Глава 1

Глава 1

— Сонь, если Коршунов сегодня снова не придёт, поставь ему три пропуска подряд. Один за прошлую неделю, второй за сегодняшнюю пару, третий авансом. Вдруг сработает накопительная система и его наконец отчислят.

Я отрываюсь от списка группы и смотрю на Машу, которая сидит на краю кафедры, болтая ногой в светлой кроссовке. До начала семинара осталось семь минут, половина группы уже на месте, в аудитории душно, кто-то открыл окно, и теперь по столам гуляют сквозняк и запах сигарет от курилки во дворе.

— Я не могу ставить пропуски авансом.

— Поэтому ты отвратительная староста. Никакого творческого подхода.

— Выбери другую.

— Не могу. Ты единственная, кто отвечает в общий чат раньше, чем я успеваю забыть, что спросила.

Я снова опускаю глаза в таблицу. У двух человек нет докладов, у троих — долги по семинарам, а напротив фамилии Коршунов у меня стоят четыре красных отметки за последние две недели.

А фактически должно быть - пять.

В прошлую пятницу он появился за десять минут до конца лекции, сел на последнюю парту, разбудил Андрея, который спал на собственном рюкзаке, и спросил у преподавателя, можно ли считать, что он пришёл вовремя к следующей паре.

Ирина Павловна тогда сказала, что ещё одно такое опоздание — и она лично передаст вопрос о его посещаемости декану.

Стас поблагодарил её за внимание к своей скромной персоне и ушёл раньше звонка.

Нормальный человек после такого хотя бы сделал вид, что раскаивается.

Станислав Коршунов сделал вид, что ему позвонили по срочному делу. Хотя телефон у него даже не загорелся.

— Пятый, — произношу я и ставлю очередную отметку.

— Красиво, — одобряет Маша. — Сделай обводку. Или маленький череп нарисуй.

— У меня официальный документ.

— Тогда государственный герб рядом.

Я закрываю журнал и убираю его на край стола. Старостой меня назначили ещё на первом курсе, потому что в тот день я совершила главную ошибку любого ответственного человека: подняла руку, когда куратор спросила, кто может собрать номера телефонов группы. Спустя два часа я уже создавала общий чат, распределяла дежурства и объясняла Кириллу, что фотография его голого торса с подписью “ваш будущий староста” для аватарки не подходит.

С тех пор прошло два года.

Кирилл всё ещё периодически предлагает себя на моё место.

Группа всё ещё выбирает меня.

Я всё ещё не понимаю, почему человеческое общество так жестоко к тем, кто умеет заполнять таблицы.

— Кстати, — Маша спрыгивает с кафедры и наклоняется ко мне, понижая голос, — говорят, Коршунов вчера опять дрался.

— Кто говорит?

— Все.

Очень надёжный источник.

— А причина?

— Девушка.

— Какая неожиданность.

Если верить университетским слухам, девушки в жизни Стаса Коршунова сменялись с той же регулярностью, что и дорогие мотоциклы. В понедельник он мог приехать с высокой блондинкой в кожаной куртке, в среду его уже видели в клубе с брюнеткой, а к пятнице рядом с ним сидела рыжая с факультета рекламы и смотрела на всех так, будто успела выиграть главный приз.

К следующей неделе главный приз снова ходил один.

Я бы, конечно, могла сказать, что меня это совершенно не интересует.

И сказала бы.

Потому что это правда.

Меня больше интересует, почему человек, который месяц не открывал учебник, получает на семинарах пятёрки, отвечает лучше половины группы и при этом ведёт себя так, будто университет построили исключительно для того, чтобы ему было где переждать дождь.

— Вроде он кому-то лицо разбил возле клуба, — продолжает Маша. — Тот парень что-то сказал его девице.

— Прекрасно. Настоящий рыцарь.

— Завидуешь?

Я поднимаю на неё взгляд.

— Конечно. Всю жизнь мечтала, чтобы ради меня мужчина получил административное дело.

— У богатых это называется свиданием.

Дверь аудитории открывается.

Разговоры сразу становятся тише, но через секунду внутрь входит не преподаватель, а Коршунов.

С опозданием на две минуты.

Уже достижение.

На нём чёрная футболка, тёмные джинсы и кожаная куртка, которую он держит за ворот двумя пальцами. Волосы после шлема растрёпаны, на левой скуле свежая царапина, костяшки правой руки сбиты. Выглядит он так, будто действительно участвовал в драке, победил и теперь пришёл получить оценку за практическое применение уголовного права.

Несколько девушек провожают его взглядами.

Я провожаю взглядом его обувь.

С подошв на чистый пол осыпается песок.

Чудно. Ещё и дежурная сегодня я.

Стас осматривает аудиторию и идёт прямо к нашему ряду. Свободных мест хватает. На последней парте пусто, возле окна пусто, рядом с Андреем тоже пусто, если не считать его разложенных на двух стульях вещей.

Коршунов останавливается возле меня.

— Подвинься, крошка.

Я медленно поднимаю голову.

Вот из-за таких моментов особенно остро чувствуется разница в наших тридцать два сантиметра. Я сижу, он стоит, и где-то на уровне моих глаз находится его живот. Хорошо хоть в футболке. Было бы ещё унизительнее разговаривать с чужим прессом.

— Там много свободных мест, Стасик.

Его брови едва заметно сходятся.

Работает.

Он терпеть не может, когда его называют Стасиком. На первом курсе я произнесла это случайно, когда раздавала зачётные книжки. Он тогда посмотрел так, будто я оскорбила несколько поколений его семьи. С тех пор использую имя редко, исключительно в воспитательных целях.

— Я сяду здесь.

— Почему?

— Хочу проверить, правда ли у старосты от злости повышается температура.

— Для эксперимента нужен градусник. У тебя с собой?

Он усмехается и садится рядом, хотя места на скамье для его плеч и моего терпения явно недостаточно. Маша тихо давится смешком, хватает тетрадь и пересаживается к Лене впереди.

Предательница.

Стас кладёт куртку на спинку стула и вытягивает ноги, заняв половину прохода. От него пахнет холодным воздухом, сигаретами и терпким мужским парфюмом. Запах хороший. Это раздражает.

У таких людей всё хорошее. Внешность, одежда, дорогая техника, преподавательское терпение. Даже пахнут они так, будто бедность и общественный транспорт существуют в другом измерении.

— Пятый пропуск, — говорю я, открывая журнал.

Он смотрит на мою ручку.

— Я пришёл.

— После того как я отметила отсутствующих.

— Исправь.

— Ирина Павловна просила отмечать до начала занятия.

— Занятие ещё не началось.

— По расписанию началось две минуты назад.

Он наклоняется ближе, заглядывая в таблицу. Его плечо касается моего. Я сразу выпрямляюсь и сдвигаюсь к краю стула, хотя дальше уже только металлическая ножка парты и падение на пол.

— Лебедева, — тянет он, читая мою фамилию внизу страницы. — Тебе самой не жалко портить такой красивый список красными отметками?

— Мне жалко бумагу. Она не виновата, что ты прогуливаешь.

— Я занятой человек.

— Все заметили. Особенно преподаватели.

— Скучала?

— По возможности поставить тебе ещё один пропуск.

Он поворачивает голову ко мне.

Глаза у него голубые, холодные, слишком внимательные. Стас может говорить с ленивой усмешкой, развалиться на стуле, сделать вид, что слушает вполуха, но взгляд у него всегда цепкий. Из-за этого рядом с ним трудно расслабиться. Кажется, что он замечает всё: как я поправляю волосы, как крепче сжимаю ручку, как стараюсь не отодвигаться ещё дальше, потому что падать со стула из-за Коршунова будет совсем унизительно.

— Поставишь пропуск — расстроюсь, крошка.

— Переживёшь.

— Придётся искать утешение.

— Уверена, очередь уже стоит.

Усмешка становится шире.

— Ревнуешь?

— Стасик, чтобы ревновать, нужно сначала потерять рассудок.

Он медленно проводит языком по внутренней стороне щеки. Имя снова попало в цель.

— Ещё раз назовёшь меня так, я начну отвечать на твою дерзость.

— Ты уже отвечаешь.

— Пока словами.

У меня нагреваются щёки.

Вот за это я его и ненавижу.

Человек может за несколько секунд превратить обычный разговор о посещаемости в нечто такое, после чего хочется открыть окно, высунуть голову на улицу и проветрить мозг. Причём сам сидит спокойно, будто не говорил ничего двусмысленного.

Я собираюсь ответить, но дверь снова открывается.

В аудиторию входит Ирина Павловна. Разговоры стихают, все встают. Я тоже поднимаюсь, стараясь не задеть коленом Стаса, который поднялся рядом и заслонил половину доски.

— Доброе утро, — говорит преподавательница, кладя папку на кафедру.

— Доброе утро, Ирина Павловна, — отвечаем мы.

Она оглядывает аудиторию, и взгляд сразу останавливается на Коршунове.

— Станислав Игоревич, вы решили сегодня порадовать нас присутствием?

— Решил исправляться.

— С какого момента?

— С этого.

— Тогда начнём с объяснения причин ваших прошлых пропусков.

Стас спокойно выдерживает её взгляд.

— Уважительных причин нет.

По аудитории проходит тихий шорох.

Я поворачиваю голову. Обычно люди хотя бы лгут. Простуда, семейные обстоятельства, сломанный будильник, внезапная миграция домашних животных. Коршунов даже не пытается.

— Похвальная честность, — сухо произносит Ирина Павловна. — Которая не отменяет необходимости написать объяснительную в деканат.

— Напишу.

— Сегодня.

— Хорошо.

Она переводит взгляд на меня.

— София, проследите, пожалуйста. Передайте объяснительную вместе с журналом до четырёх часов.

Чудно.

Теперь я ещё и личный надзиратель мажора.

— Да, конечно, Ирина Павловна.

Я сажусь.

Стас тоже опускается на стул и шепчет:

— Слышала, крошка? Проследи за мной.

— Не волнуйся. Я способна донести бумагу без твоего участия.

— А объяснительную кто напишет?

— Ты.

— Звучит скучно.

— Жизнь иногда требует усилий.

— От тебя?

Я поворачиваюсь к нему.

— От тебя требуется написать четыре предложения.

— Ради тебя могу пять.

Он произносит это с совершенно серьёзным лицом.

Я отворачиваюсь к доске.

Ирина Павловна начинает семинар по обязательственному праву. Тема сложная, я готовилась два вечера: выписала статьи, просмотрела судебную практику, сделала таблицу по основаниям возникновения обязательств. Вчера легла после двух, потому что сначала помогала Маше с задачей, потом собирала доклады у группы, потом ещё час искала решение по спорному случаю из методички.

Стас достаёт из кармана телефон.

Ни тетради.

Ни учебника.

Ни единого признака того, что он знает тему занятия.

Справедливость в этом мире умерла ещё до моего рождения, но Коршунов регулярно приходит проверить, хорошо ли её закопали.

Ирина Павловна задаёт первый вопрос.

Я поднимаю руку.

Одновременно с этим Стас забирает мою ручку.

Просто вытаскивает из пальцев.

Я ошеломлённо смотрю на пустую руку, потом на него. Он крутит ручку между пальцами, даже не глядя в мою сторону.

— Верни, — прошу тихо.

— Попроси вежливо.

— Я попросила.

— Имя добавь.

— Верни ручку, пожалуйста, Стасик.

Он медленно поворачивает ко мне голову.

— Ты нарываешься.

— А ты мешаешь мне работать.

— София? — обращается ко мне Ирина Павловна.

Я сразу поворачиваюсь к преподавателю.

— Да, простите.

— Вы подняли руку. Отвечайте.

Я встаю и начинаю объяснять. Первые предложения идут уверенно, потом Ирина Павловна уточняет по судебной практике, и мне приходится наклониться к конспекту. Ручки нет. Отметку я не поставила. Стас рядом беззвучно кладёт её на мой раскрытый лист.

Я продолжаю ответ.

Когда заканчиваю, преподавательница кивает.

— Хорошо. Но в последней части вы смешали два разных основания ответственности. Будьте внимательнее.

— Поняла, спасибо.

Я сажусь, злясь на себя. Я знала разницу. Записала её в таблице. Просто сбилась из-за чужой руки, голоса и привычки занимать слишком много места.

— Станислав Игоревич, — произносит Ирина Павловна. — Раз уж вы решили присутствовать, дополните ответ Софии.

Я уже заранее готовлюсь к тишине.

Стас убирает телефон.

Даже не встаёт сначала, но после взгляда преподавательницы всё же поднимается. Высокий, спокойный, с царапиной на скуле и сбитыми костяшками. Человек, который выглядел бы уместнее возле полицейского участка, чем на семинаре по обязательственному праву.

И начинает отвечать.

Без конспекта.

Без пауз.

Он точно называет статьи, приводит пример из обзора судебной практики, который я вчера читала сорок минут, объясняет разницу, на которой я сбилась, и в конце ещё спорит с формулировкой из методички.

В аудитории становится тихо.

Ирина Павловна слушает внимательно.

— Вы читали постановление Верховного суда? — спрашивает она.

— Да.

— Когда?

— Ночью.

Я смотрю на него.

Вот ведь лживый гад.

Ночью он якобы дрался возле клуба. Или читал постановление Верховного суда. Или успел и то и другое, потому что у мажоров в сутках сорок восемь часов и отдельный помощник по сохранению внешности.

— Отлично, — говорит Ирина Павловна. — Именно такого уровня ответа я жду на третьем курсе. Пять.

Он садится.

Я смотрю в свою тетрадь.

Таблица, четыре исписанных страницы, стикеры, выделенные статьи.

Четыре.

У него телефон, разбитые руки и наглая физиономия.

Пять.

— Не смотри так, крошка, — шепчет он. — У тебя была хорошая попытка.

Я поворачиваюсь.

— Ты мог подготовиться и прийти вовремя?

— Мог.

— Тогда почему не пришёл?

— Хотел эффектно появиться.

— Тебе действительно больше нечем заняться?

— Есть чем. Но ты забавно злишься.

Я сжимаю ручку.

— Когда-нибудь твоё самомнение не поместится в дверь.

— Ты пройдёшь первой и подержишь.

— Я закрою её перед твоим носом.

— Дотянешься до ручки?

Мои глаза сужаются.

Он смотрит на меня с довольной усмешкой.

Рост сто пятьдесят пять — нормальный. Очень удобный. Можно спокойно сидеть в автобусе, не упираясь коленями, носить каблуки, не бояться низких дверных проёмов и быстро проходить между людьми. Недостаток у него один: рядом со Стасом Коршуновым я выгляжу так, будто меня ошибочно зачислили на третий курс после начальной школы.

— Будешь продолжать — объяснительную напишешь на десять страниц, — говорю я.

— Будешь угрожать — начну получать удовольствие.

Я отворачиваюсь.

Маша впереди оборачивается, смотрит на моё лицо и беззвучно спрашивает губами:

“Что?”

Я качаю головой.

Ничего.

Просто рядом сидит мажор, хулиган, бабник и человек, которого я однажды задушу официальным журналом посещаемости.

После семинара Стас исчезает.

Конечно.

Я разговариваю с Ириной Павловной насчёт двух докладов, собираю тетради, отвечаю на вопросы первокурсницы, которая перепутала аудитории, а когда поворачиваюсь к нашему ряду, куртки Коршунова уже нет.

Объяснительной тоже.

— Он испарился, — сообщает Маша, убирая ноутбук в сумку. — Секунд двадцать назад. Думаю, через окно.

— Мы на третьем этаже.

— Для него это не препятствие. У таких людей отдельная страховка от последствий.

Я достаю телефон и открываю чат со Стасом. Переписка у нас короткая и очень содержательная.

Два месяца назад я написала:

“Пришли куратору фотографию паспорта до вечера.”

Он ответил:

“Пришлю тебе любую фотографию, крошка. Выбирай осторожнее.”

Я отправила:

“Паспорта.”

Он прислал фотографию обложки паспорта, лежащей на его голом животе.

Я тогда чуть не выронила телефон в суп.

С тех пор стараюсь формулировать запросы так, чтобы у этого больного не оставалось пространства для творчества.

Пишу:

“Объяснительная. До 15:45. На бумаге. С подписью. Без фотографий частей тела.”

Ответ приходит сразу:

“Жаль. Уже выбрал часть.”

Я глубоко вдыхаю.

Маша заглядывает через плечо.

— Что он написал?

— Ничего, что должно видеть человеческое общество.

— Покажи.

— Нет.

Телефон снова вибрирует.

“Буду на парковке через десять минут. Принеси лист.”

— Он ещё и командует, — возмущаюсь я.

— Зато сказал, где находится. Для Коршунова это уровень серьёзных отношений.

Я убираю телефон.

— Мне нужно отнести журнал в деканат.

— А у меня факультатив. Пойдём вместе до выхода.

Мы спускаемся на первый этаж. В коридоре много людей, возле гардероба очередь, из столовой пахнет выпечкой, и мой желудок сразу напоминает, что утром я выпила только чай. Я собираюсь зайти за булочкой после деканата, если Коршунов не заставит меня потратить обеденный перерыв на его четыре предложения.

Возле лестницы нас догоняет Денис Савельев с параллельного потока.

Он симпатичный. Высокий, хотя после Стаса все мужчины кажутся обычного человеческого размера, русые волосы, светлая рубашка, папка под мышкой. Мы несколько раз пересекались на общих лекциях, а на прошлой неделе я отправляла ему конспект для его группы.

— Соня, привет.

— Привет.

— Спасибо за материалы по процессу. Я сдал.

— Рада, что пригодились.

Он идёт рядом с нами к выходу, потом поправляет ремень сумки и спрашивает:

— Ты после пар домой?

— Сначала в деканат, потом домой.

— Может, кофе выпьем? Там возле остановки новое место открылось.

Маша рядом становится подозрительно тихой.

Я чувствую её взгляд сбоку. Вечером она будет утверждать, что вообще не слушала, но запомнит каждое слово, движение брови и форму стакана, если я соглашусь.

Денис мне нравится.

То есть он нормальный. Вежливый. Спокойный. Не отбирает ручки. Не называет меня крошкой. Не присылает паспорт на голом животе. Уже очень солидный набор достоинств.

— Можно, — отвечаю я. — Только мне нужно сначала передать документы.

Он улыбается.

— Тогда я подожду возле входа.

— Хорошо.

Мы выходим во двор.

Слева находится парковка преподавателей, справа — ряд машин студентов и мотоциклов. Чёрный байк Стаса стоит ближе всех к лестнице, будто обычные правила парковки тоже не распространяются на его богатую жизнь.

Сам Коршунов сидит на мотоцикле, одной ногой упираясь в асфальт. Куртка уже на нём, молния расстёгнута, в пальцах сигарета. Он разговаривает с каким-то парнем, потом замечает нас.

Сначала меня.

Потом Дениса рядом.

Взгляд меняется.

Всего на секунду.

Улыбка остаётся, поза тоже, но сигарета замирает возле его губ.

— Я на факультатив, — быстро говорит Маша и хватает меня за локоть. — Напишешь потом.

— Что написать?

— Всё.

Она уходит, даже не попрощавшись с Денисом.

Предательница номер два.

Стас спрыгивает с мотоцикла и направляется к нам. Медленно. Сигарету бросает в урну, хотя я ожидала, что он просто кинет её на землю и заставит экологию страдать вместе со всеми.

— Крошка, — произносит он, остановившись передо мной. — Лист принесла?

— Принесла.

Я достаю из папки чистый лист и ручку.

Он смотрит на Дениса.

— Савельев.

— Коршунов.

Здороваются они так, будто в прошлой жизни уже делили территорию.

— Вы знакомы? — спрашиваю я.

— Учимся в одном здании, — отвечает Денис.

— Иногда, — добавляет Стас. — Он чаще.

— Это заметно, — говорю я и протягиваю Стасу лист. — Пиши.

Он не берёт.

— Здесь?

— Да.

— На парковке?

— Ты сам назначил встречу на парковке.

— У меня руль вместо стола.

— Используй бак.

— Почерк испорчу.

— Не знала, что тебя это беспокоит.

Стас переводит взгляд на меня, потом на Дениса.

— Ты куда-то спешишь?

— В деканат. Потом пить кофе.

— С кем?

— Тебя это не касается.

— Со мной, — отвечает Денис, и я мысленно благодарю его за смелость. — Я подожду Соню у входа.

Стас смотрит на него.

Долго.

Мне становится неуютно, хотя ни один из них ничего больше не говорит. Денис первым отводит взгляд, будто вспомнил, что ему нужно проверить телефон.

— Пиши объяснительную, — повторяю я.

— Вечером.

— Ирина Павловна просила сегодня.

— Сегодня ещё не закончилось.

— Мне нужно передать её до четырёх.

— Тогда поедем.

Он кивает на мотоцикл.

Я смотрю на него.

Потом на байк.

Потом снова на него.

— Куда?

— Купим бумагу, я напишу. Отвезу тебя в деканат.

— У меня есть бумага.

— Здесь писать неудобно.

— Найди стол.

— У меня дома есть.

Денис рядом кашляет.

Я чувствую, как лицо начинает нагреваться.

— Я к тебе домой не поеду.

— Боишься?

— Зачем мне ехать домой к человеку, который не способен написать объяснительную без особых условий?

— Чтобы проконтролировать.

Он произносит это тем же тоном, каким утром сказал “проследи за мной”.

Гад. Специально ведь выводит меня.

— Я передам журнал без твоей объяснительной.

— Тогда скажу декану, что староста не дала мне лист.

— У меня два свидетеля.

— Савельев ничего не видел.

Стас снова смотрит на Дениса.

Тот напрягается.

Я замечаю это и хмурюсь.

— Стасик, — говорю особенно ласково, — бери лист и пиши.

Его челюсть двигается.

— Ты специально?

— Да.

— Хорошо.

Он наконец забирает у меня бумагу и ручку. Кладёт лист на сиденье мотоцикла, наклоняется и начинает писать. Быстро, крупно, без единой паузы.

Я стою рядом, сложив руки на груди.

Денис смотрит на часы.

— Соня, я тогда займу столик. Встретимся через двадцать минут?

— Да, хорошо.

Он улыбается мне и уходит.

Я провожаю его взглядом.

— Нет, — произносит Стас.

Я поворачиваюсь.

— Что?

Он продолжает писать.

— Кофе с ним не будет.

— С чего ты взял?

— Он не придёт.

— Ты ещё и будущее предсказываешь?

— Иногда.

— Занимайся объяснительной.

Он дописывает, ставит подпись и протягивает лист. Я читаю.

“Пропуски занятий связаны с личными обстоятельствами. Уважительных причин не имею. Обязуюсь закрыть пропущенные темы.”

Нормально.

Без издевательств.

Даже подозрительно.

— Спасибо, — говорю я.

— Пожалуйста, крошка.

Я убираю объяснительную в папку.

— И не называй меня так.

— Тебе подходит.

— Мне подходит моё имя.

— Его используют все.

— Это не повод изобретать мне другое.

Он берёт шлем с руля.

— Садись. Отвезу в деканат.

— Я дойду.

— Опоздаешь.

— До корпуса две минуты.

— Потом кофе.

— До кафе тоже две минуты.

Он смотрит на меня, и в глазах появляется что-то тёмное.

— Я сказал, его не будет.

— А я сказала, что это тебя не касается.

Стас надевает шлем на руль обратно и делает шаг ко мне. Я остаюсь на месте. Отступать некуда, позади мотоцикл, но даже если бы было куда, я бы не стала. Он и так слишком часто использует рост, взгляд и эту свою спокойную наглость как оружие.

— Ты плохо выбираешь мужчин, крошка.

— Я их вообще не выбираю. Мы идём выпить кофе.

— Он рассчитывает не на кофе.

— Это уже его расчёты.

— А твои?

— Мои тебя не касаются.

Стас наклоняется ближе. Голос становится тише.

— Касаются.

Сердце ударяет сильнее.

Я злюсь на него за это. За то, что он может одним словом изменить воздух между нами, заставить меня почувствовать каждый сантиметр разницы в росте и вспомнить все слухи о девушках, которых он меняет каждую неделю.

— Ты слишком много на себя берёшь, — произношу я спокойно.

— Обычно мне дают больше.

Щёки вспыхивают.

— Уверена, твои подружки счастливы. Иди радуй их.

Он смотрит на мои губы.

— Ревнуешь.

— Ты зациклился.

— Ты покраснела.

— Потому что ты говоришь пошлости посреди парковки.

— Я ещё ничего пошлого не сказал.

— И не надо.

Его усмешка становится медленнее.

— Боишься услышать?

— Я боюсь опоздать в деканат.

Я обхожу его, стараясь идти ровно и не ускоряться. До входа остаётся несколько шагов, когда за спиной раздаётся:

— Соня.

Он впервые за день называет меня по имени.

Я оборачиваюсь.

Стас стоит возле мотоцикла, держа мой телефон.

Мой.

Белый чехол с маленькой жёлтой наклейкой в углу.

Я сразу хватаюсь за карман пальто.

Пусто.

— Когда ты успел?

— Пока ты объясняла, что я не имею права интересоваться твоими планами.

— Верни.

Он поднимает экран.

Телефон разблокирован.

Господи.

Я не поставила новый пароль после того, как Маша утром попросила быстро показать ей расписание и ещё смеялась, что четыре единицы взломает даже ребёнок.

— Стас, верни телефон.

— Савельев пишет.

Я останавливаюсь.

— Ты открыл мои сообщения?

— Уведомление появилось само.

— И что?

Он читает вслух:

— “Сонь, прости, кофе не получится. Срочно нужно уехать”.

Я смотрю на экран.

Потом на него.

Стас гасит телефон и протягивает мне.

На лице спокойная усмешка.

— Я же сказал.

Я забираю телефон.

— Что ты ему сделал?

— Ничего.

— Он пять минут назад собирался меня ждать.

— Люди меняют планы.

— После разговора с тобой?

— Я с ним не разговаривал.

Это правда.

При мне.

Но тот взгляд между ними был слишком странным.

— Стас.

— Что?

— Ты угрожал ему раньше?

Усмешка исчезает.

Он смотрит на меня несколько секунд, затем берёт сигарету из пачки и зажимает между губами.

— Иди в деканат, крошка.

— Ответь.

— Опоздаешь.

— Я успею.

— Тогда нет смысла торопиться.

Он садится на мотоцикл и заводит двигатель. Рёв разносится по парковке, несколько человек оборачиваются. Я стою перед ним с телефоном в руке и чувствую, как внутри поднимается злость.

— Мы не договорили.

Стас надевает шлем, но забрало оставляет поднятым.

— Договорим позже.

— Когда?

Он смотрит прямо на меня.

— Когда ты сама придёшь и спросишь, почему рядом с тобой никто долго не задерживается.

У меня холодеют пальцы.

— Что это значит?

Он опускает забрало.

Мотоцикл срывается с места, оставляя меня посреди парковки с папкой, журналом и сообщением Дениса на экране.

А в голове остаётся одна фраза.

Почему рядом с тобой никто долго не задерживается.

Глава 2

Глава 2

До деканата я дохожу за две минуты.

Ещё минуту стою возле двери и пытаюсь привести лицо в нормальное состояние. Получается средне. Щёки всё ещё горячие, пальцы сжимают папку сильнее, чем требуется для переноски двадцати листов бумаги, а в голове крутится последняя фраза Коршунова.

Почему рядом с тобой никто долго не задерживается.

Никто.

Он сказал именно так.

Не Денис. Не “этот парень”. Никто.

У меня, между прочим, не было огромной толпы поклонников, которые каждую неделю выстраивались под окнами с цветами, стихами и справками от психиатра. Но несколько парней за последние два года действительно проявляли интерес.

На первом курсе Артём из соседней группы приглашал меня в кино. Потом внезапно написал, что решил сосредоточиться на учёбе. Очень убедительно, учитывая, что спустя три дня он выложил фотографии из клуба и пропустил две контрольные.

Прошлой весной Андрей из нашей группы начал провожать меня до остановки. Один раз принёс кофе. Через неделю перевёлся в другой институт. Все говорили, что из-за семейных обстоятельств.

Осенью мне писал первокурсник Дима. Смешной, милый, с вечно растрёпанными волосами. После второго разговора удалил переписку и перестал здороваться.

