Повсюду полетели руки и ноги, а голова Колберта превратилась в расколотый арбуз. — Он указал на самого молодого бойца группы Колберта, девятнадцатилетнего ланс-капрала по имени Гарольд Тромбли. — Теперь тебе нужен вертолет для эвакуации раненых. Как ты его вызовешь? ***** Когда занятия закончились, я отправился бегать. Высокие облака затмили Солнце, и над западным горизонтом поднялась стена темного неба. Песчаная буря. Эти бури обрушивались на «Матильду», как августовские грозы в Мэриленде — внезапно и яростно. Я надеялся пробежать хотя бы несколько миль, прежде чем начнется буря. Физические упражнения были одним из немногих моих утешений от разочарований жизни в лагере. Мы вставали рано утром, ложились поздно ночью, не имели личной жизни и не могли уйти от рутины подготовки к войне. Разговоры о войне, мысли о войне, вооружение, военное снаряжение, военные карты, военные планы… В течение пятидесяти минут на гравийной дороге вокруг «Матильды» я существовал где-то в другом месте. Заставляя себя бежать каждый круг быстрее предыдущего, я наслаждался усилиями, наслаждался медленным снятием напряжения. Часы я остановил после шести кругов и седьмой прошел, чтобы остыть и более подробно осмотреть дальние уголки лагеря. У палатки с едой стояла длинная очередь морских пехотинцев. У ее края крутились сержанты, отправляя некоторых людей прочь. Я подошел поближе. Очевидно, полевые кухни были перегружены, и еды хватало только на треть людей в лагере. По традиции морской пехоты, еда доставалась не первым прибывшим морским пехотинцам и не старшим по званию, а самым младшим морским пехотинцам в «Матильде». Сержанты позволяли вставать в очередь на ужин только рядовым и ланс-капралам. Я вспомнил историю, которую рассказал мне генерал Джонс, наш Комендант, который ужинал с нами на десантном корабле «Пелелиу». Он процитировал бывшего офицера морской пехоты, который впоследствии стал генеральным директором компании из списка Fortune 500 . Когда его спросили о его руководящем принципе, генеральный директор ответил: «Офицеры едят последними» . Философия проста, но она имеет большое значение. ***** Песок на полигоне Удайри простирается во все четыре стороны до самого горизонта, словно песчаное море. Перемещаться по нему — все равно что управлять надувной лодкой по Тихому океану, а не патрулировать территорию Кэмп-Пендлтон. В конце февраля взвод отправился в Удайри на два дня, чтобы применить навыки, которые мы отработали в «Матильде». Происходило это в пяти часах езды на запад, в сторону саудовской границы. И в сторону иракской границы, кстати, тоже. Я хотел, чтобы разведгруппы почувствовали реалистичность обучения рядом с вражеской территорией. Я хотел, чтобы они увидели забор и, возможно, даже иракского пограничника в свете его сторожевой вышки ночью. Начали мы с отработки боевых навыков при столкновении с противником — как мы будем реагировать, если будем ехать и кто-то начнет в нас стрелять. — Противник с фронта! Двести метров! Стрелковое оружие! — Передал я сообщение по радио, когда мы ехали колонной по пустыне. Эспера сразу же сблизился с Колбертом, а Ловелл выровнялся с Патриком. Теперь на засаду перед собой мы могли обрушить огонь из четырех стволов сразу, вместо одного, который у нас был всего за несколько секунд до этого. — Идем на прорыв! — Я отдал приказ продолжать движение. Мы ворвались на позиции учебной засады, а затем собрались в круг для подведения итогов. Чтобы выиграть огневой бой, командиры малых подразделений должны действовать быстро. Ключ к успеху — принимать решения касательно своего врага и действовать быстрее, чем он реагирует на решения, принятые в отношении вас. На тренировках меня учили циклу НОРД, процессу принятия решений в четыре этапа, описанному летчиком-истребителем ВВС полковником Джоном Бойдом: наблюдать, ориентироваться, решать, действовать [88] . Это все, что мы делали на учебных занятиях по столкновению с противником на «Хаммерах» — наблюдали за угрозой с его стороны, ориентировались на нее, принимали решение, что делать, и делали это. Мы отрабатывали действия при встрече с противником с фронта и тыла, слева и справа, днем и ночью. Мы повторяли занятия снова и снова, чтобы в кризисной ситуации наши реакции были инстинктивными. Когда люди были измотаны, мы работали над ними еще больше. Тренировки были простыми, но они научили нас, как обратить засаду врага против него же самого, и этот навык в последующие недели спас нам жизнь. Пехотинцы, зная, что исследовательские лаборатории и испытательные центры обычно не могут учесть жару, холод, влажность, пыль и шероховатости реального мира, по своей природе являются луддитами [89] . Пехотинцы морской пехоты всегда и постоянно живут только в реальном мире. В каждой войне есть свои инновации — пулемет в Первой мировой войне, реактивный истребитель в конце Второй мировой войны, бомба с GPS-наведением в Афганистане. Дородный гражданский подрядчик посмотрел мне в «Матильде» в глаза и поклялся, что в наше время инновацией станет т. н. Blue Force Tracker — устройство отслеживания положения своих/союзных войск. Оно представляло собой компьютерный экран, подключенный к GPS-приемнику и стоявший перед пассажирским сиденьем в «Хаммере» Колберта. Выглядел он как оборудование в полицейской машине какого-нибудь штата. В компьютер были загружены карты Кувейта и Ирака. Наше местоположение на карте отображалось в виде маленькой синей иконки. Особенностью этого устройства была его сеть: на карте также отображались любые другие транспортные средства, оборудованные этой системой. Мы могли кликнуть по их иконкам и отправить им текстовые сообщения напрямую. Как и любые другие пользователи, мы также могли загружать отчеты о местоположении противника, которые затем отображались на карте красным цветом. Результатом стало беспрецедентное понимание обстановки отдельными морскими пехотинцами на поле боя. По дороге обратно в «Матильду» я засунул свои карты под сиденье и позволил Колберту вести нас прямо к палатке взвода, используя только устройство отслеживания нашего местоположения ***** В туманное воскресное послеобеденное время в начале марта командир 1-й экспедиционной дивизии морской пехоты генерал-лейтенант Джеймс Конвей посетил Кэмп-Матильду, чтобы поговорить со своими офицерами. Он был однозвездным начальником, отвечавшим за подготовку офицеров морской пехоты в Куантико, когда я был там курсантом, а затем стал двухзвездным командиром дивизии, когда я служил в 1/1-м полку. Хотя он никогда не знал моего имени, я чувствовал, что у нас с ним есть небольшая общая история. Конвей выглядел так, как и должен выглядеть генерал: высокий, загорелый, с седыми волосами и глубоким голосом, который был одновременно успокаивающим и авторитетным. Всякий раз, когда он говорил, я вспоминал радиоведущего Пола Харви. Генерал Конвей вызывал инстинктивное уважение. Генерал стоял на верхушке «Амтрака», за его спиной развевались флаги США и Корпуса морской пехоты. Его голос гремел в микрофон, обращаясь к сотне солдат, стоящих под ним. Тема была посвящена правилам ведения боевых действий, и он хотел четко обозначить четыре момента. Во-первых, командиры имели не просто право, а юридическую и этическую обязанность защищать своих морских пехотинцев. Во-вторых, когда враг использует «живые щиты» или размещает законные военные цели рядом с мечетями и больницами, — это он, а не мы, подвергает опасности этих невинных людей. В-третьих, командир будет нести ответственность не за факты, выявленные в ходе расследования, а за факты, которые он добросовестно оценил в тот момент — ночью, в песчаной буре, под градом пуль. Его четвертый и последний пункт сводил правила ведения боевых действий к их сути. Он назвал его «законом Вильгельма», в честь генерала Чарльза Вильгельма: если враг начал стрельбу, мы должны заботиться о соразмерности — отвечать адекватной, но не чрезмерной силой. Если мы начали стрельбу, мы должны заботиться о сопутствующем ущербе. 21 К середине марта вероятность войны казалась все менее вероятной. Новостная служба BBC сообщила, что Ирак уничтожает свои ракеты «Аль-Самуд», что является ключевым шагом к выполнению резолюций ООН, а главный инспектор по вооружениям Ханс Бликс заявил, что в целом сотрудничество развивается. В «Матильде» пошли слухи, что, возможно, мы соберёмся и уедем домой, но звучало это чересчур смело. Высокопоставленные офицеры предполагали, что мы можем пересечь границу не в боевом режиме, а, возможно, в составе многонациональных сил, санкционированных ООН, для обеспечения соблюдения Ираком резолюций этой организации. То, что эти предположения являются ложными, я понял, когда появилась пресса. На Кэмп-Матильду с грохотом заехал автобус и высадил два десятка закаленных военных корреспондентов, одетых в бежевые жилеты и штаны-карго. Большинство из них носили бороды, и они очень походили на нас. В конце концов, мы выросли в одних и тех же частях мира. Пресса прибыла, чтобы освещать не что иное, как полномасштабное нападение. — Так, а вы с кем, ребята? Ганни Уинн вместе со мной стоял в очереди на ужин, все еще более чем в ста метрах от освещенного треугольника входа в палатку-столовую. Я повернулся в темноте, чтобы посмотреть на говорившего. Тот был на голову ниже меня и щурился, глядя на нас через очки в толстой оправе. Диктофон он держал так высоко, словно это было подношение. — Да ладно, парни, из какой вы части? Город? Фамилия? Что-нибудь? Я так рад быть здесь! Я бы проигнорировал его, если бы не перспектива стоять вместе еще двадцать минут. — Первый разведывательный батальон, — ответил я. — Ооо, разведка. Вы же особенные, да? — Только для наших мам. — Я только что прибыл сюда из Кэмп-Коммандо. Еду с несколькими механиками. Так какая у вас задача? Что и следовало ожидать. Через тридцать секунд парень начал вытягивать из нас информацию, которой мы не могли поделиться. — Поддерживать дивизию всем, чем можем, — медленно произнес ганни Уинн, четко произнося каждый слог. — Да ладно! Это не очень интересно. Мы с Уинном отбивались от репортера, пока не дошли до начала очереди, после чего, взяв подносы, уселись на два пустых места за столом, который был полностью занят, улыбнувшись, когда он с надеждой посмотрел на место, которое ему не досталось. После ужина мы пробрались через биотуалеты и палаточные растяжки обратно в батальон. Только что закончилось совещание штаба, и командиры рот медленно расходились по своим палаткам, поспешно заканчивая в темноте разговоры. Меня окликнул мой командир. Он проинформировал меня о нескольких новостях на ближайшие дни, а затем указал на фигуру, маячившую в темноте неподалеку. — Это Эван Райт, репортер из журнала Rolling Stone . Он будет работать в батальоне. Райт улыбнулся обезоруживающей улыбкой. Я приписал ему все черты моего предыдущего нападавшего: бестолковый оппортунист, гоняющийся за Пулитцеровской премией за счет людей, с которыми у себя дома он бы даже на улице не заговорил. Как гражданин, я поддерживал широко разрекламированную кампанию Пентагона по привлечению СМИ в качестве способа дать американцам возможность без цензуры увидеть войну и воинов. Но как офицер, я боялся утечек информации, отвлечения внимания моих морских пехотинцев и постоянного морального контроля со стороны людей, которые мало что знали о нашей культуре и требованиях к принятию боевых решений. ***** На следующий вечер я заглянул в палатку ганни Уинна во время ужина, но он все еще бегал, поэтому я начал пересекать лагерь в одиночку. — Лейтенант Фик! Я обернулся и увидел Райта. На нем висели грязные хаки, одет он был в коричневую футболку Superfly и толстую золотую цепь, которая блестела в угасающем солнечном свете. Не морской пехотинец. Тихо, даже официально, он спросил, может ли он присоединиться ко мне. Я ответил «да», но когда по пути к палатке-столовой мы проходили мимо групп морских пехотинцев, я почувствовал себя неловко. Мы поговорили о своем прошлом. Райт изучал средневековую историю в Вассаре [90] , и ему было забавно узнать, что раньше я специализировался на классической филологии. — Такие люди, как вы, должны быть в другом Корпусе, — сказал он, — в Корпусе мира. Говорил он тихо и производил впечатление чрезвычайно мягкого человека. Ранее Райт патрулировал Афганистан с армейским взводом и ходил по Персидскому заливу на кораблях ВМС, поэтому в армии он не был абсолютным новичком. Но это был его первый опыт работы с морскими пехотинцами. Пока мы ковырялись в тарелке с курицей серого цвета, я спросил его о первом впечатлении от Корпуса. — Ну, я живу в палатке с старшими офицерами. Они много работают, читают и спят. Я сообщил Райту, что держаться офицеров — большая ошибка. Чтобы писать о морских пехотинцах, ему нужно проводить время с морскими пехотинцами, а не со штаб-сержантами и уж тем более не со старшими офицерами. То есть быть с сержантами и теми, кто ниже — молодыми, сумасшедшими, честными парнями, которые зарабатывают на жизнь, нажимая на спусковой крючок. Когда мы возвращались через лагерь, я показал ему палатку своего взвода и предложил ему поговорить с моими ребятами в любое время. Ему захотелось встретиться с ними немедленно. Мы прошли через откидной клапан и вошли в жилую зону взвода. Колберт читал, Рейес делал отжимания на кулаках. Два капрала, Гарза и Чаффин, тыкали друг в друга кончиками своих 20-сантиметровых ножей для дайвинга, достаточно сильно, чтобы вызвать кровотечение. Я ушел, чувствуя себя так, как будто бросил кролика на съедение гончим. ***** Когда через несколько дней я отдавал взводу боевой приказ, Райт находился там. Мы достигли основного соглашения — я разрешу ему поехать с группой сержанта Колберта, а он не будет мешать и не будет раскрывать наши планы. Я написал сотни приказов во время подготовки и несколько настоящих в Пакистане и Афганистане, но этот оказался самым длинным. У нас было достаточно времени для планирования, и было бы небрежностью игнорировать любые нештатные ситуации и непредвиденные обстоятельства, которые мы могли предусмотреть. В десять утра я вошел в палатку и повесил на стену карту. Морпехи собрались вокруг ящиков с сухими пайками и свернутых спальных мешков, на этот раз молча. — Бóльшая часть сказанного не будет для вас новостью. Ганни Уинн и я, вместе с Доком и командирами групп, постарались учесть любые проблемы и вопросы и ответить на них в тексте приказа. Хорошенько помечайте, но обращайтесь с заметками осторожно, так как это секретная информация. И устраивайтесь поудобнее — это займет около двух часов. Я начал с общих политических и стратегических решений, которые привели нас в Кувейт. Затем медленно проработал все уровни иракских дивизий и американских полков. На это ушло около пяти минут. После я перешел к задачам двадцати трех человек в этой палатке, как индивидуальным, так и коллективным. Я провел взвод от их расположения в Кэмп-Матильда к границе, от границы до болот на юге центральной части Ирака. Река Евфрат течет через Ирак в основном с запада на восток, служа естественным препятствием между нашим районом сосредоточения в Кувейте и Багдадом. Первая дивизия морской пехоты годами тренировалась форсировать Евфрат, проводя каждое лето учения на реке Колорадо. Мы предполагали, что иракские военные взорвут автомобильные мосты в Эн-Насирии, и поэтому дивизии придется найти другое место для переправы. Каждому разведывательному взводу было поручено найти и обеспечить безопасность моста. Наш мост находился в сонном городке под названием Эль-Джабайш. По дороге в Эль-Джабайш мы обсуждали возможность нанесения авиаударов, раздачу продовольствия, захват пленных и поиск топлива. Мы запоминали радиочастоты, позывные подразделений, диаграммы восхода и захода Солнца. Мы изучали карту, передавали друг другу фотографии и катали игрушечные машинки по деревянному полу палатки, отрабатывая боевые порядки и действия в случае нападения врага. Два часа превратились в три, а потом в четыре. К тому времени, когда мы захватили мост в Эль-Джабайш, мы пропустили обед, а я уже охрип. В ту ночь я ввел координаты в систему GPS и увидел, что мой спальный мешок находится в 99,1 миле от моста через реку Евфрат в Эль-Джабайше. Я заснул, гадая, что же ждет меня на этой сотне миль. ***** Наши разведывательные сведения постоянно менялись. Почти каждый день я проверял у офицера разведки, нет ли новых данных. Семнадцатого марта, в ночь, когда инспекторы ООН по оружию эвакуировались из Ирака, а президент Буш выдвинул ультиматум Саддаму Хусейну и его сыновьям со сроком действия 48 часов, офицер разведки сообщил мне, что появились новые аэрофотоснимки Эль-Джабайша. Ганни Уинн, командиры групп и я отправились в палатку разведотдела штаба дивизии, чтобы посмотреть последние снимки. Палатка, расположенная на внутренней стороне кольцевой дороги «Матильды», была окружена частоколом антенн. Мы спотыкались и ругались, пробираясь через растяжки к входу в палатку. Отдернув один слой тяжелой черной резины, мы вошли в небольшую прихожую и закрыли за собой клапан, прежде чем пройти через следующий клапан в ярко освещенную комнату. Заваривался кофе; да и вообще, всё напоминало пригородный офис, где все работали в атмосфере сотрудничества и хорошего настроения. Я подошел к аналитику видовой разведки. — Мы из разведвзвода, направляющегося к мосту в Эль-Джабайше. Можете ли вы достать последнюю пленку с U-2? — Снимки были сделаны разведывательным самолетом U-2 за пару дней до этого. Мы извлекли два складных стула и две коробки с сухим пайком и стали ждать, пока сержант вернется с фотографиями. Вернувшись, он одолжил нам десятикратную лупу, и мы накрыли ею снимки, чтобы поподробнее рассмотреть район наших операций. Разрешение было невероятным — были видны отдельные люди, козы и кусты. — Хорошо, вот здесь мы отходим от батальона, — сказал Колберт, имевший природный талант к расшифровке фотопленки. Он указал на крошечное черно-белое изображение перекрестка дорог, о котором мы читали и представляли себе в течение нескольких дней. — Итак, мы поворачиваем в эту сторону, — продолжил сержант, проводя пальцем по катушке и поворачивая рукоятку другой рукой, чтобы прокрутить изображение в направлении нашего движения, — и входим в полосу ведения разведки нашего взвода, проскальзывая через этот проход в дамбах. Нас интересовали три вещи: проходимость, состояние моста через реку Евфрат и признаки присутствия врага. Судя по следам шин и транспортных средств на фотографиях, вся территория выглядела проходимой. Это был Хаур-эль-Хаммар, иракские болота, где люди жили отдельно от остального мира, пока Саддам Хусейн не осушил их в отместку за восстания шиитов в 1990-х годах. Их трагедия сыграла нам на руку: местность, которая раньше наверняка была невероятно труднопроходимой, теперь казалась твердой и сухой. Сам мост тоже выглядел многообещающе. Это был простой бетонный мост с двумя полосами для движения транспорта, длиной около ста метров, уставленный уличными фонарями. Никаких признаков чего-либо неладного не было. Люди и автомобили пересекали реку, а под мостом скользили рыбацкие лодки. Ни танков, ни орудий, ни минных полей. Ничто не указывало на то, что жители Эль-Джабайша знали о нашем интересе к их отдаленному городку. Пленку мы изучали до поздней ночи. Это была наша возможность ответить на все интересующие вопросы, находясь в безопасности лагеря, чтобы в Ираке быстрее принимать более правильные решения. К тому времени, когда мы покинули палатку, весь личный состав хорошо понимал то, что сержант Колберт назвал «разведывательной операцией всей жизни». ***** На следующее утро я проснулся от криков майора Бенелли. Он сообщил, что в этот день в дивизии проведут «отработку мобильности», и мы должны быть готовы к выходу в полдень на гравийной дороге. Усталый голос в углу спросил, сколько времени займет тренировка. — Шесть месяцев, может быть, год. Так вот оно что. Утро, которого все так долго ждали. Следующие шесть часов мы провели, загружая в «Хаммеры» все свое снаряжение — топливо, вода, еда и боеприпасы были уже распределены, так что оставалось только все разложить. Но, зная, что все это по-настоящему, мы паковали и перепаковывали вещи. Я мучился над размещением каждого предмета. Все должно было быть в безопасности, доступно и распределено между достаточным количеством автомашин, чтобы выход из строя одного транспортного средства не лишил нас боеспособности или необходимых запасов. К полудню все восемь взводов батальона и их «Хаммеры» были загружены и готовы к маршу. Машины нашего взвода, покидая «Матильду», скрипели на каждой кочке, прогибаясь под десятитонным грузом запасов. Несмотря на это, я беспокоился, что мы что-то забыли. Когда мы остановились на окраине лагеря для проверки радиосвязи, ганни Уинн и я ворвались в оставленную палатку и дополнительно нагрузили кузов нашего перегруженного «Хаммера» ящиками с водой и сухими пайками. Я вспомнил о том патруле в Бриджпорте и о выученном во время него уроке: разведывательным группам никогда не хватает еды и воды . Мы проехали мимо ряда армейских лагерей, названных в честь полей сражений 11-го сентября — Нью-Йорк, Вирджиния и Пенсильвания. Боевые машины пехоты «Брэдли» и армейские цистерны присоединились к колонне морских пехотинцев, ползущей на север к границе. Военные планировщики отважно пытались построить дороги, способные выдержать массовую мобилизацию, и меня удивило, что из-под наносов песка выглядывали бетонные плиты. Но пустыня всегда побеждала. Дороги были песчаными с участками асфальта, а не наоборот. Из каждой пары шин поднимались пыльные хвосты. Водители носили очки и банданы, все кашляли, ругались и выдували через открытые окна комки песчаных соплей. Во время поездки на север от «Матильды» к иракской границе я не испытывал ни страха, ни тревоги. Меня охватило чувство облегчения, поскольку я уже давно понял, что война неизбежна. Я питал иллюзии о дипломатическом решении, но знал, что мы не вернемся домой, пока не будет выиграна война. Мы были готовы. Взвод был готов физически и психологически. Однако быть готовым и оставаться готовым — это две разные вещи . Еще один месяц ожидания в пустыне притупил бы нас. Плохое питание, недосыпание, нерегулярные тренировки, стресс от разлуки и неопределенность сказались бы на нас. Мы не были оружием, которое можно зарядить и положить на стол. Скорее, мы были рогаткой. Заряди камень, оттяни тетиву и жди. Если ждать слишком долго, резинка ослабнет, и ты останешься стоять с камнем в руках. Но пока же мы ползли вперед, Солнце село, и начала подниматься полная Луна, озарившая пустыню серебристым светом. Я поморщился, наблюдая, как в нескольких километрах от нас, на наших флангах, двигались «Хаммеры». Одно из главных преимуществ американской армии — ее способность вести боевые действия в ночное время, и мы надеялись начать нашу первую атаку на иракцев при освещенности всего 20–30 %. А здесь освещенность была близка к 100 %. Пришлось проглотить свое сожаление — что ж, так тому и быть; если будет приказ, мы атакуем при полной Луне. Наш район рассредоточения у границы можно было распознать только с помощью системы GPS. Батальон встал в круг на участке пустыни, ничем не отличающемся от окружающих его километров песка и гравия. Я проверил дальность действия иракской артиллерии и ракет — теперь мы находились в пределах нескольких из них. Был получен приказ надеть громоздкие защитные костюмы с угольной подкладкой, которые мы должны были носить круглосуточно до дальнейших распоряжений, и всегда иметь при себе противогазы и резиновые перчатки. Выкопав ямы для сна, называемые «могилами рейнджеров», мы залезли в них, и я, потéя в своем защитном костюме, смотрел на созвездие Ориона высоко над головой. 22 О начале войны я узнал из новостей BBC , находясь в восьми милях от иракской границы. «Томагавки» и истребители «Стелс» начали ее на день раньше, пытаясь убить Саддама Хусейна. В пустыне вокруг нас стояла тишина. Ветерок гнал по небу тонкие облака, птицы все еще летали, и до самого горизонта ничего не шевелилось. Мы казались одинокими. Я даже не видел других американских подразделений. Почему-то я ожидал в этот момент бóльшего драматизма. Через несколько минут в лагере раздались крики: — Газы! Приближается «Скад»! Я надел и проверил свой противогаз, натянул резиновые перчатки и сапоги, схватил рацию и побрел к своему неглубокому окопчику. Лежа на спине с трубкой у уха, я был уверен, что ракета упадет прямо на меня, и изо всех сил пытался успокоиться, зная, что, если начну гипервентилировать в противогазной маске, то, скорее всего, потеряю сознание. На протяжении утра четверга, 20-го марта, мы повторили это упражнение три раза. Два раза это были ложные тревоги, но однажды мы услышали, как ракета просвистела над нашими головами. Наконец, в отчаянии сержант Колберт произнес: — Мы разворошили осиное гнездо, и вместо того, чтобы стоять без дела, нам здóрово было бы начать убивать ос. Война уже началась, но мы по-прежнему не знали, будет ли нашему продвижению на земле предшествовать бомбардировка с воздуха. Этот вопрос был предметом споров в течение всего предыдущего месяца. В первой войне в Персидском заливе воздушная кампания началась за тридцать восемь дней до начала наземной войны. Но наши лагеря в кувейтской пустыне были уязвимы, и планировщики опасались, что воздушные удары спровоцируют Саддама на нападение на нас там, возможно, с использованием химического оружия. За весь день мы услышали только три или четыре пролетевших над головой самолета. Ганни Уинн и я собирали информацию по всему батальону, но все были так же растеряны, как и мы. Единственное, что мы знали наверняка, — как только поступит приказ, мы немедленно выдвинемся. Может пройти несколько недель, прежде чем мы снова сможем позволить себе роскошь поговорить со всем взводом одновременно. Я связался по радио с разведгруппами и попросил всех морских пехотинцев прийти к машине управления. Наши соседние взводы слева и справа согласились присмотреть за нашим сектором в течение нескольких минут. Уинн и я наблюдали, как сквозь летящий песок приближались морские пехотинцы, выглядевшие в химических костюмах и очках как космические путешественники из научно-фантастического фильма. Когда все собрались, я зачитал «Послание всем» генерала Мэттиса, — одностраничный документ, переданный командирам взводов накануне. На протяжении десятилетий Саддам Хусейн пытал, заключал в тюрьмы, насиловал и убивал иракский народ, вторгался в соседние страны без провокаций и угрожал всему миру оружием массового поражения. Пришло время положить конец его террористическому правлению. На ваших молодых плечах покоятся надежды человечества. Когда я отдам вам приказ, мы вместе пересечем исходный рубеж, сблизимся с теми силами, которые решили сражаться, и уничтожим их. Мы боремся не с иракским народом и не с теми военнослужащими иракской армии, которые решили сдаться. Хотя мы будем действовать быстро и агрессивно против тех, кто оказывает сопротивление, мы будем достойно относиться ко всем остальным, демонстрируя рыцарское и солдатское сострадание к людям, которые всю жизнь терпели гнет Саддама. Можно ожидать химических атак, вероломства, использования «живых щитов» из невинных мирных жителей, а также других неэтичных способов действий. Примите все это в штыки. Будьте охотником, а не преследуемым; никогда не допускайте, чтобы ваше подразделение было застигнуто врасплох. Применяйте здравый смысл и действуйте в интересах нашей нации. Вы — часть самой страшной и надежной силы в мире. Задействуйте свой мозг, прежде чем брать в руки оружие. Поделитесь своим мужеством друг с другом, когда мы вступим на неопределенную местность к северу от исходного рубежа. Верьте в своих товарищей слева и справа, а также в авиацию морской пехоты над головой. Сражайтесь с радостным сердцем и с сильным духом. Ради миссии, ради нашей страны и ради тех, кто нес знамя дивизии в прошлых сражениях, кто боролся за жизнь и не терял самообладания, выполните свою задачу и сохраните свою честь незапятнанной. Докажите всему миру, что «нет лучшего друга, и нет худшего врага», чем морской пехотинец США. По возникшей тишине я понял, что для взвода война начала казаться реальной. Для меня она определенно была таковой. Больше нечего было сказать, поэтому сержант Уинн и я отпустили солдат, чтобы они вернулись на свои позиции. «Хитмен-2» был готов к выходу. ***** Взвод просидел там весь день, чистя и перечищая оружие, проверяя и перепроверяя карты, произнося и повторяя молитвы. В шесть часов вечера, как и предсказывали, по радио поступил предварительный сигнал, что мы должны быть готовы к выходу через пятнадцать минут. Разведчики сняли маскировочные сетки и провели последнюю проверку радиостанций. Машины были заведены и прогреты, они грохотали и гудели, пока морские пехотинцы доливали масло и затягивали шланги дополнительными стяжками. Все вопросы с техническим обслуживанием, которые в течение нескольких дней были в нашем списке возможных проблем, за эти пятнадцать минут были устранены. Сержант Колберт отвел меня в сторонку. — Сэр, не могли бы вы мне сказать, что наш ротный сделал со своим «Хаммером»? — Он кивнул в сторону автомобиля управления роты, на котором все окна, кроме лобового стекла, были заклеены черным скотчем. Ранее в тот же день я задал капитану тот же вопрос. Он ответил, что хочет иметь возможность читать карты при свете фонарика ночью, чтобы свет не был виден снаружи машины. Когда я указал ему, что в таком случае он не сможет видеть, что происходит снаружи «Хамви», он пожал плечами так, как будто ситуационная осведомленность была уделом разведывательных групп. — Сержант Колберт, вы же знаете, что не стóит задавать мне такие вопросы. Колберт улыбнулся. — Вас понял. Позади него, на водительском сиденье «Хаммера» Колберта сидел капрал Персон. Он барабанил пальцами по бронированной двери и напевал песню Тупака о смерти в перестрелке. Заметив, что я смотрю на него, Персон пояснил: — Мото-музыка, сэр. Пробуждает во мне внутреннего психопата. Последнее, что я сделал, — привязал к капоту розовую панель быстрого опознавания с воздуха и установил высоко на антенне «Хамви» светлячка. Днем панели позволяли летчикам самолетов, пролетающих над нами, идентифицировать нас как американцев. Светлячки представляли собой маленькие мигающие инфракрасные огни, работающие от девятивольтовой батарейки. Они были невидимы невооруженным глазом, но при взгляде через очки ночного видения выглядели как множество настоящих светлячков. В Ираке они были нашим основным средством распознавания дружественных транспортных средств в темноте. Оглядевшись через очки, я увидел маленькие огоньки, успокаивающе мигающие на «Хаммерах» каждой группы. Батальон выстроился в линию и медленно начал переход через пустыню. Когда небо потемнело, я увидел колонны мигающих огоньков по всему горизонту, все сходящиеся в двух точках — инженеры морской пехоты должны были проделать два прохода в заборе и брустверах вдоль иракской границы. Наши приказы направляли нас к западному проходу. Я знал, что дальше к западу к своему пролому у границы с Саудовской Аравией выдвигалась 3-я пехотная дивизия сухопутных войск. К востоку от нас я видел вспышки, когда артиллерия морской пехоты обстреливала холм Сафван, единственную возвышенность у границы. Другой взвод морской пехоты скоро высадится на Сафване, чтобы убить всех выживших на иракском наблюдательном посту [91] . Я передавал разведгруппам сообщения: изменение планов — мы будем использовать восточный проход; снова изменение — обратно к западному проходу; у границы замечены иракские танки и бронетранспортеры; иракские солдаты у границы устанавливают мины; обнаружены траншеи с зажженной нефтью, чтобы уменьшить для нас условия видимости. Так мы ехали пять часов. Останавливались и трогались, пятьдесят грузовиков и «Хаммеров» тряслись в темноте по неровной пустыне, и единственным ориентиром для нас были инфракрасные вспышки на машинах, за которыми мы следовали. Я был дезориентирован, доверял карте и GPS-приемнику, но не мог интуитивно понять, что они мне говорили. Я знал лейтенанта, чей взвод шел впереди. Ему предстояло вести батальон до мостов, и я наблюдал, как он неделями прорабатывал маршрут в Кэмп-Матильда. Пока другие офицеры смотрели фильмы и писали письма, он склонялся над картами и ноутбуком, прокладывая и перепрокладывая маршрут, запоминая каждый поворот и ориентир на пути. Я доверял ему и немного расслабился. Около полуночи мы подошли к проходу и остановились, чтобы дождаться своей очереди в потоке через узкий канал. Стоящая справа от нас артиллерийская батарея выпускала залп за залпом в северном направлении. Ночью гаубицы извергали огромные огненные шары, освещая лица вокруг меня, как будто мы сидели у костра. Вдали, за иракской границей, горел пожар. Мы наклонили головы, прислушиваясь к звуку самолетов над головой — нашему самому верному спасению — но ничего не услышали. Некоторые морские пехотинцы воспользовались паузой, чтобы растянуться на земле и поспать несколько минут. Я бродил среди взвода, пытаясь понять настроение морпехов и выявить проблемы с транспортными средствами. Мимо меня, направляясь в конец колонны, пробежал майор Уитмер. Он на секунду остановился, чтобы сообщить, что поступили сообщения о выдвижении иракских танков прямо перед нами, и, смеясь, сказал, что надеется, что гранатометы AT4 моего взвода находятся под рукой. Я тоже рассмеялся и на несколько секунд почувствовал иррациональное возбуждение перед сражением. Мы неловко обнялись, похлопали друг друга по спине и стукнулись оружием. Когда майор Уитмер исчез в темноте, хорошее настроение улетучилось. Танки… Я сел на капот своего «Хамви». Артиллерия по-прежнему каждые пару минут заставляла мои зубы стучать, но между выстрелами ночь затихала. Ощущение, которое я испытывал во время последнего ужина в ресторанчике «У Джей», вернулось. Я стоял на грани чего-то неизвестного и непознанного. Всю свою жизнь я всегда имел некое представление о том, что будет дальше. Люди строят свою жизнь на основе преемственности — места, друзья, цели. Мы идем на работу в понедельник с планами на пятницу вечером, поступаем в университет с намерением стать выпускниками и откладываем деньги на пенсию. Мы пытаемся контролировать то, что будет дальше, и формировать это по своему усмотрению. Однако все это оказалось слишком велико, чтобы я мог это сформировать. Я был освобожден от ответственности за свое будущее. На смену ей пришла ответственность за двадцать два других будущих. Ничто в моей истории не казалось важным за пределами этой линии на карте. Я не знал, чего ожидать, даже не мог себе представить, что может случиться дальше. Странно, но я пытался вообразить себе, что я могу увидеть и как я смогу отреагировать на это, но все было в пустоте. Оставалось надеяться, что это только влияние того, что я стою на границе, и сказал себе, что как только все пересекут границу, я снова смогу угадать свое будущее. С приближением рассвета мы соединились с легкой моторизованной разведывательной ротой и двинулись к проходу. Бронетранспортеры LAV сопровождали нас через берму, а затем отделились, чтобы выполнять свою собственную задачу. Их дополнительная огневая мощь была особенно кстати здесь, в единственном месте, где иракцы знали, что мы появимся. Ганни Уинн вел машину, пока мы пробирались к проходу по глубокому песку. В предыдущие недели мы ездили по границе ночью, но я никогда не видел ее вблизи. На кувейтской стороне сетчатый забор тянулся на восток и запад до самого горизонта. Бульдозеры или танки пробили в нем проход шириной в сто ярдов. Следующим препятствием была высокая песчаная насыпь, за которой следовал ров, затем дорога, по которой патрулировали Организация Объединенных Наций, за ней — еще один забор, еще одна насыпь и последний ров. Когда мы выбрались из второго рва, мы оказались в Ираке. Было пять часов утра, пятница, 21-е марта. Время «Ч», день «Д». ***** Как показывал мой компас, продвигались мы строго на север. Пройдя через заросли кустарника и мимо ржавеющих танков, напоминающих о войне двенадцатилетней давности, мы вышли на плоскую песчаную равнину. Я развернул взвод «клином», с Колбертом и Эсперой впереди, а Ловеллом и Патриком на флангах. Это позволяло максимально использовать нашу огневую мощь по ходу движения, поскольку каждая группа могла вести огонь по фронту, а не скрываться друг за другом. Меня поразил вид разведгруппы сержанта Ловелла, мчавшейся по пустыне в нескольких сотнях метров слева от меня, когда их «Хамви» поднимал за собой в небо шлейф пыли. Это была сцена чистой агрессии. Мы проезжали мимо заброшенных домов, где семьи с трудом зарабатывали на жизнь, разводя коз и истощенный скот. Наши первые иракцы. Мы направили на них бинокли и пулеметы, но они только помахали нам руками. Мы помахали им в ответ, благодарные за их приветствие, и продолжили движение на север со скоростью сорок миль в час. Согласно данным нашей разведке, это была дикая часть Ирака, обширная и малонаселенная пустыня. К полудню мы увидели больше людей, чем я видел за все время своего пребывания в Афганистане. Это был наш первый намек на то, что гражданское население Ирака станет важным фактором в начавшейся войне. Наши машины сверкали в полуденном Солнце, и мы ехали по гравийному морю. Высоковольтные линии электропередач позволили мне точно определить наше местоположение на карте. На ней было показано скопление зданий перед нами. Когда я напряг зрение, чтобы их разглядеть, на горизонте появились антенны, и мы остановились в нескольких километрах к югу от обнесенного стеной комплекса. В прицел я увидел черные точки людей у ворот. Батальон вызвал боевые вертолеты «Кобра», которые через несколько минут с грохотом зашли с юга, и пролетели низко над зданиями, угрожающе клюнув носами на людей, бездельничающих снаружи. Под прикрытием авиационных пушек мы отправили к комплексу переводчика. Иракцы сказали ему, что им приказали охранять этот объект связи от американцев, но все, чего они хотели, — это вернуться домой. Мы обошли их, а охранники улыбались и махали нам руками. Через несколько минут морские пехотинцы в головном «Хаммере» заметили три мины, торчащие из каменистой почвы. Либо они были старыми и обнажились из-за постоянного ветра, либо их небрежно закопали. Пока Колберт отмечал их на устройстве Blue Force Tracker , мы перестроились в колонну по одному, и каждый водитель осторожно вел машину, стараясь не выйти из колеи впереди идущего «Хаммера». Я потéл в десятом по счету автомобиле и мог только посочувствовать ребятам, ехавшим впереди. Вскоре мы выбрались на асфальтированную дорогу и промчались по ней несколько миль, прежде чем свернуть на север через бездорожную пустыню, покрытую гравием. С приближением заката мы замедлили ход. Через несколько километров наш путь пересекал шоссе № 8. Это было современное шоссе — шестиполосное, с ограждениями и широкой разделительной полосой — ведущее из Басры в Эн-Насирию, и далее в Багдад. К северу американские войска его еще не пересекали. С точки зрения разведки, такая дорога была линейным опасным участком — препятствием, на котором нужно было действовать с особой осторожностью. При пересечении шоссе мы были бы уязвимы и не могли знать о том, не скрываются ли поблизости иракские танки. Американская авиация была превосходной, но при таком количестве наземных подразделений мы не могли рассчитывать на постоянную авиаподдержку. Я знал только то, что мог увидеть сам. Мы подкрались к шоссе, планируя выслать по нему автомобили на восток и запад, чтобы обеспечить охранение флангов перекрестка. Как только мы покинули относительную безопасность пустыни и решились на переход, на возвышенности на востоке появились два грузовичка, которые быстро двинулись по асфальту в нашу сторону. Я поднял бинокль. Выглядели они как «Тойоты Ленд Круизер», окрашенные в цвет пустыни и заполненные людьми. Классическая иракская армия. Случись такое спустя несколько дней, — и эти пикапы исчезли бы в огненном шаре в радиусе мили от нас, но шел всего лишь первый день войны, убийства и разрушения еще не стали повседневной рутиной. Разведывательные подразделения обучаются собирать информацию и докладывать ее боевым командирам, которые, как правило, контролируют нанесение бóльшей части разрушений. Поэтому, когда пикапы проехали по холму, разведчики прибегли к своим навыкам: вместо того, чтобы стрелять, они доложили о том, что видели. Я заслушивал подробные описания автомобилей по радио и удивлялся, почему никто на передовой не стреляет. К тому времени, когда мы поняли, что иракские военные были «объявлены врагами» и по ним можно открывать огонь без повода и предупреждения, машины уже остановились, а рядом с ними стояли люди в форме с поднятыми руками. Половина батальона уже пересекла шоссе, поэтому каждый проезжающий «Хаммер» просто наводил стволы на ошеломленных иракцев и продолжал движение на север в пустыню, раскинувшуюся за дорогой. После всех жестких разговоров, всех сомнений, страхов и удивления, наша первая встреча с армией Саддама закончилась тем, что мы сделали вид, будто их не увидели. Я был благодарен, что мы прошли мимо, и никто с обеих сторон не оказался настолько глуп, чтобы открыть огонь. На востоке показались столбы дыма, и мы обратились к нашему лучшему источнику информации, чтобы выяснить, что это такое. Новостная служба BBC сообщила, что армия уже приближается к Эн-Насирии в пустыне к западу от нас, что морские пехотинцы работают над обеспечением безопасности портового города Умм-Каср к югу от нас и что на нефтяных месторождениях Румайла горит несколько нефтяных пожаров — вероятный источник дыма вокруг нас. Они также сообщили о заявлении Центрального командования о том, что накануне вечером была запущена тысяча ракет «Томагавк» и совершена тысяча самолето-вылетов. Уинн и я посмотрели друг на друга и улыбнулись. Чем больше самолеты уничтожали, тем меньше оставалось противников. Мы продолжали ехать, пока пустыня не стала розовой, а длинные тени, отбрасываемые нашими «Хаммерами», не посерели. С наступлением ночи мы остановились на возвышенности рядом с железной дорогой Багдад-Басра. Заправив машины из наших запасных канистр, мы с ганни Уинном затем проехали несколько километров обратно к штабу батальона, чтобы заправиться из автоцистерны. К тому времени, когда мы выкопали наши «могилы рейнджеров» и начали дежурство в радиоэфире, пошел дождь. Он моросил всю ночь, превратив землю под моей головой в липкую глину. Я потéл в своем защитном костюме, поскольку мое тело нагревало стекающую воду, а когда он высох, пришлось укутаться в шуршащее спасательное одеяло в тщетной попытке согреться. К утру я закоченел, устал и покрылся красноватой грязью. С начала вторжения прошло 24 часа. 23 Наша задача постоянно менялась. По большому счету я ожидал, что мы двинемся на север через болота, чтобы разведать мост в Эль-Джабайше, но на данный момент нашим единственным указанием было «прикрывать фланг ПТГ-1». Полковая тактическая группа двигалась по шоссе № 8 в направлении Эн-Насирии, поэтому, по-видимому, мы находились там, чтобы своевременно предупредить о массированном нападении иракцев на их северный фланг. Однако единственные иракцы, которых мы видели, были не в состоянии ни на что нападать. На рассвете вдали появились группы людей. Они шли к нам по железнодорожной насыпи, медленно перемещаясь с востока на запад. В бинокль я увидел, что они были одеты в разношёрстную армейскую униформу, западную одежду и традиционное одеяние. Некоторые были вооружены АК-47, другие тащили вещмешки и что-то похожее на бутылки с антифризом, наполненные питьевой водой. Большинство из них хромали, и все двигались медленно. Вид иракцев, особенно солдат, все еще был для нас в диковинку, и мы двинулись вперед, чтобы перехватить их. Идущие впереди люди, увидев нас, побросали оружие. За ними этот жест распространился по всей линии, и вскоре земля до самого горизонта была усыпана брошенным оружием и снятой униформой. Взрослые мужчины стояли в нижнем белье, махая руками и плача. Через Миша мы узнали, что они были из состава 51-й механизированной пехотной дивизии, дислоцированной в районе Басры. Их подразделение сдалось и распалось почти без единого выстрела, и теперь они шли в свои родные деревни вдоль Евфрата недалеко от Эн-Насирии, еще за сотню километров или больше через бесплодную пустыню. У них почти не осталось воды. Один человек плакал и хватался за меня, рассказывая сквозь рыдания о контролируемых режимом отрядах смерти федаинов, казнивших солдат за сдачу или покидание своих постов. Последнее, что мне хотелось делать, — так это увязать в работе с пленными. Разведка была глазами и ушами вторгшихся войск, мы постоянно боролись за актуальность поступающих разведданных, и если мы отставали от основных сил дивизии, то выпадали из боя. Обыск сдающихся иракцев был делом военной полиции или другой тыловой части; наша задача состояла в том, чтобы продвигаться на север и продолжать наступление до самого Багдада. Однако в отсутствие приказов мы были вынуждены оставаться на месте; и стоять там, не проявляя хотя бы поверхностного интереса к сотням вооруженных людей, наводнивших нашу позицию, было невозможно. — Брось ему хамрат, — сказал я. «Хамрат» — это морпеховский сленг, обозначающий гуманитарный паек, желтый пластиковый пакет с едой размером с телефонную книгу небольшого города [92] . В Афганистане Военно-воздушные силы сбросили сотни тысяч хамратов по всей стране, но пехота так и не получила ни одного. Поэтому, чтобы завоевать расположение и заключить сделки, мы раздавали обычные сухие пайки MRE. Голодные афганцы набрасывались на еду, не обращая внимания на ее состав, и чувствовали себя обманутыми, когда обнаруживали в ней нехаляльные продукты, такие как свинина с лапшой. Некоторые даже съели химические нагреватели, активируемые водой, что привело к предсказуемым ужасным результатам. Поэтому в Ираке каждый автомобиль был укомплектован ящиком с гуманитарными пайками. В них были крекеры, желе и простые блюда, такие как красная фасоль и рис — без свинины и нагревателей. Иракский солдат присел на корточки и с широко раскрытыми глазами наблюдал, как Рейес разрезал желтый пакет и протянул его ему. Казалось логичным, что хамрат были яркого и узнаваемого цвета, чтобы люди могли их легче заметить. К сожалению, некоторые бомбы также были окрашены в желтый цвет — чтобы предупредить невинных людей держаться от них подальше. Иракцы позже рассказывали нам истории о том, как дети путали эти две вещи. Но солдат с удовольствием жевал конфетки Tootsie Roll , не подозревая об истории и спорах, связанных с его едой. К середине дня мы повторили один и тот же ритуал десятки раз. Приближающиеся иракцы замечали нас, пугались, меняли направление и пытались нас обойти. Поскольку нам необходимо было предотвратить скопление вооруженных людей на маршрутах движения полковой тактической группы вблизи Эн-Насирии, мы разослали по всей пустыне «Хаммеры», которые гнали иракских солдат, как овчарки загоняли овец. Многие мужчины размахивали над головой американскими пропагандистскими листовками, как будто они были гарантией безопасного прохода. Они сказали, что самолеты сбросили миллионы листовок над их казармами и базами за пределами Басры. В листовках обещалось, что американские войска обойдут стороной всех иракцев, которые сдадутся, но убьют всех, кто решит сражаться. Достаточное количество солдат помнило первую войну в Персидском заливе, чтобы воспринять эту угрозу всерьез. К концу дня мы поговорили с военнослужащими трех иракских дивизий — 51-й механизированной, 6-й бронетанковой и 11-й пехотной — и все они рассказали одну и ту же историю. Психологическая кампания на юге Ирака, по-видимому, увенчалась успехом. Когда мы загоняли в угол большую группу пленных, то разоружали их, обыскивали в поисках чего-либо, имеющего разведывательную ценность, раздавали гуманитарные пайки и пополняли их запасы воды. Многие мужчины рыдали, когда понимали, что мы кормим их, а не стреляем в них. Мальчик, одетый в военные брюки и футболку от YMCA из Джейнсвилля, штат Висконсин [93] , смеялся и улыбался, крича: — Я люблю Джорджа Буша. Многие из людей несли с собой противогазы. После перехода через пустыню они выбросили все, без чего могли обойтись, но упорно держались за свои автоматы, воду и противогазы. Я заметил одного мужчину, тихо стоящего в стороне — гладко выбритый и одетый в рубашку, он крутил головой, чтобы следить за разговорами, как будто понимал английский. Я представился, и мы пожали друг другу руки. Человек оказался командиром батальона, полковником; большинство этих людей являлись его подчиненными. Он поблагодарил меня за нашу доброту, и я ответил, что у нас, как у солдат, гораздо больше общего друг с другом, чем со многими людьми в наших собственных обществах. Я спросил о противогазах и о том, не думает ли он, что американцы собираются применить химическое оружие против Ирака. — Нет, — ответил он. — Мы думаем, что Саддам применит его против вас, а мы окажемся между двух огней. К середине дня мы обыскали десятки иракцев, а вдали виднелись еще сотни. В основном это были призывники из регулярной армии. Большинство из них были шиитами, и ни один из них и слезы бы не уронил по поводу падения режима Хусейна. Они не были нашими врагами, но морпехи начинали терять терпение. Наконец, около трех часов дня, мы получили приказ двигаться дальше. Нам было велено ехать на запад и возобновить разведку на севере, в болотах в направлении Эль-Джабайша. ***** Мы мчались по пустыне со скоростью более шестидесяти миль в час. Я подпрыгивал на сиденье и наблюдал, как грузовики везут артиллерийские орудия по шоссе к югу от нас. Гонка за значимостью. Мы уже оказались слишком далеко в тылу. Вскоре взвод повернул направо, и шоссе исчезло из виду, мы снова остались одни. В сумерках мы пробирались через ущелье из утесов из песчанника. Узкая гравийная дорога прижималась к склону холма, который спускался к каналу. Пятнистая вода текла медленно и отражала то немногое, что оставалось от света в небе. Я прищурился, глядя на карту, чтобы найти название водного пути: канал «Мать всех сражений». Впереди нас я наблюдал, как головной «Хамви» неуверенно поднимался на железнодорожный мост Эр-Ратави и медленно перебирался через канал. Водитель, казалось, потерял самообладание на середине моста, потому что «Хаммер» внезапно ускорился и съехал на другую сторону, чтобы обеспечить безопасность тех из нас, кто ехал сзади. Когда ганни Уинн вывел нас на мост, и наши колеса оказались над железнодорожными путями, я наклонился вбок со своего сиденья и посмотрел прямо вниз, на воду — с обеих сторон от наших шин мост выступал примерно на шесть дюймов. С противоположной стороны, когда мы остановились на берегу канала Саддама и разбили лагерь на ночь, нас окутала успокаивающая тьма. Наша задача заключалась в том, чтобы просто наблюдать за северной частью канала и своевременно предупреждать о любых действиях иракцев против ПТГ-1 к югу и западу от нас. С удовлетворением посмотрев на мерцающих светлячков вдоль берега реки, я взял лопату и начал копать в мягкой земле «могилу для рейнджера». Сидя с сержантом Рейесом у радиостанций, мы наблюдали, как в темном небе к северу от нас взмывали очереди зенитной артиллерии. Почти за каждой чередой мигающих трассирующих пуль следовала вспышка, когда самолет над головой отвечал бомбой. Мы поворачивали головы влево и вправо, следя за огнем, и тихо болели, как за теннисный матч. Ночь на канале прошла спокойно, и когда взошло Солнце, я бросил все захваченные АК-47 в воду и смотрел, как они исчезают из виду. ***** Двадцать третьего марта наша задача полностью изменилась. Во время планирования в Кувейте и в первые дни войны мы неоднократно совершали одну и ту же ошибку: предполагали, что иракские военные поступят так же, как поступили бы мы в их ситуации. Если бы иностранная армия атаковала Вашингтон с юга, любой американский офицер в любой гипотетической военной игре порекомендовал бы взорвать мосты через Потомак, превратив реку в естественное препятствие между врагом и его целью. Мы думали, что иракцы поступят так же с Евфратом. Именно ожидание того, что основные автомобильные мосты в Эн-Насирии будут взорваны, и побудило 1-й разведывательный батальон отправиться в болота, чтобы осмотреть другие мосты помельче в более отдаленных точках реки. В то воскресное утро мы узнали, что мосты в Эн-Насирии остались целы, и повернули назад на юг, радуясь своей удаче и ничуть не подозревая, — по крайней мере на своем уровне, — что иракцы на самом деле могут хотеть, чтобы американцы воспользовались мостами в Эн-Насирии. На рассвете мы снова пересекли канал «Мать всех сражений» и влились в поток военной техники, движущийся на запад по шоссе № 8. Танки и «Амтраки» морской пехоты смешались с квадратными британскими грузовиками и советскими бронетранспортерами польской армии. Польша нас всегда удивляла, потому что в иракской армии использовалась та же техника. Пробка двигалась со скоростью тридцать или сорок миль в час, из-за чего шоссе № 8 напоминало автомагистраль в Санта-Монике во время Армагеддона. Ганни Уинн и я с удивлением наблюдали, как через каждые несколько миль появлялись зоны отдыха для путешественников — пикниковые столы с разноцветными зонтиками и большие пластиковые карты Ирака. Фермеры и их семьи выстраивались вдоль тротуара, иногда махая руками, но в основном прося еды. Кучи сухих пайков свидетельствовали о щедрости тех, кто проехал мимо нас раньше. Дважды дети выбегали на дорогу, чтобы подобрать плохо брошенные конфеты, и едва не попали под колеса наших «Хаммеров». Я передал по радио приказ запретить давать им еду. К тому же, эта еда в ближайшие дни могла понадобиться нам самим. Через три часа весь колонна замедлилась и остановилась примерно в тридцати километрах к югу от Насирии. Остановившийся транспорт тянулся впереди и сзади, насколько хватало глаз. Мы сидели во дворе нескольких маленьких хижин, не имея представления, как долго будет длиться остановка. Первый час морские пехотинцы оставались на своих местах, готовые снова тронуться. Постепенно они собрались в группы возле транспортных средств, затем сели на обочине дороги и, наконец, сформировали оборонительный периметр, поставив кофейники на огонь и разобрав оружие для чистки. Я услышал стрельбу впереди нас — артиллерия. Сидя на обочине дороги и направляясь к звуку выстрелов, я вспомнил истории о Первой мировой войне, припоминая, что эти истории обычно становились мрачными, когда рассказчик добирался до источника стрельбы. В течение всего дня над головой летали вертолеты. Морпеховские CH-46 и армейские «Блэк Хоки» летали на север, а затем исчезали на юге, прежде чем снова лететь на север. Туда и обратно; туда и обратно. В течение всего дня, сумерек и ночи вертолеты не прекращали полеты. Мы знали, чем они занимались. Вертолеты морской пехоты были окрашены в безликий серый цвет, но каждый «Блек Хок» имел на носу и по бокам большие красные кресты. Санитарные «борта». Это были вертолеты для эвакуации раненых, которые доставляли погибших и раненых морских пехотинцев с поля боя в тыловые медицинские пункты. В этих вертолетах находились такие же морпехи, как я, и я неумолимо приближался к месту, которое их туда отправило, словно еще одна винтик в механизме. Это было чувство беспомощности, чувство бессилия, но не чувство жалости к себе. Как раз наоборот. Я начал замечать тихую решимость в бойцах вокруг себя и сам почувствовал ее. Взвод заново почистил оружие и перепроверил карты. Каждый пролетающий вертолет заряжал энергией морских пехотинцев под ним. Мы гордились тем, что были профессионалами, что могли ясно мыслить, когда мир рушился на наших глазах. Мы могли включать и выключать насилие. Но эмоции начали проникать в нас. Я был зол. Я хотел мести. Впервые моя кровь закипела. Ночь мы провели на обочине дороги, под звездами и пролетавшими туда-сюда вертолетами. Офицер разведки раздал каждому взводу аэрофотоснимки Эн-Насирии — бумажные «одеяла» шириной четыре фута, на которых были четко видны все переулки и дома. Город простирался на площади около пяти квадратных километров, ограниченной с юга рекой Евфрат и с севера каналом. Вдоль западной стороны города на север уходило шоссе № 7, а восточнее параллельно ему шло шоссе № 8. К югу от Евфрата окраины Эн-Насирии постепенно сменялись пальмовыми рощами и сельскохозяйственными угодьями — нашим текущим местоположением. Морские пехотинцы решили использовать шоссе № 8, назвав его «Маршрутом Мо», но оно уже было известно просто как «Аллея засад». Я собрал командиров групп под брезентом своего «Хаммера», и мы вместе изучили сложившуюся картину. Задача батальона на понедельник состояла в том, чтобы въехать в Эн-Насирию и присоединиться ко 2-му батальону 8-го полка морской пехоты на южной стороне восточного моста через Евфрат, южной оконечности «Аллеи засад». Мы мало что знали о произошедшем в городе. Служба новостей BBC сообщала о десятках американских жертв, но не давала никаких подробностей. До нас доходили смутные сообщения о том, что в воскресенье армейское ремонтное подразделение по ошибке заехало в город и попало в засаду федаинов. Тактическая группа «Тарава» вошла в город, чтобы спасти выживших и открыть мосты для прохода ПТГ-1 на Багдад. Теперь казалось, что морские пехотинцы были остановлены и вступили в тяжелые бои. Мы собирались присоединиться к ним. ***** В понедельник, 24-го марта, взвод медленно двинулся на север, проезжая по полям рядом с дорогой, чтобы обойти все грузовики с припасами, ожидавшие, пока Эн-Насирия будет взята под контроль. Вертолеты для эвакуации раненых продолжали свои мрачные полеты. Мы миновали начало пробки и продолжили путь в одиночестве. Когда хорошо замаскированная батарея морской пехоты выпустила залп из своих гаубиц как раз пока мы проезжали мимо них, я аж подпрыгнул на своем сиденьи. Поля сменились бетонными зданиями и металлическими складами. По обочинам дороги стояли мужчины, некоторые из них издевались, другие бесстрастно наблюдали, но все выглядели угрожающе. Справа от нас горел нефтяной резервуар, выбрасывая в небо яркие языки пламени и черный дым. Взвод пересек мост по железнодорожным путям, и все посмотрели вниз на сгоревшие корпуса иракских танков, все еще стоящие в своих укрытиях. За последние четыре дня мы видели десятки разбитых иракских машин. Танки, подбитые американскими самолетами, грузовики и зенитные орудия, взорванные на обочинах дорог. Теперь на полосах движения с южной стороны можно было наблюдать больше пораженной техники. Но что-то в ней было не так. Я пригляделся. — Черт возьми, ганни, это же «Хаммеры»! Кровавые руки оцарапали двери, оставив жалобные отпечатки; пулевые отверстия покрывали лобовые стекла; вокруг сплющенных передних шин скопилась застывшая кровь, — больше крови, чем, как я думал, может содержать человеческое тело. Это были печальные остатки 507-й армейской ремонтной роты, которая по ошибке въехала в Эн-Насирию, пропустив нужный поворот, и была практически полностью уничтожена боевиками-федаинами. По меньшей мере девять солдат было убито и шестеро захвачены в плен, в том числе рядовой первого класса Джессика Линч. Однако все, что нам было известно в тот день, — это то, что в тех «Хамви» были американцы, и, судя по всему, они погибли. Мы находились всего в трех километрах к югу от моста. Каждое дерево, каждая стена и каждое здание выглядели враждебно, и в тот момент я впервые в Ираке испытал страх. На фоне белого шума крови, бурлящей в моей голове, было слышно, как мои ноги невольно стучат по полу «Хамви». Колени дрожали, словно швейная машинка; во рту было сухо и липко; все казалось размытым. Я вспомнил военные истории, в которых говорилось о гиперясности во время боевых действий, о том, что в бою видна каждая травинка, каждый оттенок цвета воспринимаются более ярко, более интенсивно, чем когда-либо прежде. Но для меня целые кварталы города превратились в серую муть. Я боялся, что обрабатываю информацию слишком медленно, видя только одну из десятка вещей, которые должен был бы видеть, и чувствовал себя обделенным. Я тоже хотел гиперясности. 