Я убиралась в его пентхаусе, когда он впервые заметил меня. Одна ночь, и я поверила, что он видит во мне женщину. Утром он сказал: «Прислуга не моего уровня. Не приходи больше». Я уволилась и уехала в деревню, чтобы забыть его. Но через месяц до него дошли слухи, что я беременна. Он приехал, стоял под дождём у моей калитки и просил прощения. Теперь он хочет заботиться обо мне и о нашем ребёнке, но я не прощаю так просто. Пусть докажет, что я для него — не уборщица, а женщина, которую он готов любить всю жизнь.

Я стояла у панорамного окна в его пентхаусе и терла стекло тряпкой, пока в руке не заныла мышца. За окном раскинулся город — серый, мокрый, с огнями, которые ещё не зажглись в четыре часа дня. Я работала в элитной клининговой компании, и этот объект считался самым престижным. Пентхаус на последнем этаже, вид на весь мегаполис, мраморные полы, мебель, которую я боялась даже дотронуться, чтобы не поцарапать. Хозяин — молодой, красивый, с деньгами, которым явно некуда деться. Я видела его пару раз мельком: он проходил мимо, не глядя в мою сторону, как будто я была частью интерьера. Для него я была пустым местом. Прислуга. Фон.

Я не знала его имени. Только то, что он мажор, наследник какой-то огромной компании, что его холодильник забит дорогим алкоголем, а в спальне на тумбочке стоит рамка с его фото на фоне яхты. Я мельком видела её, когда пылесосила спальню. Красивый, наглый, самовлюблённый. Такие, как он, не замечают таких, как я.

Я выжимала тряпку, когда услышала шаги. Резко обернулась и чуть не выронила ведро. Он стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку. На нём была белая рубашка, расстегнутая на две пуговицы, тёмные брюки. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. В его взгляде не было равнодушного скольжения — было пристальное, изучающее любопытство, от которого у меня перехватило дыхание.

— Ты новенькая? — спросил он, и голос его прозвучал низко, чуть хрипло.

— Я работаю здесь уже три недели, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но вы меня не замечали.

— Заметил, — усмехнулся он. — Просто не смотрел. А сейчас смотрю.

Он подошёл ближе, и я почувствовала запах его одеколона — дорогого, терпкого, с нотками цитруса. Сердце забилось где-то в горле. Я попыталась отступить, но упёрлась спиной в холодное стекло.

— Как тебя зовут? — спросил он, и его пальцы легли на моё плечо, поглаживая кожу, открытую тонкой блузкой.

— Оля, — выдохнула я.

— Оля, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Красивое. А я Рома. И я хочу, чтобы ты осталась сегодня после работы.

— Зачем? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Затем, что я хочу тебя, — сказал он прямо, без стеснения, как будто говорил о погоде. — Ты согласна?

Я должна была отказаться. Должна была сказать, что это неправильно, что я работаю, что я не такая. Но он смотрел на меня своими тёмными глазами, и его рука скользнула с плеча на шею, сжала затылок, и он притянул меня к себе, впиваясь в губы поцелуем. Я не сопротивлялась. Я забыла, кто я, где я, что я должна делать. Я чувствовала только его вкус, его руки, которые уже расстёгивали пуговицы на моей блузке, и внутри меня разливался жар, который я не могла контролировать.

Он повалил меня на диван, и я даже не успела пикнуть. Его руки уже расстёгивали пуговицы на моей блузке, грубо, нетерпеливо, и я слышала, как ткань трещит под его пальцами. Он не спрашивал разрешения. Он просто брал. Я чувствовала его дыхание на своей шее — горячее, прерывистое, и от этого у меня внутри всё сжималось. Я хотела сказать «нет», но слово застряло в горле, когда его ладонь сжала мою грудь сквозь тонкий кружевной бюстгальтер. Я вскрикнула — от неожиданности, от страха, но он воспринял это как поощрение.

Он сорвал с меня юбку, не заботясь о том, что я ещё в форме, что ведро с водой стоит в углу, а тряпка валяется на полу. Всё было неважно. Только он, его руки, его глаза, которые горели тёмным, голодным огнём. Он прижал меня к мягкому ворсу ковра, и я почувствовала, как его колено раздвигает мои бёдра. Он навис надо мной, и я видела, как его зрачки расширены, как на лбу выступила испарина. Он был красив в этой своей дикой, необузданной страсти, и я ненавидела себя за то, что мне это нравится.

