— Твой папаша только что купил меня, — сказала я громко, чтобы слышали все. — Он предложил мне деньги, чтобы я ушла от тебя. Я взяла их, чтобы принести тебе. Я возвращаю твоему отцу его подачку, потому что ты этого не стоишь, Тимур. Ты вообще ничего не стоишь, если твоя семья решает за тебя, с кем тебе спать и кого любить.

Я бросила пустой конверт на пол, развернулась и пошла к двери. Но не успела я сделать и трёх шагов, как он схватил меня за локоть. Я почувствовала, как его пальцы впиваются в мою кожу — больно, до синяков.

— Все вон, — сказал он ледяным тоном, и топ-менеджеры с готовностью вылетели из кабинета, щёлкнув дверью.

Он развернул меня к себе, и в его глазах бушевал ураган. Я никогда не видела его таким — лицо побелело, скулы сведены, ноздри раздуваются.

— Ты что, блядь, сделала? — прошипел он, прижимая меня к столу. — Ты при всех выставила меня ничтожеством?

— Ты сам выставил себя ничтожеством, когда позволил своему отцу лезть в нашу жизнь! — крикнула я в ответ. — Ты говорил, что будешь бороться за нас, а он спокойно приходит в мой кабинет и суёт мне деньги, как проститутке! Ты знал об этом?

— Я не знал, — он сжал челюсти. — Но даже если бы знал, я бы не позволил ему...

— Ты не позволил бы? — я рассмеялась, но смех звучал истерично. — Он уже сделал это! И я взяла его деньги, чтобы показать тебе, что мне плевать на них. Потому что я не продаюсь, Тимур. Ни за какие деньги. Ни тебе, ни твоему папаше.

Он резко перевернул меня, прижав грудью к холодному стеклу стола. Мои руки упёрлись в разбросанные купюры, которые шуршали под ладонями. Он стоял сзади, и я чувствовала его дыхание на своей шее, его руки, которые уже расстёгивали мою юбку, спуская её вместе с колготками.

— Ты хочешь показать мне, что ты не продаёшься? — прошептал он мне в ухо, и его голос дрожал от ярости. — Тогда докажи это прямо здесь. Прямо сейчас. В этой переговорной, на деньгах моего отца. Покажи мне, что ты моя по-настоящему.

Я знала, что этот офис будет пахнуть деньгами. Но чтобы настолько — даже воздух здесь казался липким от дорогого парфюма и кожи кресел. Когда лифт бесшумно распахнул двери на сорок седьмом этаже, меня встретила стерильная тишина. Никакого офисного гула, никаких перебежек с бумагами. Только мраморный пол, в котором отражалась люстра весом с мой бывший автомобиль, и секретарша с лицом куклы Барби, которая даже не подняла головы, когда я вошла.

— Вы к мистеру Даудову? — спросила она, не отрываясь от экрана, с интонацией, будто я пришла просить милостыню.

— Нет, к Санта-Клаусу, — ответила я, поправляя сумку. — Но, видимо, он в соседнем крыле. А я к вашему начальнику. Собеседование в десять.

Она наконец подняла глаза. Оценила мой деловой костюм — юбка чуть выше колена, строгий жакет, туфли на шпильке, которые я купила на распродаже, но выглядели на сто тысяч. Она скривилась, будто я пришла в домашних тапках, и ткнула длинным ногтем в сторону массивной двери из темного дерева.

— Вас ждут. Но предупреждаю: он не любит, когда опаздывают. Вы опоздали на три минуты.

— Я знаю, — улыбнулась я самой сладкой улыбкой. — Пусть уволит меня прямо на входе, сэкономит нам обоим время.

Секретарша поперхнулась, но я уже толкнула дверь.

Кабинет был огромным. Настолько, что мой голос, если бы я вздумала крикнуть, потерялся бы где-то между книжными шкафами и панорамным окном, за которым Москва лежала как на ладони, сверкая стеклом и золотом куполов. Но я не кричала. Я смотрела на него.

Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на меня так, будто я была насекомым, которое случайно залетело в его банку с вареньем. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем принято в деловом мире, острые скулы, глаза — почти чёрные, бездонные, с ленивым прищуром, за которым пряталась сталь. Он был красив той опасной красотой, от которой у нормальных девушек подкашиваются колени. Но я не нормальная.

— Вы опоздали, — сказал он голосом, в котором не было эмоций. Просто факт.

