Это темный век, кровавый век, век демонов и колдовства. Это век войн и смертей, конец мира. Повсюду огонь и ярость… Но это и время могучих героев, славных деяний и безмерной отваги.

В сердце Старого Света простирается Империя, крупнейшее и самое могущественное из человеческих государств. Знаменитая своими инженерами, колдунами, торговцами и солдатами, это земля великих гор, могучих рек, темных лесов и больших городов. На троне — император Карл-Франц, священный потомок основателя державы, Зигмара, и владелец его волшебного боевого молота.

Но времена не слишком цивилизованные — по всему Старому Свету, от рыцарских замков Бретоннии до скованного льдами Кислева на дальнем севере, проносится эхо войны. В могучие Краесветные горы стягиваются перед очередным набегом орочьи племена. Бандиты и ренегаты бродят по диким южным землям Пограничных Княжеств. Ходят слухи о крысоподобных созданиях, скавенах, что выползают из сточных канав и болот по всей стране. На пустынном севере растет угроза Хаоса, демонов и зверолюдов, извращенных поганой волей Темных Богов. Время битвы всё ближе, и Империи как никогда нужны герои.

МЕЧ ПРАВОСУДИЯ Глава первая Андреас Грюнвальд соскользнул вниз по насыпи. Зверь уже дышал ему в затылок. Резкий мускусный запах щекотал ноздри. Зверь готовился убивать. Грюнвальд покрепче сжал меч, чувствуя, как протестующе ноют мышцы. Он устал до полусмерти. И без того плотная одежда стала еще тяжелее, насквозь промокнув под дождем. Вода струилась по лицу, застилая глаза. Зверь взревел и бросился вверх по склону. — Зигмар… — прошептал Грюнвальд. Под мохнатой шкурой твари в два раза крупнее него перекатывались мускулы, а в массивной лапе виднелся грубый зазубренный тесак. Из спины зверюги до сих пор торчал меч, точно в месте, куда солдат успел воткнуть его за считаные мгновения перед тем, как погиб, раздавленный копытами. Грюнвальд отыскал позу поустойчивее, приминая ногой осыпающуюся землю. Контратаку следовало рассчитать точно — если он ошибется хотя бы на миг, все будет кончено. Зверь настиг его — и Андреас взмахнул мечом. Клинок рассек воздух, со стального лезвия полетели брызги крови. Зверь вскинул тесак, намереваясь парировать удар, и Грюнвальд в последнюю секунду сместился, уводя меч в сторону. Припав на колено, он обманул противника и со всей оставшейся силой направил клинок вверх. Острие еще не затупилось и, пронзив шкуру, глубоко вошло в брюхо твари. Заревев от боли, зверь бросился вперед, отчаянно замахнувшись тесаком, но Грюнвальд не дрогнул, продолжая сжимать меч обеими руками, вгоняя его еще глубже. Из раны вывалились толстые кишки — они скользнули по руке Андреаса, показавшись обжигающе горячими. На миг голова твари наклонилась совсем низко, и Грюнвальд увидел перед собой лошадиную морду, искаженную страданием. Существо так отчаянно походило на человека — и так отчаянно от него отличалось… Потом глаза, лишенные белков, остекленели. Рев перешел в хриплый рык, и зверь упал. Грюнвальд высвободил меч, и массивная туша скатилась по мокрой траве. Задыхаясь и чувствуя, как дрожат руки, Андреас выпрямился и оглянулся на ряды солдат, стоящих с обеих сторон. Строй пока держался. Остальные имперские войска продолжали удерживать позиции вдоль всего кряжа. Восемьсот человек, штатные войска Рейкланда, растянулись длинными рядами по трое и сражались, удерживая высоту. Бойцы с алебардами и пиками стояли впереди, отчаянно стараясь сдержать наступление зверолюдов, выскакивающих из лесной поросли у подножия хребта. За спинами пикинеров держались лучники и аркебузиры, обеспечивающие заградительный огонь. Гнусные твари не оставляли попыток забраться наверх. Они целыми сотнями карабкались по склонам. Из зарослей постоянно прибывали новые. Несмотря на то что день едва перевалил за середину, из-за низко висящих туч казалось, что наступил поздний вечер. — Используйте уже клятое «Пламя»! — рявкнул Грюнвальд и, развернувшись, похромал было обратно к насыпи — но в этот момент его лодыжку крепко, как стальной капкан, сжали пальцы. Зверюга так и не сдохла. Раздраженно застонав от усталости, Грюнвальд развернулся и принялся кромсать вонючую плоть мечом, удар за ударом. Горячая черная кровь чудовища испачкала Андреаса с головы до ног, но он продолжал молотить врага, орудуя клинком, как кузнец — молотом. Только когда от усталости закружилась голова, он наконец угомонился. К тому времени от противника осталась лишь груда мяса и шерсти. Наконец взревели пушки «Адское пламя». С вершин хребта раздался грохот залпов. Драгоценных орудий уцелело не так уж и много, но их снаряды оставались все такими же смертоносными. Первые ряды зверолюдов смялись, их боевой дух оказался сломлен. Твари сумели подобраться практически вплотную, но против артиллерии ничего поделать не могли. Грянула еще одна серия залпов, выверенная и точная. Звери начали падать. Их неровный строй на мгновение дрогнул. Чудовищами двигала жажда крови, но они еще не забыли, что такое страх. Пикинеры, стоявшие в авангарде, заметили, как изменился настрой противника, и некоторые из них рискнули выйти вперед. — Держать позиции, собаки! — заорал Грюнвальд. Его крик подхватили сержанты вдоль всего кряжа. Оставаться на вершине — единственный шанс выжить. Орудия подарили им немного времени, но не более того. Из-за спин солдат по растерянным зверям начали стрелять лучники. В цель попадали лишь немногие, и снова послышался бычий рев, зовущий в атаку. Но «адские» пушки успели перезарядиться в третий раз и развернуться. Снова послышался грохот. Этого хватило. Звери отступили. Крупные лохматые твари неуклюже бросились обратно, под прикрытие деревьев. Вместе с ними по норам разбежались и более мелкие монстры. Впрочем, далеко они не уходили — лишь на несколько сотен ярдов, туда, где открытое пространство сменялось густыми зарослями. Там, в безопасности, они отсиживались, зализывали раны, перегруппировывались и возвращались с новыми силами. Это не занимало много времени. Грюнвальд похромал вдоль кряжа. Все расположившиеся на гряде подразделения перегруппировывались. Со всех сторон слышались хриплые крики сержантов, раздающих приказы. Дисциплина стояла на первом месте — как только враг сумеет прорвать периметр, все закончится. Для всех. На другой стороне кряжа тянулась дорога, жизненно важная — ее-то и защищали солдаты. Разбитая и размытая дождями, она все равно оставалась куда более проходимой, чем густой лес вокруг. Этот путь нельзя перекрывать. Котел лежал всего в нескольких милях к северу, но в данном случае каждый ярд имел значение. Забравшись повыше, Грюнвальд увидел направляющегося к нему Акерманна. Капитан точно так же с ног до головы был в крови, поту и грязи, его кольчуга покрылась красной коркой, а борода походила на мочало. Несмотря на боль и усталость, Грюнвальд хмуро улыбнулся. Они с капитаном сейчас напоминали ярмарочные чучела. — Что думаешь? — хрипло спросил Акерманн. Он тяжело дышал и неловко баюкал левую руку. Андреас внимательно оглядел строй. Вдоль вершины извилистого кряжа собрался весь полк. Высоко на склоне расположились пикинеры, между ними пристроились алебардщики, а их, в свою очередь, поддерживал дополнительный ряд солдат штатной армии. Еще выше разместились лучники и аркебузиры — настолько высоко, чтобы ничто не загораживало обзор, но достаточно близко, чтобы прикрывать бойцов. Между аркебузирами точечно располагалось несколько орудий, оставшихся в распоряжении полка. Они уже показали, на что способны, и теперь их дула зловеще дымились под дождем. — Мы не выдержим еще одну атаку, — заявил Грюнвальд. — А противник скоро вернется. Акерманн кивнул. — Непременно вернется. Мы теряем людей, герр. Нужно отступать. — Куда? За нами до самого Котла ничего не осталось, только лес. — Он не придет. Это абсолютно дурацкая затея, — буркнул Акерманн в бороду. — Этот кряж станет нашей могилой. — Приказ есть приказ, — огрызнулся Грюнвальд, и его улыбка померкла. — Пока не придет сигнал, мы станем удерживать позиции, — непреклонно добавил он. Акерманн помедлил, затем кивнул, похоже, смирившись. — Да, герр. Он направился обратно к передовой, и Грюнвальд посмотрел ему вслед. Акерманн все сказал правильно — он имел за плечами двадцать лет службы в имперской армии. Мало кто в полку мог похвастаться таким же внушительным опытом. Акерманн понимал, что делает, и Грюнвальд тоже. Чем дольше они стоят на гряде, тем больше тварей придет сюда. Их орды несметны — и рано или поздно положение солдат станет безвыходным. Грюнвальд обернулся, глядя на пустую дорогу. — Да где же он? — нетерпеливо прошептал Андреас, но долго размышлять ему не дали: у подножия кряжа снова послышался рев. Деревья содрогнулись, и из укрытия выскочили первые зверолюды. Грюнвальд устало поднял палаш и направился вниз, в первые ряды. С ответом на вопрос придется подождать. К северу от кряжа небеса над могучим Тургицким Котлом заволокло густыми тучами. Ливень пришел с запада, подгоняемый мощным ветром — там, над горизонтом, и вовсе сгустилась чернота без единого просвета. Капитан Маркус Блох легко поднялся вверх по крутым склонам Бастиона, несмотря на алебарду в руках, — проливной дождь ничуть не испортил его настроения. Маркусу довелось поучаствовать в военном походе в Нордланд, он привык к ледяным ливням, приходившим от моря Когтей, и драквальдские дожди не шли с ними ни в какое сравнение. Поэтому капитан не обращал внимания на воду, ручьями текущую по его заросшему щетиной лицу и попадающую за ворот колета. Маркус ненадолго остановился, оглядывая окружающий пейзаж. Бескрайние леса со всех сторон обступали котел, широкую естественную впадину. Он достигал нескольких миль в поперечнике, огромный, с крутыми стенами. Внутри Котла деревья почти не росли — земля здесь была темнее и сплошь перемешана с камнями. Дождь превратил ее в густую жидкую грязь, но она все равно оставалась куда более проходимой, чем глухая чаща, протянувшаяся на многие лиги вокруг. Армия выбрала это проверенное временем место на роль укрепления. «Бастионом» здесь называли крупный выход породы — темный скальный выступ, торчащий в самом центре древней чаши. Бастион покатой горой возвышался над дном Котла, почти полмили в ширину и триста ярдов в высоту в самой верхней точке. Он походил на огромную природную крепость, способную уместить на спине тысячи людей и животных. Уклоны тут оставались достаточно пологими, чтобы подняться по ним верхом, однако дальше они становились резче. На всем пути к вершине этой могучей скалы хватало террас и расщелин, служивших укрытием от непогоды. За прошедшие столетия между ними протоптали целые дорожки. На самом верху, высоко над Котлом, в небо уходили острые каменные шпили, похожие на корону. Террасы, вырубленные на склонах, служили излюбленным местом для командирских редутов еще до становления Империи. Местные жители, как водится, рассказывали, что это Зигмар создал Котел с помощью небесного плуга, отобранного у бога войны Ульрика, пока тот спал. Блох при всей своей набожности был не настолько глуп, чтобы верить в подобные байки. Как бы ни появился Котел, он оставался Котлом — местом, где тысячелетиями кипели сражения. Возможно, поэтому здесь и не росли деревья — земля слишком глубоко пропиталась кровью. Повсюду кипели приготовления к бою — капитаны разводили роты на позиции. Солдаты напоминали промокших крыс, уныло ковыляющих под дождем. Неразберихи, как всегда, хватало. Большая армия требовала немалых усилий, чтобы разместить ее всю в узких переходах, вырубленных в природной каменной крепости. В естественных углублениях, испещривших махину Бастиона, удобно расположились обозы с припасами и орудийные телеги. Здесь же находились несколько тысяч пехотинцев, три кавалерийские роты, артиллерийские команды, нерегулярные отряды и наемники. Основную силу армии составляли алебардщики и копейщики, сопровождаемые небольшими подразделениями аркебузиров и лучников. Встречались здесь и более элитные войска, например личный отряд доппельзольднеров барона Остмерского, и целая рота рыцарей Пантеры. Практически все эти подразделения размещались сейчас в Бастионе, и широкое дно Котла практически опустело. Не хватало здесь лишь тех, кто отправился удерживать южные подходы в надежде на скорое появление Хельборга. Как бы Блох ни любил воевать, тем бойцам он совершенно не завидовал. Капитан машинально провел пальцем по лезвию алебарды. Пожалуй, стоило ее заточить. Поздно спохватился. Теперь придется проверять ее остроту на глотках зверолюдов, которые вот-вот явятся сюда. Твари месяцами устраивали набеги, сбиваясь в стаи, и было решено покончить с ними одним массивным продуманным наступлением. Сейчас, когда Блох смотрел на спешно выстраиваемые ряды, этот план уже не выглядел таким хорошим, каким показался тогда, в Альтдорфе. Оглядев склоны, капитан двинулся дальше вверх. Впереди показался знакомый силуэт. — Герр Блох, — окликнул его Ферштолен. — Вы промокли. Блох никогда не мог понять, когда Питер Ферштолен над ним подтрунивает, а когда говорит серьезно. С этими проклятыми аристократишками такое происходило постоянно — их изящная речь, похоже, специально предназначалась для того, чтобы выводить людей из себя. Не то чтобы Ферштолен хоть раз сказал что-то по-настоящему оскорбительное — напротив, он всегда оставался безукоризненно вежлив. Но Блоху он все равно не нравился. Если изысканные манеры и уловки и уместны где-то, то точно не на поле боя. — Промок, да, — откликнулся капитан. — А вы, я смотрю, подготовились. Ферштолена от дождя закрывали широкополая кожаная шляпа и длинный плащ, а на поясе висели две изысканные кремневки. Из-под плаща проглядывали добротно скроенная куртка и сапоги из дубленой кожи. Все это отличалось простотой, сдержанностью и удобством, но Блох достаточно повидал на своем веку, чтобы понять, сколько на самом деле стоит такой прикид. В отличие от многих служивых, Ферштолен носил одежду, которая сидела на нем как полагается. Сшитую по его меркам. Это казалось неправильным. И нервировало. Ферштолен кивнул, и с полей его шляпы плеснула вода. — Как всегда, — ответил он. — От командира Грюнвальда по-прежнему нет вестей? Блох покачал головой. — Мы получили сообщение на рассвете. Он сдерживал зверей на юге. С тех пор — тишина. — Разумно ли ждать так долго? Я не командир, но… Блох нахмурился. А кем вообще являлся Ферштолен, если вдуматься? Он вполне мог сойти за охотника на ведьм, но явно не принадлежал к ордену Зигмара. Он пользовался доверием большой шишки, это вне всякого сомнения, — но почему? Питер точно не из тех, кто стал бы слушать гражданских. — Грюнвальд удержит фронт, — отрезал Блох, не желая дискутировать о тактике с этим человеком. — Он знает, что делать. — Я в этом ничуть не сомневаюсь, герр Блох. Но, насколько я понимаю, подкрепления от маршала Хельборга ожидались вчера вечером. И если их до сих пор нет и никакие депеши не предвещают их скорого появления, то, возможно, удерживать дорогу — ненужный риск. Зверолюды и так напирают без конца. Герр Грюнвальд измотан. Блоху не хотелось соглашаться со словами Питера, но отчасти тот был прав. Большая шишка уже давненько ждет. Хельборг не придет — это все понимают. Нет смысла отрицать очевидное. — И что вы собираетесь делать? — спросил капитан с долей презрения. — Попытаетесь убедить начальника? Ну, удачи. На лице Ферштолена не дрогнул ни один мускул. Этого человека никогда ничего не волновало — словно в его жилах текла ледяная вода. Это Блоху тоже не нравилось. Солдату полагалось проявлять хоть какой-то задор. Хоть какой-то характер. — Куда вас направили? — спросил Питер. — На западную границу Бастиона, вместе с четвертой и девятой алебардными ротами. А что? — Поглядывайте на южные подступы, хорошо? Я постараюсь решить этот вопрос самостоятельно, но мне может не хватить времени. Оставьте при себе несколько хороших бойцов. Возможно, планы придется несколько скорректировать. Грюнвальд — славный вояка, и мы не можем позволить себе потерять его. Блох поймал себя на том, что рефлекторно сжал кулак и расслабил пальцы. Почему же разговоры с Ферштоленом так раздражают его? Ведь этот человек далеко не слабак. Блох знал, что Ферштолен убил на своем веку достаточно врагов. И пистолеты носил не ради того, чтобы покрасоваться. Однако в нем все равно чувствовалось нечто странное. Он словно выпадал из общей картины. В армии, где тем, кто прикрывает твою спину, требовалось доверять как самому себе, подобные странности превращались в проблему. — Я посмотрю, что удастся сделать, — буркнул капитан, отворачиваясь. Он услышал, как Ферштолен начал говорить что-то еще, но сделал вид, что ничего не расслышал за шумом дождя. Блох направился к своему подразделению. С севера донесся глухой рокот грома, и солдаты начали беспокойно оглядываться. Краем глаза капитан заметил, как Ферштолен пожал плечами и ушел прочь, к командному посту. — Ладно, парни, — проговорил Блох, занимая место рядом с алебардщиками, — ждать осталось недолго. Некоторые солдаты согласно буркнули, но обошлось без громких слов. Вот такие люди капитану по нраву: суровые, стойкие и простые. Таким не страшно доверить спину. Блох взглянул на запад. Дождь продолжал барабанить по камням. Далеко внизу у подножия отвесных стен Котла, деревья гнулись на ветру. Порывы ветра доносили тихий, едва различимый гул — надвигалась буря. Когда она дойдет сюда, вместе с ней явятся и лесные твари. Между тем на кряже продолжался бой со зверолюдами — в этот раз их пришло еще больше. Они выскочили из зарослей, рыча от заново нахлынувшей ярости, — огромные существа и кишащие у них под ногами чудовища помельче. Один из великанов верхней частью туловища походил на огромного быка с покрытой татуировками шкурой цвета запекшейся крови. От его могучего рева содрогалась земля. Грюнвальд тревожно взвесил в руке палаш. Как же их много… — Не стрелять! — крикнул он. — Ждать сигнала! По всему кряжу лучники с готовностью натянули тетивы, однако лица стрелков побелели от страха. Постоянные атаки измотали их. Аркебузиры, усевшиеся на позициях, взяли врага на прицел, прикрывая от дождя огнепроводные шнуры. Пикинеры взволнованно стискивали древки оружия, с ужасом дожидаясь, когда дело дойдет до рукопашной. Просвет между противниками сократился. Теперь получалось разглядеть глаза зверей, похожие на горящие угли. Твари бросились вверх по склону. — «Адское пламя»! — рявкнул Грюнвальд. Пушки отрывисто рявкнули. Ядра и картечь полетели навстречу напирающему врагу, пробивая бреши в первых рядах. Утробный лай смешался со страдальческим визгом. Но твари продолжали наступать. — Стрелки! Аркебузиры дали первый залп. Сразу же за ним в воздух взвились стрелы. Еще больше зверей попадало на землю, судорожно держась за бока. А потом их растоптали напирающие сзади. Но твари продолжали наступать. — В рукопашную! Пикинеры выставили оружие — и на них набросились первые звери. Некоторые насаживались на пики, словно вовсе не замечая боли, другие перепрыгивали через пикинеров, оказываясь перед дождавшимися своего часа алебардщиками. Засверкали лезвия, и зверолюдов отбросили назад. Пока строй удерживался, пробиться через него не представлялось возможным. Грюнвальд оставил свою наблюдательную позицию и присоединился к сражению. Сдерживаться стало бессмысленно — закипел настоящий бой. Враг добрался до них, и теперь требовался каждый клинок. В последний раз взглянув на кромку леса, Грюнвальд оценил размеры армии противника. Зверолюдов оказалось больше, чем во все предыдущие разы. Земля у подножия сплошь кишела чудовищными тушами, твари лезли по головам друг друга, пытаясь добраться до имперцев. Они предвкушали лишь одно, чуяли лишь одно и жаждали лишь одного — крови. Имперской крови. — За Зигмара! — заорал Андреас, бросаясь в гущу схватки. Если звери хотят его крови, то им придется немало потрудиться. Ферштолен торопливо шагал через ряды солдат к командному пункту, расположенному почти на самой макушке Бастиона. Повсюду толклись отряды солдат, нервно переминавшихся с ноги на ногу. Высота давала им некоторое преимущество, но не более того — зверолюды легко могли взбираться по склонам, и очень скоро сюда прибудут целые тьмы. Имперское наступление через лес переполошило весь Драквальд. Ферштолен, как любой опытный полководец, прекрасно знал, что из себя представляют такие глухие леса. Как только в Котле запахнет кровью, придут звери. Впереди показались многочисленные флаги и штандарты, обозначающие наблюдательный пункт генерала. Туда-сюда носились ординарцы, торопящиеся раздать последние указания полевым капитанам. Богато украшенные боевые штандарты отчаянно хлопали на ветру. Самого командира нигде не было видно. Ферштолен тщетно огляделся по сторонам и наткнулся на Тьерхофа, магистра артиллерии. — Где генерал? — спросил Питер. Тьерхоф неприязненно оглянулся. Они все так на него смотрели, эти солдаты. По какой-то причине Ферштолен казался им отталкивающим. Однажды ему все-таки придется выяснить почему и что-нибудь с этим сделать. — С рыцарями Пантеры, — ответил магистр. — А зачем вы его ищете? Он вот-вот отправится на передовую. Ферштолен раздраженно втянул воздух сквозь зубы. — Значит, я опоздал, — заключил он. — Не приходили ли вести от герра Грюнвальда? — Только те, что были утром. — А от маршала? Тьерхоф рассмеялся, но в этом смехе не слышалось ни капли веселья. — Вы все еще его ждете? Мы тут одни, Ферштолен. Пора с этим смириться. Магистр развернулся, но Питер не позволил ему уйти. — Если мы больше не ждем Хельборга, то нужно отправить Грюнвальду приказ отступать. Лес кишит зверолюдами. Он не удержит позицию. Тьерхоф презрительно оглянулся. — Все планы остаются в силе. Грюнвальд удержит южные подступы. Прибудет Хельборг или нет, но обороняться необходимо до тех пор, пока все войска не разместятся на позициях. Мне некогда объяснять вам азы тактики, Ферштолен. Меня ждут орудийные расчеты. Тьерхоф коротко кивнул и удалился, и Питер остался в полном одиночестве среди суетящихся высших офицеров, позабытый всеми. Откуда-то издали, снизу, послышались тревожные крики. Разведчики что-то заметили. По всему Бастиону запели трубы, в ответ со стороны линий обороны послышался лязг и скрежет стальных клинков, готовых к бою. — Значит, вот так, — буркнул Ферштолен под нос и, вытащив кремневку из кобуры, проверил заряд. — Для Хельборга уже все кончено. Может быть, и для всех нас — тоже. — Отходим, отходим! Зверолюды пробились сквозь линию обороны и взобрались на гряду. Огромные быкоподобные чудовища, кроваво-красные, рассвирепевшие, сокрушили измученных защитников. Пока Грюнвальд бежал к пробою, он видел, как тот становится все шире. Пока удавалось удерживать ровный строй, пока артиллерия и лучники обеспечивали прикрытие, врага получалось сдерживать, но, когда дело доходило до рукопашной, шансов не оставалось: людей было мало, а зверей — тысячи. Прорыв обернулся разгромом. Пикинеры и алебардщики бросались прочь, спасаясь от наступающих зверолюдов, но гибли под могучими копытами. «Адские» пушки успели выпустить последний залп, а затем чудовища добрались и до них, в слепой ярости круша их бивнями. Звери ненавидели машины сильнее всего на свете. — Ко мне! — закричал Грюнвальд, взмахивая над головой палашом. Они должны держаться вместе. У них еще оставался шанс на организованное отступление, но счет шел на секунды. Андреас стоял на вершине гряды — его глаза лихорадочно блестели, созерцая разворачивающуюся перед ними картину. Вскоре, поскальзываясь на грязи, наверх взобрался и знаменосец. Бойцы со всех сторон спешно отступали под безумным натиском противника. Некоторые еще сражались — Акерманн бился в первых рядах, расшвыривая напирающих зверолюдов с яростью, почти не уступающей их собственной. — Отступай, Морр тебя побери! — заорал Грюнвальд. Разбитые имперские войска бегом бросились вниз, по противоположному склону, мимо дороги, устремляясь прямо в гущу леса. Но это не было паническим бегством — роты держались вместе, алебардщики и пикинеры сохраняли построение. Все понимали, что пробиваться придется с боем и паника сейчас — верный путь к гибели. Выругавшись, Грюнвальд устремился к Акерманну. Тот удерживал позицию, пытаясь выиграть для отступающих за его спиной еще немного времени. Над воином навис огромный монстр с козлиной головой, наносящий один удар дубиной за другим. Акерманн поднял щит, закрываясь, но от следующего удара выронил его из рук — и козлоголовый монстр оскалил желтые зубы и замахнулся, собираясь прикончить воина. Грюнвальд с разбегу врезался в монстра плечом и почувствовал хруст костей. Зверолюд потерял равновесие, но, крутанувшись, выпрямился — однако и Акерманн успел собраться с силами и одним могучим взмахом меча снес уродливую башку твари с плеч. На мгновение оба воина получили передышку, и Андреас, ухватив Акерманна, потащил его из боя. Звери яростно крушили «Адское пламя», давая им шанс. Пришла пора отступать. — Я бы удержал их! — огрызнулся Акерманн, восстановивший равновесие и устремившийся следом за Грюнвальдом. — Глаза пошире раскрой! — рявкнул тот. Времени на споры не оставалось. Один из более шустрых зверей, поджарый и с лапами, похожими на собачьи, на бегу попытался сбить Андреаса с ног. Но тот не глядя ударил тварь по морде рукоятью меча, почти не сбавляя шага. Впереди виднелась основная часть полка, спускающаяся по противоположному склону. Первые бойцы уже добрались до деревьев. Слишком медленные или невезучие угодили в лапы зверолюдов, пробившихся сквозь линии обороны. От хруста разрываемых на части тел у Андреаса сводило желудок. Наблюдательный пункт он потерял, остался единственный шанс на спасение — оторваться от преследующих зверей. Если людей окружат в глухой чаще — шансов не останется вовсе. Грюнвальд и Акерманн добрались до подножия гряды и устремились под сень деревьев. Андреас позабыл об усталости — теперь его подгонял лишь острый страх перед наступающими на пятки хищниками. Пока бежал через лес, перескакивая в полумраке через поваленные деревья, он слышал, как звери ломятся через заросли. Рев стал громче и злее — чудовища позабыли про «адские» пушки и сосредоточились на двуногой добыче. Акерманн, бегущий рядом, тяжело дышал. Он отличался крепким телосложением, к тому же носил кольчугу. Лицо воина раскраснелось, он обливался потом. Впереди Андреас видел спины алебардщиков, бежавших в арьергарде. Стоило отдать им должное — они по-прежнему держались вместе. Из всего подразделения до леса добрались около половины, возможно, чуть больше. — Долго еще? — прохрипел Акерманн. — До границ Котла — миля, до Бастиона еще дальше, но там нас уже заметят часовые. Акерманн сплюнул на бегу. — Если они все еще там. Грюнвальд чувствовал, как немеют ноги. Сердце бешено колотилось. Один неверный шаг — и он запнется о колючие побеги терновника. Вокруг царил сумрак, сквозь густую листву почти не проникал дождь, но земля все равно оставалась предательски скользкой. Андреас слышал собственное дыхание, тяжелое и хриплое. Мышцы протестующе ныли, ноги отяжелели, словно налившись свинцом. Но останавливаться было нельзя. — Командир! — послышался голос из-за деревьев. Грюнвальд оглянулся, обнаружив позади отставших солдат. Звери уже почти настигли их — на глазах у Андреаса двоих бойцов зарубили напирающие сзади чудовища. У них не оставалось никаких шансов. Акерманн отреагировал немедленно. Позабыв про отступление, он поспешил на помощь. — Да Морр же тебя раздери, — буркнул Грюнвальд, стараясь не отставать от товарища. Он понимал, что нужно двигаться дальше, возглавлять отступление. Но он не мог бросить своих бойцов. Акерманн точно его в могилу сведет. Вдруг Андреас упал. Что-то опутало его ноги, и он рухнул вперед, с размаху влетев в вонючую жижу. Меч выпал из его руки и исчез в темноте. Грюнвальд спешно перевернулся на спину — и увидел нависшего над ним зверолюда. Чудовище торжествующе заржало и взмахнуло клинком. — Зигмар милосердный… — прошептал Грюнвальд, отползая прочь. Слишком медленно. Он уже не успеет… Зверь нанес удар. Гроза разошлась над Котлом в полную силу. На севере вдоль всего горизонта то и дело грохотало, вспышки молний одна за другой озаряли лес, и казалось, будто по небу маршируют чудовищные призраки. Время едва перевалило за полдень, но вокруг стемнело, словно поздним вечером. Солнце, извечный друг людей, скрылось, и в его отсутствие из логовищ выбрались ужасы леса. Блох смотрел на лес со стены Бастиона. Зверолюды еще не показались. На открытом пространстве у подножия горы по-прежнему не виднелось ни души, лишь завывал ветер, но капитан знал, что чудовища где-то там, на самом краю видимости, сразу за грядой. В этот момент по дну Котла пронесся последний разведчик, торопящийся добраться до укрытия в скале прежде, чем звери явятся по людские души. Один из отряда, доехав до укрепления, направился вверх, к позиции Блоха. Когда уклон стал слишком высоким, разведчик спешился и повел лошадь в поводу через линию обороны. — Сколько? — окликнул его Блох, когда тот проходил мимо. Разведчик обернулся, но ответил не сразу. Его конь, взмыленный и промокший под дождем, мелко дрожал. Плащ солдата покрывала грязь, а лицо побледнело до серости. Блох заметил, как трясутся его руки, стискивающие поводья. — Больше, чем я когда-либо видел, — тихо сообщил разведчик, явно смирившийся с грядущей участью. — Тысячи. Тысячи. Маркус с тревогой оглянулся на своих бойцов — ему совершенно не хотелось, чтобы они перепугались еще сильнее. Он непринужденно рассмеялся, надеясь, что получилось достаточно убедительно. — Полно, да? — сказал он и понимающе переглянулся со своими алебардщиками. — Прямо как в Крейгшельффе, похоже. А там они удирали обратно в лес, поджав хвосты. И на этот раз все будет так же. Разведчик никак не отреагировал на эту браваду. Его длинные темные волосы прилипли к лицу, он дрожал — и явно не от холода. — Там весь лес живой, — пробормотал поглощенный пережитым ужасом солдат, остекленевшими глазами глядя в пространство. — Вы меня слышите? Они идут за нами. И им числа нет. Там собрался весь лес. Блох собирался ответить, но, посмотрев на выражение лица парня, осекся. Тот явно сломался. Он заглянул в бездну — и та посмотрела на него в ответ. — Иди давай, — огрызнулся капитан, — поднимайся на командный пост. Они ждут твоего доклада — если тебе хватит смелости его озвучить. Разведчик не ответил и, потянув лошадь под уздцы, поковылял по склону к покосившейся шеренге знамен, торчащей на вершине. Маркус почувствовал прилив отвращения. Сдаваться еще до начала боя — это бесхребетность. В ней и заключалась главная беда Империи в нынешние времена. Если бы в армии Магнуса Благочестивого служили такие слабаки, Праагу так никогда бы и не отвоевали. Капитан повернулся к своим бойцам — те смотрели на него выжидающе, как дети на отца. Среди них были совсем еще юнцы. Несколько солдат от страха сжали алебарды до побелевших костяшек — настрой разведчика оказался заразительным. — Не слушайте этого брехуна, парни, — велел Блох, обводя войско взглядом и выискивая тех, кто не осмелится посмотреть ему в глаза. — Он слишком много времени провел снаружи и сам по себе. А мы здесь все вместе. Помните — ни шагу назад. Не сдаваться. Он поднял алебарду и решительно стукнул древком о камни. — Нас здесь тысячи — бравых солдат Рейкланда. Зверям нечего противопоставить храбрости и доблести. И вы знаете, кто нас возглавляет. Большая шишка. Он увидит, как мы… Капитан запнулся на полуслове — по всему Котлу разлетелся низкий мерный стук. Глухие раскатистые удары послышались из лесной чащи. Они становились все громче. Разговоры на Бастионе разом смолкли. Барабанная дробь звучала со всех сторон: с севера, с востока, с запада. Бастион оказался почти полностью окружен, и дно Котла задрожало в унисон. Только на юге царила тишина — там, где располагалось войско Грюнвальда. Зверолюды пока не перекрыли те подходы. Возможно, командир все еще удерживал позицию. Стоило отозвать его обратно. У него уже не осталось шансов. Блох поймал себя на беспокойстве. Сколько же их там, чтобы так шуметь? Перед глазами снова всплыло посеревшее лицо разведчика. Там весь лес живой. Капитан глубоко вздохнул и стиснул рукоять алебарды. — Ну, идите же сюда, ублюдки, — прошептал он, разминая руки в предвкушении боя. — Давайте, идите сюда. Грюнвальд даже не успел вскрикнуть. Он увидел, как клинок пошел вниз, но ничего не смог с этим поделать. Но тут откуда-то слева взметнулся темный силуэт. Воин налетел на зверя, и они вместе рухнули на землю. Акерманн. Грюнвальд с трудом встал на ноги. Со всех сторон из чащи слышались крики и шум боя. Бойцы Андреаса гибли один за другим. Отыскав в траве клинок, скользкий от грязи, Грюнвальд едва не выронил его снова. Акерманн и его противник катались по папоротнику, пытаясь задушить друг друга, и Грюнвальд бросился на помощь. Кругом царила густая тьма, и различить, где кто, оказалось непросто. Но затем с северной стороны пробился луч света, и на Андреаса уставилась искаженная, мокрая от крови и дождя морда с пастью, полной зубов. Грюнвальд всадил в морду меч. Раздался вопль, изощренная пародия на страдальческий человеческий крик. Его сменило бульканье. Затем все стихло. Андреас вытащил меч и ухватил Акерманна за плечо. — Вставай, — прошипел он, — они нас окружают! Акерманн неловко перевалился на спину. Его лицо превратилось в сплошное кровавое месиво. Среди обнажившихся мышц и сухожилий торчал зуб чудовища. Охваченный ужасом, Грюнвальд выпустил его плечо. Услышав, как стремительно приближаются новые враги, Андреас бросился бежать. Деревья мелькали с двух сторон, как тени смерти. Грюнвальду не хватало духу обернуться, однако он слышал, как сопят догоняющие его звери. Они наступали ему на пятки, преследовали, как волки. Андреас стиснул зубы, усилием воли заставляя себя передвигать ноги. Твари кишели повсюду. Они заполучили Акерманна, а теперь жаждали добраться и до Грюнвальда. Он бежал и бежал, но не видел перед собой ничего, кроме тьмы и все новых и новых деревьев. Он потерял из виду своих бойцов. Все оставшиеся позади либо погибли, либо разбежались. Андреас превратился в добычу — одинокий, заблудившийся в лесу. Он уже почти утратил всякую надежду, когда впереди забрезжил свет. Еще не все закончилось — Грюнвальд убежал дальше, чем думал. Здесь на много миль вокруг существовало лишь два места, где чаща расступалась. Дорога — и Котел. Позади раздался разъяренный вой — звери понимали, что добыча вот-вот ускользнет. Собрав последние силы, Грюнвальд устремился вперед. Он перепрыгивал через поваленные деревья и ломился напрямик сквозь колючие кусты. Не осталось смысла осторожничать: если он запнется или замедлит шаг, он покойник. Свет стал ярче. И неожиданно лес закончился. Деревья остались позади, и перед Грюнвальдом раскинулось широкое дно Котла. Представшее его глазам зрелище напоминало демонический кошмар. Над северным краем сверкали молнии. Со всех сторон доносился гул барабанов. Дождь лил как из ведра. А посреди низины торчала темная махина Бастиона. На бегу Грюнвальд разглядел солдат, выстроившихся на склонах точно в таком же боевом порядке, в каком он сам расположил свое войско на гряде. На каменных стенах разместилась целая армия. На террасах, тянущихся вдоль скалы, виднелись многочисленные роты алебардщиков, наблюдавших за тем, что творится на равнине. Выше темнели артиллерийские орудия, целые дюжины. Грюнвальд знал, что где-то там стоят и рыцарские роты, и доппельзольднеры, и аркебузиры, и все прочие войска, которые сумел собрать Рейкланд. Но война бушевала по всей Империи. В прошлые годы армия могла быть куда сильнее. Здесь присутствовали бы боевые чародеи, большие пушки и другие военные машины. Сейчас же большая их часть отправилась на север от Мидденхейма или в разоренные поля Остланда. В отчаянное время генералу приходилось работать с тем, что имелось в распоряжении, даже в таких престижных походах, как этот. Впереди, на дне Котла, Грюнвальд углядел разбитые остатки собственной армии. Они убегали, как и он сам. Как вспугнутые бурей птицы, они торопились улететь до того, как грянет ливень. Перед глазами поплыло. Грюнвальд смертельно устал. Он чувствовал, как его покидают последние силы. Многочасовые бои брали свое. Андреас рискнул оглянуться, ожидая увидеть несколько десятков зверолюдов, преследующих его. Но тех оказалось больше. В разы больше. Он бежал впереди самой орды. Слева и справа не осталось ничего, кроме верещащих, лающих и рычащих чудовищ. Они дождались подходящего момента и теперь явились все разом, со всех сторон устремившись к имперской крепости. Грюнвальд побежал дальше. Страх в его душе постепенно сменялся отчаянием. Он не успеет добраться до Бастиона. Ни он, ни его люди. В конце концов их догонят. Еще чуть-чуть… Лицо Грюнвальда исказилось от боли. Легкие едва не лопались, ноги грозили вот-вот подогнуться. Еще чуть-чуть… — Господин, на равнине кто-то есть. Блох раздраженно отпихнул алебардщика. — Сам вижу, парень. Не маши оружием перед моим носом. Он вгляделся в даль, прикрывая глаза от дождя. По дну Котла к Бастиону бежали люди. С такого расстояния они походили на насекомых. — Грюнвальд, — выдохнул капитан. — Это наверняка он. Сверху донесся рев трубы, а следом — лязг оружия. Все стоящие на южном склоне заметили их — несколько сотен выживших, не больше половины от войска Грюнвальда. Дальше, на самом краю Котла, из чащи показались звери. Они выскочили со всех сторон, волоча с собой потрепанные знамена с грубо намалеванными символами. На многих виднелась восьмиконечная звезда. На иных болтались изувеченные человеческие трупы. Следом показались барабанщики, и шум стал еще громче. Бастион превратился в островок посреди моря безумия. И вскоре волна дойдет прямо под ноги людей. Блох посмотрел вниз, на убегающих, и торопливо прикинул расстояние. Их догонят. Если ничего не предпринять, ему придется смотреть, как у него под носом режут его товарищей. Нет уж, не в его смену. — Четвертая рота! — рявкнул капитан, покидая наблюдательный пост. — Сформируйте отряд, мы спускаемся. Девятая! Остаетесь в резерве. К чести алебардщиков четвертой, они собрались на позиции практически сразу. Все солдаты видели приближающуюся звериную орду, и некоторые из них, самые неопытные, выглядели словно их вот-вот стошнит. Даже закаленные ветераны молчали. Затея была опасной. Но они знали, что Блох никогда не попросит их пойти на то, чего не стал бы делать сам. В душе он оставался одним из них, и никакие командные нашивки не могли этого изменить. — Идем, — велел капитан. Рота двинулась вдоль укрепленной террасы, вниз по склону, к самому дну Котла. Чем ниже они спускались, тем сильнее становился шум, а у подножия Бастиона он и вовсе показался оглушительным. — Держитесь вместе, — предупредил Блох. Со своего места он уже мог разглядеть первые ряды зверолюдов. Оставалось не так уж далеко. Остатки подразделения Грюнвальда оказались и того ближе. Они бежали из последних сил. — Поможем им добраться домой. Капитан бросился вперед, и бойцы поспешили за ним, опустив алебарды. Даже под проливным дождем остро заточенная сталь угрожающе сверкала. Маркус доверял своим солдатам — он натаскивал их со всем тщанием. Они двигались вместе, выдерживая построение. Расстояние сокращалось. Блох почувствовал, как сердце забилось быстрее. Вот и все. Первый шаг сделан. Капитан крепче сжал алебарду, направляя ее и высматривая добычу. Дальше — как бог рассудит. Ферштолен пробежал вдоль южной террасы. Все видели, что происходит. Солдаты Грюнвальда балансировали на краю гибели, а алебардщиков, выдвинувшихся им на помощь, оказалось слишком мало, но другие командиры предпочли оставаться на позициях. Требовалось немедленно отыскать генерала. Потерять Грюнвальда — скверно, но если они лишатся еще и Блоха — это катастрофа. Питер уже начал сожалеть о разговоре с капитаном алебардщиков. Он заметил Моргарта, капитана пятой роты аркебузиров, — тот стоял рядом со своими стрелками, наблюдая за происходящим. Все это походило на жуткое соревнование наблюдателей. — Где генерал? — крикнул Ферштолен. — Это у вас надо спрашивать, — пожал плечами Моргарт. — Если у него есть хоть какой-то здравый смысл, то он едет обратно в Альтдорф. Ферштолен смерил его презрительным взглядом. — Следите за языком, — огрызнулся он. — Знай вы, что он за человек, никогда бы не сказали ничего подобного. Моргарт открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент на верхних террасах началось оживление. Люди двигались вниз, к подножию. По камням застучали копыта — с вершины Бастиона по извилистым тропам сводили лошадей. Рыцари Пантеры. Под проливным дождем их изысканное убранство промокло и испачкалось, но они по-прежнему смотрелись внушительно в латных доспехах и плащах из экзотических шкур. Их могучие кони, закованные в тяжелую броню, гордо чеканили шаг. Здесь была целая рота — почти сотня рыцарей. У Ферштолена екнуло сердце. Он бегом бросился к комтуру — высокому хмурому мужчине с крючковатым носом и шрамом на щеке. Питер знал его лишь по слухам — комтура звали Леонидасом Группеном, «бичом нижнего Драквальда». — Комтур, ваш орден выдвигается? — спросил Ферштолен. Группен с опаской оглянулся на него. Эти солдаты все так на него смотрели. — Таков мой приказ, — ответил комтур. Голос у него оказался таким же жестким, как побитые дождем камни под ногами. — Тогда подождите меня, — попросил Ферштолен, — я еду с вами. Вам пригодится хороший стрелок. — Это задача для воинов, советник, — откликнулся Группен, не сбавляя шага. Остальные рыцари Пантеры в это время рассаживались по седлам, оруженосцы с копьями торопились занять свои места. Надевались шлемы, опускались забрала. Рыцари держались спокойно. Даже, пожалуй, холодно. Столпившиеся вокруг солдаты глазели на них с благоговением. — Вы смеете разговаривать со мной подобным образом? — спросил Ферштолен, теряя терпение. — Генерал прислушивается к моим словам. Это он приказал вам выдвигаться? Где он сам? В этот момент из-за спин рыцарей показался еще один человек, закованный в глухую броню, тяжелую и богато украшенную. Его вороного скакуна, на пядь выше прочих лошадей, вел под уздцы сквайр в мундире императорских цветов. Имперские эмблемы украшали бока коня, и ярче всех из них была имперская печать и изображение восстающего грифона — личный герб императора. Шлем воина украшал лавровый венец с железным черепом, а на шее висел медальон в виде Гхал Мараза. Поднятое забрало позволяло разглядеть покрытое шрамами лицо с внушительной бородой и мрачно блестящие глаза. Воин держался с достоинством истинного командира. Застарелые шрамы покрывали всю его кожу, сколько ее было видно. Рядом с этим человеком бравый вояка Группен казался желторотым птенцом. Воин подошел ближе, и рыцари почтительно расступились. Даже на фоне могучей громады Бастиона, под проливным дождем и порывами ветра, он казался еще более несокрушимым, чем любой камень в округе. — Генерал здесь, — заявил Людвиг Шварцхельм, Защитник императора, и его знаменитый Рехтшталь, Меч Правосудия, сверкнул, омываемый потоками дождя. — Найдите Ферштолену лошадь. А затем выдвигаемся. Глава вторая Блох почувствовал, как в желудке ворочается ком. Зверолюды настигли бойцов Грюнвальда в считаных ярдах от позиции капитана. Он видел, как некоторых сбили с ног и уволокли по камням. Уцелевших насчитывалось меньше трех сотен — скудные остатки отправленной на гряду армии. — Быстрее! — заорал Маркус алебардщикам и прибавил ходу, сильнее напрягая ноги. Остальные устремились за ним. Час схватки с каждым шагом становился все ближе. Спустя несколько ударов сердца капитан оказался в самой гуще сражения — некоторые из бойцов Грюнвальда, заметив подоспевших алебардщиков, попытались навязать зверям бой, хотя сами едва держались на ногах от усталости. — Отправляйтесь к Бастиону, — взревел Блох, отгоняя их дальше к скале, — здесь от вас толку не будет! Авангард зверолюдов составляли самые шустрые, и здоровяков-горов среди них не было — в основном первыми бежали причудливые помеси оленя, пса и человека, тонконогие и подвижные. Бойцы Маркуса налетели на них с разбегу. Они выдерживали построение и потому пробились сквозь напирающие ряды тварей, образуя кордон вокруг измученных солдат Грюнвальда и позволяя им уйти к Бастиону. Блох прорубался вперед. Тварь с коричневой оленьей шкурой, больше похожая на гончую, чем на человека, набросилась на капитана, клацнув тремя рядами зубов перед самым его лицом. Сверкнуло лезвие алебарды, и чудовище, заскулив, рухнуло в грязь. Следующий удар заставил его замолкнуть. Таких вот, набегающих первыми, всегда легко убивать. Основное веселье начнется, когда подоспеют горы. — Капитан! — послышался усталый голос. Грюнвальд! Командир, хромая, подошел ближе. Его лицо побелело, а униформу покрывал слой грязи и крови. За его спиной алебардщики отчаянно пытались сдержать натиск зверей. В сгущающейся темноте слышались боевые кличи — и людей, и нелюдей. Блох бросился к Грюнвальду и успел подхватить, когда тот споткнулся и едва не упал. — Вы последний? Грюнвальд, задыхаясь, кивнул. — Остальных схватили, — прохрипел он. — Там весь лес живой. — Про это я уже слышал. Слегка отдышавшись, командир поднял глаза. — Вы должны вернуться на Бастион! Они по всему Котлу. — Расскажите что-нибудь, чего я не знаю, — буркнул Блох, оглядываясь по сторонам. Ситуация ухудшалась — основная масса зверолюдов догнала авангард. Алебардщики еще держались, но очень скоро их сметут. — Отправляйтесь к скале, — велел Маркус, рывком поднимая Грюнвальда на ноги. — А мы займемся отступлением. Скривившись от усталости и прихрамывая на ходу, Грюнвальд побежал дальше, следом за остатками отряда — те, пошатываясь, торопливо двигались к скале. Блох повернулся к ним спиной. Теперь настало время позаботиться о собственных бойцах. — Отступаем! — заорал он, присоединяясь к солдатам на передовой. — И не поворачивайтесь к врагу спиной. Броситесь бежать — никогда больше не увидите дома! Капитан поднял алебарду, протолкнулся мимо одного из солдат и с силой обрушил оружие на голову одного из рычащих чудовищ, наступающих в первых рядах. Раздался приятный уху хруст — лезвие раскололо череп твари. По обеим сторонам от Маркуса его бойцы точно так же умело орудовали алебардами, по очереди нанося удары, прикрывая друг друга с флангов, образуя сплошную стальную завесу. После каждой серии атак и удачных контратак рота синхронно отступала назад, увлекая зверей за собой. Спина Блоха покрылась потом, мышцы рук заныли от натуги. Все провоняло зверями, а их темная кровь залила лицо и грудь капитана. Он размахивал алебардой, все сильнее ощущая странное первобытное наслаждение, которое всегда испытывал в гуще схватки. Его рота старательно выдерживала построение, а эти Зигмаром забытые твари валились под ударами лезвий. Вот такие сражения Маркус любил. Потом явились горы. Два огромных зверя с ужасающим ревом протолкнулись вперед из-за спин визжащих сородичей, расшвыривая их в стороны. Шкуры тварей чернели, а грубые бычьи морды кривились от бешеной злобы. На груди у обоих красовались выжженные восьмиконечные звезды, а густой мех слипся от застарелой крови. От их рыка по лужам пробегала рябь. Позабыв обо всем в предвкушении грядущего боя, чудовища устремились к уязвимым рядам алебардщиков. Блох бросился наперерез большему врагу, крепко сжимая обеими руками древко алебарды. Главное — верно рассчитать угол. Во рту у капитана пересохло. Бык побежал к нему и заревел что-то на нечестивом подобии человеческого языка. Один из алебардщиков, неудачно замахнувшись, потерял равновесие и угодил зверолюду под ноги. Бык не глядя отшвырнул его в сторону ударом огромного кулака. Блох услышал, как хрустнул позвоночник бедняги. Монстр же набросился на капитана, забрызгав его лицо густой вонючей слюной. Блох негодующе зарычал и ткнул алебардой в грудь зверя. Удар вышел хорошим, четко вверх и влево, и, когда бык метнулся вбок, уворачиваясь от наконечника, Блох, готовый к подобному маневру, развернул алебарду. Лезвие вонзилось в бок зверя, чуть ниже широких ребер. Бык взревел. Не обращая внимания на рану, он ломанулся вперед, вспахивая землю огромными копытами. Маркуса отшвырнуло прочь, и он упустил из рук алебарду. Капитан схватился за меч, болтающийся на поясе, но было поздно. Могучий кулак ударил его в плечо. Блох отлетел на добрый ярд и рухнул на землю. Перед глазами поплыло. По животу потекла горячая кровь. Земля под ним содрогнулась — бык, теперь кажущийся одним большим смазанным пятном, снова устремился в атаку. Капитан попытался встать на ноги, но те задеревенели и не слушались. Земля дрожала, словно по ней несся целый табун лошадей. Дрожащими руками Блох нащупал рукоять меча и вытащил его из ножен. Бык приближался. Маркус поднял меч, пытаясь отогнать дурноту. Он разглядел собственную алебарду — та насмешкой над его слабостью торчала из бока чудовища. Но уступать было нельзя, а бежать некуда. Блох, широко расставив ноги, наклонив голову и чувствуя, как колотится сердце, приготовился встретить противника. День перевалил далеко за середину, и последние скудные лучи солнца начали гаснуть — с севера на Котел надвигались еще более густые тучи. Ферштолен стоял вместе с ротой рыцарей у самого подножия Бастиона, там, где скальная поверхность переходила в гладкое дно Котла. Питер видел, как впереди из чащи леса валят все новые и новые зверолюды. Чуть ближе увязли в сражении алебардщики — их вот-вот сокрушат. Еще чуть-чуть — и помогать будет некому. Ферштолен держался в седле ничуть не хуже рыцарей. Его скакун, рыжий верховой, в отличие от массивных коней рыцарей Пантеры, нервничал. Лошади всегда нервничали, когда поблизости появлялись зверолюды, — словно чуяли нечестивую ауру мутировавших тварей. Конь встревоженно заржал, встряхнув головой. — Тише, — прошептал Ферштолен, быстро успокаивая волнующееся животное. Важно было показать рыцарям, что Питер сумеет, если что, совладать со своим конем. Шварцхельм-то о его способностях знал, а вот остальные — нет. За возможность не раскрывать личность приходилось платить. Защитник императора, не говоря ни слова, опустил забрало шлема и пришпорил коня, пустив его рысью. Рыцари поехали следом — сквозь дождь они казались потоком сверкающего темного металла. Ферштолен пристроился в арьергарде отряда, одной рукой сжимая поводья, второй — пистолет. Если ему повезет, он успеет пару раз выстрелить прежде, чем придется взяться за клинок. Рыцари пришпорили коней, оставляя позади оборонительные площадки. Копыта застучали по камням. Ферштолен почувствовал, как сердце заколотилось быстрее. В сгущающейся темноте вой и барабаны зазвучали громче — твари наводнили весь Котел, привлеченные запахом человеческого страха. Очень скоро рыцарям предстояло оказаться с ними лицом к лицу. — Верена милосердная, защити от всякого зла, — шепотом взмолился Ферштолен. Шварцхельм, возглавлявший колонну, достиг дна Котла и перевел коня сначала в кентер, а затем и в отчаянный галоп. Рота устремилась прямо к алебардщикам Блоха, окруженным врагами. Рыцари, ехавшие впереди Ферштолена, опустили пики и скорректировали построение — наступающая колонна на всем скаку растянулась в идеально ровную линию. Ферштолен сместился к левому флангу — в первом столкновении от него толку не будет, но его пистолет пригодится, когда начнется основная схватка. Под грохот копыт рота Группена неслась навстречу подступающей орде зверей, ветер, подгонявший тучи, свистел в ушах. Наконечники копий опустились еще ниже — каждый рыцарь выбрал себе цель. Бурлящая масса зверолюдов становилась все ближе, и с каждым новым шагом могучих копыт получалось разглядеть врагов все отчетливее. Ферштолен, пригнувшийся в седле, всматривался в темноту. Сердце заколотилось быстрее. Вон они, алебардщики — окруженные, лишенные всяких шансов. Питер взглянул на кремневку. Холодный вес оружия в руке придавал сил. Рыцарям не требовались приказы об атаке, и Группен хранил молчание так же, как и все остальные. Будто на черных крыльях Морра, конный отряд пронесся мимо обороняющихся солдат, врезаясь в самую гущу вражеской толпы. Столкновение вышло чудовищным. Копья пронзали тварей насквозь, поднимали над землей или раздирали на мелкие клочки. От силы ударов даже здоровяки-горы падали на землю. Некоторых сбивало с ног, некоторых рассекало прямо на месте. Отбрасывая сломанные копья, рыцари вытаскивали широкие мечи из ножен и бросались в новую атаку. Одно из чудовищ, огромное, с бычьей головой и торчащей из бока алебардой, осталось стоять на месте. Лишившись добычи из-за неожиданного нападения, тварь негодующе взревела, оборачиваясь к рыцарям. Капитан алебардщиков, с трудом держащийся на ногах, поспешил убраться куда подальше. Шварцхельм, остающийся на самом острие атаки, направил коня к ревущему гору — и в самый последний миг, пользуясь своим непревзойденным мастерством наездника, заставил жеребца отвернуть в сторону. Быкоподобное чудовище ударило — и промахнулось. Меч Шварцхельма сверкнул — и голова гора слетела с плеч, начисто срезанная одним движением. Массивная туша рухнула в грязь. Ферштолен ехал следом за Шварцхельмом, и, когда второй огромный монстр выбрался из-под обломков и попытался наброситься на проезжающего рыцаря, Питер прицелился и всадил гору пулю промеж глаз. Здоровяк упал в болотную жижу и забился в предсмертных конвульсиях. Ферштолен пришпорил коня, и тот с легкостью перепрыгнул корчащееся чудовище. Питер щелкнул механизмом кремневки, подключая к делу второе дуло. Гениальное устройство, к тому же оно еще ни разу не подводило его. Он вскинул пистолет, готовясь выстрелить еще раз, но звери обратились в бегство, устремившись туда, откуда пришли, рассчитывая на подмогу сородичей. Атака рыцарей ненадолго охладила их боевой пыл, и, несмотря на потери, рота алебардщиков сумела спастись. Ферштолен огляделся. Алебардщики воспользовались подаренным шансом и теперь со всех ног торопились обратно к Бастиону. Совсем рядом хромал, стараясь не отставать, тот самый капитан, которого спас Шварцхельм. Ферштолен узнал его. — Герр Блох! — крикнул он, придерживая коня и смещаясь в седле вперед. — Забирайтесь ко мне! Блох поднял мутный взгляд, не сразу сообразив, что происходит. Раненый, он с явным трудом фокусировал глаза. — Тьма меня раздери, а ты что здесь делаешь? — пробормотал капитан невнятно. Ферштолен рассмеялся и, протянув руку, помог ему забраться в седло. Блох оказался тяжелым, и лошади это не понравилось, но они все же сумели разместиться. — Не рассчитывайте на долгую передышку, когда мы вернемся на скалу, — заявил Ферштолен, направляясь следом за рыцарями — те, перегруппировавшись, понеслись обратно к Бастиону. Просвет, оставленный их атакой в рядах зверолюдов, уже снова затянулся. — Мы вытащили вас из заварухи, но настоящий бой только начался. Когда рыцари отступили, Котел целиком заполонили звери. Не встречая сопротивления, орда рассеялась по всей равнине. Из относительно безопасных укрытий Бастиона это выглядело так, будто вся чаша заполнилась воющими тушами, а из леса продолжали прибывать все новые и новые. Юрких собакоголовых тварей потеснили массивные горы, выбравшиеся из чащи, и теперь они шагали впереди всех, заходясь ревом и мычанием. Звери тащили с собой многочисленные потрепанные знамена, все как одно украшенные грубым символом Хаоса. Немногие люди, оказавшиеся достаточно невезучими, чтобы угодить в лапы орды, теперь болтались распятыми на деревянных рамах в руках у массивных зверей-знаменосцев. Даже с наблюдательных позиций на скалах можно было разглядеть, что бедолаги все еще живы. Вернувшись на вершину Бастиона, Людвиг Шварцхельм, еще не успевший толком отдышаться, взобрался на узкий выступ, наблюдая за приближением противника. Кругом по-прежнему царил сумрак, но рыцарь достаточно ясно видел тысячи воинов-зверолюдов. Их было гораздо больше, чем обещала разведка, — донесения оказались неточными. Кампания грозила закончиться разгромом. Группен, стоявший рядом, разглядывал приближающуюся орду сквозь монокль. — Даже с учетом Рейксгвардии нам придется туго. Шварцхельм не ответил, дожидаясь, пока сердце перестанет бешено стучать. Отсутствие Хельборга опасно ослабляло его армию — сейчас бойцов насчитывалось вдвое меньше запланированного. Что могло задержать маршала? При всех своих поистине выдающихся боевых качествах порой Курт вел себя удручающе непредсказуемо. Хватит об этом. Он не появится здесь. Даже если попытается — дорога уже полна врагами, и через нее не пробиться. — Грюнвальда удалось спасти? — спросил Шварцхельм, глядя, как зверолюды кишат на равнине внизу. — Да, — откликнулся Группен. — Он выживет. Однако половина его войска погибла. Людвиг кивнул. — А что насчет того капитана алебардщиков? — Его фамилия Блох. Он тоже поправится. — Комтур в кои-то веки позволил себе улыбнуться. — Мои бойцы сообщили, что он рвется обратно на передовую. — Пустите его, если он все еще в состоянии держать алебарду. И если он выживет, приведете его ко мне. — Хорошо. Между тем беснующиеся, завывающие твари что-то затеяли — их хаотичные движения начали приобретать отчетливую схему. — Что они делают? — спросил Группен, и в его хриплом голосе заскользили нотки раздражения. Ему не терпелось снова заняться делом. В этот момент раздался какой-то звук. Нестройные завывания переросли в новую песнь. Ра-а-а-грм-м. — Они ждут своего чемпиона, — пояснил Шварцхельм. Его взгляд оставался холодным, а лицо — спокойным. Усталость после выезда сменилась угрюмой невозмутимостью. — Ты же не думаешь, что такое полчище собралось само по себе? Он скоро придет сюда. Грохот барабанов по всему Котлу стал еще отчаяннее, а над северным краем снова зарокотал гром и засверкали молнии. Даже стихия готовилась к финальному столкновению. Дождь рекой лил со скалы, стекая под ноги зверям, дожидавшимся внизу. Ра-а-а-грм-м. — Их штандарты на расстоянии выстрела, — заметил Шварцхельм. — Прикажите лучникам подстрелить распятых людей. По крайней мере, мы хотя бы подарим им быструю смерть. А дальше передай капитанам — пусть начинают возводить заграждения. Ждать осталось недолго. Отсалютовав в ответ, Группен ушел, и Людвиг, оставшись в одиночестве, продолжил наблюдать, молчаливый и неподвижный, как надгробная статуя. Ра-а-а-грм-м. Всеобщее пение стало громче, заглушая все, кроме барабанов. — Ты придешь, — прошептал Защитник императора. — Ты обязан выйти против меня. А там посмотрим, кто кого. Ферштолен отвел в сторону полог лекарского шатра и, пригнувшись, шагнул внутрь, стараясь ничего не задеть алебардой, которую притащил для Блоха. Внутри почти никого не было, и дюжина деревянных настилов, выстроившихся в два узких ряда, пустовала. Конечно, для раненых со всей армии их ни за что не хватило бы, но они и предназначались только для офицеров. Это для таких людей, как Группен или Тьерхоф, окажись те ранены, вскрывались бы драгоценные сосуды с бальзамом и святой водой. Остальным предстояло уповать на удачу в других шатрах, не настолько богато снабжаемых. — Отпустите меня, Морр вас всех раздери! Ферштолен улыбнулся. К капитану Блоху вернулся голос. И характер. Маркуса достал гор, но Ферштолен подозревал, что рана оказалась не настолько тяжелой, чтобы не дать капитану вернуться на передовую. Маркус отыскался в дальнем конце шатра, отбивающийся от штатного лекаря и двух сестер Шалльи. — Можете отпустить этого человека, — заявил Ферштолен, демонстрируя лекарю печать Шварцхельма. Капитана тут же выпустили, и он с трудом поднялся на ноги. Лекарь — пожилой мужчина, лысый и курносый, — покачал, головой. — Мне велели держать его здесь, советник. Он получил тяжелый удар. — Ты сейчас удар потяжелее получишь, — прорычал Блох, и сестры отступили подальше. — Идемте, — позвал Ферштолен, протягивая ему алебарду. — Ваше место не здесь. Блох, все еще ворча, направился к выходу следом за Питером. — Я бы и сам справился с этими пиявками, — буркнул он, — нечего меня за ручку водить, как дитя малое. — Они бы вам дали сонного корня, и вы бы пропустили все веселье, — откликнулся Ферштолен, — к тому же я в каком-то смысле ответственен за ваше ранение. Я попросил вас поискать Грюнвальда, и из-за этого вы пострадали. Блох фыркнул. Его все еще пошатывало, а лицо оставалось бледным. — Как там обстановка? Лекарский шатер располагался почти на самой вершине Бастиона, далеко от передовой, под укрытием высоких каменных стен. Стоило Питеру и Маркусу обогнуть базальтовую колонну, глянцевую от дождя, как разворачивающееся внизу действо предстало их глазам во всей своей пугающей красе. Котел сплошь кишел зверями — их собралось по меньшей мере несколько тысяч. Возможно, десятки тысяч. Барабаны грохотали в унисон, образуя мерный зловещий мотив. Это был не просто бездумный стук, как прежде, — теперь во всей орде чувствовалась странная целеустремленность, и Ферштолен видел, как звери раскачиваются в такт ритмичному грохоту. Бастион окружили. Осадили. Повсюду слышалось пение, повторяющееся снова и снова, резонирующее сквозь камень под ногами, наполняющее воздух. Ра-а-а-грм-м. Ра-а-а-грм-м. При всей внешней черствости капитана увиденное явно потрясло его. Не стоило ждать ни просвета, ни передышки — весь Котел захлестнула сплошная волна звериной ярости. — Как думаете, что это значит? — спросил Маркус, — Это имя их чемпиона, — ответил Ферштолен, спокойно наблюдая за зверолюдами. — Нам отсюда не видно, но в лесу должны орудовать шаманы. Они что-то готовят. Очень скоро все прояснится. — Ну, хорошо, если так. — Блох покачал головой. Внизу неожиданно воцарилось оживление. Звери из передних рядов, бродившие у подножия Бастиона, но не торопившиеся приближаться, неожиданно принялись карабкаться вверх по пологим склонам. Их топот, рев и пение сменились дружным яростным рыком. Они волной набросились на линии обороны, пробиваясь через заграждения. — Я должен находиться рядом со своими бойцами, — заявил Блох, двумя руками сжимая алебарду. Его взгляд словно прояснился в предчувствии грядущей схватки. — А вам куда нужно? Ферштолен спокойно перезарядил пистолет. — Я подумал, что мог бы отправиться с вами, если позволите. Блох на мгновение задумался — идея его явно не вдохновила. С нижних террас донесся шум боя. Ферштолен прекрасно понимал, отчего капитан колеблется: Блох понятия не имел, кто Питер такой и почему Шварцхельм позволяет ему столь многое. Никто из солдат этого не знал, хотя некоторые и догадывались. В глазах большинства из них Питер выглядел мутным командирским прихвостнем, волею случая угодившим в серьезную военную кампанию. — Делайте что хотите, — проговорил Блох и направился туда, где располагалась его рота. — Главное — под ногами не путайтесь. Ферштолен молча последовал за ним. Струи дождя стекали по полам его плаща, а сердце все еще колотилось после выезда в низину. Питеру пришлось едва ли не силой заставить себя успокоиться — ему понадобится вся твердость руки и вся зоркость глаз. Звери вышли на охоту, и их добычей были имперцы. Прихрамывая, Грюнвальд, все еще слабый после спешного отступления с гряды, прошел вдоль террасы. С момента возвращения Андреас больше не видел Шварцхельма, а все остальные командиры занимались собственными подразделениями. Грюнвальда терзала странная опустошенность — как будто его бросили на произвол судьбы. Сейчас, когда звери начали штурм, некогда было выспрашивать о новых приказах и разрабатывать новые планы, и он собрал всех своих бойцов, еще способных самостоятельно передвигаться и держать оружие, и отвел их к линиям обороны. Пусть они и не смогли удержать подступы к дороге, но все еще могли послужить родине. Бастион выглядел так, словно его нарочно создавали для войны. Над пологими нижними склонами каменные выступы образовывали целые лестницы, и Шварцхельм выстроил свои войска вдоль этих природных террас. При штурме противникам придется подниматься вверх под обстрелом, сталкиваясь со всеми сопутствующими неудобствами. Между уступами петляли тропинки — где-то образовавшиеся естественным путем, а где-то их столетиями протаптывали человеческие ноги. И вот они-то являлись уязвимыми точками — если штурмующие пробьются к тропинкам, то сумеют подняться на террасы и учинить настоящую резню. Потому командиры и размещали войска по всем нижним склонам Бастиона, чтобы не пропустить врага дальше. Террасы заполонили отряды, способные убивать противников еще на подступах: аркебузиры, лучники, пикинеры. На стратегически важных перекрестках, где камни расступались и укрытий становилось меньше, располагалась тяжелая пехота, в основном алебардщики из подразделений Рейкландской гвардии. А в самых опасных местах встали эскадроны облаченных в тяжелую латную броню рыцарей Пантеры, мрачные и неподвижные. Здесь же находились и отряды доппельзольднеров, сжимающих в руках наследные двуручные мечи. На самых наезженных тропах, ведущих к вершине, в трещины в камнях забили деревянные колья. За этими внешне хрупкими заграждениями дожидались наготове солдаты, бесстрастно наблюдающие за рвущимися вверх по склону зверями. — Не отступать! — рявкнул Грюнвальд. Он знал, что его люди и так уже на пределе — они только что вернулись из предыдущего боя, и некоторые из них уже не первый час сражались без всякой передышки. Все они заметно устали. — Вот сейчас мы отыграемся за свое поражение! Пощады не давать! Твари карабкались вверх, к линиям обороны, вереща и завывая от охватившей их жажды убийства. Грюнвальд почувствовал, как у него потеют ладони. С двух сторон от него в тусклом свете поблескивали ряды стальных лезвий. Звери шли по пятам за его бойцами от самой гряды, желая отведать их крови. Это желание было взаимным. Грюнвальд приметил первую цель — лохматое чудовище с огромными бивнями, неуклюже лезущее к нему по склону. Бока зверя покрывали ошметки чужой требухи, а пасть покраснела — похоже, зверь совсем недавно всласть попировал. — Это была твоя последняя жертва, — прошипел Грюнвальд, держа наготове клинок, и пошире расставил ноги, сверля чудовище взглядом, полным ненависти. Шварцхельм продолжал наблюдать за равниной с уступа, прижав к глазу подзорную трубу, сделанную по старинному образцу. Выражение лица генерала оставалось непроницаемым. Точно так же, как и во многих предыдущих боях, Шварцхельм следил за наступлением противника, ища слабости и подходящие возможности. Чем отчаяннее становилась схватка, тем чаще рядом маячили ординарцы. Время от времени появлялись вестовые, приносящие свежие донесения с передовой. В ответ они получали короткие инструкции: «Переместите Третью роту алебардщиков». «Велите герру Моргарту отступить на террасу повыше». «Пушки „Адское пламя“ нацелены слишком высоко. А скорость стрельбы Джероффа оставляет желать лучшего». Получив указания, ординарцы убегали в дождь, направляемые Ферреном, адъютантом генерала. Спустя несколько минут Шварцхельм увидел, как армия начинает выполнять полученные приказы. Со своего уступа он мог обозревать всю скалу, и порой казалось, будто армия подчиняется силе его мысли. Он отдавал приказ — и оборонительные построения изменялись. Людвиг знал, что его противник где-то там занят тем же самым — какими бы дикими и примитивными ни казались зверолюды, у них были собственные методы управления ордой. За всем этим стоял чей-то ум, направлявший штурмующих, распределявший ресурсы между наиболее уязвимыми точками. — Покажись же, — шепнул Шварцхельм. нетерпеливо поглаживая рукоять Рехтшталя. — Мой господин? — За плечом Людвига возник Группен. Его меч покрылся зазубринами, а на массивном нагруднике виднелись три огромные царапины. Если когти зверей способны так изуродовать латный доспех, то… — Докладывай, — велел генерал. — Две террасы проиграны, — откликнулся Группен. Будучи военным, он говорил без лишних эмоций — в его голосе не слышалось ни капли страха, он просто констатировал факт. — Нам нужно больше рыцарей. Доспехи штатных солдат не годятся для этого сражения. — Да чтоб тебя, Хельборг… — сплюнул Шварцхельм, давая волю накопившемуся недовольству. Он внимательно огляделся, оценивая обстановку внизу. Зверолюды толпой напирали по всем фронтам, карабкались по склонам, набрасывались на обороняющихся на террасах. Несмотря на преимущества, обеспечиваемые высотой, защитники оказались вынуждены отступать. Медленно, но верно армию Шварцхельма загоняли все выше. Зверолюды могли позволить себе вдвое большие потери в каждом бою и все равно бы задавили имперцев числом в решающем сражении. Всю равнину вокруг Бастиона затянуло бурлящее море чудовищ. — Прикажите капитанам артиллерии провести последний залп по врагу. Пусть не экономят снаряды. Сейчас важно ослабить натиск. Группен помедлил. — Вы не собираетесь спускаться, мой сеньор? Бойцы… Шварцхельм угрюмо взглянул на Группена, и тот, не побоявшийся выйти против огромных горов, нервно сглотнул. — Не нужно обсуждать мои решения, магистр, — строго проговорил Людвиг. — Я спущусь, когда наступит нужный момент. Словно в подтверждение его слов, снизу сквозь шум боя снова донеслось заунывное «Ра-а-а-грм-м» . Шварцхельм чувствовал, что чемпион зверолюдов где-то поблизости, но тот так и не соизволил показаться. Группен поклонился и спустился с утеса, отправляясь обратно в бой. Людвиг слышал, как лязгают о камни бронированные сапоги рыцаря. Он не переживал, что его могут счесть трусом: во всей Империи не нашлось бы никого, кто осмелился бы обвинить Шварцхельма в малодушии, а сам он уже давно перестал беспокоиться о том, что думают о нем другие. Нет. Его место — здесь, он должен командовать армией, выжимая из обороняющихся солдат все, что еще можно. Они не сдадут позиций, и за каждый отвоеванный камень враг заплатит сторицей. Противник Шварцхельма не явится до тех пор, пока скалу не завалят звериные трупы. И тогда начнется последний бой — бой, который решит судьбу обеих сторон. — Покажись, — шепотом повторил генерал, разглядывая поле боя в поисках желанной добычи. — Выходи на битву. Но его слова смывал дождь, уносил беснующийся ветер. А по всей равнине продолжали подступать звери, жаждущие отведать человеческой плоти. Взревев от натуги, Блох ударил алебардой — лезвие глубоко вонзилось в глотку гора, норовившего дотянуться до его ног. Тварь взвыла, запрокидывая голову, из раны плеснула кровь. Блох почувствовал, как у него слабеют руки. Зверь оказался упертым. — Да умри уже, чтоб тебя! — зарычал капитан и вонзил алебарду поглубже. Гор, забившись сильнее, попытался отстраниться. В его бок вонзилась еще одна алебарда, и зверь сполз назад по склону. Но на его место тут же вскарабкались другие — несмотря на преимущество, обеспечиваемое каменной грядой, сдерживать зверей становилось все труднее. Блох продолжал рубить их, не обращая внимания на то, как ноют заляпанные кровью руки. Круглый шлем капитана покрылся выбоинами, плотный кожаный колет разодрали когти и зубы. Блох смутно ощущал, как дергает раненое плечо, а по животу снова, потекла горячая кровь. Видно, тот проклятый лекарь зашивал его левой ногой. Быкоголовый гор, совсем немного уступавший ростом громиле, едва не убившему капитана в Котле, попытался запрыгнуть на террасу. Однако не успели копыта коснуться земли, как в его глотку вонзилось сразу две стрелы, и тварь рухнула обратно, на тех, кто напирал сзади. Алебардщики не сдавали позиций — их страх сменился покорной решимостью, придававшей им сил. На каждый вражеский удар они отвечали контрударом, каждый взмах чужого клинка натыкался на уверенный блок. — Герр Блох, — послышался знакомый голос, и настроение Маркуса мигом испортилось. Только не сейчас… Он взмахнул алебардой взад-вперед — в тесном пространстве подобные маневры давались нелегко. На мгновение напирающие звери отступили, и те, кто карабкался первым, скатились обратно вниз, но более крупные твари продолжали атаковать. — Что еще? — огрызнулся капитан, раздраженный усталостью и болью в плече. — Роты на террасах по обе стороны от нас отступили, — сообщил Ферштолен. — Мы остались без прикрытия. Я подумал, что вам стоит об этом узнать. Блох торопливо огляделся по сторонам. Ферштолен не обманул. Звери мало-помалу вынуждали людей отступать вверх по склонам. Две террасы оказались проиграны, защитники начали подниматься выше, и очень скоро алебардщики лишатся последнего прикрытия с флангов. — Значит, вот чем вы весь день занимаетесь, Ферштолен? — поинтересовался капитан. — Высматриваете изолированные командные отряды? — Помимо всего прочего, да. Блох нахмурился. Да кто же этот человек? И почему он никогда не злится? — Отступаем, парни! — крикнул Маркус, отпихивая советника с дороги. — Уходим на верхнюю террасу! Подъем и без того давался нелегко, а из-за дождя он становился еще труднее. Алебардщики прекрасно понимали, что к врагу нельзя поворачиваться спиной. Они отступали с осторожностью, перемещаясь вдоль террасы к тропинкам, вьющимся в конце гряды. Звери не сразу раскусили этот маневр, но стоило им сообразить, что люди отходят, как снова поднялся воодушевленный рев и горы устремились вверх по склону, низко наклонив головы и угрожающе размахивая тесаками. — Держаться вместе! — заорал Блох, потрясая алебардой. Он собирался уходить последним, только тогда, когда все его бойцы до единого окажутся на верхнем уровне. Последние солдаты уже взбирались на следующий уступ, когда на опустевшую террасу поднялись торжествующе завывающие чудовища. Одно из них устремилось прямиком к Блоху, отчаянно замахнувшись тесаком. Капитан нырнул под удар и всадил острие алебарды в ногу зверя. Затем резко крутанул, переламывая кость. Тварь пошатнулась, но следом за ней забралась вторая, с лошадиной мордой и острыми рогами. Блох отшатнулся, защищаясь. Врагов оказалось слишком много, и он начал отступать. Судя по звукам за спиной, остальные алебардщики благополучно добрались до верхней террасы. Они сработали слаженно и дисциплинированно, и капитан по праву ими гордился. А теперь ему не помешало бы немного поддержки. Он пятился все быстрее, ловко размахивая оружием. Конеголовый медленно наступал, а затем неожиданно бросился вперед, метя прямо Блоху в лицо. Тварь была быстрой, куда быстрее, чем представлялось. Маркус сумел парировать удар тесака, но тот оказался таким сильным, что алебарду выбило из его рук. — Проклятье! Без оружия и в одиночестве капитан ничего не мог сделать. Он полез вверх так быстро, как только получалось. С террасы к нему потянулись руки, готовые помочь забраться в безопасное место. Маркус ухватился за одну из них, и его потащили вверх. Ногами капитан отбивался от лезущих следом зверей, и металлический носок его сапога угодил во что-то — наверное, в чью-то челюсть. Но конеголовый монстр не отставал. Мощным толчком он запрыгнул на уклон, пытаясь дотянуться до ног Блоха. Он махнул тесаком, чуть не задев бедро капитана — тот едва успел избежать удара. Но дальше деваться было некуда, и Блох зажмурился, предчувствуя, как лезвие вот-вот вонзится в его плоть. Грянул выстрел. Конеголовый рухнул назад, на головы сородичей, сбив нескольких из них с ног, и наступление зверей на мгновение захлебнулось. Воспользовавшись передышкой, товарищи Блоха взялись за дело с удвоенной силой, наконец втащив командира на край верхней террасы. Несколько секунд Маркус неподвижно сидел на камнях, переводя дух. Повторять подобный опыт в будущем ему совершенно не хотелось. К нему подошел Ферштолен, дуло его пистолета еще дымилось. — Я бы и сам справился, — буркнул капитан, и Ферштолен сдержанно улыбнулся. — Должен заметить, я частенько это от вас слышу. Передышка выдалась короткой. На передовую уже пробивались новые горы, еще крупнее. А выше уже не оставалось террас, на которые можно было бы отступить. Алебардщики снова взялись за оружие. Блох поднялся на ноги, разжился новым оружием и пошире расставил ноги. Плечо не давало покоя, кожа покрылась синяками, а ледяной дождь выстудил его до самых костей. — Ну же, идите сюда! — рявкнул капитан и, оскалившись, замахал алебардой над головой, как захмелевший варвар. Его бойцы с обеих сторон подхватили клич, разразившись самыми грязными ругательствами, провоцируя врага. Сейчас они походили на животных даже сильнее, чем наступающие чудовища, — этот навык они явно оттачивали в пивных на разухабистых празднествах в честь Ранальда. Несмотря ни на что, Блох гордился ими. Это были его парни. Грубые, как старая кожа, но бойцы, лучшие люди во всей Империи. И зверям придется одолеть их всех до единого, чтобы добраться туда, куда им так хочется. Присмотрев себе новую цель, капитан выставил алебарду, дожидаясь, пока враг подойдет поближе. Шварцхельм прищурился. Ситуация на поле боя менялась — вдалеке на равнине что-то двигалось по направлению к Бастиону. Оно пряталось — генерал никак не мог сфокусировать на нем взгляд. Это была даже не тень — скорее смутный ускользающий образ. Стоило Шварцхельму взглянуть на него, как тот смещался в сторону. И приближался все быстрее. — Ага, — хмыкнул Людвиг. Он достаточно неплохо разбирался в темных чарах, чтобы понять, что происходит. Старые зверолюдские шаманы отличались коварством и могуществом. Только глупцы полагали, что звери не владеют колдовским искусством: их сила проистекала из леса, из тех темных уголков, где людские кошмары обретали форму. Незримое существо подбиралось ближе. Его со всех сторон окружали горы, огромные твари с бычьими рогами, вооруженные массивными железными копьями. Но что бы ни пряталось там, под завесой искажающих чар, оно значительно превосходило их размерами. Шварцхельм вытащил Рехтшталь. Стальное лезвие сверкало под дождем. Никаким темным чарам не удавалось запятнать безупречный металл. Чище него были только рунные клыки. Шварцхельм не расставался с мечом с того дня, как стал Защитником императора, точно так же, как его предшественник и все, кто был до него. На протяжении многих поколений этот священный меч участвовал в битвах вместе с Гхал Маразом, и дух великих воинов прошлого, владевших им, все еще чувствовался в нем. Порой Людвиг ощущал их силу, наполнявшую холодный металл. Лучшие сыны человечества, истинные праведники, закаленные в боях, навеки оставили след на этом мече. Такое оружие обладало истинной мощью. Генерал смотрел, как по плоскому лезвию стекает на камни дождевая вода. По достоинству ли он носит этот клинок? Шварцхельм понимал, что никогда не перестанет сомневаться в себе, сколько бы чудовищ он ни сразил. Лишь после смерти, подведя итоги прожитых лет, он сможет узнать ответ на этот вопрос. Обернувшись, Шварцхельм увидел Группена, в очередной раз поднимающегося на уступ. Комтур выглядел таким же усталым, как и прежде. Он где-то потерял шлем, и теперь на лбу его темнел уродливый рубец. — Мой сеньор, — начал Группен, пытаясь отдышаться. — Дальше отступать некуда. Нас осаждают со всех сторон. Какие будут приказы? На лице Шварцхельма не дрогнул ни один мускул. — Он здесь, — заявил генерал, глядя, как блестит в тусклом свете Рехтшталь. — Его гордыня пересилила, и он явился, Слишком рано. Подобные ошибки в боях оборачиваются поражением. Группен озадаченно нахмурился. — Я не… — Достаточно. Собирай своих рыцарей. Бык Рока уже на подходе. Я сражусь с ним. Идем со мной. Грюнвальд продолжал биться, хотя силы почти оставили его. Армия как будто отступала с самого начала штурма, медленно и мучительно. Бастион был полностью окружен. Все возможные пути вниз перекрыла звериная орда. Нижние террасы оказались проиграны, и теперь на них высились горы трупов и кишели торжествующие чудовища. Там же топтались и огромные горы, опьяненные пролитой кровью, могучими копытами давили в кашу человеческие тела. И от этого твари зверели еще больше. Вонь мохнатых туш была такой же невыносимой, как издаваемый ими шум. Даже сквозь запахи крови и смерти Грюнвальд ощущал резкий мускусный запах дикого леса. Он больше не чувствовал страха, только отупляющую усталость. Его руки двигались машинально, размахивали клинком так отчаянно, насколько хватало сил. Остальные солдаты Грюнвальда выглядели немногим лучше — бледные, вялые, раздавленные бесконечным наступлением противника. А звери как будто вовсе не знали усталости. Они напирали на линии обороны, силились вонзить зубы в чужую плоть, втаптывали в грязь ненавистные имперские штандарты. Грюнвальд покрепче стиснул алебарду и приготовился к очередной атаке, понимая, что она станет для него последней. Он не знал, сколько уже погибло солдат. Этот штурм унес жизни чудовищного количества людей — практически треть сумевших добраться до Бастиона останутся здесь навеки, а половина уцелевших уже с трудом удерживала оружие. Они, как и Грюнвальд, оказались в западне на узких террасах и теперь сражались за свои жизни. Блистательный поход во имя очищения леса обернулся разгромом. Андреас присел на корточки, стараясь унять дрожь в руках. Он до костей продрог, и одежда висела на нем тяжелым мокрым мешком. Вот и все. Сейчас все закончится. Но финальный штурм так и не начался. Вопреки всем опасениям, горы отступили. Ворча и спотыкаясь, они направились вниз по склону. То же самое началось по всему фронту. Грюнвальд оглянулся по сторонам — его бойцы, такие же измотанные, как и он сам, наблюдали за отступлением вражеского полчища. Никто не радовался. Никто не бросился в погоню, стремясь закрепить преимущество. Все понимали — отступление означает лишь то, что сейчас появится новый враг, пострашнее. Поэтому солдаты оставались на местах, сгорбившись под дождем, опираясь на древки оружия. Вскоре стала ясна и причина отступления. Снова послышалось пение. «Ра-а-а-грм-м». Теперь песнь звучала не воодушевленно, как прежде, а утробно и заунывно. Грюнвальд внимательно прислушался. Имя, похоже? «Раграм»? Это слово явственно напоминало зверолюдские имена. Андреас вгляделся в сумрак. Что-то приближалось. Далеко внизу, на темных склонах Бастиона, двигалось мутное темное облако. При попытке рассмотреть его начинали болеть глаза. Это был даже не сгусток тьмы, а словно дыра в ткани мироздания, и всматриваться в нее — все равно что разглядывать одну из вариаций Хаоса. Ходячий сгусток безумия, такая фантасмагория просто не могла существовать в материальном мире. Солдаты, толпившиеся на террасах, начали медленно отступать. Откуда-то сверху послышались испуганные крики, но почти сразу же смолкли. С двух сторон от приближающегося чудовища молча шагали шеренги горов с бычьими рогами. Звери не издавали ни звука. Ни яростного воя, ни угрожающего рыка, от которого сотрясалась бы земля. Они молчали и размахивали железными копьями. Они молчали, глядя на хрупкие ряды оборонявшихся людей. Они молчали, шагая в унисон, и их литые мускулы перекатывались под лохматыми шкурами. Остальные зверолюды впали в нечто похожее на транс, продолжая повторять бесконечную мантру. Камни под ногами Грюнвальда завибрировали от низкого назойливого звука. Даже дождь словно поутих от этого изводящего пения. Там, где вода попадала на бурлящий сгусток пустоты, она разлеталась дымящимися брызгами — сама стихия боялась приближающегося чудовища. Грюнвальд с ледяной уверенностью понял, что смотрит на свою смерть — ни одному человеку не под силу выстоять против такой твари. Его спина покрылась потом. Остальные бойцы начали поддаваться панике. Вот теперь им точно конец. Вся битва затевалась ради этого момента. Когда осажденные растеряли последние силы и оказались почти сломлены, Раграм наконец-то явился. Когда нечистое видение приблизилось, Грюнвальд дрожащими пальцами стиснул алебарду. Он знал, что затея безнадежная, но все равно приготовился спуститься с террасы и выйти на бой с монстром. По крайней мере, он искупит поражение на гряде. — Стоять! — послышался голос, гулкий, как огромный бронзовый колокол. Грюнвальд обернулся. Вверху, на склоне Бастиона, выстроились рыцари Пантеры, пешие, крепко сжимающие в руках палаши. Они тоже понесли потери в бою, но Леонидас Группен по-прежнему стоял среди них, и тусклый свет уходящего солнца падал на его свирепое обнаженное лицо. Комтура окружали его товарищи по оружию, все как один закованные в темную, потрепанную в схватках броню. А впереди них всех, уперев в землю меч, монолитной скалой стоял Шварцхельм, и ветер трепал плащ за его спиной. — Ты пришел слишком быстро, зверь Хаоса, — проговорил Людвиг. Его низкий голос словно принадлежал самому Бастиону. Даже горы сбились с шага, обескураженно уставившись на человека. — Этот клинок не единожды пил кровь твоих сородичей. Напьется и в этот раз. Ты знаешь его силу. Взгляни на него, порождение бездны, и почувствуй отчаяние. Грюнвальда неожиданно охватила дрожь. Со всех сторон в воздух поднялись алебарды. С ними Шварцхельм! И отчаяние солдат сменилось дикой, безудержной надеждой. В этот миг Раграм предстал их глазам. Полог пустоты соскользнул с его плеч и развеялся над камнями, как туман. Зверь выпрямился в полный рост, оказавшись даже выше могучей фигуры Шварцхельма, древний, огромный, воняющий смертью и скверной. Его глаза сияли кроваво-красным светом, а грубые пальцы сжимали топор размером с человека. Жуткие рога, целых четыре, короной торчали над тяжелым лбом, а из изувеченной пасти выпирали бивни. Грудь и плечи Раграма закрывала кривая железная броня, кое-как прилаженная на места и измалеванная мерзкими символами Темных Богов. На морде его застыло выражение злобы — застарелой злобы, давней, глубинной ярости, обитавшей в самой чаще леса. В его глазах плескалась вся мучительная и бесконечная ненависть первобытного мира к деяниям рук человеческих. Там не было ничего, кроме этой ненависти. И ничто не могло остудить ее, кроме смерти. С громогласным рыком Раграм отбросил прочь неестественный покров и кинулся в атаку. Горы метнулись следом. Стоящие под усиливающимся дождем рыцари, отчаянные и отважные, приготовились дать им отпор. Шварцхельм стащил плащ, и его клинок сверкнул серебром. А затем все утонуло в темноте. Глава третья Блох на своей террасе тоже увидел, что ситуация изменилась, и почувствовал, как прекратили дрожать камни под ногами. — Почему они остановились? — спросил он негромко. Атака горов захлебнулась по всем фронтам. Они отступили от террасы, и теперь от обороняющихся их отделяло добрых несколько ярдов ледяного камня, потемневшего от крови. Отойдя подальше, звери остановились, угрожающе мыча. Среди темных шкур порой мелькали сталь и кости. Темнело, и у подножия Бастиона начали зажигаться жаровни, но огонь ничуть не разгонял сгущающиеся сумерки. По-прежнему отчаянно воняло. — Они куда-то смотрят, — сообщил Апфель, молодой остландец из роты Маркуса. Волосы мальчишки намокли и липли к бледному лицу. Блох вгляделся в темноту. Апфель оказался прав. Горы стояли на месте, повернув бычьи головы вправо. Снова послышалось низкое въедливое пение. Ра-а-а-грм-м. Да что это такое, тьма их раздери? Ферштолен, пристроившийся рядом с капитаном, равнодушно прочищал пистолет, глядя на звериную орду. — Я нужен в другом месте, — заявил он. — Опять? — оглянулся капитан. — И куда вам надо на этот раз? — Вы сами видите, что ситуация изменилась. Архитектор всего этого действа наконец-то явился. Остальные подчиняются ему, и честь первого убийства тоже принадлежит ему. — Советник мягко улыбнулся. — Надо же, какая ирония. Мы во время охоты делаем то же самое — честь добить загнанную дичь принадлежит победителю. Интересная параллель. Блох раздраженно помотал головой. Он в упор не понимал, о чем болтает этот человек. — Их командир здесь? — переспросил он. — И поэтому они медлят? Ферштолен кивнул и, закончив возиться с оружием, встал на ноги. — Он полагает, что мы сломлены, и поэтому соизволил явиться. Но Шварцхельм все еще держится на ногах, а я должен быть рядом с ним. Блох смерил Ферштолена взглядом и скептически хмыкнул. Советник был изящным, учтивым и утонченным. И, что еще важнее, на нем не было латной брони. И выглядел он так, словно вот-вот переломится от малейшего ветерка. — Полагаете, вы будете ему нужны? — Я всегда ему нужен. Ферштолен развернулся было, собираясь отправиться туда, где пение звучало громче всего, и Блоху неожиданно стало не по себе. — Погодите! — Он бесцеремонно ухватил Питера за плечо. — Если уже заранее ясно, как все пройдет, то мне тоже стоит отправиться туда. Ферштолен оглянулся на ряды зверей, дожидавшихся внизу, всего в нескольких ярдах от имперцев. — Эта передышка надолго не затянется, герр Блох. Они скоро снова пойдут в атаку. Оставайтесь со своими бойцами. Ваше место — здесь. Маркус почувствовал, как у него в жилах вскипает кровь. Простой и резкий ответ Питера и его командный тон отчего-то вывели капитана из себя. Он еще стерпел бы приказ от военного, но не от… кем бы там ни был Ферштолен. Стиснув кулак, капитан попытался подобрать достаточно оскорбительный ответ, но не успел — звери возобновили наступление. Пение продолжилось, слаженное, зловещее, и Блох без лишних слов развернулся, готовый отражать атаку. Ферштолен, воспользовавшись его заминкой, улизнул прочь. Его кожаный плащ влажно блеснул во мраке, а затем исчез. Блох поднял алебарду. Мокрая рукоять скользила в руках. Оружие неожиданно показалось капитану отвратительно тяжелым. Боевой азарт давно схлынул. — Еще разок, парни, — окликнул Маркус своих бойцов, пытаясь подбодрить их. Но в душе он понимал, что времени у них уже не остается. Отпрыски чащи, рыча и завывая, снова полезли вверх по склонам. Раграм приближался, и Шварцхельм приготовился к бою. Бык Рока был огромным, мускусная вонь окружала его густым облаком и оставалась там, где ступали его массивные копыта. Из огромной пасти то и дело вырывался рев. Зверь размахивал топором, и во все стороны летели брызги дождя. Рыцари Пантеры, выстроившиеся с двух сторон от Шварцхельма, обнажили клинки, готовые встречать сопровождавших Раграма горов. Элитные бойцы двух армий схлестнулись на склонах Бастиона с таким лязгом и грохотом, что даже бушующий у них над головами шторм оказался не в силах с ними тягаться. Шварцхельм встретил врага лицом к лицу, обрушив на него всю свою мощь. Ржавое железо столкнулось с чистой сталью, высекая сноп искр. Удар зверобыка был куда сильнее, чем удар человека, и Шварцхельм как следует примерился, дожидаясь, когда инерция замаха пойдет на спад, и даже не думая его блокировать. Когда подходящий момент настал, Людвиг отвел клинок и, бросившись в сторону, со всей силы всадил его в бок чудовища. Попал — из раны по кривым ногам Быка Рока хлынула черная кровь. Шварцхельм смутно улавливал, как бьются рядом остальные рыцари, увязшие в бою с горами. Краем глаза он отмечал, как чаша весов склоняется то в одну, то в другую сторону — то падал рыцарь, пронзенный острым рогом, то валился зверь, выпотрошенный имперским клинком. Удача по очереди улыбалась обеим сторонам. Но все это оставалось лишь смутными образами, мелькавшими где-то на периферии, главным противником Людвига по-прежнему был яростно ревущий зверобык. Он опять взмахнул топором, и Шварцхельм снова парировал удар. Он мастерски владел клинком, грамотно полагаясь на скорость и точность, и каждый раз стальное лезвие сверкало в тусклом свете солнца. Шварцхельм позволил Рехтшталю самому направлять его руку. Он был знатным мечником и во всей Империи уступал лишь одному человеку, но святому клинку невозможно стать хозяином — он сам себе хозяин, а Людвиг — всего лишь нынешний его хранитель. Проносив этот меч полжизни, Шварцхельм сумел познать только часть его секретов. А многим из них и вовсе не суждено раскрыться. Раграм продолжил атаку, размахивая топором, как кузнец — молотом. В огромных мускулистых руках Быка Рока топор выглядел детской игрушкой. Разгадав финт противника, Шварцхельм подставил меч, чтобы парировать, но в последний момент переступил на месте, и, когда клинки столкнулись вновь, Людвиг, ощутив под ногами выступ, оттолкнулся и блокировал чужой удар. Он тут же в полной мере ощутил всю инерцию могучего замаха. На мгновение изувеченная морда Раграма оказалась прямо напротив лица Шварцхельма, глаза, в глубине которых пылало пламя, уставились прямо в глаза рыцаря. Из оскаленной пасти чудовища текла слюна. Раграм, опьяненный кровопролитием, желал вдоволь попировать. И тут Шварцхельм поскользнулся. Его бронированный сапог соскользнул по отсыревшим от дождя камням. Топор пошел вниз, и острое лезвие едва не коснулось торса рыцаря. Людвиг сжал зубы, сопротивляясь его весу. Мощь Быка Рока давила и душила, но и Шварцхельм не был обычным человеком — всю жизнь проведший в боях, он повстречал на своем веку самые разные порождения древнего мира. Он смотрел в перекошенные от ярости лица вождей зеленокожих, в жуткие глаза чемпионов Хаоса, выдерживал ледяные и жестокие взгляды эльфов. Всех этих тварей постигла одна и та же судьба. Та же судьба, что ждала теперь и Раграма. Вывернувшись из-под топора, Шварцхельм изогнулся, уходя от второго удара, позволяя инерции увлечь зверя вперед. Вокруг все еще кипела битва, но Людвиг не мог определить, на чьей стороне перевес: все его внимание было приковано к чудовищу, нависшему над ним. Наступал переломный момент, и если Шварцхельм проиграет сейчас, то погибнут они все. Он отступил, но Раграм навалился следом и снова взмахнул топором. Очевидно, стоило отойти на шаг, уходя от удара, но Рехтшталь как будто потянул Людвига вперед, и тот, не медля ни секунды, нырнул под замах, низко пригнувшись. Оказавшись рядом с противником, Шварцхельм развернул меч двумя руками и со всей силы ударил вверх, метя под ребра зверобыка. Острие глубоко вонзилось в плоть, и лицо Шварцхельма забрызгало свежей кровью, горячей и едкой. Бык Рока взревел с удвоенной силой и отшатнулся. Людвиг вытащил клинок, увернувшись от рассекающих воздух лап — чудовище едва не схватило его, — и отступил на шаг, поймав себя на участившемся дыхании. Но не от усталости и не от напряжения, просто мощь зверя оказалась столь внушительной, что у рыцаря перехватило дух. Одной раной здесь явно не обойтись — нужно отыскать наиболее уязвимое место, чтобы следующий удар стал смертельным. Между тем тварь начала осторожничать и пригнулась, опустив топор пониже к земле. С рогов зверобыка капала дождевая вода, а когда он рычал, земля содрогалась, словно разделяя его боль. Шварцхельм пошире расставил ноги, держа меч наготове. Его глаза блестели в темноте. Нельзя было упускать ни одного движения противника, ни одного перемещения. Людвиг приготовился ждать. Рехтшталь ощущался в руках совсем легким. По обеим сторонам раздавались громкие боевые кличи — его рыцари продолжали удерживать позиции. Ни один гор не сможет добраться до Шварцхельма, пока хотя бы один из рыцарей Пантеры может держать оружие. Никто не вмешается в поединок. Раграм снова бросился вперед. Шварцхельм предугадал его атаку еще в момент, когда копыта зверобыка по-прежнему касались земли, — он заметил, как напряглись козлиные бедра, когда зверь приготовился к прыжку. Он все так же держал голову низко, из пасти капала слюна, перемешанная с кровью. Перед броском Бык Рока повел головой, и качнувшиеся рога выдали его намерения. Шварцхельм встал ровнее. Ему отчего-то показалось, что броня — никудышная защита. Не сводя глаз с вражеского топора, он приготовился к столкновению. Это походило на попытку остановить налетевшую бурю — человеку, каким бы сильным он ни был, ни за что не хватило бы сил сдержать такого монстра. Вся мощь Шварцхельма ушла на то, чтобы устоять на ногах. Собрав все имеющиеся силы, он отражал Рехтшталем могучие удары топора, с каждым последующим отступая на шаг назад. Наступавший Раграм не сдержал кривой улыбки, и на его изувеченной морде проступило нечто вроде веселья. Этот бой забавлял его. Людвиг отскочил назад, уступая пол-ярда пространства, и наотмашь ударил Рехтшталем. Если бы удар достиг цели, потроха Раграма разлетелись бы на пол-Котла, но зверь был слишком стар и слишком умен для этого. Со зловещей грацией он уклонился от удара, не мешая инерции замаха. Момент выдался опасный — Шварцхельм почувствовал, что теряет равновесие, но отступать было некуда. Зверь в очередной раз взмахнул топором, и Людвиг едва сумел парировать. Меч задрожал в его руках, принимая на себя силу удара, и эта дрожь отдалась по всему телу рыцаря. Он снова отступил, упуская инициативу, и Раграм продолжил наступать. Он торжествующе заревел, нанося один удар за другим. А затем что-то отказало Шварцхельму — то ли удача, то ли мастерство, — и топор пробил его защиту, со всей силы врезавшись в правое плечо и глубоко рассекая наплечник. Покореженный металл прогнулся внутрь, миг спустя плечо обожгла резкая боль. Рыцарь пошатнулся. Раграм метнулся вперед, занося топор. Бычью морду искривила презрительная гримаса. Шварцхельм поднял в ответ Рехтшталь, внимательно следя за движениями противника, Бык Рока двигался быстро — слишком быстро. Охваченный жаждой добить противника одним ударом, он замахнулся слишком широко. Людвиг крутанул меч над головой, умышленно оставляя торс незащищенным. Сейчас все решала скорость. Раграм заметил это, но слишком поздно. Рехтшталь описал в воздухе сияющую дугу, острие мазнуло чудовище по морде, и срезанный с кости кусок мяса отлетел прочь, навстречу дождю и ветру. Раграм отшатнулся. На его массивной щеке и лбу зияла жуткая рана. Огромное чудовище завалилось, споткнувшись, и едва не рухнуло на спину, ослепленное собственной кровью. Шварцхельм между тем восстановил равновесие. Рехтшталь в его руке хищно сверкнул. Перехватив меч двумя руками, Людвиг бросился вперед. Острие вошло четко между выпирающими ребрами зверя и глубоко пронзило отвратительную тушу — до самого сердца. Раграм взревел, и последние клочки окутывающего его теневого полога развеялись. Он дернулся, едва не выдрав оружие из рук Шварцхельма, но тот удержал Рехтшталь и поглубже всадил его в грудь врага. Лезвие выжигало нечистую плоть, как раскаленное клеймо — лошадиную шкуру. Бык Рока взмахнул топором, силясь нанести ответный удар, чтобы забрать противника с собой, но его движения уже растеряли былую уверенность. Медленно и мучительно его огромное сердце остановилось, свет в глазах угас. Из пасти Раграма повалила кровавая пена, и властитель звериной орды осел на камни. Металлическое лезвие топора бессильно лязгнуло о землю. И только тогда Шварцхельм выдернул меч и, отступив на шаг назад, поднял его к небесам. — Зигмар! — торжествующе взревел он, и его мощный голос эхом разлетелся по каменным террасам. Несмотря на то что вокруг все еще кипел отчаянный бой, этот крик достиг ушей и людей, и зверей. Рыцари Пантеры тут же сообразили, что он означает, и удвоили усилия. Возглавляемые суровым Группеном, они погнали горов вниз по склону. Тело Раграма скатилось вниз по отсыревшим камням, и ярость зверей пошла на спад. Шаг за шагом, ярд за ярдом наступление обратилось вспять — лишившись направляющей воли повелителя, зверолюды начали сдавать позиции. Рыцари в темных латах преследовали их, не зная жалости, и массивные клинки глубоко врезались в звериные шкуры. Шварцхельм, тяжело дыша, осел на камни, ненадолго уступая остальным право управлять контратакой. После такой дуэли ему требовалась хотя бы небольшая передышка. — Отличная работа, — послышался голос откуда-то сверху, и из теней выскользнул Ферштолен, держа наготове пистолет. — Я рад, что все так обернулось. Не уверен, что от моего оружия здесь был бы какой-то толк. Шварцхельм не улыбнулся. Он никогда не улыбался. — Раграма вынудили напасть. Сюда пришел кто-то еще. Ферштолен проследил за направлением его взгляда. Вдалеке, за бушующим на дне Котла морем зверолюдов, началось оживление. Что-либо разобрать в сгустившемся сумраке удавалось с трудом, но в той стороне явно сверкала сталь. Затем, когда заунывный напев зверей наконец-то замолк, ясно зазвучали рожки имперской армии. Ни один другой инструмент во всей Империи не издавал похожего звука. Побывавшему в сотнях сражений Шварцхельму он был так же знаком, как шелест дождя по соломенной крыше. — Рейксгвардия, — определил он. — Хельборг. Наконец-то. Ферштолен одобрительно кивнул. — Это хорошая новость. Мы по-прежнему проигрываем числом. Его появление выровняет соотношение сил. Людвиг презрительно оглянулся на Питера. — Не надо его оправдывать, — огрызнулся генерал. — Хельборг опоздал. И если он попытается записать эту победу на свой счет, я повешу его собственными руками. Мы выиграли этот бой и заплатили за победу немалой кровью. Ферштолен вопросительно поднял бровь, искренне озадаченный такой пылкостью. И даже открыл рот, чтобы ответить, но передумал. Шварцхельм молча продолжил оттирать с лезвия Рехтшталя кровь Раграма, а затем поднялся на ноги. Остальные рыцари уже перегруппировались и отправились вниз по склону, в погоню за уцелевшими горами. Наступление зверолюдов окончательно захлебнулось. — Возвращайся на вершину, — буркнул Шварцхельм. — Кто-то должен проследить, чтобы армия действовала слаженно. — Как пожелаете. А куда отправитесь вы? Шварцхельм равнодушно оглянулся. Выражение его лица не сулило ничего хорошего. — На охоту. Прошло несколько часов. Грюнвальд, давно отступивший из боя, стоял на вершине Бастиона, опираясь на алебарду. Скальные пики тянулись в небо, как пальцы. Настала ночь, и пляшущее в жаровнях пламя заставляло камни отбрасывать длинные тени. Дождь наконец-то поутих, и теперь, когда битва почти закончилась, Грюнвальд чувствовал, что продрог до костей. Его одежда промокла насквозь, а доспехи и оружие нуждались в чистке. Но это могло подождать. Все, на что он был способен сейчас, — просто удерживаться на ногах. Из темноты показался Моргарт, такой же измотанный, как и все остальные. — Андреас, — позвал он, и Грюнвальд приветственно кивнул. — Славная победа. Грюнвальд этого не чувствовал. Побед, вызывавших у него радость и гордость, на его счету хватало, все и не упомнишь, — но эта к ним не относилась. Задача Грюнвальда заключалась в том, чтобы защищать дорогу и дать Рейксгвардии беспрепятственно добраться до Котла. А он не справился и покинул свои позиции. То, что его спасли — и кто, сам Защитник императора! — не слишком подсластило пилюлю. — Как дела на поле боя? — спросил Грюнвальд. — Хельборг разбил зверей, — откликнулся Моргарт, — весь Котел завален их трупами. Они теперь несколько лет будут восстанавливать потери. — Шварцхельм одолел зверобыка, — напомнил Грюнвальд. — Вот что стало поворотным моментом. Я сам видел. Моргарт рассмеялся. — Это не соревнование, Грюнвальд, — заметил он, а затем помрачнел, словно вспомнив, что сейчас не время для шуток. — Мы едва сумели сегодня победить, и домой вернется меньше половины наших людей. Особенно алебардщикам досталось. Так что радуйся, что мы не остались тут все. Андреас неожиданно вспомнил про Акерманна. Его ведь так никогда и не найдут и не похоронят так, как он того заслуживает. — Поверь мне, я рад, — солгал Грюнвальд. В этот момент на террасе внизу началось оживление — к вершине направлялась целая группа людей. Среди них был и Группен, возглавлявший эскадрон потрепанных в бою рыцарей Пантеры — их насчитывалось меньше двадцати. Грюнвальд разглядел и Тьерхофа, и остальных командиров. Значит, это свита генерала. Но самого генерала среди них не было. Капитаны вышли в свет жаровен. Их благородные лица покрылись кровью и грязью, а добротные доспехи — выбоинами и пятнами гари. Некоторые из командиров светились торжеством, а в глазах иных не осталось ничего, кроме абсолютной усталости. Закончив к ночи выполнять свои обязанности, они собрались на вершине, чтобы обсудить дальнейшие действия. Затем явилась еще одна группа. На доспехах этих бойцов тоже хватало следов боя, но они не шли ни в какое сравнение с латами рыцарей Пантеры. Они не носили ни шкур, ни вычурных украшений — их окрашенная в черный, красный и белый броня отличалась простотой и практичностью. Эти цвета хорошо знали по всей Империи. Рейксгвардия. Они держались с невероятной уверенностью, присущей элитным воинам Императора. В отличие от войска Шварцхельма, долгие часы сражавшегося без передышки, гвардейцы выглядели куда менее усталыми. Грюнвальд увидел, как Моргарт и остальные выпрямили спины, стараясь принять более представительный вид, и закатил глаза к небу. Следом прибыл и командир гвардейцев. Все его прекрасно знали — он был третьим из самых узнаваемых людей во всей стране, сразу после Зигмара и самого Карла-Франца. Его профиль рисовали на вывесках таверн во всех провинциях, вырезали на камеях, украшавших медальоны девиц, а во всех имперских войсках о нем распевали песни, и многие вояки не пожалели бы отдать родную дочь за возможность служить под его началом. Его имя, произнесенное вслух, казалось молитвой спасителю Империи, герою человечества, повелителю всех бесчисленных армий императора. Стоило ему въехать в город, и вернейшие из жен забывали брачные обеты, и мужья не осуждали их за это. Таков был Курт Хельборг, Кригсмейстер, Молот Хаоса, верховный маршал Рейксгвардии. От Шварцхельма он отличался элегантностью, его доспех ярко блестел, отражая свет пламени. Несмотря на то что Хельборгу пришлось пробиваться сквозь самую гущу зверолюдского полчища, он умудрился не получить ни единой царапины. Его снаряжение выглядело безупречно, и даже знаменитые усы оставались тщательно напомажеными и завитыми. Он мог бы хоть сейчас отправиться на бал к императрице и выглядел бы там более чем уместно. Но маршал не был ни изнеженным аристократом, ни придворным франтом — его имя произносил с почтением всякий служивый. К Шварцхельму тоже относились с уважением, но мало кто смог бы рассказать о нем хоть что-нибудь, тогда как о деяниях Хельборга, напротив, ходили легенды. Поговаривали даже, что он носит не простое генеральское оружие, а клинок курфюрста, солландский рунный клык, один из дюжины древних мечей. В разных королевствах его знали под разными именами. В альтдорфских анналах его упоминали как Гролльхальтер, Затаивший обиду, в других он значился как Осколок света, или Вестник преисподней, или Искоренитель скверны. Сам Хельборг называл его только одним именем — Клингерах. Меч Возмездия. Такие байки рассказывали у очагов во всех имперских домах. И когда дела становились совсем плохи, простой люд молился, чтобы явились Хельборг и его Клингерах. Когда маршал подошел ближе, рыцари и командиры замолкли. — А где генерал Шварцхельм? — спросил Хельборг, выйдя в центр площадки. Его голос был таким же твердым, как гранитные скалы Бастиона. Никто не знал, что ответить. Заметив нерешительность остальных, Грюнвальд шагнул вперед. Он считался таким же старшим командиром, как и все собравшиеся. — Он все еще сражается, мой сеньор, — ответил Андреас, почтительно поклонившись. Хельборг обернулся к нему. Взгляд маршала оказался пронзительным и безжалостным. — Бой окончен, — заявил Хельборг. — Где он еще сражается? Грюнвальд замешкался. Оправдываться в отсутствие старшего по званию — опасное занятие. Шварцхельм и сам мог за себя ответить. Андреас чувствовал себя зажатым между двумя титанами. — Пока есть живые звери, есть и нужда в сражениях, — послышался гулкий голос из теней. Шварцхельм вышел из темноты рядом с одной из жаровен. Он выглядел ужасно. С его доспехов стекала темная кровь, а густая борода слиплась от чужой требухи. Такая же грязь покрывала и его клинок, как будто генералу пришлось прорубаться сквозь чьи-то кишки. Даже Хельборга ошарашил этот вид. Шварцхельм подошел ближе, не спеша убирать меч в ножны. Он на ходу стащил шлем, но в темноте выражение его лица удавалось понять с трудом. Грюнвальд видел, с какой злостью уходил генерал после победы над Раграмом. Сейчас он казался не менее разгневанным. Они с Хельборгом неловко обнялись. Так полагалось — собратья по оружию поздравляли друг друга после сокрушительной победы. Но все присутствующие заметили, насколько вымученными были эти объятия и каким неохотным — рукопожатие. В душе Шварцхельма все еще пылала обида, и этот огонь не собирался угасать так просто. — Это твоя победа, Людвиг, — проговорил Хельборг. Ему одному дозволялось называть Шварцхельма по имени. — Именно так, — огрызнулся рыцарь, отворачиваясь. Ему одному дозволялось поворачиваться спиной к маршалу. Грюнвальд взглянул на Тьерхофа. Тот смотрел на Моргарта. Никто не знал, что делать. Даже Группен выглядел растерянным. Откуда-то снизу раздался рев трубы. Три ноты, длинные и скорбные. Это значило, что бой окончен. Последние звери погибли или сбежали обратно в лес. И это разрядило повисшее напряжение. На закаменевшем лице Хельборга появилась неубедительная улыбка. — Тебе же принадлежит и вся слава, друг мой, — продолжил он, глядя на перепачканные кровью и желчью плечи Шварцхельма, — можешь не волноваться об этом. — Хорошо, если так, — буркнул Защитник императора и зашагал обратно в темноту. Наступил рассвет, холодный и хмурый. Блеклое солнце озаряло небо на востоке, тщетно силясь отогнать густые, низко висящие облака. Хотя ливень и стих, воздух по-прежнему оставался холодным. Уничтожив зверей, объединенные войска Шварцхельма и Хельборга расположились лагерем на скалах Бастиона, как получилось. Из всей армии, изначально насчитывавшей более семи тысяч человек, уцелела приблизительно треть. Самые тяжелые потери понесли те, кто оборонял каменные террасы. Несмотря на холод, выжившие солдаты спали как убитые. Грюнвальд и сам отрубился сразу же, стоило ему опустить голову на гравий террасы, и, когда проснулся, солнце уже поднялось высоко и подготовка к отступлению была в самом разгаре. Объединенные войска собирались вернуться в Альтдорф, чтобы доложить об окончательном подавлении недавнего восстания зверолюдов. Люди станут говорить, что зверей разбил молот Хельборга на наковальне Шварцхельма. А про неудачную подготовку, из-за которой половине армии пришлось сражаться самой по себе большую часть дня, и про огромные потери промолчат. Грюнвальд подскочил, сонно потирая глаза. Он бы с радостью вздремнул еще несколько часов, но, конечно, стоило встать пораньше. Впереди оставалось много дел, и предстояло многое организовать. С трудом поднявшись на ноги, Андреас огляделся. По всей огромной чаше Котла виднелись горы тел. Большая их часть принадлежала зверолюдам, но встречались и человеческие. Над ними уже вовсю кружили стервятники. От куч несло трупной вонью, и чем выше поднимется солнце, тем сильнее она станет. Грюнвальду показалось, что он видит, как среди трупов бродят мародеры, ищущие поживы. Он даже разглядел среди них женщину, всего в нескольких ярдах — молодую, худощавую, с темными короткими волосами. Она ходила по дну Котла, совершенно не замечая Андреаса. Но он слишком устал, чтобы сердиться. Чересчур вымотался, чтобы испытывать хоть что-нибудь. Грюнвальд помотал головой, пытаясь стряхнуть сонную одурь. Холодная помятая одежда липла к рукам и ногам. — Доброе утро, герр Грюнвальд, — послышался знакомый голос, и Андреас, обернувшись, увидел Питера Ферштолена. — Советник, — откликнулся он с искренней теплотой. Ферштолен подошел ближе, и они с Грюнвальдом обнялись. — Мне сказали, что за мое спасение нужно благодарить вас. Ферштолен пожал плечами. — Моя заслуга здесь не так уж и велика. Шварцхельма можно уговорить, если уметь выбирать слова. Но в бою участвовал и капитан алебардщиков по фамилии Блох. Если вы кому и обязаны жизнью, так это ему. — Ага, знаю такого. Он успел вернуться к Бастиону? — Я сражался с ним плечом к плечу перед тем, как явился Бык Рока. Если капитан жив, то генерал станет его искать. Люди познаются в бою. Блох укрепил свою репутацию. Грюнвальд неожиданно ощутил укол стыда. — А я всех подвел, — проговорил он под нос. — В чем же вы всех подвели? — нахмурился Ферштолен. — Вы обороняли гряду дольше, чем можно было ожидать. Командующие поступили глупо, не прислав подкрепление раньше, и я говорил им об этом. О вас никто не скажет худого слова, Андреас. Эти слова не сильно утешили Грюнвальда. Он понимал, что продержался столько, сколько смог. Еще немного — и весь его отряд погиб бы. Но Шварцхельм строго требовал исполнять приказы, а Грюнвальду приказали охранять дорогу. Он не справился. Хельборг в конце концов сумел пробиться, но насколько раньше он прибыл бы, не перекрой кряж зверолюды? — Я не волнуюсь о худой славе, — сознался Андреас. — Осуждение соратников меня не пугает. Но Шварцхельм… Он ничего не прощает просто так. — Он никак ничего не прощает, — мрачно откликнулся Ферштолен, — но вам не за что себя казнить. Сражение выиграно, зверолюды разбиты. Доверьтесь мне, Грюнвальд. И мы снова отправимся в бой под началом Шварцхельма, как обычно. Вы уже сто раз завоевали его доверие. Он не забудет об этом. Грюнвальд перевел взгляд на мрачную панораму Котла. По скалам бродили целые колонны людей, собирая с убитых оружие. Впереди ждало немало работы. Мечи стоили недешево, и потому их старались вернуть в имперские арсеналы. А зверолюды останутся гнить там, где повалились, и Котел еще многие месяцы будет помнить развернувшееся здесь кровопролитие, даже после того как падальщики обглодают последнюю кость. — Это вы так говорите… — пробормотал Грюнвальд. На расчистку поля боя ушел не один час. Солдат, не успевших снять броню, в которой они сражались весь день, отправили на дно Котла собирать ценные вещи и готовить тела павших к массовому сожжению. Работа была тяжелой — то один, то другой солдат натыкался среди уродливых звериных трупов на остекленевшие глаза товарища, так и не успевшего увидеть победу. Пока одни солдаты шеренгами продвигались по низине, другие возводили высокие погребальные костры. Вскоре выросли две огромные кучи дров. Зверолюды, в отличие от погибших людей, не удостаивались почетного погребения. Возле обеих куч напевали молитвы жрецы, но если у одного костра возносились благодарности отдавшим жизнь и звучали просьбы благословить их души, то у второго, предназначавшегося для зверолюдов, раздавались литании экзорцизма и проклятия. Когда солнце поднялось повыше, дрова подожгли, и в воздух взметнулось пламя. Одно за другим тела с трудом затаскивали на костер и кидали в него. Постепенно едкий запах горящей плоти перекрыл трупное зловоние. В серое небо повалил двумя столбами густой черный дым. Вернувшись на привычный наблюдательный пункт на вершине Бастиона, Шварцхельм следил, как выполняется мрачная работа. Теперь, когда бой закончился, он вернулся к обязанностям генерала. Его доспехи отмыли от крови, а меч снова начистили до блеска. Но настроение Шварцхельма оставалось мрачным. Рейксгвардия по приказу Хельборга отступила на позиции на дне Котла. Несмотря на объем работы, оба командира избегали друг друга. Младшие командиры Шварцхельма, чувствуя его гнев, старались не попадаться ему на глаза, сосредоточившись на собственных задачах, и только Группен осмелился по необходимости нарушить одиночество генерала. Но затем ушел и он — подготовить рыцарей Пантеры к переходу до Альтдорфа. Шварцхельм стоял на утесе, погруженный в раздумья. Отчего же Хельборг так раздражал его? Это усталость в нем говорила или нечто иное, более глубокое? Положение дел на войне изменялось ежечасно, и Рейксгвардия могла задержаться по тысяче самых разных причин. Несмотря на все усилия, звери все-таки перекрыли ей путь. Но правда ли маршал примчался сюда так быстро, как только смог? Он ведь часто так поступал, появляясь в последний момент и спасая ситуацию. Вряд ли, конечно, Хельборг заранее планировал свои появления, просто пользовался моментом, чтобы подкрепить репутацию. И все же… — Мой сеньор? — осторожно позвал кто-то, и генерал, обернувшись, увидел адъютанта Феррена, побледневшего от страха. — Да? — Тот человек, которого вы искали, Блох, — он нашелся. Это была хорошая новость, и Шварцхельм почувствовал, что настроение его слегка улучшилось. О Хельборге можно поволноваться и позже. В первую очередь стоило переживать о собственных бойцах. — Пусть подойдет. Феррен отошел, и на его место шагнул Блох. Выглядел он невзрачно. Невысокий, крепко сбитый, пожалуй, даже толстый, с грубыми чертами лица — с широким носом, кривым от постоянных переломов, и явно крестьянским лицом. Низко посаженные брови, поджатый рот — капитан больше походил на забияку из таверны или на обычного вора. Но Шварцхельм по опыту знал, что ценность человека определяется поступками, а не родословной. Если бы Блох не вмешался, генерал потерял бы Грюнвальда, одного из самых доверенных соратников. Одно это компенсировало любые недостатки. — Герр Блох, — начал Шварцхельм, стараясь говорить мягче, — вы знаете, зачем я вас искал? Капитан не очень твердо стоял на ногах — он получил несколько ранений, плечо его колета покрывала корка запекшейся крови. Но, к его чести, держался он неплохо и смотрел прямо. Не всякий боец находил силы вынести взгляд генерала. — Нет, господин. Шварцхельм куда больше привык к обращению «мой сеньор» — учитывая его звание и положение, это было более уместно. Но Блох об этом явно не знал, и генералу это понравилось. Перед ним стоял вояка, а не чиновник. — Командующего обороной южных подступов вынудили отступить. Ваше вмешательство спасло жизнь ему и многим его людям. Я бы прибыл на помощь слишком поздно. Это очень храбрый поступок, капитан. Блоху стало неуютно. Как и многие люди его сорта, он знал, как реагировать на оскорбления, угрозы и подшучивания, но совершенно не умел принимать комплименты. — А. Спасибо, господин, — протянул он, явно не предполагая, что еще сказать. — Как давно вы состоите на службе у императора? Вот на это у капитана ответ нашелся сразу: — Десять лет, господин. Юнцом вступил в ополчение. К двадцати годам меня приняли в штатные войска алебардщиком. Повысили до капитана в прошлом году, когда Эрхардта при Крейсберге убили. — Хорошо, — одобрительно кивнул Шварцхельм. — Вы набирались опыта тем же путем, что и я. Пока генерал говорил, он внимательно разглядывал стоящего перед ним капитана, оценивая его характер по тому, как он держался, как отвечал, вслушиваясь в едва уловимые изменения интонации, выдававшие бойцовский темперамент, — точно так же берейтор выбирал бы лошадь. — Дела в Империи нынче обстоят не лучшим образом, Блох, — продолжил Шварцхельм, позволяя себе несколько уклониться от исходной темы разговора. — Многие из власть имущих этой самой власти не заслуживают. Многие, у кого власти нет, распорядились бы ей более мудро. Вы — человек военный. Вы повидали армии, где командуют глупцы, а люди достойные из-за них гибнут. Капитан ничего не ответил, но в его глазах промелькнуло понимание. — Но в бою всегда появляются возможности. Мужество, если оно есть, обязательно проявляется. В Империи существуют люди, которые знают цену таланту и умеют закрывать глаза на простое происхождение. Император, храни его Зигмар, — один из таких людей. И это ему, а не родословной я обязан своим положением. Точно так же поступаю и я. Мне нужны достойные люди рядом. И я бы хотел, чтобы вы вошли в их число. Блох моргнул, подыскивая подходящие слова. — Да, господин, — только и сумел ответить он. — Есть несколько капитанов, которым я доверяю. Их не так уж и много — редко удается найти тех, кто заслуживает доверия. Но, на мой взгляд, вы доказали, что достойны, и я предлагаю вам оставить пост в войсках Рейкланда и присоединиться к моей свите. Жалование немногим лучше, а походов на вашу долю выпадет в разы больше, но в них вы найдете славу и возможность сослужить достойную службу. Многие отдали бы все, чтобы поступить под мое начало. А иные отдали бы все, чтобы избежать этого. Какой вариант выберете вы, герр Блох? — Я пойду под ваше начало, — ответил тот без сомнений. Шварцхельм прищурился. — Подумайте хорошенько, — велел он, — такое предложение делается только один раз. Служба под моим началом опасна, и я не стану осуждать вас, если вы откажетесь. Быть государственным алебардщиком ничуть не менее почетно, а шансов увидеть, как растут ваши дети, останется куда больше. Блох, к его чести, даже не дрогнул. Напротив, его решимость только увеличилась. Хороший знак. — Прошу меня извинить, господин, но я не из тех, кто может передумать на ходу. Я способен разглядеть подворачивающиеся возможности. Я буду сражаться бок о бок с вами, и вы не найдете капитана лучше во всей имперской армии. — Он осекся, испугавшись, что только что расхвалил сам себя. — И я благодарен за ваше предложение. Правда благодарен. Шварцхельм смотрел на него, не отводя глаз, но так и не увидел ничего, что изменило бы первое впечатление о капитане. Из него и впрямь выйдет достойный лидер. — Очень хорошо, — кивнул генерал. — Возвращайтесь пока к своим бойцам. Они сражались отчаянно, и вам стоит их наградить за это. А когда мы вернемся в Альтдорф и ваше похмелье пройдет, доложитесь Феррену, он подготовит бумаги о вашем назначении. А потом приходите ко мне. Шварцхельм не улыбнулся — он никогда не улыбался, — но в его глазах промелькнуло нечто похожее на искорку веселья. — Вы мне нравитесь, Блох, — добавил он. — Интересно, понимаете ли вы, на что подписались? Впрочем, это неважно. Мы скоро это выясним. Возвращайтесь к вашим людям и готовьтесь ехать домой. Внешняя решимость капитана слегка угасла, и он, неловко поклонившись, похромал прочь. Стоило ему отойти на несколько шагов, как его нагнал Феррен, и они заговорили. Генерал не стал прислушиваться и снова обернулся, глядя на Котел. Обида на Хельборга в его душе наконец-то слегка поутихла. Вдали, на равнине, столбы дыма стали еще гуще и еще выше. Еще одна победа. Армия свернет лагерь до наступления темноты. А затем все начнется сначала. Бесконечное испытание, бесконечная борьба. И лишь во время коротких передышек можно испытать краткое удовлетворение. Людвиг сложил руки на могучей груди. Голову Раграма насадили на пику на вершине Бастиона. Ее отвезут в Альтдорф и преподнесут Карлу-Францу. На этом все закончится. Пока. Глубоко после полудня огонь костров начал затухать. Огромные груды обугленной плоти валялись по всему Котлу. Пока армия находилась на Бастионе, стервятники не спешили приближаться к тлеющей мертвечине. Но далеко не все тела удалось сжечь, и падальщики знали, что для них осталось достаточно пищи. Когда солдаты уйдут, они слетятся и начнут пировать, но за зверей возьмутся лишь после того, как обглодают самые вкусные человеческие останки. Они тоже понимали разницу между цельной плотью и кормом из лесной чащи, испорченным скверной искажения. После того как основную часть поля боя расчистили, войска постепенно начали спускаться с Бастиона, направляясь прочь из Котла по лесной дороге. Солдаты из штатной армии то и дело хмуро поглядывали на деревья вдали. Перспектива возвращаться под густую сень леса никого не радовала. Только глупцы могли полагать, что со зверолюдами покончено насовсем. Их лишь отогнали на время. Через год, может быть, через два они снова восполнят силы. Кто их там разберет, как они размножаются… Ходили похабные байки о массовых случках в темной чащобе, подогреваемых примитивной выпивкой и животной страстью. Все слышали сказки про ведьм, уходящих в темноту в дни почитания Темных Богов, чтобы провести неописуемые ритуалы. В конце концов, попадались и дети, затронутые Губительными Силами, — и кто знает, что с ними происходило после того, как их оставляли умирать на дальних опушках? Может, они находили пристанище среди кривых зверей, затаив в сердце злобу и ненависть к незапятнанным человеческим детенышам? Даже если это и впрямь так, в настолько постыдной тайне никто из имперских жителей все равно не сознался бы. Рыцари Пантеры, возглавляемые Группеном, выехали первыми. Они починили доспехи, насколько это удалось, и поехали вперед, чтобы расчистить обратную дорогу от остатков звериной орды. За ними потянулись шеренги алебардщиков, лучников и прочих государственных войск. Все роты изрядно поредели. Некоторые потеряли командиров и сиротливо прибились к другим ротам, некоторые подразделения утратили в бою знамена и теперь шли, поникшие от стыда. Лишь немногие держались с достоинством. Сражение выдалось слишком тяжелым, чтобы победа принесла хоть малейшее удовлетворение. Все, чего хотелось теперь солдатам, — вернуться домой целыми, а в качестве награды им хватит и нескольких кружек пива в таверне да ночи в борделе. Достаточно, чтобы хоть ненадолго позабыть про ужас боя. Ферштолен молча наблюдал за проходящими мимо бойцами. Пиво и девки — скудная награда за проявленный героизм, но, с другой стороны, а чего им еще нужно? Стали бы они счастливее, если бы получили несметные сокровища? Они бы точно так же пропили их, вот и все. Все понимали, что они просто пушечное мясо на службе у императора, не больше, но и не меньше. Ферштолен вздохнул, отворачиваясь. Подобные мысли его угнетали, и он уже не в первый раз задумался, зачем находится здесь. Возможно, было бы лучше остаться в более изысканной среде наук и исследований. Но Питер сделал свой выбор, и причины этого решения так и не изменились. Судьбу всякого человека определяли боги, и Ферштолен знал, в чем заключается его предназначение. Он начал собирать пожитки в изящную кожаную сумку. Меч уже покоился в ножнах, а пистолеты, тщательно вычищенные, лежали в кобурах. — Ферштолен! — послышался знакомый голос. Это оказался Блох — он направлялся прямо к Питеру с таким видом, будто получил наследство от аравийского шейха и пропил его целиком. — Похоже, и от вас какая-никакая польза вышла! Привыкайте теперь к моему обществу — большая шишка взяла меня на службу! Ферштолен изобразил удивление. — Весьма впечатляет, герр Блох. Примите мои поздравления. Теперь меня уже не так мучит совесть за то, что я втянул вас в спасение Грюнвальда. Капитан насмешливо оскалился. Кажется, он уже успел где-то раздобыть пива. — Я этого не забуду, — заявил Маркус. — В следующий раз, когда мы угодим в заваруху, я верну должок. Так что свои шпильки оставьте при себе, Ферштолен! С этими словами он ушел, нетрезвой походкой направившись вниз по склону Бастиона. Наконец-то он нашел хоть какой-то повод для радости. — Веселитесь, пока можете, друг мой, — пробормотал Ферштолен под нос и, натянув кожаный плащ, закинул на плечо сумку и зашагал следом вниз, обратно в Котел, готовый к путешествию домой. Глава четвертая Альтдорф. Величайший город Старого Света. Пускай Мариенбург был крупнее, Нульн — древнее, Мидденхейм обладал большей военной мощью, а Талабхейм — еще и экономической, и политической, но ни один из этих городов не смог потягаться в цветущем изобилии и необузданном величии с малой родиной императора Карла-Франца. Там, где соединялись могучие Талабек и Рейк, где чистые воды, текшие с вершин Аверланда, смешивались с илистыми потоками из самого сердца Драквальда, высились многочисленные башни и шпили, вилась паутина мостов. Корабли пихались боками в переполненных гаванях, покачивались на серых мутных волнах. На набережных высились обширные склады, заполненные как легальными, так и контрабандными грузами. Доходные дома теснились вдоль извилистых улочек, образовывали дворы-колодцы. Как деревья давно забытого леса, некогда росшего на этом древнем месте, здания словно сражались за свет и тянулись вверх, душа друг друга. В этой гонке за солнцем нижние уровни окончательно погрузились в тень, наполовину утонув в сточных водах, став вотчиной грабителей, головорезов, а то и кого похуже. И все же непостижимым образом на этой почве убожества и насилия вырастали невероятно пышные и величественные здания. Колледжи Магии, разнообразные и таинственные, высились над окружающими их домами. Имперский университет, грешным делом возведенный там, где в языческие времена, еще до прихода Зигмара, приносились человеческие жертвы, — теперь, гордый и суровый, высился в свете яркого солнца. Огромные гарнизоны закрывали горизонт, набитые разнообразным оружием и людьми, готовыми им воспользоваться. Скотобойни и храмы, рынки и мавзолеи, скриптории и резиденции купцов, монастыри и бордели, загоны для скота и счетные палаты — все смешалось. Словно священник, застигнутый в постели с проституткой, благородная знать здесь то и дело здоровалась за руку — а то и не только за руку — с отбросами из канавы. Узкие башни нависали над плещущимися волнами Рейка. Из труб без перерыва извергались потоки мутных коричневых нечистот, окрашивая беленые стены в грязно-розовый цвет. И все же ни одно из этих зданий не могло потягаться в величии с самым большим из них. Древний, обширный, вечно меняющийся и вечно растущий имперский дворец лежал в самом центре города. Как и сам Альтдорф, он представлял собой сплошную мешанину архитектурных стилей. Готические арки из темного камня торчали рядом с изящными садами, вдохновленными эльфийской культурой. Огромные укрепления, кое-где развалившиеся, громоздились рядом с хрупкими дворовыми уборными из прутьев и глины. Безупречные барочные залы, отделанные золотом и медью, располагалась рядом с церемониальными кухнями, пышущими жаром, где висели запахи приготовляемой еды и все кругом было заляпано гусиным жиром. Никто не знал истинных размеров имперского дворца. Он простирался в земные недра так же глубоко, как высоко поднимались над городом его широкие башни. Многие комнаты здесь оказались заброшены и забыты, или затоплены, или заперты навеки, чтобы скрыть от глаз непосвященных ужасные тайны. Немногие рисковали заглядывать в эти запретные места по ночам, движимые жуткой нуждой. Там, далеко от чужих глаз, таились странности, скопившиеся за годы правления многих поколений императоров и их слуг. И, когда свечи гасли, не все тени оказывались настоящими. Даже в обычных, нормально обжитых районах чиновники охраняли свои маленькие королевства с ревностью цепных псов. В коридорах власти правили бал жестокие распри, и некоторые из них уходили корнями глубоко в прошлое. Прикрываясь завесой изящных политесов и дипломатии, всякий человек здесь стремился подобраться поближе к императору и его двору, не гнушаясь никакими средствами. И, когда удавалось занять теплое местечко, за него держались руками и зубами. В этом отдельном мирке, раздираемом гражданскими войнами, борьбой за власть, династическими договоренностями, под покровом ночи то и дело в ход шел яд. Но все же, несмотря на бесконечные интриги и подковерные игры, дела в Империи велись стабильно. Из золоченых салонов и залов для аудиенций исходили указы, поступали распоряжения, записанные на пергаменте и веленевой бумаге, и писцы передавали их чиновникам и военным командирам. И хотя никто не смог бы отследить, каким путем приходили эти указы, и уж тем более — отыскать того, кто первым их издал, законы принимались, а решения выносились исправно. Заключались торговые соглашения, раздавались и отнимались должности, дарились и изымались земли. И, что самое важное, получали очередные назначения имперские войска. Какой-нибудь бледный писец, сидящий в кабинете при свечах, мог одним взмахом пера отправить в поход, распустить или вернуть в казармы тысячу человек, находящихся на другом краю Империи. Вот так, со множеством недостатков и проволочек, исполнялась воля Карла-Франца во всех его владениях. Так вышло, что спустя несколько недель со дня победы в Тургицком Котле организовали парад возвращения домой в честь Защитника императора. Средства на его проведение добывали всеми правдами и неправдами, сотни чиновников позабыли про ежедневные обязанности и целиком сосредоточились на подготовке парада. По всей Империи наступили нелегкие времена, бесконечная война отнимала много ресурсов, люди устали. Случившуюся большую победу требовалось отпраздновать, чтобы обнищавший народ хотя бы ненадолго уверовал, что горестям пришел конец. Пока не пройдут все процессии и не иссякнет в кружках эль, жители города смогут считать, что человечество — неоспоримый властитель мира, а правительство — достойнейшее и мудрейшее из всех. Во всяком случае, те, кто жил в Альтдорфе, знали, что Шварцхельм — не просто один из генералов. Он чаще всех пользовался милостью императора (не считая разве что его основного соперника), и потому чиновники тщательно следили, чтобы все прошло так, как подобает. Поэтому по пути из казны в торговые гильдии пропадало меньше денег, чем обычно, а зачастую небрежные работники трудились с неожиданным усердием и вниманием к деталям. Целые улицы избавлялись от привычной грязи, сносились торговые прилавки, горы отходов отправлялись в реку, а над самыми вонючими канавами устанавливались ароматные масляные горелки. Ко всеобщему изумлению, расчистили даже широкий проезд, ведущий от гарнизона Вильгельма III к главным дворцовым воротам. Когда огромные плиты отдраили от грязи, то с удивлением обнаружили кое-где разные надписи, сделанные многие века назад. Некоторые особенно нелестные упоминания правящей императорской семьи и ее наклонностей спешно стерли, однако надписи все-таки успели скопировать, и теперь эти копии ходили по рукам в самых затрапезных тавернах. После нескольких недель суматошной подготовки, когда наконец-то наступил долгожданный день парада, все работники получили выходной, и улицы заполнили ликующие толпы. Половина этих людей, по правде сказать, понятия не имела, по какому поводу праздник. Все, что они знали: выпивки сегодня будет полно, а городская гвардия не особенно лютует. Но хватало и тех, кто прекрасно понимал, кого именно им сегодня удастся увидеть — великого Шварцхельма. Родители проталкивали детей в передние ряды многолюдной толпы. Даже самые благодушные пихались локтями, стараясь пробиться туда, откуда будет получше видно. Ходили слухи, что прикосновение генерала способно излечить любую болезнь, и потому в первых рядах вместе с растерянными малышами толпились прокаженные, горячечные и чахоточные. Когда наконец показалась процессия, никто не остался разочарован. Кавалькаду возглавляли отряды Рейксгвардии в начищенных до блеска доспехах. Так вышло не случайно — если бы кто-то в ликующей толпе окончательно вошел в раж, то суровые взгляды рыцарей быстро бы охладили его пыл. Следом за гвардейцами маршировали колонны солдат при полном параде. Многим из них еще не доводилось так принарядиться, и поэтому все они старались соответствовать. На щеках ребят помоложе виднелись царапины от избыточно усердного размахивания бритвой, а бойцы постарше уложили бороды и усы самым затейливым образом. Каждого пехотинца приветствовали с бешеным восторгом даже те, кто не знал о причине парада. К их ногам сыпались цветы, девицы, заполонившие балконы, слали воздушные поцелуи. Совершенно не имело значения, что цветы успели поднять от долгого хранения, а «девицы» в основном брали по полшиллинга за вечер. Главное, что создавалось нужное впечатление. Когда показались командиры, крики и аплодисменты стали еще громче. Облаченная в полный парадный доспех, верхом на отличных боевых скакунах, свита Шварцхельма медленно и пафосно ехала по дороге, лавируя сквозь толпы ликующих горожан. Все капитаны явно чувствовали себя не в своей тарелке. Леонидас Группен, из-за своего благородного происхождения куда более привыкший к напускной радости подданных, держался расслабленнее всех. Одетый в полный боевой доспех, кроме шлема, он то и дело поднимал руку в латной перчатке и махал в ответ на приветственные крики. Андреас Грюнвальд, напротив, выглядел куда менее уверенно и то и дело нервно теребил воротник. Одно дело — сражаться со зверями, и совсем другое — видеть необузданный восторг толпы альтдорфских горожан. Спутники Андреаса тоже явно не знали, как реагировать. Они постарались проехать как можно быстрее, нетерпеливо пришпоривая коней, отчаянно желая, чтобы весь этот дурацкий спектакль поскорее закончился. Наконец появилась и главная звезда парада, восседавшая в отвратительно открытой карете, украшенной лепными изображениями Карла-Франца, побеждающего разнообразных чудовищ. Людвиг Шварцхельм, Победитель Раграма, Защитник императора, вершитель Имперского Правосудия — каким-то чудом его удалось убедить надеть доспех из чего-то выглядевшего как чистый итильмар. Наверняка это был другой металл, но он точно так же ярко отражал солнце, и страшнее сверкающего ложного серебра выглядело только угрюмое лицо самого Шварцхельма. Если бы не величайшая преданность Карлу-Францу, генерал никогда бы не согласился на подобное безобразие. Однако этой преданности хватило — пускай и с большим трудом, — и Шварцхельм молча терпел творящуюся вокруг глупость. Впереди на длинном шесте несли отрубленную голову Раграма. Порой из толпы в нее летели камни и тухлые овощи — некоторые решили, что это всего лишь голова быка, нарочно поднятая на палку для того, чтобы развлечь горожан. Другие, лучше знающие, что творится в лесах за пределами городских стен, понимали, что перед ними, и с удвоенным благоговением смотрели на проезжающего мимо Шварцхельма. Не каждому под силу одолеть Быка Рока. Медленно и со всей возможной помпой, на которую только оказалась способна имперская бюрократия, парад победителей добрался от нижних городских кварталов до ворот самого дворца. Когда все высокопоставленные лица проехали сквозь массивные ворота, отделанные бронзой, могучие шестерни в каменных стенах заворочались, и створки с лязгом закрылись. Из бойниц над проездной башней посыпались сухие цветочные лепестки, в воздух взлетела стая голубей. Толпа подалась вперед, желая большего. По краям начали вспыхивать свары. Некоторым показалось, что на этом развлечения закончились. К сожалению военных командиров, это было далеко не так. Над огромными воротами располагался каменный портик. Широкий балкон, выступающий над неприступным фасадом и обрамленный балюстрадой из рифленого песчаника, поддерживали затейливые гаргульи с грифоньими крыльями. Один за другим члены свиты Шварцхельма появлялись на этом балконе, получая свою порцию восторгов горожан. Там они стояли, глядя вниз, на беснующуюся толпу, со смесью презрения и смущения, но никого это не волновало — большей частью эти люди уже настолько опьянели, что вряд ли узнали бы собственных детей, не то что разобрали выражения лиц всех имперских командиров. Почти так же, как звери в Котле, толпа начала скандировать одно имя — люди горели желанием увидеть своего героя. — Шварцхельм! Шварцхельм! — раздавалось снова и снова. Наконец генерал откликнулся на зов. Все еще одетый в сияющие серебряные доспехи Шварцхельм с лицом мрачнее тучи вышел на балкон, и толпа внизу зашлась отчаянными криками восторга. Цветы, уже сломанные и начавшие вонять, теперь кидались к перилам и сыпались на головы тем, кто стоял прямо под балконом. Шварцхельм неподвижно стоял и наблюдал за этим. И если бы кто-нибудь сумел подойти поближе, чтобы взглянуть ему в лицо, то наверняка отшатнулся бы — такое отвращение плескалось в глазах генерала. Командующие еще ненадолго задержались на балконе, принимая восторги толпы, а затем собрались уйти — им явно не терпелось поскорее сбежать. Но оставался еще последний сюрприз, и на балкон вышел еще один человек, также закованный в чересчур сверкающий доспех, и толпа тут же разразилась новыми криками. — Хельборг! — доносилось снизу. Мужчины и женщины с одинаковым неистовством ломанулись вперед, отчаянно стараясь хоть глазком поглядеть на героя Империи. Гранд-маршал был счастлив угодить им, он приветственно поднял руку — и толпа озверела окончательно. У ворот теперь толкались так, что капитан Рейксгвардии, стоявший на стене, незаметно подал сигнал начинать разгон. Из боковых переулков высыпали солдаты, в том числе и хорошо вооруженные. Командиры постепенно покинули балкон. Со стороны все выглядело как следовало — великие герои Империи собрались вместе, представ перед горожанами во всей красе. Требовалось очень и очень внимательно приглядываться, чтобы заметить ледяные взгляды, которыми обменялись Шварцхельм и его главный соперник, покидая балкон и отправляясь во дворец. Когда все разошлись, ворота закрылись наглухо, и командиры ополчения выпустили своих солдат прямо на проезд, приказав держать оружие повыше. Намек поняли все, кроме уж совсем пьяных отмечающих. Последние лепестки осели на землю, и гвардейцы встали на карауле перед запертыми воротами. Праздник закончился. — Морр бы побрал всю эту дребедень! — прорычал Шварцхельм, начиная терять терпение. Император Карл-Франц, откинувшийся на мягкую спинку роскошного кресла, с улыбкой наблюдал, как генерала с трудом извлекают из доспехов. Не считая двух слуг, помогающих Шварцхельму выбраться из тяжелых лат, никого постороннего здесь, в одном из многочисленных личных покоев императора, не было. Сквозь огромные окна-бифории на южной стене лился яркий свет летнего солнца. Толстые узорчатые ковры закрывали деревянный пол, а на отделанных панелями стенах висели искусные портреты блистательных предков Карла-Франца. Сам император выглядел в высшей степени расслабленно. Он водил пальцем по краю позолоченного кубка, а его темные пронзительные глаза весело блестели. Лицо Карла-Франца отличалось теми же резкими чертами, что и весь род Гольсвиг-Шлиштейнов. Его волосы, длиной до самых плеч, ярко блестели в рассеянном свете, обрамляя морщинистое лицо, покрытое шрамами. Мало кому из подчиненных удавалось увидеть его таким, в простом бордовом одеянии и мягких кожаных туфлях. И лишь массивный золотой медальон на широкой груди выдавал высокое положение. Внутри дворца у императора не возникало нужды в роскошном облачении — по одному лишь взгляду его серых глаз можно было понять, кто здесь хозяин. Здесь располагалось его логово, его трон, источник всей его внушительной светской власти. И вдалеке от внимательных глаз своего народа, пускай и на несколько минут, он мог стать самим собой. И позволить себе развлечься. — Только не говори, что тебе все это совсем не понравилось, — заметил Карл-Франц. — Я слишком хорошо тебя знаю, Людвиг. Тебе нужно обожание. Как и всем нам. Шварцхельм не ответил, стаскивая с себя остатки парадной мишуры. Один из лакеев с почтением забрал украшение и пристроил рядом с тщательно сложенной кучей наплечников, наголенников, кирас, коутеров, наколенников и прочих элементов рыцарского гардероба. Когда последние детали были сняты и завернуты в ткань, оба лакея с поклонами удалились, закрыв за собой резные двери. Шварцхельм натянул белый халат и размял пальцы. В углу комнаты негромко тикали огромные часы — одно из последних изобретений Инженерного Колледжа, подаренное императору в благодарность за долгие годы покровительства. Инженеры уверяли, что внутри — механизмы, созданные Железнокровым, но, скорее всего, тут они приврали. — Что ж, теперь, когда ты освободился, присаживайся и выпей. Карл-Франц был гостеприимным хозяином. В отличие от своего гостя, он не носил бороды, его голос, спокойный и сдержанный, выдавал в нем государственного деятеля. За многие годы, проведенные в высших кругах имперской знати, он обзавелся приятными манерами. Однако за полированным фасадом таился ум безжалостный и решительный — не будь его, Империя давно бы уже пала под натиском многочисленных врагов. Карл-Франц служил железным каркасом, удерживающим разрозненные человеческие царства вместе, и все его близкие прекрасно это понимали. Шварцхельм неохотно уселся напротив императора, по-прежнему хмурясь. В отличие от государя, манеры генерала оставляли желать лучшего. Ему домом служило поле брани, а во всех остальных местах он чувствовал себя неловко. Ухватив со столика кубок, Людвиг от души плеснул туда вина из графина. — Прости, что заставил тебя это вытерпеть, — проговорил император, растеряв остатки веселья. — Людям периодически необходимо видеть своих героев — иначе они теряют веру, а вера — это все. Шварцхельм надолго приложился к стакану. — Политические игрища я оставляю тебе. Ты знаешь, как сделать толпу счастливой. — Не стоит пренебрегать этим умением. Уж поверь моему опыту. — Я верю. Иначе зачем бы я на это согласился? Карл-Франц улыбнулся. — Никогда еще твоя преданность не подвергалась такому испытанию с моей стороны, — протянул он, а затем отставил кубок. — Но спектакль наконец-то закончился. Теперь нам нужно обсудить более серьезные вопросы. Шварцхельм допил вино. Вот оно. Следующее назначение. Передышка, и без того выдававшаяся редко, закончилась слишком быстро. — Я не стану извиняться за публичное празднование твоей победы в Тургице, — продолжил Карл-Франц. — Звери вернутся, это понятно. Но на какое-то время они притихнут, и это позволяет переключиться на другие задачи. — Он взглянул на Шварцхельма в упор. — Я подумывал залечить старые раны. Одну конкретную. Людвиг, нам нужно что-то сделать с Аверландом. Так вот что его ждет на этот раз… — Аверланд? Почему именно сейчас? — А почему нет? — Император подался вперед. Его глаза сияли — это был единственный внешний признак возбуждения, который он позволял себе когда-либо. — Лучшей возможности может и не представиться. На какое-то время на наших северных границах воцарится затишье. Я не могу сказать, что война окончательно завершилась, но на сезон она приостановлена. У нас по-прежнему остаются нерешенные вопросы и неподобранные хвосты. Трон Лейтдорфа пустует. А провинцию не следует оставлять без правителя. — Возможно, это и так. Но не в нашей власти что-либо менять там. — Ты меня разочаровываешь. Мы уже столько лет знакомы — хочешь сказать, ты так и не освоил искусство управления массами? Шварцхельм не ответил. Даже самый мягкий упрек из уст императора ощущался как пятно на его чести. Именно в этом и заключался его дар. Он не вызывал у людей чувства преданности. Он вдохновлял их на ревностное поклонение. — Я помню тебя юношей, — продолжил император и, снова забрав со стола кубок, погонял в нем остатки вина. — Лейтдорф еще был жив, но уже тогда не отличался здравым умом, и его не стоило оставлять править в одиночку. И тогда ты ничуть не стеснялся выполнять имперские указания. — То было другое. — Я бы так не сказал. — Карл-Франц покачал головой. — Мы не можем вмешиваться в выборы курфюрста. Подобного никогда не допускали. Император лукаво улыбнулся. — Я не верю, что ты и правда так думаешь, Людвиг, — откликнулся он. — Однако выслушай меня. Я не лелею никаких коварных замыслов. Это в наших же интересах — в интересах Империи, — чтобы в Аверланде бразды правления взял сильный человек. Ситуацию нельзя пускать на самотек. В этой провинции хватает тех, кто совершенно не рад восстановлению выборного права, но никто из этих людей не видит дальше собственного эгоистичного носа. Даже сейчас приходят вести о зеленокожих на перевалах — уцелевших разбойниках Железной Челюсти. На карту поставлена целостность Империи, и кто-то должен взять в руки рунный клык. Шварцхельм поджал губы. Все это основательно смахивало на политические игрища, а их генерал терпеть не мог. Единственным словом, которое ему понравилось в монологе императора, было «зеленокожие» — вот с ними он умел разбираться. — Я все жду, когда ты объяснишь, при чем тут я. — Ты — вершитель императорского правосудия, — ответил Карл-Франц, и в его голосе едва уловимо засквозило раздражение. — Ты — носитель меча. И я хочу, чтобы ты так же, как и двадцать лет назад, отправился в Аверхейм и приглядел за выборами нового графа-курфюрста. Это дело и так уже затянулось — дальше некуда. Возьми с собой армию и, если придется применить силу, сделай это. Остальным выборщикам такой поворот не понравится, но им хватает собственных забот. Мне все равно, кто в итоге получит титул, главное, чтобы выборы состоялись побыстрее и законным путем. Ситуация оказалась хуже, чем ожидал генерал. Избирательный закон — самый сложный и дьявольски запутанный во всем Старом Свете. Это уже не просто политика, но высший ее уровень. Тот, где люди теряли в борьбе души — а то и рассудок. — Мессир, — начал Шварцхельм, силясь как можно грамотнее подобрать слова, — вы уверены, что я — подходящая кандидатура для этого задания? В Альтдорфе хватает ученых-законников, куда более подкованных, чем… Он осекся, заметив, как разочарованно смотрит на него император. — У меня тут тысячи законников. И в Аверхейме их полно. Но разве может кто-нибудь из них сделать то, что под силу тебе? Разве кто-то из них воплощает мою имперскую власть? Что ты пытаешься мне сказать? Что ты боишься лезть в политику? Людвига охватил жгучий стыд. Он понимал, что делает император: тот всегда умел найти уязвимые точки собеседника. Он испытывал Шварцхельма. Он всегда его испытывал, и этот экзамен никогда не заканчивался. — Я не боюсь ничего, кроме закона и Зигмара. — Тогда сделай то, о чем я прошу. — Ты приказываешь? — А нужно приказать? Несколько мгновений Шварцхельм смотрел в глаза императора. Вот он, переломный момент. Он никогда не оспаривал приказы и никогда не возражал в ответ на просьбы. Но происходящее сейчас казалось неправильным и вызывало сопротивление в глубине его души. Он уже представлял себе множество вариантов развития ситуации, расходящихся из этой точки, как речные притоки. И ни один из них не заканчивался хорошо. Ему следовало отказаться. — Нет, — ответил Шварцхельм, уступая чувству долга. — Конечно, нет. Я — твой слуга. Карл-Франц улыбнулся, но от этой улыбки веяло холодком. — Рад, что ты об этом помнишь. Вдалеке от имперского дворца и великолепия его сопутствующих учреждений располагался целый отдельный район элегантных жилых построек, служивших лишь одной цели. Официального указа по передаче этого квартала никогда не издавалось, но за многие годы несколько людей, широко известных в узких кругах, скупали по частям землю и отдавали ее другим, таким же негласно влиятельным людям. Постепенно сплелась запутанная сеть соглашений, а ряду нежелательных, но упрямых арендаторов изящно, но четко дали понять, что им в этом районе больше делать нечего. Затем старые постройки снесли, включая редкий образец каменной кладки эпохи Мандреда, и их место заняли красивые городские резиденции. Выстроенные из цельных дубовых балок и старательно уложенного кирпича, они куда сильнее отклонялись от замшелых архитектурных требований остального Альтдорфа. Всякий, кто пытался выяснить, по какому праву происходит вся эта перестройка, натыкался на глухую стену владельческих, совладельческих и противовладельческих соглашений. Неожиданно оказалось, что выяснить, кому принадлежат эти красивые жилища и на какие деньги их выстроили, практически невозможно. Со временем, однако, стало заметно, что все новые жильцы здесь подобрались на один манер — только мужчины, причем все как один пожилые, оставившие высочайшие посты в имперской армии и весьма богатые — в отличие от рядовых, которые в основном умирали на поле боя или возвращались в нищету родных сел, откуда в свое время и ушли. Генералы, полковые командиры, гроссмейстеры и старшие инженеры. У них доставало средств обеспечить себе безбедное существование на пенсии, а связи позволяли получить лучшее жилье во всем городе. Они могли бы отправиться куда угодно, но предпочитали компанию себе подобных. Как только квартал начали наводнять подобные типы, остальные альтдорфцы поняли, что подавать судебные иски больше не имеет смысла. Разнообразные криминальные синдикаты никак не смогли бы по-тихому разобраться с этим клубом престарелых офицеров. А так как новые жильцы в основном являлись эксцентричными старыми чудаками, давно растерявшими былую силу, то никто особо не возражал. Так район отошел в руки увядающей благовоспитанной знати. Такое в Альтдорфе происходило нечасто, и горожане из менее просвещенных районов периодически наведывались туда, чтобы взглянуть хотя бы краешком глаза на другую жизнь, куда более элегантную. В Генеральском квартале, как его начали называть, обосновалось множество выдающихся военных деятелей прошлого. Клаус фон Трахельберг, Борингенский мясник, теперь коротал дни, собирая птичьи клетки из выброшенных тростей. Неистовый Борис Шлессинг, прославившийся кровавой обороной крепости Скаргруппен во время вторжения Гнара Ноголома, разбил у себя сад, целиком состоящий из китайских миниатюрных деревьев, невероятно дорогих. Каждое утро Шлессинг поливал их и обрезал края тонких веточек серебряными ножницами, напевая под нос детские песенки. Впрочем, не все обитатели квартала одряхлели и поддались старческому слабоумию. Многие из них сохранили репутацию, и время от времени к ним наведывались многочисленные ученики, ища вдохновения и наставлений. Это явление получило такую известность, что выражение «сходить в Квартал» стало крылатым — оно означало «взять паузу, чтобы спросить совета у кого-то более мудрого». Шварцхельм остановился перед дверями дома, стоявшего на самом краю Квартала, — тот выходил окнами на реку, но далеко от худшей части набережной. По здешним меркам этот дом был скромным, но весьма ухоженным. Над парадным входом висела императорская печать, вырезанная из гранита. Шварцхельм некоторое время смотрел на нее — он сражался под этим знаком почти тридцать лет и помнил наизусть все линии сложного орнамента, словно тот выжгли на его груди: два неистовых грифона, черненый щит, инициалы Карла-Франца и атрибуты его рейкландских предков. — Можешь смотреть на нее сколько угодно. Она не изменится. Дверь открылась, и тот, кто сказал эти слова, предстал перед Шварцхельмом. Старый, сгорбившийся под тяжестью лет, одетый в простой бледно-серый халат, этот человек тем не менее по-прежнему держался с достоинством. По тому, как он вел себя, как бесстрашно смотрел на генерала, становилось понятно, кем он являлся раньше. — Мастер, — коротко поприветствовал его Шварцхельм. — Полагаю, ты хочешь войти? Защитник императора кивнул, как смущенный мальчишка. — У вас найдется минутка? — Конечно. Для тебя она всегда найдется. Входи и не обращай внимания на беспорядок. Я варил пиво, и в посудомоечной хмель по всему полу. Пригнувшись, чтобы не задеть головой низкую притолоку, Шварцхельм вошел в дом Генриха Ласса, и дверь за ним захлопнулась. Они обосновались в гостиной старого генерала — захламленной, полной сувениров, скопившихся за долгие годы службы. У погасшего очага дремали два волкодава. Когда Шварцхельм вошел, они даже ухом не повели. Псы, такие же старые, как и их хозяин, хорошо знали запах Людвига. Над затейливой каминной полкой, вырезанной из мрамора, висели ряды боевых наград — многие из них уже давно вышли из употребления и сменились более современными. Редкие знатоки распознали бы в одной из симпатичных безделушек Железный молот Виллифреда, но, без сомнения, многие бы поняли всю важность приказов о назначении Ласса, помещенных под стекло, чтобы не дать пергаменту осыпаться. Даже неграмотные узнали бы витиеватые инициалы императора и имперскую эмблему, отпечатанную поблекшими красными чернилами. Однако величайшая из всех наград на стене не висела — Шварцхельм заметил, что Ласс все еще носит ее сам. Он всегда отличался скромностью, но некоторые подарки бесценны, и у всякого солдата имеются свои слабости. Ласс, как и всегда, носил Звезду Зигмара, высочайшую из имперских военных наград, на груди, прямо над сердцем. С каждым вздохом железный символ кометы покачивался на ткани. — Аверланд, значит, — проговорил Ласс, глядя в пространство. Его седые волосы казались вовсе бесцветными, а пальцы, сплетенные на коленях, едва заметно подрагивали. Гордые черты, некогда внушавшие одновременно невероятный ужас и такой же невероятный восторг, с возрастом смягчились. Шварцхельму показалось, что кожа наставника выглядит более иссохшей, чем во время его прошлого визита. Когда же это было? Год назад? Или больше? Генерала то и дело отправляли на очередное сражение, и за каждую ночь, проведенную в собственной постели в Альтдорфе, он платил неделей военных походов. Он чувствовал себя растянутым и истощенным. Однажды что-нибудь сломается. Однажды он докажет, что недостоин врученного ему клинка. Однажды. — Полагаю, когда-то это должно было случиться. — Взгляд Ласса снова сфокусировался на собеседнике. Как бы он ни постарел, его ум по-прежнему оставался острым и мог оценить возможные исходы. — Я в этом ничего мудрого не вижу, — мрачно заявил Шварцхельм. С тех пор как он побывал на аудиенции у императора, его настроение оставляло желать лучшего. Почему-то от полученного задания холодок бежал по спине, но понять, что не так, у генерала не получалось. С очередным зверобыком он бы справился, даже, пожалуй, получил бы некоторое удовольствие от подобной схватки. Он создан для войны. Политика — удел более слабых. Ласс снисходительно улыбнулся. — Собираешься учить Карла-Франца управлять государством, Людвиг? — Старик ласково взглянул на ученика. — Ты ничуть не изменился — все такой же, каким был, когда впервые вышел ко мне на тренировочную площадку. Уже тогда я знал, что ты — нечто особенное, Но ты всегда сомневался в себе. И ты так и не избавился от этой черты. От своей единственной слабости. Кому-нибудь другому эти слова могли бы стоить дорого. Шварцхельм обладал устрашающей репутацией, и на поле боя он служил живым воплощением абсолютной твердости и железной решимости. Сомнения в этих качествах его характера граничили с ересью. Однако Лассу подобные заявления спокойно сходили с рук — как учитель, он имел на них право. Даже теперь он оставался наставником, а Шварцхельм — учеником. — Он уже не единожды отправлял меня на подобные задания, — пробормотал Людвиг, — и никогда еще я не испытывал ни грамма сомнений. А при мысли об этом поручении отчего-то желудок сводит. Аверланд всегда был… — … твоим домом, — закончил за него Ласс. — В твоих жилах течет кровь Сиггурда, мальчик мой, хотя ты, наверное, уже забыл об этом. Император не дурак, ему нужен кто-то, кто понимает менталитет твоей странной провинции. Вот почему он и раньше отправлял усмирять Лейтдорфа именно тебя и почему сейчас ты — единственный, кому можно поручить это дело. Шварцхельм слушал слова, однако не находил в них утешения. Да и искал ли он его? Утешение — для детей и женщин. А Шварцхельму требовалась мудрость, даже если воспринять ее нелегко. — И как бы поступили вы? Ласс хрипло и сухо рассмеялся. — Если бы я был достаточно молод, чтобы исполнять, свой долг? Я бы поехал. У тебя нет выбора. Просто будь осторожен. В твою честь только что провели целый победный парад. Мало кто удостаивается такой награды. И этот парад настроит против тебя многих — тех, кто отчаянно ждет подобного спектакля в свою честь, да все никак не дождется. Боги всегда сначала возносят тех, кого собираются низвергнуть. Могут найтись и такие, кто попытается использовать сложившуюся ситуацию, чтобы навредить тебе. — Пусть попробуют, — рыкнул Шварцхельм. — Я сказал — будь осторожен. Я не имел в виду — «подозревай каждую тень». Хитрость — не самая сильная твоя сторона, дружище. Ты можешь выбраться практически из любой передряги, когда нужно прорубать путь мечом, но человеку можно навредить и другими способами. Более тонкими. А в Альтдорфе достаточно желающих поносить Рехтшталь вместо тебя. Шварцхельм почувствовал, как его настроение снова портится. Ласс никогда не относился к числу говорящих приятные для уха вещи. Вот почему Генрих был величайшим наставником бойцов во всем Рейкланде, а до этого — одним из его величайших генералов. Вот почему он получил Звезду, и вот почему он до сих пор носил ее. Более мягкий человек ни за что не сумел бы усмирить юного Людвига с его неуемным пылом и мечтами о завоеваниях. Но даже Лассу пришлось несладко с таким учеником — тот, как норовистый аверландский жеребчик, долго сопротивлялся любому обучению. Долго — но не вечно. — Я сказал это не для того, чтобы тебя расстроить, — продолжил старик. — Чтобы избежать заговора, нужно сперва понять, что он есть. Мир меняется. И император это понимает. Возникают новые державы. Потому он проверяет всех своих слуг. Ты должен еще раз показать, чего стоишь, и выдержать этот экзамен. Шварцхельм молчал, обдумывая каждое слово наставника. — Ну и, конечно же, он прав насчет Аверланда. Если бы не война, нечто подобное случилось бы уже давно. С этим давно пора что-то делать. На нынешней нестабильной ситуации, конечно, нагреет руки парочка купцов — и благослови их Ранальд, — но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Шварцхельм повел плечами. Становилось ясно, что увильнуть от тягостной задачи не получится. И потому к мудрым советам Ласса стоит прислушаться. — В последний раз я был в Аверхейме очень давно, — проговорил Шварцхельм. — За двадцать лет многое изменилось. У Ферштолена, моего агента, имеются там некоторые связи, и он выполняет кое-какие мои поручения, однако я хотел бы услышать и ваше мнение. Каков расклад сил? Ласса этот вопрос заметно порадовал — без сомнения, после выхода в отставку наблюдение за политической ситуацией в провинциях служило приятной гимнастикой для его тонкого ума. — Рунный клык могут получить только два человека. Ференцу Альптрауму не хватит ни воли, ни поддержки, чтобы это сделать, — к вящему огорчению его решительной бабушки. Альптраумы скорее предпочли бы перетравить собственных детей, чем увидеть на месте курфюрста очередного Лейтдорфа, так что они сплотятся вокруг Гросслиха, претендующего на эту должность. И это даст ему крупный козырь. Гросслих пользуется народной поддержкой. Я слышал, что он красавец, к тому же холост, то есть — весьма подходящая кандидатура для политического брака. Это привлечет на его сторону и другие знатные семьи, по крайней мере те, где есть дочери нужного возраста. — Хайнц-Марк Гросслих, — протянул Шварцхельм, вспоминая имя выскочки, претендующего на роль курфюрста. Этот человек был не больно-то известен до того, как включился в борьбу, и откуда у него взялось золото, оставалось неясным. Его семья никогда не пользовалась особым влиянием. Так что всю свою репутацию он заработал сам. — Он и впрямь может стать курфюрстом? Ласс пожал плечами. — Это уж тебе решать. Простолюдины его любят. Он умеет найти к ним подход. В его жилах нет ни капли дворянской крови, но, может быть, так оно и должно быть. В конце концов, ты и сам не аристократ. Шварцхельм нахмурился. Он не нуждался в напоминаниях о своем происхождении. — А Лейтдорф? — Руфус? В его пользу работают традиции. Пускай его отец был сумасшедшим, но ему все же хватало проницательности и хитрости. И даже теперь многие остаются перед ним в долгу. И если бы Леопольд, его старший сын, не умер в Мидденхейме, до такого, возможно, и вовсе бы не дошло. Но Руфус — птица иного полета. Младшие сыновья обычно не считаются вероятными наследниками. Он провел юность в борделях и игорных домах, и по нему это заметно. Я его как-то встретил здесь, в Альтдорфе, и тогда он меня не впечатлил, но в то время еще правил его отец, к тому же Руфус, как говорят, за эти годы успел жениться. А женщина меняет мужчину так же, как и врученный меч. Империя — государство консервативное, поэтому в гонке за должность Лейтдорф остается фаворитом. Шварцхельм обдумал услышанное. Сказанное Лассом более-менее совпадало с тем, что поведал Ферштолен. Но тот назвал имя жены Руфуса — Натасья Хисс-Лейтдорф. Ее происхождение такое же мутное, как и у золота Гросслиха. И это стоит выяснить поподробнее. Многие вещи стоит выяснить подробнее. — А еще кто-то есть? Ласс покачал головой. — Пока за спиной Гросслиха стоят Альптраумы, других претендентов не будет. В борьбе участвуют только двое. Но все не так просто. За спинами одних всегда стоят другие. У гильдий по-прежнему хватает влияния, особенно у конезаводчиков. Некоторые предпочли бы обойтись вовсе без курфюрста, другие, наоборот, рьяно поддерживают того или иного из кандидатов. И остерегайся отцов города. Фон Тохфеля, штатгальтера, здесь, во дворце, знают — он пристрастился к власти, как любой, кому довелось ее попробовать. Так что он, скорее всего, в стороне не останется. Тохфель было еще одним именем, которое упоминал Ферштолен. Как и архивариус Ахендорфер. Власть имущих, с которыми приходилось сталкиваться, хватало в избытке. Шварцхельм тяжко вздохнул. — Такая борьба мне не по вкусу, — сознался он. — Тут вон слухи ходят, что в горах расплодились зеленокожие. Надеюсь, они явятся. Возможность проломить пару орочьих черепов слегка скрасит это нудное задание. Ласс укоризненно взгляд на ученика. — Осторожнее со своими желаниями. Мудрый человек не станет преумножать свои заботы. Император знает, что тебе под силу взять молот войны. Но для этого ему нужно увидеть, что ты способен действовать тонко. Докажи ему это, и тебе больше не придется беспокоиться насчет Хельборга. При упоминании Курта у Шварцхельма екнуло сердце. Неужели все настолько очевидно? — Почему вы о нем заговорили? — Да ладно, брось. Я ничуть не собираюсь оскорблять маршала. Вы вдвоем не даете Империи расползтись по швам. Но не пытайся отрицать ваше соперничество. Я уже тридцать лет за ним наблюдаю. Весь Альтдорф следит за вашей борьбой, и императора такой расклад вполне устраивает. Это поддерживает вас обоих в тонусе. И Хельборг должен быть совершеннейшим святым, чтобы хоть чуть-чуть не желать тебе провала. А он, судя по тому, что я о нем слышал, не святой. Шварцхельм нахмурился. Слишком уж близкими к истине оказались слова генерала. — Мне бы не помешали ваши советы в Аверхейме, — невольно проговорил Людвиг вслух. — Не глупи, — отрезал Ласс тем же тоном, которым в свое время отчитывал ученика за разгильдяйство. Шварцхельму даже показалось, что он снова стоит на тренировочной площадке, сжимая в натруженных руках тяжелый деревянный меч. — Я слишком стар. Я водил армии по всему Остермарку, когда ты еще материнскую грудь сосал. Теперь настало твое время, Людвиг. Никто не заслуживает уважения больше, чем ты. И если ты все сделаешь правильно, то обойдешь конкурентов. Навсегда. Больше я ничем тебе не могу помочь. Он смерил Шварцхельма до боли знакомым взглядом — отчасти суровым, отчасти по-отечески ласковым. — Это твоя судьба, мальчик мой. Не упусти ее, и полагающаяся тебе слава увеличится в разы. Шварцхельм слушал его речи, но они ничуть не приносили облегчения. Мрачный настрой, терзавший его после аудиенции у императора, нисколько не изменился. И Людвигу захотелось сменить тему, отвлечься от бесед о нем самом. — Вы советуете мне искать славы, — проговорил Шварцхельм. — А сами никогда ее не искали. Ласс изумленно воззрился на него, и Шварцхельм ощутил себя невежественным мужланом. Впрочем, в глубине души он таким и оставался — простым крестьянином из провинции. Сколько бы лет он ни провел в Альтдорфе, он так и не обзавелся такими же изящными манерами, как у Хельборга. — Ты, как всегда, прямолинеен, — откликнулся Ласс. — Ты и впрямь считаешь, что я когда-либо желал достичь такого же положения, как фон Тохфель? Или, Зигмар сохрани, Лейтдорфы? Есть множество способов добиться успеха в жизни. Возможно, ты поймешь это, когда станешь таким же старым, как я. Моя битва окончена. Мне дарована возможность уйти в отставку и дожить дни в покое. Чем бы ни окончился спор за место курфюрста, разве сможет Руфус Лейтдорф когда-либо познать такое удовольствие? Ласс взглянул на Шварцхельма с плохо скрываемой теплотой. — Теперь я радуюсь, глядя на достижения других, Людвиг. Я верю в тебя, даже если ты сам в себя не веришь. И пока ты не вернешься, я стану молиться за тебя. А когда все закончится, я с радостью дождусь твоего возвращения. Шварцхельм видел, что Ласс и впрямь ему доверяет — в глазах старого наставника плескалась абсолютная уверенность. Это было трогательно. Кто-нибудь другой на месте Людвига обязательно улыбнулся бы в ответ. — Я буду держать вас в курсе событий, — буркнул Шварцхельм и встал с кресла, собираясь уйти. — Но я боюсь, что принятие решения займет не один месяц. — Зная тебя — вряд ли, — ответил Ласс, оставшийся сидеть. — Но постарайся не слишком торопиться. Твои враги знают о твоей горячности и постараются использовать ее против тебя. Будь осторожен, Людвиг. Шварцхельм посмотрел на худощавого старика сверху вниз. Со стороны они вдвоем походили на карикатуру — Шварцхельм даже без доспеха напоминал несокрушимую гору, но именно Ласс выглядел более расслабленным и более властным. — Я буду осторожен, — проговорил Защитник императора и, развернувшись, пригнул голову, чтобы не задеть низкий потолок, и вышел из дома наставника. Глава пятая Питер Ферштолен лежал на кровати, закинув руки за голову. Утреннее солнце заглядывало сквозь узкие окна, раскрашивая простыни золотыми полосами. Рассвело совсем недавно, и улицы снаружи постепенно наполнялись шумом города, но здесь не было слышно привычных грубых криков стражи и ругани торговцев. Этот район считался не самым бедным, и совсем уж неотесанного отребья на его улицах не водилось. Неподалеку располагался Университет, и его шпили отчасти виднелись из окна. После долгого похода было приятно снова окунуться в роскошь. Питеру ее вечно не хватало. — Уже проснулся? Юлия вернулась к кровати. Длинные темные волосы женщины свободно ниспадали на плечи. На ней была одна из его рубашек, и Юлия выглядела в ней прекрасно. Абсолютно прекрасно. Когда она проходила мимо окна, лучи солнца обрисовали ее силуэт через тонкую ткань. — Только что. Присоединишься ко мне? Ферштолен дотянулся до стакана, где с прошлого вечера еще плескались остатки вина, и отхлебнул, дожидаясь, пока Юлия выскользнет из рубашки и уляжется рядом. Вино за ночь успело подкиснуть, но все еще годилось для питья. — Ты разговаривал во сне. Питер невольно забеспокоился. Это совсем непрофессионально. Однако тревога никак не отразилась на его мягком открытом лице — как и всегда. — В самом деле? Я клялся в вечной любви? — Да если бы. — Юлия вздохнула. — Я ничего не смогла разобрать, но ты выглядел обеспокоенным. Я даже собиралась тебя разбудить. Он высвободил руку и приобнял ее, изображая равнодушие. — Кампания выдалась долгой, — буднично проговорил Питер. — Немудрено забыть, как выглядят городские удовольствия. — Надеюсь, я тебе напомнила. — О да. Юлия, конечно, была шлюхой — но шлюхой очень хорошей. Ферштолен всегда отличался непревзойденным вкусом во всем, и женщин это тоже касалось. Юлия отличалась прекрасным образованием, хорошими связями и умела держать язык за зубами. Все эти черты были для него важны. Конечно, она наверняка знала о Питере больше, чем могло показаться со стороны, и порой он гадал, какие еще клиенты к ней заходят. Генералы, герцоги, магистры, может быть, парочка князей. Но он никогда не спрашивал — да она бы и не созналась. — Ты скоро опять уедешь? — спросила Юлия, уютно устроившись на его плече. — Откуда ты вечно про все узнаёшь? — Шварцхельм отправляется в Аверланд, об этом все знают. А куда он — туда и ты. Ферштолен печально улыбнулся. Это и в самом деле так. — Через несколько дней. Император приказал решить вопрос о престолонаследии. Шварцхельму поручено рассмотреть претензии обоих кандидатов. — Какой простой способ обзавестись врагами. — Ты, как всегда, проницательна, моя дорогая. — Спасибо. Ферштолену не требовалось спрашивать, откуда у Юлии такая информация, — это неделикатно. Но она права. Многих аверландцев вполне устраивала жизнь без курфюрста. Пока в Аверхейме не нашлось инкумбентов [1] , местные конезаводчики и скотоводы могли заниматься своим делом, не беспокоясь о запутанной системе имперских налогов. Аверланд лежал далеко от линии фронта, поэтому военные нужды его тоже не особенно касались. На юге жилось славно, и аверландцы вовсю этим пользовались. — У тебя есть мысли о том, чем это все закончится? — спросила Юлия. — Хочешь, чтобы я предугадал исход еще до того, как мы туда приедем? Ты что же, нисколько не уважаешь имперские законы? — «Имперские законы»… — передразнила женщина. — Если бы они тебя настолько заботили, ты бы не приходил сюда. — Тоже верно, — признал Питер. — Однако, нет, я понятия не имею, как все обернется. На мой взгляд, Гросслих и наследник Лейтдорфа — совершенно равные противники. И, отвечая на твой следующий вопрос, — нам не приказали выбрать кого-то одного. Соревнование будет честным. Шварцхельм лишь ускорит принятие решения. — Ну, раз ты так говоришь… — Я так говорю, да. Сказав это, Ферштолен и сам понял, насколько необычная складывается ситуация. Раньше на всяком нормальном задании для Питера находилось несколько тайных задач — то тут запустить ложный слух, то там подсунуть небольшую взятку. Иногда требовались более решительные меры, и тогда Ферштолен пускал в ход яды. Уж в своем ремесле он разбирался — вот почему Шварцхельм ему доверял. Да и не только поэтому — хватало и других причин. Но сейчас все пошло иначе. Роль Питера ограничивалась только сбором сведений, и больше ничем. И уже одно только это его беспокоило. Наверное, из-за этого он и начал разговаривать во сне. — Ты отправишься с ним один? — О нет, там будет целая семья. Шварцхельм предпочитает окружать себя проверенными людьми, вот и подбирает нас, сирых и убогих, — уж это он умеет. — «Семья». Оригинально. — Это помогает нам избегать неприятностей. — Значит, там будешь ты, Грюнвальд и Группен? Ферштолен с подозрением взглянул на Юлию. Даже она, всегда хорошо осведомленная, в этот раз узнала слишком много. — Ты действительно не расслышала, что я там бормотал во сне? — Ой, перестань, — повела плечом женщина. — О его лейтенантах всем известно. — Если бы я не знал, что ты хранишь мои секреты, как сама Верена, то уже начал бы беспокоиться. Ты же можешь уничтожить всю мою репутацию. — И лишиться своего лучшего клиента? — откликнулась Юлия. — И я сейчас говорю не о деньгах. Ты красивый мужчина, Питер, и мне будет не хватать этих особенных встреч. Ферштолен рассмеялся. — Да уж ты-то не пропадешь, — ответил он. — Однако, возвращаясь к твоему вопросу, — Леонидас в Аверхейм не поедет, его орден призывают на войну. Приказ пришел сверху. С самого верха. А вот Андреас отправится с нами. И еще один человек, новичок. Блох. Он мне нравится. Он опасен — но в самом лучшем смысле этого слова. Мне кажется, Шварцхельму он в чем-то напоминает его самого. — Вы все в чем-то напоминаете ему его самого. — Грюнвальд — может быть. Но не я. Вот почему он мне доверяет. Я для него — как Моррслиб для Маннслиб. Услышав такое сравнение, Юлия рассмеялась, и Ферштолен полюбовался тем, как вздымается на ее груди покрывало. — Я буду скучать по тебе, Питер, — честно призналась она. — О чем ты говоришь? Я же вернусь. Я не могу расставаться с тобой надолго. — Перестань дразниться. Я говорю серьезно. Староват ты уже — по шлюхам бегать. Тебе нужна жена. И как только она появится, я больше тебя не увижу. Я не сомневаюсь в этом. Это ваше проклятое чувство чести… Ферштолен мигом растерял всякое веселье. Что он мог ответить Юлии на это? Возможно, стоило дать ей правду — самую дорогую и самую неосязаемую из всех наград. Но существовало множество способов рассказать всю историю так, чтобы избавить ее от излишней горечи. Тогда на чем стоило оборвать ее — на том, что Питер уже был однажды женат? Или на том, что Леонора умерла? Или на том, как именно она умерла в лапах чудовищ? Или на том, что он любил ее так сильно, так глубоко и отчаянно, что в его жизни больше никогда не будет другой женщины, пускай даже ему явится во плоти сама благословленная Верена и начнет умолять, чтобы Питер отвел ее к алтарю? Зов плоти — одно дело. В конце концов, Ферштолен — такой же мужчина, как и все прочие. Но его душа принадлежала другой — и будет принадлежать ей вечно. Так что, можно сказать, он навеки утратил всякий интерес к браку. — Не полагайся на честь слишком сильно, — ответил он бесцветным тоном. — Такой путь ни к чему хорошему не приведет. Юлия, прекрасно разбирающаяся в своем ремесле, поняла, что задела его за живое. — Ты такой серьезный, — прошептала она, искусно-ласково проводя пальцем по его щеке. — Я могу это исправить. Как скоро ты уедешь? Ферштолен повернулся на бок, глядя ей в глаза. Он не любил вспоминать о прошлом и не гнушался никакими способами забыть о нем. А Юлия безусловно помогала ему забыть. — Еще не скоро. — Это очень хорошо, — мурлыкнула женщина и привлекла его к себе. Маркус Блох удобно развалился на деревянной скамье, чувствуя себя как нельзя лучше. В его брюхе плескалось немалое количество пива — столько, что, казалось, вот-вот из ушей полезет. Альтдорфская моча, конечно, не чета тому, что наливали в его родном захолустье, но свое дело она делала. Перед глазами все плавает, живот наполнен, а голова отяжелела. Потрясающее чувство. А еще приятнее было то, что жалованье капитан пропил в компании лучших друзей. Впрочем, если честно, его лучшими друзьями они стали всего несколько часов назад. Кто-нибудь другой удивился бы, как человек, вошедший в таверну с туго набитым шиллингами кошельком, умудрился так быстро обзавестись близкими друзьями. Обладай Маркус большим цинизмом, он бы списал это все на щедрое угощение, которым охотно потчевал собутыльников. Однако это выглядело бы грубо. Просто эти люди оказались самыми лучшими на свете. Его любимой породой. Солью земли. Блох лениво обвел взглядом зал таверны. Он даже не мог вспомнить, как она называется. Вроде бы «Чайка» — хотя странно, от Альтдорфа-то сотни миль от моря. В пивном зале хватало народу, и едкие клубы дыма из трубок висели густым облаком. Да и пахло тут успокаивающе-знакомо: пивом, соломой, потом и мочой. Основную массу посетителей составляли люди, но в темных углах попадались и гномы. Альтдорф был местом, свободным от предрассудков, поэтому никто не удивлялся их присутствию. Гномы пили из массивных железных кружек, изрезанных рунами, а люди по-простому хлебали из грубых оловянных чашек. Маркусу подумалось, что здесь гномам стоило отдать должное — они знали толк в пиве и умели пить достойно. За все многие и счастливые годы, проведенные в тавернах Империи, капитан ни разу не видел, чтобы кто-нибудь из гномов валялся пьяным под столом. Он и сам пытался потягаться с ними. Дважды. И оба раза это кончилось печально — первый стоил Блоху репутации, а второй — кошелька. Но все же он не жалел об этом. Однажды он тоже так сможет — главное, практиковаться побольше. С такими мыслями он допил последние капли из кружки. На дне скопились невкусные осадки, но их требовалось выпить, если рассчитываешь на добавку. Правила заведения — и, надо сказать, чертовски верные. — Ренар! — рявкнул Блох, когда остатки пива стекли в желудок. — Давай-ка еще по одной! Его товарищ-бретоннец, с таким же пивным брюхом и такой же потный, как и остальные собутыльники, ухмыльнулся. Этот человек отлично продержался весь вечер и, похоже, только обрадовался возможности пропустить еще кружечку. В отличие от большинства своих изнеженных соотечественников, Ренар умел пить как нормальный мужик. Вот это Блоху в нем всегда нравилось. С тех самых пор как они впервые встретились — час назад. — Ты и еще одну осилишь, Блох, я в этом не сомневаюсь, — проговорил бретоннец, улыбаясь, и Маркус улыбнулся в ответ. Его благодушие не знало границ. — Расскажи нам еще какую-нибудь историю. Они у тебя забавные. Блох оглядел сидящих за столом. Все они смотрели на него: и Хлодвиг, странствующий коробейник из Богенхафена, — он выглядел нервным и болезненным и за весь вечер ни разу ни выпил; и Валланд — этот был получше, могучий, как великан, но щедрый и ценящий соленые шутки, правда, сейчас уже задремавший; и Холдерлин, помощник каменщика, и полурослик Скользкий Палец, и Бруно, здоровяк-наемник. Отличные ребята. Такие, каких Маркус любил. И ему даже очень захотелось сказать им, что он их любит. — Ну, ладно, — пробормотал он заплетающимся языком, одобрительно глядя, как разносчица ставит на стол очередную кружку. Девчонка отличалась аппетитными формами, но двигалась слишком быстро, чтобы Блох успел ухватиться за что-нибудь. Во всяком случае, разглядеть ее толком ему никак не удавалось. — Самую лучшую историю я приберег напоследок. Она вам понравится. Он от души приложился к кружке. Воистину моча. Остальные собутыльники не отрывали от капитана глаз. — Так вот, я вам рассказывал про поход на Тургиц, где я одолел зверобыка, — продолжил Маркус, вытирая рот. — Но это еще не самое интересное. После того как я вытащил алебарду и оттер ее как следует, я заметил, что генерал попал в беду. Ей-же-ей, парни, — генерал всей долбаной армии! Блох с удовлетворением отметил, как жадно товарищи ловят каждое его слово. Замечательные все-таки ребята. — Кто-нибудь другой бы в этот момент о самом себе переживал — в конце концов, я только что убил бычару и устал как собака. Но нет, подумал я. Генерал, чтоб его, хороший человек. Лучший из всех. Вот прямо как вы, парни. Поэтому я вытащил меч и бросился на помощь. Я тогда порядочно рассвирепел, а должен вам сказать, когда я злюсь — у меня на пути лучше не вставать. Возможно, Маркусу просто показалось, но Ренар как будто переглянулся в этот момент с Хлодвигом. Чего это они? Впрочем, неважно. Маркус уже окончательно вошел в раж. — Так вот, как я и сказал, я бросился на помощь. А когда я злюсь — у меня на пути лучше не вставать, это я тоже уже говорил. Раз-два — и он сдох. Я его прирезал. Прямо в брюхо мечом ткнул. Не генерала, конечно. Он — хороший человек, лучший из людей. А я убил гора. Здоровенного, мать его, гора, который устроил ему некоторые неприятности. А потом, когда все закончилось, он ко мне обернулся — генерал в смысле — и такой: «Блох, это была лучшая схватка, которую мне доводилось видеть за пятьдесят лет службы в войсках императора. Бросай своих рейкландских алебардщиков и давай, присоединяйся к моей свите». Ну я и присоединился. Вот почему я и вернулся в Альтдорф. Я вам говорил, что я капитан алебардщиков? Держите карман шире, братишки, — я теперь под генералом хожу, а он — хороший человек, правда. Вот, опять. Ренар точно что-то замышлял. А Хлодвиг, как обычно, нервничал. А вот Холдерлин прислушивался к каждому слову, как и Бруно. — А который генерал-то? — спросил Скользкий Палец, недоверчиво прищурившись. Бесы бы побрали этих полукровок. Вот сейчас Маркусу пришлось сложно — он понимал, что лишних имен лучше не называть. Феррен ему то же самое сказал. Но история явно не возымела желаемого успеха. Хлодвиг как будто скучал. Требовалось что-нибудь эдакое, чтобы их всех впечатлить. Блох от души приложился к кружке. — Вы мне все равно не поверите, ребята, — откликнулся он, вытирая «усы». — Но все так и было. Я вам могу пресвятой матерью Зигмара поклясться — мне незачем вас обманывать. Он подался вперед, упиваясь всеобщим вниманием, ради которого и начал говорить. У Холдерлина округлились глаза, и даже Валланд проснулся. — Он известнейший генерал во всей Империи, — сообщил Блох, понизив голос. — Правая рука Карла-Франца. С этими словами он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди, готовый выслушать изумленные вздохи. — Хельборг! — выпалил Холдерлин, и Блох чуть не пролил остатки пива. — Да чтоб тебя! — рявкнул он, позабыв обо всякой секретности. — Да я не про этого напыщенного красавца! Это был Шварцхельм. Ну, вы знаете — который Защитник. В зале повисла тишина, и Маркусу стало неуютно. Чего они все так резко замолчали? — Не стоит так говорить про маршала Хельборга, — негромко заметил Валланд. Его сонная физиономия выглядела кислой, и Блоха это разозлило. Да что эти мужланы знали о Хельборге? Они же идиоты по большей части. Он даже не помнил, чем они ему так понравились. — В самом деле? — спросил Блох, и в его голосе зазвучала угроза. — Это почему же? Холдерлин кивнул, соглашаясь с Валландом. — Потому что он — герой Империи, вот почему. — Его тонкий голос раздражал, и Блох почувствовал, как в нем закипает ярость. — Да он большой шишке в подметке не годится. Боги, да вы бы видели, как тот Быка Рока одолел! Он в тот момент казался настоящим Зигмаром! — А я думал, что это ты одолел быка, — робко заметил Хлодвиг. Блох разозлился еще сильнее. Его окружали сплошные отбросы. Истинные отбросы. — Ну да, мы вдвоем его одолели, ага? А потом еще пробивались обратно через толпы проклятых зверей. А ваш красавчик Хельборг чем в этот момент занимался? По всему Драквальду бегал, заблудившись! Он и вполовину не так хорош, как Шварцхельм, и я вызову на бой любого, кто посмеет утверждать обратное! При слове «бой» настроение за столом резко поменялось. Скользкий Палец и Холдерлин быстро допили остатки пива и по-тихому улизнули. Бруно тоже приготовился удрать, а вот Валланд остался. Лицо его вытянулось сильнее и теперь действительно выглядело угрюмым. Ренар и Хлодвиг остались сидеть, ограничиваясь ролью наблюдателей. — Ты ничего не знаешь о Хельборге, — прорычал Валланд, и Блох заметил, как он потянулся к поясу. Дело принимало дурной оборот. — Да уж побольше твоего, толстяк. Валланд встал. В его руке сверкнул нож, а пухлые щеки налились румянцем. — А вот за «толстяка» ответишь, — заявил он. Блох почувствовал, как кровь застучала в его висках. Оружия у него не было, но ему и без того хватило бы сил справиться с пьяной деревенщиной вроде Валланда. Капитан тоже встал на ноги, отпихивая скамейку, — и вся таверна тут же заходила ходуном, пришлось неловко опереться о стол. Пиво все-таки оказалось крепким. Даже покрепче, наверное, чем Блоху показалось сначала. — Господа, — вмешался Ренар, спешно подскакивая со стула, — вы же не станете портить такой прекрасный вечер. Мы все здесь друзья. Он сунул в руку Валланда нечто блестящее и что-то прошептал ему на ухо. Толстяк, заворчав, ушел, по дороге оглядываясь на Блоха. Маркус ни за что бы не признался в этом вслух, но в глубине души он почувствовал облегчение. Он не так уж хорошо держался на ногах. Вся таверна неприятно шаталась — надо бы сказать хозяевам, чтобы они ее починили. Ренар шагнул поближе, поддерживая капитана. Хлодвиг неожиданно оказался рядом, подхватывая его под вторую руку. Блох отчаянно заморгал, пытаясь отогнать мутную дымку, висевшую перед глазами. — Еще по кружечке? — весело спросил он. — Полагаю, тебе уже хватит, — откликнулся Хлодвиг без тени улыбки. Блох почувствовал, как его аккуратно ведут к выходу из таверны. Жаль. Вечер-то еще только начинался. — И куда мы теперь пойдем, парни? — спросил Блох, отметив, что перед глазами у него до сих пор плывет, хотя они втроем уже вышли из таверны и поковыляли в соседний переулок. Ренар снова улыбнулся, но ничего не сказал. Он постоянно улыбался. Блоху это не нравилось. Нельзя доверять человеку, который слишком много улыбается. Вот Шварцхельм, Зигмар его сохрани, никогда не улыбался — это была еще одна из его многочисленных хороших черт. — А я вам не рассказывал, как Грюнвальда спас, а? — спросил Блох, надеясь, что очередная история поможет восстановить добродушный настрой. — Он таким тюфяком оказался, представляете. Сдал свои позиции, и пришлось ему удирать от зверей прямо ко мне. Он будет моим начальником, к большому сожалению, но это ему не поможет. Что он будет делать, если я откажусь выполнять приказ? Я же ему жизнь спас! Весьма неплохо я устроился, правда же? Парни? Те не ответили. — Парни? — Можешь уже прекратить болтать, — проговорил Хлодвиг, окончательно сбросивший маску благовоспитанности. Блох огляделся по сторонам. Вокруг царила темнота. Куда они его отвели? Похоже, в проулок какой-то. Тихий. Слишком тихий. Проклятие. — Перестаньте, — бросил Блох настолько уверенно, насколько получилось. — Я и не с такими, как вы, справлялся. И если вы сейчас отвалите, то мы просто… В этот момент его горло обжег холод металла. Лезвие ножа прижалось покрепче, и капитан почувствовал, как по шее за воротник стекает капля крови. — Мы уже достаточно про это наслушались, — послышался за плечом голос Ренара. Лицо бретоннца находилось близко, и Блох ощутил, как изо рта у него пахнет сыром. Но не пивом. Маркус тут что, единственный пил? — Ты забавный парень, и будет жаль, если ты больше не сможешь рассказывать свои истории. Так что просто отдай нам эти свои блестящие шиллинги, которыми так легко разбрасываешься. Мы знаем, что у тебя их много. Защитник императора щедро платит. Блох рефлекторно сжал кулаки. Как же выбраться из этой передряги? Он несколько секунд взвешивал имеющиеся шансы. У Хлодвига тоже имелся нож, и ему явно не терпелось пустить его в ход. И дружелюбием своего товарища он не отличался. Нож прижался к шее еще крепче, и лезвие рассекло кожу сильнее. Блох даже сквозь пьяный угар ощутил боль. Не было у него никаких шансов. — Просто зарежь его, Ренар, — бросил Хлодвиг, которому не терпелось уйти. — Ладно, ладно! — Блох торопливо пошарил по карманам. Кошелек с наградой от Шварцхельма оказался на месте, и даже практически полный. Блох вытащил кошелек и бросил на землю, и Хлодвиг тут же подобрал его. — Все на месте? — спросил Ренар, по-прежнему прижимая нож к горлу Маркуса. Из теней донесся хриплый смешок. — О да. Этого надолго хватит. Очень надолго. Ренар посильнее нажал на нож, углубляя рану. — Везучий ты парень, — заявил он Блоху. — Деньги всегда поднимают мне настроение. А в хорошем настроении я не убиваю. Но если ты не солгал насчет того, к кому перешел под начало, то советую побыстрее набраться ума. Ты не настолько впечатляющ, как тебе кажется. Лезвие исчезло. Блох развернулся, намереваясь поймать Ренара, но от резкого движения у него тут же отчаянно закружилась голова и перед глазами поплыло. Он качнулся вперед, пытаясь дотянуться хотя бы до одного из грабителей, — и слишком поздно заметил кулак. Тот с хрустом врезался ему в переносицу. Голова налилась свинцом, в глазах окончательно потемнело. Из глубины узкого проулка эхом донесся смех Хлодвига. Блох еще раз попытался встать, чувствуя во рту металлический привкус крови, но не сумел и рухнул, окончательно потеряв сознание. Просторный коридор имперского дворца опустел — даже стражники, сопровождавшие Грюнвальда на шесть этажей вниз от Южных ворот, ушли. Когда смолкло эхо их шагов, тени по углам начали казаться гуще, и Грюнвальду стало еще больше не по себе. Все вокруг напоминало о величайших сражениях прошлого. Над дверью, перед которой стоял Андреас, тянулся массивный фриз, изображавший освобождение Прааги. Художник основательно постарался, ваяя орды демонов, и это зрелище никак не способствовало поднятию настроения. Отчасти Грюнвальд и сам не понимал, почему так нервничает. Он не один год прослужил под началом большой шишки, и они вполне сблизились — насколько в принципе можно сблизиться со Шварцхельмом. Андреас бесчисленное количество раз показывал, чего стоит в бою. Они оба вышли из простых солдат, оба поднялись наверх с самых низов. Однако до сих пор Грюнвальд ни разу не допускал таких провалов, как при Тургице. Раньше он никогда не поворачивался к врагу спиной и всегда находил способ выкрутиться. Возможно, от этого возникали завышенные ожидания. Затягивать смысла не было — Грюнвальда вызвали, а большая шишка ценила пунктуальность. Выждав еще пару мгновений, Андреас сглотнул и постучался. Каждый удар гулким эхом отражался где-то под сводами потолка. — Войдите. — Голос Шварцхельма ни с кем нельзя было спутать. Гнева в этом голосе не чувствовалось, однако загадывать не стоило — генерал вызвал Грюнвальда в первый раз с того дня, как тот оплошал при Тургице. Андреас толкнул дверь и вошел. Шварцхельм сидел за большим столом, заваленным пергаментными картами и заявками на закупку припасов. Многочисленные схемы висели и на стенах, охватывая все имперские провинции, а некоторые выходили далеко за края. Одна из этих схем — явно древний лист вощеного пергамента с изображением чего-то похожего на большой и круглый остров — висела на дальнем архитраве. Один Зигмар знал, где на самом деле находился этот остров. — Садись, — велел Шварцхельм. Грюнвальд присел на низкий стул у противоположного края стола. Кажется, настроение Защитника по-прежнему оставляло желать лучшего. По крайней мере, так казалось по его лицу — на нем словно прибавилось морщин, а под глазами залегли глубокие тени. Роскошная борода, обычно служившая поводом для гордости, нуждалась в расческе. Генерал выглядел так, словно давно не спал. Грюнвальд, наученный горьким опытом, не стал спрашивать, зачем его позвали, и молча сидел, дожидаясь, пока к нему обратятся. — Ты отправишься завтра вместе с отрядом моей личной армии, — сообщил Шварцхельм наконец и, отложив в сторону схему, которую столь внимательно изучал, поднял глаза на Грюнвальда. — Да, мой сеньор. — Грюнвальд почувствовал облегчение. Он до последнего не знал, возьмут его на задание в Аверланд или нет. — С востока поступили новые донесения о набегах зеленокожих, — продолжил генерал. — Сначала из Гренцштадта. Позже их видели дна подходах к Хайдеку. Их становится слишком много. Аверланд разленился без курфюрста. И нам, возможно, придется делать за них всю работу. — Я понимаю. — Грюнвальд знал, что стоит на кону. Вторжение следовало остановить до того, как орки доберутся до Аверхейма, чтобы ничто не помешало выборным процессам. Только это имело значение. — А у аверландцев есть собственные войска? Шварцхельм пренебрежительно фыркнул. — Полно. Но обе стороны станут их придерживать на случай, если выборы примут дурной оборот. Я уже отправил запросы — посмотрим, чего нам удастся добиться с их помощью. — Генерал покачал головой. — Аверландцы — мои соотечественники, и, по идее, я должен их понимать. Однако зеленокожие уже им практически в двери стучатся, а они… Он с отвращением умолк, затем добавил: — Похоже, они уже забыли про Железную Челюсть. Грюнвальд украдкой взглянул на карты, разложенные на столе, сплошь исчерканные пометками Шварцхельма. Линии снабжения, возможные маршруты атаки, перевалочные пункты — генерал предусмотрел все. Неудивительно — он всегда наносил на карты все варианты. Грюнвальду придется изучить их позже повнимательнее. — Возьмешь с собой Маркуса Блоха, — сообщил Шварцхельм. — Он поступает под твое начало. Грюнвальд едва заметно нахмурился, но тут же взял себя в руки. — Блох? Тот алебардщик? — Ты что-то имеешь против? — Нет, мой сеньор. Разве что… он раньше с нами не работал. На лице Шварцхельма не дрогнул ни один мускул. Хотя обычно генерал не терпел, когда кто-то сомневался в его решениях. — Он уже показал, на что способен. Или ты забыл, кто прикрывал твой отход? Несмотря на годы тренировок, Грюнвальд все равно почувствовал, как у него горят уши. Стыд за провал по-прежнему тяготил его. — Я помню, — пробормотал он. — И должен сказать… то есть попросить прощения. Мы сдали кряж. Шварцхельм не стал утешать его. Но и осуждать еще сильнее не стал. Лицо генерала оставалось непроницаемым. — Ты сделал все что мог, — проговорил он. — И мы выиграли бой. Но, возможно, нам не помешает приток свежей крови. Новые способы работы. Учиться никогда не поздно. Упрек прозвучал, пусть и не впрямую: Грюнвальду стоило найти способ продержаться дольше. — Да, мой сеньор, — кивнул Андреас, изо всех сил стараясь не выдать свою обиду. Никто не знал, как тяжко им пришлось на гряде, — только он сам и Акерманн. А теперь его помощник погиб, и на смену ему пришел капитан алебардщиков, которого Грюнвальд едва знал. — Я подготовил комиссионные документы, — продолжил Шварцхельм, оборачиваясь к стопкам бумаг, — здесь деньги на то, чтобы заплатить людям, и ордера на поставки для агентов в Аверхейме. Когда доберетесь туда, обязательно сообщи мне. Я приеду всего на несколько дней позже. Есть вопросы, требующие решения, — а мне бы не хотелось по приезде оказаться посреди толпы зеленокожих. Я могу доверить тебе разобраться с этим? Грюнвальд почувствовал, как искра обиды в его душе разгорается в полноценный костер. Почему генерал его об этом спрашивает? Разве Андреас хоть раз подводил его, не считая Тургица? — Можете на меня положиться, мой сеньор. — Хотелось бы надеяться, — кивнул Шварцхельм. — А теперь иди сюда и взгляни на эти планы маневров. Грюнвальд встал, чтобы подробнее изучить разложенные карты. Он уже заранее думал о грядущей кампании. Это был его шанс оправдаться в глазах командира — единственный шанс. Дождавшись, когда Андреас встанет рядом, Шварцхельм начал излагать приказы и рекомендации. Грюнвальд молча и со всем тщанием запоминал каждое слово. Больше он не подведет. Прошел целый день, но голова у Блоха по-прежнему болела. Он неловко устроился в седле, наблюдая, как собирается армия Шварцхельма, и щурился от тусклого света утреннего солнца, поднимающегося над плацем. Всю площадку вокруг занимали строящиеся полки. Маркусу удалось как следует прикрыть рану на шее, а вот синяк, темневший под глазом, замаскировать было нечем, и каждый раз, когда капитан проезжал мимо шеренги солдат, он слышал приглушенные смешки. В спину ему и вовсе смеялись в полный голос. Блох мог их понять — будь он рядовым алебардщиком, он бы тоже смеялся. Так что пусть уж насмешничают — лишь бы думали, что он заработал этот фингал в честной драке. Повозившись в седле, тщетно пытаясь устроиться поудобнее, Маркус оглядел плац — тот, лежавший в нескольких милях к югу от города, заполнился людьми под завязку. Войско Шварцхельма, Четвертая рейкландская армия снова собралась в полном составе, готовая к долгому переходу на юг. Все эти солдаты побывали в Тургице, но, глядя на них сейчас, об этом вряд ли бы кто-то догадался: несколько недель отдыха, изрядное количество пива и набитый медью кошелек помогли восстановить большую часть сил перед следующим боем. А поредевшие шеренги быстро пополнились новыми рекрутами — тех, кто хотел сражаться под началом Шварцхельма, всегда хватало в избытке. Солдаты доверяли ему — чего нельзя сказать о некоторых других имперских командирах. Возможно, генерала не любили, но его репутация говорила сама за себя. Лучше уж служить под началом мрачного ублюдка, не умеющего улыбаться, чем у взбалмошного аристократа, который сбежит при первых признаках опасности. Основную часть армии составляли алебардщики, такие же, как он сам. Целых четыре тысячи. Они разбивались на отряды, занимая построение, и прямо на глазах у Блоха сержанты вносили последние поправки в состав подразделений, устраивая нагоняй каждому, у кого обнаруживались недостатки в снаряжении или мундир не того цвета. Все солдаты носили рейкландскую бело-коричневую форму и были чисто умыты и выбриты. Несколько лет назад Блох и сам входил в их число. Он быстро выслужился, и его это ничуть не смущало. Он был прирожденным бойцом, и все кругом это понимали. Они уже неплохо слушались его приказов, и если он перестанет искать приключений по тавернам, то проблем и вовсе не возникнет. Блох оглядел остальные подразделения. Артиллерии тут почти не наблюдалось — несколько мелкокалиберных орудий и одна пушка среднего калибра. С тех пор как на севере началась война, спрос на большие пушки вырос. И если даже Шварцхельм не смог прислать больше орудий, то это уже само по себе говорило о многом. А еще здесь не было ни рыцарей, ни рейтаров — только пехота, предназначенная для сдерживания противника, несколько рот аркебузиров, обеспечивавших огневую поддержку, и лучники. Уже хорошо, пусть их было и не так много, как Блоху бы хотелось. Ему уже доводилось сталкиваться с орками раньше. Те были серьезными противниками, и Маркус не отказался бы от более прочной брони. — Нравится зрелище? — послышался знакомый голос, и Блох, оглянувшись, увидел подошедшего Грюнвальда. Тот выглядел отдохнувшим. Маркус невольно отметил добротную одежду и хорошо сидящие кожаный колет и кольчугу. Андреас смотрелся как настоящий командир, и Блох подозревал, что по сравнению с ним выглядит довольно жалко. На пиво и мясо уж точно не стоит так налегать — а то он начал поправляться. — Они отлично выглядят, герр, — откликнулся Блох, стараясь отогнать дурные предчувствия. — Согласен. Еще остались какие-то подразделения, не доложившие о готовности? — Нет. Все сержанты предоставили отчеты. Грюнвальд удовлетворенно кивнул. — Тогда можете отдавать приказ выдвигаться, герр Блох. Они здесь уже достаточно долго промаялись. Нас ждет Аверхейм. — Так точно, герр. Блох отдал команду дожидающемуся вестовому, и тот бросился к сигнальщикам. Спустя несколько мгновений по всему плацу запели трубы. Подняв алебарды, солдаты заняли места в строю, взметнулись штандарты подразделений, забившиеся на ветру, и полки быстро и четко покинули плац, направляясь вперед по дороге. Грюнвальд и Блох поехали в авангард, где дожидались остальные командиры, также верхом. На мгновение Маркусу показалось, что ему не место среди них и стоит вернуться обратно в строй, к ротным капитанам. Но он отогнал эту мысль подальше. Шварцхельм сам его выбрал, и этого уже достаточно. Когда по их души явятся зеленокожие, тогда Блох и покажет, на что способен. В конце концов, в Тургице он держался куда лучше того же Грюнвальда. Это уже тянуло на доказательство. Маркус подстегнул лошадь, присоединяясь к командирам, занимающим места в авангарде. Время размышлений, сомнений и пропитого жалования закончилось. Они снова отправились в путь, в очередной военный поход. А Блох любил походы. — Давай еще по стаканчику? — предложил Ферштолен. — Вино хорошее. Оразмо Брехт с радостью согласился. Его щеки в сиянии свечей выглядели пунцовыми. Бутылка была последней из запасов, которыми Ферштолен разжился в подвалах еретика Алессандро Реванче. Питер расставался с ней с большим сожалением, но подобные траты требовались для дела. Изысканные напитки с хорошей выдержкой неплохо развязывали осторожные языки, Ферштолену даже не потребовалось досыпать в стакан порошок правды. Это тоже радовало, потому что запасы порошка также подходили к концу. Ферштолен налил себе того же напитка в меньший из стаканов и поудобнее устроился в кресле. Они с Брехтом ужинали в небольшой, но элегантной квартире Ферштолена, в столовой, обставленной по последней моде. Пять восковых свечей горели в серебряных канделябрах, а еду подавали не в металлической посуде, а в фарфоровой — подобные вещи встречались редко, разве что в самых богатых домах. Ферштолен особым богатством не отличался, однако умел заводить знакомства с нужными людьми. Его сервиз прибыл вместе с прочим катайским барахлом через дюжину промежуточных посредников и перекупщиков. Отследить по бумагам, каким именно путем его ввезли, вряд ли бы получилось, но это не имело значения. У Ферштолена имелись контакты среди работников гаваней. У него везде имелись контакты. Такие, как Оразмо Брехт. — Моя жена тебе точно не скажет спасибо за то, что ты меня так откармливаешь, — заявил Брехт, вытирая салфеткой один из многочисленных подбородков. — Если я еще разок тут поужинаю, на этом мой брак, пожалуй, и закончится. Ферштолен улыбнулся. Оразмо любил поесть. Он съедал порции в два раза больше хозяйских и даже не замечал этого. Но это не имело значения — нехватку застольных манер Брехт компенсировал политической осведомленностью, а сейчас он как раз вернулся из Аверхейма, после того как два года проработал там на картель закупщиков. Очень вовремя. — Надеюсь, что нет, — ответил Питер. — Мне будет не хватать наших дружеских бесед. Я огорчусь, если ты уедешь в Аверланд насовсем. Брехт рыгнул и покачал головой. — Не переживай. Я туда больше не поеду. Никогда. — Серьезно? — Абсолютно серьезно. В Аверхейме шибко уж гнусно пахнет. Здесь мне больше нравится. В Альтдорфе тоже грязи хватает, но, по крайней мере, это простая грязь. И еда тут лучше. Ферштолен задумчиво повертел в руках вилку. Про Аверхейм еще никто не сказал доброго слова. Странно. Этот город слыл одним из самых цивилизованных мест Империи. — Ты не первый, кто мне про это говорит, — заметил Питер. — Я и сам подумывал туда съездить в ближайшее время. И мне интересно узнать, что же с Аверхеймом не так. Брехт ответил не сразу, ухватив еще одну утиную ножку. — Честно говоря, я даже не смогу тебе толком объяснить, — сознался он, тщательно пережевывая мясо. — Поначалу мне там понравилось. И люди там приличные, хотя и немного неотесанные, и город чище, чем Альтдорф. Даже непонятно, в какой момент все начало меняться. Ферштолен молчал, позволяя ему говорить: когда информатор сам настроен поболтать, лучше всего просто не мешать ему. Никогда не угадаешь, что удастся услышать. — Если бы кто-нибудь спросил именно меня, — продолжил Брехт, — то я бы сказал, что все дело в корне счастья. Как минимум отчасти. А вот это уже что-то новенькое. Интересно. — Никогда не слышал такого названия. Что это? Какой-то наркотик? — Полагаю, что да. Несколько лет назад про него никто даже не слышал, а теперь это целая проблема. Этот корень курят. Ты видел, что делает с людьми опий? Корень счастья не настолько ужасен. От него просто становятся равнодушными. Я слышал, что еще и спят плохо. Ничего страшного, конечно, но мне это все не нравится. Торговать становится сложнее. Наркотиков в жизни мужчины должно быть два — вино и женщины. Они уже сами по себе достаточно опасны. Брехт рассмеялся над собственной шуткой, и его обвислые щеки заходили ходуном. Ферштолен вежливо улыбнулся. — Значит, местная гвардия не препятствует ввозу этого… корня счастья? — спросил он. Брехт пожал плечами. — Может, они сами же им и заправляют. Не знаю. Их это, похоже, не больно-то волнует. Такое случается, когда в руководстве не хватает нормального человека. Мелкие детали остаются без внимания. Ферштолен отрешенно кивнул. Оразмо прав. Но, возможно, это и не такая уж мелкая деталь. Нельзя знать наверняка. — Тогда остается лишь надеяться на скорое разрешение этой проблемы. Брехт презрительно хмыкнул. — Можешь особо не надеяться, у торговых гильдий в этом деле интереса нет. Поверь мне, в Аверхейме всем заправляют именно они. В любом случае, и лейтдорфскому щенку, и этому Гросслиху хватает юридических проблем с их притязаниями. Многие считают Руфуса незаконнорожденным. Ходят слухи, что он — сын одной из горничных Мариуса, и ее сослали в семейное поместье с конвоем охраны и внушительной суммой золота. Гросслих немногим лучше — у него есть документы, подтверждающие дворянское происхождение, но в их подлинность никто не верит. Он нанял специалистов, чтобы те изучили бумаги и подтвердили его правоту, а люди Лейтдорфов наняли собственных грамотеев, чтобы те доказали подлог. Эти споры затянутся на месяцы, а может, и на годы. И в Аверланде придется войну развязывать, чтобы со всем этим разобраться. Ферштолен внимательно слушал Брехта, запоминая каждую деталь. Все сказанное уже было ему известно, однако сейчас оно получило лишнее подтверждение. На достоверность генеалогических записей может повлиять многое. — Если они не будут действовать осторожно, начнется война, — мрачно проговорил он, и Брехт рассмеялся. Похоже, он не воспринимал подобную перспективу всерьез. — Да все с ними будет в порядке, — ответил он, доедая остатки утки. — Впереди лето, а погода в тех краях славная. Там скоро начнется сбор урожая, а его в этом году обещают хороший. Что бы ни случилось с остальной Империей, аверландцы не пропадут. — Он умолк, а затем добавил: — Наверное, именно поэтому мне там и не нравится. Они там все слегка… самоудовлетворенные. И как-то это неестественно. Лучше уж жить среди честных воров. Он снова рассмеялся. На этот раз Ферштолен даже не улыбнулся. Слишком многие, побывав в Аверланде, употребляли именно такое слово — «неестественно». И Питеру это совсем не нравилось. В прошлые разы это слово неизменно приводило к неприятностям. Возможно, это обычная ксенофобия, свойственная рейкландцам, но душу все равно точил червячок беспокойства. Да еще этот корень счастья… Обязательно нужно рассказать про него Шварцхельму. — А ты, я погляжу, весьма этим всем заинтересован, Питер, — заметил Брехт, запивая утку остатками вина. — Как надолго ты уезжаешь? — О. ненадолго, — откликнулся Ферштолен, доливая ему вина. — По крайней мере, я надеюсь, что не задержусь. Судя по тому, что я услышал, вряд ли мне захочется задерживаться. Брехт пожал плечами и обвел глазами стол в поисках, что бы еще съесть. Заметив свиную щеку в желе, Оразмо жадно потянулся к ней вилкой. — Да ты-то не пропадешь, — сказал он. — Они там, на юге, поесть любят. Так что ты отлично впишешься. Он принялся за свинину, и его толстое лицо озарилось радостью. Ферштолен, откинувшись на спинку кресла, потягивал вино. Он понимал, что стоило поесть как следует — они со Шварцхельмом собирались выехать утром, а путь предстоял неблизкий. Однако аппетита почему-то не было. Шварцхельм проснулся. Он был в Аверхейме. Утро еще не наступило, и полумесяц Маннслиб полз по черному небу. Звезды выглядели знакомо. Это были звезды родного неба. В Альтдорфе они смотрелись совсем иначе. Шварцхельм плохо спал и теперь чувствовал себя нехорошо. Он потянулся к столику возле кровати, где дожидался металлический кубок. Поднеся его к губам, Людвиг с удовольствием сделал внушительный глоток… …и тут же выплюнул обратно, ощутив на языке кровь еще до того, как разглядел, что плещется в кубке. Шварцхельм дрожащими руками отбросил его прочь и опустил глаза. Покрывала оказались залиты кровью, и генерал выбрался из-под них. Кровь была повсюду, горячая и липкая. Снаружи послышался хохот, разливавшийся в ночном небе, и Шварцхельм поднял глаза на луну — та изменялась и искривлялась, постепенно превращаясь в лицо. Ужас сдавил сердце генерала, и тот едва не закричал, но рот отказывался подчиняться. В спальне оказалось полно народу, и все они смеялись над ним. Когда же эти люди успели прийти сюда? Шварцхельм не узнавал никого из них, но в самом центре толпы он увидел Хельборга. — Ты потерпел неудачу, — торжествующе протянул маршал, подкручивая усы. — Им нужно было послать за мной! Ты потерпел неудачу! Шварцхельм вздрогнул и проснулся — на этот раз по-настоящему. Простыни под ним отсырели от пота. Он находился у себя в комнате, в одной из дворцовых башен. Свет луны — настоящей луны — лился в окно. Тяжело дыша, Людвиг спустил ноги на каменный пол и подошел к окну. Обнаженный, он встал возле открытой створки, глядя на город, раскинувшийся внизу. Колотящееся сердце постепенно успокаивалось. Еще один кошмар. Откуда они только берутся? Шварцхельм уже полмесяца не мог толком выспаться. И это было скверно. Днем накопившаяся усталость неизменно давала о себе знать. Генерал поглубже вздохнул, блуждая взглядом по крышам домов. Время перевалило далеко за полночь, и Альтдорф спал — по крайней мере, частично. Кое-где по-прежнему виднелись огни, и башни Небесного колледжа по-прежнему окутывало голубоватое сияние. Воспоминания о кошмарах постепенно отпускали, от свежего ночного воздуха в голове прояснилось. К запаху сырости и нечистот, которыми несло с улицы, примешивались и другие запахи — лето постепенно вступало в свои права, и даже в Альтдорфе воздух становился слаще. Отвернувшись от окна, Шварцхельм хмуро взглянул на разворошенную постель. Он понимал, что уже не уснет, и в очередной раз пожалел, что до сих пор холост. Конечно, в его жизни бывали женщины. Последнюю, чародейку из Аметистового колледжа, звали Катериной. Возможно, Людвиг совершил ошибку, расставшись с ней. А возможно, и нет. Он не умел ладить с женщинами: подобные отношения — один из типов войны, в которых Шварцхельм не особенно разбирался. Он никогда не понимал, что от него нужно женщинам, а женщины, в свою очередь, не понимали, что ему нужно от них. Однако именно в такие моменты, когда разум генерала терзали воспоминания о кошмарах, он невольно задумывался о том, как хорошо было бы ощущать рядом в постели чье-то теплое тело. Кого-то, кого можно защищать, и — пускай Людвигу и не хотелось в этом признаваться — кого-то, кто мог бы защитить его самого. Практически у каждого человека в Империи, даже самого бедного и низкорожденного, имелось нечто такое, о чем стоило заботиться. Ради чего стоило сражаться. Ради чего стоило возвращаться домой. Шварцхельм присел на край кровати. В углу комнаты висел Рехтшталь, как всегда бесстрастный и бездушный, и его ножны тускло поблескивали в лунном свете. Рунная подпись гномов, выковавших его, мерцала серебром. Генерал улегся на покрывала. С рассветом его ждала дальняя дорога, и стоило хоть немного поспать, Ферштолен наверняка захочет поделиться с ним собранной информацией, и Шварцхельму требовалась ясная голова. Он расслабил могучее тело, слыша, как скрипит под его весом деревянный каркас кровати, Шварцхельм закрыл глаза, прогоняя прочь лунный свет, погружаясь в темноту, и заставил сердце успокоиться. Как всякий воин, он привык отдыхать при любой возможности и в обычной ситуации уснул бы где угодно и когда угодно. И перепробовал все способы, позволяющие заснуть. Однако генерал понимал, что это бесполезно. Даже если ему и удастся задремать, все равно придут яркие сны. Он не мог расслабиться до конца и отогнать прочь некоторые мысли. Глава шестая Город Аверхейм возвышался над рекой Авер в трехстах милях к юго-востоку от Альтдорфа. К тому времени, когда путник, проехав насквозь Рейкланд и миновав вольный город Нульн, оказывался в провинции Аверланд, окружающий пейзаж разительно менялся. Исчезали могучие, древние, непролазные леса, заполнявшие сердце Империи. В юго-восточной части владений Карла-Франца бал правили широкие реки и пологие холмы. Плодородные местные земли густо заросли травой. Авер, Верхний Рейк и Краесветные горы образовывали треугольник, в котором припеваючи жил народ Сиггурда. Местный скот считался лучшим в мире, да и лошади ему практически не уступали. Вся провинция состояла из нескольких небольших и замкнутых поселений, окруженных акрами плодородной земли. Местные жители настолько расслабились, что во многих деревнях даже перестали уделять внимание защитным стенам. Без курфюрста, который занимался бы обороной провинции, скудное ополчение сократилось вдесятеро по сравнению с прежними размерами. Аверландцы по большей части не видели смысла что-то менять. Не считая некоторых мелких неприятностей — вроде неудачного набега бродячего огра на отдаленный район в прошлом году, — о войне здесь вспоминали постольку поскольку. Бароны снабжали армию императора золотом и заботились, чтобы в родовых поместьях присутствовало достаточное количество вооруженных бойцов, чтобы отражать периодические набеги зверолюдов и зеленокожих. Однако торговля шла бойко — спрос на железо и олово не ослабевал, а самые крупные залежи и того и другого находились на востоке провинции. В основном поставки отправлялись по реке Авер, так как маршруты по Штиру и Талабеку в последнее время стали опаснее. Некоторые даже поговаривали, что Аверланду стоит последовать примеру Мариенбурга. Возможно, освободившись от обременительных имперских налогов, великое графство наберет силу и станет богаче самого Рейкланда. Те, кто был поумнее, понимали бессмысленность таких разговоров. Если бы не огромные армии Талабекланда и Мидденхейма, то некому было бы защитить сытый и богатый юг от озверевших полчищ тварей Хаоса. Несмотря на то что многие бароны возмущались наложенными Альтдорфом сборами и самодовольным поведением присланных оттуда чиновников, все понимали, что эти деньги уходят на оплату щита, за которым пряталась вся провинция. Поэтому Аверланд сохранял верность Карлу-Францу. По крайней мере, насколько в принципе может сохранять верность одна из множества провинций в раздираемом междоусобицами людском государстве. На широких просторах Аверланда лежало и несколько городов. Аверхейм, в четыре раза превосходивший размерами ближайшего из соперников, был выстроен на широкой излучине реки, где земля поднималась, образуя крутой и могучий холм. Более двух тысяч лет назад Зигмар собственноручно основал здесь крепость — так обычно хвастались местные жители. Наверняка на самом деле все было не так, однако в том, что поселение возвели в глубокой древности, никто не сомневался. Некоторые камни в основании могучей крепости Авербург отличались такими внушительными размерами и лежали так восхитительно ровно, что многие считали их делом рук гномов. В последующие годы Авербург разрастался и перестраивался, затем его наполовину разрушили, а после перестраивали и расширяли — в зависимости от прихотей очередного графа. И, несмотря на то что озабоченные войной имперские архитекторы во главу угла всегда ставили прочность, крепость не растеряла определенной элегантности. Авербург с его отвесными стенами и массивными бастионами лежал в центре города, на восточном берегу, однако за петляющими стенами хватало и других достопримечательностей. К северу, где регулярный разлив реки не позволял строить крупные здания, раскинулись огромные загоны для скота. Гости из менее обеспеченных уголков Империи, прибывая в разгар выставочного сезона, только и успевали, что охать и ахать — обширные и разнообразные аверландские стада считались одним из чудес Старого Света. Поговаривали, что ко времени первого в сезоне удара аукционного молотка на каждого человека в Аверхейме приходится по тринадцать коров. Подобная статистика неизбежно вызывала кривотолки в других провинциях, но на самом деле те попросту завидовали. Скот высоко ценился и делал Аверланд баснословно богатым. О его объеме позволяли судить просторные городские дома и залы гильдий. Многие из них, сложенные из обожженного кирпича, богато украшенные, насчитывали по нескольку этажей. На восточном берегу реки, самом обеспеченном, элегантные площади украшались на деньги богатеев. Даже в середине жаркого лета здесь журчали фонтаны, а сточных канав было меньше, чем в большинстве имперских городов. Конечно, и здесь хватало бедняков, особенно в западных кварталах города, где ютились рабочие-мигранты из Штирланда и Тилии, но при желании их получалось и вовсе не видеть. В Альтдорфе бы так не вышло. Чем дальше Шварцхельм уезжал от столицы Карла-Франца, тем лучше он себя чувствовал. Путешествие заняло много дней — сначала вдоль Рейка до Кемпербада, затем по суше через Штирхугельский кряж в нижний Штирланд. Оставив Альтдорф, генерал наконец-то сумел привести мысли в порядок. Свежий воздух придавал сил, и по мере того, как Шварцхельм и его свита продвигались вперед, погода становилась все более теплой и солнечной. Темнота и сырость Драквальда сменились цветущими лугами низовий Авера. Даже такой прожженный воин, как Шварцхельм, не мог не поддаться живительному настрою природы, и это в некотором роде компенсировало неудобства долгого пути. Генерал добрался до города типичным погожим утром — стоило ему подняться на последний холм, за которым разноцветным ковром раскинулась долина Авера, как в лицо подул свежий ветерок. Речная гладь умиротворенно блестела в лучах теплого солнца. Повсюду, куда ни глянь, простирались ярко-зеленые поля, а вдалеке в голубое небо тянулись шпили Авербурга. — Навевает воспоминания? — поинтересовался Ферштолен, придерживая свою лошадь рядом с генеральской. — Я бывал здесь и после того, как ездил призвать Мариуса к ответу, — откликнулся Шварцхельм. — Но да, кое о чем это напоминает. Ферштолен дернул поводья, и его конь замер на месте. Вооруженный конвой направился вперед, наводняя долину. Все бойцы облачились в цвета Карла-Франца и несли его гербы. Их оружие блестело на ярком солнце. — Столько хлопот из-за такого симпатичного места, — протянул Ферштолен, наслаждаясь зрелищем. — За симпатичным лицом может таиться темное сердце, — буркнул Шварцхельм. — Не верь глазам своим. Он пришпорил коня, и могучий скакун направился вниз по склону. Они еще успеют налюбоваться видами на обратном пути. Пока же генералу не терпелось поскорее добраться до города — его не оставляло ощущение, что разобраться с этим заданием побыстрее не получится. — Добро пожаловать, мой сеньор! Вернее, стоит сказать — с возвращением! Безусловно, прошло много лет с тех пор, как вы навестили нас в качестве представителя его императорского величества, но мы — весь город — невероятно рады лицезреть вас снова! Ферштолен изо всех сил старался подавить ухмылку. Он знал, как сильно Шварцхельм ненавидит лесть. У самого генерала было такое лицо, что того и гляди во всем Аверхейме молоко скиснет. Путешествие и без того выдалось долгим, и вежливые расшаркивания — последнее, в чем кто-то из отряда сейчас нуждался. Гостей приняли в парадном зале Авербурга, узком и с высокими потолками. Голые каменные стены уходили вверх, к поддерживаемой балками крыше, украшенной выпуклыми орнаментами, изображавшими гербы предыдущих графов. В зале толпились дворяне, рыцари и самые зажиточные торговцы, и всякий старался произвести на гостей самое лучшее впечатление. Яркие цветные одежды из Инда и Тилии соседствовали с тщательно отполированными парадными доспехами. Под потолком висели знамена с эмблемами великого графства и его многочисленных гильдий. Ферштолен чувствовал себя так, словно оказался на ярмарочном представлении: на его взгляд, здесь всего чересчур, однако стоило сделать скидку на провинциальные понятия о моде. От лица горожан выступал штатгальтер Аверхейма, Дагоберт Матиас Раух фон Тохфель, невзрачный лысеющий господин с бледным лицом. Он выглядел как тот, кто большую часть времени проводил, согнувшись над бумагами при свете свечей, до поздней ночи подсчитывая доходы и расходы. С точки зрения Ферштолена, худшего кандидата для того, чтобы произвести впечатление на Людвига Шварцхельма, приводившего к победе многотысячные армии одной стальной волей, и представить было нельзя. Шварцхельм ожидаемо не стал тратить время на любезности. — Все это хорошо, штатгальтер, — буркнул он, — однако мы проделали долгий путь, а впереди полно работы. Когда мы за нее возьмемся? Тохфель изумленно воззрился на генерала. — Признаться, мы надеялись, что вы придете к нам на банкет в ратушу этим вечером. Оба претендента еще не прибыли в Аверхейм, к тому же существует ряд формальностей, котор… — В бездну ваши формальности, — огрызнулся Шварцхельм. — Я поем вместе с вами и вашим двором, а затем я хотел бы взглянуть на протоколы официальных заседаний. Император уже достаточно времени потратил на ожидание. И пошлите весточку претендентам — пусть поторапливаются в город. Я не собираюсь ждать их вечно. У Тохфеля был такой вид, словно его ударили по лицу. — К-как скажете… — протянул он. Шварцхельм пропустил его ответ мимо ушей, обернувшись к командиру своей почетной гвардии, суровому ветерану по фамилии Краус. — Возьми своих людей и проверь выделенные нам помещения. Убедись, что там безопасно, затем поставь кого-нибудь у входа и организуй караул. — Мой сеньор, — поклонился Краус и вместе с остальной гвардией покинул приемный зал, грубо отталкивая всякого благородного зеваку, оказавшегося на пути. — Когда мы будем есть? — спросил Шварцхельм у побледневшего Тохфеля. — Когда пожелаете, мой сеньор, — откликнулся штатгальтер. Ферштолен заметил, что Тохфель уже понял, как теперь пойдут дела. — Хорошо. Тогда давайте поедим сейчас? Штатгальтер нервно оглянулся на собравшуюся толпу. Вне всякого сомнения, людям пообещали возможность переговорить с известным человеком. — Конечно. Я прикажу накрыть стол для почетных гостей. Шварцхельм неразборчиво буркнул в ответ и ушел следом за Краусом. По всему залу послышались шепотки. Защитник императора оказался совсем не таким, каким его представляли аверландцы. — Значит, вот он какой, Людвиг Шварцхельм, — протянул один из гостей, оказавшийся ближе всех к Ферштолену, судя по виду — ученый-правовед. Одетый в алую мантию, он носил образок Верены на цепочке. — Должен признать, я несколько разочарован. Я ожидал большего. Ферштолен смерил его презрительным взглядом, а затем, когда толпа начала расходиться, подошел к удрученному штатгальтеру. — Герр фон Тохфель? Я Ферштолен, советник господина Шварцхельма. Если бы вы связались со мной перед тем, как устроить эту встречу, я бы смог предупредить вас о ее вероятном исходе. Впрочем, это не важно. Мы можем где-нибудь переговорить с глазу на глаз? Нам нужно обсудить программу нашего визита. Тохфель воззрился на Ферштолена как на посланника небес. — Я его чем-то обидел? — Не более, чем кто-либо другой, — заверил Питер и, подцепив штатгальтера под локоть, деликатно повел сквозь толпу. — Он не любит церемонии. Конечно, от них нельзя отказаться полностью, но нам с вами стоит действовать сообща. Сейчас самое главное — чтобы Лейтдорф и Гросслих приехали как можно скорее. Вы сможете это устроить? Вот и славно. Если вы подскажете мне, к кому из ваших чиновников можно обратиться, я позабочусь о рассылке сообщений сам. Шварцхельм хочет пообщаться с каждым из претендентов наедине прежде, чем будут выслушаны официальные претензии. Это не совсем обычно для подобных процессов, но, как Судия императора, он имеет полное право на подобные действия. И, опять-таки, если вы укажете мне на нужных людей, я прослежу, чтобы все сделали. К тому же есть вопрос насчет безопасности в Авербурге… Ферштолен говорил быстро, но твердо. Он догадывался, что Тохфель не привык заправлять чем-то серьезнее ярмарок крупного рогатого скота. И раз уж с заданием никак не выйдет разобраться побыстрее, значит, придется основательно потрудиться. Они почти добрались до одной из боковых дверей, когда Тохфель остановился. Он выглядел так, словно никак не мог понять, что вообще происходит. — Так кто из вас главный? — спросил штатгальтер. — Вы или он? Ферштолен, искренне изумившись, остановился как вкопанный. Здесь что, и впрямь не слышали о подвигах Защитника императора? Что же тут за глухомань такая? — Не глупите, приятель, — отрезал он. — Господин Шварцхельм — правая рука Императора. А я просто на подхвате. Вам лучше запомнить это как следует, иначе визит закончится для вас такими неприятностями, каких вы себе и представить не можете. С этими словами он почти силой увлек Тохфеля в коридор. Дверь за их спинами захлопнулась, и ворчание недовольной толпы замолкло. Шварцхельм сидел за длинным столом в одной из многочисленных приемных Авербурга, такой же богато украшенной. Генерал чувствовал усталость и раздражение. Ему по-прежнему плохо спалось по ночам. Жара уже начала тяготить, и в комнату налетело множество мух. Генерал поймал себя на том, что стал вспыльчивым, даже с собственными людьми. Им придется смириться с этим. Претенденты ожидались через два дня, и это промедление не вписывалось ни в какие рамки. Шварцхельм не верил ни в какие оправдания — оба они попросту ленивые и заносчивые. Если бы не ограничения, накладываемые на него служебным положением, генерал бы сам выехал им навстречу. Но сделать этого он не мог, и потому приходилось ждать. И эта задержка выматывала. Не считая вездесущего Ферштолена, как всегда невозмутимого, в приемной никого не осталось. Прислужники Тохфеля ушли, а гвардейцы Крауса приняли караул снаружи. Так что генерала никто не беспокоил. — О Грюнвальде ничего не слышно? — спросил Шварцхельм. Долгое ожидание без новостей сводило его с ума. — Ничего. — Ты послал новых посыльных? — Как вы и приказывали. Вот это уже беспокоило. Хоть какие-то вести уже должны были появиться — генерал знал, что армия прибыла в Аверхейм на два дня раньше. Услышав последние донесения о массовых набегах орков на шахтные районы под перевалом Черного Огня, Грюнвальд незамедлительно направился на восток. Он поступил точно так, как было приказано, однако отсутствие донесений выглядело тревожно. Грюнвальд всегда добросовестно относился к подобным вещам. — Сколько там людей в гарнизоне? — спросил Шварцхельм. — Если мы ничего не услышим в ближайшее время, мне, пожалуй, придется взять дело в свои руки. — Дайте ему время, — откликнулся Ферштолен. — Он отправит доклад, когда сможет. Не беспокойтесь. Он — лучший из ваших командиров. Шварцхельм что-то пробурчал, то ли соглашаясь, то ли нет. — Которого из этих двоих ублюдков мы ждем сейчас? — спросил он устало. — Лейтдорф прибыл в город сегодня утром. Он вот-вот явится. — А, щенок Мариуса. Я что-нибудь еще должен о нем узнать? — Он прибудет с женой. Они весьма преданы друг другу и никогда не расстаются. Из-за этого у него возникают трения с теми, от кого, казалось бы, можно было ожидать верности. Мы не знаем точно, откуда взялась эта женщина, и они тоже. — Это на тебя не похоже, Питер. Выясни. — Я работаю над этим. Если это вас хоть немного утешит, Тохфель знает о ней не больше нашего. Как и его архивариус Ахендорфер. Ее присутствие заставляет их нервничать. Оно всех заставляет нервничать. Но Руфусу досталась твердолобость его папаши, и он в упор не видит, как подобные вещи вредят его репутации. Аверланд — консервативная провинция. — Это и в самом деле так. В дальнем углу зала, где темнели закрытые двери, послышался шум. Кто-то прибыл. — Какая у нее девичья фамилия? Хисс? Тебе это говорит о чем-нибудь? — Ни о чем не говорит. Но я нанял людей, чтобы навести справки. В дальние двери настойчиво застучали. Шварцхельм встал и пригладил мантию судьи, топорщащуюся на его массивной фигуре. Голова казалась налитой свинцом. Ему и впрямь не помешает как следует выспаться. Когда эта война окончится, стоит попросить у Ферштолена немного сонного корня. — Надеюсь, это хорошие люди. Двери распахнулись. Шварцхельм заметил в передней Тохфеля — тот, по своему обыкновению, маячил за спинами остальных. Краус не позволил ему войти. Молодец. В зал пропустили только двоих. Гости наверняка прибыли со свитой, но почетная гвардия Шварцхельма задержала всех посторонних на входе. Это уравнивало шансы. Первым в приемную шагнул Руфус Лейтдорф, одетый в пышный костюм ярко-бордового цвета, плоскую охотничью шляпу и сапоги со шпорами, лязгающими о каменный пол при каждом шаге. Младший Лейтдорф оказался таким же шатеном, как и его отец, в длинных волосах виднелась ранняя седина. Руфус унаследовал отцовские глаза и фамильный крючковатый нос, однако уже начал набирать вес, а его движения ничуть не походили на уверенные движения Мариуса, заправски владевшего мечом. Он вообще выглядел так, будто вовсе не умел держать в руках оружие. Наверное, все уроки фехтования достались Леопольду, хоть они и не помогли ему. Однако, несмотря на все, Руфус держался с естественной надменностью, свойственной всем отпрыскам знатных имперских семей. Чванливые манеры Лейтдорфа рассказали Шварцхельму все, что ему требовалось знать об этом человеке. Руфус полагал Авербург своей личной собственностью, а всех, кто стоял на пути к желанной добыче, — врагами. Подойдя ближе, Лейтдорф с презрением взглянул Шварцхельму в глаза. Защитник императора был простолюдином, об этом знали все. Генерал спокойно встретил его взгляд, и несколько мгновений Руфус держал голову прямо, но затем все-таки отвернулся. Генерала это разочаровало. Многим удавалось выдержать его взгляд подольше. — Господин Шварцхельм. — Лейтдорф вяло протянул руку. На его безымянном пальце поверх перчатки красовался фамильный перстень. И чего он ждал? Что генерал ее поцелует? Шварцхельм взял Руфуса за руку и пожал ее так крепко, что мог бы смять кованое железо. Важно было дать этому щеголю понять, с кем он имеет дело. Шварцхельм научил в свое время страху перед законом его отца — научит и этого щенка. Руфус поморщился. — Герр Лейтдорф, — холодно начал Шварцхельм, выпуская его пальцы, — я рад, что вы наконец-то добрались сюда. Здесь мы можем поговорить спокойно. Герру Ферштолену, моему советнику, можно доверять. Ферштолен поклонился, но Лейтдорф даже не взглянул на него. — Моей жене тоже, — сказал он. Шварцхельм приветственно кивнул сопровождавшей Руфуса женщине. Значит, это и есть та самая Натасья. Рассказы о внешности сеньоры Лейтдорф не передавали и малой толики ее истинной красоты. Она представляла собой то абсолютное, ледяное физическое совершенство, из-за которого мужчины теряли голову — Людвигу доводилось видеть, такое случается. На ней было темно-синее платье, безукоризненно сидевшее по фигуре, темные волосы стягивала серебряная сеточка, а на шее висел изящный итильмаровый кулон. Она держалась с той мягкой сдержанностью, которой учили в лучших пансионах для благородных девиц Империи. Судя по виду и манерам — уроженка Альтдорфа. К тому же слишком хороша, чтобы тосковать в захолустье. Натасья склонила голову генералу в ответ, и все четверо уселись за столом. — Не буду тратить ваше драгоценное время, герр Лейтдорф, — продолжил Шварцхельм. — Но есть несколько вещей, которые вам стоит знать. Я понятия не имею, у кого из вас больше прав — у вас или у вашего соперника. Но споры затянулись непозволительно надолго, и у императора иссякло всякое терпение. И, прежде чем я уеду отсюда, вопрос так или иначе должно решить. Лейтдорфа было легко прочитать — он ничуть не скрывал глубокого презрения, которое питал к Шварцхельму, к процессу выборов и ко всем, кроме себя самого. — То, как император заботится о благосостоянии Аверланда, весьма трогательно, — ответил он без всяких обиняков, — и, если бы он приехал сюда сам, я бы весьма впечатлился. Однако, присылая своего прихвостня, он никак не поможет делу. — Руфус взглянул на генерала с нескрываемой ненавистью. — Очень скоро я стану курфюрстом этой провинции. И тебе стоит хорошенько это запомнить. В нынешнем положении я не могу наказывать за неуважение, но так будет не всегда. Шварцхельм ощутил невероятную усталость. За всю долгую и славную карьеру ему довелось повидать изрядное количество дворянских сынков, и все они казались одинаковыми. Если они и получали хоть какое-то воспитание, то их явно недостаточно пороли, чтобы привить уважение к тем, кто разбирается в своем деле лучше. Сидящий здесь глупец понятия не имел, сколько у Шварцхельма власти и насколько Карл-Франц ему доверяет. Надумай генерал проломить череп этому обнаглевшему щенку, император нашел бы способ оправдать это решение. Искушение оказалось велико, и Шварцхельм незаметно сжал кулак, с удовольствием чувствуя собственную мощь. Пожалуй, однажды он и впрямь проломит Лейтдорфу череп. Не сегодня. — Это ваша прерогатива, — тихо ответил Шварцхельм, решительно, но без явной угрозы. — Однако сейчас я выполняю роль судьи в вопросе престолонаследия. Согласно имперским законам, вы должны отвечать на мои вызовы. Вы приходите, когда я вас зову, и уходите, когда я вас отпускаю. Вы подчинитесь любому принятому мной решению. Отказ приведет к аннулированию ваших притязаний. Вам это может не нравиться. Но таков закон. Щеки Руфуса налились румянцем. Он привык помыкать запуганными слугами, и, по всей видимости, с ним еще никогда в жизни не разговаривали подобным тоном. Шварцхельма весьма позабавило то, как сжимаются и разжимаются пухлые пальцы Лейтдорфа — тот злился, но в то же время боялся. Славно. Так и надо. — Ты… смеешь так со мной разговаривать? — начал он. — По какому праву… Шварцхельм встал из-за стола, отодвинув стул. Одним плавным движением он извлек из ножен Рехтшталь. Лезвие меча потускнело — оружие чуяло, что крови ему сейчас не достанется, и оскорбилось, что его вытащили только ради хвастовства. — Вот по этому, — прошипел Шварцхельм. — Пока это оружие в моей руке, ты — в моей тени. И ты, и тот, с кем ты соревнуешься. Не забывай об этом. Руфус изумленно отшатнулся. Он отодвинулся назад вместе со стулом, и румянец с его щек мгновенно исчез. — Ты не посмеешь! — протянул он, запинаясь. Губы Шварцхельма едва не растянула мрачная улыбка. Но он так и не улыбнулся. Он никогда не улыбался. Вместо этого он перевел взгляд на Натасью — та оставалась спокойной, наблюдая за спором из-под темных ресниц. — Этот указ распространяется и на вас, фрау. — Насчет меня не беспокойтесь, мой господин, — заверила та. Речь Натасьи оказалась такой же, как и она сама, — сдержанной, ровной и спокойной. В отличие от мужа, она прекрасно понимала, что делает. Так что из них двоих стоило приглядывать именно за ней. Занятно. — Рад это слышать, — ответил Шварцхельм, убирая меч и возвращаясь на место. — Теперь, когда мы обговорили правила, следует обсудить остальные вопросы. Ферштолен вытащил пачку листов пергамента и раздал копии всем, кто находился за столом. На какое-то время Руфус присмирел и покорно взял документы. Ферштолен начал объяснять, что это за бумаги и где должен расписаться претендент. Одновременно с этим он выразительно покосился на Шварцхельма. Цели, ради которой затевалась эта встреча, они достигли. Одного из претендентов к ногтю прижали. Теперь предстояло сделать то же самое и с Гросслихом. Вдалеке послышался рокот. Где-то там, над Краесветными горами, бушевала гроза. Ее мощь ощущалась даже здесь, на расстоянии во много миль. Грюнвальд вытер лоб. Воздух казался густым и тяжелым, и ливень пришелся бы кстати — несмотря на то что день клонился к вечеру, жара по-прежнему стояла невыносимая. Из-за нее солдаты стали раздражительными, и за время пути от Аверхейма Грюнвальду пришлось наказать троих ротных капитанов за свары между подчиненными. Он и сам взмок под колетом, как мышь. На то чтобы удерживать четыре тысячи человек в хотя бы подобии построения во время марша, требовались определенные усилия. Когда Андреас только поднялся до командира, около десяти лет назад, он испытывал немалое удовольствие, раздавая указания своему войску. Сейчас, после множества походов, удовольствие перешло в рутину, и Грюнвальд порой задумывался, не остались ли позади его лучшие годы. Возможно, Тургиц — это знак. Старая как мир поговорка гласила, что командование — удел одиноких. Грюнвальд поднес к глазу подзорную трубу, глядя на горы, темнеющие далеко на востоке. Земля до самого их подножия выглядела как лоскутное одеяло из скалистых холмов, постепенно уходящих все выше и выше. Андреас скользил взглядом по зубчатым предгорьям, растянувшимся на много миль вперед, до ближайшей из могучих гранитных скал, уходящих высоко в небо. Суровый край. И никакого движения. Возможно, доклады ошибочны. Войско прошло достаточно большое расстояние, но никаких следов орков не обнаружило. Да и людей тоже. Здесь вообще никого не было. Как в пустыне. Грюнвальд раздумывал, что это могло значить. Недавно уехал последний из конных курьеров. Несмотря на регулярно отправляемые в Аверхейм отчеты о продвижении армии, Андреас ни разу не получил ответа. Оставалось лишь гадать, знает ли Шварцхельм, где находится войско и как у него дела. Пока не прибудут свежие приказы и лошади, нет никакого смысла продвигаться дальше на юг в поисках возможного врага. Если, конечно, он вообще существует. Чем дальше, тем сильнее Андреас задумывался, есть ли хоть толика правды в байках, которые рассказывали в Хайдеке. — Что-нибудь видно, герр? — спросил Блох, подходя ближе. Грюнвальд покачал головой, убирая трубу. — Ничего. Вообще ничего, чтоб их всех. Блох с беспокойством взглянул в небо. — Скоро стемнеет. Что вы собираетесь делать? Грюнвальд оглянулся на армию. Основная часть войск расположилась вольным порядком на вытянутом склоне пологого холма, разбившись на полковые группы. Некоторые сидели на траве, пристроив оружие на колени, некоторые остались стоять, опираясь на древки алебард и копий. Армия, поначалу державшаяся ровными колоннами, после Хайдека разбрелась как придется — люди устали и маялись от скуки и раздражения. Хуже внезапного нападения врага было только нападение несостоявшееся. Отправляться в предгорья — слишком большой риск. Если поход так и не принесет никакого результата, рано или поздно его придется закончить. — Мы повернем назад, — ответил Грюнвальд Блоху. — На рассвете отправимся в Гренцштадт, к перевалам. У нас нет ничего, кроме слухов. Что-то здесь совершенно точно не так, и мне бы хотелось выяснить, что именно. — Ясно, герр, — кивнул Блох. Грюнвальд внимательно посмотрел на него. Маркус всегда разговаривал с ним как положено, но Андреас не мог отделаться от ощущения, что Блох не испытывает к нему уважения, которое испытывали прочие подчиненные ему офицеры. Ситуация складывалась непростая. Блох спас Грюнвальду жизнь при Тургице и, видимо, решил, что это дает ему право рассчитывать на особое отношение. Если это и впрямь так, то ему придется быстро расстаться с этим заблуждением. — Прикажи капитанам выдвигаться в путь. Нам скормили ложный слух. И, когда мы доберемся до Гренцштадта, с этими слухами следует разобраться. — Так точно, герр, — откликнулся Блох после паузы. — Есть еще вопросы? Лейтенант взглянул на холмистую местность, протянувшуюся далеко на восток, где кое-где торчали кривые деревца и кусты можжевельника. — Если враг где-то и существует, то он наверняка вон там. Грюнвальд холодно усмехнулся. — Так сильно хочется драки, герр Блох? Маркус помрачнел. Он не переносил, когда с ним разговаривали свысока. — Хорошей драки всегда хочется. — Похвальное желание, но с подобными вещами следует быть осторожнее. Здесь не то место. — Грюнвальд оглянулся туда, откуда они пришли. — Солнце скоро зайдет, а мы слишком близко к этому укрытию. Мы отступим обратно на запад, к последнему открытому кряжу, и разобьем лагерь. А утром, пожалуй, проведем очередной совет. — Да, герр, — ответил Блох рассеянно. Он по-прежнему смотрел на восток. Грюнвальд проследил за направлением его взгляда, но не увидел ничего, кроме плавно уходящей вверх земли, поросшей травой, на которой кое-где темнели хвойные деревца, а то и тянулись пологие вересковые кусты. За ними возвышался первый холм, заваленный обломками камня. Заходящее солнце окрашивало валуны в золото. Все это выглядело совсем мирно. — Что-то видишь? Блох прищурился, машинально сжимая алебарду. — Вы правы, герр, — ответил он. — Нам нужно уходить отсюда. Немедленно. Тут Грюнвальд увидел их — темные силуэты, пробирающиеся далеко впереди, пригнувшись к земле. Они наполовину терялись в дымке, но перемещались очень быстро. Андреас сумел разглядеть лишь несколько существ, низко пригнувшихся, — а затем они снова скрылись за валунами. Затем показались новые — и тоже спрятались. Они двигались не как люди. Так перемещались воины только одной породы. Сердце Грюнвальда екнуло. — Поднимай солдат, — прошептал он. Маркус бегом бросился обратно, к остальным. Вскоре послышались крики — сержанты начали собирать подразделения в защитный порядок. Грюнвальд еще постоял несколько мгновений, стараясь рассмотреть что-нибудь в лучах заходящего солнца. Темные силуэты по-прежнему оставались слишком далеко, и понять, сколько их, ему так и не удалось. Возможно, это просто мелкий отряд. А возможно, и нет. Развернувшись, Андреас поспешил обратно к своим, вытаскивая на ходу меч. Он не собирался рисковать. Они отступят к гряде. Только безумец полезет в атаку в темноте по такому сложному рельефу. Когда Грюнвальд добрался до командной ставки, ему навстречу вышел капитан Шлоссер, один из самых опытных командиров. Густо заросшее бородой лицо капитана было мрачным. — Враг приближается с севера, герр, — доложил он. Грюнвальд остановился. — Сколько их? — Нельзя сказать наверняка, герр. Много. В желудке капитана заворочался ледяной ком. Их нарочно сюда заманили? Орки прятались по укрытиям достаточно долго, чтобы зажать людей между двух половин огромного войска? Это не в их духе. Зеленокожие атаковали бы при первой возможности. Такая скрытность выглядела странно. Очень странно. — Прикажите ротам держаться вместе, — бросил Грюнвальд, отгоняя прочь мысль об очередной промашке. — Мы займем кряж. А там разберемся, с кем мы все-таки столкнулись. Шлоссер отсалютовал и направился обратно к своему подразделению. Между тем остальное войско начало восстанавливать относительный боевой порядок. Солдаты покидали насиженные места, роты выстраивались в шеренги. Наконечники множества копий блестели золотом в лучах уходящего солнца. От былой скуки на лицах воинов не осталось и следа — на смену ей пришли решимость и готовность к сражению. Грюнвальд окинул взглядом шеренги, проверяя, нет ли где отстающих. Один из командиров выделялся. Блох. Его голос звучал громче, чем голоса всех остальных капитанов, вместе взятых. Его рота переместилась в арьергард — там было опаснее всего. И пока все остальные капитаны готовили своих солдат к марш-броску, Блох держал роту в оборонительном построении, дожидаясь, пока уйдут остальные, прежде чем отправиться следом. Грюнвальд холодно улыбнулся. Маркус все-таки дождется желанной драки. По крайней мере, в этом он не сомневался. Утомительно долгая охота за тенями закончилась — зеленокожие наконец-то нашлись. Сельские угодья к северу от Аверхейма отличались особенной красотой. Река, сверкающая на солнце, несколько раз поворачивала, и по обоим берегам росла густая ярко-зеленая трава. Вдалеке пестрыми точками виднелись стада пасущихся аверхеймских длиннорогих коров. Лето выдалось на редкость жарким. От этого люди становились ленивыми. Ферштолен натянул пониже шляпу, прикрывая глаза. Жеребец под ним раздраженно мотал головой — животному было слишком жарко. Да и не только ему. Питер оглянулся на Шварцхельма. Генерал выглядел усталым. Он жаловался на проблемы со сном, и Ферштолен прекрасно его понимал. Воздух даже ночью оставался тяжелым и влажным, и с этим никто ничего не мог поделать. Питер поймал себя на тоске по прохладной альтдорфской погоде. Впрочем, там летом тоже бывала неприятная влажность. От природы никуда не спрячешься. Ловчий отряд собрался маленький — кроме генерала и его советника, туда входили лишь Краус и полдюжины солдат из почетной гвардии. Они пока никого не поймали, однако весь этот выезд затевался не ради дичи. Приглашение на охоту пришло от одного из сторонников Гросслиха, из семьи Альптраумов. Охота проходила в угодьях Ференца. Ловчий отряд Шварцхельма выслеживал человека. Конь генерала забеспокоился, и Шварцхельм осадил его парой слов. Несмотря на габариты, он был лучшим наездником во всей Империи и, казалось, понимал животных куда лучше, чем законников. — Он опаздывает, — рыкнул Шварцхельм. Ферштолен видел, как на висках генерала поблескивают капли пота. — Это манера всех аверландцев? Ответить Ферштолен не успел — как раз в эту минуту им навстречу показался еще один отряд. Шесть всадников на лошадях с роскошной экипировкой. С первого взгляда становилось ясно, кто здесь главный. Хайнц-Марк Гросслих превосходил остальных ростом на несколько дюймов, так же как и Шварцхельм. В них вообще чувствовалась некая схожесть. Даже гладко выбритый, Гросслих все равно напоминал медведя. На обветренных щеках играл румянец, а светлые волосы были коротко острижены, как и полагалось воину. К тому же он умело обращался с лошадью. Рядом ехал второй мужчина, пониже, темноволосый и с острым лицом. Это, видимо, Ференц, а остальные — свита и охрана. Когда отряд подъехал ближе, сопровождающие слегка отстали. — Господин Шварцхельм! — воскликнул Гросслих, придерживая коня. — Примите мои извинения. Если бы я знал, что вы прибудете в Аверхейм так скоро, я бы и сам выехал пораньше. Но нам сказали ожидать вас только на следующей неделе. — Лейтдорф постарался, — буркнул Ференц. Шварцхельма это приветствие ничуть не впечатлило — его не удавалось пронять дружелюбием точно так же, как и угрозами. — Вам стоит подыскать более надежный источник информации, — заявил генерал, и Гросслих согласно кивнул. — Безусловно. Я уже выгнал своего советника. И глубоко сожалею о задержке. Пока претендент говорил, Ферштолен внимательно его рассматривал. Хайнц-Марк обладал простыми манерами и аурой властности. В нем не чувствовалось ни капли явной заносчивости, свойственной Лейтдорфу, но все равно ощущалась твердая уверенность в собственных силах. Гросслих походил на того, кто смог бы командовать армией — архивариусов подобными вещами не убедишь, а вот Шварцхельму подобная черта должна прийтись по вкусу. — Не будем больше обсуждать ее, — проговорил Шварцхельм. — Вы знаете, почему я пожелал вас увидеть? Гросслих рассмеялся. — Вы собираетесь исполнить волю закона, — ответил он так, словно исход дела его не волновал вовсе. — Мы слишком долго принимаем решение, и император захотел увидеть хоть какой-то результат. — По-вашему, это повод для веселья? Гросслих взглянул на каменное лицо Шварцхельма, и его собственная улыбка тут же угасла. — Прошу прощения. Однако вы должны понять, что это не я затягиваю процесс. Ференц с энтузиазмом закивал. — Это истинно так, мой господин, — начал он. — Это Лейт… Шварцхельм метнул на дворянина абсолютно ледяной взгляд. — Когда мне понадобится ваше мнение, герр Альптраум, я спрошу, не переживайте. — Однако проблема действительно заключается в Лейтдорфе, — продолжил Гросслих, раздраженно покосившись на спутника. — Я заработал поддержку провинции своими поступками, а не благодаря наследию. И все равно этого оказалось недостаточно. У Лейтдорфа хватает законников, и все они подкрепляют его аргументы. Устройте честный суд или дайте мне меч — и я сам его устрою. Шварцхельм по-прежнему смотрел на Гросслиха хмуро, но Ферштолен почувствовал в его взгляде искорку симпатии. Всех, кому довелось узнать, насколько закостенела имперская иерархия, объединяло нечто общее. — Теперь у вас будет честный суд, — ответил Шварцхельм. — И я должен предупредить вас так же, как предупредил Лейтдорфа: любая попытка повлиять на мое решение аннулирует ваши притязания. Мне не интересны ни ваши претензии к нему, ни его претензии к вам. Единственное, что имеет значение, — закон. — Именно этого мне бы и хотелось, — кивнул Гросслих. — Но вы должны понимать, насколько Лейтдорф извращает дело. Его жена, эта сука Натасья, контролирует каждый его шаг. Она столь же испорчена, сколь и коварна. Я не сомневаюсь, что вы уже повидались с ней. Будьте осторожны. Она — движущая сила всей кампании Лейтдорфа. — Полагаете, я могу поддаться чарам женщины? — поднял бровь Шварцхельм. — Многие поддались. Она — настоящий яд. Ферштолен отметил, с каким пылом Гросслих сказал эти слова. Его ненависть была неподдельной. Шварцхельм оставался спокойным. — Я приму ваше предупреждение к сведению. Есть ли что-то еще, о чем вы хотите сообщить? Завтра на рассвете я начну судебное заседание по делу наследования, и после этого мы с вами уже не сможем побеседовать наедине. Гросслих оглянулся на Ференца, но тот ничего не сказал и вовсе выглядел удрученным. — Только одно. — Хайнц-Марк снова перевел взгляд на Шварцхельма. — На первый взгляд в Аверланде все благополучно. Урожай богатый, золота хватает, а про войну мы знаем только по слухам. Не обманывайтесь. Здесь не все так гладко. Никто не понимает, откуда берется все это золото. Закон попирается, честные люди страдают. Я знаю вашу репутацию, господин Шварцхельм. Возможно, вы сумеете положить этому конец. Однако берегитесь — неосторожному легко угодить здесь в ловушку. Лицо Шварцхельма оставалось каменным, и, наверное, только Ферштолен заметил на нем крохотный проблеск неуверенности, почти сразу же сгинувшей. Питер никогда раньше не видел, чтобы Шварцхельм сомневался. — Не бойтесь, — заверил Защитник императора, натягивая поводья, и, развернув коня, тронул его пятками, направляя вперед. — Я не стану колебаться, и воля Карла-Франца будет исполнена. Однако достаточно разговоров — мне не помешает размять ноги. Мы выехали на охоту. Вы со мной, советник? Ферштолен подстегнул коня и поехал следом за Шварцхельмом вместе с остальным отрядом. — Да, мой сеньор, — откликнулся он, впрочем, без особого энтузиазма. С точки зрения Питера, погоня за кабанами в глухой чаще — не самый лучший способ скоротать утро. К тому же чем дольше он находился в Аверланде, тем сильнее ему казалось, что за ярким фасадом скрывается нечто темное. Что же, время покажет. Глава седьмая — Стройся! — рявкнул Блох, и солдаты по обе стороны заняли позиции. Как и остальные подразделения, растянувшиеся вдоль кряжа, бойцы Маркуса выстроились в проверенный временем имперский оборонительный порядок — равносторонний прямоугольник в четыре ряда вооруженных алебардщиков. Блох и самые опытные солдаты стояли в центре первой шеренги, остальные сгрудились рядом, при каждом движении задевая друг друга плечами. Блох чувствовал их нетерпение. После многих дней пути по долам и весям солдаты выглядели скверно. Их лица покрылись грязью и потом. Несмотря на сгущавшиеся сумерки, от земли по-прежнему исходил жар. Аверланд напоминал печь, и темнота практически не приносила облегчения. Маркус чувствовал, как скользит в потных ладонях рукоять алебарды из грубого дерева. Сердце бешено колотилось. Ждать оставалось недолго. — Оружие к бою! — скомандовал он. — Держать позиции! Вокруг засверкала сталь — все шеренги подняли алебарды. Блох украдкой оглянулся на гряду. Высоко в небе повисла полная луна, озаряя все вокруг белым светом, на небе не виднелось ни облачка. Грюнвальд изо всех сил гнал армию к гряде. Пока солдаты маршировали туда, истинное положение дел становилось все более очевидным. Орки изощренно и продуманно заманивали имперцев все дальше на восток, не позволяя себя обнаружить до самого конца. Это поистине изумляло — Блох никогда о таком раньше не слышал. А теперь зеленокожие наступали со всех сторон. Солдаты оказались в самом эпицентре бури. К тому времени, когда показались первые враги, Грюнвальд едва успел разместить подразделения вдоль гряды. Он тщательно выстроил каждый отряд, установил и навел несколько орудий, которыми располагало его войско. Выбранная с толком позиция давала имперцам преимущество. Блох бы и сам поступил точно так же. Теперь все зависело от количества противника. Сколько же там пряталось этих ублюдков? Впрочем, скоро это станет ясно — первые зеленокожие уже выбрались из укрытий и бросились вверх по склону, торопясь в атаку. По всей гряде разнесся грохот пушек. — Выбирайте цели! Не забывайте, что вы — мужики! Никакой пощады этой Зигмаром проклятой мерзости! Солдаты откликнулись на призыв командира, но без особого пыла — все они уже сосредоточились на подступающих противниках. В лунном свете зеленые шкуры орков казались болезненно бледными. Они карабкались по склону, как зеленоватые привидения, подбираясь все ближе. Следом за первыми орками подступали и другие, затем еще и еще. Вот это уже было плохо. Их оказалось больше, чем Маркус представлял поначалу. Где они только прятались? С дальнего края гряды донесся шум боя. Имперцев окружили. Времени на размышления уже не оставалось — первые враги, размахивая дубинами и тесаками, спешили в атаку. Блох видел, как пылают красным их глаза, как приминается трава под их тяжелыми ступнями — всего в нескольких ярдах от его позиции. — За Зигмара! — взревел Маркус, глядя на подступающих противников. Мгновение спустя закипел бой. Блох яростно ткнул алебардой в подскочившего орка, и тот повалился назад. Еще двое, по бокам от убитого, налетели на линии обороны, и одного из имперских солдат отшвырнуло прочь, на руки товарищей. На место падавших бойцов проталкивались новые. Взметались и опускались алебарды. Подразделение прогнулось, но позиции держало. Блох мастерски орудовал собственной алебардой, выставляя вперед бронированное плечо, закрывая просвет в стене стали. К атаке присоединялись все новые зеленокожие. Более крупные воины, тяжело дыша после подъема по склону, проталкивались вперед. Их вонь отравляла воздух, со всех сторон слышался рев. Орки бросались вперед, силясь пробить оборону людей, но отряд по-прежнему не сдавался. На место павшего бойца тут же вставал другой. Все знали, что делать. Маркус размахивал алебардой, чувствуя, как по спине струится пот. Схватка шла тяжело. Орки не уступали размерами горам, с которыми Блоху довелось сражаться при Тургице, и доспехи на них были куда лучше, чем у прочих виденных им зеленокожих. И клинки у них оказались неплохие. Блох встречал орков с грубыми топорами и тесаками, но у этих нашлись двуручники и алебарды, почти такие же хорошие, как у бойцов Маркуса. Одному Зигмару известно, где зеленокожие сумели их раздобыть. Атака постепенно начала захлебываться — оркам, при всей их свирепости, приходилось подниматься вверх по склону, а решимость оборонявшихся поубавила их кровожадный пыл. — Пощады не давать! — заорал Блох, почуяв, куда клонится чаша весов, и, опустив алебарду, приготовился к ответной атаке. И с удовольствием отметил, как окружавшие его солдаты тут же повторили его жест. Если орки брали силой и неистовством, то на стороне имперских солдат была железная дисциплина. Длинная вереница алебард, направленных во мраке прямо на врагов, представляла серьезную угрозу. — Гони их вниз! — рявкнул Маркус, и шеренга побежала вперед. На растоптанной траве ноги начинали скользить, но лезвия алебард по-прежнему держались одно к одному. Орки отреагировали на атаку единственным понятным им способом — бросились навстречу. Крупные зеленокожие воины неуклюже потопали прямо па алебарды, отбивая лезвия в стороны и заходясь яростным ревом. Началась резня. Тщательно рассчитанные удары алебард пробивали оборону орков, пронзая их насквозь. Порой лезвия натыкались на прочную латную броню, и рукояти с треском ломались. Всякого бойца, вывалившегося из шеренги, мигом разрывали на части, и в темноте разлетались брызги крови. Дисциплинированное наступление быстро переросло в бешеное побоище. Блох ткнул алебардой прямо в морду напиравшего чудовища. Орк забился в предсмертных конвульсиях, и Маркус выпустил оружие из рук, вытащив короткий меч. Сбоку, распахнув кривую пасть, налетел еще один воин, его глаза пылали алым. Блох скользнул в сторону, умело избегая удара, а затем со всей силы взмахнул мечом. Попал — из раны на зеленой шкуре хлынула кровь. Разозлившись еще больше, орк снова набросился на Маркуса, взмахнув огромным топором. Блох парировал удар, но при этом едва не лишился меча. Лейтенант отшатнулся назад, и зеленокожий метнулся следом — в своем стремлении разбить Блоху голову он слишком широко раскрыл руки. Маркус нырнул прямо под них, перекидывая меч в левую руку, ударил вверх — и лезвие глубоко вошло в чужую плоть, и Блоха с ног до головы окатило кровью. Орк взревел, повалился на него и издох. Блох с трудом сбросил могучую тушу, и та рухнула на землю. Отступив на шаг, лейтенант поднял меч, выискивая следующего противника. Но так никого и не увидел. Наступление захлебнулось. Орки, напиравшие со всех сторон, теперь отступали. — За ними! — послышался крик с края шеренги. — Держать позиции! — рявкнул Блох, задыхаясь. Бросаться в атаку в сгущающемся сумраке — чистое безумие. Орки отступили, не дожидаясь, пока их окончательно разобьют. Это само по себе было странно и совсем не в их обычаях. На вершине холма запела одинокая труба, призывая оставаться на позициях. Грюнвальд со своей командной точки тоже разглядел опасность. Солдаты медленно и неохотно восстановили оборонительное построение. Блох, тяжело дыша, поднялся обратно по склону следом за своими бойцами. Отряд перегруппировался. Орки сгинули в тенях, и их ярость на какое-то время угасла. Они убили немало людей, но не смогли сокрушить оборону Грюнвальда. Пока не смогли. Блох разжился новой алебардой и занял прежнее место в передних рядах. Первая кровь уже пролилась. Но зеленокожие еще вернутся. Битва только началась. Шварцхельм внимательно изучал лежащий перед ним документ, чувствуя, как в висках пульсирует кровь. Документ был тринадцатым по счету за это утро, и генерал безвылазно сидел в скриптории Авербурга уже не первый час. По крайней мере, здесь царила прохлада — зал располагался в самой глубине нижнего этажа, и сквозь узкие окна почти не проникал свет. Вдоль стен теснились своды законов в кожаных переплетах и летописи провинции. Некоторые из них выглядели старше, чем каменная кладка. А дальше, за стеллажами, темнели проходы в дальние репозитории, где хранились свитки и запечатанные ящики с документами. Спустя некоторое время убористые черные буквы официального шрифта начали расплываться у генерала перед глазами — показания и заявления записывались особо затейливым языком, не поддающимся никакой логике, словно нарочно запутывающим читателя. Продираться сквозь эти дебри стоило немалого труда. Краем глаза Шварцхельм видел архивариуса, мающегося в ожидании, но решил, что тот может подождать еще немного. Уриенс Ахендорфер обладал такой же бледной и невыразительной внешностью, как и Тохфель. Он выглядел чуть здоровее штатгальтера, но лишь благодаря относительной молодости. Еще несколько зим, проведенных в закрытом помещении в компании исписанных пергаментов, и последние капли здоровья покинут и его. Шварцхельм таких типов на дух не переносил. Чиновники. Все они подлые твари, худшие из многочисленных слуг императора. Генерал с радостью променял бы всех законников на одного неграмотного копейщика, готового к сражению в любое время. Он продолжил читать, стараясь отогнать прочь раздражение и усталость. Текст имел некоторое отношение к спору о законнорожденности Руфуса — показания нескольких свидетелей, собранные третейским судьей из храма Верены, несколько лет назад посетившим имение Лейтдорфов в восточном Аверланде. И все — расплывчатые и противоречивые. Шварцхельм уже не в первый раз заподозрил, что их специально так отбирали. — Я не могу принять эти доказательства, — заявил он наконец, откладывая бумаги на стол. Ахендорфер нервно прокашлялся. Этим утром он уже один раз оплошал, неправильно подобрав слова. — Могу я узнать почему, мой господин? Это официально заверенный документ, внесенный в спи… — Этим показаниям много лет, — оборвал архивариуса Шварцхельм. — Судья уже умер и подтвердить ничего не сможет. Вердикт неубедительный. — Он метнул на Ахендорфера испепеляющий взгляд. — Здесь все неубедительно. Все документы, которые вы мне даете, содержат противоречивую информацию. Ни одного полного отчета. Все авторитеты сомнительные. Более подозрительный человек на моем месте решил бы, что дело умышленно заводится в тупик. Сквозь страх на лице архивариуса проступила искренняя обида. — Мы сделали все, что могли сделать в рамках закона, — сознался он. — От нас требовалось соблюдать абсолютное равновесие — от результатов этого разбирательства зависит очень многое, и аверландские традиции велят обстоятельно выслушивать все заинтересованные стороны. — Будь они прокляты, эти традиции, — буркнул Шварцхельм. — Деньги здесь слишком долго переходили из рук в руки. Сколько еще бумаг мне необходимо просмотреть? — Осталось еще двадцать протоколов, требующих вашего внимания. И еще шесть дел из генеалогического исследования, проведенного Колледжем геральдики. Они содержат настолько четкие аргументы в пользу обоих претендентов, насколько их удалось сформулировать. Еще необходимо установить полномочия верховного суда и заверить вашей печатью некоторые церемониальные документы. Для начала. Это для начала. Шварцхельм внимательно взглянул на худосочного чиновника. Тот что, нарочно пытался его разозлить? Или просто все чиновники настолько любят ковыряться в бумагах? Ахендорфер наверняка заметил, как помрачнел генерал, и потому принялся сбивчиво оправдываться: — Понимаете, мой господин, весьма нехарактерно, чтобы представитель императора занимался решением подобных вопросов. Обычно правление Аверланда справлялось с ними самостоятельно. И для передачи полномочий необходимо действовать согласно протоколу. Шварцхельм уже открыл рот, чтобы высказать все, что он думает про аверландские протоколы, но в этот момент в дверь постучали. Стук прозвучал особым образом. Ферштолен. Новости, которые он принес, не предназначались для чужих ушей. — Ступайте, — буркнул Шварцхельм, — отнесите заверенные мной бумаги в секретариат правления. Остальными я займусь позже. Ахендорфер, явно обрадованный возможностью улизнуть, поспешил прочь, подхватив ворох свитков. В дверях он едва не столкнулся с Ферштоленом. Советник вошел в скрипторий и накрепко запер за собой дверь. — Здесь можно безопасно разговаривать? — спросил он, усаживаясь в кресло Ахендорфера и пододвигаясь поближе к столу. — Так же, как и везде. О чем ты хочешь сообщить? — Я отправил посланников в Хайдек, как вы и приказывали. Сегодня получил от них вести. Грюнвальд проходил через город несколько дней назад. Он направлялся в горы, туда, откуда сейчас приходят многочисленные сообщения о набегах орков. Никто не понимает, как они смогли перебраться через перевал. — Почему Грюнвальд не отправлял отчеты? — Он отправлял. Из Хайдека в Аверхейм отправлялись курьеры, возможно, и из других населенных пунктов тоже. Есть свидетели, способные это подтвердить. Но ни один нарочный сюда не добрался. И некоторые из моих людей также пропали. Мне очень не хотелось бы об этом думать, но, похоже, кто-то следит за дорогами. Шварцхельм нахмурился. В Империи хватало опасных путей, и курьеры частенько пропадали. Но чтобы подобное творилось в Аверхейме? — О Грюнвальде что-нибудь слышали после того, как он покинул Хайдек? — Ничего. Я продолжаю искать, но теперь стоит иметь в виду, что за пределами городов нас может поджидать опасность. По крайней мере, пока я не выясню хоть какие-то подробности. Шварцхельм снова ощутил прилив усталости. Вот только лишних проблем ему сейчас и не хватало. — Мне это все не нравится. У Грюнвальда большая армия, но про орков нам ничего не известно. Это разбирательство отнимает у меня все силы. Стоит выехать Андреасу на помощь. — Возможно, — кивнул Ферштолен, — но подумайте о мотивах тех, кто не желает, чтобы разбирательство завершилось. Для этих людей вторжение орков станет замечательным подспорьем. Они только обрадуются, увидев, как вы гоняетесь по полям за зеленокожими вместо того, чтобы заставлять правление вынести решение поскорее. Шварцхельм на секунду представил, как скачет по бескрайним полям Аверланда, как ветер треплет его волосы, как разбегаются в стороны орки, освобождая графство от своего нечестивого присутствия. Зрелище выходило заманчивое. Запертый в подземельях Лейтдорфов, он чувствовал, как тело начинает костенеть. — А может быть, ты ищешь подвох там, где его нет. Ферштолен пошарил по карманам и вытащил обрывок пергамента. Тот наполовину сгорел, но несколько слов по-прежнему удавалось разобрать. — Я и в Аверхейме справки наводил и даже кое-что сумел выяснить. Из Авербурга в Альтдорф уже некоторое время поступают сообщения. Ответные письма отправились в огонь до того, как Краус сумел выяснить, кто их пишет. А тот, кто их сжег, выпил настойку смертоцвета перед тем, как я сумел до него добраться. Мы не знаем, что было в этих письмах, и такие обрывки — все, что нам удалось раздобыть. Но аверхеймцам явно помогает кто-то за пределами провинции. На обрывке виднелись неразборчивые каракули, а рядом — одно-единственное слово: «Шварцхельм». Генерал равнодушно взглянул на пергамент. — Это еще ничего не доказывает, — ответил он. — Мой визит сюда не особо держали в тайне. — Возможно. Но если в этих письмах не содержалось ничего предосудительного, то зачем их получатель отравился? Слишком много мелочей. Посланников можно подстеречь. Корреспонденцию в правлении можно спрятать. Ходят даже слухи о юношах, пропадающих прямо на улицах. Люди напуганы, мой сеньор. Шварцхельм поджал губы, обдумывая новости. В подобных вопросах Ферштолену можно было доверять. — Что ты посоветуешь делать? — Не думаю, что нам хватит войска на все нужды. Грюнвальду прямо сейчас нужно выслать подкрепления. Дорогу, идущую отсюда на восток, следует патрулировать. И без помощи мы с этим не справимся. Я взял на себя смелость поискать варианты. В Нульне располагается гарнизон Рейксгвардии. И с ними Хельборг. Мы могли бы… — Хельборг? — В голосе Шварцхельма зазвенел лед. — А он что здесь делает? — Понятия не имею. В душе генерала всколыхнулись прежние подозрения. — Значит, он ждет в гарнизоне. Хотел бы я знать, чего именно. Что, если сообщения уходили не в Альтдорф, а в Нульн? Может ли он настолько мне завидовать? Ферштолен изумленно взглянул на Шварцхельма. — Я уверен, что у Хельборга есть причины находиться здесь, — ответил он уклончиво. — Какими бы они ни были, это дает нам некоторые возможности. Попросите его о помощи. Если подразделение Рейксгвардии оцепит Авербург и станет патрулировать дороги, то у нас появятся свободные солдаты и мы сможем связаться с Грюнвальдом. Я уверен, что Хельборг не откажет, учитывая сложившуюся ситуацию. — Нет. — Шварцхельм ощутил, как внутри закипает гнев, и сдержал его, но лишь отчасти. На Хельборга нельзя полагаться. Его волновала только слава, и, если он приедет сейчас, отдохнувший после своей недавней эскапады в Тургице, все начнут говорить, что Шварцхельм не справился с поручением императора. Подобных разговоров нельзя допускать. Никоим образом. Заметив, что Питер собрался возразить, генерал заговорил первым: — Это только слухи. Обрывочные сведения. И я не собираюсь отвлекать верховного маршала ради таких пустяков. У нас хватает людей. Продолжай свои изыскания, но вопрос о выборах курфюрста больше откладываться не будет. Ферштолен смерил его пристальным взглядом прежде, чем ответить. Питер был одним из тех редких людей, кто осмеливался смотреть генералу в глаза. Шварцхельм видел, что советник недоволен. — Что ж, хорошо, — наконец проговорил тот и встал с кресла. — Я сделаю все, что в моих силах. — Он развернулся, чтобы уйти, но, помедлив, обернулся. — Мой сеньор, — добавил Питер непривычно осторожным тоном. — Я ни в коей мере не желаю вас обидеть, но с вами все хорошо? Вы… сами на себя не похожи. Шварцхельм изо всех сил постарался принять равнодушный вид. По правде сказать, он чувствовал себя ужасно. Голова болела не переставая, и ему почти не удалось толком поспать за последние три дня. Когда он все-таки погружался в дрему, его мучили кошмары. Ко всему добавлялось напряжение от судебной работы. Шварцхельм почти ощущал, как рассыпается. Еще одна причина, чтобы поскорее закончить с этим делом. — Я в порядке. Без жары, конечно, можно было бы и обойтись, но доводилось выдерживать погоду и похуже. — У меня есть с собой немного сонного корня, — сообщил Ферштолен. — Возможно, глоток-другой настойки поможет? Ночи в Авербурге влажные. Предложение звучало заманчиво. Людвиг и сам об этом подумывал. А в лечебных микстурах Питер разбирался не хуже, чем в отравах. — Если она мне понадобится, я попрошу, — ответил генерал. — А сейчас мне нужно дочитать эти бумаги. Сообщи, когда появятся ясные сведения о Грюнвальде. Ферштолен поклонился и вышел. Дверь за ним захлопнулась с гулким грохотом, и опустевший скрипторий начал походить скорее на тюремную камеру, чем на читальный зал. Шварцхельм огляделся по сторонам — со всех сторон на него взирали с полок книги, как враги, взявшие его в кольцо. Он понятия не имел, как их одолеть. Тяжело вздохнув, генерал взял очередной пергамент и начал перечитывать текст с самого начала. Светало. Грюнвальд в отчаянии огляделся по сторонам. Орки подступали отовсюду. Вдалеке виднелся новый отряд, разнородный по составу, — он уверенно направлялся к холму, занятому имперцами. Как зеленокожие умудряются действовать так слаженно? Ситуация усложнялась, и усложнялась ощутимо. Атака орков продолжалась всю ночь — они нападали на измотанных до предела людей с бесстрашным упорством, типичным для их племени. К рассвету Грюнвальд уже не мог сказать, была ли очередная волна врагов новым племенем или это одни и те же отряды отступали и возвращались снова и снова. Но когда поднялось солнце, все стало ясно — они столкнулись не просто с разрозненными отрядами. Это было полномасштабное вторжение, и новые подкрепления прибывали безостановочно. Враг уже превосходил имперцев числом, и скоро его преимущество увеличится. Грюнвальд взглянул на запад, словно ожидая, что оттуда явится помощь. Но тщетно — там раскинулись лишь бескрайние поля, где не было ничего, кроме яркого солнца. В этот момент к нему подошел Блох. На его броне виднелись выбоины, и на мгновение Грюнвальду вспомнился Акерманн — тот выглядел схожим образом тогда, на гряде. Да и вся ситуация казалась знакомой до тошноты. — Они готовятся к новой атаке, — мрачно сообщил Маркус. — Какие будут приказы? — У нас нет выбора, — откликнулся Грюнвальд. — Мы зашли слишком далеко. Придется сдерживать их здесь. Блох сердито нахмурился. — Если мы останемся на месте, очень скоро они превзойдут нас по силам вдвое. Грюнвальд отметил, что Маркус машинально перестал обращаться к нему «герр». — И что вы предлагаете, герр Блох? Отступать по полям? Они нас так просто отсюда не выпустят. — Значит, будем пробиваться обратно к Хайдеку! — рявкнул Маркус. — Солдатам нужно дать направление. Если мы останемся на холме, то здесь же и передохнем все! — Он повысил голос, и солдаты, оказавшиеся ближе, начали оглядываться. По склону прокатился одобрительный ропот. — У нас тактическое преимущество, — не отступил Грюнвальд, продолжая говорить спокойно. — Я не собираюсь смотреть, как моих людей перережут, пока они будут бежать в укрытие. У меня есть приказ. — Да в бездну ваш приказ! — Лицо Блоха раскраснелось от гнева. — Нас заманили сюда сказками про белого бычка! Да вы же сами видите, что это — спланированная западня! Грюнвальд неуверенно нахмурился. — О чем это вы? — А вы не видите, с каким оружием эти орки идут в бой? Мы хоть раз получили вести из Аверхейма с тех пор, как вышли в путь? Стоило остановиться в Хайдеке. Здесь, так далеко, от нас никакого толка не будет. Маркуса явно понесло — то ли от недосыпа, то ли от жары. Им всем приходилось нелегко, Грюнвальд и сам ловил себя на сомнениях. — Нечего на меня кричать, — рыкнул он. — Я не повторяю приказы дважды. Мы останемся на гряде. Мне велели задержать вторжение, и я не собираюсь удирать при первых признаках опасности. Блох горько рассмеялся. — Вот оно что. — Он покачал головой. — Это вы от Тургица отмыться пытаетесь. Шварцхельм приказал вам удерживать гряду — и вы упорно станете удерживать гряду. Даже если мы все тут поляжем. — Хватит! Возвращайтесь в строй, лейтенант. Я не буду повторять. Блох по-прежнему улыбался, но в этой улыбке не чувствовалось ни капли веселья. Напротив, она была горше полыни. — Есть, герр, — с иронией ответил он. — Я исполню свой долг. Только на этот раз, когда сильно припрет, ко мне не прибегайте. Грюнвальд схватился за меч. Это был явный перебор. Но в этот момент от подножия холма донеслись тревожные крики — орки снова пошли в атаку. Блох в отчаянии оглянулся на Грюнвальда в последний раз, а затем, не говоря ни слова, побежал в строй к остальным алебардщикам. Андреас подозвал ближе персонального телохранителя и вытащил меч. — Следи за прорывом, — приказал Грюнвальд, стараясь выбросить спор с Маркусом из головы. — По моему сигналу присоединяемся к рукопашной. Снова зарявкали пушки, ядра пролетели над головами обороняющихся, метя в наступавших орков, но это мало помогло сдержать атаку. Зеленокожие неслись к холму со всех сторон. Грюнвальд наблюдал за их приближением, выискивая малейший просвет, но орки непривычно плотно держали строй. В желудке, у Андреаса заворочался ледяной ком. Как же их много. Они и правда хорошо вооружены. Возможно, Блох и прав. Грюнвальд сжал рукоять меча обеими руками. Времени на то, чтобы передумать, не осталось. Начиналась новая битва. Долгий аверхеймский день клонился к вечеру, но жара все не спадала. Ферштолен поднял глаза к небу. Ни облачка. Солнце по-прежнему светило ярко. Питеру еще не доводилось переживать подобного лета, и теперь он понимал, почему южане такие чудаковатые. От жары, вестимо. Он стоял на одном из семи мостов, пересекавших Авер. Когда-то давно Аверхейм состоял из одного лишь Авербурга и прилегающих к нему резиденций. По мере того как росла Империя, город тоже рос и занял всю долину. Как правило, более богатые кварталы располагались на южном берегу, а более бедные, частично находившиеся в официальном подчинении у Штирланда, тянулись вдоль северо-западного. Доходные дома для бедняков там тесно жались друг к другу, как и в любых других трущобах Старого Света. Здесь не было ничего подобного обширным паркам и элегантным проспектам, украшавшим Старый город на восточном берегу. Потому променад по таким кварталам не мог доставить особого эстетического удовольствия, но, учитывая цель прогулки Ферштолена, так даже было интереснее. Он пересек мост и углубился в лабиринт узких улочек. Воздух казался густым и липким. Попрошайки, спасаясь от вечернего солнца, перебирались в тень, дыша ртом, как собаки. У открытых дверей лавок и таверн лениво жужжали мухи. Городская стража, постоянно патрулирующая Старый город, сюда, похоже, вовсе не заглядывала. Ферштолен убедился, что его пистолет надежно спрятан под курткой и при случае его можно легко вытащить. Атмосфера здесь царила на первый взгляд доброжелательная, но лишняя предосторожность никогда не помешает. Питер направился дальше, прочь от реки, вдоль рядов убогих лачуг. Чем дальше он уходил, тем более запущенными начинали выглядеть дома. Каменные мостовые и нормальные сточные канавы сменились грязной колеей, улицы частенько оканчивались кучами мусора, по которым вольготно сновали крысы. Все вокруг казалось ветхим и разваливающимся, а от жары становилось только хуже. Люди бродили, подволакивая ноги, оставляя за собой следы в пыли, и выглядели куда неопрятнее ожидаемого. Весь квартал пропитывал дух ежедневного упадка. Ферштолен направился дальше, к самой окраине. Он знал, что ищет. После долгих блужданий по извилистой мощеной улице он свернул в узкий переулок и выбрался в закрытый дворик, окруженный с трех сторон каменными домами, покосившимися от времени. Они явно знавали лучшие времена. На окнах висело белье, тяжелое от безветренной жары. Если его повесили на просушку после стирки, то прачка, похоже, не больно-то утруждалась работой — на ткани осталось множество пятен. У открытой сточной канавы возились голенькие ребятишки, играя в мутной воде. Их родителей нигде не было видно. Единственные взрослые, которых удалось обнаружить, сидели в тени дверного проема в дальнем конце двора. Один из этих людей, толстяк, раздетый по пояс, взглянул на Ферштолена с ленивым интересом. Он как будто не до конца проснулся. Питер подошел к двери. Здесь в воздухе витал странный запах, различимый даже сквозь вонь канавы и мусорных куч, и, чтобы его обнаружить, не требовался какой-то особый нюх. — Приветствую, дружище. — Ферштолен приподнял шляпу. — Нальют ли здесь прохожему кружечку пенного? Мужчина посмотрел на него в ответ так, словно не понимал рейкшпиля. Помедлив, он хмыкнул и жестом пригласил Ферштолена войти. Они вместе зашли в дом. Если снаружи пахло плохо, то внутри вонь и вовсе казалась невыносимой. В дальнем углу комнаты валялись грязные кухонные горшки, пол усеивали объедки, тряпки и прочий хлам. Деревянная лестница вела на следующий этаж, а дверь в другом конце намекала, что помещений здесь еще достаточно. Ферштолен догадался, что это место служило чем-то вроде таверны. Пиво здесь не подавали, но зато хозяева промышляли кое-чем другим. Повсюду чувствовался все тот же странный запах. — Ты не из этих краев, — прямо заявил хозяин. Пока он говорил, его обвисшие щеки ходили ходуном. В комнате, помимо него, находились еще несколько человек, в основном прислонившиеся к стенам. Они тупо таращились в одну точку. Один из них, пожилой мужчина в достаточно дорогой одежде, выглядел так, словно он здесь уже давно. По подбородку из открытого рта сочилась влажно блестящая струйка слюны, а пальцы периодически подергивались. — Да, я не местный, — невозмутимо согласился Ферштолен. Следовало оставаться начеку, хотя вряд ли кто-то из обитателей этого логова смог бы напасть на него внезапно. — Просто мимо проходил. Я слышал про отличное пиво, которое вы тут продаете. Может быть, я могу его попробовать? Хозяин, похоже, туговато соображал, очевидно, позабыв первое правило любого контрабандиста и периодически позволяя себе побаловаться собственным товаром. Наконец до него дошло, о чем его спрашивают, и он ушел в соседнюю комнату. Послышался шорох, словно перетаскивали что-то тяжелое. Ферштолен огляделся по сторонам. Клиенты окончательно утонули в другом мире и вовсе не замечали Питера. Он присел на корточки и помахал рукой перед лицом старого торговца. Реакции не последовало. Мужчина еще дышал, но все равно был что тот покойник. Вернувшийся хозяин принес горсть чего-то похожего на корни корицы, но темнее цветом. Запах от них бил в нос даже на расстоянии в несколько шагов. — Сколько? — спросил толстяк. Ферштолен взял один корешок и покатал между пальцев. Шкурка осыпалась от малейшего прикосновения, а сам корешок оказался бледно-розовым. Кожу щипало. — А сколько мне понадобится? Хозяин рассмеялся — странным смехом, в котором почти не чувствовалось веселья. — На первый раз? Полкорешка. Потом вернешься. Три шиллинга. Цена оказалась низкой, и это беспокоило. Раз корень по карману даже такому забулдыге, то он наверняка распространился даже сильнее, чем полагал Брехт. Ферштолен отдал деньги, взял один корешок и положил в карман. Толстяк снова рассмеялся. — Тебе понравится, — хрюкнул он. — Ты ее полюбишь. — Кого? — настороженно замер Ферштолен, но хозяин, продолжая смеяться, поковылял обратно в глубину дома, качая головой, словно вспомнил шутку. Питер проводил его взглядом и неожиданно ощутил дурноту, не в силах находиться дольше среди всей этой грязи и нищеты. Он вышел обратно во двор и, оказавшись на солнце, глубоко вдохнул. Воздух был не самым свежим, но, по крайней мере, куда чище, чем в доме. Последние лучи солнца еще расцвечивали мостовую золотом, но сумерки сгущались быстро, и Ферштолен направился обратно — куда более целеустремленно, чем пришел сюда. Он понимал, что задерживаться на западном берегу до темноты не стоит. Но торопился он не только из соображений благоразумия. Корень требовал внимательного изучения. Питера терзала смутная тревога. Слова, сказанные хозяином, по-прежнему звучали в его ушах. «Ты ее полюбишь». Возможно, это ничего не значило. Возможно, все безобидно. Возможно, это простая оговорка. А возможно — сущий кошмар. Шварцхельм резко проснулся, распахнув глаза, и несколько секунд пытался понять, где находится. Затем все вокруг прояснилось, и генерал понял, что он у себя в спальне, в Авербурге. Он вновь обливался потом. Его мучили кошмары. Липкие простыни опутали его могучие ноги, как веревки. Шварцхельм посмотрел на свои руки — те все еще дрожали. Он глубоко вдохнул, заставляя сердце успокоиться. Спустив ноги на пол, он стянул тонкое шелковое покрывало и отчаянно потер глаза. Последнее, что он видел в кошмаре, — осуждающее лицо Блоха — постепенно рассеивалось. Шварцхельму казалось, что он сходит с ума. Как и тогда, в Альтдорфе, генерал подошел к распахнутому окну, дожидаясь, пока сердце перестанет бешено колотиться. Он огляделся по сторонам, стараясь отогнать приснившиеся ему картины. Из окна комнаты, находившейся в башне крепости, открывался вид на весь Старый город. Ночь почти не принесла с собой прохлады, но кварталы погрузились в сон. Шум улиц смолк, и только река тихо серебрилась в лунном свете. Много лет назад, будучи мальчишкой, Шварцхельм считал это место своей столицей. Для него, выросшего в сельском Аверланде, слово «Альтдорф» почти ничего не значило. Тогда, в почти забытые дни, он понятия не имел, что представляет из себя Империя и кто ею правит. Его жизнь подчинялась простым нуждам. Распорядку сбора урожая. Бурным спорам между деревенскими жителями. Необходимости научиться торговле. Отец Людвига желал, чтобы сын стал кузнецом — тот с самой юности отличался крепкими руками. Если бы Шварцхельм последовал его совету, он наверняка бы сейчас по-прежнему торчал в деревне. Вененлих — он почти уже и забыл это название. Когда Шварцхельм впервые вернулся в Аверланд, во времена правления Мариуса, он не стал заезжать туда — подобная сентиментальность была не в его характере. Насколько он знал местных, они наверняка продолжали хвастаться знаменитым земляком. А может быть, и вовсе позабыли, что среди них жил некий Людвиг, — могло случиться и такое. Это не имело особого значения. Генерал высунулся в окно подальше, чувствуя, как теплый ветерок касается его кожи. С тех пор он изъездил Империю вдоль и поперек, сражался с мародерами на дальнем берегу Моря Когтей, с орками в Серых горах, с крысолюдами в канализации Мидденхейма, с предателями в Остланде, с немертвыми в Штирланде и со зверолюдами по всей стране. Теперь у него вовсе не осталось родного дома — и повсюду простирался его родной дом. Он стал одним из того странного, избранного племени, заботящегося обо всей Империи. Мало кто из людей забирался так высоко. Карл-Франц, конечно же. Гельт, Фолькмар, Гусс. И, конечно же, Хельборг. Вспомнив о Хельборге, Шварцхельм задумался о своей обострившейся в последнее время обидчивости. Недостойное чувство. Он позволил себе увлечься состязанием в престиже. Разве не об этом Ласс предупреждал его тогда? Старик преподал ему простой урок — он служил, пока не вышел срок, а после позволил себе уйти со сцены, уважаемым всеми и не презираемым никем. Вот какой должна быть человеческая жизнь. А размениваться на всякие там соперничества — глупо и опасно. Возможно, время Шварцхельма тоже подходило к концу. Может быть, за тридцать лет непрерывной службы он слишком глубоко увяз в бесконечной и бессмысленной борьбе за мирскую славу. В самом деле, все заканчивается. И, возможно, именно это на самом деле хотел проверить император — не утратил ли старый пес хватку? Воспоминания о кошмарах начали рассеиваться, и Шварцхельм постепенно вернул себе душевное равновесие. Ночной покой помог ему привести мысли в относительный порядок. Недостаток сна давал о себе знать. Эти кошмары приходили не просто так. Они преследовали его в Альтдорфе, но здесь, в Аверхейме, начали душить его с удвоенной силой. Генерал повидал в этой жизни достаточно и знал: у подобных вещей всегда есть причина. Некие тайные силы отчаянно желали помешать ему. Может быть, они прятались прямо здесь, в городе, а может, собирались показаться в самое ближайшее время. Но генерал знал наверняка — точно так же, как и Раграм, в конце концов явившийся к Бастиону, эти враги тоже однажды вылезут из убежища. А до тех пор мука продолжится. Шварцхельм нутром чуял то, что еще не осознавал разумом: враги где-то здесь. — Вы не сломаете меня, — прошептал он, и его слова унес ночной ветерок. — Вы не сможете меня сломать. Он постоял еще несколько минут возле открытого окна, размышляя о своей судьбе и наблюдая за спящим городом. А затем наконец почувствовал, как к нему возвращается сонливость. До рассвета оставалось еще немало времени, и Шварцхельм вернулся в кровать. Постепенно его глаза закрылись. В углу комнаты висел в ножнах Рехтшталь, как всегда холодный и молчаливый. Снаружи над спящим Аверхеймом медленно плыла по небу полная луна. Глава восьмая Блох взревел, вызывая противника на бой, и солдаты вокруг подхватили его рев. Храбрые парни, они не сдавались, но ситуация становилась безнадежной. В траве лежали тела сотен убитых, растоптанные противником. Вокруг армии, зажатой в тиски, бушевал водоворот зеленокожей ярости. Артиллерия умолкла, истратив последние ядра в тщетных попытках сдержать подступающую волну. Сражение на гребне продолжалось двое суток без перерыва, измотав оборонявшихся до предела. Атаки и контратаки сменялись одна другой, не позволяя урвать ни минуты сна. На второе утро, жаркое и влажное, легче не стало. Армия Грюнвальда, с таким гордым видом покидавшая Альтдорф, сейчас выглядела жалко. Орки снова пошли в атаку, чуя скорую победу. — Держать позиции! — заорал Блох, хотя голос у него уже порядочно охрип. Алебарда в руках казалась тупой и тяжелой. — Выбирайте цели! Его бойцы уже давно сражались любым оружием, какое удавалось найти. Некоторые сумели сохранить алебарды, а иные шли в бой с мечами, а то и с охотничьими ножами. Оборона продолжалась, но уже с большим трудом, и Блох приказал отступить чуть выше по склону хотя бы ради того, чтобы не драться по колено в трупах товарищей. Чем выше поднималось в небо палящее солнце, тем сильнее смердели покойники. Зеленокожих этот маневр, кажется, только сильнее раззадорил — их атаки были слаженными, но в то же время отчаянными. Они ничуть не растеряли азарта к бою, несмотря на все потери. И когда соотношение сил изменилось, они стали разбиваться на группки. Блох видел, как на одного солдата нападали по трое и больше зеленокожих, втаптывая его в грязь до тех пор, пока от убитого не оставалась кровавая каша. Маркус сосредоточился на наступающих противниках. Нет уж, не такой судьбы он ждал. Опустив алебарду, Блох стиснул зубы и приготовился к бою. Орки снова налетели на ряды людей. Сейчас в стальной стене виднелось слишком много зазоров, некоторым врагам удалось пробиться, и им навстречу тут же выскочили мечники. Закипела жаркая, отчаянная схватка, противники толклись так близко друг к другу, что едва удавалось толком взмахнуть мечом, не говоря уже про алебарду. Зеленокожие в подобных условиях чувствовали себя лучше, они принялись резать обороняющихся, как овец. Блох обменивался жестокими ударами со своим противником — жуткого вида воином с тремя торчащими из пасти бивнями. Орк, значительно превосходивший лейтенанта мощью, размахивал грубым боевым молотом, держа его двумя руками. Очередного удара сломанное древко алебарды Маркуса уже не выдержало, и воин удвоил усилия, бешено размахивая молотом. Следующий удар стал бы для лейтенанта последним. Блох уворачивался, то и дело отмахиваясь алебардой. Пришлось отступать. Остальных бойцов, сражающихся рядом, тоже постепенно теснили вверх по холму. Сдержать атаку не получалось. Совсем рядом убили копейщика, и Маркус скорее услышал это, чем увидел. На щеку брызнула чужая кровь, еще горячая. Спустя мгновение крик убитого утонул в шуме боя, а затем оборвался вовсе, и на освободившееся место встал другой защитник. Силы людей постепенно истощались. Перспектива проиграть бой сводила с ума. Блох бросился вперед, позабыв о всяком построении. Инициативу требовалось перехватить любой ценой. Он взмахнул оружием, и лезвие алебарды блеснуло на солнце. Орк с молотом не успел отреагировать вовремя, и Блох, пробившись сквозь его защиту, вспорол зеленое брюхо, и во все стороны брызнула кровь. Маркус чувствовал, как за ним потянулись остальные. Он был не один. Со всех сторон люди начали оттеснять орков. Слышались мучительные вопли— люди гибли, войску отчаянно не хватало бойцов, чтобы сдержать наступление. Орки, куда лучше вооруженные, были сильнее и устали куда меньше. В этот момент послышался утробный звук. Зеленокожие засмеялись. — Зигмар! — заорал Маркус, пытаясь поддержать своих и ответить на этот смех. Он размахивал оружием, сокрушая любого орка, оказавшегося на пути. Осознание безысходности положения придало новых сил. Затем на вершине холма запела одинокая труба. Грюнвальд приказывал бойцам отступить. Наконец-то. Блох остался на месте. Он слышал лязг оружия — на дальнем конце гряды солдаты пробивались сквозь зазоры в орочьих рядах, пытаясь вырваться из железного кольца. Стоило начать отступление гораздо раньше. Даже сейчас, отходя, бойцы рисковали угодить под вражеский тесак. — Держать позиции, свиньи! — заревел Блох, взмахивая алебардой с новыми силами. — Дайте им время выбраться! Мы отходим последними! Его слова услышали не все — кое-кто из солдат уже обратился в бегство. Только рота Маркуса, изрядно поредевшая, методично отступала вверх по холму. Они сдавали ярд за ярдом, не нарушая строя и не поддаваясь панике. Блох сражался с ледяной, тщательно контролируемой яростью. Бездна его раздери, если он не выберется отсюда живым, но удирать было рано. Затем к ним присоединились новые бойцы — персональная гвардия Грюнвальда, отправившаяся в рукопашную, чтобы прикрыть отступление основных сил. Командир сражался в первых рядах, круша врагов двуручным мечом. Каждый удар был тщательно выверенным. И всегда находил цель. Блох никогда не видел Андреаса таким. Этот человек и впрямь умел обращаться с оружием. Пробившись поближе к командиру, Маркус одним мощным движением всадил алебарду в грудь очередного орочьего воина и крикнул: — Скольких получится увести? — А вы почему до сих пор здесь? — буркнул в ответ Грюнвальд, сражаясь с огромным красноглазым чудовищем. Орк рухнул только после третьего удара, и, когда его голова слетела с плеч, на место поверженного воина устремились новые. — Бегите! — рявкнул Грюнвальд Маркусу. В его глазах плескалось отчаяние. — Кто-то должен возглавить отступление! — А разве вы не… — не сразу сообразил Блох, и Андреас на мгновение обернулся. Его лицо было мрачным. Он провел немало времени в бою, его ногу стягивала наспех намотанная перевязка. Он бы не ушел далеко. — Я задержу, сколько смогу. Уводите людей. Возвращайтесь в Хайдек. Это приказ, герр Блох. Орки снова бросились в атаку, и Грюнвальд поднял меч. — Зигмар! — воскликнул он, и его гвардейцы подхватили клич. Враги безнадежно превосходили их числом. Блох огляделся, охваченный сомнениями. Все, кто мог, уже бежали, спускаясь по противоположной стороне холма. Люди неслись очертя голову, без всякого построения, разбегались, как тараканы. Маркус обернулся на Грюнвальда, всеми фибрами души желая остаться — он никогда не убегал с поля боя. Только не тогда, когда мог взглянуть врагу в глаза. Терзаемый муками выбора, он замер на месте. Это стало его ошибкой — вокруг все еще кипел бой. Зеленокожий бросился на Маркуса, видимо, разглядев на его лице нерешительность. Очнувшись от раздумий, Блох метнулся навстречу врагу, изо всех оставшихся сил всаживая алебарду в его бок. Лезвие вонзилось в зеленую плоть. Орк взмахнул оружием, но Маркус, поднырнув под удар, врезал ему кулаком в латной перчатке прямо между глаз — раз, другой, третий, быстро и безжалостно. Орк рухнул на землю с окровавленной мордой, Блох вытащил из-за пояса нож, добил его и поднял голову. Орки кишели повсюду. Битва окончательно превратилась в побоище. Целые роты солдат-людей убегали по дальнему склону холма. В нескольких ярдах дальше еще кипела схватка — последние защитники продолжали сопротивляться. Гвардейцы Грюнвальда были крепкими, но и они не могли держаться вечно. Один из зеленокожих воинов пробился сквозь оборону, но Грюнвальд бросился ему наперерез, нанося два удара подряд. Однако при этом он неосторожно подставил спину — и следующий же орк воспользовался его оплошностью. — Командир! — закричал Блох, не в силах предотвратить неминуемое. Орочий клинок глубоко вонзился в спину Грюнвальда. Тот еще сумел прикончить врага, но кровь уже начала хлестать из раны. Андреас рухнул на землю, продолжая бороться со вторым противником, а затем вовсе скрылся из виду за спинами людей и орков. Орки по-прежнему пытались одолеть гвардейцев Грюнвальда — они слетались на новую добычу, как осы на мед. Блох понимал, что рискует, оставаясь на месте, но все еще не решался уходить. Ситуация складывалась безнадежная. Они проиграли холм, и теперь его долг — увести выживших. — Прости меня Зигмар, — буркнул он и, развернувшись, поспешил вниз по холму, следом за отступающим войском. Орки продолжали напирать со всех сторон, быстро переключившись на убегающих людей. Блоху стало дурно. Он упустил шанс на славную смерть, но все еще мог найти смерть бесславную. Единственный способ, все еще позволяющий избежать ее: собрать разрозненные остатки войска Грюнвальда и увести их. Маркус покрепче сжал алебарду, оглядываясь в поисках новых противников. Их еще немало придется убить, прежде чем этот день закончится. Шварцхельм стукнул председательским молотком, звук гулким эхом разлетелся по всему залу, и толпа немедленно прекратила перешептываться. Те, кто оставался на ногах, поспешили сесть. Начиналось первое заседание сословного суда. Дело наконец-то сдвинулось с места. Собрание проходило в самом большом из приемных залов Авербурга — одной из старейших частей древнего замка, по-прежнему использовавшихся по назначению. О древности этого места красноречиво свидетельствовали обшарпанная каменная кладка и архаичные узкие окошки. Здесь едва хватало места для всех титулованных гостей. Выборы курфюрста стали большим событием для провинции, и в зал набилось невероятное количество знати, считающей, что у нее есть право присутствовать на заседании. Шварцхельм подозревал, что Дагоберт попросту не разбирался в том, кого следует звать, а кого — нет, и многим из тех, кто занимал длинные деревянные скамейки, банально хватило денег выкупить местечко. Генерала это злило: заседание — серьезная процедура, а не балаган, устроенный для потехи толпы. Рядом со знатными зеваками десятками сидели архивисты, законники и другие сведущие в вопросах права люди, для которых подобные дебаты были смыслом существования. Некоторым из них заплатил Лейтдорф, некоторым — Гросслих, некоторым, особенно умным, — обе стороны. Иные просто притащились сюда поглазеть на долгие, ожесточенные споры академиков из-за мельчайших тонкостей в формулировках. Перед Шварцхельмом лежал список имен, подготовленный Ферштоленом, с указанием, кто из этих людей может высказаться, о чем и почему. Генерал не в первый раз порадовался, что под его началом есть такой сведущий человек, — а ведь было время, когда его вполне могли забрать в Храм Зигмара. Из Ферштолена вышел бы отменный охотник на ведьм. Служба в качестве личного информатора Защитника императора больше подходила ему по характеру, так что Питеру стоило поблагодарить генерала за такую возможность. Конечно, он знал, за что получил ее. И никогда не забывал об этом. Шварцхельм сидел за массивным деревянным столом на высоком помосте. Ниже расположились писцы, готовые протоколировать ход заседания. На скамье в первом ряду, прямо перед ним, расселся Лейтдорф со своей Натасьей. Руфус явно скучал. На нем был головной убор, похожий на тюрбан, и роскошные пурпурные одежды, лишний раз подчеркивающие толстое брюхо. Несомненно, этот человек никогда в жизни не брал в руки меча, и, если бы не его богатство — а в перспективе еще и большая власть, — такая способная женщина, как Натасья, не стала бы тратить на него время. В противоположном конце зала устроилась делегация Гросслиха. Хайнц-Марк, облаченный в церемониальный доспех, сидел отдельно от свиты. В отличие от соперника, он выглядел как будущий курфюрст. Его сторонники, включая хитролицего Ференца, расположились чуть позади. — Сеньоры, — начал Шварцхельм, и его зычный голос разлетелся по всему залу. Писцы на своих местах тут же заскрипели перьями. — Заседание суда начинается. Тохфель незаметно сделал знак жрецу Зигмара, и тот поднялся с места и произнес длинное благословение. Следующим то же самое сделал и ульриканец. Шварцхельм почувствовал, как его настроение стремительно портится. Не стоило даже мечтать, что процесс закончится быстро и легко. Насколько он понимал по официальным документам, претензии обоих кандидатов оказались в равной степени небезупречны с точки зрения закона. Руфус вроде бы считался бастардом, в дополнение к тому, что в его семье были доказанные случаи безумия. Многие влиятельные семьи угрожали покинуть Аверланд в случае, если Лейтдорф станет курфюрстом. Гросслих, в свою очередь, вообще не имел законных оснований на то, чтобы войти в правящую элиту, купив поддержку Альптраумов. Если бы не чрезвычайная популярность среди простого народа, его кандидатуру отклонили бы давным-давно. В общем, история выходила мутная. Когда наконец отзвучали утомительно долгие молитвы, Шварцхельм снова взял слово. — Согласно порядку проведения суда, я должен выслушать сейчас открытые заявления адвокатов обоих кандидатов. И я предоставляю слово адвокату покойного графа Мариу… — Мой господин! — послышался крик снизу. Один из адвокатов встал с места. Шварцхельму показалось, что это один из членов делегации Лейтдорфа. — Я хотел бы представить возражения. Вопрос о выборе курфюрста должны решать власти Аверланда. У императора в данном вопросе нет права голоса. Если верить ученому Жеробому Грюнингвольдскому, законные прокураторы с тысяча триста сорок пятого решали подобные вопросы, и… Адвокат некоторое время зудел о праве провинции на самостоятельные действия. Шварцхельм покосился на Лейтдорфа. Этот жалкий негодяй улыбался под нос, пока его прихвостень сыпал аргументами. Подобных вмешательств явно предстоит еще немало — слишком многие хотят провалить заседание. И слишком многим хватило денег, чтобы нанять встревающих. — Ваше возражение рассмотрено и отклонено, — заявил Шварцхельм, когда адвокат наконец-то замолк. Начинала болеть голова, и генералу стоило немалых трудов сохранять спокойный тон. Возражение не стало неожиданностью, и у него уже имелись наготове контраргументы. — Вы, мой ученый друг, наверняка помните о Друзском прецеденте, относящемся ко временам Мандреда. Краткое изложение этого прецедента можно отыскать в хрониках Фольксфрама. Опираясь на принятое в той ситуации соглашение, я напоминаю вам о праве решающего голоса, остающемся за имперской исполнительной властью. Я — представитель Карла-Франца, и потому судебное заседание продолжится. Адвокат сел на место, заметно довольный собой. Он наверняка заработал несколько крон за свое выступление. — Еще возражения будут? — спросил Шварцхельм, обводя взглядом собравшихся. Несмотря на раннее утро, в зале становилось душно. — Мой господин! — раздался крик с дальней скамьи, и поднялся еще один адвокат. — Вы, конечно же, знаете о предписаниях, содержащихся в Аверландской хартии вольностей тысяча двести шестьдесят шестого года, согласно которым сфера полномочий имперского представителя может быть ограничена в следующих случаях… Шварцхельм вздохнул. Их таких еще немало выскажется прежде, чем заседание наконец-то продолжится. Лейтдорф поудобнее расселся на скамье и вытянул ноги — он выглядел так, словно собирался вздремнуть. Раздосадованный Гросслих обернулся к советникам. Они наверняка рассчитывали внести и свою лепту тоже. Пока адвокат нудил, Шварцхельм поглаживал рукоять Рехтшталя. Меч висел у генерала на боку бесполезным украшением. Шварцхельм все бы отдал за то, чтобы появился повод его вытащить. Но сейчас он оставался пленником затейливой паутины имперских законов о правопреемстве. Оставив рукоять в покое, генерал постарался сосредоточиться на словах адвоката. Это будет очень, очень долгий день. Блоху казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. А если не сердце, так легкие — он еще никогда в жизни столько не бегал. Как и тогда, при Тургице, сейчас он тоже отчаянно жалел о всех выпитых кружках пива и съеденных пирогах с потрохами. Под колетом по спине ручьями тек пот. Маркус уже давно сбросил шлем и самые тяжелые части пластинчатого доспеха, но бежал по-прежнему тяжело. — Все, хватит! — выдохнул Блох и остановился. Остальные солдаты попадали на землю, по-собачьи пытаясь отдышаться. Все они истратили последние силы — сначала на многочасовой бой, а затем на долгое отступление. От орков они пока что смогли оторваться, но никто не испытывал по этому поводу особенной радости — все понимали, что зеленокожие по-прежнему дышат им в затылки. Совсем скоро имперцам снова предстоит драться. Перед глазами у Маркуса потемнело — давала о себе знать усталость. Нет, расслабляться рано. Нужно продержаться еще немного. Блох огляделся — отдельной части армии каким-то чудом удалось оторваться от зеленокожих и добраться до лесной полосы, тянущейся где-то в миле к западу от поля боя. Там, под прикрытием редких деревьев, они хотя бы какое-то время смогут скрываться от глаз противника. Впрочем, долго прятаться не выйдет. Гамбит Грюнвальда отвлек основную массу орков, но передохнуть как следует солдатам никто не даст — погоня уже наверняка возобновилась, и скоро снова придется сниматься с места. К беглецам присоединились товарищи, из последних сил проломившиеся сквозь кусты. У некоторых остались алебарды, но многие, в панике убегая, побросали все. Блоху удалось собрать при отступлении лишь малую часть войска Андреаса — до леса добралось около трехсот человек. Может, еще кто-то отыскал другие пути к отступлению, но, если они все еще оставались на открытом пространстве, орки очень быстро их переловят. На долю секунды Маркус поддался отчаянию. Он выдохся, его люди выдохлись, а бежать некуда. До Хайдека немало миль, и им повезет, если они успеют пройти хотя бы половину пути до того, как враг их настигнет. Выбора не оставалось. — Господин? — послышался чей-то голос, и Блох обернулся. Рядом стоял молоденький копейщик, казавшийся не таким уставшим, как остальные. Даже лицо у него не осунулось от недостатка сна. Вот оно, преимущество молодости. — Что нам делать дальше? Блох в свою очередь уставился на паренька. Он всегда гордился умением моментально находить ответ, никогда не лез за словом в карман и в любой ситуации мог удержать себя в руках. За время службы в качестве ротного капитана он никогда еще не оказывался в таком положении, чтобы вовсе не знать, как лучше поступить. К тому же командование всегда обрисовывало общую стратегию, и все, что оставалось Маркусу, — выбирать соответствующую, тактику. Но после смерти Грюнвальда все изменилось. Некому стало отдавать приказы, кроме самого Блоха. Маркус вспомнил о презрении, которое питал к Андреасу. Ту самую обыденную неприязнь, которую он всегда испытывал к вышестоящим офицерам. Если бы он знал тогда то, что узнал теперь, возможно, куда чаще старался бы придержать бойкий язык. Маркус глубоко вздохнул. Требовалось сделать хоть что-нибудь — если он не примет решение прямо сейчас, они все погибнут, не дождавшись следующего боя. — Кто-нибудь из командиров сумел выбраться? — окликнул Блох солдат, оглядываясь по сторонам. Новые беглецы прибывали с каждой минутой, выбираясь из зарослей папоротника. Пока ничто не говорило о близости погони — хоть одна приятная новость. — Шлоссер удрал первым, — ответил один из бойцов. — За ним целый отряд орков погнался, и, подозреваю, они его поймают. — Расмуссена убили, — подал голос второй солдат. Не самые лучшие вести. Значит, у Блоха остались только рядовые солдаты. Опытных, пожалуй, среди них хватает, но нет никого способного разделить с ним бремя командования. — Что ж, так тому и быть, — откликнулся Маркус, постаравшись принять уверенный вид, пускай особой уверенности он и не ощущал. — Мы не можем здесь оставаться. Все, на ком остались тяжелые доспехи, — снимайте. Берите только по одному оружию, самому легкому. Нам еще немало предстоит пройти прежде, чем мы отсюда выберемся, а эти твари долго не устанут. Бойцы спешно принялись исполнять приказы, и Блох почувствовал, как уверенность и правда возвращается. Он много лет командовал солдатами и знал, что нужно делать. Если они будут держаться вместе и не растеряют дисциплину, они выберутся. Хоть как-нибудь. — Аверландцы среди вас есть? — Несколько воинов шагнули вперед. — Мне нужны проводники, хорошо знающие лес. Мы отправимся в Хайдек, но не самым прямым путем. Договоритесь промеж себя, какой дорогой мы можем идти, чтобы не выходить из-под прикрытия деревьев. Аверландцы тут же начали оживленно совещаться. — И поживее там, мы не можем задерживаться, — поторопил их Блох, обретая все больше уверенности. Его настроение передалось и остальным, и солдаты рефлекторно начали выпрямлять спины. Как и всякие вояки, они могли пережить практически что угодно, имея четкий план действий. Боевой дух начинал падать, когда четкого плана не было и люди не понимали, чего от них ждут. Блох прокрутил в голове имеющиеся возможности. Не исключено, что он поторопился с оценкой уцелевшей армии — пока они разговаривали, до их позиции добрались новые выжившие. Может, и остальные как-то смогли выбраться. Да и орки по-прежнему не показывались — если гвардейцы Грюнвальда сумели задержать их дольше, чем Маркусу показалось сначала, то у имперцев и впрямь есть шанс выбраться. — Всадник! — послышался крик с края импровизированного лагеря. Блох инстинктивно поднял оружие и спустя несколько мгновений увидел его — мужчину, идущего через лес и ведущего в поводу коня. Всадник выглядел таким же измотанным, как и остальные солдаты. Через минуту Маркус узнал в нем конного курьера, отправленного Грюнвальдом два дня назад. — Ты что здесь делаешь? — рявкнул Блох, когда курьер подошел ближе. — Ты должен уже быть на полдороге к Аверхейму! Всадник покачал головой. — Мне пришлось повернуть назад, — сообщил он. — Командир Грюнвальд должен знать, что его посыльные никуда не доезжают. Я нашел тела двоих убитых. Их даже не потрудились спрятать. Оттащили чуть подальше от дороги, и их сейчас вовсю едят вороны. Так что я вернулся, чтобы сообщить об этом, а наткнулся на следы побоища. Блох смерил его подозрительным взглядом. — Как ты нас нашел? — Повезло, — ответил посыльный. — Я чуть не угодил в самую гущу зеленокожих, пришлось искать, где спрятаться. Орки к востоку отсюда кишат по всем полям. Большая их часть, насколько я понял, направляется на север. Полагаю, прочие выжившие пытаются добраться до Гренцштадта, и враг висит у них на хвосте. Вы правильно сделали, что двинулись в эту сторону. Если все и впрямь так, то солдаты получали некоторую фору — хотя от этой мысли легче не становилось, учитывая, что ради этой форы пришлось пожертвовать собственными товарищами. А если бы этот курьер притащил за собой орков прямиком к их позициям, то Маркус убил бы его собственноручно. — Мне нужен наездник, у которого остались силы, — заявил Блох, оглядываясь на остальных солдат. — Кто-то шустрый, кто знает местные края отсюда и до Аверхейма. После недолгого перешептывания вперед вышел тот молодой копейщик. Он явно нервничал, но его взгляд оставался твердым. — Как тебя звать? — Херрен. Йоскар Херрен. Блох взглянул ему прямо в глаза. — Ты слышал, что сказал этот человек. За дорогами следят. Мне надо, чтобы ты нашел другой путь. В Аверхейме должны узнать, что здесь произошло. Ты должен ехать быстро, быстрее, чем когда-либо. Справишься? Херрен кивнул. — Загони эту лошадь совсем, если понадобится. Возьми оружие. Если придется поменять коня, то по дороге до города есть фермы. Используй смекалку и по возможности постарайся не попадаться никому на глаза. Впереди ждет немало опасностей, и я еще раз спрошу — справишься? — Да, господин, — ответил Херрен, не отводя взгляда, и Маркус хлопнул его по плечу. — Молодец, парень. Поезжай, и да пребудет с тобой Зигмар. Юноша взобрался в седло, умело развернул коня и пихнул его пятками. Конь сорвался с места, взметая комки земли, и галопом понесся сквозь лес. Блох проводил его взглядом. Парню повезет, если он сумеет пробиться. Им всем должно повезти, чтобы они сумели выбраться отсюда. Маркус оглянулся на солдат и посуровел. Они смотрели на него, ожидая приказов. Это хорошо — значит, они ему доверяют. Возможно, больше, чем доверяли Грюнвальду. И придется приложить все усилия, чтобы не разочаровать их. — Еще ничего не закончилось, — проговорил он, по очереди глядя в глаза каждому, кто оказался достаточно близко. — Зеленокожие повсюду. Но одного им у нас по-прежнему не отнять: мы — люди, сыны Империи. Им придется немало потрудиться, чтобы снять с нас шкуры. Придется заплатить кровью за каждую из них. Выжившие внимательно слушали его слова, и Блох и сам почувствовал, как его уверенность растет. Таких ребят он любил. А теперь он еще и отвечал за них. — Держитесь ближе друг к другу. Уходим быстро, но тихо. Если пойдем долинами, под прикрытием деревьев, то сумеем выбраться. Доберемся до Хайдека, а там все будет по-другому. Шварцхельм нас здесь не бросит. Перегруппируемся и снова пойдем в бой. И тогда заставим зеленокожих заплатить сторицей за все наши потери. Будет сложно. Очень сложно. Но вы старайтесь думать о мести. Только о мести. Мы заставим этих ублюдков заплатить. Люди услышали его слова. Ужас после недавней погони начал отступать. Все понимали, что шансы невелики, но, по крайней мере, у них появился план, от которого они могли оттолкнуться. — А теперь покажите, на что вы способны, — приказал Блох, оборачиваясь к аверландцам. — Найдите для нас подходящую дорогу. Ферштолен внимательно взглянул в глаза Артольда Фромгара. Тот казался перепуганным до полусмерти, но Питер не осуждал его — попади он сам в казематы Авербурга, прикованный к креслу для допросов и окруженный такими людьми, как Краус, он бы тоже перепугался, поэтому Фромгару он в чем-то даже сочувствовал. Что бы ни творилось в Аверхейме, этот человек всего лишь пешка и, наверное, даже понятия не имел о том, что происходит за пределами его скромных обязанностей. Но если подозрения Ферштолена не беспочвенны, то ни сочувствию, ни другим эмоциям поддаваться нельзя. — Желаете, чтобы я остался здесь, господин? — спросил Краус. Он отловил Фромгара на улице быстро и ловко. Капитан почетной гвардии вообще был способным человеком. Шварцхельм умел подбирать помощников. — Нет, капитан, на этом все. Поставьте караульного у дверей и проследите, чтобы нас никто не беспокоил. Краус поклонился и ушел, захлопнув за собой дверь. Окон здесь не было, и тесную комнату освещали свечные фонари. По темным каменным стенам плясали тени. Ферштолен отошел от сидящего в кресле узника, чувствуя запах чужого страха. Это хорошо, что Фромгар так напуган: чем больше он будет бояться, тем легче пойдет допрос. Ферштолен не особенно любил подобную работу — слишком много воспоминаний она навевала. Чем быстрее он закончит с этим делом, тем лучше. Он подошел к комоду и вытащил из верхнего ящика набор инструментов. — Вы знаете, почему вас сюда доставили, герр Фромгар? — холодно осведомился Ферштолен, стараясь не выдать собственного беспокойства, и принялся распаковывать инструменты. — Н-нет, мой господин, — с большим трудом выдавил узник. — Понятия не имею. Абсолютно не имею понятия, — пробормотал он скороговоркой. Один за другим стальные инструменты с гулким лязгом легли на стол. Некоторые были острыми, некоторые — изогнутыми, а некоторые — нарочито затупленными. Каждый служил определенной цели. — Я тут поспрашивал у местных, — продолжил Ферштолен, — и ваше имя называли чаще прочих. Вы весьма неплохо устроились. Сколько вы продали за прошлый месяц? Вижу, достаточно, чтобы купить такую дорогую одежду. Фромгар испуганно заскулил. — Это наветы! — выпалил он. — У меня хватает конкурентов, и они не гнушаются ложью. Я торгую вином. А все остальное — наветы! Закончив раскладывать инструменты, Питер выбрал один — старый, выкованный задолго до того, как Карл-Франц занял престол. Таких изысканно смертоносных вещей больше не делали, и Ферштолен оценил бы мастерство кузнеца, если бы не мрачное предназначение этого инструмента, не вызывавшее в нем ничего, кроме отвращения. Сжимая инструмент в руке, Питер вернулся к креслу. Полированный металл отражал свет фонарей, и, когда Фромгар разглядел вещицу, его глаза округлились, а под кресло потекла тонкая струйка. От страха торговец больше не контролировал себя. — Вы абсолютно уверены, что это наветы, герр Фромгар? — спросил Ферштолен, подходя ближе и проводя металлическим острием по щеке Артольда. Тот обливался потом, и от него уже скверно пахло, а дальше станет только хуже. — Я… э… я… Ферштолен убрал тонкий стальной резец, позволяя торговцу разглядеть его как следует. Фромгар не отрывал глаз от инструмента. — К-кто вы такой? Что вы собираетесь делать? Хороший вопрос. Мало кто знал, кто такой Ферштолен. Тот неспроста держал свою личность в секрете. Причина этой скрытности таилась в глубоком прошлом, в поступках слишком страшных, чтобы о них рассказывать. Леонора. Ферштолен поморщился и заставил себя отвлечься от воспоминаний. — А это зависит от вас, дружище. Не стоит недооценивать мою настойчивость. Я хочу знать, где вы берете корень счастья, сколько за него платите и откуда его привозят. Фромгар нервно сглотнул. Его лицо сплошь покрывал пот, и торговец выглядел так, будто с ним вот-вот случится обморок. — А если я расскажу, вы меня отпустите? Питер мрачно улыбнулся. Положение Артольда не позволяло торговаться. — Расскажите, что вам известно, и больше вы меня не увидите. Мне нужны ответы, герр Фромгар. Ответы и ничего сверх того. Он снова поднес инструмент к голове Артольда, осторожно прижав острие прямо под правой мочкой. — Хватит! — закричал Фромгар, замирая в кресле, и Ферштолен убрал резец. — Я не знаю, откуда привозят корень! Правда не знаю! Если бы я знал, я бы рассказал, клянусь Зигмаром и душами моих дочерей, я бы рассказал! Ферштолен отошел, опираясь на край стола так, чтобы не загораживать разложенные на нем инструменты. Те уже выполнили свою задачу — торговец заговорил. — Я получаю поставки от человека по фамилии Лепп. Он привозит их по реке, с востока. У нас с ним договоренность. Эксклюзивная. Корень привозят и еще откуда-то, но он похуже качеством. — Этот Лепп сейчас в городе? — Нет. Он приезжает и уезжает. И может быть сейчас где угодно. — Как вы с ним связываетесь? — Он присылает мне весточку, когда появляется в городе. Я беру деньги у своих клиентов и забираю поставку. — Судя по всему, работа опасная. Груз-то ценный. Не услышав прямого вопроса, Фромгар замялся, не зная, что сказать, и замер в кресле, по-прежнему таращась на Питера. — Наверное, да. Но я соблюдаю осторожность. В отличие от некоторых других. — Соблюдаете, да недостаточно, — протянул Ферштолен, проводя пальцем по кромке резца. — А вы сами корень пробовали? Фромгар покачал головой. — Значит, сами брезгуете, а другие пускай себе травятся? — Это их собственный выбор, — униженно пробормотал торговец. — Я никогда никого не заставлял. Никого. Они сами возвращаются за следующей дозой. Ферштолена охватило отвращение. Перед ним сидел самый жалкий тип злодея, хотя и от него хватало вреда. Относительное сочувствие, которое Питер испытывал поначалу, окончательно рассеялось. — Я в этом не сомневаюсь, — ответил он. — Если я прав, то корень вызывает мощную зависимость. Возможно, еще более сильную, чем опий. А что будет с тем, кто пробует его впервые? Фромгар по-прежнему был напуган, но по тону Ферштолена решил, что прямо сейчас его жизни ничего не угрожает, и даже сумел выдавить слабую улыбку. — Они становятся счастливы, — сообщил торговец. — Только и всего. На какое-то время забывают о мирских тревогах. Сбрасывают с плеч груз проблем. Это помогает. Ферштолен снова подошел к комоду, и Фромгар напрягся. — Я правильно понимаю, что у того, кто пробует корень в первый раз, реакция будет особенно острой? — Полагаю, что да. Возможно. Наверняка не знаю. Ферштолен вытащил еще один сверток размером с кулак и вернулся к креслу. — А мне кажется, что знаете, — проговорил он, разворачивая тряпицу. — Мне кажется, вы забыли про свое обещание рассказать мне обо всем, что вам известно. Улыбка на лице Фромгара снова сменилась ужасом. — Да! — истошно закричал он. — Корень может вызвать сильную реакцию поначалу. В первую очередь это зависит от твердости духа. Некоторые поддаются, некоторые нет. Бывает по-разному. Ферштолен остановился. Дело принимало интересный оборот. — Сила воли? — уточнил он. — Вы это хотели сказать? Или речь идет о физической силе? Фромгар замотал головой. Его рубаха насквозь промокла от пота. — Нет, именно дух, — уточнил торговец, настороженно косясь на сверток в руке Ферштолена. — Все дело именно в твердости духа. Насколько добродетелен или греховен человек. От этого зависит реакция. Ферштолен кивнул, делая мысленную пометку. Эти сведения могли пригодиться. — Хорошо. Вы мне и правда очень помогли. Глаза Фромгара обрадованно засияли. — Это все? Я могу идти? Ферштолен холодно улыбнулся, чувствуя, как его собственное сердце забилось чуть быстрее. Наступало время настоящего эксперимента. Вот сейчас его подозрения либо подтвердятся, либо развеются. — «Идти»? О нет, — проговорил он. — Видите ли, я доставил вас сюда не только ради допроса. Мне удалось приобрести немного этого корня счастья. Возможно, он даже из ваших собственных запасов. Очень занятная штуковина. Я его измельчил. Понимаете, хоть я и разбираюсь в алхимии некоторым образом, но не могу назвать себя экспертом. Я смутно понимаю, в чем заключается сила корня, но, конечно же, я не настолько глуп, чтобы пробовать его самостоятельно. Фромгар забился, пытаясь вырваться из оков. Он был не совсем уж глупцом. — Не делайте этого! — воскликнул он. — Если на него подсесть… Ферштолен дотянулся левой рукой до лица торговца и зажал ему нос. Оказавшись близко к этой помойной крысе, Питер даже ощутил легкую тошноту. Теперь от Фромгара основательно воняло. — Я знаю о его эффекте, — равнодушно откликнулся Ферштолен. — Равно как и вы о нем знали, когда начали им приторговывать. Фромгар силился вздохнуть, дергал головой, но Питер держал крепко, и в конце концов торговцу пришлось раскрыть рот. Как только он это вделал, Ферштолен хлопнул его по губам правой ладонью. Фромгар рефлекторно вдохнул порошок и закашлялся, отплевываясь от розовой пыли. Ферштолен отступил, закрывая свои нос и рот шелковым платком. Артольд все-таки сплюнул часть порошка, но внутрь попало достаточно. Питер пристроился на краешке комода и приготовился ждать. Поначалу ничего не происходило. Фромгар тяжело дышал и молчал, продолжая отчаянно потеть. Его кожа приобрела нездоровую бледность, но с таким же успехом он мог побледнеть и от страха. Остатки порошка испачкали его рубашку и, смешавшись с потом, расплылись уродливыми пурпурными кляксами. Потом корень подействовал. Ферштолен, напряженно замерший, внимательно наблюдал за узником. Мышцы Фромгара начали расслабляться, выражение ужаса на лице постепенно исчезло, пальцы обессиленно обвисли в путах. Затем замедлилось и его дыхание, и с губ сорвался едва слышный вздох. — Чувствуете себя лучше? — поинтересовался Ферштолен, и Фромгар отрешенно кивнул. — Хе, а это и впрямь недурно, — буркнул он. — Опишите, что вы видите. Фромгар выглядел так, словно никак не мог сосредоточиться. — А, ну, я не особо вижу хоть что-нибудь. Просто чувствую себя куда лучше. Зигмар, я не чувствовал себя так хорошо с тех пор, как… — Он что-то неразборчиво пробормотал и по-детски счастливо улыбнулся. — Вы понимаете, где находитесь? — В Авербурге, — кивнул торговец. Видимо, окружающую реальность он по-прежнему воспринимал, пусть и весьма относительно. Не исключено, что корень и впрямь просто безвредный релаксант. Ферштолен снова встал и подошел к комоду в последний раз. Ему требовался еще один предмет, самый тайный из всех имеющихся у него инструментов. Именно из-за этой вещицы Питер попросил Крауса выйти, и именно поэтому на допрос не пустили посторонних. Если охотники на ведьм узнают, что у Ферштолена есть нечто подобное, он рискует и сам угодить на допрос. Вытащив предмет, Ферштолен вернулся к креслу. — Вы меня слышите, герр Фромгар? — просил он тихо, но твердо, старательно пряча вещь в кулаке. Металлическая поверхность показалась ему раскаленной. Торговец, уже уронивший голову на грудь, с трудом поднял ее снова. — Я вас вижу, — протянул он. — Я сейчас вам кое-что покажу, а вы как следует взглянете. Это моя последняя просьба — выполните ее, и я оставлю вас наедине с вашими мечтами. Вы меня поняли? Это очень важно. Фромгар кивнул. Корень счастья явно прибавил ему сговорчивости и покладистости. Он совершенно перестал сопротивляться. Ферштолен глубоко вздохнул. Используя подобную вещь, он немало рисковал. Он разжал руку — металлический предмет оказался амулетом с выгравированной на серебряной поверхности змеей. На обратной стороне проступали начертанные письмена — но в этом мире уже не осталось никого, кто смог бы прочесть их. На этом языке говорили в царстве, уже давно стертом с лица земли. Но Ферштолен знал, для чего предназначался этот амулет и какая сила в нем до сих пор таится. Он поднес амулет к глазам Фромгара. Перемены не заставили себя ждать. Благодушная улыбка сменилась плотоядной ухмылкой, Фромгар оскалил зубы, облизнувшись. Его тело снова напряглось, пальцы заскребли по подлокотникам. — Ах! — воскликнул он, брызгая слюной, и забился, пытаясь вырваться из пут. — Это она сама! Ох, как она красива! Конвульсии становились все сильнее, и Ферштолен убрал амулет. Фромгар корчился, изнемогая то ли от невероятного удовольствия, то ли от такой же невыносимой боли. Он забил ногами, непостижимым образом умудрившись сдвинуть с места кресло, вырезанное из цельного дуба и укрепленное железом. Не сводя глаз с беснующегося узника, Ферштолен потянулся за пистолетом, чувствуя, как у него вспотели ладони. Опасность поджидала его всегда. Занимаясь подобной работой, нельзя расслабляться ни на минуту. Продолжая глядеть на Фромгара, Питер нацелил оружие. Между тем у торговца начался настоящий припадок. Изо рта повалила пена. Он заверещал, и его голос странно истончился и стал совсем как у мальчишки, еще не вступившего в пору юношества. — Она идет сюда! — взвыл Фромгар и снова перешел на неразборчивое бормотание. Ферштолен внимательно слушал его, пытаясь уловить хоть какой-то смысл. Но либо торговец нес чушь, либо перешел на незнакомый Питеру язык. Внезапно он понял, что происходит. Глаза Фромгара резко распахнулись, и он уставился на Питера — но человеческие зрачки сменились жуткими мутно-розовыми сферами. На щеках проступили вены. Рот исказила безумная улыбка. Слова Фромгара не были чушью. Они звучали на том же языке, что и письмена на амулете. — Она идет сюда! — повторил торговец на рейкшпиле. Кресло начало подниматься над полом. Грохнул выстрел, затем еще один — первая пуля пробила Фромгару сердце, вторая — лоб. Кресло с грохотом рухнуло обратно на пол. Артольд обмяк, по его подбородку потекла слюна, смешанная с кровью. Пальцы конвульсивно сжались, затем расслабились. Свет жизни в глазах погас. Ферштолен несколько мгновений смотрел на убитого. Сердце по-прежнему колотилось, а руки слегка дрожали. Не отрывая взгляда от торговца, он перезарядил пистолет. Потом в дверь постучал часовой. — Господин? — раздался приглушенный голос. — У вас там все в порядке? — Да, — откликнулся Ферштолен, убирая амулет и изо всех сил стараясь принять спокойный вид. — Можете зайти. Оставленный Краусом гвардеец вошел в допросную и взглянул на тело в кресле. На суровом лице часового промелькнуло едва заметное удивление. Наверняка ему доводилось видеть картины и похуже. — Этот человек оказался еретиком, — сообщил Ферштолен, тщательно упаковывая инструменты обратно в чехол. — Я был вынужден прервать поток его богохульств. Тело необходимо сжечь вместе с одеждой и всеми поддающимися порче вещами в этой комнате. Солдат понимающе кивнул. — Будет сделано. — Обязательно позовите жреца и уведомите храм Зигмара. Они наверняка захотят провести собственное расследование. Передайте им мои слова, но с сожжением тела не затягивайте. Если у них возникнут претензии, пусть обращаются ко мне. Часовой поклонился и поспешил прочь, чтобы заняться необходимыми приготовлениями. Когда он скрылся в коридоре, Ферштолен оглянулся на труп. Несмотря на все тренировки, от подобного зрелища у него все равно сводило желудок. Его отношение к Фромгару ничуть не поменялось — этот человек продажный дурак, не более того. Он на самом деле до конца не понимал, во что ввязался. Ферштолен же понял. И чем больше он раздумывал о вероятных исходах, тем сильнее стыла кровь в его жилах. Глава девятая Герхард Мюллер покрепче сжал дубину. Дело оказалось совсем не таким простым, каким выглядело сначала: перед глазами по-прежнему двоилось после выпитого. Стоявшие рядом мужики тоже пошатывались. Впрочем, этого стоило ожидать — если дать кучке головорезов пригоршню монет, велев приготовиться к неприятностям, они непременно пропьют все до последней монетки. Головорезы всегда себя так ведут, если не держать их в узде. Аверхейм стал куда более гостеприимен к таким, как Мюллер, и продолжал становиться лучше и лучше. Герхард взглянул на окружающих его парней. Большую часть он знал. Некоторых откуда-то приволок Друкер, некоторые оказались и вовсе незнакомыми, видно, где-то по дороге прибились. Мюллера их присутствие ничуть не огорчало. Больше народу — больше крови. Банда обогнула последний дом и вышла на площадь. Их цель дожидалась прямо впереди, на противоположном краю. Люди праздновали возле таверны в лучах вечернего солнца и уже, похоже, успели порядочно угоститься выпивкой. Мюллер наскоро оценил обстановку. Соратников Лейтдорфа насчитывалось около пятидесяти, может, чуть больше. Они выглядели расслабленными, и Мюллер ни у кого не заметил оружия. Кое-кто и вовсе успел отключиться. В общем, все было именно так, как описал Герхарду Альптраум. — Бей их! — взревел Мюллер, яростно взмахнув над головой дубиной. Остальная банда подхватила его крик, принявшись размахивать оружием. Зрелище вышло ужасающее. Они нестройной толпой высыпали на площадь, и Мюллер с удовольствием заметил, как парни Лейтдорфа спешно повскакивали с мест. Они оказались совершенно не готовы к нападению. Очень неосмотрительно с их стороны. Совсем неосмотрительно. Банда набросилась на жертв. Мюллер не глядя размахивал дубиной. Большая часть лейтдорфских была безоружна, и Герхард с удовольствием слышал, как трещат чужие кости, сталкиваясь с твердой древесиной. Один особенно злостный удар даже размозжил чью-то голову. Мюллеру это понравилось, и он вознамерился повторить подобный трюк. Было нечто невероятно приятное во влажном чавканье чужих мозгов, разлетающихся по мостовой. Один из лейтдорфских замахнулся на Мюллера ножкой стола. Атака вышла довольно жалкой, и Герхард ударил его дубиной в живот, выбив воздух из легких. Мужчина упал, уронив ножку. Взмах дубины, еще один, затем еще — и бедолага лишился чувств. Мюллер постоял над ним, ощущая, как в груди разливается торжество. И, размахнувшись, обрушил дубину на голову распростертой жертвы. Череп хрустнул, смялся, как сырое яйцо. — Да! — воскликнул Герхард и огляделся в поисках свидетелей его победы. Эта игра нравилась ему все больше. Тут, пошатываясь, подошел Друкер, выглядевший совершенно опьяневшим от кровопролития и пива. Его рот был вымазан кровью, и даже Мюллеру совершенно не хотелось знать, где Друкер успел угваздаться. — Нужно выжечь это местечко, — заявил он, ухмыляясь. — За это нам и заплатили. Кремень у кого-нибудь есть? — Я думал, ты взял. Мюллер рассмеялся. Как бы он ни любил пиво, нельзя отрицать, что хмельная голова порядочно мешала как следует продумать план действий. — Проклятие! И что нам теперь делать? Герхард получил ответ на свой вопрос быстрее, чем ожидал: с другого края площади показалась еще одна банда, на этот раз вооруженная. Оружие у них было таким же грубым, как у парней Мюллера: мясные крючья, молоты, кузнечные клещи и даже булыжники. Выходит, лейтдорфские не такие уж и беспечные. — Восхитительно! — Мюллер с восторгом облизнулся. — Они собираются драться! Друкер оскалил зубы в безумной ухмылке. — Я им глаза повыдавливаю, — выдохнул он, сладострастно поглаживая тесак для мяса. Мюллер с опаской покосился на товарища. Он и сам любил хорошую бучу, но рядом с Друкером даже ему становилось не по себе. Однако времени на размышления не оставалось. Парни Мюллера прекратили обирать убитых и бросились к новоприбывшим. Обе банды сошлись посреди площади. Силы были равны, и очень скоро снова полилась кровь. Мюллер вовсю наслаждался процессом. На его руке темнел глубокий порез, оставленный метательным ножом, но Герхарда это не волновало. Он даже порадовался, что кто-то сумел его задеть. Это делало вечеринку еще более веселой. Особенно когда зацепивший его паренек, веснушчатый простачок с копной рыжих волос, рухнул на землю с напрочь выбитой челюстью. Он забавно заскулил от боли, корчась на земле и оставляя за собой дорожку из крови и слюны. Мюллер не спеша догнал его, помахивая дубиной. Прицелившись ударить по рыжей голове, Герхард сообразил, что это будет уже третий разбитый им череп. Но тут раздалось громкое пение труб, Мюллер поднял глаза, и в желудке у него заворочался ледяной ком. Похоже, веселье вот-вот закончится. На площадь начали выезжать вооруженные конники. Рыцари. Все они носили цвета авербургского гарнизона и латные доспехи, а на боку у каждого виднелся двуручный меч. Это уже было вовсе неспортивно, и Мюллер огляделся, выискивая пути к отступлению. Переулок, из которого вышла его банда, еще не перекрыли, и бегом Герхард вполне успевал до него добраться. Оставив паренька захлебываться кровью, Мюллер опрометью бросился прочь. Голова его по-прежнему была тяжелой от выпитого пива, затрудняя побег — двигаться но прямой оказалось куда сложнее, чем Герхард рассчитывал. В одном месте он споткнулся, запнувшись о лежащее на земле тело. Может, это даже был Друкер, но Мюллер не стал останавливаться и проверять. Подскочив на ноги, он побежал дальше. Он уже почти добрался до спасительного переулка. Всадники были слишком заняты теми, кто остался на площади. Неожиданно Мюллера огрели по затылку чем-то очень твердым и очень тяжелым. Удар вышел весьма чувствительный, и Мюллер снова упал, не сразу сумев подняться. Перед глазами все поплыло. Что-то горячее и жидкое потекло по загривку. Мюллер встал, пытаясь удержаться на ногах, и посмотрел вверх. Прямо перед ним возник всадник на коне. Голова кружилась, и Мюллер с трудом мог рассмотреть его. Рыцарь казался огромным, в тяжелой броне и с седой бородой. Обнаженный меч сверкал серебром. Поднятое забрало обнажало лицо, искаженное от гнева. Это лицо показалось Мюллеру странно знакомым, хотя он так и не смог вспомнить, где его видел. Он почувствовал, как сознание постепенно покидает его. Буча закончилась. Он получил свою часть веселья и пропил полученные деньги. В общем-то, это все, что такой человек, как он, мог просить от жизни, так что, если ему повезет, капитан стражи пощадит его, и Мюллер проведет несколько дней в кутузке. В конце концов, такие свары происходили по всей Империи каждый день. — Вы меня поймали, господин, — протянул Герхард, выпуская дубину и поднимая дрожащие руки. — Обещаю, я не буду сопротивляться. Всадник подался вперед, отводя руку с мечом. — Я в этом не сомневаюсь. — Голос рыцаря оказался холодным, как сталь, без малейшего проблеска эмоций. Мюллер поднял глаза — и увидел, как сверкнул занесенный меч. Напоследок он успел подумать, как прекрасен этот клинок. Там даже руны на лезвии. Небось огромных денег стоит… Потом лезвие опустилось — и игра закончилась насовсем. Шварцхельм раздраженно толкнул дверь своей комнаты и, войдя, тяжело рухнул в кресло. Правая рука болела — он долго не практиковался в фехтовании. Конечно, генерал радовался малейшей активности, позволяющей разбавить нудные судебные слушания, но разнимать свары между сторонниками Лейтдорфа и Гросслиха ему никакого удовольствия не доставляло. Так продолжалось уже три дня — дневные часы целиком уходили на юридические споры, а ночи — на подавление беспорядков, вызванных выборами курфюрста. Это мрачное занятие угнетало. В тюрьмах уже не оставалось места, а претенденты по-прежнему умудрялись найти желающих почесать кулаки. Эти двое негодяев вполне друг друга стоили, хотя оба старались скрыть свою причастность к найму головорезов. Ситуация ухудшалась с каждым днем и уже практически не поддавалась контролю. Город все больше погружался в беззаконие. Шварцхельм от души плеснул себе пива из кувшина, стоящего на столе, и сделал основательный глоток. Все эти три дня генерал не сомкнул глаз, и даже выпивка не помогала. От этого он стал раздражительным и подозрительным. Следовало что-то сделать, хоть немного изменить ситуацию. Иначе он в конце концов сойдет с ума. В дверь деликатно постучали. Опять Ферштолен. Порой этот человек вел себя надоедливо, как осенняя муха. — Заходи! — рявкнул генерал. Ферштолен вошел в комнату. Вид у него был мрачный. — Я никак не мог связаться с вами, — заявил Питер, и в его голосе прозвучал… упрек? Кому-то стоит получше следить за своим тоном. — Я был занят, — огрызнулся Шварцхельм. — Наслышан. Вторая ночь беспорядков в Старом городе. — Оба претендента набрали целую толпу безмозглых наемников. Мне пришлось отложить сегодняшние слушания. У этих людей хватает влияния, и они прекрасно понимают, что делают. Мы не сможем продолжать слушание, пока в городе неспокойно. — Вы приостановите процесс? Шварцхельм покачал головой: — Нет, я продолжу его. Мы уже добились некоторого прогресса. Они исполнят императорский указ. Им придется это сделать. — Рад слышать, что вы приближаетесь к консенсусу. Но чем ближе он становится, тем хуже ситуация на улицах. — Думаешь, я этого не замечаю? Ферштолен на мгновение умолк. — Есть и другие варианты. — Я знаю, что ты собираешься предл… — Вам стоит подумать над моим предложением. Глаза Шварцхельма полыхнули. Его гнев почти выплеснулся наружу, и генералу приходилось его сдерживать. В конце концов, Ферштолен просто выполнял свою работу. — Ты не уверен в силе моего авторитета? — угрожающе поинтересовался Шварцхельм. — Ничего подобного. Я не уверен в правильности вашего решения. Только Ферштолен мог сказать нечто подобное. Краус или Грюнвальд скорее умерли бы, чем позволили таким словам соскользнуть с языка. Этим солдаты отличались от обычных людей — они знали, когда надо заткнуться и просто выполнять приказы. Но Ферштолен не был обычным — во всех смыслах этого слова. — Я не собираюсь с тобой дискутировать, — заявил Шварцхельм. — Я не хочу впутывать сюда Хельборга. Ты сам знаешь о причинах. Судя по лицу Ферштолена, он собирался возразить — но в конечном итоге передумал. — От Грюнвальда вестей не поступало? — Никаких, — покачал головой Шварцхельм. — И это вас не беспокоит? — Он сам может о себе позаботиться. Когда ситуация немного уляжется, я пришлю ему подкрепление. Питера такой ответ явно не обрадовал. Будучи профессиональным шпионом, он мог изобразить любую нужную эмоцию, но в беседах со Шварцхельмом Ферштолен не трудился скрывать истинные чувства. В каком-то смысле это было любезно с его стороны. — Я полагаю, что ситуация может оказаться сложнее, чем выглядит на первый взгляд, — проговорил Питер, старательно подбирая слова. — Если бы единственным поводом для беспокойства служила грызня между будущими курфюрстами, я бы, пожалуй, согласился с вами. Но я начинаю подозревать, что дело не только в этом. Шварцхельм поймал себя на том, что теряет терпение. Если у его агента и имелся хоть один недостаток, то этим недостатком была склонность видеть заговоры на каждом шагу. Сам Шварцхельм, как солдат, воспринимал мир куда проще, не ища скрытых смыслов. Но он продолжал слушать Ферштолена, сдерживая растущее раздражение. — Этот корень счастья, — продолжил агент, — препарат, о котором я вам рассказывал… Я провел несколько экспериментов. Он порченый. — Ядовитый? — Нет. Порченый. — У тебя есть доказательства? — спросил Шварцхельм после паузы. — Есть, и самые убедительные. Сам по себе этот наркотик кажется относительно безвредным, но я уже не верю, что тех, кто им торгует, интересуют только деньги. Его распространение слишком тщательно спланировано. По моим оценкам, корень продают здесь уже год, а то и больше. Я не знаю, для чего он предназначен на самом деле, но здесь совершенно точно что-то не так. Аверхейм разрушается изнутри. Никто не может сказать про это место доброго слова. Город болен. Шварцхельм медленно кивнул, осознавая, что ему совершенно не хочется думать о том, что имеет в виду Ферштолен. Сейчас не время углубляться в расследование. Но скверна оставалась скверной, и закрывать на нее глаза нельзя. — Что ты предлагаешь? — Вы прекрасно знаете что. — Охотники на ведьм. Глаза Питера округлились. — Вы меня как будто впервые видите! Я их терпеть не могу. — В обычно тихом голосе зазвенела ярость. — Они ломанутся по следу, круша все на своем пути. Нет, я могу сам добраться до разгадки. Генерал смерил его внимательным взглядом. — Не позволяй прошлому влиять на сегодняшние решения, Ферштолен. Рано или поздно их придется сюда позвать. Если, конечно, ты не ошибся в предположениях. Питер упрямо взглянул на Шварцхельма. — Да, придется. Когда я отыщу источник скверны. — Похоже, агент даже мысли не допускал о том, чтобы обратиться за помощью в Храм Зигмара. Шварцхельм не стал убеждать его дольше, прекрасно зная о причинах ненависти подчиненного к охотникам. — Между тем, нам стоит позвать подкрепления из Нульна, — продолжил Ферштолен. — Отзовите Грюнвальда. В городе необходимо восстановить порядок. Я не смогу работать, пока на улицах царит анархия. Хельборг. Шварцхельм впервые засомневался в крепости своей воли. Если послать за Рейксгвардией, придется заплатить определенную цену. Ему никогда не позволят забыть об этой просьбе о помощи. И, что еще хуже, его по-прежнему терзали подозрения, что Хельборг засел в Нульне именно потому, что рассчитывал на подобный исход. Ему вполне хватило бы ума на такое. И амбиций тоже. Шварцхельм отставил кубок и снова поднял взгляд на Ферштолена. Возможно, агент прав. Ситуация уже не входила ни в какие рамки, и, вероятно, наступило время запросить подкрепление. В дверь неожиданно забарабанили. — Мой сеньор! — раздался голос Крауса. — Вести с востока! Шварцхельм подскочил с кресла и рывком распахнул дверь. Капитан почетной гвардии стоял в коридоре, еще более мрачный, чем обычно. — Прибыл гонец. Полуживому после долгой скачки, ему хватило сил пересказать новости. Грюнвальд погиб, мой сеньор. Его армия разгромлена. Герр Блох принял командование над уцелевшими и направляется в Хайдек. Гренцштадт отрезан. Какие будут указания? Шварцхельм ошеломленно замер. Грюнвальд убит. Армия уничтожена. Эти новости обрушились на него, как удары молота. Генерал оперся на косяк двери. Камень под пальцами показался ледяным. — Мой сеньор? — позвал Краус. Сердце Шварцхельма заколотилось — точно так же, как отчаянно оно принималось стучать в тихий полуночный час. Лоб покрылся испариной. Методы генерала себя не оправдали. Принятые им решения оказались ошибочными. Впервые за долгие годы безукоризненной службы он понятия не имел, что делать. Его окружали люди, желающие его провала. Шварцхельм вспомнил слова Ласса, сказанные им тогда, в Альтдорфе: «Человеку можно навредить и другими способами, более тонкими». Враги не могли превзойти его в бою, поэтому решили ударить в спину. Краус ничего не сказал, однако Шварцхельм заметил на его лице беспокойство. Капитан еще ни разу не видел, чтобы командир допускал промашку. Генералу было больно смотреть в его глаза. — Мой сеньор? — На этот раз голос принадлежал Ферштолену. — С вами все в порядке? Вы выглядите больным. Да, вот оно. Он болен. Что-то его отравляет. Разъедает его разум. С самого Тургица. Что это такое? И почему он никак не может сопротивляться? — Хватит! — взревел генерал и, отрывая руку от косяка, решительно вернулся в комнату, ища глазами меч. — Хватит возни в тенях! Он забрал Рехтшталь и пристегнул ножны к поясу. Краус и Ферштолен с тревогой наблюдали за ним. Пусть их, с их мышиной возней. Время интриг и заговоров прошло. Пролилась кровь, и следовало заставить виновников заплатить за нее. — Собирай людей, — приказал Шварцхельм Краусу. — Мы забираем остатки гарнизонного отряда и выезжаем сегодня же вечером. За Грюнвальда нужно отомстить. — Да, мой сеньор. — Капитан поклонился и вышел прочь. Беспокойство на его лице рассеялось. Все, что требовалось Краусу, — знать, что есть кому вести за собой. Всем подчиненным Шварцхельма этого было достаточно. Кроме одного человека. — Полагаете, это мудро? — прошептал Ферштолен, выходя следом за генералом в коридор. — Вы не можете оставить город в таком состоянии. Если вы уедете, не останется ничего, что… — В бездну город, — огрызнулся Шварцхельм, направляясь прямиком к арсеналу. — Они сами напросились. Я слишком долго просиживал здесь штаны. — Они хотят, чтобы вы уехали, — не отступал Питер. — Эти атаки не случайны. Почему, вы думаете, дороги заблокированы? Кому это нужно? Лицо Шварцхельма исказила гримаса ярости, и он резко развернулся, глядя Ферштолену в глаза. Смерть Грюнвальда стала последней каплей, и глубинный, животный гнев вырвался наружу. Справедливости придется подождать. Возмездие важнее. — Молчать! — рявкнул генерал, и даже Питер, привычный к его вспышкам, отшатнулся. — Проверяй свои теории, если тебе так хочется! Славные люди сложили головы, и мне следовало быть с ними. Тохфель сможет сдержать толпы. Приглядывай за ними. И передай этим развоевавшимся дуракам: когда все закончится, я обязательно вернусь. В кои-то веки Ферштолен не нашел, что ответить. Столкнувшись с ледяной яростью генерала, он смог лишь вяло кивнуть, и Шварцхельм, развернувшись, пошел дальше, в арсенал. Его терзали мрачные мысли. В глубине души он понимал, что его нарочно втягивают в неприятности. И что судить трезво у него не получается из-за недостатка сна. И что, возможно, он сейчас совершает чудовищную ошибку. Но это не имело значения. Кровь бурлила в его теле. Рехтшталь, висевший на бедре, придавал уверенности. Очень скоро на поля Аверхейма обрушится буря генеральского гнева. Если враги Империи намеревались его разозлить, то им это удалось. Теперь он покажет им, что такое настоящая ярость. Дагоберт Тохфель мрачно смотрел в окно кабинета. Даже отсюда, с высоты шпилей Авербурга, он видел, как пылает город. В теплый ночной воздух поднимался дым от сотен костров, разожженных ватагами кандидатов в курфюрсты. Они устроили целый бунт. Несмотря на то что их энергия направлялась друг на друга, страдал от их столкновений город — тот самый город, которому Тохфель служил три года, с тех самых пор, как Железная Челюсть убил последнего графа. Тохфель до последнего оттягивал выборы, потому что всегда знал, к чему они приведут. Пока был жив Леопольд, оставалась надежда, что передача титула пройдет мирным путем. Но Руфус оказался совсем другим. Эра великих людей закончилась, а оставшиеся больше напоминали ссорящихся детей. Канули дни, когда в Империи рождались такие люди, как Карл-Франц, Фолькмар и Тодбрингер. Когда старое поколение уйдет окончательно, смены ему не останется. Дагоберт еще несколько мгновений понаблюдал, как горят костры, а затем закрыл окно и отвернулся. На душе у него было муторно. Покои стюарда отличались скромными размерами и столь же скромным убранством. Над простым столом висели благочестивые иконы Зигмара и Верены, в железных канделябрах горели свечи. Узкая кровать, жесткая и тяжелая, стояла возле голой каменной стены. Все здесь говорило, что это комната человека ученого. Не так уж много вещей, сколько можно было бы скопить за многие годы службы, но зато интерьер прекрасно отражал характер хозяина. Однако в сложившейся ситуации эта простота сама по себе выглядела оскорбительно. Аверхейм разваливался по частям. Возможно, Тохфелю стоило посвятить себя другим занятиям. Закон перестал давать защиту, в которой нуждался город. В дверь постучались, и Дагоберт вернулся за стол. — Войдите. В покои шагнул Ахендорфер. Он тоже выглядел усталым. Ахендорфер тащил на себе всю тяжесть организации судебных процедур — ни Шварцхельм, ни советники кандидатов не давали ему особого пространства для маневра, и обычно бледная кожа архивариуса выглядела сейчас белой, как у покойника. — Вот бумаги, которые вы просили, штатгальтер. Ахендорфер положил на стол стопку листов пергамента. В голосе архивариуса слышалась легкая хрипотца. Выборы у всех отнимали немало сил. — Хорошо, — кивнул Тохфель. — Разбирательство завтра начнется вовремя? — Мне сказали, что да. — Ахендорфер пожал плечами. — Перед началом процесса следует многое сделать. Тохфель улыбнулся, но в этой улыбке почти не было тепла. — Постарайся хоть немного отдохнуть. В конце концов, последнее слово все равно останется за Шварцхельмом, и один прецедент ничего не решит. — В таком случае в этих заседаниях и вовсе нет никакого смысла. — В голосе архивариуса явственно зазвенело раздражение. — Но я здесь не поэтому, герр Тохфель. — Ахендорфер пригладил редеющую шевелюру. — Ко мне приходили представители обеих сторон. В этом деле крутятся такие суммы денег, каких я никогда раньше не видел. Не буду вам лгать — искус велик. Кое-кто может ему и поддаться. Почему Ахендорфер рассказывал ему об этом? Он и впрямь считал, что Тохфель совсем ничего не знает? Или таким образом проверял честность самого стюарда? — Я делаю все, что в моих силах, Уриенс. Мне и без этого хватает мороки с бунтами. Нам необходимо больше военных патрулей. Даже господин Шварцхельм уже не в состоянии справиться с беспорядками. — Могущественный господин Шварцхельм… — протянул Ахендорфер, покосившись на штатгальтера. — Как много вы с ним общались? Шварцхельм ни с кем особо не общался. Когда он не был занят на заседаниях суда, то уединялся в своих покоях в башне. Он никого не предупреждал о своих перемещениях, а решения принимал, подчиняясь собственным капризам, и если с кем и советовался, то разве что с капитаном Краусом и тем загадочным советником. Порой Тохфелю казалось, что в городе завелся невероятно сильный призрак, контролирующий ход событий. — Он консультируется со мной по всем вопросам. А что? — По Авербургу ходят разные слухи. Из его спальни по ночам слышится шум. Этот человек нездоров. Вы сами это видите. Возможно, наступил момент, когда следует… — Он осекся. — Говори, что хотел, Уриенс. Ахендорфер замялся. Он был чиновником и не привык раскачивать лодку. — Может ли великое графство по-прежнему на него полагаться, штатгальтер? Можем ли мы доверить ему принимать решения? Мне нелегко это говорить, но… — Архивариус снова умолк… Он и так уже осмелился сказать больше, чем следовало. Тохфель на него не сердился — все, кто имел отношение к разбирательству, думали об одном и том же. — В Альтдорфе поступают не так, как мы привыкли поступать здесь, — только и ответил стюард. — Шварцхельм пользуется доверием императора. Этого для меня достаточно. Ахендорфер собирался сказать что-то еще, но в этот момент в дверь снова постучали. Архивариус, как будто смутившись от этого стука, поглубже натянул мантию. — Как вам угодно, штатгальтер, — проговорил он. — Возможно, мы еще поговорим об этом позже. Тохфель встал и проводил его к двери. Снаружи дожидался Ферштолен, советник Шварцхельма. Ахендорфер поклонился и ускользнул в сумрак коридора. Ферштолен его как будто вовсе не заметил. — У вас найдется минутка? — спросил советник, похоже, целиком поглощенный собственными мыслями. — Видимо, у меня сегодня приемная ночь. Вы зайдете? — Нет. Я не могу задерживаться. Но кое-что вам стоит узнать прямо сейчас. Господин Шварцхельм отправился на восток по срочному вопросу и забрал с собой отряд кавалерии из городского гарнизона. Вам придется обеспечивать безопасность на улицах без них. Тохфель почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Ситуация и так складывалась хуже некуда. Теперь она и вовсе стала безнадежной. — Как… как он мог? — изумленно воскликнул штатгальтер, сожалея о беспристрастности, выказанной в разговоре с Ахендорфером. Судебный процесс окончательно превращался в балаган. — Как мы теперь сдержим толпы погромщиков? Ферштолен взглянул на штатгальтера с таким видом, что было ясно: он искренне сочувствует, но помочь ничем не может. — У вас есть остатки ополчения и городская стража. Им придется справляться с беспорядками. У меня есть другие дела. Слушание придется приостановить. Если хотите мой совет, то вам стоит попытаться уговорить обе стороны покинуть Аверхейм до тех пор, пока не появится возможность возобновить процесс. У Тохфеля закружилась голова. Ситуация усложнялась с такой скоростью, что он не успевал ее осмысливать. Ни Лейтдорф, ни Гросслих не станут слушать никакие доводы — их кровь бурлила, и Дагоберт сомневался, что они смогут сдержать своих последователей, даже если захотят. Теперь, когда Шварцхельм уехал, оба претендента вполне могли перейти к более жестоким мерам, чтобы получить долгожданную власть. — Это безумие, советник, — ответил Тохфель с горечью. — Нам обещали помощь Империи, чтобы обеспечить бескровную передачу власти. И это все, на что вы способны? — Высказывайте претензии господину Шварцхельму, когда он вернется. А пока его нет, вам придется принимать решения самостоятельно. — Ферштолен выразительно посмотрел на штатгальтера. — Есть некоторые варианты. Не все имперские войска отошли на север. Когда беда стучит в ворота, мудрый командир ищет помощи поблизости. Тохфеля этот ответ совсем не убедил. Туманные афоризмы сейчас были последним, в чем он нуждался. — Я постараюсь это запомнить. Ферштолен поклонился. — Я свяжусь с вами, когда смогу. — С этими словами он скрылся следом за Ахендорфером в сыром полумраке авербургских коридоров. Тохфель еще немного постоял на пороге, не сразу закрыв дверь. Новости оказались хуже, чем он предполагал. Город и впрямь мог развалиться на части — в прямом смысле. Штатгальтер перебрал в уме вероятные исходы событий, и ни один из них ему не понравился. Он не отличался особенными амбициями. Должность штатгальтера всегда была для него тяжким бременем, давящим на плечи. Ни дня он не наслаждался своей ролью. Такой подход не помогал вдохновлять массы, однако избавлял от некоторых пороков, присущих власть имущим. Тохфель умел вовремя понять, что ему не хватает сил для решения некоторых вопросов. И сейчас перед ним встал именно такой вопрос. Очнувшись от раздумий, Тохфель потянулся к висящему над столом колокольчику. Не успело смолкнуть эхо звона, как в покои поднялся один из младших чиновников. Он выглядел обеспокоенным. Беспорядки в городе грозили захлестнуть даже Авербург, поэтому обитатели крепости оглядывались на каждый шорох. — Передайте на конюшни — пусть соберут в дорогу верхового курьера. Затем возвращайтесь за письмом. Я сам его напишу. — Куда вы собираетесь отправить гонца, штатгальтер? — спросил чиновник, помолчав. — На восток сейчас не всякий согласится поехать. Там, по слухам, кишат орки. Под этими словами подразумевалось практически открытое неповиновение, но Тохфель почти не обратил на это внимания, уже продумывая содержание послания. Слова стоило выбирать тщательно. — Скажите им, что письмо нужно отвезти в Нульн, — ответил он. — В гарнизон Рейксгвардии, господину Хельборгу. Шварцхельм подхлестнул коня, и тот мигом пустился в галоп. Маннслиб только-только поднималась в ночное небо, еще задевая краешком горизонт на востоке. Лунный диск уже был круглым, но светил тускло — его постепенно затягивали тучи, первый раз за многие дни. Возможно, они несли с собой грозу со стороны Краесветных гор. Следом за Шварцхельмом перешла на галоп и остальная кавалерия. Пять сотен всадников, лучшие из тех, кого мог предложить Аверхейм. Впереди ехали Краус и почетная гвардия. Они, как и всегда, исполнили все необходимые распоряжения без всяких проволочек. Им потребовались считаные минуты, чтобы проверить снаряжение и сесть па лошадей. Даже в ночной темноте они выглядели великолепно, и их броня сверкала в лунном свете. Они были так же хороши, как бойцы Рейксгвардии, возможно, даже лучше. Всех солдат в этой роте Шварцхельм отбирал сам и ни на секунду не сомневался в их преданности. Аверландцы собирались гораздо дольше, и генералу пришлось лично посетить конюшни, чтобы привести солдат в должный вид перед выездом. Подобную неряшливость нельзя было оправдать ничем. Да, некоторые из этих людей только что вернулись с городских улиц, где разгоняли погромы, но это занятие не шло ни в какое сравнение с тем, что ждало их в военном походе. Похоже, провинция основательно обленилась. Вот что происходит, когда власть попадает в руки книгочеев. Империей всегда управляли военные, люди, которые знали, каково это — вести в атаку кавалерию, устремляясь в самую гущу вражеской армии. И когда порядок оказался нарушен, неудивительно, что по Аверланду поползла вся эта гниль. Зигмар был полководцем, а не ученым. Копыта лошадей грохотали по пересохшей земле, и всадники, оставив позади конюшни крепости, устремились по улицам Аверхейма. Все, кто еще не разошелся по домам, разбежались по переулкам, торопясь убраться с дороги вооруженных рыцарей. Проезжая мимо площадей и перекрестков, Шварцхельм видел, сколько костров по-прежнему горит здесь. Оба кандидата окончательно сорвались с цепи, и это было очень плохо. Тохфелю придется разбираться с этим вопросом, пока генерал не вернется. Отчего-то ему снова подумалось о Грюнвальде, и в груди болезненно кольнуло. Андреас хороший человек. Храбрый командир. А во время последнего их разговора он не услышал от генерала ничего, кроме резких слов. Если слухи не врали, то оставалось лишь надеяться, что Грюнвальд погиб с честью. Хоть небольшое утешение напоследок. Шварцхельм покачал головой, стараясь отогнать ненужные мысли. В последнее время он думал только об ошибках и провалах. Это было на него не похоже. Отчего же он начал столько беспокоиться? Кавалерия стремительно приближалась к воротам, не сбавляя скорости. Где-то в арьергарде запела труба, и откидной мост поспешно опустился, распахнулись широкие двери. Отряд выскочил наружу, оставив позади крепостные стены, и понесся по аверландским полям. Почетная гвардия Крауса перестроилась, держась по обе стороны от генерала. Они ехали четко выверенным строем, копыта лошадей слаженно стучали по земле. Позади, стараясь не отставать, неслись аверландские конники. Шварцхельм не стал давать им послаблений. Они будут ехать так быстро, как только смогут, всю ночь и весь день, пока не доберутся до Хайдека. Потом поедут в поля, выслеживать зеленокожих. Генерал понимал, что слухами о вторжении следовало заняться сразу же, как только он прибыл в Аверланд. Теперь пришло время исправить этот промах. Вот для какой войны рожден Людвиг Шварцхельм. Он сжал рукоять Рехтшталя, приподнимаясь в седле и чувствуя вес оружия. Меч жаждал покинуть ножны. Шварцхельм чувствовал, как занедужил дух оружия — как и он сам, запертый в тесной духоте судебного зала. Ничего, скоро этим мечом начнут пользоваться именно так, как и должно: на поле боя. Первый раз за много дней Шварцхельм ощутил прилив сил и подхлестнул коня. Копыта застучали громче. Поля проносились мимо все быстрее. Вот чего ему не хватало — возможности выпустить звериную натуру, избавиться от странного недуга, терзавшего его все это время. Генерал взглянул на восток, на затянутое тучами небо. Воздух уже не казался густым и влажным. Где-то вдалеке бушевали грозы, и над зубчатой горной грядой сверкали молнии. Луна нашла-таки щель между облаками и теперь заливала сонные поля бледным светом. Шварцхельм оглянулся через плечо на оставшийся позади Аверхейм. Тонкие столбы дыма по-прежнему поднимались вверх. Город выглядел потерянным, забытым и уязвимым. «Они хотят, чтобы вы уехали из города», — вспомнились Шварцхельму слова Ферштолена. Генерал сурово нахмурился и отвернулся, глядя вперед. Аверхейму придется самому о себе позаботиться — долг звал Шварцхельма в Хайдек, в Гренцштадт, где ждали бой и возмездие. Он снова подстегнул коня, ускоряя его бег еще больше. Кавалерия неслась по спящей провинции, как ураган. Аверхейм горел — но Рехтшталь уезжал на восток. Глава десятая Ферштолен присел на корточки. След привел его к восточной набережной реки, заставив попетлять среди заброшенных складов и товарных дворов. В переулке, где прятался Питер, воняло, пришлось зажать ноздри. Несмотря на то что было глубоко за полночь, жара так и не спадала. Двое мужчин — те самые, по чьему следу Ферштолен пришел сюда, — остановились и заговорили друг с другом. Они заметно нервничали. Поводов для беспокойства и впрямь хватало — по улицам по-прежнему рыскали отряды бунтовщиков. Неважно, кто платил той или иной банде — Гросслих или Лейтдорф. В руки не стоило попадаться ни тем, ни другим. Оба кандидата погрузили Аверхейм в абсолютное беззаконие, и Ферштолен сомневался, что они по-настоящему понимают, что натворили. Он глубоко сожалел отрешении Шварцхельма уехать. Из всех вариантов этот — самый худший. Пока Защитник императора находился в городе, оставалась небольшая надежда, что ситуацию удастся взять под контроль. Руфуса Лейтдорфа, несмотря на всю его ненависть к генералу, легко получалось запугать. Гросслих покрепче духом, но Шварцхельму вполне хватило бы сил приструнить и его. Он кого хочешь мог приструнить. По крайней мере, пока он еще на себя походил. Ферштолен еще никогда не видел его таким подавленным из-за порученной задачи. В первые дни Питер списывал это на жару, но постепенно стало ясно, что дело вовсе не в ней. Вероятно, доблестный старый воин пережил свои лучшие годы и после стольких лет бесконечных походов и впрямь начал терять хватку. Однако Ферштолен в это не верил. Шварцхельм — великий человек, один из величайших в Империи. Питеру есть за что благодарить его. За память о Леоноре. Шварцхельм не сумел спасти ее, но он уничтожил всех причастных к ее смерти. Одного только этого ему хватило, чтобы заслужить беспрекословную преданность Ферштолена. Тот служил генералу уже десять лет и собирался преданно прослужить всю оставшуюся жизнь — насколько он в принципе еще мог сохранять преданность кому-то. Питер очнулся от размышлений. Он устал, и в голову лезли посторонние мысли. Мужчины направились дальше — той показательно спокойной походкой, какая бывает у воров, когда они что-то скрывают. Выждав несколько мгновений и позволив им отойти подальше, Ферштолен осторожно направился следом, соблюдая дистанцию, завернувшись в темный плащ и стараясь держаться в тени. С такого расстояния он не слышал всех подробностей разговора, но беседа явно шла на повышенных тонах. Оба спорщика сильно нервничали, и как минимум одному из них затея совсем не нравилась. Потом они вышли на набережную и как будто успокоились. Темная вода мерно облизывала берег. Вокруг не было ни души, и только пришвартованные лодки постукивали о камни. Ночную тишину нарушали лишь скрип веревок и треск горящих поленьев где-то вдалеке. Ферштолен снова присел, приготовившись наблюдать. Чего-то такого он и ожидал, и теперь удастся проверить, стоила ли полученная им информация потраченных усилий. Он сделал все что мог, учитывая, что единственной зацепкой служило имя. Некоторое время мужчины слонялись по набережной. Время шло, и постепенно они начали терять терпение. Ферштолен же спокойно ждал. Прижавшись спиной к каменной стене ближайшего из складов, он достал висящий на поясе нож. Пистолет у него тоже имелся — как и всегда, — но сейчас требовалось оружие потише. Наконец что-то начало происходить. Мужчины оживились. Ферштолен подался вперед, всматриваясь — кругом царила темнота, и ее не разгонял даже свет луны, отражающийся от воды. К пристани подплыла лодка — маленький ялик из тех, которыми пользовались речные лоцманы. Наверняка где-то выше по течению, в паре миль отсюда, пришвартовалась и большая грузовая баржа, без сомнения, хорошо охраняемая. В ялике сидели несколько человек, их лица скрывали капюшоны. Двое дожидающихся на берегу помогли пришвартовать лодку, и пассажиры выбрались на пирс. Последовал короткий и тихий разговор, и два свертка перешли из рук в руки. Покончив с делом, они снова расстались — те, что прятались под капюшонами, спустились в ялик и взялись за весла. Умело и без лишнего шума они подняли парус, и лодка ускользнула прочь по волнам. Мужчины на пристани, теперь куда более расслабленные, пошли прочь. Прижавшись к каменной стене, Питер дождался, пока они пройдут мимо. Мужчины проскользнули совсем рядом, не заметив его, — так близко, что он ощутил их дыхание. Как только они миновали его укрытие, он выскользнул из теней. Сверкнуло лезвие ножа, глубоко вонзившегося в спину одного из контрабандистов. Ферштолен притянул его к себе, вытащив клинок. Второй едва успел сообразить, что происходит, как Питер впечатал его в стену, прижав к горлу нож, и вырвал из рук посылку, тщательно завернутую в промасленную кожу. Ему не требовалось разворачивать сверток, чтобы догадаться, что внутри. — Куда вы это несли? — прошипел он на ухо пленника. Контрабандист замер, парализованный страхом. Его товарищ корчился у него под ногами в луже собственной крови. Как и Фромгар, оба этих бедолаги вряд ли были матерыми бандитами. Скорее мелкие бродяги, нанятые влиятельными людьми, для которых посыльные служили расходным материалом. — Твой друг мертв. Если не хочешь разделить его участь, скажи мне, куда вы это несли. — Г-городской дом Гесслера, — запинаясь, ответил контрабандист. — Старый город. Возле дубильни. Ферштолен внимательно слушал, стараясь уловить малейшую ложь. Пленник заметно испугался. Питер прижал нож к его шее посильнее, чувствуя, как острие прокололо кожу. — Подумай как следует, дружище. Я пойду с тобой. Если ты меня обманешь, я обещаю тебе очень неприятную смерть. — Я говорю правду! — пробормотал контрабандист, едва не плача. Он был юн, совсем еще мальчишка — видимо, достойной замены Фромгару пока что не нашлось. — Решетчатая дверь у основания погрузочной платформы. — Какой пароль? — «Вененлих». — Что это значит? — Я не знаю. Ферштолен прижал нож посильнее. — Я не знаю! — повторил парнишка. — Наверное, какое-то место выше по течению. Это просто слово такое. Если его сказать, тебя пропустят. — Нас обоих пропустят — ты отведешь меня туда немедленно. Попробуешь сбежать — нож окажется между твоих ребер. Станешь делать то, что я скажу, — выживешь и продолжишь работать. Если силенок хватит. Ферштолен грубо подтолкнул паренька, и тот поковылял вперед, все еще дрожа от страха. Несмотря на прохладный ночной воздух, по шее контрабандиста струился пот. Это было хорошо, и Ферштолен периодически прижимал нож посильнее. Пленнику не повредит иногда напоминать о его положении. Вернее, повредит, но не сильно. К счастью, обратный их путь пролегал по темноте, от самой набережной до жилых городских кварталов. Им почти никто не встретился — дома были крепко заперты, плотные ставни закрыты наглухо, и даже банды погромщиков, похоже, разбрелись по логовам. Все, кому довелось задержаться на пустынных улицах, приняли бы Ферштолена и его пленника за пьянчуг, в обнимку тащащихся восвояси после затянувшейся пирушки. — Вененлих… — пробормотал Ферштолен под нос. Слово показалось ему знакомым, но он так и не вспомнил, где его слышал. Похоже на название места или на фамилию. А может, это просто бессмысленный набор букв. Контрабандист нетвердой походкой ковылял вперед, и после нескольких минут блужданий по темным переулкам они наконец-то достигли конечной цели пути. Паренек остановился возле неприметной двери на первом этаже затихшего городского дома, ничем не отличавшегося от прочих доходных построек на этой улице. Кругом царили тишина и темнота. Район казался достаточно приличным, но не слишком роскошным. Умный выбор. — Дальше что? — прошептал Ферштолен. Паренек снова затрясся от страха, и на этот раз вовсе не из-за ножа, упирающегося в его спину. — Постучи в дверь шесть раз. Откроется решетка. Назовешь пароль — и он тебе откроет. Ферштолен улыбнулся в темноте. — Хорошая попытка. Вот только говорить будешь ты. И помни — нож у тебя за спиной. Ты знаешь, что делать. Контрабандист глубоко вдохнул. Его руки дрожали, но он постарался собраться с духом. Он понимал, что за малейшую ошибку заплатит жизнью. Это помогало сосредоточиться на деле. — Давай, вперед. Я иду следом. Парнишка нервно шагнул к двери. Ферштолен держался за его плечом. Посылка, спрятанная у него под плащом, казалась тяжелой. Видимо, корни очень плотно упаковывались. Паренек шесть раз стукнул в дверь. Звук вышел глухим. Ферштолен неожиданно сообразил, отчего стучать требовалось именно шесть раз. Так вот что за организация здесь обосновалась… Железная решетка в центре двери неожиданно объехала в сторону, и резкий скрежет металла о металл заставил Ферштолена вздрогнуть. Острие ножа кольнуло мальчишку в спину. Очень неаккуратно. Все-таки напряжение давало о себе знать. Паренек, к его чести, даже не шевельнулся. — Пароль, — послышался из открывшегося проема хриплый голос, странный и неестественный, больше похожий на собачье рычание, чем на человеческую речь. Контрабандист дрожащим голосом ответил, и решетка снова захлопнулась. — Отойди, — велел Ферштолен пареньку. Из приоткрывшейся щели полился свет. Питер задумался, бывал ли этот мальчик здесь раньше или он просто действовал по инструкции. В любом случае наступал самый рискованный момент. Дверь открылась внутрь, и из проема хлынул сладкий аромат, растворяясь в ночном воздухе. Он странно контрастировал с запахом сырости, наполняющим улицу. Освещение внутри было тусклым, с едва заметным пурпурным оттенком. В проеме показался массивный силуэт привратника, но его лицо по-прежнему скрывала тень. Ферштолен оттолкнул контрабандиста с дороги, и паренек, шлепнувшись в грязь, судорожно отполз в темноту. Питер не обратил на него внимания, бросившись на привратника, и взмахнул ножом, целя в глаза как в самое уязвимое место. Второй рукой он мазнул по чужому лицу, норовя закрыть рот и не дать противнику закричать. Пальцы сомкнулись на чем-то липком и полном зубов. И совсем не похожем на обычные человеческие губы. Захрипев от боли, привратник рухнул на землю. Ферштолен мигом вытащил нож и нанес еще два удара — в шею и в сердце. Каждый раз нож пронзал плоть практически беспрепятственно. Если бы на привратнике оказалась броня, все могло пойти совсем иначе. Ферштолен затащил убитого внутрь и закрыл дверь. Помещение оказалось узкой передней, сложенной из обычного на первый взгляд камня. Свет шел снизу. В другом конце комнаты виднелась лестница, круто уходившая вниз, — единственный выход, не считая двери. Кроме привратника, здесь не было ни души, и не слышалось ни звука. Оттащив тело к двери, Ферштолен прислонил его к стене. Лицо мужчины оказалось чудовищно искаженным, с неестественно вытянутыми челюстями. От уголков рта до ушей тянулись длинные шрамы, словно оставшиеся от швов. Один из них разошелся там, куда угодил нож Ферштолена, и плоть под ним оказалась бледной и лоснящейся, как прожаренная свинина. Содрогнувшись, Питер отвернулся, вытирая нож. Несмотря на годы службы, что-то в этом месте постепенно влияло на него, и он почувствовал, как ладони покрываются испариной. Вряд ли подобный сторож охранял что-нибудь хорошее. В чем бы ни заключался секрет корня счастья, здесь должна таиться хотя бы частичная его разгадка. Ферштолен задумался, что делать с оставшейся у него посылкой. Груз пригодился, чтобы попасть внутрь, но дальше таскать его с собой бессмысленно. Однако подходящих мест, чтобы его спрятать, тоже не нашлось, и Питер, поразмыслив, оставил сверток у себя. Он прокрался к лестнице — мягкие кожаные сапоги позволяли двигаться практически бесшумно. Крутые ступени вели вниз, на стенах виднелись факелы, источая тот самый необычный свет — в них что-то добавили, чтобы пламя приобрело сиреневый оттенок. И сладкий аромат, напоминающий смесь корицы и жасмина. В нем тоже едва уловимо чувствовалась неправильность. Словно гнильца. Хотя, возможно, Ферштолену просто показалось. Лестница вывела его в коридор, уходящий влево и вправо, а прямо перед ним темнели двойные двери — и из-за них слышался шум. Кажется, голоса, но они звучали слишком глухо, чтобы разобрать хоть что-нибудь. Сердце Питера застучало быстрее. Он пришел сюда один, без всякой защиты. Возможно, разумнее отступить — теперь, когда он знает, куда идти, можно попросить помощи у Тохфеля, устроить поутру полноценную облаву, когда солнце взойдет повыше, разгоняя ночные страхи. Сколько бы отвращения ни питал Ферштолен к охотникам на ведьм, здесь требовались именно они. Искушение было велико, но питалось оно страхом. Питер пришел сюда за информацией, а не ради уничтожения всего картеля. Если он уйдет сейчас, то потраченные усилия окажутся напрасными. Значит, нужно действовать как обычно — тихо и незаметно. — Верена милосердная, защити от всякого зла, — прошептал дрожащим голосом Ферштолен, осеняя себя знаком весов, и осторожно пошел по коридору вправо, прочь от дверей. Спустя некоторое время коридор начал заворачивать вбок — видимо, он огибал круглый центральный зал, тот самый, куда вели двойные двери. Факелы по-прежнему светили тускло, но позволяли разглядеть дорогу. Кругом висела тишина, и собственное дыхание начало казаться Питеру слишком громким. Он прошел около четверти круга и наткнулся на узкую лестницу, уходящую ввысь вдоль внешней стены. Коридор тянулся дальше, но наверху обнаружилась открытая дверь — проход на следующий этаж. Ферштолен остановился и осмотрелся по сторонам. Никого. По-прежнему сжимая в руках нож, он осторожно поднялся по лестнице, внимательно вглядываясь в сумрак. Лестница вела в маленькое помещение, пустое, но хорошо освещенное — не изнутри, но через арку во внутренней стене, тянущейся по кругу. Видимо, это было нечто вроде балкона — по обеим сторонам виднелись еще такие же. Как ложи в тилийском оперном театре, эти балконы позволяли наблюдать за происходящим в центральном помещении. Вот оттуда и раздавались приглушенные голоса. Там же находился источник света. Источник всех бед. Ферштолен пригнулся пониже и, бережно пристроив сверток с корнем в темной нише, подобрался к краю ложи. Сердце в его груди колотилось, и пришлось перекинуть нож в другую руку, чтобы вытереть вспотевшую ладонь. Там определенно что-то происходило — за оградой балкона раздавались голоса. Запах жасмина бил в ноздри. Питер заглянул за ограду. Зал и в самом деле оказался круглым — и целиком утопал в лиловом сиянии. Вдоль стен стояли металлические жаровни, от которых исходили свет, тепло и странный, удушливый аромат. Языки пламени плясали в темных металлических клетках, как змеи. В самом центре вымощенного темным, гладко отполированным камнем пола возвышался помост, и свет тускло отражался от его поверхности. Балкон, на котором притаился Ферштолен, находился примерно в двадцати футах от пола зала, и Питер отчаянно старался не высовываться — он впервые по-настоящему понял, в какое опасное дело ввязался. На помосте стоял трон, со столь невероятным мастерством вырезанный из такого же камня, что Ферштолен с трудом мог оторвать от него взгляд, снова и снова всматриваясь в сложный узор. Высокую спинку украшали резные фигуры, тесно переплетенные между собой. Словно целая толпа гибких юнцов слилась в одно сплошное целое. Каждый из них отличался непревзойденной красотой, однако все лица искажала гримаса непередаваемой агонии. Такое мог породить не гений, но безумец. Однако Ферштолен все равно некоторое время любовался фигурами, пока не заметил, как тела, образующие спинку, медленно, почти незаметно шевелятся. Это оказалась не скульптура — тела были настоящими, как и агония на лицах юношей. Все восхищение Питера мигом прошло, и он мысленно отругал себя за то, что поверил глазам. Он ведь знал, что здесь можно отыскать. Повадки этого врага никогда не менялись. По краям зала копошились и другие молодые люди, двигаясь так же медленно и мучительно, как узники трона. Многие из них были одеты в прозрачные одежды, почти ничего не скрывающие, и все они, и юноши, и девушки, выглядели странно апатичными. Стоило им хоть чуть-чуть пошевелиться, как они тут же затихали обратно. Поперхнувшись от отвращения, Ферштолен разглядел, что вместо глаз у них — гладкие металлические бляшки. Отполированные до блеска, они походили на зеркала, пришитые к лицам. Одна из девушек как будто пыталась доползти до двери. Каждое движение, даже самое незаметное, помогало ей продвинуться на крохотную долю дюйма ближе. Но затем стало ясно, что девушка понятия не имеет, где дверь, — в какой-то момент она поползла в другую сторону, такая же слепая и беспомощная, как и все остальные. Однако в этом зале находились не только истязаемые юнцы. На троне в элегантной позе сидела женщина, которую Ферштолен знал даже слишком хорошо. На ней было длинное роскошное платье с разрезом от бедра, а бледная кожа словно сияла в лиловом свете. Натасья выглядела безупречно, еще совершеннее, чем раньше. Такая всепоглощающая, невозможно притягательная красота попросту не могла быть естественной. Ничто в реальном мире не могло выглядеть столь идеально. Здесь, вдалеке от посторонних глаз, Натасья могла показаться во всем своем великолепии. Ферштолен прищурился, заметив распростертого перед троном мужчину, одетого в мантию архивариуса. Натасья равнодушно наблюдала за своим служителем. — Можешь подняться, — проговорила она наконец, и ее голос разнесся по всему залу, как целебный бальзам. Он звучал одновременно гулко и мелодично, лукаво и презрительно. Несмотря на весь страх, по спине Ферштолена побежали мурашки, и он покрепче сжал нож. Здесь становилось слишком опасно. Пора уходить. Но он не смог. Служителем оказался Ахендорфер. Он медленно поднялся на колени. Спереди по его одежде тянулись кровавые потеки — архивариус лежал на доске, покрытой острыми шипами. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Натасья, глядя на его раны с некоторой долей интереса. Ахендорфер явно страдал от боли, и его лицо исказила гримаса, но он умудрился сохранить спокойный тон. — Страдать ради вас — это наслаждение, госпожа, — ответил архивариус сквозь сжатые зубы. Ферштолену с его балкона это ничуть не показалось наслаждением. Натасью этот ответ тоже не впечатлил. — Ты знаешь, кто эти молодые люди? — спросила она, обводя глазами зал. Ахендорфер, по-прежнему стоящий на коленях, покачал головой. — Это мои новые игрушки. Пока Руфус так сильно занят великим делом, мне приходится развлекаться самой. Этими я даже горжусь они и впрямь двигаются. Ферштолен заметил, как при этих словах лицо женщины исказил холодный восторг. — Их набирают по всей провинции. Служанки из поместья Руфуса, уличные беспризорники. Они все прекрасны, но достаточно бедны, чтобы их не хватились. Как только они попадают сюда, мы начинаем над ними работать. Правила игры простые — юнцы знают, что нужно сбежать. Им здесь не нравится, конечно же, я ведь так жестока с ними. Но, как ты заметил, мы вырезаем им глаза, и они не видят, куда идти. И — что самое веселое — им переставляют кости. Очень тщательно переставляют. Ты и представить себе не можешь, как сложно это сделать так, чтобы не убить игрушку. Каждое движение причиняет им боль. Невыносимую боль. Поэтому им приходится двигаться очень, очень медленно. Ползти целую вечность, чтобы выбраться. Словами не описать, как весело наблюдать за их потугами. Ахендорфер хмуро взглянул на медленно шевелящихся юнцов. Он выглядел так, будто ему снится кошмар, от которого никак не удается проснуться. Ферштолен неожиданно сообразил, отчего архивариус постоянно такой бледный. — Весьма оригинальное развлечение, госпожа, — проговорил Ахендорфер, стараясь изобразить восторженный тон. — И что, удалось ли кому-нибудь из них выбраться? — Пока нет. Но если кто-то сможет это сделать, мне придется придумать для них другой дар. Какую-нибудь награду. Но, подозреваю, у меня впереди достаточно времени, чтобы решить этот вопрос. — Прекрасная идея. — Ахендорфера, казалось, вот-вот стошнит, и Натасья смерила его презрительным взглядом. — Я надеюсь, ты и впрямь в восторге, архивариус. Если я еще раз увижу, что ты растерял энтузиазм, — сам знаешь, что будет. Ахендорфер взглянул на доску с шипами и явственно содрогнулся. — Да, госпожа, — буркнул он. — Довольно развлекаться. Тебе удалось чего-нибудь добиться? — Да, госпожа. Он покинул город. Его силы на исходе. Ваше воздействие приносит плоды. Он продержался дольше, чем я ожидал, но его разум сдается. Кошмары не дают ему выспаться. К тому же воздух полон паров корня. Он вот-вот сдастся. — Не загадывай заранее. Он станет сопротивляться до конца. Ему хватит войска, чтобы победить зеленокожих? Ахендорфер нервно усмехнулся. — Ему хватит мощи победить их в одиночку. Он копил раздражение не один день. Я приложил для этого все усилия. Натасья даже не улыбнулась. По всей видимости, веселье находило на нее исключительно по воле каприза. — Хорошо. Это дает нам пространство для маневра. Возвращайся обратно в Авербург. Продолжай свою работу. Пришло время мне и моему мужу сделать ход. Я пошлю ему весточку, и мы вместе займемся последними приготовлениями. А когда настанет время, ты проведешь финальный ритуал. Не подведи меня. — Ни за что, госпожа. — Ахендорфер поежился. Неожиданно Натасья умолкла и склонила голову набок, словно прислушиваясь. Ферштолен напрягся и отошел от парапета. — О, как восхитительно, — протянула Натасья, — кажется, мои игры только что стали еще интереснее. Ахендорфер растерянно огляделся по сторонам. Юнцы по-прежнему корчились на полу, терзаемые болью. — Я не понимаю. — Кто-то проник в здание, — ответила женщина, облизнувшись. — Возможно, это новый товарищ моих зверушек. Сейчас увидим. Сердце Ферштолена пропустило удар. Нужно уходить из зала. Но неожиданно он понял, что не может сдвинуться с места. Отчего-то ему отчаянно захотелось остаться здесь. Сердце застучало сильнее, и он ухватился за перила балкона. — Вы свободны, дети, — великодушно проговорила Натасья, глядя на ползающих по полу несчастных. — Я отпущу вас ненадолго. Но вы знаете, что нужно сделать. Вы знаете правила. Встаньте! Юнцы с зеркальными глазами одновременно вскочили на ноги. Их конечности снова начали шевелиться, хотя эти движения выглядели странно судорожными, будто кукловод дергал их за ниточки. Потом зеркала потемнели и один за другим засветились фиолетовым. Юнцы начали улыбаться. Их губы растянули жуткие клыкастые оскалы, чудовищно исказившие лица. Ферштолен сообразил, что на самом деле кто-то другой улыбался их ртами. Зрелище прогнало странную оторопь, и Питер, оторвав руки от перил, отошел подальше. Оставив спрятанный сверток в нише, он направился прочь так тихо, как только мог. Терзающий его страх становился все сильнее, и приходилось держать себя в руках, иначе бы Ферштолен уже давно бросился бежать. — Приведите его ко мне! — крикнула Натасья, и ее рабы зашипели в ответ. Послышался грохот распахнувшихся дверей. Ферштолена захлестнула паника, и, позабыв о скрытности, он выскочил из ложи и понесся вниз по лестнице. Шум погони эхом отдавался по коридору — рабы шли по его следу. Двойные двери открылись, а значит, обратный путь заблокирован. Надеясь, что в дальнем конце городского дома найдется еще один выход наружу, Ферштолен повернул направо и со всех ног устремился по коридору. Преследовавшие его рабы подбирались все ближе. Они растеряли всякую беспомощность. Теперь они двигались. Как пауки. Питер сжал зубы, стараясь побороть душащую его панику, и побежал вперед, на ходу вытаскивая из кобуры кремневый пистолет. Пальцы плохо слушались. Ферштолен взвел курок, проверяя готовность оружия. Два выстрела — а затем снова придется браться за нож. Удобно сжав его в левой руке и держа в правой пистолет, Питер поспешил дальше по коридору. Тот вывел Ферштолена к еще одним двойным дверям. Не останавливаясь, агент с разбегу ударил их плечом. Позади слышался лязг металла о камень — рабы продолжали погоню. Двери оказались не заперты, они распахнулись настежь, и Питер выскочил в просторный зал, освещенный такими же жасминовыми факелами. Он смутно разглядел на бегу длинные столы, заваленные корнем счастья. Чуть дальше в огромных сосудах бурлила жидкость, где перегоняли настой. Рядом выстроились медные чайники — конечно же, шесть штук. Когда Ферштолен вломился в зал, стоявшие у столов существа медленно обернулись на шум. Это явно были творения Натасьи, все как один измененные. У многих не было ртов и носов — непонятно, чем они дышали, но зато они не могли попробовать корень. Существа уставились на Питера пустыми равнодушными глазами — те, у кого еще остались глаза. Не обращая на них внимания, Ферштолен побежал дальше. Шипение раздавалось прямо за спиной — рабы нагоняли его. Несмотря на переставленные кости, они двигались быстро. Один из чернорабочих оказался на пути, Ферштолен ударил его ножом в то, что осталось от лица, и оттолкнул с дороги, почти не сбавляя шаг. Эти несчастные создания и без того были полумертвыми и угрозы не представляли. В дальнем конце зала темнели две двери — справа и слева, обе открытые, похожие на темные пасти. Куда бежать? Ферштолен вспомнил о кулоне с весами, висевшем на его шее. — Защити от всякого зла, — прошептал Питер и устремился в левую дверь, расталкивая по пути троих безротых неуклюжих работяг. Позади загрохотало — один из рабов Натасьи запрыгнул на стол, раскидывая эссенцию корня счастья во все стороны. Шипение стало ещё громче. Проскочив в дверь, Ферштолен оказался в очередном коридоре, где царил сумрак, и побежал так быстро, как только мог, не обращая внимания, что едва может разглядеть дорогу. Сердце гулко отдавалось в ушах. Тяжелое дыхание стало судорожным и испуганным. В воздухе висела пыль корня счастья, усиливая панику. Все это место пропиталось безумием. Он выбежал в следующее помещение — узкое и с высоким потолком. Окна, располагавшиеся наверху, пропускали с улицы обычный лунный свет. Значит, это внешняя стена. В противоположном конце поджидала еще одна дверь, крепкая и обитая железом. В углу над сложеным оружием висело знамя Лейтдорфа. Оружие предназначалось бойцам Руфуса. За низким столом обнаружились рассевшиеся люди, и Ферштолен сразу почувствовал запах дешевого пива и заметил потрепанные игральные карты. Значит, это караульная — возможно, последнее препятствие на пути к свободе. Один из стражников вскочил, потянувшись за мечом. Лицо солдата оказалось таким же, как у привратника, — вытянутым, похожим на собачью морду, с кривыми зубами, выпирающими под странными углами. Остальные четверо солдат выглядели схожим образом. Все они набросились на Ферштолена. Он, не сбиваясь с шага, выстрелил одному из воинов-псов прямо в лицо, и тот рухнул на спину. Второго Ферштолен прикончил ножом, одним умелым взмахом выпустив его кишки. Затем развернулся, уворачиваясь от грубых клинков, и перещелкнул пистолет на второй ствол. Враги наступали. Ферштолен не сбавляя хода вскочил на следующий стол, сбивая кувшины с пивом. Один из стражников едва не схватил его. Сверкнуло лезвие ножа, и собакоголовый лишился пальцев. Он взвыл от боли, но Питер тут же всадил нож в его опухший глаз. Последний из стражников с опаской отступил. Ферштолен оглянулся на стол с картами, заметив там ключи. Из коридора позади снова донесся лязг. Рабы. Они почти настигли его. Ферштолен убрал нож. Сейчас ему понадобится свободная рука. Он метнулся к оставшемуся стражнику-псу и замахнулся, словно собираясь ударить ногой. Стражник неуклюже махнул клинком, пытаясь заблокировать удар, но это движение было лишь уловкой — и Ферштолен, ловко увернувшись от чужого меча, добрался до истинной цели. Связка ключей на металлическом кольце оказалась увесистой. Схватив ее, Питер бросился к двери. Рабы ворвались в караульную, расползаясь по полу, как насекомые. Один, видимо, не разобравшись с разбега, прыгнул на пса. Хрупкий юноша перегрыз его глотку зубами, мотая головой из стороны в сторону, как дикий зверь. Остальные устремились за Ферштоленом. Сунув ключ в замочную скважину, Питер обернулся. Один из рабов оказался совсем рядом. Худенькая девушка. Ее легкие одежды взметнулись, обнажая белоснежную кожу. Как и все жертвы Натасьи, она когда-то была прекрасна. Сейчас ее глаза пылали лиловым светом, пасть кровожадно распахнулась, обнажая острые зубы со стальными концами и раздвоенный язык. Ферштолен выстрелил, ощутив мощную отдачу пистолета. Чудовище отлетело прочь, изящное тело смялось, конечности поджались, как у раненого насекомого. Совладав с замком, Питер выскочил наружу, в теплую ночь, и тут же захлопнул за собой дверь, но в спешке позабыл вытащить ключ. Отругав себя за глупость, он со всех ног устремился вперед. На свежем воздухе в голове прояснилось, но паника по-прежнему не отпускала. Рабы выбрались следом за ним. Сколько их? Трое, наверное. А может, и больше. Он не мог обернуться, чтобы посчитать, — скорость сейчас была единственным его спасением. Пуль больше не осталось. Ферштолен запихнул пистолет в кобуру и вытащил из чехла нож, хотя и сомневался, что такого оружия хватит, чтобы совладать с этими кошмарами. Он все-таки рискнул оглянуться через плечо. В тенях мелькали светящиеся лиловые глаза. Рабы преследовали его по теням, кровожадно шипя. Значит, Натасья уже не боится выпускать их на улицы, где их может кто-нибудь увидеть. Дело плохо. Ферштолен постарался прибавить скорости, хотя мышцы горели от напряжения. Кругом в такой ранний час не было ни души. Питер фактически остался совершенно один, без всякой надежды на помощь. Потому он боялся — больше, чем при Тургице, больше, чем когда-либо в жизни. Тяжело дыша, он понесся по переулку, оставляя за спиной жуткий лабиринт улиц и безмолвных площадей. Он не слышал ничего, кроме собственного судорожного дыхания и далекого шипения рабов. Он не знал, куда бежать, не мог остановиться и перевести дух. Заворачивая за очередной угол, он каждый раз ожидал угодить в лапы к скалящимся чудовищам, готовым порвать ему глотку. Потом Питер увидел их — шпили Авербурга, уходящие в ночное небо. До крепости еще было далеко, но ее силуэт казался успокаивающе большим. Если Ферштолену удастся добраться до нее, он спасен. Собрав последние силы, он побежал по улице. Рабы раздраженно заверещали, поняв, куда он так торопится. Но они уже слишком отдалились от хозяйки и ее контролирующих чар. Ферштолен не стал рисковать и оборачиваться еще раз, но очень скоро понял, что чудовища отстают. Жуткие увечья, исказившие их тела, дали о себе знать. Когда влияние силы Натасьи ослабло, начали слабеть и измученные юнцы. Свернув за угол, Ферштолен выскочил на широкую площадь. Все окна были накрепко закрыты, и нигде не горел свет, но Питер понял, где он находится. Это Старый город, а значит, до Авербурга уже рукой подать. Он побежал через площадь, от страха не сразу заметив, что кое-что изменилось. Лишь добравшись до противоположной стороны, наконец-то осознал, что больше не слышит шипения. Погоня прекратилась. Рабы сгинули, словно ночной кошмар. До ушей Питера еще долетел последний мучительный вопль, а затем все смолкло. Больше не было ни светящихся лиловых глаз, ни раздувающихся одежд, ни клыков со стальными остриями. Ноги уже совсем не держали, и Ферштолен остановился, опустившись на корточки. Сердце бешено колотилось, легкие горели огнем. Он повертел головой, внимательно вглядываясь в каждую тень. Он все еще ждал, что рабы вот-вот набросятся на него. Но в тенях никого не оказалось. Тварей отозвали обратно. Дождавшись, когда дыхание выровняется, Ферштолен поднялся на ноги, по-прежнему сжимая в дрожащих руках нож. Тут Питер заметил темный силуэт, шевелящийся на земле — как раз с той стороны площади, откуда он пришел. Существо медленно и неловко выползло в свет луны, и Ферштолен напрягся, крепче сжимая нож и не двигаясь с места. Существо продолжало ползти, но не шипело — лишь скулило от боли. Ферштолен ждал. Других не было видно: похоже, тварь осталась одна. Зловещее сияние в ее глазах погасло. Она вслепую ползла вперед. Каким бы колдовством Натасья ни пользовалась, чтобы подчинять рабов, оно, похоже, рассеялось. Теперь это несчастное создание оказалось таким же сломленным, каким выглядело в тронном зале. Ферштолен осторожно подошел к нему, готовый к возможной ловушке. Существо оказалось молоденьким пареньком, немногим старше контрабандиста, который привел Ферштолена в городской дом. Полупрозрачные синие одежды испачкались и порвались. Каждое движение давалось юноше с трудом. Лишившись неестественного зрения, он полз по мостовой, сам не зная куда. Питер опустился рядом с ним на корточки, и мальчик, почуяв человеческое тепло, замер, слепо подняв изувеченное лицо. Вокруг металлических плашек, заменявших ему глаза, проступила кровь. Оказавшись так близко, Ферштолен сумел рассмотреть швы, покрывавшие обнаженное тело, — целые сотни швов. Он еще никогда не сталкивался с такой невероятной жестокостью, и страх в его душе постепенно сменился яростью. Питер задумался, может ли несчастное создание говорить. Возможно, если забрать его в Авербург, получится получить сведения, которые можно использовать. Но агент сразу же отогнал эту мысль прочь. Несмотря на все, что ему довелось повидать в этой жизни, он не растерял милосердия. Его глаза защипало от горячих злых слез. Этот мальчик ничем не заслужил подобной участи. Как и Леонора, как и все те, кто пострадал от извращенных капризов великого врага. Вот почему они продолжали сражаться. Если они дрогнут, если отступят хотя бы на шаг, то подобная участь постигнет весь мир. Мальчик открыл рот, обнажая стальные зубы и силясь заговорить. По его щекам потекли кровавые слезы. — Уб-бей м-меня. Это единственное, что мог сделать Ферштолен, последняя надежда на достойную смерть. Он ударил ножом — и изувеченный юноша, судорожно вздохнув, затих. Ферштолен поднялся на ноги, Его руки все еще тряслись, но теперь — от ледяной ярости, Аверхейм наводнила скверна. Гордый род Лейтдорфов превратился в носителей воли Хаоса. Отступать нельзя. Руфуса следовало уничтожить любой ценой. Ферштолен побрел обратно в Авербург, не совсем понимая, что теперь делать. Шварцхельм уехал. Грюнвальд погиб. Ахендорфер оказался предателем. Тохфель, по всей видимости, тоже. Возможно, даже в Авербурге уже небезопасно. Не лучшее положение дел. Но он наверняка сумеет что-нибудь придумать. Ему всегда удавалось найти способ. Наскоро перебирая в уме все имеющиеся варианты, выискивая доступные возможности, взвешивая последствия и оценивая риски, Ферштолен быстрым шагом направлялся к крепости. Доселе врагам неплохо удавалось разыгрывать имеющиеся карты, но теперь, когда истина вскрылась, игра пойдет совсем иначе. К тому же они допустили ошибку. До сих пор Ферштолен работал беспристрастно. Но теперь кое-что изменилось. Многочисленные жертвы Питера, поначалу обманывавшиеся его внешней флегматичностью, не дали бы соврать — из всех возможных ошибок эта была самой ужасной. Они его разозлили. Глава одиннадцатая Оказавшись на вершине холма, Шварцхельм осадил коня. Тот неохотно поддался, перебирая ногами и закатывая глаза. Животное вымоталось, его покрытые пеной бока дрожали. Ночная скачка отняла все силы, а день только начинался. Густую зеленую траву еще целиком покрывала роса, над реками в долинах клубилась полупрозрачная дымка. Как и всегда, рассвет над Аверландом отличался красотой и умиротворенностью. Генерал услышал, как рядом остановился отряд авангарда. Позади все еще раздавался стук копыт — следом подъезжала отставшая аверхеймская кавалерия. Краус, как всегда хладнокровный, остановил коня рядом с генеральским. — Хайдек, — ровно сообщил Шварцхельм, указывая вперед. Второй по величине город Аверланда лежал внизу, в долине, окруженный крепкими приземистыми стенами. Как и в большинстве крупных поселений в этой провинции, основным источником богатства Хайдека служила торговля. Прямо через него проходил Старый гномий тракт, крупнейший торговый путь имперского юга, соединяющий Аверхейм с горными перевалами. Проходившие караваны приносили городу немалый доход, и слава о местных торговых агентах, умевших быстро находить наиболее выгодные предложения, выходила далеко за пределы Аверланда. Несмотря на то что Хайдек окружали пышные пастбища, среди богатейших жителей города редко встречались фермеры. В обычное время улицы были запружены телегами и караванами торговых гильдий. Однако зеленокожие — даже просто слухи о них — распугали всех. Солнце медленно вставало, начиная светить все ярче, и на крепостных стенах Хайдека гасли последние сигнальные костры. Нигде не было никаких следов боя. Дорога уходила вниз по склону холма, петляла по неровной земле до древнего каменного моста, пересекающего реку Пегниц. Город выглядел спокойным, опрятным и благополучным. Алые черепичные крыши торговых домов блестели в лучах раннего солнца. — Значит, зеленокожие еще не пробрались так далеко на запад, — пробормотал Шварцхельм. — Если эти ублюдки сидели сложа руки, пока Грюнвальд защищал их, я им… Он замолк и снова пришпорил коня. Тот протестующе заржал, но неохотно сдвинулся с места, и отряд поехал вперед. Тем, кто отстал сильнее всего, вовсе не досталось никакой передышки. Что же, поделом. Выдерживая строй, конница быстро спустилась с холма в Пегницкую долину. Когда до города оставалось рукой подать, Шварцхельм отправил вперед пару трубачей — сонных привратников наверняка понадобится предупредить о приезде гостей. Шварцхельм не собирался стучаться в двери. Несмотря на усталость, его ум оставался ясным — сонная одурь несколько отступила с тех пор, как генерал покинул Аверхейм. Ферштолен, похоже, оказался прав — стоило остаться в городе. Но уже поздно что-либо менять. Шварцхельм принял решение и поворачивать назад не собирался. Сейчас его заботили только зеленокожие. Краус молча ехал рядом. Капитан почетной стражи никогда и ничем не выдавал своих мыслей. Он не спорил с приказами и не выказывал недовольства. Возможно, это ошибка. Из-за репутации Шварцхельма ему никто не рисковал возражать: ни Грюнвальд, ни Группен. Это превратилось в уязвимость. Решения Шварцхельма не проходили достаточную проверку на прочность, и из-за этого какие-то из них могли оказаться ошибочными. Он стал неуступчивым. Даже, пожалуй, нетерпимым. Генералу самому не нравилось это его качество. Раньше он не замечал у себя подобной черты. Ферштолен оставался единственным, кто когда-либо осмеливался спорить с ним, и это была одна из многочисленных причин, по которым генерал так ценил своего шпиона. Из Ферштолена мог бы выйти прекрасный охотник на ведьм, если бы не стойкое отвращение, которое он испытывал к этой организации. Избыточная независимость мышления никогда не приветствовалась в Храме Зигмара. Однако юный Питер наверняка все равно оказался бы на службе у храмовников, не разгляди Шварцхельм его потенциал. Ферштолен в достаточной степени ненавидел Хаос, чтобы стать охотником, — пожалуй, ни в ком еще Шварцхельм не встречал такой отчаянной ненависти. Сам генерал считал великого врага просто еще одним противником человечества, таким же нечестивым, как все прочие. Но Ферштолен отличался особенным неприятием отступников, еретиков и мутантов. О причине этой ненависти Шварцхельм прекрасно знал. Он собственными глазами видел тело Леоноры после того, как ее вытащили из ямы. Правда, тогда генерал еще не знал, кто она такая, — для него она была еще одной жертвой безумного культа, еще одной невинной душой, загубленной на алтаре ревностного служения не тем богам. Шварцхельм до сих пор содрогался, вспоминая, как выглядел ее труп. Она не сдавалась до самого конца, даже после всего того, что с ней сделали, — удивительная крепость духа для столь юной женщины. Ферштолен, молодой человек, только начавший ученую карьеру, сломался. Все его знания оказались бесполезными перед лицом звериной жестокости культистов. Что еще хуже, этими культистами оказались храмовники Зигмара. Те самые храмовники, которым полагалось уничтожать скверну. Сторожевые псы, обратившиеся против тех, кого были призваны сторожить. После того как заговор раскрыли, Шварцхельм лично выследил их — всех до единого. Утешение вышло слабым, но Ферштолен испытывал благодарность даже за это. Благодарность достаточную, чтобы посвятить оставшуюся жизнь служению Шварцхельму. С тех пор он уже с лихвой выплатил свои долги. Деньги его не интересовали, слава тоже — Шварцхельм видел, что сильнее всего Ферштолена привлекала именно возможность бороться. Он не остановится до тех пор, пока не будет уничтожено последнее логово еретиков, пока не раскроются все нечестивые заговоры до единого. Маловыполнимая задача, сказать по правде. Даже Фолькмар не верил, что великого врага когда-нибудь удастся одолеть до конца. Все, что оставалось человечеству, — постоянное сопротивление, непрекращающаяся борьба. Ферштолен наверняка об этом знал, глубоко в душе. Но если и так, то он никогда не признавал этого вслух. Каждому человеку требовалась цель, способ избавиться от ночных кошмаров. Питер использовал такой. Городские ворота становились все ближе. Трубачи выполнили задачу, и сквозь открытый проем в проездной башне было видно, что внутри царит невероятная суматоха. Хайдек оказался не готов к приему гостей. Все караульные, которым полагалось стоять на часах, видимо, спали. Это отлично описывало провинцию — сонные, ленивые, неорганизованные, даже с учетом волнений в Аверхейме и угрозы зеленокожих на востоке. Шварцхельм подстегнул коня, и весь конный строй поднялся в галоп. К тому времени, когда отряд подъехал к воротам, он успел набрать приличную скорость — копыта грохотали по старой дороге, взметая густые клубы пыли. Шварцхельм не стал притормаживать у проездной башни и двинулся прямо по главному проспекту. Улицы почти пустовали, и редкие горожане, попадавшиеся на пути, разбегались в стороны, прижимаясь к аккуратно выбеленным стенам. Жители выглядели толстыми. Медленными. Ленивыми. Это место слишком много лет провело под защитой более достойных. Сопровождаемый Краусом и почетной гвардией Шварцхельм пронесся через город и выехал на главную площадь. Ему не требовались указатели — город ничуть не изменился с тех пор, как генерал побывал здесь в последний раз. Центром Хайдека служила Хальцманнплац, выстроенная на деньги местной торговой гильдии. Просторную площадь со всех сторон окружали высокие здания, украшенные символами гильдий и затейливой каменной кладкой. Здесь были представлены все возможные общины: кожевники, рудокопы, закупщики, землевладельцы, менялы. Все они объединялись в братства, высасывающие деньги из живительного потока торговли. Все они тратили невероятные суммы денег на богатые украшения фасадов, и на каждом из зданий виднелись гербы обеспеченных и влиятельных фамилий. На многих из них Шварцхельм заметил символику Альптраумов — значит, они все еще пользовались здесь влиянием, несмотря на все потуги Лейтдорфа. Это могло отлично сыграть на руку Гросслиху. Выехав в центр площади, Шварцхельм остановился и спешился. Гвардия последовала его примеру, и бронированные сапоги застучали по каменной мостовой. Из домов гильдий высыпали люди. Многие сонно потирали глаза, видимо, ничуть не беспокоясь о том, какой глупый у них при этом вид. Никто не начинал работать в такой ранний час — значит, эти люди жили прямо здесь, в больших домах. Из самого крупного здания — огромного вычурного сооружения, облицованного рифленым камнем, с дорогущими цветными стеклами в окнах — встречать новоприбывших явилась целая делегация. Судя по одеждам, это было городское правительство, и по крайней мере большая его часть выглядела достаточно проснувшейся. Шварцхельм ощутил, как внутри снова всколыхнулось недовольство. Чиновники. Они во всей Империи одинаковы. Тохфель, Ахендорфер, Феррен — менялись только имена, а суть всегда оставалась прежней. Глава делегации подошел к генералу и низко поклонился. — Господин Шварцхельм, для нас это большая часть. Если бы мы знали… — Молчать. У вас тут орки на пороге. Где ваши бойцы? Лицо чиновника побелело. Рядом со Шварцхельмом, облаченным в тяжелую броню, он выглядел практически ребенком. — Мы держим здесь гарнизон, как и положено. Шварцхельм смерил чиновника презрительным взглядом, чувствуя острое желание взять его за горло и хорошенько встряхнуть. — Командующий моей армией проезжал здесь несколько дней назад. Какую помощь вы ему предоставили? — Он ни о чем не просил. И не стал надолго задерживаться, отправившись на восток. — Это мне известно. Сколько солдат вы ему дали? Чиновник заметно растерялся. — Нисколько. Никаких распоряжений не поступало. Я не… Вот тут Шварцхельм не выдержал. Его терпение и без того трещало по швам в последние дни, и что-то в поведении этого жалкого чинуши, соединившись с ноющей болью от смерти Грюнвальда, стало последней каплей. Генерал со злостью взмахнул рукой в латной перчатке и наградил чиновника размашистой оплеухой. Тот рухнул на землю, заскулив от боли и страха. Остальные делегаты замерли. Кто-то подумал вмешаться, но осекся, не рискуя подойти к Шварцхельму близко. Краус ничего не сказал. Шварцхельм наклонился над съежившимся чиновником — тот напоминал червя, пытающегося уползти прочь. — Мерзавец, — процедил Шварцхельм с каменным лицом. — Мой командир погиб. Он поехал защищать вас. Если бы вы не обленились до такой степени, вы бы защищались сами. Не сомневаюсь, что ваши солдаты ели и пили досыта, пока другие, лучшие люди погибали, чтобы отвести от вас беду. Чиновник, заметно испуганный, поднял взгляд. Шварцхельму его униженный вид никакого удовольствия не доставил. Этот человек — пустое место. Паразит. Как и многие другие власть имущие по всей Империи. — Ты немедленно передашь своих солдат под мое начало. Никаких бумаг не нужно. Приказов тоже. Ты предоставишь все, что требуется моим людям. Передашь капитану Краусу ключи от городской казны. Мне понадобятся золото и припасы. Ты обеспечишь мне и то и другое. И обеспечишь быстро. Считай, что тебе невероятно повезло, что я сегодня в хорошем настроении. На лице чиновника застыла гримаса почти комического ужаса. Немногие могли противиться Шварцхельму, когда тот начинал действовать в полную силу. Этот человек явно не входил в их число. — Д-да, господин, — протянул чиновник, заикаясь. — Вы получите все, что потребуется. Генерал с отвращением отвернулся. Все, что нужно, он уже сказал. Даже от взгляда на этого человека его тошнило. — Что дальше, господин? — спросил Краус. — Поднимай гарнизон. Через час они должны подготовиться к марш-броску. Найди свежих лошадей и реорганизуй кавалерию. Всыпь этим аверландским собакам плетей, если понадобится. Главное, чтобы они не задерживались. У нас не так много времени. Краус понятливо кивнул и отправился выполнять указания. По всей площади послышались крики сержантов, передающих приказы. Шварцхельм равнодушно наблюдал за приготовлениями. Где-то там, в пустошах на востоке, дожидались орки. И, если Зигмар окажется милостив, где-то там найдется и Блох, все еще живой. Шварцхельм понимал, что нужно собрать побольше солдат и напоить лошадей, но все это отнимало время. Внутри глухо плескалось раздражение, а пальцы сами тянулись к рукояти Рехтшталя. Оружию не терпелось поскорее покинуть ножны. — Скоро, — шепнул Шварцхельм, с мрачным удовольствием предвкушая грядущую резню. — Уже скоро. Ференц Альптраум стоял у окна, глядя на раскинувшийся внизу Аверхейм. Древний замок, испокон веков принадлежавший семье Ференца, уступал размерами только Авербургу, и с такой высоты весь город открывался как на ладони. Повсюду виднелись костры — от излучины Авера до могучей громады Старого города. Плоды борьбы за власть, которую Ференц помог развязать. Он не желал этого. Он никогда не желал ничего подобного. Если бы Руфус не оказался таким кровожадным, всего этого удалось бы избежать. Гибли и люди Альптраума — в основном наемные головорезы, но и не только они. В волнениях пострадали и некоторые члены его собственной семьи, приехавшие в город из Хайдека. Это не их война. Ференц тяжело переживал гибель каждого из них. Вид разгромленного города угнетал, и Ференц отошел от окна. Несмотря ни на что, он не мог отступить. Только не сейчас. Он взялся помогать Гросслиху, и, если сейчас упустить инициативу, проявить хотя бы маленькую слабость, все будет кончено. Аверхейм опять перейдет в руки курфюрста-безумца, а Лейтдорфы снова захватят власть. Такого нельзя допустить. Раньше рунным клыком владели именно Альптраумы. Бабушка Ференца, блистательная Людмила, правила великим графством железной рукой в шелковой перчатке. Возможно, она была слишком нетерпимой, слишком жесткой и давила на чересчур многих людей — теперь даже гильдии не желали видеть Альптраумов в Авербурге. Этот печальный факт стал очевиден много лет назад, когда Ференц еще сам рассчитывал занять место курфюрста. Впрочем, на отсутствие чутья он никогда не жаловался, и, когда откуда ни возьмись появился Гросслих, Ференц мигом понял, на какую из лошадей в этой гонке выгоднее сделать ставку. Власть — понятие относительное, и если он не сможет стать центральной фигурой, то отчего бы не занять место в ее тени? Гросслих не был дураком, но он оставался провинциалом, поддающимся перевоспитанию. Ему требовалось такое же богатство, как у Альптраумов, и столько же людских ресурсов. Ференц обеспечил Гросслиху и то и другое. Он относился к этим тратам как к инвестициям — таким же, какими его семья занималась испокон веков. Когда наступит время выплачивать долги, вся оказываемая Гросслиху поддержка должна окупиться сторицей. К тому же все расписки на золоченой гербовой бумаге заключались на имя Альптраумов, а значит, все вырученные по ним деньги отойдут непосредственно Ференцу. Но дело того стоило. Любые траты стоили того, чтобы не дать сесть на трон Авербурга очередному безумному Лейтдорфу — Руфусу ли, или его проклятой женушке. При всем своем уме Натасья обладала внешностью и нравом куртизанки. О ней уже не первый месяц ходили всевозможные слухи. Откуда она явилась? Какое влияние оказывала на Руфуса? Этот брак выглядел сущим издевательством. Несмотря на сомнительное происхождение этой женщины, Руфус находился у нее под каблуком. Пускай Мариус и не идеальный граф, но, по крайней мере, он женился на дворянке, а не превратил свой благородный род в посмешище. Брак с Натасьей стал последней ошибкой Руфуса. На каждого одураченного дворянина, соблазнившегося ее красотой, приходилось по двое тех, кто сделал бы все, чтобы выгнать ее из провинции. Однако Руфус отчего-то в упор этого не замечал. Послышался стук в дверь, и Ференц оглянулся на затейливые механические часы, висящие на стене, — одно из его драгоценнейших сокровищ. Было еще слишком рано, и Хайнц-Марк собирался явиться позже. Ференц рефлекторно проверил, на месте ли кинжал и успеет ли он вытащить его, если что. Излишняя предосторожность еще никому не повредила. — Войдите. Дверь открылась, впуская в покои слугу. — Ваша светлость, к вам посетитель. Советник Шварцхельма. Он настаивает на аудиенции. Это оказалось неожиданно. Ференц почти никак не пересекался с изворотливым Питером Ферштоленом с начала процесса выборов. Гросслиху этот человек и вовсе казался просто еще одним чиновником. Возможно, он ошибался. — Пригласи его войти. Слуга ушел. Спустя несколько минут в покои поднялся советник. Он выглядел чудовищно — словно несколько дней не спал. Когда Ференц видел его в последний раз, Ферштолен смотрелся безупречно, но сейчас, взлохмаченный, с синяками под глазами, он куда сильнее напоминал своего господина. — Советник. — Ференц жестом пригласил его присесть. — Я не ожидал вас увидеть. Ферштолен ничего не ответил и молча рухнул в одно из кресел, украшенных мастерской резьбой. На столике рядом дожидался кувшин с вином, и Питер налил полный кубок, от души приложился к нему и долил еще. — Надеюсь, вы не возражаете, — проговорил советник, вытирая губы. — Вовсе нет. — Ференц присел в кресло напротив. — Угощайтесь, сколько пожелаете. — Вижу, это Хиссмюллер. Весьма недурно, — заметил Ферштолен, имея в виду кресло. Немногие могли так с ходу опознать марку. Несмотря на внешний вид, этот человек явно отличался хорошим вкусом. — Именно так. Тысяча четырехсотых годов. Оно старше замка. Ферштолен одобрительно кивнул. Вино, по всей видимости, помогло ему восстановить душевные силы, но Ференц заметил, что руки советника едва уловимо дрожали, пока тот закрывал кувшин временной пробкой. — Чем я могу быть вам полезен, советник? — Я вам сейчас объясню, но сначала мне нужно кое в чем убедиться. Здесь безопасно? Нас может кто-нибудь подслушать? — Это мой семейный дом. Вы можете говорить свободно. Ферштолена такой ответ не совсем убедил. Он продолжал поглядывать по сторонам, словно ожидая, что за ним вот-вот кто-то явится. — Я вхожу в круг доверенных лиц Шварцхельма, — начал Питер, отхлебнув еще вина. — Я представляюсь «советником», однако мои истинные функции в некотором роде более специфичные. Такого человека, как Шварцхельм, знают по всей Империи, но бывают времена, когда ему требуется информация, которую публичная личность никогда не сможет добыть в открытую. Подобными вещами из его помощников занимаюсь именно я. Помимо всего прочего. Значит, шпион. Само по себе это неудивительно — у всех влиятельных людей имелись собственные агенты. Но эти агенты очень редко раскрывали себя добровольно. Ферштолен не выглядел ни идиотом, ни болтуном, а значит, у него имелась причина так поступить. И Ференц приготовился внимательно слушать. — В настоящий момент мой господин покинул город, и я подозреваю, что его умышленно выманили те, кто хочет, чтобы борьба за место курфюрста продолжалась бесконечно. До сих пор я полагал, что подобные мотивы могут быть и у вас. Возможно, они все еще есть. Учитывая текущее положение дел, это не имеет значения. Ференц вслушивался в слова Питера, стараясь не пропускать ни одной детали. Советник говорил откровенно, и кто-нибудь менее умный мог бы и оскорбиться, узнав, что его подозревают в намеренном затягивании процесса, но Альптраума подобные вещи ничуть не задевали. Они с Ферштоленом оба повидали на своем веку достаточно. В конце концов, здесь Питер ничуть не ошибался. — В процессе выполнения своих обязанностей я навел некоторые справки. Все началось со слухов о корне счастья. Это навело меня на другие следы. И теперь я уверен, что не ошибся в первых предположениях. Здесь и впрямь есть те, кто хочет, чтобы Защитник императора уехал из города. К тому же они желают ему зла. Их основная цель ясна — помешать процессу выборов. Ференц налил себе вина и уселся поудобнее, скрестив ноги. Шпион явно о многом недоговаривал. Несмотря на всю откровенность, он по-прежнему осторожничал — что-то напугало его так, что никакие идеальные манеры не помогали скрыть этот страх до конца. — Интересно, — ответил Ференц, выдерживая спокойный тон. — Я надеюсь, вы не намекаете таким образом на нас. Мы ни на минуту не переставали сотрудничать с правительством и господином Шварцхельмом. Ферштолена словно позабавил такой ответ, и его хмурое лицо на мгновение прояснилось. — Естественно. Вам не о чем волноваться, герр Альптраум. Если бы я полагал, что именно вы пытаетесь устранить моего господина, то сейчас беседовал бы с вашими оппонентами. Однако, как выяснилось, это невозможно. Не буду утомлять вас долгими предисловиями. Лейтдорфы перешли на сторону великого врага. Они — предатели, а значит, их притязания на должность курфюрста аннулированы. Будь Шварцхельм здесь, он бы объявил процесс законченным и попросил вас помочь ему уничтожить их. В его отсутствие этим приходится заниматься мне. Вот почему я, невзирая на все опасности, пришел к вам, чтобы сообщить решение суда. Новым графом-выборщиком Аверланда должен стать Гросслих. В противном случае вся провинция обречена на погибель. Сердце Ференца забилось быстрее, и ему пришлось приложить некоторые усилия, чтобы успокоиться. Шпион говорил спокойно и авторитетно. Почувствовав, как кубок выскальзывает из пальцев, Ференц стиснул руку покрепче. Новости и впрямь поражали. И если Ферштолен говорил правду, то это все меняло. Битва вот-вот закончится, Гросслих получит Авербург, а собственные планы Ференца принесут наконец-то долгожданные плоды. Он глубоко вдохнул. Стоило разыгрывать карты внимательно — игры с властью всегда требовали осторожности. Ферштолен мог лгать. Он мог ошибаться. Он мог делать еще множество других вещей — весьма неприятных. — Почему вы пришли ко мне? — спросил Ференц, мысленно взвешивая имеющиеся варианты. При прочих равных иметь в союзниках Защитника императора — бесценно. Но в политике редко получалось сравнять все условия. — Вы — такой же посредник Гросслиха, как я — Шварцхельма. Я бы мог с таким же успехом добиваться аудиенции у него, как вы — у императора. Если я не ошибся, оценивая текущую ситуацию, вы — истинная движущая сила кампании Гросслиха. Казна Альптраумов по-прежнему полна, и вы всегда умели распоряжаться ею правильно. Ференц улыбнулся, ничуть не поддавшись на лесть, несмотря на то что Питер все сказал верно. — Ваши инсинуации по поводу того, что Гросслих — всего лишь лицо нашей кампании, меня огорчают. Однако вы поступили правильно, решив сначала переговорить со мной. Он прислушивается к моим советам. Но если он воспримет это предложение всерьез, то мне потребуется от вас что-нибудь более убедительное, чем просто слухи. Обвинения выдвигаются серьезные, и мне совершенно не хочется верить в них без каких-либо доказательств. Сказать по правде, чем дольше Ференц думал об этом, тем более убедительным казался ему рассказ Ферштолена. Наверняка корень всех зол именно Натасья — она даже внешне напоминала ведьму. Руфуса она, скорее всего, дурачила так же, как и всех остальных. Но Ференц не питал к нему ни капли сочувствия — этот избалованный щенок сам напросился. — Я не могу предоставить доказательства, — ответил Питер. — У меня есть только мое свидетельство — я видел проявления скверны глазами. Однако подумайте вот о чем — вы ничего не потеряете, если согласитесь помочь. В отсутствие сеньора Шварцхельма я выступаю в качестве уполномоченного представителя Империи. Город в опасности. И если вы поможете мне спасти его, Карл-Франц этого не забудет. Это звучало вполне убедительно, и Ференц почти согласился. Гросслиха можно будет уговорить потом — в конце концов, его не придется долго упрашивать и дальше бороться с отрядами Лейтдорфа. Учитывая сложившуюся ситуацию, такой поворот событий пришелся кстати. Очень кстати. — Мне нужно поразмыслить над вашими словами, — заявил Ференц, стараясь скрыть воодушевление. — Для начала я отправлю весточку Хайнцу-Марку. Я не могу решать за него, но, если между нами, — полагаю, насчет него можно не волноваться. Борьба со скверной — наш общий долг. Ферштолен кивнул. — Хорошо. Но времени мало. Лейтдорф знает, что его тайна раскрыта, и уже наверняка начал действовать. Я понятия не имею, как глубоко проникла порча. Возможно, у него имеются союзники. И чем дольше мы будем медлить, тем хуже будет для нас самих. Я призывал штатгальтера вызвать помощь из Нульна еще до того, как Шварцхельм уехал. Но, даже если он последовал моему совету, этой помощи нам не хватит. Нам необходимо позвать Шварцхельма обратно. — Я займусь этим. — Отправьте хорошо вооруженный отряд. На дорогах больше не безопасно. — Не беспокойтесь. Владения моей семьи располагаются на востоке, и у меня есть курьеры, которые знают потайные тропы к Хайдеку и дальше, и быстрее посланников вы не найдете во всем Аверланде. Ваше письмо доберется до адресата. Ферштолен снова отхлебнул вина. Хмурые морщинки на его лбу как будто слегка разгладились. — Если позволите, я останусь здесь на какое-то время, — попросил он, слегка смутившись. — У Лейтдорфов прибавилось причин, чтобы начать на меня охоту, а в Авербурге меня защитить некому. Если у Гросслиха есть хоть капля здравого смысла, он сейчас же пришлет сюда вооруженную охрану. Мы все здесь ходим по лезвию ножа. Ференц поудобнее уселся в кресле, стараясь принять уверенный вид. Новости, безусловно, ошеломляли, но вместе с тем они сулили успех всем его чаяниям. А от кучки культистов легко можно избавиться. Гросслих при всей его политической неопытности был выдающимся полководцем. Еще более ценным его делало одобрение со стороны имперских властей. И он, Ференц Альптраум, многого сможет добиться руками Гросслиха. — Ничего не бойтесь, — проговорил он, — вы поступили правильно, явившись ко мне в замок. Мы сдерживали наши войска до сих пор, стараясь уважать закон. Но теперь ситуация изменилась. У нас есть оружие, есть люди и есть деньги, чтобы заплатить им. Поверьте — мы выгоним этого предателя Лейтдорфа из города еще до конца недели. Ферштолен взглянул на Ференца в упор, и в его глазах все еще плескались отголоски недавнего ужаса. — Я надеюсь на это, герр Альптраум, — с чувством ответил советник. — Клянусь святой Вереной, я очень на это надеюсь. В лесу оказалось ничуть не прохладнее, чем в любом другом уголке восточных земель Аверланда. Даже под сенью деревьев дышать ничуть не становилось легче. В жарком сыром воздухе лениво кружили мухи. Блох оперся на алебарду, наслаждаясь тенью. Он уже привык к постоянно палящему солнцу, но усталость все равно брала свое. Изнурительная погоня орков, продолжавшаяся день и ночь, вымотала ему все нервы и вытянула все жилы. Маркус уже не помнил, сколько прошло дней: три, четыре? Да, в каком-то смысле уцелевшим солдатам повезло — основная масса зеленокожих, похоже, и впрямь повернула к Гренцштадту, как и сказал тогда посыльный. Но тогда остатки войска Грюнвальда, сбежавшие в том направлении, уже давно мертвы. Теперь орочьи банды рыскали вдоль всей восточной границы, разоряя все на своем пути. Ущерб, нанесенный ими, не поддавался исчислению. Блох оглянулся на разношерстный отряд выживших, который ему удалось вывести из того проигранного Грюнвальдом боя. Солдаты, пользуясь короткой передышкой, устроились в тени деревьев. За прошедшие дни народу в отряде прибавилось — от орков сумело спастись куда больше бойцов, чем Маркус полагал поначалу, и по мере продвижения на запад, к Хайдеку, они подобрали еще несколько группок, отбившихся от основной армии. Теперь армия насчитывала около полутысячи человек, и Блох разбил их на импровизированные роты по нескольку десятков солдат в каждой, назначив командирами самых опытных. Пять сотен — это не так уж и много, но все лучше, чем ничего. Орочьи банды порой раскалывались на мелкие стаи, и несколько раз такие стаи даже удавалось одолеть. Однако подобная храбрость тоже имела свою цену. Орки не были тупыми, и, несмотря на все усилия, Блох и его армия не смогли скрываться дольше — среди зеленокожих распространились слухи об уцелевших имперцах, по-прежнему продолжающих сопротивляться, и охота возобновилась. Маркусу не хватало людей, чтобы выйти в открытый бой, и все, что ему оставалось, — продолжать двигаться к Хайдеку, чтобы объединиться с местным гарнизоном, каким бы большим он ни был, и уже после этого попытаться нанести ответный удар. Впрочем, особо рассчитывать на помощь Хайдека не приходилось — местные жители показались Маркусу мягкотелыми дуралеями. Но других вариантов он не находил. — Что прикажете делать дальше, сэр? — послышался голос совсем рядом, и Блох, вздрогнув, очнулся от задумчивости. Поблизости обнаружился усталый Ларс Фишер, наспех назначенный лейтенантом. Уроженец Аверланда, он зарекомендовал себя самым лучшим образом. Если бы не его знания о потайных тропах в местных лесах и ущельях, солдаты ни за что бы не смогли так долго скрываться от глаз противника. — Как ты думаешь, далеко еще до Хайдека? — спросил Блох, проводя рукой по волосам. Он был измотан точно так же, как и все остальные. Фишер пожал плечами. — Еще один день пути. Или два, не больше. Но там начинается открытая местность, и прятаться негде. И если нам встретятся орки, то придется драться. — Орки нам встретятся — они сейчас идут по нашему следу. Возможно, и впрямь лучше выйти и сразиться с ними. Я сыт по горло блужданиями по кустам. Маркус в очередной раз оглядел своих солдат — те не выглядели боеспособными. Постоянная погоня и регулярные стычки притушили слабый огонек энтузиазма, загоревшийся в их душах поначалу. Многие бессильно опирались на оружие, засыпая на ходу средь бела дня. Жара, пыль и недосып измотали их всех. — Пусть отдохнут еще немного, — проговорил Блох. — Они и так уже на пределе. Но позже нужно будет выдвигаться. Фишер набрал в грудь воздуха, чтобы ответить, но в этот момент из чащи леса послышался шум и грохот. Засвистели стрелы, вонзаясь в стволы деревьев. Зеленокожие настигали их. — Стройся! — рявкнул Блох, мигом растеряв всякую сонливость, и схватил алебарду. Остальные бойцы спешно заняли оборонительные позиции. Шум становился все громче. Из-за деревьев показались орки. Первым Маркус заметил их вожака — огромного, с раздутыми мышцами и бешеными глазами. С его клыков капала слюна. За его спиной виднелись остальные — целые десятки, и все такие же тяжеловооруженные, как и те, с которыми имперцы столкнулись на гряде. Маркус поудобнее перехватил алебарду. Сколько их будет на этот раз? — Держитесь своей роты! — крикнул он. Солдаты перегруппировывались, объединяясь в подразделения, умело и слаженно — но все еще слишком медленно. Орки наступали, чаща наполнилась боевыми кличами. Блох краем глаза заметил, как товарищи выстраиваются рядом. Даже сейчас они придерживались оборонительного построения квадратом — привычные маневры придавали уверенности. Вожак зеленокожих, словно ведомый инстинктом, бросился прямо на Маркуса. Его могучие ноги смяли лесную подстилку, взметнувшиеся листья полетели во все стороны. Блох пошире расставил ноги и подобрался, готовый встречать противника. — Держать строй, парни, — бросил он. — Оружие к бою! Шеренги сомкнулись, и окружающий мир снова утонул в грохоте и суете отчаянной схватки. Могучий удар отшвырнул Блоха назад, но его товарищи остались стоять на местах, и Маркус, отступив, изо всех сил взмахнул алебардой. Зеленокожий заревел на него, брызгая Маркусу в лицо вонючей слюной. Поморщившись, Блох восстановил равновесие и бросился вперед. Запястья ныли от боли, ладони покрылись кровоточащими мозолями. Но, как и все прочие, он продолжал сражаться. Прояви он сейчас хоть малейшую слабость — и все будет кончено. Солдаты смотрели на него, и ему требовалось проявить силу, служить им примером для подражания. Маркус изо всех сил рванул алебарду вверх, метя в морду зеленокожего. Лезвие угодило в цель, рассекло плотную шкуру, и черная кровь забрызгала листву у него над головой. Чудовище отшатнулось, задевая остальных, и, невзирая на продолжающуюся схватку, солдаты, стоявшие рядом с Маркусом, разразились хриплыми криками радости. — А ну хватит! — рявкнул Блох, уже готовый к следующему удару. — Сохраняйте дисциплину! Орки продолжали наступать. Их оказались целые десятки, возможно, даже больше. Вожак снова бросился в атаку. По его морде струилась кровь. Блох взглянул в его глаза, выдерживая чужой взгляд. Эта схватка так просто не закончится. — Ну, иди ко мне, ублюдок ты зеленый, — рыкнул Маркус, сжимая окровавленную алебарду. Вожак не заставил себя ждать. Тохфель спешно шагал по коридорам Авербурга. Беспокойство, терзавшее его не первый день, стало еще сильнее. Теперь, когда Ферштолен пропал следом за Шварцхельмом, рассеялась последняя надежда на то, что выборы продолжатся как положено. Тохфелю приходилось отвечать на настойчивые письма от Лейтдорфа и Гросслиха — оба кандидата желали знать, когда состоится следующее заседание. Ахендорфер отсутствовал, и Тохфель понятия не имел, что им ответить. Честно говоря, он понятия не имел и о том, куда запропастился сам бледнолицый архивариус. В трудные времена от Ахендорфера выходило мало толка, но, по крайней мере, у него имелся протокол действий в подобных случаях. А у Тохфеля — нет. Штатгальтер ворвался в личные покои, отчасти ожидая увидеть там дожидающегося Ахендорфера. Вместо этого там обнаружилась толстая стопка документов, оставленных на столе со вчерашнего дня. На каждое из прошений требовался ответ, но одному Зигмару было известно, какой именно. Тохфель уселся за стол, чувствуя, как от напряжения ноет тело. Город балансировал на грани анархии, а штатгальтер ничего не мог с этим поделать. Небольшой отряд солдат, остававшийся в его распоряжении, увел с собой Шварцхельм. Штатгальтер бессильно запустил руки в волосы и, убрав их, обнаружил, как на пол посыпались вылезшие волоски. Он устал, постарел и начал превращаться в развалину. В дверь резко постучали. — Войдите! — Голос Тохфеля охрип и начал дрожать. Штатгальтер надеялся, что за дверью окажется Ахендорфер. Но вместо этого в кабинет вошел Морвен. — Штатгальтер, у меня для вас сообщение от сеньора Гросслиха, — начал секретарь. Судя по его лицу, вести были плохие. — Судя по всему, оно меня не обрадует? — Мне поручено передать вам, что Гросслих снимает свою кандидатуру с выборов. По его словам, сеньор Лейтдорф предал Империю, поэтому его милость вынужден объявить себя курфюрстом во имя сохранения целостности великого графства. Он также просит сообщить вам, что собирает войска, которые вот-вот начнут штурм города. Никто из горожан не пострадает — если только не примет сторону Лейтдорфа и не станет защищать его с оружием в руках. Любого, кто окажет сопротивление войскам сеньора Гросслиха, уничтожат — его милость не успокоится, пока не перебьет всех предателей и не восстановит в городе власть курфюрстов. Пока секретарь говорил, Тохфелем все сильнее овладевало отчаяние. Вот и все. Власть над Аверхеймом все-таки вырвут из его рук. О том, чтобы передать ее законным путем — как отчаянно надеялся Дагоберт, — все окончательно позабыли. Теперь не закон, а чистая сила решит, кто в итоге получит рунный клык — Гросслих или Лейтдорф. Таким способом выбирали вожаков в пустошах, но никак не в величайшем человеческом государстве Старого Света. — На каком основании он выдвигает эти обвинения? — спросил Тохфель, пытаясь сохранять спокойный вид. — Я не знаю, штатгальтер. Я всего лишь передаю сообщение. — А где сеньор Лейтдорф? Он все еще в городе? — С ним не удалось связаться. Но есть доклады об очередной стычке в Старом городе. Люди Гросслиха близко. Вероятно, в Авербурге уже небезопасно. Возможно, нам следует уходить отсюда. Об этом не могло идти и речи — цитадель не сдавалась ни одному противнику в течение двух тысяч лет. Даже Железная Челюсть не сумел пробиться сквозь эти стены. — Есть ли вести о Шварцхельме? Или о его советнике? — Они по-прежнему отсутствуют. Однако у меня есть основания полагать, что герр Ферштолен поддержал сеньора Гросслиха. Возможно, это указывает на то, что обвинения против Лейтдорфа небезосновательны. Тохфель покачал головой. — Обвинения? Это не более чем слухи. Гросслих попросту воспользовался отсутствием Шварцхельма. Они оба проходимцы, эти кандидаты, сколько бы они ни болтали о своем благородном происхождении. Тохфель едва успел договорить, как внутри у него всколыхнулось странное чувство. Постоянное неуважение и бесконечные попытки поддержать авторитет начали надоедать ему. В кои-то веки его смирению наступил конец. В душе начал вскипать гнев. — Эта свистопляска продолжается слишком долго. — Штатгальтер стукнул кулаками по столу. — Они все — и Шварцхельм, и Гросслих, и Лейтдорф — ведут себя здесь так, словно это их личное имение. Хватит. С этой гнилью пора заканчивать. Морвен обескураженно взглянул на него, но промолчал, явно не привыкший слышать от Тохфеля подобные речи. — Мы не будем сдавать Авербург, — продолжил штатгальтер, и его тон постепенно становился все более уверенным, — ни тем, ни другим. Пока я не услышу официального ответа от императорского представителя, я остаюсь законным правителем этого города. Мы вооружим людей всем оружием, которое у нас осталось. Запрем ворота, и Гросслих с Лейтдорфом могут молотить в них сколько угодно. Эти стены строились, чтобы сдерживать врагов и пострашнее. — Мы не солдаты, штатгальтер, — в ужасе ответил Морвен, — а гарнизон… — Не надо мне рассказывать, куда делся гарнизон! — рявкнул Тохфель, и его глаза гневно сверкнули. — Я прекрасно знаю, где он! Но у нас все еще есть и люди, и оружие в арсенале. Раздай его и проследи, чтобы на воротах поставили караул. Отправляйся немедленно. Через час отчитаешься о результатах. Морвен, по-прежнему испуганный, торопливо поклонился и выскочил прочь из кабинета. Тохфель, все еще полыхая гневом, захлопнул за ним дверь и отошел к окну. Он взглянул на город — так же, как смотрел каждый вечер. Костры по-прежнему горели, и теперь их стало еще больше. Штатгальтеру даже показалось, что он слышит топот войск Гросслиха, марширующих по дальним улицам. Неожиданная вспышка гнева постепенно сменилась мрачной и холодной решимостью. Город постепенно погружался в войну. Авербург, служивший Тохфелю домом большую часть его взрослой жизни, очень скоро окажется островком в океане боя. Раньше подобная перспектива внушила бы штатгальтеру ужас. Теперь же он находил в этой мысли странное утешение. Наконец-то пародия на судебный процесс закончится. Трон Аверланда перейдет тому, чья воля крепче, а оружие острее. Возможно, так даже честнее. В любом случае задача самого Тохфеля не вызывала сомнений. Авербург нельзя сдавать. Сейчас это стало единственным, что его заботило. Курт Хельборг, главнокомандующий Рейксгвардии, низко поклонился, коснувшись лбом ледяного мраморного пола, и на несколько мгновений замер в этой позе — позе, выражавшей смирение и покаяние, единственно уместной перед лицом такого судии. Секунды сменяли одна другую в полной тишине. Выполнив обряд, Хельборг снова поднялся на колени, глядя на возвышавшийся перед ним алтарь Зигмара. Осенив себя знамением кометы, маршал встал на ноги. Капелла Зигмара Воинственного была одной из старейших и величайших во всей Империи, и жители Нульна по праву гордились ею. Пол здесь украшали орнаменты из черного и белого мрамора, привезенного из Сартозы, — лучшего из тех, что можно купить за деньги. Колонны, уходящие высоко под потолок, украшала многочисленная затейливая резьба — одни напоминали древесные стволы, увенчанные ветками и листьями, другие состояли из головокружительно сложных геометрических фигур, вознося хвалу знаменитым математикам города. Многочисленные свечи слегка разгоняли темноту, но в основном в просторном нефе царил полумрак, и массивные статуи древних воинов и сановников прятались в тенях. Религия Империи зиждилась не на красоте и свете, а на стойкости, приземленности и твердой решимости. Хельборгу это нравилось. Ему нравилась все это место — его показная роскошь, сочетавшаяся с серьезностью предназначения и древностью постройки. Такой и должна быть любая церковь. Такой должна быть вся Империя. Поклонившись напоследок, маршал отвернулся от высокого алтаря Зигмара. Медные херувимы, окружающие статую, вооруженные механическими арбалетами и многозарядными пистолетами, бесстрастно смотрели ему вслед. Миновав трансепт, Хельборг вышел в длинный неф церкви. Здесь почти никого не было, не считая нескольких жрецов, копошащихся в тенях, ухаживая за свечами и курильницами для благовоний. Простым людям сюда входить воспрещалось — лишь сильным мира сего, и маршалу — хотя он никогда бы в этом не признался — нравилось это ощущение. Иерархия решала все. Как и контроль. Как и дисциплина. До тех пор, пока стоят эти три столпа, человечество и дальше будет править древним царством Зигмара. Как только о них позабудут, этой власти быстро наступит конец. У самого выхода маршал заметил одинокую фигуру, дожидающуюся его на краю паперти. Хельборг сразу узнал этого человека — за долгие годы сражений бок о бок он привык видеть его профиль чаще, чем собственное лицо. Леофрик фон Шрамм, комтур девятой роты Рейксгвардии, один из самых доверенных людей Хельборга, честный, способный, крайне свирепый — именно таких офицеров маршал ценил больше всего. — Мой сеньор Хельборг, — начал Шрамм, почтительно понизив голос. Однако даже тихий шепот отдавался под сводами церкви зловещим эхом. — Простите, что помешал вашей молитве. — Все в порядке. Выйдем отсюда. Шрамм распахнул перед ним гигантские двери, окованные медью, и в сумрачный неф хлынул теплый солнечный свет. Маршал шагнул в проем. Капелла лежала высоко на северном краю города, и со двора с восточной стороны открывался захватывающий вид. Вокруг бесконечным пестрым ковром простирался Нульн во всей своей сумасшедшей красе. В воздухе висел грохот кузниц, не смолкавших даже по ночам, в летнее небо от нескольких кварталов тянулись огромные столбы черного дыма. Здания покрывали пятна копоти, а внизу, за парапетом, виднелся Рейк, темный и грязный. Реке приходилось преодолеть множество миль прежде, чем кузнечная грязь оседала окончательно. Но подобные вещи не имели значения. Нульн строился не красоты ради — под кузнечными молотами рождалось превосходное оружие, предназначенное для защиты Империи. Такая роль отводилась этому городу — величайшая литейная и военная мастерская к западу от Краесветных гор. Хельборгу это нравилось. — Так в чем же дело, Шрамм? — спросил он, забирая у церковного смотрителя ножны с Клингерахом и цепляя их к поясу. — Прибыл гонец, мой сеньор, — откликнулся суровый комтур. Его лицо сплошь покрывали шрамы, словно иллюстрируя фамилию. Пять лет назад Шрамм лишился глаза при штурме Уркха и теперь носил кожаную повязку, придававшую ему почти разбойничий вид. Длинные темные волосы обрамляли его резкое, угловатое лицо, а в сухощавом и жилистом теле не осталось ни капли лишнего жира, только мышцы. — Из Аверхейма. — А, — откликнулся Хельборг, и на его лице промелькнула едва заметная улыбка, — тот маленький проект Людвига. И как там дела у моего неулыбчивого братца? — Боюсь, не очень хорошо. Штатгальтер запросил помощи. Сторонники кандидатов взялись за оружие. Ему не хватает людей, чтобы поддерживать порядок. Хельборг нахмурился. — А сколько же ему надо? У него есть Шварцхельм — его и одного должно хватить. — Сеньор Шварцхельм сейчас не в городе. — Не в городе? А где же он в таком случае? — На востоке. Других подробностей в письме не сообщалось. Эти слова обеспокоили маршала. Такого быть не могло. Шварцхельм всегда строго соблюдал законы и, получив приказ, старался следовать ему любой ценой. Именно эта непоколебимая верность долгу делала его таким грозным — и таким невыносимым. То, что он позабыл про долг ради других целей казалось настолько невероятным, что уже само по себе служило поводом для беспокойства. — Рейксгвардия готова выступить? — Всегда готова, мой сеньор. — Тогда мне нужно самому взглянуть на это письмо. Меня тревожит то, что оно может значить. — Да, мой сеньор. Гонец по-прежнему находится в гарнизоне. Я отправлю его к вам. — Отправь. — Тон Хельборга оставался таким же, каким он всегда разговаривал с подчиненными: резким, сухим и уверенным. Но настроение маршала испортилось. В Аверхейме что-то пошло не так. В душе Хельборга снова шевельнулись подозрения, прятавшиеся глубоко внутри, как крохотное пятнышко ржавчины в отполированном пушечном дуле. Шварцхельм в последнее время вел себя странно. Возможно, его убеждения оказались не так уж тверды. Шрамм ушел, и Хельборг снова взглянул на город. Солнце по-прежнему висело высоко в небе, щедро поливая светом шпили Нульна. Мануфактуры работали в полную мощность, полным ходом производя клинки и огнестрельное оружие для войны на севере. Здесь можно провести не одну неделю, выбирая лучших поставщиков — сейчас оружие требовалось как никогда. Хельборг покачал головой — что бы ни сообщил ему курьер, чутье подсказывало, что впереди ждет служба. Дела в Нульне придется отложить вместе с молитвами. Как и всегда, долг звал Рейксгвардию в бой. Глава двенадцатая Вместе с солдатами аверхеймского гарнизона Шварцхельм добрался до обширных пастбищ к востоку от Хайдека. Вдалеке виднелись едва различимые Краесветные горы, их рваные зубцы низко торчали над горизонтом. На мили вокруг под ярким солнцем простирались нетронутые луга, покрытые густой зеленой травой. Разогретый воздух дрожал над землей, по полированным доспехам почетной гвардии скакали ослепительные солнечные блики. Армия перешла на галоп, и Шварцхельм приподнялся в седле, заставляя скакуна ускориться еще немного. Рыцари, державшиеся по обеим сторонам, подхватили заданный темп. Шварцхельм коротко оглянулся через плечо. Войско по-прежнему держалось плотным строем — впереди ехал Краус со своими людьми, позади держались аверландцы, а дальше, чуть отстав, шагали сотни пехотинцев из Хайдека, обнажив оружие. Теперь под началом Шварцхельма имелись все необходимые войска, и, что куда более важно, он хотел их использовать. Он снова сосредоточился на погоне. Добыча виднелась впереди, и войско генерала устремилось следом, подобно вышедшим на равнину хищникам. Из-под копыт лошадей, поднявшихся в полноценный галоп, полетели комья земли. Рыцари опустили копья, готовясь нанести удар. Несущиеся в атаку, они выглядели так, словно их окружал ореол света. Жара стояла неимоверная, и Шварцхельм чувствовал, как под латным нагрудником струится пот, но ему было все равно. Впервые за многие недели он чувствовал себя великолепно. Он рожден для боя. Лицо генерала исказил рык чистой, первобытной ярости, и этот рык подхватили остальные рыцари. От этого общего рева захватывало дух. Орки бежали навстречу, неслись, как стадо диких зверей, — их было много, но не настолько, чтобы тягаться с войском Шварцхельма. Солнце отражалось от доспехов зеленокожих, вооруженных явно лучше обычного. Генералу даже показалось, что он разглядел в руках у некоторых обоюдоострые мечи и алебарды. Подобное встречалось крайне редко. Рыцари, скакавшие рядом, умело перестроились. Почетная гвардия действовала безупречно, контролируя могучих боевых коней так же легко, как собственные тела. Аверландцы, все как один умелые наездники, держались строго позади. Выставив копья, кавалерия неслась вперед сплошной волной стали. Расстояние между противниками стремительно сокращалось. Зеленокожие оказались застигнуты врасплох. Их нечестивая вонь разносилась над нетронутыми пастбищами и била в лицо мчащимся в атаку рыцарям вместе с теплым ветром. Некоторые воины покрупнее развернулись, приготовившись к бою, и рыцари, приметив их, без лишних слов устремились в атаку. В центре толпы обнаружился самый крупный орк, вознамерившийся драться. Его шкура была почти черной, а державшийся рядом телохранитель носил нечто напоминавшее латную броню. Похоже, вожак. — Этот — мой! — рыкнул Шварцхельм. Копыта сминали траву. Враг становился все ближе, и теперь удавалось разглядеть малейшие детали. Последние несколько ярдов промелькнули, слившись воедино. Шварцхельм покрепче сжал копье, прицеливаясь. Под стук копыт и треск сухожилий, под лязг металла и хруст костей рыцари влетели в самую гущу орочьей стаи. Зеленокожие дрогнули. Все попытки удержать строй оказались тщетны при первой же атаке. Копье Шварцхельма вонзилось в грудь орка, стоявшего впереди, оторвало массивную тушу от земли, а затем древко переломилось. Во все стороны полетели брызги крови, как сияющие в лучах солнца рубины. Рыцари единым фронтом пробивались сквозь ряды врагов, пронзая их огромными копьями и сея панику. Людвиг выпустил из рук сломавшееся копье и вытащил из ножен Рехтшталь. Лезвие меча словно переливалось на солнце, как будто чуяло, что вот-вот хлебнет крови. Развернув коня, генерал огляделся, выискивая глазами вожака. Неуклюжий орк неловко попытался напасть, и Шварцхельм устремился к нему, взмахнув клинком. Враг рухнул на пропитанную кровью землю с рассеченным хребтом. Ему на смену пришли другие — целые десятки. Пища для святого меча Шварцхельма. — За Зигмара! — крикнул Людвиг, чувствуя в воздухе медный привкус крови. — За Грюнвальда! После долгих недель, проведенных в клоаке, зовущейся Аверхеймом, Меч Правосудия наконец-то вырвался на волю. И это было прекрасно. Ферштолен легкой трусцой бежал по улицам Старого города Аверхейма. Охота на Лейтдорфа пошла всерьез. Рядом с Питером, сохраняя построение, держались люди Гросслиха — боевой отряд в два десятка молодцов, хорошо знающих свое дело. Какие-то из них были прожженными ветеранами войны, недешево бравшими за свои услуги, кого-то прислали Альптраумы. Ни от кого из них не воняло корнем счастья — и это больше всего радовало Ферштолена. — Это точно та дорога? — уточнил капитан, не сбиваясь с шага. — Мы почти на месте, герр Эйлер. Это тот самый район. Похожие отряды сторонников Гросслиха рассредоточились по всему городу. До сих пор стычки возникали лишь время от времени, но теперь мобилизовались все аверхеймские ячейки, и бои перешли на совсем иной уровень. Альптраум предложил Ферштолену присоединиться вместе с ним к войскам, отправившимся на штурм Авербурга. Но Питер отказался. У него хватало собственных дел. Отряд обогнул последний дом и наткнулся на группку нанятых Лейтдорфом головорезов. Те не стали ввязываться в бой и бросились наутек по одному из переулков. — Пусть бегут, — отрезал Ферштолен, заметив, как двое солдат Эйлера едва не кинулись в погоню. Оглядев опустевшую улицу, он заметил в дальнем конце проход, ведущий в узкий переулок. Питер хорошо помнил, что там находится, и в глубине души ему совершенно не хотелось возвращаться туда — но заразу следовало вырвать с корнем. — За мной, — мрачно велел Ферштолен, вытаскивая из кобуры пистолет. Эйлер и его отряд окружили Питера плотным кольцом, и все они без лишних слов двинулись по переулку к скромному городскому дому. В это время в аверландских полях продолжался бой. Шварцхельм натянул поводья, чувствуя, как конь под ним дрожит от усталости, утомленный тяжелой ездой. Руки генерала почернели от орочьей крови. Вокруг кипела резня. Прикрываясь ладонью от слепящего солнца, Шварцхельм внимательно огляделся по сторонам. Вожак орочьей стаи обнаружился совсем рядом, выкрикивающий угрозы на своем нечестивом языке. Первая атака рыцарей рассекла неровный строй зеленокожих, как кинжал — плоть. Но передышки врагу никто давать не собирался — они станут сражаться до тех пор, пока последний зеленокожий не отступит в горы или не падет замертво. Они почтят память Грюнвальда. Шварцхельм развернулся лицом к противникам — те готовились к контратаке. Разрозненные орочьи банды, оказавшиеся неподалеку, почуяли запах схватки и устремились через поля на подмогу собратьям. Вот и славно — пусть уж вся зараза соберется в одном месте. Тогда можно будет извести ее под корень. — Ко мне! — взревел Шварцхельм, высоко поднимая Рехтшталь. Краус тут же возник рядом, вместе с десятком бойцов из почетной гвардии. Следом подъехали и аверландцы, опьяневшие от резни. Любой намек на группировку по подразделениям давно исчез. Бой шел врукопашную, кучно и тесно. Но хуже от этого не стало — имперцам хватало солдат, и у них был умелый командир. Шварцхельм выпустил на противника всю свою ярость — и во всем мире не нашлось бы воина, с зеленой кожей или с любой другой, кто сумел бы выстоять против него. Пришпорив коня, Шварцхельм понесся в очередную атаку. Краус держался рядом. Рыцари разжились новыми копьями и снова пошли на приступ. Вожак орков увидел угрозу, но, как и все его проклятое племя, не выказал никакого страха. Утробно зарычав, он топнул по земле, и его собратья подхватили рык, бросая вызов наступающим рыцарям. Шварцхельм устремился прямо к нему, опустив копье, метя стальным острием прямо в переносицу вожака. Он краем глаза видел, как рядом несется Краус, чувствовал, как следом скачут и остальные. Орки тоже ощутили чужую ярость, и, несмотря на всю показную храбрость, на всю упорную готовность сражаться до конца, их героический рык вышел не таким уж и героическим. Они боялись конников. Через несколько мгновений те оказались совсем близко, и вожак орков, на голову выше ближайшего из воинов, широко замахнулся шипастой дубиной, намереваясь переломить ноги несущемуся на него коню. Шварцхельм натянул поводья, и животное ловко вильнуло в сторону, уходя от удара, — а затем встало на дыбы, ударив копытами. Орк бросился на землю, перекатился по ней и с невероятной быстротой вскочил на ноги. Копье Шварцхельма прошло в двух дюймах от его головы, и конь понесся вперед, не сразу развернувшись для следующей атаки. Остальным повезло куда больше — Краус и его рыцари ударили в самую гущу орочьего полчища, и уцелевшие воины разбежались кто куда, а на освободившееся пространство тут же поспешили аверландские пехотинцы, стремясь закрепить отвоеванную позицию. Но чудовище, служившее главной движущей силой орочьего войска, еще дышало. Тогда Шварцхельм направил коня обратно, к массивной туше вожака зеленокожих, внимательно следя, как тварь готовится отражать очередную атаку. У него оставались считаные мгновения, чтобы выбрать нужную тактику. Генерал не так далеко отъехал, чтобы суметь еще раз как следует разогнаться, и на таком расстоянии копье стало бы скорее помехой, чем оружием. Поэтому, когда могучий скакун устремился вперед, Шварцхельм выпустил из рук копье и выхватил Меч Правосудия. Орк заметил перемену стратегии и подобрался, выкрикивая в адрес генерала оскорбления на своем жутком и нечестивом языке. Они схлестнулись еще раз. Орк выпрямился в полный рост и замахнулся шипастой дубиной, снова метя по ногам лошади — как и ожидалось. Боевой скакун, в отличие от обычных лошадей, был натренирован не только для езды. И, когда зеленокожий оказался совсем рядом, Шварцхельм резко натянул поводья. Конь встал на дыбы и изо всех сил ударил передними копытами. Одно из них задело орка по морде, разбивая челюсть и разламывая один из клыков. Вожак отшатнулся, взревев от боли. Тогда Шварцхельм взмахнул Рехтшталем, одним резким ударом глубоко всадив его в орочью плоть. Вожак завыл и задергался, пытаясь соскочить с лезвия. Сильный, как и все его племя, он едва не вырвал меч из рук Шварцхельма. Но генерал был достаточно умелым мечником. Он вырвал оружие, одновременно разворачивая коня, стараясь держаться как можно ближе к раненому монстру. Орк попытался повторить его маневр, неловко развернувшись на толстых ногах, и занес дубину — скорее защищаясь, чем атакуя. Шварцхельм не стал обращать, на это внимания, выискивая шанс нанести удар — и тот не заставил себя ждать. Генерал резко крутанул меч в руке, сжимая его обратным хватом, и лезвие из освященной стали ярко сверкнуло на солнце. Собрав всю силу, Шварцхельм ударил орка мечом. Острие пронзило зеленую плоть там, где шея переходила в плечо, и вошло глубже. Вожак заверещал, и этот неестественный звук разнесся по всему полю боя. С яростью, рожденной от отчаяния, орк попытался вырваться, он не глядя замахал дубиной, а Шварцхельм с легкостью уклонялся от каждого удара, продолжая засаживать меч все глубже, давя и поворачивая, норовя добраться до сердца. Несколько мгновений орк и человек боролись на равных. Наконец кровопотеря дала о себе знать, массивное чудовище рухнуло на колени, и свет в его глазах померк. Шварцхельм выдернул меч и снова крутанул его в руке, перехватывая привычным образом. С лезвия разлетелись брызги темной крови. Хрипло выдохнув, зеленокожий рухнул мордой в густую траву. Людвиг огляделся — со всех сторон рыцари почетной гвардии крушили орочьи ряды, а следом за ними держались аверландцы, закрепляя успех. Сражение шло как надо. Но зеленокожих оказалось слишком много — словно подчиняясь некому сигналу, по всей равнине стекались все новые и новые подкрепления. Войска Шварцхельма несли потери — прямо на глазах у генерала орки взяли в кольцо одного из рыцарей и стащили с коня. Имперцам по-прежнему требовалось действовать слаженно и держать строй — если они позволят себе рассредоточиться, то растеряют все заработанное преимущество. — Ко мне! — рявкнул генерал, и его гулкий рык разнесся по всему полю. Всадники тут же принялись пробиваться обратно к командиру. Им нужно перестроиться и восстановить клин, чтобы начать следующую атаку и заставить орков отступить. А затем еще раз и еще — Шварцхельм как никто другой знал, как отчаянно сопротивляются эти враги. Сопротивляться им придется. Потому что теперь, когда генерал как следует разозлился, отступить им никто не позволит. Преодолев узкий переулок, отряд Эйлера добрался до городского дома. Ферштолен первым оказался у двери, которая выглядела точно так, как он запомнил. При дневном свете она, надо сказать, казалась еще более безобидной. Ни ручек, ни украшений. — Выломайте эту дверь, — приказал Питер. Эйлер сделал знак своим людям, и вперед вышли двое солдат покрупнее. Они надавили на дверь плечами раз, другой, третий — и косяки прогнулись. После четвертого удара доски затрещали. Эйлер вырвал одну из них и, просунув руку в дыру, открыл замок. Дверь распахнулась, и из проема хлынул все тот же запах жасмина. — Держитесь вместе, — предупредил Ферштолен, — и не верьте собственным глазам. Убивайте всех, кто вам встретится, — и чистых, и нечистых. На лицах некоторых солдат отразилась неуверенность. Они привыкли к уличным стычкам и разборкам между соперничающими богачами. Но даже они чувствовали, что в этом городском доме творится неладное. Ферштолену некогда было их жалеть — если позволить соратникам Руфуса набрать силу, то причин для ночных кошмаров хватит на весь Аверхейм. — Вперед! Он шагнул внутрь, держа наготове пистолет. В передней никого не обнаружилось. Только голые каменные стены и потухшие светильники. Тело жуткого пса-воина тоже исчезло, но Ферштолену показалось, что на штукатурке, там, где труп прислонился спиной, осталось едва заметное коричневое пятно. Он направился дальше, по лестнице, к центральному залу. Эйлер шагал позади. Отряд с трудом протискивался по узкому проходу, оружие солдат с лязгом задевало стены. Сражаться в такой тесноте будет тяжело. Ферштолен спустился. В коридоре тоже царили пустота и тишина. В прошлый раз Питер пошел направо. Впереди темнели те самые двойные двери, ведущие прямо в зал. — Куда теперь? — спросил Эйлер, все еще тяжело дыша после недавней пробежки. Ферштолен указал подбородком на двери. — В самое сердце этого дома. Он потянулся к ручке, невольно содрогнувшись. Потом нажал — и двери в тронный зал Натасьи распахнулись настежь. Опустив алебарду, Блох усмехнулся. Он знал, что после стольких дней боев Хайдек просто обязан оказаться неподалеку. Очередная бродячая банда орков не помешает им добраться до цели. Дни, проходившие в бесконечных боях, слились в один, долгий и кровавый, но Маркус умудрялся держаться. Его силы не иссякали, боевой дух, как и ожидалось, оставался на высоте, и отряд уверенно шел к нужной точке. Бездумное отступление сменилось осознанными нападениями на противника. Зеленокожие отчего-то забеспокоились, и это беспокойство оказалось заразительным. Маркус слышал, как вокруг него остальные солдаты борются с противником, бросаются в бой с завидной яростью. Сам он с радостью присоединялся к ним — и даже начал получать от схватки удовольствие. Орк, возникший перед Блохом, выглядел усталым. Его могучие плечи ссутулились, а грудь тяжело вздымалась. До конца оставалось совсем недолго. — И это все, на что ты способен? — хмыкнул Маркус, взмахнув алебардой, и бросился к противнику. Орк тупо уставился на него в ответ — пламя в его алых глазах уже почти погасло. Кровь, густая и темная, как масло, сочилась из десятка ран. Он осел на землю, изможденный, как бык на эстальских аренах. Рассмеявшись, Блох ткнул алебардой прямо в голову чудовища. Орк парировал удар, успев поднять шипастую дубину. Маркус размахнулся и ударил снова, выискивая слабое место. Орк, тяжело и судорожно дыша, отражал его атаки, и тогда Блох начал колотить его оружием быстрее, используя алебарду больше как дубину. Зеленокожий попятился, отчаянно пытаясь защищаться. Но расслабляться Маркус не спешил, чувствуя, как внутри нарастает азарт. Орки убили слишком многих. Имперцы же чересчур долго играли по их правилам. Сейчас им выпал шанс хотя бы немного отыграться. Последний, сокрушительный удар алебарды пробил оборону зеленокожего, и лезвие глубоко вонзилось в плоть, рассекая шею орка. Поверженное чудовище из последних сил заревело и рухнуло на колени. Блох выдернул алебарду и рубанул еще раз. И еще. Орк растянулся на земле, содрогаясь в предсмертной агонии. Блох торжествующе поднял алебарду, метя острием между лопаток распростертого ниц противника, — и с диким воплем ударил изо всех сил, пронзив сердце врага насквозь, заставляя его умолкнуть навеки. Блох развернул алебарду, глядя, как из раны бьет кровь — как вода из лесного ключа. Не такая уж большая победа. но и она приятно грела душу. Выдернув наконец лезвие из подрагивающей туши, Маркус отступил на шаг и оглянулся. Его солдаты успешно наступали, тесня противника. Они выгнали тварей из леса на открытую местность. Впервые с тех пор, как погиб Грюнвальд, имперцы сумели перехватить инициативу. — Что это на них нашло? — послышался голос сзади. Это оказался Фишер. Ему знатно распороли правую руку, и теперь он, бледный, но все еще твердо стоящий на ногах, держал оружие в левой. Блох прикрыл глаза от яркого солнца, пытаясь понять, куда направляются удирающие зеленокожие. Кругом простирались открытые пастбища, и орки торопились в одну сторону — словно ведомые зовом, слышным им одним. Их отступление не походило на бездумное паническое бегство. Что-то призвало их в другое место. — А Зигмар их разберет. Они гнались за нами несколько дней кряду, а теперь… — Маркус умолк, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь дымку на горизонте. — Что вы собираетесь делать? — спросил Фишер. — Здесь нам негде прятаться. — Погоди-ка… — откликнулся Блох, по-прежнему вглядываясь в даль. От жары воздух дрожал и переливался, и над горизонтом все расплывалось. Казалось, что где-то там впереди по пересохшей земле несется еще одна орочья банда, поднимая клубы пыли. Причем, судя по этим клубам, банда большая. Такая же крупная, как и та, с которой войско Грюнвальда билось на холмах. И эта банда — если только глаза Маркуса не обманывали — уже с кем-то сцепилась. Дело принимало интересный оборот. — Они не от нас убежали, — заявил Блох, оборачиваясь к Фишеру. — Они собираются вместе, чтобы отразить угрозу пострашнее. Вот почему они отступают. У них появился куда более серьезный повод для беспокойства. — Кто-то из Хайдека? — озадаченно спросил Фишер, и Маркус презрительно фыркнул: — Эти молокососы доходячие? Вряд ли. Чтобы против такой своры выйти, громриловые яйца нужны. Он перехватил алебарду поудобнее, готовясь к долгой пробежке по полям. Однако на этот раз задача заключалась не только в том, чтобы просто выжить. — Готовь людей, — приказал Блох. — Строимся и идем следом за этой стаей. Только осторожно. Без лишнего геройства. Однако у меня есть подозрение, что мы все направляемся в одно и то же место. И, сдается мне, я знаю, кого еще мы там встретим. Перехватив недоуменный взгляд Фишера, Блох насмешливо оскалился. — Доверься мне. Наш бой еще не закончен. Двери, ведущие в центральный зал городского дома, бесшумно распахнулись настежь, и на мгновение Ферштолену показалось, что внутри что-то промелькнуло. Он быстро вскинул пистолет, готовый стрелять. Но зал оказался пуст. Питер шагнул внутрь, держа оружие наготове. Эйлер и его солдаты зашли следом, рассредоточившись широким полукругом. — Отправьте кого-нибудь на верхний этаж, — велел Ферштолен. В пустом зале его голос казался оглушительно громким. — Они могут прятаться. Поодиночке никуда не заходить. Пока Эйлер отдавал распоряжения, Ферштолен внимательно огляделся по сторонам. Трон, помост, железные жаровни — все исчезло. Не осталось ничего — только деревянный пол и голые каменные стены. Если бы не въедливый запах жасмина, Питер бы даже подумал, что все это ему привиделось. Присев на корточки, он принялся рассматривать пол, не обнаружив ни ниточки с одежд, ни следов изувеченных игрушек Натасьи. Следы замели как следует. Он бы и сам заметал их с подобной тщательностью. — Нашли что-нибудь, советник? — Нет, герр Эйлер, — откликнулся Ферштолен, выпрямляясь. — Ничего. Это некоторым образом утешает — они еще не настолько обнаглели, чтобы оставлять следы. Но успокаиваться рано. Продолжаем поиски. Эйлер кивнул, но Ферштолен заметил промелькнувшее в его глазах сомнение. Никто из его отряда не хотел верить, что в Аверхейме засели культисты. Без весомых доказательств они и не поверят чужаку. Впрочем, хотя бы некоторое время они еще будут беспрекословно слушаться приказов Ферштолена. Сверху доносились голоса солдат, проверявших ложи на верхнем этаже. Грохотали выбиваемые двери, шуршали передвигаемые ящики. Но звуков боя, неестественного шипения или искаженного лая пока не доносилось. Это радовало. — Идем, — велел Питер и, вернувшись в коридор, повел отряд путем, по которому перед этим убегал. Запах жасмина становился все резче. Следы многомесячного производства корня счастья нельзя стереть за одну ночь. Ферштолен вошел в зал с сушильными столами. Как и везде, отсюда все убрали: и перегонные котлы, и охапки сырого корня, — не оставив ничего. — Пусть ваши люди как следует обыщут это помещение, — проговорил Ферштолен, оглядывая вымытые столешницы. — Возможно, что-то где-то все-таки осталось. Он направился вперед, рассматривая каждую половицу, каждый кусочек стены. За его спиной солдаты Эйлера принялись обшаривать каждый угол, выдергивая с места все, что удавалось выдернуть. Они слишком неаккуратно работали, и Ферштолен с сожалением понял, что они скорее уничтожат возможные улики раньше, чем сумеют их заметить. Этот поход казался обреченным на неудачу. Натасья и ее жуткая свита давно ушли отсюда. Питер обернулся и уже открыл было рот, чтобы приказать солдатам уходить, — и в этот момент заметил кое-что интересное. Он сам не понял, почему не обратил на эти вещи внимания раньше. Они обе висели на стене, и Ферштолен, шагнув поближе, снял одну. — Что это такое? — спросил Эйлер, подходя. Ферштолен снял и вторую, рассматривая. Две маски. Два лица, очень умело вырезанных, во всех деталях повторяя оригиналы. Сходство поражало. Материал полностью имитировал живую плоть, с невероятной точностью сохраняя все черты. Одна маска изображала самого Питера, вторая — Шварцхельма. В тусклом свете казалось, что это настоящее лицо, и лишь глаза ясно давали понять, чьих рук это дело. Грубо забитые в залитые кровью глазницы, они наверняка были позаимствованы у кого-то из многострадальных рабов Натасьи. И один Зигмар ведал, что случилось с хозяевами. — Это предупреждение, герр Эйлер, — ответил Ферштолен, выпрямляясь, и отбрасывая керамические маски на пол. — Фрау Лейтдорф отличается любовью к хирургии. И она, как я вижу, хочет показать нам, что случается с теми, кто встает на пути ее мужа. Эйлер с опаской взглянул на маски. Те равнодушно таращились в ответ незрячими глазами. Ферштолен с силой наступил на керамические лица, сминая тонкие детали. — Не обращайте на них внимания, — проговорил он. — Здесь нечего больше искать. Не стоило и ожидать, что здесь что-нибудь оставят. Собирайте людей, мы уходим отсюда. Гросслиху нужна наша помощь. С этими словами Питер развернулся и направился к выходу, надеясь, что изображаемое им равнодушие выглядит достаточно убедительно. Впрочем, в глубине души он и сам понимал, что обман вышел так себе. В поля Аверланда продолжали прибывать орки. К бою присоединялись все новые и новые стаи, влекомые со всей округи. Шварцхельм с аверландцами планомерно оттесняли зеленокожих на восток, изматывая их постоянными кавалерийскими атаками, за которыми по утоптанной траве наступали шеренги пехотинцев. Как и всегда, Шварцхельм находился в самой гуще боя, в мешанине орков и людей, боровшихся за каждый клочок земли. В очередной раз развернув коня, он устремился прямо к отряду тяжеловооруженных зеленокожих и смял их с тошнотворным лязгом. Сверкнул Рехтшталь — и ближайший воин, потянувшийся к генералу, лишился обеих рук. Конь бешено ржал, со всех сторон окруженный противниками. Шварцхельм пинал их, пытаясь развернуть скакуна и слыша крики почетной гвардии — рыцари пробивались на помощь к командиру. На мгновение тот оказался полностью отрезан от остального войска, увязший в море зеленых тел. Их оказалось слишком много. Орки били коня, норовили повалить его, и Шварцхельм, почувствовав, что благородное животное вот-вот рухнет, успел вытащить ноги из стремян и выскочить из седла. Зеленокожие набросились на него. Генерал поднялся на ноги и развернулся. Могучие воины, закованные в тяжелые железные латы, размахивали тесаками и грубыми алебардами. Они окружили его, отпихивая друг друга плечами, а один бросился вперед, широко взмахнув длинным мечом. Шварцхельм пригнулся, уходя от удара и чувствуя, как проседает рыхлая земля под его немалым весом. Орки напирали со всех сторон, охваченные жаждой крови. Они знали, кто перед ними. Им больше всего на свете хотелось одолеть Защитника императора. Шварцхельм даже почти улыбнулся. Почти. Многие орки боролись за честь одолеть его. Все они закончили одинаково. Генерал сжал бронированный кулак и ударил ближайшего противника в лицо. Орочьи шкуры отличались прочностью, но металл все равно рассек кожу, оставляя глубокую рану. Шварцхельм ни минуты не стоял на месте, уворачиваясь, парируя чужие удары и нанося свои. Со всех сторон мелькали дубины и клинки. Рехтшталь сверкнул еще раз — и следом послышались вопли боли. Один громила, косой сажени в плечах и в черненой пластинчатой броне, устремился прямо к генералу. Шварцхельм выжидал до последнего, а затем резко уклонился. Тесак орка по широкой дуге пошел вниз, и генерал замахнулся Рехтшталем, готовый парировать. Металл с лязгом ударился о металл. Шварцхельм надавил, изо всех оставшихся сил сдерживая напор могучего зеленокожего, и тот отшатнулся назад. На уродливой морде промелькнуло изумление — редко когда удавалось встретить человека, способного противостоять подобному чудовищу. Генерал не обратил на это внимания, торопливо разворачиваясь, чтобы отразить сыплющиеся со всех сторон удары. Его меч то и дело выписывал в воздухе сверкающие дуги, переливаясь на ярком солнце. Даже в полном доспехе Шварцхельм двигался быстрее, чем окружавшие его враги: годы бесконечных сражений, подкрепленные тренировками на лучших площадках Империи, давали о себе знать. Несмотря на усталость и на покрывшие все тело раны, генерал по-прежнему мог сражаться на равных с такими врагами. Сталь звенела о железо, во все стороны разлетались брызги черной орочьей крови. Мало-помалу звериный азарт зеленокожих остывал, и Шварцхельм в одиночку принялся теснить их. Некоторые еще продолжали атаковать, не желая уступать одному-единственному человеческому воину. Они пали первыми. Рехтшталь рассекал их доспехи, словно сделанные из пергамента. Как умелый кузнец, орудовавший молотом, Шварцхельм прорубал себе путь мечом сквозь толпы противников, бесстрашный и неостановимый. Потом ему навстречу все-таки пробились Краус и почетная гвардия. Вся рыцарская рота сражалась так же умело, как их командир, — быстро, точно и слаженно. Их клинки образовали единую волну стали, накрывшую разрозненные орочьи ряды. Это стало последней каплей. Слаженные атаки Шварцхельма и его товарищей сломили зеленокожих и обратили их в бегство. Рыцари безжалостно устремились в погоню за противником, и генерал наконец-то сумел перевести дух. Его гвардия оттеснила орков, подарив ему несколько мгновений покоя посреди яростного сражения. Тяжело дыша, Шварцхельм оперся на меч. Руки ныли. Все тело ныло. Зигмар в очередной раз защитил его, как защищал всегда. — Вы оказались отрезаны, господин, — заметил подошедший Краус с легкой укоризной. — Орки уважают только одну вещь, — откликнулся Шварцхельм, пропустив упрек мимо ушей. — Храбрость. Если они видят, что ты готов биться с ними, причем биться так, как делают это они сами, им становится не по себе. Так их можно сломить. Крауса такие слова явно не убедили, но он ничего не сказал. Шварцхельм, глядя на него, едва не улыбнулся. Но так и не сделал этого. Он никогда не улыбался. — Есть еще что-нибудь для отчета? — спросил генерал, вытирая лезвие меча и оглядываясь. Рыцари отогнали противника, расчистив участок вокруг, но надолго эта пауза не затянется. — Мы по-прежнему держимся. К оркам подходят подкрепления, но нам по силам с ними справиться. Я бы предпочел, чтобы под моим началом сражались парни покрепче аверландцев, но здесь я ничего не могу поделать. Шварцхельм прикрыл глаза от яркого света, осматривая поле боя. Поначалу его армия выстроилась шеренгами на западной возвышенности. Подразделения все еще держали строй и теперь методично продвигались по заросшим травой холмам. Орочья оборона представляла собой вовсе жалкое зрелище — постоянные атаки конников проредили ряды зеленокожих и заставили их отступать. Твари сражались пешими и ничего не могли противопоставить тяжеловооруженной кавалерии. Им хватало хороших доспехов, они разили со всей свойственной их племени яростью, но все же постепенно сдавали позиции. Имперская пехота рассредоточилась, стремясь закрепить успех кавалеристов, — солдаты бились под палящим солнцем, не давая противнику перейти от обороны к атаке. Шварцхельм оглянулся на войско зеленокожих, прищурившись от яркого утреннего солнца. Ближайших врагов отделяли от генерала лишь клинки почетной гвардии — орки все напирали, рыча от звериной ярости. Но за их спинами уже творилось что-то неладное. Невероятно, но с противоположного края этой зеленой волны доносились звуки еще одного сражения. Так вот почему оборона орков так явственно дрогнула. С востока развернулся еще один фронт. Теперь их атаковали с двух сторон. — Найдите мне новую лошадь, — велел Шварцхельм, неожиданно ощутив странную надежду, — и перегруппируйте конное подразделение. — Укрепляемся на местности? — Зигмарова матерь, нет, конечно же! Разве ты сам не видишь? Мы здесь не единственные люди, сражающиеся с орками. Будем пробиваться им навстречу, прямо через орду. Рассечем ее, как рыбье брюхо. Берем отряд тяжелой кавалерии. Действуем быстро и наверняка. Нужно облегчить задачу тем бойцам. Краус раздумчиво оглядел напирающую орочью толпу. Повторная конная атака могла нарушить весь строй, и тогда отряды алебардщиков и копейщиков, шедшие позади, останутся без защиты. Шварцхельм и сам понимал, как опасен задуманный им маневр. Но игра стоила свеч. — Как вы думаете, кто там? Шварцхельм поднял Рехтшталь — сталь, как и всегда, приятно оттягивала руку. — Это может быть только один человек, — ответил генерал. — И мы не бросим его сражаться в одиночку. Блох отшатнулся назад — мощный удар едва не сбил его с ног. Противник, зеленокожий воин, торжествующе взревел и бросился вперед, закрепляя успех. Маркус отчаянно попытался заблокировать атаку, но алебарду вырвало из рук. Остальных товарищей, сражающихся рядом, также оттесняли — возможно, решение броситься в погоню за орками оказалось не таким уж и правильным. Врагов по-прежнему оставалось много. Блох частенько влипал в неприятности, переоценивая собственные силы. Лишившись оружия, Маркус отступил назад, уворачиваясь от очередной атаки. Он с отчаянием понял, что шансов у него уже нет: ему некуда деться и нечем отразить смертельный удар. Сжав кулаки, он попытался справиться с ситуацией единственным известным ему способом — разразился потоком отборнейшей брани, самыми гнусными оскорблениями, которых нахватался за долгие годы, проведенные в имперских войсках и кабаках, и приготовился драться голыми руками. Совершенно бессмысленный ход — орк уложит его в считаные секунды. Но, по крайней мере, Маркус не сдастся врагу без боя. Но тут орк содрогнулся и, пошатнувшись, завалился набок. Тяжелые латы лязгнули о землю. Блох, не ожидавший такого исхода, растерянно замер. — Кажется, стоит ругаться почаще, — пробормотал он. Из-за туши поверженного противника показался Фишер, сжимающий в руках обломок копья. Вторая половина торчала из спины орка, все еще содрогающегося в конвульсиях. Фишер бросил Маркусу меч. Для юноши, оказавшегося в самой гуще схватки, он выглядел весьма уверенно. — За мной должок! — воскликнул Блох. — Ловлю вас на слове, — откликнулся Фишер, явно довольный победой. — Вперед, парни! — взревел Маркус, снова обретая боевой задор. — Навалимся еще разок! Его клич подхватили, но не очень громко — солдаты отчаянно сражались, преследуя вражескую орду буквально по пятам. На таком расстоянии сложно удерживать плотный строй, и атака грозила вот-вот превратиться в беспорядочную свалку. В ней преимущество оказалось бы за более рослыми и сильными орками. Пришлось действовать немедленно, чтобы не дать бою окончиться катастрофой. — Ко мне! — заорал Блох, размахивая над головой полученным мечом и стараясь привлечь остальных солдат поближе. — Плечом к плечу! Не расходиться! Перекричать шум сражения было сложно, и приказ услышали не все. Но те из солдат, кто стоял ближе всех, начали стягиваться к командиру и вскоре образовали нечто, походящее на нормальное имперское построение. Блох находился в самой середине и, невзирая на раны, вел бойцов вперед, а шедшие вместе с ним алебардщики крушили и секли упрямо сопротивляющихся орков. Блох и сам наносил один удар за другим, хотя сражение на мечах не доставляло ему никакого удовольствия — его оружием была алебарда, с которой его научили обращаться еще мальчишкой. Меч пристал всяким принцам и дворянам. Однако зеленую плоть он кромсал ничуть не хуже, а алебарды товарищей, прикрывающих Маркуса с двух сторон, обеспечивали какую-никакую защиту. — Пощады не давать, ребята! — кричал он. — Не останавливаться! Гони их! Они продолжали сражаться и держать строй. Но так не могло продолжаться вечно. Этот орочий отряд оказался куда крупнее, чем те, что преследовали имперцев все предыдущие дни. Либо Маркус прав, и на западном фронте воевали присланные подкрепления — либо он только что совершил чудовищную ошибку. Из самого центра орды послышался рев множества глоток. Твари собирались для решающего удара. Что-то разозлило их, и оставалось лишь уповать на Зигмара, чтобы тот не дал Маркусу ошибиться. Потом перед ним возник очередной зеленокожий воин с бешеными глазами и оскаленными клыками. Орки не собирались сдаваться. Они всегда сражались, пока хоть кто-то оставался в живых. Блоху подобное качество нравилось — он и сам вел себя так же. С такими же бешеными глазами взмахнув мечом, Маркус устремился в бой. Отряд Эйлера возвращался из Старого города. Быстро миновав лабиринт закоулков, они наконец добрались до мостов через Авер. Ферштолен всю дорогу помалкивал, позволяя капитану самому принимать решения. Тому не терпелось поскорее попасть в гущу боя. Это не удивляло, но особой уверенности не вселяло. Хаос всегда оказывался сильнее, чем виделся на первый взгляд. А слабость крылась в мелочах. Несмотря на то что люди Гросслиха выбили предателей из Старого города вдоль всего западного берега, Ферштолен чувствовал беспокойство. Слишком уж легко все вышло. Капитан Эйлер велел отряду остановиться — солдатам явно требовалась передышка. Несмотря на то что день клонился к вечеру, солнце по-прежнему жгло. Признаться, Ферштолен еще никогда не переживал подобного лета. Вся провинция напоминала раскаленную печь. — Это то самое место? — уточнил Питер. — Да, и мы явились вовремя. Он скоро приедет сюда. Ферштолен огляделся. Они остановились на широком бульваре, тянущемся вдоль восточного берега реки. Вдоль мощеной дороги теснились склады. Отчаянно несло стоячей водой. Под жарким солнцем река выглядела болезненно-зеленой, ветер улегся, перестав разгонять запахи, и нос терзала вонь дохлой рыбы и нечистот. Несколько лодок, пришвартованных неподалеку, тяжело покачивались на воде, их паруса и снасти обвисли. Впереди темнела махина Авербурга, тянувшегося в голубое небо. Ферштолен понятия не имел, кто сейчас владел крепостью. Штандарт Аверланда по-прежнему болтался на флагштоке на самой вершине, но это еще ничего не значило. Тохфель наверняка уже сдал крепость одной из противоборствующих сторон. Оставалось понять, какой именно. Ферштолен убрал нож. При свете дня, в почти полностью захваченном Старом городе, когда враг бежал, не рискуя вступать в бой, начинало казаться, что они вот-вот победят. Но Питер понимал, что поддаваться этому чувству не стоит. Он не был трусом, но и глупцом — тоже. В глубине души он по-прежнему испытывал страх. Смертельный страх. Потому что прекрасно понимал, что ждет их впереди. — А вот и он, — подал голос Эйлер, отвлекая Ферштолена от размышлений, и Питер оглянулся на набережную. В полном доспехе Хайнц-Марк Гросслих походил на образцового командира еще больше, чем в обычной одежде. Его светлые волосы золотились в лучах солнца. Гросслих держался спокойно, уверенно и властно. Самопровозглашенного курфюрста окружали доппельзольднеры, присланные Альптраумом. Судя по царапинам, покрывавшим их броню, на долю этих солдат выпало немало сражений, но они ничуть не походили на обтрепанных наемников, составляющих основную часть войска обеих сторон. Ференц прислал на помощь самых лучших своих бойцов. Гросслих подошел ближе, и Ферштолен вежливо поклонился. — Вы что-нибудь нашли, советник? — спросил курфюрст, и тот покачал головой. — Как я и боялся, они давно покинули гнездо. И приложили немало усилий, чтобы замести следы. — Их не осталось совсем? Ни следов, ни подсказок? Ферштолен вспомнил о масках. — Нет, мой сеньор. — Значит, продолжаем охоту, — мрачно кивнул Гросслих и жестом велел телохранителям оставаться на местах. — Идемте со мной, — велел он Питеру и направился к краю набережной. Ферштолен зашагал следом. Эйлер и его солдаты, обрадовавшись передышке, убрали оружие и заговорили о своем. — Должен признать, я немало удивился, когда Ференц сообщил мне новости, — начал Гросслих, понизив голос. — Я никогда не скрывал своей неприязни к Руфусу и его шлюхе, но если бы я знал о… — Такова натура скверны — она всегда норовит скрыться от глаз, — перебил его Ферштолен, не имеющий ни малейшего желания углубляться в подробности. — Не корите себя. — И всему виной оказался корень счастья. Я уже давно подозревал это. Лейтдорф не настолько богат, как можно ожидать, учитывая его происхождение, а гильдии поддерживают мою кандидатуру. И только торгуя подобной дрянью, он смог накопить достаточно денег, чтобы вооружить наемников. Я не позволю никому из моих людей коснуться этого корня хотя бы пальцем. Ферштолен задумался, насколько Гросслиху это удастся. Употребление корня уже стало привычным делом по всему городу. — Весьма мудрое решение. Гросслих умолк, словно пытаясь подобрать слова. — Ференц сказал мне, что вы — агент сеньора Шварцхельма, — сказал он наконец. — Я полагал вас — прошу прощения — обычным чиновником. — Я старательно поддерживаю это впечатление. — Значит, вы должны немало разбираться в политике. И, наверное, понимаете, что герр Альптраум рассчитывает править моими руками. Он не смог стать курфюрстом сам и теперь использует меня в качестве прикрытия. Подобная проницательность не могла не обрадовать Ферштолена. — Тогда почему вы продолжаете с ним сотрудничать? — Он мне нужен. Его деньги, связи, бойцы. У меня ничего этого нет. Единственное, что давало мне право на титул курфюрста, — давно забытое кровное родство с одним из прошлых графов, и даже это право оспаривалось. И если бы нашлись кандидаты получше, чем Альптраум и Лейтдорф, у меня и вовсе не осталось бы шансов. — Вы так говорите, словно не хотите становиться курфюрстом. Гросслих остановился и взглянул на Питера со всей серьезностью. — Я хочу этого больше всего на свете. Эта провинция слишком много лет провела в праздности. И с помощью Зигмара я все-таки верну ей былое величие: Аверланд больше не будет богатеньким слабаком на фоне прочих имперских провинций. — Ференц Альптраум давно набил руку в подобных играх, — предупредил Ферштолен, — вам придется постараться, чтобы от него избавиться. — Вот почему я хотел побеседовать с вами. Мы вот-вот одержим полную победу. Людей Руфуса отогнали из Старого города на западный берег. Как только их всех перебьют, меня коронуют. Вот тогда и начнется настоящая война. Нельзя позволять Альптрауму править через меня. Если дать ему волю, ничего не изменится — мы просто сменим одного тирана на другого. Мне нужна ваша помощь, советник. Я — простой солдат, а вы в подобных вещах разбираетесь. — Вы зовете меня к себе на службу, сеньор Гросслих? — поднял бровь Ферштолен. Тот неожиданно смутился. — Не совсем. Скорее прошу вас побыть кем-то вроде наставника. Я человек не гордый, советник. Мне нужна помощь, и вы — тот, кто может ее оказать. — Я понимаю ваше затруднительное положение. — Ферштолен грустно улыбнулся. — Не сомневайтесь, я помогу вам искоренить скверну в Аверхейме до конца. Но после этого я вернусь на службу к Шварцхельму, и, к сожалению, переубедить меня не удастся никому. Даже самому императору. — Такая преданность делает вам честь, — ответил Гросслих спокойно. Если он и испытывал какое-то разочарование, то умело его скрывал. — Однако позвольте мне высказаться откровенно. Очень многие сомневаются, что сеньор Шварцхельм стоит того, чтобы ему служили такие люди, как вы. Он — сын Аверланда, но… — Ничего больше не говорите, — поднял руку Ферштолен. — Я не буду слушать подобные речи. Если бы не Шварцхельм, Мариус разорил бы вашу провинцию до основания еще двадцать лет назад. И теперь он так же не дает ей развалиться. Он подвергается атакам тех, с кем мы боремся, и кто-нибудь другой, более слабый духом, на его месте уже сломался бы. Что бы вы себе ни думали, он — ваша основная надежда. Гросслих виновато кивнул, деликатно воздержавшись от возражений. — Простите меня. Пожалуй, мне стоит больше доверять ему. — Хайнц-Марк оглянулся на реку. Вдалеке над огромным мостом через Авер занималось пламя. Сражения, похоже, дошли до переправ, а вместе с ними и пожары. — Мне бы хотелось побеседовать с вами подольше, но я должен возвращаться к своим войскам. Следует отдать вам должное, герр Ферштолен, — сведения, переданные вами Альптрауму, помогли нам перейти к активным действиям, и победа уже близко. — Лейтдорф сам командует бойцами? — Его никто не видел, да это и не в его характере. Он скорее отсидится в подвале, позволяя крестьянам проливать кровь вместо него. — Это-то меня и беспокоит. Мы слишком легко их одолеваем. Гросслих насмешливо оскалился. Он, казалось, не беспокоился вовсе. — Не переживайте, советник. В честной схватке победитель бывает только один. Сколько бы Лейтдорф ни полагался на свои чары и зелья, от недальновидности они его не избавят. Его даже собственные люди ненавидят. Завтра к вечеру город будет наш. Ферштолен хмуро взглянул на пылающий мост. Его по-прежнему терзало беспокойство. Пожалуй, он не смог бы внятно объяснить, что именно его тревожит, но все инстинкты наперебой кричали, что победа пришла слишком быстро. Хаос действовал тонко и изящно, и искоренить эту заразу так легко еще никогда не удавалось. — Я отправлюсь с вами, — заявил Питер. — Вам не помешает хороший стрелок, а я хочу увидеть войска Лейтдорфа собственными глазами. Наверняка я что-то упустил. Гросслих уверенно улыбнулся. — Это будет честью для меня. Мы вместе выгоним их из города. Глава тринадцатая Блох почувствовал, что силы подходят к концу. День клонился к закату. Сражение тянулось слишком долго, отчаянное и кровопролитное. Солдаты по всему полю боя отступали. Отряд Маркуса понес тяжелые потери — из нескольких сотен, ударивших в тыл орочьего войска, выстояло около двух третей. Они глубоко пробились в ряды врагов, но зеленокожие оказались сильнее. Чем дальше, тем яснее Блох понимал, что совершил ошибку. Даже его собственные руки, закаленные годами бесконечных сражений, начинали слабеть. Бой на мечах давался ему с трудом, и Маркус, непривычный к подобному оружию, уже получил несколько ранений. Орудовать алебардой в замкнутом пространстве было еще сложнее, но она позволяла не только атаковать, но и защищаться. Лишившись возможности блокировать чужие атаки древком, Блох слишком часто пропускал удары орочьих тесаков. Сначала его тяжело ранили в ногу, а потом лишь чудом не выпотрошил ножом невероятно шустрый зеленокожий. Слишком многим бойцам подобного чуда не хватило. Фишер погиб — на него набросились сразу несколько орков. Блох слишком поздно пробился ему на подмогу. После многодневного отступления солдаты начали сдавать. Ход битвы то замедлялся, то ускорялся, но, похоже, запасы удачи, остававшиеся у имперцев после кончины Грюнвальда, наконец начали иссякать. — Ко мне, парни! — кричал Маркус, тщетно пытаясь сплотить оставшихся бойцов, осипшим голосом подгоняя их вперед. Алебардщики и копейщики, пригнувшись, отчаянно старались остановить натиск орков и все еще держали строй — но уже из последних сил. С каждым шагом, с каждой вражеской атакой подразделение Блоха страдало все сильнее. Их взяли в кольцо, и помощи ждать не приходилось. Маркус в последний раз взмахнул мечом. Товарищи, стоящие рядом, выглядели окончательно изможденными. Орки не сразу бросились в бой, улучив момент, чтобы посмеяться над побежденными людьми. Они бешено размахивали оружием, ликуя в предвкушении победы. Непонятно, что они говорили, но суть речей казалась достаточно очевидной. Сжав зубы, Блох приготовился к бою. Он славно повоевал. Грех жаловаться — игра стоила свеч. Вдруг на глазах у изумленного Маркуса орки бросились в стороны. Словно из ниоткуда выскочили тяжеловооруженные рыцари — пробиваясь сквозь вражескую толпу, они устремились прямо к зеленокожим, что насмехались над алебардщиками. Глухие латы ярко сверкали на солнце. Атака кавалеристов сломила орочье сопротивление. Их было всего два десятка, но все как один — превосходные наездники, и они стальной стрелой рассекли море врагов надвое. Блох видел, как, одним взмахом копья свалив с ног зеленокожего воина, всадник выпустил оружие и, выхватив меч, обезглавил еще одного — и все это в мгновение ока, в один удар сердца. Во главе отряда ехал тот, кого Блох не мог не узнать. Шварцхельм несся вперед как ураган, его броню сплошь покрывали выбоины и царапины, но он ни на секунду не сбавлял скорости. Знакомым зычным голосом он выкрикивал боевые кличи, рубя Мечом Правосудия направо и налево. Солнце отражалось от его доспеха, окружая его сияющим ореолом, и генерал в этот миг походил на героев древности, соратников святого Зигмара, избавивших Империю от орочьей угрозы в века, когда мир был моложе и чище. С каждым широким замахом, с каждым могучим ударом боевой дух зеленокожих падал все сильнее. Очень быстро ситуация переменилась. Противника отбросили назад. Блох увидел, как следом за рыцарями в сияющих латах явились и другие, носящие цвета Аверхейма. Маркус на мгновение застыл, не в силах поверить собственным глазам. Орки, преследуемые конниками, бросились врассыпную. Избавленные от необходимости отбивать постоянный натиск, алебардщики Блоха начали пробиваться из окружения. Зеленокожие, зажатые меж двух огней, дрогнули. Однако в бегство обратились не все — некоторые, самые крупные воины продолжили сражаться. Они ревели, разъяренные тем, что добычу отобрали прямо из-под носа. Огромный орк с горящими глазами набросился на Блоха, низко взмахнув топором. Против него выскочил кто-то из алебардщиков, но чудовище не глядя отшвырнуло солдата прочь, взмахнув когтистой лапой. Свинячьи глаза зеленокожего смотрели прямо на Маркуса — затуманенный жаждой крови разум твари счел именно его основным противником. Утробно зарычав, орк метнулся вперед, и Блох подобрался, готовый отразить атаку. Но атаки не последовало — между ними, загораживая Маркуса, вклинился конный рыцарь. Ослепительно сверкнул на солнце занесенный меч — и обезглавленный монстр рухнул на землю. Из обрубка шеи хлынула кровь. Изувеченный труп откатился прочь, и его лапы еще пару раз судорожно дернулись. Рыцарь, моментально восстановив равновесие, проехал дальше. Орков продолжали теснить, орду окончательно разбили. Следом за рыцарями в брешь во вражеских рядах хлынули аверландцы. Подъехав к окруженным солдатам Блоха, они заставили орков отступить и погнали их прочь. Наконец-то прибыли подкрепления. Блох почувствовал, как у него немеет правая рука. Он много дней сражался практически без передышки, и теперь усталость брала свое. Перед глазами поплыло, а голова неожиданно закружилась. Солнце загородила тень. Прикрыв глаза ладонью, Блох посмотрел вверх. Над ним возвышался Шварцхельм. Бока его коня блестели от пота — должно быть, нелегко возить такого седока, да еще и в полном доспехе. Появление Шварцхельма походило на прекрасный сон, приснившийся еще раз. Та же знакомая броня, тот же шлем с лавровым венцом, массивный нагрудник с кулоном, изображавшим Гхал Мараз… — Мой сеньор! — воскликнул Блох. Шварцхельм развернул скакуна и ловко спешился. С лезвия Меча Правосудия капала орочья кровь. Защитник императора подошел к Маркусу, такой же мрачный, как и всегда, но сейчас в его глазах плескалось холодное довольство. — Ты выжил, — проговорил Шварцхельм. — Я знал, что ты выживешь. Я не опоздал. Он хлопнул Блоха по плечу — хлопок вышел ничуть не легче ударов, которые доставались Маркусу в боях, и он едва не пошатнулся. — Это вошло у вас в привычку, господин, — ответил Маркус, и на его усталом лице разлилось явственное облегчение. — Что именно? — Являться на помощь. Прямо как в легендах. С каждой минутой прибывали все новые аверландцы, шагающие по полю боя, и орки, завидев подкрепление, отступали все дальше. Товарищи Блоха падали на землю от усталости, и их места занимали новые пехотинцы, поддерживаемые вездесущими рыцарями. — Ты еще можешь держать оружие? — спросил Шварцхельм. Ему явно не терпелось отправиться в погоню за зеленокожими. Блох хмыкнул. Его силы разом восстановились. Даже после всего, что произошло, он просто не мог упустить возможность сразиться рядом с великим человеком. Да за честь маршировать рядом со Шварцхельмом многие бы собственные семьи продали! — Дайте мне нормальное оружие, и я буду сражаться вместе с вами до Конца Времен, пока мы все вместе не погибнем. Шварцхельм одобрительно кивнул и, повернувшись, рявкнул: — Раздобудьте парню алебарду! А потом прикончим этих тварей! Курт Хельборг осадил коня. Животное раздраженно тряхнуло головой, лязгнув трензелями. По обе стороны от командира остановились и остальные рыцари Рейксгвардии — целая сотня, в полном боевом облачении, невзирая на сводящую с ума жару. При ярком солнечном свете форменное сочетание алого и белого казалось еще более резким, а оружие угрожающе сверкало. Это было грозное войско — и, если донесения из Аверланда не обманывали, именно такое здесь и требовалось. Шрамм подъехал к командиру. Его длинные волосы отсырели от пота, а вокруг морды его коня жужжали мухи. Кругом царили жара, духота и влажность. — Что думаешь? — спросил Хельборг, глядя на раскинувшуюся внизу долину. — Выглядит достаточно мирно. Дорога тянулась еще на несколько сотен ярдов вперед, а дальше резко шла под уклон, повторяя рельеф местности. В миле-двух отсюда виднелся городок Штрайссен, лежащий практически посередине между индустриальной мощью Нульна и сельским захолустьем Аверланда. Как и положено пограничному городу, Штрайссен выглядел как смешение двух культур. Его высокие зубчатые стены покрывала побелка, имитирующая природную белизну альтдорфского камня, однако за прошедшие годы она потемнела и стала грязно-серой. На равном расстоянии друг от друга вдоль всей ограды торчали высокие дозорные башни. Река Авер огибала город по южному краю, а потом поворачивала на запад, и по всему ее берегу темнели пристани, однако лодок там практически не было. Вода мирно поблескивала под ярким солнцем, почти не двигаясь. Особого оживления на дороге тоже не наблюдалось. Вся долина как будто спала. — Ну и жарища… — протянул Шрамм, вытирая лицо тряпкой, уже основательно промокшей. — Ты что-нибудь чувствуешь? — спросил Хельборг, внимательно разглядывая город вдалеке. — Что вы имеете в виду? Сказать по правде, Хельборг и сам не до конца понимал, что не так. Но во всей этой сельской идиллии ощущалось нечто неправильное. Возможно, причиной тому была жара. Возможно — долгая дорога из Нульна. И все-таки маршала что-то беспокоило. Царапало, как заноза. Ему казалось, что в воздухе витает едва уловимый запах жасмина, — но здесь, на севере, цветам еще рано цвести. — Не знаю. Ладно, забудь. Из Аверхейма не поступало новых вестей? Шрамм покачал головой. В столицу то и дело отправлялись гонцы, но еще ни один не вернулся. Причин тому могло отыскаться множество — Империя всегда была небезопасным местом. Но все-таки это казалось странным. — Едем дальше, — велел Хельборг, натягивая поводья. — Здесь смотреть не на что. Нас ждут в Аверхейме. Тохфель спешно шагал вдоль крепостной стены Авербурга. Ситуация могла измениться в любую минуту. Вся решимость, которую он испытывал в последние два дня, рассеялась, стоило начаться полноценному штурму города. Как и боялся Тохфель, цитадель превратилась в изолированный островок здравомыслия посреди бушующего океана насилия. Штатгальтер понятия не имел, кто одерживает верх в этой уличной войне, но с его наблюдательной позиции разрушение города выглядело бессмысленным, кто бы его ни чинил. Торопливо завернув за угол, Тохфель столкнулся с Морвеном, тащащим ворох стрел. Выпав у секретаря из рук, они рассыпались по каменному полу, и Морвен уже открыл рот, чтобы от души выругаться, но, увидев, кто стоит перед ним, осекся. — П-прошу прощения, штатгальтер, — промямлил он, принимаясь собирать стрелы, — я не сразу разглядел… — Что это ты делаешь, боеприпасы разносишь? — спросил Тохфель, помогая ему. — Разве подобными вещами больше некому заниматься? Морвен поднял на него взгляд, полный отчаяния. — Все на стенах, штатгальтер, — откликнулся секретарь, — нам едва хватает людей, чтобы поддерживать хотя бы видимость сопротивления. И если враги захотят пойти на приступ, их никто не сможет задержать. Тохфель поднялся на ноги и, подойдя к парапету, рискнул выглянуть между зубцами. Внизу, у ворот, толпились люди, хорошо вооруженные и готовые к штурму. Тохфель насчитал на мостках, ведущих к проездной башне, около нескольких сотен, а со стороны Старого города прибывали все новые и новые бойцы. Для начала полноценного штурма им оставалось только выбить двери. — Это чьи бойцы? — Ференца Альптраума. Тохфель закатил глаза. Ну конечно же, Альптраум. Его семья когда-то правила Аверхеймом, и неудивительно, что он теперь хочет вернуть крепость. Штатгальтер выглянул еще раз. На штурм явно собрались закаленные вояки. Если бы в Авербурге оставался нормальный гарнизон, они бы не представляли угрозы, но наспех собранные отряды обороны состояли в основном из писцов и помощников архивариусов. На стенах расположились едва ли несколько десятков, и еще чуть больше — внутри, у основных ворот, чтобы дать отпор захватчикам. Но вряд ли им удастся обманывать противника достаточно долго. — Сдерживайте их столько, сколько получится, — велел Тохфель, передавая начальнику канцелярии охапку стрел, и, развернувшись, зашагал обратно. — Куда вы, штатгальтер? — жалобно окликнул его Морвен, но Тохфель не стал оборачиваться. Он торопливо спустился вглубь замка, следуя знакомым с детства путем. В прохладе среди каменных стен голова начала работать лучше. Конец их сопротивлению вот-вот наступит — Альптраум уже наверняка понял, насколько слабы защитники крепости, и, как только он пробьется внутрь, захватить ее ему не составит труда. Остановить его уже не получится — но Тохфель по-прежнему мог сделать кое-что еще до того, как крепость падет окончательно. Документы. Драгоценные протоколы судебного процесса о престолонаследии. Они не должны попасть ни в руки Гросслиха, ни к Лейтдорфу. Возможно, это напрасная трата времени и сил, но Тохфель знал, что документы нужно сберечь: однажды закон снова восторжествует, и тогда хроника нынешних событий окажется кстати. Он спустился по узкой спиральной лестнице, ведущей в архивы. Репозитории, где хранилась история Аверланда, лежали в старейшей части древней крепости, запертые среди стен в несколько ярдов толщиной. Тохфель знал их так же, как собственные покои. Большую часть жизни он провел именно здесь, в архивах. Наконец он добрался до нужных дверей, расположенных глубоко под землей. Единственным источником света здесь служили факелы в настенных креплениях. Некоторые уже погасли, и каменные плиты окутывала густая тень. Прочная дубовая дверь библиотеки оказалась открытой. Странно — ей полагалось быть закрытой. Только у двоих людей имелись ключи от архива — у самого Тохфеля и у Ахендорфера. Штатгальтер невольно ощутил укол беспокойства. Сверху донесся приглушенный шум. Возможно, атакующие уже пробились внутрь. Времени почти не оставалось. Тохфель осторожно прокрался вперед, внимательно оглядываясь по сторонам, но так и не увидел никого постороннего. Каменный потолок здесь был низким, как в склепе, вдоль стен теснились книги в потрескавшихся кожаных переплетах. Корешки украшали надписи на официальном рейкшпиле, но в неверном свете факелов большую их часть разобрать удавалось с трудом. Кругом царил холод — даже в самый жаркий летний полдень солнечное тепло сюда не доходило. Архив состоял из множества подразделений, и даже Тохфель не знал их точного количества. Но нужный ему отдел лежал прямо впереди, глубоко в недрах скриптория. Штатгальтер тихо прошел через зал, мягкие кожаные башмаки позволяли ему ступать беззвучно. Освещенный проход закончился, и Тохфель забрал из настенного крепления последний факел, поднимая его повыше. Пламя давало мягкий и приятный свет, однако не такой уж и яркий, и Тохфелю не понравилось, как заплясали по стенам густые тени, — те маячили на грани видимости, вынуждая постоянно оглядываться. До нужного зала оставалось совсем чуть-чуть. Штатгальтер миновал очередные ряды шкафов — полки на них прогнулись под весом многочисленных документов, свитков и книг, отделанных кожей. Шум во внешнем коридоре постепенно затих — как будто Дагоберт оказался в мрачном святилище тишины и спокойствия, скрытом глубоко в сердце бури, беснующейся снаружи. Потом он увидел другой источник света. Впереди, в зале, в каких-то двадцати ярдах. Сердце штатгальтера екнуло. Возможно, кому-то из архивариусов пришла в голову та же идея — в подобные беспокойные времена могло случиться что угодно. Тохфель пожалел, что не взял с собой нож или палку, хоть что-нибудь, чем можно обороняться. Факел в руке показался слишком легким и на роль оружия не годился. Тохфель судорожно сглотнул. — Ахендорфер? — позвал он, и эхо словно в насмешку подхватило его голос, разнесло по пустым залам. Послышался хлопок судорожно закрываемой книги, свет слегка потускнел. Тохфель бросился в зал, высоко поднимая факел и стараясь разогнать окружающий его полумрак. Послышался и другой шум — как будто кто-то спешно пытался что-то передвинуть. А затем из темноты проема показалось знакомое лицо. — Ахендорфер! — воскликнул Тохфель с облегчением. Сердце по-прежнему отчаянно колотилось. — Матерь Зигмарова, как ты меня напугал! Архивариус выглядел ужасно. Его пепельно-серое лицо исказилось от страха, а лоб блестел от испарины. Ахендорфер попытался заново зажечь погасший факел, и Тохфель заметил, как у него трясутся руки. — Простите меня, штатгальтер, — пробормотал архивариус, неловко щелкая огнивом. Его голос звучал хрипло и натянуто, словно при жестокой простуде. — Что ты здесь делаешь? — спросил Тохфель, держа факел высоко, чтобы осветить всю тесную комнатушку. Здесь хранились совсем уж старые записи, и штатгальтер не мог припомнить, заходил ли он вообще хоть раз в эту часть библиотеки лично. Воздух тут был сырой и затхлый. Ахендорфер старательно отводил глаза и дышал с явным трудом. Он наконец-то сумел совладать с огнивом, и оранжевый свет пламени окутал его мрачным ореолом. — Я мог бы спросить у вас то же самое. Тохфель смерил архивариуса внимательным взглядом. Глаза Ахендорфера казались странными, словно он что-то принимал. Точно не корень счастья — подобным развлекались только уличные отбросы. Тохфель снова забеспокоился. Почему Ахендорфер так смотрел на него? — Уриенс? — Штатгальтер практически машинально отступил на шаг назад, с каждым мгновением чувствуя себя все менее уютно. — С тобой все в порядке? Ахендорфер подошел к нему. Глаза архивариуса сверкали в свете факела — он выглядел так, словно пытался подобрать нужные слова, как мальчишка, пойманный за воровством меда из кладовки и теперь судорожно выдумывающий оправдания. Тохфель покрепче сжал факел. Он собирался воспользоваться им, если понадобится. Ахендорфер посмотрел на штатгальтера. Его лицо исказили страдания. — Прости меня, Дагоберт, — проговорил он. — За все. В этот момент позади раздался грохот, и основной зал библиотеки залило ярким светом. Архивариус в панике попятился, стараясь скрыться от чужих глаз. Тохфеля, напротив, обрадовало вмешательство, и он обернулся, чтобы посмотреть, кто там. В библиотеку ввалился целый отряд людей с факелами, и вскоре в зале не осталось ни одного темного уголка. Тохфель с тревогой наблюдал, как нежданные гости расходятся по архиву — здесь же достаточно малейшей искры… — Осторожнее! — крикнул он, сам понимая, как жалко это прозвучало. Инстинкты чиновника брали верх даже в такие тяжелые времена. — Не волнуйтесь, штатгальтер, — откликнулся знакомый голос, и один из визитеров подошел ближе, в круг света от факела Тохфеля. На этом человеке тоже был доспех, но он выглядел скорее церемониальным, чем боевым. Нагрудник украшал герб Альптраумов — восстающий лев, окруженный ветвями лавра. Рыцарь снял шлем, и Тохфель увидел перед собой худощавое лицо Ференца Альптраума. — Вы, конечно же, пришли сюда, чтобы позаботиться о сохранности документов о престолонаследии, — проговорил он, широко улыбаясь. В неверном свете пламени эта улыбка больше походила на гримасу. — Я рад, что явился именно сейчас. Теперь мои люди смогут вам помочь. Тохфель не знал, радоваться или бояться. Куда ускользнул Ахендорфер? Да и что на него нашло вообще? За что он просил прощения? — Значит, я теперь ваш пленник? — уточнил штатгальтер, стараясь держаться как можно достойнее. — Разве что вы сами, этого захотите. С вашей стороны было глупо пытаться не пропустить нас в Авербург, однако я не в обиде. Кровь почти не пролилась. Скажите спасибо, что первыми сюда пришли мы, а не Лейтдорф. Вам стоит кое-что о нем узнать. Тохфель почувствовал, как его настроение стремительно портится. Победивший всегда норовит облить проигравшего грязью. Конечно же, сторонники Гросслиха обнаружили какие-то «темные секреты» своих противников. Тохфель не собирался верить ни единому слову Ференца. Он слишком стар для подобных игр. — Оставьте ваши речи при себе, герр Альптраум. Насколько я понимаю, вы — узурпатор и предатель Аверланда. Когда закон будет восстановлен, я не премину засвидетельствовать это. Ференц рассмеялся, и его смех отдался под сводами зала. — Как благородно. Буду иметь в виду. Но сейчас вам придется пройти со мной. Нам нужно кое-что обсудить, неважно, хотите вы этого или нет. Пока он говорил, двое солдат аккуратно подошли к стюарду с двух сторон. В их руках, помимо факелов, блестели обнаженные мечи. Тохфель наконец понял, в какой опасности оказался. Он мигом растерял всякую храбрость. — В Аверхейме по-прежнему действуют законы, — заявил он, но его голос дрожал от страха. — Вы не посмеете на меня напасть. Я по-прежнему являюсь штатгальтером. Альптраум шагнул ближе, не переставая улыбаться. В этой улыбке чувствовалось лукавство — но не угроза. — О, никто не думает нарушать законы, штатгальтер. Можете не переживать за свою шкуру. Это мирная передача власти. Вы нужны мне, чтобы провести все процедуры как положено. — Он с интересом огляделся по сторонам. — Однако я уверен, что вы и сами прекрасно знаете, что в последние несколько месяцев сюда попадали ошибочные документы. Эту коллекцию не помешает слегка перетряхнуть и выкинуть лишнее. Мы будем аккуратны. Очень аккуратны. Тохфель с горечью понял, что проиграл. Он пришел слишком поздно. Если бы он отправился в архив хотя бы на час раньше, то сумел бы спасти хоть что-то. Теперь же всё кончено. Официальной версией событий станет версия Гросслиха, а все остальное уничтожат. — Ну, раз вы так говорите, — пробормотал штатгальтер. — А сейчас вы отправитесь с моими людьми, — продолжил Ференц, — покажете им ваши личные архивы, и я тоже на них взгляну. А затем продолжите выполнять свои обязанности, уже под моим началом. И если поведете себя благоразумно, то сохраните прежнее положение, герр Тохфель. Вернетесь за свой стол и продолжите перебирать бумажки. И все будет хорошо. Тохфель смерил Ференца взглядом, пытаясь понять, можно ли ему верить. На самом деле, это не имело особого значения — штатгальтер все равно не мог ничего изменить. Тщеславная попытка удержать Авербург полностью провалилась. — Как скажете — так и будет, — согласился он с глубоким унынием и вместе с солдатами Альптраума поплелся к выходу из библиотеки. Ференц напоследок огляделся по сторонам и вышел следом, оставив двоих бойцов на карауле у дверей. Яркие факелы унесли, и архив снова утонул в кромешной темноте. Гулкое эхо шагов еще какое-то время доносилось от спиральной лестницы, а затем окончательно смолкло, и в библиотеке воцарилась тишина. Но в дальнем темном углу еще слышались тихие, едва различимые хрипы Ахендорфера, сидящего на корточках, одинокого и всеми забытого. Когда шаги стихли, он поднялся на ноги и снова направился туда, где его застал Тохфель. Прихватив что-то из проема, архивариус скрылся во тьме, уходя в недра цитадели путями, ведомыми лишь ему одному. Над бескрайними лугами восточного Аверланда занимался рассвет. Блох резко раскрыл глаза, не сразу сообразив, где находится. Он даже не смог вспомнить, когда успел заснуть. Потом картины вчерашнего дня снова встали перед глазами. По крайней мере некоторые. Орков перебили — на то чтобы разделаться с ними, ушел целый день, и солдаты сражались до самых сумерек. Но зеленокожие ничего не могли противопоставить Шварцхельму. Тот крушил врагов без пощады, не давая им ни секунды передышки. Каждая попытка орков сплотиться и пойти в атаку пресекалась им на корню, при каждой попытке сбежать генерал бросался в погоню. Только с наступлением темноты измученная имперская армия наконец-то смогла перевести дух. К ночи рядовые алебардщики, копейщики и солдаты из нерегулярной армии собрались на восточных склонах тех самых холмов, за которые они так отчаянно сражались весь день. Окончательно разделавшись с орочьей ордой, там они и встали лагерем, измотанные, но все еще не растерявшие бдительности. Блох так и не вспомнил, чем окончилось сражение лично для него, — видимо, в какой-то момент он просто вырубился от усталости и рухнул на землю так же, как падали остальные его товарищи. Воспоминания тонули в мутной дымке. На Маркусе по-прежнему был полный доспех. Перевернувшись, Блох поднялся на ноги, и раненую ногу тут же пронзила резкая боль. Он опустил глаза и обнаружил, что рана перебинтована. Кто успел ее перевязать? Маркус не помнил, чтобы кто-то оказывал ему помощь, и не мог вспомнить, чтобы перевязывал ее сам. Болела не только поврежденная нога — от любого движения ныла каждая мышца, и передвигать ноги удавалось с трудом. Голова гудела, как чугунный колокол. Блоху требовалось выпить. Да и когда он в последний раз нормально ел, мог сказать разве что Зигмар. Остальные солдаты, расположившиеся вокруг, выглядели немногим лучше. Шварцхельм не давал аверландцам поблажек, и многие из них без сил валялись в траве, глядя в пространство остекленевшими глазами. Выжившие бойцы из войска Грюнвальда чувствовали себя еще хуже. Некоторые держались на ногах, но многие попадали в последние часы боя. Несмотря на полный разгром противника, праздновать победу оказалось некому. Да и жара не способствовала отдыху. Блох потянул за воротник, пытаясь расстегнуть колет. Кожа казалась липкой, покрытой застарелым потом, за все эти дни ни разу не высохшим как следует. Солнце, пока не поднявшееся высоко, жгло глаза. Вся эта провинция отличалась отвратительной яркостью — не сравнить с приятно-серыми небесами Рейкланда или хмурыми лесами севера. Неудивительно, что аверландцы такие странные. Их земли годились для скота, а не для нормальных людей. В голове постепенно прояснилось, и теперь Блох заметил, что окружающая его армия располагалась в некотором подобии порядка — пехотинцы разделились на роты, и по краям импровизированного лагеря даже стояли караульные. Рядом виднелись телеги с провиантом, присланным из Хайдека, тут же белели шатры, видимо, установленные за ночь. Кое-где даже горели костры, и дым от них тонкими струями уходил в голубое небо. На фоне разрухи, которая царила здесь вчера, сейчас стоянка куда больше походила на нормальный лагерь. — Герр Блох, — позвали со склона, и Маркус, обернувшись, увидел Крауса. Капитан почетной гвардии казался практически невредимым, но походка выдавала его усталость. Эта кампания стала испытанием для всех. — Господин Шварцхельм вернулся с охоты на орков и попросил меня найти вас. Идти можете? Блох поморщился. С каждым шагом бедро сводила резкая боль, но бездна его раздери, если он позволит себе обнаружить слабость перед Шварцхельмом. — Я в порядке. Проводите меня к нему. Краус направился вверх по склону. Блох, хромая следом, смотрел на лица остальных солдат. Некоторым удалось вздремнуть ночью, некоторые еще спали, растянувшись на траве прямо где упали, вернувшись из боя. До Хайдека отсюда, пожалуй, день пути, до Гренцштадта и того дальше. Учитывая состояние бойцов, им сейчас любой путь покажется долгим. Значит, на какое-то время им придется задержаться здесь. На вершине холма водрузили знамя Империи. Редко оно реяло над такой разобщенной и наспех сколоченной армией, отправившейся в бой без предварительной подготовки. Но, удерживаемая вместе одной лишь волей Шварцхельма, эта армия сумела добиться успеха. Орда разбита, ее жалкие остатки разбежались, Хайдеку больше ничего не угрожает, и ничто не помешает избавить от зеленокожих и остальную провинцию. Неплохой результат. Учитывая, какую роль в этом сыграл сам Блох, он и вовсе мог гордиться собой. Все могло обернуться совсем иначе. Возле штандарта в одиночестве стоял человек, массивную фигуру которого ни с кем нельзя было спутать. Его доспех по-прежнему сверкал, несмотря на покрывающие его выбоины и царапины. Двуручный меч, украшенный символом кометы и вязью обережных рун, все так же висел на поясе. Краус деликатно посторонился, пропуская Блоха вперед. Шварцхельм поднял глаза от листа пергамента, который внимательно изучал. Генерала что-то беспокоило, однако, когда он заметил капитана алебардщиков, хмурое выражение его лица слегка прояснилось. Совсем чуть-чуть. — Герр Блох, — начал Шварцхельм, сворачивая и убирая пергамент. — Хорошо ли вам спалось? Постель пришлась по вкусу? Маркус понятия не имел, что на это ответить. Видимо, подобные фразы у Шварцхельма назывались шутками? На его широком бородатом лице, покрытом шрамами, не читалось ровным счетом ничего. Маркус заключил, что, наверное, он все-таки пошутил. — Спалось неплохо, правда, в подушку не помешало бы подбросить еще горстку перьев. Шварцхельм что-то буркнул. Он не выглядел развеселившимся. — В любом случае вы заслужили небольшой отдых. Это настоящий героизм — продержаться здесь так долго. До встречи с вами я повидал немало людей, которые сдались бы гораздо раньше. На эти слова у Блоха тоже не сразу нашелся ответ — он все еще не привык выслушивать комплименты. Подобные вещи были для него чужды и казались странными. — Извините, — смущенно ответил Маркус, — я не очень хорошо помню… — Вы не помните последние часы битвы? Иметь подобного бойца под началом — это истинная честь. Когда я наконец приказал вам отступать, вы уже ничего вокруг не различали. К тому моменту худшее осталось позади. — Шварцхельм посмотрел вниз, на устроившихся на склонах солдат. Многие из них, абсолютно обессилевшие, лежали на траве точно так же, как и Блох несколько минут назад. — Это по-прежнему внушительная армия. Солдатам требуется отдых, но они оправятся. Мы понесли большие потери, враг потерял и того больше. Набег удалось отразить. Блох взглянул в ту же сторону, что и Шварцхельм, пытаясь понять, сколько людей уцелели. Он насчитал чуть более двух тысяч тех, кто еще мог держать оружие. Внушительный отряд. Маркусу не хотелось думать, сколько среди них служат под его началом. Цифра не радовала. Им основательно досталось в последнем сражении. — Расскажите мне, — продолжил Шварцхельм, и решимости в его голосе слегка поубавилось, — как погиб Грюнвальд? Перед глазами Блоха снова встал тот бой на гряде. Командир, окруженный целой стаей орков, кричащий, что капитану нужно уходить. Маркус поморщился. Эта картина будет преследовать его вечно. — Достойно, господин. Он сдерживал врагов, давая нам время отступить. Шварцхельм внимательно взглянул на Блоха. Его глубоко посаженные глаза, окруженные морщинами, смотрели, казалось, в самую душу. Маркус ощутил острое желание отвести взгляд, но усилием воли заставил себя смотреть прямо. Отводить взгляд не следовало никогда. — Хороший командир, — только и сказал на это генерал, но в его голосе промелькнула едва заметная горечь. — Таким он и был, господин. — Вам известно, что его запросы подкреплений до Аверхейма не доходили? — Я слышал, что дорогу перекрыли. — Именно так. Возможно, это сделали зеленокожие, но такой вариант маловероятен. Скорее здесь потрудились сторонники кого-то из кандидатов. — Кто бы это ни сделал, они подошли к делу обстоятельно. Мы о вас тоже ничего не слышали, и Грюнвальд даже сомневался, что вы добрались до Аверланда. — Эту ситуацию необходимо расследовать. Имей я достаточно времени и людей, я бы сейчас обшаривал все тракты. Не сомневайтесь, когда я найду виновников… Генерал умолк. Блох не торопил его. Шварцхельм выглядел как никогда обеспокоенным. Маркус помнил, как он выглядел после сокрушительной победы у Тургица, и не мог не заметить, как все изменилось теперь. Генерал по-прежнему внушал трепет, но явно устал. Его глаза потускнели, под ними виднелись мешки. Удалось ли ему хоть раз выспаться за все эти прошедшие недели? — Как бы там ни было, у меня нет ни людей, ни времени для того, чтобы сделать все необходимое, — проговорил Шварцхельм наконец. — Мы достигли здесь большого успеха, но наша задача еще не выполнена до конца. Однако до меня дошли вести из Аверхейма. К нам направляется вооруженный отряд солдат — кто бы мог подумать! — Ференца Альптраума. Судя по всему, с ним переговорил мой советник. Они зовут меня вернуться обратно. Блох понятия не имел, что на это сказать. Он пропустил все, что происходило в городе, и теперь любой неудачный ответ мог выдать его неосведомленность. — Как проходят выборы престолонаследника? — спросил Маркус, надеясь, что этот вопрос прозвучит не слишком глупо. Шварцхельм презрительно фыркнул. — Они перешли к открытым столкновениям. Но есть кое-что и похуже: кандидат от Лейтдорфов — предатель. Сегодня утром я получил письмо от Ферштолена. — Генерал посмотрел на запад и вздохнул, глубоко и устало. — Мне придется вернуться. Если Ферштолен прав, то игнорировать эту проблему нельзя. Блох неуверенно оглянулся на армию. Основную орду разбили, но мелких бродячих отрядов еще оставалось достаточно. Если повернуть назад сейчас, можно проиграть все, чего им удалось добиться. — А Ферштолен не уточнил, насколько серьезную угрозу представляет Лейтдорф? — спросил Маркус. — Нам все еще нужно… — Я понимаю. Ты хочешь завершить начатое в ближайшее время. Здесь еще остались зеленокожие. — Шварцхельм задумчиво поджал губы. — Нас вынуждают рассредоточиться. Вам не кажется странным, что именно в момент, когда мое присутствие требуется в Аверхейме, целая орда орков ломится через самый охраняемый перевал в Империю, чтобы учинить разбой? И как только я уезжаю из Аверхейма, чтобы справиться с этой напастью, там тут же вспыхивает гражданская война? С нами играют, герр Блох. Ферштолен предупреждал меня, что нами манипулируют. Они наседают со всех сторон. Блох чувствовал, что генерал прав: чем больше он узнавал о текущей ситуации, тем меньше она ему нравилась. Им требовалось больше людей, времени, припасов. При всей своей красоте Аверланд оказался болотом. И Блох не знал, как теперь поступить. На происходящее в городе закрывать глаза невозможно, а на орочьи набеги — непростительно. — У нас есть выбор, — продолжил Шварцхельм, — отправиться на запад к Аверхейму или на восток, к Гренцштадту и перевалам. Какой из этих путей вам больше по вкусу, герр Блох? Что бы вы выбрали? Шварцхельм испытывал его? Маркус не верил, что генерал так и не понял, что ему хочется делать. Капитан лихорадочно взвесил все «за» и «против», учитывая имеющиеся варианты, размер войск и расстояния. — А разве нужно выбирать? У нас здесь все еще достаточно бойцов. Орков по большей части разбили. Если вы вернетесь в Аверхейм с половиной армии, я могу возглавить вторую половину. Шварцхельм внимательно посмотрел на Блоха. — Я думал об этом, — ответил генерал, — но тогда наша армия рассредоточится. Возможно, слишком сильно. — Но если орки разбежались… — Они все еще опасны. Мы не знаем, сколько их осталось. — Да уж всяко поменьше, чем здесь было! И вот тут это едва не случилось — лицо Шварцхельма почти незаметно исказилось на одно мгновение, а глаза лукаво сверкнули. Кое-кто, пожалуй, называл бы это улыбкой. Блох не рискнул — хотя совершенно точно увидел, что генерал вот-вот улыбнется. — Истинно так, герр Блох, — откликнулся Шварцхельм, и в его голосе засквозило довольство сытого хищника. — Истинно так. Он снова посмотрел на запад, словно осознание того, что где-то там лежит Аверхейм, каким-то образом подпитывало его решимость. — Скажу вам откровенно, — добавил генерал, помолчав, — с тех пор как мы прибыли в Аверланд, я сам не свой. Словно некая сила обратилась против меня и давит на мой разум. В городе это ощущалось особенно ярко. Если Ферштолен прав, то, возможно, находиться в Аверхейме для меня опасно. Только здесь, вдали от города, занимаясь простым ратным делом, я наконец-то снова начал вспоминать, кто я такой. Здесь мне куда лучше думается. Блох не ответил. Шварцхельм говорил искренне. Невероятно искренне. Похоже, даже большой шишке порой требовалось выговориться. В отсутствие Ферштолена роль слушателя, как видно, перешла Блоху. — Ваше предложение повести солдат на восток и защитить перевалы, чтобы я мог ответить на призыв Ферштолена, меня пугает. Вас это не удивляет? — спросил Шварцхельм, оборачиваясь. — То, что такой, как я, может чего-то бояться. Блох почувствовал себя очень неуютно. До Тургица Шварцхельм казался кем-то вроде воплощения легендарной эпохи, обладающего такой невероятной мощью, что сама мысль о том, что он, как простой смертный, может испытывать чувства и тревоги, звучала нелепо. А теперь он стоял перед капитаном во плоти и признавался в них прямым текстом. — Не стоит удивляться, — продолжил Шварцхельм. — Только глупец ничего не боится. Я слышал, как сам император говорил о страхах. Признавая, что внутри нас живет страх, мы становимся сильнее. Вопрос лишь в том, герр Блох, что с этим знанием делать потом — позволить ли страху управлять нами, как марионетками, или бороться с ним? Принять наш страх — или бежать от него прочь? — Я даже представить не могу, как вы от чего-то бежите, господин, — ответил Блох и тут же горько пожалел о вырвавшихся словах — так неуклюже и подобострастно они прозвучали. Все-таки не умел он вести подобные разговоры. — А я и не сказал, что нужно бежать. Я говорю, что есть выбор. Шварцхельм умолк. Блох тоже молчал, опасаясь сморозить очередную глупость. Несколько мучительно долгих секунд генерал стоял неподвижно, погрузившись в раздумья. Ветерок мягко колыхал траву вокруг них, а снизу доносился шум просыпающейся армии. Солнце поднималось все выше, и потребность в действии становилась все сильнее. Солдатам требовались указания. Блох снова, как и тогда, в лесу, после смерти Грюнвальда, остро ощутил всю тяжесть бремени командира. Он подозревал, что и Шварцхельм ее чувствует. Генерал откуда-то знал, что сейчас ему предстояло принять жизненно важное решение, важнее всякой тактики и стратегии. Если Шварцхельм вернется в Аверхейм, что-то обязательно случится. Он являлся ключевой деталью всей мозаики, и решительно всем — и врагам, и союзникам — требовалось, чтобы он вернулся. — Я поеду, — заявил Шварцхельм после долгого молчания, и в его голосе снова послышалась привычная сухость и властность. — Ферштолен еще ни разу не ошибся в подобных вопросах. Мы разделим армию. Я отправлюсь в Аверхейм с отрядом сопровождения, а пехота выдвинется следом, как только сможет. А вы поведете вторую половину в Гренцштадт. Направляйтесь к перевалу Черного Огня — там находился гарнизон, который должен был остановить это вторжение еще на подступах. Выясните, что случилось, и, самое главное, — позаботьтесь, чтобы эта брешь закрылась. Тогда — и только тогда — возвращайтесь в город. Не разочаруйте меня. — Да, господин, — откликнулся Маркус. — Под ваше начало перейдет большая часть пехоты и часть аверландской кавалерии, более тысячи человек в общей сложности. Припасами и подкреплениями сможете разжиться в Гренцштадте. Я отправлю с вами Крауса и дам сопроводительные документы. Остальные бойцы вернутся со мной в Аверхейм. Я отправлюсь вперед вместе с гвардией, а прочие пусть догоняют, когда отдохнут как следует. Блох почувствовал облегчение. Видеть, как Шварцхельм мечется между вариантами, оказалось тяжко. Получить конкретные указания, неважно, насколько трудные и опасные, было куда приятнее, чем ломать голову над тем, что ждет впереди. — Кто возглавит армию, отправляющуюся на восток? Шварцхельм внимательно посмотрел на Блоха. — По крайней мере вот здесь у меня совершенно нет сомнений. Я рискнул, взяв вас под начало, Блох, и не прогадал. К перевалу солдат поведете вы. Я переговорю с капитанами и Краусом. Вам есть чем гордиться, Блох. Я даю эту армию вам. Используйте ее с толком. Теперь вы — командир. Глава четырнадцатая Ферштолен стоял на западном берегу реки вместе с бойцами Гросслиха. Вокруг теснились низкие дома. Проверив пистолет, советник убедился, что он заряжен и готов к бою. Кампания шла успешно — все основные мосты уже захватил Гросслих, и теперь его солдаты обшаривали более бедные районы западного берега. Казалось, что победа ждет везде, куда бы сторонники Гросслиха ни нанесли следующий удар. Деморализованные наемники Лейтдорфа сражались каждый за себя, в то, время как бойцы Гросслиха, напротив, отличались слаженностью и дисциплиной. Ферштолен все больше уважал Хайнца-Марка как командира. — Ведите себя тише, — шепнул Эйлер. — Действуем быстро и без лишнего шума. Одно логово за раз. Они уже начали прочесывать каждый дом. Никто не знал, в какой норе спрятался Лейтдорф, и теперь за ним шла отчаянная охота. Гросслих пообещал за голову соперника сотню золотых крон, и желающих отыскать Руфуса прибавилось в разы. Проверяя расплывчатые сведения, отряд Эйлера в конечном итоге оказался в одном из самых вонючих переулков в трущобах, окруженным высокими и узкими стенами. Постепенно эти стены скрыли от глаз и огромный Авербург, и даже палящее солнце. Пожалуй, это даже было бы хорошо, если бы солдатам не приходилось пробираться вперед по колено в мусоре. В некоторые моменты начинало казаться, что под ногами и вовсе хлюпает навозная жижа. Солдаты шли осторожно. С тех пор как начались бои, отряд увеличился и теперь насчитывал около тридцати человек. В конце зловонного переулка обнаружилась дверь, заваленная мусором. Деревянные косяки выглядели наполовину сгнившими. Отвратительное место, чтобы прятаться, но у Лейтдорфа уже оставалось не так много нор. Множество испуганных жителей бедного квартала указывали именно в эту сторону. Большинству из них было все равно, какая из противоборствующих сторон в итоге займет город, — они просто хотели, чтобы сражение закончилось. Эйлер на мгновение замер возле двери, прислушиваясь. Ферштолен, осторожно ступая и отчаянно жалея перемазанные в грязи дорогущие сапоги от Целленхофа, подошел поближе и тоже прижал ухо к потертым доскам. Изнутри раздавался шум, но его с трудом получалось разобрать. Кажется, там кто-то шевелился. — Вы уверены, что нам туда? — тихо уточнил Ферштолен. — Хоть какая-то зацепка. — Эйлер пожал плечами. — Или у вас есть варианты получше? — Ни одного. Так что не будем терять времени. Они вдвоем отступили от двери, и Эйлер пинком сбил хлипкий замок. Дверь на ржавых петлях тут же открылась, и капитан вместе с Ферштоленом бросились в проем. Их взору предстала убогая комнатка, где единственными источниками света служили грязные окна на одной стене и несколько сальных свечей возле другой. Вокруг стоящего в центре стола сидели несколько мужчин. Они оказались вооружены, пусть и плохо, и, как только Эйлер и Ферштолен ворвались в комнату, повскакивали с мест. В такой сумбурной войне нельзя с первого взгляда отличить, кто на чьей стороне, но эти походили на людей Лейтдорфа, спрятавшихся от отчаянного боя. Ферштолен отступил в сторону и, как следует прицелившись, выстрелил в лицо ближайшему мужчине. Тот еще успел изумленно вскрикнуть прежде, чем резко умолк и рухнул на спину. Эйлер метнулся к следующему противнику, свалив его отчаянным взмахом меча. Следом в комнату ввалился и остальной отряд, набрасываясь на тех, кто укрывался внутри. В полумраке засверкали клинки, грязный пол забрызгало кровью. Других дверей здесь не оказалось, и схватка достаточно быстро закончилась. Люди Лейтдорфа пытались сопротивляться, но их было слишком мало, к тому же их застали врасплох. Ферштолен, почти не участвовавший в бою, убрал пистолет в кобуру и крикнул: — Возьмите хоть кого-нибудь живым! К тому моменту на ногах еще держался только один человек — безоружный, явно старше всех остальных, он забился в угол. Эйлер поднял руку, веля остальным прекратить драку. На полу осталось лежать шесть трупов — пять из них сторонников Лейтдорфа. Эйлер подошел к старику, прячущемуся в углу. Тот оказался худым, как скелет, с длинными волосами, ниспадавшими на плечи, и бледно-серой кожей, под глазами кажущейся и вовсе голубой. Он выглядел совсем скверно, и, когда Эйлер склонился над ним, старик попытался забиться в угол поглубже, как перепуганное животное в клетке. — Оставьте его мне, — попросил Ферштолен, подходя следом. — Как скажете, — повел плечом Эйлер. — А мы пока осмотримся тут. Ферштолен присел на корточки, глядя в лицо дрожащего мужчины. Тот вонял точно так же, как и все остальное вокруг. Жара превратила половину Аверхейма в выгребную яму. — Как тебя зовут? — спросил Питер, стараясь говорить спокойно. Старик уставился на него широко распахнутыми глазами, но ничего не ответил. Ему, похоже, было трудно на чем-либо сосредоточиться. Ферштолен подался вперед и принюхался. Сквозь мешанину запахов немытого тела, гнилых зубов и экскрементов ощущался легкий запах жасмина. Значит, корень счастья. Ферштолен задумался, не сам ли Лейтдорф снабжал своих сторонников этой пакостью. — Где ты покупал корень? Мужчина помотал головой, по-прежнему дрожа. Словно ему заклеили рот. Ферштолен не понимал, чего именно боится этот человек — самого Питера или окружающего мира в принципе. Наркотик вполне мог привести к развитию паранойи. — Нам тут больше делать нечего, — сообщил Эйлер, возникая у Питера за плечом. — Полагаете, есть смысл допрашивать этого человека? — Полагаю, да. Подождете снаружи? Эйлер кивнул. — Не задерживайтесь особо. Нам нужно проверить еще много укрытий. Я бы не отказался получить золото. Солдаты вышли из комнаты в переулок. Последний притворил за собой дверь, оставляя Ферштолена наедине со стариком. — Думаю, ты понимаешь, почему я об этом спрашиваю, — продолжил Питер, сверля пленника суровым взглядом. — Для тебя же лучше ответить честно. Мужчина покачал головой, по-прежнему не раскрывая рта. Потом, словно не сразу сообразив, он плюнул в лицо Ферштолена и сам отшатнулся, перепугавшись еще больше. — Значит, вот так. — Агент запустил руку в карман и вытащил амулет — тот, как и всегда, раскалился, ощутив поблизости источник скверны. Конечно, он и сам являлся порождением этой скверны, осколком ужаса, что по-прежнему обитал на крыше мира. Ферштолен рисковал, используя его, но этот риск себя оправдывал. Старик покосился на амулет. Он явно что-то почувствовал, но, видно, сам не понимал, что именно. — Взгляни-ка на это, — приказал Ферштолен и сунул амулет ему под нос. Лицо старика моментально переменилось точно так же, как это произошло с Фромгаром. Стеклянный взгляд резко прояснился, а голубоватые полосы вокруг глаз наполнились зловещим сиянием, словно под веками вздулись толстые вены. Мужчина заскреб пальцами по стене, пытаясь подняться на ноги, его дыхание стало тяжелым и хриплым. Ферштолен встал и, отойдя на несколько шагов, вытащил пистолет и направил его старику в лицо. — Отвечай мне, — велел он. Болезненно-красные глаза старика сверкнули. — Ты не смеешь мне приказывать! — крикнул он, брызгая слюной. Его голос звучал странно и неправильно, как нечто среднее между мужским и женским. — Я в силах убить тебя. Так что веди себя благоразумно и отвечай мне. Мужчина засмеялся, и его костлявая грудь затряслась от натуги. — И что тогда? Ты сохранишь мне жизнь? — Он поперхнулся собственным смехом и зашелся отчаянным кашлем. — Я так не думаю. Ты все равно понятия не имеешь, что такое жизнь и что такое смерть. Ты невежествен, человек. Так же невежествен, как и все прочие. — Пожалуй. Может, ты просветишь меня? — И о чем ты хочешь узнать? Как переплетаются шесть измерений удовольствия? Как спираль желаний раскручивается из сердца ночных кошмаров? Какой конец ждет этот мир? Я могу рассказать тебе все это, человек. И еще много всякого другого. Ферштолен не поддался на бредовые обещания — все культисты верили, что их посвятили в колдовские тайны, и именно это делало их такими жалкими. Овладевать настоящим знанием всегда приходилось долго и трудно. Невероятно глупо ожидать, что кто-то преподнесет тебе эти знания на блюдечке с голубой каемочкой после нескольких ритуалов над пентаграммой. — Таких великих знаний мне не нужно. Расскажи мне про Натасью. Откуда она взялась? Старик широко улыбнулся, и между его потрескавшихся губ промелькнул язык. Ферштолен только сейчас заметил, насколько тот длинный. И, похоже, раздвоенный. — А, королева? А ты еще не догадался? Такой больше нигде не сыскать. Стариком словно овладело странное восхищение, и он принялся оглаживать себя костлявыми пальцами. Это выглядело как гротескная пародия на любовные ласки. — Почему ты зовешь ее королевой? — Увидишь. Увидишь! — Где она? Где Руфус? — Неподалеку. А вместе с ними и их игрушки! Ты ведь их уже повидал, верно? Ферштолена охватила тревога. Именно этого он и боялся — у врага по-прежнему хватало в рукаве жутких козырей. Бойцы Гросслиха продвигались вперед слишком быстро. Они понятия не имели, с чем столкнулись. — Скажи мне, где Руфус. Лицо старика похолодело. — Я не знаю, где он. Но я могу рассказать тебе, где кое-кто еще. Кое-кто, кого ты уже давно не видел. — Я слушаю. Культист поднялся, как змея, неестественно вытянув руки. Неожиданно по его лицу разлился восторг, словно он придумал новую игру. Во рту его снова промелькнул раздвоенный язык. Когда старик встал, рваное рубище свалилось с него, и Ферштолен с отвращением увидел, что грязное тело сплошь покрыто язвами. Корень счастья заменил старику все, даже еду. Агент продолжал держать его на прицеле. Стоило связать пленника прежде, чем доставать амулет. — Она пребывает в муках у ног повелителя боли! — вскричал старик неожиданно пронзительно. — Ее душа корчится в сладкой агонии под тяжестью его блистательного распутства! Ферштолен взвел курок. Слезящиеся глаза культиста наполнились нечестивым сиянием. — Хватит этой чуши. Где Лейтдорф? — Я видел ее в своих снах, Питер Ферштолен, — твою милую супругу, распростертую перед алтарем его ненасытной похоти! — Не поминай ее. — Она обречена, Питер Ферштолен! — Замолчи! — Обречена на вечные муки! Но это еще не все. Знаешь, что самое худшее? Ферштолен отступил на шаг назад. Ему стало дурно, и руки затряслись. — Я буду стрелять! Прекрати немедленно! — Она поддалась скверне! Они осквернили ее, твою Леонору! И она наслаждается этим! Она… Грохнул выстрел. Культист мигом умолк, отлетев к замызганной стене, и сполз на пол. Из дыры в его лбу сочилась густая кровь — практически фиолетовая. Ферштолен простоял еще пару мгновений, не двигаясь и не опуская оружия. Руки продолжали трястись. Постепенно, пусть и с большим трудом, ему удалось взять себя в руки. Культист лежал у его ног, как раздавленный паук, во все стороны раскинув изломанные конечности. Ферштолен убрал пистолет в кобуру и осторожно отошел прочь. Он ошибся. Глупо надеяться, что всему этому удастся положить конец подобными методами. Он с самого начала ошибся. Открыв дверь, Ферштолен вышел на улицу. Снаружи дожидался Эйлер. Его люди уже вернулись к началу переулка. — С вами все хорошо? — спросил капитан, обеспокоенно глядя на Ферштолена. — Я в порядке. — Вы выглядите так, будто… — Я в порядке. Эйлер смерил его недоверчивым взглядом, но настаивать не стал. — Удалось выяснить что-нибудь полезное? — Нет. Он оказался сумасшедшим. Нужно идти дальше. — Как скажете. — Эйлер смиренно кивнул. — Мы еще не все укрытия проверили. Он направился к выходу из переулка, и Ферштолен последовал за капитаном. Постепенно его дыхание выровнялось. Культист бредил. Все сказанное им — чушь. Такие всегда пересказывали вслух любой вздор, приходящий в их больные головы, старались пошатнуть душевное равновесие собеседника. В этом заключалась их задача, их убогое предназначение. Не стоило их слушать. Однако одна мысль по-прежнему не давала Питеру покоя и продолжала вертеться у него в голове, даже когда он снова оказался на открытой улице, под лучами яркого солнца. «Это существо знало имя моей жены». Еще до того, как Хельборг добрался до окраин Аверхейма, в нос ему ударил запах гари. Маршал осадил коня, а следом остановилась и вся армия. Всадники Рейксгвардии превосходно управлялись с лошадьми. Несколько мгновений они стояли, разглядывая раскинувшийся перед ними город. Над Аверхеймом поднимались тонкие столбы дыма, затягивая голубое небо. Казалось, что на город напали, но под стенами не было ничьих лагерей. — Матерь Зигмарова. — Хельборг сплюнул и оглянулся на Шрамма. — Нужно прибавить ходу. Шрамм посмотрел на командира с таким лицом, что стало ясно — еще быстрее не могут скакать даже рыцари Рейксгвардии. — Западные ворота ближе всего, — только и ответил он. — Нам придется проехать через бедные кварталы. Хельборг кивнул. Он знал Аверхейм, хотя в последние годы старался навещать его как можно реже. Вся Империя была в курсе его вражды с покойным Мариусом. С точки зрения маршала, курфюрст — заносчивый глупец, к тому же бесноватый. Из-за этой глупости и недальновидности он сам обрек себя на смерть. Если бы Шварцхельм не удержал его в узде двадцать лет назад, то позже все наверняка бы окончилось восстанием против Мариуса и его свержением. Возможно, так получилось бы даже лучше — Хельборг по собственному опыту знал, что заразу стоило пресекать в зародыше, а не давать ей разрастаться. Сейчас, спустя два десятилетия, Аверхейм по-прежнему не мог разобраться с наследием безумного графа, и, судя по всему, даже Шварцхельму оказалось не по силам распутать этот клубок. К тому же Шварцхельм тоже представлял собой проблему — он стал вспыльчивым и еще более невыносимым, чем прежде. В Тургице он повел себя совершенно неподобающим образом, и кого-нибудь другого на его месте Хельборг бы не преминул проучить за подобные дерзости. Маршал уважал воинский талант Шварцхельма, да и на поле боя тот всегда был надежнейшим союзником, но в политике не разбирался совершенно. Он слишком легко заводил врагов, часто упускал из вида важные детали и не видел, как против него зреет заговор. Это являлось серьезным недостатком. Не стоило забывать, что всякая военная мощь в первую очередь подчиняется требованиям политики. Интриги и заговоры возникают постоянно, и следовало разбираться в них, участвовать и обзаводиться правильными связями. Шварцхельм никогда ничем подобным не занимался. В политике он проявлял такую же неуклюжесть, как и с женщинами. Оба они, и Хельборг, и Шварцхельм, являлись величайшими воинами Империи, не знавшими себе равных. Но при этом они часто действовали порознь — как из-за бесконечных военных нужд императора, так и из-за различий в характерах. Это было глупой и бессмысленной тратой их талантов. Возможно, ситуацию следовало исправить — их примитивная вражда становилась губительной. Когда эта война закончится, следует провести встречу. Они соберутся втроем, Хельборг, Шварцхельм и император, и постараются прийти к соглашению. Шероховатости в их триумвирате при должном усердии получится сгладить. Ставки уже стали слишком высокими, чтобы обращать внимание на заусенцы. — Поехали, — велел Хельборг, натягивая поводья. Когда они с Шварцхельмом встретятся, тогда и наступит время для долгих размышлений. Сейчас же Аверхейму явно требовалась помощь Рейксгвардии — судя-по всему, город все глубже погружался в анархию. Следовало восстановить там порядок. День клонился к вечеру. На западе сгустились тучи, закрывая садившееся солнце. До Аверхейма по-прежнему оставалось неблизко. Шварцхельм, ехавший по дороге, почувствовал, как ноет измученное в бою тело — долгие часы в седле давали о себе знать. Пейзаж вокруг начал казаться отвратительно знакомым. Генерал помнил, как ехал этим самым путем несколько дней назад, ведя за собой внушительную армию. Сейчас он возвращался в сопровождении всего десятка всадников, терзаемый странными и непривычными чувствами. Уверенность, которой он наслаждался, сражаясь с орками, снова начала ослабевать. Чем дальше уезжал генерал, тем сильнее портилось его настроение. Город губил его, там обитала хворь, что отравляла его сон и не давала принимать решения. И теперь он снова возвращался туда. Копыта лошади стучали по пересохшей земле, и этот мерный стук постепенно убаюкивал. Шварцхельм помотал головой, стараясь отогнать сонливость — впереди ждал еще немалый путь. Ни генерал, ни его телохранители не собирались отдыхать больше, чем требовалось, — они понимали ценность каждой минуты. Сумерки постепенно сгущались, оставались позади и покатые холмы. Нагорья, простиравшиеся за Хайдеком, сменились бескрайними пастбищами. Трава, несмотря на недели отчаянной жары, по-прежнему радовала глаз яркой зеленью. Воистину это благословенный край. Народы Драквальда, теснящиеся вокруг жалких костров вместе со своим лядащим скотом, отдали бы все, чтобы переселиться в такие плодородные земли. Но совершенства в мире не существовало — всегда находился какой-нибудь недостаток. При всем ее величии Империю разъедала скверна, и Аверланд не стал исключением. Шварцхельм чувствовал ее каждую ночь с тех пор, как приехал. Сколько дней он провел без нормального сна? Уже и не сосчитать. Вряд ли кто-нибудь сумел бы продержаться так долго и не сойти с ума. А может, Шварцхельм и впрямь сходил с ума. Остальные точно так считали — генерал замечал, как на него косятся, как шепчутся за спиной. Похоже, добрая половина Аверхейма сомневалась в его душевном здоровье. Впереди послышался крик. Один из дозорных всадников верхом на быстроногом аравийском скакуне возвращался обратно к отряду. Шварцхельм велел телохранителям остановиться. Измученные хлыстами кони замерли, их бока, блестящие от пота, дрожали от вечернего бриза. Всадник приближался, и Шварцхельм, дожидаясь его, услышал, как тихо шелестят вокруг травы, они колыхались от теплого ветерка и походили на морские волны. Корни трав уже тонули в темноте, а концы еще золотились в последних лучах солнца. Повсюду, насколько хватало глаз, простирался зеленый океан лугов. Как в одном из снов генерала. Все вокруг двигалось, царила тишина. — Мой господин! — крикнул всадник, и его голос показался неуместно резким для такого умиротворяющего пейзажа. — Я кое-что обнаружил! — Надеюсь, это что-нибудь хорошее, — буркнул Шварцхельм. Его собственный голос казался еще более гулким и мрачным, чем обычно. Разведчик стушевался под взглядами генерала и аверхеймских солдат и нервно сглотнул. — Тем не менее вам стоит это увидеть. Шварцхельм оглянулся на запад. Солнце по-прежнему висело над горизонтом. Еще полчаса будет светло. Этого должно хватить. — Веди, — приказал генерал, снова подстегнув лошадь. Всадник развернулся и поехал вперед, некоторое время отряд молча следовал за ним по дороге. Тишину нарушал лишь тихий шелест травы на ветру. На востоке, далеко позади, над темными зубцами Краесветных гор, заблестели первые звезды. Темнота сгущалась на глазах. Шварцхельм понял, куда они направляются, задолго до того, как собственными глазами увидел, что собирался показать разведчик. В нескольких сотнях ярдов от дороги в поля уходила узкая, извилистая тропа. Земля здесь была рыхлой и неровной, а траву по краям примяли совсем недавно. Не задавая лишних вопросов, Шварцхельм поехал по этой тропе, и вскоре стало ясно, отчего разведчик решил свернуть на нее с основной дороги. Вороны-падальщики. Целые десятки. В темнеющем небе они казались такими же крупными и взъерошенными, как стервятники. Некоторые черными тенями неспешно кружили в сумерках, другие расселись на ветках деревьев, внимательно глядя на отряд блестящими глазами. Однако ни одна из птиц не стала каркать. Они походили на часовых, молчаливых ночных стражей. Воронье по всей Империи было таким же привычным явлением, как чума, но конкретно эти птицы выглядели жутковато. Возможно, из-за неестественной жары, или из-за тишины, или из-за их размеров — но от вида этих ворон становилось не по себе. — Я заметил их с дороги, господин, — сообщил дозорный, внимательно глядя по сторонам и стараясь говорить потише. — Вот оно. Посреди темнеющих лугов одиноко торчал сарай. Сквозь зазоры между досками проглядывало тускнеющее солнце. Одна стена обвалилась, а крыша наполовину осыпалась. По всей видимости, когда-то здесь складывали сено. Шварцхельм остановился, чувствуя, как сердце сжимают ледяные когти тревоги. Сердце забилось быстрее. — Вы в порядке, господин? — Спешиваемся, — хмуро велел генерал. — Дальше пойдем пешком. Отряд слез с лошадей, неловко переставляя ноги, затекшие после многочасовой езды. Шварцхельм и сам ощутил, как хрустнули кости, когда он тяжело спрыгнул на землю. Земля высохла и превратилась в камень. От нее по-прежнему исходил жар — даже сейчас, когда солнце клонилось к закату, Аверхейм и не думал остывать. Солдаты дожидались, пока генерал выдвинется вперед. Шварцхельм видел, что они напуганы. Он направился к разрушенному сараю. Вороны закружили над ним, словно сжимая кольцо. Птицы любопытничали. Генерал не обращал на них внимания, но на всякий случай положил руку на рукоять меча. В северной стене обнаружился каменный дверной проем, но разглядеть, что происходит внутри, было слишком сложно — тени уже основательно сгустились. В воздухе витал болезненно-сладкий аромат. Шварцхельм не сразу понял, чем именно пахнет. Вроде бы жасмином? Он подошел поближе. Запах показался еще более знакомым. Так пахло на полях сражений по всему Старому миру. Вонь смерти, тел, разлагавшихся в грязи. Вот почему сюда слетелось столько воронья. Шварцхельм хмуро оглянулся на птиц. Он лишил их ужина. По крайней мере, это уже показательно. — Ты заглядывал внутрь? — спросил генерал у разведчика. Тот, явно пристыженный, покачал головой. — Я… мне показалось, что… — начал дозорный, но почти сразу же умолк. В кои-то веки Шварцхельм не нашел в себе сил укорить его. Ледяной ужас сдавливал его сердце, и ничто: ни золотые лучи уходящего солнца, ни теплый и густой вечерний воздух — не могло отогнать этот холод. Шварцхельм едва заметно кивнул. — Ладно, будьте начеку, — велел он, вытаскивая меч. Рехтшталь сухо лязгнул, покидая ножны. — И смотрите по сторонам внимательно. Снова повернувшись к сараю, он глубоко вздохнул и, пригнувшись, шагнул в темноту. Внутри царила такая отчаянная вонь, что Шварцхельм, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь, едва успел зажать рот рукой. Пару мгновений он ничего не мог разобрать, но затем его глаза привыкли к сумраку. Дыры в обвалившейся крыше и наполовину рассыпавшиеся стены пропускали достаточно вечернего света, чтобы позволить хотя бы отчасти разглядеть происходящее. Генерал так и не понял, сколько именно трупов здесь валялось: возможно, десяток или чуть больше. Все — мужчины, судя по внешнему виду — солдаты. На них еще оставались части брони. Бойцы Грюнвальда, несколько аверхеймских солдат. Кое-где поблескивали лезвия мечей, но открытых участков тел почти не осталось. Один труп, валяющийся на спине на голом земляном полу, оказался в пятне бледного света. Его кожа выглядела серой. Вороны давно выклевали его глаза, на шее и щеках виднелись дыры. На лице застыла болезненная гримаса — видимо, смерть этого человека была мучительной. К тому же умереть ему позволили не сразу — не все раны выглядели так, словно их оставили падальщики. Сердце Шварцхельма заколотилось быстрее, и генерал усилием воли заставил его успокоиться. За всю жизнь он повидал сотни убитых, большую часть в куда более жутких местах, и этот сарай не так уж от них отличался. Снаружи продолжала шелестеть трава, и казалось, что вокруг вьется целый сонм шепчущих призраков. Генерал опустил глаза и несколько секунд смотрел под ноги, стараясь взять себя в руки. Его выдержка начала сдавать — бессонные ночи давали о себе знать. Отчего-то вся эта сцена растревожила Шварцхельма. Он обернулся к остальному отряду — двое солдат зашли в сарай за ним следом и теперь смотрели на груду тел с плохо скрываемой дурнотой. Прочие дожидались снаружи, не желая терпеть вонь. — Идем, — проговорил Шварцхельм, чувствуя, как на душе скребут кошки. — Здесь больше не на что смотреть. Выйдя из сарая, он глубоко вдохнул, прочищая легкие. Но свежий воздух не помог отогнать чувство разлитой в этом месте скверны. Телохранители выжидательно смотрели на Шварцхельма. — Все как я и боялся? — спросил разведчик, явно встревоженный. — Это солдаты командира Грюнвальда? Шварцхельм кивнул. Он даже понял, кто именно это — посыльные которых отправили по Старому гномьему тракту за подкреплениями. Каждого из них подстерегли, убили и бросили гнить в заброшенном сарае в миле от торгового пути. Шварцхельм и сам, направляясь на восток, проезжал мимо этого места, понятия не имея, что тут творится. Ему невероятно повезло наткнуться на сарай сейчас. А может, и не просто повезло. — Что-нибудь еще нашли? — спросил он. — Неподалеку разбили лагерь, но уже давно покинули его. — Нужно взглянуть. Разведчик повел отряд дальше от дороги. Через несколько ярдов тропа привела их к небольшой рощице, торчавшей посреди бескрайних пастбищ. Деревья, выглядящие в сумерках черными, тянулись высоко в небо, а у самых корней обнаружилось кострище. Шварцхельм наклонился и потрогал угли. Холодные. Генерал огляделся. — А чьи это владения? — уточнил он. — Мы неподалеку от имения Лейтдорфа, — откликнулся один из аверландцев. — Это его фамильные земли. Шварцхельм осмотрел брошенный лагерь, обнаружив вдоль края рощицы следы других кострищ. Трава оказалась заметно примятой — здесь явно потоптались немало людей, приходивших и уходивших. Их деятельность явно тщательно продумали. Возможно, существовали и другие похожие отряды. Перед мысленным взором Шварцхельма всплыла сытая физиономия Лейтдорфа, лучившаяся презрительным высокомерием. Генерал вспомнил его мрачные слова: «В нынешнем положении я не могу наказывать за неуважение, но так будет не всегда». Шварцхельм медленно прошел по лагерю, внимательно оглядываясь. Здесь почти ничего не осталось: ни оружия, ни забытой одежды. Генерал развернулся, собираясь уйти. — Господин, а тут угли еще теплые, — подал голос один из аверландцев, отошедший к краю поля. У его ног темнело еще одно кострище. Шварцхельм подошел поближе. Оно выглядело иначе, располагалось дальше от лагеря, прикрытое шелестящей травой. Те, кто развел его, выкопали в выжженной земле ямку и засыпали ее мусором. Этот костер предназначался не для того, чтобы готовить на нем еду. Шварцхельм нагнулся. Пепел оказался чуть-чуть теплее, чем окружающий воздух, — от него все еще исходил едва уловимый жар. В ямке темнело что-то похожее на мешок, брошенный в огонь, — среди обугленных поленьев виднелись почерневшие лоскуты. Генерал поворошил кострище рукой, раскидывая черные угли и белую труху. То там, то здесь ему попадались обрывки пергамента, слишком мелкие, чтобы разобрать хоть что-то. Возможно, письма, которые везли в Аверхейм гонцы. Те, кто их спалил, подошли к делу со всем тщанием, не оставив ни одной целой бумажки. Потом генерал заметил его — совсем рядом с кострищем белел кусок сухого пергамента, не больше двух дюймов в длину. Шварцхельм нетерпеливо схватил его. Солнце почти село, да и написано оказалось совсем немного. Похоже, это был обрывок страницы. На нем виднелось всего пять слов, нацарапанных наспех, — часть большого сообщения. «…войска для РЛ из Нульна…» Не то чтобы генерал сомневался в своих догадках раньше, но имя, записанное на клочке пергамента, говорило само за себя. Однако при виде последнего слова по спине Шварцхельма пополз холодок. Он вспомнил, о чем говорил ему тогда Ферштолен. «Аверхеймцам явно помогает кто-то за пределами провинции» . Советник полагал, что помощь поступала из Альтдорфа, от кого-то при дворе — возможно, от какого-нибудь изгнанника-аверландца, решившего поддержать одного из претендентов. Но Нульн располагался куда ближе. Возможно, эти слова ничего особенного не значили и были просто частью рядовых приказов. Но тревога снова сжала сердце генерала. Он помнил, кто находился в Нульне. — Поехали, — хмуро проговорил генерал, выпрямляясь, и направился обратно к лошадям. Остальной отряд поспешил следом. Последние лучи солнца гасли, а впереди ждал еще немалый путь прежде, чем выйдет как следует отдохнуть. Солдаты миновали разрушенный сарай и вернулись через поля к дороге. За время пути Шварцхельм не проронил ни слова и ни разу не оглянулся. Он полностью погрузился в раздумья, перебирая в уме возможные варианты. И снова почувствовал, как на плечи давит тяжесть. Он знал, что, как только отряд доберется до Аверхейма, его снова начнут терзать кошмары. Глубоко вздохнув, генерал взобрался в седло. Его примеру последовали и остальные, и вскоре отряд снова двинулся на запад. Сарай остался далеко позади, затерянный в ночной темноте. Когда солдаты уехали, вороны снова неторопливо расселись на стропилах, чтобы продолжить прерванную трапезу. Глава пятнадцатая В это время глубоко в трущобах Аверхейма бушевал Руфус Лейтдорф, запершийся в наспех организованной командной ставке. У него даже проступила пена в уголках рта. С потолка тесной зловонной комнатки лохмотьями свисала отваливающаяся штукатурка, закручиваясь от влажности и плесени. Повсюду царили жара и грязь. Лейтдорф отшвырнул в угол ворох карт, и пергаментные листы, разлетевшись по полу, с шелестом свернулись. Капитаны Руфуса — те, кто уцелел, — нервно съежились. — Вы, свора бесполезных псов! — рявкнул Лейтдорф, по очереди сверля каждого из них уничижительным взглядом. — Мы ведь знали, что Гросслих выступит против нас! Куда подевалась ваша тактическая подготовка? Где ваш план контратаки? Один из капитанов, смуглый крепыш по имени Вернер Клопфер, оказался достаточно храбрым, чтобы ответить: — Это произошло раньше, чем мы ожидали, ваша светлость. Гросслих получил благословление от Шварцхельма, и это привлекло на его сторону еще больше людей. — Шварцхельма здесь нет! Его выманили отсюда. В этом и заключался весь смысл. Мы собирались сами захватить город. Теперь все пошло прахом — торговля прервана, мы потеряли Старый город, и нам едва хватает денег, чтобы оплачивать убогим бойцам очередной день сражений. Руфус почувствовал, как гнев берет над ним верх, и заставил себя успокоиться. Он понимал, что не может потерять над собой контроль на глазах у подчиненных. Все они прекрасно знали о репутации его отца, и ее тень довлела над сыном. Безумный граф Аверланда. Руфус не собирался идти по этому пути — вот почему он согласился принять некоторые решения. Трудные решения. Немногим хватило бы смелости на подобные шаги. Но он нуждался во власти. Он жаждал получить ее. Без Аверланда его жизнь не имела смысла. Абсолютно. — Где моя жена? — хмуро спросил Руфус. Собравшиеся капитаны только посмотрели на него в ответ пустыми глазами. Натасью никто не видел уже несколько дней, и одно это доводило Лейтдорфа до исступления. Он нуждался в ее присутствии. Весь этот план принадлежал Натасье. Это с самого начала была ее идея. А теперь, как только план начал рушиться, она бесследно исчезла. — Да чтоб ее… — прошипел Руфус, стукнув по столу кулаком. — Гросслих очень быстро перешел реку, — добавил другой командир, — сеньора Лейтдорф могла застрять в одном из притонов для употребления корня, не имея возможности выбраться. Что бы там ни говорили на улицах, но в Старом городе продолжаются бои. — И что с нее толку, пока она там? Не надо рассказывать мне о том, на что я не могу повлиять! Один из командиров устало переглянулся с товарищем, и это разозлило Руфуса еще сильнее, но он заставил ярость умолкнуть. Они все сильнее утомлялись от него: от его вспышек гнева, капризов, невыполнимых требований. Он понимал, что они уже не верят в него. Инстинкт подсказывал распустить всех капитанов, самому возглавить оставшиеся войска и отправить всех, кто стоит у него на пути, прямиком в Авер. Но Руфус понимал, что, эти фантазии несбыточны. Он остался один. Сторонники покинули его. Альптраумы, у которых по-прежнему доставало влияния, ненавидели всю его семью. Единственной его опорой служила Натасья, но теперь и она пропала. Оставалось лишь надеяться, что она сейчас ищет способы восстановить пошатнувшиеся позиции. Эта женщина весьма находчива. Коварна. Умна. Прекрасна. Даже один день без нее казался пыткой. Руфус отчаянно ждал ее возвращения. — Ладно, — устало отмахнулся он, стараясь говорить спокойнее, — нам следует решить, что делать дальше. — Уезжайте из города, ваша светлость, — настоятельно посоветовал Клопфер. — Гросслих контролирует практически весь Аверхейм, и мы не сможем одолеть его здесь. — Это все, что ты можешь предложить? — презрительно взглянул на него Руфус. — Бежать? — Мы сможем перегруппироваться в вашем имении. Восстановить торговлю по реке. Нанять больше людей. Если мы останемся, нас отыщут. Рано или поздно кто-нибудь выдаст наши укрытия. Еще один капитан согласно кивнул, и Руфус не сдержал усмешку. Слабаки. Никто из них понятия не имел, насколько высоки ставки, чем пришлось пожертвовать ради власти. Знай эти люди все планы Руфуса и Натасьи, ни один из них не посмел бы закатывать глаза в ответ на приказы или подвергать их сомнениям. Игра велась в таких масштабах, какие они себе и представить не могли. — Вы так ничего и не поняли? Вопрос о престолонаследии решается прямо сейчас. Гросслих объявил себя курфюрстом. Как только он полностью захватит город, император коронует его. В нынешней ситуации у нас еще есть шансы, но, если мы сбежим сейчас, все они обернутся прахом. Прахом! Руфус взглянул в глаза Клопфера, гадая, не задумал ли капитан чего-нибудь. Почему он так отчаянно требовал признать поражение? Возможно, лучше снять его с должности. Однако способных его заменить осталось не так уж и много. — К тому же Натасья здесь, — добавил Лейтдорф с жаром, — и я ее не брошу. Мы продолжим сражаться, пока не найдем ее и не прогоним этого ублюдка Гросслиха обратно в Старый город. На мгновение в комнате повисла тишина. Никто из капитанов не спешил соглашаться. Никто не желал снова ввязываться в бой. Они выглядели удрученными и практически сдавшимися, и от этого Руфус презирал их еще больше. Натасья одна стоила сотни таких наемников. Куда же она запропастилась? В коридоре снаружи послышался шум, и в комнатку ввалился запыхавшийся солдат — один из собственных бойцов Руфуса, носящий цвета Лейтдорфов. Куда более надежный, чем этот наемный сброд, с которым приходилось иметь дело. — Прошу прощения, ваша светлость, — выдохнул солдат. — Докладывай быстрее. — Нас обнаружили. Гросслих направил сюда передовой отряд, следом идет остальное войско. Они вот-вот явятся. Руфус покосился на Клопфера. Тот, получив подтверждение собственным словам, выглядел довольным. — Вот как, значит, — ответил Лейтдорф. — Мы их встретим. Клопфер оглянулся на него. Он все еще смел возражать. — При всем уважении, ваша светлость, это безумие, — заявил капитан. Храбрые слова. Когда война закончится, ему, возможно, придется пожалеть о своей наглости. — У нас уже не хватает войск. чтобы выходить в открытый бой со сторонникам Гросслиха. В другой ситуации Руфус мог бы разгневаться, начать швыряться всем, что попадалось под руку, приказал бы капитану покончить с собой. Но не сейчас. Осознание, что петля затягивается все туже, вызвало странное чувство смирения. Они не отступят. Лейтдорфов могли называть как угодно: безумцами, привередами, бездарями, — но только не трусами. Перед лицом истинных испытаний они не пасовали. — Мы потратили месяцы на то, чтобы купить эту армию, — продолжил Руфус странно тихим и непривычно серьезным тоном. — Учитывая, как основательно они нас подвели, справедливо дать им шанс искупить вину. Он повернулся к Ларсу Нойманну, единственному лейтенанту, в котором еще оставалась хоть какая-то уверенность. — Передай весть остальным — пусть соберут всех, кто у нас остался. Скажи, что им заплатят вдвое. Мы встретим Гросслиха на Формейстерплац. Дальше мы не отступим. Нойманн, помедлив, кивнул и поспешил вон из комнаты. Руфус обвел взглядом оставшихся капитанов. В глазах у всех плескалось сомнение. — Если кто-то из вас раздумывает, как бы удрать отсюда, предупреждаю — прощения от меня не ждите. В этом деле замешаны такие силы, о каких вы даже не подозреваете. Как только я стану курфюрстом, я накажу всякого, кто предал меня. Он вытащил меч — старый отцовский клинок, Лейтдорфский Вульфсклинге, древнее оружие, украшенное символикой рода. Не настолько почетный, как рунный клык, дожидавшийся в Авербурге, но все же могущественный. На стальном лезвии, как на мечах курфюрстов, виднелись старые руны. — Собирайте своих бойцов, — велел Руфус, любовно разглядывая клинок. — Еще не все кончено. Шварцхельм и его отряд добрались до долины Авер. Вокруг простирались пастбища, зеленым ковром укрывающие холмы. Река у подножия склона была все такой же широкой и полноводной, позеленевшей от ряски. Сам город лежал впереди, в конце дороги, разогретый полуденным солнцем. Там по-прежнему пылали костры, расчерчивая ясное небо серыми полосами дыма. Кажется, с тех пор как Шварцхельм уехал, их основательно прибавилось. Даже шум битвы долетал вместе с ветром. Значит, Аверхейм и в самом деле погряз в беззаконии. Именно это ему и поручили предотвратить. Пальцы генерала стиснули рукоять Рехтшталя. Еще не поздно. — Чьи это знамена? — спросил Шварцхельм, указав на флаги, висящие на Авербурге, темнеющем вдалеке. Один из телохранителей генерала, молодой зоркий парень по имени Адсельм, выступил вперед. — Отсюда сложно разобрать, мой господин. Штандарта Аверланда больше не видно. Возможно, это знамена Гросслиха. Шварцхельм хмыкнул. Хорошо, если так. Если Ферштолен не ошибался, то Гросслих оставался единственным, на кого еще можно надеяться. Остальная армия Шварцхельма доберется от Хайдека до Аверхейма не сразу, а значит, пока им придется воспользоваться помощью Хайнца-Марка, чтобы восстановить порядок. — Поехали, — велел генерал, натягивая поводья. Остальные всадники последовали его примеру, но их движения не отличались такой ловкостью. Изнурительная поездка отняла у них все силы, и на мгновение их усталость передалась и самому Шварцхельму. Он почувствовал себя так, словно провел в седле несколько недель, метаясь взад-вперед в попытках навести порядок, пока Аверланд постепенно разваливался на куски. Он понимал, что устал и стал предвзятым в суждениях. Но времени не оставалось. Его никогда не оставалось. — За мной, — бросил генерал и пришпорил коня. Им снова овладело дурное предчувствие. Все концы сходились в одной точке. В сердце Аверхейма завелась язва, некая скрытая гниль. Она долгие недели разъедала Шварцхельма. Так или иначе, она скоро раскроется. Хельборг вместе с Рейксгвардией подъехал к западным воротам. Те оказались открыты, часовые давно сбежали. Подворье, обычно кишевшее лавочниками и торговцами скотом, обезлюдело, а симпатичные здания, окружающие его, опустели — богатые владельцы разбежались, когда ситуация окончательно вышла из-под контроля. Элегантные оконные стекла выбили, а имущество разграбили. Кругом царила разруха. Когда маршал проехал через ворота, несколько ковыряющихся в мусоре нищих испуганно подняли глаза и разбежались по темным углам, как крысы, шелестя лохмотьями. Хельборг остановился, и рыцари, ехавшие следом, выстроились с двух сторон от него с опущенными забралами и обнаженными мечами. Целая рота Рейксгвардии в полном боевом облачении — одно из самых впечатляющих зрелищ в Империи. Гвардейцы выглядели устрашающе, их отполированная броня и вытащенные клинки сияли в лучах полуденного солнца. Лошади, мающиеся от жары, нетерпеливо переступали на месте. И все же Хельборг медлил. — Куда теперь? — спросил Шрамм, подъезжая ближе. Маршал слегка наклонил голову набок, прислушиваясь. — Где-то идет бой. Я слышу его. Его нужно закончить поскорее. Пусть это станет для них первым уроком. — Как прикажете. — Передай остальным — пусть убивают без разбора. Мне все равно, кто на чьей стороне. — А как быть с сеньором Шварцхельмом? — Когда он появится, тогда и решим. А пока что имперскими властями здесь станем мы. С этими словами Хельборг вытащил Клингерах, и тот засверкал на солнце. Руны на лезвии вспыхнули, словно наполнившись пламенем. В солландском рунном клыке снова возникла нужда. Для меча, рассекавшего броню военачальников Хаоса и вампирских князей, подобная работа казалась практически оскорбительной, но Аверхейм следовало усмирить. Если допустить восстание здесь, то очень скоро оно расползется по всей Империи как чума. Какими бы способами Шварцхельм ни пытался сдержать эту напасть, они себя не оправдали. Хельборг не собирался повторять его ошибок. — Рейксгвардия! — крикнул он, поднимая меч. — В бой! Рыцари, подхватив клич командира, пришпорили коней. Грохоча копытами по каменной мостовой, рота понеслась через подворье в город. Разрозненные боевые отряды Гросслиха собирались на восточном берегу реки. Бойцов набралось уже несколько сотен, и с каждой минутой прибывали все новые. А за их спинами возвышалась темная громада Авербурга. Лейтдорф нашелся. Обо всем прочем можно было забыть. Как только этот отступник окажется в их руках — неважно, живой или мертвый, — все закончится. Ферштолен проталкивался через толпу, высматривая Гросслиха, и наконец нашел его — уже лучащегося предвкушением скорой победы. — Вы присоединитесь к нам? — спросил Гросслих, пока сквайр помогал ему приладить последние детали брони и оседлать лошадь. — Возможно. Меня все это беспокоит. Гросслих устало взглянул на Питера. — Советник, ваши замечания поистине бесценны, но вам не кажется, что поводов для беспокойства уже не осталось? Лейтдорфу крышка. Ему даже собственные солдаты не подчиняются. — Вы знаете, чего я боюсь. Великий враг всегда кажется слабее, чем он есть на самом деле. — Мы поймали их слишком быстро, — возразил Гросслих, прилаживая открытый шлем, и уверенно улыбнулся. — У них не было времени сопротивляться. Это ваша заслуга, Питер. Вы можете гордиться собой. Ферштолена эти слова ничуть не убедили. После того разговора с культистом его не покидало ощущение, что он что-то упустил. Откуда еретик узнал его имя? Какие темные замыслы лелеяли их противники? — А Натасья с мужем? При упоминании этого имени Гросслих, не удержавшись, скривился от отвращения. — Эта ведьма? Они никогда не расстаются. Прихлопнем одного Лейтдорфа — значит, прихлопнем обоих. — Хотелось бы надеяться. Она сама по себе достаточно могущественна. Я видел ее слуг. Они очень опасны. — Значит, я лично отыщу ее и убью. Нужно выдвигаться. Эйлер уже поехал вперед с отрядом, чтобы не дать им сбежать. — Хорошо. Я присоединюсь, к вам, когда смогу. Будьте осторожны, Хайнц-Марк. Враг действует тонко. Да пребудет с вами Верена. — И Зигмар — с вами, советник. Договорив, Гросслих пришпорил скакуна, и тот сорвался с места. Следом за командиром отправилась и остальная кавалерия. Обнажив клинки, высоко подняв знамена, конная колонна с шумом понеслась в трущобы. Несмотря на то что армия Гросслиха носила разные цвета, в целом она смотрелась весьма впечатляюще. Следом за кавалерией потянулись и пехотные роты — они бежали по улицам, и подошвы сапог стучали о камни. На лицах солдат отражалось нетерпение — им всем хотелось поучаствовать в финальной битве. Ферштолен проводил их взглядом, гадая, стоит ли двинуться следом. С тех пор как он отправил письмо Шварцхельму, прошло много дней. Добралось ли оно до адресата? И если да, откликнется ли тот на призыв о помощи? Насколько Питер знал, зеленокожие по-прежнему контролировали восточную часть провинции. Предугадать исход сражения не мог никто, а дороги все еще оставались опасны. — Сами они не справятся, — проговорил Ферштолен вслух, не удержавшись. — Они здесь не знают, что такое настоящий ужас. Им нужен Защитник императора. Питер тяжко вздохнул. Оттого, что он будет разговаривать сам с собой, как сумасшедший, Шварцхельм быстрее не приедет. По-прежнему терзаемый сомнениями, Ферштолен взял у одного из конюхов Гросслиха лошадь, быстро оседлал ее и достал из кобуры пистолет. Время мелких столкновений на улицах прошло. Войско наконец-то объединилось, и теперь начиналось открытое сражение за Аверхейм. Капитан Эйлер выскочил на Формейстерплац, пеший, как и все его бойцы. В руках он сжимал палаш, а его товарищи вооружились кто чем: алебардами, булавами, копьями, даже кухонными ножами и вертелами. Гросслих изо всех сил старался обеспечить людей всем необходимым, но войско по-прежнему оставалось разношерстным, и на каждого солдата, облаченного в полный имперский доспех, приходилось по несколько наемников, одетых во что попало и вооруженных тем, что удалось отыскать. Но это не имело особого значения — всякий, кто умел пользоваться оружием и исполнять приказы, уже приносил пользу. Эйлера поставили командовать всем отрядом авангарда, куда входили несколько сотен человек, горящих желанием хоть одним глазком взглянуть на ненавистного Лейтдорфа. Они не имели к Руфусу никаких личных претензий, но обещание сотни золотых крон вскружило головы многим. Как только Эйлер оказался на просторной площади, зевать по сторонам стало некогда. Формейстерплац по размерам ничуть не уступала знаменитой Пленцерплац в Старом городе, да и строилась для тех же целей — чтобы разместить огромные торговые караваны, прибывавшие в город на многолюдные сезонные ярмарки. В более спокойные дни площади заполнялись крытыми фургонами, привозившими в Аверхейм деликатесы со всех уголков великого графства. Аверландцы любили вкусно поесть и хорошо выпить, и гуляния, подкрепляемые элем, порой затягивались до поздней ночи. Теперь этому пришел конец. Формейстерплац превратилась в заваленные мусором руины. С двух сторон просторного подворья полыхали костры, сложенные из хлама и заливающие зловещим алым сиянием брусчатку. Полуденное солнце начало клониться к закату, и его янтарные лучи смешивались со светом пламени, и вся площадь напоминала очаг огромной кухни. Со всех четырех сторон площади возвышались крупные здания, в основном — торговые склады, практичные и скучные. Все окна в них выбили, двери вышибли. Другие постройки — торговые дома, официальные учреждения — выглядели немногим лучше. Когда на улицах воцарилась анархия, жители столицы без лишних раздумий этим воспользовались. На противоположном краю площади толпились солдаты Лейтдорфа — их набралось куда больше, чем Эйлер ожидал. Войско разбилось на некое подобие подразделений, и некоторые из них оказались весьма неплохо вооружены. По всей видимости, это были собственные войска Лейтдорфов, переброшенные в город из имения, лежащего на востоке. Связанные вассальными обязательствами с графом, они продолжат драться за него, даже когда золота у него вовсе не останется. В отличие от остальных. Наемники представляли собой совсем иную картину — они выглядели еще более неопрятными, чем худшие из бойцов Гросслиха. Некоторые из них обходились вовсе без брони, даже без шлемов. А оружие порой попадалось еще более неожиданное, чем у солдат Эйлера. Лейтдорф поместил их на фланги — туда, где им самое место. И лишь в центре встали немногие кадровые служаки, которые у него еще оставались. — Не робей, ребята! — рявкнул Эйлер на бегу, подгоняя остальных. Его отряд уступал числом войску Лейтдорфа, но капитана это не беспокоило — он верил в своих солдат, к тому же вот-вот должен был явиться Гросслих. И тогда, вот тогда начнется настоящая потеха. — Держать строй! Сотня золотых за голову Лейтдорфа! Бойцы с воодушевлением закричали в ответ. Такие обещания всегда вдохновляли. Отряд высыпал на открытое место, перепрыгивая через расколотые плиты, пробегая прямо по кучам мусора. Но и лейтдорфские солдаты не собирались просто так отсиживаться в тенях. Разразившись столь же хищными воплями, они бросились навстречу противнику. Никто не остался дожидаться в резерве. Никто не забивал себе голову тактикой или маневрами. Так же, как и в предыдущие дни, начиналась самая обычная уличная резня, кровопролитная и безжалостная. Просвет между войсками стремительно сокращался, и Эйлер видел лица приближающихся врагов, искаженные безумной яростью. На этот раз они не собирались сдерживаться. Капитан взмахнул мечом, накапливая инерцию для удара. — Зигмар защищает, — прошептал он, свободной рукой осеняя себя знаком кометы. Бойцы схлестнулись, и шеренги рассыпались, превратившись в сплошную кашу ударов, тычков, порезов и проколов. То и дело сквозь шум схватки доносились крики капитанов, старающихся хоть как-то организовать дерущихся. Тщетно. Очень скоро бой превратился в смертельную потасовку. Эйлер, находящийся в самой гуще сражения, мастерски орудовал мечом, вместе со своими людьми он прорубался все глубже. Со стороны такая тактика выглядела ужасно, но на самом деле их отчаянная храбрость являлась продуманным ходом. Эйлер уважал Гросслиха и желал ему победы. Но еще больше он жаждал получить деньги. Сотня золотых позволяет добиться многого. — За Гросслиха! — взревел капитан, пробиваясь вперед. Хельборг услышал шум схватки еще до того, как увидел ее. Она кипела на дальних улицах, но царящий там гвалт долетал до ушей маршала даже сквозь грохот лошадиных копыт. Эту смесь звуков — бешеный рев, крики боли, лязг стали о сталь — ни с чем нельзя было спутать. Судя по ней, впереди ждала не отдельная стычка. Там разворачивалось самое настоящее сражение. Приподнявшись в седле, Хельборг умело направил коня по пересохшей мостовой. Лишившиеся окон здания, сожженные склады — все слилось в одно цветное пятно. Судя по всему, улица выходила на широкое открытое пространство. Звуки доносились именно оттуда. — Держитесь рядом! — крикнул маршал Шрамму, ехавшему слева. — Судя по шуму, их там целая толпа. Шрамм насмешливо оскалился. — Плохой день они выбрали, чтобы подраться. — Более чем плохой. Разделим роту — я возьму на себя лейтдорфского щенка, а ты постарайся отыскать его соперника. Если мы сможем вытащить их из свары, она быстро утихнет. — Будет исполнено, господин. Миновав последнюю улицу, всадники выскочили на Формейстерплац. Площадь оказалась большой, а в ее дальней части схлестнулись два войска, каждое — в несколько сотен человек. Сражение больше напоминало побоище — без всякого построения и без всякой тактики. Даже по цветам невозможно было понять, кто на чьей стороне, так что различать солдат придется с трудом. С двух сторон от поля боя пылали огромные костры, и над мостовой плыли клубы дыма. Хельборг, не сбавляя скорости, попытался разобраться, что происходит. В самой гуще сражения он заметил сплоченный отряд солдат, удерживающий четкое построение в четыре ряда. Они носили родовые цвета Лейтдорфов — синий и бордовый, контрастировавшие со стандартной желто-черной формой аверландцев. Когда-то гербовые цвета дома Мариуса служили предметом гордости и зависти, но после того, как старый курфюрст сошел с ума, они превратились в посмешище. Но, как бы там ни было, их удавалось разобрать в толпе, а большего Хельборгу и не требовалось. — Я возьму на себя вон то подразделение! — крикнул он Шрамму, по-прежнему держащемуся рядом. — Вторая сторона — твоя! Комтур кивнул и повернул влево, и его половина роты последовала за ним. Они подъехали совсем близко, но сцепившиеся друг с другом аверландцы не замечали, как их окружает Рейксгвардия. Лишь несколько человек, почуяв опасность, попытались сбежать. Хельборг холодно улыбнулся. Удирать было бессмысленно. Если бы его и впрямь заботила такая мелюзга, он бы с легкостью их переловил. Но он направился в самую гущу боя, на полном скаку влетев между дерущихся. Его конь, натасканный в битвах, пронесся сквозь ряды сражающихся, почти не сбавляя шага. Несколько замешкавшихся бойцов угодили под копыта, еще нескольких маршал сразил мечом. Их крики утонули в общем шуме. Въехав поглубже в толпу, Хельборг принялся прорубать путь к солдатам Лейтдорфа, держащимся в центре. Всякий, кто попадался ему под руку, оказывался отброшен или выпотрошен ударами Клингераха. Хотя и грешно марать благородный клинок о подобную мразь — но даже такую плоть он рассекал с обычной легкостью. Отряд маршала держался рядом, выстроившись плотным клином. Подобными атаками Рейксгвардия сокрушала порой даже целые войска тяжеловооруженных воинов Хаоса. После таких противников жалкие наемники выглядели просто смешно. Один из лейтдорфских командиров, здоровяк в родовой сине-бордовой форме, попытался организовать некое подобие контратаки, и посреди толпы начали выстраиваться в шеренгу копейщики, явно намереваясь задержать продвижение кавалерии. Они так и не поняли, с кем связались. Хельборг направил коня прямо на командира. Подобную наглость нужно наказывать. Двое солдат попытались выставить ему навстречу копья, но маршал с легкостью уклонился и настиг широкоплечего капитана. Один удар Клингераха — и обезглавленный воин рухнул на землю. Это зрелище слегка охладило пыл остальных. Побросав копья, они кинулись врассыпную. Защитники Лейтдорфа дрогнули, и Хельборг позволил себе удовлетворенно хмыкнуть. Он разглядел искомую добычу. Шварцхельм торопился в Аверхейм, и копыта его коня стучали о мостовую. Его телохранители, державшиеся позади, старались не отставать, но все равно не могли за ним угнаться. Впрочем, генерала это не волновало — отряд сопровождения в любом случае требовался по большей части для проформы. Он не нуждался в защитниках. А с тех пор как он снова оказался в городе, у него и вовсе пропало желание дожидаться остальных. Как только Шварцхельм проехал восточные ворота и оказался в Старом городе, он снова ощутил, как на плечи словно легла каменная плита. Он ненавидел это место, ненавидел городских законников и их одержимость формальностями, ненавидел бессонные ночи, жаркие и душные, но более всего он ненавидел самовлюбленных кандидатов на должность курфюрста и их жажду власти. Им обоим стоило бы поучиться у Ласса — человека, который достиг всего, но не требовал ничего. Таких, как он, в Империи почти не осталось. Молодое поколение измельчало. Шварцхельм безжалостно гнал лошадь по опустевшим улицам. Повсюду царила разруха. Часть горожан завербовали в одну из двух противоборствующих армий, остальные укрылись по домам или вовсе сбежали из города. Теперь наполовину обезлюдевший Аверхейм выглядел жутко. Генерал пронесся мимо Авербурга, не став заезжать туда. Определить, где идут бои, удавалось без труда — над западным краем города, вдоль реки и в бедных кварталах поднимались темные столбы дыма. Именно там в Шварцхельме нуждались больше всего. Он на полном скаку вытащил из ножен Рехтшталь — день уже клонился к вечеру, и закатное солнце отражалось в лезвии, как пламя. Шварцхельм взглянул на отполированную поверхность клинка — тот уже испил немало крови с тех пор, как генерал прибыл в Аверланд. И еще напьется. Зеленокожие познали на собственной шкуре всю остроту этого меча. Теперь его гнев обрушится на великого врага, на погибель человечества. Шварцхельм пришпорил коня, не обращая внимания на его тяжелое дыхание. Тело генерала истощили многодневные бои, душу — бессонные ночи и жуткие видения перед рассветом, но он по-прежнему оставался владельцем Меча Правосудия. А уж сейчас, когда его настроение настолько испортилось, мало кто мог ему противостоять. Возможно, на всю Империю нашелся бы только один такой человек. Генерал понимал, что решение уехать почти наверняка стало ошибкой. Он знал, что подвергает город опасности. Но теперь пришла пора забыть об этом. Он вернулся и наконец-то сможет направить гнев в нужное русло. Больше не будет никаких дебатов, никаких утомительных обсуждении законов. Время чиновников прошло. Теперь вопросы будут решать воины — прямо как во времена Зигмара. Хельборг улыбнулся и остановил коня, а следом замерли и остальные рыцари. Они находились в самой гуще схватки, но никто не смел приблизиться к ним. Перед маршалом стоял Руфус Лейтдорф, окруженный телохранителями, носившими самые лучшие доспехи, которые он только смог себе позволить. Сам наследник выглядел перепуганным, но бежать было некуда, и он отчаянно подтолкнул своих защитников вперед, чтобы те заслонили его собой. Абсолютно бессмысленный жест — у пехотинцев в их нынешнем положении не оставалось шансов в бою с рыцарем в полной броне. К тому же Хельборг был не просто рыцарем. Он на мгновение представил, как направит коня прямо на них, сомнет их ряды и раздавит их господина. Эта мысль казалась весьма заманчивой. Нет. Все-таки Лейтдорф заслуживал большего. При всей его юношеской наглости он все же отпрыск благородного рода. Хельборг не мог просто так позабыть об этом. Как только в Империи перестанут уважать звания, как только рассыплется строгая иерархия, рухнет и все остальное. Если в этом мире и существовало что-то, чего он никогда не смог бы вынести, то это чернь с ее жалкими амбициями. Любой граф, даже душевнобольной, лучше простолюдина в здравом уме. Спешившись одним мастерским движением, Хельборг изящно приземлился и придержал поводья, заставляя коня замереть. Рейксгвардейцы также спешились, и бойцы Лейтдорфа даже не попытались напасть на них. Большинство солдат стояли, раскрыв рты и глядя на рыцарей так, словно это сам Зигмар пожаловал в гости. Некоторые и вовсе сбежали, предпочитая сражаться с мужичьем Гросслиха. Руфус Лейтдорф выглядел куда менее пораженным появлением Хельборга. К его чести, он не стал отступать — напротив, шагнул к маршалу, сжимая в руке меч. Затем стащил шлем, обнажая залитое потом лицо, искаженное гримасой ярости. Кто-нибудь другой мог бы впечатлиться — но Курту Хельборгу это выражение больше напоминало детскую обиду. — Это еще что? — рявкнул Лейтдорф, ткнув пальцем в сторону маршала. — Что здесь делает Рейксгвардия? Хельборг снял шлем, незаметным жестом велев своим солдатам окружить Руфуса и его телохранителей. По крайней мере, на данный момент графа отрезали от остальной схватки. — Возможно, вы меня не узнали, — проговорил Хельборг, сверля Лейтдорфа ледяным взглядом, но тот, вопреки ожиданиям, ничуть не смутился. — Я прекрасно вас узнал, верховный маршал. И я еще раз вас спрашиваю: по какому праву вы вмешиваетесь в наши дела? Хельборг ответил не сразу — он оглянулся, проверяя, чем заняты остальные. За стальными спинами Рейксгвардии по-прежнему шел бой между противоборствующими армиями. — Пока я находился в Нульне, туда дошли слухи, что выборы курфюрста повлекли беспорядки. Теперь я и сам это вижу. Вам стоит поблагодарить меня, герр Лейтдорф, — похоже, ситуация складывалась не в вашу пользу. Судя по лицу Руфуса, он с большим трудом сдерживал гнев. — Так вот, значит, как ведут себя справедливые и непредвзятые имперские власти, — огрызнулся он. — Разве недостаточно того, что этот безумец Шварцхельм принял сторону моего противника, наплевав на всякие законы? Теперь я должен сражаться с вами обоими? Вам не хватает войн на севере, маршал? Хельборг замер. Подобные вещи отнюдь не в характере Шварцхельма — он всегда отличался безупречной непредвзятостью. Раздражающе безупречной. — Сеньор Шварцхельм никогда не принимает ничью сторону. Он — доверенное лицо императора. Лейтдорф смерил маршала презрительным взглядом. — Вот как? Тогда объясните мне, почему его советник предложил Гросслиху личные услуги. Почему он распространяет лживые слухи о том, что я предал Империю, почему он отправился к Ференцу Альптрауму и подговорил его начать кровопролитие. Уверяю вас, командующий, — я ничего этого не желал. Зачем мне провоцировать Гросслиха на войну, когда на его сторону встали такие люди? Это было бы безумием. Это и есть безумие. Хельборг повернулся к рыцарю, стоявшему слева, — высокому нордландцу с копной светлых волос. — Шрамм еще не показался? Или Гросслих? — Нет, мой господин. Пока нет. Маршал снова повернулся к Лейтдорфу и помрачнел. Начинало казаться, что его втянули во что-то под ложным предлогом, и это ощущение Хельборгу не понравилось. Что бы Шварцхельм тут ни натворил, ему, пожалуй, стоит озаботиться стоящим оправданием. Потому что здесь царил полный кавардак. — Герр Лейтдорф, я беру вас под свою охрану, — проговорил маршал, жестом приказывая рейксгвардейцам занять место графских телохранителей. — Я не знаю, кто здесь прав, а кто виноват, но я не собираюсь сидеть сложа руки, пока вы будете резать друг друга из-за слухов. Сражение окончено. Руфус засмеялся — горько и отчаянно. — Это вы так говорите. Но, пожалуй, у вас сейчас прибавится хлопот. Сюда едет мой соперник, и я не думаю, что он обрадуется, увидев, что ваши рыцари сотворили с его армией. Вы Сразитесь и с ним или все это лишь спектакль? Хельборг развернулся. С восточной стороны Формейстерплац послышалось пение труб. Маршал разглядел над головами стоящих рядом людей новый отряд кавалерии, выскочивший на площадь. Впереди всех ехал высокий мужчина в полном боевом облачении, а подле держался эскадрон конных латников. В первом ряду ехал, еще один человек, в кожаном плаще и широкополой шляпе, — маршал слишком хорошо знал его, чтобы с кем-нибудь спутать. Подчиненный Шварцхельма, советник. Выходит, Лейтдорф сказал правду? — Да чтоб вас всех… — пробормотал маршал и снова повернулся к соратнику-нордландцу: — Это сражение превращается в фарс. Найдите графу лошадь. Он отправится с нами. — Мы отступаем? — Ты спятил? — изумленно уставился в ответ Хельборг. — Шрамму нужны подкрепления. Мы уже обезглавили одну армию, теперь нужно обезглавить и вторую. С этими словами он забрался обратно в седло, а следом и его рыцари. Солдаты Лейтдорфа беспомощно наблюдали, как их командира увозят прямо посреди боя. Они не понимали, стоит ли им вообще продолжать сражение. Увы, долго раздумывать им не дали — бойцы Гросслиха, воспользовавшись паузой, ринулись в атаку. Бои превратился в резню. — За мной! — рыкнул Хельборг, указывая Мечом Возмездия на Гросслиха, возглавлявшего кавалерийский отряд. — Если понадобится, убивайте тех, кто с ним рядом, но самого командира берем живым! Рейксгвардейцы слаженно развернули лошадей и, подчиняясь короткому приказу, понеслись вперед, отшвыривая прочь всякого, кому не хватило ума убраться с дороги. Рассекая толпу людей, убивающих друг друга в бессмысленной стычке, Хельборг лихорадочно размышлял, что делать дальше. Вся эта ситуация становилась комедией. Черной комедией. — Тьма тебя раздери, Шварцхельм, — пробормотал маршал под нос, глядя на наступавшие войска Гросслиха. — Чем ты тут занимался? Ферштолен нагнал Гросслиха, как раз когда кавалерийский авангард приближался к Формейстерплац. Заметив поравнявшегося с ним советника, Хайнц-Марк широко улыбнулся. — Быстро же вы явились! — крикнул он. Ферштолен не ответил. Тяжелый пистолет приятно оттягивал руку, но на сердце у Питера по-прежнему было неспокойно. Войска Гросслиха смотрелись внушительно, но они не смогли бы потягаться с приспешниками Хаоса. Ферштолен подспудно ждал, что из-за каждого нового поворота, из каждого следующего угла на них вот-вот набросятся жуткие рабы Натасьи. И искренне желал, чтобы его опасения оказались беспочвенны. — А вот и они! — воскликнул Гросслих, когда отряд обогнул последний дом и выскочил на площадь. За спиной у них взревели трубы. Кавалерия хлынула на Формейстерплац — три сотни отчаянно жаждавших получить награду в сотню крон всадников с самым лучшим оружием, на какое только хватило денег Альптраума. Заметив осажденную армию Лейтдорфа, кавалеристы разразились насмешливыми и презрительными криками. — Эйлер неплохо потрудился! — крикнул Ферштолен, оглядывая кипящую впереди битву. Бойцы Гросслиха теснили солдат Лейтдорфа со всех сторон. Бой уже был в самом разгаре, и до того, как всадники присоединятся к нему, оставались считаные мгновения. — Да уж, неплохо! Мы покончим с ними сегодня! Гросслих, похоже, окончательно вошел в раж. Он понесся вперед, размахивая тяжелым мечом, а его глаза сверкали той странной радостью, которую некоторые люди испытывали от убийства. В отличие от Лейтдорфа, этот человек являлся воином до мозга костей. — А это что за всадники? — спросил Ферштолен. Те стремительно неслись навстречу прибывшей армии — конные рыцари, выделяющиеся на фоне массы пехотинцев. — Матерь Зигмарова, это Рейксгвардия! Он с тревогой оглянулся на Гросслиха. Как так вышло, что Рейксгвардия встала на сторону Лейтдорфа? Тем временем расстояние между всадниками стремительно сокращалось — разрыв уже составлял меньше сотни ярдов. — Гросслих, это войска императора! Отходите! Хайнц-Марк раздраженно оглянулся. В его глазах плескалось пламя битвы. Ферштолен, к своему ужасу, неожиданно сообразил, что кандидат не собирается останавливаться. — Мне плевать, кто они! — рыкнул Гросслих. — Если они защищают Лейтдорфа, я убью и их тоже! Это моя провинция и моя война! — Он изо всех сил пришпорил коня и понесся навстречу приближающимся рыцарям. Ферштолен, не имея возможности остановить его, поскакал следом, убрав палец со спускового крючка пистолета. Питер неожиданно вспомнил совет, который сам дал Тохфелю, и начал понимать, что происходит. Но он совершенно не ожидал подобного поворота. Если Гросслих схлестнется с Рейксгвардией, исход может быть только один. Ферштолен хлестнул коня, стараясь не отставать. Сжав зубы и не имея ни малейшего понятия, что делать дальше, он устремился в самую гущу боя. Шварцхельм почувствовал, как усталость наконец начинает брать свое. Возможно, он требовал от себя слишком многого. Солнце уже клонилось к закату, но воздух все еще оставался жарким, а дорога выдалась долгой. Генерал уже добрался до центра города, и до цели его пути оставалось меньше мили. Совсем скоро он узнает, что произошло в его отсутствие, — и что-то подсказывало Шварцхельму, что новости ему не понравятся. Его телохранители по-прежнему скакали следом, но уже постепенно начинали отставать. Если бы обстоятельства позволяли, Шварцхельм остановился бы, давая им передохнуть, но сейчас он не мог себе этого позволить. Аверхейм горел, и времени на то, чтобы поддаваться слабостям тела, уже не оставалось. Значит, пусть нагоняют, когда смогут. Шварцхельм быстро проехал по мостам, углубляясь в бедные кварталы. Улицы здесь были уже, и кругом виднелись следы боев: некоторые здания наполовину обрушились, куски осыпавшихся стен преграждали путь. Повсюду виднелся мусор, местами кучи, подожженные бунтовщиками, еще тлели, распространяя смрад. Генерал прекрасно знал, куда держать путь. На западе поднимались два огромных столба дыма. По узким улочкам разносилось эхо боя. Кого бы там ни набрал Лейтдорф, его бойцы толклись там же, где горели костры. Чем быстрее генерал приедет туда, чтобы изгнать еретиков, тем лучше. Генерал подъезжал ближе, и шум битвы становился громче. В воздухе разливался едкий дым костров. Навстречу Шварцхельму попадались люди — кто-то спешил в бой, кто-то, напротив, бежал прочь. Генерал не обращал на них внимания — они, судя по всему, и сами плохо представляли, что происходит. Такое понятие, как верность, всегда размывалось, когда жители Империи грызлись друг с другом. В подобных войнах мало чести, лишь небольшое удовольствие для нескольких дворян, кому в итоге доставалась вся выгода. Это огорчало генерала. Битва грохотала уже совсем рядом. Быстро миновав последние несколько улиц, Шварцхельм выскочил на широкую площадь и огляделся. Два войска, по несколько сотен каждое, сражались у ее дальнего края. Генерал разглядел солдат в цветах Лейтдорфа и Гросслиха, однако самих претендентов среди них не обнаружилось. Схватка выглядела отчаянной и беспорядочной. Основная часть пехоты схлестнулась друг с другом в кровавом противостоянии, и невозможно было сказать, на чьей стороне преимущество. Не увидев и не почувствовав никаких признаков Хаоса, Шварцхельм испытал облегчение. На площади бились лишь простые смертные — точно так же, как и в стычках, которые то и дело происходили на улицах с тех пор, как генерал приехал в город. Он двинулся вперед. По мере приближения ему удавалось различить все больше лиц, отделить одно подразделение от другого. Он старался отыскать Ферштолена — шпион, скорее всего, находился в самой гуще боя, наверняка рядом с Гросслихом. Шварцхельм привстал в седле, вытягивая шею и оглядываясь по сторонам. Кругом царила суматоха, все смещалось, несколько человек бросились навстречу генералу, намереваясь остановить его до того, как он присоединится к сражению. Рехтшталь рассек их прямо-таки возмутительно легко. Шварцхельм подхлестнул коня, устремляясь прямо в толпу. Первым он увидел Лейтдорфа — его вычурный доспех сложно было не заметить. Наследник по-прежнему носил сине-бордовый плащ, точно так же, как и его отец. К тому же он оказался не один — его окружал целый отряд рыцарей. Они с ужасающим мастерством продвигались вперед, прорубая себе путь сквозь войска Гросслиха с ледяной точностью, присущей разве что… Рейксгвардии. Сердце Шварцхельма пропустило удар, и он натянул поводья, останавливая коня. Животное встало на дыбы, протестующе заржав. Несмотря на бушующую кругом схватку, на людей, сражающихся и умирающих совсем рядом, Шварцхельм замер, как надгробный памятник. Его охватило жуткое чувство — словно кошмары, терзавшие его в прошлые ночи, неожиданно стали реальностью. Хельборг прибыл сюда. Он сражается на стороне предателя. Перед мысленным взором генерала снова всплыли безглазые трупы в сарае. «В Альтдорфе достаточно желающих поносить Рехтшталь вместо тебя». Этого не могло быть. Генерал отказывался верить собственным глазам. Он пустил коня шагом, все еще охваченный сомнениями. Битва вокруг слилась в одно цветное пятно. Шварцхельм видел только его — своего величайшего соперника, командира Рейксгвардии, с обычным пылом сражающего бойцов Гросслиха. Рядом с маршалом ехал Руфус Лейтдорф, виновник гибели Аверхейма, и по-идиотски улыбался, окруженный телохранителями, которых едва ли заслуживал. В душе Шварцхельма вскипел гнев. Он поднял коня в кентер. На резню вокруг стало тошно смотреть. Генерал вспомнил Тургиц. Постоянное неуважение, смешки, подковерные игры во дворце… Хельборг завидовал ему, безумно завидовал. Но чтобы до такой степени?.. Шварцхельм подхлестнул коня. Рехтшталь в его руке сверкал алым, отражая пламя костров. Генерал оказался один, зажатый между двумя армиями. В душе его полыхала слепая ярость. «Хельборг должен быть совершеннейшим святым, чтобы хоть чуть-чуть не желать тебе провала. А он, судя по тому, что я о нем слышал, не святой». И все же Шварцхельм медлил. Рехтшталь желал крови, но генерал не поддавался его требованию. Они с Хельборгом братья, два столпа, на которых зиждилась имперская армия. Они не могли биться друг с другом. «Из Авербурга в Альтдорф уже некоторое время отправляются сообщения». И все-таки генерал медлил. Не торопился поднимать клинок. Потом появился Гросслих — он выскочил из-за спин своих солдат и устремился прямиком к Хельборгу. Шварцхельм хотел окликнуть его, но, заметив выражение лица Хайнца-Марка, понял, что это бессмысленно. Тот несся прямо навстречу собственной гибели. Никто не мог совладать с Хельборгом в поединке один на один. Никто. Противники направились друг к другу. Ни один не собирался отступать. Шварцхельм, очнувшись, бросился вперед. Гросслиху нельзя было умирать. Верховный маршал Хельборг или нет, но он не посмеет изменить результаты выборов курфюрста. Шварцхельм поднял Рехтшталь, и лезвие с приятно низким гулом рассекло воздух. Подгоняя генерала, дух меча всколыхнулся. Он чуял кровь. Много крови. Но тут словно из ниоткуда выскочил еще один всадник, обогнавший остальных рыцарей Гросслиха. Этого человека Шварцхельм слишком хорошо знал. Широкополая шляпа, длинное кожаное пальто… Ферштолен несся следом за Гросслихом, держа в руке нож. Шварцхельм мигом понял, что задумал советник: он намеревался вклиниться между Гросслихом и Хельборгом, чтобы не дать им сойтись в бою. — Питер! — крикнул Шварцхельм, понимая, что уже не успеет вмешаться. Ферштолен превосходно владел клинком, но с Хельборгом тягаться не смог бы. Шпион сумел-таки обогнать Гросслиха и заставить его свернуть, уходя от боя. Но при этом подставил незащищенный бок, и Хельборг тут же этим воспользовался. Шварцхельм увидел, как сверкнул в свете пламени Клингерах, легендарный Затаивший Обиду. Сверкнул — и обрушился вниз. Ферштолен свалился с коня, тяжело ударившись о землю. И от ярости у Шварцхельма почернело перед глазами. — Хельборг! — взревел он. Зычный голос Шварцхельма разнесся по всей площади, перекрыв грохот сражения, треск пламени, крики умирающих. Даже те, кто находился в самой гуще боя, замерли, потрясенные оглушительным криком, и оглянулись посмотреть, что происходит. Сам Курт Хельборг остановился, сжав в руке окровавленной меч. Он поднял голову, встречаясь взглядом со Шварцхельмом. Они увидели друг друга, посреди грызущейся толпы, посреди сумятицы боя — два имперских титана, не видевшихся с тех самых пор, как расстались в Альтдорфе. Они замерли на мгновение. Шум боя превратился в смутное эхо. Даже крики боли словно затихли. Потом Шварцхельм бросился вперед. Ярость, копившаяся неделями, подкрепляемая кошмарами и усталостью, завладела им окончательно. Никто, даже все войска императора разом, не сумели бы теперь остановить его. Он поднял Меч Правосудия, в свете костров казавшийся кроваво-красным, и устремился в атаку. Глава шестнадцатая Хельборга захлестнул азарт погони. С Лейтдорфом они разобрались, и теперь маршалу оставалось сделать то, что Шварцхельму оказалось не под силу. Хельборг понесся навстречу Гросслиху. Аверландец так же быстро скакал к нему, держа наготове меч. Храбрый поступок — немногие отваживались выходить против маршала, зная, кто он такой. Хельборгу это понравилось. Жаль убивать такого воина, но и пренебрегать долгом не стоило. Вражда этих двух дворян разоряла Аверхейм, и, если понадобится, маршал без колебаний вынесет окончательный приговор. Он поднял Клингерах, готовый нанести удар. Позади грохотали копыта лошадей Рейксгвардии — рыцари ехали следом за командиром, таща с собой и плененного Лейтдорфа. Куда запропастился Шрамм? Комтура до сих пор нигде не было видно. Гросслих приближался. Этот глупец так и не опустил меч. Губы Хельборга растянула едва заметная улыбка. Еще два шага, и… Но затем появился еще один всадник — выскочив сбоку, он вклинился прямо между ними. Хельборг натянул поводья, моментально отклоняясь в сторону. По характерной шляпе и кожаному пальто он узнал шпиона Шварцхельма. С невероятным мастерством управляясь с лошадью, тот обогнал Гросслиха и, оттолкнув его коня, заставил повернуть прочь, тем самым спасая аверландцу жизнь. Значит, Шварцхельм все-таки вступил в сговор с Гросслихом. Лейтдорф сказал правду. Вот же дурень проклятый… Между тем шпион поскакал навстречу маршалу — потеряв равновесие после столь отчаянного маневра, всадник невольно занял место Гросслиха. Хельборг видел, как он судорожно пытается совладать с поводьями. Что же, один предатель или другой — результат от этого не изменится. Хельборг взмахнул Клингерахом по дуге, собираясь обезглавить шпиона. Тот заметил клинок в последний момент, но успел среагировать, выставив длинный кинжал. Лезвия с лязгом столкнулись. Однако шпион еще не успел толком восстановить равновесие. Могучий удар Хельборга выбил его из седла. Рухнув на камни, он перекатился, закрывая голову руками и отчаянно стараясь не угодить под копыта, грохочущие со всех сторон. Хельборг развернул коня, намереваясь закончить начатое. Глядя на скукожившегося на земле человека, он не испытывал ничего, кроме презрения. Шпион позабыл о своих обязанностях и присоединился к распре вместо того, чтобы предотвратить ее. Подобную слабость нельзя прощать. Маршал поднял клинок. — Хельборг! Крик разнесся по всей площади. Дерущиеся замерли на местах. Даже рейксгвардейцы, привыкшие сражаться с любым, даже самым могучим противником, ненадолго отвлеклись от боя. Хельборг оглянулся на крик. Он знал этот голос так же хорошо, как свой собственный. С обладателем этого голоса он не один год сражался бок о бок. Шварцхельм несся прямо к нему — и выглядел жутко. Борода генерала испачкалась в крови, доспех покрылся вмятинами и грязью после отчаянного сражения. Даже под тенью забрала удавалось разглядеть безумную ярость, плещущуюся в его глазах. Он походил на воина с Пустошей Хаоса, вырвавшегося в мир смертных. Лошадь под ним почти взбесилась от усталости, с морды капала пена. Его клинок, знаменитый Меч Правосудия, со свистом рассекал воздух, и от каждого взмаха в стороны разлетались брызги крови. Реагировать было некогда. Возражать — тоже. Кто-нибудь послабее Хельборга от удара вылетел бы из седла на землю, где его растоптал бы спятивший конь Шварцхельма. А маршалу не оставалось ничего другого, кроме как поднять Клингерах, чтобы отразить могучий удар Рехтшталя. Два священных клинка, выкованных на заре Империи, столкнулись, высекая сноп искр. Гулкий лязг разлетелся по всей площади, заглушая остальные звуки. Скрещенные мечи вспыхнули и засияли, словно наконец-то пробудилась некая сила, столетиями дремавшая внутри них. Хельборг почувствовал, как от мощного удара Шварцхельма его рука начала опускаться, и, сжав зубы, напряг все силы, чтобы поддаться. Он выдержал. Едва-едва. Инерция столкновения заставила лошадей шарахнуться в стороны. Жеребец Шварцхельма пошатнулся и захромал. Издав мучительный вопль, измученное животное осело на землю, тяжело дыша. Шварцхельм спрыгнул с загнанного коня и зашагал к Хельборгу, намереваясь нанести очередной удар. В его глазах пылало такое пламя, какого Курт никогда не видел раньше, даже во время многочисленных тренировочных поединков, которые они устраивали в юности. Сейчас все оборачивалось иначе. Шварцхельм собирался убить его. — Ты что творишь, приятель? — воскликнул Хельборг, с трудом сдерживая коня — несмотря на все тренировки, животное старалось отойти подальше от бронированного чудовища, направляющегося прямо к нему. Шварцхельма окутывала аура ужасающей ненависти. — Спешивайся и выходи биться, — прорычал генерал. Его голос охрип и загрубел. Хельборг заметил, как дергаются мышцы на лице Шварцхельма, пока тот говорил. Он выглядел совершенно измученным, но все равно продолжал требовать поединка. Маршал огляделся по сторонам. Рейксгвардия оказалась целиком занята, противник серьезно превосходил ее числом. Сначала в атаку пошли всадники Гросслиха, а следом за ними явилась и пехота, и с каждой минутой прибывали все новые отряды. Хельборг успел заметить, как вдалеке промелькнули Шрамм и его рота, прежде чем снова скрыться в гуще боя. Лейтдорфу пока ничего не угрожало, но люди Гросслиха пытались пробиться к нему. Сражение кипело со всех сторон. Они со Шварцхельмом находились в самом сердце бури. Двое главнокомандующих войсками императора встали друг напротив друга, готовые сразиться. Хельборг не видел, куда направился Гросслих, но это и не имело значения. Сейчас все решал другой поединок. — Чем ты здесь занимался, Шварцхельм? — спросил Хельборг, стараясь говорить спокойнее. — Как всегда — исполнял свой долг. — Ты позабыл свой долг. Город в огне. — Я не собираюсь препираться с предателями. Спешивайся и сразись со мной. «Предатель». Это слово ощущалось хуже пощечины. Со Шварцхельмом приключилось нечто ужасное. Он выглядел так, словно его долгое время пытали. — Не бросайся подобными словами в моем присутствии. — Хельборг ощутил, как его самого охватывает гнев. Воздух словно пропитался жаждой кровопролития. Шварцхельма следовало остановить, каким-то образом одолеть. Но как это сделать, не убивая его? А потом генерал улыбнулся. Из всего, что довелось повидать Хельборгу с тех пор, как он приехал в Аверхейм, именно это лучше всего отражало жуткую перемену, произошедшую в голове одного из величайших воинов. Шварцхельм никогда не улыбался. Но сейчас его широкое лицо, внушающее трепет врагам императора по всем необъятным землям Старого Света, искривила насмешливая саркастическая ухмылка, похожая на кровожадный оскал. А в глазах плескалось зловещее пламя. Генерал снова поднял меч, холодно сверкнувший в его руке. Солнечный свет постепенно угасал, сменяясь ярким пламенем огромных костров. В их алом сиянии Шварцхельм походил на демона. — Спешивайся и сразись со мной, — повторил он, явно жаждущий поединка. — Я знаю тебя, Курт. Если ты откажешься, все поймут, что ты предатель. Сразись со мной! Хельборг еще раз огляделся по сторонам. Его бойцов полностью занимало сдерживание войска Гросслиха. Никто из них не смог бы потягаться со Шварцхельмом. Рейксгвардейцы или нет, они погибли бы в считаные секунды, стоило им сделать хотя бы шаг ему навстречу. Только один из ныне живущих имел силы сразиться с генералом. Как будто судьба привела его в Аверхейм только ради этого боя. И Хельборг неохотно и с тяжелым сердцем приготовился к дуэли, которую мог выдержать только он. Шварцхельм слишком близко подошел к краю пропасти, его требовалось остановить. — Значит, так тому и быть, — проговорил маршал, медленно спешиваясь. — Если ты так хочешь. Твой разум отравлен, Людвиг. Предупреждаю — я убью тебя, если понадобится. Шварцхельм рыкнул. Его рот по-прежнему кривился в странной полуулыбке. — Именно этого ты всегда и хотел, Курт. По крайней мере, сейчас ты хотя бы не отрицаешь очевидное. Он бросился в атаку, высоко подняв Меч Правосудия. Хельборг воздел собственный меч, следя за чужим оружием, и приготовился отразить удар. Поединок начался. Ферштолен пришел в себя. Он основательно ударился головой о камни, и чернота перед глазами еще не рассеялась до конца. Окружающий мир казался далеким и размытым. Питер с трудом поднялся на четвереньки. Вокруг все кружилось. Его лошадь давно убежала. Со всех сторон кипел бой, мелькали смутные картины — один солдат повалил другого на землю, ткнув рукой в глаза, второй пытался задушить врага, и они вместе катались по грязи, стараясь прикончить друг друга. Вокруг под ногами валялись обрезки плоти, клоки волос, выбитые зубы… Что же здесь творилось? Даже для такого неблагородного боя казалось слишком душно, словно воздух наполнился болезненным зловонием. Сражение уже давно потеряло всякую цель и превратилось в огульную свару, безумную и кровавую. Ферштолен кое-как поднялся на ноги, и перед глазами его поплыло, но затем постепенно прояснилось. Быстро сгущались вечерние сумерки, на востоке мерцали звезды. Солнце угасало на глазах. Тут Питер увидел ее. Моррслиб. Луна Хаоса самым краешком выглядывала из-за башен Авербурга, темневших вдалеке. Ее блеклый свет с трудом удавалось разглядеть за сверканием мечей. Как давно взошла эта проклятая луна? Ее присутствие отчасти объясняло царящее вокруг безумие. Поднимаясь, темная луна изменяла человеческий разум. Возможно, все это время город боролся с наведенным ею недугом. Может, Питер тоже поддался ему. Или даже они все поддались. Ферштолен помотал головой, пытаясь отогнать лишние мысли, и дрожащими руками вытащил нож. Бой вокруг продолжался. Сколько же времени он провел без сознания? Питер так и не сумел вспомнить. Нужно отыскать Гросслиха. Спотыкаясь, Ферштолен побрел вперед сквозь кипящую схватку. Один из головорезов Лейтдорфа подвернулся на его пути и замахнулся было, но Ферштолен привычным движением уклонился от удара, ощущая дурноту и вялость. Нож отчего-то так и норовил выскользнуть из руки. Питер ударил в ответ, позволяя оружию самому выбрать цель, и лезвие глубоко вонзилось в живот противника. Ферштолен резко дернул нож вправо, и его руку испачкали горячая кровь и потроха. Кишки, блестящие в свете костров, соскальзывали по руке, с влажными шлепками падая на землю. Солдат с перекошенным от мучительной боли лицом рухнул на мостовую. Наблюдая за предсмертными судорогами врага, Ферштолен выдрал нож. На мгновение его сердце наполнилось бешеной радостью. Он огляделся. Нож в руке показался горячим, раскалившимся, как клеймо. Силуэты людей вокруг мерцали и переливались, как пламя свечей от сквознячка. К вони крови и пота примешался загадочный аромат. Питер мигом узнал его. И обрадовался ему. Сладкий аромат, сладкий, как смерть. Как жасмин. Не обращая внимания на кипящую вокруг резню, Ферштолен взглянул на свои руки. Те были перемазаны чужими выпотрошенными кишками. Темные струйки текли по запястьям, пачкали кожаные рукава плаща. Вдруг Питер ощутил непреодолимое желание поднести руки к лицу, прижаться к этим внутренностям, еще горячим… Спохватившись, он отдернул руку. Да что на него нашло? Что с ними со всеми такое? Он глубоко вдохнул. Воздух казался горячим. Не из-за солнца — просто костры запылали еще ярче. Языки пламени плясали в полумраке, извивались, как змеи. По краям алых всполохов мелькала бледно-розовая кайма. Корень счастья. Целые охапки. Лейтдорф с толком подошел к выбору места сражения. Теперь темные чары, составляющие основу его кампании, предстали во всей красе. Ферштолен с отвращением отряхнул рукав, все еще продолжая ощущать манящий зов безумия. Более слабый разум вполне мог поддаться. Куда подевался Гросслих? Его следовало предупредить. Пошатываясь, он снова направился вперед сквозь толпу дерущихся. В нескольких ярдах впереди виднелись группа рыцарей — те как будто защищали кого-то. На мгновение Ферштолену показалось, что за их спинами промелькнул Лейтдорф в своих сине-бордовых одеждах. Он самодовольно улыбался, скрестив руки на пухлой груди. Почему Руфус пользовался их защитой? Охваченный ненавистью, Ферштолен нетвердой походкой поспешил туда. Но тут на его пути попался очередной боец. Определить, на чьей стороне тот сражался, не получилось, но выглядел он так, словно ему все равно, кого атаковать. Широко распахнутые глаза мужчины остекленели, а на шее алел кровавый рубец. Заметив Ферштолена, солдат устремился к нему, отчаянно размахивая мечом. Парировав удар подставленным кинжалом, Питер оттолкнул его назад. Он двигался быстро, стараясь не терять равновесие. Дурнота и рассеянность постепенно начали отступать. Однако в глубине души Ферштолен ощущал тревогу — куда более сильную, чем та, что начала терзать его по приезде в город. Что заставляло людей бросаться друг на друга? Куда запропастился Гросслих? Двумя ударами ножа Ферштолен прикончил незадачливого противника, но за его спиной возникли новые. По какой-то причине они заинтересовались именно Питером. Пригнувшись, Ферштолен сжал зубы. У него не осталось времени на драку — повсюду буквально несло Хаосом. Нужно поскорее добраться до того рыцарского отряда. Солдаты приближались, но шатались и спотыкались, как пьяные. Поудобнее перехватив кинжал, Питер прошептал молитву Верене Заступнице и бросился им навстречу. Два клинка кружили в смертельном танце, сверкая в сумерках, как два языка пламени. Каждый удар тщательно рассчитывался. Когда начался бой, Шварцхельм почувствовал, как натруженные руки перестают гудеть. Его концентрация достигла пика, а движения отличались идеальной точностью. Он позволил мечу стать продолжением его самого — точно так, как всегда учил его Ласс. Простой человек, именно в такие моменты он становился как никогда близок к совершенству. Рехтшталь откликался на его движения, и тяжелое лезвие рассекало воздух с такой легкостью, словно отлито не из стали, а из невесомого итильмара. Меч мерцал и переливался, восхитительный в своей идеальной балансировке. Хельборг, противник генерала, сражался ничуть не хуже. Он являлся непревзойденным мечником, по всеобщему мнению — лучшим в Империи. Его техника всегда оставалась чуточку лучше, чем у Шварцхельма. Когда они оба, будучи юнцами, состязались перед императором, Курт выигрывал каждый поединок — едва-едва, в последний момент. Но тогда и ставки были куда ниже. Сейчас же все изменилось. Широко шагнув вперед, Шварцхельм тяжело взмахнул Рехтшталем, собираясь нанести блокирующий удар, но в последний момент изменил траекторию. Хельборг вовремя заметил это и умело парировал. На миг они оказались рядом. Клинки с лязгом столкнулись. — Почему ты это делаешь, Людвиг? Шварцхельм не ответил. Отступив па шаг назад, он снова приготовился к атаке, резко дернув меч вверх и едва не выбив рунный клык из рук Хельборга. Он с трудом мог взглянуть в глаза старого соперника. Ни о ком из тех, кто обратился к великому врагу, генерал не сожалел так отчаянно. Он всегда знал, что Хельборг втайне завидует его тесной дружбе с императором. Что бы там ни говорили, но должность командира Рейксгвардии не шла ни в какое сравнение с правом нести в бой имперское знамя. Теперь эта зависть стала очевидной. А вместе с ней и предательство Хельборга. Генерал крутанулся, рассекая Мечом Правосудия нагретый кострами воздух. Хельборг отступил. Его лицо было серьезным и сосредоточенным. Он не торопился наступать, стараясь сдержать атаку Шварцхельма. Неправильный подход. Умелый мечник всегда атакует сам. Шварцхельм продолжал наступать, пробивая оборону Хельборга, и его удары становились все быстрее и точнее. Краем глаза он замечал и остальных сражающихся, слышал шум схватки, продолжавшейся в сгущающихся сумерках. Воздух звенел от разлившейся в нем ненависти — стычка между двумя войсками растянулась на всю площадь. Где-то поблизости наверняка находился и Лейтдорф, сопровождаемый Рейксгвардией, может, и Гросслих тоже. Возможно, они наблюдали за поединком. Или сражались друг с другом. Неважно. Подобная мелочная грызня уже давно перестала интересовать генерала. Его ждал другой бой, куда более великий. Виновник его несчастий наконец-то оказался у него в руках. Шварцхельм вспомнил трупы в сарае, гибель Грюнвальда, ощущение собственного бессилия… Шварцхельм поудобнее перехватил рукоять клинка, перенося основной вес оружия на левую руку, и отшатнулся, оставляя между собой и своим противником небольшой зазор. Хельборг тут же метнулся вперед, взмахнув рунным клыком с невероятной скоростью. Классический ответный прием. Именно такого Шварцхельм и ожидал. Хельборг сражался не в полную силу. Он отчего-то сдерживался. Тем хуже для него. Шварцхельм сделал выпад, затем ударил левой рукой, опуская Рехтшталь ниже. Хельборг не успел заблокировать его, и клинок пробил оборону, скользнув по маршальскому мечу. Шварцхельм почувствовал, как лезвие глубоко врезалось в бедро Хельборга, и, выдернув оружие, отступил подальше назад, легко отражая ответные выпады. Маршал все еще двигался быстро и не терял бдительности, но теперь по его левой ноге струилась кровь. В сумерках она казалась черной — такой, какой и должна быть кровь предателя. — У тебя ведь душа к этому бою не лежит, Курт, — прорычал генерал. — Совесть замучила? Теперь уже Хельборг не стал отвечать и лишь усилил натиск. Рунный клык зловеще засверкал, нанося атакующие удары. Но Шварцхельм видел, что Хельборг беспокоится. Впервые за свою долгую и выдающуюся службу маршал столкнулся с равным по силе противником. Мечи Правосудия и Возмездия столкнулись снова — и на мостовую посыпались искры, как от ударов кузнечного молота по наковальне. В этот момент Шварцхельм осознал, что он выиграет бой. Вина, терзавшая Хельборга, мешала ему сражаться. Предателя ослабляют собственные грехи. Теперь только Шварцхельм продолжал сражаться за императора, и его одного хранило пламя веры. Он принял подходящую для атаки позу, перенеся вес на другую ногу, чувствуя, как тело снова наполняется силой, — и опять бросился в бой. Леофрик фон Шрамм пытался пробиться обратно к Хельборгу, но вражеские рыцари окружали со всех сторон. Комтур попробовал развернуть коня, но его атаковали двое новых противников, и он взмахнул мечом, метя в лицо одному из всадников, заставляя того отшатнуться. Остальные рейксгвардейцы пошли в наступление, вынуждая бойцов Гросслиха отступить на несколько ярдов. Шрамм огляделся по сторонам, стараясь разобрать, что творится на площади. Повсюду толпились люди. Вся кавалерия принадлежала Гросслиху, и вместе с войском Лейтдорфа противников выходило слишком много. Несмотря на выдающееся мастерство Рейксгвардии, она не могла сдерживать сотни врагов без конца. Все пошло совсем не по плану. Комтур поискал глазами Хельборга и Шварцхельма, но те сгинули где-то в неверном свете костров. Прежде чем наступавшие враги оттеснили Шрамма прочь, он успел заметить, как начался смертельный поединок между двумя командирами. Комтур даже в самом страшном сне не ожидал увидеть ничего подобного — он прослужил в Рейксгвардии многие годы и повидал такое, чего предпочел бы никогда не видеть, но смотреть, как Хельборг и Шварцхельм бьются друг с другом, оказалось и вовсе невыносимо. Даже лошадь Шрамма нервно переступила на месте, нутром ощущая неправильность происходящего. Шрамм оглянулся на рыцарей, защищающих Лейтдорфа, — те по-прежнему держали строй, отражая яростные атаки солдат Гросслиха. Сам наследник нес бред, размахивая руками в седле и пытаясь вырваться из оцепления. Тщетно — Руфус являлся типичным изнеженным дворянином, а окружавшие его солдаты — такими же крепкими, как любые другие имперские бойцы. Гросслих вызывал куда большее беспокойство. После первого столкновения соперник Лейтдорфа куда-то подевался, видимо, пытаясь сплотить оставшихся последователей. Несмотря на то что Руфуса взяли под арест рыцари Хельборга, его люди продолжали сражаться с удивительной яростью. Как будто в самом воздухе разливалось нечто, что заставляло их драться отчаяннее. Сдерживать оба войска становилось все сложнее — пускай Рейксгвардия и состояла из лучших солдат Империи, их насчитывалась всего одна рота. Шрамм сомневался, что им хватит сил сдерживать всю толпу, если та сообща обратится против них. Его рыцари постепенно начали поддаваться общему порыву, присоединяясь к общей сваре, кипевшей вокруг, и Шрамм, подняв палаш, рявкнул: — Рейксгвардия! Ко мне! Некоторые рыцари сумели пробиться к нему, другие по-прежнему оставались отрезаны толпой противников. Уже не имело значения, за кого сражались те или иные солдаты — за Лейтдорфа или за Гросслиха. Сейчас они все одинаково желали убить как можно больше рейксгвардейцев. — Господин, их все труднее сдерживать, — раздался голос за плечом Шрамма. Это оказался молодой рыцарь по имени Дитмар фон Эйссен. Неплохой солдат, он уже проявил себя в нескольких сражениях, но сейчас в его глазах плескалось сомнение. — Не забывайте, чему вас учили, — огрызнулся Шрамм. — Вы — Рейксгвардия. Держать строй! Не успел комтур договорить, как к нему тут же устремилась целая банда наемников Лейтдорфа. Они казались совершенно пьяными от крови. Трое ближайших рейксгвардейцев двинулись им наперерез. Двоим удалось сразить врагов, но третий рухнул с коня, сбитый бешеным ударом. Следом за бандой устремились и другие, целая толпа. Их стало слишком много. Бой окончательно превратился в резню. Шрамм пришпорил коня, бросившись навстречу врагам, изо всех сил взмахнув палашом. Лезвие начисто срезало голову ближайшего солдата, и та отлетела в темноту, забрызгивая кровью всех, кто оказался рядом. Второй удар выпотрошил еще одного солдата. Это слегка поубивало пыл лейтдорфцев, но они не отступили. Рядом начали собираться рыцари — они наконец-то сумели восстановить некое подобие строя. Вмешательство Гросслиха заставило их смешаться, но теперь они постепенно возвращались на места. — В атаку! — взревел Шрамм, указывая палашом на того, кто больше всего походил на главаря наемников. Конный строй сорвался вперед, стуча копытами по мостовой. Рейксгвардия двигалась единым отрядом, сокрушая любого пехотинца, оказавшегося на пути. Столкнувшись с непреодолимой стальной волной, разношерстные наемники Лейтдорфа дрогнули и обратились в бегство. Слишком отставшие гибли либо от клинков рыцарей, либо под копытами их лошадей. — Стоять! Перестраиваемся! Конники Гросслиха уже поняли опасность и собирались вместе, готовясь атаковать. Не одна напасть, так другая — да что вообще нашло на этих людей? Шрамм окинул взглядом непрочный строй рыцарей. Его людей по-прежнему вынуждали ввязываться в бой. Так не могло продолжаться вечно. Гросслих, похоже, выбыл из боя — по крайней мере, на текущий момент. Несмотря на все усилия, Шрамм нигде не мог его отыскать. Не удавалось ему разглядеть, куда подевались Шварцхельм с Хельборгом — наверное, по-прежнему сражались где-то, затерявшись среди толпы. Следовало отыскать их. — Какие будут приказания? — спросил Эйссен, подъезжая ближе. С его меча стекала кровь. — Отыщите маршала, — велел Шрамм, мрачно глядя на приближающихся всадников. — Мы перережем этих дураков, а затем повернем обратно. Он развернул коня навстречу врагу. Остальные рыцари — все, кто мог, — выстроились в оборонительную линию. Пехотинцы тоже продолжали напирать. Мир сошел с ума. Эти бои отнимали драгоценное время. Требовалось как можно скорее добраться до маршала. Комтур понятия не имел, какая муха укусила Шварцхельма, но Хельборга не следовало оставлять сражаться с генералом в одиночку. — Клинки на изготовку! — крикнул Шрамм, и стоящие рядом рыцари повыше подняли мечи. Засверкали лезвия. — Убейте их всех! Хельборг почувствовал, как тяжелеет в его натренированных руках Меч Возмездия. Каждое его движение словно чуть-чуть запаздывало. Шварцхельм же сражался как одержимый. Маршал отогнал эту мысль прочь. Такая вероятность казалась настолько жуткой, что даже думать об этом не хотелось. Лезвие меча описало в воздухе дугу, отражая очередную серию ударов Шварцхельма. Каждый из них казался ударом молота, и от каждого из них по телу маршала проходила волна дрожи. Пришлось отступать. Шварцхельм всегда отличался силой. Но теперь он стал еще и быстрым. Невероятно быстрым. Хельборг отскочил назад, отыгрывая пол-ярда свободного пространства, и взмахнул мечом, перенося вес на правую ногу. Шварцхельм бросился следом, намереваясь нанести очередной удар. Сумерки сгущались, и отслеживать траекторию сверкающего стального лезвия становилось все сложнее. Клинки столкнулись снова, высекая новый сноп искр, на мгновение осветив лицо Шварцхельма, искаженное хищной гримасой. Его широко распахнутые глаза остекленели, как у дикого кота. Он уже не думал ни о гордости, ни о репутации, ни о гибнущем Аверхейме. Он желал только одного — смерти Хельборга. Маршал отклонился влево, словно нарочно подставляясь под чужой клинок, но Шварцхельм не поддался на его уловку. Он нанес удар по защищенному правому боку Хельборга, полагаясь на инерцию замаха. Хельборг развернулся, закрываясь Клингерахом как щитом, и Рехтшталь оставил на рунном клыке глубокую зазубрину. Отколовшийся кусочек металла отлетел прочь, и Хельборг не успел отклониться вовремя. Обломок вонзился в его щеку, и ее обожгло болью, как от змеиного укуса. Маршал отшатнулся, сжав зубы, судорожно парируя очередную серию ударов Шварцхельма. Боль была невыносимой. Хельборг внимательно следил за каждым ударом, за каждой уловкой Шварцхельма, старающегося пробить его защиту. Маршал успевал отражать их, но с большим трудом. Клинки сталкивались снова и снова, и его руки начали неметь. Он уже совсем не замечал, что происходит вокруг, — сейчас весь его мир сузился до одной вещи, и лишь она одна еще имела значение. Он погрузился в странное состояние, которое охватывает мечников в самый разгар боя, ту реальность, состоящую лишь из движения мечей, из сверкающей стали, лязгающей о такую же сталь. В конце концов начал уставать и сам Шварцхельм. Он отступил, тяжело дыша. Хельборг не торопился опускать меч. Атака выдалась жестокой. Еще никогда ему не приходилось видеть столь выдающегося фехтования, даже от Шварцхельма. — У тебя на мече зазубрина, — заметил генерал. Хельборг коротко оглядел поверхность Клингераха. Тот не получал столько повреждений за все годы, что маршал носил его при себе, — это был один из двенадцати мечей, выкованных Алариком, один из дюжины сильнейших талисманов человечества, покрытый защитными рунами, усиленный чарами погибели и разрушения. Ничто не могло навредить рунному клыку — разве что его владельцу. И все же на мече и впрямь зияла зазубрина. Даже сейчас маршал чувствовал, как щеку терзает жгучая боль, как от раскаленного клейма. По шее струилась горячая кровь. Из всех людей только Шварцхельму удалось нарушить симметрию Клингераха. Спустя почти две тысячи лет священный клинок наконец-то повредили — и не порождение тьмы, не военачальник Хаоса, а сам Защитник императора. Возможно, потому что только Шварцхельм, единственный во всем Старом Свете, владел оружием, способным на такое. Подняв глаза от оскверненного лезвия, Хельборг почувствовал, как его терпению приходит конец. Он до последнего момента старался держать себя в руках. Шварцхельмом явно завладело безумие, паранойя, и маршал, понимая это, не торопился биться в полную силу. Но сейчас лопнула последняя нить, связывающая их с генералом. Взревев от ярости, маршал взмахнул Клингерахом, приготовившись к очередной атаке, и, не обращая внимания на боль от ран, набросился на Шварцхельма со всей злостью, которой годы тренировок наполнили каждое его сухожилие. Клингерах описал короткую дугу, идеально рассчитанную, безупречно нацеленную. Сейчас, когда погасли последние лучи солнца, единственным, что освещало эту дуэль, стало пламя двух костров, засиявших еще ярче с двух сторон. Моррслиб висела высоко в небе, по всей Формейстерплац грохотал бой, а Курт Хельборг бился с Людвигом Шварцхельмом. Казалось, что конфликт достиг апогея. Так или иначе, победит здесь только один. Ферштолен пырнул солдата ножом в живот, вложив в этот удар все оставшиеся у него силы. Противник пошатнулся, но устоял. Он походил на одного из наемников Лейтдорфа, одетый в старомодный кожаный колет и железный цервельер [2] вместо глухого шлема. Большую часть зубов солдату уже выбили, нос сломали, и, когда Ферштолен отступил, наемник улыбнулся, обнажая окровавленные десны. У подобного сброда такие драки стенка на стенку составляли суть существования, и наверняка этот человек присоединился бы к сваре, даже если бы ему не заплатили за это. Ферштолен покрепче сжал нож. Бессмысленная схватка выматывала. Стоило выбраться отсюда, проветрить голову и придумать хоть какой-нибудь план. Наемник метнулся вперед, размахивая коротким мечом, сплошь покрытым царапинами. Питер из последних сил приготовился дать ему отпор. Но драться не пришлось. Прежде чем боец успел подобраться достаточно близко, его безжалостно отшвырнуло в сторону. Неловко взмахнув руками, наемник пошатнулся, поднял изумленный и разъяренный взгляд — а по его груди начало расползаться алое пятно, похожее на паука. Поперхнувшись кровью и мокротой, наемник рухнул на колени, а затем упал лицом на мостовую. Ферштолен поднял глаза, ожидая увидеть нового противника, — но вместо этого обнаружил перед собой Гросслиха, восседающего на коне, окруженного всадниками из его имения. Посреди бурлящего вокруг безумия рота Хайнца-Марка выглядела крохотным островком дисциплины. — Наконец-то я вас нашел, советник, — проговорил Гросслих, жестом приказывая остальным прикрыть их. Ферштолену подвели свободную лошадь, и тот, отдышавшись, ловко забрался в седло. — Как вовремя, — проговорил Питер. — Где же вы были? — После того, как вы отправили меня прямо к людям Лейтдорфа? Пытался пробиться обратно к вам. Стоило бы призвать вас к ответу за подобное предательство. — Он улыбнулся. — Рад видеть, что вы все еще держитесь на ногах. Неожиданно Питер обо всем вспомнил. Хельборг. Вот почему ему пришлось направить коня наперерез Гросслиху — чтобы помешать столкновению, в котором Хайнц-Марк гарантированно погиб бы. — Лейтдорфу удалось привлечь на свою сторону Рейксгвардию, — проговорил Ферштолен, чувствуя, как сомнения и страхи одолевают его с новой силой. Дым от корня счастья, разлитый в воздухе, отравлял его разум, не давая нормально мыслить. Питер чувствовал, как упускает что-то важное. — Это так, — мрачно откликнулся Гросслих, разворачивая коня и собираясь вновь присоединиться к схватке. — Остается только гадать, какими чарами он для этого воспользовался. Но Лейтдорф все еще жив. А Хельборг занят. У нас есть шанс нанести удар. Ферштолен поднял коня в кентер, отправляясь за Гросслихом и его всадниками — те уже начали пробивать путь сквозь сражающуюся толпу. — Хельборг занят? Чем? — Увидите, советник. Едемте со мной. Вам все скоро станет ясно. Ферштолен крепко сжал поводья, усилием воли заставляя себя выпрямиться в седле, несмотря на усталость. Пошарив под плащом, он вытащил пистолет — там все еще оставалась одна пуля. Немного, но все же лучше, чем вовсе ничего. Впереди конников уже дожидались рыцари-рейксгвардейцы. Они заметили приближающегося противника и выдвинулись ему навстречу. За их спинами виднелся жалкий, съежившийся Лейтдорф. Наследник понимал, что все кончено. Ферштолен не торопился поднимать оружие. Он еще дождется нужного часа. Одна пуля — это немного, но для Руфуса ее хватит. Солнце село. Теперь Формейстерплац освещали лишь алое пламя костров и бледный диск Моррслиб. Войска Лейтдорфа, лишившись командира, постепенно начали уступать. Большая часть наемников разбежалась кто куда, подальше от площади, в темные переулки. Солдаты Гросслиха безжалостно преследовали их, и звуки резни еще долго не смолкали в лабиринте трущобных закоулков. В мертвенном свете луны Хаоса смерть и боль расползлись по всему городу. Вскоре не осталось ни одного уголка, куда бы они еще не проникли. Шварцхельм провел пальцем по кромке Меча Правосудия. Даже при самом легком прикосновении меч рассекал плоть. Это было идеальное оружие, безупречный инструмент смерти. Генерал поднял глаза на Хельборга — маршал расположился в нескольких шагах от него, приняв оборонительную стойку. Его лицо побелело до серости. Шварцхельм с удовольствием отметил, что в его щеке все еще торчит осколок Клингераха. Шрам останется с ним навеки, превратится в позорное клеймо, в метку предателя. — Сколько же он тебе заплатил? — с горечью спросил Шварцхельм, позволяя Хельборгу передохнуть перед следующей атакой. — Или перспектива увидеть мой проигрыш уже сама по себе оказалась достаточной наградой? — Ты настолько не уверен в себе? — откликнулся Хельборг, тяжело дыша. — Оглянись по сторонам, Людвиг. Это все — дело твоих рук. От этих слов в душе Шварцхельма шевельнулись сомнения — так едва слышно зазвучал внутренний голос, почти неразличимо предупреждающий его. Генерал снова — лишь на мгновение, как промелькнувшее в облаках солнце, — увидел маршала таким, каким воспринимал его всегда: благородным, суровым, истинным воплощением военной мощи Империи. Они приходились друг другу братьями. Они всегда оставались друг другу братьями. И все же… Хаосом воняло повсюду. Он запятнал Лейтдорфа. Ферштолен видел доказательства его присутствия. С первых же часов после приезда в Аверхейм Шварцхельм понял, что он близко. Ночные видения, кошмары и предзнаменования. Они пытались сломать его. Они все пытались его сломать. Только никому это не удалось. Генерал в последний раз поднял Рехтшталь. Где-то над головой в сгущающейся темноте послышался глухой раскат грома. После стольких дней невыносимой жары погода наконец-то менялась. Надвигалась буря. — Хватит болтать! Шварцхельм бросился вперед, двумя руками сжимая Рехтшталь, подняв его высоко и ничуть не заботясь о защите. Хельборг подался навстречу, тяжело взмахнув Клингерахом, парируя могучий удар. Клинки снова столкнулись и снова отскочили друг от друга. Шварцхельм продолжал наступать. Он чувствовал чистую мощь, наполняющую его жилы. Теперь им двигал только гнев. После стольких дней раздражения, усталости, шепотков за спиной, заковыристых юридических споров язва в сердце Аверхейма наконец-то открылась. Он продолжал орудовать мечом, то и дело перемещаясь, компенсируя каждый удар. Поговаривали, что именно так сражались эльфийские мастера меча, выдерживающие идеальную симметрию ударов и контрударов. Генерал и его меч слились в единое целое, стали продолжением друг друга. Настало время покончить со всем этим. Шварцхельм удвоил усилия. Его меч, казавшийся кроваво-красным в свете пламени, со свистом рассекал воздух. Хельборг мастерски парировал его удары, защищаясь изо всех сил. Однако маршал уже начал слабеть. Рана на его бедре кровоточила. Он так и не начал биться в полную силу. Что-то заставляло его сдерживаться. Тяготило, не давая поднять руки. Это был не тот Хельборг, что десятки раз одолевал Шварцхельма на тренировочных площадках Альтдорфа. Шанс наконец-то представился. Обороняясь в очередной раз, Хельборг высоко поднял меч и отступил — и запнулся о булыжник. Маршал пошатнулся, неловко опустив клинок. Небеса рассекла яркая молния. На долю секунды она осветила Хельборга, позволяя разглядеть его целиком. Вот она, долгожданная возможность… Шварцхельм бросился вперед и, собрав все оставшиеся силы, обрушил на маршала удар Меча Правосудия. Меч едва не вырвался из его рук, как будто учуяв чужую кровь. Он вонзился глубоко, рассекая броню и скрытое под ней тело. Металлическое острие вошло между сегментным наплечником и нагрудником, безошибочно отыскав самое слабое место в вычурном маршальском доспехе. Хельборг взревел от боли. Его тело напряглось. Из раны плеснула кровь. Брызги угодили Шварцхельму в лицо, обжигая, как раскаленное масло. Генерал выдернул клинок и отшатнулся, утирая глаза. Хельборг рухнул на землю, схватившись за плечо. Его собственный меч бессильно лязгнул о мостовую. Маршал в последний раз взглянул на Шварцхельма — в его глазах плескались боль, гнев и предательство. Потом он рухнул вперед лицом, и по булыжникам начала растекаться кровь. Над городом прокатился гром — словно треснул небесный свод. Гнев, придававший Шварцхельму сил, неожиданно угас, и генерал застыл, как истукан, глядя на поверженного брата. Этот человек повержен. Повержен его собственной рукой. Все вокруг начало казаться нереальным и мутным. Гнев сменился чувством вины, а жажда крови — скорбью. Словно маска безумия свалилась с лица Шварцхельма. Он шагнул вперед, протягивая руки к своему давнему сопернику, своему напарнику по тренировкам, своему другу. Своей жертве. — Маршал! — крикнул кто-то из рейксгвардейцев. Они тоже видели, как генерал сразил их командира. Шварцхельм резко развернулся. К нему направлялись рыцари, на ходу отбиваясь от других противников — генерал разглядел всадников, облаченных в цвета Гросслиха, наступавших на обороняющихся рыцарей. В конце концов те сломаются. Они уже начали поддаваться. Шварцхельм растерянно замер, не зная, что делать. Вокруг него бурлила схватка. Его уверенность исчезла, а воля сломилась. Он застыл, не шевелясь. «Я убил его, — снова и снова звучала в голове одна и та же мысль, не давая сдвинуться с места. — Прости меня Зигмар, я убил его». Рейксгвардейцы дрогнули. Гросслих пробился через их оборону, и имперские рыцари отступили под его натиском. Они не обращали внимания на Шварцхельма. Несколько гвардейцев на полном скаку понеслись к поверженному Хельборгу, с непревзойденным мастерством подхватили его в седло и поехали дальше. Позабытый Клингерах остался лежать на мостовой. Шварцхельм бессильно наблюдал за ними. Лошади пронеслись с двух сторон от него. Пальцы, сжимающие рукоять Рехтшталя, ослабли. События развивались на глазах у генерала, как очередной кошмар, оставляя его довольствоваться ролью зрителя. Солдаты Гросслиха рассредоточились по всей площади, преследуя отступавшую Рейксгвардию. Лейтдорф уехал с имперскими рыцарями, окруженный суровыми защитниками. Проезжая мимо, он коротко оглянулся на Шварцхельма — на лице Руфуса плескался ужас, как у ребенка, оказавшегося втянутым в игру, которой он не понимал. Потом они унеслись прочь, в темноту, к кострам. За ними в погоню отправился отряд конников Гросслиха, возглавляемый самим Хайнцем-Марком. Их было так много… Шварцхельм по-прежнему стоял на месте. С его лица стекала кровь. Кровь Хельборга. Несмотря на царящую вокруг суматоху, никто не рисковал приближаться к генералу. Словно неведомая сила отпугивала от него солдат. Всех, кроме одного. Ферштолен, спешившись, подошел к Шварцхельму, и на его лице читалось беспокойство. — Вы откликнулись на мой зов, — проговорил шпион. Шварцхельм не ответил. Он не мог оторвать взгляда от Клингераха, валявшегося на земле. Шагнув, он подобрал оружие и несколько мгновений подержал оба меча рядом, сравнивая длину лезвий. Те оказались почти одинаковыми, единственным отличием служила выбоина на Мече Возмездия. Если бы не она, мечи и вовсе не отличались бы друг от друга. — Вы были правы, остановив его, мой сеньор, — продолжил Ферштолен, вставая рядом. — Даже сильнейшие способны поддаться тьме. Шварцхельм повернулся, глядя в его лицо. Солдаты продолжали отбывать с площади, безжалостно преследуя остатки войска Лейтдорфа. Кое-где еще продолжалась отчаянная драка. На улицах и в переулках Аверхейма началась жестокая погоня за сбежавшими. — Тьма основательно здесь потрудилась, — хрипло ответил Шварцхельм. Каждое слово давалось ему с трудом. — Твои слова ничуть не утешают. — А должны бы. Лейтдорф рассчитывал устроить бойню во всем городе. Вы ведь сами это чувствуете. Шварцхельм поднял глаза, скользя взглядом по площади, усеянной трупами. — Он был сильнейшим из всех нас, Питер. Никогда доселе я не сожалел, что убил кого-то. А теперь… Почувствовав, как дрожит голос, генерал умолк. Победа выдалась горькой — если это вообще можно было назвать победой. Шварцхельм постоял еще мгновение, глядя туда, где раньше лежал Хельборг, а затем наконец отвернулся, позволяя Ферштолену увести себя. Они вдвоем медленно поковыляли прочь с поля боя. Сражение, все еще кипящее за их спинами, уже близилось к кровавой развязке. Никто не стал преграждать им путь. Вопрос престолонаследия в Аверланде решился — через войну и предательство. Хайнц-Марк Гросслих получит рунный клык, а Лейтдорфа проклянут во веки веков. Глава семнадцатая На другом конце провинции, в сотнях миль от Аверхейма, Блох стоял и смотрел на уходящие к небу пики Краесветных гор, стремительно темнеющие в лучах все ниже опускающегося солнца. Войско Маркуса по-прежнему продвигалось по восточным аверландским равнинам и пастбищам, однако теперь холмы становились все выше. Очень скоро они достигнут предгорий — опасных, непредсказуемых земель, которые им довелось повидать перед тем, как они столкнулись с орками. Потом войско отправится еще выше, еще дальше по извилистым ущельям и долинам, прямо к перевалу Черного Огня. По спине Блоха пробежали мурашки. После стольких дней невыносимой жары погода наконец-то начала меняться. Как только зашло солнце, воздух заметно остыл. Маркус плотнее завернулся в плащ. Похоже, лето постепенно подходило к концу. — Холод тут лютый, а, командир? На суровом лице Крауса промелькнула легкая улыбка. Капитан почетной гвардии не отличался особой разговорчивостью, но Блох все равно радовался его присутствию. Шварцхельм оказался столь щедр, что одолжил ему Крауса до конца кампании. Ну, или он попросту не доверял Блоху настолько, чтобы позволить ему самому командовать армией. — Больше, чем я, не залютует, — буркнул Маркус в ответ. Он оглянулся на остальную колонну — почти две тысячи людей, превосходно отдохнувших и снабженных всем необходимым, шагали за ним и Краусом по Старому гномьему тракту. Солдаты снова получили нормальное оружие и броню и, судя по лицам, пребывали в хорошем расположении духа. Следом за армией полз вещевой обоз, нагруженный едой и бочками с пивом. Жители Гренцштадта от души отблагодарили их за избавление от орков. Провиант для армии, спасшей их жизни, был меньшим, что могли бы сделать гренцштадтцы, но любые припасы принимались с радостью — после многих дней, проведенных впроголодь, всякий запас приятно грел душу. Выше, над головами медленно продвигавшейся армии, до самого горизонта раскинулись некошеные аверландские равнины. Даже в сгущающихся сумерках Блох видел, как далеко они уходят. Дорога лентой тянулась между пологих холмов, шла на запад, к Гренцштадту. Сам город виднелся вдалеке, мирный и процветающий. В отличие от Хайдека, тамошние жители вполне неплохо отбивались от остатков орочьей армии самостоятельно, и первоочередной задачей стала помощь гренцштадтцам. Теперь, когда последних зеленокожих прогнали обратно в холмы, кампания перешла в финальную стадию. Еще дальше, за Гренцштадтом, равнины постепенно терялись в закатной дымке. На западе, у самой кромки горизонта, словно собирались дождевые тучи. Может быть, даже с грозой. Это казалось весьма неплохо для тех, кто так долго страдал од чудовищной жары. Возможно, ситуация наконец-то изменилась. Даже пессимизм Шварцхельма начал выглядеть несколько избыточным. — Вам уже доводилось бывать на этом перевале, герр Краус? — спросил Блох, поворачиваясь. — И не единожды. Но не всякий раз приходилось воевать. В конце концов, это святое место. Блох знал, о чем говорил капитан. Несмотря на то что святилищ Зигмара хватало по всей Империи, именно с перевала в Краесветных горах начинался всякий рассказ о деяниях Бога-Короля. Именно там, в этих узких ущельях, в незапамятные времена действия одного человека спасли все людское племя, оказавшееся на краю гибели. — И правда, святое. — В кои-то веки Блох не стал вворачивать очередную шуточку. Над некоторыми вещами лояльные императору солдаты шутить не станут. Он снова оглянулся на марширующую колонну. Предстояло проделать немалый путь, прежде чем они доберутся до первого из многочисленных гранитных утесов, темнеющих впереди, испещренных белыми пятнами снега, изрезанных тысячами трещин и впадин. Дальше дорога станет еще сложнее. Эти пути никогда не становились легкими, даже летом. Почувствовав, как по спине снова ползет холодок, Блох постарался не передернуть плечами — ему не хотелось выглядеть слабым в глазах бойцов, многие из которых сражались так же отчаянно, как и он, чтобы добраться сюда живыми. Однако Маркусу по-прежнему не давала покоя одна тревожная мыслишка. Перевал Черного Огня хорошо охранялся, так как это единственный путь, которым можно попасть в Аверланд из-за пределов Империи. У самого входа располагался целый гарнизон умелых вояк, блокирующих узкий перешеек. Их сил хватало, чтобы отбить наступление зеленокожих. В конце концов, за этим их туда и поставили. То есть либо орки попали сюда иным путем, либо крепость в горах сейчас завалена трупами. Ни один из двух вариантов не прибавлял Блоху особенного желания отправляться на перевал. Опустив голову, командир двинулся вперед. Ничего другого ему не оставалось — Шварцхельм поручил выяснить, что произошло на перевале Черного Огня, и Блох не вернется обратно, пока не раскроет эту загадку. Питер Ферштолен проснулся поздно. Стоило ему пошевелиться, как все мышцы разом откликнулись резкой болью. Питер не сразу сообразил, где находится. Потом перед глазами начали всплывать события прошлой ночи. На губах по-прежнему ощущался привкус пепла от костров. Несколько мгновений Ферштолен лежал, погрузившись в воспоминания. Ни одно из них нельзя было назвать приятным. Наконец он негнущимися пальцами откинул покрывала. Время близилось к полудню, но в комнате по-прежнему царил сумрак — закрытые ставни защищали от яркого солнца. Грудь Питера была липкой от пота — даже после ночной грозы воздух по-прежнему оставался теплым. Осторожно спустив ноги с кровати, Ферштолен поковылял к окну и распахнул ставни, впуская солнечный свет. Его комната располагалась высоко на западной стороне Авербурга, позволяя разглядеть весь город. Далеко внизу тек Авер, сверкающий на солнце, — теперь он выглядел несколько чище. Последние костры угасли сами собой, и смог, висевший над городом, рассеялся. В немалой степени этому поспособствовала буря. У подоконника обнаружился кувшин чистой воды. Ферштолен от души к нему приложился, чувствуя, как прохладная влага остужает пересохшее горло. Подняв руку, он осторожно нащупал кровоточащую шишку сбоку на голове. Волосы налипли на струпья, а прикосновения вызывали боль. Все-таки он тогда серьезно ушибся. Не самый героический способ заработать боевую рану, даже от рук столь могучего воина. В дверь аккуратно постучали, и Ферштолен, отыскав халат, натянул его и позвал: — Войдите. В комнату шагнул Тохфель. Вид он имел усталый. Сколько же времени прошло с тех пор, как Ферштолен в последний раз навещал штатгальтера? Много дней — а казалось, что их торопливая беседа, столь быстро оборвавшаяся, случилась целый век назад. — Я уже дважды пытался повидать вас, — сообщил Тохфель. — В какой-то момент мне показалось, что вы собираетесь проспать весь день. Ферштолен вежливо улыбнулся. Если бы этот старый дуралей сам побывал в гуще схватки, он бы сейчас так не ехидничал. — Присаживайтесь, штатгальтер. Как ваши дела? Тохфель отодвинул от стены стул. Ферштолен присел на край постели и, ощутив мягкость соломенного матраса, тут же испытал жгучее желание снова забраться под покрывало. Все-таки отдых выдался слишком коротким. — В крепости произошли некоторые… изменения, — с сожалением ответил Тохфель. — Теперь здесь всем заправляет Ференц Альптраум. Пока что он оставил мне мою должность. Полагаю, это что-то да значит. — В последнее время принималось немало поспешных решений, — откликнулся Ферштолен. — Вероятно, некоторые из них придется отменить. Где сеньор Шварцхельм? — Все еще спит. С тех пор как вы вернулись, никто не осмеливался его побеспокоить. Возможно, вы заметили, что прежде он выглядел так, словно толком не высыпается. Мы надеялись, что хороший отдых поможет сделать его менее… непредсказуемым. — Он всегда был непредсказуемым. К тому же здесь на него воздействовали такие силы, которые более слабого человека попросту убили бы. Они воздействовали на всех нас. И, милостью Верены, теперь мы с ними покончили. Тохфель кивнул. — Полагаю, это станет очевидным для всех, даже для тех, кто сомневался в Шварцхельме. — А Гросслих где? — Исполняющий обязанности курфюрста продолжает охоту. Лейтдорфа так и не нашли. Но город полностью очищен от его сторонников. Сюда вызвали охотников на ведьм, — добавил штатгальтер и укоризненно взглянул на Ферштолена. — Вероятно, их стоило позвать гораздо раньше, когда у вас появились первые подозрения. — Это вы меня критикуете, герр Тохфель? — поднял бровь Питер. Штатгальтер тут же отвел глаза. — Я уверен, что вы действовали так, как считали лучшим. В любом случае сеньор Альптраум вызвал Одо Хайдеггера, весьма опытного в подобных вопросах. Наш собственный аверхеймский Храм, по всей видимости… забеспокоился из-за недавних событий, и в городе не оказалось ни одного охотника на ведьм. — Тохфель многозначительно взглянул на Ферштолена, как бы подчеркивая, что подобные совпадения невозможно назвать случайными. — Хайдеггер заведует храмами на родовых землях Альптраумов. Он скоро прибудет в Аверхейм. И тогда начнется настоящее искоренение ереси. От подобной перспективы Ферштолену стало не по себе. Он не нашел возражений, памятуя о произошедшем, но мысль о крови, что польется снова, угнетала его. — Ференц поторопился. Пока Гросслих не получит рунный клык, решающее слово по-прежнему остается за Шварцхельмом. — А что, по-вашему, он мог сделать? Мы здесь вообще-то с великим врагом столкнулись. — Тон штатгальтера снова стал укоризненным. — А вы, я смотрю, довольно быстро смирились с властью Альптраума, герр Тохфель, — проговорил Ферштолен, внимательно глядя на Дагоберта. — Гросслих начнет править Аверхеймом вместо вас — и вы не станете возражать? — Такова жизнь. — Тохфель грустно улыбнулся. — И выбор сделан правильно. — А что насчет Альптраума? — Как я уже сказал, он руководит Авербургом. Он командовал обороной крепости прошлой ночью, пока господин Гросслих продолжал сражаться. По всей видимости, это решение не встретило особой поддержки. Альптраум счел необходимым проследить, чтобы о некоторых записях в наших архивах… как следует позаботились. Его семью с этим местом связывает давняя история, и, вероятно, есть некоторые факты, которые он предпочел бы не обнародовать. — Его можно понять. — Ферштолен задумался о грядущем. Самые тяжелые бои миновали, но для того, чтобы Аверхейм сумел вернуться к нормальной жизни, требовалось сделать еще многое. Гросслиху предстояло приложить немало усилий. А охотники на ведьм, как бы грустно это ни звучало, лучше всего могли справиться с остатками ереси Лейтдорфа. Наверняка соберут следственную комиссию. И, конечно же, следует разобраться в произошедшем с Рейксгвардией. — Вы сказали, что Лейтдорф до сих пор на свободе. А где его жена? — Она так нигде и не появилась. Прямо сейчас солдаты прочесывают город в ее поисках. — Мне следует к ним присоединиться, — заявил Ферштолен, поднимаясь с постели. Тохфель предостерегающе поднял руку. — Впереди еще достаточно времени, советник. Если мое мнение для вас что-нибудь значит, то я бы рекомендовал вам отдохнуть подольше. Предстоящие дни еще принесут нам всем немало хлопот. Наслаждайтесь передышкой, пока можете. Ферштолен помедлил. В словах штатгальтера имелся определенный резон, однако Питер не привык отдыхать, пока другие работают. — Что ж, хорошо, — ответил он, расслабляя плечи. — Я сейчас оденусь и загляну к вам через минутку. Тохфель тяжело поднялся со стула. Он выглядел так, словно за прошедшие несколько недель состарился на несколько лет. Подобные потрясения явно не вызывали у него особенного восторга. — Думаю, мы еще побеседуем с вами чуть позже, — проговорил Тохфель, направляясь к двери. — В этом деле остался ряд моментов, которые мне по-прежнему неясны. Ферштолен понял, что он имеет в виду. — Обязательно побеседуем, штатгальтер, — ответил Питер, стараясь говорить как можно спокойнее, — вне всяких сомнений, нам с вами многое стоит обсудить. Шварцхельм все глубже погружался в бездонный океан сна. Он чувствовал себя так, словно проваливался в огромную теплую пропасть. Толща воды давила сверху, окутывала, сковывала, защищала. Внешний мир остался где-то там, вдалеке, сгинул вместе со всеми своими заботами и ужасами. Запрятанный так глубоко, Шварцхельм стал недосягаем для них. Он остался совсем один, позабытый всеми, скрывшийся от всех. Он нырнул еще глубже, поплыл сквозь ленивые потоки, чувствуя, как они облизывают его измученное тело. Вокруг ничего не было: ни рыб, ни водорослей. Именно такого уединения он жаждал всю жизнь — ему не удавалось побыть одному с тех пор, как миновала пора детства. Потом Шварцхельм увидел что-то внизу — некий силуэт, погружающийся в бесконечную темноту, медленно покачивающийся в потоке, то падающий, то поворачивающийся. Дернув ногами, Шварцхельм поплыл следом. Его могучие руки уверенно рассекали толщу воды. Задолго до того, как он сумел подплыть ближе, он понял, что за силуэт темнеет впереди, и попытался остановиться — но инерция уносила его все глубже вниз. Вокруг стало холоднее и темнее. Неожиданно генерал осознал, как глубоко заплыл. Теперь он может и вовсе не вернуться — даже если захочет. Потом тело перевернулось, неловко шевельнув конечностями. Руки и ноги Хельборга подрагивали в водном потоке, как колышущиеся водоросли, побледневшая кожа словно светилась, отражая тусклые лучи солнца, проникающие с поверхности. Рот маршала открылся, на лице застыла гримаса возмущения и укора. Шварцхельм дернулся, пытаясь отплыть подальше от трупа, но его все быстрее увлекало вниз. Поток полностью захватил его. Вода стала казаться ледяной. Хельборг таращился на него пустыми глазницами — кто-то выклевал его глаза точно так же, как тем солдатам в сарае. Плоть казалась белой как мел и уже частично начала осыпаться, крошилась, разлетаясь во тьме, как треснувший фарфор. Ужас, охвативший Шварцхельма, заставил его задыхаться. Задерживать дыхание больше не получалось, и легкие сдавило болью. Что бы генерал ни делал, ему не удавалось выплыть. Хельборга развернуло плечом — там по-прежнему темнела рана, и из нее все еще текла кровь, смешиваясь с водой. Она никогда не затянется. Сделанного не воротишь. Ноющая боль в легких усилилась. Вдохнуть не получалось. Шварцхельм понял, что тонет, и перевернулся, силясь отвести взгляд от трупа, болтающегося внизу. Высоко наверху по поверхности скакали отблески солнца. Генерал никогда не сможет до них добраться. Они слишком далеко. А он слишком устал. Слишком ослаб. Груз вины давил, как свинцовая гиря. Тянул вниз. Легкие не выдержали, и генерал судорожно вдохнул. В его рот хлынула вода. Шварцхельм вздрогнул и проснулся. Ведомый воинскими рефлексами, он подскочил и зашарил рукой в поисках оружия. Он обнаружил, что крепко запутался в покрывалах. Некоторые свалились на пол. Ладони стали мокрыми от испарины. Генерал тяжело дышал, с облегчением чувствуя, как легкие наполняются воздухом. Он в безопасности. В Авербурге. И не один. Напротив генерала, поставив низкий стул у изножья кровати, кто-то сидел. — Дурной сон? — спросил этот человек. Шварцхельм по-прежнему соображал с трудом, еще не до конца очнувшись от сновидений, и потому не сразу узнал говорившего. Он разглядел лицо Ферштолена. Следом вернулись и воспоминания. Впервые за много недель генерал проспал всю ночь. Несмотря на то что сны его по-прежнему оставались яркими, он не вскакивал каждые пять минут. Что-то изменилось. Тиски, сдавливавшие его разум столько времени, наконец-то ослабли. Воздух стал казаться чище. Генерал глубоко вдохнул, набрав полную грудь воздуха. — Что ты здесь делаешь? — Прошу прощения за это вторжение. Я беспокоился за вас. — Это не входит в твои обязанности. — Это всегда было моей обязанностью. Шварцхельм нахмурился. Покровительственный тон Ферштолена ему не понравился. Генерал встал с кровати, натянув висевший рядом халат. Несмотря на неприятные сновидения, он чувствовал себя странно выспавшимся. Его тело все еще было грязным, и при каждом движении Шварцхельм слышал, как хрустит засохшая на коже кровь, а борода ощущалась тяжелой и спутанной. Как он позволил себе дойти до такого состояния? — Я долго спал? — День почти прошел. Но, если вы спросите меня, — отдых был вам необходим. Шварцхельм что-то пробурчал под нос и, подойдя к кувшину с водой, умыл лицо. Капли с него потекли красные. Генерал потер глаза, и засохшая кровь посыпалась в воду — но его собственной крови среди этих сгустков не было. — Как дела в городе? — Гросслих по-прежнему охотится на сторонников Лейтдорфа. Удалось захватить нескольких его капитанов, не успевших выбраться из города. А еще здесь собирается следственной комиссия охотников на ведьм. Шварцхельм недовольно поморщился. Как и его советник, он ненавидел охотников на ведьм. Ни один разумный человек не станет питать к ним теплых чувств. — Судя по тому, что я слышу, ситуация под контролем. Ферштолен смерил генерала внимательным взглядом. — И тем не менее вы чем-то обеспокоены. Шварцхельм раздраженно оглянулся на советника. Порой Ферштолен напоминал чересчур заботливую бабку. — Гросслиху не стоит забывать, кто обеспечил его власть, — рыкнул генерал, — и я не хочу, чтобы он предпринимал дальнейшие шаги без моего приказа. — Он должен вернуться в крепость сегодня вечером. — Хорошо. Тогда и побеседуем. — Есть ли еще что-то, о чем бы вы хотели поговорить, мой сеньор? Шварцхельм ответил не сразу. Ферштолен приходился ему советником, а не исповедником. — Хельборг. В комнате воцарилась тишина. Клинки Правосудия и Возмездия висели рядом возле кровати — один в ножнах, другой без. Шварцхельм почувствовал, как его снова охватывает скорбь, словно откликнувшаяся на прозвучавшее имя. — Он присоединился к Лейтдорфу, — негромко проговорил Ферштолен. — Его предательство очевидно. — У меня нет других доказательств, кроме твоего слова, Питер. В горячке боя… — Вы не видели то же, что видел я. — Именно. Тогда Ферштолен выглядел по-настоящему взволнованным, и это было странно. Обычно он отличался спокойствием. — Мы поступили правильно, мой сеньор. Лейтдорфы поддались злу! И Хельборг своими действиями только помогал им. Великий враг совращал и более великих людей. Пока Ферштолен говорил, Шварцхельм вспомнил об обрывках пергамента, найденных на дороге, — те заронили в его душу семена сомнений, подозрений, и на Формейстерплац они принесли столь ужасающие плоды. Странно, что он наткнулся на доказательства предательства так далеко от населенных краев. Возможно, его направлял сам Зигмар. А может, и какая-то иная сила. Но генералу не хотелось больше обсуждать этот вопрос. Слишком свежа еще боль. Ему требовалось все обдумать и осознать. — Мне кажется, я был сам не свой в последние дни, — пробормотал Шварцхельм. — А как вы себя чувствуете теперь? — Лучше, — ответил генерал, помолчав. — Ну, вот вам и доказательство. Мы вырвали Аверхейм из когтей этой ведьмы. Вы ведь сами ощущали, что здесь что-то не так? Над городом слишком долго висел покров скверны. Почти незаметный покров. Чародеи способны на подобные вещи, они умеют воздействовать на атмосферу в определенном месте. Они атаковали вас, мой сеньор, и, возможно, еще до того, как вы приехали. Вы сами это понимаете. — Ферштолен серьезно взглянул на Шварцхельма. Он говорил с жаром, как и всегда, когда речь заходила о Хаосе. — Мы одолели их. Следственная комиссия нас оправдает. Лейтдорфа и его суку отыщут, и тогда правда станет известна всем. Утешьтесь этим. Мы одолели их. Шварцхельм хотел ответить, но передумал. Ферштолен прав — в воздухе и впрямь что-то изменилось. Но все же где-то глубоко внутри, как червяк в сердцевине спелого яблока, по-прежнему шевелились сомнения. Если генерал ошибся насчет Хельборга и Меч Правосудия на самом деле направляла лишь взлелеянная самим Шварцхельмом ревность, он никогда не простит себя. — Надеюсь, вы правы, советник, — только и ответил генерал. Шрамм скомандовал рыцарям остановиться. Сумерки сгущались, и отряду следовало где-то остановиться на ночлег. Они приложили немало усилий, чтобы оторваться от всадников Гросслиха, едва не загнав лошадей. Молодой рыцарь Эйссен подъехал ближе. Он выглядел готовым к новой схватке — как и все рейксгвардейцы, Эйссен ненавидел отступать, хотя и понимал, что порой это необходимо. После того как окончилась схватка в Аверхейме, Гросслих смог отправить в погоню сотни солдат, и множество бойцов Рейксгвардии погибли, пытаясь выбраться из города. От роты Шрамма осталось менее пятидесяти рыцарей — половина отряда, отправленного Хельборгом в бой. К тому же, что еще более важно, — они не могли сражаться, пока маршал балансировал на краю гибели. Пока он оставался без сознания, им приходилось защищать его. Сейчас это стало наипервейшей задачей, а все остальное — возмездие, аверландские политические игры — могло подождать. — Как он? — спросил Шрамм. — Все так же, комтур. — Эйссен пожал плечами. — Рана глубокая. Шрамм оглянулся на лошадь Хельборга. Маршал, привязанный к седлу, опирался спиной на сидящего позади рыцаря. Лицо Хельборга было белым, глаза — закрытыми, а бинты, поспешно намотанные поверх раны, снова пропитались кровью. — Мы не можем ехать дальше, — проговорил Шрамм и оглянулся на отдельно стоявшую рощицу, темневшую среди полей. Та была небольшой, но еще годилась на роль укрытия, — разобьем лагерь вон там. Вытащите маршала из седла, только осторожно. Остатки роты Рейксгвардии проехали по полю и спешились под сенью деревьев. Хельборга сняли с коня бережно, как мощи имперского святого, и аккуратно пристроили на сухой земле. Шрамм опустился рядом на колено, доставая свежие бинты. Их уже почти не осталось. Комтур умело размотал пропитавшиеся кровью тряпки. За годы сражений он повидал достаточно ран, но зиявшая на плече Хельборга дыра все равно казалась ему жуткой. Меч Шварцхельма вонзился глубоко, вошел под наплечник, пронзив плоть, и рана все еще кровоточила, пускай и не так сильно, как раньше, когда Шрамм накладывал первую повязку. Для многих людей столь могучий удар оказался бы смертельным. Хельборг и сам выглядел так, будто вот-вот умрет. Он едва дышал, а бледный лоб покрылся испариной от разыгравшейся лихорадки. — Разведите костер, — приказал Шрамм, отрывая свежие полосы ткани. — Меня не волнует, заметят нас или нет. Мне нужна горячая вода. Он принялся очищать рану, отрывая засохшие обрывки ткани, налипшие вокруг огромного рубца. К счастью, никакие обломки металла в плоти не застряли — Меч Правосудия легко рассек тело, и разрез вышел ровным. Пока Шрамм возился с раной, Хельборг начал дергаться — по всей видимости, боль заставила его частично прийти в себя. Глаза маршала с трудом открылись, и он попытался что-то сказать, но из пересохшего гора вырвался только хрип. — Дайте ему воды, — велел Шрамм. Один из рыцарей принес тыкву-горлянку и сумел налить несколько капель Хельборгу в рот. Сделав два глотка, маршал зашелся в приступе кашля. — Хватит. Сообщите мне, когда вода закипит. Хворост, валявшийся на земле, за несколько жарких недель основательно просох, и развести костер не составило труда. В один из шлемов налили оставшуюся во флягах воду и подвесили его над огнем. Через несколько минут вода вскипела, и шлем передали комтуру. Шрамм вытащил из седельной сумки иглу, кетгут [3] и мешочек сушеных трав. Травы он ссыпал в кипяток, и от воды тут же пошел резкий запах, от которого у комтура заслезились глаза. В свежем виде эти целебные коренья отлично помогали предупредить нагноение раны. В сушеном они существенно теряли лечебный эффект, но все же это лучше, чем ничего. Промыв рану настоем, Шрамм удалил последние остатки грязи с рубца и, продев нить в иглу, воткнул ее в разрез. Хельборг, судя по всему, снова потерял сознание. Шрамм принялся зашивать рану, накрепко стягивая рассеченную плоть. Он привык к подобной работе — ему не первый год приходилось выступать в роли лекаря по необходимости. Все рейксгвардейцы умели зашивать раны, оставленные мечом. Прочно заштопав порез, комтур намотал поверх свежие бинты, перетянул их кожаным ремнем, а затем надел на маршала колет. Стоило Шрамму закончить перевязку, как на бинтах снова проступили алые разводы. Комтур поднялся на ноги, убирая нить и иглу. Он сомневался, что из его врачевания выйдет какой-то толк, — Хельборгу требовалась помощь настоящего лекаря. И чем дольше Рейксгвардия станет прятаться в чаще, тем хуже ему придется. Подошел Эйссен. — А как нам поступить с ним? — спросил он рыцаря, указав на понурившегося Лейтдорфа. Несостоявшийся курфюрст пристроился подальше от костра, под неустанным присмотром телохранителей. Шрамма охватил гнев. Этот жалкий человек являлся причиной случившегося. — Погасите огонь, — распорядился комтур. — Выставите караульных. А с ним я поговорю. Нахмурившись, он направился прямо к Руфусу. Заметив его приближение, Лейтдорф еще сильнее съежился, словно увидев привидение. — Ну что же, мой господин, — начал Шрамм с мрачной насмешливостью, — полагаю, сейчас самое время объяснить, что, Морр побери, произошло там, в городе. — Он опустился на корточки перед дрожащим пленником и взглянул ему прямо в глаза. — Расскажите мне все. Блох прикрыл глаза ладонью. Становилось все холоднее. Впереди тянулись к небу острые пики Краесветных гор. Пепельно-серые скалы уходили все выше, покрытые инеем и увенчанные снежными шапками. Непреодолимые каменные стены были куда выше, чем в Драквальде или у Миттебергена. Только сейчас, глядя на простирающиеся впереди горы, укутанные дымкой, Блох начал понимать, за что хребет получил свое название. Скалы громоздились друг над другом бесконечной чередой плоскостей, террас в трещин, они впрямь выглядели так, словно царство смертных за ними заканчивалось. Все, что скрывалось за такой могущей каменной стеной, наверняка оказалось отрезано не просто так. Здесь власть императора заканчивалась. С другой стороны не могло находиться ничего, кроме окаянных пустошей. Армия уже поднялась достаточно высоко. Пока солдаты шли вверх, над их головами быстро проплывали грозовые тучи, направляющиеся на запад. Словно желая искупить недели изматывающей жары, над зелеными пастбищами Аверланда собирались грозы. Ветер пробирал до костей, и Блох поймал себя на том, что соскучился по зною, что царил на равнинах. Пока войско продвигалось через них, Маркус отчаянно проклинал солнце, но даже эта невыносимая духота была лучше не смолкающего высоко в горах ледяного ветра. Капитан поднял глаза. Даже на такой высоте дорога оставалась широкой и хорошо организованной — проложившие ее инженеры были мастерами высочайшего порядка. Однако кое-где по пути наверх все же встречались опасные участки. Впереди дорога проходила вдоль края скалы — тот тянулся справа, а слева камень резко обрывался. Естественные нагромождения пород рассекла глубокая рукотворная трещина, и от ее стен отражался шум падающей воды. Дальше не виднелось ничего, кроме обтесанных ветром уступов и скал, торчавших по обеим сторонам тропы. Краус подошел поближе, встал рядом с капитаном. — Нам нужно обогнуть вон ту насыпь? — спросил Блох, указывая на коническую груду камней, темнеющую поверх очередного ступенчатого склона. Дело явно предстояло нелегкое — щебень покрывал все доступные поверхности. Краус прищурился, глядя на уступ. Солнечный свет ярко отражался от стылых камней, заставляя пожилого капитана почетной гвардии, рассматривающего тропу, морщиться. — Ага. Скоро мы доберемся до заставы. Но до перевала еще далеко. — Насколько далеко? — День пути. Может, два. Сердце Блоха сжалось. Они и так уже потратили на подъем в горы куда больше времени, чем ему хотелось бы. И чем быстрее войско доберется до крепости на вершине перевала, тем лучше. — Вы не слишком меня воодушевляете. — Значит, два дня. Я готов побиться об заклад. — На какую сумму? — На шиллинг. — Краус, вы скупердяй. И по-прежнему меня не воодушевляете. Капитан рассмеялся. Смех у него был резкий и хриплый. Краус и сам походил на обветренную скалу, такую же, какие окружали их со всех сторон. В этот момент Блох заметил, как по камням промелькнула тень, и тут же напрягся. — Вы это видите? — шепнул он, хватаясь за алебарду. Краус увидел движение еще раньше. Он пригнулся, одним быстрым движением вытащив из ножен меч. — Ага, — откликнулся он тихо, настороженно сощурившись. Блох повернулся, отчаянно замахав рукой остальному войску, поднимающемуся по гряде. Солдаты остановились, быстро передав приказ по всем рядам. Молчание нарушил только тихий лязг доставаемого оружия. Им уже попадались последние остатки орочьей армии в предгорьях, и Блох полагал, что они прикончили всех зеленокожих. Похоже, зря. Маркус снова взглянул вперед. Ветер выл среди гранитных скал. Кругом не было ни души. — Что скажете? — шепотом позвал он, разглядывая камни. Краус повел плечами. — Возможно, здесь ник… Закончить он не успел — со скалы над их головами соскочили темные тени. Блох вскинул алебарду, но поздно. Не успел он оглянуться, как их с Краусом окружили с дюжину мужчин, одетых в имперскую одежду, дополнительно утепленную. Многие носили отделанные мехом куртки, плащи и плотные кожаные сапоги, перекликающиеся цветом с окружающими скалами, такими же серыми и тусклыми. Издалека этих людей и вовсе нельзя было заметить. Блох замер. В лицо ему уставилось бронзовое дуло длинноствольного ружья. На Маркуса, старательно прикрывая от ветра шнур запала, внимательно смотрел его владелец, седоусый и с тонкими губами. Вид он имел недружелюбный. — Объясните, зачем вы здесь, — прорычал стрелок. Его голос оказался почти таким же хриплым, как у Крауса. Краем глаза Маркус заметил, как остальные противники подходят ближе, собираясь отобрать оружие у капитана гвардии. Трое тоже держали ружья, остальные — арбалеты, все до единого заряженные болтами. — А кому я это буду объяснять? — поинтересовался Блох, стараясь сохранять достоинство. Он не любил, когда ему в лицо тыкали ружьем. Грубиянов он тоже не любил. Стрелок холодно улыбнулся. — Вы не в том положении, чтобы задавать вопросы, командир алебардщиков. — В самом деле? Ну, можете рассказать об этом ребятам за моей спиной. — Они не нападут, пока мы удерживаем вас. — Я бы на вашем месте на это не рассчитывал. Я — настоящий тиран. Они только обрадуются, если меня убьют. Стрелок улыбнулся шире и опустил ружье. — Что-то подсказывает мне, что вы не такой, как остальные. Блох расслабил плечи. Его пальцы крепко стискивали алебарду — Маркус был готов в любой момент взмахнуть ею, но сейчас он позволил себе ослабить хватку. Остальные стрелки тоже опустили ружья, но убирать их не стали. — Какие остальные? — Сначала расскажите мне, кто вы такой. Это мои владения. — Справедливо. Я — командир Маркус Блох, отправленный сеньором Шварцхельмом изгнать из Аверланда зеленокожих и укрепить перевал. Это — Краус, капитан почетной гвардии генерала. Вам тоже лучше представиться побыстрее, а то у моих ребят иногда указательный палец на спусковом крючке чешется, и я бы не хотел, чтобы вы поймали шальную пулю, раз мы с вами так хорошо подружились. — Шварцхельм, значит? — переспросил усатый, явно впечатлившись. — Я слышал, что он направляется в Аверланд. — Он сделал знак остальным и, когда те убрали оружие, протянул Блоху загрубевшую руку. — Капитан Хельмут Драсслер, бергс-егерь перевала. — Кто? — округлил глаза Блох. — Горная стража. Так как зеленокожие проникли через перевал, нам пришлось рассредоточиться. Нас здесь немного осталось. — Вы видели, как они прошли? Тогда вы сможете объяснить, как они преодолели заставу. — Да, это я могу, — ответил Драсслер, хмуро взглянув на Маркуса, — однако новости могут и подождать. Мы не так далеко, от убежища — я провожу вас туда, чтобы ваши люди смогли отдохнуть. А затем расскажу все, что вам требуется знать. Впрочем, должен предупредить, — вам это вряд ли понравится. — Расскажите лучше что-нибудь, чего я не знаю, — буркнул Блох. — Вы хотите знать все? Шрамм пристально взглянул на Лейтдорфа — выражение его лица являло собой смесь презрения, замешательства и страха, то и дело сменяющих друг друга. Видимо, наследник с трудом мог поверить, что все его чаяния обернулись прахом. — Именно об этом я вас и спрашиваю. — Тогда объясните мне, с какой стати я должен вам что-то рассказывать, рейксгвардеец. Вы лишили меня заслуженного триумфа. Шрамм закатил глаза. Кажется, его терпению грозила основательная проверка на прочность. — Возможно, мне стоит описать происходящее так, как я его вижу. Нас вызвали в Аверхейм на подмогу войскам штатгальтера. Он утверждал — и, как оказалось, небезосновательно, — что в городе назревает гражданская война. Та самая война, к которой мы присоединились. Война, которую вы же и развязали. — Ложь. — Оправдываться будете потом. А пока я своими глазами видел, как вы вели свою армию в бой. С моей точки зрения, это мало походило на юридическую дискуссию. Однако самый главный вопрос вот в чем — почему Шварцхельм сражался на стороне вашего противника? Что вы сделали, чтобы навлечь на себя его гнев? Лейтдорф криво улыбнулся. — Вы и впрямь ждете, что я буду отвечать за него? Этот человек безумен. Вы сами это видели. Если бы он не спятил, ваш маршал бы сейчас по-прежнему стоял на ногах. — Той ночью все и правда с ума посходили, с этим я не спорю. Однако мне доводилось сражаться вместе с Защитником императора. И вы явно что-то недоговариваете. Лейтдорф насмешливо фыркнул. — Откуда же мне знать, что происходит в головах других людей? — Он подался вперед, и в его глазах сверкнул нехороший, почти безумный огонек. — Если бы вы приехали в Аверхейм на несколько недель раньше, вы бы сами увидели, как себя вел ваш драгоценный Защитник императора. Он превратился в посмешище. Аверланду отчего-то всегда везло на сумасшедших правителей, и Шварцхельм не стал исключением. До меня доходили слухи о воплях, доносившихся из его покоев. Воплях. С ним не могли совладать его собственные люди. Он походил на одержимого. Шрамм припомнил, как выглядел Шварцхельм на Формейстерплац. Картина и впрямь вырисовывалась скверная. — Я не знаю, каким образом Гросслих с ним совладал, — продолжил Лейтдорф, — правда не знаю. Если бы знал, то, пожалуй, сам бы попробовал это сделать. Но не позволяйте харизме и внешней красоте моего соперника вас обмануть. Он даже не кандидат на место курфюрста, а всего лишь марионетка, ширма, скрывающая амбиции семьи Альптраумов. В его жилах не больше благородной крови, чем у доярки! Сказать по правде, его мать и впрямь доярка. Эти слова обеспокоили Шрамма. Он умел допрашивать пленников, и Лейтдорф не выглядел лгущим ради спасения собственной шкуры. Вне всякого сомнения, этот человек был заносчив, труслив и капризен, но то, что он говорил, пугающе сильно походило на правду. — Послушайте меня, комтур, — добавил Лейтдорф, слегка смягчив тон. — Я не стану вас обманывать. Я не священник-шаллиец. Мы с женой участвовали в торговле некоторыми не совсем законными веществами. С тех пор как умер Леопольд, это оказался единственный способ добыть необходимую сумму денег. И я не стану отрицать, что мы нанимали людей сомнительного происхождения, чтобы защитить свой народ. Но Гросслих ничем не лучше нас. Политика здесь всегда велась подобным образом. Единственное, что имеет значение, — это что именно он развязал гражданскую войну, заручившись поддержкой Шварцхельма и его свиты. — Лейтдорф неожиданно погрустнел. — Возможно, я не до конца понимал, насколько некоторым людям не хочется возвращения Лейтдорфов к власти. Пожалуй, об этом стоит поразмыслить. Шрамм оглянулся на безвольное тело Хельборга, лежащее между корней огромного дуба. Маршал дышал болезненно, прерывисто. — Гросслих по-прежнему охотится за вами, — угрюмо сообщил Шрамм, — и хотя я и сам с трудом могу в это поверить, но сеньора Хельборга тоже собираются убить. Нас втянули в это безумие, и если здесь имел место обман, то мы стали его частью. Необходимо вернуться в Нульн, пока состояние маршала не ухудшилось еще больше. А что делать со Шварцхельмом, пусть решают те, у кого ума больше, чем у меня. Лейтдорф презрительно нахмурился. — И это-то тактическое мышление Рейксгвардии? Неудивительно, что война идет с таким трудом. Послушайте, вы в самой глубине Аверланда. Нас гонят на восток. Пути к реке перекрыты солдатами Гросслиха. Даже пятьдесят рейксгвардейцев не одолеют целую армию. Если вы попытаетесь пробиться силой, ваши люди наверняка погибнут. — Я так понимаю, у вас есть другие предложения? — Конечно. До моих владений ближе, чем до Нульна. Гораздо ближе. Там у меня есть люди, на которых можно положиться. Мы укроемся там до тех пор, пока маршал не поправится. Я смогу восстановить армию. Поверьте мне, эта война еще не закончена. Что бы там ни решили городские власти, именно я — правомочный наследник своего отца. И я намереваюсь заполучить рунный клык. — Гросслих скоро выступит против вас. И он выяснит, где живут ваши верные подданные. — Он не может заниматься всем одновременно. На наведение порядка в Аверхейме потребуется время. Он ждет, что мы сбежим в Нульн. Я бы на его месте именно этого и ждал. Шрамм замолк. Лейтдорф был отчасти прав. Они не смогут сражаться с войском Гросслиха, пока Хельборг в таком состоянии. И если они попытаются пробиться на север, то он, скорее всего, умрет. — У вас есть целители? — Петрус Глок — лучший медик к востоку от Альтдорфа. Он приедет ко мне. Если маршала не сможет вылечить он — не сможет никто. — Как далеко ваши владения? Лейтдорф пожал плечами. — Два дня пути, если на резвой лошади. Вероятно, больше, так как нам придется соблюдать осторожность и беречь жизнь маршала. Однако это все равно в два раза ближе, чем до Нульна, и это мои родовые владения. Там везде будут наши друзья. Шрамм посмотрел на свои руки. Выбор предстоял незавидный. Лейтдорф отличался своеволием и непостоянством, но ситуация и впрямь складывалась прескверная. Насколько знал комтур, Шварцхельм лично возглавил поиски. Если слухи не врали, то пытаться пробиться силой — чистое самоубийство. — Я дам ответ утром, — заявил Шрамм, поднимаясь на ноги. — Мне необходимо подумать. А пока ведите себя тихо. Мне приказали вас защищать, но, если вы выдадите наш лагерь или попытаетесь сбежать, пощады не ждите. Лейтдорф кивнул и как будто даже устыдился. — Безусловно. И я не забуду об этом, когда стану курфюрстом. Я никогда не забываю доброту, комтур. — Вы по-прежнему полагаете, что после всего случившегося вы получите рунный клык? — недоверчиво прищурился Шрамм. Лейтдорф широко улыбнулся. Его глаза тускло сверкнули. — Не беспокойтесь, — ответил наследник. — Здесь орудуют такие силы, о которых Шварцхельм и ему подобные не имеют никакого понятия. В частности одна. И она по-прежнему в Аверхейме. Они ее пока не нашли. Им ее не поймать. Если бы им это удалось, я бы знал. Шрамм уже открыл рот, чтобы спросить, о чем толкует Лейтдорф, но передумал. Темнота сгущалась быстро, а позаботиться предстояло еще о многом. Пленный напоминал одержимого, начавшего бредить. За жизнь комтур повидал достаточно подобных людей. — Вам виднее, герр Лейтдорф, — пробормотал Шрамм, направляясь к остальным рыцарям, — вам виднее… Глава восемнадцатая Шварцхельм стоял в одном из многочисленных приемных залов Авербурга. Стены здесь были отделаны простыми панелями из темного дерева, в вычурных медных канделябрах горели свечи. Арки стропильной крыши украшали гобелены, изображающие события из военной истории провинции. Имелись среди них и творчески переработанные сцены предыдущих орочьих набегов. Заметив их, Шварцхельм едва удержался от презрительного смешка. Возможно, в былые времена аверландцы и сами умели защищать собственные земли. В зале никого не было, кроме самого генерала и державшегося рядом Ферштолена. — Он идет, — сообщил шпион, наклоняясь, и Шварцхельм кивнул. Спустя мгновение двойные двери в дальнем конце зала распахнулись, и вошел Гросслих, сопровождаемый четырьмя командирами его армии. Все они были облачены в полный доспех, кое-где покрытый царапинами после боев. И все они носили цвета, которых раньше Шварцхельм на них не видел. Алый с золотой отделкой. Тщеславный выбор для новообразованной династии. — Я просил пригласить сюда и герра Альптраума, — заметил Шварцхельм. — В настоящий момент ему нездоровится, — откликнулся Гросслих, подходя ближе и вставая прямо перед Защитником императора. — Пусть так. Но это не освобождает его от необходимости явиться сюда. — Когда мы увидимся с ним в следующий раз, я напомню герру Альптрауму, как важно исполнять приказы, — заверил Гросслих, сделав особенное ударение на словах «исполнять приказы». Шварцхельм заметил, что Ферштолен приподнял бровь. — Обязательно напомните. Вашим людям удалось отыскать Лейтдорфа? — Его войска в городе полностью уничтожены. Мы раскрыли шесть притонов в трущобах, где велась торговля корнем счастья. Их все сожгли дотла вместе со всем, что хранилось внутри. Линии снабжения… — Это все очень интересно, герр Гросслих, однако я спрашивал вас не об этом. Хайнц-Марк заметно покраснел. Он всегда отличался искренностью. Эта черта подходила для солдата, но для курфюрста — уже не очень. — Еще нет. Рейксгвардейцы увезли его с собой. Все дороги к северу и западу патрулируются. Я отправил конников прочесать сельские угодья. — У него же владения на востоке, разве нет? — Это так, милорд, но… — Он направится именно туда. Вы только зря тратите время, охраняя реку. — Прошу прощения, но с Лейтдорфом как минимум две дюжины рейксгвардейцев. Мы не можем перекрыть все возможные тропы. Мне показалось, что в первую очередь нужно не дать ему сбежать из провинции. — Тем самым вы даете ему время собрать новую армию. Немедленно отправьте людей на восток. Если не уничтожить змеиное гнездо, змея вернется. Гросслих явно смутился, но Шварцхельм не собирался его щадить. Этот человек полагал, что с получением мантии курфюрста все закончится. Следовало избавить его от подобного заблуждения. — Охотники на ведьм уже прибыли в город? — Да, мой господин. Следственные комиссии начали работу. Шварцхельма едва не передернуло. Он понимал, что означают эти слова. В ход пошли орудия пыток. Однако таковы их методы — великого врага невозможно одолеть добрыми словами и мягкими уговорами. — Передайте им, чтобы они явились ко мне сегодня вечером. Вы еще не курфюрст, герр Гросслих. И пока я не назначу вас им, я по-прежнему остаюсь представителем имперской власти. — Безусловно. Я и не думал, что… — Каковы ваши планы по обеспечению безопасности в городе? Коронация не состоится, пока предателей не уничтожат. Гросслих слегка приободрился. В вопросах тактики он разбирался. Они оба разбирались. По сути своей оба они являлись солдатами, и не более того. — Те, кто служил непосредственно Лейтдорфу, обезврежены. Капитанов передали охотникам на ведьм для допроса. Обычных солдат, в том числе и тех, кого связывали с моим соперником феодальные клятвы, отпустили. Я не собираюсь устраивать кровавых расправ. Город и так достаточно настрадался. — Вы уверены, что сможете поддержать порядок? — В моем распоряжении уже тысяча вооруженных бойцов, и еще больше скоро прибудут. Герр Альптраум весьма щедро делится состоянием своей семьи. И я не откажу ни одному рекруту, если только он не входил в ближний круг Лейтдорфа. Войско Аверланда нуждается в пополнении. Шварцхельм одобрительно хмыкнул. В этом Гросслих был абсолютно прав. — Пришлите мне отчеты о ваших расходах и планы развертывания. Только когда я окончательно уверюсь, что в городе безопасно, я разрешу вам вступить в должность. Мне нужны регулярные доклады о продвижении дел. И пока Лейтдорф остается на свободе, глаза императора станут внимательно следить за вами. — Я понимаю. — Хайнц-Марк поклонился. — Вы отыскали Натасью? — вмешался Ферштолен. Опять Натасья. Питер никак не мог забыть об этой женщине. — К моему глубокому сожалению, ее так и не поймали, но я отрядил на ее поиски столько же людей, сколько и на поиски ее мужа. Мы со всей серьезностью отнеслись к вашим предупреждениям, советник. — Рад это слышать. Именно она — корень всех зол. Возможно, обо всех ее планах не знал даже сам Лейтдорф. Вне всякого сомнения, она по-прежнему опасна. Не теряйте бдительности. Великий враг всегда сильнее и настойчивее, чем кажется на первый взгляд. Гросслих не смог сдержать улыбки. Ему, окрыленному победой, такие предостережения наверняка казались бессмысленными. — Вы не устаете напоминать мне об этом с самого начала нашего предприятия, — откликнулся Хайнц-Марк насмешливо, однако без всякой злобы. — Доверьтесь мне. Я сражался против этих людей два года. И, как выяснилось, они не так уж всемогущи, как им хотелось бы. Мы отыщем Натасью. Ферштолен явно не разделял его уверенности. — Позаботьтесь об этом, — попросил он. — Она до сих пор может быть где-то в городе. Шварцхельм обернулся к Гросслиху. — На данный момент это все, — сказал генерал, — можете возвращаться к своим войскам. Гросслих развернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился. — Мой господин, — начал он, неуверенно глядя на Шварцхельма. — Я до сих пор не поблагодарил вас. Шварцхельм нахмурился. Это показалось лишним. — Герр Гросслих… — Прошу вас, выслушайте меня. Возможно, я не сумел оценить вас по достоинству при первой нашей встрече. Но теперь мне ясно, что нельзя судить по первому впечатлению. Я бы ни за что не поверил, что такой человек, как Хельборг, может стать предателем, если бы не увидел этого собственными глазами. Мы не смогли бы с ним справиться. Я опрометчиво решил вызвать его на поединок, и сейчас, как следует остыв, я понимаю, что непременно погиб бы. И если бы вы не появились тогда… — Достаточно, — оборвал его Шварцхельм. Он понимал, что Гросслих говорит от души, но сама мысль о том сражении причиняла ему боль. — Мы не будем об этом говорить. Что-нибудь еще? Гросслих, помедлив, покачал головой. — Я понимаю. — В таком случае возвращайтесь к своим обязанностям. Гросслих развернулся и вместе с капитанами вышел из зала, и тяжелые двери за ними с лязгом захлопнулись. Шварцхельм и Ферштолен снова остались одни. Несколько минут оба молчали. — Правильно ли мы поступили здесь, Питер? — спросил Шварцхельм, не пытаясь скрыть терзающего его беспокойства. — Я в этом не сомневаюсь. Вы позволяете вашей дружбе застилать все остальное. Не зацикливайтесь на ней. — Дружбе? Никакой дружбы уже давно нет. — Шварцхельм нахмурился. — Он был великим человеком. Его предательство разобьет императору сердце. — От этого никто из нас не застрахован. — Истинно так, — откликнулся Шварцхельм, — однако я всем сердцем желаю, чтобы все сложилось иначе. Главный зал Авербурга окутывал полумрак. Снаружи ярко сияло солнце, но высокие окна закрыли занавеси — на каждой из них красовался вышитый алой нитью символ кометы. Вдоль нефа на равном расстоянии друг от друга стояли жаровни, источающие резкий запах гари и клубы черного дыма, уходящие под потолок. Все это место переделали так, чтобы оно больше отвечало нуждам временных обитателей. Не прошло и дня с тех пор, как охотники на ведьм прибыли в город, однако они сразу же принялись за работу, не тратя времени даром. Сподвижники Гросслиха трудились не покладая рук, обеспечивая бесперебойный поток подозреваемых — всех, кого поймали в трущобах, всех членов внутреннего круга Лейтдорфа. Расследование велось со всем положенным усердием — там, где воздействие скверны хотя бы предполагалось, допросы проводились строгие и беспощадные. Методы этих допросов были древними, и за прошедшие века ведущие дознаватели Храма Зигмара довели их до совершенства. Некоторые из них, самые тонкие, воздействовали на уязвимые точки человеческого разума, а другие, более грубые, опирались на хрупкость человеческого тела. Применение находили обычно и те и другие. Нашлось оно и в Аверхейме. Охотник на ведьм Одо Хайдеггер смотрел на последнего допрашиваемого со смесью жалости и презрения. Он знал, какими видят охотников прочие люди: садистами, мясниками, наслаждающимися своей работой, фанатиками и изуверами. Конечно, среди его коллег такие порой встречались. Одо, к своему огорчению, повидал достаточно таких собратьев, чаще всего — в отдаленных уголках Империи. Не знал он зрелища более грустного, чем человек, занимающий должность в одной из наисвятейших имперских организаций и при этом опустившийся до жестокосердия. Хайдеггер каждую ночь молил Зигмара, чтобы и его не постигла подобная участь. В конце концов, он культурный человек. Он любил лирическую поэзию — ту, что рассказывала о вещах благочестивых. У него не оставалось времени слушать песни в тавернах, но он наслаждался возвышенной музыкой в имперском соборе в Виттенбурге, заслуженно славившемся своим хором. Сложись жизнь Одо иначе, он, возможно, и сам стал бы музыкантом. Ему всегда хотелось попробовать сыграть на лютне, касаться аккуратными пальцами струн, заставляя их издавать нежные протяжные звуки, заставляющие таять даже самые холодные сердца. У него был музыкальный слух и весьма деликатные пальцы, натренированные за многие годы усердной практики. Охотник старался не вслушиваться в крики — они затмевали гармонические образы, занимающие его ум. В подобных делах важна концентрация. Хайдеггер не получал удовольствия, причиняя боль. Боль служила только средством для достижения цели. Однако он по-настоящему наслаждался своим мастерством. Зигмар простит ему грех гордыни. В конце концов, она служила Ему во благо. К счастью, Вернер Клопфер перестал кричать и теперь лишь судорожно дышал. Клопфера, раздетого догола, привязали к столу в центре просторного зала. Его правая рука превратилась в кровавое месиво. Местами проглядывали мышцы, влажно блестящие в сиянии свечей. Не считая прилежного писца и двух глухонемых стражников, стоящих у дверей, Клопфер и Хайдеггер остались наедине. Приятный, практически интимный момент. Дыхание Вернера участилось еще сильнее. Бедолага начал паниковать. Хайдеггер взял влажную ткань со стоявшей рядом лавки и приложил ко лбу допрашиваемого. Клопфер вздрогнул, почувствовав прикосновение. Его кожа блестела от пота. Все тело воняло. Как и многие другие, побывавшие здесь до него, Клопфер от ужаса перестал контролировать кишечник. Весьма прискорбно, конечно, но разве можно укорять этих несчастных? Докапываться до истины — нелегкое дело. — Ну что ж, — начал Хайдеггер мягким, почти женственным голосом, убирая тряпку в сторону, — не переживай о физической боли, которая терзает тебя, сын мой. Это лишь необходимая прелюдия, инструмент, призванный очистить твою душу. Боль пройдет, пусть и со смертью. Он потянулся к другой миске, на этот раз наполненной чистой водой, и помыл руки. Все необходимое Хайдеггер разложил на скамье так, как он любил. Потрепанный старый молитвенник с осыпающимися страницами, сосуды со святой водой, иконы Зигмара и Магнуса Благочестивого, литании экзорцизма. И, конечно же, инструменты допроса: зажимы, крючья, скальпели, долота, иглы и все прочее, любовно упорядоченное и подписанное, готовое к использованию. Большая часть этих приспособлений, разложенная на мягкой ткани, ярко блестела в свете жаровен, отполированная до блеска. Остальные, уже побывавшие сегодня в деле, покрывал алый налет. Хайдеггер предвкушал, как будет чистить их вечером. — Ч-что вы хотите услышать? — всхлипнул Клопфер. — Я скажу что угодно. Все что угодно! Хайдеггер неодобрительно цокнул языком, складывая руки на груди. — Так дело не пойдет. Ты, видимо, прослушал все, о чем я говорил? Мне нужно услышать правду. Всю правду. Расскажи мне, что тебе известно, и твоя душа спасется. — Я работал на Лейтдорфа! — воскликнул Клопфер. Его страдальческий крик эхом отдался под сводами зала. Писец прилежно заносил все сказанное на бумагу. Альрих хороший слуга — он никогда не покидал своего места, ни разу не просил повторить. Всякий раз, когда допрос заканчивался, он отдавал Хайдеггеру стопку листов пергамента, исписанных аккуратным почерком, — полную запись беседы на рейкшпиле. Хайдеггер искренне привязался к Альриху — за долгие годы службы так много писцов сошло с ума, что истинный профессионал оказался на вес золота. — Я служил одним из его капитанов, — торопливо забормотал Клопфер, — мы знали, что Гросслих вооружает своих людей, и сделали то же самое. Некоторые из наших солдат прибыли из имения Лейтдорфа — по реке, под покровом ночи. А других мы наняли за деньги. — Где вы брали средства для их найма? — У нас было много источников. Одним из них служило наследство Лейтдорфа. У его жены тоже имелись деньги. К тому же доход приносил корень — мы его ввозили. Слуги Лейтдорфа получили контроль над картелями. В Аверхейме хватало противоборствующих группировок, но в конце концов они все подчинились ему одному. Это приносило хорошие деньги — корень постоянно покупали. А откуда еще поступали средства, я не знаю. — Я слышал о корне счастья от других допрашиваемых. Это из-за него ты поддался скверне? — Скверне? Я не… Хайдеггер потянулся за новым инструментом. — Да! Да, из-за него! Пожалуйста, не надо больше! Одо взял инструмент в руки — это был истинный шедевр, элегантный и изящный, как ножка эльфийской девы. Хайдеггеру вовсе не хотелось его использовать — каждый раз существовала опасность зацепиться за сухожилие и повредить механизм. Возможно, позже, если разговор зайдет в тупик. — Значит, корень счастья подтолкнул тебя поддаться скверне. Именно к такому же заключению пришли и все остальные. А ты сам принимал его? — Нет, никогда! Его раздавали только тем, кто не являлся членом нашей организации. Некоторые наемники его тоже принимали. Лейтдорф строго-настрого запретил нам его пробовать. — И почему же? — Мы видели, как корень влияет на людей. Они становились ленивыми. А Лейтдорф хотел, чтобы мы не теряли боеготовности. — И ты не задумался о причинах его приказов, когда понял, что корень счастья — орудие великого врага? Клопфер воззрился на Хайдеггера с удвоившимся ужасом. В его глазах заблестели слезы. Он явно соображал, что ответить. Признавать вину всегда нелегко. — Ты можешь сознаться мне во всем, сын мой, — ласково проговорил Одо. — Я понимаю, что в это трудно поверить, но я здесь, чтобы помочь тебе. Клопфер зашелся горькими рыданиями. Хайдеггер ощутил укол разочарования. Как же часто допрашиваемые начинали плакать, когда он предлагал им положиться на его духовную мудрость. Отчего же столь многие глухи к откровениям Храма, если это — возможность спастись? Умерщвление плоти лишь временно, а погибель души — навечно. Хайдеггер подождал несколько минут, пока Клопфер успокоится. — Поговори со мной, сын мой, — велел он наконец, теперь уже более твердым тоном. Одо был терпеливым человеком, но и у его доброжелательности имелись пределы. Клопфер отчасти совладал с душившими его слезами. Теперь он выглядел смирившимся и сломавшимся, и это хорошо — раскаявшаяся душа могла попасть в залы Зигмара. — Я понимал, что здесь что-то не так. Что-то неправильно. И полагал, что это — ее рук дело. — Жены Лейтдорфа? — Да. Мы все ее боялись. — Страх — не оправдание. — Я знаю! Теперь я это понимаю. Поверьте мне, я во всем раскаиваюсь. Хайдеггер ощутил, как сердце согревает удовлетворение. Именно такие моменты делали его призвание столь благословенным. — Твои мучения почти закончились. Остался последний вопрос. Клопфер поднял глаза. На его залитом слезами лице вспыхнула отчаянная надежда. — Какой вопрос? — Мне поручено выяснить, какую роль в этом деле сыграл верховный маршал Рейксгвардии Курт Хельборг. Он — влиятельный человек. Из всех тревожных аспектов данного дела этот — самый ужасающий. И важно выяснить всю правду. С этими словами Хайдеггер взял инструмент — самый любимый — и аккуратно поднес к лицу Клопфера. Узник напрягся и отчаянно задергался, но, к счастью, его умело сковали, почти не позволяя повернуть голову. С нежностью любовника Хайдеггер коснулся кончиком инструмента кожи под левым глазом Клопфера. — Ты ведь расскажешь мне всю правду, не так ли, сын мой? Принимал ли Хельборг участие в этом деле? Раздавал ли он указания — сначала из Альтдорфа, затем из Нульна? Являлся ли он — вместе с Руфусом Лейтдорфом и Натасьей Хисс-Лейтдорф — истинным автором этого чудовищного заговора? На мгновение Клопфером овладел такой ужас, что он лишился дара речи. Он попытался взглянуть на инструмент, трогающий его лицо, но тот находился слишком близко. Однако Вернер чувствовал прикосновение и понимал, что ждет впереди. — Отвечай быстрее. Клопфер взглянул в глаза Хайдеггеру. В его собственных глазах плескалась мольба — отчаянная мольба. Он согласился бы сказать что угодно — лишь бы избежать боли. Они все становились такими рано или поздно. Вот в чем заключалась гениальность этого действа — все они в конце концов выкладывали правду. А уж было ли это правдой в том смысле, в каком они ее понимали, или той правдой, которую хотел услышать Хайдеггер, — никакого значения не имело, В конце концов, в этом мире все относительно, и все пути ведут к славе и все большему прославлению Зигмара, источника всех милостей. — Д-да, мой господин, являлся, — произнес Клопфер, запинаясь. По его щекам снова побежали слезы, блестящими каплями оседая на металлической поверхности скальпеля. — Хельборг — один из авторов заговора. Я видел письма, которые они посылали друг другу. Они все предатели: и Лейтдорф, и его жена, и маршал Рейксгвардии. Хайдеггер тихо вздохнул. Еще одно признание. Как быстро они произносятся, стоит провести необходимую работу. Еще одна душа спасена. Еще один кусочек мозаики встал на место. На этом можно заканчивать. Одо убрал инструмент, и Клопфер снова зарыдал, забившись в оковах. — Ну, ну, тише, — утешил его Хайдеггер, — разве ты не чувствуешь себя лучше? Признание во грехе — это часть процесса очищения. Теперь твоя душа свободна от грязи, что так долго ее пятнала. Ты можешь гордиться собой. Он положил скальпель на тряпицу, и тот тихо лязгнул об остальные инструменты. — Это все? — спросил Клопфер, когда Хайдеггер принялся заворачивать сверток. И в его голосе снова послышалась отчаянная надежда. — Я могу идти? Охотник кивнул. Эту часть процесса он всегда, очень не любил — расставание казалось сущим издевательством после всего, что они пережили вместе. — Больше вопросов нет. Мучения закончены. Ты можешь идти. Он взял тряпку и вытер руки. Их следовало помыть. Он долго и упорно работал, и, пожалуй, стоило сделать перерыв. — Ты славно потрудился, сын мой, — продолжил Хайдеггер, убирая тряпку обратно на стол. — Информация, которую ты сообщил, поможет нам искоренить ересь. Клопфер его как будто вовсе не услышал, впав в некое забытье. Это неблагодарно с его стороны — в конце концов, Хайдеггер трудился ради его же блага. Теперь охотник чувствовал себя опустошенным — как и всегда, когда процесс заканчивался. В такие моменты его вера ослабевала больше всего. В эти темные минуты он порой гадал, не лучше ли ему было состоять на службе в Виттенбургской церкви. Возможно, тогда бы ему куда лучше спалось по ночам. Возможно, тогда его не терзали бы необъяснимые страхи, нападавшие всякий раз, когда он оставался один, и заставлявшие плакать без всякой причины. Хватит. Эти минуты уныния — всего лишь испытание. Все происходящее — испытание. Хайдеггер отошел от стола, на ходу обернувшись к писцу. — Ты зафиксировал все? — Да, мой господин. — Включая свидетельство об участии сеньора Хельборга? — Да, мой господин. Конечно же, Альрих все записал — он никогда не упускал ни единой мелочи. Хайдеггер вздохнул. Альрих — усердный слуга. Они оба усердные слуги. Охотник направился дальше, щелкнув пальцами, привлекая внимание караульных. Используя язык жестов, который они понимали. Хайдеггер отдал им тот единственный приказ, который отдавал всегда: «Убейте его. И приведите следующего». Ферштолен стоял на террасе над нижними уровнями Авербурга. Снова поднялся ветер, и от этого город казался здоровее. С тех пор как отсюда выгнали Лейтдорфа, воздух изменился. Въедливая сладость и гнилостный запашок исчезли. Гросслих быстро навел здесь порядок. Конечно же, не без помощи Шварцхельма — тот, похоже, пришел в себя, хотя и замкнулся больше обычного. Он занимался делами с той угрюмой эффективностью, которой всегда славился. Уже одно только это убеждало Ферштолена, что они поступили верно. Пускай Лейтдорфам и удалось в свое время выманить Шварцхельма из города, измотав его возней с юридической документацией, медленно и аккуратно отравляя его разум и не давая трезво оценивать ситуацию, теперь все это закончилось. Если бы их план не раскрылся в нужный момент, они могли и выиграть. Ферштолен не сомневался, что Лейтдорфы как-то использовали зеленокожих. Конкретный способ по-прежнему оставался тайной, но рано или поздно его удастся выяснить. Сейчас, когда охотники на ведьм получили все полномочия для расследования, все тайное быстро станет явным. Питер окинул взглядом город — тот выглядел таким же мирным, как и в день, когда они только приехали. Почти нигде не осталось следов, напоминающих о недавних волнениях. Торговцы вернулись на места, улицы вычистили. Люди устали от сражений. Даже те, кто поначалу принял сторону Руфуса, похоже, смирились с победой Хайнца-Марка. Любая власть лучше безвластия, царившего в городе в последние несколько недель. Позади послышался шорох, Ферштолен мигом развернулся, вскидывая кинжал, — и обнаружил перед собой Тохфеля, смиренно поднявшего руки. — Простите, советник, — проговорил Дагоберт, нервно косясь на оружие. — Это вы меня простите, — откликнулся Ферштолен, убирая кинжал в ножны. — Времена нынче нелегкие. Тохфель подошел ближе, вставая рядом. — Не переживайте. Нам остается лишь надеяться, что теперь ситуация наладилась. — Не слышу в вашем голосе уверенности. — Я по натуре своей осторожен. — Я заметил. Тохфель печально улыбнулся. Несколько минут они с Ферштоленом стояли, наблюдая, как внизу, на улицах, кипит жизнь. Да и река теперь как будто слегка ожила — там, где не было ничего, кроме стоячей воды, теперь покачивалось несколько барж с товарами. На полное возобновление торговли понадобится некоторое время, но корабль-другой — уже неплохое начало. — Я чувствую, что и сам отчасти виноват в том, что случилось, — сознался Тохфель, и Ферштолен вопросительно поднял бровь. — Это ведь я вызвал Хельборга из Нульна. — Если мне не изменяет память, это я посоветовал вам его позвать. — Даже если и так. Ферштолен отмахнулся. В последние дни, кажется, весь Аверхейм занимался самокопанием. — Вы ведь не знали, какую роль он играет в происходящем. И никто из нас не знал. О мотивах Хельборга догадывался только Шварцхельм, но в тот момент я списал его догадки на… профессиональную конкуренцию. Возможно, он разглядел то, что оказалось не под силу увидеть всем нам. Впрочем, даже он теперь сомневается в себе. Тохфель взглянул вниз на каменную балюстраду. Как и большая часть архитектуры Авербурга, та перенесла сражение без потерь. Много людей погибло, но город остался цел. — Охотники на ведьм завершили расследование. Все предатели на допросах назвали имя Хельборга. Так что у Шварцхельма нет поводов для сомнений. — Хорошо, — ответил Ферштолен. — Я уверен, что храмовники подошли к вопросу со всем тщанием. А значит, коронация уже не за горами. — Это так. Подготовка уже ведется. — А вы, похоже, и этому не очень-то рады. Тохфель пожал плечами. — Все прошло не так, как я хотел. Но что сделано, то сделано. Трагедии удалось избежать. Полагаю, мы с Гросслихом сумеем сработаться. — Вот и славно. — Ферштолен кивнул. — В нем нет ни капли благородной крови, что бы он там ни утверждал, однако он сумел пробиться. — Питер улыбнулся. — Он поскакал прямо к Хельборгу. Видит Верена, это настоящая храбрость. Он ведь так и не простил меня за то, что я заставил его повернуть, хотя это спасло ему жизнь. Тохфель не стал улыбаться в ответ. — Я надеюсь, что впредь подобных вещей не повторится. Аверланд трещит по швам. Нам нужен лидер, способный править, а не полевой командир. — У Гросслиха есть советники вроде Ференца Альптраума и ему подобных. Это весьма могучий союз. — А вы давно видели Альптраума? Ферштолен задумался. Сейчас, когда Тохфель об этом заговорил, Питер понял, что не видел Ференца давно — прямо сказать, с тех самых пор, как отправился на бой на Формейстерплац. — Он что, покинул город? — Я не знаю. И никто не знает. Точно так же никто не знает, куда делся Ахендорфер, мой архивариус. — А когда вы его видели в последний раз? — Ровно перед тем, как Альптраум захватил крепость. И он вел себя… странно. Ферштолен внимательно взглянул на Тохфеля. На что тот пытался намекнуть? Не похоже было, что у него имелись собственные тайные замыслы. — О чем вы говорите, штатгальтер? Мне стоит начать беспокоиться? Тохфель пожал плечами. — Пожалуй, вам и без того хватает интриг, и мне бы не хотелось лишний раз сыпать соль на раны. Но я подумал, что вам следует узнать об этом. — Благодарю. Я постараюсь выяснить подробности, — ответил Ферштолен и тут же сообразил, что у него ничего не выйдет. Он начисто лишился всякого прикрытия — все оставшиеся в Аверхейме участники действа теперь знали, кто он такой, чем занимается и на кого работает. Теперь он сможет выступать только в качестве мальчика на побегушках у Шварцхельма. Все нераскрытые секреты — если таковые еще остались — придется выяснять кому-нибудь другому. — Я должен идти, — сообщил Тохфель. — Подготовка к коронации, — понимающе кивнул Ферштолен. — Вам не позавидуешь. Штатгальтер удалился, и Питер снова остался один. Налетевший ветерок взъерошил его волосы. Некоторое время советник молча наблюдал, как блестит на солнце Авер. Все стало так, как и должно быть. Порученное им со Шварцхельмом задание подходило к завершению, вопрос с престолонаследием решен. Когда они покинут Аверхейм, власть останется в надежных руках нового курфюрста. Ферштолен имел полное право быть довольным. Даже радостным. Однако он больше не умел особенно радоваться — с тех пор, как умерла Леонора. Даже в минуты триумфа его разум продолжал просчитывать ситуацию на несколько ходов вперед, выискивая потенциальные опасности, тревожась из-за возможных потерь. Ферштолен и сам не радовался этой своей особенности, но поделать с ней ничего не мог, как не мог и изменить прошлое. Шварцхельм намеревался уехать после коронации — он хотел лично рассказать императору о предательстве Хельборга, а Ферштолену поручил остаться и приглядывать за восстановлением порядка. Впереди ждало немало работы. Следовало сообщить последние новости войску Блоха. Выследить Лейтдорфа и Натасью. Снова обезопасить дороги. Работа ждала интересная. Трудная. В обычное время Ферштолен обеими руками ухватился бы за такую возможность лично проследить за каждой мелочью. Но только не в этот раз. После всего произошедшего его уже тошнило от Аверхейма. Чувство долга ни за что не позволило бы Питеру признаться в этом, однако он возненавидел это место. Чем быстрее он сможет вернуться в Альтдорф, тем лучше. Он еще немного постоял, глядя на город, а затем направился прочь, обратно в крепость. Терраса снова опустела, и по ней гулял лишь холодный восточный ветер. Он не приносил с собой привкуса скверны — но и утешения тоже. Как и в прошлый раз, когда Шварцхельм только прибыл в Авербург, парадный зал крепости наполнился людьми. Наряды, конечно, теперь были далеко не такими богатыми, но, учитывая события прошедших дней, благородные горожане сделали все, что могли, чтобы выглядеть достойно. И если чьи-то шелка оказывались наспех заштопаны, а некоторые драгоценности, украшавшие шеи придворных дам, не так уж хорошо начищены, остальные гости старательно этого не замечали. В глазах собравшихся дворян читалось облегчение. Многие из них совсем недавно смогли вернуться в роскошные городские особняки после того, как сбежали в загородные поместья. Теперь им вовсе не хотелось, чтобы беспорядки, заставившие их покинуть город, начались снова. Парадный зал украшали знамена с символикой Аверланда — по большей части в геральдических цветах провинции, черном и желтом, со стилизованным изображением солнца, унаследованного от развалившегося Солландского княжества. Встречались здесь и знамена благородных родов, и привычные кометы, и имперские орлы, грифоны и львы. Присутствовал среди них и герб Альптраумов, хотя Ферштолен так и не увидел в толпе гостей Ференца. Ряды знамен пополнились и еще одним — недавно принятым боевым стягом династии Гросслихов, броским и безвкусным: голова черного вепря, окруженная золотыми лавровыми листьями, на кроваво-красном поле. Сразу становилось понятно, что нового курфюрста выбрали отнюдь не за тонкий художественный вкус. Впрочем, если ему хочется именно такой герб — пусть носит. Ни одного курфюрста пока не свергли за дурацкое знамя. Время шло, и толпа потихоньку теряла терпение. После того как отсюда убрали всю атрибутику охотников на ведьм, в парадный зал снова беспрепятственно полился солнечный свет. Яркие лучи проникали сквозь высокие окна-бифории, и при таком скоплении народа очень быстро стало жарко. Ферштолен почувствовал, как у него вспотела шея, и слегка расстегнул воротник. Гросслих заставлял всех ждать — видимо, он все-таки научился некоторым уловкам. Например, поздно являться и рано уходить. Ферштолен покосился на двойные двери. Те старательно охранялись. Личная гвардия Гросслиха, облаченная в те же броские цвета, выстроилась в три ряда у выхода. Лейтдорфа до сих пор не отыскали, и никто не желал рисковать понапрасну. Ферштолен знал, что сотни солдат Гросслиха прочесывали коридоры Авербурга даже теперь, когда вот-вот начнется церемония. Питер оглянулся на высокий помост. Члены избирательного совета уже заняли свои места. В совете хватало знакомых лиц. Ферштолен заметил Тохфеля, явно неловко чувствующего себя в новом алом облачении. Остальные по большей части являлись личными советниками Гросслиха. Присутствовал здесь и Эйлер. Это не удивляло — только полный глупец не назначил бы на высокие должности своих соратников. Хороший курфюрст понимает, как важно иметь надежные тылы. Нетерпение толпы нарастало, и тихие шепотки постепенно становились все громче. Вот тогда наконец запели трубы. Их звонкий рев в замкнутом пространстве показался неприятно громким, и Ферштолен невольно поморщился. Затем двери распахнулись, и по центральному проходу двинулась процессия крепостной стражи. Столпившиеся гости скользнули в стороны, освобождая солдатам дорогу. Стражники заняли свои места и, повернувшись лицом к толпе, одновременно стукнули древками копий о каменный пол. Следом явился Шварцхельм. и Ферштолен, заметив его, не смог сдержать довольной улыбки. Он знал, как сильно большая шишка ненавидит торжественные мероприятия. Шварцхельм облачился в полный доспех, тщательно вычищенный перед коронацией. Металл, совсем недавно еще покрытый вмятинами и царапинами, перепачканный кровью, теперь сиял, как самая яркая звезда. Рехтшталь покоился в древних ножнах на поясе у генерала, а на шее его висел кулон в виде Гхал Мараза. Памятуя о его вспыльчивом характере, дворяне постарались разойтись подальше, пропуская его к помосту, Шварцхельм не посмотрел ни на кого из гостей и вообще выглядел так, словно готов заплатить денег, лишь бы оказаться подальше отсюда. Он занял наложенное ему нечетное место и повернулся, глядя на толпу. Люди замерили в ожидании, и несколько минут повисшую тишину нарушало только тихое эхо шагов солдат, патрулирующих коридоры снаружи. Потом прибыл Гросслих — в алой одежде, отделанной золотой нитью. Это явно было его любимое сочетание, пускай и не совсем привычное для солдата. Голову Хайнца-Марка венчал тканевый берет, как у законника, а на груди блестели церемониальные цепи. Возможно, тем самым он ненавязчиво давал понять, что время войны прошло и в одежде ученого деятеля он чувствует себя точно так же свободно, как в боевых доспехах. Если так, то это добрый знак для Аверланда. Гросслих уверенно направился по проходу. Толпа негромко гудела, обсуждая нового курфюрста. Возможно, Ферштолену показалось, но до его ушей долетели едва различимые вздохи некоторых молодых барышень, присутствующих в зале. Все знали, что Гросслих холост. Впрочем, вряд ли это продлится долго. Хайнц-Марк подошел к помосту. Шварцхельм дожидался его, как угрюмый идол из люстрийских джунглей. Гросслих опустился на колени, проявляя уместное смирение. Мудрый ход. — Жители Аверланда, — начал Шварцхельм, и его зычный голос разнесся по всему залу. Ферштолен впервые уловил в нем легкий аверландский акцент. Странно, как он раньше его не замечал. Возможно, большая шишка в конце концов вспомнила о своих корнях. — Властью, данной мне императором, согласно имперскому закону о престолонаследии, я объявляю графа Хайнца-Марка Гросслиха новым курфюрстом Аверланда. Да будет же его правление долгим и славным. Да хранит его Зигмар в бою, и да будет он чтить закон, защищать свой народ и сокрушать врагов человечества. С этими словами генерал взял в руки золотую корону аверландских курфюрстов. Гросслих стащил берет, и Шварцхельм возложил украшенную самоцветами корону на его голову. Курфюрст не стал подниматься с колен. Корона не имела особого значения — она всего лишь символ. Тот артефакт, который Гросслих желал на самом деле, он еще не получил. К переднему краю помоста подошел Тохфель, поднося нечто тяжелое, завернутое в золотую парчу. Этот предмет длиной с самого штатгальтера заметно оттягивал ему руки. Шварцхельм же взял артефакт одной рукой и легко его перевернул. — Узрите же, — проговорил он, откидывая ткань, — Руноклык Аверланда, Меч Погибели, святой клинок народа Сиггурда. Он взмахнул мечом. Как и все рунные клыки, оружие служило образцом непревзойденного кузнечного мастерства. Стальное лезвие сияло в лучах солнца, украшенное затейливой вязью рун. Когда генерал извлек меч, по залу прокатился удовлетворенный вздох — все собравшиеся давно мечтали увидеть, как рунный клык Аверланда вновь обретет владельца. Шварцхельм с почтением передал меч Гросслиху. Граф поднялся, принимая оружие обеими руками. Несколько секунд он неподвижно стоял, глядя на священный клинок. Шварцхельм отступил на шаг назад, позволяя ему насладиться моментом. Потом Гросслих поднял глаза и обернулся к гостям. Солнечный свет, отраженный лезвием, осветил его лицо. Сейчас Хайнц-Марк выглядел как истинно образцовый курфюрст. Он высоко поднял меч обеими руками. — За Зигмара! — взревел Гросслих, и его глаза полыхнули торжеством. — За Империю! — За Империю! — откликнулась толпа, а затем разразилась радостными криками. Ферштолен не стал присоединяться к общему веселью, по привычке внимательно наблюдая за остальными. Он не мог винить ликующих гостей — после долгого правления сумасшедшего графа, после болезненного периода безвластия они заслужили повод для радости. Ферштолен взглянул на Шварцхельма. Хотя тот и не улыбался — что не удивляло, — но на обветренном лице обозначилось мрачное удовлетворение. И это было хорошо. Генерал за эти дни вынес больше всех прочих, и он заслужил эту победу. Когда он вернется в Альтдорф, то, без сомнения, ему сполна воздастся за все пережитое. Ферштолен понимал, как это для него важно. Позволив себе на минутку забыть о привычной сдержанности, Ферштолен присоединился к ликующей толпе. Попросту невежливо этого не сделать в такой великий день. Празднество длилось долго. После коронации пришлось переждать еще несколько юридических процедур, а затем толпа удалилась в главный бальный зал в особняке Альптраумов, где начался пир горой. Вино в хрустальных стаканах не переводилось всю ночь. Вспоминая прошлый вечер снова и снова, граф-выборщик Хайнц-Марк Гросслих не мог прогнать улыбку с широкого лица. Он сделал это. После всех месяцев борьбы против ублюдка Руфуса он наконец-то это сделал. Возвращаясь в личные покои медленными шагами, поднимаясь по спиральной лестнице, Гросслих чувствовал тяжесть висящего на его бедре руноклыка. Со временем он привыкнет к этому ощущению. В ощутимо древнем мече Хайнц-Марк чувствовал скрытую силу. Словно оружию не терпелось покинуть ножны. Курфюрст подошел к дверям покоев, и двое караульных, заметив его, вытянулись по стойке смирно. — Можете быть свободны, парни, — сказал им Гросслих. Стражники недоуменно взглянули на него в ответ. — Нам приказано оставаться здесь всю ночь, сир, — сообщил караульный. Гросслих доброжелательно взглянул на него. В другое время он мог бы и отругать этих солдат за то, что они не исполняют приказы немедленно. Но сейчас он пребывал в хорошем настроении. Вся проделанная работа принесла плоды, и впереди ждало славное будущее. — Не думаю, что сегодняшней ночью стоит беспокоиться о моей безопасности, — проговорил Гросслих, выразительно глядя на висящий на его поясе меч. — В бальном зале еще осталось вино. Наслаждайтесь. Мы все это заслужили. Стражники переглянулись и расплылись в улыбках. — Премного благодарны, сир, — откликнулся один солдат, и оба они поспешили вниз по лестнице, пока на пиршественных столах еще оставалось чем поживиться. Гросслих толкнул дверь и усмехнулся под нос, вспоминая, сколько непристойных предложений он получил за прошедшие часы. Не то чтобы у него раньше бывали проблемы с женщинами, но титул правителя принес с собой и вовсе невероятные любовные перспективы. Хайнц-Марк едва не поддался соблазну ответить на чей-нибудь флирт согласием. Едва — однако же не поддался. Для него существовала лишь одна женщина. — Ты припозднился, — проговорила Натасья, откидывая завесу балдахина и поднимаясь с кровати. Гросслих запер двери и обернулся к ней. Картинным жестом он вытащил рунный клык. — Взгляни на это, любовь моя, — проговорил курфюрст, с нескрываемым удовольствием рассматривая меч. — Наконец-то. Натасья снисходительно улыбнулась. Черная ночная рубашка обтягивала ее тело во всех нужных местах. Гросслих поймал себя на том, что и сам не знает, какую из двух добыч он желал сильнее. — Очаровательно. А теперь иди сюда. Гросслих отложил меч и подошел к постели, заключая Натасью в объятия. Как только их руки сомкнулись, свечи в комнате замерцали и погасли, естественное пламя сменилось сиреневым сиянием, и огромную кровать с балдахином расчертили зловещие узоры теней. Такой свет Гросслиху нравился куда больше. Он снова почувствовал себя как дома. — Я так долго ждал, — проговорил он, глядя в темные глаза Натасьи. — Ты уже отыскал Лейтдорфа? Эти слова болезненно царапнули. Разве обязательно обсуждать дела именно сейчас? Это момент его триумфа, и ей стоило бы отнестись к нему с большим уважением. — Еще нет, любовь моя. Но это всего лишь вопрос времени. Я отрядил на его поиски сотни людей. — Возможно, я смогу помочь. — Только после того, как Шварцхельм уедет. — Безусловно. Но тебе понравятся мои последние творения. Они могут оказаться весьма полезны. Гросслих содрогнулся, представив себе, как они могут выглядеть. Натасья отличалась чудовищно бурным воображением. — Как тебе удалось так долго выносить общество этого дуралея? Натасья холодно улыбнулась. — Он легко поддавался на уловки. Многие мужчины такие. — Она взглянула Хайнцу-Марку в глаза. Ее зрачки вытянулись, как у кошки. — Многие. Не все. Откуда-то повеяло жасмином. Запах был густым и кружил голову. — Этому стоит порадоваться. Вся наша затея держалась на обмане. — Неожиданностей тоже хватало. Я не предвидела появления Хельборга. Это нас едва не погубило. Гросслих, не удержавшись, рассмеялся. — И все-таки какая ирония! Из всех людей его сразил именно Шварцхельм. — А ты словно удивлен этому. Не забывай, сколько часов я потратила на то, чтобы отравить его разум. Мне еще никогда не приходилось так тяжело. Я не смогла его сломать, даже воспользовавшись чарами, которые уничтожили бы любого нормального человека. Все, что мне удалось, — поселить в его душе сомнения. Так что не торопись праздновать победу. Я не смогла сломать его так же, как не смогла сломать Мариуса. Гросслих прижал Натасью к себе, чувствуя ее тело сквозь ткань рубашки. Ему едва не стало дурно — так сильно было душившее его желание. — Хватит разговоров. Мне не терпится отпраздновать прямо сейчас. Натасья свирепо взглянула на него и с удивительной легкостью оттолкнула на кровать, прижимая руки и ноги. Потом склонилась над ним — и ее кошачьи глаза полыхнули сиреневым пламенем. Сияние в комнате померкло, а запах жасмина стал резче. — Значит, отпразднуешь. Просто не забывай, кто здесь главный. Гросслих широко улыбнулся. — Как пожелаешь, любовь моя, — выдохнул он. — Все будет так, как ты пожелаешь. Глава девятнадцатая Шварцхельм ждал. Он не привык к долгому ожиданию. Зеркальный коридор тянулся на добрую сотню ярдов в длину, и, кроме генерала, здесь никого не было — даже рейксгвардейцы не заглядывали. Император знал, что генерал ждет аудиенции. Однако же не торопился принять его. Шварцхельм вспомнил события прошедших дней. Местами в его памяти обнаруживались провалы. Половина воспоминаний выглядела так, будто он сражался с собственными кошмарами. Только смерти он помнил ярче всего прочего. Грюнвальд. Хельборг. Хотя, может, маршал до сих пор жив — тела так и не нашли. Генерал не знал, стоит ли на что-то надеяться. После всего, что произошло за последние несколько недель, обратный путь из Аверхейма показался легким. Чем дальше на север уезжал Шварцхельм, тем сильнее менялась погода. Ясное небо над головой сменилось серо-стальными тучами. Над Альтдорфом лило как из ведра. Сточные канавы заполнились водой, с крыш капало, помутневшая река бурлила. Именно такая погода подходила Империи больше всего. Аверланд в сравнении с ним выглядел странно и в каком-то смысле пугающе. Шварцхельм был рад убраться оттуда. — Заходи! — гулким эхом разнеслось по зеркальному проходу, и Меч Правосудия звякнул на поясе генерала, словно откликаясь на этот зов. Меч Возмездия покоился у Шварцхельма в руках. Ножны, насколько он знал, по-прежнему оставались у Хельборга. Обнаженное лезвие выглядело практически безупречно. Генерал старательно смыл с меча кровь — свою собственную кровь. Теперь единственным изъяном оставалась зазубрина. Та самая, возникшая по его вине. Шварцхельм прошел к золоченым дверям. Имперскую печать на них выковали из итильмара. Наверняка такая работа стоила немалых денег. Генерал толкнул двери, и те бесшумно распахнулись. Зал за ними разительно отличался от светлого коридора: просторный, темный и старый. По бокам тянулись ряды простых каменных колонн, окна были высокими и узкими, как в крепости. Сквозь них виднелись хмурые серые тучи, почти не пропускающие в сумрачный зал солнечный свет. В дальнем конце, где мрак сгущался сильнее всего, темнел массивный каменный алтарь Зигмара. Он выглядел совсем просто в сравнении с золочеными алтарями в большинстве имперских церквей. Каменный барельеф вырезали так грубо, что Шварцхельм едва мог разглядеть угрюмое лицо Бога-Короля, нависающего над ним. Давно почивший скульптор предпочел подчеркнуть суровый характер имперского божества, и Зигмар мрачно обозревал негостеприимное помещение, как опозоренный патриарх. Император сидел в простом кресле — единственном предмете мебели во всем зале — в самом центре нефа. Одежды Карла-Франца были такими же простыми и темными, и, как и лик Зигмара над его головой, он не улыбался. Шварцхельм подошел ближе и поклонился. Император ничего не сказал в ответ. — В Аверланде избран курфюрст, — доложил генерал, и его голос отдался под сводами зала. — Ваше задание выполнено. Карл-Франц кивнул, продолжая молчать. — Есть и другие новости. — Шварцхельм протянул ему рунный клык. Император забрал меч и положил к себе на колени, рассматривая потемневшее лезвие. В скудном свете оно казалось тусклым, словно вырезанным из обсидиана. — Я знаю, почему ты принес мне его, — проговорил Карл-Франц. Его голос звучал глухо. Весь такт и тщательно отмеренное дружелюбие, наполнявшие их с генералом предыдущий разговор, теперь исчезли. Император выглядел как отец, потерявший сына. Шварцхельм понимал, что все его надежды принести вести лично изначально были тщетны. Карл-Франц всегда умел добывать информацию одному ему ведомыми способами. — У меня не оставалось вы… — Выбор есть всегда. — Лицо императора исказила гримаса скорби и гнева, и он взглянул Шварцхельму в глаза. В его собственных глазах плескалась печаль. Бездонная печаль. — Ты абсолютно уверен? У тебя вовсе нет никаких сомнений? На долю секунды Шварцхельм замер. Конечно, сомнения у него имелись. И они одолевали его каждую свободную минуту с тех пор, как окончился бой на Формейстерплац. — Он сражался на стороне Лейтдорфа, а тот факт, что Лейтдорф поддался скверне, засвидетельствовал его ближний круг, — ответил Шварцхельм. Слова прозвучали холодно и официально. — Охотники на ведьм подтвердили наши опасения. Мне правда очень жаль. Но он работал против нас. Император поднялся с кресла. Меч, соскользнувший с его колен, лязгнул об пол, и эхо этого звона разлетелось по всем темным уголкам. Карл-Франц никогда бы не позволил себе так обращаться со священным оружием, окажись здесь его владелец. Но с потерей Хельборга перестало иметь значение и все остальное. Он подошел к Шварцхельму и замер, но его глаза полыхали ледяным пламенем. — Меня не волнует, что говорят охотники на ведьм, — прорычал император негромко и зло. — Я сражался с ним бок о бок. И ты тоже. Он вел мои армии. И если есть хотя бы капля сомнений, хотя бы маленький шанс, что ты ошибся… Вот теперь настал черед Шварцхельма воспылать гневом. Он навис над императором. Генерал понимал скорбь Карла-Франца. Они все испытывали скорбь. Но император не присутствовал там. Он не видел недуг провинции собственными глазами. — Что вы хотите от меня услышать⁈ — воскликнул Шварцхельм, в ярости сжимая кулаки и борясь с отчаянным желанием ударить по чему-нибудь. — Я выполнил все, что вы поручили! Аверхейм стал гнездом Хаоса! Мы искоренили скверну. Зеленокожие уничтожены. Новый курфюрст занял трон. Что еще я должен был сделать? Карл-Франц отступил на полшага. В его глазах читалось удивление. С ним никто не смел так разговаривать. — Он был моим братом, — суровый голос Шварцхельма задрожал от переполнявших его эмоций, — и если вы думаете, что я сразу смог поверить… Больше говорить было нечего. Шварцхельм вспомнил тот последний взгляд Хельборга. «Почему ты это делаешь, Людвиг?» И то предательство. Император не ответил. Он медленно повернулся и, наклонившись, поднял меч. Сейчас, растеряв привычную уверенность, Карл-Франц казался стариком. Годы не пощадили его. Шварцхельм неподвижно замер, такой же непоколебимый и холодный, как каменные колонны по обеим сторонам зала. Повисла тишина. — Ты не знаешь наверняка, мертв он или нет, — проговорил наконец Карл-Франц. Шварцхельм покачал головой. — Его забрали рейксгвардейцы. Те, которые его сопровождали. — Мои рейксгвардейцы. Это уже что-то. — Император, по-прежнему мрачный, вернулся в кресло. — Если он все еще жив, его необходимо захватить живым. Я хочу, чтобы его доставили сюда. Я допрошу его — сам, лично. Лейтдорф не так важен. Но Хельборг… Шварцхельм почувствовал, как в его душе снова всколыхнулся застарелый стыд. Он вечно соперничал с Хельборгом за внимание повелителя, как мальчишка, и даже сейчас, когда его извечный противник объявлен предателем и повержен, Шварцхельм продолжал свою борьбу. — Вы хотите, чтобы я вернулся туда? — Генерал не смог скрыть отвращения, которое вызывала у него эта идея. Император покачал головой. — Ты и без того уже натворил достаточно дел, тебе не кажется? Эти слова больно задели, и Карл-Франц, похоже, тут же пожалел о сказанном. Он тяжко вздохнул и снова взглянул на потемневший клинок. — Тебе кажется, что я слишком суров с тобой, Людвиг, — мягко проговорил император. — Я не хотел тебя обидеть. Но Хельборг был для меня как сын. Вы оба для меня как дети. Даже смерть в бою для него стала бы лучше, чем… скверна. Пока остаются хотя бы малейшие сомнения, я не успокоюсь. Шварцхельм понурился, задумавшись, сколько допросов уже произошло в этом зале. Император всегда умышленно выбирал залы для аудиенций. — Возможно, я ошибался, считая ваше противостояние полезным, — продолжил император. — Мне нравилось ваше соперничество. Это помогало вам не расслабляться. Но мне следовало понять, к чему оно может привести. — Он провел пальцем по холодному лезвию рунного клыка, на мгновение задержавшись на зазубрине. — Вероятно, он слишком далеко зашел, пытаясь превзойти тебя. Если это и впрямь так, в том моя вина. Император поднял глаза на Шварцхельма. Гнев на его лице почти исчез, но глубокая скорбь никуда не делась. — Я доверяю твоему мнению, Людвиг. Я всегда ему доверял. Ты сделал все, о чем я просил. Никто не смог бы сделать больше. Теперь мне хочется, чтобы ты немного позаботился и о себе. Война на севере продолжается, и скоро там понадобится твое присутствие. Но не уезжай прямо сейчас. Я нагрузил тебя множеством дел. Тебе нужно немного отдохнуть. Шварцхельм собрался возразить — отдых сейчас был последним, в чем он нуждался, — но император упреждающе поднял руку. — Не надо. Я не собираюсь спорить. Возвращайся в свои комнаты в Альтдорфе. Остальными проблемами Аверланда я займусь сам. Может быть, нанесу этому Гросслиху визит лично или вызову его сюда. Карл-Франц посмотрел прямо в глаза Шварцхельма, и его взгляд стал холодным и суровым — пусть и не лишенным некоторой доли сочувствия. — Я позову тебя, когда ты достаточно оправишься. А до тех пор не покидай город. Это приказ. Шварцхельм подумал, не стоит ли возразить. Он еще мог кое-что сделать и кое в чем пригодиться. Он вспомнил о Тургице, о зеленокожих. Без его опыта и навыков армии Империи ослабнут. Они уже лишились Хельборга. Однако смысла спорить не было. Он уже видел подобное выражение на лице императора. К тому же он прекрасно знал, что в некоторых видах войны никогда не сумеет одержать победу. — Да, мой государь, — ответил генерал, стараясь говорить как можно спокойнее. В этот раз никаких победных парадов не предвидится. Шрамм склонился над Хельборгом, глядя в его лицо. Раненый маршал лежал среди груды мягчайших пуховых подушек. Старые бинты, заскорузлые от пропитавшей их крови, с него сняли, заменив свежими, умело намотанными. Рану умастили ароматными травами и бальзамами, и жрец прочитал над ней молитвы и цитаты из святых писаний. Однако на текущий момент никакие средства не принесли пользы. Хельборг едва дышал. Но, по крайней мере, теперь он не болтался в седле посреди равнин. Путь до первого из убежищ Лейтдорфа занял два дня. Потом они поехали дальше на восток, уходя прочь при первых же слухах о появлении охотников Гросслиха. Сейчас, забравшись в самую глубь провинции, вдалеке от наезженных дорог, они оказались в безопасности — пока. У семьи Лейтдорфов хватало в Аверланде особняков, но Гросслих рано или поздно отыщет их все. Лицо маршала по-прежнему оставалось белым. Он походил на умертвие. Шрамм приложил палец к сонной артерии Хельборга и нащупал слабый пульс. Слабый, почти незаметный. Маршал находился на грани жизни и смерти, его глаза оставались закрытыми, а дыхание — слабым и неровным. Шрамм убрал руку и отошел от кровати. Рана на щеке Хельборга наконец-то перестала кровоточить. После того как лекарь закончил ее обрабатывать, Шрамм забрал вытащенный осколок Клингераха себе. Возможно, в этом не было смысла, но рунный клык оставался священным оружием. Комтур повесил его на цепочку и носил теперь на шее, кожей ощущая прикосновение древнего металла. За окном все еще ярко светило солнце, но в камине жарко пылал огонь — лекарь посоветовал поддерживать в комнате тепло. Шрамм подбросил в камин очередное полено, и оно с треском загорелось, выплевывая искры. — Что думаете? — спросил Лейтдорф, сидящий в чересчур вычурно отделанном кресле в углу комнаты. Чрезмерной пышностью отличался весь дом — отец Руфуса явно не жалел денег на его отделку, несмотря на то что это загородное имение было одним из множества таких домов, принадлежавших семье Лейтдорфов. Портреты Мариуса висели здесь почти на каждой стене. — Он сильный. Но я не могу ничего обещать. — Шрамм присел напротив Руфуса. — Сколько у нас есть времени до того, как люди Гросслиха явятся сюда за вами? Лейтдорф пожал плечами. — Есть и другие места, еще более отдаленные. Когда маршал будет в состоянии путешествовать, мы можем уехать туда. Никто из моих людей не проболтается. Шрамм невесело улыбнулся. — Проболтается, если Гросслих нашел достаточно умелых дознавателей. — Однако пока у нас есть время. Тех, кого нужно, уже оповестили — в этих краях много готовых поднять за меня оружие. Шрамм с трудом удержался от смешка. Он куда больше верил в собственных рейксгвардейцев, чем в то, что Лейтдорфу удастся собрать более-менее приличную армию. Тем не менее убежища по-прежнему требовались отчаянно. — Что вы собираетесь делать дальше? — спросил Лейтдорф. Шрамм ответил не сразу. Пока они ехали на восток, спасаясь от надоедливых солдат Гросслиха, он немало раздумывал о том, как поступить. Если он не сомневался хоть в чем-нибудь, так это в том, что им по-прежнему грозила смертельная опасность. По какой-то извращенной причине против них обратилась вся провинция. По всей видимости, к этому приложил руку Шварцхельм. Его вмешательство пугало — если даже Защитник императора оказался способен на предательство, то что-то в этом мире непоправимо сломалось. Шрамм помнил лицо генерала, перемазанное в крови, с остекленевшими глазами. — Мы дадим маршалу время оправиться. Я не знаю, что здесь произошло и почему на нас объявлена охота, но я не хочу мешать ему выздоравливать. — А если он не выздоровеет? Шрамм мрачно взглянул на Лейтдорфа. — Если до этого дойдет, — проговорил он, старательно подбирая слова, — то я лично отыщу того, кто в этом повинен. Я стану охотиться за ним по всей Империи, по всему Старому Свету, если понадобится. И тогда, если удача и Зигмар мне позволят, я сделаю с ним то же самое, что сделал он с моим господином. — Шрамм взглянул на Лейтдорфа, не трудясь скрыть охватившую его жажду крови. — Месть обязательно свершится. Можете в этом не сомневаться. Шварцхельм постучал в дверь. Дом Ласса был точно таким же, каким он его запомнил: небольшим, скромным и опрятным. Остальная часть Генеральского квартала по-прежнему выглядела неуютно. Погода стояла холодная и ветреная, и фигурно остриженные кусты в генеральских садах казались как никогда хрупкими. Спустя несколько секунд гулко лязгнул открывающийся засов, дверь распахнулась, и на пороге показался наставник Шварцхельма. Генрих Ласс выглядел еще сильнее состарившимся — если только это вообще возможно. На его лице прибавилось морщин, а кожа высохла еще больше. Лишь глаза по-прежнему выдавали бесконечную жизненную силу — их взгляд оставался все таким же пронзительным как и во времена, когда генерал Ласс внушал трепет одним своим видом. — Итак, ты вернулся. Шварцхельм пригнулся и шагнул внутрь. — Я же обещал, что загляну. — Всегда рад тебя видеть. Ласс провел его в одну из личных комнат. Вдоль обшарпанных стен теснились шкафы с книгами в кожаных переплетах, за решеткой камина горел огонь, а деревянный пол укрывали дорогие ковры. Над каминной полкой висели вещи, напоминавшие о временах, когда Ласс сражался под знаменем императора. Церемониальный кинжал. Дорогой пистолет Боккерино. Старательно отполированный череп какого-то чудовища. — Значит, ты справился с заданием? — спросил Ласс, осторожно опускаясь в низкое кресло. Шварцхельм устроился напротив него. Горящий камин приятно грел бок — после долгих недель аверландского зноя к альтдорфской сырости пришлось привыкать заново. — Гросслих получил титул. О чем еще вам рассказали? Ласс пожал плечами. — Кое-что долетело до моих ушей. Я знаю, что не обошлось без неприятностей. Шварцхельм задумался, зачем он вообще сюда пришел. Он не нуждался в исповеднике. А может, и нуждался. Вынужденное бездействие сводило его с ума. — Да, вроде того. Вы слышали новости о Хельборге? — Ничего конкретного. Его не видели в Альтдорфе уже много недель. Мне сказали, что он отправился в Нульн. — Значит, вы ничего не слышали. Он оказался замешан в случившемся. Вместе с Лейтдорфом. Охотники на ведьм получили свидетельства. — Что ты говоришь? — спросил Ласс после паузы. — Он оказался предателем, мастер. Вот что я говорю. На лице старика отразилась целая гамма эмоций. Изумление. Недоверие. Гнев. Замешательство. Шварцхельм, уже побывавший на его месте раньше и испытавший похожее потрясение, ничего другого и не ожидал. Хельборга любили решительно все, и люди не сразу смогут смириться с мыслью о его падении. — Ты наверняка ошибся. — Тон Ласса стал знакомым. Точно так же он начинал говорить, когда Шварцхельм допускал ошибку на тренировочной площадке. Или недостаточно хорошо старался. Или лгал. — Он попытался убить моего советника. Он выступил против нас в бою. Не окажись я там — он убил бы и Гросслиха. — Шварцхельм неожиданно почувствовал усталость. Не стоило сюда приходить. Он не собирался снова повторять одни и те же аргументы — они и без того уже много дней не выходили у него из головы. — Мы сражались. Друг против друга. Ласс взглянул на него — внимательно и испуганно. — И?.. — Я все еще здесь. Старик, ужаснувшись, сжался в кресле. — Зигмар всемилостивый! — прошептал он, качая головой. — Святые заступники… — В Аверхейме угнездился Хаос. За этим стояли Лейтдорф и его ведьма. Я не знаю, каким образом они втянули в это Хельборга, но теперь это не имеет значения. Их всех уничтожили. — А Гросслих? — Ему ничего не угрожает. Мой агент по-прежнему с ним. Блох, мой командир, остается в Аверланде. Я надеялся присоединиться к нему и заняться восстановлением армии. Однако сейчас это невозможно. — Отчего же? — Мне запрещено возвращаться. Император больше не хочет, чтобы я участвовал в этом предприятии. В этот момент Ласс, похоже, заметил боль в его глазах. Шварцхельм и сам знал, что не всегда может скрывать ее. Доверие императора значило для него все. Сознавать, что он лишился этого доверия, было горько. Отчаянно горько. — Я понятия об этом не имел. — Конечно, не имели. Мы беседовали наедине. И на самом деле я и вам не должен был об этом рассказывать. — Я рад, что ты все-таки рассказал, Людвиг. Я ведь предупреждал, что в Аверланде тебя может поджидать заговор? Однако ты сумел выстоять. Разве тебе совсем неприятно об этом думать? Ты полностью выполнил поставленную задачу. Эти слова кольнули больнее всего. Не насмешка, не упрек — сочувствие, самый болезненный дар из всех. — Да, но какой ценой? — Шварцхельм чувствовал себя так, словно опять оказался на тренировочных площадках и впервые взял в руки меч. Он до тошноты устал от сомнений и терзаний. Как будто за время пребывания в Аверхейме в нем что-то сломалось и теперь никак не могло восстановиться. Ласс тяжело поднялся с кресла. Руки у старика слегка дрожали. Он шаркающей походкой направился к шкафчику, стоявшему в дальнем углу комнаты, и налил в свой кубок вина. — Хочешь выпить? Шварцхельм покачал головой. Ласс отхлебнул из кубка и долил еще. Когда он вернулся в кресло, его руки дрожали уже чуть меньше. — Я не ожидал подобных вестей, — пробормотал старик. — Хельборг сгинул. Разве может быть что-то хуже? — Может. Его могут так и не отыскать. Он может прямо сейчас находиться в Аверхейме вместе с Лейтдорфом. Сейчас, когда войска императора увязли на севере, кто его остановит? И положение дел может ухудшиться в разы. Ласс кивнул и снова отхлебнул вина. — Разумеется. Ты прав. Хотя в это нелегко поверить. Очень нелегко. — Он поднял глаза на Шварцхельма. — Я уверен, что ты поступил правильно, Людвиг. Избрание Гросслиха курфюрстом это подтверждает. Ты находился там. Ты видел, как поступает Хельборг. Видел записку на пергаменте. Доказательства говорят сами за себя. Эти слова слегка успокоили Шварцхельма. — Безусловно, — откликнулся он. — Доказательств хватало, и я… — Он осекся. — Какую записку? — Ты же сам сказал. По дороге в Аверхейм. — Я ничего такого не говорил. Ласс нахмурился. — Я уверен, что ты упоминал его — вроде именно записка окончательно развеяла твои сомнения? Именно так ты мне сказал. Сердце Шварцхельма похолодело. Он не хотел в это верить. Не мог. — Я не говорил вам об этом, — произнес генерал, чувствуя, как его охватывает ужас. Ему едва не стало дурно. — Я никому об этом не говорил. Даже Ферштолену. Ласс заметно занервничал. — Ну, может, я услышал об этом где-то еще. — Он неуверенно хохотнул. — Я уже не настолько молод. И порой что-нибудь да забываю. Шварцхельм поднялся с кресла, потянувшись к рукояти Рехтшталя. — Где вы могли об этом услышать, мастер? Ласс заметно испугался. — Сядь, Людвиг, — резко велел он. — Нечего надо мной нависать в моем собственном доме! Что ты себе позволяешь? — Где вы вообще могли об этом услышать? — Шварцхельм неожиданно вспомнил, что говорил Ферштолен об обнаруженных письмах тогда, много недель назад. «Из Авербурга в Альтдорф уже некоторое время отправляются сообщения». Ласс тоже попытался встать, но его руки слишком сильно тряслись. — Полагаю, тебе лучше уйти. Растерянность Шварцхельма постепенно переплавилась в ярость. — Это были вы. Из всех чудовищ… Зигмар всемилостивый, это были вы… Лицо Ласса исказила злобная гримаса. — Не глупи, Людвиг! Я знаю тебя с тех пор, когда ты был мальчишкой! Сядь! Шварцхельм вытащил Рехтшталь. Клинок с легкостью выскользнул из ножен. Стальное лезвие загудело — дух оружия пробудился ото сна. И жаждал крови. Ласс отпрянул, сбив рукой кубок с вином. При виде меча его глаза распахнулись от ужаса. — Что ты собираешься делать? Убить меня? Ты совсем с ума сошел? Гнев, полыхающий в душе генерала, уступил место мрачной решимости. Несмотря на то что ему даже смотреть на Ласса стало противно, смерть этого человека ничего не даст. Еще оставались нерешенные загадки и нераскрытые тайны. — Убить? — переспросил Шварцхельм. Его охрипший голос походил на лязг стали. — Нет. Ты отправишься со мной. Ты знаешь, как обстоят сейчас дела. И твои секреты вытащат из тебя — все до единого. И я все-таки выясню, что случилось в Аверхейме. Вот теперь, кажется, Ласс окончательно потерял над собой контроль. Он ухватился пальцами за шею, словно пытался выцарапать себе глотку. Старик завизжал от ужаса, и сухая кожа по краям его рта пошла трещинами. Он попытался выскочить из кресла и броситься в коридор, но не успел — левой рукой Шварцхельм поймал его за мантию. Ему показалось, что он ухватил мешок с костями. — Не делай этого! — взмолился Ласс, и в его глазах заблестели слезы страха. — Убей меня, если это необходимо, но только не заставляй говорить! Шварцхельм навис над ним, крепче сжимая хрупкое костлявое плечо. — Это почему же? — прошипел генерал. Он достаточно разъярился, чтобы и впрямь убить старика, и такая участь куда лучше той, которой Ласс по-настоящему заслуживал. Но правда сейчас важнее возмездия. Несколько мгновений Ласс смотрел на него в ответ. Губы старика дрожали. Он трясся, охваченный смертельным ужасом. — Она не позволит мне говорить! Она не допустит этого! Шварцхельм выпустил старика, и тот рухнул на пол. — Что ты имеешь в виду? Кто — «она»? Но правда уже начала раскрываться. Тело Ласса под свободной мантией начало изменяться. Какой бы информацией он ни обладал, его жуткий покровитель не собирался позволять старику поделиться ею. Шварцхельм отшатнулся. Он уже видел подобные вещи. И занес меч, готовясь нанести удар. Слишком поздно. Мантия Ласса всколыхнулась и сжалась. Ткань втянуло внутрь, словно воду в слив сточной канавы. А затем она взорвалась изнутри, и лоскуты разлетелись в разные стороны. Сам Ласс исчез — на его месте обнаружился тошнотворный ком пульсирующей плоти. Он прямо на глазах начал меняться, во все стороны потянулись щупальца, хватая попадавшиеся вещи и всасывая их внутрь растущего сгустка. Распахнулась пасть, сочащаяся слизью, клацнула — и скрылась под складками плоти. Отраставшие конечности оплетали мебель, потом отрывались и вслепую ползли обратно к туше. Монстр продолжал расти. Посреди туши прорезалась огромная пасть, сплошь усеянная острыми зубами, вокруг нее раскрылись сотни глаз, сияющие лиловым светом. Плоть вокруг них стала такой же белой, как и зубы, а под кожей пульсировали темно-синие вены. Ласс сгинул. Ошибка дорого ему обошлась. Шварцхельм занес Рехтшталь, готовясь ударить, хотя с трудом понимал, куда нужно целиться. — Не режь меня! — заверещало существо. Его голос напоминал голос Ласса — словно тот все еще находился где-то там, глубоко внутри комка плоти. Шварцхельм не стал слушать эти мольбы. Он все равно никак не смог бы помочь наставнику. Да и не хотел. Меч Правосудия описал сияющую дугу. Стоило ему вонзиться в мутировавшую плоть, как из выпуклых наростов хлынула удушливая вонь. Стены забрызгал резко пахнущий мускус. Отродье закричало, и из центра пасти вырвались щупальца, увенчанные сиреневыми шипами. Они цеплялись за одежду Шварцхельма, опутывали, сжимали, и генерал крутанулся, вырываясь из их хватки, отсекая шипы от кожаной куртки и плаща. — Ты убил Хельборга! — верещало отродье ртами, мгновенно возникающими на его туше и тут же исчезающими. — Ты убил его, Шварцхельм! Генерал бил в самый центр пучка щупалец, отрезая каждый потянувшийся к нему отросток. Но на месте каждого отсеченного шипа вырастали два новых, метя в глаза, в глотку, в пальцы. Шварцхельм не отступал, рубя извивавшиеся со всех сторон щупальца. Ему нельзя было поддаваться эмоциям. Мысли, роящиеся в его голове, отнюдь не способствовали успокоению. Ласса, которого он знал, больше не существовало. Возможно, этот человек умер уже давно. Все, что осталось вместо него, — извращенная смесь темной магии и испорченной материи. Их бой продолжался некоторое время, а затем рой щупалец словно успокоился. Один за другим отростки упали на землю, либо отрубленные, либо замершие. Остался лишь комок плоти, дрожащий и скулящий. Пасть, сочащаяся слюной, по-прежнему виднелась на месте, окруженная глазами. Они то появлялись, то исчезали. — Очень хорошо, — насмешливо произнес голос. Он звучал хрипло и искаженно, как будто голосовые связки внутри прямо сейчас резко изменялись. — Тебя славно обучили. Шварцхельм пропустил издевку мимо ушей. — Почему? — спросил он, не опуская меча и наблюдая, как корчатся на полу оставшиеся щупальца. — Кого ты об этом спрашиваешь? Генриха Ласса? Он здесь. Правда, только отчасти. Его душу забрали в другое место. — Но ты знаешь, почему он это сделал. — Конечно. Я знаю о многом. — Кто ты? Пасть резко расширилась, и оттуда вырвалось хриплое карканье. По всей видимости, это означало смех. Плоть на коме пошла волнами, покрылась новыми глазами. — Ты знаешь, кто я. Твои сны многие недели принадлежали мне. Твой разум оказался весьма занятным, Шварцхельм. В нем столько гнева… Если бы ты знал, сколько вреда принесли эти эмоции, я сомневаюсь, что ты смог бы оставаться о себе такого же высокого мнения. Шварцхельм снова подался вперед. Он знал, что не нужно слушать бредни чудовища. Возможно, сейчас с ним говорил осколок личности Ласса. Или что-то еще похуже. Но, чем бы оно ни было, только глупец станет поддаваться уговорам Хаоса. — Я выясню всю правду, — пообещал генерал, тщательно выбирая момент для атаки. Отродье, заметив приближающийся меч, снова съежилось. — Осторожнее с желаниями. Правда может помочь тебе, а может лишить рассудка. Какой исход ты предпочтешь? — Никакой. Я предпочитаю следовать закону. — Так же, как ты следовал ему в Аверхейме? С удовольствием посмотрю, как все закончится провалом. Точно так же, как и в прошлый раз. Хельборг мертв, а его душа претерпевает муки. Ты погубил Аверланд, Защитник императора. Очень скоро на парапетах Авербурга запляшут демоны, а улицы наполнятся криками. И это все — дело твоих рук. Ты был нашим инструментом. Нашим орудием! Славься же, вестник Хаоса! Повелитель Наслаждений приветствует тебя! Это переполнило чашу терпения Шварцхельма, и он с отчаянной яростью принялся размахивать Рехтшталем, почти не глядя, куда бьет. Не обращая внимания на очередные щупальца, устремляющиеся к нему, он рубил и резал отвратительный ком слизи и сухожилий. Клинок рассекал воздух с невероятной скоростью и мощью, без всякой точности, без всякого расчета. Генерал косил щупальца, отсекая все, что попадалось на пути, как крестьянин — созревшую пшеницу. Когда лезвие разрезало студенистую поверхность шара, пасть разделилась на несколько новых. Один рот разразился нечеловеческим криком, а остальные, оскалив длинные и острые клыки, кровожадно ими защелкали. Шварцхельм бросился прямо к этим ртам, вонзая меч в каждый по очереди. Потоки крови, синие и алые, забрызгали его руки и грудь. Попадая на обнаженную кожу, брызги обжигали, как расплавленный воск, но генерал не обращал на это внимания. Отродье начало слабеть. Его жизненные соки залили пол, забрызгали стены. Сила, поддерживающая существование чудовища, начала рассеиваться, Шварцхельм не сдавался. Он размахивал мечом, описывая все более короткие дуги, и рубил дрожащую слизь. Его с ног до головы забрызгало вонючей жидкостью. На шее и руках алели рубцы, оставленные шипами на щупальцах. Неприкрытые участки кожи сплошь покрылись следами укусов. Но все эти поверхностные раны не имели особого значения. Вскоре чудовищу уже не доставало сил даже на символические атаки. Его плоть стекала с лезвия Рехтшталя, как навозная жижа. Глаза потемнели, затвердели и разлетелись по полу, как мраморные шарики. Крик перешел в поскуливание. В конце концов в луже слизи осталась лежать лишь подрагивающая куча полупрозрачных мышц и сухожилии. Искривившиеся вены оплетали отвратительную пародию на сердце. Рядом валялось несколько пучков человеческих волос и то, что когда-то было голосовыми связками. Все это выглядело искаженным и неправильным. Но даже теперь жалкая тварь попыталась мутировать дальше, собрать остатки себя во что-то, еще способное жить. Она словно желала сказать что-то еще — голосовые связки задрожали, покрылись свежими отростками новых жил, следом начало образовываться нечто напоминающее вытянутый рот. Шварцхельм в последний раз занес Меч Правосудия. Лезвие сверкнуло — и генерал вонзил меч острием прямо в сердце. Последний сгусток плоти лопнул — и в луже лимфы и слизи сверкнула какая-то вещица. Звезда Зигмара, принадлежавшая Лассу. Маленький металлический талисман валялся среди нечистот, словно в насмешку. Не обращая внимания на вонь, Шварцхельм поднял талисман, вытер его от слизи. И с отвращением посмотрел на зловонную лужу. — Это тебе за Ласса, которого я знал, — проговорил он. Времени на скорбь и злость не осталось. Шварцхельм размышлял не более минуты — понимание, что делать дальше, пришло практически сразу. Он подобрал с пола упавший графин с вином — тот не разбился и был еще до половины полон — и вылил остатки напитка на слизистые останки чудовища. О Хельборге генерал не думал. Сейчас отвлекаться на подобные мысли казалось равносильно смерти. Для раскаяния найдется время позже. Шварцхельм вышел из комнаты и направился наверх. Он обыскал весь скромный домик, перерыл сундуки, вытряхнул шкатулки, поднял едва ли не каждую половицу. Пока он занимался этим, останки чудовища начали бурлить. Через трещины в полу потекла жижа, пропитывая шторы и ковры, забулькала в укромных уголках под мебелью. В конце концов, после долгих поисков Шварцхельм забрал только одну вещь — старый металлический ключ, лежавший в шкатулке из палисандра под скромной кроватью Ласса. Возможно, это уже ничего не значило. А может, и нет. Как бы там ни было, больше ничего примечательного генерал не нашел. Закончив обыск, он вернулся на нижний этаж. Там все оставалось по-прежнему. Лужа продолжала булькать. Некоторые жидкости непостижимым образом снова начали стекаться вместе. Шварцхельм вытащил огниво и высек искру над маслянистым болотом из вина и ихора. Смесь моментально вспыхнула, в воздухе разлился резкий аромат жасмина. Шварцхельм не стал дожидаться, пока лужа догорит. Убедившись, что ключ и Звезда Зигмара у него с собой, он развернулся и вышел прочь. Пламя за его спиной разгоралось быстро, и в какой-то момент генералу показалось, что он слышит эхо чужого крика — мучительного вопля Ласса. Оглядываться он не стал. К тому моменту, когда он покинул дом, дым уже повалил сквозь верхнее окно. Шварцхельм миновал Генеральский квартал и направился к реке. Его охватило холодное смирение. Чувство вины снова вернулось, и перед его мысленным взором в очередной раз всплыло лицо Хельборга. «Почему ты это делаешь, Людвиг?..» Потому что его обманули. Потому что великий враг все запутал. Потому что заговорщики знали, как сыграть на зависти, уже поселившейся в его душе, созревшей и готовой к использованию. Он дошел до реки. Бурлил мутный и серый поток. Сверху хлестал дождь, взбивая грязную пену. Вдалеке ползли промышленные баржи, тащившие нелегкий груз. На противоположном берегу, теряясь за завесой дождя и дыма, виднелись башни производств. От них в загрязненное небо валил бурый дым, пятная и воду, и облака. Все вокруг выглядело грязным, усталым и старым. Чувства бурлили в душе генерала так же отчаянно, как совсем недавно бурлили жидкости в туше чудовища. Это оказался Ласс. Не Хельборг. Ласс. Долго Шварцхельм стоял, глядя в воду. Бурые волны смотрели на него в ответ. Мощный поток взбаламутили штормы выше по течению. Он не протянул бы долго — даже он, Защитник императора, защитник Империи, сильнейший из генералов Старого Света. Тяжелый колет, промокнув, утащил бы его на дно, а легкие забились бы илом. Шварцхельм продолжал смотреть. Кроме него, на берегу никого не было. Лил дождь, и стылый ветер трепал полы плаща генерала. А затем Шварцхельм коснулся рукояти Меча Правосудия, стиснул ее пальцами. Он вытащил меч, и лезвие тускло заблестело в тусклом дневном свете, украшенное сверкающим знаком кометы. Меч был древним. Он начал пить кровь задолго до рождения Шварцхельма и продолжит свое путешествие по полям сражений еще долгие годы после того, как генерала не станет. Все, что требовалось от Шварцхельма, — выступать добросовестным хранителем этого оружия и обращаться с ним почтительно все время, пока меч остается в его руках. Генерал поднес меч поближе к глазам — и увидел свое отражение в полированной поверхности. Его лицо было свирепым, а хмурые морщины по-прежнему слишком заметны. Все, кого генерал считал близкими, покинули его. Он ошибся. Он подвел всех. И остался совсем один. Что же, пусть так. Шварцхельм убрал меч в ножны и, в последний раз взглянув на бурлящий Рейк, развернулся и зашагал прочь. Любой человек может ошибиться. Истинное испытание заключается в том, как он решит исправить свою ошибку. Чем дальше уходил Шварцхельм, тем четче понимал, как поступит дальше. И прежняя сила начала наполнять его руки и ноги, а могучее сердце вновь забилось быстрее. Он воспользуется ключом. Найдет способ связаться с Ферштоленом. Придумает, каким образом вернуться в Аверхейм. Попробует отыскать Хельборга, если тот еще жив. Предстояло многое искупить. Возместить. Простить. Он должен вернуться. Шварцхельм понимал, что ошибался во многом, но в первую очередь в одном: он решил, что битвы за душу Аверхейма удалось избежать, что скверну получилось извести на корню. Именно этого он и добивался. Но все оказалось не так. Дом его наставника пылал, и люди сбегались поглядеть на пожарище, таращились и жестикулировали, как марионетки. Не обращая на них внимания, Шварцхельм прошел мимо пылающих обломков и направился обратно в центр имперской столицы. Впервые за долгое время он знал правду. Война за Аверланд только началась.