— Тише, — шепнул он, когда я попыталась сказать что-то. — Сейчас всё будет хорошо. Просто расслабься.

Но я не могла расслабиться. Его пальцы скользнули под резинку моих трусиков, и я почувствовала, как он касается меня там, где я была влажной уже от одного его вида. Это было унизительно, но тело предавало меня, отвечая на его прикосновения жаром и дрожью. Он усмехнулся, чувствуя мою готовность, и одним движением сорвал с меня последнее бельё. Я осталась обнажённой перед ним, чувствуя себя уязвимой и беспомощной. Но он не дал мне времени на стыд — он приподнял мои бёдра, наставил свой член и вошёл в меня резко, без предупреждения.

Я закричала от неожиданной боли и сладости одновременно. Он был большим, твёрдым, и я чувствовала, как он заполняет меня до краёв, растягивая, наполняя. Я вцепилась в его плечи, оставляя царапины на коже, но он не обратил на это внимания. Он начал двигаться — быстро, жёстко, вбиваясь в меня с такой силой, что я отлетала назад, ударяясь головой о ковёр. Его пальцы впились в мои бёдра, оставляя синяки, которые будут напоминать о себе несколько дней. Мы не целовались — он даже не смотрел мне в глаза. Он просто брал меня, используя моё тело как хочет, и внутри меня разгорался огонь, который я не могла погасить.

Я чувствовала, как стенки сжимаются вокруг него, как каждое его движение отдаётся во мне судорогой. Я уже не сдерживала стонов, они вырывались сами, смешиваясь с его тяжёлым дыханием. Он ускорился, и я поняла, что приближаюсь к пику. Я закусила губу, пытаясь сдержать крик, но он накрыл мои губы своей ладонью, заставляя молчать.

— Кончай со мной, — прошептал он, и я почувствовала, как его пальцы сжимают мои бёдра сильнее.

Я взорвалась. Волна накрыла меня с головой, заставив выгнуться дугой, вцепиться в его спину, закричать в его ладонь. Я сжимала его изнутри, и он зарычал, прижался ко мне, изливаясь горячими толчками, которые продлили моё удовольствие ещё на несколько секунд.

Мы лежали на ковре, тяжело дыша. Я смотрела в потолок с его идеальной белизной, и внутри меня разрасталась пустота. Мне было стыдно. Мне было больно. Я чувствовала, как его семя вытекает из меня, смешиваясь с потом и слезами, которые я уже не могла сдерживать. Я хотела, чтобы он сказал что-то тёплое, чтобы он обнял меня, но он встал, поправил брюки, даже не взглянув на меня.

Он подошёл к кухонному островку, взял стакан, налил воду и выпил одним глотком. Я смотрела на него, и сердце моё разрывалось от унижения.

— Приходи завтра, — сказал он холодно, не оборачиваясь. — Так и быть.

Он ушёл в спальню, и я осталась лежать на ковре, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Я медленно поднялась, натянула юбку, застегнула блузку, хотя пуговицы были сорваны. Я не стала заканчивать уборку. Я просто взяла свою сумку, вышла из пентхауса и стояла в лифте, глядя на своё отражение в зеркальной двери. Мои волосы были растрёпаны, глаза красные, на шее — засос, который он оставил, даже не спросив.

Я вышла на улицу, и холодный ветер ударил в лицо. Я закуталась в куртку и пошла к метро, чувствуя, как внутри меня умирает что-то важное. Я знала, что завтра я не приду. Что я больше никогда не переступлю порог этого пентхауса. Но я не знала, что через месяц я пойму: он оставил мне не только синяки и слёзы, но и маленькую жизнь, которая изменит всё.

Я проснулась оттого, что за окном кто-то громко сигналил. Резко села на кровати, не сразу понимая, где я, и тяжело задышала, когда в голову ворвались воспоминания. Его руки. Его запах. Его голос, который шептал мне на ухо что-то грубое и властное. Я опустила глаза и увидела синяки на бёдрах — тёмно-фиолетовые пятна, которые оставили его пальцы. Я провела по ним рукой и вздрогнула, когда кожа отозвалась лёгкой болью. Это было реально. Это случилось. Я, Оля, скромная уборщица, переспала с хозяином пентхауса, которого видела всего пару раз мельком.

Я встала, шатаясь, прошла на кухню и налила себе стакан воды. Руки дрожали так сильно, что вода расплескалась на стол. Я смотрела на мокрое пятно и не могла собраться с мыслями. В голове крутилась одна и та же картина: его тело надо мной, его дыхание на моей шее, его руки, которые сжимали мои бёдра так сильно, что я не могла двинуться. И мои собственные стоны, которые я не могла сдержать. Мне было стыдно. Мне было противно оттого, что мне это понравилось.

Я просидела на кухне почти час, глядя в стену. Потом взяла телефон и позвонила в клининговую компанию. Сказала, что плохо себя чувствую, что не смогу сегодня выйти. Диспетчер вздохнула, но согласилась, вычтя полдня из моей зарплаты. Я положила трубку и поняла, что мне всё равно. Мне было плевать на деньги. Я просто не могла представить, как войду в этот пентхаус и увижу его после того, что между нами произошло.

Я провела весь день в постели, свернувшись калачиком. Телефон молчал. Никто не звонил, никто не писал. Я поняла, что для него это был просто секс. Случайный, быстрый, без обязательств. Я для него была не больше чем тряпка, которой он вытерся и выбросил. От этой мысли внутри всё сжималось, но я не плакала. Я просто лежала и смотрела в потолок, пытаясь убедить себя, что это ничего не значит. Что я справлюсь. Что я забуду.

Но я не забывала. На следующий день я не пошла на работу. И на следующий тоже. Я лежала дома, пила чай, смотрела сериалы, пыталась занять голову чем угодно, только бы не думать о нём. Но каждую ночь я просыпалась от того, что мне снилось его лицо, его голос, его руки. Я чувствовала его запах на своих волосах, хотя уже дважды вымыла голову. Я сходила с ума.

На четвёртый день я поняла, что не могу больше прятаться. У меня не было денег, чтобы позволить себе пропускать работу. Я взяла себя в руки, надела форму, завязала волосы в пучок и поехала в центр. Весь путь в метро я сжимала лямку рюкзака так сильно, что побелели костяшки. Я повторяла себе: «Ты просто уберёшь квартиру и уйдёшь. Ты не будешь смотреть на него. Ты сделаешь свою работу и исчезнешь».

Когда я вошла в пентхаус, сердце колотилось так громко, что я боялась, что он услышит его через всю гостиную. Но в прихожей было пусто. Я сняла обувь, прошла в гостиную и увидела, что он сидит в кресле у окна с ноутбуком на коленях. Он был в белой футболке, с влажными волосами — видимо, только что из душа. Он поднял на меня глаза, и я увидела, как на его губах заиграла лёгкая, почти самодовольная улыбка.

— А, Оля, — сказал он, откладывая ноутбук. — Ты всё-таки пришла. Я думал, ты сбежала.

— Мне нужны деньги, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и холодно. — Я не могу себе позволить не работать.

Он усмехнулся, встал и подошёл ко мне. Я попыталась отступить, но он взял меня за запястье и притянул к себе. Его лицо оказалось в двух сантиметрах от моего. Я чувствовала его дыхание, запах геля для душа и свежего кофе. Сердце снова забилось где-то в горле.

— Тогда иди в спальню, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Застели кровать.

Я знала, что он не имел в виду кровать. Я знала, что он хочет меня снова. И самое ужасное — я хотела этого тоже. Я ненавидела себя за это, но моё тело уже откликалось на его близость, на его запах, на его голос. Я кивнула и пошла в спальню, чувствуя его взгляд на своей спине.

В спальне было светло. Солнце заливало комнату сквозь огромные окна, и я видела каждую пылинку, танцующую в воздухе. Я подошла к кровати, но не стала застилать её. Я просто стояла и ждала. Он вошёл, закрыл за собой дверь и медленно подошёл ко мне. На этот раз он не торопился. Он взял меня за плечи, развернул к себе и долго смотрел в глаза, как будто пытался прочитать что-то на моём лице.

— Ты боишься меня? — спросил он, и в его голосе не было насмешки — только любопытство.

— Да, — призналась я, потому что врать было бесполезно.

— Не бойся, — сказал он и поцеловал меня. Медленно, нежно, совсем не так, как в прошлый раз. Его руки скользнули под мою блузку, поглаживая кожу, и я почувствовала, как моё тело тает от этого прикосновения. Он расстегнул пуговицы, снял с меня форму, и я осталась в одном белье. Он рассматривал меня с каким-то странным выражением — не как вещь, а как что-то ценное.

— Ты красивая, — сказал он, и я не поверила своим ушам. — Я не заметил этого сразу.

Он уложил меня на кровать, и на этот раз всё было иначе. Он не спешил, не был грубым. Он целовал мою шею, ключицы, грудь, живот, спускаясь всё ниже, и я задыхалась от этого ощущения. Его пальцы находили самые чувствительные места, и я не могла сдерживать стоны. Когда он вошёл в меня, я была уже мокрой и готовой, и он двигался медленно, глубоко, заставляя меня чувствовать каждое движение.

— Тебе нравится, — прошептал он, глядя мне в глаза. — Я вижу.

— Да, — выдохнула я, сдаваясь, отбрасывая всякий стыд.

— Я тоже хочу, чтобы тебе нравилось, — он ускорился, и я почувствовала, как приближаюсь к пику. Я вцепилась в его плечи, царапая кожу, и кончила с громким криком, сжимая его изнутри. Он последовал за мной через несколько секунд, прижимаясь к моим губам и изливаясь горячими толчками.

Мы лежали, тяжело дыша. Я чувствовала его вес на себе, его сердце, бьющееся в унисон с моим. Внутри меня разливалось тепло, которое я не хотела анализировать. Я просто хотела, чтобы этот момент длился вечно.

Но он встал. Оделся. Подошёл к тумбочке, достал бумажник и вытащил несколько купюр. Я смотрела на него, не понимая, что происходит. Он положил деньги на тумбочку, рядом с моей сумкой, и холодно посмотрел на меня сверху вниз.

— Иди, — сказал он. — Прислуга не моего уровня. Я заплачу тебе за неделю вперёд. Ты можешь не приходить больше.

Я замерла. Слова ударили меня, как пощёчина. Я смотрела на него и не могла поверить, что всего минуту назад его руки ласкали моё тело, а его губы шептали мне комплименты. Я хотела сказать что-то, но голос пропал. Я встала, молча оделась, взяла деньги и вышла из спальни. Я не обернулась. Я не сказала ни слова. Я просто взяла свою сумку, прошла через гостиную, надела обувь и вышла в лифт.

Когда двери лифта закрылись, я дала волю слезам. Я плакала всю дорогу до метро. Я плакала в вагоне, не стесняясь людей. Я плакала, когда зашла в свою пустую квартиру и упала на кровать. Я плакала до тех пор, пока не кончились слёзы, а потом лежала с пустым взглядом в потолок, чувствуя, как внутри меня что-то умирает.

Через три дня я уволилась из клининговой. Я сказала, что уезжаю из города, что больше не могу работать. Диспетчер не стала задавать вопросов, только попросила зайти за расчётом. Я забрала деньги, купила продукты на неделю и вернулась домой. Я знала, что беременна. Я чувствовала это ещё до теста. Моё тело изменилось: грудь стала тяжелее, появилась странная тошнота по утрам, и я перестала ждать месячные. Я купила тест в аптеке через месяц после той ночи, и когда на нём проступили две полоски, я сидела на унитазе и смотрела на них, не веря своим глазам.

Я была беременна от него. От того, кто выгнал меня как мусор. От того, кто назвал меня «прислугой не его уровня». Я закрыла лицо руками и заплакала — горько, отчаянно, но в этих слезах уже не было боли. Только облегчение. Я поняла, что у меня есть цель. Что теперь я не одна. Что я буду бороться за эту маленькую жизнь, которая растёт внутри меня.

Я не стала звонить ему. Я не стала писать. Я просто собрала вещи, купила билет и уехала в деревню к бабушке. Бабушка встретила меня на вокзале, обняла и сказала: «Я знала, что ты вернёшься, внучка. Проходи, я уже чайник поставила». Она не задавала вопросов, только гладила меня по голове, пока я плакала у неё на плече.

Дни в деревне тянулись медленно. Я помогала бабушке в огороде, кормила кур, ходила за водой к колодцу. Живот рос, и каждый вечер я ложилась в кровать, клала руку на округлившийся живот и разговаривала с ним. «Ты будешь самым любимым ребёнком на свете, — шептала я. — Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив. Ты не будешь знать, что такое быть брошенным. Я не позволю никому тебя обидеть».

Я почти забыла его лицо. Почти. Но по ночам, когда я закрывала глаза, я слышала его голос: «Ты красивая». Я не знала, зачем он сказал это, если потом выбросил меня. Я не хотела знать. Я просто хотела, чтобы он исчез из моей головы навсегда.

Но однажды вечером я вышла на крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом, и увидела его машину. Чёрную, блестящую, дорогую. Она стояла у калитки, и он выходил из неё под мелким дождём. Он был в пальто, без зонта, и его волосы быстро намокли.

Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Я хотела убежать, спрятаться, захлопнуть дверь, но ноги не слушались. Я стояла и смотрела, как он подходит к калитке, как перелезает через неё и идёт ко мне.

— Оля, — сказал он, и его голос был хриплым, как будто он не спал много ночей. — Пожалуйста, не уходи. Мне нужно поговорить с тобой.

— Нам не о чем говорить, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Ты всё сказал в тот день. «Прислуга не моего уровня». Я запомнила.

Он упал на колени прямо в грязь, прямо передо мной. Я смотрела на него и не верила своим глазам. Этот мажор, который привык командовать, стоял на коленях перед какой-то уборщицей и молил о прощении.

— Я был дураком, — сказал он, глядя на меня снизу вверх. — Я не знал, что ты беременна. Но это не оправдание. Я должен был вести себя иначе. Я понял это, когда ты ушла. Я искал тебя везде. Я не спал, не ел, я думал только о тебе. Оля, я люблю тебя. Я понял это, только когда потерял. Позволь мне всё исправить.

Я смотрела на него, и внутри меня боролись две силы: злость и желание простить. Злость была сильнее. Я развернулась, вошла в дом и захлопнула дверь перед его носом.

Но я не могла забыть его глаза. Я не могла забыть, как он стоял на коленях под дождём. Я слышала, как он не уезжает, как он стоит там, под дождём, и ждёт. И сердце моё разрывалось на части.

Я уехала из города через неделю после того, как две полоски на тесте перевернули мою жизнь. Собирала вещи в ту же старую сумку, с которой приехала в Москву два года назад, и чувствовала, как внутри меня что-то оборвалось. Я оставляла не просто квартиру, работу, город — я оставляла иллюзию, что могу быть счастлива здесь, что я справлюсь, что я чего-то добьюсь. Оказывается, я ничего не добилась. Я просто убирала чужие пентхаусы и спала с хозяевами, которые потом выкидывали меня как мусор.

Я не сказала никому, что беременна. Даже бабушке, когда звонила ей и говорила, что приеду погостить. Я боялась, что если произнесу это вслух, то всё станет слишком реальным. А я ещё не была готова к реальности. Мне нужно было время, чтобы принять, что внутри меня растёт новая жизнь — маленькая, беспомощная, но уже моя. И я не позволю никому её обидеть.

В поезде я сидела у окна и смотрела, как за стеклом проплывают серые многоэтажки, сменяющиеся полями и редкими деревеньками. Я сжимала в руках пакет с едой, который купила на вокзале, и чувствовала, как меня мутит. Тошнота приходила волнами — утром, днём, вечером. Я прижимала ладонь ко рту и закрывала глаза, чтобы не думать о том, что это значит. Что я теперь не одна.

На вокзале в маленьком райцентре меня встретила бабушка. Она стояла у старой скамейки, опираясь на палку, и улыбалась своей тёплой, морщинистой улыбкой. Ей было уже за семьдесят, но она всё ещё держалась бодро, хотя спина её сгорбилась, а руки дрожали. Я подошла, и она обняла меня так крепко, как только могла.

— Внучка моя, — сказала она, поглаживая меня по голове. — Похудела. Глаза грустные. Ну ничего, мы тебя откормим. Идём, я пирожков напекла, с картошкой, как ты любишь.

Я хотела сказать, что мне не до пирожков, но промолчала. Мы сели в старенький автобус, который трясся по разбитой дороге ещё сорок минут, пока не доехали до деревни. Моя деревня — маленькая, в три улицы, с домами, которые прятались за высокими заборами и густыми палисадниками. Здесь всё было знакомым: запах навоза и сена, лающие собаки, женщины у колодцев, которые шептались, глядя на меня. Я знала, что они уже заметили мой округлившийся живот, который я пыталась скрыть под свободной кофтой. Слухи в деревне расходятся быстро.

Дом бабушки стоял на краю улицы, у самого леса. Деревянный, старый, с покосившимся крыльцом и высокими яблонями во дворе. Когда я вошла внутрь, меня обдало запахом дров, старых ковров и сушёных трав. Я села за кухонный стол, на который бабушка поставила тарелку с горячими пирожками, и вдруг поняла, что не могу сдержать слёз. Они потекли сами, крупные, солёные, и я не вытирала их.

— Ну-ну, — сказала бабушка, садясь рядом и кладя свою шершавую ладонь на мою. — Ты не думай, я вижу всё. Ты беременна, да?