Я считала это обычной жизнью.

Люди передумывают. Влюбляются в других. Устают. Понимают, что девушка, которая просит не писать после одиннадцати вечера, потому что утром семинар, недостаточно весёлая для продолжения общения.

Теперь в каждом таком случае вдруг появилась высокая, наглая и очень богатая причина на мотоцикле.

Нет.

Я отказываюсь в это верить.

Коршунов просто сказал двусмысленную гадость, чтобы вывести меня из равновесия. Он любит так делать. Отбирает ручку, занимает чужое место, присылает паспорт на голом животе и ждёт, когда у меня начнёт дёргаться глаз.

Возможно, однажды он доведёт меня до преступления. Хорошо, что мы учимся на юридическом. Я хотя бы буду понимать, какой срок мне грозит.

Я стучу в дверь.

— Войдите, — слышится женский голос.

В кабинете декана прохладнее, чем в коридоре. Возле окна работает кондиционер, на подоконнике стоят две фиалки, а за большим столом сидит Светлана Борисовна, заместитель декана по учебной работе. Строгая женщина лет пятидесяти, с короткими светлыми волосами и привычкой смотреть поверх очков так, что любой студент сразу вспоминает все пропущенные пары с первого класса.

Я здороваюсь и подхожу к столу.

— Добрый день, Светлана Борисовна. Ирина Павловна попросила передать журнал и объяснительную Станислава Коршунова.

— Уже написал?

В её голосе звучит удивление.

Справедливое.

— Да.

Я протягиваю лист.

Светлана Борисовна читает текст, смотрит на подпись, затем поднимает глаза на меня.

— Без уважительных причин.

— Он так и сказал.

— Хотя бы честно. София, вы как староста сообщайте куратору, если пропуски продолжатся. Фамилия отца не даёт права игнорировать учебный процесс.

— Конечно.

Вот тут мне становится немного легче.

Значит, не все преподаватели готовы выдавать Коршунову оценки только за красивое лицо, правильную фамилию и умение цитировать Верховный суд после драки. Просто он действительно знает материал.

Что, если честно, раздражает ещё сильнее.

Было бы проще считать его богатым тупицей. Удобный образ. Плоский, понятный, без лишних вопросов. Но человек, который прогуливает недели и отвечает лучше меня после одной ночи подготовки, портит всю стройную систему ненависти.

— И ещё, София, — Светлана Борисовна снимает очки. — На следующей неделе начинается межфакультетский конкурс проектов. Куратор сказала, что вы собирались участвовать.

— Да. Я хотела подать заявку, если успею подготовить тему.

— Подайте. Победителям дадут рекомендацию на летнюю практику в юридический департамент “Альянса”.

Я выпрямляюсь.

“Альянс” — крупная компания, куда обычному студенту без связей попасть сложнее, чем Коршунову прийти на пару вовремя. У них оплачиваемая стажировка, реальные дела, хорошие рекомендации. Для меня это возможность летом не только получить опыт, но и заработать.

Стипендии хватает на проезд, учебники и часть домашних расходов. Мама никогда не просит помогать. Наоборот, каждый раз говорит, чтобы я тратила деньги на себя. А потом ходит в старом пальто третий сезон и утверждает, что оно “ещё совершенно хорошее”.

Совершенно хорошее пальто уже дважды пережило замену подкладки.

— Спасибо, Светлана Борисовна. Я обязательно подам заявку.

— Хорошо. Только конкурсный проект выполняется в парах. Список составит кафедра.

У меня внутри сразу становится тревожно.

— В парах?

— Да. Устная защита тоже совместная. Подробности объявят завтра на лекции Павла Аркадьевича.

— Поняла. Спасибо.

Я вежливо прощаюсь и выхожу в коридор.

Дверь закрывается.

И тут же за углом появляется Маша.

Я вздрагиваю.

— Ты откуда?

— Из естественной среды обитания любопытных подруг.

— У тебя факультатив.

— Перенесли на полчаса. Я решила проверить, не задушила ли ты Коршунова папкой по дороге.

Она заглядывает мне в лицо.

— Судя по выражению, пока только мысленно. Что он имел в виду?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Я правда не знаю. Он уехал.

— А Савельев?

Я показываю сообщение.

Маша читает, прищуривается и забирает у меня телефон.

— “Срочно нужно уехать”. Через семь минут после того, как Коршунов посмотрел на него лицом серийного убийцы.

— Стас сказал, что с ним не разговаривал.

— А ещё Стас сказал, что исправляется. Его слова надо проверять на полиграфе, детекторе лжи и святой воде.

— Он мог написать Денису раньше.

— Вот именно.

— Маша.

Она возвращает телефон.

— Напиши Савельеву и спроси прямо.

Я смотрю на экран.

— Это будет выглядеть странно.

— Странно выглядит Коршунов, который два года ведёт себя так, будто ты его личная территория, а ты только сейчас начала что-то замечать.

Я медленно поворачиваю голову.

— Что значит “два года”?

Маша моргает.

Слишком быстро.

— Ничего.

— Ты сейчас сказала конкретную вещь.

— Я имела в виду его прозвище. “Крошка”, все эти ручки, сел рядом…

— Он и раньше так себя вёл.

— Да.

— Ты что-то знаешь?

— Сонь, если бы я знала что-то важное, сказала бы.

Она отвечает уверенно, но взгляд на секунду уходит в сторону.

Я это замечаю.

Конечно.

Когда два года заполняешь журналы, проверяешь подписи и выясняешь, кто именно не сдал деньги на подарок преподавателю, начинаешь видеть людей, которые что-то скрывают. Особенно если этот человек — твоя подруга, которая при вранье всегда трогает серёжку.

Маша уже трогает.

— Ты сейчас держишь ухо, — говорю я.

Она сразу опускает руку.

— Оно чешется.

— У тебя ухо чешется только во время вранья и аллергии на клубнику. Клубники здесь нет.

— Господи, староста-следователь. Я просто слышала пару слухов.

— Каких?

— Обычных. Коршунов спрашивал у ребят, кто к тебе подходит. Один раз видел тебя с Андреем возле столовой и потом разговаривал с ним.

У меня внутри неприятно сжимается.

— Когда?

— Перед его переводом.

Коридор продолжает жить своей жизнью. Мимо нас проходят студенты, кто-то смеётся у окна, на первом этаже звенит звонок. А я стою возле деканата и думаю об Андрее, который однажды принёс мне кофе, на следующий день перестал садиться рядом, а через неделю забрал документы.

— Почему ты мне не сказала?

— Потому что я не знала, связано ли это. Андрей говорил про семейные обстоятельства. А спрашивать у Стаса, не выгнал ли он человека из института из-за тебя, мне хотелось примерно так же сильно, как проверять рукой, горячий ли утюг.

— Ты могла спросить меня.

— Ты тогда даже не замечала, что Коршунов смотрит на каждого парня возле тебя как на кандидата на срочное переселение.

— Он смотрит на всех одинаково противно.

— Нет.

Я замолкаю.

Маша тоже.

Вот это “нет” звучит очень уверенно.

— Я напишу Денису, — решаю я.

— Хорошо.

— И поговорю со Стасом.

— Плохо.

— Почему?

— Потому что он тебя бесит, ты его бесишь, а вместе вы разговариваете так, будто сейчас кто-то либо получит по лицу, либо начнёт целоваться. Я каждый раз боюсь угадать неправильно.

У меня вспыхивают щёки.

— Не говори глупости.

— Я наблюдательная.

— Ты любишь придумывать.

— А Коршунов любит смотреть на твой рот.

— Маша.

— Всё. Молчу. Иду на факультатив.

Она поднимает руки, разворачивается и уходит по коридору. Через три шага оборачивается.

— Только не ходи к нему одна.

— Я собираюсь поговорить в университете.

— Отлично. Тут много камер.

— Маш!

— Уже ушла.

Я смотрю ей вслед.

Потом открываю переписку с Денисом.

Пишу:

“Всё хорошо? Ты резко ушёл.”

Сообщение прочитано через минуту.

Ответа нет.

Через пять минут я добавляю:

“Это связано со Стасом Коршуновым?”

Две синие галочки.

Тишина.

Чудно.

Я стою в коридоре с телефоном в руке и начинаю чувствовать себя человеком, который только что обнаружил под красивым ковром люк. Можно пройти мимо. Можно сделать вид, что ничего не заметила. Можно открыть и посмотреть, сколько проблем туда сложили без моего разрешения.

К сожалению, я никогда не умела оставлять незаполненные графы.

Домой я приезжаю около шести.

Мы с мамой живём в небольшой двухкомнатной квартире на окраине. От университета сорок минут на автобусе, если пробки умеренные и водитель не решит собирать на каждой остановке всех людей города. Сегодня дорога занимает час. Я успеваю перечитать конспект, ответить в общий чат, отправить Кириллу тему доклада и три раза проверить переписку с Денисом.

Он так и не отвечает.

Мама стоит на кухне и режет овощи для салата. На ней домашняя футболка и фартук с лимонами, волосы собраны в низкий хвост. Услышав дверь, она выглядывает в коридор.

— Сонечка, ты пришла?

— Да, мам. Сейчас руки помою.

— Как день?

Я снимаю пальто, аккуратно вешаю на крючок и ставлю обувь к стене.

— Нормально. Много дел в деканате.

Говорить маме о Коршунове, Денисе и возможном тайном изгнании мужчин из моей жизни сейчас не хочется. Она сначала будет слушать спокойно. Потом спросит фамилию Стаса. Потом вспомнит, что видела её в новостях рядом с крупной строительной компанией. Потом начнёт переживать, что богатый хулиган на мотоцикле опасен для её дочери.

И будет права.

Это особенно неудобно.

Я мою руки и возвращаюсь на кухню. На столе уже стоят тарелки, пахнет запечённой курицей и чесноком. Желудок тут же вспоминает, что обещанную булочку я так и не купила.

Коршунов украл у меня обеденный перерыв, свидание с кофе и, возможно, нескольких потенциальных мужчин.

Очень продуктивный человек.

— Устала? — спрашивает мама.

— Немного.

— Садись. Я сама закончу.

— Давай помогу.

Я беру огурец и начинаю резать. Мама смотрит на меня сбоку.

— Что-то случилось?

— Нет.

— Соня.

У всех близких людей есть свой особый тон, после которого врать становится стыднее. У мамы он мягкий. Из-за этого ещё хуже.

— Один человек в университете меня раздражает.

— Преподаватель?

— Студент.

Она улыбается.

— Тогда всё серьёзно.

— Мам.

— Что? Преподаватели раздражают оценками. Студенты обычно чем-то интереснее.

— Он прогуливает пары, мешает мне вести журнал, говорит глупости и ведёт себя так, будто весь университет принадлежит его семье.

— Принадлежит?

— Нет. Хотя его отец входит в попечительский совет.

— Понятно.

Она кладёт нарезанные помидоры в миску.

— И чем он раздражает тебя сегодня?

— Полез в мою личную жизнь.

— Как?

Я некоторое время молчу.

Объяснять без деталей трудно. С деталями ещё хуже. Если я скажу, что Стас мог угрозами отгонять от меня парней, мама сразу спросит, почему он это делает. А ответа, который не звучит пугающе, у меня нет.

— Решил, что может выбирать, с кем мне общаться.

Мама хмурится.

— Это нехорошо.

— Знаю.

— Ты ему сказала?

— Да.

— И?

— Он уехал на мотоцикле.

Она поджимает губы.

— Очень зрелое поведение.

— У него вообще зрелость включается выборочно.

— Тогда держись подальше.

Я киваю.

Правильный совет.

Логичный.

Выполнимый.

Кроме маленькой детали: завтра кафедра должна распределить пары для конкурсного проекта, а в моей жизни действует какой-то закон, по которому худшее развитие событий всегда находит меня даже без адреса.

Я пока не знаю, насколько точно сработает этот закон.

Утром Денис всё-таки отвечает.

В семь сорок две.

Я уже стою на остановке, придерживая одной рукой папку, другой телефон. На мне светло-жёлтая блузка, тёмная юбка ниже колена и короткое пальто. Ветер лезет под воротник, автобус задерживается, а сообщение на экране состоит из одной строчки.

“Соня, давай не будем это обсуждать.”

Я читаю дважды.

Потом пишу:

“Стас тебе угрожал?”

Ответ приходит сразу.

“Нет.”

Через несколько секунд ещё один:

“Просто кофе был плохой идеей.”

Вот ведь.

Если человек хочет сделать ситуацию менее подозрительной, ему стоит выбрать что-то убедительнее, чем внезапное прозрение в семь утра.

Я набираю:

“Почему?”

Денис долго печатает.

Точки появляются, исчезают, появляются снова.

В итоге приходит:

“Коршунов сказал, что ты занята.”

У меня холодеют пальцы.

“Чем?”

“Им.”

Я смотрю на экран.

Ветер треплет волосы, рядом женщина ругается по телефону на автобус, а я стою и пытаюсь понять, каким образом оказалась “занята” человеком, с которым у меня из общих вещей только группа, взаимное раздражение и официальный журнал.

“Когда он это сказал?”

Денис снова молчит.

Я звоню.

Он сбрасывает.

Через секунду пишет:

“Соня, без обид. Я не хочу проблем. Спроси у него сама.”

И выходит из сети.

Прекрасно.

Именно это я и собираюсь сделать.

Очень спокойно.

Уважительно.

В рамках закона.

Я даже постараюсь не использовать журнал как тупой предмет.

Стаса нет на первой паре.

Разумеется.

Я сижу рядом с Машей, записываю лекцию Павла Аркадьевича и каждые несколько минут смотрю на дверь. Маша замечает на третий раз.

— Ждёшь?

— Хочу поговорить.

— Это и называется ждать.

— Нет.

— Хорошо. Ты агрессивно контролируешь вход.

Я игнорирую её.

Павел Аркадьевич читает гражданский процесс. Ему около сорока, он всегда ходит в тёмных костюмах, говорит спокойно и не повышает голос даже тогда, когда студент путает истца с ответчиком. От этого стыдно в два раза сильнее.

Сегодня он заканчивает тему раньше звонка, закрывает ноутбук и берёт со стола список.

— Теперь о конкурсном проекте. Участие обязательно для тех, кто претендует на повышенную стипендию и рекомендации на летнюю практику.

Я выпрямляюсь.

Вот оно.

— Проект рассчитан на шесть недель. Каждая пара получает материалы корпоративного спора и готовит две позиции: истца и ответчика. Итоговая защита пройдёт в форме учебного судебного заседания. Оценка общая.

По аудитории проходит недовольный шорох.

Кто-то сразу начинает договариваться с друзьями. Маша толкает меня локтем.

— Мы вместе.

— Список составляет кафедра.

— Тогда будем давить на кафедру морально.

Павел Аркадьевич продолжает:

— Пары уже распределены. При составлении учитывались текущая успеваемость, навыки устной защиты и способность работать с документами. Менять партнёров нельзя.

У меня появляется плохое предчувствие.

Очень ясное.

Такое же бывает, когда видишь в автобусе свободное место, подходишь ближе и замечаешь на сиденье мокрое пятно. Вроде ничего ещё не случилось, но жизнь уже приготовила неприятность.

Павел Аркадьевич начинает читать фамилии.

Маша попадает с Кириллом.

Она медленно поворачивает ко мне голову.

— Я погибла.

— Он хорошо выступает.

— Он пришлёт мне презентацию с фотографией торса.

— Попроси без частей тела.

— У тебя есть опыт?

Я успеваю только взглянуть на неё, когда дверь аудитории открывается.

Входит Стас.

На этот раз опаздывает на сорок минут. В чёрной толстовке, джинсах, с ключами от мотоцикла в руке. Свежей царапины на лице уже нет, зато на нижней губе появился небольшой порез.

Павел Аркадьевич замолкает.

Стас останавливается у двери.

— Доброе утро, Павел Аркадьевич. Простите за опоздание.

Очень вежливо.

Если не знать, что он способен угрожать людям до отмены кофе, можно решить, что перед нами воспитанный студент.

— Садитесь, Коршунов. Ваше появление совпало с распределением конкурсных пар.

— Тогда судьба.

Он оглядывает аудиторию.

Находит меня сразу.

Конечно.

И идёт к нашему ряду.

Маша собирает вещи ещё до того, как он подходит.

— Я пересяду к своей будущей жертве, — шепчет она. — Удачи.

— Маша.

— Что? Он всё равно сядет сюда. Я сохраняю жизнь.

Она уходит к Кириллу.

Стас опускается рядом со мной, кладёт ключи на стол и наклоняется к моему конспекту.

— Скучала?

— Нет.

— Врёшь. Дверь взглядом прожгла.

— Я хотела поговорить.

— После пары.

— Сейчас.

— Павел Аркадьевич обидится.

Я смотрю на преподавателя.

Он действительно продолжает читать список.

Приходится замолчать.

Стас откидывается на спинку стула и вытягивает ноги. Ведёт себя спокойно, будто утром не выяснилось, что он объявляет меня своей людям, которые пытаются пригласить меня на кофе.

Я открываю телефон под столом и показываю ему сообщение Дениса.

“Коршунов сказал, что ты занята. Им.”

Стас читает.

Уголок его губ поднимается.

Вот же гад.

Я печатаю в заметках:

“Объясни.”

Он забирает телефон из моей руки.

Снова.

Я тут же тянусь за ним, но Стас поднимает аппарат выше. Для него это лёгкое движение. Для меня попытка достать телефон превращается в публичную демонстрацию разницы в росте.

Я прекращаю.

Иначе ещё встану на стул. Тогда Маша умрёт от счастья, а вся группа решит, что староста пытается обыскать мажора прямо на лекции.

Стас набирает ответ и возвращает мне телефон.

“Он понял правильно.”

Я читаю.

Смотрю на него.

Печатаю:

“Я тобой не занята.”

Он берёт мою ручку и прямо на полях конспекта пишет крупно:

“Пока.”

У меня сводит челюсть.

Я вырываю ручку.

— Стасик, — произношу тихо.

Он поворачивает голову.

В глазах появляется предупреждение.

— Аккуратнее, крошка.

— Ты не имеешь права говорить людям, что я с тобой.

— Я не говорил, что ты со мной.

— Ты сказал, что я занята тобой.

— Это разные вещи.

— Для Дениса — нет.

— Савельев быстро соображает.

— Ты ему угрожал?

— Нет.

— Тогда почему он боится проблем?

Стас наклоняется ближе. Я чувствую запах табака и холодного воздуха от его толстовки.

— Потому что он умнее, чем выглядит.

— Это не ответ.

— Другого пока не будет.

Я сжимаю ручку.

— Ты вмешиваешься в мою жизнь.

— Да.

Настолько прямой ответ сбивает меня сильнее, чем ложь.

— Зачем?

Он смотрит на мой рот.

Спокойно.

Долго.

У меня снова нагреваются щёки, и я злюсь уже на собственное лицо. Можно было хотя бы один раз не выдавать реакцию человеку, который питается моим смущением.

— Потому что могу, — отвечает он.

— Плохая причина.

— У меня есть другая.

— Какая?

— Тебе рано знать.

Я едва не смеюсь от возмущения.

— Ты слышишь себя? Это звучит ненормально.

— Я и не говорил, что нормальный.

Павел Аркадьевич произносит мою фамилию.

Я сразу поворачиваюсь к кафедре.

— Лебедева София и…

Он делает короткую паузу, сверяясь со списком.

Моё плохое предчувствие довольно садится рядом и готовит чай.

— …Коршунов Станислав.

В аудитории раздаются смешки.

Маша закрывает лицо ладонью.

Я смотрю на преподавателя.

Потом на Стаса.

Он даже бровью не ведёт. Сидит рядом, крутит между пальцами мои же ключи от шкафчика, которые каким-то образом успел снять с края папки.

— Павел Аркадьевич, — обращаюсь я уважительно, поднимая руку. — Простите, можно уточнить?

— Да, София.

— У нас со Станиславом сильно отличается отношение к посещаемости и срокам. Я переживаю, что это отразится на результате. Можно рассмотреть другую пару?

По аудитории становится тише.

Стас перестаёт крутить ключи.

Павел Аркадьевич смотрит сначала на меня, потом на него.

— Именно поэтому вы работаете вместе. Вы сильны в письменной подготовке и систематизации. Коршунов хорошо выступает, быстро анализирует материалы и умеет спорить. Проект требует обоих навыков.

— Я понимаю. Просто оценка общая.

— Это практическая часть задания. В реальной работе вы не всегда сможете выбирать коллег. Учитесь договариваться.

— Хорошо, Павел Аркадьевич.

Я сажусь.

Спорить дальше было бы невежливо и бессмысленно. Преподаватель уже решил.

Стас кладёт мои ключи на тетрадь.

— Расстроилась?

— У меня есть причины.

— Я получил пятёрку.

— И пять пропусков.

— Баланс.

— Проект важен для моей стипендии.

— Значит, будешь стараться.

Я поворачиваюсь к нему.

— Мы оба будем.

Он смотрит с ленивым интересом.

— Командуешь?

— Обсуждаю условия.

— Тогда обсуждай красивее.

— Станислав, — произношу спокойно, хотя внутри уже хочется ударить его папкой, — проект составляет сорок процентов итоговой оценки. Защита совместная. Если ты не собираешься работать, скажи сразу. Я обращусь к Павлу Аркадьевичу письменно и попрошу зафиксировать отказ.

Он медленно наклоняется ближе.

— А если собираюсь?

— Тогда сегодня вечером составим план и распределим задачи.

— Сегодня я занят.

— Завтра.

— Тоже.

— Когда ты свободен?

— Ночью.

— Я ночью сплю.

— Исправим.

Щёки снова горят.

— Проектом будем заниматься в университете или библиотеке.

— Боишься остаться со мной одна?

— Я берегу нервы.

— Свои?

— Твои. Вдруг я всё-таки не выдержу.

Он усмехается и забирает папку с материалами, которую помощница преподавателя передаёт по рядам.

На обложке указаны наши фамилии.

Лебедева С. А. — Коршунов С. И.

Стас открывает первый лист, быстро просматривает фабулу дела и переворачивает страницу. Я наблюдаю против воли. Его взгляд движется по строкам быстро, без обычной ленцы. На третьем листе он останавливается.

— Здесь ошибка, — говорит он.

— Где?

Он закрывает папку.

— Потом.

— Какая ошибка?

— Существенная.

— Покажи.

— Ты же хотела работать в библиотеке.

— Стас.

Он кладёт ладонь на папку, не давая мне открыть.

— Попроси.

— Я уже попросила.

— Красивее.

Я смотрю на его руку. На сбитые костяшки, длинные пальцы, тёмные часы на запястье. Он специально держит папку так, чтобы я не могла забрать её без борьбы.

Манипулятор.

Псих.

Будущая причина моего нервного срыва.

— Пожалуйста, покажи ошибку, — произношу я.

— Имя.

Я медленно вдыхаю.

— Пожалуйста, Стасик.

Его взгляд становится жёстче.

— Ты когда-нибудь доиграешься.

— После проекта.

Звонок прерывает нас.

Студенты начинают вставать. Павел Аркадьевич напоминает, что предварительный план нужно отправить через четыре дня. Маша уже идёт к нам, но Стас поднимается первым, берёт папку и засовывает под мышку.

— Верни материалы.

— Они общие.

— Тогда оставь мне копии.

— Сделаю.

— Когда?

— Сегодня вечером.

— Ты сказал, что занят.

Он наклоняется ко мне, пока вокруг шумит группа, двигаются стулья и люди выходят в коридор.

— Для тебя найду время, крошка.

— Как великодушно.

— Адрес знаешь?

Я хмурюсь.

— Какой адрес?

— Мой.

— Мне он не нужен.

— Понадобится.

— Мы не будем работать у тебя дома.

— Посмотрим.

Он отходит.

Я хватаю его за рукав.

Это происходит раньше, чем успеваю подумать.

Стас останавливается.

Смотрит сначала на мою руку, потом мне в лицо.

Я сразу отпускаю ткань.

— Папку оставь, пожалуйста.

Он поворачивается ко мне полностью. Людей вокруг уже меньше. Маша задерживается в нескольких шагах, Кирилл зовёт её к выходу, но она делает вид, что ищет что-то в сумке и слушает нас всеми органами.

— Она тебе нужна? — спрашивает Стас.

— Да.

— Тогда забери.

Он держит папку у своей груди.

Очень высоко.

Я молча смотрю на него.

— Это несерьёзно.

— Я серьёзен.

— Ты снова пользуешься ростом.

— Пользуйся своим.

— Каким образом?

Его взгляд опускается ниже.

Медленно.

К моей груди, талии, ногам.

Потом возвращается к лицу.

— Найдём.

Я вспыхиваю.

— Отдай.

— Вечером.

— Я не приеду к тебе.

— Тогда останешься без материалов.

— Я напишу преподавателю.

— Пиши.

— Он заставит тебя вернуть.

— Верну. Завтра.

— План через четыре дня.

— Успеешь.

Я стискиваю зубы.

Он наслаждается.

Не скрывает этого. В глазах ленивое удовольствие, будто перед ним любимая игра, правила которой известны только ему.

Телефон в моей руке вибрирует.

Сообщение от неизвестного номера.

Я опускаю взгляд.

“Соня, это Андрей. Маша дала твой номер. Ты спрашивала про мой перевод. Не пиши Коршунову, что мы разговаривали.”

У меня внутри всё обрывается.

Следующее сообщение приходит сразу.

“Я перевёлся из-за него.”

Я медленно поднимаю глаза.

Стас стоит передо мной с нашей общей папкой в руке.

Смотрит на экран моего телефона.

И улыбается.

— Ну вот, — говорит он тихо. — Начала задавать правильные вопросы.

Глава 3

Глава 3

Я смотрю на сообщение Андрея.

Потом на Стаса.

Он стоит передо мной с нашей папкой под мышкой и выглядит слишком довольным для человека, которого только что обвинили в вынужденном переводе студента. Будто это не повод вызвать охрану, декана и кого-нибудь с опытом общения с трудными подростками, а удачно решённая задача.

— Что ты сделал? — спрашиваю я.

Мой голос звучит спокойно.

Очень хорошо.

Внутри у меня уже начинается заседание чрезвычайной комиссии. В повестке один вопрос: каким предметом безопаснее ударить Коршунова, чтобы потом самой не отчислиться с юридического факультета.

— Конкретнее, крошка.

— Андрей написал, что перевёлся из-за тебя.

— Значит, память у него ещё работает.

Я медленно опускаю телефон.

— Ты признаёшь?

— А смысл отрицать?

Рядом со мной Маша перестаёт делать вид, что ищет что-то в сумке. Кирилл уже ушёл к двери, остальные студенты выходят из аудитории, но несколько человек задерживаются в проходе. Уши у всех внезапно становятся очень занятыми.

Мне совсем не хочется устраивать разборку при половине группы.

— Выйдем, — говорю я.

Стас чуть приподнимает бровь.

— Приглашаешь?

— Хочу поговорить без зрителей.

— Я согласен на любую формулировку.

Я забираю сумку, киваю Маше, чтобы она не шла следом, и направляюсь в коридор. Она кивает в ответ, а сама через три секунды выходит за нами.

Преданная дружба во всей красе.

Стас идёт рядом. Шаг у него широкий, спокойный. Мне приходится двигаться быстрее, чтобы он не ушёл вперёд, но я отказываюсь бежать за ним по коридору. Пусть подстраивается. Рост сто восемьдесят семь не даёт человеку право перемещаться по университету с шестиметровым шагом.

Он замечает, что я отстаю, и замедляется.

Конечно.

Замечает он всё.

Мы сворачиваем к запасной лестнице. Здесь тише. Пары уже начались, возле окон пусто, слышно только голоса из закрытых аудиторий и гул вентиляции. Я останавливаюсь у подоконника и поворачиваюсь к нему.

Маша встаёт за углом.

Её тень видна на полу.

Я не выдаю.

Пусть слушает. Если Коршунов сейчас признается в похищении трёх студентов и уничтожении их документов, у меня хотя бы будет свидетель.

— Рассказывай, — требую я.

— Что именно?

— Почему Андрей перевёлся.