24 Где-то перед нами загремели пулеметы. В поля по бокам дороги падали минометные мины, оставляя в воздухе коричневые столбы пыли; половину шоссе загромождали обломки. Мы ускорились, перелетев через разделительную полосу, чтобы ехать на север по соседней полосе движения. — Каким образом мы за полчаса угодили из тихих полей вот в это? — спросил Уинн, выруливая левой рукой, а правой выставляя винтовку в открытую дверь. Я задавал себе тот же вопрос. — Самый южный город на пути в Багдад! Мы именно там, где они нас хотят видеть! Радиосообщения о выстрелах и подозрительной активности прекратились, когда мы вошли в водоворот стрельбы и движения. Было слишком много всего, чтобы сообщать по рации. Впереди артиллерийских батарей и тыловых частей, но все еще позади пехотных подразделений у мостов, мы попали под обстрел из стрелкового оружия из пальмовых рощ вдоль дороги, что означало, что пехотинцы впереди были окружены. Наконец, мы проехали мимо машин морпехов, выстроившихся в шеренгу на шоссе, и увидели пехотинцев, растянувшихся по полям в неглубоких окопах. На южном конце моста, ведущего к «Аллее засад», мы повернули налево и свернули под прикрытие небольшого грунтового участка, окруженного пальмами. Моей первой реакцией было смеяться. Мы наткнулись на съемочную площадку фильма о войне во Вьетнаме. Нас окружали густые зеленые пальмы, а по бокам поляны тянулась изгородь из засохших листьев. Повсюду раздавался звук выстрелов, и морпехи бегали туда-сюда, пригнувшись. Над головой гудели вертолеты «Кобра», запуская НУРСы в здания на другом берегу реки. Я почти ожидал, что сейчас из-за деревьев донесется мелодия «Счастливый сын» [94] . На поле через дорогу упал артиллерийский снаряд. Он перебил линии электропередач, которые отскочили и затрещали в воздухе, словно разъяренные змеи, разбрасывая искры. Раненые морские пехотинцы падали, и над огнем раздавались крики: «Санитар!». Роты «Альфа» и «Чарли» продвинулись к берегу реки, и мы слушали оглушительный рев вылетающих снарядов, когда они обрушились на позиции противника на противоположном берегу. Рота «Браво» осталась на месте, ожидая инструкций. Я подбежал к забору из пальмовых листьев и проскользнул через него, чтобы переговорить с морскими пехотинцами, окопавшимися на той стороне. Их позиции были обращены на юг и запад, охраняя наши фланги. Перед ними, лежа на боку, гнил буйвол, ставший жертвой перекрестного огня. Я нашел их взводного, притаившегося в яме с винтовкой и радиостанцией, который мне сообщил, что его взвод из состава роте «Фокс» 2/8-го полка. Они находились под обстрелом весь день, и он предупредил меня, чтобы я не ходил так, как я ходил. — Они в деревьях, приятель! Эти ублюдки, сука, везде, и они еще и стрелять умеют! Вьетнам. Я вернулся на стоянку и получил приказ снять со своих «Хаммеров» все ненужное оборудование. Когда тактическая группа «Тарава» атакует Эн-Насирию через мост, мой взвод должен был мчаться за ними, чтобы эвакуировать раненых. В воздухе летало слишком много гранат от РПГ, чтобы вертолеты могли летать над городом, поэтому вся эвакуация раненых должна была проходить по земле. Планирование эвакуации морских пехотинцев, которые сейчас ходили, разговаривали со своими товарищами и готовились к атаке, навевало мрачные мысли. Пока мы работали, сливая лишнее топливо и оборудуя машины дополнительными носилками и медицинскими принадлежностями, по другую сторону дороги, в грязи, взрывались минометные мины, осыпая тротуар комками глины и стучащими камнями. Я стоял и разговаривал с сержантом Патриком, когда какой-то металлический предмет перелетел через ограждение и с грохотом ударился о заднюю часть его «Хаммера», отскочив в кузов. — Граната! — раздался крик, и мы бросились на землю, ожидая взрыва. Ожидание затянулось, и когда взрыва не последовало, мы с Патриком поднялись и заглянули в заднюю часть автомобиля. Внутри лежал острый осколок, не совсем безобидный, но это была не граната. Все рассмеялись. Во время боевых действий эмоции настолько зашкаливают, что забавные события становятся уморительными . Иногда, в разгаре перестрелки, я видел, как морские пехотинцы маниакально хохотали. Вертолеты продолжали обстреливать кварталы города на противоположном берегу реки. Морские пехотинцы ликовали, когда над ними медленно пролетал вертолет «Хьюи», обстреливая набережную из установленного в боковой двери пулемета Гатлинга, и от зданий отлетали куски кирпичной кладки. Вертолеты «Кобра» быстро пикировали, выпуская неуправляемые ракеты из своих контейнеров, а затем поднимались под безумным углом и мчались обратно к позициям морских пехотинцев. Низко над рекой, устрашая всех, прогремел истребитель F/A-18 «Хорнет». Когда серая стрела пронеслась мимо, я увидел голову летчика в кабине. Самолет поднялся в воздух, выполнив поворот, за которым последовали клубы дыма и цепочки трассеров. Вот и все, что касается устрашения. ***** На Эн-Насирию опустился сумрак. Для нас это означало только то, что трассирующие пули стали лучше видны. Обещанная атака через мост не состоялась, и мы приготовились провести ночь на плацдарме. Я разделил взвод пополам, чтобы обеспечить охранение и выкопать окопы. Едва разведчики начали копать, как пришло распоряжение выдвинуться на три километра южнее и присоединиться к ПТГ-1 для безумного ночного рывка через «Аллею засад». Мы поехали обратно по той же дороге. Тлеющие костры вдоль нее освещали наше лобовое стекло мерцающим светом. На юг! Я не мог поверить, что мы сдаем позиции, пусть даже это только для того, чтобы перегруппироваться и снова устремиться на север. Нам месяцами говорили, что большинство иракцев не будут сражаться, что любое сопротивление так далеко на юге будет спорадическим и неэффективным. Но мы слышали сообщения о том, что федаины, так называемые «жертвующие» Саддама, собираются в Эн-Насирии для боя. До войны федаины специализировались на пытках и казнях. Похоже, они остановили два полка морской пехоты. В ряд по обеим сторонам дороги были выстроены сотни транспортных средств. Танки, «Амтраки», «Хаммеры» и грузовики снабжения простаивали в темноте. Мы заняли свое место в колонне — прямо на железнодорожном мосту, где нас полностью освещал нефтяной резервуар, горящий в поле к востоку от дороги. В наши силуэты, вырисовывавшиеся в ярком свете, мог бы попасть любой двенадцатилетний мальчишка с охотничьим ружьем. Я побежал по дороге к «Хаммеру» командира роты и запросил разрешения переместиться на сто метров вперед или назад, чтобы занять более выгодную позицию. — Я не могу дать вам разрешение, — ответил он, — не посоветовавшись с батальоном. — Ну так посоветуйтесь с батальоном! — Беспокоить батальон по поводу такой мелочи — это плохо отразится на нас, — произнес он с преувеличенным терпением. — Кроме того, скоро мы будем выдвигаться дальше. Шесть часов спустя, после того как я попеременно подремал под «Хамви», послушал радиопереговоры и посчитал артиллерийские залпы, летящие на север в сторону Эн-Насирии, мы все еще не тронулись с места. Часть времени я провел, вышагивая по дороге, где встретил однокурсника из Куантико. Тот выглядел измученным, с темными глазами, запавшими на лице, сияющем белым светом от отраженного света костра. Я спросил, как у него дела. — Чертовски тяжелый день. Ранее к нам вышло и сдалось несколько иракцев. Морпехи подошли к ним, а хаджи бросили белые флаги и вытащили из-под своих одежд автоматы Калашникова. Десять минут спустя какой-то ублюдок стрелял в нас из винтовки, держа в одной руке маленькую девочку. Мои ребята пытаются поступать правильно, но я не хочу, чтобы в процессе этого они погибли. На дороге в городе лежит куча мертвых морских пехотинцев. Ты их увидишь, когда мы будем проезжать. — Что случилось? — Зависит от того, кого спросить. Засада с РПГ… Огонь по своим со штурмовика А-10… Черт его знает! Мы провели день, изображая из себя ветеранов. Большинство морских пехотинцев провели десять лет без настоящих боев, и я надеялся, что мы уже прошли самый крутой участок кривой обучения. Генерал Мэттис сказал нам, что нужно пережить первые пять дней боев, самые опасные дни. Осталось еще четыре. Буквально за день до этого морские пехотинцы говорили, что это повторение сточасовой войны, и самым большим опасением было то, что она может закончиться, так и не предоставив нам возможности хоть раз выстрелить. Окруженный огнем, я сидел на капоте «Хамви» и смотрел, как горизонт озаряется вспышками артиллерийских снарядов, падающих на Эн-Насирию. Ближе к рассвету мы завели двигатели. ***** К тому времени, когда мы достигли южного моста, интервалы между машинами были увеличены, чтобы оставалось место для маневров. Педали газа были вдавлены до упора. Я наблюдал за капралом Гарза, стоящим у пулемета в «Хаммере» сержанта Эсперы. Он покачивался, держась обеими руками, чтобы не выпасть на улицу. Согласно карте, между южным и северным мостами Эн-Насирии было три с половиной километра. Менее четырех минут езды. Мы проехали предмостное укрепление, где останавливались накануне, и начали подниматься по мосту через Евфрат. Я почувствовал предвкушение подъема на американских горках. Поднявшись на верхнюю точку, мы посмотрели вдаль вдоль «Аллеи засад». Это была пауза на вершине холма, прямо перед спуском, и потом мы помчались вниз в город, проносясь мимо зданий из шлакоблоков и разбитых автомобилей. Целые кварталы были в руинах, и бродячие собаки визжали, когда машины проезжали мимо. Пехотный батальон огранизовал в городе линию постов, выстроив вдоль «маршрута Мо» «Амтраки» и пехотинцев. Их работе я не завидовал: сидеть во враждебном городе, через который проезжают тысячи нервных, готовых к стрельбе морпехов. Спереди и сзади нас раздавалась стрельба из стрелкового оружия, но я не видел ничего, по чему можно было бы стрелять. Вдаль тянулись длинные перекрестки, уставленные телеграфными столбами. Я ожидал увидеть фигуры, мелькающие между переулками и стреляющие с бедра, но улицы были пусты. Земля была испещрена окопами, и я ждал, когда появится голова, обмотанная шарфом, с РПГ на плече. Но ничего этого не произошло. Были видны лишь следы недавних боев. На дороге стоял «Амтрак» с крышей, вскрытой, как у банки с сардинами. На земле валялись рюкзаки и спальные мешки, и я видел груды, накрытые пончо. Мертвые морские пехотинцы. Должно быть, было плохо для мертвых лежать там, где они пали накануне. Я проехал мимо, зная, что каждый морской пехотинец в моем взводе увидел своих павших товарищей. Видели мы и иракцев. На южной полосе движения стоял грузовик, загруженный зенитными орудиями, а из кабины, зацепившись ногами, свисал простреленный пулями труп его водителя. Его голова почти касалась земли. Еще один человек лежал на улице, где десятки гусеничных машин раздавили его почти до неузнаваемости. Его туловище было размазано по асфальту красным пятном. Морские пехотинцы потом прозвали его «человеком из ящика для помидоров». На северном конце «Аллеи засад» мы пересекли еще один мост и повернули на перекрестке налево. Бронетранспортеры LAV катились по полям рядом с дорогой, постреливая по невидимым нападавшим. Я был благодарен за их прикрытие и не сбавлял скорость. Поворот направо вывел нас на шоссе № 7, по которому мы должны были ехать на север до города Эль-Кут, стоящего на реке Тигр. На преодоление двухсот километров шоссе между Эн-Насирией и Эль-Кутом у нас ушло десять дней. В то время как 3-я пехотная дивизия, ПТГ-5 и ПТГ-7 широким маневром обходили западную часть открытой пустыни, ПТГ-1 и 1-й разведывательный батальон сражались на шоссе № 7 в каждом городе древнего Междуречья. Наша задача состояла в том, чтобы связать боем иракские подразделения и не дать им отступить для защиты Багдада. Армейцы и другие полковые группы морской пехоты должны были проявить себя дальше на севере, когда они возглавят наступление на столицу, но в течение следующих десяти дней бóльшая часть боевых действий происходила вдоль этого шоссе. ***** Мы выдвинулись из Эн-Насирии на север, пытаясь выяснить, были ли мы головным американским подразделением на шоссе. Перед нами два батальона пересекли мост через Евфрат, но они размещались вдоль «Аллеи засад» и на перекрестке. Это ставило нас на передний план. Наш вывод подтвердился сообщениями о наличии иракской реактивной установки БМ-21 на дороге прямо перед нами. Пришлось остановиться, пока не прилетел самолет и ее не взорвал. Пока мы стояли, я опустился на колено рядом с «Хамви». Стоящие автомобили притягивают гранаты, и я, как и любой пехотинец, всегда чувствовал себя лучше, когда мои ботинки были в грязи. Оглядевшись, я увидел промышленный трущобный район со свалками, механическими мастерскими и кучами мусора. Со зданий в утренней жаре свисали зеленые и черные флаги, а желтоглазые собаки разглядывали захватчиков. Мы осматривали переулки и окна в поисках перемещений людей, но ничего не видели. Такая остановка привлекала неприятности. Я еще не оценил по достоинству огромную огневую мощь взвода морской пехоты, выстроившегося в плотный круг. В моем периферийном зрении танцевали тени человеческих фигур, но мне никогда не удавалось повернуться, чтобы увидеть их полностью. Человек в окне; другой, перебегающий с одного здания на другое; третий, выглядывающий из-за далекого вала. После Эн-Насирии я закрывал правое ухо, — то, которое было со стреляющей стороны, — берушами, но они лишь усиливали шум крови, гудящей в моей голове. Мне хотелось расстрелять все вокруг из пулеметов и сравнять все с землей — открытые сектора ведения огня обеспечили бы нам бóльшую безопасность. Но мы не могли этого сделать; мы могли только сидеть, ждать и наблюдать, мигая глазами. Шоссе переходило в равнинную и однообразную сельскую местность, чуть приподимаясь на несколько футов над окружающими полями. Их пересекали дамбы и канавы, но никаких посевов не было. Ветер задувал по бесплодным квадратам коричневой грязи. Вдоль дороги, на большом расстоянии друг от друга, выстроились дома с высокими стенами. Образ безвредной, угнетенной сельской местности разрушился, когда мы начали проезжать мимо окопов, взорванных грузовиков и мертвых тел. Авиация морской пехоты расчистила дорогу перед нашим наступлением, по обеим сторонам догорали останки. Кучи гранатометов; пикапы-«технички» с зенитными пулеметами, установленными в кузове; танки, почерневшие и перевернутые на бок… И ни одного живого солдата. После трех часов езды батальон съехал с шоссе, выстроившись «елочкой», чтобы мы могли вести огонь по флангам и прикрывать друг друга. Морские пехотинцы вышли из машин и пошли впереди них для обеспечения охранения. Я погрузился в кустарник по шею, приглушая каждый шаг, глядя влево и вправо поверх ствола винтовки. Ветки скрежетали по моим штанам, и каждый сломанный сучок звучал как автоматный выстрел. Я медленно перелез через небольшую насыпь и остановился — под мной оказалачь стрелковая ячейка. Она была выстелена одеялами, а над костром все еще висел чайник. На двух тарелках была аккуратно разложена нетронутая еда. Следы, оставшиеся в пыли, исчезали в кустах. — Кристесон, Стаффорд, ко мне! Два морпеха подбежали и начали идти по следам, пересекаясь, как собаки, выслеживающие след. Но обитатели окопа исчезли. Я представил себе двух парней, вероятно, моего возраста, которым велели сидеть в окопе и стрелять в американцев, когда те подойдут. Они защищали бы свою деревню, своих матерей и сестер от неверных. Даже если бы они погибли, то попали бы в рай как мученики, чтобы жить вечно с девяноста девятью девственницами. Вероятно, это казалось неплохим планом, пока они не увидели колонну морских пехотинцев, остановившуюся перед ними. Мы остановились, чтобы командиры могли спланировать наш следующий шаг. Меня вызвали, чтобы я получил приказ о проведении операции на остаток дня. Расстелив карту на капоте «Хамви», я слушал и делал заметки. ПТГ-1 будет продвигаться по шоссе № 7, а 1-й разведывательный батальон двинется к востоку от шоссе, чтобы патрулировать сельскохозяйственные угодья в 5-10 километрах от дороги. Наша задача состояла в том, чтобы прикрывать фланг полковой тактической группы и своевременно предупреждать о нападениях с этой стороны. Синим маркером я начертил наш предполагаемый маршрут по грунтовым дорогам и ирригационным дамбам. В голове батальона шла рота «Браво», мой взвод возглавлял ротную колонну. Походное охранение было хорошей разведывательной задачей — она была проста, имела четкую цель. Лучше всего, как отметил сержант Ловелл, «мы будем чувствовать себя в сельской местности, где сможем сражаться, а не в городах, где нам приходится просто склоняться и претерпевать». Взаод снова тронулся, с «Хамви» сержанта Колберта во главе. За ним следовал сержант Эспера, затем мы с ганни, а за нами двигались Патрик и Ловелл. Мы съехали с асфальта возле небольшой деревни под названием Джабар и медленно затряслись по узкой пыльной дороге на восток. На повороте в канаве лежало разорванное тело, по-видимому, растерзанное огнем из вертолета. Дорога извивалась по полям, пересеченным сухими канавами. Мы петляли между пальмами и зарослями камыша, все дальше и дальше от шоссе, во все более зеленую местность. Глинобитные хижины выстроились вдоль ирригационных каналов, пышные и прохладные в тени защищающих их деревьев. Дороги были построены для ослиных повозок и пешеходов, а не для трехтонных «Хаммеров». Из-под шин в канавы сползала грязь, а их края грозили обрушиться и сбросить нас в застоявшуюся воду. Медленно перебравшись через узкий мост, мы оказались во дворе без выхода. Я остановился и предупредил об этом роту. Наш родственный взвод, «Хитмен-3», развернулся у моста и возглавил батальон, и мы наблюдали, как остальная часть колонны медленно проехала мимо, после чего пристроились к ней сзади. Теперь наши машины оказались крайними в колонне батальона. Патрик и Ловелл развернули свои пулеметы, чтобы прикрывать нас с тыла. Слухи о нас опередили наше мучительное продвижение, и вскоре, когда мы приблизились, вдоль тропы выстроились люди. Большинство из них были дружелюбны, улыбались и приветствовали нас, но было понятно, что они знали, где мы будем, еще до нашего прибытия. Через каналы вел только один проходимый путь. Дорога постепенно склонялась на север, параллельно шоссе № 7, которое уже было вне поля зрения слева от нас. Я наслаждался тенью и зеленью, водой и урожаем, а также проблесками выживания в легендарных южных болотах. Этот шиитский образ жизни исчезал, и мне хотелось, чтобы у нас была бы возможность наслаждаться им без тени войны. Из дома, в развевающихся желтых платьицах, выбежали две маленькие девочки. Они скользнули по крутому склону между нами и своим домом, а затем изящно перепрыгнули через воду, заставив двух греющихся черепах нырнуть в глубину. Девочки взобрались на ближний берег канала и выбежали на дорогу прямо перед моим «Хаммером», улыбаясь и махая морпехам из группы Эсперы. Машина остановилась. Гарза отвернул пулемет подальше от девочек и наклонился, держа в перчатке два хамрата, чтобы с нежностью положить их в протянутые руки девочек. Я потянулся было за камерой, но пропустил этот момент. Девочки, визжа от радости, перебрались через канаву и побежали домой, где их отец взял продовольствие и торжественно помахал нам рукой. Медленно, но уверенно атмосфера вокруг изменялась. Наш маршрут слегка повернул назад к шоссе, к небольшому городку, к которому мы планировали приблизиться, прежде чем снова отправиться на восток по другой дороге, чтобы продолжить свою службу тыльного охранения. Мне еще не довелось выработать в бою шестое чувство, но мои изначальные пять чувств стали чуть более отточенными. Мы начали замечать признаки опасности — люди бесстрастно наблюдали за нами, когда мы проезжали мимо; я перехватил взгляд мужчины, ровесника моего отца, который медленно провел пальцем по горлу. Чуть дальше на юг, в противоположном от нас направлении, уходили женщины с завернутыми узелками на спинах; они прижимали к себе детей и украдкой поглядывали на нас. Один мужчина ехал на тракторе, тянувшем прицеп, заполненный детьми и домашними вещами. Это не могло быть нормальным; они от чего-то бежали. — Это Хитмен-2, нас скоро атакуют! Вокруг много гражданских, стрелять только по отдельным целям! Мое предупреждение оказалось излишним. Морские пехотинцы могли читать знаки так же хорошо, как и я. Они владели навыками действий при встрече с противником и знали наши правила ведения боя. Но мне стало легче — я официально взвел курок пистолета, и теперь мы просто направляли его в разные стороны и ждали, пока кто-нибудь заставит нас нажать на спуск. Как по команде, впереди раздались выстрелы, и колонна остановилась. Инстинктивно каждый опустился на колено в грязь рядом с машинами, ненавидя то, что мы оказались заперты внутри колонны. — Рота «Альфа» вступила в бой. Всем приготовиться! Эта рота возглавляла колонну. Как только мы остановились, ветер усилился. Вихри пыли ограничили видимость до нескольких сотен метров. Пыль щипала глаза, заставив меня надеть очки, что еще больше ограничило обзор. Шамаль… Эти песчаные бури возникали без предупреждения и забивали песком все вокруг — воздушные фильтры «Хаммеров», патронники пулеметов, рты и глаза. Разведчики сидели в небольшой ложбинке, которая давала нам небольшую защиту от ветра и вражеского огня. По радио я узнал, что рота «Альфа» вызвала артиллерию, чтобы сломить любое сопротивление, с которым она столкнулась. До нас доносилась спорадическая стрельба из стрелкового оружия, перемежаемая более глубоким рокотом пулемета. Из-за расстояния и ветра я не мог понять, был ли это наш огонь или вражеский. Мы напряженно прождали пятнадцать минут. Морпехи внимательно изучали поля и деревья вокруг нас, выискивая что-нибудь, по чему можно было бы стрелять, но все, что можно было видеть, — это жители деревни, продолжавшие свой испуганный исход. Мы с ганни Уинном лежали на животе на краю насыпи; он сканировал линию деревьев через прицел своей снайперской винтовки, а я прислушивался к эфиру. — Вон тот город впереди, — наконец, произнес он. — Каждый раз, когда мы приближаемся к городу, они по нам стреляют. К счастью, похоже, мы его просто обойдем, и потом снова окажемся в открытой местности. По крайней мере, мы учимся. Я согласился с ним. Меньше всего мне хотелось повторять Эн-Насирию, и подозревал, что наши командиры думают так же. Вдруг радиостанция загудела. — Хитмен-2, будьте готовы к выдвижению. Задача по охранению выполнена. Выдвигаемся на запад к шоссе через центр этого города. 25 Находящийся передо мной Колберт ускорился, резко повернув налево у въезда в город. Эспера, его верный товарищ по разведгруппе, вплотную следовал за ним. Полностью открытые стрелки-разведчики стояли в кузовах за своими турелями. Уинн нажал на педаль газа, и я ухватился за стойку лобового стекла, чтобы не вылететь из двери, когда мы поворачивали. Справа вдоль улицы высился ряд трехэтажных строений, где за кованными балконами и потрескавшимися ставнями скрывались темные углы дверей и окон. В каждом черном прямоугольнике мелькали вспышки выстрелов. Перегрузка органов чувств парализовала меня. Я видел глинобитные здания, расположенные в нескольких метрах от дороги; за поворотом дома были бетонными и, казалось, возвышались над дорогой с обеих сторон, замыкая нас в городском ущелье. Нас окружали вспышки выстрелов, но я не слышал их и не мог сказать, отвечал ли мой взвод огнем. Не было ни страха, ни храбрости. Я ничего не чувствовал, я был пассивным наблюдателем, смотрящим на эту засаду, как на киноэкране. Когда ганни Уинн резко выровнял руль, меня выбросило обратно в настоящее. Мой слух вернулся сразу же: рев пулеметов, визг двигателя «Хамви». Я увидел улицу, позиции федаинов и свой взвод, оказавшийся в центре боя. Огонь велся из зданий по обеим сторонам улицы, вслед каждой пули закручивался дымовой след. Мы мчались по улице, но мне казалось, что ползем; я подпрыгивал на своем сиденье, когда мы влетали в выбоины и проезжали по отсутствующим плитам тротуара. Колберт свернул налево, объезжая разбитую машину, дымящуюся посреди дороги, Уинн последовал за ним, и мы перепрыгнули через разделительную полосу, обогнули фонарный столб и набрали скорость. Из-под колес «Хаммера» разлетались грязная вода и сточные воды. — Это Хитмен-2, вступил в бой! Стрельба из стрелкового оружия, слева и справа от нас! Ведем ответный огонь! — Я даже не мог видеть остальную часть батальона, находившуюся впереди нас. — Принято, второй, — ответили из штаба. — Нас тоже обстреляли по пути. Просто продолжайте двигаться! Я разрывался между желанием выжить и необходимостью командовать. Нормальной реакцией человека на опасность было бы свернуться калачиком на полу «Хамви» и закрыть глаза. Именно такую реакцию и призвано преодолеть обучение в морской пехоте, и оно сработало. После первоначального шока от попадания в засаду я почувствовал спокойствие и полное самообладание. Мои морпехи выглядели так же. Они целились, называли цели и передвигались как единое целое. Для командира взвода задача была проста. Проехать через город, стрелять, чтобы не дать врагам прицелиться, и надеяться, что все выберутся на ту сторону. Больше всего я боялся, что будет застрелен водитель или взорвется «Хамви», и нам придется остановиться, чтобы забрать выживших. Остановка означала смерть, и я оставался на связи с третьей разведгруппой в конце нашей колонны, чтобы убедиться, что они все еще там. — Два-Три, как у вас дела там сзади? — Два-Три в порядке! Едем и стреляем! В этот момент лучшим проявлением моего инстинкта выживания было стрелять. Первый урок, который каждый молодой офицер пехоты усваивает в Куантико, — это то, что когда в тебя стреляют, твоя задача — стрелять в ответ. «Захватить и удержать огневое превосходство» — так это описывается в Корпусе морской пехоты. Нас было всего двадцать три человека, поэтому значение имел каждый ствол. Не было артиллерии, которую можно было бы вызвать, не было новостей, которые можно было бы передать моему командиру. Я был просто еще одним стрелком. Прижавшись к своей M-16, я начал стрелять через окна и двери. Резкие выстрелы винтовки порождали внутри «Хамви» оглушительный грохот. К левому уху у меня была прижата гарнитура радиостанции, а в правом ухе звенело от выстрелов. Я понял, что у меня выпали беруши, и неразумно наклонился, чтобы их найти, однако в трясущемся «Хамви» обе руки мне были нужны для удержания винтовки. В моем магазине были только трассирующие патроны, чтобы давать целеуказание для взвода, и я видел, что ни во что не попадаю — из-за тряски было трудно прицеливаться. К стволу моей винтовки был прикреплен гранатомет M203. Дистанция боя была достаточно близкой для использования гранат, поэтому я извлек из сумки, висевшей на потолке кабины, боеприпасы для 203-го, и, нажимая на затвор гранатомета, начал стрелять настолько быстро, насколько мог перезаряжать. Кроме насекомых и растений, я убил в своей жизни только одно живое существо. В подростковом возрасте, кося газон у родителей, я случайно поранил лезвием косилки бурундука, после чего, стиснув зубы, отрезал ему голову лопатой. Но даже это милосердное убийство беспокоило меня. Я никогда не ходил на охоту и не испытывал к ней никакого интереса. Теперь, стреляя гранатами по незнакомцам в безымянном городке, я как-то даже получал удовольствие. Долгожданная гиперясность наступила. Я увидел молодого человека, притаившегося в переулке, одетого в темные брюки и синюю рубашку; серебряная пряжка его ремня поблескивала. Наклонившись вперед и опираясь одним коленом о стену здания, он, прицелившись, стрелял в нас, держа в руках АК-47. Автомат дрожал в его руках, из дула вырывались небольшие язычки пламени. Он казался мне очень маленьким, хотя находился не более чем в тридцати метрах от меня. Я выстрелил в него гранатой, и она взорвалась у стены прямо над его головой. Было видно, как он упал на свой автомат. Мы пронеслись мимо переулка, и я перезарядил оружие, выпустив еще несколько гранат по окнам и открытым дверям. Моя грудь ударилась о приборную панель, когда Уинн резко затормозил — перед нами иракцы сбросили на автомобиль Колберта кабель с воздушной линии электропередач, сбив капрала Уолта Хассера с турели. Он растянулся в кузове; потом я увидел, как появилась пара рук, поднявших его. В течение двух или трех секунд, которые показались вечностью, мы сидели почти неподвижно. В этой тишине я услышал за спиной рев гранатомета Mk-19, когда капрал Джекс разорвал здание пополам. Он орал, стреляя, и кричал нам, чтобы мы не останавливались. Когда из глинобитного здания слева от нас раздался вражеский огонь, Джекс засыпал его десятком гранат, завалив три этажа и заставив замолчать оружие федаинов. Когда Хассер сел обратно, мы снова рванули вперед. Группа Колберта на высокой скорости повернула на 45 градусов, и я увидел, как наружные колеса Хамви оторвались от земли и едва не вылетели с дороги. Капрал Персон выправил положение, и они продолжили мчаться на восток. Эспера и Уинн последовали в поворот вслед за ними, и я мельком заметил мечеть с бирюзовым куполом, окруженную каменной стеной. С минарета посыпался град пуль, и я было подумал, что это абсурдно, что это против правил. Мы были уже на финишной прямой, приближаясь к окраине города. По радио третья разведгруппа заверила меня, что они следуют за нами, держась на второй группой. Никого из батальона, оказавшегося впереди, по-прежнему не было видно. Наконец, мы пронеслись через ворота, окруженные дувалом, и вылетели на Т-образный перекресток с шоссе № 7, все еще двигаясь со скоростью более пятидесяти миль в час. К югу, в стороне от дороги, стояли танки 1-й полковой тактической группы. За небольшими бермами притаились ряды спешенных пехотинцев, с недоверием наблюдая, как из города вылетают наши «Хаммеры». Колберт двигался слишком быстро, чтобы успеть свернуть на шоссе, и с грохотом скатился по насыпи по ту сторону от дороги. Под свист пуль, летевших нам вслед, мы последовали за ним, пытаясь оторваться от окраин. Оказавшись на твердой выжженной земле внизу насыпи, Колберт повернул на юг. В миле от нас через открытое поле виднелась призрачная линия деревьев. С тактической точки зрения все было довольно просто — стрелять, двигаться, держать связь. Третья разведгруппа остановилась позади нас, частично укрывшись за насыпью, чтобы их пулемет мог стрелять в сторону города и хоть частично отвлечь от нас внимание противника. Стинторф, наклонившись вперед и надев темные очки, стрелял без остановки. Мы сбежали. А потом все покатилось чёрт знает куда. С отвратительным хрустом тяжелобронированный «Хаммер» Колберта проломил на поле грязевую корку и погрузился в это месиво по самый кузов. Это оказалось собка — огромное крем-брюле, твердое сверху, но глубокое и мягкое снизу. Ранее нас всех информировали о полях собка в Ираке, но нам еще ни разу они не попадались. Теперь мы увязли в одном из них, и по-прежнему находились под обстрелом. Группа Колберта высыпала из машины, а мы поспешно организовали оборону. Третья группа продолжала прикрывать наш тыл, а я выслал Эсперу вперед, чтобы он обеспечил нам обзор через насыпь перед нами. В тот момент моим худшим кошмаром была волна разъяренных федаинов, которые, увидев нас беспомощными, хлынут через дорогу, чтобы нас добить. Ветер усилился, и летящий песок окрасил небо в оранжевый цвет, сократив видимость до нескольких сотен метров. Патрик прокрался к краю собки и прицепил лебедку к задней части «Хаммера» Колберта. Руди включил задний ход, но автомобиль только с визгом напрягся, не сдвинувшись с места. Все было бесполезно. Нам нужно было что-то с бóльшим крутящим моментом и бóльшей мощностью. Я вызвал по радио батальон и запросил ремонтно-эвакуационную группу. Ремонтники не являются морскими пехотинцами-разведчиками, и молодые бойцы разведгрупп иногда насмехаются над ними, называя их «тыловыми крысами». Но я никогда не слышал подобных уничижительных высказываний от старослужащих морских пехотинцев во взводе, и в тот день я понял, почему. Через пять минут после моего вызова с просьбой о помощи, по шоссе, не обращая внимания на свистящие мимо пули, на своем подержанном пятитонном армейском грузовике подъехал штаб-сержант Бринкс. Он осторожно спустился по насыпи, откуда Стинторф продолжал обстреливать нападающих, и, выпрыгнув с улыбкой из кабины, произнес: — Здравствуйте, сэр. Как дела? Я был настолько переполнен адреналином, что едва мог разговаривать, и даже не был уверен, являлось ли его веселье проявлением героизма или глупости. Со временем я понял, что это просто лучший способ выполнить задачу. Бринкс профессиональным взглядом оценил «Хаммер» и отдал несколько приказов своим морпехам в грузовике. Те выскочили из машины и быстро прикрепили цепь. С рывком и хлопком машина Колберта выскочила из собки , и мы были готовы двигаться дальше. Направив оружие на город, чтобы прикрыть отход ремонтников, мы затем последовали за ними в колонне по одному. «Хаммер» Колберта ехал, ковыляя на погнутых дисках, а комки грязи, казалось, удваивали ширину его рамы. Через полкилометра мы поднялись обратно на шоссе и ускорились, обогнав десятки бронемашин ПТГ-1. Возникал вопрос: почему мы, на чем-то, похожем на багги для дюн, только что промчались через вражеский город, в то время как танки и бронетранспортеры стояли здесь, а их экипажи дремали в грязи? Увидев батальон в окружении полей у шоссе, я повел взвод на наше место вдоль позиций. Остановившись на открытой местности, три роты образовали большой круг, и каждая из них занимала треть часового циферблата — от десяти до двух часов, от двух до шести и от шести до десяти, причем двенадцать часов обозначали направление на север. Рота «Браво» занимала участок с шести до десяти часов, поэтому мы смотрели на запад через открытое поле длиной в полмили до далекой линии пальм. Втиснувшись в промежуток между позициями, весь взвод занял по фронту всего сто метров. После того, как мы остановились, и ганни Уинн заглушил двигатель, ни один из нас не вышел сразу из машины. Мы тихонько посидели несколько минут, а потом повернулись друг к другу. Уинн улыбнулся, и мы оба начали смеяться. Смех был натянутым, я заметил, что он имеет бледный вид, а кожа на его лице была более напряженной, чем обычно. Когда ганни заговорил, его голос прозвучал хрипло. — Черт возьми, да! Это было безумие! — Нас чуть не пристрелили. — Я посмотрел на карту. — Эль-Гарраф. Город называется Эль-Гарраф [95] . Я покинул взвод, чтобы организовать оборону, и отправился искать штаб роты. Спотыкаясь по неровному полю под тяжестью своего снаряжения и защитного костюма, я увидел группу морских пехотинцев, собравшихся вокруг фигуры на земле. Я подошел и услышал обрывки истории, которую, наверное, пересказывали уже в десятый раз. — Итак, Дарнольд едет по этому чёртовому городу, пули свистят со всех сторон, и вдруг его рука отскакивает в сторону от руля. Он кричит: «Меня подстрелили!», — и сержант Кочер наклоняется, чтобы посмотреть. И в самом деле, у Дарнольда из раны на предплечье течет кровь. Кочер, сохраняя полное спокойствие, накладывает жгут и говорит: «Ты в порядке! Продолжай ехать!» Дарнольд замолчал и поехал, и мы оказались здесь со всеми остальными. Черт побери! Я на мгновение уставился на первого раненого 1-го разведывательного батальона. Дарнольд выглядел нормально. На его предплечье и в самом деле виднелось небольшое красное отверстие, куда вошла и застряла пуля. В штабе роты капитан не дал мне никаких дальнейших инструкций — просто сказал устраиваться на ночь и быть готовым к выходу утром — поэтому я вернулся во взвод. К этому времени морские пехотинцы выкопали в мягкой земле ямы для сна и приступили к повседневной рутине: обеспечению охранения, чистке оружия, еде, мытью ног и сну. И рассказыванию историй. Каждый бой впоследствии переживается заново — иногда тихо, иногда шумно; иногда со смехом, иногда со слезами. Рассказывать и пересказывать истории важно. Взводы обладают институциональной памятью; они учатся и меняются. Бóльшая часть подобного обучения происходит после перестрелки. Некоторые офицеры запрещали рассказывать истории, считая их непрофессиональными, неким отвлекающим фактором. Но я поощрял их, и в качестве психологического облегчения, и в качестве импровизированных классных комнат, где мы затачивали наши клинки для следующего боя. Но что-то в пересказе меня также нервировало. В здравом уме нас удерживает вера в наши чувства. Однажды в колледже я отправился на беговых лыжах во время снежной бури. Когда я пересекал открытую поляну, снежный покров на земле слился с падающим с неба снегом. Без горизонта и восприятия глубины я испытал головокружение — ветка, торчащая из снега у моих ног, выглядела так же, как другой лыжник в сотнях метрах от меня; у меня закружилась голова, и я был вынужден сесть. Бой — это тоже форма головокружения. Меня учили действовать в хаосе, но ничто не подготовило меня к страху, вызванному сомнением в своих собственных ощущениях. Часто я обнаруживал, что мои воспоминания о перестрелке были только моими, после этого пять морских пехотинцев рассказывали пять разных историй. Я помнил, как мы свернули с грунтовой дороги налево на асфальтированную улицу, идущую на запад через Эль-Гарраф. Я видел огонь, исходящий из зданий справа, и помнил гонку на четыре или пять километров до шоссе. Это было мое воспоминание, принятая мной правда о том, что произошло. Но на карте было видно, что расстояние составляет всего около полутора километров, меньше половины того, что я оценил. Некоторые морпехи из взвода помнили вооруженных людей, стоящих слева от нас, когда мы поворачивали; но я их не видел. В моей памяти запечатлелась мечеть с куполом, но только Колберт и Райт помнили, что видели ее такой, как я ее описал. Персон был твердо уверен, что во время нашего спринта к шоссе мы пересекли мост; никто другой из взвода моста не помнил, но на карте он был. ***** В конце дня морские пехотинцы работали с тремя пулеметами из четырех. Они просматривали горизонт в бинокли, сообщая друг другу о местах, представляющих интерес. Четвертый пулемет лежал в виде разобранных частей на капоте «Хамви», над которыми усердно трудился капрал Джекс. Я наблюдал, как его большие грязные руки нежно, даже с любовью, чистили каждую мелкую деталь. Он собрал пулемет и затем начал протирать каждую гранату в ленте для гранатомета Mk-19. Наблюдая, как Джекс чистит свой пулемет перед едой, сном или умыванием, я увидел часть сущности морской пехоты; дух, который поддерживает молодых морских пехотинцев в опасных местах на протяжении уже более двухсот лет. Однако это не было пустым патриотическим мечтанием с моей стороны. Это был зародыш моего растущего нежелания смотреть, как эти морские пехотинцы подвергаются жестокому обращению или неправильному применению со стороны тех, кто обладает больше властью, чем опытом, и дал самому себе слово, чтобы не выносить суждения слишком поспешно. Как командир взвода, я видел только крошечную часть головоломки, но каждая тактическая клетка моего тела говорила, что проезд через Эль-Гарраф был ошибкой. Нам повезло, и было бы очень опасно, если бы кто-то принял эту удачу за мастерство. Песчаная буря скрыла остатки дневного света, и я поспешил закончить подготовку к ночёвке на линии фронта. Я прищурился, глядя в компас, чтобы указать каждому пулеметчику левую и правую границы секторов ведения огня. Пулеметчики отмечали эти ограничения на поворотных устройствах своих «стволов», чтобы в случае нападения в темноте сектора ведения огня перекрывали друг друга, но не включали в себя другие позиции своих войск. Это была рутинная процедура, практически не изменившаяся со времен Первой мировой войны. Успех на поле боя зависит от своевременной креативности, основанной на прочном фундаменте пехотной работы. Репутация разведки строилась на креативности и индивидуальной импровизации, но горе тому молодому лейтенанту, который не обращал внимания на более прозаичные основы пехотной службы. Именно на них держится все остальное. Итак, я прошелся по позиции, наблюдая, рассчитывая и рисуя линии на своей карте. Пока я работал, сержант Уинн также посетил каждую разведгруппу, проверяя личный состав на наличие травм и повреждений вооружения и снаряжения, а также проверяя наши боеприпасы. За все время боя взвод расстрелял всего около тысячи патронов, и в моем «Хамви» было достаточно дополнительных боеприпасов, чтобы пополнить запасы всех. На фланге нашей позиции военнослужащие группы Ловелла пересчитывали пулевые отверстия в своем «Хаммере» и удивлялись дырам в остальном снаряжении. Стинторф показал мне длинную прореху в брезенте своего рюкзака North Face , где пуля из АК-47 прошла всего в нескольких сантиметрах от того места, где он стоял. — Полагаю, фирменная гарантия на это не распространяется, — сказал он, прощупывая пальцами разрыв. «Хаммер» Колберта тоже был изрешечен пулями. В нем насчитали двадцать два пулевых отверстия, в том числе шесть в двери рядом с сиденьем Эвана Райта. Когда я подошел, он как раз с каким-то благоговением их изучал. — Как себя чувствуешь, Эван? — Я почти ожидал от него услышать, что он уже собрал достаточно информации для своей статьи и хочет улететь на следующем вертолете, который прибудет с припасами. — Я в строю, — ответил он. — Более чем я когда-либо думал, что буду. Эспера приобнял его за плечи. — Но он остается с нами. У парня есть мужество. ***** Порывы ветра проносились по полю, поднимая пыль над небольшими группками морских пехотинцев, все еще переживающих события дня. Я бросил рюкзак с подветренной стороны «Хамви» и снял бронежилет и шлем, почувствовав под прохладным ветром и пасмурным небом легкость и свободу. Вонзив кирко-мотыгу в землю, я выкопал себе ложе. Это было далеко не тяжким трудом, я считал копание терапевтическим занятием, поскольку напряжение дня уходило из моих рук через рукоятку и рассеивалось в земле. Пока я копал, то думал об относительности такого понятия, как безопасность. Мои друзья и семья дома в этот самый момент наверняка беспокоились обо мне. Для них Ирак был опасным местом. Для меня некоторые города были опасными, а некоторые — безопасными. В опасных городах некоторые кварталы были опасными, а другие — неопасными. В опасном квартале одна сторона улицы могла быть опасной, а другая — нет. Я закончил копать яму, так и не успев понять, означает ли это, что я всегда был в безопасности или всегда в опасности. Наступила темнота, и усилился ветер. Гром смешивался с гулом далеких взрывов, а молнии переплетались со вспышками артиллерийских снарядов, летящих над головой. Мы с ганни Уинном укрылись в кабине, где слушали радио и разрывали нашу первую суточную порцию сухих пайков. Я понял, что голоден как волк. Уинн грыз конфеты Tootsie Roll , а я смотрел на его лицо, отражающееся в лобовом стекле в тусклом зеленом свете радиоприемника. — О чем ты думаешь? — спросил я. — После Эн-Насирии и этого последнего места мне стало довольно ясно, в чем заключается стратегия иракцев. Они не тронут нас здесь, в открытой местности, потому что мы их разнесем в клочья. Они будут ждать, пока мы не войдем в города, а потом будут изматывать нас. Когда мы будем сопротивляться и наносить ранения мирным жителям, их будут показывать по телевизору и выставлять нас бандитами. Я посмотрел на карту, проведя пальцем по шоссе № 7 от Эн-Насирии до Эль-Гаррафа; после продолжил движение на север по нашему предполагаемому маршруту: Эн-Наср [96] , Эш-Шатра, Эр-Рафаи, Калат-Сикар, Эль-Хай, Эль-Кут — цепочка городов, простирающаяся до Тигра. А к северу от Тигра лежал Багдад, самый большой город из всех. — Ну, похоже, в ближайшее время обстановка не улучшится, — сообщил я. Остаток ночи мы по очереди дежурили у радиостанции. Незадолго до рассвета, когда я лежал в своей яме, начался дождь. 