Маг камня
Денис Собранский

Ведущий эксперт по темной магии и проклятьям, профессор-ювелир Григорий Львович Озерский, не планировал умирать.

По крайней мере так глупо, от неосторожного обращения с драгоценным камнем.

И уж тем более не планировал он очнуться после смерти в теле 16-летнего паренька, да еще и в 19-том веке.

Очнувшись, профессор обнаруживает, что:

• магия здесь примитивна, как и ювелирные технологии;

• кругом нищета, а детский труд вовсю эксплуатируется;

• лучший способ выжить – самому ковать свою судьбу.

Назло темноте, невежеству, врагам и здравому смыслу.

====================

Пролог

Меня вызвали из Праги неожиданно.

Звонок раздался в десять вечера. Я как раз сидел над шестой главой «Морфологии черной магии в гражданской архитектуре». Трубку взял с седьмого гудка, потому что терпеть не мог, когда отрывали от дела, да еще в нерабочее время.

— Григорий Львович? — голос в трубке был молодым, напористым, с московскими нахальными нотками. — Вас беспокоят из Российского НИИ геммологии. У нас тут... э-э-э... ситуация. Найден драгоценный камень, 19 век, очень странный. Без вас никак.

— Странный? — ответил я сонно. — В чем странность?

— Очень крупный камень, — тотчас ответил мой собеседник. — Незнакомая огранка и еще… камень светится. Это редчайший синий алмаз, и он светится! А самое главное, — незнакомец понизил голос почти до шепота. — У нас тут э-э… лаборант в коме после того, как случайно до него дотронулся. В общем, специалисты рекомендовали обратиться к вам.

Волосы на моей уже почти лысой голове зашевелились.

— Диктуйте адрес, завтра буду.

— Конечно, записывайте… Ждем вас, Григорий Львович, — звонивший не мог скрыть своего облегчения – я прямо явственно видел, как по его потному лбу струятся капли. И уж не сердитесь за наглость, но билет мы вам уже заказали. Как чувствовали, что вы нас выручите. Вылет завтра в пятнадцать по вашему местному. Ждем.

Самолет приземлился в Шереметьево в шесть вечера. Шел мелкий Дождь. Как всегда, очередь на паспортном контроле отняла полтора час жизни, которую мне никто не вернет. А ведь в свои восемьдесят пять мне следует бережно тратить время. Водитель машины, которую прислал за мной заказчик, попался разговорчивый – всю дорогу рассказывал про войну, политику и о том, что «раньше было лучше».

Я кивал машинально и думал о камне. Светящийся синий алмаз, который отправил человека в кому… Неужели я наконец нащупал что-то, что поможет понять, каким образом из темной страны Россия в начале 19 века стартанула вверх со скоростью ракеты?

Изучая всю жизнь темные материи, заключенные в старинных камнях и вещах, я постоянно думал, почему я не родился тогда? В 19-том веке, когда все только начиналось? Ведь здесь на мою долю уже не досталось магии, она исчезла давно. Так что я был чистым теоретиком, хотя и очень увлеченным. И всегда хотел попробовать заклятья в действии, но увы, не судьба…

Так в невеселых размышлениях я и доехал.

Российское НИИ геммологии встретил меня запахом краски – где-то тут явно проводили ремонт. Меня провели в читальный зал внушительной библиотеки, там уже ждали двое. Но первым мне в глаза бросился длинный стол, на котором стоял дорогой лазерный рефрактометр. Еще лежал открытый кейс, а в нем в специальном углублении виднелся синий бархатный футляр. За кейсом стоял молодой лаборант, сложив за спиной руки.

— Профессор Озерский? — из-за стола поднялся мужчина в идеально белом халате и протянул мне руку. — Директор НИИ Владимир Бакаев, к вашим услугам. Рад, что вы приехали.

Я узнал этот голос – именно этот мужчина мне вчера звонил. Выглядел он так, как я себе и представлял: средних лет, упитанный, важный, лысоватый. Впрочем, что касается лысины, ему до меня еще было далеко.

— Добрый вечер, — сказал я, садясь и натягивая на руки специальный перчатки из тончайшей кожи, обработанные антисептиком и специальными защитными заклинаниями. — Показывайте!

Бакаев кивнул лаборанту, тот кивнул в ответ и осторожно достав футляр из кейса, открыл его. На руках молодого человека тоже были перчатки, только я сомневался, что с магической защитой.

При виде алмаза я забыл, как дышать.

Камень был синим, очень глубокий синий оттенок – дивная редкость. Огранку «Шестигранная гармония» я узнал сразу, хотя в наше время подобные техники были давно забыты. А именно эту огранку не умел делать никто, кроме...

— Данила Воронов! — произнес я дрожащим голосом. — Вы нашли реальную работу Воронова! Потрясающе!

— Воронова? — недоуменно посмотрел на меня Бакаев. — О чем вы, Григорий Львович? Воронов же красивая легенда, сказка и ничего больше.

Я взял лупу и принялся рассматривать камень, не прикасаясь к нему.

— Он не легенда, — бросил я, не отрывая взгляд от камня. — Данила Воронов реальная личность, жил в девятнадцатом веке. Знаменитый ювелир или бриллиантщик, как их тогда называли. Создал много потрясающих вещей, и возможно, это именно ему мы обязаны резким скачком магии и прогресса в те годы… Перед нами его творение, сомнений нет! Его самое чудесное творение!

— Точно его? — Бакаев обрадовался и моментально вспотел. Я видел, как он в уме подсчитывает барыши от продажи камня. — А мы все думали, чья работа? Такая чудная огранка и...

— Да, это Воронов, сомнений нет, — я кивнул и взял пинцет, руки дрожали. — Но, уважаемый, боюсь вас разочаровать, — я наконец смог оторвать взгляд от камня и посмотрел в упор на Бакаева. — Этот алмаз проклят! По легенде, он принесет в мир непоправимую катастрофу, возможно даже, полный крах.

Бакаев и мальчишка-лаборант замолчали, молчал и я. Легонько прикоснулся к камню пинцетом. Тот в ответ полыхнул синим огнем.

— О чем вы, Григорий Львович? — Бакаев нервно хохотнул и подался вперед. — Мы конечно, верим в сказки, но это вы уж загнули так загнули.

Лаборант тоже выдавил натужный смешок.

А я смотрел на камень и видел то, что другие не могли. Его магическую структуру, многочисленные слои, заряд в центре – черное проклятье, вложенное в камень искусным мастером. Возможно, Воронов и не думал создавать проклятую вещь, хотел создать что-то полезное, типа бесконечной энергии, топлива… уж не знаю. Но получилось, то что получилось.

— Где вы его нашли? — я развернулся и посмотрел на стоявшего за моей спиной Бакаева.

— В архивах князя Юсупова, — ответил тот. — Еще в шестнадцатом году нашли, на самом деле. Его не сразу заметили: камень был спрятан в потайном дне обитой свинцом шкатулки. На дне лежала записка, и вначале была обнаружена только она: «Камню сему - вечность. Рукам, тянущимся к нему - смерть».

— И вы все-таки решили проверить? — хмыкнул я, осторожно помещая алмаз назад в футляр.

— А вы бы не проверили? — Бакаев усмехнулся. — Мы ученые, и не можем принимать на веру всякие… записочки.

— Вы идиоты, — сказал я тихо. — Простите за прямоту, но вы хоть и ученые, но полные идиоты. Этот камень - не украшение, ясно? Это оружие! Способное убить всех нас! Воронов создал технологию, которая позволяла хранить магическую энергию в кристаллической решетке с плотностью алмаза. И магическая энергия, которая заключена в этом алмазе может быть сравнима только с ядерной.

Повисла тишина, а я добавил:

— Но скорее всего, этот камень мощнее даже ядерной боеголовки. Всех… ядерных боеголовок, существующих на данный момент.

— В-вы шутите? — бледный Бакаев вытер платком пот со лба. — Н-не можете же вы говорить подобное серьезно?

— Нет, не шучу, — покачал я головой. — Как думаете, почему он светится?

Бакаев побледнел еще больше.

— Ну, мы думали, он так искусно обработан… Старинные технологии огранки, утраченные навсегда…

— Нет, он просто заряжен магически! — перебил я его. — И кома вашего сотрудника тому подтверждение.

— И что же нам делать? — кажется, Бакаев начинал мне верить.

— Упаковать его обратно, запечатать в свинец. Лучше залить свинцом! Подозреваю, что у Воронова не поднялась рука на свое детище, но вы-то можете это сделать!

Я не договорил.

Потому что лаборант, вынув камень из футляра, сунул его в рефрактометр и произнес:

— Тогда хоть преломление измерим для отчетности, пока не запечатали…

— Нет! —закричал я, но было поздно.

Кристалл уже был в рефрактометре.

У меня остановилось сердце. В прямом смысле на секунду мир потемнел, я лишь успел подумать:

— Очередной инфаркт, как некстати…

Но сердце забилось снова, а мир остался прежним. Я посмотрел на камень: он сиял ровно и спокойно. А лаборант с Бакаевым смотрели на меня тревожно.

— Уберите его! — я вскочил, забыв про свои старческие колени. — Уберите его быстро в футляр! Живо! Где эта шкатулка, свинец… где она?!

Бакаев и лаборант вышли из ступора и засуетились разом. Лаборант схватил алмаз руками в перчатках и сунул в футляр, закрыл, запер кейс на кодовый замочек.

— В шкатулку… — хрипел я, хватаясь за сердце. — В родную шкатулку уберите, быстро! В свинец!

— Но той шкатулки нет, — Бакаев виновато развел руками. — Она не представляла научного интереса, ее куда-то отправили, в исторические архивы, полагаю…

И тут из кейса донесся шорох. Мы напряглись. Затем раздалось низкое гудение, похожее на то, что издает самолет, когда заходит на посадку. Бакаев и лаборант, пытаясь скрыть панику, смотрели то на меня, то на оживший кейс.

А я им ничем не мог помочь. Уже не мог…

Потому что заряженный темной магией камень ведет себя стабильно, пока кто-то тупой не сунет его в рефрактометр. Спектральный анализ срывает магические печати в момент. Наши предки об этом не знали – тогда подобных технологий не было, а ныне ювелиров, разбирающихся в магии, не осталось. Кроме меня, но я опоздал. Вернее, проворонил, как последний старый дурак.

Кейс засветился. Через пластиковые стенки мы увидели алмаз. Он сиял пронзительным синим светом. Стало больно смотреть, к тому же свет распространялся с бешеной скоростью.

Температура в читальном зале ощутимо поднялась.

— Что происходит? — лаборант испуганно попятился к двери.

— Камень разогрелся, — сказал я, с трудом дыша. — Ваш рефрактометр нарушил баланс, кристаллическая решетка пошла вразнос, магические печати слетают одна за другой. Сейчас будет...

Я не успел сказать «взрыв».

Потому что алмаз взорвался.

Без звука.

И это было самое страшное – та наступившая убийственная тишина. Ведь когда что-то взрывается, ты ждешь грохота, потом ударной волны, что тебя отбросит к стенке, в конце концов. А тут вместо этого всего мертвая тишина. И яркий, пронзительно-синий свет.

Ах да, еще чувство, что мир вокруг тебя перестал существовать…

Синий свет заполнил комнату. Он теперь был везде - в воздухе, в стенах, в моих легких. Я вдохнул его, и он обжег изнутри. Я закричал, но звук не вылетел из горла. Я упал на колени, не почувствовав пола и боли.

Стол с рефрактометром исчез. Испарился вместе с лаборантом, который уже почти достиг двери. И Бакаевым, который осел на пол где-то позади. Я увидел его лицо в последний момент — удивленное, детское, с приоткрытым ртом. А потом директора НИИ не стало, он просто растворился.

Я видел спину глупого мальчишки-лаборанта, который со всех ног бежал к двери. Но дверь перед ним тоже превратилась в сияние. На полном ходу мальчишка вбежал в это сияние и исчез.

Я остался один, валяясь на полу в читальном зале НИИ геммологии, который плавился. Стены текли ручьями, потолок опускался мне на голову, пол клубился вихрями. Вокруг в воздухе кружились синие звезды. Похожие на мечту, но несущие смерть.

Какая ирония, подумал я. Всю жизнь изучал черную магию в ювелирном деле. Учил студентов, как отличить настоящую проклятую вещь от подделки, а погибну из-за того, что какой-то идиот положил проклятый алмаз в рефрактометр.

Умирая, я вспоминал Прагу. Я хоть и был русским по происхождению, однако уже сорок лет как эмигрировал, доживая свои дни в Чехии. Карлов мост в шесть утра - пустой, туманный, только чайки кричат. Моя квартира на Анежской улице. Вспомнил кота Фрейда, который вечно спал на моих рукописях, а я его уже даже не гонял, привык. Да и любил. Как там теперь Фрейд без меня? Одна надежда на домработницу, которая присматривала за квартирой, она всегда была мила с Фрейдом и никогда не ругала его за шерсть. Надеюсь, добрая женщина не бросит моего питомца…

Тут меня накрыла последняя мысль. Как будто кто-то диктовал в моем мозгу: никогда проклятый синий алмаз не должен попасть в руки ученых, — подумал я. — Алмаз создан не для изучения, а для ...

Синий свет стал ярче, горячее. Я почувствовал, как плавится кожа, горят глаза, лопаются сосуды.

Вот дурак, — подумал я в последний раз. — Надо было оставаться в Праге!

И тут я вдохнул, поняв, что очень хочу жить.

Это было странно, учитывая, что минуту назад меня расплавило взрывом проклятого алмаза.

Москва — Прага, осень 2026

Взрыв в Российском НИИ геммологии унес жизни ста семнадцати человек. Здание разрушено полностью. Официальная версия — утечка газа.

Тело профессора Озерского так и не нашли. Как и редчайший синий алмаз, ради которого он приехал из Праги.
В пражском Карловом университете объявлен траур.

Дополнение:

Сразу после взрыва в Москве началась странная эпидемия – люди погибают от симптомов, схожих с лучевой болезнью. Врачи прилагают все усилия, но количество заболевших неуклонно растет…

***

А в переулках Басманной улицы Москвы, в феврале 1830 года, шестнадцатилетний сортировщик поделочных камней Данила Воронов вдруг открыл глаза и заорал дурным голосом, потому что в его голове поселился чужой старик с манерами профессора и богатейшим запасом нецензурной лексики на трех языках.

----------

Глава 1

Я умер.

Это было очевидно. Взрыв синего алмаза, за которым я так по-идиотски не уследил, превратил лабораторию НИИ гематологии в пыль. Вместе со мной, директором НИИ, придурком-лаборантом и еще какими-то неизвестными мне «гениями» современной науки. «Гениями», потому что никто из них не догадался, что совать в рефрактометр проклятый алмаз – плохая идея.

Итак, значит, я мертв…

Тогда почему у меня болит голова? И почему я лежу лицом вниз на чем-то твердом, холодном и липком? А самое главное, почему вокруг пахнет не горелыми проводами и обуглившимся бетоном, а дешевым машинным маслом, оловом и чьим-то немытым потом?

Я с трудом открыл глаза.

Передо мной был пол. Просто доски - старые, щербатые, в масляных пятнах и заляпанные какой-то жижей. Между досок, которые давно потеряли цвет - столетняя, въевшаяся, жирная грязь. Напротив моих глаз, примерно в полуметре - дохлый таракан. Вернее, расплющенный дохлый таракан. Кто-то прошелся по нему каблуком и даже не заметил.

— Я уже в аду? — подумалось мне. — Странновато, если так… Ожидал большего. Где обещанные серные озера и крики грешников? Где приличная музыка, ну хотя бы Сальери?

Я попытался поднять голову. Получилось не с первого раза, так как шею заклинило. Я повернул ее влево, потом вправо – хрустнуло, заныло, потом болеть перестало.

А вот и руки… Они лежали передо мной на этих грязных досках. Руки были... чужими. Маленькими, худыми, с обкусанными ногтями и ссадинами на пальцах. Ладони в мозолях - грубых, свежих, как у чернорабочего или шахтера.

Я пошевелил пальцами. И те послушно шевельнулись.

— Ах ты ж! — сказал я вслух и едва не подпрыгнул.

Голос был не мой! Я теперь говорил тонким, ломающимся тенорком, с характерной подростковой хрипотцой. Меня прошиб холодный пот.

Я сел рывком, насколько позволяло тело. Мир резко качнулся, в глазах потемнело, к горлу подкатила тошнота. Но несмотря на все это, я увидел, где нахожусь.

Оказался я в углу небольшой подсобки – буквально два на три метра. Стены ее были из некрашеных досок, и чуть почище, чем на полу. Единственное окно под потолком - грязное, в паутине. Сквозь него пробивался тусклый свет - похоже, на улице ранее утро. Ну или вечерние сумерки.

У противоположной стены стоял верстак, заваленный какими-то инструментами. В углу красовалась бочка на стопке деревянных ящиков. И в довершение этой картины маслом я – на полу, в грязной холщовой рубахе, в таких же портках, и… о боги! — в лаптях!

Я, Озерский Григорий Львович, живущий в Чехии профессор Карлова университета, магистр истории темных искусств, трижды лучший эксперт по черной магии среди ныне живущих, человек, чью библиографию цитируют во всех просвещенных странах, — сижу в лаптях на грязном полу и смотрю на чужие руки в цыпках!

— Это не смешно, — сказал я, глядя на бочку. — Даже для ада.

Я закрыл глаза и сосредоточился, попытавшись осмыслить, что произошло.

Так, вначале был взрыв. Яркий синий свет… И вот я здесь. Боли я не помнил – кажется, ее вообще не было. Я просто исчез, погрузился в темноту, а когда пришел в себя, оказался уже в этой кладовке возле верстака.

— Реинкарнация? — подумал я. — Неужели? Я реинкарнировался в теле какого-то паренька? Чушь... Материализация сознания в новом теле? Тоже чушь. Перенос личности в параллельную временную линию…? А вот это может и не чушь. Хоть и в это я не особо верил, но по крайней мере, будучи специалистом по темной магии, читал.

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки снова.

На левой руке, на запястье, была наполовину стертая татуировка. Подобные раньше делали деревенские знахари, используя уголь и собственную слюну. Гадость и антисанитария, но что было, то было. Я разобрал кривой крест в круге и хмыкнул.

Паренек хотел себе защиту от сглаза! А получив нагоняй от отца, решил, по всей видимости, о художества избавиться, да не получилось.

У самого меня никогда не было татуировок, даже в молодости не баловался. Даже служа в советской армии, избежал подобного, хотя там каждый набивал себе хотя бы пару кривоватых инициалов.

— Значит, точно не реинкарнация, — прошептал я. — Точно вселение. Я не мог себе сделать тату, значит, попал в тело кого-то. Интересно только, кого?

И тут в голове что-то щелкнуло. Я вспомнил. Воспоминания были не мои, чужие, но упрямо лезли в сознание, как вода в тонущий корабль — сначала по капле, потом потоком. Я зажмурился, как дуто это могло остановить вторжение, но чужая память не спрашивала разрешения.

Меня зовут Данила Воронов. Мне шестнадцать лет. Я старший сын обедневшего московского купца Воронова. У меня четверо младших братьев. Отец жесткий, но справедливый. Мать умерла три года назад — родила последнего и не вытянула. Я работаю подмастерьем в ювелирной лавке богатого московского купца Михельсона. Встаю в пять утра, ложусь после полуночи. Ем один раз в день — пустую похлебку с серым хлебом. Сегодня днем я упал с лестницы, когда нес ящик с агатами. Поскользнулся на мокрой ступеньке и ударился головой об угол. Меня отнесли в подсобку, где и забыли благополучно. Часа три, не меньше, я здесь пролежал...

Я открыл глаза, в висках тревожно стучало.

— Данила Воронов, значит, — сказал я вслух. — Что, правда? Я Данила Воронов? Тот самый знаменитый ювелир, которого в наше время считают легендой, не в силах постичь мастерства уникальной огранки… Вот тебе на! Получается, я тот Данила Воронов, который создал проклятый алмаз…

Сердце мое забилось так часто, что готов было уже разбить грудную клетку изнутри. Я – тот самый ювелир, бриллиантщик, вернее, стану им в будущем…

Сейчас я был просто шестнадцатилетний подмастерье, упавший и потерявший сознание. Хотя нет, Данила умер, это точно – от него остались одни воспоминания, записанные как на пленку. А я занял его тело.

Я замолчал, вдруг поняв произошедшее. Я присвоил тело Данилы! Ну или мне его просто кто-то подсунул. Кто-то всемогущий, кто распоряжается нашими жизнями и смертями.

— Гениально, — сказал я, тщетно силясь постичь свою новую участь. — Просто гениально! И что мне теперь со всем этим делать, интересно?

Тут в дверь постучали.

— Воронов! — рявкнули с той стороны. Голос взрослый, грубый, пропитанный табаком и злостью. — Ты там очухался или собираешься до Пасхи валяться? Сортировка стоит! Кондрат сказал, если к обеду не выйдешь, выпорет и пойдешь в солдаты проситься!

Солдаты…

Я кое-как поднялся, взгляд упал на бочку: на железной обивке красовались выдавленные цифры: 1830.

1830 год! Мать твою за ногу! Я ведь знал эту эпоху – чисто теоретически, ясное дело. Даже писал о ней кучу диссертаций – это была моя любимая эпоха. К примеру, за диссертацию «Некроматериальные конструкты в военной магии начала XIX века» мне выдали премию Кембриджа. В этот период магия только начала просачиваться в мир - еще сырая, грубая, примитивная. Но уже опасная для тех, кто не умел с ней обращаться…

Я вот умел, чисто теоретически, опять же. Да, чисто теоретически я, наверное, умел больше, чем кто-либо в этом мире.

— Воронов, твою мать! — за дверью уже вовсю колотили и руками, и ногами.

— Иду, — сказал я чужим ломающимся голосом.

Сделал шаг в сторону двери. Тело слушалось плохо - неуклюжее, с длинными руками и ногами, голова кружилась. Желудок скрутило - я подумал, что сейчас блевану, но сдержался. Видимо, и блевать нечем было. Подошел поближе к бочке. Заглянул в темную, мутную поверхность – в ней оказалось какое-то черное масло. На меня смотрел парень - худой и бледный. Под левым глазом синяк, на скуле ссадины. Глаза темные, живые, настороженные. Волосы спутанные, давно не мытые. Прямой нос, упрямый рот…

— Ну ничего, — подумал я, глядя на отражение. — Бывало и хуже. В девяносто третьем, например, после автомобильной аварии я выглядел как жертва радиоактивного заражения, весь перебинтованный. А тут просто подросток, привыкну.

— Воронов, мать твою, я сейчас дверь вынесу!

Я поспешно открыл дверь.

На пороге стоял мужик лет сорока - широкоплечий, с красным лицом и усами, как у бравого солдата Швейка. Чужая память услужливо подсказала – приказчик, зовут Герасим Кочнев. Должность - наблюдать за сортировщиками и подмастерьями, орать на них и воровать часть их заработка.

— Живой что ли? — удивился приказчик, буркнув в усы. — А мы думали, ты того уже, крякнул.

— Живой, — кивнул я. — Извините за беспокойство.

Приказчик прищурился.

— Ты это, Воронов... не того? — он постучал себя по виску. — Говоришь как-то странно. И как ты, мать твою, умудрился закрыться изнутри?!

— Не помню, как закрылся, во сне, наверное, — пожал я плечами. — А говорю так потому что… голова болит, ударился сильно.

— Ударился он, — приказчик презрительно сплюнул на пол. — Пятый час валяешься! А сортировка ждет! Чтобы через минуту был в цеху. Иначе штраф!

Приказчик ушел. Я остался стоять в дверях, сжимая и разжимая кулаки.

— Спокойно, — сказал я себе. — Ты Григорий Львович Озерский, черт возьми! Ты пережил пять инфарктов, аспиранта-отравителя, автомобильную аварию, крах Советского Союза и эмиграцию. Так что с каким-то приказчиком точно справишься.

Я посмотрел на свои руки: мозолистые, неумелые, но молодые. У них было будущее! А внезапно вместе с ними и у меня!

И шагнул в цех. Там было шумно, пыльно и мрачновато, пахло камнем, трудом и потом. Каменная взвесь висела в воздухе, забиваясь в легкие. О технике безопасности здесь похоже не слышали, так как респираторов ни у кого не было. Десяток парней чуть моложе и чуть старше меня сидели за длинными столами, перебирая груды минералов — отделяли поделочные от некондиции, ценные от мусора... Работа монотонная, убивающая глаза и легкие.

Мое место было в конце правого ряда, рядом с веснушчатым, вихрастым парнем моих лет.

Я уселся, взял в руки из кучи на столе первый камень. Обычный кварц – мутный, дешевый. Мусор, не стоящий внимания… И будь я прежним Данилой Вороновым, без сомнений запустил бы этот камешек в некондицию, но сейчас что-то мне мешало это сделать.

А мешало вот что. Теперь я смотрел на камень и видел его структуру. Кристаллическую решетку со всеми ее включениями и пустотами. Видел места, куда можно ввести магический заряд...

Да, в этом мире магия еще была младенцем. Неизвестно откуда магия появилась в 1828 году, как будто кто-то приоткрыл люк, связывающий волшебный мир и обычный. Я это знал точно и доподлинно, сам изучал архивы, объездив все ведущие и даже заштатные университеты России и Европы. Сейчас, в 1830 году, люди только учились использовать магию для ювелирных нужд: насыщать металлы, усиливать блеск... Ни о чем большем пока они даже не помышляют. Примитив…

Я же знал технологии, которые этот мир будет открывать десятилетиями. Теоретически знал.

— Слышь, Воронов, — толкнул меня в бок сосед слева, тот самый веснушчатый парень с живыми глазами. — Давай работай, не зырь!
Потом он нагнулся пониже и шепнул мне на ухо:

— Это хорошо, что ты в себя пришел, Данька, а то я уж думал, помер! А ведь если ты помрешь, с кем мне тогда тут водиться? Одни идиоты кругом, только один ты у меня друг и есть! — парень шмыгнул носом и смущенно улыбнулся.

Память подсказала мне, что моего соседа зовут Степан Лихачев или попросту Степка. И мы с ним кореша.

— Ага, пришел вот…в себя. И не говори.

Кинув кварц в кучку некондиции, я взял следующий камень. И впервые за последние... сколько там прошло - полчаса, час? — улыбнулся.

Никогда проклятый синий алмаз не должен попасть в руки современных ученых… — думал я, перебирая камни. — Но он попал, и взрыв отправил меня сюда, в 1830 год, в тело пацана-сортировщика, чтобы… чтобы никогда проклятый синий алмаз не попал в руки ученых. Круг замкнулся.

Цех гудел, мерно стучали инструменты, вяло переругивались работники. За окном моросил московский дождь со снегом – сырой февраль 1830 года. Я, Григорий Львович Озерский, бывший профессор, ныне Данила Воронов, сортировщик поделочных камней, работал и улыбался как дурак.

В моей голове теснилось шестьсот шестьдесят шесть способов магической огранки, сто сорок три метода усиления кристаллических решеток и целый курс лекций по технике безопасности при работе с темной материей.

Я явился в этот мир в грязной подсобке, на мне висели долги отца и голодные рты младших братьев.Но мне это нравилось.Потому что все у меня здесь только начиналось.

— Воронов! Лихачев! Ко мне живо!

Голос приказчика перекрыл монотонный шум цеха. Я поднял голову от очередного мутного кварца и увидел красную рожу в дверях склада. Рожа приказчика была не просто красной, она была багровой. Как у человека, который только что получил хорошую взбучку и теперь ищет, на ком сорвать злобу.

Я неспешно встал из-за стола. Уловил во взглядах некоторых соседей по столу облегчение: сортировка без меня явно пойдет быстрее: я слишком долго разглядывал камни. Сосед слева поднялся тоже.

— Шевелись, Воронов! — приказчик топнул ногой. — А ты, Лихачев, чего ждешь? Погоняльщика?

Когда Степка поравнялся со мной, я его разглядел получше. Рыжий пацан, весь в веснушках, нос картошкой, уши торчали, как локаторы. Одет не лучше меня: залатанный армяк, шапка-ушанка с оторванным ухом, валенки явно с чужой ноги.

Степка, дружбан… Тоже, как и я подмастерье, сортировщик на самой низкой должности. Но он еще и меня беднее: Степка вообще сирота, только имел какую-то бабку, которой иногда отправлял часть своего скудного заработка. Отец его на войне погиб, мать от чахотки загнулась. Он даже почти жил при лавке, часто оставаясь ночевать в подвале, чтобы на дорогу не тратиться.

— Ну, чего стоите? — приказчик шагнул к нам и понизил голос до заговорщицкого шепота. — Так, слушать меня… Посылка с Урала пришла. Встретить надобно, на Ярославском вокзале, в багажном вагоне. Встретите человека, принять следует все по описи, чтоб строго у меня! И доставить в лавку. Живо!

— А почему мы? — спросил я, глядя, как за окном моросит мерзкий мокрый снежок и сокрушенно переводя взгляд на свои лапти.

Приказчик уставился на меня, как на говорящего таракана.

— Потому что я так сказал! — его голос стал совсем противным и гнусавым. — Ты чего это, Воронов, умничать вздумал, а? Думаешь, отлежался как барин пять часов, так теперь король тут?

В зале заржали. Приказчик поднес кулак к моему лицу – большой, красный кулачище. С жирными пальцами, унизанными дешевыми перстнями. Небось косит под начальника, хозяина предприятия.

Я посмотрел на этот кулак. В моей голове очень быстро прокрутилось двадцать три способа сломать человеку руку, используя только его собственную инерцию и знание болевых точек. Темная магия здесь была ни при чем — чистая физика, которую я выучил еще в семьдесят лет, записавшись на курсы самообороны для пенсионеров. Но решил не выступать. Пока.

— Понял, — сказал я. — Молчу.

Приказчик опустил кулак, удовлетворившись моей рожей – деланно испуганной и покорной.

— Вот так-то лучше, — он протянул бумажку. — Вот опись. И чтоб к вечеру были без опозданий! Ни шатаний, ни задержек. Поняли?

— Поняли, Герасим Назарыч, — ответил Степка, беря бумажку с описью. — Все сделаем.

Приказчик, еще раз смерив меня подозрительным взглядом и хмыкнув, ушел. Я заглянул в опись и сощурился, увидев косые буквы, выведенные явно спьяну.

«Камни необработанные. Алмазы - 12 штук. Изумруды - 5. Сапфиры - 8. Агаты поделочные - 2 пуда».

Два пуда агатов. Шестнадцать килограммов на два… Тридцать два кило притащить придется! Ничего себе, давненько я такой тяжести на себе не пер.

— Выходим, — сказал Степка. — Где твой армяк?
Армяк нашелся в куче верхней одежды, сваленной как попало на лавке возле выхода. Там же я поменял свои лапти на галоши, внутри которых был вытертый мех. Как оказалось, они тоже принадлежали мне имели соответствующее клеймо: инициалы Д.В.

Улица встретила нас мокрым снегом…

Москва, февраль 1830 года – это вам не современные проспекты. Во-первых, вокруг было темно: фонари горели тускло и располагались редко. Во-вторых, мои меховые галоши пропускали влагу. А в-третьих, на улице воняло. В основном печным дымом, но и еще кое-чем: конским навозом, рабским трудом и полной безнадегой.

Снег падал густо, тяжело, без ветра. Он не кружился в воздухе, просто падал вниз, как будто кому-то наверху надоело держать огромный мешок с мокрой ватой. Через десять секунд после выхода из лавки мы стали белыми, а еще через двадцать мокрыми. Через полчаса я перестал чувствовать лицо.

— Долго еще идти? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

----------

Глава 2

Степка покосился на меня с любопытством. Примерно, как смотрят на больного, который вдруг перестал узнавать родственников.

— Ты чего, Воронов? Или дорогу забыл?

— Голова болит, — сказал я правду. — Сильно… А еще мало что помню, память смутная стала какая-то… Должно быть, хорошо ударился, даже свое имя не сразу вспомнил.

— Очуметь, — протянул Степка. — Это тебя точно шибануло знатно.

— Шибануло, — согласился я. — Можешь по дороге рассказать? Что тут, где и кто... ну, чтобы я не лоханулся перед… всеми.

Степка почесал затылок под шапкой.

— Рассказать-то можно. Только ты это… никому не говори, что умом двинулся. А то отец твой прознает, тебе же и всыплет. За то, что с лестниц падаешь да не помнишь ничего. Он у тебя строгий!

— Клянусь, — сказал я.

Степка подумал секунду, потом махнул рукой.

— Ладно, пойдем уже. Пока дойдем, расскажу.

Мы зашагали по улице. Снег под ногами мокро чавкал. Что было особенно отвратительно, учитывая мою дырявую обувку.

— Ты, главное, Данила, особо не лезь никуда, — начал Степка, шагая рядом. — И не выпендривайся, в лавке этого не любят. А ты к тому же сын купца Воронова, который раньше этой лавкой владел. Обанкротился твой батька, с кем не бывает, но все-таки был когда-то уважаем, да и лавка ему принадлежала, это помнят, особенно кто давно работает. С тебя и спрос другой… Люди на тебя смотрят, тот же Кочнев, да и Гаврила Злобин, его подпевала – они сами вообще из простых, ты их получается выше рангом, они за это тебя не любят, могут и по шее дать лишний раз. А лавка наша… то есть не наша конечно, а Кондратия Давыдовича, неплохая, в Москве ценится. Нам повезло, что тут служим. Пусть хоть и подмастерьями пока, но со временем выбьемся в люди…

Степка остановился, повернулся ко мне, взглянул озабоченно.

— Ты это, совсем ничего не помнишь?

— Совсем, — соврал я. — Проснулся, голова трещит. И ни одного воспоминания! Даже как ложку держать, и то поначалу не помнил.

— Господи Иисусе, — Степка перекрестился. — Это ж надо так расшибиться. Эх, надо было сразу доктора… а Кочнев посмотрел, сказал, сам отлежится и не вызвал – дорого, мол… А ведь если бы сразу тебя доктор посмотрел, может и с памятью все нормально было.

Степка кивнул, будто принял какое-то важное решение.

— Слушай, Данька, я тебе все расскажу, что знаю. Но только давай по дороге, а то приказчик взбесится. Ты не думай, я тебя уважаю и помочь хочу, мне просто... жалко тебя и себя тоже. Обоим влетит, если опоздаем. У меня ведь никого нет, у тебя то вон хоть отец живой, пусть и разорился. Ну ладно, слушай дальше…

Мы вышли на Ярославский вокзал через час.

Точнее не вышли, а выбрели: вымокшие, замерзшие, ослепленные снегом, который забивался под шапку и за шиворот и таял там, превращаясь в ледяную воду.

Вокзал был огромным. Для 1830 года, на мой взгляд, просто гигантским. Высокое здание с арками, стеклянной крышей, платформами, которые тонули в снегу. Поезда стояли вдоль путей — тяжелые, черные, с паровозами, которые шипели и выпускали пар в небо, смешивая его со снегом.

— Тут, — сказал Степка, показывая на багажное отделение. — Я схожу, узнаю. А ты стой тут, не дергайся, и не отходи никуда.

— Хорошо, — кивнул я.

Поезд, на котором прибыла посылка, стоял на дальнем пути. Полупустой. Я видел в окнах редкие лица - усталые, сонные, равнодушные. Пассажиры, которые ехали из Ярославля, из Костромы, с Урала... Из тех мест, где добывали камни, которые теперь будут сортировать в нашем подвальном цеху.

Степка вернулся через пять минут, лицо у него было озабоченное.

— Проблема, — сказал он. — Посылочка-то дюже тяжелая. Два пуда агатов, плюс еще полпуда в нагрузку, да остальное… Нам одним не унести, придется извозчика брать.

— Так давай наймем, — я обрадовался, что не придется хоть обратно брести по этой слякоти.

— Ага, денег-то нет! — Степка развел руками. — Не дали нам денег на извозчика. Только если сядем с тем условием, что на месте расплатятся… вот только Герасим Назарыч ругаться будет, уж я его знаю.

Я пошарил в своих пустых карманах. В одном нашлась дырка, в другом завалялся кусок сухаря.

— Тогда понесем сами, — сказал я. — Вариантов у нас больше нет.

— Два пуда, Данька! — напомнил Степка. — С половиной! Сорок с лишним килограммов! Плюс камни в шкатулках. Лучше сбегать за деньгами в лавку, иначе точно надорвемся!

— Не надорвемся, — ответил я. — Сделаем перевязь из веревок, распределим вес. Я возьму основную тяжесть, ты на подхвате. И пойдем медленно, с остановками.

Он хотел сказать что-то еще, но передумал, махнул рукой:

— Ладно, идем.

Мы пошли за посылкой.

Пока шли по платформе, снег начал валить густыми хлопьями. Сквозь его живую вуаль изредка виднелись какие-то светлые пятна — фонари, которые освещали только собственные стекла, залепленные сырым снегом. Я наткнулся лбом на деревянный столб и только тогда понял, что это тоже фонарь.

— Добро пожаловать в 1830-й, Григорий Львович, — подумал я. — Здесь нет электричества, нет нормальной обуви, нет даже человеческого отношения к работникам. Зато есть два пуда агатов, которые ты потащишь на своем горбу по слякоти и в промокший обуви.

И усмехнулся.

— Но это все равно лучше, чем взрывающийся синий алмаз в рефрактометре. Гораздо лучше!

— Воронов! Помоги!

Степка вывалился из багажной двери, сгибаясь под тяжестью деревянного ящика. Я подхватил с другой стороны. Внутри что-то звякнуло – то были камни, заботливо упакованные в стружку.

— Тяжелый, — выдохнул Степка. — Зараза!

— Ничего, — ответил я. — Пошли.

Мы вышли на площадь. Извозчики толпились у входа - галдели, ругались, штурмовали богатых пассажиров, выходивших из вагонов в шубах и каракулевых шапках. На нас не обратили внимания. Подумаешь, два чумазых парня в драных армяках, прут невзрачный деревянный ящик.

— Сволочи, — буркнул Степка, глядя на них. — С жиру бесятся!

Мы зашагали, скользя и спотыкаясь, по скрытым снегом неровностям московской мостовой. Ничего не было видно - ни под ногами, ни впереди. Только белая муть и редкие пятна света, которые ничего не освещали.

— Ну, рассказывай еще, — сказал я Степке, перехватывая ящик поудобнее. — Про работу, про все, в общем.

Степка шмыгнул носом.

— Работа наша непыльная… Тьфу ты! То есть как раз пыльная. Платят мало, по шапке дают за любой промах. При твоем бате лучше было, тот хоть строгий, но справедливый, а сейчас, эх!

И Степка горестно махнул рукой. Моя же память подсказала мне, что когда-то лавкой на Бассманной и впрямь владел мой местный отец, но около года назад разорился и продал предприятие шустрому купцу Кондратию Михельсону.

— Михельсон тут развернулся, — продолжал Степка. — У него в Москве кроме нашей мастерской еще две лавки, да ювелирный дом в Петербурге. А маги, которые на него работают способны камень изнутри высветить, как свечку, во!

— Ха, — сказал я. — Заклятье «Люминум», элементарно.

— Чего? — Степка покосился на меня, но увидев, что я молчу, продолжил.

— Ювелирное дело сейчас вообще прет… Есть в Москве еще купец один, Рогатин фамилия, богаче нашего Михельсона в сто раз! Он с Урала сам, у него там свои прииски... Только наш его все равно обойдет, думаю, так как магию пробует, а Рогатин старой закалки, не доверяет магам. Зато рабочих у него тьма, он и без магии неплохо ширится.

В Питере свою ювелиры, московских там не жалуют. Кичатся еще, что типа при дворе и все такое… Главный там у них придворный ювелир Берже. Связи у него такие, что любую бумажку подмахнет у господ, стоит только попросить.

— Ясно, а магию они в Петербурге тоже используют?

— Не знаю, вроде не особо, — пожал плечами Степка, кашляя. — При дворе все же… осторожничают, опасаются.

Я слушал и запоминал. Так, что мы имеем: вполне себе развитая ювелирка, но слабая и примитивная магия, которая только-только, с трудом и препятствиями, начинает встраиваться в экономику.

— Значит, эта лавка раньше моего отца была? — протянул я. — Он получается, тоже ювелир?

— Нет, — вздохнул Степка. — Твой батя сам не гранил каменья, все люди делали. Он только управлял всем… ну да спросишь это уж сам у отца вечером.

Мы замолчали. Снег валил, а тяжеленный ящик давил на плечо. Мои боты промокли насквозь. Я чувствовал себя ребенком из известной картины «Тройка», что раньше красовалась в советском школьном учебнике.

— Сортировщик, — думал я. — Вот так начало… но с чего-то начинать придется. Тем более у меня миссия есть – не допустить, чтобы синий алмаз разнес мой родной мир в клочья. Я вообще должен буду сразу расколотить этот чертов камень, едва он попадет ко мне в будущем. Но чтобы синий алмаз ко мне попал, придется вначале попотеть и стать первым или хотя-бы вторым бриллиантщиком царской России.

— Воронов, — позвал Степка.

— А?

— Ты не обижайся, что я спрошу. Но ты… точно Данила? А то ходишь, смотришь так... как барин какой. И разговариваешь не по-нашему, больно умно. Ты хоть парень и образованный, но раньше так складно не говорил.

Я посмотрел на Степку. Единственный пока человек в этом мире, который сказал мне несколько добрых слов.

— Да я это, я, — кивнул для надежности. — Данила. Просто память... она у меня теперь как новая. И голова теперь как-то по-другому работает.

— Это от удара, — уверенно сказал Степка. — Моя мамка, когда упала, тоже говорила странно. А потом ничего, отошла… в мир иной.

Мы наконец вышли на Басманную. Впереди, сквозь снежную пелену, угадывались очертания лавки. Надо было сдать посылку, получить нагоняй от приказчика и вернуться к сортировке. Ну или спать уже, как я надеялся.

В моей голове работала счетная машинка.

— Мы тащим поделочные агаты два пуда с половиной, — думал я. — Если их правильно обработать, можно сделать простейшие накопители, выйдет дешево и сердито. А потом продать их за цену, о которой Михельсон, наверное, пока и мечтать не может.

Я перехватил ящик поудобнее и ускорил шаг. Степка едва поспевал за мной.

Спустя час ящик с камнями мы дотащили - промокшие, злые и голодные. Степка божился, что больше никогда в жизни не пойдет на вокзал пешком, даже если приказчик пообещает ему золотые горы. Я молчал. Что ж, путешествие на вокзал и обратно - хорошая тренировка. В моем прошлом теле я бы не осилил и половину этого пути, тем более с грузом. А здесь молодой организм, худой, но жилистый, с цепкими пальцами и спиной, привыкшей к тяжестям… Неплохо, даже несмотря на усталость.

Гаврила Злобин – помощник приказчика, парень с маленькими колючими глазенками и бычьей шеей, встретил нас на пороге. Посмотрел на ящик, на наши вымокшие рожи, на валенки, из которых текла вода. Хмыкнул.

— Живые?

— Не совсем, — честно ответил я. Степка молчал – при виде Злобина, щедрого на колотушки, вся лихость из него испарилась.

— Управились, ничего хоть не потеряли? — Злобин, ворча, посторонился, пропуская нас внутрь. — Ладно, ставьте там, в кладовую. И чтоб без фокусов! Лично каждый камень пересчитаю.

В кладовой, заваленной ящиками и камнями россыпью в ячейках, мы поставили ящик на полку. Степка тут же рухнул на табурет, свесив руки между колен и проклиная вполголоса московские мостовые, снег и собственную судьбу.

Я остался стоять, разглядывая кладовую.

Инструменты, заготовки, камни в большом количестве – в основном поделочные, но были и драгоценные – под защитным стеклом. Множество готовых украшений – простеньких и дешевых, для мещан. И ни одного артефакта – превращенного в магический предмет камня, ни следа магии. Скорее всего, обработанные магически изделия сюда в подвал вообще не приносят, хранят в каком-нибудь сейфе.

— Примитив, — подумал я снова. — Полный примитив. А ведь у них в это время были все возможности…

Спина болела, голова гудела, перед глазами иногда плыли круги — последствия удара, который отправил в подсобку прежнего хозяина этого тела. Я хотел только одного — добраться до дома, упасть на кровать и не двигаться.

И тут дверь каморки Кочнева скрипнула.

Послышались тяжелые шажищи, аж пол задрожал. В коридоре появился приказчик, заполнив своей тушей весь проход, зашел на склад, окинув нас подозрительным взглядом. Сюртук расстегнут, необъятное пузо распирает жилет так, что пуговицы вот-вот отскочат и разлетятся по углам, как картечь из дерьмометки. Красная рожа, масленые глазки, усищи торчали в разные стороны.

Он молча смотрел на меня несколько секунд. Давил взглядом, но я не отводил глаз.

— Так и предупреждаю еще раз, а то вдруг не понял, — произнес он наконец, — Если ты, Воронов, еще раз упадешь в обморок, выгоню в три шеи, как пса шелудивого.

Говорил он с какой-то ленивой брезгливостью, как будто пережевывал несвежее мясо, от которого честного человека давно бы вывернуло наизнанку.

— Мне такие работнички без пользы. Тебя и взяли-то только потому, что твой батя в ногах у Кондратия валялся, слезами умывался, — приказчик скривился, пожевав воздух. — Но таких как ты в Москве тьма тьмущая, можешь не сомневаться.

Я молчал. Сказать было нечего. А отвечать на этом этапе - себе дороже.

— Понял, Воронов? Если будешь падать в обмороки от любой ерунды, — продолжил Кочнев, понизив голос до змеиного шипения. — Повторяю, вылетишь отсюда нахрен. И я уж не знаю, куда подашься потом – такие работнички в городе никому не нужны, даже побирушкам на паперти.

Он оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперед. Половицы жалобно скрипнули под его весом, застонав как живые. Я машинально подумал, что если он рухнет, то проломит пол и улетит в подвал к крысам да к тараканам, и поделом ему, хрычу усатому. Но Кочнев устоял, черт бы его подрал.

— Мне плевать, отчего ты теряешь сознание, хоть от голода, хоть еще от чего. Мало ешь, плохо спишь или что-то еще бабка тебе нашептала… Зарплату Михельсон не повысит, даже не надейся. Тебе и этой за глаза хватит, чтобы не сдохнуть с голодухи, спасибо скажи.

Он склонил голову набок, сощурился масленым глазом.

— Гляжу, ты вообще не хочешь работать, ирод? — голос его стал грозным, вкрадчивым, с пришептыванием. Он явно ждал ответа или хотел, чтобы я огрызнулся, развязал скандал, дал повод для порки кнутом, как при царе Горохе.

— Хочу, — сказал я.

Голос прозвучал хрипло – сказалось все сразу: попадание в этот мир, легкая простуда, пыль, долгая дорога, еще и горло пересохло, как в пустыне. Я откашлялся, да так, что аж искры из глаз посыпались.

— Хочу работать, Герасим Назарыч! Я не знаю, отчего потерял сознание, такого раньше не случалось. И больше… не случится, клянусь!

— Смотри у меня, смотри, Воронов!

Эту фразу он произнес с удовольствием, смакуя каждое слово, будто брагу хлебал. Наслаждался властью, как кошка, которая зажимает мышь лапой, но не убивает — тешится, сволочь.

— Убогий сортировщик мне тут ни к чему, Михельсону тоже. Запомни это.

Он развернулся - пол снова застонал, завыл, как от побоев и скрылся в коридоре. Вскоре дверь каморки закрылась за ним с глухим стуком, как гробовая крышка. Щелкнул замок, и до меня донеслось, как он плюхнулся на стул – только дерево жалобно треснуло, но выдержало, к сожалению.

Степка выдохнул, схватил меня за рукав, аж ткань затрещала.

— Пошли, Данька, — прошептал он, оглядываясь. — Пока он не передумал, а то точно всыплет, за ним не заржавеет.

Я кивнул. Мы вышли на улицу - там моросило, ветер гнал мокрый снег в лицо, в глаза, за шиворот. Я поднял воротник и зашагал в темноту, матеря про себя все на свете.

— Ты как? — спросил Степка через несколько минут, когда мы завернули за угол.

— Нормально, — ответил я. — Бывало и хуже.

Я шагал и думал, что Кочнев ничтожество. Но ничтожество опасное, с кулачищами, жирным пузом и властью увольнять таких, как я. Пока я слаб - приходится терпеть, глотать обиды, кланяться. Но это ненадолго.

----------

Глава 3

Осталось понять, где мой дом…

Я спросил у Степки, и тот, глядя на меня с жалостью, шепнул на ухо адрес: Гороховский переулок, дом восемь. Это было недалеко, и я вздохнул с облегчением. Брести по слякоти на другой конец Москвы совсем не хотелось.

Я добрел до дома, который оказался трехэтажным особняком, поделенным на квартиры.

Ну как особняком… Деревянное здание, когда-то выкрашенное в зеленый цвет, теперь облупившееся и потемневшее от московских дождей. На первом этаже располагалась лавка мелкого торговца - какой-то араб торговал сухофруктами и орехами. Мы жили на последнем, под крышей.

Я поднимался по скрипучей лестнице с обломанными ступенями, думая, что меня теперь ждет. Но не успел открыть дверь, как был почти сбит с ног каким-то ураганом – так, что все мысли из головы вылетели.

— Данька! — шустрый малец лет восьми повис на мне, едва я вошел. — Пришел! Иди скорей, папка зовет!

Порывшись в памяти, я вычислил имя братца – Ильюшка. Еще были двое близнецов – Сергей и Алексей, им по четырнадцать, служили сейчас в Петербурге в юнкерах. И был еще малой Левушка – инвалид трех лет, родив которого, мать вскоре померла. Да уж...

Кабинет разорившегося купца Воронова оказался маленькой комнатой с высоким потолком, тяжелым дубовым столом и иконами в красном углу. На стенах портреты. Кто-то в мундире, кто-то в сюртуке, кто-то в старомодном кафтане. Мои предки, по всей видимости, надо бы изучить при случае.

За столом сидел мужчина лет сорока пяти. Крупный, коренастый, с широкой грудью и руками, которые привыкли не только подписывать бумаги, но и работать. Лицо жесткое, с глубокими морщинами, темными глазами и густыми бровями, сросшимися на переносице.

Петр Аркадьевич Воронов - мой отец.

Воспоминания Данилы подсунули мне картинку: этот человек мог быть ласковым, когда-то. С женой, со мной, своим первенцем, с последующими детьми... Но после смерти жены два года назад, которая так и не оправилась после рождения последнего сына-инвалида, что-то в мужчине сломалось. Он замкнулся, стал суровым, требовательным, стал делать ошибки в бизнесе… И год назад разорился.

— Явился? — спросил отец, не поднимая головы. Он изучал какие-то бумаги.

— Ага, — ответил я.

— Рассказывай.

— Что?

— Все, — отец поднял на меня глаза. — Кочнева знаю, как облупленного, а встретил его сегодня днем, так глазки у него так и забегали… Стряслось что, говори!

Я решил не играть с этим суровым мужиком. И без того было ясно - живется ему тяжело.

— Да я это, батя… поскользнулся на лестнице просто. Нес ящик, да башкой ударился об угол. В подсобке лежал, в себя приходил. Тебе просто не сказали, чтобы не волновать.

Отец поднял голову.

В его глазах не было сочувствия или злости. Только усталость - глубокая, выжженная годами усталость человека, который в одиночку тащит семью из пяти детей и долги, оставшиеся после разорения.

— Я распоряжусь, чтобы тебя осмотрел лекарь, — сказал он. — Не хватало еще, чтобы мой старший сын помер от собственной неуклюжести.

— Да не помру я, память только... подводит чутка.

— Что с памятью?

— Отшибло малость. Путаю многое, адреса забываю, расположение улиц и все такое… Но это пройдет, со временем. Сотряс башку, мозгам нужно время успокоиться.

Отец откинулся на спинку стула. Скрестил руки на груди, смотря на меня долго, тяжело. Я выдержал этот взгляд, хоть и с трудом.

— Садись, — сказал отец.

Я сел.

— Тебе шестнадцать, Данила, — начал он. — Ты старший. После меня — ты. У тебя четверо младших, если со мной что случится, они на тебе, не забыл?

Я помотал головой – не забыл, типа, помню.

— Хорошо, — отец кивнул. — Я бы конечно, очень хотел, чтобы ты учился дальше. И сколько мог, тянул твою учебу, но…

— А я что, учился?

— Конечно, ты учился, — отец хмыкнул, встревоженно покачав головой. —И неплохо! Неужто не помнишь, вот беда… Когда еще была возможность, я дал тебе лучшее образование, которое мог позволить. Классики – Державин, Карамзин, ты знаешь их наизусть, а когда память вернется, вспомнишь. Немного математики, немного физики… всего понемногу. Искусство великих художников ты знаешь лучше меня... Я ведь думал, Данька, ты пойдешь дальше, в университет поступишь, важным человеком сделаешься, прославишь фамилию Вороновых, коли я не смог. Может быть, даже в Петербург уедешь, на службу поступишь… Эх, все прахом пошло!

Он замолчал, провел по лицу широкой ладонью в трещинах и мозолях.

— Сам понимаешь... все пошло не так. Мать твоя заболела, родовая горячка… лекари стоили дорого. Я продал предприятие – хорошо, Михельсон подвернулся быстро тогда, хоть с самыми важными долгами разделался. Переехали сюда вот на квартиру, в долги залезли. А когда Варенька умерла, мать твоя... — отец запнулся. — Когда она умерла, я понял, что университета больше не будет, ни для кого из моих сыновей. Близнецов в юнкера кое-как запихнул, а ты так как старший, пошел работать, помогать мне лямку тянуть.

— Ага, помню, — кивнул я, так как мозг и впрямь стал что-то вспоминать. — Я теперь сортировщик, ювелирный подмастерье. Так себе работка, конечно, но…

— Но это хлеб! — перебил отец жестко. — И ты ешь этот хлеб, твои братья едят этот хлеб! Ты помогаешь мне! Да, ты простой сортировщик, это тяжелая работа, я знаю. Платят гроши. Но помни, если освоишь ремесло с низов, станешь профессионалом-бриллиантщиком, со временем развернуться сможешь. Понял?

Я кивнул.

— Вот тот-то же, — отец удовлетворенно кивнул. — И чтоб не вздумал мне больше с лестниц падать!

— Понял

— Что ты понял?

— Работа сортировщика не навсегда, я должен стремиться стать бриллиантщиком. Это моя... цель.

Отец нахмурился.

— Ты как-то странно говоришь, Данила. С тобой точно все в порядке?

— Память отшибло, — напомнил я. — И характер тоже может, немного отшибло.

Отец посмотрел на меня, потом махнул рукой.

— Иди давай, ужинай там, да Ильюшку покорми. И запомни, хоть ты и чебурахнулся: в этой семье ты – старший брат. Твои братья смотрят на тебя, не подведи.

Я поспешил убраться. Есть хотелось жутко, а указания отца вряд ли что-то в моей жизни изменят.

Вечером я осмотрелся: квартирка разорившегося купца оказалась небольшой, но все вроде влезало. Всего тут было пять комнат. Вернее, комнатушек. Таких маленьких, что в некоторых – например, в моей - едва помещались кровать и стол. Прихожей не было. Входишь, и сразу оказываешься в коридоре, где на стене висело мутное зеркало в деревянной раме, под ним — табурет с отломанной ножкой, прислоненный от греха подальше в угол. Здесь же стоял сундук с облупившейся краской. В сундуке хранилась зимняя одежда - тулупы, валенки, шапки. Воняло от сундука овчиной и нафталином.

Справа от коридора располагалась кухня. Это была самая большая комната в квартире. В углу красовалась печь-голландка, занимавшая треть пространства.

Вдоль стен - полки с посудой. Глиняные горшки, чугунки, пара фаянсовых тарелок — приданое матери, единственное, что осталось от ее семьи. Самовар. Тусклый, с потемневшим боком, но чистый - отец следил, чтобы самовар блестел. Каждое воскресенье он сам начищал его кирпичом и золой.

— Самовар - лицо дома, — вспыли в моем мозг воспоминания.

Над столом лампа с жестяным абажуром. Керосиновая. Коптила на всю кухню, так что к вечеру глаза начинали слезиться.

Самой дорогой вещью в кухне были настенные часы с кукушкой. Я остановился перед ними. Часы висели над дверью, на самом видном месте. Деревянный корпус, резной, с дубовыми листьями по бокам. Циферблат белый, с золочеными римскими цифрами. Стрелки чугунные, тяжелые, с набалдашниками в виде шишек.

Кукушка выскакивала каждый час. Маленькая, деревянная, с подкрашенными черным и коричневым перьями. Она высовывалась из окошка, хлопала крыльями и куковала.

— Часы эти, — сказал отец, когда я позже спросил. — Мать ваша принесла, ее приданое. Немецкие, из самой Саксонии.

Он замолчал, утер глаза.

— С тех пор так и идут, ни разу не останавливались – вот что значит качество.

Слева от кухни - спальня отца. Я не заходил туда, но заглянул внутрь. Там стояла железная кровать, с медными шишками на спинке. На стене висел портрет матери. Молодая, красивая женщина, с высокой прической и темными глазами ласково смотрела с портрета.

Под портретом - этажерка с книгами. Державин, Ломоносов, Библия. Еще было «Зеркало добродетели» — дешевое издание, купленное на толкучке. Отец читал его по вечерам, надев очки в железной оправе.

На окне стояла герань в горшке. Сухая, почти мертвая, но отец поливал ее каждое утро и разговаривал с ней.

— Мать ваша любила цветы, — сказал он, увидев мой взгляд.

Дальше по коридору располагалась детская. Одна комната на двоих младших. Две кровати, сколоченные отцом из досок. Постели тощие, соломенные, пахли мышами. На стене литография «Богатыри». Вырезана по контуру и наклеена на картон.

Здесь же стол для уроков. Покрытый клеенкой, залитой чернилами. Букварь, счеты, медная чернильница с перьями. Ильюшка, видимо, посещал какую-то школу. Должно быть, церковно-приходскую... Позже я узнал, что отец сам учил Илью читать и писать по вечерам - средств нанимать учителя не было.

Соседняя комната – для близнецов. Память Данилы подсказала, что с ними я был в контрах – шустрые и наглые Серега и Леха всегда старались обойти меня и выделиться перед отцом. Ну и шут с ними, все равно они в Петербурге, а я здесь.

В их комнате стояло две узких кровати, задвинутых под деревянные рамы. Еще был шкаф с потертой одеждой.

И, наконец, моя комната. Самая маленькая. Четыре шага в длину, три — в ширину.

Окно одно, выходившее во двор, где сушилось белье и орали петухи. Подоконник был широким - на нем Данила держал свои инструменты. Там лежала пара старых напильников, кусок наждака да лупа без оправы.

Кровать в углу - железная, узкая, продавленная. Панцирная сетка провисла так, что посредине образовалась яма. Подушка тощая, набитая сеном и перьями. Одеяло ватное, в драных подтяжках. У изголовья тумбочка, сколочена из ящиков от посылок. На ней - свечной огарок в жестяном подсвечнике и книга. «История государства Российского» Карамзина.

На стене висели репродукции.

Дешевые, вырезанные откуда-то. «Сикстинская мадонна» - расплывчатая, черно-белая, «Последний день Помпеи» Брюллова — тоже черно-белый, наклеенный на картон, с трещинами по сгибам. И портрет какого-то задумчивого писателя с кудрями и бакенбардами.

В углу комнаты красовалась божница, которую я решил выкинуть сразу, как дойдут руки. Я был ученым, специалистом по темной магии, так что всякие божницы не мое. Но иконки рассмотрел: Спаситель, Богородица, Николай Угодник… Все иконки дешевые, из жести и аляповатых красок, явно купленные на рынке. Была и лампадка - медная, коптящая. Перед иконами висело вышитое красными крестиками белое полотенце – рушник или как там его.

Ужинал я в первый вечер, впрочем, как и во многие последующие – с Ильюшкой. Этот шустрый паренек, и впрямь восьми лет, был говорливым, веселым и очень назойливым. Меня он, к сожалению, обожал…

Ужинали мы щами, которые Аграфена – приходящая работница, готовила в печке. Ничего так, вкусно – я съел и ложку облизал, а тарелку вымакал серым хлебом. На второй и третье было топленое молоко – густое, парное, под румяной корочкой. Ням-ням…

Когда мы заканчивали трапезу, в коридоре раздался шум, и отец вынес на руках малыша. Тогда я впервые увидел Левушку. Это было жалкое создание – не говорившее, не ходящее, и как мне показалось, слегка с придурью. Ну или не слегка… Но Левушка оказался добрым, узнавал меня, просился на руки и в целом был безобидным. Не считая того, что постоянно пытался огреть меня и Илью чем-нибудь тяжелым.

Зная эту его привычку, все тяжелое в переделах досягаемости Левушки заблаговременно убиралось. Отец сам его кормил, а потом садил в подушки на стоявший в кухне диван и пил чай из блюдца, задумчиво читал газету, покручивая ус.

В первую ночь я долго не спал.

Лежал на продавленной кровати, смотрел в потолок. Сквозь щели доской виднелась темнота чердака - там, наверное, жили мыши. Где-то за стеной посапывал Ильюшка. Часы с кукушкой куковали двенадцать раз. Полночь…

Я поднялся, подошел к окну. Двор утопал в снегу. Где-то за забором выли собаки. В доме напротив горел тусклый свет - кто-то тоже не спал.

***

А потом началась работа…

Ежедневная, тяжелая, выматывающая. Такая, что даже на какие-то мысли времени не оставалось. Но иногда я все же умудрялся кое-что осмыслить.

В один из дней передо мной на столешнице оказался янтарь — мутный, необработанный кусок весом граммов сорок. Его привезли вчера с балтийского побережья вместе с партией дешевых поделок из янтаря. В описи значилось: «Янтарь-сырец, третий сорт, на бусы мещанские».

Но вот теперь я смотрел на него и видел другое.

Не дешевую безделушку для купчих, нет. Я видел структуру – особую кристаллическую решетку янтаря, которая в отличие от алмазов или изумрудов была рыхлой, податливой, как глина в руках горшечника. В такую решетку можно было без особого труда и подготовки вплести заклятье. Конечно, оно бы не прослужило долго – все-таки янтарь был мягкий камень, но все равно. Заклятье вышло бы настоящим, боевым.

Мне стало интересно, пользуется ли здесь кто-нибудь боевыми заклятьями. Но спросить было не у кого. Из того, что уже успел понять, я сообразил, что камни пока не усиливали мощными заклятьями, используя только простенькую магию для бытовых вещей. Ну там, как говорил Степка, подсветить или дефект какой легкий убрать.

Я взял в руки янтарь. А что если попробовать…?

Я ведь даже знал идеально подходящее этому камню заклятье: заклятье активации молнии.

В моей прошлой жизни я читал о нем лекции. Сто сорок третья страница «Эволюции некроматериальных конструктов». Глава седьмая, параграф три: «Линейные разряды в аморфных структурах». Помню, как студенты зевали, а аспиранты переписывали мои монографии под диктовку специальных учебных диктофонов. И никто из не верил, что это можно применить на практике – к тому же магия в нашем мире изучалась только как теория. Ведь, невесть откуда появившись в начале девятнадцатого века и ярко вспыхнув как спичка, она так же быстро и угасла спустя несколько десятилетий.

Я провел пальцем по поверхности янтаря. Был он шершавый, холодный и мертвый. Тусклый, без огонька.

Долго отвлекаться было нельзя, на меня уже и так шикали, чтобы работал быстрей, кто-то даже бранился...

Но самое главное уже произошло – в моем кармане лежал янтарь - горячий, почти обжигающий. А внутри него, в самой глубине, пульсировала искра. После работы я показал Степке, что получилось. Внести заклятье в камень заняло у меня буквально две секунды.

— Что это? — прошептал он, беря камень в руку. — Ты его подсветил? Сам? Как?

Я молчал, довольный эффектом.

— Как ты это сделал, Данька? Такое только маги умеют, да и то не все… Это… это же чары! Ты что, Данька, тоже колдун теперь, да?

— Скорее, маг, — важно поправил я и поднял янтарь к свету лампы. — И поверь, ни один маг здесь пока не умеет такого.

— А ты как умеешь? — Степка смотрел на меня почти с ужасом. — Это черная магия, да? Ты вызвал дух сатаны? Или самого Брюса? Продал душу? Плохо это, Данька…

— Ничего я не продал, — перебил я его. — Не парься, короче. И ерунды не городи!

Я зажал янтарь в кулаке, уже немного жалея, что поделился с темным Степкой.

Но все равно был доволен и доказал… Что? Ну, что мои вызубренные наизусть теоретические заклятья наконец-то нашли благодатную практическую почву. Где и расцветут, в этом нет сомнений. Не зря же я тот самый Данила Воронов, пусть еще очень юный. Но именно тот Воронов, который станет для России начала 19 века ювелирным богом, а потом – легендой.

----------

Глава 5

Уносить камень домой я боялся – если заметят, мне попадет. А Кочнев мог и обыскать – иногда он или его помощник Гаврила выборочно это делали. Так что оставил янтарь на складе, пристроив за тяжеленным ящиком с малахитом. Вряд ли это ящик кто-то отсюда унесет, так что мой камушек будет в безопасности.

Я регулярно проверял его, улучая любой момент, чтобы сбегать на склад. Уже на следующий день янтарь остыл. Искра внутри потухла, разрядилась. Но структура камня изменилась – я это чувствовал. Теперь этот кусок янтаря мог накопить заряд в сто раз больше, чем обычный камень. Это был аккумулятор. Простейший, примитивный, но в этом мире и такого не было.

Я работал в цеху уже три недели…

Три недели ада. Двадцать дней, за которые я научился ненавидеть утро, обед и вечер одинаково сильно, потому что они ничем не отличались друг от друга. Сортировка, камни, пыль... Монотонный стук инструментов и запах пота, который въелся в доски так глубоко, что, наверное, переживет само здание, даже когда оно сгорит.

О том, чтобы просто погулять, побродить по Москве и речи не шло. Работа, работа и еще раз работа!

— Слушай, — я отложил очередной кварц и повернулся к Степке. — Когда, говоришь, у нас выходной?

Степка уставился на меня с таким выражением, будто я спросил, сколько у человека ног.

— Выходной? — переспросил он.

— Ну да. День, когда мы не работаем. Раз в месяц ведь, верно? Я помню.

Степка моргнул и вдруг рассмеялся.

— Ты о выходном даже не мечтай, Данька, — сказал он, вытирая глаза. — Ишь ты… ты ведь недавно проспал полдня, какой тебе еще выходной? Сам посуди! Приказчик тебе разве что леща выпишет, а не выходной!

Я посмотрел на свои руки – мозолистые и красные. Пальцы распухли от постоянного напряжения - я перебирал в день тысячи камней, каждый нужно было осмотреть, оценить, отложить в нужную кучу…

В моей прошлой жизни я работал иногда по десять часов и то в молодости, считая это подвигом. После второго инфаркта сократил до восьми, а потом и вовсе максимум четыре часа трудился, когда не лень было. А здесь работай, пока не сдохнешь.

Да, я задолбался!

Каждое утро я проходил двадцать минут от нашего тесного дома в Гороховском переулке до Басманной улицы.

Двадцать минут. Кажется, немного. Но за это время я успевал продрогнуть до костей под московским мокрым снегом и настроиться на четырнадцать часов ада, который назывался «работой подмастерьем на сортировке».

Было начало марта. Сырая, холодная, снежная московская весна. Я шагал по булыжной мостовой, вдыхая запахи, которые въелись в этот город намертво: лошадиный навоз, дешевый табак, жареные пирожки с лотка и еще что-то кислое, химическое, доносившееся от красильной мануфактуры за углом.

Басманную улицу я чуял еще издалека по шуму. Даже рано утром, когда солнце только начинало пробиваться сквозь тучи, здесь уже кипела жизнь. Зерновая биржа орала зычными голосами торговцев. Рынок вонял рыбой, мясом и немытыми телами. Извозчики переругивались с пешеходами, бабы с корзинами наперевес штурмовали лавки.

И среди всего этого балагана - ювелиры. Бриллиантщики...

Целая улица - Басманная. Мастерские, лавки, конторы, даже небольшие фабрики. Целые дома, где из кусков камня и металла рождалось то, что потом скупали князья и купцы за бешеные и не очень деньги. Или не скупали - тогда хозяева разорялись и продавали оборудование с молотка. Как мой отец.

Моя мастерская находилась в доме номер тридцать один, рядом с церковью Всех Святых. Трехэтажное здание, серое, облупленное, с высокими окнами и тяжелыми дверями. В подвале сидели сортировщики, на первом располагалась лавка, на втором – сидел хозяин и маги с ювелирами, на третьем были подсобные помещения и склад.

Моим работодателем был Кондратий Давыдович Михельсон. Фабрикант, производитель украшений - так он себя называл. Рабочие звали его просто Кондратом, и слышалось в этом смешанное со страхом уважение. Михельсон был прижимист и умен, а этого сочетания темный люд не понимал. И не прощал.

Я толкнул дверь.

Внутри пахло камнем.

Этим запахом - минеральной пылью, маслом и металлом, пропиталось здесь все: стены, полы, инструменты, одежда. Даже хлеб, который мы ели в обед, отдавал гранитной крошкой.

— Воронов! — окликнул меня чей-то голос. — Шевелись!

Я обернулся. В дверях подсобки стоял помощник Кочнева - парень лет двадцати трех, с кривым носом и маленькими глазками. Гаврила Злобин. Нрав его полностью соответствовал фамилии.

— Иду, — буркнул я.

— А отец твой знает, что ты опаздываешь? — усмехнулся Гаврила. — Так ведь слезно просил взять тебя на работу… Или ты ему не докладываешь, что уже три вычета получил?

Я не ответил. Снял армяк, повесил на гвоздь у входа и прошел в цех.

Там, в каменном подвальном мешке без окон, с тусклыми масляными лампами, сидели сортировщики. Совсем мальчишки. Молодые парни, некоторые даже младше меня. Все примерно в возрасте от тринадцати до восемнадцати. И они уже вовсю работали, старательно перебирали камни, забивая легкие пылью…

Степка Лихачев махнул мне рукой из дальнего угла. Я сел.

— Опять опоздал, — Степка посмотрел на меня с укором и покосился на лестницу, откуда должен был появиться приказчик. — Повезло тебе, что Кочнев не заметил, он нынче злой. Говорят, Михельсон вчера ему опять выговор сделал, за брак.

— Ничего, — ухмыльнулся я. — Гаврила ему доложит.

— Тихо! — рявкнули сверху.

По лестнице спускался Герасим Кочнев. Красная рожа, надутые щеки, тяжелая походка. Сегодня он был особенно багровым - верный признак того, что вчера вечером снова пил.

— Становись! — скомандовал он.

Мы встали. Дюжина пацанов вытянулась вдоль столов, глядя в пол. Только я поднял голову и посмотрел на Кочнева прямо. Глаза приказчика моментально сузились.

— Воронов, — произнес он тихо, но плохо скрываемой угрозой. — Ты чего вылупился?

— Ничего, — ответил я. — Слушаю вас.

— Слушает он... — Кочнев прошелся вдоль рядов, заложив руки за спину. — Вы, щенки, должны не слушать, а внимать! Каждое мое слово – закон! Каждое движение – команда! А коли забудете – напомню, за мной не заржавеет!

Ходивший за ним хвостом Злобин хмыкнул одобрительно. Хотя сам только недавно вышел из тех же мальчишек-сортировщиков. Кочнев остановился напротив одного мальчишки - низенького, с испуганными глазами.

— Ты, Мартынов, чего вчера наделал?

Мальчишка побледнел.

— Я... я...

— Я! — Кочнев занес руку. —Вот тебе щас будет Я! Узнаешь у меня, как браку наводить, да меня перед хозяином подставлять! Получай, щенок!

Удар был коротким, смачным. Ладонь пришлась прямо по уху. Мальчишка вскрикнул и схватился за голову.

— Убрал бракованный аметист в хорошие! — рявкнул Кочнев. — Из-за тебя всю партию вернули! Михельсон чуть меня не уволил!

Он ударил еще раз, по второму уху. Мальчишка упал на колени.

— Встать! — заорал Кочнев.

Мальчишка встал. По щекам его текли слезы, но он молчал.

Я сжал кулаки.

— Спокойно, — сказал я себе. — Спокойно, Даня. Ты не можешь вмешаться. Пока… Ты здесь никто, просто сортировщик, пусть и сын бывшего хозяина. Но сейчас никто, как и все. Если влезешь, выпорют тебя. Или хуже, выгонят. А тебе нельзя вылететь! Как отцу в глаза смотреть и голодным Ильюшке с Левушкой? Ты должен остаться!

Должен…

Ради отца, ради четверых младших. Ради того будущего, которое я видел так ясно, будто оно уже наступило.

Кочнев прошелся вдоль рядов, заглядывая в лица.

— Запомните, щенки, — его голос стал вкрадчивым, почти ласковым. — Ни один бриллиантщик не выучился без кнута. Нас так учили, ваших отцов так учили. И вас будут учить так же! Кто не выдержит – вон на улицу. Кто выдержит - станет мастером, может быть… Но это единицы, лишь те, кто ОЧЕНЬ не хочет до конца жизни гнить в подвале!

Он усмехнулся. Повернулся и пошел к лестнице.

— За работу!

Мы сели.

Степка молча перебирал камни. Я тоже молчал. В голове гудело - от злости, бессилия, и понимания, что я ничего не могу изменить. Пока.

— Воронов, — позвал Степка через час.

— А?

— Ты не смотри на него так, он этого не любит.

— Как?

— Будто убить хочешь.

Я поднял глаза от камня.

— А что, так заметно?

— Заметно, — Степка вздохнул. — Потому и говорю. Выгонит он тебя, и чего добьешься?

Он был прав. Конечно, он был прав. Я опустил голову, взял следующий камень – мутный, дешевый лазурит…

Но в моей голове уже выстраивалась схема. Империя. Ювелирная империя, которую я построю с нуля. Из этого самого подвала. Из этих дешевых камней, из той ненависти, что я питаю к подобным Кочневу угнетателям.

— Ну что, Кондратий Давыдович и ваши цепные псы, — думал я, перебирая камни. — Герасим Кочнев, Гаврила с кривым носом... Вы думаете, что кнут - это метод воспитания. Вы думаете, что четырнадцать часов в подвале - это норма. Вы думаете, что я сломаюсь, как и большинство здешних...

Я провел пальцем по грани камня.

— Вы ошибаетесь!

Обед полагался через шесть часов от начала работы. На него отводились жалкие полчаса. На обед давали похлебку с хлебом за казенный счет. Вода-водой – капустные листья да гнилая картоха…. Степка жевал молча, глядя в одну точку. Я тоже жевал, не чувствуя вкуса.

— Ты почему не уходишь отсюда? — спрашиваю я его в который раз, хотя и так уже знаю ответ

— Куда? — Степка поднял глаза, пожал плечами.

— Да хоть куда! Лишь бы подальше.

Он усмехнулся.

— А куда я пойду, Воронов? Я же сирота, ты опять забыл? У меня нет отца, который бы за меня заступился, у тебя хоть какой-то имеется. Дома у меня одна бабка, и та из ума выжила, содержать ее надо. Здесь я хотя бы ем, и спать могу остаться в тепле.

Он доел хлеб, аккуратно собрал крошки и отправил в рот.

— А ты, Воронов, почему не уходишь? — прищурился он. — У тебя ведь отец есть, и дом какой-никакой...

Я смотрел на свои распухшие пальцы.

— Потому что у меня ответственность, отец один не вытягивает малых, помогать надо.

— Ну вот видишь, — хмыкает Степка. — Так что куда мы денемся?

Я допил воду и поставил кружку на стол. Этот разговор ведется у нас почти каждый день.

Вот уже примерно месяц, с тех пор как я очнулся в теле Данилы. Но теперь у меня есть то, чего не было у Данилы.

Знания.

И желание. Дикое, бешеное, нечеловеческое желание.

Выбраться из этого подвала.

Осталось придумать, как это осуществить.

***

На следующий день в подвал ввалился какой-то мужик в высокой меховой шапке и громко гаркнул:

— А ну, ребятки, где тут у вас хозяин?

Я ждал, что откликнется Кочнев или Злобин – но почему-то ни того ни другого в подвале не было.

— Вам нужно через парадный вход зайти, — я поднялся из-за верстака. — Через лавку. А тут сортировка, тут только если по черной лестнице наверх поднимитесь…

— К черту лавку! — мужик стянул мокрую шапку, отряхнул. — Тут пройду. А ну, проводите кто-нибудь.

Поняв, что желающих больше нет и уже давно мечтая побывать наверху – там, где сидели маги и сам Михельсон, я вышел из-за стола.

— Идемте.

Я проводил посетителя в кабинет Михельсона, поклонился и вышел. Дверь за мной затворилась солидно, с тяжелым дубовым стуком. Но едва я сделал несколько шагов по коридору, как услышал сквозь массивную створку голос хозяина — злой, срывающийся на фальцет.

Я остановился. Оглянулся — в коридоре ни души. Искушение было слишком велико.

Я тихонько вернулся, прижался ухом к щели между дверью и косяком. Каждую секунду рисковал быть разоблаченным - кто-нибудь мог выйти из мастерских и кабинетов, увидеть, донести… Но любопытство пересилило. Мне позарез нужно было узнать о здешних методах работы, о том, как на самом деле обстоят дела в этой конторе.

— Запороли, батенька! — гремел голос Михельсона изнутри. Гремел так, что даже дверь дрожала. — Идиоты, спасу на них нет! Два хороших топаза! Два! Камни высшего сорта, а они их в некондицию бросили, трещин наделали! И вот что мне с ними делать, скажите на милость?

Раздался голос Кочнева – тот виновато что-то бурчал, оправдываясь.

— Присаживайтесь, голубчик Антип Семеныч, присаживайтесь, — донесся вкрадчивый, масленый голос Кочнева – я понял, что это он уже говорит посетителю.

Мужик, которого я привел, что-то негромко, произнес. Воцарилось молчание. Но быстро прервалось.

— Мы топазики-то вернем, не сомневайтесь, Антип Семенович, так и передайте князю, — продолжал Михельсон. Голос его стал бархатным, текучим, как карамель. — Все будет в лучшем виде. У меня мастера - золотые руки, каких в Москве поискать. Ну ошибаются, с кем не бывает…

Голос посетителя с властными нотками, прозвучал тихо, словно тот сидел далеко от двери. Я не разобрал слов, только обрывки: «князь», «Алексей Юрьевич», «деньги» и «ответите».

— Понимаю, понимаю, — зачастил Михельсон. — А скажите, его сиятельство подождать не сможет? Хоть недельку? Пока похожие камни добуду, такой же чистой воды.. Я из Питера выпишу, с Урала или из-за границы, лучшие образцы, отборные...

В ответ раздалось что-то неразборчивое, но очень похожее на брань. Короткую, хлесткую, как удар кнута. Судя по тону, неведомый князь был не из тех, кто привык ждать.

Мне очень хотелось взглянуть на поврежденные камни – может, я смогу что-то сделать? Но тут за дверью раздалось шевеление и послышались шаги.

Я отпрянул, шмыгнул за угол, притаился за большим фикусом в кадке. Вышел Кочнев, прошел мимо, не глядя по сторонам. Лицо у него было красное, злое, кулаки сжаты. Он бормотал себе под нос:

— Топазы, топазы, чтоб их... Вот уроды, кто это сделал… Щас пойду всех поубиваю, нахрен!

Я дождался, пока он скроется в конце коридора, и тихо, на цыпочках, спустился следом за ним в подвал. Степка сидел за верстаком, перебирал кварцы. Увидел меня, поднял брови.

— Ты где был?

Я только открыл рот, чтобы ответить, но тут голос приказчика разорвал тишину цеха.

— Воронов! Где шляешься? Работай, чтоб тебя! И быстрей, на тебя жалуются!

Я поднял голову.

Герасим стоял в трех шагах, уперев руки в бока. Лицо красное, как обычно. Но глаза у него были особенно злые. Он озирался, выискивая, на ком бы сорвать гнев.

— Работаю, — ответил я спокойно. — Просто работаю с умом, чтобы брака не было.

— Работает он! — Приказчик шагнул ближе. — С умом, чтоб тебя! Вижу я, как ты работаешь! Сидишь над одним камнем по десять минут! Это не работа, а саботаж!

В цеху стало тихо. Степка за моей спиной перестал дышать. Сосед слева – невысокий плечистый паренек, выронил камень из рук.

— Успокойтесь, Герасим Назарыч, — произнес я, принимаясь сортировать камни. — Волноваться вредно для сердца.

Приказчик побагровел так, что я на секунду испугался, не хватит ли его удар прямо здесь. Кулаки Кочнева сжались, жилы на здоровенной шее вздулись.

— Ты... ты... — выдавил он.

Я прямо посмотрел ему в красные, как у быка глаза, ожидая продолжения.

Кочнев занес руку. И я бы точно не успел увернуться, если бы сверху не послышался зычный голос:

— А ну живо, заберите топазы! Распилить, огранить и сделать заготовки для сережек!

Кочнев застыл. Посмотрев наверх, я увидел стоявшего там невысокого человека в парчовом жилете. Сразу понял, что это и есть хозяин лавки – Кондратий Михельсон.

Кочнев рванул к нему, угодливо кланяясь и забыв о том, что только что хотел мне вдарить. Он приблизился к Михельсону, взял у того из рук мешочек, еще раз поклонился и пробормотав что-то, припустил обратно.

Подскочил ко мне, тяжело топая сапогами по дощатому полу. В его глазах я увидел бешенство – чистое такое, незамутненное бешенство примитивного организма. И понял – он придумал, как мне отомстить.

— Вот, топазы на распил, — Кочнев швырнул предо мной мешочек. — Камни дорогие, но если запорешь…

— Трудно запороть то, что уже и так запорото, — продолжил спокойный голос из-за его спины. — Кто-то из сортировщиков, не глядя, кинул эти камни в ящик с поделочной породой, и они разбились. Придется всех лишить премии.

Кочнев подпрыгнул, обернулся: позади него стоял Кондратий Михельсон.

— А, Воронов, — рассеянно кивнул мне Михельсон. — Как здоровье отца?
— Ничего, — растерянно пробормотал я. — Помаленьку.

Михельсон снова рассеянно кивнул и оттащив Кочнева за рукав, принялся что-то ему втолковывать. Я разобрал слова: «ответственная работа, топазы еще сгодятся для украшений», «надо распильщика поопытнее», «подведешь еще раз, уволю…»

— Нет! — вскочил я, сгребая мешочек с топазами. — Я сделаю! Доверьте мне!

----------

Глава 6

— Т-ты чего делаешь, Данька? — голос сидящего рядом Степки дрожал. — Получить захотел? Ты ведь ни разу на распиле не сидел, это Кочнев тебя просто подставить хочет.

— Все нормально, — одними губами прошептал я ему.

— Ты с ума сошел, Воронов! — прошептал Степка. — Они же тебя... он тебя...

— Они меня не тронут.

Тем временем ко мне подошли двое: хмурый Кочнев и озабоченный Михельсон.

— Точно справишься, Воронов? — уточнил Михельсон. — На распиле сидел уже?

— Нет, но я прослежу, чтобы он… — начал Кочнев, но я уже вытащил один из топазов.

Это был небольшой неограненный камень, с трещиной посередине – его явно крепко швырнули.

Я закрыл глаза. В моей голове закрутились формулы. Те, которые я выучил на практике — в лабораториях, на специальных исследовательских полигонах, в подвалах, в своей пражской квартире, где магией было пропитано все. Теоретической, разумеется, но ведь сама судьба даровала мне практику, отправив в этот мир.

Заклятье соединения молнией. Одно из простейших, элементарное... Я помнил его наизусть.

Я сосредоточился, несмотря на шепотки в цеху и множество устремленных в мою сторону глаз. Правда, подошедшие почти вплотную Кочнев и Михельсон прикрывали меня, но Степке все отлично было видно. Он стоял за моей спиной, бледный, с открытым ртом, и, кажется, забыл, как дышать.

— Ты чего собрался делать, Воронов? — начал было Кочнев, лениво, с обычной своей брезгливой интонацией, но голос его дрогнул - он тоже понял, что происходит что-то необычное.

Но я его уже не слушал.

Я нащупал резонанс - тонкую нить, которая соединяла меня с камнем. Она была слабой, почти неощутимой, но была. Топаз с трещиной, которую Кочнев заклеил воском, чтобы скрыть брак, лежал на моей ладони – холодный и мертвый. Но внутри, в самой глубине, еще теплилась искра, я чувствовал ее кончиками пальцев.

Камень начал нагреваться. Глядя на него, я выдохнул заклинание. Не прошептал, а именно выдохнул – одним гортанным звуком, который родился где-то в груди и рвался наружу. В прошлой жизни я бы рассмеялся, глядя на себя со стороны - пацан в драной рубахе, с грязными руками, колдует над камнем посреди сортировочного цеха.

Заклинание было коротким: три слова на древнем языке, которого никто в этом мире не знал. Три слова, которые я выучил, когда-то давно, в общежитии, под аккомпанемент дождя за окном.

— Активацио! Фульмина! Игнис!

Покалеченный топаз вспыхнул - чистым, голубым, ярким светом, который заполнил весь цех, отразился от мутных окон, заиграл на лицах. Степка вскрикнул. Кто-то из подмастерьев, стоявших ближе, выронил инструмент, и тот с грохотом покатился по полу.

Кочнев отшатнулся, начав креститься широким, размашистым крестом, бормоча что-то про «бесовщину» и «Спасителя». Михельсон, наоборот, подался вперед, приблизив лицо к самому камню, и я увидел в его глазах жадное, почти хищное любопытство.

А топаз сиял…

Трещины исчезали на глазах одна за другой. Воск, которым Кочнев залепил брак, плавился, стекал по граням, капал на мои пальцы, но я не чувствовал боли. Внутри камня, в самой глубине, рождался свет - голубой, как небесная гладь, в которую смотришь и не можешь оторваться.

Потом щелчок - тонкий, как разрыв струны.

И свет погас.

На моей ладони лежал голубой топаз. Целый, чистый, прозрачный, как слеза. Без единой трещины, без воска, без брака. Внутри него, в самой сердцевине, пульсировала магическая искра, будто в камне зажгли свечу. Теперь этот камень годился для любой цели: его можно было зарядить как целительной магией, так и на удачу или приворотом...

— Готово, — сказал я.

В цеху стало тихо. Даже сортировщики в дальнем углу замерли, уставившись на меня. Кто-то икнул, кто-то перекрестился. Гаврила Злобин стоял бледный, как полотно, и мелко трясся.

— Господи Иисусе, — выдохнул наконец Михельсон. Он взял топаз дрожащими руками, поднес к окну, повертел. — Господи Иисусе... Это же... это же тот самый? Тот, что запороли?

— Он самый, — ответил я. Голос мой звучал ровно, хотя руки еще дрожали от перенапряжения. — Я его восстановил.

— Не может быть, — прошептал Кочнев. Он перестал креститься и теперь стоял с открытым ртом, походивший на выброшенную на берег рыбу. — Не может быть... Ты... ты колдун, Воронов!

— Маг, — поправил я. — Начинающий, у меня это… талант, природный.

Михельсон не слушал. Он вертел топаз, подносил к лампе, к солнцу, к своему глазу — и не мог поверить. Камень был идеальным. Лучше, чем до того, как его запороли. Возможно, даже лучше, чем любой топаз, который он вообще видел в своей лавке.

— Это... это вещь! — сказал он наконец. — Как ты это сделал, Воронов? Да ты даровитый парень, а мы и не знали! Просто потрясающе! Надо срочно показать господину Васильеву и князю Долохову! Делай другой, немедля!

Он кивнул на мешочек со вторым изумрудом.

— Пока не могу, — покачал я головой. — Силы кончились, много энергии тратится на восстановительную магию. Завтра сделаю.

— Идет, — кивнул радостный Михельсон. — Возьми камень, держи у себя, как сделаешь, принесешь сам, лично! Понял?
Он выразительно на меня посмотрел, я кивнул. Кочнев скривился. Но Михельсон, не обращая на него внимания, уже принялся подниматься вверх по лестнице, бормоча что-то про себя.

— Молодец, Воронов, — крикнул Михельсон, уже почти поднявшись. — Молодец! Даровитый, талант, самородок! Лучше моих магов справился! Премию выпишу! А вы – он обвел взглядом подвал. — Чтобы молчали все о том, что здесь было! Иначе уволю всех нахрен!

Он ушел, я отвернулся и снова заметил Гаврилу Злобина.

Он стоял у лестницы, прислонившись к стене, и смотрел на меня. Глаза его - маленькие, глубоко посаженные горели. Не гневом, и даже не ненавистью. А чистой, незамутненной, разъедающей душу завистью. Как у человека, который вдруг увидел настоящую силу, которой ему не достичь за всю жизнь при всем старании.

А на следующий день мы с ним поцапались…

Гаврила Злобин работал в мастерской с детства. Широкоплечий, с кривым носом, который явно был не раз сломан, бычьей шеей и глазами навыкате, смотревшими на мир с выражением постоянной подозрительности. Он был много лет сортировщиком, но полгода назад его повысили до помощника приказчика. И благодаря карьерному росту Гаврила сейчас считал себя гораздо выше нас, обычных сортировщиков, не забывая об этом регулярно напоминать.

И еще он пытался… колдовать. До меня, понятное дело, ему было далеко – хотя до вчерашнего дня он об этом не подозревал. Но парень хотел расти карьерно, возможно, даже обскакать самого Кочнева. Гаврила старался: читал книги, учился, пробовал…

Я заметил это довольно быстро. Когда Злобин проходил мимо моего верстака, камни на столе начинали слабо светиться - желтым, тусклым, каким-то болезненным светом. Это была магия. Пусть примитивная, грубая, неоформленная, как удар кувалдой вместо точного удара скальпелем. Но магия.

У Гаврилы были определенные способности. А Кочнев, хоть и не чувствовал магию, не понимал в чем дело, но интуитивно побаивался Гаврилу. Даже заискивал перед ним, хоть и был формально старшим по званию. А один раз я слышал, как приказчик сказал Злобину спьяну:

— Ты, Гаврила, главное, терпи. Я ведь скоро на покой, сам знаешь, со здоровьем у меня швах. А место мое, оно твое будет. Еще пару лет, и ты тут старший над всеми.

И да, Гаврила хотел быть приказчиком. Хотел красную рожу, золоченые перстни и власть над дюжиной тощих пацанов в подвале...

В то утро я сидел на своем месте, перебирал камни, раздумывал, что примусь за второй изумруд ближе к обеду, и делал вид, что не замечаю, как Гаврила смотрит на меня. А тот стоял у лестницы, прислонившись плечом к косяку, и сверлил мою спину взглядом – тяжелым и недобрым.

— Воронов, — позвал он наконец.

Я поднял голову.

— Я слушаю.

— Ты чего это, Воронов, умничаешь? Слушает он…

Я не ответил. Взял следующий камень - мутный гранат, который можно было очистить простейшим заклинанием. Но не здесь и не сейчас, я не собирался тратить силы просто так.

— Я с тобой разговариваю, Воронов, — Гаврила отлепился от косяка и шагнул ко мне. — Ты вчера удивил тут всех, кроме меня. А ну-ка покажи еще разок, как ты делаешь камни целыми?

Он ткнул мне под нос грязную ладонь с лежавшим на ней мутным, треснутым бериллом.

— Ну давай, Воронов, покажи свой фокус снова, — ухмыльнулся Злобин.

— Нет, — сказал я спокойно.

Степка испуганно взглянул на меня, втягивая голову в плечи. Но я не собирался сдаваться.

— Чего нет? — Злобин хмыкнул. — Не могешь? Кончились фокусы?

— Это не фокусы, а магия, — процедил я гадая в уме, когда уже он от меня отвяжется.
— Магия… Ишь ты! А кто тебе право дал? — Гаврила остановился напротив, заслоняя лампу. — Ты кто такой, чтобы магию пробовать? Сортировщик! Пацан! А ежели бы камень совсем повредил, а?! Ты почему, собака такая, вперед старших лезешь? Где тот камень, что тебе вчера Кондрат дал, а ну давай его сюда!

Я посмотрел на него снизу вверх – Злобин был выше на голову, шире в плечах и сильнее, безусловно. Показывать, а уж тем более отдавать топаз я ему не собирался.

— Камень уже у Михельсона, — ответил я. — Я ему с утра занес, дома вчера восстановил. Ясно?

Гаврила усмехнулся.

— Ха, — хмыкнул он довольно. — Небось в пыль обратил топазик, а нам говорить не хочешь! Магию он пробует… Ишь ты, щенок! Думаешь, раз твой папаша здесь раньше хозяином был, так ты большие права имеешь, и перед Кондратом выслуживаешься? А вот шиш тебе!

И Гаврила лихо скрутил перед моим носом фигу. Чувствовалась рука мастера.

— А папаша твой что? — не унимался парень. — Пошел уже по миру с котомкой или нет? Долги-то все раздал? Детей наклепал, а прокормить никак? Старшого пришлось в подмастерья отдать, ха! Хорош же купец Воронов – был хозяином, стал нищуком! Вот и ты не корчи из себя, магию он пробует…

Я молчал.

— Че молчишь? — Гаврила наклонился ближе. Воняло от него потом, табаком и чем-то кислым - может, вчерашним вином. — А ну, давай, покажи нам свою магию! Раз нет топаза, на вот, на берилле моем покажи! — он снова ткнул мне под нос своим камнем. — Чего там ты пробовал! Какие заклятья знаешь?

— Не сейчас, — ответил я.

— А когда? — Гаврила выпрямился и оглянулся на цех. Сортировщики замерли, уставившись на нас. Степка сидел белый как мел. Кочнев выглянул из своей каморки и сразу спрятался - ему явно хотелось, чтобы Гаврила поставил меня на место.

— Когда, Воронов? — повторил Гаврила. — Когда рак на горе свистанет?

— Когда вдвоем останемся, — сказал я тихо. — Не хочу, чтобы кто-то из пацанов пострадал.

Гаврила замер.

— Что? — переспросил он. — Ты чего несешь? С какого хрена они пострадают-то? Неужто ты столь силен, о великий маг Данила?

Злобин издевательски засмеялся. Кое-кто из ребят его поддержал, но единицы.

— Ты не умеешь обращаться с магией, Гаврила, — я прямо смотрел на Злобина. — Ты бьешь ею, как дубиной. А если я сейчас покажу то, что умею, то что хочу показать именно тебе – боевое заклятье… боюсь, никто из присутствующих не останется невредимым. У кого ухо оторвет, а кому и голову.

Это была правда. И ложь одновременно. Правда, потому что мои заклинания могли быть действительно опасны для неподготовленных – не зря же в прежнем мире я считался практически единственным специалистом. А ложь потому, что я мог бы показать Злобину и всем простейшую иллюзию, которая никому не навредила бы.

— Ах ты, щенок, — Гаврила замахнулся.

Я не шелохнулся.

Сидел на своем месте, смотрел на него и - я знал это - на моем лице была ухмылка. Не наглая и не вызывающая. А спокойная и уверенная улыбка человека, который знает то, чего не знают другие. Такая улыбка, которая всех бесит.

Рука Гаврилы зависла в воздухе. Он ждал, что я отшатнусь, зажмурюсь, испугаюсь… Может, даже под стол залезу. Ведь все остальные шарахались, когда он замахивался. А я вот сидел.

И улыбался…

— Что? — спросил я. — Ударишь уже или как?

Гаврила опустил руку. Он бешено злился, его глазки налились кровью, а лицо перекосилось.

— Ты... ты что, Воронов, думаешь, я тебя боюсь? — прошипел он. — Думаешь, все еще считаю тебя хозяйским сыном?

— Нет, — ответил я. — Можешь попробовать. Давай, ударь меня. Сильно, в висок там или еще куда… Я не буду уворачиваться.

Он молчал.

— Ты... — начал Злобин, сверкая глазами, как бык на корриде. — Охреневший ты щенок, вот ты кто! Только не жди, что тебе все даром пройдет! Ты вот уже где у меня стоишь, барчук недоделанный! Если бы не уговор твоего папаши с Михельсоном, ты бы уже давно вылетел, только за счет отца и держишься, падлюка!

Злобин сплюнул на пол и пошел в сторону каморки приказчика.

Я отвернулся и сел за верстак. Взял очередной камень... Степка рядом дышал так часто, как будто только что пробежал кросс.

— Ты что, Воронов, — прошептал он. — Ты чего с ним связываешься? Он же тебя... он же...

— Он меня не тронет, — ответил я. — Побоится.

Я поднял глаза и посмотрел в спину Гаврилы, который тяжело шагал к своему месту. Его неумелое применение магии меня не убьет, даже если он попытается ее применить. Но он этого не знает, как не знают все остальные. Включая моего отца и братьев, Кочнева и Михельсона. Но конечно, в первую очередь, это относится самому Гавриле, который считает себя великим магом, а на самом деле просто дебил с искрой.

Когда после обеда второй топаз был готов, я отправился наверх. Подойдя, стукнул два раза в дверь кабинета. В ответ послышалось суровое, пропитанное табаком и властью:

— Войдите.

Я приоткрыл дверь. На пороге задержался на секунду, собираясь с мыслями.

— Принес? — бросил Михельсон, поднимая голову. — Показывай.

Я подошел к столу. Хозяин что-то царапал на листке бумаги, склонившись над ним всей своей коренастой фигурой. Перо скрипело по бумаге - он писал медленно, выводя каждую букву с таким усердием, будто от этого зависела его жизнь.

Я стоял и ждал, положил мешочек с камнем на стол.

Пока он писал, я украдкой получше оглядел кабинет. Мебель тут была дорогая, явно на заказ, на стенах висели таблицы со схематическим изображением чистоты камней, веса, пропорций. Была еще большая карта с приисками - уральскими, сибирскими, даже заморскими – она занимала всю стену за креслом Михельсона.

В углах, в массивных кадках из красного дерева, стояли два чахлых рододендрона. Они торчали здесь, как собачьи уши из кулебяки, явно не понимая, что вообще делают в кабинете московского ювелира.

Книжный шкаф ломился от каких-то трактатов. Рядом, за стеклянной дверцей, мрачно красовались несколько кубков - серебряных, с гравировкой. Специально выставлены, догадался я. Чтобы клиенты видели и проникались доверием.

Газовые лампы заливали кабинет ровным, почти дневным светом. Плотные, тяжелые шторы не пропускали ни лучика с улицы. Снаружи - Москва, грязь, снег, извозчики, а здесь - тишина, чистота, запах денег…

Михельсон закончил писанину, убрал гроссбух и нетерпеливо потянулся к принесенному мной мешочку. Развязал шнурки, вытащил пинцетом камень, поднес к лампе, восхищенно присвистнул.

Положил топаз на мешочек, посмотрел на меня. Глаза у него были красные, с синими прожилками - не спал ночь, наверное.

— Так ты, получается, Воронов, — сказал он. — Знатный колдун у нас? А чего раньше дар скрывал? И отец твой не говорил ничего… Такой талант пропадает!

— Я недавно его открыл, — сглотнул я.

— Ты только пока никому не говори о своем даре, — Михельсон повысил голос. — А я придумаю, как этот твой талант лучше использовать. На учение бы тебя отдать, чтобы вместе с моими магами работал… Но для этого грамота нужна, особая – и денег много платить за патент придется. Молодой ты, вот в чем беда – грамоты таким не очень-то выдают. Ну да ладно, узнаю уже, есть ли места у мастера какого… Ты главное, молчи пока, не свети своим даром, а я тебе иногда буду камни давать, которые мои маги не осилят - за отдельную премию, ясное дело…

Михельсон откинулся на спинку кресла – то жалобно скрипнуло, но выдержало груз его тела. Потер переносицу, посмотрел на меня изучающе.

— Хотя Кочнев требует тебя уволить, — сказал он наконец и усмехнулся. — А Гаврила Злобин... — Михельсон понизил голос. — Тот вот пришел недавно и сказал, что ты опасен. Говорит, магия твоя не наша, не человеческая, а от самого дьявола. Что ты... как бы это... души камней мучаешь.

----------

Глава 7

Я едва удержался от смеха. Души камней, подумать только!

В прошлой жизни я такое слышал только от восторженных студенток на первом курсе. Но в этом мире люди еще искренне верили. А Гаврила, которого Кочнев прочил в приказчики, умел сеять страх почти профессионально.

— А вы что думаете? — спросил я на всякий случай.

Михельсон взял со стола топаз, повертел в пальцах. Камень вспыхнул зеленым, отражая свет газовой лампы.

— А я думаю, Воронов, — сказал он. — Что ты мне нужен. Живой, здоровый и работающий. А Кочнев... Кочнев старый пьяница, весь мозг уже пропил, его время проходит. Гаврила, хоть и тоже магию пробует, завистник по сути своей. И трус. Похоже, он боится тебя, Воронов.

— Почему?

— Тебе лучше знать, — Михельсон положил топаз на стол и снова усмехнулся.

Затем вздохнул и достал из ящика стола монеты.

— Держи вот, — он сунул мне их в руку. — Премия, как обещал. Заслужил.

Я взял. Посмотрел – на моей ладони покоились три пятака.

Я положил их в карман. Пятнадцать рублей – тоже недурно, особенно учитывая, что это была моя зарплата за месяц. Потом кивнул и вышел из кабинета.

А вечером я отдал отцу деньги.

— Откуда? — удивился он, но явно обрадовался. — До получки еще две недели.

— Премия, — ответил я важно. — За хорошую работу.

— Да? — ради того изумления, что отразилось на лице этого уставшего от жизни мужчины я бы восстановил еще десяток топазов.

На другой день после работы я решил остаться ночевать в подвале, чтобы сделать что-то полезное. И магическое. Так, на всякий случай…

Кочнев, который обычно задерживался до последнего, глянул на меня, перебирающему агаты, хмыкнул и ушел домой.

Оставшись один, если не считать посапывающего в кладовке Степки, который часто оставался на ночевку, чтобы не мочить по слякоти обувь, я достал из тайника за ящиком с малахитом янтарь, который зарядил. Положил его перед собой на столе, закрыл глаза и откинулся на спинку табурета.

В моей голове теснились тысячи формул. Заклинания активации. Методы усиления кристаллических решеток. Техники наложения чар. Целые тома, которые я написал за свою прошлую жизнь. Энциклопедия магии жила в моем сознании - полная, систематизированная, но пока не проверенная на практике.

Но этот мир уже был готов к ней. Я понял это уже за первую неделю после попадания в тело Данилы. Магия, появившись внезапно и неизвестно откуда, вступала в свои полные права над этим миром. И я был намерен принять в ее развитии непосредственное участие.

Убедившись, что Степка уснул, я поднялся по внутренней лестнице на второй этаж, в приемную Михельсона.

Вдоль стены тянулись книжные полки. Целые стопки журналов - аккуратно разложенные по годам и изданиям. Русские, немецкие, английские, французские… Кожаные корешки, золотое тиснение, некоторые в бумажных обложках, явно свежие.

Я подошел ближе. Сердце забилось быстрее - журналы как раз то, что мне нужно. Я ведь ученый и профессиональная периодика – мое все. Журналы помогут понять, что здесь знают, чего не знают, насколько далеко ювелирное и магическое мастерство этого мира от того, что мне известно.

Я снял с полки первый попавшийся журнал. Это оказался «Jewelry Curiosities», номер за прошлый месяц. Английский язык, тяжелая вощеная бумага, цветные гравюры. Раскрыл наугад, пробежал глазами заголовки.

«Как применять ртуть для очищения кристаллов». Вот те на!

Статья была обстоятельной, с подробными описаниями и схемами. Автор - профессор какого-то европейского университета, с энтузиазмом расписывал, как ртуть отлично справляется с задачей. Что она проникает в трещины, вытесняет примеси, делает камень чище. Правда, в конце была маленькая сноска: «Автор не рекомендует использовать данный метод без хорошей вентиляции, так как пары ртути могут вызывать головокружение и, в отдельных случаях, смерть».

Я хмыкнул. Ну и ну…

Дикие, средневековые методы. В моей прошлой жизни ртуть для очистки камней не использовали никогда — слишком опасно, слишком грязно и чересчур непредсказуемо. А здесь вот, пожалуйста - профессора пишут целые статьи в дорогих журналах, а ювелиры потом травятся на рабочих местах, и никто не видит в этом проблемы.

— Бедолаги, — пробормотал я, откладывая журнал.

Следующий был из «Stones and Magic» британского издания, тоже дорогой журнальчик, с цветными вкладками. Статья называлась: «О целесообразности применения магии для дешевых ювелирных украшений».

Я читал, и брови мои поднимались все выше.

Автор - некий лорд Честерфилд, рассуждал о том, что магия слишком дорога и нестабильна, чтобы использовать ее в массовом производстве. Что попытки вложить заклинания в дешевые украшения приводят к тому, что цена растет, качество падает, а покупатели не понимают, за что платят. Вывод был уничтожающим: «Магия в ювелирном деле - блажь богатых чудаков и шарлатанов. Достойные мастера должны сосредоточиться на традиционных методах».

Я закрыл журнал, положил на место. Взял следующий - французский, «Revue de Joaillerie», открыл на середине.

«Новые методы огранки: как магия может помочь, но не помогает».

Статья была написана с убийственной иронией. Автор высмеивал попытки ювелиров использовать магию для увеличения прозрачности камней, называя это «танцами с бубном». Приводил примеры неудачных экспериментов, в которых камни трескались, меняли цвет или просто рассыпались в пыль. И заключал: «Магия и ювелирное дело — это как масло и вода. Они не смешиваются. И тот, кто пытается их соединить, теряет и то, и другое».

Я опустился на стул, решив больше не читать. И так все было ясно.

Да, магия здесь была в зачаточном состоянии, это верно. Но они ведь даже шанса своего не видели! Вот что меня бесило. Магией пользовались до того грубо и неуклюже, не понимая ни законов ее, ни ограничений… Неудивительно, что магия за короткое время своего существования уже успела заслужить себе плохую репутацию.

Ювелирное дело процветало, да. Но его методы были средневековыми, опасными, дикими. А соединить одно с другим никто даже не пробовал толком, похоже. Точнее, пробовали, но так неуклюже, что результат оказался плачевным. И теперь все боялись. Боялись магии в камнях, боялись экспериментов, боялись того, что не понимали…

Разочарование накрыло меня, как мокрая простыня. Я надеялся, что здесь, в этом мире, есть хотя бы зачатки того, что я знаю. Хотя бы намек на нормальную, научную магию. На грамотную огранку, правильное соединение камня и заклинания… Я рассчитывал, что здесь это ценится, уже ценится…

Но нет, я ошибался. Придется все доказывать и показывать, если я хочу хоть чего-то достичь.

— Господи, — прошептал я. — Куда я попал?

И тут же удивился сам себе. Удивился тому, что до сих пор надеялся. Удивился тому, что рассчитывал найти здесь цивилизацию. В 1830 году, в Москве, в мире, где магия только родилась, а ювелиры травятся ртутью ради дешевых украшений.

Тут я усмехнулся, осененный внезапной мыслью.

А что если это не дикость – хотя в первую очередь она, конечно, но и возможность? Огромная, невероятная возможность... Если здесь никто не умеет соединять магию и ювелирку, если все одновременно хотят, но боятся этого – ведь в случае неудачи камень не вернешь, значит, я буду первым!

Я встал, аккуратно поставил журналы на полку. Потом медленно спустился назад, в подвал.

Много лет будучи профессором я читал лекции, защищал диссертации, изучал архивы, публиковался в журналах... Здесь же магия только-только начала просачиваться в реальность, как вода через трещину в плотине. И люди - эти бедные, невежественные, ограниченные люди, делали с ней то, могли, на что хватало силенок. То есть почти ничего.

Я открыл глаза и взял с верстака тонкую медную пластину. Такие использовали для заготовок под дешевые броши.

Магическое насыщение кристаллов и металлов – одно из немногих умений, что практиковали здешние маги. А в моей прошлой жизни это было занятием первого курса: «Как влить магию в металл». Лабораторная работа на сорок минут – эффектная, но основанная на иллюзии – реальной магии в нашем мире уже давно не было.

Но здесь это вообще было вершиной мастерства.

Я поднес пластину к лампе. В слабом свете я видел структуру меди - грубую, рыхлую, с пустотами. Магический потенциал почти нулевой. Но если применить правильную технику...

Я взял лупу и начал рассматривать медную пластинку внимательнее. Эти заготовки уже побывали на втором этаже, где работавшие у Михельсона штатные маги кое-как обработали их для лучшего свечения.

Но эффект был слабоват – светилось так себя. Я подозревал, что едва броши с этими заготовками будут раскуплены, свечение вскоре угаснет навсегда. К тому же я увидел в меди пустоты – это значило, что процесс нестабильный, и приводил к разрушению кристаллической решетки.

Нет, такая медь мне не подходила. Оправить в нее мой заряженный янтарь означало бы осквернить его. Мне нужна была не обработанная неумелой магией медь.

И спустя несколько дней, в очередной раз отправившись на вокзал со Степкой, я уговорил его забежать на базар. Друг упирался, но кое-как я его уломал.

— Мы быстро, — я почти тащил его за рукав. — Мне позарез надо, Степка. А потом бегом побежим, успеем!

Ворча, бормоча и негодуя, Степка все же поплелся за мной. А я радовался, что сегодня суббота.

Рынок на Басманной по субботам был местом, где можно было найти все: от соленых огурцов до краденых соболей. От дешевых икон до подозрительных амулетов, которые торговцы называли «древней магией друидов».

— Ты чего ищешь-то, Данька? — спросил Степка, плетясь сзади и испуганно озираясь – не видит ли кто.

— Медь, — ответил я. — И уголь.

— Уголь? Медь? Ты что, печку собрался чинить?

— Что-то вроде того.

Степка замолчал, но не отставал. Рынок гудел. Бабы с корзинами толкались у мясных рядов, мужики в картузах торговались из-за инструмента, чумазые цыганята сновали туда-сюда. Я прошел мимо медных рядов. Прилавки ломились от посуды - самовары, подносы, кастрюли. Зазывалы орали наперебой:

— Медь чистая! Отличная медь! Не делайте глупостей, покупайте здесь и сейчас!

Я искал другое.

Посуда мне была не нужна. А всего лишь медная пластина - ровная, без трещин и без магической дурацкой «подсветки», которая только вредила металлу. Нашел у старика в конце ряда. Тот торговал всяким хламом — обломками, обрезками, деталями от непонятных механизмов.

— Есть медные пластины? — спросил я.

Старик посмотрел на меня поверх очков.

— Тебе зачем, парень?

— Для поделки.

— Понятно, — он усмехнулся. — Ну, смотри.

Он вытащил из-под прилавка пару пластин. Грязные, с зеленым налетом окиси - медь старела быстро. Я поднес пластинку к лицу, всмотревшись внутренним магическим зрением. Структура была правильной, чистой, толщина - подходящей.

— Сколько?

— Полтина.

— Че так дорого?

— Полтина, говорю. Ежели дорого тебе половина рубля, то иди в другое место.

Я вытащил из кармана мелочь. Медяки, копейки - все, что скопил за последние недели, откладывая понемногу от того, что выдавал отец из моей же зарплаты.

— У меня только… тридцать копеек.

— Сорок!

— Тридцать пять, — в дырке кармана я нашел еще пятак.

— Ладно, — старик махнул рукой. — Бери уже, считай даром отдал.

Я забрал пластины, сунул за пазуху. Пошел дальше за углем.

Уголь нашелся быстро. В лавке, где торговали кузнечными принадлежностями. Он был древесный, мелкий, без примесей - то, что нужно. Отдали кило за копейку – ее ссудил мне Степка.

Сбегав за грузом и притаранив его в мастерскую, я снова остался на ночь. Теперь у меня была нормальная медь. И я решил сделать проводник. Простейший магический аккумулятор, который решил назвать «Проводник искры». Схема настолько примитивная, что во времена моей молодости такой проводник к собирали на уроках труда в пятом классе: в нашем мире вместо магии давно уже использовались сложные нейронные технологии.

Проводник представлял собой просто две медные пластины с угольным порошком. Замкнутая цепь. Но самое главное в нем – источник бесперебойной энергии, это магически заряженный камень. У меня он уже был – янтарь ждал своего часа. И хотя формально он был не мой, я все же собирался его использовать, надеясь рассчитаться с Михельсоном позже.

Медь - отличный проводник, уголь выступал стабилизатором Янтарь - простейший накопитель, способный держать заряд до полугода. Получившийся проводник можно было использовать для розжига печей, подогрева воды, мелких бытовых нужд… Да мало ли!

Я работал всю ночь при свете керосиновой лампы, низко склонившись над верстаком. С удовлетворением замечая, что руки уже не тряслись – выработалась привычка к мелкому ручному труду. В прежней жизни под старость лет я уже почти не занимался ювелиркой, руки дрожали, хотя теоретически я знал об ювелирном деле все, ну или почти…

Я очистил пластины от окиси, натирая наждаком до блеска. Согнул одну в форме чаши, вторую плоской крышкой. Смешал угольную пыль с солью. Буквально несколько крупинок - для стабилизации потока. Насыпал в медную чашу, поместил янтарь, накрыл медной же крышкой. Подогнал плотно, без зазоров. Замкнул цепь куском медной проволоки, которую откусил от старого рукомойника, валявшегося в углу общей кухни. Все.

Простейший накопитель «Проводник искры» был готов. Я поднес его к лампе, чуть прищурился. Внутри, между пластинами, пульсировал слабый оранжевый свет. Не яркий, почти незаметный, но он был.

— Что это? — прошептал Степка, появляясь из-за моей спины, как тень отца Гамлета.

Я вздрогнул, так как уже забыл про него.

— Это, друг мой Степан, магия, — ответил я. — Примитивная, но работающая. Не чета вашей местной.

Степка посмотрел на меня озадаченно, потом зевнул и ушел досыпать. Ну а мне не спалось – меня распирало от тех возможностей, которые передо мной открывались.

И на следующий день я вместо обеда поднялся на второй этаж.

Сначала постучал к Михельсону, но того не было на месте. И я уже хотел вернуться в подвал, когда вдруг увидел на одной из дверей табличку: «Магистерская».

Там располагалась магическая мастерская Михельсона. Помещение, где колдовали наемные маги, имеющие официальные грамоты от местных властей. Ни с одним из них я не был знаком: память Данилы подсказывала, когда отец здесь был хозяином, никаких магов у него не работало. Отец был человеком старой закалки и верующим.

Недолго думая, я постучал.

— Войдите, — произнес ленивый голос.

В комнате магов было светло по сравнению с подвалом, откуда я вылез как червь. Окна выходили на юг - солнце заливало столы с инструментами, ретортами, какими-то склянками. Трое человек сидели в креслах, пили чай из стаканов в подстаканниках. У них тоже был обед.

— Ты кто таков? — спросил один из магов – седой, с бородкой клинышком, в шелковом халате поверх сюртука. Главный у них, как сходу определил я.

— Данила Воронов, подмастерье.

— Воронов? — прищурился старик, поглядев на остальных. — Бывшего хозяина сын?

Я кивнул.

— А к нам какое дело имеешь, Данила Воронов?

Я положил на стол свой проводник.

— Вот, сам сделал. Посмотрите.

Старый маг взял устройство. Покрутил в руках, усмехнулся.

— Так-с… что тут у нас: медь, янтарь да уголья. Ну и что это?

Парочка более молодых магов засмеялись. Я насупился.

— Это магический накопитель. Называется «Проводник искры».

— И для чего он?

— Для чего угодно. Можно для розжига печей использовать, для подогрева также подходит. В общем, для любых бытовых нужд сгодится. Вот, принес показать – может, захотите такие же делать, а я покажу как.

Главный маг хмыкнул и передал проводник соседу – мужику лет тридцати с бакенбардами. Тот повертел, понюхал.

— И что, это работает? — спросил он, глядя на меня с усмешкой.

----------

Глава 8

Еще бы ему не смеяться – я бы и сам рассмеялся. Вот стою я перед ним – тощий подросток в нелепой одежонке с чумазым лицом и какой-то странной фигней в руках.

— Проверьте.

Седой маг вздохнул, взял устройство, поднес к медной пластине на стене. Прошептал что-то – кажется, простейшее заклинание активации. Янтарь в проводнике засветился. Слабо так, едва заметно.

Маги переглянулись.

— Игрушка, — сказал седой, возвращая мне проводник. — Мелочь, на один-два заряда. Толку ноль, а претензий потом не оберешься, а у нас их и без тебя хватает.

— Толк есть, — не скрывая обиды, ответил я. — Проводник искры может заменить кремень и огниво, даже лучину для растопки! Незаменимая в хозяйстве вещь!

— И кто это будет покупать? — усмехнулся молодой. — Булочники? Или трубочисты? Так им кремень дешевле обойдется.

— Возможно, — сказал я. — Но это пока. Потом они привыкнут к удобству и отсутствию грязи и будут готовы заплатить больше. Может, покажете хозяину?

— Не, парень, — покачал головой старший. — Даже не уговаривай. Михельсон и так злой – медные броши свет теряют через три дня, жалобы прут, а тут еще мы с твоей игрушкой…

Поняв, что ничего не добьюсь от них, я забрал проводник. Хотел уже выйти, но посмотрев на столы, больше похожими на алхимические, не смог сдержать любопытства.

Главный маг посмотрел на меня с подозрением.

— Зачем тебе? — спросил он, отрываясь от поглощения жареной куриной ножки. — Ты ведь сортировщик. Твое место в подвале, с камнями. Пусть и болтают теперь про тебя всякое, но будем честны, Воронов – случайная удача в магии не равно профессии.

— Просто хочу посмотреть, как работают настоящие маги, — ответил я. — Чтобы знать, чему учиться, и чтобы… было куда стремиться.

— Учиться? — он усмехнулся. — Ты, Воронов, самонадеян. В твоем возрасте не бывает серьезных магов, то что ты что-то сумел там и даже угодил Михельсону - это просто случайные проблески, они не стабильны. Ну да ладно… Иди глянь, только ничего не трогай.

Я кивнул и зажав проводник под мышкой, подошел к столу.

Был он длинный, метров пять, стоял вдоль окон. На всем протяжении стола было сделано пять углублений - рабочие места для пяти магов. Столешница из гранита, темно-серая, с прожилками кварца – массивная и тяжелая. Под столом находились полки с инструментами и ящики с камнями. Я заглянул в один – там были поделочные образцы: кварцы, агаты, яшма, нефрит, лазуриты. Ничего особенного.

Рядом с каждым рабочим местом стояли инструментальные столики на колесиках. Удобно, ничего не скажешь - можно подкатить поближе, убрать, если мешает. В прошлой жизни примерно такие же стояли в ювелирных мастерских. Еще в прошлой жизни были многотонные спектрометры, здесь же вместо них - деревянные ящики с примитивными на вид инструментами.

У стены высился темный дубовый шкаф с медными руками, резными ножками и стеклянными дверцами. За стеклом полки, а на них разложены инструменты и образцы камней подороже.

Я подошел ближе, присмотрелся.

Прямо перед глазами на бархатных подушечках лежали камни. Коллекционные образцы – явно не для обработки.

Я прижался лицом к стеклу, вглядываясь. Рядом с каждым камнем красовалась табличка. Медная, с гравировкой, в старинном стиле. Буквы витиеватые, с завитушками, как в старинных часословах. Но разобрать, что написано, было можно, хоть буква «ер» и мешала.

Первый камень, который я увидел, был аметист. Темно-фиолетовый, почти черный, с глубокими гранями. Он был крупным, с голубиное яйцо И даже сквозь стекло чувствовалась его энергия - спокойная, тяжелая, солидная какая-то. Табличка гласила:

«Аметист. С древности считался магическим камнем. Способен приносить удачу, защищать от колдовских чар. Годится для спокойствия, ясности мысли, мудрости, может помочь пьяницам».

Я усмехнулся. Камень, который защищает от пьянства, лежит в мастерской, где большинство работников по вечерам налегают на водку.

Рядом с аметистом я увидел необработанный сапфир. Синий, с едва заметными игольчатыми включениями. Настоящий корунд, но не чистый. Табличка тут была такой:

«Разновидность корунда, от порчи, сглаза, черных магических атак. Для спиритических сеансов, соединяет с душами мертвых и потусторонними сущностями».

Дальше шло несколько образцов лунного камня. Белые, матовые, с перламутровым отливом – они были по-настоящему хороши. Внутри, в таинственной глубине камней, переливались голубые и серебряные огоньки. Табличка была краткой:

«Лунный камень – для баб».

Опал с радужными вспышками - красными, зелеными, синими. Игра цвета была такой яркой, что казалось, камень горит изнутри. Табличка гласила:

«Опал - для возбуждения любви».

Гранат. Темно-красный, почти черный. Под стеклом он казался каплей застывшей крови. Табличка:

«Гранат – для страсти, похоти, придает сил».

Сердолик - оранжево-красный, с прожилками и пятнами. Теплый, как солнечный свет.

Я задержался возле этого камня. Почему-то именно сердолик захотелось подержать в руках – ну нравились мне солнечные камушки.

Потом я перевел взгляд на циркон - прозрачный, как стекло, сверкающий всеми цветами радуги. Ах ты, бриллиант-обманщик…!

— Нравится? — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Главный маг смотрел на меня с усмешкой.

— Очень, — ответил я. — Камни прекрасны.

— Хозяйская коллекция, — кивнул он, вновь принимаясь за чай. — Каждый камень уникален.

Я принялся осматривать инструменты в шкафу.

Пинцеты, ножницы, скальпели с костяными ручками. Лупы в медных оправах. Несколько зажимов и держателей для камней. Инструменты были отличные — английские, судя по клеймам. Шеффилд, не иначе. Хорошая сталь, удобные рукояти, точная балансировка.

Понятно стало, что по стандартам этого времени магическая мастерская Михельсона была оборудована на совесть. Дорогие инструменты, хорошее освещение, отдельная комната…

Многие маги во времена зарождения магии работали в куда худших условиях — в подвалах, при свечах, с самодельными приспособлениями.

Но как будет на деле…

— А можно попробовать? — обернулся я, глядя на главного мага. — Просто в руке подержать?

— Только не сломай там ничего! — строго ответил тот, а два мага помоложе неодобрительно фыркнули.

Я взял в руки пинцет, попробовал сжать. Пружинит, но жестко. Для грубой работы сойдет, для тонкой не очень. Такие пинцеты не годятся для мелких камней - рука устает, инструмент скользит. В прошлой жизни у меня были пинцеты с алмазными губками, с микрометрической регулировкой. Здесь же просто кусок стали, согнутый практически на коленке.

Ножницы острые, но неправильно заточенные. Для резки проволоки сойдет. Для филиграни нет, будут рвать металл, а не резать. Хотя может раз эти инструменты в шкафу, ими и не пользуются…

Но все равно отдавало примитивом. Я подошел к верстакам, осмотрел критически лежавшие там инструменты - работать можно, но медленно, неудобно, и с огромным риском испортить камень. Неудивительно, что они тут особых успехов не добились.

— Примитив, — прошептал я.

— Что ты сказал? — раздался голос сзади.

Я обернулся. Позади стоял молодой маг с бакенбардами – на его сытом лице была написана явная недоброжелательность.

— Говорю, инструменты у вас хорошие, — ответил я. — Английские, похоже.

— А то, — он усмехнулся. — Мы не на рынке работаем, Воронов. У нас тут все лучшее.

— Вижу, — ответил я.

И прошел к шкафу с реактивами. Открыл дверцу, заглянул.

Банки, склянки, бутылки. Стеклянные, керамические, некоторые с притертыми пробками, некоторые залитые воском.

Увидел ртуть в тяжелой свинцовой банке, с надписью «O要害». Кислоты: соляная, серная, азотная. Нашатырь, селитра, купорос... Какие-то порошки в бумажных пакетах, я не рискнул их даже взять в руки.

Все как в аптеке, чисто, аккуратно, подписано и пронумеровано. Но реактивы были низкой очистки. Ртуть с примесями, кислоты мутные, нашатырь с осадком. Такими реактивами можно и камень испортить.

— Чего там увидал? — спросил главный маг, подходя ближе.

— Да вот, — кивнул я. — Кислота у вас тут мутная. И ртуть… ртуть бы я очистил.

— А ты, я смотрю, эксперт, — он усмехнулся.

— Можно вопрос? — спросил я, не собираясь с ним пререкаться.

— Валяй.

— Почему вы не используете магию для тонкой обработки? Для изменения структуры кристалла? Для устранения дефектов на микроуровне?

Мужик недоуменно на меня уставился.

— Что ты несешь, Воронов? Чего выдумываешь?

— Я просто спрашиваю, — сказал я. — Вы ведь, кажется, уже умеете насыщать металлы и осветлять камни. А почему не идете дальше?

— Потому что нельзя, — ответил он. — Ты думаешь, раз кое-что у тебя с наскоку получилось, так теперь ты все знаешь? Ага, как же… Ты не ученый, Воронов, а туда же, учить тех, кто больше тебя смыслит и работает давно. Магия не то, что ты думаешь. Ты наверное считаешь, что она всесильна, так вот – это не так. При неумелом применении магия разрушает камень. Уж поверь мы тут все обожглись на этом и не по разу… Так что тонко надо работать, тонко! И магию использовать с опаской – материя это пока еще темная, неизученная.

Он закрыл дверцу шкафа с реактивами на ключ.

— Ступай уже, Воронов, — сказал он. — Обед кончился, влетит тебе.

Я не стал спорить.

— Спасибо, — сказал я на выходе. — Очень познавательно.

Выходя из мастерской, я слышал голоса магов через дверь.

— Вот молокос, а туда же, изобретатель…

— Кого нынче только в магию не несет, кое-чего нахватаются по верхам, и считают себя важными птицами.

— Смех да и только!

Я двинулся вниз по лестнице, спускаясь в подвал и прижимая к себе спрятанный под рубаху проводник. Что ж, не пригодился здесь, попробую в другом месте…

Булочник жил на соседней улице от дома моего отца.

Старик Емельян, которого все звали просто Емелей. Печь он топил каждое утро. Лучину и кремень – и я это знал - ненавидел лютой ненавистью. Искры сыпались медленно, трут горел плохо, и каждый раз, когда он колдовал над печью, двор оглашался матом.

— Емельян Игнатьич, — я вошел в булочную после работы, когда он уже закрывался. — У меня есть кое-что для вас.

— Чего там? — булочник повернулся ко мне всем своими ста килограммами. — А, это ты, Данька… Чего у тебя? Быстрей давай, не видишь - закрываюсь.

— Вот, — я выложил на прилавок устройство. — Проводник.

— Что это? — булочник наклонился, щурясь. — Что за диковина?

— Это такая зажигалка, — принялся объяснять я. — На магии работает. Нажмите вот сюда. — Я показал на медный контакт. — И поднесите к труту.

Емельян пожал плечами, но нажал. Проводник чихнул маленькой искрой, которая тут же брызнула на трут. Тот задымился и быстро вспыхнул.

— Чудеса... — булочник отшатнулся. — Что за… Данька, что это такое?!

— Вечный кремень, — сказал я. — Магический, теперь не надо чадить, вонять и психовать. Работает безотказно, на магии.

— На магии?! — он выпучил глаза. — А где ты это взял? Али украл? Так смотри, ежели украл, я твоему отцу скажу, он тебе быстро уши-то пообрывает!

— Не украл, я сам это сделал!

— Да? — булочник снова попробовал поджечь трут, и снова… — И сколько хошь за этакое подспорье?
— Пять рублей!

— Ты с ума сошел! — он выпучил на меня глаза. — Кремень пять копеек стоит!

— А этот не надо высекать, нажал и готово. Пять рублей или отдаю другому. Булочников в Москве много, проводник всем пригодится.

Взяв устройство, я решительно повернулся к двери.

— Стой! — Емельян схватил меня за рукав. — Три рубля!

— Четыре.

— Три пятьдесят.

— Четыре, — повторил я. — И не торгуйтесь. Мой проводник дороже стоит, учитывая его удобство и долгий срок службы.

Старик вздохнул, потом молча вытащил из-за пазухи кошель. Отсчитал монеты - четыре рубля серебром.

— Держи, — сказал он. — И чтобы не подвело! А то приду, и самолично уши тебе надеру!

— Не подведет, — ответил я, пряча деньги. — Тут заряда хватит примерно на полгода, потом принесете, подзаряжу. За отдельную плату.

Емельян хотел сказать что-то еще, но я уже вышел.

Четыре рубля, ха! Я шел домой, ощущая себя добытчиком и едва не прыгая от радости. Хотя прыгать мне не пристало – я ведь как никак шестнадцатилетний парень, почти мужик. Добытчик!

Первые деньги, заработанные не потом, не кровью, а магией. Я решил, что верну рубль Михельсону за янтарь – просто суну… ну, не знаю… в его калоши на входе. А остальное – честно мое, заработанное.

Однако все оказалось куда сложнее, чем я думал.

Прошло дня три с тех пор, как я продал булочнику проводник. И все шло хорошо – я заходил к нему уже пару раз, он был доволен. Устройство исправно работало, и матов Емели по утрам больше не было слышно, разве когда тесто убегало. Из четырех полученных рублей один я вернул Михельсону, сунув в его ботинок, один оставил, чтобы купить еще меди и угля для будущих проводников, а два отдал отцу, соврав, что Михельсон снова расщедрился на премию.

А на четвертый день, когда я возвращался с работы вечером, отец уже ждал меня у порога.

Выражение лица у него было тяжелым, что не предвещало ничего хорошего.

— Сын, — сказал он при виде меня, хотя обычно называл просто Данькой. — Идем со мной.

Дверь в кабинет он сразу плотно закрыл, едва мы туда вошли.

— Рассказывай, — велел отец, тяжело садясь в кресло.

Мне он сесть не предложил. Так что я остался стоять возле его стола, как не выучивший домашнее задание школьник.

— Что рассказать?

— Чего на работе натворил с топазами? Что за магию применил – я все знаю, днем Гаврилу Злобина встретил на улице, тот все мне рассказал про твои проделки – вот оно значит откуда та премия… И еще, чего ты там Емеляну продал? — произнес отец. — Что за штука? Емеля говорит, колдовская вещь. Что происходит, а ну выкладывай?

Голос у него стал какой-то совсем грозный, что мне категорически не нравилось.

— Я не...

— Не ври тут мне! Говори живо как на духу!

Он ударил кулаком по столу. Стакан выскочил из подстаканника, опрокинулся, разливая чай. Я вытащил из кармана схему проводника, которую когда-то нарисовал перед тем, как делать.

Отец взял, посмотрел.

— Медь… — прочитал он. — Янтарь, уголь, соль, заклинание…

Он вдруг вскочил и двинулся ко мне, глаза фанатично горели. Я не отступил, оставшись стоять там же, где был.

— Ты хоть понимаешь, что ты творишь? — голос его дрожал. — Колдовством промышляешь! Повелся на модные диковины? Не зря про воскресшего Брюса слухи ходят, ох не зря, сбивает погань нечистая с пути молодых людей! Молодые люди пропадают… никто не знает, куда деваются! Эх, ты! Сколько раз я тебе внушал: не смей! Магия - это сатанинское искушение! Сам дьявол протягивает тебе руку!

— Это всего лишь наука, просто немного другая, — ответил я. — Но никакого там дьявола и в помине нет.

— Наука?! — отец невесело засмеялся. — Какая наука, сын? Да, ты учился в гимназии и грамотен, кое-что в науках смыслишь... Но магия не наука, уж поверь отцу! Ты ведь Божий закон учил, писания… ты не должен был поддаваться на дьявольские искушения!

— Помню отца Александра, — кивнул я. — И его уроки. Он говорил, что Бог дал человеку разум, чтобы человек познавал мир. А магия – просто один из способов познания мира.

— Нет! — отец сжал кулаки. — Бог дал разум, чтобы молиться! Чтобы работать! А не чтобы призывать силы, о которых мы ничего не знаем!

— Это вы не знаете, — опрометчиво ответил я. — А я знаю.

— Что, правда?!

Отец замолчал. Посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, потом опустился на стул.

— Я просто хочу помочь семье, — торопливо продолжил я. — Четыре рубля мне дал булочник, это больше, чем я получаю за месяц сортировки. Если я...

— Замолчи!

Отец поднялся. В руке у него непонятно откуда появился ремень. Широкий, кожаный, с медной пряжкой.

— Магия, говоришь, — произнес он тихо. — Забыл, что за магией следует грех неотступно? А за грехом – наказание неотвратимое? Ты мой сын, я отвечаю за тебя перед Богом. И я тебе напомню!

----------

Глава 9

Он не договорил.

Просто занес руку.

Увернуться я не успел. Да и некуда было - отец зажал меня в угол. Первый удар пришелся по спине. Боль такая острая, будто огнем полоснули. Я закусил губу, чтобы не вскрикнуть.

Второй удар пониже, в область крестца, третий хлестнул по плечу.

— Ты понял, Данька? — отец остановился, тяжело дыша. — Понял, нет, что грех это?

— Это деньги, — ответил я, не собираясь сдаваться. — А деньги – это еда для младших и шанс вылезти из долгов.

— Не твоими методами! Не колдовстом, дурак ты малолетний!

Он ударил еще раз.

Я закрыл глаза. Спина горела. Кровь - или показалось…? Но что-то определенно текло под рубашкой… я надеялся, что пот. Но просить пощады не собирался. Однако объясниться с отцом было необходимо, иначе жизни мне тут не видать.

— Хватит, — сказал я, когда рука его поднялась для очередного удара. — Я все понял.

— Что ты понял? — он схватил меня за шкирку и тряхнул. — Отвечай, живо!

— Что ты боишься магии, — прошептал я, вытирая губу рукавом и убеждаясь, что кровь все-таки выступила. — А я нет.

Отец замер.

— Что ты... — начал он.

— Я не буду больше продавать проводники, если ты того хочешь, — перебил я. — Никто вокруг не узнает, что я занимаюсь магией. Но от магии не откажусь, просто не смогу. Она часть меня, как руки или голова, это мой дар, от природы.

— От сатаны этот дар! — взвизгнул отец, — От сатаны!

Я стоял и упрямо смотрел в пол.

— Что, нет? — грозно спросил он.

Я помотал головой в стороны.

— Тогда ты больше мне не сын, — тихо произнес отец.

Он опустил руку с ремнем, разом как-то сморщившись, ссутулившись и состарившись.

— Хоть я не твой сын, — ответил я. — Но все равно вытащу семью из нищеты, даже… если ты меня убьешь.

— Уходи, — отец не мог говорить, у него тряслись плечи. — Вон из дома!

Я повернулся и пошел к двери. В коридоре с ноги на ногу переминался Ильюшка, где-то в глубине дома ревел Левушка. Я поймал взгляд брата – Ильюшка смотрел на меня с ужасом и сочувствием.

— Ничего, дружок, — сказал я, проходя мимо и ласково ему улыбаясь. — Все нормально.

Но спина горела…

В кармане остался один рубль - я еще не успел сбегать на базар за медью, все случая не было. Я прошел в свою комнату, взял немного вещей, одежды и покинул отчий дом, на прощание потрепав плачущего Ильюшку по лохматой голове.

— Не реви, брат, — я вытер слезы с его щеки. — Прорвемся! Следи тут за Левкой и отцом.

— А ты куда пойдешь, Данька? — всхлипнул мне вслед Левушка. — Где ночевать-то будешь?

— Пока в мастерской, а там посмотрим.

— А ко мне еще придешь? —Ильюшка взволнованно протирал дыру в половице носком ботинка. — Навестить?

— А куда же я денусь? — хмыкнул я. — Приду, и гостинцев принесу. Жди!
Чуть повеселевший Ильюшка скрылся за дверью. А я продолжил спускаться с тяжелым сердцем.

И вот я поселился в мастерской, коротая ночи когда один, когда рядом со Степкой. Но в основном у верстака, перебирая камни и прикидывая, чтобы еще такого замутить. И втайне ожидая, что Михельсон наконец договорится с каким-нибудь мастером о моем обучении. Но тот не торопился, хотя уже трижды передавал с Кочневым то рубин для подсветки, то сапфир чтобы убрать скол, то топаз для большего сияния.

Замутить для себя пока получилось лишь, восстановив некондиционный агат и насытив его магией под завязку. Камень был мелким и неровным, но для моих целей годился – ночью я освещал им себе путь в уборную на улице…

Так прошло недели две. Мне больше не удалось забежать на базар – один раз Кочнев послал меня на вокзал, но без Степки, с другим парнем. К нему я даже подступаться не стал на тему базара – угрюмый и малоразговорчивый паренек ни за что бы не согласился.

Но вот однажды кое-что сдвинулось с мертвой точки. Произошло это после обеда.

Я сидел в подвале вместе с остальными, перебирал камни, резал кое-какие крошечной пилкой и думал о том, как покончить с этой подвальной жизнью и заняться делом. В голове крутились магические формулы для зарядки драгоценностей, но вот эти руки пока не доросли – у меня не было местных ювелирных навыков – только основанные на лазере и нейротехнологиях, не было даже примитивных инструментов, не было этой чертовой грамоты, без которой тут никуда…

— Здорово, братва! — крикнул кто-то зычным голосом. — Как оно тут все у вас, нормально, а?!

Я вместе с другими обернулся к двери. Там стоял уже знакомый мне мужик - один раз я его уже вел к Михельсону наверх... Антип Семенович, кажется… Он был высокий, плечистый, в дорогом сюртуке из синего сукна, с золотой цепью на жилете. На цепочке нагрудного кармана болтался маленький сапфир в серебряной оправе. В голосе его было что-то властное. Так даже Кочнев не говорил с нами – пришедший явно был куда выше рангом Кочнева, а может и самого Михельсона.

Я переглянулся со Степкой.

— Кто это? — спросил я шепотом, наклонившись к нему.

— Не знаю, — пожал тот плечами. — Всякие ходят к хозяину, из клиентов должно быть. Не обращай внимания, работай!

Но мне уже было не до работы. Незнакомец очень интересовал меня. Он был то ли из дворян, то ли из богатых купцов. И ведь именно он тогда бранил Михельсона за испорченные топазы…

Я вытер руки о тряпку, поправил рубаху и пошел наверх за ним – тот уже грохотал коваными сапожищами по лестнице под испуганным взглядом Кочнева и остальных. Степка дернул меня за руку, пытаясь остановить.

— Ты куда, Данька? — отчаянно прошептал он. — Влетит же! Вон, Кочнев смотрит!
Приказчик действительно смотрел на меня. Но мне было почти уже все равно. Даже если выгонят – сортировка все равно надоела мне до крайности.

— Воронов!? — заметив, что я поднимаюсь по лестнице вслед за незнакомцем в парчовом жилете, Гаврила Злобин попытался ухватить меня за ногу. Я отпихнул его. Тогда он помчался за мной, за ним выскочил из каморки Кочнев. Я припустил. И вот, когда незнакомец уже отворял ведущую на второй этаж дверь, я налетел на него.

— Ты чего, малец? — мужик нахмурился, оборачиваясь. — Слепой?

— Не, — я мотнул головой. — Мне бы с вами того… поговорить.

— Поговорить? — мужик хохотнул, но без злобы. — Интересно, о чем?

— Не слушайте его, Антип Семеныч, — прибежавший следом Кочнев схватил меня за плечо и дернул к себе. — Это мой… наш… шельмец, ох уж я ему и всыплю, наглецу! Ух ты у меня, зараза, попляшешь щас!

Приказчик замахнулся кнутом. Но мужик молча отвел кнут.

— Ну ты чего, Кочнев? — поморщился он. — Уймись! Иди назад, я тут сам с мальцом погутарю.

Увидев, что Кочнев мнется, мужик прикрикнул?

— Иди, иди! Ишь ты, кнутом он вздумал… Хорошо кнутьями размахивать на мальцов… Собака бешеная!

Последнее слово мужик прошипел, глядя в спину удаляющемуся приказчику. Потом он перевел взгляд на меня.

— Фамилия?

— Воронов я, Данила, — принялся я быстро говорить, понимая, что времени у меня немного. В конце коридора из кабинета уже выходил Кондратий Михельсон, недоуменно смотря на меня, стоявшего рядом с нарядным мужиком.

— У меня есть кое-что, — я быстро достал из кармана штанов заряженный гранат и сунул в руку мужику. — Вот! Возьмите! Он магический, я сам его зарядил, работает как светильник. Проверьте у кого хотите, такой магии вы нигде не сыщите.

И прежде чем мужик успел опомниться, а Михельсон поравняться со мной, я уже сбегал вниз по лестнице.

Плохо помню, как я пережил этот день. Все было как в тумане – я понимал, что использовал свой шанс. Но было не понятно, с каким результатом. Мужик назад не вернулся, покинув кабинет Михельсона, вероятно, через внешнюю лестницу…

Зато мне досталось по полной. Во-первых, Кочнев схватил меня за ухо, едва я вернулся. Тряхнул, наорал, пихнул на лавку, дал работы со штрафом – это означало, что вместо обычной нормы, я должен буду перебрать две.

— Я же говорил, — стонал Степка, но помогал перебирать камни. — Вот зачем ты за ним увязался?

Мы закончили работу ближе к полуночи. Уставшие, промокшие от пота, с трясущимися руками и негнущимися ногами, завалились спать в каморке. Я вырубился сразу, едва голова коснулась сложенного вдвое одеяла, которое было вместо подушки.

А утром меня вызвали…

Кондратий Давыдович Михельсон сидел за столом - массивным, заваленным бумагами, образцами камней, какими-то счетами. Невысоким, коренастый, с седой бородкой, хитрыми черными глазами и руками, которые помнили и молот, и резец, и говорят, даже кнут – когда-то он сам учил подмастерьев, не доверяя приказчикам. Он смотрел на меня, качая головой, мол: эх, парень, что ж ты прыткий то такой…

Еще в кабинете находился главный маг – сегодня не в шелковом халате, а в сюртуке. Еще там был вчерашний высокий мужик, которому я сунул заряженный магией гранат.

— Ну, вот он, Антип Семенович, самородок этот ваш, — прокряхтел Михельсон, поднимаясь из-за стола. — Явился, не запылился. Топазики то прошлые тоже его рук дело, да-с… Хотел парня для себя поберечь, не буду греха таить, да уж больно он шустрый оказался, хе-хе…

— Все вы, Кондратий Давыдович, под себя гребете, — хмыкнул нарядный мужик. — Воронов… Данила, кажется? — он посмотрел на меня.

Я молча кивнул, сглотнув. По тому голоса мужика было неясно – похвалит он меня сейчас или отругает.

— Итак, этот ваш работник… — мужик усмехнулся. — Сунул мне вчера вот этот гранат, сказав, что тот светится. Проверил – действительно светится, причем такого свечения я еще не видывал, а ведь это всего лишь гранат! А те топазы… их, значит, тоже ты починил?

Я снова кивнул. Мужик хмыкнул, развел руками.

— И кто мне объяснит, что здесь происходит? Почему обычные сортировщики разгуливают с дьявольски заряженными камнями в карманах?

— Прям-таки дьявольски? — усмехнулся главный маг, беря гранат и прищуриваясь с лупой. — Вы уверены?

— Уверен, — кивнул мужик. — Все проверено моими людьми. И мной лично! Сам пошел к независимым магам, все подтвердили – такой магии никто не знает. Ну так объясните уже!

Мужик повысил голос. Все разом посмотрели на меня.

Михельсон побледнел, выкатился из-за стола и подошел ко мне вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и настоящим, заморским табаком – не той дешевой махоркой, что курил мой отец.

— Воронов, он может… — протянул он и посмотрел на мужика. — Это ведь, Антип Семенович, сын Петра Аркадьича, бывшего владельца моей лавки…

— Ты ведь не украл камень, парень? — перебил его мужик, повысив голос, и не спуская с меня глаз. — Может, у отца стащил? Из старых запасов?

— Я ничего не крал, — ответил я, глядя ему в глаза. — Этот гранат из некондиции, был на выброс – кривой, с трещиной и неправильной формы, еще и мелкий. Я его просто зарядил магией.

Маг рассматривал гранат, что-то озабоченно бормоча себе под нос и качая головой.

— Зарядил, значит, — усмехнулся незнакомый мужик. — Так вот какие зарядчики у тебя тут, Кондратий Давыдович, служат? А ты все – не идет магия в лавке, да не идет… А сам небось, налево каменья с мощным зарядом сплавляешь, мимо кассы? Ну-ну, не думаю, что Алексею Юрьевичу такой поворот понравится!

Михельсон еще больше побледнел и уже открыл рот, чтобы начать оправдываться, как прорезался голос у мага.

— Черная магия, сомнений нет, — он нахмурился, положил гранат опасливо на стол, убрал лупу на цепочке в нагрудный карман и продолжил. — Мощная, древняя… даже не знаю, что это вообще. Мы такого не встречали. И таких заклятий, — он пожал плечами. — Никто из наших магов не знает.

Все снова уставились на меня.

А я посмотрел на Михельсона. Тот стоял у окна, бледный, сжав кулаки. Видно было, что он злится на меня – я невольно выдал его маленькую «тайну», и боится за себя. Я догадался, что Антип Семенович и его высокопоставленный начальник могли раздавить лавку Кондратия в один день, и были они то ли его компаньонами, то ли кредиторами, то ли крышей…

Но мне было его не жалко. Михельсон сам виноват – слишком жадный и хотел использовать мой дар только для своих нужд…

— Я докажу вам, что делаю все сам, только дайте камень – обычный, без магии. — сказал я, глядя на Антипа Семеновича. — Я заряжу его, и вы поверите, что автор граната именно я.

Михельсон нахмурился, но противиться не стал. Маг пожал плечами - мол, что с дурака взять, вздохнул и достал из кармана сюртука какой-то камень, протянул мне.

Я взял его в руку. Это оказался небольшой, примерно три на четыре сантиметра кусок мутноватого кварца. Кристаллическая решетка его была нетронутой – что ж, годился.

— Давай показывай, самородок, — потребовал Антип Семенович.

— Вот, смотрите, — сказал я, положив кварц на стол. — Сейчас он мутный, непрозрачный, и цена ему грош.

Антип Семенович кивнул, старший маг наклонился поближе. Михельсон затаил дыхание – он-то уже видел меня в работе, но теперь, наверное, втайне надеялся, что у меня ничего не получится.

— А теперь, — я положил руку на камень. — Смотрите еще раз.

Я закрыл глаза и сосредоточился. В моей голове всплыла формула, которую в прошлой жизни я использовал для очистки кристаллических решеток в лабораторных условиях. Третий курс. Лабораторная работа № 7. «Усиление прозрачности минералов методом резонансной накачки».

Ничего сложного: просто десять секунд концентрации, потом пять секунд активации. В итоге камень становится прозрачнее в четыре-пять раз. Я прошептал заклинание – тихо, чтобы никто не разобрал. Я не собирался делиться – по крайней мере, не с ними.

Кварц нагрелся. Я почувствовал это пальцами - тепло поднималось из глубины камня, проходило через структуру, выравнивало дефекты, заполняло пустоты...

Потом сквозь камень проступил свет. Тусклый сначала, потом ярче, потом розоватый, чистый. Кусок кварца менялся на глазах - мутная серость уходила, открывая прозрачную, почти стеклянную глубину.

— Готово, — сказал я, убирая руку.

Кварц по-прежнему лежал на столе. Но уже прозрачный, сверкающий, чистый - почти как горный хрусталь. Только легкий розоватый оттенок выдавал, что это не хрусталь, а кварц.

— Что за... — выдохнул старший маг.

— Как? — спросил Антип Семенович, его голос дрогнул, впервые за все время.

Михельсон опустился на стул, вытер вспотевший лоб.

— Ты... — начал он и замолчал. Посмотрел на лежавший на столе кристалл. — Ты это... молодец, Воронов.

Он схватил камень и начал жадно рассматривать. На круглом лице Михельсона отразилась такая неприкрытая алчность, что Антип Семенович поморщился. Он забрал кварц и снова положил на стол.

— Это я заберу с собой, — произнес он, в упор глядя на Михельсона. — Покажу Алексею Юрьевичу. Вы поняли?

— Что? — голос Михельсона звуча растерянно. — Ах да… Конечно, разумеется, Антип Семеныч!
Мужик кивнул и перевел взгляд на меня.

— Как ты это делаешь? — спросил он, глядя мне в глаза.

Я посмотрел на него.

— Просто у меня есть… способности к магии, от природы. Могу еще прозрачнее сделать, хоть на триста процентов…

Михельсон ахнул, старший маг побагровел.

— На триста?! — прохрипел он. — Это невозможно! Ты дитя сатаны, если подобное можешь, не иначе!

— Дитя не дитя, а нам пригодится, — довольно и ласково произнес Антип Семенович, погладив меня по голове. — А вы, Егор Осипович, — он строго посмотрел на главного мага. — Ерунду не городите… дитя сатаны, дитя сатаны… И это в наш-то просвещенный век!

Гость раздраженно топнул ногой в сафьяновом сапоге.

— Да самородок он, самородок… — подстраиваясь под Антипа Семеновича, зачастил Михельсон. — Ведь ежели так камни обрабатывать, сколько денег можно зашибать, верно, Антип Семеныч? Мои-то колдуны хоть и с грамотами все, а мало что смыслят, а у мальца природный дар, да какой сильный! Так, Данила, — голос Михельсона принял деловой тон. — Перевожу тебя в магистерскую, будешь работать тут, рядышком, в тепле да на свету, камушки править-заряжать, жалованье повышу, не сомневайся. Мы с тобой таких дел наворотим, вся Москва нам в ножки кланяться будет, хе-хе… А то что ты без грамоты, так ничего, мы ведь никому не скажем…

— Нет! — прервал я победную, но преждевременную речь Михельсона.

----------

Глава 10

— Что нет? — Михельсон, прищурившись, смотрел на меня.

Двое других тоже. Главный маг с надеждой, Антип Семенович с интересом.

— Мне неинтересно просто заряжать камни и исправлять дефекты, — произнес я. — И жаль на это тратить время и силы – это ведь всего лишь поделочные образцы, дешевая порода. Я хочу работать с настоящими самоцветами, с драгоценностями… Представьте, сколько можно заработать, если делать тоже самое с изумрудом или сапфиром? Риск больше, конечно, но и плата несравнима.

— А парень не промах, — хохотнул Антип Семенович. — Есть размах у мальца, мне это по душе.

Они с Михельсоном переглянулись. Я затаил дыхание, понимая, что в этот самый момент решается моя участь. Моя судьба.

— К Мейстеру что ли? — спросил вполголоса Михельсон, глядя на Антипа Семеновича.

— Похоже, к Мейстеру, — кивнул тот и посмотрел на меня. — Пойдешь ты, Данила, учеником к ювелиру одному, если договоримся с ним… Хороший дядька, слушай его во всем. Он всему научит, передаст мастерство. О деньгах не переживай, за все уплачено будет. Отработаешь тем, что… — он снова переглянулся с Михельсоном. — Что время от времени будешь заряжать кое-чего или править. Согласен?

Я кивнул, хотя ювелирному делу мог сам кого угодно научить – но мне нужна была местная грамота. И еще вспомнил нечто важное…

— Степка вместе со мной идти должен, тоже учеником.

— Степка? — нахмурился Михельсон. — Это который? —

— Лихачев, — ответил я. — Или с ним пойду или никак.

— Он, что тоже магией владеет? — резко начал Михельсон. — Не слыхал, а если нет, то на кой нам…

Антип Семенович вдруг стиснул его плечо. Да так, что Михельсон сразу закрыл рот.

— Ладно, Данила, — кивнул мне Антип Семенович. — Собирайте со своим Степкой манатки, пойдете в ученики на другой конец Москвы!

***

Дом на Разгуляе выглядел заброшенным. Облупленная штукатурка, заколоченные окна, ржавая решетка на воротах. Соседние дома пустовали, прохожие обходили его стороной - еще бы, не место порядочным людям селиться да бродить рядом с жилищем покойного колдуна. Почти сто лет назад Яков Брюс официально умер, но до сих пор о нем помнили.

Несколько лет назад новый царь смилостивился - да так, что даже отпели темного, и памятник поставили на Сухаревке – все же не последним человеком в свое время был.

Михаил Дашков подошел к двери в сумерках, когда Москву накрыло мутным весенним туманом. Михаил был старшим сыном барона Дашкова, студентом двадцати двух лет от роду. Он постучал условно: три раза, потом два, потом один. Дверь открылась сама собой, застонав, как живая. Михаил шагнул внутрь: в заброшенном доме было темно, пахло пылью, увяданием и старостью.

— Заходи, Миша, — раздался знакомый голос из глубины – спокойный и чуть насмешливый.

Михаил шагнул вперед, дверь за ним бесшумно затворилась. Гость шел по темному коридору, а висящие по стенам газовые факелы загорались едва он приближался. И гасли самостоятельно, едва гость проходил.

В конце коридора горел свет из-под двери. Михаил, приблизившись, толкнул тяжелую дубовую дверь, вошел. Навстречу ему хлынул терпкий воздух, напоенный ароматами магии и стоячего болота. Запах был густым, почти осязаемым - он обволакивал, давил, но одновременно обещал чудеса.

— Прошу в мою скромную обитель, — хозяин дома – невысокий человек с волевым лицом, чем-то смахивающий на Наполеона, сделал приглашающий жест.

Это был Сам Яков Брюс собственной персоной...

Михаил шагнул через порог и невольно замер.

Холл был огромен – не меньше царского. Высотой этажей пять, не меньше – не иначе пространственная магия.... Наверху, под самым потолком, висели хрустальные люстры, каждая с тысячами подвесок, и их свет смешивался с вечерними сумерками за окнами, создавая радужное сияние. Стены были обиты темно-бордовым шелком, с золотыми лилиями – ни дать ни взять, хоромы Людовика Пятнадцатого. Лепнина на потолке изображала сцены из античных мифов — боги, титаны, битвы, похищение Европы.

Но самое удивительное было не в этом.

А в том, что несмотря на слякотную, холодную весну за окном, здесь царило южное лето. Воздух был теплым, влажным, как на каком-нибудь райском острове. Михаил почувствовал, как на лбу выступает пот.

Пол, выложенный белым мрамором, искрился в свете люстр. Похоже, его мыли эльфы - ни пылинки, ни пятнышка. Посреди холла бил фонтан - большой, из цельного куска малахита, вода в нем пахла розами.

Вокруг фонтана стояли растения. Неведомые, фантастические - такие Михаил видел только на картинках в книгах о дальних странах.

Вот красуется пальма - высокая, стройная, с перистыми листьями, которые касались хрустального потолка. Рядом с ней огромный фикус с огромными, блестящими листьями, темно-зелеными, как изумруды. Дальше монстера с дырявыми листьями, которые свисали до пола, и аралия с белыми цветами, похожими на звезды…

Все это стояло в огромных фарфоровых кадках - синих, с золотым орнаментом, каждая с гербом Брюса: летящий камнем вниз орел и молния в лапах.

Михаил смотрел на эти кадки и думал: силен, старый черт, в магии, ох силен!

— Нравится? — Яков прошел мимо гостя, и его голос эхом разнесся по холлу.

Михаил поднял глаза.

Брюс был невысоким, чуть ниже среднего роста, но держался так, словно принадлежал ему весь мир. Плечи расправлены, подбородок приподнят, взгляд темных глаз насмешливый, спокойный, как у человека, который видел все и ничего не боится. Чуть полноват, но не рыхло – скорее плотно, основательно. Одет был Яков Брюс безупречно: в черный сюртук из тонкого сукна, жилет из серебристого шелка, брюки в полоску. На ногах его красовались лакированные, зеркальные туфли. На шее белый шелковый платок, заколотый жемчужной булавкой. На пальце перстень с большим черным кристаллом-шерлом. И ведь почти сто лет этот человек уже считался умершим…

— Впечатляет, — согласился Михаил слегка дрогнувшим голосом. Он и восхищался хозяином дома, и побаивался его.

Молодой аристократ шел позади хозяина дома, машинально оправляя лацканы своего сюртука – хорошего покроя, но все равно с Брюсом не равняться. А ведь Брюс даже никаким аристократом близко не был! Выходец из шотландских дворян, он приехал в Россию при Петре, получил земли, титулы, но так и остался чужаком. «Черный шотландец», — шептались за спиной. «Колдун, продавший душу дьяволу»…

И вот теперь он, живее всех живых, хотя по годам ему уже полтора века - блаженствует в роскоши, о которой московские князья да бароны могут лишь мечтать.

Михаил Дашков был молод, с горящими глазами и сердцем, полным ненависти к царской власти. Он происходил из древнего, но обедневшего рода, учился в университете, знался с вольнодумцами, изучал магию, которая появившись, быстро стала модной в образованных кругах. И считал себя весьма прогрессивных взглядом.

Доходящих до свержения царя, давящего свободу. Любой ценой - даже если для этого придется знаться с тем, кого все считают мертвым колдуном.

Михаил шел по холлу за хозяином дома и разглядывал роскошь вокруг.

Беломраморные статуи в полный рост - Аполлон, Венера, Зевс, какие-то фавны и нимфы голышом... Они стояли в нишах, подсвеченные снизу, отбрасывая длинные тени на мраморный пол.

Хрусталь, люстры, бра, канделябры - все из венецианского стекла, с резными подвесками, которые звенели от сквозняка, надуваемого то ли из окон, тол ли из какого-то хитрого устройства.

Лепнина... Она была везде: на стенах, потолке, даже на дверях — виноградные лозы, амуры, грифоны. Все это было покрыто золотом, блестело в свете свечей и факелов.

Михаил разглядывал все это великолепие, думая: про Брюса верно говорят… За свои способности душу продал. Такую роскошь не заработать честным трудом, не получить за службу царю. Магия тут кровавая, жертвы немалые... ну так что ж, если поможет Николашку-тирана убрать, я буду на стороне даже самого дьявола…

— Ты не боишься, Миша? — спросил Брюс, не оборачиваясь.

— Чего? — спросил Михаил, глупо улыбаясь – Брюс глядел ему прямо в душу, читал мысли.

— Меня, — тоже улыбнулся хозяин дома. — Того, что силы могут потребовать от тебя?

— Боюсь, — честно ответил Михаил. — Но тирана ненавижу больше.

Брюс остановился у фонтана, повернулся. В глазах его – черных и глубоких, заплясали похожие на чертей огни.

— Хорошо, — сказал он. — Это правильный ответ. Тот, кто не боится - глупец. Тот, кто боится, но идет, герой… Или безумец - но такие-то мне и нужны.

Он протянул руку. Перстень с черным кристаллом блеснул холодно, матово.

— Идем, — сказал Брюс, чуть прикоснувшись к рукаву гостя. — Я покажу тебе кое-что.

Михаил двинулся за хозяином дома, в глубь этой сказочной, пугающей красоты.

А за окнами моросил дождь. И Москва жила своей жизнью, не зная, что в заброшенном доме на Разгуляе решается ее судьба…

Михаил Дашков и Яков Брюс прошли через холл, мимо фонтана и колышущих листьями растений, оказавшись в библиотеке. Это была тоже большая комната — высотой в два этажа, сплошь уставленная стеллажами с книгами. Просто дубовые галереи, по которым можно было ходить, как в лабиринте. А чтобы достать что-то с верхних полок, нужна была лестница.

Посередине стоял тяжелый стол из красного дерева, заваленный картами, схемами, какими-то древними фолиантами. На единственной свободной стене висели портреты. Предки Брюса, шотландские лорды с суровыми лицами и пустыми глазами.

Брюс сел в кресло с высокой спинкой - обитое бордовым бархатом, с золотыми кистями. Кивнул Михаилу на кресло напротив. Тоже бархатное, но потемнее и без кистей. Молодой барон сел, положил руки на подлокотники. Мебель была дорогой, но старой, с продавленными сиденьями. Видно, хозяин не любит менять привычек…

— Будешь? — Брюс указал на графин с темно-янтарной жидкостью.

— Что это? — спросил Михаил на всякий пожарный, подозревая, что пить в доме темного колдуна – так себе идея.

— Просто настойка, — гостеприимно улыбнулся Брюс. — Мой собственный рецепт, совершенно безопасная, даже полезная. Травы, коренья, оленья кровь, кое-то еще….

Упоминание об оленьей крови заставило Дашкова поморщиться, но он отважно кивнул.

Брюс разлил настойку по тяжелым хрустальным стаканам - с гравировкой, вензелями. Пахнуло пряностями, спиртом и медом, запаха крови к счастью не было. Михаил сделал глоток. Обожгло горло, в глазах потемнело, но сразу прояснилось. И вдруг показалось, что теперь он видит комнату насквозь - стены, книги, самого Брюса, который сидел напротив, смотрел и ждал.

— Сильно, — сказал Михаил, отставляя стакан – голова слегка кружилась. — Это что, колдовской эликсир какой?

— Так, пустячок, — улыбнулся Брюс. — Помогает сконцентрироваться. Ненадолго, но нам хватит.

Он откинулся в кресле, заложил ногу за ногу. Настойка не действовала на него, или он привык. Его черные глаза смотрели на гостя с насмешкой и превосходством.

— Ну, выкладывай, Миша, — сказал он. — Что там в городе? В университете? Каковы настроения нынче?

— Тревожно, — ответил Михаил. — Слухи о тебе ходят, Яков Александрович, нехорошие слухи.

— А, ерунда, — Брюс махнул рукой. — Пусть болтают. Чем больше страха, тем легче будет, когда за дело примемся.

— И когда же? — Михаил нетерпеливо подался вперед.

— Скоро, — Брюс взял со стола небольшую шкатулку, открыл. Внутри, на черном бархате, лежал камень - крупный, черный шерл, отполированный до зеркального блеска. Камень этот совсем недавно был на пальце Брюса, а вот поди ж ты – уже лежит в шкатулке. Внутри камня редкими разрядами бегали бордовые молнии. — Амулет почти заряжен, поистратил я его… Еще одна жертва, и он даст мне силу, достаточную, чтобы уничтожить Николая и его свору. Останешься доволен, Миша, и отец твой, без вины тираном обиженный, реванш получит.

— Еще жертва? — недовольно поморщился Михаил. — Ты ведь говорил, что все.

— Говорил, — согласился Брюс, закрывая шкатулку. — И ты помог мне немало, аж пятерых своих однокурсников привел… Остальных я сам нашел, а как, лучше не спрашивай… Но, Миша, никуда мы не денемся – амулет был сильно голоден. Еще жертва нужна, никак без этого. Сильная, молодая жертва, парень с магической искрой и чистой кровью. Ну да что я тебе объясняю ты ведь и сам знаешь, каковы требования…

— Да я уже всех, кого мог, привел? — Михаил в отчаянии схватился за голову. — Трое моих однокурсников были сироты, у Ваньки Егорова тетка жива правда, но все равно считай сирота, а Петьку Мальцева напоить пришлось до беспамятства… Их искать не будут особо, а больше я не знаю, кого привести – меня уже чураются, боятся, креститься скоро начнут, едва завидев, благо доказать ничего не могут.

— Еще нужна душа, — упрямо перебил его Брюс. — Амулет перерабатывает души в силу. А для того чтобы свергнуть царя, нужно очень много силы, как ты понимаешь? Или тебе все равно, что царь у твоего отца земли отнял? Твои земли, Мишенька, родовые!

Он в упор посмотрел на Михаила. Тому стало неуютно под пристальным взглядом колдуна.

— Это ведь не убийство, — продолжил Брюс, уже улыбаясь. —Это приношение, святая жертва во имя высшей цели. Ты не должен считать себя душегубом, у тебя особая миссия: не будет царя-тирана, вся Россия вздохнет. Ты же хочешь свободы, Дашков? Хочешь, чтобы народ не страдал под гнетом самодержца? Хочешь вернуть отцовские земли, несправедливо царем прибранные?

— Хочу, — Михаил помолчал. — Но еще раз говорю, нет у меня больше никого, Яков Александрович! Не брата же младшего к тебе вести? Только он один еще мне и верит, больше не уговорю никого.

Михаил замолчал. Опустив голову, посмотрел на свои руки. Они слегка дрожали.

Брюс подошел к окну, раздвинул тяжелые шторы. За стеклом – темнота и туман, улицы не было видно. Только огни фонарей, размытые, как в кошмаре.

— Царь стар, Миша, — сказал Брюс. — И это я говорю не об его возрасте, о духе самодержца. Он всего боится: магии, изменений, всего, что не понимает. А мы вот понимаем, за нами будущее, стало быть. И мы изменим мир. Ты, я, и древний амулет, дарованный мне… не важно кем. Также с нами пойдут те, кто присоединится к нам.

— А если никто не присоединится?

— Тогда умрут, — Брюс обернулся. — Или станут рабами. Вот такой у них будет простой выбор.

— Хорошо, — Михаил поднялся, его немного пошатывало. — Тогда я пойду...? Искать чистую душу.

Брюс замер, не сводя с гостя глаз. Его лицо, спокойное и насмешливое, вдруг стало серым. Взгляд изменился – он словно сканировал тело гостя.

— Жаль, — произнес Брюс, вдруг делая один резкий и быстрый прыжок к Дашкову. — Ты был талантлив, Миша. И очень мне полезен.

Брюс поднял руку. Перстень с матовым черным кристаллом, неведомо как снова оказавшимся у него на пальце - вспыхнул опасным багровым светом. Михаил не успел отшатнуться - его схватила невидимая сила, сжала горло, подняла над полом.

— Решил провести меня? — раздался насмешливый голос колдуна. — А я ведь, Миша всего тебя насквозь видел, в том числе и мыслишки твои трусливые прочел.

— Не надо... — прохрипел Михаил. — Брюс... я же... я же верил тебе...

— Верил, — кивнул Брюс. — И правильно делал. Но сбегать с поля боя, уже ввязавшись, нельзя, дружок!

Он усилил хватку. Черный свет залил библиотеку - багровый, густой, как кровь. Книги на полках задрожали, стекла в шкафах зазвенели.

— Раз ты решил сбежать, то придется тебя проучить. Душа твоя не слишком-то чистая, ну да ладно, амулет почти сыт, — произнес Брюс, стоя и дистанционно управляя невидимой рукой. — Твоя десертом будет, вредным лакомством…

Михаил захрипел, забился в воздухе, пытаясь освободиться. Без толку.

— Не мучайся, — сказал Брюс. — Это быстро, и безболезненно... почти.

Он сжал кулак.

Раздался хруст, и Михаил обмяк. Шея его безвольно наклонилась набок.

Брюс опустил руку. Тело глухо упало на пол.

— Жаль, — произнес колдун. — Ты мог бы стать моей правой рукой, но оступился.

Он подошел к телу, наклонился. Черный кристалл на его пальце засветился ярче — радостно, жадно.

— Прими дар, — прошептал Брюс. — О великий Чернобог, прими эту душу, как плату за силу! И дай мне мощь, достаточную, чтобы уничтожить всех моих врагов.

Тело Михаила засветилось темным. Плоть начала плавиться, стекать на пол лужей, потому обратившись в черный дым, разом впивалась в кольцо. Амулет ликующе вспыхнул кроваво-красным, а на полу осталась лежать кучка пепла, одежда да перстень с фамильным гербом Дашковых.

----------

Глава 11

Мы шли со своими сундучками за плечами уже больше часа.

Сундучки были тяжелыми. В моем лежали два десятка агатов, которые я сам отобрал вчера из бракованной партии и с личного разрешения Михельсона, - мутные, некрасивые агаты, но правильной, первозданной структуры. Он велел их отнести Мейстеру – ювелиру, который будет нас учить - для отработки навыков. В сундучке Степки были кое-какие инструменты: лупы, пинцеты, еще тряпки и запасная одежда на двоих.

Кочнев, морща нос, сообщил с утра, что мы отправляемся в Лафортово, к одному старому мастеру, который должен обучить нас премудростям огранки. Злобин услыхав это, едва от злости не лопнул. Что, учитывая его фамилию, ему вполне бы подошло.

Вечером после разговора в кабинете Михельсона я успел кое-кто разузнать о высоком мужике, решившем мою судьбу. Я тогда еле спустился с подвал, так как ноги дрожали от риска и успешного его результата. Но не успел я появиться в мастерской, как тут же был схвачен за шкирку Кочневым.

— Стой, щенок! — рявкнул он, тряхнув меня как следует. — Ты куда это собака этакая, бегал, а? Отвечай! Жаловаться на меня вздумал хозяину!?

— Да отпусти ты! — я резко рванул, оставив в руках приказчика ворот своей рубахи. — Вообще не трогай меня больше, я тебе с этого дня не подчиняюсь, ясно?

Я отряхнулся и расправил плечи. Услышав скандал, как пчела на мед нарисовался Злобин. До него донеслись последние сказанные мной слова. Он широко открыл рот, чтобы что-то сказать, но Кочнев его определи:

— Не подчиняешься, значит? — в его глазах блеснул радостный огонек. — Неужто уволили тебя, щенка? Ха! Так и надо наглецу! Будешь знать, как поперек старшого к хозяину лезть! Пойдешь теперь по миру вместе с папашей!

— Тебя уволили? — вылупился Гаврила, даже забыв, что хотел сказать вначале. — Ну, дела… То есть, поделом!

Он ехидно оскалился.

— Магию он будет применять… Рылом не вышел! Думаешь, сынок бывшего хозяина, так можно все… как же! Кондратий Давыдович мигом в чувство приведет!

В голосе Гаврилы и одобрительном смехе Кочнева слышалась нескрываемая радость.

Однако появившийся следом за мной Антип Семенович цыкнул на них, и те примолкли.

За мужчиной появился и сам Михельсон. Отозвал Кочнева, что-то ему в трех словах объяснил, указывая на меня и Степку, затем кивнул Антипу, распрощался с ним и ушел к себе наверх.

Антип Семенович еще раз одобрительно хлопнул меня по плечу и тоже вышел – через дверь подвала.

Разинутых ртов Кочнева и Злобина, которые у них так и не закрылись на весь оставшийся день, мне вполне хватило, чтобы почувствовать себя отомщенным.

И вот спустя дня четыре мы шли...

Степка сначала не поверил, что тоже идет учеником бриллиантщика. Но когда мы уже собрались и выступили, с каждым шагом становился все веселее.

Несмотря на то, что день был дождливый и холодный.

Тяжелая сыпь с неба, состоящая из дождя и градин, залепляла глаза, забивалась за шиворот и таяла там, превращаясь в ледяные ручейки. Дороги не видно - только белая муть, редкие фонари с залепленными стеклами и наши собственные ноги, которые скользили и спотыкались на каждой неровности.

Впереди шел наш провожатый - коренной москвич, как он сам себя называл. Это был мужик лет шестидесяти, с окладистой бородой и клюкой, которая больше мешала, чем помогала. Звали его дед Андреян. Работал он сторожем у Михельсона, охраняя лавку по ночам. Днем Андреян был и за курьера, иногда передавал распоряжения, следил за тем, чтобы ученики не сбежали. Ну или вот как сегодня – вел нас учиться.

— Долго еще? — спросил Степка. Голос у него дрожал - от холода или от усталости, я не понял.

— Долго, братцы, — ответил Антип, не оборачиваясь. — До Лафортова верст пять, а с такой погодой все семь.

— Верст семь, — повторил я про себя, считая в уме. Семь верст - это же почти семь с половиной километров. Далековато…

Когда мы только вышли с Басманной, вокруг еще была жизнь. Извозчики галдели, пассажиры штурмовали пролетки, лавочники перекрикивались с покупателями. Иногда нас перегоняли повозки с теми, у кого были деньги на извозчика. Я смотрел им вслед и завидовал, но такая роскошь была не для нас.

Миновали Рязанский вокзал. Я всмотрелся в его громаду, уже успев привыкнуть – встречал я оказии с камнями регулярно. Кочневу нравилось именно меня посылать на самую тяжелую работу.

Длинный силуэт оказала темнел впереди. Здание было огромным - наверное, самым большим из всех, что я видел в этой Москве. Неосвещенным в четыре утра, мрачным, с высокими окнами, которые казались провалами в небытие. Только наверху было светлое круглое пятно. Я прищурился на часы… Освещенные изнутри, они выделялись на фоне здания. Стрелки показывали половину пятого.

— Красота, — сказал Степка без всякого выражения, тоже глянув на часы. — Их, кажись, магией недавно подсветили.

— Ага, — я почувствовал магию, исходящую от часов. Не такую чистую, как мою, но довольно мощную, по крайней мере хватало на освещение здоровенного циферблата. Должно быть, командная работа.

— А ну молчать! — скомандовал Андреян. — Шуруйте быстрей, нечего болтать!

Мы миновали вокзал, перешли через шпалы. За насыпью я увяз по колено в грязи, Степка провалился почти по пояс – насыпь развезло от дождей. Андреян кряхтел и матерился, но выбраться помог.

Потом опять зашагали.

Теперь мы оказались в узких переулках. Вдоль заборов, разделенных деревянными домишками. Ворота наглухо запертые, с тяжелыми засовами. Маленькие окна - темные, только кое-где отсвечивали желто-красным пятнышком лампадки. Пол-пятого утра, сон беспробудный у рабочего люда…

Дождь моросил, хлестал по лицу вместе с редкими градинами. Ноги гудели, сундук со скарбом давил на плечо. В голове крутились обрывки мыслей – о незнакомом мастере, как он нас примет и чему научит, о том, как я буду учиться тому, что и без того знаю отлично, имея в багаже тысячу и один способ магической обработки камней...

— Андреян, — позвал я через несколько минут.

— А?

— А почему Лефортово называют Лафортово?

Мужик остановился, повернулся ко мне. В свете редкого фонаря я увидел его лицо — удивленное, с приоткрытым ртом в густой бороде.

— А ты откуда знаешь, что в Лафортово идем? — спросил он.

— Так вы же сами сказали, — ответил я. — Когда мы выходили. В Лафортово…

Андреян молчал, чесал репу.

— А, ну ладно, — махнул он наконец рукой. — А почему ты его Лефортово-то называешь? Лафортово как есть, так всегда называлось… Немцы здесь жили, еще при царе Алексее Михайловиче. А «Лафорт» по-ихнему, значит дворянин. Вот и пошло: Лафортово. А уж почему Лефортово, то не ведаю, не слыхал такого.

Он развернулся и зашагал дальше. Я шел за ним, смотрел на сгорбленную спину деда, на клюку, которая оставляла в жидкой грязи глубокие следы. И думал. В основном о том, как долго нам еще идти.

Град, падая вместе с дождем, превращался под ногами в мерзкую. Мы шли по мокрым, скользким доскам, рискуя каждую минуту улететь носом вперед.

А там, где доски кончались, начинались булыжники. Огромные, серые. Покрытые талым градом, который делал их похожими на спины доисторических чудовищ. Я ступал осторожно, проверяя каждый шаг, но все равно несколько раз поскользнулся и едва удержал равновесие.

— Чертова Москва, — бурчал Степка. — Вечно то грязь, то гололед, нормальной дороги никак не сделают.

— Сделают, — ободрил я его. — Лет через двести.

— Чего?

— Ничего, идем давай.

Я устал. Степка едва переставлял ноги. Даже Андреян, который хвастался, что знает все московские закоулки, как свои пять пальцев, начал сбавлять шаг, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дыхание.

— Скоро? — спросил я в который раз.

— Скоро, — ответил дедок, не оборачиваясь. — Ужо скоро, братцы.

И тут вдалеке ударил колокол. Гулкий, тяжелый звук, который разлился над городом, как масло по воде. Я поднял голову.

— Шесть часов, — сказал Андреян. — Скоро на месте будем.

И действительно, вскоре мы вышли на небольшую площадь. В центре стояла аккуратная церковь - маленькая, деревянная, с покосившимся крестом. Вокруг несколько строений. Одно из них было двухэтажное, каменное, с высокими окнами и массивной дверью, обитой железом.

— Сюда нам, — оживляясь, произнес Андреян. — Тут мастерская Панкрата Ильича Мейстера, лучшего в Лафортове бриллиантщика. А может, и во всей Москве. Повезло вам, братцы!

Он постучал в дверь. Трижды – коротко и с небольшими паузами. Дверь открылась почти сразу, будто нас ждали. На пороге стоял старик.

Маленький, сутулый, с длинной седой бородой и острыми глазами в круглых очках. Одет он был в засаленный фартук, поверх толстой шерстяной кофты. Руки – я обратил на них внимание – были у него узловатые, пальцы кривые, с распухшими суставами. Сразу видны руки рабочего человека, занимающегося мелкой работой всю жизнь.

— Пришли, значит, — сказал он с едва заметным вздохом.

— Пришли, Панкрат Ильич, — Андреян поклонился. — Вот, прислал Кондратий Давыдович, обучать.

Старик хмыкнул. Повернулся и ушел в дом, не закрывая дверь.

— Заходите, — сказал Андреян — И не перечьте ему, слушайтесь. Что скажет, то и выполнять, если ударит, терпеть. У Панкрата Ильича секретов куча, будете послушны да исполнительны, всем поделится. Ну, вперед!

И Андреян толкнул нас в спины. Мы со Степкой почти кубарем влетели внутрь. Дверь за нами с треском закрылась. Степка поднялся, перекрестился на красный угол, который был пустой, огляделся. Я на ногах удержался, так что просто стоял, рассматривая незамысловатый интерьер.

Внутри было тепло, даже жарко. Большая печь в углу пылала огнем, освещая комнату красным, живым светом. Вдоль стен стояли верстаки, заваленные инструментами. На полу валялась стружка вперемешку с каменной крошкой, осколками камней. В воздухе пахло маслом, деревом и табаком.

Я решил, что мне здесь нравится.

— Раздевайтесь там, — крикнул старик откуда-то из глубины комнат. — Вешайте одежку на гвозди, завтра приступим.

— А сегодня? — спросил Степка.

— Сегодня обустраивайтесь, — старик появился, держа в руке дымящуюся чашку. — Меня зовут Панкрат Ильич, фамилия Мейстер, я бриллиантщик… ну да вы это и так знаете. Вас как кличут?

Мы назвались.

— Так, Степан, Данила, значит… — взгляд острых глаз Мейстера ощупал сначала Степку, потом остановился на мне. Показалось на миг, что меня сканируют, но старик уже отвел взгляд.

— За мной идите, — он махнул рукой, идя куда-то вглубь.

Переглянувшись, мы потопали за ним. Старик привел нас в небольшую комнатку.

— Вон там, в углу, нары, — он показал на некое подобие грубо сколоченных кроватей – их всего было четверо, но все пустые, не занятые. — Сейчас у меня учеников нет, не беру больше, слаб здоровьем стал, руки уже не те, да и глаза подводят. Но насчет вас особо попросили… Значит, так: не храпеть! Не вонять! Не ссать под себя!
Степка, не выдержав, заржал. Старик резко к нему повернулся.

— Что смешного? — буркнул он. — У меня учеников немало было, уж поверь. И среди них такие супчики находились, ого-го!

Я ему верил.

Старик повернулся ко мне.

— А ты, — он ткнул пальцем в меня. — Воронов – это ты, верно?

— Да.

— Ага, — старик прищурился. — Михельсон про тебя говорил… в основном. В магии, говорит, смыслишь?

— Немного, — ответил я.

Старик подошел ближе, взял меня за подбородок жесткими, холодными пальцами. Повернул голову влево, вправо, заглянул в глаза.

— Смотри у меня, — сказал он. — Ох уж эта магия, все нынче от нее с ума сошли. Но я-то не маг, а бриллиантщик, и по магическому делу особо не подскажу. Да и не люблю я этого – дурная пакость, ничего больше… Раньше мы как-то без всей этой магии обходились и ничего, украшения делали на зависть. Смотри у меня, — повторил он. — Если будешь лоботрясничать да на магию свою уповать, выгоню. Кнутом, если потребуется.

— Я понял, — сказал я, высвобождаясь из его хватких пальцев. — Никакой магии.

— Понял он, — Старик отпустил мое лицо и отвернулся. — Ладно, устраивайтесь тут.Потом обед будем готовить, а по учебе завтра начнем разбираться.

И старик вышел, закрыв за собой дверь. Я прошел к нарам. Степка уже лежал, свернувшись калачиком, как бездомный щенок. Я лег на соседних нарах. Снял тяжелые ботинки, положил их сушиться к печке. Взбил тюфяк и подушку, проверяя, нет ли клопов. Вроде не было.

Сундук я поставил в изголовье.

А утром следующего дня проснулся от петушиного крика.

— Ку-ка-ре-ку!.. Ку-ка-ре-ку-у!... — раздавалось за окном, из которого старик уже убрал зимние рамы.

Петухи. Ха! Я сел на нарах. В центре они тоже иногда покрикивали, но тут прямо настоящий концерт. Петухи пели - испуганно, надрывно, будто кто-то их дергал за хвосты. Сначала неуверенно, пробуя голос, потом все громче, все настойчивее.

— Кукареку! — неслось слева.

— Ку-ка-ре-ку! — отвечали справа.

— Кукареку-у-у! — вторили из-за забора.

А потом проснулись собаки…

Где-то в глубине двора залился тонким, истеричным лаем маленький пес - наверное, такса или болонка, каких держали для забавы. Ему ответил бас из соседнего дома - тяжелый, хриплый, от которого хотелось зажать уши. Потом подключились остальные.

Лай нарастал. Собаки гремели цепями, бились в калитки, выли и скулили. Где-то дворе застучали засовы, хлопнула дверь…

— Че за…? — недовольный Степка оторвал голову от подушки. — Как спать-то?

Но заглянувший в комнату старик дал понять, что поспать нам больше не удастся. Началась учеба.

Панкрат Ильич оказался настоящим виртуозом. Это я сразу понял, едва он приступил к обучению. После чая с сушками он без лишних слов ткнул пальцем в верстак, на котором лежали мотки тончайшей серебряной проволоки, и сказал:

— Начинаем. Огранка потом… дело это опасное, запороть камень раз плюнуть. Сначала филигрань. Тем более что без нее в ювелирном деле никуда.

Я посмотрел на проволоку. Тонкая, чуть толще волоса. Серебро – металл мягкий, податливый, но коварный - легко царапается.

— Что делать будем? — спросил я, подходя к верстаку.

— Узоры простые, — ответил старик. — Елочки, веревочки, плетения разные. То, что потом впаивается в украшения. Вот, смотрите.

Он сел за свой верстак - кривой, сгорбленный, с пальцами, распухшими от артрита. Но когда его руки взяли инструменты, я забыл о возрасте, о болезнях, о кнуте, который висел на стене.

Пальцы Панкрата Ильича двигались как живые.

Они скручивали проволоку, сплетали ее в узоры, создавали на глади металла рисунки, которые невозможно было повторить. Нет, я-то бы смог, конечно, но только на моем прошлом оборудовании, снабженном сложными нейронными схемами. А действовать примитивным инструментарием – я задумчиво почесал репу, понимая, что, пожалуй, придется и мне обучаться почти с нуля. Почти наравне со Степкой…

Елочки у Панкрата Ильича получались четкие, стройные, как на подбор. Веревочки - перекрученные, с идеальным шагом. Плетение выходило плотное, ровное, без зазоров. Он делал все руками, артритными пальцами, а получалось не хуже, чем когда я в прошлой жизни филигранил на нейронном станке.

— Красиво, — выдохнул Степка, залюбовавшись работой мастера.

— Нет, не то ты говоришь, — поправил старик, не поднимая головы. — Говорить нужно – правильно или нет. В ювелирном деле сначала идет правильно, только потом красиво. Не перепутай.

Он закончил, положил готовый узор на кожаную подушечку. Я наклонился. Даже без микроскопа я видел каждую деталь, каждый изгиб, каждое переплетение.

Ко мне в прошлой жизни конечно попадали старинные ювелирные украшения – многие хотели проконсультироваться по поводу наличия в них черной магии. Но подобную выделку металла я видел очень редко – может, пару раз за всю жизнь.

— Теперь ты, — старик подвинул ко мне моток проволоки.

Я посмотрел на инструменты.

Щипцы, круглогубцы, ножницы по металлу. Все старое, кое-где ржавое, погнутое, с кривыми ручками. Но заточено хорошо. Однако ничего общего с теми микроинструментами, к которым я привык в прошлой жизни.

— Давай, Данила, — сказал старик. — Не бойся, проволока не камень. Сломаешь - новую возьмешь, а ту переплавим и дело с концом.

Я взял кончик проволоки. Она была холодной, жесткой А пальцы мои новые - неумелыми, неуклюжими, да и работать я ими еще в прошлой жизни давно разучился. Я попытался согнуть нить в петельку - получилась кривая, сплюснутая с одного бока.

— Плохо, — прокомментировал старик. — Повторяй, пока не получится.

Он повернулся к Степке, велев тому делать то же самое.

Я повторял - снова и снова…

----------

Глава 12

Но петелька упорно получалась кривой, а елочка кособокой, как пьяная. Веревочка у меня вышла перекрученной в одну сторону и рыхлой в другую. Плетение рассыпалось и не шло. Степка рядом тоже пыхтел, мучился.

Старик молча смотрел на нас. Отходил, приходил, комментировал, ругал… Когда терпение закачивалась, выхватывал из рук, показывал, как надо.

— Не сжимай, — советовал Мейстер. — Проволока - тебе не враг. Она тебе помогает, если ты с ней ласков. А если сжимаешь, как будто убежит сейчас или покусает, сопротивляется. Дай ей свободу, она сама знает, куда ей лечь, твоя задача - не мешать, понял?

Я неуверенно кивнул и попробовал снова. Ослабил хватку. Перестал сжимать щипцы с такой силой, будто пытался раздавить ими врага. Проволока скользнула, и вдруг легла - не идеально, но почти.

— Уже лучше, — кивнул старик и улыбнулся.

Вот в таком примерно виде и происходило наше обучение.

Мы со Степкой работали целыми днями. С утра до вечера. На обед Мейстер давал аж целый час, что после мастерской было роскошью. Но меня так увлек сам процесс изготовления ювелирных украшений без помощи современных технологий, что я успевал отобедать за полчаса – быстро глотал похлебку и дергал кружку кваса или чая, а то и пустой воды.

Степка тоже старался. Что-то получалось у него лучше моего, что-то хуже, но в целом мы шли примерно вровень.

К вечеру каждого дня мои пальцы горели. Подушечки распухли и покраснели. В одном месте стерлась кожа - я заматывал палец тряпкой и продолжал.

Когда перестал давить на проволоку, позволяя ей течь свободно, вскоре у меня получилось сделать вполне приличную елочку. Кривоватую, с перекошенными ветками – но она бы даже для продажи подошла – кому-нибудь не слишком взыскательному.

Мейстер, конечно, ее кинул в переплавку – из его мастерской выходили только изделия высшего сорта, но все же скупо похвалил.

Если бы я был один, не знаю, как бы шло дело. Но поскольку со мной был Степка, друг от друга мы старались не отставать. И если у одного что-то начинало получаться лучше, второму надо было срочно догнать.

Так и догоняли…

Елочки получались все лучше, веревочки перестали распадаться. Плетение выходило все плотнее и ровнее. Старик особо не хвалил, он был скуп на похвалу. Но и не ругал, не стыдил. Только смотрел внимательно и иногда поправлял.

— Руки привыкают, — сказал он мне однажды. — Видишь? Уже не такие неумелые.

Я посмотрел на свои пальцы. Да, мозолей прибавилось... Но пальцы стали точнее. Стереотип движений отпечатался в мышечной памяти.

Еще через неделю я сделал, по моему мнению, отличный узор – учитывая, что это была полностью ручная работа. Сделал классическую елочку в восемь веток, каждую под правильным углом. Без зазоров и перекосов, идеальную.

Я положил ее на кожаную подушечку и позвал старика. Тот подошел, взял лупу, посмотрел.

— Ну? — спросил я нетерпеливо, ожидая, то он сейчас начнет меня хвалить.

— Криво, — сказал он.

— Что?!

— Вторая ветка, глянь, — Мейстер сунул мне в руку лупу. — Она на полградуса отклонена. И пятая чуть короче остальных. На глаз не видно, а под лупой заметно. Ты чего, не смотрел что ли, в лупу?

Я не смотрел, и без того будучи уверенным, что у меня все отлично. Но под лупой действительно были заметны некоторые изъяны.

— Переделаю, — вздохнул я.

— Не надо, — старик положил лупу на стол. — Оставь себе на память. Все, с фильгранью покончили.

Степка, воодушевленный словами старика, принялся быстро допиливать свой узор.

А я, почуяв свободную минутку, огляделся. На столе лежали свежие газеты, только что полученные, еще пахнущие типографской краской.

— Можно? — я кивнул не прессу.

Мейстер рассеянно кивнул, занятый Степкой, и я углубился в чтение. Газета называлась «Московские ведомости», и новости в ней были невеселые.

«…Известия из Польши: местные недовольны, готовится восстание, польские шляхтичи недовольны российским влиянием…»

Я пробежал глазами статью, узнав, что царь Николай Первый по непроверенным данным уже стягивает войска к границе.

«…Попытки некоторых пособников вольнодумства нарушить государственный строй вновь оказались безуспешными и были отражены».

Так, ясно… Дальше шел раздел экономики.

«По сообщениям Казначейства, высокие налоги в следующем году будут снижены и...»

Я усмехнулся. Ага, два раза снизят, ждите! Как бы еще повысили.

И вдруг мой взгляд уткнулся в заметку н последней странице в углу, как будто такую новость стыдились выставлять напоказ.

«Слухи, распространяемые отдельными лицами о появлении в Москве Якова Брюса, не имеют под собой достаточных оснований и являются явным преувеличением».

Вот оно. Когда власти начинают опровергать слухи, значит, слухи не на пустом месте. Кто-то боится. Кто-то хочет, чтобы народ не паниковал. А народ уже паникует, зная, когда чиновники пишут опровержения, то на самом деле все обстоит ровно наоборот.

— Что там? — спросил Степка из угла, все еще занимаясь своей филигранью.

— Да так, — ответил я. — Говорят, нет Брюса в Москве, враки это все.

— А он есть? — хмыкнул Степка.

— А я откуда знаю? — я взял следующий листок. — Но опровержения - плохой знак, могли бы не обратить внимания, но уж если обращают – повод задуматься.

Я снова уткнулся в газету, напечатанную на желтоватой, зернистой бумаге. Пальцы у меня уже стали черными от краски. Еще одна заметка на последней странице, набранная мелким шрифтом в разделе «Жизнь города». Я пробежал глазами коротенький столбец:

«В ночь на субботу пропал старший сын барона Дашкова, талантливый студент, увлекавшийся магией. Ведется следствие. Напомним, что похожие исчезновения уже происходили в Москве незадолго до этого - следствие ни к чему не привело».

— Пишут, у барона Дашкова сын пропал, — произнес я вслух, складывая газету. — И еще вроде пропадали люди… странно.

— Ничего странного, — ворчливо отозвался Мейстер, занятый рассматриванием Степкиной работы. — Это ведь Москва, большой город, тут люди всегда пропадали. А куда, шут их знает. Кто спился, кто убился, а кого в Сибирь сослали...

— А полиция? — спросил я. — Пишут, что им ничего не удалось выяснить.

— А, полиция! — махнул рукой Мейстер. — На них надежды мало, бездействуют лентяи… Но если там барчук, говоришь, пропал, может и зашевелятся сейчас. До простого-то люда им дела нет… Постой, — он вдруг уставился на меня острыми глазками. — Как говоришь фамилия пропавшего барчука?

— Дашков.

Мейстер подошел, взял газету, прочитал. Задумчиво положил на стол.

— Вы что, его знали? — спросил я.

— Не что что бы знал, — Мейстер тяжело опустился на стул. — Но приходил ко мне месяц назад парень, Михаилом Дашковым назвался... Хотел заказать амулет защитный, от темной магии.

— Амулет? — удивился я. — Вы же не занимаетесь магией.

— Так вот и сказал ему, что не умею такого делать, — Мейстер вздохнул. — Он и ушел, но расстроился, заметно было, эх, грехи наши тяжкие… А все магия эта, будь она неладна, совсем люди с ума посходили, занимаются черт знает чем, потом пропадают!

Он вернулся к Степке и быстро «принял экзамен».

— Молодцы, хорошо поработали, — кивнул Панкрат Ильич. — Завтра выходной.

— Ура! — заголосили мы вдвоем со Степкой.

И назавтра, едва рассвело, уже были на низком старте.

— Завтра спозаранку начнем работу, — приговаривал Мейстер, выдавая нам по рублю. — А теперь идите, гуляйте, но чтоб в восемь как штык были дома, и без фокусов у меня, ясно? Никаких кабаков!

Он стоял на крыльце, провожая нас взглядом и усмехался. А мы, ликующие и радостные, мчались по дороге. Целый день был впереди. И весь наш!

Не то чтобы мы сидели в заточении прошедших два месяца, но все же работали, не поднимая головы, ежедневно. Даже в воскресенье и церковные праздники - Мейстер был протестант, поэтому местные праздники не признавал.

Каждую неделю он отправлял нас на рынок за провизией. Давал денег, клочок бумаги со списком, и мы летели со Степкой на всех парусах, чуя пьянящий воздух свободы. Обратно тащились с трудом – так как запас провизии на троих на неделю был приличным – и картошка, и капустные кочаны, и мука... У ювелира был позади дома небольшой огородик, но он ничего не сажал – его дохода вполне хватало, чтобы все покупать на базаре. Да и руки беречь старику-виртуозу следовало.

Уж не знаю, как именно рассчитывался с ним Михельсон за нас, но жилось в смысле пропитания нам неплохо. Мейстер готовил сам, любил это дело. И часто подзывал то меня, то Степку, чтобы показать, как сварить особый немецкий соус к колбаскам или сделать заварной крем.

Убирались в доме мы со Степкой сами, а стирать приходила женщина лет сорока – мощная и здоровая – она могла разом унести на себе весь запас грязного белья за месяц.

Два раза уже приходил Андреян, каждый раз с ящичком камней. Те были разложены по ячейкам и подписаны: «подсветить» или «зарядить». Я все выполнял за неделю-две, отдавал ящичек, и Андреян уходил до следующего раза. Учитывая, что камни были довольно крупные, думаю, Михельсон и Антип Семенович имели с меня неплохой гешефт.

Но деваться мне было некуда – без грамоты о местном образовании делать мне в большом ювелирном бизнесе было нечего.

Дома я с тех пор, как меня отец выгнал, не бывал. И даже не навещал Ильюшку, что вызывало у меня чувство вины.

— Пешком пойдем? — спросил Степка, когда мы отошли от дома Мейстера.

— Пешком.

— До центра верст семь.

— Восемь, — поправил я. — Но пешком все равно дешевле выйдет, чем на извозчике.

Степка крякнул и зашагал вперед. Я за ним. Хорошо хоть погода была на этот раз отличной - стоял конец мая.

Спустя час мы миновали Покровку, вышли на Басманную. Здесь было побойчее, чем в тихом Лафортово - лавки, магазины, извозчики сновали туда-сюда, обдавая нас тополиным пухом из-под копыт. Я остановился у лотка с пирожками - старуха в засаленном платке торговала горячими, с капустой и яйцом.

— Почем? — спросил я.

— Копейка штука.

— Два возьму.

Я протянул ей рубль. Старуха дала сдачу медяками и сунула пирожки в грязную бумагу. Мы со Степкой съели их на ходу, обжигаясь и чавкая. Вкусно, сытно - и ладно.

— Ты домой зайдешь? — спросил Степка, вытирая рот рукавом.

— Хотелось бы, не знаю только, дома ли отец, не пустит ведь...

Степка уже знал, что тот меня выгнал.

— Строгий у тебя батя, но справедливый. Пустит, конечно, иди давай. Забыл он уж все давно, а я пока до бабки своей сгоняю.

Мы разошлись, условившись встретиться в семь вечера на этом месте – как раз под вокзальными часами. Я шагал к дому, смотрел под ноги, считал булыжники. В голове крутились мысли - об отце в основном. Ну и о его ремне, который оставил на моей спине полосы.

Он не поймет, думал я. Ни сейчас, ни потом. Верующий искренне, для него магия - грех, искушение, путь к дьяволу. И никогда не дойдет до него, что это лишь инструмент. Разница в мировоззрении, которую не преодолеть ни убеждением, ни силой. Только временем, только результатами... Но когда это еще будет, эх!

Я сжал в кармане монеты. Жалкие гроши, которых едва хватит, чтобы купить калачей по дороге для Ильюшки. Отец оказался дома и встретил меня на пороге. Посмотрел в лицо, буркнул.

— Живой? Давно не являлся!

— Ага, — ответил я и протянул подбежавшему с радостным криком Илюшке бумажный кулек с калачами. — Держи.

Ильюшка уже протянул руку, чтобы схватить кулек, но отец вдруг резко стукнул его по ладони. Кулек упал на пол. Ильюшка заревел.

— Откуда деньги? — спросил отец негромко, но строго. — От магии?

— Нет, — я прямо посмотрел в его глаза. — Учусь я, у мастера в Лафортово, на бриллиантщика, ясно?

Ильюшка шустро подобрал кулек и скрылся в комнате, жуя на ходу. Мы остались с отцом вдвоем. Он тяжело смотрел на меня, дальше прихожей не пуская.

— Что за мастер? — спросил он по-прежнему тихо.

— Мейстер, — ответил я. — Панкрат Ильич. Слыхал о таком?

Выражение лица отца изменилось. Он явно не ожидал, что я попаду к такому ювелиру в ученики. Посторонившись, он все же пропустил меня. Я прошел, огляделся - в доме ничего не изменилось, только еще беднее стало и запущеннее.

— Как попал к Мейстеру? — глухо просил отец. — Неужто у вас теперь новые порядки: из сортировщиков сразу в ученики к лучшим мастерам берут?

— Я не один, — мотнул я головой, не собираясь вдаваться в подробности. — Степка еще со мной Лихачев, вместе обучаемся.

— Лихачев… — отец вспоминал, потом кивнул. — Помню такого. Сирота, верно?

Я кивнул. Отец хотел сказать что-то еще, но раздумал. Повернулся и ушел в кухню греметь горшками.

— Ужинать будешь с нами? — крикнул он оттуда.

— Да, — ответил я и пошел к малым.

Левушка лежал на кровати, что-то мыча – возле него на подушке лежал калач. Ильюшка уминал остальные. Увидев, что я вхожу, он бросился мне на шею.

— Данька, — он гладил меня по волосам и плакал. — Ты чего так долго не приходил?

— Извини, братишка, — я обнял его. — Работаю… хочу выучиться, чтобы вас всех из этой жопы вытащить.

— Из жопы? — Ильюшка мгновенно перестал реветь, расхохотавшись.

— Ага, —я поднялся с корточек и потрепал его по волосам. — Из нее. Ну, как вы тут? Как Левка?

— Мы нормально, — шмыгнул носом Ильюшка. — Папка на работе целыми днями, я дома, учусь вот, — он кивнул на заляпанный чернилами стол. — Аграфена приходит днем, с Левушкой помогает, варит еду… Но без тебя все равно плохо, Данька! Приходи чаще!

Он заныл, прислонившись к моим ногам и обхватив их. Я гладил его по голове, потому что обещать ничего не мог.

— Ужинать идите, — голос отца раздался с кухни.

Я сел за стол, где уже дымилась похлебка. Ильюшка молчал. Он чувствовал, что между мной и отцом пролегла какая-то пропасть.

А я ел, смотрел в тарелку и думал о своем. Поев, сразу ушел – насупленный вид отца говорил о том, что он на меня все еще злится и прощать не собирается.

Вернулись со Степкой мы вовремя, даже чуть раньше. Друг по пути рассказал, что его бабка совсем плоха.

— Помрет, наверное, скоро, — произнес Степка, пожимая плечами. — Ну да старая уже, куда там, почти семьдесят.

— А жить тебе будет где, когда она умрет? — спросил я.

— У нас комната есть, может, мне перейдет, — Степка снова пожал плечами, не собираясь унывать по столь ничтожному поводу. — А нет, я могу и в мастерской пожить, мне все равно.

На следующее утро Мейстер заявил, что теперь будет учить нас пайке.

— Пайке? — я удивился. — А огранка когда?

— Огранка потом, — старик строго посмотрел на меня. — Сначала пайка – это основы. Оправа еще, да закрепка камня. И только потом огранка. Не торопись, Данила. В нашем деле спешка - враг.

Но я торопился…

Побывав вчера дома, я ощутил, как там неуютно и холодно, несмотря на то, что лето на дворе. Темные комнаты, с маленькими мутными окошками, пропускали мало света. И не открывались – они вообще не проветривались, даже форточек не было. Только какая-то дыра в стене, которую зимой отец затыкал тряпкой.

Вид Левушки мне тоже не очень понравился. Был он какой-то бледный, сонный и тихий. Как будто одной ногой в могиле стоял. Я понимал, что мне нужно быстро-быстро развиваться, расти как мастеру, как бриллиантщику с магическим уклоном. Но как это сделать, если один вид ювелирной науки мы проходим за два месяца? Учитывая, что в ювелирном деле знать следует очень много, я рисковал стать мастером годам так к тридцати…

И я решил сделать ускоритель. Чтобы помогать себе осваивать все быстрее с помощью магии. Но нужно было серебро.

Пришлось думать, где раздобыть немного серебра. Красть у Мейстера не хотелось, хотя старик ничего от нас не прятал. И серебряные мотки проволоки валялись на верстаках вперемешку с камнями и заготовками. Но я просто не мог так поступить, это было бы нечестно по отношению к приютившему меня человеку, который к тому же безвозмездно делился ценными знаниями.

Можно было попросить у него немного проволоки. Сказать, для какой-нибудь поделки. Наврать, например, что для девушки… А что? Мне было шестнадцать – самое время начинать ходить на свидания. Но врать не хотелось.

Я размышлял, лежа вечером на своих нарах. Степка уже спал, а я все думал о серебре. И вдруг меня осенило. Да так, что я чуть по башке себя не огрел. И даже рассмеялся. Вот же дурак!

У меня ведь было серебро! Та филигранная елочка, которую подарил мне Мейстер в знак окончания первого этапа обучения. Я полез в сундук и вытащил ее, завернутую в тряпицу. С ней и спал, зажав в кулаке.

Кольцо я делал три дня.

----------

Глава 13

Простое колечко, без всяких камней - их у меня и не было. Просто гладкий ободок, непритязательный на вид. Но на внутренней его поверхности я выгравировал знаки — тонкие, почти невидимые. Знаки, которые раньше использовал когда-то только в лаборатории и только для энграмматических исследований. Они усиливали мыслительную деятельность и ускоряли работу, учебу, что угодно – лишь бы это касалось наук и труда.

Серебро подходило лучше всего - мягкий, податливый металл, отличный проводник магии, жаль, что недолговечный. Золото было бы лучше, но золота у меня не было.

— Что это? — спросил Степка, заглядывая через плечо, когда вечером после обучения я делал свое кольцо.

— Кольцо, — ответил я, не отрываясь от гравировки.

— Вижу, — хмыкнул он. — А для чего, девке что ли?

— О девках ли мне думать, друг Степашка? — усмехнулся я. — Для учебы.

— Магия? — с ужасом в голосе прошептал Степка, кивая на сидевшего в другом углу Мейстера. — Ты че, дурак совсем? Панкрат Ильич ведь сказал – никакой магии!!

— А ты ему не говори, он и не узнает.

Степка фыркнул, покрутил пальцем у виска и ушел - от греха подальше.

Последний знак заклятья я выгравировал поздно ночью, при свете керосиновой лампы. Кольцо лежало на кожаной подушке – пока еще холодное и мертвое. Я взял его в руку, надел на мизинец.

— Оживай! — прошептал я.

И влил магию. Это было не заклинание - целый ритуал. Закрытая цепь, как в проводнике, но вместо меди серебро. Вместо угля – гравировка специального рунического заклятья. Вместо искры - поток сознания, который я направлял в кольцо, заставлял его вибрировать в унисон с моими нейронами.

Кольцо нагрелось - слабо, но я почувствовал тепло на пальце, приятное и живое. А потом - щелчок. Как будто кто-то замкнул цепь в моей голове.

Я открыл глаза. Мир стал четче. Каждая царапина на верстаке, каждая пылинка на инструментах, каждая складка на свитке, лежавшем у стены. Я вдруг увидел детали, которые раньше от меня ускользали…

И следующим утром я начал учебу с кольцом на пальце.

— Что это у тебя там? — недовольно прищурился Мейстер, глядя на мое новое украшение. — Зачем? Сними, мешать только будет.

— Не могу, — соврал я, но это была ложь во спасение. — Оно застряло.

Старый ювелир вздохнул, словно говоря - за что мне все это? Но больше ничего не сказал. Он взял серебряную пластину, флюс, пинцет. Мы теперь осваивали зернь – кропотливую старинную технику, с которой мне очень хотелось побыстрее покончить.

Панкрат Ильич показал серебряную пластину в своих руках – тонкую, отполированную до зеркального блеска. Рядом с ним стоял маленький тигель с золотым порошком, паяльная лампа и несколько инструментов, назначения которых я не понял сразу – уж больно древними они выглядели.

— Так, — сказал старик, — Давай, Данила, что запомнил о зерни?

— Ну, это старинная техника, — начал я. — На Руси ее знали еще до татар… — я сбился и незаметно покрутил кольцо на пальце. Память сразу оживилась, подсказывая энциклопедические знания, которые я когда-то учил, готовясь к экзаменам в прежней жизни. — В принципе, суть зерни - шарики. Просто маленькие шарики из золота или серебра, которые напаивают на поверхность, как зерна, отсюда и название.

— Молодец, — кивнул Мейстер. — Сейчас оба гляньте сюда.

Мы со Степкой подошли ближе. На пластине, которую держал в руке Мейстер, уже был образец - ряд крошечных шариков, расположенных в шахматном порядке. Каждый шарик был идеально круглым, одинакового размера, припаянным так плотно, что казалось, они выросли из металла сами.

Старик взял кусочек золотой проволоки, нарезал на мелкие кусочки, положил в тигель.

— Шарики делают так: режут проволоку на одинаковые отрезки. Нагревают до тех пор, пока металл не станет жидким. Сила поверхностного натяжения сама собирает капли в шары. Задача мастера - подобрать температуру и время.

— Чтобы шарики были одинаковыми? — почесал затылок Степка.

— Чтобы были круглыми, — поправил Мейстер. — А размер зависит от того, какой ты кусок проволоки взял, ясно?

Степка кивнул.

— Что касается формы, — продолжил Мейстер. — А как я уже сказал, она должна быть правильной, круглой - зависит от чистоты металла и температуры.