Стас прислоняется плечом к стене и достаёт из кармана телефон. Спокойный. Ленивый. С папкой нашего проекта под рукой. Я уже начинаю ненавидеть эту папку. Она провела с ним двадцать минут и тоже стала частью его манипуляций.

— Он продавал курсовые, — отвечает Стас.

Я моргаю.

— Что?

— Писал работы за деньги. Ещё торговал готовыми ответами к зачётам. Один преподаватель пользовался одним паролем для всех файлов. Андрей его подобрал и два месяца кормил половину потока заданиями.

— Откуда ты знаешь?

— Купил у него ответы.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня.

— Ты купил ответы?

— Да.

— Зачем?

— Хотел проверить.

— И?

— И записал разговор с ним на диктофон. Для шантажа.

Он говорит это буднично. Будто не устроил оперативный эксперимент посреди университета, а заказал кофе и убедился, что молоко свежее.

— Шантажа? Почему ты просто не передал запись декану?

— Мне не нужно было, чтобы его отчислили.

— Тогда чего ты хотел? — спрашиваю, так как теряю нить его логики.

Стас убирает телефон обратно в карман.

— Чтобы он перевёлся. Сам.

— Зачем? — спрашиваю, как заевшая пластинка.

— Затем, чтобы он перестал ходить за тобой.

В коридоре становится тихо. А я понимаю всё меньше и меньше логику Стаса.

— Мы так-то учились в одной группе. Знаешь ли, люди иногда ходят по одним коридорам. Это норма.

— Он ждал тебя после пар. Носил кофе. Трогал.

Я хмурюсь. Потому что не помню, чтобы меня Андрей трогал. Заметив мою реакцию и, словно, читая мои мысли, Стас добавляет:

— Он опустил ладонь тебе на плечо в столовой. Ты тогда еще тарелку с супом уронила.

Я напрягла память, пытаясь вспомнить этот момент. Но хоть убейте - не помнила.

— Во всяком случае, рука на плече – это не преступление, — заявляю хмуро.

— Ага, — кивает он. — Но мне всё равно не понравилось.

Господи.

Вот и вся правовая база.

Статья первая Уголовного кодекса Станислава Коршунова: всё, что ему не понравилось, подлежит немедленному устранению.

— То есть… — я делаю глубокий вдох, — ты поэтому вынудил его уйти?

— Я дал ему выбор.

— Какой?

— Перевестись самому или дождаться, когда запись попадёт к декану, будет занесена в его личное дело, а затем последует исключение.

— Это шантаж.

— Я так изначально и сказал. Что сделал запись для шантажа.

Он даже не пытается смягчить.

А я зависаю. Просто смотрю на него и чувствую, как злость становится холоднее. С обычным нахальством ещё можно спорить. Можно назвать его Стасиком, забрать ручку, поставить пропуск. Но это уже другое. Он полез в чужую жизнь, нашёл слабое место и спокойно надавил.

Просто потому что ему что-то не понравилось.

Всё. Можно закрывать юридический факультет. Право больше никому не нужно. Есть Коршунов и его желания.

— Из-за тебя в стенах универа всё меньше и меньше нормальных парней становится.

— Андрей и нормальный? — он приподнимает бровь.

— По-нормальнее тебя будет точно. — сообщаю ему.

— Еще скажи, что он понравился тебе.

Вообще-то нет, но я зачем-то ляпаю:

— Да. Он хороший парень.

Взгляд Стаса сразу же становится каким-то холодным.

— Не ври.

— Я не вру.

— Врешь, крошка. Ты не смотрела на него так.

— Так, это как?

Его взгляд опускается на мои губы.

Медленно.

Я сразу чувствую, как нагревается лицо, и ненавижу себя за эту реакцию. Мало мне того, что он выселяет мужчин из моего окружения. Теперь ещё организм решил вести себя так, будто передо мной не опасный манипулятор, а причина улучшить кровообращение в щеках.

— Как на мужчину, которого хочешь, — говорит он.

Я сглатываю.

За углом Маша очень тихо ударяется обо что-то.

Мы оба слышим.

Стас поворачивает голову.

— Выйди, — бросает он.

Маша появляется из-за стены с достойным лицом человека, который просто гулял по запасной лестнице во время пары.

— Я искала туалет.

— Он на другом этаже.

— Значит, плохо искала.

Стас смотрит на неё.

— Иди.

— Я подругу одну не оставлю.

— Маша, всё хорошо, — произношу я.

— Нет, вообще-то. Он признался, что угрозами выселил Андрея из института.

— Он продавал курсовые, — лениво напоминает Стас.

— А ты святой мститель образования?

— Нет.

— Тогда с чего…

— Маш, пожалуйста, — перебиваю я. — Подожди меня возле аудитории.

Она смотрит на меня.

Потом на Стаса.

— Если через пять минут тебя там нет, я зову Павла Аркадьевича.

— Зови сразу декана, — советует Стас.

— С радостью.

Она уходит, но медленно. Несколько раз оборачивается. Я жду, пока дверь в конце коридора закроется, и снова смотрю на Стаса.

— Больше так не делай.

— Как?

— Не вмешивайся в моё общение. Не угрожай людям. Не говори им, что я занята тобой. Я сама решаю, с кем встречаться, пить кофе и разговаривать. — заявляю я строго. — Услышал?

— Хорошо, — соглашается он быстро.

Я даже теряюсь.

— Хорошо?

— Да. Я тебя услышал.

Звучит подозрительно легко.

— Значит, перестанешь так делать?

— Нет.

Я сжимаю ремешок сумки.

— Тогда зачем сказал “хорошо”?

— Ты просила услышать. Я услышал.

— А еще я попросила прекратить.

— Этого не обещал.

Мне хочется ударить его чем-то тяжелым по голове. Но я сдерживаюсь. И пытаюсь занести в его голову здравую мысль:

— Слушай, я понимаю, что у богатеньких свои причуды и обычных развлечений тебе уже недостаточно. Но я не твоя игрушка, Стас, а живой человек. Не нужно за мой счет развлекаться.

Он молча отталкивается от стены и подходит ближе. Между нами остаётся меньше шага. Приходится максимально сильно запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо, а это всегда раздражает. Я чувствую себя человеком, который пытается отчитать фонарный столб за нарушение личных границ.

А он всё смотрит и смотрит. Молча.

— Может быть уже что-то скажешь? — спрашиваю хмуро.

— Ага. Скажу, — он делает паузу. А затем добивает меня: — Ты больше не будешь общаться с Савельевым.

Я снова зависаю. И единственное на что у меня хватает слов, это на вопрос:

— Ты придурок?

— А похож? — он издает смешок.

— Очень. — киваю. — Потому что я тебе говорю одно, а ты меня не слышишь.

— Я тебя прекрасно слышу, крошка.

У меня дергается в нервном тике глаз. А он продолжает:

— Это ты меня не слышишь.

Господи… Дай мне сил.

— Я буду общаться и с Савельевым. И со всеми, с кем захочу. Усек?

Да, терпение у меня лопнуло.

— Нет.

— Твои проблемы.

— Проблемы будут у Савельева.

Он произносит это таким голосом. Что у меня по коже бежит холодок.

— Что у тебя на Дениса? — спрашиваю, тяжело сглатывая.

— Ничего.

— Тогда почему ты сказал, что у него будут проблемы?

— Спроси у него.

— Он не отвечает.

— Значит, не хочет.

— После твоего вмешательства! — не выдерживаю и повышаю голос. Потому что меня бесит сам факт того, что Стас развлекается за мой счет. Не дает мне жить. Для него это обычная развлекуха. А моя жизнь портится. — Лучше посвяти себя учебе, а не моим парням!

— У тебя нет парней, Соня. И не будет.

Он произносит это тихо. В голосе появляется раздражение. Настоящее. До этого он играл, наблюдал, развлекался моей злостью. Теперь веселье ушло.

Но и я не из робкого десятка.

Я делаю шаг к нему, сама сокращая расстояние. При моём росте угрожающе это вряд ли выглядит, но я хотя бы не отступаю.

— Послушай меня внимательно, Стас. Твоя фамилия, деньги и привычка давить на людей не дают тебе права распоряжаться моей жизнью. Я не одна из девушек, с которыми ты проводишь неделю, а потом перестаёшь здороваться. Можешь командовать ими, если они согласны. Со мной это не работает.

Он смотрит сверху.

Лицо становится спокойнее.

Хуже всего, когда Стас успокаивается именно так. Взгляд тяжелеет, губы едва заметно изгибаются, а у меня внутри возникает ощущение, что я только что сама открыла дверь туда, куда заходить не собиралась.

— Ты права, — говорит он.

— Хорошо.

— Ты не одна из них.

— Я это и сказала.

— Я тоже.

Его глаза снова опускаются к моим губам. Он смотрит и молчит. Мне становится максимально некомфортно. Хочется отгородиться от него чем-то. Но, к счастью, он сам это делает.

— Проект, крошка.

И он поднимает папку между нами.

Проект?..

О.

Оооо.

Вот же!

Я едва не забыла о ней из-за всех этих дурацких разговоров.

— Спасибо, что напомнил, —- говорю без капри благодарности. И пытаюсь забрать папку, но он быстро поднимает руку.

Господи… Как же я устала от его игр.

— Сегодня вечером отправлю копии тебе, — сообщает он с ухмылкой.

— Мы должны вместе составить план, — напоминаю.

— Составляй.

— В одиночку?

— Ты же привыкла всё делать сама.

У меня снова дёргается глаз.

— Это вообще-то совместная работа.

— Поздравляю.

Я делаю медленный выдох сквозь зубы.

Нет, я его точно когда-то убью.

— Если ты не будешь мне помогать, я сообщу Павлу Аркадьевичу, что ты отказался от проекта.

— Сообщай, — он пожимает плечами.

— Думаешь, фамилия снова спасёт?

— Думаю, ты не захочешь лишиться рекомендации из-за того, что не смогла договориться с одним партнёром.

Я морщусь.

Потому что он попал точно.

Павел Аркадьевич прямо сказал, что проект проверяет умение работать в паре. Если я прибегу жаловаться в первый же день, это будет выглядеть так, будто я не умею решать конфликт. А Коршунов спокойно скажет, что готов работать, просто мы ещё не согласовали время.

Манипулятор.

Он уже просчитал.

— Ты специально создаёшь проблему, чтобы потом предложить решение? — спрашиваю я.

— Умная девочка.

— Не называй меня девочкой.

— Крошкой можно?

— Нет.

— Буду. Ты ведь такая низенькая.

Он указывает себе на грудь, намекая на мой рост. Потом еще раз издает хмык и проходит мимо меня, собираясь уйти.

Псих-переросток!

— Папку оставь, — требую я.

Стас останавливается у двери и оборачивается.

— Вечером, Соня.

Снова имя.

И снова звучит так, будто это он его придумал.

— Во сколько?

— Когда освобожусь.

— Конкретное время.

— Любишь точность?

— Да.

— В десять.

— Поздно.

— Для тебя?

— Для работы.

Его усмешка возвращается.

— В десять ты получишь материалы. А если будешь хорошо себя вести, ещё и мои замечания.

— Оставь замечания себе.

— Уже оставил одно.

— Какое?

Стас открывает дверь.

— Савельев тебе не подходит.

И уходит.

Я несколько секунд смотрю на закрывшуюся дверь.

Потом медленно выдыхаю.

Кажется, к окончанию проекта я поседею…

— Он псих, — заключает Маша, когда я пересказываю разговор.

Мы сидим в столовой за дальним столиком. Передо мной тарелка гречки с котлетой, перед Машей две булочки, кофе и шоколадный батончик.

— Это я уже поняла.

— Нет, Сонь. Не поняла. Он не обычный “смешной мажор с тараканами”. У него в голове отдельное государство. Он выдаёт визы, депортирует парней и сам решает, кто может приближаться к границе.

— Классная формулировка. Надо запомнить.

— Можешь использовать в заявлении.

Я размешиваю гречку вилкой.

Есть хочется, но после разговора со Стасом аппетит стал странным. Вроде желудок пустой, а внутри всё занято злостью.

— Андрей продавал курсовые, — говорю я.

— И что?

— Это важно.

— Для декана — да. Для вопроса, почему Коршунов полез разбираться с твоей личной жизнью, — нет.

— Он сказал, что Андрей меня трогал.

Маша замирает с булочкой у рта.

— Когда и где?

— Не помню. Но со слов Стаса - в столовой и за плече.

Она медленно опускает булочку.

— Соня… — тянет с опаской подруга.

— Что?

— Коршунов на тебе помешан.

— Не неси бред.

— Это не бред. Иначе почему он заметил, что тебя Андрей трогал за плече? Еще и запомнил то, что ты не запомнила.

Я открываю рот.

Закрываю.

Вот.

Хороший вопрос.

Мы стояли у столовой. Там было много людей. Стас мог проходить мимо. Мог сидеть у окна. Мог увидеть случайно.

Но почему запомнил?

— Он наблюдательный, — говорю я единственную причину, которая меня устраивала.

— За тобой.

— За всеми.

— Нет.

Опять это её уверенное “нет”.

Я тяжело вздыхаю.

— Есть еще аргументы?

Маша отпивает кофе.

— Есть. За мной, к примеру, он вообще не смотрит. Я могу прийти в аудиторию в костюме банана, сесть ему на парту и начать петь гимн. Он спросит, где ты.

— Ты преувеличиваешь.

— В прошлом месяце я просила у него зажигалку.

— Ты ведь не куришь…

— Лене нужна была.

— И?

— Так вот он меня проигнорировал. Сидел в наушниках и даже не удосужился их снять. Хотя я стояла рядом.

— Он спал с открытыми глазами, — решаю пошутить.

Но подруга не улавливает мой юмор, продолжая:

— Я даже рукой до него дотронулась.

— И? — снова уточняю.

— И он снял наушник!

— Ну вот. А говоришь, что не удосужился снять.

— А когда удосужился, посмотрел на меня с недовольством и таких ледяным голосом спросил: “Че хочешь?”. Я так растерялась, что и забыла, что хотела. Настолько он ледяным голосом это спросил.

— Настроения. может, не было.

— Допустим, — соглашается со мной Маша. — А фотография? Его фотографии паспорта на животе? Что ты об этом скажешь?

— Это его обычные шуточки.

— Он всем старостам присылает документы на прессе?

— Я не спрашивала.

— Давай спросим.

Она достаёт телефон.

Я накрываю её руку.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что мне всё равно. А еще я не хочу лишний раз слышать его голос. Бесит.

Маша смотрит на мою ладонь поверх её телефона. Я убираю руку и добавляю:

— Лучше ешь.

— Я ем. И наблюдаю, как ты отрицаешь очевидное. Коршунов на тебе помешан. И точка.

И мне бы промолчать, но я беру вилку, отламываю котлету, засовываю в рот, пережевываю и потом решаю напомнить:

— Он каждую неделю с новой девушкой.

— И?

— Что “и”?

— Мужчины способны заниматься сексом с одной, а хотеть сердцем другую. Хотя, судя по его взглядом на тебя, с тобой он тоже сексом заняться хочет. Очень

Я едва не роняю вилку.

— Маша.

— Что? Мы взрослые люди.

— Ты говоришь бредятину полнейшую. К тому же слишком прямо.

— А Коршунов, думаешь, деликатный? Уверена, он бы сформулировал хуже.

Да.

Стас способен сказать что-нибудь такое, после чего придётся три дня избегать зеркал, чтобы случайно не увидеть собственное красное лицо.

— Он просто любит контролировать, — говорю я. — Может, ему весело.

— Два года?

— У богатых людей странные развлечения.

— А перевод Андрея — дорогой аттракцион.

Я опускаю взгляд в тарелку.

— В любом случае это ненормально.

— С этим не спорю.

— И я не собираюсь терпеть.

— Что сделаешь?

— Сначала закончу проект. Потом разберусь.

Маша смотрит с сочувствием.

— У тебя порядок неправильный.

— Рекомендация мне нужна сейчас. Коршунов может подождать.

— Он не умеет ждать.

— Научится.

Телефон на столе вибрирует.

Мы обе смотрим.

Сообщение от Стаса.

“Поешь нормально.”

Я медленно поднимаю голову.

Осматриваю столовую.

Он сидит в углу у окна, через четыре ряда от нас. Перед ним только кофе. Рядом высокая брюнетка в короткой юбке и белой рубашке. Она что-то рассказывает, касается его предплечья, наклоняется ближе.

Стас смотрит на меня. Прямо через весь зал. Потом переводит взгляд на мою тарелку. Я опускаю глаза.

Гречка почти целая.

А телефон снова вибрирует.

“И перестань ковырять котлету. Она уже мёртвая. Съешь еще кусочек, а то так и останешься крошкой”

Я сжимаю аппарат. Вообще-то в моем возрасте люди в длину уже не растут. Только в ширину.

— Что? — спрашивает Маша.

Я показываю сообщения.

Она читает и медленно поворачивается к окну.

— Я же сказала. Отдельное государство.

Брюнетка возле Стаса что-то шепчет ему на ухо. Он даже голову не поворачивает. Продолжает смотреть на меня.

Я беру вилку и демонстративно отправляю в рот второй кусок котлеты.

Стас усмехается.

Вот же ненормальный.

— Зачем ты его слушаешь? — спрашивает Маша.

Я прожёвываю.

— Я сама собиралась поесть.

— Конечно.

Телефон снова вибрирует.

“Умница, крошка.”

Я блокирую экран, чтобы не плюнуть на свой же телефон.

— Я его ненавижу.

— С этим тоже разберёмся после проекта?

— Именно.

— Хороший план.

— Не начинай.

— Я молчу.

Маша выдерживает три секунды.

— Брюнетка рядом с ним, кстати, очень красивая.

Я смотрю в тарелку.

— Мне всё равно.

— Тогда зачем ты сейчас сломала пластиковую вилку?

Я опускаю взгляд.

В руке действительно две части вилки.

Чудно.

Стас Коршунов уже портит мою канцелярию, личную жизнь, обеденные приборы и душевное равновесие.

Проект ещё даже не начался.

В десять вечера папки нет.

В десять пятнадцать тоже.

Я сижу за письменным столом в своей комнате. На ноутбуке открыта электронная версия задания, которую я попросила у помощницы Павла Аркадьевича. Рядом лежит блокнот, три маркера, кружка чая и тарелка с яблоком, которое я нарезала тонкими дольками, чтобы не тратить время.

Мама уже легла. За стеной тихо работает телевизор. На улице шумит ветер, иногда по стеклу ударяют ветки дерева.

Я успела прочитать фабулу дважды.

Спор между двумя компаниями. Поставка оборудования, просрочка, банковская гарантия, односторонний отказ от договора, убытки. Материалов много, документов ещё больше. Для нормальной позиции нужны судебная практика, расчёты, грамотная устная защита.

И партнёр, который не считает совместную работу личным развлечением.

В десять двадцать я пишу Стасу:

“Ты обещал прислать материалы в десять.”

Он читает сразу.

Ответа нет.

Через пять минут:

“Стас, мне нужно составить план до завтра.”

Тишина.

В десять сорок я отправляю:

“Если ты передумал участвовать, скажи прямо.”

Он отвечает через секунду.

“Скучала?”

Я прикрываю глаза.

Спокойно, Соня.

Это просто человек.

Очень раздражающий.

Очень высокий.

Но всё ещё человек. Его можно пережить без уголовного дела.

“Мне нужна твоя часть проекта. Или хотя бы отправь замечания.”

Пик…

Он присылает фотографию.

Я открываю, заранее ожидая очередную часть тела.

На снимке стол.

Обычный тёмный стол.

Наша папка, открытая на третьем документе. Рядом ноутбук, пепельница, ключи от мотоцикла и мужская рука со сбитыми костяшками.

На листе красным маркером выделен пункт договора.

Под фотографией:

“Здесь они сами убили свою позицию.”

Я приближаю изображение.

Перечитываю пункт.

Не понимаю.

Пишу:

“Объясни.”

“Объясню. Но попроси нормально.”

Я стискиваю зубы.

“Пожалуйста, объясни.”

“Имя.”

Этот человек однажды доведёт меня до тюрьмы.

“Пожалуйста, Стас.”

Ответа нет.

Я жду.

Минута.

Две.

Три.

В одиннадцать звонит телефон.

Стас.

Я смотрю на экран, собираюсь сбросить, потом всё же принимаю. Проект важнее гордости. Пока.

— Да?

В трубке шумит ветер. Где-то играет музыка, слышны мужские голоса.

— Ты убрала “ик”.

— Что? — не понимаю.

Какой еще “ик”?

— В имени.

— Я попросила нормально.

— Можешь, когда хочешь.

…бесит. Как же бесит.

— Объясни пункт, — произношу спокойно. Из последних сил.

Ожидаю очередных споров, но этот невыносимый мажор, наконец-то, говорит:

— Компания заранее согласовала исключительный порядок расторжения. Они ссылаются на общую норму, хотя сами от неё отказались в договоре.

Я быстро открываю текст и нахожу нужную страницу.

— Но условие можно признать недействительным.

— На каком основании?

— Оно ограничивает право на односторонний отказ.

— Это диспозитивная норма.

Я замолкаю.

Он прав.

А я даже не заметила…

Черт.

— Тогда нужно доказывать существенное нарушение, — предлагаю я.

— Уже лучше.

— И связать просрочку с невозможностью дальнейшего исполнения.

— Да.

— Корш, ты идёшь?

…неожиданно кто-то кричит на заднем плане.

— Отвали, — отвечает Стас в сторону.

Я слышу музыку. Она нарастает, а потом стихает.

— Ты что… в клубе? — спрашиваю я в легком шоке.

— Возле.

— И читаешь наш договор?

— Прочитал ещё днём.

— Тогда почему не сказал сразу?

— Ты не спрашивала нормально.

Я кладу маркер на стол.

— Я весь день прошу тебя работать.

— Ты требуешь.

— Потому что это твоя обязанность.

— Скучно.

— Стас, проект влияет на мою стипендию.

— Я знаю. А еще знаю, что ты каждый семестр подаёшь документы на повышенную. У тебя средний балл четыре восемьдесят шесть. Если получишь ниже пятёрки по процессу, упадёт до четырёх семидесяти девяти.

Я перестаю дышать.

— Ты откуда знаешь мой средний балл?

— Посчитал.

— Зачем?

В трубке становится тихо. Не совсем, конечно. Музыка еще слышна. Где-то вдалеке. Но сам Стас молчит.

— Люблю цифры. — отвечает спустя несколько секунд.

— Ты ненавидишь таблицы.

— Твои люблю.

Щёки вспыхивают.

Господи.

Он говорит это так спокойно. Будто не признаётся, что изучал мои оценки, а сообщает прогноз погоды.

— Так, значит, ты смотрел мою ведомость?

— Она у тебя в папке лежала.

Я медленно оглядываюсь на закрытую дверь комнаты, будто мама может услышать эту переписку через стену и сразу понять, что её дочь разговаривает с опасным психом, который знает средний балл до сотых.

— Не трогай мои вещи без разрешения.

— Хорошо.

— И это означает, что ты перестанешь.

— Посмотрим.

— Стас…

Он тихо смеётся.

— Записывай. Позицию истца можно разрушить ещё в трёх местах.

Скрипя зубами, я хватаю ручку. Потому что, как бы меня не бесил Стас, замечание по проекту он сказал верное. Возможно, остальные тоже будут верными.

Ага… Следующие двадцать минут он разбирает дело.

Без подготовки.

Без документов перед глазами.

Называет номера страниц по памяти, указывает на противоречие в расчёте убытков, замечает неверную дату уведомления и предлагает запросить практику по независимой гарантии. Я записываю, задаю вопросы, спорю. Несколько раз он меня поправляет. Дважды я нахожу слабость в его аргументе, и он замолкает, проверяет, потом коротко говорит:

— Да. Здесь ты права.

Это звучит странно приятно. Словно я выиграла у него что-то важное. Через полчаса у меня уже есть нормальный план обеих позиций.

— Ты мог сделать это днём и выслать мне по электронке файлом, — говорю я.

— Мог.

— Почему не сделал?

— Хотел, чтобы ты позвонила. Услышать твой голос.

Я закрываю глаза.

— Ты всегда так добиваешься внимания?

— Только твоего.

Сердце делает странное движение.

Я сразу выпрямляюсь.

— А девушка, которая сидела с тобой в столовой об этом знает?

— Какая именно?

Кошмар. Их у него еще и несколько?

— Брюнетка в короткой юбке.

— Мммм. Да, была такая. — тянет он лениво. — Ревнуешь?

— Я уточняю, почему ты говоришь “только твоего”, когда рядом с тобой постоянно кто-то есть.

— Лера просила помочь с машиной. Поэтому подошла ко мне в столовой.

— И поэтому она гладила тебя по руке? — не могу сдержать язвительный вопрос в себе.

— Она трогает всех.

— Ага. Очень любвеобильная особа.

Тишина.

Потом Стас издает смешок.

— Всё-таки ревнуешь.

— Нет. — сухо говорю. И чтобы закончить этот бессмысленный спор, добавляю: — На сегодня мы закончили с проектом. Завтра в библиотеке после второй пары. Жду.

— Я занят.

— Освободи время.

— Командуешь?

— Предлагаю рабочую встречу.

— Скажи “пожалуйста, Стас”.

— Нет.

— Тогда не приду.

Я стискиваю ручку.

Он способен.

Специально пропустит, а потом за ночь подготовит защиту лучше всех. Преподаватель похвалит, группа будет восхищаться, а я получу нервный тик и новую седую прядь в двадцать лет.

— Пожалуйста, Стас, приходи завтра в библиотеку в четыре.

— Хорошая девочка.

Щекам становиться горячо.

— Не говори так.

— Почему?

— Мне не нравится.

— Врёшь.

Голос у него становится ниже. Музыка на заднем плане полностью стихла, чужих голосов больше нет. Кажется, он ушёл дальше от клуба или сел в машину. Я слышу только его дыхание.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — произношу я.

— Знаю достаточно.

— Например?

И вот лучше бы не спрашивала, так как он отвечает:

— Ты всегда заправляешь волосы за левое ухо, когда нервничаешь. Когда злишься, сжимаешь ручку и начинаешь говорить тише. Если врёшь, смотришь человеку прямо в глаза, потому что стараешься выглядеть убедительнее. Ты любишь булочки с корицей, пьёшь кофе без сиропа и каждый вторник покупаешь маме цветы возле остановки. Продолжать дальше?

Моя рука медленно опускается от волос.

От левого уха.

Я даже не заметила, как заправила прядь.

— Ты что… следишь за мной? — говорю испуганно.

— Наблюдаю.

— И сколько? Два года?

Он молчит.

Этого достаточно.

По спине проходят мурашки. Господи…

— Зачем, Стас, ты следишь за мной? Тоже шантажировать?

— Спать иди, крошка.

— Ответь.

— Завтра в библиотеке.

— Ты сам начал.

— И сам закончу.

— Стасик.

Тишина.

Тяжёлая.

— Не играй со мной, Соня.

Теперь его голос звучит жёстче.

— Это ты играешь.

— Я пока очень терпелив.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.

— О чём?

Он выдыхает в трубку.

— О том, что если продолжишь произносить моё имя таким голосом, я приеду и объясню, почему мне это не нравится.

У меня пересыхает во рту.

— Каким голосом?

— Будто дразнишь.

— Я называю тебя так, потому что ты бесишься.

— Знаю.

— Значит, работает.

— Работает другое.

— Что?

Пауза.

— Мой член, крошка.

Я застываю.

Совсем.

Мозг перестаёт обрабатывать информацию. Ручка выпадает из пальцев и стучит по столу. Щёки вспыхивают, жар спускается к шее, а где-то внутри живота происходит что-то непонятное и совершенно неуместное.

Кошмар…

Он сказал это.

Прямо.

Мне.

По телефону.

Пока я сижу в жёлтой домашней футболке, рядом с учебником и нарезанным яблоком.

— Ты… — начинаю я и замолкаю.

Слов нет.

Все воспитанные варианты покинули помещение. Невоспитанные я вслух не произношу.

Стас тихо смеётся.

— Вот. Теперь ты знаешь.

— Что ты ненормальный? Я об этом и так знала. — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. И быстро произношу: — Всё. Я отключаюсь.

— В четыре, крошка.

— Не приходи.

— Приду.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Я сбрасываю звонок, чтобы он еще не затянулся на десять минут.

Сижу неподвижно.

Потом закрываю лицо руками.

Нормально.

Всё хорошо.

Просто мой партнёр по конкурсному проекту сообщил мне о состоянии своего… организма.

Очень взрослая юридическая коммуникация.

Павел Аркадьевич был бы доволен умением работать в паре.

Телефон снова вибрирует.

Я убираю руки и смотрю на экран.

Стас прислал документ.

“План проекта. Первая версия.”

Открываю.

Десять страниц.

Структура, судебная практика, аргументы обеих сторон, список источников. Всё оформлено аккуратно, грамотно, без единой шутки. Он сделал за вечер объём, на который у меня ушло бы два дня.

В конце отдельная строка:

“Устную часть сделаем вместе. Одну я тебе не отдам.”

Следом приходит ещё одно сообщение.

“И смени пароль на телефоне. Четыре единицы — это оскорбление твоего интеллекта.”

Я смотрю на экран.

Потом быстро открываю настройки.

Меняю пароль.

На дату рождения мамы.

Через несколько секунд приходит сообщение:

“Дата рождения твоей мамы тоже плохой вариант.”

Я медленно поднимаю голову.

Сердце начинает биться сильнее.

Я никому не говорила новый пароль.

Телефон лежит у меня в руках.

Стас находится возле клуба на другом конце города.

И всё равно знает.

На экране появляется третье сообщение:

“Спокойно, крошка. Я просто хорошо тебя знаю, а еще вижу тебя через окно.”

Я резко поворачиваюсь.

Штора отодвинута.

За стеклом тёмный двор, фонари и голые ветки деревьев.

У подъезда стоит чёрный мотоцикл.

А рядом с ним — высокий мужчина в тёмной куртке, который держит телефон у уха и смотрит прямо на моё окно.

Глава 4

Глава 4

Я смотрю на мужчину возле подъезда.

Потом на сообщение.

Потом снова в окно.

Стас стоит рядом с мотоциклом, засунув свободную руку в карман куртки. Фонарь освещает его сбоку, лицо остаётся в тени, но я и без этого вижу, куда он смотрит.

Прямо на моё окно.

Мы живём на четвёртом этаже. Двор у нас маленький, закрытый с трёх сторон домами, поэтому ночью любой звук поднимается наверх. Хлопнула дверь подъезда — слышно. Кто-то тащит пакет с бутылками — весь дом участвует. Сейчас во дворе тихо, и я даже различаю глухой шум двигателя его мотоцикла.

Телефон снова вибрирует.

«Не прячься за шторой. Я уже видел.»

Я резко отхожу от окна.

Штора качается перед лицом.

Прекрасно.

Теперь я ещё и прячусь от Коршунова за куском жёлтой ткани, которую мама купила четыре года назад на распродаже. Очень взрослая реакция.

Я нажимаю на вызов.

Стас отвечает сразу.

— Да, крошка?

— Что ты делаешь возле моего дома? — шепчу с ужасом и возмущением одновременно.

— Стою.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Я закрываю глаза и медленно считаю до трёх. До десяти не дойду. Он успеет сказать что-нибудь ещё, и придётся начинать сначала.

— Откуда у тебя мой адрес?

— Ты староста.

— Какая связь?

— В общей папке есть заявления группы с контактными данными.

У меня внутри всё сжимается.

Я сама собирала эти заявления в начале учебного года. Адрес требовался для оформления пропусков на практику. Документы лежали у меня в папке всего два дня, потом я отнесла их куратору.

— Ты смотрел чужие заявления?

— Только твоё.

Он произносит это спокойно. Будто уточняет, что взял одну конфету, а не всю коробку.

— Зачем?

— Хотел знать, где ты живёшь.

— Стас, это звучит пугающе.

— Я не собирался тебя пугать.

— Ты стоишь ночью под моими окнами и сообщаешь, что изучал мои документы.

— Уже поздно оправдываться?

— Да, поздно. Уезжай немедленно.

Он молчит.

Я отодвигаю край шторы двумя пальцами. Стас всё ещё смотрит наверх. Телефон прижат к уху, рядом на сиденье мотоцикла лежит наша папка.

Вот ведь.

Он действительно привёз её.

Впрочем, это ничего не меняет. Можно было отдать завтра. Передать через охрану. Отправить курьером. Положить документы в почтовый ящик. Вариантов много, и ни один не требует стоять во дворе в половине двенадцатого и следить, как я меняю пароль.

— Я привёз материалы, — говорит он, будто слышит мои мысли.

— Отдашь завтра в библиотеке.

— Забери сейчас.

— Я уже скачала электронную версию.

— В папке мои записи.

— Сфотографируй.

— Выходи.

— Нет.

— Тогда поднимусь.

Я выпрямляюсь.

— Ты не поднимешься.

— Почему?

— Потому что дома мама.

— Познакомишь.

— Да щаз. Этого еще не хватало.

Он тихо смеётся.

— Что? Родители обычно любят меня.

— Мне всё равно, кто там что любит. Убирайся, коршун.

— Какая ты грубая… — в его голосе слышиться обида. — Неужели тебя именно так учила общаться с мальчиками Елена Сергеевна?

Мое сердце начинает биться быстрее.

— Откуда ты знаешь имя моей мамы?

— Я еще и дату рождения ее знаю.

— Стас, ты меня пугаешь, — говорю на полном серьезе. — Ты… ты сталкеришь?

— Ага.

Я замолкаю. В голове уже проносится номер экстренной помощи112. Я уже собираюсь набрать этот номер, как в трубке звучит смешок.

— Успокойся, крошка. Я видел эти данные в заявлении, которые ты собирала в начале учебного года на первом курсе. Там напротив каждого студента указано контактное лицо на случай экстренной ситуации.

— И ты запомнил каждого?

— Сфотографировал.

У меня по спине проходят мурашки.

Возможно, рядом с его именем в журнале мне стоит ставить не красные отметки, а маленькие предупреждающие знаки.

— Ясно. Я поменяю пароль, — говорю я ровным голосом, хотя внутри меня уже начинается шторм.

— На нормальный?

— Не скажу.

— Хорошая девочка.

— Не называй меня так.

— Не буду, если выйдешь

— Уже поздно.

— Я знаю время.

— Завтра рано вставать.

— В библиотеку к четырём.

— У меня пары с девяти.

— У меня тоже.

— Тогда тебе особенно полезно уехать домой.

Стас опускает голову. Я вижу, как он проводит ладонью по волосам, потом снова смотрит наверх.

— Крошка, у тебя два варианта. Ты спускаешься сама и забираешь папку. Или я звоню в домофон, здороваюсь с Еленой Сергеевной и вежливо объясняю, что привёз её дочери материалы для совместного проекта.

Я стискиваю телефон.

Чертов манипулятор. Вот, что значит сынок богатых родителей. Привык, что всё делается, как он захочет.

А еще он знает, что если мама проснётся, начнёт задавать вопросы, увидит во дворе мотоцикл и высокого парня в чёрной куртке. Потом всю ночь будет думать, с кем её правильная дочь работает над проектом.

— Подожди пять минут, — цежу зло и сбрасываю звонок раньше, чем успеваю услышать его очередное «Хорошая девочка»

Телефон сразу вибрирует.

«Тёплую куртку надень. Холодно.»

У этого человека явно встроена отдельная функция: сначала довести меня до желания вызвать полицию, а потом напомнить про шапку.

Я смотрю на экран и убираю телефон в карман домашних брюк. На мне жёлтая футболка, серые штаны и носки с маленькими лимонами. Очень подходящая одежда для ночной встречи с мужчиной, который минуту назад сообщил о состоянии своего писюна и теперь стоит под окном.

Переодеваться я не буду. Хрен ему на палочке.

Пусть видит, что явился без приглашения и получил домашнюю версию старосты. Без юбки, блузки и попытки выглядеть собранно.

Я надеваю пуховик поверх футболки, застёгиваю до подбородка и тихо открываю дверь комнаты.

В коридоре темно. Из кухни падает слабый свет от вытяжки, телевизор за стеной уже выключен. Я надеюсь выйти незаметно, но дверь маминой комнаты открывается раньше, чем я успеваю обуться.

— Сонечка?

Мама выглядывает в коридор в халате. Волосы распущены, на переносице очки.

Блин.

— Мам, прости, я тебя разбудила?

— Я ещё читала. Ты куда?

Я завязываю шнурки на кроссовках.

— Одногруппник привёз материалы для проекта. Я быстро заберу.

Она смотрит на часы на стене.

— В половине двенадцатого?

— Он поздно освободился.

— Тот студент, который тебя раздражает?

Вот почему с родителями нельзя делиться даже одной частью информации. Мама может забыть, куда положила телефон, но фразу “один студент меня раздражает” сохраняет в памяти с точной датой и приложениями.

— Да.

— Он стоит у подъезда?

— Да.

Мама подходит к окну в кухне и отодвигает занавеску.

Я мысленно прощаюсь с достоинством. Всё. Стыдоба полная.

— Это он? На мотоцикле? — спрашивает она.

— Да.

— Высокий…

— Мам.

— Что? Я просто смотрю.

— Пожалуйста, не открывай окно и не разговаривай с ним.

Она поворачивается ко мне.

— Я похожа на человека, который кричит незнакомым мужчинам с четвёртого этажа?

— Нет.

— Тогда почему ты переживаешь?

Потому что незнакомый мужчина знает твоё имя, дату рождения, мой средний балл и расписание покупки цветов по вторникам.

Мелочи.

— Он своеобразный.

— Это я уже поняла по времени визита.

Я застёгиваю пуховик.

— Я вернусь через пять минут.

— Телефон возьми.

— Он в кармане.

— И никуда с ним не едь.

Я поднимаю глаза. Мама смотрит серьёзно.

— Не собираюсь.

— Хорошо.

Она никогда не запрещает мне что-то без причины. Ещё со школы разговаривает спокойно, объясняет, спрашивает. Поэтому её слова я слушаю. Не из страха, а потому что понимаю: она видит мужчину под окном поздно вечером и волнуется за меня.

— Я просто заберу папку, — повторяю я.

— Если почувствуешь себя неуютно, сразу возвращайся.

— Хорошо, мам.

Она касается моей щеки.

— И не стой долго на холоде.

Я киваю и выхожу.

В подъезде пахнет сыростью, чьим-то ужином и краской. На втором этаже мигает лампочка, на первом возле батареи спит рыжий кот, которого подкармливает весь дом. Я спускаюсь быстро, но у двери замедляюсь.

Стас виден через стекло.

Стоит там же.

Папку держит в руке. Рядом с мотоциклом висит второй шлем.

Я толкаю дверь.

Холодный воздух сразу лезет под воротник, несмотря на застёгнутый пуховик. Во дворе пусто. В окнах горит свет, за домами шумят машины, асфальт влажный после вечернего дождя.

Стас смотрит на меня с головы до ног.

На пуховик.

На серые домашние брюки.

На лимоны на носках, которые видны между штанинами и кроссовками.

Его губы медленно растягиваются.

— Только попробуй, — предупреждаю я.

— Что?

— Сказать что-нибудь про носки.

— Я хотел сказать, что ты милая.

Я останавливаюсь в двух шагах от него.

Вот так всегда.

Ждёшь очередной гадости, а он говорит что-то нормальное. Потом тело глупо реагирует, щёки нагреваются, и Стас получает удовольствие от проделанной работы.

— Папку, пожалуйста.

Он протягивает её.

Я беру, прижимаю к груди и сразу разворачиваюсь к подъезду.

— Всё?

— Да.

— Тогда спокойной ночи.

— Соня.

Я останавливаюсь.

Не поворачиваюсь.

— Что?

— Я приехал через весь город.

— Я тебя не просила.

— Знаю.

— Тогда в чём претензия?

— Посмотри на меня.

Закатив глаза, я тяжело вздыхаю. А затем медленно оборачиваюсь.

Стас стоит возле мотоцикла, засунув руки в карманы. Куртка расстёгнута, под ней чёрная футболка. Свежий порез на губе виден даже при слабом свете фонаря. На правой скуле появилась ещё одна красная полоса, которой вечером не было.

— Ты снова дрался? — спрашиваю я.

— Да.

— Из-за чего?

— Не понравился человек.

Очень содержательно.

— У тебя все конфликты решаются руками?

— Быстрее.

— До первого уголовного дела.

— Уже были административные.

— Это должно меня успокоить? — приподнимаю брови.

— Вполне.

Он говорит спокойно. Без хвастовства. Будто драка, разбитая губа и штрафы входят в обычное расписание между парами и кофе.

Я опускаю взгляд на его костяшки. Кожа снова содрана, возле большого пальца засохла кровь.

— Обработай руки, — зачем-то говорю ему.

— Переживаешь? — его взгляд становится более внимательным.

— Просто понимаю, что такое заражение.

— И только?

— Да.

Он усмехается.

— Врёшь.

— Ты слишком уверен в своей привлекательности.

— Ммм. То есть ты признаешь, мою привлекательность?

Молчу.

Потому что да, признаю. Но я себе скорее язык откушу, чем скажу это вслух. Поэтому лишь крепче прижимаю папку и хмуро спрашиваю:

— Зачем ты приехал на самом деле?

— Хотел увидеть тебя.

Ответ звучит сразу.

Без паузы.

Я смотрю на него и пытаюсь понять, издевается он или опять решил устроить мне странную проверку. Лицо спокойное. Взгляд внимательный, тяжёлый. Так он смотрит только на меня. Маша была права хотя бы в этом.

— Мы виделись весь день.

— Мне мало.

Сердце бьётся сильнее.

Это уже совершенно лишнее.

— У тебя возле клуба была компания.

— Она мне надоела.

— И ты решил приехать к другой девушке?

— К тебе.

— Я тоже девушка.

— Я заметил.

Его взгляд скользит вниз.

Пуховик закрывает меня до колен. Под ним нет ничего интересного, кроме старой футболки и желания быстрее закончить разговор. Но смотрит Стас так, что я чувствую каждую часть тела, спрятанную под одеждой.

Грудь.

Живот.

Бёдра.

Даже кожу под тканью.

Я выпрямляюсь.

— Не смотри так.

— Как так?

Он делает шаг ко мне.

Я остаюсь на месте, хотя сердце сразу ускоряется. Между нами остаётся папка, прижатая к моей груди, и немного холодного воздуха.

— Так, словно я представляю тебя без одежды?

Лицо вспыхивает огнем.

— Как тебе не стыдно такое говорить?

— Ты ведь сама спросила.

— Я ничего такого не спрашивала.

— Спросила, как я смотрю.

— И это не приглашение говорить пошлости.

— Я ещё не начал говорить пошлости.

— И не начинай.

Он опускает взгляд к моим губам.

— Тогда не стой передо мной в этих носках.

Я моргаю.

— При чём тут носки?

— Они милые.

— Ты обещал ничего не говорить.

— Я не обещал.

— Конечно.

Обещания в системе Коршунова отсутствуют. Есть только его решения, желания и формулировки, которые можно повернуть в удобную сторону.

Я делаю шаг назад.

Стас сразу замечает.

— Боишься?

Да. Боюсь.

Но тебе об этом знать не стоит.

— Вот еще. — фыркаю. — Мама просила долго не стоять на холоде.

Он поднимает взгляд на наши окна.

Свет на кухне горит. За шторой виден силуэт.

Мама наблюдает.

Господи.

Хотя я сама на её месте уже стояла бы с биноклем и номером полиции в руке.

— Елена Сергеевна смотрит, — говорит Стас.

— Поэтому веди себя прилично.

— Я всегда прилично веду себя с девушками.

Девушками

Вот.

Вернулись на нормальную территорию. Девушки, его богатая личная жизнь. Можно перестать реагировать на “мне мало” и вспомнить, что передо мной мужчина, который меняет женщин быстрее, чем я ручки в пенале.

— Тогда езжай к одной из них.

— Ревнуешь.

— Мне не нравится, когда мной пытаются пополнить список.

Усмешка исчезает.

— Ты не в списке.

— Я уже слышала. Объяснить ты отказался.

— Потому что ты убежишь.

— Сейчас я тоже собираюсь уйти.

— Но стоишь.

Он прав.

Это раздражает сильнее всего.

Я должна развернуться, подняться домой и закончить проект без его ночных признаний. Вместо этого стою перед мотоциклом, держу папку и пытаюсь понять, почему мажор, которому доступны любые девушки, приехал через весь город ради пяти минут под моими окнами.

Потому что ему скучно.

Потому что я сопротивляюсь.

Потому что он привык получать то, что не даётся сразу.

Это объяснение разумное. Его и нужно держаться.

— Я хочу, чтобы ты больше не приезжал к моему дому без предупреждения, — говорю я строго.

Стас смотрит на меня.

— Почему?

— Здесь живёт мама. Я не хочу втягивать её в наши конфликты и твои игры.

Он молчит несколько секунд.

— Хорошо.

— Это означает, что ты согласен?

— Да.

Я удивлённо смотрю.

— Правда?

— Конечно. Твоя мать ни при чём.

В голосе появляется серьезность. Я слышу, как он отделяет одну границу от остальных. С парнями, телефоном и моими вещами он спорит. Маму принимает сразу.

— Спасибо, — говорю я.

— Но если ты сама позовёшь с ней знакомить, приеду.

— Я не позову.

— Посмотрим.

Ну конечно.

Одной нормальной минуты достаточно. Дальше система возвращается к заводским настройкам.

Я поворачиваюсь к подъезду.

— Крошка.

Да йёпт… даст он мне уйти или нет?

— Что ещё?

— Открой папку.

Я смотрю на неё.

— Зачем?

— Посмотри третий раздел.

— Дома посмотрю.

— Сейчас.

— Ты можешь просто сказать?

— Могу.

— Тогда скажи.

— Сначала прочитай.

Я вздыхаю и открываю папку. Страницы внутри исписаны его почерком. Красные отметки, стрелки, короткие комментарии на полях. Он действительно работал. Причём долго. Некоторые документы разобраны по пунктам, возле каждой позиции стоят номера статей и ссылки на практику.

На первой странице сверху написано:

«Лебедева, не переписывай всё начисто. Твои таблицы и так похожи на медицинскую карту человека с тревожностью.»

Я поднимаю глаза.

— Это обязательно было писать?

— Да.

— Почему?

— Чтобы ты не сидела до трёх ночи.

— Я сама решу.

— Конечно. Поэтому уже открыла новый файл и собиралась перепечатать мой план.

Я молчу.

Потому что именно это и собиралась сделать.

Стас усмехается.

— Третий раздел.

Я листаю дальше. Нахожу блок с документами поставщика. На одной странице прикреплена маленькая жёлтая закладка.

— Прочитай название компании, — говорит он.

Я читаю:

— “Северный контур”.

— Дальше.

— Учредитель — “К-Групп”.

— Знакомо?

Я смотрю на него.

“К-Групп” — компания его отца. Огромный холдинг: строительство, логистика, недвижимость, торговые центры. Фамилия Коршунова регулярно появляется в новостях рядом с новыми проектами, благотворительными фондами и университетским попечительским советом.

— Это компания твоей семьи?

— Дочерняя.

— Павел Аркадьевич знает?

— В задании названия изменили. Имена тоже. Но документы старые, я их видел.

Я снова смотрю на бумаги.

— Значит, дело настоящее?

— Было настоящим. Три года назад.

— Чем закончилось?

— Мировым соглашением.

— В материалах его нет.

— Потому что мы должны построить позиции до финала.

— Ты знаешь итог и все слабые места.

— Да.

— Это нечестно по отношению к другим парам.

Стас смотрит на меня долго, затем кивает.

— Поэтому я не скажу, что было в закрытых документах.

Ответ удивляет.

— Это на тебя не похоже.

— Дело в том, что я знаю, что ты откажешься играть не по правилам.

Я сжимаю папку.

— Тогда зачем вообще рассказал мне об этом?

— Чтобы ты понимала, почему я знаю дело лучше методички. И почему часть документов составлена криво. Их чистили люди отца.

— Ты участвовал?

— Мне было восемнадцать. Я сидел на совещании и слушал, как взрослые мужики спорят из-за миллионов.

— Тебя отец брал на рабочие встречи?

— Готовил наследника.

В этих двух словах слышится раздражение. Ровное, привычное. Будто фразу ему повторяли много лет.

— И ты хочешь работать в компании отца? — спрашиваю я.

— Нет.

Я удивленно вскидываю брови.

— Тогда зачем учишься на юридическом?

— Чтобы однажды он не смог обмануть меня в документах.

Я замолкаю.

Стас достаёт сигарету, но смотрит на окно и убирает обратно в пачку. Видимо, решил не курить под окнами моей мамы. Ещё одна нормальная деталь, которая совсем не укладывается в образ мажора, дерущегося возле клубов и шантажирующего студентов.

— Твой отец знает, что это дело дали на конкурс? — спрашиваю я.

— Узнает.

— Будут проблемы?

Он молчит. Секунда. Две. А потом отвечает:

— У него всегда проблемы, когда что-то выходит из-под контроля.

— И почему тогда ты согласился участвовать? Не правильнее было бы отказаться?

Он смотрит мне в лицо.

— Нет.

— Из-за рекомендации? — пытаюсь узнать его мотивы.

— Рекомендация мне не нужна.

А. Точно. Он ведь у нас мажор.

— Тогда я тебя не понимаю. Согласился на этот проект, хотя проще было бы отказаться. Всё равно выгоды для тебя нет.

— Есть, — говорит он коротко и его взгляд скользит к моим губам.

Я тяжело сглатываю.

Ответ уже висит между нами, но я отказываюсь его больше угадывать. После “хотел увидеть тебя” и “мне мало” лучше вообще не задавать вопросы, если не готова к ответам.

— Ладно, — говорю я. — Завтра обсудим в библиотеке. Я изучу твои заметки.

— До трёх ночи?

— До того времени, которое сочту нужным.

— В час отключишь ноутбук.

— Не командуй.

— Ок. До половины второго. Последнее предложение.

Я открываю рот…

— Иначе попрошу знакомых айтишников вырубить тебе ноут.

Рот закрываю.

Это он сейчас серьезно или шутит?

— Ты серьезно? — решаю уточнить.

— Вполне.

Смотрю на него. Лицо реально серьезно. Блин.

— Какая тебе разница во-сколько я лягу спать?

— Забочусь.

— Твоей заботы никто не просил.

— Я многое делаю без просьбы.

— Это я заметила, — мрачно замечаю.

А он снова смотрит на меня так внимательно, что хочется проверить, всё ли застёгнуто и нет ли на лбу надписи с мыслями.

— Иди домой, — говорит он.

— Я сама собиралась.

— Лимонные носки замёрзнут.

— Спокойной ночи, Стасик.

Я иду наконец-то к двери подъезда. Но не успеваю ее открыть, как позади слышаться шаги и меня резко разворачивают.

Мгновение… и упираюсь спиной в металлическую дверь подъезда. Папка остаётся между нами. Стас ставит ладонь рядом с моей головой. Его лицо оказывается близко.

Слишком.

Я чувствую запах его парфюма, холод с куртки, лёгкий табачный дым. Вижу порез на нижней губе и тёмную точку крови в уголке. Дыхание сразу становится тише.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Голос звучит ровно, хотя сердце бьётся где-то у горла.

— Обещал ответить на дерзость.

— Я просто назвала тебя по имени.

— Моё имя Стас.

— А моё Соня, а не крошка.

— Ты низкая, поэтому и крошка.

— А ты меня бесишь, поэтому и Ста…

Имя “Стасик” застревает в горле. Потому что глаза Стаса темнеют, а мой мозг кричит об опасности.

— Ну, крошка? Почему замолчала? — шепчет он, смотря прямо в мои глаза. Точнее смотрит секунд пять. А потом опускает взгляд к губам и добавляет: — Продолжай и я смогу со спокойной душой сделать то, что ты заслужила. Отвечу на дерзость твою.

—- Не хочу. Передумала.

Он усмехается.

— Трусишка.

— Отойти. Мне надо домой, — говорю спокойно, хотя внутри все колотится.

Надеюсь, что он не станет спорить. Но не тут то было. Он остаётся на месте.

— Попроси меня и отойду.

В отличие от него, у меня сил на споры не осталось. Поэтому я покорно говорю:

— Отойди, пожалуйста.

— Имя.

Я стискиваю папку.

— Стас.

И он отходит.

Медленно.

Но отходит.

Счастье-то какое!

Я открываю дверь, но перед тем, как зайти, оборачиваюсь.

— Завтра в четыре. Библиотека.

— Буду.

— Без опозданий.

— Постараюсь.

— Это ничего не значит.

— Для меня много.

— И не трогай больше моих парней.

— У тебя их нет.

— Благодаря тебе, как выяснилось.

Усмешка возвращается.

— Не всех.

Я хмурюсь.

— Что значит “не всех”?

— Андрей сам сделал выбор.

— Под твоим шантажом.

— Он заслужил.

— А остальные?

Стас отходит к моцику и берёт шлем с сиденья.

— Спокойной ночи, Соня.

— Нет. Ты сам сказал, что рядом со мной никто долго не задерживается. Сколько человек ты отогнал?

Он надевает перчатки.

— Иди домой.

— Ответь.

— Тебе не понравится.

— Я уже поняла, что ты делал. Хочу знать количество.

Стас несколько секунд молчит, потом смотрит прямо на меня.

— Семь.

Я застываю.

— Что?

— Семь парней за два года.

У меня открывается рот.

Ни одного звука не выходит.

Семь.

Я вспоминаю Артёма, Андрея, Диму, Дениса. Остальных даже не могу сразу определить. Кто ещё? Парень из спортивного клуба, который однажды попросил номер? Старшекурсник, приглашавший меня на день факультета? Молодой человек возле библиотеки, который перестал здороваться после одной беседы?

— Ты больной, — произношу я.

— Знаю.

— Ты угрожал семи людям из-за меня?

— Не всем угрожал.

— Что ты сделал остальным?

— Завтра обсудим.

— Нет, сейчас.

Стас садится на мотоцикл.

— Закрой дверь, крошка.

— Я позвоню каждому.

— Звони.

— И если узнаю, что ты…

— Узнаешь.

Он спокойно застёгивает куртку.

Никакого раскаяния. Никакой попытки оправдаться. Словно два года тайно контролировать моё общение — обычное дело, которое просто раньше не обсуждали вслух.

— Зачем? — спрашиваю я.

Стас берёт шлем, но пока не надевает.

— Ты всё равно не поверишь.

— Попробуй.

Он смотрит на меня несколько секунд.

Потом произносит:

— Потому что ни один из них не должен был стать твоим первым.

У меня внутри всё замирает.

— Первым кем?

В его глазах появляется тёмное, тяжёлое выражение.

— Мужчиной.

Щёки вспыхивают.

Я сильнее сжимаю папку.

— Ты с ума сошёл.

— Давно.

— И кто, по-твоему, должен?

Стас надевает шлем.

Забрало оставляет поднятым.

— Я, крошка.

Он опускает забрало, заводит мотоцикл и уезжает прежде, чем я нахожу хоть один подходящий ответ.

Я остаюсь возле подъезда в лимонных носках, с папкой на груди и новым знанием, которое никак не помещается в голове.

Стас Коршунов два года отгонял от меня мужчин.

Потому что решил стать первым.

Глава 5

Глава 5

Ночью я сплю отвратительно.

Сначала лежу на спине и смотрю в потолок. Потом поворачиваюсь на левый бок. На правый. Переворачиваю подушку холодной стороной, укрываюсь, раскрываюсь, проверяю время и обнаруживаю, что с последней проверки прошло семь минут.

В голове крутятся одни и те же слова о том, что моим первым мужчиной должен стать он.

Чудно.

Человек самостоятельно назначил себя моим первым мужчиной, сообщил об этом возле подъезда и уехал, оставив меня разбираться с последствиями. Можно подумать, девственность — это конкурсная вакансия, куда Коршунов подал единственную заявку, предварительно запугав остальных кандидатов.

И ведь сказал спокойно.

Без смущения.

Будто обсуждал устную часть проекта.

Я натягиваю одеяло на голову.

Легче не становится.

