— Апельсинка, — сказал он, и голос его был низким, чуть хриплым. — Выросла. Не узнать.

Он подошёл, и я почувствовала, как от него исходит жар — будто он стоял у печи, хотя на улице было прохладно. Он наклонился, обнял меня, и его руки сомкнулись на моей спине. Одна ладонь опустилась на поясницу, чуть выше ягодиц, и на мгновение задержалась там, как будто измеряя, как изменилась моя фигура. Я втянула запах — табак, можжевельник, что-то острое и горькое. У меня закружилась голова.

— Дядя Руслан, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он отстранился, взял меня за подбородок и чуть приподнял моё лицо, разглядывая.

— Никакой я тебе не дядя, — усмехнулся он, и в усмешке проскользнула та самая тёмная искра, которая прожгла меня до костей. — Зови просто Руслан.

Я приехала в горы к отцу, чтобы отдохнуть от Москвы, и снова увидела его — друга семьи, который когда-то носил меня на плечах и называл «апельсинкой». Теперь он смотрит на меня совсем не по-отечески, и от его взгляда у меня горят щёки и подкашиваются ноги. Он старше, опаснее и знает, чего хочет… меня.

Я помню его плечи. Широкие, твёрдые, пропахшие дымом от костра и сладким запахом спелых абрикосов. Мне было семь, может, восемь. Мы приехали к нему в гости на всё лето — отец тогда работал на стройке где-то в горах, а я оставалась с «дядей Русланом». Он подхватывал меня, усаживал на затылок, и я визжала от восторга, хватаясь за его чёрные кудрявые волосы, пахнущие табаком и солнцем. Он называл меня «апельсинка» — потому что мои русые волосы на солнце загорались рыжими прядями, как кожура мандарина. Я тогда не понимала, почему в его голосе звучит что-то тёплое и щемящее. Я была ребёнком.

Отец говорил: «Руслан — мой брат, хоть и не по крови. Он спас мне жизнь в горах, когда я сорвался с обрыва. Запомни: ты можешь доверять ему как мне самому». Я запомнила. И когда он катал меня по двору на своих плечах, я чувствовала себя самой защищённой девочкой на свете. Он смеялся, его глаза сужались в тёмные щёлочки, и он говорил: «Апельсинка, ты будешь красавицей. Ещё вырастешь — все парни будут твоими». Я не понимала тогда, что он говорит это с лёгкой грустью, с сожалением о чём-то, что ещё не случилось, но уже витало в воздухе.

Прошло десять лет. Я стала взрослой, поступила в университет в Москве, переехала от отца. Мы с папой виделись редко — он всё так же работал в южных городах, а я училась. И вот сейчас я сижу на заднем сиденье старого такси и смотрю, как за окном проплывают горы — серые, суровые, с белыми шапками на вершинах, которые кажутся сахарными на фоне ярко-синего неба. Дорога петляет по ущелью, внизу бурлит река, и я вспоминаю детство, когда мы ездили по этой же дороге, и я сидела на коленях у отца, а Руслан вёл машину и напевал какую-то грустную песню на непонятном языке.

Сейчас я еду в его дом. Отец уже там, он ждёт меня. Мы не виделись полгода, и он пригласил меня провести каникулы в этом старом доме, где я когда-то бегала босиком по тёплым камням и собирала виноград прямо с лозы. Я согласилась, потому что соскучилась по отцу, по запаху трав, по тишине, которой нет в городе. Но внутри меня поселился странный трепет. Я не знала, увижу ли Руслана. Отец говорил, что он живёт здесь же, в соседнем доме, и они по-прежнему дружат. Я почему-то боялась этой встречи. Хотя не могла объяснить себе почему.

