<p>Наглый мажор. От ненависти до свадьбы за 30 дней</p>

<p>Глава 1. Враг номер один</p>

Мою студию можно было узнать по запаху за три квартала. Скипидар, льняное масло, чуть пригоревший кофе и — если повезёт — никаких следов дохлых крыс за батареей. Я жила здесь же, за ширмой из старых простыней, и считала это верхом свободы. Холсты громоздились вдоль стен, на подоконнике сохли кисти, а на единственном стуле вместо меня обычно сидел кот Вася, которого я подобрала в подворотне. Вася был толстым, наглым и единственным мужчиной, которому я позволяла дышать со мной одним воздухом.

В тот день я как раз заканчивала новый набросок. Чёрный уголь на сером картоне — женская спина, изогнутая в болезненном танце. Рука уже занемела, я откинулась на пятки и прищурилась. Хорошо. Чёрт возьми, очень хорошо. В груди разливалось то знакомое тепло, когда понимаешь: вот оно, твоё, не фальшивое. Я потянулась за телефоном, чтобы сделать фото для инстаграма, но экран взорвался звонком.

Мама.

Я сбросила. Она перезвонила. Сбросила снова. Третий вызов я приняла, потому что знала: мама не успокоится, пока не добьётся своего. Как и все женщины в нашей семье. Как бабушка, которая тридцать лет не разговаривала с соседкой из-за украденного рецепта пирога.

— Соня, — голос матери был железобетонным. — Ты должна приехать. Сейчас. В офис отца.

— Я работаю, — сказала я, хотя на самом деле доедала вчерашний бутерброд.

— Это не обсуждается. Решается твоя судьба.

Я хмыкнула. Моя судьба уже решилась пять лет назад, когда я послала к чёрту экономический факультет и поступила в художественное училище. Отец тогда сказал, что я позор семьи. Мама сказала, что я слишком похожа на неё в молодости — и это был не комплимент. С тех пор мы виделись только на больших праздниках, и каждый раз пахло порохом.

— Хорошо, — согласилась я, чтобы она отстала. — Буду через час.

На самом деле мне нужно было всего сорок минут, но я намеренно опоздала. Моя маленькая победа.

Отец встретил меня в приёмной своего офиса — стеклянной коробке на двадцатом этаже, где даже воздух казался платным. Он был в идеальном костюме, с идеальной причёской и идеально холодным лицом. Я — в растянутой футболке с черепом, джинсах в краске и с чёрной полосой на скуле, потому что забыла умыться после угля. Мы смотрели друг на друга как два разных вида.

— Соня, — сказал он ледяным тоном. — Проходи. И постарайся хотя бы молчать.

— А что, говорить запрещено? — спросила я, проходя в кабинет. Там уже сидела мама и ещё двое мужчин. Одного я узнала сразу — дядя Витя, мамин брат, который вечно пытался нас мирить. Второй был незнакомцем. Крупный, седой, с лицом, которое могло украшать любую обложку журнала «Успешный капиталист». И ещё один человек стоял у окна, спиной ко мне. Широкие плечи, дорогой костюм, идеально постриженный затылок. Он не обернулся, и это меня сразу разозлило.

— Садись, — велел отец.

— Я постою.

— Соня, — вмешалась мама, и в голосе её проскользнули стальные нотки. — Сядь. Пожалуйста.

Я села. Только из-за «пожалуйста».

Седой мужчина, которого представили как Аркадий Сергеевич, начал говорить. Я слушала вполуха, потому что всё это походило на собрание акционеров, а мне было плевать. Но когда отец произнёс слово «брак», я выпрямилась.

— Что?

— Ты выходишь замуж, — повторил отец, будто это было решение о поставке офисной бумаги. — За сына Аркадия Сергеевича. Диму.

— Я? — переспросила я, указывая на себя пальцем, перепачканным в угле. — За какого-то Диму? Ты рехнулся?

— Не груби, — осадила мама.

— Я не грублю, я выражаюсь ясно. Какого чёрта?!

Аркадий Сергеевич кашлянул и посмотрел на отца с лёгкой улыбкой. Такой, которая означает: «У тебя невоспитанная дочь, но мы это исправим». Меня замутило.

— Соня, — сказал отец, сцепив зубы. — Мы с Аркадием — давние партнёры, но между нашими семьями пропасть. Ты знаешь, что твой дед и его отец... не поладили.

— Знаю. Дед говорил, что этот Аркадий — жулик.

— Соня! — рявкнул отец.

— Он не жулик, — мирно ответил сам Аркадий, — твой дед просто не умел проигрывать. Но прошлое — прошлое. Мы предлагаем сделку. Вы с Димой заключаете брак. Не фиктивный, а настоящий. Живёте вместе год. Если захотите — потом разведётесь, но к тому времени наши бизнесы сольются, и вражды не останется.

— Вы предлагаете мне продать себя? — я встала, и стул громко скрипнул по паркету. — Я художница. Я не вещь на аукционе!

— Ты вещь, которой я плачу за квартиру и мастерскую, — холодно сказал отец. — И если ты откажешься, я отключаю всё финансирование. Ты останешься на улице, Соня. Без красок, без холстов, без света.

Я задохнулась от наглости. Он знал, куда бить. Искусство было моей жизнью. Без мастерской я превращусь в пустое место, буду рисовать на салфетках в кафе.

— Я не могу выйти замуж за человека, которого не знаю, — выдавила я.

— Тогда познакомься, — сказал Аркадий и кивнул в сторону окна.

Тот, кто стоял спиной, наконец обернулся.

И вот тут я впервые его увидела.

Дима.

Он был красив. Той нечеловеческой красотой, от которой у нормальных людей сводит челюсти. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, зачёсанными назад, и глазами цвета холодной стали. На губах застыла полуусмешка — высокомерная, как у человека, который привык, что всё достаётся ему без усилий. Идеальный костюм, идеальные манжеты, идеально начищенные туфли. Он излучал запах денег и презрения.

Мы встретились взглядами, и в ту же секунду я поняла: он считает меня ничтожеством. Грязной девчонкой с черепом на футболке, которая посмела появиться в его святая святых.

Он подошёл ко мне не спеша, как хищник, который знает, что жертва никуда не денется. Остановился в двух шагах и окинул меня взглядом с головы до ног. Медленно. Намеренно оскорбительно.

— Это она? — спросил он у отца, даже не глядя на меня. — Та самая художница?

— Дай угадаю, — сказала я, скрестив руки на груди. — Ты ожидал какую-то куклу с ресницами до пола. Прости, что разочаровала.

Он усмехнулся. Именно так, как усмехаются, когда боишься, что сейчас лопнешь от смеха.

— Нет, я ожидал хотя бы чистую, — ответил он. — На тебе краска. Ты что, работала?

— Это призвание, — огрызнулась я. — В отличие от тебя, который, судя по костюму, работает только когда надо подписать чек.

— Дети, — вмешался Аркадий. — Прекратите. Вы не на базаре.

Отец и дядя Витя тоже что-то говорили, но я их не слышала. Я смотрела на этого наглого мажора и чувствовала, как в груди разгорается злость. Чистая, первобытная злость. Он стоял в своей дорогой клетке, а я пришла с улицы, с ветром в волосах и с углём на щеке. Мы были из разных миров. И его мир, как он считал, лучше.

— Ты согласна? — спросил Дима, глядя прямо на меня. — Или мне придётся тебя уговаривать?

— Попробуй, — ответила я. — Только я не из тех, кто клюёт на «порше» и бриллианты.

— Замечательно, — кивнул он. — Я тоже терпеть не могу, когда женщине нужны только деньги. Мне нужна жена-соглашение, а не очередная содержанка.

— Но ты не знаешь меня, — сказала я.

— А зачем мне тебя знать? — он пожал плечом. — Главное, чтобы мы вместе появлялись на мероприятиях, улыбались и не убивали друг друга на глазах у прессы. Через год разведёмся. Или даже раньше, если ты будешь невыносима.

— Я буду невыносимой, — пообещала я. — Специально для тебя.

— Договорились, — он протянул руку. — Идёт?

Я смотрела на его ладонь. Ухоженную, с идеальным маникюром, без единого шрама. Рука человека, который никогда не держал молотка и не выжимал тюбик краски до последней капли. Я не хотела её пожимать. Но за моей спиной стоял отец, который мог забрать всё.

Я пожала. Длинно, с вызовом, стиснув его пальцы так, что он чуть нахмурился. Но не отдёрнул. Наоборот, сжал в ответ, и я почувствовала стальную хватку.

— Добро пожаловать в семью, — сказал он, и это прозвучало как приговор.

Через два часа я стояла в пентхаусе, который теперь назывался «нашим домом». Домом! Стеклянная коробка на сороковом этаже, с панорамными окнами, белыми кожаными диванами и стерильной чистотой, от которой у меня слезились глаза. Дима вёл меня по коридорам как экскурсовод, лениво перечисляя комнаты.

— Твоя спальня здесь, — он толкнул дверь. — Гостевая. Но ты можешь называть её своей. Только прошу, не разводи здесь краски. Есть отдельная мастерская — в конце коридора. В неё заходить буду только я, когда захочу.

— Ты не будешь заходить туда никогда, — отрезала я, входя в комнату. Белоснежная постель, дизайнерский светильник, и ни одной вещи, которая имела бы душу. — Где моя одежда?

— Привезут завтра. Из твоей студии. Я распорядился, чтобы там всё упаковали.

— Что?! — я развернулась к нему. — Ты не имел права трогать мои вещи!

— Это был приказ отца, — ответил он с издевательским спокойствием. — И мой тоже. Ты теперь не живёшь там, Соня. Ты живёшь здесь. Со мной.

— Я не хочу жить с тобой.

— А я с тобой? — он усмехнулся. — Но мы заключили сделку, помнишь? Твоя мастерская, моя компания. Всё по-честному.

Я смотрела на него и ненавидела каждую клетку его идеального тела. Как он стоит, прислонившись плечом к дверному косяку, сложив руки на груди. Он был сама уверенность, сама надменность. И в тот момент я поклялась: я заставлю его пожалеть, что он согласился на этот брак.

— Я буду спать здесь, — сказала я, указывая на кровать. — А ты не приближайся.

— Не собирался, — он фыркнул. — У меня своя спальня, в другом крыле. И я не люблю, когда на меня кричат. Так что старайся сдерживаться.

— Ой, да иди ты, — вырвалось у меня.

Он улыбнулся — той самой полуулыбкой, и я увидела, что ему нравится меня злить. Он питался моей злостью, как вампир кровью.

— Доброй ночи, художница, — сказал он и скрылся за дверью.

Я осталась одна. Комната была чужой, холодной, пахло пылью и деньгами. Я легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Слёзы подступали, но я их загнала обратно. Я не буду плакать из-за какого-то мажора. Я буду бороться.

Через час я поняла, что не усну. Слишком много адреналина. Я вышла в коридор, босиком, и наткнулась на него. Он стоял у панорамного окна в гостиной, с бокалом виски в руке, и смотрел на город. В домашней футболке и спортивных штанах — без пиджака, без галстука. Он выглядел почти человеком.

Услышав мои шаги, он обернулся.

— Не спится?

— Нет, — буркнула я. — Где здесь кухня?