26 Утро 26-го марта было ясным, как будто дождь смыл из воздуха всю грязь. На рассвете морские пехотинцы, покрытые грязевой коркой, разминали затекшие конечности и приступали к ежедневному ритуалу приготовления кофе. Строгие условия жизни лишь усиливали нашу признательность за простые удовольствия; и во главе этого списка стояла горячая чашка кофе, и чем гуще, тем лучше. Рядом с каждым «Хаммером» на горящих шашках пластичного взрывчатого вещества C-4 стояли помятые фляжки. Кофе разносили и делили между всеми; выпить всю чашку самому считалось дурным тоном. Поскольку я спал в защитном костюме и ботинках, после пробуждения мне оставалось только подняться. Я скатал спальный мешок и засунул мокрую, деформированную груду в заднюю часть автомобиля. Несмотря на дискомфорт, этот образ жизни был очень эффективным. Не нужно было бриться, принимать душ или гладить одежду. Не было фенов, завтраков, газет или электронной почты. Ты просто просыпался и жил. По рации меня вызвали в штаб роты, где шла та же утренняя рутина. Капитан сообщил план действий на день: через тридцать минут выйти на шоссе и атаковать в направлении на север. В данный момент далее Эль-Гаррафа еще не было ни единого американца, и мы должны были продвигаться по шоссе вместе с другими подразделениями полковой тактической группы. Изменения в обстановке будут сообщаться по ходу дела, сказал он, поэтому радиостанции нужно постоянно держать на приеме. Ах да, и остерегайтесь засад с гранатометами и автомобильных бомб. Комендор-сержант Уинн и командиры отделений ждали у капота нашего «Хамви». Я взял карту и присоединился к ним. — Любимая задача каждого: передвижение с целью установления соприкосновения с противником, — доложил я. — Едем на север по шоссе № 7 и присоединяемся к ПТГ-1. — Командиры групп делали заметки, изучая свои карты. — Мы будем передвигаться перекатами и укреплять позиции по ходу движения. Все свои войска находятся на дороге, поэтому, если вас что-то беспокоит на флангах, то это, вероятно, враг. Периодически будут работать «Кобры». Вопросы есть? — Сэр, как вы думаете, девушки из «Хутерс» [97] будут лучше выглядеть в белых шортах, или в оранжевых? — Я улыбнулся, а остальные рассмеялись. Эти парни были одарены идеальным чувством юмора. Мы обсудили еще несколько серьезных вопросов и нештатных ситуаций, а затем разошлись, чтобы командиры разведгрупп проинформировали своих людей. Мы с ганни Уинном почистили наши винтовки, потерели карандашными ластиками все радиосоединения, чтобы удалить коррозию от ночного дождя, и завели двигатель. Десять минут спустя, рывками и толчками, батальон выбрался с поля и выехал на единственную «ленту» шоссе № 7. Как и многие плохие дни, этот начался хорошо. Мы мчались на север, мимо массированных боевых сил ПТГ-1, растянувшихся вдоль шоссе — они все еще стояли у перекрестка, на который мы вылетели из перестрелки в Эль-Гаррафе, приземлившись на поле собка . Город находился в трехстах метрах к востоку от шоссе, закрытый и угрожающий. Небо продолжало проясняться, солнечный свет освещал богатые поля и зеленые деревья; из труб шел дым от приготовления пищи. Молодые пастухи махали нам рукой, когда мы проезжали мимо, а их сестры, одетые в красные и темно-фиолетовые одежды, застенчиво выглядывали из-за ворот. Мы остановились на южной окраине Эн-Насра, съехав с асфальта «елочкой». Я подошел к каждому автомобилю, проверил морских пехотинцев и сказал им, что мы подождем несколько минут, пока часть полковой тактической группы проедет мимо нас, чтобы войти в город. Трое снайперов извлекли свои винтовки и осмотрели наши фланги, высматривая иракских стрелков. Во многих случаях иракцы казались почти полностью равнодушными к насилию. Мы могли участвовать в яростной перестрелке, со взрывами минометных мин и ревом самолетов над головой, и в то же время наблюдать трех женщин, неспешно идущих с ведрами на головах к городскому колодцу. Это делало нашу обязанность щадить гражданских еще более сложной. Снайперы — это самое совершенное умное оружие, потому что они поражают только то, что намерены убить . Пока мы разговаривали, мимо прогрохотала рота танков. Некоторые из них были окрашены в зеленый цвет, а некоторые — в цвет пустыни. На стволах всех танков были нанесены такие названия, как «Миротворец» и «Мститель». Экипажи торчали в люках, выглядя как роботы в своих очках, бронежилетах и шлемах. Я заметил, что, проходя мимо нас, они закрыли люки и продолжили движение в сторону Эн-Насра, плотно задраившись. За ними проследовала рота бронеавтомобилей LAV, также с закрытыми люками, с башнями, развернутыми влево и вправо. К югу от Эн-Насра шоссе поднималось по изящному современному бетонному мосту, пересекая низкие зеленые поля и небольшую реку, прежде чем опуститься и исчезнуть в скоплении зданий. Танки с грохотом проехали по мосту и скрылись из виду. Над головой на север промчалась четверка боевых вертолетов «Кобра», разделившись на две пары и описывая низкие круги над центром города. Казалось, что мы, наконец-то, входим в город как положено. Поступил приказ выдвигаться, и мы начали подниматься по мосту. Улицы Эн-Насра были пустынны, ворота закрыты, а ставни заперты. Ничто не шевелилось. Танки стояли на всех перекрестках, башни были развернуты вдоль дорог, чтобы отпугнуть любого, кто попытался бы приблизиться. Мы проехали квартал за кварталом, и я начал расслабляться. Возможно, федаинов здесь не было, а может, наша огневая мощь запугала их. Но когда мои плечи расслабились и дыхание замедлилось, над моим правым плечом просвистела длинная очередь из автоматического оружия. Обстрел! Плечи напряглись, дыхание стало поверхностным. — Хитмен-2, огонь противника с востока. — Я постарался сохранить ровный и сдержанный голос, передавая предупреждение. «Хаммер» покачнулся из стороны в сторону, пока Уинн неуклюже манипулировал винтовкой и рулем. — Черт возьми, я ничего не вижу! Еще одна очередь выстрелов с треском пронеслась над головой. — Где стрелки? — Я повернул голову, выискивая, откуда стреляли. Мы не могли неразборчиво стрелять в ответ, но мне не хотелось, чтобы наши нападавшие думали, будто морпехи в страхе убегают. Наша задача была ясна: добраться до Багдада. Мы сдержали гнев и продолжили движение на север, не открывая огня, потому что не видели, по чему стрелять. Через несколько минут мы снова выбрались на открытые поля и рощи. Батальон возглавляла рота «Браво», со вторым взводом в головном дозоре. Впереди нас была только легкая моторизованная разведрота (LAR), и по звукам было похоже, что они вступили в бой. Я слышал стук пулеметов и свист 25-миллиметровых пушек. Впереди в небо поднимался дым, и в бинокль можно было видеть горящие грузовики. Мы продолжали продвигаться вперед. Я обнаружил, что в перестрелках инстинкт берет верх, а страх сменяется бесчисленными мелкими задачами выживания, руководства и борьбы. Еще хуже — это ожидание. Когда мы ехали по направлению к стрелявшим орудиям, я бессознательно подтянул руки и ноги к себе, пытаясь спрятаться в бронежилете. Мой «Хаммер» без дверей, который к югу от Эн-Насра казался мне приятным способом насладиться красивой сельской местностью, теперь казался смехотворно уязвимым. В моем воображении за каждым деревом, крышей и назыпью скрывался боец с гранатометом, и эта граната наверняка попадет мне прямо в грудь. Сначала я не пользовался рацией, боясь, что мой голос будет звучать странно, но когда вышел в эфир, то удивился, услышав, что он звучит ровно и спокойно. Легкая моторизованная разведрота оставила федаинам несколько вариантов: бежать, сдаться или умереть. Мы проехали мимо недавно взорванного микроавтобуса. Его пассажиры превратились в обугленные куски, некоторые свисали из разбитых окон. В живых остался только водитель, он слабо махал рукой, все еще сидя за рулем и почти полностью обгоревший. По бокам дороги валялись мертвые боевики, вылезшие из окопов. Мы осторожно проехали мимо одного из них, все еще сжимавшего гранатомет. Вокруг его тела валялись гранаты. На обочине горело четыре пикапа. На каждом из них был установлен зенитный пулемет, и они были припаркованы передней частью на север, чтобы их оружие могло стрелять на юг, когда мы двигались по шоссе. Теперь стволы были почерневшими и погнутыми, а их остовы тлели в пыли. Дальше от дороги горели контейнеровозы и цистерны, отправляя в небо облака жирного дыма. Я повернулся, чтобы сосредоточиться на вспышке яркого цвета, мелькнувшей в поле моего бокового зрения, и увидел мертвую девочку в голубом платье, растянувшуюся на дороге. Ей было, по-видимому, около шести лет. Рядом с ней, присев на корточки с руками за головой в знак сдачи, виднелся солдат в униформе, зашипевший, когда мы проезжали мимо. Вспомнив четыре года, проведённые в иезуитской средней школе, я прошептал 23-й псалом: «Пройдя долиной смертной тени…» [98] Мы промчались через город Эш-Шатра, высунув из окон все имевшиеся у нас стволы. Тогда мы еще не знали, что позже этот населенный пункт приобретет символическое значение в этой войне — на этой же дороге будет устроена засада на колонну с грузами, во время которой будет захвачен и изуродован (а, по некоторым данным, и распят), сержант морской пехоты. (Рота «Альфа» нашего батальона будет отправлена для работы вместе с ЦРУ и Свободными иракскими силами, чтобы вернуть тело морского пехотинца и преподать жителям Эш-Шатры урок за осквернение морских пехотинцев; однако непосредственно перед операцией морпехи обнаружат, что большинство их иракских союзников ночью сбежали). Следующим городом на карте был Эр-Рафаи. Из штаба батальона сообщили, что план «Эн-Наср» будет изменен — первой в город войдет разведка и обеспечит прохождение основных сил полковой тактической группы. Мой взвод должен был возглавить батальон в Эр-Рафаи, свернув с дороги на первом крупном перекрестке, чтобы оборудовать блок-пост. Остальная часть роты «Браво» продолжит движение на километр дальше на север и сделает то же самое. Затем роты «Альфа» и «Чарли» пройдут мимо нас, чтобы организовать свои блок-посты в центральной и северной частях города. Как только все займут свои места, ПТГ-1 прорвется вперед, чтобы продолжить продвижение на север. К тому времени, когда мы собрались войти в город, было уже далеко за полдень, однако ожидалось, что весь процесс займет менее часа. ***** В Эр-Рафаи воняло. Город раскинулся к западу от шоссе и заканчивался стеной всего в пятидесяти метрах от дороги. Сточные воды текли по дренажным каналам, а вдоль обочин дороги валялись кучи мусора. К востоку от шоссе находилась электрическая подстанция. Она горела; голубовато-белое пламя разносило запах горелых проводов. В трехстах метрах от нее были разбросаны глинобитные хижины, ряд пальм и несколько насыпей. К югу от электростанции, с востока к шоссе примыкала небольшая дорога. Именно туда я и повел взвод, чтобы установить наш блок-пост. Мы поставили пять наших «Хаммеров» в неглубоком укрытии дренажной канавы и выставили круговое охранение. Снайперы вглядывались в свои прицелы, наблюдая за стенами, воротами и крышами. Пулеметчики нацелили свое оружие на вероятные цели: один на север, один на юг, один на восток и один на запад. Вместе с ганни Уинном я изучил карту и наметил цели для артиллерии, чтобы ускорить время реагирования в случае, если нам понадобится немедленная помощь. Пока мы работали, остальная часть батальона промчалась мимо, улыбаясь и махая руками, явно радуясь тому, что ей не нужно останавливаться в нашем жалком опорном пункте. — Наблюдаю вооруженных людей, передвигаются между деревьями! — крикнул Кристесон, а затем указал на трех или четырех человек, которые, глядя в нашу сторону, перебегали между деревьями с гранатометами. Я уговорил Уинна, и он положил свою снайперскую винтовку M40 на капот «Хамви», терпеливо высматривая в прицел, игнорируя шум и суматоху вокруг себя. Его палец нажал на спусковой крючок, затем снова отпустил, ожидая идеального выстрела. Я повернулся, чтобы ответить по рации, когда его винтовка выстрелила. — Не знаю, попал ли я в них, но это заставит их дважды подумать. Из-за насыпи выбежали двое мужчин. Кристесон открыл огонь из легкого пулемета, выпустив в них очередь из восьми или десяти пуль калибра 5,56-мм. Я увидел в бинокль, что целится он высоко — пока люди бежали, трассирующие пули пролетали над их головами. — Ниже, Кристесон; ты стреляешь слишком высоко. — Мой голос звучал спокойно, почти как голос тренера на стрельбище, и это снова удивило меня. Я понял, что лидерство под огнем — это отчасти театр. Конечно, нужно иметь соответствующие навыки, но внешний вид во многом определяет настроение всего взвода. Морпех перестал стрелять, иракцы упали. — Следи за обстановкой, Кристесон, и убивай всех, кто будет приближаться к нам с той стороны. Всего в нескольких сотнях метров в другом направлении находились стены Эр-Рафаи. Как и большинство иракских городов, этот сочетал в себе восточноафриканский и советский стили отчаяния. Дома были построены из глины, шлакоблоков и необработанного дерева. На плоских крышах стояли цистерны с водой, а из окон верхних этажей, как стальные плющи, свисали самодельные телевизионные антенны. Унылый вид толстых стен разбивали темные окна, многие из которых были без стекол. Здания стояли близко друг к другу, разделенные только узкими переулками, закрытыми коваными железными воротами. Среди домов выделялись правительственные здания, как правило, построенные из камня или бетона, чьи лаконичные, симметричные формы источали авторитаризм. Часто единственным украшением был иракский герб над дверью, а иногда и потрепанный зелено-черный флаг, развевающийся перед входом. По моему военному мнению, Эр-Рафаи был хорошо укрепленной естественной крепостью с толстыми стенами и высокими воротами, и мы сидели слишком близко к ней. Наша спорадическая стрельба утихла, на полях вокруг нас никто не двигался. Морские пехотинцы устроились в напряженном ожидании, глядя на часы и проклиная ПТГ-1 за такую медлительность. Я стоял рядом с Кристесоном, который осматривал линию деревьев. Насколько я знал, предыдущая стрельба была его первой, которая велась по близким человеческим целям, и мне захотелось немного его прощупать. — Хорошо стрелял, Кристесон. Он выглядел удивленным, что я обратился к нему. — Спасибо, сэр. Он был самым молодым бойцом взвода. Обычно в разведывательном подразделении, состоящем из более старших по званию морских пехотинцев, рядовой первого класса был бы новичком. Но Кристесон мог постоять за себя. Он получил назначение в Военно-морскую академию США, чтобы стать офицером, но после 11-го сентября отказался от нее, чтобы поступить на службу в морскую пехоту. Я уважал его за это. С юга донесся артиллерийский обстрел. Это были выстрелы, а не удары, и Уинн посмотрел на меня, подняв бровь. Я покачал головой — не знаю. Снаряды просвистели над головой и взорвались в северной части Эр-Рафаи. Кто-то контролировал огонь, а единственными американцами там были другие роты разведбата. Я взялся за рацию. Рота «Альфа» обстреливала штаб-квартиру партии Баас, и мы задались вопросом, насколько разумно отправлять фугасные артиллерийские снаряды по густонаселенному городу, независимо от законности цели. Затем последовала еще более сомнительная новость: наш ротный командир направлялся к нашей позиции, чтобы разработать план действий по сдерживанию тех стрелков, которые передвигались в деревьях к востоку от нас. Я встретил капитана, когда его «Хамви» подъехал к нашему небольшому кругу. — Сэр, мы несколько раз выстрелили по ним, и, похоже, до них дошло, — доложил я. — Мы ведем наблюдение за местностью, но никого не видим. — Да, но рота «Альфа» просит огневой поддержки, и я тоже хочу вызвать огонь. Я не мог в это поверить: мы собирались открыть артиллерийский огонь, чтобы не отставать от роты «Альфа». — Сэр, я бы предпочел продолжить то, что мы делаем. Мы держим ситуацию под контролем. — Просто следите за своим взводом, лейтенант Фик, а я займусь подготовкой огневой задачи. Три минуты спустя я уже слушал, как он неудачно запрашивает в батальоне артиллерийскую поддержку. Я сидел, сложа руки, пока он не назвал местоположение цели всего в двухстах метрах от того места, где мы стояли. Все, что находилось в пределах рубежа безопасного удаления в шестьсот метров, считалось «опасной близостью» — требующей особой осторожности из-за близкого расположения к своим войскам. На этой открытой местности нас засыпало бы осколками от наших же снарядов. Я решил вмешаться. — Сэр, это слишком близко к нам! Отмените огневую задачу! — произнес ганни Уинн с растущей тревогой. — Мы будем стрелять. Помолчите! — ответил тот. — Это пустое поле! — выкрикнул я. — Мы наблюдаем за ним. Вы попадете в нас своими снарядами, и, вероятно, в ПТГ-1 тоже, поскольку нам неизвестно, когда они будут подниматся по дороге. Отмените эту чертову задачу! — Я потянулся, чтобы взять у него трубку радиостанции. Позже я узнал, что на другом конце радиостанции был майор Уитмер, и он был еще более разгневан, чем я. Он с отвращением бросил трубку, крича о «чертовом идиоте», которого в штабе батальона за глаза называли «Шитманом» [99] . Его откровенность вызвала неодобрительный взгляд полковника Феррандо, поскольку в пределах слышимости находился начальник штаба дивизии. Но он отклонил выполнение огневой задачи и ограничил ущерб, нанесенный некомпетентностью капитана. Ротный уехал, пригрозив мне за то, что я оспаривал его авторитет. В соответствии с нашей традицией ежеминутного кризиса, ко мне подбежал сержант Эспера, низко пригибаясь за «Хаммерами», чтобы не попасться на глаза снайперам, наблюдавшим за нами. — Сэр, у меня спустило колесо. Нам нужно его поменять, чтобы мы были готовы к движению. Я обдумал это, применив метод, который мои инструкторы в Куантико называли «переворачиванием карты» — рассмотрение вариантов действий с точки зрения противника. Что бы я сделал, будучи командиром федаинов, если бы увидел автомашину морской пехоты на домкрате, возле которой будут суетиться морпехи, судорожно меняя пробитое колесо? Я бы воспользовался их слабостью и атаковал. В худшем случае я бы застал их неподвижными и нанес бы им потери. В лучшем случае я бы заставил их отступить, бросив «Хаммер» мне, чтобы я сжег его как трофей и символ американской беспомощности. — Эспера, я не могу разрешить тебе делать это здесь, — сказал я. — Ты должен взять свою группу и поехать на позицию ремонтников. У них больше людей, и они помогут тебе быстрее поменять колесо. Извини. Собери своих ребят и отправляйся. Мы можем начать выдвигаться в любую минуту. Он бросил на меня взгляд, наполовину доверчивый, наполовину сомневающийся. Подумав еще секунду, Эспера кивнул, уловив логику. — Принято, сэр. Я сообщу вам, когда мы будем возвращаться сюда. Открытый «Хаммер» Эсперы выехал из дренажной канавы и помчался по шоссе, неровно подпрыгивая на ободе. Глядя им вслед, я снова почувствовал приступ ответственности и уважения. Спустя три часа после остановки мы так и не увидели ни одного морского пехотинца из ПТГ-1. Наблюдая за тем, как Солнце склоняется вниз по небу, я все больше и больше чувствовал себя некомфортно, сидя на одном месте. Тактические катастрофы редко являются результатом одного единственного неправильного решения. Небольшие компромиссы постепенно сужают варианты действий, пока командир не оказывается вынужденным предпринять меры, которые он никогда бы не выбрал добровольно. Мне не хотелось стать объектом исследования, которое будут изучать в Куантико, и уж тем более я не хотел попасть в слайд-шоу доктора Смерти по киллологии. И хотя, когда мы прибыли, ворота и ставни Эр-Рафаи были закрыты, любопытные горожане постепенно начали выходить за пределы стен и смотреть на нас. Некоторые махали руками, а другие проводили пальцами по горлу. Вверх по дороге десятки иракцев рыскали по тротуару, собирая использованные латунные гильзы от ранее произведенных выстрелов. Я вызвал штаб батальона, чтобы запросить переводчика. Десять минут спустя по дороге промчался «Хамви» и высадил Миша в грязи рядом со мной. Миш, гражданин Кувейта, презирал иракцев, которые всего десять лет назад захватили его страну. Он весил более 250 фунтов [100] , а его длинные волосы под американским шлемом были уложены в косу. Даже после того, как морская пехота пришла к выводу, что оружие массового уничтожения больше не представляет угрозы, и нам разрешили снять средства защиты, Миш никогда не появлялся без своего защитного костюма, перчаток и громоздких резиновых сапог. Теперь он с отвращением смотрел на растущую толпу, прежде чем перейти дорогу, чтобы поговорить. Я наблюдал, как жители махали кулаками и кричали на Миша по-арабски. Он пожал плечами и слушал, прищурив глаза. Трое мужчин из Эр-Рафаи указывали на нас, повышая голос и гневно топая ногами. Я сказал морпехам Ловелла следить за мной и вышел, чтобы присоединиться к нашему переводчику. — Что они говорят? Миш сделал паузу, наслаждаясь своей важностью. — Они говорят, что рады, что морские пехотинцы здесь, и благодарны за освобождение. — Черт возьми, Миш, не неси пургу. — Они удивляются, почему вы сидите здесь, и боятся, что вы нападете на город и убьете их. Они говорят, что федаины находятся на другом конце города, в старой штаб-квартире партии Баас. Они хотят помочь нам убить плохих парней. Вот теперь мы начали продвигаться вперед. — Хорошо, спроси их, могут ли они что-нибудь для нас сделать. — Я вручил Мишу горсть инфракрасных химических светильников. — Скажи им, чтобы подождали до наступления темноты, а потом разбили эти светильники и положили их на крыши зданий, где укрываются федаины. Американские вертолеты смогут увидеть свет и, возможно, уничтожат эти дома. Это был план, о котором нам рассказали ранее. У меня были сомнения по поводу его осуществимости, учитывая то, что я уже увидел из иракского племенного устройства. Я предполагал, что большинство этих фонарей окажутся на крышах домов людей, которым эти мужчины должны деньги. Тем не менее, это могло сработать, если бы мы могли подтвердить идентичность зданий из другого источника. Мужчины горячо поблагодарили меня за фонари, а Миш начал вымогать у них сигареты. Над Эр-Рафаи сгустились сумерки, и мы побежали обратно через ничейную землю в относительную безопасность «Хаммеров». Из батальона повторили приказ оставаться на месте и ждать ПТГ-1, поэтому мы приготовились к беспокойной ночи. Морские пехотинцы прикрепили к нашим «светлячкам» батареи, и вскоре маленькие инфракрасные огоньки успокаивающе мигали на каждом «Хамви», если смотреть через очки ночного видения. Некоторые морпехи дремали на земле, пока их товарищи по группе осматривали поля и город в поисках движения. Я снова проверил безопасность наших позиций и остановился у «Хамви» Колберта, чтобы воспользоваться AN/PAS-13. Этот черный пластиковый прицел был размером с коробку для салфеток и позволял нам увидеть тепловое излучение. Традиционная ночная оптика усиливает окружающий свет, отсюда и прозвище «звездные прицелы», а тепловизионная оптика, такая как AN/PAS-13, видит разницу в температуре и отображает любой источник тепла, например человека, в виде яркого белого пятна, движущегося на темном фоне. Убедившись, что мы одни, я вернулся к своему «Хамви», чтобы прослушать радио и проглотить холодный сухпаек. Меня прервал вызов из штаба. — Сообщаем, что с юга приближается дружественная колонна снабжения. Я только поднял трубку, чтобы ответить, как ночь разорвал пулеметный огонь. Красные трассирующие пули летели на восток и запад от шоссе, пока грузовики с грохотом приближались. Я тщетно искал источник огня. — Ложись! Все вниз! Взвод уже нырял с турелей и капотов на землю. Я упал за двигателем, прижавшись одной стороной головы к грязи. Крича в трубку: «Прекратить огонь», — я наблюдал, как колонна грузовиков мчится к нам, продолжая обстреливать деревья и здания вдоль шоссе. Ни одна трассирующая пуля не полетела в их сторону из темноты. На мгновение я зациклился на иронии ситуации, пока ждал, что меня застрелят сослуживцы-морпехи. За цинизмом последовала ярость, когда я с возмущением подумал о том, как мы провели весь день, сидя в этом опасном месте, обеспечивая безопасность их прохождения, а теперь эти тыловые крысы мчались со скоростью 50 миль в час, стреляя во все, что попадалось им на глаза. Мои мысли вернулись к тому, как хорошо было бы открыть ответный огонь, зная, что мы можем уничтожить этих беспечных ублюдков, однако к тому времени грузовики оказались уже почти рядом с нами, и я зарылся глубже в грязь, наблюдая из-под «Хамви», как мимо проносятся семитонные грузовики и тягачи с прицепами, извергая бешенные потоки трассирующих пуль высоко над нашими головами. Слава Богу, они не могли прицелиться. Я позвонил на север, чтобы предупредить другие взводы, а затем сел и прислонился к шине. Грязь покрывала половину моего лица. Колберт выкрикнул из темноты: — Эти мерзавцы приняли наши светлячки за вспышки выстрелов. — Другой голос предложил, чтобы части обеспечения носили дубинки вместо оружия. Ближе к полуночи нас вызвал батальон, чтобы сообщить нам, что все мы сосредотачиваемся на северной окраине Эр-Рафаи, прежде чем начать долгий путь на север к аэродрому возле Калат-Сикара. Ганни Уинн и я ютились под пончо, освещая красным светом фонарика наши карты и пытаясь понять, как туда добраться. Калат-Сикар был следующим городом к северу по шоссе № 7, примерно в двадцати милях от нас. Однако аэродром находился к востоку от города, на дороге с обозначением шоссе № 17. Похоже, нам предстояло сорок или пятьдесят миль ночной езды без фар по вражеской территории, далеко впереди от любых американских позиций. Уинн повернулся ко мне с покорным выражением лица и сказал: — Быть в этом батальоне — все равно что каждый чертов день выигрывать в лотерею. 27 К северу от Эр-Рафаи мы заметили «светлячков» батальона, мигающих в поле к востоку от шоссе, и бесшумно въехали на оборонительные позиции. Пока взвод готовился к долгому путешествию в Калат-Сикар, мы с ганни Уинном сидели на совещании по ночной задаче. Я достиг состояния ошеломленного равновесия, когда меня ничего не волновало. За последние двенадцать часов в меня стреляли другие морские пехотинцы; я наблюдал за убийством группы людей, намеревавшихся убить нас; видел, как артиллерия обрушивается на переполненный людьми город; чуть не был убит своим собственным начальником; а теперь собирался отправиться в дальний поход на вражескую территорию. Полковник собрал своих офицеров и штаб-сержантов в тесный круг и хрипло изложил план. На следующее утро иракский военный аэродром в Калат-Сикаре должен был быть атакован британским парашютным полком, чтобы использовать его в качестве перевалочной базы для наступления на Багдад. Мы должны были провести разведку аэродрома перед атакой. Поступали сообщения о наличии там танков и зенитных орудий, которые представляли серьезную угрозу для британских войск. Более подробная информация отсутствовала. Чтобы быть полезными штурмовым войскам, мы должны были успеть до восхода Солнца и выдвигаться немедленно. Взводной командир, сидевший позади, спросил полковника, видел ли он когда-нибудь фильм «Они были незаменимыми» [101] . На первом отрезке пути машину повел я, чтобы Уинн мог немного отдохнуть. Очки ночного видения ограничивали мое зрение двумя узкими полосами зернистого зеленого цвета. Впереди меня по шоссе ехал «Хамви» Эсперы, водитель которого, как и я, явно испытывал трудности. Колберт и Ловелл, находившиеся соответственно впереди и сзади взвода, имели тепловизионные прицелы. В эфире раздавались обычные шутки, когда возможные цели идентифицировались, а затем отклонялись как овцы, козы или рано встающие фермеры. Мы были измотаны. Я вспомнил, как Чака в Афганистане ругал офицеров за то, что они перекладывали свою усталость на солдат, которые были способны на бóльшее, чем они думали. Он был прав, но давить можно было только до тех пор, пока что-то не ломалось. Мы съехали с шоссе № 7 к югу от Калат-Сикара, чтобы обойти город по пустым просёлочным дорогам, и на протяжении двух часов ползли в темноте. Я отмечал редкие ориентиры — мельком увиденный дом или состояние дороги — и выстраивал вокруг них историю: плотность населения, рельеф местности, вероятность нахождения иракской армии поблизости. Мне пришло в голову, что мои впечатления могут быть совершенно неверными, что я мог бы проехать по этому маршруту днём и сделать совершенно другие предположения. Наши суждения определяли наши действия — атаковать или отступать, если нас атакуют, отвечать массированным или точным огнем, вызывать подкрепление или нет. Я решил, что половина моих предположений верна, и эта мысль была пугающей. Усталость, темнота, стресс и неясная боевая задача словно окутали нас туманом. Эмоционально я чувствовал себя так, как будто мы мчались со скоростью сто миль в час по шоссе в слепящей метели. Каждая придорожная канава и группа деревьев являлись потенциальным местом засады, и я мельком видел бдительных морских пехотинцев в тусклом свете GPS-приемников и радиостанций. Когда мы приблизились к аэродрому, и облака рассеялись, открыв небо, усыпанное сверкающими звездами, местность стала более открытой. Незадолго до рассвета, в самый холодный час ночи, мы остановились и накрыли свои машины камуфляжной сеткой. Все, кроме тех, кто обеспечивал охранение, заснули, а я пошел искать управление роты, чтобы спросить о наших дальнейших действиях. Капитан сказал, что на аэродром будут отправлены два пеших патруля, но мы в них не входили. Я предположил, что патрули осмотрят летное поле, подтвердят или опровергнут сообщения о значительных укреплениях противника и затем отойдут, пока мы будем наблюдать за британской атакой с первыми лучами Солнца. Делать больше было нечего, поэтому я вернулся во взвод, осмотрел позиции и растянулся в высокой траве, чтобы поспать. Через двадцать минут меня разбудил Кристесон. — Сэр, мы готовимся к выходу! Небо на востоке уже окрасилось в розовый цвет. От росы подкладка моего пончо промокла, и я забросил ее в кузов «Хаммера». Во рту пересохло, а глаза жгло от раздражения из-за слишком долгих часов бодрствования. Я чувствовал себя неловко и растерянно, когда присоединился к капитану, чтобы узнать последние новости. Патрули все еще не вышли на позиции, позволяющие увидеть летное поле, но дивизия не давала разрешения на британскую атаку, не имея представления о обороне Калат-Сикара. Я представил себе горящие британские вертолеты, падающие с неба, и кивнул в знак согласия, подумав, что можно было бы легко отложить атаку и использовать дневной свет для тщательной разведки аэродрома. Утро было ясным, и мы могли бы собрать над головой самолеты, чтобы уничтожить все, что нам угрожало, однако командиры приказали нам немедленно атаковать аэродром на своих легкобронированных «Хаммерах», не выделив времени на подготовку. Разведка боем. Впервые я почувствовал страх в Ираке, когда в первый раз въехал в Эн-Насирию. Следующие три дня перестрелок на меня почти не повлияли. Узнав, что мы собираемся захватить аэродром, я испугался во второй раз. На этот раз страх был не из-за иракских защитников и моей собственной насильственной смерти. Он возник от осознания того, что мои командиры тоже испытывают усталость и стресс. Страх заполнил маленькие трещины и растущую пустоту в доверии, которое я к ним испытывал. Вспомнив настойчивое требование генерала Мэттиса, чтобы мы тренировались выживать в первые пять дней боевых действий, я подумал, что умереть в это утро шестого дня было бы очень иронично. К страху присоединились чувства смирения и беспомощности. Я был морским пехотинцем, я должен был отдавать честь и выполнять приказы. Не зная общей картины, мы должны были верить, что они имеют смысл. Мои морские пехотинцы и я были готовы отдать свои жизни, но мы предпочитали не делать этого бездумно. Страх был связан с осознанием того, что мой обменный курс был не единственным, который принимался во внимание. Когда я инструктировал взвод, двигатели уже заводились. Мой приказ занял секунд тридцать. Мы должны были промчаться по главной подъездной дороге к аэродрому, прорваться через главные ворота, и, оказавшись внутри, развернуться «звездой»: рота «Браво» продолжала бы двигаться прямо, третий взвод — влево, а второй — вправо. Роты «Альфа» и «Чарли» разделялись в разных направлениях. Нам нужно было продвигаться по летному полю и связывать боем любые иракские войска, которые попадутся нам по пути. Подавив сопротивление, подразделения должны были собраться на основной взлетно-посадочной полосе. Над нами будут самолеты ВВС, но их позывные и частоты связи были нам неизвестны. Часть меня ожидала от подчиненных открытого неповиновения, но командиры разведгрупп только кивнули, погрузив своих подчиненных и выстроились для начала движения. ***** На фоне восходящего Солнца мы мчались по подъездной дороге к аэродрому. Я посмотрел направо и увидел одного из ночных патрульных, стоящего перед нами с скрещенными руками, поднятыми вверх, что было нашим сигналом «не стреляй — свои». Дорога была длиной в несколько километров, по обеим сторонам росли кусты и небольшие деревья. Казалось, что мы были одни. Ганни Уинн вел машину, а я жонглировал винтовкой и двумя радиостанциями на пассажирском сиденье. За несколько секунд до того, как мы достигли ограды из сетки-рабицы, окружавшей аэродром, из штаба роты всем транспортным средствам поступило предупреждение: «Весь персонал на аэродроме объявляется враждебным. Повторяю, весь персонал на аэродроме объявляется враждебным». Обычно мы действовали в рамках определенных ограничений. Мы могли реагировать соразмерно в целях самообороны — «стрелять, если в нас стреляют» — или имели право стрелять первыми по очевидным военным целям. Обе эти категории зависели от того, представляла ли цель явную и непосредственную опасность. «Объявление враждебным» означало, что никаких правил ведения боевых действий не было. Это означало сначала стрелять, а потом задавать вопросы. В Куантико нам говорили о зонах свободного ведения огня во Вьетнаме, причем признавалось, что они были аморальными и контрпродуктивными. Калат-Сикар был объявлен зоной свободного ведения огня. Я нажал кнопку передачи на своем радиопередатчике, чтобы отменить приказ, — мне хотелось сказать взводу, чтобы они придерживались наших обычных правил ведения боевых действий, — но остановился, подумав, что, возможно, батальон или рота располагают другой информацией, которой они не успели поделиться. Я считал, что объявление «враждебной ситуации» спасет жизни моих морских пехотинцев, когда они столкнутся с неизвестной угрозой, сократив время их реакции на несколько наносекунд, поэтому оставил приказ в силе, вскинул к плечу винтовку и направил ее на проносящийся мимо пейзаж. Пулемет перед нами выпустил короткую очередь. Я мельком увидел людей, машины и верблюдов, бегущих через кусты. Мужчины несли длинные палки, возможно, винтовки. В искаженной радиопередаче предупреждалось о «дульных вспышках… людях с винтовками». Что-то вспыхнуло рядом с людьми, но мы уже оказались далеко от них, мчась к взлетной полосе. Мы пересекли асфальтированную площадку внутри ограды и увидели сторожевые вышки, выстроившиеся по периметру летного поля. Мы с ганни Уинном свернули направо, ведя взвод по нашей стороне аэродрома. Мы перепрыгивали через насыпи и оросительные канавы, напрягаясь, чтобы добраться до взлетно-посадочной полосы и быстрой езды, которую она обещала. В вираж, встав на законцовку крыла, зашел штурмовик ВВС A-10 «Тандерболт», его летчик смотрел на нас сверху вниз. Он пролетел так низко, что я почувствовал запах его выхлопных газов. Я надеялся, что он заметил ярко-розовую воздушную панель на нашем капоте. Достигнув взлетно-посадочной полосы, мы развернулись полукругом, чтобы защитить фланг батальона, пока другие взводы продвигались вперед, чтобы осмотреть аэродромные здания. Эфир был забит сообщениями о танках и орудиях, стоявших в деревьях, но мы ничего не видели. Когда Солнце поднялось выше, удалось оценить наше новое завоевание. Единственная взлетно-посадочная полоса с воронками делила летное поле пополам. Из трещин в асфальте печально прорастала трава. Вдоль забора на дальнем конце поля выстроилось несколько ангаров и других зданий, но не было ни единого признака человеческой деятельности. Штурмовик сделал последний проход, прежде чем улететь на юг. В наступившей тишине было слышно, как птицы пощипывали траву, а ветерок шелестел в деревьях, листья которых отбрасывали на землю тени. В очередной раз война поразила меня своим резким переходом от жестоких действий к мирному покою. В это прекрасное утро я чувствовал себя чужаком. Аэродром Калат-Сикар был пуст. Похоже, он не использовался уже много лет. Вышестоящее командование отменило британское наступление, поскольку 1-й разведывательный батальон уже захватил аэродром. Батальон переместился на большое пастбище к северу от летного поля и остановился. Моему взводу было поручено занять позиции в пятистах метрах вдоль Г-образного изгиба ирригационного канала. Мы поставили «Хаммеры» через каждые сто метров и начали рыть окопы — было неясно, пробудем ли мы здесь час или неделю. Оцепенение вернулось. Нам снова повезло. Бедствие было предотвращено не благодаря нашему мастерству, а благодаря некомпетентности иракцев. Один хорошо замаскированный танк на этом аэродроме мог бы вынести весь наш взвод прежде, чем A-10 успел бы его уничтожить. Я вонзил кирко-мотыгу в растрескавшуюся землю. Морские пехотинцы знали, что задача по захвату аэродрома могла закончиться катастрофой. Уже открыто поговаривали о том, что их благополучие игнорируется. Я был не согласен. Лучший способ вернуть всех домой живыми — это победить быстро и решительно. Мои мысли путались, пока я продолжал копать. Идеи и взаимосвязи складывались воедино, но пока на уровне подсознания. Морские пехотинцы считали полковника Феррандо высокомерным; полагали, что он посылает их на задачи, больше заботясь о своей карьере, чем о своих людях. Я снова не согласился. Командование — это маска. Лидер может страдать за ней, он должен за ней страдать. Я знал, что я страдал, и подозревал, что полковник тоже испытывает страдания, но не мог этого показать. Мое внимание привлекло движение вдали, и я выпрямился, опираясь на кирку и вытягивая шею, чтобы лучше развидеть — пять человек перед позицией группы Ловелла, идут по направлению к нам. Два морских пехотинца выдвинулись навстречу им, с оружием наготове. Я надел бронежилет и последовал за ними. Подойдя ближе, я увидел, что две женщины тащили что-то, завернутое в одеяла. За ними трое мужчин тянули еще один сверток. По всему Ираку к нам подходили деревенские жители, прося лекарства от своих болезней, но это казалось чем-то другим. Я ускорил шаг и увидел доктора Брайана с аптечкой на плече, бегущего к иракцам, которые все еще находились на расстоянии футбольного поля от меня. Я начал бежать. К тому времени, когда я добежал до людей, Брайан развернул свертки, и я увидел двух мальчиков-подростков. Братьев. У старшего была пулевая рана в ноге, застывшая кровь покрывала его икру и лодыжку. Лицо же младшего мальчика я увидел еще до того, как заметил его рану. Он напоминал тело, которое я видел в Главном госпитале округа Колумбия — бледно-зеленый воск. Цвет показывал, сколько жизни уже утекло из четырех пулевых отверстий в его животе. Мать и бабушка мальчиков склонились над ними, в нескольких шагах от них стоял их отец. Они не проявляли никаких эмоций. Брайан в течение нескольких секунд осмотрел раны и объявил, что они были нанесены пулями калибра 5,56-мм. Единственные такие пули в Ираке были у американцев, а единственными американцами там были мы. В ужасе я вспомнил о нашем нападении на аэродром несколькими часами ранее. Все стало на свои места. Это были не винтовки, а пастушьи посохи, не вспышки выстрелов, а Солнце, отражающееся в лобовом стекле. Бегущие верблюды принадлежали этим мальчикам. Мы застрелили двух детей. ***** Взвод приступил к действиям. Две разведгруппы взяли на себя обеспечение охранения, а доктор Брайан занялся мальчиками. Он провел сортировку и сначала занялся ранениями в живот. Раскрыв свою аптечку, он извлек капельницы и пакеты с физиологическим раствором, одеяла, ножницы и марлю. Я наклонился, чтобы помочь, но невольно отшатнулся, когда кровь просочилась в мои перчатки, превратив зеленый цвет в черный. Желание помочь было непреодолимым. Этого не должно было случиться, я должен был исправить ситуацию! Док Брайан мягко напомнил мне, что я могу быть более полезен иным способом. — Сэр, мы все контролируем. Можете ли вы позвать доктора Обина и попробовать организовать эвакуацию по воздуху? Скажите им, что у нас «срочная хирургическая ситуация». Я ожидал, что все остальные будут испытывать то же чувство срочности, что и мы, но я ошибался — когда я вбежал в штаб роты, и, задыхаясь, объяснил, что произошло, капитан просто сказал, что решение о помощи детям не в его компетенции. Спорить с ним не было времени, я отправился дальше. В тени палатки штаба батальона, копаясь в сухом пайке, сидел майор Бенелли. — Сэр, у меня на позициях два раненых ребенка. Мы ранили их во время штурма сегодня утром. Мой санитар делает все, что может, но одному из них требуется срочная хирургическая помощь. Майор пожал плечами. — И что? Я снова объяснил, что мы начали атаку сразу после того, как поступил приказ, что весь персонал на поле боя был объявлен вражеским. Мы видели людей, вспышки, возможно, винтовки, и открыли огонь. Но это были не солдаты. Мы застрелили двух детей, и теперь по крайней мере один из них истекал кровью на глазах у моего взвода. — Полковник спит. Просто скажите им, чтобы они возвращались в свой дом. Мы не можем им помочь. — Отпустив меня, он вернулся к своей еде. Мое зрение сузилось до туннеля; не было никакого четкого, клинического объяснения тому, что я чувствовал и что мне хотелось сделать. Мне хотелось заявить майору, что мы американцы; что американцы не стреляют в детей и не оставляют их умирать; что солдаты моего взвода должны иметь возможность смотреть на себя в зеркало до конца своих дней. Я хотел, чтобы он вышел и прижал руки к груди ребенка, чтобы остановить кровь, которая ритмично хлестала из ран. Мне хотелось схватить голову майора руками и скрутить ее. Но времени не было. Я все еще был обучен принимать решения старших офицеров, независимо от их глупости, преступности или бесчеловечности. Поэтому я ушел и нашел батальонного врача, лейтенанта ВМС Алекса Обина, и быстро проинформировал его. Обин широко раскрыл глаза. Схватив свое снаряжение, он пошел к доктору Брайану, а я вернулся в штаб батальона. Нам все еще нужно было разрешение на эвакуацию ребят, а я не мог сделать это самостоятельно. Бенелли ухмыльнулся, когда я подошел снова. — Полковник еще спит, лейтенант. Я не буду его будить и не буду подвергать опасности американцев, чтобы эвакуировать этих раненых. Разбирайтесь с этим самостоятельно. Трещины в моем доверии становились все шире, превращаясь в пропасти, наполняющиеся страхом и яростью, горем и сожалением. Я чувствовал себя беспомощным, но я не был бессильным. В моих руках была винтовка. Я мог бы застрелить этого ублюдка, мог бы удерживать его в заложниках, пока он не вызовет вертолет. Но в моей голове оставалось достаточно здравомыслия, чтобы остановиться. Это был один из тех моментов, о которых мне говорили, что я столкнусь с ними. После всей той подготовки, всего того раздувания эго и опьянения властью, которые сопутствовали службе в морской пехоте, вот оно и наступило. Мое собственное испытание на лидерство. Я вернулся во взвод. Наши ценности оказались перевернуты вверх тормашками, и это угрожало нас уничтожить. Хорошие морские пехотинцы были отправлены на глупую задачу, регулируемую безрассудными правилами ведения боевых действий, а теперь их бросили на произвол судьбы, чтобы они понесли последствия чужих ошибочных решений. Я подумал о бесчисленных невинных гражданских лицах, которые, должно быть, были убиты артиллерийскими и авиационными ударами за последнюю неделю. Разница заключалась только в том, что мы не остались, чтобы увидеть последствия этих ударов. Наши действия были выставлены напоказ, а командная иерархия перекладывала ответственность на самых молодых и уязвимых солдат. Это не был внезапный приступ совести. За войну… Против войны… Война за свободу… Война за нефть. Философские споры были роскошью, которой я не мог себе позволить. У меня была война. Мы не голосовали за нее, не санкционировали ее и не объявляли ее, но мы просто должны были воевать. А воевать для меня означало две вещи: победить и вернуть своих людей домой живыми. Живыми, хотя это было слишком низкой планкой. Я должен был вернуть их домой физически и психологически неповрежденными. Они должны были знать, что, независимо от того, поддерживали ли они войну в целом, они с честью отвоевали свою маленькую часть и сохранили свою человечность. Если бы они погибли или сошли с ума, я должен был быть в состоянии посмотреть в глаза их матерям и объяснить, что они не стали жертвами ошибок своих товарищей. Те иракские мальчики могли умереть, но я не мог позволить им умереть на наших руках. Когда я подошел, доктор Брайан поднял глаза в ожидании. Он вместе с доктором Обином стабилизировали состояние мальчиков, но дали понять, что если младшего немедленно не прооперировать, то он умрет. Старший, вероятно, проживет еще несколько дней, прежде чем инфекция убьет его. Рядом со слезами на глазах стоял Колберт. Я отвёл Обина в сторону. — Сэр, в батальоне сказали, что этих детей можно послать к черту. Они хотят, чтобы мы дали им умереть. Каковы правила, если вы берете на себя ответственность за пострадавших? В этом и состоял наш выход. Как только батальонный врач берет под контроль раненых гражданских лиц, мы были юридически и этически обязаны оказать им всю возможную помощь. Мы собрали восемь носильщиков и пешком отправились через поле к штабу батальона. — Вот, пожалуйста, сэр. Если вы хотите, чтобы они умерли, пусть умирают прямо здесь, перед вашей палаткой. Док Брайан осторожно опустил носилки перед майором Бенелли, который в этот раз не произнес ни слова. Столкнувшись с небольшим бунтом и все больше осознавая, что потомки будут осуждать офицеров морской пехоты, которые сидели сложа руки, пока дети умирали от огнестрельных ранений, нанесенных морскими пехотинцами, он проскользнул в палатку, чтобы разбудить полковника. Феррандо приказал немедленно эвакуировать ребят в полевой госпиталь 1-й полковой тактической группы, где их будут лечить в отделении шоковой травматологии. Док Брайан поехал с ними, чтобы обеспечить непрерывность лечения до тех пор, пока их не передадут хирургам. Я вернулся в взвод, пытаясь придумать, что можно было бы сказать своим людям. ***** Вместе с ганни Уинном мы провели день за чисткой своего оружия. Я сидел на солнце рядом с «Хамви» и впервые за два дня снял ботинки. Мои ноги были белыми и сморщенными, пахли они чем-то средним между сыром и придорожной мертвечиной. Я разложил грязную тряпку на коленях и разобрал свою М-16. Сначала я протер ствольную коробку маслом и отложил ее в сторону, затем снял пластиковые защитные накладки на цевье и вычистил ствол тряпкой. Я проткнул патронник ватной палочкой; она вышла черной от нагара. Вытряхнув из каждого магазина боеприпасы, я вытер пыль и песок с каждого патрона, а затем извлек и почистил пружины магазина. Штаб-сержант Марин научил меня, что большинство неисправностей оружия связано с проблемами с магазинами . Собрав винтовку, я вытащил из кобуры свой пистолет «Беретта» и разрядил его. Отведя затвор назад, я разобрал его и разложил детали на коленях, поочередно очищая их, переворачивая в руках и наблюдая, как от матовой синей стали отражается солнечный свет. Это было успокаивающим занятием; оно давало мне время подумать, не выглядя при этом мечтателем. Когда доктор Брайан вернулся, я созвал морских пехотинцев. Взводы — это семьи. Даже в худших взводах морские пехотинцы любят друг друга, а в лучших они все похожи друг на друга. Наш был один из лучших, и я не мог смотреть, как он разрушается. Конфликты и разногласия нужно выносить на обсуждение, иначе они будут гноиться, закипать под поверхностью и разъедать отношения, на которых строится наша боевая эффективность. Мы должны были поговорить о том, что произошло. Я должен был быть психиатром, тренером и отцом, и никто не должен был усомниться, что я кто-то иной, чем командир взвода. — Ребята, сегодня был ужасный, совершенно безумный день. Но мы не можем контролировать задачи, которые нам ставят. Мы можем управлять лишь тем, как мы их выполняем, — произнес я, пояснив, что батальон имеет обязательства перед генералом Мэттисом, обязательства предоставить ему варианты, а не оправдания. Мы были в состоянии войны, и тут действовали другие правила. Не было возможности устранить все риски, ни для нас самих, ни для окружающих. — Сегодня утром я подвел вас, оставив в силе решение о «объявлении враждебности». Моя ошибка поставила вас в невозможное положение. Как бы трагично это ни было, стрельба по двум мальчикам полностью соответствовала правилам ведения боевых действий, которые были нам отданы. Командование не проводило расследование произошедшего. В узком смысле такие разбирательства проводятся для того, чтобы определить виновных, но они также служат для распространения извлеченных уроков. Я попытался извлечь эти уроки для взвода. — Во-первых, сегодня утром мы совершили ошибку, — продолжал я. Не вдаваясь в технические детали, мы были морскими пехотинцами США, а морские пехотинцы — это профессиональные воины, сражающиеся за величайшую демократию в мире. Мы не стреляем в детей; но когда такое происходит, мы признаем трагедию и извлекаем из нее уроки. К сожалению, я думал, что это был не последний раз, когда нам приходилось принимать такие решения. — Во-вторых, я хочу, чтобы вы отделили сегодняшний день от всего остального. — Я сказал ребятам, чтобы они запрятали этот опыт в глубине своего сознания, подальше от своих жен, подруг и собак, поскольку он не поможет им выжить завтра. Мне нужно было, чтобы каждый из них сделал из этого выводы и отложил их в сторону. — В-третьих, никаких догадок и домысливаний задним числом. — Мы постоянно принимали быстрые решения. Иногда мы были правы, а иногда ошибались, но нам нельзя было колебаться завтра из-за сегодняшней ошибки. Это могло стóить нам жизни. Что бы ни случилось, мы были командой и оставались командой. Когда морские пехотинцы возвращались на свои места на позициях, они шли группами по два-три человека. Они вместе стояли в охранении, вместе ели и вместе шутили. Но я был один. Я сидел в кабине «Хамви» и смотрел, как они расходятся. В Афганистане у меня были Джим и Патрик, мои сослуживцы-лейтенанты. Разведка была другой, более независимой, и боевые действия скрепляли узы внутри взводов, а не между ними. Вместе с ганни Уинном мы прошли этап чисто профессиональной командной работы и стали друзьями. Я доверял ему свои сомнения по поводу войны, роты и морпехов взвода. Но никогда по поводу себя. События этого дня одолели меня, и я с трудом дышал, стараясь не плакать. Когда над Калат-Сикаром сгустилась темнота, я сидел один в тусклом зеленом свете радиостанций. Мне было плохо от мыслей о пастушках, о девочке в голубом платье и обо всех невинных людях, которые наверняка жили в Эн-Насирии, Эр-Рафаи и других городах, которые поглотит эта война. Мне было больно за моих морских пехотинцев, добрых американских парней, которые будут нести это бремя до конца своих дней. И я скорбел о себе. Не из-за жалости, а из-за того парня, который приехал в Ирак; парня, которого больше не было. Я делал все это в темноте, вдали от взвода, потому что боевое командование — самая одинокая работа в мире . 28 Вспышка света пронзила мои закрытые веки и вырвала меня из первого за несколько дней глубокого сна. Я высунул голову из спального мешка и прищурился, глядя на столбы искр, взмывающие в темное небо. Удары оглушили меня, когда новые взрывы сотрясли землю под моей спиной. Пурпурное и оранжевое пламя освещало взвод, который теперь представлял собой массу лежащих на спине спальных мешков, заползавших, словно гусеницы, за «Хаммеры» и под ними. Артиллерийские снаряды летели так быстро, что я подумал, что они, должно быть, выпущены из реактивной установки. Ни одна из обычных иракских пушек не могла обеспечить такую массированную огневую мощь. Тридцатое марта было нашей одиннадцатой ночью в Ираке и первой ночью, когда мы не рыли «могилы рейнджеров», чтобы спать в них. Я перевернулся под машиной, проклиная предсказуемость своей неминуемой смерти: если самый верный способ промокнуть под дождем — это забыть зонтик, то самый верный способ попасть под артиллерийский обстрел — это не выкопать окопы. Тем утром взвод покинул Калат-Сикар после трехдневного пребывания. Хотя мы и приветствовали перерыв как возможность отдохнуть и пополнить запасы, нас беспокоила необходимость в нем. Распространялись слухи о том, что армия запросила тридцатидневную паузу для 3-й пехотной дивизии, чтобы укрепить свои линии снабжения. Даже для уставших морских пехотинцев, жаждущих реальных новостей, это звучало маловероятно. Однако пробуждение более одного раза в одном и том же месте было вполне реальным и только подпитывало слухи. Я старался думать о каждом дне в Калат-Сикаре как о еще одном дне, когда американская авиация наносит удары по иракским войскам, и был доволен тем, что смог использовать это время для отдыха и подготовки к неизбежному приказу о продвижении вперед. Когда этот приказ наконец поступил, он отправил нас всего на несколько миль на запад, к пересечению шоссе № 7 и № 17, где мы присоединились к штабу 1-й полковой тактической группы. Утро было ясным и прохладным, и я был рад снова оказаться в движении. После столь долгого пребывания в одиночестве штаб полка показался мне мегаполисом. По обеим сторонам шоссе тянулись сотни танков, «Амтраков», грузовиков и «Хаммеров». В пыли рядом со своими топливозаправщиками притаились вертолеты «Кобра» и «Хьюи». Тысячи морских пехотинцев бродили среди палаток и антенных полей. Мы въехали в этот импровизированный город и припарковались под прикрытием высокой песчаной насыпи, ощущая себя довольными в пределах внешнего периметра безопасности морпехов и удовлетворенными тем, что в эту ночь не понадобилось копать окопы. Через час я зашел в палатку штаба батальона, чтобы получить краткую информацию о задачах на предстоящее утро. Полковник Феррандо стоял в центре, а его штаб и офицеры сидели вокруг него на ящиках с сухими пайками, укупорках с боеприпасами и на земле. Прежде чем перейти к заданию, он кратко рассказал о боевых действиях и наших достижениях за последние десять дней. — Джентльмены, плохое настроение распространяется как дрожжевая инфекция. Мне нужно, чтобы вы задавали тон. Вы те, кто подает пример, кто ведет за собой своим личным примером. У нас была короткая передышка, но завтра мы снова двинемся вперед, и нас ждут новые сражения. Удача, как и надежда — это не метод. Метод — это упорный труд . Задача требовала, чтобы 1-й разведывательный батальон атаковал северную часть шоссе, прежде чем пересечь небольшой мост через реку Эль-Гарраф и перейти на запад от дороги, пока полковая тактическая группа продвигается вперед. Мы будем действовать самостоятельно, продвигаясь по сельской местности и небольшим деревням, защищая фланг более крупных сил. Нашей целью было достичь к ночи города Эль-Хай, расположенного на расстоянии около пятидесяти километров. Танков у нас не было, авиационная поддержка была ограничена. На военном языке это называлось «установление соприкосновения с противником». Когда я вернулся, чтобы проинформировать о поставленной задаче свой взвод, их интерпретация была более непосредственной: «Итак, сэр, мы будем ехать, пока в нас не начнут стрелять». Вскоре после полуночи начался артиллерийский обстрел. Закончив совещание, мы надеялись на полноценный ночной сон перед выходом, поэтому проявив истинную боевую усталость, все подняли головы, чтобы посмотреть на взрывы, но ни один морской пехотинец не решился покинуть тепло своего спального мешка. В конце концов, мы не могли сражаться с удаленной реактивной установкой. Артиллерийская батарея рядом с нами использовала свой радар, чтобы определить источник ведения вражеского обстрела, и залп за залпом начала отвечать контрбатарейным огнем. Я снова заснул под уютным одеялом под звуки исходящей смерти и разрушений. ***** Наш марш на север начался без происшествий. Батальон атаковал шоссе и пересек мост, как и планировалось. Мы вошли в идиллический мир ферм, рек и деревьев. Фермеры гнали свой скот, а дети махали нам рукой, когда мы проезжали мимо. «Вперед, Америка! Вперед, Джордж Буш! Дайте мне денег!» Я боролся с искушением посчитать этот день слишком прекрасным, чтобы нести в себе опасность. Мы медленно двигались по грунтовым дорогам, не теряя из виду шоссе № 7 через реку к востоку от нас. Вдоль берега реки росли деревья, под которыми были укрыты свежевырытые боевые позиции, с которых обеспечивался хороший обзор американских войск, движущихся по шоссе. Все эти новые бункеры и окопы заставили нас задуматься, что же случилось с их обитателями. — Миш, пойди поговори с этими парнями, и попробуй что-нибудь выведать, — сказал я, посылая переводчика к группе иракских мужчин на обочине дороги. Он ворчал и сердился на них, а они переминались с ноги на ногу. Они начали было говорить, но Миш проигнорировал их и вернулся к моему «Хамви». — Они говорят, что они фермеры, но они лгут. — Я уже понял это. Иракские фермеры носят сандалии и традиционные одежды, а эти парни были в кожаных туфлях и одеты в нарядные рубашки и брюки западного покроя. Их руки были мягкими и не имели мозолей. — Обычная армия или федаины? — Думаю, регулярная армия. Местные парни — как ваша Национальная гвардия — которые увидели нас и сняли форму. У них нет радикального воинственного вида. Впереди нас командир третьего взвода вышел в эфир. — Мы видим дюжину мужчин, бросающих мешки в реку. Они убегают от нас. Продвигаемся вперед, чтобы проверить. Мы ускорились в облаках пыли, поднятых машинами третьего взвода. Вероятно, они могли бы справиться с этим самостоятельно, но мы полагались на золотое правило пехоты: оружие — это хорошо, а больше оружия — еще лучше . Иракцы остановились и угрюмо уставились на окружавшие их пулеметы. Я присоединился к морским пехотинцам, вылавливавшим из реки мешки из мешковины. Разрезав их, мы обнаружили тюки иракской валюты, динары с портретом Саддама Хусейна. — Черт возьми, только гляньте на это. — Морской пехотинец поднял зеленую военную форму, подмышки которой были еще влажными от пота. — Республиканская гвардия, черт возьми. Эти ублюдки — республиканская гвардия. — Он указал на красный треугольный значок на плече, символ элитного подразделения Саддама. — Наденьте на них наручники. Они пойдут с нами. — Республиканская гвардия не должна была находиться так далеко на юге. Согласно всем нашим разведывательным сводкам, они занимали оборонительные позиции к северу от Тигра. Иракцы носили усы Саддама и стояли с руками, засунутыми в карманы. Один сидел на земле, скрестив ноги, перебирая четки и потягивая из бутылки «Пепси». Бойцы третьего взвода связали им руки за спиной и подняли их на платформу автомобиля. На другом берегу реки, когда мы остановились с пленными, нас догнала пехота. Два «Хаммера», вооруженные противотанковыми ракетными комплексами, ехали бок о бок по шоссе № 7. Мы наблюдали, как иракские пикапы с визгом тормозили на южной полосе перед морскими пехотинцами, затем разворачивались и мчались обратно на север. Из-за поворотов и подъемов на дороге морские пехотинцы на противоположном берегу реки не могли их видеть. Каждый раз, когда они разворачивались, пикапы мигали фарами — подавали сигнал федаинам, находившимся вдоль шоссе. Я передал эту информацию по рации в батальон, а оттуда передали ее пехоте. Следующий пикап, развернувшийся и мигавший фарами, исчез в огненном шаре, когда один из «Хаммеров» запустил ракету в его кабину. Машины медленно проехали мимо обломков, которые источали в небо столбы жирного дыма. На нашем фланге раздался стрельба из стрелкового оружия, и отделение морских пехотинцев выпрыгнуло из своего «Амтрака», чтобы пройти в закрытый двор. Последовала еще одна очередь выстрелов. — Граната! — крикнул морской пехотинец, а затем бросил ручную гранату через дверь. Из окон здания повалил дым и пыль. Через несколько секунд на крыше появились два морских пехотинца, которые показали большие пальцы вверх своим товарищам на шоссе и крикнули: — Все чисто! Наступление продолжалось до начала дня. Мы продвигались вперед на фланге полковой тактической группы, защищая ее от атак, наносимых с нашей стороны реки. Тяжелая бронетехника и пехота методично продвигались по шоссе, подавляя по пути сопротивление и приближаясь все ближе к Багдаду. ***** Около часа дня мой взвод занял передовую позицию впереди батальона и сразу же наткнулся на деревню, раскинувшуюся по обеим сторонам дороги. Она прижималась к берегу реки и представляла собой небольшую группу глинобитных домов и несколько брошенных автомобилей. Единственным ярким пятном были бельевые веревки с сохнущим бельем. Мы усвоили урок о том, что нельзя проезжать через такие очевидные места для засад, поэтому половина взвода вошла в деревню пешком, а другая половина поддерживала их с помощью тяжелых пулеметов на «Хамви». Самый надежный способ защитить транспортные средства в городе — окружить их солдатами. Ганни Уинн контролировал транспортные средства, а я присоединился к морским пехотинцам, которые шли пешим порядком, передавая быстрые инструкции по рации. — Транспортным средствам двигаться впереди отделения пехоты и быть в готовности подавить огонь, чтобы мы могли маневрировать или выйти из боя, — приказал я. — Пехота зачищает каждое здание, собирает все оружие и документы. Быть начеку, чтобы не наткнуться на мины-ловушки. Соединяемся на северной стороне и продолжам. Вперед! Перебегая поле в осторожном полуприседе, я зажал винтовку в сгибе плеча. Там, на ногах, в грязи, я чувствовал себя в безопасности, так и не привыкнув сидеть в «Хаммере» на шоссе в ожидании засады. Пешком я был в своей стихии: человек, ботинки, винтовка. Морпехи перелезали через ирригационные канавы и незаметно пробирались к группе глинобитных хижин. Когда мы прижимались к стенам и врывались в комнаты, вокруг с громким кудахтаньем разбегались куры. Бóльшая часть деревни оказалась пустой. Группа подобрала два АК-47 и гранатомет РПГ, а также кучу военной формы с красным треугольником Республиканской гвардии. Я подошел к майору Уитмеру, который стоял у задней части «Хаммера» в окружении карт и радиостанций оперативного офицера батальона. — Вот, пожалуйста, сэр. Небольшой сувенир от лучших бойцов Саддама. Он рассмеялся и сказал: — Уверен, ты думал, что пришел в разведку, чтобы избежать зачистки деревень в пешем порядке. На северной окраине деревни в однокомнатной школе в кучу сбилась группа женщин и детей — увидев нас, они в страхе укрылись там. Мы заверили их, что не причиним им вреда, и спросили, почему в деревне нет мужчин. Они ответили через Миша. — Мы бедные фермеры. Мужчины весь день работают в полях. — А где партия Баас, федаины? — Здесь нет федаинов. Мы рады приходу американцев. — Откуда взялась эта униформа Республиканской гвардии? — Женщины не ответили и молча уставились на утрамбованный земляной пол. Убедившись, что деревня не представляет угрозы для продвижения ПТГ-1, мы продолжили движение на север, петляя между пальмовыми рощами, полными разноцветных птиц, которые пели, когда мы проезжали мимо. Тень давала убежище от Солнца, и я наслаждался прохладными перерывами между участками бесплодных полей. Зачистка деревни была тяжелой работой в полуденную жару. Морские пехотинцы выглядели бледными, с покрасневшими глазами. Рукава моей униформы были покрыты белыми солевыми разводами, и я глотал теплую воду из пластиковых фляг, прикрепленных к моему бронежилету. На вкус она была как вода из бассейна. ***** Головной пошла рота «Альфа», и я переместил взвод в конец батальонной колонны. Почему-то мы всегда оказывались впереди или сзади, но никогда в удобном месте посередине. Группы Патрика и Ловелла развернули свое оружие в тыл от нас, выполняя роль «замыкающего Чарли». Мы продолжали грохотать на север черепашьим шагом, пробираясь через деревни и наблюдая за людьми, работающими в полях, в поисках подсказок о том, что нас ждет за следующим поворотом или за следующим холмом. Когда колонна остановилась, я слез и опустился на колено в грязь рядом с «Хамви», вытянув шнур радиостанции, чтобы держать трубку у уха. Уинн сделал то же самое со своей стороны автомобиля. — Пока что день удачный, — голос Уинна звучал необычно бодро. — По крайней мере, мы делаем что-то полезное. До сих пор не могу поверить в те окопы вдоль реки. Иракцы могли бы обстрелять ПТГ, а затем раствориться прежде, чем там даже поняли бы, откуда ведется огонь. Я не разделял его энтузиазма. — Меня немного беспокоит вся эта униформа Республиканской гвардии, — ответил я. — Чего мы еще не знаем? Наш разговор прервал радиовызов. Все командиры взводов вызывались в голову колонны на совещания. Услышав приказ батальона, я покачал головой — мы только что заняли место в самом конце колонны. Усмехнувшись в ответ на мягкую насмешливую улыбку Уинна, я перекинул винтовку через грудь, передал ему свою портативную радиостанцию и начал идти вдоль длинной колонны остановившихся машин, в которую вытянулся батальон вдоль узкой грунтовой дороги, которая поворачивала направо и исчезала в зарослях вдоль берега реки. Вдалеке я увидел бирюзовый купол мечети, возвышающийся над пальмовыми листьями; слева от нас, параллельно дороге, пролегала ирригационная канава, а за ней на равнинной местности более чем на милю простиралось засаженное поле. Река текла в нескольких футах справа от меня, у подножия обрывистого берега. На другом берегу густые пальмовые леса окаймляли поле с урожаем высотой по пояс. На поле виднелся стоявший белый седан. Пока я шел, ко мне приблизилась деревянная лодка, плывущая по течению, в которой два иракца без особого энтузиазма гребли веслами. Они мимолетно ухмыльнулись мне, что привлекло мое внимание — в Ираке улыбались только дети, взрослые обычно просто смотрели или избегали зрительного контакта. Я окликнул морского пехотинца, сидящего высоко в турели за пулеметом. — Вы видите что-нибудь на дне этой лодки — оружие, упаковки, что-нибудь еще? — Ничего, сэр. Черт! Я бы с удовольствием воспользовался поводом, чтобы потопить ее. Что-то в этих двоих раздражало меня. По мере того как боевые действия обостряли и оттачивали мои чувства, я замечал детали и устанавливал взаимосвязи, которые в ином случае остались бы незамеченными. Инстинкт начал брать верх, и я научился доверять своим инстинктам. А они подсказывали мне стрелять в этих парней в лодке. Как только они исчезли за поворотом позади нас, неземной свистящий звук заставил меня упасть лицом в грязь. Любой столь громкий и странный звук должен был быть опасным. Я мельком увидел оранжевый огненный шар, пролетевший над моей головой, и лежал, прижавшись к земле, размышляя: «Необходимо ответить огнем» — но я не мог увидеть источник огненного шара. Обратившись к реке, я увидел свой взвод справа, развернувшийся вдоль берега в заметную цепь. Цепочка горящих тыкв проплыла по полю и отскочила от берега реки, пролетев в нескольких метрах от их «Хаммеров». Морские пехотинцы покинули турели и посыпались из открытых дверей на дорогу, ныряя в укрытие. Еще одна цепочка полетела по дуге ко мне и пролетела над головой со таким звуком, как будто по воздуху летели шары для боулинга. Я пополз в ирригационный ров, присоединившись к морским пехотинцам, которые уже находились там. — Черт возьми, это же гребаная зенитка! Иракцы стреляли по нам из крупнокалиберной зенитной пушки откуда-то из далеких пальм. Я прервал свой путь на совещание командиров, охваченный необходимостью вернуться ко взводу. Из-за излучины реки казалось, что мои ребята были наиболее уязвимы для орудийного огня. Также казалось, что они были единственными, кто мог его увидеть и открыть ответный огонь. Я встал, чтобы перебежать, и снова упал, когда мимо просвистел еще один горящий шарик для боулинга. Даже насыпь не могла замедлить одну из этих штуковин. Просто не верилось, что они еще не попали ни в одну из наших машин. Почти весь батальон притаился в грязной воде на дне канавы. Моя винтовка казалась игрушечной. Нам нужна была авиационная поддержка, а моя рация осталась у сержанта Уинна. Оставалось надеяться, что кто-нибудь уже вызвал вертолеты «Кобра». Я снова поднялся, чтобы перебежать, но упал, уклоняясь от очередной очереди. Мне вспомнилась цитата, которую я когда-то прочитал, о том, что война — это тысяча частных актов трусости . Скрываясь за земляной насыпью, зная, что мои люди подвергаются обстрелу, я устыдился. Это не было лидерством; это не было тем, чему меня учили в Куантико. Обучение морских пехотинцев — это, по сути, психологическая борьба с инстинктом самосохранения. Каждый импульс кричал мне, чтобы я свернулся за насыпью и ждал, пока кто-нибудь другой подавит иракское орудие, однако все ритуалы, высмеиваемые как «промывание мозгов», мгновенное подчинение, привитие истории и традиций Корпуса, существовали для таких моментов, как этот. Я вздохнул и начал бежать. Мимо пронеслась еще одна очередь огненных шаров, снова промазав мимо цели и упав в облаках пыли далеко в поле к западу от нас. В ответ зарычал гранатомет Mk-19, и я увидел, как стрелок в «Хаммере» Колберта открыл огонь в сторону источника зенитного огня. По мере того как я приближался к взводу, моя уверенность вернулась. Я снова был у руля. Возле «Хамви», припав к огромному биноклю, присел Тромбли. В турели за гранатометом стоял Хассер, поглядывая на своего напарника сверху вниз. — Видишь, где заканчивается линия деревьев справа? — спросил Тромбли. — Примерно на два пальца от нее, в глубине леса. Думаю, там и находится орудие. Хассер выпустил очередь, направляя взрывающиеся гранаты в место, указанное Тромбли. Похоже, зенитное орудие находилось в пределах максимальной досягаемости Mk-19, а может, даже за ее пределами. Они могли стрелять в нас, но мы не могли вести огонь по ним. На водительском сиденье «Хаммера» Колберта Персон пел. — Раз, два, три, четыре, за что, мы, блядь, воюем? — Ты должен ответить на этот вопрос сам, — сказал я, прижавшись к крылу и осматриваясь в бинокль. — Ну, сэр, — сказал Персон, поворачиваясь на сиденье ко мне, не обращая внимания на бой вокруг, — Я думаю, я сражаюсь за дешевый бензин и мир без «тапочников», взрывающих наши чертовы здания. — Приятно знать, что ты такой идеалист. — Сейчас такой мир кажется мне довольно идеальным. ***** Над нами низко пролетели два боевых вертолета «Кобра». Ведущий вертолет резко свернул в сторону, чтобы уклониться от потока оранжевого огня, вылетевшего в него из-за деревьев. «Кобры» начали атаку, стреляя из пушек и выпуская НУРСы по линии деревьев. В воздухе висела грязь и пыль, и в сторону вертолетов полетела очередная очередь зенитного огня. Белый автомобиль, который мы видели в поле, поехал по кругу, мигая фарами. Мы видели это слишком много раз и поэтому навели «Кобр» на машину. Всплеск пушечного огня остановил ее, водитель вывалился, а из-под капота поднялся дым. Зенитка продолжала стрелять. Наверное, ее клинило, или, может быть, ее расчет был плохо обучен, потому что она выпускала несколько залпов, а затем на несколько секунд или минут умолкала, прежде чем снова открыть огонь. Если бы они лучше прицеливались и стреляли быстрее, то могли бы разорвать нас на куски. Наше внимание было сосредоточено на востоке, за рекой, и я с удивлением обернулся на взрыв позади меня — в поле, за ирригационным каналом, поднялся столб пыли. Я смотрел, как рядом поднялся еще один, за которым последовал грохочущий удар. Минометы! — Снайперы! Организовать наблюдение! Найдите корректировщика миномета, — крикнул я. Минометный огонь неэффективен, если им не управляет кто-то, кто может видеть цель и корректировать артиллеристов, позволяя им наводить стрельбу на то, что они пытаются поразить. В данном случае целью были мы, и разведчики начали смертельную гонку, чтобы убить наблюдателя, прежде чем он успеет навести минометный огонь на нашу позицию. Сержант Уинн приложил глаз к прицелу снайперской винтовки, упершись в капот «Хамви», чтобы удержать равновесие. Я переключался между двумя радиостанциями и биноклем, висевшим у меня на шее. — Сколько кризисных ситуаций мы можем одновременно урегулировать? — спросил я беззаботно, почти риторически, ожидая от Уинна ворчливого ответа. Но вместо этого он сделал паузу и оторвал глаза от прицела, внезапно задумавшись. Минометные мины продолжали падать. Я хотел отозвать свой вопрос и сказать ему, чтобы он продолжал наблюдать. — Всегда на одну меньше, чем у нас есть. Шон Патрик и Руди Рейес тоже вели поиски. Они взобрались на насыпь, лежа плечом к плечу и скрестив ноги для устойчивости. Рейес всматривался в зрительную трубу, а Патрик настраивал винтовку для дального выстрела. Снайперы морской пехоты имеют мифическую репутацию, и на то есть веские причины. В школе снайперов-разведчиков в Куантико отсеивается семь из десяти морских пехотинцев, которые начинают курс. С помощью своих модифицированных охотничьих винтовок «Ремингтон» выпускники могут поражать человеческие цели на расстоянии в милю. — Сэр, посмотрите на ту серую машину. — Рейес приподнялся с живота, чтобы показать на автомобиль, едва видимый за ирригационным каналом далеко в поле. — Я оцениваю дистанцию в тысячу пятьдесят ярдов. Внутри сидит парень, который смотрит на нас и разговаривает по рации или мобильному телефону. Я поднял бинокль к глазам и подтвердил сообщение Рейеса. Машина стояла в одиночестве посреди поля; темная фигура внутри явно смотрела в нашу сторону, периодически поднося что-то к голове и шевеля губами, как будто разговаривая. Я на мгновение задумался, достаточно ли этого, чтобы убить человека. Немедленная самооборона — это легко; а здесь речь шла о чем-то более хладнокровном и расчетливом. В поле упала еще одна мина, на этот раз ближе, и между вспышкой взрыва и грохотом почти не было задержки. Медленно, неумолимо, разрывы приближались к нам. — Стреляй! Снайперы не стреляют для предупреждения или чтобы отпугнуть. Патрик попытался бы нанести смертельный удар в голову или туловище с первого выстрела. Я наблюдал, как он управляет дыханием, пока Руди определял направление и силу ветра. Пока «Кобры» гонялись за зенитной пушкой, а Патрик и Рейес — за корректировщиком миномета, я беспокоился о том, что нас могут отвлечь. Военные называют это «комбинированной засадой». Иракцы поставили нас перед дилеммой: встать, чтобы уклониться от минометного огня, и рискнуть попасть под летящие зенитные снаряды; или пригнуться, чтобы спрятаться от зенитной артиллерии, и ждать, пока минометы обрушат на нас шквал горячего металла. К счастью, делали они это плохо, стреляя с большого расстояния и с не слишком впечатляющей огневой мощью. Мой инстинкт подсказывал мне, что иракцы также попытаются атаковать нас с тыла. Весь батальон растянулся к северу от нас, а с востока нас защищала река. На западе простиралось открытое поле, где любая угроза была бы заметна. Я беспокоился о нашем тыле — грунтовой дороге, ведущей на юг к деревням, через которые мы только что проехали. — Джекс! Стинторф! Они могут попытаться атаковать нас с тыла. Не забывайте о точной идентификации. Здесь много бегающих гражданских. Джекс и Стин развернули свои пулеметы на дорогу и показали мне большой палец вверх. Винтовка сержанта Патрика выстрелила. Руди, глядя в зрительную трубу, наблюдал, как пуля летит к цели. — Низко. Он увидел, как пуля попала в центр водительской двери. Патрик перезарядил винтовку и приготовился к следующему выстрелу, пока цель не успела двинуться с места. Потом раздался повторный выстрел. — Попадание! Руди увидел, как пуля разбила стекло со стороны водителя. Человек в машине осел и исчез из виду. — Хороший выстрел, сержант Патрик. Хорошее решение, Руди. Будем надеяться, что минометы стрелять перестанут, — сказал я. — Машина сзади! — предупредил кто-то, когда на юге из-за угла выскочило оранжево-белое такси. Увидев стволы двух пулеметов, водитель остановился, и из машины выскочили три человека. — Не стрелять! Не стрелять! — крикнул я Джексу и Стинторфу. Задача офицера не только вдохновлять своих людей на действия, но и сдерживать их, когда страх и адреналин угрожают вывести их из себя. Если иракцы не были вооружены и не бежали на нас, мы старались в них не стрелять. Проявив мудрость, они побежали обратно на юг, бросив свою машину. Менее чем через минуту из-за угла выскочило второе такси, и мы повторили такой порядок действий. Еще два человека выскочили из машины и побежали обратно на юг. Что-то было не так. Взрывались мины, стреляли вертолеты, а эти парни ехали прямо на нашу колонну? И не один раз, а дважды, — второе такси, должно быть, проехало мимо первой группы мужчин, бежавших на юг. Я отправился к такси и порезал их шины ножом. Это помешало бы им следовать за нами и, возможно, атаковать нас на дороге. К тому времени «Кобры» уничтожили зенитную установку и прочесывали территорию перед нами в поисках других целей. Минометные мины больше не падали — мы подловили нужного человека. Батальон, стремясь пройти как можно бóльшее расстояние, пока вертолеты не исчерпали запас топлива, приказал нам выдвигаться. 29 Мы остались в задней части колонны, миновав бирюзовую мечеть и войдя в рощу, где раньше стояла зенитная установка. Под кронами деревьев висел дым и стоял полумрак. Под расколотыми пополам пальмами горел кустарник, листья почернели и потрескивали. Мы увидели пустые окопы и кучу брошенных гранат от РПГ. В очередной раз нас спасли нетерпеливость и тактическая некомпетентность иракцев, но меня охватил холодный страх при мысли, что они могли бы выждать и обрушить на нас зенитные снаряды с близкого расстояния. Впереди колонны раздалось несколько выстрелов, когда морские пехотинцы сообщили о передвижении людей в деревьях. Мы ускорились и помчались по углубленной грунтовой дороге в густых зарослях бамбука. Дальше пяти футов в кустарнике ничего разглядеть было нельзя. Сняв оружие с предохранителя, я уперся ногой в дверной косяк, чтобы стабилизировать прицел, ожидая, что в любой момент в нас обрушится шквал огня. Мы выскочили из деревьев и повернули направо на каменный мост через небольшую реку, вдоль которой мы двигались. На противоположной стороне раскинулся самый большой город, который мы увидели со времен Эн-Насирии — Эль-Хай простирался на юг, насколько хватало глаз. На улицах не было ни души, окна были закрыты и занавешены. Мертвый город. Над крышами висело темное и мрачное небо, хотя до заката оставалось еще два часа. По всему Ираку погода, казалось, шла в ногу с нашей тактической обстановкой — Солнце светило в безопасных местах, а в зловещих было темно, туманно и пыльно. Перед нами рявкал гранатомет Mk-19, а рота «Альфа» сообщала о спорадическом обстреле. На фасаде бетонного здания рядом с дорогой, ритмичными вспышками взрывались гранаты. Я попытался спрятаться в своем кевларовом шлеме и приготовился к испытанию, которое нам предстояло пройти. У кого-то впереди был включен микрофон, тангента его радиопередатчика залипла в открытом положении, и в эфире неслось: «Получай, ублюдок! Получай!» Вслед за голосом раздавались взрывы. Мы шли параллельно Эль-Хаю, продолжая двигаться на север вдоль реки. На окраине города мы повернули на восток и помчались через пустырь. На земле валялись кучи мусора и брошенные автомобили, но никакого движения не было. Я ждал, что из-за стен полетят гранаты, но ничего не произошло. В Эль-Хае было слишком тихо. Нашей целью была автомагистраль № 7, по которой 1-я полковая тактическая группа все еще продвигалась к югу от нас. Первый разведбат был самым северным подразделением морской пехоты в Ираке, и между нами и другими американцами находился город с сорока или пятьюдесятью тысячами жителей. К северу от нас лежали Эль-Кут и Багдад с их бронетанковыми дивизиями и артиллерией Республиканской гвардии. Даже в окружении трехсот вооруженных морских пехотинцев я редко когда чувствовал себя так одиноко. Наша задача, переданная по рации, заключалась в том, чтобы занять блокирующую позицию на шоссе. Утром ПТГ-1 должна была атаковать Эль-Хай с юга, а мы остановили бы поток федаинов, бежавших на север с целью укрепить следующий город на нашем пути в Багдад. Мы успешно обошли город с фланга и оказались глубоко в тылу федаинов. Я чувствовал агрессию, почти эйфорию, и видел то же самое на лицах морских пехотинцев. В течение недели мы предсказуемо продвигались по той же автомагистрали, попадая в засады и удачно выходя из них. В тот день на окраине Эль-Хая, впервые за всю войну, инициатива осталась за нами. Теперь мы устроили засаду, мы были охотниками! Поднявшись по насыпи на шоссе, батальон помчался на север, чтобы найти место для ночевки. Мой взвод остался позади, чтобы организовать импровизированный блок-пост для защиты батальона, пока тот вел поиск. Взвод становился на северном краю современного моста, который поднимался от Эль-Хая и пересекал грунтовую площадку, по которой мы проехали ранее. Я поставил три «Хаммера» в ряд, перегородив ими шоссе и направив их стволы на юг. Любой, кто решился бы напасть на нас, вынужден был бы пересечь мост и попасть под массированный огонь наших пулеметов прямо на мосту, где негде было бы спрятаться. У нас была хорошая позиция, господствующая на возвышенности над дорогой, открытая, но также легко защищаемая и заметная для летчиков в случае, если нам понадобится авиационная поддержка. — Эспера, разложи в двухстах метрах проволоку на шоссе и привяжи к ней несколько красных химических фонарей, — сказал я. Мне хотелось избежать перестрелки на короткой дистанции на темнеющем шоссе на окраине города. Я надеялся, что водители, увидев фонари на проволоке, развернутся. — Есть, сэр! Вместе с двумя морпехами он побежал по дороге, таща за собой катушку с колючей проволокой, которую ганни Уинн и я перевозили привязанной к капоту нашего «Хамви». Они прикрепили к ней три красных химических фонаря и повернули, чтобы бежать обратно к взводу. Помимо шума наших работающих на холостом ходу двигателей я услышал гул приближающегося автомобиля — над гребнем моста появились две тусклые фары. Когда Эспера и его ребята вернулись к нашим рядам, на фары нацелились двадцать винтовок и пулеметов. Ситуацию взял под контроль Уинн, сказав: — Расслабьтесь, джентльмены. Подождите, пока он доберется до проволоки, и дайте ему возможность остановиться. Если он прорвется через проволоку, прикончите его. Ганни Уинн всегда был в наилучшей форме, когда наша ситуация оказывалась нахудшей. Он оказывал естественное успокаивающее влияние на взвод. Я отвел затвор винтовки назад, чтобы проверить, есть ли патрон в патроннике, а затем ударил по досылателю, чтобы убедиться, что она выстрелит, когда я нажму на спусковой крючок — один из моих тайных страхов заключался в том, что я попытаюсь выстрелить в перестрелке и услышу только глухой щелчок ударника, ударяющегося о пустоту. После этого я присоединился к остальной части взвода и наблюдал, как фары становились все больше. Вдруг мне показалось, что проволока лежит недостаточно далеко, и я упрекнул себя за то, что не поставил ее в трехстах метрах по шоссе. Если машина врежется в эту проволоку на скорости шестидесяти миль в час, у нас будет шесть секунд, чтобы среагировать. По радио я узнал, что поддержки с воздуха у нас нет, и что батальон все еще ищет место для ночёвки. Наши инструкции оставались прежними: останавливать любой транспорт, приближающийся с юга. Когда заскрипели тормоза и фары замедлились, я выдохнул. Лучи света развернулись и сменились двумя красными задними фонарями, удаляющимися по мосту. Проволока и химические фонари оказались хорошей идеей. Иракский водитель увидел их, обратил на них внимание и спас свою жизнь. Морские пехотинцы поднялись и вышли из-за ограждений и бронированных дверей. Вокруг появились улыбки, шутки и дружеские похлопывания по спине. Восторг от предотвращенной драки уступает только восторгу от драки выигранной. — Лейтенант, гляньте на все это движение на западе, — произнес сержант Ловелл, указывая на мост, который мы пересекли ранее. На север вдоль реки двигался, покачиваясь, поток фар. — Черт возьми, они нас обходят с фланга, — сказал я. Вызвав батальон, я доложил им о том, что мы увидели. Похоже, о нашем присутствии на шоссе было хорошо известно, и федаины либо бежали, чтобы перегруппироваться где-то на севере, либо двигались вдоль нашего фланга, чтобы атаковать нас с другого направления. Майор Уитмер попросил уточнить точное местонахождение и количество автомобилей. Мы пристально вглядывались в сумерки. Местоположение не было проблемой — там была только одна дорога, и они явно находились на ней. Мы могли наблюдать шесть или восемь пар фар в любой момент времени, но они то появлялись, то снова исчезали за деревьями. Очевидно, всего было несколько десятков автомобилей. Они выглядели как пикапы с открытым кузовом, заполненные людьми — фигуры сгрудились в задней части, стоя плечом к плечу. Это соответствовало тому, что мы видели, как делали федаины в других городах. Уверенный, что у нас есть законная цель, майор Уитмер запросил артиллерийскую поддержку у батарей к югу от Эль-Хая, и мы наблюдали, как вдоль далекой дороги начали вспыхивать разрывы снарядов. Было бы здорово убить несколько федаинов, но точно нацелить артиллерию на отдельные движущиеся грузовики было почти невозможно, поэтому мы решили сделать этот путь отступления менее привлекательным и, возможно, задержать некоторых злодеев в городе для утреннего сражения на следующий день. Наше внимание переключилось с далекой дороги на еще одну пару фар, мчавшихся к нам по мосту. В отличие от предыдущей пары, эти находились высоко над землей — это был грузовик. Я услышал скрежет коробки передач, когда он ускорился на вершине моста. Машина двигалась быстро, не выказывая никаких признаков замедления. Возможно, водитель нас не видел. — Фары! Свои фары мы не включали, чтобы не стать легкой мишенью, но если водитель грузовика не заметил красные химические фонари, то он наверняка увидел три пары фар, растянувшихся по всей ширине шоссе перед ним. Морские пехотинцы потянули за ручки, и яркий белый свет осветил дорогу вплоть до колючей проволоки. Грузовик мчался дальше, и его шум становился все громче. Это оказался желтый тягач с полуприцепом, высотой три метра и длиной пятнадцать метров. «Давай, давай, давай!» — думал я, желая, чтобы водитель остановился и развернулся. Размеры и скорость грузовика позволяли ему врезаться в нас даже после того, как мы откроем огонь. Я вспомнил наставление генерала Конвея в Кувейте: «Ваша первая обязанность как офицера — защита своих людей». Этот грузовик мог быть полон раненых детей, но если я позволю ему врезаться в нашу позицию, мы наверняка потеряем как минимум три машины вместе с их тяжелыми пулеметами, а также бóльшую часть боеприпасов, продовольствия, медикаментов, топлива и воды. Мы также потеряли бы морских пехотинцев. Я знал этих ребят — они скорее погибли бы в бою, чем отпрыгнули бы в безопасное место, чтобы спастись. Грузовик мчался к проволоке, так близко, что водитель либо паниковал, либо намеревался убить нас. — Обстреляйте его! Последнее слово еще не сошло с моих губ, когда взвод открыл огонь из всех стволов. Словно в замедленном движении я наблюдал, как трассирующие пули.50-го калибра и гранаты Mk-19 летели по дуге над грузовиком. Он сократил расстояние до стрелков быстрее, чем они успели опустить прицел. На секунду я подумал, что он врежется прямо в нас. Стрелки скорректировали огонь, и гранаты взорвались о решетку радиатора и лобовое стекло, а кабину разорвали бронебойно-зажигательные пули от пулеметов. Только каждый пятый патрон был трассирующим, но в кабину летел непрерывный поток красных полос. Грузовик все еще мчался к нам; его фары все еще светили, высвечивая нас светом сквозь дымку. Я отбросил рацию. Обычно это было мое самое смертоносное оружие, но оно оказалось бесполезным, когда грузовик преодолел последние сто метров до взвода. Морские пехотинцы вокруг меня стояли на колене или прижимались к дверям, целясь, стреляя, меняя магазины. Я прижал приклад винтовки к плечу и переключил селектор на автоматический огонь. Винтовка M-16 стреляет либо одиночными выстрелами, либо короткими очередями по три выстрела. Очереди обычно являются пустой тратой патронов, поскольку после первого выстрела дуло приподнимается, и следующие два выстрела проходят мимо цели. Но это был грузовик, причем близкорасположенный грузовик. Это было все равно, что, образно говоря, бить в боковую часть сарая. Я прицелился низко, в середину решетки, зная, что выстрелы уйдут вверх, к лобовому стеклу. Винтовка задрожала, три небольших толчка за раз. Грузовик сначала дернулся вправо, а затем резко вильнул влево. Его занесло, и он остановился в тридцати футах от нас, когда оружие взвода замолчало. Наступила пауза, пока все ждали, что будет дальше. Почти невероятно, но из кабины выскочили два человека и побежали к насыпи на обочине шоссе. Если бы они подняли руки в знак сдачи, то могли бы выжить, но вместо этого сержант Эспера прицелился из своей M4 и сразил их точными выстрелами в грудь. Оба иракца рухнули на землю и застыли неподвижно в свете наших фар. — Хитмен-2, продвигайтесь на север и присоединяйтесь к Крестному отцу, — проскрежетала радиостанция. Не оглядываясь на кровавую бойню, которую мы устроили, все загрузились в «Хаммеры» и поехали на север. Я решил оставить проволоку на дороге, надеясь, что она, разбитый грузовик и пара изрешеченных пулями трупов предупредят других водителей, что шоссе к северу от Эль-Хая закрыто на ночь. ***** Ночь мы провели в «могилах рейнджера», вырытых в скользкой глине. Рота «Браво» развернулась фронтом на юг, рота «Чарли» — на север, а рота «Альфа» охраняла фланги между ними. Всю ночь с позиций роты «Чарли» в сторону приближающихся автомобилей летели трассирующие пули. Огонь всегда велся по одной и той же схеме: короткая предупредительная очередь, направленная высоко, за которой следовала более длинная и настойчивая предупредительная очередь, направленная ближе, и, наконец, бешеная стрельба, когда стрелки переходили от убеждения к силе. Дорога к северу от их позиции выглядела как площадка для продажи подержанных автомобилей с разбитыми лобовыми стеклами и лужами крови на асфальте. С юга к нам никакие машины не приближались, и я молча возблагодарил судьбу за сдерживающий эффект, который оказал расстрелянный грузовик. Одно убийство спасло нас от многократных убийств. В темные часы раннего утра я прошелся по линии обороны, чтобы проверить наши укрепления и переговорить с сержантом Эсперой и его морскими пехотинцами. Это они вели основной огонь на блок-посту, и я хотел посмотреть, как они справляются со случившимся. В такую ночь было легко все увидеть в мрачных тонах. Мы употребляли только по одному сухому пайку в сутки, поскольку грузовик с дополнительным продовольствием был взорван федаинами недалеко от Калат-Сикара, и нашими приоритетами в снабжении были топливо, вода и боеприпасы. Я был слишком голоден, чтобы спать. Низкие, быстро несущиеся облака извергали холодный дождь, превращая глину наших окопов в клейкое месиво. Без Луны и звезд ночь была темной. Я поскользнулся и заскользил по грязи к позиции Эсперы, находившейся рядом с шоссе. Он приказал своей группе вырыть глубокие окопы на случай, если наши позиции попытается прорвать другой грузовик. Когда я подошел, четверо морпехов сгрудились в окопе глубиной по грудь. Я видел очертания их голов в шлемах и тусклое зеленое свечение их очков ночного видения, когда они осматривали шоссе. Сняв со своего «Хамви» пулемет.50-го калибра, они установили его на треноге перед окопом, развернув на юг, в сторону Эль-Хая. — Стой! Кто идет? — окликнули меня. Я замер, вспомнив поездку своего класса ШОСП на поле боя в Чанселорсвилле, где «Каменная стена» Джексон [102] был по ошибке застрелен в темноте своими же солдатами. — Лейтенант Фик, ищу сержанта Эсперу. — Здравствуйте, сэр. Как поживаете сегодня вечером? — спросил Эспера. — Как никогда хорошо. Усталый, замерзший, мокрый, голодный. Чувствую себя морским пехотинцем. Я залез в яму вместе с группой, чтобы мы могли шептаться и согревать друг друга теплом своих тел. Эспера улыбнулся. — Лейтенант, крайний раз в холодной яме я видел вас в Афганистане. Чувствую себя старым бойцом. — Ты настоящий боевой конь, Эспера. Подожди. В следующем году будет Сирия, потом Северная Корея, а кто знает, что будет после. Нам больше не придется тренироваться. Только война, война, война. Прежде чем я успел назвать настоящую причину своего визита, сержант опередил меня. — Сэр, как вы думаете, что было в том грузовике, который мы подожгли сегодня вечером? У меня был готов заготовленный ответ, но он прозвучал пусто, едва сорвавшись с моих губ. — Я не знаю. Знаю только, что каждый из нас обязан защищать своих людей. У тебя была группа, за которой ты должен был следить. Я отдал приказ стрелять по тому грузовику, и ответственность лежит на мне. Если бы ты не открыл огонь, он уничтожил бы бóльшую часть нашего снаряжения и, возможно, убил бы морских пехотинцев. Ты поступил правильно. — Да. — Эспера кивнул, выглядя неубедительно. Мне было его жаль. Никто не знает цену войны лучше, чем «ворчуны». Я предполагал, что в теленовостях в тот вечер было полно сообщений о побочном ущербе и жертвах среди гражданского населения. Я хотел, чтобы люди видели, как мы мучаемся над своими решениями и молились, чтобы они были правильными. Эти решения не всегда выражались в колебаниях при нажатии на спусковой крючок или мучительных сомнениях, но иногда достаточно было просто посидеть без сна под холодным дождем и подумать о них. ***** Вскоре после восхода Солнца капитан вызвал меня к своему «Хамви». — Нейт, через несколько часов мы возвращаемся в Эль-Хай, чтобы поддержать атаку. Я хочу, чтобы ты немедленно отвел туда свой взвод и взял под наблюдение вот этот перекресток. — Он ткнул пальцем в точку на карте рядом с тем местом, где мы накануне вечером обстреляли грузовик. — Передавай любую полезную информацию; в затяжной бой не вступать. Если у тебя возникнут проблемы, вызывай помощь или отступай к нам сюда. Я кивнул, радуясь возможности на время выбраться отсюда. Взвод смотрел на меня, когда я возвращался к месту, где они заделывали дыры и смазывали пулеметы. — Отправляемся на юг, чтобы разведать перекресток. Всем быть начеку — мы здесь одни. Оружие держать наготове — давайте не начинать то, что не сможем закончить. Я увидел во взводе проблеск того, что начинал чувствовать и сам: возбуждение. Адреналин боя и опьяняющий трепет от того, что мы являемся законом, затягивали нас. Это становилось игрой. Я начал с нетерпением ждать боевых действий и перестрелок, так, как я мог бы наслаждаться футболом или бейсболом. Было волнение, командная работа, общая цель и возможность продемонстрировать свои навыки. У меня не было времени на размышления, но я еще был в состоянии осознавать, чтобы беспокоиться о том, что мне это начинает нравиться. В ясный солнечный день наши пять машин двинулись на юг. Я сидел на пассажирском сиденье, пока ганни Уинн вел машину, и жевал батончик с гранолой, наблюдая, как над Эль-Хаем кружат штурмовики A-10. В воздухе над городом взрывались артиллерийские снаряды с белым фосфором, обрушиваясь на улицы внизу. Ветер уносил все звуки; мы смотрели на беззвучный фильм разрушения. — Хитмен-2, это Два-Два, — со мной вышла на связь группа сержанта Патрика. — Наблюдаем вооруженных людей в поле слева от нас. Похоже, это два парня с АК, они наблюдают за нами и бегают за насыпью. — Принято, Два-Два. Снимите их. — Я отвернулся от воздушного шоу над Эль-Хаем и посмотрел, как Джекс забрасывает серию гранат за насыпь рядом с дорогой. Наклонившись, две фигурки в одеждах с автоматами побежали. Гранаты взорвались с серией гулких хлопков, приглушенных грязью, и люди исчезли. Свой батончик я доел, когда мы приблизились к перекрестку. Свернув на поле, где ирригационные дамбы обеспечивали естественное укрытие, мы после этого расположились на площадке, которую могли защищать со всех сторон. За нами под утренним ветерком колыхалось поле с зеленой травой по пояс. Небо над головой сияло голубым цветом, а солнечный свет мерцал на реке вдали. Это было самое красивое место, которое я видел в Ираке. Морские пехотинцы, не стоящие в охранении, растянулись для отдыха в траве, вдыхая сладкий, влажный летний воздух. Это место казалось типично американским, и я все ждал, когда по дороге пройдут два мальчика в комбинезонах с удочками на плечах и золотистым ретривером, бегущим следом. Единственным пятном на этой идиллической картине выделялся желтый грузовик. Его сбросили с насыпи, чтобы расчистить дорогу. Двери кабины покрывали кровавые отпечатки рук. Два тела все еще лежали на земле в неестественных позах, вокруг них жужжали мухи, и теплое Солнце, которое так приятно грело наши руки и лица, лишь усиливало их зловоние. ***** Когда к нам присоединился батальон, мы собрали свои прицелы, радиостанции, сушившиеся ботинки и недоеденные обеды, чтобы снова поехать на север вдоль реки. Нам сообщили, что атака на Эль-Хай была отменена, потому что федаины сбежали. Я сел за руль, а сержант Уинн расположился рядом, попеременно перебирая пальцами гранатомет и глядя на карту. В эфире не было никаких сообщений. — Ганни, куда ведет эта дорога? — Примерно в десяти километрах вверх по реке есть город под названием Эль-Муваффакия. Капитан только что сказал, что мы объедем его с востока. Похоже, это открытые сельскохозяйственные угодья. Мимо нас промчался третий взвод, чтобы разведать маршрут вокруг города. Я сосредоточился на вождении, а Уинн следил за картой и радиосвязью. Вождение в Ираке, даже в хорошую погоду и в составе крупного американского контингента, требовало полной концентрации. На разрушенных насыпях можно было запросто опрокинуть «Хаммер» на бок. Придорожные самодельные взрывные устройства еще не были повсеместным явлением, как это стало позже во время оккупации, но мы беспокоились о минах и минах-ловушках. Я внимательно смотрел на шины впереди идущего «Хаммера» и старался держаться прямо на его следах. Мы медленно поднимались вверх от реки, проезжая мимо засаженных полей, окаймленных каменными стенами. Вдалеке показались размытые очертания Эль-Муваффакии, группы зданий и высокой водонапорной башни на берегу реки Эль-Гарраф. Уинн выглядел довольным. — Мы наконец-то учимся объезжать города, — заявил он. 30 В угасающем свете я прислонился к двери «Хамви», ложкой вычерпывая яблочное пюре из пищевого рациона и наблюдая, как две муравья сражаются за упавшую крупинку риса. Я не видел зеркала уже несколько дней, но мои почерневшие руки выглядели не лучше, чем руки истощенных морпехов с впавшими глазами, которые меня окружали. Вечер был тихим. Мы остановились на поле рядом с узкой проселочной дорогой в окружении каменных стен и живых изгородей, которые больше напоминали Коннектикут, чем центральный Ирак. Я дважды проверил расположение пулеметов взвода и выкопал яму для ночлега в мягкой земле, прежде чем сесть, чтобы поужинать и передохнуть, осмелившись понадеяться, что мы проведем ночь в одном месте, и поле казалось удивительно удобным. — Сэр, капитан просит всех командиров подойти к его машине! — крикнул Кристесон из кабины «Хамви», где он дежурил у радиостанции и чистил свою винтовку. Спрятав остатки ужина в карман рюкзака, я отправился посмотреть, какие плохие новости собирались разрушить наш вечер. Когда капитан закончил свой доклад, я вызвал по радио командиров групп: — Хитмены Два-Один, Два-Два и Два-Три, немедленно прибыть к моему автомобилю! Время сна закончилось! Возвращаясь через поле, я увидел сержантов Колберта, Патрика и Ловелла, которые собирались у «Хаммера» управления взвода. Они несли карты и винтовки и выглядели так, будто уже знали, что я собирался им сказать. Капот машины можно использовать как удобный стол для карт, поэтому во взводе мы проводили совещания на его десяти квадратных футах пыльного стекловолокна. Они присоединились к ганни Уинну и болтали, когда я подошел. Колберт улыбнулся и сказал: — Сэр, мне не нравится выражение ваших глаз. — Ну да, мы собираемся и выезжаем отсюда в 22:00 по местному времени, чтобы пройти через тот город западнее и устроить засады на противоположной окраине, чтобы перехватить федаинов, движущихся к шоссе № 7. Спустя неделю, когда нас обстреливали снайперы, стреляли из орудий и минометов, мы собирались определять повестку дня. Как говорят в морской пехоте, мы собирались перенести бой на территорию врага. — Засады? — Сержант Патрик фыркнул. Очевидно, этот план его не вдохновлял. Всего десять дней назад я слышал, как Патрик предупреждал свою разведгруппу одним из своих бесчисленных южных афоризмов: «Никогда не гладь горящую собаку». — Да. Мы проедем через город в составе батальона, затем разделимся повзводно и перейдем на свои участки, чтобы занять позиции и следить за передвижениями федаинов. На рассвете мы выйдем и двинемся на север, чтобы присоединиться к остальным. У нас есть шанс здесь поохотиться, а не быть охотниками. — Я понимаю, сэр, но выдвигаться в темноте по незнакомой местности к месту засады — плохая затея. — Патрик говорил медленно, чтобы подчеркнуть свои слова. — И как нам определять, кто из них федаины, а кто нет? Мы же не можем просто подойти к ним и спросить. Во всяком случае, не там, стоя в одиночестве взводом. Насчет задачи Патрик оказался прав, но но вопреки тому, что иногда казалось взводу, я не был тем, кто принимал окончательное решение. Это была задача, которую нам поставили, и мы должны были ее выполнять. Наша работа состояла в том, чтобы найти лучший способ ее выполнения, и у нас на все про все было два часа. Приоритетом ганни Уинна как взводного сержанта была, всегда и в первую очередь, безопасность его людей. Моим приоритетом как командира взвода было выполнение нашей боевой задачи. Конечно, каждый из нас заботился об обеих задачах, но когда вокруг летают пули, одна из целей должна была иметь приоритет. Инструкторы по лидерству, которые наивно утверждают, что эти две задачи могут сосуществовать, никогда не участвовали в перестрелке. Каждый из нас в одиночку, вероятно, стал бы жертвой своих естественных импульсов, однако вместе мы создавали симбиоз, в котором моя агрессивность сочеталась с его мудростью. Итак, началась дискуссия. В тот вечер, сидя вокруг капота «Хамви», мы пробовали и проверяли различные варианты выполнения задачи в рамках замысла нашего командира. Он мог сказать нам, что делать, но как это выполнять — мы решали сами. Ганни Уинн и командиры разведгрупп последовательно улучшали план, указывая на слабые места и предлагая решения. Это простой факт человеческой природы: люди охотнее идут на риск, когда могут повлиять на свою судьбу. В конце концов, мы согласились, что нашей первой и самой большой проблемой будет проход через город Эль-Муваффакия. Это оказалось пророческим анализом. Эль-Муваффакия представляла собой средний по размеру городок из трех- и четырехэтажных бетонных зданий, раскинувшийся на западном берегу реки Эль-Гарраф. Ранее днем к мосту приблизился взвод морских пехотинцев на бронетранспортерах LAV. Мы услышали несколько очередей и увидели, как мимо промчался бронетранспортер с раненым морским пехотинцем на борту. Пока мы собирались вокруг карты, планируя свой следующий шаг, с юга раздался гул морпеховской артиллерии, а горизонт на западе замигал и заблестел, когда в Эль-Муваффакии разорвались 155-миллиметровые фугасные снаряды. Вот и все мирные вечера. После того, как мы сбацали план действий, который устраивал всех, командиры групп вернулись на свои позиции, чтобы проинформировать своих людей, а я почистил винтовку и попытался часок поспать. В темноте гремели артиллерийские взрывы, слашались стрельба и низко летящие самолеты, но я был слишком уставшим, чтобы обращать на это внимание. Свернувшись калачиком на земле под подкладкой от пончо, я проснулся в 21:30 от того, что Кристесон тряс меня за плечо. Поднявшись, я надел снаряжение, проверил связь с группами и выстроил «Хаммеры». Мы шли впереди батальона: сначала сержант Колберт, за ним сержант Эспера, в середине мы с ганни Уинном, а замыкали сержанты Патрик и Ловелл. ***** Мы медленно двинулись в темноту, ночь была теплой и тихой, через открытые двери задувал ветер. По плану мы должны были переместиться к ближайшей стороне моста по направлению в город и занять позицию для оказания огневой поддержки на северной стороне дороги. Сзади следовал третий взвод, который занимал аналогичную позицию на южной стороне дороги. Как только оба взвода будут готовы прикрыть батальон, он пересекает мост в Эль-Муваффакию, а мы следуем за ним. Это был классический пример передвижения перекатами под огневым прикрытием, тактики, которую морские пехотинцы практиковали в лесах и полях Куантико, Пэрис-Айленда, Кэмп-Пендлтона и Кэмп-Леджена. Ходили слухи о том, почему мы ранее вечером не выслали пешие группы для доразведки моста. Это было очевидное узкое место, логичное место для засады. Для этого, по-видимому, просто не было времени. Эти опасения развеяли два вертолета «Кобра», пролетевшие перед нами на высоте не более ста футов над дорогой. Летчики сообщили о тепловых сигнатурах, которые могли принадлежать людям, и выпустили пару НУРСов по подозрительным бункерам на том берегу реки. Я держал радиостанцию у каждого уха, но инстинктивно наклонился и потянул за рукоятку затвора своей винтовки, чтобы убедиться, что патрон находится в патроннике. Мы продолжали ехать. — Добро, мы готовы! Колберт сообщил по рации, что он находится на месте, у северных подходов к мосту. — Нет. Я все еще не вижу мост. Продолжайте движение! Наша задача состояла в том, чтобы обеспечить безопасность моста для перехода через него батальона, а я все еще не мог его разглядеть. Виднелись только редкие деревья слева и несколько глинобитных зданий справа, в пятидесяти метрах от дороги. «Кобры» покружили над нами, и ночь снова стала тихой. В моих очках ночного видения все светилось зеленым и зернистым светом. — Вас понял, — сообщил Колберт, и мы снова поползли вперед. Колберта прозвали «Айсменом», потому что он никогда не терял самообладания. Именно поэтому я и поставил его в ту ночь в головной дозор, когда взвод шел впереди батальона, а батальон — впереди почти всего Корпуса морской пехоты. Следующее, что я услышал через наушники, было его предупреждение: «На мосту заграждение!» Голос Колберта был сдержанным, но напряженным, как голос пилота авиакомпании, сообщающего пассажирам о возгорании двигателя. В этот момент я тоже увидел это — нечто, напоминающее мусорный контейнер, заполненный металлоломом, вытащенный на дорогу. По обеим сторонам от него валялись трубы большого диаметра. Объяснение могло быть только одно. — Назад! Назад, черт возьми, назад! — Страх был почти ощутим, его можно было услышать, ощутить и даже почувствовать на вкус, как монету под языком. Но морские пехотинцы сохраняли спокойствие. Мы оказались зажаты между деревьями слева, зданиями справа, заграждением перед нами и остальной частью батальона, напиравшей на нас сзади. ***** Мы угодили в засаду. Я знал это и на мгновение задумался, когда начнется стрельба. Я вжал голову и, попытавшись засунуть руки в бронежилет, продолжал держать в руках рацию и винтовку. Морские пехотинцы называют это «позой черепахи». На мой приказ развернуться Колберт дал лаконичный ответ: — Понял, будет сделано! — Когда его «Хамви» начал поворачивать влево, к деревьям, он сообщил по рации: — В деревьях люди! — и открыл огонь. Стрекот его M4 зазвучал отдаленно и металлически, но затем зарычал гранатомет Mk-19, извергая гранаты в деревья быстрой очередью. Другие группы открыли огонь из винтовок, второго Mk-19 и двух пулеметов.50-го калибра. Плотность нашего огня оказалась огромной. Трассирующие пули пролетали по небу, а дульные вспышки автоматических гранатометов ослепляли мои очки, заменяя зеленые контуры на неразличимые белые пятна. Я поднял их на шлем и попытался понять, что происходит. Страх проходит быстро. Как только началась стрельба, я оказался занят управлением взводом, разговорами по рации и ведением ответного огня. Это было не столько мужество, сколько перегрузка задачами. Поток трассирующих пуль прыгал и рикошетил по дороге по ту сторону моста. Пролетающие пули жужжали и визжали, как в мультфильмах. Вражеский пулеметчик стрелял низко, и его пули искрились, отскакивая от асфальта в наши машины. Удары сотрясали мой «Хамви». Еще больше вражеского огня сыпалось из-за деревьев. Стрелковое оружие; одиночные выстрелы и короткие очереди. Справа, где-то в лабиринте грязных зданий, я увидел вспышку РПГ. Когда граната взорвалась передо мной, дождь искр запечатлелся в моем поле зрения и оставался там даже после того, как взрыв затих. Враг слева, справа и прямо перед нами. Этот процесс оценки обстановки занял всего несколько секунд, и по рации я запросил авиационную поддержку. Хотя я сознательно старался сохранять спокойствие и говорить медленно, мой запрос все равно превратился в неразборчивый беспорядочный крик. «Кобры» ответили ревом, получив разрешение атаковать все, что находится на противоположной стороне реки или более чем в двадцати пяти метрах от дороги. Они обрушили на наши головы шквал пулеметного огня, и свист их неуправляемых ракет заглушил далекие голоса в моем ухе, запрашивающих обстановку. Нужно было выводить взвод из зоны поражения. Стрельба и крики сделали наши радиостанции практически бесполезными, поэтому я бросил винтовку, извлек пистолет и сказал ганни Уинну развернуть машину, а сам вышел, чтобы вывести группы. — Что? — Разверни «Хамви» и отходи назад! Я скоро вернусь! — Я редко делал что-либо вопреки его совету, но это был один из тех случаев. Бессмысленно пригнувшись, поскольку вражеский пулеметный огонь велся на уровне колен, я побежал вперед, к месту, где посреди поворота все еще застыл Колберт. Моей непосредственной заботой было не попасть под огонь своих же людей. Они были сосредоточены на стрельбе и не могли видеть, как я бегу к ним с периферии. Каждая M4 был оснащена лазерным целеуказателем, видимым только через очки ночного видения. Наведи красную точку на цель, и ты будешь попадать в нее каждый раз. Лазерные точки сходились на темных фигурках в деревьях, колебались, когда морские пехотинцы тряслись и гремели в движущихся «Хаммерах», а затем исчезали, когда фигура падала, и они перемещались, чтобы навестись на следующую цель. Это был странно красивый и хорошо поставленный танец. Время расширялось и сжималось, словно пружина. Я притаился за задним бампером «Хаммера» Колберта, ощущая каждую заклепку на коричневой броне, но абсолютно не помнил, как я туда попал. Над моей головой капрал Хассер стрелял из Mk-19, из дульного среза гранатомета вылетели языки пламени, но оглушительное оружие казалось мне беззвучным. Я выкрикивал команды двум водителям головных машин и пытался избежать попадания под обстрел или наезд, когда стрельбу перебил спокойный голос по радио. — Вторая группа потеряла человека! Затем раздался голос ганни Уинна. — Управление потеряло человека! Это был кошмар каждого командира. Засада и потери. По иронии судьбы, я вспомнил слова полковника Феррандо, сказанные им на совещании накануне: «Нельзя добровольно идти на войну, а потом жаловаться, что в тебя стреляют» . ***** Перечень основных задач разведки морской пехоты, то есть набор навыков, считающихся жизненно важными для этой работы, занимает целую книгу. Патрулирование, ориентирование, вызов авиаударов, связь, прыжки с парашютом, легководолазная подготовка, стрельба, плавание, управление моторными лодками, рукопашный бой и так далее, — список кажется бесконечным. Медицинская подготовка, как правило, оставалась в тени, а имитированные раненые оживали, как по волшебству, прежде чем они могли серьезно помешать выполнению других задач на учениях. Мне повезло, что у меня был санитар, который не соглашался с этим. Док Брайан был санитаром-десантником специального назначения (SARC) [103] , одним из самых высококвалифицированных военных медиков в Вооруженных силах США. Прибыв во взвод за несколько месяцев до отправки на Ближний Восток, он обучил каждого солдата основам оказания первой медицинской помощи при ранениях и травмах. В Кувейте он скомплектовал аптечки для всего взвода, в которых содержались все необходимые средства для поддержания жизни раненого морского пехотинца — пакеты с физраствором для внутривенного введения, перевязочные материалы и гемостатики QuikClot , химические препараты для блокирования артериальных кровотечений. Он также обучил бойцов взвода изготавливать жгуты, которые нужно было носить на шее, чтобы они были под рукой, и пригрозил избить любого, кто будет пойман без жгута. Последний вклад Дока был не материальным, а тактическим. Он подчеркивал, что задача любого морского пехотинца, раненого в перестрелке, — продолжать стрелять, пока его группа или взвод не окажутся вне опасности. Раненые не могут позволить себе роскошь сдаться. На дороге на окраине Эль-Муваффакии таланты Дока Брайана проявились в полной мере. Когда началась стрельба, сержант Патрик почувствовал, как его автомобиль задрожал, а его нога резко отклонилась в сторону. Он посмотрел вниз и когда увидел, как из его ботинка хлещет кровь, в силу вступила подготовка Дока. Он затянул жгут вокруг ноги, сообщил своей разведгруппе: «Я ранен в ногу, но я в порядке», — и возобновил огонь. Капрал Стаффорд, радист взвода, сидевший на заднем сиденье штабного «Хамви», пережил похожую ситуацию. Осколок от одной из отрикошетивших пуль от вражеского пулемета вонзился ему в икру и сбил его с ног. Он тоже наложил жгут и вернулся в бой. ***** Огонь ослабел. Группа Ловелла была последней, кто развернулся. Они задержались в зоне поражения, чтобы обстрелять деревья из пулеметов, пока остальная часть взвода отходила под прикрытие темноты. По приказу батальона Руди помчался с изрешеченным пулями лобовым стеклом и двумя пробитыми шинами, чтобы эвакуировать сержанта Патрика на поле, с которого мы начали выдвижение. Никто за пределами взвода даже не выстрелил. Я отвёл остальных морских пехотинцев примерно на два километра от моста, и мы развернулись на дороге, чтобы уточнить повреждения, ранения и количество оставшихся боеприпасов. Настроение было мрачным. Несколько вооружённых людей только что остановили батальон морской пехоты, и мы это знали. Я также знал, что из-за тактической ошибки, не доразведав мост, потерял одного из своих лучших морских пехотинцев. Наконец, я опасался, что батальон отдаст повторный приказ продвигаться вперед и снова попытаться войти в Эль-Муваффакию. Танки и бронемашины простаивали в нескольких милях от дороги, пока мы пытались войти в этот город на открытых «Хаммерах». Сидя в кресле где-нибудь в Айове, это могло показаться глупостью, но на темной обочине дороги в Ираке это безумие подтачивало нашу уверенность. Боевая операция превратилась, говоря солдатским языком, в «бардак» [104] . На связь с уточненными данными вышел мой командир: — Ждем на месте тридцать минут, пока вертолеты заправляются топливом. Затем подтягиваем танки и бронетранспортеры и снова двигаемся вперед. Наконец-то! — Вас понял! Во время следующего выдвижения к мосту головным пойдет третий взвод, за ним будут следовать два «Хаммера» управления роты, а мой взвод будет замыкающим. Вторая разведгруппа все еще не вернулась с эвакуации сержанта Патрика, поэтому нас было слишком мало, чтобы возглавить наступление. И честно говоря, меня это устраивало. Я переходил от машины к машине, проверяя повреждения и разговаривая с ребятами. Док Брайан наложил повязку на ногу Стаффорда, который настаивал на том, чтобы остаться с взводом, и Брайан дал свое предварительное согласие. Я подтвердил. Нам понадобится каждый ствол, который у нас есть. Морские пехотинцы чистили и перезаряжали тяжелые пулеметы, меняли батарейки в очках ночного видения и ели. Все молчали. Не было ни веселого переругивания, которое обычно следовало за перестрелкой, ни шуток, ни историй, ни баек. Все произошло слишком близко, и еще не закончилось. Внимание по-прежнему было сосредоточено на боевой задаче. Сзади раздался характерный лязг гусениц по асфальту, и на своих «Хамви» мы съехали с дороги чтобы пропустить семидесятитонных гигантов. За двумя танками M1A1 «Абрамс» следовали восемь бронемашин LAV-25, каждая из которых была вооружена 25-мм автоматической пушкой «Бушмастер». Для пехотинца работа с танками — это как иметь над головой реактивные самолеты или находиться на дне глубокого окопа. Это просто приятное ощущение. Словно в смущенном изобилии, с востока вновь появились два вертолета «Кобра», прогрохотав над головой без бортовых огней: смертоносные, угрожающие, вселяющие полную уверенность. Командир головного взвода сообщил по рации, что он выдвигается. Через километр танки и бронемашины сошли с дороги и развернулись в линию вдоль берега реки, направив свои орудия на город. С вспышкой света и оглушительным ревом они выпустили первый залп. Затем еще один, и еще, и еще. Когда танк стреляет из башенного орудия в темноте, вперед выстреливает язык пламени, а за вспышкой и грохотом выстрела быстро следует вспышка и грохот удара. Бронетранспортеры выстреливали очереди из автоматических пушек, звучавшие как разрывающаяся бумага или длинная гортанная отрыжка. Сверху «Кобры» запускали неуправляемые реактивные снаряды «Зуни» и противотанковые ракеты «Хеллфайр». Каждый удар поднимал столб яркого огня. Мы ехали вперед в эту бурю, дым закручивался в дверях, а запах кордита наполнял наши ноздри. Когда взвод подъехал к танкам, они прекратили огонь, и мы двинулись вперед к мосту одни. ***** Я планировал разместить своих людей на северной стороне, чтобы прикрыть третий взвод, когда он будет переправляться в Эль-Муваффакию. Переправившись, они останутся на месте на другой стороне моста и будут прикрывать нашу переправу. Танки и бронемашины LAV были слишком тяжелыми, чтобы переходить вместе с нами. Я наблюдал через очки, как пять машин третьего взвода осторожно объезжали мусорный контейнер и пересекали узкий бетонный мост, выезжая на улицу у реки. Управление роты последовало за ними. Внезапно штабная машина, буксировавшая прицеп с припасами, резко накренилась и остановилась, как будто собираясь упасть в реку. — Мы застряли на мосту, — доложил капитан. Учитывая обстановку, голос его звучал спокойно. Два вертолета «Кобра» висели над рекой, обстреливая ракетами переулки на противоположном берегу. Морские пехотинцы из управления роты выбрались из своего «Хамви» и пытались раскачать прицеп, чтобы выдернуть его из дыры в настиле моста. Как и любая другая перестрелка, в которой мы участвовали, эта была типичным примером странной дистанции боевых действий. Третий взвод оказался в ловушке вражеского города, в одиночестве, без возможности получить подкрепление или отступить; управление роты застряло в центре моста, как будто под светом всех прожекторов на сцене; а мы, находясь всего в пятидесяти метрах от них, ничего не могли сделать. Я удерживал взвод на ближней стороне моста, скорее для моральной поддержки, чем для чего-либо еще. В темноте и дыму у нас не было возможности безопасно стрелять рядом с другими морскими пехотинцами, поэтому выдвинув охранение на фланги и тыл, мы наблюдали за развитием событий. Через час, когда уже начало светать, управление роты сумело освободить прицеп. Они развернулись на мосту и остановились перед нашей позицией. В тусклом сером свете я наблюдал, как «Хаммеры» третьего взвода один за другим выезжали из разрушенного города и переправлялись в безопасное место. Проезжая мимо, морские пехотинцы выглядели как карикатуры: бледные, с темными впавшими глазами. Всю ночь остальная часть батальона оставалась позади нас, не участвуя в бою. Теперь же несколько офицеров штаба бросились вперед и, пока мои морские пехотинцы обеспечивали охранение позиций в полях вдоль дороги, с нетерпением собрались вокруг убитых нами людей. Не веря своим глазам, я наблюдал, как в тусклом свете вспыхивали вспышки фотоаппаратов, а старшие офицеры смеялись и вышагивали вокруг. Мне удалось сохранять хладнокровие на протяжении почти семи часов непрерывного боя, убивая людей так близко, что слышал их дыхание, эвакуируя своих раненых собратьев, думая, что не доживу до рассвета, — и тут наконец утратил над собой контроль. Бежав по дороге, я был в ярости. — Что вы делаете, черт возьми?! — заорал я. — Вы, тупые ублюдки! Фотографируете?! Да меня тошнит от вас! Капитан штаба батальона схватил меня за плечо и велел успокоиться. Я вырвался. Майор Бенелли смотрел на меня с презрением, как будто я поступил некрасиво, испортив празднование победы. Штаб начал постепенно расходиться; моя вспышка не прошла даром. Я посмотрел на трупы, разбросанные среди деревьев. Шесть или семь молодых людей, таких же, как мы, гладко выбритых и аккуратно одетых в брюки с заутюженными стрелками, рубашки с пуговицами и коричневые мокасины. Их серебряные пряжки на ремнях блестели. Они больше походили на программистов, чем на исламских боевиков. Вокруг тел валялись АК-47, гранатометы и груды гранат. Один из убитых в смертельной хватке зажал две ручные гранаты, которые он собирался бросить через несколько секунд. Еще один труп стоял почти вертикально, пригвожденный к стволу дерева пулями из пулемета.50-го калибра. Третий боец выглядел так, как будто он умер от тысячи порезов — одна из неуправляемых ракет со стреловидными убойными элементами, выпущенная с «Кобры», отправила тысячи крошечных металлических осколков в каждый сантиметр его тела. Крови не было, только порезы, тонкие как бритва. Мы начали обыскивать их карманы в поисках сведений. — Черт возьми, эти парни сирийцы! У каждого из убитых оказался сирийский паспорт с официальной иракской въездной визой. Визы были проштампованы красными чернилами, а даты, места и причины въезда нужно было вписывать от руки. Каждый из погибших въехал в Ирак в первую неделю войны через пограничный пункт на сирийской границе. Причины, указанные в визах, были одинаковыми: джихад. Я не испытывал радости, глядя на убитых нами людей, не испытывал удовлетворения, чувства победы или достижения. Но я и не был встревожен. Ко мне вернулось почти клиническое безразличие. Эти люди были взрослыми, которые сами решили оказаться здесь; я тоже был взрослым человеком, который по своей воле решил оказаться здесь. Они стреляли в нас и промахивались. Мы стреляли в них и не промахивались. Бой был честным. Тем не менее, я был рад, что мой взвод не находился здесь, чтобы увидеть, что они натворили. Иногда лучше этого не знать. Когда я уходил, то позади меня раздался крик: — У нас здесь живой! Далеко за деревьями на траве лежал стонущий мужчина, одна из его ног была почти оторвана пулеметным огнем. Трава вокруг него была залита кровью. На мгновение морские пехотинцы посмотрели на меня, их взоры метались между моим лицом и пистолетом. Думаю, они думали, что я подойду и выстрелю ему в голову, как хромой лошади или акуле на рыболовном судне. Наконец, полковник Феррандо решил оказать помощь раненому и эвакуировать его, и я почувствовал облегчение. Два морских пехотинца перенесли его на носилках в кузов «Хаммера», и его быстро отвезли по дороге к месту сбора, где мы были накануне вечером. ***** Я собрал взвод, и мы отошли по шоссе, — крайними, так же как тогда были первыми. Разведгруппы заняли свои места на оборонительных позициях, а ганни Уинн и я отправились на поиски сержанта Патрика. По дороге через поле мы оба молчали, озабоченные выходом из строя одного из наших командиров групп на всю оставшуюся войну, размышляли о глупости той задачи, что едва не стóила нам жизни, и были просто измотаны от огромной перегрузки адреналином. Над горизонтом поднялось Солнце, было прекрасное утро. В солнечном свете сверкала роса на траве, напоминая мне утренние тренировки на спортивных площадках в старшей школе. Мы обнаружили, что за нашим приближением агрессивно, положив руки на бедра, наблюдает сержант-майор батальона. — Доброе утро, сержант-майор. Где сержант Патрик? — Откуда, черт возьми, я знаю? — Его эвакуировали сюда несколько часов назад после того, как он был ранен. Что с ним случилось? По сбитому с толку сержант-майору было понятно, что он понятия не имел о ранении Патрика. Он не участвовал в операции предыдущим вечером и был настолько не в курсе дела, что до сих пор не понимал, что происходит. Мы обошли его и продолжили поиски. На пологом склоне холма мы увидели лежащую под пончо фигуру. Нога Патрика была забинтована, а на руке висела капельница. — Как дела, Шон? — спросил я. — Хорошо, сэр. Как дела, ганни? Как взвод? — Все хорошо. Стаффорд получил осколочное ранение в ногу, но он в порядке. Рад, что ты можешь говорить. — Вчера вечером вертолет не смог прилететь, поэтому приходится просто ждать здесь. Машина должна отвезти меня в полевой госпиталь. Я рассказал сержанту Патрику о раненом сирийце. — Он, вероятно, поедет с тобой. Ты не против? — Если он не будет ничего вытворять. — Не думаю, что он в состоянии что-то пытаться сделать. Подошел заместитель сержанта Патрика. Руди эвакуировал Патрика накануне вечером, а затем вернулся, чтобы возглавить свою группу во время нашей второй попытки перейти мост. — Черт, брат, плохо выглядишь, — произнес Руди с улыбкой. — Командир батальона всегда говорил, что ты похож на бродягу, и сегодня утром я бы сказал, что он прав. Мы вчетвером смеялись и шутили, радуясь, что остались живы, и благодарные за то, что увидели Патрика, когда к нам подошел сержант-майор. — Эй, шутники, убирайтесь отсюда и дайте сержанту Патрику побыть в одиночестве. Я подумал, что он шутит, и посмотрел на него. Но он был серьезен. — Валите отсюда, сержант-майор. Вы даже не знали, что он здесь, — произнес я. — Ну, лейтенант, это неправильно… — Его голос стал потише. Уходя, он выглядел подавленным — вначале его не взяли на операцию, а потом он даже не смог проявить свою власть. Мы собрали вещи Патрика и сложили в небольшую сумку все, что могло ему понадобиться в госпитале. Бойцы взвода по очереди приходили пожелать ему скорейшего выздоровления и шутить о бесплатной поездке домой, ранах на миллион долларов и прочем. Несмотря на их юмор, я знал, что парни были потрясены. Было тяжело видеть, как пострадал человек, которого все так уважали, и еще тяжелее было прощаться с ним. Громкие слова и шутки были прикрытием для сержанта Патрика, но внутри все страдали. Осторожно мы подняли его носилки на открытый грузовик и уложили его поудобнее — последний акт веры в боевого товарища. Затем мы погрузили сирийца и спустились вниз. Уинн и я помахали емурукой, когда грузовик отъехал, а затем вернулись в взвод. ***** Морские пехотинцы действовали на автопилоте, мысли их были где-то далеко, а тела заняты чисткой оружия, заменой шин и перезарядкой боеприпасов. Ганни Уинн и я осмотрели наш автомобиль. Пуля пробила рваное отверстие в дверной коробке чуть ниже его сиденья, а другая проделала за моим подголовником дыру, в которую можно было просунуть кулак. Дыры были разбросаны по всему брезенту, одна из них, несомненно, была оставлена осколком, который теперь глубоко застрял в ноге Стаффорда. Я проследил траекторию других пуль, чтобы убедиться, что они не нанесли скрытого ущерба нашему оборудованию, который мог бы проявиться в неподходящий момент. Одна пуля прошла через брезент, затем прошла через коробку с сухим пайком, прежде чем пробить пластик чехла снайперской винтовки и застрять в ее прикладе. Я поднял деформированный кусок свинца и бросил его в нагрудный карман. Может быть, после еще нескольких городов у меня будет достаточно, чтобы сделать свою собственную подкову. Я ходил по взводу, от машины к машине, посещая каждую группу, чтобы послушать истории, принять просьбы и ответить на вопросы. Работа продолжалась, пока мы разговаривали, и все, казалось, с новым интересом относились к простым удовольствиям: съедали пакет кренделей или снимали защитные костюмы, чтобы почувствовать тепло Солнца на своих плечах. Эван Райт растянулся на траве рядом с «Хаммером» Колберта и смеялся вместе с морскими пехотинцами, которые стояли вокруг него и чистили свои M4. — Удивлен, что вы все еще с нами, — произнес я. — Это потому, что я должен был уйти, или меня могли застрелить? Я рассмеялся. — И то, и другое. Но за шутками скрывалось мрачное настроение. После предыдущих перестрелок я видел в молодых морских пехотинцах тихую уверенность, осознание того, что они столкнулись с чудовищем и победили его. Теперь этого не было. Чудовище дало отпор, и хотя никто не погиб, мы заплатили кровью. Более опытные морские пехотинцы высказывались еще громче. — Сэр, а что было в голове у командиров, отправлявших нас туда без брони, чтобы очистить чертов город? Мы все могли погибнуть… И за что? Мы сидим на том же чертовом поле, на котором были вчера вечером, как будто ничего не произошло, за исключением того, что нас обстреляли и мы потеряли отличного командира! Я ступил на тонкую грань. Как офицер, я не мог ругать решения так, как мог это делать ланс-капрал. Даже будучи скромным первым лейтенантом, я обладал слишком высоким чином, у меня было слишком много власти и влияния. Это было бы проявлением нелояльности и нарушением субординации, нарушением как моральным, так и юридическим. В то же время, улыбаться перед лицом глупости и говорить что-то о освобождении иракского народа или о том, что мы должны следовать примеру Иводзимы и Хюэ, означало бы лишить себя авторитета в глазах своих людей. В бою отношения между людьми сводятся к небольшим кругам доверия: «мы» против «них». Взвод, который относит своего командира к категории «они», — это опасное место. Каждый молодой офицер быстро учится различать юридическую власть и моральный авторитет. Юридическая власть носится на воротнике — золотистые и серебристые знаки различия, которые вызывают отдание воинского приветствия и обращение «сэр». Но не она выигрывает перестрелки. Моральный авторитет — это легитимность, предоставленная лидеру, который знает свое дело и заботится о своих людях. В бою я научился полагаться на моральный авторитет гораздо бóльше, чем на юридическую власть. Поэтому мне пришлось согласиться с частью заявления морского пехотинца. — Это была чушь, плохая тактика. После всей артиллерийской подготовки и с авиационным сопровождением никто не ожидал, что произойдет засада. Мы все ошиблись. Я не могу говорить от имени батальона, но могу сказать вам, что в этом взводе это больше не повторится. — Я сделал паузу и посмотрел морскому пехотинцу в глаза, чтобы он понял, что я не просто ьак это говорю. — Мне жаль Паппи. Я не знаю, будем ли мы сражаться еще три дня, три недели или три месяца, но одно могу сказать точно. Мы должны учиться на своих ошибках и успехах, а затем двигаться дальше. Нас было двадцать три человека, стоявшие спина к спине. Теперь нас двадцать два, и мы должны вернуть друг друга домой целыми и невредимыми. Морской пехотинец кивнул, согласившись с такой аргументацией. Сильное боевое руководство никогда не осуществляется коллегиально. Командиры взводов должны командовать, а руководство в бою не основывается на консенсусе. Оно основывается на согласии. Любой лидер обладает только той властью и влиянием, которые ему предоставляются по согласию тех, кем он руководит. Морские пехотинцы «позволили» мне быть их командиром, и они могли отозвать свое «разрешение» в любой момент. Я остановился у машины сержанта Рейеса, где половина разведгруппы меняла колесо, пробитое пулеметным огнем, а другая половина варила кофе и вспоминала ночные приключения. За ними на лобовом стекле их «Хамви» виднелось отверстие диаметром ровно 7,62 миллиметра, где пуля из АК-47 прошла в нескольких сантиметрах от головы сержанта Рейеса. Теперь Руди сам выполнял роль баристы, аккуратно доводил воду до кипения через кофейную гущу, а затем наливал ее с изящным жестом, покрывая каждую чашку белой пенкой. И пока работал, он разговаривал. — Так вот, я еду, и вдруг Шон говорит: «Эй, Руди, развернись». — Тут он сымитировал севернокаролинский акцент сержанта Патрика. — Я начинаю поворачивать влево, и тут: бам-бам-бам — отовсюду начинают стрелять. «Хаммер» покачивается, трассирующие пули свистят над головой, под головой, мимо головы. Безумие, брат, просто безумие. Потом я вижу, как Шон вскакивает со своего места и что-то кричит. Ну, я занят разворотом в этой перестрелке, стараясь ни во что не врезаться и не застрять, и слышу, как он говорит, совершенно спокойно говорит: «Меня ранили в ногу, но я в порядке». Потом этот сумасшедший совершенно хладнокровно наложил на ногу жгут, взял свою M4 и снова начал стрелять! — Руди согнулся пополам, хлопая себя по колену, с трудом дыша. — Брат, этот парень просто потрясающий. Потрясающий! Я потягивал кофе, который Руди налил мне, когда по рации раздался голос Кристесона. — Сэр, командир ожидает вас у своей машины. Глянув в сторону управления роты, я увидел, как там собираются люди, готовясь к переезду. — Принял, уже иду. Я поблагодарил ребят за кофе, взвалил винтовку на плечо и ушел. 31 — Как твой взвод, Нейт? Глаза капитана были красными. Он задал вопрос с осторожностью, как будто уже знал ответ. — Зализывает раны, сэр. Двое морпехов ранены; в моих машинах тридцать дыр. И это только то, что вижу я. Морпехи начинают задаваться вопросом, кто здесь принимает решения. Черт, я сам начинаю задаваться вопросом, кто здесь принимает решения. — Сохранять стоическое лицо перед взводом иногда означало выплеснуть эмоции на своего командира. — Эта атака была чертовой детсадовской тактикой. Мы все это знали, и никто ни черта не сказал по этому поводу. И как я должен держать своих морпехов в тонусе, когда офицеры устраивают подобные трюки, как та фотосессия сегодня утром? Капитан прервал меня. — Ладно, ладно. Мы все сожалеем о том, что случилось с сержантом Патриком. Это война. Направь свое недовольство на тех, кто его заслуживает — на иракцев. Закончив эту часть обсуждения, он перешел к плану на день, а я кипел от злости. Теперь мне нужно было сосредоточиться на том, чтобы добиться от себя того, чего я всегда ожидал от своих солдат: внимания к поставленной задаче. Прошлое — это прошлое, но настоящее и будущее могут убить тебя. План предусматривал, что мы выдвинемся на юг, в Эль-Хай, перейдем мост, который пересекли два дня назад, и атакуем Эль-Муваффакию вместе с 3-м батальоном 1-го полка морской пехоты. Во время учений приказ о наступлении на оккупированный город силами нескольких батальонов занимал полдня. Здесь он уместился в одно предложение. Ганни Уинн, Колберт, Ловелл и Рейес сгрудились вокруг капота «Хамви». Когда я подошел, командиры групп смеялись и пытались успокоиться. Я разложил карту на капоте и начал излагать план на день, но ребята не смогли отказаться от шутки, которую я прервал. Когда Рейес и Ловелл продолжали хихикать, я сделал паузу. Черт возьми! Разве они не понимали, насколько это было серьезно? Разве они не помнили, что всего несколько часов назад мы потеряли сержанта Патрика? Разве они не видели, что на моих плечах лежала ответственность за их жизни? Я начал говорить, но остановился. Я чуть было не повторил то, что капитан Уитмер сказал нам в ангаре на УДК «Пелелиу» восемнадцать месяцев назад: «Если кто-то из вас сегодня убьет морского пехотинца, я сам вас застрелю». Наконец я понял, почему Уитмер угрожал нам в ту ночь. Командиры всегда несут самую тяжелую ответственность. Когда ты устал и находишься в стрессовом состоянии, твои попытки передать эту серьезность могут выглядеть совершенно не так, как нужно. Морские пехотинцы, должно быть, заметили мое раздражение, потому что замолчали и позволили мне дочитать план. Когда я закончил, они кивнули и ушли, чтобы проинформировать свои группы. Они знали, что сейчас не время для вопросов и споров, и я был им за это благодарен. Наши жизни находились в свободном падении, вращаясь так, что мы совершенно не могли их контролировать, и все, что оставалось делать, — это держаться и пытаться не отставать. Именно тогда и происходили ошибки. Не имея времени на планирование, обдумывание или восстановление, мы находились во власти судьбы — или, что еще хуже, других людей. Как командир, я мог взять на себя полную ответственность за свои решения, но взять на себя ответственность за решения других людей — это было совсем другое дело, и этот груз давил на меня. Я сидел в своем «Хаммере», изучая карту, пока Кристесон не завел двигатель. ***** Взвод повернули на юг, в Эль-Хай, и мы попали в совершенно другой мир. Конечно, погода изменилась. Мрачное, запыленное небо сменилось ярко-голубым. На протяжении всей дороги люди махали нам руками и приветствовали нас. Девочки в фиолетовых и желтых платьях застенчиво улыбались, а их братья бегали по обочине дороги, хлопая нас по рукам и поднимая большие пальцы вверх. Жалюзи и ворота, которые раньше были закрыты, были распахнуты, а на веревках над улицами развевалось на ветру белье. Транспорт мчался по городу туда-сюда, но, несмотря на все наши попытки быть бдительными, мы не видели в этом никакой угрозы. Пустырь, по которому мы мчались два дня назад, оказался наполовину футбольным полем, наполовину открытым рынком. Все дурные предчувствия исчезли. Единственное, чего не хватало, когда мы пробирались сквозь толпу ликующих иракцев, — это потоков конфетти, сыпавшихся свыше. Впервые мы поняли значение слова «освобождение» и почувствовали чистую радость от обычной жизни. Это были лучшие пятнадцать минут нашей недели. Перейдя мост, мы повернули на север и пошли вдоль реки по дороге, которую наблюдали две ночи назад. По обочинам дороги виднелись воронки, телеграфные столбы были наклонены под странными углами, а провода были оборваны и змеились по земле — результаты артиллерийского обстрела, который мы нанесли убегающим федаинам. Мы остановились к югу от Эль-Муваффакии — перед нами стоял 3-й батальон 1-го полка морской пехоты, ожидая, пока его группы психологических операций транслировали по громкоговорителям в город призывы к сдаче. Я выслал дозоры по два человека на наши фланги и велел снайперам начать изучать местность через прицелы. Этот район доставлял нам одни неприятности. Пока группы по очереди занимались сторожевым охранением, техническим обслуживанием и отдыхом, ганни Уинн и я ходили по расположению взвода, чтобы проверить его боеготовность. Мне хотелось посмотреть, как идут дела у второй разведгруппы без сержанта Патрика. Каждый разведчик поднялся на ступеньку выше — Рейес стал командиром группы, а остальные ребята взяли на себя бóльшую долю коллективной ответственности, поскольку теперь у них было на одного человека меньше. Рейес стоял на коленях рядом со своим «Хамви», оттирая его, а Джекс находился на посту за гранатометом Mk-19. — Что ты делаешь, Руди? — Здравствуйте, сэр. Оттираю кровь Паппи с нашего автомобиля. Это плохо для нашей Ци. — Вашей чего? — Ци, духовной энергии. Это жизненная сила, которая влияет на все, что мы делаем. Старик сильно истекал кровью, прежде чем мы вытащили его из машины, и я просто пытаюсь ее немного почистить, пока у нас есть время. Я опустился на колени рядом с Руди и провел пальцем по неровному отверстию, которое проделала пуля из АК-47 в корпусе «Хамви». Пуля летела вверх, когда попала в цель, и я вспомнил, как пули из пулемета искрились, рикошетируя от дороги. Мне было приятно осознавать, что мое мгновенное решение на мосту оказалось правильным. — Ты нашел пулю? Руди улыбнулся и залез в карман своего жилета. — Я сохраню ее для Паппи. — Он извлек блестящий кусочек металла калибра 7,62-мм. По счастью, она оказалась почти целой. Если бы она развернулась или разлетелась после попадания в машину, она бы вырвала из сержанта Патрика кусок плоти, а не прошла бы насквозь. Я подержал ее в руке — тяжелая! — и вернул обратно. — Священная геометрия случая, сэр. — Мне нравится. — Мы с Эсперой говорили об этом раньше. Мы можем многое сделать, чтобы повлиять на результат, но иногда это не в наших силах, — сказал Руди, а затем изобразил выстрел из винтовки. — Бегущий человек стреляет очередью в движущемуся «Хамви». Почему некоторые промахиваются? Почему некоторые попадают? Почему ранение в плоть, а не в бедренную артерию? Прицел и мастерство здесь ни при чем. Разница между жизнью и смертью здесь — секунды и миллиметры — священная геометрия случая. — Он посмотрел на пулю от АК в своей руке. — Пришло время Паппи. До этого он был в Сомали и Афганистане. Уклоняться можно только до поры до времени. — Как ты и группа, Руди? Сообщи ганни Уинну и мне, что тебе нужно, и мы все устроим, чтобы поддержать тебя. — Мы справимся, сэр. Они все хорошие парни, и Паппи хорошо их обучил — они смогут продолжать без него. Я просто не могу поверить, что его больше нет. Я уже скучаю по нему. — Я тоже. — Я встал, чтобы уйти, а затем протянул руку. Руди пожал ее. — Теперь ты командир группы, сержант Рейес. Я знаю, что ты справишься. ***** Пехотный батальон прошел через Эль-Муваффакию, не встретив сопротивления. Все иностранные боевики и федаины в городе просто испарились. Мы ползли вслед за пехотинцами по дороге, параллельной реке. Парки на набережной окружали богато украшенные каменные стены, вдоль дороги тянулись широкие тротуары. На каменных зданиях, явно оставшихся в этой части Ирака от более процветающей эпохи, висели закрытые ставни. Один день, посвященный сбору мусора и побелке, мог бы превратить этот город в респектабельное место, но этот день так и не наступил. — Боже, ганни, посмотри туда, — сказал я. Справа от нас, через реку, у небольшого моста стояла группа деревьев — место нашей засады прошлой ночью. Деревья, здания и мост были такими, какими я их и запомнил. Мы даже могли видеть кучу обломков, вытащенных сирийцами на дорогу. Было жутко смотреть на эту сцену с точки зрения врага. — Этот пулемет, должно быть, был установлен прямо здесь. — Я огляделся в поисках характерной кучи латунных гильз, но ничего не увидел. Здания вдоль реки подверглись самому сильному обстрелу — артиллерией, «Кобрами» и танками. По всей улице разлетелись обломки; целые кварталы были превращены в груды разбитых кирпичей. Взрывы разделили некоторые комнаты пополам, оставив видимыми их неповрежденные остатки там, где когда-то стояли стены. Мебель все еще заполняла комнаты, а на стенах висели картины. Я мельком заметил людей, которые выглядывали на нас из руин. Сочувствие сдерживалось осознанием того, что горстка иностранных боевиков не могла бы остаться там, чтобы устроить нам засаду, без одобрения или, по крайней мере, безразличного отношения со стороны местных жителей. И все же там наверняка жили дети, и мы разнесли их дома в щепки. — Рядом с нами в нескольких кварталах в ту сторону едут машины. — Уинн указал налево, в глубину Эль-Муваффакии. — Ползут, как будто следят за нами. Я посмотрел и увидел синий седан, пассажиры которого смотрели на меня так же, как и я на них. Через квартал он пересек еще одну перекрестную улицу, по-прежнему держась рядом с нами. — Хитмен-2, остановитесь на месте, пока «Альфа» продвигается вперед, чтобы проверить тайник с оружием. — Командир прервал наше наблюдение приказом остановиться, пока рота «А» продвигалась вперед. За исключением водителей и стрелков у турелей, мы все отошли от «Хаммеров» — лакомых мишеней в тесном пространстве городской улицы. Я взял винтовку и рацию и опустился на колено в нише дверного проема магазина, осматривая крыши и окна на той стороне улицы. Вдоль дороги взвод растворился в тени. Группы чередовались по сторонам улицы, чтобы каждая могла видеть окна и крыши над другой. Глядя на морских пехотинцев, притаившихся в руинах, я вспомнил фотографии сражения за город Хюэ во время наступления Тет. Если Вьетнам все еще захватывает сознание нации, то в морской пехоте его память сильна вдвойне. Когда офицеры и сержанты в Ираке отворачивались, морские пехотинцы любили вставлять туз пик в ленты на своих своих шлемах, или писать лозунги на своих бронежилетах, типа: «Рожденные убивать». «Наемники Джорджа Буша». Я слышал, как иракцев называли «гуками» или «Чарли», и это было лишь наполовину в шутку. Морские пехотинцы Вьетнама по-прежнему остаются архетипом морпехов. — Хитмен-2, имейте в виду, что радиоперехват указывает на то, что федаины перегруппировываются в городе и готовятся к совершению терактов с использованием против нас смертников на заминированных автомобилях. Другой информации нет. Это сообщение из штаба роты было важной новостью. Мы никогда не получали предупреждений о конкретной угрозе в конкретном месте от группы радиоразведки, сопровождавшей батальон. Их арабские лингвисты прослушивали местные иракские радиопереговоры, поэтому я отнесся к угрозе серьезно и передал ее разведгруппам. Морские пехотинцы спокойно приняли эту новость, но их руки крепче сжали пистолетные рукоятки винтовок, а глаза стали быстрее сканировать переулки и дороги. Я вспомнил о машине, которая, казалось, следовала за нами, и мгновенно солнечный день обострился. Я почувствовал в воздухе напряжение, как перед грозой. Даже сейчас мои мысли об этих моментах черно-белые, а само воспоминание окрашено в темные тона. Двигаясь вперед, мы ехали медленно, ища замыкание роты «Альфа». У северной окраины Эль-Муваффакии мы соединились с ними. Их головные машины повернули у парка с газонами налево и удалились от реки. Мне показалось странным, что мы углубляемся в город, а не продолжаем движение на север, в открытые поля, которые едва мог разглядеть сквозь редкие здания. Когда мой взвод доехал до поворота, из своего «Хаммера», припаркованного на обочине дороги, выскочил майор Уитмер. — Нейт, езжай прямо! «Альфа» свернула не туда. Теперь ты возглавляешь колонну батальона. Проедь несколько сотен метров и остановись, чтобы мы могли разобраться в обстановке. Колберт и Эспера поставили свои машины в ряд, создав мобильный блок-пост, чтобы не дать встречному транспорту врезаться в батальон, пока тот распутывает свой походный порядок. Мы извивались вокруг парка и начали медленно проезжать мимо ряда низких промышленных зданий. — Машина спереди! Синий седан! Три или четыре пассажира! — Доклад Колберта был лаконичным, произнесенным отрывистым тоном человека, который одновременно жонглирует винтовкой, биноклем и рацией, докладывая своему командиру, отдавая приказы подчиненным и планируя свои следующие действия. Если кто-то и мог справиться с таким балансированием, то это был Брэд Колберт. В батальоне он был признан лидером года, и я безгранично ему доверял. — Принято! Эскалация силы! Не пропускайте его, — приказал я, но про себя подумал: «Синий седан? Черт, я так и знал. Черт, черт, черт! И как раз тогда, когда мы выдвигаемся в голову батальона. Ладно, Брэд, ты был командиром года. Сделай все правильно, дружище». С момента первого радиосообщения Колберта прошло, наверное, секунд пять. Я услышал одиночный выстрел из гранатомета M203 и понял, что по машине была выпущена предупредительная дымовая граната с цветным дымом. Затем я увидел ее, она двигалась очень быстро. Два «Хаммера» остановились на дороге, и их стрелки у турелей в очках нацелились. Короткая, стремительная очередь выстрелов прогремела по улице, отразившись эхом от зданий. Я так ожидал грохота тяжелого пулемета, что сначала подумал, что этот более легкий треск — это ответный огонь, но увидев, как синий автомобиль свернул с дороги влево, понял, что стреляли наши. Из седана выскочили двое мужчин, исчезнувшие в тумане развевающихся одежд и хлопающих сандалий. Остановка машины, открытие дверей и бег пассажиров по улице показались одной плавной последовательностью. Я на мгновение обрадовался, что взвод остановил машину с минимальным применением силы, защитив батальон и не причинив никому вреда. Затем направил бинокль на машину. За рулем неподвижно сидел человек, откинув голову на спинку сиденья. По передней части его белой одежды растекалось красное пятно. — Что это за стрельба? В кого вы стреляете? — Некий голос по рации, принадлежащий, несомненно, человеку с более высоким званием, чем у меня, начал задавать вопросы из задней части батальонной колонны. — Хитмен-2 только что обстрелял машину, которая не остановилась. Мы выдвигаемся вперед, чтобы проверить. Оставайтесь на связи. Все еще опасаясь багажника, набитого тротилом, мы медленно приближались к машине, но как только мы оказались рядом с ней, по радио поступил приказ проехать мимо. Нам велели продвинуться на полкилометра вперед и установить еще один блок-пост, пока батальон продолжал выходить из Эль-Муваффакии. Когда мы проезжали мимо, я уставился на водителя машины. Он тяжело, хрипло дышал. По крайней мере одна пуля прошла через лицо и вышла через верхнюю часть черепа. «Боже, помоги всем нам, — подумал я, — и помоги ему». ***** За пару часов до заката на поля с урожаем, простиравшиеся на многие километры во всех направлениях, легли длинные тени. До этого мы видели только небольшие фермерские участки, на которых выращивались продукты для собственного потребления. Пейзаж больше напоминал американский Средний Запад. Иногда появлялись силосы или ирригационные трубы, дополнявшие картину. За пределами городов я расслаблялся. Там мы могли видеть все, и любая угроза могла быть подвергнута воздействию нашей превосходящей огневой мощи. Я покрутил ручку коротковолнового радиоприемника и поставил его на приборную панель, где голос дикторши BBC мог соперничать с шумом двигателя «Хамви» и ветра. Из Лондона она рассказывала ганни Уинну и мне, что мы делаем. Третья пехотная дивизия сухопутных войск приближалась к Багдаду, поступали сообщения о боях возле международного аэропорта Саддама. Сообщалось, что морские пехотинцы удерживают мост через Тигр в Эн-Наамании, готовясь к штурму Багдада с юго-востока. — Это, должно быть, пятая и седьмая полковые группы! — крикнул Уинн, перекрывая шум двигателя. — Так как же мы откатились с лидирующих позиций так далеко назад? — Они повернули на запад через открытую пустыню, а мы пробивались через все дерьмовые маленькие городки в центральном Ираке, — ответил я. — Ты жалуешься на то, что кто-то другой там, наверху, бьет Республиканскую гвардию за нас? Он улыбнулся. — Нет. Просто интересуюсь, как же нам так повезло. Каждый раз, когда нам везет, происходит что-то плохое, чтобы уравнять счет. Складывая воедино новостные репортажи, официальную разведывательную информацию и то, что мы видели собственными глазами, нам обычно удавалось понять, где мы находимся в общей картине. В ближайшие дни армия и морская пехота нанесут двойной удар по Багдаду. Пока остальная часть дивизии пересекает Тигр в Эн-Наамании, мы атакуем Эль-Кут, чтобы связать там боем бронетанковую дивизию Республиканской гвардии, не давая ей ударить во фланг или тыл войск, находящихся вблизи Багдада. Эль-Кут был одним из крупнейших городов Ирака. Мне было трудно поверить, что мы на самом деле будем атаковать такой большой город, но за последние пару недель я научился по-новому смотреть на риск. Да, это было бы полным безумием, — и да, мы вполне могли бы это сделать. Сельская местность была настолько идиллической, а вечер настолько прекрасным, что война немного отошла на второй план, и я начал фантазировать о теплой еде и чистой постели, которые ждут нас в пункте назначения. Однако я знал, что нас ждут только грязное поле и холодные сухие пайки. К закату горизонт перед нами замигал всполохами взрывов, но они только усилили мое ощущение нормальности, как будто это были летние грозы над Канзасом, а не самолеты, бомбардирующие позиции Республиканской гвардии вокруг Эль-Кута. В течение первых часов темноты мы все еще ехали, и по мере приближения стали видеть под вспышками взрывы. Их низкий гул разносился по полям, слышный даже через рев дизельных двигателей. Мы съехали с дороги, и «Хаммеры» с трудом пробирались по глубокой грязи, их шины разбрасывали глину повсюду. Я скользил и ползал, пробираясь от одного автомобиля к другому, устанавливая тяжелые пулеметы на своем небольшом участке оборонительных позиций батальона. Ночь была настолько темной, что мне приходилось использовать очки ночного видения, чтобы разглядеть следующую машину, пока шел вдоль позиций. Морские пехотинцы были измотаны, и мы планировали выйти с первыми лучами Солнца, поэтому я подумывал о том, чтобы отдать приказ не копать окопы. Эта грязь поглощала осколки мин, словно огромная свинцовая губка, но вспомнив весь ужас обстрела, случившегося возле Калат-Сикара, я передумал, и следующие сорок пять минут мы провели, выкапывая во влажной глине «могилы рейнджеров». Полковник Феррандо был прав: бой не прощает ошибок, и тяжелый труд — это гораздо лучше, чем надежда и удача вместе взятые. Моя усталость превратилась в бессонницу, и я вызвался дежурить у радиостанции, пока остальные спали. Из спальных мешков доносился храп, а я сидел на пассажирском сиденье, вглядываясь в темноту и думая о доме. Что делала моя семья? На восточном побережье было раннее утро среды, 2-е апреля 2003 года. Мои сестры находились на занятиях, родители были на работе. Беспокоились ли они обо мне? Я надеялся, что нет. В любой момент я знал, в какой опасности находился, но обычно она не казалась большой. Они должны были предполагать худшее, а без точной информации воображение разыгрывается. Мне хотелось бы сказать им, что я в порядке, и успокоить их. Через запыленное лобовое стекло «Хамви» я наблюдал за осветительными ракетами вдалеке, не зная, наши ли это всполохи или вражеские. Каждая из них ярко горела в течение тридцати секунд, раскачиваясь на парашюте и высвечивая силуэты зданий и пальм. По рации предупреждали о наличии иракских танков в этом районе, а где-то в темноте стрелял пулемет. Ночные дежурства у радиостанции всегда заставляли меня философствовать, и я размышлял, не была ли война опаснее, чем я думал. Возможно, опасения моей семьи были оправданными; возможно, мое чувство безопасности было искажено. Мощный взрыв поблизости, казалось, подтвердил эту мысль. Я отвернулся, чтобы не повредить ночное зрение от внезапной вспышки света, и ждал, пока пламя угаснет. Прослушав несколько часов успокаивающий треск радиостанции, я разбудил сержанта Уинна, после чего заснул беспокойным сном до рассвета. ***** — Черт, они их действительно разгромили, — сказал сержант Колберт. Половина взвода собралась вокруг его устройства Blue Force Tracker , наблюдая за сражением, разворачивающимся в нескольких километрах к северу от нас. Иконки подразделений морской пехоты скопились на мосту в Эль-Куте, и мы слышали, как они ведут огонь. В основном это были бронетранспортеры LAV, стрелявшие из своих 25-мм автоматических пушек. Между более приглушенными выстрелами время от времени раздавался грохот танковых орудий. Внезапно, как раз когда мы ожидали, что морские пехотинцы войдут в город, они отступили с моста и помчались на юг по шоссе, пролетев мимо нас, не обратив на нас внимания. Когда машины исчезли из виду, мы продолжали наблюдать, как их значки с постоянной скоростью исчезают с нашего экрана карты на юге. — Хитмен-2, будьте готовы к выезду через десять минут. — Капитан прервал наше наблюдение, и все начали забрасывать снаряжение в «Хаммеры», доливать масло, мыть лобовые стекла и протирать пулеметы. Командир подошел, чтобы проинформировать нас. — В Эль-Куте находилась ПТГ-1. Они поднялись на мост и устроили представление. ПТГ-5 и ПТГ-7 находятся к северу от Тигра и движутся на Багдад. Сейчас мы направляемся на юг, обратно по пути, по которому приехали, а затем, в конечном итоге, развернемся и пересечем Тигр в Эн-Наамании. Я не мог в это поверить. — Вы хотите сказать, что все это было уловкой? Все, что мы делали с момента выезда из Калат-Сикара, было для того, чтобы устроить представление в Эль-Куте? Капитан кивнул. — Похоже на то. Я не чувствовал себя обманутым. Я знал, что каждое главное военное усилие требует поддержки, и мы достаточно долго были этим главным усилием. Просто казалось забавным, что в XXI веке ложный маневр все еще означал подъезд к мосту и имитацию атаки на город. Я подумал о своих товарищах из ПТГ-5 и надеялся, что они оценили наши усилия, предпринятые ради них. Мы проскочили через грязь и выехали на шоссе. Поездка на юг казалась разочарованием. Каждая предыдущая миля приближала нас к Багдаду, к победе, к концу войны и возвращению домой, поэтому поездка на юг удручала. Я старался оставаться бдительным. Чтобы устроить засаду, нужно всего несколько минут, и тот факт, что мы проехали мимо накануне, не имел никакого значения, кроме как в наших собственных головах. Дорогу заполонили беженцы. Тысячи людей. Молодые пары с детьми, старушки в черном, мужчины нашего возраста, которые неловко наблюдали за нами. Они шли на юг, неся бутылки с водой, связки одежды, мешки с хлебом и поддерживая друг друга. Мы ехали мимо них два часа. Я был голоден, но стеснялся есть на глазах у людей, чья жизнь свелась к тому, что они могли унести в пластиковых пакетах — у нас едва хватало еды для себя. Морские пехотинцы, которые в течение последней недели ели только один раз в день, отдавали свои сухие пайки бегущим иракцам. Я не смог их остановить. Хуже всего было детям. Младенцев можно было нести на руках, а взрослые могли сами о себе позаботиться, но пяти- и шестилетние дети шли рядом со своими родителями. Некоторые хромали, некоторые плакали, но все продолжали идти на юг. Прочь от бомбардировок; прочь от грядущих боев. Мы остановились на обочине шоссе, чтобы дождаться приказа. В четыре часа дня он пришел: немедленно выдвигаться и ехать к мосту через Тигр в Эн-Наамании, с прибытием на место к утру. Вместе с ганни Уинном мы разложили карты на капоте; лист за листом, лист за листом. Потом я присвистнул. — Ни хрена себе, это почти двести миль! Нам нужно отправиться на юг через Эль-Хай в Калат-Сикар, затем повернуть на запад через Афак и снова на север до Тигра. Что думаешь? — Думаю, нам лучше перестать страдать хернёй и ехать. Иногда я чувствовал себя дальнобойщиком, живущим в кабине «Хамви», разговаривающим по рации и питающимся в дороге. У моих ног стояла двухлитровая бутылка с водой, в которую я добавил шесть пакетиков растворимого кофе из сухого пайка, шесть пакетиков сливок, пакетик какао-порошка и две измельченные таблетки No-Doz [105] . Я должен был пить напиток медленно, чтобы не переутомиться и не свалиться до полуночи. К закату мы проехали Эль-Хай и перекресток, где три ночи и несколько жизней назад в нас едва не попала иракская артиллерия. Повернув там на запад по шоссе № 17, мы ускорились в угасающих сумерках по узкой гравийной дороге, и продолжили ехать на высокой скорости, преодолевая ряд небольших холмов и пролетая мимо фермерских домов, расположенных в стороне от шоссе. В некоторых из них горел свет, и я снова был поражен мирной сельской местностью. Видео, снятое с моего места в тот вечер, выглядело бы как любое из тысяч видео о бедных фермерских городках на юго-западе США. Нам удалось без приключений проскочить через город Афак и повернуть на север по шоссе № 1. Шесть полос этой автострады были предметом наших мечтаний с тех пор, как мы в последний раз проехали по ней к югу от Эн-Насирии, после чего свернули на север по шоссе № 7 вместе с ПТГ-1. Армия и другие полковые тактические группы морской пехоты остались на шоссе № 1, обогнув западные районы Ирака с густонаселенными центрами, чтобы быстрее добраться до Багдада. Теперь к этой беспорядочной гонке присоединились и мы. Движение на шоссе было плотным и разнообразным — «Хаммеры», ракетные батареи ЗРК «Пэтриот», танки на трейлерах, танки, грохочущие самостоятельно, сотни законтрактованных автоцистерн, перевозящих топливо для захватчиков. По встречным полосам в сторону Кувейта за новым грузом мчались пустые грузовики. Я наблюдал за огромным логистическим оркестром и, находясь в нескольких шагах от этой огромной колонны, думал о всех тех ночах, когда мы чувствовали себя такими одинокими. Влившись в поток, разведчики расслабились, обретя среди огромного количества транспортных средств ложное чувство безопасности. Отслеживая свое продвижение по картам, сложенным у меня на коленях, я вывел взвод со съезда на шоссе № 27, чтобы проехать последние несколько миль до Эн-Наамании. Мы прибыли в мертвые часы между полуночью и рассветом, присоединившись к очереди морских пехотинцев, собиравшихся пересечь мост утром. Решив было, что если я буду спать рядом с «Хамви», меня может раздавить танк, я залез под машину и закрыл глаза. Но сон не приходил. Дома я бы спустился вниз и посмотрел телевизор, но под автомобилем я мог только таращиться на масляный поддон, находившийся в нескольких сантиметрах от моего носа. Я вспомнил, как мой отец прислонился к кухонной стойке, когда я сообщил ему о своем решении вступить в морскую пехоту; свою девушку, рыдающую под одеялом, когда я прощался с ней в гостиничном номере в Коронадо. Представил разбитые лобовые стекла; залитый кровью тротуар. И этот неумолимый голос на скрипучей записи: «Отпуска нет на войне!». ***** После восхода Солнца мы продолжили наше неустанное продвижение и пересекли вторую из великих рек Месопотамии. Под мостом Тигр сверкал в утреннем солнечном свете. Рыбаки гребли на лодках по мелководью, а вдоль берегов собирались толпы людей, чтобы искупаться и набрать воды. Группа детей махала руками с вершины сгоревшего советского танка. Другие забирались на артиллерийскую пушку и сидели, ликуя, верхом на стволе, как на лошадке-качалке. Военная техника была повсюду. На протяжении следующих ста миль, вплоть до ворот Багдада, в каждой пальмовой роще скрывалась иракская бронетехника, на каждом поле — артиллерийская батарея, а в каждом переулке — зенитная пушка или пусковая установка зенитной ракеты. Но мы ни разу не выстрелили — каждый наблюдал все последствия применения американской авиации: каждое из этих грозных орудий было превращено в обугленный остов. Накануне дивизия пробилась через эту местность, и повсюду были видны следы сражения. Мы проехали мимо «Хаммера» с лобовым стеклом, испещренным пулевыми отверстиями. На дороге валялись американские спальные мешки и рюкзаки, и я задался вопросом, что же случилось с их владельцами. Часто на самом асфальте были видны воронки от взрывов и расходящиеся шрамы от осколков минометных мин. Вдоль всей трассы дымились здания и кустарник, в воздухе висел густой дым, запах горящего дизельного топлива иногда смешивался с более сладковатым запахом горящей плоти. Мы с Уинном уставились на почерневший и брошенный танк «Абрамс». — Я думал, что эти штуки неубиваемы, — сказал я. — Как, черт возьми, им удалось уничтожить гребаный «Абрамс»? Он покачал головой. — Не знаю, но давай надеяться, что тот, кто это сделал, уже мертв. — Осторожно! — Я указал на предмет на дороге, думая, что это неразорвавшийся боеприпас. Потом увидел, что это человеческая голова, слегка обугленная и спокойно смотрящая в небо. Неподалеку собаки разрывали тело. Уинн и я на мгновение замерли, но потом не смогли сдержать смех. — Ты можешь поверить в это место? — произнес он. — Головы на дороге; собаки, поедающие тела… А люди у нас дома жалуются на окурки на пляже. Мы ехали в сумерках и ночью, прежде чем остановиться на обочине дороги. GPS-приемник показал мне, где мы находимся, но это было не настолько важно, как то, что находилось вокруг. Ничто не могло сказать мне, что находилось в полях и пальмовых рощах за пределами нашего маленького круга — мы двигались так быстро, что фронта больше не существовало. Хорошие парни и плохие парни смешались. За три дня я спал всего три часа. — Ганни, я не могу ясно мыслить. Мне нужно хотя бы пару часов поспать, — произнес я. В тот момент сон был не приятным времяпрепровождением, а просто механической необходимостью, как заправка автомобиля бензином. Слева от нас в темноте горела пятиэтажная фабрика. Пламя вздымалось высоко в небо. Огонь не потрескивал, а ревел, высасывая кислород из окружающего воздуха. Я укутался в пончо и улегся на гравий возле переднего колеса, чтобы защититься от мерцающего света. Это был сон проклятых. Я плыл в подземном мире снов, воспоминаний и внезапных пробуждений. Совещание взвода, огненные шары, прерывистое дыхание. Выстрел; синие машины; танки поблизости. И огонь, горящий, ревущий, отбрасывающий на пальмы пляшущие тени. Меня разбудил Кристесон. — Прошло три часа, сэр. Патруль возвращается. Я сел и потёр голову, стряхивая с волос гравий. — Какой патруль? — Третья группа, сэр. Они отправились проверить тот танк. — О чем ты, черт возьми, толкуешь? Внизу по дороге, возле крайнего «Хаммера» взвода, в темноте тихо переругивались сержант Ловелл и Док Брайан. Вокруг них на асфальте сидели бойцы разведгруппы, снимая промокшие, грязные ботинки и штаны. Парни выглядели так, будто бродили по пояс в воде. Стинторф взглянул на меня. — Эта чертова штука, наверное, простояла там десять лет, сэр. Даже если бы они захотели, они не смогли бы выехать из этого болота. Постепенно до меня дошло. Некоторые из моих снов не были снами. Оперативный сержант роты подошел ко мне и попросил отправить группу Ловелла на разведку иракского танка, который был замечен в соседней пальмовой роще. Я отвел сержанта Ловелла в сторону и спросил его, что произошло. — Оперативный сержант пришел и сказал нам пойти посмотреть на какой-то чертов танк в роще. Я ответил ему, что мимо него уже проехала половина чертовой дивизии, и что я принимаю приказы только от вас и сержанта Уинна. Я кивнул, понимая, к чему он клонит. — Тогда он ушел и вернулся через пару минут. Сказал, что поговорил с вами и вы дали добро. Мы сели на машины и поехали. Я отдал приказ, даже не осознавая этого. — Сержант Ловелл, он пришел ко мне, но я был в бреду и думал, что это сон. Прости. Когда я вернулся к «Хамви», ганни Уинн сидел у радиостанции. — Я схожу с ума, Майк. Схожу с ума, черт возьми. 32 Голос капеллана звучал монотонно, но я не обращал на него внимания. Я был сосредоточен на паре запыленных боевых ботинок, стоящих по бокам винтовки М4, воткнутой дулом в грязь. Хорсхэд был мертв. Ранее в тот день мы слышали слухи о том, что 5-й полк морской пехоты вступил в перестрелку. Хорсхэд был ранен, тяжело ранен или эвакуирован, — каких-либо дополнительных подробностей не было. Но он не мог быть убит. Первые сержанты не гибнут в бою; это удел капралов и лейтенантов. К тому же Смит — фамилия распространенная. В морской пехоте, наверное, служили сотни Смитов, возможно, даже несколько первых сержантов Смитов. Но нет, первый сержант Эдвард «Хорсхэд» Смит, легенда разведки, проходящий службу в пехоте перед уходом в отставку, был мертв. Я присоединился к многим другим морским пехотинцам-разведчикам на вечерней поминальной службе на поле на юго-восточной окраине Багдада. Вокруг нас свою боевую мощь собрала вся 1-я морская дивизия. Повсюду вповалку спали морские пехотинцы, другие крутили гаечные ключи на «Хамви», чистили оружие или склонялись над огромными картами, углы которых были прижаты кирпичами. Мы не собирались все вместе с тех пор, как покинули Кувейт. После почти трех недель перемещений по Ираку, словно отдельные ручейки воды, дивизия собиралась вместе, готовясь затопить столицу врага. Это была пауза, а не остановка. Вдали над пальмами возвышались минареты Багдада. Каждый по по очереди говорил, каким великим морским пехотинцем был Хорсхэд, каким великим мужем, отцом и человеком. Мы склонили головы в молчании и спели песнь, которую я не запомнил. Я смотрел на ботинки. Когда мужчина просыпается утром, он надевает ботинки, зашнуровывает их и завязывает, рассчитывая снять их снова вечером. Хорсхэд прожил этот день, не зная, что надевает обувь в последний раз. Возможно, я тоже уже надел ботинки в последний раз. Когда церемония закончилась, я медленно побрел обратно в взвод, благодарный за время, проведенное в одиночестве в темноте. Слабые следы трассирующих пуль поднимались в небо, слишком далеко, чтобы их было слышно. ***** На следующий день, 8-го апреля, полковник Феррандо созвал своих офицеров в штаб батальона для инструктажа по боевой задаче. Мы провели утро, слушая новости BBC и наблюдая за столбами дыма, поднимающимися над Багдадом. Армейцы начали смелый «грозовой натиск» из международного аэропорта Саддама в центр города, и сопротивление оказалось меньше, чем ожидалось. Морские пехотинцы готовились начать свое наступление, форсировать реку Дияла и войти в город с юго-востока. Новости казались нереальными. Часть меня думала, что мы никогда до этого не дойдем; американские танки никогда не въедут в один из величайших городов Ближнего Востока. Я смеялся в Кувейте, когда генерал Мэттис говорил об использовании разведчиков в качестве ударных пехотных подразделений во время финального штурма города. «Это просто гипербола для ланс-капралов, — думал я тогда. — Этого никогда не произойдет». Но это происходило. Я наклонился ближе, чтобы узнать о нашей роли в кульминационном моменте войны. — Джентльмены, как большинство из вас знает, начался штурм Багдада, — сообщил Феррандо. И пока он подробно рассказывал о захвате американцами столицы Ирака, я любовался его униформой. Она выглядела отглаженной; гладко выбритое лицо полковника сияло в солнечном свете, а волосы были аккуратно причесаны. Я по сравнению с ним выглядел так, как будто пришел на встречу прямо из картонной коробки под мостом. Дни, проведенные в поту и грязи, сделали мою форму жесткой, ногти были черными, как уголь, и я чувствовал, как пальцы моих ног сдавливаются в носках ботинок. Ночью я спал в спальном мешке, высунув голову наружу, потому что не мог выносить запах собственного тела. Полковник подтвердил, что дивизия будет атаковать город через реку Дияла. У генерала Мэттиса существовала только одна главная забота — в Баакубе, всего в пятидесяти километрах к северо-востоку от Багдада, находился штаб 41-й бронетанковой бригады дивизии «Аль-Нида» Республиканской гвардии, танки которой могли ударить во фланг 1-й дивизии морской пехоты менее чем через час после выхода из своей базы. И вот тут-то мы и должны были вступить в дело. Майор Уитмер огласил боевую задачу: «В 14:00 время Зулу 1-й разведывательный батальон атакует на север, в направлении Баакубы, с задачей обнаружения и идентификации сил противника с целью обеспечить дивизии уяснение обстановки. Быть в готовности к уничтожению целей по мере их появления. Мы соединяемся с легкой моторизованной разведротой (LAR) в точке “ноль-ноль север”, а затем продолжаем продвижение до точки “три-ноль” север». Пока полковник Феррандо и майор Уитмер продолжали совещание, предназначенный в основном для командиров рот, я изучал карты. Точка с координатами «ноль-ноль север» была отмечена на карте примерно в двадцати пяти километрах к северу от нас. Это означало, что нам предстояло проехать пятнадцать миль без сопровождения до легкой разведроты с позывным «Боевая свинья». Она располагалась по обеим сторонам дороги на самой северной границе полосы американского наступления, которая как раз и проходила через точку с координатами «ноль-ноль север». Мы должны были соединиться с ними и атаковать на север еще на тридцать километров до города Баакуба. На карте было указано, что к югу от города шоссе раздваивалось — левая ветвь поворачивала на запад и шла параллельно реке на западной стороне Баакубы, а правая ветвь продолжалась прямо на север по восточной окраине города. В последующие месяцы этот город станет частью района, получившего название «суннитского треугольника», с его повстанцами, вооруженными гранатометами, и взорванными американскими «Хаммерами». Но восьмого апреля 2003 года это был еще просто Баакуба, небольшой город к северу от Багдада, в котором аванпост Республиканской гвардии еще не испытал на себе всю мощь американских сухопутных войск. Первый разведывательный батальон собирался изменить это. ***** Четырнадцать часов времени Зулу означало 17:00 по местному времени, за несколько часов до заката. Я выстроил взвод на час раньше на грунтовой дороге, ведущей из комплекса штаба дивизии. Наше ритуальное время «подготовки к бою» было важным для успеха любой операции, и я не хотел торопиться. Кроме того, я стал наслаждаться предвкушением, которое испытывал каждый раз, когда разведчики готовились выйти за пределы базы. Вдвоем с ганни Уинном мы прошли вдоль автомобилей. Док Брайан варил крепкий кофе, чтобы поддержать себя в течение вечера, а Стинторф чистил затвор своего пулемета.50-го калибра, чтобы подготовить его к дальнейшему использованию. Многие морские пехотинцы носили пустынные накидки длиной до икр с цифровым рисунком, оставшиеся еще от первой войны в Персидском заливе, которые обеспечивали отличную защиту от пыли и имели дополнительное преимущество: их было почти невозможно увидеть в очках ночного видения. Я подошел к «Хаммеру» Колберта и наклонился, чтобы поговорить с ним через открытое окно. — Хорошо, разведчик, повтори мне наш маршрут. — Сэр, мы покинем этот комплекс и поедем на север по асфальтированной дороге, которая идет параллельно шоссе № 5. Мы не являемся головным подразделением на этом участке, поэтому я просто следую за вами. В точке с координатами «0–0 север» мы соединяемся с ротой LAR, и они берут на себя ответственность за дальнейшие действия. Я буду первым автомобилем-разведчиком за ними. Мы продолжаем движение на север и смотрим, что будет дальше. — Хорошо. Будет неплохо на этот раз иметь бод боком настоящую огневую мощь. — Я повернулся и пошел обратно к своему «Хамви», не говоря вслух того, о чем, как я знал, мы оба думали: почему эта огневая мощь у нас появилась только на этот раз? На другой стороне дороги морские пехотинцы из штаба дивизии сидели небольшими группами и ели свои сухие пайки. Они наблюдали, как мы готовились к выходу, и на их лицах смешивались зависть и облегчение. Я был уверен, что мой взвод жалел их, зная, что они будут в безопасности и тепле здесь, в своих спальных мешках. Я сложил карты ночного маршрута и убрал их в плексигласовый чехол. Он был размером примерно 60 на 60 см и позволял мне охватывать участок дороги 30–40 км за раз, не боясь, что карты развеются по ветру. На козырьке над моей головой висел патронташ с гранатами, подготовленными к быстрому заряжанию в подствольник M203. На центральной консоли лежали два GPS-приемника, тщательно проверенные на предмет совпадения показаний, и стопка винтовочных магазинов, снаряженных патронами с трассирующими пулями. К внутренней стороне лобового стекла перед моим сиденьем были приклеены две ламинированные карточки с описанием порядка действий при запросе артиллерийской и авиационной поддержки. Стресс имеет свойство вытеснять из головы даже самые простые вещи , поэтому я был спокоен, зная, что в случае необходимости у меня есть шпаргалки. Набор дополняли фонарик с красным светофильтром, ручные гранаты, очки ночного видения, дымовые гранаты, цветные ракеты, пакеты для капельниц, хамраты, снайперская винтовка и четыре радиостанции. Несмотря на свои размеры, этот «Хамви» в тот вечер был для нас тесен. ***** Ровно по графику мы завели двигатели и медленно выехали из лагеря. Оказавшись на дороге, мы попали в другой мир. Улицы были заполнены толпами иракцев. Большинство из них не обращали на нас никакого внимания, поскольку были заняты кражей всего, что попадалось на глаза. Дети гнали ослов, тянущих куски металлолома; мужчина на велосипеде, шатаясь, проехал мимо, балансируя с деревянным столом на крыле; за ним какая-то старуха тащила одной рукой пластиковый кувшин, а другой — огромную катушку медной проволоки. Мы пробирались сквозь толпу, с задранными из уважения к людям стволами, но глазами сканируя признаки опасности, которые научились замечать за последние несколько недель: кто-то хладнокровно нас оценивает, появляются машины, люди разговаривают по рациям или мобильным телефонам. Вскоре мы выбрались на сельскохозяйственные угодья за пределами пригородов Багдада, увеличивая скорость, когда тени удлинились, а небо стало серым. Мы проехали мимо десятков взорванных иракских танков и бронетранспортеров. Некоторые из них стояли в укреплениях у дороги, другие были брошены на обочине. Огонь превратил их пустынную окраску в черную, избыточным давлением вырвало люки. Я надеялся, что разрушения будут продолжаться, по мере того как мы будем продвигаться на север. Приближаясь к точке «0–0 север», мы связались по радио с «Боевой свиньей». Их громоздкие бронетранспортеры LAV были поставлены в круг в оборонительной позиции на западной стороне дороги. Круг — это версия обоза XXI века, который собирается на ночь. Бронетехника была припаркована задними частями друг к другу, с оружием, развернутым наружу вкруговую. Мы съехали на обочину дороги и пождали, пока они развернутся и медленно поднимутся на асфальт, заняв свое место впереди колонны. Дюжина бронетранспортеров двигалась в шахматном порядке, их пушки были поочередно развернуты влево и вправо. Колберт следовал за крайней машиной LAV, а остальная часть взвода шла следом за ним. Позади нас, длинной колонной, на юг растянулся 1-й разведбат. Уверенные в своей огневой мощи, мы ускорились в темноте, став первыми американцами, вошедшими в эту часть Ирака. Я использовал спиртовой маркер, чтобы отмечать наше продвижение на карте. Точка «0–5 север» была пройдена без происшествий, затем была пройдена и точка «1–0 север» — мы без проблем преодолели десять километров по неизведанной территории. Между нами и Баакубой лежали двадцать километров темных сельскохозяйственных угодий. Когда я поставил на карте маленькую галочку рядом с точкой «1–4 север», тишину разорвал грохот автоматической пушки. Всем транспортным средствам было отправлено общее предупреждение: «“Боевая свинья” вступила в бой. Вооруженные люди по обе стороны дороги». Дорога перед нами поворачивала направо, и вся колонна бронетранспортеров LAV растянулась на пологом изгибе. С дороги вылетали красные трассирующие пули. Пушки «Бушмастер» грохотали, звук был глубже и звучал медленнее, чем у пулеметов. Тем не менее, огонь велся только в одну сторону, в ответ ничего не летело. Я опустил очки ночного видения перед глазами и начал сканировать фланги взвода. Слева от нас простирались открытые поля, но прямо по правую руку, в ста метрах, стояла группа из трех или четырех небольших зданий. Все было тихо. Я вызвал группы, полагая, что они могут увидеть то, чего не вижу я. — Всем Хитменам-2, у меня нет целей. Что вы наблюдаете? — Два-Один, веду наблюдение. Ничего нет. — Два-Два, у нас тоже ничего нет. — Два-Три, ничего. Перед нами с полей к дороге летели трассирующие пули. Они покачивались и извивались, как световое шоу, выглядя безобидно, почти красиво. Бронемашины легкой моторизованной разведроты не стреляли по теням: там были люди, и они хотели сражаться. Радиосообщения поступали быстро. По крайней мере два вражеских взвода, вооруженные АК и РПГ, укрывались в канавах вдоль дороги. «Боевая свинья» уничтожала их с помощью тепловизионных прицелов. Человек может спрятать свое тело под одеялом в канаве, но он не может скрыть тепло своего тела. Лазеры танцевали по зданиям рядом с нами, когда морские пехотинцы целились в окна и двери, ожидая движения. Но никто не стрелял. Перед нами стрельба усилилась, и перекрещивающиеся трассеры иногда были настолько яркими, что ослепляли мои очки. Позади нас с ревом загремел крупнокалиберный пулемет, за которым последовало глухое рявканье гранатомета Mk-19. Мы не могли видеть, по чему стреляли морские пехотинцы, поэтому продолжали наблюдать в своем секторе. Целей по-прежнему не было. Стрельба была настолько громкой, что ганни Уинн и я были вынуждены перекрикивать друг друга через кабину «Хамви». — Они ищут слабые места! — крикнул я. Он кивнул в знак согласия и добавил: — Мы и есть слабое место! Стрельба начала приобретать определенный ритм. Вражеский стрелок выпускал очередь, а морские пехотинцы отвечали сотнями пуль. При каждом крещендо выстрелы были настолько громкими и частыми, что сливались из отдельных хлопков и треска в один неразличимый гул. Разведчики по-прежнему не наблюдали поблизости никаких целей, поэтому не оставалось ничего другого, как наблюдать и ждать. С тысячами пуль, летавших вокруг нас, мы сидели, словно в эпицентре урагана. В зернистом зеленом поле моих очков ночного видения вспышка превратилась в расцветающее облако дыма и пыли. Минометная мина! Она упала на западной стороне дороги, слева от нас. Я посмотрел на ганни Уинна. — Видишь? — Да! Крупный калибр, по меньшей мере, 82 миллиметра. — Голос комендор-сержанта был бесстрастным, а его оценка почти убийственно точной! — Посмотрим, где упадет следующая! — крикнул я, перекрывая звуки стрельбы, которая все еще раздавалась вокруг нас. — Пора снова трогаться. Следующий снаряд упал на правой стороне дороги. Затем снова слева, но ближе. Они окружили нас и обстреливали. Вот тебе и идиотская тактика — это была общевойсковая засада. Они остановили нас пехотой и теперь надеялись разгромить легкую цель. Сидя на дороге, мы были легкой мишенью. Но ложное чувство безопасности, которое давали мне очки ночного видения, защищало меня. Я наблюдал за падающими минами через стеклянные линзы, которые делили мир на две части. Мы жили в мире цвета, который тогда был темным, а минометные мины падали в мире зеленого цвета, который тогда был светлым. Даже грохот снарядов, от которого стучали зубы, не мог поколебать впечатление, что между этими мирами стоял барьер, защищающий нас, поэтому, когда нам приказали выдвигаться вперед, чтобы помочь роте LAR вырваться из засады, это казалось лишь смутной угрозой. — Хитмен-2, продвигайтесь по западной стороне дороги и обеспечьте огонь на подавление, чтобы «Боевая свинья» могла отойти на юг. Я не мог не улыбнуться этой безумной идее. — Эй, ганни, командир хочет, чтобы наши жестяные «Хаммеры» поднялись туда и открыли огонь, чтобы бронетранспортеры могли отступить. «Боевая свинья» уже выполняла «австралийский маневр», при котором головная машина разворачивается, а вторая в колонне продолжает стрелять прямо вперед, чтобы прикрыть разворачивающийся бронетранспортер. Маневр повторяется всей колонной до тех пор, пока не развернется крайняя машина. Я выдвинул взвод вперед, и мы открыли огонь в темноту, надеясь удержать нескольких иракцев на месте, пока крайний бронетранспортер LAV разворачивался и мчался обратно по шоссе. Далеко на севере в темных полях мигали и кружились фары. Продолжали падать минометные мины, в их числе оказалась одна, которая попала в асфальт неподалеку, разбросав в небо искры. Когда настала наша очередь, каждый «Хамви» развернулся на юг, и мы ускорились вслед за «Боевой свиньей», проходя мимо остальной части батальона, сидевшей фронтом на север. Ночь была безлунной, с низкой облачностью, угрожающей дождем. Вертолеты не могли летать в таких погодных условиях, а самолеты над ними не могли с достаточной точностью обеспечить непосредственную авиационную поддержку. Столкнувшись с координированной глубокой обороной и не имея представления о том, что находится на севере, полковник решил отойти на два километра и организовать оборону с ходу на обочине дороги. Находясь на небольшом расстоянии от позиций противника, мы могли вызвать самолеты и дождаться рассвета. Я выстроил взвод вдоль насыпи в нескольких сотнях метров от дороги. Бóльшую часть стрельбы вела «Боевая свинья», поэтому мои морские пехотинцы были не слишком возбуждены. Организовав посменно охранение, и я заполз под «Хамви», чтобы насладиться часовой бессонницей. Когда пошел дождь, струйки воды начали стекать по выжженной земле, собираясь под моей спиной. ***** До рассвета 9-го апреля я выжал виноградное желе из пластикового пакета на крекер из сухого пайка. Мы с Уинном сидели вместе у радиостанции в течение часа, ожидая, когда посветлеет небо. Всю ночь над головой, над облаками, слышался рев реактивных самолетов, и мы чувствовали, как рядом с шоссе падали бомбы. Это могли быть «джидамы», попадающие по GPS-координатам, предоставленным батальоном, или другие бомбы, нацеливаемые летчиками с помощью т. н. контейнеров Litening , — специальных датчиков, которые могли видеть сквозь темноту и облака [106] . Я был слишком уставшим, чтобы пойти и выяснить это, да и все равно это не имело значения. Бомбы были бомбами, все они убивали одинаково. Я закончил завтрак и отправился к «Хамви» управления роты, припаркованному неподалеку, в центре нашего оборонительного периметра. Морские пехотинцы скоро начнут требовать новостей, и мне хотелось иметь что им сказать. — Доброе утро, сэр. Какие планы на сегодня? — На хрен Баакубу, — ответил капитан, вычищая свой пистолет зубной щеткой. — Мы же не будем просто ехать по шоссе, правда? — Нет, — ответил он. — рота LAR и «Хамви» останутся на шоссе. Каждый взвод вышлет пеший патруль на восток или запад, а мы длинной цепочкой проведем прочесывание в северном направлении. — Боже, сэр, до Баакубы почти пятнадцать миль! Он посмотрел на меня с непониманием и ответил: — Да. Ну, попейте воды. День будет длинным. Таков план. Я проинформировал взвод, используя карту на капоте, и вскоре после восхода Солнца мы вернулись к месту засады прошлой ночью. Вместе с ганни Уинном мы решили, что он будет управлять пулеметами, а я выдвинусь с другой половиной взвода пешком. Облака рассеялись, и Солнце уже жарило немилосердно. Я выпил воду из фляги и сунул в карман энергетический батончик. День обещал быть тяжелым. В точке «1–4 север» я и одиннадцать других морских пехотинцев из взвода двинулись с западной стороны дороги. Выстроившись в боевой порядок «клин» в триста метров по фронту, мы начали двигаться на север. Впереди шел сержант Эспера, я шел в центре «клина», чтобы легче контролировать построение. Док Брайан шел рядом со мной, чтобы быстро добраться до любого раненого. Ганни Уинн держал головной «Хамви» прямо перед сержантом Эсперой. Все стволы были направлены в нашу сторону, готовые поддержать нас, если мы вступим в бой. Каждая борозда в поле была потенциальным местом засады. Нам удалось обнаружить одеяла и котелки, свидетельства быстро покинутых позиций. Я был рад видеть, что еще недавно здесь были иракцы; это означало, что, скорее всего, мин не будет. Мы двигались в этом направлении более часа, преодолев километр. Перейдя через грунтовую дорогу, идущую перпендикулярно шоссе, мы увидели грузовик, спрятанный в зарослях. Отделение подошло к нему с оружием наготове, но он оказался заброшенным. На его дверях был нанесен характерный красный треугольник Республиканской гвардии. Я не мог придумать ни одной причины, чтобы взять его с собой, и ни одного способа гарантировать, что он будет полезен для перевозки урожая фермеров на рынок, поэтому мы взорвали его с помощью заряда пластичной взрывчатки, заложенной в двигатель. К северу от грунтовой дороги, дальше к западу от шоссе, стояло несколько зданий, сложенных из глиняных кирпичей. Связавшись с батальоном, я запросил Миша и разрешение поговорить с людьми, которые там находились. Миш, явно недовольный тем, что ему не дали вздремнуть и поесть драже Skittles на заднем сиденье «Хаммера», с трудом пересек поле. Подойдя к зданиям, я разделил отделение пополам — одна подгруппа должна была выглядеть расслабленной, опустить винтовки и прогуляться на встречу с жителями деревни. Другая половина должна была остаться в двухстах метрах, с оружием наготове, наблюдая за толпой и зданиями на предмет каких-либо проблем. Подобная тактика позволяла первой подгруппе быть дружелюбным послом, не подвергая себя слишком большой опасности. Сам я отправился с «послами». Группа женщин и детей ютилась у самого большого здания. Рядом, покуривая, в пыли сидело несколько мужчин. Самый пожилой мужчина с бородой и в белой одежде подошел к нам с поднятыми руками, как будто благословляя нас. Он улыбнулся, обнажив желтые зубы, и зажмурился от явной радости. Пока я передавал ему два хамрата, Миш поддерживал между нами диалог. «Мы не желаем вам зла и предлагаем вам эту еду в благодарность за то, что вы позволите нам пройти через ваши поля… Мой доктор с удовольствием осмотрит всех больных детей… Где партия Баас и федаины?..» Я старался быть открытым и уважительным, но мои глаза то и дело устремлялись на руки человека, на толпу и на темные окна за ними. Я физически ощущал, как прицелы морских пехотинцев сверлят меня насквозь. Мужчина произнес длинную речь, сопровождая ее жестами и указаниями. Он провел рукой по детям и вытер глаза. Миш кивнул, необычно торжественно, и повернулся ко мне. — Он говорит, что эти люди — его дальние родственники. Они приехали сюда из Багдада, чтобы избежать бомбардировок. Чуть дальше на север, примерно в пяти милях, на перекрестке, баасисты устраивают засады. Они приезжают на пикапах и нападают на американцев. Он рад, что мы здесь, но нервничает, если мы подходим слишком близко к его дому. — Скажи ему, что мы уйдем через минуту, но сначала я хочу, чтобы он мне помог. — Я вытащил из своего бронежилета карту и развернул ее на земле. — Попроси его показать мне, где находится перекресток. Миш передал вопрос, и мужчина присел рядом со мной, вглядываясь в карту. Он прищурился, наклонил голову, а затем встал. Человек не умел читать карту, но компенсировал это, снова поговорив с Мишем. — Он говорит, что дорога разветвляется примерно в пяти милях к северу отсюда. На разветвлении растут камыши и высокая трава. Баас устроился в траве. Они ждут нас. На карте я увидел разветвление шоссе примерно в восьми километрах к северу от деревни, и поблагодарил мужчину, положив руку на сердце. Тот, в свою очередь, преодолел культурную пропасть и пожал мне руку. Помахав рукой маленьким девочкам, которые прикрывали ладошками свои улыбки, мы тронулись в путь. Пройти мы успели всего двести метров, когда раздались первые минометные выстрелы. С каждым резким хлопком над полем вздымались столбы дыма и пыли. Должно быть, это были 82-миллиметровые мины советского производства, такие же, как и накануне вечером. Для людей, оказавшихся на открытом поле, где негде было укрыться, они казались такими же мощными, как и артиллерийские снаряды. — Смещаемся на двести метров на восток и держимся на расстоянии! — приказал я. Мне нужно было увести взвод подальше от деревни, чтобы те, кто стрелял из минометов, не имели повода направить огонь на людей, находившихся там. Оглянувшись через плечо, я увидел семью, уже вынужденную покинуть свой дом в Багдаде, бегущую, чтобы спрятаться. Меня тошнило от мысли, что мы принесли на их мирную ферму это насилие. Минометы все еще были слишком неточными, чтобы вызывать серьезную обеспокоенность, но с каждой минутой взрывы приближались. Я передал по рации о месте засады в батальон. Там подтвердили, что такую же информацию получили из другого источника, и приказали мне выходить из боя на юг, подальше от минометов. Морские пехотинцы подняли кулаки в воздух, когда над их головами пролетели два вертолета «Кобра», патрулируя шоссе в поисках добычи. Я снова оказался в положении, когда желал насильственной смерти другим людям. Сожгите их своими НУРСами, и не нужно миндальничать. Пусть им будет больно! После того, как «Кобры» уничтожили минометную позицию чуть дальше по шоссе, мы снова залезли в «Хаммеры». Моему взводу приказали ехать на запад по грунтовой дороге, где мы взорвали грузовик Республиканской гвардии. Наша задача состояла в том, чтобы провести разведку и прикрыть фланг батальона во время его продвижения. ***** На Солнцем, которое рассеяло все облака и теперь безжалостно палило на нас, жужжали мухи. Мне было слишком жарко, чтобы есть, но я выпил немного «Гаторейда» , чтобы не потерять сознание. Батальону нужно было еще несколько минут, чтобы скоординировать авиационную поддержку перед выходом, поэтому мы почистили оружие и долили в радиатор охлаждающую жидкость. Когда я наклонился под капотом «Хамви», вдоль шоссе промчался истребитель F/A-18, летя не намного выше телеграфных столбов. Летчик наклонил самолет вправо и сделал еще один низкий пролет, стреляя из пушки. Я представил себе, как снаряды 20-миллиметрового «Вулкана» разрывают асфальт, автомобили и позиции федаинов. Даже если он ни в что не попал, психологический эффект был значительным. Морские пехотинцы поднялись и двинулись, готовые к выходу. Грунтовая дорога извивалась между небольшими холмами и исчезала за возвышенностью. Мы следовали по ней, то и дело останавливаясь. Я разделил взвод на две части: Колберт, Эспера и я двигались как одна подгруппа, а Рейес и Ловелл — как вторая. Пока одна из подгрупп продвигалась вперед, вторая останавливалась, чтобы ее прикрывать. — Танк! Танк прямо перед нами! Назад, назад! — В голосе Колберта, раздавшемся в эфире, звучала паника. Его «Хамви» развернулся, Эспера последовал за ним. Я вскочил со своего места, чтобы лучше видеть. Впереди нас грунтовая дорога заканчивалась перекрестком, за которым пролегала земляная насыпь. Над ней возвышался, глядя прямо на нас, бежевый ствол с зияющим черным жерлом. Я ожидал, что в любой момент он превратит «Хаммер» Колберта в пепел, и запросил по рации подкрепление в виде бронемашины, вооруженной противотанковыми ракетами. Сзади нас, с позиции наблюдения, наш страх подрезал лаконичный голос сержанта Ловелла. — Эй, ребята, а танк находится слева или справа от этой ирригационной трубы? Ирригационная труба? Я глянул еще раз. Наш «танковый ствол» оказался сельскохозяйственной водопроводной трубой. Время на секунду замерло. «Хаммеры» перестали крутиться, морские пехотинцы бросили свою безумную возню, пытаясь выхватить гранатометы AT4. Все уставились на трубу, а потом посмотрели друг на друга. Я рухнул на сиденье и закрыл глаза. Интересно, совершил бы я эту ошибку три недели назад? Это из-за жары, обезвоживания, усталости или вымотанных нервов? Единственной причиной, по которой мы не взорвали эту трубу, было то, что у нас не было оружия, которое не отскочило бы от танка. А что, если бы рядом были дети или невинные жители деревни? Отстутствие стрельбы с нашей стороны в данной ситуации стало проявлением не дисциплины, а неподготовленности. Я посмотрел на ганни Уинна. — Эй, не беспокойся об этом. Ничего страшного не случилось, — сказал он. Меня нужно было подбодрить. После того как я с некоторым смущением сообщил в батальон, что противотанковые ракеты не нужны, я разместил взвод на контрольно-пропускном пункте на перекрестке. Дорога, по которой мы приехали, заканчивалась тупиком, а другая грунтовка шла примерно с севера на юг, параллельно шоссе, по которому передвигался батальон. Подъехал белый седан, и пассажиры, увидев наши вооруженные «Хаммеры», выглядели удивленными. Миш и я стояли у окна водителя. Не успели мы ничего сказать, как мужчина на заднем сиденье начал быстро говорить. Я ждал, пока Миш переведет. — Он говорит, что вы первые американцы, которых они здесь увидели. Люди из партии Баас ждут вас на перекрестке вверх по этой дороге. Он говорит, что примерно в пяти милях, где эта дорога пересекается с шоссе. — Это похоже на то, что нам сказал другой человек. — Он также говорит, что возле Баакубы есть плотина. На плотине много солдат, и они закопали там химические бомбы. — Без шуток? Он так и сказал, «химические бомбы»? Думаешь, он мог бы показать мне это на карте? — Эти люди не умеют читать карты. Пока я докладывал информацию о плотине в батальон, Миш продолжал разговаривать с людьми в машине. Они то и дело переводили взгляд с него на меня. Наконец один из них вытащил три пачки сигарет, и они уехали, оглядываясь на нас через заднее стекло. — Что за черт, Миш? Мы должны были дать им сигареты в благодарность за помощь. — Да, но у меня их нет. Я сказал им отдать сигареты, иначе ты их убьешь. — Миш, ты не можешь так поступать. Из-за подобного мы скоро будем воевать со всей этой проклятой страной. 33 Мы догнали батальон к югу от перекрестка, где, как нам сказали, нас поджидала засада. Самолеты ее уже разбомбили. В высокой траве потрескивал огонь, обнажая минометный окоп и скрученный пулемет. На асфальте валялись трубы от РПГ и неиспользованные гранаты, которые машины осторожно объезжали, чтобы не задеть. На другой стороне дороги стоял автомобиль, получивший прямой удар авиационной бомбой. От жара его металлический каркас выкрутился так, словно кусок целлофана над спичкой. Водитель попытался спастись, но ушел недалеко. Он лежал на земле, застыв в прыжке с вытянутыми вперед руками. Все его тело было обожжено до глубокого миндально-коричневого цвета, за исключением одной руки. Эта рука вообще была нетронута, и, казалось, ее открытая белая ладонь приветливо машет нам. Когда мы проезжали мимо, морпехи обрушились с оскорблениями на мертвого иракца. — Эй, смотрите. Человек-вяленое мясо! — Надо было натереться солнцезащитным кремом, ублюдок! Вдоль обочин дороги были сложены огромные бетонные трубы. Похоже, городская дорожная бригада планировала установить новую канализационную систему, но война изменила приоритеты всех. В трубах жили бойцы. Внутри были спрятаны их одеяла, кувшины с водой и запасы еды. Мы сидели на перекрестке, пока другой взвод рылся в обломках и окопах в поисках чего-нибудь, имеющего разведывательную ценность. На перекрестке был установлен огромный знак «Стоп» диаметром более трех футов. Это был обычный красный восьмиугольник, но слово «СТОП» было написано на арабском языке. Я было подумал, что он идеально подойдет для наших блок-постов; возможно, он даже убережет нас от убийства кого-нибудь. — Кристесон, сними этот знак «Стоп» и положи его в кузов машины. Он посмотрел на меня с недоверием. Офицер никогда раньше не приказывал ему совершать акты вандализма. Роты «Альфа» и «Чарли» пошли по правой ветке дороги, а рота «Браво» вместе с легкой моторизованной разведротой — по левой. Обе дороги расходились, а затем шли примерно параллельно на расстоянии около километра друг от друга. Ведя атаку по двум направлениям, мы могли нарушить целостность оборонительных позиций защитников Баакубы, но при этом поддерживать друг друга. Следующие четыре часа мы провели в постоянных боестолкновениях с противником. Перестрелка началась плохо. На поле между двумя дорогами, по которым выдвигался батальон, стояло большое бетонное здание. Рота LAR остановилась в трехстах метрах к югу от этого сооружения, чтобы осмотреть его, прежде чем двигаться дальше. В нашу сторону раздавались спорадические выстрелы из автоматов. Когда мы сидели там с работающими на холостом ходу двигателями, меня подозвал капитан. — Нейт, я хочу, чтобы твой взвод сошел с машин и прошел через это поле, чтобы зачистить то здание, — произнес он. Я долго смотрел на него, пытаясь понять его мотивы. — Сэр, вы с ума сошли? Вы хотите, чтобы я оставил свою огневую мощь и пересек три футбольных поля открытой местности, направляясь к укрепленной позиции, когда мы можем просто подъехать к ней на всех этих бронетранспортерах? Когда я буду на полпути, остальная часть батальона окажется в пяти милях дальше на север. — Сейчас не время для споров, — отрезал он, но я видел, что поколебал его решимость. Его приказы были экспериментами, чтобы понять, какие из них сработают. — Сэр, это ваша идея или приказ батальона? — Я настолько потерял веру в своего командира, что не мог выполнять его приказания. Однако, если бы такой приказ исходил от майора Уитмера или полковника Феррандо, я бы выполнил его без колебаний. — Я понимаю, что нужно сделать. Не волнуйся — я расположу бронетранспортеры LAV позади тебя, чтобы они обеспечили огневую поддержку из своих пулеметов. Мой гнев начал выходить из-под контроля. Обычно, когда пехотная атака поддерживается пулеметами, они располагаются под углом 90 градусов к объекту атаки, чтобы можно было вести огонь перед приближающимися атакующими. Он же планировал разместить пулеметы прямо за нами, чтобы они стреляли поверх наших голов по зданиям, когда мы будем к ним продвигаться. В этом случает мы заблокируем бронетранспортерам линию огня. Эти основные тактические приемы преподаются в течение первых нескольких недель обучения офицеров пехоты. Капитан, командовавший бронетранспортерами, посмотрел на меня с сочувствием и закатил глаза. Командные отношения строятся на доверии. Мой командир был прав в одном: это было не время для споров. Это было время, когда мое доверие к нему должно было превзойти мои вопросы и опасения. Это было время, когда это доверие должно было превратиться в немедленное подчинение приказам. Но я не доверял ему. Его неверные решения, принятые еще до начала войны, подорвали все доверие, которое морским пехотинцам полагается иметь к своей командной иерархии. Он был хорошим, трудолюбивым парнем, но тактически некомпетентным, и это было все, что имело значение. — Сэр, это дерьмовый план, и я не могу его выполнить. Я не боюсь, что нас уничтожат. Если бы федаины были в том здании, они бы уже открыли по нам огонь. Я боюсь, что мы без причины выйдем на поле боя, а потом атака всего батальона потеряет импульс и встрянет. Посмотрите туда. — Я указал на далекую линию деревьев, где «Хаммеры» рот «Альфа» и «Чарли» продолжали атаку на севере. — Они движутся. Мы тоже должны двигаться. Он бросил на меня взгляд, ничего не сказав, и я вернулся к своему «Хамви». Я был расстроен тем, что некоторые из моих морпехов слышали наш спор. Было непрофессионально дискредитировать капитана перед ними, но обстоятельства не оставляли мне выбора. К тому же чувства и правила были далеко не так важны, как победа в сражении и сохранение жизни морпехов. Мы начали продвигаться вперед, миновав бетонное здание, не заметив там ничего подозрительного. ***** Рота «Альфа» по рации навела самолеты на иракскую боевую машину пехоты, которая вела по ним огонь. Двигатели самолетов ревели, когда они пикировали на цель, но я ничего не мог разглядеть через дым и туман. «Кобры» обрушились на цели перед нами, а бронемашины LAV обстреляли здания и пальмовые рощи вдоль дороги. Взвод теперь вошел в свой ритм — вел переговоры, передвигался и стрелял как единый организм. Мы делали все возможное, чтобы поразить отдельные цели, но поле боя — это пустое место; с дымом, взрывами и выстрелами вокруг создается ощущение, что целью является весь мир. Но это ощущение исчезает, когда смотришь через прицел. Угрозы повсюду, но целей нет. Нельзя просто стрелять по дереву, припаркованной машине, баллону с пропаном или по воздуху. Тебе нужна цель. Нравится тебе это или нет, но целями обычно являются люди. Но цели трудно найти, потому что они прячутся. В результате мы много раз проезжали через ад, но стреляли очень мало. В Баакубе дело обстояло иначе. Приближаясь к другому перекрестку, мы проехали мимо поля с ярко-зеленой травой. Из ямы на поле выскочило двое мужчин, стреляя из АК-47, и пулемет сразу же сбил их обратно. Один из мужчин был одет в зеленую рубашку и хаки. Пуля.50-го калибра, размером почти с десятицентовую монету и летящая со сверхзвуковой скоростью, разнесла ему затылок. Она ударила его с такой силой, что отбросила его тело назад в воздух, аккуратно удалив кусок кости размером больше моей ладони, и когда мужчина упал, его мозг вытек на землю. Он свалился в пяти футах от лужи крови, которая обозначила место его смерти. Я ощутил восторг, который испытываешь на ярмарке, выиграв плюшевого зверька за то, что пробил шарик из пневматического ружья. С неба, казалось бы, из ниоткуда, упала минометная мина. Мы не слышали, как ее запустили, и больше никаких мин не было. Она вошла в землю рядом с «Хаммером» Эсперы, обрызгав его группу грязью и, как мне показалось, осколками. Когда пыль рассеялась, я с удивлением увидел, что разведчики все еще застыли на своих местах. Минометные мины вызывают нервозность, потому что они очень непредсказуемы. Все, что можно сделать, — это сидеть и думать о следующей, которая может прилететь именно в тебя. Получив приказ оставаться на месте, мы огляделись. Справа от нас, посреди грязной парковки, стояло побеленное здание. Стены были покрыты красными граффити, и я попросил Миша прочитать их. — Ну, на маленькой табличке над дверью написано «ШКОЛА». А на стене нарисовано «СМЕРТЬ АМЕРИКЕ», «ДА ЗДРАВСТВУЕТ САДДАМ» и «МЫ УМРЕМ ЗА ТЕБЯ, ВЕЛИКИЙ САДДАМ». Есть еще много других надписей, но суть вы поняли. — Ловелл, возьми свою группу и обыщи это здание, — приказал я. У нас было время, а федаины, как известно, школы использовали часто. Оставив одного человека у пулемета, третья разведгруппа взяла болторезы и ворвалась в дверь. Я ждал выстрелов из автоматов, но их не было. Через несколько секунд сержант Ловелл крикнул из окна: — Сэр, вам нужно сюда зайти. Я вошел в грязную комнату, заполненную столами. Стены были увешаны детскими рисунками. Разведчики охраняли двери, а Ловелл и доктор Брайан рылись в открытом сейфе. — Карты, военные удостоверения, документы, мешок со штыками для АК и винтовка Энфилд с продольно-скользящим затвором. Но кому интересно все это дерьмо? Посмотрите-ка, — произнес Ловелл. Он поднял пластиковый мешок для мусора. Внутри были десятки пар черных носков. Они были новыми, на икрах еще висели картонные бирки с надписью «Сделано в Иордании». — Забавно, что все, что есть в Ираке, сделано в Иордании, Китае и Франции. — Да, но я не злопамятный потребитель, — ответил я. Мне нужны были документы для аналитиков разведки и носки для взвода, поэтому мы собрали все, что смогли, и поспешили обратно на улицу, опасаясь, что сражение продолжится без нас. Два морпеха из третьего взвода стояли над иракцем, лежащим на земле с раскинутыми руками и ногами. — Сэр, этот придурок вылез из окопа на поле боя. Его приятель — тот, чей мозг разбрызган по всему полю. Можно его заковать в наручники и бросить в кузов вашего «Хаммера»? Я разрешил, потому что у меня было больше свободного места, чем у всех остальных. Времени разбираться с ним не было. Головные машины снова тронулись. Между нами и окраиной Баакубы стоял одинокий мост. Окрестности были мрачными — пыльные поля, пыльные дома, пыльные машины. Пыль покрывала даже пальмы. Мы начали было подниматься на мост, но ведущий «Хамви» остановился. Я услышал свистящий звук и увидел странные ряби в воздухе. Небо над нашими головами мерцало, словно мираж. Боеприпасы крупного калибра. Не наши. Обстрел! Это была еще одна иракская бронемашина. — БМП на дороге, прямо перед нами. И она стреляет! — Я старался не кричать в рацию. Мы поспешно отошли с моста и скорректировали на БМП истребитель F-15 Военно-воздушных сил. Я не видел самолет и даже не слышал его, просто из голубого неба материализовалась бомба. Для большинства иракских солдат смерть наступила без предупреждения. Мы снова поднялись на мост, не встретив никакого сопротивления. На противоположной стороне боевая машина пехоты превратилась лишь в жирное черное пятно на асфальте и несколько разбросанных кусков дымящегося металла. Дорога снова разветвлялась, и мы снова пошли налево, а остальная часть батальона — направо. Поля сменились густыми пальмовыми рощами, среди которых стояли дома. «Кобры» делали залпы ракет в пальмы, все было в огне. Я ненавидел находиться в тесном пространстве между зданиями и деревьями. По обеим сторонам дороги тянулись дренажные канавы. Густые заросли доходили до их краев, ограничивая нашу видимость несколькими метрами. Каждая мышца моего тела напряглась. Думаю, что усталость после боя — это частично химическое (спад после выброса огромной дозы адреналина), и частично физическое освобождение после нескольких часов нахождения в напряженной позе. Вытирая пот с глаз, я старался дышать медленно, ясно мыслить и проходить в уме контрольный список на случай, если мы вступим в бой. После трех недель войны я мог сказать, что стал лучше в этом. Спокойствие стало моим естественным состоянием. Чтобы повысить мой пульс, требовалось что-то действительно экстраординарное. По рации поступило предупреждение, что наше вертолетное сопровождение, наши глаза и сильные руки, уходит через пять минут, чтобы заправиться топливом. Они будут отсутствовать не менее часа, оставив нас одних на дороге, где мы ничего не видим, а неподалеку скрывается бронетанковая бригада Республиканской гвардии. Мышцы напряглись. — Когда вертолеты улетят, вам предписано вернуться к крайнему перекрестку и двигаться на север по восточному ответвлению дороги. Как поняли? — прозвучало в эфире. Мы остановились на обочине дороги, чтобы подождать, пока бронемашины LAV закончат свои тяжеловесные повороты на узкой дороге. Я воспользовался остановкой, чтобы поговорить с командирами групп. Они отлично справлялись со своей работой, и мне хотелось, чтобы они это знали. Когда я стоял у окна машины Колберта, два морпеха вскинули винтовки, нацелились мимо меня и сняли их с предохранителей. Я резко обернулся — из-за насыпи менее чем в двадцати метрах от нас вышло двое мужчин. Между ними, держась за руки, спотыкаясь, шла маленькая девочка, лет пяти. Мужчины улыбались и махали руками, но я был сосредоточен на девочке. Ее глаза были пустыми, она смотрела в пустоту, даже когда пробиралась по неровной земле. Она была чумазой, ее лицо было покрыто грязью, а спортивные штаны, когда-то розовые, теперь стали блекло-серого цвета. Я опустился на колени, чтобы дотронуться до ее плеча, и она в испуге отшатнулась. — Еду и воду — сейчас же! — крикнул я через плечо взводу. — Док, осмотри ее. По какой-то причине я почувствовал срочность и ответственность за эту девочку, чувства, которые раньше не испытывал. Отчасти это было связано с ее маленьким ростом. Но в основном, я думаю, меня тронул контраст между ее видимым физическим здоровьем и психологической болью. Она была слишком мала, чтобы так бояться. Я подумал о «Кобрах», обстреливающих пальмовые рощи и поджигающих дома, вспомнил самолеты, сбрасывающие бомбы, и рев наших пулеметов. Даже для вооруженных и подготовленных морских пехотинцев в Баакубе было много причин для страха. Я попытался представить, как этот день выглядел глазами ребенка. — Сэр, физически она в порядке, просто немного обезвожена, — доложил Док. — Она как будто в шоке. — Он протянул ей бутылку воды. Двое мужчин, обрадованные тем, что мы поняли их бедственное положение, засмеялись и обняли нас. Через Миша старший из двух мужчин начал говорить. Он стоял, скрестив руки за спиной, выглядя достойно и расслабленно. — Он говорит, что танки и солдаты находятся у плотины на реке. Он говорит, что они не подпускают людей к этому месту, потому что там спрятаны химические бомбы, возможно, закопанные в землю. Два независимых друг от друга сообщения о химическом оружии поблизости. В дополнение ко всем нашим ежедневным заданиям у нас были общие задачи, которые выполнялись постоянно во время каждой операции. Одной из самых важных был сбор любых доказательств наличия иракского оружия массового уничтожения. Я взял рацию и попросил связать меня с «Крестным отцом», самим командиром батальона. Полковник Феррандо ответил с понятным раздражением на то, что простой командир взвода прервал его посреди боя. Я поспешил оправдаться, объяснив, что поступили два сообщения о химическом оружии на плотине. — Вас понял, Хитмен-2. Я сам передам это в дивизию, — сказал он. Наше донесение стало приоритетным в общенациональном сборе информации, однако химического оружия так и не было найдено. ***** Я сожалел, что оставил маленькую девочку на произвол судьбы, но вертолеты улетели, бронетранспортеры исчезли из виду, а у меня был приказ возвращаться. Мы проехали последний перекресток и повернули на север по восточному ответвлению шоссе. Наша задача состояла в том, чтобы занять блокирующую позицию, пока рота «Альфа» будет делать то же самое на других шоссе, а рота «Чарли» — входить в Баакубу, чтобы осмотреть здание штаба Республиканской гвардии. Осматривая глинобитные дома справа от нас, я увидел нечто, что заставило меня остановиться. Бóльшая часть батальона уже проехала мимо этого места, но за одним из зданий был припаркован иракский армейский грузовик. — Ганни, останови «Хамви», — приказал я. Половина взвода медленно отправилась к дому. Морские пехотинцы общались с помощью жестов, разделившись на подгруппы, чтобы подойти к зданию с трех сторон. Как раз в тот момент, когда напряжение перед перестрелкой достигло предела, открылась входная дверь и из дома выбежала толпа детей. — Америка! Америка! Хорошо! Хорошо! Хорошо! Винтовки опустились. Следом за детьми во двор вышел иракский мужчина средних лет, одетый в западную одежду и с непременными усами Саддама. — Привет, ребята, я Хасан. Говорил он почти без акцента. Как будто отвечая на наш невысказанный вопрос, он объяснил, что был профессором английского языка в Багдадском университете. Двенадцать девочек и мальчиков, бегавшие кругами вокруг морских пехотинцев и корчившие им смешные рожицы, были его детьми. Он сообщил, что накануне вечером его дом посетили республиканские гвардейцы. В кузове грузовика ЗиЛ советского производства были сложены восемь зенитных орудий. Хасан был в ужасе от того, что американцы могут бомбить его и при этом разрушить его дом. Мысленно поклонившись и размахивая руками, я сказал ему, что будем рады устранить причину его беспокойства. Перспектива сделать что-то хорошее для обычных иракских граждан (и возможность взорвать грузовик) подтолкнула морпехов к действию. Мы прицепили грузовик к «Хаммеру» и оттащили его на безопасное расстояние от дома. Там Колберт вместе с другими бойцами собрали подрывной заряд из взрывчатки C-4 и детонирующего шнура, обмотали оружие и двигатель грузовика, не забыв и про топливные баки, чтобы усилить взрыв. Собрав детей, мы объяснили им, что сейчас произойдет, затем все присели на корточки и наблюдали, как грузовик исчезает в огненном шаре. Хасан пригласил нас остаться на ужин, но сам посмотрел на нас немного с облегчением, когда я отказался, сказав ему, что у нас есть незавершенные дела в Баакубе. ***** Для нашей позиции блокирования я выбрал открытый участок шоссе, с хорошим обзором во всех направлениях. Ровная, открытая трасса давала иракским водителям наилучшую возможность увидеть нас и объехать, что, в свою очередь, давало нам лучший шанс никого не убивать. Мы установили наш стыренный иракский знак «Стоп» в трехстах метрах от шоссе, а также большой кусок картонной коробки из сухих пайков, на котором Миш написал по-арабски: «Развернуться!». Мы все надеялись, что учимся достаточно быстро, чтобы не повторять прежних ошибок. Впервые за весь день я остановился и вспомнил о пленнике, находящемся в кузове «Хамви». Он лежал лицом вниз на платформе автомобиля, с застегнутыми за спиной пластиковыми наручниками. Над ним с винтовкой стоял Кристесон. — Развяжи его и дай ему еды и воды, — приказал я. Кристесон посмотрел на меня так, будто я предложил выпустить львов из зоопарка Сан-Диего, но все же разрезал наручники. Мужчина медленно сел, потирая запястья и скуля. Он печально посмотрел на меня, его длинные усы дрогнули, когда я протянул ему бутылку воды. — Спасибо. — Ты говоришь по-английски? — Я был удивлен. Судя по его неказистому виду, я предположил, что он был рядовым солдатом. — Немного, да. У меня болит сердце. — Он приложил руку к груди, и усы снова задрожали. — Как тебя зовут? — Ахмед аль-Хирзги. Я хороший человек. — Из какой ты части? — Я не солдат, — сказал он с лицом, похожим на бассет-хаунда. — Тогда почему ты одет в военную форму и почему стрелял в нас из военного оружия? — Я всего лишь рядовой солдат из милиции Аль-Кудс. Я не хотел в вас стрелять. — Но ты стрелял в нас. Мы тебя чуть не убили. — У меня пять дочерей. Партия Баас забрала их у меня и велела сражаться с американцами, иначе мои дочери будут убиты. А вы бы что сделали? Я не знал, верить ли ему, или нет, но он задел меня за живое. Аль-Хирзги был примерно одного возраста с моим отцом. Его одежда была грязной и рваной, выглядел он таким же изможденным, как и мы. Я вспомнил свой полевой допрос на курсах SERE и подумал, что для аль-Хирзги это было реальностью. Он боялся, что мы убьем его. — Ахмед, я бы, наверное, поступил точно так же, как ты, — сказал я. Он уставился на свои колени, а затем снова посмотрел мне в глаза. — Выпей эту воду и поешь. Делай, что мы говорим, и тебе не причинят вреда. Если будешь сопротивляться или пытаться сбежать, этот морпех застрелит тебя. — Я повернулся, подмигнул Кристесону и прошептал: — Не стреляй в него. Кристесон кивнул и посмотрел на нашего пленника своим самым суровым выражением лица. Через шоссе сержант Ловелл повел свою группу на пеший патруль в пальмовую рощу. Она находилась слишком близко к нашей позиции, чтобы оставить ее без контроля. Когда они вернулись, Ловелл направился прямо ко мне. — Сэр, я должен вам кое-что показать, — сказал он. — Просто перейдите дорогу, и вы все увидите. На поляне стояли два длинных трейлера. Они были окрашены в пустынный цвет, на крышах были установлены кондиционеры. В них не было окон, а двери были заперты на замки. Все, что мы видели в Ираке, было грязным, испорченным пылью и годами запустения. Эти прицепы же сияли. Я знал, о чем подумал Ловелл: мобильные лаборатории по производству биологического оружия. Мы оба слушали показания госсекретаря Колина Пауэлла в ООН и бесчисленные секретные доклады о программе Ирака по созданию оружия. Прицепы полностью соответствовали описаниям. — Возьмите свои болторезы и защитное снаряжение, — сказал я. — Я доложу начальству, когда вы вернетесь и расскажете мне подробно о том, что там внутри. Третья группа тронулась в путь, а я получил по рации последние новости о продвижении батальона. Рота «Чарли» была в городе. Рота «Альфа» уничтожила по крайней мере один иракский танк Т-72 гранатометом AT4 — нешуточное достижение. Мы слышали приглушенные взрывы и периодический треск пулеметов. Сержант Уинн настроил коротковолновый приемник на новости BBC . Мы слушали, как дикторша описывала, как морские пехотинцы сносят статую Саддама на площади Фирдос под восторженные крики толпы. Война, по ее словам, закончилась. — Черт, — сказал Уинн, хлопнув себя по колену. — Хотелось бы, чтобы они знали об этом здесь. — Вдали раздавались выстрелы из винтовок M4, перемежающиеся с более громкими выстрелами из автоматов АК. — А что с пленником? — Уинн кивнул в сторону Хамви, где аль-Хирзги с удовольствием ел пирог из сухих пайков, а Кристесон стоял над ним. — Оставить его здесь — нарушение Женевской конвенции, — сказал я. — Мы должны взять его с собой. Но кажется, это глупо. Для всех, включая его самого, было бы проще дать ему еды и отпустить домой. Но мы должны играть по правилам. Группа Ловелла пересекла шоссе. Они перерезали замок на первом трейлере и осторожно пролезли через дверь. По стенам было смотнировано оборудование из нержавеющей стали и цифровые дисплеи. Большинство надписей было на кириллице. Бойцы решили, что нам повезло, пока не начали открывать шкафы и ящики, и оттуда посыпались противни, миски и мерные ложки. Наша мобильная оружейная лаборатория оказалась полевой кухней иракской армии. Мы посмеялись над этим, но из этого можно было извлечь урок. Иллюзии технологий «двойного назначения» обманчивы, и иногда спутник не может заменить группу морских пехотинцев с болторезами. Незадолго до заката мимо промчалась рота «Чарли», размахивая из окна своего головного «Хамви» захваченным знаменем бронетанковой бригады Республиканской гвардии. Мы ликовали так, как будто весь день боев был игрой в захват флага. «Боевая свинья» возглавила марш на юг, и я настроился на двухчасовую поездку. Ганни Уинн задал вопрос, о котором думал и я. — Как думаешь, они нападут на нас снова, когда мы будем проезжать мимо? — Ни за что! Ты же слышал новости BBC . Война закончилась. Через две минуты в эфире прозвучал сигнал: «“Боевая свинья” вступила в бой в пяти километрах впереди». У нас было пять тысяч метров, чтобы подумать о том, в какой огонь мы влезаем, и понаблюдать за трассирующими пулями, свистящими в темноте. Я извивался, стараясь прикрыть пуленепробиваемыми керамическими пластинами в своем бронежилете как можно больше жизненно важных органов собственного тела. Когда машины впереди нас ускорились, Уинн нажал на газ, и когда мы проносились мимо, рядом с «Хамви» просвистели выстрелы. Я подумал об аль-Хирзги и ироничном ужасе быть застреленным своими товарищами. Это заставило меня улыбнуться. Когда мы снова въехали в темные и тихие поля, освещенный экран GPS-приемника показал, что мы пересекли точку «1–4 север». На горизонте светился Багдад, и впервые за месяц он освещал небо электрическим светом, а не огнем. 