Таксист, коренастый мужчина с седыми усами, обернулся и сказал что-то на своём языке. Я улыбнулась и кивнула, не поняв ни слова. Мы остановились у высоких каменных ворот, увитых диким виноградом. Сердце колотилось. Я расплатилась, взяла сумку и вышла. Ворота скрипнули, открываясь внутрь двора, где рос огромный абрикос, стоял старый колодец с железным колесом, а на веранде, в тени навеса, сидел отец. Он поднялся, улыбнулся, раскрыл объятия. Я бросилась к нему, уткнулась носом в его плечо, пахнущее махоркой и домашним хлебом.

— Дочка, — сказал он глухо, поглаживая меня по голове. — Как же я соскучился. Ты похудела. Кормят вас там, в Москве, или только кофе пьёте?

— Пап, всё хорошо, — ответила я, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Я скучала.

Мы поговорили о пустяках, о том, как я доехала, о погоде. Я оглядывалась по сторонам, ища взглядом того, о ком думала последние километры. И тут я увидела его.

Он вышел из боковой двери, вытирая руки о полотенце. На нём была белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая сильные, загорелые предплечья. Чёрные брюки, на ногах кожаные сандалии. Он почти не изменился — только в висках появилась глубокая седина, а у глаз залегли морщины, которые раньше были лишь лёгкими лучиками. Теперь они стали жёстче, резче. Но глаза — те же чёрные, горячие, пронзительные глаза. Когда он посмотрел на меня, я почувствовала, как у меня перехватывает дыхание. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, на ключицах, потом на груди, на ногах в джинсах, и вернулся к глазам. В этом взгляде не было того тёплого «дядиного» света, который я помнила. Там была тьма. Голод.

— Апельсинка, — сказал он, и голос его был низким, чуть хриплым. — Выросла. Не узнать.

Он подошёл, и я почувствовала, как от него исходит жар — будто он стоял у печи, хотя на улице было прохладно. Он наклонился, обнял меня, и его руки сомкнулись на моей спине. Одна ладонь опустилась на поясницу, чуть выше ягодиц, и на мгновение задержалась там, как будто измеряя, как изменилась моя фигура. Я втянула запах — табак, можжевельник, что-то острое и горькое. У меня закружилась голова.

— Дядя Руслан, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он отстранился, взял меня за подбородок и чуть приподнял моё лицо, разглядывая.

— Никакой я тебе дядя, — усмехнулся он, и в усмешке проскользнула та самая тёмная искра, которая прожгла меня до костей. — Зови просто Руслан. В дом проходи, отдохни с дороги. Ужин будет через час. Твой отец говорил, ты любишь хинкали. Я слепил сам.

— Ты умеешь? — удивилась я, пытаясь сделать вид, что ничего не случилось.

— Всё, что связано с женщинами, я умею, — ответил он и снова усмехнулся, уже откровенно, с вызовом.

Отец, стоявший рядом, ничего не заметил. Он подхватил мою сумку и пошёл в дом, крикнув: «Размещайся, дочка, я пока чай поставлю». Мы остались вдвоём на дворе. Руслан не отводил от меня взгляда. Я опустила глаза, но кожей чувствовала этот взгляд, как солнечный ожог.

— Ты стала красивой, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я представлял тебя взрослой. Но реальность оказалась ярче.

Он развернулся и ушёл в глубину двора, к дымящемуся мангалу, оставляя меня стоять на месте с бешено колотящимся сердцем и странной сладкой болью внизу живота.

Гостевая комната оказалась почти такой же, какой я её запомнила — небольшой, светлой, с окном, выходящим в сад. На подоконнике стояли герани, их ярко-красные цветы казались пятнами крови на фоне зелени. Пахло лавандой, старым деревом и почему-то мёдом — наверное, со склада где-то рядом. Я села на кровать, покрытую пёстрым одеялом, и прижала руки к щекам. Они горели. Всё моё тело горело от одного его взгляда.

Я пыталась взять себя в руки. Мне было уже восемнадцать, я не наивная девочка, я встречалась с парнями, знала, что такое поцелуи, объятия, близость. Но никто и никогда не смотрел на меня так, как смотрел Руслан. Как будто он уже раздел меня взглядом, провёл по всем изгибам, попробовал на вкус и теперь решает, хватит ли этого или он хочет добавки. И эта мысль одновременно пугала и пьянила.

Я переоделась в лёгкий сарафан до колен — бледно-жёлтый, с вышитыми цветами. Расчесала волосы, и они послушно легли на плечи, загораясь медью в лучах заходящего солнца, которые просачивались сквозь шторы. Я вышла на балкон и увидела весь двор. Внизу отец накрывал на стол в беседке, а Руслан стоял у мангала, переворачивая шампуры. Дым поднимался вверх, смешиваясь с запахом мяты и жареного мяса.

Я спустилась во двор. Отец увидел меня, улыбнулся, пододвинул стул.

— Садись, дочка. Сейчас хинкали подадим, а Руслан пока шашлык доделает.

Я села, и тут же из глубины двора появился Руслан с большим блюдом, на котором дымились пышные хинкали, политые маслом и посыпанные зеленью. Он поставил блюдо на стол и сел напротив меня — так, что наши колени почти соприкасались под скатертью. Отец разлил вино, говорливо рассказывал про соседей, про урожай, про то, как он отремонтировал крышу. Я кивала, улыбалась, но все мои чувства были сосредоточены на том, как Руслан смотрит на меня поверх края стакана. Как он подносит вино к губам, облизывает край, как его палец скользит по стеклу. Как он делает глоток, и его кадык двигается, и я зачем-то представляю, как этот кадык касается моей шеи.

— А ты, дочка, влюблена? — вдруг спросил отец, вырывая меня из транса.

Я вздрогнула, чуть не поперхнувшись хинкали.

— Что? Нет, пап, я просто учусь.

— Ну, в Москве парни, наверное, знатные, — усмехнулся отец. — А у нас тут негде гулять, горы вокруг. Скучно будет тебе.

— Не скучно, — вмешался Руслан, и его голос прозвучал властно. — Мы с Машей погуляем, горы покажем, на водопад свожу. Она же моя апельсинка. Память детства.

Он произнёс это так, будто мы уже договорились о чём-то, и я почувствовала, что он не спрашивает моего согласия — он просто берёт моё время и планирует его. И это мне понравилось. Понравилось до дрожи в коленях.

Вечер тянулся медленно, как патока. Мы пили вино, отец стал рассказывать старые истории, как они с Русланом работали на стройке, как чуть не упали в ущелье, как Руслан вытащил его. Я слушала вполуха, но смотрела только на Руслана. Он иногда перехватывал мой взгляд и едва заметно улыбался — уголками губ, так, что никто, кроме меня, не видел.

Когда стемнело, отец устало зевнул, извинился и ушёл в дом. Мы остались вдвоём в беседке, где горела только одна свеча в стеклянном фонаре. Мотыльки бились о стекло, создавая тени, которые плясали на стенах.

— Теперь мы одни, — сказал он тихо, почти не шевеля губами. — Ты не боишься?

— Чего? — спросила я, чувствуя, как горло пересохло.

— Меня, — ответил он просто. — Ты ведь знаешь, что я не дядя. Я мужчина. И я смотрю на тебя не как на дочь друга.

— Я знаю, — сказала я, удивляясь собственной смелости. — Я знаю, и я не боюсь. Мне это нравится.

Он медленно выдохнул, и в этом выдохе было облегчение.

— Тогда слушай, апельсинка. Я не буду тебя торопить. Но я хочу, чтобы ты знала: если захочешь — я возьму тебя. Прямо здесь, или в горах, или в бане. Я не буду тебя жалеть, но я не сделаю тебе больно. Ты поняла?

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается огонь. Я хотела сказать что-то ещё, но он встал, взял мою руку и поцеловал в ладонь — медленно, языком коснувшись центра.

— Иди спать, — сказал он хрипло. — Завтра будет новый день.

Я пошла в дом, но не спала почти всю ночь, ворочаясь в душной комнате и чувствуя на коже его поцелуй.

Я не сомкнула глаз до самого утра. Лежала на спине, глядя в потолок, где плясали тени от уличного фонаря, и прокручивала в голове каждое его слово, каждый жест. «Если захочешь — я возьму тебя». Как он это сказал — спокойно, будто речь шла о том, чтобы снять яблоко с ветки. Без сомнений, без колебаний. Просто факт. И этот факт пульсировал где-то в самом низу живота, разгоняя кровь и не давая уснуть.

Я вставала несколько раз, пила воду, выходила на балкон. Двор был пуст, только светилась луна, заливая виноградные листья серебром. Где-то лаяла собака, и тишина стояла такая густая, что я слышала собственное дыхание. Мне казалось, что Руслан тоже не спит. Что он сидит где-то там, в темноте, и думает обо мне. Я почти чувствовала его взгляд через стены. Но я не пошла к нему. Что-то останавливало меня — то ли гордость, то ли страх, который я не хотела признавать даже себе.

Утром я проснулась разбитая, но возбуждённая, как будто пробежала марафон. Отец уже суетился на кухне, гремя посудой. Я вышла к нему, и он поцеловал меня в макушку.

— С добрым утром, дочка. Я уеду на пару дней в город, надо решить вопросы со снабжением. Ты останешься с Русланом, он присмотрит за тобой. Не скучай.

У меня перехватило дыхание. Я думала, что отец будет всё время рядом, и это давало мне защиту — от него, от себя. А теперь он уезжал и оставлял меня наедине с мужчиной, который вчера целовал мою ладонь языком.

— А как же работа? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да я только туда-сюда, завтра вечером вернусь, — отмахнулся отец, собирая сумку. — Руслан — надёжный человек. Он за тобой присмотрит. Ты же помнишь, он тебя в детстве любил как свою.

Я промолчала. «Как свою». Если бы отец знал, как именно он теперь на меня смотрит.

Через час отец уехал, и двор опустел. Я стояла на крыльце, глядя на дорогу, по которой исчезла его машина, и чувствовала, как внутри нарастает дрожь. Где-то за спиной скрипнула калитка. Я обернулась. Руслан стоял у входа в сад, держа в руках корзину с абрикосами. Он был в простой белой футболке, обтягивающей широкие плечи, и в чёрных джинсах. На голове — кепка, надвинутая на глаза, и от этого он выглядел моложе и опаснее.

— Доброе утро, апельсинка, — сказал он, и его голос прозвучал низко и вкрадчиво. — Твой отец уехал. Мы теперь с тобой вдвоём.

— Я знаю, — ответила я, стараясь держать спину прямо.

— Не бойся. Я же сказал — не трону, пока ты сама не попросишь. Но если попросишь... — он усмехнулся и поставил корзину на стол. — Пойдём, я покажу тебе окрестности. Погода хорошая, горы близко. Наденешь удобную обувь, возьмём воду, и пойдём на водопад.

Я кивнула, не в силах отказать. Мне хотелось идти с ним, даже если это было опасно. Мне хотелось чувствовать его рядом, вдыхать его запах, видеть его глаза. Мы вышли за ворота и направились вверх по тропе, которая вилась между старых стен и кустов терновника. Он шёл впереди, прокладывая путь, а я смотрела на его широкую спину, на то, как двигаются мышцы под тканью, как он уверенно ступает по камням. Он знал каждую тропу, каждый поворот.

Через час мы вышли к водопаду. Он был небольшим, но шумным — вода падала с высоты в несколько метров, образуя прозрачный бассейн, в котором переливались все оттенки зелёного и синего. Вокруг стояла тишина, только плеск воды и пение птиц.

— Здесь хорошо, — сказал я, садясь на тёплый камень и снимая кроссовки. — Я и не думала, что в горах так красиво.

— В горах всё красиво, — ответил он, садясь рядом. — Особенно когда ты одна, с кем-то, кто тебя понимает.

