Наконец-то.

Это слово пульсировало в висках Амины, пока за последними гостями закрывались тяжелые ворота отчего дома Руслана. Свадебный шум, длившийся, казалось, целую вечность, стихал, растворялся в густой южной ночи. Она стояла посреди их спальни, залитой янтарным светом свечей, и ее тело пело.

Она ждала этой ночи не со страхом, а с ликованием. Пять лет украденных взглядов. Пять лет случайных прикосновений в присутствии строгих родственников. Пять лет она рисовала в своем воображении момент, когда они, наконец, останутся вдвоем, и Руслан станет ее мужем по-настоящему.

Амина знала его с детства — гордого сына друзей её отца. Знала его сдержанную улыбку и то, как опасно темнели его глаза, когда он смотрел на неё в редкие моменты их дозволенных встреч.

Руслан стоял у порога, и его взгляд скользил по её лицу, по расшитому серебром подолу белоснежного платья, по тяжелым украшениям, которые позвякивали при каждом её неуверенном вдохе. Сейчас, в тишине их первой ночи, он казался ей незнакомым. Чужим. И бесконечно родным одновременно.

Высокий, широкоплечий, в белой рубашке, расстегнутой у горла. Амина не опускала глаз, как учила мать. Она смотрела прямо на него, и внутри, в самом низу живота, что-то сладко и горячо сжалось от предвкушения.

Сердце колотилось где-то у горла, пульсировало в висках. В свете свечей его лицо, обрамленное черной бородой, казалось высеченным из камня, но в глазах плескалась такая нежность, такое неприкрытое желание, что колени Амины предательски ослабели.

Руслан медленно, словно боясь спугнуть, подошел к ней. Его пальцы, горячие и слегка шершавые, коснулись её щеки. От этого простого прикосновения по коже побежали мурашки.

— Я ждал этого дня пять лет, Амина, — прошептал он, и его дыхание обожгло ей висок. — Ты даже не представляешь, как долго.

Она представляла. Каждую ночь перед сном она рисовала себе этот момент, и каждый раз страх неизвестности гасился огромной, всепоглощающей любовью к этому мужчине. Она не боялась боли. Она ждала этой близости, как посвящения в таинство, как перехода в новый мир, где он станет её вселенной.

Он целовал её долго и мучительно нежно, сминая сопротивление губ, которое таяло с каждой секундой. Его руки, сначала сжимавшие её плечи, скользнули к застежкам тяжелого свадебного наряда. Ткань шелестела, опадая к ногам, оставляя её в кружевной сорочке, и Амине казалось, что она теряет не одежду, а многолетнюю броню скромности. Но в его восхищенном взгляде не было пошлости, только голодное, священное благоговение.

— Ты совершенна... — выдохнул он, касаясь губами ямочки у ключицы, и она выгнулась ему навстречу, позволяя уложить себя на прохладный шелк постели.

Он не был груб. Он не набросился на нее, как пугали ее замужние подруги. Вместо этого его губы скользнули по ее щеке, опустились на шею, и Амина тихо застонала, сама пугаясь этого нового, незнакомого звука, рождающегося где-то глубоко в груди.

Дальше все было как во сне. Страстно, но в то же время трепетно. Он был терпелив, шептал слова любви, перемежая их поцелуями, которые спускались все ниже. Каждое прикосновение его пальцев отзывалось электрическим разрядом. Амина чувствовала, как исчезает скованность, как мышцы, напряженные после долгого дня, становятся мягкими и податливыми под его ладонями.

— Не бойся, — шептал он. — Я буду осторожен. Я не сделаю тебе больно.

Но она почти не слышала его слов. Все ее естество сосредоточилось на нем — на его запахе, на тяжести его тела, на том, как его ладони скользили по ее бедрам, талии, поднимались выше. Амина таяла под его прикосновениями, становилась послушной, как разогретый воск. Ей хотелось вжаться в него, раствориться без остатка.

И самое удивительное, самое постыдное и одновременно прекрасное чувство было там, внизу. Она ощущала, как там становится горячо и влажно. Настолько влажно, что она даже испугалась — не подумал бы он чего дурного, не решил бы, что она распущенная. Но тело не слушалось доводов рассудка. Оно просто хотело его. Так сильно, так отчаянно, что Амина сама подалась бедрами навстречу его прикосновениям.