— Вы не умеете считать, — парировала я, проходя к столу и садясь без приглашения. — На ваших часах 10:03, на моих — 9:59. Вопрос в том, чьи часы вернее. Но я готова признать, что мои спешат, если вы признаете, что ваши — украшение, а не инструмент.

Он приподнял одну бровь. Я заметила, как дёрнулся угол его губ — едва заметно, будто он подавил усмешку.

— Ты всегда такая дерзкая или только на собеседованиях? — спросил он, даже не взглянув на моё резюме, которое я положила перед ним.

— Всегда, — ответила я, скрестив ноги. — Вам это не понравится, но я не умею быть другой. Если вы ищете послушную девочку, которая будет приносить кофе и кивать каждому вашему слову, то, боюсь, вы ошиблись отделом кадров. Я умею делать работу. Сложную. Ту, где нужно думать, а не просто улыбаться.

Он медленно взял моё резюме, пробежал по нему глазами с таким видом, будто читал меню в ресторане, где всё слишком дорогое, и отложил в сторону.

— Мне не нужны умные помощники, — сказал он, подаваясь вперёд и опираясь локтями о стол. Вблизи я увидела, что его глаза не просто чёрные — они карие, почти шоколадные, но с таким холодным блеском, что хотелось отвести взгляд. Я не отвела. — Мне нужны исполнительные. Те, кто не спорит, кто делает, что сказано, и не задаёт вопросов. Ты, — он указал пальцем на меня, — не подходишь. Ты будешь спорить с каждым моим словом. Ты будешь лезть в мои дела. Ты будешь раздражать меня.

— Значит, я идеально подхожу, — улыбнулась я, чувствуя, как внутри закипает азарт. — Потому что люди, которые не раздражают вас, — это те, с кем вам скучно. А скука — это худшее, что может случиться с человеком, у которого есть власть. Вы же не хотите быть скучным боссом, да? Вы хотите, чтобы каждый день был вызовом. Я дам вам этот вызов. Каждую минуту.

Он откинулся назад и рассмеялся. Тихо, гортанно, с лёгким акцентом, который прорезался только в этом смехе. Я поняла, что задела его за живое.

— Сабля, — произнёс он вдруг, перестав смеяться. — Острая, режущая. Но сабли ломаются, когда вонзаются слишком глубоко.

— А вы — кинжал, — парировала я. — Короткий, но смертельный. Только вот кинжалы хороши в ближнем бою, а я предпочитаю дистанцию. Мы не столкнёмся лбами, если вы не начнёте меня провоцировать.

— Я? — он приложил руку к груди, изображая невинность. — Это ты пришла в мой кабинет и обвиняешь меня в провокациях.

— Я пришла на собеседование, — поправила я. — Но вы, судя по всему, ещё не поняли, что собеседование — это улица с двусторонним движением. Вы оцениваете меня, но и я оцениваю вас. Если честно, я пока не решила, хочу ли работать на человека, который перебивает кандидатов, не даёт им слова и считает себя центром вселенной. Впрочем, такие, как вы, обычно считают, что вселенная вращается вокруг их амбиций и их денег.

Он встал. Медленно, плавно, как хищник, распрямляющийся в засаде. Он был высоким — выше меня на голову, и когда он обошёл стол и остановился напротив, я почувствовала, как в кабинете внезапно стало тесно. Он нависал надо мной, и от него пахло дорогим парфюмом с нотками кожи и дыма, но в этом запахе чувствовалась дикая, необузданная сила.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он, наклоняясь так, что я видела каждую его ресницу, каждую едва заметную щетинку на скулах.

— Тимур Даудов, владелец холдинга «Кавказ-Альянс», наследник состояния, которое исчисляется в миллиардах, вырос в Москве, но с традициями предков не расстался никогда. Папашу я гуглила, — сказала я, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, но голос остаётся ровным. — А ещё вы известны тем, что у вас раз в неделю увольняется новый помощник. Пятеро за последний месяц, если верить слухам. Я шестая? Или седьмая?

— Ты будешь первой, кто уйдёт по собственному желанию, — сказал он, криво ухмыльнувшись, и я поняла: он принял вызов. — Ты слишком много говоришь. Ты не умеешь слушать. Но именно поэтому я даю тебе испытательный срок. Одна неделя. Если ты не сломаешься, если через семь дней ты всё ещё будешь смотреть мне в глаза так же нагло — я оставлю тебя. Но предупреждаю: я буду делать всё, чтобы ты взвыла и написала заявление.

— Принято, — я встала и протянула ему руку. Он посмотрел на неё, потом на меня, и пожал — сильно, почти до боли, проверяя на прочность. Я стиснула в ответ, глядя ему прямо в зрачки. — Игра начинается, мистер Даудов. Только не жалуйся потом, что я переиграла тебя.

Он отпустил мою руку, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение, смешанное с желанием придушить меня прямо сейчас.

— Свободна. Завтра в восемь утра у моего кабинета. Опоздаешь — вылетишь даже без испытательного срока. И, — он указал пальцем на мою юбку, — завтра оденься длиннее. В этом офисе не принято отвлекать сотрудников.

— Я отвлекаю тебя? — я приподняла бровь, усмехаясь. — А мне казалось, ты предпочитаешь кукол Барби на ресепшн. Надеюсь, ей платят за то, что она смотрит на тебя с обожанием, потому что больше она ничего не умеет.

— Ты переходишь черту, — его голос стал тише, опаснее. — Не испытывай моё терпение.

— Я только начала, — ответила я и вышла из кабинета, плотно прикрыв дверь.

Только когда лифт уносил меня вниз, я почувствовала, как дрожат пальцы. Я зажала их в кулак, прикусила губу, чтобы не расхохотаться от адреналина. Он был именно таким, как я и предполагала: нарциссичный, властный, привыкший к беспрекословному подчинению. Но я видела в нём ещё кое-что. Слабость, которую он прятал за маской стальной уверенности. Он жаждал не просто исполнителя — он жаждал равного. Того, кто сможет дать ему отпор, кто не прогнется, кто не будет смотреть в пол.

У него были все карты на руках. Деньги, власть, внешность, которая заставила бы любую другую забыть о гордости и упасть к его ногам. Но я не была «любой другой». Я была той, кто привыкла брать своё, даже если мир говорит «нет». И я собиралась доказать ему, что даже кавказский мажор с традициями в крови способен признать поражение. От одного человека — от меня.

Лифт остановился на первом этаже. Я вышла в огромный холл, где портье смотрели на меня с подозрением, и направилась к выходу. На улице хлестал холодный дождь, но мне было жарко — в груди разгорался огонь, который я чувствовала только в моменты настоящего риска.

Я надела наушники, включила музыку погромче и подумала о том, что завтра я вернусь в этот офис, и я заставлю его пожалеть о том, что он дал мне шанс. Или о том, что он вообще меня встретил. В любом случае, его жизнь теперь не будет прежней, как и моя. Потому что от таких мужчин не уходят просто так. Их либо переигрывают, либо проигрывают вчистую.

Я не собиралась проигрывать.

В восемь утра я стояла у его кабинета с чашкой кофе в одной руке и планшетом в другой. Дверь была закрыта, но я знала, что он внутри, — слышала голос, низкий и властный, который отдавал приказы кому-то по телефону. Я не стала стучать. Вместо этого я вошла без приглашения, поставила кофе на край его стола и села на стул напротив, положив ногу на ногу.

Он поднял на меня взгляд — на этот раз в нём не было ленивого прищура, только раздражение. Он отключил звонок и сказал:

— Ты не умеешь стучаться?

— Ты не умеешь здороваться, — парировала я. — Доброе утро, Тимур. Я принесла тебе кофе. И отчёт по вчерашним проектам, который ты не просил, но который я сделала за два часа до того, как ты вообще соизволил появиться в офисе.

Он взял чашку, понюхал, поморщился и отставил в сторону.

— Я пью только эспрессо из зёрен, которые обжаривают в Италии. Это — помои.

— А я пью любой, потому что я не избалованная принцесса, — ответила я, откидываясь на спинку. — Но если тебе не нравится, я могу приносить тебе воду. Она везде одинаковая.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла. Он взял планшет, быстро пролистал мой отчёт, и его лицо стало непроницаемым.

— Это ты сделала за два часа?

— Нет, я украла у кого-то из твоих бывших помощников, — съязвила я. — Да, я сделала это. Потому что я умею работать, а не просто сидеть и ждать, пока ты обратишь на меня внимание.