Я кивнула, не в силах говорить.

— И отец? — спросила она, и в голосе её не было осуждения, только участие.

— Он... он не знает, — прошептала я. — Я не сказала ему. Он выгнал меня.

Бабушка вздохнула, покачала головой.

— Господь с ним. Если выгнал — значит, не достоин тебя. А ребёнка мы вырастим. Я помогу. Ты не бойся, внучка, главное — ты теперь не одна.

Я уткнулась носом в её плечо и плакала долго, громко, как в детстве. Бабушка гладила меня по спине и молчала, давая мне выплакаться.

Дни в деревне потекли медленно, размеренно, как патока. Я вставала рано, ещё до петухов, и помогала бабушке по хозяйству — доила козу, кормила кур, поливала грядки. Физический труд отвлекал меня от мыслей, но по ночам, когда я ложилась в свою старую кровать под пуховым одеялом, я снова видела его лицо. Рома. Я не хотела произносить его имя даже мысленно, но оно всплывало само, как только я закрывала глаза.

Я вспоминала его руки, его голос, его запах. И то, как он смотрел на меня, когда мы занимались любовью во второй раз — с нежностью, которая потом исчезла, как дым. Зачем он сделал это? Зачем сказал, что я красивая, если потом вышвырнул из своей жизни? Я не находила ответов. Я просто злилась на себя за то, что до сих пор думаю о нём.

Однажды я нашла в шкафу старые бабушкины журналы — «Работница», «Крестьянка», с пожелтевшими страницами. Я листала их, глядя на выцветшие фотографии, и пыталась представить, какой будет моя жизнь через год, через два. Я не хотела, чтобы мой ребёнок рос в нищете. Я хотела дать ему всё, что у меня не было в детстве. Но как? У меня не было образования, не было профессии, не было даже нормальной работы в этом посёлке. Я могла только помогать бабушке и ждать, когда рожу.

Соседки иногда заходили к бабушке, и я слышала, как они шёпотом обсуждают меня. «Беременная», — говорили они. «От кого?», «Говорят, от какого-то богатого, из города». Я не обращала на них внимания. Мне было всё равно. Главное, что я была здесь, под защитой бабушки, которая любила меня безусловно.

Живот рос медленно, но неуклонно. В зеркале я видела, как округляются мои бёдра, как наливается грудь, как появляется та самая характерная выпуклость, которую уже не скрыть. Я проводила рукой по животу и разговаривала с малышом, хотя он ещё не умел слышать. «Ты будешь сильным, — шептала я. — Ты будешь умным. Ты будешь счастливым. Я сделаю для этого всё».

Я почти забыла, что такое смеяться. Мои дни стали серыми, однообразными. Только по вечерам, когда я выходила на крыльцо и смотрела на закат, окрашивающий небо в багровые тона, внутри меня что-то теплело. Я верила, что однажды всё изменится. Что я справлюсь.

Однажды, в начале сентября, когда листья на яблонях начали желтеть, я вышла на крыльцо, чтобы подышать вечерним воздухом. На улице моросил мелкий дождь, и ветер шумел в кронах деревьев. Я подняла голову к небу, позволяя каплям касаться моего лица, и вдруг услышала звук мотора. Машина приближалась, и я сразу поняла, что это не местная. Местные ездили на старых «Жигулях» и тракторах. А этот звук был низким, рокочущим, с дорогим оттенком.

Я повернулась и увидела её. Чёрную, блестящую, дорогую — ту самую, которую я видела возле его пентхауса. Машина остановилась у калитки, и из неё вышел он. Рома.

Он был в чёрном пальто, накинутом на плечи, и под дождём оно быстро потемнело от влаги. Волосы его намокли, прилипли ко лбу, и он выглядел как-то по-другому — не наглым мажором, а просто мужчиной, который приехал издалека, чтобы поговорить с женщиной. Когда он поднял глаза и увидел меня, стоящую на крыльце, я заметила, как его лицо изменилось. Оно стало напряжённым, будто он боялся, что я сейчас развернусь и уйду.

Я не ушла. Я стояла, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, и смотрела, как он подходит к калитке, переступает через неё и идёт ко мне по мокрой траве. Он остановился в двух шагах от меня, и я увидела, что он смотрит на мой живот. На мои руки, которые я машинально положила на него, защищая.

— Оля, — сказал он, и голос его был хриплым, будто он не спал несколько ночей. — Пожалуйста, не уходи. Нам нужно поговорить.