Она чувствовала себя бесконечно защищенной и расслабленной в его руках. Все ее тревоги, все страхи перед первой ночью растворились в этом удивительном, пьянящем чувстве тотального доверия.

— Ты такая горячая... такая мокрая для меня... — выдохнул Руслан с изумлением, и от его слов Амину бросило в жар еще сильнее.

Он вошел в нее одним плавным, медленным движением. Она замерла, ожидая обещанной всеми боли, резкой и неизбежной, как удар кинжала. Но боли не было. Было только чувство растяжения, наполненности, странное и новое, но совсем не мучительное. Амина распахнула глаза, глядя в его напряженное лицо над собой, и сама подалась ему навстречу, сокращая мышцы вокруг него, заставляя его застонать.

— Тебе не больно? — прохрипел он, замирая.

— Нет... Не останавливайся... — прошептала она, сама не веря в то, что говорит такие слова.

И он не остановился. Двигался в ней, и мир взрывался звездами, и Амина выгибалась под ним, цеплялась за его плечи, уже не сдерживая стонов. Ей говорили о боли и крови как о неизбежном ритуале, как о доказательстве чести. Но ее тело, наполненное любовью и желанием, просто приняло его. Приняло целиком, без сопротивления.

Позже, когда он, обессиленный и тяжелый, опустился на нее, а потом перекатился на спину, все еще тяжело дыша, Амина улыбалась. Она была счастлива. Она ощущала себя желанной, любимой, познавшей высшее наслаждение в руках законного мужа. Она потянулась к нему, чтобы положить голову на его грудь, но он вдруг замер.

Амина почувствовала, как напряглись мышцы под ее щекой. Она приподнялась, заглядывая ему в лицо, и улыбка медленно сползла с ее губ. Руслан смотрел не на нее. Он смотрел куда-то вниз, на простыни. Лицо его, секунду назад расслабленное и сытое, теперь ожесточилось. Брови сошлись на переносице.

— Что такое, родной? — спросила она, но сердце уже ухнуло в пятки от внезапного, беспричинного страха.

Он сел. Резко, одним движением, отстраняя ее. Его взгляд метался по белоснежному шелку, сминая его, переворачивая. Он искал.

И не находил.

Амина тоже посмотрела. Простыня была чистой. Смятой, влажной от их разгоряченных тел, но девственно-белой. Ни пятнышка.

Внутри у нее похолодело.

— Руслан, я... — начала она, но он оборвал ее взмахом руки.

Он встал. Отошел на несколько шагов, запустив пальцы в растрепанные волосы. Когда он повернулся, перед ней стоял совершенно чужой человек. В его глазах, тех самых, что еще полчаса назад смотрели с обожанием, теперь плескалась ярость, перемешанная с горькой, обжигающей обидой.

— Объясни мне, — начал он ледяным, звенящим от напряжения голосом, — как это понимать?

— Я не знаю! — ее голос сорвался. Слезы, жгучие и несправедливые, хлынули по щекам. — Клянусь тебе, Руслан, я не знаю, почему так! У меня никого не было! Только ты! Ты первый и единственный!

Она потянулась к нему, пытаясь коснуться его руки, но он резко отдернул ладонь, словно боялся испачкаться. Встал, накинул халат резким, злым движением.

— Клянешься? — он горько усмехнулся. — Ты клянешься мне... лживая тварь?

Амина задохнулась от несправедливости.

— Нет! Ты не понял, не было никого! — закричала она, пытаясь перекрыть гул непонимания, стеной вставший между ними. — Только ты! Клянусь матерью, только ты!

— Хватит! — рявкнул он так, что пламя свечей дрогнуло. — Я ждал. Я верил. А ты... — он запнулся, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. В его глазах плескался гнев. — Где ты проводила время до свадьбы? Кто тот шакал, что трогал то, что по праву принадлежало мне?

Амина сидела на постели, раздавленная и уничтоженная. Грудь сжимало стальным обручем. Она не могла объяснить. Она сама не понимала, почему нет крови.