ПИР УЖАСА

Хельмут Детлеф придержал коня. Солнце садилось за спиной. Тени в лесу удлинялись, уродливые ветви словно манили мрачную ночь под свою сень. Одному здесь было бы не по себе. После наступления темноты молодые неопытные оруженосцы в глухой лес старались не попадать.

Но он был не один. Рядом возвышалась фигура на рослом боевом коне: человек, в полном латном доспехе, вооруженный длинным мечом, изукрашенным рунами. Густая борода рассыпалась по груди и достигала вычеканенного на металле имперского герба. Свободный плащ держался на наплечниках, оправленных золотом, шлем без забрала венчал лавровый венок. Только один человек имел право появляться в таких древних доспехах — Защитник императора Людвиг Шварцхельм, ревнитель имперских законов и владелец рокового Меча Правосудия.

На фоне этих титулов должности Детлефа — оруженосец, порученец, а иногда и глашатай — звучали совсем несолидно. И все равно просто служить такому человеку было честью, не говоря уже о практической пользе. Детлеф только и успел в жизни, что улизнуть из деревни и меньше двух лет прослужить алебардщиком в Рейкланде. И вот за несколько месяцев, прошедших под началом Шварцхельма, он уже видел такое, о чем даже не мечтают люди вдвое старше него.

— Это здесь? — спросил он, указывая вперед.

— Это здесь, — ответил Шварцхельм. Голос его был тверд как железо, речь слегка окрашена аверландским акцентом. Шварцхельм высказывался редко. Когда он это делал, имело смысл прислушаться.

По обе стороны дороги тесно стояли деревья, кроны нависали столь низко, словно собирались схватить неосторожного путешественника и утащить в темную глубь леса. Так казалось все долгие дни по дороге из зоны военных действий в Остланде. Лес Теней соответствовал своему названию на каждом шагу.

В нескольких ярдах впереди чаща уступала место открытому пространству. В сумерках оно выглядело тускло и мрачно, а вот бастион, возвышающийся поодаль, смотрелся совсем иначе. Здесь, на расстоянии многих миль от ближайшего города, укрытое пологом леса, стояло особняком обширное поместье: стены сложены из камня, рамы — из почерневшего от времени дуба, остроконечные крыши украшены затейливыми фронтонами и круто устремляются к небу. На самом видном месте над широкими парадными дверями была выгравирована остландская эмблема — голова быка; скульптуры в виде грифонов, виверн и прочих чудовищ таращились на мрачную аллею. Сквозь многочисленные узкие окна сиял теплый огонь очага, из труб столбом поднимался густой дым.

— Как я должен к нему обращаться? — спросил Детлеф, ощущая себя невеждой. Знать до тонкостей свои обязанности было задачей не из легких, а ошибок Шварцхельм не терпел.

— Он — барон. Говори ему «милорд».

Если точно, то барон Хельвон Дракенмейстер фон Раукен, ленный лорд имения площадью в сотни квадратных миль. Когда-то все это могло порядком смутить Детлефа, но опыт службы вместе с Шварцхельмом отучил его смущаться.

— Я поеду вперед, чтобы доложить о вашем прибытии.

Шварцхельм кивнул. Серые глаза поблескивали на морщинистом, неулыбчивом лице.

— Поезжай.

Их приезда не ждали. Тем не менее двор барона оказался на высоте. Прислугу, уже готовившуюся отходить ко сну, подняли на ноги и отправили на кухню к котлам и горшкам. Домочадцев разбудили и велели принарядиться. К тому времени как солнце наконец закатилось за горизонт, был готов стол, хоть и накрытый второпях, но вполне достойный высокого гостя. Детлефа происходящее забавляло. Созерцание смеси страха и раздражения на лицах прислуги вполне стоило тягот долгого пути.

Банкетный зал, как и все помещения в доме Раукена, был выдержан в стиле роскошного барокко. Высокий балочный потолок украшали безвкусные фрески на сюжеты имперских мифов; все освещал жарко пылающий огонь громадного камина, отделанного мрамором.

Мраморным был и пол в черно-белую клетку, как в нефе императорской часовни. Стол, похоже, вытесали из одного ствола дерева, хоть он и имел длину более тридцати футов. Его поверхность отполировали до зеркального блеска, так что свет десятков канделябров отражался от нее и посверкивал в хрустальных гранях бокалов и на серебряных тарелках.

Участники трапезы, числом двенадцать, также блистали. Они выглядели воплощением достатка и роскоши. Дамы нарядились в платья самых неожиданных цветов, украшенные кистями, бантами и нитками жемчуга. Даже за столь малое время им удалось соорудить из седеющих волос пышные колыхающиеся прически, украсив их золотыми нитями и изумрудными заколками. Несвежие лица скрывал слой свинцовых белил, губы и щеки были густо нарумянены. Кавалеры в красоте ничуть не уступали дамам, в изобилии демонстрируя ордена и ленты, напудренные парики и даже инкрустированные драгоценными камнями гульфики. Все прошествовали на места, сглатывая слюну в предвосхищении трапезы.

Со своего места в углу Детлеф старательно рассматривал общество и с усиленным вниманием — тех, кого Шварцхельм упомянул особо. Большинство присутствующих приходились Раукену родней, но было и несколько самых верных помощников. Вот сидит Осберт Халптраум, личный лекарь Раукена — толстый, неуклюжий, с лысой макушкой и мешками под глазами. Рядом с ним канцлер Юлиус Аденауэр — поджатые губы, пальцы с длинными ногтями, бегающий взгляд. Даже в приглушенном свете заметно, как всклокочена его жидкая бороденка, и он все время вертится, как жеманная девка.

Во главе стола сидел сам Раукен — тяжеловесный, тучный, краснощекий, нос картошкой покрыт сеточкой лопнувших сосудов. Хоть он и приоделся в бархат, наряд бессилен скрыть объемистое брюхо. Когда он кивком пригласил гостей занимать места, его многоступенчатый подбородок заколыхался, словно студень.

— Это честь для нас, — возвестил Раукен неожиданно тонким голосом. — Воистину большая честь. Не каждый день мы принимаем в гостях одного из выдающихся героев Империи.

В толпе послышался одобрительный гул. Лицо Шварцхельма, сидевшего на почетном месте по правую руку от Раукена, оставалось невозмутимым. Он слышал все это много раз. Доспех он сменил на простой камзол в красно-белых цветах императорского дворца, но по-прежнему имел самый царственный вид среди всех присутствующих.

— Что ж, вкусим сих яств, — продолжал Раукен, — в ознаменование этого счастливого события!

Гостям не нужно было повторять дважды. Через мгновение они принялись наваливать на тарелки еду: бараньи потроха, жареных голубей, зайчатину, пропитанные чем-то сладким лепешки, куски пирога с фазаном, какие-то темно-коричневые ломтики, украшенные сверху перепелиными яйцами, холодец из свиных щечек… Все это предполагалось щедро залить густым красным вином; Детлеф уже знал, что оно постоянно поставляется с виноградников герцога д’Аламбург-Раукена в Гилье Маршан, с берегов Бриенны.

Как и другие слуги, допущенные в банкетный зал, Детлеф сидел позади господина на случай, если нужно будет что-нибудь подать. При виде того, как гости набивают брюхо вкуснятиной, он чувствовал урчание в животе. Зато с этого места можно было слышать разговоры.

— Так чему же мы обязаны такой чести, милорд? — спросил Раукен, осторожно надкусывая фаршированный инжир.

— Император поощряет мое общение с подданными, — отвечал Шварцхельм. К снеди на столе он не притронулся, достал себе из мешочка на поясе полоски вяленого мяса.

— Ну что ж, надеюсь, мы не просчитались с десятинами. Аденауэр, у нас все готово?

— О да, милорд, — отвечал канцлер, утирая жир с подбородка. — Записи можно проверить хоть сейчас.

— Прекрасно, — сказал Раукен и поглядел на Шварцхельма с беспокойством. — Отчего вы не кушаете, милорд?

— Я не ем такой дряни. Предпочитаю свои припасы.

Бесцеремонные слова Шварцхельма обрубили беседу словно тупым топором. Раздался нервный смешок какой-то дамы и тут же оборвался, как только стало ясно, что гость не шутит.

Детлеф усмехнулся про себя. Обед становился все забавнее. Как раз в этот миг он поймал на себе взгляд девушки-служанки, сидевшей рядом. Она была полненькая и розовощекая, как большинство служанок, только совсем молоденькая. Он спохватился, что взгляд его сползает к низкому вырезу корсажа, соблазнительно и туго обтягивавшего грудь девушки.

Она улыбнулась, в ее глазах отражались огоньки свечей.

— Ты что-нибудь ел? — шепотом поинтересовалась она.

— Нет, — прошипел он в ответ. — Я голоден как волк.

— Постарайся найти меня, когда все это кончится. Я что-нибудь придумаю.

Детлеф ухмыльнулся. Вечер становился все лучше с каждой минутой.

Около полуночи, отодвинув стулья от стола, гости неверной походкой направились назад в свои комнаты, на ходу вытирая рты и отрыгивая. Барон фон Раукен покинул пост последним, перед этим он героически одолел четырехслойный жирный пудинг, изображавший с большой степенью сходства Главную колокольню в Талабхейме.

Вскоре в зале никого не осталось, кроме Шварцхельма и Детлефа. Свечи почти догорели, полированная столешница была в скользких пятнах жира. Детлеф поймал себя на том, что не может отвести взгляд от обилия объедков на подносах и что брюхо у него снова урчит.

— Не вздумай, — сказал Шварцхельм. — Это пища не для воина.

— Да, милорд, — ответил Детлеф, втайне надеясь, что господин сейчас уйдет и можно будет как следует налечь на свиные ножки в маринаде.

— Ложись отдыхать.

— Да, милорд.

Шварцхельм пристально глядел на оруженосца. Как всегда, лицо его было непроницаемо. Проще прочитать что-нибудь на склонах Краесветных гор.

— Где тебя поселили?

— Над кухней.

— Вот там и оставайся до утра. И держи меч поближе к кровати.

Детлеф на секунду ощутил укол страха.

— Вы думаете, стоит ждать беды?

— Я не имею привычки заезжать к разным жирным бездельникам для развлечения, — сообщил Шварцхельм с нескрываемым презрением в голосе. — Императора беспокоит, как дела именно у этого бездельника.

— Он налоги не доплатил? — спросил Детлеф.

— Напротив. Он уплатил все.

Детлеф покачал головой. Вечно у этих аристократов ничего не поймешь.

— Ну, тогда я буду начеку.

Шварцхельм издал что-то вроде одобрительного хмыканья.

— Возьму-ка я немного, вдруг пригодится, — сказал рыцарь и подхватил со стола сочный ломоть бычьего рубца. Более не глядя на оруженосца, он направился в свои покои, хлопнув дверью зала.

Детлеф подождал, пока стихли тяжелые шаги, и наконец-то обратился к своим нуждам. В предвкушении угощения желудок возбужденно булькнул.

— Спокойно, — сказал себе Детлеф. — Только пару кусочков, чтобы поддержать силы. У меня ведь еще свидание назначено.

Спустя час в доме царили тишина и покой. В верхнем этаже западной башни лекарь Халптраум мерил шагами спальню, все еще облаченный в черное, как на службе. Кровать стояла нетронутой, на столе стоял опустевший бокал. Лекарь явно волновался, руки его дрожали. Рядом с кубком лежал длинный изогнутый кинжал. Рукоятку было не разглядеть в неверном свете свечи, но на лезвии виднелась выгравированная надпись — не на рейкшпиле.

— Сегодня ночью, — прошипел он. — Наконец-то…

В дверь постучали. Халптраум вздрогнул и вытаращил глаза.

— Кто там?

— Это Аденауэр. Я могу войти?

Лекарь сунул кинжал в верхний ящик стола и запер его.

— Конечно, входи.

Пришедший выглядел ужасно. И обычно-то бледный, нынче он был белым как смерть. Его жидкая бороденка теперь, казалось, превратилась в торчащий пух, глаза остекленели и слезились.

— Осберт, ты должен помочь мне, — проговорил канцлер сквозь стиснутые зубы. Одной рукой он держался за раздувшийся живот, другую прижимал к виску.

— Почему ты еще здесь? — без всякого сочувствия осведомился лекарь.

— О чем ты? Мне худо, дружище. Разве ты не видишь?

Халптраум холодно усмехнулся.

— Я — доктор. Конечно, вижу, что тебе худо. Но ты должен быть внизу, на кухне, вместе со всеми остальными.

Вид у Аденауэра был обескураженный.

— Может, ты дашь мне что-нибудь, а? Я… Внизу, да… О боги…

Его скрутил спазм. Тонкая нитка мокроты повисла на подбородке, он согнулся пополам. Халптраума всё это ничуть не тронуло.

— У меня нет времени, Юлиус. Сейчас тебе не поможет ничего из того, что у меня есть. А главное, это готовилось многие месяцы. Именно к этой ночи. Этой единственной ночи. И в эту ночь он здесь появился.

Аденауэра уже не держали ноги. Вместо мокроты пошло что-то водянистое со следами крови. Его живот под одеждой корчился, словно оттуда пыталась выбраться какая-то тварь.

— Зигмар! — вскричал он и забился в агонии. — Помоги мне!

Халптраум присел с ним рядом, не обращая внимания на то, что от канцлера всё сильнее воняет чем-то гнилым.

— Он не может сейчас тебе помочь, старина. Тебе лучше спуститься на кухню. Все остальные уже там.

Глаза Аденауэра застыли, словно он внезапно ослеп. На лице вдруг вылезли язвы, стали увеличиваться с пугающей скоростью. Изо рта вывалился чернильно-черный язык, на нем повисли нити слюны, стекли на грудь. Канцлер рухнул на пол, боль скрутила его.

Халптраум поднялся и вернулся к столу, достал кинжал, не глядя на канцлера; а тот стремительно терял человеческий облик.

— Ты не сможешь помешать, — прошипел он, обращаясь отнюдь не к Аденауэру. — Мне все равно, кто ты. Ты не помешаешь нам.

С этими словами он вышел в коридор. Оставшийся в комнате Аденауэр с жалобными звуками изрыгал рвоту. Запекшиеся комки желчи падали на пол и тут же испарялись. Он еще несколько мгновений пролежал словно раненый, содрогаясь и всхлипывая, из всех отверстий у него текло.

Потом что-то изменилось. Канцлер поднял голову. По худому лицу струилась слизь — как слезы. Глаза, вернее, то, что от них осталось, отливали бледной зеленью, будто болотный газ. «На кухню!» — булькающий голос Аденауэра больше напоминал рык какого-то животного. Он словно наконец-то всё понял. «На кухню!» И он ползком поволок себя прочь, оставляя на полу след из слизи. Дверь захлопнулась, свеча погасла.

В комнате Шварцхельма свечи не горели. Из-за плотно закрытых ставней было темно, хоть глаз выколи. Всё замерло. Далеко в глубине дома что-то скрипнуло, и снова стало тихо.

Можно было расслышать, как бьется сердце.

Медленно и бесшумно повернулась дверная ручка. Дверь распахнулась на смазанных петлях. За дверью была такая же тьма, как и в комнате. Кто-то вошел. Тихо, осторожно подкрался к кровати. Над периной поднялось лезвие ножа.

Застыло — невидимое, неподвижное, наводящее ужас.

Затем резко опустилось — раз, другой, третий, пронзая мягкую плоть. Все так же не раздалось ни звука. Этот нож был искушенным оружием. За многие тысячи лет он множество раз убивал и знал, как найти уязвимую точку.

Халптраум застыл в темноте, его била дрожь. Он чувствовал, как с лезвия на пальцы сочится теплая кровь. Дело сделано. Слава Отцу, празднику ничто не помешает.

Осторожно ступая, он отошел к столу у противоположной стены. Необходимо было проверить. Он ударил по кремню, из искры родилось пламя.

Зажег фитилек свечи, и свет в его руке озарил комнату. Дрожь унялась. Он сделал это. Он всех спас.

Он обернулся.

Шварцхельм с размаху ударил его по лицу, вывернул ему шею, и лекарь перекувыркнулся через стол, впечатался в стену и сполз на пол. Изо рта, распахнувшегося от ужаса в последний миг его жизни, вытекала пенящаяся кровь. Кинжал лязгнул о каменный пол.

— Жалкое зрелище, — пробормотал Шварцхельм и направился к тому месту, где повесил меч. На кровати истекал соком ломоть бычьего рубца. Он взял священный клинок и обнажил его. Как был, одетый в простую одежду, направился прочь из комнаты.

Раукену явно есть что скрывать. Самое время разобраться.

Детлеф громко отрыгнул. Похоже, он съел лишнего. Ну, во всяком случае, он больше не голоден. А теперь пора на свидание. Оглядел напоследок свою спальню. Доспехи Шварцхельма так и лежат по частям в углу, перепачканные дорожной грязью. Ладно, он отчистит их еще до рассвета — все равно старому скряге до этого времени латы не понадобятся.

Короткий меч лежал у кровати — точно там, где Шварцхельм велел держать оружие. Может быть, взять его с собой? Он всё еще не понимал, чего им надо опасаться, но оружие может произвести впечатление на… ой, как же ее зовут? Надо вспомнить, прежде чем они встретятся. Он знал по опыту, что женщины, даже такие уступчивые и сладенькие, как эта, вечно придают значение всяким мелочам.

Грета? Хильдегард? Брунгильда?

Он цапнул меч и тихонько выбрался за дверь. Вот аукнется ему когда-нибудь эта забывчивость.

Коридор был словно залит темнотой. Тьма казалась какой-то потусторонней, словно из воздуха выкачали весь свет и насовсем уничтожили. В одной руке Детлеф нес перед собой свечу, другой крепко сжимал рукоять меча. Ни звука вокруг, ни малейшего признака присутствия других людей. Ну вот, теперь остается вспомнить дорогу к ее комнате.

Так, миновать буфетную, чулан, где хранится дичь, и потом вниз к кухне. Вроде бы достаточно просто.

Детлеф двинулся вперед, старый деревянный пол прогибался под ним. Прошел в темноте ряд дверей, все оказались закрыты. Дом со всех сторон скрипел и потрескивал. Было смутно слышно, как на улице поскрипывают деревья, когда ночной ветер тревожит надломленные ветви.

В конце коридора прямо вниз вела лестница. С того места, где он стоял, казалось, что снизу пробивается слабый свет. Детлеф ускорил шаг. Может быть, это Гертруда (или как там ее?) оставила гореть свечу нарочно для него.

Он спустился по лестнице. Открылся зев другого коридора, и по обеим его сторонам обозначились еще двери. Одна была открыта. Он просунул свечу в дверной проем. Свет озарил развешанных там мертвых животных и отразился в их глазах, как в зеркалах.

Фазаны, кролики, зайцы, связанные в пучки, на железных крюках. Чулан для дичи. Значит, уже близко. Детлеф двинулся дальше по коридору. В конце его из щелей по краям неплотно прикрытой двери сочился свет. В душе поднялась приятная волна. Бригитта (или как ее?) сдержала слово!

Он подошел к двери, сначала проверив, красиво ли смотрится его меч. Ведь всем славным девушкам нравятся солдаты. И вот, придав себе самый горделивый вид, какой только возможен, когда обе руки заняты, Детлеф толкнул деревянную створку.

Дверь легко распахнулась. Болотно-зеленый свет упал на юношу и отбросил его тень назад, в коридор. То, что лежало внутри комнаты, не было ни Гертрудой, ни Бригиттой, ни Брунгильдой, или как там ее…

Но, несмотря на то что ожидания не оправдались, Детлеф не испытывал разочарования. Он был слишком занят для этого — орал от ужаса.

Шварцхельм поспешно проходил коридор за коридором со светильником в руке. На верхних этажах не обнаружилось ни души. Дом словно вымер. Тут было от чего разволноваться. Он с шумом распахнул с десяток дверей, нимало не заботясь о том, кого мог обеспокоить, и все комнаты оказались пусты.

Он ворвался в спальню Детлефа, держа свет над головой. Увидел свои доспехи, сваленные кучей в углу, так и не вычищенные. На кровати стояла жестяная тарелка, в ней — крошки от еды, и всё. Ни оруженосца, ни его меча на кровати не было.

«Чертов дурень», — пробормотал он, пятясь из комнаты. В конце коридора вела вниз лестница. Виднелось слабое зеленоватое свечение. Шварцхельм похолодел. Вытащил меч, и сталь тихонько запела, покидая ножны. Меч Правосудия был очень древним, и дух оружия умел чувствовать, когда предстоит битва. Шварцхельм уже ощущал его жажду. Вокруг хватало нечестивого.

Он пустился бегом, опрометью скатился по лестнице, миновал несколько пустых зияющих дверей. Вот и открытый портал — в конце коридора, светится бледно-зеленым, словно фосфоресцирует. За его пределами вырисовывались какие-то силуэты, плохо различимые в тумане клубящихся зловонных испарений.

«Милость Зигмара со мной», — прошептал Шварцхельм, не сбавляя шага и роняя светильник на пол — все равно он больше не понадобится.

Он ринулся сквозь дверной проем. Там повсюду был зеленый свет — тошнотворное унылое сияние, которое, казалось, извивается в воздухе, словно живое. Стены сочились каплями какого-то осадка цвета желчи, который сползал по камням и скреплявшему их раствору. Вонь просто поражала: смесь запахов гниющей плоти, рвоты, навоза, сточных и трюмных вод. Шварцхельм почувствовал, как на нем оседают какие-то споры, когда он топает по грязи мощными ногами, увязая в ней и разбрызгивая ее.

Должно быть, здесь когда-то размещалась пекарня. Вот нечто, видимо, бывшее когда-то печью; теперь оно совсем заросло бесформенными заплесневелыми наростами. Повсюду гудели мухи, роями толкались над пропитанными слизью поверхностями. Это были здоровенные блестящие твари, ничуть не похожие на насекомых и больше напоминающие гнойники с крыльями.

— Детлеф! — взревел Шварцхельм, пытаясь определить направление в вихрях миазмов.

На его зов откликнулись, но отнюдь не оруженосец. К нему со всех сторон потащились гости званого ужина, волоча за собой лопнувшие желудки. Остатки кожи свисали, как лохмотья, с влажных сухожилий и хлопали по костям и раскрошившимся зубам.

— Привет тебе, лорд Шварцхельм! — скалились они, протягивая к нему распухшие, покрытые пятнами руки. — Добро пожаловать на пир!

Шварцхельм вклинился прямо в их ряды, рубя клинком направо и налево. Сталь рассекала мертвую плоть, в зловонный воздух взлетали куски внутренностей. Их было двенадцать, как и тогда, за столом, они вцепились в его одежду, тянули за руки и царапались. Ему удалось оттеснить их, нанося удары мечом сначала плашмя, а потом вонзая острый конец глубоко в рваное нутро. Он рубил их, как баранину на рагу, а они явно не ощущали боли и упорно цеплялись за него, царапали кожу, пытались укусить его за руки бессильными болтающимися челюстями.

Впрочем, время поджимало. Шварцхельм отшвырнул кого-то пинком, стряхнул с сапога и размозжил прогнивший череп — тот хрустнул, как скорлупа яйца. Даже с отрубленными руками и ногами и переломанными позвоночниками они продолжали лезть на него. Похоже, покончить с ними можно было только одним способом — отсечь голову. Двенадцать раз Меч Правосудия сверкнул в плотном воздухе, и двенадцать отрубленных голов полетели на камни и покатились сквозь поблескивающее месиво из мертвых тел.

Он отшвырнул чье-то еще дергающееся одинокое туловище и припустил через бывшую пекарню в открывающийся за ней коридор. Так вот где тот самый кошмар, взлелеянный Раукеном!

Чем дальше Шварцхельм шел, тем ужаснее становилось. Стены коридора цвета плоти блестели, а изнутри их пронизывали, как кровеносная система, пульсирующие трубки с черной жидкостью. Там, под блестящим слоем, были заключены человеческие лица, искаженные ужасом, изрыгающие что-то невнятное. Кто-то из этих несчастных ухитрялся выставлять наружу руки, прорывая ногтями душившую их пленку. Другие не двигались, черная жидкость вливалась в них и, наверное, превращала в нечто доселе неведомое.

Шварцхельм убил мечом сколько смог — тех, что уже совсем не были похожи на людей. Кто еще дышал — тех он щадил. Сталь рассекала туго натянутую прозрачную оболочку, срывала покровы плоти, поганая жижа разливалась вокруг огромной лужей. Он перескочил ее, весь забрызгавшись, и тут где-то далеко впереди послышался пронзительный крик. Значит, он почти достиг главной цели.

В соседнем обширном помещении было жарко и душно, там во множестве медных и железных котлов кипели жуткие супы и чудовищные рагу. С краев кастрюль свисали обрывки человеческих хрящей, соскальзывали на измазанный запекшейся кровью пол и шипели как живые. Вдоль и поперек всей этой мерзости среди лопающихся коконов с мушиными яйцами и длинных белесых червяков сновали огромные мохнатые пауки с шипастыми ногами. Яростно булькали пузырьки полупрозрачной плазмы, их содержимое расплескивалось на сваленные как попало ломти прогорклого червивого мяса. Все пребывало в движении и напоминало жуткую карикатуру на привычную добрую кухню.

В центре этого кошмара возвышался Раукен. Тело его разрослось до невероятных размеров, одежда не вместила его и треснула по швам. Плоть, блестящая от пота, со вздутыми венами, выпирала наружу, словно разрастающаяся опухоль. Под кожей что-то ползало, длинный темно-красный язык вывалился прямо на дряблую морщинистую грудь, с него стекали нити вязкой слюны. При виде Шварцхельма он осклабился, обнажился ряд почерневших корявых зубов.

— Добро пожаловать, почетный гость! — завопил он и хрипло откашлялся. — Как раз сегодня мы вас и ждали!

Шварцхельм не стал ничего говорить. Вместо ответа он начал наносить удары, кромсая податливую плоть чудовища. Она легко отсекалась, обнажая гнилые внутренности, где в изобилии копошились личинки. И, похоже, Раукену это было все равно. Он раскрыл воспаленную пасть и изверг прямо на противника поток рвоты. От большей части струи Шварцхельм увернулся, но кислый желудочный сок кое-где разъел одежду и обжег кожу. Он рубил и рубил, отсекал слои вонючего мяса и с каждым ударом подбирался всё ближе к голове.

— Как вы смеете портить нам веселье! — продолжал реветь барон, а сам при этом готовился к новой чудовищной рвотной атаке. — Мы ведь только начали!

Новый поток извергся из пасти. Острая боль пронзила Шварцхельма, когда струя врезалась в грудь, смыла мгновенно растворившуюся ткань, впиталась в кожу, разъедая и ее. В глазах мельтешили мухи, пауки карабкались по рукам, какие-то пиявки добрались до лодыжек. Еще немного — и он упал бы прямо в мерзкое месиво.

Невероятным усилием Шварцхельм освободился от наседающих на него тварей и крутанул клинок по дуге справа налево. Сталь начисто снесла с плеч разбухшую голову Раукена, и та, хлюпнув и подскочив в воздухе, полетела в чан с чем-то дымящимся и зловонным. Огромный безголовый мешок с требухой дернулся и затих, из него сочилась едкая смесь крови и мокроты. По жирной туше прошла судорога, она сжалась и наконец замерла.

Шварцхельм выбрался из мерзкой кучи, стряхивая с рук и ног оставшихся ползучих тварей и срывая с себя запачканные едкой рвотой тряпки. За спиной возникло какое-то движение, он резко повернулся, держа меч наготове.

И тут же опустил оружие. Это был Детлеф.

Паренек был полумертв от страха. По лицу, белому как мел, градом текли слезы.

— Что это было? — пискнул он, и взгляд его остекленел. Шварцхельм крепко взял его за плечо, не давая упасть.

— Не раскисать, — приказал он. — Убирайся отсюда, путь назад свободен. Позови кого-нибудь на помощь, а сам жди меня у ворот.

— А вы не пойдете со мной?

Шварцхельм помотал головой.

— Я пока убил только едоков, — прорычал он. — Надобно еще найти кулинара.

Туман сгущался, похожий на пелену из зеленых пылинок. Шварцхельм осторожно двинулся вперед, его сапоги увязали в топкой жиже на полу. По ту сторону кухни виднелась маленькая дверь, наполовину загороженная булькающими чанами. Вокруг яростно гудели мухи, лезли в рот и в глаза. Он упрямо шагал, дыша через нос.

Вот впереди открылась еще комнатка — маленькая, не более двадцати квадратных футов, с низким потолком. Похоже, когда-то здесь размещалась кладовка. Теперь стояли только заросшие плесенью кувшины и глиняные горшки; если в них что-то и хранили, то оно давно сгнило. Спертым влажным воздухом было почти невозможно дышать. Какие-то волокна, похожие на лишайник или паутину, спадали с потолка до самого пола и слегка мерцали, а в гуще их что-то пряталось.

— Ты не тот, кого я ждала, — раздался женский голос. Шварцхельм стал прокладывать путь сквозь гнилостную завесу, обрывая ее и чувствуя, как нити жалят незащищенную кожу. — Где мальчишка? Он как раз достаточно созрел, чтобы им закусить.

Отвалилась последняя прядь волокон. Посреди кладовки сидела на корточках невероятно тучная женщина. Вокруг нее валялись потрескавшиеся свитки пергамента, и на всех были нацарапаны бесконечные рецепты. На ее толстых губах запеклись язвы, они сочились грязно-коричневой жидкостью. На ней красовался корсет, когда-то туго ее обтягивавший, но теперь он треснул, выпустив раздувшееся тело, покрытое чумными язвами. На некоторых местах кожа совсем слезла, обнажив осклизлый жир и разлагающиеся мышцы, где-то жутко покраснела, и над воспаленными язвами натянулась блестящая пленка. Нарывы и бородавки теснили друг друга, заразная сыпь окружала пульсирующие узелки, вот-вот готовые лопнуть. Голые ляжки напоминали сильно испорченные свиные окорока, глаза, затянутые пленкой, кровоточили.

— Мальчишка ушел, — сказал Шварцхельм. — А меня будет не так просто соблазнить.

Женщина засмеялась, и кашеобразная жижа потекла по многочисленным подбородкам.

— Так это же позор! — пробулькала она. — Я думаю, в твоей жизни было не так уж много женщин. Ты ведь верный монах Карла-Франца, а? А вот о Хельборге нельзя этого сказать. Теперь есть тот, для кого я бы готовила еду.

Шварцхельм замер.

— Кто ты такая?

— О, всего лишь подмастерье. Но я совершенствуюсь. Когда я только появилась здесь, еда никуда не годилась. Теперь, как видишь, стало гораздо лучше. — Она нахмурилась. — Сегодня ночью должен был состояться наш пир. Кажется, ты сильно подпортил его. Как ты догадался?

— Я не догадывался, — ответил Шварцхельм, готовясь нанести удар. — Интуиция императора, как правило, не подводит.

Он подался в ее сторону, меч описал сверкающую дугу. Чудовищная женщина раскрыла челюсти, и они распахнулись куда шире, чем позволили бы сухожилия простого смертного. Мерцали ряды острых, как иголки, зубов, и между ними шевелился кроваво-красный язык с присосками. Она вскинула руки, блокируя удар, — ногти на пальцах были длинные и закрученные спиралью.

Шварцхельм ускорил натиск, всецело полагаясь на свои блестящие навыки боя на мечах. Жуткие ногти клацнули где-то сзади, он предпринял обманный маневр и четкими, точно нацеленными ударами отсек несколько кусков выпячивающейся плоти.

Ее шея вдруг удлинилась, как у змеи, и сделала выпад. Тварь тянулась к его горлу, и зубы крошились друг о друга. Он отшатнулся, она успела выдрать клок бороды и стала с отвращением отплевываться. Он снова приблизился, нанося уколы в обширную тушу, ища ту щель, куда необходимо было попасть. Так они нападали и отражали натиск — зубы и ногти против сверкающей стали Меча Правосудия. Меч глубоко поразил телеса, извергая фонтаны гноя и чего-то липкого, пристававшего намертво.

Женщина сделала ответный выпад, вонзила ногти в грудь Шварцхельма, буравя его плоть. Он взревел от боли, брызгая слюной, оторвал ее от себя, мантия была вся в крови. Голова на длинной шее снова изготовилась к выпаду, теперь нацеливаясь в глаза. В последний миг он увернулся, поскользнулся в луже помоев и выбросил одну руку книзу, чтоб не растянуться. «Ха!» — словно выхаркнула гадина и бросилась на него.

Инстинкт диктовал Шварцхельму: отпрянуть назад, отползти, любой ценой не дать себя накрыть этому вместилищу заразы и гнили.

Но инстинкт можно преодолеть, если есть опыт. Теперь он видел ту самую щель. Быстрее мысли он ринулся прямо под надвигающуюся ужасную тень, направил Меч Правосудия кверху и крепко ухватил обеими руками. В глазах твари на миг мелькнуло осознание того, что происходит, но назад повернуть было уже нельзя. Сталь прошла сквозь ее шею, пронзила сплетение перекрученных сосудов и узлов.

Она завопила, зубы еще щелкали у самого лица Шварцхельма, она извивалась, а украшенное рунами лезвие прожигало ее тухлое нутро.

Теперь Шварцхельм не отстранялся, ее морда была совсем рядом. На его лице не было и тени улыбки, но в глазах мелькнуло выражение торжества. Он ввернул клинок еще глубже, понимая, что меч делает свою работу.

— Трапеза окончена, — молвил он.

Наступил рассвет, пасмурный и холодный. Чувствуя, как болят ноги и давит в груди, Шварцхельм распахнул парадные двери замка, впуская поток сырого лесного воздуха, сильно пахнущего древесной стружкой. По сравнению с гадкой вонью кухонь там, внизу, это был просто порыв свежего ветра с гор. Хромая, Шварцхельм выбрался наружу, свободной рукой бережно обхватив окровавленную грудь. Всё, секта стерта с лица земли. Все мертвы. Осталось только поджечь замок, но об этом позаботятся другие. Вот и еще раз он с честью выполнил свой долг. Они нарушили закон, и он просто сделал свою работу.

Почти.

Сразу за воротами маячила одинокая фигура. Детлеф скрючился на земле, трясясь и сжимая руками лодыжки. Шварцхельм направился в его сторону; казалось, парень не слышит, что к нему приближаются. У него клацала челюсть, а взгляд был остекленевший.

— Ну что, нашел здесь кого-нибудь? — спросил Шварцхельм. Он попытался придать голосу участливость, но получилось ненатурально.

Детлеф кивнул.

— Нашел мальчика из деревни. Он пошел за священником. И еще люди подойдут.

Голос оруженосца дрожал, и вообще выглядел он хуже некуда. И имел на это полное право. Ни один смертный не должен видеть такое своими глазами.

— Ты молодец, парень.

Шварцхельм посмотрел на свой меч, всё еще не убранный в ножны. Там, где гравировка, застряли остатки зараженной плоти. Потребуется какое-то время, чтобы очистить оружие.

Он перевел взгляд на Детлефа. Как жаль. Такой юный мальчик. У него здоровый аппетит, и он, конечно же, тогда был голоден. Это его оправдывает, хотя ведь предупреждали, чтоб не брал еды со стола. Этот последний удар судьбы — самый болезненный. Из парня вышел бы толк. Шварцхельм успел полюбить его.

Детлеф поднял глаза, в них была мольба. И вот они — язвы, уже появились вокруг губ.

— Всё кончено? — спросил он жалобно, слезы отчаяния вновь побежали по щекам.

Шварцхельм поднял клинок, аккуратно направил. По крайней мере, это будет быстро.

— Да, — выдохнул он с болью в сердце. — Да, кончено.

МЕЧ ВОЗМЕЗДИЯ С чего все начиналось… Первая часть этой истории излагается в книге «Меч Правосудия». Лето 2523 года. В провинции Аверланд нет курфюрста с того дня, как погиб Мариус Лейтдорф — Безумный граф. Выборы нового правителя идут туго; потеряв терпение и желая ускорить дело, император Карл-Франц посылает в Аверхейм своего Рыцаря-Защитника Людвига Шварцхельма, с ним отправляются подразделение рейкландских алебардщиков и личный тайный агент императора Питер Ферштолен. На выборную должность претендуют два человека: младший сын предыдущего курфюрста Руфус Лейтдорф и некий Хайнц-Марк Гросслих, «темная лошадка» с неизвестным прошлым. Долгие месяцы соперничества между ними привели Аверланд к безвластию и полному беспорядку. Поступают сведения, что на востоке сосредотачиваются силы орков, так что большая часть войска Шварцхельма отсылается на защиту отдаленных приграничных территорий. В самом Аверхейме Шварцхельма ждут серьезные испытания. Ему докладывают, что его командир на востоке убит, и он немедленно отправляется мстить. Тем временем Ферштолен пытается раскрыть источники и маршруты наркотрафика и неожиданно выясняет, что жена Лейтдорфа Натасья является главой приверженцев культа Хаоса. Едва не погибнув в ходе расследования, Ферштолен ищет спасения в стане Гросслиха. Он обещает тому поддержку на выборах, если он объявит войну Лейтдорфам, раздувает открытый конфликт между двумя лагерями претендентов и подает штатгальтеру идею послать донесение в гарнизон Рейксгвардии в Нульне. Там командует Курт Хельборг, извечный соперник Шварцхельма. Шварцхельм быстро расправляется с орками и берет курс на запад, обратно в Аверхейм. По пути он натыкается на убитых гонцов и находит при них обгоревшие предписания, которые вроде бы обличают в их убийстве Лейтдорфа. Нульн там также упоминается, и это еще сильнее разжигает подозрения Шварцхельма относительно. Хельборга. Тем временем в Аверхейме Гросслих и Ферштолен оттесняют силы Лейтдорфа к границе города. Прибыв, Хельборг и его Рейксгвардия видят, что Аверхейм объят пламенем, а люди Гросслиха неудержимо теснят противника. Хельборг отражает их натиск, берет Лейтдорфа под защиту и пытается взять Гросслиха в плен. Когда борьба достигает кульминации, прибывает Шварцхельм. Увидев, что Хельборг выступает против Гросслиха, он решает, что Рейксгвардия пошла на предательство. Измотанный многими днями изнурительной борьбы, Шварцхельм приходит в бешенство. Он наносит Хельборгу серьезную рану. Гвардейцы ухитряются увезти своего вождя, пока Шварцхельм его не убил. Забрав с собой Лейтдорфа, они спасаются бегством из города под напором войска Гросслиха. В результате перипетий все получается по слову Ферштолена: Шварцхельм коронует Гросслиха в качестве курфюрста Аверланда. Он возвращается в Альтдорф, но император недоволен и отстраняет его от обязанностей. Огорчённый Шварцхельм ищет утешения у своего старого наставника, мастера боя на мечах Генриха Ласса. Во время беседы Ласс невольно проговаривается: Хельборг и Лейтдорф невиновны, а Гросслих — адепт Хаоса, союзник Натасьи. Эти два приверженца Слаанеша собираются осуществить некий ужасный план в отношении Аверланда, и в их распоряжении все преимущества положения курфюрста. Свободный от обязательств, Шварцхельм дает обет вернуться. Солдаты Гросслиха разыскивают Лейтдорфа и Хельборга, которым приходится перебираться от убежища к убежищу, спасаясь от преследования. Хельборг, окруженный врагами и раненый, балансирует на грани жизни и смерти, а недосягаемый для владельца Меч Возмездия тем временем лежит в стенах имперского дворца. Глава первая Дохлый номер — бежать от них. Они быстрее, в сто раз быстрее и не отстают. Анна-Хелена рванула за угол старой пекарни, из последних сил хватая ртом воздух, и вцепилась в камень, срывая ногти. В переулке за углом было темно, гораздо темнее, чем должно. Не видно, где он кончается. Это напугало ее, и она повернула назад. Они тут как тут. Трое, урчат зверями. Сначала ей удалось высвободиться из их хватки; ткань платья затрещала, полетели лоскуты. Бежать некуда, только в глубину теней, прочь от этого ужаса, дальше в безопасный проем между безмолвными зданиями. — Помилуй Зигмар! — услышала она свой пронзительный, панический, на грани истерики вопль. Звук затерялся между равнодушными каменными стенами. Никто не проснется, не услышит, не придет на помощь. Какая глупость, да просто идиотизм — переправляться через реку после наступления темноты. Ведь ей говорили. Кто только не говорил. Но эта женщина с бездонными глазами шептала такие добрые слова, и она обещала достать косячок. Босые исцарапанные ноги торопливо и беззвучно ступали по грязным булыжникам. Страх подгонял ее, разодранное платье облепило коленки. Нет, не успела. Анна-Хелена почувствовала, что ее сжимают как клещами, в мышцы плеча впиваются когти. В нее вцепились, потащили назад. Она изворачивалась, не замечая боли, пыталась стряхнуть их. Сердце колотилось как бешеное, к нему от испуга прилила кровь. — Пустите! — завизжала она от ужаса, совсем как животное, попавшее в капкан. Другой схватил за второе плечо, навалился. Они оказались страшно тяжелые, и под их весом она упала па колени. Попыталась дернуться — безрезультатно. Только дух перехватило. На нее пялился пустой шлем, смятый по форме звериного рыла. Из-за решетчатого забрала доносился прерывистый хрип. — Ты кто такой? — всхлипнула она, слабея и поддаваясь стальной хватке. Трое возвышались над ней, молча удерживали. — Во имя Зигмара, кто вы такие? Тут появился четвертый, он вышел из-за их спин. Раньше он не показывался. Невысокого роста, старый и сгорбленный, словно книжный червь, никогда не видевший солнца: бледная кожа, темные тени вокруг глубоко посаженных глаз. Он оттолкнул одного из пленителей, ухватил Анну-Хелену за подбородок и повернул ее лицо к слабому свету луны. Трепеща, она вгляделась в холодные безжалостные глаза. — Не надо… — запротестовала она, чувствуя, как горячие слезы полились по щекам. Человек не отреагировал; он помял ее щеки, повертел лицо туда-сюда. Он рассматривал ее, как домохозяйка кочан капусты: годится или нет. — Подходит, — сказал он наконец. Голос оказался тонкий и скрипучий. — Ну вот, теперь у нас их три. Странные солдаты в шлемах грубо подняли Анну-Хелену на ноги. И повлекли обратно по аллее, туда, откуда они пришли, — к таинственной строительной площадке, про которую никому ничего не известно. — Куда вы меня тащите? — закричала она, беспомощно трепыхаясь в железных лапах. Сгорбленный мужчина грустно улыбнулся ей. Ишь какая бойкая — убежать хотела. Только это не спасает. Никто из них далеко не убежал. — В другой мир, дитя мое, — тихо сказал он, наблюдая, как она исчезает в темноте. — В другой мир. Аверланд слишком долго плавился под палящим солнцем, и наконец погода смилостивилась. Прохладный воздух сполз с вершин Краесветных гор, взъерошил высокие травы в долинах и поднял волну на реках. Это почувствовали и стада коров на выпасах, и крестьяне в своих домишках. Ветер переменился. Аверхейм выглядел совершенно безмятежным в золотом свете дня. Недавние бои на улицах и площадях почти не оставили следа на щеголеватых фасадах. Больше вреда принесли предыдущие месяцы запустения, когда оглушенные корнем счастья люди валялись вдоль улиц, распахнув рты и роняя слюну. Тогда было ни пройти, ни проехать среди куч мусора, нечистоты, облепленные мухами, скапливались под жарким солнцем. Теперь вернулся порядок, ничто больше не пускалось на самотек. После коронации Хайнц-Марк Гросслих перенес престол из родового замка Альптраумов в древнюю цитадель Авербург, самое высокое здание на левом берегу. Теперь на каждой его зубчатой стене висела обрамленная золотом эмблема — голова кабана. Целая армия чернорабочих тщательно зачистила следы столкновений, особенно заметные на Формейстерплац. Больше не случалось пожаров. По ночам улицы патрулировали группы вооруженных людей, вернулись купеческие гильдии, возобновилась торговля на реке. Дагоберт Тохфель, штатгальтер Авербурга, шел по широкой улице, которая вела от цитадели к мосту Грифона, старейшей переправе через реку. Он чувствовал сырой прохладный запах текущей рядом воды. Большую часть мусора из русла убрали, и по реке снова плыли баржи. Шагая по набережной, Тохфель мог видеть их не менее десятка, теснящихся и сталкивающихся бортами в стремлении занять лучшее место поближе к складам. Он позволил себе удовлетворенную улыбку. Тяжело пришлось, лучше не вспоминать. Как и всем остальным, ему хотелось верить, что худшее позади. Все признаки обновления замечены, одобрены и отражены в документах. Жители Аверхейма хотели вернуть свой город назад. Они хотели наладить жизнь. Кожа Тохфеля стала чуть менее бледной, веки уже не такими красными, но он выглядел сгорбленным книжным червем. До всей этой истории со Шварцхельмом его жизнь сопровождали только пергаментные гроссбухи и своды законов. Почти так же, как и сейчас. Курфюрсты приходят и уходят, но порядок управления городом мало меняется. Впереди он увидел капитана Эразма Эйлера, разодетого в багрово-золотые одежды правящего дома Гросслиха и с деловым видом наблюдающего за разгрузкой. Человек десять из его охраны торчали без дела поблизости; алебарды они небрежно прислонили к стене склада. Просто мир и благодать. Торговый люд стайками собирался вокруг, держа наготове документы на груз. Тохфель подошел к ближайшей барже. Она называлась «Розалинда» и выглядела неказисто: потускневшая, с сильной осадкой. Большая часть команды ушла в увольнение на берег. Груз оказался предсказуемый — строительные материалы, много и разные. Каждый день откуда-нибудь привозили свежую партию такого товара. Гранит из шахт на востоке, мрамор из Сартозы, железо из Нульна. Аверхейм всасывал все это как губка, и Тохфель даже думать не хотел, во что это обходится. Он за эти средства не отвечал, что главное. — День добрый, герр Эйлер, — сказал он, махнув капитану рукой. Тохфелю показалось, что у того на лице мелькнуло раздражение. — И вам добрый день, штатгальтер, — сказал он, вручая пачку документов своему помощнику. — Чем могу быть полезен? — Да вот думал посмотреть, как продвигается проект. Да и вообще, засиделся я в цитадели, все время взаперти… — Все идет хорошо. Эйлер говорил не очень-то приветливо, но Тохфель собирался отнестись к этому снисходительно. До победы Гросслиха этому человеку едва ли доводилось руководить более чем десятком подчиненных. Теперь он отвечал за сотни людей. Штатгальтер взглянул на реку. За «Розалиндой» ждали у причала две баржи. Под широкими пролетами моста Грифона виднелись еще суда. Да, очередь сильно затрудняет дело. — А сколько еще барж мы ожидаем на этой неделе? — Трудно сказать. Привыкайте, штатгальтер. Они пойдут одна за другой, это займет много недель. Тохфель бросил на него горестный взгляд. — О, я уже привык, капитан. Хотя я не могу делать вид, словно беспокоиться совсем не о чем. Он исподтишка глянул, терпеливо ли слушает Эйлер. Говорили, что в последнее время этот человек стал раздражительным. — Места для разгрузки ведь нужны не только для стройматериалов. Есть еще запасы для цитадели, но сейчас они на две недели запаздывают. — Так разгрузите их ниже по течению. — Я бы так и сделал, герр Эйлер, если бы вы показали мне там хоть один свободный причал. Кажется, проект курфюрста — вне всякого сомнения, важный — забирает под себя вовсе не пустяковые ресурсы. Он намеренно старался говорить без нажима. Не имело никакого смысла провоцировать конфликт на этой почве. Эйлер взъерошил пальцами волосы. Выглядел он усталым. — Кое-что изменилось, — сказал он. — Есть теперь дела, в которых вы больше не главный. Вам придется говорить напрямую с курфюрстом. — Вы думаете, я не пробовал? Я подойти к нему не могу! Я не могу подойти даже к герру Альптрауму, я его больше двух недель вообще не видел. И я подумал, что, может, лучше сделать это через вас. На мгновение, только на мгновение, в глазах Эйлера мелькнул страх. Тохфель заметил, как у него заиграли желваки и сжались губы. — Курфюрст — занятой человек. Если вам угодно беспокоить его своими делами, вам ничто не мешает это сделать. У меня куча более важных занятий. Тохфель подумал: надо принять к сведению. Это тревожный признак. Если даже такие люди, как Эйлер, не желают обратить внимание Гросслиха на некоторые вещи, то иметь дело с курфюрстом, скорее всего, сложно. Что бы там ни говорили о Мариусе Лейтдорфе, он, по крайней мере, понимал, что свободный проход торговых судов по реке — это важно. — Понятно, — только и ответил он. Повернулся, посмотрел через реку. В полумиле, над теснящимися крышами бедного квартала, торчал объект всех хлопот. Грандиозный проект Гросслиха возводился с удивительной скоростью. Деревянные леса уже выросли выше окружающих зданий. Под дубовыми решетками начинал обретать форму каркас. Тохфель не смог подавить недовольную гримасу. Конечно, пока неясно, как это все будет выглядеть в законченном виде, но начало не обещало ничего хорошего. Что за архитектор придумал башню целиком из железа? Может, что-то прояснится позже. Возможно, еще появится повод удивиться. Хотелось бы надеяться. Хорошо бы хоть раз сюрприз оказался приятным. Хайнц-Марк Гросслих сидел на троне в зале заседаний Авербурга. Облаченный в одежды багрового цвета, он надвинул корону курфюрста на самый лоб. Косые лучи послеполуденного солнца падали из узких окон на стены, обшитые темным деревом. Их, как и повсюду в цитадели, украшали развешанные знамена с эмблемой Гросслихов. Исконные гербы Аверланда и Солланда давно убрали с глаз долой. В зале находились еще двое мужчин. Сбоку сидел помощник Шварцхельма, тайный агент Питер Ферштолен. Он оделся как обычно: длинный кожаный плащ, жилет и бриджи, льняная рубашка, все идеально подогнано по фигуре. Красивое лицо с тонкими чертами ничего не выражало. Гросслих старался не встречаться с ним взглядом. Затянувшееся присутствие этого человека его раздражало. В какой-то момент придется что-то решать со Шварцхельмовым прихвостнем, но пока вопрос о респектабельном фасаде стоит остро. На него направлено внимание Альтдорфа. На него смотрит вся Империя. Подтверждало эти факты присутствие второго человека. Посланника имперского дворца, преклонившего колени на каменном полу в нескольких ярдах от трона. Ждать его пришлось дольше, чем рассчитывал Гросслих, но все же он прибыл. Так выглядело начало, пробный шаг в сложной игре между тем, кого предстояло избрать, и тем, кто станет избирать. Даже будь он обычным наместником провинции с обычными для провинций запросами, все равно нарушение равновесия сил между Альтдорфом и Аверхеймом чревато неприятностями. Но Гросслих не обычный наместник, и его претензии гораздо выше, чем может себе вообразить император. Скоро Карл-Франц это поймет. — Встань с колен, — произнес он с расстановкой. Посланник поднялся. Он был в доспехах и ливрее в красно-белых цветах дворца. Дублет украшал имперский герб — грифон, к поясу крепился тяжелый меч. Седые волосы стрижены коротким ежиком, плечи широки, и по всему видно — этот человек знает, как обращаться с оружием. Из рыцарей его назначили в дворцовый дипломатический корпус. Посланник смотрел на Гросслиха без тени страха во многое повидавших глазах. — Я пришел с посланием от его наивысшего императорского высочества, императора Карла-Франца Первого фон Гольсвиг-Шлиштейна, великого князя Альтдорфа, графа Рейкланда, Защитника Империи. — Очень мило, — сказал Гросслих и почувствовал, что Ферштолен насторожился. Наверное, стоило сделать над собой усилие и не издеваться. Нужно постараться еще немного уважить окружающий нудный сброд, хотя это тоскливо само по себе. — Император поручил мне поздравить вашу светлость с победой в борьбе за этот трон, пусть даже одержанной высокой ценой. Так как война в последние месяцы стала препятствием для собрания сословий, его высочество просил меня поинтересоваться у вашей светлости, когда вы и ваш двор намерены совершить путешествие во дворец, чтобы его высочество мог лично засвидетельствовать вам свое почтение. Прозвучал напыщенный язык имперской дипломатии, и для неподготовленного уха сказанное могло прозвучать как нижайшая просьба. Однако Гросслих имел достаточно опыта, чтобы понять, что это на самом деле означает: его вызывают в Альтдорф. Карл-Франц хочет убедиться, что его вмешательство в дела Аверланда принесло именно тот результат, которого он хотел. — Передайте его высочеству мою глубокую благодарность за его любезную заботу, — ответил Гросслих. — Полагаю, он осведомлен о трудных обстоятельствах моего вступления в должность. Предатели, составившие заговор с целью уничтожить нашу провинцию, все еще не схвачены. В городе многое нужно сделать, и по-прежнему есть нужда в вооруженных людях. Я убежден, что он понимает: я не могу покинуть город в обозримом будущем. Когда мы приведем все в порядок, для меня станет честью принять его великодушное приглашение. Лицо посланника не дрогнуло. Ответ казался ясным как белый день. С таким же успехом можно было прямыми словами рекомендовать императору сидеть в своем вонючем дворце и не высовываться, ожидая, когда Гросслиху заблагорассудится появиться там. Он позволил себе насладиться моментом. — Могу ли я спросить вашу светлость, не будет ли более точного указания на время, которое займет эта работа? Вам следует принять во внимание, что у императора тоже множество насущных дел и его высочество лично заинтересован в приемлемом соглашении. Что в переводе означало: как следует подумай, что ты творишь. Карл-Франц ни от кого не терпит дерзости. Как он помог тебе занять это место, так поможет и потерять его. Какая трогательная простота. — Когда Хельборг сдохнет, а Лейтдорфов вздернут на дыбу, — сказал Гросслих веско, — вот тогда я приеду. Впервые па лице посланника мелькнула тень неодобрения. — Не сомневаюсь, что вы помните распоряжение, отданное его высочеством относительно сеньора Хельборга. Он должен остаться в живых. — Да, я принял к сведению это распоряжение. Если это будет в моей власти, Хельборг останется невредим. Он хитро посмотрел на посланника. Повторил: — Если это будет в моей власти. Повисла пауза. — Я понял. Именно так все и будет передано. Гросслих не ответил. Молчание ознаменовало конец аудиенции. Посланник поклонился и попятился вдоль зала приемов, не сводя глаз с трона. Как только он достиг массивных двойных дверей в дальнем конце зала, они беззвучно отворились, и он скрылся из виду. — Что скажете? — спросил Гросслих, поворачиваясь к Ферштолену с довольной улыбкой. Шпион, по-видимому, не удивился. — Это опасная игра. Не вижу никакого смысла дразнить Карла-Франца. — Вы осмотрительны, как всегда, Ферштолен. Это хорошо. Затем я вас и нанял. — Вы меня не нанимали. — Ах, ну да. Все время забываю. Вы мне напоминайте, с какой целью вы здесь, хорошо? А то мне кажется, что вы были рядом всегда. — Как только Шварцхельм напомнит об этом мне, я сразу напомню вам, — сказал Ферштолен. — Странно, что я все еще не получил от него вестей. Гросслих старательно подавил раздражение. Полезность Ферштолена давно себя исчерпала. Если в ближайшее время он сам не найдет причин покинуть город, придется что-то придумать. — До тех пор ваши рекомендации неоценимы, — сказал он. — Есть новости о Лейтдорфе? — О котором из них? — Да о любом. — С востока поступали сообщения о Руфусе, — сказал Гросслих. — Мои люди идут по его следу, но там труднодоступные земли, их сложно охватить все сразу. Не беспокойтесь. Это лишь вопрос времени. Их силы на исходе. Ферштолен бросил на него раздраженный взгляд. — Видимо, так вам хочется думать. Но время идет, и семена зла прорастут снова. Гросслих поймал себя на том, что ему надоело напускное благочестие этого человека. Ну какое Ферштолен имеет представление о семенах зла и их возможностях? Да никакого. — Мы удвоим усилия, — сказал он с самым серьезным видом, на какой только был способен. — Предателей найдут, справедливость восстановят. Поверьте мне — никто не хочет сильнее, чем я, чтобы род Лейтдорфов пресекся. И это случится. Маркус Блох стоял, опираясь на алебарду и заслонив глаза от яркого солнца, на перевале высоко в Краесветных горах, вдали от теплого Аверхейма. Вокруг возвышались гранитные вершины, уходили в пустое небо, громоздились друг на друга, как бастионы древней великанской крепости. К югу и к северу горы поднимались еще выше, их круглый год венчали снежные шапки, сверкавшие искорками под безоблачным небом. Перевалы отлично виднелись сквозь прозрачный студеный воздух. Дома, внизу, случается благодатное лето; здесь об этом можно забыть, здесь всегда зима. Армия, которую он с таким трудом привел в горы, расположилась в нескольких милях, в одном из путевых фортов, разбросанных вдоль по дороге к перевалу Черного Огня. В просторном форте все же места хватило не всем, и рядовые солдаты разбили лагерь под стенами. Блох командовал больше чем двумя тысячами человек, и вся эта рать без труда могла поместиться разве что в Крепости Черного Огня. Маркус сейчас стоял далеко от дороги и от путевых фортов. На пустынном пятне выветренного камня посреди вершин. Широкое плоское ущелье, ярдов четыреста в поперечнике, с трех сторон огораживали отвесные скалы, потрескавшиеся от времени и покрытые пятнистыми лишайниками. Яростное солнце сюда не добиралось, возле скал залегли тени. Блох долго ничего не говорил. Это третье такое место, которое ему показали. И раз от раза становилось все хуже. Он повернулся к своему спутнику, командиру горной стражи Хельмуту Драсслеру, высокому и худощавому, бородатому и одетому в меха, как здесь принято. Драсслер озирался с тупой брезгливостью. Он уже увидел столько, что другой реакции ждать не приходилось. Рядом с Блохом и Драсслером стоял еще человек — Краус, капитан почетной гвардии Шварцхельма. На его лице застыло такое же суровое, холодное и непроницаемое выражение, как у его начальника. — Здесь хуже всего, — пробормотал Блох. Драсслер молча кивнул. Ущелье представляло собой естественную западню. Отвесные скалы со всех сторон превратили его в настоящий котел смерти. Какое бы войско ни оказалось в нем, путь наружу оставался только один — через узкую щель, в которой сейчас стояли трое мужчин. Если ее перекрыть, находящиеся внутри оказывались в ловушке без надежды уйти живыми. Так и случилось с людьми, лежащими на камнях по всему ущелью. Они умерли много дней назад. Ветер высушил и выбелил клочья кожи, свисающие с оголившихся костей. Глаза давно выклевали высокогорные падальщики. Вот и сейчас жадные до мертвечины вороны кружили в холодном воздухе, снова собираясь на свой мерзкий пир. Возле дальней скалы торчало бессильно повисшее знамя Аверланда, увенчанное солландской эмблемой — золотым солнцем. Штандарт окружали груды мертвых тел, словно именно здесь они приняли решительный бой. Удача им не сопутствовала. Гордую летопись прошлых сражений на роскошной ткани знамени замалевали непристойными рисунками. Изображение солнца превратили в искаженный хищный лик луны. Блох не знал, сколько там убитых. Сотни — это точно. Вероятно, многие сотни. Они лежали друг на друге — так, как падали мертвыми, поэтому сложно сказать, сколько их в этих утрамбованных кучах. — Они дорого продали свою жизнь, — сказал Краус. Это правда. На каждого погибшего человека приходилось по меньшей мере по одному убитому орку. Плоть зеленокожих разложилась еще сильнее. Два войска лежали вперемежку, в судорожных объятиях, длящихся гораздо дольше, чем сама драка. Хотя зеленокожих погибло много, не возникало сомнений, кто одержал победу. Человеческие тела изуродовали, доспехи похитили. Привычный глаз легко отмечал, где враги спустились по скалам в ущелье, словно уйма ползучих насекомых; конечно же, они обрушили поток стрел на головы защищавшихся людей. На высоте футов сорока все еще висел труп гоблина: рука застряла в расщелине, безжизненное тело колебалось на ветру. Вероятно, здесь случилась просто резня. Скорее всего, воины понимали, что идут умирать. Наверняка они сражались во имя долга, и ничего больше. Блоха замутило. Все то же самое, как в других местах, показанных им Драсслером. Они пришли сюда, чтобы их убили. — Зачем? — спросил он горько, не ожидая, что ответ прозвучит убедительнее, чем в прошлые разы. — Зачем они ушли из фортов? Эти места — смертельные капканы. — Я уже говорил, — ответил Драсслер. — Мы получили приказ. Вы все увидите в Крепости. Блох в отчаянии покачал головой. Командовал он недавно, но сражался в армиях императора с совершеннолетия; он хорошо знал, как там все устроено. Иногда приказ отдастся, но не исполняется. Он присел па корточки и присмотрелся внимательнее к мертвым у своих ног. Убитые бойцы гарнизона Крепости Черного Огня лежали по всей ложбине, истерзанные, в изодранной одежде. Пустые глазницы уставились в небо, подернутые корочками засохшей крови. Они его не интересовали. Его интересовали орки. Вот перед ним лежал один — мелкой породы. Может, крупный гоблин — обладатель крючковатого носа и длинных желтых клыков, как у гоблинов. Его насадили на лезвие меча, как на вертел, и клинок все еще стоял стоймя в костлявой грудной клетке. Омертвелые когти словно вцепились во что-то невидимое в муках предсмертной конвульсии. Блох внимательно рассматривал его амуницию. Как на всех зеленокожих, на нем была плотно прилегающая кольчуга. Воевал он, очевидно, коротким мечом, а не булавой или кистенем — обычным оружием орков. Амуниция сделана мастерски. У этих орков, как и у тех, с которыми приходилось иметь дело в Аверланде во время службы у Грюнвальда, оказалось превосходное снаряжение. Имперское снаряжение. Он подался вперед, чтобы ближе рассмотреть лицо существа. Даже в смерти оно пугало. Длинный черный язык вывалился из оскаленного рта, костлявую морду исказил последний крик ярости. Рожа казалась выразительной и злобной, даже с трудом верилось, что в ней больше нет ни проблеска жизни. Солнечный луч вспыхнул на блестящем предмете. В ухе гоблина висела серьга — монета. Блох потянул ее из мочки, и она легко выскочила. Это оказался имперский шиллинг с рельефным изображением Карла-Франца и отчеканенными датой и местом изготовления. Новехонькую монету выпустили в Альтдорфе в этом году. Такие деньги редко встречались — еще не успели войти в широкое обращение. Во всех местах смертельных схваток Маркусу попадались именно такие. Каким же образом орки из этой орды получили имперское оружие и партию недавно отчеканенных монет? Блох поднялся на ноги, держа шиллинг в руке. — Такая же, как те? — спросил Краус. — Такая же. Маркус повернулся к Драсслеру. — Я увидел достаточно. Надо двигаться к Крепости. — Они еще хозяйничают там, внутри, — предупредил Драсслер. — Я не знаю, сколько их. — Мне все равно, сколько их, — прорычал Блох, потрясая кулаком с зажатой в нем монетой. — Всех поубиваем. Глава вторая Железная башня была не единственной стройкой в Аверхейме, но точно самой большой. Чтобы расчистить место для ее возведения, снесли целый район бедняцких кварталов. Некоторые сгинувшие навеки дома и улицы помнили времена первых императоров, когда город еще не разросся настолько, чтобы достигнуть реки и поглотить деревни на ее западном берегу. Они растворились, словно тихий шелест в громком марше имперской истории. Строительные работы разворачивались быстро. Настолько быстро, что вскоре получилось любоваться башней даже из Штрайссена и Нульна. И Лейтдорфы, и сменившие их на престоле Альптраумы тоже навыдумывали множество глупых начинаний, но на их воплощение уходили годы. Теперь же в считаные недели заложили фундамент, вскоре взметнулся в небо и металлический каркас Железной башни. Несмотря на чудеса инженерной мысли, башню не любили. Вскоре после начала работ у простых людей из бедных кварталов, вошло в привычку обходить ее десятой дорогой. Мало кто по доброй воле заходил под сень громадного железного каркаса, обозначающего будущие очертания башни. Всякий, кому приходилось ходить близ нее в силу надобности, осенял себя знаком кометы. Ползли зловещие слухи, и в народе начали называть всю эту затею «Гросслиховым Сумасбродством». Совершенно непонятно, почему башню так ненавидели. Ведь сам новый курфюрст обладал невероятной популярностью. В город вернулся порядок, золото вновь потекло в сундуки торговцев. По углам потихоньку шептались, что можно по-прежнему и корень счастья найти, хотя законом такая торговля строго пресекалась. Однако слухи множились. Словно в одном доме, откуда видно башню, родился младенец с тремя руками и без глаз. Будто бы после закладки первого камня в ее основание во всем городе скисло молоко. Поговаривали, что на расстоянии мили от стройки и птица не пролетит, и будет в Аверхейме тишина с рассвета до заката. Все это, конечно, несусветные выдумки. Верить таким слухам нельзя, это болтают старухи-сплетницы, которым больше заняться нечем. Но в мире столько всего неожиданного, и часто старухи-сплетницы не так уж и неправы. Вот чего никто не стал бы отрицать — что время от времени пропадали без вести молодые люди и девушки приятной наружности. Не так много — один или двое, то здесь, то там, но эти случаи помнили. Случалось такое и до появления башни, и народная память относила эти происшествия к зловещим временам безвластия. Гросслих даже издал по этому поводу указ, согласно которому смерть грозила всякому, кого изобличат в гнусном преступлении — истреблении молодого поколения Аверланда. Правда, это не помогло — люди исчезали снова и снова, как падают капли воды из прохудившегося крана. Поговаривали, что ближе к башне дела совсем плохи. Многие верили, хотя эти сведения ничем не подкреплялись. Просто кривотолки, догадки и пустая болтовня. Хайнц-Марк Гросслих, даже не переодевшись после того, как принял посланника императора, спешил к башне и про себя посмеивался над этим. Дураки, невежды и дикари часто способны разглядеть происходящее у них под носом. А вот мудрые — слепы и не видят, какой кошмар таится за каждым углом. Вот именно, слепы и не прозреют, пока не станет слишком поздно. Наступила ночь. Строительную площадку тщательно охраняли самые доверенные люди из окружения курфюрста, преданные солдаты, бывшие на его стороне в борьбе с Лейтдорфом с самого начала. Гросслих приблизился к зоне строительства, и человек пять при виде него вытянулись по стойке смирно. Их явно удивило, что правитель пришел без сопровождения. Чему они удивлялись? В последние две недели он по нескольку раз за день курсировал между башней и Авербургом, Когда работа закончится, здесь сосредоточится новый центр власти Аверланда. Авербургу придется уступить. Городу нужна новая отправная точка, новый образ жизни и действий. Гросслих кивнул стражам, миновал оцепление и зашел на территорию. Никто и не думал следовать за ним внутрь — у них приказ патрулировать внешний периметр. Это не значит, что внутреннюю территорию не охраняют, просто там стража более специфическая. Стоило миновать ограду, и здание показалось во всей красе. Оно походило на устремленный вверх острый коготь. Глубоко в землю уходили огромные железные сваи, на них и возводился каркас. В законченном виде башня станет похожа на гигантскую темную иглу, взмывающую высоко в небо и доминирующую над всеми окрестностями. Из особой башенки на самой вершине во всех направлениях протянутся шесть тонких спиц по двадцать футов длиной. В их перекрестье высоко над холмистой равниной будет его святилище. Сердце всего, точка опоры, на которой он построит новое царство — такое, какое захочет. Впереди еще так много работы. Нижние этажи башни — пока не более чем переплетение голых металлических прутьев. На взрыхленной земле валялись как попало груды балок, стропил, каменных блоков, гвоздей, стержней и прочих строительных принадлежностей. Такой беспорядок травмировал утонченную душу Гросслиха, и он отметил про себя, что надо бы дать распоряжение здесь прибрать. Когда он приблизился к центру рабочей зоны, в темноте показались очертания двери. Она достигала внушительных размеров — более двенадцати футов в высоту и почти столько же в ширину, ее украшал фриз из простого темного железа. Тут и там взгляд выхватывал изображения искаженных мукой лиц, переплетения рук, ног и торсов. Сами железные двери сплошь покрывались филигранными изображениями магических символов и прочих образов, исполненными с поразительным мастерством и изяществом. Гросслих понятия не имел, что они все означают, по не сомневался, что скоро поймет. Его способности росли с каждым днем. Стену за дверью едва начали, она поднималась не более чем на несколько футов над железной рамой. По ту сторону отчетливо виднелись похожие на костяк строительные леса. Казалось, что дверь никуда не ведет. Тем не менее ее охраняли два воина в тяжелых доспехах. Странных доспехах, совсем не похожих на обычное снаряжение, которое получили его люди в цитадели. Стражников заковали в панцирь из пластин, разделенных на сегменты и начищенных до блеска. Каждый держал по алебарде с двумя лезвиями, но не из стали, а из чего-то похожего на полированный кристалл. Оба коренастых, небольшого роста солдата стояли странно, словно колени их сгибались не в ту сторону, а плечи выворачивались из суставов. Больше всего обескураживали забрала на шлемах, вытянутые вперед и имеющие форму оскаленной собачьей морды. Для обычной человеческой головы такой шлем не подходил. Эти создания являлись не просто охраной, а творениями Натасьи, продуктами ее бесконечных экспериментов. Глядя на плоды ее трудов, Гросслих почувствовал, как в душе поднимается волна обожания. Натасья значила для него все. Это она нашла его в сельской местности на границе со Штирландом, в семье мелкого землевладельца, и превратила в самого влиятельного человека в провинции. Он в жизни не встречал никого обладающего такой красотой и смелым умом. Особенно смелым умом. — Откройте двери, — велел он. Солдаты подчинились в молчании, только напряженное хрипение вырывалось из их шлемов. Многие подопытные умирали, не вынеся превращений. Досадно, конечно, но это небольшая плата за ее мастерство. Железные двери распахнулись, за ними открылась лестница, ведущая в нижние помещения башни. Оттуда доносился аромат жасмина — запах Натасьи. И еще кое-что приятное — например, едва слышные стоны в унисон, услаждающие слух. Насколько же все стало здорово, когда Натасья обрела время и возможности по-настоящему дать волю своим наклонностям. Это только начало, то ли еще будет. Скоро весь Аверланд услышит стоны. Улыбаясь, Гросслих пошел дальше вниз, в глубины башни. Позади него с лязгом захлопнулись двери. Людвиг Шварцхельм закончил писать и положил перо рядом с пергаментом. Он откинулся на спинку стула, расправил широченные плечи, чтобы они поменьше ныли, и поднял взгляд от стола. Стены его кабинета в Альтдорфе в свете свечей казались чужими. Наверное, он не заходил сюда последние лет десять — все время воевал. Теперь эта комната стала его узилищем. Ему приказали оставаться дома и не вмешиваться в дела Империи до тех пор, пока император не простит его за случившееся. Как бы долго ни пришлось этого ждать. Мебели здесь почти не было. Большинство людей его ранга любили селиться в пышных государственных палатах, с огромным штатом слуг и в окружении бесценных сокровищ со всех концов мира. Он так никогда не жил. Его обиталище располагалось близко к дворцу и отличалось простотой. Один-единственный слуга присматривал за домом, когда хозяин уходил на войну, и одну пожилую женщину, мать солдата, служившего и погибшего под его командованием, он нанял прибираться. Они оба были преданы ему, но после возвращения из Аверланда он с трудом мог смотреть в их глаза. Шварцхельма унизили, и он очень остро чувствовал этот позор. Порывы ночного ветра влетали сквозь ставни. Огонь в камине почти погас. Дождь лил не переставая; слышно было, как он неутомимо барабанит за окном. Шварцхельм корпел над письмом многие часы, но красноречие никогда не являлось его сильной стороной. Составление послания императору заняло большую часть его дня и весь вечер. Тем не менее он сомневался, что правильно все изложил по пунктам. Он вдруг понял, что ему не хватает Ферштолена. Вот кто нашел бы, что посоветовать. Он всегда находил, что посоветовать. Шварцхельм посыпал пергамент песком и сложил. Сунул в конверт, потянулся к разогретому воску для печатей, густо капнул на соединенные края. Воск растекся, и Защитник императора вытащил из бокового выдвижного ящика свою личную печать. На нее тоже оказалось больно смотреть. Ведь на ней Меч Правосудия обрамляли знаки императора рядом с инициалами Шварцхельма — «Л. Ш.». Как он раньше ею гордился! Теперь она, как и все остальное, осквернена. Он вдавил печать в воск, наблюдая, как застывает красная жидкость, и положил письмо перед собой на письменный стол. Рядом лежал ключ, который он забрал из дома Генриха Ласса. Какое-то время у него ушло на то, чтобы узнать, что за замок он открывает, но не зря же у него в городе имелись друзья. Старый обманщик действовал осторожно, но не слишком. Он полагался на свою репутацию, и ее одной хватало, чтобы всех одурачить. Даже сейчас Шварцхельм единственный знал о предательстве этого человека. Пожар уничтожил доказательства его перевоплощения, и люди решили, что старый генерал пострадал в результате ужасного несчастного случая. Так пока и хотел Шварцхельм. Время для правды еще придет. Он взял ключ и покрутил в пальцах. Металлическая поверхность отразила свет свечей. Даже теперь, когда прошло столько времени, он понятия не имел, почему Ласс так поступил. Насколько он знал, старый мастер меча никаких связей в Аверланде не имел и в преемниках заинтересован не был. Его никогда не заботили такие вещи, как положение или продвижение по службе. Именно поэтому его так почитали. «Была мне дана благодать покинуть поле брани и узреть остаток дней моих в мире». Так он и сказал Шварцхельму перед тем, как тот поехал в Аверхейм. Этакая легковесная, профессиональная ложь, еще и гладко поданная. Шварцхельм сделал над собой усилие и вновь обратился к настоящему. Чем больше он переживал о своих многочисленных неудачах, тем меньше от него выходило толку. В глубине души известия от Ферштолена не давали ему покоя. Агент видел знак Хаоса в городе, и его сообщения подтверждались жуткой гибелью Ласса. Нельзя исключать, что Натасья еще жива. Возможно, Руфус Лейтдорф тоже. В любом случае, пока Ферштолен остается в Аверхейме, ему грозит серьезная опасность. Шварцхельм посылал зашифрованные сообщения с тайным гонцом, но не особо надеялся, что они достигнут цели. Оставался один способ повлиять на ход событий — вернуться туда самому. Воздать всем по делам их, погасить долги, раскрыть тайны. Он пытался добиться аудиенции у императора, чтобы изложить свои опасения, но это оказалось невозможным. Никогда прежде Карл-Франц не отклонял ни одной его просьбы о встрече. Это ранило его сильнее, чем все остальные события. Возможно, император все еще сердился. Или пытался таким образом предотвратить дальнейшее вмешательство Шварцхельма в происходящее, полагая, что лучше ему сначала оправиться от пережитых испытаний. Не исключено, что преступный заговор добрался до самого сердца дворца и его просьбам мешали дойти до адресата. В любом случае теперь это не имело значения. Решение принято. Он отправится в Аверхейм, как только закончит работу в Альтдорфе. До этого нужно сделать всего три вещи. Он поднялся из-за стола, положил ключ и письмо в карман камзола. Снял с крюка в стене темный плащ и закутался в него. Бедром он ощущал прохладное касание Рехтшталя. Шварцхельм не обнажал меч с тех пор, как вернулся из Аверланда, он опасался вновь увидеть украшенную рунами сталь. Дух оружия был сердит и недоволен. Как всех выкованных гномами мастерских мечей, его касалось, чью кровь он пролил. Шварцхельм направился к выходу из комнаты. Итак, три простые задачи. Оставить письмо так, чтобы император нашел его. Проникнуть в личный архив Ласса в подвалах дворца. Завладеть Мечом Возмездия и вернуть его хозяину, если тот еще жив. Легко сказать, да трудно сделать. Осмотрев напоследок кабинет, Шварцхельм задул свечи и отправился покорять самую тщательно охраняемую цитадель Империи. Гросслих спустился по лестнице. Крики перешли в великолепное многоголосье, они поднимались из глубины склепа, эхом отражались от стен и прокатывались по многочисленным коридорам и вестибюлям подвального этажа. Гросслих на мгновение остановился, чтобы вслушаться в эти звуки. Он словно вдыхал их аромат. Чудесное сочетание страха, отчаяния и полной обреченности. Они понятия не имели, как им повезло познать такую совершенную палитру ощущений. Это настоящее расширение сознания. Никто, правда, не спрашивал их согласия, но они все равно познали расширение. Иногда в буквальном смысле. От нижних ступеней лестницы начиналась галерея длиной ярдов двести. Здесь, глубоко под землей, Натасья смогла наконец потрафить своему несравненному чувству стиля. Гладкий пол сверкал. Сквозь него пробивался нежный лиловый свет и подсвечивал детали в стиле барокко на стенах, покрытых резными изображениями, ажурными и затейливыми — такими же, как на дверях, что вели сюда. Изображения иллюстрировали то, что она всегда любила: гибкие тела юношей и девушек, застывшие в танце страдания. Благодаря мастерству исполнения железные фигуры можно было принять за настоящие тела, ввергнутые в вечную неподвижность и вплетенные в основание башни. Через равные промежутки вдоль галереи вырубили арки. Все их украсили в том же стиле, на каждом верхнем камне выгравировали символы, посвященные Удовольствию. Из глубины арок слышались звуки. Гросслих пока не нашел времени осмотреть все комнаты лично, но он знал, что именно там Натасья оттачивала свое мастерство. В редких случаях, когда он набирался самообладания заглянуть внутрь, он убеждался, что это для него слишком. Он понимал, что часть его натуры все еще находится в плену человеческих слабостей. Даже теперь, после стольких усилий над собой, смотреть на некоторые… картины он не мог без дрожи. Над этим надо работать. Слабости в его душе, даже самые немногочисленные, могут стать последним препятствием на пути к величию. В дальнем конце галереи в земле вырубили большой восьмиугольный зал. Когда башню достроят, зал окажется точно под центром оси силы. Пока же над ним находилось только переплетение железных волокон. Гросслих прошел по стеклянному полу, с удовольствием слушая, как цокают его каблуки. Звук приятно сочетался с рыданиями и всхлипываниями, доносившимися из двери номер четыре. Он миновал ее и с радостью увидел, что Натасья уже ждет его внутри восьмиугольника. — О, любовь моя, — сказал он, как всегда восхищаясь ее величественным видом. Натасья сидела на обсидиановом троне в центре зала. Ее кожа, когда-то цвета слоновой кости, теперь мерцала бледно-голубыми отсветами. Лицо без изъяна, глаза словно черные жемчужины, зрачков не различить. Зубы белоснежные, как всегда, только резцы несколько удлинились. На ней было свободное одеяние из шелка цвета ягод белладонны, а шею сегодня украшало ожерелье зубцов из итильмара. Волосы, черные как смоль, разметались по плечам. При приближении Гросслиха она поднялась. — Что слышно из Альтдорфа? — спросила она, спускаясь с помоста и подходя вплотную. Она говорила спокойным голосом, хотя и слегка севшим, что выдавало волнение. — Император требует, чтобы я явился. Приходится тянуть время. Вид у Натасьи стал озабоченный. — Он не станет терпеть вечно, — сказала она. — Шварцхельм в конце концов скажет ему правду, если еще этого не сделал. Гросслих нахмурился. Вечно все об этом беспокоятся. Непонятно почему, тем более что настоящая сила на их стороне. — Ты уверена, что Ласс выдал достаточно? — Он был слабак, — зло бросила Натасья. — Даже теперь его душа продолжает исповедоваться. Я же вижу. Тысячу лет ему предстоит терпеть муки ада — достаточно, чтобы обдумать свою оговорку! Ее голос дрожал от гнева. — И да, он многое рассказал. То, что он вообще здесь был, выдает всех нас. Шварцхельм многое потерял, но он все еще силен. — Но у тебя же, вне всяких сомнений, есть план? — У нас еще остались агенты во дворце. Надо как можно дольше поддерживать иллюзию, что Руфус — предатель. Тем временем необходимо убить двоих человек. Один из них — Шварцхельм, и это непросто, потому что он далеко. Зато второй у нас под рукой. — Ферштолен. — Именно. Позаботься об этом. — А как же, — согласился Гросслих. И подумал, что это будет отдельным удовольствием — брюзжание агента становилось невыносимым. — Далее — поиски Руфуса. Вот что меня беспокоит. Натасья говорила быстро и четко. Ни малейшего следа безумия в глазах. Во времена, когда Гросслих был обычным человеком, он считал всех приверженцев культа бесноватыми фанатиками. У Натасьи случались особенные моменты, но манера поведения оставалась ровной, как полированный камень. Видимо, здесь удивляться не приходилось. В конце концов, она уже сотни лет такая и все еще жива. — Есть еще новости от твоих людей? — спросила она. — Как идет розыск? — Непросто, моя богиня, — отвечал Гросслих, не считая нужным скрывать правду. — Он в своей вотчине, люди покрывают его. Я что ни день посылаю на восток новых бойцов, но обыскать каждый дом невозможно. Натасья покачала головой. — Слишком долго. Ладно, идем со мной. Хочу тебе кое-что показать. Они вышли назад в галерею. С легким содроганием Гросслих понял, что его ведут в комнату. В комнату номер один. Туда его еще ни разу не допускали. — Единственный ненадежный фактор во всем этом — Хельборг, — говорила Натасья на ходу. — Он не был частью первоначального плана, хотя и следовало извлечь пользу из его действий. У меня предчувствие, что он еще жив. Она повернулась лицом к Гросслиху у самого входа в комнату, пристально взглянула в глаза. — Я боюсь, как бы он не вмешался. Никто с самого начала не мог предвидеть его появления. Лучше бы его вовсе не было. Пригнувшись, она скользнула под арку. Гросслих последовал за ней; какое-то мгновение глаза привыкали к темноте. — Разве ты не использовала его? Чтобы спровоцировать Шварцхельма? Натасья кивнула. — Использовала. Мы с Лассом обсудили все возможные и невозможные ситуации. На каждом этапе мы старались создать впечатление, что Хельборг и Руфус заодно. Но это являлось не основной целью, а второстепенной. И я еще тогда сомневалась в этом решении. Глаза Гросслиха начали видеть в полутьме, и он понял, что комната тянется далеко под землю. Дальняя стена терялась во мраке. По обе стороны от себя он разглядел длинные деревянные столы с кожаными привязными ремнями. Виднелись склянки с жидкостью лилового цвета, из них тянулись прозрачные трубки. На отдельном столе слабо поблескивал металл разложенных хирургических инструментов. Каждый стол застелили пергаментом из человеческой кожи, его сплошь покрывала тщательно выписанная вязь букв. Встречались и некие схемы, вычерченные почерневшей от времени кровью. Подошвы прилипали к невидимому полу. Из темноты раздавался едва слышный дребезжащий звук. Там что-то шевелилось. — Я видел, как Хельборга поверг мощный удар. — Гросслих пытался продолжить начатый разговор. — Такой вполне мог оказаться смертельным. — Мог, вероятно. Но мы должны знать наверняка. Иди вперед! Последние слова относились явно не к Гросслиху. Дребезжание стало громче. Что-то шло в их сторону, шаркая. — Что это, моя богиня? — взволнованно спросил Гросслих. Несмотря на весь приобретенный опыт и приобщение к миру Темного Князя, он все еще волновался. Еще иногда сомневался, правильно ли выбрал путь. — Моя новая забава, — отвечала Натасья, не отрывая взгляда от надвигающейся фигуры. — Более совершенные формы существ, над которыми я работала раньше. Я их называю «мои служанки». Как тебе? Приблизившееся нечто когда-то было женщиной. Вероятно, красивой. Стройной, белокожей, с длинными каштановыми волосами, заплетенными в косы. Наверное, в прошлой жизни движения ее отличались легкостью и грациозностью, она любила улыбаться солнцу и строить глазки солдатам, идущим строем по улице. Теперь она двигалась с усилием. Некогда безупречную кожу покрыли шрамы и швы. На месте глаз красовались плоские медные пластины. Накинутые на обнаженные плечи черные лохмотья почти не заслоняли следов вмешательства хирургического ножа. В лишенных плоти суставах бедер, коленей и шеи поблескивали обнаженные кости. Самое потрясающее — вместо пальцев у нее были длинные изогнутые когти. Они холодно отсвечивали в полутьме. То, что осталось от лица, исказила немая застывшая маска агонии. Не было ясно, способна ли она говорить. Во всяком случае, ходила она едва-едва. — Впечатляет, — проговорил Гросслих, стараясь отогнать от себя кошмарную картину процесса трансформации. — И что она умеет? — С ней пришлось много работать по пересадке, — сообщила Натасья хладнокровно. — Там, где было сердце, теперь железная капсула с тлеющим осколком Камня. Это поддерживает ее в тонусе, хотя позвоночник тоже удален. Один раз услышав приказ, она не остановится, пока не выполнит его. Для сохранения энергии этим созданиям больше не надо находиться около меня. «Служанка» подошла вплотную. На вид — слепое, изувеченное создание. Видимо, каждое движение давалось ей с болью. — Она не очень проворная. — Натасья улыбнулась и нежно провела пальцем по щеке «служанки». Щека была в шрамах. — Но пусть тебя не вводит в заблуждение то, какая она сейчас. Получив правильный приказ, она станет совсем другой. Натасья ласково смотрела на «служанку», словно гордая мать на дитя. — Сейчас она целиком живет в мире своей боли. Можно все изменить, если дать ей имя. — Имя? — Имя — вещь мистическая, Хайнц-Марк. Оно вступает в резонанс с эфиром. Мои создания могут этим пользоваться, чтобы найти добычу. Когда они будут готовы, я дам им имена. — А она еще не готова? — Пока нет, — сказала Натасья и погладила «служанку» по остаткам волос. — Их должно быть по крайней мере три — для начала. Создавать их долго и сложно. Но в конце концов я выпущу их по следу. Они прочешут весь Аверланд, как хищные птицы, нигде не останавливаясь, ни мгновения не отдыхая. Она повернулась к Гросслиху, глаза ее сияли. — Все, что для этого понадобится, — имя. Хельборг. Руфус Лейтдорф вгляделся в измученное лицо Курта Хельборга. Маршал спал, не меняя позы, подоткнутый со всех сторон подушками на утином пуху. Мужчины вдвоем находились в спальне одного из домов Лейтдорфа-старшего, далеко на восточной окраине Аверланда. Комната, как и полагается такому жилью, отличалась пышностью, с высокими оштукатуренными потолками и тяжелой деревянной мебелью вдоль всех стен. Сама кровать размерами превосходила иную лачугу крестьянина; изголовье украшали прихотливые резные изображения драконов и хохлатых орлов. Ночь шла на убыль. При свете свечей лицо Хельборга выглядело еще бледнее. Каменные черты, которыми так восхищалась и которых так боялась вся Империя, теперь выглядели изможденными, а знаменитые усы повисли жидкими прядями вдоль щек. Он прерывисто дышал, лоб покрывали капли пота. Лейтдорф в который уж раз взял полотенце и промокнул влагу. Всего несколько месяцев назад он не мог и подумать, что опустится до того, чтобы кого-то обслуживать, даже такого прославленного человека, как Хельборг; но теперь все иначе. Он стал беглецом на собственной земле, и на него охотились те самые люди, над которыми он когда-то мечтал властвовать. Очевидно, что держаться за старые претензии на величие больше нет смысла. Руфус положил полотенце обратно на низкий столик у кровати и некоторое время посидел, наблюдая, как грудная клетка спящего поднимается и опускается под покрывалом. Хельборг боролся со смертью. Рана на плече уже затянулась, но внутренняя борьба в теле еще продолжалась. В дверь постучали. Лейтдорф поднялся с кровати и поправил простыни на месте, где сидел. — Войдите. Вошел Леофрик фон Шрамм, комтур Рейксгвардии. Он явился прямо в полном боевом доспехе и имел, как всегда, вид мрачный и похожий на зверя. Темные волосы свисали на лицо, испещренное шрамами — в соответствии с его именем. — Есть перемены? — Никаких. — Он не просыпался? — Пока я был с ним — нет. Шрамм кивнул. На его шее висел осколок меча Хельборга. Для потерявшей надежду роты гвардейцев, оставшейся верной своему полководцу, он стал чем-то вроде оберега, знака будущего возрождения Рейксгвардии. — Мы заметили еще один патруль вон там, за линией холмов, — сообщил Шрамм. — Мы их всех убили, но плохо, что они подобрались так близко. Еще немного — и нас найдут. — Значит, мы снова переберемся в другое место. — Этот дом не последний? Лейтдорф снисходительно усмехнулся. — Мой отец имел в Аверланде больше домов, чем в Вуртбаде шлюх. Шрамм фыркнул. — Без конца скрываться — это не выход из положения, — сказал он пренебрежительно и прислонился, словно к деревенским воротам, к драгоценному буфету работы Бройгслеттера. — Они в конце концов нас обнаружат, а у нас нет столько людей, чтобы от всех отбиться. — Я об этом все время думаю. Лейтдорф приблизился к письменному столу возле окна. На нем была расстелена карта Аверланда на тонком пергаменте, рядом стояли свечи. Карту явно выполнили по частному заказу — в уголке виднелась эмблема Мариуса Лейтдорфа. На ней отметили все многочисленные усадьбы и военные укрепления, принадлежавшие старому графу. — Посмотрите. Шрамм подошел. — Мы вот здесь, — сообщил Лейтдорф, указывая на обозначение особняка. От Аверхейма он находился в нескольких днях пути. — Далеко, но не так далеко, как хотелось бы. Нам нужно добраться вот сюда. Он указал на пустое место на карте. Ближайшим к нему объектом была обозначенная штрихами гористая местность, носившая название Дракенмоор. — Я ничего здесь не вижу. — Правильно, — согласился Лейтдорф. — Это одна из личных карт моего отца, и даже на нее это место не нанесено. Вот в каком секрете он его держал. Свое последнее прибежище. Место, где он спасался от собственных снов. Шрамм смотрел с недоверием. — Прибежище, значит. — Что-то в этом роде. — А ты откуда об этом знаешь? — В некоторые семейные секреты меня посвятили, — отчеканил уязвленный Лейтдорф. Эти гвардейцы вечно относятся к нему как к никчемному пустоголовому пижону. Шрамм все еще хмурился. — Нельзя спрятать от всех целый замок. — От всех нельзя, конечно. Те, кто живет совсем рядом, знают о его существовании. Но в округе очень мало деревень, а в самом прибежище почти нет прислуги. Отец поступил дальновидно, создав для себя замок, где его никто не смог бы найти. — Это далеко? Лейтдорф поджал губы. — Учитывая состояние маршала, около трех дней, если идти напрямик. Как только мы туда доберемся, мы окажемся как в крепости. Даже если Гросслих пошлет своих людей в этом направлении, мы засечем их за много миль от места. В любом случае он наверняка отправит бойцов сначала в те наши усадьбы, о которых знает. Шрамм все еще колебался. Он тщательно разглядывал карту и явно взвешивал варианты. Лейтдорфа это разозлило. Какие еще варианты? — Ну же, приятель! — рявкнул он. — Соображайте, что к чему! Шрамм повернулся и уставился на него, глаза пылали гневом. Лейтдорф отшатнулся. Вспыльчив комтур, ничего не скажешь. — Никогда мне не приказывай, — прошипел Шрамм. На его лице появилось зловещее выражение, какое бывает у людей, привыкших убивать. — Это из-за тебя и твоих интриг мы оказались в этой чертовой передряге. У Лейтдорфа вспыхнули щеки. — Знайте свое место, герр рыц… — Не забывай свое! Пустое место! Можешь сколько угодно воображать, что ты курфюрст этой вонючей провинции, но я-то знаю, что ты просто осел, устроивший приключения на нашу голову! Шрамм побелел от ярости, в уголках его рта пузырилась слюна. Лейтдорф отступил в замешательстве. — Сдать тебя, что ли, людям Гросслиха, — пробормотал Шрамм, остывая и презрительно отворачиваясь. — Но неизвестно, что сулит маршалу встреча с ними. Услышав это, Лейтдорф потерял дар речи. Он открыл рот и закрыл его без единого звука. Ошеломленно застыл: сердце стучало, а слов не находилось. — Шрамм! — прокаркали с кровати. Комтур быстро повернулся, в его глазах забрезжила надежда. Хельборг открыл глаза. Мутные и слезящиеся, но все-таки он их открыл. — Мой сеньор! — Я все слышал, — проскрипел Хельборг. Голос его звучал так, словно кто-то волочил по полу лист ржавого железа. — Делай, как говорит Лейтдорф. — Да, мой сеньор, — ответил Шрамм, мгновенно взяв себя в руки. Лейтдорф со своей стороны не знал, чувствовать ему облегчение или нет. Ему казалось, что его судьба еще висит на волоске. — И его мы берем с собой, — продолжал Хельборг. Он говорил с усилием, от которого на лбу снова выступили капли пота. — Он нам нужен. — Да, хотя я… Шрамм замолчал на полуслове. Хельборг, измученный усилием, снова провалился в сон. Уронив голову на подушку, он все так же прерывисто дышал. Лейтдорф с победоносным видом повернулся к Шрамму. — Ну что же, вот вам и ответ. Шрамм пронзил его взглядом, полным яда. — Мы сделаем как говорит маршал. По неясной причине он, кажется, склонен проявить к вам милость. Гвардеец смотрел на Лейтдорфа, и казалось, что каждой клеточкой своего тела он излучает угрозу. — Но я предупреждаю вас, герр Лейтдорф, что вижу свою задачу исключительно в том, чтобы защищать жизнь Хельборга. Если вы сделаете что-нибудь — хоть что-нибудь, — что подвергнет его опасности, то я клянусь скормить вас волкам. В Альтдорфе стояла глубокая ночь. Быстро текли бурные воды Рейка, разбухшие от дождя, который шел много недель. Пожары еще дымились по всему городу, испуская в небо едкие клубы, как от горящего торфа. В темноте мерцали огни, в том числе на шпилях многочисленных башен. Как всегда, верхние башенки Небесного колледжа испускали неяркое синее сияние, необъяснимым образом распространяющееся гораздо дальше прочих огней. Всякий, кто в этот глухой час оказывался не дома, старался не замечать их жутковатый свет и сосредоточенно глядел под ноги. Шварцхельм, плотно закутанный в плащ, осторожно крался по Принц-Михаэль-штрассе и старался держаться в тени. Уличных оборванцев и воришек он не опасался — эти крысы предпочитали не связываться и искать поживу полегче. Даже без латных доспехов и шлема он все равно выглядел мощным. Круглый лик Маннслиб в просветах между тучами проливал спокойный серебристый свет на мостовые. Шварцхельм прошел улицу до конца и остановился, определяясь на местности. Впереди виднелась южная стена дворцового комплекса. По своему долгому опыту знакомства с данным обширным объектом он знал, что эту стену сторожили хуже, чем остальные. На южной стороне комплекса не располагалось ничего особенного — только обиталища грамотеев, а еще склады, конюшни, хранилища кормов для дворцового зверинца и другие строения, куда люди нечасто заходят. Но все-таки массивные, из незыблемого гранита, увенчанные зубцами стены стремились ввысь. По верху их опоясывал парапет, вдоль которого время от времени ходили патрули дворцовой охраны. Шварцхельм покинул укрытие в тени и свернул налево, держась вплотную к изгибу стены и одновременно окидывая взглядом каменную преграду. Ни ворот, ни окна, ни решетки, ни бойницы. Стена представала взору — гладкая, без малейшей трещинки. Он пошел дальше вдоль нее. Время от времени с разных сторон долетали случайные звуки. Прошлепали шаги во тьме, вдалеке визгливо захохотала уличная девка, залаяла и загремела цепью собака. Он не обращал ни на что внимания. Вот он и достиг цели. У самого основания стены виднелась канализационная труба с зарешеченным выходом, в нее собирались все стоки. Помойные воды дворца вытекали отсюда прямо на улицу и с бульканьем устремлялись по обочинам в лабиринт окружающих домов. Заметно воняло, но едва ли хуже, чем в душных, пропахших немытым телом жилищах альтдорфцев. Городские стоки нынче переполнились от дождей, и из выпускного отверстия грязная вода била потоком, покрытым пленкой и всплывшим мелким мусором. Шварцхельм огляделся, проверяя, не заметили ли его. Улица пустовала, и стражи на стене не было. Он потянул с пояса связку ключей на кольце, обернутую тканью, чтобы не звенела. Оказанное императором высокое доверие дает преимущество. Хотя теперь уже, конечно, о доверии речь не идет. Он выбрал длинный железный ключ. Полукружье трубы поднималось над поверхностью тротуара не более чем на три фута. Погрузившись в пенящуюся жижу, он нащупал замок. Вот он, запертый и заржавевший. Попробовал ключ. Нет, не тот. Ощупью нашел другой и попытался снова. Только с четвертой попытки удалось найти подходящий. И тот подходил неточно — пришлось с усилием всунуть его в замок и резко повернуть. Однако замок со скрежетом открылся. Шварцхельм схватился за основание решетки и поднял ее. Тяжелая железная решетка немного сместилась; пока он это проделывал, нечистоты забрызгали его грудь и лицо. За решеткой темный канал стока уходил далеко вперед, высота просвета была всего несколько футов, сверху падали вонючие капли. Между поверхностью жидкости и верхней стенкой оставалось пространство, позволяющее дышать, но придется наполовину погрузиться в смрадную жижу. Шварцхельм улегся ничком на тротуар и стал вползать в дыру. Задача не из легких — требовалось, извиваясь, пролезть под решеткой и при этом удержать ее открытой. Наконец он проник внутрь, и решетка позади с грохотом стала на место. Запереть ее изнутри не представлялось возможным. Все, что он мог сделать, — уберечь рот и нос от погружения в сточные воды. Словно навозный жук, Шварцхельм стал с усилием протискиваться вперед, чувствуя, как тесные стенки сжимают его с обеих сторон. Темнота окутала его плотным саваном. Шероховатый камень оставлял царапины на одежде, перевязи, обуви, Шварцхельм рывками тащил себя вперед, держа рот плотно закрытым, чтобы не хлебнуть поганой жижи. Преодолев еще несколько футов, он ощутил рвотный позыв и замер, стараясь пересилить его. Многие тонны каменной кладки давили сверху, словно расплющивали. На мгновение приступ страха обжег нутро. Шварцхельм взял себя в руки и поднажал. Медленно, с усилием он пробирался сквозь узкий просвет. Получалось еле-еле, он почти совсем застрял, но тут обнаружилось, что русло стока резко поворачивает вправо и снова идет прямо. Он протащил себя за этот угол, вцепился в холодный камень и почувствовал ритмичный стук сердца. Наконец впереди показался дальний конец сточной трубы. Бледное полукружье неба, забранное такой же решеткой, как с улицы. Шварцхельм снова рывками пополз в ту сторону, крепко сжимая связку ключей. Снаружи виднелся небольшой двор. Из-за решетки он походил на задний двор кухни или, может, прачечной. Там и сям торчали бочки, некоторые без крышек, и из них выпирало их смрадное содержимое — отбросы и протухшие объедки. На дворе не оказалось ни души, только луна освещала его. Шварцхельм возился с замком. Ключ подошел, как и в прошлый раз, решетка со щелчком открылась. Он поднял ее и протиснулся наружу. Поднявшись, убедился, что она аккуратно встала на место, и осторожно осмотрелся. Никого. Его плащ, дублет, бриджи перепачкались нечистотами. Он вонял противнее, чем задница огра, а выглядел еще хуже. Вот как низко он пал. В предыдущий раз он входил на территорию дворца в парадных доспехах и в сопровождении полного почетного караула. Теперь же он выглядел хуже уличного побирушки самого низкого пошиба. Ладно, неважно. Зато он проник сюда. Теперь нужно найти то, что собирался. Жаркие ночи в Аверхейме уступили место более подходящему по сезону мягкому теплу. Прохладный ветерок шевелил знамена Гросслиха, украшающие стены Авербурга. Маннслиб поднялась высоко. Тохфель сидел в своей комнате на верхнем этаже цитадели и больше всего на свете хотел спать. Позади остался долгий день, начавшийся со встречи с Эйлером, не сулившей ничего хорошего. Запросы нового курфюрста ни в какие ворота не лезли. Хотя отловить Гросслиха лично практически не представлялось возможным, его заказы курьер исправно доставлял. Большая часть касалась новостройки. Приходило не менее десятка заявок в день, на все — от кирпичей до металла и от вина до столового серебра. Гордый дом аверландских курфюрстов, обиталище династий Альптраумов и Лейтдорфов, совсем опустел. Скоро от него останется лишь холодная каменная скорлупа, бледная тень славного прошлого. Но не мысли об этих треклятых заявках были причиной бессонницы штатгальтера. Он принимал посетителя — худощавого человека с растрепанными волосами и диковатым выражением в глазах. Это был Одо Хайдеггер, охотник на ведьм, ответственный за очищение Аверхейма. Он сидел перед Тохфелем, тонкие пальцы сжимали колени. Одеваться он предпочитал не в кожаный дублет и бриджи, как большинство его соратников, а в церемониальные одежды своей службы — темно-красные в черную полоску. Такую окраску придумали, без сомнения, чтобы скрыть следы крови. — Я не понимаю, — повторил Хайдеггер тонким медоточивым голосом. — Когда список этих имен представили вашему ведомству, никаких возражений не возникло. Тохфель провел рукой по лысеющей голове. Силы были на исходе. Действительно надо поспать. — Как я уже сказал вам лично, герр Хайдеггер, я не видел списка до этой минуты. Я понятия не имел, что их так много. В руках он держал список обвиняемых. В верхней части его красовалась печать Храма Зигмара в Аверхейме. Хайдеггера допустили в высшие круги местной иерархии вскоре после воцарения Гросслиха. С той поры официально его долг состоял в том, чтобы наблюдать за допросами оставшихся подозреваемых и назначать соответствующее наказание тем, про кого станет точно известно, что они помогали предателям. — Да, ничего не скажешь, печально, что столь многие решили ввергнуть себя во Тьму, — сказал Хайдеггер. Можно подумать, его это действительно печалит. — Но они все признались. Сами видите — подписи. Тохфель сглотнул, глядя на столбик второпях нацарапанных имен — это те, кто умел писать, вперемежку с простыми крестиками — это те, кто не умел. И имена, и крестики выглядели трясущимися — словно расписываться заставляли, когда руки уже не слушались. Некоторые имена почти скрылись под темно-коричневыми пятнами. — Здесь есть известные мне люди, — не сдавался Тохфель. — Вот Морвен, это мой помощник. Что же за причина, по которой вы… — Он признался, штатгальтер. Что вам еще надо? Вон, там все написано. Тохфель и сам видел, что написано. «Организовал в Авербурге безрассудное сопротивление силам законно избранного курфюрста, тем самым создав помехи проведению кампании против предателя Лейтдорфа. Приговаривается к казни на костре». Это выглядело явным передергиванием. Тохфель сам передавал эти приказы. На том этапе кампании никто еще не знал ни масштаба вероломства Лейтдорфа, ни того, что Шварцхельм поддерживает Гросслиха. Если на то пошло, он сам оказывался замешан… Его пробрала дрожь. — Я этого не подпишу, — отрезал он, откладывая бумаги. — Мне нужно разобраться. Ничего не проверили, экспертизу не провели. На лице Хайдеггера застыло то же выражение печали. Ни намека на возмущение. Он сейчас смахивал на одного из странноватых Нефритовых магов — живое воплощение деликатного прискорбия. И все же Тохфелю хватало проницательности, чтобы разглядеть, насколько нестойко душевное равновесие у этого человека. Большинство охотников на ведьм рано или поздно повреждались в уме, и с Хайдеггером это случится совсем скоро. — Как прискорбно, штатгальтер, — сказал Хайдеггер. — Я обязан сообщить об этом. Курфюрст не обрадуется, услышав о препонах на пути правосудия. — Плевать я хотел, — бросил Тохфель, от утомления забывая об осторожности. — В этом списке есть люди, не виновные ни в каких преступлениях. Почему к судебным расследованиям не подключили представителей Храма из других городов? И я сам не присутствовал ни на одном допросе. — Пожалуйста, я вас приглашаю. Только некоторым там… не по себе. Тохфель покачал головой. Идти против позиции Храма Зигмара опасно, тем более что Ахендорфера больше нет рядом. Ему явно не хватает союзников. — Я не сказал, что я против этих предложений, — осторожно проговорил штатгальтер. — Я просто хочу получше изучить их. Дайте мне время до конца недели. Хайдеггер задумался, прежде чем ответить. — Нет, я не согласен, — сказал он. — Нужно, чтобы все видели, что правосудие торжествует. — Много костров уже запылало, — пробормотал Тохфель. — Передышка пришлась бы вам кстати, вы смогли бы пополнить запас дров. Хайдеггер пожал плечами. — Как хотите. Я проинформирую курфюрста о вашей позиции. Он поднялся, шурша одеяниями. Его пальцы вечно беспокойно двигались, словно ему не терпелось взяться за орудия пытки. — Спокойной ночи, штатгальтер. — Спокойной ночи, герр Хайдеггер. Дверь за ним закрылась, и Тохфель остался в комнате один. На мгновение он возмечтал забраться в свою холостяцкую кровать. Потом увидел кипу документов на столе и вспомнил, сколько у него еще работы. — Что-то я теряю хватку. — От усталости он начал рассуждать сам с собой. — Поговорю-ка с Ферштоленом. Он точно знает, что делать. Шварцхельм постепенно приближался к цели. Он крался, стараясь держаться темных мест, бдительно следя, не появится ли дозор. Он слегка почистил одежду от грязи — стало получше. Снова пошел дождь. Наверное, его послала сама благословенная Шаллья — дождь смывал с него вонь, да и страже не больно-то хотелось по такой погоде слишком старательно патрулировать территорию. Внутреннее пространство дворцового ансамбля представляло собой обширную сеть построек, связанных переходами. Ни один смертный не изучил их досконально; пожалуй, как раз Шварцхельм знал их лучше, чем кто-либо другой. Он никогда не забирался так далеко в южные пределы гигантского комплекса зданий, но личные покои Ласса точно находились именно там. Скромные, меньше, чем обычно предоставляли военачальникам уровня Ласса. До недавнего времени Шварцхельма возмущало такое неуважение к его старому наставнику. Теперь он проклинал сам факт, что Лассу вообще дали жилье в пределах этих высокочтимых стен. Покинув двор, он быстро переместился туда, где кучно располагались квартиры, предоставляемые заслуженным офицерам в отставке. Большая часть их жила в уродливой постройке из грубого песчаника, которую сплошь покрывали полуразрушенные гаргульи и видавшие виды щиты с изображением имперского герба. Словно желая загородить нелепые украшения, по камню расползлись мощные побеги плюща и затянули все здание, кроме крутой черепичной крыши с железными желобами. Когда-то строение окружал красивый декоративный газон, но со временем имперская бюрократия захватила это пространство и со всех сторон прижала к дому три готических здания переписных мастерских и мрачный сводчатый архив. Шварцхельм остановился и осмотрелся. Дежурную дворцовую стражу вооружали арбалетами, и без привычных доспехов он чувствовал себя неуютно. Ему грозит нешуточная опасность наткнуться на гвардейцев. Впервые в жизни приходилось полагаться на хитрость, а не на внешнюю храбрость. Он слился со стеной мастерских. Дождевые капли падали с прохудившейся крыши ему за шиворот и брызгами летели на неровные каменные плиты под ногами. Впереди, ярдах в тридцати от него, не торопясь шли двое часовых, обходящих здание по периметру. Капюшоны, защищающие от дождя, они низко надвинули на лица и шагали в полном молчании. По их повадке Шварцхельм заключил, что это не лучшие воины императора. Они прошли дальше, в сторону крепостной стены. Шварцхельм дождался, когда их шаги стихнут, и только тогда двинулся дальше. Крадучись он стал пересекать открытое пространство, задерживаясь в островках тени. Зигзагами перемещаясь от одного дверного проема к другому, добрался до крыльца первой парадной. Двойные дубовые двери были сжаты с двух сторон колоннами из грубого песчаника, увитыми плющом и увенчанными гербовыми щитами какого-то давно умершего военачальника. Он оглянулся назад. Тихо. Вынул ключи из-за пояса и стал поочередно пробовать их в замке. Ни один не подходил. Удивляться нечему — для тысячи замков в разных частях дворца существовала тысяча ключей, и большая их часть ревностно охранялась владельцами. Шварцхельм убрал ключи. Что же, если есть где-то время и место для деликатных действий, то не здесь. Он отступил на шаг, собрался с силами и ударил в двери всем телом. Они прогнулись от мощного толчка, но устояли. Он ударил снова, в ночи раздался глухой деревянный треск. С третьей попытки створки подались, резко отскочили назад и разлетелись от удара о стену. Шварцхельм быстро проскользнул внутрь и утянул за собой остатки дверей. Внутри царила тьма. Ночью здесь никого не было, как в большинстве строений на окраинах дворцового комплекса. Темный центральный коридор тянулся далеко вперед, по обе стороны на равном расстоянии друг от друга открывались дверные проемы. В два высоких окна в обоих концах прохода заглядывали звезды, но почти ничего не освещали. Шварцхельм полез в карман камзола и добыл кремень и светильник размером с кулак. Металлический каркас светильника вырезали в виде красивых завитков, а прозрачные окошки сделали из хрусталя — это подарок одного эльфийского князя в знак благодарности за участие в битве лет десять назад. Шварцхельм зажег фитилек свечи и закрыл лампу. Мягкий свет заструился сквозь хрусталь, по коридору заплясали смутные тени. В дальнем конце коридора Шварцхельм разглядел лестницу, ведущую на верхний этаж. Тихо и быстро он направился к ней, мягко шагая по истрепанному ковру, словно большой зверь. В тишине он миновал дверные проемы по сторонам, над каждым было написано имя чиновника, занимавшего комнату за дверью. «Юлий Румпельскагг, канцлер», «Ф. X. Хайльстафф, магистр», «Эгбертус Шуман, младший секретарь Пятого архива». Шварцхельм знал, что ему нужно и где это искать. Чуть-чуть не доходя до лестницы, он увидел в свете лампы имя на табличке из старой потускневшей латуни: «Эринием Гохе-Хаттенберг, хранитель ключей». Шварцхельм знал, что чиновника с таким диковинным именем никогда не существовало, но комната при этом вовсю использовалась. Он всунул ключ от комнаты Ласса в замок и повернул его. Замок со щелчком открылся. Внутри царили порядок и чистота. Лампа осветила спартанскую обстановку. По стенам тянулись стеллажи с книгами. Большая часть — трактаты по военному делу и боевой подготовке. Шварцхельм сомневался, что Ласс их читал; этот человек знал о войне все, что только можно, из собственного опыта. В дальнем конце комнаты располагалось единственное окно с занавеской. Возле него устроился письменный стол — массивная старомодная конструкция с полированной столешницей и совершенно без ящиков. На нем почти ничего не оказалось, если не считать чернильницы, перочинного ножика, промокательной бумаги и корытца с песком. Несколько использованных перьев в корзине сбоку от кресла. Ни клочка пергамента, никаких бумаг, сложенных в пачки возле книжных стеллажей. На мгновение возникли сомнения в правильности догадок. Возможно, Ласс осторожничал. Шварцхельм опустился на колени и полез под стол, ощупывая пальцами нижнюю поверхность столешницы. Продвинулся дальше в поисках тайной кнопки, открывающей секретное отделение. Он уже собирался убрать руку, как вдруг пальцы нащупали место, чуть-чуть отличающееся по текстуре. Он сильно надавил. Внутри стола глухо звякнуло, словно стали на место части металлического механизма. Шварцхельм тяжело поднялся с колен. Правая тумба стола отворилась: приоткрылась узенькая дверка на почти невидимых петлях. Сделано было на славу. В закрытом состоянии никто не заметил бы стыка даже при ярком свете дня. Шварцхельм посветил внутрь тумбы и пригляделся, нет ли там ловушки с отравленными иглами. Ничего такого не увидев, он осторожно засунул внутрь руку и вытащил свиток пергамента, плотно обмотанный кожаными ремешками. Даже не разворачивая его, он разглядел, что это письма, написанные шифром. Шварцхельм знал большую часть военных кодов, используемых в Империи, но этот оказался незнакомым и непонятным. Генерал сунул сверток за пазуху и снова закрыл дверцу тумбы. Ну вот, первая задача из его списка выполнена. Он вышел и запер за собой дверь. В коридоре по-прежнему стояла тишина. Шварцхельм посмотрел в окно в дальнем конце коридора. Облака раздвинулись, снова светила бледная луна. Это, пожалуй, усложняло задачу. Он знал, где хранился меч, и добыть его явно куда сложнее, чем воровать письма. Погасив светильник, Шварцхельм направился назад к главному входу. Теперь его путь лежал в Часовню Павших в самом сердце старинного дворца. Питер Ферштолен смотрел на ясный месяц, совершающий путь по небу над Аверхеймом. Против обыкновения, он сидел не у себя в комнате в башне Авербурга. Его недавняя гостья жила в паре кварталов от него и любезно предложила ему провести ночь в ее спальне. Конечно, за это удовольствие пришлось заплатить. Точнее, за удовольствие разделить ложе с хозяйкой. Питер посещал куртизанок и не видел в этом ничего особенного. Разумеется, он внимательно заботился о том, чтобы заполучить к своим услугам жриц любви классом повыше. Содержание, назначенное ему Шварцхельмом, а также ряд предусмотрительных вложений сделали его достаточно состоятельным. Он предпочитал в этой жизни первоклассные вещи: вкусную еду, дорогие вина, утонченных женщин. Хоть это и банальность, но она остается истиной — ум в женщинах он ценил столь же высоко, как и менее возвышенные достоинства. Таких, как он, со временем одиночество начинает пугать все больше. Питер стремился заполнить пустоту, даже если для этого приходилось поддаваться таким соблазнам, о которых хорошо бы вовсе не знать. Он лег повыше на подушки, чтобы лучше видеть из открытого окна залитые лунным светом крыши. Прильнувшая к его плечу Элизабет пошевелилась. Она приподняла голову, лицо заслонили огненно-рыжие кудри. — Что такое? — пробормотала она, отбрасывая локоны. Ферштолен рассеянно погладил ее по волосам. Изумительное у нее лицо. Кожа как слоновая кость, россыпь веснушек, темно-зеленые глаза. — Ничего. Просто смотрю на луну. Элизабет нахмурилась. — Прямо как одержимый. — Так и есть. Вид на город его успокаивал. Несмотря на все трудности, он ощущал определенную гордость от того, что ему и Шварцхельму удалось сделать. На улицах царило спокойствие. Аверхейм преобразился по сравнению со средоточием лихорадочного бардака, которое предстало их взору по приезде, в начале лета. Все-таки странно, что от Шварцхельма нет известий. С тех пор как он уехал, из Альтдорфа не пришло ни весточки. Это на него не похоже. К удовлетворению от хорошо выполненной работы примешивалось беспокойство. — Тебя что-то тревожит, любовь моя, — сказала Элизабет, демонстрируя интуицию, присущую ее профессии. Ферштолен напрягся. Только об одном он всегда их просил: не говорить слова «любовь». В его судьбе оставалась только одна любовь, и это чистейшая, неприкосновенная часть его жизни. Питер про себя заметил: больше не надо иметь дела с этой женщиной. Вполне неплохо получилось с ней отвлечься от забот, но вообще ему нужны компаньонки, которые умеют быть внимательными к просьбам. — Просто жду письма, — ответил он. — Ничего существенного. — Может быть, я могу помочь? Я знаю многих влиятельных людей в этом городе. — Не сомневаюсь. Ты помогаешь всем своим клиентам? — Только тем, кто мне по-настоящему понравился. — Я польщен, — солгал Ферштолен. Когда он им нравился, это только все усложняло. — Я серьезно! Ты умеешь обращаться с дамами, — сказала Элизабет, кажется, не заметив иронии. — Иногда встречаются такие свиньи, поверь мне. — Охотно верю. — Вот на прошлой неделе был один. Весь провонял дурман-корнем. Чуть не выгнала его. — Корнем счастья? — навострил уши Ферштолен. Элизабет улыбнулась. — Ты как будто удивлен. А я-то принимала тебя за человека широких взглядов. Питер не стал улыбаться в ответ. — Я думал, Гросслих объявил это вне закона. — Он только сказал, что объявит. Его предшественник тоже говорил. Но достать можно по-прежнему. Даже я могу найти, если хочешь. — Нет, — сказал Ферштолен. — Не хочу. Элизабет засмеялась девчоночьим журчащим смехом. — Какой ты серьезный! Это ведь совсем не вредно. Питер молчал. В голову лезли мрачные мысли. Торговлю контролировали Лейтдорфы. Раз эту штуку продолжают привозить, это означает одно из двух: либо они все еще имеют влияние в Аверхейме, либо за дело взялся кто-то другой. Ни одно из этих предположений не радовало. — Послушай, любимый! — продолжала Элизабет, и в глазах ее заплясали озорные искорки. — Раз уж я проснулась, чем бы нам таким заняться? Ферштолен не ответил. В голове крутилось совсем другое. Ему нужно с кем-то посоветоваться. Шварцхельма нет в городе, Блох занят в восточных землях. Как не хватает союзников! Что же, надо поговорить с Тохфелем. Наверняка он знает, что делать. Шварцхельм пригнулся, убедился, что плащ укрывает его надежно. Двинулся к центру дворцового комплекса. Неказистые здания сменились грандиозными постройками, отделанными мрамором и позолотой, а патрулировали тут на порядок чаще. Полузабытые кельи каких-то там грамотеев в почти заброшенном южном крыле никого особенно не заботили; зато в центре дворцового комплекса сокровищ хранилось больше, чем могло присниться самому Ранальду, так что охраняли его как следует. Очень кстати оказалось, что Шварцхельм знал во дворце все ходы и выходы. Это давало ему возможность пробираться такими путями, о которых мало кто догадывался, обходить стороной места, где, как он знал, стражи скапливаются в больших количествах, открывать потайные двери и проскальзывать мимо ловушек, в которые обязательно попался бы кто-нибудь менее осмотрительный. На многих воротах красовались выгравированные охранные символы против сил Хаоса, но он-то знал, что они собой представляют и зачем они. Шварцхельм затаив дыхание проходил под ними и словно ощущал, как заговоренные волшебные знаки пялятся в его спину пустыми глазницами. Казалось, что эти таинственные чары реагируют на пылающее в его душе чувство вины, и он старался лишний раз не задерживаться поблизости. Опыт и хитрость помогли преодолеть отнюдь не все уровни бдительности стражи. Трижды на пути от бывшего жилища Ласса приходилось покидать спасительную тень, чтобы нейтрализовать зазевавшихся патрульных. Шварцхельм сдерживался и не убивал, хотя и существовал риск, что кто-нибудь из потерпевших очнется, и это делало его положение еще более опасным. Верные власти войска и так понесли большие потери, и он решил не вынимать Рехтшталь из ножен без крайней необходимости. Однако приемы боя исподтишка представлялись ему низкими и бесчестными, заставляя стыдиться каждого удара могучего кулака. Где-то жутковато орали непонятные существа; замогильный рев прокатывался по безлюдным дворам дворцового комплекса. Это волновались потревоженные обитатели имперского зверинца, расположенного неподалеку. С места, где он теперь стоял, открывалась затмевающая ночное небо рукотворная громадина Хофбурга Гольсвиг-Шлиштейнов, напоминающая торт, украшенный витыми колоннами и гравированными картинами. По левую руку один над другим располагались одиннадцать громадных банкетных залов, и каждый стремился перещеголять другие по части великолепия и безвкусицы. Когда здесь проходил какой-нибудь из многочисленных имперских приемов, залы наполнялись светом и смехом, искорками от драгоценных люстр и сверкающих ожерелий придворных дам. Теперь, пустые и мрачные, они печально застыли в темноте, словно покинутые возлюбленные. Прямо впереди виднелась необъятная махина имперской часовни, в изобилии декорированная толстым слоем штукатурки и ощетинившаяся гаргульями. Именно здесь оканчивалось ежедневное шествие воинов-священников, и на пути к высокому алтарю все они возносили молитву Зигмару, размахивая умащенными благовониями боевыми молотами. Под этими мощными сводами давали благословения и произносили покаянные молитвы о гражданах Империи, сбившихся с пути истинного. Во внутреннем святилище перед неугасимым пламенем приносили в жертву животных, и кровь их стекала по железным канавкам, вделанным в мраморный пол. На цепях, тянущихся с высокого потолка, свисали и все время вращались тяжелые медные кадила; их приводили в движение особые устройства, доставленные из Нульна и даже Тилии. Позолоченные херувимы непрерывно изливали из бронзовых кубков потоки ароматных курений, дым заволакивал гробницы великих людей и придавал надгробьям угольно-черный оттенок. Между тем священные своды храма культа Зигмара мало интересовали Шварцхельма. На южной стороне устремленной к небу часовни располагалось здание поменьше. Здесь не нашлось ни позолоты, ни хитрых вращательных устройств. Простой камень без всяких прикрас, да с водостока таращились два унылых железных орла. Даже днем здесь оставалось тихо и темно. Во мраке замерли на страже обсидиановые колонны, охраняя покой могил, рядами расположившихся под их сенью. Это была Часовня Павших, место последнего упокоения прославленных защитников Империи. Стражей сюда набирали из числа служителей Морра, как и тех, кто присматривал за захоронениями. В этом месте никогда не пели хвалебных гимнов, только служили скромные панихиды. Мало кто навещал могилы, еще меньше людей задерживались здесь для молитвы. Словно тяжкая завеса смерти висела над этим местом. Шварцхельм подошел совсем близко и мог разглядеть железных орлов, таращащих пустые глазницы на путаницу площадей и дворов. Прямо напротив виднелся дверной проем, загороженный металлической решеткой и увенчанный черепом; до него оставалось не больше тридцати ярдов мощенного булыжником двора, который, как назло, просматривался со всех сторон. Низкое жужжание вертящихся кадил в большой часовне маскировало шаги, и получалось прятаться в многочисленных пятнах тени. Шварцхельм ждал, проверяя, не появится ли патруль. Пальцы сами тянулись к эфесу меча. На площади не было ни души. Рассветет только через несколько часов, и еще какое-то время ни один священник не покинет кельи. Двигаясь мягче, чем предполагало его телосложение, Шварцхельм подкрался с подветренной стороны ближайшей стены и приблизился к двери. Почувствовав, как дыхание учащается, он отдышался. Череп скалился на него из темноты пустыми, словно чернильницы, глазами. Как и все двери во дворце, эта тоже запиралась на ночь. Шварцхельм снял с пояса связку ключей и стал пробовать их по очереди. Наконец один из ключей подошел, замок со скрежетом отворился, и дверь начала открываться внутрь. — Что это ты здесь делаешь? У Шварцхельма замерло сердце. Голос раздавался сзади, из-за правого плеча, и звучал развязно. Сквозь ткань плаща Шварцхельм отчетливо почувствовал, как конец меча упирается в его спину. Очень медленно он поднял руки, показывая, что не держит оружие на изготовку. Следовало подгадать момент. — Я мог бы спросить тебя о том же, солдат, — сказал он, и голос принял привычный командный тон. Он повернулся возможно более непринужденно, не пытаясь уклониться от меча и не приближаясь к его обладателю. Быстрота понадобится, когда придет время нападать. Перед ним стояли двое в красно-белой форме Рейксгвардии. Оба обнажили клинки, тускло блестящие в неверном свете луны. Тот, что поближе, с проседью, смахивал на сержанта. Поодаль стоял его совсем молодой товарищ. Вот когда боевая слава оказалась лишней. Сержант узнал Шварцхельма в лицо, и острие его меча дрогнуло. — Мой госпо… — начал он. Но так и не закончил. Шварцхельм ударил сержанта кулаком в висок, и тот рухнул на землю. Юноша бросился в атаку, целя мечом в живот Шварцхельма. Тот легко уклонился, на шаг отступил из-под удара и вытащил оружие. Меч Правосудия, выпущенный из ножен, сверкнул ледяным огнем. Младший гвардеец снова взмахнул клинком, на этот раз по режущей дуге. Шварцхельм парировал, и металл налетел на металл с гулким лязгом. Тем временем сержант вскочил на ноги. Шварцхельм орудовал мечом быстро и осторожно, учитывая умения своих врагов. Они ловко отражали атаку, в лад работая мечами, с легкостью делая выпады и отскакивая. Под их натиском Шварцхельм пятился до двери. Поборов приступ страха, он осознал, что придется убить их. Если кто-то из них или оба уйдут живыми и поднимут тревогу, то ему ни за что не выбраться из дворца. Ничего не поделаешь, прольется кровь, и еще два хороших человека умрут. Шварцхельм описал мечом сокрушительную параболу. Младший гвардеец парировал, но удар Рехтшталя оказался слишком мощным. Он смел его защиту, и тот растянулся на земле. Сержант снова перешел в атаку, подняв клинок необычным образом. Шварцхельм отлично знал этот прием — свой почетный караул он обучал той же технике. Рехтшталь сверкнул в резком ответном ударе, отбив выпад сержанта вверх. Шварцхельм выбросил вперед левую руку и нанес удар в туловище противника, а затем отвел клинок назад. Лезвия ударились друг о друга раз, другой, третий. Сержант оказался молодцом — более проворным, чем представлялось сначала, и сильным, как ломовая лошадь, но длительную атаку Шварцхельма выдержать могли немногие. Когда соперник уже с трудом стоял на ногах, Шварцхельм увидел уязвимое место, и Меч Правосудия попал в цель. Лезвие вонзилось между пластинами доспеха глубоко в подмышку. Хлынула кровь, и мужчина тяжело рухнул. Шварцхельм вытащил меч и изготовился биться со вторым соперником, но не успел. С воплем ярости и пылающими ненавистью глазами молодой гвардеец бросился на него, дико размахивая оружием. Шварцхельм вовремя выставил клинок, но сила удара заставила его пошатнуться. Он сильно стукнулся о незапертую дверь. Она раскрылась, и Шварцхельм влетел внутрь часовни. Гвардеец бросился следом, взмахивая мечом и нанося яростные удары куда попало, не целясь. Мальчишка явно пришел в неистовство от того, что его командир повержен, и в ярости даже стал опасен. Шварцхельм парировал удары и наносил контрудары, встречая свирепость противника лицом к лицу и рассчитывая, что она сейчас иссякнет. Он отступал шаг за шагом, сдерживая грозного юного гвардейца и уводя его дальше и дальше внутрь часовни. Внутри было тихо, холодно и мрачно. Звуки тяжелых ударов мечей заметались в боковых нефах, эхом отразились от каменных стен, словно дразнясь. Шварцхельм чувствовал резкий аромат смирны и слышал звон подбитых металлом каблуков о полированный мраморный пол. Барельефы героев прошлого строго взирали с темных надгробий, как они машут и колют клинками. Однако долго длиться это не могло. Гвардейца переполнял боевой пыл, но силы его были не бесконечны. Он так старался довести дело до конца, что совершил слишком далекий выпад. Шварцхельм мощно замахнулся поперек движущегося клинка и выбил его из рук противника; меч покатился по полу. Прежде чем юнец успел что-нибудь сообразить, генерал отвел Рехтшталь назад, металлический наплечник прогнулся под ударом и раздробил лопатку соперника. Гвардеец рухнул на колени, крик боли разнесся под сводами часовни. Шварцхельм вонзил лезвие в третий раз, четко завершая дело. Безжизненное тело латника тяжело рухнуло на мраморный пол. Почти сразу же по незапятнанной поверхности стала растекаться лужа крови. Шварцхельм бесстрастно взирал на тело и ждал, когда сердце вернется к нормальному ритму. Он не чувствовал в душе ничего, кроме досады. Он почти не сомневался, что шум привлечет сюда толпу служителей Морра и они сбегутся посмотреть, что это здесь творится. В глубине души он даже надеялся, что они придут — это, по крайней мере, придало бы смысл действиям гвардейцев. Но ничего не случилось: ни единого звука, никакого отклика. Часовня, свет в которую проникал только через узкие, с тяжелыми решетками окна, оставалась холодной и неподвижной. Последнее эхо стихло. Шварцхельм шевельнулся. Нужно хотя бы спрятать тела. Он поднял взгляд. Прямо перед ним — случайность или каприз судьбы — как раз и находился объект его поисков. Почти до самого сводчатого потолка высился гигантский, черный как ночь монумент Магнуса Праведного, самого выдающегося императора после Зигмара. На суровом лице статуи застыло мрачное набожное выражение — по воспоминаниям современников, такое же воин-святоша имел и при жизни. У исполинских латных сапог находился Алтарь Памяти, вырезанный из камня, взятого из Прааги после великой осады и освященного сотней Аметистовых магов еще на заре существования их ордена. На вершине алтаря на покрывале черного шелка возлежал меч. Лишенный ножен, он имел зазубрину на лезвии ровно посередине. По велению Карла-Франца ему предстояло оставаться здесь, когда Хельборг вернется и предъявит на него права, или когда маршал погибнет, или же когда вердикт самого Верховного теогониста окончательно заклеймит его предателем. Шварцхельм взял меч в левую руку. Мгновение он держал оба клинка — Меч Правосудия и Меч Возмездия, как тогда, на Формейстерплац в Аверхейме, когда в воздухе витало безумие и ярость сковывала разум и отключала волю. На тусклом металле Клингераха руны едва виднелись в полутьме. От него веяло предательством, гневом, смертью. Шварцхельм вложил в ножны свой Рехтшталь и взял крепче оружие Хельборга. Вынул из-за пазухи письмо, которое так усердно сочинял весь вечер, и положил на алтарь, откуда взял меч. — Ну, вот и все, — выдохнул он. Он повернулся к двери, не в силах снова взглянуть в суровое лицо Магнуса, не желая оглядываться на тела убитых им людей, которые он успел затащить подальше в полумрак часовни и убрать следы короткой неприятной схватки. Он вышел вон тихо и быстро. Он сделал то, за чем пришел. Дела во дворце закончены. Его ждал Аверхейм. Глава третья Ночью воздух в Краесветных горах стал еще более студеным. Хотя холод и не пробирал до костей, как зимой, но в конце лета на перевалах все равно погода неприветливая, и каменистые тропинки прихватывало льдом. Блох, Краус, Драсслер и старшие командиры сидели за грубо сколоченным дубовым столом в башне последнего путевого форта перед Крепостью Черного Огня. Большая часть армии спала внизу — одни вповалку на твердом каменном полу залов форта, другие, дрожа от холода, в палатках, теснящихся у ворот. Огромные костры, которые разложили для спасения от стужи, горели всю ночь и хотя бы немного согревали. Блох приказал поддерживать пламя, хотя это выдавало с головой и делало их присутствие в горах заметным на много миль. Они не станут красться незаметно, как воры. На рассвете они снова пойдут маршем. Где враг — известно, и благодаря разведчикам Драсслера примерно понятно, сколько у него осталось живой силы. Шварцхельм на равнинах Аверланда хорошенько потрепал арьергард армии орков, но осталось еще много боеспособных зеленокожих, так что крепость не станет легкой добычей. Блох имел в подчинении две тысячи человек, включая остатки горной стражи, уцелевшие в первые дни вторжения. Драсслер подсчитал, что в крепость вернулись примерно столько же орков, но их преимущество составляла защита каменных стен. — Нам нужно выманить их на открытое пространство, — сказал Блох, скользя взглядом по планам атак, которые его люди только что обсуждали. — Если они станут сидеть сиднем внутри, нам их не одолеть. — С чего им выходить? — спросил Драсслер. — У них полно припасов, стены их надежно защищают. Краус усмехнулся. — Выйдут как миленькие, — сказал он. — Если наклевывается драка, то орки всегда тут как тут. Драсслер покачал головой. — Не в этом случае. Здесь они не сами по себе, а явно придерживаются какого-то плана. — Как тогда, на равнинах, — пробормотал Блох под нос, вспоминая, как хитроумно заманивали враги все дальше на восток Грюнвальда. — Вот я и говорю, — упрямо продолжал Драсслер. — Их вооружили люди, и приказы им отдают тоже люди. Блох слышал эти речи сто раз с тех пор, как покинул Гренцштадт. Не хотелось верить, но от фактов не отмахнешься. Орки имели хорошо подогнанные доспехи и прямые мечи. Вместо того чтобы бесчинствовать на востоке провинции, они действовали так, словно имели четкий приказ выманить Шварцхельма из города. А еще монеты. Вообще зеленокожие не очень-то интересуются золотом, но на мертвых телах находили много монет. Они делали из шиллингов серьги и подвески или для потехи засовывали их в горло жертвам. Вот и выходит, что все это спланировали в Империи. — Расскажите мне еще раз, — попросил он Драсслера, упирая подбородок в скрещенные пальцы, — как вы позволили им добраться до вас. Вид Драсслер имел сердитый. Кому понравится снова рассказывать, как дал маху. — Чего еще вам нужно? — спросил он. — Нам приказали, как и всегда. Капитан Нойманн сделал все как сказали. А сказали, что через перевалы идут четыре банды зеленокожих, каждая не более сотни голов. Приказ из Авербурга гласил: уничтожить их прежде, чем они осквернят памятные места. Все это Блох уже знал. Потом оказалось, что бродячие банды орков насчитывали тысячи голов, что они действовали слаженно, что, как только защитники покинули форты, их зверски убили. Места, где их уничтожали, все еще стояли перед глазами. — Кто отдал вам этот приказ? — спросил он, вновь пытаясь разгадать загадку. Шварцхельм сказал, что один из претендентов на место курфюрста, Руфус Лейтдорф, оказался предателем. Если это он организовал весь этот ужас, значит, он заслужил то, что, несомненно, подстроил для него в Аверхейме Защитник императора. — Приказ поступил как обычно. Пергаменты в запертой шкатулке привез курьер из Аверхейма, одетый в униформу цитадели. С ним прибыла охрана, десятка два воинов, одетых в цвета гарнизона Авербурга. Зашифровано обычным шифром, подписано штатгальтером. Я своими глазами видел. Ничего особенного. — Вам ничего не показалось странным? — спросил Блох, стараясь, чтобы в голосе не звучало недоверия. — Четыре вторжения, одновременно, но в разных направлениях? А как же защита крепости? Драсслер напрягся. — Сражения здесь — это образ жизни, командир. У нас не так, как у остальных коллег. Когда поступает приказ, мы исполняем его. Краус покачал головой. — Вас обдурили, — буркнул он. Драсслер стукнул кулаком по столу. — Да как вы смеете? — прошипел он. Казалось, его терпение подходило к концу. Все они балансировали на пределе. — Мы исполняли свой долг. — Ваш долг — защищать крепость, — сказал Краус, и на лице его проступило презрительное выражение. — Довольно, — сказал Блох, не желая, чтобы напряженный разговор перешел в бессмысленные препирательства. Сам он разделял точку зрения Крауса, но понимал, что копанием в прошлых неудачах горю не поможешь. — Так мы ничего не решим. Он обхватил голову руками, попытался думать. Оказывается, он многого не знал. Противно думать, что аверландцы специально саботировали собственную оборону, но нельзя исключать, что все именно настолько прогнило. Ведь деньги поступили из Альтдорфа. Может, их и сейчас дурачат. Вероятно, стоило догадаться, в чем дело. Тем не менее есть голые факты. У него приказ — отбить крепость. Его пестрая армия из аверландцев и рейкландцев, большая часть которых почти непрерывно воевала в течение многих недель, вымотана, у него нет осадных устройств и очень мало артиллерии. С тех пор как Шварцхельм отбыл в Аверхейм, из города не поступало вестей. Каналы снабжения слишком протяженные и ненадежные. Разумный командир отступил бы, отвел силы к Гренцштадту и подождал, пока ситуация в провинции прояснится и подойдут подкрепления. Поражение Грюнвальда лежало камнем на сердце Блоха. Нет смысла вступать в бой, если нет шансов его выиграть. — До рассвета еще несколько часов, — сказал он, глядя на офицеров по очереди, пытаясь по их реакции оценить, насколько они готовы к драке. Ни один не отвел взгляд. — Никто не ляжет спать, пока мы не выработаем план, как отбить крепость и обезопасить перевал. Он задержал взгляд на Драсслере, который посмотрел в ответ с вызовом. Несмотря ни на что, горная стража хотела отомстить за свое поражение. — Нужны идеи, — проворчал Блох. Ему не терпелось действовать. — Надо выманить их из крепости. Так или иначе, но к завтрашнему вечеру мы отплатим зеленокожим ублюдкам вдвое против того, что они нам устроили. Неважно, как мы это сделаем, но перевалы должны стать снова нашими, и последний из этих выродков пусть подавится предательским золотом. Фолькмар Мрачный, Верховный теогонист, выглядел внушительно даже без массивных боевых доспехов. Огромную часть жизни он провел на поле боя, отчего кожа огрубела, обветрилась и покрылась не сходящим загаром. Темные глаза пристально смотрели из-под кустистых бровей. Он, как и Шварцхельм, шутить не любил — улыбка редко шевелила вислые кислевитские усы. Мощные руки он обычно держал скрещенными на груди — если только не брал в них боевой молот. Бритая голова и татуировки до самых локтей довершали портрет угрюмого вояки. Чувствовалось в нем нечто устрашающее, словно он постоянно боролся с бушующей внутри стихийной мощью. Даже в мирном настроении он внушал трепет. Когда же давал себе волю на поле битвы, очевидцы ощущали уже не трепет, а панический страх. Еще больше боялись те, кто хорошо знал этого человека и его историю. Фолькмар перешагнул грань между этим бренным миром и миром Хаоса и вернулся с того света. Муки, через которые он при этом прошел, оставили след в каждом его слове и движении. Никому никогда не выпадало таких ужасных испытаний при встрече с великим врагом, и этот опыт сделал Фолькмара еще более непохожим на других, чем раньше. Это чувствовалось в каждом его жесте, в каждом взгляде. Под покровом строгого благочестия непрерывно тлел неистовый огонь, и ему еще придет время вспыхнуть. Когда-то Фолькмар Мрачный был воином. Теперь он стал оружием. Глава культа Зигмара мало кому в этой жизни кланялся, но тому, кто сейчас предстал перед ним, поклонился низко. Согнулся так, что охряного цвета мантия укрыла плечи, а рука почти коснулась пола. — Да ладно тебе, — прозвучал знакомый голос. — Сядь. Нам надо поговорить. Император Карл-Франц сидел в том же самом кресле, в котором он принимал Шварцхельма и наделял его полномочиями для исполнения миссии в Аверланде. Тогда он производил впечатление человека, контролирующего этот мир, уверенного в нем и в себе. Теперь он имел бледный вид, под глазами залегли серые тени, потускнели знаменитые роскошные волосы. Самого могущественного из смертных в Старом Свете что-то очень заботило, и он не считал нужным скрывать этот факт. Фолькмар разогнулся, кряхтя. Раны, покрывавшие его тело, когда он вырвался из лап демона Бе’лакора, заживали медленно. Теогонист молча сел сбоку от императора. Их осталось только двое в комнате, уставленной роскошной, массивной и безвкусной мебелью. В оконные стекла плевался мелкими каплями дождь, занимался серый и тусклый рассвет. В углу методично тикали часы инженерной работы. Карл-Франц разглядывал листки пергамента у себя на коленях. Судя по их виду, он просматривал их отнюдь не в первый раз. — Почему он сам не приехал? — задумчиво спросил император. — Простите, мой государь? — спросил Фолькмар. — Шварцхельм. Он мог бы поговорить со мной. Да, я сердился, но ведь не без причин. Теперь я их обоих потерял. Хельборг. Если бы рейксмаршал нашелся, то единственным священником, имеющим право допрашивать его, был бы Фолькмар. Но, хотя его и закалили огонь войны и яд Хаоса, эта задача вряд пришлась бы ему по душе. — Может, он и пытался. — Что ты имеешь в виду? — Что у вас мало столь преданных слуг, как он. Карл-Франц нахмурился — намек ему не понравился. Он снова посмотрел в пергаменты. — Что ты об этом знаешь? — Мало. Сейчас Аверландом управляет Хайнц-Марк Гросслих. Младший Лейтдорф — предатель, и Хельборг с ним заодно. — И ты в это веришь? В то, что говорят о Хельборге? Фолькмар презрительно фыркнул, показывая, что тут и говорить-то не о чем. — Шварцхельм совершил ошибку, — уверенно сказал император. — И он это знает. Какие бы силы ни играли против него, они достигли своих целей. Он поднял взгляд, и в глазах блеснула знакомая решимость. — Судьба дает нам еще шанс, — сказал он. — Они допустили только один промах. Знаешь Генриха Ласса? Он выступал с ними заодно. Но он себя выдал. Шварцхельм убил его, забрал меч Хельборга и теперь, без сомнения, ищет возможность вернуть его владельцу. Вероятно, он уже в пути. — А что творится в Аверланде? — Мы не знаем. Полный туман. Единственное, в чем можно не сомневаться, — что великий враг действует. Они использовали преимущество, чтобы упрочить свое положение. Никакого очищения там не происходит. Скверна осталась на месте, и она расползается. Фолькмар подождал, пока смысл сказанного уляжется в голове. Аверланд всегда оставался самой спокойной провинцией, совершенно далекой от распрей, терзающих остальную Империю. Ему следовало это предвидеть. Только война несет очищение, а в тихом омуте, как известно, черти водятся. — Под силу ли Гросслиху справиться с этим? Император пожал плечами. — Кто его знает? На мои призывы прибыть сюда он не откликается. Может, он просто заносчив, а может, и что похуже. Как бы дело ни обернулось, реагировать надо в любом случае. Ну наконец-то. Император приказывает. И без знания тонкостей искусства государственного управления Фолькмар догадался, что он прикажет. — Я пытался поправить дела в Аверланде дипломатическими методами. И потерпел неудачу. Замешан Гросслих в этом или нет, ему нельзя позволить встать во главе своры предателей. Измену должно вырвать с корнем и уничтожить. Император смял пергамент в кулаке, костяшки пальцев побелели. — Ты возьмешь мои армии, Фолькмар. Вымети весь Рейкланд под метелку, если нужно. Золотой запас в твоем распоряжении. Возьми воинов-священников и самых преданных приверженцев Зигмара. Завербуй магистров из Колледжей Магии, возьми боевые машины и артиллерию. Возьми ветеранские полки и цвет рыцарства. Это не рутинное подавление небольшого восстания. Это новая война, и ей нужна своя армия. Император посмотрел на Фолькмара как на последнюю надежду. — Разберись, что там происходит, — припечатал он, еще сильнее сжимая кулаки. — Никакой пощады предателям. Сокруши их, выжги огнем и закопай в землю. Пусть лучше Аверланд провалится в преисподнюю, чем ударит в спину в случае опасности. Ты знаешь, что делать. Ты знаешь это лучше, чем кто бы то ни было. Я могу довериться тебе, Фолькмар? Получится ли у тебя то, что не получилось у обоих моих генералов? Фолькмар почувствовал душевный подъем, но тут же накатил страх, никогда его не покидавший. Он не водил армии в бой против врага со времен ужасного сражения под Мидденхеймом. И вот его просят снова сесть на коня, взять в руки оружие и показать преданность Зигмару именно так, как воин-бог всегда подразумевал. Он потерпел поражение от Архаона. Полное поражение. И теперь его запросто смогут разгромить, как любого обыкновенного военачальника. — Да, мой государь, — ответил он, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. — Доверьтесь мне. В элитном ювелирном квартале Аверхейма запасы в кладовых торговцев не переводились. В провинции Аверланд приграничные области изобиловали шахтами, а Аверхейм стоял на перекрестье торговых путей между Карак-Ангажаром и сердцем Империи. И денежки тут водились; ведь у всякого жирного торговца, сколотившего состояние на перегоне скота с пастбищ на бойни, обычно есть жена или дочь, а им всегда хочется украсить себя нитками жемчуга и серебряным кружевом, так что ювелирное дело процветало. Многие ремесленники были здешними уроженцами, которых вытащили из сельской глубинки и усадили за работу у кузнечных горнов или наковален. На протяжении веков слава ювелирного квартала росла, здесь селились мастеровые и выходцы из дальних земель. Большей частью они перебирались из Нульна и приносили с собой новые инструменты и общий вкус к техническим усовершенствованиям. Но некоторых гномов привлекала перспектива зашибить монету привычным и любимым способом: обработкой стали, железа, золота и громрила. Низкорослый народец держался особняком и избегал общества коллег-людей, если только не приходилось заключать сделку или пополнять запасы камней. Таким образом, они образовали в Аверхейме сообщество внутри сообщества, свой замкнутый мир, со своими договорами и обидами; местные терпели их, но общих дел с ними почти не вели. Такая изоляция приносила определенные преимущества. Гномы не вмешивались в дела людей и соглашались работать при власти хоть Лейтдорфа, хоть Альптраума, хоть фон Раукова или Тодбрингера. Конечно — ведь их не облагали чрезмерными налогами и давали полную свободу в продвижении на рынок своих изделий. Это сделало аверландских гномов-кузнецов полезными для людей определенной профессии. Если золотишко текло, они умели молчать как рыбы. Конечно, сложно убедить их довериться кому-либо, кроме представителей своего клана. Требовались настойчивость, терпение, владение хазалидом хотя бы на самом простом уровне, много денег и искусное умение убеждать. Мало кто мог похвастаться всем этим сразу. Но Питер Ферштолен мог. И вот шпион сидел, задрав коленки почти до уровня груди, на низком трехногом табурете в кузнице мастера-ювелира Россика Валгринда. Перед ним жарко пылал отбрасывающий красные отсветы в темные углы очаг. Вокруг висели разные металлические предметы. Некоторые — понятного назначения: щипцы, зажимы, кузнечные мехи, молотки с миниатюрными головками. Другие Ферштолен определенно раньше никогда не видел и об их предназначении мог только догадываться. Сам хозяин кузницы на гостя внимания не обращал, его поглотила работа в глубине комнаты: он делал нарезку по кольцу из громрила. Его узловатые пальцы работали с поразительной скоростью и точностью, они ласково плели узор из металла, словно из мягких детских волос. Голые руки гнома напоминали старую рубчатую кожу, перехваченную латунной проволокой и испещренную татуировками. От него пахло обожженной плотью, раскаленным металлом и перегорелым маслом, а жесткую и короткую бороду явно тысячу раз подпаливал огонь. Он хранил молчание; из гущи бороды доносилось лишь удовлетворенное хмыканье, подтверждавшее, что украшение в его руках постепенно обретает желаемую форму. Он договорился с Ферштоленом только о месте встречи. За то, чтобы развлекать кого-то разговорами, ему не заплатили — он и не развлекал. Раздался стук в дверь, ведущую из кузницы на улицу. Валгринд не обратил на это внимания и не оторвался от своего занятия. Ферштолен с усилием поднялся с низкого сиденья и открыл засов. Снаружи стоял закутанный в длинный плащ Тохфель. Питер жестом пригласил его внутрь и закрыл за ним дверь. Яркий дневной свет на мгновение ослепил шпиона, уже привыкшего к полутьме кузницы. — Рад, что вы смогли прийти, штатгальтер, — сказал Ферштолен, пододвигая вошедшему табурет. Они вдвоем сели перед очагом. Позади них Валгринд даже головы не поднял, словно ничего не происходило. — Здесь безопасно? Мы можем разговаривать? — шепотом спросил Тохфель, тревожно поглядывая в сторону гнома. — Конечно, — обычным голосом отвечал Питер. — Это, я полагаю, самое безопасное для разговора место в городе. Тохфель кивнул. — Хорошо. Итак, я рад, что вы получили мое послание. — Наши интересы, вполне возможно, совпадают. — Вполне возможно. Что там курфюрст? Ферштолен пожал плечами. — С каждым днем я вижу его все реже. Подозреваю, что от моих усилий больше нет толку. — Но что вы сами о нем думаете? — У него меняется настроение. Иногда видны достоинства, которыми он обладал, когда мы со Шварцхельмом только прибыли сюда. А иногда все… менее очевидно. Тохфель кивнул. — Да, это так. Это все говорят. К нему все труднее пробиться. Я сам уже много дней с ним не разговаривал. У него словно ум за разум заходит. Ферштолен почувствовал что-то знакомое! То же самое говорили про Шварцхельма. Может, какая-то скверна укоренилась в самом городе? Он тотчас подумал о Натасье. Ведьму ведь так и не нашли. — Так что вы мне хотите сказать, штатгальтер? — спросил Ферштолен. — Ни за что не поверю, что вы пришли сюда, чтобы пожаловаться на настроения патрона. Руки Тохфеля, лежащие на коленях, начали беспокойно елозить. Лицо словно перекосилось в неверном свете очага. — Что-то здесь не так, герр Ферштолен. — Его голос заметно дрожал. — Я пытался предупредить вас еще перед коронацией Гросслиха. После взятия города никто не видел Ференца Альптраума. Никто не видел Ахендорфера. Еще многие исчезли. — Так бывает, когда власть меняется, — сказал Ферштолен, внимательно вглядываясь в лицо Тохфеля — не лжет ли. Штатгальтер не главный игрок в этой игре, но и его положение оставалось шатким. Тохфель взглянул с обидой. — Возможно, мне далеко до вашей искушенности в подобных вопросах, — сказал он, — но и я не такой уж наивный. Знаете, сколько за это время народу сожгли заживо? Две сотни человек. И вовсе не всех — публично. Я видел списки своими глазами. Это за гранью разумного. — А проводили судебные разбирательства? — Если это можно так назвать, — скривился Тохфель. — Этот Хайдеггер, охотник на ведьм, всюду запустил свои щупальца. Он собирается даже моих помощников затащить на костер. Никто из нас не в безопасности. При упоминании охотников на ведьм Ферштолену пришлось сделать усилие, чтобы не фыркнуть презрительно. Приспешники культа, похитившие Леонору, служили Храму Зигмара. Он считал, что даже те из них, кто не попал под власть Хаоса, мало чем отличаются от отморозков и садистов; и его раздражало, что его часто с ними путали. Тохфель подался вперед, его руки дрожали от волнения. — Неужели вы не видите? — воззвал он отчаянно. — Мы привели к власти не того человека. Ферштолен покачал головой. — Да ну что вы! Я своими глазами видел, что Лейтдорф предался скверне Хаоса. — Ну и кто теперь наивен, советник? Так много всего открылось, и вы же сами всегда говорили, что великий враг еще коварнее, чем кажется. Может, вам позволили увидеть то, что вы видели? Ферштолен замер. — Натасью так и не нашли, — сказал он. — Она может быть в городе. Ее силы огромны, и, пока она жива, никто из нас не может чувствовать себя в безопасности. Тохфель горько рассмеялся. — Вы прямо помешаны на этой Натасье. Разве не понятно, что Гросслих — враг? Он нас всех надул. Видели жуть, которую он строит на месте бедняцкого квартала? Кто в здравом уме станет строить башню из чистого железа? Ферштолен не ответил. Чем больше Тохфель говорил, тем сильнее поднималось беспокойство в его душе. Он был так уверен, что прав. Он всех убедил в вине Лейтдорфа. Даже Шварцхельма. Кстати, где этот Шварцхельм? Почему нет ни весточки из Альтдорфа? Почему вообще не поступают вести из-за границ провинции? — Не стану отрицать, что есть о чем беспокоиться, — сказал он. — Тем не менее Натасья — ведьма и к тому же женщина Лейтдорфа. Нужно найти ее и этого недоноска, ее мужа. — Что мне сделать, чтобы доказать свою правоту? — жалобно спросил Тохфель. — Вы собственным глазам не хотите верить. И никто не хочет. У меня такое чувство, что я единственный, кто видит все это. — Я поговорю с Гросслихом, — сказал Ферштолен, успокаивающим жестом водружая руку на плечо штатгальтера. — Есть вещи, которые я хотел бы прояснить сам. Поверьте — если на этого человека что-то здесь скверно действует, я смогу это разглядеть. Я не хвастаюсь, герр Тохфель. Если я ошибаюсь, я первым предстану перед вами и признаю это. И тогда мы решим, что делать дальше. Тохфеля это явно не обнадежило. — Чем дольше мы рассусоливаем, тем сильнее он становится. — Даже если вы правы, что мы можем сделать? — спросил Ферштолен. — Можем мы вдвоем пойти и свергнуть курфюрста? Нам нужна информация. Империя не оставит Аверхейм в покое надолго. Все это требует тонкого подхода и не обойдется без помощи со стороны. Мгновение казалось, что Тохфель собирается спорить дальше, но слова остались не произнесенными. Он выглядел подавленным и напуганным. — Крепитесь, штатгальтер, — сказал Ферштолен, пытаясь поднять настроение и себе, и собеседнику. — Мы уже раз спасли Аверхейм от неминуемой гибели. Гнилой нарыв, который остался, со временем вскроется. Тохфель посмотрел на него с сожалением. — Если вы и вправду так думаете, советник, — сказал он, — тогда я не понимаю, почему вас считают мудрым. Крепость Черного Огня внушительно высилась над окрестностями, как и задумывали ее строители. Перевал в месте, где она стояла, был меньше мили шириной. Крепость громоздилась на гранитной скале, вздыбившейся посреди ровной и безликой каменной пустоши. С верхней башни получалось держать под контролем местность на большом расстоянии и во всех направлениях. В мирное время здесь на двадцатифутовых флагштоках гордо развевались штандарты императора и Аверланда. Голое каменистое пространство, тянущееся во все стороны от замка, возникло не по прихоти природы. После второй битвы у перевала Черного Огня целая армия людей и гномов потратила многие месяцы на расчистку окрестностей. В результате изнурительного труда нагромождения камней разровняли, а немногочисленную растительность, способную пережить зиму под слоем снега, вырубили и сожгли. Теперь приблизиться к крепости незамеченным стало невозможно. Горький опыт научил защитников твердыни никогда не терять бдительности. Мощные стены поднимались в небеса на целую сотню футов, а их толщина равнялась росту человека. Камень, из которого их сложили, почернел, потому что их множество раз штурмовали, и следы происходившей при этом борьбы въелись навечно. В память о всей крови, что пролилась на эти обветренные камни, крепость никогда не оставалась без защиты — пока существует Империя. Перевал Черного Огня — это больше, чем торговый путь, больше, чем стратегический плацдарм в горах. Здесь зародилась Империя. Никогда не бывало недостатка в добровольцах, желающих пополнить ряды защитников укреплений путевых фортов и самой крепости, несмотря на ужасающие потери в живой силе и почти постоянную опасность нападения. На самом деле командирам горной стражи приходилось тщательно отбирать подчиненных, отделяя жемчужные зерна настоящих воинов от навозной кучи фанатиков и душевнобольных. Замкнутый круг постоянной борьбы не получалось разорвать. За нападением следовал ожесточенный ответный удар, а за ним — новая атака. Людям не под силу избавить мир от этого бедствия — зеленокожих, но и врагам никогда не позволят прочно обосноваться на перевалах. Блох, глядя издали на стены крепости, обагренные кровью ее прежних защитников — людей, понимал, что он — отнюдь не последний, кто станет биться за нее. Победит он сейчас или нет — все равно противоборство продолжится еще много веков после того, как его не станет. Эта мысль вдруг показалась ему утешительной. Он не знал в жизни ничего, кроме войны. Идея, что мир перестанет воевать, представлялась столь же несбыточной, как предположение, что гном угостит его выпивкой. И то и другое в принципе возможно, но Блох подозревал, что ни того ни другого ему не суждено увидеть своими глазами. Он встал со своим войском в полумиле к западу от крепости, в виду валов, но достаточно далеко, чтобы его оттуда не достали. Рядом с ним, как всегда, были Драсслер и Краус. Позади в молчании стояла армия. Она выстроилась для битвы — поротно, стройными рядами. Держалась сплоченно. Аверландцы все так же гордо несли боевые знамена — и те, кого Шварцхельм завербовал в Аверхейме, и те, кого призвали на войну из Гренцштадта и Хайдека. Попадались среди них и рейкландские отряды, пришедшие маршем из Альтдорфа. Эти стойкие воины, закаленные годами непрерывных битв, с гордостью носили бело-серую форму богатейшей провинции Империи. Алебарды на длинных древках поблескивали в ярком свете дня. Во главе выступал отряд самого Блоха. Все до единого — уцелевшие солдаты армии Грюнвальда, рейкландцы, неустрашимые в самом жестоком бою, такие же непоколебимые и упорные, как и солдаты всех регулярных частей армии императора. Ни тень страха не омрачала жесткие лица, только суровая решимость довести бой до конца. Многие их товарищи легли в жирную землю пастбищ там, внизу, и они желали отомстить за их смерть. Блох посмотрел через море солдатских голов на обоз, стоящий в арьергарде. Резервные отряды держались наготове и тоже хранили молчание, как и основные силы. Запряженные лошади беспокойно переступали ногами, встряхивали головами от холода, из ноздрей валил пар. Они везли несколько артиллерийских орудий — разного размера, какие уж удалось реквизировать. Невеликая сила и не очень-то опасная для крепости. Замыкала строй горная стража Драсслера. Их осталось человек двести, не больше, остальных убили или отбросили к вершинам гор потоки орков. Оставшиеся имели такой же боевой вид, как и люди Блоха, бороды у них были косматые, а лица угрюмые. Им предоставился шанс отомстить и, возможно, в какой-то мере искупить вину. Все не сводили глаз с Блоха, ожидая команды. Армия застыла неподвижно, несмотря на резкий ветер. Маркус отвел от них взгляд и снова посмотрел на крепость. С такого расстояния мало что получалось разобрать. На равнине — никакого движения. Твердыня, высокая и неприступная, вздымалась каменным утесом, выросшим прямо из сердца земли. Хотя проклятые твари пока не показались, Блох знал, что крепость кишит зеленокожими. Приказы Шварцхельма, так легко отданные после разгрома на равнинах Аверланда, непростые. Но это неважно. Приказ дан, и его исполнят. Глубоко вдохнув, он повернулся к Краусу. Лицо капитана суровостью не уступало гранитным глыбам вокруг. — Дать сигнал! — приказал Блох. — К бою! Глава четвертая Миновал полдень, солнце еще высоко висело в небе, но тени от ветвей деревьев уже становились длиннее. Пастбища с высокой шелестящей травой, казалось, никогда не кончатся, но они все же уступили место возвышенностям с разбросанными там и сям клочками леса и дикого кустарника. Земли здесь были скудные, слой почвы — тонкий, а подлесок непролазный. С тех пор как Воргаз Железная Челюсть разорил эти края, местные жители не торопились возвращаться к своим хозяйствам; на горизонте торчало множество заброшенных домов с выцветшими от времени крышами. Трава на обочинах сменилась зарослями дрока, а сама дорога усохла до каменистой колеи. Шрамм придержал лошадь; остановилась и колонна рыцарей. Он ехал во главе этой колонны в компании Эйссена, который после битвы в Аверхейме по умолчанию занял должность его заместителя. Сразу за ними двигался Лейтдорф. За ними под охраной Рейксгвардии везли Хельборга. Его поместили в карету, позаимствованную из последнего загородного имения Лейтдорфа. Экипаж богато и совершенно неуместно в этой ситуации украшали яркие гербы и изображения солнечного символа Солланда по бокам. Если бы Шрамм мог выбрать что-нибудь менее помпезное, он ни за что бы его не взял. Но тут он оказался заложником причудливого вкуса покойного графа. Командирским оком он оглядел строй войска — не видно ли по ним, что они устали или разболтались. Ничего подобного. Отряд, хотя и насчитывал теперь меньше пяти десятков человек, выполнял задачу безупречно. Гвардейцы, с подросткового возраста натренированные в совершенстве исполнять волю императора, с похвальной стойкостью поддерживали в порядке доспехи и коней. Большую часть снаряжения и припасов они везли с собой, поэтому вьючных мулов и запасных лошадей в хвосте колонны оставалось совсем немного. Руфус Лейтдорф поравнялся с лошадью Шрамма. За последнее время свергнутый наследник утратил несколько жировых складок на подбородке. Так он выглядел лучше, меньше смахивал на бабу. Перед лицом открытого презрения Рейксгвардии обычная заносчивость из него выветрилась. — Еще долго ехать? — спросил Шрамм, снова уставившись на дорогу перед собой. Плохо различимая тропинка вилась по пустоши, грозя и вовсе исчезнуть. Лошади-то пройдут, а вот экипаж проехать не сможет. Да еще в таких глухих местах вдали от имперских дорог обычно водится нечисть, и она всегда готова напасть, если почует, что у путников трудности. — Один день, — сказал Лейтдорф. — Не больше. Шрамм хмыкнул. Многочасовое путешествие по дикому лесу никак его не беспокоило, зато заботило состояние Хельборга. Маршалу требовалось время, чтобы прийти в себя. Шрамму в свое время доводилось видеть, как Хельборг продолжал сражаться в бою, получив ранения, которые человека менее крепкого уложили бы навеки; но сейчас — другое дело. В лице у маршала не осталось ни кровинки. Даже когда он просыпался, остекленевшие глаза смотрели безразлично. Казалось, что-то в нем сломалось, причем не телесная сила. По многу часов он пребывал в беспамятстве. Сон был беспокойным, и, когда Шрамм оставался присмотреть за ним, он слышал, как Хельборг бормочет. Чаще всего он повторял имя Шварцхельм. — Пойду проведаю маршала, — сообщил Шрамм, спешиваясь. Конные рыцари расступились; он направился к карете. Ее дверцы когда-то покрывал черный лак, но он почти весь облупился за время их поездки на юго-восток. Величавые эмблемы покрылись царапинами и поблекли, деревянный корпус заляпала грязь. Шрамм взобрался на подножку и распахнул дверь. Хельборга, закутанного в одеяла, прислонили к задней стенке экипажа. Уложить его как следует не хватало места, и он, неуклюже скрюченный, полусидел в тесном нутре кареты. Хельборг не спал, смотрел в окно. Впалые щеки покрывала многодневная щетина, а усы совсем обвисли. — Маршал, — обозначил себя Шрамм, осторожно присаживаясь напротив. Комтур мало чего боялся, но Хельборг даже в нынешнем убогом состоянии всех приводил в трепет. Он не удостоил Шрамма ответом, продолжал смотреть сквозь стекло. — Как вы себя чувствуете? — спросил Шрамм и, как только вопрос прозвучал, тут же понял, что совершает ошибку. Хельборг не нуждался в сочувствии. — Где мы? — Хриплый голос звучал даже хуже, чем в прошлый раз. — Недалеко от Дракенмоора. Это земли Лейтдорфа. Ехать еще день, не больше. — Мне надо сесть на лошадь. Зачем ты запихнул меня в этот треклятый фургон? Шрамм медлил с ответом. Маршал не производил впечатления человека, способного пошевелить даже пальцем. — Я распоряжусь, — солгал Шрамм. Наконец-то Хельборг посмотрел на него. Его взгляд пронизывал насквозь. — Что-то я помню события… неотчетливо, — сказал он. — Что произошло? Шрамм прокашлялся. Он не знал, что отвечать. — На нас охотятся. Гросслих поднял против нас всю провинцию. Теперь он коронован курфюрстом, и у нас на хвосте целая армия. — Так развернитесь и сразитесь с ней. Вы же Рейксгвардия. — Их сотни, мой господин. Хельборг неодобрительно хмыкнул, как бы говоря: а разве раньше это имело значение? — С ними был Шварцхельм, — добавил Шрамм, и это прозвучало как беспомощная попытка оправдаться. Он ни разу не спасался бегством с поля боя, но тогда происходившее на Формейстерплац повергло его в ужас. Увидеть, как двое величайших сынов Империи вступают в противоборство, — такого и врагу не пожелаешь. И уж совсем последнее дело — удирать. — Что собираешься делать? — просипел Хельборг. Когда речь зашла о Шварцхельме, голос его словно еще сильнее охрип. — Поместить вас и Лейтдорфа в надежное убежище, а затем выяснять, что происходит. Предательство Гросслиха не удастся долго скрывать, и я найду способ передать сообщение в Альтдорф. Хельборг вперил в него испепеляющий взгляд. Шрамм даже отшатнулся, узнавая хорошо знакомую повелительную, надменную повадку. Маршал недоволен. — Черт возьми, Шрамм, мы сделаем гораздо больше, — прорычал он. Прямо на глазах возвращался его прежний лютый нрав, с трудом терпящий рамки. — Ты не видел тогда лица Шварцхельма. Он обезумел. Все они обезумели. Сам воздух наполнился безумием. Хельборг с усилием подался вперед. Шрамм увидел, как из-под покрывала показалась рука, крепко сжатая в кулак. — Мы соберемся с силами и ударим в ответ, — сипел он. — Ударим сильно, ударим быстро! За всякое предательство, что здесь совершилось, покараем нещадно. Как почти потухший очаг мало-помалу разгорается вновь, так в глазах маршала оживало прежнее пламя. В это мгновение, впервые после битвы за Аверхейм, Шрамм твердо осознал, что Хельборг выживет и вновь станет его командиром. — Мы все верны вам, мой господин, — сказал он, радостно вздрогнув. — Забудь! — рявкнул Хельборг, и голос его сорвался от напряжения. — Забудь о верности. Сейчас важнее отмщение. Вот восстановлю силы — вернусь в город и найду того, кто все это со мной сотворил. Он посмотрел на Шрамма в упор, и на лице его проступила беспощадная решимость. — Зигмар оберегает сражающихся, Шрамм. Мы будем сражаться, пока Авер не потемнеет от крови. Мы будем сражаться, пока последний предатель не захлебнется ее сгустками. Мы будем сражаться до тех пор, пока ублюдка Гросслиха не низвергнут, а его душа не отлетит на все четыре стороны. Им тогда стоило меня убить. Пока хоть капля жизни остается во мне, я их сильнее. Я подниму против них всю страну. Я сломаю их стены и вдребезги разнесу любую защиту. Пусть горят синим пламенем их извращенные мечты, и да будут вырваны их предательские сердца. Вот что я сделаю, и даже еще больше, потому что я — Курт Хельборг, предводитель бесчисленных армий императора, погибель для его врагов, и само имя мое — Возмездие! До чего же безобразна Крепость Черного Огня. Уродлива, как само уродство. Она задумывалась в форме звезды, но стены, образующие лучи, выпирали в стороны как попало, а слишком большие бастионы нависали над наклонными стенами снежными шапками на карнизах. Все почернело от времени и огня, и даже захватившим твердыню оркам не удалось еще сильнее испортить ее. — Стройся! — проревел Блох, и сержанты передали его приказ по рядам. Армия переместилась на ближние позиции. Отряды пехоты, развернутые широким полукругом к южной части форта, теперь располагались в прямой видимости зубчатых стен. Все стали строем поротно и по отделениям, в несколько рядов, аверландцы вперемежку с рейкландцами. Войско дислоцировалось на каменистой равнине длинной рваной цепью, с заметными промежутками между подразделениями. Вымпелы развевались над головами на сильном ветру, трепыхались и хлопали на древках. Тяжелой кавалерии не было. Всю имеющуюся артиллерию отбуксировали на крайний левый фланг к юго-западу от крепости и разместили на узком уступе изъеденной ветрами скалы. В резерве оставили минимум бойцов — поддерживать основные силы с тыла остались всего две роты алебардщиков. Пока войско держалось вне досягаемости стрел, но это ненадолго. Блох думал: вот бы удалось спровоцировать засевших в крепости орков тратить стрелы впустую, это был бы успех. Солнце все еще высоко в небе, и времени для штурма предостаточно. Если он станет действовать по своему плану, крепость падет уже к ночи. Все, что нужно, — это правильная тактика, терпение и щедрая доля удачи. Блох, прикрываясь ладонью от солнца, осматривал бастионы. Вдоль них, пригибаясь, двигались силуэты. Зеленокожие явно были на взводе. Он знал — это они не от страха. Просто они оказались взаперти, блокированы за стенами. А они это ненавидели. И это чувство ему нужно обратить себе на пользу. — Артиллерия, к бою! — взревел Блох, и приказ передали по рядам. Огневой мощью хвастаться особо не приходилось: несколько залповых пушек «Адское пламя», две ракетные батареи «Адский шторм» и еще пара легких орудий. Втащить их по склону горы уже было непростой задачей; теперь требовалось доказать, что они не зря старались. С обеих сторон позицию артиллерии окружали резервные роты алебардщиков. Они с явным недоверием поглядывали на пушки. Артиллерийские расчеты, не обращая ни на кого внимания, хлопотали возле орудий. Вот наконец — стволы навели на цель, сделали последние корректировки, емкости с водой разместили на местах, горящие запалы поднесли к фитилям. Командиры расчетов ждали команды. — Огонь! — рявкнул Блох, и вновь приказ передали по рядам. Первые орудия дали залп с оглушительным треском, который эхом раскатился по перевалу. Ядра с ревом взлетели в воздух и ударились о стены на большой высоте; отдача отшвырнула орудия далеко назад. Следом со свистом припустили реактивные снаряды ракетных батарей, они крутились на лету и взрывались, превращаясь в шары огня. Эти снаряды толку почти не дали — они предназначались для атаки на пехотинцев, а не для разрушения толстых стен, но Блох все равно приказал стрелять ими. Задачи превратить стены крепости в груду камней не стояло, следовало вывести орков из себя. Маркус знал, что они не утерпят — нанесут ответный удар. Надо просто продолжать трепать им нервы. — Целься выше! — проорал он, напоминая приказ, отданный им же ранее. — Нам нужно убить зеленокожих, а не разнести стены! Стоявший рядом с Блохом Краус сделал знак командиру стрелковых рот. Лучников было немного — не более двух сотен, они с их дальностью выстрелов и количеством стрел не могли нанести серьезный урон укрывавшимся в крепости. Но солдаты все равно двинулись вперед под прикрытием тяжеловооруженной пехоты со щитами. Когда они подошли на дальность выстрела, из крепости донеслись первые вопли, выражавшие презрение и вызов. Орки впали в раж. — Помните приказ! — прокричал Блох. — Стрелы зря не тратить! Лучники заняли позиции, и на них тут же обрушился град вражеских арбалетных стрел. Закованные в латы тяжелые пехотинцы выстроились рядами перед лучниками, на которых доспехов не было, и старались как могли прикрыть их от смертоносного потока. Укрытые этой защитой, зазвенели имперские луки, и взлетели ввысь быстрые стрелы, попадая в окна и между зубцами стен, где стояли на страже враги. Сразу прозвучал второй залп из пушек. Краус, не меняясь в лице, наблюдал, как летит шквал арбалетных стрел и пушечных снарядов. Смотрел с каменным лицом и Блох — вот солдат в незащищенном переднем ряду стрелкового батальона рухнул на землю с обломком дротика с черными зазубринами в груди. Обе стороны несли потери в перестрелке, но одних защищали стены, а других — нет. — Мы так долго не продержимся, — мрачно сказал Краус. Блох и сам это отлично знал. — Не прекращать огонь! — проорал он, брызгая слюной. Всем надлежит знать, что он здесь главный и что все идет по плану. — Вылезут, никуда не денутся, — прошипел он под нос. Только Краус мог это услышать. — А что если нет? Блох не ответил. Он даже думать об этом не хотел. В Аверхейме занимался новый день. Реку уже запрудили баржи, они толкались бортами, стремясь занять место получше. С востока набегали тучки, небо больше не выглядело безоблачным синим куполом, как последнее время. Свежий ветерок гнал по реке волну, бросая пенные брызги в носы кораблей, стоявших на Авере. Люди спешили из трюма в трюм, перетаскивали товар, что-то записывали в толстые книги. Повсюду сновали солдаты. Такое ощущение, что вооруженных людей в Аверхейме стало втрое больше. Некоторые смахивали на людей Альптраума, только в новой форме и с новым оружием. Другие выглядели вовсе незнакомыми, чужаками в этом городе, к тому же не испытывающими симпатии к его жителям. Тохфель укутался в плащ — прохладный ветер продувал насквозь. Сегодня у него не имелось никаких дел на пристани, а после встречи с Ферштоленом он вообще оставил любые попытки вмешиваться в транспортные вопросы. Если никто, кроме него, не видит ничего особенного в том, что интересы целой провинции оказались подчинены процессу возведения одного-единственного здания, то это не его проблема. Самое время заявить протест на наиболее высоком уровне, пока ему придают вес его ранг и титул. Он сомневался, что надолго удержит и то и другое. Он торопливо зашагал прочь от набережной, спеша скрыться с глаз солдат, явно торчащих здесь без дела. Люди Гросслиха стали назойливы, словно получили особое распоряжение останавливать и обыскивать всех подряд, не спрашивая согласия. Едва минул полдень, а некоторые из них уже находились в заметном подпитии. Тохфель знал — им неплохо платили, а всем ведь известно, что солдат тратит деньги только на две вещи. Дела питейных заведений и непотребных домов шли как нельзя лучше. Миновав мост Грифона и набережную под ним, Тохфель направился в сторону бедняцкого квартала. Чем дальше он шел, тем меньше становилось людей вокруг. Даже патрули пропали. Не прошел он и полумили, как улицы и дороги сделались до жути безлюдными. Ни одной открытой таверны, ни одного горящего очага за свинцовыми переплетами окон, ни одного борделя, откуда обычно несутся песни и смех. Все зашторено, заперто на замки, задраено. Тохфель храбро шел вперед, но старался не смотреть по сторонам. Он понимал, что распугало людей. Вот оно, впереди — башня. Казалось, она растет не по дням, а по часам. Железные ветви вымахали от основания как живые, изгибаясь в вышине и разделяясь на новые отростки. Каркас постепенно облицовывали, новые перекладины перекрещивались между опорными стойками, словно костяные спицы дамского корсета. Даже сейчас, на начальном этапе строительства, ясно, какая она выйдет гигантская, когда ее закончат. По завершении работ кошмарная игла из металла и камня, наверное, затмит Авербург и отбросит остроконечную тень на половину города. Тохфель взглянул на нее и вздрогнул. Почему никто не понимает, что она — зло? Почему Ферштолена это совсем не волнует? Тохфель плотнее закутался в плащ и пошел дальше. Пришло время докопаться до сути. Если Гросслих не желает прийти к нему в Авербург, то Тохфелю придется навестить Гросслиха в его башне. Он свернул на длинную прямую улицу, которая вела прямо к строительной площадке. Из домов по обеим сторонам не доносилось ни звука. Несмотря на яркое полуденное солнце, Тохфеля пробрала дрожь. Ни одно окно не было распахнуто. В дальнем конце хлопала на ветру покосившаяся дверь, и еще откуда-то доносился звук, словно кто-то открывал и закрывал створку на ржавых петлях. В конце улицы старый деревянный внешний забор заменили на более надежную ограду — естественно, железную: кованые пики футов по восемь каждая, навершия тщательно заострены. Новый забор простирался насколько хватало глаз и, очевидно, огибал территорию полностью, включая все строительные службы. Там, где улица упиралась в ограждение, возвышались высокие ворота, увенчанные стилизованной буквой «Г» внутри тернового венца. Изваяли там и другие образы, но было сложно понять, что именно они изображают. Хотя стоял белый лень, по обе стороны от ворот на двойных столбах горели яркие лампы. Внутри них плясало пламя странного цвета — темно-оранжевого с легкими розовыми отблесками по краям. Огонь двигался в стеклянных светильниках, словно там шевелились цепкие пальцы. Тохфель остановился, внезапно оробев. Он слышал всякое про это место, много чего болтали. До реки, на которой кипела жизнь, было меньше мили, а здесь словно царил совсем другой мир. Решимость Тохфеля таяла на глазах. Может, и не стоило приходить сюда. — Назовитесь, — раздался голос из ворот. Из-за одной колонны вышел человек с копьем в руке. Другой такой же показался из-за второй колонны. Оба они были одеты в багряно-золотую форму армии Гросслиха. Тохфель заметил, что они вооружены лучше, чем стража Авербурга, и на каждом плотно прилегающий нагрудник, поножи и высокий шлем. Не очень похоже на аверландский. Скорее на… эльфийский, что ли. — Я штатгальтер, — сказал Тохфель, сбрасывая плащ с плеч и стараясь, чтоб голос не дрогнул. Теперь, когда его увидели, деваться некуда. Стражи узнали его и опустили копья. — Вы пришли один, господин? — А то ты не видишь! Открывай. Стражники нерешительно переглянулись. — Вас ожидают, господин? Курфюрст не любит, когда… — Черт побери, открывай ворота, приятель. Ни он, ни я не любим, когда заставляют ждать. Страж, видимо, старший, пожал плечами, вернулся к колонне и потянул за медный рычаг, вделанный в камень. Послышалось шипение, и створки поехали внутрь. За ними обнаружилась прорубленная широкая тропа, заросшая по бокам у самой земли кустарником, похожим на терновник. Кусты незнакомого растения виднелись там и сям вдоль всей тропы, которая тянулась до самой башни, на несколько сотен ярдов. Тохфель поспешил туда, более не обращая внимания на стражей. Ворота позади него затворились и негромко защелкнулись. От этого стало жутковато — здесь вообще от всего становилось не по себе. Землю за оградой расчистили, разгладили и вымостили огромными тротуарными плитами из темного камня. Их уложили в порядке, образующем неясный и чрезвычайно сложный узор. Когда Тохфель присмотрелся, ему померещилось, что эти очертания ему что-то напоминают, но целостная картина ускользнула. Вроде бы он впервые видел такой узор, но одновременно он ему был смутно знаком. Камни разложили с поразительным мастерством; стыки между плитами и не заметить. Штатгальтер направился дальше по территории. Тишина стояла уже абсолютная. Казалось, ее нарушают только его собственные шаги, на полированном камне почти не слышные. Тохфель на ходу поглядел вверх. Небо утратило часть сияния, посерело. Странное ощущение. Он смотрел, и яркий оттенок уходил на глазах. Потерявшись, он опустил взгляд. Впереди маячила железная громада, но она больше не выделялась темным силуэтом на фоне неба, а почти сливалась с ним. Все заволакивало серым, словно, пока он шел, на местность упал туман. Тохфель почувствовал, как сильно колотится сердце. Ладони вспотели. В воздухе вокруг странно пахло. На языке появился сладковатый металлический привкус. Он нес головокружение и дурноту. Действительно, не стоило приходить сюда. Прерывисто дыша, Тохфель повернулся, шагнул назад. Проклятое место, нечего здесь делать. Вдруг резкий звук заставил его вздрогнуть. От страха перехватило дыхание. Словно в сгущающемся тумане хрипло зарычала огромная собака, совсем рядом. Тохфель припустил назад тем же путем, которым пришел. Стражи у входа станут зубоскалить — плевать. Что-то не то в этом странном тусклом свете, что-то ненормальное. Вон всего-то ярдах в ста все так же виднеются темные контуры колонн у ворот, где горит огонь в светильниках. Через мгновение-другое штатгальтер окажется возле них. Вдруг колонны пропали из виду. Обе. Словно из нутра башни отдали приказ — возник подкрашенный туман, стал подниматься кверху и растекаться в стороны. Все, кроме уложенных в узор камней под ногами, исчезло. Тохфель посмотрел на свои руки — бледные, как у покойника. Штатгальтер поймал себя на том, что боится до безумия и у него плохо получается это побороть. Он бросился бежать. Слева снова раздался звук, как в тот раз — словно рычит собака, только теперь совсем близко, над самым ухом. Он шарахнулся в сторону и сразу потерял направление. Последние окошки в сером тумане, сквозь которые что-то виднелось, затянулись. Появилось ощущение, что во всем мире жизнь прекратилась. Сердце стучало, дыхание сбилось; штатгальтер брел спотыкаясь, как слепой, в ужасе вознося молитвы Зигмару. Вдруг, непонятно как, от клубящегося тумана оторвался клок и пропустил на мгновение луч солнца из нормального мира. Тохфель увидел перед собой человека. Нет, не человека. Существо с нечеловечески длинной мордой, закованной в словно покрытый чешуей шлем, внутри которого таилась темнота. Он низко присел, словно его суставы могли сгибаться назад. Из намордника вырывались рычание и скрежет, обеими когтистыми лапами существо сжимало алебарду с хрустальным лезвием. Тохфель закричал. В жизни своей он так не кричал. Из шевелящихся клубов тумана появились еще такие же, все они пыхтели и по-собачьи рычали, и все наступали на штатгальтера хромающей походкой, зловещие карикатурные гибриды человека и зверя. Тут луч солнца угас, снова растворился в серой мути. Крик Тохфеля слышался еще мгновение, а затем стих, словно туман впитал его. На строительной площадке воцарилась тишина. Через минуту клубы вновь опустились низко к земле, они колыхались и перекатывались, словно тяжело вздыхали о несовершенстве бытия. У ворот стражники изо всех сил старались смотреть в другую сторону. Они хорошо знали, что вмешиваться в происходящее возле башни — себе дороже. Вот и получилось, что никакого тумана они не видели. Его разглядел только один человек в Аверхейме, и теперь его не стало. Послышался слабенький, едва различимый звук. То ли ветер резвился, то ли смеялась женщина, роскошная и дерзкая. Потом и он стих. Территория стала, как всегда, пустая и гулкая. На обширном каменном пространстве ничего не говорило ни о собакоголовых стражах, ни о Тохфеле. Если бы стражи-люди сглупили настолько, чтобы заглянуть туда — например, полюбопытствовать, чем все кончилось, — они не нашли бы ни тела, ни капель крови. Крови и не осталось, потому что никого не убили. Это не в повадке башни. Она забрала жертву живой, как и всех других. Наступил отнюдь не конец, а только начало. Стрелы сотнями сыпались на Крепость Черного Огня и без пользы отскакивали, усеивая землю у подножья стен. Раздавались пушечные залпы, но в каменной кладке снаряды проделывали лишь незначительные трещины. Твердыня была слишком древней, слишком прочной. Орки так и сидели внутри под защитой стен, и никакого вреда им причинить не получалось. Очевидно, это все больше злило солдат, зря торчащих на подступах к крепости. Блох это прямо нутром чуял. Он сам только-только вышел из младших офицеров: после боя при Тургице его, ротного командира, вытащил и возвысил Шварцхельм. Так что он вполне понимал настроение рядовых алебардщиков. Еще немного, и они озвереют. Все видели, как с крепостных бастионов прицельно отстреливают лучников, и слышали, как скачут и улюлюкают на зубчатых стенах орки. Ряды бойцов редели, и это всех бесило. — Командуйте отступление, — прошипел Краус сквозь стиснутые зубы. Больше двух десятков лучников лежали мертвыми, столько же получили ранения. Толку от их стрельбы почти не было. — Нет, — сказал Блох, тупо глядя на поле брани. — Мы отвлекаем на себя их внимание, а этого-то мне и надо. Мы не отступим. — Черт возьми, командир, велите им отступать! Краус побелел от ярости. Его рука так и тянулась к мечу — ему мечталось обнажить его и броситься мстить за погибших. — Закидывайте наживку, — сказал Блох и сжал челюсти, чтобы не выдать душевную боль. Его вера в выстраданный план подвергалась суровому испытанию. Краус покачал головой, но отдал приказ. Рота аверландских копейщиков устремилась с резервной позиции к передним рядам. Они выстроились впереди основной массы алебардщиков, но все еще вне досягаемости стрел из крепости. Каждый нес тяжелый куль. Кто-то тащил груз за спиной, сгибаясь под его тяжестью, а некоторые мешки тащили по двое. Их капитан — ветеран гарнизона Аверхейма, покинувший его вслед за Шварцхельмом, — взглянул на Блоха, ожидая подтверждения приказа. — Действуйте! — скомандовал ему Блох и повернулся к Краусу: — Передайте по рядам. Армии удерживать позицию. По воротам не стрелять, ясно? Приказ передали. Град стрел и артиллерийского огня продолжался, временами за ним скрывалась крепость. Стрельба велась все с той же целью — провоцировать. На равнине, в непосредственной видимости мощных крепостных ворот, аверландцы начали исполнять задуманное. Они разом швырнули свою ношу на землю, стянули с нее мешки. Оказалось, это трупы зеленокожих. Большая часть — гоблины, тощие, с застывшим на мертвых мордах выражением злости. Другие тела принадлежали более крупным особям, и даже несколько огромных воинов, толстых, как стволы упавших дубов, — это их солдаты тащили по двое, а то и по трое-четверо. Доспехи с трупов сняли, и их голая плоть в пасмурном свете казалась серой. Руки и ноги связали веревками, все они пропитались кровью. Почти сотня зеленокожих, лучшая часть их войска — мертвее не бывает. Как только из крепости разглядели тела соплеменников, оттуда донесся гневный вой. — Не поможет, — упрямился Краус. — Очевидно же, что они мертвые. — Им оттуда не разглядеть, — ответил Блох, мрачно глядя на равнину. — Вполне похоже, что мы казним живых тварей. Да даже если не похоже, вы на их месте стали бы спокойно смотреть, как кромсают тела ваших товарищей? Командир аверландцев подождал, пока заинтригованные орки высунутся наружу, и опустил меч. По этому знаку тела одно за другим поволокли вперед и левее. Капитан принялся с максимальной торжественностью отсекать их конечности по кускам. Он не торопился и делал паузу перед каждым взмахом меча. Если бы такое проделывали с живым орком, он орал бы от страшной боли. Вот Блох и надеялся, что если смотреть из Крепости, то на расстоянии покажется, что так оно и есть. Капитан кромсал ломтями один труп за другим. Из крепости все громче слышались рычание и грязная брань. По стенам сновали взад-вперед фигуры, поток стрел с черным оперением стал еще гуще. Орки злились. — Артиллерия, держать шквальный огонь! — прокричал Блох. — Лучники, не прекращать стрельбы! Он осмотрел территорию между передними рядами своих солдат и воротами крепости. Места осталось много. Он намеренно освободил это пространство, а войско расставил в позиции, уязвимой в случае атаки. Орки должны подумать, что он плохой командир и по-дурацки подготовил операцию, так что теперь его люди в случае нападения окажутся как на ладони. Он прямо ощущал, как за стенами крепости закипает ярость. Конечно, тот, кто там главный у орков, постарается удержать воинство в узде, но ясно же, что найдутся горячие головы, которым не терпится нанести удар. На их месте у него бы тоже руки чесались. Зеленокожие явно предпочтут принять честный бой в чистом поле, чем отсиживаться в вонючих каморках берлоги людишек. — Ну же, — выдохнул он, не сводя взгляда со стен. Раздался сдавленный крик — это упал еще один убитый лучник. До ушей Блоха донеслось, как в рядах алебардщиков негромко, но сердито зароптали. Тем временем аверландцы продолжали кромсать трупы орков, отрезанные конечности презрительно швыряли в сторону ворот. Они забавлялись с отрубленными головами, перебрасывались ими, словно играли в снежки. Снова прогремел выстрел пушки, бастионы содрогнулись от залпа. — Ну же, ну… Ворота и не думали открываться. Хотя из крепости доносились вой и скрежет зубовный: орки кипели от ярости. Блох понимал: время уходит. Краус взялся за меч, готовясь обнажить его. Его лицо потемнело от гнева. Блох знал, о чем он думал: безумию нужно положить конец. Надо отходить. Не сработало. Блох посмотрел на бастионы. Авантюрный план разваливался на глазах, гибли хорошие люди. Вот еще воин со щитом упал в переднем ряду — булыжник, брошенный из-за стен, раскроил его череп. Он корчился от боли на земле, и его предсмертный стон переворачивал душу. — Во имя Зигмара! — прошипел Блох и так сжал древко алебарды, что побелели костяшки. — Ну же! Ферштолен ждал. Он ждал уже довольного долго. Трудно определить, сколько именно, но никак не меньше двух часов. Он сидел в приемной в Авербурге. Помещение практически пустовало. На стенах виднелись отметины там, где когда-то стояла мебель и висели картины; теперь от них остались выцветшие пустые места. У стены осталась только одна старая облупившаяся скамья. Комнату обобрали подчистую, превратив в зал с голыми стенами, в котором гулял сквозняк. Ферштолен положил ногу на ногу и уставился в окно напротив. В голове роились сомнения. Вроде мелочи, а рождали беспокойство. Торговцы тихонько шептались, что на всем протяжении Авера очень много военных. Те немногие ростки инакомыслия, что еще оставались в Аверхейме после изгнания Лейтдорфа, нещадно выкорчевывались. Питер вспомнил, с каким лицом Тохфель сообщил о количестве казненных на костре — он словно сам себе не верил. Двести человек! К тому же Натасья все еще жива. Скорее всего жива. Несмотря на заверения Гросслиха, что на нее и ее мужа идет охота, результатов-то нет. Он бы успокоился, только увидев ее мертвое тело. Теперь Тохфель подозревает самого курфюрста. Одна часть души Ферштолена никак не могла поверить, что этот энергичный золотоволосый воин замешан в преступлениях; другая же непрерывно прикидывала такую возможность. Кажется, у аверландских правителей в последнее время успешно ехала крыша. Сначала Мариус, потом Шварцхельм, теперь Гросслих. Наверное, идут какие-то глубинные процессы. Однако при том, что он считал себя человеком острого ума, да еще с обширным опытом, он их не заметил. Ферштолен вздохнул, уперся затылком в голую каменную стену. Работа перестала приносить удовольствие. Если честно, то никогда и не приносила. Он просто служил орудием в руках Шварцхельма, самым отточенным из его многочисленных инструментов. Вот Защитник императора пропал, и Питер оказался не у дел, как выброшенный на берег обломок корабля. Случается, люди сами создают свою судьбу. У него это не получалось со времен Леоноры. Рана от потери никак не хотела затягиваться, и никакой профессионализм не помогал. Ферштолен ведомый, а не ведущий, он вечно в тени. Теперь, разоблаченный, в открытую объявленный архитектором переворота Гросслиха, он стал бесполезен, превратился в обузу, в анахронизм. — Мой господин? Ферштолен вынырнул из мыслей в реальность. Что-то его занесло. Задумчивость сменилась раздражением. — Что такое? — спросил он, вскинувшись. Вошел чиновник в мантии Хранителя мудрости. Его лицо казалось на удивление белым и гладким, прямо как у женщины. Он взирал на Ферштолена с видом легкого самодовольства, словно радовался, что застал знаменитого тайного агента врасплох. — Должен с сожалением информировать вас, что его превосходительство не сможет нынче дать вам аудиенцию. Мне чрезвычайно жаль, что вам пришлось понапрасну так долго ждать. — Его превосходительство? Во имя Зигмара, что это значит? А вы кто такой? — Я Холимон Эшенбах, — отвечал чиновник, спокойный и невозмутимый, как удав. — Я новый заместитель штатгальтера. Его превосходительство издал манифест о титулах и рангах, обязательный к соблюдению в новых исторических условиях. Вам стоило бы обратить на него внимание, советник. Ферштолен почувствовал, как накатывает негодование. Его унижают, причем грубо. Или здесь другой смысл? Он плавно поднялся, запахивая кожаный плащ. — Ну что ж, заместитель штатгальтера, — молвил он, позволяя себе с ноткой презрения произнести название должности. — Полагаю, мне здесь больше нечего делать. Надеюсь, вы передадите его превосходительству, что я очень хотел бы его увидеть, как только он сочтет возможным принять меня. Эшенбах отвесил поклон. — Так я и сделаю. Ферштолен собирался проскользнуть мимо него, когда вдруг уловил слабый, знакомый запах. Агент замер на месте. — Я правильно понял, что вы служите у Дагоберта Тохфеля? — поинтересовался он. Толстые губы Эшенбаха шевельнулись в едва различимой усмешке. — Разумеется. В единственном коротком слове содержалась уйма информации. Ферштолен прекрасно уловил смысл. Значит, Эшенбах присматривался к посту штатгальтера. Тохфелю стоило бы поостеречься. Аромат едва чувствовался, но Питер достаточно долго охотился за тем, что его издает, чтобы безошибочно распознать его. Корень счастья. Этот человек либо употреблял его, либо продавал. Это не могло пройти мимо внимания Гросслиха. Вот цена его обещаниям. — Что с вами, мой господин? — спросил Эшенбах нарочито безразличным тоном. — Ничего, все в порядке, — ответил Ферштолен. Голова быстро заработала, перебирая возможные варианты. Тохфель оказался прав. Этот Эшенбах явно не самая крупная фигура, но он оказался здесь не случайно. Возможно, выдавший его запах — результат оплошности. Или это предупреждение для Ферштолена, некое воздаяние за все, что он сделал, чтобы изгнать Лейтдорфа и передать трон Гросслиху. У Питера потемнело в глазах. Это значит, что он больше кого бы то ни было, больше Шварцхельма сделал для того, чтобы зло вернулось. Он — человек, ненавидящий Хаос с жаром, какой и не снился ни одному охотнику на ведьм. Какая убийственная ирония судьбы! — Из нашего разговора я многое понял, — сказал Питер и толкнул дверь. За дверью стражники вытянулись по стойке смирно. Лица испуганные. Как можно было быть таким слепцом? Страх никуда не делся, просто его какое-то время скрывали. Этого времени хватило, чтобы пришла беда. Ферштолен устремился по коридору, желая скорее выбраться на свежий воздух. Запах корня счастья словно гнался за ним. В голове роилось множество мыслей сразу. Надо найти Тохфеля. Надо найти Шварцхельма. Нужна помощь. Тут он вспомнил Натасью, маски на стенах, наваждение… Он почувствовал укол страха и вдруг понял, что нужно делать в первую очередь. Они не посмеют убить его в Авербурге, пока его имя всем известно и пока хоть на каких-то должностях остались честные люди. Они придут за ним ночью, когда он останется один, когда расправятся со всеми его друзьями. Теперь нигде не безопасно, наверное, даже в кузнице у гнома. Он шел по извилистым переходам старинной цитадели, и до него мучительно доходил смысл того, что ему пытался втолковать Тохфель. Проклятую скверну вовсе не одолели, не изгнали, не подавили. Она так и осталась здесь, и вот теперь она доберется до него. Глава пятая Дождь наконец перестал поливать Альтдорф как из ведра. В сером небе по-прежнему висели мокрые облака, но отупляющая дробь дождевых капель по мостовым и черепичным крышам на время прекратилась. Однако зловоние, нависшее над старым городом, никуда не делось. Значительная часть воды ушла в разветвленную сеть подземных ходов и сточных колодцев под фундаментами тесно стоящих домов; но довольно много жижи, насыщенной грязью и навозом, туда не поместилось и разлилось прямо по улице, так что на всех городских магистралях стояли и распространяли дурные запахи обширные лужи. Людям приходилось пробираться по городу по колено в грязи, и все делали охранительный знак кометы, чтоб отогнать флюиды оспы и чумы. Это не очень-то помогало. В результате затопления пришли привычные дизентерия и холера и, как это всегда бывает, быстро распространились. Вскоре жители тесно примыкающих друг к другу террасами мазаных домиков начали наперебой захлебываться рвотой, надсадно откашливаться и отплевываться. Эпидемия оказалась на руку только гробовщикам и служителям Морра, которые, как обычно, богатели на людской беде. На некотором расстоянии от просторного и великолепного имперского дворца, который, впрочем, дождь мочил так же, как все прочие строения, располагался собор Зигмара Воскресшего и Преображенного. Его намеренно построили в отдалении от имперской часовни, чьи священники составляли часть свиты императора и, следовательно, являлись преданными сторонниками коронованного правителя. Верховные теогонисты всю жизнь считались себе на уме и всегда видели опасность в том, чтобы императорские любимчики в Альтдорфе забрали на откуп служение богу-воину; поэтому отдельные средства шли на поддержание в городе святилища в противовес официальному культу. Краеугольный камень его заложили еще в 580 году — задолго до того, как Альтдорф признали поселением номер один в Империи. Сменявшие друг друга поколения блюстителей культа Зигмара надстраивали, изменяли, расширяли, разрушали и вновь восстанавливали сооружение, пока оно не поглотило почти половину квадратной мили самой дорогой земли Альтдорфа. В огромный город понапихали множество внушительных и безвкусных нагромождений камней, и собор Зигмара Воскресшего и Преображенного мог всерьез претендовать на звание самого внушительного и безвкусного из них. Церковь в средствах стеснения не испытывала, поэтому на украшениях не экономили. Заказали огромные фрески, некоторые — самому де Буэносере, и оштукатуренные потолки разрисовали вплоть до последнего дюйма. Большая часть сцен изображала Зигмара, поражающего то или иное чудовище, хотя известный греховодник Микеланджелико ухитрился вписать между ними полупристойные зарисовки, на которых фантастически сложенные норсканские варвары похищают пышнотелых рейкландских дев в различных стадиях обнаженности, чтобы подвергнуть их участи куда худшей, чем смерть. Каждую колонну инкрустировали золотыми лентами, усыпали самоцветами и окольцовали поверху серебряными пластинами. Пол выложили сногсшибательным количеством мраморных плит, все разных цветов, на некоторых виднелись выгравированные торговые знаки, указывающие, что камень прибыл из самого Катая. Витражи поражали буйством красок; большинство стеклянных картин иллюстрировали поучительные сказания о поединках с драконами, охоте на мутантов и сожжении ведьм. В самом центре колоссального здания, где четыре сводчатых нефа сходились под куполом высотой почти двести футов, возвышался великолепный алтарь Вознесенного Воина, а на нем — тридцатифутовая статуя Зигмара, вступающего в схватку с драконом Готмиром; ее отлили из бронзы, отполировали до блеска и окружили сорока двумя кадильницами с изысканными благовониями из Инда и Аравии. Ежедневно, даже если дождь шел стеной или разгоралась эпидемия оспы, к священному месту сходились тысячи богомольцев. Некоторые успевали пасть ниц перед величавой святыней и пробубнить молитвы Зигмару, прежде чем маленький сердитый отряд священников прогонял их взашей. Другие застывали в немом изумлении, поражаясь, сколько же труда потребовалось, чтобы создать этакий ошеломляющий монумент человеческому духу. Третьи — снобы, развращенные учением Верены, или просто слишком умные — находили, что зрелище несколько одиозно, а трех шиллингов входной платы, отданных у северных ворот вооруженным до зубов поборникам культа, очень жалко. Фолькмар Мрачный имел весьма низкое мнение об учении Верены и считал его убогим, но у него было нечто общее с этими полуеретиками. Он тоже ненавидел собор. Ненавидел его золото, блестящие украшения и богомольцев. Ломают из себя дураков — многие, если не все. С боевым молотом обращаться не умеют, и вряд ли кто-то из них хоть сколько-нибудь разбирается в священных текстах или таинствах. В собор они приходят сразу после того, как совершат свои мелкие грешки, и думают, что жертвование нескольких медяков и протирание коленок спасут их души от вечного проклятия. Фолькмар-то знал правду. Он знал, что за бог Зигмар. Он не оценит оправданий, а тем более подношений. Он хочет, чтобы дух его адептов ковался из раскаленной добела стали, руки могли держать меч на изготовку, а ноги — без устали шагать по холодным северным пустошам, чтобы дать отпор разрушительной вражеской силе. Знал Фолькмар и о проклятии. Ему довелось посмотреть в его лицо, увидеть, какая судьба ожидает человечество, если оно дрогнет. Посреди суровых равнин крайнего севера его поверг Всеизбранный Хаоса, Архаон Могущественный. Он ощутил, как жизнь уходит из него, и страшно закричал, когда его душу вырвали из бренной оболочки. Это Хаос вернул его к жизни, вверг его дух обратно в опустошенное тело и принудил идти впереди безумной армии разрушения. Ряды предавшихся скверне Хаоса простирались от одного края горизонта до другого и захлестывали северные земли кипящей волной ненависти. Фолькмар Мрачный единственный из всех смертных знал, каково это — умереть и насильственно возродиться заново. Только он один ведал невыносимый ужас существования в пучине безумия, и только он один видел, хоть и недолго, мир глазами демона. Большинство людей на его месте повредились бы в рассудке. Иногда он задавался вопросом: как он не сошел с ума? Несомненно, у него имелась причина держаться. За этим стоял план, некий высший умысел. Он пока не знал, какой именно. В любом случае возобновление войны со вместилищем скверны, которое причинило ему столько боли, — это подходящий способ рассчитаться с долгами. Говорят, чем ближе с чем-нибудь знаком, тем больше это презираешь. Фолькмара, единственного среди его современников, угораздило познакомиться с великим врагом, и он единственный среди своих современников питал к нему абсолютное презрение, которое испепеляло, жгло его изнутри. Поэтому он этот собор ни во что не ставил. Ведь это просто зрелище, фасад для пустопорожнего соперничества между культом Зигмара и чиновниками имперского дворца. То ли дело Часовня Павших, или собор Зигмара Мстителя в Талабхейме, или аббатство Зигмара Сокрушителя Чудовищ в Мидденхейме — твердыня под сенью горделивого храма Ульрика, вырубленная прямо в твердой гранитной скале. Он зашагал вдоль протяженного южного нефа, сердито огрызаясь в ответ на пустые славословия в свой адрес. То и дело попадались священники, которые при виде его искали, куда бы спрятаться. Не находя, они низко сгибались в поклоне, страшась, как бы их не настиг гнев теогониста. Даже тупое быдло, столь же невежественное, сколь и неопрятное, прекрасно понимало, что надо убраться с его дороги. С человеком-горой ростом в шесть футов, неповоротливым в меховой одежде и несущим древний Посох Командования, разойтись казалось непросто. Наконец Фолькмар достиг цели — маленькой дверцы в противоположной стене нефа, едва заметной и замаскированной безвкусным фризом с изображениями Магнуса Праведного, поражающего неведомых чудовищных червей. В последний раз рыкнув на обступившую его толпу, Фолькмар толкнул дверь и, пригнувшись под притолокой, прошел внутрь. За дверью оказалась маленькая пустая комната. Много веков назад здесь был склеп. Теперь Фолькмар приспособил ее для приватных встреч. Стены из сплошного камня не имели окон. Хотя комната находилась в самом сердце Альтдорфа, ничто из охваченного моровым поветрием, пронизанного слухами города сюда не проникало. Его уже ждали. Несколько мужчин собрались вокруг древнего саркофага в центре комнаты. На всех стенах горели факелы, отчего под сводчатым потолком клубились дым и копоть. Темно, холодно и ничего лишнего. Вот какой должна быть часовня, посвященная Зигмару. — Приветствую тебя, теогонист, — сказал один из мужчин. Фолькмар хмыкнул, захлопнул за собой дверь и задвинул засов. Затем выпрямился и осмотрелся. Его ждали трое. Все в доспехах с зазубринами и царапинами — следами недавних сражений. Все они имели примерно такое же внушительное телосложение, как сам Фолькмар; смотрели они твердо, Как люди, видевшие в бою и смерть, и что похуже. Двоих теогонист знал почти так же хорошо, как самого себя. Третьего видел впервые. Тот, что слева, — его духовник, Эфраим Ролл. Выглядит таким же старым, как надгробье, возле которого стоит. Борода длинная и всклокоченная, лицо покрылось сеткой морщин. Лысую голую макушку украшали старые шрамы. Темные брови воинственно торчали, подбородок выдавался вперед; он держался так, словно непрерывно боролся с приступами ярости. Доспехи на нем красовались древние, как любая броня в Империи, оставшаяся со времен, когда гномы изладили их для первого тайного собрания личного священства Зигмара. Их выковали из чистейшего громрила и украсили рунами разрушения и проклятия. Такой доспех идеально подходил Роллу, духовнику Фолькмара и единственному человеку в Империи, который мог ему приказывать, — кроме Карла-Франца. Мерцающий свет факелов делал его лицо, и так вечно свирепое, еще неистовее. Справа располагался совсем другой персонаж. Одаин Майдир, огромный человек-медведь, краснощекий, со светлой бородой, рассыпавшейся по обширному нагруднику. Длинные волосы, заплетенные в несколько замысловатых кос, свисали на шипованные наплечники. Кожа, опаленная ледяным сиянием далекого севера, смахивала на старую жесткую конскую шкуру. Когда-то этот человек служил Ульрику и прославился, беспощадно разя норсов во время их бесконечных набегов на противоположные берега моря Когтей. Говорят, что однажды он в одиночку удерживал целую их банду на ступенях языческого храма, пока к нему на подмогу не подошло подразделение кавалерии. Вскоре после этого случая что-то произошло. Он никогда не рассказывал, что именно, но в результате ему пришлось отправиться на юг. Для Фолькмара история началась, когда этот здоровяк явился к его дверям и принялся лупить в них обоими кулаками, восклицая на рейкшпиле с жутким акцентом, что он пришел познать путь Зигмара. С тех пор он приобщился к тайнам культа и получил во владение боевой молот по имени Кроведаватель. Если он и тосковал по унылому учению Ульрика, то ничем этого не выдал. Он стал таким же преданным адептом Зигмара, как и сам Фолькмар, а это в Империи редкость — сплошные сомневающиеся, еретики и глупцы. Последний персонаж стоял особняком. Очевидно, что в бою он ничуть не менее опасен, чем первые двое, хотя явно не имел отношения к Храму Зигмара. Волосы он имел длинные и темные, лицо худощавое. Как и у других, его доспех был древнего происхождения, но со свежими вмятинами от меча. Незнакомец производил впечатление надменного и величавого человека, казалось, он настолько в себе уверен, что не знает сострадания. Закаленный в самом пекле сражений, однажды он уже выступил против непримиримых врагов рода людского и хранил в душе достаточно твердости, чтобы сделать это снова. На поясе его висел длинный меч в ножнах с отметками о походах в Аравию и Тилию. Он находился в Альтдорфе первый день — с момента, как получил приказ отправляться бить врага в продуваемые всеми ветрами северные пустоши. Эти сражения оставили шрамы на его суровом лице. Никто из людей еще не сумел сразиться с легионами Темных Богов и не получить отметин. В остальном он оставался тем же, кем был, когда стоял плечом к плечу с Шварцхельмом в битве у Тургицкого Котла. Леонидаса Группена, комтура рыцарей Пантеры, срочно вызвали домой, и тогда он понятия не имел зачем. — И я вас всех приветствую, — буркнул Фолькмар. — А теперь к делу. Драсслер лежал среди валунов, затаившись под серым плащом, так что к нему едва поступал воздух и виднелось не более дюйма окружающей поверхности. Он старался дышать через раз и слышал собственное сердце, словно оно колотилось прямо о камни. Со всех сторон, он знал, точно так же затаились остальные солдаты горной стражи, все оставшиеся — человек двести. Когда солнце стало садиться и на изломанный пейзаж легли тени, стало ясно, что спрятались они хорошо. Горные егеря из поколения в поколение передавали умение сливаться с этим однообразным ландшафтом. Сначала такой навык вырабатывался с целью охоты на диких зверей, потом совершенствовался в течение долгих лет войны. И вот теперь, распростершись ничком на твердой как лед скале, Драсслер ждал. Крепость возвышалась, незыблемая как гора, всего в двухстах ярдах. Артиллерия Блоха держала шквал огня, тучи стрел бесперебойно летели на укрепления. Драсслер со своими людьми подкрался к восточной стене Крепости. Ворота попали в их поле зрения, и он увидел, что аверландцы продолжают изображать казни и истязание зеленокожих, провоцируя их соплеменников внутри крепости. Драсслеру нс нравился этот замысел. Слишком много раз он видел, как зеленокожие используют тот же прием — выводят из себя защитников крепостей, мучая товарищей у них на глазах, под стенами. Но он понимал, что задумал Блох и какой шанс это дает им. Командир специально расставил силы в беспорядке, чтобы создать впечатление, что он неопытный и самоуверенный вояка. Орки увидят это. Они подумают, что Блох слишком растянул войско и оно не представляет угрозы для ворот. Скорее всего, им захочется вылезти наружу и напасть. Если бы Драсслер командовал защитой крепости, соблазн был бы велик. Но он бы не попался на удочку. В отличие от орков, Драсслер знал, какие возможности дает нападение из засады, какие приемы умеет использовать горная стража, чтобы застать противника врасплох. Все его люди оделись в одинаковые плащи цвета серого камня в пятнах и полосах, имитирующих рисунок окружающей местности. Потребовалось несколько часов, чтобы проделать путь в обход к востоку от позиции Блоха, а затем переползти на животах через скалу, заработав ссадины на теле и прорехи на дублетах из прочной кожи. Стоило какому-нибудь особо бдительному орку случайно посмотреть в их сторону с крепостной стены, и затея провалилась бы. Даже их камуфляж, какой бы он ни был отличный, не мог сбить с толку, если смотреть в упор. Для того Блох и поддерживал изматывающий огонь, чтобы как можно более эффективно оттянуть на себя внимание находящихся в крепости. Вообще-то это опасная тактика. Если орки толпой внезапно хлынут из ворот, они запросто сокрушат первые линии обороны Блоха. То, что подразделения столь демонстративно расставлены как попало, могло обернуться катастрофой при решительном нападении противника. Но риск того стоил. Пока ворота закрыты, шанс выдавить орков из крепости ничтожен. Как только они распахнутся, зеленокожие лишатся преимуществ. Драсслер чуть повернул голову, оглядывая дальние ряды лучников. Зеленокожие из крепости задали им трепку. Они потеряли не меньше трети убитыми и ранеными, и у защищавших их пехотинцев со щитами дела шли немногим лучше. Вообще-то орки не любили пользоваться стрелковым оружием, если имелся выбор; но, когда надо, они вполне точно стреляли, что бы о них ни думали имперские генералы. Драсслер почувствовал, как внутри все сжимается от злости. Ворота по-прежнему закрыты. Скоро подойдут к концу боеприпасы. Блоху придется отступить. Если так случится, то результатом его хитроумного плана станет кучка бесполезных пушечных стволов да восемь десятков убитых. Драсслер осторожно дотянулся до меча за спиной. В любой момент он ожидал услышать сигнал к отступлению и что орки, так и не вышедшие из-за крепостных стен, тут же начнут орать и зубоскалить. Тогда их собственное положение станет угрожающим, и придется ретироваться, по возможности незаметно. Бардак. Долбаный бардак. Время уходит. Вдруг раздался новый звук. Громкий лязг железа, словно за воротами что-то расцепили. Артиллерия Блоха дала еще залп, не причинив, впрочем, никакого вреда стенам. У Драсслера сердце запрыгало. Наконец-то! Они поддались! Он повернулся к соратнику, лежащему ближе всех. Из крепости послышалось, как падают на землю запирающие брусья — еще и еще. В проем между тяжелыми зарешеченными створками хлынул дневной свет. Из-за ворот накатывал поток лая и рева. Уже никто и не надеялся, а они решились! Драсслер приподнялся, готовый сломя голову броситься вниз по склону. Вся затея не сработает, если горная стража не прибудет к воротам достаточно быстро. Было видно, как громоздкие ворота раскрываются. Шум вражеской орды стал громче — ужасающий вой озлобленных существ, давших наконец волю агрессии. Орки обезумели, сейчас они накатят потоком, и начнется жуткая бойня. У Драсслера вспотели ладони, он вытащил меч, стараясь держать его под плащом. Он и его люди сейчас в явном меньшинстве, пока Блох не подойдет на помощь. Единственное, что играло им на руку, — неожиданность. — По моему знаку, парни, — прошептал он, зная, что его люди — как он сам: готовы к атаке, понимают опасность, натянуты как тетива. — По моему знаку… Раздался грохот, скрежет терзаемого металла, и ворота распахнулись, ударившись о стены. Орки хлынули наружу с ревом и рычанием, их глаза пылали красным огнем, они размахивали клинками, толкались и топтали своих же в воинственном исступлении. Все, игры кончились. Теперь — настоящая драка. Фолькмар направился к саркофагу, постукивая острием Посоха Командования по каменному полу. Остальные трое уже стояли там. — Времени мало, — сказал Фолькмар. — Армия собирается, но это не случается мгновенно. — И в какой она сейчас стадии? — спросил Майдир. — Обещали двадцать тысяч солдат. А надо бы вдвое больше. Группен тихо присвистнул. — Ничего себе. — Да, герр Группен. Надо бы и больше. И мне бы надо воинов-священников, а еще не помешали бы чародеи. Ролл покачал головой с недовольным видом. — Опять эти заклинатели? Во имя праха Зигмара, неужели на этот раз мы не сможем без них обойтись? — Не сможем и не станем. Большинство магов задействованы на севере, но кое-кого можно найти здесь и в Нульне. Возьмем всех, кого найдем. — А священников? — Заберем всех из здешних часовен, а еще их целая толпа в Нульне. Она вся пойдет с нами. Группен хмурился. — Может, кто-нибудь из вас будет настолько любезен объяснить мне, зачем все это нужно? Фолькмар повернулся к комтуру. — Вы ведь служили со Шварцхельмом, верно? — Верно. — И как он вам показался? Группен оторопел. — Он вел себя как обычно? Не замечали вы каких-нибудь странностей? — Нет. Не замечал. Он убил Быка Рока… — Комтур, меня не интересуют доказательства его героизма. Меня интересует, в здравом ли он рассудке. Группен вспыхнул. Он не привык, чтобы с ним разговаривали свысока. — В здравом, как всегда. А почему вы меня спрашиваете? Где сам Шварцхельм? — Да вот никто не знает, — вставил Ролл. — Мы думали, вам что-нибудь известно. — Во всяком случае, нетрудно догадаться, куда он держит путь, — сказал Фолькмар. — Вскоре после того, как вы получили назначение на северный фронт, его направили в Аверланд. Там с ним что-то случилось, и он совершил серьезную ошибку. Потом его отстранили от должности, а после он вообще исчез. Группен взялся за край гробницы. Он заметно побледнел. — Какую ошибку?.. — Он нанес опасную рану, возможно, смертельную, Курту Хельборгу. Он помог обрести власть новому курфюрсту, который, как теперь считается, состоит в союзе с великим врагом. Он убил мастера боя на мечах Генриха Ласса и выкрал Меч Возмездия из Часовни Павших. Достаточно ошибок, чтобы убедить вас? — Мирмидия праведная! — не сдержался Группен, качая головой. И тут он вроде бы что-то припомнил. — Откуда мне знакомо имя Ласса? — Это человек, который приказал вам отправляться на северный фронт, — проворчал Майдир. — Мы проверили. Шварцхельм не имел на это полномочий, но сработал обычный порядок исполнения приказов, и подчиненные следовали инструкции. — Я все не мог понять, почему мое назначение изменилось. — Потому что вас отослали подальше от вашего начальника, — сказал Фолькмар. — Ласс знал, что Шварцхельм вам доверяет. Когда Защитник императора отправился в Аверланд, командование его армией поручили Андреасу Грюнвальду, человеку, чьи полководческие способности уже тогда вызывали сомнение. — Он был хорошим солдатом. — Не сомневаюсь. Но недостаточно хорошим для целой армии. Группен явно быстро соображал. Сложно переварить столько информации сразу, и Фолькмар замечал, что для восприятия сказанного комтуру требуются некоторые усилия. Однако, к его чести, он ни на секунду не растерялся. — Так как дела в Аверланде? — Этого мы тоже не знаем, — сухо ответил Ролл. — Весьма немного информации исходит из провинции и проникает в нее с момента победы Гросслиха, — сообщил Фолькмар. — Мы подозреваем, что новый курфюрст обучает армию, что у него есть золото и оружие. Пока он по-прежнему верен Империи, по крайней мере внешне, но есть основания предполагать, что это ненадолго. — Почему? — Шварцхельм, перед тем как исчезнуть, оставил письмо, в котором подробно описал все свои действия и что они означали. Теперь мы знаем, что в городе действует великий враг, и поведение Гросслиха не оставляет императору никаких сомнений, что мы имеем дело с предателем. Группен тяжело оперся на холодный камень. Курфюрст оказался отступником — это неслыханно! Ладно дворяне помельче, даже герцоги и бароны, но носители рунных клыков — это же другое дело! Им принадлежат все ресурсы провинции. Жутко даже подумать, чем это может обернуться. — И никто в Аверланде не восстал против него? — спросил он, явно пытаясь ухватиться за последнюю соломинку надежды. — Почему сословия терпят это? Майдир фыркнул. — В том-то и проблема, комтур. Они не знают. Если бы Ласс не проговорился Шварцхельму о своей роли во всем этом, то и мы бы не знали. — В этом вся прелесть схемы, — вставил Ролл. — Они не просто захватили власть. Им ее поднесли на блюдечке. Всем в Аверланде известно, что Гросслих — законно утвержденный хозяин провинции и всего, что в ней есть. — И он станет тянуть время, — добавил Фолькмар. — Копить силы, прячась под маской благопристойности, пока это возможно. Мы знаем, что он наращивает военную мощь, и есть сведения, что людей вербуют в далеких землях вплоть до Тилии. Мы должны действовать сейчас. Группен кивнул. — Все это я понял, но что вы хотите от меня? Я Шварцхельму не нянька и не могу сказать, почему он так поступил. — Вы отправитесь с нами, — сказал Фолькмар. — Где-то же Шварцхельм обнаружится, и мне понадобится ваша поддержка. Он подался вперед, темные глаза сверкнули. — И роту своих рыцарей вы возьмете с собой. Их мечи не помешают. Это не просто мелкие беспорядки. Это новая война. — Они в вашем распоряжении, теогонист, — без колебаний выпалил Группен. — И все прочие, кого я смогу собрать. Он замолчал, рассеянно глядя на надгробье. Спросил: — Но почему Аверланд? Лицо Фолькмара сделалось мрачным, в соответствии с его прозвищем. — Мы не знаем, — обронил он. — Пока не знаем. Итак, ворота открылись. Из Крепости Черного Огня потоком хлынули наполнявшие ее твари, они вопили, улюлюкали и катились лавиной к линиям армии Блоха, обреченным первыми принять удар. С пугающей скоростью они преодолевали расстояние по ухабистой долине, похожие на стаю волков, жаждущую жертв. Блох шагнул вперед, сердце выпрыгивало из груди. Вот оно — то, к чему он готовился, то, чего так хотел; но нельзя забывать, насколько опасны разъяренные, как с цепи сорвавшиеся зеленокожие. — Перенацелить орудия! — скомандовал он, зная, что артиллерийские расчеты уже делают то, что нужно. Они готовились к этому, вся армия знала, чего ждать, но все равно понадобилось время, чтобы оправиться от неожиданности. Он надеялся, что Драсслер на месте. Все зависело от его действий. — Лучникам отступать! Назад, сукины дети! Грянули трубы, перекрывая нарастающий рев орков. Расстояние между двумя ратями сокращалось. Зеленокожие волна за волной выкатывались из крепости, бешено и самозабвенно размахивая прямыми мечами. Блоху за его долгую службу не раз приходилось воевать с этими зверюгами, и он ненавидел то, как они буйно упивались кровопролитием. Казалось, они относились к сражениям как к забаве — как люди, бывает, любят выпить или поохотиться на медведя. Однако на этот раз орки впали в неподдельную слепую ярость. Глумление над телами соплеменников взбесило их не на шутку. — Алебардщики! Стройся! Группы солдат, только что торчавшие кругом в беспорядке, моментально образовали четкий строй: каждый на своем месте, копья и алебарды на изготовку. Орки бешено неслись на людей, вот они уже совсем близко. Блох поймал себя на том, что ему не терпится ринуться в бой и пропороть клинком шкуры тварей, но он знал, что ему этого делать нельзя. Кто-то должен командовать армией. Лучники кинулись назад, как вспугнутые птицы, и укрылись за линиями пехоты: луки они побросали и теперь хватались за оружие поосновательнее. Тем временем на левом фланге раздался новый залп «Адского пламени». Снаряды гораздо эффективнее поражали пехоту, чем разрушали стены, и неистовый натиск передней линии орков захлебнулся. Правда, это не остановило остальных атакующих. Бессвязно и яростно вопя, огромные чудовища прямо по телам павших сородичей озверевшей толпой катились к передним рядам людей, обреченным на гибель. Из ворот прибывали и прибывали еще орки — в крепости их засела тьма-тьмущая. — Ни шагу назад! — заорал Блох, видя, что зеленокожие преодолевают последние ярды перед линией его солдат. — Во имя Зигмара, держать позицию! Орда вклинилась в строй алебардщиков. Зеленокожие подмяли первые ряды с тошнотворным хрустом, бешеным напором смели и отбросили переднюю линию людей. Следом за ней и вторую сломили, раздавили, раскидали в стороны. Третья держалась из последних сил. Орки неистово ринулись сквозь поверженные ряды неприятеля, они налетали на солдат как хищники и остервенело разили их клинками. Побоище, словно огонь, разгоралось по дуге — как стояла армия осаждавших крепость, и вскоре все южные подступы охватила свирепая битва. В атаке, похоже, участвовало более тысячи орков, они лезли в схватку, отпихивая друг друга, и все жаждали крови людей, которые так долго напоказ издевались над ними. Зеленокожих было меньше, но инициатива оставалась в их руках, и их подпитывал неистощимый гнев. — Ввести резерв! — скомандовал Блох, видя, что непреодолимый натиск врагов грозит сломать его планы. Снова грянули трубы, и в сражение вступили свежие силы в отчаянной попытке противостоять атаке и хоть немного ослабить ее. Блох вертел головой, пытаясь охватить взглядом поле боя. Обе противоборствующие армии вовлеклись в сражение целиком. Битва кипела в каждой точке дислокации. Ни одно из его подразделений не сломили, хотя многие держались на пределе сил. Им приходилось стоять насмерть, пока не иссякнет напор первой атаки. Блох повернулся к Краусу. Тот наблюдал за битвой и по-прежнему выглядел мрачнее тучи. — Я иду в бой, — сказал Блох, застегивая шлем. — Все знают свои задачи. Капитан почетной стражи кивнул и обнажил меч, готовясь вступить в бой. — А Драсслер? — Самое время дать ему сигнал. Тут-то мы и узнаем, чего он стоит. Драсслер вскочил, отбросил плащ и поднял меч. Лезвие сверкало серебром на солнце. Со всех сторон солдаты делали то же самое — фигуры возникали из скал, словно привидения. Некоторые имели пистолеты, большинство — мечи. Они сразу же разделились на две роты: одну возглавил Драсслер, а другую — его лейтенант Гохманн. — Нам сигналят! — закричал он, когда в тылу основной армии прозвучали трубы. — Пусть сам Зигмар направит наши клинки! Горная стража устремилась к воротам. В нескольких сотнях ярдов левее орава орков громила позицию Блоха, стремясь сломить противника, чтобы он уже не смог дать отпор. По своему обыкновению, зеленокожие никого не оставили прикрывать тыл. Те немногие орки, что оказались в задних рядах атакующей толпы, сдуру ломились в передние и слишком поздно заметили, что люди Драсслера заходят им в спину. И что они уже близко. — Огонь! — взревел Драсслер, и пистолеты в переднем ряду его солдат громыхнули пороховыми зарядами. С десяток орков у ворот с ревом свалились на камни, они ошеломленно терли глаза и хватались за животы. Осталось пятьдесят ярдов. Драсслер ускорил бег, с удовольствием чувствуя, что меч в руке потяжелел, а кровь быстрее побежала по жилам. Слишком надолго его вынудили позорно скрываться и ползать на брюхе по собственной земле, не имея возможности дать отпор этим тварям — у него осталось мало товарищей, большинство полегли от рук зеленокожих. И вот теперь наконец-то пришло время для отмщения. Двадцать ярдов. Орки, еще стоявшие в воротах, пытались построиться в подобие линии защиты. Некоторые отчаянно орали соплеменникам, увлекшимся потасовкой с солдатами Блоха, чтобы те возвращались. Драсслер прикинул на бегу, что его атаку встретит не более пары десятков орков; и правда, примерно столько их и выкатилось к воротам из глубины крепости. Десять ярдов. Драсслер мельком глянул по сторонам и убедился, что солдаты горной стражи, как один человек, несутся к крепости вслед за ним. На бегу они выкрикивали ругательства на языке седых гор, древние разящие заклятья, которые эхо повторяет в ущельях еще со времен, когда никто и не слыхал ни о каких императорах. Лица солдат преобразила ненависть, тот самый неукротимый гнев, который превращает человека в смертоносное оружие. Драсслер мог ими гордиться. Ему подумалось: боевые товарищи заслужили это, пришел их час. Наконец он оказался среди орков — рубил, крошил, разил клинком. Не отставали и остальные воины: они нападали группами и за счет стремительности атаки и превосходящей численности повергали наземь чудовищ, каждое из которых вдвое превосходило человека. Драсслер схватил меч двумя руками и яростным ударом разрубил первую жертву; приятно было видеть, как могучая фигура переломилась надвое под лезвием, а потом орка прикончил другой солдат. Они взяли ворота. Уцелевшие противники прекратили сопротивление и ретировались назад во двор. Несколько солдат кинулись преследовать их, пылая жаждой мести. — Стоять! — заорал Драсслер, не желая, чтобы они рисковали. Отряд горной стражи насчитывал всего двести человек, а орков на поле боя оказалось в пять раз больше. Он развернулся и всмотрелся туда, куда направляли атаку основные силы зеленокожих. Он ожидал увидеть, что схватка идет жаркая, что орки и люди смешались в кучу, но солдаты Блоха при этом сдерживают натиск и даже вот-вот обратят врага в бегство. Однако взгляду открылась лишь сплошная масса зеленокожих, несущаяся прямо на него. Их морды исказило бешенство. Принять позицию защиты уже не осталось времени. Враги поняли ошибку и теперь возвращались, чтобы исправить ее. Тем временем донесся шум из-за стен — это толпа орков, оставшихся внутри, спешила на выручку. Драсслер, хоть и взял ворота, оказался меж двух огней: с одной стороны мчалась обратно рать, только что дравшаяся с солдатами Блоха, с другой — лезло стадо тех, кто еще оставался в крепости. — Возьмите на себя тех, кто внутри, я управлюсь с остальными! — сказал Драсслер лейтенанту Гохманну; сам он собрался с духом перед неминуемым столкновением. Его подчиненные отчаянно пытались построиться, чтобы хоть как-то защититься. Они сгрудились под сенью ворот и смотрели, как приближается вражеская орда. И бежать некуда, и пленных орки не берут. Если Блох неправильно подгадал момент, то они все покойники. — Мы свое дело сделали, — тихо сказал он, наблюдая, как лавина зеленокожих подкатывается все ближе. — Теперь вам нужно чертовски постараться сделать свое. Блох низко нацелил алебарду и бросился в бой. Из охрипшего горла полетели ругательства. За командиром устремились рейкландцы, его преданные соратники с самого марша из Альтдорфа. Они действовали слаженно, твердой рукой направляя длинные алебарды. Трудно на всей земле найти войско, способное противостоять массированной атаке сплоченной пехоты, вот и орки оказались не способны. Сталь пронзала их, разрывала шкуру, рассекала сухожилия, ломала кости. — Вперед! — взревел Блох; его кровь вскипала от воинственного пыла. — Порвите их! Драсслер и его отряд выполнили задачу. Когда орки увидели, как воины горной стражи словно возникают прямо из скал, их боевой дух поколебался. Теперь Блоху следовало развить преимущество и усилить натиск, прежде чем они успеют перегруппироваться и отвоевать ворота назад. — Никакой пощады! — завопил он и побежал быстрее. Сплоченные линии солдат тоже стали действовать живее, они успешно теснили зеленокожих, так что контратака захлебнулась и обернулась беспорядочным бегством. Вот теперь, когда люди погнали орков взашей, Блох увидел на их нечеловеческих мордах растерянность. Кто-то из них оставался на месте и все-таки пытался драться, другие покидали орду и улепетывали назад к крепости. Настало время действовать молниеносно. Если подмога не подоспеет к Драсслеру и его людям вовремя, то все, чего они добились, пойдет прахом. Перед ним возник громадный воин-орк. Он присел, словно готовясь к прыжку, и во всю мощь глотки заревел, брызгая слюной, — это означало вызов. — Ко мне! — скомандовал Блох, обращаясь к двоим алебардщикам справа и слева от себя. Они вместе слаженно нацелились на зеленокожего урода, метя в грудную клетку, ноги и морду. Здоровенный, закованный в латы враг вертел над башкой могучим боевым молотом, словно с безумной радостью приглашал нападать на него. Воин справа от Блоха сделал выпад алебардой вверх, стремясь попасть в плечо. Орк резко развернулся, отшвырнул нападающего молотом и отклонился назад, готовый отражать удары других лезвий. Блох пригнулся, услышав, как голова молота просвистела прямо над ухом, а затем двинул алебардой снизу вверх. Клинок попал ровно в середину туловища противника, но отскочил от брони и оставил на металле только длинную царапину. Блох отпрыгнул, руки гудели после мощного удара. Алебардщик слева оказался более ловок, его лезвие глубоко вонзилось в руку орка с накачанными мускулами. Существо взревело от боли, стряхнуло хрустнувшее древко и замахнулось в ответ молотом. Соратник Блоха хотел отскочить, но не успел. Железная голова молота врезалась в его грудную клетку, переломав ребра, солдат растянулся на земле и испустил дух. Блох оказался без защиты. Со всех сторон его солдаты бились с оравой врагов, но все слишком далеко, чтобы помогать еще и командиру. Он схватил алебарду у первого попавшегося убитого, на бегу взял ее на изготовку и ринулся обратно в гущу битвы. Орк увидел, что он возвращается, и широко занес молот для смертоносного удара. Блоху следовало поразить его сильно и наверняка. Если он промахнется, то уже не увернется — так же, как не смогли увернуться другие. — Зигмар! — прокричал Блох и что было сил рванулся вперед, держа алебарду обеими руками и направляя ее острие вверх. Сталь глубоко вонзилась между нагрудником орка и железным воротником; она пропорола плоть, полетели брызги горячей черной крови. Из ослабевших рук зверя вышибло боевой молот, он пролетел, крутясь в воздухе, над головами сражающихся. Блох вдавил алебарду глубже и повернул лезвие, кромсая плоть, отделяя голову от широких плеч. Вокруг даже реветь перестали. Орк рухнул на землю, лязгнув доспехами о камни, увлекая за собой древко алебарды. Задыхаясь, Блох огляделся в поисках нового оружия. Время уходило. — Быстрее! — проревел он, нагнулся, чтобы подобрать алебарду другого убитого солдата, и пустился бегом. Его люди тоже прокладывали себе путь к крепости сквозь ряды зеленокожих, разя их и обращая в бегство. — Быстрее, черт возьми! Впереди Блох видел крепость, они уже приблизились к ней, но их все еще отрезала орда зеленокожих. Бой кипел ожесточенный и яростный — обе стороны понимали, за что дерутся. Блох поднял алебарду, с лезвия которой капала кровь, и с вызовом заревел. Со всех сторон люди подхватили рев и бросились с утроенной силой крушить бестолковую оборону орков, осыпая их проклятиями. Контратака успешно развивалась — тактика, которую Блох столько времени обдумывал, дала плоды. Теперь уж только Зигмар мог помочь. Блох набычился и бросился в атаку, на ходу выбирая новую цель. Отряд Драсслера блокировали, зажали со всех сторон зеленокожие, его пригвоздили к открытым воротам крепости. Две роты солдат выстроились в три шеренги у каждой створки под сенью мощных бастионов и бились, отражая нападение и снаружи, и изнутри. Орки, составляющие авангард атаки и теперь вернувшиеся на подмогу сородичам, оказались самыми здоровенными и злобными, к тому же доспехи они имели лучше, чем остальные. Так и не высунули носа из крепости зеленокожие более мелких пород и не такие откровенно задиристые, как их крупные собратья, но в ближнем бою их стоило опасаться не меньше. Сейчас, увидев, что ворота не отбить, они толпой ринулись через двор и напали на людей с внутренней стороны, но отряд горной стражи ощетинился мечами им навстречу. Драсслер слышал, как орки заорали от боли, встретившись с железными клинками; но ему было не до них. Оборона с тыла — это задача Гохманна; у него же хватало забот с наступающими снаружи. Передние участники контратаки уже врезались в ряды солдат прямо перед ним, бешено прокладывая себе дорогу назад в крепость. Весь смысл жизни орков состоял в драке, но даже они смогли сообразить, что сейчас их дело плохо. Теперь они лезли обратно с той же свирепостью, с которой только что ломились вон из крепости. — Стройся! — скомандовал Драсслер. Из числа своих солдат он сформировал команду. Два десятка человек, его земляки, все опытные и закаленные, всю жизнь сражавшиеся с зеленокожими. Перед лицом нового удара они образовали плотный строй: четыре шеренги по пять человек. Драсслер занял место в центре перед первой шеренгой, как всегда — во главе. — В атаку! — взревел он и бросился бегом. Воины рванулись следом, по пути тесня в стороны товарищей. Все они были мастера боя на мечах, в руках они держали доставшееся от отцов оружие, оно передавалось из поколения в поколение и обагрилось кровью несметного количества орков. Звено Драсслера вломилось в передний ряд врагов, разметав их в стороны и не давая опомниться. Зеленокожие, примчавшиеся к воротам сломя голову, вымотались и соображали плохо. Каждый из них силой и проворством вдвое превосходил человека, но сплоченность и слаженные действия давали отряду преимущество. — Вон там! Всыпать им! — Драсслер указал вправо. Там здоровенный темнокожий урод без устали наносил удары по правому флангу горной стражи. Вокруг него толпились вооруженные человеческим оружием орки-воины в броне. Они орудовали мечами, палицами, боевыми молотами. Ни одной кривой сабли или тесака. Держа строй, команда Драсслера двинулась в атаку на группу крупных орков. Сам Драсслер быстро встал в боевую позицию и отвел меч перед ударом. Он знал — его спину прикрывают товарищи. Лезвие сверкнуло и отсекло вытянутую руку зеленокожего почти по локоть. Тот взревел от боли и замахнулся в ответ алебардой. Драсслер увернулся, а воин с мечом слева от него прыгнул на врага и тоже нанес удар. Истекая кровью, чудовище повернулось к новому противнику, тем временем солдат с правой стороны вонзил клинок глубоко в его спину. Отряд Драсслера орудовал мечами слаженно, как по команде, наносил колющие удары, прорывался в самую гущу битвы. Враги отступали и падали, не в силах сопротивляться организованному жестокому натиску людей. Но такая атака не могла длиться долго. Загнанные в угол зеленокожие перегруппировались и ударили в ответ. Увязнув в схватке, отряд не удержал строй и вместе с ним преимущество; они стали терять бойцов. Всякий раз, когда солдат в серой форме падал, его место тут же занимал другой, стремясь поддержать строй и отразить удары. Все-таки орки до ужаса сильные твари. В ближнем бою люди почувствовали сокрушительную мощь их кулаков. Драсслер, как кузнец у наковальни, без остановки махал клинком, описывая смертоносные дуги. Впереди показался главный орочий воин — вождь. Драсслер опустил меч и издал клич, означавший вызов. Язык войны понимали все — неуклюжий зверь услышал и повернулся. Он был почти квадратный — в ширину чуть меньше, чем в высоту, весь в узловатых мышцах, обвешанный кое-как подогнанными доспехами. В одной руке он держал алебарду, в другой — топор. Видя, что Драсслер направляется к нему, орк широко распахнул клыкастую пасть и заревел как бык, отвечая на вызов. Они сблизились. Орк начал схватку, сильно рубанув топором. Драсслер уклонился, отскочил в сторону и поднял меч для ответного удара. Орк взмахнул алебардой, два лезвия сошлись с лязгом и скрежетом. Драсслер отступил на шаг, держа клинок наготове и ожидая следующего удара. Просвистел топор, за ним и алебарда. Посыпались градом убийственные удары и контрудары. Драсслер отбивался как мог, но враг теснил его. На выручку пришел солдат горной стражи, он колол орка алебардой, пытаясь попасть между пластин доспеха. Чудовище переключилось на него и замахало оружием. Тут Драсслер не сплоховал — резким ударом вверх подцепил топор, не давая зеленокожему им орудовать. Теперь орк отступал, не в силах совладать с двумя противниками сразу. Алебардщик же наседал на него, управляясь со своим орудием с невероятным умением и точностью. Драсслер последовал его примеру, зная, что его люди поддержат его с флангов. Воин с мечом и воин с алебардой вместе повалили могучего орка на четвереньки и обрушили на него град ударов; он безуспешно отбивался. Видя, что дела его плохи, он попытался высвободиться и мощным рывком снова подняться на ноги. Алебардщика это движение оттолкнуло в сторону, он попятился, с трудом удерживая равновесие. У Драсслера появилась свобода для маневра. Он прыгнул вперед, перехватывая меч острием книзу, крепко сжал рукоять обеими руками и с силой рубанул. Острие вонзилось в грудную клетку орка, проникло между металлическими пластинами и глубоко засело в груди. Зеленокожий взревел раненым волом и завертелся, бестолково взмахивая топором. Тут подоспел и алебардщик, размахивая своим оружием как косой. Лезвие просвистело по дуге, рассекло доспех орка и напрочь снесло его голову. Отрубленный шар из костей и плоти высоко подлетел, шлепнулся на камни и откатился прочь. Обезглавленное тело дернулось, испуская в воздух фонтаны горячей крови, и наконец распласталось по земле. Драсслер вытащил меч из поверженного врага. Орки даже реветь перестали — вся орава ошеломленно замолчала. Пользуясь их замешательством, солдаты горной стражи со всех сторон понеслись мимо Драсслера на растерянных врагов. Драсслер повернулся поблагодарить того, кто помог ему одолеть зеленокожего. Это оказался Маркус Блох — он радостно скалился, по лицу стекали струйки крови. Только теперь Драсслер заметил, что подоспевшие аверландцы и рейкландцы уже врубаются в неприятельские ряды, расшвыривают орков направо и налево. Подкрепление подошло вовремя. Вражеская оборона лопнула. — Расчет сработал! — воскликнул Драсслер. — Это еще не все, — пробурчал Блох и ринулся снова в схватку. Вскоре суматоху боя напрочь перекрыл его грубый голос, выкрикивающий такие проклятья, каких никто из смертных еще не слыхивал. Драсслер зло ухмыльнулся и стал похож на волка. Он бросился следом. Да, ожесточенная драка продолжится, пока не сядет солнце, но исход уже ясен. Орки в замешательстве, алебардщики, наоборот, в ярости. Скоро крепость возьмут. Глава шестая Боль. Это все, что ему оставили. Иногда тупо, равномерно ныло и пульсировало все тело. В других случаях приступы становились острыми и внезапными. Долгие, затяжные сеансы сменялись милосердно короткими. Все зависело от ее настроения. Он перестал понимать, сколько прошло времени, и не мог с уверенностью вспомнить, как сюда попал. Может, он пробыл в башне несколько часов, а может — несколько недель. Он отчетливо ощущал только одно — боль. Раздался тихий звук где-то совсем рядом. Тохфель с усилием разлепил веки. Его подвесили над полом. Он чувствовал, как саднят воспаленные, истертые веревкой запястья. Как напряжены мышцы живота. Он давно должен был умереть. И понятия не имел, почему этого до сих пор не случилось. На каменном полу под его мерно покачивающимися ногами виднелись лужи крови. Его крови. Ему уже даже не становилось дурно от этого зрелища. Со временем ужас вытеснялся тупым сонным оцепенением. Оставалось лишь кричать — как только может кричать человек. Он осторожно повернул голову, стараясь не досаждать оголенным, с содранной кожей мышцам шеи. В комнате ничего не изменилось. Справа и слева от него стояли столы. На одном лежали инструменты — потрясающе красивые, мастерски выкованные из стали. Временами, когда они приходили позабавиться, он старался запомнить, какие из инструментов они чаще применяли. Именно мелочи, повторяющиеся звенья, подробности ритуала помогали удержать в голове хоть каплю здравого рассудка. На другом столе располагались детали. Некоторые уже добавили к его телу. Другие, наоборот, являлись частью его тела раньше. Органы, липкие и поблескивающие, так и лежали в металлических мисках, в которые их плюхнули после того, как отрезали. Прямо перед ним располагалась дверь — через нее они приходили и уходили. Когда его запирали здесь, наступала такая густая тьма, какой он себе даже вообразить не мог. Подвешенный на веревке, без надежды на помощь и спасение, он мог размышлять о разнообразии боли, с которой они его познакомили во время последнего сеанса. У него не осталось слов, чтобы все это описать, но очевидно, что у них-то слова есть. Им известны все пути страдания. Они мастера своего дела, гении восприятия. В сравнении с тем, что они ему показали, прежняя жизнь теперь помнилась ему удивительно пресной и тусклой. Он и представить не мог, что бывают такие жгучие, невыразимо острые, мучительные ощущения. Дверь открылась. У Тохфеля плыло в глазах. Она или не она? Кричать или не кричать? Он уже ничего не соображал. Когда она здесь — это ад. Когда ее нет — тоже ад. Что с ним стало за это короткое время! Он почувствовал, что челюсть его отвисла и на голую грудь стекает нитка слюны. — Зря вы тогда пришли сюда, штатгальтер. Это не ее голос. Это голос мужчины. Вот этого — щуплого, сгорбленного, словно навеки согнувшего спину в поклоне. Глаза Тохфеля отказывались фокусироваться. Все расплывалось. Он напряг зрение. — Ахендорфер? — прохрипел он и передернулся, когда голосовые связки дрогнули и соприкоснулись. Вошедший подошел ближе. Да, Уриенс Ахендорфер изменился! Кожа, вечно сероватого цвета, теперь белела как снег. Мешки под глазами еще сильнее набрякли, стали странного пурпурного цвета и пульсировали. Зрачки — как красные булавочные головки, щеки все в шрамах. Казалось, что это вообще больше не Ахендорфер. Темно-красные одежды скрывали фигуру, но при движении под ними угадывались некие изменения. По своей воле или нет, Хранитель мудрости теперь не совсем человек, а что-то большее. Или меньшее? — О чем вы только думали? — презрительно спросил Ахендорфер трескучим голосом. — Вы же, должно быть, знали, что вас здесь ждет. Тохфель не ответил. Раньше здесь никто не задавал ему вопросов. Это, кстати, непонятно. Зачем они его мучают, если ничего не хотят выведать? Бред какой-то. — Где вы были все это время? — снова захрипел Тохфель. Ахендорфер выдавил из себя подобие улыбки — словно его щеки растянули пальцами. — Здесь, — отвечал он, очень собой довольный. Когда Альптраум взял Авербург, я понял, что надо действовать. Надо принести книгу сюда. — А где Альптраум? — Здесь, под номером семь, и даже еще не умер. Хотя представить это трудно, если знать, что она с ним сотворила. Тохфель вдруг ощутил, как по щеке бежит слеза. Ну вот еще! Он-то думал, что выплакал все слезы. Нет, похоже, чуть-чуть осталось. Это нехорошо. Если они это поймут, то станут причинять еще большую боль. — Но зачем?.. Ахендорфер вздернул сильно поредевшую бровь. — Зачем? Вы действительно хотите это знать? Тохфель кивнул. — Могущество, Дагоберт. Вы не представляете, на что способны эти люди. На что она способна. Я знаю пока лишь малую часть. Все наши свитки, пергаменты, книги — это ерунда. Только одна книга оказалась важна — та, которую мне удалось доставить ей. Тех, кто хорошо ей служит, она награждает. О да, она умеет наказывать, но умеет и награждать. Ухмылка исказила белое лицо, и по контрасту стали отчетливо видны почерневшие зубы. — Я больше не просто ничтожный человечек, Дагоберт. Она сделает из меня бога! Тохфель уже не слушал. Ему надоели разговоры. Ему все надоело. Его интересовала только боль. Больше у него ничего не осталось. Он ненавидел боль, страшился ее — и желал. Вот до него его довели. В дверях возникла еще фигура. Тохфель без труда узнал ее по силуэту. В руках она держала что-то изогнутое, сверкающее в полутьме. Приблизившись, Натасья нежно потрепала Ахендорфера по макушке. — Правильно, мой порочный дружок, — сказала она. — У меня на тебя большие планы. Как и на всех моих созданий. Ахендорфер вздрогнул — непонятно, от удовольствия или от страха. У Тохфеля снова помутилось в глазах. На оставшихся лоскутах кожи выступила испарина. Сердце, трепещущее в оголенной грудной клетке, забилось быстрее. Ну почему он до сих пор не умер? Какая злокозненная сила удерживает его живым в этом аду? — На меня у вас тоже большие планы? — спросил он, уставившись расширенными от ужаса глазами на инструмент, приближавшийся к его телу. Натасья улыбнулась. — О да, и весьма необычные, — промурлыкала она, приступая к делу. — Очень даже необычные. Над Аверхеймом занимался рассвет. Солнце только выглянуло из пелены тумана, поднимавшегося от реки, и еще не успело нагреть каменные стены домов на набережной. Его лучи едва добрались до причалов, а вдоль бесконечной вереницы барж уже сновали люди, вовсю шла погрузка и разгрузка. Начальники громко отдавали распоряжения, туда-сюда перемещались подъемные механизмы на колесах, тащили в поддонах железные болванки, кирпичи и камень. Ферштолен наблюдал за этой сутолокой из окна обшарпанной съемной комнаты на восточном берегу реки. С высоты второго этажа он отлично видел, что там происходит. Он смотрел и задавался вопросом — как он мог не заметить столь очевидные вещи. В многих ящиках явно уложено оружие. Вот один упал, от удара отскочила крышка — внутри оказалась куча кривых сабель, снабженных зловещими наклонными зазубринами. Питер готов спорить на что угодно, что в Империи таких не изготавливают, да и из Нульна не привозят. Ферштолен окинул взглядом длинную гавань. Чем выше вставало солнце, тем больше там суетились. И повсюду — солдаты. Как он не заметил, что их стало так много? Откуда Гросслих взял столько? Создавалось ощущение, что на каждом шагу торчит группа угрюмых стражей в идиотской ало-золотой форме личной гвардии курфюрста. Их, наверное, несколько сотен, слоняющихся взад-вперед, подгоняющих угрозами и тычками торговцев, занятых разгрузкой. Те старались. Похоже, аверландцы быстро научились терпеть и не противиться. Он отвернулся от окна. Следовало хоть немного поспать. Они быстро выяснят, куда он делся, — быстрее, чем хотелось бы. Вероятнее всего, его комнаты в Авербурге уже обыскали. Возможно, отравили еду. Получилась бы настоящая шпионская смерть! Ферштолен устало потер глаза. Ну и комнатка. Простыни в пятнах и воняют, а о выцветшие стены, похоже, кто-то вытирал жирные пальцы. Питер отошел от окна и упал на кровать, не обращая внимания на смесь мерзких запахов, которую источали льняные тряпки. Ему всю ночь не давала спать ругань картежников этажом ниже — чем сильнее они пьянели, тем ожесточеннее бранились. Да даже если бы не они, он все равно вряд ли бы уснул. Он просидел до рассвета, держа под рукой кинжал и пистолет и не сводя глаз со входа. В дверь постучали. — Войдите, — сказал Ферштолен, взвел курок и спрятал пистолет под простыней. В комнату проковылял толстяк-хозяин, имеющий подбородков столько же, сколько комнат он сдавал внаем. Его фартук когда-то, наверное, был белым, но теперь навечно приобрел цвет безбожно разбавленного пива. Кружку именно такого пива, причем несвежего и попахивающего кислятиной, он и держал в руке. — Проснулись, значит, — пробухтел хозяин, ставя кружку на шаткий столик и вытирая руки о фартук. — Желаете откушать? — Нет, спасибо, — отвечал Ферштолен. Откушай он здесь, и никакие отравители уже могут не беспокоиться. — Я на следующую ночь не останусь. Подготовьте счет, я оплачу его до полудня. Хозяин безучастно уставился на него. — Как вам будет угодно, — буркнул он. — С вас пять шиллингов. Это непомерно дорого. Столько не берут и в самой изысканной гостинице. Мгновение Ферштолен колебался, не возмутиться ли, потом решил, что не стоит. Нужно быть тише воды ниже травы, пока не удастся выбраться из города. — Я занесу вам деньги, когда соберусь уходить, — сказал Ферштолен. Хозяин продолжал мяться, словно чего-то ждал. — Что-нибудь еще? Толстяк закашлялся и потер руки. — Если вдруг у вас нет припасов… — Он замолчал на полуслове. — Ну? — Могу достать. Недорого. Лучшее качество на этом берегу реки. Ферштолен глянул на него неприветливо. Если даже такие грязные типы могут достать корень счастья, то не стоило и надеяться хоть как-то контролировать эту торговлю. Из-за Гросслиха снадобье снова наводнило Аверхейм, в точности как раньше. Интересно, он в доле с Лейтдорфами? Или забрал все под себя? Сколько загадок! — Нет, — процедил Питер в тихом бешенстве. — Пожалуй, еще рановато. Хозяин пожал плечами и вышел прочь, неуклюже прикрыв дверь. Ферштолен вытащил пистолет и проверил механизм. Нужно держать его в идеальном порядке. Если в ближайшее время не удастся тайком покинуть город и направиться к северу, то, очень может быть, что пистолет скоро пригодится. Руфус Лейтдорф смотрел по сторонам и понимал, что здешние места ему уже знакомы. До горизонта простирались заросли дрока и вереска, по ним с тихим шелестом гулял неутихающий ветер. Воздух здесь был студеный, не то что в долинах, далеко к югу едва виднелись вершины Серых гор, затянутые синей дымкой. В низинах у самой земли клубился зыбкий шлейф тумана, насыщенного испарениями; ветер с пустошей отрывал от него клочья и уносил прочь. Далеко на горизонте выстроились в ряд руины высоких башен из побелевшего от времени камня. Эти земли обустроили когда-то отнюдь не люди, и с давних пор их ноги сюда не ступали. На обширных пространствах между рассеянными по земле человеческими поселениями все еще встречались места, где дремали в забвении древние тайны. Дракенмоор полнился такими местами. В прошлом Лейтдорф дважды бывал в секретном замке: один раз в детстве, когда возникло подозрение, что к нему хотят подослать убийц, и второй раз уже подростком. Тогда он путешествовал самостоятельно, если не считать толпы прислуги, свиты авербургских официальных сопровождающих и эскорта вооруженной охраны. Если ты подрастающий принц, то у тебя почти нет шансов побыть наедине с собой. Руфус затруднился бы припомнить случай, когда вокруг него не толкались курфюрстовы придворные, готовые выполнить любое его желание или передать ему важное распоряжение отца. Жизнь, привилегированная и престижная, вдруг куда-то делась. А ведь меньше месяца назад он еще думал, что эти атрибуты настоящей власти останутся с ним навсегда. Они с Натасьей так хорошо все придумали, и казалось, что Аверланд готов, что во главе его снова станет Лейтдорф. Он опустил взгляд. Воспоминания о Натасье отзывались болью. Без нее он чувствовал себя плохо, как наркоман без зелья. Наверное, он даже не осознавал, как зависел от нее, в какой степени она создала условия для победы и насколько значительная часть ресурсов ушла на поддержание ее стратегии. Корень счастья — это ее детище. Он понятия не имел, откуда она взяла первые дозы. Возможно, стоило расспросить ее получше. Правда, ее мудрость и проницательность не помогли, когда грянул гром. Несомненно, Гросслих выследил ее, и сейчас она томится в темнице цитадели. Руфус почему-то не сомневался, что им не удалось сломить ее дух, но они могли сделать что-нибудь страшное с ее телом. Очень не хотелось об этом думать. Он всех подвел: и ее, и своих предков. Лейтдорфа поражало до глубины души, что целая Империя ополчилась на него — надо думать, по воле Шварцхельма и его проклятого агента. Когда ему преподавали основы дипломатии, следовало старательнее учить уроки. И старого дурня Тохфеля стоило послушать. Уж совсем загадочным являлось то, что учинили с Рейксгвардией. Он вполне понимал желание Гросслиха выследить и затравить его, Руфуса Лейтдорфа, но зачем преследовать личное войско императора? Какая-то бравада, граничащая с безумием, и она в конце концов наверняка дорого ему обойдется. Сам Лейтдорф никогда бы не осмелился на такое, даже если бы в Аверхейме все сложилось иначе. Он оглянулся посмотреть, как трясется по неровной дракенмоорской дороге карета, везущая маршала. Руфус уже знал, что Хельборгу лучше. Об этом свидетельствовало настроение гвардейцев: они выступали важно и горделиво, не то что прежде — словно теперь никакая погоня Гросслиха им нипочем. Вот ведь удивительно — вернулся к жизни командир, и боевой дух солдат воскрес вместе с ним. Лейтдорф поймал себя на мысли, что про собственных вассалов он не мог бы такого сказать. Воины из его ближайшего окружения, такие как Клопфер, вероятнее всего, погибли в аверхеймской мясорубке. Но даже останься они в живых, вряд ли они сейчас бросились бы очертя голову сражаться за него. Он знал, что сам виноват: половина соратников не смирилась с его вздорным характером. Руфус, как и его отец, отличался вспыльчивостью, то и дело срывался и говорил дерзости. Его никогда не учили следить за языком, да и вообще смотреть на себя со стороны и брать пример с достойных людей. Теперь жизнь заставила его разобраться в себе, и он увидел в зеркале ничтожную личность, хвастуна и самодура. На дорогу легла тень — с ним поравнялся Шрамм, правящий лошадью с завидным изяществом. — Кажется, вас что-то тревожит, мой господин. — Неприветливая физиономия комтура перекосилась, неумело изображая улыбку. Обычная угрюмая молчаливость покинула Шрамма, когда стало ясно, что Хельборг идет на поправку. Комтур по-прежнему считал, что Лейтдорф виноват в случившемся на Формейстерплац, но теперь между ними установилось некое шаткое перемирие. По крайней мере, Руфуса снова называли «мой господин». — Я здесь был всего два раза, — отвечал Лейтдорф, — а ощущение такое, что возвращаюсь в дом родной. Не знаю, отчего так. Шрамм пожал плечами. — Мне тоже тут нравится. Воздух получше, чем в городе. Теперь понятно, почему ваш отец так любил это место. Помолчали. Лошади ступали по извилистой тропе между непролазных зарослей колючего кустарника. В небесной вышине еле слышались далекие птичьи рулады. Впрочем, как знать, может, это и не птицы… — Знаете, а ведь отец не сошел с ума, хотя все про него так говорят, — сообщил Лейтдорф после паузы. — Да, характер у него был не подарок, но он никогда не терял разума. Шрамм молча слушал. — Когда он уезжал в эти места, он словно приходил в себя. — Лейтдорф вдруг захотел все объяснить, чтобы стало понятно, почему дела пошли именно так, а не иначе. — Все, кто его знал, говорили в один голос: причиной его странных состояний являлся Аверхейм. — Сам город? — Я ведь все видел. Он совсем не мог нормально спать. Ночные кошмары, словно… Лейтдорф смешался и умолк. Было больно вспоминать, как отец кричал по ночам, и его крики эхом разносились по длинным коридорам Авербурга, и о том, чтобы заснуть, даже речь не шла. Никакие лекари не могли облегчить его страданий. Хотя Мариус прекрасно знал, что придворные потешаются над ним за спиной, он ни разу не уклонился от своего долга, оправдавшись измучившими его кошмарами. Ни единого раза, даже если из-за них разум отказывал ему. — Говорят, Мариус был настоящим мастером боя на мечах, — обронил Шрамм, словно с неохотой признавая этот факт. — Маршал хотел вызвать его на поединок, да все как-то возможности не представилось. Седой вояка снова улыбнулся — теперь получилось не так натянуто. — Когда маршал снова придет в форму, может, вам стоит принять вызов? Неуклюжая шутка задела Лейтдорфа за живое, от обиды кровь прилила к щекам. Он постарался подавить порыв. Да, вот такая у него проблема. Даже самое добродушное подтрунивание в безобидном разговоре сбивало его с толку — он не умел отшучиваться. Вот почему его боялись, а не любили, и высмеивали, а не уважали. Но сейчас он изо всех сил постарался улыбнуться в ответ. — Я не гожусь ему в противники. Шрамм не нашел возражения — он только неопределенно пожал плечами. Лейтдорф поморщился. — Вы ведь невысокого обо мне мнения, правда, комтур? Шрамм сделал удивленное лицо. — Какая разница, какое у меня мнение. Сейчас главное — выжить. — Да, наверное. Лейтдорф посмотрел перед собой. Дорога поворачивала направо и постепенно поднималась вдоль длинного пологого склона. Лошади месили копытами последние легкие и прозрачные клочья тумана. Дракенмоорский замок теперь совсем рядом, там самые преданные отцовские слуги, и там им не грозит — во всяком случае, пока — назойливое внимание Гросслиха. Направиться туда — его решение, может, впервые в жизни принятое самостоятельно, без подсказки отца или жены. Надо же, только сейчас он это понял. — Наверное, мне самому хватит думать только о себе, — сказал он. — Короля играет свита. Что-то я засомневался, с теми ли людьми я водил компанию, и всегда ли их интересы совпадали с моими. — На войне люди меняются, мой господин, — заметил Шрамм. — Я сам такое часто видел. На войне отвечаешь на главные вопросы. — А мы на войне? — Несомненно. Маршал и не думает отступаться. Он хочет отплатить Гросслиху той же монетой. Лейтдорф принялся обдумывать услышанное. Такой поворот мысли весьма опасен. В распоряжении Гросслиха — ресурсы всей провинции. Руфус предпочел бы улизнуть через горы в Тилию, зализать раны, заручиться поддержкой старинных союзников отца и не торопясь копить силы. Оставаться в Аверланде — это самый рискованный вариант. Однако маршал недаром обладал репутацией, от которой не отмахнешься. Кстати, Руфус Лейтдорф — мягкотелый, неуравновешенный увалень — обрел возможность идти рука об руку с живой легендой. «Что же, надо ждать вопросов, — сказал он себе. — Будем надеяться, что, когда придет время, я узнаю правильные ответы». Железная башня все росла. В соответствии с чертовски сложной схемой каждый час занимали свое место новые металлические балки. Еще и наполовину не законченное, строение имело такой вид, словно собирается простоять тысячу лет. В небо упирались громадные вертикальные стойки, усиленные сотнями поперечных стяжек. Толстая внешняя оболочка, постепенно накрывающая конструкцию, напоминала твердый блестящий панцирь исполинского насекомого. На середине чудовищного сооружения устроили небольшую комнату — некую пробу пера, образец будущих обширных залов, которые заполнят внутреннее пространство башни, если все пойдет по плану. Три из четырех стен представляли собой сплошные окна из хрусталя, в центре располагался трон с изогнутой спинкой. Никакой отделки, только гладкие железные панели. Натасья со своими эстетическими идеями сюда еще не добралась, здесь властвовал Гросслих. Курфюрст стоял у окна на высоте сотни футов над круглой площадкой и любовался своим величественным творением. Натасья предпочитала обитать под землей. Вот и хорошо, с облегчением думал он. Она как наркотик, который сама же и создала, — без нее плохо, но и с ней нервы не выдерживали. Он видел, что стало с ее слугами, не оправдавшими ожиданий. Время от времени на краешке сознания возникали тягостные мысли. «А что если я — следующий?» Нет. Невозможно. Он — властелин этого царства, а она — его союзница. Они нужны друг другу, чтобы претворить в жизнь великий замысел. Хотя лак с действительности, как и следовало ожидать, порядком облупился, но в Аверхейме все еще сохранялась видимость нормальной жизни. Может, простым людям и не нравились новые правила и налог на войну — всего-то десятина, но они не могли подозревать, что на самом деле скрывается за хитрыми уловками власти. Они узнают правду позже, когда все будет готово. А пока — корень счастья снова широко доступен и успешно затуманивает умы. Гросслих посмотрел вниз. Замысловатый узор каменной кладки во внутреннем дворе почти завершили. Он отличался потрясающей красотой. Еще большее впечатление он произведет с высоты трехсот футов — такой вышины достигнет башня, когда ее достроят. Знак Слаанеша из выложенных круговыми рядами обсидиановых плит словно выгравировали на земле и оттенили серебром. Если стоять внизу, ни за что не поймешь смысл узора; только с высоты можно разглядеть рисунок целиком. Гросслих проводил глазами группу собакоголовых солдат — отсюда казалось, словно через двор ползут жуки. В свое время он заявил, что не желает, чтобы такие существа ему служили. Ну их к черту. Он решил для себя: Империя на самом деле клуб привилегированных и знатных. Что с того, что его предки всегда честно снаряжали сыновей на войну, погибать на залитых кровью полях сражений? Что с того, что они на голом месте наладили торговлю между скотоводами и теми, кому нужна их продукция, что они всегда жертвовали огромные суммы церкви Зигмара и рыцарям Сияющего Солнца? Элита Альтдорфа все равно продолжала считать Гросслихов простолюдинами. Предвыборная борьба обернулась всего-навсего состязанием в знатности. Вероятнее всего, никого вообще не интересовало, что Гросслих набрал вдвое больше голосов, чем героический Лейтдорф. Все изменилось, когда появилась Натасья. Пока она не предложила ему союз, он оставался всего лишь мелким землевладельцем и дельцом-неудачником. Именно она открыла ему, как заставить деньги работать, как влиять на полезных людей и находить лазейки в законах, как подкупать правильных союзников и избавляться от неподкупных. Хайнц-Марк отлично усвоил уроки. Только потом появился корень счастья, а вскоре он узнал, что эта женщина — адепт Хаоса. Ночью она пришла в его комнату, окутанная только ароматом духов, и с этого начался греховный путь во тьму. Гросслих не знал, что тогда он упустил последний шанс повернуть назад. Его к тому времени связала куча сделок и договоренностей. Да и Натасья увлекла его такими великолепными переживаниями, показала столь блистательные перспективы, что он не смог сказать «нет». Он вообще утратил способность говорить ей «нет» — она поймала его в мастерски расставленную ловушку, подсадила на удовольствия, которые отпускала скупо, как сладкое непослушному ребенку. Гросслиху нравилось верить, что он ей нужен, ведь без его участия все дело застопорится. Возможно, отчасти это и было правдой, но не настолько, чтобы почивать на лаврах. Он явно занял место младшего партнера, и это положение опасно. Когда башню достроят и армию подготовят, Гросслиху, видимо, придется предпринять шаги для укрепления своих позиций. Натасья, безусловно, сильна, но она всего лишь женщина. А он — воин, с детства закаленный в боях и созданный повелевать. Конечно, Темный Князь наградит его, когда придет время. В конце концов, Гросслих так много сделал, чтобы ублажить его. Представились бы только возможности. Возможности — они всегда появляются. В дверь постучали. Гросслих повернулся, темный плащ за его спиной дрогнул, словно сложенные крылья. По мановению руки двойные створки разошлись и скользнули внутрь железных стен. Вошли Эшенбах и Хайдеггер. Вдали от любопытных взглядов обитателей Авербурга они могли себе позволить не маскироваться под обычных людей. Радужки Эшенбаха снова обрели розовый оттенок, а мантия на нем все время слегка меняла цвет. Во внешности Хайдеггера не появилось ничего необычного, только в глазах отчетливо светилась одержимость. Бедный простофиля находился под тяжелым бременем запутанной сети заклинаний и все еще верил, что делает святое дело во имя Зигмара. Знаки Хаоса вокруг него так и роились, но часть его разума, способную отличить черное от белого, Натасья просто выжгла. Теперь он видел только то, что она ему велела видеть. В этом Гросслиху пришлось довериться ее умениям. Так исказить разум охотника на ведьм не всем под силу. — Докладывайте, — приказал он, вернулся к трону и уселся. — Приговоры, насчет которых вы распорядились, исполнены, — отрапортовал Хайдеггер. Его глаза непрестанно бегали. Он явно близился к полному помешательству. — Возражения штатгальтера Тохфеля, видимо, оставлены без внимания, хотя я не имел возможности лично увидеть его, чтобы это подтвердить. В соответствии с вашими инструкциями раскрыто еще некоторое количество еретиков. Правосудие торжествует. Старик покачал головой. — Так много скверны, — задумчиво произнес он. — И когда только они поймут? — И правда, когда? — посочувствовал Гросслих. — К счастью, вы оказываете нам неоценимые услуги, герр Хайдеггер. Продолжайте в том же духе. Нельзя останавливаться, пока всех вероотступников не обнаружат. Кстати, полагаю, вы пока не нашли агента Ферштолена? — Еще нет, мой господин. Его след замечен в меблированных комнатах на восточном берегу. Определенно он еще в городе, поскольку в силу указа о передвижениях никакой несанкционированный выезд невозможен. Ему конец, и скоро, можете в этом не сомневаться. — Хорошо, — подытожил Гросслих. — Тогда не стану отвлекать вас от работы. Идите, через два дня жду вас с новым докладом. Заколдованный охотник на ведьм поклонился и направился к выходу, волоча ноги. Двери разошлись, пропуская его. Эшенбах смотрел в его спину с нескрываемой брезгливостью. — Нам еще нужны его услуги? Мне дурно от его зловония. — Вам следует сделать над собой усилие и считаться с ним, — предупредил Гросслих. — Как и во всех наших делах, здесь тоже важны внешние приличия. — Да ну? — оскалился Эшенбах. — Давно нет Лейтдорфа и его сторонников, давно нет Шварцхельма. Шпиона скоро поймают и убьют. Мое чувство приличия как раз травмировано тем обстоятельством, что мы продолжаем эту глупую игру. Гросслих нахмурился. Эшенбах его человек, один из немногих среди заговорщиков, которого привела не Натасья. Неужели он окажется таким дураком? — Я думаю, что вам не до конца понятно положение дел, — сказал он. — На данный момент император считает, что мы преданы ему. Думаете, ему что-то помешает послать на нас армию? Да она уже движется, и войско там в десять раз больше, чем имел Шварцхельм. Пока мы к этому готовимся, нужно немножко хитрить, поддерживать в провинции видимость спокойствия и оставлять себе свободу для маневра. Эшенбах покачал головой. — Противно же. Приходится держаться с этими тупыми головорезами в Авербурге как с равными. А мне больше хочется вырвать их жирные желудки и заставить их сожрать на глазах друг у друга. Гросслих слушал и понимал, как ему это надоело. Да, Эшенбах разочаровал его. Ему в соратниках не нужны садисты и сумасшедшие — по части страха и ужаса собакоголовым солдатам нет равных. А вот кто ему требовался, так это советники с ясной головой и стратегическим чутьем. Закралось подозрение — а не потому ли Натасья позволила ему продвигать Эшенбаха, что тот ей мешал? — У вас на это еще будет масса времени, — сказал Гросслих. — А пока увеличьте вдвое поставки корня на рынки и убедитесь, что цена упала. И энергичнее набирайте новобранцев. Людей не хватает, ее терпение на исходе. — Запасы золота заканчиваются. Это войско недешево обходится. — Тратьте сколько нужно. Получите еще. Не разочаровывайте меня, штатгальтер. Толстые губы Эшенбаха расплылись в масляной улыбке. — Ну что вы, — невозмутимо ответил он. Гросслих почувствовал, что этот человек его бесит. Он протянул руку, и вокруг шеи Эшенбаха мгновенно возник лиловый обруч. Толстяк в панике ухватился за него. — Что это, мой господин? — выпалил он, выпучив глаза. — Я что-то не уверен, что вы достаточно серьезно отнеслись к моему совету, штатгальтер, — процедил Гросслих, позволяя выплеснуться всем своим многочисленным обидам. — Возможно, надлежит преподать вам урок. — Не надо, мой господин! — закричал штатгальтер, корчась всем телом. — Я все прекрасно понял! — Даже если это так, урок не помешает. Держа извивающегося Эшенбаха в захвате люминесцентного воротника, Гросслих взмахнул левой рукой. Железная стенная панель отодвинулась, открыв другую комнату. — Посмотри-ка туда, Эшенбах. Штатгальтер отворачивался, изо всех сил стараясь не смотреть в ту сторону. — Это совсем не нужно, мой господин! Правда, нет необходимости… — Посмотри туда, — скомандовал Гросслих, подпитывая обруч энергией и выворачивая мужчине шею, чтобы заставить увидеть соседнюю комнату. Глаза Эшенбаха полезли на лоб, он посерел от ужаса. В комнате, словно паря в воздухе, висело тело человека. Его окружало красное сияние, словно лизало яростное пламя. Глаза человека вытаращились еще сильнее, чем у Эшенбаха. При всем желании он не смог бы зажмуриться, потому что его лишили кожи. Среди ярко-красного месива обнаженных мышц кое-где поблескивали белые кости. Ему давно полагалось умереть, погибнуть от болевого шока, но неведомая адская сила удерживала несчастную душу в живом состоянии. Лицо, вернее, то, что от него осталось, застыло в немом крике нескончаемой агонии. Зрачки вперились в Эшенбаха, в них стояла мольба. Измученный рот исторгал беззвучный и бесконечный крик. Больше несчастный ничего не мог. И никогда уже не сможет. — Смотри внимательно, штатгальтер, — сказал Гросслих, увидев, что зрелище возымело эффект. — Этот человек когда-то думал сместить меня. Его семья держала провинцию в руках и рассматривала меня как инструмент для возврата власти. Вот что случается с теми, кто пытается использовать меня, герр Эшенбах. И вот чем они становятся. Штатгальтер заскулил, не в силах выносить жуткое зрелище, но и не осмеливаясь отвести взгляд. Куда только делась его невозмутимость! Похоже, урок он усвоил на отлично. — Я все увидел! — завопил он, отчаянно пытаясь отвернуться. — Я все понял! Гросслих продолжал удерживать его. Пусть запомнит хорошенько и станет послушным. Курфюрсту сейчас как никогда нужны люди, которым можно доверять. — Надеюсь, что так, — проговорил Гросслих, наслаждаясь ощущением силы, исходящей из кончиков пальцев. Вот в такие моменты он совсем не жалел о сделанном выборе. — А если вы забудете о том, что здесь видели, — попадете в такую же комнату. А этого ведь никому не хочется. Правда, Ференц? Человек в комнате не мог ответить. Он представлял собой только страдание, боль, ужас. Все это навело Гросслиха на мысль, что надо, пожалуй, отбросить сомнения и с радостью предвкушать будущую власть. Аверхейм понемногу подчинялся его воле. К тому времени, когда прибудет армия Империи, это станет полностью его территория, где он поселит легионы грозных войск. И он сам встанет во главе этого воинства, наполненный силой Темного Князя, готовый достойно встретить жалкую попытку Карла-Франца наказать его. Здесь раскинется его царство, могущественнейшее от самых гор до самого моря. Гросслих сильнее сжал обруч на шее Эшенбаха и с наслаждением послушал его сдавленные рыдания. Такая перспектива стоила каких угодно сделок с совестью. Любыми средствами, ценой любых жертв, но он получит то, ради чего пришел в этот мир. Всевластие. Глава седьмая Ферштолен чувствовал, что кольцо вокруг него сжимается. Чем больше он предпринимал усилий, чтобы удрать из города, тем ближе подбирались преследователи. Все усложнялось на глазах. Армия Гросслиха распухла до несуразных размеров, солдаты попадались на каждом шагу. В полуподвальном этаже бывшей резиденции Альптраума под неприютными дверями канцелярии выстраивались целые очереди: мужчины спешили записаться в многолюдные ряды соратников курфюрста, получая за это горсть мелких монет и обещание, что лавры победителей их уже ждут. По рукам ходило феноменальное количество денег. Новые пункты призыва появлялись как грибы после дождя, из них каждый час вываливалось по сотне новоиспеченных пехотинцев; они ужасно важничали и щеголяли формой алого цвета и кривыми саблями. Все шло к тому, что в Аверхейме станет больше солдат, чем простых горожан. Но это бы еще ничего. Повсюду шныряли охотники на ведьм. Ферштолен в жизни не видел, чтобы они так себя вели. Они хватали людей не разбираясь и под вой и плач родных волокли их в подвалы Авербурга. В городе вновь царил страх. Постепенно становилось ясно, кого выбрали в курфюрсты, хотя вслух об этом говорить боялись. Некоторые заявляли, что сильная рука — это не так и плохо и лучше уж пусть будет курфюрст-тиран, чем никакого. Другие держали язык за зубами и по вечерам бегающими от испуга глазами следили за пустеющими улицами и прислушивались, не стучат ли в дверь — вдруг за ними пришли. Все выходы из города теперь держались под наблюдением. Ферштолен осторожно, прижимаясь к стенам, сходил к каждым воротам и попытался прикинуть шансы улизнуть. Для прохода теперь требовались пропуска, которые выдавали офицеры, напрямую подчиняющиеся курфюрсту. Казалось, свободно впускали и выпускали только солдат да еще тщательно досмотренные торговые обозы, доставлявшие стройматериалы и оружие. Некоторые торговцы имели странные лица, и Питера брало сомнение — аверландцы ли это. Про иных думалось: да люди ли это вообще? Получилось, что Ферштолену пришлось залечь на дно в Аверхейме, и вот уже два дня он носа высунуть не мог. Оставалось наблюдать, как все вокруг странным образом перерождается, как возвращается то, с чем он неустанно боролся. Он сам себя проклинал. Каким же он был самонадеянным, уверенным в своем опыте и умениях. По этой или другой причине — он проиграл. Все они проиграли. С наступлением ночи он направился в сторону фешенебельных районов, прилегающих к Авербургу и старинному собору. Здешние богатенькие купцы могли позволить себе некоторую степень независимости, и по этим улицам ходило не так много солдат. Ферштолен плотно закутался в плащ, под ним держа руку на рукоятке пистолета. Впереди лежала широкая улица, она уходила на юг, с обеих сторон высились трехэтажные особняки. Фронтоны зданий сплошь украшали пасторальные сцены, вырезанные в дереве лучшими столярами, — свидетельство достатка домовладельцев. Еще недавно в окнах светились по вечерам огни каминов; теперь окна закрыли ставнями, а двери заперли на множество замков. Ферштолен остановился в нерешительности. Он не представлял, куда податься. На постоялый двор не пойдешь — опасно. Нельзя появляться нигде, где могут заподозрить его в связи с Тохфелем. Возможно, штатгальтера уже взяли. Если это так — вот еще одно доказательство вины Питера, свидетельство непозволительной беспечности. Прямо перед ним замерцал и погас один из фонарей. Стало гораздо темнее. Далеко впереди светильники горели, но их свет почти не добирался сюда. Высоко в зыбком небе, расчерченном стремительно летящими с востока облаками, мерцала Маннслиб. Ферштолен прислонился к стене дома. Надо что-то придумать. Всю ночь на улице не проторчишь. Можно вернуться в кузницу Валгринда, но если Тохфеля схватили, то и там так же опасно, как во всех прочих местах. От страха мысли путались. Сказывались два дня и две ночи без сна. В памяти всплыл Шварцхельм. «Напасть на человека можно по-разному, есть много коварных способов». Это он сказал? Трудно припомнить. Питер крадучись отошел от стены, думая идти дальше. Может, в бедняцком квартале открыта тихая таверна, где его не найдут. Нужно поесть и выпить, даже если это рискованно. Погас еще один фонарь. Странно. Ферштолен оглянулся через плечо. Пустая улица позади него погрузилась во тьму. Он повернулся, поднимая воротник и ежась. Вдруг посреди дороги показалась сгорбленная фигура в плаще — до нее оставалось не более ста ярдов, и она шла прямо на Питера. Фонари над ее головой один за другим мигали и гасли. Вскоре потухли все. — Ферштолен, — зловещим шепотом произнес призрак, и из пасти его вырвались клубы пара. Питер похолодел, ужас сжал его сердце словно ледяными пальцами. Он вдруг вспомнил Натасьиных «воспитанников», пленников темного мира собственных страданий. Фигура в плаще приближалась хромающей походкой. Из-под одеяния высунулось что-то изогнутое, с когтями. Ферштолен выхватил оружие и выпалил. По пустой улице заметался, отражаясь от стен, треск пистолетного выстрела. Существо пошатнулось, наклонилось. Ферштолен выстрелил еще раз. Фигура в плаще снова качнулась, согнулась ниже. Затем медленно и жутко распрямилась. Внутри капюшона зажглись два лиловых огонька. Блеснул металл. Это призрак улыбался, обнажая зубы из стали. — Ферштолен, — повторил он, как бы сам с собой соглашаясь. Голос его хрипел, дребезжал и мало напоминал человеческий, но при этом казался пугающе знакомым. У Питера от ужаса перехватило дыхание, он словно прирос к месту. Ходячий кошмар снова двигался прямо на него и на ходу подпрыгивал, спотыкался, дергался. Длинные изогнутые когти блестели в лунном свете. — Верена праведная… Бежать! Ферштолен развернулся и что есть духу припустил по улице, на бегу вытаскивая еще и кинжал. Он затылком чуял, что чудовище не отстает ни на шаг. Оно оказалось проворнее других ему подобных, и очевидно, что оно долго может действовать вдали от Натасьи, потому что не нуждается в постоянной подпитке сил. Ферштолен так быстро несся по улице, что в глазах мельтешило и ряды домов сливались в сплошную полосу. Он поскользнулся на какой-то гадости и чуть не грохнулся. Преследователь скакал за ним по пятам — издавая звук, словно он гремит костями о камни. Питеру было не до того, чтобы оборачиваться и смотреть. Ему не справиться с этим ужасом. Не спастись. С ясностью, которая иногда приходит перед самой смертью, он вдруг увидел, как все случится. Сейчас оно его догонит. Чудовище поразит его. В каждой тени мерещились призрачные маски, которые таращились на него и потешались над его гибелью. Ведь были же знаки. Стоило их разглядеть. Чертова самонадеянность! Как он мог подумать, что он их одолел! Теперь все кончено. Он задыхался, сердце выпрыгивало из груди. Ферштолен бежал, спасая свою жизнь. Свеча догорала и света почти не давала. Лейтдорф взял еще одну, зажег, подержал над пламенем с другого конца, чтобы воск оплыл, и вдавил в латунный подсвечник. Теплое золотистое пятно легло на стол. Уже поздно. Ехали долго, Руфус устал. Он понимал, что нужно ложиться. Но что-то не давало расслабиться — наверное, ощущение знакомого места. Они прибыли в Дракенмоорский замок ближе к вечеру. Старинные каменные стены возвышались посреди ровной местности — Руфус их такими и помнил. Вообще-то это не совсем замок, скорее укрепленная усадьба посреди нежилой пустоши. Осыпающиеся зубчатые стены стояли больше для вида и не выдержали бы атаки даже малокалиберных пушек. На остроконечных крышах не хватало черепиц, и некому было заменить треснувшие стекла. Но это все — дело десятое. Главное — никто не знает про это убежище, и до Аверхейма далеко. Немногочисленные здешние слуги обрадовались ему, как вернувшемуся блудному сыну, — да так оно и было. Старая няня Герта почти ослепла и сгорбилась под грузом лет; она так долго обнимала Руфуса и целовала в лоб, что ему стало неловко. Даже Шрамм расплылся в улыбке при виде этой сцены. Теперь старый дом погрузился в тишину, догорали наспех разожженные камины. Хельборгу предоставили любимую спальню старого графа. Маршал поднялся туда без посторонней помощи, хотя это стоило ему большого напряжения. Но все же сила потихоньку возвращалась к нему. Шрамм организовал дежурство. Всю ночь гвардейцам предстояло патрулировать окрестности. Впервые за много дней появилось ощущение безопасности. Во всяком случае, так хотелось думать, и это, видимо, ненадолго, но все-таки. Лейтдорф устроился на ночлег в личном кабинете отца. На огромном столе слуги не осмелились наводить порядок, и на нем все еще валялись пергаменты. Рядом стояла у стены узкая кровать. Когда старик засиживался за работой допоздна, то часто ложился спать здесь, не в силах тащиться вверх по скрипучей лестнице в роскошную графскую спальню. В отличие от личных покоев Мариуса, обстановка в кабинете была скудная, а украшения отсутствовали. На стенах, выкрашенных в темно-зеленый цвет, висели старинные потрескавшиеся изображения Зигмара и Сиггурда. Спать не получалось, и Лейтдорф принялся разбирать документы на столе. Это отогнало сон окончательно. По большей части ему попадались обычные приказы и донесения, описывающие скучные мелкие подробности жизни поместья. Спор по поводу земли на границе Штирланда, поправки к размерам податей для мелких хозяйств, прибытие делегации из Виссенланда для обсуждения ставки налога на винную торговлю. На всех бумагах разборчивым отцовским почерком — заметки или распоряжения секретарю. И всюду его подпись, размашистый росчерк. Лейтдорф вспомнил, что однажды в детстве подсмотрел, как работает отец. В Авербурге ему удалось улизнуть от нянь и, таясь в тени, прокрасться по лабиринту коридоров к его кабинету. В то время маленький Руфус воображал, что папа только и делает, что восседает на золотом троне, объявляет войны или заключает мир, а армия рыцарей и магов-воинов повинуется его слову. Вместо этого он увидел Мариуса за столом, примерно таким же, за каким сам сейчас сидел. Отец склонился над пергаментом и что-то писал в колеблющемся свете свечи. Руфус вспомнил, как он улыбнулся — по усталому лицу разбежались морщинки, — и подозвал его. — Тебе это не грозит, юноша, — молвил он, небрежно указывая на груду листов пергамента. — И скажи спасибо. Это достанется по наследству Леопольду. Конечно же, Руфус тогда не понял, за что тут благодарить. Шли годы, он мужал, и взрослый из него получился так себе: злопамятный, испорченный, жирный. Отец почти не замечал его. Руфус пытался привлечь его внимание как только мог: устраивал безумные пьянки и балы, тащил в постель всех женщин, каких получалось, и после прогонял прочь, объедался и упивался допьяна, пока крестьяне на полях гнули спину, чтобы у него не переводились еда и вино. Даже когда появилась Натасья, он продолжал удовлетворять свою разнузданную грубую похоть: ехал в отдаленную деревню возле какого-нибудь своего поместья и выбирал девушку для утех, не обращая внимания на недовольство бесправных холопов. В последний раз, несколько месяцев назад, девчонку оказалось очень трудно принудить к покорности. Она оставила ему на память несколько царапин. Он до сих пор помнил ненависть и вызов в ее глазах, мокрых от обжигающих, яростных слез. Как же он жалок. Он стал посмешищем, объектом безотчетной ненависти. Любили его только те, кто, как слепая Герта, без остатка растворился в жизни рода Лейтдорфов и не видел, подобно ей, степени его грехопадения. Вдобавок, конечно, еще и отец начал терять разум, и все надежды пришлось оставить. Мариус тогда всюду видел заговоры и войну и кричал по ночам. Может, наконец одолев старика в схватке, Воргаз Железная Челюсть явил милосердие. Лейтдорф отодвинул бумаги в сторону. Вот достояние его семьи, его наследство. Под кучей бумаг пальцы нащупали небольшую книжку в кожаном переплете. Лейтдорф прекрасно понимал, что пора ложиться отдыхать, потому что завтра силы понадобятся, но все же раскрыл находку. Почти все страницы пестрели рукописными пометками, в том числе сделанными почерком Мариуса. Некоторые оказались начертаны столь же уверенно, как его подписи на документах; другие — нацарапаны нетвердой рукой, словно в спешке. Он стал читать. Некоторые записи не удалось разобрать, в других не улавливался смысл. Может, отец написал это, когда его разум уже давал сбои. Вдруг Руфус заметил слова, словно специально здесь написанные, чтобы у него заледенело сердце. Он выронил книгу. Она со стуком упала на стол и раскрылась как раз на этой странице. Лейтдорф замер, ошеломленный. Не пришлось перечитывать, чтобы осознать написанное черными чернилами, отчетливо, ясно как божий день. «Ее зовут Натасья. И она убьет меня». Ферштолен еще бежал, но силы начали оставлять его. Плащ развевался за плечами и довольно сильно мешал. Дома мелькали с двух сторон, он не успевал их разглядеть. Лунный свет посеребрил окрестности, но пятна тени казались темными как чернила и глубокими как омуты. Вокруг не было ни души. Он понятия не имел, где находится. Может, страх вел его в определенное место. А может, нет. Некогда думать. Ноги подгибались, мышцы отказывали. Ему конец, это не вызывало сомнений. Он свернул за угол и попал на небольшую площадь. Высокие здания со всех сторон загораживали свет, и Питер оказался словно в колодце темноты. Перестук костей стал громче — его настигали. То, что за ним гналось, уже совсем рядом, еще чуть-чуть — и оно его схватит. Ферштолен резко свернул влево, пытаясь обманным маневром сбить преследователя с толку. Что-то зацепило его за полу, разорвало кожаный плащ. Звук шагов эхом метался в замкнутом пространстве, и казалось, что по площади бегут со всех ног сразу несколько Ферштоленов. Эта жестокая иллюзия только усилила ощущение одиночества. Твердые, как у скелета, пальцы снова ухватили его за полу плаща, раздирая дорогую прочную кожу, словно тончайшее кружево. Еще один рывок, и призрак вцепится в него. Питер резко повернулся и замахнулся кинжалом. Мельком он увидел физиономию чудовища. И чуть не промахнулся. Изуродованное лицо лишили кожи и глаз, утыкали латунными шипами, зубы выглядели острыми как иглы. Пустые глазницы светились во тьме лиловым светом, как адские огни. Лезвие Ферштолена оцарапало остатки плоти — раздался визг, совсем не похожий на голос человека. Он снова пустился бежать, сердце колотилось, пот заливал глаза. Существо не отставало. Оно неслось следом и хрипело. На кинжале не осталось крови, только обрывки сухой кожи и сухожилий. Ферштолен все разглядел. Этот ходячий кошмар сделали из человека, которого он знал. Лицо Тохфеля, точнее, то, что от него осталось, все еще узнавалось, хотя черты его искажали боль и внушенная ненависть. Когти дотянулись до Питера, один разорвал одежду, процарапал сзади шею до крови. Ферштолен взвыл от боли, уворачиваясь от жуткого прикосновения, оступился и полетел на землю. Он перекатился на спину, поднял кинжал, чтобы защититься от нового удара когтей, — как раз вовремя. Одеяние с бывшего Тохфеля сползло, и стало видно, как его перекроили. Под тонкой тканью он был совсем голым, от человеческого тела осталось немного. Он состоял только наполовину из плоти, наполовину — из костей и железа, его оживила потусторонняя сила, а поддерживали в активном состоянии некие злые чары. В истерзанные мышцы воткнулись изогнутые и зазубренные шипы. В грудной клетке прорезали глубокую дыру, сквозь которую виднелись ребра. Внутри изуродованной груди билось сердце, только ненастоящее. Оно зловеще светилось и пульсировало, его удерживали железные ленты и обрамляла восьмиконечная звезда. Остатки плоти вокруг жуткого органа свернулись и усохли, словно опаленные идущей изнутри адской энергией. Слышался резкий обволакивающий запах жасмина, такой сладкий, что хотелось умереть на месте. Чудовище снова полоснуло когтями, как косой, возле самых глаз Ферштолена. Он отчаянно отмахивался кинжалом, движимый исключительно страхом. Вот теперь уж точно конец. Переделанный Тохфель оказался втрое сильнее, его нечеловеческие лапы ловко прижали Питера к земле. Когти снова сверкнули у самого лица, Ферштолен едва успел отразить их лезвием. Удар — и кинжал полетел в сторону, закрутился на земле. Все, теперь он безоружен. Шпион посмотрел в лицо убийцы. Это уже не человек. Чудовище ощерилось, обнажив ряд острейших зубов, которыми его снабдила Натасья, затем ухмыльнулось еще шире, казалось, щеки его вот-вот лопнут. — Ферштолен, — повторило оно в третий раз, как будто имя того, кто сейчас погибнет, придавало ему сил. Челюсти распахнулись, готовясь загрызть жертву. Вдруг вспыхнул свет, Питер на мгновение ослеп. Кто-то, находящийся совсем рядом, нанес удар, и Ферштолен почувствовал, что жуткое создание подлетело в воздух. Обретя свободу, он засучил ногами и потер глаза. В поле его зрения из темноты шагнуло нечто огромное и тяжеловесное. Лунный свет засверкал на длинном лезвии меча, изукрашенного рунами, с выгравированным на поверхности знаком кометы. — Тебя не так-то просто найти, — проворчал Шварцхельм и тут же бросился вдогонку за раненой тварью, раньше бывшей Тохфелем. Меч снова сверкнул во тьме, и началась схватка. Глубоко под Железной башней теперь непрерывно раздавались крики. Они звучали в нижнем подземелье, отделенном от поверхности многими футами скальной породы, отражались от полированных стен, текли под неровными сводами и по шахтам и наконец выплескивались в тронный зал, объединяясь в жуткую симфонию страдания. Растущая по воле Натасьи армия рабов Камня высекала в толще скалы новые катакомбы, и места для экспериментов становилось все больше. Сколько симпатичных молодых людей, завербовавшихся добровольцами в армию Гросслиха, стали в результате служить не Войне, а совсем другой Прекрасной Даме! Несомненно, несколько монет, за которые они продались, теперь не казались им выгодой. Натасья знала: Гросслиху не нравится, что она забирает десятую часть его новых воинов для своих целей. Как жаль, что он так непонятлив. Она-то сознавала, какому замыслу они служат, и причиняла боль не только для собственного удовольствия — хотя, разумеется, ей это нравилось. Таков уж способ достижения цели — накопление необходимого количества измученных душ. Придет время, и объект ее труда проявит себя. Еще не сейчас, но уже скоро. Натасья спускалась в Зал Камня. Она уже глубоко ушла под землю, а пол все вел наклонно вниз. Коридор высекли в скале недавно, и она пока не успела украсить каменные стены. Очень важно поддерживать определенный эстетический уровень, надо бы без промедления направить архитекторов на работы на нижних этажах. Гросслих считал, что это вообще напрасный труд, лишний раз демонстрируя, как примитивно он понимает великий замысел. Натасья приблизилась к арке, ведущей в зал. Слышалось, как внутри Ахендорфер что-то читает нараспев. Старается, ящерка. Такое усердие даже достойно награды. Возможно, ему достанется одна из девушек-рабынь с верхних этажей, пока над ней не проделана серьезная работа. Натасья вошла под купол зала, чувствуя, как волны прирученной энергии подступают к ней, омывают ее тело первозданным естеством эфира. Камень узнал ее. Совершенно круглая комната в диаметре имела примерно сорок футов, а в высоту — гораздо больше, так что потолок терялся в полутьме. На уровне пола отшлифованный камень отражал свет как зеркало. Высоко на стенах горели факелы, наполняя зал тусклым красноватым свечением. В сторонке стоял Ахендорфер и декламировал отрывки из книги, добытой им в библиотеке Авербурга. Он читал, и пламя факелов подрагивало и танцевало — словно понимало, о чем речь. Словно сама комната слушала его. Натасья взглянула на Камень — центр и основу всего ее труда. Показалась только самая его верхушка, но довольно большого размера, она торчала наружу, словно вершина айсберга. Камень, черный как ночь, блеском и твердостью напоминал алмаз. Неведомо сколько лет он таился глубоко под землей Аверхейма, всеми забытый и остывший. Зато она точно знала, что это — гигантский кусок концентрата скверны, покоящийся здесь со времен давно минувших войн между великими силами добра и зла на заре существования мира. Камень. Древний, исполненный пагубной силы, скрытый от глаз людских на тысячелетия, только два дня назад снова явился на свет. Уже сейчас он источал энергию, которая наполняла башню изнутри и овладевала ею. С каждым криком страдающих в подземельях душ дремлющий гигант близился к пробуждению. Натасья глубоко вдохнула, воздух толчками наполнил легкие, она упивалась бурлящей вокруг невидимой энергией. — Сколько ты уже трудишься, Уриенс? — спросила она, ласково глядя на свою старательную козявку. — Шесть часов, — отвечал Ахендорфер. Он выглядел измученным. — Иди отдохни, — сказала Натасья и рассеянно погладила его по лысине. — В твоей комнате ждет нечто приятное. Ахендорфер закрыл книгу и поклонился. От усталости у него дрожали колени. На потрескавшихся губах запеклась кровь. Он поплелся к выходу в коридор, и Натасья осталась наедине с Камнем. Она приблизилась и провела пальцами по гладким граням. Камень оказался теплым на ощупь. Ее зрачки расширились, на красивом лице заиграла удовлетворенная улыбка. — Ну вот, уже скоро, — выдохнула она. — Уже скоро. Шварцхельм шагнул вперед и изготовился для удара. Жуткое создание тоже приготовилось нападать. Оно напоминало огромное чудовищное насекомое. Непомерно длинные и вытянутые конечности словно заплетались. Существо уставилось на Шварцхельма и завопило. В нечеловеческом крике словно смешались до полной неузнаваемости мужские и женские голоса. Лиловые глазницы вспыхнули во тьме, клацнули острые зубы. Тварь бросилась в атаку. Протянула когтистые лапы, целя в глаза Шварцхельма. Тот сделал резкий выпад и пронзил мечом туловище чудовища, отклоняясь при этом назад, чтоб монстр не достал его когтями. Существо задергалось на острие меча, и снова, как незадолго до этого, на мгновение вспыхнул яркий свет. Кошмарное создание отлетело на камни мостовой, костлявые ноги хрустнули. Оно тут же вскочило, быстрое как демон, снова нацелило когти и рванулось на Шварцхельма. Рыцарь-Защитник отразил атаку когтистых лап и отступил назад, теперь уворачиваясь от лязгающих зубов; его клинок работал с феноменальной скоростью. Монстр пригнулся, намереваясь вцепиться в ляжку Шварцхельма. Он двигался быстро, но неуклюже: напоминал нелепого паука, запутавшегося в ногах, потому что их слишком много. Он кинулся вперед, вытянув конечности. Шварцхельм отпрянул. Рехтшталь оборонял его идеально. Защитник императора казался как никогда спокойным и твердым, являя собой воплощение силы, сжатой как пружина, и нерушимой стойкости. Где уж с ним соперничать бывшему Тохфелю — несуразной смеси человека, машины и магии! В рубленых чертах лица Шварцхельма не отражалось ни малейших эмоций, в глазах — ни тени страха. В бою Рыцарь-Защитник был великолепен: неудержимый, как первозданный ураган, и незыблемый, как земная твердь. Ферштолен вскочил на ноги с кинжалом наперевес. Но ему не дали шанса вмешаться — это не его бой. Чудовище атаковало снова, яростно вопя и тщетно пытаясь преодолеть стальную защиту Шварцхельма. Всякий раз, когда существо нападало, площадь на мгновение озарялась вспышкой света. Рехтшталь выковали как раз для того, чтобы поражать вот таких монстров. Ни один обычный меч не выдержал бы, если бы об него скрежетали эти когти и его грызли эти зубы. Но Меч Правосудия защищали охранительные заговоры, его зарядили смертоносными заклинаниями. Шварцхельм спокойно наблюдал, как ходячий ужас без толку молотит конечностями, и не давал ему передышки, а сам ждал удобного момента. Существо снова наскочило на него, все так же размахивая когтистыми лапами и стараясь попасть в глаза. Он резко полоснул мечом, и тот жестко ударился об окованную железом грудь чудовища — оно отлетело, кувыркнувшись, и с силой грохнулось на камни; что-то отчетливо лязгнуло. Лиловые огни в глазницах существа на мгновение потухли. Шварцхельм устремился следом, перехватывая меч из руки в руку и направляя его острие книзу. Монстр оказался неожиданно проворным. Как только его хребет коснулся земли, он тут же начал подниматься, чтобы атаковать снова. Только на краткий миг его истерзанное туловище подставилось под удар. Шварцхельм точным движением рубанул Рехтшталем вниз, пронзая плоть и кости. Острие прошло сквозь нечеловеческое тело, разрывая нутро гнусного создания и протыкая его, как насекомое булавкой. Бывший Тохфель жутко взвыл, снова замолотил руками, растопыривая когти, как грабли, и не оставляя попыток добраться до глаз Шварцхельма. Рыцарь-Защитник с усилием как следует пригвоздил его к месту, чтобы позволить священному клинку изгнать скверну и вычистить зло. Чудовище еще вскрикивало, выло и шипело, но огоньки в глазницах медленно тускнели и наконец померкли. Железное сердце перестало светиться, а изуродованные конечности застыли без движения. Шварцхельм так и держал его пригвожденным к земле, не решаясь вытащить меч, пока из порождения Хаоса не вытечет вся злая энергия. Пришлось подождать, пока не кончатся последние конвульсии. Наконец огонь погас, конечности, лишенные питавшей их силы, звякнули когтями о камни и замерли неподвижно, как никому не нужные железки. Шварцхельм высвободил лезвие Рехтшталя и на всякий случай взял его на изготовку. Но в этом не возникло нужды. Монстра повергли. Рыцарь услышал, как Ферштолен, прихрамывая, идет в его сторону, и обернулся. Питер выглядел хуже некуда — изможденный, в лице ни кровинки, как и полагается человеку, только что смотревшему в лицо смерти. Рубашка и плащ намокли от крови, и он явно с трудом держался на ногах. — Где вас носило? — сердито спросил он. — Позже поговорим. — Шварцхельм поддержал Питера свободной рукой. Прятать Рехтшталь в ножны он не торопился. — А сейчас нужно выбираться из города. Пойдемте-ка. Он потащил Ферштолена подальше от освещенных мест, прочь от этой площади, по направлению к восточным воротам. Понятно, что, спасаясь из города, придется еще не раз драться, но, по крайней мере, с людьми. Как только они покинули площадь, снова воцарилась тишина. Ни в одном окне не горел свет. О произошедшей здесь схватке напоминала только размазанная по мостовой кровь да изуродованное тело Дагоберта Тохфеля. Он не только больше не был штатгальтером — его земной путь, полный страданий, окончился навсегда. Чтобы вычистить из Крепости Черного Огня всю мерзость, что осталась там после зеленокожих тварей, понадобились долгие часы изнуряющего труда. Солдатам не дали отдохнуть после битвы — им пришлось приниматься за мытье полов: обливать их водой и скрести, пока на руках не появлялись мозоли. Оккупанты оставили столько грязи, что и представить невозможно. Они вели себя хуже зверей: в каждом углу напачкали, все предметы обстановки, сделанные не из камня, разломали, на каждом открытом участке стены намалевали непристойные изображения и ругательства. Стоял тяжелый дух, несмотря на то что всех остававшихся в крепости тварей отыскали, выволокли наружу и прикончили. В тесных комнатушках, где измученные пехотинцы наконец устроились на ночлег, смрад не поддавался описанию: словно кто-то смешал вонь неубранного скотного двора, бойни и общественной уборной из самой убогой и поганой трущобы в Альтдорфе, да еще усилил и сконцентрировал ее — так что получилось неискоренимое, ни с чем не сравнимое кошмарное зловоние, от которого голова шла кругом. Все эти мелочи, однако, не могли испортить настроение Блоха, довольного тем, что у него все получилось и он выполнил приказ. Как только последняя ожесточенная стычка окончилась, он триумфально повел победившее людское войско через ворота, с которых тут же сбросили злобно ухмыляющийся лик луны и водворили на законное место герб Аверланда. Теперь солнце Солланда снова реяло над перевалом Черного Огня вместе со знаменами Империи, Рейкланда и подразделения горных егерей. Закончилась битва, но не работа. Блох со всей решимостью лично распоряжался организацией защиты крепости вплоть до глубокой ночи. Только после многочасового труда он наконец удалился на отдых — занял комнату высоко в башне, поскольку внизу спала почти вся его армия. Едва добравшись до кровати, он уснул беспробудным сном. Маркус знал, что даже если какое-то количество орков осталось в живых и ушло в горы, то их все равно слишком мало; все, что они могут, — это расползтись по расщелинам и пещерам и ждать, пока не явится новый вожак, не сколотит вместе разрозненные банды и не поведет их снова бессмысленно проливать кровь. Утро выдалось холодным и неприветливым, как всегда бывает высоко в горах. Небо висело низко, и всю ночь в вышине неслись темные облака. Ветер кружился меж голых вершин и мчался вдоль узких распадков к западу, в сторону равнин. Он принес с собой дождь, который почти без следов смыл со стен пакости, намалеванные орками. Блох вздрогнул и проснулся. Нащупал оружие, потер глаза. Какое-то время он вспоминал, где находится и что происходит. Ему опять снились широкие луга и как они с Грюнвальдом шли в атаку на целую орду орков. — По крайней мере, я за тебя отомстил, глупый ты сукин сын, — пробормотал Блох, спуская ноги с узкой койки на холодные как лед каменные плиты. Комната была тесной. Изгиб стены свидетельствовал, что она находится со стороны внешней стены крепости, на верхнем этаже одной из пяти башен, которыми оканчивались лучи звезды. Здесь стояли только койка, шаткий стол и на нем кувшин с холодной водой. Единственное окно представляло собой даже не окно, а бойницу, не имеющую стекла. В него врывался прохладный ветерок. Из теплых вещей у Блоха нашлись только плащ да обрывки меха, которые он сам не помнил, где взял. Если в комнате когда-то и хранился запасной командирский мундир, то орки не оставили от него даже нитки. Блоха пробрала дрожь, он плотнее закутался в плащ. Он чувствовал себя грязным и потрепанным, как гончая после охоты. Поднявшись, он плеснул в лицо водой из кувшина и помассировал глаза. Виски ломило, тело ныло от кровоподтеков, но зато он не хромал, так что все вышло не так уж плохо. Крауса и Драсслера он обнаружил в одной из соседних комнат — они уже проснулись и сидели за длинным дубовым столом. Здесь оказалось целых четыре окна, таких же узких, зато дающих обзор окрестностей во всех направлениях. Горы уходили за горизонт, величественные, основательные, заледеневшие. — Доброе утро, командир, — сказал Краус, осторожно поднимаясь. Он получил серьезный удар боевым молотом по ребрам уже под конец боя за крепость, и только доспехи уберегли его. Хотя старый вояка еще крепок, но тут его сшибли с ног, и он не смог быстро подняться. Пришлось аверландцам прийти ему на выручку. — Доброе, доброе, — отвечал Блох, приближаясь к столу. Они с Краусом уселись, и Драсслер кивнул, приветствуя его. Командир горной стражи имел вид бодрый и воинственный, как всегда. — Сладко ли спалось? — спросил он. — Слаще не бывает, — ответил Блох. Он заметил на столе тарелку с сухарями и жадно схватил целую пригоршню. — Снилось, что я среди очаровательных барышень в заведении мадам де Гийом. Даже просыпаться было неловко. Драсслер ухмыльнулся. Краус смотрел неодобрительно. — Как дела в крепости? — спросил Блох с набитым ртом. — Все в порядке, — ответил Краус сквозь зубы. Он походил на Шварцхельма, словно младший брат, только с юмором у него дела обстояли еще хуже. — Артиллерийские орудия и телеги с припасами мы нашли и доставили сюда, но все равно провизии мало, и вскоре придется посылать за ней. Водой мы обеспечены — колодцы есть прямо в крепости, а вот пиво на исходе. — Это плохо, — заметил Блох. — Солдаты заслужили выпивку. — Вахты назначены, ротные командиры отдали все приказы. Здесь безопасно, хотя и порядком воняет. Блох удовлетворенно кивнул. — Крепость снова ваша, герр Драсслер, — сказал он. — Не моя, а наша. Это ваш дерзкий план сработал. Блох пожал плечами. — У меня просто не было другого плана. Теперь мы должны решить, что делать дальше. — Возможно, вас заинтересует вот это, — сообщил Краус, передавая ему несколько кусков пергамента. — Вы хоть поспали? — спросил Блох и взял документы. — Немного. Мне хватило. Блох крякнул и углубился в пергаменты. Судя по краям, почерневшим и неровным, кто-то пытался сжечь их. Их исписали инструкциями на рейкшпиле. Кое-где виднелись печати и официальные штемпели. — Где вы это взяли? — В кабинете командира гарнизона, — ответил Краус. — Орки там тоже похозяйничали. Это все, что удалось найти. Блох пролистал уцелевшие документы. Все именно так, как говорил Драсслер. Приказ гарнизону разделиться и выступать сразу против нескольких наступающих банд. А вот переписка за несколько месяцев до этого. Задержка подкреплений, отказ в поставках. Если взять каждый пункт по отдельности, то это обычные мелкие сбои. Все вместе они означали серьезное ослабление обороны перевала. — Это доставил курьер из Аверхейма? — спросил Блох у Драсслера. — Да, как обычно. Блох продолжил читать. Все выглядело штатно. Блох сам сто раз получал такие же инструкции, когда служил в гарнизонах в разных концах Империи. Тот, кто это писал, кем бы он ни был, хорошо знаком с имперской бюрократией. — Это фальшивка, — заявил Блох, роняя пергаменты на стол. Краус приподнял бровь. — Вы уверены? — Шварцхельм знал. Он говорил мне, что нас используют. Орки перешли границу, как раз когда разворачивалась борьба за трон курфюрста. Все это часть плана, имевшего цель вывести его из игры. Он сжал кулаки и стиснул ими виски, чтоб лучше думалось. — Что-нибудь слышно из Аверхейма? — Ни звука. — Из Гренцштадта? — Ниоткуда не слышно, командир. Мы предоставлены сами себе. Очень удобно. Все войска стянуты к востоку, подальше от места, где принимаются настоящие решения. — Сколько людей у нас осталось? — Тысяча человек, способных держать оружие, плюс горная стража, — отрапортовал Краус. — Многие раненые скоро встанут на ноги, дайте срок. — Не так много, как хотелось бы. — Что вы задумали? Блох отодвинул стул, тяжело вздохнул. — Вот как мне это видится. Мы знаем, что у орков нашли снаряжение и деньги из Альтдорфа. Многие в столице сделали ставку на нового курфюрста Аверланда. Кто-то в армии мог отдать эти приказы, и нам не узнать, кто именно. Конечно, для этого надо знать коды, но за деньги возможно все. Может, они хотели, чтобы мы на многие месяцы увязли в сражениях с орками. Если так, то Шварцхельм поставил крест на этих планах, когда разгромил зеленокожих на равнинах. Так что они, возможно, не рассчитывали, что мы так скоро отобьем крепость, и это может сыграть нам на руку. Драсслер молчал. Эти дела выходили за пределы его разумения, он не знал, что сказать. Краус внимательно слушал, прищурившись, глаза его блестели. — Я был в Аверхейме со Шварцхельмом, — сообщил он. — Ферштолен говорил тогда, что в Альтдорф и обратно то и дело отправлялись письма, только он не знал их содержания. Его тогда больше занимал корень счастья. — Чем он был занят⁈ — Контрабандой. Он думал тогда, что это выведет его на что-то более важное. — Возможно, и вывело. Блоха вдруг взяли сомнения. Военная тактика — это одно, а необходимость принимать решения в более широких вопросах — это совсем другое, он этого не умел. Ему велели отбить крепость и ждать дальнейших приказов. После стольких трудов, стольких лишений это самый безопасный вариант. От него ожидали, что он примет именно такое решение. Не так давно он служил всего лишь капитаном алебардщиков, чуть выше по рангу, чем Драсслер сейчас. Иногда Маркус чувствовал, что им и остался. — Я возвращаюсь, — заявил он. — В Аверхейм? — поинтересовался Краус. — Да, и вы со мной. Он повернулся к Драсслеру. — Мы возьмем две пехотные роты рейкландцев. Остальные останутся здесь. Вы возьмете припасы и артиллерию и почти столько же людей, сколько и раньше. Драсслер явно растерялся. — Но здесь столько всего надо сделать… Блох кивнул. — Хорошо. Мы останемся, чтобы обезопасить крепость и перевал. Нужно обеспечить персоналом путевые форты, а нанесенный здесь ущерб устранить. Несколько дней, не больше. — Почему Аверхейм? — все так же настороженно поинтересовался Краус. — Можно послать гонцов в Гренцштадт. Если вы нужны Шварцхельму, он вызовет вас. Блох покачал головой. — Разве вы не понимаете, Краус? Кто бы ни устроил нам эту головную боль, он же устраивает все и в Аверхейме. Я хочу своими глазами увидеть, что происходит. Он поглядел на капитана почетного караула и помрачнел. — Здесь еще много работы, и я никуда не денусь, пока она не закончена, но мне надоело, что меня используют вслепую. Шварцхельм знал, что в Аверхейме что-то затевается, и его это беспокоило. Теперь, когда мы здесь все закончили, я тоже начинаю беспокоиться. Краус имел такой вид, словно его это все не убеждает, но возражений он не высказал. — Считайте, что у меня предчувствие, — сказал Блох, в душе чувствуя в два раза меньше уверенности, чем прозвучало в его голосе. — Что-то тут не то. Пора выяснить, что именно. Глава восьмая По небу полосами тянулись облака. На востоке у самого горизонта сгущались тяжелые тучи, предвещающие бурю. Холодный ветер трепал траву, словно ерошил чьи-то волосы. Под его порывами кроны деревьев раскачивались туда-сюда, и бесконечный шелест листвы мешал расслабиться. Ферштолен проснулся поздно. Он пошевелился, и движение отдалось тупой болью в спине. Мало-помалу припомнились события прошлой ночи. Шпион вздрогнул. Лучше бы не вспоминать этого. Он осторожно поднялся и сел, стараясь не потревожить раны на спине, справа и слева от позвоночника. Пахло поджариваемым на углях мясом. Кто-то готовит еду? В нескольких шагах от него Шварцхельм склонился над разведенным костром. На огне поджаривались две тушки кроликов, ободранные с них шкурки валялись в траве неподалеку. Местность поросла тонкими деревцами, между стволами просматривалась открытая всем ветрам холмистая аверландская равнина. Так себе они спрятались, но это лучше, чем ничего. Здоровяк оглянулся через плечо. Ни улыбки, ни привета. — Долго спишь, — бросил он ворчливо и снова уставился на кроликов. Это правда: солнце уже стояло высоко. Ферштолен осторожно потянулся, и снова заломило спину. Он подполз ближе к огню, чувствуя, что ноги окоченели и затекли. — Как мы тут оказались? — спросил он. События прошлой ночи Питер помнил обрывками. Помнил, во что превратился Тохфель и как он убегал от него по улицам Аверхейма. Помнил, что потом Шварцхельм убил каких-то людей, много. Помнил, как распахнулись ворота и они вдвоем побежали вон из города. А вот дальше зиял провал. — Я притащил тебя сюда, — ответил Шварцхельм. — Когда ты лишился чувств, пришлось тебя нести. Мы в двадцати милях к востоку от Аверхейма. Хотелось бы оказаться подальше. Поэтому рассиживаться нечего. В двадцати милях! Должно быть, Шварцхельм шел без остановки всю ночь и все утро! И скорее всего, совсем не спал. Ферштолен пододвинулся еще ближе к огню. Как вкусно пахнет крольчатина! Он уж и забыл, когда в последний раз ел по-человечески. — Я понятия не имел, где вы и что с вами, — сказал Питер, глядя на огонь. Только сейчас до него дошло, как долго они не виделись. Шварцхельм не ответил. Перевернул дичь над огнем — вертел он сделал из ветки. — Я совершил столько ошибок, — снова заговорил Ферштолен. Он вспоминал Натасью, Гросслиха, Лейтдорфа. — Кругом оказался неправ! — Оба мы совершили много чего, — отвечал Шварцхельм. — И сколько теперь ни убивайся, это делу не поможет. Он снял с огня кролика и разодрал на большие куски. Половину отдал Ферштолену, другую принялся уплетать сам. Питер набросился на еду, он глотал горячее мясо, почти не жуя, и ощущал, как становится тепло и возвращается энергия. Шварцхельм нагреб ногой землю на угасающий костер, чтобы не поднимался дым, затем сел доедать. — Я посылал тебе сообщения из Альтдорфа, — проговорил он, не прекращая двигать мощными челюстями. — Ты их не получал? Ферштолен только помотал головой. — Через границы Аверланда почти никакая информация не просачивается — ни в одну сторону, ни в другую. — И много ли тебе известно о последних событиях? — Полагаю, гораздо меньше, чем вам. — Правильно полагаешь. Шварцхельм облизал пальцы, в бороде задержались капельки жира. Он постарел со времени их последней встречи с Ферштоленом. На лице застыла печать скорби — раньше ее не было. — Хельборг никого не предавал, — сообщил Шварцхельм ровным голосом, без тени переживаний или осуждения; он просто излагал факты. — Зато вмешалась скверна Хаоса. Это все Генрих Ласс, мой старый наставник. Он устроил так, чтобы я там оказался. Он понимал меня лучше, чем кто-либо на земле. Знал, как заморочить мне голову и отключить здравый смысл. Листья деревьев снова зашуршали под порывом ветра. Ферштолен молча жевал. — Прежде всего, он знал, что я приму неправильное решение. Тебе позволили увидеться с Натасьей Лейтдорф, а затем дали сбежать, чтобы ты разгласил нужные сведения. Кое-что проясняется. Она и Гросслих — заодно. Я не знаю, в курсе ли ее планов ее муженек Руфус. Он погиб? — Неизвестно. — В любом случае, он больше не у дел. У Гросслиха есть все, что нужно. Вся провинция его, и с каждым днем у него все больше соратников. Натасья, можно не сомневаться, рядом с ним. Мы отдали Аверланд во власть Хаоса, ты и я. Честь нам и хвала. У Ферштолена сказанное с трудом укладывалось в голове. По мере прозрения его собственная роль в этих событиях представлялась все более отвратительной и пагубной. — А император? Он знает? — Там уже собирают армию. Я сделал так, чтобы у него не осталось сомнения в серьезности угрозы. — Но на что рассчитывает Гросслих? Ясно же, что он не сможет сражаться против всей Империи, когда его махинации раскроются. И вот еще что. — Он взглянул на Шварцхельма с подозрением. — А при чем тут Ласс? Шварцхельм прожевал последний кусок жилистого мяса, вытер пальцы и полез за пазуху. Вынул пачку писем. — Вот что я добыл в его личных покоях. Здесь ответы на все вопросы. — И что там написано? — Понятия не имею. — Шварцхельм перебросил пачку Ферштолену. — Они зашифрованы. Шифр мне неизвестен. Ферштолен развернул пачку и стал просматривать письма. Почерк оказался неразборчивым. Он попытался сопоставить символы — яснее не стало. — Мне тоже. — Значит, тебе придется потрудиться. Шпион ты или кто? У тебя будет куча времени, чтобы изучить их, пока мы добираемся до места. Шварцхельм поднялся на ноги и пошел к ближайшему дереву, на котором висел его меч. К стволу прислонился еще один клинок. Он был без ножен, посередине лезвия виднелась зазубрина. — И куда мы направляемся? — спросил Ферштолен. Он понимал, что надо идти, но все его существо сопротивлялось. Вот бы проспать тут, в тени деревьев, еще целый день! — На восток, — ответил Шварцхельм, пристегивая Рехтшталь к перевязи. Он взял другой меч и задержал взгляд на стальном лезвии. — Это оружие Хельборга. Его нужно вернуть хозяину. — Но ведь неизвестно, жив ли он, — возразил Питер, с усилием поднимаясь. — Нет никаких вестей с тех пор, как… — Он жив, — рыкнул Шварцхельм. Глаза его сердито вспыхнули. — Духу клинка не хватает целостности. Он приведет нас к тому, чего недостает. Ферштолена одолевали сомнения. Аверланд очень обширен, и мистическая сила древних мечей представлялась не лучшим проводником. Шварцхельм с невозмутимым лицом перекинул через плечо сумку и тронулся в путь. Он выглядел человеком, которому уже нечего терять, — угрюмым и решительным. Ферштолену стало тревожно. Он опустил взгляд на пачку писем, которую все так же сжимал в руке. Черт знает что такое! Черт знает что творится много дней подряд! — Ну как скажете, — пробормотал он под нос и поспешил догонять Шварцхельма, прихрамывая и стараясь не обращать внимания на боль в спине. Плац Имперской оружейной палаты полнился народом. Полки один за другим вышагивали на него, разворачивались, маршировали по гравию наискосок, снова поворачивали, маршировали обратно. Сержанты громко отдавали приказы и подгоняли тычками тех, кто недостаточно ловко двигался. Темп задали жесткий. Одето воинство было в основном в белый и серый цвета Рейкланда, но виднелись и цвета многих других провинций. Восемь с лишним тысяч человек шли, чеканя шаг. Сапоги грохотали, земля содрогалась, а ведь это едва ли четверть армии, собранной Фолькмаром. Когда вся эта масса, растянувшись, двинется в сторону Аверхейма, она запрудит дороги на многие мили. В одном только обозе с припасами обслуги почти столько же, сколько имел солдат Шварцхельм, когда выступал в Аверланд. Одно дело — гоняться за зеленокожими. И совсем другое — пытаться привести к покорности вероломную провинцию. — Какой-то у них расхлябанный вид, — обронил Группен. Они стояли с Фолькмаром на смотровой площадке на южной стороне плаца. Вдвоем принимали парад. Небо над головой бледнело и прояснялось, дождевые тучи уносило к западу сильным ветром с гор. — Ну а чего вы ждали? — ответил Фолькмар. — Дисциплину подтянем по пути. — Откуда их взяли? Я думал, что все полки на севере. — Некоторых отозвали оттуда. Другие — резервисты. Какая-то часть — новобранцы. Как раз в этот момент растяпа-пехотинец споткнулся, упал сам и сшиб с ног троих товарищей. Подразделение в замешательстве остановилось, к ним мчались сержанты и на бегу сыпали проклятиями. Группен покачал головой. — Отправлять их в бой — почти то же самое, что на верную смерть. Фолькмар нахмурился. — Будь у нас больше времени, все вышло бы иначе. — Он отвернулся от марширующего войска. — Император желает, чтобы мы поторопились. Небесный колледж видит знамения надвигающихся грозных перемен. Мы не можем позволить себе задержаться, чтобы обучить каждого из них держать алебарду. Группен неодобрительно прищурился. — Почему же они не сообщили об этих дурных знамениях раньше? — процедил он. — Магов-то они нам дадут? — Двоих. Итого у нас получается три огненных мага и трио магистров из Светлого колледжа. Не самые лучшие, конечно, — лучшие все еще в Мидденхейме. Но достаточно сильные, все одного уровня. Фолькмар вспомнил, как он выступал во главе войска, заполнявшего долины Остланда до самых гор. Он командовал батареями тяжелой артиллерии, способными одним ударом уничтожать целые роты солдат. В Городе Белого Волка он стоял плечом к плечу с его защитниками, а стены осаждали бесчисленные полчища Архаона, и небеса раздирали беснующиеся призраки. Те боевые походы готовились в течение многих недель. На возвращение Аверхейма в лоно разума Карл-Франц дал ему считаные дни. К тому же его продолжали терзать сомнения. Еще предстоит выяснить, уничтожил Архаон во время того поединка только его тело или еще что-то важное. Фолькмар отбросил эти мысли, укрылся непроницаемой оболочкой железной выдержки. — Не буду вас обманывать, Группен, — сказал он с каменным выражением на лице. — Будь у нас хоть сто тысяч таких вот солдат, это ничего не решит. Эта битва — для других. Для священников. Для магов. Для рыцарей. Вы уже сталкивались с великим врагом, поэтому знаете, чего ожидать. Группен уныло кивнул. — А многие ли из этих несчастных неумех знают, чего ожидать? — спросил он, указывая на усердно марширующее воинство. — Они выполнят свой долг, — отвечал Фолькмар. — Человеку не стоит требовать от жизни большего. На плац вступили другие воины. Это были мидденхеймцы, имеющие решительный вид, словно они победили всех на свете в боях на мечах и прошли уже тысячу битв. Группен криво усмехнулся. — Эти, пожалуй, получше, — обронил он. — Есть надежда, что они не побегут наутек при виде первой пролитой крови. Фолькмар не ответил. Война — всегда дело грязное и мерзкое, но он никогда так не переживал. Самый низкий простолюдин в Империи видел в своей жизни, как убивают, и любого можно обучить держать позицию и не отступать. Другое дело — Хаос. Он читал отчеты Небесного колледжа, он видел страх на лицах очевидцев. В Аверхейме нарастало нечто ужасное, и, если это не задавить в зародыше, кошмар распространится дальше. Император прав. Им придется встретиться с этим лицом к лицу, и времени терять нельзя. — Бежать не придется, Группен, — сказал он севшим голосом. — Ни им, ни кому-то другому. Придется выстоять или умереть. Курт Хельборг хромал по лестнице замка Дракенмоор. Плечо пылало болью, на лбу выступили бисеринки пота. Он опирался на посох, как дряхлый старик, и при каждом шаге дергался. Недуг приводил его в ярость. Ему казалось, что часы, которые он тратит на восстановление здоровья, проходят впустую. В нем тлело и вновь разгоралось ощущение, что все это несправедливо и досадно. Надо бы вырваться отсюда, вернуть свой знаменитый меч, найти тех, кто все это ему устроил. Рана, нанесенная ему Шварцхельмом, еще сочилась кровью. Лихорадка отпустила его, но сухожилиям надо как следует срастись, а на это нужно время. Ждать и набираться сил — вот все, что он мог сейчас делать. Вынужденное бездействие мучило его гораздо больше, чем все еще донимающие уколы боли в верхней части тела. Ему не было дела до того, в каком шикарном доме он оказался. Дракенмоор оставался средоточием былого величия, хотя бюсты древних воителей покрывала пыль, а деревянные предметы обстановки явно изъел червь. Зато здесь лестницы широкие и просторные, пол выложен темно-серым сланцем, потолок оштукатурен и обильно украшен. Мариус Лейтдорф обладал богатством, значимым даже по меркам курфюрстов, и, ковыляя по дому, Хельборг то и дело натыкался на бесценные вазы, статуи, каких ни у кого больше нет, и портреты кисти величайших художников Империи. Все это не производило на него ни малейшего впечатления. Он словно хромал по безлюдным развалинам. Хромал, и прерывисто дышал, и сильнее стискивал зубы. Знаменитые усы, его гордость, всегда любовно навощенные, были не подстрижены и растрепались, а темные волосы свисали на плечи спутанными прядями. Только глаза, ясные и светлые, покорившие сердца стольких женщин в стольких провинциях, по-прежнему сияли той же ледяной синевой. Хельборг добрался до дверей бывшего кабинета Мариуса. Никчемный сынок старого графа торчал там взаперти почти все время с минуты, как они прибыли сюда. Так дальше не пойдет. Если они хотят пережить бурю, которая вот-вот разразится, то не принести ли ему чуть больше пользы? Не постучавшись, Хельборг пнул дверь ногой. Она с грохотом распахнулась, ударившись в деревянную стену. Лейтдорф сидел спиной к двери, сгорбившись над старым отцовским столом, среди вороха документов. Несостоявшийся курфюрст резко развернулся и захлопнул книгу, в которую смотрел. Он побледнел, словно читал страшную сказку. Глаза его покраснели, и Хельборг догадался, что он провел за этим занятием уже немалое время. Маршал покачал головой. Да, парень не воин. И никогда им не станет. — Нашли что-нибудь интересное? — проскрипел он, ковыляя в направлении узкой кровати у стены. Лейтдорф сунул книжку под кучу пергаментов. — Мой господин, — отозвался он, не замечая вопроса, — как вы себя чувствуете? — Как новорожденный ягненок теплым весенним утром, — хрипло ответил Хельборг, про себя уповая на то, что пот на лбу не слишком заметен. — Еще дурацкие вопросы есть? Вид у Руфуса стал пристыженный. — Что ж, я рад, что вам лучше, — промямлил он. Последний раз Хельборг разговаривал с Лейтдорфом на Формейстерплац. Потом не представилось возможности. Маршал глядел на него со странным чувством. Смотри-ка, заметно похудел. Возможно, вместе с лишним весом улетучилась некая часть его высокомерия? Ну что же, это только к лучшему. Хельборг устроился на кровати; мышцы при каждом движении ныли. — Что вы здесь делаете в одиночестве, герр Лейтдорф? — спросил он. — Как собираетесь помочь нам выкарабкаться из этой передряги? — Я не воин, маршал. Но если вы прикажете сражаться за вас, я приложу все усилия. Сама кротость, само смирение! Старший Лейтдорф, по крайней мере, проявил бы характер. Хельборг даже не знал, какой из образцов хуже. — Еще как приложишь, демон бы тебя побрал, — прорычал он, не в силах сдержать раздражения. — Если бы вы не поставили провинцию на грань разорения, ничего бы этого не случилось. Клянусь костями Зигмара, я до сих пор не знаю, почему аверландский сброд ведет на нас охоту и почему полоумный Шварцхельм сделал то, что он сделал. — Я знаю, — тихо сказал Лейтдорф. — Я тоже до сих пор не знал. На самом деле меня обвели вокруг пальца не хуже, чем вас. Но теперь мне стали очевидны некоторые вещи, которые стоило понять давным-давно. Хельборг помолчал. — Может, расскажешь мне, что знаешь? Лейтдорф снова повернулся к столу и взял книгу. — Не знаю, почему я попытался ее от вас спрятать, — признался он и печально поглядел на обложку. Потом раскрыл книгу и стал листать страницы. — Это дневник моего отца. Почти весь исписан. Есть и про последние месяцы его правления, на пике безумия. Заканчивает он записью о том, что скоро сразится с Воргазом Железной Челюстью. Через две недели он погиб. Пухлая физиономия выражала полную потерянность. Как мало осталось от прежнего Руфуса, каким он был в Аверхейме, — с надменной речью и самоуверенной повадкой! — Подозреваю, что многое из того, что здесь написано, заинтересует только меня. Но есть еще кое-что. Он пересказывает сны, кошмары, в которых к нему приходит великий враг, искушает его, зовет перейти на сторону Тьмы. Отцу виделась война за Аверланд, снилось, как огромные армии сражаются под сенью башни из железа. Раз за разом ему являлась некая женщина, она манила его к себе, соблазняла любовными утехами, только бы он поддался Тьме. Он сопротивлялся, и поэтому безумие захлестывало его. И он знал, что это его убьет. Вот почему перспектива драться с Воргазом Железной Челюстью стала для него в своем роде облегчением. Лучше пасть в бою, чем помутиться рассудком. Хельборг внимательно слушал, не прерывая и борясь с искушением вставить слово. — Он называет ее по имени, — продолжал Лейтдорф. — Натасья. Сами понимаете, не самое распространенное имя в Империи. Такое имя не забудешь. Он упоминает его снова и снова. Временами несет полную несуразицу, но постоянно возвращается к женщине по имени Натасья. Понимает, что она пытается склонить его на темную сторону, и ничего не может с этим поделать. Наяву он ее не видел, только во сне, но совершенно точно знал, что она сводит его с ума… — Твоя жена! — Хельборг наконец вспомнил, где слышал это имя: о ней упоминал Шрамм, когда еще в Нульне вводил его в курс дела. — Она самая, — грустно кивнул Лейтдорф и беспомощно уставился на маршала. — С той поры, как меня вынудили драпать из Аверхейма, и до этой минуты я не сомневался, что она — единственный мой союзник. Это худшая из моих ошибок, а я их немало совершил. Это она погубила отца. А теперь погубит и меня. Хельборг подождал, пока информация уляжется в голове и прояснится до конца. Значит, вот как. Колдунья поставила цель свергнуть правящий род Аверланда. Раз она умеет сводить людей с ума, тогда понятно, почему Шварцхельма обуял такой гнев. А про Мариуса Хельборг всегда думал, что его безумие объясняется слабой психикой; да и вся остальная Империя так думала. Похоже, это слишком простое объяснение. — Она твоя жена, — задумался он вслух. — Почему же ты говоришь, что не знал, что она на стороне Хаоса? Лейтдорф покачал головой. — Я думал, что Гросслих распространяет ложные обвинения. Во имя всего святого, маршал, во имя крови Зигмара и всех праведников — клянусь, я ничего не знал. Казалось, он смотрит перед собой и ничего не видит. — Я ничего не знал… Хельборг с трудом поднялся с кровати и утвердился на ногах. — Даже не думай распускать слюни, парень, — прорычал он. — Ты должен был отвечать за нее, а позволил ей наставить тебе рога. Колдунья заодно с курфюрстом! Клянусь зубами Морра, Лейтдорф, ты хоть понимаешь, что натворил? В глазах Руфуса вспыхнула злость — как прежде. — Вы что, забыли, с кем говорите? — крикнул он. — Может, я и потерял город, но я законный курфюрст Аверланда! Хельборг усмехнулся про себя. Вот так-то лучше. — Это ты так считаешь. Но что у тебя есть, чтобы подкрепить это заявление, кроме старого фамильного хлама и обветшалого замка? Не впечатляет. Лейтдорф вскочил. Он смотрелся скорее комично, чем угрожающе: одежда истрепалась в дороге и висела мешком, тряслось отощавшее пузо. Но ярость в глазах не оставляла сомнений. Он обнажил меч своих предков, Вульфсклинге, и угрожающе взмахнул им. — Вот что у меня есть, — прошипел он. — А где твой меч, могущественный герой Империи? Их глаза встретились, и Хельборг выдержал взгляд. Мгновение Лейтдорфу, движимому гневом, удавалось не отводить глаза. Потом он сник и опустил голову. Все-таки в сравнении с Хельборгом он не более чем строптивый изнеженный хлыщ, и тут ничего не попишешь. — Нет у меня меча, — спокойно сказал Хельборг. — И ты знаешь почему. Но у тебя здесь целый арсенал, и я возьму какой-нибудь из твоих. Остальными мы вооружим тех, кто примкнет к нам. Он подался вперед и крепкой хваткой взял Лейтдорфа за плечо. Железные пальцы сжали пухлую плоть. — Нас всех предали, — молвил он голосом твердым как лед. — Можно сидеть здесь и размазывать сопли, а можно искать способ отвоевать все назад. Само собой разумеется, что вы найдете здесь союзников — это люди, которые остались верны вашему отцу. Их преданность нам на руку. Сегодня у нас есть пятьдесят человек, готовых сражаться. Завтра мы найдем еще столько же в окрестных деревнях. К тому времени, как Гросслих доберется сюда, тут все окрестности будут кишеть его врагами. Лейтдорф поднял взгляд. В нем теплилась надежда пополам с сомнением. Раньше Руфусу никогда не приходилось командовать. Хоть он и храбрился, но в душе испугался, и сильно. — Вот за вами они пошли бы, — проблеял он. — А какой им резон идти за мной? Хельборг все так же сжимал его плечо. Ему стоило усилий удерживать равновесие, рана снова обжигала болью, но он старался не замечать этого. — А такой, что вы — курфюрст, герр Лейтдорф. Так вы сами о себе сказали. Вот, есть возможность перейти от слов к делу, и что? Собираетесь дальше скрываться? Закопаетесь в древние книги, чтобы найти ответы на вопросы? Или встретите врага лицом к лицу? Судьба испытывает вас, дружище. Ваш отец не уклонялся от испытаний. Теперь выбор предстоит сделать вам. Лейтдорф застыл на месте, словно одеревенев. На лице его отражались муки сомнения. Он никак не мог решиться. На миг Хельборгу показалось, что все зря. Но тут Руфус собрался с духом. Он рывком освободил плечо от хватки Хельборга и стал вкладывать меч обратно в ножны, с трудом в них попадая. — В записных книжках тоже кое-что есть. — Его голос стал спокойным. — Я изучу их. Но когда придет время, я сяду верхом и поскачу рядом с вами, маршал. Я найду того, кто нанес мне рану, а вы — того, кто нанес рану вам. Мы поправим дела в Аверланде, и я стану править им. Хельборг снова улыбнулся, на этот раз без тайной неприязни. Испытания еще предстоят, но первое пройдено. — Да будет так, — сказал он твердо. — Сядем верхом и поскачем вместе. Герхард Маллерен тщательно запер двери и направился обратно на кухню. Гуси во дворе расшумелись, словно конец света на пороге, а он так и не разглядел, что их взволновало. Может, по границе фермы рыскает лиса, вынюхивает, не отбился ли цыпленок от курятника. Его верный пес Волчара пошел с ним проверить территорию, хотя ему явно больше хотелось вернуться к печке и отогреться. Похолодало, значит, зимой не жди ничего хорошего. Ледяной туман вдруг скатился с гор, хотя для него совсем не сезон и никто ему не рад. Герхард уселся перед печкой, открыл железную дверцу и подбросил полено. Еще теплые угли занялись. Поздно, уже два часа как упала темнота. Старый фермер подался вперед, грея руки. Дерево потрескивало и плевалось искрами. Нужно немного отдохнуть. Вставать предстояло до рассвета, вместе со скотиной. Лето выдалось славное, но всегда ведь чего-то не хватает, что-то нужно покупать. Старый плуг как раз отдал концы; оставалась надежда, что немолодая уже лошадь-тяжеловоз протянет какое-то время. Да и сам он уже староват для такой работы. Пришло, видно, время кому-то из сыновей брать дело в свои руки. Но они слишком любят пиво и женщин, пьющих пиво. Они давно упустили момент шагнуть вперед и взять на себя роль, подобающую мужчине. Волчара устало фыркнул и лег перед печкой. Старый пес наконец перестал дрожать. Так-то лучше. Герхард не мог припомнить, чтобы собака так тревожилась. Наверное, это туман так на него действует. Пугает. Фермерская собака боится всего, что происходит не вовремя, не в сезон. Позади послышался шорох, Герхард резко обернулся, и сердце сорвалось вскачь. На нижней ступеньке лестницы стояла Розамунда со свечой в руке и заспанным лицом. — Морр тебя побери, женщина! Что ты тут делаешь? — раздраженно рявкнул он. — Да вот не спится, — пробормотала она, приближаясь к огню. Розамунда была женщиной в теле, причем смолоду. Когда она уселась рядом, деревянная скамья прогнулась под ее весом. Но грех на это жаловаться. К этой горе плоти уютно прижиматься холодной зимней ночью. Она подарила ему пятерых сыновей, двух дочерей и славное приданое. По крайней мере, хоть из кого-то из отпрысков должен выйти толк. Розамунда — превосходная жена, хотя и чуточку сварливая. — Нацедить тебе молока? — спросил Герхард, вставая и направляясь в угол, где стоял ряд глиняных кувшинов, обтянутых кусками ткани. На улице поднялся ветер. Гуси все так же шипели, и вдруг вдалеке послышался дикий собачий лай. Волчара навострил уши. — Это же собака Дитера? — спросила Розамунда, стряхивая дремоту. — Похоже. Ветрено сегодня. Розамунда потрясла головой, чтобы начать соображать. — Мне снился плохой сон. Герхард принес полную кружку остро пахнущего коровьим выменем молока с пенкой. — Забудь его. Это все буря, вот тебе и страшно. Она взяла кружку и обхватила ее ладонями. Ее щеки, обычно румяные, побледнели. За окном что-то дребезжало. Розамунда застыла. — Что это? — прошептала она, и ее глаза расширились. Герхард ощутил, как сердце снова заколотилось. Он уже слышал во дворе этот звук, это из-за него гуси так расшумелись. Они все шипели и гоготали, словно толпа фанатиков-самобичевателей в святой праздник. Ему и самому стало не по себе. Что-то там было, снаружи. — Не обращай внимания. — У него плохо получилось скрыть страх в голосе. — Ложись. Я возьму Волчару, и мы пойдем посмотрим, что там. Снова задребезжало. Собака заскулила и залезла под скамью, поджав дрожащий хвост. Толку от нее не было. Розамунда поднялась. Кружка упала на пол, молоко растеклось по камышовому половичку. — Во дворе кто-то есть, Герхард, — упорствовала она, и с каждым мигом ей становилось все страшнее. Что же ей приснилось? — Возьми топор, — велела она. — Он в сарае. — И что он делает в сарае? — Я его там оставил. — Во имя праха Морра! Пойди и возьми его! Герхард запаниковал. Он знал, что не выйдет во двор ни за какие сокровища. Подбросил в печь еще полено, и в кухне стало светлее. Он посмотрел на свои руки, только что державшие полено, и понял, как сильно они дрожат. Как страшно. Он не пугался так со времен службы в полку много лет назад. — Что ты собираешься делать? — требовательно спросила Розамунда. Ее голос от страха становился выше и выше, срываясь на визг. За окном дребезжало все громче. — Иди спать, женщина, — прорычал Герхард, берясь за кочергу, стоящую у печки. Волчара снова заскулил и отполз подальше в угол. Он совсем перетрусил. — Сейчас я разберусь. Сейчас это окажутся ребята из деревни, решившие нас разыграть. Розамунда повернулась к окну в дальнем конце кухни и в ужасе приросла к месту. Окно медленно открывалось. — Герхард! — Жена тыкала в окно трясущимся пальцем. Глава семьи остолбенел. Ноги его налились чугуном, их словно спаяли вместе. — Сделай что-нибудь! — завопила Розамунда, не помня себя от страха. Что-то лезло в дом. Костяные, как у скелета, пальцы шарили по подоконнику, царапали штукатурку. Существо сшибло вазу, стоявшие в воде цветы опрокинулись на пол. — Волчара! — скомандовал Герхард, дрожащей рукой указывая на окно. — Взять! Пес бросился не к окну, а к лестнице, ведущей наверх, в спальни. Его туда никогда не пускали. Ужас заставил его забыть все команды, к которым приучил хозяин. — Кто ты? — воскликнул Герхард, чувствуя, что голос не повинуется ему. Он попятился к Розамунде и непроизвольно схватился за нее. Она тоже вцепилась в него, и они осели на пол посреди комнаты, прижавшись друг к другу. Костяные пальцы дотянулись до пола, и оказалось, что они принадлежат тонкой руке. Раздвинув кружевные занавески, в окно просунулась голова в капюшоне. Тем временем дребезжание повторилось в другом конце кухни. Что-то царапалось в дверь. Их несколько! — Вон! — заорала Розамунда и вцепилась себе в волосы. — Вон из моего дома! То, что лезло в окно, спрыгнуло на пол и растянулось на нем, напоминая раздавленного паука. На конечностях блестели железные колючки, а лицо, обрамленное свисающими волосами, даже отличалось изяществом. Существо походило на девушку, почти совсем раздетую. Она, должно быть, замерзла до полусмерти — кожа белела, как лунный свет. Герхард хотел что-то сказать, хотел повести себя как герой, выгнать из дома эту жуть. Дверь тряслась и грозила слететь с петель — похоже, что-то там вознамерилось вышибить ее. — Что вам нужно? — взмолился хозяин, чувствуя, что вот-вот разрыдается. Дверь продолжали трясти снаружи, словно работал обезумевший механизм. Первая подняла голову. На месте ее глаз тускло блестели металлические пластины. Она оскалилась, обнажились острые зубы, закрученные как сверла. Ее пальцы клацнули, словно ножницы, кинжальные лезвия замелькали, как ножи мясника, когда он точит их друг о друга. — Хельборг! — прошипела она, и шипение поползло вдоль стен кухни. — Хельборг! — Что? — выкрикнул Герхард. — Здесь Мофлиген, близ Руппельштадта! Никакой не Хельборг! Уйди! Дверь с грохотом распахнулась, наконец сорвавшись с петель. Явилось еще одно жуткое существо, как и первое, одетое в лохмотья и так же шипящее и хрипящее. Его пальцы тоже выглядели как ножи, они скребли пол и оставляли на твердом камне борозды. — Хельборг! — завопило оно. Следом лезло еще одно, ничем не лучше первых двух. Все втроем они приковыляли вплотную к Герхарду и Розамунде. Они неестественно скалились, щеки их едва не лопались, а зубы лязгали. — Хельборг! Герхард почувствовал, что сердце заходится так, что вот-вот взорвется. Розамунда отчаянно цеплялась за него и пыталась им прикрыться — хоть как-то защититься от ползучего кошмара. Он знал, что пора бежать. Надо что-то делать. Попробовать спастись. Но ничего не мог. Он обливался потом. Жуткие существа, когда-то бывшие девушками, обступили его, растопырив кошмарные пальцы. — Хельборг! — Я ничем не могу вам помочь! — воскликнул Герхард, повалившись на колени и заливаясь горючими слезами. — Помилуй Зигмар, ничем не могу помочь! Пощадите! Первый удар быстро и умело рассек плоть. Заработали все когти, кромсая двоих людей, прижавшихся друг к другу, — словно стая хищников разрывала тушу загнанного оленя. Несколько мгновений крики жертв перекрывали свист ночного ветра, гогот гусей и тоскливый вой пса Волчары. Потом наступила тишина. Кухня была все та же, только потрескивали дрова в печке, тихонько хныкал пес да по полу растекались лужи крови. Три «служанки» отступили на шаг — полюбоваться своей работой. Плоть, разрезанная на аккуратные дольки, усеивала камышовые подстилки. Они застыли, почти не дыша, завороженные собственным мастерством. Затем одна из них посмотрела на двух других, и улыбка сошла с ее лица. Она сделала знак, и все три поковыляли к дверям. Это оказалась не та добыча, за которой они охотились, но убивать им понравилось. Это напомнило им прошлую жизнь — не ту, что длилась сейчас, а ту, в которой оставалось что-то помимо бесконечной боли и приказов. Они не понимали, почему их тронули просьбы о пощаде, отчаянная мольба о помиловании. Наверное, они тоже когда-то вот так умоляли — до тех пор, пока у них не забрали ум и не погрузили их в вечную муку и вечный ужас. Они не помнили этого четко — лишь смутное ощущение. Три страшных создания протиснулись в дверной проем, дребезжа на ходу. Снаружи завывал ветер, жутко хлопала выдранная из петель ставня. Надвигался ураган, северный штормовой ветер срывался с Серых гор. «Служанки» покинули ферму. Теперь они приблизились к цели. Эти существа никогда не уставали, не сдавались, не теряли надежды. Причина их существования заключалась в одном-единственном слове. — Хельборг, — прошептала одна, прежде чем они растворились в ночи. Они шли на юго-восток, прочь от пастбищ, вперед к вересковым пустошам предгорий. Добыча уже близко. Глава девятая Ферштолен снова поглядел на разрозненные фрагменты пергамента. Вечерело. Ноги ныли после долгой ходьбы по пересеченной местности, да и мозги соображали плохо. Ничего не получалось, шифр оставался тайной за семью печатями. В последние два дня Шварцхельм гнал их вперед нещадно, он шагал и шагал по полям с непоколебимым упорством — как когда-то выступал во главе войска. Рот он раскрывал еще реже, чем обычно. Из всего снаряжения у него остался только висящий на боку Рехтшталь, без тяжелых лат он решил обойтись. Казалось, человек вымотан морально и физически, словно что-то в нем сломалось. Он не объяснял, как понимает, куда идти, но явно знал дорогу. Иногда останавливался без видимой причины. Один раз вытащил меч Хельборга, подставил его солнечным лучам и стал вертеть, следя за отражающимся светом. Молча задумался и размеренно двинулся дальше, словно ничего особенного не увидел. Они держались подальше от дорог, при появлении патрулей Гросслиха затаивались в траве. Однажды видели колонну человек из пятисот, державшую путь к востоку. Лапы нового курфюрста дотягивались все дальше. Когда они не прятались, Ферштолен внимательно приглядывался к начальнику. В нем больше не осталось безумия, поразившего его в Аверхейме. Лишь холодная расчетливая одержимость, которую он держал в себе. Ясно, как ее можно излечить. Если Хельборг жив, Шварцхельм вернет ему меч. Питеру не хотелось думать о том, что может случиться, когда маршал получит его, — милосердием он не отличался. Тем не менее это дало бы толчок тому или иному развитию событий. Редкие привалы давали Питеру время, чтобы ломать голову над зашифрованными письмами, украденными из жилища Ласса. Сначала он решил, что разгадать код — пара пустяков. Шифры для повседневных сообщений редко бывали сложными, иначе получателю пришлось бы тратить слишком много сил и времени, чтобы разгадать содержание послания, и вся затея теряла смысл. В обычных обстоятельствах, с учетом того, что грамотных людей вокруг мало, имперские коды использовались только для того, чтобы держать сообщения в секрете от случайных воришек. А между тем шифр Ласса оставался совершенно непонятным. Ферштолен предположил, что используется код подстановки, и нарисовал угольным стержнем таблицу алфавитов на пергаменте, который Шварцхельм захватил из Альтдорфа. Затем принялся обрабатывать конкретную фразу, с которой начиналось последнее письмо. Однако при любом варианте подстановки снова и снова получалась тарабарщина. Имея больше времени, можно было бы все сделать тщательнее. Да даже не в этом дело. Пропыхтев над задачей столько времени, он понимал, что все равно что-то упускает. Шварцхельм не хотел брать в голову эти трудности. Когда они пускались в путь, принимался на ходу требовать результатов. Защитник императора хорошо владел искусством боя на мечах, а литературщину и философствование ни в грош не ставил. Читать он умел, не без этого; но не очень-то любил вникать в словесную эквилибристику. Ферштолен затруднялся растолковать ему самую суть проблемы. Раз за разом он признавался, что не продвигается ни на шаг, и Шварцхельм не упускал случая попенять ему. — Это важно, Питер, — повторял он. — Я знаю. — У нас нет времени строить пустые догадки. — Да знаю! — Тогда расшифруй, что там написано! На второй день после бегства из Аверхейма они наткнулись на заброшенный фермерский дом на краю поля, похоже, оставленного под пар. Насколько хватало глаз, другого жилья видно не было. День клонился к вечеру, и даже Шварцхельм, похоже, не отказался бы от привала. Ферштолен уставился на здание без крыши, на каменную кладку, освещаемую вечерними лучами. Вокруг простирались поля, некоторые вспаханные, другие — нетронутые. За их пределами шелестела бесконечная трава, точно море. Шварцхельм имел такой вид, словно это ему что-то напоминает. И определенно не счастливое мгновение. — Насколько ты близок к решению? — Сделаем здесь привал? — ответил Питер вопросом на вопрос. — Если да, я смогу подумать получше. — Пойду наберу дров для костра, — бросил Шварцхельм, удаляясь. — А ты садись и старайся. И вот Ферштолен сидел, забившись в угол и разложив перед собой обрывки пожелтевших документов. Буковки, нацарапанные мелким почерком, прыгали и расплывались перед глазами. Он снова попробовал подставить их и так и этак; на этот раз взял другую фразу, ближе к концу письма. Обдумывал предложения, пытаясь определить закономерность, возникающую при подстановке. Но как бы он ни старался, снова выходила сплошная ерунда. К тому времени, как вернулся Шварцхельм, он совсем выбился из сил и пал духом. Отнюдь не дурак был этот Ласс. Нужны время, место, стол, перо и математические таблицы. А так все без толку. Шварцхельм присел в паре шагов от Питера и стал домиком складывать дрова для костра. Несколько мгновений — и он высек огонь, растопка внутри кладки запылала. Только увидев жаркое пламя, Ферштолен понял, как он замерз. Ночи в Аверланде становились холоднее из-за ветров с востока. — Ну что, получается? — отрывисто спросил Шварцхельм и прислонился спиной к стене. Ферштолен покачал головой, ожидая обычных упреков. К его удивлению, Шварцхельм не рассердился. Здоровяк мрачно смотрел, как разгорающееся пламя охватывает сухое дерево. Тени становились длиннее. Еще день миновал, а путники не приблизились к цели. — Ну что ж, придется действовать, не зная, что в этих письмах, — вздохнул он. — Может, что-нибудь прояснится, когда мы вернемся в Аверхейм. Ферштолен приподнял бровь. У Шварцхельма всегда все ясно наперед. Питер открыл рот, чтобы спросить, что имеет в виду начальник, но передумал. Он слишком устал. Насколько он мог понять, поиски Хельборга обречены на провал, а через эти поля они шагали для того, чтобы Шварцхельм справился со своими личными демонами. Он вздохнул и стал собирать обрывки документов. С утра можно еще с ними поработать. — Нужно сориентироваться, — сказал Шварцхельм словно сам себе. — Это место кажется мне совсем незнакомым. — Ничего удивительного, — пробурчал Ферштолен. — Многое изменилось со времен вашего детства. Шварцхельм крякнул в знак согласия. Питер придвинулся к огню и протянул к нему руки. — Вы никогда не рассказывали, как вам здесь жилось. — Хочешь, чтоб я тебе всю свою жизнь рассказал? — Всю не надо. — Ферштолен привык к колючей манере Шварцхельма. — Но вас сложно понять, мой сеньор. Есть ли на этом свете человек, который что-нибудь знает про вас? Лицо Шварцхельма не дрогнуло. — Он уже не на этом свете. Ферштолен понял намек и замолчал. Какое-то время слышались только треск костра и звуки природы. Вдалеке низко по закатному небу пролетел гусиный клин, на лету птицы вскрикивали, словно плакали. Под ними расстилались луга, трава шелестела под неумолчным ветром. Ферштолен приготовился провести вечер в угрюмом молчании, но тут Шварцхельм, вопреки ожиданиям, заговорил. — До места, где я родился, отсюда ехать дня два, — промолвил он, глядя в огонь. В его глазах плясали отсветы костра. — Обычная деревня, каких много по всей Империи. Меньше сотни душ, все бедные. Я мечтал попасть в солдаты, как и любой парень из деревни. Ничего особенного не хотел — лишь иметь шиллинг в кармане да вырваться из этой рутины. Потом оказалось, что у меня получается убивать. Мой единственный настоящий талант. Меня заметили, отправили в Альтдорф. После того как я попал в обучение к Лассу, я больше не приезжал сюда. До этого часа — ни разу не возвращался. Моим домом стала Империя, и казалось неважным, откуда я родом. Может, это ошибка. По меркам Шварцхельма это была беспрецедентно откровенная и многословная речь. Человек, который редко соединял вместе больше двух-трех слов, да и то только для того, чтобы отдать команду, в ответ на вопрос Ферштолена прямо-таки излил душу. Видимо, он нуждался в этом. Может, раны в его сердце, не заживавшие со времен аверхеймского краха, желали очищения, чтобы затянуться. Даже Защитник императора может дать слабину. — Вы про деревню, которая тут недалеко? — спросил Питер. — Так эта ваша деревня? Шварцхельм кивнул. — Она самая. Вененлих она называлась. Я даже не знаю, цела она до сих пор или нет… Услышав название деревни, Ферштолен замер. — Как она называлась? — Вененлих. Мысли в голове Питера помчались вскачь. Он слышал это слово не впервые. Кто-то недавно сказал его в каком-то важном месте. Он откинулся назад, уперся затылком в стену, напряг память. — Святая Верена! — вскрикнул он, вспоминая. — Они говорили это слово! — Кто? — Это был пароль. Чтобы попасть в святилище Натасьи. Его спрашивал солдат у ворот. Ферштолен вскочил, отряхиваясь. Он переменился в лице. Шварцхельм последовал его примеру, только помедленнее и с трудом. — Да что такое? — Есть идея, — сказал Питер, снова вынимая письмо. Выхватил грубую таблицу, которую сам набросал, и зачастил: — Предположим, у вас есть таблица символов, в которой вертикальные ряды — буквы в алфавитном порядке, а горизонтальные строки начинаются с букв, которые в крайнем левом столбце, — вот как здесь. Такой шифр использует Меннинг на основе системы, разработанной Вигниусом. Теперь, предположим, нам надо раскодировать букву «а». Берем первую букву ключа — у нас это «в». Ищем строку, начинающуюся с ключевой буквы, и идем по ней до буквы шифра. Буква наверху вертикальной колонки будет та, которую мы ищем. Произнося все это, Ферштолен перевернул один из листков пергамента и стал царапать на нем тупым угольным стержнем. Шварцхельм выглядел совершенно ошеломленным, он явно не мог угнаться за мыслью Питера. — Тебе виднее… Ферштолен продолжал писать, то и дело сверяясь с оригиналом. Цепочка букв выходила ничуть не более понятной, чем раньше. «jlyvrataakpnwgxmuzwkrpfdmpaoshxusqutwrtvhaxguerbwgwipkkryctccpdwpqvrxikuossgbxuuawjsavwtdlsmgllzcuvkrpeaywvoapcjrpttlcurxszzrhnxvrgsqudwwgmzpejljpbzropktwwfsapdgujsjhbywuadmaojttnininorlaksuiesppmfzfslvbzbfpoxeipommomgiqdmebniycnwtgsoivrulvfzpmypplcupkmkntvuadiyfbcodbpcbyzlsgusrzmaocrhbxrvzfkjdkvxkepmpzgmawepiffpscpnjxcyphtjrykgzsinorymftijhsyaoatlyfsoflngsuly» — Главное — это слово-ключ. Оно раскрывает смысл. — Но почему Вененлих? Ферштолен искоса глянул на начальника. — Возможно, они хотели пошутить. Ласс знал вас как облупленного. Пальцы Питера бегали по таблице, сверяя буквы в письме с теми, на которые указывал ключ. Он выводил символы дрожащей рукой. Смысл все еще не прояснился, но это — уже не была полная чушь. Расшифрованные буквы ложились в ряд без пробелов.' « Ndfundsrecbfksafehl» «Исредствполкчовбезоп» Ферштолен перестал расшифровывать и провел угольным огрызком по строчке. — Некоторые слова обрываются, некоторые начинаются с середины… Он стал отделять черточками понятные слова, искать сокращения и дописывать недостающие буквы. — Это, конечно, отчасти предположение, но вдруг мы так докопаемся до смысла… «и средства получены крепость черного огня безопасно» Питер уставился на результат своего труда, сердце колотилось. Он разгадал код! — Ну наконец-то, — сухо обронил Шварцхельм. — Пойду добуду нам что-нибудь поесть. Утром можешь начинать работать с остальным. Ферштолен улыбнулся про себя. Его тяжеловесный начальник не имел привычки расточать похвалы. Гораздо важнее, что тон его голоса изменился. Холодный оттенок самоосуждения пропал. Вместо него, впервые с тех пор, как он вернулся в Аверланд, обозначилась надежда получить ответы хоть на какие-то вопросы. Мобилизация завершилась. Войско Фолькмара Мрачного, наконец готовое к маршу, заполнило всю равнину к югу от Польбада в нижнем Рейкланде. Роты солдат двигались непрерывным потоком в течение нескольких дней и собирались недалеко от Альтдорфа, в обширном поместье герцога Ольсена Раффенбурга. С прибытием каждого нового подразделения количество солдат, располагающихся на огромных сортировочных станциях, увеличивалось еще на несколько сотен. Обозы с продовольствием и боеприпасами уже тронулись к югу под усиленной охраной. Из имперского дворца разослали адъютантов на резвых конях с ордерами на получение дополнительного снаряжения и личного состава. Новые предписания дали Оружейной палате в Нульне, которая и так трудилась с головокружительной скоростью, чтобы обеспечить войну на севере, а теперь предполагалось, что она должна в считаные дни вооружить еще целую армию. Ресурсы Империи, ее финансы и готовность к самопожертвованию подходили к концу. Фолькмар стоял на ступенчатой смотровой площадке перед особняком герцога и оглядывал плац, на котором выстраивались ряд за рядом, полк за полком все те, кого он с таким трудом собрал. Знамена различных подразделений вяло болтались на древках. Утро выдалось пасмурным и тихим, и каменный особняк позади плаца неприветливо серел. — Все ли мы хорошо сделали? — задумчиво спросил Майдир, наблюдая, как последние части занимают свои места на перекличку. Он и Ролл стояли рядом с Фолькмаром. Верховный теогонист облачился в церемониальные одежды своей службы, грудь его украшал литой стальной орел Зигмара. Стоячий воротник церемониального темно-красного цвета возвышался над головой и делал и без того мощную фигуру еще более внушительной. Ролл надел мантию воина-священника и сжимал обеими руками боевой топор с двойным лезвием. На Майдире красовался латный доспех и кольчуга — те самые, что были с ним еще в Мидденхейме. Довершал наряд белый плащ с темно-синей каймой, традиционный для северной провинции. — Там видно будет, — проговорил Фолькмар, не сводя глаз с войска. — Дайте сигнал. Приказ передали, и с противоположной части плаца прозвучала труба, сигнал повторился со всех сторон. Солдаты вытянулись по стойке смирно, раздался четкий звук дружно щелкнувших каблуков. — Воины Империи! — взревел Фолькмар. Его громовой глас долетел до самых дальних углов плаца. Мало кто умеет возвысить голос так, чтобы его слышали на обширной территории. Ораторское искусство Фолькмар оттачивал всю жизнь на ниве служения Зигмару, а сейчас оно подкреплялось еще и неистовой верой в правое дело. — Вы знаете, зачем я вас здесь собрал. Не стану в сотый раз говорить про Аверланд и тамошние неурядицы. Вы должны знать только одно. Великий враг засел в Аверхейме как у себя дома, и мы выступаем в поход, чтобы уничтожить этот нарыв на теле Империи. Фолькмар окинул взглядом войско. Почти тридцать тысяч пехотинцев, все как один, затаили дыхание и слушали. Никто не осмеливался даже мускулом лица шевельнуть. Верховный теогонист, хранитель мистических таинств Церкви Зигмара, казался им великим и внушал трепет. — Не стану вас обманывать. Задача перед нами многотрудная. Прежде чем мы одержим победу, многие из нас погибнут. Пока мы здесь готовились к войне, они там тоже набирали армию, вооружали ее, муштровали для предстоящих битв. Тем самым они намерены взять нас на испуг, сокрушить наш дух, сломать нас в час испытаний. Он шагнул вперед, схватился за латунные перила, навис над замершим строем. — Ничего не бойтесь! — еще громче взревел он. — Ни за что не сдавайтесь! У нас есть то, о чем они и не подозревают, — скрытая сила человечества, источник его величия! Только в чистоте и стойкости наше спасение. Дух верного солдата страшнее для ложных божеств, чем вся мощь нашего оружия с его сталью и порохом. Пока мы исповедуем нашу веру, им нас не одолеть! Войско восхищенно ловило каждое слово. Фолькмар понимал, насколько важны эти слова. Скорее всего, больше не представится возможности вот так говорить перед всей армией. Ему надо вселить в них мужество сейчас, пока светит солнце и жива надежда, потому что дальше их путь станет сумрачным и опасным. — Оглядитесь кругом, дети мои, — воззвал он, широким жестом обводя пространство перед собой. — Посмотрите, что создано руками людей. Посмотрите на мощь, которая призвана защитить нас. У нас есть артиллерийские орудия из Нульна, способные снести стены любого замка. В наших рядах будут волшебники из Колледжей, каждый из них может подчинять себе магические ветры. Я сам поведу целый отряд воинов-священников, заклятых врагов ереси и демонизма. Плечом к плечу с ними станут рыцари Пантеры — самые смертоносные мечи Империи. Он показывал на каждое элитное подразделение, которое упоминал, и, когда палец его протянулся в сторону славного строя рыцарей, стоящего ярдах в тридцати, он заметил, как Группен благодарно кивнул. — Так вот, вы пойдете не сами по себе. Против каждого их острого меча у нас найдется еще острее. Против каждого предавшегося скверне колдуна выйдет благородный маг. Против каждого проклятого воина, изуродованного извращенным гением его темных хозяев, встанут латные рыцари в освященных доспехах и с мечами, перешедшими к ним от предков. И вот, когда настанет время, шагайте вперед без сомнения! Пусть, ярость вдохновляет вас, а не страх. Позвольте гневу вести вас, справедливому людскому гневу на дерзость тех, кто захватил нашу землю и разграбил ее! Голос Фолькмара возвысился, давая выход негодованию, которое он сам чувствовал. Это пламя всегда тлело в нем, не так уж глубоко запрятанное. Пока он говорил, вспомнил искаженное лицо демона Бе’лакора, его звериную ухмылку и то, как она превратилась в печать ужаса перед лицом его неумолимого гнева. Он тогда одержал верх, и вкус этого триумфа чувствовался на губах до сих пор. Ему хватило сил победить. — Не дадим им пощады! — снова взревел он, и по рядам воинов волной прокатился вопль одобрения. — Загоним их под землю! Растерзаем их ложных идолов, сожжем кощунственные святилища, вырвем души из их трепыхающихся телес! Промчимся через Аверланд, словно карающий ураган, с огнем святого Зигмара в сердцах и сталью Его Империи в руках! Войско в едином порыве подалось вперед. Мужчины вскидывали кулаки, вдохновленные пылкой речью Верховного теогониста. Они были готовы хоть сейчас в атаку. — Помните, кто вы такие! — проорал он, вцепившись в перила так, что суставы побелели. — Вы — люди, подлинные хозяева мира! Никто не станет на вашей дороге: ни зверь из дикого леса, ни орк из горного ущелья, ни сама скверна Хаоса! Мы очистим Аверланд так же, как очистили Мидденхейм, как очистили Праагу! И так же очистим каждый город, который осквернят эти выродки без веры, чести и будущего! Крики согласия перешли в овацию. — Вперед, воины Империи! Вперед, к славе, не ради себя самих, а во имя того, кто указывает нам путь! Во имя Карла-Франца! Во имя Зигмара! За Империю! Все как один вскинули кулаки с воплем: — За Империю! Рев оглушил, словно стена звука взметнулась от гравия плаца и до самой высокой башни особняка. Земля содрогнулась от топота тридцати тысяч пар ног. Словно сам Зигмар внезапно послал порыв ветра, и знамена полков вдруг ожили, заполоскались, стали видны гордые девизы множества подразделений. Сердце Фолькмара забилось сильнее. Справа и слева от него Ролл и Майдир потрясали оружием, чтобы вселить в войско еще больший пыл. Людское море перед ними всколыхнулось. Пусть это мгновение останется с ними во время предстоящего долгого марша, а когда придет час битвы, это воспоминание наполнит их сердца мужеством и поможет выдержать испытания. Фолькмар поднял руки жестом, означающим вызов на бой. Отступил от края платформы. Войско продолжало с энтузиазмом выкрикивать слова одобрения. Фолькмар повернул к Майдиру мрачное застывшее лицо. — Приведи моего коня, — велел он. — Пора выступать в поход. В Железной башне высотные работы шли полным ходом. Металл сплетался с металлом, устремлялся все дальше и дальше вверх. Твердыня теперь возвышалась над всем в городе и отбрасывала на бедняцкий квартал тень, дотягивающуюся до реки. Не осталось места, откуда ее нельзя было заметить, высоко в небе виднелся похожий на скелет каркас верхних помещений. Уже тысяча рабов Камня трудилась на строительстве. Осколок зла, похороненный под землей, сокрушил их дух; их глаза остекленели, а воля умерла. Наступала ночь. За забором, отделяющим башню, снова начиналась церемония. Сотни солдат прочесывали улицы, выбирая тех, кто исполнял долг с недостаточным рвением, и тащили их в загоны. На каждом углу горели железные лампы, отбрасывая на мостовую злые красные отсветы. Жители в оцепенении выходили наружу, чтобы выразить покорность новым господам и хозяевам. У большей части залегли круги вокруг глаз — красноречивые признаки регулярного употребления корня счастья. Людям сказали, что церемония — это ритуал восхваления Зигмара, проводимый, чтобы очистить граждан от грехов, которые они совершили в период безвластия. Многие верили и пели нужные слова с благочестивым рвением. Другие, не знавшие рейкшпиля и говорившие на богопротивных иностранных языках, присоединялись поневоле. У них не оставалось другого выхода, кроме как подчиниться. Многие люди все еще поддерживали Гросслиха, несмотря на то что он взял город в железный кулак. Деньги по-прежнему текли, было полно еды и корня счастья. В трущобах обрадовались ослаблению действия указов о запрете пьянства и блудодейства. Из тех дворян, которые раньше выступили бы против таких мер, одни перешли на сторону Гросслиха, кто-то испугался и не высовывался, иные и вовсе умерли. Курфюрст смотрел на город из своего хрустального покоя. Ему нравилось наблюдать, как острые лучики света разбегаются из центра, словно огненная паутина. Далеко внизу виднелся ползающий туда-сюда по улицам народ и солдаты, сбивающие людей в кучки для исступленных песнопений. У многих на лицах царило выражение религиозного отрешения. Они делали как он велел, и он не мог выразить, насколько он их презирал. У тех, кто пытался выступать против него, по крайней мере, оставался хоть какой-то стержень. До тех пор, пока они не попадали в руки Натасьи. — Любуешься видом? Он и не услышал, как она вошла. Понятно, что ей нравилось демонстрировать свои возможности, но это начинало раздражать. Он медленно повернулся, делая вид, что прекрасно знает, что она уже какое-то время стоит позади. — Маски почти сорваны, — сказал он. — Мало кого удается дурачить и дальше. Стоит ли по-прежнему притворяться? Натасья подошла, встала рядом и посмотрела на море сверкающих огней. — Несомненно, стоит, — проговорила она. Ее кожа все больше приобретала голубой оттенок, глубокие черные глаза мерцали. — Зачем раскрывать карты, пока еще можно играть втемную? Гросслих покачал головой. — Не понимаю, почему они этого не видят. Натасья пожала плечами. — Потому что не хотят этого видеть. Тебя выбрали, чтобы ты положил конец беспорядку. До самого конца останутся те, кто так и не увидит, на что ты употребил власть. Натасья отвернулась от окна. Как всегда, она держалась спокойно и невозмутимо. Несмотря на то что она все меньше походила на смертную женщину, она оставалась обворожительной, что трудно сочеталось с ужасом, который она способна вызвать. — Продолжайте проводить церемонию, — велела она. — Песнопения помогают пробуждению Камня, и заодно есть чем занять этот сброд. Гросслиху не понравился командный тон. Довольно долго он охотно позволял ей доминировать, потому что знал, что ему есть чему поучиться, но теперь его собственные силы возросли. Хотелось как-то уладить вопрос уважительных отношений. — В зале внизу все готово? — спросил он. Натасья кивнула. — Ахендорфер трудится не покладая рук. Скоро процесс пойдет быстрее, и тогда в твое распоряжение поступят инструменты, которыми никогда не располагали простые смертные курфюрсты. — С нетерпением этого жду. — Наслаждайся ими, пока можешь. Камень полезен и в других отношениях. Кстати, я видела огромную армию, направляющуюся на юг, ею командует глава церкви этого их божка. Они идут быстро. — Они не представляют опасности? — Все представляет опасность. — Ты когда-нибудь даешь прямые ответы? Тень улыбки скользнула по алым губам Натасьи. С внезапной болью Гросслих осознал, как ловко она с ним играет. — Ты справишься с ними, любовь моя, — ответила она, придвинулась ближе и положила тонкую руку на его грудь. Несмотря ни на что Гросслих задрожал от желания, когда она коснулась его. — Ни одна смертная армия не сможет противостоять силе, которую я дам тебе. Она оказалась еще ближе, губы приоткрылись, темные глаза сияли. Гросслих ощущал ее дыхание, наполненное ароматом сирени. Вот ее самое мощное оружие. Она сама. У него не было сил бороться с этим. — Не бойся, — прошептала она и прижалась к нему всем телом. — Когда они дойдут сюда, это место уже станет частью Царства Боли на земле. Мы сокрушим их, любовь моя, точно так же как сокрушили Аверланд. Снизу, из города, доносился нарастающий шум буйного веселья. Гросслих почувствовал, как слабеет его воля и исчезает решимость. Натасья никогда не казалась столь прекрасной. Мысль противостоять ее божественному очарованию показалась даже не дурацкой, а просто нелепой. — А мы сокрушили Аверланд, так ведь? — пробормотал он, запуская пальцы в ее волосы. — О, мы еще только начали, — выдохнула Натасья. Ее зрачки казались бездонными колодцами, манящими в царство новых, чудесных и жутких удовольствий. — Поверь, любовь моя, это только начало. Глава десятая Блох на мгновение остановился и из-под ладони посмотрел на закатное солнце. Огромный багровый диск падал за горизонт, небо над головой пламенело и напоминало гигантскую кровоточащую рану. Они с Краусом вышли во главе небольшого, менее двухсот человек, отряда к устью перевалов. В нескольких милях позади осталась крепость; в ней достаточно людей и провианта, не зря они два дня трудились не покладая рук. Впереди земля резко уходила вниз каскадом скал и круто спускающихся ущелий. Дорога ныряла по этой неприютной местности и вилась змеей по плоскогорью в сторону далекого Гренцштадта. По обе стороны дороги громоздились до самого неба скалы, заснеженные вершины и склоны розовели от закатного солнца. — Все в порядке? — поинтересовался Краус, пристально глядя на Блоха. — Да, все отлично, — ответил тот и двинулся дальше. Его радовало уже то, что сейчас они уберутся с этих перевалов и скоро попадут в края, где потеплее. До следующего путевого форта оставался час ходу, и Блох хотел, чтобы они не теряли темпа. Он вдруг понял, что ему не по себе от этого заката. Вспомнил лицо Шварцхельма, когда тот уезжал. Ничего хорошего его явно не ждет по возвращении в Аверхейм, а он зачем-то по своей воле туда суется. — Давайте-ка ускоримся, — пробурчал он и сам зашагал бодрее. — В темноте здесь спускаться опасно. Колонна позади него неохотно взяла оружие на плечо и двинулась дальше. Шрамм прятался со своим отрядом в рощице, за деревьями, тянущими ветви к серому небу в плотных облаках. Лето уходило, становилось прохладно. Он и его солдаты припали к земле, держа клинки в ножнах и прикрывая доспехи. С ним были тридцать гвардейцев — большая часть отряда, покинувшего Аверхейм и сопровождавшего Хельборга во время перемещений по отдаленным глухим местам. Он чувствовал, что тело готово действовать, мышцы отзываются мгновенно, несмотря на долгие дни, когда он не воевал, а прятался. Пальцы крепко сжимали рукоять меча, чтобы вытащить его из ножен в любое мгновение. Он прищурился. В паре ярдов от него рощица кончалась и открывался склон, поросший травой и можжевеловыми кустами. А еще в тридцати ярдах, на дне неглубокой впадины, шла дорога — один из главных торговых путей на восток в сторону Хайдека. На противоположной ее стороне тоже поднимался склон, затрудняя маневры вправо или влево. Это место располагалось далеко к северу от Дракенмоора. Слуги Лейтдорфа слыхали, что по этой дороге люди Гросслиха перевозят оружие и припасы. В полной уверенности, что провинция полностью под контролем, охраняли обозы кое-как. Непростительная самонадеянность, за которую они и поплатятся. Шрамм осмотрел спуск и отметил самые удобные тропинки вниз. — Вон они, — прошипел Эйссен и присел слева от комтура. С запада, с левой стороны от гвардейской засады, к расселине между холмами неторопливо двигался караван подвод и телег. С десяток крепко сколоченных повозок тащили четверки лошадей. Все тщательно укрыты, на деревянных бортах эмблема Гросслиха — алая голова кабана. Перед повозками выступал караул из двенадцати всадников, вооруженных копьями и круглыми щитами. Позади разболтанным строем шли еще человек двадцать пешей охраны. Шрамм смотрел во все глаза, оценивал, на что способны караульные и как они смогут отреагировать на нападение со своей позиции. Во главе на вороном скакуне ехал командир — дородный мужик с бритой головой, широкие плечи укрыты кольчугой. Что-то он не походил на аверландца. Наверное, наемник, привлеченный в провинцию легендарной бездонной казной Гросслиха. Караван повозок подполз ближе. Когда он приблизился к впадине, из головы колонны пролаяли приказ, и караул выровнял строй. В их передвижении не чувствовалось опаски, просто привычная осторожность, так уж тут полагалось. Они ничего плохого не ожидали — все знали, что в Аверланде спокойно. Всадники авангарда вошли в зону досягаемости. Шрамм отдал Эйссену распоряжения боевыми сигналами Рейксгвардии — движениями кисти и пальцев указывая, кто куда пойдет и что будет делать. Эйссен и десять гвардейцев берут на себя замыкающих; сам Шрамм и еще десяток бойцов разбираются с латным авангардом. Остальные подождут и зачистят тех, что отстанут и разбегутся, чтобы ни одна живая душа не смогла добраться в Аверхейм и сообщить о нападении на обоз. «Жди моего сигнала», — жестом показал он и снова уставился на дорогу. Мимо проехал командир и всадники, прямо перед отрядом оказались первые повозки — толстые оси прогибались под тяжестью груза. Шрамм подал сигнал «Пошли!» — сжал кулак и махнул им вперед. Не издав ни звука, словно призраки, гвардейцы как один рванулись из укрытия. Вытащив меч, Шрамм помчался вниз по склону прямо на командира конвоя. Потребовалось несколько мгновений, чтобы противник сообразил, что происходит. Когда затрубили тревогу, Рейксгвардия уже налетела. — Засада! — завопил кто-то из всадников, и обоз встал как вкопанный. С тыла колонны спешили пехотинцы, хватаясь за оружие, торопливо натягивая шлемы и пристегивая болтающиеся нагрудники. Мгновение спустя гвардейцы Эйссена обрушились на их колонну, с ходу зарубили троих, прежде чем остальные поняли, что надо защищаться. У Шрамма кровь вскипела от отчаянного восторга. Они так долго и скрытно, словно воры, шатались по окрестностям — и вот наконец настоящий бой! Командир конвоя пришпорил коня и направил его на Шрамма, выкрикивая оскорбления на непонятном языке и на ходу вытаскивая из-за спины глефу с закругленным лезвием. Шрамм с мечом наперевес бросился навстречу. Справа и слева его товарищи расходились веером, на полном ходу устремляясь в самую середину конного строя. Хорошо известно, что кавалерия опасна, когда атакует, но надо еще помнить, насколько уязвимы животные, если нападать непосредственно на них. Вороной направлялся прямо за Шраммом вверх по склону, взбивая копытами дерн. Комтур подпустил его почти вплотную и вдруг резко свернул вправо, пригнувшись и нырнув под удар глефы всадника. Конь проскочил мимо, совсем близко. Шрамм молниеносно развернулся и резким движением меча аккуратно подрезал лошади поджилки. Вороной заржал, попытался встать на дыбы, изогнулся и рухнул набок, придавив всадника горой мускулов, сбруи и брони весом в полтонны. Шрамм резко обернулся, услышав, как падает еще одна лошадь — его гвардейцы атаковали растерявшийся конный конвой. На него несся другой клинок глефы, которую держал всадник, пришпоривающий гнедого и направляющий его прямо на Шрамма. Комтур перехватил меч двумя руками и развернул его как раз вовремя, чтобы встретить удар. Он парировал и отскочил в сторону. Когда всадник по инерции пронесен мимо, Шрамм вытащил из-за пояса нож и метнул в его спину. Он отвернулся, поискал другую цель и даже не стал смотреть, а с удовольствием услышал, как его клинок попал куда надо и сбил всадника на землю. Гвардейцы тут и там рубили мечами лошадей, повергая их, или вытаскивали всадников из седел. Двое конных стражей, видя, что дела плохи, устремились по дороге прочь из этой переделки. Через мгновение оба корчились на земле, пытаясь ухватиться за кинжалы, с виртуозной точностью прилетевшие в их спины. Оборона трещала по швам. Еще один конный воин попытался вступить в бой со Шраммом, пришпоривая перепуганную лошадь и замахиваясь глефой. Шрамм танцевальным движением уклонился от неумелой атаки и с презрением пронаблюдал, как алебарда просвистела почти в ярде от него. Скакун неудачливого воина споткнулся на неровной дороге, сбитый с толку мешаниной вздыбленных коней и сверкающей стали. Шрамм рванулся вперед, подпрыгнул и свободной рукой ухватил теряющего равновесие всадника за дублет. Тот вывалился из седла, и они вдвоем со Шраммом рухнули на землю. В мгновение ока гвардеец оказался верхом на поверженном противнике, лезвие меча придавило его горло и рассекло кожу. — Пощады! — завопил мужчина, пытаясь при этом ухватиться за собственное оружие. — Еще чего, — прохрипел Шрамм, полоснул мечом книзу и начисто снес голову противника. Снова поднялся на ноги, готовясь драться дальше и держа меч на изготовку. Но схватка окончилась. Гвардейцы Эйссена уже расправились с арьергардом и спешили к голове колонны на помощь товарищам. Однако и здесь стремительный бой завершился: конный конвой лежал перебитый вперемежку с мертвыми лошадьми. Все-таки Рейксгвардия — самое несокрушимое подразделение армии Империи, надежды на победу врагу она, как правило, не оставляла. — Придержите телеги, — бросил Шрамм Эйссену, вытирая кровь с лица и оглядываясь вокруг — нет ли убитых среда своих. На земле лежал и стонал от боли все еще живой командир конвоя. Он наполовину застрял под тушей своего коня, и жалкие попытки выползти на волю успеха не имели. Комтур подошел и присел с ним рядом, держа клинок обнаженным. Лицо мужчины побледнело, из уголков рта стекали струйки крови. Похоже, грудная клетка вдавилась внутрь и повредила внутренности, он дышал часто и прерывисто. Шрамм сгреб его за волосы и резко дернул назад. — Кто вас послал? — прошипел он. — Ты не аверландец. Глаза человека закатились от боли, но он каким-то образом ухитрился плюнуть комком мокроты прямо в глаза капитану Рейксгвардии. Шрамм зло рассмеялся. — Славный парень, — сказал он, вытирая лицо и выпуская волосы врага, отчего его голова бессильно упала на траву. — Попробуй сделать так еще раз, и я отрежу твои яйца. Он прижал лезвие меча к шее поверженного противника, заструилась кровь. — Итак, повторяю еще раз: кто вас послал? — Ты не аверландец тоже, — выдохнул командир конвоя. Зубы его кровоточили, речь путалась. Различался тяжеловатый северотилийский акцент. — Все для нее. У вас ни один шанс на это. Против шее — нет… Он попытался криво улыбнуться, но это уже оказалось ему не по силам. Кровь и мокрота хлынули из глотки, его вырвало. Шрамм отступил подальше, бесстрастно наблюдая, как человек умирает. К нему подошел Эйссен, на ходу вытирая лезвие пучком травы. — Он что-нибудь сказал? Комтур покачал головой. — Псы войны. Ничего они не знают. Посмотрим, что в телегах? Когда гвардейцы стащили убитых в кучу возле головы каравана и забрали уцелевших лошадей, Шрамм и Эйссен влезли на первую в ряду повозку. Возница отшатнулся в ужасе и побелел. В отличие от конвойных, этот выглядел вполне как аверландский торговец — пухлощекий, порядочно обросший жирком. Комтур не обратил на него внимания. За спиной возницы виднелась запертая дверца. Шрамм врезал по ней ногой, дерево раскололось, замок вылетел. Внутри фургона обнаружились ящики, окованные железом и надежно запертые. Они с трудом вытащили один наружу. Внутри тяжелого ящика позвякивал металл. — Деньги, — догадался Шрамм. — Причем много, — согласился Эйссен. Он повернулся к вознице. — И что, во всех фургонах полно такого барахла? Мужчина часто закивал, желая выслужиться. — И еще оружие. Курфюрст усиленно вербует людей. В колонне слышалось, как гвардейцы взламывают остальные повозки. Шрамм хлопнул кучера по плечу, тот дернулся. — Ты ведь славный аверландец, — сказал комтур. — Не надо тратить свою жизнь на прислуживание этим людям. Возница в страхе уставился на комтура, пальцы судорожно сжимали поводья. — Что мне делать? Что вы хотите, чтобы я сделал? Шрамм улыбнулся, по лицу разбежались бледные морщинки. — Сейчас мои люди повезут этот груз на юг. Мужайся, приятель. Наша армия растет, и мы принимаем тебя в ее ряды. Похоже, возница не знал, радоваться ему или плакать. — Сделай хорошо свое дело, и это может принести тебе много пользы, — продолжал Шрамм. — Сеньор Хельборг знает, как вознаградить тех, кто верно ему служит. — Сеньор… Хельборг⁈ — выдохнул кучер, и глаза у него стали большие и круглые. — Именно так. Привыкай. Теперь ты служишь рейксмаршалу. Фолькмар Мрачный направил коня вдоль по склону над дорогой. Свежий ветер трепал его плащ. С ним ехал Эфраим Ролл, а также отряд из двадцати всадников, закованных в тяжелые латы и вооруженных боевыми молотами с отличительными знаками культа Зигмара. Сам теогонист облачился в бронзовый доспех, очень древний, испещренный рунами сокрушения. На нагруднике красовался бесценный нефритовый грифон с распростертыми крыльями. Фолькмар не выпускал из рук массивный Посох Командования. Менее выдающийся командир, скорее всего, велел бы носить за собой посох специальному адъютанту, но Верховный теогонист не признавал подобных излишеств. Хотя тяжелое священное оружие из железа и ясеня уже натерло ладони, он крепко сжимал его, ни на миг не отпуская. Внизу под склоном по дороге ползла его армия. В авангарде двигалось подразделение рыцарей во главе с Группеном. Следом за ними длинным караваном шли запасные лошади, ехали оруженосцы, везли доспехи и копья, так что рыцарский отряд представлял собой что-то вроде небольшой отдельной армии. Дальше тянулась долгая череда полков алебардщиков и копейщиков, выстроенных плотными шеренгами и одетых в цвета своих провинций. Барабанный бой задавал темп. Никто не перебрасывался обычными для рутинных походов шуточками и непристойностями. Фолькмар торопил всех и гнал вперед без пощады, так что сержантам приходилось держать подчиненных в узде. Длинный строй пехотинцев шел и шел мимо Фолькмара. Он внимательно высматривал, как высматривает ястреб свою добычу, нет ли в их рядах признаков плохой дисциплины или других недостатков. Вместе с пехотинцами плотными группами по пять-шесть человек шагали и его воины-священники. Эти правоверные вояки не знали усталости и не требовали для себя особых прав. Следом тянулся артиллерийский обоз. Упряжки лошадей, в некоторых и по шесть голов, тащили громадные штурмовые пушки, за ними двигались противопехотные орудия, митральезы и ракетные батареи. Сразу следом в особых повозках — артиллерийские расчеты, аркебузиры и механики; на их попечении находились фургоны, набитые порохом, запалами, боеприпасами и запчастями. Фолькмар неодобрительно нахмурился при виде всей этой рати. Он считал настоящим источником мощи не порох, а добрую сталь и истовую веру. Однако это оружие сделает свое дело, как и любая другая часть огромной военной силы. За артиллерийским обозом шли резервные роты, лучники, нерегулярные подразделения, завербованные прямо перед началом похода. В людях, готовых идти на войну за пару шиллингов, никогда не бывает недостатка, а Фолькмар как раз имел возможности нанять всех желающих. Хотя в душе он ненавидел наемников. За нерегулярными частями следовал основной обоз — вереница фургонов, груженных разными припасами. Были там телеги с нагроможденными на них пивными бочонками вперемежку с укрытыми тканью повозками с провиантом. Были тщательно упакованные связки стрел, штабеля дров, доспехи, теплая одежда, фураж. Все это неусыпно охраняли люди Ролла — несгибаемые и кристально честные, как святые угодники. Десятки солдат Ролла в алых одеждах Храма Зигмара Воскресшего и Преображенного в Альтдорфе выполняли важнейшую задачу: неотлучно состояли при повозках, груженных ящиками с монетами — жалованьем солдат, гарантией их преданности. Наконец, обширное шествие замыкали три роты доппельзольднеров с двуручными мечами и отряд рейтар на нетерпеливо гарцующих конях. Время от времени от них отделялись человек шесть — группа разведчиков, они обгоняли к армию и взбирались на склоны по обе стороны от дороги, чтобы осмотреть окрестности, а заодно слегка разогнать скуку от монотонного топанья. Армия составляла более тридцати тысяч человек, да еще в Польбаде к маршу присоединились около пяти тысяч псов войны. В назначенном месте к югу от Нульна подойдут еще: целый полк воинов-священников в подкрепление к тем, которые уже с ними, плюс дополнительные силы артиллерии и тяжелая кавалерия. Получится грозное войско, пожалуй, не меньше, чем многочисленные войска, бившиеся когда-то на севере Империи против наступавших всех сторон банд Архаона. Если предсказания небесных магов сбудутся, то именно такая сила и понадобится. — Что-то у тебя недовольный вид, — сказал Ролл. Его лысина блестела. В голосе слышался легкий упрек. Больше никто в целой Империи не осмеливался в таком тоне говорить с Верховным теогонистом. — Что толку от простых смертных? — тихо спросил Фолькмар. — Когда они вообще могли как следует противостоять великому врагу? Мы ведем их на верную гибель. Ролл сплюнул. — Ты же сам сказал. Они исполнят долг. С вражеской стороны тоже станут биться простые смертные. Фолькмар не ответил. Ему вспомнилось, как он вел людское воинство в гибельную атаку в Стране Троллей. С неба истошно голосили демоны, реки текли кровью, и никакая истовая вера не спасла людей от захлестнувшего их безумия и страдания. И в особенности вспомнился ему демон Бе’лакор, его ухмылка во всю пасть, его глаза — не глаза вовсе, а окошки в мир абсолютного, парализующего ужаса. — Все это нам аукнется, Ролл, — сказал он. — Не забывай о Хельборге. — О Хельборге? Даже если он жив, что он может? — И о Шварцхельме. Он посмотрел в сторону юга. Многие лиги темных бескрайних лесов остались позади, перед ними расстилалось открытое пространство. Вдали виднелась широкая лента реки Авер, петляющая по лугам. — Шварцхельм уже и так натворил дел. Если он попытается сунуться в драку до того, как мы выполним задачу, у меня есть право помешать ему. Он повернулся к Роллу, посмотрел мрачно. — У меня есть для этого все полномочия. Защитник императора верно служил много лет, но все мы стареем, и он не исключение. Когда его найдут, я решу, что делать. Ролл поднял бровь, но промолчал. Фолькмар застыл еще на мгновение на склоне, пришпорил лошадь и поскакал к головной части огромного войска. За ним устремилась его охрана. Склон опустел, остались только вздохи ветра и шелест травы. Башню почти достроили. Скоро падет последняя завеса тайны. В шести точках опоясывающей город стены возводились ее уменьшенные копии, тоже целиком из железа и повторявшие остроконечный силуэт главной башни. Вид на Аверхейм изменился до неузнаваемости. Старинные здания снесли, камень утащили, чтобы подпереть новые укрепления, возведенные за линией старых стен и заслонившие их. Особняки торговцев заняли военные, Авербург, по сути дела, превратился в огромный склад оружия. Не стало проходу от солдат: одни шатались по улицам, другие группами торчали на площадях, третьи встали лагерем к северу от города вдоль равнин, простирающихся в сторону Штирланда. Все это гордо осеняли знамена Гросслиха. Наконец доделали шестигранное навершие башни, и с трехсотфутовой высоты в обширный внутренний двор свисали длинные вымпелы с изображением багровой головы кабана. Цвета Гросслиха — алый и золотой — встречались на каждом шагу, словно город во все времена только ему и принадлежал. Что теперь вспоминать, кто такие Альптраумы и Лейтдорфы! Повсюду царил новый порядок. С наступлением темноты становилось особенно заметно, насколько изменился город. По ночам башню от земли до вершины украшали лиловые огоньки — словно бусы из сверкающих звездочек. На вершине горело неугасимое бледное пламя. Фонари на улицах сияли множеством огней, рассеивая ночную тьму и окутывая город разноцветным туманом. Горожане, еще не утонувшие в наркотическом омуте, замечали, что стали беспокойно спать по ночам и часто просыпаться. Привычная неяркая элегантность города сменилась безудержной пестротой. Немногие сохранившие здравый смысл осознавали без всяких сомнений, что Гросслих — тиран и он только начал коверкать имперские законы под себя. Протесты безжалостно подавлялись, огонь костров безостановочно пылал стараниями ненавистных народу охотников на ведьм во главе с Одо Хайдеггером. Любую самую слабую попытку мятежа тут же подавляли войска, в которых не имелось недостатка: из всех уголков пустошей к югу от Серых гор ежедневно прибывали наемники, привлеченные обещаниями денег и славы. Некоторым предлагали в уплату корень счастья, и, кажется, их это устраивало. Точно так же, как весной, по улицам слонялись и валялись люди, опьяненные дурманящим корнем, — с ничего не выражающими глазами, с распахнутыми слюнявыми ртами. Все они в беспамятстве шептали одно и то же: — Она грядет… Она грядет… Да будет благословен Ее путь, да будет вечно Ее царствование… Королева удовольствий, владычица мира… Она грядет… Она грядет… Они шептали и шептали, пока не занемеют и не растрескаются губы, и тогда они ползком тащились за новой порцией корня счастья, чтобы принять его и ничего не чувствовать. Аверхейм видал всякую развращенность, но сейчас она превзошла стократ всю прежнюю. Город шел к собственной гибели прямой дорогой, словно сам Владыка Боли вел его. Курфюрст Гросслих теперь редко отваживался покидать вершину своей драгоценной башни. Комнату на самом верху отделали щелками и обили тонкой мягкой кожей. Пол из полированного мрамора с прожилками напоминал плоть, с которой содрали кожу. Камень сверкал в свете двенадцати высоко подвешенных шарообразных светильников. В железных стенах открылось шесть окон, каждое из которых выходило на одну из массивных наклонных спиц. Вид отсюда открывался необозримый. Войско Гросслиха, которое так долго набирали, теперь приходило в боевой порядок. Он сам поразился — сколько их собралось. Похоже, люди стремились туда, где властвуют тьма и сила, как стремятся мотыльки на свет свечи. Сам Гросслих облачился в алые одежды, красиво отороченные мехом, украшенные монограммой — плавно вычерченной буквой «Г». В тайных подземельях башни для него выковали высокую корону из завихряющихся стальных полос с резьбой; надо лбом они сходились в точку, а тонкие металлические завитки змеились по щекам. Вообще-то это Натасья выдумала форму, а он просто присвоил. Город он тоже присвоил и контролировал железной рукой. В подвалах башни создавались новые собакоголовые солдаты, и все они подчинялись ему. Там, внизу, рождались и другие существа, жуткие плоды воображения Натасьи, обретавшие форму под ее безжалостным руководством. Скоро все будет готово, и восстанет целый легион ужаса, он пересечет реку и уничтожит армию, которая, Гросслих знал, уже тронулась из Альтдорфа, чтобы привести Аверланд к повиновению. За пределами комнаты зазвенел колокольчик. Гросслих отвернулся от окна и уселся на трон — обсидиановую глыбу, заключающую в себе переплетенные истерзанные конечности; такой же, как тот, при помощи которого Натасья одурачила Ферштолена. — Войдите, — сказал он и сам удивился своему голосу. Ушла в прошлое грубоватая речь без красивостей, которая когда-то привлекала на его сторону простонародье. Теперь он говорил лаконично и изысканно, гладко, почти как Натасья. Темный Князь во многом изменил его, и не все Гросслиху нравилось. Но сожалеть об этом уже поздно. Стеклянная дверь в дальнем конце зала бесшумно распахнулась, и вошел Холимон Эшенбах. В его внешности виделись новые перемены. Глаза полностью лишились белков и светились чуть приметным розовым светом. Кожа побледнела, губы обрели цвет старого вина. Он шел, заметно прихрамывая, как Ахендорфер, словно и под его переливающейся всеми цветами мантией происходят тяжкие преобразования. Прежняя самоуверенность улетучилась, стерлась с его лица после того, как Гросслих жестко взял город под контроль. После злополучной истории с Тохфелем обязанности штатгальтера перешли к Эшенбаху, и это бремя оказалось тяжеловато для него. — Вы желали меня видеть, ваше превосходительство? — шепотом осведомился он. Он сейчас мог издавать только свист и шипение — результат очередной манипуляции, проделанной с его телом, в прошлой жизни ничем не примечательным. — Штатгальтер, не окажете ли любезность назвать мне имена беглецов, которых мы так усердно преследуем с тех самых пор, как пришли к власти? Эшенбах затрясся. Он знал, что его ждет. — Предатели Лейтдорф и Хельборг, а также шпион Ферштолен. — Очень хорошо. А не могли бы вы теперь сообщить мне, насколько мы близки к тому, чтобы их схватить? — Ваши войска с каждым днем продвигаются дальше на восток. В Хайдеке открылись суды дознания, скоро и в Гренцштадте откроются. Не может быть… Гросслих вальяжно протянул руку и сжал пальцы в кулак. Эшенбах ахнул и упал на колени. Словно что-то невидимое сдавило его шею, на висках набухли вены. Не в силах вдохнуть, он дернулся вперед, пальцы царапали незримую удавку. — Ты думаешь, я без тебя этого не знаю? — прошипел Гросслих, спокойно и с удовольствием наблюдая, как толстый штатгальтер корчится в муках. — В твоем распоряжении все ресурсы провинции. Приказ прост, как сама простота. Найди их и убей. Гросслих ослабил тиски на шее Эшенбаха, тот повалился на пол, разевая рот, как рыба на берегу. — Дома Лейтдорфа взяты штурмом, — прокашлял штатгальтер. — Его поместья прочесали вдоль и поперек, все, что можно, вычистили. Мои подчиненные непрерывно рыщут по всей провинции. Что я еще могу сделать? — Слушай внимательно, — прорычал Гросслих, подавшись вперед на троне. — Дело принимает деликатный оборот. Планы госпожи близки к осуществлению. Империя тоже не сидит сложа руки. Их армия появится здесь через несколько дней. Крайне важно, чтобы мы решили этот вопрос, пока их здесь нет. Эшенбах жалобно кивнул. — Есть еще одна сторона этого вопроса, — продолжил Гросслих, тщательно подбирая слова. — Госпожа послала на охоту за Хельборгом своих… э-э… существ. Было бы… м-м-м… предпочтительнее, чтобы первыми нашли маршала мои люди. Что же касается щенка Лейтдорфа, я бы хотел сам вынести ему приговор. Для меня это очень важно. При этом я не уверен, что вы уделяете своей работе то внимание, которого она требует. Эшенбах похолодел от страха. Больше ему не вынести наказаний от Гросслиха. — Я уделяю, ваше превосходительство! Вот только сегодня на восток отправлена еще тысяча человек. У них приказ найти и доставить Хельборга и лжепретендента на трон. Поступили сообщения о нападениях на обозы снабжения далеко на юге, где начинаются болота. Если это они, их обнаружат еще быстрее. — Пошлите не тысячу, а две. Скажите им, что у них есть полномочия спалить дотла всю округу, если это потребуется. Не жалейте денег и никому не давайте спуску. Хельборга надо найти! Эшенбах кивнул. В его глазах отразилось страдание. Где взять столько солдат? Особенно с учетом того, сколько людей ему приказано выставить на защиту Аверхейма. — А церемония? — Проводить своевременно. Все должно идти как запланировано. В секретности смысла больше нет, что бы там ни говорила госпожа. Он прищурился, представляя себе силу, которую вот-вот схватит за хвост. Его армия почти готова, и она обеспечит ему всевластие, которого он так жаждет. — Следи, чтобы сонного корня хватало с лихвой, и отдай распоряжения священникам, — добавил он. — Тайное станет явным. Пора показать людям, с кем они связались, когда согласились служить мне. Глава одиннадцатая Светало. Вересковые пустоши окутывал тонкий туман. Клочки облаков летели над зыбким покровом к западу, гонимые суровым ветром с гор. Над Аверхеймом сгущались тучи, словно все ветры мира вдруг втянулись в воронку над далеким городом. Однако на вересковых холмах воздух оставался свежим и влажным, холодным и прозрачным, как хрустальный бокал из имперского дворца. Эйссен придержал лошадь. Всю ночь он скакал, чтобы скорее вернуться в Дракенмоор и сообщить маршалу приятные известия. Прежде чем Эйссен отправился в путь, Шрамм успел захватить три обоза с припасами и склонить на свою сторону жителей пяти или шести деревень. Теперь он имел более сотни вооруженных сторонников, и каждый день прибывали новые. В какой-то мере причиной этому являлся порядочный запас золота и оружия, обнаруженный в захваченных обозах, но сыграло роль и то, что Гросслиха в этой части провинции терпеть не могли, и добровольцы шли воевать не за страх, а за совесть. Большая часть гвардейцев осталась со Шраммом, чтобы и дальше поднимать народ на борьбу в землях вокруг Хайдека, а также подавлять возможную агрессию. Несколько человек отрядили охранять обозы на пути в Дракенмоор. Эйссен же поспешил вперед, чтобы доложить обо всем Хельборгу. Он без передышки скакал всю ночь и преодолел много лиг. Теперь он хотел дать скакуну отдых — спешился и повел в поводу через заросли дрока и вереска. Скотинка осторожно ступала между пучками травы, блестящими от росы. Из ее ноздрей вырывались клубы пара. Эйссен бережно вел лошадку по извилистым тропинкам вересковой пустоши, держась одной рукой за поводья, другую не отнимая от меча. Во всех направлениях простиралась завеса тумана, серого и мутного, как кисель. Одинокие деревья, перекрученные и растрепанные ветрами, появлялись и снова исчезали в похожей на кисею дымке, словно она их проглатывала. Только земля под ногами оставалась твердой, остальной мир казался зыбким и переменчивым, как клятва женщины в вечной верности. — Держись, девочка моя, — прошептал Эйссен, заметив, как дрожат бока у его лошади. Ее бы сейчас вытереть, согреть, дать торбу теплого овса. Ну да Дракенмоор уже недалеко. Вот они подождут, пока рассеется туман, сориентируются и будут на месте еще до темноты. Вдруг лошадь забеспокоилась, натянула поводья. Она косила глазом, переступала ногами. — Тебя туман напугал? — спросил Эйссен у лошади. Принялся озираться. Не слышалось ни звука, кроме слабого шелеста вереска. — Ну что ты, не бойся! Гвардеец покачал головой и засмеялся над самим собой. — Что это я, с лошадью разговариваю? Ну и дела… Он замер. Впереди что-то было. Эйссен почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Его пробрал озноб, он вдруг продрог в своем кожаном дублете. Серая завеса, встревоженная ветром, заколыхалась — мутная и непрозрачная, как молоко. По-прежнему не доносилось ни звука. Эйссен обнажил меч. В рассеянном свете сталь тускло блестела. После ночной скачки мускулы затекли и не слушались. — Эй, объявись! — крикнул он. Туман поглотил его голос, как земля впитывает воду. Ответа не было. Лошадь заволновалась еще сильней, она в страхе пятилась, только крепкой хваткой удавалось удерживать ее. С ее губ срывалась пена. Эйссен без церемоний одернул животное, держа клинок наготове. Несмотря на опыт и умения, сейчас сердце его колотилось, как у невесты перед первой брачной ночью. По спине стекла струйка холодного пота. Он отступил назад, вертя головой и пытаясь что-нибудь разглядеть за переменчивой завесой. — Хельборг… Потусторонний звук — причудливая смесь голосов молодой женщины и ребенка, шипения змеи и царапанья металлом о металл. Услышав это, Эйссен мигом растерял всю храбрость. Он судорожно сжал меч, с трудом удерживая лошадь — та шарахалась и тянула поводья. — Ну, покажись, чертов оборотень, — попытался он приказать, но слова прозвучали визгливо и по-дурацки. Впереди из тумана медленно возникли три фигуры. Сгорбленные, как столетние старухи, в лохмотьях, они неуверенно хромали по бугристой земле. В двадцати шагах они смотрелись размыто и неясно, как тени, словно кутались в зыбкую полупрозрачную кисею. Только глаза виднелись отчетливо — шесть лиловых огоньков звездочками мерцали в дымке. Эйссен почувствовал, что страх совсем сковал его. Лошадь поднялась на дыбы, пальцы гвардейца не удержали поводьев. Он протянул руку, попытался ухватиться за кожаные ремни, но не успел. Лошадь взбрыкнула и галопом пустилась прочь в туман, в мгновение исчезнув из поля зрения. Эйссен остался один. Он повернулся к идущим на него существам. Сердце прыгало. — Хельборг, — вновь прошипели они в унисон. Голоса дрожали от ненависти. Эйссен обеими руками вцепился в рукоять меча. Да что он так испугался — ведь не первый раз приходится сталкиваться с нечистью. — Нет тут никакого Хельборга, — постарался он сказать спокойно. — Вы откуда такие? Существа, казалось, не слышали его. Они медленно надвигались. Одно из них выпростало из-под лохмотьев то, что у него было вместо руки. Эйссен в ужасе увидел, как к нему тянутся длинные когти. Вытянуло руку и другое создание — обнажилась истерзанная плоть, белая как снег, пронзенная множеством острых железок. Торчали наружу суставы. — Зигмар, защити! — завопил Эйссен, чтобы прогнать безотчетный ужас. Первое страшилище оказалось совсем близко, и гвардеец отчаянно бросился на него с мечом в попытке отсечь голову. Раздались звуки, похожие на смех. Когтем существо успешно парировало удар, послышался скрежет стали о кость. Страшилище двигалось поразительно быстро и напоминало скорее не человека, а жуткое насекомое. Эйссен отскочил назад, держа клинок на изготовку и ожидая атаки. — Хельборг! — снова зашипели существа в исступленном восторге. Их глазницы полыхнули лиловым светом, они распрямились и перестали горбиться. Страшилище, что было в центре, подпрыгнуло и кинулось вперед, растопырив когтистые лапы. Эйссен отступил, взмахнул мечом в попытке загородиться. Снова проскрежетал металл, рука заныла от удара. Другое создание тоже кинулось на него с ликующим воплем. Эйссен развернулся к нему в попытке отразить нападение и почувствовал, как острый и словно раскаленный коготь вспарывает его спину. Он заорал, задергался, когти вырвались из раны вместе с плотью, и он в ужасе увидел, как в лица страшилищам летят капли его собственной крови. Тут на него кинулось и третье существо, что-то вонзилось в живот и разрезало плоть, как горячий нож масло. Эйссен задергался, пытаясь стряхнуть их с себя и нанести удары по прочным шкурам, укрепленным медными полосами. Ничего не вышло. Существа вцепились в человека все разом, они терзали его тело, отдирали мышцы от костей и восторженно кудахтали. Меч гвардеец утратил только вместе с кистью руки, отрезанной от предплечья взмахом острых когтей. Он услышал крик, сразу угасший в тумане, и не сразу сообразил, что это он сам кричит. Потом его повалили на колени, и чудовища приступили к кошмарной работе. Они не просто убивали его, а кромсали, отсекая плоть ломтями. Эйссен лишился глаз и рухнул в темную пучину боли и ужаса. Давясь криком, он уже жаждал смерти как избавления. Наконец то, что от него осталось, осело на землю окровавленной бесформенной массой. Существо, которое выступало за главного, неохотно и сожалением нанесло последний удар, прервав беззвучный вопль агонии. Как и в прошлый раз, они постояли молча, любуясь делом рук своих. Одно чудовище подняло лапу к изуродованному лицу и черным языком слизало кровь с когтя. Глазницы вспыхнули лиловым огнем еще ярче. Возможно, к нему на миг вернулось воспоминание, каково это — жить в смертном теле из плоти и крови. Когда страшная работа завершилась, существа снова сгорбились, сжались, огоньки в глазницах погасли. В стороне слышалось испуганное ржание, оно удалялось с каждым мгновением. Затем одна за другой «служанки» повернули к югу и потащились на поиски своей истинной жертвы. Они не могли остановиться, пока не найдут того, чье имя они повторяли. Если они и могли чувствовать хоть что-нибудь, кроме ненависти, то это оставалось незамеченным. Вероятно, приглядевшись, и получилось бы уловить в их движениях что-то вроде возбуждения. Они долго искали, но теперь знали, что цель близко. Они скользили в тумане, волоча свои лохмотья и повторяя единственное имя, которое они еще помнили и могли произнести. Они исчезли. Воцарилась тишина. Туман путался в высокой траве, бледный и полупрозрачный. Из грязи поднимался и разливался в холодном воздухе приторный запах смерти, смешанный со слабым ароматом жасмина. Кровь медленно впитывалась в землю. Шварцхельм поднял голову и посмотрел вперед. Вересковые пустоши, все еще покрытые клочьями тумана, простирались до южного горизонта. Ему почудилось, что вдалеке слышен странный птичий крик, который повторился несколько раз, потом затих. Он насторожился — не прозвучит ли он еще раз, но ничего не услышал. По серому небу разливался тусклый солнечный свет. Шварцхельм плотнее укутал широкие плечи плащом, хотя не так уж сильно мерз. Меч Возмездия ведет его правильной дорогой — он знал это так же твердо, как собственное имя. Где-то там, среди этих унылых, взъерошенных ветром пустошей — Хельборг. Дух клинка жаждал вернуться к хозяину. Чем ближе становился миг их встречи, тем сильнее Шварцхельм ощущал, что его железная решимость тает. Во сне ему по-прежнему являлся старый воин. «Зачем ты это делаешь, Людвиг?» Он отвернулся от однообразной холмистой местности. Решение принято. Справедливость требует вернуть меч хозяину. Смыслом жизни Шварцхельма всегда являлись честь и необходимость держать слово; он сам олицетворял закон. Без этого он оставался никем, просто наемным убийцей при императоре. Он не знал, поднимет ли когда-нибудь снова имперский штандарт на поле битвы, но не сомневался, что если не выполнит долг, то вообще не вернет себе это право. Искупление никогда не дается просто так, его надо заработать. Он зашагал обратно вверх по холму к рощице, из которой отлучался; на плече покачивались связанные вместе тушки зайцев. Лес укрыл их на ночь и обеспечил неплохую добычу. Как хорошо, что он умеет охотиться и ставить ловушки на дичь. Если бы пришлось полагаться в этих вопросах на Ферштолена, они бы питались исключительно воздухом и красивыми речами. Вернувшись под сень деревьев, он обнаружил, что шпион дрожащими пальцами пытается разжечь костер. Видимо, он замерз; он скрючился над грудой свежих веток, плащ мешал ему и хлопал по худой спине. Здесь, на лоне природы, Ферштолен проявлял беспомощность настолько, насколько уверенно чувствовал себя в городе. Шварцхельм спрятал улыбку. — Так, значит, ты расшифровал письма, — промолвил он, швыряя тушки на землю и доставая огниво. Ферштолен бросил неудачные попытки разжечь костер, отчаявшись добиться толку. — Совершенно верно. Интересное оказалось чтение. Шварцхельм проигнорировал беспорядочную кучу веток, которую наломал Питер, и принялся разводить новый костер из сухостоя, притащенного с опушки леса. — Рассказывай. Ферштолен вытащил из кармана плаща пачку листков, вкривь и вкось исписанных угольными каракулями. Он тратил на расшифровку все редкие передышки, когда Шварцхельм позволял сделать привал и сосредоточиться на работе. — В основном это ответы на письма, отправленные Лассом, — начал Питер. — Не знаю, кто их написал. Последнее — явно сам Ласс. Оно не закончено. Не сомневаюсь, что это вы помешали ему дописать и отправить его. Шварцхельм наблюдал, как занимается растопка. Замерцали первые робкие, неяркие язычки пламени. Разгорающийся огонь жаждал новых веточек. Шварцхельм очень старался не позволить своим чувствам к Лассу загородить факты, излагаемые Ферштоленом. — Тайный сговор начался не с него, — продолжал Питер. — У истоков всего стояла женщина. Здесь не упоминается ее имя, но я голову дам на отсечение, что это Натасья. — Так ты это всегда утверждал. — Я не знаю, входило ли в ее планы, чтобы я своими глазами увидел все эти обряды и ее в них участие. Но я и так догадался, что Натасья — колдунья. Из этих писем явствует, что она начала искать подходы к Лассу еще три года назад, вскоре после гибели Мариуса Лейтдорфа. В то время она еще не вышла замуж за Руфуса — они поженились только через полтора года. Эти двое, Натасья и Ласс, вероятно, нашли много интересных тем для обсуждения. Огонь разгорался. Шварцхельм начал свежевать тушки зайцев, умело снимая шкурки пальцами. — Лассу отказали в продвижении по службе, — говорил дальше Ферштолен. — Его уязвило такое отношение властей Империи. Возраст брал свое. Подозреваю, что от вас он это скрывал, но на самом деле сильно злился на них; его лишили почетного положения в иерархии и вытолкали в отставку, да еще и поселили в части Альтдорфа, которую он терпеть не мог. Шварцхельм вспомнил слова старого наставника во время их первой встречи в Альтдорфе. «Существует отнюдь не один способ добиться успеха в жизни. Может, когда тебе исполнится столько же лет, сколько мне, ты это поймешь. Моя война окончена. Мне дарована благодать уйти с поля и провести остаток дней в мире». Тогда показалось, что это слова спокойной, умиротворенной мудрости. Только это была ложь, один из слоев многоступенчатого обмана. — Способности Натасьи огромны. Она красивая женщина, а Ласс казался себе жалким неудачником. Понятия не имею, как она перетянула его на сторону Тьмы, но уверен, что ей это удалось. С тех пор он стал ее орудием и употребил свои деньги и влияние на поддержку ее целей и целей Гросслиха. Из писем ясно, что это Ласс организовал все так, чтобы Крепость Черного Огня осталась без защиты. Благодаря ему нашлось золото, чтобы побудить орков к нападению, и оружие тоже. Все рассчитали с потрясающей точностью. К моменту, когда он устроил вам задание обеспечить успешный переход власти, перевалы уже подверглись атаке. — Зеленокожие дрались имперским оружием. — Несомненно, для них это оказалось внове. И ума не приложу, что они делали с золотом. Шварцхельм в раздражении содрал шкуру с заячьей тушки. Всплыли в памяти битвы на равнинах Аверланда, неожиданно вспомнился Грюнвальд. — На что он рассчитывал? — Он стал бы союзником Натасьи и Гросслиха в Аверхейме. Губительные Силы соблазняют глупцов обещаниями продлить срок, отпущенный им природой, так что он рассчитывал прожить еще сто лет. Посмотрите на дело с этой стороны, мой сеньор. Если бы вы его не убили, влиятельные круги в Альтдорфе только сейчас узнали бы об опасности, а Ласс под надежной защитой снова набирал бы мощь. Шварцхельм хмыкнул. Ему пришлись не по нраву такие попытки унять его чувство вины. — А потом? — Не могу сказать, каковы их планы после коронации Гросслиха, но они явно не глупцы. Они знали, что обманывать слишком долго не получится. Им требовалось выиграть время, чтобы сделать еще что-то, связанное с Аверхеймом. Переведя стрелки на Руфуса и обвинив его в предательстве, они заставили всех вокруг поверить в то, что скверна в Аверланде искоренена, и это дало им пространство для маневра. Шварцхельм помолчал, позволяя сведениям улечься в голове. Он обдумывал каждую каплю информации, сопоставлял с известным ему раньше. Этот процесс оказался болезненным. Получается, он сам стал орудием, при помощи которого Натасья и Гросслих ввергли провинцию в скверну Хаоса. Тяжело это осознавать. — Значит, Руфус Лейтдорф невиновен? — Именно так. Это я дурак. Моя вина, мой сеньор. Когда я разоблачил его жену, то решил, что и он замешан. Натасья и Гросслих отлично сыграли роли. — Не без того. Шварцхельм закончил свежевать зайцев, сдобрил приправами и насадил на вертелы. Костер разгорелся уже как следует, и наконец-то тепло перебороло промозглость раннего утра. — Что-нибудь еще? — Это уже не касается расшифрованного. Есть какая-то связь с Лейтдорфами, которую я пока не понимаю, и ума не приложу, почему Аверхейм так важен для них. Если вы действительно хотите бороться, нам надо возвращаться туда. — Еще вернемся, — обронил Шварцхельм. — Сейчас меня в первую очередь занимает задача найти Курта. Ферштолен помолчал. — Вы все еще уверены, что это необходимо? Вы не обязаны. Может, его нет в живых, а может… — Он жив, и он близко, — отрезал Шварцхельм, запихивая зайца на вертеле в огонь. — Не пытайся меня отговорить. Я кое-что знаю об этом, что тебе недоступно. Мне снились сны, наведенные этой ведьмой. Хельборг стал для них неожиданностью. Он — элемент мозаики, который они не смогли взять под контроль. Вот почему Гросслих так хотел его убить, и именно поэтому мы должны сначала его найти. Курт Хельборг со своим Мечом Возмездия станет для них соперником, которого не получится запросто обойти. Ферштолен уставился на Шварцхельма в задумчивости. — Снисхождения от него вы вряд ли дождетесь. Шварцхельм кивнул, следя, как темнеет, поджариваясь, зайчатина. — Конечно, — сказал он тихим и ровным голосом. — Он всегда таким был. Он перевернул мясо над огнем, чтобы оно обжаривалось хорошенько. — Потерпи, Питер, — попросил он. — Мы скоро его найдем. Меч и его хозяин не могут существовать отдельно друг от друга. Лейтдорф глубоко вздохнул, готовясь ступить на балкон. Толпа внизу галдела — они ждали его слова и уже проявляли нетерпение. — Сколько их? — спросил он у Хельмута Грама, опытного воина Рейксгвардии, которого отрядили ему в телохранители. — Пять сотен, — ответил рыцарь, не дрогнув лицом. — Не так много. Но лучше, чем ничего. Лейтдорф сглотнул. Вечно он боялся говорить с вооруженными людьми. Сам он не очень-то походил на солдата и всегда с трудом смотрел им в глаза. Свою природную скованность он маскировал напускным высокомерием, но знал, что ему мало кого удается обмануть. Он вдруг вспомнил, как мерзко повел себя с Шварцхельмом в Аверхейме, и передернулся. — Мне взять меч? Грам удивленно задрал брови. — Вульфсклинге? А как же! Это священный клинок. Вечно они носятся со своими клинками. Кажется, единственное, что объединяет всех воинов Империи, — единодушное почитание старинных мечей. Оружие его отца вряд ли такое же выдающееся, как рунные клыки или Меч Правосудия, но тем не менее у него тоже долгая и славная история. Как на всех таких клинках, на нем выгравированы руны, призванные усилить боевитость владельца и направить лезвие к цели. Руфуса никогда не тянуло к этому оружию, вот и сейчас оно тяжело повисло на перевязи. — Да, конечно, — пробормотал он и подошел к выходу на балкон. Снаружи весь двор замка Дракенмоор заполняли новобранцы, которых Рейксгвардия так старательно набирала по окрестностям. Ему говорили, что еще сотни таких же стекаются к югу, чтобы их вооружили, обучили и взяли в его войско. В результате всей этой возни Гросслих наверняка уже обнаружил, где они находятся. Теперь остается только принять бой. — Они ждут, мой господин. Лейтдорф прочистил горло, распахнул двери и вышел. Под балконом, без остатка заполняя тесное пространство двора, толпились те, кто составит основу его новой армии. Они выжидательно уставились на него. Большая часть обладала отличным оружием — из его собственного арсенала и трофеями, захваченными Шраммом в результате налетов на обозы. Виднелись облаченные в сине-бордовые одежды дома Лейтдорфов и в черно-желтые дублеты Аверланда люди. Они станут капитанами и сержантами будущего большого войска, вождями крестьян и батраков, которые составят его ряды. Многие имели вид опытных и способных воинов. Остальные казались сущими недотепами, и это не радовало. — Жители Аверланда! — начал Лейтдорф. Ему почудилось, что голос его похож на писк и не долетает до слушающих. Он постарался говорить басом. — Все вы знаете, для чего вас здесь собрали. Предатель Гросслих захватил нашу провинцию и планирует отдать ее в лапы великого врага. Мы здесь и вместе, и это только начало борьбы. Мы пойдем войной на север, к нам присоединятся новые сторонники, мы поднимем всю страну против тех, кто осмелился отнять ее у нас. Поведу вас я, Руфус Лейтдорф, потомок курфюрстов и хозяин этих земель! Кое-где в толпе захлопали, раздались единичные одобрительные выкрики. Но вообще-то вышло неубедительно. Руфус понял, что поднять дух войска не получается, и похолодел. Попытался вспомнить, что еще он собирался сказать, но все слова вдруг вылетели из головы. — Так вот, послушайте — не страшитесь! Сейчас вас здесь пятьсот, завтра на рассвете станет тысяча. Мы пойдем маршем, и по пути люди станут стекаться под наши знамена! Когда мы дойдем до Аверхейма, нас будет столько, что земля содрогнется от наших шагов! Гул одобрения стих. — Я уже дрался с Гросслихом! — продолжал Лейтдорф в попытке произвести впечатление. — Он крестьянин, простолюдин, повелитель навозных куч! Я — другое дело, я — благородный предводитель моих подданных, а значит, на мне благословение Зигмара. Идите за мной, и я верну Аверланд под руку тех, кто для этого рожден! Выступление явно не задалось. Большинство новобранцев из крестьян как раз имели самое низкое происхождение, не исключая тех, кого прочили в командиры. Вот Гросслих всегда умел говорить с народом и поэтому был популярен. Руфус слишком поздно осознал, что городит, и растерялся. Повисла тишина. Вдруг двери балкона распахнулись. Лейтдорф обернулся, увидел, как на балкон шагает Хельборг, и не сразу узнал его. Маршал снова облачился в тяжелую броню Рейксгвардии — рыцари вычистили и починили ее, она сверкала как полированный итильмар. На маршале красовался шлем с ястребиными крыльями, стальные спицы, на которых держались перья, блестели в лучах солнца. С плеч свисал плотный плащ, уложенный складками вокруг массивных наплечников. Забрало Хельборг поднял, открыв лицо с резкими чертами. Знаменитые усы вернули прежнее великолепие — подстриженные, навощенные и лихо закрученные, они вновь приготовились составлять предмет зависти для мужчин и восхищения — для женщин. Кожа утратила сероватый оттенок и приобрела здоровую упругость и румянец. Его глаза, две сапфировые точки, глубоко посаженные на худом красивом лице, решительно уставились на толпу внизу. Несмотря на внушительное телосложение, Лейтдорф ощутил себя неприметным и совершенно здесь лишним. Маршал с лязгом хлопнул латными рукавицами о перила балкона. Толпа загудела. Все они знали его, хотя большинство до этого и мечтать не могли когда-нибудь увидеть своими глазами самого Хельборга. Люди протискивались вплотную, стремясь хоть мгновение поглазеть на живую легенду вблизи. — Люди Империи! — взревел маршал, и его голос разнесся по тесному двору и эхом отразился от высоких стен замка Дракенмоор. Мяуканье Лейтдорфа мигом забыли. Звучным голосом Хельборг годами отдавал приказы в шуме боя. Голос скрежетал, рокотал, обрушивался камнепадом и предполагал немедленное повиновение. Когда рейксмаршал заговорил, замолчали все. — Вы слышали слова вашего курфюрста. Повинуйтесь ему! Это законный наследник земель Сиггурда и истинный носитель рунного клыка! Аверхейм в руках предателя, продавшего душу великому врагу и теперь строящего планы разрушения этой славной провинции. Голос стал тише, но глаза смотрели свирепо. Хельборг скользнул взглядом по толпе, и все почувствовали, как он выворачивает их души наизнанку и проверяет на прочность, сравнивая с собственной непоколебимой твердостью. — Возможно, кто-то из вас поддерживал Гросслиха в первое время. Вероятно, вы думали, что человек из народа исправит ошибки прошлого и устроит для вас справедливую и удобную жизнь? Латная перчатка сжалась в кулак и грохнула по каменным перилам. На головы стоящих внизу посыпалась крошка. — Это ложь! — взревел маршал, брызгая слюной. — Этот человек — ничтожный червяк, мерзкое животное, потомок предателей и шлюхино отродье! Последний батрак стоит сотни таких ползучих тварей, потому что они предали сами себя и стали презреннее жуков в навозной куче! Безродный крестьянин, пока он помнит закон и слово Зигмара, выше этого нечистого выродка! Хельборг сощурился и выпрямился во весь рост. Солнце играло на его шлеме, плащ развевался на ветру. — Может, кто-то из вас вступил в нашу армию ради золота, или ради славы, или ради долгожданной клятвы верности? Если это так, можно прямо сейчас вернуться по домам и прожить остаток дней своих, съежившись от страха. Золото у вас будет, и слава вас не минует, но то, ради чего мы здесь собрались, — это честь! У вас украли землю, ваше наследие втоптали в грязь, а ваше будущее отдали на откуп переменчивой воле Темных Богов. Тебе не стыдно, народ Аверланда? Где твой гнев? Толпа заволновалась. Речь Хельборга привела всех в восхищение. — Вот за что мы идем воевать! — заревел он еще громче, выхватив и подняв над головой меч. — Чтобы вернуть то, что принадлежит нам по праву рождения! Чтобы гордо поднять голову и противостоять узурпаторам, еретикам и предателям. Я стану во главе вашего войска, наследники Сиггурда! Я, командовавший армиями, заставлявшими землю содрогаться! Я, чей клинок потемнел от крови врагов императора! Я, Верховный маршал Рейксгвардии, Молот, Поражающий Хаос, Кригсмейстер, Рука Возмездия! Его голос звенел в ораторском раже. Толпа, возбужденная до предела, одобрительно вопила и сжимала кулаки. Они были готовы на все ради него. Лейтдорф с благоговейным страхом наблюдал, как Хельборг подчиняет войско своей воле. Вот, значит, как он вызывал в людях фанатичную преданность. — Возвращайтесь в свои деревни! — орал маршал, взмахивая мечом и указывая острием на всех по очереди. — Приведите ко мне земляков, и я научу их убивать. Если я поведу вас, ни одна армия не осмелится выступить против нашей мощи. Мы не отступимся, пока не очистим город от скверны, которая в нем поселилась. Своим предательством они посеяли семена войны, а пожнут бойню! Двадцать раз отплатим им их же кровью! За мной, народ Аверланда, и я приведу вас к победе! За Империю! За вашего курфюрста! За святую кровь Зигмара! Люди во дворе как один подались вперед, потрясая кулаками и громко повторяя последние слова Хельборга. Толпа кипела как котел, и каждый был готов немедля отдать жизнь за сказанное. Уже не толпа, а армия. Пока весь двор скандировал: «За Империю!» — Хельборг перевел властный взгляд на Лейтдорфа. — Как вы это делаете? — спросил Руфус, не в силах оторвать взгляд от разъяренных людей. — Учись, пока я жив, — отрезал Хельборг. — И учись поскорее. Шагнув прочь с балкона, маршал поморщился. Раны еще давали о себе знать. — Я здесь больше не задержусь, — проскрипел он. — Пришло время возглавить этих людей. Я слышу зов войны, герр Лейтдорф, и иду на этот зов. Бургомистр Гренцштадта был тертым калачом. Город располагался восточнее Хайдека, а близость к Краесветным горам закаляла. Клаус Мойнинген, худощавый, угловатый, седой и чисто выбритый, обладал военной выправкой. В молодости он командовал полком горной стражи и хорошо знал военные реалии. Когда Блох, соратник Шварцхельма, проезжал через город по пути к перевалу Черного Огня, он из своего гарнизона отрядил ему в подмогу всех, кого только смог. Горькой наградой за этот дружеский жест стало известие, что ни один из его людей не вернется назад. — А что я должен делать с защитой Гренцштадта? — спросил он, солидно ставя пивную кружку перед собой. Он сидел за столом в своих покоях, и напротив снова устроился Блох. Командир выглядел так, словно в горах потерпел еще несколько поражений. Он похудел, коренастое тело словно состарилось. Его помощник, Краус, держался рядом. Он не снимал доспехов и выглядел, как обычно, мрачнее тучи. Блох пожал плечами. — Зачем вам здесь целый гарнизон, бургомистр? — Казалось, ему не терпится, словно его подгоняют срочные дела. — Перевалы безопасны. Мы сделали то, для чего пришли. Мойнинген вздохнул. В последнее время так много забот легло на его плечи, и вот только этой проблемы ему еще не хватало. — Пока вы утрясали ситуацию на перевалах, жизнь шла своим чередом, — сказал он. — Поступило известие, что в Аверхейме новый курфюрст, граф Хайнц-Марк Гросслих. Вопрос решился. — Что же вам не нравится? — спросил Блох. — Шварцхельм устроил все как надо. Его для того туда и направили. Теперь Мойнинген пожал плечами. — Шварцхельм? Мне сказали, что он куда-то делся из провинции. Мы снова здесь сами по себе, остальной Империи нет до нас дела, как всегда. Его собеседник нахмурился. Несмотря на грубоватые манеры и вызывающий вид, Блох не уступал начальнику в сообразительности. — Вы чего-то недоговариваете. — А то как же. Мойнинген дотянулся до свитка пергамента на столе и развернул его. В четвертый раз пробежал глазами сообщение. — Это привез вчера курьер из Авербурга. Подписано самим Гросслихом. Если я раскрою вам содержание документа, я нарушу первый приказ, данный мне моим новым сеньором. Теперь вам понятно, почему я чувствую себя здесь неуютно без гарнизона? — Просто скажите, что там написано. — Курфюрст знал, что вы направлены на перевал Черного Огня. Знал и то, что вы вернетесь сюда. Он приказывает мне задержать вас в Гренцштадте до прибытия его людей. Утверждает, что хочет доставить вас обратно в Аверхейм с почетным караулом. И, между прочим, мне запрещено посвящать вас в эти инструкции. Как хотите, так и понимайте. Блох словно оцепенел. Словно некие подозрения, покоящиеся в глубине его души, подтвердились. — Это что же, я арестован? — спросил он, и на обветренном лице появилась кривая ухмылка. — Ну и награда за наши подвиги! Я ему не подчиняюсь, бургомистр. Пока я не получу распоряжений от Шварцхельма, я волен идти куда пожелаю и когда пожелаю. Мы кровью заслужили это право. Последние слова Блох выплюнул со злостью. Мойнинген его вполне понимал. Ему тоже приходилось терять солдат. — Полностью с вами согласен, командир, — сказал он. — Если бы я не согласился, думаете, я сообщил бы вам все это? Он сделал еще глоток пива. Заметил между прочим, что у него дрожат руки. Староват он уже для подобного риска. — Я давно на службе в Аверланде, — продолжил он, вытирая рот. — С возрастом человек кое-что уясняет по части государственного управления. Рано или поздно Гросслих захочет поставить на это место своего человека. Он уже направляет сюда батальон солдат, и я не настолько глуп, чтобы думать, что они станут мне подчиняться. Мойнинген наклонился вперед. Хоть бы Блох оказался достаточно умен, чтобы сообразить, о чем с ним толкуют. — Мы в Гренцштадте в долгу перед вами. Считайте, что этим советом я возвращаю долг. Гросслих вас не любит и к тому же не хочет иметь в своей провинции армию, которую не контролирует. Вам нужно уходить. Прямо сейчас. Найдите своего Шварцхельма, если сможете, или же скройтесь. В Аверланде есть место только для одного победителя. Блох откинулся на спинку стула, стараясь, воспринять сказанное. Он