Он нагрел тигель. Золото расплавилось, собралось в капли - десятки крошечных сверкающих шариков. Старик выключил лампу, дал остыть, высыпал шарики на кожаную подушку.

— Смотрите, — сказал он. — Вот, все одинаковые. Потому что я резал проволоку одним инструментом и грел одинаково. Теперь вы, начинайте.

Я взял серебряную проволоку. Тонкую, мягкую, она гнулась в пальцах, как нитка. Я отмерил кусок - примерно полсантиметра, и отрезал. Потом еще, и еще.

— Все куски должны быть одной длины, — напомнил старик. — Иначе шарики получатся разными.

Я старался. Резал, мерил, резал снова... Рядом пыхтел Степка. У меня получилось двадцать отрезков - почти одинаковых, с разницей в долю миллиметра.

— В тигель, — велел мне старик.

Я ссыпал отрезки в тигель, поставил на лампу. Включил огонь. Серебро нагревалось. Сначала потемнело, потом начало плавиться - края округлились, кусочки превращались в шарики. Я смотрел, затаив дыхание.

— Выключай, — велел Мейстер.

Я выключил. Тигель быстро остывал. Затем я высыпал шарики на подушку и разочарованно вздохнул. Мои шарики получились разными. Круглыми да, но не идеально. Некоторые были вытянутыми, некоторые с хвостиками, некоторые сплюснутыми с одной стороны. И размер - кто в лес, кто по дрова.

— Плохо, — сказал старик. — Переделывай.

Я снова принялся резать, пока Степка плавил свои нарезки. Все это продолжалось не один раз, и даже не один день, пока хоть что-то стало получаться – даже с кольцом мне было сложно. Степка шел в зерни шустрее – у него уже на третий день шарики получились почти одинаковыми. У меня на пятый: маленькие серебряные зерна лежали на кожаной подушке, сверкали в свете лампы, перекатывались под пальцами. Идеально… ну или почти.

— Теперь напайка, — сообщил Мейстер.

Он взял серебряную пластину, покрыл ее тонким слоем флюса - смесью канифоли и спирта. Пинцетом подхватил один шарик, поставил на пластину.

— Главное - разместить ровно, — сказал он. — Без смещений, без зазоров. Шарик должен лежать так, будто он вырос здесь.

Он нагрел пластину лампой. Флюс зашипел, шарик припаялся - прочно, намертво.

— Теперь ты, Данила. Степан уже освоил напайку.

Довольный Степка сидел рядом с гордым видом. Справившись еще два дня назад с расплавкой, он уже освоил напайку и теперь чутка задирал курносый нос. Но я на него не обижался – кое-что и у меня получалось лучше. А кроме того, у меня имелось кольцо, которое я мог применить, если он совсем зазнается.

Я взял пинцет. Шарик был маленьким, меньше булавочной головки. Пинцет дрожал в пальцах. Я поставил шарик на пластину - криво, сдвинувшись влево.

— Поправь, — велел старик.

Я попробовал поправить, но шарик выпал из пинцета, упал на пол, укатился куда-то. Степка хихикнул.

— Давай дальше, Данила, — сказал старик. — Не отвлекайся.

Я взял новый шарик. Поставил, снова криво. Поправил, опять криво. Чуть сместил, противный малюсенький шарик упал и исчез между половиц.

— Ты спешишь, — заметил Панкрат Ильич. — Зернь не любит спешки, но любит точность. Оба запомните!

Я выдохнул, взял новый шарик. Поставил, хмыкнул довольно. На этот раз получилось. Шарик стоял на пластине так, будто вырос здесь.

— Теперь грей, — кивнул Мейстер.

Я нагрел пластину. Флюс зашипел, шарик припаялся.

Так я работал до ночи. Ставил шарики на пластину - ряд за рядом, в шахматном порядке, без смещений и зазоров. Пинцет в одной руке, лупа в другой. Спина затекла, глаза слезились, но я не останавливался.

Свободный как ветер Степка пришел меня поддержать, принес хлеба и квасу. Смотрел, как я работаю, но молчал, боясь помешать. Потом он ушел спать, так меня и не дождавшись – я даже не заметил его ухода.

Когда совсем устали руки, а глаза перестали видеть, я активировал кольцо, просто легонько его крутанув. Сколько в нем еще осталось заряда, я не знал, но на обучение должно было хватить…

Рука сразу стала уверенной, спокойной. Шарики ложились ровно. Рядом друг с другом, в идеальном шахматном порядке. Теперь я работал быстро, точно, без ошибок. Руки не дрожали, глаза не уставали. Кольцо на пальце пульсировало теплом, подсказывая, направляя, ускоряя.

Наконец около полуночи все было готово. Я посмотрел на пластину. Серебряная поверхность была усеяна крошечными шариками, как звезды на ночном небе. Они сверкали, переливались, создавали фактуру, которую нельзя было описать словами – это надо было видеть.

Пластина была покрыта тысячью шариков - ровные ряды, шахматный порядок, никаких зазоров. Каждый шарик припаян так плотно, что казался частью металла.

Утром Мейстер взял мою пластину в руки.

— Хорошо, — кивнул он. — Не отлично, но хорошо. Принято, Воронов.

— А что там не так? — спросил я, искренне считая свою работу идеальной.

— Вот здесь, — старик показал на угол пластины. — Смотри, шарики стоят слишком близко. А вот здесь, — он ткнул в середину. — Слишком далеко.

Он еще повертел пластину, поднеся к свету.

— Но в целом неплохо, немного практики и будешь делать такие узоры, что сам у тебя учиться буду.

— Немного практики и я буду гранить изумруды, заряжая магией, — ответил я. — Такие, что князья драться за них станут.

— Магией… — усмехнулся старик. — Ох уж эта ваша магия! Основы надо знать, молодой человек, основы! Магия как внезапно появилась, так вдруг и пропадет, а основы останутся и всегда прокормят.

Он положил пластину на верстак, похлопал меня по плечу.

— Ладно, ступай, — сказал он. — Отдохните денек, завтра новую технику начнем.

— Какую?

— Скань, ажурные линии. В сочетании с зернью это и есть наш древнерусский стиль, исконный. Вы его знать обязаны.

Я кивнул, хотя надеялся, что уже начнем огранку, необходимую для получения грамоты. Но спорить с Мейстером я не собирался.

— Куда пойдем на выходном? — спросил меня Степка за завтраком.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Погуляем просто.

Домой в этот раз идти я не планировал. Прохладный прием отца в прошлый раз ясно дал понять: мне там не рады. Хотелось конечно увидеть Ильюшку, но я решил отложить это до следующего выходного.

Так ничего и не решив конкретно, мы со Степкой вышли из дома. Как и в прошлый раз, Мейстер дал нам по рублю, велел прийти дотемна и избегать кабаков. С этим напутствием мы и отправились.

Несмотря на то, что стояло лето, день выдался пасмурным, сырым, с мелким дождем, который то начинался, то прекращался. Мы шли по Кузнецкому мосту, разглядывали витрины дорогих магазинов - нам туда было не войти, но поглазеть интересно.

— Данька, — Степка дернул меня за рукав, — глянь.

На углу, на большой деревянной тумбе, висела афиша. Бумага была плотной, дорогой, с золотым обрезом. Крупными буквами, вперемежку с какими-то мистическими знаками, было напечатано:

«В зале Благородного собрания — ВЕЛИКИЙ СЕАНС ЧЕРНОЙ МАГИИ! Медиум Елизавета Максимовна Гриневич — духовидица и ясновидящая — ответит на любые вопросы о жизни и смерти, о прошлом и будущем, о пропавших без вести! Билеты у кассы, цена – 30 коп.»

— Пойдем туда, — сказал я, в нетерпении потянув Степку за руку.

— Куда? — Степка выпучил глаза.

— На сеанс, куда еще!

— Ты с ума сошел! — он зашептал, оглядываясь. — Черная магия же! Не простая, не та, которая для камней, а черная! Порчу наведут, проклятий нашлют, вся жизнь под откос… Ну его, Данька, пошли отсюда.

— Нет, пошли туда, — я не собирался идти на поводу у мыслящего древними понятиями Степана. — Ничего на нас не наведут, вот смотри…

Я достал из кармана свою пластинку с зернью, что подарил Мейстер и сунул под нос другу.

— Чего там у тебя? — хмыкнул он. — Вот удивил, и у меня такая есть!

— Это не просто зернь, — таинственным шепотом пояснил я. — Я ее заговорил магией, что к нам теперь никакое черное колдовство не пристанет. Идем!

Я ничего разумеется не заговаривал, но Степке было лучше этого не знать.

— Заодно может узнаем о пропавших студентах, — подбодрил я его, уже шагая к кассе. — Не интересно что ли? Идем давай, не трусь.

Степка вздохнул и потопал за мной.

Зал Благородного собрания был полон.

Публика собралась разношерстная - были и дамы в кружевах, и купцы в дорогих фраках, и какие-то подозрительные личности в потертых сюртуках, явно не дворяне. Запах дорогих духов смешивался с запахом дешевого табака и мужицкого пота.

Мы сели на галерку, где было дешевле. Со своего места я хорошо видел сцену, хоть и было далековато. Сцена была задрапирована черным бархатом. По краям стояли высокие канделябры с восковыми свечами. В центре сцены круглый стол, завешанный длинной темной скатертью до пола, на нем хрустальный шар, колода карт, какие-то амулеты и колокольчик.

И вот шепотки и смешки чуть стихли, а на сцену вышел распорядитель - высокий, худой, во фраке, с седыми бакенбардами. Он подождал, пока зал окончательно замрет в предвкушении, и заговорил:

— Дамы и господа! Сегодня вы станете свидетелями явления, которое не поддается объяснению! Елизавета Максимовна Гриневич - медиум, чьи способности признаны лучшими умами Европы, выйдет на связь с миром иным. Она ответит на ваши вопросы, успокоит души умерших и, возможно, приоткроет завесу будущего!

Зал загудел. Кто-то захлопал, кто-то на задних рядах засвистел.

Распорядитель отошел в сторону, и из-за кулис появилась она.

Медиум.

Елизавета Максимовна оказалась девушкой лет двадцати четырех, симпатичной, если бы не бледное, почти призрачное лицо. Возможно, она страдала чахоткой – чем-то иным объяснить в таком возрасте глубокие темные тени под глазами сложно. Ну или принимала опиум…

Волосы черные, гладко зачесанные назад, собраны в тяжелый узел на затылке. Платье на ней было темное, строгое с глухим воротом и длинными узкими рукавами. Поверх платья, несмотря на лето - шерстяная шаль, серая, с кистями. На груди висел большой амулет — голова леопарда, вырезанная из темного камня, с глазами из зеленых стеклышек. Я очень сомневался, что там настоящие изумруды.

Медиум прошла к столу, села на высокий стул. Руки положила на хрустальный шар. Закрыла глаза, глубоко вздохнула, словно собираясь с силами. Тут замолчали даже наши соседи по галерке.

— Духи, — произнесла она низким, гортанным голосом. — Явитесь на мой зов. Дайте знак.

Вдруг колокольчик на столе зазвенел сам собой.

Кто-то в зале ахнул. Я усмехнулся про себя, разгадав шарлатанский трюк. Наверняка Елизавета трогала под столом ногой веревочку, привязанную к колокольчику. Старый трюк, я его еще в фильмах видел.

Но местная публика, похоже, верила.

— Я слышу их, — продолжила медиум загробным голосом. — Они спрашивают: зачем вы их тревожите? Оставьте их в покое. Они устали, они хотят забыть…

Распорядитель подошел к ней, наклонился.

— Елизавета Максимовна, — сказал он вполголоса, но так, чтобы слышал весь зал, — уважаемые гости хотят знать... Он повернулся к залу:

— Что хотят знать уважаемые гости? Только по очереди, не все разом.

Раздался нестройный хор голосов, выкриков, кто-то засмеялся, кто-то засвистел:

— Как там после смерти, еды хватает…?

— Брюс, он вернулся ли нет…?

— Что с Польшей, война грядет или только слухи…?

— Куда ребята делись, студенты…?

— Не разом! — повысил голос распорядитель. — По очереди! Так, первый вопрос, Елизавета Максимовна: хватает ли еды после смерти?

— Нет, — произнесла она все тем же могильным голосом. — Но только потому, что там, за гранью еда больше не нужна… И духи говорят, если будет еще один глупый вопрос, они уйдут.

— Нет, нет, не надо уходить, — заторопился распорядитель. — Скажите нам вот что: Яков Брюс – он действительно вернулся?

----------

Глава 14

В зале наступила гробовая тишина, как нельзя лучше подходившая облику медиума и ее голосу.

— Яков Брюс, — произнесла медиум, пустыми глазами оглядев притихший зал. — Здесь! Он…

В зале поднялся такой шум и гвалт, что слова женщины потонули в нем. Мне было дико досадно, что я не расслышал, но уже ничего не поделаешь.

— Что она ответила? — спросил я у Степки. — Не слышал?

Тот только плечами пожал.

Кое-как наведя порядок, побледневший распорядитель снова повернулся к Елизавете.

— А скажите-как нам, любезная Елизавета Максимовна, пропавшие студенты... что с ними случилось?

— Да! — крикнул кто-то из партера. — Где они? Живы?

Медиум замерла, ее лицо стало белым.

— Не спрашивайте, — прошептала она. — Не надо...

— Мы хотим знать! — закричали из зала.

— Скажите! — потребовал другой голос. — Говорите, мы заплатили!

Распорядитель поднял руку.

— Дамы и господа, прошу тишины. Елизавета Максимовна, если вы чувствуете, что можете ответить...

Она задышала быстрее, схватилась за амулет на груди.

— Я... я вижу, — начала она. — Тьма, огонь, крики... Их принесли... Их принесли в жертву...

— К-кому? — икнул распорядитель. — И кто?

— Черн... Черн...

Она сбилась. Глаза ее расширились. Она уставилась куда-то в зал — прямо в галерку. Прямо на меня.

— Он здесь! — закричала она. — Он здесь!

Зал замер.

— Кто? — спросил распорядитель. — Елизавета Максимовна, кто здесь?

Медиум трясущейся рукой указала в нашу сторону. Я почувствовал, как Степка вцепился мне в плечо.

— Душа из иного мира! — голос ее сорвался на визг. — Он пришел, чтобы... чтобы...

Она не договорила. Глаза ее закатились, голова упала на грудь, и медиум сползла со стула на пол.

— Она в обмороке! — крикнул распорядитель. — Врача! Врача! Быстро!

Зал взорвался. Крики, вскрики, топот. Дамы падали в обморок, купцы крестились, подозрительные личности в потертых сюртуках бросились к выходу, давя друг друга. Кто-то заорал: «Демоны!» Кто-то: «Полиция!». А кто-то и презрительное: «Мошенники».

Степка дернул меня за рукав.

— Пошли, Данька! — закричал он. — Надо выходить, пока не задавили!

Я не двигался. Смотрел на сцену, где распорядитель суетился над телом медиума, на амулет в виде головы леопарда, который съехал набок, хрустальный шар, упавший на пол и разбившийся…

Душа из иного мира, — повторил я про себя. — Она ведь показывала в мою сторону, точно! Он пришел, чтобы... чтобы что?

— Данька! — Степка уже тянул меня к выходу.

Я пошел. Потому что толпа несла, а противиться ей было бесполезно. Потеряв в давке несколько пуговиц, мы выскочили на улицу, отбежали за угол и остановились. Степка тяжело дышал, прислонившись к стене.

— Ты видел? — прошептал он. — Она на тебя показала!

— Ага, — хмыкнул я. — А может, на тебя? Ты же рядом сидел.

— Да с чего! — Степка сплюнул с досады. — В твою сторону, точно!

— Или на того, кто позади меня сидел, — перебил я его. — Все, идем.

Мы пошли прочь от Благородного собрания. Дождь усилился, ветер гнал прохладный вечерний воздух. За спиной еще слышались крики и топот – возбужденная публика выбиралась из зала.

На мгновение мне показалось, что следом за нами кто-то крадется, но потом я отогнал от себя эти мысли – чего только не покажется.

***

Кольцо обучения работало…

Я чувствовал это каждый день, каждую минуту. Пальцы слушались лучше, глаза видели точнее, голова соображала быстрее. Ошибок стало меньше - я видел прогресс там, где раньше спотыкался. Старинную скань я освоил за три дня, чеканку при помощи примитивных инструментов - за неделю. Монтировку - за пять дней, хотя Панкрат Ильич качал головой и говорил, что подобной скорости не припомнит ни у одного своего ученика.

— А ведь ты, Данила, даже не самый лучший из них, — щурился он изумленно. — У тебя такие пальцы, как будто они… всю жизнь с чем-то другим дело имели.

Конечно, ухмылялся я про себя, с другим. С современнейшими нейронными приборами, автоматическими огранщиками и прочей компьтеризированной ювелирной техникой.

Степка только покряхтывал. Он-то знал, в чем причина моего успеха, но не выдавал. За это я ему ссужал кольцо, когда вечером Степка оставался доделывать работу, а Мейстер уходил спать. Хоть и жалко было заряда, но ничего не поделаешь – другу надо помогать.

Мы снова шли вровень, а Мейстер только дивился нашему прогрессу.

И вот он опять выделил нам выходной.

— Идите уже, — посмеивался старик в бороду, провожая нас прохладным августовским утром на выгул. — Но чтобы к восьми как штыки! Завтра начинаем финифть, а за ней и огранки черед.

Степка был какой-то вялый.

— Ты чего? — я прислонил руку к его лбу – лоб был горячий. — Заболел что ли?

Степка уныло кивнул.

— Пропущу выходной я, похоже, Данька. Во дела…

Я отвел его назад к Мейстеру, объяснив в чем дело. Тот поохал, и велел Степке идти ложиться в комнате. Убедившись, что друг надежно упакован под тремя одеялами, а Мейстер за ним присматривает, я решил все же дойти до дома. Хотел проведать Ильюшку, да и вообще узнать, чем там они дышат.

На улице было мало народа. Утро воскресенья, август, но прохладно. Небо над Москвой висело серой шапкой, плотной и низкой. Дождь, выпавший за ночь, лежал грязными лужами.

Дома вдоль улицы, по которой я бодро чесал, стояли молчаливые, с запертыми ставнями и мокрыми крышами. Даже собаки не лаяли - попрятались от дождя в будки.

Извозчик вынырнул из переулка словно из ниоткуда - я и не заметил, откуда он взялся. Старик как старик: в армяке из грубого сукна, подпоясанном обрывками вылинявшей вожжи - видно, своя, домотканая, не раз перешитая. На голове рыжая овчинная шапка, старая, засаленная.

Увидев меня – мокрого насквозь, шагающего по пустынной улице, он вдруг остановился.

— Куда, малец? — спросил он. — В центр?

Я поднял голову и кивнул. Не слишком уверенно, так как денег на извозчика у меня все равно не было. А те что были, я собирался потратить на гостинцы Ильюшке.

— Садись, — извозчик кивнул на повозку. — По пути, за так довезу. За беседу приятную.

Он хохотнул.

Хоть я и сомневался, что из меня получится приятный собеседник, но в повозку прыгнул. Лошадь - пузатая, мохнатая, с облезлыми боками и грустными глазами – тронулась.

Я сидел в низкой лубочной повозке, крашенной когда-то синей краской, теперь облупившийся до желтой древесины. Сиденье для пассажиров почти касалось дороги — того и гляди, зачерпнешь грязи. Сбруя была веревочной, вожжи тоже веревочные, узлы на них связаны кое-как, пальцами, без инструмента. За подпояской извозчика торчал кнут — самодельный, с расщепленной рукоятью и концом из сыромятной кожи.

Лошадь тащилась медленно, как черепаха, поскрипывая повозкой. Я бы может и сам быстрее дошел – но тут хоть под крышей. Я сидел, поджав ноги, и смотрел по сторонам.

Москва воскресным утром была пуста. Лавки закрыты. Рынок тихий, только редкие торговцы раскладывали товар, позевывая и крестясь на церковь. Извозчиков почти не было - только мы и еще одна пролетка на соседней улице, с седоком в мундире и фуражке.

— Дедушка, — позвал я, начиная вести «приятную беседу».

— А?

— Давно извозом занимаетесь?

Старик покряхтел. Поправил шапку, из которой лезли какие-то перья.

— Да сорок лет почти, — кивнул он. — С самого детства, отец еще извозчиком был. И дед извозчиком был. И я вот...

— А лошади сколько?

— Лошади, — он погладил мохнатую спину. — Много тоже, но сорока-то нету, конечно, — он усмехнулся и продолжил. — Вообще малец, ты не смотри, что она неказиста, лошадь у меня добрая. Старая, тихая, хозяина понимает.

— Ноги бы ей перемотать, — заметил я, глядя, как лошадь спотыкается на кочке.

— Перемотаны были, — вздохнул старик. — Соломой. Больше нечем, бинты нынче дорогие. А солома, она тепло держит, не хуже бинтов.

Я замолчал. Подумал о своем - о камнях, магии и той пользе, которую может принести сочетании камней и магии. Вот той же лошадке здоровье поправить.

Сжал в пальцах зерненую пластинку, которую Мейстер подарил в знак памяти. Серебро не камень, конечно, не сапфир там или изумруд, но наделить его целебной силой я ведь могу!

Но мне так хотелось показать пластину отцу. Доказать, что я тоже кое-чего стою. Кое-чего могу. Учусь у лучшего бриллиантщика и вот результаты наглядные…

Но если я вылечу хромую лошадку, серебро не выдержит. Оно и так ослаблено зерненой обработкой.

Но все же я решился – уж больно жаль было и лошадь, и старика. Сжал пластину в пальцах, поднес ко рту, начал шептать заклинание. Лучше, понятное дело, гравировка, но сейчас выбирать не приходилось. Но на один раз должно было хватить и простого вербального заклятья.

— Останови-ка, дядька, — попросил я старика, когда мы проехали примерно полпути.

— Чего, малец? — обернулся он. — Не сидится что ли? Или по нужде приспичило?
— Лошадь вашу полечу, — ответил я, и не дожидаясь, пока повозка затормозит, спрыгнул.

— Ты разве фельдшар? — удивился старик. — И чем лечить-то будешь? У тебя ведь не бинтов, ни…

Я уже прикладывал пластинку к ноге лошади, шепнул кое-чего. Серебро вспыхнуло, осветив мосластые ноги. Лошадка вздрогнула, заржала, подняв голову.

— Ты че там делаешь, малец? — забеспокоился старик, нагибаясь ко мне. — Че это такое…

Солома, которой были перемотаны ноги лошади, отвалилась, обнажая полностью здоровые ноги. Пластинка в моей руке рассыпалась в прах – век ее предсказуемо был недолог. Вот если бы необработанное серебро да с гравировкой, как кольцо, послужило бы дольше.

— Ты чего это, парень? — засуетился мужик, спрыгивая с козел. — Чего это там, а?

Не веря своим глазам, он принялся обегать лошадь, ощупывать ей ноги.

— Ха, а ведь здорова! — крикнул он, хлопая меня по плечу с такой силой, что я чуть не упал в грязь. — Ей богу, здорова! Как есть, здорова! Как корова здорова! Ну, малец!

Он еще раз хлопнул меня – на этот раз по другому плечу для симметрии. Я пригнулся.

— Ты фельдшар? — спросил он у меня, когда мы двинулись дальше. Лошадка теперь бежала резко и споро. — Надо же, какой молодой, а уже фельдшар!

— Нет, я не фельдшер, — ответил я.

— Колдун разве? — прищурился мужик.

Я ничего не ответил, он покачал головой.

— Ну а мне какая разница – колдун так колдун. Хоть черт с рогами, если дело хорошее делаешь. А ты, парень, хорошее дело сделал – мою Забавушку от забоя спас, а меня от голода. Эх, заживем теперь! Это мне сам бог подсказал тебя посадить, не иначе!

Так он приговаривал всю дорогу, радостно ликуя и наслаждаясь быстрым бегом своей любимицы.

— Куда тебе? — спросил он, когда мы добрались до центра. — Говори точный адрес, довезу до места в знак благодарности.

Я назвал адрес. Лошадь двинулась на Гороховский переулок. Навстречу попадались другие извозчики – в центре они были помоложе, и лошади у них поупитаннее. Пока ехал, я все думал. Об этой Москве, экипажах, дрожках и пролетках, об автомобилях, которые придут им на смену через несколько десятилетий. В моей прошлой жизни я видел такие экипажи только в музеях — на фотографиях, под стеклом, с табличками «Россия, начало XIX века». А здесь они ездили по улицам, громыхали колесами. И пассажиры в них сидели вполне живые: ругались, мерзли, торговались с извозчиками…

— Я живу в истории, — подумал я. — Не в книжках, и не в кино, а в самой настоящей истории. Своими глазами вижу то, что люди через двести лет будут изучать по картинкам.

Лошадь споткнулась, повозка дернулась. Я едва не вылетел.

— Держись, парень! — крикнул извозчик. — Тут булыжник оголился!

Я вцепился в борта дрожек. Мимо проплывали дома – деревянные и каменные, с мезонинами и без. Лавки с закрытыми из-за выходного ставнями, церковь с синим куполом, мокрый бульвар с редкими прохожими.

— Приехали, — сказал извозчик, останавливая лошадь. — Вот, Гороховский переулок твой.

— Спасибо, — я вылез из повозки.

— Это тебе спасибо, — кивнул извозчик. — Починил мою лошадку… Как зовут-то тебя?

— Данила Воронов, — машинально ответил я, смотря на окна отцовской квартиры.

— Ну бывай, Данила, — мужик дернул вожжи. — Будь здрав! Но, милая! Но!

Повозка покатилась. Следом за ней – еще одна, вся черная и какая-то квадратная.

Но я уже бежал вверх по лестнице…

Вечером, когда я вернулся, Степка сидел на кухне, пил чай с малиной и жаловался на кашель. Я налил ему еще чаю, пододвинул ближе.

— Дома-то как? — спросил Степка, шмыгнув красным носом.

— Нормально, только Левушка приболел опять.

— Нынче все болеют, — смиренно ответил Степка, серпая чай. — Погода такая. Я вот тоже раскис…

Утром Степка кое-как оклемался, и мы приступили к изучению финифти. Я трясся от возбуждения - закончится финифть, потом огранка. А потом – я свободен, как пела группа Ария.

Панкрат Ильич пододвинул ко мне медную пластину, отполированную до блеска и ровную. Рядом с ним стояло несколько баночек с разноцветной пылью: синей, зеленой, красной, белой. Пыль была мелкой, как мука, и пахла металлом.

— Это эмаль, — пояснил Мейстер. — Делается из стекла, растертого в порошок и смешанного с окислами металлов. Синий цвет придается кобальтом, зеленый медью. Красный золотом, белый оловом. Все ясно?
Мы со Степкой кивнули.

— Смотрите внимательно, — старик взял медную пластину и тонкую кисточку. — Показываю, как наносить.

Старик работал медленно, аккуратно, с любовью. Он обмакнул кисточку в воду, затем в синюю пыль. Размешал на стеклянной пластине до консистенции густой сметаны. И начал рисовать.

Узор был простым, незамысловатым - завиток, цветок, еще завиток. Но кисть его двигалась так, будто он писал не эмалью, а тушью на бумаге. Линии ложились ровно, без пропусков, без капель. Синий цвет переливался в свете керосиновой лампы - то яркий, то почти черный, то прозрачный, как вода.

— Готово, — сказал он, отставляя пластину. — Теперь в печь.

Печь стояла в углу мастерской - маленькая, кирпичная, с дверцей из черного чугуна. Панкрат Ильич открыл дверцу - оттуда пахнуло сухим, обжигающим жаром. Он положил пластину внутрь, закрыл заслонку.

— Ждем, — сказал он, переворачивая песочные часы. — Минут пять.

Я смотрел на огонь сквозь щели, как он лижет медную пластину, плавит эмаль, превращает пыль в стекло.

— Готово, — повторил старик, открывая печь.

Он достал пластину красную щипцами – та была раскаленной. Положил на подставку, дал остыть.

Синий узор стал стеклянным - гладким, блестящим, глубоким, как море. Завитки и цветы переливались в свете – яркие и с отблеском, как настоящая живопись.

Начали пробовать мы со Степкой - по очереди. Получалось у нас кривовато, толстовато и неаккуратно. Оставались пропуски, проплешины в узоре, а краска была то слишком жидкой, то слишком густой. Кисть не слушалась, пальцы сводило, глаза уставали...

— Торопишься, — заметил Панкрат Ильич, строго на меня глядя. — Все-то ты, Даня, свои мысли гоняешь. А надо думать только о линии!

Он подошел, положил свою узловатую руку поверх моей.

— Не дави, кисть - не резец. Она любит легкость. Чем меньше силы, тем лучше линия.

Я ослабил хватку. Кисть скользнула, и вдруг действительно пошла ровно, плавно, как по маслу.

— Вот, уже лучше, — удовлетворенно кивнул старик.

Постепенно линии становились ровнее, пусть и не идеальные. К вечеру я сделал более-менее сносный узор. Не цветы и не завитки, конечно. Простую геометрию - квадраты, треугольники, полосы. Синие на медном фоне. Кривые, с пропусками, с каплями, которые оказались почему-то там, где не надо.

Степка тоже пыхтел и старался изо всех сил. А когда из сил выбивался, шел спать, еле волоча ноги. Я же оставался каждую ночь до полуночи.

Свечи догорали, печь остывала… Я сидел за верстаком, смотрел на свою пластину и думал о другом. Об изумрудах, рубинах, сапфирах и вершине творения… алмазах.

Из приятных размышлений меня вывел оглушительный стук в дверь.

— Откройте! Именем государя! Вы обвиняетесь в укрывательстве опасного преступника!

----------