Он отложил планшет и посмотрел на меня долгим, тягучим взглядом. Я не отвела глаз, хотя внутри всё сжималось от напряжения. Он был слишком красив, слишком опасен, и я знала, что эта игра может закончиться для меня плачевно. Но отступать было не в моих правилах.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Если ты такая умная, у меня для тебя есть особое задание. Архив за прошлый год. Три тысячи документов. Их нужно отсортировать, перепроверить и подготовить к сдаче в налоговую. Срок — до конца рабочего дня.

Я посмотрела на часы на стене — 9:15. До конца рабочего дня оставалось восемь часов. Это было невозможно. Он знал это.

— Отлично, — сказала я, вставая. — Будет сделано.

Он снова ухмыльнулся, но я уже вышла из кабинета, чувствуя его взгляд на своей спине. На этот раз я не дрожала — я кипела. Этот засранец решил проверить меня на прочность, загрузив нечеловеческим объёмом работы. Но он не знал одного: я обожала архивы. В них был порядок, структура, которую можно было взломать, как шифр.

Я работала как одержимая. Кофе, который я принесла для него, я выпила сама. Второй кофе принесла секретарша с лицом Барби, которая смотрела на меня с молчаливым презрением. Третий я заварила в офисе сама, когда стало темнеть за окном. Москва зажглась огнями, а я сидела за своим столом, перебирая папки, сканируя, сверяя, исправляя ошибки, которые оставили его предыдущие помощники. Их было много — эти ошибки. И я поняла, что он нанимал не специалистов, а просто красивые куклы, которые не умели даже правильно складывать цифры.

К одиннадцати вечера я закончила. Мои глаза горели, пальцы ныли от бесконечного стука по клавиатуре, но я справилась. Я распечатала итоговый отчёт, взяла его в руки и направилась в его кабинет. Дверь была приоткрыта, внутри горел свет, и я слышала его голос — он снова разговаривал по телефону. На этот раз на кавказском языке, резко, отрывисто. Я не поняла ни слова, но тон был угрожающим.

Я вошла без стука. Он прервал разговор, увидел меня, и в его глазах мелькнуло удивление.

— Я закончила, — сказала я, бросая папку на его стол. — Все документы отсортированы, проверены и готовы к сдаче. Три тысячи файлов за один день. Вопрос: ты уволишь меня или повысишь в должности?

Он медленно поднялся из-за стола, взял папку, пролистал. Я видела, как меняется его лицо: сначала скептицизм, потом удивление, потом — что-то тёмное и горячее, что заставило меня инстинктивно отступить на шаг.

— Ты сделала это, — сказал он, и в голосе не было вопроса. — Ты реально сделала это за один день.

— А ты думал, я буду ныть и просить о помощи? — усмехнулась я. — Нет, Тимур. Я не из таких. Я выполнила твой приказ. Теперь — выполни своё обещание. Оставь меня на работе.

Он подошёл ко мне ближе, и я снова почувствовала его запах — кожа, дым, что-то тёплое и дикое. Он взял меня за подбородок, приподнял моё лицо к себе, и его пальцы были обжигающе горячими.

— Ты переиграла меня, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Но ты допустила ошибку. Ты думала, что я сдамся? Нет, маленькая сабля. Я только раззадорился.

Он оттолкнул меня, вернулся к столу и сел в кресло, не глядя на меня. Я стояла, чувствуя, как кровь стучит в висках. Он не сдавался. Он не признавал поражения. Но я видела по его рукам, по тому, как он сжал подлокотники, что внутри он кипит. Я задела его за живое.

— Значит, ты оставляешь меня, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Оставляю, — ответил он. — Но с одним условием. Завтра в девять мы едем на переговоры с поставщиками. Ты будешь моей правой рукой. И если ты там хоть раз откроешь рот без моего разрешения, я вышвырну тебя из офиса собственноручно.

— Договорились, — сказала я, разворачиваясь, чтобы уйти.

Но не успела я сделать и двух шагов, как он схватил меня за запястье и развернул к себе. Мои глаза встретились с его глазами — в них было столько злости и желания, что я на миг забыла, как дышать. Он притянул меня к себе, и я оказалась зажатой между его ног, он сидел в кресле, а я стояла, чувствуя его дыхание на своей шее.

— Ты думаешь, что ты умнее всех, да? — прошептал он. — Ты думаешь, что сможешь играть со мной и остаться безнаказанной?

— Я ни в кого не играю, — ответила я, пытаясь высвободиться. — Я просто делаю свою работу.