Он смотрел на воду, но я чувствовала, что его внимание сосредоточено на мне. Я зачерпнула воду и попробовала — холодная, сладкая.

— Расскажи мне о себе, — сказала я вдруг. — Я тебя помню в детстве, а что после? Ты не женился?

Он усмехнулся, и в этой усмешке была горечь.

— Был женат. Давно. Развёлся. Детей нет. Остался один в этом доме с абрикосами и виноградом.

— Почему один?

Он повернулся ко мне, и его глаза блеснули.

— Потому что я ждал, когда ты вырастешь, — сказал он так спокойно, будто говорил о погоде.

Я замерла. Это прозвучало как шутка, но в его голосе не было иронии. Он смотрел на меня так, что я поверила.

— Руслан, — сказала я тихо, — это смешно. Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее, — ответил он и взял меня за руку. — Ты была ребёнком, а я не мог перестать о тебе думать. Когда ты приезжала, я чувствовал что-то неправильное. Не как о дочери друга. Я ждал, что ты вырастешь, и вот ты здесь.

Он притянул меня к себе, и я почувствовала, как его дыхание касается моего виска.

— Не надо, — прошептал я, но сама не двигалась.

— Надо, — ответил он и поцеловал меня в висок. — Ты хочешь этого. Я вижу это в твоих глазах. Ты вся дрожишь.

Он поцеловал меня в щёку, потом в уголок губ, а я замерла, боясь спугнуть этот момент. Его губы коснулись моих, но он не стал углублять поцелуй — просто прижался на мгновение и отстранился.

— Я не тороплю тебя, — сказал он хрипло. — Иди, искупайся. Вода освежит. А я пока разведу костёр, мы пожарим мясо.

Он отпустил меня, и я, сама не понимая зачем, разделась до купальника и вошла в воду. Она была ледяной, но я чувствовала жар от его взгляда, который следил за каждым моим движением. Я нырнула, вынырнула, волосы прилипли к лицу, и я стряхнула их, чувствуя себя как на сцене. Он стоял на берегу и смотрел на меня, и в его глазах горел голод.

Вечером мы вернулись домой. Отец должен был вернуться только завтра. Мы сидели на веранде, пили вино, и я чувствовала, как напряжение между нами становится невыносимым.

— Руслан, — сказала я, — я хочу тебя. Не завтра. Сегодня. Сейчас.

Он поставил стакан, посмотрел на меня так, что я испугалась и обрадовалась одновременно.

— Ты уверена?

— Да.

Тогда он встал, подошёл ко мне, взял меня за руку и повёл в глубь двора, к старой бане. Я знала, что там, внутри деревянных стен, произойдёт то, что я уже не смогу забыть. И я шла за ним, чувствуя, как сердце колотится в груди, а внизу пульсирует горячая, запретная волна.

Баня стояла в самой глубине сада, притулившись к скале. Она была старой, сложенной из тёмного бруса, который от времени и дыма стал почти чёрным. Дверь скрипнула, когда Руслан открыл её, и оттуда пахнуло жаром и влажным деревом. Внутри было полутемно, только слабый свет просачивался через маленькое окошко под потолком, рисуя золотистые полосы на стенах и дощатом полу.

Я стояла на пороге, чувствуя, как воздух обжигает кожу. Руслан зашёл внутрь и подбросил на каменку охапку можжевеловых веток. Пар взметнулся вверх, наполняя помещение острым, пряным запахом, от которого у меня закружилась голова. Я сняла сарафан, оставшись в одном белье — тонком, кружевном, которое я надела специально, словно предчувствуя этот момент. Руслан обернулся, и его взгляд упал на меня. Он медленно прошёлся по моему телу — от плеч до бёдер, от бёдер до колен, и я увидела, как его челюсть сжалась, а зрачки расширились, поглощая радужку.

— Подойди, — сказал он хрипло, и я повиновалась.