ЯРОЛИКА

— Змей... не главный ворог. Он... лишь жало…

Слова вырвались из груди отца вместе с кровавым пузырём и лопнули, оседая на губах ржавой пеной.

Палуба нашего ушкуя «Ярило» скользила под коленями. Доски насквозь пропитались липкой, густой багрянью и морской водой. Воздух можно было резать кинжалом — настолько он отяжелел, провоняв жжёной смолой, выпотрошенными внутренностями и горькой солью. Вокруг хрипели посечённые в сече побратимы, стонали пробитые деревянные борта, стонал сам ветер, запутавшийся в рваных парусах. Но для меня вся Явь сузилась до одного-единственного человека, чьё могучее тело сейчас остывало на растрескавшемся дереве.

Ратибор Гроза. Мой батюшка. Великий вожак, чьё имя заставляло стынуть кровь в жилах даже у самых отмороженных головорезов от Кривичей до полуденных островов. Человек, который голыми руками ломал корабельные мачты, словно сухие лучины.

Сейчас он умирал.

Чёрная стрела с жёстким вороньим оперением торчала прямо из его груди, пробив кольчугу там, где металл не смог защитить сердце. Подлый, татевский удар в спину. Почерк моего родного дяди.

— Молчи, батька! Дыши, слышишь?! — Я рухнула в лужу ещё тёплой руды, пачкая кожаные штаны.

Пальцы тряслись. Я до боли вдавила ладони в края раны, пытаясь удержать жизнь, которая выплёскивалась тёмными толчками с каждым его рваным вдохом. Горячая влага заливала мои запястья, пропитывала наручи. Поздно. Морена уже стояла за моим плечом, касаясь затылка ледяным сквозняком из Нави.

— Знахаря! — звериный, рычащий звук вырвался из моего горла, царапая связки. — Ставр, волоки знахаря, пёсье ты семя!

— Лика… — Грудь Ратибора вздымалась всё реже, со страшным, клокочущим свистом. Его широкая ладонь, испещрённая вязью застарелых белых шрамов, тяжело накрыла мои перепачканные руки. Пальцы, когда-то гнувшие подковы, сжались с пугающей, жалкой слабостью. — Возьми…

Он с трудом разжал кулак. В мою ладонь скользнуло нечто твёрдое, сохранившее остатки его телесного тепла. Я опустила обезумевший взгляд. Костяная птица. Искусно вырезанный из бивня мамонта сокол-финист с раскинутыми крыльями и слепыми глазницами.

— Первая… ключ… — прохрипел отец. Его синие глаза, всегда напоминавшие мне небеса перед свирепой грозой Перуна, начали заволакиваться мутной, серой пеленой. — Вторая… у горшечника… в Кривичах… Откуп за душу. Скажешь ему…

Ратибор зашёлся жутким кашлем. Тёмная струйка побежала по смуглому подбородку, теряясь в густой с проседью бороде. Я до ломоты стиснула челюсти, проглатывая колючий ком. Нельзя выть. Дочь Грозы не скулит, даже когда ей заживо вырывают сердце.

— Что сказать? Говори, батюшка!

— «Небо плачет… горькой водой»…

— Я поняла. Кривичи. Горшечник...

Пальцы Ратибора судорожно вцепились в кожаный ремень на моём плече. Он дёрнул меня на себя. Вонь уходящей жизни ударила в ноздри с тошнотворной силой, смешиваясь с запахом его пота и железа.

— Третья… у того, кто меня продал… У Лютобора… Без третьей не отворить...

Имя хлестнуло по лицу похлеще сыромятной плети.

Лютобор.

Внутри заворочалась ледяная, шипящая гадюка. Скользкий ублюдок. Плут с вечной глумливой усмешкой на кривых губах и глазами цвета крепко заваренного чая. Книжник, с которым мы делили походный хлеб и пускали братину по кругу. Человек, сдавший тайные пути нашего ушкуя моему дяде — Всеславу Змею. Из-за этого выродка мы угодили в засаду. Из-за него на нашей палубе сейчас остывали побратимы.

— Я сыщу его, — прошипела я. Голос упал до мёртвого шёпота, задрожав от чистой, незамутнённой ярости. — Я вырву из него эту тайну вместе с жилами. А потом вспорю брюхо и скормлю морским гадам. За тебя. За всё.

— Это я... — Губы Ратибора скривились в горьком подобии улыбки, обнажая окровавленные зубы.

Слова прозвучали чётко. Уверенно. Безумно.

— Что ты несёшь? Он сдал нас! Змей заплатил ему серебром!

— Мой ход… — Вторил отец и внезапно дёрнулся. Его обломанные ногти впились в мою ключицу до глубоких синяков. Взгляд прояснился, вспыхнул отчаянным пламенем — последней попыткой удержать рвущуюся нить судьбы. — Мой… Найди его… Только плут… прочтёт…

— Батюшка! — Я встряхнула его за плечи, отказываясь верить в этот горячечный бред. — Какой ход?! Морена мутит твой разум, ты не ведаешь, что говоришь!

— Доверься… ему… Лика…

Его рука бессильно соскользнула с моего плеча и тяжело шлёпнулась в багровую лужу. Голова Ратибора Грозы мотнулась вбок. Синие глаза остекленели, уставившись в равнодушные, низкие тучи над Ярым морем. Грудь со стуком опала. И больше не поднялась.

Тишина.

Она обрушилась на меня страшным, глухим многотонным камнем. Затих плеск волн, исчезли стоны раненых и забористые проклятия выживших. Весь мир с оглушительным треском раскололся надвое, оставив меня сидеть посреди проклятой палубы с куском мёртвой кости в руках.

Слёз не было. Выгорели дотла в ту самую секунду, когда его остановившееся сердце забрало с собой половину моей души.

Я медленно поднялась на ноги. Шальной, колючий ветер ударил в лицо. Кожаный гайтан на затылке лопнул, и тяжёлые пряди цвета тёмного гречишного мёда хлестнули по спине, словно выводок разъярённых змей. Я посмотрела на свои дрожащие ладони. Они по локоть блестели от крови того, кто был для меня живым богом.

Над головой раздался хриплый, каркающий звук. Тень — мой огромный иссиня-чёрный ворон — спикировал с уцелевшей реи и приземлился на плечо мёртвого отца. Птица склонила блестящую голову набок, уставившись на меня умным, до жути человеческим глазом-бусинкой.

Отец бредил. Предсмертная горячка. Одурманенный смертной мукой разум цеплялся за морок.

Лютобор — тать и предатель. Я помнила его трусливую ухмылку, когда он сошёл на берег за день до бойни. Мой дядя пустил стрелу, но лук ему вложил в руки именно этот ухмыляющийся гад. И никакие предсмертные сказки отца этого не изменят.

Я до хруста сжала костяного сокола. Острые края впились в ладонь, прорывая кожу. Резкая, отрезвляющая вспышка боли окончательно прояснила мысли.

Внутри не осталось ничего, кроме звенящей пустоты, которую стремительно, до самых краёв заполнял первобытный, звериный голод. Голод до мести.

Мой батюшка ошибся. Лютобор предал нас. Сделка или нет — он бросил нас на растерзание. И за это он умоется кровавыми слезами.

Я найду тебя, Лют. Я сыщу тебя, в какую бы глубокую нору ты ни забился от моего гнева. Я заберу то, что принадлежит моему роду по праву.

А потом ты будешь долго, очень долго и громко скулить, вымаливая у меня смерть как великую, недостижимую милость.