— Твоя работа — подчиняться мне. Но ты не подчиняешься. Ты бунтуешь. И это заводит меня так, что я готов разорвать тебя на части.

Он встал, резко, и теперь я оказалась между ним и столом. Его руки легли на мои бёдра, сжимая их через тонкую ткань юбки, которую он велел мне надеть длиннее — я послушалась, но она всё равно была короткой. Он приподнял меня, усадил на край стола, и я услышала, как падают папки — мои отчёты, его документы, всё разлетелось по полу.

— Ты злишь меня, — сказал он, наклоняясь и касаясь губами моей шеи. — Ты злишь меня так сильно, что я хочу сделать тебе больно. Но ещё больше я хочу, чтобы ты плакала от удовольствия и просила меня не останавливаться.

Я хотела ответить, сказать что-то дерзкое, но он заткнул мне рот поцелуем — грубым, жадным, почти звериным. Его язык проник в мой рот, и я почувствовала вкус кофе и табака. Мои руки вцепились в его плечи, ногти впились в дорогую ткань пиджака, и я услышала его рычание — низкое, гортанное, которое сорвалось с губ.

Он оторвался от моего рта, но его руки уже расстёгивали пуговицы моего жакета. Я попыталась оттолкнуть его, но он перехватил мои запястья и зажал их над головой одной рукой, а другой провёл по моей груди, сжимая её через кружево бюстгальтера.

— Хватит сопротивляться, — сказал он, и в его голосе было столько власти, что я на мгновение замерла. — Ты хотела этой игры. Ты получишь её.

Он расстегнул молнию на моей юбке и сдвинул её вниз, не давая мне возможности закрыться. Я сидела на краю его стола, совершенно беспомощная, и чувствовала, как внутри разгорается жар, который я не могла контролировать. Мой разум кричал, что это неправильно, что я не должна этого позволять, но тело уже откликалось на каждое его прикосновение.

Он расстегнул свои брюки, освободился, и я увидела его — он был большим, напряжённым, готовым. Он посмотрел мне в глаза, и на его губах появилась дерзкая ухмылка.

— Сейчас ты поймёшь, кто здесь главный.

Он вошёл в меня резко, одним толчком, и я вскрикнула — не от боли, а от внезапности и полноты ощущений. Стол под нами заскрипел, папки слетели на пол, но ему было всё равно. Он двигался внутри меня грубо, глубоко, каждый раз заставляя меня чувствовать его до самых кончиков пальцев ног. Его руки сжимали мои бёдра до синяков, и он шептал мне в ухо слова на своём языке — я не понимала их значения, но в них звучала такая страсть, что я готова была отдаться этому моменту полностью.

Я вцепилась в его плечи, выгибаясь навстречу его движениям, и забыла о своей гордости. Я стонала, громко, не стесняясь, и он зажимал мне рот ладонью, чтобы звуки не разнеслись по всему офису. Но я чувствовала, как он приближается к пику, и это придавало мне сил — хотелось, чтобы он кончил вместе со мной, чтобы этот адский танец закончился взрывом.

И он кончил, глухо зарычав, вжимаясь в меня до предела. Я почувствовала его пульсацию внутри себя и содрогнулась вслед за ним, теряя сознание на несколько секунд.

Мы застыли, тяжело дыша. Я сидела на его столе, растрёпанная, в порванных колготках, с мокрым лицом и дрожащими ногами. Он всё ещё был внутри меня, но уже мягкий, и его руки лежали на моей талии, поглаживая кожу.

— Ты моя, — сказал он тихо, без прежней злости. — Теперь ты моя, и я никому тебя не отдам.

Я не ответила. Я не могла говорить — в голове шумело, а в груди разрасталась пустота, смешанная с невероятным удовлетворением. Он медленно вышел из меня, помог мне спуститься со стола, и я, шатаясь, собрала свои вещи. Он наблюдал за мной, не двигаясь, а когда я уже почти дошла до двери, он бросил мне вслед свой пиджак — тёплый, мягкий, пропахший его запахом.

— Надень, — сказал он. — И завтра не смей опаздывать.

Я надела пиджак и вышла из кабинета. В коридоре было темно и пусто, только тусклый свет дежурных ламп освещал путь. Я дошла до своего рабочего места, села в кресло и уставилась в одну точку. Мои руки дрожали, между ног всё горело, но в душе поселилось странное спокойствие.