34 Центр города. После трех недель, проведенных в ожидании города, мы въехали в Багдад ранним утром следующего дня, 10-го апреля. Взвод вернулся из Баакубы в расположение штаба дивизии около полуночи. Пока мы почти до рассвета прождали в очереди за бензином, аль-Хирзги спал на заднем сиденье «Хамви». Я осторожно разбудил его и сказал, что пора ехать. Склад, стоявший рядом с заправочными колонками, использовался военной полицией для содержания иракских заключенных. У двери за столом сидел сержант. На поясе у него висели пистолет, наручники, дубинка и баллончик с перцовым спреем. — Лейтенант Фик, первый разведывательный. Мы подобрали этого парня недалеко от Баакубы несколько часов назад. Его зовут Ахмед аль-Хирзги. Сержант вскочил. — Боже, сэр, это пленный? Я думал, он ваш переводчик или что-то в этом роде! — Его рука потянулась к пистолету. — Расслабьтесь. Он пробыл со мной всю ночь. Два морпеха вышли из тени и схватили аль-Хирзги за руки. Когда они вели его по темному коридору в склад, он оглянулся на меня. — Салам алейкум, Ахмед. Надеюсь, ты найдешь своих дочерей. ***** Когда мы пересекали понтонный мост через реку Дияла, Багдад дымился. Грязно-коричневая речная вода лениво течет между берегами, часто высотой тридцать или сорок футов [107] . Ни один мост, достаточно большой для наших машин, не уцелел в боях, поэтому армейские резервисты развернули мобильный мост, который мы пересекали медленно, по одному. Из нефтеперерабатывающего завода у реки валил маслянистый дым, со всех концов города поднимались другие черные столбы. Мы ехали через смесь войны и мира. Вдали гремели гранатометы Mk-19, а на берегу реки, под пристальным взглядом мальчика, в грязи валялось стадо буйволов. Он помахал нам рукой, когда мы проезжали мимо. Рядом с ним, на дороге, на Солнце гнили три трупа в зеленой форме иракской армии. Женщины несли воду из реки в пластиковых кувшинах на головах, и одна из них остановилась, чтобы отдохнуть, положив кувшин на корпус брошенного танка Т-72. От реки отходила земляная дамба. Она отделяла канал от поля, заваленного бытовым мусором и разбитыми автомобилями. Мы ехали по ней, чтобы избежать канав со сточными водами, тянувшихся по обеим сторонам. Трущобные жилые кварталы чередовались с пальмовыми рощами, придавая этому месту пригородный вид, хотя бетонные высотки Багдада находились всего в миле отсюда. В своей грубой простоте и однообразии архитектура напоминала сталинскую, но вместо серого цвета все было коричневым. Люди смотрели, как мы проезжали. Большинство махали руками и приветствовали нас; другие занимались повседневными делами своей тяжелой жизни, как будто морские пехотинцы в их районе были просто еще одним проявлением силы со стороны еще одной власти, им неподконтрольной. Мимо нас проехали четверо мальчишек, сидящих высоко на ослиной повозке, направляясь в противоположном направлении по дамбе. Они сидели на куче награбленного имущества — мебели, телевизоров, автомобильных шин и ведер с латунными гильзами. В переулке еще один мальчик вел осла, тянущего по пыли водный мотоцикл. К тому времени, когда мы спустились с дамбы на асфальтированную магистраль, ведущую вглубь города, взвод расслабился. Багдад не был еще одним Сталинградом, даже не был Эн-Насирией, только побольше. Похоже, боевые действия действительно закончились. Вдали раздавались выстрелы, боевые вертолеты низко пролетали над крышами, но жизнь вокруг нас текла как обычно. Продавцы овощей и фруктов торговали продуктами с открытых прилавков. Мужчины в куффиях сидели в открытых кафе, пили чай из маленьких стаканов. Другие мужчины курили и перебирали четки, не отрывая от нас взгляда, когда мы проезжали мимо. Мы плыли по потоку машин, объезжая круговые развязки и останавливаясь на светофорах, борясь за место с грузовиками, автобусами и такси. Еще день назад я бы пришел в ярость от такого скопления людей. Но в очередной раз человеческий разум продемонстрировал свое стремление к равновесию, и страх перед засадой заменило разочарование от пробок. Нашим пунктом назначения был Саддам-Сити, раскинувшийся шиитский трущобный район в северной части Багдада. Нам сообщили, что де-факто мэром этого района был священнослужитель по имени Моктада ас-Садр. Мы никогда не слышали о нем и не особо интересовались этим. В конце концов, шииты должны были быть нашими друзьями, однако впервые я усомнился в этом предположении по дороге в Багдад. Стены, неделю назад украшенные изображениями Саддама Хусейна, были испорчены. Подобно римской практике damnatio memoriae (осуждение памяти), все следы бывшего диктатора были уничтожены. Плакаты были разорваны, фрески закрашены, а статуи свергнуты. Казалось, что бóльшая часть Ирака с нетерпением ждала появления символов, которые будут представлять новый режим. Но в Саддам-Сити не было вакуума власти. Менее чем через сутки после падения старого режима почти все вертикальные поверхности вдоль дорог покрыли изображения бородатых священнослужителей в тюрбанах. Санкционированное США damnatio memoriae началось немедленно и способствовало переменам. Американцы с помпой объявили о переименовании международного аэропорта Саддама в международный аэропорт Багдада и о переименовании Саддам-Сити в Садр-Сити. Смысл последнего изменения был нам не понятен. — Этот парень вернется, и нас всех уничтожит, сэр, — сказала мне Эспера. — Мы только что выдали этому ублюдку золотой ключ. Сравните его дерьмовый район с остальной частью Багдада. Любой, кто не верит, что шииты хотят мести, должен провести некоторое время вне своего кондиционированного офиса. ***** Мы радовались нашему новому дому. На боковой стене здания было написано по-английски: «ИРАКСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ ТАБАЧНАЯ КОМПАНИЯ». На территории фабрики находились высокая офисная башня и четыре склада. Огонь охватил все склады, кроме одного, выделяя облака тошнотворного сладкого дыма, когда горели тысячи тюков табака и миллионы сигарет. После трех недель курения и жевания табака из-за стресса морпехи обыскивали единственный оставшийся склад, с радостью складывая коробки сигарет в кузов «Хаммеров». Комплекс был окружен бетонной стеной, увенчанной колючей проволокой. Внутри стены росли деревья и находился небольшой сад. Парковки были недавно заасфальтированы, а лужайку перед офисным зданием украшал трехярусный бетонный фонтан. Табачной компанией управляли сыновья Саддама, что объясняло ее процветание в море отчаяния третьего мира. Внутри стены, в упорядоченном лагере, находились сотни морских пехотинцев; за стеной, в анархичном городе, находилось пять миллионов иракцев, и единственным человеческим взаимодействием через этот барьер были снайперы «морских котиков» ВМС, засевших на крыше офисного здания, у которых был приказ стрелять в любого иракца с оружием. На протяжении всего дня и ночью они стреляли каждые несколько минут. На следующий день мы должны были начать патрулирование Садр-Сити. В огромном помещении, где батальон разбил свой центр боевого управления, я развернул на бетонном полу свою новую карту Багдада. Город простирался на четыреста квадратных километров, а его население составляло более пяти миллионов человек. Он был больше Чикаго, Бостона, Атланты или Далласа. Синим маркером я аккуратно обвел зону ответственности батальона. Она охватывала двадцать кварталов на северной стороне Тигра, самую густонаселенную часть города. Зоны ответственности других подразделений примыкали к нашей, так что казалось, будто весь Багдад был разбит на удобные для управления участки. Поскольку в Багдаде сходилась бóльшая часть соединений и частей армии и морской пехоты, в городе будет сосредоточено много сил США. Если каждое небольшое подразделение возьмет под контроль свой район и будет постоянно присутствовать в нем, мы сможем многого добиться. Я представлял себе встречу с городским советом, возможно, чаепитие со старейшинами и автономию в решении их самых насущных проблем. Судя по тому, что мы уже видели, я подозревал, что деньги, свежая вода и медикаменты будут иметь большое значение для демонстрации доброй воли. Однако ключевым моментом было постоянство. Мы должны были развивать личные отношения и выполнять свои обещания; мы должны были день за днем находиться в одних и тех же местах, изучая распорядок дня, запоминая имена и лица и научившись чувствовать, когда что-то не так . Когда я наконец сложил карту и покинул ЦБУ, то почувствовал новый прилив уверенности и целеустремленности. Ночь была теплой. Когда я залез в спальный мешок на тротуаре, за стеной разразилась перестрелка. Трассирующие пули летели по темному небу, и я гадал, где они приземлятся. ***** На следующее утро наш патруль был отменен — этим днем нам предстояло покинуть табачную фабрику и отправиться в другую часть города. Зона ответственности 1-го разведывательного батальона уже изменилась, и моя вера в послевоенное планирование немного пошатнулась. Я объяснил себе, что это была гигантская операция и что потребуется короткий период адаптации, пока все подразделения займут свои места. Но уже через два дня после окончания боевых действий город захватили мародёры и преступники. Американские патрули поддерживали неустойчивый мир на протяжении дня, но к закату морские пехотинцы получали приказ возвращаться на базы. Ночью по Багдаду прокатывалась волна мести, а перестрелки охватывали целые кварталы. Вмешиваться нам запретили. Многие командиры морской пехоты были единодушны в том, что месть приведет к естественному равновесию, однако вместо этого она, казалось, порождала еще бóльшую месть. И с каждым днем анархии исчезала и без того ограниченная доброжелательность по отношению к американцам. Я проинформировал взвод о нашем предстоящем уходе с табачной фабрики и уже видел сомнение в их глазах. ***** Мы ехали на север от Багдада к нашему новому штабу, расположенному в детской больнице в нескольких километрах от города. Южные полосы шоссе были заблокированы пробками. Толпы ликующих людей весело возвращались домой после того, как несколько недель назад бежали из Багдада, спасаясь от бомбардировок. Иракцы махали руками с кузовов самосвалов и крыш автомобилей. Морские пехотинцы отвечали им гудками и маханием рук. Я был поражен огромными размерами города и количеством людей. — Можете себе представить, что было бы, если бы эти люди действительно решили сражаться с нами? — спросил я. — Подожди несколько месяцев, пока мы не оправдаем их ожиданий, и они действительно решат сражаться, — мрачно ответил ганни Уинн. К детской больнице мы подъехали через несколько минут после полудня. Как и большинство объектов в Ираке, независимо от их назначения, выглядела она как военный объект. Ворота на посту охраны открывались на длинную, усаженную деревьями дорогу, ведущую к полудюжине побеленных зданий. На песчаной насыпи, насыпанной вокруг комплекса, тут и там виднелись сторожевые вышки. Каждая рота разместилась в отдельном здании с палатами для пациентов, а штаб батальона обосновался в бывших административных помещениях больницы. Все здание было разграблено. В каждой комнате пол покрывали разбитые бутылки, шприцы и груды бумаг. Мебели не осталось, даже светильники и выключатели были сорваны со стен. Я сел пообедать с взводом. — Итак, сэр, как вы думаете, что будет дальше? — спросил Джекс, но говорил он от имени всех, и все глаза устремились на меня. Сидеть и разговаривать с взводом было моим любимым времяпрепровождением в Ираке. Иногда я придумывал новые темы для разговора только потому, что не хотел, чтобы беседа заканчивалась. — Слишком рано говорить, но скажу вам, на что надеюсь я, — таков был мой ответ. — Я надеюсь, что мы перестанем перемещаться и нам будет назначен участок ответственности, который мы будем патрулировать день за днем. Этим людям сейчас плевать на демократию; им нужна чистая вода, им нужно знать, что их не застрелят посреди ночи. Люди ставят свои деньги на лошадь, которая выглядит как победитель. Мы должны убедить их, что мы и есть победители. — Но каковы шансы, что это произойдет, сэр? — спросил капрал Чаффин, чистя винтовку, уложенную на коленях. — Готов поспорить, что мы будем продолжать перемещаться, давать обещания, которые не сможем выполнить, и тогда нормальные люди начнут видеть в нас оккупантов, а не освободителей. — Чаффин был светлокожим, с рыжеватыми волосами, но когда он заговорил, его лицо потемнело. — Скоро никто не захочет, чтобы мы здесь находились, и тогда чертовы либералы дома начнут ныть, и вскоре мы окажемся во Вьетнаме. Только вместо того, чтобы читать об этом в книге, мы будем этим жить. — Думаю, я более оптимистичен, — возразил я. — Это не Вьетнам — те, с кем мы воюем, не имеют поддержки со стороны сверхдержавы, у них нет убежищ по соседству. — Сэр, я воспользуюсь вашим правом на шутку, — прервал его Эспера. — При всем уважении, думаю, вы ошибаетесь. — Он наклонился ближе и ткнул тонкой сигарой. — Партизанские войны не ведутся из убежищ при поддержке стран-спонсоров, все это политическая чушь. Они ведутся в головах . — Он постучал сигарой по виску. — Если эти люди сами не хотят для себя того, чего хотим для них мы, то это будет Вьетнам. Мы задействуем нашу гордость и наш авторитет, а потом будем продолжать выбрасывать деньги и людей в бездну, даже когда все остальные поймут, что мы в заднице. Мы уйдем, и Ирак станет еще хуже, чем та дыра, которой он был месяц назад, когда мы выбили дверь. — И кто же доставит нам больше всего проблем? — спросил я. — Парни нашего возраста, — ответил Эспера. — Они нас ненавидят. Они хотят нас убить. Я вижу это по их глазам. Я согласился с ним. В первую неделю войны в том, как нас принимали, прослеживались четкие тенденции. Все, кому было меньше восемнадцати, были рады нас видеть; женщины нас приветствовали все; пожилые мужчины, старше пятидесяти пяти лет, показывали нам большой палец вверх. Но молодые мужчины, парни в возрасте от двадцати до тридцати лет, смотрели на нас молча. — Почему так, Эспера? — спросил я. Чтобы оценить мотивацию людей на улице, мои шестнадцать лет обучения в школе значили не больше, чем две недели работы коллектором в Лос-Анджелесе, и я это знал. — Черт, сэр, мы их кастрировали. Отрезали им яйца и подняли их, чтобы это видели их жены и дети. Мы сделали для них то, что они знают, что должны были сделать сами. — Но у них было двенадцать лет, чтобы это сделать. — Не будьте со мной таким академичным, сэр. Я объясняю, почему они так себя чувствуют. Я не говорю, что они правы. В разговор вступил Колберт. Он лежал на спине на бетонном полу и чистил зубной щеткой гранаты для M203. — А как насчет того, что молодые парни больше всех потеряют с падением старого режима? У них была власть, а теперь они ее потеряют. — Конечно, умники по телевизору так и скажут. Но они ошибаются, — подытожил Эспера, тыкая сигарой при каждом слове. — Вы думаете, что все массовые захоронения полны маленьких детей и стариков? Эти молодые парни пострадали от режима не меньше всех остальных. Саддам был убийцей, не делавшим различий. Дети, старики, женщины. Он убил мужей своих собственных дочерей. Морские пехотинцы замолчали. Единственным звуком было шуршание зубной щетки Колберта, которая скользила по гранате. ***** На следующее утро мы совершили третью передислокацию за четыре дня, отправившись на северо-запад к электростанции Менин-эль-Кудс недалеко от Тигра. Ее трансформаторы и склады находились на возделанных полях в паре миль от главной автомагистрали к северу от Багдада. Сразу за въездными воротами стояла бронзовая статуя Саддама Хусейна в галстуке и фетровой шляпе, державшим над головой винтовку. Кто-то из предыдущих посетителей оставил на его голове кучу экскрементов. Наша задача там была двоякой: мы должны были обеспечить безопасность электростанции, пока рабочие устраняли последствия многолетнего запустения, и использовать ее в качестве базы для патрулирования северовосточной части Багдада. Услышав дважды за два дня похожие замыслы, я придержал свои сомнения при себе. Рота «Браво» разместилась в складе на окраине комплекса. В результате обстрела был поврежден нефтяной резервуар, и на земле снаружи образовалась липкая нефтяная пленка. Она прилипала к нашим шинам и подошвам ботинок. От запаха у меня кружилась голова. Внутри склада был грузовой бокс, а наверху — зал с офисами, который мы превратили в спальные помещения. Лучшей особенностью этого мрачного здания был гравитационный насос с ледяной водой, который позволил нам впервые более чем за месяц принять душ. Мы носили шлепанцы, потому что земля была покрыта осколками стекла, а напор воды чуть не сорвал с моей шеи подкову. Но душ того стóил. Когда наступила темнота и из города снова поднялись трассирующие пули, морские пехотинцы роты «Браво» кричали и вопили под долгожданным потоком холодной свежей воды. После душа я снова надел свою грязную камуфляжную форму и отправился в тактический разведываттельный центр на очередное из, казалось бы, бесконечных совещаний по планированию предстоящих операций, как реальных, так и вымышленных. В морской пехоте существует институциональная культура делать больше с меньшими затратами, и это включает в себя не только меньше денег и меньше вооружения, но и меньше времени, меньше уверенности, меньше руководства и меньше контроля. Все это становится возможным только благодаря более тщательному планированию и подготовке. Пока морские пехотинцы наслаждались заслуженным отдыхом, офицеры батальона и сержанты проводили разбор прошедших операций, отслеживали текущие и планировали будущие. Те, кто больше всего нуждался в отдыхе, — лица, принимающие решения, — часто получали его меньше всего. На входе в ТРЦ я едва не споткнулся от усталости, проходя мимо ревущего генератора. Генератор питал ряд верхних светильников, освещающих карты, развешенные на двух стенах. Маленькие флажки отмечали крайнее обновленное положение каждого из патрулей батальона. На третьей стене висела доска, показывающая состав, позывной, местонахождение и деятельность каждой группы или взвода, находящегося на патрулировании. Трое морских пехотинцев обслуживали ряд радиостанций, провода которых извивались по полу и выходили через открытое окно к небольшому лесу антенн на крыше. Среди криков и помех они поддерживали жизненно важную связь, соединяющую патрули в поле с самолетами, артиллерией и всеми другими средствами спасения. Я всегда входил в ТРЦ с некоторым трепетом. Видя, как компетентные морские пехотинцы хорошо выполняют свою работу, я чувствовал себя более уверенно, когда находился на другом конце радиостанции. Но у меня всегда существовал навязчивый страх, что я найду радистов спящими, карты с устаревшими данными и личный состав, играющий в карты, пока взвод разрывают на части. Я знал, что этот страх был иррациональным, но я испытывал его каждый раз. В ту ночь ТРЦ гудел, как и генераторы снаружи. Морские пехотинцы говорили по рациям отрывистыми фразами, пересылали донесения из взводов на поле боя и постоянно обновляли на доске информацию о текущем состоянии и карты. Майор Уитмер сидел в углу и читал донесения. Он не входил в мою командную иерархию, но мы знали друг друга почти четыре года, и я ему доверял. — Добрый вечер, сэр. Можно к вам на минутку? — Пожалуйста, Нейт. Присаживайся. — Сэр, вы выглядите очень уставшим. Я думал, что офицерам выделяют по восемь часов сна каждую ночь. Он рассмеялся, отреагировав на мою шутку. — Ты тоже выглядишь довольно измотанным. — Да, но мне удается лучше с этим справляться. Утром я вывожу взвод на сорокавосьмичасовую операцию. Мы должны патрулировать отсюда на юг вдоль Тигра. Хотелось узнать, не смогли бы вы дать какие-нибудь советы или рекомендации. — Я разложил план патрулирования на карте позади нас. — Помни, Нейт, меньше недели назад мы еще воевали. Это означает три вещи. Жизнь людей разрушена, и они будут многого от тебя ожидать — не бери на себя слишком много обязательств. Также ожидай мести — не ввязывайся в драку, которую ты не выбираешь . В-третьих, на прошлой неделе плохие парни, вместо того чтобы погибнуть в бою, просто растворились — они могут быть по-прежнему плохими, а могут и нет, но они где-то там, так что будь осторожен. 35 — Крестный отец, это Хитмен-2, прошу разрешения покинуть расположение своих войск с пятью «Хаммерами», одним офицером морской пехоты, двадцатью морскими пехотинцами, одним военнослужащим Военно-морских сил и двумя гражданскими лицами. Маршрут патрулирования согласован; ожидаемое время возвращения — через сорок восемь часов. После этого радиовызова ворота электростанции распахнулись, и взвод, в котором ехали также Миш и Эван Райт, с грохотом двинулся по грунтовой дороге в сторону Багдада. В этом районе действовали федаины, и разведка сообщала, что они работают из парка развлечений недалеко от Тигра. Наша задача заключалась в том, чтобы распространять доброжелательность среди местного населения, одновременно собирая информацию о федаинах и нанося им любой возможный ущерб. В течение следующих двух дней мой взвод будет единственным американским подразделением к северу от Багдада на территории площадью шестьдесят квадратных километров. На карте это была смесь пальмовых рощ, ферм, деревень и части северной окраины города. Нам предстояло выяснить, насколько карта соответствует действительности. Во взводе царило оживление. Мы были предоставлены сами себе, могли принимать решения и выполнять задачи так, как считали нужным. В течение следующих двух дней ответственность лежала на мне и комендор-сержанте Уинне. Все отдохнули, переночевав в относительном комфорте электростанции, а накануне вечером пришла почта. Мы наелись домашними печеньями, вяленой говядиной, сушеными фруктами, орехами и всеми другими деликатесами, без которых жили целый месяц. Три дня без боевых операций вызвали у нас у всех ощущение ломки. Я жаждал действий. Мы верили, что можем навести порядок в нашем маленьком уголке Ирака, что можем стать примером свободы, терпимости и щедрости. И если кто-то будет нам противостоять, то по крайней мере перестрелка будет более захватывающей, чем лежание на полу склада. Мне нужно было действие. Наша первая остановка выглядела как красивый американский микрорайон. Согласно карте, назывался он Калат Абдель-Джасади. Это был небольшой квадратный райончик, со стороной всего в три квартала. Из-за заборов из ухоженных кустарников выглядывали большие, ухоженные дома. Дети играли в мяч на улице, а взрослые ухаживали за газонами и чинили машины. Ухоженные дома привлекли мое внимание с шоссе. Я решил, что в таком комфорте при режиме Хусейна могли жить только члены или сторонники партии Баас. Если нашей миссией было стабилизировать город и искоренить неприятные элементы, то оплот Баас для начала казался подходящим местом. Итак, я сделал естественный выбор для командира взвода морской пехоты, огрубевшего за три недели войны и воодушевленного тремя днями отдыха: я решил их спровоцировать. Мы въехали в тихий район, выпуская выхлопные газы и размахивая оружием. Но вместо ледяных взглядов нас встретили с распростертыми объятиями. Дети подбежали к нам, а взрослые собрались вокруг, чтобы задать вопросы на ломаном английском. — Наконец-то Америка пришла! Ирак — хорошая страна, да? Сквозь толпу пробился пожилой мужчина. Его жесткий взгляд пронзал его глубоко загорелое и изрезанное морщинами лицо; белая одежда блестела в полуденном Солнце. Я почувствовал, что он был старейшиной района, человеком, который будет говорить с нами от имени других. Выглядел он разгневанным. Когда я вылез из «Хамви», Миш подошел ко мне. Я взглянул на Уинна, чтобы убедиться, что он чувствует то же, что и я — ганни держал винтовку на коленях, лицо было спокойным, но тело напряглось. Затем пожилой иракец улыбнулся и пожал мне руку. — Здравствуйте, здравствуйте. Спасибо, добро пожаловать. — Он объяснил, что большинство жителей района были врачами и инженерами, уважаемыми специалистами даже при Саддаме Хусейне. — Но мы рады, что Саддам ушел. — Он жаловался, что улицы и поля завалены неразорвавшимися бомбами и ракетами, оставшимися после боев прошлой недели. Сообщество организовало патрулирование района, чтобы защититься от мародеров и федаинов, которые могли бы навлечь на них репрессии со стороны американцев. Имея в распоряжении достаточное количество электроэнергии и пресной воды, их единственной заботой были неразорвавшиеся боеприпасы. В моем списке проблем боеприпасы занимали третье место, уступая безопасности и базовым услугам, таким как водо- и электроснабжение. Я настоятельно попросил его не подпускать детей к взрывоопасным предметам и пообещал, что мы вернемся на следующий день, но мне хотелось увидеть как можно бóльшую часть нашего района ответственности до наступления темноты. Мы уехали под аплодисменты и крики горожан. — Завтра, Америка, завтра! Я хотел увидеть парк развлечений при дневном свете, чтобы после захода Солнца мы могли лучше его наблюдать. Это было бы гораздо проще и эффективнее, если бы местность была знакома. Мы поехали на запад по возвышающейся ирригационной дамбе, надеясь добраться до Тигра, где можно было бы проехать по асфальтированной дороге до ворот парка. Но ни один план не выдерживает первого столкновения с реальностью. Дамба круто обрывалась в канаву, слишком глубокую и крутую даже для «Хаммеров». Капрал Персон был готов пристегнуть ремень безопасности и попробовать, но я не мог позволить себе перевернуть автомобиль. Мы сдали назад и спустились с насыпи в пальмовые заросли. Роща напоминала мне старый сосновый лес. Деревья, растущие на большом расстоянии друг от друга, заслоняли Солнце. Подлеска не было. Мы петляли между стволами, иногда следуя грунтовой дороге, а иногда позволяя системе GPS вести нас более прямым путем к парку развлечений. Среди высоких листьев порхали птицы, а на солнечных лужайках цвели белые цветы. Колберт нажал на кнопку на своем телефоне и присвистнул. — Мы только что нашли райский сад! Продвигаясь между деревьями, мы были вынуждены идти пешком, а видимость часто не превышала ста метров. Это должно было меня насторожить. Мы не могли видеть, не могли маневрировать и не могли общаться, потому что деревья искажали прием радиосигнала. Но в воздухе не чувствовалось злобы. Боевые действия отточили нашу наблюдательность — мы распознавали угрозу, когда видели ее. В этих пальмах не было угрозы, и мы наслаждались несообразной красотой нашего обходного пути. Было уже почти темно, когда мы вышли из рощи на асфальтированную дорогу, идущую параллельно Тигру. На дороге стояло три человека с автоматами, а рядом с ними лежали бетонные заграждения и штабеля шин, препятствующие движению транспорта. Инстинктивно взвод принял боевой порядок. Эспера встал рядом с Колбертом, чтобы усилить огневую мощь с фронта. Рейес и Ловелл заняли позиции на флангах и в тылу. Я переключил одну радиостанцию на частоту батальона, готовый сообщить, что мы вступили в бой. Колберт и Эспера остановились менее чем в пятидесяти метрах от людей. Те по-прежнему стояли на дороге, с автоматами у бедра. Любое преимущество, которое у них было, уже исчезло. Взвод был начеку, готов к бою, и ждал только выстрела или приказа вступить в бой. Патовая ситуация, казалось, длилась несколько минут, но прошло всего несколько секунд, прежде чем один из мужчин крикнул нам по-арабски. Миш ответил ему, а затем крикнул нам через плечо: — Это дозор местных жителей. Они просто хотят остановить мародеров. Мужчины сказали, что каждую ночь по окрестностям рыскали мародёры и крали всё, что могли унести. На окнах домов вдоль дороги висели рукописные плакаты. Миш перевёл их как «ГОРОД САЛИХ ХАСАН НЕ ТЕРПИТ ВОРОВ. ВЫ БУДЕТЕ УБИТЫ». Мужчины умоляли нас остаться с ними, чтобы защитить их поселение. Увидев своих мужей и отцов с американцами, из ворот Салих Хасана высыпали женщины и дети. Дети ликовали, танцевали и прыгали по дороге в сумерках. Женщины были более сдержанны — они прижимались к своим мужчинам, прячась за паранджой. Мне хотелось им помочь. Уехать из этого района раньше означало бы бросить их на произвол судьбы. Эта мысль не давала мне покоя, пока взвод ехал по дамбе и мимо пальм. Мы приехали туда не просто посмотреть достопримечательности и помахать флагом. Я хотел оправдать свое утверждение, что американцы должны дарить иракскому народу конкретные подарки. Тогда, в первую неделю оккупации, одно действие стоило тысячи речей о достоинствах демократии или злодеяниях павшего режима. Жители Салих Хасана считали, что их средства к существованию, если не их жизни, находятся под угрозой. Для них наш единственный взвод морской пехоты был олицетворением американской мощи. Мы могли все исправить. Бросить их было бы символическим дезертирством, которое они вряд ли забудут. Но у нас была наша боевая задача. Нам было поручено закрепиться в каждом из четырех углов района ответственности и докладывать о том, что происходит во всех ее частях. Ночёвка в одном маленьком населенном пункте казалась в то время нерациональным использованием наших скудных ресурсов. Я рассуждал, что мародёры, увидев, что Салих Хасан защищён, просто переместятся по дороге в следующий город. Мы не могли устроить на них засаду. С момента окончания открытых боевых действий применение силы было разрешено только в целях самообороны или спасения жизни. С искаженной точки зрения оккупантов, кражи были явлением прискорбным, но законным. Когда я сказал местным жителям, что мы не можем остаться с ними, они не стали протестовать. Стоицизм — распространенное качество среди иракцев. Никаких рыданий, жалоб или споров. Просто кивок головой в знак смирения. Это был народ, привыкший к пренебрежению, но я пообещал, что мы вернемся на следующий день, и всю дорогу домой сомневался в своем решении. Как оказалось, уехали мы недалеко. Задержки в пальмовой роще и на местном контрольно-пропускном пункте не дали нам добраться до парка развлечений при дневном свете. Мы ехали на юг, пока темнело, пытаясь лучше сориентироваться в обстановке, прежде чем организовать на ночь патрульную базу. В моей голове план менялся. Было очевидно, что почти в каждом районе действовали патрули из местных жителей, а вооруженные иракцы, охраняющие свои дома, и вооруженные морские пехотинцы, передвигающиеся в темноте, составили бы взрывоопасную комбинацию. Я решил найти безопасное место, где взвод мог бы переночевать, и выделить разведгруппу для пешего патрулирования, чтобы она немного поразведала обстановку. У канала, где мы ранее объехали ров, удалось найти идеальное место, но вместо того чтобы подъехать к нему, взвод проехал мимо и несколько минут наблюдал за ним, а затем вернулся туда под покровом темноты. Высоко над окружающими полями возвышались остатки иракской зенитной артиллерийской позиции. Огневые точки были заброшены, но мешки с песком и удобное расположение делали это место легко защищаемым. Мы выстроили «Хаммеры» в неровный круг на бетонной площадке и развернули колючую проволоку. Каждый участок дамбы, по которой мы проехали, был взят под прицел пулеметом.50-го калибра, а гранатометы Mk-19 были развернуты на поля, готовые забросать их гранатами. Мы возвышались на тридцать футов [108] над всем, что нас окружало, защищенные бетонными стенами. Это место было естественной крепостью. Я разложил инфракрасный стробоскопический фонарь и инфракрасную «циркулярку» — если нас атакуют, я просто отмечу наше местоположение и дам возможность самолетам уничтожить все, что находится за его пределами. Морские пехотинцы организовали по очереди дежурство, а я передал по рации в батальон донесение об обстановке [109] . — Крестный отец, это Хитмен-2. Готовьтесь принять донесение об обстановке. — Хитмен-2, это Крестный отец. На приеме. Готовы принять. — Местоположение патрульной базы: Майк Браво 4153 9920. — Я зачитал точные координаты нашего местоположения по карте на случай, если нам понадобится артиллерийская поддержка ночью, а затем перешел к изложению того, что мы узнали за день. Пока радист батальона повторял мне по карте координаты, я размышлял о теплой комнате на электростанции, горячем кофе и морских пехотинцах, обновляющих доску с информацией об обстановке. Я надеялся, что майор Уитмер услышал наш вызов и знает, где мы находимся. — Крестный отец, мы планируем остаться здесь на ночь. Один пеший патруль с позывным «Хитмен-2-2» будет вести сбор приоритетной развединформации, как указано в задаче. Как понял? Приоритетная развединформация [110] — это самая важная информация, которую дивизия поручила собрать разведке. Наша включала в себя расположение школ и больниц, проходимость дорог и все, что мы могли выяснить о парке развлечений. Когда батальон одобрил план действий, я присоединился к ганни Уинну и сержанту Рейесу, чтобы спланировать пеший патруль. Операции, в которых я не мог участвовать лично, всегда были самыми худшими. Отправлять взвод в опасность, когда я ехал с ними, было легко; это была наша работа. В этом было что-то от воинственного товарищества, от ликования над теми, кто заботился о безопасности, избегал риска, пристегивался ремнями безопасности и носил защитные очки — над той культурой, в которой мы выросли. В конце концов, я был бы там, на передовой, в такой же опасности, как и все, а иногда и в бóльшей. Инструктор в Куантико однажды сказал мне, что офицерам платят за то, чтобы они были «сусликами»: когда все здравомыслящие люди зарываются в землю, задача офицера — высунуть голову и посмотреть, что происходит . Но когда я отправлял своих людей в бой без себя, обоснование операции должно было быть железным. Мой лакмусовый тест был прост: если кто-то погибнет, смогу ли я после войны навестить его родителей и честно объяснить им, почему их сын погиб, работая на меня? На войне люди гибнут, и каждый из нас, служивших в укомплектованной на добровольной основе армии, это принимал. Но смерть не должна быть бессмысленной, боевая задача — ненужной, планирование — некачественным, а вооружение, боевая техника и снаряжение — неподходящим. Поэтому я чувствовал себя немного виноватым, инструктируя Рейеса, зная, что не пойду с ним в пальмовую рощу. Лунный свет был необычайно ярким, отбрасывая наши тени на землю. Мы разложили карту на капоте «Хамви» и легко читали ее без фонарика. Пока мы обсуждали патрулирование, с поля к востоку от нас раздались выстрелы. Трассеры прочертили деревья. Эван Райт, уютно устроившийся в своем спальном мешке, подпрыгнул на три фута над землей, прежде чем скатиться по капоту «Хамви» Колберта и укрыться за передним колесом. Красные нити тянулись высоко над головой, исчезая в темном небе. К западу от нас, возле Тигра, между деревьями раздались новые выстрелы. Всего за несколько секунд яростная перестрелка окружила нас с трех сторон. Мы инстинктивно пригнулись, хотя, казалось, в нашу позицию пули не летели. — Боже всемогущий, что это? — Ганни Уинн высказал мысли всех нас. Мы решили, что это была смесь мести, защиты граждан от мародеров и, вероятно, некоторых правонарушителей, которым просто нравилось стрелять в охваченном беззаконием городе. Перестрелка продолжалась почти час. Иногда она шла непрерывно несколько минут подряд, а затем сменялась напряженной тишиной, когда стрелки, повидимому, перезаряжали оружие или искали новые цели. Затем, неизбежно, стрельба разражалась еще громче, чем раньше, и многие стволы стреляли одновременно. Одна из городских легенд об американской военной подготовке гласит, что наши трассирующие пули красные, а вражеские — зеленые. Никогда не видел зеленых трассеров. Все они были красные, и они были повсюду. Снова пришло время принимать решение. Я подозревал, что бóльшая часть огня исходила от людей, которые номинально являлись нашими «союзниками» — шииты, добивавшие остатки суннитской партии Баас, и домовладельцы, защищавшиеся от преступников. Я также знал, что они без колебаний застрелят моих морских пехотинцев, если увидят, что группа подозрительно передвигается в темноте. Морские пехотинцы, в свою очередь, застрелят любого, кто будет угрожать им. Это была их обязанность. Я вспомнил совет майора Уитмера: не ввязывайся в бой, который происходит не по твоему выбору, не спеши губить своих морских пехотинцев . Шансы на то, что в этом хаосе что-то будет по нашему выбору, были минимальны, а гарантированные риски перевешивали маловероятные выгоды. После того как Руди ушел, чтобы проинформировать свою разведгруппу, я посмотрел на Уинна и сказал: — Я думаю, мы должны отменить патрулирование и оставить всех здесь до рассвета. Это не агрессивность — это глупость. — Совершенно верно. Не стóит убивать морских пехотинцев ради того, чтобы кто-то не украл телевизор . В батальоне одобрили изменение планов, и пока вокруг нас гремели автоматы АК-47, я приготовился к дежурству у радиостанции. Теплый ветер разносил по холму запах кордита; вдали, по шоссе к северу от Багдада, мчались фары автомобилей. Мой командир вызвал меня сразу после полуночи — он обновил наши задачи на следующий день. Мы должны были отметить все тайники с оружием и неразорвавшиеся боеприпасы, чтобы их уничтожила группа разминирования. Кроме того, в батальоне получили сообщения о возможном наличии в нашей зоне ответственности дворца режима. Я скопировал координаты объекта и увидел, что он находится прямо в центре парка развлечений. Нам предстояло определить, используется ли он. Дважды я просил его повторить фразы, заглушаемые стрельбой позади меня. После обновления нашей задачи он перешел ко второму пункту. — Требую полного объяснения, почему вы отменили ночное патрулирование. Это выставляет нас в очень дурном свете. В ответ я выставил трубку к стрельбе и нажал кнопку передачи. ***** Мы начали свой день еще до рассвета. Ближайший тайник с оружием находился прямо под нашими ногами. Внизу холма, недалеко от позиции зенитной батареи, стояли бетонные бункеры, в которых мы насчитали более двенадцати тысяч патронов крупного калибра. На поле за сооружением лежали две зенитные ракеты. Пока я осматривал ракеты в поисках опознавательных знаков, к нам из дома по соседству подошел пожилой мужчина в серой одежде. Я приложил руку к груди и поздоровался с ним: — Салам алейкум. — Алейкум ассалам. Он начал говорить тираду, плюя и пиная одну из ракет. Тон его арабской речи то поднималась, то опускалась, превращаясь в резкую, гортанную отрывистую речь. Я с надеждой посмотрел на Миша. — Он говорит, что рад, что вы здесь, и благодарен за освобождение. — Я ожидал такого стандартного ответа Миша и продолжал смотреть на него, ожидая продолжения. — Он также говорит, что у иракцев здесь было оружие для сбивания американских самолетов. Они бросили его около недели назад. Он зол на Саддама за то, что тот причиняет страдания людям, но также зол на армию за то, что у нее нет гордости. Ему стыдно, что они сдались без боя. — Скажи ему, что нет чести в том, чтобы быть убитым. И спроси о оружии и федаинах в этом районе. Миш передал мою просьбу, и мужчина начал говорить, указывая на далекую линию деревьев. За его спиной морские пехотинцы начали рассаживаться в «Хаммеры». — Он говорит, что в той деревне за деревьями есть дом, в котором много ракет. Большие и маленькие ракеты — около двадцати штук. Еще он говорит, что вверх по дороге есть место, где живут федаины. Там есть высокая башня. Рядом с озером. Деревня с ракетами находилась за пределами нашего района ответственности, поэтому мы не могли проверить эту информацию. Но место с башней у озера напоминало парк развлечений. По дороге в парк мы проехали через Калат Абдель-Джасади, район, где живут специалисты, которых мы видели накануне днем. Жители снова тепло нас приветствовали. Не обещая удалить боеприпасы, мы попросили показать нам все, что их беспокоит. Я решил, что, по крайней мере, смогу собрать координаты и как можно скорее отправить туда команду по разминированию. Небольшая группа во главе с мужчиной, представившимся как Ибрагим, почти два часа водила нас по городку, показывая все: от ручной гранаты, лежащей в классе, до танка Т-72, брошенного в саду. Мы добросовестно отмечали места нахождения неразорвавшихся бомб, танковых снарядов, гранатометов и непонятных металлических предметов, которые нам идентифицировать не удалось, но трогать мы их не решились. Наконец, когда полуденное Солнце пропитало нас пóтом, люди сказали, что остался только один предмет. Ибрагим открыл деревянные ворота в высокой стене и провел нас в уединенный двор дома на главной улице района. Моя паранойя сработала, и я разместил морских пехотинцев снаружи стены, у ворот и внутри двора. Если кто-то надеялся устроить нам засаду, ему лучше было иметь хороший план и большую огневую мощь. Но Ибрагим провел нас через двор к безобидно выглядящему куску металла, зарытому носом в землю. Над травой на шесть дюймов торчал зеленый и серебристый плавник. — Это граната от гранатомета, сэр. Она была выпущена, но не взорвалась, — сказал Колберт, отступая от боеприпаса. — Выглядит довольно нестабильной, — ответил я. Мне хотелось шептать, как будто громкий шум мог поглотить нас всех в огненном шаре. — Поправка, сэр: очень нестабильной. Мы не можем просто оставить ее здесь, чтобы саперы занялись ею через неделю или месяц. В этом доме живут дети. Я могу подорвать ее. — Колберт хладнокровно посмотрел на меня. Я знал, что он может ее подорвать. Я также знал, что для нас это было явно против правил. Мы могли пометить боеприпасы, сосчитать их и сфотографировать, но мы не могли их взрывать. Слишком много морских пехотинцев теряли пальцы и глаза из-за нестабильных взрывчатых веществ. Но это был двор семьи. Половина деревни собралась у ворот, чтобы посмотреть, как американцы творят свое волшебство. На кон была поставлена наша репутация. Не личная гордость — такая незрелость приводила лишь к гибели людей, — а репутация морских пехотинцев США как силы, привносящей добро в жизнь этих людей. Один конкретный акт доброй воли перевешивал тысячу обещаний, встреч и оценочных групп. — Бери C-4, Колберт, и делай свое дело. И если ты оторвешь себе руку, то, клянусь Богом, я сам отрублю тебе другую, — сказал я. — Есть, сэр! Мы собрали растущую толпу за пределами двора, пока сержант Колберт и его группа готовили накладной заряд для взрыва гранаты от РПГ. Он слепил кусок пластичной взрывчатки в диск размером с серебряный доллар и вставил в него детонатор. Взяв заряд C-4 в одну руку, а в другую — тридцатиметровую запальную трубку, Колберт вместе с сержантом Эспера вошли во двор и осторожно подошли к опасной гранате, предварительно затянув ремешки под защитными шлемами и плотно застегнули бронежилеты. Когда они подошли к гранате, то опустились на руки и колени, а затем на живот, медленно проползя вперед, и протягивая за собой детонирующий шнур. Весь взвод замер, когда Колберт засунул заряд в дыру, пробитую гранатой в дерне. Поскольку боеприпас был выпущен, он находился на взводе и мог взорваться в любой момент. Сержант прижал заряд к корпусу гранаты, а затем утрамбовал сверху землю, чтобы усилить эффект взрыва, после чего Колберт и Эспера повторили свой подход в обратном порядке — сначала ползком, затем на коленях, и, наконец, быстро возвращаясь назад к ожидающему взводу. — Не нужно рубить мне руку, сэр. — Колберт улыбнулся и поджег запал. Морские пехотинцы махнули иракцам, чтобы те присели на корточки. Колберт тихо ждал, глядя на часы, а затем крикнул: — Взрыв! За стеной выстрелил гейзер грязи, обрушив дождь камешков на двор и подняв на улице облако пыли. Местные жители на мгновение прижались к земле, а затем разразились аплодисментами. Сержант Колберт и я вошли во двор, ища разбросанные кусочки взрывчатки C4, которые могли бы свидетельствовать о неполном взрыве. Их не было. Место, где ранее находился боеприпас от РПГ, было отмечено воронкой, а от самой гранаты остались только крошечные кусочки металла. Ибрагим и хозяин дома подошли к нам. — Спасибо. Спасибо. Пожалуйста, зайдите к нам и выпейте чаю. Сегодня вы наши гости. Колберт едва заметно улыбнулся и уступил мне. — Сэр, у меня есть группа, о которой я должен позаботиться. Вы наш дипломат. — Он вернулся к своим людям, которые теперь «давали пять» иракским мальчишкам, надевшими очки-авиаторы, одолженные у морских пехотинцев. Я объяснил, что нам нужно посетить другие города и выполнить другие задания. Ибрагим понял и пригласил нас вернуться в Калат Абдель-Джасади в любое время. Выезжая из города, я почувствовал, что мы достигли чего-то бóльшего, чем просто взорвали одну оставшуюся гранату. 36 Настало время для главного события патруля. Надпись «парк развлечений» на карте меня интересовала с тех пор, как я впервые заметил ее несколько дней назад. Большинство американцев ассоциировали Ирак с пустынями и камерами пыток, а не с каруселями и американскими горками. Сообщения о том, что федаины действовали с территории парка и что в том же месте мог находиться один из дворцов Саддама, только подогревали мой интерес. Оставалось шесть часов дневного света, достаточно времени, чтобы ответить на первоначальные запросы батальона и спланировать на эту ночь активные пешие патрули. Но, конечно, план изменился. После того как мы покинули Калат Абдель-Джасади, батальон приказал нам вернуться на электростанцию не позднее конца вечерних навигационных сумерек — настоящей темноты, которая наступает примерно через час после захода Солнца. В сердцах я ударил кулаком по приборной панели, но в ответ по рации спокойно подтвердили приказ. Учитывая время, необходимое для возвращения на базу, на разведку парка развлечений оставалось менее пяти часов. Спешить было нельзя. Спешить — значит рисковать быть неосторожным и совершить потенциально смертельные ошибки. Мы должны были подойти к этой операции настолько методично, насколько было можно. Учитывая дневной свет и многолюдность района, я решил, что бессмысленно пытаться проникнуть в парк незаметно. Лучше подъехать прямо к нему, выбрать безопасное место и некоторое время понаблюдать за ним, прежде чем решать, что делать дальше. Парк от дороги отделяло искусственное озеро длиной почти в милю. Чтобы попасть в парк, посетители переходили через бетонный мост, расположенный примерно в середине озера. Поскольку с севера и юга парк развлечений граничил с болотами, а с запада протекал Тигр, он представлял собой своего рода остров, географически и психологически отделенный от Багдада. Над парком возвышалась башня, выглядевшая как уменьшенная и более убогая версия сиэтлской башни «Спейс-Нидл», технического чуда начала 1970-х годов, постепенно приходящего в упадок. Основание башни окружали променады и амфитеатры; над некогда ухоженными кустарниками и пальмами возвышался деревянный каркас американских горок. Все было покрыто пылью коричневого цвета, облупившейся краской и выцветшими фресками с пиратскими персонажами Диснея. Глядя в бинокль, я представлял себе толпы людей и разноцветные воздушные шары, и никак не мог решить, было ли это самое обнадеживающее место, которое я видел в Ираке, или самое унылое. В конце концов, я остановился на последнем. Взвод распределился вдоль берега озера, осматривая парк с помощью зрительных труб, биноклей и прицелов винтовок. Я планировал вести наблюдение в течение часа. Вместе с ганни Уинном мы как раз обсуждали целесообразность входа в огромный парк силами всего в двадцать два морских пехотинца, когда к нашей позиции подъехал и остановился потрепанный красный «Фольксваген». На него сразу же нацелилось десять винтовок. Я повернулся, чтобы посмотреть, продолжая наш разговор. — Это необитаемый остров. Они могут отрезать нас, и мы должны быть к этому готовы, — произнес Уинн. Он не был против входа в парк, просто хотел убедиться, что все продумано заранее. — А как насчет того, чтобы разместить на башне снайперскую команду? — спросил я. — Они могли бы наблюдать за нами повсюду и координировать поддержку с воздуха. — Плохая идея, сэр. Там они будут уязвимы, и нам придется высадить одну из разведгрупп только для того, чтобы обеспечить безопасность у основания башни. Тогда нас останется пятнадцать человек. Нет, лучше держаться вместе. Я не собирался противоречить Уинну в вопросах снайперской тактики. Перед каждым боевым выходом я выдвигал дюжину идей, а он отвергал одиннадцать из них. Затем он предлагал дюжину улучшений, и теперь уже я отвергал одиннадцать. Такой процесс отбора помогал нам придумывать наилучший план. — Сэр, ганни, лучше подойдите сюда, — позвал доктор Брайан со своего места рядом с машиной. На водительском сиденье сидела женщина средних лет, беспомощно махая обеими руками через окно. За ней я увидел мужчину, бесстрастно сидящего на заднем сиденье. Я подошел к машине и почувствовал запах инфекции. На переднем пассажирском сиденье полулежала девочка-подросток, лет тринадцати. Ее нога была в гипсе. Она стоически, почти застенчиво, улыбалась, но ее губы дрожали, а в глазах светилась боль. Миш сказал, что ее зовут Сухар, более недели назад она была ранена взрывом бомбы. Иракские врачи наложили ей гипс на ногу, но дальнейшего лечения она не получала. Ее родители надеялись пройти через американские контрольно-пропускные пункты, чтобы найти больницу, но увидев нас на обочине дороги, решили остановиться. Я посмотрел на часы. До возвращения на электростанцию оставалось четыре часа. — Док, у вас есть пятнадцать минут, — сказал я. Брайан извлек свою сумку с медикаментами, разрезал гипс и снял его с ее ноги. Сухар закричала. Плоть с ноги отслаивалась полосками, под ней были видны сломанные кости. Из отверстий в коже сочился зеленый и желтый гной, запах которого почти сбил меня с ног. Когда гипс был снят, Сухар зарыдала так, что ее тело сотрясалось от рыданий. Я опустилась на колено в пыли рядом с ее матерью. — Миш, пожалуйста, спроси ее имя. Она посмотрела на меня и сказала: — Мариан. — Мариан, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь Сухар. Родители наблюдали за работой Дока, а я наблюдал за ними. Я не мог понять их эмоционального состояния. Их ребенок был тяжело ранен, вероятно, американцами, но ее жизнь зависела от милосердия других американцев. Они должны были нас ненавидеть. Если бы ситуация была обратной, и если бы я был тем отцом, наблюдающим за страданиями своей дочери, я бы планировал смерть людей, которые причинили ей вред. У меня вырвалось проклятие. Наша задача заключалась в разведке парка развлечений, мои командиры не одобрили бы, если бы мы отвлеклись, чтобы помочь этой девочке. Накануне вечером я отклонил личные просьбы жителей деревни защитить их от воров, и когда вокруг нас разразилась стрельба, это решение оказалось правильным. С Сухар я столкнулся с похожим выбором: придерживаться исходной задачи, надеясь, что мы служим высшему благу, или отвлечься на прочие дела. Само понятие «высшее благо» таяло в фантазии. Все, что мы знали, — это то, что мы видели. На тренировках это был бы очевидный сценарий — отправить девушку прочь и сосредоточиться на выполнении поставленной задачи. Но последний месяц не был тренировкой. Родители Сухар с достоинством наблюдали, как доктор Брайан мыл и прощупывал их маленькую девочку. Когда он взглянул на меня, я спросил о новостях. — Эта инфекция ее убьет. Она в шаге от септического шока. Сэр, мы должны отвезти ее в больницу! — Док отвернулся от машины и тихо сказал: — Я понимаю, что вам приходится делать выбор между жизнью и смертью, но вы должны знать, что без лечения у нее нет шансов. Я вызвал батальон и попросил связать меня с доктором Обином. Брайан взял трубку и передал информацию о ранениях Сухар. Мы ждали, пока Обин проверял, какие ресурсы доступны в Багдаде. Я старался изо всех сил не высказывать горечи. — Ресурсы в Багдаде? А как насчет всей чертовой Армии США? Им лучше дать нам что-нибудь! Наконец Обин вышел на связь. — Хитмен-2, в Ираке пока нет американских медицинских пунктов для гражданских лиц. У нас есть несколько иракских больниц, но ни в одной из них нет необходимых материалов. Сделайте все возможное, чтобы выиграть время, чтобы ее родители могли найти другой источник помощи. Я был в ярости. Обин был хорошим человеком. Он десятки раз доказывал свою смелость и преданность делу в Калат-Сикаре, и я знал, что эта ситуация возмущала его не меньше, чем нас. Он сделал все, что мог. Я поблагодарил его и повернулся к доктору Брайану, спрашивая о возможных вариантах. — Я могу промыть и продезинфицировать ее рану, затем ввести антибиотики и проверить, нет ли инфекции… на данный момент. Могу сделать ей чистую перевязку. Потом дадим ее родителям запас повязок и антибиотиков, а также инструкции по их применению. Но без надлежащего ухода инфекция перейдет в системную форму. Она умрет. — Сделайте все, что в ваших силах, доктор. Дайте им все, что можете, не ставя под угрозу безопасность взвода. Дайте мне знать, когда закончите. Я отошел, чтобы присесть в пыли рядом с сержантом Уинном. — Ты можешь в это поверить? Мы должны быть здесь властью, а мы даже не можем найти врача для девочки-подростка, — высказался я. Уинн предложил дать родителям указания, как добраться до штаба 1-й полковой