Самое ужасное даже не его наглость. К ней я за два года уже выработала слабый иммунитет. Самое ужасное — моя реакция.

Когда Стас сказал, что хочет стать первым, у меня вспыхнуло лицо, перехватило дыхание, а внизу живота возникло странное напряжение. Тело услышало «первый мужчина» и вместо достойного возмущения решило внимательно рассмотреть предложение.

Предательское тело.

Живёт со мной двадцать лет, питается за мой счёт, получает одежду, витамины и восемь часов сна, когда Коршунов не стоит под окнами. Могло бы проявить солидарность.

Я закрываю глаза.

Передо мной сразу появляется Стас у двери подъезда. Чёрная куртка, разбитая губа, рука рядом с моей головой. Его взгляд на моих губах. Голос, когда он говорил про… про детородный орган.

Господи.

Я резко сажусь в кровати и включаю настольную лампу.

Всё.

Хватит.

Проект.

У меня есть полезное, безопасное и абсолютно несексуальное обязательственное право.

Я беру папку, раскрываю на первой странице и начинаю читать его заметки.

Через двадцать минут становится только хуже.

Потому что Стас действительно умный.

Он разобрал документы аккуратно, отметил слабые места обеих сторон, нашёл противоречия в датах. На полях оставил короткие комментарии. Часть нормальные.

«Запросить практику по расчёту упущенной выгоды».

«Проверить полномочия лица, подписавшего уведомление».

«Здесь поставщик врёт. Смотри акт приёмки на стр. 47».

Часть адресована лично мне.

«Не делай таблицу на шесть страниц. Судья успеет состариться».

«Этот аргумент хороший. Оставь».

«Соня, если выделишь ещё один абзац жёлтым, документ начнёт светиться».

Я смотрю на последнюю запись и закрываю маркер колпачком.

Он лежит в моей руке.

Жёлтый.

Конечно.

В половине второго телефон вибрирует.

«Ноутбук закрой».

Я поворачиваюсь к окну.

Во дворе пусто.

Мотоцикла нет.

Пишу:

«Ты снова следишь?»

«Нет. Знаю тебя».

«Я читаю материалы».

«Завтра прочитаешь».

«Завтра мы встречаемся в библиотеке, и я хочу подготовиться».

«Ты подготовлена лучше половины курса».

Я перечитываю сообщение.

Комплимент от Коршунова выглядит подозрительно. Где-то рядом должна находиться ловушка, двусмысленность или фотография пресса.

Следующее сообщение:

«Спать».

«Не командуй».

«Пожалуйста, крошка».

Я откладываю телефон экраном вниз.

Потом беру снова.

«Спокойной ночи, Стасик».

Сообщение прочитано сразу.

Ответа нет.

Я улыбаюсь.

Мелкая победа.

Спустя минуту приходит фотография.

На снимке чёрная футболка приподнята ровно настолько, чтобы был виден нижний пресс и резинка белья. Мужская ладонь лежит на животе. Ниже кадр обрезан.

Подпись:

«Продолжай — пришлю то, что работает».

Я роняю телефон на одеяло.

Господи боже.

Нет.

Я больше никогда не произнесу его имя. Буду обращаться по фамилии, номеру студенческого билета или индивидуальному коду налогоплательщика.

Так безопаснее.

Экран снова загорается.

«Покраснела?»

Я выключаю телефон.

Через несколько секунд включаю, ставлю будильник и меняю пароль на случайный набор цифр.

Потом ещё раз проверяю, закрыта ли штора.

После этого ложусь спать.

В два часа двенадцать минут.

Коршунов снова испортил мой режим, даже физически для этого не присутствуя.

Талант.

Утром мама смотрит на меня поверх чашки.

Мы сидим на кухне. За окном серо, по стеклу стекают капли дождя. На столе каша, бутерброды с сыром и чайник, который шумит громче, чем требуется от бытового прибора в восемь утра.

— Ты поздно легла, — говорит мама.

— Работала над проектом.

— С тем одногруппником?

— Да.

Она ставит чашку на блюдце.

— Он долго стоял у подъезда.

Я мажу масло на хлеб и стараюсь делать это очень сосредоточенно. Если смотреть на бутерброд с должным вниманием, разговор о Коршунове может потерять интерес и уйти сам.

Не уходит.

— Соня?

— Мы обсуждали материалы, — отвечаю я.

— Возле подъезда?

— Он рассказал важную деталь по делу.

Мама молчит.

Я поднимаю глаза.

— Что?

— Ничего.

— Мам.

— Я просто думаю, почему важную деталь нельзя было обсудить по телефону.

Потому что Стас хотел увидеть меня в лимонных носках и сообщить, что собирается стать моим первым мужчиной.

— У него своеобразный характер.

— Ты вчера уже говорила.

— Он умный. Просто сложный.

Мама приподнимает брови.

Вот.

Я сама это сказала.

Защитила Коршунова.

Восемь утра официально становится худшим временем суток.

— Я не защищаю его, — добавляю сразу.

— Я ничего не сказала.

Она улыбается и подвигает ко мне тарелку с сыром.

— Соня, я не запрещаю тебе общаться с молодыми людьми.

— Я знаю.

— И не буду выбирать за тебя. Только будь внимательна. Если человек с самого начала заставляет тебя чувствовать себя обязанной, виноватой или загнанной, потом легче обычно не становится.

Я перестаю мазать масло.

Мама говорит спокойно. Она не знает про Андрея, семь парней и телефон. Однако попадает ровно туда, куда нужно.

— Он ничего от меня не требует, — отвечаю я.

Кроме внимания.

Проекта.

Поцелуя, который ещё не успел потребовать, но при его характере это вопрос времени.

И права стать первым мужчиной, которое он выдал себе самостоятельно.

— Хорошо, — говорит мама. — Тогда всё в порядке.

Я смотрю на неё.

— Ты мне не веришь?

— Я верю тебе. Ему пока нет.

Честно.

Я киваю.

— Я буду осторожна.

— И напиши, когда закончите в библиотеке.

— Обязательно.

Мама улыбается, и разговор заканчивается.

Без допроса и запретов. Без попытки позвонить декану и потребовать убрать Коршунова из моей пары.

Я мысленно обещаю себе сегодня чётко расставить границы.

Никаких ночных визитов.

Никакого контроля.

Никаких решений за меня.

И ни одного разговора о детородных органах в учебное время.

Особенно последнее.

— СЕМЬ?!

Маша произносит это так громко, что две девушки возле окна поворачиваются к нам.

Мы стоим в женском туалете перед зеркалом. До пары десять минут. Я поправляю воротник белой блузки, Маша держит в руке тушь и смотрит на меня с выражением человека, которому сообщили о тайной преступной группировке.

— Тише.

— Он отогнал семь человек?

— Да.

— За два года?

— Да.

— А потом прижал тебя к двери?!

— Маша…

— Это ты мне пересказываешь.

— Можно без крика на весь этаж?

Она закручивает тушь и кладёт в косметичку.

— Я сейчас очень стараюсь вести себя спокойно.

— Получается плохо.

— Потому что это Коршунов! Я думала, он просто ревнивый псих. Оказывается, он организованный ревнивый псих с учётом статистики.

Я открываю кран и мою руки, хотя они чистые. Просто нужно чем-то занять пальцы.

— Я поставлю границы.

— Какие? Табличку «проход мужчинам разрешён только с письменного согласия старосты»?

— Я серьёзно.

— Я тоже. Сонь, семь человек — это много. Я за два года даже семерых запомнить не смогла бы.

— Он сказал, что не всем угрожал.

— Какая хорошая новость. Некоторых просто душил молча?

Я бросаю на неё взгляд через зеркало. От формулировки становится не по себе, но я старательно делаю спокойное лицо.

— Не преувеличивай.

— Это он перевёл Андрея в другой институт!

— Андрей продавал курсовые и ответы.

— Коршунов мог сообщить декану.

— Мог.

— А выбрал шантаж.

— Знаю.

Я вытираю руки бумажным полотенцем.

Меня беспокоит другое. Стас нашёл слабое место Андрея, собрал доказательства, устроил проверку и добился нужного результата. Всё ради того, чтобы парень больше не ходил рядом со мной.

Это не вспышка ревности.

Он думал.

Планировал.

Ждал.

У меня от этого внутри становится холодно и горячо одновременно. Холодно, потому что такой контроль пугает. Горячо, потому что мужчина два года замечал каждого рядом со мной.

Вторая реакция глупая.

Её нужно вылечить.

Лучше до встречи в библиотеке.

— Ты сказала матери? — спрашивает Маша.

— Нет.

— Почему?

— Она будет переживать.

— Правильно будет.

— Я сама разберусь.

— Соня.

— Маш, я взрослая.

— Я знаю. Поэтому и говорю. Взрослый человек может сам разобраться, а потом обнаружить, что его женихов уже развезли по другим регионам.

Я выбрасываю полотенце.

— Он мне не жених.

— Я про тех несчастных, которые могли ими стать.

— Ни один не стал бы.

— Откуда знаешь?

— Потому что ни Андрей, ни Артём, ни Дима не вызывали у меня того, что должен вызывать будущий жених.

— Хм. А кто тогда вызывает?

Я молчу.

Потому что перед глазами почему-то появляется лицо Стаса.

Чёрт.

Видимо, переобщалась с ним. Он совершенно мне не подходит. Если думать мозгом.

А вот если мозг на несколько секунд выключить…

Нет.

Мозг нужен. Особенно рядом с Коршуновым.

— Я поговорю с ним, — говорю Маше, отказываясь дальше размышлять о будущих женихах. — И узнаю про остальных.

— Я пойду с тобой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мы должны работать. А ты будешь сидеть рядом и делать страшные глаза, словно у дохлой рыбы. Меня это будет отвлекать. И пугать.

— А Стас тебя не пугает?

Я снова молчу.

Маша тяжело вздыхает и застёгивает сумку.

— Ладно. Тогда пиши каждые полчаса.

— Хорошо.

— Если пропадёшь, я позвоню твоей маме.

— Не надо.

— Тогда не пропадай.

Она открывает дверь туалета.

В коридоре возле стены стоит Стас.

Опирается плечом о подоконник, держит стакан кофе и смотрит на нас.

У меня сразу возникает подозрение, что стоит он здесь давно.

Маша тоже замирает.

— Т-ты… ты подслушивал? — спрашивает она.

— Женский туалет плохо подходит для деловых переговоров. Голоса слышно в коридоре.

— И сколько услышал?

Стас смотрит на меня.

— Что у тебя страшные глаза, как у дохлой рыбы.

Маша обиженно открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

— Не смешно.

— Я и не шутил.

Отвечает ровно и коротко, глядя на мою подругу с явным недовольством. Впрочем, она на него смотрит так же.

Первой отводит взгляд Маша.

Только после этого Стас отталкивается от подоконника и протягивает мне второй стакан.

— Твой.

Я смотрю на кофе.

— Я не просила.

— Без сиропа. Молока немного.

Именно так я пью.

— Спасибо, — говорю после короткой паузы и беру стакан.

Просто легче согласиться, чем спорить возле женского туалета, что я не просила кофе.

Маша переводит взгляд с меня на Стаса. У неё на лице крупными буквами написано: «Соняяяя, он сталкер и псих!»

Я знаю, Маша.

Я знаю.

Но молчу. А вот у подруги смелости больше, поэтому она заявляет:

— Станислав, если ты обидишь Соню…

— Что?

Он спрашивает спокойно.

Маша открывает рот.

Закрывает.

Стас ждёт.

Вот в этом он весь. Может стоять с кофе, в чистой чёрной рубашке и тёмных джинсах, выглядеть обычным богатым студентом. Потом задаёт одно короткое «что?», и человек вспоминает все слухи о драках.

— Я расскажу Елене Сергеевне, — отвечает Маша тише.

Стас смотрит на неё несколько секунд.

Потом кивает.

— Справедливо.

У меня внутри что-то дёргается.

Опять мама.

Единственная граница, которую он принимает без игр.

— Иди вперёд, — говорю Маше. — Мне надо поговорить со Стасом.

Она уходит, но возле поворота оборачивается и показывает пальцами, что следит.

Я делаю вид, что не заметила.

Коршунов идёт рядом.

— И сколько знает твоя подруга? — спрашивает он.

— Достаточно.

— А про то, что хочу стать твоим первым?

— Это её не касается.

Он поворачивает голову.

— Значит, не сказала.

— Стас.

— Что?

— Ты действительно думаешь, что после вчерашнего я буду спокойно обсуждать это в коридоре?

— Можем найти место потише.

— Я вообще не собираюсь это обсуждать.

— Придётся. Ты сама вчера задала вопрос.

— Я спросила, кто, по-твоему, должен стать моим первым мужчиной. Ты ответил. На этом всё закончилось.

Он останавливается.

Я прохожу два шага и тоже вынуждена остановиться.

Стас смотрит на меня внимательно.

— Нет, крошка. На этом всё только началось.

Щёки нагреваются.

— Поторопись, Коршунов. У нас вообще-то пара.

— Иди.

— А ты?

— Покурю.

— Она начинается через три минуты.

— Я умею опаздывать.

— Это не достоинство.

— Зато стабильность.

Он делает несколько шагов ко мне. Наклоняется к моему уху. Я с большим усилием стараюсь не вздрогнуть и не отойти.

— Кстати, первый поцелуй тоже будет мой, — шепчет он.

Горячее дыхание щекочет кожу.

Я резко поворачиваю голову.

Наши лица оказываются близко.

Он смотрит на мои губы.

— С чего ты взял, что я никого не целовала?

— По лицу.

— Что с ним?

— Сейчас и узнаю.

Я резко отступаю, испугавшись, что этот псих реально меня поцелует. Для галочки. Для своего мажорского эго.

Стас усмехается.

— Угадал.

— Ты ничего не угадал.

— Тогда назови его имя.

— Чьё?

— Мужчины, который тебя целовал.

Я молчу.

Потому что имени нет.

Максимум — мальчик Егор в детском саду, который чмокнул меня в щёку и сразу забрал моё печенье. Сомнительный романтический опыт. Ещё и с имущественным ущербом.

— Не твоё дело, — говорю я.

— Уже моё.

— Нет.

— Крошка, я всё равно узнаю.

— Как? Снова опросишь весь факультет?

— Уже опросил.

Я смотрю на него.

— Когда?

— Давно.

Господи.

Он действительно больной.

— И кто тебе дал право собирать обо мне информацию?

— Никто.

— Тогда прекрати.

— Не хочу.

— Ты ведёшь себя отвратительно.

— Знаю.

— И это не делает ситуацию лучше.

— Зато честно.

Он забирает мой стакан, делает глоток из того места, где минуту назад касались мои губы, и возвращает.

Я смотрю на крышку.

Потом на него.

— У тебя свой кофе.

— Твой вкуснее.

Щёки горят.

— Теперь можешь забрать его себе.

— Брезгуешь?

— Я не хочу пить после тебя. Там микробы теперь. И слюни!

— Когда буду целовать, будет ещё больше.

Я стискиваю стакан.

— Ты слишком уверен, что это случится.

— Случится.

— Только в твоём богатом воображении.

— Там уже много чего случилось.

Его взгляд опускается к моей блузке.

Я прижимаю папку к груди.

— Даже не смей говорить о том, что хочешь!

— А что я хочу?

Он приподнимает бровь.

— Ничего!

Стас усмехается.

Я быстро добавляю:

— Всё. Я иду на пару.

— Иди, крошка.

Я разворачиваюсь.

За спиной раздаётся:

— В четыре буду вовремя.

Это звучит хуже любой угрозы.

В библиотеку Стас приходит в три пятьдесят две.

Я смотрю на часы дважды.

Потом на него.

Он снимает кожаную куртку, вешает на спинку соседнего стула и садится напротив. На стол кладёт ноутбук, зарядку, папку с распечатками и две ручки.

Полный комплект.

Как у нормального студента.

— Что? — спрашивает он.

— Ничего.

— Ты ждала опоздания.

— Да.

— Расстроилась?

— Потрясена.

— Могу выйти и вернуться через час.

— Сиди.

Он усмехается и открывает ноутбук.

Мы заняли стол в дальнем конце читального зала. Вокруг высокие стеллажи, возле окон стоят зелёные лампы, несколько студентов работают за соседними рядами. Здесь тихо, поэтому даже шёпот слышен отчётливо.

Я достаю свой план.

— Сначала распределим задачи.

— Ты уже распределила.

— Это предварительно.

— Показывай.

Я разворачиваю лист. Стас наклоняется ближе. Его колено задевает моё под столом.

Я сразу отодвигаю ногу.

Он замечает, но ничего не говорит.

— Я беру позицию истца и письменную часть по убыткам, — объясняю я. — Ты готовишь ответчика, блок по гарантии и устную защиту. Общие выводы сверяем вместе.

— Нет.

Я поднимаю глаза.

— Что именно?

— Истца возьму я.

— Почему?

— У них слабее позиция.

— Поэтому я и хотела её разобрать.

— Ты будешь смягчать.

— Я буду искать аргументы.

— И пытаться сделать их честнее, чем они есть. Это дело требует грязной логики.

— А ты специалист по грязноте?

— Да.

Сказано с такой уверенностью, что спорить даже смешно.

— Хорошо. Тогда я беру ответчика.

— Нет.

— Ты минуту назад хотел истца.

— Хочу обе позиции.

Я зависаю.

— Так не работает.

— Будет.

— Стас, проект совместный. Мы делим объём поровну.

— Ты пишешь меморандум. Я разбираю обе устные позиции.

— Это несправедливо.

— Ты лучше пишешь.

— Ты тоже. Я читала твой план.

— Но я не люблю это.

— Я тоже не всегда люблю то, что нужно делать.

— Поэтому ты правильная.

Он произносит это без насмешки.

Я сдвигаю лист ближе к нему.

— Напишешь блок по гарантии.

— Нет.

— Почему?

— Скучно.

— Удивительно. Я тоже не мечтала тратить шесть недель на спор двух компаний.

— Но ты мечтаешь о рекомендации.

Он снова попадает точно.

— А ты зачем участвуешь?

Стас открывает файл на ноутбуке.

— Уже говорил.

— Рекомендация тебе не нужна. Оценки тоже не волнуют. Зачем?

— Потому что тебя поставили со мной.

Сердце издаёт громкий удар.

— Список объявили вчера, — хмуро замечаю я.

— Я знал раньше.

— Откуда?

— Попросил Павла Аркадьевича.

— О чём?

— Поставить нас вместе.

Я медленно кладу ручку на стол.

Тааак.

— Ты повлиял на распределение?

— Да.

— Каким образом?

— Сказал, что мы хорошо дополним друг друга.

— И он согласился?

— Посмотрел оценки, выступления и согласился.

Я смотрю на него, не зная, что раздражает сильнее: сам факт или спокойствие, с которым он признаётся.

— Зачем тебе это было нужно?

— Хотел работать с тобой.

— Можно было спросить меня.

— Ты бы отказалась.

— Правильно. Потому что я не хотела бы с тобой работать. Ты сложный партнёр.

— Вот об этом я и говорю. Ты бы отказалась.

Точно.

Это его идеальная логика.

Если Соня скажет «нет», нужно просто лишить её возможности сказать.

— Ты снова решил за меня.

— Я выбрал партнёра по проекту.

— И лишил выбора меня.

— Тебе нужен лучший результат. Со мной он будет.

Я откидываюсь на спинку стула.

Какой же он сложный человек.

Интересно, все мажоры такие или мне достался коллекционный экземпляр?

— А если я сейчас попрошу преподавателя поменять мне пару? — спрашиваю ради интереса.

Его пальцы замирают на клавиатуре. Лицо остаётся спокойным, взгляд становится холоднее.

— А ты попросишь?

— Ещё не знаю. Но мне очень хочется.

— После того как всю ночь читала мои заметки?

— Другого партнёра я бы тоже читала.

— Но его фотографию с торсом три раза не открывала бы.

Я вспыхиваю.

— А это тут к чему? И вообще… никаких трёх раз не было.

— Были. Мессенджер показывает просмотры.

Я зависаю.

Да, снова.

Неужели показывает?

Начинаю вспоминать, сколько раз открывала фотографию.

Сначала от шока.

Второй — проверить, что действительно увидела.

Третий…

Третий был лишним.

Но я реально открывала её три раза.

— Где именно показывается количество просмотров? — спрашиваю мрачно и достаю телефон.

Должна ведь я знать на будущее.

— Нигде.

И снова зависаю.

В третий раз.

Цифра три уже начинает раздражать.

— То есть ты меня обманул? — уточняю тихо.

— Провёл.

Заявляет без капли стыда.

— И узнал, что ты действительно открывала мою фотографию три раза.

— Не открывала.

— Поздно, крошка. Ты уже призналась.

Я молчу.

Потом ещё молчу.

— Ненавижу тебя, — в итоге говорю.

— Ты уже говорила.

Он пожимает плечами.

— Ещё и то, что я тебя бешу.

— Потому что ты вмешиваешься в мою жизнь.

— Ага.

— Ты пугаешь парней, читаешь документы, знаешь адрес, оценки, расписание и добился совместного проекта без моего согласия.

— Да.

— Это ненормально.

— Да.

Я замолкаю.

Он сидит напротив и принимает каждое обвинение. Не спорит. Не оправдывается.

— Почему ты не отрицаешь? — спрашиваю я.

— А смысл?

— Люди обычно хотят выглядеть лучше.

— Перед тобой не хочу.

— Почему?

— Ты должна понимать, с кем связываешься.

— Я с тобой не связываюсь. У нас проект.

— Пока проект.

Вот опять.

— Перестань говорить «пока».

— Не могу. Оно точное.

Я открываю папку, устав вести этот диалог. Срочно нужно сменить тему. Она слишком опасная для моей психики.

— Работаем.

— Убегаешь от разговора?

Верно.

— Возвращаю нас к причине встречи.

Он тихо усмехается и двигает ноутбук ближе к середине стола.

Следующие два часа мы действительно работаем.

Стас перестаёт заигрывать. Читает документы, быстро находит нужные статьи, спорит со мной по каждому важному пункту. Не уступает ради вежливости и не принимает аргументы, если видит слабость. Несколько раз задаёт вопрос, на который у меня нет ответа, и ждёт, пока я сама найду.

Это раздражает.

И нравится.

С ним приходится думать быстрее. Он не даёт спрятаться за аккуратным планом и готовыми формулировками. Если я цитирую норму, спрашивает, как применить её к фактам. Если предлагаю позицию, сразу ищет, чем её разрушит другая сторона.

— Здесь нужна экспертиза, — говорю я, указывая на акт.

— Нет времени.

— В учебном процессе можем заложить ходатайство.

— Судья откажет.

— Почему?

— Потому что ты заявила его после раскрытия доказательств.

— Тогда включим в предварительную часть.

— Уже лучше.

Он делает отметку.

— Ты мог бы учиться на отлично, — говорю я.

— Мог бы.

— Почему прогуливаешь?

— Не люблю, когда меня заставляют.

— Всех заставляют ходить на пары.

— Меня отец заставляет быть лучшим.

Ручка в моей руке останавливается.

Стас продолжает смотреть в документ.

— И ты назло ему получаешь пропуски?

— Мне нравится его лицо, когда приходит отчёт.

— То есть портишь собственное образование ради чужой реакции?

— Образование я получаю.

Он кивает на материалы.

— Всё, что мне требуется знать, я знаю. А оценки — спектакль для отца.

— Ясно. Хотя бы сегодня вовремя явился.

Стас поднимает глаза.

— Потому что ты попросила.

Ответ звучит просто.

У меня снова теплеют щёки. Я отвожу взгляд к ноутбуку и слышу его тихий смешок.

Мы возвращаемся к работе.

К шести часам у нас готова структура меморандума, таблица доказательств и список судебной практики. Я сама удивляюсь объёму. В одиночку потратила бы на это два вечера.

Стас закрывает ноутбук.

— На сегодня хватит.

— Остался блок по гарантии.

— Завтра.

— Я закончу дома.

— Нет.

Я смотрю на него.

До него всё доходит как до далёкой планеты. Столько раз просила не командовать, и вот он опять.

Будто прочитав мои мысли, этот ненормальный мажор произносит:

— У тебя под глазами следы от недосыпа. Поэтому на сегодня всё.

— Эти следы благодаря твоим ночным визитам.

— Сегодня не приеду.

— Спасибо.

Рано говорю это слово.

Потому что следом слышу:

— Позвоню.

— Тоже не надо.

Он смотрит на меня, потом неожиданно берёт мою правую руку.

Я дёргаюсь, но Стас удерживает мягко. Разворачивает ладонью вверх и рассматривает красную полоску на среднем пальце от ручки.

— Что ты делаешь?

— Проверяю, сколько ты пишешь.

— Можно было спросить.

— Ты бы сказала «нормально».

— Потому что нормально.

Большим пальцем он проводит по вмятине на коже.

Медленно.

Его ладонь горячая, моя лежит сверху маленькой и светлой. Я чувствую каждый участок соприкосновения.

В библиотеке тихо.

Где-то перелистывают страницы. За окном идёт дождь. Женщина за стойкой печатает на клавиатуре.

А я сижу перед Стасом и не забираю руку.

Нужно забрать.

Сейчас.

Я слегка тяну пальцы.

Он отпускает сразу.

— Завтра принесу тебе другую ручку, — говорит он.

— Моя нормальная.

— Нет. След остаётся.

О господи.

— Он вообще-то проходит.

Стас смотрит на мой палец.

— Не люблю следы на тебе.

Я прячу руку под стол.

От греха подальше.

Точнее, от психа.

— Говорит, что не любит следы, но сам собирается их оставлять…

Он поднимает взгляд.

Чёрт.

Я сказала это вслух?

Прекрасно, Соня.

Ещё немного — и сама начнёшь обсуждать с ним позиции для секса между стеллажами с гражданским правом.

Стас медленно откидывается на стуле.

— Какие именно следы ты сейчас представила?

— Никакие.

— Врёшь.

— Я имела в виду твоё давление.

— Я спрашиваю про тело.

Щёки снова вспыхивают.

Да что же это такое?

— Мы в библиотеке.

— Я умею говорить тихо.

Он наклоняется через стол.

— Засосы?

Я опускаю глаза в записи.

Кошмар.

— Пальцы на бёдрах?

Молчу.

Если молчать, он ведь перестанет?

— Или след от моих зубов на груди?

Я резко поднимаю голову.

Он смотрит прямо.

Голос тихий, но каждое слово проходит по коже.

— Ты отвратительный, — шиплю я.

— А ты красная.

— Потому что говоришь непристойности в общественном месте.

— А ты думаешь о них где?

— Нигде.

— Дома в кровати?

Я захлопываю папку.

— На сегодня закончили.

— Ответ угадал.

— Нет.

Я начинаю быстро складывать вещи. Ручка падает на пол и закатывается под стол. Наклоняюсь за ней одновременно со Стасом.

Наши головы сталкиваются.

— Ай!

Я выпрямляюсь и хватаюсь за висок.

Стас тоже поднимается, но даже не морщится.

Конечно.

У него голова, видимо, сделана из того же материала, что и самомнение.

— Покажи, — говорит он.

— Всё нормально.

— Я вижу, что нет.

Он встаёт, обходит стол и наклоняется ко мне.

— Не трогай меня.

— Соня.

— Я сказала не трогать.

Голос получается громче, чем нужно.

Его пальцы всё равно касаются моей головы. Одной ладонью Стас удерживает меня за затылок, а второй отодвигает прядь волос за ухо и осматривает место удара.

Моя голова целиком помещается в его руке.

Очень унизительное открытие.

— Больно?

Спрашивает таким голосом, что требование меня не трогать куда-то исчезает.

Я хмуро отвечаю:

— Немного.

— Шишки нет.

— Ещё рано.

Он проводит подушечкой пальца по коже.

Легко.

Наши лица снова близко. Стас стоит между моим стулом и столом, наклонившись. Я чувствую тепло его тела, запах парфюма и сигарет.

Его взгляд опускается к моим губам.

Сердце начинает стучать громче.

— Отойди, — всё же прошу я тихо.

— Боишься?

— Нет.

— Тогда почему голос дрожит?

— Мы ударились головами.

— Из-за этого дрожат руки?

Я сжимаю пальцы на папке.

— Стас.

— Что?

— Отойди, пожалуйста. Держи дистанцию.

Он выпрямляется и отпускает мою голову.

Я выдыхаю и поднимаюсь со стула.

Вот.

Значит, способен слышать.

Даже если сначала доводит до состояния, когда приходится просить дважды.

— Я провожу, — говорит он.

— Не надо, — произношу слишком быстро. — Маша ждёт возле выхода.

Стас, к счастью, больше не спорит.

Мы собираем вещи и выходим из читального зала.

Маша действительно ждёт возле гардероба. Увидев нас, осматривает меня с головы до ног.

— Фух. Жива.

Я кошусь на Стаса.

Он никак не комментирует.

Странно.

Затем подходит к стойке, протягивает гардеробщице мой номерок раньше меня и забирает пальто.

— Я сама, — говорю я.

Стас держит его раскрытым.

— Вижу.

И не отдаёт.

Маша наблюдает с лицом человека, которому бесплатно достались билеты в первый ряд.

Стоять дальше глупо.

Я поворачиваюсь спиной и продеваю руку в первый рукав, потом во второй. Стас поднимает пальто выше, расправляет на плечах. Его пальцы задевают кожу на шее.

По спине проходит дрожь.

Он чувствует.

Конечно.

Наклоняется ближе, застёгивая верхнюю пуговицу, хотя я его об этом не просила.

— Холодно? — спрашивает тихо.

— Нет.

— Тогда опять я?

Я поворачиваю голову.

— Самомнение застуди.

Уголок его губ поднимается.

— Завтра после второй пары едешь со мной.

— Куда?

— Домой.

Маша рядом резко перестаёт притворяться мебелью.

— Нет, — отвечаю я.

— В кабинете отца лежит внутренняя учебная копия по этому спору. Там есть протокол по гарантии и третьей компании.

— Принеси.

— Выносить нельзя.

— Сфотографируй.

— На части страниц стоит запрет на копирование.

— Тогда закончим без них.

Стас смотрит на меня.

— Можем. А на защите Павел Аркадьевич спросит, почему гарантия покрывает одну сумму, а в расчётах появляется другая. Ты ответишь, что решила не ехать за документами, потому что боялась остаться со мной в одном доме?

— Я не боюсь.

— Тогда поедешь.

Вот ведь.

Манипулятор даже отказ способен превратить в признание страха.

— Она не обязана, — вмешивается Маша.

Стас переводит на неё взгляд.

Молчит секунду.

— Соня решит сама.

Коротко.

Без угроз.

Потом снова смотрит на меня.

— Сорок минут. Отправишь Маше адрес, включишь геолокацию и позвонишь матери.

— Ты уже всё продумал?

— Да.

— И когда собирался спросить меня?

— Сейчас спрашиваю.

— Это был приказ.

— Хорошо.

Он делает короткую паузу.

— Соня, поедешь со мной за документами?

В голосе слышится усмешка. Но вопрос задан.

Я прижимаю папку к груди.

— Я подумаю.

— До вечера.

— Почему такая срочность?

Телефон в кармане его куртки вибрирует.

Стас достаёт аппарат.

На экране высвечивается:Отец .

Он сбрасывает вызов.

— Потому что завтра он вернётся домой, — отвечает Стас. — И после этого к папке мы уже не подойдём.

Телефон звонит снова.

Он опять сбрасывает.

— Ты специально выбрал сегодняшний день?

— Да.

— Потому что его нет?

— Да.

— А если он вернётся раньше?

Стас смотрит прямо на меня.

Спокойно.

Слишком спокойно.

— Тогда познакомлю вас.

У меня внутри становится холоднее.

Маша рядом беззвучно произносит одними губами:

«Не езди».

Я смотрю на Коршунова.

На телефон, который снова вибрирует в его руке.

На довольный уголок губ.

— Если всё так срочно, почему ты улыбаешься?

Стас наклоняется к моему уху.

— Потому что завтра ты впервые окажешься у меня дома, крошка.

Глава 6

Глава 6

— Я ещё не согласилась.

Стас выпрямляется, убирая телефон в карман куртки. Вибрация прекращается. Видимо, отец наконец понял, что сын сегодня не собирается отвечать. Или решил дать ему несколько минут перед следующим заходом.

— Согласишься.

— Самоуверенность когда-нибудь создаст тебе серьёзные проблемы.

— Уже создала. — Его взгляд медленно опускается к моим губам. — Сто пятьдесят пять сантиметров проблем.

Я прижимаю папку к груди.

— Документы можно принести в университет.

— Нельзя.

— Тогда объясни причину Павлу Аркадьевичу. Он выдаст нам другой материал.

— И мы потеряем неделю.

— Один день.

— Пока кафедра согласует запрос, предупредит организаторов и подготовит замену, пройдёт больше. Ты это понимаешь.

Понимаю.

В этом и заключается главная неприятность. Если бы Стас снова предлагал прокатиться к нему домой исключительно ради собственного развлечения, я бы уже ушла. Но в нашей папке действительно не хватает протокола по банковской гарантии и документов третьей компании. Без них одна сумма появляется из воздуха, другая исчезает, а позиция ответчика держится на предположениях.

Преподаватель на защите разберёт это за три минуты.

Моя рекомендация умрёт ещё через две.

Очень удобная ситуация. Стас предлагает единственный быстрый выход, который почему-то ведёт прямо к нему домой.

— Я подумаю до вечера, — говорю я.

— До девяти.

— Я сама решу, сколько мне думать.

— В девять напишу.

— Можешь написать и в десять. Скорость моего ответа от этого не изменится.

Стас усмехается и забирает у меня номерок от гардероба, который я всё ещё держу в руке. Складывает пополам и засовывает в карман моего пальто.

— Надень перчатки. На улице холодно.

И уходит.

Просто разворачивается и направляется к выходу, оставив меня с застёгнутой им пуговицей, папкой и Машей, которая молчала целых две минуты.

Для неё это личный рекорд.

Мы смотрим Стасу вслед. Он толкает стеклянную дверь, выходит под дождь и через несколько секунд исчезает за лестницей.

— Нет, — произносит Маша.

— Я ничего не спросила.

— Зато собираешься сделать глупость. Я решила сэкономить время.

— Я ещё никуда не собираюсь.

— Ты уже подбираешь доводы, почему нужно поехать.

Мы выходим из университета. Дождь стал мельче, ветер гонит капли под козырёк. Возле лестницы студенты прячутся под зонтами, кто-то бежит к парковке, прикрывая голову папкой. Я раскрываю свой зонт, Маша сразу встаёт рядом и берёт меня под локоть.

— Нам нужны документы, — напоминаю я.

— Попросите преподавателя заменить дело.

— Сроки.

— Тогда пусть Коршунов сам всё перепишет. Он знает материалы.

— Это будет нечестно. Мы должны построить позицию на документах, а не на его памяти.

— Сонь, он ночью стоял под твоим окном.

— Сегодня обещал больше так не делать.

Маша останавливается посреди дорожки.

Мне приходится остановиться вместе с ней, чтобы она не осталась под дождём без зонта.

— Он ещё и обещал?

— Да.

— И ты поверила?

— Когда речь зашла о маме, он перестал спорить.

Маша смотрит на меня несколько секунд.

— Я сейчас скажу вещь, которая тебе не понравится.

— Ты редко выбираешь другие.

— Ты уже начинаешь его оправдывать.

Я сильнее сжимаю ручку зонта.

— Я описываю разговор.

— Нет. Ты собираешь отдельные нормальные поступки Коршунова и пытаешься закрыть ими всё остальное. Он отогнал семь парней, изучил твои документы, знает адрес, следит за оценками и добился, чтобы вас поставили в пару. Теперь приглашает домой, когда отца там нет.

— Именно поэтому я ещё не согласилась.

— Но согласишься.

Молчу.

— А он ведь будет ходить по дому в одних только штанах! Сто пудов!

— Почему ты так думаешь?

— Потому что он хочет затащить тебя в постель!

— Маша…

— Что? Разве я не права?

Права. Он хочет добавить в список девушек, которые побывали в его постели, мою фамилию. Для галочки. И для собственного самомнения.

Но Маше говорю иное:

— Ты придумываешь. Успокойся.

— Он прислал тебе фотографию живота и предложил продолжение. Мне уже ничего придумывать не требуется.

Мы идём к остановке. Я молчу, потому что возразить сложно. Стас действительно способен встретить меня без футболки, объявить, что дома жарко, а потом с интересом наблюдать, как я пытаюсь обсуждать банковскую гарантию, глядя строго ему в глаза.

После вчерашней фотографии это уже не фантазия.

Это обоснованный прогноз.

— Если поеду, отправлю тебе адрес и включу геолокацию, — говорю я. — Мама тоже будет знать, где я.

— И напишешь мне сразу, как войдёшь.

— Хорошо.

— Потом каждые пятнадцать минут.

— Мы едем работать, а не вести прямую трансляцию.

— Каждые двадцать.

— Раз в полчаса.

— Договорились. Если пропустишь сообщение, я звоню.

— Сначала мне.

— Потом твоей маме.

— Маш.

— Хорошо. Сначала тебе, потом Коршунову, потом твоей маме.

— Стасу ты звонить не будешь.

— Почему?

Я смотрю на неё.

— Ты серьёзно хочешь позвонить ему и спросить, всё ли хорошо со мной, пока я нахожусь рядом с ним?

Маша задумывается.

— Ладно. Звучит глупо. Да и не ответит он. Только твои звонки сразу берёт.

Снова молчу.

— О! Я позвоню Кириллу!

— А он при чём? — смотрю на Машу с недоумением.

— Он мужчина. Высокий. Иногда ходит в спортзал.

— Стас выше и дерётся возле клубов.

— Тогда Кирилл возьмёт стул.

Я качаю головой и иду дальше.

В человеческой дружбе есть удивительная особенность. Чем сильнее подруга переживает, тем быстрее доходит до плана нападения на мажора со стулом. Главное, чтобы Кириллу никто не объяснял его роль заранее. Он может решить, что фотография голого торса всё-таки была удачной заявкой на должность старосты, и отказаться рисковать этим торсом ради моего проекта.

Дома я раскладываю материалы на письменном столе, переодеваюсь и иду помогать маме с ужином. Она готовит рыбу в духовке, на кухне тепло, стёкла запотели от пара. Я режу зелень для салата и несколько минут думаю, как начать разговор.

Можно сказать прямо: «Мам, завтра я поеду домой к опасному одногруппнику, который два года отгонял от меня мужчин и недавно объявил себя моим будущим первым мужчиной».

После этого мама запрёт дверь, спрячет мою обувь и лично позвонит декану.

Поэтому начинаю с части, которая звучит разумнее.

— Мам, нам для проекта нужны дополнительные документы.

— Нашли?

— Они находятся у Стаса дома.

Мама перестаёт вытирать тарелку.

— У того молодого человека с мотоциклом?

— Да.

— И почему университетские документы хранятся у него дома?

— Дело основано на реальном споре компании его отца. Стас видел внутреннюю учебную копию. Там есть два протокола, которых нет в нашей папке.

— Понятно. — Мама кладёт тарелку в шкаф. — Он предложил тебе приехать?

— Завтра после второй пары. Отец сейчас в отъезде, а потом вернётся и закроет кабинет.

Мама смотрит на меня внимательнее.

Вот.

Эту часть стоило сформулировать иначе.

Вышло так, что богатый парень ждёт отсутствия родителя, чтобы привести домой маленькую правильную старосту. Уголовного состава в предложении нет, зато материнская тревога уже уверенно открывает собственное производство.

— Соня, тебе обязательно ехать?

— Нет. Можно попросить заменить дело, но мы потеряем время. Проект нужен мне для рекомендации в «Альянс».

— Ты уже решила?

— Думаю.

Мама садится за стол. Я кладу нож рядом с доской и тоже сажусь напротив.

— Я не хочу запрещать тебе, — говорит она спокойно. — Ты взрослая и лучше знаешь обстоятельства. Но мне этот Стас пока не нравится.

— Мне он тоже долго не нравился.

— А сейчас?

Вопрос звучит мягко.

От этого отвечать труднее.

Я опускаю взгляд на свои руки. На среднем пальце осталась красная полоска от ручки. Стас сегодня держал мою ладонь и сказал, что не любит следы на мне. Потом предложил пальцы на бёдрах, зубы на груди и поездку домой.

Очень многогранный человек.

— Сейчас он меня раздражает сложнее, — отвечаю честно.

Мама улыбается уголком губ.

— Это уже больше похоже на правду.

— Мы работаем над проектом. Ничего другого между нами нет.

Кроме его желания стать моим первым мужчиной.

Первого поцелуя, который он тоже себе назначил.

Фотографии пресса, открытой три раза.

И моей реакции на его голос, руки и запах.

В целом ничего.

— Если поеду, отправлю тебе адрес, — продолжаю я. — Маша тоже будет знать. Включу геолокацию. Домой вернусь до семи.

— Он тебя привезёт?

— Я вызову такси.

— Почему?

— На мотоцикле вечером холодно.

Хорошая причина.

Разумная.

Маме совсем не требуется знать, что после поездки за спиной Стаса у меня могут появиться дополнительные вопросы к собственному телу.

Она несколько секунд думает, потом кивает.

— Хорошо. Только если тебе станет неуютно, сразу уходи. Проект важен, но ты важнее.

— Я понимаю.

— И позвони, когда соберёшься домой.

— Обязательно.

Мама возвращается к духовке. Я снова беру нож и заканчиваю салат. Разговор прошёл лучше, чем ожидалось. Без запретов, допроса и требования показать фотографию Стаса.

Последнее особенно радует.

В девять часов телефон вибрирует.

Ровно.

Я сижу за столом и читаю практику по банковской гарантии. На экране появляется сообщение:

«Решила?»

Пишу:

«У меня есть условия».

Ответ приходит сразу:

«Люблю условия».

Конечно. Особенно те, которые устанавливает сам.

«Я отправляю Маше и маме адрес. Включаю геолокацию. На документы у нас один час. Потом ты вызываешь мне такси».

Стас печатает несколько секунд.

«Хорошо».

Я смотрю на короткое слово с подозрением.

С ним любое быстрое согласие требует дополнительной проверки.

«И мы едем только за документами».

«А за чем ещё?»

Вот гад.

Он прекрасно понимает, что я имею в виду. Просто хочет, чтобы я сама написала про поцелуи, прикосновения и его член. Последнее слово даже мысленно произносится тяжело. После вчерашнего разговора оно поселилось у меня в голове без регистрации и теперь периодически появляется рядом с учебными материалами.

Я набираю:

«Без твоих обычных провокаций».

«Конкретнее, крошка».

«Ты знаешь».

«Хочу прочитать».

Стискиваю телефон.

Манипулятор.

Если я начну перечислять, он потом будет разбирать каждую формулировку. Скажу «не трогай» — спросит, можно ли смотреть. Запрещу пошлости — начнёт интересоваться, какие слова считаю пошлыми. Напишу про поцелуй — решит, что я о нём думаю.

Хотя я думаю.

Слишком много для человека, который ещё ни разу меня не целовал.

«Если ты собираешься превратить работу в очередную игру, я не поеду».

Ответа нет целую минуту.

Потом две.

Я уже решаю, что он специально тянет время, когда экран загорается.

«Приезжай. Я буду вести себя хорошо».

Звучит страшнее прямой угрозы.

«В твоём понимании или в человеческом?»

«В твоём».

Я перечитываю.

Это неожиданно нормальный ответ.

Следующее сообщение быстро исправляет впечатление:

«Пока сама не попросишь иначе».

Щёки нагреваются.

«Спокойной ночи, Стас».

«Ты опять убрала “ик”».

«Я берегу психику».

«Завтра заберу после второй пары. Надень джинсы».

«Почему ты выбираешь мне одежду?»

«На мотоцикле в юбке неудобно».

Я кладу телефон экраном вниз.

Всё.

Разговор закончен.

Через несколько секунд он снова вибрирует.

«И трусики потеплее, крошка. Я обещал довезти тебя целой».

Господи.

Я выключаю звук.

Потом открываю шкаф и достаю джинсы.

Исключительно из практических соображений.

На следующий день Стас появляется к концу второй пары.

Я замечаю его через стекло двери. Он стоит в коридоре, прислонившись плечом к стене, и смотрит в телефон. Чёрная футболка под кожаной курткой, тёмные джинсы, волосы растрёпаны. В руке второй шлем.

Маша тоже замечает.

— Он даже приехал вовремя, — шепчет она.

— Пара ещё идёт.

— Для Коршунова десять минут до звонка считаются подвигом.

Павел Аркадьевич заканчивает объяснение по судебным расходам, задаёт вопросы к следующему занятию и отпускает нас. Я спокойно собираю тетради, хотя внутри уже появляется напряжение.

Стас смотрит через стекло прямо на меня.

Люди выходят из аудитории, закрывают обзор, снова открывают. Он не двигается.

— Напиши адрес, — напоминает Маша.

— Напишу.

— И фотографию дома.

— Хорошо.

— Если там подвал, сразу уходи.

— Зачем ему подвал?

— Ну а вдруг он как эти… в манхвах.

— Кто? — не понимаю я.

— Ну эти… как их там? Яндере!

— Кто?

Моё непонимание становится ещё больше.

— Ревнивые психи, — кратко объясняет она, но, заметив мой хмурый взгляд, тут же поднимает руки. — Всё. Молчу.

— Да, лучше молчи.

Хочется ещё посоветовать ей читать меньше манхв, но оставляю мнение при себе. Не моё дело, пока она не начнёт искать у Стаса тайную комнату с фотографиями моих исчезнувших поклонников.

Мы выходим в коридор. Стас убирает телефон и осматривает меня с головы до ног. На мне светлая блузка, тёмные джинсы и короткое пальто.

Его взгляд задерживается на джинсах.

— Умница.

— Я оделась так ради безопасности.

— Конечно.

— Не начинай.

— Я молчу.

Маша подходит ближе.

— Адрес я должна получить до того, как вы уедете.

Стас переводит на неё взгляд. Лицо сразу становится безразличным.

— Соня пришлёт.

— И вернёшь её до семи!

— Она сама решит, когда вернуться.

Отвечает коротко, без привычной усмешки. Рядом с Машей он словно выключает ту часть себя, которая умеет спорить, провоцировать и превращать любую фразу в пошлость.

Подруга тоже чувствует холод и крепче сжимает ремень сумки.

— Я буду ей звонить.

Стас безразлично пожимает плечами, затем снова смотрит на меня.

— Идём, крошка.

— Сначала адрес скажи. Я отправлю его нужным людям.

Он достаёт телефон, открывает карту и показывает экран. Я пересылаю геолокацию «нужным людям», а если точнее — Маше и маме, затем включаю передачу местоположения на два часа.

Маша проверяет сообщение.

— Если что-то случится…

— Я позвоню, — обещаю ей.

— Сразу.

— Сразу.

Она обнимает меня. Стас наблюдает с выражением человека, которому приходится ждать окончания долгой официальной церемонии.

После чего молча разворачивается и направляется к лестнице.

Я догоняю его возле выхода.

— Можно было ответить мягче.

— Я с тобой и так мягко разговариваю.

— Я о Маше.

— А что с ней не так?

— Не так - с тобой. Потому что ты общаешься так, будто она мешает тебе жить.

Стас придерживает передо мной дверь.

— Она мешает мне увезти тебя.

— Это не повод ей грубить.

— Я не грубил.

Я на это ничего не отвечаю. Потому что, если он не грубил, тогда я леший.

Во дворе прохладно, но дождя уже нет. Чёрный мотоцикл стоит возле лестницы. Стас протягивает мне второй шлем.

Я беру его и рассматриваю ремешок.

— Ты умеешь ездить пассажиром? — спрашивает он.

— Нужно сидеть и держаться.

— Уже неплохо. Держаться будешь за меня.

— На мотоцикле есть ручки.

— За меня.

— Стас.

Он забирает шлем, надевает мне на голову и застёгивает ремешок под подбородком. Пальцы касаются шеи. Я замираю, стараясь не показать реакцию, но Стас замечает. Его взгляд становится внимательнее.

— Тебе слишком легко нравится, когда я тебя трогаю, — говорит он тихо.

— Ты застёгиваешь шлем.

— Я могу делать это без пальцев на твоей коже.

— Тогда почему не делаешь?

Он проводит большим пальцем под моим подбородком, проверяя ремешок.

— Потому что мне нравится.

Прямой ответ снова сбивает.

Стас надевает собственный шлем, садится и заводит двигатель. Я устраиваюсь позади. Сиденье узкое, колени оказываются по сторонам от его бёдер. От одного положения становится жарко.

— Руки, — требует он.

Я берусь за края его куртки.

Стас глушит двигатель.

— Что? Я держусь.

— Двумя пальцами.

— Этого достаточно.

— На первом повороте окажешься на асфальте.

— Тогда буду держаться крепче.

Он берёт меня за запястья и тянет вперёд. Мои руки обхватывают его талию. Ладони ложатся на твёрдый живот под курткой, грудь прижимается к спине.

Дыхание сбивается.

— Так, — говорит Стас.

— Можно было объяснить словами.

— Я объяснил вчера.

— Ты приказал надеть джинсы.

— И оказался прав.

Его ладонь накрывает мои пальцы на животе и сжимает.

— Не отпускай.

Двигатель снова заводится.

Первые минуты я сижу напряжённо. Мотоцикл движется плавно, но каждый поворот заставляет прижиматься к Стасу сильнее. Ветер бьёт в куртку, город проносится по сторонам, светофоры сменяются один за другим. Он не превышает скорость и заранее сбрасывает перед перекрёстками.

Это удивляет.

Человек, который дерётся, прогуливает и шантажирует студентов, везёт меня аккуратнее водителя автобуса.

На длинной прямой Стас кладёт ладонь поверх моей руки. Всего на секунду. Потом возвращает на руль.

От этого короткого движения внутри всё вздрагивает.

Через двадцать минут городские дома сменяются закрытыми жилыми кварталами. Мы подъезжаем к высоким тёмным воротам. Камера поворачивается в нашу сторону, через секунду створки расходятся.

За ними длинная дорога, аккуратные газоны, мокрые сосны и большой светлый дом в глубине участка. Огромные окна, ровные стены, каменные ступени. Всё дорогое, чистое и холодное.

Дом даже не выглядит жилым.

Перед входом стоят две машины, но вокруг тихо. Ни людей, ни открытых дверей, ни движения за окнами.

Стас останавливает мотоцикл возле ступеней и глушит двигатель.

Я снимаю руки с его талии и чувствую странную пустоту.

Он первым встаёт, забирает мой шлем и осматривает лицо.

— Как поездка?

— Нормально.

— Врёшь.

— Почему?

— Последние десять минут ты держалась крепче.

— Было холодно.

— Можешь греться об меня без оправданий.

Я поправляю волосы.

— Мы приехали за документами.

— Помню.

Стас берёт меня за руку и ведёт к дому.

— Я сама могу идти. Не слепая.

— Вижу.

— Тогда отпусти.

Он разжимает пальцы сразу. Правда, перед этим проводит большим пальцем по моей ладони.

Я всеми силами пытаюсь сделать вид, что ничего не почувствовала.

Входная дверь открывается по отпечатку. Внутри тихо. Светлый холл, каменный пол, широкая лестница, большое зеркало у стены. На консоли стоит стеклянная ваза без цветов. Воздух пахнет деревом и чем-то холодным, дорогим.

В доме нет ни фотографий, ни оставленной на спинке стула одежды, ни кружки на столе. Всё находится на своём месте. Даже слишком.

Я смотрю на чистый пол из мраморной плитки.

— А где у вас тапочки?

Он открывает встроенный шкаф, достаёт новую пару в прозрачной упаковке и кладёт передо мной.

Тапочки мужские.

Размер сорок четвёртый.

Я смотрю на них.

Потом на Стаса.

— Других нет?

— Нет, крошка. На маленькие крошечные ножки - нет.

Скрипя зубами я надеваю их. Ступни занимают всего половину. Чтобы тапочки не слетали, придётся двигаться мелкими шагами.

Стас рассматривает меня с явным удовольствием.

— Ты очаровательная...

— Замолчи.

Его бровь поднимается.

— Уважительно, крошка.

— Замолчи, пожалуйста.

Он смеётся, забирает моё пальто и вешает в шкаф. Свою куртку отправляет туда же.

— Ты здесь один? — спрашиваю я.

— Сейчас да.

— А персонал?

— Домработница приходит утром. Охрана в отдельном помещении.

Это должно успокоить.

Почему-то не успокаивает.

— Кабинет наверху?

— На первом этаже.

Стас идёт по коридору. Я следую за ним, стараясь не потерять огромные тапочки. Он двигается здесь свободно, знает каждый выключатель, но хозяином не выглядит. Скорее человеком, который давно выучил расположение выходов.

Возле последней двери Стас набирает код.

Я останавливаюсь.

— У тебя есть разрешение входить?

— Есть доступ.

— Это не одно и то же.

Он поворачивает голову.

— Отец сам дал мне код. Я работал с этой папкой три года назад.

— А показывать её мне разрешено?

— Учебную часть — да. Внутренние приложения останутся закрытыми.

— Если там есть сведения, которые мы не имеем права использовать, я даже смотреть не буду.

— Знаю.

— Тогда зачем привёз?

Стас открывает дверь.

— Чтобы ты сама выбрала, что можно взять в работу. Если бы отбирал я, ты всё равно проверила бы каждую страницу.

Справедливо.

Кабинет отца просторный, с большим тёмным столом и шкафами до потолка. На стене висит карта с отмеченными объектами. Возле окна стоит низкий кожаный диван. На столе нет ни одной лишней бумаги.

Стас подходит к шкафу, открывает нижний ящик и достаёт толстую серую папку.

На обложке напечатано:

«Северный контур. Учебная копия».

Ниже красная полоса:

«Для внутреннего использования».

Я сразу хмурюсь.

— Это плохо…

— Открывай.

— Стас.

— Первые три раздела разрешены для обучения сотрудников. Четвёртый закрыт. Его не трогаем.

— Откуда мне знать?

Он достаёт из кармана телефон, открывает письмо и показывает экран. В сообщении трёхлетней давности указаны участники учебного разбора, среди них Станислав Коршунов. Ниже перечислены материалы, разрешённые для использования внутри программы.

— Достаточно? — спрашивает он.

Я читаю ещё раз.

— Копировать нельзя.

— Поэтому читаем здесь.

— В проекте ссылаться тоже нельзя.

— Найдём открытые источники. Мне нужно показать тебе, что искать.

Вот теперь всё выглядит разумнее.

Я сажусь за стол. Стас открывает папку и быстро находит нужный раздел. Внутри протокол совещания, таблица платежей, банковская переписка и схема из трёх компаний.

— Смотри на сумму гарантии, — говорит он.

Я наклоняюсь к документу.

— Восемнадцать миллионов.

— В конкурсном деле сколько?

— Двадцать шесть.

— Дальше.

Переворачиваю страницу. В протоколе указано дополнительное обеспечение третьей компании на восемь миллионов.

Я выпрямляюсь.

— Поэтому суммы сходятся.

— Да.

— Но этой компании вообще нет в материалах.

— Есть. На сорок седьмой странице, в акте приёмки. Только её назвали техническим подрядчиком.

Я вспоминаю документ.

Он прав.

Название стояло внизу мелким шрифтом, рядом с подписью представителя. Я решила, что компания участвовала только в установке оборудования.

— Значит, гарантия распределена между двумя обязательствами, — произношу я. — Истец требует всю сумму с одного банка, хотя часть покрывала другая компания.

— Именно.

— Нам нужен договор дополнительного обеспечения.

— Его нет в открытом доступе.

— Тогда запросим выписку из реестра залогов и посмотрим судебные дела третьей компании. Если обеспечение где-то раскрывалось, найдём номер договора.

Стас смотрит на меня.

— Что?

— Ничего.

— Ты улыбаешься, — произношу с подозрением.

— Люблю, когда ты быстро думаешь.

Щёки нагреваются, но я опускаю взгляд на протокол.

— Запиши номер компании.

— Уже.

Он двигает ко мне блокнот. ИНН, дата договора и номер дела выписаны крупным почерком.