не слишком удивился, хотя известие о пропаже Шварцхельма обеспокоило его. — А вы что станете делать, когда мы скроемся? — спросил он, потирая обросший подбородок. — Гросслих не замедлит прислать еще людей. Мойнинген холодно улыбнулся. — Попробуем выйти из положения с пользой для себя. Что тут еще можно сделать? Блох повернулся к Краусу. — Как скоро мы сможем покинуть город? — Можем отправиться в путь на рассвете. До этого времени будет трудновато вытащить ребят из таверн. Они слишком долго обходились без выпивки и девок. Блох, против обыкновения, даже не улыбнулся. — Я тоже, — сказал он с сожалением. — Куда направитесь? — поинтересовался Мойнинген. Блох вздохнул и провел рукой по коротко стриженной голове. — Я сказал своим людям, что мы возвращаемся в Аверхейм. Еще какое-то время станем двигаться на запад, может быть, до Хайдека. Нас мало, и до тех пор неприятностей нам, скорее всего, ждать не придется. А когда подойдем ближе, посмотрим. Я больше не собираюсь бегать по полям, как бродяга. Нас двести человек, все опытные воины. Если Гросслих хочет взять нас за задницу, ему придется постараться. Мойнинген кивнул. — Ну что ж, хорошо. Да пребудет с вами милость Зигмара. Вы это заслужили. — Вы тоже, бургомистр, — искренне ответил Блох. — Так что надеюсь, что у него достанет милости на нас обоих. Крестьяне сбились в кучу. На тупых бестолковых физиономиях проступало недоверие. Поселок Урблинкен выглядел убого, как и большинство деревень у подножья гор. Благоденствие, царившее ниже в долине Авера, сюда не добралось, и деревенька выживала на скудной земле как могла. В этом она походила на многие затрапезные места на севере Империи, вместилище нищеты, грехов, болезней и суеверий. «Идеальная площадка для вербовки», — сказал себе Шрамм, окидывая взглядом настороженно гудящую толпу, собравшуюся на плеши, которая здесь у них считалась рыночной площадью. Вокруг нее теснились низкие захудалые дома. Плетни и мазаные стены, перепачканные какой-то гадостью, покрылись пятнами копоти от очагов. Куры клевали отбросы, в грязных лужах возились дети. Огораживала все это полуразвалившаяся неухоженная стена, в проеме болтались хлипкие железные ворота. Воины Рейксгвардии, числом двадцать семь, смотрелись как неземные посланцы могущественного божества, на которых сбежалось поглазеть грязное простонародье. Доспехи сверкали в лучах полуденного солнца, гордо развевалось знамя полка с железным крестом. Жители поселка понятия не имели, что такое Рейксгвардия, но вообще про рыцарей слышали — про их силу и добрую славу. Если бы Шрамм сказал крестьянам, что его послал сам император, те запросто поверили бы. — Сколько человек ты можешь собрать? — еще раз спросил он старосту. Глаза этого небритого жлоба с отвисшей челюстью смотрели в разные стороны, а из пасти неописуемо воняло. — А сколько вы заплатите? — снова ответил вопросом на вопрос жлоб, не способный думать ни о чем, кроме барыша. — Не о том ты беспокоишься, — холодно отвечал Шрамм. — Тебе известно, что такое честь? Вашу землю узурпировали. У вас есть возможность своими руками вернуть ее обратно! Жлоб застыл в недоумении. — Да заплатят всем твоим новобранцам, — неохотно добавил комтур. — А еще их станут кормить. Если они постараются хорошо сражаться, сеньор Хельборг найдет способ их вознаградить. При упоминании маршала толпа оживилась. — Хельборг! — раздались вздохи там и сям. Шрамм не переставал удивляться: даже в самой дальней глухомани это имя знали и произносили с почтением. — А правда, что он может вызвать огонь с небес? — выпалил грузный кузнец. Обладатель всклокоченной бороды, обритой башки и мускулистых рук, украшенных железными клипсами. Страшный, как орк, при упоминании Хельборга он вдруг глянул любопытно и совершенно по-детски. — В нем правда двенадцать футов росту? — А он может холмы превратить в равнину? Шрамм посмотрел на толпу презрительно. Вот просто поговоришь с такими — и словно испачкался, опустился до их тупоумного уровня. — Да, и еще много чего он может, — сообщил комтур. — Если вы пойдете с ним, то сможете рассказывать об этом детям своих детей. У нескольких парней нетерпеливо загорелись глаза. Выбраться из деревни — обычная мечта молодых забияк, еще не задавленных рутиной сельской жизни. Они еще к чему-то стремились, хотели произвести впечатление на девчонок, лелеяли мечты о богатстве и приключениях. Даже давешний жлоб вдруг принял заинтересованный вид. — У нас тут способных держать оружие — человек пятьдесят. В долинах к северу отсюда найдутся еще желающие. Шрамм кивнул. Войско прибывает. Гросслих еще не забрался так далеко на восток. Пока он этого не сделал, Хельборг возьмет свое. — Тогда собери всех, кого сможешь, — сказал он старосте. — Каждый должен сам обеспечить себя обувью и быть готовым выступать в поход через час после объявления об этом. Оружие мы выдадим. Комтур подпустил в голос суровости. — Теперь ты подчиняешься мне, староста, — добавил он, буравя толстяка взглядом. — Не подведи. Через два дня я снова приеду. Если твои люди не будут готовы, гнев Хельборга падет на ваши головы. Мужик в страхе вытаращил глаза. В толпе испуганно зашептались. — Не сомневайтесь, — промямлил староста, озираясь в поисках поддержки. — Мы приготовимся. Шрамм отвернулся от него и дал знак своим солдатам, чтобы они прошлись вдоль толпы и точнее оценили, сколько там возможных новобранцев. Если хотя бы половина деревень предоставит столько, сколько обещано, то он добавит к списку маршала больше тысячи человек. Всюду в этих землях находились желающие идти в поход, хотя бы ради золота. К нему подошел Адро Форстер, занимающий должность его заместителя в отсутствие Эйссена. В руке он сжимал свиток с приказом. — Из Дракенмоора сообщают, — начал он. — Маршал снова на ногах. Нам велят усилить работу по набору добровольцев к югу от Хайдека, но при этом поторопиться. — Я уж думал, не дождусь этого приказа, — проворчал Шрамм и счистил с плаща приставшую к нему неведомую дрянь. — Меня тошнит от этих людишек. Форстер понимающе улыбнулся. — Они — быдло, господин, — согласился он. — Но это наше быдло. — И хвала Зигмару за это, — пробормотал Шрамм, кивая. Глава двенадцатая В Аверхейме царила ночь. По всему городу горел в жаровнях огонь. По узким улочкам разносилось приглушенное монотонное пение. Над вершиной Железной башни кружили рваные облака; когда вокруг шестигранной короны вспыхивали и метались всплески колдовской энергии и все массивное тело башни вибрировало, облака разлетались в стороны. Твердыня обрела законченный облик. Из самого сердца города, зараженного скверной Хаоса, взметнулась громадная, зловеще мерцающая игла из скрученного металла. Она вздымалась с круглой площадки и вонзалась в небо, господствуя над всей долиной. Теперь ни один человек в здравом уме не усомнился бы, что она возведена с чудовищной целью. Из глубоких ям в толще земли вырывались лиловые языки пламени и облизывали ее. Десятки изуродованных магией рабов секретно сконструировали огромные механизмы и нанесли на них светящиеся знаки разрушения; а страдания сонмов скованных мучеников в чреве башни вызвали их к жизни. Жуткие машины крутились с низким вибрирующим рокотом, выбрасывая угольно-черные струи дыма; он столбом вылетал сквозь глубоко утопленные вентиляционные отверстия и загрязнял воздух у самой земли. Старинные здания Аверхейма содрогнулись от мощной тряски, рухнули многие стены, стоявшие с самого основания Империи, обратились в руины особняки богатых торговцев. Из глубины подземелий шеренгами вышли солдаты-псы. Они двигались плотным строем, рычали и хрипели на ходу. Их людские лица давным-давно сменили маски из покореженного металла, пригвожденные прямо к изувеченному скелету и измазанные человеческой кровью, чтобы они скорее находили свою живую добычу. Солдаты в лад взмахивали алебардами с лезвиями из хрусталя — их в изобилии изготавливали толпы рабов Камня в аду подземных кузниц, из которых уже не надеялись спастись. Солдаты-псы рассыпались веером от башни по улицам, их были тысячи — безмолвных, неумолимых, смертоносных, давно забывших, что когда-то они являлись людьми. Всех жителей Аверхейма одурманил дым корня счастья, который теперь постоянно поднимался лиловыми столбами от жаровен по всему городу. День и ночь исторгали ядовитые пары все шесть уменьшенных копий главной башни; этот туманящий разум коктейль, созданный в огромных подземных котлах, заливал дома, казармы, таверны. Когда адские солдаты маршировали по улицам, повинуясь приказу, люди в экстазе приветствовали их — они оставались во власти видений и ничего не соображали. Никто в городе не спал. Никто не спал уже несколько ночей. Дома опустели, все вышли на улицы и площади. Безумие охватило Аверхейм, и люди упивались им, забыв, что они не скоты. На самой вершине башни, этой огромной твердыни, на открытой площадке стояли двое — Натасья и Гросслих. Натасья достигла апогея темного могущества. Ветер, рождаемый скрытыми силами, бушующими под Аверхеймом, окутывал ее, надувал темную мантию и трепал длинные, черные как вороново крыло волосы. Ее тело теперь отсвечивало глубоким, переливающимся голубым цветом, на открытых участках кожи извивались чернильно-черные татуировки. Глаза, лишившиеся белков, блестели в ночи, губы приоткрылись. Она не отрываясь смотрела в воронку, а воронка, казалось, не отрываясь смотрела на нее. — Начинается, — тихо сказала Натасья. Гросслих облачился в новый доспех кроваво-красного цвета из непонятного сплава, созданного в кузницах Натасьи. Подогнанный с удивительной точностью, он покрывал все тело от шеи и сиял, как панцирь фантастического насекомого. Вместо меча Гросслих держал тонкий костяной жезл, составленный из фрагментов черепов, образующих канал для магической энергии. Он теперь стал магом — его наделил этим даром Темный Князь в награду за то, что он стал врагом Империи, которую когда-то называл своей родиной. На лице Гросслиха отражалось нетерпение с примесью неуверенности. — Зажигаются малые башни, — сообщил он. Шесть железных игл поменьше, торчащих из старых городских стен, вдруг одна за другой вспыхнули ярким жгучим пламенем — на каждой своего цвета. Как только они зажглись, переливающиеся оттенки смешались и прорезали тьму над городскими крышами, словно глубокая ночь решила прикинуться причудливым и невиданно ярким днем. Один цвет затмевал другой, бешено метались тени. Весь Аверхейм пылал, охваченный буйством колдовских, пугающих красок. Только центральную башню, громадную, перламутрово-черную, не затрагивали взбесившиеся цветные сполохи. Она словно ждала, медлила до поры до времени. Следом за солдатами-псами из ворот у основания башни вышли солдаты-мутанты, напоминавшие «служанок» Натасьи плотью, тут и там пронзенной бронзовыми шипами. Они тоже направились к местам в городе, к которым им велели идти. Казалось, что войску, появившемуся из подземелий и хирургических комнат башни, не будет конца: сотни и сотни изуродованных существ, бывших людей. Обычные аверхеймцы приветствовали их как родных — сознание людей затуманилось, они ничего не чувствовали, кроме радостного волнения непонятно от чего. Безумие распространилось повсеместно, пропитало стены, расшатало самые основы. Внизу, под всем этим ужасом, ждал Камень, обладающий живым, разумным, неспокойным духом. В потайном Зале Камня Ахендорфер без устали читал нараспев заклинания, кровь стекала по его подбородку и капала на гладкий пол. Камень оставался черным, как душа, предавшаяся скверне Хаоса. Заклинания звучали, и Камень все больше чернел, словно свет уходил из него. Такого не случается в мире, не оскверненном колдовством. Ахендорфер на миг запнулся, и тут же исчез глянцевый блеск, сменившись непроницаемой чернотой — он такой никогда не видел. Камень словно сам становился тьмой, для которой существовало одно имя — небытие. Натасья на вершине ощутила это. Она вздохнула, пошевелила пальцами с длинными ногтями. Энергия эфира поднималась по корпусу башни и резонировала с телом Натасьи, подпитывая его трансформацию. Она чувствовала, как долгожданная нежная пульсация приходит в гармонию с ее душой. — Вот оно… — прошептала она. Облака рассеялись. Высоко в небе плыла Луна Смерти, зловещая, круглая, желтая, как зуб гоблина. Моррслиб, источающая скверну, заслонила полнеба. Последние облачка разлетелись, жуткий свет залил пораженный недугом Аверхейм, он смешивался с цветными сполохами на стенах и пропитывал долину Авера новыми слоями миазмов. — Ах… — выдохнула Натасья, чувствуя, как энергия скверны от Моррслиб изливается на нее. Знаки на ее коже пришли в движение, они меняли форму и извивались, как клубок змей. Внизу, в охваченном лихорадкой городе, снова с воодушевлением запели. На башнях простирались к небу языки пламени, они тянулись к светящемуся диску, стремились оплести его, словно колдовские сверкающие пальцы. — Скажи же слово! — попросил Гросслих, теребя пальцами жезл. На его лице восхищение мешалось с испугом. Натасья вряд ли его слышала. Она ушла на другой уровень чувствования. Под ней пел Камень. Над ней плыл по небесам огромный шар искажающего камня. Между ними высилась башня, связующий стержень, на который все опиралось. Натасья ощущала, как мощные волны энергии прокатываются по пропитанному магией железу — словно звонили громадные бронзовые колокола. Земля кричала, но только она могла слышать этот крик страдания. Преграды, отделявшие ее от первозданного естества Хаоса, стали не толще пальца. Наступил момент соединения всего, ради чего она потратила море усилий. После стольких мучений, стольких лет тяжелого труда ее замысел воплощается. Не беда, что ничего не вышло с Мариусом. Не беда, что Ласс ничего не смог. Она имела все, чтобы завершить Великое Делание. Сейчас на ее зов откликнутся слуги совсем другого рода, чем любые до этого. Она высоко подняла руки, и из ее ладоней полилась искрящаяся энергия. Башня содрогнулась, когда огромная, неудержимая сила внезапно хлынула по ее корпусу. — Давай, — свистящим шепотом велела Натасья. И Аверхейм заполыхал. Ферштолен проснулся в холодном поту. Стояла глубокая ночь. Он заворочался, путаясь в плаще. По вересковой пустоши гулял ветер, трепал кустики травы. Надвигалась буря. Но не это его разбудило. Шварцхельм не спал — он стоял, скрестив руки, и смотрел на северо-запад. В вышине стремительно летели облака. И, как тогда на Формейстерплац, виднелась Моррслиб. Все небо словно ожило. — Приснится же… — начал Ферштолен и тут же замолк. Снова те же кошмары. Ему виделись демоны, скачущие по крышам. Несмолкающие крики боли, людская плоть, отдираемая от костей, солдаты с собачьими головами. Над всем этим — высокая тонкая башня из темного металла, царящая над бойней, накрывающая мир тенью безумия. — Это не сон. Ферштолен вскочил на ноги, дрожа от холода. Далеко-далеко в западной стороне на горизонте ярко горел язык пламени. Он напоминал кровавый столб до самого неба или стоящую ровно, как часовой, колонну огня. Он высился над землей, не мерцал и не ослабевал. — Верена праведная… — выдохнул Ферштолен, делая возле груди знак весов. — Что это? — Это Аверхейм, Питер, — сказал Шварцхельм мрачно. — Это то, что мы натворили. — Не может быть. До Аверхейма больше сотни… Питер не договорил. До него доходил страшный смысл происходящего. Это горит город. Они с Шварцхельмом смотрели молча, не отрываясь, не в силах пошевелиться. Колонна не менялась, кровавого цвета облака над ней словно кипели. Все возможные сомнения рассеялись. На город пало проклятье. Холодея от собственной проницательности, Ферштолен понял, что никакая сила во всей провинции не в состоянии побороть эту чудовищную магию. Теперь уже неважно, получит ли Хельборг свой Меч Возмездия. Сила, противостоять которой не может никто из простых смертных, прорвалась в мир живых. Чародей заходился в крике. Он забрызгал слюной пол в палатке. В припадке катался по земле, отчего красивое небесно-голубое одеяние изорвалось в лоскуты. Глаза его вытаращились, ноздри раздувались. Из ушей тонкими струйками текла кровь, пальцы хватали что-то невидимое в воздухе. — Что это с ним? — недовольно рявкнул Фолькмар и вскочил. Он и сам ощущал что-то тревожащее, но магистр Алонизиус фон Хеттрам, небесный маг и Магистр Предвидения, очевидно, почувствовал это отчетливее. — Она грядет! — лихорадочно вопил он, пытаясь выцарапать себе глаза. — Она грядет! Эфраим Ролл решительно шагнул вперед, поднял мага с пола и встряхнул, как куклу. Другие соратники Фолькмара, собравшиеся в его палатке на самом высоком месте лагеря, брезгливо отступили в сторону. Хеттрама вырвало, руки и ноги его тряслись и не слушались. — Она… гр… грядет! — выпалил он между спазмами. — С меня хватит, — отрезал Фолькмар, откинул полог палатки и вышел в ночь. В темноте светились огни лагеря. Воины спали, расположившись по рангам, отряды часовых несли вахту. Далеко на юге уже несколько дней собиралась буря и вот наконец разразилась… — Кровь Зигмарова! — прошептал Ролл, вышедший следом. Во многих милях к югу горизонт разрезала отвесная линия — тонкий огненный столб. Сверху воронкой крутились кровавые облака, напоминающие воспаленную открытую рану. — Где это? — В Аверхейме, — догадался Фолькмар и почувствовал, как сердце словно сжимают холодные пальцы. Все повторяется, как тогда в Стране Троллей. Хаос рвется в наш мир. — Ты уверен? — А что еще это может быть? Сверху над огненным видением висел среди рваных облаков зловещий шар Моррслиб. Столб огня устремлялся к нему, струился в небеса, казалось, он хочет прожечь сам небесный купол. Огненный карнавал находился далеко от них, очень далеко; но даже оттуда зловоние темной магии достигло ноздрей Фолькмара. Что-то там вырвалось наружу, что-то грандиозное, и обычный мир в ужасе раздался в стороны. Они вернулись в палатку. Небесный волшебник пока не пришел в себя и невнятно бормотал. Весь лагерь уже не спал — первобытный нюх подсказал людям, что происходит нечто жуткое. Солдаты смотрели на огненную колонну вдали и тревожно переговаривались. Фолькмар вдруг растерял всю уверенность. Силу, которая вот так рвет пополам небеса, не победит порох и не напугает алебарда. Что за кашу Шварцхельм тут заварил? Насколько все охватила скверна Хаоса? — Теогонист, — обратился к нему Ролл. Его голос звучал, как всегда, ровно и строго. — Что прикажете? Фолькмар молчал. Он не знал, что сказать. В лагере волновались все больше. Из палаток вышли командиры и тоже уставились на далекое огненное свечение. В том числе Майдир, в кои-то веки потерявший дар речи. И Группен. Все смотрели на Фолькмара. Он сжал посох. Это не помогло. По сравнению с кошмаром, который они видели на горизонте, все их оружие представлялось кучкой побрякушек и мелких железок. Подступило отчаяние, точно как тогда, на севере, когда он противостоял Архаону. Великий враг слишком силен. — Теогонист? — снова обратился к нему Ролл. Фолькмар отвел взгляд от огненного столба. А вот это помогло. Пока он глазел на колонну яркого пламени, надежда бежала от него. Он опустил взгляд. Ладонь повлажнела — так крепко он сжимал ясеневую рукоятку Посоха Командования. Ему вспомнились последние слова Карла-Франца в Альтдорфе. «Я могу довериться тебе, Фолькмар? Получится ли у тебя то, что не получилось у обоих моих генералов?» — Да, мой государь, — повторил он сквозь зубы свой прежний ответ. — Доверьтесь мне. Ролл опешил. — Мой сеньор? Фолькмар обратил на него взгляд. — Разожгите-ка костры здесь, в лагере. Надо изгнать тьму, и люди перестанут бояться. Найдите лекаря для небесного мага и сами ему помогите чем сможете. Нельзя позволить ему умереть — он нам еще понадобится. Он повернулся к остальным соратникам, лицо его озарилось мрачной решимостью. — А чего вы ожидали? — зарычал он и почувствовал, что к нему возвращаются и вера, и ярость. — Что нас тут встретят с распростертыми объятиями? Осознайте опасность, но не бойтесь ее. Такова наша цель. Вот горнило, в котором закалится наше мужество. Он снова посмотрел на огненный столб и на этот раз ощутил присутствие духа. — Мужайтесь, люди. Гоните от себя слабость. Надвигается буря. Если мы потерпим поражение, то весь мир познает ужас, охвативший сейчас Аверхейм. Кроваво-красные огненные шары взлетали высоко в воздух и крутились ошеломляющим вихрем вокруг башни. Снизу неслись крики, они словно раскалывали воздух и рвали его на части, обнажая искрометное кружево эмоций, незамутненную ткань Хаоса. По всей высоте башни отодвигались железные панели. Внутреннее пространство твердыни светилось ярким багровым светом, словно раскаленные угли. Из вдруг открывшихся тайников появились существа. Натасье они виделись воплощением неописуемой красоты — воздушные крылатые создания, обладающие благородством и непостижимой мудростью, почерпнутой в царстве непознанного. Они парили как ангелы, плыли как рыбы в искрящемся воздухе и впитывали высвободившуюся энергию, пронизывающую пространство. Простые смертные видели их как летучих женщин с лиловой кожей, когтистыми лапами, мясистых, с суетливыми движениями; их покрывали полосы кожи и железа, из пастей торчали клыки и вырывался вой, а их раздвоенные копыта болтались во время полета как гири. Они воплощали похоть и смерть, смесь неожиданной боли и томительного удовольствия, олицетворение развращенности Темного Князя, осколки его священных желаний. Они бросались, как гарпии, сверху на крыши домов, разбивали черепицу, впитывали беснующиеся вокруг сполохи пламени; при этом чем больше эфира вливалось в материальный мир, тем они становились крупнее и реальнее — это поддерживало их существование и создавало незримые связи. Неба над Аверхеймом больше не существовало. Воздух покраснел как от крови, из него выткался огромный столб ревущей энергии эфира. В сердце этого светопреставления возвышалась башня, она концентрировала и направляла поток, проводила неодолимую волю Камня. Натасья захохотала, упиваясь напором огненного ветра, который накатывал на нее, вздымал одежды и трепал волосы. — Узрите же Камень! — воскликнула она. В сотнях футов ниже нее, в глубине зародился и эхом покатился по всему городу раскатистый гул. Гросслих отшатнулся от нее, его лицо вытянулось. Потоки эфира льнули к нему, цеплялись за доспех и обрывками опадали с него. Налетели демоны, принялись дергать его за волосы и хихикать. — Лапы прочь! — приказал Гросслих, взмахнув жезлом. Они покатились со смеху, но трогать его больше не осмелились. Вместо этого стали кружиться над головой, как реют чайки над затерянным в океане кораблем. При этом они делали неприличные жесты и хрипло орали. Их голоса меняли тембр и напоминали то визг взбалмошных девчонок, то глубокий голос преисподней. Гросслих повернулся к Натасье, его глаза горели гневом и ужасом. — Что происходит? — требовательно спросил он. Повелительница Аверхейма взглянула на него насмешливо. — Это союзники, которые нам нужны, — сказала она. — Разве какая-нибудь армия из простых смертных дерзнет сейчас приблизиться? Камень поддерживает портал, который может просуществовать столетия, если на то будет моя воля. Это ткань Хаоса, Хайнц-Марк, исходный материал для воплощения замыслов. Придут еще демоны. Пока держится огненный столб, они жизнеспособны, ужасны и смертоносны. Мы создали то, что хотели, любовь моя! Оплот Царства Хаоса в самом сердце Империи Зигмара! Гросслих все равно имел недовольный вид. Доспех сделал его почти неуязвимым, да и собственные силы у него появились. Он оказался бы грозным врагом, случись ей вступить с ним в схватку. Грозным, но не всемогущим. — Я не этого хотел! — прокричал он сквозь гул потока. — Я хотел господства над людьми, а не победы царства магии! Какая мне от него польза? Глаза Натасьи зловеще сузились. Она переполнилась силой, в нее влилась вся ревущая энергия Камня. Одно время Гросслих приносил пользу, и когда-то она его даже любила, но сейчас он играл в опасную игру. — Мир простых смертных твой, бери и владей, любовь моя. — Она старалась говорить спокойно. — Только демоны не могут выйти из столба огня. Все остальные мои создания станут служить тебе в обычном мире, где работают только пять чувств. — Но ты же их уничтожила! — Оглянись вокруг, дурак! — рявкнула Натасья, доведенная до бешенства его глупостью. — Разве горят дома в городе? Разве гибнут на глазах толпы народу? Это огонь неземной природы. Пламя сжигает души, а не тела. Гросслих постоял в нерешительности, затем приблизился к краю площадки. Обхватив массивную опору из железа и камня, он далеко высунулся за край, нависнув над пустотой. Натасья приблизилась. Упасть она не боялась. Физические увечья ей уже не грозили. — Смотри на них, любовь моя, — промурлыкала она. У нее не получалось долго сердиться, особенно теперь, когда она столь многого достигла. — Смотри, как им нравится то, что мы для них сделали. Далеко внизу по улицам Аверхейма шли и шли солдаты-псы, они расходились от ворот и занимали оборонительные позиции за стенами. Между тем преобразились и сами люди, могущество Камня придало им другую форму, исказило, превратило в нечто иное. У них не стало глаз — на их месте тлели огоньки, светились в дыму жаровен наподобие звездочек. Люди стряхнули с себя прошлые беды и недуги, распрямились и упивались потоками эфира. Тысячи их стремились влиться в ряды армии Гросслиха, и без того многолюдной. Камень владел их волей, он исцелил их тела и подготовил к войне. — Ну вот, видишь? — прошептала Натасья, ласково погладила его по щеке и приблизила губы к самому его уху. — Демоны — это для меня, они не покинут башню. Твое же царство раскинется на много лиг во все стороны — на север, на юг, куда только захочешь. А первозданному естеству мира кошмаров мы позволим существовать только здесь. На Гросслиха это явно произвело впечатление, но он все еще дулся. Тем временем внизу толпы новообращенных рабов Камня принялись строиться в подобие отрядов и двигаться к внутреннему двору под башней. Солдаты-псы готовились выдать им оружие, как только они подойдут. О таком смертоносном войске даже сам Архаон, Всеизбранный Хаоса, не мог и мечтать. Корень счастья сделал людей податливыми, а Камень довершил в отношении них Великое Делание. — Я-то думал, мы будем править Аверландом вместе, ты и я, — пробормотал Гросслих. Он разрывался между двумя противоборствующими страстями. — Мне казалось, ты тоже этого хочешь. — Конечно, хочу, любовь моя, — молвила Натасья, взяла его голову в ладони и повернула к себе. Он мгновенно забыло о криках, огне, клубах дыма, скачущих демонах. — Мы сделали это все, мы вместе, — сказала Натасья и обняла его. — Что тебя не устраивает? — Все устраивает, моя королева, — ответил Гросслих. Ее глаза поймали его взгляд, и в них моментально утонул весь его гнев. У него не получалось ей сопротивляться, даже теперь, когда он сам многое умел. — Просто… я это видел иначе. — Тогда наслаждайся тем, что мы имеем. Вообрази, каких сияющих высот мы достигнем. Наши имена поместят в анналы истории, но не истории этого гибнущего мира. Их впишут в божественные летописи, которые высекаются в мраморе и хранятся в залах вечного благоговения. Ты делаешь шаг в новый мир, Хайнц-Марк. Гони от себя сомнения, потому что назад пути нет. Гросслих нерешительно кивнул. Все его сопротивление испарилось. Его волю всегда было легко сломить. Хайнц-Марк совсем не то, что Шварцхельм или Мариус, — они слеплены из другого теста. Она говорила с ним и чувствовала, что он колеблется. Неужели так было? Возможно, она в свое время что-то упустила. — Запомни, — сказала Натасья твердо, чтобы до него хорошенько дошел смысл ее слов. — Это теперь будущее, наше и всего человечества. Если ты вдруг плохо меня расслышал, повторяю еще раз: назад дороги нет. Курт Хельборг беспокойно заворочался в кровати. Это раньше он спал сном настоящего воина — здоровым и беспробудным. Однако с определенного времени пламя Формейстерплац не давало ему покоя. Перед самым пробуждением ему снились лица, плохо различимые во тьме, но издевательски ухмыляющиеся. Снился Руфус Лейтдорф со своим брюхом и бледной физиономией, он зло радовался тому, что Курт не смог защитить город. Снился даже Шрамм, который глумился над Куртом за то, что он где-то потерял рунный клык. Шварцхельм тоже снился, он с перекошенным безумным лицом размахивал Мечом Правосудия и снова вызывал Курта на поединок. Хельборг в жизни никогда не испытывал насмешек и презрения, а во сне почему-то увидел их. Когда привиделся Защитник императора собственной персоной, маршал тут же проснулся. Простыни липли к телу — рана снова кровоточила. И все время ныла, тупо свербила вся сторона тела. Если бы пришлось сражаться, он бы и не думал про эту рану, как раньше не думал про множество менее серьезных повреждений. А вот прогнать мысли о человеке, который его поразил, никак не получалось. Хельборг лежал неподвижно, восстанавливая дыхание. В комнате было темно и холодно. Рассвет еще нескоро, ставни заперты на засов. У изножья его обширной кровати с балдахином висел одолженный у Лейтдорфа меч. Славный клинок, хорошо сбалансированный — мастера из Нульна постарались. Но что он стоил в сравнении с рунным клыком! Хельборг поднялся, подошел к окну и открыл ставни. Лунный свет хлынул в комнату. Маннслиб висела низко над горизонтом на востоке, почти не видная. Однако высоко в небе красовалась Моррслиб, Окаянная Луна. Хельборг осенил себя знаком кометы — по большей части по привычке. Луны Хаоса он не боялся, он вообще ничего не боялся в этом мире. Далеко на северо-западе он вдруг заметил слабое красное свечение. Наверное, горит что-то посреди мрачной пустоши. Он, прихрамывая, вернулся к кровати и тяжело опустился на нее. Как же трудно одному, когда ты больше не в составе имперского командования! С ним такого двадцать лет не случалось. Даже в самых неистовых битвах он не терял связи с Альтдорфом и всегда знал, что там происходит. Теперь все изменилось. Насколько ему известно, Шварцхельм продолжает выслеживать его. Если так и есть, душа этого человека наверняка проклята. Лейтдорф рассказал ему о найденном в дневниках Мариуса: скверна, порча в самом сердце Аверхейма. Он сам это видел на Формейстерплац. Если некая сила перетащила такую глыбу, как Шварцхельм, на сторону Тьмы, то она действительно могущественна. Да, старый зануда вечно всех бесил своими упрямством, мрачностью, неразговорчивостью, негибкостью, гордостью и колючестью, но никогда его преданность Империи и ее правителям не подвергалась сомнению. До сих пор — никогда. Чтобы занять руки, Хельборг взял позаимствованный меч и вытащил его из ножен. Стал не торопясь вертеть, любуясь бликами лунного света на лезвии. Слабое оружие, но придется довольствоваться этим. В нынешней ситуации все не слава богу. Лейтдорф — самодовольный глупец, вечно жалеющий себя, люди в его подчинении — неумехи, только и жди, что они кинутся наутек при первой же опасности; к тому же Хельборг понятия не имел, чего хочет и как намерен действовать Гросслих. Ну и ладно. Жизнь без испытаний его и не интересовала. Положение Верховного маршала Империи несло с собой определенные преимущества: верность сильных мужчин и расположение прекрасных дам, — но не это побуждало его действовать. Гораздо важнее вера, идеалы, что-то, к чему хочется стремиться. В Аверхейме он как никогда приблизился к гибели, а никому еще не удавалось заглянуть в лицо собственной смерти и остаться тем же человеком. Наверное, раньше излишняя порывистость заставляла его думать сначала о своем честолюбии, а уже потом о безопасности Империи. Похоже, Шварцхельм со справедливым негодованием отнесся к его успехам. Вероятно, он сам во многом виноват, хотя и провел долгие и мучительные часы в отчаянных поисках во всем вины своего извечного соперника. Теперь, видимо, все станет иначе. Чем бы ни закончилась эта война, уже не получится вернуться в Альтдорф как ни в чем не бывало. Он стал вкладывать меч обратно в ножны, и вдруг до его слуха долетел слабый дребезжащий звук. Хельборг замер, обратившись в слух. Звук шел снаружи, из окна. Между тем комната располагалась на втором этаже особняка, от земли до окна оставалось больше двадцати футов. Дальше по коридору находились покои Лейтдорфа, остальные помещения пустовали. Дребезжание повторилось. Хельборг передумал прятать меч и взял его в правую руку, бросив ножны на кровать. Сердце вдруг забилось часто-часто. Его латы висели внизу, так что весь доспех сейчас состоял из затрапезной ночной сорочки. Куда смотрит Рейксгвардия, они же должны патрулировать территорию! Звук, доносящийся снаружи, не походил ни на что, маршал такого в жизни не слышал: одновременно безжизненный и лихорадочный. Хельборг встал с кровати и подошел ближе к окну. Внимательно прислушался. Только ветер дул да скрипели под ногами половицы. Он застыл настороже, изготовившись для удара. Нет, ничего не слышно. Сердце больше не колотилось как бешеное. Показалось ему, что ли? Вдруг стекло разлетелось вдребезги, звон пошел по всему коридору. Сквозь острые осколки просунулась лапа с когтями, она процарапала каменный подоконник и вцепилась в него — обладатель конечности явно собирался влезть внутрь. Хельборг схватил меч обеими руками и в прыжке мощно рубанул прямо по лапе. Подоконник треснул, полетели каменные осколки, но лезвие отскочило от когтей, удар отозвался болью в кистях, а Хельборг отлетел назад. Раздался тонкий вскрик, и что-то рухнуло на землю за окном. Хельборг поднялся. Никаких конечностей больше не появилось. Он отбросил назад, во двор, непонятное существо, что пыталось забраться к нему. Но оно оказалось не единственным. Через разбитое окно впрыгнуло другое, приземлилось на пол, как паук, и присело, готовясь к новому скачку. — Хельборг! — прошипело оно, и в свистящем голосе угадывалось что-то вроде восторга. Маршал в ужасе уставился на него. Оно пахло Хаосом — резко, сладко. То, что сидело на полу на корточках, когда-то было телом молодой женщины. Сейчас его, все в шрамах и почти голое, прикрывали только ошметки тряпок. Бледная, как Луна Смерти, кожа перепачкалась грязью и тиной болот. На зубах, острых как бритва, засохла запекшаяся кровь, а к когтям прилипли клочки мертвой кожи. Там, где полагалось находиться глазам, сначала матово блеснуло потускневшее железо, потом засветились два бледно-лиловых огонька. Оно прыгнуло. Хельборг взмахнул мечом, защищаясь, изо всех сил загораживаясь от когтей, которыми оно махало, как серпом. Жуткое создание оказалось невероятно сильным и проворным. Оно нападало, стараясь попасть по глазам и пальцам. Маршал отступал, оно наседало. Меч двигался так быстро, что стал не виден, отражая атаку и нанося ответные удары. Хельборг являлся лучшим мастером боя на мечах в Империи, но сейчас он дрался простым мечом, а не рунным клыком. Изогнутые когти «служанки» вцепились в лезвие и проскрежетали по всей его длине. Вылетел сноп искр, металл завибрировал. Тем временем в окно влезли еще два таких же существа, в их глазницах тоже полыхало лиловое пламя. Они ринулись на него сразу, потянулись к нему лапами, стремясь сломить оборону. Хельборг отступил к двери, отмахиваясь мечом по дуге все сильнее и быстрее. Клинок не причинял вреда чудовищам. Когда меч касался плоти, спрятанные под ней железо или кость отражали удар. Существ словно придумал и создал сумасшедший хирург. Они двигались как заведенные, не останавливаясь и не зная жалости. Одно пригнулось и бросилось в ноги Хельборгу. Он от души пнул страшилище в морду, оно полетело на спину, а маршал отскочил, уворачиваясь от двух других. Обретя миг передышки, он ощутил, как по голени стекает горячая струйка крови. О зубы Морра! Эта тварь укусила его! Первое существо снова стало наступать, оно прямо наседало, тыкая когтями. Видимо, хотело насадить Хельборга на острый обломок деревянной рамы. Его лицо, уродливая маска боли, приблизилось к лицу маршала. Он отвел голову как можно дальше, одновременно ударом плашмя отражая боковую атаку другой твари. Тем временем третья вскочила на ноги и сжалась как пружина, готовясь прыгнуть. Они одолевали. Нащупав спиной дверь, Хельборг пинком распахнул ее и отступил на площадку. Там, в полной темноте, глаза вывалившихся следом кошмарных созданий светились еще страшнее. Они теснили его шаг за шагом к краю лестничной площадки, норовя резануть незащищенное тело. Похоже, он обречен. Они не остановятся, а ранить их или убить не получается. Отражая их наскоки, Хельборг пропустил атаку острых когтей и почувствовал пронзающий укол боли. Он рванулся, освобождаясь, и еще раз попытался отразить яростное нападение, вертясь во все стороны и отмахиваясь от ударов; из свежей раны капала кровь. Все, сейчас они его на куски разорвут. У него идет кровь, и ее запах делает их совсем бешеными. — Хельборг! — закричали они хором и изготовились к последней атаке, как змеи перед укусом. Хельборг крепко взялся за меч и напрягся, стиснув зубы и прерывисто дыша. Сейчас они бросятся. — С нами Зигмар! — раздался вопль, причем не Хельборга. Мимо пронеслась темная фигура, вооруженная клинком, которым размахивала неуклюже, но яростно. Этот клинок обрушился на главное существо, пресекая его бросок. Вспышка ослепительного света озарила площадку, на миг стало абсолютно четко все видно, и увиденное ошеломило. Лейтдорф. Это был Лейтдорф! Толстый увалень, почему-то в чем мать родила, но с мечом, нападал на кошмарных тварей, вопя от слепой безотчетной ярости. Хельборг рванулся за ним, полный решимости не допустить, чтобы чудака разорвали на куски. Ведь курфюрст не мастер биться на мечах, он же дурак, клоун, капризный ребенок! Ужасные создания вдруг попятились. Невероятно, но они отпрянули от неловких взмахов Вульфсклинге, глаза их в ужасе потухли, пальцы с когтями от отчаяния сжались в кулаки. Лейтдорф налетел на них, угловато и неумело тыкая мечом во все стороны. Он наступал, а они пятились и кричали, кричали от страха. Они его боялись! Однако изумленно стоять столбом времени не оставалось. В мгновение ока Хельборг занял позицию рядом с Руфусом и стал подкреплять его нескладные взмахи своими точными ударами. Не выдерживая двойного напора, существа, казалось, съежились в мучительном бессилии, они заслоняли изуродованные лица покалеченными руками, они уклонялись и отступали, отчаянно пытаясь избежать жалящего прикосновения Вульфсклинге. — Делай как я! — взревел Хельборг, поразив одну из «служанок» блестящим ударом наотмашь и резко вонзив в нее острие. Чудовище, еще недавно устрашающе стремительное, рухнуло на спину. Оно не могло больше защищаться, и Лейтдорф поразил его, раскроил тело от шеи до живота одним движением. Из рассеченного пополам чрева полезли остатки плоти, посыпались железные крепления, шестеренки, как из часового механизма, пластинки с нанесенными на них рунами — все это раскатилось по площадке, звеня и подскакивая. В воздухе соткалось облако жасминового аромата, накрыло темную площадку и быстро развеялось. Две оставшиеся «служанки» бросились прочь, в ужасе всхлипывая, как перепуганные дети. Каждый удар клинка Лейтдорфа сопровождался вспышкой света, и это, казалось, пугало их все сильнее. Лейтдорф и Хельборг затолкали их обратно в спальню, со звоном лупя мечами по костям; темнота взрывалась новыми вспышками и снопами искр. Одна из «служанок» попыталась снова атаковать, она распахнула челюсти в крике боли и ненависти и вытянула руки с когтями для отчаянного броска. Вмиг Хельборг налетел на нее, клинок сверкнул и рубанул по запястьям. Его оружие по-прежнему не ранило ее, но удара хватило, чтобы она потеряла равновесие. — Давай! — заорал Хельборг, и Лейтдорф поспешил повиноваться. Курфюрст перехватил меч двумя руками и ударил, и снова сила Вульфсклинге рассекла чудовище пополам. Оставалась еще одна «служанка». Она в страхе отползала от них, лицо ее исказила гримаса. Она смотрела на Лейтдорфа с выражением муки и явно уже не помнила, зачем она здесь. Хельборг искоса поглядел на Руфуса. У того лицо побелело от ужаса, на висках выступили капли пота. Он тяжело дышал, раскрыв рот и отвесив челюсть. Он словно угодил в кошмарный сон. — Кончай с этим, — прорычал Хельборг, шагая вперед. Следовало позволить Руфусу довершить первый опыт. Маршал покачал концом меча перед лицом скорчившейся на полу «служанки», отвлекая ее. Затем сделал выпад, целя в живот существа между растопыренными когтистыми руками. Оно небрежно схватило и отбросило меч, словно вовсе его не заметив и не сводя глаз с Лейтдорфа. Но отвлекающий маневр сыграл свою роль. Курфюрст уже набросился, он рубил своим клинком, круша железные крепления и вспарывая сухую кожу. «Служанка», созданная Натасьей машина для убийства, идеальный палач, развалилась на части под градом ударов. Вульфсклинге разодрал ее шкуру, смял и раскрошил заговоренные внутренности. Хельборг вовремя увернулся, чтобы не попасть под дикие взмахи меча Лейтдорфа. Тот рубил и колотил в исступлении и ужасе, нанося один сокрушительный удар за другим, словно хотел уничтожить и само воспоминание от этого ходячего кошмара. Даже когда осталась всего лишь куча искореженных железяк и подергивающихся кусков плоти, он продолжал их колошматить, пока половицы не раскрошились на щепки и не возникла опасность, что сейчас они провалятся на первый этаж. — Лейтдорф! — прикрикнул на него Хельборг. Тот не останавливался: в глазах металось дикое выражение, волосы хлестали словно плетями. — Лейтдорф! — заревел маршал, схватил его за плечо и развернул к себе. На мгновение ему показалось, что сейчас курфюрст и на него кинется. Тот смотрел невидящим взглядом, на лице застыл испуг. — Руфус, это я, — проговорил Хельборг, глядя в его глаза и крепче сжимая плечо. Лейтдорф замер, все так же держа меч на изготовку. Ноги его дрожали, толстое брюхо вспотело. Медленно и неуверенно он расцепил пальцы — Вульфсклинге со звоном упал на пол, испачканный не видными в темноте останками растерзанных «служанок». — Что… Я… — промямлил он. Исступление отпустило его, наступил шок. Лицо его забрызгала кровь. Казалось, что сейчас он лишится чувств. — Надень хоть что-нибудь, — произнес Хельборг, все еще не отпуская его плечо. Послышался шум начавшегося внизу переполоха. — Я сейчас приведу охрану. А потом нам нужно поговорить. Глава тринадцатая Лейтдорф сидел в отцовском кабинете. Руки все еще тряслись; он подносил ко рту бокал с вином, и тот ходил ходуном. На площадке за дверью слышалось, как охрана убирает останки смертоносных ночных гостий. Рассвело, в окне показался неторопливо разливающийся по пустоши блеклый свет. Облака сгущались уже несколько дней и теперь стали совсем непроглядными, они заслонили солнце и сделали небо тусклым и безотрадным, как пушечное жерло. Лейтдорф в очередной раз поставил кубок на стол. Перед ним, как всегда, лежал отцовский дневник. Он прочел его от корки до корки, некоторые места по нескольку раз. Теперь даже самые непонятные куски начали обретать некий смысл. Хотя все равно записи последних недель Мариус намарал как курица лапой, и смысл многих длинных отрывков от Руфуса ускользал. К середине страницы, в которую он сейчас тупо глядел, граф, кажется, вовсе перешел на бессмысленный бред. «Бедарруцибарр цагарратумнан акц акц бероу…» И далее в том же духе. Следующую страницу целиком покрывала такая же тарабарщина. Старик к концу совсем выжил из своего величавого ума, подумал Руфус, и настроение его испортилось окончательно. При жизни отца их не связывали близкие отношения, но даже самый непочтительный сын не должен безразлично наблюдать, как отец скатывается в безумие. Может, он попытался бы как-то повлиять, если бы понял это вовремя. Или предпочел бы дальше утопать в пороках и излишествах, к которым так привык. Раздался стук. — Войдите. Дверь распахнулась, и на пороге показался Хельборг. Надо же, хватило любезности постучать. В последние дни маршал приобрел привычку врываться, не дожидаясь приглашения. Хельборг прошествовал к столу и прислонился к стене позади Лейтдорфа. Казалось, события, произошедшие несколько часов назад, никак на нем не отразились. Еще бы, видывал он и не такое. — Вам лучше? — спросил маршал. — Да, спасибо. Вино действительно помогло успокоиться. Лейтдорф заметил, что рана Хельборга заново перебинтована. И вообще он выглядел куда более представительно в мундире, а не в ночной сорочке. Подумалось: мало кто может похвастаться, что видел, как предводитель Рейксгвардии дает отпор врагу в нижнем белье. Хотя кто бы говорил — на Хельборге было хоть что-то. — Вычитали что-нибудь интересное? Лейтдорф бросил взгляд на страницу. — Я словно ворошу давно умершие воспоминания. Он отодвинул стул и повернулся к маршалу. — Знаете, что не дает мне покоя? — вдруг зачастил он. — Больше года мы жили в Альтдорфе как муж и жена. Она распоряжалась всеми моими ресурсами, всеми моими людьми. Почему она не попыталась завлечь на путь Тьмы меня? Зачем ей понадобился Гросслих? Хельборг пожал плечами. — А вы уверены, что она не пыталась? Враг идет… — Путями коварства, да, я знаю, — пробормотал Лейтдорф. — И да, я уверен. Она пыталась совратить отца — ей это не удалось. Как такое могло случиться? Она же умеет заглядывать людям в головы. Полюбуйтесь, что она сделала со Шварцхельмом. Каким-то образом Мариус смог сопротивляться ей долгие годы, а Защитник императора не смог. Что же, отец отличался такой непоколебимостью? Руфус сказал это и почувствовал мимолетную гордость. — Некоторые люди не поддаются искушениям, — обронил Хельборг. — Не спорю. Но здесь есть еще что-то. Видели, что произошло с этими… существами? Это подтверждает подозрения, которые живут во мне какое-то время, с тех пор как я впервые прочитал эту книгу. Хельборг смотрел с сомнением, но пока молчал. — Вы не хуже меня знаете, что родословные у курфюрстов древние. На протяжении веков в Аверланде правили много семейств, и Лейтдорфы всегда считались среди них не последними. Еще во времена Сиггурда мои предки брались за мечи, чтобы защищать эти земли. Мы связаны с Аверхеймом как никто другой. В этом исток нашей власти над рунным клыком, даже в те тяжелые времена, когда он оказывался во владении других. Мы из первых. Лейтдорф говорил, и в голове его теснились прекраснодушные слова, из которых он давно планировал составить эту речь. Сейчас они казались полным бредом и даже позором, но он чувствовал, что должен их произнести. — Отец думал, что в городе что-то такое спрятано. Под городом. Он видел это во сне — некий источник то ли силы, то ли зла, то ли знания. Вот почему он ненавидел Аверхейм, несмотря на то что боролся за власть над ним. Люди давно болтают, что этот город — проклят, он обречен на то, чтобы им всегда правили безумцы. Моему отцу казалось, что он знает причину. Некие скрытые силы не дремали, они таились там, где никто их не видит, и звучали там, где никто не слышит. Хельборг внимательно слушал, не сводя глаз с Руфуса. — А потом явилась эта женщина, Натасья, она вторглась в его сны и придала страхам форму. Однако, несмотря на все усилия, ей не удалось повернуть его на путь Тьмы. Почему? Он оказался слишком силен, слишком неукротим. Наконец, устав соблазнять его, она не стала предотвращать его встречу с Воргазом Железной Челюстью и более не возлагала надежды на Лейтдорфов. А что ей оставалось делать? Руфус говорил и не отрывал взгляда от Хельборга, его карие глаза так и впились в собеседника. — Это у нас в крови, маршал, — убежденно твердил он. — Нас нельзя совратить на сторону Врага. Мне всегда что-то такое говорили няни и наставники, но я не понимал до этого часа, что они имеют в виду. Конечно, мы во многих отношениях скверные, но одна разновидность скверны нам не страшна. Соблазны великого врага против нас бессильны. И сила воли тут не главное. Это в крови. Хельборг все так же смотрел с недоверием. — Вы думаете, этим можно объяснить события сегодняшней ночи? Лейтдорф улыбнулся. — Вам же известно, какой из меня боец, мой господин. А ведь смотрите, я смог победить созданных ею тварей. И всегда буду побеждать. Наверное, она это знала. Поэтому нуждалась в другом сподвижнике. Хельборг все еще не верил. Лейтдорф вполне мог его понять. Сейчас, когда за окном стоял белый день, хоть и довольно тусклый, ему самому казалось, что он несет околесицу. И все же тогда, ночью, только он — толстый, нелепый Руфус — смог одержать верх над чудовищами. А стоящего перед ним Героя Империи, Молот, Поражающий Хаос, они чуть не разорвали на части! Между Лейтдорфами и Натасьей существовала незримая связь, что-то, что придавало ему тайное могущество. — А я вот слышал, — сказал наконец маршал, — что иногда оружие имеет власть над людьми и их действиями. Вероятно, Вульфсклинге таков. Может, какой-нибудь ваш далекий предок давным-давно взял его и совершил подвиг во имя веры, что и объясняет вашу победу. Помимо этого, больше мне предположить нечего. Лейтдорф снова улыбнулся, на этот раз примирительно. Нечего и думать, что это поймет посторонний. Это тайна между ним, его отцом и Натасьей. — Несомненно, вы правы, мой господин, — сказал он. — Но подумайте вот над чем. В городе существует некая сила, ведущая его к скверне, и несколько поколений моей семьи сопротивлялись ей, иногда до такой степени, что это стоило им рассудка. Почему не предположить, что у нас выработалась собственная противодействующая сила? И если так оно и есть, разве это не составляет огромную надежду для Империи? И даже для всего человечества? Хельборг на мгновение задумался, потом ответил неопределенным жестом. — В мире много непонятного. Не дайте гордости затмить ваш разум, курфюрст. Многие считали, что они невосприимчивы к зову Хаоса. И они первыми терпели крах. Лейтдорф склонил голову. — Наверное, вы правы. Это всего лишь мои домыслы. Хельборг вгляделся в Лейтдорфа внимательнее. Так заводчик присматривается к полудохлому жеребенку — вдруг из него все-таки удастся вырастить первоклассного скакуна? В его взгляде больше не сквозило презрение, хотя оставалась спесь — она навсегда отпечаталась на лице, как и боевые шрамы. — В любом случае, — молвил он, — примите мою благодарность. По неясной причине ваш меч поразил этих тварей, а мой — нет. Когда на нас снисходит милость Зигмара, глупо допытываться у нее, почему она снизошла. От неожиданного лестного отзыва Лейтдорф почувствовал себя не в своей тарелке. Он в жизни не заработал ни единой похвалы за удачное фехтование. Тем более — от самого легендарного Хельборга! — Тогда, может, вам стоит взять себе Вульфсклинге, мой господин! — воскликнул Руфус, хотя в глубине души ему было жаль расстаться с клинком. — В ваших руках он принесет больше пользы! Хельборг усмехнулся и покачал головой. — Слишком щедрое предложение! А вдруг эта война еще сделает из вас мужчину, Руфус? Он отлепился от стены и направился к дверям. — Я не возьму его. У меня уже есть меч, и он единственный. Я все еще собираюсь заполучить его назад. А пока мне придется довольствоваться тем оружием, которое попадет в руки. Он задержался у дверей. — Нам обоим скоро представится возможность снова пустить в ход наши мечи. Наша армия, какая уж есть, готова, и я назначил Шрамму срок, к которому он должен привести в условленное место тех, кого он набрал. В течение часа мы выдвигаемся. Соберитесь, курфюрст. Аверхейм ждет нас. Город Штрайссен располагался между Нульном и Аверхеймом и являлся первым большим рыночным городом на главном торговом пути к сердцу Империи. Это был единственный достойный внимания населенный пункт на подъездах к столице, он располагался на ключевой переправе через реку. Как большинство имперских городов, его обнесли стеной и охраняли вооруженным гарнизоном. Черепичные крыши торчали над бастионами, плотно притиснутые друг к другу; между домами петляли узкие извилистые улочки. Этот по-своему симпатичный городок — суматошный, со своим характером — разбогател на торговле и предпринимательстве. Вот только пока место курфюрста пустовало, система его обороны пришла в упадок. Гросслих после коронации довел тут все до ума. Стены укрепили, в гарнизон дополнительно набрали две тысячи солдат. Старые эмблемы провинции убрали, и с городских ворот свисали изображения алой головы кабана. В Штрайссене многие поддерживали Гросслиха, город как по расстоянию, так и по настроениям стоял далеко от земель, которые когда-то контролировали Лейтдорфы. Торговцы приветствовали нового курфюрста и введенные им перемены, и через недолгое время торговля снова начала процветать. И вот пришло время расплатиться за предпочтения. Фолькмар не дал правлению опомниться и обдумать предложение о капитуляции. Его армия моментально окружила город, не дожидаясь, что оттуда ответят. Войско теперь, после подхода пополнения из Нульна, насчитывало почти сорок тысяч солдат и с нетерпением ждало возможности задать кому-нибудь трепку. Теогонист стоял на холме конической формы к северу от города в окружении своих командиров, сигнальщиков и адъютантов. На юге никак не утихала буря, становилась все свирепее, у горизонта клубились черные тучи, их пронизывали молнии. Столб огня все так же перечеркивал небо, хотя в свете дня смотрелся не столь жутко. Он виднелся отовсюду, предоставляя всем возможность твердо помнить, где цель их похода. Войско Фолькмара развернулось на равнине внизу широким кругом, вне досягаемости выстрела из лука или мушкета с крепостных стен, но достаточно близко к ним, чтобы по первому приказу быстро перейти в наступление. Выстроенное для боя воинство выглядело устрашающе. Армия покрывала собой холмистое пространство перед воротами и напоминала огромный клетчатый ковер, более мили от края до края. Подразделения запаса выражали готовность решительно идти на штурм, регулярные части не разделяли их порыва. Огненное видение, которое солдаты с ночи наблюдали в небе, неожиданно повлияло на их боевой дух. У одних вдруг проснулся воинственный пыл, у других — страх, третьим стало все равно. — Что слышно от бургомистра и его подручных? — проговорил Майдир, сердито глядя на взятое в кольцо поселение, словно город нанес ему личную обиду. — Будем ждать еще? Фолькмар покачал головой. — Мы и так долго ждали, они сами виноваты. Командуй штурм. Майдир колебался лишь миг, затем поклонился и сделал знак трубачу по левую руку от себя. Тот огласил окрестности серией долгих рулад, звуки подхватили другие сигнальщики. Фанфары донеслись до западного фланга, где по краю крутого гребня стояли большие пушки. Услышав сигнал, расчеты тут же начали действовать. Заряды отправились в жерла, загорелись запалы. Огромные пушки с оглушительным грохотом дали залп, ядра легли точно в цель. Разлетелись клубы дыма, и стены Штрайссена треснули и пошатнулись. Справа от пушечной батареи, на северной стороне поля боя, зашевелились конные и пешие части. Кавалеристы садились в седла и подгоняли доспехи, брали на изготовку копья и ружья. Огромная масса пехоты, вооруженная алебардами, копьями и мечами, стояла на позиции и наблюдала за первыми разрушениями со смесью удовлетворения и нетерпения. Снова бухнули пушки, громовая мощь расколола камень стен, под орудиями задрожала земля, а город сотрясся до основания. В северо-западной части крепостной стены возникла зубчатая прореха — каменные блоки вышибло снарядами, полетели пыль и известка. — Вот и брешь, — сказал Фолькмар, наблюдая за происходящим в подзорную трубу. — Командуй третьему и девятому на позицию. Рыцари Пантеры с левого фланга, кавалерия Хорстмана — с правого. Приказ передали, и боевые части пришли в движение — около трех тысяч алебардщиков построились поротно для атаки и выступили четким маршем. С флангов их защищали от ответных действий противника эскадроны латных всадников. Когда пехота вышла на позицию, со стен со свистом полетели первые стрелы. По сравнению с мощью войска Фолькмара эта оборона выглядела жалко. Пушки прогремели в третий раз, потом в четвертый. Брешь расширилась, обнажилась каменная кладка. Под прикрытием кавалерии удерживаемые в стройных рядах сержантами алебардщики придвинулись ближе — они ждали только приказа к атаке. — Частям запаса переместиться и прикрыть лагерь, — распорядился Фолькмар, внимательно наблюдая за движением своих солдат. — Огонь поддерживать. Атака по моему приказу. — Мой сеньор, там флаги на бастионах, — сообщил Майдир, указывая на башни городских стен, едва видные сквозь клубы порохового дыма от пушечных выстрелов. — Они хотят сдаться! — И что нам за дело до этого, Одаин? — поинтересовался Фолькмар, глядя, как пятый пушечный залп делает прореху в стене еще больше. Теперь сквозь брешь без труда проехала бы карета. Со всех сторон от разлома суетились те, кто пытался оборонять стены. Они напоминали мух, слетевшихся к открытой ране. — Они сделали выбор, а теперь узнают цену неповиновения. Командуй атаку. Майдир явно колебался. Огромный нордландец определенно не страдал излишней чувствительностью, но он все же медлил. — Они просят пощады, мой сеньор. Они — граждане Империи. Фолькмар опустил подзорную трубу и вперил горящий взгляд в священника. — Они — предатели, — прорычал он. — Командуй атаку. Майдир застыл еще на мгновение, глядя прямо в глаза Фолькмара. Затем отвел взгляд. Повернулся к сигнальщику и дал ему знак. Прозвучал новый трубный глас, и армия ответила одобрительным воплем. Они знали, что сейчас случится. Прогремел еще один артиллерийский залп, довершая разрушение несчастной стены. Раздались крики людей, придавленных обломками кладки, их не заглушал даже рев атакующих алебардщиков. Фолькмаров авангард получил наконец команду и рванулся на приступ весь сразу; солдаты скачками неслись по холмистой долине, первая линия выставила лезвия перед собой, следующие поднимали их высоко над головами. Они влетели через брешь в стене как рой пчел, и отовсюду раздались звуки, сопровождающие расправу. — Четвертый и восьмой, за ними! — приказал Фолькмар, чувствуя, что волнуется. Это был первый бой в этой кампании, и для поддержания боевого духа требовался оглушительный успех. — Двуручные мечи! Подстрахуйте их! Его приказы передавали тотчас же, и, подчиняясь им, огромные массы солдат приходили в движение. Алебардщики преодолевали стену, протискивались в пролом, врывались в город, их лезвия угрожающе сверкали. Вражеские аркебузиры стреляли, добавляя клубов дыма в воздух, но их ответный огонь почти сразу захлебнулся под мощным напором нападающих. Армия вторжения завертелась вокруг центра города слаженно, словно гигантское хищное животное, описывающее круги над жертвой. Когда последнее облако пушечного дыма лениво уползло с равнины, стало очевидно, что обороняющиеся обречены. Фолькмар с удовлетворением убрал подзорную трубу и повернулся к Майдиру. — За мной, — приказал он. Глаза его свирепо сверкали. — Дорога в город прорублена. Пора войти внутрь за теми, кто ее прорубил. С этими словами Верховный теогонист зашагал вниз по склону в сопровождении священников-воинов в латных доспехах. Он шел взять то, что ему полагается. Скрестив руки на широкой груди и не трогаясь с места, Майдир смотрел вслед. Ему совершенно не хотелось принимать участие в бойне, это никому не делает чести. Он готовился к схватке с силами Хаоса, а вовсе не с торговцами и батраками, которым заморочили голову. Однако приказ есть приказ. В конце концов Майдир встряхнул головой, взял на изготовку огромный позолоченный боевой молот по имени Кроведаватель и последовал за командиром. Впервые с тех пор, как он покинул Альтдорф, великан поймал себя на мысли, что ему не терпится добраться до Аверхейма и ввязаться в настоящую битву. По крайней мере, там враг, который несомненно заслуживает, чтобы его изрубили на куски. И скоро они до него доберутся. Блох сощурился, вглядываясь в даль. Солнце клонилось к западу, пейзаж впереди затягивало дымкой. — Это засада, — проговорил он. Краус покачал головой. — И даже более того. Их тут, должно, быть, сотни. Это лагерь. Они в походе. Блох скользнул взглядом по горизонту. Перед ними по лугам пролегала дорога, идущая на запад. Они добрались до фермерских краев к югу от Хайдека, проделав большой путь и значительно удалившись от Гренцштадта. Когда они приблизились ко второму городу Аверланда, Блох решил обойти его с юга. Совершенно не хотелось напороться на людей Гросслиха, пока отряд не подобрался поближе к Аверхейму. В подчинении Маркуса оставалось всего двести солдат, и он не хотел ими рисковать. В течение нескольких дней его стратегия вроде работала. Они видели на дорогах торговые обозы, тщательно охраняемые ополченцами. Кроме них, почти никто не ходил и не ездил. Отряд Блоха мог совершать переходы быстро и в открытую, останавливаться на ночлег в деревнях или неподалеку от них. В деревнях по многу дней не слыхали никаких новостей из Аверхейма. Казалось, в провинции Аверланд жизнь замерла. Само по себе это скорее плохо, но нет худа без добра: они могли безопасно перемещаться, и особенно радовало отсутствие следов хваленых армий Гросслиха. Вот до этой минуты. Хорошо еще, что Блох наткнулся на лагерь, пока его подчиненные укрывались под сенью осыпающихся стен полуразрушенной фермерской усадьбы на высоком холме. Он, Краус и еще горстка солдат шли разведывательным отрядом впереди основной колонны — чтобы понимать, сколько они еще успевают пройти за день и где разбивать лагерь на ночь. Видимо, люди Гросслиха тоже искали место для лагеря и нашли его здесь. Они заполонили всю дорогу впереди, десятки солдат в малиново-золотой форме нового курфюрста уже трудились над установкой палаток и даже возводили насыпь. Они явно ждали неприятностей. Возможно, Мойнинген поторопился с выводами, что вопрос передачи власти успешно решен. — Красивая форма, — сказал Блох. — Главное, ее видно издалека, — согласился Краус. — И что нам с ними делать? Краус пожевал обветренными губами. За несколько недель скитаний в этой глухомани он приобрел оборванный вид и стал похож на бродячую собаку. Как и все его товарищи, он растерял жирок и выглядел жилистым. — Мы не можем бегать от людей Гросслиха до бесконечности. А вдруг сейчас удастся выяснить, каковы на самом деле его намерения? Блох задумался. — Их слишком много, чтобы драться, — сказал он. — Да ладно! Их тут не больше, чем по двое на одного нашего. Мы их на куски порвем. Блох усмехнулся. — А если они нас? Я бы предпочел вернуться в Альтдорф целым, а не по кускам. — Тогда вы неправильно выбрали род занятий. Блох сделал знак одному из своих людей, желтоволосому алебардщику. Как и все солдаты, которые с ним остались, этот воевал под его командованием с момента гибели Грюнвальда. Все они славные парни, таким не страшно доверить жизнь. — Приведи ребят, — распорядился Блох. — Построимся и выйдем им навстречу с гордо поднятыми головами. У нас ведь как бы нет причин подозревать, что они нам не друзья. Очень даже есть причины, сказал он себе. В памяти еще звучало предупреждение Мойнингена. С момента их возвращения с перевала дела в Аверланде явно шли из рук вон плохо, даже ужасно. И чем дальше на запад, тем все вокруг страннее. Алебардщик испарился — кинулся за остальным отрядом. Краус выглядел довольным. Избегать конфликтов — это не его путь, и он, честно говоря, с удовольствием затеял бы бой. Капитан вытащил меч и тщательно осмотрел лезвие, проверяя, нет ли изъянов. — Уберите его в ножны, когда мы подойдем туда, — предупредил Блох. — Вы правда думаете, что они нас пропустят? Блох пожал плечами. — Может, да, а может, нет. С тех пор как пропал Шварцхельм, я совсем перестал понимать, что происходит. — А если нет? — Тогда — как обычно, — сказал Блох. Голос его не дрогнул. — Всех поубиваем. Ферштолен посмотрел из-под ладони в серое небо и поежился. То ли осень наступала слишком быстро, то ли погода сошла с ума. С каждым днем становилось все холоднее, с гор неслись и неслись тучи. Казалось, неведомая мощь тащит массы облаков к северо-западу, как воду в водоворот. Вдали, где виднелся на самом горизонте огненный столб, вращалась гигантская воронка из грозовых облаков. Над темной поверхностью холмистых лугов вспыхивали раздвоенные зигзаги молний. Ферштолен поднял воротник плаща от Картор-Брюссоль и сунул руки в карманы. Нарядная одежда, которую он так любил, давно потеряла в скитаниях всякий вид. Питер понимал, что в таких условиях толку от него нет и он только мешает. То, что он умел и высоко ценил, годилось для столичной жизни, для сановных домов, для мест, где информация может разить сильнее, чем клинок. Письма, найденные у Ласса, он расшифровал, и теперь его участие в Шварцхельмовых поисках ограничивалось тем, что он время от времени недовольно ныл. Он устал как собака, раны на спине отдавались болью. Шварцхельм так же неутомимо шагал вперед, напролом через кусты и густые заросли дрока. Испытания последнего месяца почти не отразились на его физической форме. Даже без привычных доспехов он все равно источал первобытную, звериную грозную энергию. О Шварцхельме говорили, что он — «стихийное бедствие», и это определение как нельзя лучше подходило ему. Ферштолен знал этого человека много лет, и тот никогда не давал воли своим слабостям; только во время теперешнего приключения в нем обозначились уязвимые места. Нынешние события были во многих отношениях примечательны, однако Питер многое бы дал, чтобы больше такого не испытывать. — Не отставай, парень, — раздраженно пробурчал Шварцхельм, проламываясь сквозь колючие заросли и выбираясь на пологий и рыхлый глинистый склон. Ферштолен вздохнул, в который раз вздернул сумку повыше на плечо и поплелся следом. Вот уже два дня они петляли в предгорьях и вообще не обнаруживали признаков жилья, не говоря уже об убежище, где скрывался бы Курт Хельборг. Просторные пустоши уступили место постоянно меняющемуся ландшафту из длинных склонов и узких лощин, заросших лесом или густым кустарником. Идти стало еще труднее, и силы подходили к концу. — Да иду я, чтоб тебя, — пробормотал под нос Ферштолен, с трудом карабкаясь вверх по склону. Когда он доплелся до вершины, Шварцхельм встретил его с лицом мрачнее тучи. Позади него на фоне серого неба темнели заросли низеньких, истрепанных ветром деревьев. — Ты можешь идти быстрее? — со злостью спросил он. Глаза его метали молнии. — Еще быстрее? — Ферштолен ловил ртом воздух. От усилий, которые он уже предпринял, голова и так стала пустая и звонкая. — Клянусь весами Верены, нужны крылья, чтобы прочесать эту местность хотя бы за неделю. Это дурацкий план, мой сеньор. Надо возвращаться. Шварцхельм смотрел сердито. Он в жизни бы в этом не признался, но его тоже начинала утомлять эта затея. — Не забывай-ка, с кем говоришь! — хрипло проговорил он и неосознанно потянулся к рукоятке Рехтшталя. — Здесь я решаю! Ферштолен поднял брови. — Что это вы, собираетесь мечом мне угрожать? Шварцхельм с искаженным от ярости лицом шагнул в его сторону. — Не провоцируй меня. Я как-то командовал тилийцами, у которых нервы покрепче, чем… Он внезапно замолчал и застыл на месте. Где-то в зарослях хрустнула ветка. Шварцхельм развернулся в боевую стойку, обнажив оба меча. Ферштолен мгновенно оказался плечом к плечу с ним с кинжалом в руке. Оказывается, за ними следили. Из сплетения ветвей и стволов лезли люди, одетые в кожаные камзолы и шлемы без забрал. Все с мечами наголо, готовые к схватке. Их было шестеро, и все имели матерый вид бывалых вояк. Вдруг Ферштолена осенило — он понял, кто это такие. Рейксгвардия! — Опустить мечи! — велел их командир, направляя острие клинка на Шварцхельма и решительно шагая вперед. Шварцхельм замер, затем осторожно опустил Меч Правосудия и Меч Возмездия — острия уперлись в землю. Он, как и Ферштолен, понял, кто эти воины, а вот они его пока не узнали. Наверное, никогда не видели Защитника императора без доспехов. — Вы меня, наверное, не узнаете, — начал он. Как только он заговорил, лица рыцарей вытянулись от изумления. Один ахнул: — Шварцхельм! Другой поднял оружие и подался вперед, вероятно, намереваясь без лишних слов вонзить его в грудь великана. Шварцхельм не шелохнулся, все так же держа мечи опущенными. Ферштолен сжал кинжал и напрягся. Дело принимало опасный оборот. — Стоять! — рявкнул командир. Его небритое грязное лицо пестрело болячками. Видимо, долго они бродили по здешней глуши. Он взял клинок на изготовку и держал в поле зрения обоих — Шварцхельма и своего подчиненного. Худая слава, как водится, бежала впереди Защитника императора, поэтому на лице капитана Рейксгвардии отражались смешанные чувства — и благоговейный страх, и ненависть. — Вы один? — спросил он. Шварцхельм кивнул. — Как вы здесь оказались? — Я ищу сеньора Хельборга, если он еще жив. Один из гвардейцев презрительно фыркнул: — Если он жив! — Молчать! — приказал командир. — Он жив, несмотря на ваше предательство. Скажите, есть хоть одна причина, по которой я не должен прямо сейчас убить вас, подлец? Шварцхельм посмотрел на рыцаря в упор. Трудно понять, что выражал его холодный взгляд. В нем смешались и вызов, и агрессия, и раскаяние. — Ты правда думаешь, гвардеец, что сможешь причинить мне вред, если я стану всерьез защищаться? — Голос Шварцхельма сорвался на хрип. — У меня в руках два меча, каждый из них древний как земная твердь. Ты ступаешь на опасный путь. Ферштолену показалось, что сейчас командир бросится в драку. Он облился холодным потом и снова вцепился в кинжал. Гвардейцы, видимо, тоже отступать не собирались. От малейшей искры могла вспыхнула схватка. И тут Шварцхельм ссутулился и повесил голову. — Я пришел сюда не для того, чтобы снова проливать кровь, — проговорил он, печально роняя каждое слово. Угрозы в голосе не осталось. — Отведи меня к сеньору Хельборгу, и пусть он решает, что делать. Есть новости, которые ему необходимо узнать. Капитан Рейксгвардии не пошевелился. — Тогда сдайте оружие. — Вам — не сдам. — Как же я вас поведу к нему, если вы отказываетесь разоружиться? Шварцхельм хмыкнул свысока. — Ты забываешься, гвардеец. Я Рыцарь-Защитник императора. В этом качестве и пойду с вами. В воздухе все еще висело напряжение. Рыцари не сводили глаз с командира. Один его приказ — и они напали бы. Капитан хмурился, не в силах принять решение. Ферштолен видел, что он ощущает себя в безвыходном положении, но в конце концов взяло верх безусловное почтение Рейксгвардии к чинам и рангам. — Я отведу вас к нему, — наконец выдохнул он. — Здесь, в этих пустошах, собирается армия. Она призвана исправить то, что вы наворотили, Шварцхельм. Помните об этом, если вдруг вам вздумается в гневе обнажить мечи. Ваше имя говорит само за себя, но, если вы снова вытащите оружие, вы умрете раньше, чем клинок покинет ножны. Клятву в этом даю лично я и вся остальная Рейксгвардия, которая еще есть в Аверланде. Шварцхельм не ответил, только устало кивнул. Одним движением он зачехлил Рехтшталь и Клингерах. Капитан дал сигнал своим людям, и они с мечами наголо веером окружили Шварцхельма и Ферштолена. Так и пошли. Все молчали, дружелюбием и не пахло. Только ветер шумел в зарослях, словно кто-то глумливо посмеивался. — Верена милосердная, — пробормотал Ферштолен под нос, поспешая спотыкающейся походкой за твердокаменным силуэтом своего начальника. — Час от часу не легче. Блох вышагивал во главе колонны с таким видом, словно ничего не происходит. Краус держался сбоку. За ними плотным строем по шесть человек в ряд шли солдаты. Проведя много времени в боях и походах, они выглядели довольно потрепанными, но их спокойная, четкая уверенность в себе никуда не делась. Они являлись частью армии, загнавшей зеленокожих назад в горы, и это позволяло им высоко держать голову. По мере того как они приближались к лагерю, часовые подавали сигналы, а охрана занимала свои места. К тому моменту как Блох подошел к периметру, командир отряда уже ждал у входа в лагерь. Несколько десятков хорошо вооруженных людей выстроились справа и слева от него. Еще многие толпились внутри, под защитой ощетинившейся пиками насыпи. Поверх латных панцирей на них красовались алые туники. Мечи они держали странные — изогнутые, некоторые выкованы сразу с зазубринами. Не похожи на имперские. Примерно половина солдат выглядела как аверландцы, остальные имели смуглые лица уроженцев Тилии, Эсталии и даже Аравии. Похоже, весьма неплохо платит Гросслих, если наемники стекаются к нему из столь далеких земель. Сразу за спиной командира высились на несколько футов земляные валы, ощетинившиеся кольями. Похоже, лагерь хорошо организован и укреплен. Прав Краус — это явно часть армии, находящейся в состоянии войны. — Стойте, — скомандовал начальник лагеря. — Назовите ваше имя и цель прибытия. Блох внимательно посмотрел на коллегу по должности. Этот человек выглядел опытным воином. Его доспехи казались более тщательно сделанными, чем у его подчиненных, и золотая голова кабана была пришита прямо к дублету на груди. Его алый плащ ниспадал с плеч до самой земли. Как и все здешние воины, на голове он носил узкий шлем без забрала. И все это вместе не походило на имперское. Слишком яркое, чистенькое. Слишком красивое. — Я подчиняюсь сеньору Шварцхельму, — ответил Блох, стараясь не выдать голосом волнения. — А вы кто такие? — Капитан Эразм Эйлер, Первая рота аверхеймских налетчиков, и Шварцхельм нам не указ. Вам в Аверланде больше не рады, капитан Блох. Его манера сразу привела Блоха в раздражение. Если он знает, с кем разговаривает, зачем спрашивать имя? — Меня предупреждали, что в Аверхейме плоховато с благодарностью, — сказал он холодно. — Я попробую это пережить. Освободите нам путь, и мы уйдем своей дорогой. — Ваши люди могут пройти. Вас же хочет видеть курфюрст. — Да ну? — Блох потихоньку переместил свободную руку поближе к древку алебарды. — К сожалению, это никак невозможно. Ваш курфюрст не имеет надо мной власти. Как я уже сказал, я подчиняюсь Шварцхельму. Эйлер отступил на шаг и схватился за рукоять меча. Его люди сделали то же самое. — Не искушайте судьбу, командир. Нас вдвое больше, чем вас. Краус хрипло рассмеялся. — А я что говорил? — процедил он. — Мы порвем их на части. Это решило дело. — Что ж, капитан, мы готовы, приступайте, — сказал Блох, беря алебарду обеими руками и выставляя ее в боевую позицию. — Знаете, мы тут несколько недель потратили на то, чтобы надрать задницу зеленокожим. Если вы считаете себя столь же серьезными воинами, то вот он я, и докажите это. За спиной Блоха его люди с лицами как кремень мгновенно построились для боя, сжимая алебарды. На мгновение на лице Эйлера промелькнула тень сомнения. Оба войска стояли друг против друга, ощетинившись перед схваткой. Вдруг из глубины лагеря раздались тревожные крики. Послышался топот копыт, металл зазвенел о металл. Протрубили тревогу. Донеслись долгие приглушенные вопли и за ними — дружный грозный рев. Кто-то нападал на лагерь с противоположной стороны, и, кто бы это ни был, он атаковал удачно. Эйлер в полной растерянности озирался и пятился от отряда Блоха, явно не зная, что делать. — Рейксгвардия! — раздался из глубины лагеря дикий крик. Тут же несколько подчиненных Эйлера, обнажив мечи, пустились бегом назад в лагерь. Большинство осталось со своим капитаном, на их лицах отражались замешательство и страх. — Рейксгвардия? — переспросил Краус, не веря своим ушам. — Девять тысяч демонов, откуда они здесь взялись⁈ — Морр его знает, — отвечал Блох, нацеливаясь на Эйлера и готовясь атаковать. — И мне нет до этого дела. Сам Ранальд посылает нам удачу, этим надо пользоваться. И тут же солдаты Блоха, по обыкновению с неистовым ревом, сплотившись, ринулись вперед, выставив лезвия алебард перед собой. Сама смерть пылала в их глазах. Гросслих восседал на обсидиановом троне на верхнем этаже башни и наблюдал, как над ним крутится воронка облаков. Сверкнула молния, лизнула Железную башню и ушла в землю далеко внизу, у подножия. Пламя эфира все еще трепетало в воздухе, за этой ярко-красной завесой все казалось зыбким, пульсирующим, объятым огнем. Дневной свет не мог проникнуть сквозь нее. Из-за круговорота облаков, скопившихся над верхушкой башни, время, когда полагается бодрствовать, ничем не отличалось от темной ночи. Вокруг башни без конца кружили демоны, ловящие восходящие потоки; они визгливыми воплями выражали восторг от того, что им позволили воплотиться в мире живых. Время от времени они ныряли к самой земле, ловили там какого-нибудь несчастного и раздирали на куски просто для удовольствия. Похоже, обитатели Аверхейма больше не умели воспринимать опасность. Они превратились в дерганых механических кукол; Камень подчинил их своей воле, и они сделались слепы ко всему остальному. Камень имел власть над рабами, а Натасья — власть над Камнем. Теперь утратили смысл всякие попытки скрыть от остальной Империи то, что они тут натворили, и положение Гросслиха становилось угрожающим. Он не настолько глуп, чтобы этого не осознавать. Он вовремя это понял в случае с Альптраумом, когда тот пытался манипулировать им, и вот сейчас все выглядело так же. Ему, разумеется, далеко до могущества Натасьи в плане колдовских умений, но у него есть еще несколько тузов в рукаве. Гросслих задумался, сидя на троне и подперев кулаком подбородок, и не заметил, как сквозь железную стену его комнаты на вершине башни просочилась демоница и завертелась волчком в воздухе прямо перед ним. Гросслих пытался установить оградительные заклятия, чтобы демоны не проникали к нему, но город настолько пропитался темной магией, что они не работали. Проказливые твари безумно раздражали, им определенно нравилось досаждать ему. Демоница перестала кружиться и послала Гросслиху воздушный поцелуй. Она двигалась грациозно, как все эти создания, ее обнаженная плоть — упругая, роскошная, дразнящая — переливалась струящимся маревом. По непонятной причине ее пленительного очарования не портили кисти рук, похожие на клешни краба, и страшноватые когти на ногах. Хотя магические знания защищали Гросслиха от наваждений, он едва удержался, чтобы не заключить демоницу в объятья и не нырнуть вместе с ней в восхитительное море сладкой боли и забытья. — Что тебе тут надо? — процедил Гросслих. Ее присутствие сердило и в то же время возбуждало его. — Хочу посмотреть на тебя, смертный, — отвечала она. Ее голос походил на хор голосов, словно бы детских, звучащих вразнобой. — Это забавно. Твое вожделение так сильно ощущается! Поддайся мне, не бойся! Потом я, возможно, даже не стану убивать тебя. Гросслих усмехнулся. — Тогда и я тебя убивать не стану. — Ты — меня? Это невозможно! — Как знать. Я с каждым днем умею все больше. Демоница рассмеялась, показав острые клыки и длинный блестящий язык — совсем как у ящерицы. — Какой славный мальчик! — проворковала она. — Вот повезло-то ей! Гросслих нахмурился. Дурацкая болтовня его бесила. Скоро придет Эшенбах, нужно обсудить с ним важные вопросы. Штатгальтер один из немногих в этом городе, еще способный думать собственной головой. Что бы Натасья ни говорила, этот ее проклятый обряд все испортил и помешал честолюбивым замыслам Гросслиха. Не мечтал он сделаться правителем в городе умалишенных идиотов. — Знаешь, я могла бы тебе помочь, — продолжила демоница, скользнула к трону и обвилась вокруг подлокотника. От нее шел сильный аромат, опьяняющий, как корень счастья. — Сомневаюсь, — ответил Гросслих, отворачиваясь и втайне надеясь, что она сейчас уберется. — А вот и зря. Ты ведь вовсе не знаешь, что у нее на уме. — Можно подумать, ты знаешь. — Конечно. Я знаю все. Демоница прильнула к нему. Ее желтые, как у кошки, пустые глаза вовсе не имели зрачков. Гросслих не успел отвести взгляд. Он увидел себя в этих глазищах, как в зеркале, и его отраженное лицо поплыло и зарябило, словно он смотрел из-под воды. В них нашлось еще много всего — обрывки снов и кошмаров других людей. Жуть и страх — то, из чего сделаны демоны. — Как ты сам-то считаешь — в чем ее замысел? — прошептала демоница. Ее голос, похожий на хор, стал еще обольстительнее и любовно ласкал его слух каждым звуком. — Думаешь, она только и стремилась к тому, чтобы устроить в городе площадку для игр таким, как мы? — Она своего добилась, — отвечал Гросслих, стараясь отвести взгляд в сторону. Сладкий аромат, исходивший от создания, туманил разум. — Мы так и хотели. Демоница опять рассмеялась. — Ты ведь на самом деле так не думаешь. Она дала тебе власть над кукольным домиком. Конечно, нам здесь нравится. В конце времен таким станет весь мир. Но вот прямо сейчас я тебе сочувствую. Мы не любим, чтобы такие красавчики расстраивались. — В тебе нет сочувствия, — зло прошипел Гросслих. — Вы не знаете жалости, так что не рассказывай мне, что ты кому-то сочувствуешь. Он повернулся лицом к демонице. — Твои слова меня не впечатлили, хотя и понравились тебе самой. Ты ничто в сравнении с человеком, демон. Вы — просто отголоски нашего воображения. Ты говоришь о мире чувств. Вам неведомы чувства так, как знаем их мы. Вы существуете только в мире отражений. Он вдруг цапнул ее за шею рукой в латной перчатке, крепко стиснув мускулы, созданные эфиром. Демоница выпучила глаза в изумлении. — Чувствуешь? — прошипел он. — Вот плоть, которой тебе никогда не узнать. Можешь насмехаться над нами, но тебе ведь завидно. Демоница моргнула и внезапно оказалась в нескольких футах от него. Ее глаза сияли от восторга. Пальцы Гросслиха в латной перчатке сомкнулись на пустоте. — Вот молодец! — засмеялась она и сладострастным жестом погладила шею. — Когда-то давно мне встретился человек, похожий на тебя. Он говорил примерно то же. Я взяла на память его глаза. — Говори, зачем пришла, или убирайся, — проворчал Гросслих. Его уже тошнило от этой твари. Его и от многого сделанного тошнило. Демоница приблизилась. — Натасье наплевать на мир людей, — сказала она тихо. — Камень — это только начало. Все в ее руках. Тебе надо действовать быстро, а то и твои глаза кто-то возьмет на память. — Что посоветуешь? Демоница внезапно посерьезнела. Губки бантиком вытянулись в ниточку. — У тебя есть армия, — шепнула она. — Командовать ею может только смертный. Это единственное, что у тебя осталось. Помни об этом. Демоница взлетела и завертелась с непередаваемой грацией, присущей этим существам. Она ныряла и взмывала вверх, как проворная рыбка. — Славно было с тобой поболтать, — сообщила она и закружилась по комнате, смеясь и подмигивая. — Выходи наружу как-нибудь и посмотри на меня. Уверена, мы здорово повеселимся. Она проскользнула в окно, словно никакого стекла в нем не было. Гросслих откинулся на спинку трона. Ему стало не по себе. Он знал, что словам демонов доверять не стоит. И все-таки его терзали сомнения. Снаружи раздался звонок. Гросслих шевельнул пальцем, и двери разъехались в стороны. Волоча ноги, вошел Эшенбах. Выглядел он изможденным, просто кожа да кости, глаза вылезали из орбит. Одному Темному Князю ведомо, в чем тут причина — в кладовых башни полно провианта. Наверное, у него нет аппетита. — Вы хотели говорить со мной, ваше превосходительство. — Хотел, но мне пришла другая мысль, — сообщил Гросслих. — У меня для вас задание. Очень простое. Эшенбах сглотнул. — Спуститесь в подземелье, — продолжал Гросслих, — войдите в Зал Камня. Разузнайте, какие намерения у госпожи относительно него. И доложите мне. Эшенбах вытаращил глаза еще сильнее, стали видны красные нити сосудов. — Вы ведь не имеете в виду… — начал он. Его руки затряслись. — Почему вы не… Похоже, он понял, что вопросы задавать бессмысленно, и осекся. Он покорно понурился всем своим измученным телом. Для него, как и для многих других, служба в башне оказалась тяжелее, чем он рассчитывал. — Будет сделано, — сказал он и поклонился настолько низко, насколько позволил его переделанный позвоночник. И удалился, хромая, в центральную шахту башни. Тело и дух его были сломлены. Гросслих молчал. Он сделал знак другим пальцем, и жаровни в комнате замерцали и потухли. Курфюрст Аверланда обдумывал следующий шаг, одиноко сидя в темноте, только демоны летали снаружи по кругу и вскрикивали. Дела обстояли хуже некуда. Совсем один, властелин в царстве кошмаров, он на самом деле ни над кем не властвовал. Он должен что-то сделать. И он сделает. Глава четырнадцатая Шрамм пришпоривал коня и рубил мечом направо и налево. Солдаты Гросслиха шарахались от него в стороны и старались увернуться. Остальные гвардейцы следовали за ним по пятам, они разили клинками всякого, у кого не хватило расторопности или ума вовремя убраться с дороги. Следом вышагивало пешее ополчение, набранное и экипированное в течение нескольких последних дней. Эта новоявленная солдатня — неряшливая толпа, нацепившая всю невзрачную одежонку, которой располагала, — еще толком не умела обращаться с оружием, зато азарта имела хоть отбавляй. Они обшаривали ряды палаток и всех, кто попадался, закалывали на месте или выволакивали наружу и забивали как скот. Для обитателей лагеря нападение стало полной неожиданностью. Штурм насыпи с западной стороны периметра занял несколько мгновений, первая же кавалерийская атака прорвала оборону. Перевалив через насыпь, люди Шрамма моментально заполнили все пространство лагеря. Рыцари словно взбесились — они разили насмерть всех, кого могли достать. Кучка вояк Гросслиха, десятка два, сбилась в центре лагеря. Не все они успели натянуть шлемы и латные нагрудники, но все храбро сжимали обеими руками мечи в отчаянном порыве дать отпор. Шрамм зычно расхохотался. — Рейксгвардия, за мной! — скомандовал он и погнал коня вперед. Попытка сопротивления оказалась лихой, но бессмысленной. Империя имела немного воинских подразделений, способных противостоять слаженной атаке трех десятков лучших рыцарей императора, а уж эта ошарашенная горстка наемников точно не из их числа. Рейксгвардия клином ринулась вперед, копыта застучали по утоптанной земле. Еще до того как они налетели на маленький отряд, добрая половина солдат струсила и бросилась наутек в сторону восточной насыпи. Шрамм подстегнул лошадь и первым наскочил на дрогнувшую группу с мечами; следом и остальные рыцари. Они принялись топтать противников копытами, повергая их на землю, круша ребра, ломая шеи. Заработали клинки, они обрушивались на врагов, словно блестящие хищные птицы. Немногие уцелевшие бросились бежать — только пятки засверкали, это выглядело даже забавно. Атака оказалась настолько ошеломительно быстрой, что их боевой дух мгновенно испарился без остатка. Шрамм хладнокровно, не сбавляя темпа скачки, отправился за ними в погоню и всех, кого догонял, рубил насмерть. Так он достиг противоположного конца лагеря. Он приблизился к дальней насыпи и придержал лошадь, не веря глазам. Впереди люди Гросслиха сражались еще с кем-то. Отряд неизвестных алебардщиков в форме Рейкланда окружил и дружно теснил в лагерь группу во главе с командиром подразделения армии Гросслиха. Оказавшись меж двух огней, остатки войска курфюрста могли только капитулировать. Тем временем воины Рейксгвардии догнали своего командира. Весь лагерь за их спинами оказался во власти людей Шрамма. Новобранцы из ополчения комтура гонялись по территории за немногими уцелевшими противниками и лишали их жизни с усердием, сулившим успех в будущих схватках. — А ну-ка, поможем этим алебардщикам, — распорядился Шрамм и снова пришпорил коня. — Надо заканчивать с этим приключением. Рейксгвардия снова ввязалась в бой и без всякого труда смяла сопротивление солдат курфюрста, которые совсем пали духом. Алебардщики не уступали гвардейцам в решимости. Они умело бились в плотном строю, плечом к плечу, вовремя разворачиваясь, чтобы не допустить атаки с флангов. Их капитан, коренастый мужик, по виду заправский головорез, в ближнем бою оказался смертоносен; он орудовал увесистой алебардой с легкостью, с которой обычный воин машет не самым тяжелым мечом. Как раз на глазах у Шрамма он поверг на землю командира войска курфюрста. — Вот тебе и мое имя, и цель моего прибытия! — рявкнул мужик, вонзая лезвие прямо в шею раненого. Его соратники грубо заржали и последовали его примеру: с дикой, даже варварской энергичностью принялись добивать остальных. «А ведь серьезные бойцы, — подумал Шрамм, пока руки его сами собой, без участия головы, доставали мечом вражеского солдата, попытавшегося улизнуть с поля боя и уйти тихонько своей дорогой. — Такие могут нам пригодиться». Резня окончилась. И вправду получилась настоящая бойня. Несколько сотен солдат курфюрста валялись мертвыми по всему лагерю, их искалеченные тела втаптывала в грязь бездушная, беснующаяся толпа простолюдинов. Шрамм тяжело спрыгнул с лошади, громыхнув латной броней. Стоит призвать к порядку этих недосолдат, но позже — сейчас пусть насладятся победой. Дальше станет труднее. Перешагивая через трупы в алой форме, он направился к капитану алебардщиков. Того как раз радостным гиканьем приветствовали соратники, все еще возбужденные жестокой сладостью убийства. — Господин алебардщик! — провозгласил Шрамм, дружеским жестом протягивая руку в латной перчатке. — А я-то думал, в Аверланде не осталось тех, кому Гросслих не по душе. Алебардщик повернулся к нему и тоже протянул руку для пожатия. Рот его расплылся до ушей, хотя лицо перепачкалось кровью, а над левым глазом наливалась уродливая багровая шишка. Он словно только что вывалился из пьяной драки в непотребной таверне, которых полно на просторах Империи. — Я тоже так думал, — сообщил он. — Удачно мы сюда свернули. Тем временем остальные гвардейцы тоже спешились, большая часть подошла к Шрамму, держа мечи наголо; другие веером рассыпались по лагерю, проверяя, не остался ли в живых кто-нибудь из врагов. — Нам нужны такие люди, как вы, — проговорил Шрамм, одобрительно оглядывая алебардщиков по очереди. — На вас форма в цветах Рейкланда. Кто ваш командир? — Сеньор Шварцхельм, — ответил капитан алебардщиков, продолжая улыбаться. Шрамм сделал молниеносное движение. Кинжал вылетел из ножен и оказался в его руке — капитан и моргнуть не успел. Он развернул алебардщика, взял его левую руку в захват и прижал кинжал к его шее, сильно надавив. Когда капитан сообразил, что происходит, он уже и двинуться не мог. — Шварцхельм? — прошипел Шрамм, чья симпатия мгновенно сменилась холодной, непритворной ненавистью. — Поистине у меня сегодня удачный день. Скорей скажи мне, как до него добраться, или ты умрешь прямо здесь, где стоишь. Штрайссен лежал в руинах. От стен в северной части города не осталось ничего, кроме куч щебенки, все еще чуть заметно дымящихся после артиллерийского обстрела. Эмблему Гросслиха — голову кабана — содрали; вместо нее висел имперский грифон и знамена в старых добрых цветах Аверланда. Сотни мертвецов лежали на улицах, в основном защитники города, и их было слишком много, служители Морра не успевали с ними управляться. Женщины не скрывали слез, глядя на телеги, нагруженные трупами. С некоторыми явно дурно обращались уже с мертвыми. Все тела обобрали — ни оружия, ни ценных вещей. Наемные псы из армии Фолькмара плевать хотели на правила приличия при ведении войны, и священникам-воинам пришлось приложить массу энергичных усилий, чтобы предотвратить резню среди мирного населения. Во время атаки отнюдь не все горожане осмелились дать отпор, главный очаг сопротивления возник в районе большой центральной площади, тогда еще окруженной красивыми богатыми домами и украшенной изящным фонтаном с кольцом деревьев вокруг него. Теперь источник разрушили, и мощеную площадь покрыло зловонное коричневое озеро. Деревья срубили на дрова, а в самом большом особняке разместился Фолькмар со своими приближенными. Когда начался долгий и неторопливый процесс закрепления в городе, Верховный теогонист со своими командирами занял помещение на самом верхнем этаже. Он сидел на почетном месте — на стуле с высокой спинкой, вырезанном из цельного ствола дуба. Остальные расположились двумя длинными рядами с обеих сторон от него, лицом друг к другу. Тот, кого они допрашивали, стоял перед ними один-одинешенек и казался карликом в сравнении с фигурами в латной броне, нависающими над ним. — Это все, что ты знаешь? — прорычал Фолькмар и подался вперед, крепко ухватившись за подлокотники. Его суровое лицо исказила гримаса недоверия. Однако стоящий перед ним не производил впечатления человека, способного лгать. Он вообще не производил впечатления человека, способного произнести хоть что-то, даже собственное имя. Ганс фон Бом, бургомистр Штрайссена, уже тысячу раз пожалел, что вовремя не согласился на условия Фолькмара. Его неправоту мощно подкрепляла смесь запахов дыма и обожженной плоти. — Все, мой сеньор, — упорно повторял он. — Курфюрст… — Предатель. — Предатель прислал к нам людей из Аверхейма для усиления гарнизона. Все они были обычные люди, славные ребята из тех краев. Ни один не порченный скверной. Иначе мы бы их не взяли. Фолькмар недовольно хмыкнул и повернулся к Роллу. — Он говорит правду? — спросил он у своего духовника. Ролл пожал плечами. — Я не чувствую ауры лжи. Фолькмар вновь уставился на мэра. — Если вы не вступили в союз с Гросслихом, почему не подчинились мне сразу? На твоей совести много смертей. Мэр будто опешил. — Мы не успели толком прочитать ваши требования! Мы ни с кем не воюем. Что я должен был подумать, когда с севера внезапно появилась целая армия и начала разворачиваться под нашими стенами? Я поставлен сюда, чтобы защищать город. — А тебя никак не смутил огненный столб на горизонте? А то, что связь с Империей оборвалась? Вы ни на каком этапе не сомневались в благонадежности ваших новых хозяев? — Да некогда нам сомневаться! — вскричал бургомистр. Обида в нем взяла верх над страхом. — Мы верные подданные Империи! Вы требуете, чтобы мы знали то, чего знать не можем! Фолькмар поднялся с места, злой как черт. Бургомистр попятился и принялся озираться в поисках поддержки. Никто ее не оказал. — Вашему тупоумию нет оправдания, — сказал теогонист. Он имел такой вид, словно собирался кинуться на мэра и разорвать его на части. — Ты поставлен сюда, чтобы управлять. Тебе следовало бы соображать быстрее. Бургомистр молчал, надежда перестала теплиться в его глазах. Он замер, как сбитый с толку ребенок, которому задали урок, а он не в силах его выучить. — Поди прочь, — приказал Фолькмар, едва сдерживая гнев и ощетинившись. — Собери всех оставшихся у тебя людей и проследи, чтобы их перевели в наше войско. Они теперь под моим командованием. Попробуешь не справиться с этой задачей — тебя повесят. Бургомистр поклонился и пулей вылетел из комнаты, весь в поту и с красной физиономией. Как только он удалился, Фолькмар не спеша вернулся на место. Посидел в задумчивости. Снаружи слышалось, как убирают улицу, доносился плач, вдалеке звонили колокола. — Как скоро мы сможем двигаться дальше? — спросил наконец теогонист. — Как только вы прикажете, мой сеньор, — отвечал Группен. — Тогда уходим в течение часа, — сказал Фолькмар. — Людям нужен отдых, — возразил Майдир. — Обойдутся. Великан-нордландец вскинул бородатый подбородок. — Если вы хотите, чтобы они пришли к Аверхейму способными сражаться, то им не стоит выступать в поход прямо сейчас. Фолькмар мрачно посмотрел на священника. Одно дело — иметь разногласия с членами командного совета, и совсем другое — со своими непосредственными приближенными. Этого допускать нельзя. — Ты собираешься учить меня вести войну, священник? — хрипло, с тихой угрозой в голосе спросил Фолькмар. Майдир смотрел, не отводя взгляда. — Я вам советую, — ответил он. — Зачем вам военный совет, если не слушать советов? Кто-то из младших офицеров шумно втянул воздух. Ролл оставался бесстрастным — он привык к своеволию товарища. Фолькмар от гнева побледнел. Заиграли желваки, вены на мощной шее вздулись. — Ни разу за все те годы, что мы сражаемся бок о бок — ты и я, — ты не осмеливался говорить такие вещи. Может, у тебя есть еще что сказать? — Есть, — отвечал Майдир. — Здесь погибли люди, которые вовсе не должны были погибнуть. Вы хорошо меня знаете, теогонист. Я никогда не останавливался перед убийством во имя закона. Но Штрайссен получилось бы взять без лишнего кровопролития. — Они еретики, — прошипел Фолькмар, сверкнув глазами. — Другого они не достойны. Это послужит уроком всем прочим. — Еретики? Они просто орудие. Слепое, как крот. — Все-таки ты учишь меня вести войну. — Голос Фолькмара понизился и стал еще более угрожающим. — А если и учу? Мой сеньор, вы не командовали армией с тех пор, как вернулись из пустошей. То, что случилось с вами, любого сделало бы другим человеком. Раньше вы не имели пристрастия к резне. Фолькмар вскочил и схватил Посох Командования. Рукоятка вспыхнула золотистой яркой молнией, затрещала и заискрилась — сквозь нее прошла энергия его ярости. — Как ты смеешь меня судить! Группен и Ролл вскочили с мест, на их лицах отразилось смятение. — Не тратьте время на глупости, — предостерег Ролл. — Вы правы, духовник, — зло бросил Фолькмар, воинственно глядя на Майдира. — Священник, возьми слова обратно, пока все не зашло слишком далеко. На мгновение пальцы Майдира сомкнулись на рукоятке Кроведавателя, который был всегда при нем. Он по-прежнему сидел, втиснув обширное туловище в кресло, предназначенное для тщедушных книжных червей, и смотрел угрюмо и с вызовом. Затем, медленно и неохотно, его грубоватое лицо разгладилось. — Я не хочу раздора между нами, — сказал он сквозь зубы. — Но все же людям нужен отдых. Фолькмар стоял в той же позе. Посох по-прежнему сердито искрился золотыми молниями. Никто не произносил ни слова. Наконец Фолькмар с неохотой заставил свечение померкнуть и окончательно угаснуть. — Я приму это к сведению. На сегодня хватит с меня советов. У нас куча работы. Он напоследок бросил на Майдира предостерегающий взгляд, после чего стремительно покинул комнату, стуча посохом при каждом шаге. Плащ взметнулся за его спиной. Как только он вышел, Группен незаметно убрал руку с эфеса меча и выдохнул с облегчением. — Ты чего творишь? — поинтересовался Ролл у Майдира. — Он же не в своем уме. Не говори, что ты сам этого не видишь. — Ничего я не вижу, кроме твоей бесцеремонности. — У него это личное. Он хочет взять реванш за поражение от Архаона. Скажи честно, тебе кажется, что такие вспышки ярости — это в порядке вещей? Ролл покачал головой. — Надо было раньше высказываться. Аверхейм не ждет. Теогонист приведет нас туда, какие бы опасения тебя ни одолевали. Майдир поднялся. — Если он направит свою ярость на Гросслиха, я встану с ним плечом к плечу. Но если он продолжит срывать злобу на своих, я этого не потерплю. Он поднял свой Кроведаватель как перышко и посмотрел с прежней мрачностью. — Можешь не сомневаться. Блох замер. Кинжал пропорол кожу и впился в мышцу. Как больно! Только что мир на его глазах перестал быть прекрасным и сошел с ума. — Назад! — приказал он своим людям, попытавшимся сунуться на выручку. Он кое-что знал про Рейксгвардию еще со времен предыдущей службы. Они слыли безжалостными ублюдками, и Блох не сомневался, что этот парень полоснет его по горлу, как только увидит для этого хоть малейшие основания. — Время идет, — предупредил комтур, прижимая лезвие плотнее. Блох почувствовал, как по виску стекает струйка пота. Это же надо, какая неблагодарность — после всего, что он сделал! — Я понятия не имею, где он, — сообщил Блох, стараясь говорить как можно спокойнее. — Клянусь Зигмаром, не знаю. Теперь ты объясни мне, почему так сильно хочешь это выяснить, что готов убить меня? Уродливое лицо гвардейца, покрытое шрамами, было совсем близко. Блох чувствовал на щеке его дыхание. — Плохой ответ, — прорычал комтур. Отчего-то он был зол как черт. — Еще одна попытка. Блох сглотнул. Кинжал вонзился глубже. За воротник стекла горячая струйка крови. Очень важно правильно сказать следующие несколько слов. — Я не могу ответить, потому что не знаю, — проговорил он медленно и внятно. — В последний раз я видел его несколько недель назад. Я получил от него приказ отбить у орков Крепость Черного Огня. Я это сделал. Теперь я возвращаюсь сюда, и здесь все хотят меня убить. Возможно, это не так сильно меня огорчало бы, если бы я понимал причину. Гвардеец ослабил хватку. У Блоха в душе затеплилась надежда. Краем глаза он видел, что Краусу не терпится вмешаться. — Так ты не был с ним в Аверхейме? — Нет, не был. Хотя рассчитывал его там найти. Еще передышка. — Ты действительно понятия не имеешь, почему я готов пролить кровь, только бы найти его? — Совершенно не имею. Ни малейшего понятия. И если у вас понятия чуть больше, возможно, вы позволите мне пойти с вами. Я тоже о многом хочу его спросить. Комтур отпустил Блоха и убрал кинжал так же молниеносно, как и выхватил его. Блох выскочил из железного захвата и попятился, осторожно ощупывая шею. Его люди снова угрожающе подались вперед. — Отставить! — прохрипел он и сделал останавливающий жест. Происходило что-то непонятное, и как раз сейчас возникла возможность разобраться, что именно. — О причиндалы Морра, было больно! Комтур явно не собирался извиняться. Он и его люди излучали агрессию. — Скажи спасибо, что я не довел дело до конца. Если бы я не видел, как вы сражаетесь против людей Гросслиха, ты бы уже умер. Блох поморщился. Сказанное его не больно-то обрадовало. — Послушайте, мы могли бы все это предать забвению, если бы вы просто рассказали мне, что, во имя девяти кругов преисподней, здесь происходит. Когда меня направили на восток, борьба за престол была в разгаре. Теперь такое впечатление, что этот Гросслих дорвался до власти и решил поубивать всех вокруг и остаться в одиночестве. Я почти уверен, что это не то, чего добивался Шварцхельм. Комтур посмотрел на него с подозрением. Его подчиненные напряглись, снова готовые наброситься. Кажется, их не волновало, что они — три десятка рыцарей и толпа необученного сброда — встанут против двух сотен закаленных в боях пехотинцев. Эта Рейксгвардия — просто психи. Им лишь бы драться. — Значит, ты не слышал про сеньора Хельборга? — мрачно спросил гвардеец. Блох покачал головой. Последнее, что он слышал про Хельборга, — что тот стоит в Нульне. — Тогда нам с тобой нужно о многом поговорить, — сообщил комтур. — Я расскажу, что знаю. Возможно, ты сможешь объяснить остальное. Затем, когда между нами наступит ясность, я решу, что с тобой делать. Близился к концу еще один мрачный холодный день. Закат почти скрылся под покрывалом облаков, но с востока быстро подбиралась тьма. Хельборг стоял на склоне, устремив взгляд на север. Он остался один. Другие разбивали лагерь в полумиле отсюда. Пока не наступили сумерки, он смотрел на раскинувшуюся перед ним местность и прикидывал, сколько они пройдут за следующий день, какие встретят опасности, где пополнят запасы провизии и фуража, откуда возьмут свежих лошадей, чтобы двигаться вперед без затруднений. Армия достигла границы нагорья. Дальше к северу ландшафт резко понижался, сухой кустарник уступил место тучным пастбищам, которыми славился Аверланд. С места, где стоял Хельборг, — с крутого уступа на самой границе пустошей — открывался обзор на мили вокруг. Сердце провинции влекло к себе, здесь нескончаемый ветер волнами гулял по траве, а высокое небо омрачалось ненастьем. Огненный колосс не давал покоя. Теперь, когда армии вот-вот предстояло спуститься на центральные равнины, столб огня виднелся отовсюду даже при ярком свете дня. Над ним воронкой кружились рваные облака, словно их нарочно закрутил невероятно сильный небесный маг. Маршал не отрываясь смотрел на зловещее сияние и думал, что у него совершенно недостаточно вооруженных людей. Сейчас с ним выступали около двух тысяч человек — все, кого удалось набрать в землях Лейтдорфов. Налеты на обозы, организованные Шраммом, дали запас денег, чтобы заплатить наемникам, припасы, чтобы их обеспечить, и оружие, чтобы им было чем воевать. Запросто может оказаться, что этого мало. Чем подробнее Лейтдорф посвящал его в содержание записей Мариуса, тем сильнее маршал страшился предстоящей схватки. Он боялся не за себя — он воин, его никакая битва не пугает; он боялся за Империю. Если не задушить скверну в зародыше, она распространится быстрее, чем зараза в непотребном доме. Империя и так истощена бесконечной войной на севере. Увязнуть в боевых действиях в Аверланде — это катастрофа. Или даже полная гибель. Две тысячи человек. От такого мизерного воинства зависит так много. — Мой сеньор! Хельборг повернулся и увидел группу воинов Рейксгвардии, вытянувшихся по стойке смирно. Их возглавлял Райнер Хаусман, которого он посылал проверить фланги арьергарда. — Я приказывал меня не беспокоить, — проворчал маршал. Хаусман поклонился с виноватым видом. — Я знаю. Но у нас пленник. Тот, кого назвали «пленником», шагнул вперед. Стало совершенно ясно, что захватить этого человека никому не под силу. Он почти на голову возвышался над любым из рыцарей и смотрелся мощнее даже без доспехов. Борода его поседела, кожа натянулась, осанка потеряла уверенность, но ошибки быть не могло. Это он. Столько раз он виделся в снах, с тяжелым, искаженным яростью и безумием лицом, — и вот явился собственной персоной. Хельборг почувствовал, как кровь его закипает. Внезапно вспыхнула болью рана на плече, словно узнала нанесшего ее. Рука молниеносно метнулась к мечу, пальцы сжали рукоять, костяшки побелели. Зубы стиснулись. Дар речи покинул его — впервые в жизни. Шварцхельм стоял не двигаясь. Во взгляде его сквозила обреченность. Он молчал. Гвардейцы ретировались и оставили двух великих воинов один на один. Они стояли на уступе под порывами ветра лицом к лицу. На северо-западе возник и покатился по равнине далекий гром. Хельборг шагнул вперед, его лицо исказила ярость. В нем клокотал гнев — то самое ощущение несправедливости, что тлело в глубине души с момента поединка в Аверхейме. Столько ночей между жизнью и смертью этот гнев поддерживал его силы. Так долго ему помогала выжить лишь мечта о мести. И вот мечта обернулась явью, и самое настоящее исступление разгорячило мышцы, обожгло легкие, оно кричало: берись за меч! Не отпускало ощущение морока — словно это все-таки сон, от которого он никак не мог пробудиться. Пальцы сжимались на рукояти меча все сильнее, но рука не слушалась. На далеком горизонте яростно пылал проклятый огненный столб. Шварцхельм первым сделал движение. Осторожно, держа руки на виду, он снял с пояса меч без ножен. На середине лезвия виднелась зазубрина. В сумерках клинок казался потемневшим от времени. На стали виднелись плохо различимые руны. Хельборг оцепенел — только что он кипел от ярости, но внезапная оторопь приковала его к месту. Он не знал, как ему быть. Шварцхельм — брат ему? Шварцхельм — предатель? Тем временем его дюжий визави двинулся вперед, держа на раскрытых ладонях Меч Возмездия. Хельборг разглядел, что в лице Шварцхельма нет ничего, кроме горечи. Это его потрясло. В предыдущий раз, когда маршалу пришлось видеть эти черты, в них пламенело безумие. Теперь не осталось ничего, кроме безразличия и опустошенности, словно огонь прогорел и осталась только серая зола. Шварцхельм остановился, не дойдя до Хельборга примерно ярд. Он вытянул вперед руки, чтобы Хельборг мог взять клинок. Тот с усилием расцепил негнущиеся пальцы и выпустил рукоять меча, который одалживал у Лейтдорфа. Затем протянул правую руку и взялся за эфес Клингераха. Меч лег в ладонь привычной тяжестью, равновесие почти не нарушено. Хельборг прикинул его к руке. Внутри чувствовался притаившийся дух оружия, древний и могучий, как те давно сгинувшие горнила, в которых он рожден. Как только Хельборг взял меч в руки, он тут же почувствовал, что в нем заключена сама смерть. На протяжении тысячелетий этот клинок убивал, упиваясь и людской кровью, и кровью тех, с кем люди враждовали. И он хотел еще крови. Он будет хотеть крови до скончания времен, никогда не насытится, никогда не успокоится. На его блестящей поверхности темнел только один изъян — щербинка, появившаяся по вине Шварцхельма. Этот порок еще предстоит исправить. Шварцхельм неумело, нескладно двигаясь, опустился на колено. Только теперь, коленопреклоненный, он заговорил. Несколько слов, переполненных эмоциями, срывающимся голосом: — Это твое, Курт. Поступай с ним как подсказывает сердце. Ярость вырвалась наружу, словно голос Шварцхельма отомкнул некие запоры. — Да будь ты проклят! — взревел Хельборг, схватил меч обеими руками и высоко поднял. — Будь ты проклят со своей наглостью! Ты не должен был являться сюда! Маршал застыл, вцепившись в рукоять Клингераха и занеся его над головой, готовый нанести удар. Он так и держал меч, сотрясаясь от гнева и словно ожидая, когда придет решимость обрушить его на Шварцхельма. Тот смотрел прямо в глаза Хельборга, не пытаясь уклониться от удара, даже воротник на шее расстегнул. Больше он ни слова не выговорил. «Я найду того, кто сделал это со мной». Хельборг все еще колебался. Ему казалось, что ярость переполняет его до самой макушки, и если он двинется с места, то она захлестнет их обоих. Жадный огонь, бушевавший внутри него, не поддавался контролю и поглощал его целиком. Плечо снова полыхнуло, боль от него растеклась по всему телу. Рана словно подзадоривала его, и гнев подзадоривал, и меч тоже подзадоривал. «Само имя мое — Отмщение». Так они и стояли, точь-в-точь гротескная карикатура на казнь. Стучало сердце, тяжело и с перебоями. Рунный клык дрогнул — сейчас он опустится. Он и вправду опустился, выскользнул из пальцев и упал на траву, а Хельборг не заметил этого. Древний клинок откатился, словно игрушка, отброшенная в сторону капризным ребенком. — Нет, так не будет. Хельборг наклонился. Протянул руку, помог Шварцхельму встать с калена. Тот тяжело поднялся, страшась снова посмотреть в глаза соперника. Гнев еще не прошел, но горечь оказалась сильнее. Она всегда пересиливала, даже в самые сумрачные времена. Они двое служили колоссами Империи, основой, на которой держалось все остальное. Об этом невозможно забыть, пока в мире существует хоть капля великодушия. Хельборг вгляделся в лицо соперника. Знакомый образ, с которым он мысленно спорил долгие годы: щеки в морщинах, глубоко посаженные глаза, сурово сжатый рот. И никакого безумия. Чего-то в Шварцхельме поубавилось, но по большей части он остался тем же. Рыцарь-Защитник императора во всей красе. — Брат мой, — выдохнул Хельборг и сграбастал Защитника императора за плечи. Шварцхельм встретился с ним взглядом. Старый вояка повидал всякое на своем веку. Поражения и победы, верность и предательство. Не раз на его глазах пожар войны разгорался по всей Империи. Он видел, хотя многое бы дал, чтоб не видеть, как из северных пустошей нахлынула гибельная напасть и почти лишила человечество надежды. Среди всех этих бед он всегда оставался невозмутимым, непоколебимым, бесстрастным. И только сейчас дрогнул. Только сейчас, когда Хельборг наконец обнял его, в его глазах заблестели слезы. Он неумело ответил на объятие, его могучие руки сомкнулись на плечах соперника. Они стояли рядом, как настоящие братья по оружию, и наконец утихли и гнев, и горечь. Гвардейцы застыли как надгробные камни, даже пошевелиться никто не осмеливался. Среди них стоял с задумчивым видом Ферштолен. Вот и кончились их скитания, круг замкнулся. И в этом вопросе, как и во многих других, он оказался неправ. Прощение получено. Честь сохранена. Все вернулось на круги своя. Ахендорфер торопливо шел по подземным коридорам, как обычно, прижимая книгу к груди. Он не мог иначе. Фолиант в кожаном переплете сросся с пальцами его левой руки. Книга словно стала частью его, а он — частью книги. Мало-помалу с пергаментных страниц исчезали заклинания и секретные рецепты смертельных снадобий, и только на одной странице записанное сохранялось в неприкосновенности — на той самой, с которой он ежедневно читал вслух. Той самой, которая уговорила Камень проснуться. Со всех сторон вдоль запутанных коридоров текли приглушенные стоны и вздохи. То там, то здесь сквозь поверхность резных стен просовывались бескровные руки, отчаянно тянулись к идущему. В филигранную железную ловушку попалось столько несчастных рабов, что Ахендорфер им и счет потерял. Умереть им не давали, но их мучительное существование вряд ли называлось жизнью. Те, что в предыдущей жизни были похрабрее, а теперь дольше сохраняли осознание самих себя, обращались к нему с мольбой об освобождении, а чтобы он их услышал, скребли пальцами по стенам узилища. Ахендорфер не обращал на них внимания. Даже если их освободить, куда они пойдут? Аверхейм без остатка превратился в один большой плавильный котел, в капище во имя страстей одного-единственного человека. А этот человек не интересовался страданиями людей, как и их прежней паршивой жизнью. Он резко повернул за угол и пошел по извилистому проходу между высокими, сходящимися аркой обсидиановыми стенами. Он знал, куда идет, как знает крыса, где искать припасы в подвале. Все маршруты, все множество коридоров башни было ему известно. Это еще один дар от госпожи. Даже когда стены перемещались с места на место, а делали они это частенько, он все равно понимал, куда идти. Ахендорфер ускорил шаг, помня, как его могут наказать за опоздание. Вдруг справа от него стена обрушилась, стала видна огромная шахта. Оттуда поднимался горячий воздух, вздымая частички пепла. Далеко внизу бесперебойно работали, крутились огромные механизмы. Тысячи приспешников Натасьи трудились непрерывно. Эти адские устройства многократно увеличивали ее силу — энергия Камня накапливалась и хранилась в громадных хрустальных цилиндрах. Устройства вертелись и свирепо громыхали. Целый сонм рабов Камня приводил их в действие. Ахендорфер поспешил дальше, чувствуя, как книга сама нетерпеливо шуршит в его руках. Сколько она пролежала, всеми забытая, в библиотеке Авербурга? Вероятно, кто-то из курфюрстов добыл ее на войне в числе трофеев, ценных и не очень, читать поленился и бросил среди прочего барахла. И вот теперь, спустя тысячелетия, эти слова снова прозвучали в мире живых. Возможно, тому, кто написал их, если от него осталась хоть малая частица, сейчас приятно. Ахендорфер миновал шахту и приблизился к самому сердцу подземелья. Стены пульсировали розовым светом, сочащимся сквозь черное железо, словно кровь из рассеченного острым лезвием мертвого тела. В представлении Натасьи они служили приятными штрихами к общей картине. Он на мгновение замер — вдруг подумалось, как же далеко он зашел. Пять лет назад впервые пришли эти сны, они привели его в библиотеку в подвалах Авербурга и открыли ее страшную тайну. Лицо Натасьи тогда скрывалось под покрывалом, она нашептывала ему секреты и обещала все богатства Аравии, если он переведет для нее тайные письмена. И он сделал это, день и ночь просиживая в дальних углах архивов, отчего кожа его обесцветилась, а волосы вываливались клочьями. Но это того стоило. Вся боль, все унижения. Теперь именно он стал ее главным помощником в башне, что бы об этом ни думал Гросслих. Ахендорфер получил даров сверх всякой меры и видел такое, о чем простым смертным и мечтать не приходилось. Он имел личную охрану из полусотни усовершенствованных солдат-псов, недоступные для других покои почти в самом центре подземелья и комнату для забав с прикованными к стенам покорными живыми игрушками. Но это все, честно говоря, ерунда. Главное — сила. Именно она убеждала его, что он сделал правильный выбор. Впервые он держал в руках нити человеческих жизней. Осознание этого будоражило. Когда все закончится, она сделает его богом. Она сама так сказала. Эта мысль заставила его нервно облизнуть ярко-красные губы. Она много чего обещала и всегда исполняла обещания. Впереди раздался крик, отразился от кривых стен. Ахендорфер улыбнулся. Вот оно, начинается. Он достиг двойных дверей, на каждой створке — светящийся лиловый символ Слаанеша. Взмахнул свободной рукой, и они распахнулись. За ними обнаружилась круглая комната, облицованная мрамором. Внутри не оказалось ни мебели, ни красивой отделки — только идеально гладкие стены, в которых зыбко отражалось то, что перед ними находилось. Не было даже потолка. Полированные стены уходили вверх и вверх, на сотни футов, до самой вершины башни; они намного превосходили по высоте самые крутые крыши Аверхейма. С самого верха, где вся конструкция упиралась в небо, слышался смех демонов, по краю виднелся мерцающий огонь. На полу скрючилась одинокая фигура, закрывающая уши руками. Одо Хайдеггер, служитель храма Зигмара. — Ну вот, теперь вы знаете правду, — проговорил Ахендорфер, прикрывая за собой двери. Хайдеггер смотрел умоляюще. Он побелел как полотно от страха и потрясения. Его алое одеяние порвалось. Ахендорфер видел торчащие ребра, резко выделяющиеся на худосочном туловище. — Это… это безумие? — выкрикнул он. Из перекошенного рта брызнула слюна, глаза выпучились. Ахендорфер улыбнулся. — Это то, что вы помогли создать. Это ваша работа, дорогой охотник на ведьм. Ужас захлестнул Хайдеггера. Его разум, так долго находившийся на грани безумия, наконец не выдержал. Натасья сняла с него милосердную завесу заклинаний, и стало таким невероятным наслаждением открыть ему правду. — Вы убили всех врагов, способных навредить нам, — стал перечислять Ахендорфер. — Вы выдали нам Альптраума. Вы убили Морвена и способствовали захвату Тохфеля. Вы сожгли на костре всех, кто протестовал, и замучили пытками всех, кто сомневался. Госпожа довольна вашей работой. Она просила меня лично поблагодарить вас. Хайдеггер выглядел так, словно его тошнит, но внутри измученного тела не было ничего, что он мог бы извергнуть рвотой. Он стоял на коленях, сотрясаясь от рыданий. — Нет, — потрясенно выдохнул он. — Это все — просто дурной сон. Я служу господу Зигмару. Он защищает и направляет. Да будет он вовеки… Ахендорфер засмеялся снова, его тучное брюхо затряслось под белой мантией. — О да, у вас часто бывают дурные сны, — согласился он, присаживаясь рядом с ошалевшим служителем Храма. — В сущности, то, что вы делали раньше, — это и был дурной сон. А теперь вы все увидели наяву. И куда более явно, чем раньше. У Хайдеггера забегали глаза. Изо рта хлынула то ли пена, то ли слюна — подбородок стал мокрый и заблестел, отражая вспышки пламени. — Я не… — начал он, но вдруг словно мгновенно проглотил язык. Хриплый стон сорвался с его искусанных губ. — Вы просто садист, господин охотник на ведьм, — процедил Ахендорфер, и каждое его слово сочилось злобой. — Вы мучили людей для собственного удовольствия и можете сочинять что угодно про благочестие и долг. Вы ничем от нас не отличаетесь, разве что степенью откровенности. Сверху раздался громкий вой, словно в ответ на их голоса. Что-то стремительно летело вниз по шахте. — На скольких ведьм вы удачно поохотились за свою жизнь? На несколько десятков? Отличный итог. Теперь на вашей совести сотни смертей, и все эти люди ни в чем не виноваты. Вы убийца и предатель, герр Хайдеггер. Кровь вероломства Гросслиха на ваших руках. Когда вашу душу поволокут мимо трона вашего божка, он и не соизволит взглянуть в ее сторону. Она теперь принадлежит нам . Вой сверху сделался громче. Он звучал уже прямо над головой. Ахендорфер поднялся и отступил в сторону, с удовольствием взирая на плачущего, жалкого человека на полу. Он попятился к двери, но пока не уходил, желая посмотреть, чем все кончится. — Даже не надейтесь, эта смерть не станет последней, — усмехнулся он. — У Повелителя Боли есть планы относительно вас. В вашем случае вечность действительно протянется вечно. Демоны, не прекращая вопить, грохнулись оземь; глаза их горели неописуемой злой радостью. Они разевали клыкастые пасти, в которых блестели влажные языки. Ахендорфер проскользнул в двери и успел их вовремя прикрыть. Как только затворы захлопнулись, в них толкнулось что-то тяжелое и ушло вверх по шахте. Больше не слышался голос охотника на ведьм. Бренная оболочка Хайдеггера перестала существовать, она стала собственностью демонов. К несчастью, для демона смерть бренного тела мало что значит. Их забавы только начинались. Лагерь устроился на ночлег. По периметру горели сигнальные костры, отбрасывая пляшущие отсветы на заросли дрока. Охранные патрули обходили лагерь отрядами по шесть человек, все в полном вооружении. Они строго чередовались. В армии упорно ходили слухи о чудовищах из костей и железа, которых нельзя побороть и которые бродят ночами по пустошам, чтобы пить кровь живых людей. Поговаривали, что когти у них как проволочные крючья, а глаза горят бледным пламенем, хотя у кого голова хоть немного варит, тот, конечно же, не станет верить этим россказням. С того времени, как войско покинуло Дракенмоор, они не встретили никого опаснее лисиц и хищных птиц, хотя все прекрасно понимали, что ближе к городу все станет совсем иначе. Сигнальные костры разжигались и для безопасности, и для того, чтобы хоть немного затмить пугающий огонь на западном горизонте, который и не думал ослабевать. Ферштолен сидел возле костра, сжимая в руках кружку с пивом и глядя на людей вокруг, которые шумно обустраивались на ночевку. Они разводили костры поменьше и собирались кучками вокруг них, кто-то уже спал, завернувшись в плащ, другие хохотали и травили неприличные анекдоты. Все солдаты Империи одинаковы. Ферштолен вспомнил, как был в Тургице. Тогда, как и теперь, он оставался для всех чужаком. Теперь, как и тогда, люди смотрели косо, недоумевая, кто его сюда пустил и зачем. Из тени шагнула темная фигура, застыла прямо перед ним. В отличие от других солдат, этот не пробежал мимо, словно ему дела нет. Ферштолен поднял глаза, и душа его ушла в пятки. Перед ним стоял Руфус Лейтдорф собственной персоной, в латном нагруднике и поножах, с мечом на поясе. Он потерял в весе и больше не выглядел таким пузырем, как тогда в Аверхейме. Волосы его были длинными, а щеки румяными, совсем как в прежние времена, но выражение на мясистом лице стало гораздо менее высокомерным. — Ферштолен, — вымолвил он холодно. Питер вздохнул. Рано или поздно им все равно предстояло встретиться. Возможно, с этим лучше покончить не откладывая. — Сеньор курфюрст. — Ферштолен склонил голову, но не поднялся на ноги: — Не откажетесь присесть? — Откажусь, — покачал головой Лейтдорф. — Вдруг люди подумают, что мы друзья. А это отнюдь не так и никогда не будет так. — Ну что ж. Лейтдорф шагнул в круг света у костра. Лицо, освещенное снизу, словно перекосилось. — Я говорил с господином Шварцхельмом, — сообщил он. Ферштолен подумал, что он стал разговаривать менее надменно, зато более веско — совсем не так, как в Аверхейме. — После примирения с маршалом он извинился и передо мной. Весьма убедительно. Я принял извинения. Не хотите ли и вы что-нибудь мне сказать? — Я рад, что вы помирились, — проговорил Питер без выражения. — Вам не стоит увязать во вражде с Шварцхельмом. — Больше вам сказать нечего? О боги, самоуверенность этого человека просто не знает границ. Честно говоря, я вообще не понимаю, что вы здесь делаете. Какой нам от вас прок? Ферштолен вскочил на ноги одним плавным движением. Он оказался выше Руфуса и явно выглядел более грозным противником. Лейтдорф хоть и вздрогнул от неожиданности, но не двинулся с места, так что двое мужчин оказались лицом к лицу. — Кое в чем я ошибался, — холодно процедил тайный агент. — И за это я готов извиниться. Но это вы с ней жили, Лейтдорф. Если она вас смогла обвести вокруг пальца, вы должны понимать, почему мы приняли такие решения, а не другие. — Вам следовало меня спросить. Вы развязали совершенно ненужную войну. — Не обманывайте себя. Не с моей помощью, так как-нибудь иначе она нашла бы способ взять над вами власть. Лицо Ферштолена, пылающее гневом, приблизилось к лицу курфюрста. — Вам, конечно, проще свалить на меня вину за произошедшее, но неплохо бы и на себя посмотреть. Если бы вы не позволили Натасье залезть в вашу постель, не было бы корня счастья, и скверна Хаоса не пробралась бы в наш мир. Да, мой господин, мы совершили много ошибок, но именно вы дали всему этому толчок. Рука Лейтдорфа скользнула к перевязи с мечом. — Да как вы осмеливаетесь… — Я не осмеливаюсь, я просто констатирую факты. — Ферштолен раздраженно потряс головой. Как же он от всего этого устал. — Чего вы хотите от меня? Чтобы я почувствовал свою вину? О, я ее чувствую день и ночь. Как и вы. Стоит мне глаза закрыть, как я тут же вижу перед собой лицо Тохфеля. Он пытался предупредить меня. Знаете ли вы, что они с ним сделали? Вырезали сердце из груди и запихнули на его место железное ядро. И это сделала ваша женушка. Ферштолен отвел взгляд, передернувшись от отвращения при этом воспоминании. — Так что не старайтесь сделать вид, словно вашей вины здесь нет, — закончил он полушепотом. — Мы все виноваты, и все могли сделать другой выбор. Лейтдорф убрал руку с перевязи. Ферштолен ждал, что сейчас он разразится ответной яростной тирадой, но Руфус оставался спокоен. — А меня вы в расчет не принимаете, так ведь? — спросил он. — Вряд ли это сейчас имеет значение. — Не соглашусь. — Лейтдорф решительно задрал подбородок. — Готовы вы это проглотить или нет, герр Ферштолен, но курфюрст теперь я. У меня есть армия, во главе которой выступает Курт Хельборг, и Людвиг Шварцхельм встанет с ним плечом к плечу. Скоро я предъявлю свои права, и на этот раз никто не посмеет усомниться в их легитимности. Есть только два исхода: или мы погибнем в битве, или я стану править Аверландом. Который из двух предпочтете вы? Ферштолен мрачно ухмыльнулся. — У меня нет никакого желания видеть вашу гибель, Лейтдорф. Кстати, свою собственную — тоже. И хотя вы сильно поумнели за это короткое время, мне также не хочется, чтобы в Аверхейме правил аморальный тип. Я произношу это не с целью сделать вам больно, но ваша репутация оставляет желать лучшего. Лейтдорф криво улыбнулся в ответ. — Многие так говорят. Он оглянулся через плечо. Почти в самом центре лагеря Хельборг вел оживленную беседу с Шварцхельмом и остальными командирами. — Вижу, симпатии между нами маловато. Если бы вы так разговаривали со мной в Аверхейме, вы бы у меня в два счета вылетели из провинции с позором. Да и сейчас я не зарыдаю, когда увижу, как вы убираетесь вон. Лейтдорф глубоко вздохнул. Когда он набрал воздух в грудь и выпустил его, Ферштолен заметил, что к его поясу приторочена книга, обернутая материей. Странная экипировка для поля боя. — Я уже не тот, Ферштолен, — заявил Руфус, — даже если вы остались тем же. Может быть, когда все закончится, вы поймете. Ферштолен помедлил, прежде чем ответить. Этот парень и вправду изменился. Не то чтобы до неузнаваемости, но достаточно заметно. — Может быть, — только и ответил Питер. И вернулся к костру. Глава пятнадцатая Холимон Эшенбах спускался по спиральной лестнице в центральной шахте башни. Он хромал со ступеньки на ступеньку, и глухой грохот снизу становился все слышнее. Железо вокруг него вибрировало от бухающего звука, который издавали, постоянно вращаясь, машины в подземелье. Чем ниже он забирался, тем жарче становилось. Он лез в самое пекло — во всех смыслах. Наконец ступеньки кончились, он оказался у основания башни. Перед ним тянулась длинная сумеречная галерея. С обеих сторон открывались многочисленные арки, на верхнем камне над каждой была вырезана своя руна. В дальнем конце галереи находился восьмиугольный зал, где стоял обсидиановый трон. Солдаты-псы не показывались. Слышался только приглушенный рев машин и нескончаемый треск огня, вихрем вырывающегося наружу. Эшенбах сглотнул — глотать стало больно, шейные мышцы свело судорогой, горлу явно не хватало того жалкого количества слюны, которую получалось выделить. Его трансформация в последние несколько дней набрала обороты. То, что он изначально принял за усовершенствования, обернулось серьезными осложнениями. По какой-то причине Темный Князь, кажется, остался им недоволен. Эшенбах понятия не имел, чем заслужил немилость — ведь он служил курфюрсту верно и преданно с самой коронации, — однако боль не собиралась никуда деваться. Он знал, что скоро умрет. Прямо чувствовал, как смерть то стоит за спиной, то шныряет в темноте под ногами, как кошка. Остаются мелочи: когда именно он умрет, кто его убьет и насколько больно это будет. Ну, какую-никакую награду он ведь заслужил! Эшенбах неуклюже потащился вперед, его переделанные кости скрежетали, задевая друг за друга. Помещения по обеим сторонам галереи уже забросили. В самом начале Натасья проводила свои эксперименты здесь, создавала первых рабов Камня. Теперь она получила в полное распоряжение все уровни подземелья под башней для любых хирургических опытов с изувечиванием. Крики несчастных, которых там истязали и перекраивали, отдавались эхом под сводами, как слаженное пение церковного хора. Здесь тысячами создавали солдат-псов, наполняли их естество звериной жестокостью и силой, делали беспрекословно повинующимися и бесстрашными. А другие чудовища! Он сам видел горящие адским пламенем глаза тройки «служанок», которые передвигались мелкими скачками и напоминали семейку пауков на бронзовых лапах. Попадались там женские тела с пересаженными на них мужскими головами и уроды без глаз и ушей, обреченные слоняться в своем незрячем мире без какой-либо надежды на спасение. На войне такие не нужны, это просто игрушки королевы. Самые старые комнаты для опытов теперь стояли заброшенные, инструменты валялись там, где она их кинула, столы проржавели от застарелой крови, а стены сделались мертвыми и холодными как лед. — А, это вы, штатгальтер, — послышался ее голос. Этот знакомый голос — как кошмарный сон, который снится снова и снова. Дрожь пробрала Эшенбаха до самых костей. Голос звучал из зала в конце галереи. Выбора нет — придется идти туда. Он заковылял вперед, минуя дверные проемы и стараясь не думать о пережитых здесь страданиях, которые словно оставили осадок на стенах. Натасья ждала. Она сидела на троне и казалась столь мучительно хороша, столь обжигающе прекрасна, излучала такую сильную и порочную ауру, что он чуть не потерял равновесие прямо перед троном, пытаясь поклониться. Курфюрст Гросслих, конечно, могуч, но Натасья — это нечто невиданное. — Зачем вы пришли? — спросила она почти без выражения. Голосом не гневным, не злым, разве что чуточку скучающим. Она смотрела на него равнодушно и отстраненно, как смотрят на самого невзрачного червяка. Эшенбах приложил большое усилие, чтобы не отвести взгляд. — Меня послал сеньор Гросслих, — просипел он, опасаясь, что сейчас у него от усилия заклинит челюсть. — С какой целью? — Он поручил мне проследить, что происходит с Камнем. — Он волен прийти сюда сам. — Так и передать ему, моя госпожа? Натасья качнула головой. Движение было легким, отточенным. Вероятно, королева неспособна на неловкие, плохо продуманные жесты. В ней нет изъяна, она — живое воплощение темной, совершенной гармонии. — Не стоит. Посмотрите лучше сами. Она подняла тонкую руку. Позади трона каменные стены разошлись. Две панели, беззвучно скользя по рельсам из полированной бронзы, разъехались в стороны, и за ними открылось бурлящее кроваво-красное пространство. В нем таилось нечто потрясающее — даже своими не слишком тренированными чувствами Эшенбах уловил, какой мощи поток энергии извергается снизу вверх. Он попятился, страшась приблизиться хоть на шаг. — Посмотрите же, — промолвила Натасья. Голос ее звучал, как всегда, ласково, но содержал несомненный приказ. Если бы она сейчас велела ему вырвать собственные глаза, он исполнил бы распоряжение не задумываясь. Он подошел, волоча ноги, к открывшимся панелям. Натасья поднялась с трона. Одеяние словно стекало с ее фигуры, как стекает вино в измученную жаждой глотку. Она последовала за ним. Задние стены восьмиугольника открывались в боковую стенку огромной шахты. У Эшенбаха перехватило дыхание от ее размеров. Он увидел отвесные стены, облицованные темным железом, из него же вылепленные многочисленные колонны, арки, выступы. Тут и там выбитые в металле эмблемы Слаанеша и знаки Хаоса светились зловещим багровым светом. Шахта простиралась вниз на сотню футов, я дальше дно терялось в воронке пламени, которая медленно крутилась. Над головой же эти длинные колонны, изукрашенные снизу доверху вычурными скульптурами и мрачным орнаментом, простирались так высоко, что вершины их тоже пропадали из виду в хороводе огня и теней. Прекрасные и жуткие образы, вырезанные в железе и стали, казалось, примостились повыше, как на карнизах, и уставились вниз пустыми глазами, в которых плясало пламя. Эшенбах не нуждался в уточнениях — он и так понял, что шахта пронизывает башню снизу и до вершины. Всякий раз, когда он являлся по зову Гросслиха, он оказывался на самом ее верху. Получается, комната курфюрста — по сути хлипкая крышечка, закрывающая гигантский колодец огня. Интересно, сам Гросслих это понимает? Внутри колодца кипела пропасть ревущей, бурлящей, неукротимой энергии. Сам эфир поднимался вверх по узкому ходу, распирая железную темницу, пульсируя и стремясь на свободу. Теперь наконец Эшенбах осознал, зачем все это возводили. Цитадель представляла собой устройство с единственным предназначением: проводить волю Камня, усиливать ее и концентрировать в точке высоко над городом. Ему открылись титанические волны сокровенной мощи, растекающиеся по сердцевине башни, он слышал снизу рокот — и осознавал, какого масштаба успехи здесь достигнуты. — Что скажете? — спросила Натасья, остановившись рядом с ним на краю пропасти. Языки пламени лизали ее лодыжки, обвивались вокруг тела как плети. Лицо отсвечивало красным, темные глаза сверкали. — Поразительно, — пробормотал Эшенбах и на время забыл, что его бренную оболочку терзает боль. Казалось, все утратило значение, кроме того, что он видел перед собой. — Это поразительно! Натасья, кажется, его уже не слышала. Она смотрела в шахту не отрываясь, застыв в восхищении. — Вот для чего нужны были страдания, — тихо сказала она. — Причинить боль может самый примитивный дикарь. Мы же действуем только ради высшей цели. Только агония пробуждает Камень. Вот — агония. Эшенбах восхищенно слушал. Натасья говорила уже не с ним, а скорее сама с собой. — Каждый камень этой башни, каждая перекладина легли на свое место во имя одной цели. Вот в чем заключается истинная красота этого места. Вот зачем оно нужно. Только то, что нужно, — красиво, и только красивое — нужно. Вот в чем будет состоять мое вероучение, когда мы все закончим здесь. Она улыбнулась — обнажились невероятно изящные клыки, сужающиеся, с острыми кончиками. — Мое вероучение… Какое святотатство! Натасья повернулась к Эшенбаху. — Довольно. Вы увидели то, за чем пришли? — Увидел, моя королева. Боль в теле Эшенбаха утихла. Чувства обострились до наивысшего уровня восприятия. Он вдруг словно увидел сны наяву, они захватили его. Он узрел бесчисленные войска Гросслиха, легионы тьмы, марширующие бесконечными рядами, неудержимые и безжалостные. Демонов, кружащих над башней, как воронья стая, древних, враждебных, дивных и совершенных. Ему открылись реальные размеры Камня, погребенного внизу, под землей, черного как неисчерпаемая пустота, несущего в себе будущее. Теперь многое становилось на места. Он больше не сожалел о сделанном выборе. — Вы доложите хозяину об увиденном? Эшенбах покачал головой. — Нет, моя королева. — Хорошо. Ну, вам ведь известно, что доставит мне удовольствие. — Известно. — Доставьте же мне удовольствие. Эшенбах ухмыльнулся. От этого движения губы треснули по краям, мускулы давно стали как тряпки. Плевать. Боль — это ничто. Будет еще больнее, но это тоже ничто. Главное — Камень. Штатгальтер шагнул через порог, и его тотчас подхватил мощный поток внутри шахты. Его обдало жаром, пламя опалило плоть, она съежилась и отделилась от костей. Он засмеялся. Его уносило вверх, лицо горело и шло трещинами. Он стремительно поднимался, колонна огня увлекала его, несла мимо знаков Слаанеша. Они светились от удовольствия и подмигивали ему. Наконец-то он все сделал правильно. Глаза выжгло пламенем. Он вдохнул полные легкие огня, его прожгло насквозь. За мгновение до того, как обугленный труп врезался в крышу шахты, душа покинула бренное тело и была принесена в жертву по воле Камня, всосана его черным нутром, поглощена без остатка. С последним проблеском сознания он понял, как сильно его самопожертвование приблизило Великое Пробуждение. Он не успел этому обрадоваться — его не стало. Огонек жизни растворился в адском пламени, большем, куда большем. Натасья на пороге даже не пошевелилась, только следила глазами, как волны пламени с ревом проносятся мимо. — Ну вот, Хайнц-Марк, — выдохнула она и вытянула руку, любуясь, как струи огня ласкают ее кожу. — Твоих прислужников больше нет. Полагаю, пришло время тебе самому явиться пред мои очи. Армия Хельборга спустилась с гор и довольно далеко продвинулась по холмистым полям Аверланда. Войско, разбитое на отряды обычным имперским порядком, шагало широкими торговыми дорогами под прикрытием рот алебардщиков и копейщиков. Одеты они были пестро и разномастно, зато хорошо вооружены и готовы драться. Хельборг заботился о том, чтобы их кормили и чтобы им давали денег, и они платили ему тем, что поддерживали отличную дисциплину. С каждой милей войско обрастало новыми сторонниками. Из всех деревень в округе виднелся страшный огненный столб на западе, и местные жители даже своими простецкими головами понимали, что из него сочится порча. Подводы и припасы конфисковывались и прикомандировывались к растянувшемуся обозу. К концу первого полного дня марша по внутренним землям армия разбухла почти до трех тысяч солдат. Единственными, кто представлял настоящую угрозу для врага, по-прежнему оставались воины Рейксгвардии, но все прочие хотя бы имели клинки и представление о том, как ими пользоваться. В конце каждого дня армия разбивала лагерь, как всегда делали в Империи: возводила земляные валы вокруг поставленных вплотную палаток и укрепляла их кольями. По мере увеличения армии эта задача становилась все более трудоемкой и отнимала все больше времени, но делать это заставляла необходимость. Хоть они еще не вступали в бой с войсками Гросслиха, но чем ближе подходили к столице, тем более очевидной становилась неизбежность этой схватки. Они уже находились в однодневном переходе от цели — еще немного, и на северо-западе покажутся вершины городских шпилей. Установку лагеря завершили, солдаты разошлись по подразделениям и принялись устраиваться на ночлег. Пока они сидели вокруг костров и чесали языками на тему добычи, которая их ожидает, раз уж они примкнули к военной кампании рейксмаршала. Они избегали разговоров о противнике, о том, что огненный столб все ближе, и о том, что разведчики видели в городе, в самом центре, странную темную башню до небес. Посередине лагеря шел военный совет — группа командиров расположилась у огромного костра и отгородилась от рядового состава брезентовыми перегородками. На самом видном месте стоял Хельборг, красный свет костра отражался в его нагруднике. Меч Возмездия снова висел на его поясе, довершая образ. Казалось, что привычная напыщенность сменилась в нем неким мрачным достоинством, и в отсветах костра он более всего напоминал статую Магнуса Праведного в Часовне Павших. По его левую руку стоял Хаусман, в отсутствие Шрамма старший над Рейксгвардией. По правую — Лейтдорф, неуклюжий в своих доспехах. Присутствовали еще четыре командира из вновь набранных, все бывалые воины и сторонники Лейтдорфа, в форме синего с бордовым цветов. Напротив Хельборга, замыкая круг, стоял Шварцхельм. Защитник императора выглядел столь же внушительно, как и Хельборг. Он снова облачился в доспехи, и создавалось ощущение, что они вернули ему прежнюю повадку. Рядом с ним, как всегда, располагался Ферштолен. Он держал язык за зубами, предпочитая наблюдать за обсуждением, а не участвовать в нем, как научил его долгий опыт секретной службы. — Этот столб огня вы все сами видели, — говорил Хельборг. — История предательства, за которое мы идем отомстить, вам также известна. Но здесь действуют гораздо более мощные силы, чем мы думали. Сеньору Шварцхельму известно об этих силах зла больше, чем нам с вами, поэтому я попросил его высказаться. Все повернулись к бородатому великану. После тяжелой первой встречи налет враждебности в отношениях между ним и Хельборгом вроде бы исчез, но остальные еще чувствовали напряжение. Похоже, командиры все не могли решить, как с ним себя вести. Шварцхельм же держался в своей манере — по нему ничего нельзя было понять. — На эту войну идем не только мы, — провозгласил он, и голос как будто гулко пророкотал прямо из доспехов, в которые он наконец-то снова облачился. — Император поставлен в известность обо всем, так что мы можем не сомневаться: имперские силы уже на марше с целью противостоять угрозе. Далеко ли они отсюда — я не знаю. Может, мы достигнем Аверхейма, а они уже там. А может, им идти еще не одну неделю. Шварцхельм оглядел всех командиров по очереди. Глаза его горели тем самым светом, которого Ферштолен ждал много дней. С тех пор как Защитник императора отбыл на восток разбираться с орками и оказался вдали от событий, сопутствовавших передаче власти новому курфюрсту. Вот такие испытания являлись смыслом его жизни. — В любом случае ждать мы не можем. Я был в Аверхейме. Его превратили в логово сил Хаоса, и наш долг — очистить его. Мы должны сделать все, что в наших силах, и прорвать их оборону, вне зависимости от того, помогут ли нам другие имперские войска. И не имеет значения, останемся мы живы или нет. Командиры аверландцев-наемников выглядели огорошенными. Хельборг ведь обещал им, что они выйдут из боя победителями, а не принесут себя в жертву. — Сколько людей в войске Гросслиха? — поинтересовался кто-то. — Мы не знаем, — отвечал Хельборг. — Да и какая разница. Сеньор Шварцхельм высказался однозначно: как только мы подойдем достаточно близко, нужно сразу атаковать. Я отправил своему лейтенанту распоряжение привести в условленное место набранных им солдат. К югу от города мы объединим силы и перейдем в наступление. Основная часть войск атакует врага, а тем временем ударная группа, в которую войду я, сеньор Шварцхельм и воины Рейксгвардии, проникнет в башню. Гросслих — вот средоточие зла, и если мы его убьем, вся махина, которая на нем держится, рухнет. Лейтдорф покачал головой. — Безумие, — буркнул он тихо, но все взгляды тут же обратились на него. Курфюрст виновато огляделся, словно рассуждал сам с собой и случайно высказался вслух. — Ну да, безумие, — тут же заявил он с вызовом. — Даже Воргазу Железной Челюсти не удалось взять штурмом городскую цитадель. Она построена так, что может выдержать натиск пяти таких армий, как наша. Хельборг сердито глянул в его сторону. — Не забывайте, кто воюет в этой армии. У нас есть Меч Возмездия и Меч Правосудия. Не стоит относиться к ним легкомысленно. — Конечно, не стоит. Но не стоит относиться так и к Натасье. Возможно, вы обратили внимание на костерок, который она развела во-о-он там. Нужно еще что-то, кроме двух заостренных палок, чтобы потушить его. Ферштолен улыбнулся, пока никто не видит. Вопреки голосу разума, курфюрст начинал ему нравиться. Хельборг же был далек от дружелюбия. — Что ж, насколько я понимаю, у вас есть план получше, — отчеканил он. От его голоса веяло холодом. Лейтдорф пожал плечами. — Единственная наша надежда — объединиться с имперской армией. Ваши мечи могут пригодиться против колдовских сил, окопавшихся в башне, но нужно сначала достаточно близко к ней подобраться. Повисла неловкая тишина. Хельборг не привык к возражениям, но Лейтдорф за последние несколько недель вырос в его глазах. Он ведь спас маршалу жизнь, и это давало ему некоторые преимущества в дискуссии. — Они придут с севера, — сказал Руфус. — Наступающие всегда занимают высоту над городом перед тем, как начинать штурм. Вот где мы должны с ними соединиться. Вы сказали, у комтура Шрамма есть еще солдаты? Это хорошо. Можно обогнуть Аверхейм с востока, встретиться с его войском и предпринять марш-бросок на Аверпик. Там у нас появится шанс удержать позиции до подхода имперской армии. Если она уже там, то оттуда мы как раз удачно сольемся с ней. Это единственный план действий. С каждым словом голос Лейтдорфа становился все увереннее. Теперь командиры его действительно слушали — не то что в Дракенмооре. Хельборг молчал — обдумывал предложение. Он еще сомневался. Маневр, придуманный Лейтдорфом, займет время, а между тем ясно же, что времени в обрез. Тем не менее во всем этом есть смысл — это его земли, и он знает, что здесь к чему. — Точно неизвестно, предприняла ли уже Империя нужные действия, — проговорил Шварцхельм. — Да, неизвестно, — вставил Ферштолен и состроил Лейтдорфу одобрительную гримасу. Курфюрст обнаружил достаточно самообладания, чтобы не сделать удивленное лицо. — Но они — наш единственный шанс на успех. Мы должны планировать маневры в зависимости от их передвижений. Если мы прибудем, а их там еще нет, можно рассмотреть другие варианты. — Потеряем элемент неожиданности, — пробормотал Хельборг. — Они увидят, что мы идем с восточного фланга. — Да нет никакого элемента неожиданности, — мрачно сказал Лейтдорф. — Им так же очевидно, где мы находимся, как очевидно положение звезд на небе. Поверьте мне, я жил с этой женщиной. Снова повисла долгая пауза. Хельборг метнул вопросительный взгляд на Шварцхельма, но тот отмалчивался. Наконец маршал издал скрипучий смешок. — Быть по сему! — провозгласил он. — Курфюрст принял решение. Шрамм присоединится к нам к востоку от Аверхейма, оттуда мы выдвинемся на северные позиции. Адъютантов я пошлю сегодня же, а на рассвете мы снимаемся с лагеря. Он посмотрел на Лейтдорфа, и на лице его веселое изумление мешалось с одобрением. — Немногие решаются критиковать мои взгляды на то, как надо воевать, герр Лейтдорф. Будем надеяться, что ваша уверенность обернется нашей победой. Лейтдорф поклонился в ответ. В этом движении не было ни робости, ни, наоборот, высокомерия. — Это ведь моя земля, рейксмаршал, — сказал он просто. — Пора брать в свои руки ее судьбу. Равнины к северу от Аверхейма когда-то сплошь покрывала густая и сочная трава — главное богатство провинции. В широкую реку Авер впадало с десяток более мелких притоков, и все они орошали плодородные черноземы и поили обильную растительность. Веками на холмах пасли стада коров, и на этой тучной земле они становились упитанными и гладкими. Теперь все стало иначе. Столб огня просто завладел городом. На улицах властвовали ужас и безумие, уцелевшие жители попали в рабство к Темным Богам и потеряли надежду. Демоны не осмеливались пересекать границу, установленную их повелительницей, но другие существа, созданные Натасьей, не преминули выйти за городские стены. Они шли маршем, колонна за колонной и ряд за рядом, и вытаптывали траву обутыми в железо ногами. Из глубин кузниц поднимали огромные боевые машины, которые раскачивались на железных цепях толщиной с тело человека, В шести башнях — копиях главной — поддерживали колдовской огонь. Он разбегался струями от шести источников и сжигал то, что еще оставалось от некогда благополучной страны, превращал ее в голую, суровую пустыню, засыпанную удушающим пеплом. Язва расползалась на многие мили во всех направлениях. Аверхейм одиноко торчал посреди обезлюдевшей, загубленной земли — скопление искривленных железных шпилей. В этой обугленной, грязной пустыне разбила лагерь армия Камня. Теснились ряды палаток, увенчанных черепами несчастных, которых убили за неповиновение курфюрсту. Всюду стояли жаровни, клубы дыма из которых катились по земле и оставляли на ней липкий слой сажи. Из кузниц под башней выволокли массивные пики и расставили по границам огромного лагеря. Орды бессловесных рабов трудились, роя траншеи и заполняя их легковоспламеняющимся топливом, горящим зеленоватым пламенем. Над всем этим возвышалась башня — огромная, угрюмая, одинокая и дерзкая, осколок черного как ночь металла, пропоровший истерзанную землю, словно кинжал. Воронка бури крутилась вокруг нее, вершина притягивала облака — это рвалась ткань мира, она сопротивлялась и все же была бессильна. Под пологом тьмы, грудой навалившейся на город, танцевали молнии, озаряя бока башни и бросая редкие проблески света в вечный мрак этого пропащего места. Ночь сейчас или день — под покровом бури различить не представлялось возможным. И все так же царил, кипел, бурлил, вонзался в небеса, заглушал все звуки огненный поток — ужасный знак скверны Хаоса, угрожающей Аверланду. В двух милях от города северные подступы огибал высокий хребет. Деревья здесь не росли даже в дни благополучия и изобилия, так что с него отлично просматривалась вся пойма реки Авер. Южный склон хребта плавно спускался до уровня реки, и дорога петляла и вилась до плоской равнины перед могучими городскими воротами. Люди издавна называли этот хребет Аверпиком и говорили, что земля здесь вздыбилась, когда насыпали могильный курган Сиггурда. Вершина хребта, широкая и ровная, тянулась на несколько миль с востока на запад, а дальше ее плавный изгиб нарушали холмы. С незапамятных времен армии всегда располагались на этом хребте, прежде чем кинуться, словно стервятники, на город у его подножья. Только Воргаз Железная Челюсть, предпринявший последнюю крупную попытку осадить Аверхейм, не воспользовался преимуществами этого места — настолько его пьянил дурман побед. Гросслих все это знал, как и молчаливые вездесущие начальники его солдат. Поэтому лагерь нарочно расположили напротив Аверпика, чтобы траншеи перерезали линии атаки с высоты. Старую дорогу перекопали, повсюду возвели насыпи. В общем, вся равнина перед городскими воротами превратилась в настоящие поля смерти, начиненные несущими гибель устройствами и исчерканные потоками нечестивого огня — словно недоставало в качестве преграды укрепленных стен с шестью башнями, копирующими главную. Все это и увидел Фолькмар Мрачный, как только поднялся на вершину Аверпика. Он первым из всей своей армии приблизился к гребню хребта и бросил взгляд вниз, на равнину. Зрелище открылось ему во всей красе, он замер с посохом в руке и не проронил ни звука. Следом за ним на позицию поднималась остальная армия. Майдир, Ролл и воины-священники выстроились по центру, угрюмые и решительные. Сполохи огня освещали их доспехи. За ними шли боевые маги. Среди них шагали два небесных волшебника, в том числе выздоровевший Хеттрам; пламя отражалось в их небесно-голубых одеяниях, как в зеркале. Рядом встали три огненных мага, чьи посохи уже пылали, и трое светлых магов в белых, как слоновая кость, одеждах, они готовились вместе наводить чары. Как только свита командующего заняла позиции, многочисленные ряды алебардщиков, копейщиков и мечников растянулись по всему Аверпику в боевом строю, готовые к атаке. Войско хранило молчание. Солдаты заняли позиции без обычных воинственных кличей. Они стояли поротно и молча смотрели на жуткое зрелище внизу, на равнине; едва ли до их слуха долетали монотонные гимны во славу ненависти и борьбы, которые затянули священники. С дальнего левого фланга, на восточной стороне поля боя, подходила легкая кавалерия, рейтары и аркебузиры. Лошади, даже привычные к войне, вели себя беспокойно. Только когда на позиции выкатилась артиллерия, радостная волна прошла по рядам солдат. Упряжки вспотевших от усилий лошадей притащили мощные орудия, умеющие изрыгать металл. Из повозок выгрузили груды ядер и разложили по местам. Из инженерного обоза пришли митральезы, ракетные батареи и мортиры. Их было несколько десятков, да еще десятка три пушек разных калибров. Залп из такой уймы орудий обещал стать поистине ужасающим. Фолькмар решил разместить тяжелые орудия на правом фланге, к западу от города. Здесь Аверпик ближе всего подходил к городским стенам, и вся равнина прекрасно простреливалась. Орудия установили и сразу возвели земляные укрепления. Шесть рот запаса заняли посты, чтобы охранять пушки от нападения; их предстояло страховать подразделению вооруженных двуручными мечами воинов, одетых в цвета Альтдорфа. За передней линией Фолькмар разместил почти пять тысяч солдат в качестве резерва. Пока они дислоцировались в непосредственной близости от обоза, но никто не сомневался, что вскоре они вступят в бой. Роты лучников, мобильные и без тяжелой амуниции, тоже расположились сразу за передней линией, готовые к быстрому развертыванию. Как и прочи их товарищи, они едва могли усидеть на отведенном месте, в который уж раз проверяли тетивы луков и то и дело спохватывались — достаточно ли у них новеньких стрел. Если не считать Фолькмара и воинов-священников, только одно подразделение из целой армии хранило спокойствие. Четыреста Рыцарей Пантеры под командованием Группена замыкали шествие, держась позади и позволяя остальной армии рассредоточиться вдоль хребта. Когда они заняли позицию с артиллерией на крайнем правом фланге, оживление в рядах солдат переросло в настоящее воодушевление. Люди Группена сидели верхом, в полных латных доспехах, украшенные экзотическими шкурами, с мечами на перевязях. Целый лес знамен с изображением изготовившихся к прыжку пантер и статной фигуры Мирмидии вызывающе реял в вихрях бури. Впереди всех выступал Леонидас Группен с поднятым забралом, обратив суровое лицо к ужасному зрелищу у подножия хребта. Вид он имел воинственный, доспехи украшала шкура черной пантеры из далекого Инда, его сопровождал знаменосец. Одно слово — и знамя распахнулось во всей красе: великолепный гобелен с изображением Мирмидии, отделанный золотом и слоновой костью. Группен повернулся к Фолькмару и поднял кулак в знак приветствия. И сразу развернула знамена вся остальная армия. Штандарты Рейкланда, Нульна, Мидденхейма, Талабекланда, городов-государств Тилии, Аверланда и рот наемников захлопали под порывами ветра, демонстрируя разнообразие и великолепие форм. Фолькмар, стоящий посередине Аверпика, коротко кивнул Майдиру. На поясе шагнувшего вперед крепкого нордландца висел Кроведаватель. Обеими могучими руками он держал имперский штандарт. Надежно вогнав древко в землю, Майдир отпустил полотнище знамени теогониста. Золотая ткань расправилась, и стал виден личный герб императора: два багряных грифона на задних лапах, держащие черненый щит, украшенный ослепительными серебряными инициалами КФ. При виде знаменитых цветов, почитаемых в любом уголке мира, пехотные полки с неподдельным рвением издали боевой клич. Люди решили, что если уж сам император одарил Фолькмара своим стягом, то еще не все потеряно. Этот символ показал войску, что все идет как надо. Сорок тысяч солдат развернуты вдоль хребта, лицом на юг, все вооружены и готовы к схватке. Фолькмар оглядел равнину. Вражеская армия безмолвно стояла в миле от них, растянувшись под городскими стенами с их гнетущим великолепием — словно множество черных паразитов расползлось по запущенной земле. Там не было реющих знамен. Бравые трубачи не играли наступление. Там изрыгали дым жаровни, продолжали гореть костры, все так же работали адские машины. И вот появился знак. Высоко в Железной башне ненадолго вспыхнула лиловая звезда, на мгновение сверкнув сквозь столбы огня. Показалось, что по дальним рядам готовых к бою солдат прошелестел вздох. На стенах забили барабаны. Все выстроившееся войско, все люди — или кто-то только похожий на людей — подняли алебарды с хрустальными лезвиями на изготовку и замерли. Фолькмар бесстрастно оглядел вражеский строй. Войско противника казалось больше, чем имперская армия, хотя туман и дым мешали определить, сколько их. Гросслих явно времени не терял. Пришло время испытать на прочность плоды его трудов. — Ну наконец-то мы в деле, — пробурчал теогонист, обращаясь к Роллу, и поднял Посох Командования. В золоте знамени отражались далекие молнии, оно гордо сияло на фоне сгущающейся тьмы. — Храни нас Зигмар, — мрачно ответил Ролл и обнажил меч. — Зигмар, храни нас всех. Натасья ждала в тронном зале. Давешние двери в шахту позади нее закрылись, и рев пламени почти не доносился из-за них. Однако она чувствовала, как прямо под ногами нарастает сила. Срок вот-вот наступит. Менялись и ее тело, и ее разум. Способность ощущать, и так гораздо более острая, чем у простых смертных женщин, теперь возросла тысячекратно. Она могла услышать, как бьется сердце любого живого существа в городе, могла почувствовать вялый свет их чахлых эмоций, родившихся при осознании того, что враг у ворот. Она могла видеть насквозь всё и вся — от комнат для опытов в подземельях под башней и до самого ее верха, где кружили демоны. Но изменения в ее естестве имели и изъяны. Она все слабее цеплялась за материальный мир, и приходилось совершать усилие, чтобы удерживаться в нем на правильном месте. Это делало ее уязвимой. Если она потеряет связь с материей слишком рано, пока Камень не достиг требуемого уровня чувствительности, то процесс так и не завершится, а она утратит цельность и связь с основами. Нет, этого не случится. Ведь столько десятилетий ушло на подготовку. С самой юности, еще в родной глухомани посреди равнин Кислева, Натасья знала, что ей уготованы великие цели. Судьба простой трудяги — это не для нее. Еще когда она и знать не знала, что бывает другая жизнь, кроме обыденного грубого уклада, принятого в промерзших насквозь бедных селениях, некий голос нашептывал ей, что когда-нибудь все станет лучше. Этот голос никогда ее не покидал. Шли годы, а он оставался ее постоянным спутником. Наконец все изменилось, когда появились Темные. Они прискакали из пустынных мест, высокие и стройные, с кривыми саблями — настоящие головорезы. Натасья сразу в них влюбилась — они казались такими умелыми и безжалостными! Деревенским не оставили ни единого шанса. Последним убили старосту, он все орал и не хотел подчиниться, пока их главарь не пробил его висок острой железкой. Потом они взяли ее. Она была молодая и хорошенькая, и они сочли, что ее стоит развратить. О, ей выпали нелегкие испытания. Даже в самые тяжелые времена, когда ее держали в оковах в хижине главаря бандитов как игрушку в руках неотесанного, невежественного дикаря, голос не покидал ее. Он говорил, что эти налетчики — Его народ и Он обещает избавить ее от них. Если только она потерпит какое-то время и примет испытания, которые Он ей посылает, то перед ней откроется путь в совершенно новый мир. Так оно и оказалось. Там, на далеком севере, ее изворотливый ум открыл много того, чего она раньше не ведала. Натасья копила знания, ловя на лету поучения тамошних знахарей и их прислужников. Эти люди ценили красоту, и со временем она научилась этим пользоваться. Каждую ночь она покорно склонялась перед Темным Князем, и Он даровал ей удачу. Когда она наконец освободилась от власти главаря бандитов и была готова попробовать переступить границы царства безумия, она получила от Него Видение. Она до сих пор помнила его так же отчетливо, как тогда. Такое красивое. По сравнению с ним тусклые равнины вызывали скуку и уныние. Поэтому она приложила все свое усердие, чтобы проникнуть в скрытые миры, изучить запрещенные книги, запомнить секретные обряды, углубиться в источник темной магии, которая неудержимо рвалась через край материального мира, мира людей. Летели годы. Люди вокруг нее старились, а она — нет. После длительного пребывания на дальнем севере она вновь встретила бандитского главаря, дряхлого, больного и готовившегося отринуть земную юдоль и присоединить свою душу к хору ушедших за грань жизни и смерти. Натасья не давала ему умереть еще пятьдесят лет и каждый день изобретала для него новые неповторимые мучения. Когда она наконец отпустила его одряхлевшую душу и та отлетела в небытие, Натасья уже вполне созрела и исполнилась сил. Начались поиски более серьезной цели. Она хотела найти способ воплотить Видение в жизнь. Натасья ни разу не пожалела, что покинула родную глушь. В других землях оказалось теплее и намного интереснее, там нашлось много возможностей и мест для оттачивания умений. В течение долгих, докучливых лет она много где жила: в Мариенбурге, конечно же, в Альтдорфе, в Талабхейме, в самом сердце Драквальда, в цитадели ламий в Срединных горах, в сотнях других значительных и незначительных мест. Окружающий мир старел и становился холоднее, а ее плоть и кровь оставались горячими и живыми. Видение жило в ее душе. Она просто ждала подходящего случая. Она думала, что с Мариусом все получится, но его оказалось невозможно сломить. Потом ей попался Ласс, и начали открываться возможности. Всего четыреста лет поисков, и выяснилось, что Видение можно реализовать в Аверхейме, самом заштатном городишке Империи. Превратить эту тупую, сытую, чопорную кучу дерьма в многоликий храм Повелителя Боли — это самое приятное, что она когда-либо делала. Люди в Аверланде почти ничем не отличались от жвачных животных, которых они пасли, так что такую судьбу они вполне заслужили. Здесь оказалось подходящее место, чтобы начать новую жизнь, и Натасья глубоко и искренне благодарила Темного Князя. От тех, кто смог ему угодить, Он требовал совсем немногого, а давал так много. Теперь никто в целой провинции больше не мог встать на ее пути. У Хельборга, которого она так долго опасалась, ничего не получилось бы сделать за оставшееся время. У Шварцхельма — тем более. Фолькмар с его мелкой бандой, размахивающей мечами, немного раздражал, но между ней и теогонистом стояли легионы ее солдат. Все, что ей сейчас требовалось, — это перевести дух, только чтобы гармония достигла высшей точки. Это не займет много времени. — Натасья! — раздался полный гнева голос Гросслиха. Она повернулась и увидела его в дверном проеме тронного зала. Он все еще не снял свои дурацкие красные доспехи. Один Темный Князь ведает, что заставило его выдумать такую нелепость. В одной руке Гросслих держал костяную трость, в другой — меч с черным лезвием. Он выглядел не на шутку взбешенным. Она его понимала. На его месте она бы тоже не на шутку взбесилась. — Да, любовь моя, — промурлыкала она, подходя к трону и садясь. Нельзя забывать о маленьких любезностях, даже теперь. — Что тебя привело… — Ты сама прекрасно знаешь, что меня сюда привело, — перебил Гросслих, приближаясь. Его окружала мощная аура. Он стал сильным. В другом месте и в другое время из него вышел бы знатный полководец. Но не сейчас, и это слегка огорчило ее. — Ты ищешь Эшенбаха. — Ищу Эшенбаха? Да нет. Я отлично знаю, что ты с ним сделала. Принесла в жертву своему могуществу, как собираешься поступить и со мной. — А зачем бы мне это? — Чтобы править здесь в одиночку, — выпалил Гросслих, сверкнув глазами. — Вот зачем ты превратила город в пристанище скачущих бесов. Я ничего этого не хотел. Натасья шевельнула бровью. — Так оставайся здесь со мной. Я научу тебя получать от этого удовольствие. Хайнц-Марк, я никогда тебя не обманывала. Верь мне. Если ты останешься в башне, мы еще многое сможем сделать вместе. Гросслих резко рассмеялся. Его черты осветились шальным светом. Сила, которую он накопил, уже вытекала, лилась с кончиков пальцев как вода. Он не мог сладить с тем, чем его наделили. Ах, какая потеря. — Наверное, тебе бы это понравилось, — обронил он. — Наверное, это дало бы тебе все, что ты хотела от этой затеи. Он снова засмеялся горьким, всхлипывающим смехом. — Я не стану делать этого, Натасья. Есть только одна роль, которую я знаю как играть. Твоей армии нужен командир. Я возглавлю ее. Я пойду и уничтожу тех, кто пришел бросить нам вызов, а затем решу, что делать дальше. Может, я вернусь с армией сюда. А может, не вернусь. Ты дала мне орудие, при помощи которого мне удастся создать собственную державу — и необязательно здесь. — Я ведь могу помешать тебе, — молвила Натасья с искренней грустью. Гросслих покачал головой. — Не уверен. Я умею больше, чем ты думаешь. Натасья знала, что это не так. Она могла бы убить его одним словом, но это не имело смысла. Из доброго к нему расположения она даст ему последний шанс, а дальше ему придется самому принимать решения. — Если ты уйдешь из башни, я не смогу защитить тебя. Если останешься — будешь в безопасности. Даю тебе слово. Ты никогда не станешь главным, но я дам тебе все. Ты можешь обрести истинное могущество. Ты будешь вице-королем на много-много лет. Гросслих усмехнулся под нос, как будто некая шутка, которую он слышал целую жизнь назад, внезапно обрела смысл. — Вице-королем. Заманчиво. Я буду иметь это в виду. Он низко поклонился. — Прощай, Натасья. Когда я, предводитель созданной тобой армии, вернусь назад, возможно, наш разговор пойдет совсем иначе. Он горделиво развернулся и вышел из зала. Натасья смотрела ему вслед. Несмотря ни на что, несмотря на века козней и интриг, она не стала бесчувственной. Ей представлялся путь, по которому они пойдут вдвоем, — путь открытий, знаний и просвещения. Но он предпочел отказаться, и это опечалило ее. — И вы его отпустите? — спросил свистящий голос из-за трона. На обсидиановом полу, бесстыдно изогнув обнаженное тело, свернулась кольцом демоница. Натасья не обратила внимания на глупую попытку поддразнить ее. Хоть демоны — существа с безграничным интеллектом и силой, они иногда бывают раздражающе ребячливы. — Конечно, — ответила Натасья. — Может, я зря ожидала от него чего-то большего. Демоница засмеялась. — Или, может, он решил, что ему что-то угрожает. Там, снаружи, мощная армия. Так он почувствует себя более защищенным. Натасья повернулась к демонице и неодобрительно нахмурилась. — Это ты заронила в его голову эту идею? Если это так, я тебя на части разорву. Демоница хихикнула, хотя в смехе послышалась нотка страха. Она отпрянула и повисла в воздухе возле створок, ведущих в шахту. — Это не в ваших силах, моя королева, — напомнила она. — Еще нет, — согласилась Натасья, вставая. — Но будь осторожнее. Она направилась к выходу из зала. — Значит, вы начинаете? — спросила демоница взволнованно, следуя за Натасьей на безопасном расстоянии. — Почему бы и нет? Теперь город принадлежит мне. Демоница издала радостный вопль. — Значит, вы не опасаетесь этих армий? Хельборг на подходе, и меч уже у него. — Что он теперь может сделать? Его время прошло. Натасья посмотрела на парящую в воздухе демоницу и ласково, снисходительно улыбнулась ей. — Возвращайся к своим сестрам, Темная. До конца дня у вас прибавится веселья. Затем она повернулась и направилась вниз по длинной галерее к винтовой лестнице. — Зал Камня будет под защитой, пока все не кончится, — сообщила она. — Подожди меня снаружи башни. Наконец пришло время мне родиться на свет. Глава шестнадцатая На равнине что-то изменилось. Солдаты занимали те же позиции, но там появился кто-то еще. Фолькмар подался вперед, всмотрелся в затянутое дымом поле боя. — Мою подзорную трубу, — распорядился он, и один из священников поспешил подать ее. Теогонист скользнул взглядом по рядам вражеского войска. Там стояли обычные люди, одетые в форму в цветах Гросслиха, только глаза их странно светились. Еще встречались ненормальные гибриды людей с кем-то: у них колени сгибались в обратную сторону, и они напоминали приготовившихся к прыжку собак. Наконец Фолькмар увидел того, кто его интересовал. Городские ворота распахнулись, оттуда выехал всадник на угольно-черном скакуне. Животное так же противоестественно изуродовали, как всех в этом войске. Вместо копыт оно шло на мягких лапах с когтями, а шкуру его покрывала чешуя. Блестящие, как полированный оникс, гриву и хвост заплели в косы и убрали украшениями. По бокам свисали попоны с запретными символами, а глаза горели, словно раскаленные угли. Весь он был огромен, по меньшей мере на фут выше и шире обыкновенной лошади, и когда ступал, когти глубоко вонзались в иссохшую землю. Сидящая верхом фигура впечатляла не меньше. Закованный с головы до пят в доспехи странного багрового цвета, окруженный сверкающими бликами — таков был властитель Аверхейма. На голове его красовался высокий шлем, увенчанный золотым пером, с единственной узкой прорезью для глаз. В правой руке он держал широкий меч с черным лезвием с зазубринами. С их острых как бритвы концов капало что-то похожее на расплавленную смолу и застывало на земле лужицами, похожими па кровь. В левой руке всадник сжимал костяной жезл. Всадник двинулся в гущу солдат, которые в молчании расступались перед ним. Наверное, они сражались под его началом, еще будучи обычными людьми, и верили в новые горизонты, которые откроются перед Аверландом. Теперь никто из них об этом не помнил — воспоминания стерла сокрушительная воля Камня и его хозяйки. Обретя командира, войско ожило и двинулось вперед. — Ну вот, началось, — сказал Фолькмар, отдавая кому-то подзорную трубу. — Хозяин вылез из логова. Давайте сигнал. Загремели трубы — сначала на командной позиции, потом сигнал подхватили в рядах. Артиллерийские расчеты принялись за дело, так же быстро и четко, как при штурме Штрайссена. Еще бы — это были бригады из Нульна, лучшие в Империи, настоящие мастера своего убийственного дела. Раздались громкие приказы, ядра отправлены в жерла, запалы зажжены. Расчеты и охрана поспешили убраться с линии огня, как только изрыгающие пламя орудия зарядили и снабдили запалами. Несколько мгновений — и невероятный грохот залпа сотряс землю, ядра смертоносной стеной с воем полетели с Аверпика вниз, на равнину. Вверх поднялись густые облака порохового дыма, покатились вдоль поля, подхваченные крутящимися вихрями магической бури. Авангард вражеского войска продолжал движение навстречу ядрам — казалось, им нет дела до того, что по ним стреляют. Яростный огонь пушек разбил их строй на отдельные группки, многих разорвало на куски. А они без остановки продолжали наступать, перешагивая через убитых, бесстрашно и упорно. Враг катился по равнине, как огромная черная туча, шаг за шагом покрывая все большее пространство полумертвой земли. — Поддерживать огонь! — приказал Фолькмар, не сводя взгляда с неприятельских рядов. Солдаты на Аверпике приготовились к контратаке. Пальцы сомкнуты на оружии, на лбу — пот, в сердце — лед. На перезарядку пушек ушло несколько минут. Ждать оказалось труднее всего. Наконец орудия снова взревели, опять по склону полетели облака черного дыма. На этот раз митральезы добавили к общему залпу свой гибельный огонь — он обрушился на передние ряды армии Камня, опрокидывая целые роты наступающих. Завыли ракеты «Адского шторма», они оставляли в воздухе за собой шипящие следы, ввинчивались в людскую массу и там взрывались, убивая направо и налево. Залпы с грохотом ложились в цель, снова и снова, отрывая конечности, разрушая доспехи, неся смерть. Однако Гросслих не был дикарем или одержимым. Вперед пошли отбросы, а лучших людей он и не думал беспечно подвергать опасности. Пройдя достаточно далеко, солдаты остановились, подняв алебарды, и стали окапываться. Из гущи войска появились пики длиной в человеческий рост, их вонзили в землю. Началось возведение земляных укреплений и расчистка пространства за ними. Воины Гросслиха трудились, не боясь и не спеша, прямо под убийственным огнем имперских орудий. Всякий раз, когда ничем не прикрытая группа гибла в результате меткого залпа, ее место занимала другая. Артиллерийский огонь косил их ряды, но они и не думали покидать позиции. На городских стенах затрубили горны, и стало понятно, зачем солдаты шли на верную смерть. Через распахнутые ворота упряжки лошадей-мутантов натужно тащили боевые машины, изготовленные в огненной преисподней под башней. Их зияющие жерла вдвое превышали ширину ствола самой большой имперской пушки. Каждое орудие украшали спиральные бронзовые полосы, и оно помещалось в железном зубчатом кожухе. Из нижней части машин вылетали клубы дыма — там топились печи, пышущие жаром. Огромные, словно башни, конструкции ползли на передовую, и по ним сновало множество рабов Камня, прямо на ходу полируя бронзовые детали и регулируя путаное переплетение поршней и клапанов. По мере того как колонна орудий приближалась, каждую чудовищную машину окружала целая рота тяжеловооруженной пехоты, сплошь покрытой толстыми железными пластинами брони, с лицами под масками неведомых злобных зверей. Судя по углу могучих стволов, дальность стрельбы этих машин была меньше, чем у имперских орудий. Однако проигрыш в расстоянии они наверняка легко могли наверстать за счет мощности. Фолькмар, прищурившись, смотрел на этот грохочущий смертоносный вал и пытался прикинуть дальность и оценить результативность залпа. — Целься по насыпям! — проорал он, и приказ передали по рядам. — Надо выступать, — зло зашипел Майдир, хватаясь за Кроведаватель, — пока эти штуковины… По полю разнесся новый залп пушечного огня, полетел град ракет. Расчеты артиллерийских орудий не сплоховали и скорректировали прицел, чтобы достойно встретить новую угрозу. Целый шквал огня обрушился на одно из громыхающих железных чудищ. Оно раскололось, наружу потекло зеленоватое пламя. Жуткая конструкция накренилась, внутри нее что-то взрывалось; и вот она разлетелась на части, а раскаленные осколки металла посыпались на головы оказавшихся рядом солдат. Имперское войско, наблюдая это, одобрительно взревело, но радость длилась недолго. Прочие машины получили меньше повреждений — их защищала толстая металлическая обшивка. Их оставалось больше десятка, и они неумолимо ползли на позицию, прямо к Аверпику. Ближайшие уже утвердились на надлежащих точках, их жерла словно ухмылялись, напоминая пасти голодных чудовищ. Тем не менее Фолькмар не давал приказа об атаке. — Чародеи! — прорычал он, явно намереваясь оттягивать начало битвы до последнего. — Уничтожьте это. Небесные маги выступили вперед, их посохи потрескивали и сверкали сапфировыми молниями, а одежды раздували ветры — видимые и невидимые. Старший боевой маг всей армии Алонизиус фон Хеттрам гордо взглянул на теогониста. — Будет сделано, — сказал он, и пришел черед ветров магии. Пока держали путь на запад, Блох наблюдал, как растет столб огня. Это зрелище могло лишить разума. Он в жизни не видел ничего подобного, хотя попадал во многие переделки. То, что ему пришлось увидеть в Тургице, — это нечто, но несчастье, случившееся с Аверхеймом, производило совсем иное впечатление. Краус, как всегда, держался рядом — верхом на сером коне, молчаливый, словно воды в рот набрал. Капитану почетного караула то, что тут говорили про Шварцхельма, понравилось еще меньше, чем Блоху. Великий человек возбуждал в соратниках почти фанатичную преданность, а произошедшее на Формейстерплац лишало его ореола героя. Следом за ними двоими тащилась разболтанной толпой пешая армия Шрамма. Она действительно представляла собой толпу, кроме вымуштрованных алебардщиков Блоха, которые держали четкий строй, как он им приказал. Эти станут соблюдать дисциплину даже в пламени преисподней. Спереди держался командир Рейксгвардии. Шрамм едва ли парой слов перемолвился с Блохом с того момента, как они обменялись сведениями. Он все еще злился. Блох не мог отделаться от мысли, что комтур не без удовольствия прикончил бы его за предполагаемые преступления Шварцхельма, просто чтобы от сердца отлегло. Аристократы — они такие. И все же, несмотря на это, он не мог во всем винить комтура. Он вспоминал напряженное лицо Шварцхельма тогда, под Хайдеком. Его слова он запомнил навсегда. «С тех пор как я прибыл в Аверланд, я сам не свой. Как будто какая-то сила ополчилась на меня и терзает мой разум. А город — ее средоточие. Может, мне опасно находиться здесь, в Аверхейме». Похоже, в этом он оказался прав. А чем еще объяснить свидетельство Шрамма? Немногочисленные детали, которые смог добавить Блох: предательство Лейтдорфа, долгий процент ворожбы с законами, имперские доспехи из зеленокожих — не особенно продвинули дело. Даже после того как комтур разрешил Блоху присоединиться к ним для встречи с Хельборгом, еще многое предстояло уладить. Гвардейцы недоверчивы, их клятву на крови в мести Шварцхельму никто не отменял. Блох осознавал, что у него под носом разворачивается весьма неприятный план заговора против его старого доброго командира. Все только и говорили, что Шварцхельм перешел на сторону Тьмы. Блох не мог заставить себя в это поверить, но отмахнуться от этой мысли тоже не спешил. — Так вот ради чего мы прогнали орков из Аверланда, — пробормотал Краус, мрачно глядя на далекие красные облака. Колонна Шрамма была уже в однодневном переходе от Аверхейма, подгоняемая приказом Хельборга о всеобщем сборе. В назначенном месте две тысячи солдат Шрамма соединятся с тремя тысячами Хельборга. Не такая уж и многочисленная армия, чтобы противостоять силам великого врага, особенно с учетом того, что две трети этого воинства не смогут направить меч куда надо, если им не показать, как это делается. — Лучше уж иметь одного врага, чем двух. Краус раздраженно затряс головой. — Я не верю, — отрезал он. — Он не мог переметнуться к Тьме. И в то, что он совершил ошибку, я тоже не верю. — Вы сами говорили, что он вел себя странно. — Этот человек три десятка лет командовал армиями. Он не слабак. — Так Шрамм и не говорит, что он слабак. Но великий враг есть великий враг. Краус не ответил и отвел взгляд от грозового неба. Издалека вдруг послышалось низкое громыхание, словно земля тоже страдала, как и небо. — Нам стоит похвалить себя, Краус, за то, что мы явились сюда, — сказал Блох. — Мы с самого начала были частью этой игры. Так или иначе, все решится в Аверхейме. Нехорошо это пропускать. Краус по-прежнему не отвечал ни слова. Блох поднял глаза и стал смотреть, как облака втягиваются внутрь неба, как в гигантскую, медленно вращающуюся воронку. Он не хуже других понимал, что их армия не сможет противостоять силе такого масштаба, вне зависимости от того, с ними Хельборг или нет. Это просто еще одно безумное геройство в стиле Рейксгвардии, последний дерзкий бросок перед всеобщей гибелью. Ну и пусть. Сражения — это то, для чего он родился на свет. Конец все равно придет рано или поздно, так почему бы ему не наступить в схватке с достойным противником? Все, что нужно, — это знать, что жертвы не напрасны, и он с радостью пойдет в самое пекло, с верной алебардой в руке, преследуя цель за целью, делая то, ради чего он пришел на эту землю. Хеттрам выступил первым. Он высоко поднял руки и громко возопил, призывая бурю на помощь. За ним вышел его товарищ — длиннолицый, на вид не старше тридцати — и присоединил свою необузданную силу к силе наставника. Над полем боя закружились облака. Буря над Аверхеймом и так бушевала уже много дней, а теперь она превратилась в яростный ураган. В небе кипело и клокотало, оттуда били молнии, и все, во что они попадали, полыхало — поэтому внутри исстрадавшегося города вспыхивали новые пожарища. — Буря, дай волю гневу своему! — взревел Хеттрам, призывая первозданную силу стихий. Стеной хлынул дождь, ветер превращал его струи в плети. Они хлестали и обливали стволы боевых машин, испаряясь с шипением и свистом. Серебряные стрелы молний пронзали пространство, прочерчивали путь по небу и поражали целые толпы врагов, не успевавших уворачиваться. Еще одна боевая машина опрокинулась, когда в нее попал грозовой разряд, ее ствол с зияющим дулом треснул по всей длине. Но лошади-мутанты продолжали тащить скособочившуюся конструкцию по грязи, натягивая цепи и оставляя позади широченную борозду. Животные в результате омерзительного вмешательства в их естество явно взбесились: закусив удила и роняя пену, они избивали ногами грязь, отчего она превращалась в красноватое месиво. — Нам их не остановить, — процедил Майдир, угрюмо наблюдая, как остальные боевые машины упрямо ползут к своим позициям. Снова громыхнули имперские пушки, снова втянулись в воронку облаков клубы порохового дыма. Еще одна молния, ослепительно сверкнув, ударила прямо в гущу войска Гросслиха. Только лошади продолжали натягивать цепи, проклятые машины катились и катились вперед — островки железа среди сплошной людской массы. — Ну же, больше силы! — заревел Фолькмар, видя, что машины на цепях, продетых за бронированные задние стенки, неуклонно выходят на свои точки. Огненные волшебники пришли на помощь своим Небесным коллегам. Их умения больше годились для ближнего боя, но они все равно подняли посохи и призвали Ветер Акши. Они громко запели в унисон, творя огненную ворожбу, и стали потрясать пылающими посохами, широко распахнув глаза. От них сыпались искры. Теперь молнии наполнились пожирающим огнем. Рожденные в небе стрелы врезались в наступающую орду и вспыхнули языками голодного пламени. Оно быстро разбежалось во все стороны, его жала напоминали кровожадных волков, оно охватило ряды солдат со странными светящимися глазами, окутало их мучительным смертельным пеклом. Каждый артиллерийский залп теперь оборачивался взрывом, рождая горящий оранжевый шар, разрастающийся над истерзанной землей и проникающий во вражеские жаровни и траншеи, взметываясь оттуда факелами. Под этим чудовищным натиском погибли сотни солдат — они сгорели заживо в обрушившемся с неба аду, полном огненных молний. Пламя пожрало еще две боевые машины — языки огня плясали по ним, пока они не взорвались и во все стороны не полетели, кувыркаясь, осколки железа и бронзы. Лошади истошно заржали и стали пятиться в упряжках, дергая машины и таща их куда попало. Некоторые повалились наземь и забили копытами, запутавшись в цепях. Пушки снова бухнули, разорвались снаряды. Тем временем уцелевшие вражеские машины неуклонно приближались. Фолькмар видел, как первая из них дошла до безопасной позиции под защитой земляных укреплений. Сверху она ощетинилась целым лесом пик, а внизу вокруг нее сомкнулись ряды отборных воинов Гросслиха. В основании машины заново разожгли огонь, сзади сгрузили неимоверную кучу ядер, которые оставалось только водружать в этот треклятый механизм и запускать прямо по незащищенным рядам имперского войска. Фолькмар оглянулся на светлых магов. Они все еще настраивали свою силу, и в обычных-то условиях требующую сложных обрядов и ритуалов. Силы небесных магов начали иссякать, а они понадобятся в дальнейшем. Больше ответить оказалось нечем. Наступление вражеских машин удалось замедлить, но не остановить. Скоро они покажут свою смертоносную силу. Фолькмар повернулся к Майдиру. — Мы сделали все, что могли, — отчеканил он. — Командуй атаку. Далеко на западном фланге Леонидас Группен услыхал звук трубы, и сердце его пустилось вскачь. Момент настал! — Копья к бою! — взревел он. Оруженосцы кинулись вперед, держа деревянные древки с железными наконечниками и в спешке оскальзываясь в грязи. Рыцари вокруг командира строились в эскадроны по двадцать человек, каждый уже держал копье, и все готовились к первой, самой важной атаке. Позади них нетерпеливо ждал второй состав. Двумя мощными атаками все четыреста рыцарей Пантеры врежутся в ряды врага, расчищая путь пехоте и пробиваясь к боевым машинам. Они станут острием копья, самым отточенным инструментом в арсенале наследников Зигмара. Снова запели трубы по центру Аверпика, и поток алебардщиков ринулся вниз по пологому склону, на бегу громко вознося молитвы Зигмару и Ранальду. Группен посмотрел па поле битвы внизу. Менее чем в полумиле от них — передние ряды вражеского войска. У них есть время окопаться, но в обрез. Имперская артиллерия серьезно нарушила выбоинами линии их траншей, большая часть авангарда сильно пострадала от обстрела, там царил ад кромешный. Группен наметил себе цель и поднял копье. — Во имя Мирмидии! — взревел он. Его соратники подхватили, и на мгновение крики рыцарей Пантеры заглушили весь прочий шум от имперской армии. Группен со щелчком опустил забрало и быстро погнал лошадь вниз по склону. Оруженосцы шарахнулись в стороны, а эскадроны поскакали к линии врага, и чем ближе к передним рядам, тем быстрее. Конь Группена мчался галопом, и сердце колотилось о доспехи. Расстояние между армиями стремительно сокращалось. Так же как и в Тургицком котле, рыцари превратились в стальную стену, ощетинившуюся копьями, и каждое острие их жаждало найти цель. Группен прищурился. Поле битвы утонуло в сполохах огня и языках дыма. Молнии по-прежнему вспыхивали и прочерчивали небо, выхватывая в подробностях огромные размеры вражеских формирований. Он видел, как противники неуклюже заступали им дорогу и махали пиками, стараясь помешать атаке. Им не хватало быстроты. Атака рыцарей Пантеры напоминала стремительную лавину, низвергающуюся с высоких горных пиков. Скача во всю прыть, грохоча копытами, эскадроны врезались в ряды противника. Группен несся в первых рядах. Он нацелился на отряд, пытающийся поставить новые пики. Увидев, что на них летит всадник, они бросились врассыпную, но шансов у них не было. Он пришпорил коня, проломился сквозь толпу и поразил копьем их старшего. Следом скакали его рыцари и тоже разили направо и налево, прорубая бреши в обороне врага и расшвыривая в стороны разбегающихся солдат. Потом они вклинились в плотную массу противника и встретили первое сопротивление. Группен бросил копье и широким движением обнажил меч. Его люди вклинивались в ряды врага следом за ним, топча всех на своем пути. В ближнем бою конь Группена представлял опасность не меньшую, чем сам Группен. Животное перестало скакать галопом и принялось яростно лягаться, проламывая головы и сокрушая ребра. Заработал и клинок всадника, описывая мощные круги и поражая всякого пешего, имевшего глупость оказаться слишком близко. Группен пришпорил коня, чтобы не терять скорости в продвижении к цели. А цель возникла из дымной мути и оказалась гораздо больше, чем виделась с вершины холма. Боевая машина возвышалась футов на тридцать над головой, вся усеянная заклепками, жерло сверкало железом и бронзой, в основании завывало в печи пламя. Вокруг сновали, словно муравьи, люди в железных масках — готовили механизм к стрельбе. По мере приближения отряда Группена враги принялись укреплять оборону. Тяжелая пехота Гросслиха, неуязвимая для скользящих ударов лезвий в своих пластинчатых доспехах, образовала защитную линию между боевой машиной и наступающими рыцарями. — Вперед! — громко скомандовал Группен, пуская коня вскачь. Он понимал, что оборону надо сломить с ходу. Рыцари устремились в атаку, неизменно держа строй, целостный и смертоносный. Они сшиблись с грохотом — прочный железный заслон и ревущая стена из стали. Атака сразу смешалась и обратилась в неразбериху. Некоторых рыцарей вышибли из седла ударами алебард. Досталось и пехоте — их расшвыривали в стороны, втаптывали в грязь, латы на них раскраивались. Группен выбрал одного из противников, сшиб его с ног и довершил дело мощным взмахом меча. Его соратнику справа повезло меньше: его лошадь занесло прямо на группу густо торчащих клинков, и сразу десяток рук в доспехах выдернули его из седла. Группен развернул коня. Главное — не останавливаться. На него тяжело наступал вражеский солдат, намереваясь ткнуть алебардой в бок скакуна. Тот ухитрился лягнуть врага и переломить древко, а затем Группен размахнулся мечом и точно попал в щель между шлемом неприятеля и нагрудником. Комтур осмотрелся. Рыцари пробили смертный коридор сквозь оборону противника, как им и приказали. Дальше в рукопашной им не выстоять. Четверых людей он уже потерял убитыми, остальные пока уцелели. — Отступаем! — взревел Группен, подгоняя коня. Рыцари, несравненные мастера верховой езды, четко, как один человек, развернули коней и проложили себе путь прочь из схватки. Когда они разворачивались, еще один всадник не сумел уберечься от цепких лап врагов и рухнул на землю, но остальные вырвались на свободу. — Назад, к Аверпику! — громко велел Группен, подгоняя лошадь. Рыцари быстро отступали, оставляя после себя тропу из мертвых тел. Они скакали обратно на позицию на хребте, где их ждали свежие лошади и новые копья. Они миновали подразделения имперской пехоты, катившиеся им навстречу по отвоеванной территории с яростной решимостью наконец вступить в бой. Группен ухмыльнулся. У него играла кровь. Пожалуй, еще немного, и проклятая вражеская машина рухнет. Похоже, внезапная кавалерийская атака сбила противника с толку. В Тургице враг тоже имел возможность убедиться, что в целой Империи против их стального разящего клина мало кто может выстоять. И тут машины начали стрелять. Многочисленные раскаты грома от взрывов сотрясли землю до основания. Вдоль всех вражеских позиций внутри адских устройств взрывались заряды, и их смертоносная начинка вылетала в небеса. Содрогающееся от бури небо пронзили длинные пылающие нити красного огня, они прошивали насквозь молнии, вызванные небесными магами. Языки пламени змеями обвивались вокруг зигзагов молний и сердито потрескивали. Огромные машины сильно откатились от отдачи и подмяли под себя стоящих сзади, прежде чем цепи со скрежетом и искрами удержали их. Хребет Аверпик исчез. Когда залп попал в цель, холм превратился в завывающий ад, и пламя покатилось по земле, словно по озеру горящего масла. Лиловые и багряные сполохи, внезапные и ослепительные, разорвали горизонт на части. Гул от удара потряс все поле боя, и тут же раздались душераздирающие крики людей, которых внезапно застигла кошмарная стена огня. Казалось, разрушительная мощь жутких машин, созданных Хаосом, разорвала мир и вывернула его наизнанку. Но вот затихли отголоски взрывов, рассеялись огромные клубы лилового дыма. Взрывы вырвали из Аверпика гигантские участки, и массу людей придавил слой вздыбившейся земли и тела товарищей. Огонь вспыхивал из ничего и прокатывался по остаткам оборонительных сооружений. Кое-где еще виднелись развевающиеся знамена, но очень многие подразделения полегли целиком. Из-за дыма Группен не видел, где Фолькмар. Один из рыцарей догнал его и придержал коня. Группен тоже остановился, увиденное потрясло его до глубины души. Ничто не смогло бы выстоять под таким чудовищным огневым ударом. Ничто. — Какие поступят приказания, господин? — спросил рыцарь. Его голос срывался. Группен глубоко вздохнул и огляделся. Вот бы сейчас оказалось, что чувства обманывают его и ему только померещилось, что Аверпик смело с лица земли. Но нет, все произошло на самом деле. — Командуй второму подразделению к бою, — прохрипел он. — И приведи мне свежую лошадь. Нужно уничтожить эти штуковины, иначе через час здесь ничего не останется. Фолькмар приподнялся с земли, его одежда была перепачкана грязью и кровью. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он упал на колено. В глазах стояла тьма и крутились вспыхивающие точки. Слух возвращался постепенно, словно гром битвы затих и теперь постепенно нарастал. — Мой сеньор! — Майдир подхватил его под локоть, помогая встать. Священник тоже весь перемазался грязью. Вокруг кто-то из людей пытался подняться на ноги, а кто-то уже не мог. — Я сам! — рыкнул Фолькмар и рывком высвободился. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь видел, что он не в порядке. — Хоть один трубач жив? — Вроде бы кто-то уцелел. — Тогда прикажи давать сигнал второй баталии идти в бой. Еще один такой обстрел мы не переживем. Надо подобраться к ним вплотную. Майдир коротко кивнул и бросился искать уцелевшего трубача. Фолькмар огляделся. Справа и слева холм покрывали тела раненых и умирающих. Некоторые подразделения погибли целиком, другие утратили только часть людей. Те, кто очертя голову ринулись с холма в атаку, не попали под смертоносный залп, зато теперь они без поддержки оказались лицом к лицу с врагом. Из тех, кто составлял резерв второй волны, погиб каждый десятый. Фолькмар подхватил упавший посох. Его войско потеряло в живой силе и лишилось большей части оружия. Нужно действовать быстро. — Где волшебники? — строго спросил он. К нему шел, хромая и утирая кровь с лица, небесный маг помладше. Двое огненных магов при атаке уцелели, а светлых волшебников вообще не задело, потому что они удалились на дальний край хребта и там продолжали работать. Хеттрам погиб. Он лежал лицом вниз среди грязи и обломков, одежды его окрасились темно-красным. — Вы — со мной, — хриплым голосом велел Фолькмар огненным магам. — Мы идем туда, вниз. Что касается остальных волшебников — мне нужно от вас что-то помощнее, и срочно. Оставшийся небесный маг оцепенело кивнул, он все еще не вышел из ступора. Его светлые собратья, занятые приготовлениями, не ответили. По всему хребту армия пыталась вернуться в боевой порядок. Голос Майдира громко отдавал приказы, и уцелевшие роты резерва двинулись вниз по склону. Священники-воины с мрачными лицами и боевыми молотами наперевес скопились вокруг Фолькмара, решительно настроенные как следует поквитаться с врагами. Появился Майдир, он нес разорванный и обугленный штандарт. Рядом с ним шагал Ролл, в нетерпении потрясая мечом. В небе продолжали вспыхивать молнии — остаточный эффект от колдовства небесных магов. А внизу все так же двигалась вперед армия Камня — неуклонно, шеренга за шеренгой, и глаза их светились. В отчаянную, жестокую схватку вступали на поле боя воины Империи и те, кто ее предал. Рота за ротой ввязывались в сражение, фронт развернулся уже на целую милю. В кипучей свалке дерущихся то и дело пролегали прогалины — это кавалерия или меткий артиллерийский залп выкашивали пеших солдат. Фолькмар окинул взглядом поле битвы и выругался под нос. Основная часть его войска уже сражалась, остаток сейчас вступит в бой. Отступать некуда, и нет пространства для маневра. Треклятые машины переломили ход битвы, теперь приходится плясать под дудку предателя Гросслиха. Теогонист вдруг почувствовал, что кипит от ярости, граничащей с помешательством, — она донимала его еще со времен Мидденхейма. Исступление шло к высшей точке, словно поток ударил в некую плотину, сокрушил ее и вот-вот захлестнет его с головой. Еще в Штрайссене приоткрылись замки в его душе, а Аверхейм распахнул двери настежь. Все, больше нет смысла это подавлять. Исступление зачем-то нужно, и остается только довериться ему. — За мной! — рявкнул Фолькмар и с силой вонзил Посох Командования в землю. Посох сразу ожил, зазвучал, его окружило золотое сияние. — Надо добраться до ублюдка, который все это устроил. Я бы посмотрел ему в глаза. Если глядеть на огненный столб с востока, с расстояния в пять миль, хорошо виделась окутывающая его густая завеса серого дыма. Она поднималась от самой земли, словно марево, набегающее над морем, и затмевала кроваво-красное свечение колонны на высоту примерно футов в сто, а выше столб снова отчетливо пронзал тьму до неба. Земная твердь приглушенным гулом отзывалась на стук конских копыт. Хельборг гнал свою армию во весь опор. Правота Лейтдорфа подтверждалась: под Аверхеймом явно шел жестокий бой. Судя по летящим по воздуху облачкам порохового дыма, имперская армия прибыла на позиции к северу от города. Зловещая башня маячила над головами, и тем не менее решимость в войске рейксмаршала даже не теплилась, а горела как сухой валежник. Стремясь скорее соединиться с атакующими силами на севере от города, пехотные колонны пошли быстрее и оставили далеко позади громоздкий обоз. Хельборг ехал верхом в авангарде в сопровождении верных бойцов Рейксгвардии и мечтал, чтобы они скорее преодолели эти мили и он мог наконец обнажить в праведном гневе рунный клык. Если как следует поторопиться, он со своим войском прибудет в Аверхейм еще до заката и успеет вмешаться в сражение. Все зависело от того, явится ли Шрамм вовремя в условленное место, теперь уже неизменное. Хельборг не допускал и тени сомнения, что явится. Когда авангард свернул по длинному пологому изгибу дороги, его ожидания в отношении комтура оправдались. Защищенные пологой излучиной долины, стояли и ждали подкрепления во главе со Шраммом; в вихрях странного, противоестественного ветра развевались знамена Лейтдорфа и Рейксгвардии. Маршал пришпорил коня и критически вгляделся в ряды солдат, к которым приближался. Некоторые смотрелись вполне прилично, стояли в строю ровно и вид имели достаточно воинственный. Прочие выглядели не лучше бродяг-флагеллантов. Ну что же, этого следовало ожидать. Их количество впечатляло с учетом того, что времени у Шрамма было в обрез. По оценке Хельборга, общее количество вооруженных людей составляло около пяти тысяч пеших да еще примерно сотню всадников. — Комтур, — хмуро приветствовал Хельборг подчиненного. Шрамм отсалютовал, сжав пальцы в кулак на уровне груди. — Мой сеньор, — ответил он на приветствие. — Люди готовы. Ведите нас. — Отлично. Подхватите арьергард и сделайте так, чтобы он двигался в нужном темпе. Я пойду в авангарде. Выходим немедленно. Я не хочу прибыть на место, когда там все закончится. Шрамм поклонился и приготовился занять свое место, но вдруг остановился. — Мой сеньор, — нерешительно начал он. — Это же… Впрочем, прошу прощения. — Что «это же»? — огрызнулся Хельборг. — Ваш меч. Это же… Как раз когда он это произносил, в колонне солдат позади Хельборга показался Людвиг Шварцхельм. Ошибки быть не могло, это был Защитник императора собственной персоной, в задумчивой позе, массивнее всех окружавших его гвардейцев. У Шрамма отвисла челюсть. На мгновение могло показаться, что он сейчас выхватит меч и кинется. Но он просто повернулся к маршалу, а на лице его проступало замешательство. — Это рунный клык, да, — сообщил Хельборг так же жестко. — С тех пор как ты отправился на север, произошло много нового. Подробности тебе придется воспринять на ходу. Некоторые алебардщики, которых Шрамм присоединил к отряду после стычки в лагере, узнали Шварцхельма и подались вперед, чтобы поприветствовать. Впереди всех оказался коренастый мужик с синяком под глазом и видом заправского выпивохи и драчуна. Шрамм потряс головой, все еще не веря, и на всякий случай оставил руку на рукояти меча. — Мне показалось… — Ты что, не слышишь меня, Шрамм? — поинтересовался Хельборг. — Твоя месть подождет. Комтур взял себя в руки. — Прошу прощения. Затем он торопливо снял с шеи трофей, который носил со времени последней битвы в Аверхейме. Это был осколок рунного клыка, застрявший в раненой щеке маршала, сохраненный Шраммом в целости даже тогда, когда сам клинок оказался за сотни миль от хозяина. — Позвольте мне хотя бы вручить вам это. Хельборг протянул руку в перчатке и взял стальной обломок. Поднял к пылающему багровому небу. Он крутился на кожаном шнурке и тускло отсвечивал, словно подмигивал. — Тот самый осколок, — сказал Хельборг сам себе, глядя, как вертится кусочек металла. Он бережно повесил осколок на свою шею, продев под латный нагрудник, чтобы не повредить. Металл холодил кожу и напоминал о том, что он долго и бережно хранил в душе до дня, когда Меч Возмездия вновь попал к своему владельцу. — Молодец, Шрамм, — сказал Хельборг, беря поводья. Теперь его голос стал не таким сердитым. — Когда мы здесь закончим, я все объясню. А пока верь моему решению. Мы заодно со Шварцхельмом. Этот факт должен вселять в нас надежду. Он поднял взгляд и посмотрел через головы своего войска на запад, на Железную башню. Она выглядела острием тьмы у основания огненного столба. Вокруг ее вершины вращались облака, которые сверхъестественная буря закрутила огромными вихрями. Летали там и клочья порохового дыма. — Хватит болтать, — отрезал Хельборг и снова помрачнел. — Все нити сошлись в один узел, пора разрубить его. Мы подготовились по всем статьям, по которым могли. В город! Группен развернул коня у подножья Аверпика и изготовился к нападению. Сейчас он в третий раз поведет солдат в атаку на врага. От эскадрона, что шел на первый приступ, осталось шестеро. Он быстро, никого не спрашивая, рекрутировал в свои ряды людей из двух других подразделений, и снова получился строй из двадцати двух рыцарей. — Атакуем еще раз! — крикнул он, и голос его сорвался. Вражеские солдаты вокруг адских орудий упорно сопротивлялись, куда упорнее, чем от них ожидали. Артиллерия уничтожила еще два окованных бронзой чудища, но остальные по-прежнему давали грохочущие залпы, и на имперских позициях, в которые они попадали, оставалась выжженная земля и ошметки тел. Чтобы не угодить под обстрел, основная часть войска Империи двинулась вперед и вступила в ближний бой с вражеской пехотой. Они храбро дрались, но воины Гросслиха давали им сто очков вперед. С защитниками Аверхейма проделали нечто невероятное. Они не ведали страха и держали строй, как бы беспощадно их ни метелили. И это просто люди. Но были там и другие, больше похожие на зверей. Когда отступали, Группена чуть не сшибло с лошади такое существо, закованная в броню огромная тварь с мордой, напоминающей собачью. Среди солдат ходили слухи, что на восточном фланге есть чудовища и похуже: смертоносные демоны с когтями вместо пальцев, неудержимые убивающие машины, прокладывающие просеки из мертвых тел сквозь парализованное страхом войско. Группен встряхнул головой. Какой смысл брать это в голову! Бой тем временем балансировал на переломе. Сначала пушечный огонь нанес урон врагу, но сейчас имперцы отступали. И над всем этим нависала башня — темная, неприступная. — Сомкнуть строй! — скомандовал Группен собравшимся вокруг него рыцарям. Воины скопились у подножья холма, туда же сбежались оруженосцы, потому что наверху существовала опасность попасть под артиллерийский огонь, а это еще хуже. — Стройся плотным строем, не терять меня из виду. Наносим удар быстро и сильно. Помните, кто вы такие! Во имя Мирмидии! Рыцари, сжав кулаки, выкрикнули в ответ имя своей покровительницы; они явно не теряли присутствия духа. Рыцари Пантеры — лучшие воины в рядах имперской армии, и они это знали. — Кругом! — гаркнул Группен, выводя коня на позицию. — В атаку! Строй всадников вновь ринулся через поле боя, все быстрее мчались они с копьями наперевес прямо на шеренги противника. А шеренги эти шли им навстречу. Группен едва успел пустить лошадь в карьер, а уже показались передние ряды неприятеля. Подразделение отвратительных, похожих на собак солдат наступало, подскакивая, на окруженный полк имперских воинов, вооруженных мечами. Лица монстров скрывались под железными масками, и каждый обеими руками держал алебарду. — Взять их! — взревел Группен и погнал коня еще быстрее, хотя чувствовал, что мускулы животного и так напряжены до предела под грузом всадника, доспехов и оружия. Его люди не отставали ни на шаг и действовали как единый организм: забрала опущены, копья наперевес. Группен прошептал молитву богине-покровительнице, как всегда делал, прежде чем броситься на врага. Зубы сжались, сердце колотилось. Все, вперед. Строй рыцарей обрушился на собакоголовых, расшвыривал и топтал копытами их первые ряды. Копья пронзили насквозь шестерых уродов. Те рухнули на землю, и деревянные древки расщепились. Один из рыцарей грохнулся из седла, а его копье хрустнуло о вражеский нагрудник, отлетело в сторону и врезалось острием в следующую шеренгу врагов. Остальные усилили натиск. Группен проткнул одного солдата-пса и почувствовал резкую отдачу, когда оружие вошло в жертву. Он бросил древко и схватил меч. Другой собакоголовый в полном молчании, отчего делалось жутко, замахнулся на лошадь Группена, когда она рванулась вперед. Комтур подался вперед, перехватил меч поудобнее и вонзил его в шею чудовища, а затем поскакал дальше, пришпоривая коня, чтобы сохранить скорость. — Вперед! — заорал он, указывая окровавленным мечом перед собой. — К машинам! Его конь прибавил скорости, на ходу увернувшись от цепких лап еще одного солдата-пса и двинув копытами другого. Бок о бок с ним скакали рыцари — те, кто остался. Еще трое погибли, однако удалось прорвать колонну собакоголовых. Рыцари Пантеры врубались глубоко в ряды врагов, не снижая напора, сокрушая сопротивление. Группен понимал, что это опасный маневр. Если они вклинятся слишком далеко в строй противника, то не смогут проложить себе путь назад. И все же он пока не считал нужным разворачиваться. Под натиском копыт и клинков неприятель отступал перед ним и его рыцарями, открывая дорогу к возвышающейся впереди боевой машине. Группен пробивался, рубя направо и налево, не заботясь о том, чтобы уцелеть самому. Адское орудие надо уничтожить. Он не снижал скорости, и чудовищная махина приближалась. Ряды врагов перед ним словно таяли. Они его заманивали! Он понял это отчетливо, но слишком поздно. Группен резко осадил коня и завертелся в седле, пытаясь сообразить, насколько все плохо. С ним вместе пробились глубоко в ряды врагов только десять рыцарей. Они окружили его и ощетинились мечами во все стороны. А вокруг собакоголовые и обычные противники вдруг построились прежним порядком и снова подступали вплотную. Кольцо вокруг кучки рыцарей сжималось. Они зашли слишком далеко! Имперские соратники оказались за много ярдов от них и отчаянно бились, им было не до рыцарей. — Спокойно, ребята, — прорычал Группен, осаживая коня, который от страха норовил подняться на дыбы. — Сейчас прорвемся обратно. Сейчас мы… — Оставьте его, — раздался спереди незнакомый голос. Он перекрыл звуки боя и вклинился в этот ад, словно нож в жирное сало. Голос полнился презрительной насмешкой, он разносился в ночи и отражался эхом от железного брюха ближайшей боевой машины. Это сказал не человеческий язык, хотя он и принадлежал некоему владельцу, который еще недавно состоял в людском племени. Группен обернулся, чувствуя внезапный холодок в груди. Ряды солдат-псов разомкнулись. В их гуще виднелась фигура на темном скакуне, в багровых доспехах и с черным мечом. Всадник неспешно и целенаправленно двинулся вперед, непосредственно на Группена, целясь в него клинком. — Вам — все остальные, — пророкотал своему воинству Гросслих. — Этот — мой. Фолькмар широко зашагал по склону в самую гущу битвы. Вокруг Посоха Командования сиял ореол золотого пламени, на лице теогониста застыла одержимость. С обеих сторон от него шествовали огненные маги, осыпая ряды противника взвизгивающими стрелами оранжевого огня. Следом шли священники-воины, смертоносные и неудержимые, — они взмахами боевых молотов сокрушали на ходу черепа врагов, которых не убил огонь магов. Был здесь и Майдир: он высоко держал знамя, громко славил Зигмара, и те, кто мог его слышать, с воодушевлением ускоряли шаг. За передовым отрядом, возглавляемым Фолькмаром, двигались колонны регулярной пехоты. Они держались строго вдоль пылающего пути, который теогонист прожег сквозь лес вражеских клинков. Никто не мог сопротивляться Верховному теогонисту. Светлые волшебники, не приближаясь, наконец привели в действие свою магию, и она теперь защищала Фолькмара: его окутывали вихри мерцающего сияния. Идущие рядом с ним видели, что от его обычного самообладания не осталось и следа. Все его существо словно пронизывала исступленная энергия веры. Доспехи его сверкали, как утреннее солнце, и отбрасывали ярко-желтые блики, слепящие противников. Воины Гросслиха страха не ведали, они все равно наступали, и сила посоха раздирала их на части — в стороны летели оторванные конечности и куски плоти. Шаг за шагом пламенеющий передовой отряд врубался все глубже в ряды врага — озеро струящегося свечения, выделяющееся среди сплошной серой массы, испещренной островками пепла. — Туда! — взревел Фолькмар, указывая вперед. В мареве, пронизанном огненными сполохами, виднелся силуэт боевой машины, ее плотным строем окружали пехотинцы в броне. Орудие готовили к новому выстрелу. Из печи в его основании вырывался дым, закручивался кольцами, и около десятка рабов Камня облепили махину — они регулировали какие-то рычаги и монотонно взывали к Владыке Боли. Дьявольское устройство высилось на фоне дымного неба, исполинское и жуткое; величиной оно было с хорошую осадную башню, на боках сверкали грозные символы Темного Князя. Теогонист бесстрашно поднял голые до плеч руки с посохом и замахнулся на чудовищную машину. — Уничтожить! Из посоха вырвался слепящий ореол. В горловине орудия вспыхнул шар золотого огня, он сиял в жерле, похожем на колодец тьмы, словно лик Маннслиб. Сияющий шар рос и рвался наружу, и железные бока гигантского механизма раздались в стороны, его металлическая оболочка треснула. Окружавшие орудие пехотинцы рванулись вперед со своими хрустальными алебардами наперевес. Они неуклюже пошли прямо на теогониста, а он стоял на месте и ревел во всю глотку. Из-под узких забрал сочилось лиловое свечение, а из закованных в железо грудных клеток раздалось низкое собачье рычание. — В атаку! — завопил Майдир и первым бросился, размахивая знаменем, на подмогу командиру. Священники-воины обогнули Фолькмара с обеих сторон и врезались в ряды наступающих собакоголовых солдат, пошли в ход боевые молоты с их сокрушающей, разящей силой. Светлые маги все так же не приближались, лишь послали град трескучих огненных стрел в бока боевой машины. Эти стрелы поддержали и еще сильней разожгли священный огонь Фолькмара и тоже взорвались. Ствол орудия расширился еще больше, почти до предела, под действием грандиозных сил, бушевавших внутри. По кованому железу побежала сеть трещин, сквозь них просвечивало золотое сияние. Печь в основании машины дала сбой и закашляла во тьму клубами дыма и сажи. — Уничтожить! — снова возопил Фолькмар и вызвал новый адский заряд из Посоха Командования. Боевая машина не поддавалась, неведомым образом оставаясь целой даже под такими ударами. Воронка огня внутри нее раскручивалась, пламя текло золотыми ручейками из разбегающейся сети трещин. Железо лопалось, и раскаленные докрасна осколки дождем сыпались из громадного ствола. Бронзовые стяжки порвались и повисли как попало. Печь поперхнулась и снова вспыхнула, не выдерживая безостановочного, яростного напора теогониста. И вот стала видна гигантская трещина, раздался раскатистый грохот. Содрогнулась земля, колыхнулся воздух. Огромное сооружение с колоссальной силой рвануло и расселось по швам. В воздух взлетел массивный снаряд, и тут же оглушительно лопнул золотой шар. Сердцевина орудия разлетелась на куски, туша железного чудища раскололась на части, и каждая угрожающе накренилась в свою сторону. И люди, и их монструозные противники попадали с ног, их закрутил вихрь всепоглощающей силы. Огонь Фолькмара схлестнулся с демонической энергией, заключенной в чреве машины, и она погребла под собой воюющих и растерзала землю, на которой стояла. Она сразила наповал и священников-воинов, и тварей, с которыми они бились. Огненных магов отбросило назад, имперский штандарт вырвался из крепкой хватки Майдира. Зеленоватое пламя потекло наружу, закручиваясь смертоносным ореолом и губя все на своем пути. Как буря подбрасывает сухие листья, так огонь подбрасывал людей, их доспехи ломались, их швыряло на задние ряды товарищей, приседающих в ужасе. Один Фолькмар стоял как скала, его одежды развевались от воющих потоков, вызванных обрушением пушки. Он все еще держал руки поднятыми и с вызовом выкрикивал гневные слова, а вокруг него падали, крутясь в воздухе, осколки железа. Высвободившиеся силы расходились по кругу, сокрушая ряды солдат, сотрясая землю и рождая гром, разносящийся по равнине. Когда самая сильная волна прошла, Майдир вскочил на ноги и, пошатываясь, занял место плечом к плечу с Фолькмаром. Вокруг царил ад кромешный. Тела, перекрученные и переломанные, грудами валялись рядом с дымящимися обломками рухнувшей боевой машины. Священники-воины и солдаты-псы лежали вповалку, утопая в перемешавшейся крови. Передовой отряд Империи погиб. Машину они уничтожили, но какой дорогой ценой! — Что вы творите? — прорычал Майдир. Отринув и стратегию, и тактический расчет, они просто бросились очертя голову в самое сердце Тьмы. Обширные вражеские силы уже стекались к позиции Фолькмара, привлеченные разрушением одного из их идолов. Тем временем остальные имперские отряды на равнине отступали. Только Фолькмар рискнул продвинуться так далеко вперед. Больше не было единой армии. Теогонист посмотрел на Майдира, словно впервые его увидел — широко раскрытыми бешеными глазами. Он сжимал Посох Командования так, что побелели костяшки, и весь вымок от пота. Его трясло от ненависти. — Я найду его, Одаин, — прошипел он. — Ты что, не чувствуешь? Он здесь. Майдир отпрянул в ужасе. — Только не… — начал он. Но его уже не слушали. Фолькмар прошествовал мимо, перешагивая через обломки боевой машины, его Посох сиял золотым нимбом среди тьмы, пронизанной отсветами огня. — Всеизбранный. — прошептал он на ходу, и Посох снова запылал и затрещал. За ним последовали оставшиеся в живых священники, маги — хромой, неверной походкой, а также уцелевшая часть авангарда алебардщиков. Они шли, потому что верили его одержимости. — О слезы Зигмара, — выругался Майдир, не обращая ни них внимания. Он нагнулся и вытащил опаленное огнем знамя из грязи, смешавшейся с кровью. От толпы отделился Эфраим Ролл, поравнялся с Майдиром. С его меча капала кровь. На шее духовника алел длинный рубец, доспех был покорежен. Ролл явно не отсиживался в сторонке. — Мы его теряем, — мрачно сообщил Майдир. — Он помешался. Вам стоило позволить мне удержать его в Штрайссене. — Удержать его? — Ролл недоверчиво покачал головой. Вокруг них все больше имперских отрядов присоединялось к шествию, заполняя дыры в обороне, образовавшиеся после безжалостной атаки теогониста. — Это ты помешался. Он — наша единственная надежда. — Но его душа… — Да пропади она, его душа! — Голос Ролла сорвался в запале. Он ускорился, догоняя Фолькмара, и бросил отставшему Майдиру: — Теперь речь идет о том, чтобы остаться в живых. Маши и дальше этим треклятым флагом, священник. Если мы сейчас дрогнем, то пропадут все наши души. Глава семнадцатая Гросслих щелкнул пальцами в латной перчатке, и его солдаты устремились вперед. Они обрушились на стоящих кругом рыцарей Пантеры, но не коснулись того, кого выбрал их начальник. И вот комтур оказался один, его отсекли от кипучей битвы и оставили на произвол Гросслиха. Группен все еще сидел верхом и бессмысленно злился, глядя, как товарищей оттесняли от него, а те рубили мечами солдат-псов, но казалось, что их вокруг мельтешит все больше и больше. — Ты погубил их, рыцарь, — молвил Гросслих, не трогаясь с места. Комтур развернулся. Забрала он не поднял и лица не показал, но Гросслих чувствовал, что внутри него так и кипит гнев. Он понимал, что зашел слишком далеко. — Не смей говорить со мной, предатель! — Группен словно выплюнул эти слова. — Ты отвратителен. Ты — дерьмо. Ты хуже дерьма. Последний батрак в моем владении… Гросслих снова щелкнул пальцами, и Группен подавился тирадой. Он словно язык проглотил. Если бы Гросслих захотел, то убил бы противника одним заклинанием, но он этого делать не собирался. Колдовство — это хорошо, но оно не заменяет настоящей схватки — такой, которая подобает мужчине. Несмотря на все, что с ним сделала Натасья, Гросслих все же не забыл традиций предков. — Короче, — вяло проговорил он. — Ты уже мертв, но сделай хотя бы так, чтобы про тебя сложили песню. Он пришпорил скакуна, и дьявольское существо рванулось вперед. Группен сделал то же самое, взмахнул мечом, и всадники схлестнулись. Комтур оказался ловок. Он резко ударил клинком Гросслиха в бок, и тот не успел парировать удар. Меч отскочил от заколдованной брони, и рыцарь чуть не вылетел из седла от отдачи. Наступил черед Гросслиха, и он сильно рубанул мечом. Его край вонзился в рыцарский доспех, прорубил пластину и впился в кожаную подкладку. Комтур отпрянул, ухитрился в тесном пространстве развернуть коня и увернуться от атаки. Гросслих усилил натиск, замахиваясь клинком с явным намерением отрубить голову соперника. Вместо того чтобы отскочить, Группен устремился на противника, с невероятной ловкостью направляя коня. Он нырнул под удар Гросслиха и поразил не его, а его скакуна. Рыцарь прицелился как следует и вонзил клинок в чешуйчатую морду ублюдочного создания, отсекая плоть от кости. Существо встало на дыбы, забило от ужаса когтистыми лапами и чуть не выкинуло Гросслиха из седла. Тот выругался, пытаясь осадить животное, закрутился на месте и потерял соперника из виду. Рыцарь воспользовался преимуществом и изо всех сил поразил противника в спину. Колдовская броня снова выстояла, хотя мощь удара бросила Гросслиха вперед, отчего обезумевший от боли скакун взбесился еще больше. Гросслих обернулся в седле как раз вовремя, чтобы узреть рыцарский клинок, снова летящий на него с сокрушительной силой, прямо в голову. Он поднял руку в перчатке, перехватил лезвие и крепко сжал. Группен отчаянно пытался освободить меч, обеими руками вцепившись в рукоять и дергая изо всех сил. Гросслих улыбнулся под шлемом, сжал пальцы сильнее, сминая металл и лишая его формы. Наконец он вывернул руку, и меч разломился. И все же рыцарь не сдавался. Он продолжал нападать, нанося удары обломком оружия и не оставляя надежды пробить пронизанную заклинаниями броню. Гросслих пришпорил скакуна, и ошалевшее от боли животное врезалось в норовистого коня Группена, отпихнуло его, вынудив спотыкаться. Гросслих мгновенно схватил рыцаря за плащ, выдернул из седла и швырнул на землю с тошнотворным хрустом. Группен еще пытался подняться, он встал на колено и замахнулся сломанным клинком, стараясь ударить чудовище по ногам. Но теперь он оказался слишком близко, и животное поняло, кто причинил ему боль. Существо издало хриплый рев, снова поднялось на дыбы, замахало когтистыми лапами, как серпами, и обрушилось всем весом на комтура, который все еще силился встать. Одна лапища встала на нагрудник, раздавив пластину и грудную клетку. Другая грохнула по шлему и расколола металл заодно с черепной коробкой. Группен рухнул, поперхнувшись собственной кровью и костями. Гросслих еще раз направил скакуна прямо на тело, чтобы раненое существо насладилось местью и втоптало останки в грязь. Он с трудом, с силой потянув за поводья, оторвал разъяренную тварь от этого занятия, только когда стало нечего топтать. Так погиб Группен, гроза Драквальда, окончив свои славные подвиги на оскверненных равнинах Аверланда, совсем один, окруженный врагами. — Ну ладно тебе, — приговаривал Гросслих, успокаивая фыркающего скакуна. — Этот не последний. Тем временем солдаты-псы расправились с остальными рыцарями и теперь тупо застыли на месте, ожидая новых приказов. За их спинами битва бушевала все сильнее, ибо отчаявшиеся командиры бросали в бой новых и новых солдат. Имперцы дрались доблестно и не теряли боевого духа, но все же их оказалось слишком мало, и они уступали смертоносным созданиям Натасьи. Хотелось бы Гросслиху получить от этого хоть какое-то удовольствие! Но расправляться с людишками — не повод для гордости. Вроде бы победа почти у него в руках, а глубоко внутри окопался упрямый червь сомнения. Он мечтал о славе. О создании своего королевства — такого, чтобы все восхищались и от зависти умерли. Чем бы сейчас ни кончилась эта битва, она не приблизит его к мечте. — Пойдите, что ли, убейте кого-нибудь, — велел он своим солдатам и с горечью пронаблюдал, как они вновь вступают в ожесточенный бой. Они никогда не задавали вопроса: зачем? Они вообще не задавали вопросов. С тяжелым сердцем курфюрст в доспехах, перемазанных кровью, отступил с линии фронта обратно на позицию командования, оставив своих рабов продолжать битву. Над ним нависала башня, средоточие демонов и колдовства, напоминание о том, что он — неудачник. Майдир с трудом огляделся — кровь и пот застилали глаза. Авангард Фолькмара продвинулся далеко через равнину, преодолевая лабиринт траншей и нагромождения пик. Защитное заклинание светлых магов ослабло, но несмотря на это Фолькмар все еще источал свет, и его путь оставался хорошо виден. Хотя вокруг него гибло все больше людей, имперская армия снова и снова смыкала ряды по его зову. День клонился к закату, скудные лучи солнечного света, затмеваемые дымом, угасали, и свет теогониста остался единственным на поле боя. Солдаты, словно мотыльки к свече, льнули к нему и черпали в нем храбрость перед лицом бесчисленных полчищ врагов. Фолькмар пробивался в самый центр обороны неприятеля, в глазах его горело безумие. Майдир перехватил знамя левой рукой, прижав к плечу тяжелое древко. Правой же он взял свой Кроведаватель и принялся размахивать им так же бодро, как прочие священники-воины. Теперь неимоверное количество солдат-псов, рыча, набрасывались на воинов Империи с сущим остервенением и повергали их на землю. Священники, закованные в броню, единственные в войске Фолькмара могли сражаться с этими уродами один на один. Твари выше, проворнее и сильнее любого алебардщика, за каждого своего ублюдочного собрата они убивали по меньшей мере двоих людей. С такими потерями прорыв Фолькмара не имел смысла. Скоро их полностью отрежут, их оборону сломят, и передовой отряд останется без поддержки. Дорогу Майдиру заступил собакоголовый, он с рычанием взмахнул алебардой, целясь прямо в грудь. Железная маска с головы свалилась, открыв распухшую морду с собачьими клыками. С виду плоть казалась человеческой, но изуродованной, ей придали новую форму при помощи хирургии и магии. Майдир ушел от удара, мгновенно отступил, потом развернулся и ударил в ответ. Кроведаватель с размаху шарахнул собакоголового в бок, смял нагрудник и проломил ребра. Ошарашенное существо оступилось, но тут же оправилось и изготовилось для новой атаки. Не тут-то было. Кроведаватель отлетел на тот же угол размаха и врезался точно в морду чудовища. С треском и хрустом башка оторвалась и подлетела кверху, таща за собой на сухожилиях все тело, а потом труп грохнулся в грязь в нескольких футах от Майдира. Он, почти не замедлив шага, раздавил сапогом оттяпанный череп и поспешил за Фолькмаром, заодно присматривая новую жертву. Тянулась упорная, изматывающая гонка. Казалось, что теогонистом движет одно только исступление. Авангард пробивался ближе к стенам Аверхейма, но путь все еще преграждало море врагов. Над городом нависала гремящая стена огня. За этой кроваво-красной завесой, словно рыбы, плавали и стаей вились вокруг безумной башни темные силуэты. Майдир чувствовал там скверну, исходящую из самой преисподней. Фолькмар, должно быть, тоже это чувствовал. Туда он и направлялся. Теогониста теперь не заботило ни происходящее на поле боя, ни жизни тысяч людей, которые продолжали сражаться на изуродованной равнине и на подступах к боевым машинам. Архаон стал его целью, а вся многолюдная армия — только материалом для реализации этой бредовой идеи. — Он же нас всех погубит, — прорычал Майдир, на ходу приканчивая ударом молота еще одного солдата-пса; ему даже останавливаться не потребовалось. Кроведаватель летал в его руках как перышко. Фолькмар виднелся уже всего в нескольких шагах впереди — он неистово ревел, из пальцев струился золотой свет. А спина его оставалась не прикрыта. — О кровь Зигмара, — сказал Майдир сам себе, машинально прикидывая расстояние. Если бы Кроведаватель пролетел этот путь, то все закончилось бы. — Он же нас всех погубит… — Рейксгвардия, ко мне! Хельборг поднялся на последнюю высоту перед самым городом и теперь во всей красе узрел предстоящие ему адовы муки. Они подошли с восточного края поля боя. Битва кипела меньше чем в миле от них, на равнине внизу. О том, чтобы занять холм Аверпик, нечего было и думать. На северном краю дымилось то, что от него осталось после мощной атаки боевых машин Гросслиха: с обоих боков его просто сровняли с землей. Целых шесть дьявольских механизмов еще сохраняли боеспособность; их стволы зловеще зияли красными пастями. Вокруг каждой машины толпились солдаты тысячами, под их черной массой земли не получалось разглядеть. У самого подножия Аверпика, в миле от городских стен, широкой извилистой кривой тянулась передовая. Хельборг, прищурившись, вгляделся сквозь летящие клубы дыма. Увидел развевающиеся знамена. Там сражалось много имперских пехотинцев, но противник значительно превосходил их числом. Пехота атаковала без всякого плана, и на подступе к стенам получилась беспорядочная рукопашная. Только в одном месте походило на то, что имперская армия совершила прорыв. Колонна солдат пробралась глубоко в тыл врага и стремительно двигалась к городским воротам. Во главе ее, среди сплошной черноты, сиял яркий золотой свет. — Это Фолькмар, — уверенно сказал Хельборг. Рыцари Рейксгвардии уже собрались вокруг него. Их оставалось всего сорок шесть. В их доспехах отражались облака, кружащиеся в небе, и багровые отсветы пламени на поле брани. — Я видел раньше, как он применяет эту силу, — продолжал Хельборг. — Зря он туда забрался, — заметил Шрамм, нахмурившись. — Так вся армия на части развалится. К ним подошел Шварцхельм. Он держал обнаженный Рехтшталь и был готов к бою. Действительно, на раздумья времени не осталось. Имперская армия пришла в полный беспорядок, враг превосходил ее числом, она осталась без командира и несла потери. — Сеньор Шварцхельм, ведите пехоту на укрепление позиций имперской армии. Сплотите людей и определите им конкретные цели. — А Рейксгвардия? — спросил Шварцхельм. Хельборг вытащил из ножен Клингерах. Блеснул темный металл, лезвие все еще портила выщербинка посередине. — Мы попробуем прорваться сквозь передовую, — сообщил он, со щелчком опуская забрало. От его многодневных недомоганий не осталось и следа. Его сердце снова мощно билось в груди, а руки могли поднять рунный клык. — Мы пробьемся к Фолькмару и станем держать позицию вместе с ним. Он еще не проиграл свою битву. Последним из всех на высоту вскарабкался Лейтдорф. На его румяной физиономии отпечатался ужас при виде картины разгрома у стен города. — Вот что я получаю в наследство, — угрюмо молвил он, глядя на кровавую баню. — Именно так, мой сеньор, — сказал Хельборг. Он уже настроился ринуться в бой, как в преисподнюю. — Держитесь рядом со мной. Сейчас у меня меч поострее, чем в тот раз, когда мы вместе бились с врагом, да и сам я выздоровел. С поля битвы дули ветры скверны, наполненные жаром и несущие с собой пепел. Плащ Хельборга развевался, обнажая его великолепные древние доспехи. Ястребиные крылья на шлеме, казалось, улавливали отсвет золотых лучей, исходящих от посоха Фолькмара, и блестящие металлические перышки вспыхивали. — На все воля Зигмара, — провозгласил он, указывая Мечом Возмездия в самую гущу врагов. — И по воле Его мы сокрушим тех, кто отвернулся от Его света. Поскакали, и да хранит Он всех вас. Ахендорфер уронил последние страницы книги в огонь, они издали тихое потрескивание и перестали существовать. Его длинные пальцы, видоизмененные и сросшиеся с кожей переплета, наконец освободились от ноши, и их стало можно сжать в кулак. Гримуар сожжен, как и многое другое. Это ничего. Он сделал свою работу. Ахендорфер с любовью взглянул на Камень. Свет не отражался от его граней, хотя светильники по стенам зала ярко горели. Это затаившееся под городом вместилище пустоты оставалось совершенно черным, как жуткий зрачок. По контрасту с ним все остальное выглядело изменчивым и неверным. Над ним простиралась вверх шахта — сотни футов ревущего огня. И он, Ахендорфер, стоял в одиночестве у самого ее основания. Здесь открывалась точка отсчета, исток всего того, что скоро произойдет. Эта мысль ему понравилась. Ахендорфер глубоко вздохнул и закрыл глаза, ощущая, как жар пламени входит в его легкие. Здесь, внизу, огонь эфира был плотнее всего. Он не пожирал и не повреждал плоть, но причинял боль. Ахендорфер чувствовал, как он обжигает горло, как саднит кожа — огонь его испытывал, нащупывал слабые места. — Все готово, ящерка? Ахендорфер не слышал, как вошла королева. Он быстро собрался с мыслями и повернулся ей навстречу. — Конечно. Камень ждет. Натасья не улыбнулась. Проявления людских чувств больше не имели для нее значения. Человеческая часть ее существа являлась теперь лишь тонкой вуалью, хрупкой преградой между миром, где есть какой-то порядок, и бушующим внутри нее Хаосом. Ахендорфер видел это по ее глазам. Темные, лишенные белков очи так долго оставались двумя холодными, равнодушными бликами на холеном лице, а теперь в них отразился Камень, и они наполнились его тьмой. Ахендорфер сомневался, видит ли она теперь достаточно отчетливо материальный мир. Таких, как она, ждет мир чистых ощущений, океан эмоций и желаний. Может, когда-нибудь и он там окажется. — Ну, начинай снова, — велела Натасья. Ахендорфер поклонился. Ему больше не требовалась книга, чтобы исполнить приказ. Он много часов повторял эти звуки, и они огненными знаками запечатлелись в памяти. Губы сами сложились, мускулы сами настроились на произнесение заветных слов. — Бедарруцибарр! — произнес он нараспев. Как только раздались первые слоги, огонь эфира затрепетал и стал ярче. — Бедарруцибарр цагарратумнан акц акц бероу! Снова и снова слышались гулкие звуки, и так же, как все эти долгие недели, они впитывались в железные стены и оживали в сияющих символах на самом верху шахты. Натасья медленно пошла к Камню, ступая изящно и торжественно. Сверху, из-за пределов шахты, донеслось пение — это демоны подхватили заклинание. — Акц акц бероу! — повторяли они в лад, их хрупкие голоса звучали как небесный хор и звенели от первозданного восторга. — Маламануар нерамумо клца йехеннум! Натасья словно в молитве подняла тонкие руки. Ее кожа потемнела, обрела цвет ягод белладонны и тускло светилась, как угасающие угли. Прозрачное платье с тихим шелестом упало, кольцом легло вокруг ног. Ахендорфер знал, что вообще-то ему следует отвернуться. Но он застыл в восторге, тонкая нитка слюны повисла на подбородке. Спохватившись, продолжил декламировать. Демоны вторили ему. Воздух стал горячим от разбушевавшегося огня эфира. Волосы Натасьи заплескались, словно ветер развевал шелковую ткань, и обнажились все изгибы ее безупречного силуэта. Знаки Слаанеша на коже ожили и пришли в движение, принимая новые удивительные формы. Натасья вдруг начала расти ввысь. У Ахендорфера по подбородку вместо слюны потекла кровь. Его охватил экстаз. — Аббадоннодо неэрата градарруминам! — неистово выкрикивал он и раскачивался в такт движению огня эфира. Вот оно! Вот то, для чего понадобились и наркотическое зелье, и притворство, и строительство башни, а еще армии странных существ, пытки несогласных и его книга. Вот для чего это требовалось. Она так долго шла сюда. И вот наконец Она пришла. Блох вел отряд вперед. Его алебардщики шли уверенным шагом. Ни шума, ни суеты — только дисциплина и порядок. Он разделил людей на четыре группы по сорок солдат и построил их в четыре шеренги по десять человек. К его передовому отряду примкнули еще несколько воинов — те немногие, кто уцелел после похода Грюнвальда, где под его командованием были тысячи. На ходу Блох шептал молитвы Зигмару, Ранальду, Шаллье и обращался с общим славословием к остальным богам, кого не смог вспомнить по именам. Ряды врагов уже виднелись невооруженным глазом, и совсем скоро они вступят в бой. Лязганье оружия, гулкое и тяжеловесное, разносилось далеко по равнине и эхом отражалось от полуразрушенного холма Аверпик. Чем ближе они подбирались к полю брани, тем темнее становилось небо над головой. С обеих сторон от отряда Блоха двумя несколько разболтанными подразделениями вышагивала недавно рекрутированная пехота Хельборга. Вид они имели перепуганный и неуверенный. Перспектива биться за свободу Аверланда, казавшаяся столь привлекательной дома, под теплым солнышком, здесь представлялась дурацкой затеей. Они шли прямиком в чрево Хаоса, и даже самые несообразительные теперь поняли, что такое великий враг, стоило им увидеть его знаки. Блох не очень-то верил в их доблесть. При первых признаках серьезной опасности они поднимут лапки. Единственная надежда состояла в том, чтобы объединиться с более крупными силами имперской армии до того, как это случится. Во главе строя ехали Шварцхельм, Краус и несколько кавалеристов, которых Хельборг отрядил им в помощь. Рыцарь-Защитник императора выглядел стойким и непоколебимым, как гора. Он и только он внушал хоть какую-то веру в то, что они не просто идут навстречу верной смерти ради тщеславных идей. — Герр Блох! — раздался знакомый голос, перекрывший нарастающий шум. У Блоха даже сердце подскочило. — Герр Ферштолен, — ответил он, подняв глаза и узнав фигуру тайного агента, догнавшего его верхом. На худощавом лице Ферштолена поубавилось знакомого самодовольного выражения. Вокруг глаз залегли тени, в них появились усталость и печаль. Сшитая на заказ щегольская одежда изодралась и запачкалась. — Так вы еще здесь. — Не без этого. В свободной руке помощник Шварцхельма держал пистолет, заряженный и готовый к стрельбе. — Давно я вас не видел, — сказал он. — Вот ведь странно. — А где ваш заместитель? — Капитан Краус вернулся туда, где ему положено находиться. Ферштолен криво усмехнулся — совсем невесело, словно сожалея о несовершенстве этого мира. — Как и все мы, — сказал он. — Послушайте, командир, я на поле боя чувствую себя не в своей тарелке. Это не мое. В последний раз, когда я воевал под началом Шварцхельма, вы оказались настолько любезны, что позволили мне затеряться в ваших рядах. Блох покосился на него, как всегда гадая, издевается агент или говорит серьезно. — Мы ведь пехота, — сообщил он. — Ваша лошадь нарушит картину. Ферштолен спрыгнул из седла и изящно приземлился рядом с Блохом. Затем хлестнул своего коня, и тот устремился прочь от передовой, несомненно довольный возможностью ускакать подальше от сурового поля брани. — Так лучше? Блох нахмурился. Он и тогда, в Тургице, не знал, что делать с этим Ферштоленом, да и теперь мыслей не появилось. Шпион оставался человеком-загадкой, а загадок Маркус не любил. — Если вы собираетесь пустить в ход этот пистолет, то добро пожаловать. Но если станете путаться под ногами, я лично проткну вас насквозь. Ферштолен кивнул с самым серьезным видом. — Совершенно согласен, командир, — сказал он. — Я ничего другого и не ожидал. Впереди вражеский арьергард наконец-то заметил наступающие ряды войска Шварцхельма. Солдаты начали разворачиваться, чтобы встретить их. До них еще оставалось несколько сотен ярдов. — К бою! — раздался приказ Крауса. Все взяли оружие на изготовку, и ряды дружно сверкнули сталью. Люди делали знак кометы, поправляли шлемы, прилаживали нагрудники и бормотали молитвы. Без колебаний и без единого звука солдаты Гросслиха ринулись на имперцев. Это оказались странные солдаты — у них вместо глаз как будто плескались лужицы колдовского огня. — По моей команде! — взревел Краус. Шварцхельм взялся правой рукой за рукоять Рехтшталя и склонил голову в безмолвном молении. Ему наступать первому. — Такое ощущение, что нам до сих пор не представилось возможности узнать друг друга получше, — проговорил Ферштолен, ускоряя шаг вместе со всеми. В голосе слышался страх, хоть он и попытался скрыть его за веселостью. — Может, в другой раз, — пробормотал Блох. Было не до того — он ждал приказа к атаке. — С удовольствием. Тут Краус резко взмахнул мечом над головой. — Граждане Империи! — проревел он. — Смерть врагам! В атаку, и пусть сам Зигмар направит ваши клинки! Алебардщики тоже издали воинственный клич и ринулись вперед. Следом двинулись аверландские наемники. Лица их побледнели от ужаса, руки судорожно сжимали оружие, лбы блестели от пота. И во главе скакал Шварцхельм, меч его отражал красные отсветы пламени, а хриплый крик, выражавший ненависть и вызов на бой, перекрыл шум битвы. Следом за ним пять тысяч пехотинцев, с отчаянием и отвагой в груди, устремились в средоточие огня и смерти. Хельборг пустил коня вскачь и почувствовал, как его обвевает поток воздуха, насыщенного горячим пеплом. Шварцхельм вел в бой свои подразделения так, чтобы отвлечь внимание от отряда Рейксгвардии и оставить им пространство для атаки. Эскадрон Хельборга включал меньше пяти десятков всадников, в том числе его самого и Лейтдорфа, — смешно думать, что они могут нанести урон многотысячному войску. Клин конных воинов сомкнул строй. Рыцари устремились к цели, копыта грохотали по утоптанной земле. В полумиле слева от них высились на фоне штормового неба стены Аверхейма, обширные и мрачные. Впереди, шеренга за шеренгой, шагали противники — все в плотно подогнанных латных доспехах и с хрустальными алебардами. Где-то за ними держался Фолькмар. С высоты перед городом было хорошо видно, где теогонист, но теперь дым и суматоха сражения заслонили его. Успех их атаки зависел только от скорости и мощности. Первый удар все решит. — За Карла-Франца! — гаркнул Хельборг, когда передние ряды врагов приблизились. Солдаты-псы начали разворачиваться, чтобы встретить нападающих с тыла. Вот слабаки! Таких несложно порвать на куски. — За императора! — громко и слаженно, как один человек, взревели гвардейцы. Шрамм летел на самом острие атаки, его некрасивое лицо защищала сталь забрала, меч сверкал. Руфус Лейтдорф скакал по левую руку от него, склонившись к седлу, наперевес держа обнаженный Вульфсклинге. — И за моего отца, — сказал он так тихо, что больше никто не услышал. Расстояние между армиями сократилось, схлопнулось и исчезло. Клин кавалерии — бело-красное копье со стальным наконечником — врезался в ряды противника. Пехоту Гросслиха втаптывали в грязь, рубили в капусту точными ударами мечей. Хельборг пришпорил коня, и тот бросился в гущу вражеского арьергарда, отчаянно лягаясь и ударами копыт прокладывая себе путь сквозь толпу. Внезапное нападение ошеломило врагов, и они почти не сопротивлялись. Группа солдат-псов в тяжелой броне пыталась выстроиться в линию обороны. — Круши их! — завопил Хельборг, разворачивая коня навстречу угрозе. Гвардейцы тоже развернулись — каждый превосходно умел управлять лошадью. Не теряя скорости, рыцари поскакали на стену из железа и стали. Они снова врезались на полном ходу в обороняющихся, смяли линию из щитов, которую те пытались соорудить, и расшвыряли собакоголовых в стороны. Некоторых рыцарей вышибло из седла или ранило подлым ударом алебарды снизу, но в общем отряд уцелел и рвался вперед, все глубже вклиниваясь в ряды воинства скверны. — Вы его видите? — проорал Шрамм, низко пригибаясь в седле. Он махал мечом не останавливаясь, шлем его перепачкался кровью. — Нет пока, — рыкнул в ответ Хельборг, разрубил подвернувшегося солдата-пса мощным движением меча вниз и тут же вернул Клингерах на изготовку для следующего удара. Хельборг чувствовал себя куда лучше, чем когда покинул Нульн. Кольнуло в плече, но это не стоило внимания. Как и Шварцхельм, он жил ради битв. Пока приходилось трусливо прятаться в аверландской глухомани, его душа изболелась. Теперь, в гуще скверны, ради искоренения которой он жил на свете, он чувствовал привкус крови на губах, слышал стук копыт и не сомневался — вот это ему на роду написано. — Держать направление! — гаркнул он и повел коня вскачь туда, где враг снова пытался построить оборону. — Как только увидим теогониста, встать строем вокруг него! А пока убивайте всех, кто попадется на пути! С этими словами Хельборг увернулся от лезущего на него собакоголового, на скаку глубоко ранил его в плечо и ринулся туда, где противники снова выстраивались в линию. Он прищурился и улыбнулся, и его скрытое забралом лицо осветилось и потеплело. Он скакал на врага, копыта его скакуна молотили землю. — Зигмар хранит тех, кто сражается, — пробормотал он под нос, в нетерпении облизывая пересохшие губы. — Будь благословенно имя Его. Шварцхельм широко шагал вперед, Рехтшталем оставляя за собой полосу кровавого месива из изрубленных тел. Он спешился, оказавшись в самой гуще, и теперь передвигался пешком плечом к плечу со своими солдатами, прокладывая путь к растерзанным линиям имперского войска. Краус держался рядом и тоже без устали рубил мечом. Казалось, не видно конца ни собакоголовым уродам, ни жутким людям с мертвыми светящимися глазами — они снова и снова возникали из сумрака, размахивая клинками, и лица их ничего не выражали. Атака на войско Гросслиха с фланга почти захлебнулась. Солдаты Блоха проявляли опыт и выдержку, а вот аверландские наемники пороху не нюхали. Шварцхельм видел, как они десятками удирали с поля боя, рыдая от ужаса и бросая оружие в грязь. Тех же, кто еще не сбежал, окружила плотным кольцом бескрайняя рать Гросслиха. Любая попытка прорваться стоила им больших потерь. Только у Шварцхельма получалось двигаться вперед, и он вел подчиненных, вдохновляя своим примером. — Никого не щадить! — грохотал он, на ходу проткнув Рехтшталем горло собакоголового и тут же вытаскивая меч. Враг захрипел в агонии. — Держать строй! Не бойтесь предателя! Он понимал, что время на исходе. Они вклинились слишком глубоко, назад пути не было. — Куда теперь? — задыхаясь, спросил Краус. Он только что поверг на землю очередного противника. Доспехи на нем казались великоваты — видимо, после недель странствий в аверландской глуши капитан почетного караула несколько усох. — Пока движемся правильно, — сообщил Шварцхельм, выталкивая своего подчиненного-алебардщика из-под удара и раскраивая череп врага, так неудачно на него напавшего. — Если только имперская армия не отступит к… Раздался вопль, и что-то черное и когтистое выпрыгнуло из вражеских рядов. На нем болтались лохмотья, а вместо пальцев у него торчали когти. Алебардщики, пораженные и напуганные, отпрянули. Шварцхельм мгновенно выхватил Рехтшталь. Сталь ударилась о кость, полыхнула вспышка колдовского света. Краус рванулся на подмогу с клинком наготове. — Назад! — заорал Шварцхельм. Его меч плясал в неверном свете пламени, парируя и нанося удары странной изворотливой твари. — Твой клинок здесь бесполезен! Краус отступил, заодно отбросив подвернувшегося солдата-пса со слюнявой мордой. Шварцхельм продолжал работать мечом, успевая блокировать резкие паучьи движения чудовища. Всякий раз, когда он попадал Рехтшталем в цель, вылетал сноп искр. Существо бросилось на него, отчаянно визжа и размахивая конечностями. Шварцхельм поднырнул под рассекающие воздух когти, подставил под них мощное оплечье лат и быстро махнул мечом у самой земли. Чудовище сообразило, что происходит, закрутилось на месте, пытаясь увернуться, но поздно. Меч Правосудия рассек его сухожилия и металлические части тела, отрезал ноги. Тварь рухнула и стала корчиться в месиве из крови и грязи. Шварцхельм распрямился, перехватил меч и рубанул книзу, пригвоздив чудовище к земле — так же, как заколдованного Тохфеля в Аверхейме. Существо издало предсмертный крик боли, и свечение в его глазах погасло. Сразу, как создание Натасьи оказалось повержено, солдаты-псы начали отступать. Ни один из них не имел ни малейшего шанса против Шварцхельма. Воспользовавшись их замешательством, алебардщики пришли в себя и оттеснили их. — О кровь Морра! — откашлялся Краус, глядя на искореженный остов, который все еще подергивался в грязи. — Что это было? — Еще одно «что это было», которое мне не удалось взять живьем, — хмуро ответил Шварцхельм и направился к линии схватки. При его приближении собакоголовые шарахнулись назад. Но Шварцхельм нашел работу для своих могучих рук и плеч: он принялся рубить и колоть, тесня врагов. — За Рейкланд! — раздался громкий призыв из-за строя алебардщиков. Шварцхельм сразу узнал этот голос. Блох! Командир алебардщиков оставался все так же крепок, вынослив и несгибаем, как дубленая кожа. Шварцхельм обернулся, позволив надежде затеплиться в груди. Клубы дыма уже в нескольких шагах не позволяли ничего разглядеть, да еще пепел наполнял воздух, да сумерки густели, но Шварцхельм рассмотрел тени бегущих к ним людей. — Держать позицию! — прокричал он хриплым от напряжения голосом. Еще не хватало, чтобы его войско слишком растянулось. Вдруг его обступили другие алебардщики. Не люди Блоха, но одетые в форму Рейкланда — серую с белым. Вид они имели измученный, лица испачканные в крови, латные нагрудники помятые. — Мы уже и не надеялись… — запинаясь, произнес один из них, ковыляя к Шварцхельму. Он сильнее всего напоминал бледную тень Морра. А за ним с правого фланга внезапно появился Блох — и его физиономия расплылась в диковатой ухмылке. — Мы прорвались, мой сеньор! — проорал он, и во рту у него обнаружилась кровоточащая прореха — кто-то вышиб из его челюстей чуть не половину зубов. — Это наши! Стоило ему это провозгласить, как из мрака вышли еще много имперских солдат — десятки, а может, сотни. — Продолжаем наступление! — прорычал Шварцхельм, сердито зыркнув на Блоха и расталкивая шатающихся воинов Рейкланда. — Вы, шелудивые собаки, постройтесь, как положено в армии императора! Люди Блоха мгновенно исполнили команду, развернулись к помятым вражеским рядам и вновь бросились на них. Быстрее всех ринулся их командир — как всегда впереди, с алебардой наперевес, с жестокой радостью на лице. Шварцхельм обратился к ближайшему имперскому алебардщику. Кругом царила полная мешанина, их по-прежнему оставалось мало, и единственное, что могло помочь, — быстро навести порядок. — Кто у вас старший? — строго спросил он. — Не могу знать, мой сеньор. Кляйстер погиб, а Богенхоф… — Тогда, значит, ты. Постройте людей по подразделениям. В четыре шеренги по десять человек. Очень быстро. Держитесь за мной, мы расчистим себе место. Здесь еще не все сделано. Алебардщик уставился на него сначала с изумлением, потом с внезапной отчаянной надеждой. — Есть, мой сеньор! — возопил он и бросился строить людей в соответствии с приказом. Шварцхельм вернулся в гущу битвы. Если вдруг появятся еще твари в лохмотьях и с когтями, то только он сможет с ними справиться. — Что дальше? — спросил подбежавший Краус. — Принимай этих людей, — распорядился Шварцхельм на ходу — он догонял отряд Блоха. — Организуй их и следуйте за мной. Пока мы будем двигаться, их прибавится, и всех нужно держать в рамках. — Так куда мы их ведем? Шварцхельм обернулся и бросил на Крауса уничтожающий взгляд. — Гросслих, скорее всего, нас уже заметил, — сказал он, прищурившись сквозь прорезь забрала. — Он где-то здесь, и когда я найду его, то ему несдобровать. Шварцхельм подался дальше, огромный и грозный. Его меч жаждал крови, и она неизменно проливалась всякий раз, когда клинок покидал ножны. Городские стены возвышались на фоне неба, укрепленные железом и увенчанные на высоте тридцати футов символами Слаанеша. Символы изгибались и набухали красным, проливая противоестественное свечение в сумерки, порожденные бурей. Фолькмар уже приблизился. Он чувствовал смрад скверны, ползущий из Аверхейма, заключенного в столб завывающего огня. Что-то было в эфире — стремительные силуэты плавали в полупрозрачных багровых потоках. Теогонист видел их облик — безумную помесь земных женщин и исчадий Хаоса. — Я пришел за тобой, — прорычал он и сшиб посохом попавшегося на пути неуклюжего солдата-пса. Фолькмар теперь не ведал ни усталости, ни страха. Он знал так же верно, как собственное имя, что Повелитель Конца Времен вернулся, чтобы вновь встретиться с ним лицом к лицу. На этот раз все кончится иначе. Он уже познал другую сторону реальности, видел уровни существования без смерти, ощутил их холодные объятия. Теперь, вновь обретя тело из плоти и крови, он туда не вернется. Во всяком случае до тех пор, пока Всеизбранный Хаоса не свалится у его ног, захлебываясь своей предательской кровью. Внезапно Фолькмар почувствовал на плече большую и тяжелую руку. Он обернулся, и Посох Командования мгновенно отозвался вспышкой искрящегося огня, рожденного верой. — Хватит. Перед ним стоял Майдир. Великан весь измазался кровью, потом и грязью. На плече он держал боевое знамя, обугленное и разорванное. Священники-воины обогнули их двоих и продолжили наступать, тесня врага. — О чем ты? — прошипел Фолькмар. Он все еще рвался биться дальше. — Он там. Мы почти добрались до него. Майдир выглядел так, словно он дошел до последнего предела. Или боялся? Бывший приверженец культа Ульрика в жизни никогда не выказывал страха. Это настораживало. — Оглянитесь вокруг! — Майдир принудил теогониста повернуться и посмотреть на воинов, наступавших вместе с ним. Мгновение и его глаза, ослепленные сиянием посоха, прояснились. — Где мои люди? — спросил он, внезапно утрачивая всю уверенность. Он увидел менее трех сотен уцелевших, они держались вместе, изо всех сил стараясь не отстать от предводителя. Большую часть составляли священники-воины. Маги пропали, и Ролл не показывался. В это время, прямо на глазах у Фолькмара, на одного из мечников сзади колонны напало нечто в лохмотьях и с когтями вместо пальцев, моментально разодрав человека на части. Жертва едва успела вскрикнуть. Куски плоти полетели на головы его товарищей. — Им не под силу с этим справиться! — воскликнул Майдир. — Вы привели их на верную смерть. Надо отступать. Фолькмар колебался. Свет его посоха угас, как пламя свечи. Он не мог повернуть назад. Не сейчас, когда город уже так близко. — Но мы почти у ворот, — сказал он твердо, сбрасывая руку священника. — Я чувствую, что он в городе… — Вы заблуждаетесь! — возопил Майдир. — Здесь не тот Хаос, который вы ищете. Пока они разговаривали, их обступили собакоголовые. Они почувствовали, что дело идет к концу, и больше не боялись посоха. Фолькмар пошатнулся, у него потемнело в глазах. Гнев еще горел в его душе, но то самое исступление ушло, вытесненное внезапным прозрением. — Мы не можем… — начал он и не закончил. Рычащая стая солдат-псов внезапно кинулась на шеренгу священников-воинов прямо перед ними, отбросила ее и сбила с ног. Отряд Фолькмара напоминал остров, плотно окруженный водоворотом вражеских войск. Пробиваться назад было поздно, вперед — бессмысленно. — Я всех погубил! — проговорил Фолькмар, и глаза его расширились от ужаса. Тем временем Майдир отвлекся, потому что чудовища наступали и пришлось биться. — Посох! У вас все еще есть посох! — проорал он, вступая в бой и размахивая своим Кроведавателем вправо-влево, словно раскачивал громадный колокол. — Пустите его в ход! Спасите нас! Он пошел, врубаясь в ряды врага, молотя по сжатым пальцам и острым клинкам солдат-псов. Фолькмар посмотрел на ворота. До них, казалось, рукой подать. Их все еще не закрыли, и в них виднелась огромная масса новых солдат Гросслиха. За массивной железной аркой бушевало пламя. Аверхейм пылал, и в освободившейся мощи эфира купались демонические создания. Это очень походило на потусторонний мир, который он уже видел, когда высвободилась из тела его душа. Теперь Аверхейм казался просто одним из осколков вечности, фрагментом разрушительных сил, укоренившихся в мире людей. — Нет! — взревел он, и его посох снова вспыхнул. — Не отступать! Мы здесь все закончим. Теогонист перехватил посох и послал визжащую огненную стрелу в тварь с когтями вместо пальцев, которая продолжала терзать его воинов. Создание разлетелось на части, на землю упала куча костей и высохшей плоти. Фолькмар почувствовал, как возвращается, нарастает сила, подпитываемая верой и яростью. Он повернулся в другую сторону и послал шквал шипящих молний в гущу врагов. Те в беспорядке шарахнулись, сминая ряды, — против такой силы они не могли защититься. Над головой Фолькмара возникла золотая корона. Его больше не подпитывали заклинания светлых магов, но лоб сам увенчался нимбом, который пронизывал противоестественную аверхеймскую тьму ярким сиянием и словно призывал огни Слаанеша помериться силами. Он — предстоятель Церкви Зигмара, самый могущественный из Его слуг, глава Его культа на земле, и нет во всем мире такой силы, которая могла бы противостоять его сокровенным умениям. Он стоял неколебимо, как скала, и земля, попираемая его ногами, пошла трещинами. По плащу пробежала золотистая рябь. Войско, оборонявшее Аверхейм, стало отступать в еще большем страхе перед силами, которые высвободил теогонист. От нимба поднялось пульсирующее свечение, взмыло к истерзанному бурей небу — одинокий и дерзкий луч чистого пламени, бросавший вызов огромному столбу огня над городом. — О Зигмар! — раздался вопль из самой гущи врагов слева от Фолькмара. Кричал не Майдир, не Ролл и не его воины. Какая-то сила двигалась прямо на золотой луч. Она разметала толпу солдат-псов на левом фланге и неожиданно явилась во всей красе. Фолькмар, уверенный, что это новые враги, обернулся и увидел группу всадников, плотной шеренгой вылетевшую из-за рядов противника на гарцующих конях, со сверкающими клинками. Они смели вражеский строй, словно мощный и чистый ураган. Они приблизились, и золотой свет Фолькмара хлынул к ним, словно приветствуя и омывая их ярким сиянием. Это оказались гвардейцы императора, Рейксгвардия, и возглавлял их не кто иной, как Курт Хельборг. Рыцари устремились к окруженным врагами Фолькмару и его людям и заключили их в кольцо, образовав стену из стали. Когда ослепительная мощь теогониста подкрепилась еще и неожиданным натиском Рейксгвардии, солдаты-уроды Гросслиха совсем впали в замешательство. В первый раз в их полумертвых глазах заплескался страх. Даже низшие прислужники Темных Богов поняли, что такое рунный клык, когда увидели его воочию. Хельборг с грохотом поскакал прямо на Фолькмара и остановился перед самым его носом. Его конь поднялся на дыбы, задрав копыта выше головы теогониста. Хельборг откинул забрало, показался знаменитый ястребиный нос и жесткие усы. Таким внушительным Фолькмар еще никогда его не видел — прямо живое воплощение Магнуса Праведного, сурового и грозного. — Сеньор Фолькмар! — провозгласил он, с привычной легкостью осаживая взбрыкивающего и дрожащего скакуна. — Я веду законного курфюрста Аверланда к его престолу. Присоединитесь ли вы ко мне в этом предприятии? Фолькмар высоко поднял посох, его корона вспыхнула еще яростнее, прогоняя тени и ослепляя съежившихся, трясущихся врагов. В нем больше не осталось исступления, только праведная ярость войны. — Да, сеньор маршал, — отвечал Фолькмар и тут увидел закованную в латы фигуру Руфуса Лейтдорфа — он впервые выехал на всеобщее обозрение. Курфюрст выглядел куда более значительно, чем ожидалось после того, что о нем говорили. Он уверенно правил конем, и пламя веры Фолькмара метнулось ему навстречу и окутало золотым покровом. Теогонист обернулся к воротам — они все еще оставались открытыми, и за ними плескался огонь Хаоса. Вот новая цель, в которой его пламенная вера поможет как нельзя лучше. Даже если вокруг все рушится, всегда нужно делать то, что должно. — Тогда — в город, — молвил он, щурясь на ревущий огонь, охватывающий Аверхейм. — И да свершится правосудие. Глава восемнадцатая Людей на равнине скопилось столько, что земли не видать. Если не считать отколовшегося отряда, который пошел с Фолькмаром к стенам города, имперские войска все еще располагались вдоль длинной линии, огибающей северный край равнины. Продвинулись они незначительно, не в силах преодолеть мощь огромной Гросслиховой армии рабов Камня, и понесли тяжелые потери. Из сорока тысяч солдат, пришедших к Аверхейму, едва ли половина теперь могли держать оружие. Противник тоже понес урон, но войско Гросслиха без труда пополняло ряды. И оно удерживало позиции, безжалостно и эффективно подавляя попытки имперских пехотинцев атаковать. Они не сдавались, не отступали ни на шаг и словно впитывали все более отчаянные удары, выматывая наступающих до предела. В большей части имперских сил дисциплина рухнула. Система отрядов поддержки, гордость Империи и ее смертоносное оружие, развалилась. Многие роты вдруг оказались брошенными на произвол судьбы и открытыми для фланговых атак. Случалось, отряды с разных сторон линии фронта нападали на один и тот же объект, в результате они мешали друг другу и беспорядочно отступали, вместо того чтобы определить каждому отряду свою цель. Страх и тяготы похода подтачивали боевой дух, и в подразделениях даже вспыхивали драки между теми, у кого еще оставалась воля к борьбе, и теми, кто мечтал только спасти свою шкуру. Пользуясь деморализованным состоянием имперского войска из-за неопределенности и разногласий, солдаты Гросслиха успешно теснили его; они уничтожали тех, кто больше не имел сил сопротивляться, и неизменно вступали в схватки с теми, у кого эти силы еще теплились. Только на восточном фланге бились упорно. Подкрепление под началом Шварцхельма удержало линию атаки и не дало прорвать ее. Он привел не самых бравых вояк, но все же свежие силы, которые возглавлял сам Рыцарь-Защитник императора. Не торопясь, последовательно расшатанные подразделения приводились в порядок и получали необходимые подкрепления. Атаки на врага должным образом рассчитывались, отряды алебардщиков расставлялись в разумной очередности. Павшие духом воины вдруг воспрянули, вдохновленные надеждой, что они еще многое смогут и что храбрости у них больше, чем казалось. Эта стойкость не осталась без внимания. Самые опасные части сил Гросслиха переползали к восточному краю поля боя, и там солдат становилось все больше, в то время как имперское войско продолжало терять бойцов. В самой середине новой волны наступления Блох как раз вытащил лезвие алебарды из груди солдата Хаоса и удовлетворенно наблюдал, как его глаза замигали и из них ушло лиловое свечение. Вот ему пришел конец, и он перестал отличаться от любого другого мертвеца на поле боя. Блох отступил из авангарда атаки, чтобы теперь другие приняли на себя удар. Он потерял счет времени — сколько он уже в бою? Час? Два? Больше? Мышцы рук сводило от боли, жесткие, как старая конская шкура, ободранные ладони кровоточили. — А где Шварцхельм? — спросил он самого себя. Черт бы драл эту дымную завесу, из-за которой ничего не разглядишь в тридцати шагах от себя. — Во главе талабхеймских копейщиков, штурмует окопы, — раздался голос Ферштолена. Его обладатель возник из толпы и встал рядом. Блох закатил глаза. Даже посреди кровопролитной битвы от этого человека никуда не деться. — Там от нас, хоть ты тресни, никакой пользы, — отрезал он, прикидывая, как бы вернуться в гущу схватки. — Этот сброд поубивать можно, но, если снова возникнет тварь с кинжалами вместо пальцев, нам несдобровать. Ферштолен передернулся. На его симпатичном лице наливался синяк, по правой щеке стекала струйка крови — его собственной или того, кого он убил. Шпион давно израсходовал заряды пистолета и теперь орудовал, как мог, длинным кинжалом. Здесь он оказался не на своем месте, и, похоже, он это понимал. — Рано или поздно придется отступать, — сообщил Ферштолен. — Оттеснить их не получится. Их слишком много. — Ну так скажите это нашему предводителю, — раздраженно бросил Блох. Слов нет, как любит сугубо гражданский тип Ферштолен учить воевать. — Мне приказано удерживать от прорыва эту линию фронта, так что… Внезапно в гуще войск прямо перед ними что-то гулко взорвалось. Солдат, как имперских, так и вражеских, подбросило в воздух, они полетели сквозь облака пепла и сажи как соломинки. Блоха сбило взрывом с ног, швырнуло на землю. Когда он разлепил глаза, в них крутились черные круги и все расплывалось. Вокруг воцарилось полное разорение. На тридцать ярдов во все стороны землю словно выгладили. На опустошенной поверхности лежали люди — мертвые вперемешку с теми, кто еще слабо стонал. В центре этой пустыни стояла фигура в доспехах багряного цвета. В их глянцевой поверхности отражались молнии, пляшущие вокруг башни. Этот пеший человек держал в руке меч, с которого, как из рваной раны, капала черная жидкость. Он спокойно стоял и ждал, когда битва вокруг него возобновится. В нескольких ярдах от Блоха поднимался на ноги Ферштолен. Его почему-то не отбросило взрывом, как остальных. Зато оружие вылетело из пальцев, а на щеке зияла открытая рана. — Герр Ферштолен, — сказал Гросслих совершенно мирным тоном. — Я думал, у вас хватило ума покинуть Аверхейм. Ферштолен стоял перед курфюрстом-предателем, пошатываясь; ветер, темный от сажи, развевал полы его разорванного кожаного плаща. — Это была не совсем моя идея — вернуться сюда. На краю образованной взрывом плеши Блох сплюнул на землю кровавый сгусток. Еще одного зуба нет! Его взяла злость. Он вытащил меч. Как же все болит! — Тогда, похоже, за нас обоих сделали выбор другие, — сказал Гросслих. — Я тоже этого не хотел. — Так откажитесь. Лейтдорф жив-здоров. Он с радостью заберет назад рунный клык. Неизвестно, рассмешила ли Гросслиха эта мысль. Забрало скрывало его лицо целиком, и сквозь прорезь виднелась только чернота. — Что-то вы, советник, стали давать совсем плохие советы. У меня еще есть определенные возможности. Чего нельзя сказать о вас. Блох с трудом утвердился на ногах, оскальзываясь в грязи. — Ферштолен! Нет, не успеть. С уверенностью, от которой становилось жутко, Гросслих занес меч. Советник словно прирос к месту, он ждал удара, не шевелясь. Как раз когда Блох неверными шагами ринулся через плешь, крича, чтоб Ферштолен пригнулся, Гросслих взмахнул клинком. Руфус Лейтдорф взглянул на ворота. Они изменились, стали больше, Гросслих заменил каменные колонны железными и украсил арку огромной чеканной буквой «Г». По обе стороны от ворот высились могучие столбы высотой почти в сорок футов. В зияющем проеме бушевал вызванный Натасьей огонь эфира, он заполнял воздух колышущейся ревущей завесой. Казалось, что они приближаются к гигантской стене из цветного стекла. Внутри этой границы резвились темные силуэты, похожие на женские, — перелетали с крыши на крышу, парили в воздухе, как птицы. Вокруг все еще теснились толпы вражеских солдат, но противостоять объединившимся Фолькмару и Хельборгу они не могли. Два героя возглавляли передовой отряд, их окутывал покров сверкающего золотого сияния. Попадающихся на пути солдат-псов поражали либо сила Посоха Командования, либо грозное острие рунного клыка. Меча они боялись даже больше. Казалось, он имеет непреодолимое влияние на них, как божество смерти. Это воодушевляло Лейтдорфа, он с радостью передвигаться под его защитой. Он и сам убил нескольких приспешников Гросслиха, но большую часть смертоносной работы проделала Рейксгвардия. После смелого рейда сквозь самую гущу вражеской рати рыцарей осталось меньше тридцати, но эти оставшиеся сражались с прежним рвением и мастерством, поэтому им стоило доверять. Они приближались к месту, где их командир потерпел поражение, — к Формейстерплац, и в душе у них таилась холодная месть. Эти воины не уйдут из Аверхейма, не взыскав по счетам. — Во имя крови Зигмара! — горланил Фолькмар, едущий перед Лейтдорфом. Так он вдохновлял свое воинство на дальнейшую борьбу. Каждый шаг, каждый залитый кровью шаг приближал их к цели — к городу. Рядом с теогонистом шагал пешком огромный человек — он ухитрялся тащить имперский штандарт, громко распевать гимны сопротивления и размахивать боевым молотом. — Никакой пощады уродам! — проревел он, с мрачным удовлетворением размозжив череп рычащего солдата-пса. — Освободим землю от нечистых! Он делал это, чтоб поднять боевой дух. Наконец-то они добились успехов. Как же давно Лейтдорф в последний раз видел Аверхейм! Кажется, здесь почти ничего не изменилось. — Вы чем-то обеспокоены, курфюрст. Лейтдорф обернулся и увидел, что его нагнал Шрамм. Он поднял забрало шлема и кривил рот с выбитым зубом в усмешке, похожей на волчью. Комтур запыхался, с меча его капала кровь. — Что мы собираемся делать здесь, комтур? — отозвался Лейтдорф. — Ну захватим мы ворота, а дальше? Нам не выпутаться. Шрамм пожал плечами. — Хельборг сказал, что вернет вас в Аверхейм. Он всегда держит слово. Рыцарь Рейксгвардии имел шальной вид. Лейтдорф видел такое раньше, у других воинов во время боя, особенно в элитных частях имперской армии. Убийство рождало в них эйфорию. Страх терял значение, дух улетучивался, оставалась только полузвериная страсть к схватке. — Хельборг понятия не имеет о возможностях Натасьи. — Ну, я бы сказал, что имеет. Вы же слышали свидетельство Шварцхельма. Она — центр всего этого. Лейтдорф покачал головой. — Вот бы ее убить, — пробормотал он. — И все, так просто. Шрамм рассмеялся хриплым смехом, напоминающим скрип ржавых цепей. — А я думал, что вы мечтаете увидеть ее снова, — сказал он, разворачивая коня. — Я слыхал, она весьма хороша собой. Пришпорив лошадь, Шрамм снова ускакал в гущу битвы, и меч его нашел новые жертвы в рядах противников. Ворота все приближались. По мере того как Хельборг и Фолькмар прокладывали себе дорогу к ним, защитников Гросслиха на пути становилось все меньше. Ни один из них не отступил сквозь арку внутрь города. Похоже, они больше боялись оказаться за городскими стенами, чем пасть под оружием наступающих имперцев. Или, может, существовала другая причина, не позволявшая им войти внутрь. Из-за могучих стен все громче слышался вибрирующий гул потусторонней энергии. Теперь Лейтдорф отчетливо видел башню. В железной оболочке таилось красно-оранжевое нечто, и вся конструкция пульсировала, как артерия. Вокруг ее вершины, темной и неприступной, по-прежнему кружились облака, а по бокам башни скользили молнии. Она была исполинской. Лейтдорф непроизвольно нащупал пальцами книгу на поясе, хотя ее присутствие мало его утешило. Он прошептал последние слова, написанные там, — те, которые запомнил. «Она приходит в мои сны и гуляет в моем сознании. Это кошмар. Я не могу ее одолеть. Никто не сможет ее одолеть. Вот и сейчас мой разум гибнет. Нет ничего. Нет надежды, есть только безумие. Ее имя — мука. Ее имя — Натасья, и она меня убьет». Потом шла чушь, поток бессмысленных сочетаний букв. Полузабытый фрагмент сна, последний бред великого ума, загубленного этой женщиной. — Ворота! — проорал Хельборг и направил коня туда. Вот и последний рывок. Фолькмар, Шрамм, гвардейцы и все уцелевшее имперское войско усилили напор, пробиваясь к железным колоннам. Рыцари окружили, подхватили и повлекли Лейтдорфа, как тогда на Формейстерплац, как приливная волна несет обломок корабля. Последние остатки обороны рухнули под натиском Клингераха и Посоха Командования. Хельборг на гордо вышагивающем коне первым проехал под железной аркой ворот. За ним следовал Фолькмар, и по пути золотое свечение выхватило искаженные агонией лица, заключенные в металле. Один за другим уцелевшие солдаты Империи переступали границу ворот, проникая сквозь завесу огня в Аверхейм. Звуки битвы стихли, уступив место мертвящему реву огня эфира. Лейтдорф огляделся. Города, который он знал, больше не существовало. На его месте воцарилась смерть. Ничего, кроме смерти. Ферштолен видел, что клинок летит прямо в него. Он не мог пошевелиться. Мускулы свело судорогой, словно неведомая тяжесть придавила к месту. Даже когда лезвие, с которого капала странная черная жидкость, почти коснулось его шеи, он не смог двинуть даже пальцем. Он приготовился умирать. — Ферштолен! — раздался позади голос Блоха, похожий на рев быка. Он бежал к Питеру, готовый, как всегда, противостоять опасности. Вдруг странная сила, удерживавшая Питера на месте, ослабла. Он отпрянул. Гросслих не успел перенаправить удар, и острие не попало в цель, а только задело грудь. Ферштолен громко вскрикнул, когда лезвие рассекло кожаный камзол и оцарапало тело. Он упал на колени и прижал руку к ране. Кровь, смешанная с чернильно-черной жижей, потекла сквозь стиснутые пальцы. Тем временем Блох налетел на Гросслиха, с разбегу чуть не сбил его с ног и обрушил на предателя шквал сокрушительных ударов. Он орудовал древком умело, свирепо, спокойно. — Ради этой драки я прошел пешком половину треклятой провинции, — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Теперь ты получишь как следует, ублюдок! — Отступитесь! — крикнул Ферштолен и почувствовал, что в глазах у него темнеет и голова кружится. Что-попало в рану, какой-то яд потек по жилам, он отравлял его. Питер попытался подняться, но ноги подкашивались, и он снова рухнул на колени. — Он слишком силен… Тем временем Гросслих опомнился и дал отпор Блоху. Лезвие его меча описывало неширокие дуги в поисках слабых мест в обороне противника. Тот парировал двойным лезвием алебарды. По краям плеши, образованной взрывом, зашевелились солдаты. — У этого парня кишка не тонка, раз не струсил выйти против меня, — сказал Гросслих себе, отбрасывая Блоха на целых два шага одним ударом. — Такой солдат мне по душе! — Я не такой, как ты, — прорычал Блох, крутанув алебарду и собираясь нанести удар концом древка. — Может, ты такой, каким я был когда-то, — выдохнул Гросслих и уклонился от удара древком, перехватывая меч и делая косой выпад. — Я бы тебя взял к себе. — А я бы раньше издох, чем согласился! Блох резко увернулся от меча и парировал удар Гросслиха. С каждым обменом ударами Блох отступал. Хоть в его взгляде горела решимость, но противник оказался ему не по зубам. Он и так уже долго сражался и устал, а мышцы Гросслиха подпитывались колдовской силой. Ферштолен все-таки поднялся на ноги, вокруг все плыло. Шатаясь как пьяный, он подобрал кинжал, отброшенный на несколько ярдов во время торжественного, с фейерверком, прибытия Гросслиха. Шпион двигался неуклюже, как калека. Отрава давала о себе знать. Он сжал кинжал и развернулся, борясь с подступающей тошнотой. Блох сражался как одержимый. Ферштолен никогда не видел, чтобы кто-то орудовал алебардой с такой силой и скоростью. Казалось, даже вояки Гросслиха, подбиравшиеся к месту схватки с краев плеши, боятся подступиться. Один солдат-пес хотел было броситься на подмогу, но Гросслих отогнал его презрительным жестом. — Назад, дерьмо, — бросил он. — Хочешь сам со мной справиться? — хохотнул Блох и, пользуясь заминкой, снова обрушил град ударов на соперника. Гросслих встретил их спокойно, приняв стойку, которая позволяла выдерживать атаку. Ферштолен ощутил подступающее отчаяние. Даже если клинок Блоха попадет в цель, это, видимо, не причинит вреда доспехам Гросслиха. Советник, хромая, брел к сражающимся, сжимая липкими пальцами кинжал, пот заливал глаза. Какой же он бесполезный, жалкий, никчемный. — Это право воина, — ответил Гросслих, принял стойку, ухватил меч обеими руками и направил удар прямо в грудь Блоха. Тот отпрянул, уворачиваясь, но лезвие царапнуло его нагрудник, заставив потерять равновесие. Маркус вновь утвердился на ногах как раз вовремя, чтобы блокировать следующее движение врага. — У тебя нет… — начал он и не закончил. Гросслих сделал ложный выпад. Клинок крутанулся в его руках, обрушился на Блоха и вошел глубоко в его тело прямо под нагрудником. — Маркус! — вскрикнул Ферштолен, силясь преодолеть несколько футов, и протянул руку в изнеможении. Лицо Блоха исказила маска агонии. Его верная алебарда, прошедшая с ним путь из самого Тургица, затем к перевалу Черного Огня и назад в Аверхейм, упала на землю и откатилась, древко раскололось. Гросслих же схватил раненого за плечо и насадил его еще глубже на свой клинок, пронзая насквозь. Блох задохнулся, широко открыл рот, из горла хлынула густая кровь. Он намертво вцепился в доспехи Гросслиха как в последнюю опору. Ферштолен уже почти полз к ним, черная отрава с меча Гросслиха добивала его. — Маркус… — выдохнул он, в страхе наблюдая, как на его глазах умирает человек. Почему гибнут настоящие воины? Грюнвальд, теперь Блох. Ферштолена охватило отвращение к себе. Он готов был проклясть собственную драгоценную жизнь. Это он виноват. Снова он. Блох уставился на него, глаза стекленели. Кровь, пузырясь, стекала изо рта на грудь черными струйками. Собрав последние силы, он намертво держал Гросслиха, заграбастав его закованную в латы тушу медвежьей хваткой. Говорить он больше не мог, он едва стоял. Но его последний взгляд в сторону Ферштолена требовал красноречивее слов. «Ну же, давай». Отчаяние обернулось яростью. Ферштолен, перестав обращать внимание на тошноту и боль в ногах от воздействия яда, бросился вперед, выставив кинжал. Гросслих ощутил опасность и резко повернулся, пытаясь освободить оружие. Блох, уходя в мир иной, продолжал ему мешать — меч заклинило, и на мгновение, всего на мгновение враг открылся для удара. Ферштолен высоко замахнулся кинжалом и ударил со всеми доступными ему силой и сноровкой. Клинок прошел между кромкой нагрудника и шлемом, легко, словно сквозь воду. Гросслих заревел. Он отшвырнул тело Блоха, и оно взмыло в воздух и приземлилось с тяжелым грохотом. Ферштолен отшатнулся, в висках стучало, руки тряслись. Гросслих ухватился за кинжал, выдернул его из шеи и швырнул прочь. Оружие полетело по воздуху, крутясь и разбрызгивая кровавые капли. Невероятно, но курфюрст все еще стоял на ногах. Питер попятился. Снова навалилась дурнота, в глазах потемнело. Из раны на его груди все текла горячая черная жижа. — Будь ты проклят, советник! — прорычал Гросслих, стянул шлем и уронил на землю. Его лицо исказилось от боли. Он шагнул к Питеру, взмахнув мечом. Глаза потемнели от ненависти. — Это была самая большая из твоих многочисленных ошибок. Ферштолен с ужасом смотрел в его лицо. Он побелел как полотно, у глаз залегли пурпурные круги. Кожа стала блестящей и твердой, как латы. Из раны на шее хлестала кровь, но, кажется, это его не слишком беспокоило. Хотя эта рана должна была убить его. — Ты ведь мог противостоять ей, — прошептал Ферштолен. Его сознание отключалось. У него не осталось оружия. Да даже если бы и осталось, у него не достало бы сил применить его. Лицо Гросслиха исказил гнев. — Запомни, прежде чем я убью тебя, — прошипел он. — Ты был нашим орудием. Я делал выбор, а ты помогал воплотить его. Теперь все кончено. Игра проиграна. У тебя даже нет клинка, которым ты мог бы попытаться поразить меня. — У меня есть. Это сказал не Ферштолен. Они с Гросслихом резко обернулись. Это был Шварцхельм. Он превышал всех ростом, доспехи его покрыла пыль войны, глаза потемнели от ненависти к изменнику. Он поднял Рехтшталь, лезвие блеснуло кроваво-красным. Когда Хельборг пересек барьер и оказался в городе, жар стиснул его легкие. Он несколько раз осторожно глотнул воздух, тот обжег глотку, вдохнуть полной грудью не получалось. Аверхейм превратился в настоящее пекло. Солдаты-псы внутрь не входили. Хельборг оглянулся через плечо. За спиной последнего миновавшего ворота имперского воина слышались приглушенные звуки боя. Вражеские солдаты на проникших в город больше внимания не обращали, зато вновь напали на имперцев, что еще оставались снаружи, к северу от ворот. Словно люди, пройдя через арку, переставали существовать для собакоголовых. Отряд остановился, ожидая приказов Хельборга. Всех сковал глубокий страх. Их осталось меньше трех сотен, в основном алебардщиков, священников-воинов и рыцарей. Они жались друг к другу, бледные, с вытаращенными глазами — куда только делась их воинственность, их боевой дух? Слышался единственный звук — низкий гул огня Хаоса, он шевелил волосы и льнул к доспехам. Горячий, он не обжигал. Его создали не ради уничтожения, его цель — сохранять. В разреженном жарком воздухе обреталось нечто странное, нечеловеческое. Хельборг с опаской огляделся, не выпуская рукоять Клингераха. От огня все почернело. Перед ними простиралась улица, обугленная, мертвая. Не обнаруживалось никаких признаков жизни. Двери домов зияли разинутыми ртами. Впереди виднелась огромная жаровня, испускающая в горячий воздух клубы лилового дыма. Земля непрерывно гудела, словно прямо под ногами работали машины. Над всем этим возвышалась башня — темная и ужасная, она поблескивала сквозь марево неостывающего жара. Из нее проистекало нечто жуткое: плотное, сковывающее душу облако страха — казалось, его можно потрогать руками. Все сооружение казалось инородным телом. Оно выглядело чужим. Обычные люди не могли обитать в нем. Теперь, и только теперь, Хельборг наконец понял, зачем оно нужно. Это не крепость и не цитадель. Это орудие. Устройство. Средство, чтобы сконцентрировать в городе что-то. Никто из людей не сказал ни слова и не двинулся с места. Лейтдорф шевелил губами, словно пытался что-то вспомнить. Золотой нимб Фолькмара угас. На его суровом лице больше не осталось исступления, вид он имел решительный и мрачный — в полном соответствии со своим прозвищем. Конь под Хельборгом волновался, как и все прочие лошади. Одна в панике взбрыкнула, заражая страхом остальных. Казалось, они вот-вот взбесятся. — Всем спешиться, — приказал Хельборг. Голос его отозвался странным эхом. — Лошади здесь не понадобятся. Рыцари выполнили приказ, и лошади, лишившись всадников, с готовностью поскакали за ворота, предпочитая, видимо, смерть на равнине, а не в этом пекле. Воины стали плечом к плечу, взяв на изготовку мечи и алебарды. — Держимся плотным строем, — распорядился Хельборг и скользнул взглядом по рядам воинов, стараясь посмотреть в глаза каждому. — Страх — наш враг. Он вас погубит, если вы ему поддадитесь. С нами наша вера и наши клинки. У нас есть цель — башня. Храните верность этой цели, и мы уничтожим того, кто ее создал. Он двинулся вперед. Как только он сделал первый шаг, из дальнего конца улицы грянули шум и вой. Словно на них издалека катился ураган, и воздух, пропитанный огнем, всколыхнулся и заметался. Хельборг насторожился. Клингерах в его руке внезапно потяжелел. Воины заняли оборонительные позиции. Что-то приближалось. И очень быстро. — С нами наша вера, — прорычал Хельборг и приготовился удерживать позицию. Вокруг Фолькмара снова засиял золотой огонь. Наконец они показались. Из дальнего конца улицы по воздуху летели неведомые существа. Они стремительно надвигались, мчались прямо на отряд, словно коршуны, взмывали в высоту и вскрикивали. Казалось, они несут с собой чистый ужас, и он словно конденсировался и скапливался на обожженной мостовой. Они миновали ряды домов, и их уже получалось рассмотреть. Это оказались женщины или кто-то похожий на женщин — невероятно прелестных и невозможно жутких. Их лиловая кожа переливалась в отсветах огня Хаоса. Вместо пальцев они имели острые когти, а вместо ступней — птичьи когтистые лапы. Их безволосые головы украшали запретные символы, а распахнутые пасти с торчащими клыками готовились кусать и рвать. Часть солдат в ужасе бросили оружие и кинулись наутек, чтобы найти смерть в бою за воротами. Хельборг не обратил на них внимания. Остальные приготовились отразить нападение, хотя страх не сходил с изможденных лиц. Даже сам маршал, всю жизнь воевавший и видевший всякое, вдруг ощутил, что сердце колотится, а ладони вспотели и рукоять меча скользит в руке. — С нами наша вера! — снова крикнул Хельборг, поднял рунный клык и изготовился к удару. Только стало очевидно, что вера здесь не спасет. Стремительные как смерть, ужасные как боль, навстречу людям с воплями мчались по улице демоницы Натасьи. Глаза их чернели от восторга и ярости, на лицах отражалась злобная радость — словно они предвкушали лакомство. Глава девятнадцатая Ферштолен видел, как Шварцхельм, тяжело ступая, бросился в яростную атаку. От него не отставали Краус, держась по правую руку, и целая рота мечников в форме в цветах Талабхейма. За спиной Гросслиха, в свою очередь, возник отряд солдат-псов. Плешь, образовавшаяся колдовским способом, начала заполняться. У Ферштолена по-прежнему кололо в сердце и все плыло перед глазами, он безучастно смотрел, как Шварцхельм бежит по обожженной земле и изможденное битвами лицо пылает яростью. Он рвался к Гросслиху, и шпион увидел у него то же самое грозное выражение, как и в тот раз, когда погиб Грюнвальд. Хотя его вечная мрачная и замкнутая повадка не давала этого заметить, Шварцхельм переживал о своих людях куда сильнее, чем другие командиры. Когда кто-то из них погибал, он это чувствовал. Гросслих отступил. В его руках зажглось лиловое свечение — колдовская энергия, как живая, плясала язычками и обвивалась вокруг латных рукавиц. Маслянистое вещество струилось ручейками по клинку и тягучими каплями падало с лезвия. Когда Шварцхельм уже почти навис над Гросслихом, тот сотворил перед собой фыркающую колонну из энергии. Чистый поток эфира хлынул снизу вверх между соперниками, мешая сблизиться. Шварцхельм и не подумал замедлиться. На ходу он рубанул Мечом Правосудия по каналу энергии скверны. Колонна взорвалась и разлетелась во все стороны осколками, которые, попадая в солдат, без труда делали дырки и трещины в металлической броне. Солдаты-люди и солдаты-псы с одинаковым страхом шарахнулись от злого роя этих угольков. А среди них все так же неостановимо надвигался огромный Шварцхельм, просто стряхнувший с наплечников в защитных рунах частички колдовского огня. Гросслих попытался послать в него еще один заряд, но Шварцхельм уже приблизился достаточно. Размах Рехтшталя обладал такой ошеломляющей силой, что Ферштолен подумал, что он прямо сейчас разрубит Гросслиха надвое. Однако тот все же ухитрился подставить под удар свой изогнутый меч. Только его с силой отшвырнуло назад, ноги от удара прогнулись в обратную сторону. По багровым доспехам побежала ажурная сеточка трещин. — Изменник, — прошипел Шварцхельм, снова замахиваясь мечом. — Что еще скажешь? — выдохнул Гросслих, отступая и напропалую отмахиваясь от града ударов. Его черты исказило отвращение — не только к Шварцхельму, но и к самому себе. Красивое лицо, когда-то покорившее Аверхейм, исчезло. Оно изменилось по прихоти нового хозяина. — Это ведь ты привел меня к власти. — Я тебя убью за одного только Грюнвальда, за его гибель, — прорычал Шварцхельм. Его меч двигался все быстрее, с каждым ударом неуклонно отбрасывая Гросслиха еще на шаг. — Мне даже не нужны другие причины. Ферштолен поймал себя на том, что не может отвести взгляда от этой сцены, но совершенно не способен вмешаться. Проклятое зелье отравляло его все сильнее. Шварцхельм сражался как древний бог-воин, его не впечатляли попытки Гросслиха дать отпор, он сам обрушивал тяжелый град ударов на голову колдуна, а тот отступал в смятении. Доспехи предателя, неуязвимые для оружия меньшей мощи, трескались под напором Меча Правосудия. Надо же, а Блох с его мастерством смог только смять их… «Блох!» Ферштолен дернулся. Где он? Плешь, образованная Гросслихом, заполнялась толпами солдат. Собакоголовые и мечники хлынули навстречу друг другу — два потока пропитанных потом и кровью лиц и конечностей. Питер, пошатываясь, пробирался сквозь толпу налегающих имперцев. Он не имел оружия, кто угодно мог ранить его. Все равно. Битва разгоралась вокруг, но он слышал ее звуки и чувствовал ее вонь словно сквозь одеяло. Ферштолен, как пьяный, неуклюже сгорбившись, протолкался к месту, где упал Блох. — Верена милосердная, — шептал он, с трудом шевеля тубами. — Как направляешь ты меня… Заканчивать молитву не понадобилось. Перед ним пронеслась шеренга имперцев, тесня в сторону отряд солдат-псов. Образовался разрыв в рядах, и там, на взрыхленной земле, лежал командир алебардщиков. Никто уже не помнил о нем в боевом раже. Кровь из него вытекла, лицо обрело цвет слоновой кости. Непонятно как, но он смог схватить свою алебарду, и она лежала поперек тела, словно верная соратница. Ферштолен, хромая, подошел и упал на колени возле тела Блоха. Командира грубо швырнули, переломав ноги. На лице его все еще отражалась злая решимость биться — он и бился до последнего вздоха. Отрава тем временем, похоже, проникала в самые кости Ферштолена. Без помощи знахаря он скоро умрет. И тогда они двое, ученый и солдат, встретят смерть рядом, хотя и являют собой столь же странную пару, как, например, утонченный поэт и свирепый убийца. Он посмотрел вокруг. Подразделение мечников продолжало теснить врага, но правый фланг оказался открыт. В эту брешь пролезло какое-то количество солдат-псов. Между ними и Ферштоленом никого не осталось. Они беспрепятственно надвигались прямо на беззащитную фигуру, поникшую над телом того, кого только что убил их хозяин. На мгновение Питер подумал: вот и конец. Он ослаб. Слишком ослаб. — Нет, — вдруг выдохнул он, стиснул зубы и с усилием поднялся на ноги. — Вы его не тронете. Он поднял алебарду Блоха. Какая тяжелая, гораздо увесистее, чем ему казалось. Он вдруг впервые понял, почему воины презирают слабаков, за которых воюют. Солдаты-псы все шли на него. Он видел их передний ряд: внутри шлемов мерцал неживой свет. От них воняло — так же, как от первого собакоголового, которого он близко видел в городской резиденции у Гесслера. — Убирайтесь к дьяволу, — зарычал Ферштолен, утвердился над телом Блоха и неловко взял алебарду наперевес. — Вам здесь делать нечего. Непонятно, дошли до солдат-псов его слова или нет. Они тупо двигались прямо на него. И тут имперские солдаты, увидев прорыв в рядах, поспешили к Ферштолену. Теперь он был не один. Не произнося ни слова, не дожидаясь приказа, алебардщики сомкнули строй вокруг тела павшего командира. Они знали — это предел. Рубеж, дальше которого отступать нельзя. Когда передние собакоголовые приблизились на расстояние удара, Ферштолен зло прищурился, проглотил подступающую к горлу кислятину, перехватил древко поудобнее и приготовился бить. Хельборг поднял Клингерах и прицелился в лицо демоницы, которая с визгом летела на него. Та вильнула в сторону, увернулась и взмыла вверх. Похоже, они не очень-то опасались святого клинка. Он развернулся в поисках, кого бы из них еще попробовать достать мечом. Враги оказались слишком стремительными. Они бросались в гущу людей, словно ястребы на добычу, хватали замешкавшихся и утаскивали в пылающее небо. Уносимые ввысь кричали от ужаса. Жертвами демонов становились и священники, и рыцари. Твари превосходили в силе и тех и других. Фолькмар снова вызвал пламя своего посоха, и по всей его длине заструились молнии. Теогонист резко развернулся, выпуская тучу вертлявых огненных стрел. Те устремились на вьющихся в воздухе демонов. Удар — и одно из существ оказалось внутри воронки огня. Теперь оно заголосило, словно передразнивая крики, издаваемые людьми. Сородичи откликнулись ни чем иным, как радостным и злым хохотом. — Людям с ними не справиться, — сказал теогонист негромко. — Их поддерживает колдовской огонь. — Отступать нельзя, — заявил Хельборг, глядя, как демоны собираются в кучу, чтобы напасть снова. — Неужели вы ничего не можете сделать? — Могу сделать им больно. Убить — не могу. Демоны снова полетели вдоль улицы в атаку на людей, выставив окровавленные когти, в воющих вихрях воздуха. Хельборг следил за ними, держа меч наготове. Одна демоница, кружась, ринулась к самой земле, лицо ее расплылось в жестокой восторженной ухмылке. Она нацеливалась на гвардейца на левом фланге, и ее ничуть не страшил человек с рунным клыком. Солдат не двинулся с места, крепко, хоть и дрожащими руками, сжимая меч и готовясь отразить атаку. Демоница, быстрая как удар кинжала, мгновенно вцепилась в него. Хельборг распрямившейся пружиной ринулся к ним, налетел на извивающееся существо и круговым движением рубанул Клингерахом по дергающимся конечностям. Священный клинок глубоко вонзился в плоть демона и рассек жилы, рожденные эфиром. Демоница взвизгнула, отпустила жертву и увернулась от Хельборга. Маршал не отставал, стиснув меч обеими руками и угрожая новым ударом. Гадина плюнула в него, исчезла и снова появилась футах в двенадцати, хватаясь за раны и вопя от боли. Затем она взмыла вверх, разбрызгивая пурпурные капли крови. Тем временем другие демоны продолжали истреблять людское воинство — они вцеплялись в людей, тащили их высоко в небо и там раздирали на части. На тех, кого еще не схватили, дождем лилась кровь и падали куски плоти — в судьбе их несчастных товарищей не оставалось сомнений. — Хватит этого кошмара, — рыкнул Хельборг, адресуясь к Шрамму. Комтур имел испуганный вид. Сроду у него такого не было. — А что делать? — Бежать. — Куда⁈ Хельборг указал на башню, виднеющуюся за крышами домов, — до нее оставалось довольно далеко. Над разрушенным городом сверкали молнии, выхватывая из тьмы скелеты домов, оккупированных демонами, — они расселись наверху и слизывали кровь со своих когтей. — Туда. Не дожидаясь ответа комтура, Хельборг пустился бегом. Его люди не нуждались в приказах — они ринулись следом. Лейтдорф и Шрамм не отставали от маршала. Комтур передвигался похожими на волчьи скачками, но волчья ухмылка сошла с его лица. Посох Фолькмара все пламенел, теогонист замыкал шествие и, как мог, пытался защитить воинов от атак с неба. Изрядно потрепанный отряд бежал по улицам, а сверху непрерывно нападали твари. Демоны находились в своей стихии — огонь Хаоса подпитывал их и помогал летать, а оружие простых смертных не причиняло им вреда. Лучше всех получалось биться с демонами у священников-воинов: боевые молоты, усеянные магическими символами, успешно отбрасывали зазевавшихся чудовищ и впечатывали их в закопченные стены. Здоровяк со штандартом продолжал выкрикивать воодушевляющие призывы и грозно потрясал могучим молотом. Оружие имело имя — Кроведаватель. Хорошее имя. Несмотря на отдельные успехи, этот маневр обернулся кошмаром. Рыцарей и алебардщиков, не имеющих защиты от чудовищ эфира, демоны беспрепятственно выдирали из гущи соратников, тащили ввысь, почти к городским шпилям, и там подвергали зверской расправе. С каждым пройденным кварталом отряд редел человек на десять. Душу Хельборга терзали то гнев, то ужас. Нет ничего хуже, чем враг, с которым ты не можешь бороться. Он изо всех сил пытался прикрыть людей от демонов, но те очень легко обходили его защиту. Ему приходилось слушать, как где-то на уровне крыш кричат гибнущие товарищи, а хохот смертоносных тварей эхом прокатывается по улицам. — Мы все погибнем гораздо раньше, чем добежим, — задыхаясь и раскрасневшись от усилий, выговорил Лейтдорф. Часть своих доспехов он сбросил, но все равно с трудом успевал за остальными. — Тогда возвращайся назад, — бросил Хельборг. Ему было не до этого человека и его страхов. — А я все-таки найду того, кто это все устроил. Туча демонов, вопя, спустилась к самым головам бегущих — в нее полетели, хоть и не очень прицельно, огненные стрелы Фолькмара. Три твари успели схватить и теперь держали в когтях дергающиеся тела в доспехах. Они намеренно сначала уничтожали гвардейцев. — Вы думаете, что сумеете убить ее? Ведь вы не можете поразить вот этих. Хельборг припустил еще быстрее, и за ним остальные. — Ее сможет прикончить рунный клык, — прорычал он, прерывисто дыша. Рана на его плече снова открылась, под камзолом стало горячо и липко. А башня, казалось, ничуть не приблизилась. — Ну, придется рассчитывать на это. Тем временем с крыши слева спрыгнула демоница, нырнула в гущу людей и расшвыряла их. Она слегка просчиталась и разогналась слишком сильно, а потому покатилась по булыжнику вместе с тем, в кого вцепилась, и не смогла быстро вернуться в стихию огня эфира. Шрамм, находившийся в гуще солдат, мгновенно напал на нее и стал рубить мечом, чтобы она отпустила жертву. — Шрамм, нет! — проревел Хельборг и ринулся к нему, расталкивая солдат. Лезвие комтура прошло сквозь плоть демона, не причинив вреда, и проскрежетало о камень мостовой. Вылетел сноп искр. Демоница зашипела как змея, оттолкнула намеченную жертву и присела, готовясь прыгнуть. — Назад! — проорал Хельборг. Он уже почти добежал, держа наготове Клингерах. Демоница прыгнула, вцепилась в грудь Шрамма, и они вдвоем кубарем покатились в сторону от всех остальных. Они врезались в ближайшую стену, камень кладки треснул. Хельборг увидел, как шлем Шрамма шарахнулся об стену, проскрежетав, и ноги рыцаря подкосились. Маршал наконец протолкался сквозь толпу и ринулся к Шрамму. Демоница снова изготовилась прыгнуть, взлететь ввысь и забрать с собой лакомый кусочек в виде комтура. Клингерах опередил ее, глубоко воткнулся в лиловую спину, отчего руны на лезвии засветились. Существо завопило, выгнулось назад, замахало руками, пытаясь извернуться. Шрамма она выпустила, и он безжизненно съехал по стене, оставляя на камнях кровавую полосу. Хельборг вытащил клинок, демоница повернулась к нему лицом, и Клингерах снова вспыхнул рунами и перерезал твари шею — голова разлучилась с телом. При этом в воздухе прокатился громкий треск, летучие создания шарахнулись в стороны и устремились вверх. Отрубленная голова их сестры еще мгновение жила. Она успела глянуть на Хельборга со смесью страха и изумления, прежде чем безжизненно откатилась, холодная и бездыханная. Подбежал Лейтдорф с обнаженным мечом, но помощь уже не требовалась. Солдаты с трепетом смотрели на своего маршала. — Никому не выстоять против Меча Возмездия, — сказал Хельборг, глядя на неподвижное тело Шрамма и пытаясь выровнять дыхание. Его голос срывался от волнения. — Кто-то спрашивал, как я ее убью? Да вот так же. Он повернулся на каблуках и жестом приказал бежать дальше к башне. Далеко в высоте снова кружили демоны — теперь они примеривались, как напасть и не напороться на клинок, способный их прикончить. Отряд Хельборга устремился дальше по извилистым улочкам, по мостовой, почерневшей от сажи, в самое сердце города. Половина солдат уже погибла, а башня все еще оставалась далеко, и по пятам их преследовали отродья Повелителя Боли. Фолькмар бежал. Одежды облепили его массивное тело и не давали разогнаться. На бритой голове блестел пот — и от напряжения и от давящей жары. Каждый мускул кричал: остановись! Надо бы занять позицию и принять бой с существами, которые налетали на них с неба. Возможно, если бы он так и поступил, то поразил бы одну или двух демониц. Ну, может, тварей пять или шесть. Он отодрал бы эфемерную плоть с нечестивых костей, разорвал бы их на куски. Но он понимал, что Хельборг прав. С этими врагами не получится сражаться бесконечно. Огонь эфира поддерживал их силы, наполнял мерзкие тела энергией и мощью. Здесь теперь их дом, а не жилище простых смертных. Изнуренный отряд, в котором осталось чуть более сотни бойцов, упорно продвигался к цели. Лишившиеся сил и отставшие станут легкой добычей для кровожадных демонов. Идущие впереди сбились в плотную кучу, и Фолькмар и Хельборг могли хоть как-то защитить их. Они перешли реку. Вода вскипела и почернела от пепла. Авербург, древняя резиденция курфюрстов, напоминал пустую раковину. Его мрачные, темные от пламени стены вздымались изломанными зубьями к багровому небу, где все крутилась воронка облаков. Демоны нападали снова и снова, не давая передышки. Почти с каждым шагом отряд лишался еще одного воина — его тащили вверх, к самым шпилям, и зверски расправлялись с ним. Когда Фолькмар слышал среди руин их крики, на глазах выступали горячие, злые слезы. Очень хотелось остановиться. Но он знал, что нельзя. — Мой господин, — раздался из-за спины голос Майдира. Священник не замедлял энергичного шага, хотя все это время тащил в одной руке знамя, а в другой — боевой молот. Его мокрая от пота борода растрепалась, а лицо стало таким же красным, как проклятый огонь вокруг них, но он и не думал сдаваться. Вот что значит несгибаемый характер адепта Ульрика. — Что ж, ты был прав, — пророкотал Фолькмар, слегка сбавляя темп. Майдир затряс головой. — Нет, — возразил он, с усилием вдыхая воздух. — Я был неправ. Он перевел взгляд на башню, теперь хорошо видную и заслоняющую все небо. — Это ваш порыв вел нас, и вот мы здесь. Хотя каждое слово он произносил с усилием, в речи его слышалась убежденность. Он снова посмотрел на Фолькмара. — Мне стоило вам доверять. Фолькмар просто двинулся дальше. Он сомневался во всем. Мгновение назад он близился к потере рассудка. Наверху снова собирались демоны — для последнего рокового удара. Десятки. Уже виднелись входы в башню, зловещие, как разинутые пасти, но добраться до ближайшего — это будет большая удача. — Береги силы для схватки с демонами, — скрипуче проговорил Фолькмар — у него першило в горле. — Они тебе понадобятся. Демоница устремилась на Хельборга, в последний момент увернувшись от Клингераха. Маршал не обратил на нее внимания. Если они сами не делали промахов, то людям биться с ними бесполезно — слишком они стремительны. Завеса огня Хаоса поддерживала их силы. Это их стихия. Возобновившиеся крики в рядах солдат позади него говорили об очередных найденных жертвах. Хельборг в последний раз свернул за угол и побежал по длинной прямой улице. В самом ее конце, за рядом разрушенных домов, возникли гигантские, отделанные железом ворота. С обеих сторон возвышалось по столбу с горящим на вершине огнем. За воротами открывался широкий безликий двор. Башня стояла в самом центре. Вблизи она выглядела еще больше и страшнее. — Фолькмар! — позвал Хельборг, не замедляя шага. — Ворота! Теогонист тут же откликнулся: призвал стрелы золотого огня из посоха и швырнул их в железную броню. От первого залпа ворота прогнулись, от второго — сломались. Металлические створки с силой распахнулись, слетели с петель и отскочили от каменных столбов. Отряд ворвался внутрь. Продолжая терять соратников, они промчались по открытому двору, преследуемые по пятам и измученные. — Я чувствую ее, прохрипел Лейтдорф. Вот кому досталось. Все-таки он оставался слишком тучным, лицо его побагровело от бега, а по щекам ручейками струился пот. Однако, как он и предсказывал, демоны не трогали его. Неизвестное прошлое его меча Вульфсклинге пугало их. А может, причина заключалась в чем-то еще. — Тогда веди нас, — велел Хельборг, глядя на смертоносный столб, нависающий над ними. Огромная башня, темный железный скелет, вздымалась над сердцевиной цвета вулканической магмы. Кольцо облаков над ее вершиной разорвалось, снова стал виден диск Моррслиб. Словно сила, притянувшая все эти тучи в небо над Аверхеймом, начала иссякать. Фолькмар тоже это понял. — Башня слабеет? — спросил он. Лейтдорф покачал головой. — Нет, — ответил он. — Просто ее работа сделана. Хельборг не спросил, откуда Лейтдорф это знает. Он осторожно оглянулся на своих людей. Остались несколько десятков человек, измученных, тяжело дышащих после изнурительного бега по улицам. Никто из солдат регулярных частей не уцелел. Выжили только священники-воины и немного бойцов Рейксгвардии — те, у кого хватило духу выдержать нападение тварей с воздуха. А ведь в башне тоже ничего хорошего ждать не приходилось. — Сейчас мы войдем внутрь, и куда? — спросил он Лейтдорфа, не сводя взгляда с огромных ворот башни, освещаемых вспышками огня. — Вниз, — коротко ответил курфюрст. — Она под землей. Фолькмар покачал головой. — Там нет никого похожего на человека. Хельборг же не сказал ни слова, просто снова ускорил шаг. Ворота закрылись. Огромные закругленные двери в саму башню были украшены мерцающими колоннами из чего-то, похожего на алмаз. Железо тут и там покрывали символы Слаанеша — глубоко впечатанные в металл серебристые оттиски. Гигантское тело сооружения взмывало в темное небо на высоту в триста футов. У мощного основания красовались обсидиановые колонны, его опоясывали чеканные железные обручи. Где-то в глубине работали машины, и от их грохота вибрировали камни двора. Огонь Хаоса облизывал бока огромного строения, омывал колоннады и парапеты и добирался до самой вершины. Демоны снова собирались напасть — они скользили по отвесным стенам башни, жадно тянули к воинам руки. Теперь их стало много десятков. Они этого ждали, сейчас им представилась последняя возможность атаковать людей на открытом воздухе, унести в небо. — Открыть двери, — отрезал Хельборг. Фолькмар уже делал свое дело. Он взмахнул посохом и запустил струю пляшущего огня в зарешеченные двери. Они задрожали, но не поддались. И тут демоны достигли земли и вновь накинулись на людей, глубоко вонзая когти в плоть жертв. — Во имя Зигмара! — воззвал Хельборг и кинулся на них с Мечом Возмездия наперевес. Они шарахнулись прочь — сила рун, нанесенных на сталь, путала их. — Во имя Аверланда! — крикнул, в свою очередь, Лейтдорф, но его хлипкий голос утонул в реве огня. Он стал отчаянно бить мечом вертящихся тварей, но они легко уклонялись от ударов. Фолькмар выпустил еще один залп, и щель между дверями расширилась. Существа все налетали на отряд, уносили в своих ужасных объятиях новых бойцов и в воздухе разрывали их на части. Одна демоница нацелилась на высокого воина-священника со знаменем. Он стоял непоколебимо и с поразительной скоростью крутил тяжелым боевым молотом. Его навершие, снабженное магическими символами, врезалось в нападающую гадину. От удара вспыхнул яркий свет, и она отлетела на несколько ярдов. Ошеломленная тварь на мгновение зависла в воздухе. Священник с вызовом взревел, торжествующе взмахивая штандартом и заодно молотом. — Бей чудовищ! — заорал он. — Очистим… Огромный коготь вонзился в его спину и вышел спереди из груди. Священник захлебнулся, закашлялся сгустками крови, а его уже тащили вверх. Жертву облепили другие демоны, они вцепились в его руки и ноги и вгрызлись в плоть. Они подхватили массивное тело и подняли в воздух — слишком быстро, чтобы Хельборг успел им помешать. — Дайте бой Тьме! — прорычал Майдир, захлебываясь кровью. Он все еще кричал, когда пять или шесть демонов не без труда волокли его вверх. Знамя он уронил, но все еще размахивал молотом, попадая по чудовищам, когда они уносили его туда, где ему уже никто не мог помочь, — Рассвет снова наступит! С нами наша вера! Все выше и выше тащили его вдоль стены башни, все слабее доносились упрямые крики, исполненные обличения и вызова; наконец они стихли, и Майдира не стало. Фолькмар ударил огненным зарядом в третий раз, и двери распахнулись настежь, повернувшись на огромных петлях. Хлынул удушливый запах жасмина. От входа тянулся темный и неуютный коридор. — Все внутрь! — гаркнул Хельборг и стал толкать своих людей в спины, заодно защищая, как уж получалось, их от налетевших вплотную демонов. Уцелевшие воины вбежали в двери, шествие замыкали Лейтдорф и Фолькмар. Проходя через темный проем, теогонист обернулся и изо всех сил шарахнул посохом о землю. Снаружи образовалась мерцающая сфера мощной энергии, подействовавшая как ударная волна от огромного взрыва. Демонов отбросило назад, они с недовольным визгом взмыли ввысь. — Закрываем двери! — крикнул Хельборг, налегая на створку. Людей в отряде оставалось меньше двух десятков. Священники и Фолькмар навалились на другую створку, гвардейцы и Лейтдорф бросились на помощь Хельборгу. Медленно, мучительно медленно створки сходились. Демоны, быстро оправившись от магии Фолькмара, ринулись к проему, вопя от жажды новой крови. Хельборг увидел, как горят глаза демоницы, летящей впереди всех прямо на него. — Навались! — взревел он, напрягаясь изо всех сил. Дверь закрывалась, но чертовски медленно. Демоны толкались у сужающегося проема, пытаясь влезть внутрь. Если им это удастся, спасения можно не ждать. Наконец со стоном и скрипом мощные двери сомкнулись и захлопнулись. Тут же снаружи в них тяжело и гулко ударило — это демоны впечатались в створки и зло завопили от боли. Железные двери прогнулись, но выдержали. — Здесь мы под защитой, — просипел Фолькмар. Он уперся руками в колени и пытался отдышаться. — Это ненадолго, — бросил Лейтдорф, тоже тяжело и прерывисто дыша. Солдаты же просто повалились от усталости на гладкий мраморный пол. Но Хельборгу не терпелось двигаться дальше. — Сколько у нас времени? Лейтдорф пожал плечами. У него даже плечи тряслись от напряжения. — Они знают здесь все ходы и выходы, а мы нет, — неуверенно ответил он. — Времени мало. Хельборг оглянулся и посмотрел в коридор. Его конец терялся в тени, слабо подсвеченной лиловыми бликами. Стены были темные и гладкие, отполированные до блеска. Они приглушенно гудели от рева огня эфира. А внутри башни раздавался странный гулкий скрежет. Словно по всему ее гигантскому телу выше фундамента шли трещины. Где-то внизу возникали потусторонние звуки, и, пока они катились по подземелью, оно искажало и перевирало их. Отовсюду исходил смрад скверны — густой, приторный. В дальнем конце коридора виднелась винтовая лестница, она уходила и вверх, и вниз. Снизу струился яркий, неестественно-синий цвет. — Так, пошли, — резко сказал Хельборг. По лицу его было видно — милосердию нет места в его душе. — Я терпеть не могу заставлять даму ждать. Глава двадцатая Шварцхельм стоял как скала, сохраняя идеальное равновесие, и отражал удары. Отчаянный саднящий гнев перекатывался внутри, но Защитник императора не давал ему овладеть собой. Силы оказались равными, противник — очень мощным, и безрассудству не осталось места в этой схватке. Гросслих и в прежней жизни обладал боевыми навыками, а теперь скверна Хаоса усилила их, сделав каждый удар под стать резким атакам Шварцхельма. Вокруг них возобновилась битва, и она тоже шла на равных. Войско Шварцхельма, составленное из остатков многих подразделений, пришедших сюда под началом Фолькмара, снова схлестнулось с собакоголовыми. Ни одна из сторон не могла одержать верх, и шеренга сцепившихся солдат словно приклеилась к участку окровавленной земли — ни туда, ни сюда. Что же до остальной армии, Шварцхельм надеялся, что они хотя бы держатся рядом на позициях. Он потратил много сил, пытаясь восстановить строй имперских войск, но враг обладал численным перевесом. Если одолеть Гросслиха, это даст некоторую передышку, но не принесет победы. Как бы ни окончился их поединок, все равно еще предстояла долгая борьба. Гросслих усилил натиск, его меч потрескивал и мерцал лиловыми вспышками. В то же мгновение воронка облаков над вершиной башни раздвинулась. В прорехе показалось глубокое ночное небо, засияли звезды. Тучи совсем рассеялись, и стал виден диск Моррслиб, льющий мертвенный свет на поле битвы. Свет от пламени смешался с желтоватым свечением пятна скверны, и не только собакоголовые, но и солдаты Империи стали похожи на полумертвых чудищ. Гросслих рискнул бросить взгляд вверх, прежде чем снова парировать удар Шварцхельма. Мечи с лязгом столкнулись, и с клинка Гросслиха по широкой дуге полетели вязкие капли. — Вот и Луна Смерти, — сообщил он, уклоняясь от грозного бокового удара и отбивая клинок Шварцхельма круговым движением. — Это знак, что ты проиграл. — Я проиграл? — прорычал Шварцхельм, прижал меч ближе к себе и перехватил его обеими руками. — Я же помню, кем ты был. Сейчас тебе не суждено победить. Он отбил клинок Гросслиха кверху и направил удар в середину его живота. — Я убью тебя — и это станет победой, — зло прошипел Гросслих. Он отклонился от удара в сторону и снова взял свое оружие на изготовку. Его голос от напряжения срывался. — Ну, повторяй это сам себе — может, поможет. Гросслих зарычал и рванулся вперед. Он взмахнул мечом по дуге — на доспехи Шварцхельма брызнула все та же черная жижа. — Что ты знаешь о моем выборе! — зло бросил он и с удвоенным пылом атаковал Шварцхельма. — Меня лишили власти, хотя я вдвое лучше Лейтдорфа. Шварцхельм принял на себя поток ударов и даже шагнул вперед, и его огромная сила и несравненное искусство владения мечом, известное на полях сражений по всей Империи, позволили отбить все атаки без исключения. — Может, когда-то так и было. Теперь он вдвое лучше тебя. — Так он жив? — В голосе Гросслиха послышалась тревога, тут же отразившаяся на его участившихся выпадах. — Как раз сейчас он в двух шагах от башни. Ведь муж и жена должны воссоединиться после разлуки. В глазах Гросслиха зажглась издевка. Лицо жутковато засветилось, исковерканный рот перекосился в безобразной ухмылке. — Ей не нужен муж, — со смехом сообщил он, отбивая еще один мощный удар. — И он не сможет ее уничтожить. И ты не сможешь. Только у меня есть на это силы. Если ты меня убьешь, вы все обречены. Шварцхельм сделал ложный выпад влево и резко дернул клинком, целя в соединение пластин доспеха Гросслиха, чуть ниже нагрудника. — Ты переоцениваешь свои силы, — проговорил он с железным спокойствием. — Разве ты не видишь, что у меня в руке Меч Правосудия? Это священный клинок. Он жаждет твоей смерти, и тебе нечего противопоставить ему. Гросслих снова засмеялся. Он вновь усилил напор, стремительный, как атакующая змея, и направил меч прямо в лицо Шварцхельма. Тот блокировал удар, но он оказался слишком внезапным и мощным. Скрещенные клинки двигались на Шварцхельма, пока его могучие руки не остановили натиск. На мгновение край лезвия оказался совсем рядом. Настолько близко, что Шварцхельм смог рассмотреть на острие меча Гросслиха почти не заметные под сочащейся из его поверхности черной отравой руны. — А ты узнаешь мой клинок? — рявкнул Гросслих. — Это ведь ты дал его мне. Рунный клык Аверланда. Меч Разрушения. Я подчинил его своей воле, как и всю провинцию. И он может поразить тебя. О, как он может тебя ранить! Сражающиеся расцепились. Мгновение Шварцхельм не сводил глаз с меча врага. На лице его промелькнуло сомнение. Луна Смерти все так же озаряла своим омерзительным светом поле боя, где сошлись в схватке тысячи людей. Со всех сторон шло сражение, и огонь из Аверхейма тоже освещал его. Воины Шварцхельма выступали против врага, побороть которого не имели никакой надежды. И они все погибнут один за другим, даже если он победит Гросслиха. Шварцхельм поставил меч в защитную позицию, руки ощутили его надежную тяжесть. Свет Моррслиб падал на лезвие и отражался от священного металла уже не желтоватыми, а серебристыми бликами. Гросслих ждал, не нападая, — тоже собирался с силами. Прочь сомнения! Остается только бой, честное испытание. Этот меч его никогда не подводил, даже в поединке с Хельборгом. Не подведет и сейчас. — Боль проходит, Гросслих, — произнес Шварцхельм, изготавливаясь к атаке. — Адовы муки — вечны. Давай-ка я покажу тебе, в чем разница. — Я первый, — распорядился Хельборг. Его голос эхом отражался от мраморных стен. — В самом конце — Лейтдорф, Фолькмар замыкает. Люди молча заняли места в строю. Все, даже священники-воины, имели неуверенный вид. Башня казалась отвратительной. Долгие ночи мучений ее узников оставили отпечатки на поверхностях — казалось, они отчетливо видны, как родимые пятна. Не требовалось мастерство Фолькмара, чтобы различить, как в воздухе гудит энергия искажения. — Помните, кто вы, — предупредил маршал и бросил взгляд на лестничный пролет. Сердце против его воли заколотилось сильнее. После кошмарной пробежки по городу трудно воспринималась внезапная гнетущая тишина. Здесь таилось что-то жуткое, древнее и пропитанное пагубной энергией. — Смерть во имя служения Ему — это славная смерть. Только предатель боится погибели. Он выступил вперед, и шпоры на его сапогах зацокали по мрамору. Следом двинулась жалкая — всего восемнадцать человек — кучка его соратников. Они таращили глаза и сжимали рукояти оружия так, что костяшки побелели. Сзади на кончике посоха Фолькмара затеплился огонек. Это не очень-то подбодрило: света хватало только на то, чтобы выхватывать из тени жуткие изображения, выгравированные на стенах. Они быстро спустились вниз, обогнули широкий виток лестницы, стараясь не касаться исковерканных фигур, встроенных в подпорки перил. Чем ниже они спускались, тем жарче становилось. Стало трудно дышать. Громче раздавался гул невидимых машин. Снизу послышался лязгающий звук, словно ударились друг о друга огромные цепи. Сверху донесся приглушенный вой. — Вот и демоны, — пробормотал Лейтдорф, хватаясь за книгу на поясе. — Фолькмар справится с ними, — проговорил Хельборг. Даже ему было трудно одолеть ужас, которым, казалось, пропитался сам воздух. — Постарайся не утратить способность соображать. Мы займемся твоей Натасьей. — Никакая она не моя! — Ладно. Сейчас уже придем. Спуск закончился. От подножия лестницы вел длинный сводчатый проход. На стенах красовались обильные скульптуры, изображающие сцены изощренных мучений. Переплетенные руки, ноги, лица, обрамляющие фризы, застыли в невообразимых душераздирающих позах. Взгляд Хельборга наткнулся на лицо молодой женщины. Его вырезали искусно, несмотря на греховную цель художника. Залитое светом посоха Фолькмара, изображение несло в себе искаженную красоту. Глаза девушки распахнулись. — Помогите! — выдохнула она и тут же сомкнула губы, обездвиженные железом. Хельборг от неожиданности шарахнулся назад и мгновенно выставил клинок. Живая женщина билась в колдовских узах, рыдая от ужаса и горя. По всему коридору другие лица тоже открывали глаза. Они все еще жили, скованные изуверскими путами. — Ты им не поможешь! — возопил Фолькмар, обращаясь к другому священнику, который уже занес молот, чтобы высвободить хоть кого-то. — Они — одно целое с башней. Оставь их. Отряд пошел дальше, ускоряя шаг, чтобы не слышать жалобного плача изображений на стенах и избежать прикосновений рук, умудряющихся тянуться им вслед. Становилось все жарче. Рев огня Хаоса слышался все отчетливее. Перед ними возникла из тьмы дверь — высокая, украшенная резьбой. Скверна сочилась оттуда. Как только они приблизились, из двери вывалилась странная фигура в плаще. Она яростно вопила. Видимо, когда-то это был человек, но с ним проделали нечто страшное. Его хребет изогнули, поэтому он скакал как блоха. Кожа его побелела, словно слоновая кость, вокруг глаз залегли черные круги. От одной руки почти ничего нс осталось — разве что пучок сухожилий. Другую, целую, он сжимал в кулак. — Это кощунство! — завопил бывший человек, кидаясь на Хельборга. Маршал прямо в воздухе встретил его острием Клингераха и отшвырнул к стене. Существо с треском грохнулось о железную стену и сползло на пол. На мгновение показалось, что оно попытается снова встать. — Кощунство… — прохрипело существо. Рот его наполнился пурпурной кровью, а глаза остекленели. — Она накажет вас… Затем его сковала судорога, оно поперхнулось и задохнулось. Хельборг сделал движение, чтобы прикончить создание, но оно само испустило дух. Кучей сгрудилось на полу, изломанное, разбитое о стену. Лейтдорф смотрел с ужасом — он его узнал. — Ахендорфер… — выдохнул Руфус, не в силах отвести взгляд от изуродованного лица. — Уже нет, — мрачно бросил Хельборг и направился к дверному проему. Лейтдорф и Фолькмар не отставали, следом спешили священники-воины и гвардейцы. Все собрались у порога. За ним таилось нечто чудовищное. Оттуда, из-за обсидиановых дверей, доносился звук, похожий на биение гигантского сердца. От выгравированных на каждой створке печатей Слаанеша исходил свет и сладкий запах разложения. Хельборг скользнул по ним взглядом, и в глазах отразилась боль. — С нами наша вера, — сказал он напоследок. От толчка двери сразу распахнулись. Внутри находился Камень. Огромный, он высился над полом, как морское чудище, выныривающее из глубин. Они вошли. Хельборг поднял глаза. Вот и Натасья. Теперь, только теперь он по-настоящему понял, что произошло в Аверхейме. Шварцхельм возобновил атаку, сильно развернул Рехтшталь и отбросил Гросслиха мощным ударом. Краем глаза он видел, что его солдаты все бьются и дело не двигается. Они не могли сломить оборону врагов, но и у тех никак не получалось оттеснить имперцев. Теперь все зависело от исхода поединка. Меч Правосудия успел пробить много дыр в доспехах Гросслиха, но тот оставался на ногах. Рана на его шее затянулась, шрам с запекшейся черной кровью кольцом охватил подбородок. Его мастерство впечатляло — несомненно, скрытая сила меча удесятерила его умения. Но это ему не поможет. Шварцхельм развернул клинок и нацелил в предателя, в последний момент отступил и взмахнул острием выше, чем ожидал Гросслих. Тот сменил позицию, но слишком медленно. Шварцхельм сделал выпад, метя в зияющую трещину в нагруднике. Это оказался правильный удар. Гросслих снова заревел от боли. Он ударил кулаком в латной перчатке, пытаясь попасть в голову Шварцхельма. Здоровяк попятился, держа меч в той же позиции, затем вонзил его глубоко. Лицо Гросслиха налилось кровью, как полупрозрачный мешок. Насаженный на меч, он болтался на клинке. Шварцхельм схватил соперника за наплечник и потащил на себя, протыкая его, как вертелом. Они почти обнялись, лица оказались на расстоянии пары дюймов. Глаза Гросслиха расширились от ужаса и боли. Колдовская искаженность лица исчезала. Дары Темного Князя покидали его. — Что посеешь, — прошипел Шварцхельм, проворачивая лезвие и чувствуя, как святой клинок прожигает нечестивую плоть, — то и пожнешь! Кровь, горячая и черная, хлестала изо рта Гросслиха. Рунный клык Аверланда выпал из латной перчатки. В какой-то момент его лицо стало лицом обычного человека, когда-то вдохновившего тысячи простолюдинов встать под его знамена. Он имел вполне благородные цели, пока Натасья не извратила их. — Всевластие… — прохрипел он. С губ капала кровь. — Всевластие… Его глаза остекленели, тело обмякло. Шварцхельм вырвал Меч Правосудия из его груди, и Гросслих рухнул на колени. Еще мгновение он так и стоял, словно не веря в произошедшее. Потом с мольбой взглянул на Шварцхельма. Лицо как лицо, никакой скверны. Он снова стал таким, каким был когда-то, — одним из славных сыновей Аверланда. Шварцхельм больше не колебался. Он замахнулся Рехтшталем и тяжело качнулся. Одно стремительное движение — и голова Гросслиха полетела в сторону. Она подскочила и катилась по грязи, пока ее не остановил отряд алебардщиков, устремившихся в атаку. Солдаты втоптали голову в месиво и вряд ли вообще ее заметили — вокруг них хватало ужасов битвы. Так она и сгинула, растоптанная, впечатанная в кровь и грязь, среди прочего хлама войны. Обезглавленное тело покачнулось и рухнуло. Так завершил свои дни курфюрст Хайнц-Марк, и конец этим дням положил человек, короновавший его. Шварцхельм наклонился и вытащил из грязи рунный клык. Черная жижа перестала капать с лезвия, и из-под покрова скверны показалась блестящая сталь. Шварцхельм вытер меч о свой плащ и взял его в левую руку. Теперь у него снова два клинка, как во время пешего путешествия из Альтдорфа: Меч Правосудия и рунный клык. Он развернулся, и вовремя — к нему подступали солдаты-псы. Смерть командира их ничуть не смутила, и битва шла своим чередом, не утихая. Гросслих ведь никогда ими по-настоящему не командовал. Он сам был марионеткой, орудием в руках более коварных сил. Шварцхельм прищурился и увидел, что Краус ведет людей в атаку на левом фланге. Со всех сторон имперцы бились в ожесточенной рукопашной. Положение оставалось отчаянным, и смерть Гросслиха ничего не изменила. Он уже собрался врубиться в ряды солдат-псов, но тут заметил краем глаза еще кое-что. Длинный кожаный плащ развевался на ветру, несущем тучи пепла. Плащ носил человек, которому, казалось бы, совершенно нечего делать в гуще схватки. — Последний в своем роде, — сказал себе Шварцхельм. Его внезапно захватила новая идея. Он взял наперевес оба клинка. — Я тебе клянусь: сегодня смерть тебя не настигнет. Да, Натасья изменилась. Последние человеческие черты ее облика исчезли, она теперь превышала средний рост на десяток футов. Тело стало чернее агата, силуэт по контуру слегка подсвечивался голубыми бликами. Глаза, по-прежнему лишенные зрачков, сияли холодными сапфирами. Человеческих одеяний как не бывало. Тело покрывали шевелящиеся ленты почерневшего шелка, они обвивались вокруг нее и гладили ониксовую кожу. Пульсирующий огонь эфира облизывал ее плечи и трепал волосы, и они метались, как пламя в печи. Рисунки, испещрявшие ее кожу, пропали, теперь остался единственный пылающий символ Слаанеша на груди. Черты пока оставались мучительно прекрасными, но колдовские изменения уже начались. Вместо ступней появились раздвоенные копыта. На пальцах выросли когти, какие когда-то были у ее «служанок»-убийц: тонкие, изогнутые, черные без примеси. Натасья теперь могла мгновенно перемещаться, исчезая в одном месте и сразу появляясь в другом, словно между ними не простиралось никакого пространства. Если она размыкала губы, чтобы говорить, рот обретал зловещие, страшные очертания. Между сверкающими клыками скользил длинный, как у ящерицы, язык. Натасья выглядела теперь точно как демоны, что служили ей, но она еще глубже погрязла в скверне и обрела куда большую силу. Ибо, хоть она и не являлась истинным порождением эфира, она сумела стать самым ужасным и омерзительным его творением, повелительницей демонов. Когда-то простая смертная, она поднялась до полубога. Она променяла неминуемо конечную жизнь на не имеющее конца проклятое существование, и условия этой сделки оказались страшными. Она теперь почти безгранично сильна, почти совершенно неуязвима. Она — абсолютное зло. Ценой этому стали жизни тысяч людей, умерших страшной смертью. Никакое человеческое оружие не могло причинить ей вреда, сама смерть не властвовала над ней. Она долго жила пленницей обычных пяти чувств, а теперь ее мир наполнился тысячами оттенков эмоций. Для ее взора теперь не существовало материальных пределов, она могла видеть все насквозь. Где простому смертному доступна лишь видимость, она постигала сущность, провидела многочисленные уровни будущего вплоть до недостижимых горизонтов. Люди представлялись ей хрупкими созданиями, лучистыми душами под тонким кружевом плоти. Их можно выдергивать из жизни и поглощать, как ребенок таскает лакомства со стола. Долго она лелеяла образ своего прекрасного видения — теперь реальность превзошла ожидания. Позади нее Камень все выбрасывал волны энергии. Жизни, принесенные в жертву, пробудили ее, башня увеличила ее силу, и этого хватило для преображения Натасьи. Аверхейм стал ее капищем, алтарем для жертвенных агнцев. Слаанеш доволен ею. Владыка Боли одарил ее улыбкой и преподнес в дар частичку своего сознания. Хотя она состояла из плоти и крови, подобно низшему земному существу, и корни ее оставались в этом мире, в душе ее царил такой ад, такое пылающее пекло, что простые люди по сравнению с ним казались тусклыми свечками. — Меч Возмездия, — проговорила она, узнав его образ в том, внешнем мире. Ее голос даже ее саму ошеломил. Он вобрал голоса всех, кто умер ради того, чтобы вызвать ее к жизни. Как и у настоящих демонов, в ее речи звучало множество языков. Мужчины, женщины, дети говорили ее голосом, и этот жуткий хор эхом отражался от стен. Натасья напрягла свои новые голосовые связки на весь диапазон их возможностей — от резкого крика до глубокого, громогласного рыдания. Ей понравилось. Ей вообще все нравилось. Где-то внизу с дерзким видом стоял тот, кого зовут Хельборг. Он поднял клинок, который она назвала по имени, — словно собирался этим гвоздиком поранить ее. Стоящий рядом с ним жалкий червяк, бывший когда-то ее мужем, тоже махнул какой-то железкой. А вот третьего в их компании, адепта их божка, стоило принять во внимание. Она видела, как под покровом его плоти мечется душа. Он не чужд миру Хаоса. Он даже побывал однажды в этом мире, а потом вернулся назад. Как интригующе. Ведь такое невозможно. — Посох Командования, — произнесла она, узнав имя по отпечатку в эфире. Древний артефакт по меркам Империи и совершенно пустячного возраста — по меркам ее повелителя. Может сделать ей больно, но не более того. — Ты — Верховный теогонист вашего божка. Она думала, что сейчас этот человек обрушится на нее с бранью, проорет обличительную речь, что она — мерзкое создание скверны и праведные соратники Зигмара сотрут ее с лица земли. Ничего подобного. Он не двинулся с места, только на конце его жалкого посоха заклубилось серое вонючее облако грязного смога. С его точки зрения, конечно же, оно казалось прекрасным сиянием сродни восходящему солнцу. — Ну вот и познакомились, — ответил Фолькмар. Его голос доносился издалека. Натасье пришлось напрячься, чтобы расслышать его сквозь сонм сверхъестественных голосов, трубящих в ее голове. Она еще не привыкла к миру демонов, он оказался куда богаче, чем реальность простых смертных, но путаным и трудным для понимания. Нужно время, чтобы освоиться. — Если вы утверждаете, что знаете, кто я такой, то вы так же точно знаете, что жить вам не позволят. Натасью не рассмешил этот образчик глупости. Пожалуй, афронт скорее оскорбил ее. Она знала про него куда больше, чем он мог себе представить. Просто видя, как его душа корчится во временном узилище, она догадывалась о его муках. Этот тип как раз в глубине души понимал тщетность своих усилий. Он видел конец света. Ему его показали. И все-таки он не смог покрепче взяться за ум. Смертные называли это верой, Натасья же не сомневалась, что это просто страх. Просто неспособность видеть полную картину, просто нежелание получить то, что тебе могут дать. Нет в этом ничего достохвального. Это жалко. Глупо. Трусливо. Пока звучала его фраза, образы, роящиеся на краю ее сознания, стали более понятными. Она увидела, откуда взялись материалы, которые ее окружали, возраст металлов и истории, тянущиеся за ними. Эти истории запечатлелись в веществе, были нанесены зарубками на земную поверхность и впечатаны в ткань времени. Железо, из которого сделаны стены шахты над головой Натасьи, добыто в копях в глубине Краесветных гор. Оно до сих пор кричало, соприкасаясь со скверной. Сам мир сопротивлялся ей — он знал, кто она такая. Но мир стар и немощен, а она — молода и полна жизни, как огонь. У всего есть предначертанная история. Вот истина в последней инстанции. В мироздании нет ничего, кроме историй, некоторые с понятными очертаниями, некоторые — как мимолетные тени. И люди, стоящие перед ней, — просто истории, протекавшие сквозь время, они лавировали среди возможностей, как рыба среди травы морской. Она снова посмотрела на Хельборга. Он имел много возможностей выбора. Мог бы он убить Шварцхельма? Она тут же увидела, как эта возможность разворачивается в ткани времени. Если бы он это сделал, Империя бы раскололась, и целое поколение погрузилось бы в пучину гражданской войны, пока не преодолело бы свою боль. Но Хельборг понятия не имел о такой возможности. Им тогда двигало милосердие. Какой он трогательно слабый и какой очаровательно глупый. — Ничто из того, что ты знаешь или умеешь, священник, не может причинить мне вреда, — холодно промолвила она. Отголоски мук, перенесенных при расставании со старой жизнью, еще отзывались во всем ее новорожденном теле. — Ты пришел сюда, только чтобы ускорить свою вторую смерть. — Бе’лакор тоже так думал, — сказал Фолькмар ровным голосом. Его посох начал обильно истекать темно-серой грязью, пачкая симфонию цветов перед ее взором и нарушая великолепную гармонию Камня. — Так думали многие из вас. Вы не так много знаете, как вам кажется. У меня есть возможность причинить вам вред. Ей надоело. Прислушиваться к смертным, чтобы разобрать, что они там говорят, — такая докука. У нее много важных, возвышенных дел, которым она может посвятить себя. Когда она была простой смертной, она могла ощущать только четыре измерения. Теперь ей доступно упиваться целыми двенадцатью, и тратить время на болтовню — плохой способ начать новую жизнь в этом чудесном мире. — Ну что ж, проверь это, человечек, — сказала Натасья, пристально глядя на движущихся где-то внизу людей и готовясь применить силы, которые вибрировали внутри нее, как сжатая пружина. — Изо всех сил постарайся меня обидеть. А как только твои силы кончатся, я познакомлю тебя с такой совершенной болью, что сами боги зарыдают, услышав твой крик. Глава двадцать первая Фолькмар придал сил своему посоху, и тот засиял золотым светом. Свет кольцом разошелся от навершия, заполнил зал, отразился от кромешно темной поверхности Камня. Заплясали на стенах тени от рельефных деталей. Огонь Хаоса снова возбудился, гудя, завертелся вокруг Посоха Командования, словно рой рассерженных шершней. Справа и слева от Фолькмара выступили вперед священники-воины — все хотели первыми нанести удар исполинскому чудовищу. Фолькмар с горечью пронаблюдал, как те, что приблизились первыми, мгновенно превратились в бесформенные кучи влажной содрогающейся плоти. Демоническую силу Натасьи не могли уловить обычные чувства. В прежней жизни она любила делать все изящно и в новом обличье сохранила эту манеру. Ни внезапных вспышек пламени, ни сверкающих разрядов молний, порожденных эфиром. Она действовала теперь силой разума, управляла ощущениями страха и боли. К ней приблизился первый священник — она щелкнула точеными пальцами, и человек взорвался, превратился в кровавый шар. На гвардейца, стоявшего рядом, она метнула холодный взгляд матовых глаз, и его доспехи разлетелись на мелкие куски. Незащищенное тело стало превращаться в месиво извивающейся разнородной плоти. Мясистые наросты обвились вокруг того, что раньше было горлом, и выдавили из бедняги остатки жизни. Новые смерти вызвали в теле Камня гулкий рокот. Фолькмар чувствовал заключенную в нем колоссальную энергию. Ее хватило бы, чтобы вознести Натасью на высшую ступень и сделать ее бессмертной, и, похоже, эта сила едва начала высвобождаться. Холодея от ужаса, Фолькмар осознал, что никак не может помешать этому. Приди с ним сюда хоть тысяча священников-воинов, это ничего не изменило бы. Надежда умерла — и для них всех, и для Аверхейма. — О кровь Зигмара! — возопил он, сопротивляясь этой мысли до последнего. В отчаянии он взмахнул посохом и послал поток яростного пламени в демоницу. Поток попал прямо в знак Слаанеша на ее груди и рассыпался кучей вертящихся искр по всему залу. Натасья отступила на шаг — совершенно невредимая. Она оскалилась, обнажив клыки, и вперила в Фолькмара презрительный испепеляющий взгляд. Он закричал и упал на колени. Что-то огромное и злое ворвалось в его нутро. Саму его душу словно выковыривали, тащили из бренного тела стальными когтями. Демоница его уничтожала. Теогонист уронил посох, который уже не мог подпитывать энергией. Сопротивление сокрушительной атаке забрало все оставшиеся силы. Он зажмурился, сморщился от боли. Его снова волокли в преисподнюю, из которой он однажды вырвался. Он уже видел в потусторонней тьме облик врага, который соединял и мужские, и женские черты. Темный Князь не переставал ждать Фолькмара с момента его предыдущей смерти и готовился снова приветствовать его. — Нет… — выдохнул теогонист. Он сопротивлялся как мог, собирая последние капли силы в своей истерзанной душе. — Не сейчас… Краем сознания он уловил, что мимо него бегут воины. Вспыхнул яркий свет, и ощущение, что его убивают, немного ослабло. Фолькмар перевел дух и приоткрыл глаза. Это Хельборг вступил в бой с чудовищной демоницей. Он нападал, и рунный клык со знаменитой зазубриной танцевал в его руке. Натасья с легкостью уворачивалась. Она с невероятной скоростью перемещалась в пространстве, просто исчезала и появлялась, не делая ни шага. Но, по крайней мере, Хельборг отвлек ее, и она больше не давила Фолькмара своей волей, и он смог подняться на ноги, снова взять Посох и подготовить его. — Это безнадежно, — раздался голос справа. Лейтдорф смотрел на гнусное создание и дрожал, дрожал и меч в его руках. Лицо посерело от страха. — Мужайся! — прикрикнул на него Фолькмар. — Черт возьми, Руфус, прояви стойкость! Как раз в это мгновение погиб еще один священник-воин, разорванный на части злобной волей Натасьи. Она отрывисто кивнула в его сторону, и тело вывернулось наизнанку, кишки рассыпались по Камню влажными кольцами. Шесть воинов уже погибли, даже не подойдя к Натасье вплотную. Хельборг продолжал налетать на нее, отчаянно и с вызовом вскрикивая, потому что никак не мог попасть. — Какой в этом смысл? — снова запричитал Руфус. Его уверенность в себе, появившаяся тогда, перед битвой, теперь улетучилась. Казалось, от страха он сейчас лишится ума. — Ее не победить. Фолькмар знал, что он прав. Но сейчас это стало неважно. — Это твой город, — прорычал теогонист, снова колдуя со своим посохом. — Твой долг — постоять за него. Он ринулся на Натасью, по пути зажигая золотое пламя на навершии своего оружия. — Эй ты, отродье Тьмы! — проорал он, выстреливая в демоницу плюющимся пучком молний. — Тебе не победить! Хельборг снова рванулся вперед — он все пытался распорядиться Клингерахом с толком. Он знал, что меч серьезно ранит, если нанести точный удар, но как раз попасть в демоницу никак не получалось. У него внутри все сжималось, когда он видел, как один за другим погибают его люди. Похоже, Натасье нравилось играть с ними как кошка с мышкой, поэтому она убивала сначала менее опасных воинов. Хельборг нацелился в ее огромное бедро, вертя клинком с удивительной скоростью и силой. В самый последний момент она скользнула на ярд в сторону, даже не переменив позы. Она подмигнула, щелкнула пальцами, и с последнего оставшегося гвардейца слезла кожа. Вместо человека появилась шевелящаяся и кричащая кровавая масса, которой только доспех не давал растечься. — Проклятая ведьма! — прошипел Хельборг, держа оружие наготове и соображая, что же делать. Тем временем Фолькмар прочно утвердился на ногах и снова послал струю золотого пламени прямо в ведьму. Кажется, его посох — единственное оружие, которое могло нанести урон ее нечестивой плоти. Разозленная тем, что ей мешают убивать, Натасья обратила внимание на неистового теогониста. Хельборг снова приготовился нападать, но тут заметил Лейтдорфа. Тот стоял как столб. Вульфсклинге был при нем, но он тупо держал его в руках. — Меч, Лейтдорф! — заревел Хельборг, кинувшись к курфюрсту. Походя увидел, что Фолькмара отбросило назад. — Вспомни Дракенмоор! Руфус испуганно вытаращился. — Я не смогу… — начал он, но Хельборг уже пинками гнал его на ведьму. — Атакуем вместе! — орал он, толкая того вперед. — Как тогда! Маршал бросился на демоницу первым. Лейтдорф, чудом собрав в кулак остатки храбрости, ринулся следом, и они вдвоем напали на великаншу. Наконец Хельборг впервые почти попал по ней. Ее отвлекла атака Фолькмара и смутил натиск двух древних мощных клинков, и она на мгновение дрогнула. От Хельборга она все-таки увернулась, но попала под удар клинка Лейтдорфа. Вульфсклинге прошел сквозь ее плоть, не причинив вреда и не задержавшись. Руфус потерял равновесие и упал на колени. В мгновение ока Натасья приложила его копытом, он заскользил по гладкому полу и с силой въехал в противоположную стену. Меч вылетел из его пальцев и ткнулся в изуродованное тело одного из погибших. Оставшись один и понимая, что ему не ранить ведьму, Хельборг отступил. Тогда два оставшихся священника-воина пошли в атаку, с силой размахивая боевыми молотами. Натасья повернулась к ним и снова показала клыки в ухмылке. Один из священников просто взорвался — только нагрудник крутился на полу, разбрызгивая кровь. Другого словно заклинило, лицо исказила мука. Он вздрогнул, и из его тела полезли кости, с пугающей скоростью удлиняясь и раздирая мускулы. Священник рухнул на пол и превратился в груду измочаленной плоти, которую все еще рвал растущий скелет. Оставшиеся шестеро священников-воинов совершенно растерялись от того, что проклятой ведьме нипочем любые атаки. Хельборг посмотрел, что там Фолькмар. Теогонист пытался сосредоточиться для очередного удара, но Натасья сильно ранила его. Лейтдорф тоже пока жил и даже стоял на трясущихся ногах, но вид имел абсолютно ошарашенный. — Ничего у нас не выйдет, — выдохнул Хельборг и сам растерялся от внезапного осознания своего бессилия. Но он снова поднял Клингерах и изготовился к нападению. Таков его долг, даже если надежды нет. — Слишком поздно. Эта сука убьет всех нас. Лейтдорф тяжело дышал. От мимолетного прикосновения к телу Натасьи его пробрала жгучая дрожь. В этот момент он почувствовал невероятную силу, затаившуюся в ней как сжатая пружина, и все, что он ощущал до этого, показалось ему пустяками. Он стал смотреть на нее. Она как раз отрывала руки и ноги очередного священника-воина. Делала она это со скучающим видом — словно вкушала легкую забаву перед началом настоящего веселья. Хельборг и Фолькмар, непобедимые герои Империи, смотрелись рядом с ней как малыши, собравшиеся поиграть в войнушку. Хельборг, как всегда, решительно отмахивал Мечом Возмездия и снова атаковал, пытаясь достать клинком исчезающее, эфемерное тело Натасьи. Одновременно Фолькмар послал в нее третий залп золотого огня. Теогонист метил в лицо, и крутящийся пучок молний попал в цель. Ее отбросило к Камню. Удар не навредил ей по-настоящему, но ее привело в ярость то, что ей опять надоедают. Она протянула ладонь, и невидимый толчок отбросил Хельборга, он взлетел в воздух, дрыгая ногами. Натасья сжала кулак, и Фолькмар согнулся пополам, упал на колени, сраженный болью. Посох потух. Преодолевая собственные муки, Лейтдорф похромал к Фолькмару. Он схватил теогониста за плечи, чтобы тот не завалился набок. Оставшиеся священники-воины героически напали на демоницу, стараясь отвлечь ее внимание от Фолькмара. Шесть жизней сейчас сгорят в этой атаке и подарят лишь несколько минут передышки. — Мой господин! — вскричал Лейтдорф, все-таки укладывая его на бок. Глаза теогониста помутнели — похоже, он плохо видел происходящее. — Слишком… сильная… — пробормотал он, смыкая слабеющие пальцы на посохе. Лейтдорф почувствовал, как отчаяние перерастает в яростный бессильный гнев. Он поднял глаза. Крыша зала была открыта, и вверх по шахте несся гигантский поток огня. Здесь находился родильный дом Натасьи. Вся огромная конструкция являлась просто усилителем энергии, необходимой для ее перерождения. Вот зачем ей понадобился Аверхейм. Ни земная преходящая власть, ни богатство значения не имели. Она просто использовала город как инструмент. Он посмотрел на Натасью. Она тем временем убила двоих воинов, заживо содрала с них кожу легким движением пальцев. Оставшиеся четверо пока бились, пытаясь причинить ей хоть какой-то вред. Хельборг тоже вернулся в схватку. Их храбрость вызывала восхищение, но вряд ли могла их спасти. — Вы можете снова зажечь посох? — спросил Лейтдорф с отчаянием в голосе. Фолькмар только помотал головой. — Оглянись вокруг. Она веками это создавала. Нам ее не одолеть. Лейтдорф стукнул кулаком по мраморному полу. Ничего он больше не боялся, просто впал в ярость. Столько боли, столько кровопролития, и вот чем все кончается. Его наследие обратили в пепел на его глазах, уничтожили для того, чтобы в мир пришло новое зло. — Но должен же быть выход ! Фолькмар еще раз помотал головой. — Ее демоническая природа совершенна. Мы не знаем ее настоящего имени, поэтому она неуязвима. Тем временем гадина растерзала последнего священника-воина, разорвала его плоть на полоски. Остались только Хельборг, Фолькмар и Лейтдорф. Обреченные точно так же погибнуть в подземелье башни из железа. А сверху доносился знакомый вой. Это демоны — слуги Натасьи — все пытались прорваться внутрь. Снова запылал огонь Хаоса, железо ревело под его напором. Камень ощущал близкую победу и радовался. — Ее настоящего имени? — спросил Лейтдорф, ощутив проблеск надежды. — А чем это нам поможет? Фолькмар взглянул на него. Мрачно улыбнулся со смиренным видом человека, готового к неминуемой смерти. — Тогда у меня получилось бы сделать ей больно. — Его голос сорвался на рык. — Клянусь Зигмаром, я сделал бы ей больно. Лейтдорф принялся развязывать что-то на поясе. — Найди еще силы, — вдруг приказал он, и его голос вновь обрел уверенность. — Найди их где-нибудь. Это еще не конец. Хельборг оттащил священника, но слишком поздно. Кожа лентами свисала с его тела. Несколько мучительных мгновений священник еще жил. Он уставился на Хельборга глазами, полными боли, кровь и слезы заливали его изуродованное лицо. Затем он замер, и еще один труп добавился к тем, что уже усеивали пол в зале. Хельборг шагнул назад, не сводя голубых глаз с нависающей над ним фигуры ведьмы. Натасья улыбнулась и пошевелила когтистыми пальцами. — Оставить тебя, что ли, напоследок? — спросила она себя, словно маршал — это десерт в конце банкета. — Эти умерли в одно мгновение. Твою смерть я растяну на целую вечность. На лице Хельборга появилась волчья ухмылка. Он выставил рунный клык между собой и демоницей. — Меня спасает моя вера, — провозгласил он. Натасья насмешливо подняла бровь. — Ты все еще в этом убежден? Как ты думаешь, эти священники веровали? — Они умерли славной смертью. Их души теперь с Зигмаром. Натасья недоверчиво покачала головой. — Что-то я тебя не понимаю, человечек, — сообщила она. — Я вас вообще не понимаю. У вас перед глазами иллюзия, и вы по-прежнему отказываетесь заглянуть за нее. Хельборг осторожно обошел демоницу, ища, нет ли у нее где-нибудь слабого места. — Я вижу достаточно далеко. — Ясно же, что нет. Она снова быстрее мысли перепрыгнула в пространстве и протянула когтистую руку, намереваясь схватить его за горло. И тут Фолькмар в последний раз оживился. Золотой луч вырвался из посоха и отбросил Натасью назад, рассыпав каскад ярких осколков. Она повернулась к теогонисту. Холодное недоумение исчезло с ее лица, сменившись яростью. — Ты еще жив? — бросила она. — Ты начинаешь меня раздражать, невежда. Она изготовилась для удара, сжала пальцы с когтями в кулак. Фолькмар отшатнулся. Весь залитый кровью, он приготовился стойко встретить надвигающуюся гибель. — Бедарруцибарр! — послышалось от дальней стены. Натасья резко обернулась, на ее лице внезапно отразились изумление и ужас. Перед ней стоял Лейтдорф. В дрожащих руках он держал свою книгу. Он стал читать дальше, и от его слов, как и при ее перерождении, огонь эфира вспыхнул ярче. — Бедарруцибарр цагарратумнан акц акц бероу! — Замолчи, червяк! — завопила Натасья, и ее руки загорелись синим пламенем. — Бедарруцибарр! — громогласно вторил Лейтдорфу Фолькмар. Он поднял посох и направил залп сверкающих стрел в тело Натасьи. Они с силой впились и, кажется на этот раз действительно поразили ее. Она попятилась к Камню. — Замолчите! — кричала она, окутанная струями мерцающего золотого пламени. — Это запретное знание! — Аббадоннодо неэрата градарруминам! — провозгласил Лейтдорф крепчающим голосом, старательно читая слова со страниц дневника отца. С каждым произносимым слогом Натасья словно становилась меньше ростом. Фолькмар выстреливал в нее новыми залпами праведного огня, и лицо его светилось жестоким наслаждением. — Услышь свое имя, отродье Слаанеша! — торжествующе взревел он. — Почувствуй, как твои силы обернутся против тебя! Натасья отшатнулась, когда в нее попал град залпов из посоха. Ее презрительная уверенность в превосходстве исчезла. Слоги ее настоящего имени эхом разносились по залу и придавали праведному огню посоха все большую мощь. Она дрогнула под его натиском и вскрикивала, когда стрелы огня ранили ее. Возобновил атаки и Хельборг, и он больше не казался карликом в сравнении с демоницей. Он широко замахнулся мечом, как косой, и наконец попал в ногу Натасьи. От соприкосновения рунного клыка с ее плотью полыхнула вспышка белого света. Брызнула кровь, черная, как Камень, разлетелась сверкающими ониксовыми бусинками. Натасья снова закричала, теперь от боли и отчаяния. Она резко выбросила вперед левую руку, сграбастала Хельборга за нагрудник и отшвырнула. Потом разжала пальцы другой руки и выпустила наружу всю свою силу. От взрыва зал содрогнулся до основания. Огонь Хаоса вспыхнул и побагровел, его рев стал неистовым. Фолькмара сбило с ног, посох вышибло из пальцев. По стенами поползли трещины, железные стяжки башни рвались, как бумага. Рухнула защита, демоны Натасьи ворвались внутрь и с громким воем полетели вниз по шахте. Лейтдорф отпрыгнул, когда пол под ним пошел трещинами. Мрамор вздыбился волной и раскололся. Снизу стал слышен гул подземных машин, похожий на гром. Натасья, шатаясь, пошла на Руфуса. С ее плеч стекал золотой огонь Фолькмара от последнего залпа. Ее серьезно зацепило, на каждом боку открылись глубокие раны. Из них сочилась жидкость угольно-черного цвета. — Ты, червяк! — прохрипела она с ненавистью. Хор множества голосов больше не звучал у нее в груди. — Не произноси слов, которых не понимаешь! Лейтдорф, спотыкаясь, шарахнулся в сторону. — Маламануар нерамумо клца йехеннум! — выпаливал он не останавливаясь и в то же время пытался увернуться от разъяренной ведьмы. Казалось, сами звуки ранят и злят ее. Уклоняться от нее слишком долго все равно не выйдет. Спрятаться в зале негде, и она еще способна быстро перемещаться. Демоница нависла над курфюрстом, как над карликом, готовая на все, только чтобы перестали звучать слова, которые пронзали как стрелы щит ее колдовской мощи. Лейтдорф выкрикивал магические слоги, пока в его книге оставалось что выкрикивать. Натасья, завывая от боли после каждого звука, раздававшегося в зале, отвела руку назад. Прямо из ее пальцев вытянулся, как струйка дыма, кривой кинжал. Он мгновенно затвердел и оказался грозным оружием с двумя лезвиями. Хельборг вскочил на ноги и бросился к Натасье. Фолькмар снова схватился за посох. Но они не успели. Кинжал устремился вниз, со свистом рассекая воздух, и вонзился глубоко в грудь Лейтдорфа. Руфус распластался на каменном полу. Курфюрст закричал, его тело выгнулось от боли. Книга выпала из рук. Натасья впилась взглядом в фолиант на полу, и пергамент занялся зеленоватым пламенем, страницы сморщились, свернулись трубочками и пропали. Тем временем Хельборгу удалось приблизиться. В шахте еще звучали отголоски демонического имени, и маршал поднял Меч Возмездия высоко над головой. Руны сияли в кроваво-красном огне, они отражали ярость Камня и возвращали назад к его поверхности лучи скверны. Натасья развернулась, чтобы дать отпор очередному врагу, но теперь оболочка неуязвимости покинула ее. Она снова оскалилась, обнажив клыки, и в глазах се отразилась такая злоба и ужас, что человека менее крепкого, чем Хельборг, этот взгляд просто стер бы в порошок. Рана на плече маршала вдруг снова раскрылась, плечо и грудь залило кровью. Лицо Натасьи пошло волнами и стало лицом Шварцхельма, потом черты перепутались, на него воззрилась причудливая смесь человека и демона; раздался вопль ненависти. Он не дрогнул. Мощным, сокрушительным движением он обрушил меч. Удар вышел точным, лезвие прорезало созданные эфиром жилы легко, словно бренную плоть. От удара возник яркий световой шар, он пролетел через зал и унесся, вертясь, вверх по шахте. В толще огня эфира остался след. От Камня веером расходились новые трещины, пол поднимался огромными морщинами, через разломы прорывались клубы дыма от печей в подземелье. Натасья вскрикнула от боли, ее голос, состоящий из многочисленных чужих голосов, заметался между железными стенами. Лицо снова стало ее лицом, оно пылало болью и яростью. Она вывернулась, освобождаясь от рунного клыка, и на ее теле обнаружилась огромная рана с рваными краями. Наружу хлынул поток желчи, она пенилась и шипела. Хельборг нырнул под яростный удар кинжала Натасьи и снова взмахнул Клингерахом. Лезвие глубоко вонзилось в живот врага, рассекло его, достало до позвоночника, и тот прогнулся. Демоница рухнула на колени, исходя кровавыми слезами. Огонь Хаоса вздрогнул как живой и отпрянул от нее, он отворачивался и разбегался в стороны от ее угасающей жизни. Натасья склонилась еще ниже, обхватив себя окровавленной рукой. Она посмотрела на Хельборга, теперь ее личина оказалась вровень с его лицом. Во взгляде ведьмы мешались презрение, ярость и изумление. — Ты представить себе не можешь, что ты натворил, смертный, — прохрипела она, и голоса, составляющие ее голос, наложились друг на друга и перепутались. — Представить не можешь… Хельборг не слушал. Меч Возмездия взмыл вверх, в нем отражались блики огня Хаоса. — Хватит! — прорычал он и обрушил клинок. Мгновение не происходило ничего. Отрубленная голова Натасьи откатилась от тела и задержалась возле раненого Лейтдорфа. Все так же ревел огонь эфира, работали машины, выл ветер. И тут по стволу шахты обрушились демоны Натасьи, они вопили как злющие гарпии. Хельборг встал на их пути, рунный клык вспыхнул священным огнем. Усталости как не бывало. Он снова походил на героя древности — в освященных доспехах, в знаменитом шлеме рейксмаршала с ястребиными крыльями. Он ждал, пока они приблизятся, держа Меч Возмездия обеими руками, и пламя Хаоса развевало его плащ. Вот налетела первая демоница — руки раскинуты в стороны, зубы оскалены. Мгновение спустя она лежала на полу рядом со своей госпожой, разрубленная мечом Хельборга. Другая тоже наткнулась на лезвие, и священный металл разрезал ее пополам. Остальные остановили свою гонку — они внезапно с ужасом увидели изуродованное тело госпожи. Перепуганные, они нерешительно замерли в воздухе над самым Камнем. Пока они осматривались, Фолькмар поднялся на ноги. — Власть переменилась, шлюхи Слаанеша! — воскликнул он мстительно и взял свой посох. — Убирайтесь, пока мы вам позволяем, или всех вас разорвет на части Меч Возмездия. Они посмотрели на Фолькмара, затем на Хельборга. Рейксмаршал ответил им тяжелым решительным взглядом. Меч в его руках пульсировал энергией, руны светились. Клинок вернулся к своему хозяину, он жаждал убивать и до сих пор не напился. Демоны завизжали и ринулись прочь, подгоняемые нахлынувшим огнем эфира. Их визг эхом заметался в стволе шахты и затих, когда они, кружась по спирали, улетели к самой вершине. Башня зловеще заскрипела… От стен отламывались куски железа и камня, потекли ручейки пыли. Хельборг проследил взглядом за удирающими тварями, потом тяжелыми шагами направился к Лейтдорфу. Пошел к нему, хромая, и Фолькмар. Пол под ними трескался. Где-то внизу грохотало, хотя под ними была цельная скала. Лейтдорф выглядел бледным. Кинжал Натасьи с ее смертью исчез, но она успела нанести ужасную рану, которая и не думала затягиваться. Крови не было, только дыра с темными краями. Руфус с трудом дышал. Увидев Хельборга, он попытался приподняться на локтях. — Не шевелись, — велел Хельборг, присаживаясь рядом и с тревогой глядя на рану. — Можно ли что-нибудь сделать, теогонист? Фолькмар тоже присел рядом с Лейтдорфом. Положил мозолистые руки на рану. Руфус передернулся от боли. Теогонист закрыл глаза, нащупывая в эфире ответ. Когда он их снова открыл, взгляд стал серьезен. — Между нами не может быть лжи, Руфус Лейтдорф, — промолвил он. — Рана смертельная. Лейтдорф слабо улыбнулся. — Ну и дураком я выгляжу, да? Он закашлялся. Из горла на доспех вылетела кровь. — Вы — победитель, курфюрст, — проговорил Хельборг, и его суровое лицо исказила гримаса боли. — Помните, что вы говорили в Дракенмооре? Вы доказали, что она — корень зла. Лейтдорф обратил гаснущий взгляд на мертвое тело повелительницы демонов. Она лежала в нескольких футах — огромная, истерзанная, но все еще до боли соблазнительная. — А я ведь искренне верил, что люблю ее, — прохрипел он. Лицо из серого стало белым, на лбу выступили капли пота. — Представляете? Хельборг и Фолькмар молчали. Снизу слышалось, как железо и камень сталкиваются и скрежещут. Из шахты вновь посыпались обломки, рев огня Хаоса то замолкал, то начинался вновь. Башня разрушалась, лишенная поддерживавшей ее магии. — Я думал, она даст мне больше, чем власть в Аверланде. — Руфус прерывисто дышал и все смотрел на Натасью. — Я думал, она даст мне то, что я хотел. Я хотел сына, лорд Хельборг. Можете меня за это упрекнуть, если все еще нужны упреки. Мой род гибнет здесь со мной. Я последыш. Хельборг схватил умирающего за руку. — Вы спасли город, — с чувством сказал он. — Ваш поступок останется в памяти людей. — Нет, — проговорил Лейтдорф, струйка крови вытекла из потрескавшихся губ. Голос упал до шепота. — Расскажите всем, что сделал мой отец. Это он раскрыл ее настоящее имя. Скажите им… Руфус снова закашлялся, из горла хлынула черная пузырящаяся жидкость. Он крепко сжал руку Хельборга и говорил из последних сил. В предсмертные минуты на его лице читалась непреклонная решимость. — Скажите всем: он не сошел с ума. Глаза умирающего потускнели. Он напрягся, пальцы свободной руки словно сжали с усилием что-то невидимое. Он в последний раз судорожно вздохнул и замер. Его пухлое лицо, перепачканное кровью и пеплом, стало спокойным. В мерцающем свете кроваво-красного огня он вдруг стал поразительно похож на Мариуса. Сверху полетели новые обломки. Огромная железная стойка прогрохотала по стволу шахты, стучась о ее стенки и вертясь, она рухнула на пол у дальней стены зала. Языки пламени, настоящего, а не рожденного Хаосом, полезли сквозь трещины в полу. — Надо уходить, — заторопился Фолькмар. — Мы ведь возьмем его? — сказал Хельборг, делая движение к телу Руфуса. — Оставь, — велел Фолькмар и встал. — С ним мы пойдем медленнее. И потом, он здесь победил и здесь хотел править. Тут ему лучше, чем в пышной гробнице даже в самом Альтдорфе. Хельборг помедлил, потрогал свое кровоточащее плечо. По стенам между тем ползли новые трещины, железные пластины задирались, обнажая пульсирующую, первобытную сущность эфира. Башня полнилась им, она являлась каналом зловещей энергии. Он поднялся, задержавшись только для того, чтобы поднять меч Лейтдорфа с места, куда он упал. — Нет, ты не молокосос, — проговорил он, с горечью глядя на мертвого Руфуса. — Ты должен был жить, и это должно принадлежать тебе. Хельборг с Фолькмаром поспешили к дверям. Башня уже рушилась. В зале, который они покинули, остались только мертвые тела и посередине, как средоточие зла, — Камень. Некоторое время он светился в темноте, словно глотал последние капли силы. А потом умер и стал обычным тускло-серым камнем. Огонь Хаоса вспыхнул около него, закружился в предсмертном яростном вихре и потух. Погибшие лежали рядом на земле, словно толпу внезапно сморил сон. Среди них был мертвый Блох, его тело уже окоченело. Ферштолен еще жил, но сердце его едва билось, а лицо побелело как полотно. Он лежал рядом с убитым товарищем и не слышал грома битвы: его пожирал изнутри яд Гросслиха. Совсем рядом Шварцхельм удерживал позицию против озверелых врагов. Вот он взмахнул Рехтшталем, и солдат-пес отлетел, разрубленный пополам. Имперцы тоже стойко сражались. Строй пока держался, но воинов становилось все меньше. Намерения потеснить врага давно улетучились. Имперские силы истощились и крайне вымотались нескончаемыми стычками с ордами противника. За все эти часы они не продвинулись ближе к городским стенам, а равнина перед воротами по-прежнему кишела солдатами с жуткими, светящимися лиловым светом глазами. Аверхейм не взять в ходе наступления. Лучшее, на что они могли надеяться, — это выстоять до рассвета и организовать отход. Так как удалось уничтожить не все аверхеймские боевые машины, то и отступление грозило большой кровью. — Мы проигрываем бой! — раздался знакомый голос. Краус пробился поближе к Шварцхельму. Шлем он утратил в рукопашной, лоб его испачкался кровью. Кто-то торопливо, как уж удалось в гуще битвы, перевязал его рану, но кровотечение не останавливалось. — Ты забываешь про Хельборга. Краус фыркнул и сделал выпад в сторону подступивших к нему врагов. Похоже, рана не сильно ему мешала. — Это еще один меч, — резко бросил он, напряженно работая клинком. — Всего лишь еще один меч. Не успел он договорить, как что-то произошло. Со стороны окутанного дымом города, до которого так и оставалось с полмили, раздался тяжелый перекатывающийся грохот. Его услышали все. Кто-то остановился, не в силах больше драться, когда земля под ним содрогнулась. Солдаты-псы застыли на полушаге. Имперцы обмякли. Оружие выпало из ослабевших рук. Еще один раскат грома. Содрогнулся огромный извивающийся столб ревущего пламени. Громадная колонна потока эфира дрогнула, словно водопад, у которого иссяк источник. Из-за городских стен снова загремело. Башня все еще мрачно возвышалась над ними, окутанная ореолом огня. — Замрите, граждане Империи! — проревел Шварцхельм, поднимая оба меча над головой. Измученные алебардщики и мечники подняли взгляды, не веря своим глазам. Враг прекратил атаковать. Смертоносные войска Гросслиха вдруг застыли неподвижными, безразличными истуканами. Воронка облаков над башней разошлась, обнажив темно-синее небо. Снова послышался отдаленный грохот, и из-за стен поднялась туча пыли и пепла. Это рушились одна за другой башни на стенах — копии главной башни торжественно и величественно оседали внутрь себя. — Что это? — спросил Краус. В его глазах теплилась надежда. Солдаты-псы вдруг попадали на колени и принялись царапать свои железные морды. Злая воля, которая вела их в бой, исчезла, и теперь в их заколдованных телах осталась только боль, она захлестнула их. Армию рабов Камня, заполонившую равнину, поглотила пучина мучений и самоуничтожения. Шварцхельм даже не улыбнулся. Он повернулся и посмотрел в сторону востока. Ночное небо серело, окрашивалось светлым. — Вот и рассвет, — промолвил он. Проблески солнца отразились в его высоко поднятых мечах. Со стен Железной башни, такой огромной и горделивой, с большой высоты полетели металлические крепления. По ее громадным бокам потекли трещины, сквозь которые просвечивало красное — словно раны на теле живого существа. Шлейфы черного дыма поднялись от фундамента — их испускали мощные машины, все еще работавшие в подземельях. Какая бы башня ни была грандиозная, но, когда исчезла злая воля, построившая ее, даже она не выдержала напряжения. Она рушилась. Люди, больше не принуждаемые к участию в смертельных схватках, уставились на это зрелище. Кто-то отвесил челюсть в изумлении, иные зарыдали от облегчения, другие пали на колени и стали возносить хвалы Зигмару и Ульрику. Остальные дали волю гневу и бросились на врагов, громя беззащитных вражеских солдат, только и способных тупо стоять там, где их застала гибель башни. Краус вложил меч в ножны, с гадливостью наблюдая, как мучаются прямо перед ним солдаты-псы, цепляясь за свои изуродованные тела. Некоторые сорвали железные маски — показались неестественно вытянутые морды. Имперские солдаты неуверенно смотрели на командира, явно разрываясь между ненавистью и смущением. — Какие будут приказания, мой сеньор? — спросил Краус. Похоже, он испытывал те же чувства. Шварцхельм убрал в ножны рунный клык Аверланда, взяв в правую руку обнаженный Рехтшталь. — Людям держаться вместе, — распорядился он. — Надо забрать отсюда в безопасное место Ферштолена и тело Блоха. Если уцелел хоть один лекарь, пусть он займется герром советником. Мне бы не хотелось увидеть его смерть. Во всяком случае не сейчас, когда так много сделано. — А вы? Шварцхельм, не отвечая, повернулся и зашагал к городу, распихивая шевелящуюся массу солдат-псов. Никто не смел ему препятствовать. — Поле твое, капитан, — бросил он на ходу, и в голосе его больше не осталось боли, которая не покидала его с момента происшествия на Формейстерплац. — Если мой соратник одержал победу, я всегда готов воздать должное. Впереди него увядал, угасал столб пламени, еще недавно такой грандиозный. Рев огня стих, обнажились обугленные, осыпающиеся аверхеймские шпили. Из воздуха уходила мучительная давящая тяжесть, и по полю боя пронесся освежающий ветер. Снова поднялись разорванные штандарты. Встали на ноги истерзанные отряды солдат. Башня со зловещим скрипом кренилась на сторону. С нее обильно сыпались крепления — прямо на разрушенный город. По стенам ползли новые трещины, они разламывали на части знаки Хаоса, уничтожая их симметрию. Из подземелий у оснований могучих колонн вырвался настоящий огонь, и теперь он лизал металлические переплетения вместо колдовского пламени, так долго царившего в городе. В закопченное небо вырвался последний раскат грома, зародившийся глубоко в чреве разоренного Аверхейма. Башня снова пошатнулась, с нее дождем падали остроконечные контрфорсы и перекладины. Рухнула, вращаясь, распадаясь на лету на части, зубчатая корона — взметнулось облако пыли и пепла. Гигантский скелет построенной Натасьей цитадели ужасающе медленно осел внутрь самого себя. Железные части заскрежетали друг о друга, полетели снопы искр. Словно лавина в горах, проклятая постройка соскользнула на землю и обратилась в руины — это выглядело даже грациозно. Поднялось еще одно облако дыма и смога, гигантское и устрашающее. А потом его унес прочь ветер с востока, растрепал и рассеял — точно так же, как рассеялись нечестивые мечтания тех, кто все это затеял. Башни не стало. Битва за Аверхейм закончилась. Глава двадцать вторая В анналах истории Империи победе при Аверхейме в первую очередь предстояло трактоваться как триумф Верховного теогониста Фолькмара Мрачного. Почетных упоминаний удостоятся сеньор Хельборг и сеньор Шварцхельм, а также дань уважения пожнет подвиг геройски погибшего Руфуса Лейтдорфа. Летописцы исчерпывающе, в деталях расскажут о тактическом гении командующих имперскими армиями и трусливом малодушии вооруженных орд великого врага. Как всегда, поражение войск Гросслиха подадут как доказательство того, что самое передовое государство человечества — Империя — непобедимо и всякое противостояние ей тщетно. Авторы хроник не упомянут ни словом о разрушении города. Они умолчат, что он лишился почти всего населения: одних аверхеймцев послали погибать в боях, других уморили работой при строительстве башни. Никто не расскажет, что из сорокатысячной армии Фолькмара осталось в живых и вернулось в Альтдорф не более четверти. Также историки обойдут вниманием перечень ошибок и подлостей, которые привели к тому, что Гросслиха, а не Лейтдорфа короновали курфюрстом. Они уверены, что те, для кого они пишут, никогда ничего толком не помнят, и время сгладит эти невыигрышные подробности. Важно, что врага победили и власть Карла-Франца упрочилась. Однако невозможно скрыть очевидное: город разорили дотла. Аверхейм лежал в руинах, выжженный огнем и наполненный запахом разложения. Река чернела от пепла и сажи, улицы пестрели винно-красными пятнами крови. Хотя огонь Хаоса улетучился и демоны убрались, следы их безумия словно отпечатались в темных закоулках. На очищение ушли месяцы. Из окрестных городов созвали сотни охотников на ведьм. Фолькмар сам руководил ритуалами уничтожения колдовского мусора и провел в самом центре истерзанного города несколько недель. Уцелевшее войско осталось с ним, только вместо мечей они срочно взяли в руки кирки и лопаты. Предстояло еще долго трудиться — сносить развалины башни и возрождать то, что осталось от прежнего Аверхейма. Сразу после окончания битвы многие, и Хельборг в том числе, советовали не восстанавливать и не заселять столицу Аверланда. Слишком глубоко въелась в ее лицо скверна Хаоса, слишком велики оказались потери. Зато Фолькмар категорически отверг эту точку зрения. Ведь на севере уже давно шла масштабная война, она поглощала ресурсы и живую силу, подрывала устои Империи. Народным массам требовалось свидетельство победы. Доказательство того, что потерянные позиции можно вернуть. Поэтому теогонист приказал поднять Аверхейм из руин. Разрушенные дома и развороченные улицы ремонтировало его войско. Из близлежащих городов переманивали торговцев и солдат для гарнизона, целые семьи, которым обещали достаток и благополучие. Обнаружились сокровищницы Гросслиха, их золото пошло на покрытие затрат по реконструкции. Только железо, из которого состояла башня, снова использовать не стали. На несколько недель развалины оцепили, и целая когорта священников при помощи ритуалов разрушала их до основания. Вонь расплавленного металла висела над городом горькой пеленой еще долгое время после того, как последние железяки переплавили в слитки и отправили на судах куда подальше. Глубоко под землей еще оставался Камень. За все долгие месяцы восстановительных работ один только Фолькмар рискнул снова спуститься в потайной зал, и никто не услышал от него ни слова о том, что он там делал. К тому моменту, как осень перетекла в зиму, широкий двор, где раньше стояла башня, вымостили заново, а последние средства из запасов Гросслиха пошли на возведение на этом месте собора. Через несколько лет здесь возникла огромная и роскошная церковь Зигмара Разрушителя Ереси, перекликающаяся с громадой заново отстроенного на другом берегу реки Авербурга. С годами она стала центром паломничества, сюда стекались молельщики из всех уголков южных провинций Империи. Однако священники неохотно шли служить под ее пропитанные ароматом благовоний своды. Храм быстро заработал дурную славу несчастливого места, и здешние клирики уже ничего хорошего не ждали. Еще много лет ушло на то, чтобы Аверланд снова начал процветать. Земля давала плоды, женщины исправно рожали новых аверландцев, и плохие воспоминания быстро потускнели. Трагедия Аверхейма обернулась гибелью для многих семей, но стала отправной точкой для появления новых. Снова началась торговля на реке Авер, последний указ Гросслиха с облегчением отменили. Назначили нового штатгальтера. Им неожиданно стал вытащенный из безвестной глуши Гренцштадта и поставленный управлять целой столицей Клаус Мойнинген. Он оказался толковым ставленником и демонстрировал преданность императору практически во всем. При его руководстве шумиха насчет нового курфюрста поутихла. Эту тему периодически поднимали, но всегда находили повод ее отложить. Все согласились, что когда-то в будущем этот вопрос придется решать, но все понимали, что Аверланду еще долго предстоит готовиться к этим решениям. Сразу после великой битвы никто ни о чем таком еще не думал. Солдаты войска Фолькмара радовались уже тому, что живы. Под руководством Крауса они постепенно завершали мрачное дело — добивали отупевших Гросслиховых вояк. Когда Фолькмар вернулся к своему войску и снова взял командование, для убитых устроили гигантские костры. Как и в Тургице, в одном жгли своих, в другом — врагов. Причем первый вспыхнул чистым, яростным пламенем, а второй тлел, распространяя лиловый дым, и явно собирался не угасать много дней. Все понимали, что город никогда не обретет прежнюю судьбу. Плодородную почву, что была здесь до того, как Натасья сделала свое черное дело, отравили. Холм Аверпик почти сровняли с землей адские боевые машины. Но даже на его месте снова вырастет трава. Просто понадобится время, которое, как известно, лечит все. Ферштолен лежал на тюфяке, уставившись на полог палатки. Он укрылся одеялами и своим плащом, но его все равно трясло. Дул резкий ветер с востока, улетучивались последние следы лета. Уже четыре дня как окончилась битва, а он почти не спал. Хуже того, отрава никуда не делась из его тела. Видимо, самый плохой период он пережил благодаря лекарю, которого нашел Фолькмар. Однако шпион сам достаточно понимал в алхимии, чтобы осознавать, что брешь в его здоровье проделана серьезная. Он по-прежнему не мог подняться на ноги, в глазах плыло. Возможно, со временем станет лучше. Возможно, нет. Полог откинулся, в палатку нырнул Шварцхельм. Он оказался настолько огромным для ее тесного пространства, что это выглядело даже смешно — как слон в посудной лавке. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Шварцхельм. — Лучше, — соврал Ферштолен. — В городе готовят комнаты. Тебе лучше перебраться туда. — Ни за что, — ответил Ферштолен и передернулся под одеялами. — Мне и здесь хорошо. Я бы предпочел больше никогда не видеть Аверхейм. Шварцхельм пожал плечами. — Как хочешь. Я, кстати, скоро уезжаю. Император хочет меня видеть. — О, я рад. Он простил вас? — Сомневаюсь. Скорее грядет наказание за все. Пошлют на север. — Опять на войну? Какой ужас. Шварцхельм не улыбнулся, но и не нахмурился. Над ним вдруг словно рассеялось облако печали. — А мне бы там не помешал толковый агент. Ферштолен покачал головой. — Насчет моего мастерства в бою вы все уже поняли, — проговорил он. — И в любом случае такие, как я, больше не нужны. Он пристально посмотрел на Шварцхельма. — Извините, мой сеньор. С меня хватит этого всего. Шварцхельм дернул бровью. — Питер, ты нездоров. Не делай поспешных выводов. Ферштолен печально улыбнулся. — Когда погибла Леонора, то все, чего я хотел, — найти способ отплатить тем, кто погубил ее. Вы подсказали мне этот способ. Мы много сделали вместе, и я горжусь этим. Он покачал головой, вспоминая прошедшие месяцы. — Но теперь — все. От меня больше нет пользы. Может, удастся продолжить службу как-нибудь иначе. Или мне вообще недолго осталось. Шварцхельм задумчиво пожевал губами. Пристально посмотрел на Ферштолена. — Мы еще поговорим об этом, — сказал он после паузы. — Есть много способов служить императору, а ты у нас парень с уникальными талантами. Подумай об этом хорошенько, когда твои раны заживут. При упоминании о ранах Ферштолен поморщился. Он знал, что некоторые из них не заживут никогда. — Как скажете. — Он вдруг захотел сменить тему. — А вы, мой сеньор? Это ведь было испытанием для всех нас! — Не без этого, — отвечал Рыцарь-Защитник императора. — И впереди ждут новые испытания. Но здесь мы победили, и это главное. Он неловко поднялся и уперся головой в холщовый полог палатки. — Ну, я рад, что тебе лучше, — сказал он хрипло. — Помни мои слова — не делай поспешных выводов. Сообщай мне, как сможешь, о своем самочувствии. Я потерял в этой драке много друзей, Питер. И не хочу терять еще одного. «Друзья». Слово, которого он никогда раньше не слышал от Шварцхельма. — Сообщу, — только и сказал Ферштолен. Шварцхельм кивнул, неуклюже повернулся и выкарабкался из палатки. Питер откинулся на кушетку: разговор утомил его. Он чувствовал, что внутри отрава перешла в новую атаку. Легко выздороветь не получится, не существует простого пути к освобождению. — Леонора… — выдохнул он и прикрыл глаза. Хоть что-то хорошее случилось — он отчетливо увидел ее лицо. Его видения не содержали иных неясных личин. Он знал, что боль уйдет не сразу, но кошмары закончились. Хельборг и Фолькмар стояли на обрушенном склоне Аверпика и осматривали окрестности. В нескольких милях от них тлели развалины Аверхейма. День выдался холодным, по равнине плыл дым от множества костров. В воздухе висел тяжелый дух — зловоние горящей плоти и расплавленного металла, и его не мог развеять резкий ветерок с востока. — Вы получили известия от императора? — спросил рейксмаршал, бесстрастно глядя на разрушенный город. На его рану наложили новые швы, он имел совершенно здоровый вид. Доспехи блестели в тусклом свете дня, ветер шевелил плотный плащ. Фолькмар кивнул. — Он вызывает Шварцхельма обратно в Альтдорф. Мне предписано оставаться, пока мы в городе все не наладим. — И все? Фолькмар мрачно усмехнулся. — Он передавал поздравления. Я думаю, он в ближайшее время велит вам снова отправляться на север. Хельборг коротко кивнул. Этого следовало ожидать. Ему самому не терпелось уехать отсюда, он жаждал найти новые приключения на войне. Он вернется в Нульн, затем поедет в Альтдорф, а потом туда, куда пошлет Карл-Франц. Такова жизнь на службе Империи, а другой жизни у маршала нет. — А ведь еще совсем чуть-чуть — и все, теогонист, — сказал он задумчиво, глядя на останки башни. Железный остов торчал на фоне неба, как скелет. — Если бы Лейтдорф не назвал ее имени… — Но он назвал, — резко оборвал его Фолькмар. — Провидение пожелало этого, и по вере воздалось. Хельборг медленно кивнул. — Да, это так, — молвил он. — Именно так. Он отвернулся от поля боя. — Будет ли кенотаф Лейтдорфу? — Через какое-то время. Его память увековечат как подобает герою. — А его последнее желание? — Историю не следует переписывать. Причина безумия Мариуса останется в тайне. Хельборг снова кивнул. Он сожалел, но понимал, что так надо. — Лейтдорф думал, что Хаос не имеет над ним власти, — промолвил он. — Он говорил мне об этом, но я не поверил. Скажи, Фолькмар, знает ли история династии, не подверженные скверне? Фолькмар пожал плечами. — Не исключено, — сообщил он, — но это не имеет значения. Род Лейтдорфов пресекся, а досужими домыслами войны не выиграть. — Я никак не забуду его слова. Мы многое смогли бы узнать, останься он жив. — Не бери в голову. Враг идет путями коварства. Надежны только вера и сталь. — Долго еще, теогонист? — мрачно спросил Хельборг. Оба понимали, что он имеет в виду. Никто не знает, сколько еще продлится война на севере. За каждую победу приходилось платить огромную цену. Аверхейм — пока последний в списке ран, нанесенных Империи. Это не может продолжаться вечно. — Пока последний из нас не падет жертвой, — ответил Фолькмар, и это прозвучало отнюдь не ободряюще. Вдруг их прервали. Вверх по склону шла массивная фигура в латных доспехах, при каждом шаге утопающая в рыхлой земле. На боку у гостя висел длинный меч, а с шеи свисала подвеска в виде Молота Зигмара — Гхал Мараза. Фолькмар поклонился Хельборгу. — Меня ждет куча дел, — сказал он, делая шаг к городу. — Мы еще поговорим. Утро вечера мудренее. — Да пребудет с тобой Зигмар, теогонист. — О, я уверен, Он обязательно пребудет. Фолькмар похромал вниз по склону и приветственно кивнул Шварцхельму, когда они миновали друг друга. Они стояли на склоне вдвоем — Хельборг и Шварцхельм, предводители армий императора. Молча смотрели на город. Прибыло подкрепление из Штрайссена, колонна осторожно пробиралась по изборожденному ямами и траншеями полю. Даже с такого расстояния и Хельборг, и Шварцхельм видели ужас и изумление на их лицах. — Я слышал, тебя у нас забирают, — сказал наконец маршал, не сводя взгляда с города. — Да, скоро, — пророкотало в ответ из бочкообразной груди Шварцхельма. — Карл-Франц желает услышать от меня слова раскаяния. — Тогда обязательно расскажи ему, как все было, — посоветовал Хельборг. — Расскажу. Снова помолчали. Даже примирившись на пустошах, два старых служаки толком не поговорили. После битвы они любыми способами уклонялись от общения, старательно обходя недоговоренности, как делают бывшие возлюбленные, которых судьба зачем-то снова свела. Они умели играть со смертью, а не со словами, и изящные выражения не являлись их сильной стороной. — Я рад, что ты тогда вернулся, Людвиг, — промолвил после паузы Хельборг. Получилось зажато и неумело. — Это был мой долг. — Ну и что? Обычный человек на твоем месте держался бы от меня подальше. Он повернулся к Шварцхельму, неловко улыбнулся. — Я чуть не убил тебя. — И ты имел на это право. Хельборг небрежно махнул рукой. — Это все происки великого врага. Мы оба это знаем. — Они сыграли на моей обиде, Курт. Вот это действительно правда. Хельборг внимательно посмотрел на собеседника. — Тогда можно сказать, что ты тоже имел на это право. Шварцхельм промолчал. Хельборг снова уставился на равнину и глубоко вздохнул. На высоте Аверпика воздух казался менее едким, чем внизу, хотя от холма осталось немного. — Это не должно повториться, — твердо сказал Хельборг. — Наше соперничество навсегда, но мы никогда не должны становиться врагами. — Никогда, — согласился Шварцхельм. — Клянешься? — спросил маршал. — У нас священные клинки, они могут засвидетельствовать клятву. Он обнажил Клингерах, лезвие блеснуло в свете пасмурного дня. На середине лезвия все еще виднелась зазубрина. Когда найдется время, меч стоит перековать. — Клянусь, — подтвердил Шварцхельм и обнажил Рехтшталь. Они скрестили клинки, лезвия встретились у самых гард. Два воина смотрели друг другу в лица, разделенные скрещенной сталью. — Во имя Империи, — провозгласил Рыцарь-Защитник императора, крепко сжимая рукоять Меча Правосудия. — Да не будет разлада между нами. — Во имя Империи, — повторил рейксмаршал, держа обеими руками Меч Возмездия. — Да не будет разлада. Они долго стояли так, позволяя духу оружия услышать слова и не разнимая лезвий, пока не отзвучало эхо их клятвы. Внизу простиралось поле смертельной битвы, ужасный памятник безрассудству, алчности и предательству. Почерневшие камни еще дымились, опаленные огнем войны, а река темнела от крови и словно собиралась выйти из берегов. Однако далеко на горизонте на пастбищах уже росла такая же пышная, как и прежде, трава. Люди не отдали Аверланд Хаосу. На горизонте разошлись облака, на далекие холмы брызнули солнечные лучи. В этом мире все еще царила красота, и за его сокровища стоило бороться. Наконец воины разъединили клинки и вложили их в ножны. Не говоря больше ни слова, двое мужчин повернулись и пошли по склону Аверпика к городу. За их спинами ветер гулял на склонах холма, взъерошивая траву и сбегая по противоположной стороне к месту, где похоронили славных героев. Там легли в землю Шрамм, Блох, Группен и другие воины, сложившие головы в последней битве за Аверхейм. Место их упокоения никто не обозначил надгробьем, не написал на могилах историю их борьбы. Их дела говорили сами за себя, превращая их в таких же героев, как те, кто остался жить, и все они являлись частичками, составлявшими славную мозаику истории Империи со времен самого Зигмара. Они прозвучали мимолетным эхом среди грохота войны, которой не суждено закончиться. В этой войне с каждым звоном меча и ударом копья появлялись новые герои. Она обязательно даст начало предательству и обману, зарождающимся в чертогах безумия под самой крышей мира. Она снова зальет кровью мир людей и в который раз явит примеры удивительной доблести. Это продлится до тех пор, пока не наступят последние времена и закаленный долгой борьбой дух человечества не подвергнется наконец самому важному испытанию. Но пока наступило затишье перед бурей. Эпилог Это случилось на самом востоке Аверланда, далеко от страшных сражений. Жалкое местечко, всего несколько лачуг, сбившихся в кучку за невысокой каменной стеной. Единственная улочка, усыпанная мелким щебнем и соломой, где копошатся куры. Вечные лужи с грязной водой под каждым карнизом. Поселение, такое маленькое, что вряд ли имело собственное название, в великих событиях аверландской истории никакой роли не играло. Деревенька находилась на самом краю бывших владений Мариуса Лейтдорфа, все про нее забыли, и ни у кого о ней душа не болела. За пять месяцев, прошедших с момента освобождения Аверхейма, новая власть не прислала сюда даже сборщиков податей. До этого захолустья по-прежнему никому не было дела. В дальнем конце поселения в одном доме горел очаг, хотя стоял белый день. От непросушенных дров валил серый дым, его уносило к такому же серому небу. Изнутри доносились крики. Сновали туда-сюда женщины: одни несли внутрь ведра с водой, другие выносили наружу окровавленные тряпки. Там лежала девушка. Лет семнадцати, не более. Она обливалась потом и покраснела, как рак, от потуг. — О Шаллья, где ты, — бранилась повитуха, отбрасывая еще одну мокрую от крови тряпку и беря сухую. — Ведь погибнут и мать, и дитя… Мать девушки держала ее голову у себя на коленях и гладила волосы. — Сил тебе, девочка моя… — приговаривала она. Голос ее срывался от волнения. Девушка стиснула зубы в очередном родовом усилии. Ее стоны разносились на всю деревеньку, и мужчин, собравшихся в неопрятном кабаке, грызла совесть. Ни один из них не являлся отцом этого ребенка. И все отлично знали, кто отец. Они скрежетали зубами от стыда и прятали физиономии в кружках с пивом, стараясь не думать о собственном позорном поведении. Никто тогда не заступился, не попытался это предотвратить. Наконец ребенок появился на свет. И девушка, и ее мать, и повитуха совсем обессилели. Вопреки опасениям знахарки, юная мать выжила, все еще красная от лихорадки, она смотрела мутным взглядом. Повитуха завернула малыша в ворох грязноватых тряпок и сделала над ним знак кометы. Младенец заходился яростным криком, сжимая кулачки и жмуря глазки. — Кто? — обеспокоенно спросила мать девушки, глядя на сверток в руках повитухи. — Мальчик, — ответила та, передавая ребенка юной матери. Девушка взяла его и посмотрела в плачущее личико. Оно было пухленьким. Совсем не хорошенький, но уже сейчас — вылитый отец. — Ты должна дать ему имя, — напомнила мать. Ее беспокойство сменилось радостным волнением. — Он будет носить имя своего отца, — тихо молвила девушка, с трепетом вглядываясь в вопящий живой комочек. — Вот дерзкая! — рассердилась повитуха. — Выбери другое имя! Новоиспеченная мама с вызовом посмотрела на женщину. — Я назову его так, как захочу, — твердо сказала она. Повитуха не отвела взгляд. — Подумай хорошенько, девочка, — предупредила она. — Боги благоволят к тебе, но не надо гневить их. Это дитя с особой судьбой. Она протянула руку и убрала тряпку с личика ребенка. Он вдруг перестал кричать и внимательно воззрился на повитуху. Так внимательно не смотрит ни один новорожденный. — Зигмар благословенный, — выдохнула знахарка и отстранилась. — Спрячьте его от всех и берегите изо всех сил. Этому мальчику предначертан особый удел. Как он был предначертан его отцу. Девушка посмотрела на дитя. Дерзость исчезла из ее глаз, когда они встретились с взглядом младенца. Он спокойно, без страха смотрел на мать карими очами. — Сиггурд, вот как я назову тебя, — молвила она. — Сиггурд, сын Руфуса, сына Мариуса. Она улыбнулась, лицо ее посветлело, боль родов уходила из ее тела. — Ты вырастешь сильным, — проворковала она. — Самым сильным на свете. И когда придет время, рунный клык станет твоим. Повитуха с тревогой смотрела на юную мать. А ведь она в горячке. Глаза лихорадочно блестят. Хорошо, если доживет до утра. — Сиггурд, сыночек мой, — прошептала девушка, впадая в беспамятство от изнеможения, но так же крепко прижимая к груди младенца. — Рунный клык станет твоим. Приложение Мой дорогой Эрих! Как Вы и просили, прилагаю к сему письму документы, относящиеся к делу Аверхейма, для размещения их в архиве дворца. К сожалению, дневник покойного Мариуса Лейтдорфа утрачен в результате разрушения города, но мне удалось сохранить некоторые имеющие отношение к этой истории бумаги из убежища его светлости в Дракенмооре. Они представляют ограниченный интерес, поскольку в основном касаются будней поместья, но могут быть приобщены для полноты картины. Более важна переписка между Генрихом Лаосом и Натасьей Хисс-Лейтдорф. Хотя большую часть курсировавших между этими двоими сообщений уже никогда не обнаружат, все же послания, извлеченные лордом Шварцхельмом из тайника в квартире Ласса, содержат достаточно подробное изложение их намерений. К сожалению, мои несколько поспешные расшифровки также утрачены в ходе постигших меня в Аверхейме неприятностей, и в любом случае я не хотел бы ручаться за их полную достоверность — нетрудно понять, что я работал в довольно необычных условиях. Поскольку я оставил предыдущую работу, я решил, что лучше всего отправить Вам оригиналы вместе с кратким описанием способа их расшифровки. Это достаточно несложно — как ни странно, учитывая щекотливый характер обсуждаемых материй. Здесь применяется общепринятый полиалфавитный шифр Вигниуса с подстановочным ключом «Вененлих». Для удобства я воспроизвожу здесь таблицу. Чтобы расшифровать предоставленные Вам тексты, обратитесь к строке, обозначенной первой буквой слова-ключа, затем к ячейке, содержащей соответствующую букву в зашифрованном тексте. Буква в верхней части столбца и есть искомая буква расшифровки. Затем перейдите к следующей букве слова-ключа, следующей букве зашифрованного текста и так далее. Имейте в виду, что в исходном тексте много сокращенных слов, так что даже после декодирования потребуется дополнительная обработка, чтобы сделать текст полностью понятным. Я убежден, что нет нужды напоминать Вам о деликатном характере содержимого этих писем и о необходимости весьма осмотрительно обращаться с ними. Дворцовые архивариусы смогут дать дальнейшие советы, но непременно обратитесь за помощью к тому из них, кто наиболее компетентен и кому Вы можете доверять. К сожалению, в нынешние непростые времена излишняя осторожность не помешает. Надеюсь, что Вы в добром здравии. Пожалуйста, передавайте мои наилучшие пожелания Алисии и мальчикам. Надо же, Рикард уже вступил в ряды рейтар — как летит время! Вот когда-нибудь мы состаримся, и такие вещи уже не будут удивлять. Что касается меня самого, я не знаю, как повернется моя жизнь. Я скоро уеду из Альтдорфа, и, возможно, надолго. Если у Вас возникнет насущная необходимость меня найти, Вам, вероятно, помогут в Часовне Верены за залом судебных заседаний в Зальценштадте, хотя я не могу быть в этом уверен. Надеюсь, когда-нибудь мы встретимся снова и поговорим на эти и другие темы. А до тех пор пусть минуют Вас все печали, ныне и присно. П. Э. Ферштолен Альтдорф, месяц Кальдецайт, 2523

ДОЛГ И ЧЕСТЬ

Рейксмаршал Курт Хельборг, главнокомандующий вооруженными силами императора, втянул ноздрями терпкий воздух и сморщился. Напомаженные усы встали дыбом. Он не особенно вслушивался в разноголосицу воплей, рева и бряцанья оружия, которая сопутствовала бурной схватке, кипевшей в нескольких сотнях ярдов.

Снова на его глазах солдаты умирали с суровым и бессмысленным выражением на лицах — за годы службы он привык к этому зрелищу. Лошадь под рейксмаршалом переступила ногами, он уселся в седле поудобнее. Поодаль ожидал приказов эскадрон Рейксгвардии под командованием Шрамма.

Им придется еще подождать. А пока Хельборг наблюдал, примечал, взвешивал, делал выводы.

Он видел, что его люди бьются за пустую, заброшенную землю. На горизонте торчали полуразвалившиеся башни, высокие, какие-то потусторонние, почерневшие от стародавних пожаров. Дымчато-серое перед дождем небо смыкалось на горизонте с пыльно-бурой землей и быстро темнело в преддверии сумерек. Над заросшими шелестящей травой холмами устрашающе возвышались мегалиты, покрытые лишайниками и столь же древние, как земная твердь, — печальные стражи этого безобразного края, многих миль обширных болотистых пустошей, прочерченных поблескивающими каналами с неспешно текущей водой.

От того места, где стояла лошадь Хельборга, тянулся длинный пологий склон. Там, внизу, на широкой, заросшей тростником равнине, сошлись в кровопролитном бою две многотысячные армии — имперская и бретоннская. Это была сумбурная драка, тысячи пехотинцев сцепились друг с другом в беспорядке и растянулись рядами во всех направлениях. День клонился к закату.

В холодном небе над всей картиной описывали круги стаи воронов — внимательно следя за тем, что творится на этом никчемном куске земли, где проходит граница двух королевств. Когда боги закончили создавать мир, они оставили много таких мест — недоделанных пустых проплешин, где обитают только химеры, шквалистый ветер и тени древних племен.

Об этой драке не стоило и говорить. Конфликт с виконтом был, в общем-то, пустяковым: пограничные набеги исподтишка, причем с обеих сторон, пара сожженных крепостей да нахальное словесное запугивание войной и грабежом. Решить этот вопрос необходимо — на карту поставлена честь Империи, но гордиться тут нечем. Совсем нечем.

Бой шел, солдаты падали мертвыми. Хельборг понаблюдал за этим еще немного, не меняясь в лице.

— Нам не победить, — обронил он наконец.

По его знаку оруженосец, стоявший наготове рядом с лошадью, протянул шлем без забрала, украшенный ястребиными крыльями. Хельборг утвердил его на голове и затянул ремешки под гладко выбритым подбородком.

— Но мы можем утопить их в крови.

Шрамм, обрадовавшись хоть какому-то намеку на дело, подал сигнал эскадрону верховых гвардейцев, терпеливо ожидавшему поодаль. Вроде бы простой жест — поднятая латная перчатка, движение пальцев, — а эффект мгновенный. Все остальные оруженосцы кинулись подавать копья всадникам, те подхватили оружие на изготовку.

— И кому только нужен этот клочок? — желчно осведомился Хельборг, беря копье одной рукой и устремляя наконечник вертикально в небо. — Кто готов драться за него?

— Надо думать, вон желающие, — заметил Шрамм, указывая подбородком вдаль. Хельборг посмотрел туда же.

— А, эти, — сказал он, прищурившись. — Они-то должны хотеть.

В закатной дымке, позади сражающихся линий пехотинцев, ждала команды вражеская тяжелая конница.

Как и Рейксгвардия, они не выступали до сумерек, пока пешие солдаты тягались друг с другом: кто хитрее нападет и отступит. Только сейчас, когда солнце стало меркнуть и катиться к западу, а песок потемнел от крови, конные готовились атаковать. Хельборг видел вымпелы клана д’Алембансонов, бессильно повисшие в неподвижном воздухе. На них явно различались эмблемы — голова быка и цветок лилии, — нанесенные чернью в серебряном поле. Можно было разглядеть, как простолюдины суетятся вокруг сидящих на конях господ, словно крысы у подножия старинных памятников.

Хельборг не знал, который из десятков закованных в латы здоровяков — виконт. Для него все рыцари выглядели примерно одинаково — в тяжелом вооружении с позолотой, закованные в латы из толстой стали, которые имперскому боевому коню было бы затруднительно просто тащить, не говоря уж о том, чтобы идти в бой.

Да, внушительно. Недаром люди по всему Старому Свету опасались противостоять бретоннским рыцарям с их натиском.

Хельборг сплюнул на землю и крепче сжал копье.

— Ну что, готов, настоятель? — спокойно спросил он, как будто приглашал одну из своих многочисленных наложниц прогуляться по берегам Рейка при свете звезд.

— Еще как, — отвечал Шрамм, с щелчком опуская забрало.

— Тогда отдай приказ, будь любезен.

Шрамм приподнялся в седле.

— Рейксгвардия! Слушать мою команду! — взревел он.

Строй рыцарей мгновенно напрягся, перехватывая поудобнее копья. Воины были легки и стремительны на вид и напоминали голодных волков, выходящих зимой на охоту. Топнули копыта, лошади нетерпеливо фыркнули, красно-белое знамя боевой элиты Империи тяжело взметнулось и заняло свое место в авангарде.

Хельборг почувствовал внезапный прилив возбуждения, как всегда бывало перед боем. Ощутил, как напряглись мышцы ног, обмотал поводья вокруг латной перчатки. Шрамм снова взревел, его хриплый голос далеко разносился, хотя забрало должно было заглушать его.

— В атаку!

Копыта взбили грязь, оруженосцы бросились врассыпную, давая дорогу. Под монотонный, ускоряющийся барабанный бой строй Рейксгвардии с грохотом прокатился вниз по склону и вступил в схватку. Хельборг мчался в авангарде; чем быстрее мелькали ноги его скакуна, тем ближе он видел ряды врагов. Холодный воздух свистел в ушах, плащ развевался за спиной. Он привычно припал к седлу, как уже делал сотни раз, направил копье, готовясь убивать, и почувствовал, как оно наливается смертельной тяжестью.

Помилуй Зигмар, как это ему нравилось!

Это никогда не утомляло, никогда не теряло новизны. Вот уже яснее можно разглядеть лица бретоннских простолюдинов, изрытые оспой и белые от ужаса.

«Они слишком уродливы, чтобы сожалеть о них».

Он ухмыльнулся, выбирая первую жертву.

«Вот ты будешь первым».

Капитан Аксель фон Бахмайер тащился вверх по склону, его сапоги утопали в грязной жиже. Почва под ногами раскисла не хуже мокрого неба над головой и сочилась множеством крошечных солоноватых ручейков. Это место не годилось для сражения — люди увязали в грязи, любой маневр становился труднейшей задачей, а вводимые в бой свежие отряды были неповоротливы.

Его свита с трудом карабкалась следом, тем не менее довольная, что можно покинуть поле боя хотя бы на короткое время. Подъем оказался трудным, и во всем этом вообще было мало поводов для гордости, хотя на поле боя присутствовал сам рейксмаршал, и это могло бы поднять боевой дух.

Бахмайер запыхался. Он остановился отдышаться и обернулся, чтобы посмотреть, как разворачивается битва. Отсюда, с высоты, удалившись из гущи схватки всего на сотню ярдов, он мог наблюдать всю картину боя. То, что он увидел, расстроило еще больше.

Десять тысяч человек сцепились в схватке, растянувшись двумя длинными изломанными шеренгами. Войско Империи, известное своей стойкостью, сражалось в каре, держало строй, упорно не сдавая позиций. Бретоннцы были хуже обучены, но превосходили числом.

Бахмайер был невысокого мнения о вражеских пехотинцах. Ополченцы в передних рядах немногим отличались от крестьян, отправленных воевать садовым инструментом и кухонными ножами. Вторую линию составляли воины покрепче, но все равно никто из них не мог тягаться с хорошо обученным копейщиком или алебардщиком.

Из-за этой разницы сил положение все больше заходило в тупик. Дневной свет угасал на глазах, быстро надвигались темно-серые сумерки, и сигнал к отступлению был всего лишь вопросом времени.

Бретоннцы еще не в полной мере проявили свою силу. Их рыцари в доспехах ждали во флангах, готовые быстро рассредоточиться по всей ширине поля, как только будет нужно. По этой причине Хельборг не мог ввести в бой артиллерию — возможно, единственную силу, способную на решающий прорыв. Рейксмаршал прекрасно знал, насколько сокрушительна в сражении бретоннская кавалерия; на этой открытой местности не было ни единого шанса развернуть орудия без риска, что их повредят еще до того, как они будут готовы к бою.

Так оно и выходило. Орудия не вводили в строй из страха перед мощью латных рыцарей, а сами рыцари не хотели атаковать из боязни, что, пока они будут пробиваться через поле боя, орудия как раз успеют привести в готовность. Тупиковое положение, и все тут.

Только когда солнце почти скрылось за башнями, маячившими на западной стороне горизонта, отряды кавалерии наконец ринулись вперед. Это была демонстрация силы, последняя попытка сдвинуть дело с мертвой точки, пока ночь не положила конец этому дню со всей его дурацкой жестокостью. Бахмайер с его тридцатилетним опытом службы знал, что попытка ничего не даст. Ведь многие пехотные отряды еще не понесли потерь, основная часть обеих армий пока крепка. Такие атаки дадут конным воинам возможность обагрить оружие кровью, и только. Он оперся на свой меч, острие погрузилось в землю. Тут будет на что посмотреть, прежде чем он вернется к своим обязанностям.

Первой ринулась на передовую Рейксгвардия вдоль заднего западного фланга поля битвы. Всадники мчались вниз по длинному пологому склону, взбивая рыхлую землю. Под сенью развевающегося знамени они с грохотом сшиблись с врагом. Хельборг возглавлял атаку, на полкорпуса впереди ближайших соратников, плащ хлопал и бился за широкими плечами.

Доспехи рыцарей не приняли еще ни одного удара и смотрелись в свете гаснущего дня как новые; последние лучи солнца играли на ярких перьях, украшавших шлемы. Они обогнули отряд имперских алебардщиков, отбивавшийся от врагов, и врезались в плотную шеренгу бретоннских ополченцев.

У этих горе-солдат не было ни единого шанса. Бахмайер наблюдал, как они бросаются врассыпную, нарушив строй, сломя голову удирают к тыловым позициям своего войска. Гвардейцы скакали и били их как хотели, кололи длинными копьями, а когда ломалось древко, пускали в ход палаши. Бахмайер отвернулся от этой бойни, скользнул взглядом по рядам врагов и сосредоточился на противоположном, восточном фланге. Бретоннцы уже наносили ответный удар. Их рыцари облачились в более тяжелую броню, а кони были огромными мохноногими зверюгами, больше похожими на ломовых лошадей, чем на боевых скакунов. Им пришлось дольше разгоняться, но когда они набрали скорость, то превратились в неудержимую лавину.

Бахмайер чувствовал тяжелые удары копыт о землю, когда кони галопом устремились навстречу длинной цепи имперских копейщиков. Обтерханные толпы бретоннских ополченцев кинулись врассыпную. Некоторые не успели увернуться и были сметены беспощадным потоком стали и мощи, низвергавшимся по косогору.

У Бахмайера дрогнуло сердце. Он знал, что их полагалось ненавидеть — ведь это враги, но у него не получалось. Они были так впечатляюще красивы в своих богато украшенных, сияющих доспехах, так мастерски держались в седлах. Они наступали с решительной, бравой уверенностью — даже Рейксгвардия не могла с ними сравниться.

Копейщики ответили как следует. Воткнули копья в податливую землю, и они преобразились в лес острых пик, наклоненных так, чтобы вонзаться в грудь лошадям и выдергивать всадников из седла. Солдаты приняли упор, крепко сжимая древки и вдавив сапоги в землю.

Бахмайер уставился на них, не в силах двинуться.

— Ну, держись, парни, — выдохнул он вслух.

Рыцари доскакали до линии пик, и она пала под их натиском в буре воплей, треска, ударов и ржания. Первый ряд пик нанес урон нападавшим, вышибив рыцарей из седел и сбив с ног коней. Но следующую волну атакующих уже было не сдержать. Ряды копейщиков пошатнулись, сметаемые рыцарями, — так штормовые волны сносят обрушившуюся дамбу; атакующие сокрушали слабеющее сопротивление и добивали оставшихся в живых.

Бахмайер смотрел, как воины Империи отступают, не в силах дать отпор. Но они не бежали в панике, часть из них сохраняла строй, уклоняясь от страшного натиска и ожидая, пока схлынет атака всадников.

Тем временем рыцари отбросили в сторону сломанные копья и взялись за мечи. Развернув лошадей, они хлынули вновь в ряды имперских воинов, учиняя еще больший разгром. Они ударили с обеих сторон, прорубаясь сквозь массу сломленных бойцов, словно галеоны, рассекающие грифельно-серые волны.

На мгновение Бахмайер подумал, что сейчас, возможно, сойдутся наконец кавалерийские силы двух армий. Мелькнула мимолетная мысль: а вдруг? Если конница Рейксгвардии пробьется вплотную к бретоннской, из этой схватки, возможно, выйдет что-нибудь путное.

Он вытащил меч из земли, чувствуя, как забилось сердце. Может быть, это еще не конец боя? Его свита тоже взяла оружие на изготовку.

Но тут послышались звуки трубы. Конники, и имперские, и бретоннские, выпрямились в седлах, натянули поводья и стали отступать. По всей линии фронта утомленные бойцы прекращали схватку сами или по приказу командиров.

Быстро наступала темнота. Первое впечатление Бахмайера оправдалось. В этот день добиться результата не получилось, и командующие были не готовы провоцировать бойню и гибель лучших воинов. Ни один командир, даже с репутацией такого отчаянного парня, как Хельборг, не согласился бы угробить целую армию ради того, чтобы оттяпать у соседей жалкий клочок земли.

Бахмайер вернулся к тому месту, где совершали маневр отряды, которыми он командовал. Ими нужно руководить, чтобы отступление было организованным, он не собирался позволить своим подразделениям сломать строй. По пути он заметил бретоннского рыцаря, стремительно удаляющегося в сторону своих. Доспехи воина жарко сверкали в последних лучах заходящего солнца, словно посеребренные. Боевой конь, чья попона все еще выглядела нарядной, несмотря на пятна грязи, с тяжелой грацией влек его вверх по склону. Прежде чем покинуть поле боя, рыцарь воздел меч в последнем приветствии — жестом высокомерия, уверенности в себе, превосходства.

«Великолепно!» — подумал Бахмайер.

В яме потрескивал огонь, маслянистый дым окутывал центральную опору холщовой палатки и, извиваясь, уходил в отверстия наверху. Снаружи доносился шум лагеря, устраивавшегося на ночлег: солдаты жадно хлебали из котелков, пели, гремели игральными костями в оловянных стаканах.

В палатке царило спокойствие. Хельборг сидел на деревянном стуле возле огня, сгорбившись, словно старый вояка. Он был без шлема, но остальные доспехи не снимал. Тело ныло от скачки, но схватка, по крайней мере, изгнала тоску из его сердца.

— Повторить это вновь не получится, — сказал он, не отводя взгляда от огня.

Его подчиненные сидели перед ним полукругом и выглядели очень похоже. Доспехи у многих были помяты, на камзолах пятна крови. У одного па глазу красовалась перепачканная повязка, у других на открытых участках тела имелись наскоро зашитые раны.

Шрамм кивнул, вгрызаясь в жилистый кусок куриного мяса.

— Мы могли задать им жару, — сказал он. — Надо было поторопиться, вклиниться в ряды этих рыцарей, прежде чем они опомнятся, и развернуть орудия.

Хельборг был согласен. После полуденной стычки у него вертелась в голове мысль: не отдать ли как раз такой приказ? Но это слишком рискованно. Силы равны, а жертвовать гвардейцами в схватке со столь же опытными кавалеристами ради лоскутка черной пустоши — безрассудно. Если бы против них выступали другие враги — да хоть великий враг, стучавшийся в ворота Нульна, или ненавистные зеленокожие, угрожавшие захватить Аверланд, — тогда риск имел бы смысл. А в этом случае, ради никчемного клочка земли и в интересах людей, которые когда-то были его союзниками, такие потери напрасны.

— Мы не можем сломить их достаточно быстро, — сказал один из капитанов. Хельборг уставился на говорящего — младшего пехотного командира. Пару мгновений силился вспомнить, как зовут этого человека. Бахмайер, вот как.

— Что ты сказал? — откликнулся Хельборг, удивившись про себя, что тот вообще решился заговорить.

— Мне кажется, сэр, что мы не сможем их победить достаточно быстро, — повторил Бахмайер. — Они знают, что нам нужно сделать, чтобы разбить их.

Хельборг внимательно посмотрел на подчиненного. Он знал этот тип людей — надежный вояка, возможно, недавно получил повышение, не отличается особой смелостью и усердием и, видимо, близок к потолку своей карьеры. Очень похоже, что именно поэтому он осмелился столь свободно высказываться.

— Что же ты посоветуешь, капитан? — спросил Хельборг скорее ради шутки. Бахмайер пожал плечами/

— Нечего мне посоветовать, — ответил он. — На этой местности ничего нельзя сделать. Можно не ввязываться в бой и топтаться с краю, надеясь, что они взбесятся от нетерпения и нарушат боевой порядок. А можно пойти в лобовую атаку, не мешкая и не миндальничая. Вот так можно было бы одержать победу, но она будет стоить всех наших жизней.

Хельборг кивнул, соглашаясь с мнением подчиненного, хотя оно и удручало. Он уже два дня как пришел к таким же выводам; наверное, глупо было мечтать, что кто-нибудь из его офицеров вдруг придумает лучший способ победить. Он сел на место и сложил пальцы домиком перед собой. Он-то надеялся, что ответ на надоевшие стычки вдоль границ Империи к востоку от Мариенбурга — быстрый, четкий карательный набег на бретоннские приграничные области — положит конец делу. Хельборг не планировал впутываться в затяжную кампанию, ведь вдоль северных границ Империи назревала гораздо более серьезная угроза, но теперь положение именно на этой границе становилось опасным. Отступление стало бы серьезным конфузом и ослабило бы позиции командиров приграничных частей; а если торчать здесь дальше, есть риск просадить драгоценные ресурсы в мелкой и бессмысленной войне. От всего этого голова пухла.

— Ну хорошо, — сказал он наконец и хрустнул пальцами. — Давайте-ка сделаем вот что.

Не успел он продолжить, как полог палатки внезапно распахнулся. Вошел перепуганный бледный часовой, поклонился и неуклюже застыл у всех на виду.

— Простите, лорд, — промямлил он и поглядел на Хельборга виновато. — Мне показалось, что это не может ждать.

Хельборг окинул его колючим взглядом.

— Что не может ждать?

— Я не могу, — раздался еще один голос. Его обладатель вошел, отодвинув часового. Высокий, белокожий, светлые как солома волосы коротко подстрижены. На нем были богатые одежды, скроенные в старомодном куроннском стиле, украшенные золотой каймой и перехваченные на талии тонким поясом, плетенным из кожи. Незнакомец обладал правильными чертами лица, военной выправкой и держался уверенно. Он низко поклонился, завершил поклон взмахом тонкой руки.

— Гаскар д’Алембансон к вашим услугам, лорд, — объявил он. — Его милость виконт, да хранит его Владычица, посылает меня к вам в качестве посла, с правом безопасного перемещения в соответствии с соглашениями между нашими землями.

Хельборг нахмурился. На рейкшпиле этот человек говорил бегло, но манера речи смущала. По опыту он знал, что бретоннцы благородного происхождения — грозные воины, храбрее всех ему известных и зачастую более умелые, чем их имперские коллеги; но это не мешало им оказываться… не от мира сего.

— Твой брат — разбойник, — сказал Хельборг. — Его бандиты совершили налет на наши поселения, в результате чего уничтожены люди и имущество. Я пришел наказать его, и на этом разговор окончен — обсуждать нечего.

Гаскар холодно улыбнулся.

— Боюсь, мы по-разному понимаем то, что здесь происходит, милорд, — сказал он. — Виконт защищает свое. Если и был налет, то только с одной стороны границы.

Хельборг закатил глаза — ему не хотелось вновь обсуждать этот несчастный случай.

— Вы хотите возместить убытки? — спросил он. — Это можно обсудить.

Улыбка на лице посла угасла.

— Не совсем, — сказал он. — У виконта есть другое предложение. Если вы соблаговолите выслушать, я передам ему ваш ответ.

Хельборг внимательно наблюдал за пришельцем. Вот он — бретоннский высший свет с его типичными уловками. Разыгрывается целое представление, изысканная игра обещаний и встречных предложений. Кодекс, по которому они жили, в Империи давно умер — кодекс, который ставил умение себя вести выше политических соображений и в котором все решали слово человека, его происхождение и честь.

Хельборг всегда считал это ненужным умничаньем. Мир суров, он населен порождениями тьмы и полчищами всякой нечисти; в нем едва хватает возможностей для выживания, где уж тут место вежливости.

— Ну, говори, — сказал Хельборг с мукой в голосе.

— Виконт не хочет видеть, как благородные люди Империи гибнут, — начал Гаскар. — Он полагает, что вы, со своей стороны, будучи справедливым властителем, тоже не хотите видеть, как умирают ваши лучшие воины. Мы оба знаем правду. Наши армии равны по силе — даже если кто-то победит, он понесет на поле боя прискорбные потери. Поэтому виконт предлагает решение. Он оказывает вам честь, вызывая на поединок. Пешими, на длинных мечах, до смертельного исхода. Тот, кто выстоит, будет объявлен победителем. Противостоящая армия должна уйти, уступив победителю право на законное владение всеми спорными землями.

Как только из уст посла прозвучало слово «поединок», Хельборг почувствовал, как встрепенулось сердце. В одно мгновение мрачная перспектива многодневных жестоких, но безрезультатных стычек в заболоченной глубинке этой малоразвитой страны сменилась возможностью честного и достойного исхода.

Гаскар ждал. Офицеры хранили молчание. Даже шум в лагере утих — войско видело, что посол пришел, и теперь хотело увидеть, с чем он уйдет.

Хельборг чувствовал: соблазнительно, ах как соблазнительно! Он знал, сколь опытны в драке люди виконта, и его душа записного дуэлянта жаждала испытать мастерство боя на мечах в противоборстве с их командиром. Он рассеянно погладил пальцами эфес рунного клыка, задержался на навершии, инкрустированном драгоценными камнями.

— Выйди, — молвил он. — Подожди снаружи, мне надо посоветоваться. Вскоре ты получишь ответ.

Гаскар поклонился и вышел. Хельборг тотчас же повернулся к Шрамму.

— Им можно доверять? — спросил он. — Они сдержат слово?

Шрамм кивнул.

— Честь — все для них. Если виконт дает клятву, он умрет, но сдержит ее.

Хельборг улыбнулся. Уставшие мышцы вдруг ощутили прилив сил. Он сел на стул, упершись локтями в колени.

— Я так и думал, — сказал он. — Ну что ж, надо соглашаться. Я так давно не дрался с достойным противником. У Шварцхельма есть, конечно, определенная твердость, но никакой утонченности! А здесь другое дело!

Он окинул взглядом своих офицеров, одного за другим, давая им возможность высказаться против. Он был согласен, что это безрассудство, знал, что поддается порыву, но при этом помнил, на что способен и какой у него послужной список.

— Не унывать, милорды! — сказал Хельборг, по-волчьи оскаливаясь и делая знак, чтобы посла пригласили снова войти в палатку. — Завтра еще до полудня этот виконт захлебнется собственной кровью! А до сумерек мы тронемся в обратный путь!

Утро принесло свежий ветер с севера, он обдувал мегалиты и мчался по мрачной равнине.

Как и в предыдущий день, две армии выстроились в линию лицом друг к другу; между ними было с четверть мили влажного истерзанного луга. Они не сближались — две изрядно потрепанные толпы усталых солдат, с оружием в ножнах, со знаменами, которые ветерок развевал просто по привычке.

Хельборг выбрался из укрытия первым; он шагал уверенно и был великолепен в полном боевом снаряжении. Его меч, знаменитый рунный клык, гремел на боку при ходьбе. В доспехах он шел тяжело, подошвы сапог с чмоканьем погружались в болотистую почву.

У его шлема не было забрала — Хельборг всегда надевал такой на поединок. Ему нравилось смотреть в глаза умирающему врагу и думать, что его ледяное равнодушное лицо — последнее, что увидит соперник перед тем, как опочить в холодных объятиях Морра. Усы он напомадил до такой степени, что они стали почти такими же жесткими, как кожа камзола под нагрудным доспехом; эмблему Карла-Франца велел начистить, чтоб блестела не хуже императорского сервиза. Пройдя полпути до линии противника, он остановился, расставил ноги для равновесия, развернул плечи и стал ждать.

И вот в сотне ярдов впереди ряды бретоннцев раздались в стороны. Между ними двигался человек-гора, тоже облаченный в полный рыцарский доспех. Его броня была массивнее, чем у Хельборга, и казалось, что она очень древняя. С плеч свисал длинный малиновый плащ, подбитый горностаем и расшитый черными и золотыми ромбами.

Человек приблизился и остановился всего в нескольких шагах. Хельборг внимательно его рассматривал. На нагруднике выгравированы очертания кубка, отделанные тонким золотым узором и окруженные искусным изображением венка из дубовых листьев. Видимо, все это время с доспехами обращались бережно — тонкие выемки на кованом металле посверкивали в утреннем солнце, придавая изогнутой стали почти осязаемый блеск. Шлем с забралом скрывал лицо.

Хельборг обнажил меч. Тот с шелестом вышел из ножен и холодно сверкнул в рассветных лучах.

— Виконт д’Алембансон, — приветствовал противника Хельборг, слегка поклонившись. Тот тоже обнажил оружие. Когда показалось лезвие, словно тусклое золотое сияние хлынуло из ножен.

— Рейксмаршал, — ответил на приветствие д’Алембансон. Голос у него был какой-то нездешний, он чем-то неуловимо отличался от привычных голосов людей. Даже в одном сказанном слове слышался странно глубокий, богатый тембр.

Взгляд Хельборга скользнул по витиевато украшенному бретоннскому наряду. Он помнил кое-что из их легенд — о поисках Святого Грааля, о благословении некоей богини, которую они называли Владычицей Озера. Впервые ему подумалось: может, стоило побольше узнать про это.

— Вы дали слово чести, — сказал Хельборг, берясь за эфес своего клинка. — Сражаемся до смертного исхода, и армия того, кто потерпит поражение, покидает поле боя. Вы подтверждаете эти условия?

Д’Алембансон кивнул. Даже это незначительное движение было исполнено странного, необъяснимого достоинства. Казалось, что человек находится под действием какого-то искусного колдовства и оно делает каждое движение более спокойным и весомым, чем бывает обычно.

— Подтверждаю, — ответил д’Алембансон и взял клинок на изготовку.

Хельборг выждал еще мгновение. Опытным взглядом он обшаривал противника, выискивая слабые места в броне и недостатки стойки. И не находил.

— Пусть Зигмар рассудит нас, — сказал Хельборг.

— Он не может никого рассудить, — ответил д’Алембансон. — Не здесь.

Два клинка пришли в движение одновременно, просвистели в воздухе и скрестились с гулким, пронзительным лязгом. Хельборг навалился сильнее, надавил, проверяя силу противника. Сила оказалась громадной. Д’Алембансон ответил равным усилием, а потом увеличил натиск. Два воина удержали позицию на несколько ударов сердца и разошлись.

Хельборг описал мечом дугу и вновь стал наступать, двигаясь то быстрее, то медленнее. Д’Алембансон парировал, отступив на шаг, затем взмахнул мечом и с двух рук обрушил его. Настал черед Хельборга ставить блок, он принял удар над самой грудью. Сила удара заставила его пошатнуться, но он тут же выправился. Д’Алембансон развивал преимущество, выигрывая шаг за шагом и тесня Хельборга назад. Выпады участились. Противники перемещались взад и вперед, изучая оборону друг друга, дразня, обманывая, ища способ поразить другого. Хельборг быстро оценил масштаб соперника: д’Алембансон умел бить сильно и при этом не раскрываться. Его длинный клинок двигался быстро и плавно, плясал в воздухе, как легкая рапира.

— Неплохо, — заметил Хельборг, чувствуя, что голова под шлемом вспотела. — Для предводителя деревенщины — неплохо.

Д’Алембансон не отвечал ни слова. Он сражался в гробовом молчании, и это пугало. Хельборг поймал себя на мысли: а вдруг это какой-то ужасный обман, вдруг его соперник — не совсем человек, сквозь все эти роскошные доспехи ведь не видно.

«Ты все равно умрешь, — подумал он, работая клинком уверенно и ловко, уклоняясь от яростного выпада, чтобы сразу сделать выпад самому. — Вы все равно все умрете».

Пока все это длилось, Хельборг почти забыл о том, что по обеим сторонам от схватки стоят две армии. Сознание воспринимало их смутно, пока тело участвовало в драке: ряды воинов, неподвижных и тихих, завороженно наблюдающих за состязанием, ведь результат должен был определить, что с ними будет дальше.

Техника д’Алембансона была предсказуемой, чего и следовало ожидать от бретоннца. Хельборг пытался сбить его с толку при помощи импровизации: стремительные удары с неожиданной стороны, внезапные развороты, ложные промахи.

Ничто не имело успеха. Хельборг чувствовал, что запыхался. Рубиться длинным мечом в полном доспехе было утомительно, начинали болеть мышцы рук.

— Надо же, ты знаешь, как пользоваться мечом, — прохрипел он, уворачиваясь от удара, делая упор на отставленную ногу и выпад вперед.

— Знаю, — наконец нарушил молчание д’Алембансон. Голос его был таким же, как до начала схватки, — ровным, звучным, каким-то потусторонним.

Хельборг пошел в атаку свирепо, окончательно жертвуя ловкостью во имя грубой силы. Клинки снова со звоном скрестились, посыпались искры и погасли в холодном воздухе, рукоятки готовы были раскрошиться. Хельборг выставил ногу вперед и оперся на нее, все быстрее вращая стальным лезвием, оно описывало тугие свистящие дуги.

Ничто не действовало! Виконт продолжал сражаться, упрямо игнорируя любую попытку сбить его с толку. Когда атаки Хельборга пропали втуне, д’Алембансон начал нападать сам, продвигаясь вперед, поддерживая натиск, не давая врагу возможности перемещаться и уворачиваться.

Хельборг почувствовал, что доспехи стали тяжелы и замедляют движения, заставляя терять драгоценные секунды. Он отступал шаг за шагом, приглушая силу ударов соперника, ища способ повернуть против врага его же точную, выверенную агрессию.

Рейксмаршал едва почувствовал, как его первый раз ранили. Он имел неосторожность пропустить выпад и получил удар в солнечное сплетение. Хельборг рывком выпрямился, снова принимая стойку, и тут понял, что ему очень умело нанесли рану — панцирь его собственного доспеха выгнулся внутрь, повредил и защемил грудную клетку.

Откачнувшись, он с трудом парировал град ударов, последовавший незамедлительно.

Мелькнула мысль: «Становится интересно!»

Не замечая боли, он отбил очередной удар. Изготовился: голова наклонена, ноги полусогнуты; и изо всех сил взмахнул рунным клыком. И на мгновение, движимый одним упорством, выиграл преимущество. Теперь в каждый выпад своего клинка он вкладывал скорость, чутье и мощь. Пришло знакомое ощущение перевеса, уверенность, что он превосходит противника в мастерстве. Д’Алембансон, переходя в неукротимую атаку, споткнулся и потерял равновесие; тут Хельборг и бросился на него.

И так же, как в первый раз, совершенно не заметил, как был ранен снова. Вот только что нападал в полной уверенности, что сейчас все кончится, а через мгновение, ошеломленный, отступал, отчаянно защищаясь от града сокрушительных ударов.

Вот это трюк! Какой красивый, изящный, первосортный трюк! Если бы он увидел, как кто-нибудь вытворяет такое на плацу императорского дворца, он бы оценил это со знанием дела и с удовольствием. А сейчас такой маневр едва не стоил ему жизни.

Он отступил, чувствуя, как боль в сломанных ребрах пронзает все тело. Нагрудник треснул, стало трудно дышать. Еще несколько мгновений он сдерживал натиск, а потом произошло то, что должно было произойти. Соперник нанес еще удары, и они достигли цели. Хельборг потерял равновесие, почувствовал, что земля устремляется ему навстречу, и тяжело рухнул на спину.

Он корчился на земле, пытаясь поднять рунный клык, а д’Алембансон навис над ним и приставил острие меча к шее.

— Ну вот, сейчас ты умрешь, рейксмаршал, — сказал виконт все тем же бесстрастным, потусторонним голосом. — Не надо было тебе выходить на поединок.

Хельборг не сводил взгляда с соперника. Не было ни страха, ни гнева, только удивление — он удивлялся, что наконец-то кто-то побил его в схватке.

— Что… что ты такое?

Д’Алембансон потянулся к шлему и стащил его.

Лицо оказалось вполне человеческим — худощавое, румяное, с правильными чертами, глаза цвета моря и волосы цвета песка. Вроде бы бретоннский лорд собственной персоной — но что-то не так.

Он весь сиял. Кожа светилась и напоминала слоновую кость в лунных лучах. Это ощущалось едва-едва, на грани восприятия, но все равно было заметно. Когда он заговорил, меж губ возникло мерцающее свечение.

— Я явился по благословению Владычицы, рейксмаршал, — сказал он. — Я испил из Грааля и преисполнился его силы. Разве ты не разгадал мои знаки?

Взгляд Хельборга скользнул по изображению кубка на доспехах виконта.

— Так это был знак, — пробормотал он. — Очаровательно.

Д’Алембансон приподнял меч, готовясь вонзить острие в незащищенное горло Хельборга.

— Мне жаль, что я убил тебя, — начал он печально. — Ты бился…

Внезапно его слова заглушил грохот и гул артиллерийского огня, наполнивший пустую равнину. На севере, с крайнего левого фланга бретоннских линий, в небе заклубился дым. Грянул огневой вал, свистящие смертоносные снаряды полетели в плотные ряды пехотинцев.

Эффект не заставил себя ждать: среди ополченцев-крестьян немедленно началась давка, они полезли друг на друга, пытаясь увернуться от снарядов. Хельборг услышал ржание перепуганных лошадей и затем жуткие крики поверженных людей, которых топтали.

Д’Алембансон резко обернулся, раскрыв рот от неожиданности. На мгновение меч его дрогнул.

— Что это… — начал он, не веря своим глазам.

Хельборг понял, что у него только секунда, чтобы спастись. Могучим усилием он отбил в сторону меч виконта и вскочил. Рунный клык плясал в руке, словно дух оружия понял хитрость и одобрил ее.

Хельборг нанес два мощных удара в торс соперника, отшвырнув его назад. От выдержки виконта не осталось и следа. Он торопливо попытался отразить удар, но меч был тут же выбит у него из рук, улетел, кувыркаясь в воздухе, в грязь и увяз в ней. Прежде чем виконт сделал движение, чтобы подобрать его, Хельборг уже приставил свой меч к его горлу.

Роли поменялись. Пока соперники стояли друг против друга, в небе раскатился рев нового артиллерийского залпа. Хельборг услышал, как его бойцы кинулись в атаку, чтобы воспользоваться замешательством в рядах бретоннцев и обратить всю эту неразбериху в кровопролитную резню.

— Какое вероломство! — прошипел д’Алембансон, его лицо пылало от ярости.

Хельборг вдавил лезвие рунного клыка в шею виконта, засочилась кровь.

— Тебе необязательно умирать, — сказал он. — Просто скажи, что сдаешься, и многие жизни будут спасены.

Мгновение д’Алембансон колебался. Он слышал, как погибают его люди, и непрекращающийся грохот выстрелов только усиливал впечатление. Казалось, что подлый обман потряс его до основания и привел к последней ступени отчаяния.

И вот теперь Хельборг понял, что Шрамм был прав. Бретоннцы собирались сдержать слово. Мысль, что кто-то может поступить по-другому, не приходила им в голову. Идея, что Хельборг согласится на поединок просто для отвода глаз, а тем временем его солдаты развернут артиллерию и при ее помощи нарушат баланс сил, не приходила им в голову. Степень решимости Хельборга, его одержимости, его непоколебимой верности престижу Империи — ничего из этого им в голову не приходило.

Д’Алембансон сделал движение к своему мечу.

Хельборг ждал этого. Он совершил выпад рунным клыком, точно попав куда нужно. Древний меч снес голову д’Алембансону, и обезглавленное тело рухнуло на землю всего в нескольких дюймах от меча, до которого виконт так и не дотянулся.

Хельборг смотрел на врага, тяжело дыша.

Даже после смерти лицо того оставалось красивым. Доспехи его были куда лучше любых виденных Хельборгом в Империи; его собственные латы в сравнении с этими казались безвкусными и вульгарными. На мертвом лице некоторое время сохранялось странное сияние, похожее на серебристый лунный свет; потом наконец исчезло.

Хельборг уронил голову. Все тело болело, он чувствовал себя выжатым, лишенным последних сил.

— Лорд! — раздался рядом голос Шрамма.

Хельборг вышел из задумчивости и поднял голову.

Эскадрон Шрамма уже преодолел ничейную территорию между позициями войск и готовился врубиться в ряды врага.

— Вот ваша лошадь, милорд, — сказал Шрамм, указывая на оседланного коня, привязанного к его лошади. В глазах Шрамма светилось предвкушение предстоящего боя. — Они отступают! Мы порвем их на части!

Хельборг взялся за луку седла и вскочил на коня. Рунный клык он все еще держал в руке, металл потемнел от крови. Сидя верхом, он мог видеть, что настоятель прав: бретоннцы отступали по всему полю. Артиллерия, незаметно развернутая и ударившая по их левому флангу, разметала их ряды и посеяла повсеместную панику. Со всех сторон, сохраняя похвальную дисциплину, наступали формирования имперских войск; они готовились разить врага.

Хельборг собирался пустить лошадь галопом, но тут увидел пехотного капитана, того самого, что выступил на совете вчера вечером. Бахмайер возглавлял отряд копейщиков. В отличие от Шрамма, его явно не радовала перспектива кого-то «порвать».

— Что теперь скажешь, капитан? — крикнул Хельборг. — Ты все еще не веришь, что мы их сломим?

Бахмайер посмотрел на него с неопределенным выражением на помятом лице. Хельборгу показалось, что капитан глядит с брезгливостью.

— Только не честными методами.

Хельборг пришпорил лошадь и подскакал так близко к офицеру, что чуть не сбил его с ног прямо в грязь.

— Честь оставь пастухам и пастушкам, — прорычал Хельборг, пристально глядя на капитана. — У нас тут война.

Бахмайер снова посмотрел в глаза Хельборгу. На лице у него было написано несогласие, словно он решал, возражать дальше или отступиться.

Но он промолчал. Возможно, наконец понял важность того, что произошло, а скорее всего, просто осознал, что препираться с рейксмаршалом опасно. Бахмайер сухо поклонился, выражая покорность. Когда он снова поднял взгляд, в нем сквозило выражение вынужденного согласия и, возможно, признание выбора, сделанного тем, кто поставлен командовать.

— Ну что ж, остается еще долг, — сказал он. — Мой долг — быть с моими людьми.

Хельборг смотрел, как он бредет туда, где ждут его солдаты. На секунду он даже позавидовал убежденности этого человека. Наверное, в другой жизни он бы тоже предпочел не использовать такие методы в борьбе с врагом. Но даже если когда-то он и допускал подобные сомнения, то теперь эти привычки давным-давно выветрились. В душе осталась только холодная чистая воля к победе — стремление завоевать, все стерпеть, достичь триумфа любыми способами, какие только представятся.

Вот в чем разница между ним и такими, как Бахмайер, и причина того, почему Хельборг поднялся до положения командующего, а Бахмайер — нет.

Были времена, когда Хельборг вовсе не гордился тем, во что его превратил жизненный путь постоянной борьбы. Были времена, когда он раздумывал о том, что бывает другая жизнь, в которой лучшие человеческие порывы не подавляются, а поощряются.

Но такие мысли у него надолго не задерживались. Жажда превосходства всегда жила в душе, она вела его на войну, требовала применения его несравненной способности сплотить людей, повести их вперед, сделать из них смертоносную силу.

Честью можно и пренебречь; а вот долг всегда с тобой.

Хельборг выкинул из головы Бахмайера с его словами; он направлял скакуна в атаку на врага. Раскаяние по поводу смерти виконта, тлевшее в душе, уже погасло. На смену ему пришла решимость, железная решимость, которая помогла ему одержать сотню побед и укрепить волю императора в этом мире бесконечных войн.

Вот что поддерживало его, делало тем, кем он являлся, помогало оставаться в живых; все остальное было излишеством, которому он не находил оправдания.

— За Империю, — прошептал Хельборг, беря на изготовку рунный клык. — Ибо ничто другое не имеет значения.