тактической группы. Мы знали его точное местонахождение, и там должны были быть лучшие препараты и оборудование, чем у нас. Я согласился и наклонился над капотом, чтобы четкими печатными буквами написать записку: ЭТА ДЕВУШКА, СУХАР, БЫЛА РАНЕНА АМЕРИКАНСКОЙ БОМБОЙ. МЫ ОКАЗАЛИ ЕЙ ЛУЧШУЮ МЕДИЦИНСКУЮ ПОМОЩЬ И ОТПРАВИЛИ ЕЕ СЕМЬЮ ДЛЯ ДАЛЬНЕЙШЕГО ЛЕЧЕНИЯ В ШТАБ «ИНЧХОН». ПРОСЬБА ОКАЗАТЬ ИМ ВСЮ ВОЗМОЖНУЮ ПОМОЩЬ. СЕМПЕР ФИ. БРАВО-2, 1-Й РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЙ БАТАЛЬОН, КООРДИНАТЫ: MC 3937 0063, ВРЕМЯ 1130Z 14 АПРЕЛЯ 2004 Г., 1-Й ЛЕЙТЕНАНТ Н. ФИК, КМП США. Миш передал записку родителям Сухара вместе с указаниями, как добраться до «Инчхона», позывного ПТГ-1. Когда Док закончил очистку и перевязку раны, мы смотрели, как «Фольксваген» мчится по дороге в сторону Багдада. — Если их не убьют на контрольно-пропускном пункте, то в «Инчхоне» над ними, скорее всего, просто посмеются, — сказал Брайан, сплюнув в пыль с отвращением, которое я разделял. ***** К тому времени, когда мы медленно перебрались через мост в парк развлечений, было уже далеко под вечер. Уход за Сухар стóил нам двух часов. На стометровом участке через озеро взвод переключился в боевой режим. Нежность уступила место агрессии. В конце моста мы повернули направо и медленно двинулись против часовой стрелки по заброшенным пешеходным дорожкам и парковкам. Как и во всем Багдаде, мародёры опередили нас. Повсюду валялось битое стекло и случайные куски мебели, брошенные ворами на полпути. Несообразность была сюрреалистичной: «Хаммеры» проезжали мимо карусели, а морские пехотинцы тыкали винтовками в ее сиденья, чтобы убедиться, что они пусты. Всё было пусто. Парк был не просто пуст, а явно заброшен. На петлях качались двери, ветром разносился бумажный мусор. Все напоминало пустую съемочную площадку Голливуда. Часть меня, еще не затронутая войной, хотела сесть за один из пикниковых столов и почитать на солнышке. Взвод прыгал по парку, группы поочередно прикрывали друг друга и выбивали двери, обыскивая здания. Мы нашли кинотеатр, закусочную и административные офисы, но никаких следов федаинов. Солнце быстро садилось, и я подгонял морских пехотинцев. Мне хотелось добраться до северной оконечности парка, где на моей карте было отмечено большое здание, которое нам указали как «предполагаемый дворец режима». Мы подошли к нему более осторожно, чем к другим сооружениям, но повторили тот же порядок действий: две группы остались в охранении, а остальные две группы вошли внутрь. Здание было одноэтажным и раскинулось вдоль берега озера. Я последовал за сержантом Эспера через дверь в большую комнату. Морпехи передвигались колонной, перебегая вдоль стен с винтовками на уровне глаз. Моим оружием была цифровая камера. В углу рядом с длинным деревянным баром стояло пианино. Стеклянные шкафы были опустошены, под ногами хрустели осколки стекла. Мы прошли через бальный зал с инкрустированным полом и разбитыми люстрами. Декоративные потолочные панели скрывали встроенное освещение, а целые окна выходили на бассейн во дворе. Тактические фонари, установленные на винтовках, прорезали тени лучами света. Пройдя по коридору, мы открыли дверь. Комната была заполнена огромной кроватью и большой ванной. Соседняя комната имела такую же планировку. «Дворец» оказался отелем. Он был роскошным, более роскошным, чем все, что мы видели в Ираке, но, безусловно, не являлся одной из резиденций Саддама. Парк развлечений был местом воскресного отдыха для чиновников средней руки из партии Баас. Этот вывод делал присутствие федаинов еще более вероятным. Я сделал дюжину фотографий, чтобы передать их офицеру разведки батальона, прежде чем продолжить прочесывание парка. Мы двинулись на юг вдоль Тигра. Там было меньше зданий, только тенистое поле, заставленное столами для пикника, и живописная аллея с видом на реку. Мы грохотали по тротуару, скребя по скамейкам и богато украшенным перилам. Я посмотрел направо и почувствовал в груди холодный прилив адреналина — грязевые отмели у края реки покрывали бункеры и окопы. Вдоль берега стояли бронетранспортеры, большие генераторы и зенитные орудия. Стволы четырех пулеметов были одновременно развернуты и опущены, чтобы целиться в укрепления под нами. В бинокль я не увидел ни единого движения. Поскольку все позиции выглядели заброшенными, я разделил взвод пополам, чтобы сэкономить время. Уинн повел две группы вниз по склону, чтобы осмотреть бункеры вдоль реки, а я с группой сержанта Ловелла остался, чтобы проверить другое здание. Это был трейлер, похожий на передвижной дом, который стоял отдельно от остальной части парка. Выглядел он явно неуместно. Ловелл открыл дверь плечом, и мы вошли в единственное помещение. На полу валялись бумаги, но сначала я этого почти не заметил. Я уставился на карты, висевшие на всех стенах. Это были иракские карты улиц Багдада с орлом — гербом режима — на каждом листе, и я их узнал сразу. Они были похожи на карты, которые я изучал в тактическом разведцентре. На листах красным карандашом было нанесено большинство американских позиций в Багдаде. Они были устаревшими, но всего на несколько дней. — Черт возьми, Ловелл, посмотри. Они знают все наши позиции! — Да, и эти картотечные ящики заполнены еще бóльшим количеством бумаг. — Он открыл ящик ногой, и из него высыпались стопки карт и бумаг. — Похоже, мы нашли штаб-квартиру федаинов. Мы собрали большие пачки бумаг, чтобы передать их в разведывательный отдел, уделяя приоритетное внимание картам с пометками и личным документам — удостоверениям личности, боевым приказам и всему, что мы могли понять, не зная арабского языка. Группа Ловелла сложила остальные бумаги на тротуаре возле трейлера и облила стопку бензином из запасной канистры. Бумаги быстро загорелись, и пепельные хлопья разлетелись по всей территории для пикника. Я связался по рации с ганни Уинном, чтобы сообщить ему, что мы развели костер. — Здесь тоже много всего — противогазы, шприц-тюбики атропина, сапоги и перчатки от защитных костюмов. Похоже, они готовились к химической атаке. Но признаков жизни нет. Когда морские пехотинцы вернулись к «Хаммерам», они принесли с собой иракские армейские радиостанции и два комплекта очков ночного видения. По сравнению с нашими, очки были устаревшего образца и гораздо более примитивными, с надписями кириллицей, выбитыми на металле. Мы слышали обвинения министра обороны в том, что Сирия экспортировала средства ночного видения для иракской армии в первую неделю войны, и нам было интересно, не нашли ли мы доказательства, подтверждающие его утверждения. Я спрятал оборудование вместе с картами, с нетерпением ожидая разбора проведенного разведвыхода. Мы мчались наперегонки с дневным светом и продолжали двигаться на юг, к дальнему краю парка развлечений. Я вызвал батальон, чтобы сообщить о нашем местоположении, и получил резкое напоминание о запланированном времени возвращения — не позднее окончания предвечерних навигационных сумерек, менее чем через два часа. Мне хотелось закончить осмотр парка, прежде чем возвращаться на электростанцию, и я надеялся, что в южной части будет меньше зданий, которые нужно будет обыскивать. Морские пехотинцы шли рядом с «Хаммерами», обыскивая сараи и пустые офисы. Так мы добрались до последних ста метров до южной границы парка. Поднимаясь на небольшой холм по асфальтированной дорожке, предназначенной для гольф-каров, я увидел сквозь деревья ряд складов. Они были невысокими, без окон, с запертыми на замок дверями. Мы не могли их обыскать и успеть вернуться на электростанцию вовремя, поэтому я вызвал батальон и попросил продлить время возвращения на час, чтобы завершить обыск. Мне отказали, и мы проехали мимо, надеясь, что они пустые или, возможно, заполнены газонокосилками и другим оборудованием для обслуживания парка развлечений. Я сфотографировал снаружи склады и отметил их местоположение в журнале патрулирования, добавив, что мы не обыскивали их из-за нехватки времени. За пятнадцать минут до наступления темноты я запросил разрешение вернуться на позиции своих войск. Медленно проехав через ворота, мы остановились у склада роты «Браво». Пока взвод начал варить кофе и чистить оружие, командиры групп и я отправились в ТРЦ для подведения итогов, таща с собой все, что нам удалось собрать за последние два дня. Расставив стулья вокруг стола в ярко освещенной комнате, мы забрали из холодильника в углу холодную «Колу». После тридцати шести часов постоянной готовности мне нужен был кофеин. Я подытожил информацию, собранную взводом, и каждый командир группы подробно доложил о деталях, относящихся к его разведгруппе. Офицер, проводивший разбор боевого выхода, лихорадочно делал записи, пока мы излагали результаты двух дней непрерывного наблюдения. Несмотря на карты, фотографии отеля и очки ночного видения, определяющей чертой патруля стала наша неспособность обыскать склады. На следующее утро другой разведывательный взвод был отвлечен от своей задачи и обнаружил десятки зенитных ракет в зданиях, которые мы обошли. Были обнаружены признаки того, что другие ракеты были вывезены, возможно, в ночь после того, как мы побывали в парке. В последующие месяцы, когда повстанцам удалось сбить армейские вертолеты, убив десятки солдат, я не мог не задаться вопросом, не было ли это то оружие из тайника в парке развлечений. Операция по спасению Сухар оказалась дорогостоящим решением. Я понял, что на войне выбор редко бывает между хорошим и плохим, а скорее между плохим и еще худшим . 37 Следующая неделя прошла в суматохе планирования, патрулирования, подведения итогов и еще бóльшего планирования. Наши задачи расширились: «Патрулировать зону ответственности, чтобы разоружить население; вести поиск неразорвавшихся боеприпасов; стабилизировать беспорядки; остановить мародерство; найти ключевые объекты, такие как больницы и школы; раздавать еду и воду; оказывать медицинскую помощь и демонстрировать присутствие Америки». Мы делали все это каждый день, и зачастую все сразу. В четверг утром, 17-го апреля, мы покинули электростанцию, чтобы патрулировать север Садр-Сити. Помимо всех стандартных задач, нашей миссией на этот день было найти место, где на следующее утро можно было бы раздать четыре тысячи галлонов свежей воды. Миш патрулировал с другим взводом, поэтому к нам присоединился Хаммед Хуссейн. Хаммед был местным жителем, нанятым батальоном в качестве переводчика. Он прибыл на электростанцию вскоре после восхода Солнца, одетый с большим достоинством в помятый костюм, вероятно, лучший наряд в своем гардеробе. Узнав, что я являюсь командиром патруля, Хаммед подошел ко мне, когда я изучал карту, и начал высказывать тираду против американской культуры и войны в Ираке. — Вы не должны были этого делать. Саддам был плохим человеком, но Америка должна была подождать, пока иракский народ сам его свергнет. Со временем мы бы его разгромили. — Хаммед, я всего лишь лейтенант, — ответил я. — Я возглавляю патрули. Я не занимаюсь политикой. Либо помогайте нам, либо идите домой, но не вступайте со мной в спор сегодня утром. Я слишком занят. ***** Мы ехали на восток по дамбе, возвышающейся над Садр-Сити. Внизу, в ожидании любого «Хамви», который будет достаточно несчастлив, чтобы соскользнуть с земляного вала, раскинулись зловонные мусорные кучи и лужи вонючих канализационных стоков. Мы осторожно проезжали под упавшими линиями электропередач, а рядом бежали стаи гавкающих собак. Дети, игравшие в футбол, останавливались, чтобы помахать нам рукой, когда мы проезжали мимо, а женщины копали землю в поисках воды на грязных полях между многоквартирными домами. Мужчины сидели на корточках в тени, курили дрянные сигареты и пристально смотрели на нас. У меня сложилось впечатление, что только наша подавляющая сила удерживала их от того, чтобы повесить нас как захватчиков-неверных. С моей, признаюсь, ограниченной точки зрения, обстановка на патрулировании ухудшилась всего за несколько дней. Насилие и грабежи продолжали опустошать город, в котором стало нехватать даже таких базовых вещей, как электричество и чистая вода. Я чувствовал, что мы находимся под постоянным наблюдением людей, которых все меньше и меньше впечатляло то, что они видели. Я остановил взвод у группы кирпичных зданий в трех километрах от Садр-Сити. К нам подошла толпа, возглавляемая полным мужчиной с редеющими волосами. Представившись как мистер Кадем, он с церемониальной торжественностью потребовал, чтобы вся помощь деревне координировалась через него. Я спросил, какую помощь он хочет. — Нам нужно только две вещи: чистая вода и бронзовые статуи Джорджа Буша. Я решил подыграть ему. — Мы можем помочь вам с водой, но что вы будете делать со статуями Джорджа Буша? — Мы поставим их на наших улицах, чтобы показать нашу лояльность. Но сначала американцы должны помочь нам откачать сточные воды, которые затопили наш город. Я сообщил господину Кадему, что мы можем сразу же дать ему сто галлонов воды и останемся на час, чтобы оказать медицинскую помощь детям. Он кивнул и отдал приказ стоявшей позади него толпе. Мужчины устремились вперед, прося о помощи и показывая на небольшие синяки и порезы или на свои, казалось бы, здоровые глаза, ноги и головы. Детей они оттолкнули в сторону. Взвод начал отпихиваться локтями и прикладами винтовок. На мгновение я испугался, что начнется бунт. Мистер Кадем восстановил порядок, и мы оказали помощь длинной очереди детей с порезами, ожогами и обезвоживанием. С помощью морских пехотинцев команда, назначенная мистером Кадемом, опустошила наши запасные канистры с водой в общественную цистерну города. Исчерпав запасы воды и медикаментов, мы собрались и продолжили путь на восток вдоль насыпи, ища следующее место, где можно было бы оросить иракскую губку. ***** Насыпь заканчивалась асфальтированной дорогой, ведущей на север от Багдада. Люди, жившие там, даже через неделю после падения столицы еще не видели американцев. Улицы оказались заполнены толпами людей. На открытых рынках продавали все, от фруктов до стереосистем. Вдоль дороги выстроились витрины магазинов, а над ними между балконами были натянуты бельевые веревки. Каждые несколько кварталов череду зданий, проплывающих мимо наших окон, прерывала мечеть. Бóльшая часть города была пыльной, коричневой, обветшалой и заброшенной, но только не мечети. Яркие огни нитями тянулись к земле с минаретов, словно такелаж на круизных лайнерах. Здания были вымыты до яркой белизны, с яркими фресками с изображением счастливых толп и поющих детей. Даже их дворы были ухоженными, маленькими островками зелени в море пыли и застоявшихся сточных вод. Из всех, кого мы видели, мужчины, развалившиеся возле мечетей, выглядели самыми суровыми. Согласно карте, мы находились в двадцати километрах от электростанции, и я чувствовал каждый сантиметр этого расстояния. Обычно мы докладывали в батальон о своем местоположении каждые два часа, но я начал отправлять обновления каждые тридцать минут, — на всякий случай. В том же духе, который вдохновил нас в начале недели въехать в район, который больше всего походил на укрытие баасистов, взвод остановился перед самой большой и богато украшенной мечетью. Мы старались оставаться за пределами обозначенного периметра мечети, но хотели «продемонстрировать американское присутствие» и поговорить с кем-нибудь, кто действительно имел власть над людьми, живущими поблизости. В Ираке после Саддама этими авторитетами были муллы. Как и ожидалось, менее чем за тридцать секунд нас окружила толпа мужчин. В основном это были люди среднего возраста, и они не бросились к нам, чтобы потрогать нас и попрактиковаться в английском, как делали другие иракцы. Вместо этого они держались на расстоянии и оценивали нас. Вместе с Эсперой, я стоял перед толпой. — Мексиканский тупик, — подытожил я. Как обычно, винтовку я оставил в «Хамви», нацепив только пистолет на бедро, чтобы сократить расстояние между оккупантами и оккупированными. Я был без шлема, но оказался не настолько отчаянным, чтобы снять бронежилет. Краем глаза я отметил винтовку, переброшенную по диагонали через грудь Эсперы. — Сэр, я глубоко возмущен тем, что вы так оскорбляете мой народ, — в шутку произнес он. Пожилой мужчина, одетый в белое и увенчанный тюрбаном, вышел вперед и представился как мулла Мохаммед из Диялы. Рядом со мной Эспера пробормотал под нос: — Ну да, а я сержант Тони из Лос-Анджелеса. Кому это интересно? Хаммед держался позади наших машин, пытаясь скрыть от муллы свое лицо. Он знал, что мы в конце концов уедем, но ему придется жить там, когда нас не будет. Я подозвал его и спросил муллу Мохаммеда, чем мы можем помочь жителям его общины. Он затянул длинный монолог, который Хаммед сформулировал в виде списка фактов и просьб: в этом районе проживало сто тысяч человек; в течение пяти лет не было надежного источника пресной воды; с начала войны не было электричества; мародерство не было проблемой, и он не знал о деятельности федаинов; он был бы признателен, если бы американцы каждый день проводили зачистку города. Я предложил вернуться на следующий день с пресной водой. Мулла согласился, но только при условии, что мы привезем воду ему и позволим ему самому раздать ее людям. Мне не хотелось играть роль «создателя королей». На тот момент нашей приоритетной задачей было обеспечить людей, нуждающихся в помощи, средствами к существованию, а не усиливать влияние местечковых сильных мира сего и позволять, чтобы наша помощь стала инструментом политического преимущества. Я не знал, кому доверять. Единственным, кто говорил по-арабски, был Хаммед, но я не был уверен, что могу доверять даже ему. Бóльшую часть времени он прятался на заднем сиденье «Хамви», боясь, что его увидят помогающим американцам, и говорил все, что нужно, чтобы спасти свою шкуру. Поэтому я отложил решение, решив проконсультироваться с полковником и майором Уитмером на электростанции и просто сказал мулле, что мы вернемся утром, чтобы раздать воду его людям. Он поблагодарил нас и произнес несколько слов, которые Хаммед перевел как благословение, предназначенное для неизвестных незнакомцев. ***** Утром я заварил кофе, утешаясь этим простым ритуалом. Из одного из офисов мы притащили чугунную печь, она стояла в дверном проеме склада, окруженная днем и ночью морскими пехотинцами, сидящими на ящиках с боеприпасами и коробках с сухими пайками. Моя жестяная фляжка была слишком горячей, чтобы ее можно было взять руками. Я держал ее в перчатках, дуя на пар, поднимающийся с кофе, и наблюдая, как над полями, раскинувшимися за забором, поднимается Солнце. Мы были готовы к выходу, ждали только Хаммеда. Он настоял на том, чтобы самому добираться до электростанции в предрассветной темноте, а не чтобы мы забирали его из дома. Я наблюдал, как он проходит через ворота, маленькая фигурка в пиджаке и галстуке, спотыкающаяся по неровной грунтовой дороге. Он весело помахал мне рукой, но направился прямо к группе морских пехотинцев, сидящих вокруг кофейника. Они тепло поприветствовали его и достали еще одну коробку с патронами. Через несколько минут, когда я подошел, чтобы предупредить их о десятиминутной готовности, Хаммед держал в руках фляжку и был поглощен дискуссией об имени самой молодой модели журнала «Плейбой» . Его критика американской культуры уже дала трещину. Накануне вечером, во время подведения итогов патрулирования, я спросил у старших офицеров батальона, как мне поступить с муллой Мохаммедом. После первоначального ответа «да пошел он на хер», майор Уитмер согласился, что наша помощь не должна становиться оружием в местной борьбе за власть. Мы должны были заехать в город и предложить воду всем желающим. Если мулле это не понравится, он и все его самоубийственные последователи, которых он сможет собрать, могут свободно попытаться нас остановить. Все вопросы о том, кому разрешено участвовать в восстановлении Ирака, могут обсуждать последующие миротворцы, эксперты по военно-гражданским делам и гражданские консультанты. Это не нам решать; наша единственная цель заключалась в том, чтобы не допустить гуманитарной катастрофы, которая разорвала бы страну на части. А это означало обеспечение продовольствием, водой, жильем и медицинской помощью любого иракца, независимо от его религии, социального статуса или прежней партийной принадлежности. Его рассуждения показались мне разумными и стали нашим руководством на тот день. ***** Сначала мы поехали в центр Багдада, чтобы встретить цистерну с водой на главной базе снабжения морской пехоты. От базы мы сопроводили цистерну на север по той же дороге, по которой проехали накануне. Я наблюдал в зеркало за широко раскрытыми глазами водителей цистерны; раньше им не доводилось выезжать самостоятельно. Мы пробирались через ту же толпу, толпившуюся вокруг уличных торговцев. Над крышами перед нами виднелся минарет мечети. — Оружие! На три часа! — По рации прозвучало предупреждение Рейеса, и я посмотрел направо. Подросток прижимал к груди винтовку, прислонившись к зданию и пристально глядя на нас. Когда мы остановились, он немного приподнял голову, как будто бросая вызов. Моей первой мыслью было, что он всего лишь приманка. Пока морские пехотинцы изучали стены и крыши вокруг мальчика, я вылез из «Хаммера» и подошел к нему. Он позволил мне подойти ближе, прежде чем положить оружие на землю и отойти от него. Я поднял старинную винтовку «Энфилд», открыл затвор и высыпал на ладонь три патрона. Оружие было чистым и хорошо смазанным. Я повернулся и пошел обратно к «Хаммеру», бросив винтовку в кузов. Мальчик с безразличным видом смотрел, как мы уходим. Если это было испытание, то мы его выиграли. Мы проехали мимо мечети муллы и свернули на грунтовую площадку на другой стороне дороги. Взвод выставил вокруг цистерны охрану. В ожидании беспорядков, мы натянули между автомобилями тканевую ленту, контролируя доступ к воде через один узкий вход и выход. Мне стало подозрительно, что пока мы работали, не собралась толпа. Спустя десять минут мы все еще сидели в одиночестве на углу улицы. — Этот гад нас перехитрил, — наконец, сказал ганни Уинн, покачивая головой. — Похоже, мы теперь знаем, кто здесь главный. Свернув ленту, мы вместе с цистерной отправились на несколько миль к северу, в город, в котором еще не бывали. Вдоль дороги женщины копались в кучах мусора, пытаясь добраться до неглубокого грунтового водоносного слоя. Даже маленькие девочки помогали везти домой ведра с грязной водой. Как всегда, мужчины сидели в тени, наблюдая за работой женщин через кончики своих сигарет. На северной стороне города Эль-Джабр дорога раздваивалась, окружая то, что в Соединенных Штатах было бы деревенской зеленой зоной или городской площадью, усыпанной цветами или беседкой. В Ираке это был плоский участок земли, главным достоинством которого было то, что он был практически свободен от мусора и нечистот. Мы установили оцепление с цистерной в центре и через несколько минут были окружены толпой. Люди стекались со всех концов города, неся, толкая и таща всевозможные емкости: пластиковые ведра, бутылки из-под антифриза, резиновые баллоны и даже детский бассейн. Тракторы и ослы выполняли часть работы по подъему грузов, но в основном этим занимались женщины и девочки. Я с изумлением наблюдал, как семилетние девочки поднимали на голову пятигаллоновые канистры с водой весом сорок фунтов [111] . Группа Эсперы обеспечивала охранение на дороге, а сам он прислонился к боковой панели своего «Хамви», чтобы понаблюдать за сутолокой. — Черт возьми, сэр, если бы нам пришлось сражаться с женщинами, а не с мужчинами, они бы надрали нам задницы, — заявил сержант. Группу сержанта Рейеса я разместил к северу от площади, где обе части дороги соединялись и исчезали за поворотом. Мы работали в самой северной части американской зоны оккупации, и мне не хотелось, чтобы грузовик, полный федаинов, примчался по шоссе и ввязался в драку с нами посреди толпы женщин и детей. Другие группы поддерживали порядок среди людей, ожидающих воды. Мы с ганни Уинном разговаривали с двумя иракскими мужчинами, когда услышали на дороге крики. — Оружие! У него оружие! — Не стрелять! Он разворачивается! Мы побежали к тротуару и увидели, как группа Руди под прицелом оружия остановила белую «Тойоту Ленд Круизер». Четверо мужчин в машине подняли руки в знак сдачи. По-видимому, они направлялись на юг, когда увидели стоящий на дороге «Хамви». Они попытались быстро развернуться и в процессе выбросили из окна машины AK-47. Поднимая это оружие, они едва не лишились жизни — Джекс увидел ствол и уже собирался выстрелить из своего гранатомета Mk-19, когда автомат Калашникова был брошен, а не нацелен. Он прицелился в джип, готовый его прошить. Мы с Уинном подошли к «Ленд Круизеру». Мужчины внутри выглядели хорошо одетыми и ухоженными, — отличительные признаки среди федаинов и иностранных боевиков, на которые мы уже обратили внимание. Водитель начал говорить. — Мы Курдистан. Курдистан. Америка друг. Приходите бум-бум партия Баас. Бум-бум федаины. Джордж Буш очень хороший. Мы Курдистан. Америка друг. Он сунул мне сложенный листок бумаги. Вверху был официально выглядящий тисненый штамп, а часть текста была на английском языке. Насколько я смог разобрать, это было разрешение, выданное Патриотическим союзом Курдистана, позволяющее этому человеку носить штурмовую винтовку. — Эти парни — Пешмерга, — сказал я. Я знал, что курдские бойцы были убежденными сторонниками Америки. Они помогали спецназу США в борьбе с «Ансар аль-Ислам», террористической сетью, базирующейся на севере Ирака. В тот день они делали именно то, о чем нас предупреждали — мстили суннитской партии Баас за зверства, совершенные против них при режиме Хусейна. Все разведывательные сводки, касающиеся этих людей, были написаны в стиле «подмигивай и кивай головой». Как и Северный альянс в Афганистане, Пешмерга были бандитами, но уже нашими бандитами. Мы получили приказ разоружить население, но при этом не ввязываться в чужие конфликты. В Садр-Сити я слышал, как старшие офицеры поощряли месть как необходимую часть процесса стабилизации Ирака. Сообщалось, что некоторые американские подразделения даже раздавали захваченное оружие антибаасистским ополченцам. И снова великая стратегия, вкупе с национальной политикой достигли кульминации в одном решении небольшого взвода. — Верни ему автомат, Руди, и отпусти их. Руди передал ствол со словами: — Враг моего врага — мой друг. — Никогда не думал, что мы это скажем, — ответил я. — Мы слишком много времени провели на Ближнем Востоке. Заново вооружая Пешмергу и молчаливо одобряя их кровавую бойню, я чувствовал себя так, словно извалялся в грязи. Но война заставляет принимать рациональные решения, которые трудно понять в более спокойные моменты. Я предпочитал, чтобы за нас сражалось как можно больше союзников, — если только это означало, что больше будет убито и погибнет их, а меньше — моих морпехов. С заговорщическим жестом люди в «Ленд Круизере» возобновили свою охоту, помчавшись на юг, в сторону Багдада. Сопровождая цистерну с водой обратно на базу, мы узнали, что батальон покидает электростанцию, чтобы передислоцироваться на новое место. Я скопировал прямоугольные координаты, нанеся их маркером на лобовом стекле и посмотрел на свою карту. Они совпадали с футбольным стадионом рядом с президентскими дворцами в центре города. Я повернулся к ганни Уинну. — Похоже, мы переезжаем в центр города. — Черт, а я только начал ценить тишину этой электростанции посреди неизвестности. Это только доказывает, что всё всегда может стать еще хуже . Я поставил радиоприемник на приборную панель и настроил новостную передачу из Лондона. Дикторша сообщала, что тысячи жителей Багдада вышли на марш протеста против американской оккупации. Услышав это, Уинн иронично улыбнулся и сказал: — Рад, что мы сегодня так усердно потрудились. 38 Ночь мы провели на прохладной траве футбольного поля, построенного сыном Саддама Удаем. Вокруг стадиона раздавались выстрелы, низко над трибунами пролетали трассирующие пули, но мы спокойно отдыхали в компании многих других вооруженных американцев. Рейес тренировался, перебирая колоду карт и делая отжимания в соответствии с цифрой на каждой карте; он снова и снова пропотевал всю колоду. Джекс читал комиксы, сопровождая свое чтение драматическими речитативами для вящего удовольствия взвода. Морпехи восторженно хохотали и передавали друг другу чашки с кофе. Мы снова почувствовали себя нормально. Я сидел на траве рядом с ганни Уинном, пока он чистил зубы. Мулла Мохаммед, мальчик с винтовкой и разбушевавшаяся Пешмерга уже существовали в другом мире. Мы сопроводили автоцистерну обратно на базу, а затем пробрались через город в точку с новыми координатами, которую назначили для батальона. Я полагал, что это была просто еще одна промежуточная остановка и что на следующее утро взвод снова выйдет на патрулирование, но когда мы прибыли, майор Уитмер отвел меня в сторону. — Надеюсь, у тебя был хороший день, Нейт. Это было твое крайнее патрулирование. Я на секунду было подумал, что меня снимают с должности. Может быть, я слишком сильно давил на своего командира? — Почему, сэр? — Дивизия передает бóльшую часть Ирака сухопутным войскам. Мы возвращаемся домой. Домой… Домом для меня стала кабина «Хаммера». В самом роскошном варианте домом был склад или заброшенное здание, которое обеспечивало некоторую защиту от Солнца и ветра. Домом могла быть больница в Кувейте или плавучий госпиталь в Персидском заливе. Ничего больше уже не существовало; само это понятие было слишком абстрактным. Слово «дом» даже не воспринималось. Было 19-е апреля. Режим пал всего десять дней назад. До этого мы десять недель находились в Сан-Диего. Все ожидали, что боевое развертывание продлится шесть месяцев или год, и знали, что самое сложное только начинается. Багдад все еще кипел, жизнь в городе определяли стрельба, взрывы, преступность, смерть и болезни. Этого было достаточно, чтобы занять всех американцев на весь день, каждый день, на протяжении всего следующего года. Домой мы могли и не вернуться. — Может, нам повезет. Прямо в Кувейт, первый рейс домой, — произнес ганни Уинн, наклонившись к боковому зеркалу на «Хамви» и проводя электробритвой по подбородку. Я уставился на него. — Ты прав, — добавил он. — Не знаю, о чем я думал. ***** Мы покинули стадион до восхода Солнца, чтобы успеть проехать как можно дальше, пока не стало жарко. К середине апреля дневная температура уже приближалась к ста градусам [112] , и с каждым днем и каждым километром на юг становилось все жарче. Я поменялся местами с Кристесоном и встал на задний бампер «Хамви», держась за вертикальные стойки и чувствуя на лице ветер. Мне хотелось в последний раз полюбоваться Багдадом. Город был прохладным и тихим, в небе появились розовые полосы, уличные фонари гасли один за другим. Рассвет везде одинаков, даже в Багдаде. Суматоха ночи закончилась, а суматоха нового дня еще не началась. По жилой улице грохотал мусоровоз, останавливаясь, когда мужчины в комбинезонах выскакивали из него и опустошали мусорные баки. Некоторые жители ухаживали за участками огородов на разделительной полосе дороги, и согбенные мужчины, ухаживая за своими овощами, махали нам рукой, когда мы проезжали мимо. Я представил себе, что они были фермерами всю жизнь, а в старости переехали в город, чтобы жить с детьми, которых не могли содержать на ферме. В нескольких окнах верхних этажей светился свет, и я задумывался о том, о чем думают семьи, просыпающиеся на десятый день свободы. Может быть, они смотрят в окно и наблюдают, как мы проезжаем мимо. Если бы они посмотрели на нас, то что бы они увидели? Я не мог этого знать. Несмотря на все наши благие намерения, Ирак и его народ оставались для меня чужими. Внешний блеск обыденности Багдада был не без трещин. Через промышленный парк пробирался армейский патруль; контрольно-пропускные пункты, расположенные через равные промежутки вдоль дороги, охранялись танками. Большинство районов выглядели нетронутыми войной, но правительственные здания, возвышающиеся над ними, были изнутри черными. Шок и трепет [113] . Под одним из подземных переходов шоссе притаились обгоревшие остатки танка «Абрамс», танкового эвакуатора и двух грузовиков снабжения. Их печальная история просила, чтобы о ней рассказали. На рассвете мы проехали мимо голубых раковин Памятника мученикам, посвященного иракцам, погибшим в войне с Ираном. Общественные мемориалы, казалось, были единственной вещью, которую режим Хусейна сделал правильно. Этот памятник возвышался над окружающими домами, открываясь, закрываясь и меняя форму в зависимости от точки на пути нашего передвижения. Красота памятника после стольких недель грязи, кирпичей и обломков была ошеломляющей. Рядом с указателем на международный аэропорт имени Саддама батальон повернул на юг по шоссе № 1 и оставил Багдад позади. ***** Солнце палило сквозь клубящиеся облака. Ехав с запрокинутой назад головой, я наблюдал, как они кружились и меняли форму. Никакого дыма, никаких самолетов или вертолетов; ни выстрелов, ни минометных мин, ни скрючивания в бронежилете. Все, что нам нужно было, — это музыка. Я поиграл с коротковолновым радиоприемником, но на выбор были только новости BBC , арабское ток-радио и религиозные песнопения. В шести часах езды к югу от Багдада мы съехали с шоссе на поле из красноватой глины. Я наблюдал за ритуалом установки пулеметов через каждые сто метров и составления карточек огня, но это оказалось тяжело. Так же быстро, как нас втянули в войну, нас еще быстрее из нее выводили. Батальон проторчал в поле три дня. Конечно, думали мы, должна быть электростанция, которую нужно охранять; школа, которую нужно восстанавливать; колонна, которую нужно сопровождать; или даже самолет, вылетающий из Кувейта с несколькими пустыми местами, которые нужно заполнить. Любое занятие было лучше, чем жариться на Солнце и обсуждать свое будущее. На вторую ночь трое саперов, приданных батальону, отмечали иракское минное поле вдоль дороги. Один из них наступил на небольшую противопехотную мину, и взрывом ему оторвало ногу по колено, попутно выбив глаз морскому пехотинцу, стоявшему рядом с ним. Когда я рассказал взводу об этом несчастном случае, Эспера лишь покачал головой. — Существует тысяча способов умереть, — сказал он. Единственным утешением для нас был поток армейцев, устремлявшихся на север, к Багдаду. Их колонны танков и грузовиков без остановки проезжали днем и ночью. Четвертая пехотная дивизия пропустила войну, потому что Турция наложила вето на американское вторжение через свою территорию, но она прибыла как раз вовремя для оккупации. Мы сочувствовали солдатам, отправлявшимся на жаркое и опасное лето миротворческой миссии. В нашу последнюю ночь в поле я шел по позициям батальона вдоль шоссе, когда на краю тротуара остановился армейский бензовоз. За ним остановилось еще пять. Из кабины выскочил второй лейтенант и помахал мне рукой. — Привет! Не подскажете, где пересечение с шоссе № 8? — спросил он. В руках он держал смятую, нарисованную от руки карту. — Господи, да вы еще в пятидесяти километрах к югу от него! Он выглядел озадаченным. — Ну, а как там дорога? На ней безопасно? — Да как сказать. У вас есть сопровождение? Тяжелое вооружение? Лейтенант быстро кивнул, отмахнувшись от моего вопроса. — Мы вооружены. — Это было своеобразным словесным эквивалентом хлопанья подтяжками. — Ты имеешь в виду эту штуку? — Я указал на пистолет на его поясе. — В каждом грузовике есть винтовка! — Уже вызывающе. — Держитесь от меня подальше, черт возьми! У вас нет карт, нет оружия, вы даже не знаете, где находитесь! Я не хочу быть рядом, когда вас убьют! Я ненавидел это чувство и пытался отшутиться, но не смог. Где-то на протяжении последнего месяца мы стали ветеранами. И, подобно ветеранам на любой войне, мы не хотели находиться рядом с новичками. Новички попадали под пули. ***** Двадцать второго апреля мы проехали еще сто километров на юг к тому месту, которое в дивизии было названо эвфемизмом «Тактический район сосредоточения “Пейдж”», — к бывшей иракской военной базе на окраине Эд-Дивании. Через этот город месяц назад пробивалась 5-я полковая тактическая группа, и от пуль и осколков остались следы. Морские пехотинцы говорили, что «Пейдж» был библейским местом, — не потому, что он находился недалеко от древнего города Ур, родины Авраама, а потому, что каждый день приносил нам новую напасть: жару, ветер, песок, мух, комаров и болезни. В наше первое утро там, проснувшись на зараженном поле, окруженном горящими мусорными кучами, ганни Уинн смотрел на иракцев, копавших воду в ядовитой грязи. — А они крепкие, эти ублюдки, — наконец произнес он. — Крепкие, как и все в третьем мире. Взвод разместился в гараже размером сто на двадцать футов. Бетонные столбы поддерживали бетонную крышу над бетонным полом. Стен не было. Бетон впитывал столько тепла днем, что ночью было слишком жарко, чтобы спать рядом. Он излучал тепло, как печь, до рассвета, когда начинал заряжаться для следующей ночи. Мне хотелось спать под открытым небом, но каждый клочок земли был заражен болезнетворными песчаными блохами, поэтому я решил укутаться в водонепроницаемый спальный мешок и потéть всю ночь. Но сон все равно был прерывистым. Жизнь на поле человеческих отходов вызвала во взводе вспышку дизентерии. Ближе всего к желанию умереть в Ираке я оказался, когда, свернувшись калачиком в пыли возле фанерного туалета, был слишком слаб, чтобы отгонять мух размером с желейные конфеты, скопившихся на моей голове. Ходили слухи о предстоящих разведывательных операциях вдоль саудовской границы или патрулировании в Эд-Дивании. В «Пейдже» постепенно собираются восемнадцать тысяч морских пехотинцев, их достаточно почти для любой операции, которую только можно представить. Они оставались активными — изучали карты, рыскали в поисках разведданных вокруг штаба дивизии и тренировались с импровизированным набором тяжестей из брошенных частей иракских танков. Но через три недели мы получили приказ передать все наши боеприпасы другим подразделениям, направлявшимся на север. На доске текущего состояния дивизии маленькая зеленая карточка рядом с названием «1-й разведывательный» была изменена на красную. Мы закончили. ***** Выполнение боевых задач сплачивали батальон, а без них вернулась мелочность мирной военной жизни. Однажды утром капитан собрал нашу роту для физической подготовки: бег вокруг базы «Пейдж», затем гимнастика. Мы стояли рядами в пыли, одетые в зеленые шорты и коричневые армейские ботинки, смирившись с тем, что придется тренироваться без душа. Морские пехотинцы были угрюмы; они возмущались тем, что должны были подчиняться приказам лидера, которого больше не уважали. В качестве нашего первого упражнения капитан выбрал отжимания. Пока он считал повторения, вся рота должна была громко повторять вслед за ним, но вместо этого пятьдесят морских пехотинцев молча выполняли серию из двадцати пяти отжиманий, бормоча числа в землю. Следующим упражнением были скручивания на пресс. Капитан вызвал добровольца, чтобы вести счет, и ганни Уинн выбежал перед строем, упал на спину и начал громко считать. Рота хором зарычала: — И раз… И два… И три… И четыре! Когда морпехи вокруг нас поняли, что происходит небольшой бунт, все остановились, чтобы посмотреть, что будет дальше. Я улыбнулся, скрестив руки на бедрах и глядя в небо, пытаясь перекричать всех. В тот же день капитан вызвал меня в свой импровизированный кабинет в старом казарменном здании. Я застал его сидящим за столом в полной униформе, а не в брюках и футболке, которые все мы обычно носили в жару. Когда он не предложил мне сесть на одну из коробок с сухим пайком, разбросанных по полу, я понял, что у меня неприятности. — Лейтенант Фик, я снимаю ганни Уинна с должности за неподчинение. Я начал было отвечать, но он перебил меня. — В Эр-Рафаи он оспаривал мои приказы перед морскими пехотинцами, — продолжил он. Я снова попытался что-то сказать, но он посмотрел на свои документы и добавил: — Вы свободны. Моим первым порывом было швырнуть свои металлические лейтенантские «шпалы» капитану на стол и сказать, что я ухожу. Но, конечно, я не мог этого сделать. Мы с Уинном были единой командой; мы чувствовали, что обязаны защищать взвод от прихотей более высокопоставленных начальников. Морские пехотинцы были преданны Уинну, их лояльность к нему граничила с любовью. Его отстранение от должности нанесло бы удар по их моральному духу и доверию к батальону. Я решил, что нам нужно отложить в сторону свою гордость и найти способ сохранить свои рабочие места. Когда я вернулся к навесу для машин, Уинн контролировал чистку снайперских винтовок взвода. Когда я подошел, он поднял глаза. — Пойдем прогуляемся, ганни. Мы покинули лагерь и направились по дороге, которая тянулась на милю вдоль «Пейджа». Без бронежилета и с пистолетом вместо винтовки я чувствовал себя легко. Вокруг нас морские пехотинцы чистили оружие, пересчитывали боеприпасы и ремонтировали свои машины перед долгим путем обратно в Кувейт. — Ротный собирается отстранить тебя от должности за неподчинение его приказам, — сказал я. Уинн спокойно воспринял эту новость и продолжал идти. Наконец он ответил: — Чушь. Я не подчинялся его приказам только тогда, когда они могли привести к напрасной гибели людей. Я пойду к полковнику! — Нет. — Это слово прозвучало резче, чем я хотел. — Ты должен позволить мне разобраться с этим. — Сэр, — возразил он, — эти люди нападают на меня, хотя это они все испортили. Я пойду к полковнику! — Майк, дело не в тебе, — сказал я, пытаясь воздействовать на его чувство долга. — Дело во взводе. Ты — единственное, что стоит между этими людьми и нашими морпехами. Послушай меня: я разберусь с этим. Я знаю, что это безумие, но у меня сейчас больше огневой мощи. Когда мы вернулись в гараж, я сел, чтобы придумать, что ответить капитану. Он был плохим командиром, но не плохим человеком. Винить его за плохие решения, принятые под огнем, казалось неправильным. В той или иной степени, мы все совершали такие ошибки. Но мстительные решения после окончания боя — это совсем другое дело. Я полагал, что капитан затаил злобу по отношению к Уинну. Когда я вернулся в кабинет капитана, он устало поднял глаза. — Сэр, я считаю своим долгом предупредить вас, что если вы сместите сержанта Уинна, то бóльшая часть вашей роты поднимет бунт, — заявил я. На этот раз он предложил мне сесть. К его чести, он молча выслушал меня, пока я объяснял, что отстранение Уинна вопреки моим возражениям означает, что он больше не доверяет моему суждению. А если это так, то он должен отстранить и меня. Когда я замялся, он махнул рукой, приглашая меня продолжить. — Сэр, мы почти дома, — закончил я. — Рота выполнила свою задачу, и никто не погиб. Может, мы просто оставим это и вернемся к своей обычной жизни? Ганни Уинн сохранил свою работу, а я — свою. ***** В пятницу днем в мае я собрал взвод в центре навеса для автомобилей. На протяжении всей предыдущей недели я работал над секретным проектом — добивался разрешения от дивизии на посещение древнего города Вавилон. Полковник Феррандо настоятельно нас поддерживал, и, что было почти невероятно, разрешение было получено. После окончания основных боевых действий 1-я экспедиционная дивизия морской пехоты перенесла свой штаб в один из дворцов Саддама недалеко от города Хилла, в семидесяти милях к северу от Эд-Дивании. Из дворца открывался вид на руины Вавилона. Частично мое желание было продиктовано изучением классики в колледже, когда я путешествовал по разрушенным городам Греции, Италии, Испании и Северной Африки, однако ничто не могло сравниться с тем, чтобы присоединиться к горстке западных туристов, которые за последние тридцать лет посетили один из величайших городов древнего мира. Отчасти это стало также приятным разнообразием для морских пехотинцев и возможностью вернуться домой с воспоминаниями о чем-то действительно хорошем. Посещение Вавилона было способом вырваться из-под прицела оружия. Мы покинули базу «Пейдж» в семь часов утра следующего дня. По обеим сторонам дороги выстроились иракские торговцы, предлагая пиво, штыки от автоматов Калашникова, арабское порно и грубо изготовленные иракские флаги из раскрашенного полотна. Мы позволили себе остановиться только для того, чтобы купить два холодильника с газировкой и связку спелых бананов. Повернув на север по шоссе № 1, взвод ускорился. Армейские колонны с грузами медленно ехали по правой полосе, а мы проносились мимо слева от них. Путешественники в Сан-Диего шутят, что им не нужно убегать от пум, им достаточно только обогнать других путешественников. Тот же принцип действовал и на иракских шоссе. Однако в течение месяца или двух дороги были в основном безопасны. Война закончилась, а повстанческое движение еще не началось. Тем не менее, когда я информировал морских пехотинцев о поездке, то признался, что некоторые из них могут счесть глупостью рисковать, отправляясь на экскурсию. Те, кто предпочел бы не ехать, могли остаться в «Пейдже». Но все они выбрали Вавилон. Выезд в сторону Хиллы вывел нас на километры и километры пальмовых рощ. Дыры в кронах пальм отмечали места, где американские самолеты взрывали иракские танки. Скоро свежая растительность покроет почерневшие участки земли, и, возможно, когда-нибудь туристы будут тыкать палками в ржавеющие корпуса, как они это делают в южной части Тихого океана и в Нормандии. Ближе к Вавилону мы заметили изменения в скромных домах вдоль дороги — во дворе однокомнатной глинобитной хижины господствовал современный холодильник из нержавеющей стали; рядом с другой стояли плиты из розового мрамора и два богато украшенных шкафа. На ветхом пикапе «Датсун» висела хрустальная люстра. Ввсе выглядело так, как будто был разграблен дворец. Мы объехали поворот на грунтовой дороге и увидели здание, похожее на научно-фантастическое сооружение, возвышающееся на единственном холме в радиусе нескольких километров. Имея вид частично крепости, частично замка, оно сужалось по мере подъема вверх, было приземистым, но богато украшенным. Здание сияло в солнечном свете, что дополнительно подчеркивалось зияющими черными оконными проемами. Этот первый взгляд на президентский дворец вызвал в воображении все мрачные тайны саддамовского Ирака — ужины с рядами черных лимузинов, сверкающими огнями и музыкой, раздающейся над пальмовыми рощами; я представил себе медные подносы, уставленные дымящимся мясом и овощами, огромные ванны и гарем; я также подумал о принудительном труде, пытках и казнях. Здание излучало все это. В самом верхнем окне был вывешен американский флаг. По равнинам под дворцом простирался древний Вавилон. Город был раскопан немцами столетие назад, а его сокровища вывезены в Берлин. Бóльшая часть того, что осталось, была, как и дворец, фантазией. Саддам восстановил Вавилон не в соответствии с какими-либо археологическими данными, а по своему собственному желанию. Зубчатые стены и высокие башни венчали кирпичи оригинальных руин. Раз в год режим проводил в Вавилоне церемонию в честь славы Ирака. Сам Саддам играл роль царя Навуходоносора. Мы припарковались рядом со знаменитыми воротами Иштар, голубым порталом, покрытым рельефами львов, оленей и мифических существ. Я помнил только основные вехи истории Вавилона — Хаммурапи, Висячие сады, смерть Александра Македонского — и почувствовал облегчение, когда к нам подошел почтенный пожилой господин. Его первая фраза заставила меня рассмеяться: «Зовите меня Ишмаэль» [114] . Ишмаэль, одетый в фетровую шляпу и темные очки, был археологом в Вавилоне еще до прихода к власти партии Баас в 1968 году. Он нес толстую папку, заполненную картами и фотографиями, и предложил провести нам экскурсию по этому месту. Пожилой человек провел нас по мощеным улицам Вавилона. Говорил он на мелодичном английском, рассказывая истории о могущественных царях и падших империях. За ним, словно школьники на экскурсии, следовал взвод, вооруженный винтовками и ножами, напряженно вслушивающийся в каждое слово. Мы шли по легендарной Улице процессий, мимо базальтового Льва Вавилона и через площадку, на которой, по слухам, умер Александр. Колберт подошел ко мне и с удивлением заметил, что всего за два года мы прошли по следам двух самых легендарных походов Александра — через Афганистан и Ирак. — Почему-то я сомневаюсь, что меня будут помнить как Брэда Великого, — добавил он. Ишмаэль перемежал уроки истории с современными параллелями: новое начало, имперская гордыня, смерть старого режима. Он постоянно комментировал злодеяния Саддама. В 1990-х годах были казнены шесть членов его семьи, включая единственного сына. Внутри таинственно прохладных естественных хранилищ льда глубоко под полом он тихо выразил надежду, что американцы убьют Саддама и положат конец его террору раз и навсегда. Страх все еще не отпускал его. Снаружи Эспера стоял у стены, а солнечный свет отбрасывал резкие тени на каменный двор. — Посмотрите вокруг. Эта великая империя возвысилась и пала. Все поднимается и падает, — и нации, и отдельные люди, — заявил он. Не имея сигары, чтобы показать на что-то, он оперся на руки. — Иногда мне кажется, что эти решения уже приняты; сценарий уже написан, и мы последние, кто его читает. Может быть, вселенная похожа на большие часы: если ты сможешь разгадать формулу универсальных принципов, то сможешь все понять. Колберт перебил его: — Снова твоя чертова теория лотереи? Эспера проигнорировал раздражение и наклонился ко мне. — Подумайте на секунду о лотерее, — продолжил он. — Вы покупаете несколько билетов в «7-11» [115] , а вечером включаете телевизор, чтобы посмотреть, как какой-то чувак зачитывает номера с шариков для пинг-понга. Ну, в том, какие числа выпадают, нет ничего случайного. — Эспера сказал это так, как будто все было само собой разумеющимся. Затем он прищурился и перешел к сути. — Если бы вы могли рассчитать вес шариков, температуру и влажность в комнате, силу небольших воздушных струй и тысячу других переменных, то вы могли бы правильно предсказать, какие числа выиграют. — Тут он с удовлетворением огляделся. — То же самое и здесь. Вавилон пал. Ирак пал. Соединенные Штаты когда-нибудь падут. Это уже предрешено. На пуле, которая поразила Паппи, было написано его имя еще с тех пор, как она была железной рудой в земле. Мы просто не смогли вовремя увидеть и рассчитать все переменные, чтобы спасти его. Я не знаю, делает ли это меня лучше или хуже. Собралась небольшая толпа. Ишмаэль неуверенно посмотрел на своего соперника. Рейес похлопал Эсперу по спине и сказал: — Не знаю, согласен ли я с тобой, брат, но хорошо сказано. Аминь. Колберт ушел, заявив: — Тони, тебе нужно отправиться домой и потрахаться. — Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, белый мальчик. — Эспера снова погрузился в свои раздумья, а мы последовали за Ишмаэлем к воротам Иштар. Он аккуратно собрал свои карты и убрал их обратно в папку. Экскурсовод пожал каждому из нас руку, сказав, что надеется, что западные туристы скоро начнут стекаться в Вавилон и помогут его народу вернуть утраченное процветание. Сняв свою фетровую шляпу, Ишмаэль настаивал, что мы не должны ему ничего платить, но признал, что любые деньги «помогут купить много необходимого» для его семьи. Ганни Уинн и тут оказался на шаг впереди — он собрал по несколько долларов с каждого из нас и дал Ишмаэлю чаевые в размере его годового заработка. Мы объехали круговую дорогу, ведущую на холм, и припарковались возле входа во дворец. Вид вблизи оказался еще более впечатляющим, чем я ожидал. Мы смотрели на всю территорию Вавилона, на пальмы и на Евфрат. На следующий день другой разведывательный взвод стоял на том же месте и с ужасом наблюдал, как вертолет морской пехоты упал в реку и затонул, — погибли четыре члена экипажа и один морпех, который прыгнул в воду, чтобы спасти их. Но наше послеобеденное время было мирным, и с этой высоты я почти мог понять иллюзию Саддама о том, что он держит всю страну под своим контролем. Мы пересекли порог через деревянные двери высотой в два этажа. Вестибюль, казалось, был построен по образцу собора, но сила, которую он передавал посетителям, принадлежала не Богу, а Саддаму. Мы шли по инкрустированному мраморному полу, любуясь люстрой, размером почти с «Хаммер»; в глубоких нишах в стенах, словно статуи святых, стояли резные панели из темного дерева; двери вели в длинные коридоры, сулившие богатства; величественная лестница поднималась к балконам, выходящим на комнаты первого этажа. Все было из мрамора, хрусталя или красного дерева. На одном из потолков была фреска, изображающая историю Ирака от ворот Иштар до Саддама Хусейна. Все это место было кричащим, создающим впечатление скорее как отеля в Лас-Вегасе, чем как средневекового собора. Оно не символизировало никакой великой идеи или человеческого триумфа. В комнатах наверху разбили свой лагерь люди из штаба 1-й экспедиционной дивизии морской пехоты, а грязная камуфляжная форма плавала в мраморной ванне, где, возможно, всего несколько недель назад Саддам наслаждался одним из своих последних омовений. ***** Через неделю мы собрались в путь, чтобы проехать пятьсот километров до Кувейта. Выехав в шесть вечера, чтобы избежать полуденной жары, мы проехали через Эс-Самаву, где накануне вечером были атакованы и обстреляны колонны. Когда мы проезжали, город спал, и мы видели только лающих собак под уличными фонарями. Колонна ехала параллельно реке Евфрат в направлении Эн-Насирии, и, несмотря на теплый воздух, я задрожал, увидев на горизонте ее огни. В памяти всплыли воспоминания о нашем первом визите, ровно два месяца назад. Когда мы заправлялись на шоссе, по асфальту бегали скорпионы, отбрасывая тени в свете фар, делавшие их высотой в фут. Я проехал долгий путь в ранние утренние часы, мимо железнодорожного моста Эр-Ратави и нефтяных месторождений Румайлы, и после того, как ганни Уинн взял на себя управление, я заснул на пассажирском сиденье и проснулся в лучах Солнца уже в безжизненной кувейтской пустыне.