— Я не понимаю…

— Ты хочешь сказать, что моя мать, мои сестры, все наши женщины — они все лгали? — в его голосе зазвучала горькая усмешка. — Ты хочешь сказать, что ты особенная? Что законы природы не для тебя писаны?

— Я не знаю, почему так вышло, но я говорю тебе правду! — Амина захлебывалась рыданиями. Ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, только не видеть этого презрения в его глазах. — Ты же чувствовал меня... Ты знаешь, что я была с тобой искренней...

— Я чувствовал, что ты была мокрой, как потаскуха, а не как невинная девушка! — выкрикнул он ей в лицо, и эти слова хлестнули страшнее пощечины. — Невеста должна бояться, должна терпеть, а ты... Ты стонала подо мной, и сама насаживалась!

От стыда и унижения Амина задохнулась. Она даже не знала, как объяснить ему, что все это было от любви к нему, от доверия, от желания. Что это он, своей нежностью и терпением, разрушил все ее страхи и позволил ее телу раскрыться без боли.

— Ты обманула меня, — сказал он наконец, и в его глазах она увидела слезы. Слезы ярости и уязвленной гордости. — И я, и вся моя семья. Я думал, ты чиста, как горный снег, а ты...

Руслан вдруг замолчал. Отвернулся к окну и стоял так, тяжело дыша. Потом, словно приняв какое-то решение, он подошел к столу, где лежал его пояс с кинжалом — свадебный подарок от деда. Амина с ужасом смотрела, как он вынимает клинок из ножен.

— Руслан... что ты... — прошептала она, и голос ее прервался.

Но он даже не взглянул на нее. Резким, коротким движением он полоснул лезвием по своей левой ладони. Кровь — густая, темно-алая — немедленно выступила на коже, закапала на белоснежную простыню, расплываясь по ткани безобразными пятнами. Он смотрел на эти пятна, и лицо его кривилось от отвращения.

— Чтобы завтра утром моя мать увидела то, что должна увидеть, — произнес он, зажимая рану краем халата. — Я не позволю тебе опозорить мой род. Никто не узнает. Ты будешь молчать об этом до конца своих дней, поняла меня?

Амина сидела, окаменев от ужаса, и только слезы безостановочно текли по ее щекам. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Не глядя на нее, он направился к двери. Но у самого порога остановился. Повернулся. В два широких шага пересек комнату и встал над ней.

— Посмотри на меня.

Она подняла заплаканные глаза.

И тогда он ударил ее. Тыльной стороной ладони, наотмашь, по лицу — так, что голова Амины дернулась в сторону, а во рту появился металлический привкус крови. Удар был не просто сильным — он был пропитан всей его обидой, всей уязвленной гордостью, всем чувством предательства.

— Это тебе за твою ложь, — выплюнул он.

Амина не закричала. Она только зажала горящую щеку ладонью и смотрела на него сквозь пелену слез. В этот момент она не узнавала человека, которого любила. Это был кто-то другой. Чужой. Жестокий.

Он развернулся и, не проронив больше ни слова, вышел из спальни. Дверь захлопнулась с глухим, страшным стуком. В замке повернулся ключ — он запер ее снаружи.

Амина осталась одна.

Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Она сидела на скомканных простынях, испачканных его кровью, и не могла пошевелиться. Щека горела огнем, в ушах звенело, а в груди разрасталась такая черная, такая беспросветная пустота, что казалось — сердце остановится прямо сейчас.

Она упала лицом в подушку, пропитанную его запахом, и зарыдала. Громко, в голос, не сдерживаясь. Рыдания сотрясали все ее тело. Она плакала о своей растоптанной любви, о своем доверии, которое он превратил в грязь, о том, что самая счастливая ночь в ее жизни стала ночью ее гибели.

Свечи догорали, отбрасывая на стены пляшущие тени. Где-то за окном пели цикады, и мир жил своей жизнью, не зная, что в этой комнате только что умерла любовь.

Амина проплакала до самого рассвета. Одна. Запертая. Униженная. И когда первый луч солнца пробился сквозь резные ставни, она поняла: что-то внутри нее сломалось навсегда. Она больше никогда не будет прежней. Никогда.