ЛЮТОР ГУСС Пролог Рикард Шлехт не может уснуть. Дни тянутся в сером тумане, в глазах колышется тусклая муть. Встанет бледное солнце, просунет сквозь черные ветви жидкие лучики — он идет. Много миль идет, спотыкаясь о камни и корни, не замечая, что ноги в стоптанных башмаках давно стерты до крови. Настанет ночь — упадет без сил, свернется калачиком под деревом и дрожит на пронизывающем ветру. Сознание словно покидает тело и гуляет по темным лесным тропинкам само по себе, вроде свихнувшегося призрака. Но глаза никак не закрываются. Все время таращатся в темноту. Он видит зверей, в глазах их мерцает отраженный лунный свет, а потом твари растворяются в неоглядной тьме, где все очертания расплывчаты. Иногда забудет, где он вообще. Забудет свое имя, свое прошлое, все то, что случилось в Гёрингене. Тогда он приближается к состоянию, похожему на сон, — на несколько блаженных мгновений удается забыться. И тут же снова приходит в себя — желудок сводит, сердце колотится, пальцы судорожно загребают палую листву. Закроет рот, сглотнет слюну. И воспоминания снова роятся в голове. Не получается забыть, кто он. Невозможно забыть случившееся. И уснуть невозможно. Раньше — всего-то несколько недель назад! — мир был другим. Райзен — дальний захудалый городишко, но Рикард Шлехт довольно прилично там устроился. Уходило долгое лето, за ним надвигалось короткое время сбора урожая, а там уж и недолго до холодов. Он все еще питал надежду, что Эрика перейдет от полунасмешливо-полусочувственных улыбок к чему-то большему. Он работал, как все, ел, как все, спал, как все. Но уже тогда, как раз незадолго до беды, он начал видеть сны, мрачные сны. В то самое утро, когда все началось, он видел кошмар, а потом проснулся от крика. Рикард вскинулся и потер глаза. Приподнялся на соломенном тюфяке, спихнул с себя тяжелое одеяло. Вскочил на ноги, от ужаса весь в поту. Он уснул беспокойным сном только перед рассветом — не давал забыться смутный страх, неизвестно откуда взявшийся. Из-под двери сочился резкий холодный свет. Рикард все тер глаза, стряхивая остатки дремоты. Ему снилось… что ему снилось? Не вспомнить. Рикард выбрался из своей лачуги, дверь сама захлопнулась за ним. Ярко светило рассветное солнце — тут же заслезились глаза и разболелась голова. Все вокруг он видел слишком ярко и четко: плетень из грязноватых прутьев, жирный блеск луж среди истоптанной грязи, стебли подгнившей соломы, торчащие из-под стрехи, как пучки нечесаных волос. На другом конце поселения кукарекал петушок, но приглушенно, словно его держали за шею. А крики вновь и вновь разносились по округе, пронзительные вопли, исполненные невероятного страдания. Вопила женщина. Она словно отказывалась чему-то верить и от этого еще пуще надрывалась. Рикард побрел на звук. Не только его разбудили эти вопли. Возле неказистого домишки сразу за деревянными городскими воротами уже скопилась толпа местных. Домишко Рикард знал, как и все прочие жилища в Райзене. Женщину, что жила там, звали Клара. У нее целых два года не получалось понести, и наконец два месяца назад она родила. Все говорили, что это сама Шаллья проявила благосклонность. И вот теперь Клара сидела на земле в грязном платье, что едва держалось на худых плечах, раскачивалась и голосила. В руках она держала что-то тяжелое, завернутое в ткань. Герхардт в своих идиотских штанах и плаще — так он себе представлял форму старосты, — разумеется, уже суетился возле и изо всех сил изображал участие. Вокруг несчастной женщины топталась кучка любопытных, что вечно всюду суют носы. Рикард вдруг обнаружил, что рядом стоит Эрика. И тут же ощутил, как все-таки сильно болит голова. Эрика спросонья дрожала и выглядела неважно — «примерно так, как я себя чувствую», подумалось Рикарду. — Что тут стряслось? — спросил он. Сморщился, разлепив набрякшие, пересохшие со сна губы. Эрика кивнула в сторону дома Клары: — Видишь? Перед распахнутой дверью высился воткнутый в грязь длинный, футов шесть в высоту, шест. К нему прилипли перья, что-то похожее на конский волос и гроздья… Черепов. Малюсеньких черепов. Рикард уставился на них, глупо моргая. А еще древесина шеста блестела от крови. Клара вопила все истошнее. Шлехт сморщился, шагнул назад мимо Эрики. Та схватила его за запястье, удерживая. — Ворота были заперты, — сообщила девушка сквозь зубы — она их стискивала, чтобы не стучали. — Всю ночь простояли запертыми. Рикард постарался вывернуться из ее цепких пальцев. В голове словно молот долбил. О боги, вот бы вернуться в кровать. — Ерунда какая-то, — окрысился он. Но Эрика держала его за запястье как клещами и не думала отпускать. Он и забыл, какая она становится сильная, когда чего-то хочет. — Ничего не ерунда, — проговорила она и силой повернула его лицом к Кларе. Женщина все еще раскачивалась. Платье сползло, и стало видно, что она прижимает к груди. Рикард разглядел это, и его кошмар словно повторился наяву — такой же яркий, как во сне. «Я это видел». Ребенок Клары не плакал. Из его рта свисал опухший язык, весь в нитях желтой слюны. Ввалившиеся пустые глазницы таращились в небо, в них запеклась кровь. Пухлые ручки вместо кистей заканчивались копытцами. Ниже пояса вообще начинался ужас. Рикард смотрел во все глаза. Он забыл о головной боли, ее пересилила тошнота. «Я видел, как они это делали». — Лес… — пробормотал он, в ошеломлении глядя на изуродованного младенца. — Что? — Лес. Эрика раздраженно потрясла головой. — Это все, что ты можешь сказать? Какая несчастная баба! Она так долго этого ждала. Рикарда пробрала дрожь. Он снова увидел существо, похожее на козла, с ухмыляющейся мордой, которое запросто проникало в его сны. «Оно являлось сюда. Оно прошло сквозь стены». — Надо уходить, — сообщил он. Эрику разобрал нервный хохот. Рикард высвободился из ее хватки и сам поймал ее за локти, впился ногтями. Смех оборвался. Темные глаза смотрели на него в упор, и на живом лице читался страх. — Сейчас, — продолжал Рикард. — Надо уходить прямо сейчас. Даже своей чугунной от боли головой, даже сквозь тошноту он понимал, что происходит. «Это существо, похожее на козла. Я его видел. Я видел, что оно сделало с ребенком». — Всем вместе, всей деревней, — настаивал Рикард. — Еще до темноты. Надо уходить. Он понимал, что талдычит одно и то же и это звучит глупо. Он знал за собой, что не красноречив — даже старый дурень Герхардт умел выводить словесные рулады куда краше. Но Эрика не стала поднимать его на смех, как она обычно делала. Она просто испуганно молчала. И все, кто его услышал, испуганно молчали. Только Клара продолжала кричать. Она то захлебывалась рыданиями, то снова выла и раскачивалась взад-вперед, прижимая к себе изуродованное тельце. — Они до нас доберутся, — выдавил он, отворачиваясь. В желудке булькнуло, и снова подступила тошнота. — Они вернутся. О Морр, они вернутся. У Эрики задрожали губы. Она бросила взгляд на исковерканное тело малыша и снова уставилась на Рикарда. — И куда же нам идти? — жалобно спросила она. Рикард не знал, что ответить. Он понимал, что выглядит глупо и городит чушь, хотя сам не сомневался, что прав. — Куда угодно, — ответил он. Если это можно считать ответом. — Куда угодно, только подальше отсюда. Его послушались. Это невероятно, но они сделали как он велел. Рикард сам не понял, как получилось, что он стал командовать, но зрелище загубленного младенца слишком сильно всех напугало, лишив способности соображать. Герхардт не смог выдавить из себя ничего разумного, так что все послушались Рикарда. Только Клара осталась. Она так и не двинулась с места, сидела в той же позе и завывала. Одна женщина попыталась взять у нее тело ребенка, но за свой добрый порыв получила грязными ногтями по лицу, до царапин. Когда подняли с постелей остальных поселян, августовское солнце стояло уже высоко, утренний туман рассеялся, холодок больше не пробирал до костей. Жители Райзена, человек сорок, вышли за ворота еще до полудня — они нагрузились пожитками и смотрели на дальний лес, как дети, робко выглядывающие из-за юбок матери. — Долго нам идти? — спросил Герхардт и потряс небритыми щеками. Похоже, его вполне устраивало, что Рикарда признали за главного. Тот раздраженно мотнул головой. Его это как раз не устраивало. Его многое не устраивало. — Не знаю, — ответил он. — Несколько дней. Сейчас нужно просто убраться подальше от этих проклятых деревьев. — Почему ты так уверен? — Сны. Один Морр знает почему, но я все это вижу во сне. Герхардт кивнул — кажется, это его убедило. Драквальдцы всегда придавали огромное значение сновидениям. Длинной беспорядочной колонной поселяне двинулись вдоль долины прочь от окраин Драквальда. Многие с сожалением оглядывались на тучные поля, готовые к сбору урожая, но ни один не сбавил шага. К северу от Райзена землю, словно морские волны, покрывали холмы и долины, усеянные неряшливыми рощицами — бледным подобием непролазных лесов, которые южнее тянулись уже без просветов. Несмотря на плодородную землю, здесь мало кто селился. Жители Райзена сосредоточенно шагали по безлюдной местности, изнывали от жары и потели. — Слышишь? — спросила Эрика. Она догнала Рикарда во главе колонны. — Нет, ничего не слышу, — ответил он. — Вот именно. Птицы не поют. Рикард даже остановился и прислушался. Зеленый свежий пейзаж вокруг — и ни звука. Он поспешил вперед. И зачем она об этом сказала — настроение стало только хуже. — Так куда мы идем? — спросила Эрика, стараясь шагать с ним в ногу. О боги, какая она, оказывается, бывает прилипчивая. — На север. — А точнее? Рикард фыркнул. — Куда угодно, где есть надежные стены и где люди встретят нас не с вилами и хлеборезными ножами, а как-нибудь приветливее. Дальше в долине есть одно место; надеюсь, мы сможем там укрыться. Он оглянулся на остальных, сердце екнуло. Слишком медленно они идут, хорошо, если доберутся к ночи. Нужно укрыться там до темноты. — Гёринген, — произнес он. Это название, крепкое и солидное, вдруг заронило в него надежду, что скоро все утрясется и они смогут вернуться к своим полям прежде, чем урожай сгниет на корню. — Это место называется Гёринген. В Гёрингене их никто не ждал. Они дошли, когда небо потемнело и на востоке зажглись первые звездочки; местные встретили гостей злыми, враждебными взглядами. Здешние мужчины спешили укрепить старые стены, пока еще получалось что-то разглядеть в вечернем свете. Внутри на улицах горели костры. Казалось, что здесь вооружены и стар, и млад. — Ну не прогоните же вы нас, — в десятый раз обратился Рикард к городскому старосте. Он устал от тяжелого перехода, веки слипались. Ему требовался отдых. Староста, дюжий мужик с мощным загривком, с сомнением разглядывал беженцев из Райзена. Похоже, он как раз думал, что прогнать их — самое правильное решение. — Кто из вас может драться? — спросил он. Рикард расправил плечи. — Если придется драться, мы все поднимемся. Староста криво ухмыльнулся и мотнул головой в сторону старого, обветшалого дома через улицу. Перед домом стояла женщина, сполохи огня освещали красным ее платье. Она раскачивалась взад-вперед, рот открылся, глаза смотрели без выражения. В руках она держала что-то завернутое в грязноватую льняную ткань. Рикард увидел, что из свертка свешиваются и болтаются в такт тупым движениям ручки с копытцами, а ткань вся в крови, уже запекшейся и почерневшей. Он помертвел. «И здесь то же самое». — Да, — мрачно сказал староста. — Еще как придется. Оказывается, у вражды есть запах. Она пахнет мускусом, кровью, спутанной мокрой шерстью. Эта вонь появилась первой — густая, приторная, прямо дыхание перехватывало. Затем налетели тучи мух, похожие на непроницаемые сгустки тьмы. Они лезли в лицо, забирались под одежду и даже в высокие кожаные сапоги. И кусались — протыкали кожу хоботками и сосали, как голодные младенцы. — Костры! — завопил староста Гёрингена и устремился к высоким деревянным воротам. — Поддерживайте огонь! У стен его ждали мужчины, все с оружием, все на взводе. Вспыхнули яркими язычками закрепленные вдоль стен факелы. На рыночной площади ревело пожирающее старые сухие дрова пламя, трещало и плевалось искрами. Рикард устроился на стене рядом с воротами и смотрел в темноту. Справа и слева от него сидели два парня, оцепеневшие от ужаса перед неведомой опасностью. Один, кажется, уже обмарался со страху. Другой сквозь икоту и беззвучные всхлипы непрерывно бормотал невнятную молитву какому-то богу. Внизу, в поселении, плакали дети. Матери не могли их успокоить. Паника, заразительная и жгучая, электризовала зловонный воздух. Рикард мало что различал сквозь дым, но знал, что они там. Он снова видел козлиную морду главного героя своих снов, зубастого, ухмыляющегося. Этот кошмар никак не выходил из головы. «Мне никуда от них не деться». Внизу, в кустарнике возле самой стены, что-то зашевелилось. Темнота словно потекла, как расплавленный металл. Рикард разглядел мелькающие неясные тени, лапы, когти. Послышалось низкое рычание, словно сама земля завибрировала. А дотом издалека донеслись звуки. Тупой, тяжелый барабанный бой, повторяющийся рваный ритм. Рикард поморгал, пытаясь прогнать пелену с глаз. Низко в небе висела желтая грузная Моррслиб. Ее мертвенный свет лился на верхушки деревьев вдалеке. Ветви шевелились, словно лапы дерущихся животных. Это приближались чудовища. Они шли скрытыми тропами, из глубин леса, с запрятанных в чаще полян, где камни светились колдовским светом, где шептались и хихикали неясные тени. Рикард слишком долго обходился без сна. От усталости ему мерещилось что попало, неясные призраки. Он посмотрел налево, и вдруг показалось, что вместо бормочущего молитвы человека рядом скрючилось козломордое существо из снов. Рикард в ужасе дернулся и чуть не всадил клинок под ребра парня. «Успокойся! Сосредоточься!» Он вцепился в свой тупой меч, рукоять скользила в ладони. Сердце колотилось как бешеное. Таращиться в темноту было страшно, но зажмуриться — еще страшнее. Никуда не деться от этого барабанного боя, от зловония, от жужжащих мух, от которых с ума можно сойти. Чудовища приближались. Деревья зашуршали сильнее. Вот нечто вырвалось из чащи, плохо различимое, всклокоченное. Другие тени, темнее ночной тьмы, дергаными прыжками устремились к стенам. Послышались рев, хрипение, скулеж. Как по команде в гуще крон засветилось множество глаз — словно прикрепили на черный атлас пары сверкающих бриллиантов. Сотни их устремились на Гёринген, и все пылали ненавистью. От ошеломления и усталости Рикард почти обрушился в обморок. — Зигмар благословенный… — пробормотал он. Стоило поспать. Если бы все сложилось иначе, если бы он успел отдохнуть… А теперь он не в состоянии биться! Он крепко зажмурился, прогоняя наваждение. Взял на изготовку клинок и увидел, что тот ходит ходуном. Пары глаз выскользнули на открытое пространство, показались здоровенные фигуры зверолюдов. Оглушительно грохотали, гремели, бухали барабаны… Когда в лесу затрубили в рога, Рикард Шлехт вцепился в оружие и возмечтал только не тронуться умом. В глазах плыло, пустое брюхо урчало. Ему ничего так не хотелось, как свернуться калачиком возле камня, закрыть глаза и вынырнуть из окружающего кошмара. Он знал, что ничего не получится. Чудовища пришли, на этот раз по-настоящему, а не во сне. Он не мог забыть, где он. Он не мог изгнать из памяти случившееся. Он не мог уснуть Глава первая По подбородку струилась кровь и блестела в свете свечи. Лукас Эйхманн смотрел, как она течет. Радоваться тут было нечему, потому что это означало, что человека больше нет, а нужные сведения получить не удалось. Он коротко вздохнул и поднялся, согнул и разогнул ушибленные пальцы. Дубинка осталась лежать на столе. Он устал. Плечи болели. «Все впустую». — Мне забрать его отсюда? — спросил Удо. Эйхманн ответил не сразу. Потребовалось несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями. — Нет, — ответил он. — Нет, я сам здесь разберусь. Приведи себя в порядок и жди меня в храме. Горбах потребует отчет еще до темноты. Удо хмыкнул. Слегка кивнул большой безволосой головой, на лысине блеснул отсвет свечи. Тяжело потопал к узкой двери из подземелья и вверх по каменной лестнице, в погреб. Его камзол весь перепачкался кровавым месивом. Стало тихо. Покойник скрючился в кресле, недвижимый, с отвисшей челюстью. Зрелище так себе. Лицо покрыто синяками — багровыми, желтыми, черными, словно грозовые тучи в зимнем небе. На веках запеклась и засохла кровь. На коленях лежали выбитые зубы, словно рассыпалась нитка жемчуга. Эйхманн не чувствовал ни гордости, ни жестокой радости от устранения очередной угрозы чистоте веры. Перед ним сидело просто тело: куча хрящей и костей, сверху слой жира, а на плечах — голова, еще недавно полная дурацких и наивных идей. Он даже не винил этого несчастного. Мир — поганое место. Силы скверны древние и коварные, а люди вроде Брего Воркеля, в свою очередь, простоваты и подвержены примитивным порывам. Эйхманн отвернулся от тела, стал рассеянно оттирать с кожаного пальто подсохшие пятна нечистот. Ноги затекли: пришлось несколько часов стоять над Воркелем, согнувшись и склонив голову, чтобы расслышать среди издаваемого им бульканья сбивчивые и невнятные признания. Эйхманн сгреб со стола листы пергамента и сложил их кучкой. Скорее всего, никто не станет читать документ, который он составит по этим записям. Он кропотливо занесет туда наиболее членораздельные фразы Воркеля и снабдит их комментариями, чтобы потом составить рекомендации для дальнейшего расследования. Он всегда пишет не торопясь, стараясь четко выражать мысли. Аккуратным почерком, внятным стилем. Даже сейчас, через двадцать лет после получения медальона охотника на ведьм, Эйхманн писал так же, как во время службы послушником. Сколько с тех пор составлено отчетов, один другого краше! Они потихоньку гниют в архивах храмов по всему Мидденланду. Сейчас он снова напишет отчет, зная, что смысла в этом нет никакого. Он принесет записи в свою личную комнату и опять станет зря тратить перья, чернила и песок. Сначала сядет и успокоится, помолится, чтобы боги его вразумили и направили, и только потом выведет первые слова на шершавом пергаменте. Этот ритуал значил очень много. Любой ритуал значит очень много. Если Эйхманн когда-нибудь пренебрежет ритуалом, то наверняка его тут же одолеют воспоминания о том, как это бывает, когда допрос окончен. Он увидит лица тех, кого убил сам, и вдобавок лица тех, кого убили, потому что он их не спас. Поэтому он напишет все, что надо, старательно и осмотрительно, отлично зная, что никто не прочитает плод его мучительных трудов. Он зафиксирует все, что стоит упомянуть, примет во внимание прошлое покойника и смягчающие обстоятельства, оценит, по заслугам ли Воркель принял такую смерть, а затем вверит его грешную душу милости Зигмара, Морра и прочих богов, которых эта душа может заинтересовать. Когда он все это сделает, отчитается перед Горбахом и исполнит прочие обязанности, он, наверное, наконец сможет забыть этот долгий, трудный многочасовой допрос. Изгонит из памяти ощущение горячей липкой крови на руках и все еще стоящий в ушах предсмертный стон. Обычно это удавалось. Эйхманн углубился в записи в надежде, что найдет там достаточно, чтобы на деле осуществить все эти намерения. Одна свеча потухла, света стало меньше. Он молча читал, шевелил губами. Собрано довольно много компрометирующих материалов. Там есть имена и явки, предположения относительно пока не раскрытых очагов скверны; это все пригодится. Эйхманн дочитал до самого последнего слова. Это из-за него возникло столько затруднений и потребовались, в силу тягостной необходимости, неприятные услуги Удо. Это слово еще предстояло изучить. Его Эйхманн пока не знал. Он посмотрел на него, написанное, и почувствовал, как во рту пересохло. Почему-то оказалось трудно это выговорить. «Гилейус». Сделалось не по себе. С какой стати? Это же всего лишь слово, может, пароль или псевдоним для кого-нибудь, кого Воркель и сам едва знал. Погасла еще одна свеча. Эйхманн встряхнулся, сунул пачку пергаментных листов под мышку и собрал разбросанные инструменты. «Гилейус». Что-то он слишком задержался в этом сыром и темном подземелье. От усталости сознание дает сбои. Он вышел, закрыл за собой дверь и стал тяжело подниматься по лестнице. За дверью остались гореть несколько свечей, они освещали стол, кресло, каменные стены и лицо мертвого Брего Воркеля. Одна за другой свечки гасли, тени плясали по обезображенному лицу покойника, коверкая его и создавая жуткое впечатление улыбки. А потом наступила полная темнота. Мила Айхен торопливо топала по лесной тропинке, бедра покачивались под тяжелыми юбками. На правом плече она несла увесистую кучу хвороста и по этой причине сгибалась на сторону и припадала на ногу, словно хромая. Похолодало, солнце уже не припекало. Лето нынче быстро кончается, и к вечеру тепло утекает из воздуха, как вода из опрокинутого стакана. Ей не нравилось собирать хворост. А кому понравится? Настоящие дровосеки ходили бригадами и носили на поясах заржавленные тесаки. Собиратели, такие как Мила, держались кромки леса и никогда не заходили глубоко в чащу. Даже на самом краю леса, когда подбираешь отломившиеся ветки и щепу, можно почувствовать пугающую злобу, исходящую от деревьев. Наклонишься и услышишь резкий треск или скрип исподтишка. Кажется, что над тобой нависает что-то ужасное, к тебе тянутся ветви, словно чьи-то пальцы… Обернешься — ничего и никого. Только волнуются темные кроны и листья шуршат на ветру. А сердце прямо выскакивает! И ты кожей чувствуешь, как встревожен дух леса, как он ненавидит людей и все то, что с ним сотворили их руки. Но без хвороста никуда. Надо же чем-то топить, кипятить воду, готовить еду. Вот и идут через поля женщины вроде Милы Айхен, выходят к лесным опушкам и, вздрагивая при каждом шорохе и озираясь, скоренько собирают что успеют. Она изо всех сил ускорила шаг, держась освещенных угасающим солнцем участков слева и стараясь не смотреть в сторону сгущающихся теней справа. Вдруг поднялся ветер, ветки, свесившиеся из ее вязанки, задвигались, как живые, и уцепились за одежду. — Что-то ты припозднилась. Мила подскочила от неожиданности и чуть не уронила вязанку. Между корнями старого дуба, почти не видный в тени его кроны, сидел человек в коричневом одеянии и смотрел на нее в упор. Он был старый, крючконосый, со впалыми щеками. Волосы спутанными лохмами свисали с лысеющей макушки, из рукавов торчали руки, похожие на лапы с когтями. — Да, поздновато, — миролюбиво ответила Мила, перевела дух и свободной рукой убрала светлые волосы со лба. — Вот я и тороплюсь домой. Мужчина ухмыльнулся. В его рту еще оставались редкие зубы, кривые и желтые. — Еще светло, девочка. Поди сюда и порадуй старика. Мила едва руками не всплеснула от возмущения. — Не надо бы тебе сидеть там, — сказала она. — Они от этого сердятся. — Сердятся? — Человек склонил голову набекрень, затем полез в траву и стал что-то искать. — Это суеверие, девочка, — сообщил старик и вытащил на свет древний боевой молот. Хотя он и смотрелся хлюпиком, но молот держал крепко. На навершии оружия отчетливо виднелось изображение кометы, древко украшали руны. — Вот настоящая вещь. Не бери в голову устаревших суеверий. Присядь здесь, рядом со мной. Я тебя многому научу. Мила тронулась дальше. Будь она помладше и поглупее, напугалась бы всерьез. Она знала, что есть девушки, которые его вправду боятся, и слышала, как они рыдают по ночам до самого рассвета. — Стыдно должно быть, отец, — пробормотала она, уже миновав старика и снова выходя на тропинку. Стало слышно, как он хихикает за ее спиной. Мила поспешила дальше, от души желая ему не сойти с этого места вовеки, запутаться в корнях дуба и ноги себе переломать. Все в деревне знали, кто он такой и чем занимается. А что тут поделаешь? Он же священник. Представитель Зигмара на земле, охранитель человечества. Мила сплюнула, смущение перешло в раздражение и злость. — Вот же старый козел, чтоб ему подавиться, — пробормотала она под пос и побрела к дому. По пути думала, как же она не любит священников. — Гилейус, значит, — сказал генеральный охотник на ведьм Фердинанд Горбах. — Так точно, — отозвался Эйхманн. — Мне это ни о чем не говорит. — Жаль. Я надеялся, что скажет. Сцепив пальцы, Эйхманн с застывшим, как у статуи, угловатым лицом неподвижно сидел на стуле. Отчет лежал на обширном дубовом столе, все еще не развернутый. За столом напротив него устроился Горбах, его начальник в Мидденхеймском храме. Его жилище выглядело таким же старым, холодным и малопонятным, как и хозяин. Горбах имел нос картошкой в сеточке лопнувших сосудов и дрожащие при каждом движении руки. Только глаза, сверкающие из-под торчащих кустистых бровей, выдавали незаурядный ум, острый, как у молодого. — Достаточно ли у тебя сведений для дальнейшего расследования? — осведомился Горбах, не прикасаясь к отчету. — Да, — отвечал Эйхманн. — Этот человек, Воркель, выдал еще ряд имен: Арлих, Меннинген и другие. Некоторые, например Карл Бохфельс, уже под наблюдением. Надо бы действовать сейчас, пока они не заметили его исчезновения. Горбах пожевал иссохшими губами, потянулся к серебряной тарелке трясущимися подагрическими пальцами, вытащил сморщенную виноградину. — А что именно ты подозреваешь? — Поклонение нечестивым силам. Я пока не понимаю, каким именно, но наблюдается торговля предметами, объявленными вне закона. Дома у Воркеля обнаружили пузырьки с кровью — думаю, куриной — и инструкции, как их применить. — Это мелочи, Лукас. — Пусть так, — сказал Эйхманн. — Но я бы не стал ждать, когда они превратятся во что-то крупное. Горбах кинул виноградину в рот и принялся медленно жевать. — Тот человек все еще среди твоих приближенных? — Раф Удо? Да. — Мне он не нравится. — Он никому не нравится. В том-то и соль. Горбах проглотил виноградину. Кажется, глотая, он испытывал боль. С некоторым усилием старик выпрямился в кресле и положил руки на стол перед собой. — Послушай-ка, — начал он и устремил на Эйхманна непреклонный взгляд. — Настали непростые дни. Ар-Ульрик наблюдает за всем, и обязательно найдутся люди, которые под любым предлогом не преминут подложить нам свинью. Тут тебе не Альтдорф — надо ходить с оглядкой. Эйхманн не шелохнулся. — Я всегда хожу с оглядкой, — сообщил он. — Ты — да. Держи своего пса на коротком поводке. Я не могу позволить себе вляпаться в неприятности, тем более если концы приведут к значительным людям. — Так проблема в этом? — спросил Эйхманн ледяным тоном. — И куда могут привести концы? Горбах глянул устало. — Если придется резать глотки, станем резать глотки. Только без шума. Эйхманн поклонился. — Я понял, — заключил он. — Значит, ваша санкция на продолжение работы у меня есть? — Конечно. Она у тебя всегда есть. Горбах внимательно посмотрел на Эйхманна. Лицо в старческих пигментных пятнах на мгновение смягчилось. — Ты хоть отдыхал в последнее время? Эйхманн помедлил. — Я… Да, вполне, — ответил он. — Отдохни-ка еще. Ты ужасно выглядишь. Глаза ввалились, волосы седые. Так не должно быть в твоем возрасте. — Я отлично себя чувствую. — Зато выглядишь хуже некуда, — повторил Горбах. — Я серьезно, приятель, расслабься немного. Передай часть работы подручным. Может, и не надо тратить так много времени на эти отчеты. Нет, они прекрасны, но мы ведь не летописцы. Если что-то тебе не нравится, что-то идет не так, можешь не разводить писанину, а просто сказать мне. Эйхманн на секунду потерял самообладание. В голове пронеслись возможные ответы, словно они всегда сидели там, в глубине, и ждали, когда понадобятся. Он не ожидал такого — во всяком случае от Горбаха. 'Я видел всякие ужасы. Я творил всякие ужасы. Засыпая, я вижу их лица. Вот и не сплю почти'. Но ничего из этого он не сказал. Железная маска самоконтроля, маска, которую он носил два десятка лет, только слегка дрогнула. — Спасибо за совет, шеф, — проговорил он. — Если что-то пойдет не так, я непременно приду к вам. Горбах покивал, соглашаясь. — Постарайся так и сделать, — сказал он и потянулся за следующей виноградиной. — И желаю тебе удачи. Ходи с оглядкой и не рискуй. Эйхманн поднялся и вытянулся по стойке смирно. — Благодарю, шеф. На самом деле удача тут ни при чем — или выйдет на то воля Зигмара, или не выйдет. Так что ваши пожелания, хоть и продиктованы лучшими побуждениями, тут неуместны. Горбах вздохнул. — Конечно, — сказал он. — Ты прав, Эйхманн. Ты прав, как и всегда. А теперь ступай прочь и дай мне отдохнуть. Костер пылал. Вокруг него кружился хоровод, и Мила двигалась вместе со всеми. Деревня у них совсем небольшая, и костер на площади в самой ее середине разводили обычно скромный, зато веселились возле него по полной. Жители деревни Хельгаг плясали в кругу, держась за руки, все смеялись, от выпивки и жареного мяса внутри разливалось тепло, а языки заплетались. В безоблачном небе ярко сияли звезды. Вся деревня собралась. Мужчин покачивало от съеденного и выпитого, животы у них раздулись. Женщины в танце крутились на носочках, и подолы юбок подлетали. Дети таращили глаза от перевозбуждения и от того, что никто их не гнал спать, хотя уже поздно. Они утаскивали и жевали куски остывшего мяса, гонялись друг за другом вокруг домов и визжали как резаные. Миттербст, день осеннего равноденствия — это всегда повод повеселиться, его ждали с нетерпением. Мила наконец выскочила из круга танцующих, ее грудь вздымалась, а кожа блестела от пота. На нетвердых ногах она доплелась до скамейки, где стояли ряды недопитых кружек. Мила тяжело уселась, деревянная лавка прогнулась под ее широким задом. Она взяла кружку, и пиво приятно освежило глотку. Вокруг костра всё танцевали. Зрелище казалось диковатым: мельтешащие ноги, запрокинутые лица. Вместе с людьми плясали на земле их резкие тени. Мила уставилась на них, не в силах перевести дух и покачиваясь от пива и усталости. — Подруга, вон он. Рядом с Милой уселась еще одна девушка, и скамейка застонала под двойным грузом мощных ягодиц. Они походили друг на дружку, как сестры: обе пышнотелые, с гладкой кожей, обеим еще нет двадцати. Волосы заплетены в косы, только у Милы они пепельно-русые, а у подруги — темно-каштановые. У обеих живые глаза, несходящий юный румянец на щеках и постоянная готовность рассмеяться. — Да вижу я его, — сообщила Мила, притворно хмурясь. — Пусть себе пляшет. Вторая девушка захихикала и отвесила ей нежный подзатыльник. — Этот тупой вол ничего не сделает сам, — сообщила она, наливая пиво. — Тебе придется взять дело в свои руки. — Да ладно, Маргрит, какая тебе разница? Лучше бы сама поискала себе парня. — Просто я люблю тебя, жирная корова, и хочу для тебя счастья. Иди потанцуй с ним! Мила помотала головой, но глаз с мужчины не сводила. Ганс, сын старого Герхардта, как раз промчался мимо них в хороводе. Конечно, у него губы немного отвисшие, изо рта попахивает, и он неуклюже топает вокруг костра с грацией идущей с пастбища дойной коровы. Но в общем он мил и не задается, не ведет себя так, словно любая девчонка в деревне — просто кусок имущества на ножках. Мила надеялась, что он станет работать не хуже других, не заимеет привычку напиваться до полусмерти и колотить ее, не попытается продать детей на черные работы, так что по меркам Хельгага Ганс — совсем неплохая партия. Она уже решила, что научится терпеть эти вялые слюнявые губы — а может, они со временем ей даже понравятся. Она смотрела сквозь отблески костра на хоровод, на Ганса и улыбалась, грезя о том, что пока еще не сбылось. — А где отец Рейлах? — спросила Маргрит, раскачиваясь в такт топанью ног и ударам побитого молью полкового барабана Питера. При упоминании старого священника Мила насмешливо фыркнула. — Не знаю, — ответила она. — Да и наплевать мне. Маргрит удивленно задрала брови. — Разве он не здесь? Ворота ведь уже закрыли на ночь. — И что? — Мила повернулась к Маргрит и пухлым пальцем ткнула подружку в нос. — Я видела этого старого шелудивого пса сегодня по пути из леса. Мне нет дела — может, он там заблудился и воет от ужаса, пока лесная нечисть откусывает от него куски. Я бы только обрадовалась. Клянусь Морром, Зигмаром и Таалом, я плакать не стану. Маргрит рассмеялась и убрала руку Милы от своего лица. — Что же он тебе такого сделал? — Да перестань ты говорить о нем! — попросила Мила, нахмурившись. — От твоих разговоров скулы сводит. Маргрит снова рассмеялась и обняла Милу. — Ладно, не буду. Лучше ты мне расскажи еще про Ганса и про то, как ты собираешься одурачить его, завлечь на сеновал и нарожать от него шестнадцать горластых младенцев. Мила захохотала, и ее звонкий невинный смех растворился в гомоне односельчан. Половина деревни сегодня смеялась, другая половина выпивала и вихлялась в танце под глухой барабанный бой. Так и вышло, что никто не заметил, как на самой окраине Хельгага, где кончались дома и начинался высокий частокол, ворота стали со скрипом открываться. Так и вышло, что никто не увидел, как длинные пальцы с серой клочковатой кожей вцепились в дерево, как из-за ворот, из темноты медленно и беззвучно надвинулось множество горящих глаз. Они просто танцевали, смеялись и весело кричали — так, словно в мире не может случиться ничего ужасного, а уютное пламя костра никогда не погаснет. Глава вторая Над Мидденхеймом, заслоняя багровое небо, висели обе луны. На каждом перекрестке пылали костры — шел Миттербст. Двигались в свете огней силуэты танцующих. Над всем нависал огромный, темнее ночи, храм Ульрика. Эйхманн с неудовольствием наблюдал за гуляющими. На нем было длинное кожаное пальто, модное в его кругу, и шляпа с широкими полями, низко надвинутая на глаза. За поясом приютились два кремневых пистолета, на каждом начертанные отрывки из Зигмаритского писания и все еще блестящие капли святой воды. — Зачем они это делают? — произнес он в пространство. — Что, начальник? — отозвался Удо. Он сонно хлопал мутными глазами. — Зачем они накачиваются этой гадостью? Станут пить до рассвета, а назавтра страдать похмельем и не делать положенную работу. И так каждый праздник. Не понимаю. Удо потер лицо руками в кожаных перчатках, курносая физиономия раскраснелась. — Вообще-то все любят выпить, начальник, — сообщил он, разминая пальцы. Суставы громко щелкали. — Я не люблю. — Ну, тогда большинство — любит. Удо был выше своего начальника и шире в плечах. Лысую голову покрывала тонкая сеточка старых шрамов. За поясом торчали длинный железный молот и кинжал с широким лезвием. Из-за сломанного, да не единожды, носа и не полностью открывающегося глаза казалось, что Удо на всех вокруг смотрит с подозрительным прищуром. — Они сами себя обрекают на вечные муки, — пробормотал Эйхманн, отвернулся от веселящихся и свернул на темную улицу. — Этот город давно заслужил вечные муки. Удо поспешил за начальником походкой враскачку, как у уличного хулигана. — Ну да, — согласился он на ходу. — Как и любой другой. Они миновали пустующие здания, высокие и темные. В Мидденхейме всё построили впритык одно к другому. На каменных основаниях покоились глинобитные стены, сверху — деревянные неуклюжие этажи, а на них нахлобучили шаткие башенки и медные крыши. Карнизы высовывались над узкими переулками и загораживали лунный свет, отчего булыжники мостовой вместе с грязью и разбросанной соломой оказывались в густой тени. На некоторые улицы свет не проникал даже в разгар дня, а уж ночью они становились колодцами мрака. Потрескивающие праздничные костры остались далеко, а вместе с ними и шум празднования — он теперь едва слышался. Эйхманн стал двигаться свободнее, словно ему не нравилось даже находиться рядом с веселящимися людьми. — А что, начальник, — поинтересовался Удо, — нельзя было дождаться, покуда кончится праздник? — Тебе, что ли, жалко его пропускать? Удо постарался выкинуть из головы мысли о «Белом быке» и бочках с дешевым пивом, которых там навалом. Возможно, оно и к лучшему — ну его в преисподнюю, это пиво. — Нет, что вы, — ответил он не вполне уверенно. — Я ведь живу ради работы. — Это обнадеживает, — сказал Эйхманн. Охотник на ведьм остановился и присел на корточки возле тяжелой железной крышки канализационного колодца. Вытащил связку ключей и принялся звенеть ею в поисках нужного. Удо с сомнением уставился на крышку. — Вы уверены? — спросил он. — Нам туда, вниз? Эйхманн кивнул: — Боюсь, что да. Так мы проберемся в подвал под домом Бохфельса. Помощник безропотно вздохнул. — Вечно эти подвалы. — Ну да. Надо думать, они догадываются, что под городом — сплошные подземные ходы. Эйхманн вставил ключ в замок и со скрипом повернул; тот открылся. Охотник на ведьм ухватился за край крышки обеими руками и потянул вверх. Она не сдвинулась ни на йоту. — Что, туговата, а? Начальник? Удо наклонился, взялся за край, крякнул. Крышка выскочила. Повеяло такой отвратительной вонью, что Удо брезгливо скривился. — Благодарю, — обронил Эйхманн и спустил ноги в отверстие. Лаз оказался узким, но человек вполне мог протиснуться. — Давай за мной вниз. Эйхманн по колено погрузился в медленно ползущий поток поганой жижи. От запаха перехватило дыхание, охотника на ведьм замутило. Но он пошел, стараясь не обращать внимания на то, что пакость затекает в высокие сапоги через верх. Сзади шумно спрыгнул Удо, из-под его ног полетело месиво из мусора, нечистот и отбросов. — О кровь Зигмара, — бросил он раздраженно, беря, по своему обыкновению, молот в левую руку, а правой зажимая нос. — Никогда к этому не привыкну. Эйхманн снял с пояса светильник в железном кожухе. Чиркнул огнивом, загорелось слабое пламя. Еще несколько мгновений он регулировал сложную систему линз, и вот фонарь отбросил лучи на стены водостока. Перед ними утекала в темноту целая река мутно-коричневой жижи, она пенилась и воняла тухлятиной. Над самой головой изгибалась аркой крыша туннеля, выложенная блестящим кирпичом. Стены были поделены на неравные части каменными столбами. На них виднелись вырезанные руны, угловатые, полустершиеся — наверное, очень древние. Удо сплюнул. — Гномы, — бросил он. У него это слово прозвучало как ругательство. — Это было давным-давно, — сказал Эйхманн, осторожно ступая в потоке сточных вод и высоко поднимая светильник. — Теперь тут только я, ты и — когда мы спустимся достаточно глубоко — кучка мерзких еретиков. Удо тяжело топал за начальником, морщась от зловония. — Скорей бы уж еретики, — заметил он и с готовностью помахал молотом. Когда раздались первые крики, Мила засмеялась, решив, что это праздничный розыгрыш. Она хохотала, держась за бока, пока не увидела, что через ворота проникли чужие, а свои падают замертво. Несколько мгновений она тупо стояла, покачиваясь и не в силах сообразить, что происходит. Голова кружилась от мелькания пламени и от крепкого пива, которого она выпила многовато. В свете костра возникла фигура отца Рейлаха. Он выглядел как-то не так. Лицо его осунулось и стало похоже на череп, кожа натянулась и даже кое-где порвалась. Засохшие черные струйки крови покрывали блеклое тело и напоминали татуировки. Старик очень странно шел, словно колени у него закостенели и не сгибались. Он вертел туда-сюда утратившей человеческий вид головой, точно что-то искал. — Порадуйте старика, — хрипел он. От его голоса стыла кровь, как от ледяного дыхания Морра. — Порадуйте старика. Ну, порадуйте же старика… Мила замерла на месте. Священник вперил в нее невидящий взгляд. Рот распахнулся в жутковатой ухмылке, кожа в уголках губ треснула и разошлась. — Девочка! Ну поди же сюда и порадуй старика. Он двинулся на нее, растопырив руки. За ним в свете костра обозначились еще фигуры, и ничуть не лучше: они тоже шаркали, припадали на обе ноги и лопотали. Лица тускло-серого цвета покрылись пятнами. В отблесках пламени поблескивали торчащие кости, белые и почему-то сухие, как каменная соль. Мила заорала. Развернулась и со всех ног бросилась наутек, подальше от кошмарных незваных гостей. Хмель мгновенно выветрился, остался только леденящий пронзительный ужас. Все односельчане, мужчины и женщины, тоже бросились кто куда. Никто не смог вынести зрелища наползающей шаркающей толпы жутких нелюдей. Только что вокруг царили смех и радость, и вдруг сам воздух стал мерзким на вкус — словно первобытный страх разлился вокруг, заметался в свете пламени, отскочил от стен домов и утоптанной земли. Мила промчалась мимо лачуги старого Питера, не понимая, куда бежит и зачем. Сердце колотилось в грудной клетке, как зверек, пытающийся выскочить на волю. Внезапно девушка вспомнила: Маргрит! Мила остановилась как вкопанная. Вдруг в разных концах деревни заполыхало. Весь Хельгаг накрыла путаница дергающихся красных отсветов и черных теней, отовсюду слышался плач и крики невыразимого ужаса. — Маргрит! — завопила Мила в темноту. — Маргрит, подруга! Где ты⁈ Там, откуда она только что унесла ноги, продолжали кричать. Захлебывались от страха женские голоса. В ужасе визжали мужчины — пронзительно, по-бабьи. Мила сроду не слыхала, чтобы они так кричали, и от этого кровь стыла в жилах еще пуще, чем от зрелища ходячих мертвецов. Девушка влетела в домишко Питера. Старый беззубый дурень когда-то служил в полку, и все знали, что у него где-то хранится меч, которым он безумно дорожил. — Помилуй меня, Шаллья, мир сошел с ума, — бормотала Мила и торопливо рылась в кучах неопрятного барахла. Снаружи по-прежнему кричали, и шум слышался все ближе. В лачуге стояла темень, хоть глаз выколи. Стало страшно. «Надо убираться отсюда!» Она отодвинула тяжелый деревянный остов грубой лежанки, и пальцы наткнулись на что-то металлическое. «Надо убираться! Брось!» Мила ухватилась за рукоять и поволокла наружу длинный клинок. Он за что-то зацепился, и она снова прокляла все на свете. «Брось!» Плечо обхватили холодные твердые пальцы. Она дернулась, чтобы высвободиться, снова вскрикнула, и меч выпростался. Ничего не видя от страха, девушка замахнулась. Лезвие прямо в старых ножнах, обмотанных кожей, огрело по плечу схватившего ее урода, и тот ослабил хватку. Мила замахнулась снова и снова, намереваясь и дальше дубасить того, кто пролез за ней в лачугу, кто бы это ни был. Шаткая дверь домика распахнулась под порывом горячего от пламени ветра, и внутрь проник зловещий свет пожара. Мила на расстоянии вытянутой руки увидела безобразную рожу отца Рейлаха. Свихнувшееся страшилище по-прежнему ухмылялось. — Порадуй старика, — прошипело оно и потянулось к добыче. Из высохшего рта сыпались оставшиеся зубы. — Иди сюда, девочка, порадуй старика. — Да чтоб ты сдох! — завопила Мила, чудом ухитрившись наконец обнажить клинок и взять его на изготовку. Она понятия не имела, как им дерутся. Ухватилась за длинную рукоять обеими руками и взмахнула оружием, как крестьянин машет тяжелой и неудобной косой. Сталь зацепила тело нелюдя, но он, казалось, не почувствовал боли. Рейлах упорно шел на Милу, прихрамывая и не обращая внимания на удары, любой из которых свалил бы живого человека насмерть. Девушка пятилась, пока позволяла теснота домика, и махала мечом, и рубила. Полетела в сторону отсеченная кисть, а старик все наступал. Лезвие глубоко вонзилось в выставленную вперед ногу, но он шагал и шагал, только хромать стал еще сильнее. Наконец Мила уперлась спиной в стену — дальше отступать стало некуда. Нечто, бывшее когда-то Рейлахом, приковыляло уже почти вплотную и протянуло руку, все так же сдавленно бормоча. — Зигмар, смилуйся! — заорала девушка. Ее подстегивал распирающий тело страх, а еще — клокочущая злость на мерзкого старого развратника, который и после смерти продолжал домогаться ее. — Да провались ты, ублюдок, пусть сгинет твоя гнилая душа! Мила вложила всю силу в последний удар — было ясно, что другого шанса не предоставится. Она отвела клинок назад, чуть наклонившись, как делала, когда во время стирки на реке лупила тяжеленными мокрыми простынями о камни, и с размаху огрела мечом нелюдя. Лезвие просвистело сквозь шею прямо под подбородком. Голова Рейлаха закувыркалась в воздухе и с глухим стуком упала на пол. Кровь не полилась. Обезглавленный мертвец накренился вперед, словно пытался схватить девушку в объятия. Мила, потеряв равновесие, никак не могла увернуться. Холодное тело тяжело уперлось в нее, прижало к стене и медленно сползло на пол. Она в ужасе отпихнула труп. Выставила меч перед собой и заметила, что он ходит в руках ходуном. Дыхание перехватило от мерзкого запаха склепа и мертвечины. «Прочь отсюда!» Мила кинулась к дверям и выскочила на улицу прямо в толпу таких же ковыляющих, волочащих ноги нелюдей. Они все повернули к ней изуродованные головы и протянули костлявые руки. Вдруг вдалеке раздался истошный женский вопль — громче, чем остальные крики. Мила узнала голос, и на миг в глазах потемнело от ужаса. — Маргрит! — заголосила она в ответ и неуклюже замахала клинком во все стороны. Она пробивалась сквозь толпу нежити, колотя их мечом, и сама не знала, что собирается делать дальше, — знала только, что ей позарез нужно добраться туда, откуда донесся голос Маргрит. Под ее ударами, хоть и неумело нацеленными, упали и покатились кувырком еще два нелюдя — она умудрилась отсечь им ноги. Но и без ног они не успокоились — ползли, подтягиваясь на руках. И таких толпились вокруг еще десятки и десятки. Они возникали из темноты, на блеклых мордах плясали тени, челюсти болтались, из плоти торчали наружу кости. Тут Мила поняла, что ей конец. Никого из односельчан она не видела. Может, кому-то удалось улизнуть из деревни живым. Оставшиеся внутри стен, очевидно, не имели шансов выстоять против смертоносных полчищ, внезапно возникших неведомо откуда. — Маргрит! — крикнула она снова, изо всех сил отбиваясь от нелюдей, которые оказывались рядом и могли разодрать ее когтями. Она найдет подругу. Прорвется к ней хотя бы для того, чтобы вместе погибнуть. Они жили не разлей вода, вот и умрут бок о бок. Упрямая старая кобыла. Так Маргрит ее всегда называла. Так и есть, провалиться ей на этом месте. Она вопила во всю глотку, пока не охрипла, лихорадочно и храбро махала клинком и пробивалась ко все еще горящему праздничному костру. Впервые в жизни в ее глазах пылал огонь настоящего боевого исступления. — Отойди-ка, — прошептал Эйхманн, держа на ладони некое устройство и напоследок что-то в нем подкручивая. — Это новая штука. Я не уверен, что она сработает как надо. — А нельзя, я извиняюсь, сначала испытывать эти штуки, а только потом брать на дело? — поинтересовался Удо. — Нет. Она стоит больше, чем тебе платят за целый год. — Зато я не взрываюсь прямо в руках. — Не передать, как я тебе за это благодарен. Эйхманн закончил настраивать прибор и попятился, осторожно ступая по склизким лужам. Устройство было небольшое, с кулак, перетянутое медными полосами и усеянное заклепками. Эйхманн заложил его в щель в кирпичной кладке прямо под стеной. Отходя, он разматывал длинный запальный шнур. — Ну вот, — сказал он, усаживаясь. — Теперь мы просто… Зашипело, потом хлопнуло, и стена разлетелась от взрыва. Эйхманна отбросило к противоположной стене водостока. Брызнули обломки кирпичей, врезались в каменные столбы, вспороли зловонные лужи. Один осколок вонзился в кладку прямо возле головы Эйхманна, глаза запорошило пылью. Когда зрение вернулось, из тумана возник, озабоченно качая головой, верный помощник. — А я что говорил? — пробурчал он и направился к рваной дыре в стене водостока, которую проделал прибор Эйхманна. Молот охотник на ведьм держал наготове. — Немного запал недоработали, — оправдался Эйхманн, поднимаясь на ноги и вытаскивая из кобуры кремневый пистолет. В глазах у него слегка двоилось, да еще и светильник потерялся, но курок он сумел взвести достаточно плавно. — Впрочем, в главном — весьма неплохо. Из бреши в стене лился свет. Зияющая дыра вела в маленькую комнату, освещенную дымящимися факелами. Большая часть обломков влетела внутрь. В воздухе неторопливо колыхалась тонкая кирпичная пыль. — По крайней мере, можно начинать действовать, — признал Удо, пролезая через брешь. На полу кто-то стонал. Несколько людей, почти невидимые из-за облаков пыли, медленно поднимались на ноги. Один накренился в сторону Удо. Тот быстро и ловко огрел его молотом, и человек рухнул как подкошенный. — Аккуратнее, — велел Эйхманн, проникая за помощником в комнату и спокойно поводя пистолетом в стороны. — Мне надо, чтобы он мог говорить. В комнате воняло почти так же нестерпимо, как и в стоке канализации. Почти всю ее по длине занимал стол, накрытый шкурами и уставленный черепами животных. На стенах тоже висели черепа. Между ними горели факелы, стены и потолок почернели от их копоти. В комнате находились шесть мужчин, все по виду мелкие мидденхеймские торговцы, в потертых колетах и заношенных чулках. Тот, которого Удо сбил с ног, так и замер; рядом лежал еще один — лицом вниз, в растекающейся луже крови. Остальные четверо пытались утвердиться на ногах. Один, на вид совсем молодой и ошалевший, бросился было к узкой лестнице в задней части комнаты. Эйхманн поднял пистолет, прицелился и выстрелил. Правое колено беглеца превратилось в лохмотья, он с диким воплем осел на пол. У другого храбрость удачно сочеталась с глупостью: он схватил со стола что-то похожее на простой кухонный нож и кинулся в бой. Помощник не дрогнул, подпуская смельчака ближе. Уклонившись от неловкого выпада, Удо сильно двинул человека молотом. Тот кувыркнулся на спину. Лицо вмялось внутрь. Несколько мгновений мужчина хрипел, а потом захлебнулся булькающей кровью. — Удо, ты что, не слышал меня? — раздраженно осведомился Эйхманн, вынимая второй пистолет. — Этого не получалось избежать, начальник, — отрапортовал помощник. Но в голосе сквозило удовольствие. — Я защищался. Он направился к лежащему оглушенному мужчине, лысоватому, с обвисшим брюшком и перепуганными глазами. Тот вяло попытался отползти в сторону, но Удо сгреб его за воротник и с силой ударил о стену. Затем нанес страшный удар по лицу — на месте носа возникло кровавое месиво. Обмякшее тело с остекленевшими глазами сползло по кирпичной кладке. Эйхманн приблизился к последнему, который стоял в стороне. Худой и бородатый, он кутался в побитую молью накидку из козьей шкуры. Лицо с мелкими чертами и выпирающими зубами застыло в шоке и замешательстве. — Имя, — приказал Эйхманн и направил ствол в лоб бородача. Тот неуверенно скосил глаза на пистолет, словно понятия не имел, что это такое. Удо грузно протопал и стал так, чтобы показаться человеку во всей своей чудовищной красе. Бородач, похоже, начал кое-что соображать. — Бо-Бохфельс, — промямлил он. — Карл Бохфельс. Господа, это просто… Эйхманн заставил его замолчать — ударил тыльной стороной руки, в которой держал пистолет. От удара голова Бохфельса мотнулась, он сделал пару неверных шагов назад и рухнул на спину. Удо хрустнул суставами пальцев с удовлетворенным видом. — Ну, вот и все, — констатировал он, оглядывая произведенный ими погром. — Что дальше? Эйхманн посмотрел на стол. На нем в беспорядке валялись перья и кости, пузырьки с темной жидкостью и затертые свитки дешевого пергамента. — Берем Бохфельса, — распорядился он устало. — А еще образцы вот этого… не пойми чего. Удо взял в руки птичий череп, покрытый красными пятнами. — Я уверен, что он с удовольствием нам все расскажет, — сказал помощник, вертя находку в пальцах, одетых в перчатку. Сзади кто-то прерывисто охнул от боли. Эйхманн и Удо повернулись одновременно. Парень с простреленным коленом все еще пытался ползти: преодолел две ступеньки по лестнице к закрытой двери и карабкался дальше. Эйхманн посмотрел на него с жалостью. — Зря стараешься. Удо изобразил волчью ухмылку. — А остальные? — спросил он. — Что с ними делать? Эйхманн убрал пистолет в кобуру. Он чувствовал себя выжатым как лимон. Вонь канализационного стока снова накрыла его. Преданная готовность Удо к мерзкой работе всегда раздражала. Когда проводишь так много времени с выродком, это не может не сказаться на тебе самом. — Как обычно, — велел Эйхманн и с плавным свистом потащил из ножен рапиру. — Только, во имя милосердного Зигмара, перестань ухмыляться, как болван, и давай поторопимся. Мила все кричала — то есть вопило все ее существо, а горло давно пересохло и могло издавать только прерывистые хрипы. Она оставалась на ногах и продолжала размахивать мечом Питера, не подпуская ходячих мертвецов близко. Ей то и дело удавалось то переломить кому-то кость, то отсечь пальцы, но они лезли и лезли на нее. Она крушила непрочные черепа и вспарывала животы резкими, закрученными взмахами клинка, но твари все равно лезли, бесстрашно, неустанно, и конца им не виделось. Она добралась до площади посреди деревни, где горел костер, и как раз увидела, как свора нелюдей когтистыми лапами повалила Маргрит на землю. До этого девушка защищалась — вопила и сама бросалась на врагов, даже хорошенько огрела и отбросила прочь нескольких. Как все женщины Хельгага, Маргрит закалил тяжелый труд, крепостью она могла поспорить с дубленой шкурой, так что ее было не очень-то просто убить. Но над ней в конце концов взяли верх. Как только девушка потеряла равновесие и свалилась, твари тут же добрались до горла. Мила не добежала до Маргрит всего с десяток ярдов, а они уже вгрызлись распахнутыми челюстями в живую плоть. Ну все, теперь очередь Милы. Больше никого нет. Прокладывая дорогу сюда, к костру, она поняла, что осталась совсем одна. И вот она стояла спиной к огню и смотрела, как пространство перед ней заполняют новые нелюди. Глаза у них светятся, и они что-то бормочут. «Не хочу умирать! Не сейчас, не так!» Вдруг мертвецы словно оробели и подались назад. Их безжизненное бормотание почти совсем стихло. Мила стояла перед ними, тяжело дыша, и изо всех сил старалась держать меч прямо. Она ждала, кто сунется первым. — Ну, вот она я, — прорычала она просто для того, чтобы придать себе смелости. — Кто первый? Они не реагировали. Бормотание стало чуть громче. — Ну же! — заорала она, размахивая мечом в стороны. — Давай… Она запнулась. Толпа оживших мертвецов вдруг словно лопнула и завернулась в стороны, словно ее с той стороны атаковала некая мощная сила. Бормотание перешло в яростный визг. В рядах ходячих трупов и скелетов явно приключилось что-то такое, что заставило их позабыть про Милу. Сначала она ничего не поняла. Костер быстро догорал, угасающее пламя не освещало уже даже ближних домиков. Девушка обмерла и только обалдело оглядывалась, не в силах сообразить, что же делать. Может, воспользоваться их замешательством и улизнуть? Попытаться выбраться из деревни? Или, наоборот, держаться поближе к пламени костра? Она услышала собственное дыхание, тяжелое и прерывистое, и почувствовала, что ладони вспотели и рукоять меча скользит в руках. Тогда она наконец увидела его. Она одна из всех односельчан осталась в живых, разум почти выключился от страха и изнеможения, и появился он! Через несколько дней, когда догорят все костры и остынет пепел, она вспомнит это мгновение во всех подробностях. Как отсветы пламени отражались от гнутых пластин доспехов, словно перед воином разлетались сверкающие рубины. Как он бился в полном молчании, и от этого становилось даже страшнее, чем от зрелища оживших трупов. Как возникло из темноты скорбное лицо, на котором навеки застыла холодная беспощадность. Как блестели капли пота на непокрытом лбу, перехваченном ремешками, удерживающими некий манускрипт. Но в тот момент, полумертвая от изнеможения, она заметила только одно. Ее поразило, как он двигался. Он орудовал огромным боевым молотом, тяжелым, с золотым шипастым навершием. Им он отмахивал идеальные дуги — крушил грудные клетки, раскраивал черепа, перемалывал десятки дергающихся тощих конечностей. Могучие руки, каждая толщиной с бедро обычного человека, управлялись с оружием со смертоносной грацией. За спиной развевался длинный красный плащ, словно вокруг воина трепетал багряный ореол. Он двигался сам и приводил в движение все. Он походил на вихрь из стали и золота, закрутившийся в самой гуще серого болота. Какая в этом виделась красота, какая безупречная гармония! Каждый удар бил в точку, от каждого выпада скопища нелюдей с воплями разлетались в стороны, они больше не являлись кошмарной единой массой. Воин описывал молотом дуги вправо и влево, словно буйный хлебороб в разгар жатвы, и жуткие создания расступались перед ним в бессильной ярости. Мила наблюдала за происходящим, опустив меч и отвесив челюсть, — она и позабыла, что сама все еще в беде. Вдруг ушло страшное ощущение конца. Появился этот человек с мощным оружием — и стало ясно, что нелюдей можно одолеть. Фигура в броне прокладывала путь сквозь толпу ходячих мертвецов, и каждый из оказавшихся на дороге получал сокрушительный удар молотом. Лицо воина при этом отражало лишь скорбь. Из оскаленного рта вместо громких боевых кличей вылетало что-то похожее на сдавленные ругательства. Он на мгновение отвел взгляд от месива полудохлых тварей под ногами, и его темные глаза уставились на Милу. Воин принялся энергичнее продираться к ней сквозь массу чудовищ, расшвыривая их в стороны. Он отмахнулся от упрямых цепких лап, стал с девушкой рядом и развернулся лицом к толпе. — Дочь моя, ты здесь одна? — промолвил он. Конечно, в том смысле, в котором он спрашивал, Мила осталась одна-одинешенька: остальные жители Хельгага или погибли, или давно удрали. И все же ей не хотелось отвечать на вопрос так, как подразумевал здравый смысл. Вот и страх отступил, вместо него в груди заполыхало новое чувство. Меч сделался легким в ее руках, и она нетерпеливо потрясла им, настроенная биться дальше. Она гордо подняла голову, рот больше не кривился в крике, лицо стало спокойным и целеустремленным. Вернулась надежда, хотя сейчас она принесла больше вреда, чем пользы. — Теперь уже не одна, — ответила Мила и приготовилась снова драться. Глава третья Личные покои Эйхманн обставил дорого — уж об этом-то он позаботился. Редко где встретишь такого качества мебель, как у него. На обшитых деревом стенах висели благообразные пейзажи и натюрморты кисти Браха и Толленберга. Это вам не пошлые страшноватые фрески на высокопарные сюжеты, которыми сплошь исписаны дворцы графов. Хотя Мидденхейм — один из самых важных городов Империи, живет в нем большей частью вульгарный сброд. Нет, не таков Лукас Эйхманн, столичная штучка если не по рождению, то по складу ума. Даже спустя много лет после переезда из Альтдорфа на север он придавал значение качеству жизни и гордился этим. Он не сомневался, что таким нельзя пренебрегать. Вот кресло работы Лоппенштадтлера — ему почти сто лет, еще сам великий мастер приложил руку. Тяжелое темное дерево, украшенное искусной резьбой, смотрится солидно и гармонично. Не самые родовитые дворяне отдали бы палец на отсечение, чтобы получить во владение такое кресло, а богатеи, кто понимает, что к чему, дали бы неплохие деньги просто за право в нем посидеть. Однако Карл Бохфельс, похоже, не отказался бы немедля отдать все, что у него есть, только бы выбраться из этого кресла. Никто не держал и не привязывал пленника — его приковал к месту страх. Карл судорожно вцепился в подлокотники и вид имел такой, словно его тошнит, хотя Удо и сообщил Эйхманну, что Бохфельс уже изверг все, что мог. Эйхманн сидел за письменным столом, да не простым, а Гаупф-Кохеля позднего периода, положив руки на дорогущее покрытие тисненой кожи. Он пожевал губами и вперил в испытуемого взгляд. Бохфельс выглядел странно. Он словно собирался обмараться со страху, да и Удо несколько переусердствовал, готовя его к допросу, и наставил ему хорошо заметных синяков; однако дело заключалось не в этом. Эйхманн не мог понять, в чем именно загвоздка, но что-то с пленником казалось не то. Охотник на ведьм держал долгую паузу. Позади него мягко тикали часы работы Цеттлера. Лучи полуденного солнца, преломленные оконным стеклом, падали на сотканный, как уверили Эйхманна, в самом Эль-Хайкке ковер с длинным ворсом. В роскошно обставленной комнате больше никого не было. Мужчины располагались лицом к лицу, и, если бы не обстоятельства знакомства, эта мирная картина напоминала бы встречу двух друзей. Бохфельс сидел там, где посадили, мелко трясся и от ужаса посерел, как дикий голубь. Наконец Эйхманн откашлялся. — Известно ли вам, сколько жизней оборвалось по моей воле? — осведомился он. Бохфельс лихорадочно дернулся, словно подумал, что с ним шутят, и мотнул головой. Эйхманн усмехнулся. — Что, нет? Признаться, я и сам плохо представляю. Вероятно, не одна сотня. А может, и тысяча, если сосчитать все подписанные мной указы. Это очень много смертей, герр Бохфельс. Редко столько тяготит совесть одного человека. Казалось, Бохфельс изо всех сил придумывает, что сказать в ответ. Видимо, ему больно разговаривать — опухшее лицо и разбитые в кровь губы свидетельствовали, что Удо прилежно поработал с ним там; внизу, еще ниже подвала, за надежными запорами, откуда ни звука не проникало наверх. Эйхманн покачал головой и сцепил руки на животе. — Можете себе вообразить, герр Бохфельс? Убить столько народу, что уже никто и сосчитать не может! В иные времена меня назвали бы чудовищем. Однако в Империи Карла-Франца я считаюсь весьма ценным работником. О времена, о нравы! Бохфельс наконец заперхал в ответ, но ни слова разобрать не получилось. Он попробовал еще раз, страдальчески двигая челюстью. — Ну-ну, давайте же! — ободряюще сказал Эйхманн. — Вы… меня… тоже… убьете? — Да, вероятнее всего. Может, у вас получится что-то предпринять и искупить свою вину, но пока я не берусь представить, что бы вы могли сделать. Бохфельс тихонько всхлипнул. Его тощая грудь вздымалась от еле сдерживаемых рыданий. На строгом лице Эйхманна промелькнуло раздражение. — Ну так вот. Вам предоставлена некая привилегия. Мне гораздо легче попросить коллегу, с которым вы уже знакомы, завершить беседу с вами. Вам так больше нравится? Бохфельс несколько собрался, хотя печать страдания с лица не сошла. — Н-нет, господин. — Прекрасно. Эйхманн развернулся и вытащил откуда-то сзади пергаментный лист с чудовищными каракулями Удо. — И как же вы поддались влиянию скверны, герр Бохфельс? — задал вопрос Эйхманн, пробегая глазами отчет помощника. — Я верноподданный императора, — прохрипел пленник. — Я верен императору. — Вы участвовали в запрещенных обрядах. Кто вовлек вас в них? Не человек ли по фамилии Воркель? Брего Воркель? Бохфельс принял откровенно озадаченный вид. — Я верноподданный императора, — повторил он. — С благословения Зигмара. Эйхманн взъерошил стриженую голову. Прав начальник — спать надо побольше. Может, пусть бы Удо выколотил из этого парня все что нужно. — Вас уличили во владении некими предметами. Они используются для вызова духов. Вредных духов. — Зигмар, — упорствовал Бохфельс. Он кивал, словно само это имя свидетельствовало о его невиновности. — Путь к Зигмару. — Мне кажется, вы издеваетесь, — приподнял бровь Эйхманн. — Придется, видно, звать моего товарища… — Нет! — возопил Бохфельс, и слова из его разбитых губ посыпались быстрее, подгоняемые всепожирающим страхом. — Правда! Во имя милости Зигмара, это правда! Мы применили чары, чтобы расчистить путь. К Зигмару-из-Леса. — О чем это вы? — Зигмар-из-Леса. Господь Под Пологом Леса. Он придет. Надо расчистить ему путь. — Такого имени нет. То, что вы говорите, — ересь. Бохфельс упрямо затряс головой. — Я видел его. Зигмар-из-Леса. Господь Под Пологом Леса. Светлый. Добрый. — Вас обманули. — Светлый. Добрый. Эйхманн не ответил. Тут надо подумать. В записях Удо об этом нет ни слова. Удивляться тут нечему — известно, что жесткие методы допроса позволяют выяснить не все, что бы там ни говорили их сторонники. — Какие еще имена вы можете назвать? Глаза Бохфельса засверкали, словно он вдруг твердо уверовал, что теперь его оставят в живых. — Житель леса. Пастырь. Зигмар-из-Леса. Господь Под Пологом Леса. Мы ему поклоняемся. Мы расчищаем путь для него. — А слышали вы такое имя — Гилейус? На лице Бохфельса заиграла вымученная улыбка — словно он вдруг увидел родственника, которого давно считал пропавшим. — Вы знаете! Вы знаете! Гилейус — тот, кто придет раньше Зигмара! Да! Он — его служитель! — Нет, не знаю. Расскажите мне про него. — Первым придет Гилейус. Покажет путь Зигмару. Гилейус — привратник. Эйхманн положил пергамент на стол и почесал в затылке. Разговоры о привратниках и служителях он слышал не впервые — все еретические культы от Мидденхейма до Мариенбурга говорили на одном языке. Вроде Губительные Силы обладают безграничным коварством и хитростью, а палитра идей у них невелика. Может, потому, что они уверены: смертные все равно попадутся на их удочку, снова и снова. — И где же этот привратник? Бохфельс замолчал. Вид у него снова стал испуганный, словно он вдруг вспомнил, причем слишком поздно, что все это — страшная тайна. Его побитое лицо исказилось, на нем отразились противоречивые страхи. Он умоляюще посмотрел на Эйхманна, потом в сторону, потом снова на Эйхманна. — Я никогда не задаю вопрос дважды, герр Бохфельс. — Эйхманн говорил не повышая голоса, но угроза в его словах звенела наточенным кинжалом. — Можете тянуть время сколько хотите. Допрашиваемый с несчастным видом судорожно сжимал и разжимал кулаки. Бросил отчаянный взгляд на окно — всего в двух шагах от него. В окне сияло синее-синее небо без единого облачка. — Если я… скажу… вам, — проблеял Бохфельс, спотыкаясь на каждом слове, — меня… пощадят? — Отвечайте на вопрос. Пленник снова принялся лить слезы. Они жемчужинами катились по изукрашенным синяками щекам. Он вжался в кресло. Вцепился одной рукой в подлокотник, царапая обшивку ногтями. Эйхманн встал из-за стола, хрустнул пальцами. Вытащил пистолет из кобуры на поясе и взвел курок. — Это на юге, — прошептал Бохфельс. — В Драквальде. — Драквальд большой. — Точнее не знаю. Охотник на ведьм нацелил пистолет в правую ногу испытуемого. — Не знаю! Нам не говорили! Эйхманн зажмурил глаз и не торопясь навел богато изукрашенный ствол прямо на бедро пленника, прикидывая, не повредит ли он выстрелом старинное кресло. — Четыре башни! Больше ничего не знаю! Четыре башни, вершина холма… Недалеко от Мидденхейма… К югу! В общем, найдете… Эйхманн опустил оружие. В полном испуга взгляде Бохфельса читалось: он говорит правду. За долгие годы на этой работе Эйхманн научился определять момент, когда допрашиваемый сказал действительно все, что знал. Он снял пистолет с боевого взвода. — Не очень-то точно, герр Бохфельс, — сообщил он. — Я все рассказал! Все, что знаю! — Да верю, верю. Эйхманн обошел стол и снова уселся. Справа с потолка свисал длинный бархатный шнур, продетый в латунное кольцо. Он потянул за шнур, послышался гулкий звон. Бохфельс все трясся. — Ч-что теперь, господин? — пролепетал он. — Все, беседа окончена, — обронил Эйхманн, вытащил чистый лист пергамента и потянулся за новым пером и ножиком, чтобы его заострить. Ужас на лице пленника сменился растерянностью. — Тогда… тогда я пойду? — Да. Бохфельс все еще боялся двинуться с места. Его трясло, челюсть прыгала. Дверь открылась, и вошел, пригнувшись под притолокой, Удо. При виде него Бохфельс прирос к креслу, словно хотел превратиться в резную деревянную деталь. — Удо, — распорядился Эйхманн, не отрываясь от писанины, — покажи герру Бохфельсу дорогу к выходу и сопроводи его до дома. Я пришел к выводу, что его ввели в заблуждение и уверили, что его действия связаны с официальным учением Церкви. Ему предписывается совершать покаяние в ближайшем храме в течение двух месяцев. Полагаю, отец Нойманн возьмет на себя труд помочь ему в этом. Пока Эйхманн это произносил, на лице Бохфельса медленно проступили недоверие и безысходность. Он все еще дрожал, но хотя бы перестал впиваться ногтями в кресло. Удо коротко кивнул. — Будет исполнено, начальник, — ответствовал он. — Что- нибудь еще? Эйхманн как раз закончил писать и протянул испещренный буквами пергамент Удо. — Вот подтверждающее письмо для отца Нойманна. Обязательно передай ему это. Удо внимательно прочитал написанное. — Я непременно передам, начальник. Эйхманн повернулся к Бохфельсу. — Ну что ж, вам повезло. Я сегодня в добром расположении духа. У вас есть шанс начать все сначала, герр Бохфельс, не упустите его. Тот, похоже, все еще не верил своим ушам и не двигался с места. Он никак не мог отпустить подлокотники. Ему явно было страшно смотреть на Удо. Эйхманн вполне его понимал. Подавляющему большинству людей страшно смотреть на Удо. — Конечно, если вы желаете остаться, то у меня найдутся к вам еще вопросы. Кажется, эти слова наконец сняли с Бохфельса оторопь. Он с трудом поднялся на полусогнутые ноги, покачиваясь. Распрямиться до конца у него не вышло — видимо, позвоночник все же серьезно поврежден. — Б-благодарю вас, — промямлил он, кланяясь и заламывая руки в кровоподтеках. — Благополучия вам, господин. Спасибо… — Церкви не чуждо милосердие. Бохфельс поковылял к выходу и вздрогнул, поравнявшись с Удо. Помощник последовал за ним, тяжко топая по половицам. Дверь за ними затворилась. Оставшись один, Эйхманн откинулся в кресле, поставил локти на подлокотники и свел пальцы домиком. Он надолго застыл в этой позе. Часы тикали с ровным металлическим звуком. Прошло порядочно времени, прежде чем он снова пошевелился. Да и то двинулись только губы — беззвучно проговорили три слова. «Что за Гилейус?» Мила очнулась в пучине удушающей тупой боли. Закоченевшие ноги свело судорогой. Голову словно набили свалявшейся шерстью, губы распухли. Она чуть-чуть приподняла голову, и боль резанула сильнее. Собравшись с силами, девушка открыла глаза, и окружающий мир резко встал на место. Мила вспомнила, как сражалась с таким пылом, что невыносимо разболелись руки. Вспомнила про священника и про нескончаемые волны костлявых рук чудовищ. Вспомнила, что он устроил ходячим мертвецам хорошую взбучку, что он оставался безмолвен, как они, и смертоносен, как они, и удары его сокрушали. Дальше она не помнила ничего. Должно быть, лишилась чувств прежде, чем битва закончилась. Так или иначе — она жива, значит, и священник не погиб. Девушка лежала на заросшем травой берегу, куда выходил частокол, защищавший Хельгаг. Солнце только-только перевалило зенит, но грело неважно из-за заслонившего его облака. Она вздрогнула и затянула потуже завязки корсажа. Каждое движение отдавалось в висках приступом боли. Медленно и осторожно девушка перетащила себя в сидячее положение. Хельгага больше не было. Остатки стен почернели и дымились. Оттуда воняло, словно там, за стенами, не погасили гигантскую сальную свечу и она догорела до основания. Тянулись вверх и крутились спиралями темные полосы дыма, как подвешенные к бледному небу. Мила видела, что за полуразрушенным частоколом мало что осталось. Там и сям торчали чудом уцелевшие столбы кирпичной кладки. Невысокий шпиль часовни устоял, хотя и почернел, как головешка. Через прорехи в стенах по очертаниям угадывались разбросанные предметы — потерявшие форму неясные силуэты. Многое превратилось в груды выщербленных осколков. Девушка отвернулась. Во рту все еще чувствовался привкус кислого пива. Мила икнула и почувствовала подступающую тошноту, а голова прямо раскалывалась. — Вот ты и проснулась, — раздался за спиной звучный голос. Мила оглянулась и прижала руки к корсажу, спохватившись, что из-под него видно слишком много. Сверху нависал он — тот самый воин-священник. В левой руке он все так же сжимал боевой молот, в правой держал связку сухого хвороста. Внезапно в памяти ожили события минувшей ночи, и все внутри сжалось от этих воспоминаний. «Значит, ты мне не привиделся». При свете дня священник выглядел иначе. Он так и не снял тяжелый доспех. Плащ свисал с широких плеч, и теперь стало видно, что он поношенный и в пятнах. Скрепленная железными заклепками кожаная повязка на его голове по-прежнему прижимала ко лбу плотно сложенный квадратиком обрывок рукописи. Лицо его обветрилось, перепачкалось и сильно загорело, как у всех людей, много времени проводящих на свежем воздухе. А вот глаза оказались точно такие, какими девушка их запомнила, — пронзительные, темные, глубоко посаженные под низкими бровями. Он смотрел серьезно и печально, как охотничья собака. — Кто ты? — спросила Мила. — Тебе надо подкрепиться, — сказал он вместо ответа, бросил хворост на землю и присел рядом с ней на корточки. Вытащил из-за пояса флягу, сделанную из тыквы, откупорил и протянул ей. Девушка схватила сосуд и стала жадно пить. Вода почему-то имела привкус кожи, но и такая пошла за милую душу. Мила вернула флягу, вытерла рот. — А поесть ничего нет? Священник снова закупорил сосуд и поднялся. — Зигмар даст пропитание, — промолвил он и двинулся в сторону развалин деревни. — Зигмар даст? — выпалила Мила, вдруг разозлившись. Голова у нее прояснилась, и она окончательно осознала, что произошло вчера. — Что ты городишь? Священник глядел на нее сверху вниз. Лицо его не дрогнуло. Наверное, это строгое выражение застыло на нем навеки. — Даже в горе не смей богохульствовать, — предупредил он. Мила не без труда поднялась. Голова закружилась, в глазах поплыло, но она удержалась на ногах. — Там все погибли, — зло бросила она. — Все! Они не заслужили, такой смерти. Даже отец Рейлах не заслужил. Появись здесь сейчас Зигмар собственной персоной, со Своим треклятым волшебным молотом и со Своим треклятым святым воинством, уж я бы Ему сказала… Огромная перчатка хлопнула ее по губам, да так и осталась, больно запечатав рот. — Берегись, дочь моя, — молвил священник. — Я не терплю ереси. Не произноси слов, которые могут ввергнуть тебя во грех. Мила застыла от неожиданности, но ошеломление быстро уступило место злости. Она дернула головой, чтобы освободить лицо от железных пальцев, уставилась на священника и залилась гневным румянцем. — Да как ты… смеешь… Да кто ты такой⁈ Снова лицо священника не дрогнуло. На нем не отразилось ни удивления, ни гнева, ни оживления — только бесстрастное, застывшее выражение недовольства. Словно этому человеку не угодил весь белый свет: он для него недостаточно благочестивый, недостаточно надежный, недостаточно мудрый. Даже сквозь потрясение и негодование Мила вдруг разглядела в нем неисчерпаемую, нечеловеческую силу воли. На этом фоне ее вспышка возмущения тут же показалась бестолковой, как брань вздорной базарной торговки. — В деревне полно мертвых, которых надо благословить в последний путь, — сообщил священник. — Мне многое нужно сделать, прежде чем я смогу пойти дальше. Если хочешь, помоги мне, но предупреждаю: больше не ругайся. С этими словами, он подобрал связку хвороста и зашагал вдоль берега, широко помахивая молотом. Девушка таращилась ему вслед — даже рот забыла закрыть. Несколько мгновений она, не двигаясь с места, соображала, что же ей делать дальше. Ее обуяло страстное желание бежать отсюда со всех ног, а этот постный святоша пусть делает что хочет. Она сама найдет выход из беды. Мила даже почти решилась. Постояла, набираясь храбрости, убеждая себя, что надо повернуться и пойти долиной подальше отсюда. Но ее душу раздирали противоречивые чувства. События минувшей ночи снова проявились в памяти, и волна горя захлестнула ее, погасила всякую решимость. «Маргрит. Ганс. Питер». Она ничего в жизни не видела, кроме своей деревни. И вот Хельгаг уничтожен — всего за одну ночь. Эта единственная ужасная ночь вдруг наступила без предупреждения и поглотила все, что у нее было, накрыла потоком смерти и страха. Мила смотрела, как священник пробирается внутрь через сломанные ворота. Его фигура, закованная в стальные пластины и обрамленная багряным плащом, двигалась уверенно и решительно. Она видела, как он сражался. Даже вообразить трудно, чего бы он мог испугаться, и еще труднее — кто мог бы представлять для него опасность. Это чего-то да стоило. По крайней мере, за это можно уцепиться. Мила затрясла головой, проклиная себя за слабость, но побрела, прихрамывая, вдоль берега вслед за священником, назад к тому, что осталось от ее дома. — «Больше не ругайся», — зло передразнила она. — О боги всемогущие! Ты, окаянный святоша! Я буду говорить что хочу, делать что хочу, и ты у меня сам заругаешься как миленький еще до того, как мне это надоест. Раф Удо любил свою работу. Он понимал, как ему повезло. Редко когда требования профессии так идеально совпадают с наклонностями работника. В прежней жизни так не получалось. Капитан Элер никогда не понимал, чего на самом деле хочет Удо, хотя, казалось бы, много лет служил в полку и знал солдат как облупленных. Непростые сложились между ними отношения, и они породили массу трудностей, прежде чем неминуемо закончились. Теперь все шло по-другому. Жизнь Удо по-прежнему полнилась насилием, но теперь оно стало более целенаправленным. Как правило, оно представляло собой важную и необходимую — помимо того, что приятную, — часть работы, и одна эта мысль вызывала на рябом от шрамов лице Удо легкую кривую улыбку. Ему нравилось насилие. Это было нечто настоящее, захватывающее, и у него это хорошо получалось. Раф Удо вообще считал, что найти свое место в жизни — это уже почти счастье. Чего никак не получалось сказать о Карле Бохфельсе, чья жизнь неумолимо катилась к насильственному завершению. Тщедушный человечек отнюдь не был дураком. Неожиданная отсрочка исполнения приговора заставила его стать осторожнее, чего и следовало ожидать. Бохфельс зашел в храм, пообещал отцу Нойманну являться к нему как положено и теперь покорно ковылял домой под неусыпным присмотром Удо. На ходу он вздрагивал и пригибался. Казалось, он искренне стремится извлечь из своей отсрочки все что можно. Однако ему уже ничто не поможет. Это совершенно невозможно. Всю дорогу до своего шикарного квартала он держался в тени. Наверняка ему казалось, что он необычайно осторожен и осмотрителен. Видимо, Бохфельс догадывался, что он в большой опасности. Он, несомненно, знал, с кем имеет дело, их сущность и их манеру никогда ничего не прощать. Или же он как раз хотел снова выйти с ними на связь, чтобы заверить их, что на допросе не выдал ничего важного и оставался неуклонно верным общему делу. Это в любом случае неверное решение, хотя вполне предсказуемое и лишний раз подтверждающее, что Эйхманн все-таки большой знаток человеческой природы. Удо всю дорогу умело следовал за Бохфельсом как тень, без труда растворяясь в толпе, несмотря на немалый рост, и не отпуская молот, который, как обычно, прятался под непривычной безликой одеждой. На нем нынче красовался грязный плащ, на голове — шерстяной капюшон, от которого голова чесалась и плохо пахла. Но вонь и неудобства не слишком портили настроение Удо. Впереди, в полусотне шагов, Бохфельс остановился перед обширным, богато украшенным особняком в шесть этажей. На деревянные детали декора грубо наляпали позолоту. Оштукатуренные стены казались почище, чем у других домов, хотя по самому низу тянулась коричневая полоса от сырости. По улице перед особняком пробегали редкие прохожие. Удо проследовал мимо прогулочной походкой, прошел в нескольких шагах от Бохфельса и двинулся дальше по улице. На другом конце старик продавал с тележки фрукты. Удо приблизился, взял подгнившее яблоко, повертел в длинных пальцах, осторожно поворачиваясь так, чтобы не выпустить из виду особняк и Бохфельса. — Желаете купить? — спросил владелец тележки. Он был тощ, как скелет, изо рта его воняло, а на подбородке мокли воспаленные чирьи. — Просто смотрю, — ответил Удо, не сводя взгляда с Бохфельса. Тот тем временем стукнул в дверь латунным молотком в форме львиной головы и ждал ответа — кажется, слишком долго. Огромную дверь из толстого дуба не торопились открывать. — Если вы нарушите товарный вид, — сообщил торговец, — вам придется его купить. — Если ты произнесешь еще одно слово, — проговорил Удо, все так же глядя на Бохфельса и вежливо склабясь, — мне придется вколотить твой товар в твою же глотку и так заставить тебя замолчать. Дверь отворилась. Не было видно, кто открыл ее, но Бохфельс вошел внутрь, предварительно оглядевшись по сторонам. Удо повернулся к старому торговцу, смотрящему на него со смесью негодования и страха, и бросил яблоко обратно в тележку. — Гнилое, совсем как ты, — сообщил он, полез в кошель и вытащил несколько шиллингов. Один он кинул старику, обветренные руки которого ловко и жадно поймали монету. — Кто живет в этом доме? — Клаус фон Хесслер, — ответил старик, насупившись, и спрятал монету в недрах неопрятного серого камзола. Удо бросил ему еще одну. — Вон таверна, — сказал он, кивая на противоположную сторону улицы, на полуобвалившееся здание с низкими карнизами и грязными окнами. — Мне пришла охота промочить горло. Только что в дом фон Хесслера вошел человек — он мой друг. Когда он оттуда выйдет — если выйдет, — мне надо, чтобы ты пришел и сказал об этом мне. Только быстро. Получишь еще два шиллинга, если успеешь до того, как мой друг улизне… покинет это место. И направился к таверне. — Так вы не возьмете яблоко? — проговорил старик ему в спину. — Съешь его за мое здоровье, — бросил Удо, убирая кошель за пояс. — Я не голоден. Уже через час торговец вломился в дверь таверны «Гончий пес» и завертел лысой башкой в поисках нового знакомца. Наконец, определив его по плащу и по запаху, старик двинулся к столу, а когда доковылял, Удо уже поднялся навстречу. — Он… — Хорошо, — сказал Удо, вытер рот, поставил пустую кружку на стол и направился к выходу. — Молодец! — А деньги? — возопил старик, поспешая за ним. — На столе, — бросил Удо не оглядываясь, выскочил на улицу и кинулся к дому фон Хесслера. Не прошло и минуты, как он увидел Бохфельса. Тот тоже спешил и петлял в толчее горожан, словно вор, удирающий с добычей. Удо пошел следом, не отставая, держась строго сзади и натянув проклятый капюшон. Они плыли по улицам, словно рыбы в море, причем Бохфельс дергался, как малек, а Удо шел с плавностью акулы в гуще косяка селедок. Клиент направлялся к своей съемной квартире. Удо нагнал его и вскоре оказался прямо у него за спиной. Какое-то время они шли след в след. Помощник Эйхманна косился по сторонам, примечая тихие узкие переулки, где ему всегда так удобно работалось. Вот как раз такой. Он схватил Бохфельса за воротник и уволок в темноту. Свободной рукой хлопнул дергающегося болвана по губам, и тот заткнулся раньше, чем надумал орать. Похоже, болван-то сразу понял, что происходит. Несмотря на ушибы и ранения, он пойманным угрем извивался в лапах Удо. Пришлось утащить его подальше от улицы. В переулке никого не оказалось — ну, почти. Трое сгорбленных нищих, маячивших в дальнем конце, торопливо убрались прочь, явно не желая впутываться в подозрительную историю. Где-то наверху громко захлопнулась ставня. Удо шарахнул Бохфельса о ближайшую кирпичную стену и с удовлетворением услышал, как у того хрустнуло в голове. Страдалец не удержался на ногах, завалился набок и сполз на грязную мостовую. Удо обнажил свой молот и нежно погладил его. — Ты думал, приятель, что мы совсем дураки? — поинтересовался он, откидывая капюшон, чтобы жертва увидела, кто он. Даже в полуобморочном состоянии Бохфельс сразу узнал мучителя и стал отползать по грязи спиной вперед. Удо присел, сгреб его за воротник и потащил к себе. — Пощады даже не жди, — сообщил он и осклабился. — Хоть мой начальник и выглядит не так страшно, как я, но он знает, что делает. Бохфельс тупо уставился на него. — Я… им… — Ничего не сказал? — подхватил Удо, вытаскивая из-за пазухи длинную грязную тряпку. — Я знаю. Меня вообще не интересует, что ты сказал фон Хесслеру. Мы просто хотели знать, кто у вас главный. Он воткнул скомканный лоскут в рот Бохфельса, а концы обмотал вокруг головы. — Ты превосходно нам показал, кто главный. Подумай об этом, прежде чем твоя душа предстанет перед вашими вонючими богами. Ты сделал работу за нас, и я не думаю, что им это понравится. Бохфельс попытался закричать, но из-под тугого кляпа вырвалось только сдавленное мычание. Он отчаянно задергался и попытался боком, словно краб, отползти из темноты переулка ближе к свету. Удо только ухмыльнулся. Все получилось так, как ему нравится, — что же тут не ухмыляться. — Ну, сопротивляйся сколько влезет, — обратился он к Бохфельсу и ударил навершием молота по ладони. — Можешь обгадиться от страха, и чем сильнее ты обгадишься, тем приятнее мне. Глава четвертая Долгий день угасал над тем, что когда-то было деревней Хельгаг. Много часов священник возился с погибшими: совершал над ними прощальные церемонии, творил благословляющие молитвы и отправлял тела в огонь. Трупы нелюдей он тоже сжег, но над их тлеющими останками произносил только слова проклятия, чтобы развеять их души. Когда все закончилось, он обложил дровами уцелевшие строения и набросал на сухую древесину горячих углей из костров. Сухой ветер уходящего лета раздул пламя, оно охотно занялось, и Хельгаг запылал во второй раз. Огонь бушевал, словно он живой и хочет отомстить. Солнце неторопливо клонилось к западу, небо темнело. Мила с печалью наблюдала, как исчезает с лица земли ее деревня. Крупные черты лица застыли маской боли. Помогать священнику она не вызвалась, а он не настаивал. С тех пор как очнулась, девушка все не могла стряхнуть оцепенение и только сидела в сторонке, обхватив колени и погрузившись в мысли. Снова надвигалась ночь, а с ней и ощущение ужаса. Хотя от костров шел свет, в каждой мелькающей тени Миле мерещились лица, скорее похожие на черепа. Она боялась закрыть глаза даже ненадолго. Просто уселась на берегу выше по течению, подперла кулаками подбородок и смотрела не отрываясь, как высокое пламя пляшет на фоне звездного неба. — Почему они пришли? — наконец спросила она. Священник стоял рядом и словно ждал этого вопроса. — Не могу сказать, дочь моя. Мила горько усмехнулась. — Впервые вижу священника, который не пользуется случаем произнести нравоучение. — А что я, по-твоему, должен сказать в ответ? — Ну, что это нам проклятье за грехи наши. Что если бы мы были благочестивы и не погрязли в разнузданном веселье, то чудовища ушли бы в другое место. Что Зигмар защищает праведных и наказывает безнравственных. Вот так примерно. Священник в тяжелой броне уселся рядом и сразу увяз в рыхлой земле. Его лицо и руки почернели от копоти. Только сейчас стало заметно, что он до смерти устал. — Но это же неправда, так ведь? — промолвил он мягко. — А я никогда не говорю неправды, дочь моя. Знай это. — А почему другие нам всегда говорят такое? Священник пожал плечами. — Многие мои собратья невежественны. Кто-то боится. Кому-то легче сказать, что наш несовершенный мир — просто отражение того, кто мы и как себя ведем. Это сразу все объясняет. Мила нахмурилась и угрюмо глянула на священника. Он оказался совсем не таким, как отец Рейлах. Он вообще не походил ни на одного из мужнин, которых она до этого знала. — Как же я это ненавижу, — бросила она. — Я тоже. Помолчали. Пламя уже дожирало деревню, взвивались в небо одинокие языки. Летели снопы злых искр, ветер уносил их во тьму. — Ты сильная, дочь моя, — промолвил наконец священник. — Когда я увидел, сколько нежити напало на вашу деревню, то решил, что никого из людей в живых не застану. Мила совсем не ощущала себя сильной. Наоборот, она чувствовала, что ее тошнит от слабости и голова ничего не соображает. От похвалы стало только хуже. — А ты, значит, просто шел себе мимо, а тут такое? Она не хотела спрашивать столь дерзко. Само получилось. — Нет. Не просто шел мимо, — сказал священник таким тоном, словно дал исчерпывающий ответ. Мила горестно помотала головой. Она сильно устала, ей слишком плохо, чтобы разбираться в тонкостях беседы. — А ты не очень-то разговорчив? — заметила она. — Наверное, каждая твоя проповедь — это настоящее откровение. Уголки каменного рта священника дрогнули, словно тень улыбки на мгновение коснулась твердых губ и тут же испуганно растворилась без остатка. — Мне многие говорят, что так и есть, — сообщил он без всякой заносчивости, как о самом обыкновенном своем признаке вроде роста. — Всему свое время. Пока оно не пришло, я не трачу слов зря. — Это заметно. Священник подался вперед, глядя на пожарище, которое сам создавал целый день и в котором уже почти сгинула деревня Хельгаг. Под доспехами заскрипела кожаная поддевка. — Я не могу сказать, почему смерть пришла в твою деревню, дочь моя, ибо сам не знаю. Я видел тысячи таких же деревень. Одни живут благочестиво, другие пропитаны скверной, словно искажающий камень. Некоторые процветают, иные стоят на грани разорения. И неясно, как беда выбирает, куда заявиться. Он говорил, и черты лица его разглаживались. Только линия рта оставалась жесткой, а темные глаза — печальными. — Мне когда-то говорили то же, что и тебе. Много лет я не сомневался: несчастья падут на нечестивых, и только на них. Непросто оказалось избавиться от этого заблуждения. Я такой же смертный, как и ты. Моя вера не безгранична, и я шел путями неведения до дня, когда истина предстала предо мной. Мила внимательно слушала и смотрела на блики пламени в его глазах. — Но вера никуда не девается, даже если перестаешь понимать. В конце концов, это единственное, что у нас есть, и этого вполне достаточно. Я продолжаю верить, несмотря на все, что мне довелось увидеть. Наверное, ты тоже поверишь, когда горе утихнет. Как тебя зовут, дочь моя? — вдруг спросил он. — Мила, а мать мою звали Анья. Теперь, когда ты узнал мое имя, придется тебе назвать свое. Священник склонил голову — у другого человека такой жест означал бы веселье. — Не знаю, насколько это сейчас важно, но меня зовут Лютор Гусс, слуга Зигмара. — Ни один из слуг Зигмара, которых я до сих пор встречала, не вел себя как ты. — И об этом мне говорили. — И что же теперь, отец? Теперь, когда ты сжег мой дом и не сказал мне ни слова утешения, что ты намерен делать? — День был очень долгим, — сообщил он. Обветренное лицо моментально снова стало непроницаемым. — Я намерен помолиться, затем лечь спать. А проснувшись, решать, что делать дальше. Он бросил на нее предостерегающий взгляд. — Тебе советую поступить так же, — наставительно проговорил он. — Иногда поздновато учиться манерам, но разум всегда подскажет, как себя вести. Горбах фыркнул так громко, что пламя свечей дрогнуло. Откинулся на спинку кресла и покачал головой. — Нет, ни в коем случае, — отчеканил он. — Честно говоря, я ушам своим не верю. Ты правда меня об этом просишь? Эйхманн устало наблюдал за ним. Он снова сидел напротив начальника за тем же дубовым письменным столом. Было поздно. Наваливалась усталость. Он осторожно пошевелил плечами и почувствовал, что сведенные судорогой мускулы не слушаются. — Это ересь, — повторил он. — Все указывает на него. — Какая ересь, Лукас? У тебя есть куча трупов, пучок перьев и некое никому не понятное слово. Это все равно что ничего. — Мне доводилось отправлять людей на костер и за меньшее. — Мне тоже доводилось. Но фон Хесслера ты не тронешь. Эйхманн посмотрел прямо в глаза Горбаха. Лицо его окаменело. — Я могу положить этому конец. — Нет, не можешь. Во всяком случае, так — не можешь. Горбах повертел щекастой башкой. Он излучал раздражение. — Ты когда-нибудь слушаешь, что я говорю? — осведомился он ворчливо. — Мы здесь в уязвимом положении. Эти проклятые ульриканцы каждый день нашептывают графу в уши всякие гадости, и он потихоньку начинает им верить. Они еще потерпят, если мы станем чистить выгребные ямы, но не допустят, чтобы мы открывали ногой любые двери, которые захотим. Кстати, ты вообще знаешь, что это за человек? Эйхманн напустил на себя оскорбленный вид. — Этот человек — Клаус фон Хесслер, — начал он, мысленно пробегая глазами свой официальный рапорт, в котором уже все написал. — У него есть дочь, Алисия фон Хесслер, она помолвлена с Генрихом фон Арианноном, комтуром рыцарей Пантеры в Мидденхейме и военным советником графа Тодбрингера. Он женат на Люсии фон Хесслер, племяннице покойного Райнера Альдреха и единственной продолжательнице угасающей ветви Драквальдского рода. Он — глава Совета господ Мидденхейма и канцлер Общества Ульрика. По характеру желчен, в суждениях переменчив, очень богат даже для своего положения и связей, слегка хромает на правую ногу — последствие ранения при снятии осады Терцберга. Любит турниры, охоту и любовные шашни, не выносит музыку, вино и слуг Зигмара. Горбах невольно скривил рот в подобии улыбки. — Исчерпывающе, как всегда, — заметил он. — Вот ты и сделал все выводы вместо меня. — Ничего я не сделал. Еретик есть еретик. Я могу доказать его связь с Бохфельсом, с Воркелем, с любым из тех, за которыми мы следим, — сомнений нет. Время поджимает: он наверняка знает, что мы идем за ним по пятам, и если начнем действовать сейчас, то раскроем все. — Что раскроем? — Какой культ он основал в городе. Что толкает людей вроде Воркеля на богомерзкие поступки. Все эти несчастные придурки чего-то ждут. — Друг мой, все чего-то ждут, — усмехнулся Горбах. — Все ждут, что по небу полетят кометы, а реки вспенятся от крови. В Мидденхейме существует тысяча культов, и, когда мы сделаем эту работу, сразу возникнет еще тысяча. И все без исключения станут с нетерпением ждать чего-то. Горбах посмотрел на Эйхманна устало и почти по-отечески. — Ересь — это не точечные вспышки заболевания, Лукас. Нельзя искоренить ее в одном месте и успокоиться. Она как сорняки, которые все равно снова прорастут, и нам надо выбирать, какие вырвать с корнем, а какие оставить, чтобы не выбиться из сил и не тронуться умом. Этот придется оставить. Эйхманн словно прирос к креслу — спина напряжена, на лице полное разочарование. — Это ваше решение? Окончательное решение? — Да. Горбах вздохнул и широко развел руками, словно призывал в свидетели целую толпу народа. — Я еще раз скажу то, что уже говорил, Лукас. Ты устал. Тебе надо выспаться. Вот отдохнешь — и поймешь, что я прав. Я тем временем прочту твой отчет и позабочусь, чтобы сообщения по тайным каналам передавались к ульриканцам. За своими они неплохо присматривают. Я уже говорил, что тут тебе не Альтдорф, так вот — тут тебе по-прежнему не Альтдорф. Эйхманн уставился в пол и застыл. Его угловатое лицо вдруг словно постарело на десяток лет. «Слишком давно я этим занимаюсь». — Вы посмотрите мой отчет? — спросил он. — С удовольствием, — заверил Горбах. — Как всегда. Эйхманн кивнул. — Тогда вопрос исчерпан. Горбах вздохнул с явным облегчением. — Именно так. Можешь переходить к другому делу. Оставь фон Хесслера в покое — я ясно выразился? Посмотри-ка мне в глаза и скажи, что ты понимаешь, как важны мои слова. Эйхманну потребовалось некоторое усилие, чтобы поднять голову и встретиться взглядом с Горбахом. Поднял — и стало видно, что под глазами у него залегли глубокие тени. — Конечно, — произнес он. — Я все прекрасно понимаю. Когда Мила проснулась на следующее утро, Гусса она не застала. Она откинула покрывало, вскочила на ноги и принялась шарить взглядом по узкой долине. Огромное пепелище на месте Хельгага испускало клубы бледного дыма. Мила тяжело пошла вниз к пожарищу, затекшие за ночь ноги на ходу постепенно оживали. Вскоре стало ясно, что священника и здесь нет. Она обошла кругом бывшую деревню. Тлеющие руины все еще теплились. Она стала подниматься обратно по склону и с каждым шагом все яснее осознавала свое отчаянное положение и все больше беспокоилась. С вершины хребта открывался гораздо лучший вид на окрестности. К югу лежал далекий Драквальд, темный и жуткий. К северу простиралась холмистая земля, тут и там пестрели вечнозеленые деревца. В изгибах долин лежал молочно-белый переливчатый туман. Небо затянули облака. Подступило отчаяние. Мила не знала, куда ей идти. Мир, где она жила, работала и который хорошо знала, рухнул. Кроме того, пока священник оставался рядом, она почти не боялась, что нелюди нападут снова. Теперь горло снова стиснул страх — удушающий ужас от того, что она совсем одна в мире, где по ночам бродят кошмарные чудовища. Сердце заколотилось. Рука сжала эфес Питерова меча, висящего в ножнах на поясе. — Вот ведь ублюд… — начала она и тут кое-что заметила. Далеко на северном горизонте что-то двигалось. Между кромками двух рощиц, темных на фоне неба, мелькала маленькая, почти незаметная фигурка. Она быстро и уверенно шла вдаль. На мгновение показалось, что неяркий солнечный свет блеснул на пластинах доспеха, и фигурка исчезла из виду. Он успел отдалиться на несколько миль. Наверное, ушел второпях. Он, конечно же, сильнее и выносливее Милы. Догнать его задача почти невыполнимая, да и ему, скорее всего, больше нет до нее дела. Все они такие, кто носит знак Молотодержца, — сначала говорят, что призваны служить простым людям, а потом им становится недосуг. — Ублюдок, — снова зло бросила Мила. — Проклятый… ублюдок! Девушка глубоко вдохнула и набросила одеяло на плечи, как плащ. Она чуть не разрыдалась. Если бы надежды не оставалось совсем, она бы как-нибудь приспособилась, но дать надежду и потом отобрать — это слишком. — Ублюдок, — повторила она в третий раз, и ее подбородок задрожал. С запада подул холодный ветер, взъерошил кроны деревьев и поднял в воздух пепел Хельгага. Словно сотни голосов зашептали ей в уши. — Нет, — ответила она голосам и выпятила подбородок. — Нет! — повторила Мила громче. Шагнула, чуть не поскользнувшись на мокрой от росы траве. И быстро пошла вниз по противоположному склону — на север, подальше от пепелища. От злости у нее даже стиснулись челюсти. — Нет, не дождетесь, — повторяла она сквозь зубы, как заклинание. Мила махала руками, чтобы поддержать ритм шага. В глубине души она знала, что в этом нет смысла. У нее не получится его догнать. Ничего не ждет ее в этих дебрях — только смерть. Она знала. И все равно шла. Через час ноги заныли не на шутку. Ночью мышцы совсем закоченели от холода, и теперь при каждом шаге по неровной земле икры пронзала острая боль. Земля после жаркого лета была утрамбована, как камень. Обувка — куски дешевой кожи, обернутые вокруг стопы, какие носили крестьяне по всей Империи, — для этой дороги не годилась. Через час ноги стерлись до волдырей. Она шла и шла, сгорбившись и насупившись. Отнюдь не худышка, Мила не умела быстро ходить. Она брела по длинной, извилистой долине и спотыкалась о каждый булыжник, незаметный в траве. Солнце поднялось, пасмурный день сделался теплее, Мила вспотела. В горле пересохло, голова раскалывалась. Она отбросила с лица волосы и ощутила ладонями, как горят раскрасневшиеся щеки. Остановилась напиться у ручья и увидела в воде, как в треснувшем зеркале, свое отражение перепачканную грязью и кровью физиономию, испещренную синяками. Но она шла. Гусса она больше не видела, поэтому держалась направления, в котором приметила его еще с холма. И старалась как можно меньше от него отклоняться, даже если приходилось лезть напролом сквозь колючие кусты или вброд переходить ручьи. Она шла и с каждым шагом все больше злилась. Живот урчал от голода, а еды у нее не было. Ноги устали от бесконечного карабканья по склонам. Меч тяжело болтался на поясе, мешал идти, и толку от него не было, один вред. Мила задумалась, не выкинуть ли его, чтобы не тащить этакую тяжесть. Но не сделала этого — Питер был хороший человек, а его меч теперь стал последним напоминанием о Хельгаге. Выбросить клинок неправильно, ведь этот ублюдок… этот святоша сжег дотла все остальное. Она шла и шла. Взбиралась по склонам и спускалась по другим склонам, проваливалась в трещины в земле и спотыкалась на каменистых дорожках. Поля, принадлежавшие жителям Хельгага, вскоре закончились и уступили место пустоши, беспорядочно заросшей кустарником и искривленными, сгорбившимися от ветров деревцами. Суровый ландшафт не отличался разнообразием, Мила не встретила ни одной деревни, только временами на горизонте возникали каменные развалины или сгнившие остовы деревянных строений. Возможно, эти постройки постигла та же судьба, что и Хельгаг, или они обезлюдели еще тысячу лет назад. Мила теперь понимала, как мало знает о мире за пределами родной деревни. Даже если где-то и имелись другие населенные места, до которых можно дойти пешком, она все равно понятия не имела, в какую сторону двигаться и как они называются. Солнце начало клониться к закату. Дни стали не такие длинные, как летом, да еще поднялся резкий ветер. Он охладил вспотевшее, разгоряченное тело, Мила задрожала и снова накинула на плечи одеяло. Еще шаг — и она стукнулась лодыжкой о торчащий камень и растянулась на земле. Боль пронзила ногу, как острый нож. — О глаза Морра! — выругалась Мила. И почти не расслышала собственного голоса из-за воя ветра. Поднялась, проклиная все на свете. Лодыжка пылала, словно по ней ударили молотом. Мила заковыляла, с каждым шагом становилось все больнее ступать и все страшнее. Ночь вот-вот наступит. Она ужасно устала, скоро совсем выбьется из сил. Прикрыла глаза только на мгновение и тут же снова распахнула, потому что ей сразу примерещилась толпа ходячих мертвецов. — Будь ты проклят, святоша! — снова выругалась Мила, остановилась и сжала кулаки. Ее трясло от страха и нахлынувшей злости. — Будь ты проклят! — закричала она, запрокинув голову и давая волю гневу. Крик растворился в пустом небе. Вдали каркали вороны. Милу трясло — она понимала, насколько малы шансы остаться в живых после захода солнца. Девушка схватилась за рукоять меча, словно прикосновение к оружию могло успокоить. «Вот возьму и лягу прямо здесь и стану дожидаться, когда они придут. Так легче, чем снова драться. И правда, что еще остается? Куда, собственно, меня несет?» Она снова заковыляла вперед. В глазах все плыло, ее била дрожь, но она упрямо лезла сквозь кустарник, хотя колючки изодрали ее юбку и ледяной ветерок пробирался к телу сквозь прорехи. Вперед и вперед. Каждый шаг — мучение. Она набычилась, стиснула зубы, скривила лицо в решительной гримасе. В голове проносились одна за другой картины — как она умрет. Задыхаясь, втащила себя по очередному длинному и крутому склону. День угасал. Она поняла, что влага, которая мочит ее щеки, — это слезы, и даже вытирать их не стала. И тут на нее упала чья-то тень. Осторожно, боясь воскресить в душе надежду и снова ее потерять, Мила подняла глаза. Священник стоял на самой вершине склона в развевающемся плаще. Он явно сердился. — Я путешествую в одиночку, — строго сказал Гусс. В глубине души Миле показалось, что она уловила в его непроницаемых чертах тень невольного опасливого восхищения. Девушка плюнула под ноги и уперла руки в бока. — Ну уж нет, — проговорила она дрожащим голосом, но твердо. — Теперь уже нет. — Дайте-ка я сразу уточню, — проговорил Удо, поднимая фонарь и рассматривая ряды книг в книжных шкафах. — Горбах велел вам больше не работать по фон Хесслеру. — Можно и так выразиться, — пробормотал Эйхманн. Он сидел перед узким письменным столом и рылся в куче листов пергамента. В маленькой библиотеке было не повернуться от множества старых полуистлевших томов, штабелями загромождавших каждый уголок. — А вы, значит, решили оставить это без внимания? — Я никогда не обхожу вниманием слова Горбаха, — наставительно произнес Эйхманн. — Уважение к авторитетам — это очень важно, я тебе сто раз говорил. — Вот именно, говорили. Потому-то я сейчас ничего не понимаю. Эйхманн не удостоил помощника взглядом — он продолжал копаться в пергаментных листах, в беспорядке валяющихся на столе: одни в пачках, перевязанных шпагатом, другие — навалом, как опавшие осенние листья. Стояла глухая ночь, только свечи рассеивали тьму в промозглом помещении. Стен не было видно из-за книжных полок, плотно уставленных пачками пергаментов. Потолок, низкий и сводчатый, как в часовне, словно давил на голову. — Горбах не хочет, чтобы мы затевали возню в Мидденхейме, — проговорил Эйхманн, не отрываясь от своего занятия. — Это понятно. Но ведь Бохфельс, как ты, вероятно, помнишь, упоминал в беседе с нами не Мидденхейм. Он упоминал Драквальд. Тут-то я и задумался. Он переворачивал листы один за другим, вглядываясь в мелкие неразборчивые строчки. Какая-то часть написанного стерлась от времени, да и остальное почти не удавалось разобрать в неверном свете свечей. Эйхманн щурил глаза, и от напряжения наваливалась головная боль. В сторонке тихо застонал единственный страж библиотеки, он запрокинул голову и приоткрыл осоловелые глаза. Его приложили об дверной косяк, а потом надежно связали ему руки, и он так и лежал, только кляп вывалился изо рта. Удо подошел, вытащил молот и со злостью съездил сторожу по физиономии. Раздался мокрый треск, и жертва уронила голову на грудь. Эйхманн нахмурился. — Надеюсь, ты его не убил? Удо бросил на тело небрежный взгляд. — Да вроде нет. Он вернулся к Эйхманну и снова поднял фонарь. — Но я все еще ничего не понимаю. Эйхманн вел пальцем по длинному списку имен. Пергамент высох и шелушился, к пальцу липли чешуйки. — Четыре башни… Так сказал Бохфельс… Можно всю жизнь рыскать по Драквальду в поисках неких четырех башен и так их и не найти. Но кто-то же в Мидденхейме должен знать, где они. Эйхманн послюнявил палец, перевернул лист и с усилием вгляделся в убористые строчки. — Если бы я возглавлял некое общество и хотел сохранить его в тайне, я бы, естественно, разместил его в месте, которое я полностью контролирую. И уж тем более я поступил бы именно так, владея обширными поместьями в разных тихих уголках Империи, вдали от досужих взглядов и назойливого внимания храмовников. Удо смотрел на документ как баран на новые ворота. Он многому научился за свою разнообразную и удачливую жизнь, но всегда считал, что грамота не относится к числу умений, в которых непременно следует достичь больших высот. Даже общение с Эйхманном мало поколебало его убежденность. — Как у фон Хесслера! — наконец поймал мысль за хвост помощник. Эйхманн кивнул. — Молодец. Скорее всего, информации об этом месте нет в открытом доступе, но ее всегда можно наскрести, если поскрести достаточно тщательно. Когда меня сюда назначили, я быстро уяснил, что жители Мидденхейма на удивление привержены привычке делать записи на память в трех экземплярах. Может, тут климат как-то влияет. Грубые черты Удо шевельнулись, словно он начал что-то понимать, и тут же снова тревожно потемнели. — Но он-то, наверное, не оставляет записей. Эйхманн помедлил, стараясь не выдавать раздражения. — Нет, Удо, он не таков. Вот почему мы не лезем в архивы Клауса фон Хесслера и, в строгом соответствии с буквой закона, не нарушаем ни одного распоряжения, отданного моим уважаемым начальником. Если ты обратил внимание на вензель на воротах данного здания, то ты понял, что мы находимся в архивах Луи Штрейхера, отставного доктора права, законника семьи Альдрехов. Удо явно ошеломила эта новость. — Мне было не до того, — пробормотал он. У ворот он занимался тем, что аккуратно сталкивал лбами стражей, чтобы расчистить путь к нижним этажам обширного особняка. — И, честно говоря, я уже запутался во всех этих именах и званиях. Эйхманн оставил замечание без ответа. — А вот это интересно, — сообщил он, взял очередной лист с неразборчивыми каракулями и вгляделся, прищуриваясь, в его середину. — Посвети сюда, Удо, будь добр. Помощник наклонился ближе и направил свет фонаря на ветхий пергамент. — Да, интересно, — повторил охотник на ведьм. Он вынул из-за пояса нож и разрезал пергамент по длине. Это было что-то вроде ведомости, из которой Эйхманн выкроил полоску. Она содержала столбцы имен, цифр и официальных печатей. Эйхманн взмахнул полоской перед носом Удо с выражением торжества, какое редко можно было видеть на его лице. — Фиртурмбург! Что может быть яснее, а? Четыре башни! Ну-ка посмотрим: считается разрушенным, стоимость номинальная, отошел к Драквальду много веков назад. Законное право собственности от последнего курфюрста, Конрада Альдреха, перешло по праву первородства в руки прекрасной и достойной Люсии Альдрех в 2510 году, и с тех пор новых сведений не зафиксировано. Эйхманн с довольным видом свернул полоску пергамента и сунул во внутренний карман кожаного пальто. Затем встал из-за стола, взял шляпу, плотно натянул на голову и расправил поля. — Вот и все, Удо. Туда-то мы и направимся. Ты останешься доволен — тебе неоднократно предоставится возможность раскрошить череп-другой, и, пока мы не вернемся в город, никто не посмеет тебе помешать. Эйхманн направился к двери, намереваясь уйти тем же путем, которым они пришли. Удо шагал следом, на ходу расшвыривая уже не нужные пергаментные листы. — Звучит заманчиво, — проговорил он совершенно искренне. — Но при чем тут фон Хесслер? Эйхманн на мгновение задержался у дверного проема и снова взглянул на Удо с легким раздражением. — Повторяю еще раз: Люсия Альдрех. Это ей принадлежит Фиртурмбург. Очевидно, до помощника не доходило. — И вот уже десять лет, — произнес Эйхманн раздельно, — как фройляйн Люсия Альдрех стала фрау Люсией фон Хесслер. А это означает, что, согласно закону и общепринятой практике, Фиртурмбург принадлежит фон Хесслеру. Глаза Эйхманна блестели, в них плясало пламя свечей. Вид у него стал воодушевленный, да он и чувствовал себя вдохновленным, впервые за много дней. — Вот где собака зарыта, — сообщил он. — Вот, мой жестокий, но чрезвычайно полезный друг, где сокрыта тайна. Глава пятая От еды полегчало, но ненамного. Мила только сейчас поняла, какая же она голодная. Гусс куда лучше подготовился к пешим странствиям: у него нашлись и полоски сушеного мяса, и черствые, как камень, черные хлебцы, и даже сморщенные дольки сушеных фруктов. Он протягивал ей кусочек за кусочком и флегматично взирал, как она с жадностью их уплетает. Потом невозмутимо ждал, пока пройдет желудочный спазм, который вдруг скрутил и согнул пополам Милу, к ее немалому конфузу. Потом они пошли дальше. Гусс не делал скидки на то, что его спутница совсем без сил, и бодро вышагивал, как обычно, помахивая молотом. Они шли строго на север, не отклоняясь. Слева нависал Драквальдский лес, его дремучий темный полог закрывал небо. Со всех других сторон до самого горизонта расстилались пустоши, сплошь заросшие вереском и колючими непролазными кустами. — Ты ведь бросил меня, — с упреком заявила Мила. Она с трудом ковыляла, стараясь не отстать от Гусса. — Ты бросил меня там на погибель. Вот скажи, зачем ты укокошил столько нежити и вытащил меня, а потом кинул на произвол судьбы? Не понимаю. Ни один мускул в лице священника не дрогнул. — Да, ты многого не понимаешь. — Так, может, ты мне поведаешь, что у тебя за дела в здешних местах? Почему не рассказать, а? Сколько можно клещами тащить из тебя каждое слово? Гусс бросил на нее взгляд из-под приподнятой брови. — Ты так разговариваешь co всеми, кто понимает больше тебя? Мила нахмурилась. — Может, и нет. Но не спрашивай извинений. Ты появляешься, вытаскиваешь меня из беды и сматываешься, словно ничего особенного и не случилось. Так вот, случилось. Со мной случилось. Я не последний дерьмовый батрак, с которым можно не церемониться. Я этого не потерплю. Я тебе просто не позволю. Строго сжатые губы Гусса невольно дернулись в улыбке. — Ничего смешного не вижу! — выкрикнула Мила и ткнула пальцем в его сторону. — Нечего надо мной смеяться, и нечего разговаривать свысока. Со мной всю жизнь такие, как ты, разговаривают свысока. Раньше мне было что терять, и я держала язык за зубами. А теперь мне терять нечего, и я больше не стану это терпеть. Гусс остановился, вздохнул и посмотрел на девушку с высоты своего роста. Он возвышался над Милой на целый фут. Ее макушка доставала ему ровно до закованного в латы плеча. Весь его облик излучал опасную силу, некий внутренний гнев, пока контролируемый, но казалось, что он так и сочится сквозь доспехи и стекает с латных перчаток. Священник-воин походил на мощный дуб, самый старый во всем лесу и связанный с землей древними неразрывными узами. Мила смотрела на него снизу вверх. Одежда, изодранная и перепачканная, сидела на ней наперекосяк. Волосы спутались и превратились в невообразимое скопище узлов и колтунов. Нижняя губа по-детски оттопырилась. — Как думаешь, долго ты продержишься, если пойдешь со мной и дальше? — спросил Гусс по-прежнему невозмутимо. — Ты хоть представляешь, куда я иду? Что у меня за цель? Впервые за весь разговор Мила не нашла что ответить и просто внимательно слушала. — Существа, погубившие твою деревню, появляются не в первый раз. Они уже приходили из Драквальда и наводили страх на поселения. Каждый месяц их становится все больше. Что-то гонит их из леса. Они ужасны, потому что ни о чем не думают. Идут и идут, движимые ненавистью, слепые ко всему, кроме перспективы второго, окончательного ухода в милостивое небытие. Гусс говорил, и его лицо менялось — становилось усталым. — Я — тот, кто им противостоит. Мало кто способен дать отпор этой нечисти, вот и приходится мне. Я сам их разыскиваю. Молю богов, чтобы они направили меня, жду, когда снизойдет озарение, и действую по наитию. И не знаю ни отдыха, ни покоя. С середины лета я побывал в десяти или больше таких деревнях, как твоя. Кое-где удалось поднять жителей на борьбу и победить, куда-то я пришел слишком поздно. Времени вечно не хватает… Мила слушала и чувствовала, как ее гнев уходит. Перестала хмуриться, напряженные морщинки на лбу разгладились. — Я хотел уберечь тебя от этого, дочь моя, — продолжал священник. — Ты не будешь в безопасности, а попадешь в еще худшие переделки, чем в твоей родной деревне. Если ты упорно хочешь идти со мной, надо приготовиться к этому. Девушка через силу сглотнула. Только сейчас стало ясно, что ее гнев — это по большей части страх. Ей стало стыдно. — Ну, ты бы сказал хоть слово, — пробормотала она, опуская взгляд. — Что мне оставалось делать, когда я проснулась совсем одна? Гусс вздохнул. — Я понадеялся, что ты отправишься на восток, подальше от леса. Неподалеку есть городок Морценбург, до него идти вдоль Мойзеля меньше дня. Мне и в голову не пришло, что ты этого не знаешь. Мила залилась краской. Какая она глупая, неотесанная и неблагодарная! Вся ее горячность, порожденная обидой, моментально улетучилась. — А я вот не знала, — угрюмо сообщила она. Гусс пожал плечами и двинулся вперед. — Ну а теперь что ж, — бросил он на ходу. — Куда мне тебя девать… Мила кинулась вдогонку. Как же ужасно болели стертые ноги и ныло все тело! Она едва могла хромать следом за священником. Может, и не стоило напрашиваться к нему в попутчики. — И куда мы идем? — В очередной Хельгаг, — ответил он не оборачиваясь. — Постарайся не отставать. Солнце над Мидденхеймом светило ярко, хотя и не согревало. Башни и балюстрады отбрасывали резкие тени. С севера дул холодный ветер, прогонял остатки летнего тепла и открывал сезон переменчивой погоды. Эйхманн глубоко вдохнул, наслаждаясь вкусным воздухом. После долгих дней, что он провел безвылазно в неопрятном лабиринте чумазых домов и улиц, казалось, что воздух свеж необычайно. «Город Ульрика, — подумал Эйхманн. — Бога волков, войны и зимы». Он сидел верхом, бросив поводья, и смотрел на открывающийся вид. Его отряд отъехал почти на милю от главных ворот Мидденхейма и теперь остановился на длинном холме вдоль лесной дороги, уходящей к востоку. Только выбравшись из переплетения путаных улиц, получалось оценить истинный масштаб города. Стены вздымались к холодному небу в окружении отвесных бледно-серых скал. Над горной громадой Фаушлага возвышались гигантские виадуки, подпираемые арками и украшенные длинными тяжелыми штандартами. Еще выше, над рукотворными каменными громадами, нависали грубые бастионы, сплошь испещренные шрамами прежних войн. Высоко на башнях развевались горделивые вымпелы с гербами знатных семейств и изображением белого волка — эмблемой самого города. Он производил впечатление неприступной крепости. Верный сын Рейкланда, Эйхманн тем не менее понимал, почему жители Мидденланда так горды своим наследием. Внушительный надменный фасад города воплощал все то, что они ценили: независимость, надежность, грозный дух. Все это волновало и его сердце. Временами, под настроение, он представлял, что неплохо бы поднять голову от кровавой и мрачной работы и поразмыслить над высотами, каких может достичь человечество. Эйхманн по натуре не являлся совсем уж циником. Однажды ему довелось вот так же смотреть на белокаменные башни Альтдорфа и удивляться величественному зрелищу. Его, в то время всего лишь зеленого юнца, только что прибывшего из глухой провинции, переполнял пламенный задор. Все вокруг вселяло душевный подъем. Все, что говорило начальство, имело огромный смысл. Цели человечества казались ясными как день: смирить враждебные силы леса, подавить запретный шепоток ереси, неуклонно идти вперед в развитии и соблюдать благочестие. Тогда казалось, что этих целей вот-вот удастся достигнуть. Лишь потом, через много лет, эта его простая вера поблекла. Мир состоял не из одних только сверкающих вершин и твердынь. В нем оказалось полно злого умысла, скверных намерений, сокровенных тайных планов; в нем существовали тускло освещенные комнаты в подвалах неприметных зданий, куда никто не попадал по случайности и где по стенам висели оковы, а в длинные столы въелись старые кровавые потеки. Но он все еще верил. В глубине души он сохранил живучий осколок веры, что вела его в молодые годы. По большей части работа превратилась в рутину, в повторение старых приемов. Это спасало от худших последствий того, что заставляла делать профессия. Но Эйхманн не позволял себе действовать без сердца, он сохранял живой давнишнюю веру, как старинное сокровище, хоть и спрятанное на пыльном, затянутом паутиной чердаке. Медальон, значок его службы, всегда висел под рубашкой и холодил старые шрамы на коже. Время от времени Эйхманн вынимал его и разглядывал, вспоминал свои ощущения в момент, когда только получил его. Все остальное время медальон помещался у самого сердца — тонкая пластинка нетускнеющего металла, словно частичка кожи. Он стал чем-то вроде талисмана, поддерживающего амулета, вместилища духа молодости. В конце концов, даже охотникам на ведьм иногда свойственна некоторая суеверность. Тут Удо перекрыл ему обзор и прервал размышления. Дюжий помощник выехал вперед, от нечего делать фигурно поплевывая на землю. Затем он направил лошадь вверх по склону, не забывая на ходу ковырять в носу. Эйхманн развернулся к городу спиной и пустил коня шагом. За ним двигался отряд: тридцать солдат в стальных доспехах и с двуручными мечами. Далее следовали двое лесорубов, которых Эйхманн взял на это дельце в Драквальд. Небритую физиономию Густава Дехера наполовину скрывал серый капюшон. К спине был приторочен его любимый арбалет. Рядом ехал его товарищ Ансельм Гартнер, лошадь которого не торопясь ступала по тропе, а всадник держался в седле, странно сгорбившись. Голова его клонилась под тяжестью орлиного носа, словно тот хотел оторваться и сбежать в другую жизнь с новым хозяином. За парочкой катились обозы, числом четыре, и шагали восемь запасных лошадей, запряженных цугом. Замыкали шествие еще десять воинов, все держались как надо — спокойно и настороже. Это были отличные парни. Эйхманн знал их всех — если не лично, то по личным делам. Даже в городе вроде Мидденхейма, где правят бал ульриканцы, Храм всегда имел возможность заполучить превосходных солдат, причем не наемных «псов войны», а кадровых военных, поклявшихся служить делу Церкви и обученных бывшими полковыми чинами вроде Удо. Эйхманн взглянул вперед. Деревья подбирались все ближе к краям дороги, тянули по земле корни, похожие на спутанные пряди волос. Ветви свисали все ниже и цеплялись за плечи всадников. Под этими кронами уже начиналась глубокая чаща. В яркий полдень при свете солнца мелькали вполне идиллические картинки. Мшистые прогалины, освещенные косыми лучами. Листья на деревьях — густые и темно-зеленые, еще не перекрашенные осенним ветром в цвет янтаря. Трава — обильная, сияющая здоровьем и жизнью. Эйхманн смотрел на все это настороженно. «Я видел его. Зигмар-из-Леса. Господь Под Пологом Леса. Светлый. Добрый». Ничего доброго в этой глухой чащобе не водится. Лес — уцелевшее царство древних сил, они появились гораздо раньше людей, которых ненавидят с неиссякаемым пылом. Некоторых лес соблазнил красотой при свете дня, и они же потом горько пожалели о своей глупости, когда взошли обе луны и по низинам поползли зловещие тени. — Сколько дней нам туда добираться, начальник? — поинтересовался Удо. Он ехал прямо перед Эйхманном и все еще выковыривал из ноздри что-то ускользающее. — Не знаю, — отвечал Эйхманн, подгоняя лошадь, чтобы не потерять своего места в кавалькаде. — В записях Штрейхера точно не говорится. Но я надеюсь на лучшее, да и Бохфельс сообщил, что это недалеко. Удо кивнул. Он наконец-то добыл из носа то, что его беспокоило, вдумчиво рассмотрел и сунул в рот. — А что Горбах? — спросил он, двигая челюстями. — Я его еще не видел таким довольным. По-моему, он рад, что я убрался из города. Удо осматривался, с неприязнью косясь на деревья. — А я вот не рад. Совсем не рад. Здесь все не так. С этим Эйхманн не мог не согласиться. — Да, пожалуй, — сказал он, вспоминая выражение ужаса на лице Воркеля, когда он описывал то, частью чего сам являлся. Дорога плавно заворачивала вправо, спускалась по гребню и уходила в тенистую долину. — И ведь еще даже не стемнело. Снаружи «очередной Хельгаг» выглядел точно так же, как и предыдущий, — безлюдный, выжженный. Воняло горелым человеческим жиром. Сломанный частокол в свете гаснущего дня напоминал ряд надгробий. Кое-где над опустевшими домами поднимался дым. Мила смотрела не отрываясь. Все до ужаса походило на ее деревню. Настолько похоже, что на мгновение померещилось, что они заплутали и пришли по ошибке тем же путем назад, к ее Хельгагу. — Что дальше? — спросила она робко. Гусс направился к обрушенной арке ворот. — Внутри безопаснее, чем снаружи, — заверил он. Там царил полный разгром. Земля взрыхлена, словно между домами кто-то пахал плугом. Прямо у ворот валялся труп ломовой лошади со вспоротым брюхом, над ним роились мухи. Грязно-белые стены покрылись длинными потеками потемневшей крови. Стояла тишина. Издалека, где виднелись высокие кроны Драквальдского леса, доносилось приглушенное щебетание птиц. Но за деревенским частоколом, где погибло все живое, не раздавалось ни звука. — Не надо было нам сюда приходить, — прошептала Мила, озираясь. Разруха пугала ее. — Живым тут делать нечего. Гусс не ответил. Он шел вперед, настороже, с молотом на изготовку, к центру поселения — открытому пространству между домов, которое обычно служит рыночной площадью и где стоит часовня, если она есть. Мила старалась держаться поближе к спутнику и все сильнее трепетала от страха. Она даже вытащила меч и взяла наперевес, но легче не стало. Руки тряслись, хотя она старалась уверенно сжимать рукоять. Они миновали ряд хижин, во всех выломанные двери висели как попало. Плохонькие стены в пятнах, немногочисленная колченогая мебель разломана на куски. Всюду валялись треснувшие деревянные доски, словно жители пытались обороняться ими, когда больше стало нечем. Жители. «Где они, кстати?» — Мертвых тел нет, — тут же высказала Мила вслух свою мысль. Гусс мрачно кивнул. — Ходячие мертвецы забрали с собой неходячих. Милу передернуло — она вспомнила, как скалились безглазые лица нежити там, в Хельгаге. Эти мучительные, кошмарные видения никак не шли у нее из головы, накатывали снова и снова. Наконец они дошли до площади. Смотреть тут оказалось особо не на что — просто неровный круг утоптанной земли, вокруг разрушенные мазаные хижины. В центре валялся вывороченный из земли и расколотый тупоконечный столбик длиной фута в три. На площади высилось единственное каменное здание в деревне — часовня из неотесанных булыжников под невзрачным, потрескавшимся остроконечным куполом. В окнах даже имелись стекла — правда, они не все уцелели. Гусс приблизился. Дверь вколотили внутрь, из рамы, словно зубы, торчали обломки досок. Перед порогом валялась небольшая деревянная фигурка. Священник нагнулся, поднял ее и смахнул пыль. Это оказалось кое-как вырезанное изображение Зигмара. Молот в его руке больше напоминал кирпич. Отломанная голова, видимо, потерялась. У Гусса сделался такой вид, словно его ранили в самое сердце. Он закрыл на мгновение глаза и сморщился, как от пронзившей тело боли. Мила подумала, что ей трудно разделить его чувства. «Живые люди погибли, а он деревянного истукана жалеет». — Сделаем здесь привал, — распорядился Гусс. — Стены станут хоть какой-то защитой. Несмотря ни на что, эта земля остается освященной, а они этого боятся. Мила с беспокойством оглянулась. Позади лежала деревня — пустая, безмолвная и несчастная. — Ты думаешь, они придут снова? Священник сделал неопределенный жест. — Не исключено. Пригнувшись в проеме, Гусс переступил порог часовни, Мила шла за ним. Внутри помещение оказалось не более двадцати ярдов в длину. Нехорошо воняло, вроде запаха больного, давно не мытого тела. Короткий неф оканчивался деревянным алтарем, когда-то декорированным гобеленами. Виднелось несколько обрывков, а остальное, похоже, в ярости изодрали в клочья. Весь алтарь испещрили зарубки от чего-то острого, но он уцелел. Сквозь узкие, высоко расположенные окна проникало уже совсем немного света — день клонился к закату. Миле стало тоскливо. — Дрова принести? — спросила она, просто чтобы нарушить гнетущую тишину. Гусс покачал головой. — Дверь мы подопрем изнутри. Огонь может привлечь их. Он шагнул к алтарю, и тут внезапно раздался звук, как словно кто-то царапался в углу. И так же внезапно стих. Мила замерла. Сердце забилось часто-часто. — Что за… Гусс жестом заставил ее замолчать. Мотнул головой в сторону алтаря, единственного сооружения в часовне, за которым можно спрятаться. Священник бесшумными шагами двинулся к нему, держа молот наготове. Мила не нашла в себе сил пойти следом. Ее оглушил и приковал к месту душераздирающий ужас. Опять! Все то же, что было в Хельгаге! «Порадуй старика. Порадуй…» Гусс дошел до алтаря. Поднял молот, изготовился ударить. — Нет! Мила не хотела кричать, вопль вырвался против ее воли. Из-за алтаря выскочило нечто на странных паучьих лапах. Священник замахнулся, но крик девушки отвлек его, и удар пришелся мимо. Существо устремилось прямо на Милу. Оно состояло из костей, обтянутых серой кожей, скребло когтями по каменному полу, пучило безумные глаза и растопыривало пальцы. Мила заорала и попятилась, оступаясь, ухитрилась выставить меч так, чтобы он оказался между нею и кошмарными вылупленными глазами. И поняла, что все — больше она ничего не сможет, руки не слушаются. Странное создание разинуло пасть, обнажились полусгнившие десны и желтые зубы, и дикий звук, похожий на кошачий вой, протиснулся сквозь голосовые связки, то ли человеческие, то ли уже нет. Вдруг существо застыло, словно на что-то наткнулось, и взбрыкнуло ногами — это Гусс схватил его за шкирку и потащил назад. Руку с молотом он отвел в сторону, а свободной оторвал пугало от пола. Оно сучило ногами и скрючивало пальцы. Священник дал ему несколько мгновений потрепыхаться на весу. Зло прищурившись, рассмотрел уродца повнимательнее. — Так ты живой, — заметил он. Тощая фигура продолжала дергаться, тявкать и скулить. Гусс все держал его на весу. Наконец странное создание сдалось и обмякло в его руке. Только дико таращило глаза, налитые кровью и выпученные, словно их обладатель давно забыл, как они закрываются. — Кто ты такой? — спросил священник. Мила подкралась ближе, держа клинок наперевес, разглядела тощее чучело, и страх сменился брезгливым любопытством. Оно, то есть он, оказалось мужчиной — или когда-то им было. Одежда изодралась в лохмотья, торчала решетка обтянутых кожей ребер. Щеки ввалились. Кожа пожелтела. Тело покрывали длинные незаживающие царапины — из-под корок сочились гной и кровь. От него воняло рвотой. — Кто ты такой? — повторил Гусс уже не так резко — его гнев тоже уступил место интересу. Человеку явно было тяжело говорить. Он облизал сухие губы распухшим языком и с трудом сглотнул. — Меня зовут Шлехт… Рикард Шлехт… — прокаркал он. — То есть звали… Его сотряс сухой лающий кашель. Когда приступ миновал, глаза стали не такими бешеными. Теперь он смотрел по-детски робко. — Во имя… во имя всего святого… — неразборчиво прохрипел он. — Убей меня… Гусс не стал убивать несчастного. Он осторожно положил его и долго смотрел в глаза человеческой развалины. Шлехт тоже пялился на него, не в силах отвести взгляд, и мелко трясся в страхе и ознобе. Священник-воин снял со спины сумку с припасами и бросил ее Миле. — Дай ему еды, — велел он. — И попробуй что-нибудь выведать. Я посмотрю, не остался ли в живых кто-нибудь еще. Четкой деревянной походкой он зашагал из часовни. Мила посмотрела на больного. Он сжимался в комок и прятал глаза, и в нем по-прежнему оставалось что-то паучье. Девушка порылась в сумке и нашла два давно засохших райских яблочка, твердых, как древесина. Она осторожно приблизилась к Шлехту и протянула одно. Тот глянул на яблоко так, словно оно свалилось с Моррслиб и являлось порождением скверны. — Не хочешь? — спросила Мила. — По-моему, ты голоден как волк. Она сама откусила от другого яблока, подавая пример. — Вот видишь, — сказала она и поморщилась. Мякоть крошилась и горчила. — Это вкусно. Попробуй. Шлехт молчал. Он сжимал руками колени и не переставая подергивался. Ему явно было трудно усидеть спокойно, взгляд тревожно перескакивал с дверного проема на девушку. — Ты здешний? — спросила Мила как можно мягче, хотя это оказалось непросто. — Как называется это место? Человек и теперь не ответил, вместо этого принялся раскачиваться взад-вперед. — Попробуй все-таки съесть что-нибудь. — Она снова протянула ему яблоко. — Может, легче станет. Шлехт уставился на сморщенное яблоко, словно оно его встревожило. Расцепил руки. Потрескавшиеся, высохшие, дрожащие, как в лихорадке, пальцы потянулись к плоду. И внезапно остановились. Шлехт отдернул руку и снова задергался. — Слышишь? — вдруг спросил он. Он говорил странным, словно не своим голосом. Похоже, подражал чьей-то речи. — Что ты имеешь в виду? — отозвалась Мила. Ей совсем не нравилось, что он дрожит и боится. — Нет, ничего не слышу. — Вот именно, — сообщил Шлехт. Он говорил странным напряженным фальцетом, передразнивая женский голос. Это звучало жутко и пугающе. — Птицы не поют. Как только он это сказал, Мила поняла, что он прав. Щебетание, которое они с Гуссом слышали, когда входили в деревню, смолкло. Через мгновение появился священник. Он тяжело дышал, словно прибежал издалека. — Готовьтесь, — бросил он и развернулся лицом к входу. Он снова говорил твердо, непреклонно и жестко, как тогда, в Хельгаге. — Они близко. Глава шестая Постоялый двор Гайстрих был захудалый и неприглядный, как все такие строения к югу от Мидденхейма. Возводя его, заботились не о красоте, а исключительно о том, чтобы он выполнял свою задачу. Судя по официальной летописи, Гайстрих разрушали за последние три столетия восемнадцать раз. Это еще неплохо для отдаленного форпоста в Драквальде. Со многими другими постоялыми дворами это происходило чуть ли не каждые два года, и их отстраивали заново, как только последние враги уходили обратно в чащу. Враги нападали разные, и вовсе не люди. Иногда из темного лесного нутра неожиданно налетали разъяренные стаи гоблинов. Но чаще приходили зверолюды, извращенные карикатуры на людей, — они тянулись на запах крови, или же их сбивал в банду некий разум, угнездившийся в самом сердце леса, в таинственных стадных камнях. Болтали, что когда-то на лесных дорогах встречались даже крысы ростом с человека, но к этим слухам мало кто относился серьезно. По правде, не так уж и важно, какого еще рода жуть породил лес. Ясно одно: Драквальд необычайно опасен и укрывает в своих недрах много всяких невиданных зловещих чудовищ. Победить это зло можно только одним способом — вырубить все до единого деревья от Мидденхейма до Мариенбурга, а эта задача выходила далеко за рамки возможностей Империи, истощенной и измученной войной. Оставалось одно: бесконечно поддерживать баланс сил, не дающий никому преимуществ. Люди обносили города стенами и зорко охраняли. На главных дорогах стояли гарнизоны и ходили патрули. Время от времени устраивались серии карательных вылазок, которые подрывали боеспособность врагов и снижали их готовность к нападениям, но сломить их окончательно не могли. Постоялые дворы являлись частью этой шаткой и несовершенной системы — они торчали, каждый сам по себе, на основных торговых магистралях через равные промежутки пути. На первый взгляд они напоминали просто большие трактиры или гостиницы, каких полно в более цивилизованных частях Империи, но при ближайшем рассмотрении драквальдские подворья оказывались миниатюрными крепостями с многочисленными башнями, стенами толщиной футов в пять и готовыми к обороне баллистами на мощных подставках. В каждом стоял гарнизон из нескольких сотен человек, а обслуги, помощников и разного рода праздношатающихся там торчало еще больше. То есть любой постоялый двор по сути представлял собой маленький укрепленный город, форпост в глубине враждебной территории, где все старались держаться начеку и вечно ждали худшего. А ведь это взрывоопасная смесь, думал Эйхманн, потягивая из кружки отвратительную бурду — здесь это называли пивом и безбожно разбавляли. Вооруженные люди месяцами напролет заперты в замкнутом пространстве, подогретые выпивкой и лишними монетами в карманах и постоянно находящиеся под угрозой гибели. Это просто чудо, что постоялые дворы еще держатся, а их обитатели друг друга не поубивали. Хотя, может, где-то и поубивали — о таких вещах, конечно же, не докладывают высокому начальству. — Вот пытаюсь вспомнить, — проронил лесник Гартнер, наклоняя оловянную кружку и разглядывая рябь осадка на донышке, — пил ли я когда-нибудь пиво хуже. Они вчетвером — Эйхманн, Гартнер, Дехер и Удо — сидели за длинным столом в одной из четырех имевшихся здесь пивных. Заведение провоняло застарелым потом, разбавленным хмельным зельем, мочой, гнилой соломой и тухлятиной. Тяжелые потолочные балки словно грозили сверзиться на голову. По мазаным стенам тускло горели сальные свечи в железных канделябрах и еще пуще коптили и без того задымленные поверхности. Дехер молчал и мрачно глядел в кружку. Удо с видом знатока посмотрел на Гартнера. — Это еще ничего, — сказал он, с хлюпаньем втянул в себя содержимое носоглотки и сплюнул на грязный пол. — Ты в Остланде не бывал? Там в пиве червяки плавают. — И как, тебе понравилось? — отозвался Дехер, все так же глядя на покрытую подозрительной пленкой жидкость в своей кружке. — Между прочим, — задумчиво протянул Удо, — это оказалось не так уж и плохо. Заодно и закуска. Гартнер неодобрительно сморщил длинный нос. — Шутишь, Удо? Так шутили у тебя в полку в старые добрые времена? — Да какие шутки, — ответил Удо и снова отпил большой глоток. По обширному подбородку стекла ржаво-коричневая струйка. — Набьешь брюхо червяками — и шагаешь целый день без усталости. И для кишок полезно. — О рога Таала, — пробурчал Дехер. — В самом деле, — вставил Эйхманн, которому надоел этот треп. — Эта дыра напоминает задницу и без твоих, Удо, воспоминаний. К счастью, мы здесь проведем всего одну ночь. Дехер поднял глаза от кружки. Физиономия его была загорелая, небритая и кислая, как здешнее пиво. — Ну, и каков план? — спросил он. — Людей ввели в курс дела? — Да, — ответил Эйхманн. — Им рассказали то, что они имеют право знать. Гартнер поставил кружку. — И что вы им поведали? — поинтересовался он. — Они раньше бывали в Драквальде? Эйхманн сложил на столе загрубевшие руки. — Им доводилось иметь дело с культами. Они знают, что их ждет, и не струсят. Большая их часть была со мной два года назад, когда мы разгромили сборище колдунов Босха, а там произошло несколько… неприятных случаев. Они справились, и я им доверяю. Дехера это явно не убедило. — Не сомневаюсь, — бросил он. — Я на вашем месте тоже доверял бы. Но здесь не Мидденхейм, дорогой охотник на ведьм. Это Драквальд. — Да, мне сообщили. — Да ну? Вы правда понимаете, во что ввязываетесь? — Это легко — слушать разные истории, командир, — вклинился Гартнер. — Здесь все болтают про лес что попало, как старые бабы. Всю эту чушь про крики по ночам, исчезнувших младенцев и ведьминские свечи, мерцающие, когда на небе обе луны, — все это вы услышите. — И это все правда, — добавил Дехер и скривился в мрачной усмешке. Эйхманн отпил еще глоток разбавленного пойла и тут же пожалел об этом. Желудок явно собирался протестовать, а значит, ночь предстоит неспокойная. — Так скажи мне, — начал он, с гадливостью облизывая губы, — я ведь для этого тебя нанял: каким историям верить? Дехер и Гартнер переглянулись и обменялись одинаковыми кривыми ухмылками. — Лучше всего плюнуть и вернуться домой, — попросту сказал Дехер. — Но я вижу, вы полны решимости заварить эту кашу, так что придется кое-что сделать, чтобы повысить вероятность остаться в живых. Гартнер покивал. — Идти надо только днем и только когда солнце высоко в небе, — сообщил он. — Держаться торных троп и с них не сворачивать. Если же нужно проложить путь сквозь чащу, то придется продвигаться медленно, срубая на своем пути все, что только может вырасти заново, причем под самый корень. — Ночью станем жечь костры, — подхватил Дехер. Они высказывались по очереди, как супруги, прожившие вместе много лет и привыкшие договаривать друг за другом. — Затаиться от самого леса не получится, и придется тратить много дров ради света и тепла. — Лес ненавидит огонь, но он его и боится, — развивал мысль Гартнер. — Кроме того, приближающихся чудовищ мы таким образом увидим чуть раньше. — Любой, кто покинет строй даже на мгновение, — покойник, — продолжал Дехер. — Да это понятно, — нетерпеливо заметил Удо. — Мы же не дураки. — Точно? — спросил Гартнер с видом превосходства. — Точно кое-кто не решит отбежать по нужде — мол, я совсем рядом с дорогой, быстренько управлюсь и догоню остальных? — А не станет кое-кто слушать голоса? — вторил ему Дехер. Они явно уселись на любимого конька. — Их трудно не слушать. Вообразите — каждую ночь кто-то шепчет вам на ухо: иди под деревья! Здесь только я и мои сестры. Иди к нам, под деревья! Гартнер ухмыльнулся. — О, голоса! — вздохнул он. — Именно ночью, обратите внимание, когда вы полусонный и шарахаетесь от любой тени, вы их и услышите. Эйхманн напрягся. Он не сомневался, что лесорубы говорят правду, но ему не нравилось, как они при этом куражатся. — Ваши предупреждения приняты к сведению, — отрезал он. — Я поговорю с людьми. Они мидденхеймцы и знают об этом лесе все. — Нет, не все. — Гартнер теперь говорил тихо и серьезно. — Они, скорее всего, знают леса вокруг своих деревень, где худшее, что они могли встретить, — это полудохлый от голода волк или старый, бормочущий заклинания отшельник. Повторю еще раз, чтобы вы не забыли: это Драквальд. — И дела тут идут все хуже, — с сожалением подметил Дехер. — Что-то в этих местах пробудилось по непонятной причине. В целых деревнях погибло все живое, к востоку отсюда, всего в нескольких днях пути на юг от Эйзенаха. — Это крестьяне, — фыркнул Удо. — Они не умеют воевать. — Вы не понимаете, — твердо сказал Гартнер, поставил кружку и строго поглядел на Удо и Эйхманна. — Мертвые покидают могилы и выходят, когда луны полные. И зверолюды тоже. Они копошатся там, в глубине, в самом сердце всего этого. — Зверолюды. — Эйхманн кивнул. — Так вот в чем дело. Тотемы Бохфельса были шаманские, да и остальные тоже. — Их там целые стада, — сказал Дехер, качая головой. — Надеюсь, ваши люди справятся. Тут Удо потерял терпение. — О глаза Морра! — выругался он и брякнул кружкой об стол. — Я их сам обучал, и они уже дрались со зверолюдами. Все мы умеем сражаться. Гартнер наклонился вперед и вперил в помощника Эйхманна мрачный взгляд. — А как же, — сказал он. — Вы дрались со зверолюдами на открытом пространстве, когда они нападали на обжитые людьми места. Вы не видели, каковы они на самом деле, в их естественном состоянии. Мне приходилось видеть такое, от чего любой «умеющий драться» сбрендил бы, не сходя с места. Если вы не видели во всей красе их сборищ при свете Моррслиб, то вы никогда — никогда! — не знали, что такое страх. Они ревут, и от этих звуков сердце готово остановиться. Они танцуют вокруг стадных камней, сокрушают копытами человеческие черепа, возбуждаясь и исходя слюной. Они пьянеют от убийств, они с ума сходят от них… — Чаща леса — это их земля, — продолжал Дехер. — Их там все боятся, и они в своем праве. Если мы наткнемся на след их орды, то вернемся сюда, причем бегом. Вы могли бы притащить с собой вчетверо больше воинов, и это вам не помогло бы. Я говорю серьезно, дорогой охотник на ведьм. Оставьте мысли о непреложном предназначении человечества — взять верх над лесом и тому подобное. Если мы будем под деревьями и они нас учуют, мы приведем из леса к людям все девять кругов преисподней. — Слушайте, что он говорит, — подтвердил Гартнер, кивая. — Я люблю всем сердцем святого Господа нашего Зигмара и молюсь в Его храме трижды на каждый праздник, но я видел, как священники бросались очертя голову в лес со своей святой водой и ни одни не возвращался. Неправильно полагаться лишь на веру, командир. На одну только веру. Вы тогда погибнете. Эйхманн криво улыбнулся этим словам, и шрамы на блеклом лице натянулись. — Ох, не трудись мне это объяснять, лесник, — проговорил он. — Об этом я знаю все. Мертвецы наступали из полутьмы, волокли себя на ломаных ногах, жутко скалились оголившимися челюстями. На некоторых еще остались обрывки одежды, другие представляли собой просто кожу и кости с суставами, как шнурами обвитыми жесткими сухожилиями. Одни на ходу шептали, бредили, повторяли одно и то же; другие не произносили ни звука и напоминали полупрозрачные тени. Ужас волной катился перед ними, словно проступал из самой земли. Он схватил лапой сердце Милы и сжал. Она же не воин. Она сроду не сражалась. Непреодолимо захотелось плюнуть и вовсе не драться. Она уже почти не помнила, каким молодцом билась в Хельгаге, и сейчас хотела только одного — лечь, и пусть придет конец. Может, это не такая уж и плохая смерть. Если все закончится быстро, она и испугаться не успеет. — Я удержу их в дверях, — сообщил Гусс. Он, как всегда, воплощал саму невозмутимость. — Стой сзади. Следи за окнами. Мила обернулась. Окон вдоль нефа было восемь, по четыре с каждой стороны. В трех из них стекло уцелело, хоть и треснуло, остальные открылись всем ветрам. Проемы высоко, она бы так запросто не допрыгнула, но понятно, что нежить это не остановит. Шлехт снова принялся раскачиваться на корточках и тихо всхлипывать. Мила, стараясь преодолеть спазмы в животе, схватила его за плечо и тут же отдернула руку — пальцы сомкнулись на кости почти без плоти, хрупкой, как яичная скорлупа. — Ты можешь драться? — спросила она с тревогой. — Оружие у тебя есть? Шлехт даже ухом не повел, только продолжал раскачиваться, бессвязно бормоча. Глаза у него смотрели в разные стороны. Мила рассердилась и решила — да ну его! Она заняла позицию с мечом в центре нефа и медленно поворачивалась от одного окна к другому, ожидая, что вот-вот через них полезут ожившие мертвецы. — Не бойся, — шептала она сама себе. — Не бойся. Не бойся. Нелюди доковыляли до дверей. Громоздкая фигура Гусса загораживала обзор, но Мила услышала, как они устремились в атаку, топая и шипя от ярости, как засвистели в воздухе клинки, которые они непонятно где взяли. Затем послышались удары боевого молота, треск и хруст костей. Гусс не проронил ни слова. Он просто взялся за дело — уверенно и умело взмахивал оружием, наносил удары, плавно отступал обманным движением и вдруг бросался вперед, раскидывая нелюдей в стороны. Их оказалось ужасно много, они наступали и наступали рядами, тупо наседали, хромая и ухмыляясь. А он обрушивал на них золотой молот, словно тот легче перышка, вновь замахивался, прицеливался, чтобы попасть точнее, и снова наносил удары. Тут Мила услышала из окна царапающий звук и повернулась туда. В проеме показался длинный тонкий палец, потом второй, за ним еще, наконец просунулась вся костлявая кисть и вцепилась в каменный подоконник. Девушка подскочила, как смогла прицелилась и рубанула. Металл прошел сквозь высохшую плоть и зазвенел о камень. Раздался дикий крик, что-то тяжело упало на землю с той стороны, а с этой полетели на пол отрубленные пальцы. Мила осмотрелась и вовремя заметила, что в другое окно с противоположной стороны нефа пролезла еще одна рука, уже крепко ухватилась за подоконник, еще немного — и ее обладатель подтянется и влезет внутрь. Мила бросила отчаянный взгляд на Шлехта. Слишком много окон, ей одной не справиться! Безумец не шелохнулся, он так же смотрел перед собой невидящими глазами, бубнил под нос и всхлипывал. Девушка устремилась к дальнему окну, врезала клинком по руке, цеплявшейся за неровности камня, — и снова получилось: руку она отрубила, а ее хозяин, с неприятным хрустом рухнул на землю за стеной. А тем временем с двух разных сторон нефа в окна лезли еще две руки. Гулко зазвенело в дальнем конце часовни — вылетело одно из оставшихся стекол. Мила ринулась в ту сторону. Ее захлестывало отчаяние. «Их слишком много. Слишком много! Они ворвутся к нам, они нас схватят, и мы сделаемся такими же, как они». Она бестолково замахала мечом в сторону лезущих внутрь пальцев и сначала не попала. Следом за этой тянулась другая рука. Мила наносила и наносила удары, неистово, почти все время промахиваясь, но у нее все-таки получалось рассекать иссохшую, словно бумажную плоть. «О боги, мы обречены. Мы здесь погибнем. Нас поймали, как мышей в мышеловку». Девушка снова метнулась к другому окну, тяжело дыша. Ладони взмокли, сердце колотилось как бешеное. Они вот-вот ворвутся. «Их слишком много. Слишком много!» Через окно, от которого она только что отбежала, лез мертвец — он уже просунулся наполовину и продолжал карабкаться. Мила кинулась обратно и подскочила как раз в момент, когда серокожее чудище грохнулось на пол часовни. Она махнула клинком поперек и рассекла тощую шею. Череп отскочил, треснул от удара о камень и откатился в пыльный угол. В это время через окна протискивались другие нелюди. Уже три чудовища свесились из проемов и свалились на пол. Мила отчаянно ринулась вперед с намерением рубить сплеча, пока они не поднялись. Она даже смогла нанести несколько удачных ударов, пока они пытались обрести равновесие на шатких ногах. Но пока девушка рубила мечом в одном месте, новые незваные гости лезли через другие окна. Вот внутрь проникли еще трое, а вот и шестеро, а следом еще десять. Мила, осторожно пятясь, отступила к центру нефа и остановилась рядом с поскуливающим жалким Шлехтом. Она до поры держала нежить на расстоянии резкими взмахами меча. — Мне их не сдержать! — завопила она, не в силах больше бороться с ужасом. Горло сжалось и забулькало. Ходячий труп, оказавшийся ближе других, ухитрился протянуть к Миле руку, несмотря на все ее попытки защититься. Холодные пальцы впились в плечо. Девушка вскрикнула, резко отшатнулась и ударила по мерзкой лапе. Та оторвалась по локоть и шлепнулась на пол, а ее бывший обладатель, не замечая потери, снова шагнул к Миле. Пришлось нанести еще три удара, и последний отсек голову твари, но тем временем остальные-то наступали! Мила схватила Шлехта за шкирку и потащила. Он почти ничего не весил. Так девушка неуклюже пятилась почти до дверного проема, где держал оборону Гусс. Мертвецы почуяли, что одерживают верх, и подступили совсем близко. В их глазницах мерцал бледный огонь, а оскаленные челюсти словно широко улыбались. — Мы доберемся до тебя, — шипели они — словно камыш шелестел на ветру. — Мы схватим тебя, и ты станешь одной из нас. Мила махала и махала мечом, и каждый взмах давался все тяжелее. Внутри часовни скопилось уже несколько десятков чудовищ, и они наступали, шатаясь, растопырив руки и шевеля пальцами. Они не набрасывались, а клонились в ее сторону, как пьяные, жутко шептали и скалились. Накатил леденящий ужас. — Чтоб вам провалиться! — заорала она со слезами в голосе. — Сгиньте! Сгиньте! Протянулась очередная лапа, длинные пальцы схватили девушку сбоку, вцепились в юбки, впились в бедро, как холодные железные клещи. Она увернулась и перерубила неживую кисть, но до ее спины дотянулись другие руки. Она неистово хлестала клинком во все стороны, рассекая жадные мертвые конечности, а их становилось все больше. И вот чьи-то лапы с недостающими пальцами уцепились за меч и резко выдернули его из рук. Меч исчез в массе серых, непрерывно шепчущих рож, Мила проводила его глазами и поняла, что вот теперь все. Она врезала кулаком ближайшему мертвецу и тут же отдернула руку — кулак пробил его, словно ветхий мешок с костями. Тем временем холодные клешни сомкнулись на ее лодыжках, словно кандалы. Девушку ухватили за талию, она потеряла равновесие. Мир перевернулся вверх тормашками, и Мила грохнулась навзничь. Тут же над ее лицом нависла жуткая морда — челюсти распахнуты, из пасти воняет смертью. Два ряда зубов нацелились на шею, и Мила в ужасе зажмурилась, чтоб не видеть кошмарного последнего мига своей жизни, когда эта жуть ее загрызет. Тут воздух всколыхнулся оттого, что над ней просвистело что-то тяжелое. Клешни отпустили ноги, и девушка открыла глаза. Это Гусс пришел на помощь. Молот неутомимо крутился вокруг него смертоносным ореолом. Золотое навершие поражало мертвецов, они отлетали в стороны и впечатывались в стены. Священник поднимался на цыпочки, поворачивался, раскачивался, и тяжелое оружие работало с потрясающей, совершенной точностью. Серой нежити стало не до Милы — они все теперь наступали на Гусса, почуяв в нем настоящую угрозу. К тому времени в часовню их проникли уже десятки, они толпились в узком нефе, наседали на священника, отпихивали друг друга. Шлехт съежился в сторонке, обхватил голову руками и по-детски всхлипывал. Мила заерзала, подползая к нему и стараясь держаться под защитой Гусса, ведь он единственный твердо стоял на ногах и сражался. Священник-воин выглядел великолепно. Мила притаилась рядом с размазывающим сопли Шлехтом, смотрела на Гусса и вспоминала, как он сражался в Хельгаге. Казалось, ему все нипочем. Он оказался куда проворнее нежити и гораздо сильнее ее. Его молот летал по воздуху туда-сюда, и всякому, кто попадал под удар, приходил конец. Гусс успевал поворачиваться во все стороны, ни на миг не останавливаясь и не произнося ни звука. Он крушил и громил, сметал ряды шипящих нелюдей. Их искалеченные остовы, кувыркаясь, разлетались в стороны. Они нападали, а он их уничтожал. Они тянули кривые когти к его лицу — он отшвыривал прочь костлявые руки. Они бросались под ноги, щелкая разболтанными челюстями, — он давил их сапогами. Они налетали саранчой — его молот прокладывал в их гуще борозды, как плуг на пашне. Он разносил их в клочки и развеивал в пыль, бестолково клубящуюся в воздухе. Мила не могла ни оторвать глаз от этого зрелища, ни закрыть рот. Шлехт, неспособный вынырнуть из мира своего безумия, продолжал бессвязно булькать. А девушка смотрела на священника-воина, и тиски страха, сдавившие ее сердце, потихоньку разжимались. «Они не могут ничего с ним поделать. Он — их погибель». Зловещая целеустремленность мертвецов пропала. Они теперь нерешительно топтались и явно боялись смертоносного молота. И с подкреплением у нежити стало туго: ни в окна, ни в двери больше никто не лез. Оставшиеся в часовне пробовали снова атаковать, но как-то вяло. Свет в их глазницах потускнел, движения замедлились. «Он их сокрушил!» Шлехт перестал хныкать, вместо этого поднял взгляд и оглядел картину побоища. Налитые кровью глаза снова выпучились, зато дрожь поутихла. А вот Мила все никак не могла перестать трястись. Даже если бы она добралась до своего меча, то сейчас не сумела бы применить его по назначению. Сердце бухало в груди, девушка взмокла от пота. Зато теперь она точно знала, что доживет до рассвета. Пока Гусс продирался сквозь последние ряды мертвецов, до нее доходило: она увидит новый день! Она не могла отвести от священника сияющих глаз. «Кто ты?» Он словно чудо, посланное высшей сущностью, словно воплощение несокрушимой силы, почтившей своим появлением этот недостойный мир! Даже сквозь страх и потрясение она осознала, с каким суровым, великим и совершенным человеком ее столкнула судьба. А она? Жалким комочком притаилась рядом с таким же жалким Шлехтом, на грязном полу, в разрушенной часовне, в самом сердце разоренной земли. «Во имя всего святого, кто ты?» Глава седьмая Адсон Тайсс брел против ветра, сгорбившись и плотно кутая в одежды немощное тело. Холодный воздух из Кислева беспрепятственно катился по северным равнинам, и низкие холмы, что тянулись на северо-запад до самого моря Когтей, не очень-то его задерживали. Тайсс с усилием преодолевал подъем по склону к обители. Он продрог, суставы ныли. Надвигалась буря, воздух словно отяжелел. Небо в грозовых тучах висело низко и походило на комковатое скисшее молоко с темными прожилками. Скоро зима. Все предсказания гласили, что она станет непростой, несмотря на то что несколько месяцев назад благополучно прошла коронация молодого императора Карла-Франца. Тайсс не знал, сколько зим ему осталось. Может, еще целых десять, а может, эта — последняя. Храм стоял на гребне холма, открытый всем суровым ветрам. Окна оставались темными, хотя сумерки уже сгущались. «Вот же ленивый сукин сын этот Гирш. Еще час назад стоило зажечь свечи. Так кулаки и чешутся поучить его». Весь дрожа, Тайсс пробрался по длинной извилистой тропе к обители. Ее стены, казалось, скоро рухнут от простого ветра. Пристройками уже не пользовались даже послушники, и большая часть их пришла в упадок. Одна остроконечная крыша обвалилась, осколки черепицы валялись в грязи. Даже в стенах центральной часовни, сердца небольшой обители, дыры лишь кое-как заделали крошащимися кирпичами, а сами стены поддерживались деревянными подпорками, потемневшими и покрытыми трещинами. «О кровь Зигмара, все разваливается, и с каждым днем становится только хуже». Тайсс добрел до обветшалых дверей и постучал железным молотком. Дверь тут же распахнулась сама. Замок оказался сломан. «Вот же убожество! Иначе и не скажешь». Тайсс, покачнувшись, переступил порог и встряхнулся, как старый пес. Он увидел, что в переднем зале никого нет. В центре зиял остывший, подернутый пеплом очаг. Бормоча проклятия, Тайсс зашагал через зал, миновал дверной проем в противоположной стене и пошел дальше по коридору. Вот они где — в трапезной. Здесь, в тесном помещении, было тепло и светло от огня. Гирш, а также все прочие полулежали на столах, чему-то смеялись и что-то говорили заплетающимися языками. Тайсс вошел и хлопнул дверью, и всех словно подбросило. Альдрих чуть не скатился со стола на пол. Кассель громко отрыгнул и спрятал глаза от стыда. Крысиная мордочка Гирша побледнела от страха. — Наставник… — начал он и неуклюже попытался спрятать за спину глиняный кувшин, из которого пил. — Не надо. — Тайсс тяжелым взглядом пригвоздил послушника к месту. Он вымотался от долгой ходьбы, замерз, проголодался, и его бесило их поведение. — Просто не надо. Наставник тяжело опустился за стол. От жара очага ему стало прямо-таки больно — настолько он закоченел. Тайсс поднял руки к глазам. «Как птичьи лапы с когтями. О боги, я здесь долго не протяну». — Пошли вон, — велел он, ни на кого не глядя. Он знал, что с утра станет ужасно зол на них за то, что они его расстроили. Он придет в бешенство от их безрассудного поведения и невежества. Им дают такой шанс, а они отказываются учиться. Какие же они избалованные, глупые дети. Почти все… Но это завтра. Прямо сейчас ему отчаянно требовалось согреться, разогнать кровь по старым жилам. Где-то рядом жарили мясо, и оно так пахло, что в животе у Тайсса забурчало. — Зажгите свечи в часовне, — распорядился он, по-прежнему не удостаивая послушников взглядом. — Разместите святые дары в соответствии с обрядами Эйсаля. Преклоните перед ними колени и оставайтесь так, пока не протрезвеете. А затем молитесь, чтобы я проснулся с утра не такой сердитый, как следовало бы. А еще молитесь, чтобы розги для наказаний сами собой стали мягче. — Мы не ждали… — Я сам вижу, Гирш. — Тайсс окатил молодого человека ледяным взглядом. — Я вернулся раньше. Но наказание падет и на тех, кто готов к нему, и на тех, кто не готов. Гирш опустил взгляд. По крайней мере у него хватило совести показать, что ему стыдно. Они вышли друг за другом из трапезной и направились через двор к часовне. С ними поковылял и Альдрих, поддерживая толстое брюхо. Он выглядел так, словно его сейчас стошнит. Когда последний послушник скрылся за дверью, Тайсс подобрался к очагу, уселся и вытянул длинные ноги к огню. От промокшей одежды шел пар. Медальон с изображением двухвостой кометы, висящий на его шее, блестел в свете очага. Тайсс взял его пальцами и какое-то время рассматривал. Металл все еще оставался холодным как лед. «Как я гордился когда-то, что ношу его. Думал, сердце разорвется от гордости». Он бросил медальон и в отчаянии оглядел грязную трапезную. Пролитое пиво пропитало деревянные столешницы, их уже не отмыть, и воняет нестерпимо. «И это — храм. Во имя Зигмара, это — храм!» Тайсс закрыл глаза. Его измученному телу стало легче от тепла очага, но черная тоска внутри никуда не делась. «Надо что-то менять». Наконец разразилась буря. Она пронеслась над черной землей и обрушилась проливным дождем. Гремел гром, горизонт наискосок прочерчивали ослепительно-белые молнии. Потом зарядил дождь. Даже когда последние раскаты грома отгремели, он продолжал лить. Капли отскакивали от черепичных крыш и каскадом падали на площадь. Дождевая вода пропитывала раскисшую почву, неслась потоками, и все вокруг сделалось отсыревшим и скользким. Мусор, втоптанный в землю, всплыл и кружился в пенистых лужах. Крыша часовни не выдержала и прохудилась, вода струями хлынула внутрь, у алтаря собралась целым озером, а по полу низкого нефа устремились ручейки. Тайсс гонял послушников как проклятых. С самого рассвета, когда в их головах плыл туман, и почти до конца ненастного дня он не давал им перевести дух. Он орал и приказывал. Они вздрагивали, бросали на него взгляды, полные ненависти, но делали все в точности как он велел. Вычерпали воду из часовни и выплеснули во двор, сами при этом вымокли и замерзли. И сильнее всех — Гирш. Он с угрюмым лицом хватался то за одну работу, то за другую. Остальные выглядели чуть лучше, но проявляли меньше воодушевления. Тайсс предыдущей ночью все-таки не выспался и плохо отдохнул, да в придачу чувствовал первые приступы озноба — чего доброго, его схватит лихорадка, если он не побережется. Надо бы сесть к огню, отдохнуть, попросить стряпчих принести ему что-нибудь горячее и наваристое, но ведь дел по горло. Вечно у него дел по горло. Храм рушится прямо на его голову, а у него нет сил это исправить, и помощи ждать неоткуда. Он бродил по обители и угрюмо наблюдал, как дождь лупит по вершине колоннады. И вдруг понял: в главную дверь кто-то стучит. Наверное, уже давно, только из-за шума дождя и из-за того, что послушники грохотали мебелью в часовне, он не слышал. Тайсс, прихрамывая и опираясь на посох, прошел через зал. — Кто хочет войти в храм Зигмара? — громко спросил он, не торопясь открывать. Скорей всего, какой-нибудь дурак торговец, чтоб ему пусто было, заблудился и ищет пристанища — хочет переждать бурю. Тайсс ему, конечно, откроет, но он не обязан выражать бурную радость. Из-за дверей ничего не ответили, только снова постучали, сильно и настойчиво. Кто бы это ни был, руки у него явно крепкие. Тайсс раздраженно потряс головой и распахнул дверь. Перед ним стоял мальчик лет двенадцати, худенький, одетый в одни только бриджи и насквозь мокрую рубашку. Он весь дрожал. Густые волосы словно стекли с головы и облепили щеки. Дождь нещадно поливал его и струился с узких плеч. — Чего тебе, дитя? — мрачно спросил Тайсс, засомневавшись, пускать ли его — еще украдет что-нибудь. Это сирота, наверняка он прожорливый, а может, и вшивый. — Я пришел учиться, — сообщил мальчик. Голос его звучал странно низко для ребенка, и слова он выталкивал словно с усилием. — Что? Ты хочешь учиться здесь? Но у нас нет мест! У меня уже восемь послушников, и мне с трудом удается прокормить их. Иди отсюда. Иди в Кемринген. В семинарию. — Нет, — ответил мальчик твердо и уверенно. С него лило, и он трясся так, словно вот-вот отдаст концы от холода, но очевидно, что упрямства ему было не занимать. Тайсс посмотрел в его глаза — темно-карие, с почти неразличимыми зрачками, грустные, как у зверька. — Нет, — повторил подросток. — Я стану учиться здесь. Тайсс на мгновение потерял дар речи. Он хотел рассмеяться, громко и насмешливо фыркнуть, но почему-то этого не сделал. Презрительные реплики и саркастические замечания против обыкновения замерли на его языке. Он вдруг почувствовал, что тонет в этих глазах, что они втягивают его, как два крошечных темных колодца — неподвижные и неистовые. Тайсс осознал, что мальчик никуда не уйдет. Он снова потряс головой, не понимая, что на него нашло. — Ну, входи, — разрешил он, открывая дверь пошире. — Можешь остаться, пока дождь не утихнет, а после ступай своей дорогой. Мне тут в храме не нужны всякие бродяжки и воришки. Мальчик уверенно переступил порог и остановился посреди зала с серьезным и загадочным видом. Он все еще дрожал, с него моментально натекла лужа. — Оставайся, пока не прекратится дождь, — напомнил Тайсс, но твердости в голосе поубавилось. — Потом уходи прочь. — Ты не устал? — спросил Тайсс. Мальчик помотал головой. Прохладный утренний ветер трепал его каштановые волосы. По виску стекала струйка пота, но вообще вид он имел такой, будто готов трудиться хоть до конца времен. Непонятно, где он только брал силы. — Ну все равно. Слезай ненадолго. Продолжим позже. Мальчишка полез вниз с крыши по шаткой лестнице, подгнившие ступеньки прогибались. Ящик, в котором он втащил наверх черепичные пластины, теперь опустел — вся черепица прочно заняла свои места, и крыша стала как новая. Парнишка спрыгнул с лестницы в грязь и воззрился на Тайсса. — Что еще сделать? — требовательно спросил он. Казалось, его энергия не иссякает. Тайсс рассмеялся. То есть из его иссохшего старого горла с трудом вырвался сухой прерывистый звук. Давно он не радовался. — Отдохни хоть немного, — проговорил он. — Я, парень, все же не рабовладелец. Священник заковылял через двор к своим личным покоям. Под ногами оставалось полно луж и грязи, но воздух посвежел. — Иди за мной, — бросил он мальчику. — Надо поговорить. Подросток уверенно пошел с ним рядом, как ходил всегда. Всего неделя. Именно за такой срок мальчишка ухитрился стать незаменимым. Он носил воду, бегал с поручениями, работал без устали. Если так и дальше пойдет, получится привести в порядок хозяйственные пристройки еще до того, как зима войдет в полную силу и помешает выбираться за стены обители. Тайсс отпер свои покои и впустил парнишку внутрь. Смотреть там было особо не на что — на стенах несколько деревянных растрескавшихся образов Зигмара, святых и древних императоров, Книга молений, истлевшая копия «Житий святой Агнессы», на сундуке две медные чаши и всякие безделушки. У стены — единственное сиденье, деревянный стул с высокой спинкой и расшатанной ножкой. В противоположной стене открывались две двери. Одна вела в неф часовни, второй вообще неизвестно когда пользовались в последний раз. Тайсс опустился на единственный стул, чувствуя треск суставов. — Я не знаю, откуда ты взялся, мальчик мой, — промолвил он, — но так продолжаться не может. Паренек стоял перед священником, опустив руки, и смотрел исподлобья. — Ты даже не назвал своего имени. Как я могу иметь с тобой дело, если не знаю, как тебя зовут? Давай, парень. Говори начистоту. Мальчик ответил упрямым взглядом. За несколько дней в обители личико его округлилось. Он ел так, словно много недель маковой росинки во рту не держал, и впалые щеки быстро стали гладкими и румяными. Он не проронил ни звука. — Ты же хотел остаться здесь насовсем, — сказал Тайсс. — Может, я и разрешу. Но я должен знать твое имя. Впервые с момента своего появления мальчик явно смутился. — У меня его нет, — пробормотал он. — Как это нет? Мальчишка скривился и глянул сердито. — Нет у меня имени. Священник подался вперед, внимательно посмотрел в карие глаза и понял, что парень не лжет. Злится, похоже, сбит с толку, но в нем нет лукавства. Тайсс нахмурился. «Как могло так получиться, что у ребенка нет имени?» Учитель снова откинулся и почувствовал позвоночником твердую спинку. — У тебя есть имя, — провозгласил он. — У всех детей Зигмара они есть. Возможно, с тобой что-то случилось, и ты свое забыл. Вероятно, ты почему-то не можешь мне сказать, что произошло. Старик минутку подумал. — Дай мне вон ту книгу с сундука, — велел он, указывая на «Жития». Парнишка принес книгу и подал ее Тайссу, тот открыл ее. — Это истории великих героев Церкви, — рассеянно сообщил он, листая страницы. — Магнус Праведный, Альберих Вуртбадский, Елена Целомудренная… Здесь есть про всех. Скажи, когда остановиться. — Все, хватит, — выпалил мальчик тотчас же. Тайсс перестал листать. Текст на развороте набрали плотным шрифтом «Имперский готический», отпечатано в Нульне. Четная страница содержала краткое жизнеописание бургомистра Рехтштадта Альдрехта Лютора. Он погиб, защищая горожан во время нашествия зверолюдов, — если верить напечатанному, погиб как герой. На нечетной странице располагался портрет Ворса Гусса, благочестивого и непогрешимого архиерея Мариенбурга до отделения последнего от провинции. — Ну вот и готово, — удовлетворенно молвил Тайсс. — Лютор и Гусс. Лютор Гусс. Может, не очень эффектно, но вполне годится. Я велю всем остальным отныне называть тебя так. Похоже, мальчика не впечатлило новое имя. Зато он зачарованно всматривался в книжные строчки, подался вперед и так и впился глазами в страницу. — Нравится? — поинтересовался Тайсс и повернул книгу, чтобы парнишка мог рассмотреть получше. — Знаешь, что это, юноша? Юноша, которого теперь звали Лютор, кивнул. — Это могущество, — сказал он. Тайсс снова рассмеялся. — О да! Он смотрел, как ребенок сосредоточенно скользит глазами по печатным буквам. Он явно не понимает написанного, но в сообразительности ему не откажешь. Его можно обучить! Не то что этих ленивых оболтусов, третьих-четвертых сыновей отцов, которые не знают, к чему приспособить лишних детей, а он, Тайсс, вынужден с ними возиться. Этот парень, в отличие от них, мог впитывать знания! — Хорошо, Лютор Гусс, — заговорил Тайсс. Впервые за долгие годы он ощутил, что ему хочется что-то для кого-то сделать и его это радует. — Я стану тебя учить. Может, ты для этого здесь оказался. Если все пойдет как надо, то мы это скоро узнаем. Тайсс не всегда находился рядом. Гуссу это не нравилось. В стремлении учиться он проявлял такую же безжалостность к себе, как и в работе. Он требовал все больше уроков и недовольно дулся, если ему отказывали. Каждую свободную минуту он проводил, склонившись над книгами, постепенно овладевал смыслом написанного и проговаривал вслух понятое. Через месяц пребывания в храме Лютор уже читал учебники, предназначенные для послушников старше него. Через два месяца он перешел к трактатам. Через год он прочитал целиком «Житие Зигмара» и начал продираться сквозь сложные и заумные «Размышления о природе веры» Уве Мордехая. Он далеко обогнал товарищей-послушников, и за это они его возненавидели, особенно Гирш, который вообще ни на что не годился, кроме как выпить да подрыхнуть. Когда Тайсс уходил из обители, некому становилось защитить Гусса. — Зачем вам уходить? — спрашивал, бывало, верный ученик и непрерывно хмурился. Тайсс на это только смеялся. — У меня есть обязанности, мальчик мой. Людям иногда нужен священник. Как ты думаешь, кто благословит их урожай, поженит их, проводит в последний путь? Там — реальный мир, мир житейских забот и тревог, и мы нужны ему. Никогда не забывай об этом. Он уходил, прихрамывая, и ледяной ветер трепал серую мантию. Гусс стоял у ворот и смотрел наставнику вслед, пока тот не скрывался из виду, — словно учитель мог услышать желание ученика и вернуться. Затем подступали мерзкие шакалы, глядели со злобой и поплевывали на кулаки. Они задавали ему трепку, и Гусс потом долго лежал без сна, слушая, как ноет избитое тело. До него долетал шум из трапезной — там шла непременная попойка. Он не издавал ни звука, даже если его пинали сапогами. Он старался как можно дольше смотреть им в глаза, пристально, не реагируя на хохот и зубоскальство. К тому времени, как возвращался Тайсс, синяки уже сходили. Даже если старик подозревал, что в его отсутствие происходит нечто неприглядное, он никак этого не показывал. Мир — скверное место, и человеку следует учиться за себя постоять. Зигмар благословляет тех, кто сражается, — так написано в мудрых книгах. Гусс это сам однажды прочитал. И долго сидел в одиночестве и обдумывал, крутил в уме эти слова. Наступил следующий год. Суровый и неурожайный. На севере Империи свирепствовал голод. Очень многие нашли покой в объятиях Морра, еще больше ушло искать более сытные места на юге. Тайсс часто покидал обитель, чтобы поддержать нашедших в себе мужество остаться. Его лицо, и так сухое и сморщенное, еще сильнее обветрилось. Кожа обтянула пальцы рук до самых косточек, под глазами глубже пролегли морщинки. В отличие от учителя, Гусс как раз окреп. Он только и ел, что отварное мясо, и только и делал, что работал. Грудная клетка его сделалась широкой, а руки мощными. Детская нетерпеливость уступила место угрюмой, истовой набожности. Он просыпался затемно и преклонял колени в безмолвной молитве до самого восхода. Эта твердолобость беспокоила Тайсса, который не ставил перед собой цели воспитать фанатика. — Вера наших отцов — для жизни, Лютор, — частенько говорил он. — Самое святое — это возделывать землю и хранить очаг. Так делал и Зигмар, пока жил как обычный человек. Гусс почтительно слушал, но поступал по-своему. Его жизнь превратилась в круговорот ученья, труда, поста и молитвы. Однажды в начале месяца Зоммерцайт, когда наконец миновал худший из возможных вариантов плохой погоды и к земле возвращались жизненные силы, ранним туманным утром Тайсс снова ушел из обители. Перед этим он много недель был занят по горло, словно на его голову обрушились все передряги мира. Он не сказал Гуссу, что уходит, а просто тронулся в путь, как только взошло солнце, как всегда прихрамывая, горбясь и уставясь под ноги. Тем временем Гирш и Кассель застали Гусса в часовне. Он в одиночестве стоял на коленях перед медными святыми дарами, низко склонив голову. — Что, парень, усердно молишься? — поинтересовался Гирш, глядя на Гусса с откровенным презрением. Тот медленно повернул голову и уставился на них в упор. Раньше он так никогда не смотрел. За те два года, что Лютор провел в обители, Гирш растолстел и обрюзг, как настоящий пьяница: кожа потускнела, щеки обрели землистый цвет, а нос испещрили красные прожилки. Морда у него стала мятая, с резкими чертами, и не выражала ничего разумного. Только глазки воровато поблескивали. Гусс поднялся с колен. — Он молится, чтоб старый козел вернулся поскорее, — ввернул Кассель, похрустывая пальцами. — И чтобы это спасло его задницу. — Ясное дело, это так! — Гирш кивнул и направился к Гуссу. — Ясное дело — он ведь вечно держится за юбки старого перечника. Интересно почему? Как думаешь — что они там вытворяют наедине? — Фу, не хочу даже думать про такое! Это как болезнь. И такая грязь! Старик насквозь прогнил, как труп, который неделю провалялся. Гусс вообще-то ждал, что они придут. Он чувствовал в теле легкость. За почти час молитвы в его душе воцарилось спокойствие. То, что пришли эти двое, не поколебало его. Теперь в нем не осталось ни страха, ни трепета перед ними. — Хватит, — сказал послушник спокойно, как бы самому себе. Гирш заржал, но натянуто и без веселья, цинично. — Чего хватит? — поинтересовался он. — Правда глаза колет? — А ну, не смей так со мной разговаривать, — вклинился Кассель. Он больше не улыбался. — Ты, недоносок, ползаешь у него в ногах. Вот я разобью тебе морду, и появится у тебя повод помолиться. Они уже нависли над Гуссом вплотную. Хотя парнишка окреп и потяжелел, он все же был на целый фут ниже ростом и не мог даже сравниться с ними по весу. Он смотрел на них снизу вверх так же, как на всех остальных. Без страха. — Так больше никогда не будет, — сказал он тихо. Они словно сорвались. Гирш выбросил вперед правый кулак, метя в голову Гусса, как уже делал раз десять. Кассель тоже замахнулся для удара — и у него чесались кулаки. Лютор с неторопливой плавностью уклонился от ударов и сам с силой стукнул Гирша в живот. Тот дернулся, сквозь гримасу боли проступило изумление. Потом Кассель ударил Гусса, тот пошатнулся. Последовал град ударов и ответных тычков, быстрых и жестоких. Гирш бросился приятелю на выручку, и завязалась беспорядочная грубая потасовка. Какое-то время Гусс держался. Несмотря на удары по лицу и груди, он оставался на ногах и отталкивал недругов, выставив руки. Он потихоньку отступал, кряхтел, когда чужие кулаки попадали в цель, но не терял упрямого хладнокровия. Все же это не могло длиться долго. Противники, старше и сильнее, вдвоем нападали на одного. Они лупили его бестолково, мешая друг другу, лихорадочно и безжалостно. Ведь они его ненавидели. За то, что он такой спокойный и серьезный. Просто за то, что на его фоне становилась очевидна их вопиющая неотесанность. Сам факт, что он живет в обители, приводил их в бешенство. Избавиться от него они не могли, поэтому превратили его жизнь в череду мелких и крупных издевательств. Гусс увернулся от удара Гирша, и тут кулак Касселя угодил ему ровно в лоб. Он зашатался, в голове загудело. Новый удар пришелся прямо в грудную клетку — дыхание прервалось. Лютор упал на колено. Он понимал, что, если рухнет навзничь, ему придется туго. Они станут топтать его сапогами, как часто делали раньше, утоляя свою дикую потребность причинять боль, чтобы самим стало не так больно. Гусс ринулся вперед, уворачиваясь от пинков, и кузнечиком поскакал вдоль нефа. Они бросились следом, плащи их развевались. Задыхаясь и чувствуя, что ушибленная голова болит все сильнее, Лютор добежал до двери в покои Тайсса. — Его там нет! — с издевкой заорал Кассель, когда Гусс вломился в комнату священника. — Он тебе не поможет! Они ворвались следом, цепляясь за его одежду, — видимо, хотели схватить и утащить обратно в часовню. Гусс лихорадочно озирался в поисках выхода во двор. Он перепутал двери и распахнул ту, которую при нем ни разу не открывали. Внутри располагался неглубокий шкаф с деревянными полками. На полках лежали потрепанные, до дыр зачитанные книги, а на самой нижней — боевой молот грубой работы, с древком фута в четыре длиной, обмотанным полосками кожи, и тупым железным навершием с выгравированными на нем рунами уничтожения. Его покрывал толстый слой пыли. Гусс схватил молот. В руках он оказался гораздо легче, чем с виду. Мальчик развернулся лицом к врагам, крепко сжимая оружие. Гирш тем временем по инерции налетел на Гусса, тот непроизвольно взмахнул молотом и покачнулся, когда тяжелое навершие пришло в движение. Молот с треском врезался в брюхо Гирша, и тот полетел через всю комнату. Он попытался ухватиться за письменный стол, но только в падении смахнул с него все бумаги. Кассель застыл поодаль, тараща глаза. Гусс утвердился на ногах, поднял молот и приготовился бить снова. Оружие оказалось удобным и ловким, словно древко сделали специально для его руки. Несколько мгновений Кассель и Гусс стояли друг напротив друга, тяжело дыша и не двигаясь. Гирш лежал на полу, скулил и хватался за живот. Наконец Кассель сдался. Он отступил к поверженному приятелю, наклонился и поволок его вон от греха подальше. Теперь Гусс смотрел на них обоих сверху вниз. Он стоял, расставив ноги, и держал молот наготове. Щеки его раскраснелись, а сердце колотилось как бешеное. — Так больше никогда не будет, — повторил он свои слова, и теперь они прозвучали в стенах тесной комнаты абсолютно уверенно. Священное оружие Зигмара и его святой образ на стене словно свидетельствовали — не будет. Глава восьмая В голове колонны верхом ехал Дехер, а рядом с ним — Удо. Эти двое друг друга терпеть не могли, и именно поэтому Эйхманн велел им держаться рядом. Они не станут тратить время на болтовню и лучше уследят за дорогой. За ними следовал вооруженный авангард, двадцать солдат, все сосредоточенно оглядывались по сторонам и очень старались не показать, что им не по себе. Следом двигались Эйхманн и Гартнер, а за ними — обоз и арьергард. Целое утро они ехали без остановок, и постоялый двор остался далеко позади. Несколько миль они преодолели по просеке, затем свернули к северо-востоку, на длинную тропу, ведущую в самую чащу леса. Скоро деревья подступили к краям дороги, ветви нависли над головами. И вот колонна уже двигалась вдоль глубокой лощины, по обе стороны которой вздымались дремучие заросли. Летняя листва еще не облетела, густые кроны шелестели на ветру. Вскоре стало труднее рассмотреть, что впереди, — обзор загораживало переплетение цепких узловатых веток. Солнечный свет померк, поскольку непроницаемый полог почти закрыл небо. В воздухе витал терпкий аромат смятой палой листвы, смешанный с сырым запахом древней непаханой почвы. Тропа уходила к востоку, вилась среди холмов, ныряла в заросшие вереском низины. Колонна двигалась медленно: лошади осторожно ступали по тропе, еле заметной в зарослях, повозки то и дело застревали на ухабах. Свернув с просеки на эти нехоженые тропы, отряд полз не быстрее улитки. Впрочем, Эйхманна эти подробности не беспокоили. Карта, которую он раздобыл, оказалась вопиюще неточной, но, после того как он сопоставил все сведения из письменных источников, попавших в его руки, он почти не сомневался, что движутся они в верном направлении. В глубине души, несмотря ни на что, он знал, что рука Зигмара его направит. Эйхманн служил Церкви достаточно долго и убедился, что эта сила ведет его во всех начинаниях. Маленькие намеки, едва различимые знаки — они всегда есть. Так что он доберется до этих Четырех Башен. Раскроет, какого рода скверне предался фон Хесслер, а потом докопается до самого дна грязных культов, зародившихся в Мидденхейме. После он, как всегда, пойдет дальше и вскроет нарыв. Тело общества очистится от гнойника, и именно Эйхманн применит хирургический нож. Закончив с этим, он обратится к поиску следующих гнойников. Они всегда найдутся: ученый, сдуру вляпавшийся в колдовские практики, дамочка, очарованная таинственными слухами, рыцарь, одуревший от жажды крови и помешавшийся на убийствах. Этому нет конца. Не иссякает поток ереси. Он подмывает опоры человечности, эти бастионы, воздвигавшиеся на протяжении тысячелетий и все равно недостаточно прочные. Он грызет их, въедается намертво, и подтачивает, и оскверняет. Вопреки всему, вера еще жила в душе охотника на ведьм, хоть и не приносила больше радости. Она иссохла и утратила мощь, стала неким пережитком прошлого, но Эйхманн продолжал за нее держаться, иначе можно перестать осознавать, насколько низко пал мир вокруг. С каждым годом Эйхманн все меньше вспоминал белые башни Альтдорфа, и медальон на его шее словно остывал. Он слышал, что есть такие, кто ушел в отставку со службы в Храме в полном душевном равновесии и бодром расположении духа. Слышал, да. И время от времени даже допускал мысль, что этим историям можно верить. — Маловато вы спите, дорогой охотник на ведьм, — прервал его раздумья Гартнер, ехавший рядом. Эйхманн удивленно воззрился на него. — Прошу прощения, если обидел, — продолжал Гартнер вполне дружелюбно. — У меня самого с этим проблемы. Прошлой ночью я видел, как вы прогуливались по постоялому двору. — Да ну, в самом деле? — ответил Эйхманн. Он не очень-то хотел говорить об этом, особенно с человеком, которого почти не знал. — Я же сказал, — заметил Гартнер, пожимая плечами, — что не хотел вас обидеть. — Да я не обиделся. Теперь ты, пожалуй, спросишь, почему я не сплю? — Пожалуй, нет. Я уж вижу, что вы не хотите это обсуждать. — Ну а ты сам? Почему не спал? Гартнер скривился. — Да есть причина… Я ненавижу эти постоялые дворы. Они как застенки, набитые такими, как — уж извините — этот ваш приятель, дикарями и убийцами. — Не смей так говорить об Удо. У него есть скрытые достоинства. — Очень уж глубоко они скрыты. Но вы же понимаете, что я имею в виду: эти постоялые дворы — просто помойки. Если лес когда-нибудь поглотит их, я не расстроюсь. Эйхманн шевельнул бровью. — Такие разговоры — это ересь, лесник. — Я знаю, что вы считаете так же, — спокойно сказал Гартнер. — Иначе я бы не сказал этого. — Вообще-то я так не считаю, — отрезал Эйхманн. — Они — оплот человечества в этом диком краю. Люди, которые несут там службу, — герои. Гартнер уставился на Эйхманна долгим, испытующим взглядом. — Вы интересный человек, охотник на ведьм, — проговорил он наконец. — Я всегда считал, что обладаю здравым смыслом и неплохо разбираюсь в людях, но вас понять мне не под силу. Эйхманн собирался ответить, но тут сзади раздался пронзительный вопль. Охотник на ведьм моментально развернул лошадь и пустил ее рысью, достал заряженный пистолет и взвел курок. Гартнер скакал назад вдоль другого края строя и уже держал в руке короткий меч. В хвосте колонны орали и безбожно ругались. Доскакав, они застали там полный хаос. Несколько лошадей, обезумев, поднимались на дыбы и роняли пену. Двое всадников вылетели из седел, один лежал лицом вниз и не шевелился. — Что произошло? — рявкнул Эйхманн, решительно схватил взбрыкивающую лошадь за поводья и осадил. Коренастый толстошеий конвоир с длинным шрамом через всю курносую физиономию смотрел на него со страхом и растерянностью. — С Мойнигом что-то… случилось, командир. — Слова застревали у него в горле. — Он… пропал. Гартнер направился в самый конец колонны. Одна из лошадей бежала в стороне под пустым седлом — всадник куда-то делся. Причем не запасная лошадь, ее всю увешивала кладь: свернутая одежда, шлем, меч, сумка с патронами для пистолета. Гартнер схватил ее за болтающиеся поводья и притянул ближе к строю. — Я же вас предупреждал! — сердито крикнул он. — Держаться вместе! Никому не покидать строй! — Да он не покидал, — возразил коренастый солдат. Выглядел он смущенным и напуганным. — Я с ним вот только что разговаривал. Он ехал в ярде от меня. Рукой достать можно… Тут снова раздался полный страха вопль, но приглушенный, издалека. И почти сразу оборвался, словно кто-то захлебнулся рыданиями. Эйхманн взглянул вверх, на спутанные, зловеще нависающие кроны деревьев. Остальные тоже задрали головы. Многие вытащили оружие, но никто не понимал, на кого его направлять. Гартнер тоже мрачно глядел в гущу ветвей. — Что же его унесло? — спросил он конвоира. Тот затряс головой. — Клянусь — он ехал рядом, вон там, — упрямо повторил солдат, тыча рукой на дорогу в двух шагах от себя. Человек исчез бесследно — осталась только осиротевшая лошадь. Солдаты арьергарда с трудом восстановили подобие строя. Один из бедолаг, которых сбросили кони, поднялся на ноги. Второй так и лежал, не шевелясь. — Никто ничего не заметил? — осведомился Эйхманн и посмотрел на каждого по очереди. Побледневшие солдаты один за другим тупо качали головами. Кто-то совсем одурел от такого конфуза, другие казались взвинченными и не в себе. Эйхманн сплюнул и повернулся к Гартнеру. — Что же на нас напало? — спросил он, ставя пистолет на предохранитель. Злой как собака, он не находил, на ком сорвать гнев. Лесник пожал плечами. — Если никто ничего не видел… — начал он и осекся. Эйхманн оглянулся на безбрежное море деревьев, круто накренившихся над головой со всех сторон. Гуляющий в кронах ветер шелестел листьями, но теперь казалось, что они зловеще пересмеиваются. Ветви плотно смыкались, заслоняли солнце и словно шевелили узловатыми пальцами. На мгновение Эйхманну померещилось, что в темно-зеленых зарослях что-то мелькнуло — едва различимый силуэт в пятнах света и тени. Его сердце вдруг похолодело, как еще ни разу в жизни не случалось. — Возвращаемся в строй, — мрачно велел Эйхманн, отводя взгляд от деревьев. — Держитесь ближе друг к другу и смотрите в оба. И наберитесь мужества. Все только начинается. Он спал, а Мила смотрела на него. Она не видела священника спящим с того самого часа, как впервые с ним столкнулась, хотя, конечно же, бодрствовать без перерыва не мог даже он. Гусс всего лишь человек. Ну, наверное, всего лишь человек. Он лежал на спине на полу часовни, а голову пристроил на камень. Глубоко вдыхал и выдыхал через открытый рот. Доспех на огромной груди поднимался и опускался. Даже в глубоком сне Гусс не переставал двигаться. Шевельнулась рука, словно он хватался за древко молота. Исказила лицо гримаса — видимо, ему снилось что-то тревожное. Мила смотрела как зачарованная. Когда этот человек стоял на ногах, его ничто не могло сломить, а теперь он распростерт на полу, и кажется, что это его унижает. В разбитые окна заглянуло утреннее солнце и заиграло на тусклом металле доспеха. Мила никогда не ходила в огромные, солидные имперские соборы, где стояли в строю статуи святых и рядами располагались могилы. Но мысленный образ этих святынь у нее сейчас точно совпал с обликом Гусса. Живого святого. С грохотом распахнулась перекошенная дверь, и в часовню неуклюже пробрался Шлехт. Он опасливо огляделся, словно внутри могли притаиться враги, как недавно прятался он сам. Все останки нежити они спалили дотла, как перед этим в Хельгаге. Жечь пришлось много — священник поубивал всех нападавших. Они с Милой закончили свой тяжелый труд только с первыми лучами солнца, и Гусс валился с ног от изнеможения. Зато от ходячих мертвецов остался только слабый запах тлена. — Что-нибудь нашел? — спросила Мила. Шлехт помотал головой, пробрался к ней поближе, уселся на корточки и снова принялся дико дергаться и заламывать руки. — Ну, подождем, пока он проснется, — сказала девушка. — Нам бы надо побольше еды. Тебе в первую очередь. Боги свидетели, ты же просто кожа да кости. Смотреть на Шлехта не очень-то хотелось. Ничего удивительного, что, увидев, она приняла его за ходячего мертвеца. Кожа белая, словно молоко, и вся в язвах. Губы распухли, виднеются желтые зубы точь-в-точь такого цвета, как Моррслиб. Глаза все время вытаращены, словно он когда-то настолько крепко напугался, что ужас застыл на лице на веки вечные. От волос остались сухие спутанные пряди, от одежды — лохмотья. К тому же он вонял. И ему при этом нравилось пялиться на Милу. Он смотрел не так, как Гусс, — беспристрастно и строго, и не так, как Рейлах, — жадно и похотливо. Он словно постепенно узнавал в ней кого-то, давно забытого, и не отводил налитых кровью лягушачьих глаз. Мила вздохнула с неудовольствием. Когда он так таращился, становилось еще неприятнее, чем когда она сама смотрела на него. Вот почему она отправила его на поиски еды, прекрасно зная, что в уничтоженной деревне не осталось ничего, чем можно поживиться. — Я же знаю, ты не лишился дара речи, — резко сказала она. — Я слышала, как ты разговариваешь. И не притворяйся, что онемел. Шлехт все так же глядел с открытым ртом. На нижней губе скопилась густая и вязкая слюна. — Я не знаю, что с тобой случилось. Может, если ты расскажешь, я смогу помочь. Нижняя губа дрогнула. — Мою деревню уничтожили, — продолжала Мила. — Почти в точности как эту. Только я одна смогла выбраться. С тобой случилось то же самое? Мертвецы пришли и сюда? Шлехт сглотнул — дернулся вверх-вниз кадык на тощей, как у ощипанной курицы, шее. Он по-прежнему молчал и пялился. Мила сдалась. — Ладно, забудь, — сказала она, вставая. Тело затекло и болело — две яростные схватки и несколько дней блуждания по лесной глуши не прошли даром. Девушка отряхнула юбки, грязные и вонючие, как и все остальное. Неподалеку лежал меч Питера — там, где нелюди выпустили его из уродливых рук. Она не касалась оружия с тех пор, как мертвецы заграбастали его, — все боялась, что от них осталась зараза. Наверное, пора почистить его как следует. Между прочим, вполне вероятно, что он скоро снова понадобится. — Нет, не мертвецы. Голос Шлехта звучал жутко — скрипучий, иссушенный, надорванный. Словно каркала ворона, если вообразить, что ворона может произносить человеческие слова. Мила уставилась на Шлехта, не поняв сперва, что он сказал. — Не мертвецы, — повторил он, медленно произнося слова. Похоже, изуродованные губы мешали ему говорить. — Звери. Мила снова опустилась на колени. — О чем ты? — Звери. Я их видел. Они мне снились. С козлиными мордами… Сквозь стены… Гёринген. — Это здесь случилось? Шлехт нетерпеливо замотал головой. — Гёринген. Много дней назад. Они его сожгли. Я не сплю… Я вижу сны наяву… Я вижу козлиную морду. Они меня преследуют. Я не сплю… Мила нахмурилась, пытаясь понять, что говорит этот человек. — Где звери? — Звери придут. После мертвецов. Их еще больше. Не спастись… — Они сюда идут? Где это место? Шлехт опять сглотнул, его глаза мучительно заслезились. — Не знаю. Я долго не спал. Не могу… видеть… Словно какое-то ключевое слово оживило его лицо, оно скривилось в гримасе глубокой скорби. По морщинистой щеке скатилась слеза. Руки непроизвольно затряслись. У Милы внутри все перевернулось от жалости — она и не подозревала, что еще способна кого-то жалеть. Девушка вскочила, бросилась к несчастному, присела с ним рядом и обхватила его дрожащие плечи. — Прости, — проговорила она, не обращая внимания на зловоние от гноящейся кожи. — Прости меня. Я не хотела… Тут Шлехт вцепился в нее, оцарапал прямо сквозь одежду, обхватил с неожиданной, отчаянной силой — и разразился рыданиями, громкими и судорожными. Заходила ходуном хрупкая грудная клетка, пальцы лихорадочно стиснули одежду девушки. Ошеломленная Мила застыла и напряглась. Шлехт прильнул к ней, как перепуганный ребенок, и изливал наружу безмерный ужас, который так долго держал внутри. Когда первый шок миновал, Мила расслабила руки и позволила мужчине плакать в ее объятиях. Она словно впитывала его тоску и боль, и душа его казалась бездонным колодцем горя, в котором недолго и утонуть. Осторожно и бережно Мила обхватила его затылок. — Ничего, ничего, — промурлыкала она, укачивая его, как младенца. — Уже все. Что бы там ни случилось, теперь все позади. Пока эти нечаянные слова звучали, ей и самой целое мгновение казалось, что так оно и есть — все уже позади. Гусс проснулся далеко за полдень. Он некоторое время лежал, глядя в потолок и помаргивая. Мила успела разложить костерок из деревяшек и теперь держала над ним на длинной палке котелок с кипящей водой. Она посмотрела на Гусса поверх пламени и сняла сосуд с огня. Священник пошевелился, приподнялся на локтях и посмотрел на Милу мутным взором. — Ты развела огонь, — произнес он. Девушка кивнула. — А что, нельзя? Гусс подумал и мотнул головой. — Нет, можно. Ты молодец. Мила налила кипяток в деревянную потрескавшуюся чашку, котелок поставила на пол и поднесла сосуд Гуссу. Священник сел и взял его обеими руками. — Благодарю, дочь моя, — сказал он с чувством. — Ты времени не теряла. Мила вернулась к догорающему костерку и снова уселась. — Мне Рикард помогал, — сообщила она. — Он нашел в домах много полезного. — Этот недужный? — Его зовут Рикард. Гусс отхлебнул кипятку и скривился, обжегшись. — Вы с ним говорили? — Чуть-чуть. В его деревне тоже что-то случилось, как и в моей. По-моему, от этого он и тронулся умом. Гусс покачал чашку и уставился на поднимающийся пар. — Очень много, — загадочно сказал он. — Не понимаю. — Чего не понимаешь? Гусс глянул так, словно говорил сам с собой, а она вмешалась. Мила уже подумала, что он, по обыкновению, вернется в мир своих мыслей и отмахнется от нее, но священник, похоже, решил иначе. — Не понимаю, что это за нападения. Не понимаю, почему их так много, почти каждую ночь. Меня это смущает. Мила засмеялась. — Смущает? Вот уж не думала, что есть на свете что-то, что тебя смущает! Он снова чуть подумал и продолжил: — Меня многое смущает, дочь моя. — Мое имя, — хихикнула она, — Мила. — Вполне вероятно, что все только начинается, вот что меня смущает. — Гусс глубоко вздохнул и отпил еще глоток. — В нескольких днях пути отсюда есть город Эйзенах, — продолжал он. — Если они настолько обнаглели, то рано или поздно туда доберутся. А в Эйзенахе живет с тысячу человек. Он сказал «город», и Мила почувствовала укол тревоги. Все, что она когда-либо слышала о городах, пугало ее. В ее понимании это огромные поселения, полные скверны, шума и опасностей. Не то что родная деревня, где ты всех знаешь и все знают тебя. Знали… Так будет правильней. — Ну и что же? — спросила она, отбрасывая грустные мысли. — Мы теперь туда направимся? Гусс снова помолчал. — Я стану молиться, чтобы боги указали верный путь, — ответил он. — Но думаю, что да. Поток скверны нарастает, хотя я не понимаю почему. Нужно встать на его пути. Мила с подозрением прищурилась. — Ты же не собираешься опять удрать в одиночку? Я больше не потерплю такого, как в предыдущий раз. Ты знаешь, что я все равно пойду следом, даже если придется сдохнуть по дороге, но уж когда я тебя догоню… Гусс поднял огромные ладони, изображая, что сдается. Снова улыбка чуть тронула тонкие, жесткие губы. С его лицом происходило удивительное. Казалось, каждый мускул сопротивлялся неуместной веселости и старался вернуть привычное суровое выражение: выпяченную челюсть, нахмуренные брови, словно их обладатель берет на изготовку боевой молот. Но все же на мгновение улыбка зацепилась на лице и чуть-чуть приподняла каменную маску — сквозь нее словно пробилось теплое сияние. — Это я уже понял, дочь моя, — промолвил он. — Тут уж ничего не поделаешь. Есть на свете стихийные бедствия, которые все равно не получится побороть. — А Рикард? — Она решила его дожать. — А он выдержит? Мила кивнула. — Если в него запихнуть немного еды. Может, рассудок к нему уже не вернется и он довольно плохо пахнет, но — как это ты говоришь? — он ведь дитя Зигмара. Гусс допил воду из чашки. — Да, именно, — ответил он, утер рот и впервые удостоил ее взглядом, в котором читалось что-то вроде одобрения. Глава девятая Когда Эйхманн выехал на поляну, закат успел окрасить небо в кроваво-красный цвет. Деревья немного расступились, и открылась круглая проплешина, заросшая мхом и травой. Посередине красовался одинокий дуб, древний, неохватный и узловатый. Ветви цвета пепла простирались над поляной на высоте чуть выше человеческого роста. Дерево отбрасывало длинную тень. В этой тени стоял Дехер, а рядом Удо, оба ошеломленно молчали и таращились на тело, висящее на ветке. Эйхманн приблизился и тоже посмотрел. Тело медленно крутилось. — Это Мойниг? — осведомился охотник на ведьм. — Это Мойниг, — мрачным эхом откликнулся Удо. Несчастный висел футах в двадцати над землей, почти скрытый колышущейся листвой. Кровь капала, пачкала листья и струйками стекала на землю. Тело лишили кожи. Белели сухожилия, влажно поблескивало мясо оголенных мускулов, и прямо на мышцах кто-то вырезал угловатые отметины, похожие на руны. В них запеклась кровь. — Как бы его спустить? — пробормотал Эйхманн и попробовал рассмотреть, как тело подвешено. Его тут же замутило, он с трудом сглотнул. Удо оглядел вращающийся труп со всех сторон. — Одним богам известно, как его туда вздернули, — сказал он. — Вдруг ветка не выдержит, если еще один туда залезет? — Мне не… Вдруг покойник встрепенулся. В глотке его булькнуло, вылетел жалобный стон. Это выглядело настолько душераздирающе, что все застыли в ужасе. Тело судорожно засучило тем, что осталось от конечностей. — Клянусь святым Зигмаром! — вскричал Удо. — Да он живой! Эйхманн выхватил пистолет и взвел курок. Но не успел. Дехер уже нацелил арбалет, стрела просвистела сквозь листья и вонзилась в грудь несчастного Мойнига. Тело подбросило, оно дернулось и застыло, бездыханное. Эйхманн уставился на Дехера. Физиономия лесника хранила то же непроницаемое кислое выражение, что и всегда. — Вам лучше отойти чуть-чуть назад, командир, — прокряхтел Дехер, с натугой снова заряжая арбалет. Он тщательно прицелился, водя оружием вправо-влево за раскачивающейся веткой, и выстрелил второй раз. И не промахнулся — стрела перерубила узел, удерживавший петлю. Труп проскользнул между ветвей и рухнул на землю кровавой кучей. Мертвое лицо оборотилось в сторону Эйхманна. Черты — то, что от них осталось, — свела гримаса агонии. Глаз не было. Подошел Гартнер, бросил взгляд на корявую кучу мертвой плоти. — Отменный выстрел, — только и сказал он. — Этого человека мы похороним как должно, — заявил Эйхманн, возвращая курок пистолета в безопасное положение. — У нас мало времени, — сообщил Гартнер и посмотрел на небо. — Костры надо разжечь до захода солнца. Эйхманн кивнул. — Мне нужны трое. Остальные могут начинать рубить дрова. Он окинул взглядом деревья, окружающие поляну. — Прикажи им нарубить как можно больше. — В голосе Эйхманна сквозила искренняя ненависть. — Пусть уничтожат столько этих проклятых деревьев, сколько им захочется. Через час стемнело. От границы чащи наползали длинные тени, вылезали из мрачных выбоин и змеились по рыхлой земле. Лагерь разбили с противоположной стороны дуба, подальше от места, над которым нашли висящего беднягу Мойнига. По краям пылали четыре огромных костра, они ревели и потрескивали, как всегда, когда горит свежесрубленное дерево. Сырые дрова разгорались плохо. Эйхманну пришлось выделить какое-то количество пороха для розжига, но, когда огонь занялся, запылало хорошо. Все сгрудились под сенью дрожащего пламени, все лица оставались напряженными. Некоторые смотрели наружу, в ночь, впивались взглядом во тьму, словно могли отпугнуть ее. Другие, наоборот, отворачивались и, наверное, старались не думать о том, как глубоко они забрались в опасную чащобу. Удо долго торчал на ногах, не садясь. Безволосая башка демонстративно сверкала в свете костров. Он пристально и с вызовом смотрел по сторонам — так в Империи обычно глядят, когда в таверне затевается драка. Удо не знал страха. Он умел вызывать его в других, использовать для достижения целей и разумом прекрасно понимал его природу. Но никто ни за что бы не подумал, что его собственная душа знает, что это такое — испугаться. Дехер и Гартнер держались одинаково невозмутимо. Как только костры разгорелись, Дехер с головой ушел в привычное занятие: чистил механизм арбалета и оттирал запекшуюся кровь от стрелы, выдернутой из тела Мойнига. Гартнер сидел без дела, только прислушивался, склонив голову набок. Эйхманн посматривал вокруг и хранил молчание. Он сам себе не мог в этом признаться, но гибель Мойнига его испугала. Он видел за свою жизнь сотни мертвых тел, многих — выпотрошенными на столах для дознания, но то, как этот бедолага по воле случая сначала пропал, а потом обнаружился, не могло не тревожить. Перед ним так и стояли мертвые глазницы, черные, незрячие. Стоило зажмуриться — и они снова таращились из красноватой тьмы. — К чему ты прислушиваешься? — спросил он Гартнера вполголоса. — К звукам леса. Вдруг услышу что-то необычное. Постороннее. Эйхманн тоже прислушался. В кронах деревьев неясно шуршало, словно кто-то тихонько шептался. Ветерок все не утихал, и листья терлись друг о друга с таким звуком, словно волны плещутся у берега. Это быстро начало действовать на нервы. — И как, что-нибудь слышно? — спросил он Гартнера. Тот покачал головой. — Пока нет. Но ночь впереди длинная. Эйхманн посмотрел в даль за кострами. Виднелись прогалины между стволами ближайших к лагерю деревьев, спутанные колючие кусты. Пламя превратило окружающее пространство в скопление пляшущих пятен света и тени. Вдруг на мгновение показалось, что из-за деревьев выглядывает ухмыляющаяся рожа с рогами и бородой. Он сморгнул, и морок пропал. Наверное, в отсветах костров примерещилось. — Далеко нам еще? — поинтересовался Гартнер. Эйхманн отвел взгляд от чащи. — До Фиртурмбурга — один день пути, — сказал он. — Если нам никто не попадется на дороге. Гартнер усмехнулся. — Это да. Дехер все скрипел — скрип, скрип, скрип — чем-то в механизме своего арбалета. Звук раздражал неимоверно, и Эйхманн из последних сил держался, чтобы не прикрикнуть на лесника. «Ох и достало меня это местечко. Но надо постараться не обращать на это внимания». — Гартнер, тебе что-нибудь говорит слово «Гилейус»? — спросил охотник на ведьм. Он хотел заставить себя сосредоточиться на деле. Лесник задумался, потом мотнул головой. — А должно? Эйхманн пожал плечами. — Оно несколько раз мне попадалось. Это то ли кодовое слово, то ли имя. Или вовсе бессмыслица. — Это вообще-то ваши дела, — отвечал Гартнер. — Мне лучше заниматься своим делом. — То есть лесом. — Угу. Эйхманн взъерошил волосы. Глаза его слипались, двигаться не хотелось. — И как это вы умудряетесь проводить столько времени в этом лесу? Поганое место. Тут все пропитано злобой. Она словно в воздухе висит и воняет. Этот лес нас ненавидит. — Еще бы, — согласился Гартнер. — Мы ему отвратительны. Здесь обитают существа, которым нет имени в человеческих языках. Сами они леса никогда не покидают, а когда мы сюда заявляемся, их это возмущает. Рядиться и торговаться с ними не получится, они ненавидят нас до безумия. Он негромко, хрипло хохотнул. — Но я сто раз предпочту это жизни в Мидденхейме, — продолжал он. — Там слишком часто люди улыбаются в глаза, а сами готовы вонзить кинжал в спину. Здесь же нет притворства. Если знать, где подстерегает опасность, то с лесом вполне можно иметь дело? В нем есть и своя красота — для тех, кто понимает. Взгляд, обращенный на Эйхманна, стал торжественным. — Мы ведь отсюда родом, дорогой охотник на ведьм, — провозгласил лесник. — Здесь наше древнее обиталище. Когда-то мы удрали, испугавшись того, что хоронится под темным пологом, но лес не дает покоя нашим сердцам. Когда я его покидаю, он мне все время снится. Однажды вонзив когти в чью-то душу, лес ее больше не отпустит. Никогда. Теперь Эйхманн пристально уставился на собеседника, чьи речи не пришлись ему по нраву. — В душе человека должно оставаться место для благоговения только перед Зигмаром, — сказал он твердо. — В один прекрасный день все эти деревья вырубят и выжгут огнем. Человек станет повелевать здесь, как станет он повелевать всюду. Когда отзвучали эти слова, деревья зашуршали кронами на ветру, словно заплескала в ладоши и забормотала сердитая толпа. Гартнер скептически вздернул брови. — Вы и правда в это верите? — спросил он с полуулыбкой. — Тогда, дорогой охотник на ведьм, в вас больше веры, чем я думал. Может, в вас даже больше веры, чем вы сами думаете. Эйхманн открыл рот, чтобы ответить. Он знал, что скажет в ответ, но слова внезапно застряли в его глотке. Он вдруг ощутил, что не уверен в правоте того, что собирается произнести, что гнетущая враждебность, словно висящая в воздухе вокруг, высосала из него всю волю. Всякий раз, когда он опускал веки, перед ним возникал безглазый Мойниг. — У нас есть только вера, — произнес он привычно, но здесь, среди деревьев, вдруг показалось, что эти слова — пустопорожний вздор. Уснуть, конечно же, не удалось. Эйхманн лежал, глядя в небо. Вокруг храпели подчиненные. Освещенные кострами с одной стороны, они напоминали темные холмики. По краям стояли навытяжку, по двое, часовые. Они регулярно сменялись и не высовывались за пределы освещенного пятна, а еще непрерывно подбрасывали в костры новые дрова, чтобы те горели ярко. Удо заснул по-солдатски — как только голова коснулась земли. Он сопел, как паровой котел, и выглядел безмятежным и умиротворенным. Даже Дехер и Гартнер в конце концов принялись клевать носами, придя к выводу, что ничего опасного в непосредственной близости от лагеря не происходит. Правда, оба они не выпускали из рук оружия: Дехер придерживал рукой арбалет, а Гартнер — меч. Зная, что в другое время отдохнуть вряд ли удастся, Эйхманн расслабил мышцы и лежал, глядя на звезды. Они появились одна за другой, как только погасли последние закатные лучи. Ему всегда нравилось смотреть на звезды. Чистые и целомудренные, они плыли высоко над гадким, исполненным страданий миром людей. Посмотришь на них — и поверишь, что можно победить скверну, что борьба с ересью — не такое уж безнадежное дело, как иногда кажется. Но сегодня от созерцания звезд легче не стало. Сердце стучало, никак не получалось успокоиться. Шум деревьев раздражал настолько, что пробирала дрожь. Хрустнет ветка, крикнет ночная птица он тут же обливается потом. Попробовал накрыться плащом, но это приглушило звуки лишь чуть-чуть. Нервы, что ли, сдают? Он видел, как это бывает. Старик Дитмар в считаные дни потерял способность владеть собой. Еще неделю назад он с горящими глазами гонялся за еретиками по катакомбам и вдруг заперся от всех в своем продуваемом сквозняками старом доме — он явно страшился одиночества, но еще пуще боялся хоть кому-нибудь открыть, бормотал и вздрагивал. Еще через две недели его нашли висящим под потолком. Он был в чем мать родила, и все тело испещряли надписи черными чернилами: одно-единственное слово, повторенное бессчетное количество раз. Страшно. Страшно. Страшно. Страшно. Может, и его, Эйхманна, ждет подобная судьба. Вдруг это такое наказание для потерявших веру. «Я не потерял веру. Я просто узнал, что у нее есть предел. Но я все еще верю». Эйхманн смотрел на звезды, неглубоко и часто вздыхая под покрывалом. Он продрог, холод от земли пробирал до самых костей. «Я все еще верю». Костры горели, пламя плясало и мерцало во тьме. Он слышал сонное бормотание вокруг и чувствовал, что усталость обволакивает его, как облако. Может, и удастся уснуть. Вдруг, несмотря на назойливое ощущение, что зло неотступно витает вокруг, утомление возьмет свое и его сморит. Он уже чувствовал, что засыпает. Вдруг неподалеку от границы лагеря раздался шум. Эйхманн вздрогнул. Шея затекла и одеревенела, резко поднять голову не получилось. Огни костров трепетали и извивались. Повсюду лежали спящие — точно мертвые. Казалось, что все забылись глубоким сном, знакомым только детям. Эйхманн посмотрел туда, где должны были стоять часовые, и не увидел никого. Странно. Он же видел их на месте всего мгновение назад. Он вновь попытался поднять голову и понял, что не может этого сделать. Его словно прижимало к земле что-то тяжелое, влажное и холодное, вроде огромной рыбины. А он заметил это только сейчас. Нахлынул панический ужас. Снова перед Эйхманном возникли из темноты незрячие глазницы Мойнига. Что делать? Кричать? Он попытался открыть рот — и это не получилось. Он напрягся, силясь освободиться от тяжести, его придавившей. «Я все еще верю». Он изо всех сил корчился в невидимых путах, а зловещая сила вдавливала его в землю. И тут он увидел. Крик устремился из глотки, да так и замер на обездвиженных губах. Рука не могла даже шевельнуться, не то что выхватить пистолет. Из тени появился зверь. Выше человеческого роста и безобразный, он неуклюже переступал ногами, сгибающимися не в ту сторону. На его козлиной роже проступила дикая ухмылка. Он держал косу на длинном древке, а от шерсти шел бледно-зеленый, кольцами, дым. Блестели квадратные щербатые зубы. Он подбирался к Эйхманну все ближе, в полной тишине, жутко вихляясь на ходу. Охотник на ведьм снова попытался закричать, и снова ничего не вышло. Оставалось смотреть, как зверь ловко перешагивает через спящих, через кучи барахла, чуть-чуть не задевая их раздвоенными копытами. Его длинные пальцы перехватили древко косы, а косматая шерсть почему-то шевелилась, словно по ней гулял ветерок. «Гартнер! Удо!» Зверь приблизился, громко пыхтя. Он согнулся, как горбун. Эйхманн вытаращился на этот кошмар, не в силах отвести глаза. Сердце выпрыгивало из груди, а пошевелиться все так же не получалось. «О Зигмар!» Он смотрел в упор и так же ухмылялся. Шерсть диковинным образом отражала свет костра. Тощее туловище с торчащими ребрами увешивали кости и амулеты, и, когда зверь двигался, они тихо брякали друг о друга. На шее болталась подвеска из черепа вороны. Несло застарелой мертвечиной. Он склонился над Эйхманном, приблизил получеловеческую-полукозлиную морду к его лицу. «Зигмар, смилуйся!» Эйхманну хотелось зажмуриться, но и этого он не мог. Он невольно заглянул в глаза чудовища и увидел там свое отражение. Существо обдало его смрадом дыхания, в котором смешались запахи крови и гниения. «Я все еще верю!» Зверь долго его разглядывал и бессмысленно ухмылялся. Потом выпрямился в полный рост. Повернул лезвие косы так, чтобы нанести удар. Пасть распахнулась, выкатился язык, черный и блестящий, как ягоды белладонны. Эйхманн отчаянно сопротивлялся неведомой силе, удерживающей его в неподвижности. Он вдруг ощутил, что она немного ослабла, и бешено задергался, пытаясь стряхнуть оцепенение. Удалось чуть шевельнуть правой ногой — с трудом, словно она увязла в смоле. «Не дождетесь! С этим можно бороться!» И тут коса просвистела в воздухе и обрушилась прямо на его шею. Эйхманн ощутил касание острого лезвия… …И резко пробудился, вскинулся, заметался, как ошалелый. Заорал «Нет!», вскочил, путаясь в ногах. Принялся озираться вокруг, дрожа и обливаясь потом. По лагерю гуляли клочья утреннего тумана. В тусклом свете зари все казалось серым и холодным. Люди уже поднялись, скатывали одеяла и упаковывали в седельные сумки припасы. Все повернулись и уставились на Эйхманна. Кто-то хохотнул, но быстро сообразил, над кем смеется, и заткнулся. Эйхманн никак не мог перевести дыхание, сердце бухало, словно молот о наковальню. На мгновение в сознании снова возникло видение ухмыляющейся полукозлиной морды, потом пропало. — Начальник! — позвал Удо. Его грубая физиономия выражала неподдельное беспокойство. — С вами все хорошо? Сердце потихоньку успокаивалось, но руки все еще дрожали. Ужас отступил, и охотник на ведьм устыдился своего страха. Он мерз. Оказывается, он весь взмок от пота и теперь зяб на утреннем холодке. — Почему ты меня не разбудил? — хрипло спросил Эйхманн. — Я подумал — пусть начальник отдохнет. Принести вам чего-нибудь выпить? Эйхманн, по-прежнему дрожа, поднял с земли плащ и завернулся в него. Солдаты уже вернулись к своим занятиям. Все отводили взгляды в сторону. Костры почти прогорели дотла, но еще теплились. — Нет, не хочу, — ответил Эйхманн. Его пошатывало и мутило. — Сейчас я приду в себя. Он слабо улыбнулся верному слуге. — Просто дурной сон приснился. — Он плотнее закутался в плащ и постарался унять дрожь. Удо пристально глядел на начальника, словно не очень-то поверил ему на слово. Потом все-таки коротко кивнул. — Ну, ясно, — бросил он, намереваясь вернуться к своим делам. — Если бы я мог видеть сны, то уж здесь-то мне наверняка не пригрезилось бы ничего хорошего. Эйхманн остался в одиночестве. Наконец-то можно отдышаться. Надо бы поесть. А затем придется снова садиться в седло, брать в руки оружие и продолжать решать поставленную задачу. Это просто дурной сон. Он принялся собирать вещи, поднял с росистой травы промокшее одеяло. Движения давались с усилием. Просто дурной сон. Эйхманн увидел, как Гартнер отъезжает верхом от места, где сгрудились телеги обоза, и махнул ему рукой по возможности небрежно. Даже ухитрился изобразить что-то вроде улыбки. И только наклонившись за пистолетом, он заметил лежащий рядом с ним спутанный кожаный шнурок от подвески, а под стволом — саму подвеску, треснувший череп вороны. Ее словно нарочно, в насмешку, оставили среди его вещей. Глава десятая Если судить по меркам северного Драквальда и отбросить все другие шаблоны, то Эйзенах можно считать большим городом. Он стоял ровно посередине протяженной границы леса и пустошей. С западной стороны вилась неровная восточная кромка деревьев, а к востоку до самого скалистого массива Срединных гор простирались однообразные, унылые холмы и долины. С горных вершин, завывая, налетали ветры, а с запада приносило проливные дожди. Те немногие деревца, что выжили в этом краю, походили на сгорбленных старух и тянули ветви, словно руки за подаянием. Вероятно, когда-то здешний пейзаж смотрелся повеселее, на полях что-то выращивали, дороги поддерживали в приличном состоянии и по ним кто-то ездил. Но это когда-то. Теперь повсюду виднелись следы насилия и разорения. Скотина передохла, трупы гнили по полям. Разбросанные тут и там хутора стояли покинутые, пустыми глазницами зияли выбитые окна. Не пощадила судьба и сам Эйзенах. Гусс, Мила и Шлехт увидели следы пожаров на городских стенах, а вокруг них — истоптанную землю, словно по ней пробежала большая толпа. Правда, на башнях еще развевались знамена Империи, на бастионах дежурили часовые, но вообще город имел потрепанный вид. Наступил полдень, когда путники подошли к городским воротам. Гусс, как всегда, держался невозмутимо и сосредоточенно. Шлехт по привычке опасливо озирался, но вроде за время долгого пути безумие чуть отпустило его. Он ковылял подле Милы, держался настолько близко, насколько осмеливался, и то и дело преданно на нее таращился. Чем ближе они подходили к городу, тем сильнее Мила боялась. Стены повергли ее в настоящий трепет. Таких высоких и длинных ей сроду не доводилось видеть. Она вспомнила слышанные когда-то сказки про великие города Империи: про Альтдорф, где сидит на золотом троне сам император и вершит правый суд, и про Талабхейм, где неведомые гиганты вырубили в земле исполинскую дыру, а люди сумели в ней построить целый город, и еще про Мидденхейм, где Древний Отец Ульрик выковал в горах свой молот. Она весьма туманно представляла себе эти города. Эйзенах ей виделся вполне на них похожим — огромным и внушительным. Мила отступила и пропустила Гусса вперед. Она старалась скрыть замешательство и сделать вид, что ей все равно. Вход в город загораживали массивные дубовые ворота высотой футов в двадцать, окованные железом и перекрытые грубо отесанными балками. Калитка в правой половине ворот была не заперта. Возле нее, с праздным видом подпирая стену, расположилась группа мужчин. Все держали оружие наготове. Облаченные в кирасы и бургиньоты, некоторые стражники держали в руках длинные алебарды. На небритых, с впалыми щеками физиономиях отражалась подозрительность. Один как раз отхлебывал из общей оловянной посудины, в воздухе висел густой перегар. Миле эти люди совсем не понравились. Она усердно изобразила кротость и послушание. Гусс поравнялся с воротами, и пузатый стражник с косматой седой бородой и длинным мечом на поясе преградил ему путь. — Приветствую вас, — буркнул он. Приветливость в голосе отсутствовала. Он с недоверием разглядывал Гусса и с еще большим недоверием — Шлехта. — С какой целью вы прибыли, отец? Гусс возвышался над стражником, как колокольня, — впрочем, и над большинством людей тоже. — С каких это пор служители Церкви должны отчитываться о своих целях? — осведомился он. — Ясно же, какие цели может преследовать священник. Страж обвел глазами Шлехта, Милу и вновь воззрился на Гусса. — Это раньше было ясно, — сказал он. — Но уже давно все идет не по-людски. Я уж начал спрашивать себя: увидим ли мы еще кого-то из вашего племени? — У вас здесь нет представителей Церкви? — поразился Гусс. Бородач покачал головой. — Кто погиб, а кто сбежал, — сообщил он. — Как и все, кому нашлось куда удирать. — Кто же у вас отправляет службы? Мужчина рассмеялся, но как-то невесело. — У нас — службы? — Он повернулся к товарищам. Те даже не улыбались. — Нам это как-то не требуется, священник. Гусс метнул на него неодобрительный взгляд, столь знакомый Миле, — обычно такой предназначался ей. — Мне не нравятся твои речи, — сказал он. — В любом городе должен быть священник. Людям нужен вождь. Порядок. Надежда. Стражник кисло поглядел на Гусса, словно удивляясь: и кто так крепко человеку голову заморочил. — Надежда? — переспросил он без тени улыбки. — Откуда ты такой, отец? Из лесу вышел? Еще и этих бродяжек тащишь. А такую штуку, как ходячие мертвецы, ты хоть раз в жизни встречал? Бьюсь об заклад, ты не местный, иначе не говорил бы так. Знай ты, где Эйзенах и что за дела тут творятся, то не посмел бы сказать этих слов. Они бы у тебя в глотке застряли. Гусс окатил мужчину ледяным взглядом. — Где мне найти вашего старосту? Бородач пожал плечами. — В самом большом здании, естественно. Только вот особого гостеприимства от него не ждите: это отец Алексей уговорил его остаться. Судя по тому, как все обернулось, думаю, староста не больно-то доволен принятым решением. — Ваш священник дал здравый совет. Остаться и противостоять врагу — долг любого главы города, установленный Господом нашим Зигмаром. — Да пошел он, твой Господь Зигмар… Мила вздрогнула — латная перчатка Гусса метнулась вперед стремительнее атакующей змеи. Сжатый кулак врезался в физиономию стражника, тот пошатнулся и с размаху сел на задницу. Остальные насторожились, обнажили оружие и полукругом подступили к Гуссу. Священник обвел стражей колючим взглядом, и они замерли. Никто не решался напасть первым. Мила состроила страдальческую гримасу. Временами несгибаемое благочестие Гусса создавало крайне неловкие ситуации. — Больше никогда не богохульствуй, — сказал священник все тем же спокойным голосом. Почти оглушенный бородач ошарашенно уставился на Гусса, по усам струями текла кровь. Он открыл рот, но, видно, не нашел что сказать. Просто таращился помутневшими глазами, словно в ступоре. Гусс повернулся к Миле, весь воплощенная брезгливость и нетерпимость. — Идем, — бросил он. — Тут есть чем заняться. На узких и кривых улочках Эйзенаха валялся мусор и стояли непросыхающие лужи. Сначала жилища вокруг попадались сплошь захудалые, одноэтажные, крытые дранкой. Ближе к центру появились дома побогаче, под крутыми черепичными крышами, с выступающими фронтонами. Троица ловила на себе настороженные взгляды прохожих. Жители Эйзенаха вид имели пришибленный, одежду убогую, лица худые. Оказываясь на дороге Гусса, встречные шарахались, вжимались в грязные стены и прятали взгляд. Только у нескольких Мила увидела в глазах что-то вроде воодушевления при виде священника, и одна пожилая пара осенила себя знаком кометы, когда он проходил мимо; но большинство людей выражение лиц сохраняли точь-в-точь такое, как у бородатого привратника, — печальное и обиженное, словно их все бросили. Мила вспомнила, как однажды точно так же смотрел ее племянник на свою мать, ее сестру, когда та лежала тяжелобольная и не могла его обихаживать. Вот и горожане настрой имели как у малых детей — смесь беспомощности с уверенностью, что им все должны. «Да они как дети, эти люди. О боги, и почему я их боялась?» Гусс же ни на кого не обращал внимания и топал по загаженным улицам, не заботясь о том, что брызги грязи летят из-под его тяжелых сапог прямо на плащ. Они не так долго шли по городу, но за это время священник заметно впал в гнев и крепко стискивал зубы. Мила думала: может, его злит их слабость. Нет, вряд ли. Бывали случаи, когда он относился к слабости с пониманием, — позволил же он Шлехту увязаться за ними. Кто знает, что на этот раз вызвало в нем такое раздражение. Может, малодушие или неискренность. Как бы там ни было, водить с ним компанию — это сплошное мучение. Любое отклонение от его чистой выстраданной идеи тут же порождает в нем угрюмый и непредсказуемый гнев, и проступки, которые его вызвали, совсем того не стоят. Мила сердилась. Конечно, Гусс — искусный воин, способный одной левой раскидать жутких нелюдей с той же легкостью, с какой обычный человек отгоняет комаров. Но ведь не все люди скроены по одной мерке. Кто-то боится тьмы, и его можно понять, потому что у него нет оружия для борьбы с ней. Легко проповедовать мужество и нравственность, когда ты закован по самую шею в древние доспехи, а в руках у тебя могучий боевой молот. А вот крестьяне, жители драквальдских окраин, в жизни не могли себе позволить такой роскоши. Тем временем Гусс не отвлекался на размышления. Он пер, как бык, через рыночную площадь, беспорядочно стиснутую со всех сторон обшарпанными торговыми рядами. Она была неправильной формы и вся усыпана соломой. Стайка детишек возилась в грязи, но тут же в страхе разбежалась, едва завидев незнакомца. На площади и располагался дом городского старосты, если только привратник не соврал про самое большое здание. Выстроенное из кирпича, оно выглядело почище, чем прочие дома. В некоторых окнах даже имелись стекла, второй этаж выдавался вперед, карнизы подкрепляли деревянные балки с коряво вырезанными фигурами. Покосившуюся трубу над черепичной крышей подпирали бревна. Из трубы валил темный дым. При приближении Гусса привратник с желтушной рожей поднялся на ноги и потянулся за своей алебардой. Священник посмотрел на него в упор и сказал только: — Отойди. Он не повысил голос, но в тоне сквозила столь неподдельная, явственная угроза, что привратник подчинился не раздумывая. Пока страж соображал, что происходит, Гусс уже распахнул пинком дверь и ступил на шаткую лестницу, ведущую на верхний этаж. Мила проскользнула мимо желтушной рожи, на ходу пожав плечами, словно извиняясь. Шлехт шмыгнул за ней — видно, боялся, как бы его не оставили на улице. Внутри дом поражал убранством, как настоящий дворец. В каменных очагах пылал огонь. Над каминными полками висели гобелены, кое-где выцветшие от времени. Пол, как и лестницу, сложили из полированного дерева. Мила старалась не отстать от Гусса и на ходу украдкой посматривала по сторонам, чтобы увидеть хоть что-нибудь из этой красоты, и думала, что о таком богатстве даже самому Ранальду не мечталось. Но священник и не думал останавливаться и любоваться обстановкой. Он решительно направился к двойным дверям на втором этаже. Навстречу ему двинулся некий человек в неопрятном, сплошь в неясных пятнах, монашеском одеянии. Увидев лицо неожиданного гостя, он тут же исчез. Гусс распахнул двери и ворвался в комнату. Мила и Шлехт ни на шаг не отставали. Здесь оказалось еще красивее, чем в вестибюле. В огромном камине с колоннами потрескивал огонь. Стены украшали живописные полотна. Мила засмотрелась на них и с усилием оторвала взгляд — лица на портретах выглядели как живые, это ее и восхитило, и напугало. В центре стоял письменный стол, за которым сидел дородный мужчина с пером в руке. Вокруг него возвышались стопки пергаментных листов. Мужчина был седоват, с двойным подбородком, весь в морщинах. Он посмотрел из-под тяжелых век и единственный из всех жителей Эйзенаха не дрогнул, встретив взгляд священника-воина. — Вообще-то у меня прием по записи, — сухо сообщил он. Гусс наконец остановился, хотя Мила видела, что гнев в нем еще не улегся. — Вы глава этого города? Мужчина поклонился. — Пока этот город стоит на земле, я его глава, — промолвил он. — Если дела пойдут так и дальше, то недолго ему стоять. — Что ж, глаза у вас на месте. На лицо Гусса набежала тень. — Немногие на этом свете смеют надо мной потешаться, староста, — предупредил он. Городской начальник вяло приподнял бровь. — Потешаться над вами, священник? Староста отодвинул стул и встал. Из-за его приземистости они с Гуссом смотрелись рядом почти комично. — Я вовсе не потешаюсь над вами. С чего вы взяли? Мила внимательно вгляделась в городского начальника. Под глазами в красных прожилках набрякли мешки. При каждом движении он вздрагивал и становилось видно, что он до смерти устал. — Вы, наверное, привыкли, что вас все боятся, — проговорил староста, бесстрастно глядя на Гусса. — Может, с месяц назад я бы тоже вас испугался, но с тех пор я видел вещи пострашнее. Я видел, как мертвецы поднимаются из могил и вырывают сердца у живых. Видел, как лезут из земли и лепечут недавно похороненные младенцы — им хочется крови. Он говорил спокойно, даже с растяжкой, но в голосе слышалась полная безысходность. — Я выстраивал оборону этих стен двадцать дней и двадцать ночей и видел, как знакомые мне с детства люди погибали в лапах неведомых чудовищ, про которых я раньше думал, что они существуют только в кошмарных снах. Я видел, как священники, такие как вы, выходят со святыми песнопениями во имя уничтожения зла и все равно терпят поражение. Теперь я вижу, как со всей округи в Эйзенах сползаются эти проклятые беженцы, и все рассказывают ужасы, и всем предоставь убежище! А ведь ходячие мертвецы идут за ними по пятам. От них не скрыться. Они сюда пролезут. Может, через месяц, а может, и сегодня вечером. Его пухлые пальцы стиснулись в кулак и вновь бессильно разжались. — Вы выбрали плохое место для приюта, священник. Эйзенах не станет вашим святилищем. Люди не собираются внимать вашим молебнам. Никто не верит, что их кто-то там слышит. И я не верю. Мила испуганно втянула воздух и с опасением уставилась на Гусса, потом на старосту — как бы священник не расценил эти речи как пресловутую ересь, за которую он привык всех немедленно наказывать. Однако Гусс промолчал. Он не торопясь пошел к дальнему окну, распахнул его и воззрился на город. Люди вяло тащились по улице на отяжелевших ногах. По верху крепостной стены плелись, понурив головы, часовые. Где-то среди захудалых домишек кричала женщина — снова и снова. Над измученным городом висела пелена отчаяния, и казалось, что она, словно наэлектризованная, вот-вот разрядится молниями. Гусс стоял и смотрел, скрестив мощные руки на груди. В глубоко посаженных блестящих глазах мешались решительность и сочувствие. Все замерли в полном молчании. — Как ваше имя, староста? — наконец спросил священник. — Лейб Трайхер. — Ходячие мертвецы придут сегодня, Лейб Трайхер? — Они приходят каждую ночь. Гусс прошествовал обратно к столу. В этих обыкновенных движениях Мила различила, как изменилась его походка, узнала страшноватую лихорадочную ярость, которая охватывала его, когда он готовился биться. На миг ей показалось, что сейчас он бросится на Трайхера, и сердце ее подпрыгнуло. — Теперь я — глава этого города, — объявил Гусс так, словно это само собой подразумевалось. — Я подниму на бой всех жителей — и мужчин, и женщин, а вы окажете мне все возможное содействие. Трайхер хотел что-то сказать, но священник не дал ему рта раскрыть. — Вот как все будет, — начал он. — Мертвецы заявятся сюда, и я выйду против них. Я сражу их святым исступлением и благословенным гневом. Я заставлю их полудохлое сознание страшиться самого названия Эйзенах, хотя никакие другие страхи не имеют больше над ними власти. Голос Гусса звенел с такой силой, какой Мила раньше никогда не слыхала. Даже в пылу битвы он всегда только шептал, а теперь его слова грохотали в комнате пушечными залпами. «Твои проповеди, наверное, — настоящее откровение». — Я поведу ваших людей за собой, — гремел он. — Я объясню им, что отчаяние лишает разума, а вера ведет к славе. Они увидят безграничную мощь Владыки Человечества. Явятся мертвецы — я сокрушу их. Явятся воплощения пороков — я истреблю их. Нападут те, кто предался скверне, — я смогу сломить их волю, я расшвыряю их поганые кости по выжженной земле. С этими словами Гусс надвигался на старосту, а тот пятился и, кажется, только сейчас осознал, что за человек вот так запросто проник в его личные покои. А священник, казалось, стал еще выше ростом, с него словно слетел надоевший покров чопорности, и раскрылось его истинное «я». Мила не смогла удержаться от улыбки, так тронула ее эта перемена. Он сейчас был такой же, как тогда, в часовне, когда доспехи его сияли в солнечном свете, а ризы развевались, как у героических воинов древности. Живой святой. Служитель Зигмара. — И вы станете сражаться со мной рядом, Трайхер, — провозгласил он с пылкой убежденностью. — Все жители Эйзенаха станут сражаться. Мертвецы заявятся сюда как в город, отравленный страхом, а встретит их город, горящий желанием победить, закаленный верой, укрепленный неиссякаемой храбростью граждан. Мы с вами станем на бастионе, без боязни ожидая прихода ночи, и призовем на помощь мужество, унаследованное от отцов, и предадим этих слуг падших богов второй и окончательной смерти. Гусс все наступал на съежившегося старосту и говорил, говорил: — Мы поведем людей путем доблести. Мы докажем, что утверждение, будто молитвы верующих никто не слышит, — ложное. И не пощадим свое тело, разум и душу, чтобы убедить всех, что у человечества есть только один спаситель, один хозяин нашей общей судьбы и одна надежда на освобождение и это — Господь наш Зигмар Молотодержец, Благословенный, Могущественный, Непобедимый. Священник уже нависал над перепуганным Трайхером, который больше пятиться не мог, потому что уперся спиной в край стола. — И ты сделаешь все так, как я прикажу, — грозно велел священник, ткнул кулаком в латной перчатке в грудь старосты и почти пригвоздил его к деревянной поверхности. — Иначе я своими руками убью тебя, Лейб Трайхер, и скормлю твой никчемный, гнусный труп тем самым чудовищам, против которых пришел сражаться. Ближе к вечеру Эйзенах изменился до неузнаваемости. Горожане зажгли огромные костры, чтобы рассеять сгущающуюся тьму. Убрали мусор с улиц. Вытащили из запасников горы оружия, и бригады мастеровых готовились чистить и чинить его. Из кухонь в тавернах притащили на бастионы огромные чаны с постным маслом, и оно яростно кипело на огне. Видавшие виды ворота наскоро починили — на доски для укрепления створок пошли дорогие деревянные двери и обшивка из дома Трайхера. Болтающиеся на стенах знамена сняли и вычистили. Откуда-то выкопали старый имперский штандарт, на котором грифон Карла-Франца соседствовал с эмблемой Белого Волка. На флагшток Гусс приказал срубить деревце — одно из тех, что еще росли за городскими стенами. Обновленный таким образом штандарт прикрепили к трубе на доме старосты — самой высокой точке Эйзенаха. Священник-воин всех заражал воодушевлением. Он носился взад-вперед не присаживаясь, сверкал глазами, и словом, и делом старался расшевелить полусонных горожан. Он выволок из таверн и домов свиданий всех солдат, построил их и обратился к ним с речью. Когда он закончил говорить, даже самые упрямые согласились немедля становиться на защиту городских стен, только бы он больше не выступал с речами. И это еще были люди, не бросившие оружия и сохранившие в душе что-то вроде воли к борьбе. А в грязных трущобах, куда вряд ли доходили распоряжения старосты, обитали и старались выжить те, кто действительно потерял все. В зловонных углах, среди гниющих отбросов и застоявшихся луж ютились в тесноте беженцы; они смирились с неминуемой гибелью, ибо смерть представлялась им не страшнее жизни, что им теперь досталась. — Идем со мной, — велел Гусс Миле. Он так и кипел неиссякаемой энергией. — Я хочу, чтобы ты увидела кое-что. Они пошли бок о бок, и Шлехт, куда же его девать, молчаливым хвостиком потащился за ними. Так они двигались по неопрятным улицам в квартал трущоб под обстрелом множества подозрительных и непонимающих взглядов. Миле не нравилось смотреть в глаза здешним обитателям. Они сильно напоминали Шлехта в том его виде, когда Мила с Гуссом его только нашли: кожа да кости, впалые щеки, кожа в язвах, лохмотья, тусклые патлы спутаны колтунами. И все смотрят затравленно и враждебно. Отбросы, человеческий мусор, отвергнутый городом, который уже привык всего бояться. Гусс широко шагал через это прибежище убожества и на ходу взывал: — За мной, чада мои! Забудьте о боли! Забудьте об отчаянии! С вами теперь новая сила! За мной! Самое удивительное, что за ним пошли. Поначалу из мрачных лачуг выползло всего несколько человек, да и то осторожно, словно не веря, что явился кто-то, способный разорвать замкнутый круг их убогой жизни. Как только первый выбрался наружу, за ним последовали другие. Все смотрели на священника не отрываясь, хотя и с большим сомнением. Кто-то едва переставлял ноги, изъеденные язвами, кому-то товарищи подставили плечо, чтоб не упал. Но они пошли. — Зачем мы это делаем? — тихонько спросила Мила. Ей приходилось бежать за Гуссом бегом, чтоб не отстать. — Эти люди слабы. Они едва на ногах держатся. Священник улыбнулся. — Смотри хорошенько, дочь моя. И не суди их строго. Мила чуть не расхохоталась. С того самого момента, как она увидела Гусса впервые, он только и делал, что судил строго — ее и других. Иногда казалось, что он на свет родился именно для того, чтобы всех вокруг судить, и всю жизнь только этим и занимался. Но Мила сдержалась. Уже знала, что, когда он в таком настроении, лучше не спорить. Они выбрались на небольшую площадь. Просто широкое пятно между рядами лачуг, усеянное соломой, заляпанное грязью, замусоренное объедками и загаженное собаками. Священник остановился и развернулся лицом к толпе, следовавшей за ним по пятам. Из-под его ног шарахнулась, недовольно хрюкнув, тощая свинья с торчащими, как решетка, ребрами. Гусс забрался на кучу отбросов, не обращая внимания на то, что сапоги его глубоко увязают в помоях. Он еще и наклонился, подцепил горсть неаппетитного месива и поднял руку, показывая его собравшимся. Мила осторожно огляделась. Собралось не меньше сотни беженцев, несчастных, хворых, раздраженных. И людей прямо на глазах прибавлялось — они смогли перебороть уныние и немощь, вылезли из своих логовищ и теперь с интересом ждали, что им скажут. — Вот что вы такое! — воскликнул Гусс, тыкая в воздух латной перчаткой, полной полусгнивших отбросов. — Вы — дерьмо. Вы — мусор. Вы — слизь и гной, от которых город хочет избавиться. Вы — вместилище грехов человеческих. Мила замерла. Совсем близко к ней стояли эти беженцы, и она чувствовала, как от них воняет — хуже, чем от Шлехта. Их скопилось много, и похоже, что любая мелочь могла разозлить их. — Вам что, не стыдно? — взревел Гусс, сжал кулак, и сквозь металлические пальцы потекло раздавленное месиво. — Вы что, никогда не стремились ни к чему иному? Или ваши души и надежды сгнили вслед за вашими телами? По толпе пополз недовольный гул. Рядом яростно шипел под нос мерзкий пьяный редкозубый тип со шрамом поперек рожи и грязным щетинистым подбородком. — Вот во что они вас превратили! — продолжал Гусс, нимало не смущаясь. — Вот что вы позволили с собой сделать! Вы дали им загнать вас в вонючую помойку, вы пальцем не шевельнули, чтоб защититься! Вы признали, что именно этого заслуживаете и что ничего лучшего вам не светит! Это их насторожило. Сзади в толпу вливались новые люди, они проталкивались поближе, глазели и недоумевали — что это за мощный священник-воин в доспехах и откуда он вдруг взялся в этом убогом месте. Мила нервно сглотнула. Деваться было некуда. Все выходы из поганого места запрудила толпа. Она старательно смотрела прямо и убеждала себя, что Гусс знает, что делает. — Так вот, вы ошибаетесь, — говорил священник. — Они тоже ошибаются. Вы способны на большее. Вы можете стать ангелами уничтожения. Послужить проводниками священной воли Зигмара. Стать Его лучшими слугами, самыми незапятнанными, самыми смертоносными и самыми грозными! К этому моменту толпа уже ловила каждое его слово и следила измученными глазами за каждым движением. — Не верите? — вопросил он, обводя их глазами и вглядываясь в каждого по очереди. — Думаете, я пришел сюда, чтобы солгать вам, как вас уже обманывали сто раз до этого? Думаете, мне нужны ваши жалкие гроши, а взамен я ничего не предложу? Гусс расхохотался. Мила даже вздрогнула — она еще ни разу не слышала, чтобы он смеялся. — Мне нужно нечто большее! Мне нужны ваши души. Я прошу вас вверить их мне, чтобы они обрели поддержку и вы позволили мне вылепить их заново. Я прошу вас отдать мне самих себя вместе с теми скудными стремлениями, что в вас еще остались, и направить эти стремления на преодоление неминуемых испытаний! Он выхватил из-за спины боевой молот и взмахнул нм. Молот взмыл вверх и словно прорубил зловонную атмосферу, впуская мимолетное дуновение свежего ветерка. «Он светится? Я спятила или от него вправду исходит золотой свет?» Мила почувствовала душевный подъем, не зависящий от ее воли. Гусс великолепен. Плевать, что он стоял по щиколотку в грязи и нечистотах, — все равно он потрясающий. — Вы можете подняться с колен! — взревел священник, и его могучий голос эхом отлетел от стен. — Вы можете биться столь же яростно, как и сам Господь наш Зигмар! Вы можете стать избранными, сделаться орудиями Его воли. Это за вас Он проливал кровь и за вас сражался! Это для вас Он сотворил Империю! Вы — наследники славы, которой Он покрыл себя! Толпа зароптала громче. Они больше не злобствовали. Сказанное явно задело их за живое. Мила увидела, как давешний тип сжимает кулаки и смотрит на Гусса прямо-таки с обожанием. — Благословение Зигмара с теми, кто сражается! — проорал священник, указывая молотом на всех по очереди. Может, это угасающий солнечный свет играл на навершии его оружия, но впрямь мерещилось, что руны сияют золотом. — Поднимайтесь и забудьте об отчаянии! Поднимайтесь и забудьте о своем несовершенстве! Поднимайтесь и пусть все зависит от вас! Толпа в волнении подалась вперед. — Вы пойдете за мной? — спросил оратор, устремив на них грозный взор. — Да… Отклики прозвучали в разных концах людского сборища, нестройно и слабо. — Вы пойдете за мной? — спросил Гусс еще громче. — Да! Теперь ему ответили увереннее. Мужчины на глазах становились выше ростом — они выпрямляли согбенные спины и расправляли плечи. На лицах женщин вместо мучительной тревоги заиграли улыбки. — Вы пойдете за мной⁈ — снова спросил Гусс. Его грозный вопрос пророкотал в пространстве между зданиями, словно эхо пушечного залпа. — Да! Толпа устремилась к Гуссу с восторженным ревом, словно мощная приливная волна. Они самозабвенно тянули к нему руки. Священник бросал на них благосклонные взоры, а молот продолжал описывать в воздухе сверкающие дуги. — Поднимайтесь! Во имя Империи! — ревел Гусс. — Во имя Империи! Мила вдруг сообразила, что кричит вместе со всеми, охваченная внезапным безумным воодушевлением. — Поднимайтесь! Во имя Карла-Франца! — Во имя Карла-Франца! Она вопила изо всех сил и подавалась вперед вместе с толпой. Вдруг захотелось идти в бой, геройствовать, стать избранной. Молот снова взмыл к вечернему небу, бросая своим сиянием вызов угасающему солнцу. — — Поднимайтесь! Во имя Зигмара! — Во имя Зигмара! Рев толпы стал оглушительным. Они потрясали кулаками, топали ногами, воодушевленно горланили. Больше не сборище обездоленных. Они стали воинством. На глазах Милы навернулись слезы. Она огляделась — мгновенное преображение массы народа по воле Гусса потрясло ее. Рядом стоял Рикард Шлехт — человек, потерявший все, недавно плакавший на ее груди, как ребенок. Его жизнь и чаяния разрушило в Гёрингене то самое зло, которое шло теперь на Эйзенах. На глазах Шлехта блестели слезы, и он протягивал руки к Гуссу, словно священник являлся воплощением самого Молотодержца. Рикард храбро и дерзко выпятил тощую грудь — не хуже любого рыцаря императора. — Во имя Зигмара! — кричал он, и трясся от волнения, и исступленно рыдал. Он словно переродился. Глава одиннадцатая И снова над Драквальдом сгущались сумерки. Казалось, что дни здесь короче, чем следует, как будто цепкие лапы деревьев выжимали солнечный свет из неба, а сырая земля у их подножий жадно впитывала его. Эйхманн натянул поводья, придерживая лошадь. Тут же остановился весь отряд. Гартнер, который, как всегда, держался в двух шагах, поравнялся с командиром на своем коне. Удо запоздало дернулся следом, но тропа здесь сужалась, по ней пролегала глубокая колея, и он не мог втиснуться. Может, Эйхманну только так кажется, а может, и вправду верный помощник ревнует начальника к Гартнеру и его высокоумным рассуждениям. На первый взгляд это, конечно, полный бред, но по-своему логично. Удо ведь странноватый тип — одновременно свирепый и простодушный. В этом, наверное, и есть его сущность — душою неискушенное дитя, он оказался по случайности заключен в мощное тело бойца и приставлен помощником к охотнику на ведьм. — Ну вот и приехали, — сообщил Эйхманн и посмотрел, прищурившись, на западную сторону горизонта. — Точно? — спросил Гартнер. — А что еще это может быть? Солнце стремительно валилось за линию деревьев и напоминало выпуклый, налитый кровью глаз, пронзенный черными стрелами узких облаков. Кривой силуэт некоего сооружения поделил горизонт надвое. В небо упирались четыре огромные башни — полуразрушенные, испещренные брешами. Две из башен еще хранили величественные имперские очертания, они были громоздкие, квадратные в сечении, увенчанные хищными зубчатыми навершиями. Две другие почти совсем обвалились и больше напоминали огромные каменные выросты, торчащие из гущи деревьев. На Эйхманна накатил зловещий морок, что это ребра громадного существа, и он тут же сам себя выругал за непомерно разыгравшееся воображение. — Ну что, надо здесь разбивать лагерь, — заявил Гартнер и с опаской поглядел на руины. — Нет, мы доберемся до места прямо сегодня. Гартнер уставился на него, словно не поверил собственным ушам. — Вы в своем уме? Нужно дождаться утра. — Нет. Тон Эйхманна исключал всякие возражения. Он сам поразился своей непреклонности. «Я что, боюсь? Боюсь, что снова повторится этот сон и все поймут, в чем моя слабость?» — До цели меньше мили, — сказал Эйхманн, оглядывая очертания руин. — Можно добраться туда еще до того, как стемнеет. — Нет, нельзя. Эйхманн повернулся к подчиненному, его глаза мрачно сверкнули. — Не забывайся, — отрезал он. Гартнер не отвел взгляд. Ему явно не пришлись по душе и сам приказ, и тон, которым его отдали. Эйхманну даже показалось, что сейчас лесник заартачится. Он напрягся, готовый в случае чего выхватить пистолет. Гартнер, хоть и с недовольным видом, все же отступился. Оглянулся на Дехера, но тот сильно отстал и их разговора слышать не мог. — Я делаю это под принуждением, господин охотник на ведьм, — сказал Гартнер тихо. Эйхманн кивнул и снова взял поводья, чтобы трогаться дальше. — Я непременно внесу это в отчет, — сообщил он. Лесник смерил его недобрым взглядом. — А то как же, — процедил он. — Я слыхал, отчеты ваш конек. Замок резко чернел на полотне звездного неба. Зазубренные, угловатые башни высоко вздымались над лесным пологом. Вокруг них свистел ветер, словно камень манил к себе потоки воздуха. — Не отставать, — шепотом распорядился Эйхманн и в сотый раз проверил пистолеты. Он стоял у основания круглой насыпи перед самыми воротами. Внутри строения не раздавалось ни звука, кроме разве что воя ветра и нескончаемого шелеста листьев. На зубчатых парапетах не нашлось никого живого, знамена с осыпавшихся стен давно исчезли. Удо шумно хрустнул пальцами и испустил едкую отрыжку. — Полегчало, — объявил он с довольным видом. Как всегда перед боем, глаза у него возбужденно горели. Двадцать солдат, а с ними Гартнер и Дехер затаились рядом с командиром. Прочие охраняли обоз у подножия холма, подальше от раскидистых крон деревьев. Эйхманн двинулся вперед, пригнувшись и не сводя взгляда со стен. Он, как и все остальные, не стал зажигать факел. Они крались при свете звезд, стараясь держаться в тени — там, где она была, — и двигаться как можно осторожнее. Все держали наготове обнаженные мечи, только Дехер нес неизменный арбалет, да Удо в одной руке держал свой любимый молот, а в другой — кинжал. Гартнер, явно раздраженный и злой, подобрался поближе к Эйхманну. Его длинноносая физиономия в темноте напоминала лисью морду. — Слышно что-нибудь? — спросил его Эйхманн на ходу. Гартнер покачал головой. Подкрались к самым воротам. Землю под ногами укрывали папоротники, мох и лишайники. В воздухе витали запахи плесени и чего-то тухлого. Сами деревянные ворота давно сгнили, торчала только голая, наполовину обвалившаяся каменная арка. Сразу за аркой начинался широкий двор, заросший ягодными кустами и травой и весь скрытый в тени высоких стен. Гартнер остановился, склонил голову набок и сразу стал похож на гончую, учуявшую дичь. Эйхманн поднял руку, и его бойцы замерли у входа в арку, словно их пока не пригласили войти. — Что такое? — прошипел Эйхманн. Гартнер продолжал прислушиваться, прикрыв глаза. — Разве вы не ощущаете? — наконец отозвался он. И как только Гартнер сказал это, Эйхманн осознал. Спереди доносился приглушенный ритмичный гул, похожий на биение гигантского сердца. Охотник на ведьм прислушался еще тщательнее. Удары отражались от каменных стен и еле воспринимались, словно звук таял в воздухе. — Значит, здесь кто-то есть кроме нас, — сказал Эйхманн. — Это хорошо. Они осторожно миновали арку. Во дворе, кроме травы и кустов, беспорядочно торчали огромные глыбы обвалившейся каменной кладки. В мрачном свете звезд двор больше всего напоминал кладбище. Массивные внешние стены нависли над головами пришельцев, в них тут и там зияли прорехи. Эйхманн вдруг почувствовал, что его сердце колотится в ритме этого потустороннего барабанного боя. Он усилием воли расслабил мышцы. Шея болела. Движения, обычно плавные и точные, стали судорожными. Он словно одеревенел, выглядел взвинченным и чего-то боялся. «Хорошо бы поспать. Хорошо бы отдохнуть. Хорошо бы выкинуть это все из головы». На открытом участке неба, на краю поля зрения, промелькнуло что-то темное. — На землю! — шепотом приказал Эйхманн. Отряд как один человек присел и слился с землей. Все опасливо посмотрели вверх и взяли оружие на изготовку. Но над головами по-прежнему нависали только неподвижные башни — по одной на каждом углу развалившегося периметра. — Что, начальник? — Удо вопросительно таращился на командира. — Я что-то видел, — сообщил Эйхманн. Он ощупывал взглядом двор, освещенный только звездами, и в каждой куче камней или куске стены ему мерещились зловещие тени. Удо поглядел по сторонам и вверх, явно не веря в опасность, и громко фыркнул. — А я вот ничего не вижу, — заявил он. — Зато чую, как тут воняет. Эйхманн понимал, что его бойцам не терпится действовать. Они не привыкли прятаться по углам. Один Гартнер явно был не прочь убраться отсюда. Он присел в тени громадной статуи рыцаря с отбитой головой, и весь его вид говорил, что он предпочел бы оказаться где угодно, только подальше от этого места. — Это где-то под нами, — прошептал он. — Оно идет снизу. Эйхманн посмотрел в дальний конец двора. Туда тянулись выщербленные плиты, а дальше виднелись еще одна арка и вроде бы лестница, круто уходящая вниз. Сразу за ней высилась унылая громада самой крепости. Пожалуй, Гартнер был прав. Барабанный бой доносился оттуда. — Ну что ж, отлично, — объявил Эйхманн и в который уж раз попытался, и вновь безуспешно, стряхнуть холодную паутину страха, которая не отпускала его с самого Мидденхейма. — Вниз так вниз. Удо не умел передвигаться незаметно. В отличие от людей, для которых лес — дом родной, он не умел красться, как кошка, осторожно ступая в мягкой кожаной обуви, чтобы ни один листик не шелохнулся. Он пер в темноту так, как привык: топал подбитыми железом сапогами и с удовольствием думал о том, что вот-вот начнется. Нельзя сказать, что зловещая атмосфера леса совсем на него не действовала. Он, как все остальные, слышал странные звуки. От ощущения, что окружен чем-то непонятным, чему не может дать отпор, Удо стал раздражителен и начал терять терпение. Но, в противоположность другим бойцам, давящая угроза не сломила его дух. Напротив, он еще сильнее хотел наконец ввязаться в драку, дать волю своей силе; это всегда приносило ему пользу, очищало душу, смахивало паутину с мозгов и возвращало крепкий здоровый сон. Чем дольше он маялся без дела, тем сильнее у него портилось настроение. Но вот наконец все налаживалось — сейчас настанет пора действовать. Он ощущал это всем своим мускулистым телом и нетерпеливо сжимал кулаки, в одном — рукоять кувалды, в другом — кинжал. Удо знал, в чем он хорош, а в чем — не очень. Знал, что из него никогда не получится приличного солдата. Он уже пробовал, и ничего не вышло. Сражаться в бою ему как раз нравилось, но это случалось так редко, что он не успевал воплотить все свои буйные фантазии. Во время долгих перерывов между военными действиями приходилось топить пристрастия в кружке с пивом, и это был не самый лучший выход. Не находилось настоящего врага, которому надо противостоять, — и он вынужденно враждовал со своими же, затевал драки с товарищами по оружию. За это его все ненавидели, а он их в ответ презирал. В туманном грядущем ему, видимо, светило окончательно спиться и стать бесславно уволенным с лишением всех прав, за чем неминуемо последовала бы преждевременная и бестолковая смерть. Но тут появился Эйхманн. Удо до сих пор помнит тот день: охотник на ведьм прибыл в казармы, где квартировал полк Элера, чтобы прикинуть, кто из солдат годится в рекруты Церкви. Удо и не надеялся, что его выберут. Он полагал, и все окружающие наверняка думали так же, что его далеко не блестящий послужной список ему все испортит. Ведь служителям Зигмара нужны набожные и послушные слуги. Оказалось, все не так. Эйхманн долго смотрел на него, вглядывался в глаза, без спешки оценивал. Тогда впервые в жизни Удо испытал муторное чувство. Словно охотник на ведьм выдрал из его груди сердце и прямо на глазах резал его на части. Стало неуютно. Он не знал, что делать — то ли дать этому Эйхманну по морде, то ли просто повернуться да уйти. Сама неуверенность казалась отвратительной. Во всех остальных случаях и до, и после этой истории Удо всегда точно знал, чего хочет, и никогда не сожалел о принятом решении. — Этот, — провозгласил Эйхманн. Он так это сказал, словно сто лет ждал, когда ему попадется такой новобранец. Этот. Короткое слово до сих пор звучало в голове Удо. Иногда, в тех редких случаях, когда Эйхманн вдруг начинал резко менять решения или, наоборот, впадал в оцепенение и тем самым расстраивал и бесил верного помощника, тот вспоминал, какое чувство у него тогда вызвало это короткое слово. Оно моментально сделало Удо безусловно преданным начальнику. Из-за него бывший солдат столько лет хранил эту преданность в своей простоватой и грубой душе. Со временем верность стала непоколебимой — так предан сын своему отцу. Его выбрали. А если выражаться честнее — его спасли. Этот. Впереди обозначилось каменное строение, освещенное по краям неверным светом звезд, словно окруженное бледным серебряным ореолом. Удо скользнул взглядом по длинной лестнице. Ступени потрескались и пестрели выщербинами, словно по ним катали вверх-вниз мельничный жернов с зазубринами. Лестница вела в другой заросший травой двор. В его противоположном конце виднелся фасад крепости. Прямо на Удо таращился пустой прямоугольник дверного проема — точно дверь в бездну. Глухой и гулкий барабанный бой доносился из этого проема, такой же тихий, почти неслышный, но темп явно ускорялся. Тут из тени возникла первая тварь — словно кусок каменной кладки оторвался от своего места, отрастил лапы и ринулся вперед. Удо вовремя заметил атаку и повернул кинжал в ладони, чтобы метнуть. Существо выскочило слева, обогнув разбитую каменную колонну. Над самым плечом Удо просвистела арбалетная стрела и вонзилась в темную фигуру. Гадина издала придушенный крик боли, похожий на лай собаки. Сзади Удо услышал знакомое щелк-щелк — это Дехер, не зевая, перезарядил арбалет. Тем временем твари прибывали — спрыгивали со стен и приседали на согнутых ногах, как огромные кошмарные жабы. Тощие и мерзкие, все покрытые костяными наростами, они дергались на ходу и спотыкались на уродливых ногах. Мелькали вытянутые чудовищные морды, головы с обломанными рогами, в клочках шерсти. Глаза вспыхивали, как у кошек. Удо развернулся, наметил жертву и метнул кинжал. Оружие рассекло воздух, крутясь и сверкая, и вонзилось в цель. Существо еще не успело рухнуть, а Удо уже выхватил другой кинжал и решал, в кого бы его метнуть. Пистолет Эйхманна издал оглушительный треск, и яркая белая вспышка на мгновение озарила происходящее. Глазам людей предстали десятка полтора зверолюдов. Они скакали по камням двора, взбрыкивая копытами, суставы их тощих ног сгибались назад. «Вот это кто — унгоры. Отродье скверны, недоноски. Погань». Удо ухмыльнулся, поняв, с кем придется драться, и бесстрашно побежал на врагов. Один бросился ему наперерез, размахивая зажатым в кулаке тесаком. Удо пригнулся и сразу резко выпрямился, с лязгом боднул зверолюда в подбородок шлемом. Тот отшатнулся, и Удо нанес удар молотом — он глубоко впечатался в башку противника. Черная вонючая кровь забрызгала лицо воина, но ему было все равно — он только рассмеялся. Тем временем на него мчался еще один унгор и гортанно, угрожающе гавкал. Удо снова развернулся и встретил тварь ударом кинжала в брюхо, проделав дыру в прочной шкуре. Зверь взревел, выдрал лезвие из своей плоти и попробовал обрушить на плечо противника железный молот. Удо отскочил, чтобы ловчее орудовать молотом, махнул им вверх и вбок, и увесистое навершие с хрустом вошло точно в висок чудовища. Кость треснула, брызнула кашица мозгов. Враг взвыл и рухнул на землю. Через двор к ним мчалась еще толпа тварей. Эйхманн снова выстрелил — один из самых здоровенных уродов упал мертвым. Опять просвистела арбалетная стрела, и раздался лязг металла — это остальной отряд с мечами наперевес ринулся наконец в схватку. — О кровь Зигмара, — произнес Удо, опытным взглядом выбирая очередную жертву, и ухмыльнулся еще шире. — Как я это обожаю! Эйхманн зашагал к дверному проему, на ходу засовывая второй пистолет в кобуру и вытаскивая из ножен рапиру. Унгоры его не пугали — скорее, вызывали отвращение. В их безобразных рожах различалось что-то человеческое, но оно выродилось и мутировало. Это воплощения беспримесной злобы, столь же выносливые и подлые, как их более крупные сородичи, но они легче сдаются, если расклад не в их пользу. Вот один из них скачет к Эйхманну, грохоча по плитам раздвоенными копытами. Какой-то боец пытался достать его мечом, но плохо прицелился — унгор поднырнул под клинок и ринулся на командира, по-дурацки подскакивая и приплясывая. Эйхманн не двинулся с места, прикидывая темп его прыжков, а потом произвел одно точное движение рапирой. На козлиной морде отразилось удивление. Унгор застыл как вкопанный и сразу осел на землю бесформенной кучей. Из брюха, рассеченного чисто, как хирургическим лезвием, полезли кишки. Эйхманн перешагнул через труп и двинулся дальше. — Удо! Ты можешь тут управиться? — крикнул он помощнику, который как раз увлеченно выдавливал глазные яблоки еще одному унгору. Тот визжал как резаный. — С удовольствием, начальник! — последовал воодушевленный ответ. На охотника на ведьм наступала целая цепь зверолюдов. Эйхманн полез в карманы пальто и вытащил несколько маленьких шипастых шариков. Движением рыбака, забрасывающего сеть, он рассыпал их перед собой. Шарики кувыркались и подскакивали. — Что это вы… — начал Гартнер, и тут первый из них сработал. Разразилась целая серия взрывов, громких, как пушечные залпы. Унгоры повалились с ног, схватились за глаза, завопили. С десяток тварей рухнули и не поднялись, все в крови и непонятном порошке — он шипел и горел прямо на их шкуре. Один выполз, цепляясь за камни, из разноцветного дыма, его плоть на глазах растворялась и стекала с костей, как свернувшееся молоко. Тварь вперила взгляд, полный бесконечной муки, в Эйхманна и протянула к нему трясущуюся когтистую лапу, а потом ее глаза как-то по-дурацки лопнули и потекли по черепу вместе с оплывающей кожей. — Будь осторожен, — предупредил Эйхманн Гартнера. — Нельзя предугадать, когда они взорвутся. Он повернулся к остальному отряду и быстрыми жестами отдал несколько команд, как всегда в бою. Двенадцать бойцов оставили схватку и поспешили за командиром, а он уже шел сквозь оседающие облака пыли к дверному проему. Остальной отряд остался под командованием Удо прикрывать их тыл и перестроился в оборонительную позицию. Дехер и Гартнер кинулись догонять охотника на ведьм, перепрыгивая через разлагающихся на глазах унгоров и зажимая рты от вонючего дыма. — Что это у вас за штуки такие? — поинтересовался Гартнер, настигая Эйхманна у самой двери. Охотник на ведьм не удостоил его ответом. Он нырнул в проем и перешел на бег, и чем лучше глаза начинали видеть в полумраке, тем быстрее он бежал по темному коридору. Тьма оказалась не совсем беспросветной — на камне мерцали слабые кроваво-красные отблески. Чем дальше, тем ярче становилось это свечение. «Красное. Оно и должно быть красное». Его люди не отставали. Он слышал, как топают их сапоги и погромыхивают на бегу доспехи. Ни один из них пока не дал слабины, и это обнадеживало; Удо их отлично натренировал, они хорошо собой владели. Коридор оканчивался еще одной лестницей, тоже круто уходящей вниз. Оттуда и исходило красное мерцание. Оно плясало, как танцует пламя костра, становилось то ярче, то бледнее. Эйхманн остановился на верхней ступеньке лестницы. Бойцы держались рядом. Он вытащил из-за пояса небольшую коробочку из розового дерева и со щелчком открыл ее. Гартнер завороженно наблюдал за его действиями. — Всем по команде зажмуриться и закрыть глаза руками, — распорядился Эйхманн, подкручивая медную ручку внутри механизма. Снизу, оттуда, где кончались ступеньки, долетали невнятные звуки. — Давайте! По ступенькам уже скакали унгоры. Эйхманн захлопнул коробочку и швырнул вниз, она завертелась, плюясь искрами и отскакивая от топающих копыт, допрыгала до нижней ступеньки и распахнулась. Эйхманн отпрянул и закрыл глаза ладонями, и тотчас то же самое сделали Дехер и Гартнер. Устройство полыхнуло яркой вспышкой белого света. Громкий, словно звук выстрела, хлопок заметался между стен. Даже через зажмуренные веки Эйхманн почувствовал, как резануло по глазам. Целое мгновение длился неистовый и яростный ад, словно все молнии с неба разом ударили в одно место. Наконец все погасло. Эйхманн открыл глаза и поправил поля шляпы. — За мной, — хладнокровно скомандовал он и посмотрел на унгоров, корчащихся в агонии у подножия лестницы. Остальные бойцы постепенно приходили в себя. Гартнер с усилием моргал слезящимися глазами. Эйхманн усмехнулся. — Что, не успел вовремя зажмуриться? — поинтересовался он, спускаясь по ступенькам. — А вы и довольны, — пробурчал лесник, утирая слезы и тоже ступая на лестницу. Ухмылка сползла с лица Эйхманна. — Еще как, — ответил он. Лестница вела в большое помещение, утопленное глубоко в землю. Из пола поднимался целый лес низких каменных колонн. Наверное, когда-то здесь располагалось нечто вроде часовни или хранилища. На колоннах остались закрепленные железные стойки — в такие обычно вставляют горящие факелы, однако сейчас они торчали пустые. Дальний конец длинного, ярдов в пятьдесят, зала терялся в красной дымке. Барабан рокотал за клубящейся в воздухе дымной взвесью, и от этого звука вибрировал каменный пол и дрожал слой пыли. Стены покрывала какая-то гадость, липкая и блестящая. Отвратительный воздух полнился тяжелым запахом разложения вперемешку с другими миазмами. На железных цепях висели и крутились побелевшие от времени черепа животных с глазницами, словно наполненными маслом. На полу беспорядочными кучами валялись кости. Злобно жужжали над своей тошнотворной пищей потревоженные мухи. Стих барабанный бой и монотонное пение, вместо них теперь слышались полные страдания стоны из человеческих и нечеловеческих глоток. На полу вповалку лежали унгоры, некоторые слабо подергивались. Из их глаз темными ручейками текла кровь. Там оказались не только зверолюды, но и люди, мужчины и женщины, — их тоже ослепило, они лежали в чем мать родила, перемазанные коричневой дрянью. На шеях болтались костяные подвески, на плечах — обрывки шкур. Посеревшая кожа пестрела вырезанными фигурами, кровь давно запеклась коркой. — Рассредоточиться, — приказал Эйхманн и всмотрелся в шевелящиеся красные облака в дальнем конце зала, пытаясь понять, что за ними скрывается. Его люди рассыпались веером по всему залу. Эйхманн вынул из-за пояса еще одно устройство из розового дерева — на сей раз последнее. Вокруг странно пахло. Сквозь вонь от пота, грязи и крови пробивался тонкий аромат. Похоже на благовония, только плохо очищенные от примесей. Впереди что-то двигалось. Из огненно-красного тумана наползала огромная тень. Сначала показались три унгора; взрыв ослепил их, но они еще держались на ногах. Хромающей походкой они вышли вперед и принялись наугад, не видя, махать оружием. Эйхманн бросил последнюю коробочку прямо перед собой, ровно на пути надвигающейся тени. — Закрыть глаза! — снова скомандовал он, как только прибор распахнулся. Снова раздался грохот, полыхнула белая вспышка, на мгновение заполнила пространство резким светом. Глаза ощутили горячий толчок, хотя Эйхманн загораживал их руками в перчатках. — Пресвятая мать Зигмара! — выругался Гартнер. — Будь тверд в вере, — напомнил Эйхманн. Он уже открыл глаза и двинулся проверить, все ли его люди на местах. Его сапоги липли к полу, измазанному слизью, и оставляли на ней длинные полосы. Гартнер не отставал — он держал меч перед собой обеими руками и тряс головой. — Не делайте этого больше, а? — прошипел он, вглядываясь в полумрак перед собой. — Успокойся. Огромная тень все надвигалась. Наконец стал виден ее обладатель. В нем, ослепленном, как и унгоры, осталось куда больше жизни. Вдвое выше и втрое шире человека, он был покрыт густой косматой шерстью, на голове красовались две пары витых рогов. Тяжело топнули, лязгнули о камень четыре копыта. Громадные руки сжимали длинное копье с широким наконечником. С боков свисали жуткие трофеи — высохшие и сморщенные, как сушеные сливы, человеческие головы. Торс, весь в бугристых мускулах, обвивала увесистая заржавленная цепь. По длинной морде, бородатой и в морщинах, как у старика, стекала кровь из опустевших глазниц. На лысом лбу криво сидел обтрепанный венок из высохших листьев, из уголков отвисших губ сочилось длинными струйками что-то коричневое. Перед чудищем летело душное облако перегара, дополняя и без того невыносимую мешанину мерзких запахов. В зловонии, исходившем от зверя, перепутались и кислые винные пары, и скверные миазмы животного и человека. — Кентигор. — Гартнер произнес это слово, как сплюнул. У Эйхманна екнуло сердце. Вслед за чудовищным кентавром приближались еще унгоры и даже люди. Они, покачиваясь, выходили из огненного облака и ощупывали глаза. Некоторые, похоже, еще что-то видели, и все тащили в дрожащих руках дрянное оружие. Они выглядели кошмарно: из множества мелких ран сочилась кровь, они шатались па ходу, словно оглушенные наркотиком, но при этом упорно ковыляли вперед. Охотник на ведьм собрал в кулак все свое мужество. — Держитесь, ребята, — велел он, увидев напряженные лица солдат. — Мы — люди, хозяева этого мира. Мы их одолеем. Кентигор опомнился первым. Он поднял громадную башку с незрячими глазницами, издал гулкий, хриплый рев и воинственно взмахнул мощными руками. Передние ноги топнули копытами в каменный пол, оставили на слизи борозды. С боков обильно стекал вонючий пот. Унгоры азартно завопили — видимо, радовались, что у них такой могучий соратник. Кентигор же набычился, перехватил копье наперевес и бросился в атаку. Глава двенадцатая Все сбылось, как сказал Трайхер. Настала ночь, и заявились мертвецы. Они наступали без всякого порядка, просто из темноты нахлынула и потащилась к стенам города шевелящаяся волна нежити. Они рекой текли к воротам, бормотали под нос, теребили оружие высохшими, истончившимися пальцами. Над их головами мотались грязные тряпки — когда-то это были белые знамена, но они утратили и цвет, и все эмблемы. Мила стояла на стене и стискивала рукоять меча, с которым не расставалась с самого Хельгага. Она еще находилась под впечатлением от речи Гусса, но перед лицом врага боевой порыв слегка угас. Их оказались тысячи. Они наползали на окрестности сплошным потоком, неровными рядами. Безобразные негнущиеся ноги топтали жалкие остатки посевов. Побелевшие, лишенные плоти черепа жадно скалились. Теперь Мила понимала, почему в Эйзенахе царило такое отчаяние. Те банды нежити, что ей довелось встретить раньше, являлись только частью куда более громадного воинства. Она в жизни не видела такого гигантского скопления — ни живых людей, ни оживших покойников. Казалось, что им нет конца, что они бескрайним колышущимся покровом заполнили всю землю без остатка. Словно из ночной тьмы лезла, неумолимо и почти беззвучно, гигантская стая бледной саранчи. Трайхер занимал место на бастионе над воротами. Его окружала охрана — десятка два воинов в тяжелых доспехах и с мечами. Мила стояла среди алебардщиков в полусотне шагов от него. Защитники облепили бастионы Эйзенаха так, что не осталось и свободного дюйма, и все волновались и напряженно всматривались в темноту. Поначалу алебардщики хотели прогнать Милу со своего участка стены; видимо, считали, что женщина на боевой позиции — плохая примета. Но когда она хорошенько съездила по физиономии одному и занесла кулак, чтобы отделать следующего, они тут же признали свою неправоту. Того, что стоял слева от Милы, звали Эрих, а того, что справа, с синяком под глазом и рассеченной губой, — Дитер. Оба носили салады [4] и кирасы поверх колетов, тонковатые и помятые. Кирасу Эриха пересекала сквозная трещина, шедшая от нижнего края, и при движении части расходились. На их лицах застыло то же выражение, что и у всех остальных, — ожидание худшего. — Явились не запылились, — пробурчал Эрих, сжимая потными руками алебарду. — И где же твой священник? — поинтересовался Дитер, тоже стиснувший пальцы на древке. Мила не удостоила их ответом — она не сводила глаз с врагов. Девушка не видела Гусса с того самого момента, как он повел толпу беженцев обратно в трущобы, провозглашая, что сейчас укажет им светлый путь спасения. Он отослал ее прочь, словно она — малое дитя, по ошибке забредшее не туда и к тому же слишком глупое, чтобы понять многогранный смысл того, чем он, служитель Зигмара, здесь занят. «Вот и доверяй после этого кому-нибудь!» — Придет, куда он денется. — Мила постаралась сказать это без раздражения. Тем временем первые ряды ходячих мертвецов доковыляли до каменной преграды. Они надвигались, не останавливаясь, в одном им понятном темпе, не убыстряя его и не замедляя. Дошли, уперлись в стены и тут же полезли по ним. Костлявые руки тянулись вверх, вцеплялись в камни кладки, волокли за собой тощие тела. На командной позиции, где стоял Трайхер, раздался звук трубы. По этой команде некоторые бойцы перегнулась через парапет и принялись швырять в живых мертвецов крупные камни. Если им удавалось попасть в цель, ходячие скелеты, пискляво вскрикивая, валились на землю с расколотыми черепами и разорванными сухожилиями. Сначала часть каменных снарядов без пользы просвистела до самой земли, но вскоре плотный град булыжников обрушился по отвесным стенам, сбивая врагов на землю, дробя кости и разнося в клочья высохшую плоть. Многих мертвецов сразил этот поток. Но следующие упорно и цепко карабкались, и им было все равно, что десятки таких же, как они, сбиты камнями и валяются на земле корявыми грудами костей. Ни один ходячий труп не замедлил движения — они лезли, хватались одной рукой, затем другой, все выше, без остановки. С командной позиции снова затрубили. По этому сигналу со стен опрокинулись только что снятые с огня котлы с раскаленным шипящим маслом. Обжигающий липкий поток хлынул на атакующих. Людям из плоти и крови от такого кошмарного купания сразу пришел бы конец. Нелюди же, скользкие от жира, продолжали лезть дальше, прямо друг по другу. Те, кто лил масло, оттащили котлы — закончили работу. Их места заняли лучники. Каждый вложил в тетиву длинную стрелу с наконечником, обмотанным смоченной чем-то тряпочкой. Эта горючая смесь ярко вспыхнула от огня. Лучники перегнулись через парапет и прицелились туда, куда только что вылили масло. Они выпустили стрелы все разом, и маленькие пылающие снаряды полетели в темноту, словно сноп искр от костра. Стрелы достигли цели, полыхнуло несколько трескучих вспышек, и занялось яркое пламя. В этом пекле даже нелюдям пришлось несладко — они заорали такими пронзительными голосами, что у людей мурашки побежали по спинам. Объятые огнем мертвецы задергались, полетели со стен, заметались среди своих же, поджигая и их и сея полный хаос. К тому времени нежить окружила стены Эйзенаха со всех сторон. Тут и там вспыхивало масло, на стенах плясали отсветы огня и черные тени. Поднялись, заслоняя обзор со стен, толстые столбы кислого дыма и копоти, стало нечем дышать. Но, несмотря ни на что, нелюди упрямо ломились в город через кучи кривых и переломанных костей — останков им подобных, и цель бесчувственные мертвецы преследовали только одну: перелезть через стены и добраться до живых душ, за ними скрывающихся. На линии обороны раздался третий сигнал трубы, и лучников сменили люди, вооруженные мечами, алебардами и топорами. Только выйдя на бастионы, они увидели то, чего не ожидали: целая толпа нежити непонятно как увернулась от потоков камней, раскаленного масла и огня и долезла до верхнего края стен. Раздался звон, словно сотня кузнецов разом ударила по наковальням, — это защитники молотили железом по передним рядам нелюдей, а те падали, кувыркаясь, с парапета прямо в груды костей под стенами. Кучи росли. Огненный рубеж задержал атаку, но не остановил ее вовсе. Сквозь полосу пламени к стенам ковыляли все новые ходячие трупы, а добравшись, начинали карабкаться. Люди одолевали одного мертвеца — вместо него лезли новые двое. Они взбирались медленно и упорно, терпеливо выискивая, за что зацепиться, таращили бледно-зеленые глазищи и вроде даже мечтательно скалились, словно предвкушая удовольствие. Кто-то являлся при жизни воином, и на его остове еще болтались части доспехов. Попадались среди них женщины и даже дети — в ошметках дешевых шерстяных сорочек, с зажатыми в руках полуистлевшими куклами. От множества выражений, что сменялись на лицах, пока они жили, не осталось и следа — на всех застыла одна и та же жуткая, тупая ухмылка. Один вылез прямо рядом с Эрихом. Протянулась рука, помахала в воздухе и заскребла по верху стены в поисках опоры. Эрих подождал, пока она вытянется на всю длину, и рубанул алебардой. Конечность по локоть осталась валяться на парапете, а ее обладатель кувырком полетел вниз. Почти сразу показалась другая рука и крепко ухватилась за край парапета. Теперь уже Мила ударила мечом, но от волнения промахнулась — лезвие зазвенело о камень. За этой рукой вылезла вторая. Пальцы, обтянутые серой кожей, вцепились мертвой хваткой, вот-вот и их хозяин перелезет через стену. На помощь пришел Дитер — он точным движением алебарды перерезал запястья твари. Покойник рухнул на землю, а отрубленные руки так и остались сжимать лезвие. — Я бы и сама справилась, — отрезала Мила и зло зыркнула на Дитера. — А я на всякий случай помог, — ответил он, уже переключаясь на другого врага. Через парапет лезли еще руки, нащупывали, за что схватиться. Бойцы без передышки отсекали клинками цепкие конечности и отшвыривали их обладателей вниз, за стену. Мила мельком взглянула на медленно наползающую массу врагов. Дым все плыл над осажденным городом, в горле першило, хотелось пить. Не умолкали звуки битвы — резкий скрежет и лязг металла, перемежаемый воплями и руганью. Между тем мертвецы шли и шли, и конца им не виделось. — Ну, где же ты? — выдохнула Мила, тщетно пытаясь высмотреть Гусса на стене. — Да вот он я, милая, — отозвался Эрих. Он смеялся, он управлялся с алебардой спокойно и умело, но он был не такой, ну совсем не такой, как тот, о ком она думала. Рикард Шлехт испытывал боль. Сильнее всего за то время, что прошло с момента трагедии в Гёрингене. Все тело пульсировало, словно каждая горящая стрела впивалась именно в него. Ему казалось, что мясо под кожей превратилось в месиво и оно пузырится и выходит через поры струйками пара и каплями пота. Он вновь вспомнил, как это — кричать, и, завопив, чуть не вывихнул челюсть. Но это оказалось невероятным. Он долго существовал в полумертвом состоянии, а теперь снова жил. Нервы пылали от дикой и радостной боли. Она словно прижигала язвы в душе, запечатывала зияющие раны в памяти. В глубине души Рикард хотел запеть, как пели многие вокруг, но пока слишком болела челюсть. Вокруг него сплотились братья и сестры. Уверовавшие. Все они стали другими. Кожа их сочилась, но не гноем и сукровицей, а настоящей кровью от знаков, которые они сами на себя наложили. Некоторые монотонно пели, переступали больными ногами и повторяли только что услышанные слова так, словно помнили их назубок с детства. На всех лбах горела комета, пылающая, красная, — знак спасения. Появилась она и у Шлехта. Это она принесла боль, чудесную, благословенную, она выжгла злые мороки. Рикард наморщил лоб, чтобы почувствовать, как кожа соберется складками и снова откроется ранка. Струйка свежей крови пролилась на глаза, и из-за красной пелены стало хуже видно. Он засмеялся, хотя губы тут же растрескались. Осознал, что приплясывает, и ужасно удивился. Он сроду не танцевал, даже до всех этих бед. Эрика много раз пыталась его научить, но он всегда находил способ отвертеться от этого глупого и в чем-то нечестивого занятия. Теперь же он и не задумывался, как это у него получается. Ноги двигались сами, в ритме барабанного боя, что несся из глубины трущоб, и Рикард скользил в танце вместе с толпой людей, в самой ее гуще. Все они остались в тех же обносках, что и раньше, но гнилые тряпки изодрались еще больше. Показались голые тела с отчетливыми свежими ранами от плетей и обломанных ногтей. И братья, и сестры вместе умерщвляли плоть: скакали в свете пламени, как сумасшедшие, орудовали плетками и железяками, запрокидывали головы и смеялись. На лбу у каждого горела комета, красная, как закатное солнце. Почти не разобрать, что они поют. Да что бы они ни пели, Шлехт не особенно вслушивался. Он слышал бесконечные крики «Зигмар! Зигмар!» и еще другие слова, незнакомые. Он не понимал их, даже когда они слетали вместе с каплями крови с его собственных губ. Это все — экстаз. Просто святая ярость. — Сыновья и дочери мои! Это он! Он снова среди них — Отец, тот, кто принес боль. Люди кричали и тянули руки, чтобы только коснуться его, посыпали пылью раны, чтобы показать, как они ему преданы. Шлехт отступил. Он еще помнил достаточно из своей предыдущей жизни, чтобы удержаться от криков. Помнил, как Отец выглядел, когда он впервые его увидел. Эти печальные глаза, оглядывающие покинутую часовню… Самый грустный и ласковый взгляд, который Рикард когда-либо видел. Он тогда рассмотрел в душе Отца огромную боль и даже заглянул сквозь нее, в самую глубину души, где свернулись клубочком старые воспоминания — они беспокоили его и саднили, как содранная кожа. Теперь он видел совсем другого человека и почти забыл свое первое безрадостное впечатление, оно затаилось глубоко. И еще там была женщина, она тоже причинила ему боль, но другую. Где она теперь? — Сыновья и дочери мои! — вновь воззвал Отец. Он шагал в гущу рядов Уверовавших, он был огромный и таинственный, как морское чудище, вышедшее из океанских глубин в грохочущем прибое. — Настало ваше время! Настало то, к чему вы шли всю свою жизнь! Крики и шум стали еще громче. Шлехт почувствовал, как знак кометы посылает ему новую волну боли. Он перестал пританцовывать и не сводил взгляда с Отца — незыблемого островка среди бурного людского моря. — Что благородно? — спросил Отец, окидывая толпу взглядом. — Смерть! — Что благословенно? — Смерть! — Что приносит освобождение? — Смерть! Они выкрикивали чудесное слово с каждым разом все громче. От оглушительного вопля содрогалась земля. Шлехт кричал вместе со всеми и чувствовал, как короткое слово отзывается эхом в его душе. Он никогда не был жесток. Ему становилось дурно от одной только мысли о насилии. Он до сих пор помнил, каково ему пришлось в Гёрингене, когда чудовища подобрались к самым стенам и готовились напасть. Он мечтал заболеть, уснуть, потерять сознание — все что угодно, только бы избавиться от витающего в воздухе, проникающего под кожу ужаса. Сейчас — совсем другое дело. Он хотел драться, хотел целиком отдаться битве. Как раз сейчас самое время. — Вы слишком долго прятались за этими стенами, — провозгласил Отец, держа в поднятой руке Орудие. — Покинем же их! Мы понесем смерть врагам! Мы — их гибель! Мы — воплощенная Смерть! Мы сметем это зло с лица земли! Шлехт не мог оторвать взгляда от Орудия, которым Отец размахивал в воздухе. В обычной жизни он назвал бы этот предмет просто — тавро, железный прут со значком, которым клеймят скот. Двухвостый символ на его конце светился темно-красным. Именно Орудие впечатало знак кометы в лоб Шлехта, прожгло бренную плоть, превратило кожу в кровоточащие, горящие болью лоскуты. «Я перед ним благоговею». Шлехт огляделся и увидел, что ворота совсем близко и они открываются. В проеме показалась наступающая армия нежити — целое море безжизненных лиц, мерцающих болотно-зеленым светом глаз, бессмысленно оскаленных ртов. Отец стал во главе войска Уверовавших, отбросил в сторону Орудие, несущее знак кометы, и взялся за Молот. Его доспехи и мантия светились красным. Он устремился вперед, как мощный и тугой речной поток. — Во имя человечества! — прогрохотал он, бросаясь бегом за ворота, прямо навстречу войску Тьмы. А за ним из окруженной пламенем, как котел на огне, крепости ринулись неистовым ураганом Уверовавшие — те, на ком он оставил свою печать, Избранные Зигмара. Они воинственно ревели, оставляли за собой кровавый след, а в глазах их светилась пылающая ярость неотвратимого возмездия, решимость убивать и разрушать. — Ворота открылись! Истошный вопль раздался довольно далеко, но почему-то перекрыл шум битвы. Люди со всех сторон тут же услышали и подхватили его. — Ворота открылись! Эрих повернулся к Дитеру и ошарашенно вытаращился на него поверх головы Милы. — Задница Морра! — выпалил он. — Они их впустили! За спиной Эриха появилась очередная тощая мертвая рука и ухватила его, некстати повернувшегося, сзади. Мила подскочила, со злостью рубанула мечом — еще один скелет полетел в груду ему подобных у подножия стены. Она сграбастала Эриха в охапку и пихнула на прежнее место. — Чтоб тебе провалиться! — гаркнула она. — Ворота — не твоя забота! Твоя забота — стены! Нежить все лезла. Она покрывала каменную кладку, как шевелящийся ковер из костлявых конечностей и разинутых пастей. Один иссохший труп перебрался через стену и спрыгнул, гремя костями, перед парапетом. Эрих приложил его древком алебарды и, когда тот пошатнулся, ударом сплеча снес башку урода. Череп полетел вниз, в город. Туловище Эрих швырнул назад за стену и взглянул на Милу с отчаянием. Парень явно держался из последних сил. — Они открыли ворота, — бессильно прошептал он, словно теперь все, что они делали здесь, на стенах, потеряло смысл. Мила отхватила еще одну мертвую руку и только потом рискнула бросить взгляд наружу, за стену. Может, она видела в темноте получше Эриха, а может, еще не успела впасть в то безнадежное состояние, когда каждое новое событие принимают за предвестие неминуемой гибели. — Открыли, а как же, — только и сказала она. Из города наружу рекой текли люди. Даже в темноте было видно, как необузданно и бешено они рвутся вперед. Они были готовы собой, своими телами теснить войско мертвецов, клокочущим потоком сметая их прочь. Они пели. Пели хрипло, нестройно и визгливо, зато напрочь заглушали зловещее бормотание нежити. «Смерть! Смерть! Смерть!» Во главе потока людей виднелась знакомая фигура, она описывала боевым молотом широкие смертоносные дуги. Навершие молота сверкало в свете пламени, сокрушая всех попадавшихся на пути — так же, как в Хельгаге, как в деревне, чье название осталось неизвестным, где они нашли Шлехта, как повсюду в других местах. Мила застыла, как зачарованная. Боевой пыл Гусса завораживал. Девушка хорошо знала, как он сейчас сражается: губы в ниточку, ни слова вслух, весь — та особенная грация схватки, снисходящая на него вместе с воинственным исступлением. Если мертвякам удастся подобраться к нему близко, они успеют услышать, как он шепчет бесконечную молитву, и сразу погибнут вторично и окончательно, отправятся в милосердное безмолвное небытие. Он словно бог из старинных легенд, который принял обличье простого смертного и оказался в мире обычных людей. Войско, что он вел за собой, рвалось в бой с таким неистовством, какого Мила в жизни своей не видала. «Ты им показал, как сопротивляться. Ты заставил их снова поверить в себя». Милу вывел из задумчивости мерзкий скрежет. Через парапет лез очередной оживший труп, его челюсти застыли в беззвучном крике и нелепо торчали вперед. «Ты и меня заставил поверить в себя». Мила отступила на шаг, подпуская мертвеца, изготовилась ударить мечом. Эрих и Дитер хоть и по-прежнему оставались рядом, но тоже отбивались от нелюдей и помочь не могли. Она смотрела не отрываясь, как гадина перебирается через парапет, как натянута прозрачная, словно мокрый пергамент, кожа на черепе, как высохшие руки цепляются за камень и крошат его, будто черствый хлеб. Глазницы светились в полутьме бледно-зелеными звездочками. Завидев жертву, мертвец еще шире осклабился и облизнул остатком языка остатки губ. Он вытянул руки и заковылял по узкому выступу. Мила ждала, чтобы удобнее замахнуться. Она уже научилась не суетиться, не бросаться торопливо в атаку — тогда рискуешь промазать и подставиться под удар. Подгадав момент, она сделала клинком резкое движение, вниз и под углом. Меч вошел в тело прямо над плечом, где из угловатой грудной клетки торчком выпирала ключица, пронзил насквозь высохшую плоть и наполовину рассек шею. Мертвый враг выдрал из себя меч и невозмутимо двинулся дальше, хотя голова его моталась на спутанном пучке недорезанных жил. Собрав все силы, девушка рывком, обеими руками крутанула клинок. Выщербленное лезвие рассекло шею до конца, голова отскочила и запрыгала по камням, а тело, вытянув руки, стало падать на Милу. Она отступила и увернулась, используя инерцию замаха. Безголовый труп рухнул без движения у ее ног, теперь он умер окончательно. Голова валялась в стороне и продолжала ухмыляться, но жуткий свет в глазницах погас. Мила торжествовала. Конечно, вместо этого нелюдя сейчас заявятся другие — они по-прежнему упрямо и цепко лезут по стенам, как крысы, которых поджаривают. Но можно позволить себе миг наслаждения триумфом. Она их больше не боится. Она уверенно держит позицию, как все защитники Эйзенаха сегодня. Кто бы мог подумать, что у нее в душе столько мужества. «Мы сильные. Тьма сгущается, но мы с ней еще поборемся». Девушка с силой наступила на голову противника. Череп прогнулся, треснул, а потом и раскололся на части. От зловеще ухмыляющейся рожи остались только пыль и осколки. — Во имя любви Зигмара, — произнесла Мила и осенила себя знаком кометы. Она и раньше частенько говорила эти слова — то равнодушно и по привычке, а то и в сердцах, как проклятие. И вот впервые в жизни — правда впервые! — она в них поверила. «Ты заставил меня поверить». Вдруг она грубо отпихнула Дитера и ринулась к лестнице, по которой спускались с бастиона в город. — Куда ты? — завопил Эрих, храбро отражавший напор очередного врага. — Ворота открылись! — произнесла Мила, как ответ на все вопросы. Она сжала покрепче меч Питера и стала спускаться. Фанатичное воинство Гусса бежало без остановки и на ходу распаляло себя криками. Большая часть проломилась сквозь ворота плотной беспорядочной кучей, люди отталкивали друг друга — каждый стремился первым вступить в смертный бой. И вот они сшиблись с войском мертвецов и принялись сражаться с поразительным исступлением: рубили нежить оружием, сделанным из чего попало, пинали ногами в плохонькой обувке, рвали мозолистыми пальцами. Мертвецы даже не сразу дали им отпор. Передние ряды армии нежити не устояли, их смели в боевом раже и втоптали в землю. Самим фанатикам тоже досталось — кого-то в суматохе сбили с ног и задавили, другие напоролись на выставленные вперед клинки. Два войска, словно вышедшие из берегов потоки, схлестнулись и образовали месиво машущих рук и сверкающего металла. Гусс шагал в бешеном темпе сквозь самую гущу противников, раздавая удары направо и налево. — Что благородно⁈ — ревел он на ходу. — Что благословенно⁈ Его армия отвечала громогласным криком, от которого сотрясался воздух и колебалась земля: — Смерть! Смерть! Смерть! Первоначальный пыл атаки чуть схлынул, и тут уже туго пришлось людям. Мертвецы — кошмарные, безжалостные, безмолвные — наступали неотвратимо, а убить их оказалось куда труднее, чем живых. Их получалось остановить, только если снести голову или разрубить на куски. Даже с серьезными увечьями, без руки, с развороченным брюхом они шли и шли вперед, выставив уцелевшие лапы с жуткими ногтями или ржавые клинки. Но теперь они бились совсем с другим противником: с тоже неудержимым войском Гусса. Фанатики совершенно не боялись врага, не то что вояки из свиты Трайхера; они плевали на тяжелые ранения, они без конца повторяли свое дикое заклинание и бешено бросались навстречу клинкам. Если их сбивали с ног, они ползли по грязи, вгрызались в лодыжки мертвецов, рвали сухожилия. Если у них вышибали из рук их жалкое оружие — тесаки и мясницкие ножи, — они дрались зубами и руками точно так же, как их враги. Это побоище ошеломляло. И люди, и нелюди не ведали страха, никто и не думал обуздать свою ярость или отступить. Они выдавливали друг другу глаза, разрывали глотки, крушили ребра, ломали челюсти. Вот один ходячий труп вонзил меч в живот орущего фанатика, резанул вбок — и рассек человека на две части. Тот рухнул, наружу полезли влажные внутренности, но из последних сил, рыча и булькая, умирающий схватил своего убийцу за ногу и повалил. С душераздирающим криком он оторвал череп мертвеца от позвоночника — раздался сухой треск. Двое растянулись бесформенной кучей кровавых ошметков вперемешку с осколками костей. Наверное, предоставленные сами себе люди и нелюди просто перебили бы друг друга. Но войско фанатиков вел предводитель — Гусс. Там, где он появлялся, воины распалялись до крайности, словно их сейчас разорвет от желания убивать. В пылу беспорядочной схватки они выкрикивали его имя, и оружие мелькало в их руках так быстро, что глаз не успевал его увидеть. Священник все время шел во главе своего воинства. Фанатики атаковали так быстро, как только могли бежать их ноги, но Гусс все равно опережал всех. Его боевой молот сиял ослепительным золотым светом и прочерчивал в воздухе длинные сверкающие линии. От этих движений ходячие трупы подлетали высоко вверх, переломанные, обрушивались под ноги соратникам Гусса, и те их добивали. Священник продвигался все дальше и дальше от ворот, полоса поверженных врагов за его спиной рассекала их единый строй. Мертвецы прекратили атаку на стены, ведь все больше их втягивалось в бой с армией фанатиков и их неистовым вождем. Перед Гуссом возникла неуклюжая фигура с тяжелой алебардой наперевес. При жизни ее носитель, должно быть, казался здоровяком, его мертвенно-бледную плоть кое-где прикрывала изодранная военная форма. Тяжелая челюсть отвисла, и изо рта сочился бледный свет — словно горела свеча в светильнике. То, что осталось от кожи, покрывали черные язвы и синяки. Мертвец разинул пасть в беззвучном крике и взмахнул алебардой, целя прямо в горло Гусса. Священник защемил рукоятку алебарды навершием молота и расщепил древко. Не давая врагу высвободиться, сделал выпад и дернул молот. Кошмарный противник качнулся вперед, но на ногах устоял. Гусс освободил руку и кулаком в латной перчатке врезал мертвецу по роже. Череп раскололся, вывалились иссохшие мозги. Гусс пнул безголовый труп ногой, и тот рухнул на землю. Следующим движением священник отшвырнул в сторону еще двух нелюдей и внимательно огляделся в поисках следующей цели. — Отец! Этот голос, словно звонкий удар колокола, перекрыл шум сражения. У Гусса сжалось сердце. Он завертел головой, но вокруг только клубилась тьма, пронизанная сполохами огня и дымом, который несло ветром от подножия стен. Сначала он не разглядел ничего, кроме скопления темных фигур: планомерное зверское побоище шло своим чередом. А потом он увидел ее. Она кое-как прорубала себе путь сквозь строй мертвецов. С ней были еще бойцы — от страха они побелели, как полотно, но удары врагам наносили исправно. — Назад! — заорал Гусс, не глядя отпихнул чьи-то загребущие руки и шагнул к ней. — Ты что здесь делаешь? Убирайся! Мила засмеялась в ответ. Она без передышки махала мечом во все стороны, как ребенок деревяшкой, а ветер трепал ее светлые волосы. — Зигмар с нами! — крикнула она, отбила занесенный над ней тесак и оттолкнула нежить, которая этот тесак держала. Гусс раскидал в стороны десяток мертвецов, вломился между девушкой и ее противником, одним ударом молота раздробил его череп — только хрустнуло. Сгреб Милу в охапку и прижал к себе. И на миг забыл, что вокруг грохочет жестокая битва живых людей с ожившими покойниками. — Сейчас же назад, в Эйзенах! — прошипел священник. Его глаза пылали гневом. Мила отпрянула в испуге — ей показалось, что даже кровопролитный бой и смерть не так сильно ее страшат, как этот его взгляд. — Я подумала… Гусс грубо встряхнул ее. Он вдруг ощутил, что гнев и страх — жуткий страх — вот-вот захлестнут его. Девушка смотрела широко распахнутыми глазами, перепуганная, ошеломленная. — Я велел тебе оставаться на стенах, — отчеканил он. — Я знаю, но… — Сейчас же возвращайся. Не надо меня сердить, дитя мое. Мила вывернулась из его хватки — корсаж треснул. Из глаз от обиды и потрясения брызнули слезы. — Ты же говорил… — всхлипнула она. — Я думала… Пока девушка пыталась собраться с мыслями, рядом возник ходячий труп, тощий как палка и хлипкий. Гусс отскочил от Милы, кинулся на врага, повалил его наземь и сам повалился сверху. Он яростно боднул мертвеца в лоб, и от соприкосновения с нечестивыми останками пергамент на его челе вспыхнул пламенем. Нелюдь завопил как от боли. Гусс вскочил, навис над извивающимся врагом, обеими руками поднял молот и ударил изо всех сил. Грудная клетка мертвеца ушла глубоко в политую кровью землю. А Гусс бил снова и снова, пока от противника не остались только ошметки плоти и лужица запекшейся крови. Тяжело дыша, он повернулся к девушке, протянул руку, но она отпрянула. — Я не вынесу, если с тобой что-нибудь случится, — сказал он вдруг робким, севшим голосом. — Понимаешь, девочка моя? Не вынесу, если что-то случится с тобой! Мила снова вытаращила глаза, не зная, изумляться или обижаться. — А? — переспросила она по-детски. — Ты что, готов отправить на смерть всех этих людей, но не меня? — Все, хватит вопросов! — отрезал Гусс, взял молот на изготовку и угрожающе повел им по сторонам. — Ты и те, кто пришел с тобой, — быстро назад, на стены. Жди меня. Я вернусь, обещаю. Все, иди. Он не стал ждать, пока она сделает как велено. Знал, что она послушается. В его сторону как раз ковыляла группа нелюдей — видимо, заметили, что он отвлекся, и решили, что сейчас его проще одолеть. Нужно задержать их, только так он мог дать Миле возможность уйти невредимой. Священник шагнул навстречу врагам и с первобытным восторгом взмахнул золотым молотом. Как всегда в бою, оружие показалось легче перышка. Мертвецы ковыляли в его сторону без тени страха, как и свойственно их потусторонней натуре. «Убивать с наслаждением хоть и бывших, но людей — это ведь грех», — подумал он. И бросился бегом, набирая инерцию, которая придаст смертоносную силу ударам его молота. «Но если это спасет ее, я приму этот грех». Гусс замахнулся, вложив в движение силу разбега, и с мрачным упоением увидел, как полетел в сторону еще один череп, снесенный грубым, яростным ударом. Он еще многих безжалостно сокрушит одного за другим, пока не перебьет всех без остатка. «О Зигмар милосердный, если это ее спасет, я каждого из них убью с наслаждением!» Глава тринадцатая Двое подчиненных Эйхманна, отчаянно размахивая мечами, ринулись наперерез кентигору. Толку из этого не вышло — разъяренное чудище лягнуло их копытами, и нападающие от резкого и мощного удара полетели назад. Кентавра это ничуть не задержало, он пер дальше пьяной походкой. Эйхманн поджидал его с рапирой на изготовку. Его бойцы обходили монстра с двух сторон и теснили беспорядочно ковыляющих слепых людей и унгоров. Кентигор оказался гигантом — вдвое выше человека и намного тяжелее. Его задняя часть представляла собой тело огромного коня, заросшее косматой и грязной шерстью, какой никогда не бывает у настоящей лошади. В шкуру въелись пот и кровь, длинная борода на ходу тряслась, каменные плиты трескались от ударов раздвоенных копыт. В бешенстве ослепшее чудовище наугад рассекало воздух клинком, как серпом, в надежде хоть кого-нибудь зацепить. Эйхманн спокойно наблюдал, как тварь вперевалку движется вперед, и прикидывал ее скорость и силу инерции. Старался тщательно прицелиться. Усталые мышцы послушно напряглись снова. Кентигор с ревом, взбрыкивая ногами, помчался прямо на него. Эйхманн бросился с рапирой наперевес, и тут вдруг слева просвистела арбалетная стрела. Острый снаряд глубоко вонзился в толстую шею монстра, брызнула горячая темная кровь. Чудовище взвыло еще громче и взвилось на дыбы. Эйхманн попытался свернуть, но не успел и въехал лбом прямо во вздыбленный торс твари. Он отлетел от твердого, как железо, тела, неуверенно попятился по неровному полу и рухнул. Окружающий мир завертелся кроваво-красным огненным волчком. С трудом различая, где кентигор, Эйхманн отползал по скользким камням и крепко держал рапиру. Что-то громадное обрушилось на плиты прямо рядом с его головой, он тут же откатился в сторону. Сверху нависла тень, источающая мускусную вонь, и он понял, что лежит как раз между ног кентигора. В глазах прояснилось, стало видно волосатое подбрюшье зверя и поигрывающие мускулы задних ног. Не в силах вздохнуть от смрада, Эйхманн с трудом увернулся от зазубренного копыта. В бок монстра прилетела еще одна арбалетная стрела, и он снова в слепой ярости поднялся на дыбы. Охотник на ведьм выскочил из-под копыт, и вовремя — зверь ткнул копьем ровно в то место, где он только что находился. Эйхманн шарахнулся в сторону, не устоял на ногах и снова растянулся на полу. В лицо брызнули едкие нечистоты, глаза и кожу защипало. Услышав шумный всплеск, кентавр бессвязно заревел и двинулся на звук. Эйхманн успел увидеть, как на зверя ринулся еще один его солдат, как его невзначай отбросил удар копья, как багровым полукругом разлетелись внутренности из вспоротого живота. Даже ослепший, даже раненый, кентигор вполне мог всех их поубивать. Казалось, он неведомым чувством ощущает чужаков и оттого с оружием управляется немногим хуже, чем если бы мог видеть. Эйхманн кое-как поднялся на ноги. За воротник стекало что-то густое и горячее. Он попятился и уперся в стену между двух толстых колонн. Отсюда было некуда деться — ни вперед, ни назад. — О Зигмар милостивый, — прошептал он и крепко сжал рапиру. Кентигор, набычившись, шел на него — словно видел. Лицо, почти человеческое, застыло дикой маской ярости. Он рычал, ронял молочно-белую пену с растрескавшихся губ и тыкал копьем в сторону Эйхманна, причем еще немного — и попал бы. Охотник на ведьм увернулся от острия и кинулся навстречу кентавру. Ухватился за косматую гриву подпрыгнул и оседлал зверя, как огромную лошадь. Кентавр дернулся и закрутился на месте, свободной рукой попытался схватить и отшвырнуть прочь непрошеного седока. Эйхманн держался крепко, упирался ногами в цепи, опутавшие торс кентигора, и подтягивался по мощным плечам, чтобы чудище не достало его загребущими пальцами. Зверь яростно мотал туловищем, пятился и тянул руки за спину, а Эйхманн хватался за густую шерсть и подползал все выше. Кентигор, брыкаясь, как необъезженный бычок, снова яростно взревел и попытался извернуться, чтобы оказаться лицом к назойливому врагу. Тот, не выпуская гриву «скакуна», одной рукой перехватил рапиру вертикально и нанес удар точно в то место, где человеческая спина переходила в лошадиный хребет. Чудовище завопило и заметалось, как бешеное, а Эйхманн вонзал, вкручивал лезвие все глубже. Внезапно конские ноги подкосились. Кентавр с грохотом повалился, раскинув копыта в стороны. Его человеческая половина еще жила и продолжала исступленно дергаться, а лошадиная обмякла и напоминала теперь огромный куль с мокрой шерстью. Эйхманн вытащил рапиру из тела раненого зверя и сам выкарабкался из-под него. Зверь не выпускал оружия и крутил туловищем, но теперь он не только ослеп, но и не мог двигаться и поворачиваться в стороны. Он взревывал все тише, потом вовсе замолчал. Из последних сил метнул копье — наконечник бесполезно зазвенел о стену. Охотник на ведьм перевел дух и огляделся. Все унгоры, а также околдованные люди лежали мертвые. Погибли и несколько бойцов, но большая часть отряда уцелела и по-прежнему держала оружие на изготовку. Побледневший Гартнер зажимал рану на руке — видимо, потерял много крови. Дехер, зря выпустивший стрелы из арбалета, на командира не смотрел. По ступеням, топоча, спустился Удо, хотя внизу уже управились и без него. Он с головы до пят вымазался в крови, но оставался бодр и весел — вот кому любая бойня нипочем. — Нужна помощь, начальник? — поинтересовался он и одобрительно оглядел результаты сражения. Эйхманн перевел взгляд с помощника на кентигора. Тот уже даже не стонал. Громадные руки, как неживые, повисли вдоль тела, а сам он сгорбился, словно совсем обессилел. Израненные бока ходили ходуном, он хрипел, из-под брюха расползалась лужа крови. Эйхманн вдохнул и выдохнул, убедился, что сердце больше не выпрыгивает из груди, и тут боевой пыл уступил место чувству гадливости. Это неожиданно помогло. Он никогда не любил допрашивать собратьев-людей, но зверолюды — это же совсем другое дело. После долгого путешествия по этому трижды проклятому лесу пришло наконец время узнать кое о чем поподробнее. Эйхманн вложил рапиру в ножны и размял затекшие пальцы. — Нужна, Удо, — хрипло сказал он. — Принеси-ка инструменты. Он не собирался сдаваться, как обычно сдаются люди. Феноменально сильный, он обладал огромной волей к сопротивлению. Когда связывали его руки, он извивался и дергался, когда принесли раскаленные щипцы и клещи, принялся презрительно плеваться. Эйхманн не сводил взгляда с его лица. Такое у него правило — хоть немного уважения к врагу в процессе грязной работы по добыванию истины. Некоторые его коллеги, несмотря на обширный опыт в тайном деле дознания, не могли смотреть в глаза допрашиваемых. Они концентрировались на действиях, старались не слышать криков и рыданий, всецело сосредотачиваясь на информации, которую святым именем Зигмара выбивали из подследственных. Эйхманн всегда смотрел в глаза, хотя приятного в этом мало. Он не сомневался, что может и должен делать хотя бы это, потому что работа не должна сводиться к бездушному ремеслу. Следует помнить, что ремесло это заключается в причинении страданий таким же простым смертным, как ты сам, и они тоже обладают душой. Он часто вспоминал лица тех, кого мучил, особенно когда не спалось темной ночью. Такова цена за этот труд, и все же он готов ее платить. «Все мы смертны, и у всех есть души». Кентигор наконец сдался. Он уже не пытался реветь, скорее, мычал, как раненый бык. Звук эхом перекатывался между стен и действовал на нервы не хуже рева. Кентавр уронил огромную, в струйках крови, голову. Незрячие глаза совсем помертвели. Эйхманн подошел ближе, стараясь игнорировать зловоние — смесь запахов мускуса и умирающего тела. Даже поверженный, кентигор все равно возвышался над охотником на ведьм. Лицо вблизи оказалось точь-в-точь как у старого пьяницы. Кожа в морщинах и словно дубленая, вся в древних татуировках и шрамах. Прямо в череп вбиты грубые металлические гвоздики, уже почти затянутые плотью. Борода куда жестче и гуще, чем у любого человека, и спутана колтунами. Зверь открыл пасть, глубоко и судорожно вдохнул, блеснули в свете огней красноватые клыки. Изо рта смердело сырым мясом и алкоголем. — Не сомневаюсь, ты понимаешь меня, — сказал Эйхманн и помахал перед кентавром раскаленным инструментом. — Ты ведь знаешь человеческие языки. Кентигор повернулся на звук его речи, безглазое лицо с ненавистью оскалилось. Он молчал. — Что вы здесь делали? Чудовище тихо рассмеялось. Уголки рта треснули, потекла кровь. — Зигмар-из-Леса, — пробормотал он заплетающимся языком. Зверолюд говорил медленно, коверкая слова. Его рту и языку, приспособленным для звериного рева, слова на рейкшпиле давались с трудом. Эйхманн подошел вплотную, коснулся кончиком длинного остроконечного инструмента места с содранной кожей. — Что это значит? Кентигор издал невнятный звук, уронил голову. Он почти умер от боли и безумия. — Он идет. Зигмар-из-Леса… — Куда идет? — Висельникберг, — проронил зверь. — Он ждет в Висельникберге. Эйхманн нахмурился. — Что такое Гилейус? — А? Эйхманн вонзил острый конец штыря глубоко в истерзанное тело. Кентигор передернулся. У него не осталось сил даже зарычать в ответ. — Что такое Гилейус? — повторил Эйхманн. — Что это значит? Зверолюд закашлялся, во рту запузырилась кровь. При всей невероятной мощи его силы все-таки не бесконечны. — Ничего не значит, — прохрипел он с бесконечной ненавистью к своему мучителю. — Ничего не значит. Эйхманн понял, что кентигор лжет. Он со злостью повернул орудие пытки в его теле, разрывая кожу и мышцы. — Я предам огню это место, — пригрозил Эйхманн. Он смотрел в морду зверя с расстояния в ладонь. — Я вернусь с целой армией людей и вырублю все до единого деревья на расстоянии в сотню лиг. Я разрушу все ваши святилища, поубиваю всех выродков-подменышей, что затаились среди корней. Я расколочу вдребезги ваши Стадные камни, снесу ваши жертвенники. Эту землю мы распашем под посевы. От вас ничего не останется. Казалось, эта речь ранила кентигора больнее, чем все остальное. Его лицо исказила гримаса страдания. — Скажи мне, что такое Гилейус. — Эйхманн почти прошептал это в окровавленную дыру, еще недавно бывшую ухом кентавра. — И я не стану этого делать. По бороде катились слезы. Зверь снова уронил голову, отяжелевшую от боли, изнеможения и алкоголя. — Неправильно, — пробормотал он еле слышно. — Не Гилейус. — Ну скажи, как правильно. — Тс-с-с… — А ну не смей… Кентигор снова поднял голову, уставился на Эйхманна слепыми глазницами. Его губы едва шевелились. — Тс-с-с… Гс-с-с… — повторил он, и даже эти простые звуки получились у него плохо. Он собрал все силы, наморщил лоб в последней попытке сосредоточиться. — Гусс… — Есть что-нибудь? — спросил Удо, заматывая длинной повязкой кровоточащие костяшки пальцев. Он сидел в углу главного замкового двора, недалеко от лестницы, ведущей в склеп. Эйхманн присел рядом, вернее, рухнул без сил. Его тело одеревенело и болело. Восточный край неба над разрушенными башнями из черного стал темно-серым и быстро светлел. Клочья тумана болтались, как паутина. — Есть, — выдохнул Эйхманн. Удо не прервал своего занятия. — И что? — Это ритуальное место не единственное, — сообщил Эйхманн. — Зверолюд сообщил, что по всему Драквальду еще много таких. Десятки, если не сотни. — А зачем им это? — Я не до конца понял, что он говорил. Что-то про Зигмара-из-Леса. Возможно, это некое большое сборище с определенной целью. Зверолюды что-то замышляют, это ясно. Удо против обыкновения посмотрел серьезно. — Мы ведь такие обряды и раньше видели, — напомнил он. — Они это делают, чтобы подчинить людей, поработить их волю, чтобы получившиеся мутанты сражались, как одержимые. Эйхманн кивнул. — Это просто исключение из правила, — сказал он. — Скоро мозаика сложится. — Куда теперь? — Знаешь такое название — Висельникберг? — Нет. Наверняка Гартнер знает. — А Гусс? Удо перестал наматывать повязку и задумался. — Это имя, мариенбургское. Что-то вертится… — Он потряс головой. — Нет. Может, потом вспомню. Эйхманн подтянул колени и обхватил их руками. — Ну а ты? Как твои успехи? Удо вновь принялся перевязывать руку. — Очень много унгоров, людей — меньше. Они все оказались пьяны, и некоторых мы как раз застали за… э-э… занятиями. Поэтому их легко получилось убить — им было не до нас. — Хоть кого-то в живых оставили? Помощник на мгновение смутился. — Простите, — буркнул он. — Я не знал, что вам они понадобятся. Эйхманн помотал головой. — Ничего. Видимо, не понадобятся. Из подземного зала по лестнице поднимались остальные бойцы. Все с посеревшими, измученными лицами. Но отдыхать времени нет. Нужно сжечь строение и тела внутри него, а затем сразу выступать в долгий путь к постоялому двору. — Я начинаю задаваться вопросом, а может, прав старик Горбах? — сообщил Эйхманн. — В каждом городе Империи множество культов. Мы можем гоняться за этим конкретным полжизни и в конце концов затравить его, но попутно найдем сотню новых. И вполне возможно, что это ничего не изменит. Хватит ли у меня на это сил? Удо закончил бинтовать руку, оторвал лишнее и вытянул пальцы. — У меня хватит, — сообщил он. — Я собой доволен. — Рад за тебя. — Я серьезно. Здесь лучше, чем в Мидденхейме. — Удо, эта работа чуть сложнее, чем сталкивать головами тех, кто мешает тебе пройти. — Да ладно! Здоровяк, по своему обыкновению, харкнул и ловко сплюнул. — При всем уважении к вам, начальник — вы тратите слишком много времени на сложные размышления о том, что делаете, на составление отчетов, которые никто никогда не читает, и на запоминание статей положения о допросах. А многие другие просто делают то, что само получается. Я вот сплю по ночам. И в брюхе у меня порядок. Он натянул на перевязанную руку кожаную перчатку. — Мы накрыли еще один культ и убили кучу еретиков. Это здорово! — сказал он твердо. — Чего еще вам надо? Эйхманн не знал, как ответить. Вообще-то ни одна живая душа не осмеливалась так разговаривать с ним. Удо, конечно, особый случай, но даже он сейчас перегнул палку. — Чего мне надо? Да, это вопрос. — Эйхманн потер ладонями онемевшее лицо в надежде, что от этого мысли побегут быстрее. Усталость слишком долго копилась в душе, как опавшие листья, и вдруг заполнила ее всю. — В общем-то, можно возвращаться в Мидденхейм, — заметил он. — То, что фон Хесслер — еретик, мы доказали. Это уже кое-что. Удо рассмеялся. — Но вы ведь сами не хотите назад? — Нет, не хочу. Эйхманн взглянул на силуэты четырех башен, резко очерченные на фоне холодного рассветного неба. — Каждый шаг открывает нам новый кусочек тайны, — проговорил он. — Имя, знак, направление. Нас кто-то ведет. — Это же хорошо? — Зависит от того, кто этот ведущий. Из тумана появились Гартнер и Дехер, как всегда, парочкой. У долговязого Гартнера под глазами залегли болезненные круги, и вообще вид он имел изможденный — из-за раны. — Никого живых не осталось, — доложил Гартнер. — Несколько десятков зверолюдов, сколько-то околдованных людей и это… существо. Больше в крепости никого нет. К поджогу все готово — только отдайте приказ. Эйхманн рассеянно кивнул. — Гартнер, что такое Висельникберг? — поинтересовался он, втайне надеясь, что тот понятия об этом не имеет. — Название, которое мне давненько не приходилось слышать, — осторожно ответил лесник. — А если и приходилось, то в дурацких, несусветных историях, которые и знать-то не стоит. — Развлеки меня несусветной историей. — Это к востоку отсюда, — неохотно начал Гартнер. — Идти туда тяжело, снова через самое сердце леса. Там глубокая расщелина. Говорят, ее стенки такие отвесные, что солнечный свет почти никогда не достигает дна. Болтают, что там камни, древние, пропитанные злом места. Спросите об этом женщин в любой деревне, и они сначала осенят себя знаком кометы, а потом расскажут, что в этой долине происходит. Вы снова услышите о криках в ночи и о подменышах, в которых превращаются нормальные дети под колдовскими взглядами. — Совсем как здесь, — заметил Эйхманн. Гартнер пожал плечами. — Здесь все по-настоящему. А вот реален ли Висельникберг — понятия не имею. — Но думаешь, что реален. — Может быть. Эйхманн оглянулся на своих людей, собравшихся у лестницы. Они едва держались на ногах от усталости. 'Ну что, довести дело до конца? Можно на все плюнуть, вернуться в город и охотиться на более легкую добычу. Но соблазн велик, тут не поспоришь!' «Все они говорили одно и то же, — размышлял Эйхманн. — Воркель, Бохфельс, кентигор. Зигмар-из-Леса. И Гилейус, или Гусс, или как там его. Что-то о грядущих великих переменах, о спасителе, затаившемся в сокровенном месте. Здесь только внешняя граница тайны. Фон Хесслер — всего-навсего второстепенная фигура со склонностью к экзотике. Но сама тайна глубже. Культы вроде этого — лишь пена на поверхности целого озера яда». С некоторым усилием охотник на ведьм поднялся на ноги, потянулся, чувствуя, как распрямляется и тупо ноет позвоночник. Он принял решение — то самое, единственное, которое только могло прийти. — Вы с Дехером не обязаны меня сопровождать, — сказал Эйхманн Гартнеру. — Я вас нанимал, чтобы вы довели меня до замка. Можете возвращаться и получить в Гайстрихе свое жалованье. Лесник с сомнением посмотрел на охотника на ведьм. — Вам не добраться до Висельникберга самому. Когда эти твари возьмутся за вас все вместе, только большая удача поможет вам выбраться из Драквальда живыми. Удо фыркнул. — Пока у нас дела идут неплохо, — бросил он. Дехер метнул на него презрительный взгляд. — Ты бы не… Эйхманн предостерегающим жестом поднял руку, не слушая этих двоих и глядя только на Гартнера. — Плачу вдвое больше, если приведешь нас к этому месту. Подумай. Гартнер подумал. — Нет. — Хорошо, втрое. И контракт с Церковью в Мидденхейме, подписанный мной. Это стоит больше, чем любая куча шиллингов. Гартнер устало улыбнулся и покачал головой. — У вас почти нет людей, — сказал он. — Они перебьют вас по одному. Эйхманн вытащил из ворота рубашки медальон охотника на ведьм. — Людей мы получим, сколько захотим. Они пойдут драться в обмен на деньги или в обмен на то, что я не стану сжигать дотла их дома. Оба варианта меня устраивают. — Мы забрались в самую глушь! — Это можно исправить! Гартнер не выдержал и захохотал. — О зубы Таала, да вы настойчивы! Он продолжал скалиться, отчего его бледная, некрасивая физиономия перекосилась на сторону. — Но я не думаю, что вы ясно представляете себе, что делаете. Вы движетесь, слепо тыкаясь, куда зовут вас странные голоса. — Да, моя работа — слушать странные голоса, — подтвердил Эйхманн. — Даже если они ничего разумного не сообщают? Даже если они сводят вас с ума? Удо вскочил и красноречиво положил лапу на древко молота. Дехер немедленно отреагировал — со щелчком взвел арбалет. Охотник на ведьм шумно вздохнул. — Довольно, — рявкнул он и не сводил с этих двоих грозного взгляда, пока они снова не приняли миролюбивый вид. Затем он повернулся к Гартнеру. — Послушай, лесник. Мне все равно, что ты обо мне думаешь. Я пойду в Висельникберг и выясню, что объединяет эти культы. Если ты не желаешь меня туда отвести, я найду кого-нибудь другого, кто пожелает, и тогда он, а не ты получит всю выгоду от щедрот святой Церкви. Но я сейчас вообще не о деньгах — я о чувстве долга, к которому, как мне казалось, ты относишься серьезно. Видимо, я ошибался. Эйхманн говорил проникновенно — совсем не так, как обычно, и это, очевидно, смутило Гартнера. Лесник бросил взгляд на Дехера, но приятель выглядел непроницаемым, как стена. Повисла тревожная пауза, и Гартнер все-таки снова помотал головой. — У вас мало людей, — повторил он. — Посоветуй, что делать, — попросил Эйхманн. — Вам надо прямо из леса держать путь на восток. Через несколько дней достигнете большого пункта с гарнизоном. Пополните там запасы, наймите людей и снова двигайтесь в лес, направляясь к Висельникбергу. Это будет нелегко: по вашему следу пойдут разные чудовища, и станет очень трудно убедить солдат исполнять свой долг, если выяснится, что эта зараза — ходячая нежить — уже забралась так далеко на север. — Все это я приму к сведению, — сказал Эйхманн. — Что это за город и как туда добраться? — Город называется Эйзенах, — послушно сообщил Гартнер. Он имел вид человека, который все решил, но точно знает, что потом сильно об этом пожалеет. — Не беспокойтесь. Вы меня убедили. Я отведу вас туда. Взошло солнце, и впереди замаячила победа. Гусс по-прежнему, словно нос галеона, двигался сквозь море врагов, рассекая его. Они неизменно и тупо лезли вплотную, даже старались ухватить его за плащ, процарапать доспехи — и никто не уцелел. Усталости он не чувствовал и понятия не имел, как долго сражается — наверняка много часов. Двигался, как привык — быстро и мощно, используя вес молота, чтобы разворачиваться. Враги оказались слишком неуклюжи и слабы. К рассвету стало ясно, что у живых вновь появляется надежда: ряды нежити удалось основательно проредить. Следом за Гуссом волной катились Уверовавшие: глаза вытаращены, рты распахнуты, лохмотья развеваются. Ими владела безумная смесь экстаза и неистового гнева. Бесстрашно, голыми руками они раздирали мертвецов на части, зубами срывали с костей прогорклую плоть. И без устали кричали во всю глотку. Казалось, для них не существует преград. Гусс не смог бы сказать точно, сколько человек откликнулось на его призыв, в любом случае — многие сотни. Теперь из них осталась явно меньшая часть. Ярость не сделала их неуязвимыми — как раз наоборот. В исступлении они бросались в смертельные схватки, не задумываясь, шли прямо на клинки, словно они — колосья и судьба их — лечь под серпом. Даже со смертельными ранами они ползли, ногтями впивались в землю, из последних сил дрались. Они гибли толпами, но толпами и уничтожали врагов. Сражались два очень схожих войска: ни с одной, ни с другой стороны ни тактики, ни строя. Просто смешались в рукопашной бесформенные кучи тел. Никакого порядка, все кидаются в схватку разом. Если кто-то в нормальной жизни и знал, что такое дисциплина, боевые позиции, маневры, то теперь это напрочь забыли. Гусс, не прекращая драться, беззвучно молился. Слова слетали с губ так же легко, как его молот описывал в воздухе сокрушительные дуги. «Спаси души тех, кого я погублю. Они когда-то были простыми смертными, драгоценными для Тебя. Пусть они обретут покой в смерти, как стремятся обрести покой все Твои дети. Освободи их от уз, что заставляют приходить в мир живых, ведь это запрещено законами, которые Ты установил и непрестанно охраняешь». Гусс мощным ударом проломил и голый череп, и грудную клетку очередного тощего мертвеца. Его собратья уже приближались, и он быстро освободил молот, широко махнул им и отбросил наступающих. «Вдохни в Уверовавших в Тебя огонь силы. Позволь им убивать во имя Твое, прежде чем они найдут свой конец в этом мире. Помни о тех, кто пожертвовал собой во имя бессмертной славы человечества. Помни о них, как Ты помнишь о тех, о ком все забыли». Нежить и не думала сдаваться. Утренний свет уже коснулся опустошенных полей, а они продолжали наступать на город, убивать, повергать на землю безрассудных Уверовавших. Фанатики же, по-прежнему нимало не страшась, бросались в ответные яростные атаки. «Помни о них». Гусс во главе последней атаки пробивался по кривой прибрежной полосе к холму, возвышавшемуся над городом и когда-то покрытому лесом — теперь остались только сгоревшие и переломанные пеньки. Сапоги утопали в рыхлой земле, пот заливал голову и шею и при каждом движении молота разлетался блестящими брызгами. Только когда он достиг вершины холма, а сопротивление нежити наконец стало захлебываться, он позволил себе перевести дух. Уверовавшие обогнули его и устремились дальше, хотя многие получили раны, свалившие бы замертво любых других людей. Но воинство Гусса даже продолжало весело и яростно петь, как и в минуту, когда они покинули городские ворота. Священник с высоты осмотрел поле битвы и увидел, что враги на город больше не наступают. Землю усеивали тела тех, кто еще недавно жил, вперемешку с ходячими мертвецами, наконец погибшими окончательно. Огни на стенах еще догорали, в сереющее рассветное небо летели клубы грязного дыма. Сами стены перепачкались сажей и прогорклым маслом, но устояли. Большая часть защитников Эйзенаха спустилась на землю. Подразделения солдат только начали медленно и с опаской пробираться сквозь кучи расчлененных трупов и искореженного оружия. Самую страшную работу Уверовавшие сделали за них, но солдаты все еще боялись, что мертвецы оживут снова. Гусс наблюдал за эйзенахскими вояками, заодно переводя дух. Молот снова потяжелел — значит, бой окончен. Он внимательно смотрел на вышедших из-за стен, но увидел ее не сразу. По левому краю неуклюже, спотыкаясь о каждую кучу, тащилась группа алебардщиков. Кажется, они ругались друг с другом. Один алебардщик, на голову ниже остальных, имел копну волос знакомого светлого оттенка, наспех и неровно остриженную. Да, это ее знакомая коренастая фигура. Это она, славная дочь Империи. Что-то жарко говорит остальным, а они явно сердятся. Может, бранит их за то, что они слишком медленно идут, а может, за то, что слишком быстро, а может, еще за что-то. Гусс смотрел не отрываясь — вот она обо что-то споткнулась, вот перескочила через чьи-то втоптанные в землю то ли кости, то ли ноги. Он не сомневался, что слышит, как ее проклятья разносятся по полю. «Ты жива». Уголки его тонких губ приподнялись, все лицо приготовилось озариться улыбкой, как восходящим солнцем, и вызвать эту улыбку могла только она. «Почему ты сделалась для меня дороже всех? Что за сила внутри тебя дает мне надежду? Ты та же, что была раньше? Имею ли я право вообще об этом думать?» Сзади что-то двинулось. Гусс резко развернулся, машинально поднял молот и вернул на лицо напряженное суровое выражение. Перед ним стоял тощий и дурно пахнущий человек. Кожу его, серую, как рассветное небо, покрывали мокнущие язвы. Зубы почти все сгнили, с костлявого тела свисали лохмотья, промокшие от крови. Выжженный на лбу знак кометы превратил его в сплошную воспаленную рану. Человек улыбался во весь рот, словно он — малое дитя и сегодня день его рождения. Первые мгновения Гусс не мог сообразить, кто это, затем его осенило. Тот несчастный! — Отец! — возопил Шлехт. Боевое исступление еще не отпустило его. В руке он держал чью-то отрубленную голову: лицо закрывали сухие длинные пряди, болотного цвета огоньки, недавно светившиеся в пустых глазницах, угасли. — Всех убил! — продолжил выкрикивать Шлехт. — Огонь! Комета! О святой Зигмар! Смысла поток восклицаний не содержал. Пока несчастный бессвязно выражал радость, к нему пожелали присоединиться и другие. Они ринулись к Гуссу, растопырив перемазанные кровью руки. «Мои фанатики. Мои создания». — Отец наш! Мститель! Защитник! Они едва понимали, что говорят. Слепая ярость битвы, героизм и самопожертвование стоили им части разума и связности речи. В душах остались только гнев и вера. До того как Гусс стал их вождем, они, конечно же, и этого не имели. Священник смотрел на фанатиков с симпатией, довольный тем, как они исполнили свой долг, но его слегка смутила их эйфория. Придет время, и возбуждение уступит место усталости, их сморит сон. После пробуждения самая разрушительная часть безумия покинет их. Но они уже никогда не станут прежними. На всю оставшуюся жизнь они — живое оружие, исполнители воли Молотодержца, они пошли бы за Гуссом на край земли, если бы он им позволил, и непрерывно пели бы ему славу, пока смерть не заберет их. Такой уж дар он преподнес своим приверженцам — все беды, донимавшие их как обычных людей, отпали и сменились блаженным забытьем. У них не болели раны, их не мучили старые недуги. Фанатики оказались в ярком мире непоколебимой уверенности в себе, и она давала способность совершать такое, о чем они в прежней жизни даже не задумывались. Гусс протянул руки над их головами. — Дети мои, вы победили! — провозгласил он и левой рукой осенил их знаком кометы. — Запомните этот день. Запомните, что в вас всегда дремали силы для победы над нечестивыми. Они жили внутри, эти силы, и ждали, когда их разбудят. Он обвел свое войско тяжелым взглядом. Толпа прибывала и преданно таращилась на него сотнями воспаленных глаз. — Силы в вас были всегда, — повторил Гусс устало, но так же убедительно и вдохновленно, как перед битвой. — Все, что вам требовалось, — освободиться, чтобы уверовать. Все, в чем вы нуждались, — чтобы вам показали способ выпустить наружу эту свободу. С верой в Зигмара — все возможно. Он говорил тише, а глаза его, казалось, смотрят в никуда, словно видят нечто давным-давно ушедшее. — Все, в чем вы нуждались, — молвил он снова, — все, что требовалось каждому из нас, — только вера. Глава четырнадцатая — Что есть вера? — Ты знаешь, что есть вера, — ответил Тайсс. — Я знаю то, что я прочитал в книгах. Я знаю, что чувствую. Но правильно ли я чувствую? Откуда человеку ведать, чиста ли его душа? Тайсс лежал в постели и смотрел на ученика. В последние недели настоятель чувствовал себя хуже. Приступы боли, мучившие его часами, теперь захватили все тело. Замучил привкус крови во рту, руки дрожали. Самое неприятное, что Гусс постоянно находился рядом и ужасно ему надоел. Послушник совершенно не интересовался тем, чем интересуются все молодые люди. Его не увлекали ни женщины, ни выпивка, ни вкусная еда. Это, конечно, вызывало уважение, но все равно раздражало. Он только и делал, что пытливо и пристально глядел карими глазами, так что Тайсс уже терпел его присутствие через силу. — Что ты хочешь, чтобы я тебе ответил? — поинтересовался священник, натягивая подбитое мехом покрывало до самой шеи. Он мерз. — Ты все делаешь как надо. Молишься, постишься, приобретаешь правильные навыки. Этого вполне достаточно, мальчик мой. Похоже, Гусса это не убедило. Лицо, красное в отсветах очага, хранило то же упрямое выражение. Он наморщил лоб. — Иногда я испытываю сомнения, — проговорил он. — Ну а как же, — отвечал Тайсс. — Все мы иногда испытываем сомнения. — Нет. Вы не испытываете. Тайсс удивленно поднял брови и горько усмехнулся. — Ты так думаешь? Он заерзал, придвигаясь ближе к ученику. Тощие бедра ощутили все до единой перекладины деревянной кровати. — О, я еще как сомневался. Оглянись вокруг. До того как ты пришел сюда, эта обитель грозила превратиться в руины, и я много лет молился о ее спасении. Думаешь, я мечтал окончить свои дни всеми забытый, на заброшенном холме, в компании пьяниц и греховодников, моих послушников? Были времена, когда я думал, что Зигмар покинул меня. Это такой соблазн — хотелось от всего отречься… Глаза Гусса расширились. — Удивлен? Не удивляйся. Твоя проблема, мальчик мой, в том, что ты слишком многого от себя требуешь. Читаешь жития святых и сам хочешь быть святым, а ты между тем обычный человек из плоти и крови, вот как я. Ты потерпишь неудачи, ты будешь сомневаться. Никто без этого не обходится. Гусс покачал головой. — Я не потерплю неудач. — Еще как потерпишь. — Нет! — Гусс в отчаянии сжал крепкий кулак. — Могущество Зигмара безгранично. Он дает нам силу. Чем мы чище, тем больше у нас силы. Надо исключить нечистые помыслы и поступки, и мощь тоже станет безграничной. Тайсс отвел глаза. Что-то в словах и голосе ученика заставило его почувствовать себя неуютно. — Сила священника — это тайна, Лютор. Никто из нас, даже сам Верховный теогонист, не знает, какими путями нисходит милость Зигмара, так что никогда не обольщайся мыслью, что тебе по силам познать эти тайны. — Мне по силам их познать. — Гусс вновь смотрел с вызовом. — Я ощущал, как сила пронизывает мое тело. Я чувствовал, как огонь горит внутри глаз, и становилось так жарко и больно, что даже описать невозможно. Бывали дни, когда мне приходилось покидать обитель и уходить далеко, чтобы никто этого не заметил. Я бы мог убить их десять раз подряд, и это еще мало, они заслуживают больше… Тайсс тихо усмехнулся. — Я рад, что ты этого не сделал, клянусь моей казной… Гусс насупился, и учитель сразу пожалел о своих словах. Парень по-прежнему относился к нему с безусловным почтением, как сын к родителю. Человека, который так тебе предан, легко обидеть. — Они тебе завидуют. — Тайсс снова посерьезнел. — Они видят на твоем примере, каким следует быть священнику, и по этой причине ненавидят тебя. Они больше не ходят в часовню — я им запретил. Им это все равно ничего не дает. А ты… Священник посмотрел на ученика ласково. Хотя иногда набожность этого мальчика становилась несносной, в нем, несомненно, было что-то особенное. Он так быстро возмужал всего за четыре года. Почти мужчина и превзошел остальных учеников духовно и физически. Иногда Тайсс даже завидовал твердости Гусса. Он не мог в полной мере разделить ее, во всяком случае, в такой непримиримой форме — для этого он испытал слишком много разочарований и потерь. Но само существование этого послушника напоминало ему, для чего он когда-то давно посвятил себя Церкви. «Я теперь понимаю, зачем я так много учился, мечтал, трудился». — Ты спрашиваешь, как узнать, что твоя душа чиста, — продолжил Тайсс и откинулся на изголовье, на груду слежавшегося меха. — Позволь же мне ответить так, как не ответит ни одна твоя книга: ты этого никогда не узнаешь. Я тоже не смогу тебе помочь — только ты сам понимаешь, что происходит внутри твоей премудрой головы. Только ты сам можешь знать, произносишь ты благословение перед алтарем от всего сердца или просто повторяешь слова, а сам при этом думаешь о хорошенькой молочнице из соседней деревни. Тайсс закашлялся. Гусс сидел все так же неподвижно, не улыбался. В его широко раскрытых глазах отражался огонь очага. — Я раньше думал, что это несправедливо. Считал, что Владыка Зигмар, наверное, мог бы облегчить жизнь Своим смертным последователям. Возможно, думал я, Ему было бы несложно проявить себя в этом мире более отчетливо — как сделали, по их же свидетельству, грязные боги северных варваров. Настоятель говорил, и на губах его играла задумчивая улыбка. — Потом я понял, в чем здесь истина. Он не делает этого не потому, что не может, а потому, что тогда Он лишил бы нас того, чего ты так боишься, — возможности сомневаться. Губительные Силы не заботятся о причине, по которой простой смертный станет или не станет им поклоняться, — они станут обманывать, принуждать, ловить в ловушку любого, кого смогут, потому что каждая падшая душа прибавляет им мощи. Вера человечества — другая. Нам не навязывают обманом любовь к Зигмару. Наша вера — не ловушка, человека нельзя принуждать к жизни в святости. Мы должны преодолеть наши сомнения, чтобы увидеть истину, — так же точно, как придется приложить усилия, чтобы взобраться на высокую гору. Убери сомнение, убери эти усилия — и мы станем ничем не лучше буйно помешанных нечестивых, которые несут разный бред и верят в дешевые магические трюки. Гусс молчал и хмурился. — Помни об этом, Лютор, — продолжал Тайсс, — когда выйдешь в мир, вооруженный своей страшноватой верой. Другие станут сомневаться больше, чем ты. Они поколеблются там, где ты останешься тверд, и поддадутся страху там, где ты проявишь неодолимую храбрость. Не презирай их за это. Они созданы, чтобы жить так, а ты — чтобы стать во главе их. — Слабость следует преодолевать, — упорно повторил ученик. — Она открывает двери скверне. — Да что ты знаешь о слабости, парень? Ты когда-нибудь сталкивался с препятствием настолько громадным, что кажется, будто оно тебя раздавит? В этом мире воют ветры, ночи холодны, а люди — мужчины и женщины — регулярно оказываются лицом к лицу с врагами, которым они не в силах противостоять. Они знают, что такое страх, гораздо лучше, чем ты. Тайсс откашлялся и сплюнул на пол. — Когда-нибудь и ты встретишься со своим страхом. Или он встретится с тобой. Тогда ты получишь ответы на свои вопросы. Никто не может уверовать, пока не познал страха. До этого момента от твоей твердости не больше пользы, чем от уверенности в том, что солнце завтра взойдет. Гусс отвел глаза и уставился в огонь. Он долго не говорил ни слова. Тайсс, наоборот, смотрел на него и гадал, не слишком ли резко высказался. Решил, что нет. Мир — скверное местечко, и чем раньше ученик узнает, как он устроен, тем лучше. — Когда вы собираетесь снова идти за пределы обители? — наконец спросил послушник, все так же глядя в огонь. Священник вздохнул и плотнее укутался в грязноватые меха. Он дрожал. Ему казалось, что холод пронизывает его до костей, и сама мысль о том, чтобы выйти наружу и шагать куда-то через пустошь, ужаснула его. — Не знаю. Скоро. А почему ты спрашиваешь? Гусс повернулся к нему. Выражение лица его оставалось таким же упрямым. — Я пойду с вами, — заявил он. — Вы прочли мне целое наставление про людей Империи и про то, что мой долг — указать им истинный путь. Пора начинать. Тайсс ехал верхом на муле, почти таком же старом, как он сам. Скотинка не торопясь ступала по тропе, и седок раскачивался в такт ее шагам. Время от времени он задремывал и клевал носом, пока мул не споткнется или ветер не распахнет его плащ. Зима опять выдалась суровая, и весна не торопилась в их края. Промерзшая черная земля подернулась инеем, словно паутиной. Высокие травы, укрывавшие вересковую пустошь круглый год, колыхались и шелестели, ни на мгновение не успокаиваясь. Гусс шел впереди. Его раздражало, что они так плетутся. Будь его воля и будь он один — пошел бы гораздо быстрее. Тайсс кутался в несколько слоев одежды, а Лютора покрывали только грубая серая роба послушника и дорожная накидка. Когда наступала ночь и учитель погружался в чуткий, беспокойный сон, Гусс заворачивался в плащ и лежал не шевелясь, глядя в звездное небо. Изредка смотрел на спящего учителя. Тот даже во сне не обретал покоя, гримасничал, тихонько бормотал. Разобрать слова у Гусса не получалось, да и в любом случае ему не нравилось подслушивать. Наступал рассвет, и они двигались дальше. У них был второй мул, нагруженный седельными сумками с припасами — вяленым мясом и фляжками с некрепким пивом. Лютор вел его на поводу и лишний раз не оборачивался, когда животное останавливалось или спотыкалось, — просто резко тянул поводья. Помимо провизии, мул вез еще старинный боевой молот из комнаты Тайсса. Весь первый день путешествия молот оставался запакован в промасленную кожу, и учитель и ученик делали вид, что это не стоящая внимания мелочь. Когда они собирались, оружие приладил на спину уже навьюченного мула не кто иной, как Гирш, и вид он имел недовольный — видно, вспомнил, как ему однажды досталось. Только ранним утром второго дня, когда Тайсс отдохнул и чувствовал себя сносно, он попросил Гусса развернуть молот. — Ты уже успел применить его по назначению, — сказал он, проницательно улыбаясь. Гусс кивнул. — Один раз, — сознался он. — И, наверное, неправильно его держал. — Это уж точно. — Тебе нужно научиться им пользоваться, — промолвил Тайсс. — Это оружие священника-воина. Я уже вряд ли смогу поднять его, так что считай, что это теперь твоя вещь. Гусс не стал благодарить. Он только поднял молот, внимательно осмотрел видавшее виды древко и тупое железное навершие. Сейчас оружие казалось тяжелее, чем во время стычки с Гиршем и Касселем. После этого разговора он стал регулярно, часами упражняться — махать молотом прямо на ходу. Тайсс непрерывно цеплялся к нему, делал замечания и недовольно цокал языком, пока у Лютора не начинало получаться правильно. — Не маши им, как мечом, — ворчал священник, взгромождаясь на мула и критически глядя на усилия Гусса. — У тебя не получится быстро вернуть его в исходное положение, он тяжелый, и ты потеряешь равновесие. Ты должен предугадать, где окажется твой враг, и только потом замахиваться. Предугадывай, предугадывай! Одно упражнение приходилось повторять особенно часто, снова и снова. — Все твое тело должно двигаться. Каждая его часть. Нет, ты держишь боевой молот как вилы с сеном. Стань с ним одним целым! Теперь поворачивайся, используя его вес. Отклонись! Ты весь должен стать движением. Весь! Двигаясь неправильно, сломаешь себе запястья. В конце каждого дневного перехода руки и грудь у Гусса сводило тянущей болью. Он привычно заворачивался в плащ, лежал, глядя на звезды, слушал, как беспокойно бормочет во сне учитель, и ощущал, как медленно восстанавливаются силы. Однако с каждым днем руки болели все меньше, а бицепсы становились крепче. Через какое-то время он понял, что без оружия в руках ему уже как-то неуютно. Четыре дня они шли, преодолевая встречный ветер, и наконец спустились с холмистых пустошей в протяженную долину реки Анниг. Сухая трава сменилась куцыми кустами можжевельника и узловатыми деревцами с бледной корой. Впереди на фоне светлого неба вились тонкие струйки дыма. Тайсс мрачно глядел на них. — Ну вот и первое поселение, — сообщил он. Гусс посмотрел из-под ладони туда же, куда и учитель. — Как оно называется? — Оно называется Хнель и представляет собой такую же жалкую навозную кучу, как и любое поселение в этих краях. Тайсс исподтишка посмотрел на послушника. — Когда ты пришел в храм тогда, давно, — начал он, — ты наверняка проходил через эти места. Может, даже здесь… Ты ничего не… — Запомнил? Гусс внимательно обвел взглядом унылый пейзаж. — Нет, — отрезал он наконец. — Я не помню этих мест. — Совсем не помнишь? Лютор оставался невозмутим. — Совсем. — Ну что ж, — молвил Тайсс, хрипло вздохнул и закутался плотнее в старенький плащ. — Может, в какой-то момент вспомнишь. Нужно идти своей дорогой, причем довольно долго, и тогда поймешь, откуда ты пришел. Гусс не ответил ни слова. Хнель вполне оправдал брезгливый прогноз Тайсса. У двух концов низкого каменного моста через реку теснились неопрятные, покосившиеся домишки. Деревянный частокол почти завалился. Топили здесь торфом, и из очагов валил коричневый дым. Проходы между домами покрывала темная грязь. В центре, на неправильной формы площадке, возвышался вкопанный, грубо обтесанный шест. Когда-то давно на нем, наверное, развевался имперский штандарт; теперь голый шест торчал в небо, словно исполинское ребро. Ветер гулял по широким склонам долины и нес с собой холод, но при этом не мог выдуть отсюда застоялый запах навоза, помоев и прогорклого пота. Среди отбросов копошились домашние животные, отощавшие и больные с виду. Не лучше выглядели и люди. Они настороженно, исподлобья смотрели на нежданных гостей. Мужчины все как один оказались небритыми и пьяными; рты в язвах, корявые руки — в мозолях. Взгляды женщин ничего не выражали, лица их опухли, волосы засалились, в затрапезные одежды слоями въелась несмываемая грязь. Гусс старался не встречаться глазами с местными жителями. Глубоко в душе ему хотелось верить, что эти люди — исключение, а остальную Империю населяет сплошь румяный и жизнерадостный крестьянский люд, про который он столько читал в духовных книгах. Но верить в это оказалось затруднительно. Умом он понимал, что по обширным северным пустошам разбросаны тысячи таких вот Хнелей и в каждом в той же мере властвуют бедность, пороки и безысходность. «Это дети Зигмара, — думал он. — Все равно они — дети Зигмара». Тайсса не слишком взволновало то, что он увидел. Наверное, он к такому привык. Он въехал на центральную площадку и неловко спешился — почти свалился с мула. Отдышался и одернул одежду на тощей фигуре. Гусс нагнал его и стал рядом, чувствуя, какой он здесь громоздкий и чужеродный. Жители деревни сползались из лачуг и окружали вновь прибывших. Они смотрели под ноги, молитвенно сложив руки перед грудью. Тайсс распаковал орудия своего ремесла: оловянный кувшин, длинную потертую церковную накидку, расшитую нитью цвета бронзы, переплетенные в кожу копии «Наставлений в вере» и «Таинств». Скрюченные старые пальцы дрожали, когда он раскладывал все это на покосившемся табурете — обычно на нем, видимо, крестьяне играли в кости. К нему подошел человек, выглядящий чуть приличнее всех остальных, и поклонился. Его пожелтевшая физиономия поросла редкой бородкой, на щеке пламенела запущенная, плохо заживающая болячка. — Отец, — приветствовал он Тайсса, не поднимая глаз. — А, староста, — отозвался священник и протянул ему кувшин. Мужчина торопливо заковылял за водой. Остальные поселяне плотной толпой подобрались поближе к Тайссу и его ученику. От них пованивало. — Ты говорил, что хотел увидеть их, — прошептал священник, почти не разжимая губ и не прекращая приготовлений. — Так что привыкай. И перестань таращиться, разинув рот. «Вот они — дети Зигмара». Гусс захлопнул рот и выпрямил спину. Он понял, что в правой руке у него рукоять молота, и неожиданно пожалел, что держит его напоказ. Почудилось, что он выглядит полным дураком, нарочито демонстрируя мощь. Даже без всяких молотов он во много раз сильнее любого из этих людей и легко уложил бы кого угодно. Ему вдруг стало дурно. Миазмы болезней и разложения витали в воздухе. Просто стоять рядом с Тайссом оказалось тяжким испытанием. Священные книги, прочитанные в тиши обители, оказывается, повествовали о недостижимых идеалах. Староста вернулся от колодца и протянул кувшин Тайссу. Старый священник принял благочестивый вид, выпрямился и приступил к освящению воды, после чего можно было начинать церемонию. Гусс знал слова освятительной молитвы. Он знал вообще все молитвы, необходимые для разных обрядов, и сумел бы сам их произнести гораздо громче и с выражением. Но не стал. Да и не смог бы — язык присох к гортани, такое впечатление на него произвело это скопище низменных скорбей и неискоренимого свинства. «Вот они — дети Зигмара». Они подходили и подходили один за другим, с трудом переставляя больные ноги, и каждый с нетерпением ждал, чтобы на его лоб побрызгали святой водой и прошептали над головой священные слова. Даже самого неотесанного и устрашающего вида мужики смиренно приближались, опустив глаза, бормотали то, что полагается, — иногда нуждаясь в подсказках, — и напоследок с горем пополам осеняли себя знаком кометы. Тайсс допускал к обряду всех без исключения, терпеливо зачитывал тексты из книги Таинств, стоически выслушивал жалобы, произносил подходящие благословения и наговоры от разных хворей, убеждал колеблющихся оставаться на путях веры. Они кивали, благодарили и пятились прочь, довольные, что их изрытые оспой лбы освежили святой водой, а над их вшивыми головами произнесли важные, хоть и непонятные слова. Подносили под благословение и малых детей, завернутых в неопрятные тряпки. Некоторые младенцы не просыпались на руках у матерей, они были явно в лихорадке — красные и в пятнах. Другие, когда им в лицо брызгали водой, разражались плачем и в испуге сжимали кулачки. Когда череда живых, желающих принять благословение, кончилась, пришло время переходить к мертвым. Жители поселения, умершие с того времени, как Тайсс был здесь последний раз, лежали в неглубоких могилах сразу за окраиной. Священник кропотливо прочитал над каждым захоронением заупокойную молитву, препоручая покинувшую этот свет душу заботам Морра, и произнес охранительные заклинания против колдовства и скверны. Когда все переделали, уже начало темнеть, а старик явно выбился из сил. Он встретился глазами с Гуссом и вяло улыбнулся. — Ну вот и все, — сообщил он. — На Хнель снизошла благодать, и можно остаться здесь на отдых. Послушник посмотрел на него без тени улыбки. — Для вас это будет нелишним, — согласился он. — Ночь обещает быть прохладной. — Староста любезно оказывает нам гостеприимство. Приготовься — он накормит нас, как самого императора. Прямо с кладбища они отправились в домик старосты на другой окраине поселения — низенькое глинобитное строение. Гуссу пришлось пригнуться, когда он проходил в дверь. Внутри, казалось, не продохнуть от чада, сразу заслезились глаза. В центре дымил очаг, над медленным огнем на вертеле поворачивали тушку, более всего похожую на освежеванного кота. За завесой дыма виднелось человек шесть крестьян, сидящих на корточках у стены. У противоположной стены замер, скрестив ноги, сам староста. За его спиной виднелся тяжелый коричневый занавес, перегораживающий помещение. Тайсс поклонился и уселся у огня. Староста передал ему деревянную миску с похлебкой. Лютор занял место рядом с учителем. Староста поглядел на него с сомнением, но все же протянул еще одну миску. Гусс взял посудину с дымящейся сизой бурдой и постарался убедить себя, что не так уж сильно она попахивает блевотиной и тухлой рыбой. — Нынче с вами воспитанник, — обратился староста к Тайссу и с шумом втянул полный рот варева. — Да, — подтвердил священник, из вежливости едва прикасаясь губами к вонючей миске. — Я уже старый, надо готовить преемника. Староста задумчиво чавкал, по его клочковатой бороде стекала мутная жижа. — Да какой же вы старый! — запротестовал он. Тайсс снисходительно улыбнулся. — Старый, старый. Еще несколько раз вот так выберусь, а там уж… Он замолчал с загадочным видом, собираясь с силами для следующего глотка. Из-за занавеса раздался непонятный звук — то ли сдавленное рыдание, то ли стон. Гусс с облегчением поставил миску и повернулся в ту сторону. — Что там у вас? — резко спросил он. Что-то в этом звуке было такое, от чего он весь покрылся мурашками и ощутил, будто помещение стало еще теснее и душнее. Староста побледнел. — Ничего-ничего, — торопливо ответил он. — Вы устали, вот вам и показалось… Вы кушайте! Звук повторился отчетливее. Сердце Гусса забилось часто-часто. Он вскочил, неловко задел миску и расплескал всю похлебку. — Парень, сядь-ка, — распорядился Тайсс. Староста подхватился с места, неожиданно проворно стал между Гуссом и занавесом. — Не ходи туда, — попросил он и обреченно уставился на послушника расширившимися глазами. Лютор оттолкнул хозяина и рванул занавес. Тот треснул пополам. Открылось пространство такого же размера, как то, где они все сидели. Пол был усыпан заплесневевшей, гнилой соломой. В дальнем углу кучей валялись грязные простыни. Воняло еще хуже, чем от здешних кушаний, — это был острый, тошнотворный запах смертельной болезни. На Гусса потрясенно уставились две заплаканные женщины. Между ними лежала девушка не старше семнадцати. Она обливалась потом, корчилась на соломенной подстилке, светлые спутанные волосы вымокли. Лицо в красных пятнах румянца будто светилось в полутьме, как уголек под пеплом. Тайсс поднялся и подошел, хромая. — Черная горячка? — спросил он женщин. Те закивали и испуганно отодвинулись. Гусс шагнул к больной. И застыл, очарованный. Хоть и в смертельной лихорадке, но это было самое красивое лицо на свете. Прекраснее он в жизни не видел. Лицо измученного ангела. Внутри его глаз вспыхнул огонь боли — признак того, что Зигмар благоволит ему. В пальцах забегали мурашки, и он крепко сжал кулаки. — Она выживет? — спросил Гусс, не в силах оторваться от ангельского личика. Тайсс положил руку на его плечо, успокаивая. — Это черная горячка, парень, и конец близок. Если бы оставалась хоть малейшая надежда, они бы привели ее ко мне. Подошел и староста. Он смотрел на девушку застывшим взглядом, полным горечи. У Гусса глаза горели от боли. Что-то нарастало внутри, закручивалось воронкой, набухало грозовой тучей. — Она ведь еще не умерла, — сказал он и стряхнул с себя руку Тайсса. Стал перед ангелом на колени. — Не прикасайся к ней, — хотел предупредить священник. — Горяч… — Это ты не прикасайся ко мне! — взревел Гусс и яростно глянул на учителя. В нем внезапно всколыхнулся грозный гнев, жар и боль от глаз разбежались по всему телу — словно лихорадка, терзавшая ангела, перекинулась на него и затмила разум. Тайсс, пораженный тем, как заговорил его послушник, в страхе отшатнулся. Гусс, не обращая более на него внимания, повернулся к ангелу. Голова девушки металась из стороны в сторону, она стонала. Глаза были зажмурены, губы приоткрыты, испарина блестела, как россыпь крошечных жемчужин. Светлые подстриженные волосы прядями прилипли к мокрому лбу, в ямке между ключицами скопилось маленькое озерцо пота. Лютору казалось, что он смотрит не на девушку, а на сияющий золотом святой образ, который по случайности бросили в этой юдоли скорби, да еще и втоптали в грязь. Неистовый огонь, как живой, бушевал внутри Гусса. Он положил ладонь на лоб девушки, и руке стало горячо и больно, словно она потрогала пламя. Откуда-то издалека донесся голос Тайсса: — Не смей! Нельзя! Гусс крепко прижал руку к пылающему лбу страдалицы. Показалось, что от прикосновения кожа сейчас лопнет. Он ощутил, как кровь течет по ее жилам. Почувствовал болезнь — она кипела и бурлила, словно вода на огне. Затем, словно во сне, перед ним понеслась череда видений. Вот она еще здорова — у нее упругая и гладкая юная кожа, сияющие глаза, волосы треплет теплый ветерок. Вот она оглядывается через плечо и смеется чистым, ясным смехом, словно поймала ускользающее счастье. Ее сердце бьется сильно и ровно, она здорова, как молодой дубок. И вдруг глубоко-глубоко, куда не дано заглянуть никому из смертных, он увидел ее душу. Дрожащий огонек в гибнущем храме тела. Пламя свечи на сквозняке, над разломом, разделяющим жизнь и смерть. «Вернись». Он сам не понял, как ему удалось с ней заговорить. Он ничего не имел, кроме внутреннего пламени, священного огня, и этот огонь помог его душе покинуть тело и прикоснуться к душе девушки. И она откликнулась! Совсем одна среди тьмы, в бесконечном пространстве небытия, напуганная и потерянная, и все же она его услышала. То, что осталось от ее естества, отозвалось на его зов! «Вернись, дочь моя». Она приблизилась. Душа боролась с притяжением тьмы, сопротивлялась ужасной тяжести, которая тащила ее вниз. Вот она вынырнула… Гусс снова увидел ее такой, как прежде, — ослепительно красивой, жизнерадостной, веселой. «Вернись». Она протянула хрупкую руку. Тонкие пальцы дрожали, ловили, нащупывали опору. Он хотел поймать их, но поймал только пустоту. Она ускользала. Нахлынул страх. Он зашел слишком далеко, глубоко погрузился в колодец тьмы и сейчас сгинет вместе с ней. «Не сдавайся! Вспомни, что ты живая! Сопротивляйся!» Она сделала еще одно отчаянное усилие, но было поздно. Ангельское лицо показалось в последний раз, из глаз брызнули слезы. Она боялась. Его сердце готово было разорваться от горя. И вот ангельский образ потускнел. Душа уплыла, потерялась среди теней, развеялась, словно дым. Ее последний отголосок растаял в непроницаемой тьме, ушел далеко, туда, где его уже не достать. Гусс неподвижно завис над бездной. Он тянул руку вслед исчезнувшей душе и бессмысленно хватал пустое темное пространство. Огонь внутри него погас. У него не хватило сил. Он вздрогнул, оставшись в одиночестве в холодной пустоте, и почувствовал, что щеки у него мокрые. Это слезы. Он плачет. Раньше он никогда не плакал. Ангел канул в бездну. Откуда-то издалека, словно из-под воды, он услышал голос Тайсса. Старик то ли громко звал его, то ли что-то повторял нараспев. Голос звучал испуганно. Гусс не прислушался. У него в голове звучали только слова, сказанные несколько дней назад. «Ты потерпишь неудачи, ты будешь сомневаться. Никто без этого не обходится». «Я не потерплю неудач». «Еще как потерпишь». «Нет! Могущество Зигмара безгранично». Холодный мир, где он только что побывал, показал ему, что это неправда. Ничто не безгранично, и есть пределы, за которые не дано выйти. Лютор поднял к глазам руку — ту самую, которой он не смог поймать умирающую душу. Рука была мощная и крепкая, задубевшая, как старая шкура. «Зачем Ты дал мне такие руки?» Ответа не последовало, он услышал лишь эхо холодной бездны. И еще — разрывающий сердце отзвук последних рыданий ангельской души. Слез страха. Еще один день они потратили, чтобы выйти из долины с ее противоположного, северо-восточного края. Мулы неохотно пробирались по размытым тропинкам, от сильного дождя с ветром шерсть их топорщилась, и они плохо слушались поводьев. Тайсс так же ехал верхом, покачивался, плотно кутался от холода. Он все еще сердился и ни слова не проронил с тех пор, как они покинули Хнель. Гусс шагал впереди учителя, подставляя лицо дождевым каплям. Молот он без усилий нес на плече. Остановились они, только когда поднялись на склон и впереди открылась широкая плоская равнина под низко нависшим небом. Угрюмое величие впечатляло. — Ты же мог погибнуть, — наконец разомкнул уста Тайсс и неловко заерзал в седле. Он говорил так же резко, как и тем вечером, когда все случилось. — Но ведь не погиб, — отвечал Гусс. — Если бы ты был один, то так и случилось бы. — Я был не один. Гусс даже не повернулся к учителю, мрачно уставился на небо в тучах. С того мгновения, как он ушел из дома старосты, с его лица не сходило убитое выражение. Глаза провалились еще глубже, под ними залегли заметные тени. — Ты не служитель Морра и не врачеватель, — продолжал Тайсс назидательно. — Ты способен прийти на выручку живущим, но не в силах гоняться за отлетевшими душами. — Зачем же тогда мы нужны? — Как зачем? — Священник, кажется, снова рассердился. — Мы даем надежду. Мы показываем, как оставаться сильными. Мы утешаем, когда никто другой не может утешить. Лицо Гусса чуть разгладилось. Когда он печалился, то казался совсем юным и ранимым. — Я ведь почти спас ее. — Его голос дрогнул. Тайсс посмотрел на послушника ласково. — Это не твой дар, юноша. Ты рожден, чтобы сражаться. Гусс снова с несчастным видом посмотрел в небо. Слезы у него уже кончились, но губы надулись и дрожали. — Она была ангел. — Именно так, — ответил Тайсс и тронул мула коленями, чтобы поравняться с учеником. — Такие редко встречаются, но мир весьма велик. В нем есть и бесы, и чудовища, и небесные духи, и милосердные ангелы благодати. Он протянул и положил на плечо Гусса морщинистую руку. — Она не единственный ангел. У тебя вся жизнь впереди, и ты еще в этом убедишься. Глава пятнадцатая Мила проснулась — уже стоял белый день. Полежала, не двигаясь, слушая собственное дыхание. Боль пришла чуть погодя. Она заворочалась в койке, и тут же заныли руки. Ноги гудели еще с самого Хельгага, а теперь казалось, что они из свинца. Девушка подтащила себя повыше на соломенное изголовье. Во рту пересохло, глаза чесались. Как же она крепко спала, что не может сразу сообразить, где находится и как сюда попала. Ей ничего не снилось, и это оказалось как нельзя лучше. Когда они с Гуссом бродили по окрестностям, было иначе: только она задремлет — сразу приходят яркие и тревожные сны. Часто снилась Маргрит, то живая и настоящая, а то в виде жуткого умертвия. Снился Ганс, такой родной, такой косолапый и нескладный. Она не раз плакала по нему и по хорошей жизни, о которой мечталось, пока свалившаяся напасть не положила конец всем надеждам. Она даже отца Рейлаха видела во сне, и не в обличье ходячего трупа, а таким, как при жизни, — костлявым старикашкой. Пока не появился Лютор Гусс, из священников Мила знала только Рейлаха и думала, что других и не бывает. Когда старик, до боли непохожий на Гусса, появлялся в ее снах, с ним словно возвращалась прежняя жизнь, с дурной суетой, лицемерием и глубоко спрятанным страхом. От таких сновидений девушка пробуждалась с облегчением, несмотря на то что наяву за каждым углом поджидали ходячие покойники и другие опасности. Мила зажмурилась и потерла глаза. Такое чувство, что кожу стянуло от грязи. Лежанка дурно пахла, и Мила опасалась, что это она ее испачкала, а вовсе не тот, кто спал здесь до нее. С момента прибытия в Эйзенах ни на что не оставалось времени, кроме как ходить в строю и сражаться. Теперь она отчетливо ощутила, что грязная как свинья. Вот бы чего-нибудь поесть и попить. Хорошо бы умыться, расчесать спутанные волосы, заштопать дыры на платье и выковырять из него вшей. Какие милые, обыденные желания! Хочется заботиться о себе — значит, дела идут на лад. Мила перебросила ноги через край койки и поболтала ими над усеянным соломой полом. Домик оказался небольшим и почти пустым. В единственное незастекленное окно светило неяркое солнышко. Стены штукатурили давненько, они пожелтели и облупились. Она ночевала здесь в одиночестве. После сражения с нежитью в Эйзенахе уцелела едва ли половина жителей, и многие домишки стояли брошенные, занимай — не хочу. Мила поймала себя на том, что пытается угадать, кто жил здесь раньше. Когда вчера завершилась последняя стычка и девушка с ног валилась от усталости, было не до этих мыслей. В жилище не обнаружилось никаких вещей: ни одежды, ни молитвенных предметов, ни кухонной утвари, ни постельного белья. Только у стены стоял грубо сколоченный деревянный остов кровати. Пришлось напихать в него старых тряпок, чтобы стало помягче. После того как она много ночей спала где попало, и тряпки показались не хуже утиной перины и шелков. Бои с остатками войска нелюдей продолжались до середины вчерашнего дня. Горожане не отступили, как в прошлый раз, перед рассветом, пока темно; все держались до конца. Еще до того, как упал последний боец, стало ясно, что потери в войске людей огромны. Самый большой урон враг нанес фанатикам, которых вел в бой Лютор Гусс. Из сотен их остались десятки. Выживших, кажется, это нимало не смутило. Все с тем же жутковатым неиссякающим пылом они принялись за долгую и трудную работу: перетаскивали тела убитых в огромные груды, чтобы потом сжечь. Бойцы ополчения, измученные затяжной дракой с нежитью за городскими стенами, быстро решили, что фанатичные психи гораздо лучше справятся с этим неблагодарным делом. Они пошли назад в город, и Мила с ними. Она до смерти устала, прихрамывала и почти ничего не чувствовала, разве что смутное облегчение от того, что все закончилось. Люди принялись было вяло убирать мусор со стен и улиц, но эти попытки быстро сошли на нет, и горожане расползлись по домам, а кто и по питейным заведениям. Староста Трайхер им совсем не препятствовал — когда Мила видела его в последний раз, он как раз держал путь туда же. Саму ее переполняла решимость не ложиться отдыхать до возвращения Гусса. Наверное, целый час Мила стояла, прислонившись к стене домика, где собралась устроиться, и ждала, что Гусс вот-вот войдет в ворота. Но он, наверное, остался на поле боя и, как всегда, совершал там долгие обряды над мертвыми и умирающими. Потом глаза у Милы стали слипаться, и она доковыляла до койки, рухнула в кучу тряпья и уткнулась в него лицом, не обращая внимания на вонь. Она с наслаждением провалилась в сон, как в пропасть. И вот проснулась и даже не представляет себе, сколько времени прошло. Как же в горле пересохло и как чешутся глаза! Девушка тяжело поднялась, вперевалку дошла до двери и с силой ее распахнула. На улице гулял прохладный ветерок, моросил дождик, но все равно показалось, что свет слишком яркий. Повсюду валялся мусор. Чуть поодаль возле захудалого домишки, который, она знала, приспособили под распивочную, в сточной канаве развалились двое. На крышах напротив расселись упитанные, солидные вороны. Мила сделала шаг и чуть не споткнулась о мешок с костями, лежащий прямо у порога. Мешок зашевелился, и у него обнаружилась весьма неопрятная голова. Это был Шлехт, и выглядел он еще хуже, чем раньше, — если только такое возможно. На лбу зияла уродливая рана с пожелтевшими краями и запекшейся до черноты серединой. Он выпростал из рукавов рубища тощие, как перья для письма, трясущиеся пальцы. Разглядел Милу и сразу заулыбался, ввалившиеся щеки собрались складками. — Женщина! — завопил он. — Очнись! Славь Зигмара! От домика до центра города они пошли вместе. Солнце поднялось уже высоко, но из-за пелены облаков светило тускло. Лениво клубился дым от огромных костров, пахло горелой плотью. На улицах тут и там лежали люди — кого одолела усталость, а кого опьянение. Да и у тех, кто еще держался на ногах, глаза смотрели в разные стороны. Все двигались медленно и неуверенно, и только немногие с грехом пополам узнавали Милу. Она и думать забыла, что когда-то боялась больших городов. Люди в Эйзенахе оказались в общем такими же, как знакомые ей с детства жители Хельгага. Ну, одеты понаряднее, ну, ведут себя немного иначе. Но когда появлялись ходячие мертвецы, и те и другие орали от ужаса совершенно одинаково. Сейчас горожане выглядели как собственные неприкаянные тени. Видимо, никак не могли поверить, что долгий кошмар закончился. Гусс подарил им победу, на которую они перестали и надеяться, и потрясение от этого еще не прошло. — Казалось бы, все должны радоваться, — пробурчала Мила, обходя обширную лужу помоев прямо посреди улицы. — И почему они не радуются? Шлехт не реагировал. Он шагал рядом с девушкой и вид имел совершенно счастливый, он то бормотал под нос, то осенял себя знаком кометы, то вдруг выкрикивал имя Зигмара. Все это он делал наобум, без всякого смысла, но, кажется, это его искренне радовало. Мила только сейчас заметила, что его одежда перепачкана невероятным количеством крови. Кое-где она проступала так обильно, что казалось, будто Шлехта в нее окунали. Они вышли на центральную площадь и приблизились к дому старосты. Здание стояло обшарпанное — не то что в день, когда они его впервые увидели. Большая часть убранства пропала. Наверху торчал кое-как обтесанный флагшток. Возле пустого дверного проема подпирали стену несколько мужчин с кружками в руках. Мила приблизилась, и они попятились от нее. Все в Эйзенахе уже знали, кто она такая и с кем пришла. С ними был Трайхер, он явно ее поджидал. В отличие от остальных, он, очевидно, нашел время побриться и переодеться в чистое. Смертельная бледность сошла с его лица. Он даже вроде выглядел менее обрюзгшим, хотя, скорее всего, просто так казалось при дневном свете. — Я все думаю — когда ты появишься? — обратился он к девушке. — А что тут у вас нового? — поинтересовалась Мила, настороженно оглядывая кучку мужчин и отводя в сторону цепкие лапки Шлехта, которыми он немедля ухватился за ее юбки. — Да вот восстанавливаем, что можем, — ответил Трайхер. — А неплохо, чтобы твой священник оказался под рукой — вдруг потребуется помощь… При упоминании Гусса Шлехт вдруг визгливо рыкнул. Он, хоть и весь перемазанный кровью, все равно напоминал комнатную собачку, которую спустили с рук и бросили среди волчьей стаи. — А разве Гусса здесь нет? — Его здесь в последний раз видели, когда еще не рассвело. — Ну, он же заслужил небольшой отдых, так ведь? — заступилась за священника Мила. Ей вдруг стало тревожно. — Отдых? — Трайхер смотрел на нее с холодной улыбкой. — Рискну предположить, что заслужил. Улыбка сползла с его лица. Он отлепился от стены и приблизился к Миле. Староста был не очень-то высокого роста, но все же взирал на нее свысока. — Не надо думать, девочка моя, что я вам не благодарен, — сообщил он, хотя благодарности в его голосе не слышалось ни капли. — Только вот раньше я управлял городом нормальных людей. С ними бывало непросто, они и не приближались к совершенству, но по крайней мере понимали, что нужно соблюдать порядок и обеспечивать свою жизнь. Теперь полюбуйся, что мне оставляет твой священник. Мила повернулась посмотреть, куда указывал староста. На противоположной стороне площади кучкой стояли фанатики. Те, кто остался при памяти, нараспев повторяли какие-то слова. Другие хранили молчание и странно подергивались. Некая женщина обнажилась до пояса и размеренно хлестала себя через плечо грубой плетью. Рядом мужчина развалился прямо в грязи и совал ее пригоршнями в рот, явно не соображая, что делает. — Они не слышат здравых речей, — печально сказал Трайхер. — И сами едва могут связать два слова. Все, к чему они стремятся, — это убивать, или без конца петь, или бить себя плетью. Он отравил их разум. Шлехт сердито насупился, слушая старосту, и сжал сухие кулачки. Мила ласково тронула его за плечо. Фанатики нравились ей ничуть не больше, чем Трайхеру, но она знала, что до появления Гусса они поступали немногим лучше — гнили в трущобах и ни на что не надеялись, а более благополучные горожане не обращали на них никакого внимания. — Что вам больше не по нраву, староста? — спросила Мила. — Что они теперь не слушают ваших приказов или что они вообще существуют? Трайхер бросил на нее двусмысленный взгляд. — Я же уже сказал: дело не в том, что я вам не признателен. Просто хотелось бы знать, что мне теперь с ними делать и кто поможет привести город в порядок. Единственный, кого они слушают, — это твой священник. Если бы ты попросила его перекинуться со мной буквально парой слов, многое бы прояснилось. При упоминании Гусса Миле снова стало страшно — совсем как тогда, в Хельгаге, когда он бросил ее там одну. — Он вовсе не мой священник, — сказала она с вызовом, чтобы прогнать страх. — Я понятия не имею, где он сейчас, но он скоро вернется. Он обещал. И да будет вам известно, что он не из тех, кто нарушает обещания. Гусс вышагивал на восток вдоль длинного оврага, борясь с тупой болью в ногах. Молот он нес на плече. Он только что отмыл его от запекшейся крови. Целый час он отчищал фигурную золотую поверхность от скверны, а потом еще час проводил обряд освящения. На своем непростом жизненном пути Лютор сменил много боевых молотов, и каждый следующий был мощнее и красивее, чем предыдущий. Нынешний, очень древний, овеивала слава давно почивших адептов веры, не то что первое его оружие, полученное в юности в наследство от Тайсса. Ему казалось кощунством, если на поверхности засыхала кровь, и, прежде чем приниматься за новые подвиги, он с великим тщанием приводил молот в порядок. И вот теперь он шагал, час за часом, назад к Драквальду. Эйзенах, Хельгаг и другие здешние поселения вытянулись в линию вдоль пустошей, разделяющих горы и лес. За долгие месяцы войны с проклятой напастью — ходячими мертвецами — Гусс ни разу не отважился зайти в чащу, под кроны деревьев. Да и ни один человек, у кого есть голова на плечах, не осмеливался туда ходить. Но больше нельзя обходить ненавистный лес десятой дорогой. Оживших покойников становилось все больше и больше, и выходили они именно отсюда — из леса. Гусс ступал тяжело, с трудом тащил свое громоздкое тело вдоль извилистого оврага. Лоб блестел от пота, хотя с севера дул прохладный ветер. Под плащом тускло отсвечивали доспехи — с годами они стали для священника второй кожей. Он шагал в молчании, без всяких молитв, сжав тонкие губы. Время от времени останавливался, ненадолго опускал молот и отдыхал, согнувшись и упираясь руками в колени. Даже с кончика носа срывались капли пота. Он задерживался ровно настолько, чтобы пришло в привычный ритм дыхание. Иногда съедал немного вяленого мяса из выдолбленной тыквы, висящей на поясе. Если он оставался на месте слишком долго, то мускулы постепенно сводило, будто они разучились жить без напряжения. Вес латных пластин давил на плечи, как воловье ярмо. В такие моменты он видел перед собой только ее одну. «Надо было ей все объяснить. Сама она не поймет». Он распрямлялся, тяжело топал подкованными железом сапогами вверх по склону. «Она рассердится». Он не поднимал глаз, смотрел не отрываясь на булыжники и щебенку под ногами, словно среди них притаилась скверна и он должен ее обнаружить. «Это моя слабость. Она как-то влияет на меня, а я не сопротивляюсь». Он сжал рукоять верного молота, словно от этого могло стать легче. «Надо было ей все объяснить». Гусс взобрался на вершину склона, и открылся простор. Даже дух захватило — он так и замер с молотом наперевес. Серый купол неба над головой, завывает ветер, холодит блестящее от пота лицо. Плащ полощется за плечами, как парус. Неоглядная даль раскинулась до горизонта. Возвышение, где он стоял, почти лишилось растительности — неутихающий ветер выдул отсюда все, кроме редких кустиков травы. Кто-то поставил здесь низкий каменный столб, давно заросший мхом и лишайником. Некогда все его четыре грани украшали изображения чьих-то голов, но время их почти стерло. С трех сторон к возвышению подступал бесконечный лес, похожий на огромное скопление мрачных облаков, как будто на горизонте собиралась буря. Сосны с темной глянцевой хвоей, раскидистые дубы и ясени стояли плотно, почти не пропуская солнечный свет; землю под ними окутывал покров тени. Гусс мог отсюда видеть местность на много миль. Лес напоминал гигантское, небрежно брошенное покрывало в морщинах и складках. Его пронизывали глубокие темные расселины, будто старые, кое-как зарубцевавшиеся шрамы. Тут и там над кронами возвышались зазубренные скалы серого гранита, казавшиеся просто оспинками на обширном лице лесного полога. Гусс глубоко вдохнул, пробуя воздух на вкус и запах. Даже здесь, на возвышенности, к свежему дуновению ветра примешивались нотки сырости и перегноя, а за ними долетали сладковатые миазмы тления, острый мускусный звериный дух и наконец — металлический привкус крови, много лет пропитывавшей землю. Эти запахи он знал, как и любой смельчак, хоть раз заходивший в глубину леса, под густые кроны. Он поднял молот обеими руками. Золотое навершие холодно блеснуло. «Как Ты всегда направлял меня…» Гусс не торопясь осматривал ландшафт. Сердце уже успокоилось после утомительного подъема и вернулось к привычному ритму. «…Направь меня и ныне. Покажи мне сердце тьмы». Он шевелил губами почти беззвучно. Рукоять молота сделалась теплой, будто внутри нее тлели угольки, а теперь разгорелись сильнее. «Покажи мне, откуда они берутся. Покажи, где рождается скверна». Он принялся раскачиваться туда-сюда и все так же пристально оглядывал лес. С каждым движением он видел все больше и больше. Роща древних ясеней, что стоит там с начала времен, посеревшая от времени, скрытая от всех и забытая. Меж деревьев высится разрушенная башня, белая, как слоновая кость, сплошь покрытая странными кольцеобразными рунами. Стая птиц с красными крыльями летит над лесом к северу; у птиц светящиеся глаза, вытянутые тела и крючковатые когти. «Покажи мне». Рукоять молота нагрелась сильнее. Золото на навершии потемнело. Гусс закрыл глаза и продолжал двигаться, всей душой желая найти то, что ищет. Из чащи раздавался тяжелый топот, острые копыта взбили землю вдоль глухих троп, ведущих к местам сборищ. Стадные камни покоились на таинственных полянах, вокруг них лежали черепа убитых, и все это опоганили во время многочисленных пьяных оргий. Сквозь тысячелетнюю седую кору с трудом пробивались новые побеги. Все шевелилось, волновалось, бурлило. «Покажи мне». Картина в его голове пришла в движение и стала цельной. Стадные камни в глубоких расщелинах. Огромные чудовища с головами быков и лошадей лезут напролом сквозь колючие кусты. Хриплое дыхание из раздувающихся ноздрей, брызги слюны. Покойники в могилах корчатся в конвульсиях и роют землю изнутри. Из стволов деревьев высунулись лесные духи — их силуэты отсвечивают зеленым, они злобно хихикают. Весь Драквальд собирается вместе, сплоченный некоей силой, живущей в самом его сердце. Он соберется и хлынет смертоносным потоком на земли людей. «Покажи мне, где оно берет начало». Лес словно раскрылся перед ним. Сначала смутно, затем он увидел совершенно четко, как если бы смотрел не мысленным взором, а открытыми глазами. Ручейками непроницаемой тьмы текут порождения скверны, соединяются, смешиваются, сливаются вместе, как струи расплавленного металла. Среди них есть и люди, на них вместо одежды звериные шкуры, они возносят хвалу темным силам, умеющим поднимать мертвых из могил. Они пришли с запада, из трущоб Города Ульрика, из поселений на реке, с постоялых дворов, битком набитых всяким сбродом. Среди них и простолюдины с тупыми лицами и безумными глазами, и знатные люди, превосходно одетые и вооруженные. Все они идут на восток. Кончены пьяные и кровавые оргии, и теперь они устремились напролом сквозь чащобу, и рычащие звери крадутся бок о бок с ними. Живые и восставшие из могил, зверолюды и духи, оборотни и ведьмы — всех словно влечет зов. Гусс зажмурился сильнее, рукоять молота стала совсем горячей. Мгновение он видел все необычайно отчетливо. А потом она заслонила все. Такая же, как в последний раз, на поле боя, в компании алебардщиков, — сердитая, раскрасневшаяся. Видения леса дрогнули и расплылись. «Не сейчас!» Теперь она виделась ему как во время того их разговора — мрачнее тучи, руки уперты в пухлые бока, вид ужасно возмущенный. «Знай, что я пойду за тобой, даже если придется сдохнуть по дороге, зато когда я тебя догоню…» Гусс вздрогнул и распахнул глаза. С настоящего, не из видения, неба снова хлынул бледный свет, фантомы исчезли, зато резко вернулись все чувства. Ноги подкосились, и он упал на колени. Голова кружилась, словно после обморока. Ветер охладил было его лицо, но теперь он снова облился потом. В висках застучало, дыхание сбилось, он выронил молот, повалился на землю и перекатился на бок. Долго лежал, не вставая. А когда наконец поднялся, почувствовал себя совершенно выжатым. Наклонился за молотом, пошатнулся и чуть снова не упал. Обвел глазами равнодушный пейзаж. Жесткая решимость на лице сменилась неуверенностью. Оглянулся через плечо на дорогу, по которой пришел из Эйзенаха, снова поглядел на Драквальд. «Знай, что я пойду за тобой…» Он ощущал и без всяких видений, что сам воздух пропитан скверной — казалось, ее можно рукой пощупать. «Я — тот, кто им противостоит. Мало кто способен дать им отпор, вот и приходится мне. Я сам их разыскиваю. Молю богов, чтобы они направили меня, жду, когда снизойдет озарение, и действую по наитию. И не знаю ни отдыха, ни покоя». Какое-то время Гусс собирался с духом, чтобы тронуться в путь. Стоял, не в силах шагнуть, удивлялся собственной нерешительности, гнал прочь смутившие его видения. Только больше не молился и не обращался мыслью к манускриптам, которые всегда носил в свитках на поясе. Гуссу мерещилось, что ветер тащит его назад, туда, где она его ждет. Поток воздуха, как живой, тянул его за плащ и обнимал за туловище. Лютор даже чуть качнулся, словно вихрь и вправду вот-вот увлечет его за собой. Наконец скрепя сердце он сделал первый шаг вниз по склону. А сделав его, уже не останавливался. Молот закинул на плечо. Каждый шаг давался тяжело, через силу. Гусс сам на себя слегка сердился за то, что делает, — такое случилось с ним впервые. Уголки его плотно сжатого рта недовольно опустились, а глаза полнились тихой грустью, которую за ним замечали с самого детства. Но он все равно шел. Один, навстречу мириадам темных сил. Именно так он поступал всегда, с тех пор как не стало старого Тайсса. «Ни отдыха, ни покоя». Наступили холодные дни. Последние проблески летнего тепла давно погасли, уступив место долгому сезону бурь. Ветер продувал насквозь полуразрушенные стены домов в Эйзенахе. В городе наладилось некое подобие нормальной жизни, но только подобие. У ворот, конечно, стояли вооруженные караулы, но остальные граждане убрали мечи подальше. Некоторые лавки снова открылись, но у большинства торговцев товаров на продажу не было. Посевы вытоптали, и крестьянам негде стало трудиться, они торчали без дела в городе, пропивали остатки сбережений и бормотали в свои кружки с пивом бесконечные проклятия. Только фанатики не теряли присутствия духа. Исчезновение Гусса не слишком повлияло на их картину мира, они все так же не переставая что-то повторяли нараспев и изнуряли себя постом. От ран, полученных в боях с нежитью, многие умерли. Тела не хоронили, а сжигали в кострах вдалеке от городских стен. Эти смерти нисколько не снизили кипучего настроя и даже, кажется, подкрепили его. Между тем еды едва хватало; сельские угодья вокруг Эйзенаха стояли разоренные, и пополнить запасы провианта стало нечем. В городе уже прирезали всю скотину. Когда сгоняли в одно стадо оставшихся свиней, их визг долго стоял у всех в ушах. Староста Трайхер изо всех сил пытался поправить то, что можно, но его постная мина говорила: он сам не верит, что получится что-нибудь наладить. Зимы на севере Империи суровые, а свалившиеся на Эйзенах беды совсем лишили город сил, сделав угрозу голода опаснее. В такой обстановке все, конечно, были на взводе. Однажды вечером некая компания набралась храбрости и решила как следует поколотить фанатиков, потому что их нескончаемое пение и самобичевание действовали всем на нервы. Драка на главной улице состоялась, но длилась недолго. Зачинщики быстро поняли, что те, у кого нет больше надежды, дерутся не на жизнь, а на смерть. Нападавшие отступили. Двое из числа заводил остались лежать посреди улицы. Тела потом куда-то делись, а Трайхер решил закрыть глаза на происшествие. Фанатиков оставили в покое, и они принялись распевать свои гимны с удвоенным рвением. Вскоре после этого случая Мила покинула город и отправилась по почерневшим полям куда глаза глядят. За ней, как верный сторожевой пес, увязался Шлехт. С тех пор как стало ясно, что Гусс не вернется, у Милы сменилось много разных настроений. Сначала она впала в ярость, швыряла проклятия в безответные стены своей лачуги и пинала лежанку, которая и без того держалась на честном слове. Затем успокоилась и сказала себе, что вообще-то священники пользуются дурной репутацией и верить их обещаниям — последнее дело. В том, что одному из них удалось на какое-то время заморочить ей голову, нет ничего удивительного. Он ведь образованный, искушенный в книжной премудрости и красноречии, а она кто? Простая крестьянка, толстомясая и тупоголовая. Потом ее грозовой тучей накрыла темная пелена тоски. Мила прекрасно понимала, что Гусс не простой священник. Она такого священника, да и просто человека сроду не встречала. За короткое время он показал ей совсем другую жизнь, шире и разнообразней, чем привычное ежедневное выживание. Да, он вечно оставался мрачным и набожен до такой степени, что хотелось в отчаянии наорать на него, но набожность давала ему поистине поразительную силу. Он ничего не боялся, и все ему приходилось по плечу. Находиться с ним рядом, хотя бы недолго, — все равно что своими глазами увидеть ожившую старинную легенду. В довершение Мила допускала смелую мысль, что славный герой соизволил поместить ее в категорию людей, чья судьба ему небезразлична. Хотя Гусс часто проповедовал, что священна жизнь каждого человека, ей хотелось верить, что среди множества его забот и обязательств есть теперь главная забота — о том, чтобы она выжила. Может, так оно и есть, поэтому он не взял ее с собой. Или это все ее глупые выдумки на ровном месте. Так или иначе, она испытывала боль оттого, что его нет рядом. Одиноко, тоскливо, грустно. Мила шагала без оглядки по изъезженной дороге. Губы она сердито сжала. Шлехт изо всех сил старался поспеть за ней, но вскоре задышал хрипло и натужно и стал еще больше похож на старого сторожевого пса. — Куда это мы? — жалобно заскулил он. — Подальше отсюда, — только и сказала Мила. — Мне все равно, только бы унести ноги из этого города. Она и вправду понятия не имела, куда направляется. Она когда-то заявила, что последует за Гуссом, куда бы он ни пошел, и теперь ясно понимала, что брякнула глупость. Даже знай она, куда его понесло, идти по следам у нее не было сил. Вскоре ноги разболелись от ходьбы. Посреди чашеобразной низины — это когда-то засеянное поле вытоптали нелюди — одиноко торчал обгоревший остов дерева. Мила доплелась до него и грузно уселась. Шлехт обрадовался передышке и повалился рядом на спину, хватая ртом воздух. Острая, как у курицы, грудная клетка судорожно вздымалась и опускалась под балахоном. — А почему ты не остался со своими? — помолчав, спросила Мила. Она заметила, в каком жутком состоянии кожа Шлехта. Возможно, он и бодр духом, но тело превратилось в совершенную развалину. Он поднял голову и уставился на девушку, явно не понимая, о чем его спрашивают. — Ну, с фанатиками, — пояснила она. — С такими, как ты. Почему ты с ними не остался? — С какими — такими, как я? — Шлехт обескураженно моргал. Мила глянула строго — ее настроение не располагало, чтобы при ней валяли дурака, но, кажется, Рикард искренне не мог взять в толк, что общего между ним и другими фанатиками. — Я тебя видела в той битве, — сообщила Мила. — Видела, как ты дрался. Наверняка ты раньше так не умел. Шлехт бросил взгляд искоса, каким смотрят на бродячего фокусника, чьи хитрости всем видны насквозь. — Никакого «раньше» не существует, сестра моя, — сказал он внятно, словно очень хотел, чтобы его поняли. — Есть только «сейчас». Хвала богам за это. — А как же твой дом? А Гёринген? По лицу Шлехта прошла тень, черты на мгновение исказились, как от боли. И снова все стало как прежде — застывшая улыбка, упрямый взгляд. Словно опустилась непроницаемая и пугающая твердолобая маска. — Мой дом — вся земля, — сказал он как отрезал. — Вот мой дом. И мой дом на краю гибели. Терпение Милы иссякло. Следить за мыслями Шлехта — задача не из легких. Если в них и есть логика, ее все равно не уловить. Ему крепко досталось в последнее время; хуже того, теперь он стал одержим борьбой. Если такое и может излечить, то как бы это лекарство его не отравило. — Ну хорошо, — мирно ответила Мила и отвела взгляд. — Тебе виднее. Вдруг Шлехт насторожился. Он внезапно перекатился на четвереньки, принялся принюхиваться и уже в точности стал похож на сторожевого пса. Ошарашенная Мила приподнялась. — Ты чего? Рикард и вправду зарычал по-собачьи и поскакал к противоположному склону низины, на бегу переходя в человеческое положение — на двух ногах. Мила двинулась следом, слегка напуганная его внезапной выходкой. — Эй, ты куда? Вернись! Шлехт мчался все быстрее. Как только он взбежал по склону на край чашеобразного поля, там показались непонятные фигуры — десятка два или больше, все верхом, закованные в доспехи. Рикард с разбегу прыгнул на первого в строю всадника, брызгая слюной и царапаясь. Всадник — могучий человек с лицом убийцы — отбросил Шлехта ударом кулака, тот упал и забился в припадке. Неизвестный вытащил молот и замахнулся. Его лысую башку покрывали шрамы, руки спрятались в кожаных перчатках. — Остановитесь! — закричала Мила и побежала со всех ног. — Пожалуйста, не трогайте его! Он болен! Другой всадник, тоже ехавший впереди отряда, резко дернул головой. Тот, что с молотом, нехотя натянул поводья и опустил оружие. Мила добежала до края низины и теперь, тяжело дыша, разглядывала человека, который одним жестом спас Рикарда. Его немолодое, угловатое и обветренное лицо испещряли глубокие морщины. Из-под широкополой шляпы торчал внушительный подбородок, а вот выражения глаз было не разглядеть. На длинном кожаном пальто, когда-то дорогом и красивом, живого места не осталось от пятен грязи и копоти. Вид человек имел усталый, словно ему все на свете надоело. — Твоему другу следует вести себя осмотрительнее, — заметил человек. — Удо не любит упускать возможности. — Извините его, господа, — проблеяла Мила, грубо хватая Шлехта и оттаскивая от всадников. — Он не в своем уме. Человек в шляпе чуть склонил голову. — Что ж, тогда ты искупи его вину, — сказал он. — Мы направляемся в город Эйзенах. Это далеко? Мила кивнула, держа Шлехта в объятиях, чтобы он не дергался. От удара по голове несчастный совсем одурел — обслюнявил ей все руки. — Да, далеко. И да будет вам известно, там остались почти одни руины. Носитель шляпы тонко улыбнулся, словно ничего другого и не ожидал услышать. — Проводи-ка нас туда, — распорядился он. — Нам не по пути, — ощетинилась Мила. В прошлой жизни она наверняка устрашилась бы этого властного тона, но после знакомства с Гуссом строгость прочих мужчин ее больше не впечатляла. Лысый, который чуть не убил Шлехта, насмешливо фыркнул и сплюнул на землю. — По пути, — уверенно заявил человек в шляпе. Он говорил тихо, но было очевидно, что он не привык повторять дважды и не потерпит возражений. Остальные всадники окружили ее и Шлехта, глазея с презрительными усмешками, и девушка не сомневалась, что любому из них ничего не стоит свернуть шею им обоим. Мила еще мгновение поупрямилась, потом пятерней отбросила волосы со лба и посмотрела на обладателя шляпы самым вызывающим взглядом, на какой была способна. — Не по пути, — повторила она. — И не будет по пути, если вы не назовете вескую причину, почему я должна делать то, что вы велите. Носитель шляпы тронул поводья, и его конь пошел прямо на Милу. Она нервно сглотнула, но не тронулась с места. Всадник приблизился, вынул из-под рубашки серебряный медальон и покачал им перед самым носом девушки. На лицевой стороне увесистого металлического диска красовался выгравированный знак кометы. Шлехт разглядел его и помертвел. — Это символ моей службы, — мягким голосом сообщил всадник. — Наверное, ты знаешь, что он означает? Вот твой друг, по-моему, знает. Конечно, Мила отлично знала, что это за эмблема, хотя бы понаслышке. Ни одна живая душа во всей Империи не могла не узнать значок охотника на ведьм. Историями об этих людях пугали детей, да и взрослые тряслись и молили судьбу, чтобы никогда не встретиться с охотниками на ведьм воочию. Напускная храбрость слетела с Милы в один миг, ладони вспотели. — Я не знала, — промямлила она, страшась поднять взгляд на обладателя медальона. — Ничего удивительного, — спокойно сказал охотник на ведьм, заправил подвеску назад под рубашку и взял поводья. — Давай ты перестанешь делать глупости. Иди впереди меня и своего урода захвати с собой. От него отвратительно пахнет, но дух его тверд. Он машинально повел плечами, и под пальто на поясе обнаружилось оружие пострашнее молота — пистолеты. — Твердость духа еще понадобится, — сообщил он. — Причем всем. Глава шестнадцатая Чем дальше вниз, в лесную теснину, тем становилось темнее. С ветвей свешивались, словно петли с виселицы, ползучие растения. Тропа утонула в топком болоте из липкой грязи вперемешку с месивом гниющих листьев и ползучими гусеницами. Воздух стал горячим и сладковатым, при том что за пределами леса, в пустошах, уже бушевали и несли холод осенние бури. День перевалил за середину, тени в лощинах сгустились и из лиственно-зеленых стали темными, как ягоды белладонны. В кронах назойливо, панически щебетали птицы. Корявые стволы деревьев поскрипывали, между корнями сновали мохнатые зверьки, словно наступающие сумерки пугали их. Гусс по сторонам не смотрел. Он шагал прямо по колючим кустикам и сорнякам, руками раздвигал в стороны ветви берез, которые то и дело норовили хлестнуть его. За ним оставалась неровная полоса примятой травы, словно кильватерный след от корабля. По латным пластинам струился сок растений, похожий на слезы. Он чувствовал, что лес враждебен. С каждым шагом в воздухе концентрировалась злоба. Он, можно сказать, ощущал ее вкус, словно некие споры ненависти вылетали из-под сапог и оседали на языке. Едва заметные тропинки вскоре вовсе затерялись; на пути стеной встали спутанные вьющиеся растения, да еще приходилось продираться через колючие заросли. Боевой молот тут оказался бесполезен, так что Гусс привязал его за спиной, а в руки взял охотничий нож с широким лезвием. Стало трудно понимать, где находишься. Не попадалось никаких приметных объектов, на которые он мог бы ориентироваться, — только плотный занавес из темных узловатых ветвей, с обеих сторон, без конца и края. Тем не менее он знал, что идет правильно, к самому сердцу леса. Вела ли его благодать богов или, наоборот, воля темных сил — Гусс не сомневался, что выйдет в самое нутро драквальдской скверны. Как чаще всего и бывало в его жизни, нужно просто верить. Он отодвинул в сторону спутанную завесу из ползучих растений, что источали вонь сгнивших прямо на ветках плодов — привет от давно ушедшего лета. Лес впереди чуть расступился, и лучи садящегося солнца здесь пробивались сквозь поредевший полог. Гусс прорубил себе дорогу сквозь остатки зарослей, перелез через заросший лишайником ствол и выбрался на открытое место. Каждое движение отдавалось сильной болью в мышцах. Он не мог припомнить, когда последний раз спокойно спал всю ночь, не просыпаясь. Он словно всю жизнь без остановки, от поселения к поселению, гонялся за мертвыми тварями. Долгое время он полагал, что набеги нежити в Империи случаются с незапамятных времен и происходят без всякой системы. Теперь становилось очевидно, что это большая ошибка. Единичные победы, как в Эйзенахе, не предотвратят следующих нападений; они станут повторяться снова и снова, пока не явится сила, способная им противостоять. Обитатели леса обычно враждуют друг с другом, но теперь что-то объединяет их в агрессии против людей, некий разум, какого в Драквальде еще не появлялось. Врагов сплачивает и вдохновляет сильная личность — адепт темной магии, или некромант, или падший волшебник, или колдун из дремучих северных земель. Наверное, самым правильным решением стало бы позвать людей и организовать сплоченную борьбу, массовый поход против новой угрозы. В Мидденхейме полно и боевых магов, и закаленных войной солдат. Если бы Гусс служил охотником на ведьм или военачальником, он, несомненно, так и поступил бы. Но он — ни то и ни другое. Еще когда Лютор был просто странствующим священником, у него не получалось иметь дело с политической элитой в городах Империи. Бескомпромиссность отнюдь не привлекала людей на его сторону, а коварные и лукавые ходы высокородных интриганов сбивали его с толку. Кропотливая работа по выстраиванию консенсуса сроду не была его сильной стороной, да еще когда правила слишком мудреные, а законы в соседних провинциях не вполне совпадают. Так что в деле Гусс привык рассчитывать на себя. Он всегда стремился докопаться до сути проблемы напрямую и полагался на свою незаурядную силу и нерушимую веру. Обычно для решения поставленных задач этих качеств вполне хватало, а ненадежные помощники, не такие сильные, как он сам, только помешали бы. Применительно к другому человеку это назвали бы гордыней. В случае Лютора Гусса это были просто твердость истинно верующего и отчетливое понимание, в чем он силен, а в чем слаб, приобретенное с долгим и горьким опытом. Гусс ступил на длинную извилистую тропу, ведущую на дно оврага. Над головой нависли, словно сгорбившиеся ведьмы, громадные деревья — у некоторых стволы были пошире, чем иная крестьянская хибара. На самом дне оврага тропа стала поровнее. Из подлеска торчали валуны, обросшие странным, бледно светящимся лишайником. Небо было видно только клочками между сводчатых крон. Гусс остановился, прислушался и услышал только собственное дыхание. Он оглянулся — масса деревьев заслоняла тропку и напоминала любопытную толпу, собравшуюся поглазеть на казнь. Прогалина, которую он протоптал на своем пути сквозь подлесок, уже виднелась плохо, словно неестественно быстро зарастала. Гусс пошел, ступая как можно осмотрительнее. Слышались только его шаги по камням и размеренный стук сердца: тук, тук. Гнилостный запах усилился, он царапал горло, мешал дышать. Еще через несколько шагов деревья расступились, открылась неширокая поляна. На ней тоже торчали валуны, высокие — в человеческий рост. Их вершины словно кто-то специально заострил, и они напоминали надгробья у дикарей Аравии. Лишайник на них светился ярче, желтыми огоньками, словно кошачьи глаза в темноте. Гусс сунул нож в ножны и добыл из-за спины боевой молот. Золотое навершие выглядело тусклым, неживым. На поляне явно не стоило останавливаться на ночлег: она была промозглая от сырости, открытая любому взгляду, а окружающая местность отсюда как раз не просматривалась. Но само место создавало впечатление еще хуже — здесь землю словно напоила смерть, пропитавшая черную почву, как кровь, долгое время вытекавшая из поверженного тела. А камни и глина поймали в ловушку предсмертный крик, заперли внутри себя, и он до сих пор беззвучно бьется там, хотя убийство свершилось давным-давно. Гусс обогнул валун, потом другой, стараясь не коснуться мерцающих наростов лишайника. На противоположном краю поляны деревья снова смыкались стеной. А потом он услышал звук. Мгновенно напрягся, поднял молот повыше, приготовился ударить. Сердце запрыгало, дыхание перехватило, застучала кровь в висках. Звук раздался вновь, справа — кто-то то ли хныкал, то ли сдавленно хихикал, — и опять растворился между огромных камней. Нет, это никакое не животное. Это скорее… человек! Даже похоже, что ребенок! Донесся всхлип, потом надсадный кашель, бульканье. «Как Ты всегда направлял меня…» Гусс шептал молитву и осторожно шел на звук, обходил жутковатые камни. Они мерцали, словно подмигивали. Вдруг что-то резко промелькнуло у самого плеча, Гусс отшатнулся. Почудилось, что разглядел рваный чернильно-черный плащ, сморщенное лицо с пустыми глазницами и крючковатым носом. Но нет, ничего там не было, только одинокое деревце торчало ближе, чем остальные, к светящимся камням. Кривое в узловатое, как уродливая старуха. Гусс поймал себя на том, что судорожно сжимает молот и часто дышит. Чтобы заставить себя успокоиться, принялся повторять обрывки молитв, и вскоре вера дала ему облегчение. «Да будет умерщвлен мутант, и да восславится гибель его. Ибо мутант оскверняет чистоту Человека, а Человек есть хозяин мира. Только Человек есть спасение мира и освобождение от скверны. Да будет вырублен лес, да будут затравлены чудовища, да будет умерщвлен мутант, и да восславится гибель его…» Продолжая шептать молитву, он снова повернулся туда, откуда слышал звук. В нескольких шагах на траве лежала свернутая куча тряпья. Прямо за ней возвышался самый крупный камень. Его верхушка представляла собой грубо высеченную голову быка, на ней виднелись длинные коричневые потеки. Вокруг свертка валялись перья, кости и ломти мяса, блестящие от запекшейся крови. Гусс ощутил, что аура зла сгущается. В горле застрял комок, и правильные слова, которые он повторял себе, вдруг прозвучали впустую и неубедительно. Он подкрался к груде тряпок. Она шевельнулась, толкнулась, дернулась, словно внутри извивался червяк или ползла гусеница. Гусс стоял всего в шаге и держал молот на изготовку. Он умел владеть собой, он долгие годы боролся со зловещими силами скверны, но сейчас сердце колотилось, а зубы выбивали барабанную дробь. От чего-то в этом свернутом рванье душа готова была уйти в пятки. Сверток зашевелился снова, тряпки раздвинулись. Показалась часть тела. Человеческого. Малюсенькая ручка, не длиннее Гуссовой ладони, отчетливо белела в сумерках. Снова раздался тот же звук — словно хнычет младенец, укрытый с головой. Гусс переложил молот в правую руку, а левую с опаской протянул к свертку. Поколебался. Затем все же потянул ткань на себя. На него печальными, испуганными глазами смотрел крохотный ребеночек. На вид не больше полугода, но не пухленький, как все младенцы, а какой-то иссохший, кожа да кости. Словно долго голодал и вот-вот отдаст концы. Ребенок уставился на Гусса и перестал хныкать. Лежал не двигаясь, не отводя широко распахнутых глаз. И вдруг улыбнулся. — Ты найдешь здесь свою смерть, священник, — молвило дитя. Гусс вздрогнул и отдернул руку. Младенец засмеялся, обнажились острые блестящие клыки. Он освободился от тряпок и с трудом поднялся на хилые ножки. Одна нога оканчивалась раздвоенным копытцем, одна ручка сгибалась в обратную сторону, вместо кожи ее покрывала звериная шкура. Он нетвердо держался на полусогнутых ногах, покачивался и ухмылялся. — Мы высосем твою кровь, Лютор Гусс, — сообщил кошмарный ребенок. У него была жуткая потусторонняя речь — детский лепет со взрослыми злобными интонациями. — Мы высосем твою кровь, пока ты еще жив, и ты успеешь увидеть, как мы ее выблюем обратно. Мы… Гусс взмахнул молотом, и золотое навершие размозжило тщедушную тварь в лепешку. По траве разлилась лужа черной крови вперемешку с ошметками костей, кожи и шерсти. Вроде от головы чудовищного младенца осталось только мокрое место, но голос продолжал звучать: «…Сдерем с тебя кожу полосами и развесим перед твоим носом. Мы вырвем твое сердце и скормим звериным вожакам. Мы…» Молот обрушивался снова и снова, вколачивал все глубже в землю окровавленные лохмотья. Наконец голос умолк. Гусс отступил на шаг, держа молот перед собой и тяжело дыша. Померещилось, что голова быка, вырубленная на навершии камня, тупо на него смотрит. Гусс медленно развернулся к ней спиной и по своим следам пошел обратно, обходя торчащие камни. Он повторял вслух священные слова, чтобы нарушить леденящую кровь тишину: «Да будет вырублен лес, да будут затравлены чудовища, да будет умерщвлен мутант, и да восславится гибель его…» Он шел и шел, на ходу успокаиваясь и ступая все тверже. Ребенок просто призрак — это посланное ему испытание. Видал он и похуже во время шабашей ведьм. «Да будет умерщвлен мутант». Гусс дошел до кромки поляны, над головой снова нависли кроны лесной чащи, готовой принять его в свои объятия. Он привязал молот за спину и достал нож. Руки все-таки дрожали. Сжав кулаки, Гусс дождался, когда дрожь утихнет. «Человек — хозяин мира». Гусс в последний раз вдохнул здешний нездоровый воздух и углубился в тенистую массу деревьев — словно в преисподнюю сошел. В зале для приемов у Трайхера огонь в очагах пылал вовсю — дров было полно, а ночи становились все холоднее. Сам староста сидел в своем кресле и вид имел такой, будто боги вдруг решили обрушить на него проклятие за давно забытые грехи молодости. Дрожащие руки он уронил на колени, а глаза блуждали по комнате, словно не знали, на чем остановиться. Осада города нежитью дорого ему стоила, но соломинкой, переломившей спину верблюда, стали новые визитеры с новыми требованиями. — Давайте-ка убедимся, что правильно понимаем друг друга, — начал староста. — Мы только что выиграли битву, в которой чуть сами все не полегли. Запасов провизии на зиму в городе нет, урожай погиб, все деревни, откуда мы могли бы получить припасы, разорены. И, насколько нам известно, нелюди придут опять, как только вновь наберет силу то, что гонит их сюда. Охотник на ведьм слушал и кивал. Для служителя Зигмара он вообще оказался на удивление спокойным. Сидел напротив Трайхера, нога на ногу, сцепив на колене пальцы в перчатках. Он наконец снял шляпу, и все увидели, что у него коротко стриженные седые волосы и темные круги под глазами. — Я все понимаю, староста, — обронил он. — И теперь вы просите меня дать вам всех людей, что у меня есть, — для чего? Для вылазки в лес с целью охоты на зверолюдов? — Я не прошу вас, герр Трайхер. Я вам приказываю. Можете называть это про себя священной войной, если так вам будет проще переварить мой приказ. На пухлой физиономии Трайхера отчаяние стремительно сменилось возмущением, а затем их вытеснила покорность. — Вы ведь понимаете, что тем самым обрекаете нас на худшее? — проговорил он с усилием. — Что нам, скорее всего, после такого не выжить? За левым плечом седовласого стоял внушительных размеров человек во всем черном, у него была лысая, сплошь в шрамах башка и рожа записного убийцы. Он издал сердитое рычание, глубоко посаженные поросячьи глазки сверкнули бешенством. Охотник на ведьм, казалось, не слышит. — А вы понимаете, что будет, если этому драквальдскому нарыву позволить наливаться гноем и дальше? — ответил он старосте вопросом на вопрос. — Тогда они придут сюда еще сто раз. Так что считайте, что это ваш последний шанс покончить с ними. Седовласый распрямил ноги и подался вперед. — Я много месяцев гоняюсь за этой хреновиной, герр Трайхер. Началось, как всегда, с мелочей, потом разрослось до огромных проблем. Кто-то копил здесь силу, насаждал в городах звериные культы и втягивал в них глупых и легковерных людей, побуждал мертвых покинуть могилы. И вот сейчас, пока мы с вами беседуем, они сходятся вместе, прячутся в труднодоступных местах, чтобы совершать поганые обряды, и смыкают ряды для борьбы с нами. И если мне придется выбирать, пожертвовать или нет вашим Эйзенахом ради спасения Мидденхейма, я сделаю выбор без колебаний. — Да вы уже его сделали, — проворчал Трайхер. — В общем, да, — подтвердил охотник на ведьм. Староста огляделся с несчастным видом. Зал для приемов, еще недавно такой нарядный и изысканный, теперь напоминал раковину, из которой ножом выскребли моллюска. Сам Трайхер был одет в грязные обноски. Со времен беззаботных летних денечков все пришло в упадок — не успели оглянуться. — Но у вас ведь ничего нет, — встрепенулся староста. Не иначе, отчаяние придало ему решимости говорить напрямую. — У вас есть некое имя, оно мне ничего не говорит, да зыбкие догадки, что культы, за которыми вы гоняетесь, как-то связаны с нашими бедами. И ради этого вы тащите нас туда, где мы, вне всяких сомнений, найдем только безумие и смерть. Охотник на ведьм невесело усмехнулся. — Готовность людей к самопожертвованию — это святое дело, — сообщил он. — Их души, можете не сомневаться, вознесутся как души мучеников за веру. Трайхер тихонько прыснул, тем самым показывая, что он об этом думает. — Но я знаю больше, чем вам представляется, — продолжал седовласый. — Я знаю имя того, кто за всем этим стоит. Его зовут Гусс. Глаза Трайхера полезли на лоб от изумления. Он рассмеялся и посмотрел на чужаков глумливым взглядом, словно только что узнал про их жен что-то такое, о чем вслух не говорят. — Вы сказали — Гусс? — Он захихикал над собственными словами. — Как интересно! Я начинаю жалеть, что вы не появились здесь раньше. — Почему же? — Потому что именно Гусс, Лютор Гусс, — тот человек, кто нас всех спас. Это священник-воин, один из вашей братии, дорогой служитель Зигмара. Я думал, что вы и он… так сказать… на одной стороне. — Он здесь, этот Гусс? — Новости явно повергли охотника на ведьм в шок, но лишь на одно мгновение. — Уже нет. Он ушел, как только исполнил свой долг, а заодно лишил рассудка половину моих людей. — И куда он пошел? — Понятия не имею. Дружелюбное выражение сползло с лица охотника на ведьм, сменившись холодным и бесстрастным. — Подумайте тщательно над своими словами, староста, и ответьте еще раз. — Я говорю правду! Он ушел, никого не предупредив. Но с ним пришли спутники, вот они все еще в городе. Девушка-крестьянка — зовут Мика или как-то так — и оборванный мужчина, очень больной. Но когда я в последний раз беседовал с ними, они точно так же не знали, где он, как и я сейчас. Охотник на ведьм сделал знак своему помощнику, тот кивнул и вышел вон. Грохот его сапог некоторое время метался эхом на лестнице. — Это что-то новенькое, герр Трайхер, — промолвил охотник на ведьм, снова садясь нога на ногу и удобно откидываясь на спинку стула. — С самого начала имя этого человека как-то связано со всей этой историей, хотя, признаюсь, я еще не понимаю, как именно. Может, он ни в чем не виноват, а может, виноват. В любом случае тот факт, что он был здесь, подтверждает мою уверенность, что я пришел в правильное место. Трайхер взглянул на пришельца с тревогой. У него родилось подозрение, что честный рассказ про Гусса и про то, что тот приезжал в Эйзенах, никак не облегчит его положения. — Оставайтесь здесь сколько угодно, — предложил он. — Мои покои в полном вашем распоряжении, я прикажу прислуге оказывать вам всю помощь, какая возможна. Но не стоит ли пересмотреть ваше решение относительно, как вы выразились, священной войны? Есть ведь смысл подождать, пока все не прояснится? Охотник на ведьм покачал головой. — О нет, — ответил он, — Как раз теперь стоит поторопиться. Гусс был здесь, и я, скорее всего, знаю, куда он направляется. Независимо от того, служит он в этой ситуации добру или злу, направляется он в то же самое место, что и я, и мне необходимо увидеть его воочию до того, как он туда придет. Он одарил Трайхера благосклонным взглядом. — Ваша преданность интересам города делает вам честь, — сказал он. — На вашем месте я приводил бы такие же доводы. Но я увидел, что здесь за народ, и заметил, что для многих убивать не в новинку. Они пойдут со мной. Я забираю всех до единого, кто способен держать оружие, и пошлю распоряжение, чтобы нам прислали подкрепление. Вы тоже пойдете с нами, как и девчонка — спутница Гусса. Глаза у охотника на ведьм засверкали, словно в нем пробудился долго дремавший азарт погони. — Мы вместе разберемся, что тут происходит, герр Трайхер, — пообещал он. — Вы, кстати, можете начинать отдавать распоряжения своим людям прямо сейчас, ведь Гусс опередил нас, а я не намерен упустить его. Он снова улыбнулся, на этот раз приветливее. — Если получится, постарайтесь отдохнуть пару часов, — сказал он заботливо. — Выходим в путь на рассвете. — Куда идем? — спросил Шлехт. — Тс-с! — сердито зашипела Мила. — Не спрашивай меня об этом и вообще говори потише. — У меня есть факелы. — Не сейчас, я же тебе сказала. Сначала отойдем подальше от городских стен. — Так куда идем-то? — О задница Морра! — Мила резко обернулась, покраснев от негодования. Она потянула Шлехта за собой, и они притаились в тени домика, где она ночевала. Давно стемнело, в городе стояла тишина, окна не горели. — Хочешь снова встретиться с Гуссом? — спросила девушка. Глаза Шлехта засверкали. — Тогда закрой рот и слушай. Мила оглянулась через плечо, уверенная, что мгновение назад за спиной прошелестели шаги. Но нет, показалось, улица пуста. — Тот человек, которого мы проводили в город, — это охотник на ведьм, — зашептала она. — Да. Он хороший. — Никакой он не хороший. Охотники на ведьм — плохие. Нам нужно выбраться отсюда и найти приют где-нибудь еще. Шлехт смотрел с недоверием. — Где? — Пока не знаю. Смотри. — Она сняла с плеча сумку и открыла ее. — Вот еда. Вот вода. Этого хватит, чтобы мы какое-то время продержались. Мы уйдем далеко, туда, куда еще не добрался весь этот кошмар. Мне нужно выбросить из головы всяких священников, а тебе нужно к лекарю. И помыться. Шлехт сморщил корявый нос. Он все еще не верил. — Но Отец… — … Ушел, Рикард. Если бы он хотел, чтобы мы ждали его до последнего, он бы так и сказал. Шлехт отступил к стене и вцепился ногтями в облупившуюся штукатурку. — Послушай, — терпеливо сказала Мила. — Если хочешь снова увидеть Отца, тебе придется делать, как я скажу. Помнишь лысого мужика? Того, что в черных перчатках? Он убьет тебя, если хозяин ему прикажет. Надо уходить. — Это разумный совет. Голос был чужой, не Шлехта. Мила снова обернулась и тут же увидела над собой огромную черную тень. Протянулись длинные руки, они явно собирались схватить ее за горло. И схватили бы, если бы не Шлехт. Он с отчаянным воплем бросился на страшную тень. Два человека сцепились и забарахтались в грязи, будто свиньи. — Проклятье, Рика… Она вздрогнула и прикусила язык, в замешательстве попятилась. Подручный охотника на ведьм ухитрился схватить Шлехта за воротник и с рычанием отшвырнул тощее тело в сторону. Рикард взмыл в воздух, дрыгая ногами, и врезался со всего размаху в груду колотых дров. Затем страшный человек повернулся к Миле, и она вспомнила, что умеет бегать. Она бросила сумку и сломя голову побежала по узкой улочке. Ступни больно ударялись о неровную землю, из-под ног летели комья подсохшей грязи. Почти сразу Мила услышала позади тяжелые шаги, они приближались. Она поднырнула под низко висящую вывеску таверны и вылетела за угол, хрипя от изнеможения, совсем как Шлехт. Преследователь, кажется, растянулся на земле — она услышала глухой звук удара о вывеску и россыпь ругательств. Она бежала не останавливаясь. Пронеслась по другой улице по направлению к нищему кварталу, где Гусс вдохновил на бой столько беженцев. Улица сузилась, и в конце ее Мила увидела приставную лестницу, по которой забирались на верхнюю часть городской стены. Ринулась туда. Запрыгнула на перекладину. Вся лестница прогнулась под ее весом. Она полезла, перемахивая через две перекладины, как крыса, карабкающаяся по веревке. Все время боялась, что жуткие руки вот-вот схватят ее сзади. Залезла, еле дыша и чувствуя дурноту. Развернулась, присела и ухватилась за верхнюю часть лестницы. Поднатужилась и толкнула ее от себя. Лестница начала падать, но что-то огромное и тяжелое пихнуло ее назад. Мила, стиснув зубы, снова стала толкать лестницу от себя, слыша, как кто-то уже лезет по ней и кряхтит. Увидела сверху лысую макушку — он уже близко. Напрягая все силы, девушка оттолкнула лестницу от стены. Конструкция с грохотом рухнула поперек улицы, прямо в пыль и мусор. Мила опустилась на корточки, ее грудь ходила ходуном. Перевести дыхание, всего минутку! Она не сводила взгляда с края парапета, где только что торчала вершина лестницы. Там что-то было, на гладком краю парапета, — черный комок, больше всего похожий на… …Руку в перчатке! Рядом появилась другая огромная рука, тоже в перчатке. Мила в ужасе вскочила. Мгновение она колебалась — то ли прищемить ногой эти перчатки, то ли снова бежать сломя голову. Этого мгновения хватило ее преследователю. Он мощным рывком подтянулся к краю парапета. На нее сердито глянуло уродливое лицо с приплюснутым носом, и его обладатель стал перетаскивать себя через край. Она снова пустилась бежать вдоль узкого парапета, пытаясь выиграть расстояние и найти способ спуститься. Бежать оказалось не так-то просто — то и дело под ноги попадались то брошенное после осады оружие, то мусор. Приходилось смотреть вниз, огибать препятствия и при этом держаться подальше от неогороженного левого края. Сгущалась ночная тьма, кое-где парапет сужался, и Мила дважды чуть не упала с разбегу со стены. Все слышнее становилось натужное дыхание — словно собака хрипит. Что-то сзади с шумом обрушилось — это тот, кто за ней гнался, на бегу расшвыривал мешающий ему хлам. Постукивая, посыпались сложенные в кучу древки для копий. Противник пер напролом и крушил все на своем пути. Найти путь вниз прежде, чем он догонит ее, — только так можно спастись. Мила на бегу скользила взглядом по краю парапета в поисках торчащей где-нибудь другой лестницы. Как только девушка увидела впереди выглядывающую из-за края верхушку, левая нога провалилась в пустоту. Девушка резко упала головой вперед, непроизвольно заорала, а сердце от ужаса пропустило удар. В какой-то жуткий момент под ней не оказалось вообще ничего, только зияющая пропасть между краем стены и землей внизу — такой твердой! Она зажмурилась, напряглась — сейчас она грохнется на землю, вылетят наружу ее глупые мозги, а грудная клетка расплющится. Но удара не последовало. Мила медленно и отупело разлепила глаза. Она висела на краю парапета, зацепившись за что-то одной рукой. Под ней пролегала городская улица, и до мостовой оставалось достаточно далеко, чтобы неминуемо убиться при падении. Да еще, словно в насмешку, кто-то оставил внизу большую связку стрел, они стояли остриями вверх и продырявили бы ее насквозь, как мокрую бумагу. Мила покачивалась над пустотой, и до нее доходило, в каком она положении. Когда чувства вернулись, острая боль пронзила правую руку, на которой девушка висела. Показалось, что кисть почти оторвана, а предплечье выворочено из сустава. С опаской, боясь осознать, что именно ее спасло, Мила подняла глаза. И встретила взгляд мужчины, который гнался за ней, — он лежал на животе на поверхности парапета, рука протянулась отвесно вниз и сжимала, как клещами, ее несчастное запястье. Другой рукой он, вероятно, крепко обхватывал какую-то опору — Миле было не видно. Зато она видела, что мужчина в бешенстве. — Я сейчас вытяну тебя оттуда, — сдавленно прохрипел он. Лысина от напряжения вспотела. — И если ты, толстозадая сука, хоть носом шмыгнешь, пока я буду тащить, я переломаю тебе все кости до единой. Глава семнадцатая Наступил рассвет, но легче не стало. Гусс шел всю ночь напролет, лишь ненадолго останавливался перекусить. Если все время двигаться, то не так страшно. Правда, его не подстерегли никакие чудовища, и он без помех преодолел значительное расстояние. С восходом солнца он взобрался на вершину безлесного холма, возвышающегося над верхушками деревьев. Постоял, обозревая раскинувшиеся перед ним дебри, прислонился к сухому стволу и сполз по нему на землю. Позволил себе чуть прикрыть веки, и тут же навалилась усталость, потащила его в объятия крепкого сна, от которого он уже почти отвык. Помня о грозящих опасностях, Гусс боролся со сном как мог — взбадривал себя повторением молитв, снова и снова. «Спать нельзя! Спать нельзя…» Когда он проснулся, солнце стояло высоко. Ветерок шевелил ветви деревьев. Он вскинулся, нашаривая боевой молот и озираясь — не атакуют ли со всех сторон мутанты. Но никто не нападал. Унылый ковер леса у подножия холма шелестел листвой и будто бы смотрел на Гусса снизу. Он потряс головой и уронил молот. «Ты поступил глупо. Нужно быть сильнее». Гусс отстегнул от пояса тыкву-горлянку, выдернул пробку и отпил глоток. Несвежая вода имела солоноватый привкус. Священник потянулся, чувствуя, как заныли все связки. Внимательно огляделся. Оказывается, он ушел далеко на восток. В чаще леса трудно держать курс на некую цель, поэтому Гусс не сомневался, что извилистые тропки и холмистый рельеф увели его в сторону от первоначального направления. Хотя вообще-то не очень понятно, куда именно он идет. Смутный, переменчивый мысленный образ явился ему за много шагов отсюда. Может, Гусс несколько дней будет блуждать вокруг своей цели, а может, наткнется на нее в ближайшие часы. Он закупорил тыкву и повесил на пояс. Зажмурился и открыл рот, пробуя воздух на вкус, чувствуя, как бьется пульс земли. «Дальше на восток. Как всегда, дальше на восток». На мгновение перед ним возникло неясное видение, и он открыл глаза. Что-то золотистое, словно лен на солнце. Лицо — испуганное, умоляющее. Гусс затряс головой, прогоняя обрывочный морок, и набрал полные легкие воздуха. Над ним раскинулось ясное небо. Далеко на горизонте, где море листвы сливалось с сероватой дымкой, было видно стаю птиц, летящую на юг. Возвышенная картина. Можно сказать, полная безмятежность. «Ну все, пора». Он поднял молот на плечо и пошел — снова туда, в эту даль и глубину, под неохватный полог леса. — Как твоя рука? — поинтересовался охотник на ведьм. Мила не ответила. Она даже не потрудилась бросить на него сердитый взгляд, потому что он, кажется, невосприимчив к сердитым взглядам. С того времени, как они выехали из города, он обходился с ней с неизменной учтивостью, и это почему-то все усложняло. Ей не в диковинку и враждебное, и даже высокомерное отношение — оно являлось частью ее жизни, сколько она себя помнила. Гораздо труднее осознать, что благородный человек общается с ней на равных — по крайней мере внешне. Гусс никогда так себя не вел. Даже когда они странствовали вместе, он всегда обращался к ней в таком тоне, каким разговаривает отец со своенравным, беспутным ребенком. — Похоже, ты думаешь, Мила, что я тебе враг, — сказал Эйхманн. Он ехал верхом легко и даже грациозно, изящно держа поводья руками в добротных перчатках коричневой кожи. Широкие поля шляпы снова закрывали и глаза, и темные круги под ними. — Я не знаю, что тебя заставляет так думать. Мила с опаской поглядывала с мула, на которого ее усадили, и чувствовала себя крайне неуютно. Сама мысль, что она тоже запросто может ехать верхом, никак не укладывалась в голове. Было неудобно и казалось, что она выглядит как дурочка. Мужчины вокруг нее держались в седлах с той же легкостью, что и Эйхманн. Кто-то просто смотрел на дорогу, иной тихонько болтал с соседом. Их плащи украшали эмблемы Храма Зигмара. Оружие все держали наготове. За ними тянулся длинный хвост пеших бойцов. Мила с горем пополам сумела повернуться в седле и посмотреть назад. Фанатики шагали с восторженными лицами, распевали вечные гимны Зигмару и явно с нетерпением ждали начала боя. Они прониклись доверием к Эйхманну почти так же быстро, как раньше к Гуссу. А вот простые алебардщики и мечники, защищавшие Эйзенах еще до появления Гусса, еле переставляя ноги, тащились растянутыми колоннами и смотрели на возглавляющих шествие с тревогой и подозрением. Они относились к происходящему отнюдь не с радостью, а с мрачной обреченностью, просто слишком хорошо знали, что их ждет, если они ослушаются приказов Церкви. — Если бы при нашей первой встрече я знал, кто ты такая, — продолжал Эйхманн, — я бы ни за что не стал говорить с тобой так, как говорил. Вроде его слова не содержали и тени издевки, но Мила не могла заставить себя поверить ему. Его манера общаться была какая-то неприятно гладенькая. Не то что у Гусса — тот всегда выражался резко и непримиримо. Охотник на ведьм насквозь городской — какой-то изворотливый, а может, за этим стоит некий расчет. — У нас впереди долгий путь, — заметил он. — Буду рад услышать от тебя хоть слово прежде, чем мы достигнем цели, даже если это слово будет столь же недружелюбным, как выражение твоего лица сейчас. Мила фыркнула. — Почему бы вам не обратиться к вашим обычным методам? Ну, тем самым, которые позволяют услышать именно такие слова, какие вам нужны. Эйхманн улыбнулся мимолетной улыбкой человека, которого все боятся и ругают на чем свет стоит, так что это отношение окружающих давно перестало его задевать. — Только если ты настаиваешь, — отвечал он ровным голосом. — Но я бы предпочел этого не делать. Разве мы не можем поговорить как добропорядочные люди? Мила невольно передернулась — как буднично он согласился с тем, что она ляпнула в сердцах. Шутки шутками, но она понимала, на что способны такие люди. — Что вы хотите знать? — спросила она опасливо. — Что на уме у твоего друга. — Я уже говорила вам. Я говорила свинье, что на вас работает, говорила Трайхеру. Я не знаю, куда он ушел и зачем. — И за все то время, что ты провела с ним рядом, он ни разу не упомянул о своих планах? — Нет, — ответила Мила. — Даже если он и имел планы, я не думаю, что он допускал, что это моего ума дело. Он ходил туда и сюда, с места на место. Он шел по следу этих мертвецов, каких-то зверолюдов, какой-то скверны. В последние дни он, кажется, решил, что они все заодно. Эйхманн кивнул. — Он ничего не говорил о лесе? — Нет, совсем ничего. Он его избегал, как и все остальные. — Как все, у кого есть голова на плечах, — согласился Эйхманн. — Но теперь он именно туда направился. — Откуда вы знаете? — Вопросы задаю я. Мила обмякла в седле. От постоянной тряски у нее болел зад, а позвоночник, наверное, больше никогда не разогнется. — Он ведь ушел давно, — проговорила она угрюмо. — Почему это вы так уверены, что догоните его? Эйхманн кивнул в сторону длинноносого человека, ехавшего во главе колонны. Он клевал своим длинным носом в такт шагам лошади. — У нас есть уникальный провожатый, — сообщил охотник на ведьм. — Он знает такие тропы, каких не знает никто. — Гусс знает здешнюю местность. — Не сомневаюсь. Но он один, а лес полон опасностей. Эйхманн бросил на девушку предостерегающий взгляд. — Ты так говоришь, словно не хочешь, чтобы мы нашли его. Я тебя уверяю, что его единственная надежда на хороший исход — это мы. В том случае, если мы его догоним. Он говорил и смотрел прямо перед собой. Мила поглядела туда же. На востоке горизонт закрывало длинное пятно леса — словно клубился зеленый дым. — Я слышал про этого человека много потрясающего, — проговорил Эйхманн. — Но он все-таки всего лишь человек. Первых чудовищ он увидел ближе к вечеру. Они скакали среди деревьев, хрипло дыша. Как траву, сминали колючие кусты. Обширные плечи в бугристых мышцах, набыченные, одутловатые морды. Звери бежали, явно преследуя какую-то цель, след в след. Чьи-то шкуры были красного цвета, у кого-то — грязно-коричневые или пятнистые, как у лани. По лесу тянулся плотный шлейф запахов — мускус, смешанный с терпким звериным потом. Глаза, лишенные белков, сверкали злобой. В ручищах они несли человеческое оружие, отобранное в боях, — на лезвиях запеклась кровь прежних владельцев. Звери ритмично потрясали на бегу тесаками, топорами, мечами с широкими лезвиями, мотали массивными головами, витые рога ходили ходуном. Эти существа казались крупнее и страшнее унгоров. Вид они имели чванливый, как у бывалых вояк, и свирепый, как у диких быков и жеребцов. Горы, вот кто это такие. Не люди и не звери — зверолюды, причем самые матерые. Уродливые порождения темного мира, презирающие домашний очаг, труд и границы чужой жизни. Пятерым или шестерым горам было тесно на узкой прогалине. Копыта вспарывали землю, разлетались комья дерна. Они передвигались с шумом, нагло, ничего не опасаясь. Лес являлся их стихией, как небо — птичьей. — О Зигмар! — воззвал Гусс, вылетая из-за ствола могучего дуба. Он съездил молотом по морде гору, двигавшемуся впереди всех, переломил его шею и швырнул безжизненное тело на его сородичей. И, не давая им опомниться, бросился вперед. Привычно отмахивал молотом дуги в разные стороны, пинал тварей обутыми в металл ногами, лупил железным кулаком. Он поверг наземь еще двоих врагов, пока остальная свора не сообразила, что происходит, и не кинулась в драку. Первый клинок уже несся на Гусса, он подставил древко своего молота, раздался громкий лязг. Священник скривился — его заставили отступить на шаг. Один зверолюд ринулся в атаку снизу, целясь в ноги. Гусс увернулся, замахнулся снизу и вогнал острую сторону навершия в грудь чудовища. Золотой клюв молота сокрушил ребра, разодрал мышцы — зверь заревел от боли. Священник не мешкая выдернул оружие. Еще одного гора он сшиб с ног, но наскочил следующий и огрел его по латному плечу ржавым мечом. Удар оказался сильным, Гусс чуть не потерял равновесие, до самых пальцев прокатилась боль. Падать нельзя — на него снова летел клинок. Он отбил удар и сам бросился навстречу зверолюду. Их головы с треском столкнулись, причем Гусс решительно впечатался лбом в косматый подбородок, чудовище покачнулось и сомлело. Другой гор уже лез на Гусса, но он успел выдернуть нож, с которым управлялся не хуже, чем с молотом, легко обманул неуклюжую оборону зверолюда и вонзил лезвие ножа прямо в его брюхо. Затем, ловко развернувшись, священник выдернул клинок и одновременно швырнул врага на гора, которого ранее оглушил ударом головы. Тот как раз пришел в себя, и ножом с ним управиться не получилось бы, но Гусс снова замахнулся молотом. Навершие, просвистев в воздухе, как стрела, вонзилось острым концом в скошенную скулу зверолюда. Золотой клюв с легкостью пробил кость, хлынула темная кровь, в стороны полетели кривые обломки челюсти. Гусс замер, переводя дух. Вокруг валялись истекающие кровью враги; их все-таки было шестеро, и ни один больше не шевелился. Во время схватки поднялся настоящий вихрь, и теперь по воздуху плавно скользили сорвавшиеся с деревьев листья. Несколько мгновений царила тишина. Гусс успел ощутить, как стиснулись легкие и как ноют от напряжения руки. И тут вдалеке затрубили в рог. Звук был резкий и гнусный, словно железом скребли по шершавой поверхности. Это приближались другие горы — ветер разнес запах крови, и он их взбудоражил. Гусс наклонился, чтобы вытереть нож от сгустков крови, и покинул место побоища. Быстро, но без суеты зашагал по тропе, поднялся по склону и затерялся в густом непролазном подлеске. Еще шаг-другой, и он скрылся из виду, растворился в зеленом лабиринте, словно призрак. Снова стало тихо, как ничего и не случилось. Только дергались и дрыгали копытами зверолюды — последние капли крови вытекали на землю их родного леса, чтобы впитаться в почву и достичь корней. Эйхманн натянул поводья и настороженно огляделся. Подчиненные рассыпались веером и пробирались вперед, стараясь не делать резких движений. Сзади слышались крики фанатиков; они не замолкали ни на миг с тех пор, как отряд покинул открытую местность и вошел в Драквальд. Рядом Гартнер неотрывно и, как всегда, настороженно смотрел в чащу. — Мы идем правильной дорогой? Гартнер помедлил с ответом. — Это-то несомненно. Только нам не дадут долго идти вот так спокойно. Разве вы не чувствуете? Эйхманн старательно прислушался. Сначала услышал только, как его бойцы с треском и руганью проламываются сквозь густой подлесок да неразборчиво вопят фанатики. Потом откуда-то выплыл, побежал между узловатыми стволами тихий, приглушенный рокот. Словно далеко-далеко собирается гроза и раскаты пока чуть слышны. Эйхманн даже голову склонил набок, пытаясь расслышать получше. Но звук едва-едва угадывался. — Что это? — повернулся он к Гартнеру. Тот криво усмехнулся. — Звери, — бросил он небрежно, но эта небрежность не могла скрыть страха в его голосе. — Помните, что я говорил в Гайстрихе про сборища? У вас есть шанс увидеть все своими глазами. Эйхманн вдруг поймал себя на том, что нащупывает медальон на груди. Сжал его пальцами и вдруг странным образом успокоился. — Значит, мы держим путь прямо к ним в лапы? Гартнер пожал плечами. — Что-то взбудоражило их проклятое племя, — ответил он. — Чем дальше, тем больше вероятность с ними встретиться. Он замолчал, нахмурился. Спешился, опустился на четвереньки, припал к усыпанной листьями земле и принюхался. Склонил голову набок и стал похож на ищейку. Замер. — Они уходят, — сообщил он наконец, поднимаясь на ноги и беря лошадь под уздцы. — По крайней мере, я так думаю. Если мы продолжим идти в том же темпе, возможно, худшего удастся избежать. Эйхманн снова посмотрел в гущу леса, безмятежного в ласковом свете вечернего солнца. Сквозь заплутавшую меж ветвей дымку тянулись золотые лучики, освещали травянистые полянки, мшистые кочки и венчики диких цветов. — Если мы затеем с ними бой, сильно ли мы собьемся с пути? — спросил охотник на ведьм. — Да нет, не особенно. Но вы ведь не станете… — Очень даже стану, герр Гартнер. Эйхманн смотрел серьезно. — С нами целая армия. Не самая большая, согласен, зато хорошо вооруженная и сытая, и добрая половина этих ребят только и ждет возможности задать кому-нибудь трепку. Он выпустил медальон из пальцев и на мгновение увидел перед глазами того самого, с косой и козлиной мордой. — Гусс где-то рядом, — решительно сказал Эйхманн. — Судя по тому, что мне о нем рассказывали, лучший способ найти его — это идти по пути, усеянному мертвыми телами. Гартнер бросил неприветливый взгляд на Милу, ехавшую далеко позади в сопровождении верной няньки — Удо. Лесник явно обиделся на то, что маршрут изменили на основании показаний какой-то девчонки, и Эйхманна слегка раздражала его дурацкая обидчивость. — Вы определитесь, дорогой охотник на ведьм. Мы ищем Висельникберг или ловим священников? Эйхманн дернул плечом, пустил лошадь шагом и низко надвинул шляпу. — Это одно и то же, герр Гартнер. Найдем одно, и тут же обнаружится другое. Звери догнали его, когда солнце уже садилось. По пути Гусс расправился еще с тремя шайками поменьше, но он ясно понимал, что с каждой такой стычкой петля вокруг него затягивается. Приходилось кружить и даже поворачивать назад, чтобы обойти растянувшиеся на весь лес части огромной орды. Зверолюдов становилось больше с каждым часом. Они выныривали из лесной глуши — глаза пылают, оружие на изготовку — и сбивались в банды по десятку-полтора, а то и больше. Передвигались меж корявых деревьев, не скрываясь, к тому же их сопровождало звериное зловоние и запах нечистот. Гусс бежал по течению извилистого ручья на дне узкой лощины. Ступал прямо по руслу и специально поднимал брызги, чтобы забить свой запах. Перемещался размеренным, нешироким шагом, не суетясь, сохраняя силы. На ходу выискивал хорошее место, где можно закрепиться и защищаться. Ясно, что скоро орда сомкнет вокруг него кольцо и он должен оказать успешное сопротивление. Страха не было. Зверолюды шли по его следу, перекрикивались, соединялись в большие своры, вопили и ревели на всю округу, но Гусс оставался спокоен. Пришло время настоящей борьбы, и его угнетенное настроение испарилось без остатка. Верный боевой молот пущен в ход, а это всегда освобождало душу от лишних переживаний, поднимало дух и помогало разуму сосредоточиться на убийстве врагов как должно, на самом процессе умерщвления врагов. Все время вспоминались слова Тайсса: «Ты рожден, чтобы сражаться». Так оно и есть. Только непревзойденное мастерство владения оружием дает ему истинную свободу. Гусс увидел, что впереди земля круто уходит вверх. Меж высоких деревьев, среди палой листвы и раскидистых колючих кустов он различил тропу, ведущую на возвышенность. Он полез по ней вверх, и тут сзади раздался торжествующий рев. Из чащи в полусотне шагов ниже по течению выскочили четыре гора с шерстью винно-красного цвета. Они поднимали тучи брызг и крушили копытами камни. Где-то вдалеке им ответили таким же ревом. Гусс пошел быстрее и размашистее. Почти на самой вершине склона ему наперерез выскочил из подлеска тощий унгор. В кривых лапах он держал тупую железяку, размахивал ею и орал. Священник огрел его молотом и отбросил, при этом не особенно замедлил шаг и вообще едва глянул в его сторону. Следом за первым вылезли еще унгоры, их хрюканье и тявканье звучали смешно по сравнению с боевым ревом крупных зверолюдов. Они нападали, стремясь вонзить когти в человеческое тело, хотя взмахи боевого молота их явно пугали. Пришлось остановиться и драться, причем в ход пошли и молот, и нож. Унгоры, конечно, не могли выстоять против Гусса, но чем дольше он с ними возился, тем ближе подбирались горы. Вверх по руслу ручья уже бежал десяток тварей, а хор боевых воплей из глубины лощины говорил, что скоро появятся еще их собратья. Гусс не произносил ни звука, как и во время сражений с ходячими мертвецами. Яростным ударом рукоятки молота он сломал хребет одному унгору, ножом выпустил кишки другому. Третий кинулся сзади, растопырив лапы с удавкой. Священник пригнулся, принял несущегося на него унгора на плечо и швырнул вниз со склона. Остальные вцепились в него сзади и потащили, но он вырвался и сшиб их одним пинком. Тем временем их крупные сородичи быстро приближались. Гусс знал по опыту, что они могут вот так бежать много миль, не уставая. Их мускулы тверды как камень, ведь они все время проводили в состоянии войны и жили только ради кровопролития. Священник наконец добрался до вершины склона. Деревья расступились, и открылась большая поляна. На ветру колыхалась высокая, по пояс, трава. На дальней опушке росли высокие деревья, больше похожие не на привычные драквальдские дубы и ясени, а на северные елки. Весь горизонт в той стороне был утыкан зубчатыми силуэтами, в пологих лучах заходящего солнца они отсвечивали зеленым глянцем, свойственным хвое. В центре поляны виднелись каменные руины, покрытые бледным, словно трупные пятна, лишайником, зелеными кляксами мха и спутанным плющом. Когда-то строение было внушительным, побольше обыкновенного дома, а теперь стены почти совсем обвалились. По углам торчали три колонны, но они растрескались и тоже грозили рухнуть. Центральное помещение раньше венчал купол, от которого остался только изогнутый фрагмент, похожий на кривой позвоночник, выдранный из тела. Когда-то здесь находился храм, место богослужений. Оставалось только гадать, по чьей глупости его возвели столь далеко от уютных цивилизованных городов. Или строителями двигала непомерная гордыня? Возможно, в незапамятные годы эта местность оставалась мирной и просторной, как пустоши, а потом наступили темные времена, драквальдский лес разросся, поглотил ее и изменил ее облик. При виде храма Гусс мгновенно воспрял духом и помчался ко входу. Несколько внутренних помещений уцелели, хотя и лишились дверей. Священник скользнул в пустой проем и поднялся по замшелым ступеням на алтарное возвышение. Камень крошился и рассыпался под его ногами. Алтарь оказался в общем целым, хотя и открытым всем ветрам, — только утратил украшения. Его, длинный и низкий, вырезали из цельного камня и на передней стороне кое-как вырубили знак кометы. Сверху бежал длинный разлом, один угол откололся и рассыпался. Между плитами пола давно пролезли корни, отчего плиты приподнялись и пошли сеткой трещин. Гусс запрыгнул на алтарь и развернулся, собираясь здесь встретить врага. Несколько мгновений он стоял в разрушенной церкви один — только он и древние святые стены. Он огляделся и ощутил в душе прилив гордости. «Даже сюда дотянулась рука Человека». И тут вломились его преследователи. Каждый хотел напасть первым, они толкались и мешали друг другу. Вбежавший впереди всех торжествующе заревел, поднял алебарду обеими руками, замахал ею и кинулся на Гусса. За ним ринулись остальные, всхрапывая и громко топоча. Гусс ждал, когда они приблизятся, держа наготове и молот, и нож. Напоследок священник выдохнул короткую молитву, собрал в душе последние капли утешения, что внушили родные символы веры… А потом налетел первый зверь. Он ревел так, что казалось, будто сейчас у него лопнут все жилы. И снова в мире Гусса осталась только ярость, сталь и кровь. — В атаку! — заревел Эйхманн, приподнимаясь в седле и взмахивая пистолетом. Фанатики одобрительно взвыли и бросились вперед. Они покатились, не разбирая дороги, сметая препятствия. Непролазные заросли, жгучая крапива казались им нипочем — их вытоптали в яростном раже. Люди карабкались по крутым склонам с такой прытью, словно наверху их ждали горы золота, и с тем же пылом скатывались по другим склонам. Некоторые не удержались на ногах, и их затоптали свои же, но это ничуть не охладило энтузиазма и не уменьшило энергии армии флагеллантов, наконец выпущенной на волю. Эйхманну пришлось пустить лошадь вскачь, чтобы угнаться за ними. Руководить этим воинством — то же самое, что пытаться управиться со стадом бестолковых животных. Фанатики с похвальным рвением бросались исполнять приказы, но явно имели трудности с пониманием даже простых команд. Они все время устремлялись в самые неожиданные стороны, если только жестко не направить их куда надо. И вот теперь их что-то снова взбудоражило: когда они проломились сквозь деревья, спереди раздался вопль: «Отец!» — и понесся по рядам, как пожар по сухому лесу. Они дружно поскакали вперед, как одержимые, повторяя это слово вновь и вновь. Удо скорчил недовольную гримасу — он пытался удержать своего встревоженного коня. Как и других верховых, его чуть не смел поток бесноватых флагеллантов. — Вот же треклятые безумцы, — зло бросил он, направляя скакуна в сторону, чтобы не сверзиться вместе с ним в канаву, полную острых камней. — Именно так, — подтвердил Эйхманн, пришпоривая своего коня. — Они безумны, но насколько при этом великолепны! Удо скривился и потряс головой. Одной рукой он крепко сжимал поводья, другой — свой любимый молот и был готов в любой момент применить его по назначению. — Обычные солдаты не могут бегать так прытко, — буркнул он. Эйхманн отмахнулся. Он искренне наслаждался азартом погони. Впервые за несколько месяцев он наконец почувствовал, что все идет как надо. Ветер в волосах, головокружительный прорыв сквозь чащу, радостные крики фанатиков — все это вместе наконец развеяло неотвязную хандру. — Догонят как-нибудь, — бросил он. — Если хочешь, можешь их подождать. Удо бросил взгляд через плечо. Пехотинцы из Эйзенаха уже отстали на пару сотен ярдов и, словно нарочно, медленно плелись за авангардом. Если они не поднажмут, то оторвутся безнадежно. — С ними же Гартнер? И девка там? — спросил Удо, продолжая скакать рядом с начальником. Эйхманн кивнул. — В драке от них толку нет. Но я подумал, что ты предпочтешь драться. Удо ехидно улыбнулся. — Я в восторге. Эйхманн с удовольствием увидел, что передние ряды фанатиков уже добежали до края глубокой лощины, на дне которой журчал ручей. Лощина тянулась на север примерно на полмили, деревья на ее крутых склонах отбрасывали густую тень. Охотник на ведьм догнал свое фанатичное воинство и сквозь заросли выехал на открытое пространство. И увидел, что земля в лощине шевелится. По ее дну беспорядочными стаями неслись зверолюды. Гораздо больше, чем жалкая кучка унгоров, которую они встретили недавно. На фанатиков и их вопли звери внимания не обратили — не отрываясь смотрели на бегу на север. Они явно за кем-то охотились и ни на что не собирались отвлекаться. Только глаз видел не меньше сотни тварей, а несущийся им вслед рев из чащи говорил, что очень скоро их появится еще больше. На Эйхманна нахлынула волна возбуждения и ярости. Вот оно — то самое сборище, о котором говорил Гартнер. — Солдаты Империи! — возопил охотник на ведьм, пришпорил коня и погнал его на орду зверолюдов. — Вот ваши враги! Убейте всех! Краем глаза он заметил, что остальные конные воины пускают скакунов в галоп и берут на изготовку копья и мечи. Верховые устремились по склону холма на врага, ловко огибая стволы деревьев. Невероятно, но не они первыми вступили в бой. Фанатики, ни на миг не прекращавшие неистового бега, успели раньше. Их бесноватые крики заглушали все остальные звуки, даже недоуменные взревывания зверолюдов. Подскакивая, они врезались сбоку прямо в толпу бегущих горов. Эйхманн увидел, как один фанатик специально спрыгнул с высокого валуна и сбил с ног целых троих горов и они вместе покатились беспорядочной кучей. Чудовища быстро опомнились и прикончили смельчака — вырвали его сердце, пустив фонтан крови. Однако жертва оказалась ненапрасной — заминка дала возможность другим фанатикам налететь на орду. Вот целых два десятка накинулись на врагов, они в полном безумии наносили корявым оружием удары, они рубили зверолюдов в капусту множеством мелькающих стальных лезвий. Горы сообразили, что нападающие очень даже опасны, и перешли к ответным действиям. Началось жестокое кровопролитие. Зверолюды были куда крупнее и сильнее ходячих мертвецов в Эйзенахе, и ярости им тоже хватало. Чудовища с бычьими головами бодали налетающих противников, распарывали их животы и поднимали на рога растерзанные тела. Горы, с виду неповоротливые, с поразительной точностью орудовали топорами, алебардами и мечами. Агрессивные вопли мешались с криками агонии. Эйхманн направил коня прямо в самое сердце схватки. На него мчался, раздувая ноздри и размахивая топором, огромный гор. Охотник на ведьм прострелил голову зверя, убрал пистолет и вытащил клинок. С другой стороны напал еще один, перепрыгнув через обезглавленное тело фанатика. Эйхманн ловко развернул лошадь, давая свободу маневра руке с рапирой, и полоснул тонким клинком по широкой морде чудовища. Прочная шкура лопнула, глазные яблоки вытекли, как два сырых яйца. Зверолюд схватился за морду, зашатался, и фанатикам этого оказалось достаточно. Они накинулись на раненого зверя, стали колоть его ржавым оружием и клочьями сдирать шкуру с еще живого тела. Эйхманн глянул в сторону и увидел, как мимо, нещадно пришпоривая коня, скачет Удо. Он мчался прямо на зверолюдов, поспешно строящихся в ряды для боя. Вид помощник имел такой же остервенелый, как флагелланты, которых он только что ругал. Он угрожающе крутил молотом над головой. — Я здесь, тупые ублюдки! — орал он и распихивал суматошную толпу фанатиков. Они устремились вперед за Удо, как за новым командиром. — Кто первый? Эйхманн позволил себе слегка улыбнуться, пока вкладывал в ножны рапиру и доставал второй пистолет. Зверолюды, конечно, грозные бойцы, но их существенно меньше, и их застали врасплох. Одержимое войско фанатиков, кажется, совершенно неукротимо, хотя они гибнут сотнями. Эйхманн щелкнул поводьями, его лошадь помчалась вскачь, перескочила через грузное тело убитого гора и врезалась в ряды врагов. Мелькнули копыта, кто-то из зверолюдов получил ими по морде — раздался хруст, полетели половинки челюсти. Все закрутилось с такой скоростью, что стало не разобрать, каков порядок боя и есть ли он вообще. В разноголосице исступленной битвы слышались крики ярости и боли — людские и звериные. Эйхманн придержал коня, зная, что его люди не ослабят напора. Он выпрямился в седле во весь рост и посмотрел на север, на петляющий ручей. Ручей резко поворачивал влево прямо перед крутым склоном, заросшим с двух краев темными деревьями. Несмотря на то что на их орду напали, часть зверолюдов от схватки уклонилась и продолжала быстро бежать в сторону этого склона. Они считали настолько важным что-то там, на вершине, что никакая армия фанатиков не могла сбить их с этого пути. Такая целеустремленность явно возникла неспроста. — Гилейус, — выдохнул Эйхманн, и на его лице мелькнуло довольное выражение. — Наконец-то. Он проверил, хорошо ли заряжен пистолет, взвел курок. Все, пора снова в бой. Последние лучи солнца осветили разрушенный храм и угасли, уступив место мерцающему свету Маннслиб и Моррслиб. Обе полные луны взошли в эту ночь, их лучи пересекались и падали на землю отсветами желтыми и цвета слоновой кости. Зверолюды продолжали свирепо нападать. Десятки их уже лежали мертвыми у подножия алтаря, переломанные и изуродованные, во все стороны торчали руки, ноги и оголенные кости. Они накатывали на Гусса, словно волны на одинокий каменный утес. Пока он отражал эти атаки — все до единой. Убитые с глухим стуком падали на землю, раненые отступали, припадая на обе ноги. Место поверженных тут же занимали новые зверолюды, проталкивались к противнику и на ходу распихивали осрамившихся или раненых сородичей. Священник как раз ждал новой волны атаки. Он дышал судорожно и тяжело, плечи поникли. Навершие боевого молота сплошь покрылось запекшейся кровью и даже вроде бы потяжелело, на доспехи налипли клочья шкуры и ошметки длинной шерсти. Из ран на рассеченном в двух местах лбу Гусса обильно сочилась кровь, на левом наплечнике красовалась вмятина. Нагрудник треснул поперек почти по всей ширине, и, кажется, два ребра под ним сломались. Гусс медленно повернулся вправо-влево, пытаясь определить, сколько пар глаз смотрят на него из темноты. Свет обеих лун отражался в этих глазах, они мерцали, как старые серебряные монеты. Горы подкрадывались, и теперь они больше не ревели, а хрипели и задыхались — как, впрочем, и сам священник-воин. Многие оказались ранены, как и он. Зверолюды, видимо, не сомневались, что в конце концов совладают с человеком, но все же держались вне досягаемости боевого молота. Гусс не сводил с них глаз, при каждом движении в темноте напрягался. Он не чувствовал боли от своих многочисленных ран. Перед ним целые ряды отродий скверны, и надо очистить от них землю, а остальное неважно. И тут возле низкого дверного проема, ведущего в алтарную часть, что-то произошло. Раздались непонятные звуки, и звери подались назад, склонив рога и вертя головами то на Гусса, то на дверь. Глухо загремело, словно там уронили что-то увесистое. По каменному полу притвора тяжко затопало, ветхая притолока содрогалась. Гусс и теперь не проронил ни звука. Он перехватил поудобнее рукоять молота, сжал ее и стал ждать нового врага. Он вломился внутрь, с трудом протиснувшись через дверной проем и снеся по пути несчастную притолоку. Пара гигантских копыт бухнула о плиты пола. Перед Гуссом возникла огромная туша, вся в узловатых мышцах, в небрежно напяленных вонючих шкурах. Чудовище медленно выпрямилось в полный рост. Над священником нависла здоровенная набыченная башка — ее оттягивали книзу тяжелые изогнутые рога. Неприкрытые участки кожи блестели в свете лун, потому что измазались свежей кровью. Плоть в нескольких местах прободили железные кольца, на них болтались иссохшие человеческие головы и стукались друг о друга, как погремушки. Чудище обвешалось целым арсеналом доспехов, причем потерявшие всякую форму наплечники, поножи, шипастые щиты держались непонятно как, словно все это гвоздями прибили прямо к мышцам. Впихнув себя в святилище и распрямившись, гигант глянул на Гусса с презрением и звериной ненавистью. Он держал наперевес гигантский топор с двумя лезвиями. Из раздувающихся ноздрей вырывалось смрадное дыхание. Зверолюды убрались с его дороги и раздались в стороны, наблюдая за великаном с боязливым восхищением. Ростом и обхватом он намного превышал любого гора. Они всего лишь извращенная помесь лесных тварей и худших образчиков человеческого племени. А это существо совсем иной, чистокровной породы, оно сильнее и гораздо теснее связано с глубинами мира скверны. Люди называли таких кровавыми быками, и из всех кошмаров, порожденных нутром леса, эти числились среди самых ужасных. Гусс замер на месте. Он внимательно наблюдал за новым врагом, пытаясь определить на глаз его слабые места. В первый раз за всю битву руки священника налились усталостью. Он сражался долго, а чудище явилось бодрое и свежее. Гусс склонил голову и сосредоточился, прогоняя мысли и призывая на помощь силу духа. Она его никогда не подводила. Как Ты всегда направлял меня… Чудовище заревело, запрокинуло бычью голову и широко распростерло громадные руки. С полуразрушенной крыши посыпались, поднимая столбы пыли, плохо державшиеся камни кладки. Зверь грузно, с топором наперевес двинулся на Гусса. Он словно нехотя тащил оружие, полагаясь, видимо, не на скорость, а на свою непомерную силищу. Гусс выждал момент, не опуская молота, и резко отпрыгнул назад. Навершие топора крутанулось перед ним, чуть не оцарапав нагрудник. Когда вражеское лезвие мелькнуло и пролетело мимо, священник бросился в атаку с молотом. Навершие грохнуло по плечу быка с такой силой, что любого гора опрокинуло бы с ног. А это страшилище только попятилось на шаг-другой, глухо зарычало и тут же снова изготовилось нападать. Кромка лезвия, направленная на Гусса, отсвечивала желтым. Движением, каким кузнец машет молотом над наковальней, бык размахнулся топором и вознамерился поразить Гусса. Тот выставил молот поперек, крепко держа его обеими руками. Оружие сшиблось с гулким лязгом. Сильный удар отозвался болью в напряженных руках священника, кровавый бык давил топором вниз. Гусс вскрикнул и рухнул на колено. Бык ухмыльнулся и навалился сильнее. Гусс из последних сил держал руки прямыми. По его лбу текли блестящие струйки пота. Запястья ходили ходуном. Еще мгновение он боролся, упрямо стискивая зубы, а потом мускулы не выдержали. Топор устремился вниз. Гусс чудом увернулся от, казалось бы, неминуемой гибели, при этом едва не упустив молот. Лезвие топора глубоко вклинилось в поверхность алтаря и раскололо камень. Еще миг священник удерживался на краю алтаря, а потом чудовище выдернуло топор, отчего камень треснул еще сильнее, а Гусс с грохотом свалился на пол с другой стороны алтаря. Он тут же вскочил на ноги и схватил молот. Зверь мигом настиг его и снова сбил с ног. Никто из горов не вмешивался в дуэль, хотя все напряженно следили за происходящим. Гусс вовремя отпрянул вбок, и топор грохнул совсем рядом, плиты пола содрогнулись. Он попробовал встать и ударить молотом, но бык огромным копытом выбил из его рук оружие. Молот, крутясь, отлетел по плитам в сторону. Гусс вскочил, лихорадочно вытаскивая нож. Кровавый бык снова рубанул, и священнику пришлось откатиться кувырком. Чудовище обрушило топор в жалком дюйме от Гусса, лезвие раскололо каменную плиту и застряло глубоко в земле. Оружие засело прочно, и бык налег на рукоять, пытаясь его вытащить. Пользуясь заминкой, Гусс резко прыгнул на монстра с ножом наперевес. Он успел вонзить клинок в бок чудовища и пропороть шкуру, и тут зверь развернулся и врезал священнику по лицу тыльной стороной громадного кулака. Гусса отбросило назад, в глазах потемнело, померещилось, что стены вертятся вокруг него, как безумная размытая карусель. Он стоял согнувшись, будто пьяный, и никак не мог разглядеть, где противник. Бык тем временем оставил застрявший топор торчать среди плит, направился к Гуссу и нанес новый чудовищный удар кулаком. Священник рухнул и крепко приложился затылком о камень. Кровь залила глаза, нос пронзила острая боль — он явно был сломан. Почти ничего не видя и не понимая, Гусс попытался отползти назад и понял, что сейчас лишится чувств. Бык наклонился, сграбастал его за воротник и поднял, словно священник-воин весил не больше грудного младенца. Гусс ощутил, что болтается в воздухе без всякой опоры; его затошнило. Руки стали словно чужие, издалека донеслось звяканье — это нож выпал из пальцев. Он сумел посмотреть перед собой и встретился взглядом с кровавым быком. В крохотных глазках горела непомерная, пьянящая жажда крови. Весь мир заволокло туманом боли и бессилия, но Гусс через силу выдержал взгляд этих глаз. Он плюнул прямо в страшную морду. Плевок пополам с кровью попал точно между глаз — и голова чудовища от этого почему-то взорвалась. Бык внезапно ослабил хватку, Гусс полетел на землю и сильно ударился. В полном ошеломлении он посмотрел вверх и увидел, как гигантская туша валится назад, на расколотый алтарь. Показалось, что мир кувыркнулся и стал на голову. Зверолюды таращились на рухнувшего кровавого быка так же тупо и ошарашенно, как и Гусс. — Во имя Империи! — заорали у входа в алтарную часть. Голова от удара еще звенела, но Гусс через силу повернул ее и увидел, как в зал вбегает человек в шляпе с широкими полями. За ним толпой ломились другие люди с мечами, тесаками и топорами в руках. Через зал со свистом пролетела арбалетная стрела и впилась в одного из зверолюдов, когда тот повернулся посмотреть на неожиданно явившихся новых противников. Жестокое побоище началось и почти сразу кончилось. Напавшие люди застигли горов врасплох, поэтому успешно с ними расправились. Человек в шляпе дрался искусно, он поражал зверолюдов точными, неотразимыми ударами рапиры. В другой руке его дымился пистолет. Гусс пытался стряхнуть отупение. Когда прикончили последнего зверолюда, он уже ухитрился доползти до своего молота, который так и валялся там, куда его швырнули. Священник вцепился в рукоять, и удивительным образом откуда-то взялись силы, даже темные круги перед глазами почти пропали. Он кое-как поднялся, держась за край алтаря, и оказался лицом к лицу с человеком, чей выстрел спас ему жизнь. — Вы — Лютор Гусс? — резко спросил человек. Он словно наяву увидел то, что много раз ему снилось. Гусс обнаружил, что не может говорить. Рассеченные губы сочились кровью, язык распух от того места, где он его прикусил, и до самого кончика. Голова снова кружилась. Так что он смог только слабо кивнуть. Человек убрал оружие и подхватил Гусса под руки, и как раз вовремя — тот уже валился с ног. Человек крякнул под тяжестью священника-воина и подозвал на помощь солдата. — Уходим! — рявкнул он подчиненным, и бойцы поспешили наружу. Гусс смутно чувствовал, что его волокут через дверной проем, и из последних сил сжимал молот, боясь потерять. Накатила непроглядная тьма, через мгновение лунный свет снова залил окружающий мир. — Вы сражались один? — спросили его. Он кивнул. Накатывала боль. Ребра, руки, лицо — все пульсировало. Гусс чувствовал, что тело, никогда его не подводившее, совсем отказывает. Он долго шел и бежал, потом много часов бился без отдыха и был полумертвым от ран и изнеможения. Он постарался не закрывать глаза и держать голову поднятой. Увидел длинную лощину и не без труда вспомнил, как бежал по ней всего несколько часов назад. Теперь там кипела битва между людьми и зверолюдами. Странные это воины — оборванные, как бродяги, разъяренные, как звери, они сражались, не щадя жизней. Их гневные и радостные вопли что-то ему напомнили, хотя он не мог сообразить, что именно. Были и другие — они воевали, как солдаты севера Империи, сплоченным строем. Алебардщики построились в каре на склоне, центр удерживали конники и мечники в форме Мидденхейма. Бой был в разгаре. Слышался резкий звон клинков вперемешку со стонами раненых и яростным ревом атакующих. И тут он увидел ее. Всего в полусотне шагов. Сердце затрепыхалось у самого горла. И слабость, и сумятица в голове все моментально с него слетело. Глаза видели только ее, средоточие всех его страхов и негаданных надежд. Она ехала верхом, окруженная другими всадниками и пешими мечниками. Волосы серебрились в сиянии звезд. Она что-то кричала, размахивала мечом. Неумело, криво. С той ночи в Хельгаге она не научилась лучше. Гусс понял, что улыбается во весь рот. Он улыбался всякий раз, когда видел ее. Чистый бриллиант среди грязи, ужаса и насилия. И вот она вернулась. «Знай, что я пойду за тобой, а когда я тебя догоню…» Он все еще улыбался, когда увидел зверя. Зверь вынырнул из тени, из-за неровной линии валунов. Он подскакивал, прытко увертывался от мечей и копий, как бестелесный дух. В каждой руке он держал по топору и мчался прямо на нее. Она успела его заметить, ухитрилась махнуть мечом, отбить первый удар. Но зверь был слишком силен и ловок. Топор рассек ее шею и глубоко вошел в грудь. Гусс задохнулся от внезапного ужаса. Дернулся вперед, стряхивая с себя чьи-то руки. — Мила! — взревел он. Крик перекрыл все остальные звуки и заметался среди деревьев, как пушечный залп. Мгновение — и она уронила оружие, соскользнула на землю. Бойцы взяли зверя в кольцо и жестоко рубили его мечами. Гусс вскочил, шатаясь, и рванулся туда, где она упала. Почувствовал, что бежать не может — земля уходит из-под ног. Снова рухнул. Из глаз брызнули обжигающие слезы. Мир закачался и поплыл. — Мила! — Крик застрял в горле. Но она, кажется, услышала его даже на расстоянии. Сумела поднять голову. Протянула дрожащую руку, уронила. Ее черты исказились, изо рта вытекла струйка крови. Глаза уже тускнели, голова снова откинулась, но она увидела его и узнала. И улыбнулась, как улыбался он сам всякий раз, когда видел ее… «Мила…» Гусс пополз, но бессильно упал ничком. Протащил себя еще на пару шагов, и тут его схватили за доспех и подняли. Он мог бы сопротивляться, но силы оставляли его, ускользали, как душа ангела, которую он когда-то не смог спасти. Горе, огромное, неодолимое, хлынуло в душу и затопило ее. Вокруг грохотала битва, но она интересовала его не больше, чем ветер в облаках. Он наконец выронил молот, не в силах больше держать эту тяжесть. Слезы текли по израненным щекам, промывали в кровавых пятнах бледные ручейки. Голова бессильно упала, мир уплыл во тьму. Эта тьма нависла, как тень леса, как призрак бездны, и казалось, что она может все поглотить и от всего избавить. Она словно омыла Лютора холодом, заглушила ужас, содрала его, как старую кожу, и отбросила в зловещее небытие. Последнее, что увидел Гусс, — это окровавленная копна светлых волос, сиротливая, больше не нужная этому миру грязи и крови. «Мила». А потом навалилась тьма. Глава восемнадцатая — Что есть скверна? — Ты знаешь, что она такое, — отвечал Тайсс. — Я только читал об этом. Я ее не видел. — Ты можешь видеть ее во всем, что тебя окружает. Она — это праздное безделье твоих соучеников. Она — это порча, поразившая урожай на полях. Она — это болезнетворная зараза, таящаяся в стоячей воде. — Это скверна этого мира. Священные книги говорят о другой темной силе, что берет начало за пределами мироздания и выплескивается в мир людей. — Хаос. — Да. Что он такое? — Я не могу объяснить. Я могу только показать. Это и будет мой последний урок, и, наверное, так оно и должно быть. — И?.. — Да, Лютор. Если ты выдержишь испытание, станешь священником. Гусс стоял на холме, внизу виднелась деревня. Холодный ветерок забирался под латы. Они оказались не по размеру. В храме хранилось совсем немного оружия, да и то один ржавый, искореженный хлам. Нагрудник явно когда-то принадлежал человеку постарше и с более обширным брюхом, так что доспех неплотно прилегал к кожаной поддевке. Старый, еще Тайссов, боевой молот казался слишком легким, словно его навершие внутри пустое. Гусс из всего этого уже вырос и знал это. Придет день, и он покинет храм и выйдет в большой мир. Тайсс теперь редко вставал с постели и целыми днями оставался взаперти в своих покоях. Он стал слишком немощен, чтобы, как когда-то, отправлять службы для жителей окрестных земель. Слишком слаб он стал и для того, чтобы проводить церемонии перед алтарем. Поэтому часовню он закрыл и только сам подолгу молился там о своей душе. Гусс его почти не видел. А когда они встречались, на лице старика отражались тревога и участие. Он уже ждал, что смерть вот-вот явится за ним, и, несмотря на всю свою мудрость, вряд ли так уж радовался ей. Раз молиться в часовне было нельзя, Гусс проводил большую часть времени вне обители. Древний храм стал ему чужим и больше не представлялся благословенным убежищем, как когда-то. С верным молотом на плече он исходил вдоль и поперек окрестные стылые пустоши. Теперь он благословлял новорожденных, провожал в последний путь умерших, предлагал защиту от хворей, заклятий и сглаза. Он скоро привык к этой тяжелой рутине, и смерть юных и невинных существ больше не представлялась ему вселенской трагедией. Смерть, переход в мир иной, страдания — неотъемлемая часть жизни священника, и он сам принял это бремя, чтобы другим было проще справиться с жизнью. Гирш, Кассель и остальные тоже выросли, но ни один из них и близко не достиг того, чего достиг Гусс. В те редкие моменты, когда он вообще о них думал, Лютор приходил к выводу, что все они так и проведут остаток жизни в обители. Даже если их посвятить в духовный сан, толку все равно не будет — они так и станут вести никчемную жизнь, полную пьянства, обжорства и разврата. В этих грехах погрязли многие сельские клирики в захолустных углах Империи, куда и дороги-то не ведут, — они ведь там далеко от всевидящего ока тех, кто мог бы их за это наказать. То, что другие послушники когда-то ненавидели Гусса, давно утратило важность. Больше никто из них не смел даже поднять на него злобный взгляд. Они напоминали крыс, забившихся по чердачным углам: все сокрушаются, что они там есть, при этом все их терпят и все презирают. Тайсс ни за что не дал бы никому из них своего соизволения. Даже в нынешнем своем надломленном состоянии важные дела старик мог доверить только Гуссу. Он так и сказал как раз перед тем, как Лютор собрался в путь. — Нет никакого стыда в том, чтобы кто-нибудь другой взвалил на себя это бремя, — продолжил он свою мысль. — Есть, и огромный стыд. И для вас, и для меня. Старый наставник кутался в покрывало из козьей шкуры и дрожал. Кожа его стала нездорового цвета и покрылась пупырышками, в неверном свете свечей он напоминал зверька. — Значит, ты возьмешь это на себя? — спросил Тайсс, глядя одновременно с надеждой и с опаской. — Я молился, чтобы боги направили меня. Наставник поднял брови, словно услышал что-то тревожное. — И что тебе поведали боги? — Что для меня все предопределено. Что это моя участь и мне нужно быть там. — Не ищи свою участь во всем вокруг, юноша. — Тем не менее. Тайсс некоторое время смотрел с беспокойством, потом кивнул. — Ну что ж, да пребудет с тобой, Лютор, милость Зигмара, — промолвил он слабым голосом. — Смотри не наделай глупостей. Я хочу еще раз посмотреть на тебя перед смертью. — Я вернусь, — сообщил Гусс в своей обычной манере — бесстрастно и серьезно. И вот, шесть дней спустя, после долгого перехода сквозь продуваемые ветрами пустоши, Гусс стоял на холме и ежился от холодного сквознячка внутри доспеха. Он старался получше подтянуть ремни, закрепляющие латные пластины. Нагрудник оказался столь же неудобным, сколь и тяжелым. На поверхность пришлось поспешно нанести знаки очищения, но некоторые стерлись, пока он сюда добирался. Гусс достал небольшой клочок пергамента и развернул. Манускрипт лежал на латной перчатке, и казалось, что массивные готические буквы своим весом придавливают листок к тусклому металлу. Гусс читал — медленно, внимательно водя глазами по строчкам и шевеля губами. 'Самое важное — помнить о главных добродетелях. Это сила, чтобы выстоять в бурю. Это мудрость, чтобы понять ее истоки. Это достоинство, чтобы увидеть ее изъяны. Это бесстрашие, чтобы презреть ее мощь. Следуя этим заповедям, ты можешь больше не бояться бури. Ибо тогда воистину ты сам станешь бурей'. Гусс плотно сложил пергамент несколько раз, обернул полоской кожи так, чтобы получился ромбик длиной с его мизинец. Еще одной полоской кожи он крепко привязал получившийся пакетик ко лбу. Ромбик плотно прилег к голове, и с ним словно стало спокойнее. Он посмотрел вниз, на деревню в долине. Судя по всему, донесения, поступившие в обитель недели три назад, совершенно правдивы. Никто не мог сказать точно, откуда взялось чудовище. Одни болтали, что оно вылезло, все в какой-то слизи, из городского колодца; другие утверждали, что потихоньку прокралось от границы леса, до которой неделю идти пешком. В чем никто ни мгновения не сомневался, так это в его мощи. Еще недавно Вайсмюнд по меркам здешних мест являлся вполне благополучным и бойким селением. Но чудовище сделало свое грязное дело, и теперь деревня лежала в руинах. Гусс знал, что такое разруха, ему приходилось и раньше видеть жилые места, опустошенные войной или голодом. Но того, что предстало его глазам, он не ожидал. Вот он каков, Хаос. Сама земля вздыбилась, просунулась сквозь огромные плиты горной породы и расколола их. Из жирной почвы вылезли, словно змеи, побеги ползучих растений и обвили обрушившиеся стены и крыши. Лужицами стояла темная и вязкая, как смола, пузырящаяся жидкость; от нее на холодном ветру шел пар. Даже камни были истерзаны, уродливые разломы напоминали непомерно растянутые кричащие рты. Над всей деревней висела странная пелена со сладковатым тошнотворным запахом. Над поселением клубились облака, хотя остальное небо оставалось ясным, и закручивались в крутую воронку, набухающую пурпуром, зеленью и желтизной. Из руин доносились непонятные звуки — то ли кто-то там захлебывался криком, то ли мучительно рыдал, а может, воинственно рычал и взревывал. И больше ничего не слышалось. Немногие жители, кто не погиб при нападении чудовища, разбежались и попрятались. Теперь они могли только испуганно таращиться из убежищ да неразборчиво лопотать. Гусс еще раз поправил на себе доспехи, взял на плечо боевой молот и твердым шагом пошел вниз по склону. Сапоги глубоко вминались в мягкую почву. Сладкий запах окутал его, когда он еще приближался к окраине деревни, и с каждым шагом усиливался. В самом поселении дела обстояли еще хуже. Мухи черными тучами вились над истерзанными трупами. Мертвые тела уже распухли, кожа натянулась и кое-где треснула, ручейками сочились гной и кровь. Невидящие глаза уставились в никуда, лица свели гримасы невыносимой боли, растопыренные пальцы судорожно вцепились в рыхлую почву. По самой земле, закрывая ее, медленно полз туман. Он, как живой, роился у дверных проемов осиротевших домиков, перекатывался и клубился, словно пар от вскипяченного молока. Ближе к центру деревни его дымка сгустилась и стала Гуссу по колено. Она казалась горячей на ощупь, словно свежая кровь. Странные звуки словно шли за ним по пятам. Непонятные тени шарахались в сторону и на бегу сопели и гавкали. В лабиринте извилистых улочек, среди развалин, вдруг раздавались тяжелые и гулкие шаги, но кто там топает — видно не было. Гусс шел вперед и ни на что не отвлекался. Его интересовало только одно существо. Исчадие скверны, которое все это устроило. Которое принесло гибель деревне. Существо Гусс встретил в развалинах старой часовни — оно высунулось оттуда, точно паразит из язвы на коже, и караулило, согнувшись и опираясь на витой посох. Его позвоночник выпирал из спины и изгибался дугой, как боевой лук. Голова висела на растянутых сухожилиях и болталась, как у пьяного. Косматая вонючая шерсть сбилась колтунами, из нее выглядывала похабная козлиная рожа, голову венчали целых четыре пары острых, как пики, рогов. В темно-желтых мутных глазах плескалась неподдельная, беспримесная злоба. Ноги оканчивались раздвоенными копытами, а человеческие руки с длинными грязными ногтями впивались в витой посох. Со сгорбленных плеч свисал рваный плащ. Из-под плаща и выползал странный туман, стекал по ногам существа, которые сгибались не как у людей, а в обратную сторону. Казалось, что оно непрерывно испражняется прямо на землю. Зловоние сгустилось и стало невыносимым, от одного только взгляда на этот кошмар съеденная Гуссом пища запросилась наружу. Зрелище открылось невероятно мерзкое, но присутствовало в нем что-то неуловимое, от чего становилось еще тошнее. Чудовище казалось неправильным. Таких не существует. Земля отшатнулась, раскололась, расселась в стороны, когда оно возникло. Трава увяла и засохла. Насекомые сами по себе вылезли прямо из почвы, собрались в мельтешащие, жужжащие, рассерженные тучи. Это не человек и не зверь — это воплощенный бред, гнойник скверны, порождение снов Темных Богов, застрявшее в этом мире, как заноза. Чудовище посмотрело на Гусса с испепеляющей злостью. — Смелый ты парень — пришел прямо сюда, — произнесло оно. То, как оно говорило, оказалось страшнее всего — козлиная пасть, не предназначенная для произнесения человеческих слов, растягивалась и искажалась, словно лепила из себя каждый слог. Получалось понятно, но выглядело это несказанно дико и жутко. — Тебе здесь не место, — отвечал Гусс. Его голос, обычно такой зычный, звучал приглушенно — словно застревал в мерзких миазмах. — Возвращайся туда, откуда явился, не то я тебя прикончу. Козлиная морда не засмеялась, не зарычала, не осклабилась. Существо просто уставилось на Гусса, словно ему сроду не приходила в голову мысль, что кто-то его может прикончить. — Ты священник? — спросил зверолюд с недоверием. — Да, — ответил Лютор. — Ну нет. Ты пока еще недосвященник. Гусс прикинул молот по руке, оценивая его тяжесть и не сводя глаз с чудовища. Похоже, оно не умело быстро двигаться. Казалось, оно и пары шагов не проковыляет — завалится под тяжестью собственного сгорбленного хребта. — Ты хоть знаешь, недосвященник, кто я такой? — Исчадие оборотней, — ответил Гусс. — Ходячее извращение. — Ну да, ну да. А еще? — Да я не… — Я священник, мальчик. В своем роде я тоже священник. То есть вроде тебя. Глаза существа сощурились, и оно сделало шаркающий шаг к Гуссу. При движении все его искривленное тело заколыхалось. Стукнулись друг о друга крошечные черепа, свисающие на полосках чьей-то иссохшей кожи. Лапа с длинными ногтями указала на Гусса. — Но я стар, очень стар, — сообщил монстр. — Я стар, как земная твердь. Я сжевал кучу людского мяса задолго до того, как ты зашевелился среди кишок твоей матери. Ты молодой, недосвященник, и твой жир и твои жилы послужат мне пищей еще до того, как ты умрешь. Гусс внезапно почувствовал, что руки отяжелели, словно к каждой прицепили по железной гире. Он напряг мышцы, чтобы прогнать это ощущение. «О душа Молотодержца…» — прошептал он заученные слова, которые его поддерживали и помогали действовать. И бросился вперед, взмахнув молотом и целясь в вытянутую козлиную морду. Его движения, всегда такие отточенные, вдруг стали неуклюжими и медленными. Молот прочертил по воздуху мимо цели, и атака пропала втуне. Он чуть не выронил оружие, и отдельного усилия ему стоило не грохнуться ничком. Существо надвигалось и издавало странное сипение, словно надутый и продырявленный пузырь. С расстояния в два шага оно показывало когтем на Гусса и бормотало нечто труднопонимаемое — заклинания темной магии. Гусс судорожно вдохнул и упал на колено. Вдруг померещилось, что воздух стал густым, как похлебка. Он хватал его ртом и давился ядовитой мерзкой взвесью. Голова опасно клонилась все ниже, к слою тумана у колен. Струи тумана извивались, как змейки, жадно тянулись навстречу, норовя забраться в ноздри. — Гх-хм-м! — громко прокашлялся Гусс и с огромным усилием утвердился на ногах. В глазах плыло, сознание мутилось. Чудовище все ковыляло, изрыгая гортанные богомерзкие заклинания. Земля под его копытами вдруг заходила ходуном, пошла волнами и трещинами, наружу полезла пузырящаяся жижа, из нее сами собой слепились некие подобия щупалец, пальцев, крючьев. Струи жуткого вещества крепко обвились вокруг бедер и туловища Гусса и потащили его вниз, в объятия отравляющего тумана. Гусс отступил на шаг. Голова по-прежнему кружилась и соображала плохо. Мерещилось, что разрушенные здания бегут по кругу хороводом сливающихся, размытых пятен. Он застонал сквозь зубы и громко проговорил вслух слова завета. Ромбик манускрипта, привязанный ко лбу, стал горячим, а приторная пелена проклятого тумана чуть отпрянула. Тогда Гусс перестал пятиться, собрался с силами и сделал мощный выпад молотом. Мускулы взорвались болью от давившей на них колдовской тяжести, но он все-таки смог быстро и сильно размахнуться. Зверолюд отшатнулся и остановился, и Гусс почувствовал, что тяжесть, давящая на руки, слегка ослабла. Он скрипнул зубами от ненависти к враждебной темной силе и рванулся вперед, полный решимости воспользоваться любым ее слабым местом. Сделал еще выпад. Не самый мастерский прием — просто отчаянная попытка бороться. Навершие молота просвистело сквозь пелену тумана и с силой врезалось в бок чудовища. Оно зашаталось, оступилось, топнуло копытами. Гусс замахнулся молотом, готовясь ударить снова, но оружие вдруг промелькнуло по воздуху подозрительно легко и быстро. Тяжелое железное навершие внезапно разлетелось на десяток кусков. Гусс ошарашенно уставился на обезглавленное древко и тут же почувствовал, что опьяняющий туман опять тянет к нему жуткие пальцы. Он снова попятился, швырнул в сторону бесполезную рукоять и нащупал на поясе нож. Чудовище уже снова шло на него, кривляясь и выплевывая заклинания. Вылетело последнее заклятье, и земля под ногами Гусса вспучилась. Он тяжело рухнул навзничь. Туман тут же нахлынул на него, как прибой, и мир утонул в белой дымке. Он с усилием высунул из нее голову, отплевываясь и исходя слезами, и увидел, что чудовище приблизилось и возвышается прямо над ним. Зверолюд вытащил оружие — страшного вида обоюдоострый кинжал и торжественно занес над распростертым человеком, словно собирался совершить жертвоприношение. Монстр обрушил удар на Гусса, целясь в сердце. Тот чудом увернулся — мешали струи колдовской жидкости. Они, словно длинные текучие пальцы, обвивали теперь весь его доспех. В сердце кинжал не попал, зато пробил латную пластину на левой руке и глубоко вонзился в мышцы. Гусс закричал. Руке мгновенно стало горячо, словно в рану вместе с кинжалом проник рой жалящих насекомых. Снова нахлынули дурнота и отупение, голова погрузилась в толщу тумана и коснулась земли. Дыхание перехватило. Мир вокруг смешался в кучу и уплыл в вязкую и гулкую пучину. Он видел только, как над ним склоняется огромная сгорбленная тень. Кинжал рассек пласт тумана, вонзился в тело Гусса, словно никакой нагрудник его не прикрывал, и глубоко вошел точно в солнечное сплетение. Все его существо возопило — избавиться от этой боли, как угодно! Нутро превратилось в ревущее пекло, и эту муку казалось невозможным вынести. Угасающим разумом он осознавал, что ему не одолеть палящий внутри огонь. На миг он повиновался первобытному инстинкту и чуть не принялся отползать, отволакивать прочь израненное тело, как паршивая крыса. Но в следующий миг опомнился, сжал кулак и выбросил вверх. Латная перчатка вылетела из колдовской дымки и ухватилась за костяные погремушки, обвешивающие существо. Гусс крепко сомкнул пальцы на жилах из кожи и отчаянно дернул вниз. Зверолюд потерял равновесие, качнулся вперед и рухнул сверху. Разлетелись в стороны клочья тумана. Гусс за подвески притянул его к себе вплотную, преодолевая омерзительное звериное зловоние, и оказался нос к носу с козлиной мордой. Прямо в его глаза уставились очи древнего существа. Его захлестнуло вонючее, как давно протухшее мясо, дыхание. Гусс сцапал чудовище за горло, обхватил латными пальцами худосочные связки и крепко сжал. Внутри по-прежнему бушевал ураган обжигающей боли, Гусс не забывал, что руки у существа свободны и оно может нанести ему новые удары. Превозмогая все эти мучения, священник свел вместе мощные ладони и сокрушил шею мерзкой твари. Зверолюд тотчас забился, как в припадке, выгнул кривую спину, выпучил глаза в сеточке красных сосудов и вывалил распухший язык. Для Гусса исчез весь мир, кроме жуткой морды прямо перед глазами. Он почти не почувствовал, как кинжал полоснул его в третий раз. Он почти не ощущал, как чудовище дергается, пытаясь вырваться из его хватки, и как на лицо шлепаются ошметки кровавой слюны из разинутой пасти. Тем временем туман вползал в его легкие. В глазах потемнело, только в центре поля зрения осталось смутное пятно, а в нем маячила вонючая рожа врага, которого он держал мертвой хваткой. Жилы чудовища набухли, а потом и лопнули, брызнула кровь. Его судорожные вдохи становились слабее и слабее, переходя в отчаянные всхлипы, в жалкий надрывный кашель. Но зверолюд продолжал бороться — вонзал в Гусса кинжал, драл когтями его лицо и лягал копытами. Гусс не ослаблял хватки. Собрав последние крохи сил, он все сжимал шею чудовища, продавливал большими пальцами его узловатую глотку, покрытую наростами, выжимал из него остатки жизни. В предсмертном взгляде налитых кровью глаз ужас мешался с изумлением; ненависти больше не осталось, ее сменило жалкое недоумение — как это жертва вдруг обернулась убийцей. Существо разодрало себе горло когтями в последней попытке сделать вдох, но это не помогло — его конечности уже сводило судорогой. Оно затряслось, как в ознобе. Подбородок уперся в грудь Гуссу, а на нагрудник вывалился извивающийся язык, весь в нитях гноя и мокроты. По телу прошла последняя конвульсия, и все кончилось. Гусс все стискивал его горло — он не смог бы разжать пальцы, даже если бы захотел. Последние капли сознания утекали из головы, точно кровь из многочисленных ран, жгучий яд из колдовского кинжала разливался по всему телу. Он откинулся назад и ощутил, что его накрывает всепоглощающая тьма. Пошевелиться, поднять голову не получилось. Накатывало беспамятство, утаскивало его в небытие. Напоследок он увидел перед глазами старое и усталое лицо Тайсса. «Смотри не наделай глупостей. Я хочу еще раз посмотреть на тебя перед смертью». А потом провалился в бездну боли, дурноты и изнеможения. Прошло много времени, прежде чем он пришел в себя. Когда он очнулся, солнце уже садилось, удлинившиеся тени подбирались к тому месту, где он лежал. Он, кстати, так и остался там, придавленный тушей зверолюда — она почти придушила его и все так же воняла. Тухлая башка покоилась на груди Гусса, на него пялились открытые глаза с помутневшими узкими зрачками. Гусс полежал без движения, вытянувшись и часто дыша. Рана на животе болела не на шутку, как и раны поменьше на руках и боках. Глотка пересохла, каждый глоток причинял боль. Наконец он собрал все силы и попробовал пошевелиться. Потихоньку, с трудом напрягая затекшие мускулы, он сумел спихнуть с себя грузное тело зверолюда. Оно откатилось в сторону и безжизненно замерло. Колдовской сонный туман давно рассеялся, хотя над землей еще витал его тошнотворный запах. Казалось, что проклятие над Вайсмюндом — тем, что от него осталось, — висит так же, как в момент, когда Гусс только входил в деревню. Каждый вдох приносил боль, а каждое движение — муку. Гуссу потребовалась куча времени просто для того, чтобы сесть. А когда он сел, рана на животе снова открылась, сквозь запекшуюся корочку просочилась свежая кровь. Он осторожно приподнял нагрудник и увидел, что рана воспалена. Какое-то время он просто сидел, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как струится кровь. Потом все же отстегнул нагрудник, отбросил в сторону. Снял латные пластины с раненой руки. Оторвал от плаща несколько полос, стал перевязывать раны. Морщился от боли при каждом движении. Сделал перевязку, поднялся на ноги. Тотчас закружилась голова и заурчал, как цепной пес, голодный желудок. Его взгляд упал на осколки так странно разрушившегося боевого молота — они валялись в нескольких шагах. Древко уцелело, от навершия же остались одни обломки. Гусс, хромая, подошел ближе, наклонился, чтобы поднять древко, и тут неожиданно все понял. Следы на внутренней стороне обломков свидетельствовали, что навершие сверлили. Руны защиты, нанесенные на оружие, выглядели чуть-чуть не такими, а линии разлома, показавшиеся на осколках, оказались совсем гладкими. Молот испортили. Кто-то сделал так, чтобы он сломался. Гусс опустился на колени перед останками верного оружия. Это было больнее, чем все раны вместе взятые. Он долго так стоял. Когда поднялся, лицо его побледнело, а глаза потемнели. Он оставил обломки молота лежать в пыли вместе со сломанными латными пластинами. И тронулся, прихрамывая и кривясь от боли, в долгий путь домой. Когда через восемь дней он дошел до обители, день клонился к закату. На западе простиралось темно-красное, как тлеющие угли, небо в полосках черных облаков. Еще пылали воспаленной раной последние солнечные лучи. Гусс, прихрамывая, подошел к воротам. Он вдруг вспомнил, как поднялся по этому холму в первый раз, много лет назад. Проливной дождь хлестал ему в лицо, а он склонял голову и шел, сжимая кулаки. Теперь же он ковылял, словно ему сто лет, и боль от ран пронзала все его существо. Голова болела и почти не соображала. В душе зарождался гнев, новый и непривычный. Одно за другим в голове проносились имена. «Конечно, это Гирш. Хотя Кассель тоже порядочная скотина». Гнев от подлого предательства пылал и жег сердце, как раскаленное клеймо. Трудный путь из Вайсмюнда, когда каждый шаг отдавался болью в измученном теле, нисколько не ослабил ярости. А ведь когда-то казалось, что старая вражда отринута и что послушники, хоть и никогда по-настоящему не примут его, по крайней мере поймут, что строить против него козни не имеет смысла. «Альдрих? Он всегда такой тихоня. Я что, недооценивал его?» При этом его поражало коварство и мелочность этого поступка. Их обиды на него такие пустяковые, такие заурядные. Но, возможно, тогда он не осознавал всей степени их негодования. Наверное, им слишком тяжело видеть, как он купается в благосклонности старого священника, которого они все презирали за то, что он такой слабый и такой набожный. Им, наверное, совсем не хотелось преклонять перед Гуссом колени, когда он читал проповеди вместо Тайсса. Им, видимо, показалось неприятным, что оружие старого наставника досталось Гуссу, а не им. А главное — им тяжело постоянно иметь перед глазами напоминание о том, какими они могли бы и даже обязаны были стать. «Гирш». Вот и ворота обители. Огни на внешних стенах не горели, и на фоне вечернего неба силуэты построек казались черными и плоскими. Гусс подошел к дверям. Стучать тяжелым железным молотком он не потрудился, а просто пробил полусгнившее дерево и отшвырнул выломанные доски в стороны. Пригнувшись, переступил порог. Оружия в руках он не держал. На мрачном лице застыла напряженная решимость. Внутри не горело ни одной свечи. Воздух был холодным и застоялым, как в склепе. Камышовая солома на полу давно иссохла, ее резкий запах щекотал ноздри. Далеко впереди, за коридором и кельями, слышался неясный шум. Непонятно было, что это. Приглушенный крик? Мольба о пощаде? И вдруг Гусс ощутил укол ужаса: он узнал голос Тайсса. И вдогонку внезапно понял, зачем понадобилось столь долгое его отсутствие — старик остался один. Гусс ускорил шаг, с трудом волоча себя вдоль колоннады к часовне и тяжело дыша. Ругался полушепотом: как он мог думать только о себе! Мишенью стал вовсе не он, а священник, хозяин скудных храмовых ценностей! Его, Гусса, смерть требовалась, чтобы расчистить путь к цели, к которой в действительности стремились другие послушники. Путь его преградила еще одна запертая дверь. Он схватился за латунную ручку и потянул. Дверь прогибалась на петлях и не поддавалась, но наконец гнилая деревяшка вместе с замком с треском оторвалась и осталась в руках Гусса. Он распахнул дверь и скользнул внутрь. Повсюду сияли огни и отражались в каменных плитах. Казалось, тут зажгли все, что было можно: светильники, факелы, железные чаши с раскаленными углями. Вход в часовню находился сразу за этой комнатой. Гусс приблизился и услышал голос Тайсса, отчаянно к кому-то взывающий. Он никогда раньше не слышал, чтобы наставник умолял, и сердце его сжалось. «Мне надо было вернуться раньше». Гусс стиснул кулаки, глубоко вдохнул и неверной походкой двинулся в часовню. В нефе горело еще больше огней. Все заливал яркий красный свет, было жарко, как в печке. Из жаровен поднимались столбы дыма и уплывали во тьму, затаившуюся под сводчатым потолком, в полукружьях арок. Тайсс стоял на коленях перед алтарем спиной к входу. Он облачился в одеяние, какого Гусс у него никогда раньше не видел, — черное, отливающее шелковым блеском. Оно заколыхалось, когда старик повернулся посмотреть, кто вошел, и по нему побежали красные, как зерна граната, отсветы. Гусс захромал к учителю, озираясь и пытаясь понять, кого это тут Тайсс так горячо в чем-то убеждает. — Наставник, — просипел он. Горло у него воспалилось после того, как он надышался вонючих колдовских миазмов. — Что это вы… И осекся. Тайсс почему-то отпрянул от него, в страхе расширив глаза. Гусс замер перед ним, пошатываясь от усталости. — Ты!.. — прошептал наставник, словно у него от ужаса перехватило горло. Гусс ошарашенно уставился на него. Тайсс сильно изменился. Глубокие морщины разгладились, кожа натянулась и стала упругой, как у молодого. Глаза повлажнели, глубокие и темные, словно зрачки расширились настолько, что поглотили даже белки. Из рукавов высовывались руки, и были они вовсе не старые, а крепкие и сильные. Волосы, еще недавно седые, оказались темными, курчавыми. На полных щеках обнаружились бакенбарды, густые и пружинистые. Кисти покрывал редкий пух, словно там со временем собирались вырасти целые пучки волос. Но яснее всего его выдавало то, как он сказал слово «ты» — вытолкнул его, как ком. Так же разговаривало чудовище в Вайсмюнде. Он как бы споткнулся об этот короткий слог, точно рот его разучился произносить человеческие слова. «Подменыш. Ходячее извращение». Тайсс в изумлении молчал еще мгновение. Его кулаки сжимались и разжимались. Темные глаза смотрели на Гусса и мягко сияли, как у животного. — Я умирал, парень, — прокаркал он сипло, жалким подобием своего обычного голоса. Видимо, он охрип, жалуясь и умоляя перед алтарем. — Ты бы этого никогда не понял. Первое потрясение постепенно проходило, все прояснялось, и Гусс осознал: вот она, мерзкая картина погружения в скверну. Он тут же учуял, как пахнет пламя, горящее вокруг, — совсем не благовониями, которые используют в священных обрядах. Увидел груду костей животных, разложенную наверху алтаря, — лоскут ткани под ней весь перепачкался. Он смотрел в лицо человека, который дал ему тайное знание священнослужителей, который подарил ему имя. Это больше не было лицо человека. Он смотрел в лицо зверя. В душе рухнул какой-то важный барьер. Гусс заревел. Он в мгновение ока забыл о ранах и боли, мобилизовал всю силу, живущую в его мощном теле. Не в силах вынести такого надругательства над всем святым, он ринулся на наставника со сжатыми в бешенстве кулаками. Тайсс, спасая свою шкуру, неожиданно проворно отскочил и перепрыгнул через алтарь, расшвыряв в стороны груду костей. Гусс бросился за ним. Пламя в светильниках взвилось закрученными языками, словно хотело его подзадорить. Он теперь видел перед собой не старого своего учителя — он видел гадкую, исполненную скверны оболочку бывшего человека, приспешника Хаоса, пробравшегося в святая святых Церкви. Тайсс стремительно шмыгнул, как юркий хорек, вниз с возвышения и устремился вдоль колоннады. Его одежды развевались и даже вспыхивали, когда на бегу он задевал пляшущее пламя светильников. Проглядывало жилистое тело с буграми мышц, усеянное островками растущих волос. Раньше, до превращения, старый священник ни за что не смог бы так бегать. Гусс тяжко топал вдогонку, по пути сшибая жаровни, полные раскаленных углей, и срывая столетние гобелены, занавешивающие алтарь. Выбросил вперед руку и почти схватил бывшего священника за мантию — не хватило лишь дюйма, чтобы сцапать ускользающий подол. Внезапно Тайсс свернул в сторону, пролетел вдоль стены и опрометью бросился назад в неф. Пытаясь повторить его трюк, Гусс потерял равновесие, растянулся и заодно с лязгом свалил высокий канделябр. Горящие свечи раскатились по полу и содранному с алтаря гобелену. Гусс уже снова поднялся и гнался за Тайссом, грохоча сапогами. Священник прямо-таки порхал между колоннами, явно нацеливаясь на дверь в дальнем конце. Его босые ступни цокали по плитам, словно оканчивались не обыкновенными пятками, а голыми костями. Стремительному как никогда престарелому телу Тайсса вообще не положено так уметь. Но Гусса подпитывало раскаленное добела, необузданное пекло гнева, которому он впервые дал волю. Он догнал наставника, когда тот уже уцепился за дверную ручку, схватил за плечи, развернул и толкнул на пол. Священник ударился о плиты и покатился по центральному проходу. Он с трудом поднялся на ноги, но Гусс снова настиг его, схватил за шею, приподнял от пола и швырнул. Тощее тело кувыркнулось в воздухе, голова с мерзким хрустом впечаталась в угол алтарного камня. Кровь залила лоб. Тайсс шарил дрожащими руками в воздухе, искал, за что бы ухватиться. Пальцы вцепились в железную решетку жаровни, он подтянулся, пытаясь подняться. Зашипели на коже ожоги от раскаленного металла, но он снес это без звука. Гусс приближался с самым зловещим видом, смотрел, как Тайсс неловко опрокидывает жаровню, как рассыпаются горячие угли. К тому времени гобелены, сорванные с алтаря, уже кое-где занялись, появились язычки пламени. Угли из жаровни раскатились по разбросанным сухим стеблям камыша, пропитанным освященным маслом. Солома вспыхнула со звуком, напоминающим порыв сильного ветра. С ужасом на лице Тайсс уставился на приближающегося Гусса. — К тебе это тоже придет, парень! — завопил он, в страхе отползая от бывшего любимого ученика. — Ты видел, что такое смерть! Ты видел колодец душ! Погоди, вот страх поразит тебя — и к тебе это тоже придет! Гусс не отвечал. Он не мог проронить ни слова — от ненависти у него свело челюсти, рот ощерился. Пламя, разгорающееся позади алтаря, словно подогревало в нем жажду уничтожения. Он снова схватил старого священника, затащил на алтарь и швырнул навзничь. Тот пытался сопротивляться, но Гусс держал крепко. — Этого никогда бы не случилось, если бы не твое дурацкое благочестие! — выкрикнул Тайсс уже не со страхом, а с отчаянным вызовом. — Ничего нет на свете настолько хорошего, как тебе бы хотелось, ничего нет настолько святого! Гусс левой рукой надавил на грудь Тайсса, а правую занес над его лицом для удара. Он не сводил с бывшего наставника глаз, горящих яростью и отвращением. Тайсс тоже смотрел в его глаза, не отрываясь. Жилы на выгнутой шее набухли, словно собирались лопнуть. — Насладись этой святой местью, Лютор Гусс! — воскликнул бывший священник. — Это станет единственным, чем ты когда-либо насладишься! Никто из смертных не разделит этого с тобой! Никто не станет смеяться вместе с тобой, никто не полюбит тебя! Его рот искривился в гримасе ярости, но в глазах читалось совсем другое: что он гневается на себя самого, на свою слабость и свою трусость. — Ты будешь одинок, Лютор! — продолжал он выкрикивать. — Ты ничего про нас не понял. Ты ничего не знаешь о наших соблазнах, потому что тебя самого ничто никогда не соблазняло! Гусс остановил руку в воздухе. Кулак вибрировал, готовый обрушиться в любой момент. — Священником ты будешь, о да! — произнес Тайсс с непонятным ликованием. — А человеком? Настоящим человеком? Никогда! Тайсс выплюнул последнее слово, словно яд, который он копил всю свою незадачливую жизнь. Глядя в искаженную, уже нечеловеческую морду, Гусс вдруг словно увидел эту жизнь от начала до конца. Увидел юность, полную надежд, и как эти надежды угасали во взрослой жизни, полной тяжкого труда и разочарований. Как пришел ужас, всепоглощающий страх перед неминуемым исчезновением его души. А потом кулак Гусса врезался в лицо Тайсса, как молот в наковальню. Гусс поднял руку и снова ударил, потом снова. Обрушил целый град ударов, стремительный и страшный. Он бил уже обеими руками, колотил распростертое тело своего старого наставника, крошил то, что недавно было головой и шеей, пока не размолол все в кашу, пока не треснули все кости, не повисла клочьями кожа, а мышцы не превратились в кровавое вязкое месиво. Гусс продолжал молотить. Он уже никуда специально не целился. И чем больше он наносил ударов, тем больше ему хотелось их наносить. Сначала он натужно вдыхал и выдыхал, потом захрипел, потом зарыдал, а потом и завыл. Он больше собой не владел. Темная ярость захлестнула его, смела остатки рассудка. Гусс рвал в клочья тело Тайсса, швырял в стороны окровавленные ошметки. Он весь испачкался в крови: лицо, ладони, руки по локоть. Когда больше рвать стало нечего, он принялся за кучу оставшихся на алтаре костей. Он горстями разбрасывал их, черепа летели прямо в колонны, раскалывались вдребезги и поднимали тучи пыли. К тому времени пламя занялось уже всерьез, оно бушевало в приделах часовни и достигало оконных проемов. От нарастающего жара треснули стекла. Гусс развернулся и ринулся, припадая на обе ноги, вдоль нефа. По пути он крушил все, что ему попадалось. Обрушивал канделябры, они разлетались на куски. Повалил кафедру, разломал в щепки ее крышку, украшенную головой орла. Он ворвался в личные покои Тайсса и вывалил из шкафа книги. Швырял их в огонь, даже не глядя на обложки. Сграбастал одежды священника и отправил в ревущее пекло, отчего оно вспыхнуло еще сильнее. Затем захромал назад в часовню — глаза потемнели от гнева, зубы скрежетали, как у буйнопомешанного. Тем временем стеклянный витраж над алтарем разлетелся на части, осколки брызнули на пол. И тут главные двери, за которыми искал спасения Тайсс, распахнулись. Внутрь хлынул прохладный ночной воздух и донеслись тревожные, удивленные возгласы. В часовню втиснулась группа людей, они загораживали руками лица от жара. Гусс окинул их взглядом, и у него даже ноздри затрепетали. «Гирш. Кассель. Альдрих. Вы разделите его судьбу». Всего мгновение послушники в ужасе смотрели на Гусса, а потом опрометью кинулись наутек. Им оказалось достаточно одного взгляда на учиненный в часовне разгром и на страшную фигуру, сплошь перемазанную кровью, шагающую прямо на них. Гусс выскочил из дверей и бросился за ними вдогонку через двор обители. После пекла внутри часовни ночной воздух показался на удивление холодным, порыв свежего ветра освежил его голову. Он ощутил в себе жесткую, смертоносную силу, ярость вскипела в нем еще неистовее и затмила прочие чувства. Послушники домчались до противоположного конца двора и кинулись врассыпную: один резко повернул налево, к трапезной, другой устремился вверх по лестнице в скрипторий, третий — прямо по короткому коридору, ведущему к главным воротам обители. Гусс побежал за третьим, бухая сапогами в узком коридоре — словно бил боевой барабан. Послушник ухитрился проскользнуть через перекошенные ворота и припустил по торной тропе через пустошь. Гусс рванул за ним, не сбавляя скорости и на ходу выломав остатки ворот. Только теперь, при свете обеих лун, он разглядел, за кем гонится. Гирш всегда бегал паршиво — трудно ведь бежать, если у тебя такое рыхлое тело и если ты без конца пьешь пиво. Ему не удалось далеко уйти, да еще по пересеченной местности, — вскоре он рухнул ничком, не отбежав от ворот и пятидесяти ярдов. Гусс настиг его, как раз когда пожар в часовне вспыхнул в полную силу, когда вылетели от жара оставшиеся стекла и бойкие языки пламени заплясали в ночи над обителью. Кроваво-красное сияние залило склон холма, отбрасывая длинные сполохи — оно словно торопилось вдогонку за Гуссом. Гирш попробовал отползти подальше, но Гусс сгреб его одной рукой и приподнял — ноги послушника заболтались над землей. Он успел в ужасе уставиться на Гусса, а затем тот с треском впечатал окровавленную латную перчатку в перекошенную физиономию недруга. Хрустнул сломанный нос, голова откинулась назад. Гусс разжал хватку, Гирш кулем упал на землю и получил остервенелый удар сапогом прямо в пухлое брюхо. Он заорал благим матом, съежился и прикрыл голову трясущимися руками. — За что? — взвизгнул он пронзительным бабьим голосом. Гусс наклонился над ним, согнул и разогнул пальцы в перчатке, намереваясь покончить с давним врагом. Он отвел руки Гирша в сторону и крепко взял его за глотку. Хлюп! — в переломанном носу булькали сопли вперемешку с кровью. Гусс сдавил его шею сильнее, с удовольствием наблюдая, как из никчемной крысы вытекают остатки жизни. Вдруг порыв ледяного ветра обдул его, забрался под изодранный плащ. Его пробрал озноб. В тот же миг в часовне что-то взорвалось, в небе словно расцвел громадный красный цветок. Яркий сполох осветил физиономию помертвевшего, задыхающегося Гирша. Все та же нездоровая, неприятная рожа, что и всегда. Изо рта воняет кровью, прогорклым сыром и кислым пивом. Жалкая, убогая физиономия. Человеческая. До смерти перепуганная. Внезапно Гусс почувствовал, что его ярость пропала, словно ее унес ледяной ветер с болот. Неистовый гнев, порожденный смертельной усталостью и потрясением от предательства Тайсса, вдруг покинул его. Он посмотрел на свои руки, что душили живого человека, и в испуге отдернул их. Гирш всосал воздух, откашлялся, выплюнул тяжелый комок мокроты с кровью. Снова судорожно вдохнул, трясясь всем телом и глядя на Гусса с ненавистью и страхом. Гусс тоже смотрел на давнего недруга. Он вдруг понял, что его руки в крови и пахнут ею. К ней прилипли волосы — шерсть животных. Подступила волна тошноты, столь же сильная, как в Вайсмюнде, когда зверолюд околдовал его. Он с трудом поднялся, вытянул перед собой перепачканные кровью руки. Гирш заерзал, стал отползать назад, помогая себе руками и ногами. — О кровь Зигмара! — захныкал он. — За что? Гусс отступил, потряс головой. Гирш сплюнул красной слюной и приподнялся, стараясь утвердиться на всех четырех трясущихся конечностях. Он глядел с той же ненавистью, с какой и тогда, в обители, когда послушники еще имели наглость издеваться над Гуссом. «Старик насквозь прогнил, как труп, который неделю где-то провалялся». Они все знали про Тайсса. Знали гораздо раньше, чем узнал Гусс. В отличие от Лютора, им-то были известны мириады способов, которыми можно сгубить душу, поэтому они относились к старому грешнику и его обрядам с презрением, которого заслуживал и он, и они сами. «Они больше не ходят в часовню — я им запретил. Им это все равно ничего не дает». И только Гусс — суровый, набожный Гусс — оказался слишком одержимым своей праведностью, чтобы это понять, слишком глубоко ушел в строгий мир раздумий, переживаний и священных текстов. «Ты все испортил… Все». Впервые в жизни он почувствовал, что его грызут жуткие, переворачивающие душу сомнения. Он услышал грохот и треск — обвалилась внутрь себя башня часовни, и этот звук поразил его в самое сердце. Гирш отползал прочь, с трудом волоча себя на четвереньках и все так же отплевываясь. А из обители торопливо выбегали люди: прислуга, повара, остальные послушники. Все кашляли и утирали слезы. При виде Гусса, стоящего посреди пустоши неподвижно, как статуя, они вытаращились в ужасе и заторопились своей дорогой — подальше отсюда. Гусс их даже не заметил — его поглотил нахлынувший ужас. Ему казалось, что мир перевернулся и ему больше не на что опереться. Он не знал, что делать. Впервые в жизни он не знал, что ему делать. «Ты будешь одинок, Лютор. Ты ничего не понял про людей». Это правда — он не понимал слабости других. Никогда не понимал, и это являлось его главной слабостью. «Ты ничего не знаешь о наших соблазнах, потому что тебя самого ничто никогда не соблазняло». Как же он слеп! Всякий, кто станет ему близок, кто проломит стену его благочестивой темницы, окажется в опасности — именно из-за того, что он так слеп. Их ждет страдание — как послушников в обители, как Тайсса, как девочку с ангельским лицом из деревни Хнель. Он этого не допустит. Больше никогда. Любого, кто подойдет слишком близко, кто отважится заглянуть в бездну, он тут же прогонит. Эта боль никогда не должна повториться — ни для него, ни для других. Гусс увидел, что над пустошами протянулась бесконечная и бездушная ночь и ничего в ней нет, кроме завываний ветра. Ночь словно манила его, узнав родственную душу. Он пошел прочь и больше не оглядывался. Широкие плечи опустились, он хромал. Боль вернулась, как только его оставило наконец воинственное помешательство. «Священником ты будешь, о да. А человеком? Настоящим человеком?» Он тронулся в путь и знал, что никогда не остановится. Это теперь его проклятие — оставаться в одиночестве, чтобы людям не навредила его роковая слепота. «Никогда». Глава девятнадцатая — Ну и где он? — поинтересовался Гартнер и устало повалился на заросший мхом склон, с которого открывался вид на всю долину. Удо уже какое-то время сидел здесь, ногтями выковыривая застрявшие в зубах еще с завтрака кусочки колбасной шкурки. — Все еще в руинах, — отвечал он. — Что-нибудь слышно оттуда? — Нет. — И тебя это не беспокоит? — Нет. Гартнер смиренно покачал головой и еще раз осмотрел место битвы. Солнце уже стояло высоко, но лучи с трудом проникали сквозь густой лесной полог. Пролитая кровь сделала ржаво-красным ручей на дне долины, а берега превратились в грязное месиво, истоптанное сапогами и копытами. Зверолюды лежали там, где их настигла гибель. При свете дня мертвые отродья скверны выглядели еще безобразнее живых. Довольно много солдат оставалось на ногах, хотя они и пошатывались от изнеможения. Кому-то пришлось стоять в карауле, и эту обязанность возложили на бойцов из гарнизона Эйзенаха — из тех, кто меньше выдохся, и легкораненых. Они расположились группами вдоль склона и настороженно, хмуро оглядывали окрестности. Фанатики спали. В сражении их подхлестывало неестественное боевое исступление, но оно поглотило все силы, и даже им потребовался отдых. Взошло солнце, последние зверолюды нашли смерть или удрали, и фанатики рухнули прямо там, где сражались, и мгновенно погрузились в тяжелый, похожий на обморок сон. Спящие изможденные лица вдруг стали безмятежными, как у младенцев. В живых осталось не более двух сотен воинов-флагеллантов — примерно половина дошедших до Драквальда и меньше четверти внушительной армии, что поднял на борьбу священник-воин в Эйзенахе. Они совершили настоящий подвиг, но конец их славной борьбы близился. Еще одно сражение такого масштаба, и они все полягут. Обычные солдаты, не фанатики, не гибли толпами, зато и врагов уничтожали гораздо меньше. И все же Гартнер с удивлением заметил, что эйзенахцы, даром что гарнизонные увальни, дерутся весьма стойко. Возможно, их закалила долгая борьба с агрессивной нежитью, в мирной жизни они бы сроду такого мужества не проявили. А скорее всего, им просто стало нечего терять — дома лежали в руинах, и очень скоро наступит зима. — Безумие какое-то, — пробормотал Гартнер, обхватил колени и еще раз оглядел поле боя. — Мы ведь победили, разве нет? — отозвался Удо, двигая челюстями. Гартнер насмешливо фыркнул. — Тебе только это важно? Удо сделал неопределенный жест. — Не совсем. Мне нравится сам процесс. В смысле убивать нравится. Гартнер опасливо покосился на здоровяка. — Ты бы это делал даже и без повода, что ли? — Ага. Если бы мог. — Тогда надеюсь, что сейчас тебе хорошо. — Да уж, — ухмыльнулся помощник Эйхманна. — Знаешь, ты без конца повторял, какие ужасные эти зверолюды. И вот мы дважды дрались с ними и оба раза надрали им задницу. Место здесь не самое приятное, согласен, но все же не та преисподняя, которую вы обещали. — Пока нет, — уклончиво ответил Гартнер, не желая попадаться на удочку. Ему не хотелось спорить о вещах, в которых собеседник ничего не смыслит. Удо хмыкнул и стряхнул с пальца ошметок, только что вытащенный из зубов. — Ты ведь невысокого мнения об Эйхманне, так же? — вдруг спросил он. Гартнер теперь поглядел удивленно. — Что ты имеешь в виду? — Ты ведь думаешь, что он слабый, — уточнил Удо. — Что он уже весь выгорел на своей работе. Что у него не все дома. — Нет, я так не считаю, — отчеканил лесник. — По крайней мере, не в точности так. Что я действительно думаю — так это то, что он зачем-то позволил втянуть себя в дурацкую охоту неизвестно на кого, а еще полагаю, что его не ждет ничего, кроме неприятностей, которые он, несомненно, найдет. — Так я и говорю: ты думаешь, что он слабый. — Нет, я не об этом. — Гартнер посмотрел на холм, где высились руины. Рядом сиротливо маялись часовые. — Мне кажется, он хочет что-то себе доказать. Похоже, он перестал верить в то, что делает, и в самого себя. Поэтому он станет упорно искать подтверждение тому, что он все это делает не зря. Он взроет землю носом, вынюхивая малейший запашок ереси, пока наконец не найдет что-нибудь поистине устрашающее, какое-то действительно страшное чудовище. Потом его уничтожит, и все станет на свои места. Удо дернул плечом. — Я тебе вот что скажу, — подвел он итог. — И ты и он — вы оба больно много думаете. — Может быть. Наверное, нам в жизни нужно что-то большее, чем тупо лупить молотом по головам еретиков. — А я все время ему говорю, — подхватил Удо, — что лучше-то все равно ничего не бывает. — Что ж, у тебя очень скоро снова появится возможность позабавиться. Гартнер отвел взгляд от руин и снова посмотрел в долину. К звериной вони потихоньку примешивался запах разлагающихся трупов. Скоро еще какие-нибудь чудовища учуют его и явятся сюда. Если не сняться с лагеря в ближайшее время, придется туго. — Я надеюсь, что священник не тот. Очень на это рассчитываю, — сообщил Гартнер. — Вот бы это оказался никто, какой-нибудь странник, который по глупости забрел сюда навстречу своей смерти. Вот бы на этом все и кончилось. Мы бы тогда больше не понесли потерь и как-нибудь доплелись до Эйзенаха, пока это еще возможно. Он снова обхватил колени. — Кто бы ни был этот человек, я надеюсь, что он никакой не Лютор Гусс. — Вы — Лютор Гусс, священник Церкви Зигмара? — спросил Эйхманн. Он говорил твердо, хоть и без угрозы. Не прошло и часа с того момента, как священник-воин пришел в себя, но надо было поторапливаться, и времени щадить его не оставалось. Они сидели вдвоем в святилище разрушенного храма. Трупы зверолюдов уже убрали, хотя зловоние еще не выветрилось. Остатки стен забрызгала кровь, капли подсохли и стали мутно-коричневыми. Алтарь почти раскололся пополам под тушей кровавого быка, которого застрелил Эйхманн, и одна половина угрожающе перекосилась. Эйхманн прислонился к части, что осталась неповрежденной, и скрестил руки на груди. Священник-воин сидел напротив, откинувшись к стене: плечи бессильно опущены, вялые руки неподвижны. Он с отсутствующим выражением смотрел перед собой и, кажется, нечетко видел предметы. Охотник на ведьм внимательно разглядывал собеседника, изучал его, как исследовал всех своих испытуемых. На Гуссе живого места не осталось от ран, в том числе серьезных. Лицо в синяках, губы распухли. Искусно сработанный доспех искорежен, длинный плащ изодран почти в клочья. Священник, видимо, дрался уже много часов подряд, когда появился Эйхманн с подчиненными. У его ног валялись тела зверолюдов, убитых ужасными, сокрушительными ударами боевого молота. Если бы Эйхманн не увидел это своими глазами, он бы ни за что не поверил, что можно в одиночку прикончить столько чудовищ. — Спрашиваю еще раз, — произнес он, нарушая собственное правило — никогда не задавать вопрос дважды. — Вы — Лютор Гусс, священник Церкви Зигмара? Мужчина коротко посмотрел на Эйхманна. Глаза его были печальные и почти такие же темные, как у существ из леса, которых он убил. Во взгляде отражалось много разных чувств, и в том числе — ненависть. — Да, это я, — промолвил он. Голос оказался низким и приглушенным. — Вы знаете, кто я такой? — Я вижу ваш медальон. Но имени вашего не знаю. — Я из Мидденхеймской конгрегации, работаю под началом Фердинанда Горбаха, меня зовут Лукас Эйхманн. Я пришел сюда, чтобы найти вас. Какое-то время я задавался вопросом, не придется ли мне убить вас сразу, как найду. Теперь, когда я знаю, что вы сделали в Эйзенахе, я перестал понимать, что с вами делать. Вы для меня загадка, Лютор Гусс. Священник бросил на него взгляд, полный усталого отвращения. — Вы надо мной не властны, храмовник. Вы не можете меня задерживать, и я здесь не останусь, чтобы отвечать на ваши вопросы. — Я спас вам жизнь, — напомнил Эйхманн. — Ты погубил ее! Гусс мгновенно переменился в лице — оно вспыхнуло гневом. Он удивительно ловко для раненого вскочил, сжал кулаки и сделал шаг к Эйхманну. Тот не отводил взгляд, подавляя желание выхватить оружие. Зрительный контакт был важнее. — Вы о той девушке? — осведомился он спокойно и сочувственно. — Мне жаль. Я не знал, что вы так дорожили ею. Еще миг в глазах Гусса пылал огонь. Он потряс кулаками, словно собирался пустить их в ход. А потом гнев его угас так же внезапно, как и разгорелся. Он сгорбился, поковылял назад к стене и снова сел. С лица сползло всякое выражение. — Мы рисковали ею не просто так, — заговорил Эйхманн, тщательно подбирая слова. — Ей полагалось вас узнать. К тому же, если бы она осталась в разрушенном городе, вряд ли ей грозила бы меньшая опасность. Гусс глядел с осуждением, не смягчаясь. Почему-то оказалось трудно смотреть в эти глаза: Эйхманн поймал себя на том, что ему стоит усилий не отводить взгляд. Несмотря на то что этот человек был изранен, убит горем и истощен, оставалось в нем что-то грозное, устрашающее. — Зачем вы пришли? — горько спросил Гусс. — Я уже сказал. Чтобы вас найти. — Для чего? — Ваше имя, или искаженный его вариант, упоминается приверженцами некоего культа, которые едва помнят и свои имена. Отсюда и до Мидденхейма они говорят о вас как о вестнике какого-то Зигмара-из-Леса и терзают себя разными обрядами, чтобы ускорить ваше пришествие. Ритуалы призваны воскрешать мертвых, пробуждать чудовищ, сводить их вместе во всепожирающем гибельном шабаше. Все это делается вашим именем. — Что за бред! — ответил Гусс и презрительно скривился. — Вы ошибаетесь. Посмотрите на меня — вы видите признаки скверны? — Совершенно не вижу, — согласился Эйхманн. — Я отнюдь не новичок и прекрасно знаю, насколько можно верить словам что еретиков, что зверолюдов, но не учитывать их не могу. Он расцепил руки и коснулся холодного камня. — Они все говорили мне одно и то же. В последний раз в Драквальде отродье тьмы, которое я потом убил, сказало, что вы появитесь в Висельникберге. Так я вас и нашел, и Висельникберг — это как раз здесь. Мы можем забраться в самую его середку еще до ночи. Как видите, предсказания оказались довольно достоверными. Гусс слушал. Несмотря на недавнюю вспышку гнева, на все свои страдания и печали, он рассудительно оценивал каждое слово собеседника. Помолчал, переваривая информацию. Потом испустил долгий, усталый вздох — словно из него душу вынули. — Они пытались убить меня, — заметил он. — Чудовища, я имею в виду. Разве это ничего не доказывает? Вы ошибаетесь и из-за своих ошибок подвергли опасности тех, кого я стремился уберечь, и все впустую. Эйхманн криво усмехнулся. — Может, и пытались. А может, это они пришли забрать вас и отвести в назначенное место, где станет ясна ваша судьба. Возможно, вы даже знаете, что это за участь, и столь же вероятно, что и не знаете. Вы ведь ученый человек, отец. Вам не хуже меня известно, что пути зла неисповедимы и что судить о вещах по первому впечатлению — это одна из многих ошибок, что мы допускаем в нашем деле. В конце концов, все, что имеем мы в жизни, что есть у каждого из нас, — это вера. Гусс смотрел пристально, еще сохраняя выражение обиды и неприязни. Но за всем этим виднелось серьезное отношение к тому, что ему говорят. Священник трезво взвесил каждое услышанное слово. Эйхманн понял, что это ему очень нравится, и вообще ловил себя на том, что за время короткой беседы проникся восхищением этим человеком. В отличие от отбросов общества и изгоев, с которыми ему обычно приходилось иметь дело, Гусс, несомненно, заслуживал уважения. Сложись обстоятельства иначе, они даже могли бы подружиться. — Ну вот вы нашли то, что искали, — вымолвил наконец Гусс. — Что ваша вера велит делать дальше, уважаемый охотник на ведьм? Каков следующий ход в вашей игре? Эйхманн сделал паузу, обдумывая ответ. Он не раз пытался представить, каким окажется Лютор Гусс. И вот этот человек стоит перед ним собственной персоной, он убит горем и не очень-то дружелюбен, и душу гложет червь сомнения. Если бы Лютор Гусс был еретиком, Эйхманн, несомненно, знал бы об этом. И все-таки в священнике-воине что-то настораживало. В его глазах проглядывала тьма, которую охотнику на ведьм случалось видеть у людей, балансировавших на грани безумия или проклятых. Нельзя сказать, что это сильно меняло дело. Цель расследования оставалась в общем той же, что и раньше. — Лес строит нам козни, — сообщил Эйхманн, снова прислоняясь к плите алтаря. — Даже если бы мы вздумали сейчас прорываться прочь отсюда, я подозреваю, что уже поздно — мы слишком далеко зашли. Но в любом случае спасти свою жизнь — это не главная и не самая благородная цель для слуг Зигмара. Он снова усмехнулся, так же криво. — Что ж, мы отправимся в этот Висельникберг, — сказал он. — Установим, что за темные дела творятся в самом его сердце, даже если нам не суждено вернуться. Наверное, для таких, как мы, не предусмотрено искупления грехов, но надо же в конце концов разобраться с этими секретами. Звери перемахивали через стены, брызгали слюной, хрипели. В ужасе кричали женщины, плакали дети. Мертвенный, цвета гноя, лунный свет заливал крыши. Бесконечно бил барабан, воздух словно искрился, напоенный страхом. Звери взмывали на парапеты, словно земного притяжения для них не существовало, переваливались через край с клинками наперевес, скалили кошмарные, острые, как кинжалы, зубы. Он держался как мог и готовился отразить удары не хуже прочих защитников. В глотке пересохло, алебарда в руках ходила ходуном, но он все же воинственно задирал ее. Зверь кинулся стремительно, ловко уворачиваясь от мечей и алебард, словно выбрал именно его. Он ударил, но места для замаха не хватило, и лезвие бесполезно проскрежетало по каменному краю. Из темноты возникли красные глаза, горящие неописуемой яростью. И тут же тяжелая дубина огрела его по плечу. Он сорвался и, кувыркаясь, полетел к земле, а стена, к его ужасу, обрушилась следом. Это гигантские чудовища с ревом и завываниями крошили камень, прошибали насквозь. Он зажмурился, чтоб не видеть, как земля стремительно мчится навстречу… Рикард Шлехт вскинулся, распахнул глаза. Вскочил, лихорадочно хватая ртом воздух. Где он? В Гёрингене? В городе с высокими стенами, куда он пришел с Отцом, на который напали ожившие мертвецы? Память возвращалась кусочками. Вспомнился человек в широкополой шляпе и с серебряным медальоном. Как шли маршем по пустошам, долго-долго, и как стремглав неслись через лес. Там попадались звери, такие же, как он видел раньше, только теперь он мог сражаться с ними. Он бежал вместе со всеми, бросался в драку, как бешеный волк. Он убивал и убивал. До сих пор на губах чувствовался затхлый и густой вкус подсохшей крови. Не человеческой. Что-то еще крутилось в голове, не давало покоя. Что-то важное, но никак не вспомнить. Рикард огляделся, переводя дух. Уверовавших подняли, и они уже тронулись в путь. С ними стройными рядами шагали воины в тяжелых доспехах и со сверкающими мечами. Армия снова на марше. Охота продолжалась. Шлехт обрадовался. Когда наступали вынужденные тишина и покой, он всякий раз боялся, что страшные сны вернутся. То ли дело идти строем под сакральные песнопения, бросаться в бой, чувствовать запах крови, когда сам воздух исполнен святости. Он опустил глаза и увидел меч, который лежал с ним рядом, пока он спал. Старый клинок с глубокими щербинами, в потертых кожаных ножнах. Они пропитались кровью, но удивляться не приходится — в ней перепачкалось все вокруг. Меч о чем-то ему смутно напомнил. Что же он забыл? Что-то или кого-то, кого почему-то нет рядом. Он поднял меч с земли и повертел в руках, наморщил лоб. В какой-то миг почти вспомнил. Перед глазами возник неясный образ. Кто-то, кто был так добр к нему… Женщина? Лицо, обрамленное золотистым, как спелые колосья на ветру, переливающимся ореолом… Лицо ангела. Тут на него налетел здоровяк с вытаращенными покрасневшими глазами, хлопнул по плечу. — Славь Зигмара! Шагай веселей! — выпалил он и поковылял догонять колонну Уверовавших, идущую навстречу очередному сражению. Здоровяк сбил Шлехта с толку — ангельский образ исчез и уже не возвращался. Он больше не мог думать ни о чем, кроме грядущей славной битвы. Сглотнул слюну, снова уставился на меч и понял, что это прекрасное орудие убийства. Шлехт рассмеялся и пустился бегом за колонной. Меч он на ходу цеплял к поясу и думал, как лихо станет рубить врагов. Настроение поднялось. Кто-то уже запел священный гимн, он принялся подпевать. Он забыл страшный сон и то, что пытался вспомнить. Осталась только радость, появившаяся вместе с даром Отца — знаком кометы на лбу. Может, он скоро увидит Отца. Когда они бросятся в самое пекло, Отец возникнет в гуще боя со своим золотым молотом, и они победят. Как он на это надеялся! Надежда вела его, придавала смелости и сил. Без надежды он оставался ничем. Без надежды они все ничто. Для Рикарда Шлехта все остальное потеряло смысл. С каждым шагом боль уходила. Она не исчезла совсем, но стала слабее. Гусс шагал, глядя под ноги — просто не мог смотреть на людей вокруг. Отвернулся от верных фанатиков, когда они бросились к нему у выхода из храма и громогласно умоляли, чтобы он удостоил их прикосновения. Солдаты из Эйзенаха, которых он вдохновил стать на защиту городских стен, наоборот, держались на почтительном расстоянии. Их явно поразил его вид — израненный, в покореженных доспехах. Гуссу было все равно. Он никогда не нуждался в чьем-то благоговении. Он им пользовался, чтобы бороться со злом. Он не знал, откуда у него эта способность — подчинять разум людей и обращать его в оружие. Пока он претворял в жизнь свою одиночную миссию, это был бесценный дар, гораздо более важный, чем мастерство владения оружием или сильное тело. Если он хотел, люди по его слову неизменно забывали о слабости и самоотверженно сражались во имя человечества. Когда-то он водил на битву целые армии таких фанатиков через земли, пропитанные злой магией, и они сметали в праведном гневе богомерзкие порождения скверны. Своим красноречием и собственным примером он будил в людях нечто внушающее страх. Его самого это пугало. Он со страхом смотрел, во что превращались фанатики, когда бой заканчивался. Не находя с кем биться, они утрачивали смысл жизни: выплескивали энергию в самоистязании или принимались бредить. Надежда оказалась страшным подарком, и Гусс понял, что ее надо давать понемногу и только тогда, когда нет никакого другого выхода. Те, кого он обращал в фанатичных воинов, как правило, умирали вскоре после завершения миссии, и у него душа болела о каждом, кого он принес в жертву войне. Гусс вспомнил, как разговаривал с Милой в лесу неподалеку от Хельгага. Он хотел это ей объяснить, ибо понимал, что она про него думает: такой же, как все священники, с легкостью посылает людей на смерть, а сам отсиживается. С самого начала ему хотелось, чтобы она хорошо к нему отнеслась и не презирала его за то, кто он есть. Вот такие его одолевали тайные, стыдные мысли. «Подумать только! Простая деревенская девчонка вскружила голову повелителю людских дум!» Вспомнилось, с какой детской обидой она смотрела, когда догнала его в лесу после того, как он бросил ее в Хельгаге. Она же не видела его мучительных сомнений — возвращаться за ней или нет. Он уже почти решил не возвращаться, идти дальше, а она пусть сама выкарабкивается. Потом все же повернул назад, на ходу сто раз повторил то, что ей скажет. И в конце концов сказал совсем не то. С ним всегда так, если надо говорить не о вере и жертвенности, а о своих чувствах. Он так много хотел ей сказать. О том, что у него сердце чуть не остановилось, когда он встретил ее в Хельгаге, испуганную и решительную, с гордо поднятой головой, с развевающимися волосами… О том, что увидел ее всю до донышка и она сияла, как звездочка в безоглядной тьме… Он бы ей сказал, что у нее такая ясная, смелая и непокорная душа, что даже больно становится и слезы наворачиваются. Только однажды он встретил такую поразительно живую душу, и она на его глазах исчезла навеки… Поэтому, сказал бы он, ей надо держаться от него подальше, потому что все, кто оказывается рядом с ним, теряют себя или гибнут. Он — как слишком сильное снадобье, которое убивает болезнь, но калечит больного. Он опасен, смертельно опасен, ибо всегда шел тропами тьмы и хорошо знает: эти тропы не для простых людей… И еще сказал бы, что у нее душа ангела, она слишком драгоценна, чтобы напрасно погибнуть, и ей надо беречь себя и жить дальше, что ее ждет великая судьба — послужить примером для множества людей в эти непростые темные времена. Он бы рассказал о том, как побывал в деревне Хнель и что там произошло. И он сам себе боялся признаться, почему он всего этого не сказал. И вовсе не потому, что у него путаются слова, когда приходится изливать душу, хотя это и правда. И не потому, что постеснялся говорить с ней о ее душе. Он ничего не сказал по той причине, что нуждался в ней. Он так долго один противостоял насилию, ужасам и недугам этого мира. Вдруг захотелось верить, что прекрасное живет в людях и есть смысл за него бороться. Без этой веры его суровое служение оказывалось, по сути, просто жестокостью, ничуть не лучше той, что проявляли его враги. Поэтому он допустил, чтобы она осталась с ним рядом. Проявил слабость. Даже когда он сотнями убивал мертвяков, когда взвинчивал накал ярости фанатиков до предела, он все равно оставался слаб. А слабость всегда карается. Таков уж этот мир и всегда таким был. Грозные силы, предвидевшие все наперед, установили этот порядок еще во времена, когда отцы человечества только-только слезли с деревьев. Гусс шагал, и боль шла вместе с ним. Она ослабла, но не исчезла совсем. Он едва заметил, что темнеет, что деревья вокруг все более толстые и кривые. Он не увидел, что зажглись звезды и по земле зазмеились длинные тени. Он не слышал ни сигнала к построению — дроби и рокота барабанов, ни безумного лая существ, что явно готовились напасть и лаяли, чтобы не бояться. Наконец охотник на ведьм по имени Эйхманн выстроил в каком-то порядке свое пестрое воинство, и по наспех подравнявшимся рядам пронесся первый воинственный клич. Тогда Гусс поднял взгляд и увидел, куда они шли все это время. Вот он, конец пути. Впереди виднелись странные огни, торчали облитые лунным светом длинные вертикальные камни. Это был Висельникберг. Глава двадцатая Сразу становилось понятно, что место — проклятое. Никаких башен тут не имелось и в помине, что бы там ни рассказывали страшным шепотом бабки. Зияла глубокая котловина, крутые покатые склоны охватывали ее по кругу, отчего она действительно напоминала гигантский котел. Внутри котловины виднелись исковерканные деревья, словно некогда из-под земли высунулись гигантские руки и согнули их невиданным и несуразным образом. Ветви закручивались спиралями, их покрывали наросты, похожие на клубни, — они подрагивали, словно хотели оторваться. Все сплошь заросло кустарником с шипами в локоть длиной, а перепутавшиеся плети плюща и вьюнка делали местность совершенно непролазной. Растения были темно-зеленые, цвета сосновых игл, и такие же гладкие. Свет обеих лун блестел на глянцевой поверхности. Посреди котловины возвышались пять узких каменных плит прямоугольной формы, футов по пятьдесят в высоту: самая высокая в центре, четыре по краям. На вершинах четырех горели огни, яростно плюющиеся багровыми и пурпурными сполохами. Каменные столбы сочились древним злом. Воздух между ними дрожал, как от жара. На поверхности виднелись выбитые древние руны, но безжалостное время почти сгладило их, и разобрать написанное не представлялось возможным. У основания столбов земля шевелилась, как живая. Там горели костры, в их свете извивалось и корчилось множество фигур. Они кружились вокруг плит в жутком нескончаемом хороводе. В них узнавались люди, голые, перемазанные кровью и красками. Словно в насмешку над естественным порядком, их гнали вперед звери, вооруженные шипастыми плетями. И не только людей. Вперемешку с живыми кучками хромала нежить со светящимися глазницами и разинутыми ртами. Из темноты выныривали уродливые пародии на животных — у каждого множество урчащих ртов и светящихся щупалец. За ними шаркали и скрипели кошмарные ходячие деревья. Стаями бежали, роняя пену из пастей, чудовищные гончие со скорпионьими хвостами и выгнутыми спинами. В воздухе лениво описывали круги и издавали печальные вопли бледные, полупрозрачные привидения. Огромные кентигоры с пьяным ревом поднимались на дыбы и пытались поймать призраков, но, не устояв, валились обратно в гущу жуткой толпы. Все словно лихорадочно поклонялись неведомому и чего-то ждали. Крики ужаса мешались с исступленными возгласами восторга. Громадные меднокожие зверолюды вдруг впадали в пьяное бешенство и начинали бодать всех, кто попадался, а потом снова плясали на нетвердых ногах. Существа, похожие на скелеты, в черных одеждах и масках с изображениями черепов подскакивали, широко раскидывая голые руки, — так они призывали потустороннюю энергию. Шаманы с козлиными мордами высоко поднимали посохи, излучающие колдовское свечение, и между ними вспыхивали потрескивающие молнии. В небе над каменными столбами стремительной воронкой крутились клочья облаков. Лунные лучи пробивались сквозь них и освещали все это буйство внезапными вспышками. Из огромных курильниц поднимались густые клубы едкого дыма, они меняли цвет и летели к вершинам столбов, словно те их всасывали. На стволах деревьев виднелись развешанные жестянки с кусками искажающего камня, жуткие булыжники светились желто-зеленым. Эйхманн застыл над этим вместилищем безумия, пораженный его масштабами. Он читал о таких оргиях в манускриптах, тайно хранящихся в библиотеках ордена, но самые страшные рассказы всегда считал плодом чьего-то воображения. Однако теперь сомневаться не приходилось. Даже сюда, на край котловины, с глубины ярдов в двести долетало зловоние кошмарного гульбища. Воздух словно загустел, у Эйхманна першило в горле. Все внутри «котла» слишком увлеклись вакханалией, чтобы заметить чужаков наверху. Войско Эйхманна беспрепятственно заняло позиции, осторожно наблюдая сверху за разгулом. Никто не говорил ни слова и не двигался с места. Эйхманн смотрел вниз и тоже чувствовал оцепенение. Ветви деревьев вокруг шелестели, словно до них долетал ветер оттуда, снизу. Они словно шептали что-то непонятное, соблазнительное и издевательское одновременно. Он вдруг понял, что предназначение этого места — высосать всю людскую кровь, сколько ее есть. И зверолюды, и потусторонние существа, и ожившие мертвецы, и деревья, и даже камни под ногами — все источали одну и ту же первобытную злобу. Эйхманн посмотрел на ладони, мокрые от пота. Вспомнил свой сон: чудовище с козлиной мордой, с косой. Сердце запрыгало. Это место пропитано ужасом. Весь лес на многие мили вокруг наполнен скверной, и источник ее — здесь. Он так долго шел по следу еретиков и распутывал целую сеть культов и вот наконец нашел сердце скверны. Теперь оно убьет его. — Какие будут приказания? Эйхманн резко обернулся, выныривая из мыслей, и увидел Гусса. Тот спокойно смотрел снизу вверх. Он предпочел идти до Висельникберга пешком, хотя ему предлагали лошадь. Эйхманн сидел в седле и вроде бы был выше Гусса, но все равно казалось, что священник возвышается над всеми. Его безволосая голова блестела в свете звезд. Отчетливо виднелся свернутый манускрипт, плотно привязанный ко лбу. Эйхманн вдохнул и выдохнул, чтобы мысли прояснились. — Можем ли мы… могут ли вообще люди побороть это? — спросил он, хотя и не собирался говорить о своих сомнениях вслух. Страшный обряд подавлял. Да и в рядах войска слышался испуганный ропот. — Люди могут побороть что угодно, — отвечал Гусс с ледяным спокойствием. Удо тронул лошадь и поравнялся с Эйхманном. Посмотрел в котловину с неподдельным удовольствием. — Я согласен, отец, — сказал он, поигрывая молотом. — Правильно вы говорите. Мы ведь за этим сюда пришли. Эйхманн вдруг заметил внешнюю схожесть Удо и священника-воина. У помощника такие же широкие плечи, такое же решительное выражение грубоватого лица. Будь Гусс пониже ростом да будь он неотесанным и недалеким, они с Удо сошли бы за братьев. Эйхманн помотал головой, стараясь стряхнуть пелену страха. Он знал, откуда накатывает ужас, знал и то, что поддаваться ему недостойно. Прежде всего он храмовник Зигмара, один из немногих избранных. За долгую службу он видел всевозможные кошмары и никогда не отступал. Даже если сомневался в своей вере, то все равно исполнял долг. И всегда будет исполнять. — Прикажите личному составу строиться, — распорядился Эйхманн. Голос обрел привычную твердость. — Боевой порядок как для штурма. Фанатики в авангарде. Он обнажил рапиру. Холодно блеснула сталь. — Никого не щадить. Пленных не брать. Всех убить. Первым двинулся, конечно, Удо. Он яростно пришпорил коня, и тот взбрыкнул, пошел рысью, потом галопом, все быстрее. Помощник Эйхманна направлял скакуна вниз по крутому склону, приподнимаясь в седле, когда она перескакивала через препятствия и шарахалась от неясных теней. Тугой горячий воздух свистел в ушах и пах мускусом и чем-то еще. Пригнувшись в седле, Удо вытащил из-за пояса кувалду и завертел ею над головой. — За Империю! — взревел он, слыша в груди первые волны нарастающей агрессии. Плевал он на самом деле и на Империю, и на идеологию, и на курфюрстов, и на законы. Просто надо же было крикнуть что-нибудь воодушевляющее. Остальные всадники не отставали, конный отряд несся сквозь пылающую ночь плотным строем, лунные блики играли на мечах и наконечниках копий. Следом кипящей лавиной катилась толпа фанатиков — им не терпелось дать волю боевому пылу. Последними выступали эйзенахские солдаты, на ходу поспешно выстраиваясь боевым порядком. Они как раз особой храбрости не выказывали. Требовался наглядный пример того, как можно побороть страх. Доказательство, что мерзких чудовищ, собравшихся в зловещем месте, можно уничтожить, можно поразить их заклятую плоть человеческим оружием из доброй имперской стали. И Удо как раз мог послужить примером. Всадники наконец доскакали до дна оврага, смяли задние ряды адептов скверны, и кошмарный хоровод, озаряемый сполохами пламени, обернулся беспорядочной кутерьмой: сверкали клинки, поднимались на дыбы кони, громко вскрикивали атакующие. Удо на своем скакуне врезался в гущу врагов, как нож в масло. Он наносил еретикам удары, не давая им опомниться, и с наслаждением слушал глухой стук, с которым его молот раз за разом впечатывался в головы. Какая-то женщина в ошеломлении обернулась, и его оружие тут же впилось меж вытаращенных глаз. Из затылка вылетели осколки черепа, ошметки плоти и мозгов, тело рухнуло в грязь. — Ух ты! — выдохнул Удо. Все его лицо забрызгала кровь, и он хищно облизнулся. Тем временем у столбов зверолюды почуяли неладное, бросили плети и взялись за топоры. Все перестали плясать, даже призраки замерли в воздухе и повернули к атакующим вытянутые мерцающие лица. Удо с разбегу мчался вперед, слыша перестук копыт, — остальные всадники скакали за ним по пятам. Он подумал, что это хорошо: в начале битвы самый большой урон врагу может нанести как раз ударный конный отряд. Из мрака, вспыхивающего сполохами костров, наперерез его коню выскочило разом несколько зверолюдов. Конь ударил копытами, в одну сторону полетел гор с проломленной грудью, в другую — чья-то оторванная рука. Удо снова его пришпорил, намереваясь сокрушить прочих зверолюдов, но тут один из них, с мятой рожей и красными глазами, сделал обманное движение топором и с размаху вогнал лезвие в грудь лошади. Скакун истошно заржал, взбрыкнул, приложил острыми копытами своего обидчика и заодно другого гора. Но рана оказалась смертельной, и в следующий миг конь уже заваливался набок. Удо успел выскочить из седла, пока животное в предсмертных конвульсиях не придавило его. Тут же не мешкая огрел бегущего на него косматого зверолюда молотом по морде, увернулся от другого, с тесаком наперевес, и отбил удар. Конная атака между тем захлебывалась — слишком много оказалось противников. Удо увидел, как десятки рук чудовищ выдирают воинов из седел и живыми разрывают на части. Другие всадники сами спрыгивали с коней с мечами наперевес прямо на головы врагам. Тем временем первые фанатики добежали до места и сразу кинулись в бой, задние теснили передних, и все неловко, но яростно махали самодельным оружием. Перед Удо возник грузный гор с головой лошади и в плаще из грубо сшитых шкур, взмахнул алебардой на коротком древке и вызывающе затопал копытами. Здоровяк быстро окинул противника взглядом, оценивая, как его лучше атаковать. — Ну что, урод, — прорычал он, оскалившись и делая приглашающий жест. — Иди-ка сюда! Гусс бежал, и ему становилось легче. Боль наконец глубоко спряталась, а мускулы радостно напряглись в предвкушении работы. Поврежденные доспехи грохотали на бегу, треснувший нагрудник грозил вот-вот отвалиться. Разгорелась битва. Фанатики сошлись в рукопашной со зверолюдами и еретиками. Началась жуткая кровавая баня. Землю устилали человеческие и звериные тела, разорванные в клочья в свирепом раже. Кровь била фонтанами и поливала сражающихся, как летний ливень. Между пятью столбами сверкнула колдовская молния и на миг рельефно высветила картину битвы: яростные лица, гримасы боли и ужаса. В начале атаки войско Эйхманна успешно продвинулось вперед — помогли разбег по крутому склону и внезапный натиск. Теперь бойцы увязли в мешанине ближнего боя, а в таком противник оказался сильнее. В темноте и неразберихе не удавалось понять, на чьей стороне численный перевес, но в любом случае все бойцы Эйхманна — просто люди, которых легко убить, а среди воинства темных сил дрались и зверолюды, и жуткие потусторонние чудовища. Гусс пошел вперед, шепча одну древнюю молитву за другой. Он заметил, что эйзенахские солдаты отстали и свернули в сторону одного из каменных столбов — видимо, рассчитывали захватить позицию у его основания. Разумная тактика, это Эйхманн хорошо придумал, но Гуссу сейчас было не до того. Священник шел прямо в середину, в самое сердце кошмара. Чем дольше люди бьются, тем меньше у них шансов победить. Единственная возможность — сосредоточиться на злом разуме, который этот ужас, направляет. Гусс уже его чувствовал. От земли поднималось зыбкое облако темных чар. В воздухе висел тошнотворный аромат скверны и разложения. Все как давным-давно в Вайсмюнде. Он поднял взгляд на высокие каменные столбы, увидел, как между их вершин извивается багровая молния, и понял, что здесь действует та же сила. 'Священные книги говорят о другой темной силе, что берет начало за пределами мироздания и выплескивается в мир людей. Хаос'. Навершие боевого молота излучало золотой свет веры — так всегда случалось, если вокруг витали миазмы темной магии. Молот ожил и очистился, словно промытая рана, засиял спокойным светом, отбросил золотистые блики на фигуры людей вокруг Гусса. Это оказались фанатики — они следовали за ним. Они не являлись регулярным войском и не пытались захватывать высоты, просчитывать атаки и соблюдать строй. Они поступали так же, как при осаде Эйзенаха и после нее, — беспорядочно и яростно бросались в драку. Бросались, как в безумную пляску, — и пели. Рубили, кололи чудовищные морды — и пели. У них выбивали из рук их смешное оружие — они пели. Их топтали — они пели. Их сбивали с ног — они отчаянно тянули руки, хватали врагов за плащи, за шерсть, старались повалить. Перед Гуссом возникло громадное, словно раздутое создание, окруженное, как конвоем, странными безволосыми, розовокожими и к тому же безглазыми зверолюдами. Каждое мгновение тело существа искажалось, меняло форму: вылезали щупальца, тотчас же превращались в человеческие руки, потом сжимались в когтистые лапы и разлетались брызгами гноя. Тут и там отворялись пасти, окаймленные рядами изогнутых зубов, извивались многочисленные языки. Трясущаяся туша расползалась во все стороны, ее толкали вперед отрастающие где надо ноги, несколько хвостов молотили по земле. Только высокие рога, почему-то оленьи, никак не менялись. Наверное, это последнее, что осталось от прежнего облика исчадия Хаоса. Чудовище нависло над Гуссом, открылся только что образовавшийся рот, и из него полилась толстая струя желчи. Желчь светилась. Гусс взмахнул молотом, зацепил поток жуткой слизи и разметал вокруг себя вихрем крутящихся капель. Фанатики, оказавшиеся поблизости, попали под брызги и повалились на землю, царапая обожженную кожу и визжа. Страшилище поднялось на дыбы, и по всему его телу вылезли глаза. В каждом сверкали безумие и слепая ненависть. На лапах между перепонками вдруг отросли шипы — непроницаемо-черные, длинные и острые, как кинжалы. Гусс шагнул прямо в чудовищные объятия. Он держал молот обеими руками и наносил удары, с каждым разом все сильнее. Металл раздирал покровы из шкуры и жира, обнажал пучки связок и пульсирующих жил. Отродье Хаоса завопило, извергло новые потоки рвоты, забило шипастыми лапами. Желчь, попавшая на доспехи, яростно шипела, пузырилась и разъедала железо не хуже кислоты. Шипы звенели о пластины брони, сгибались и лязгали, но латы пока выдерживали. Священник молотил, сплющивал и вырывал из трясущейся туши студенистые куски. Скоро осталась только всхлипывающая куча жира, гноя и крови. Крики ярости перешли в панический визг, туша старалась отползти от града смертоносных ударов. Гусс и не думал ее щадить. Последним титаническим усилием он рубанул золотым оружием, вертикально вниз и рассек чудовище ровно пополам. Половинки тут же взорвались и разлетелись фонтаном полупрозрачной плоти и не успевших из нее высунуться рогов, шипов и наростов. Фанатики, посчитавшие своим долгом вступить в схватку с безглазыми зверолюдами, приветствовали этот исход восторженными криками. Гусс стер с лица желеобразные ошметки. На коже остались красные волдыри — и все. Его лицо словно окружал защитный ореол золотого света, и казалось, что скверна каплями стекает с него, как масло с раскаленной сковородки. Он зашагал вперед, расшвыривая ногами хлюпающие куски мертвого тела отродья Хаоса. Следом радостно бежали фанатики, даже те, кого сильно обожгло ужасной желчью. Снова раздалось пение и воодушевленные крики, как в Эйзенахе: «Смерть! Смерть! Смерть!» Гусс словно не слышал. Он только шепотом молился. Настороженно огляделся: битва становилась все яростнее с каждым ударом сердца и взмахом меча. Священник чувствовал: то, с чем он пришел сразиться, здесь. Все последние дни он ощущал это душой и разумом, хотя не знал пока ни его имени, ни как оно выглядит. Вспомнил, как чувствовал его злобу, когда входил в Драквальдский лес, а с голосом познакомился, встретив призрак ребенка-мутанта на поляне, где тоже стояли вертикальные камни, только поменьше. И вот теперь оно совсем рядом и ждет. Все воинство Хаоса вокруг него — это просто задворки его темного сознания, демонстрация силы с целью завлечь Гусса в свои сети. Священника внезапно озарило — он понял страшный смысл происходящего. Это не он искал источник скверны. Скверна сама охотилась за ним. В голове вдруг ясно прозвучали слова Эйхманна: «Все это делается вашим именем». Кто-то или, скорее, что-то с самого начала заманивало его сюда. Перед Гуссом возвышался центральный столб, упиравшийся верхушкой в воронку облаков. Вблизи он оказался громадным, как колокольня величественного собора. Разряды потусторонней энергии пронизывали воздух и змеились по камню, корчились, словно тела в экстазе. Гусс перехватил поудобнее молот и прибавил шагу. Верные фанатики шли за ним по пятам и что-то кричали, но он не слушал. Когда-то его глаза с печалью, серьезно и беспристрастно взирали на мир, а мир вечно не оправдывал его ожиданий. Теперь эти глаза сверкали смертоносным блеском. Священник смотрел перед собой с такой яростью, что с его пути шарахались и звери-мутанты, и околдованные еретики. «Ты можешь больше не бояться бури. Ибо воистину ты сам станешь бурей». Лицо его застыло маской ненависти. Фанатики отстали и крались в отдалении. С каждым шагом он приближался к обвитому молниями каменному столбу. Гартнер попятился и чуть не споткнулся о растерзанный труп алебардщика. Последние капли мужества покидали его. С меча капала кровь горов, унгоров, людей, нежити. Чудовищам не виделось конца, и от одного их вида пробирал озноб. Один за другим гибли люди вокруг. Большая часть отряда полегла, отражая атаку всего лишь одного пьяного кентигора: он скакал прямо по людям и расшвыривал их в стороны, орудуя и копытами, и копьем, пока его наконец не подстрелили. Кого-то разорвала на части банда шумных скачущих призраков с крючковатыми носами и острыми когтями. Другой погиб в схватке с ревущими горами, третьего убила незаметно подкравшаяся нежить, еще одного шаманы поразили трескучей молнией от искажающего камня. Некоторые противники не походили ни на одно известное существо, многие же оказались столь ужасными, что крепких мужчин охватывала паника, от которой подкашивались ноги. Висельникберг оказался настоящим кошмаром. Сама земля сотрясалась от рева и рычания чудовищ. Даже отдельные фанатики не выдержали — кто бросил оружие и побежал, а кто в безумии кинулся на самых страшных противников, чтоб поскорее погибнуть. Но некоторые стойко бились до конца, даже с большим количеством врагов. Гартнеру показалось, что вдалеке звучат выстрелы из пистолета Эйхманна, но потом все перекрыл шум битвы. Он ведь предупреждал этого охотника на ведьм. Но тот не слушал и настаивал, чтобы идти в самое сердце леса, даже когда стало очевидно, что никто не вернется. Гартнер вспомнил их разговор после Фиртурмбурга и снова пожалел о своем решении. Стоило отказаться. Тогда еще оставалась возможность, а вот теперь действительно поздно. — Берегись! Гартнер отшатнулся и увидел, как мимо летит сломанный тесак. Оружие просвистело в воздухе, кувыркаясь, и воткнулось в дерево в двух шагах от лесника. К нему спешил Дехер. Физиономия его покрылась кровью и синяками и хранила выражение еще более кислое, чем обычно. Арбалет он потерял. Нож, что он сжимал в руке, предназначался явно не для этой битвы. — Ну вот и все, — мрачно бросил Гартнер и стал пятиться — из тьмы наступала шайка горов. Несколько пар красных глаз уставились на лесников, раздалось довольное хрюканье. — Ага, — отвечал Дехер, придвигаясь к товарищу и держа наготове нож. — Чтоб им провалиться, этим охотникам на ведьм. Гартнер, наблюдая за зверолюдами, взял меч на изготовку, хотя и понимал, что толку это не даст. Кажется, только они двое и остались в живых. Хотя из глубины оврага вроде доносились вопли и визг фанатиков. Меч в руках лесника ходил ходуном, и он никак не мог унять дрожь. — Кажется, полагается что-то сказать напоследок, — выдавил Гартнер, и голос его дрожал так же сильно, как и руки. — Да ну, зачем? — отвечал Дехер с непроницаемым видом. На них, толкаясь, бежало около десятка горов, и каждый из зверей явно желал убить их первым. — Остается совсем немного — только умереть. И тут зверолюды наскочили, топоры обрушились на головы, и ночь огласилась еще двумя предсмертными криками. Эйхманн вертел головой, недоумевая, куда девался Гусс. Вроде только что мелькал в гуще рукопашной и вдруг исчез. Что, если его убили? Тогда вся операция псу под хвост. После удачного начала наступление на монстров быстро захлебнулось, и неказистая армия Эйхманна оказалась под угрозой полного уничтожения. Солдаты не смогли справиться с несусветной жутью и безумием, большую часть их отрядов разгромили. У людского войска нет возможности совладать с Быками Рока и другими крупными чудовищами. Убьют одного гиганта — его место тут же занимает другой, еще сильнее и опаснее. Одни только фанатики, как всегда, сражались самозабвенно и без тени страха, но они растеряли единство и бросались на врага маленькими кучками. Эти наскоки немного отвлекали внимание противника, но фанатики при этом гибли так быстро, что скоро их совсем не останется. — Все за мной! — взревел Эйхманн, вонзил рапиру в глотку зверолюда и отшвырнул ногой унгора. — Воины Империи, за мной! Самые боевитые из эйзенахских солдат и воинов Храма еще удерживали позиции под его командованием. Им стоило больших усилий закрепиться возле первого каменного столба, и теперь они хотели удержать захваченное. — Ох и тяжелая оказалась работка, — пропыхтел Удо, свирепо отбивая атаки. Как и все солдаты, прискакавшие сюда верхом, он давно потерял лошадь и был вынужден вернуться туда, где его начальник сплотил вокруг себя последние силы. Он со злостью взмахнул кувалдой и снес череп ходячему скелету. Следом за скелетом к ним подбиралась, беззвучно разевая рты, еще кучка нежити. — Зверски тяжелая работка! — повторил Удо. Вот тут-то Эйхманн забеспокоился по-настоящему. Помощник всегда сражался с воодушевлением, даже при малых шансах на победу. Если уж он пал духом, то ничего хорошего им точно не светит. — Куда подевался священник? — проорал Эйхманн и отбил новый удар раненного им гора. — Понятия не имею, — отвечал Удо, нападая на кучку нежити и колотя их молотом. — Он нам нужен, — выдохнул охотник на ведьм, переходя в атаку. Несмотря на ранение, гор оказался слишком силен и упрям. — Без него… Мертвец, вооруженный клинком, неожиданно достал им Удо. Помощник вскрикнул и упал, хватаясь за плечо. Двое воинов Храма кинулись ему на выручку и отогнали ходячих мертвецов, хоть и не слишком далеко. Рапира Эйхманна ослепительно сверкнула, и гор наконец рухнул. Чувствуя боль в закоченевших мускулах, охотник на ведьм отступил поближе к Удо. Тот прислонился к камню и побледнел, сквозь куртку сочилась кровь. — Биться сможешь? — Вопрос прозвучал более резко, чем Эйхманну хотелось. Помощник скроил что-то вроде улыбки, кивнул. — Смогу, конечно. Мы ведь только начали. В замкнутом пространстве котловины все истошнее кричали гибнущие солдаты. Эйхманн в отчаянии осознал безвыходность положения. — Нельзя здесь оставаться, — решительно сказал охотник на ведьм, глядя на ряды монстров. Пока он это произносил, еще на одного солдата набросилась, роняя слюну, целая банда унгоров. — Отступать мы не можем, — возразил Удо. Он отрывал от рубашки полоски, чтобы перевязать рану. — Нас прикончат. — Именно, — мрачно кивнул Эйхманн. — Мы по уши в дерьме, и только одно может нас вытащить. Он уставился на центральный столб, покрытый пляшущими языками пламени и зигзагами молний. Вокруг него собрались, кажется, самые жуткие чудовища. — Перевяжи руку, а потом собери здесь всех, кого сможешь, — распорядился Эйхманн и вытер кровь с рапиры. — Надо пробиваться в самую середину. Это наша единственная, милостью Зигмара дарованная надежда. Глава двадцать первая Столб упирался в самое небо — громоздкий, темный, потрескавшийся. На поверхности камня танцевали зигзаги молний. Пахло мускусом, кровью и страхом. Гусс широко шагал, круша на пути все и всех. Здоровенные горы разлетались в стороны, как тряпичные куклы. Шаманы бежали за ним вскачь и метали зеленые огненные стрелы, но они наталкивались на доспех и рассыпались нестрашными искрами. Вокруг священника рос золотой ореол и сиял, как королевские короны из древних легенд. Навершие молота, словно праведный огонь веры, оставляло в воздухе сверкающий след, и отродья тьмы в ужасе расступались. Гусс чувствовал себя так, словно заново родился. Конечно, он изранен, и эти раны еще скажутся. Конечно, он много дней шел без передышки, потом сражался, потом снова шел и вымотался до крайности. Но все это сейчас не имело значения. Священник впал в привычный боевой транс, забыл об усталости, двигался легко и энергично, и молот всякий раз неумолимо достигал цели. Мутанты наскакивали и громко вопили — бывшие человеческие истошные голоса мешались с кудахтаньем и ревом. Он отвечал им невозмутимым, гробовым молчанием. До столба, освещенного молниями, оставалось всего несколько шагов. Путь преградила шайка повизгивающих унгоров. Гусс разметал тощих уродцев ударами молота и шагнул вперед. И попал в другой мир. Словно прошел через завесу водопада. Только что его окружали враги и он с ними бился — а теперь он остался совсем один. Священник замер на месте и опасливо обернулся. Смутно, словно сквозь морозные узоры на стекле, он увидел картину боя, схлестнувшихся противников. Фигуры неподвижно замерли, как стояли в миг, когда Гусс переступил странный порог. На лицах застыли ужас и ярость. Сквозь полупрозрачную завесу с трудом различалось, где люди, где нелюди, где звери. С колотящимся сердцем Гусс снова посмотрел перед собой. За загадочной преградой все стало не так, как снаружи. Столб упирался основанием в небольшую травяную клумбу. Никакие молнии не лизали его бока, камень стал новым и гладким, и руны на поверхности хорошо виднелись: некие письмена на незнакомых Гуссу языках, но наверняка богохульственные. Над столбом простиралось почти черное и безоблачное небо, в нем мерцали звездочки и ярко светила одна только старая добрая Маннслиб. Под ногами росла пышная свежая трава, совсем не истоптанная — здесь явно никто ни с кем не сражался. Пахло сеном. — Ну что, человек, нравится тебе этот мир? — разнесся в теплом воздухе голос. Гусс огляделся. У самого основания столба, опираясь на него спиной, стояла диковинная фигура со звериной физиономией: покатый лоб, узкое длинное рыло. Из-под серых складчатых век мрачно поблескивали крохотные глазки. Под глазами отливали черным мешки, тугие, словно надутые, все в прожилках. Длинные, как у обезьяны, руки вяло свисали почти до земли. Горбатую спину покрывали черные и пурпурные куски ткани, наброшенные один на другой и рваные, как рубище. Существо источало то же терпкое зловоние, что и зверолюд в Вайсмюнде, и так же было обвешано высохшими человеческими головами — они болтались ниже раздутого брюха, почти у самой земли. Тварь двигалась — и головы словно поворачивали туда-сюда пепельные лица. Жуткое создание грузно опиралось на длинный изогнутый посох, увенчанный головой быка из тусклой бронзы. По древку пробегали легкие огоньки и тут же исчезали. На вид существо казалось щуплым, больным, говорило гортанно и натужно, гоняя во рту вязкую слюну. Можно было подумать, что оно при смерти; только горящие, злые глаза жили. — Кто ты? — спросил Гусс, выпрямляясь во весь рост. Его боевой молот сиял золотом, только тускло. Земля здесь, как и Вайсмюнде, источала порчу. Существо двинулось к Гуссу шаркающими шагами. Похоже, любое движение причиняло ему боль. — Я — провозвестник, — ответило оно. — А вот кто ты? Гусс не сводил с него глаз. Каждый нерв кричал: давай, нападай, порази мерзкую тварь! Но на него навалилось оцепенение: желание узнать, что случится дальше, странным образом подавило волю. — Я — Лютор Гусс, служитель Зигмара. — А вот и нет, — возразил зверолюд, засмеялся и почти сразу натужно закашлялся. — Твое имя мне известно, человек. Даже лучше, чем тебе самому. Известно, откуда ты взялся и что тебя ждет. Тягостное оцепенение навалилось сильнее. Гусс шевелил мускулами, стараясь стряхнуть его, и не сводил взгляда с твари. В нем яростно боролись два желания — прикончить чудовище немедленно и послушать, что оно еще скажет. — Это никому неизвестно, — заявил священник. Зверолюд остановился в нескольких шагах, стали видны воспаленные, готовые лопнуть язвы на шкуре — каждая как ягода малины. Он ронял из пасти густую слюну пополам со слизью, из-под драных накидок сочился отвратительный, резкий запах экскрементов. — Разве тебе, человек, не интересно твое прошлое? — прокряхтело существо. — Ты удивишься, сколько всего ты не знал, и это перевернет твою душу. Ты постигнешь твое истинное предназначение в этом дрянном мире. Правда, эти знания сделают тебя несчастным. Гусс по привычке крепко сжал рукоять молота, и в голове немного прояснилось. — Я бы не поверил ни единому твоему слову. — Скорее всего, — согласился зверолюд. — Но слова — как семена: в самой скудной почве все равно прорастут. И станут мучить тебя. Ты, человек, вспоминая мои слова вновь и вновь, в конце концов поверишь им. Гусс хотел ответить, но обнаружил, что рот не открывается. Попробовал, слушается ли тело — оно не слушалось. Нахлынули ужас, столбняк, ощущение бессилия. Золотой свет, омывающий его, замерцал, затрепетал, как свеча на ветру. — Это место убивает тебя, смертный, — сказало существо невозмутимо. Оно явно не боялось Гуссова молота, находящегося на расстоянии взмаха от его хрупкого черепа. — Здесь переплелись каналы сильнейшей магии. И никто тебе не поможет, потому что это место — вне законов времени и пространства. Чтобы преодолеть эти законы, требуется большое мастерство. Я старался специально для тебя. Гордись. От земли по ногам и всему телу пополз зловещий холод, и Гусс не мог ему сопротивляться. Вздрогнул — стало еще холоднее. Ни двинуться с места, ни пошевелить даже пальцем не получалось. — Мы привели тебя сюда, потому что хотим, чтобы ты нам служил, — поведало чудовище. — Мы принесли в жертву тысячи жизней, чтобы сотворить заклятия, которые заманили тебя в Висельникберг. Здесь ты должен познать свою истинную природу. О, ты многое для нас сделаешь. Станешь убивать и уничтожать за нас. Станешь нашим рыцарем. — Нет, — выдавил Гусс. Коротенькое слово далось ему с огромным трудом. Золотое сияние на навершии молота совсем погасло, а леденящий паралич почти добрался до горла. — Это твое наказание, — продолжал зверолюд. — А заодно оправдание. Ты познаешь все, что знаем мы, и достигнешь сияющих высот. Главное, что надо понять: вера делает слабым. Она заставляет прятаться от жизни за вымыслами и легендами, а значит — отвергать истинных богов и придумывать призраков. Эти призраки тем не менее опасны. Ты многим заморочил голову проповедями и своим примером, поэтому взоры стражей мира обратились на тебя. Они изменят тебя так же, как изменили меня. У Гусса уже закоченели и лицевые мускулы. Он боролся с оцепенением каждой клеточкой своего тела, но обессиливающие чары опутывали его все крепче. Он окинул внимательным взглядом фигуру зловещего создания, его амулеты и подвески. Вот голова вороны. Вот человеческие головы — крутятся и стукаются друг о друга. — Мое… имя… — выдохнул он, собирая последние капли сил. Что-то сильное внутри него еще сопротивлялось. — Это… делается… моим именем… Глаза чудовища весело и ехидно сверкнули. — Твоим именем? Да нет же. Это еще одна выдумка старого дурня. Тебе ничего не говорит имя, которое повторяли мои последователи? Ты правда не понимаешь, кто я? Гусс всмотрелся в злобную рожу, в звериные глаза и вдруг узнал мстительное выражение, столь давно ему знакомое. «Гилейус…» В горящих глазках читалась не великая, неисчерпаемая враждебность Темных Богов, а вздорная ребяческая неприязнь, пустячная обида… «Гусс… Гс-с-с…» Зависть, спесивость, лень, жадность — худшее, что таится в человеческих душах, все это особенно процветает в глуши, задавленной нуждой и убожеством, легко берет верх над неокрепшими умами, толкает на злодейства и низости… «Гирш!» Гусс, ошеломленный, снова уставился на болтающиеся головы… Как он мог не узнать! Бывшие послушники! Лица совсем иссохли, но это были они. Кассель. Альдрих. А посередине, изуродованная ожогами и без нижней челюсти… Голова Тайсса! — Ты многое уничтожил в ту ночь, когда хотел убить меня, — проговорил Гирш. — Но не все. Старый осел из-за стыда и малодушия старался от нас все спрятать, но не тут-то было. В его покоях нашлись книги. Я потом спас их из пожара, который ты устроил. Ты-то думал, смертный, что я их не читал и не понимал? А я читал. Я многому научился, пока вы со стариком помыкали нами, как скотом. Эти книги поведали мне, в чем заключается истинная сила. Тайсс знал, в чем она, и в конце концов поддался. Я тоже знаю, и ты скоро узнаешь. Гусс в ужасе смотрел в искаженное магией лицо. Теперь все понятно. И вправду, это Гирш — в морде мутанта видны прежние черты парня, который когда-то издевался над юным послушником Лютором. Та старая, затаенная злоба, наверное, дала начало нынешней глубокой ненависти, которую Гирш носил в себе десятки лет. — Я пошел дальше по пути, который Тайсс не сумел преодолеть до конца. Я долгие годы разжигал в себе гнев, не давал ему остыть, когда терпел боль обновления. Теперь здесь, в сердце моего мира, зарождается новая сила, и она станет рабски служить мне, пока воля человечества к борьбе с нами не иссякнет. Священник наконец опомнился. Снова отчаянно попытался двинуть руками и ногами, ослабить невидимые крепкие узы. Жилы набухли, по лбу струился пот и затекал под кожаный сверток с манускриптом. — Сопротивляйся… — шепотом приказал Гусс и себе самому, и душе Гирша, спрятанной глубоко внутри падшего создания, в которое он превратился. Зверолюд в ответ оскалился, обнажились острые зубы и розоватый крысиный язык. — Может, и получится, — хихикнул он. — Но недолго. Шлехт увидел, как Отец ушел за ледяную завесу, и закричал в отчаянии. Кинулся следом, размахивая мечом, который подобрал после ночевки. Наперерез с визгом выскочил еретик — бывший человек, весь в шевелящихся татуировках и маске с изображением черепа. Рикард клинком попал ему по шее и рассек ее, только брызги полетели. Шлехт увидел, что каменный столб заключен в полупрозрачный купол и на нем еще виден след фигуры Отца. Битва кипела вокруг купола и никак его не касалась: стрелы отскакивали от гладких стенок, огонь им тоже был нипочем. За стенками неподвижно застыли фигуры — Отец и еще кто-то, какой-то сгорбленный урод с посохом. Шлехт побежал к диковинному препятствию, врезался в него на полном ходу и отлетел, как мячик. При этом выбил себе зуб — рот наполнился кровью. Битва, в которой он только что дрался как лев, вдруг потеряла значение. Он в отчаянии кричал и колотил кулаком по непреодолимой преграде. За ней скрылся Отец, человек, который дал ему смысл жизни и избавил от ужаса воспоминаний! Больше Шлехт собой не владел. Он заметался, как бешеный. Разодрал одежду на израненном теле. Наперерез бежал унгор, перемазанный кровью, — спасался от другого фанатика. Шлехт его почти не заметил. Он в отчаянии соображал, как же проникнуть к Отцу. Снова с разбегу врезавшись в купол, Рикард отлетел, пошатываясь. На стенке даже вмятины не осталось. Голова от удара гудела, но это его не остановило. Он, почти не соображая, выставил перед собой меч и в третий раз помчался на препятствие. Лезвие соприкоснулось с куполом раньше, чем его тело, завибрировало, раздался странный гулкий звук. От рукоятки разлилось теплое золотое сияние, и на мгновение возникло лицо, вроде бы женское, но Шлехт не понял, кто это. Меч проник сквозь купол, утонул в нем, как в воде. Рукоять выскользнула, пальцы Шлехта уперлись в твердую преграду. Теперь оружие не достать. Шлехт застыл, завороженный. Меч виднелся сквозь барьер, словно сквозь запотевшее стекло, — он лежал на траве и светился золотом, как раньше светился боевой молот Отца. Это казалось потрясающе красивым. Шлехт услышал за спиной рев — наверное, к нему бежал зверолюд. Повернулся — так и было. Прямо на него несся огромный гор, косматый, весь в бугристых мускулах, башка опущена, вперед торчали целых четыре рога с изогнутыми остриями. Шлехт едва успел подумать, что меча-то у него больше нет, и тут же понял: вот и конец его несчастной жизни. Горящие красные глаза стремительно приближались. Увернуться не получится, даже если очень захотеть. Стало вдруг радостно и интересно. Шлехт широко развел руки, словно обрадовался зверолюду как родному. Гор врезался в него, прижал к изгибу прозрачного купола, все четыре рога вошли в тело. Было почти не больно. Когда раскаленное клеймо со знаком кометы впивается в лоб, это гораздо больнее. Чувства отключились, словно в ледяной воде. Зверь торжествующе взревел и дернулся, чтобы вытащить рога, но Шлехт обхватил его за шею и с улыбкой прижал к себе, словно пылкую возлюбленную. — Слава Зигмару, — нежно промурлыкал он, не давая гору освободиться. Тот заметался в попытке стряхнуть человека, поднял его на рогах. — Слава Отцу, сделавшему меня свободным, — прошептал Рикард. Его накрыло ощущением доброго покоя, отступили ужасные впечатления последнего времени, пришла уверенность, что все идет как надо. Глаза Шлехта остановились на загривке зверолюда. — Слава Ему. Он оскалил рот, вцепился зубами в загривок и стал грызть быстро, хищно, разрывая жилы и связки, словно жадно поедал кусок жареного мяса. Гор завопил от боли, замотал башкой, чтобы сбросить человека. Острия рогов почти выпотрошили туловище Шлехта, но он держал зверя мертвой хваткой и рвал зубами хребет, пока не перегрыз его. Наконец они рухнули, сцепившись в смертельных объятиях, кровь их смешалась на рыхлой земле, а плоть перепуталась, словно они слились в одно целое. Морда зверолюда уткнулась в развороченную грудь Шлехта, голова фанатика откинулась. Тускнеющие глаза уставились в небо, из открытого рта с бульканьем вытекала кровь гора. Лоб, вечно собранный складками вокруг страшного знака, что оставил ему Гусс, наконец спокойно разгладился. Умирая на земле Висельникберга, один среди полчищ исчадий тьмы, Шлехт обратил взор к равнодушным звездам, мерцающим высоко в небе. Они выглядели так же, как в светлой, благодатной предыдущей жизни, когда мир еще был добрым и щедрым. Лицо Рикарда Шлехта озарила радостная улыбка. Он испытал абсолютное счастье. Колдовской холод добрался уже до лица Гусса. Ему чудилось, что щеки у него твердые и хрупкие, как лед. Глаза пронзила острая боль. — Ты ждал, что я позволю тебе действовать силой? — осведомился Гирш. — Это получилось бы несправедливо. Нет, это испытание для ума. И тут же Гусс почувствовал, как в голову хлынул необъятный поток мысленных образов. Его охватило непреодолимое желание слушать, впитывать, понимать. Он попытался зажмуриться, помотать головой, закричать, чтобы хоть немного облегчить жуткое умственное бремя. Но оно стало только тяжелее. Душа Драквальда проникла в его душу, как в тот раз, когда он стоял на холме у границы леса и молил богов укрепить и направить его. Видения заполонили разум. Он словно бы выходит во главе воинства Гирша из-под полога леса на залитые солнцем пустоши, воинство растет и растет, за ним следуют многие тысячи зверолюдов, и от их рева деревья клонятся, как трава. Они громят все на своем пути, опустошают новые и новые города, устраивают победные оргии, пьют людскую кровь. Никто не пытается им противостоять. Наконец они у ворот Мидденхейма. Свирепые воины его армии уже не поддаются подсчету — они покрыли всю землю от горизонта до горизонта. Со стен в отчаянии смотрят защитники. Гусс стоит во главе темного войска, мощный и величественный. У него теперь другое тело. На голове выросла блестящая развевающаяся грива. Вместо человеческих черт — широкие ноздри и тяжелый бычий лоб, из прорех в сапогах торчат раздвоенные копыта. На обнаженной груди красуются руны уничтожения, а вместо боевого молота он сжимает массивный топор с двумя лезвиями. Рядом Гирш нашептывает что-то одобрительное и насмешливое. Они вместе смотрят на гору Ульрика и уверены в успехе — их ничто не остановит. Стены рухнут под напором их сплоченной ярости, и священное пламя погаснет навсегда. «Ты можешь достичь могущества, о котором никто из людей никогда и не мечтал». Слова проникли в разум сквозь слои сознания, как струйки дыма. Звучал голос Гирша, но не такой исковерканный, как в реальном мире. Проскальзывали интонации прежнего послушника: дерзость, обида, злость. «Вот кем ты станешь». В сознание ворвались другие видения, вытеснили прежние. Они накладывались друг на друга, размывались и путались. Горит их обитель, старый Тайсс кричит от ужаса перед неминуемой гибелью. А Гусс убегает от пожара, и руки его в крови. Гирш в прежнем обличье, избитый и несчастный, с трудом плетется назад в разрушенную часовню за гримуарами, что обратили Тайсса на сторону скверны. Руки Гирша тащат из огня страницы запретных фолиантов, на них кощунственные изображения и непонятные буквы. Потом Гусс увидел, как Гирш долго и мучительно меняется: вместо покровов из человеческих тканей возникает жесткая звериная шкура, холодные голубые глаза становятся сначала розовыми, серыми и только потом черными. Он почувствовал, как нарастает сила в душе бывшего послушника, как ею овладевает темная магия. «Трансформация не займет много времени, если ты решишься и признаешь, что так надо. Подумай о силе!» Возникло новое видение. Деревня высоко в унылых горах на севере. Женщина кричит от боли в родовых схватках. Младенец, еще не спеленутый, лежит на грязноватой постели. Он яростно орет, весь красный и горячий, он мал и беззащитен, как все новорожденные. «Знаешь, где это? Знаешь имя ребенка? Я могу сказать. Я могу рассказать тебе, смертный, кто ты такой». Видения оставили Гусса, и он снова оказался на странном клочке земли в тени каменного столба. Ощутил, что его тело меняется, и испугался. Гирш в обличье зверолюда по-прежнему смотрел с ухмылкой, и в ней появилось что-то пугающе притягательное. — У тебя ведь всегда было мало общего с людьми, — сказал он. — Они не понимали тебя, а ты не понимал их. Ты всегда старался служить делу силы, а не слабости. Так служи! Гусс чувствовал, как пальцы ног срастаются. На руках вылезли пучки волос. Дико чесалась кожа головы — он с ужасом понял, что это режутся рога. — Страшно? — спросил Гирш. — Не бойся. Ты станешь бессмертным. Все звери станут тебе подчиняться, ибо они всегда чувствуют дух настоящего воина. Забудь о своей вере в призраков. Настоящая сила — вот она. Замешательство и изнеможение на мгновение одолели его. Гусс не удержался и позволил себе подумать о даре, который ему сулили. Речи Гирша, насквозь пропитанные магией, околдовали разум. Они звучали так соблазнительно! Он устал. Его тело изранено, а душа измучена горем. Он очень долго сражался в одиночку. Империя слишком непрочна и истощена, она воюет не первое столетие. Граждане погрязли в скверне и праздности и всегда готовы впасть в мелкие ереси в обмен на золото, удовольствия или защиту. Они его недостойны. Ему подобает служить более могущественной силе, способной воздать должное его воинственному духу… — Нет, — все же выдавил из себя Гусс. Замерзшие в ледышки губы потрескались. Гирш качнул головой и ударил посохом о землю. Через тело Гусса хлынули новые волны парализующей магии, сильнее, чем первые. Ему захотелось зарыдать от боли, но даже рот открыть не получилось. — Осторожнее, смертный. — Зверолюд блеснул глазами. — Или ты станешь рыцарем сил леса, или умрешь здесь в одиночестве, и никто не оплачет тебя. Гирш придвинулся ближе. Было слышно, как он хрипит. — Ты можешь стать верным слугой богов, самым непобедимым воином всех времен. Зигмаром-из-Леса, таким же могущественным, как вождь человечества. Перед тобой все падут ниц, умоляя о пощаде. Все станут тебе поклоняться. Мутант пристально посмотрел в глаза Гуссу и улыбнулся. — Ты так долго верил в человечество, — просипел он. — А теперь, пойми, человечество уверует в тебя. Снова в сознание хлынули видения. Снова Гусс искал в себе силы сопротивляться их пагубному влиянию. Слабость долгое время не позволяла ему сделать то, что давно следовало сделать. Он всего лишь человек и всю жизнь в одиночку противостоял скверне, которой нет конца. Может, пора поддаться? Приобрести новый облик, как Гирш. Понять, каково же его предназначение с точки зрения извечных грозных сил. Узнать свое настоящее имя, наконец! А заодно — почему и откуда он пришел в обитель той ночью, в грозу и ливень. Теперь он колебался на миг дольше. — Нет. Произнести короткое слово оказалось еще больнее, чем в предыдущий раз. Во рту запузырилась кровь, потекла по подбородку. Показалось, что глазные яблоки сейчас лопнут и он ослепнет. В ноги словно втыкали, а потом вытаскивали раскаленные шипы. — Значит, ты сделал выбор, — сказал Гирш разочарованно, но, кажется, и с облегчением. В голосе снова сквозила неприязнь, он более не утруждался убеждением и вразумлением. — Ты выбрал смерть. Он поплелся прочь, тяжело дыша. Магические путы, охватившие Гусса, немного ослабли, он смог чуть шевельнуть рукой с молотом. Напрягая каждый мускул, он с огромным трудом сделал всего один шаг. Гирш повернулся и потряс посохом. Над медной головой быка шаровой молнией закружился колдовской огонь. Мутант резко направил в сторону Гусса наконечник посоха, и сгусток огня полетел ему в грудь. Ледяная оболочка раскрошилась, как стекло, священника с силой швырнуло на спину, он прочертил в земле глубокую борозду. Молот вырвался из пальцев и упал в траву шагах в трех. Магическое пламя побежало по доспехам, разгораясь и треща. — Сначала боль, потом смерть, — сказал Гирш словно сам себе и послал еще заряд. Огонь жег распростертого на земле Гусса невыносимо, словно добрался до самого позвоночника. Боль захлестнула его непреодолимой горячей волной. Он выгнул спину, сжал кулаки, стиснул зубы так, что не смог бы их разомкнуть, даже чтобы закричать. — Тебе стоило тогда убить меня, — спокойно проговорил Гирш. Еще два заряда колдовского пламени разметали остатки доспехов Гусса. В глазах лопались кровеносные сосуды. Он словно угодил между чудовищных огненных челюстей и не мог даже пальцем пошевелить, не то что сопротивляться обжигающим волнам темной магии. В глазах все расплывалось и шло кровавыми пятнами. Он услышал треск и не сразу понял, что это его ребра. Зловоние обожженной плоти лезло в нос и мешало дышать. — Я знал, какая судьба ждет твою душу, если ты откажешься от возможности обрести величие, — сообщил Гирш и издевательски зацокал языком. Из посоха летели и летели заряды пламени, они прожигали дыры в коже Гусса и отбрасывали его все дальше, к полупрозрачной стенке магического купола. Он из последних сил попробовал приподняться на руках, опереться на стенку спиной, но пальцы только бесполезно вязли в грязи. Что-то лопнуло внутри, стало горячо, кровь хлынула по животу. Его словно вывернуло наизнанку, мир вокруг закачался и померк. — Весьма неприятная судьба. — Гирш явно наслаждался происходящим. Очередной залп огня прожег незащищенную грудь священника, проник к самому сердцу. Боль — всеохватная, разящая — обрушилась не отдельными очагами, а неодолимой стеной. Гусс запрокинул голову и наконец истошно завопил. Он никогда так не кричал — не с вызовом, не гневно, не воинственно, а так, как орут отчаявшиеся простые смертные в пучине агонии. Ослабевшие руки упали и вытянулись, непроизвольно искали, за что схватиться. Пальцы уперлись во внутреннюю поверхность купола — без единой щелочки. Вдруг обессилевшей рукой Гусс почувствовал что-то твердое. Не успев ни о чем подумать, он крепко схватился за непонятный предмет. По всему телу вдруг побежала волна золотого пламени. Не обжигающего, а теплого и благотворного. Гусс из последних сил вцепился в странный оберег. И в тот же миг все замерло. Глава двадцать вторая — Как ты думаешь, кто я? Гусс не отваживался отвечать. Он не двигался, не открывал глаз, слушал свое дыхание. Боль ушла. С ней покинули его тело и все прочие чувства, кроме смутного ощущения тепла. Он медленно, нерешительно разлепил глаза — и ничего не смог разглядеть. Пылающий золотой свет ударил по глазам, ослепил, Гусс прищурился. Свет сиял прямо перед ним, взгляд на него причинял боль, хотелось отвернуться. — Не знаю, — ответил Гусс и поразился звуку собственного голоса. Хрипловатость, оставшаяся с тех пор, как его подержал за горло кровавый бык, теперь исчезла. Теперь раны не болели, но все тело саднило, словно нарождалась новая кожа. — Правда не знаешь? Голос звучал еле слышно и был явно человеческий, хотя непонятно, мужской или женский. Гусс пытался рассмотреть странного собеседника, но мешал яркий свет. Мельком виделись развевающиеся волосы, белые одежды — и все. — Я однажды встретил такую душу, как ты, — сказал он робко. — В одном поселении. На него напали ходячие мертвецы. Она была там одна. — И что дальше? — Я хотел прогнать ее от себя. Но она не желала уходить. Свет тихо зашелестел, словно смеялся. — И что потом? — Потом она погибла, — произнес Гусс, и воспоминания причинили сердцу боль. — У меня не хватило сил уберечь ее. — Смерть — это просто переход. Любую границу можно пересечь, если хватит сил. Если захотеть. Гусс снова попытался рассмотреть, кто же с ним разговаривает, но не получалось — свет сиял ярче солнца, глаза застилали непрошеные слезы. — Кто ты? Снова раздался смех. — Ты знаешь, кем я была. Ты знаешь, что я такое сейчас. Ты всегда это знал, даже когда твой разум брал верх над чувствами и говорил тебе обратное. Гусс опустил взгляд на меч, что держал в руке, — старый, видавший виды, сделанный отнюдь не мастерски. Такие носили небогатые солдаты армии Империи. Клинок явно побывал не в одной переделке, длинное лезвие совсем затупилось и выщербилось. Самое обычное оружие, не то что боевой молот. Каждый день в деревенских кузницах ковали тысячи таких клинков, и каждый день люди брали их в руки, шли защищать свой дом и погибали. Гусс все же крепко сжал рукоять. — Почему ты здесь? — спросил он. Смех оборвался. Мгновение спустя ангел заговорил уже грустно: — Один человек когда-то сказал тебе: «Мир весьма велик. В нем есть и бесы, и чудовища, и небесные духи, и милосердные ангелы благодати». Он говорил правду. В мире есть силы, противостоящие потустороннему влиянию, так что настоящие герои на самом деле никогда не остаются одни. Гусс почувствовал, что благодатное тепло потихоньку покидает его, и услышал словно издалека звон оружия — где-то шла битва. — Ты прошел испытание, Лютор Гусс, — сказал ангел. — Ты стоял перед выбором своей судьбы. — Я чуть не поддался искушению. — Да. А кто бы не поддался? Золотой свет рассеивался, Гусса овевал холодный воздух, горький, пахнущий гарью. — Ты сопротивлялся, — сказал ангел. — И это уже много. Тишина сменилась странно приглушенными воплями сражающихся людей и зверей. Шум нарастал, как вой ветра в горах, и окружал Гусса плотной воронкой. Он словно падал в эту воронку с огромной высоты. Свет тускнел, уже получалось глядеть прямо перед собой. Все терялось в тающей золотой дымке, но Гусс успел заметить, что на него смотрят яркие глаза, веселые, совершенно земные. Потом и они исчезли. — Почему? — снова спросил он. Он хотел знать точно. Он не сомневался, что услышал правду, но подозревал, что не всю. Ангел снова засмеялся, уже издалека, из исчезающего золотого ореола, похожего на закатное солнце. — Почему я вернулась за тобой, Лютор Гусс? — переспросил голос терпеливо, чуть сердито, нежно. — Потому что когда-то, в прежней жизни, ты вернулся за мной. Эйхманн, Удо и их маленький отряд — все, кто уцелел, меньше сотни, — беспорядочной толпой неслись к каменному столбу. На бегу приходилось еще и отбиваться от свирепо наседающих врагов. Звери явно не собирались пропускать людей к центральному камню, и ряды измотанных солдат редели на глазах. Эйхманн захлебывался прогорклым воздухом, силы подходили к концу. — Что это там? — крикнул Удо, придерживая раненую руку. Эйхманн посмотрел внимательнее. Вертикальный камень возвышался до неба, а основание окружал полупрозрачный кокон. Внутри его мутных, как изо льда, стенок угадывались неясные силуэты. Эйхманн словно различил кого-то сгорбленного, уродливого, как крыса, и это существо убегало, размахивая руками, от высокой мощной фигуры. От купола расходились ощутимые потоки темной энергии. — О кровь Зигмара! Я… Эйхманн не закончил. Купол внезапно раскололся с оглушительным звоном, словно разом лопнула сотня больших церковных витражей. Выпуклые обломки магической материи разлетелись, сверкая и крутясь, далеко в стороны. Пространство между каменными столбами снова пронизали неистовые молнии. Земля с грохотом содрогнулась и пошла трещинами, из них заструился дым. И люди, и зверолюды попадали на землю, закрывая головы. Эйхманн тоже бросился лицом вниз, неловко нашаривая под собой рапиру, и тут что-то ударило его по голове — в глазах потемнело, по виску стекла струйка крови. Он все же поднял отяжелевшую голову, стряхивая дурноту. На месте, где только что темнел купол, показались два сошедшихся в схватке противника. В одном он узнал Лютора Гусса. Он был страшно изранен. Разломанные пластины доспехов бесполезно болтались. От каждого движения в стороны разлетались брызги крови. Непонятно, как он держался на ногах. Только глаза сверкали яростью, как звезды, — кровь стыла в жилах от этого взгляда. В одной руке священник держал огромный молот, которым сражался еще в Эйзенахе, в другой — неизвестный старый меч с выщербленным лезвием. Вокруг него колыхался золотой ореол, при каждом взмахе мощных рук движущийся вместе с ними наподобие сияющих рукавов. Перед Гуссом съежилось диковинное создание, покрытое шерстью и лохмотьями. Оно защищалось — лихорадочно, обеими руками орудовало посохом, изрыгающим магический огонь, явно слабее золотого щита священника. Отряд Эйхманна потихоньку поднимался и приходил в себя. Удо морщился — кровотечение снова открылось. Он не отрываясь смотрел на Гусса, как и все солдаты. Даже зверолюды раздумали драться — многих ранили осколки купола, но куда больше их поразило невиданное зрелище. Священник-воин действительно внушал благоговейный ужас. Казалось, его совсем не беспокоили страшные раны — он с невероятной скоростью и мощью обрушивал на странное существо удар за ударом, круша защитные чары. Наконец посох не выдержал натиска и раскололся на множество кусков. Мутанту, оставшемуся без колдовской брони, оставалось только спасаться бегством. С диким криком, не человеческим и не звериным, существо бросилось прочь, но Гусс настиг врага и обрушил на него убийственный удар молота. Навершие вошло в спину мутанта и повергло его на землю. Гусс же продолжал наносить такие мощные удары, что все вокруг содрогалось. Молот прочерчивал в воздухе золотые линии, мускулы священника бугрились при каждом взмахе, на лице застыли гнев и боль, и он молотил уже бездыханного врага, словно не мог остановиться. Чудовище превратилось в крошево из плоти и шерсти, перемешанное с влажной землей, но Гусс, казалось, хотел размолоть в кашу каждую мелкую косточку и прекратил бить, только когда осталась одна кровавая пена. Тогда священник обернулся и словно впервые увидел всех, кто стоял и лежал вокруг. Непримиримая ярость снова зажглась в его глазах. — Во имя крови Зигмара! — взревел он и взмахнул руками. Могучий голос разнесся по всей котловине, в нем слышались боль, вызов, неистовый гнев. Даже ужасные зверолюды съежились в страхе. Золотое свечение величественным ореолом окружало Гусса и становилось все ярче. Взметнулся вверх боевой молот, и пурпурные молнии, пронзавшие пространство между столбами, погасли. Тут же повалились на землю все шаманы, они хватались за виски и вопили, словно в мучительной агонии. По толпе зверолюдов пробежал неуверенный, испуганный ропот. Корона золотого света вокруг головы Гусса слепила, как блики летнего солнца. Он по-прежнему был весь в крови, сверток с манускриптом на его лбу разорвался и теперь висел вокруг шеи, словно ожерелье. Гусс приблизился, и Эйхманн поднялся на ноги, хоть и не без труда. Он многое повидал на своем веку, но этот живой святой в своем праведном гневе потряс его до глубины души. С молотом и мечом в руках и с той же блаженной яростью на лице Гусс шагнул к Эйхманну и его отряду, и воины без приказа повалились ниц. Эйхманн тоже стал на колени, смиренно глядя на слепящий ореол. — Господь мой… Гусс не услышал. Он не отрываясь смотрел на зверолюдов. Их осталось много, гораздо больше, чем способных биться людей, но это вдруг перестало иметь значение. — Вставайте! — взревел Гусс, и его голос услышала каждая живая душа в этом котле тьмы. — Вставайте и забудьте о страхе! Забудьте о вашей немощи! Вставайте и покройте себя славой! Потрепанные остатки войска Эйхманна поднялись и пошли за золотым сиянием, и стало вдруг неважно, что многие ранены; что всех их только что сковывал страх. Теперь они воодушевленно потрясали оружием. Они забыли о страхе. Теперь у них появилась надежда, и она придала им сил. Гусс устремился в атаку на зверолюдов, и ряды их дрогнули. Молот снова описывал смертоносные дуги и поражал противников. Эйхманн посмотрел, как сражается этот удивительный человек, и вдруг ясно понял, что они выберутся. Впервые с тех пор, как он увидел Висельникберг во всей его ужасающей красе, он поверил, что не останется здесь навсегда. — Во имя Зигмара! — возопил он вслед за своими бойцами и ринулся в битву с верной рапирой наперевес. В глазах его вновь полыхал огонь, успевший остыть за долгие годы службы. Огонь истинной веры. Глава двадцать третья — Ну как ты, лучше? — спросил Горбах, откинулся на спинку стула и привычным жестом сцепил руки перед собой. Зимнее солнце клонилось к вечеру, в покоях Горбаха стоял полумрак. В очаге потрескивал огонь и давал хоть немного тепла и света. С момента возвращения Эйхманна в Мидденхейм прошло два месяца, и уже всерьез похолодало. — Гораздо лучше, шеф, благодарю, — ответил охотник на ведьм. Он сидел у обширного стола напротив начальника, ровно на том же месте, что и три, месяца назад, когда получил приказ не трогать фон Хесслера. Большая часть ран почти зажила, но по всему телу остались на память шрамы, некоторые еще были красными и саднили. — Ты и выглядишь получше, — похвалил его Горбах. — Больше спишь? — Да, иногда получается. — Ну, расскажи, как дело было. Эйхманн замялся. — Я сдал вам отчет, шеф. — Знаю. Он прекрасен. Но я хочу услышать, что там случилось на самом деле, от тебя лично. Эйхманн собрался с мыслями. Он решал, с чего начать. — Не уверен, что сам понимаю. Я уже думал, что нам не суждено оттуда вернуться. Большая часть бойцов погибла, лес просто истекал враждебной магией. Я бы сам в такое не поверил, если бы не увидел своими глазами… — Только факты, будь добр. — Это все священник-воин, Лютор Гусс. Я в жизни своей не видал человека, способного так драться. Это он вытащил нас оттуда — можно сказать, в одиночку. Перед этим он надолго исчез, потом появился из какого-то колдовского места. Вероятно, он там с кем-то или с чем-то сражался. И что бы это ни было, оно явно чуть вконец его не добило. — Он не сказал, что это было? Эйхманн помолчал, стараясь точнее вспомнить разговор с Гуссом. — Он уклонился от ответа. Вернее, на обратном пути через Драквальд, когда худшее осталось позади, он начал что-то рассказывать о святом предназначении и о некоем священнике, предавшемся скверне. А потом вроде как передумал. Сказал, что существо, которое он убил, — это шаман, так что он не уверен, что пережил все это на самом деле, а не поддался колдовству. И больше ни слова услышать не удалось. Я стал расспрашивать — он вспылил, и я не рискнул продолжить. — А следовало выяснить всю правду, — заметил Горбах. — Не спорю. Может, стоило проявить настойчивость. Но тогда мы еще не пришли в себя от того простого факта, что остались в живых. Кроме того, если честно, я думаю, что он не знает правду. К тому времени, как я оправился от потрясений и мог снова говорить об этом, его уже с нами не было. Он ушел. — Даже так? — Да, без всякого предупреждения. Судя по немногому, что мне известно об этом человеке, он всегда так делает. Когда мы вышли из леса и самое страшное осталось позади, он от нас ушел. Взял с собой старый меч — с начала битвы он обращался с ним как со святой реликвией, совершенно непонятно почему. Эйхманн помолчал, вспоминая. — В последний раз я видел его ночью перед самым уходом. Он стоял в одиночестве и смотрел на лес, из которого мы только что убрались. Я подошел. Хотелось что-то ему сказать, хотя я и не знал, что именно. Мы долго за ним гонялись, а поговорить толком так и не удалось. Я испытывал неловкость от того, как я к нему относился раньше, особенно после того, как увидел, на что он способен. Наконец я спросил, что он собирается делать дальше, по возвращении в Мидденхейм. — И что он ответил? — Сначала ничего. Он ведь был ранен, вероятно, его мучила боль, и я подумал, что он отмолчится, а мне не стоит напирать. Я уже повернулся, чтоб уйти, и тут услышал ответ. Если это можно считать ответом. — А точнее? Эйхманн вспомнил все до единого слова и улыбнулся. — Он сказал, что ничего не изменилось. Что охотиться на ведьм легко, а вот искать святых — трудно, и в этом отношении он еще не все закончил. И тут я догадался, что он дальше с нами не пойдет, а вернется в это дикое место, как только восстановит силы. И последнее, что он мне сказал: надо помнить, что настоящая святость — не в деяниях всякой высокородной и испорченной ученостью публики, а в обычной жизни простых людей. Это их Господь наш Зигмар любил всей душой еще в своей земной жизни. Это они станут спасением Империи, если ей суждено устоять. Он так искренне говорил… Горбах скорчил скептическую гримасу. — Хорошо бы узнать об этом человеке побольше. Надо распорядиться в архиве, чтобы нашли записи, где он учился и нес служение. — Можете попробовать, шеф. Но я искал сведения о нем с того дня, как вернулся, и ничего не нашел. Если он и несет служение, то единственное в своем роде. — Похоже на то, — хмыкнул Горбах. — Чего только в мире не бывает. Он встал и подошел к столику, где стояли хрустальный графин и два бокала. — Выпьешь? Эйхманн мотнул головой, отказываясь. Горбах налил себе и вернулся к столу. — К твоему сведению, фон Хесслер-то пропал, — сообщил он. — Куда-то делся вскоре после того, как вы направились в Драквальд. Может, его захватили приверженцы культа, который ты раскрыл, или он удрал сам, почувствовав, что пахнет жареным. — Я могу это выяснить, если, конечно, вы мне позволите. Горбах посмотрел на него пристально. — Ты уверен, Лукас? Я бы скорее предложил… Начальник помолчал, подбирая слова. — Ты уже долгое время выглядишь не лучшим образом. Жизнь охотника на ведьм много требует от человека. Может, тебе стоит подумать о… — Я ценю вашу заботу, шеф, — тихо, но твердо ответил Эйхманн. — Но в этом нет необходимости. Я готов исполнять свой долг. Горбах окинул подчиненного пытливым взглядом. — Да, надо признать, что ты стал бодрее, — неохотно признал он. — В прошлый раз я едва удержался, чтобы не отправить тебя в отпуск. Причем бессрочный. — Да я гораздо лучше себя чувствую! Даже Удо заметил! — А, этот твой помощник… — с кислой миной бросил Горбах. — Я-то надеялся, что он выбыл из строя. — Пока нет, шеф. Я передам ему ваше сочувствие. Горбах в задумчивости сделал глоток. — Ну и что это было? — поинтересовался он. — Ты испытал такое, от чего многие мои люди просто спятили бы. А ты бодр и весел, я тебя давно таким не видел. Как мне это понимать? — Не знаю, — честно ответил Эйхманн и дернул плечом. — Я сам до конца не понимаю. Если бы вы стали допытываться, я рассудил бы, что, видимо, все дело в священнике. Он сумел взбудоражить сердца всех вокруг. Когда люди видели его в гуще битвы, они забывали о страхе. И даже когда больше не видели, частичка этой храбрости словно оставалась с ними. Он, наверное, знает, какую власть имеет над людьми, а может, и не знает. Кажется, он не заботится о том, чтобы проследить, какое впечатление он производит. — Так он и на тебя произвел такое впечатление? — Можно и так сказать. Эйхманн зачем-то посмотрел на свои руки и тут же представил мощного, грозного Лютора Гусса, в справедливом гневе сметающего на своем пути всех врагов Империи. — Какое-то впечатление, конечно, произвел. По крайней мере, я снова увидел, какие подвиги может совершить человек, одержимый твердой верой. Горбах бросил на него проницательный взгляд. — А разве твоя вера не тверда, Лукас? Без этого нельзя служить храмовником Зигмара. Эйхманн уверенно выдержал взгляд патрона. На его лице, испещренном шрамами и ранними морщинами, отразилась гордость — совсем как в те давние дни, когда он впервые увидел над горизонтом белые башни Альтдорфа, освещенные ярким солнцем. — Наверное, в какой-то момент моя вера пошатнулась, — произнес он. Перед глазами вновь возник образ Лютора Гусса — золотой ореол вокруг головы, праведная ярость в глазах. — Но теперь все по-прежнему. Это так приятно, шеф, — снова верить.

МАРШ СМЕРТИ

Матильда кричала.

Рыхлое тело тряслось, губы дрожали, брызгали мутной слюной, и она разлеталась по воздуху, поблескивая. Мужчины и женщины вокруг Матильды тоже кричали. Со всех сторон вздымались кулаки в ссадинах, выпростанные из перепачканных всякой дрянью лохмотьев, из ошметков кожи и шкур. Белели содранные костяшки, вены на шеях набухли, как канаты.

Они не боялись. Они забыли, как это — чувствовать страх. Они помнили только, что еще живы, помнили свою ненависть и гордость. Вся их жизнь воплотилась в этом крике — долгом, бесконечном крике ярости и решимости.

И вот они побежали. Вперед, вверх, по слякотному скользкому склону, они месили грязь, спотыкались об упавших — только бы добраться до врагов.

Матильда бежала в первых рядах, вопила что есть мочи, хотя и чувствовала, что уже охрипла. Карабкалась по склону, цеплялась одной рукой, оскальзывалась на потоптанной траве.

Дождь полил сильнее, и ухабистая почва под ногами окончательно превратилась в тусклую жидкую трясину. Низкое темное небо нависло над головами. Далеко на востоке по верхушкам Драквальдского леса, словно по чьей-то черной спутанной гриве, пробежала рябь.

Вон там, наверху косогора, зверолюды.

Вот они взревели и забили копытами. Качнулись клинки с затупившимися лезвиями, взметнулись знамена из драных шкур.

Их были сотни. От них несло смешанным запахом застарелой крови, мускуса и мокрой шерсти. Раскатился оглушительный хриплый рев — вызов.

— Смерть нечистым! — проорала Матильда. Она взобралась на гребень холма и теперь вклинивалась в расхристанную толпу по ту сторону.

Две армии схлестнулись, словно два потока грязных сточных вод. С каждой стороны примерно тысяча дерущихся, и никаких сверкающих доспехов и ярких вымпелов, развевающихся на солнце. Не прикрытые лохмотьями части тела были измазаны грязью и покрыты засохшей коркой струпьев, язвами и сочащимися ранами. Люди воняли так же отвратительно, как звери, а выглядели некоторые даже страшнее.

В этой схватке беспорядочно рубили, дубасили, лупили кулаками, рвали, кололи, душили. Какая там стратегия, какая тактика! Просто столкновение двух волн злой саднящей ненависти.

На Матильду неуклюже замахнулся лошадиноголовый гор, она пригнулась. Прежде чем она сообразила, что делать, конскую голову снес с плеч лысый мужчина с клеймом на лице — изображением кометы.

Перед Матильдой выскочил тщедушный унгор — просто кожа да кости на кривых ножках. Он огрел ее грязной дубиной и заслонился, ожидая, что она ответит ударом секиры.

Матильда смеялась, отвешивая ему зуботычину, смеялась еще пуще, когда голова унгора отскочила прочь. Снова смеялась, подхватывая голову, давилась смехом, запуская пальцы в глазницы, выдирая упругие шарики глазных яблок. Хихикала по-девчоночьи, когда разворотила ему глотку, с треском, свирепыми рывками отдирая сухожилия и вывертывая хрящеватые позвонки.

Все звери оказались на целую голову выше своих противников-людей. Они были сильнее, лучше вооружены и одержимы закоренелой, сатанинской жаждой битвы — неважно с кем. Но обезумевшая армия вопящих фанатиков накатила, как река в весенний паводок, оборона горов рухнула, и их атаковали лицом к лицу.

Десятки соратников погибли еще во время сумасшедшего бега по склону. Иных зверолюды зарубили, как только смогли достать своими клинками в ближней схватке. Многих оглушили ударами дубин, другим выпустили потроха железом или перемололи зубами.

Это все не имело значения. Это их не остановило. Они ринулись дальше, стирая кровь с вытаращенных глаз и хором вознося молитвы Зигмару. Они были одно тело, одно существо, одно мщение.

Матильда обернулась и увидела, как на нее бросается огромный воин-гор — глаза его пылали красным, с челюстей капала слюна. Она с силой взмахнула секирой, лезвие резко скрестилось с летящим на него клинком, и удар отдался дрожью в руке. Матильда шагнула вперед, ударила крест- накрест и вцепилась в эти красные глаза, стремясь выцарапать их, словно это были драгоценные рубины.

Гор вывернулся и одним ударом кулака сбил Матильду с ног, она упала на четвереньки. Кулак навис над ней, готовясь нанести смертельный удар, — он был размером с ее голову. Матильда съежилась, в глазах все поплыло. Сквозь дурноту она осознала, что ее вот-вот убьют, и ее внезапно захлестнула исступленная ярость.

— Зигмар! — вскричала она, снова вскакивая на ноги и таким образом облегчая задачу своему убийце.

Но гора больше не было.

Там, где он стоял, возникла необычная массивная фигура. Она возвышалась над остальными людьми — величественная, в мокрых от дождя тяжелых доспехах. В тусклом от ненастья свете вырисовывалось скорбное лицо — его рубленые черты казались твердыми, как чугун. Ко лбу полосками дубленой кожи был плотно примотан фрагмент некоего манускрипта. Мощные руки, обе закованные в кольца потускневшей стали, подняли гигантский боевой молот. По рукояти мутными ручейками стекала кровь. Кровь убитого гора.

Волна радости вернула Матильду к жизни. Она все это время и так кричала не переставая, но теперь завопила с удвоенной силой:

— Отец!

И почувствовала, как на лбу, где было клеймо в виде кометы, пролегла складка. Со всех сторон соратники один за другим подхватывали крик:

— Благословенный Отец!

Если он и услышал ее — Лютор Гусс, священник Церкви Зигмара, человек, который дал ей все и взамен требовал того же, — то вида не подал. Он выступил вперед, взмахнул массивным молотом, держа его одной рукой; лицо словно выковано из металла, рот сжат в жесткую решительную линию. Тонкие губы разомкнулись лишь раз, чтобы обронить только одно слово. Матильда была далеко и не услышала сказанного. Бой продолжался, она снова сражалась, наносила удары секирой в честь и во славу Зигмара, и слова утратили смысл в дыму и грохоте праведной битвы.

Но Гусс все-таки сказал одно-единственное слово; оно прозвучало тихо среди грома бойни, прежде чем воин снова взял молот на изготовку.

— Кольсдорф, — произнес он, и в голосе была горечь.

— Знаете ли, мне кажется, что вы просите невозможного, — сказал маркграф Боре фон Аахен.

Он говорил спокойно, даже мягко. Толстые губы, влажные от только что выпитого вина, изогнулись в доброжелательной улыбке. Священник посмотрел ему в глаза; его взгляд был само презрение.

— Я никогда не прошу невозможного, — сказал Гусс низким тихим голосом. — Хвала Зигмару, возможно все. Я прошу вас исполнить волю Зигмара. Стало быть, я прошу только о том, что возможно.

Фон Аахен оглядел присутствующих, и в глазах его мелькнула насмешка.

— Как мило, — сказал он. — Какой образованный священник.

Он откинулся на спинку стула, толстый подбородок колыхнулся. Маркграф был облачен в одежды из шелка, отделанного горностаем; они плавно ниспадали с круглого брюха. Влиятельные горожане, числом восемь, сидели полукругом по обе стороны от него на низких деревянных стульях. Хотя на дворе стоял белый день, на стенах зала приемов рядами горели факелы.

Гусс стоял перед ними, расставив ноги и развернув плечи, руки держал на рукояти перевернутого боевого молота. Толстая броня отражала свет факелов, как и бритая голова. Воин оказался на целый фут выше самого рослого из присутствующих мужчин, а плечи его по ширине могли сравниться с обширным чревом фон Аахена.

Небо в окнах нахмурилось в преддверии надвигающейся грозы. Солому на полу давно не меняли, камень, из которого были сложены стены, потемнел от копоти и кое-где крошился. Кольсдорф не отличался богатством.

Гусс пристально оглядел присутствующих. Когда его глаза скользили по лицам бюргеров, они один за другим опускали взгляд.

— Зверолюды вышли из Драквальда, — сказал Гусс. — Их можно победить, но сломить их нужно силой. Причем сейчас, прежде чем стадный раж выведет из леса еще больше этих тварей. Если вы дождетесь, когда они придут сюда, опьяневшие от убийств, то все неминуемо погибнете.

Фон Аахен ленивым жестом обвел стены зала.

— Толщина этих стен — пять футов, священник. Здесь у меня есть вооруженные люди, припасы, защита. Враги сюда не войдут, даже если их будет тысяча.

Гусс прищурился.

— Ваши люди беззащитны. Деревни уже горят.

Фон Аахен приподнял бровь.

— Моилюди? — Вид у него сделался слегка брезгливый. — Если те, кто жаждет помощи, сами промедлят или окажутся просто тупоголовыми и вовремя не укроются здесь, то они очень скоро поплатятся за свою глупость.

Фон Аахен покачал головой.

— Приказы уже отданы. Никто не пойдет с вами. Если вы выйдете за эти стены, то будете воевать в одиночку.

Гусс терпеливо выслушал. Его угрюмое лицо не дрогнуло, хотя взгляд глубоко посаженных глаз стал совсем мрачен.

— Я не буду воевать в одиночку, — промолвил он негромко. Фон Аахен поглядел на него даже с некоторым сочувствием, словно на деревенского дурачка, которому надо объяснять очевидное.

— Послушайте. Между нами и границей леса нет боеспособных войсковых гарнизонов. Звери могут разграбить наши деревни, на этом они исчерпают свое буйство и убьют только смердов. Останьтесь здесь. Переждите, пока буря не пройдет мимо.

Только теперь глаза Гусса сверкнули гневом. Только теперь, когда Аахен упомянул «смердов», он повысил голос.

— Это сыновья и дочери Молотодержца. — Гусс все еще говорил спокойно, но совсем другим тоном. — Они его возлюбленные чада, ради которых он проливал кровь и слезы. Они — душа его Империи. Они — наследники его славы.

Стены зала отозвались эхом на его слова, и бюргеры беспокойно заерзали на стульях. Вдруг показалось, что пламя факелов разгорелось ярче.

— Если вы не готовы им помогать, то я готов. Я покажу им, что из них может получиться. Я наполню их сердца святым огнем, а руки — силой их предков. Они забудут свою скорбь и вспомнят свой гнев.

Он взялся за боевой молот и поднял его двумя руками.

— Я приму бой с этими зверями. Я пойду на восток и очищу от скверны земли людей.

Фон Аахен сглотнул, едва в силах выдержать безжалостный взгляд Гусса.

— И когда я все это закончу, я вернусь сюда. — В голосе воина звучало презрение и грубость. — И молись, маркграф, чтобы я успел до того, как звери вырвут тебе глотку и пожрут твою жирную, глупую плоть.

Чад от костров поднимался во влажный воздух. По выщербленной земле стелились клубы грязно-серого дыма, густого и едкого. Ветер вздымал их вверх над местом кровавой бойни и рвал в клочья.

Соратники преклонили колени в молитве, не обращая внимания на то, что их лохмотья в крови, а порывы ветра швыряют в лицо колючий дождь. Тела зверолюдов сложили в кучу и подожгли. Перед тем как облить их горючим, каждому нанесли ритуальное увечье — выкололи глаз или оторвали когтистый палец. Маленький символический акт, но он так много значил для соратников. Только тела павших с честью людей-защитников Драквальда обретут вечный покой такими, какими их застала смерть.

Гусс стоял, сложив руки на груди, на гребне холма и смотрел, как серое от дыма солнце клонится к закату. Струи дождя стекали по его стальным доспехам, смывая кровь.

Четырнадцать дней он провел в лесных дебрях, собирал разрозненных местных жителей, уцелевших после вторжения зверолюдов, и лепил из них нечто похожее на боеспособное войско. Четырнадцать дней прошло с того момента, как он покинул поганое унылое захолустье с осыпающимися стенами и оставил там этого толстобрюха с его высокомерной уверенностью в собственной безопасности.

Только теперь он держал путь назад, вслед за бандами зверолюдов, которые стягивались вместе и устремлялись на запад, к столь желанной цели.

Как раз там, куда он смотрел, из сгущающейся темноты появилась вереница фигур. Они медленно плелись, хромая и таща тяжелые узлы с пожитками. Некоторые получили тяжкие раны. Взгляд у всех был усталый и пустой.

Гусс ждал, пока они приблизятся. Он молчал, но его темные, без выражения глаза теперь потеплели.

— Встаньте, — сказал он наконец, когда первые вновь прибывшие доплелись до света костров.

Армия его соратников как один человек открыла глаза и поднялась с колен. Они уставились на пришедших. На усталых лицах не читалось никакой враждебности. Здесь, в диких дебрях, у всех была одна беда.

Предводитель пришельцев подошел к Гуссу и остановился в нескольких шагах от могучей фигуры священника-воина. Худой, с грязной бородой и красными глазами. Одежда разодрана, словно когтями, в прорехах виднеются торчащие ребра.

— Ты — Гусс? — спросил он хрипло. Гусс кивнул.

— Зачем вы здесь? — осведомился он.

У человека поникли плечи. Казалось, что он вот-вот безутешно разрыдается. Такой же вид имели те, кто стоял за его спиной. Эти люди были раздавлены. В неспокойных землях на севере Империи давно говорили: если напали зверолюды, то что может быть хуже, чем погибнуть? Только остаться в живых.

— Я не знаю, — ответил человек надтреснутым от горя и бессилия голосом. Он опустил взгляд от жгучего стыда и гнева. — Господи помилуй, я не знаю.

Гусс подошел к мужчине и положил ему на плечо руку в латной перчатке. Ему пришлось наклониться, но так, чтобы не испугать человека. Той самой мощной рукой, которой он во славу богов недавно яростно разил зверолюдов, он мягко коснулся пришельца.

— Я тебе объясню, сын Зигмара, — сказал Гусс. Это прозвучало внушительно, хотя он не повышал голоса.

Пришелец поднял взгляд на Гусса, и горечь ушла из его покрасневших глаз. С надеждой посмотрели и его попутчики, съежившиеся от ветра в своих лохмотьях.

— Я дам вам оружие и укреплю ваш дух, чтобы вы применяли его как следует. Я сделаю вас снова сильными. Я превращу вас в орудия Отца Людей.

Гусс указал в сторону костров, в которых догорали остатки звериной плоти.

— Вот что мы сделали с ними. Это же мы сотворим с каждым из тех, кто еще дышит. Вручите мне свои жизни, позвольте мне учить вас, и вы тоже совершите это.

Священник наклонился ниже, не сводя глаз с измученного лица собеседника.

— Ты сделаешь это, сын Зигмара? Вручишь мне жизнь?

Беженец взглянул на Гусса с отчаянной, пронзительной надеждой. Глаза его были полны слез.

— Да, — выдохнул он истово. — Покажи мне, господин, как тебе служить. Покажи, как убивать за тебя.

В толпе соратников послышались одобрительные возгласы, они жаждали пополнения своих рядов свежими силами. Несколько солдат приблизились к Гуссу, хотя он не давал сигнала. Они держали в руках клейма на длинных металлических палках, уже раскаленные в кострах докрасна. Навершия были в виде фигуры, изображающей комету с двумя хвостами. Гусс взял одну палку. Он приблизил горячий металл к лицу пришельца, воздух возле клейма дрожал от жара. Глаза мужчины расширились от ужаса, но он крепился.

— Это знак служения, — сказал Гусс, держа раскаленное клеймо у самого лба трясущегося человека. — Это знак Марша Смерти.

Он прижал клеймо к коже.

— Постарайся не страшиться. Боль преходяща. Истинно тебе говорю — спасение вечно.

От границы леса они двинулись через разоренные равнины на запад к излучине реки, которая серой стальной лентой вилась по почерневшей земле.

Соратники шли маршем возмездия и пели. Они преодолевали моря черной грязи, продвигались без устали, несмотря на то что ветер швырял им в лицо дождь и мокрый снег, а старые раны никак не хотели заживать.

Во главе колонны четыре дюжих мужика в камзолах из толстой кожи несли на плечах жаровни. В их железном нутре пламя никогда не гасло, оно бушевало, красное, как сердце, и следом вились длинные струи дыма цвета темного торфа.

Они миновали множество деревень — все как одна были уничтожены. Стены разрушены до основания, соломенные крыши сожжены, колодцы загажены. Всюду лежала грязь — это тянулся вонючий след зверолюдов. Глину под ногами испещряли глубокие отпечатки копыт, заполненные водой.

Соратники останавливались только затем, чтобы ломать капища, поставленные на пути зверолюдами: облезлые жерди, увенчанные черепами и перьями, измазанные кровью. По символическому ритуальному приговору жерди обрушивали на землю, и Гусс изгонял духов разрушения, обитавших внутри.

И поход продолжался: грозное, как лавина, движение без остановки в единственном направлении — на запад, под громкие славословия и духоподъемные возгласы, прокатывавшиеся по толпе.

К ним все время присоединялись новые люди. Они приходили со всех сторон, заслышав шум и гам, производимые войском; кто-то натыкался на него случайно, кто-то примыкал к отряду, руководимый тайным умыслом. Армия Гусса разрослась, в ней было уже больше тысячи человек. Все до единого по очереди подходили к Гуссу, он благословлял каждого, спрашивал, есть ли у пришельца оружие и хорошо ли он им владеет, и каждому ставил на лоб знак кометы. По вечерам разжигались костры и раскалялись клейма. Некоторых из вновь прибывших Гусс спрашивал, встречали ли они шайки зверолюдов. Ответ был всегда один и тот же:

— Они идут на запад, господин.

И Гусс снова и снова кивал и отдавал приказ продолжать поход.

На десятый день после битвы соратники достигли того, к чему стремились. Они взошли на вершину невысокого лысого холма. Внизу простиралась долина, беспорядочно перемежаемая заросшими осокой унылыми болотами, жирно поблескивающими в закатном свете.

На горизонте догорал обнесенный стенами город. Дым пожарищ устремлялся вверх струями, как будто какое-то злобное божество протянуло с темных небес гигантские пальцы.

Гусс бесстрастно смотрел перед собой. Время шло, а он молчал. Вглядывался в темноту, сощурив карие глаза. Его соратники ждали приказа. Они едва могли устоять на месте, но ждали его слова. Так будет всегда — они станут ждать его слова.

Гусс выдержал в молчании еще некоторое время.

Он не был уверен, что Кольсдорф вообще заслуживает, чтоб его спасали. Отказ маркграфа помочь перехватить зверолюдов, пока они окончательно не обезумели от крови, обрек на гибель десятки окраинных поселений. Звериные полчища растерзали столько человеческой плоти, что запах крови, разносимый ветром, привлек еще больше горов из дикого леса. Тот факт, что фон Аахен ошибся, поверив в мощь своих стен, не утешал.

Все могло быть иначе. Можно было избежать многих бед.

Гусс обдумывал эту мысль, взвешивая по привычке все «за» и «против», зная, что верное решение придет к нему. Все вокруг послушно, благоговейно молчали.

И вот, решившись, он резким движением взялся за боевой молот и высоко поднял его обеими руками.

— Сыновья и дочери! — воззвал он, и голос раскатился над сомкнутыми рядами войска. — Во имя Того, кто в ореоле славы призвал на Свою сторону праведных!

Его тонкие губы растянулись в жесткой улыбке.

— Убить их всех!

Матильда была в задних рядах — она застряла среди старых и немощных, которые пытались бежать, но спотыкались и путались в собственных ногах. Многие недели в походе она почти голодала, кожа обвисла и стала дряблой, но жизнь еще теплилась в ней за счет запасов жира.

Передние ряды фанатиков уже вломились за городские стены, и она пробралась вслед за ними, спотыкаясь об останки кирпичной кладки и раздвигая шаткие гнилые доски. Ворвавшись в город, все устремились вдоль узких улиц с воплями, как озверевшие гончие. Всюду чувствовался мускусный звериный запах, и люди шли на этот запах, и глаза их сверкали бешенством.

Кольсдорф лежал в руинах. Все горело, и огонь не утихал. Ближе к центру слышались другие крики — крики боли и ужаса. Повсюду валялись в грязи мертвые тела — вывернутые шеи, сломанные кости. Все было перемазано нечистотами и ошметками внутренностей, вокруг вились тучи навозных мух.

Матильда не могла бежать быстрее. Ее трясущаяся туша была тяжела, короткие ножки оскальзывались в грязи. Она могла только смотреть, как более худые товарищи обгоняют ее и врубаются в битву, как мелькают тощие ноги, а лица, похожие на черепа, искажаются маской звериной ненависти.

Но она приложила все усилия. Присоединила свой голос к крикам остальных и рванулась вперед так быстро, как только могла, принюхиваясь к зловонию зверолюдов и обеими руками сжимая секиру.

Охота захватила Матильду. Она совсем забыла, что когда-то была другим человеком, жила в суровых землях Мидденланда, в лачуге с мужем-кузнецом, воспитывала девятерых постоянно галдящих детишек и как могла выкарабкивалась из нужды. Она позабыла, как тяжело таскать воду, как изнурителен труд на полях и как редко приходится смеяться — разве что когда сквозь тучи пробивается солнышко и на скудной земле распускаются цветы.

Они все погибли, ее дети. И муж тоже — его выпотрошил ржавым клинком и разорвал на части красноглазый зверь, пришедший из леса. Матильда тогда спаслась. Она убежала в дебри, давясь криком и рыданиями, полумертвая от ужаса, как и все, кого не вырезали, словно скот. Но потом она встретила Гусса, и жгучая боль от клейма, изображающего комету, изгнала ее страх. Теперь она ничего не боится. Теперь ничто не заставит ее бежать в страхе. Теперь она — дочь Зигмара, а Зигмар — пылающий путеводный свет во тьме гибнущего мира.

— Убить их всех! — эхом повторила она последний приказ Гусса, устремляясь в погоню. — Найти и убить их всех!

Она обогнула то, что осталось от старой таверны, и — вот оно! Ее желание исполнилось! Перед ней открылся двор, окруженный ветхими покосившимися домами и засыпанный слоем перепачканной полусгнившей соломы. В глубине двора, затянутые дымовой завесой, виднелись сложенные из грубых камней стены часовни Зигмара. Горожане держали здесь последнюю точку обороны, вокруг часовни толпились зверолюды, швыряли камни в окна со свинцовыми переплетами, колотили в двери железными топорами. Первые ряды фанатиков уже яростно набросились на гурт.

— Смерть! — завопила Матильда и ринулась прямо на зверолюдов. — Смерть, смерть!

Она взмахнула секирой, с которой брызнули частички засохшей крови. Продолжая вопить, широко разинув рот — так, что стали видны желтые зубы, — вытаращив глаза, горящие восторгом, она ринулась на врагов.

Гусс с помощью хитрого приема, вывернув кисть, описал дугу своим молотом, и тупая часть навершия ударила с мокрым хрустом. Гор с головой козла пошатнулся, грудная клетка проломилась. Он коротко заблеял, захлебываясь и задыхаясь в агонии, и десять цепких рук повалили его на землю. Соратники оседлали тело, они выдавливали ему глаза, отрывали лоскуты кожи с морды и куски шкуры с окровавленной шерстью.

Гусс уже широко шагал дальше, в самую гущу битвы, на ходу мощно отмахивая направо и налево своим сокрушительным оружием. Великанского роста, он возвышался как твердыня над беспорядочными грудами трупов.

А вокруг соратники продолжали наседать на зверолюдов. Двор был усеян телами, человеческими и нечеловеческими. Ни одна из сторон не давала пощады другой. Звери, возбужденные перспективой новой бойни, свирепо встречали наседающие ряды фанатиков, нацеливая рога, бодая и калеча. Соратники бросались в ответную атаку, не думая о грозящей со всех сторон смерти, карабкаясь по телам убитых, только бы подобраться достаточно близко, чтобы нанести урон оружием, кулаками, зубами.

Они погибали толпами, с полным равнодушием. Каждый их них не был больше личностью, со своей жизнью и стремлениями, а стал частью единой силы, зримым воплощением непримиримого противостояния. Они нападали и нападали, не видя и не слыша, как вокруг все утопает в крови, одержимые единственной мыслью, оставшейся в головах.

«Убивать. Убивать. Убивать».

Возглавлял атаку Гусс. На его доспехах плясали красные отсветы пожара. Он все глубже врубался в ряды врагов, и кровь струилась вокруг него, закручиваясь воронкой. Ему навстречу ломились здоровенные воины-горы и устрашающе ревели. Одного за другим он сшиб их на землю, с хрустом проломил шишковатые черепа, размозжил корявые конечности. Молот ходил вверх и вниз, как мощный колокол, когда его раскачивают, и водовороты крови закрутились еще пуще.

Гусс не издавал боевых кличей. Его губы двигались только в беззвучной молитве. Лицо застыло маской сосредоточенности. В отличие от своих буйных соратников, он был сама невозмутимость. Он дрался обстоятельно, с ожесточением, шаг за шагом продвигаясь по двору, пока не добрался до паперти и не встал под самым карнизом.

Двери уже были выломаны. Гусс отшвырнул ревущего гора, сломав ему спину о каменный дверной проем, и выбил ногой оставшиеся доски. Омерзительные звуки бойни эхом отражались от стен нефа.

Священник продвинулся внутрь, молотом описывая широкие дуги. Два гора возникли из полутьмы, присели перед прыжком, чтобы вцепиться в горло. Не останавливаясь, Гусс отмахнул молотом в обратном направлении. Золотое навершие мелькнуло, с хрустом врезалось в череп одного зверолюда, и тот полетел под ноги другому. Оглушенные звери, потеряв равновесие, покатились по полу. И тут соратники Гусса толпой ввалились через дверной проем. Они наскочили на поверженных зверей — пальцы скрючены, рты распахнуты, клинки наготове.

Гусс зашагал в глубину нефа, с застывшим лицом повторяя череду молитв. Внутри часовни еще оставались живые. В глубине, вокруг высокого алтаря с перепачканными полотняными покровами и потускневшими подсвечниками, человек десять или чуть больше еще отбивались. Кучка зверей наседала на них, и число обороняющихся убывало на глазах.

Один из зверолюдов явно отличался от других. Он был огромным, гораздо больше остальных горов. С приближением Гусса тварь повернулась в его сторону — вероятно, уловив звериным чутьем.

На голове быка с длинной мордой торчали изогнутые клыки, раздувались широкие ноздри. На коже чернели застарелые струпья, на всех заметных местах были грубо намалеваны магические знаки разрушения. На могучих плечах лежал исполинский топор с двумя лезвиями. Длинный изодранный плащ свисал на спину, грубо стянутый у шеи чем-то очень похожим на человеческое сухожилие. Крошечные глазки смотрели свирепо, он бил копытом, острым как бритва.

Зверь остановил взгляд на воине-священнике и тут же издал хриплый горловой рев, означавший вызов. Топор крутанулся в воздухе, лезвие блеснуло — существо ринулось в атаку.

Гусс принял стойку, взял молот на изготовку. Топор зверолюда со свистом полетел прямо ему в грудь, Гусс парировал, топор и молот скрестились с гулким стуком. Гусс крякнул, удар заставил его отступить на шаг. Зверь зарычал в предвкушении быстрой расправы и навалился изо всех сил. Гусс почувствовал, как его руки пронзает боль, и ослабил сопротивление.

Тварь устремилась вперед, клацая огромными челюстями. Гусс развернулся боком, чтобы зверь по инерции потерял равновесие. Сам же удержался на месте и взмахнул молотом, чтобы ударить сбоку по движущейся цели. Гор, быстро утвердившись на ногах, увернулся от атаки и отвел топор назад, размахиваясь.

Клинок рассек воздух прямо возле шеи священника. Гусс качнулся в сторону — режущий край не достал его всего на палец — и снова перешел в ближний бой. Он ринулся вперед, отшвырнул молот и с размаху, с дикой силой ударил врага головой.

Два черепа столкнулись с громким стуком. Застигнутое врасплох, существо отшатнулось. Гусс ударил свободным левым кулаком в латной перчатке, заставив зверя покачнуться еще сильнее, и только потом дотянулся до молота.

Навершие ударило зверолюда под челюсть, пробило и вырвало челюстную кость. Существо взревело и захлебнулось в агонии, из зияющей раны толчками полилась горячая черная кровь. Ухватившись за рукоять обеими руками, Гусс дернул молот назад, разворачиваясь на пятке, чтобы создать дополнительный рычаг.

Череп зверя раскололся на части, как глиняный горшок. Чудовище попятилось, странным образом удерживаясь на ногах, хотя на плечах остался только обрубок шеи и из него на грудь хлестала кровь. Наконец гор рухнул. Тяжелая туша еще некоторое время подергивалась, наконец вздрогнула в последний раз и затихла.

Тяжело дыша, Гусс огляделся. Во всех углах часовни его одержимые местью соратники наседали на оставшихся зверолюдов. В боковых приделах еще шла драка, но главарь банды был повержен.

Никаких криков триумфа, ни тени улыбки на суровом лице. Гусс бросил взгляд на алтарь, мгновение рассматривал священный камень и воздел обагренный кровью боевой молот в приветствии.

— Милостью Твоею, — прошептал он, все еще не в силах отдышаться.

И направился дальше, отмахивая молотом, ища ему новую работу.

Она никогда не была хороша собой. В жизни ее лицо выглядело грубоватым, да еще и в прыщах — сказалась суровая доля обитательницы севера Империи, и все это усугубили недели лишений в походе.

В смерти же ее лицо стало просто ужасным. Левая щека была оторвана, виднелась кость и зубы. Один глаз вытек, глубокую глазницу медленно наполняла кровь. Из разодранного платья выпирал живот — провисший мешок дряблой плоти, весь истыканный острым оружием.

Гусс наклонился, чтобы посмотреть на нее. Его глаза глядели с нежностью.

Он не знал ее имени. Он редко запоминал имена тех, кто служил ему. По правде говоря, имена вообще мало для него значили.

А вот дела, наоборот, значили очень много. Эта толстуха погибла, но ее окружали убитые ею звери. На том, что осталось от ее лица, все еще виднелась тень улыбки.

Она была восхитительна.

— Дочь Зигмара, — выдохнул Гусс и прикрыл оставшийся глаз уцелевшим веком. Некоторое время он стоял коленопреклоненный возле еще не остывшего тела, и его собственные глаза были закрыты. Надо будет как следует помолиться за нее.

— Господин Гусс!

Резкий и раздраженный голос маркграфа фон Аахена нарушил его сосредоточенность. Гусс стиснул зубы, разозленный таким кощунством. Медленно, чтобы маркграф точно понял по его движениям, что о нем думают, Гусс поднялся от тела павшей соратницы.

В часовне было множество убитых. Звери и люди лежали вповалку, застыв в холодных, судорожных объятиях. Вонь разложения уже явственно чувствовалась. Скоро соорудят костры, и они зажгутся — один для праведников, другой для проклятых. Звуки рыданий донеслись снаружи — слезы облегчения, горя и освобождения. Битва окончена, но возрождение еще не начиналось.

Гусс посмотрел на фон Аахена. Толстяк лишился своих шелковых одежд. На нем красовался камзол, не подходящий по размеру, седые волосы были растрепаны и грязны. Он укрывался за алтарем, и, без сомнения, многие люди погибли, спасая его жизнь.

— Господин священник, — выдохнул маркграф и упал к ногам Гусса. Он весь дрожал. — Мне очень жаль. Вы были правы. Мы пытались им противостоять. Клянусь богами, мы пытались, но…

Он поднял взгляд, его глаза наполнились жалкой смесью раскаяния и страха.

— Вы были правы, священник, — сказал он. — Что я могу сделать? Золото? Титулы? Они у меня есть. Скажите, что я могу сделать?

Гусс холодно посмотрел на него. Одним коленом маркграф придавил мертвое тело толстой женщины и даже не заметил.

Убить его, что ли, размышлял Гусс. Он вообразил, как сильно ударит его ногой по лицу, и еще, и еще, как размозжит его толстую морду и превратит ее в месиво мускулов и крови.

Это помогло бы почувствовать себя лучше. Это было бы заслуженным наказанием за то, что он погубил землю, которую ему доверили беречь.

Впрочем, это было бы лишь потаканием своему порыву. Это было бы… по-скотски.

— Ты можешь искупить вину, маркграф, — сказал Гусс и потянулся к кожаному поясу. Он вытащил из него длинный металлический прут. — Вот что ты можешь сделать.

Глаза фон Аахена расширились, как только он увидел знак двухвостой кометы на конце прута. Железо было холодным, цвета потухшего пепла.

Но он знал, что это. Знал, как быстро оно нагревается, делается все горячее от огня, пока не станет мерцающего красного цвета, словно закатное солнце.

— Что это вы…

— Все кающиеся носят этот знак, — сказал Гусс мягким голосом. — Ты раскаялся, маркграф? Ты стремишься к очищению души?

Фон Аахен затряс головой. Это было совсем не то, что он имел в виду. Снова ужас отразился на его побелевшем лице, он неуклюже попытался встать на ноги.

Гусс наклонился, придавил плечо маркграфа железной перчаткой и удержал его на коленях. Тень клейма упала на лоб человека, обозначая, где будет выжжен знак.

— Разведите огонь, дети мои, — громко велел Гусс, зная, что огонь принесут через несколько минут. — К нашему маршу присоединяется новый соратник.

Священник одарил маркграфа свирепой ухмылкой. Он вспомнил сейчас всех тех, кто освобождал Кольсдорф, их преданность. Краем глаза он увидел, как соратники кинулись выполнять приказ. Фон Аахен пытался сопротивляться, но был для этого прискорбно слаб.

— Постарайся не страшиться, — сказал Гусс, нацеливая клеймо и наблюдая за зыбкой тенью от кометы на лице толстяка. — Боль преходяща.

И тут его лицо по-настоящему озарилось сиянием блаженной улыбки. Всегда мрачное, оно мгновенно переменилось — словно солнечный свет вдруг пролился сквозь старинный витраж.

— Истинно тебе говорю — спасение вечно.

ОБ АВТОРЕ

Крис Райт — автор романов «Шрамы» и «Путь Небес» из серии «Ересь Хоруса», книг «Леман Русс. Великий Волк» и «Джагатай-хан. Боевой Ястреб Чогориса» из серии «Примархи», романа «Вальдор. Рождение Империума», повестей «Братство Бури», «Волчий Король», сценария к аудиопостановке «Сигиллит». О вселенной Warhammer 40,000 он написал романы «Повелители Тишины», «Крипты Терры. Прогнивший трон», «Крипты Терры. Полая Гора», «Хранители Трона. Легион Императора» и «Хранители Трона. Тень регента», книги о Космических Волках «Кровь Асахейма» и «Зовущий бурю», а также множество других историй. Помимо того, перу Криса принадлежит целый ряд книг по вселенной Warhammer, в том числе роман «Повелитель драконов» (Master of Dragons) из серии «Война Возмездия» (War of Vengeance).

Живет и работает он в городе Брадфорд-на-Эйвоне, что в Юго-Западной Англии.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Герои Империи