Мы работаем дальше. Через двадцать минут у нас появляется новая линия защиты. Поставщик мог получить двойное возмещение, а банк имел право приостановить выплату до выяснения размера обеспечения.

Стас находит документы быстрее меня, но не торопит. Если я спорю, слушает. Дважды соглашается изменить аргумент. В кабинете он становится другим: собранным, внимательным, жёстким. От ленивого студента, который приходит на пару с разбитыми руками, ничего не остаётся.

— Ты мог бы уже работать юристом, — говорю я.

— Работал.

Я отрываюсь от страницы.

— Где?

— Здесь.

— В компании отца?

— Летом после первого курса. Потом отказался.

— Почему?

Стас листает папку.

— Он давал мне документы, решения по которым уже принял. Хотел, чтобы я приходил к его выводам и называл это обучением.

— А если ты был не согласен?

— Получал новый документ.

— И всё?

Он смотрит на меня.

— Иногда ещё по лицу.

Ручка замирает в пальцах.

Шутка?

Стас спокойно переворачивает страницу, закрывая тему. В голосе не было жалобы. Обычный факт, который он сообщил и больше обсуждать не собирается.

Мне хочется спросить, часто ли отец его бил. Почему Стас всё ещё живёт здесь. Почему мужчина, способный устроить драку возле клуба, позволяет поднимать на себя руку.

Но я молчу.

Он сам решит, что рассказывать.

— Нашла, — произношу я, указывая на примечание. — Здесь сказано, что дополнительное обеспечение прекращается после подписания акта ввода в эксплуатацию. А акт подписан раньше требования к банку.

Стас наклоняется к странице.

Его плечо прижимается к моему. Я двигаю документ ближе, одновременно он опускает ладонь на край стола. Получается, что я сижу между его рукой и телом.

— Значит, к моменту требования дополнительных восьми миллионов уже не было, — говорит он возле моего уха.

— Да. Тогда требование законное.

— Если акт действителен.

— Почему он может быть недействителен?

— Подпись.

Он проводит пальцем по строке. Я тоже наклоняюсь и задеваю спиной его грудь.

Стас резко замолкает.

Я чувствую его дыхание возле волос. Ладонь на столе сжимается.

— Что? — спрашиваю я.

Он медленно втягивает воздух.

— Ты пользуешься духами?

— Нет.

— Плохо.

Я поворачиваю голову.

Наши лица оказываются близко. Голубые глаза смотрят тяжелее, чем минуту назад.

— Почему?

— Потому что я не могу потребовать, чтобы ты перестала ими пользоваться.

— Тебе мешает мой шампунь?

— Мне мешает твой запах, который сводит с ума.

Его взгляд опускается к моим губам.

Сердце ударяет сильнее.

Так, Соня. Успокойся. Это очередные его уловки. Он всем девушкам говорит подобное.

Вот только рядом с остальными Стас молчит.

Маша уже указывала на эту маленькую неприятную деталь.

— Отойди, — прошу его и через паузу добавляю: — Пожалуйста.

Стас остаётся рядом ещё секунду. Затем выпрямляется и убирает руку со стола.

Я снова могу дышать нормально.

— Спасибо.

— Не благодари. Мне не понравилось.

— Что именно?

— Отходить.

Он обходит кресло и садится на край стола передо мной. Колени оказываются по сторонам от моих ног.

— Ты обещал вести себя хорошо…

— Я и веду. Отошёл даже от тебя.

— После просьбы.

— В этом и заключается хорошее поведение.

Удивительная система ценностей.

Я закрываю папку на нужной странице.

— Нам осталось пятнадцать минут.

— Можем продлить.

— Нет. Я обещала маме.

Стас кивает.

С мамой он снова не спорит.

Я открываю блокнот и начинаю переписывать номера документов. Стас продолжает сидеть напротив и смотреть.

— Ты мешаешь.

— Я молчу.

— Ты смотришь.

— У меня есть глаза. Мне их выколоть?

— Просто смотри в документы.

— Они выглядят хуже тебя. Пахнут тоже.

Ручка останавливается.

— Ты опять начинаешь свои шуточки…

— Это не шутки. Я два года представлял, как ты окажешься у меня дома.

Жар поднимается к лицу.

— Своими представлениями можешь не делиться.

— В них на тебе было меньше одежды.

— Стас.

— Что?

— Мы работаем.

— Я тоже. Стараюсь не положить тебя на стол отца.

Я резко поднимаю глаза.

Он произносит это ровно. Взгляд скользит по моей блузке, задерживается на груди, опускается к бёдрам.

— Тебе обязательно говорить настолько прямо?

— Иначе ты делаешь вид, что не понимаешь.

— Я понимаю. Поэтому прошу прекратить.

Стас спрыгивает со стола.

Сразу.

Берёт папку и убирает её в шкаф.

— Закончили.

Я смотрю ему в спину и чувствую странное разочарование.

Вот ещё.

Мне ведь именно это и нужно. Чтобы услышал, прекратил и вернулся к документам. Нормальная реакция нормального мужчины.

Только Стас нормальным никогда не был. И моё тело, судя по теплу внизу живота, уже успело расстроиться, что он внезапно решил им стать.

Из холла доносится тихий электронный сигнал.

Стас замирает возле шкафа.

На стене рядом с дверью загорается небольшой экран. Камера показывает ворота и чёрный автомобиль, который въезжает на территорию.

Лицо Стаса меняется.

Усмешка исчезает. Плечи становятся жёстче.

— Отец? — спрашиваю я.

— Да.

— Ты говорил, что он вернётся вечером.

— Он тоже так говорил.

Стас закрывает шкаф, проверяет замок и подходит ко мне.

— Собирай вещи.

Я убираю блокнот в сумку.

— Мы ничего не нарушили.

— Его это не волнует.

— Я могу объяснить, что мы использовали только учебный раздел...

— Соня.

Голос звучит жёстко.

Я поднимаю на него взгляд.

— Сейчас ты берёшь пальто и выходишь через боковую дверь. Такси вызову по дороге.

— Предлагаешь мне бежать, словно любовнице?

Стас смотрит на меня несколько секунд.

— Хотелось бы. Но нет. Тебе лучше не встречаться с моим отцом.

— Почему?

Ответить он не успевает. В холле открывается входная дверь.

Слышны шаги.

Стас тихо выдыхает и встаёт ближе. Закрывает меня собой со стороны двери.

— Тогда держись рядом.

Отец входит в кабинет без стука.

Игоря Андреевича Коршунова я раньше видела только на фотографиях. В жизни он выглядит старше. Высокий, лет пятидесяти, тёмное пальто поверх белой рубашки и серого галстука. Короткие волосы, седина на висках, спокойное лицо.

Стас станет таким через тридцать лет, если убрать усмешки, раздражение и всё живое.

Игорь Андреевич переводит взгляд с открытого шкафа на сына.

Потом на меня.

Медленно.

Я встаю. Один огромный тапочек остаётся возле кресла, второй съезжает со ступни.

— Я запрещал входить в кабинет, — произносит Игорь Андреевич.

— Ты дал мне код, — отвечает Стас.

— Для работы. Не для развлечений.

Взгляд его отца останавливается на мне.

Я выпрямляюсь.

— Добрый вечер. Простите, что мы вошли без вашего разрешения. Нам требовались материалы для университетского проекта.

— София Лебедева, — произносит он.

Это не вопрос.

— Да.

— Староста. Повышенная стипендия. Претендуете на практику в «Альянсе».

— Верно.

— Быстро вы нашли способ приблизиться к нужной семье.

Пальцы сжимают ремень сумки.

— Мы вместе готовим…

Стас делает шаг вперёд, полностью закрывая меня собой.

— Со мной разговаривай, отец.

Игорь Андреевич переводит взгляд на сына.

— Я с тобой разговариваю третий день. Ты сбрасываешь звонки, игнорируешь офис, срываешь встречи и теперь входишь в мой кабинет после прямого запрета.

— Мне нужны были документы.

— Тебе было велено выйти из проекта.

— Я отказался.

— Из-за неё?

— Потому что сам так решил.

Отец смотрит поверх его плеча на меня. Взгляд неприятный, оценивающий. Будто перед ним предмет, который сын зачем-то принёс с улицы и теперь отказывается выбрасывать.

— Девушки её положения часто путают мужское внимание с возможностью подняться выше.

— Хватит, — произносит Стас тихо. Но от его голоса становится холодно. — Следи за словами.

Отец улыбается холодно.

— А то что, Станислав? Ударишь отца?

Стас не отвечает.

Стоит перед ним, засунув руки в карманы брюк. Ни одного движения назад. Ни тени страха.

Только челюсть напряжена сильнее.

Пощёчина раздаётся резко.

Громкий хлопок.

Голова Стаса поворачивается в сторону. На нижней губе сразу появляется кровь. Он остаётся на месте. Рук из карманов даже не достаёт.

У меня внутри всё обрывается.

Игорь Андреевич поправляет манжету рубашки.

Стас медленно проводит языком по разбитой губе и снова смотрит на отца.

Спокойно.

Будто ждал.

Будто подобное случалось столько раз, что тело перестало считать это неожиданностью.

В его глазах столько холодной ярости, что мне становится трудно дышать.

— Закончил? — спрашивает он.

— Пока нет.

— Тогда продолжай. Только её больше не трогай.

Я делаю шаг вперёд раньше, чем успеваю подумать.

Стас поворачивает голову.

На секунду в его лице появляется что-то живое. Затем снова исчезает.

— Пальто надень, крошка.

Я молча наклоняюсь, снимаю тапочки и убираю блокнот в сумку.

Отец отходит к столу и забирает его раньше, чем я успеваю закрыть молнию.

Стас мгновенно перехватывает его руку.

— Положи.

— В моём кабинете?

— Это её вещь.

Несколько секунд они смотрят друг на друга.

Игорь Андреевич разжимает пальцы.

Стас забирает блокнот и отдаёт мне.

— Иди в холл.

На этот раз я не спорю. Прижимаю блокнот к груди и направляюсь к двери.

— Завтра ты выйдешь из проекта, — произносит отец мне вслед.

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь сразу.

— Нет, — отвечает Стас.

— Компания подаст официальное обращение в университет. Конфликт интересов, доступ к внутренним материалам, нарушение правил конкурса.

— Она ничего не копировала.

— Кому поверят? Тебе или владельцу документов?

— Письму с разрешением на доступ. Записям с камер. Истории файлов. Ты опоздал.

Я поворачиваюсь.

Стас стоит напротив отца с разбитой губой. Голос ровный, лицо спокойное. Только пальцы правой руки медленно сжимаются в кулак.

Игорь Андреевич смотрит на него без тепла.

— Вы оба слишком молоды, если думаете, что одной правды достаточно.

— А ты слишком стар, если до сих пор считаешь, что можешь купить любую правду.

Отец снова поднимает руку.

На этот раз Стас ловит его за запястье.

Быстро.

Пальцы сжимаются.

— Второй раз сегодня будет лишним, — говорит он тихо.

Игорь Андреевич смотрит на руку сына, затем ему в лицо.

— Отпусти.

Стас отпускает.

Сам.

Отец поправляет рукав.

— До полудня заявление о выходе из проекта должно быть на кафедре. Иначе Лебедева лишится рекомендации. При необходимости — места в университете.

— Попробуй.

— Уже.

Телефон в сумке вибрирует.

Я достаю его.

Письмо из деканата.

«София, завтра в девять тридцать подойдите к Светлане Борисовне. Возникли вопросы относительно вашего участия в межфакультетском конкурсе».

Пальцы становятся холодными.

Я смотрю на Стаса. И он, словно прочитав всё по моему лицу, каменеет.

— Пальто, Соня, — произносит он. — Я провожу.

Мы выходим в холл. Я быстро надеваю ботинки. Стас достаёт из шкафа моё пальто и помогает одеться, хотя на губе блестит кровь. Пальцы двигаются аккуратно.

Мне хочется спросить, останется ли он здесь, что отец сделает дальше, почему подобное происходит с ним так часто.

Вместо этого тихо говорю:

— Тебе нужно обработать губу.

— Переживаешь?

Даже сейчас.

— Это обычная человеческая реакция.

— У тебя на меня слишком много обычных человеческих реакций.

— Стас, пожалуйста.

Он замолкает.

Выводит меня на улицу. Возле ворот уже ждёт машина. Дождь снова начинается, мелкие капли оседают на его волосах и кожаной куртке.

Я останавливаюсь перед такси.

— Что теперь будет?

— Завтра пойдём в деканат.

— Меня вызвали одну.

— Пойдём вместе.

— Твой отец требует, чтобы ты вышел из проекта.

— Он много чего требует.

— И если ты откажешься, он ударит по моей рекомендации.

Стас проводит пальцем по разбитой губе. Смотрит на кровь, затем вытирает её о костяшку.

— Да.

— Тогда зачем ему это? Ему ведь всё равно, с кем ты учишься.

— Раньше было всё равно.

— А сейчас?

Его взгляд останавливается на моём лице.

— Сейчас он увидел тебя рядом со мной.

— И?

Стас открывает передо мной дверь машины.

— И понял, что ты — единственное, чем можно заставить меня что-то сделать, крошка.

Глава 7

Глава 7

Дверь такси закрывается, отрезая меня от Стаса.

Он остаётся под дождём без шлема, с разбитой губой и каплями воды на волосах. Стоит возле ворот, пока машина трогается, а затем переводит взгляд на дом. В окнах первого этажа горит свет. За стеклом виден силуэт его отца.

Я оборачиваюсь через плечо.

Стас не двигается.

— Адрес правильный? — спрашивает водитель.

Я смотрю на экран его телефона, закреплённого возле руля. Мой дом отмечен конечной точкой.

— Да, спасибо.

Машина выезжает на дорогу. В салоне тихо играет радио, печка дует горячим воздухом в ноги, по боковым стёклам ползут дождевые капли. Я снимаю перчатки и замечаю, что пальцы дрожат.

Игорь Коршунов ударил сына. А мне угрожал лишить рекомендации и места в университете.

Нормальная поездка за документами. Очень продуктивная. Мы нашли недостающие восемь миллионов, получили новую линию защиты и заодно выяснили, что у главы крупного холдинга проблемы с воспитанием, законом и контролем рук.

Телефон вибрирует без остановки.

Пять сообщений от Маши.

«Ты где?»

«Почему точка стоит возле одного места?»

«Сонь?»

«Я сейчас звоню».

«СОНЯ».

Я быстро пишу:

«Еду домой. Со мной всё хорошо».

Звонок раздаётся через секунду.

— Что произошло? — спрашивает Маша вместо приветствия.

Я кошусь на водителя. Мужчина смотрит на дорогу и увеличивает громкость радио, видимо, давая понять, что чужие разговоры его не интересуют.

— Отец Стаса вернулся раньше.

— И?

— Увидел нас в кабинете.

— Вы были в кабинете? — голос Маши становится выше. — Я думала, его отец уехал.

— Он и был в отъезде. Потом решил вернуться.

— Что сказал?

Я смотрю на свои пальцы.

— Много неприятного.

— Коршунов тебя защитил?

Перед глазами снова возникает резкое движение руки. Голова Стаса поворачивается от удара, на губе появляется кровь. А потом он спокойно спрашивает отца, закончил ли тот.

— Да.

— Сонь, говори нормально. Что там случилось?

Я понижаю голос:

— Его отец ударил Стаса.

На другом конце повисает тишина.

— В смысле ударил?

— По лицу.

— При тебе?

— Да.

— А Стас?

— Сначала ничего. Когда отец поднял руку второй раз, поймал его за запястье.

Маша молчит ещё несколько секунд. Я слышу шум улицы и сигнал машины рядом с ней.

— Он всегда его бьёт? — спрашивает она уже тише.

— Не знаю. Стас сказал, что иногда получал по лицу во время работы в компании.

— И ты только сейчас об этом рассказываешь?

— Я узнала час назад.

— Он остался там?

— Да.

— Один с отцом?

Мне тоже не нравится эта часть.

Совсем.

Но Стас взрослый. Он сильнее отца, быстрее и явно умеет драться. Его безопасность зависит не от физической силы. Там что-то другое. Деньги, документы, фамилия, компания. Что-то, из-за чего он ловит чужую руку только на втором ударе.

— Думаю, он справится, — говорю я.

— Ты опять его защищаешь.

— Я оцениваю ситуацию.

— Ага. Очень объективно. Особенно после того, как он сообщил, что ты его единственное слабое место.

Я прикрываю глаза.

Конечно. Я успела пересказать Маше последнюю фразу ещё возле машины. Мозг в тот момент работал странно. Вместо того чтобы оставить опасное признание при себе и спокойно осмыслить, я отправила подруге голосовое сообщение из семи слов:

«Он сказал, что отец может надавить на него через меня».

Теперь Маша будет хранить эти слова до старости и доставать при каждом удобном случае.

— Он выразился иначе.

— Ещё хуже. Сказал, что ты единственная, чем его можно заставить что-то сделать. Это звучит как признание одержимого психа.

— Он и есть одержимый псих.

— Хорошо, что ты понимаешь.

Телефон снова вибрирует во время разговора.

Сообщение от Стаса:

«Доедешь — напиши».

Я читаю два раза.

— Маш, я скоро буду дома. Давай завтра поговорим.

— Напиши мне тоже.

— Обязательно.

— И если Коршунов приедет ночью…

— Он обещал больше так не делать.

— Я уже слышала. Всё равно закрой окно.

— Оно закрыто.

— И дверь.

— Маша.

— Ладно. Езжай.

Я сбрасываю звонок и открываю переписку со Стасом.

«Ты в порядке?»

Он читает сразу.

Ответ появляется через несколько секунд:

«Да».

Очень содержательно.

«Твой отец больше тебя не ударил?»

Стас печатает дольше.

«Переживаешь, крошка?»

Вот ведь.

Человек остался в доме с отцом, который бьёт его по лицу и способен одним звонком уничтожить мою стажировку, но всё равно находит время порадоваться моему беспокойству.

«Я задала вопрос».

«Нет».

Я выдыхаю.

«Хорошо».

«Тебе стало легче?»

Честный ответ — да.

Писать его опасно. Стас превратит одно нормальное человеческое чувство в пожизненное разрешение распоряжаться мной, моими мужчинами и паролями от телефона.

«Я не хочу стать свидетелем уголовного дела».

«Если убью его, тебе полегчает?».

Пальцы застывают над экраном.

Шутка.

Хочется верить.

У Стаса своеобразное чувство юмора. Уголовный кодекс он знает достаточно хорошо, чтобы шутить точнее.

«Никого не убивай. У нас проект».

«Только поэтому?»

Я стискиваю губы.

«До завтра, Стас».

«В девять пятнадцать у шкафчиков».

«Меня вызвали к половине десятого».

«Знаю».

Разумеется, знает. Возможно, Светлана Борисовна сначала написала ему, потом мне. Или отец уже успел отправить копию жалобы самому сыну с пометкой: «Смотри, как легко я испорчу жизнь твоей девочке».

«Хорошо».

«Умница».

Я блокирую экран.

Через минуту приходит ещё одно сообщение:

«И не думай всю ночь о моём сне».

Я хмурюсь.

Каком ещё сне?

Пишу:

«О чём ты?»

Стас отвечает:

«Завтра расскажу».

Чудно.

Теперь к жалобе, отцу и возможному исключению из конкурса добавился загадочный сон Коршунова. Надеюсь, ему приснилось, что он пришёл на все пары, закрыл пропуски и написал письменную часть без сексуального шантажа.

Хотя такое даже во сне выглядит неправдоподобно.

Мама ждёт меня на кухне.

На столе стоит чайник, возле него две чашки и тарелка с печеньем. Она уже переоделась в домашний халат, собрала волосы и держит телефон. На экране открыта моя геолокация.

Увидев меня, мама сразу встаёт.

— Всё хорошо?

— Да. Прости, что задержалась.

Она осматривает моё лицо, одежду, руки. Только после этого обнимает. Я прижимаюсь к ней на несколько секунд и чувствую, как напряжение начинает отпускать.

— Ты написала, что отец вернулся, — напоминает мама. — Возник конфликт?

— Да. Из-за проекта.

Мы садимся. Я наливаю чай, кладу в чашку дольку лимона и кратко пересказываю события. Про внутренние документы, жалобу, вызов в деканат и угрозу рекомендации.

Про слова Стаса насчёт моего значения для него пока молчу.

Маме и так хватит материала для бессонной ночи.

— Вы действительно не копировали документы? — спрашивает она.

— Нет. Я записала номер компании, договора и дела. Эти сведения находились в учебном разделе. Завтра найду их в открытых источниках.

— Значит, исключать тебя не за что.

— Формально — да. Но отец Стаса входит в попечительский совет и финансирует университетские программы. Его обращение обязаны рассмотреть.

Мама хмурится.

— Он угрожал тебе?

— Сказал, что добьётся моего выхода из конкурса.

— Только это?

Я беру чашку обеими руками.

Горячая керамика согревает пальцы.

— Он грубо разговаривал. Стас вмешался.

— И?

— Его отец ударил.

Мама медленно ставит свою чашку на блюдце.

— Сына?

— Да.

— При тебе?

— Да.

— Почему Стас остался в этом доме?

— Я не знаю. Возможно, дело в компании и деньгах. Он готовится выйти из-под контроля отца, но пока не может.

Я произношу это и понимаю, что уже объясняю его поступки.

Опять.

Маша была права.

Только сейчас всё выглядит иначе. Несколько часов назад Стас был богатым психом, который привык управлять людьми. Теперь рядом с ним появился человек, управляющий им самим.

Это не оправдывает угрозы семерым парням, украденный телефон и слежку.

Зато объясняет, откуда Стас так хорошо знает, куда нужно давить.

Его учили дома.

— Соня, — мама накрывает мою руку ладонью, — держись подальше от их семейного конфликта.

— Постараюсь.

— Ты уже оказалась внутри.

— Из-за проекта.

Она смотрит на меня.

Я вздыхаю.

— И из-за Стаса.

— Он тебе нравится?

Прямой вопрос.

Правильный ответ должен быть простым. Да или нет.

Вместо него в голове появляются его руки на моих запястьях, горячая спина под ладонями, запах куртки, разбитая губа и взгляд, когда он сказал, что я единственное средство давления на него.

— Я пока не понимаю, — отвечаю честно.

— Тогда не торопись понимать рядом с ним. Такие мужчины умеют принимать решение за двоих.

— Стас уже принял за десятерых.

Мама слабо улыбается.

— Вот и будь внимательна.

— Буду.

После чая я иду в комнату, переодеваюсь и открываю ноутбук. Нужно найти открытые сведения о третьей компании, подготовить объяснение для деканата и сохранить переписку со Стасом, где мы обсуждали документы.

Работа помогает.

Через час у меня есть выписка из реестра, карточка старого судебного дела и подтверждение, что номер договора публиковался в официальном источнике. Значит, отец Стаса не сможет заявить, что мы получили закрытые сведения.

Точнее, сможет.

Доказать будет сложнее.

Я складываю ссылки в отдельную папку, отправляю копию себе на почту и только после этого ложусь.

Сон не приходит.

Перед глазами снова возникает чужая ладонь, ударившая Стаса. Он даже не моргнул. Просто повернул голову обратно и спросил, закончил ли отец.

Так реагируют люди, для которых подобное давно стало привычным.

Эта мысль пугает сильнее самой пощёчины.

В девять пятнадцать Стас стоит возле шкафчиков.

Точное время.

Если так продолжится, университету придётся учредить памятную дату: день, когда Станислав Коршунов пришёл вовремя два раза за одну неделю.

На нём чёрная рубашка с закатанными до локтей рукавами, тёмные брюки и кожаная куртка. Нижняя губа рассечена, на левой скуле проступила тонкая красная полоса. Выглядит он собранным и злым.

В руках держит маленькую чёрную коробку.

Я подхожу ближе.

— Доброе утро.

— Доброе, крошка.

Взгляд Стаса проходит по моему лицу, задерживается под глазами.

— Плохо спала.

— Готовилась к разговору в деканате.

— И думала обо мне.

— У тебя слишком высокое мнение о собственной роли в моём расписании.

— Вчера ты трижды спросила, не ударил ли меня отец.

— Один раз.

— Остальные два читались между строк.

— Тогда тебе стоит меньше читать между моими строками.

Он рассматривает меня ещё несколько секунд, затем протягивает коробку.

— Держи.

— Что это?

— Открой.

Я беру коробку и снимаю крышку.

Внутри лежит ручка. Тёмно-синяя, тонкая, с серебристым зажимом. Выглядит дорого. Намного дороже той, которой я пишу каждый день и периодически грызу колпачок во время сложных задач.

— Зачем?

— Она не оставляет следов на пальцах.

Я поднимаю взгляд.

Стас смотрит на мою правую руку.

Вчера в библиотеке он обещал принести другую ручку. Я решила, что это очередная фраза, которую он забудет через минуту. Оказывается, утром человек либо заехал в магазин, либо заставил кого-то найти подходящую модель.

— Спасибо, но я не могу её принять.

— Почему?

— Она дорогая.

— И?

— Мы не настолько близко общаемся, чтобы ты дарил мне дорогие вещи.

— Это рабочий инструмент.

— У меня есть ручки.

— Они оставляют следы.

— След проходит через полчаса.

Стас забирает коробку, достаёт ручку и засовывает её в наружный карман моей сумки.

— Теперь у тебя есть нормальная.

— Я верну.

— Выброшу.

— Это бессмысленно.

— Тогда пользуйся.

Он снова решил всё сам.

Раньше я бы достала ручку и положила ему в карман куртки. Сейчас смотрю на разбитую губу и понимаю, что не хочу спорить из-за подарка, который он выбрал после нашего разговора в библиотеке.

Очень плохая причина принять.

Особенно от манипулятора.

— Только для проекта, — говорю я.

— Конечно.

Усмешка показывает, что он услышал совсем другое.

Я закрываю шкафчик и поворачиваюсь к нему.

— Стас, мне жаль, что вчера так произошло.

Усмешка исчезает.

— Я привёз тебя в дом, где отец позволил себе оскорбить тебя. Прости.

Я несколько секунд смотрю на него.

Вот этого ожидала меньше всего.

— Ты не отвечаешь за его слова.

— В моём доме отвечаю.

— Это дом твоего отца.

— Пока мой тоже.

— Всё равно извиняться должен он.

Стас проводит языком по разбитой губе. Морщится от боли, хотя пытается скрыть.

— Не дождёшься.

— Я и не жду. Просто не хочу, чтобы ты брал на себя чужую вину.

Его взгляд становится внимательнее.

— Жалеешь меня?

— Нет.

— Врёшь.

— Я тебе сочувствую. Это разные чувства.

— Для меня одинаковые.

— Тогда тебе придётся научиться различать.

Стас смотрит тяжело. В коридоре проходят студенты, хлопают двери аудиторий, возле окна кто-то смеётся. Мы стоим друг напротив друга, и впервые он не пытается превратить серьёзный разговор в шутку.

— Он всегда тебя бил? — спрашиваю тихо.

— Не важно.

— Для тебя — возможно. Для меня важно.

— Почему?

Вопрос задан сразу.

Я сбиваюсь на секунду.

Потому что мне неприятно видеть кровь на его губе.

Потому что вчера хотелось встать между ними, хотя Стас вдвое шире меня и прекрасно справился бы сам.

Потому что я всю ночь представляла его в том холодном доме.

— Я была свидетелем, — отвечаю осторожно. — И не считаю подобное нормальным.

— Я тоже.

— Тогда почему терпишь?

— Потому что ещё не закончил свои дела.

— Какие?

— Те, после которых он больше ничего мне не прикажет.

Стас произносит это спокойно. В голосе слышится такая уверенность, что я сразу понимаю: он давно готовится. Не мечтает однажды уйти. Считает шаги, собирает документы, ждёт нужного момента.

Отец воспитал себе противника и пока об этом не знает.

— Ты собираешься от него съехать?

— Да.

— Скоро?

— Когда буду готов.

— Понятно.

— Разочарована?

— Чем?

— Думала, я бедный избитый мальчик, которого нужно спасти.

— Нет. Ты взрослый манипулятор с мотоциклом и отвратительным характером. Спасать тебя опасно для нервной системы.

Стас усмехается.

— Вот теперь узнаю свою крошку.

— Я не твоя.

— Эту часть обсудим позже.

— Обсуждать нечего.

Он подходит ближе.

— Если бы знал, что поездка домой вызовет у тебя столько заботы, пригласил бы раньше.

— Я бы не согласилась.

— Боишься?

— Чего боюсь? — непонимающе хмурюсь.

— Того, что раздену тебя и трахну.

Жар мгновенно поднимается к лицу.

Господи.

Пять секунд нормального разговора. Всего пять. Потом внутри Стаса срабатывает специальный механизм, который требует произнести что-нибудь такое посреди университетского коридора.

— Мечтать не вредно, Стасик. Тебе бы ничего не светило.

Его глаза сужаются.

Имя попало в цель.

— Зря так уверена.

— Почему?

— Потому что мы уже трахались.

Я застываю.

Мимо нас проходит девушка с папкой. Дверь аудитории открывается, кто-то зовёт Машу. Мир продолжает работать, хотя мой только что споткнулся об одно короткое заявление.

— Когда? — спрашиваю раньше, чем успеваю остановиться.

Стас наклоняется к моему уху.

— Не когда, а где. В моём сне.

Я закрываю глаза.

Чудно.

Сама спросила.

— Очень содержательная личная жизнь, — произношу, стараясь сохранить ровный голос.

— Тебе понравилось.

— Мне там вообще ничего не принадлежало. Это был твой сон.

— Стонала ты убедительно.

Я резко смотрю на него.

Стас усмехается, заметив моё лицо.

— Хочешь подробности?

— Нет.

— Я долго лизал твой клитор.

Щёки вспыхивают до ушей.

Он произносит слово тихо, прямо возле меня, но от этого оно звучит ещё откровеннее. В голове сразу возникает совершенно лишняя картинка. Его тёмные волосы между моими бёдрами. Голубые глаза. Я…

Нет.

Никаких картинок.

У нас деканат через семь минут.

— Стас, прекрати, пожалуйста.

— Хорошо.

Он отстраняется.

Сразу.

Только довольный взгляд остаётся на моём лице.

— Ты специально это делаешь.

— Что?

— Говоришь гадости, когда я начинаю воспринимать тебя серьёзно.

Усмешка исчезает.

— Зачем мне это?

— Чтобы не отвечать на вопросы.

Он молчит.

Попала.

— Разговор про отца закончен, — произносит Стас.

— Я поняла.

— Обиделась?

— Нет. Это твоя жизнь. Расскажешь, когда захочешь.

Он ещё секунду смотрит на меня, затем кивает в сторону деканата.

— Идём.

Светлана Борисовна ждёт нас в кабинете.

На столе лежат две распечатки, папка с логотипом университета и письмо на официальном бланке «К-Групп». Возле окна работает кондиционер, хотя на улице прохладно. Я сажусь на стул только после приглашения.

Стас занимает место рядом.

— Станислав Игоревич, вас я не вызывала, — говорит Светлана Борисовна.

— Доброе утро. Обращение касается меня, поэтому решил присутствовать. Если вы против, подожду в коридоре.

Очень воспитанно.

Я поворачиваю голову.

Передо мной сидит тот же человек, который пять минут назад рассказывал про кунилингус из своего сна. Теперь лицо серьёзное, руки спокойно лежат на подлокотниках, голос уважительный.

Светлана Борисовна тоже замечает перемену.

— Оставайтесь. Ваше объяснение всё равно потребуется.

Она надевает очки и поворачивает к нам письмо.

— Сегодня утром университет получил официальное обращение от юридического департамента «К-Групп». Компания сообщает о возможном несанкционированном доступе участников конкурса к внутренним документам реального корпоративного спора.

— Несанкционированного доступа не было, — отвечаю я. — Станислав показал мне учебную копию дела. Мы изучили первые три раздела, перечисленные в программе внутреннего обучения. Закрытые приложения я не открывала. Фотографий и копий не делала.

— Записи?

— Выписала ИНН третьей компании, номер договора и судебного дела. Все сведения опубликованы в открытых источниках. Я принесла ссылки и выписки.

Достаю папку из сумки и кладу на стол.

Светлана Борисовна просматривает документы.

— Когда вы успели это подготовить?

— Вчера вечером.

— Хорошо.

Она читает первую страницу, затем вторую.

— Станислав Игоревич, вы подтверждаете слова Софии?

— Полностью. Код от кабинета мне предоставил отец. Учебную копию я использовал раньше как участник внутренней программы. София сама отказалась смотреть закрытый раздел.

— Ваш отец утверждает, что доступ к папке возможен только с его письменного разрешения.

— Три года назад действовало постоянное разрешение.

Стас достаёт телефон, открывает письмо и кладёт перед Светланой Борисовной. Она читает.

— Здесь нет срока окончания доступа, — замечает он. — И нет запрета показывать учебные материалы второму участнику анализа.

— Вы понимаете, что речь идёт о реальном деле компании?

— Да.

— Именно поэтому кафедра рассматривает вопрос о конфликте интересов.

— Конфликт был известен с момента распределения пар, — спокойно отвечает Стас. — Павел Аркадьевич знает, что дело связано с дочерней компанией отца.

Я поворачиваюсь к нему.

— Павел Аркадьевич знал?

— Я сказал ему до объявления списка.

Вот ещё одна деталь, которой Стас решил поделиться только сейчас.

Светлана Борисовна снимает очки.

— Павел Аркадьевич сообщил об этом комиссии. До сегодняшнего утра компания не возражала против использования обезличенного дела. Сейчас позиция изменилась.

— После того как отец увидел Соню в доме, — произносит Стас.

— Личные обстоятельства меня не интересуют.

— Они объясняют жалобу.

— Возможно. Университет всё равно обязан её проверить.

Светлана Борисовна поворачивается ко мне.

— София, до завершения проверки ваша рекомендация временно приостановлена.

Внутри всё сжимается.

— Я понимаю.

— Участие в конкурсе можно продолжить при двух условиях. Вы полностью заменяете все ссылки, основанные на вчерашнем просмотре, открытыми источниками. Станислав подписывает декларацию о конфликте интересов и принимает ответственность за происхождение материалов.

Она достаёт из папки два листа и протягивает Стасу.

— Срок — сегодня до двенадцати. Если декларация не поступит, вашу пару расформируют. Софии выдадут другое дело.

— Сколько времени дадут на новый проект? — спрашиваю я.

— Общий срок не изменится.

То есть вместо шести недель у меня останется меньше пяти.

Придётся заново изучить дело, выстроить позиции, найти практику и подготовить защиту. Шансы на победу станут намного ниже.

— Можно сохранить мою письменную часть, если в ней нет ссылок на внутренние документы? — уточняю я.

— Нет. При смене дела работа начинается заново.

— Поняла.

Стас читает декларацию. Медленно, внимательно. Доходит до второй страницы и останавливается на последнем пункте.

— Здесь указано, что при любых претензиях компании университет может снять обоих участников без дополнительной проверки.

— Это стандартная формулировка.

— Она позволяет отцу убрать Соню одним письмом.

Светлана Борисовна поджимает губы.

— Формулировку подготовил юридический отдел университета.

— После разговора с «К-Групп»?

— Станислав Игоревич.

— Я задал вопрос.

— Да. Компания предложила этот вариант как условие отказа от дальнейших претензий.

Стас кладёт декларацию на стол.

— Тогда я её не подпишу.

Я резко поворачиваюсь.

— Стас.

Он смотрит на Светлану Борисовну.

— Подготовьте документ, где решение принимает университетская комиссия после проверки доказательств. Без автоматического снятия по желанию моего отца.

— До двенадцати новый текст согласовать не успеют.

— Значит, срок придётся перенести.

— Компания настаивает на сегодняшнем решении.

— Компания не устанавливает сроки университету.

Светлана Борисовна смотрит жёстче.

— Ваш отец входит в попечительский совет.

— И не руководит кафедрой.

В кабинете становится тихо.

Я понимаю его логику. Подписывать документ, который позволяет Игорю Коршунову в любой момент снять нас с конкурса, опасно. Но отказ оставит меня без проекта уже сегодня.

— Можно внести исправление от руки и заверить у декана? — спрашиваю я.

Светлана Борисовна переводит взгляд на меня.

— Теоретически да. Если обе стороны согласятся.

— Я подпишу, — говорит Стас.

Так быстро, что я снова смотрю на него.

— С исключением последнего пункта, — добавляет он. — Ответственность за доступ и материалы беру на себя. Соню из декларации убираете.

— Мы не можем полностью исключить второго участника.

— Тогда указываете, что она использовала документы добросовестно и не имела доступа к закрытой части.

Светлана Борисовна открывает файл на компьютере.

— Я свяжусь с юридическим отделом. Подождите в коридоре.

— Спасибо, — говорю я и встаю.

Стас забирает декларацию со стола.

— Документ оставьте, — просит Светлана Борисовна.

— Я дочитаю возле двери.

Она смотрит на него поверх очков.

— Хорошо. Только не уносите с этажа.

— Разумеется.

Мы выходим в коридор.

Дверь закрывается.

Я поворачиваюсь к Стасу.

— Ты собираешься подписать?

Он продолжает читать.

— Возможно.

— Что значит «возможно»?

— Сначала посмотрю новый текст.

— Если тебя устроят условия?

Стас поднимает глаза.

— Тогда решу.

У меня медленно нагревается лицо. Уже от злости.

— Ты пять минут назад сказал, что подпишешь.

— С исключением пункта.

— Его сейчас исключают.

— Надеюсь.

— Стас, у нас срок до двенадцати. Если декларации не будет, я получу новое дело и потеряю неделю.

— Знаю.

— Тогда в чём проблема?

Он складывает листы и прислоняется плечом к стене.

— В том, что отец хочет заставить меня остаться в компании. Если подпишу ответственность, он подаст ещё одну жалобу и попытается повесить нарушение на меня.

— Ты показывал разрешённые материалы.

— Факты его не остановят.

— Университет проведёт проверку.

— Крошка, ты всё ещё веришь, что люди с деньгами играют по правилам.

— Я верю в документы. У тебя есть письмо с доступом. У меня есть открытые источники. Павел Аркадьевич заранее знал о связи дела с компанией.

— Этого хватит, чтобы защитить тебя.

— А тебя?

— Меня защищать не нужно.

— Ты только что объяснил, чем рискуешь.

— Это мои проблемы.

— Проект общий.

— Поэтому я и думаю.

Он замолкает, рассматривая моё лицо.

Взгляд снова опускается к губам.

У меня появляется плохое предчувствие.

Очень конкретное.

Стас всегда смотрит так перед тем, как предложить что-нибудь возмутительное и заранее просчитанное.

— Что ты хочешь? — спрашиваю я.

— За что?

— За подпись.

Уголок его рта поднимается. Разбитая губа трескается, выступает маленькая капля крови. Он слизывает её и продолжает смотреть на мой рот.

— Умная девочка.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Стас, речь идёт о моей рекомендации. Если тебе нужны конспекты, помощь с пропусками или моя письменная часть, скажи прямо.

— Конспекты у меня есть.

— Тогда что?

Он отталкивается от стены и подходит ближе.

Коридор пуст. Секретарь ушла в соседний кабинет, студенты на парах. За дверью Светлана Борисовна разговаривает по телефону с юридическим отделом.

Стас останавливается передо мной.

— Ты хочешь, чтобы я подписал декларацию, остался в проекте и взял удар отца на себя?

— Я хочу, чтобы мы закончили совместную работу.

— Ответь.

Я медленно вдыхаю.

— Да.

— Тогда у меня одно условие.

— Какое?

Его пальцы касаются моего подбородка. Легко поднимают лицо.

— Поцелуй меня, крошка.

Глава 8

Глава 8

Поцелуй меня, крошка.

Я смотрю на Стаса, пытаясь понять, действительно ли он произнёс это вслух. Посреди коридора деканата. С декларацией в руке, моей рекомендацией под угрозой и собственным отцом, который уже успел подключить юридический отдел университета.

Да.

Действительно.

Лицо спокойное, взгляд сосредоточен на моих губах, пальцы держат подбородок. Человек не шутит. Он выбрал момент, когда мне особенно сложно отказать, выставил условие и теперь ждёт ответа.

Юридическое образование явно пошло ему во вред. Другие мужчины используют знания, чтобы составлять договоры. Стас использует договоры, чтобы выбивать поцелуи у старосты.

Я отвожу его руку.

— Нет.

— Тогда получишь новое дело.

— Ты бы всё равно подписал.

— Проверь.

Он отступает к стене и разворачивает декларацию. Делает вид, что вернулся к чтению, хотя в глазах остаётся ленивое удовольствие.

— Это шантаж, — говорю я.

— Да.

Прямой ответ раздражает сильнее оправданий.

— Ты даже спорить не будешь?

— Зачем? Я предложил условие. Ты можешь отказаться.

— И потерять неделю работы.

— Верно.

— Очень свободный выбор.

— Другого сейчас нет.

— Из-за твоего отца.

— Из-за него ты можешь лишиться проекта. Из-за меня — сохранить.

Я складываю руки на груди.

— А взамен должна тебя поцеловать.

— Один раз.

— Какая щедрость.

— Могу попросить два.

— Не можешь.

— Тогда соглашайся на один, пока цена не выросла.

Он снова опускает взгляд в документ.

Манипулятор.

Хладнокровный, расчётливый и очень довольный собой.

Самое неприятное — я не могу обвинить его во лжи. Стас открыто говорит, чего хочет. Не прячет условие за красивыми словами, не изображает помощь и не обещает бескорыстно спасти мой проект.

Хочешь подпись — поцелуй.

Не хочешь — начинай работу заново.

Возможно, в его семье именно так и разговаривают. Отец угрожает рекомендацией. Сын требует поцелуй. Осталось мне поставить на стол коробку конфет и попробовать сторговаться до рукопожатия.

Дверь кабинета открывается.

— София, Станислав Игоревич, зайдите, пожалуйста, — зовёт Светлана Борисовна.

Стас складывает декларацию и пропускает меня вперёд.

Я прохожу мимо, не глядя на него. Если сейчас встречусь с этим довольным взглядом, могу забыть про уважение к университетскому имуществу и проверить декларацией прочность его разбитой губы.

Светлана Борисовна уже распечатала новый текст. На столе лежат три экземпляра, рядом открыта переписка с юридическим отделом.

— Мы внесли уточнение, — говорит она. — Университет самостоятельно оценивает обоснованность последующих претензий компании. Автоматическое снятие участников исключено. София указывается добросовестным получателем учебных сведений, поскольку доступ предоставил второй участник пары.

Она протягивает документы Стасу.

Он читает обе страницы, задерживается на последнем абзаце, затем кладёт передо мной.

— Посмотри.

Я внимательно изучаю текст. В новой версии всё сформулировано разумно. Стас подтверждает, что имел доступ к учебной папке, добровольно показал разрешённые разделы партнёру и принимает ответственность за их происхождение. Я обязуюсь заменить внутренние ссылки открытыми источниками.

— Меня устраивает, — говорю я.

— Меня тоже, — отвечает Стас.

Сердце делает короткий удар.

Значит, подпишет.

Он берёт со стола ручку, крутит между пальцами и снова читает первую страницу.

— Тогда подпишите здесь и здесь, — Светлана Борисовна указывает на две строки.

Стас кладёт ручку рядом.

— Я принесу до двенадцати.

Я поворачиваюсь к нему.

— Почему не сейчас?

— Хочу проверить приложение.

— В приложении только перечень материалов, — замечает Светлана Борисовна.

— Именно его и проверю.

Она смотрит на часы.

— У вас час двадцать минут.

— Успею.

Стас забирает свой экземпляр и встаёт.

Мне приходится последовать за ним, хотя внутри всё уже кипит. Светлана Борисовна просит задержаться на секунду.

— София.

— Да?

— Если документ будет подписан, вы сохраните участие в конкурсе. Рекомендация останется приостановленной до завершения внутренней проверки, но я не вижу оснований для санкций.

— Спасибо, Светлана Борисовна.

— И впредь согласовывайте доступ к дополнительным материалам с кафедрой.

— Обязательно. Простите, что создала такую ситуацию.

— Вы действовали добросовестно. Просто будьте внимательнее.

Я киваю и выхожу.

Стас ждёт возле окна. Декларация сложена пополам и засунута в карман куртки.

— Текст тебя устраивает, — говорю я.

— Да.

— Тогда приложение здесь ни при чём.

— Умная крошка.

— Ты специально тянешь время.

— Тоже верно.

— Чтобы заставить меня согласиться.

— Я дал тебе час.

— На что?

— Принять решение.

— Я уже его приняла.

Стас поднимает бровь.

— Тогда начинай новое дело.

Он направляется к лестнице.

Я догоняю его и хватаю за рукав. Стас останавливается. Сначала смотрит на мою руку, потом мне в лицо.

— Подпиши декларацию, пожалуйста.

— Поцелуй меня.

— Ты ведёшь себя отвратительно.

— Знаю.

— Проект важен для меня.

— Поэтому и предлагаю сделку.

— Если бы он не был важен, ты попросил бы что-то другое?

Стас разворачивается ко мне полностью.

— Если бы он не был важен, я нашёл бы другой способ получить поцелуй.

— Например?

— Прижал бы тебя в пустой аудитории и долго объяснял, почему сопротивляться бесполезно.

У меня нагреваются щёки.

— Это называется насилием.

Его взгляд тяжелеет.

— Твое тело уже думает иначе.

Я убираю руку с его рукава.

— Ты слишком уверен в себе.

— В себе — да. В тебе ещё больше.

— С какой стати?

— Ты краснеешь от моих слов. Не отходишь, когда я приближаюсь. Трижды открывала фотографию. Вчера на мотоцикле прижималась так, что я чувствовал твою грудь спиной.

— Я держалась, чтобы не упасть.

— А в кабинете отца?

— Что в кабинете?

— Когда я стоял рядом, ты дышала через рот и сжимала бёдра.

Лицо вспыхивает.

Я машинально свожу колени плотнее, хотя стою перед ним в джинсах посреди коридора.

Стас замечает.

Конечно.

— Вот об этом я и говорю, — произносит тихо.

— Физиологическая реакция ничего тебе не обещает.

— Знаю.

— Тогда не делай выводы за меня.

— Я предлагаю. Решение твоё.

— С пистолетом возле моей рекомендации.

— Крошка, мой отец уже выстрелил. Я предлагаю бронежилет.

Господи.

Даже шантаж он умеет сформулировать так, что хочется одновременно возмутиться и записать фразу.

— Мне нужно подумать.

— До двенадцати.

— Я помню.

— В одиннадцать пятьдесят отнесу документ без подписи.

— Почему за десять минут до срока?

— Оставлю тебе время начать умолять.

Он уходит вниз по лестнице.

Я остаюсь возле окна и несколько секунд смотрю ему вслед.

Вот ведь сволочь.

Умная, опасная и слишком хорошо знающая мои слабые места.

Самая большая проблема заключается в том, что поцелуй меня пугает меньше, чем должен.

Я уже думала об этом.

Вчера возле подъезда. Ночью в кровати. Утром, когда увидела разбитую губу. Даже несколько минут назад, пока Стас рассказывал, что делал со мной во сне.

Мой первый поцелуй всегда представлялся иначе. Без деканата, декларации и угрозы академическому будущему. Мужчина должен был пригласить меня на свидание, проводить домой, спросить разрешения. Я бы волновалась, но знала, что он мне нравится и не исчезнет через неделю.

Стас пропустил все этапы.

Свидания не было.

Разрешение он заменил сделкой.

Исчезнуть через неделю ему мешает только одержимость, которая длится уже два года.

Очень сомнительное преимущество.

— Сонь!

Маша идёт ко мне от лестницы. На плече сумка, в руке стакан кофе и телефон.

— Что решили?

— Если Стас подпишет декларацию, мы останемся в конкурсе.

— Отлично.

— Он требует плату.

Маша замедляется.

— Деньги?

— Поцелуй.

Она останавливается.

Кофе в стакане качается, несколько капель попадают на крышку.

— Что?

— Он подпишет документ, если я его поцелую.

— Господи. — Маша оглядывается по сторонам. — Вот же псих.

— Тише.

— А если не поцелуешь?

— Получу новое дело.

— Пожалуйся Светлане Борисовне.

— На что? Стас имеет право отказаться от подписи. Про условие мы разговаривали без свидетелей.

— Я свидетель.

— Тебя там не было.

— Могу сказать, что была.

— Нет.

— Почему?

— Потому что врать заместителю декана ради борьбы с шантажистом — плохая стратегия. В итоге наказание получим мы обе, а Стас спокойно уйдёт.

Маша поджимает губы.

— Тогда не целуй.

— И потеряю неделю.

— Ты справишься.

— Возможно. Но победить будет сложнее.

— Рекомендация стоит того, чтобы отдать первый поцелуй Коршунову?

Я смотрю на подругу.

— Откуда ты знаешь, что он первый?

— Соня.

— Что?

— Ты краснеешь, когда в фильме люди целуются с языком.

— Я не краснею.

— В прошлом месяце ты пролила чай на плед.

— Там сцена началась неожиданно.

— Они целовались пять минут.

— Потом он расстегнул ей платье.

— А ты уронила чашку на поцелуе.

Очень полезная подруга. В нужный момент достанет сведения, которые я сама старательно убрала в дальний ящик памяти.

— Стас об этом не знает, — говорю я.

— Узнает.

От этой мысли внутри всё сжимается.

Он поймёт сразу.

Сравнить меня ему есть с кем. Девушек у Стаса было достаточно, чтобы отличить первый поцелуй от сотого. Я застыну, неправильно поверну голову или забуду, что нужно делать с губами. Он посмотрит своим довольным взглядом и спросит что-нибудь ужасное.

Например, не собираюсь ли я отдать ему остальную девственность за дополнительные баллы.

— Ты хочешь его поцеловать? — спрашивает Маша.

— Это не имеет значения.

— Имеет.

Я беру у неё стакан и делаю глоток кофе. Слишком сладкий. Маша снова добавила карамельный сироп, хотя после него всегда жалуется на липкость во рту.

— Хочу узнать, как это будет, — признаюсь тихо.

— Вот.

— Что «вот»?

— Значит, дело уже не только в проекте.

— Я понимаю.

— И всё равно пойдёшь?

Я возвращаю ей стакан.

— Сначала попробую найти другой выход.

Павла Аркадьевича нахожу после лекции.

Он закрывает ноутбук и складывает материалы в портфель. В аудитории остаются несколько студентов, поэтому жду, пока они зададут вопросы, и подхожу последней.

— Павел Аркадьевич, можно уточнить насчёт конкурса?

— Конечно, София.

— Если нашу пару расформируют, я могу продолжить одна с прежним делом?

Он качает головой.

— Формат требует двух участников.

— А если найдётся новый партнёр?

— Корпоративный спор связан с семьёй Коршуновых. При его выходе комиссия полностью заменит материалы.

— Срок можно продлить?

— Для одной пары — нет. Это нарушит равные условия.

— Понимаю.

Павел Аркадьевич застёгивает портфель и смотрит внимательнее.

— Станислав отказывается подписывать декларацию?

— Он ещё думает.

— Странно. Утром он сам попросил юридический отдел убрать автоматическое снятие.

Я хмурюсь.

— Когда?

— В восемь. Позвонил мне, затем отправил новую формулировку. Та версия, которую вам показала Светлана Борисовна, подготовлена по его замечаниям.

Вот ведь.

Значит, Стас с самого начала знал, каким будет исправленный документ. Сам добился изменений, приехал вовремя, принёс доказательства доступа и защитил меня в декларации.

А теперь изображает сомнения исключительно ради поцелуя.

Всё рассчитал.

Ещё до встречи возле шкафчиков.

— Спасибо, Павел Аркадьевич, — говорю я. — Теперь всё понятно.

— София.

Я останавливаюсь.

— Да?

— Коршунов сложный партнёр. Но из проекта он выходить не собирается. Вчера после разговора с отцом прислал мне обновлённый план и попросил зафиксировать свой вклад.

Я медленно сжимаю ремень сумки.

— То есть заявление о выходе он не подаст?

— Мне сказал, что доведёт работу до защиты.

— Понятно. Спасибо.

Я выхожу в коридор.

Злость становится спокойной и очень ясной.

Стас не собирался бросать проект.

Не сомневался в декларации.

Не выбирал между мной и отцом.

Он просто увидел возможность получить желаемое и воспользовался.

Псих.

Настоящий, дипломированный самой жизнью манипулятор.

Я достаю телефон и пишу:

«Где ты?»

Ответ приходит сразу:

«Скучала?»

«Павел Аркадьевич сказал, что ты ещё утром решил остаться в проекте».

Тишина.

Затем на экране появляются точки.

«Умный мужчина».

Я стискиваю зубы.

«Ты всё равно подпишешь».

«Нет».

«Ты сказал Павлу Аркадьевичу, что доведёшь работу до защиты».

«Без декларации нас снимут. Обещание потеряет силу».

Он снова нашёл лазейку.

«Это низко».

«Но работает».

«Нет».

«До двенадцати двадцать семь минут».

Я блокирую телефон и иду в библиотеку.

Следующие двадцать минут пытаюсь работать над новым делом. Скачиваю материалы из списка, открываю первую страницу, читаю фабулу спора.

Поставка медицинского оборудования.

Просрочка оплаты.

Убытки.

Другая гарантия.

Другие компании.

Сорок восемь приложений.

За неделю я смогу разобраться. Если не буду спать, есть и выполнять обязанности старосты. Потом ещё четыре недели уйдут на подготовку. Шанс останется.

Небольшой.

Рядом с прежним делом, которое мы уже разобрали, новый проект выглядит огромной ямой, выкопанной прямо перед моей рекомендацией.

В одиннадцать сорок пять Стас присылает фотографию.

Декларация лежит на столе.

Строка подписи пустая.

Под снимком:

«Пятнадцать минут, крошка».

Я закрываю ноутбук.

Всё.

Хватит.

Если он хочет сделку, получит её вместе с моими условиями.

«Где ты?»

«Двести четырнадцатая».

Учебный зал судебных заседаний находится в старом крыле. Сейчас там нет занятий. Я поднимаюсь на второй этаж, прохожу длинный коридор и останавливаюсь перед дверью.

Сердце бьётся быстрее.

Это просто поцелуй.

Люди делают это каждый день. На остановках, в кино, возле общежития. Некоторые умудряются целоваться прямо на лестнице университета между парами и не получают психологическую травму.

Правда, они делают это по взаимному желанию.

У меня тоже есть желание.

Маленькое.

Спрятанное под раздражением, любопытством и страхом.

Я открываю дверь.

Стас сидит за столом представителя ответчика. Куртка висит на спинке стула, рукава рубашки закатаны. Перед ним декларация и телефон с открытым таймером.

На экране четырнадцать минут тридцать две секунды.

Он поднимает глаза.

— Пришла.

— Подпиши.

— Сначала условие.

Я закрываю дверь. Замок не трогаю.

— Один поцелуй.

— Да.

— Короткий.

— Как получится.

— Я начинаю.

— Согласен.

— Руки держишь при себе.

Стас откидывается на стуле и рассматривает меня.

— Нет.

— Тогда сделки не будет.

— Я буду держать тебя за талию.

— Зачем?

— Чтобы ты не упала.

— Я умею стоять.

— После поцелуя проверим.

Самоуверенный гад.

— Выше талии руки не поднимаются.

— Крошка, грудь ниже трогать неудобно.

Лицо обжигает.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Стас.

Он поднимается.

Высокий, широкий, спокойный. Обходит стол и останавливается в нескольких шагах.

— Ты начинаешь, — произносит он. — Закончишь, когда захочешь. Я отпущу сразу.

— Без дополнительных условий?

— Без.

— И подпишешь декларацию?

— Да.

— Сразу после?

— Если смогу держать ручку.

Я бросаю на него строгий взгляд.

— Перестань.

— Молчу.

Он действительно замолкает.

Просто стоит и ждёт.

От этого становится тяжелее.

Если бы Стас продолжал издеваться, можно было злиться. Сейчас все решения остаются мне. Подойти. Коснуться. