Алекс поправил налобный фонарь и первым шагнул под арку с осыпавшейся лепниной. Буквы на ржавой вывеске складывались в слово «Асфодель», и в свете незаходящего солнца оно выглядело так, будто сочится ржавчиной и мёдом одновременно.

— Господи, ну и дыра, — Майя уже поднесла телефон к лицу. Пальцы порхали по экрану — правила свет, контраст, выдержку, — хотя связи не было уже полчаса. Её губы беззвучно шевелились, проговаривая текст для сторис, который никто никогда не увидит. Зрачки были расширены, как после глотка крепкого кофе. — Ребят, это будет бомба. Представьте охваты.

— Представь приз, — лениво отозвался Алекс, даже не оборачиваясь. — Сто тысяч баксов. За них можно купить охваты. Или мозги.

Майя показала ему средний палец в спину.

Лиза шла последней.

Она не снимала, не шутила, не смотрела на экран. Она просто смотрела на город. И город — она чувствовала это кожей, затылком, рёбрами — смотрел на неё в ответ.

Они нашли объявление в даркнете три недели назад. Алекс тогда ворвался в общий чат с криком: «Смотрите, движуха!» Закрытый квест в городе-призраке, приз — сто тысяч долларов. Звучало как аттракцион. Как способ развеять скуку между сессией и летним бездельем.

Лиза тогда промолчала. Она всегда молчала. Но в ту ночь ей приснился Асфодель. Его пустые улицы, его витрины, его тишина. Она проснулась в холодном поту с единственной мыслью: «Я уже видела это место». Что было невозможно — город исчез с карт за десять лет до её рождения.

Она никому не рассказала.

И вот теперь она шла сквозь эту тишину, и сон становился плотью.

Паша и Марк отделились ещё на въезде — решили осмотреть переулок справа, «чисто разведать обстановку, мы быстро». Алекс махнул рукой: давайте, через десять минут на площади. Майя фыркнула что-то про «вечно они тормозят». Лиза ничего не сказала, но когда Паша скрылся за ржавым остовом автобуса, внутри у неё что-то дрогнуло. Как будто нить натянулась и лопнула.

Теперь их было трое.

— Лиза, не тупи, — бросила Майя через плечо. — Если хочешь в кадр, шевелись.

Лиза открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли.

Птицы замолчали. Не постепенно, не одна за другой — разом, будто кто-то выключил гигантский рубильник. Ветер стих. Даже звук их собственных шагов изменился — стал глухим, ватным, чужим. Тишина обрушилась на плечи, как мешок с песком.

И эта тишина была не пустой.

Она была наполненной. Густой. Она давила на барабанные перепонки, как вода на глубине. Лиза чувствовала её кожей — холодную, плотную, живую. Тишина слушала их.

— Что за... — начала Майя, но оссеклась.

Арка за их спинами застонала.

Это был не скрип металла и не шум ветра. Это был звук, который издаёт живое существо, когда его кости начинают расти не в ту сторону. Многотонный металл выгнулся дугой — и начал врастать в землю. Не падать. Не рушиться. Именно врастать. Ржавые прутья уходили в асфальт, как корни, кроша бетон, разбрызгивая каменную крошку. Через десять секунд на месте дороги была глухая стена из переплетённых ветвей — острых, как копья, непроницаемых, как ночной кошмар.

Майя закричала. Громко, визгливо, почти на ультразвуке. Алекс схватил её за плечи, что-то говорил — Лиза не слышала слов, только гул, как под водой.

А она сама просто стояла.

Её тело не двигалось. Ноги будто приклеились к асфальту. Язык прилип к нёбу, как сухая вата. И где-то в глубине сознания, под слоями паники, шевельнулась мысль — стыдная, липкая, как старая паутина: «Я знала. Я знала, что так будет. Я уже была здесь».

— Хватит! — Алекс отпустил Майю и шагнул к арке. Он колотил кулаками по сплетению ветвей. — Это квест! Мы оплатили! Хватит, придурки!

Ветви не шевелились. Они были холодными. И очень старыми.

— Это не квест, — сказала Лиза.

Её голос прозвучал глухо, как через подушку. Алекс и Майя обернулись.

— Что? — переспросила Майя. Тушь потекла по щекам, делая её похожей на сломанную куклу.

— Это не квест, — повторила Лиза. Она не знала, откуда взялись эти слова. Они всплыли из того самого места, где прятался сон. — Мы не должны были приезжать. Мы не должны были...

Она не договорила.

Потому что впервые за трое суток — хотя время здесь явно шло иначе — солнце начало садиться.

Свет стал золотым, густым, почти осязаемым. Тени поползли по улицам, как живые. И в этом закатном свете они наконец увидели то, что раньше пряталось в слепящем сиянии.

Манекены.

Десятки. Сотни. Они стояли в витринах, в дверных проёмах, в припаркованных автомобилях. Одетые по моде 80-х, с ярким макияжем и стеклянными глазами. Но позы... позы были не манекенными. Они были живыми, остановленными на середине движения. Один замер, переходя улицу. Другой тянулся за газетой. Женщина в кафе подносила чашку к губам — и не донесла. Застыла. Навсегда.

— Это инсталляция, — прошептала Майя, вцепившись в руку Алекса. — Арт-объект. Это розыгрыш. Да?

Её телефон выпал из пальцев и ударился об асфальт. Экран засветился, показывая не заставку, не часы — а её собственное лицо. Искажённое. С глазами, распахнутыми в беззвучном крике. Майя смотрела на экран, а экран смотрел на неё.

Лиза медленно пошла вперёд. Ноги двигались сами. Она не хотела идти. Но что-то тянуло её — туда, к витрине пекарни. Там, среди бутафорских круассанов без единой пылинки, стояла фигура.

Не манекен.

Девушка. Лет двадцати. В светлом платье. С волосами, заплетёнными в косу.

С лицом Лизы.

У фигуры были её глаза. Её скулы. Её губы. Только взгляд — пустой, стеклянный, мёртвый. А на щеке застыла одинокая карамельная капля.

— Лиза... — голос Алекса долетел откуда-то издалека. — Лиза, что ты там увидела?

Она не ответила. Не могла. Язык прирос к нёбу.

Фигура в витрине моргнула.

Медленно. Со щелчком — как у старой фарфоровой куклы, у которой веки на пружине.

Щёлк.

Губы фигуры дрогнули. Растянулись. В улыбку — тонкую, понимающую, абсолютно живую.

Щёлк.