ГОЛОД

— Город подо мной задыхается, — произношу в пустоту.

Ветер срывает слова с губ и швыряет их в бездну.

Я стою на самом краю крыши «Шпиля» — высочайшей точки Темислава. Носки ботинок нависают над пропастью, но страха нет. Страх — это человеческая привилегия, которую у меня отняли двести лет назад.

Ледяной дождь хлещет по лицу, по плечам, стекает по камню, который давно стал моей второй кожей. Ветер воет, пытается сбросить меня вниз, в эту пасть из мокрого асфальта и дрожащих неоновых огней.

Глупец.

Он не понимает, что пытается сбросить скалу с самой себя, а внизу распластался мой личный ад. Моя вотчина. Моё тело. Моя тюрьма.

Темислав.

Темислав не просто мегаполис из бетона, стекла и стали. Это живой, измученный организм.

Я закрываю глаза и физически чувствую каждый его спазм. Вот вздрогнула ветка старого метро — и тупая боль отдалась под моими рёбрами. Вот погас свет в целом квартале на окраине — и мои пальцы свело судорогой. Я чувствую, как истончаются его магистрали, как медленно, мучительно тяжело застывает энергия в его артериях-проспектах. Город умирает. Не от войн или катаклизмов. Он умирает от забвения. И тянет меня за собой.

Я поднимаю руку и смотрю на кончики своих пальцев. В свете далёкой вывески они кажутся серыми, почти безжизненными. Я тру их друг о друга, ожидая почувствовать тепло трения, но слышу лишь сухой, едва уловимый шорох. Как будто два могильных камня трутся друг о друга.

Камень. Тот самый проклятый гранит, что сожрал моего отца, теперь ползёт по моим венам.

Я до сих пор помню тот день. Мне было плевать на власть, на долг Хранителя. Я был молод. А отец сидел на своём троне в «Сердце», и его кожа уже стала серой, покрылась сетью микроскопических трещин. Он смотрел на меня пустыми, слепыми гранитными глазницами. Его губы едва двигались, крошась при каждом слове. Он не проклинал свою человеческую женщину, чья смерть сломала его. Он проклинал саму любовь.

«Ты не повторишь моей ошибки, Радан, — скрежетал его голос в моей голове. — Когда придёт твоя пара… она будет лишь ключом. Поверни его, открой дверь и выброси. Иначе этот ключ запрет тебя в твоей собственной могиле».

Двести лет. Двести лет я был тюремщиком умирающего бога, запертого в этом теле. Двести лет я вливал в него свою волю, свою ярость, заставляя его сердце биться, когда оно хотело остановиться. Я держал Разломы закрытыми, пока мои собственные силы иссякали капля за каплей.

Двести лет голода. Я устал. Голод выжег во мне всё, оставив лишь звенящую, холодную пустоту.

Я делаю глубокий вдох, собираясь шагнуть назад, в тепло пентхауса. И тут это происходит.

Звук.

Среди привычного белого шума миллионов жизней, сплетённых в тугой больной узел, прорезается одна-единственная нота. Тонкий, пронзительный, вибрирующий зов. Он похож на треск первого, чистого льда на застывшей реке. Короткий. Почти невесомый.

Но он прошивает меня насквозь.

Я распахиваю глаза, задыхаясь, словно мне в грудь вогнали раскалённый кол. Сердце, привыкшее биться размеренно и тяжело, вдруг срывается в бешеный галоп. Пальцы, только что казавшиеся мёртвым камнем, вспыхивают невыносимым жаром.

В моём сознании мгновенно разворачивается энергетическая карта Темислава. Паутина тусклых артерий, чёрные провалы спальных районов, ровный, покорный свет центра. И там, на самой окраине, в забытом богом муравейнике, где-то среди дешёвых панелек загорается маяк.

Он горит неровно. Пульсирует. Борется. Он пахнет для меня дождём и чистой, неразбавленной жизнью.

— Нашлась, — мой голос звучит охрипло. Срывается. На губах, впервые за целое столетие, появляется улыбка. Хищный, злой, голодный оскал существа, которому бросили кусок свежего мяса.

Моя Истинная. Моя пара. Мой ключ.

Двести лет я ждал. Двести лет я медленно превращался в статую.

Шагаю вперёд — в пустоту.

Ветер с рёвом бросается на меня, пытаясь разбить о стену небоскрёба, но я не падаю. Моя тень, густая, как пролитая нефть, отрывается от тела, окутывает меня, и я бесшумно скольжу вниз по стеклу и бетону, быстрее любого лифта.

Приземляюсь в тёмном переулке. Асфальт под ногами чуть прогибается, приветствуя своего хозяина. Люди, спешащие мимо под зонтами, не видят меня. Для них я — лишь сгустившийся мрак.

Я мысленно тянусь к ментальной сети, связывающей мой клан.

— Ветран.

Отклик приходит мгновенно, с лёгким статическим треском в голове. Правая рука всегда начеку.

«Слышу, Радан. Ты сегодня рано. Опять стоишь на крыше и пугаешь голубей?» — в его мысленном голосе звучит привычная насмешка, которой он прикрывает преданность.

— Я нашёл её, — обрываю я.

На том конце повисает тишина. Я чувствую, как Ветран давится сигаретным дымом где-то в недрах своего клуба.

«Пару? Твою мать… Ты уверен? Прошло двести лет, мы уже думали, что твой маяк сломан».

— Её метка только что вспыхнула. Северный район, старая промзона у реки. Координаты уже у тебя в голове.

«Я собираю ребят. Сделаем всё чисто, аккуратно, упакуем с бантиком…»

— Нет, — материализуюсь и выхожу из переулка. Вокруг меня защитная стена, не позволяющая дождю даже коснуться меня. Капли испаряются, не успевая упасть. Во мне поднимается неконтролируемая жажда. — Отзови своих псов. Вы лишь спугнёте её.

«Радан, это человеческий квартал. Если она пробудилась, твари из Разлома тоже почуяли её. Она для них — открытый шведский стол. Тебе нужно прикрытие».

— Мне никто не нужен.

Я поднимаю воротник пальто и шагаю в поток машин. Ближайший автомобиль с визгом тормозит в миллиметре от меня, водитель орёт проклятия, но я даже не поворачиваю головы. Я смотрю только на север. Туда, где пульсирует этот невыносимо яркий, зовущий свет.

«Понял, — голос Ветрана серьезнеет. — Радан… будь осторожен. Ты помнишь, что бывает с теми, кто теряет голову».

— Я иду за своим инструментом, Ветран. А инструменты я не люблю. Я их использую, — чеканю я, обрывая связь.

Сегодня я переверну этот проклятый город вверх дном, но заберу то, что принадлежит мне по праву. И пусть только попробует мне сопротивляться.

Добро пожаловать в новый литмоб!

Мир не такой, каким кажется. Одна метка — и сказка становится реальностью.

Пора узнать, кто ты на самом деле!Все истории тут: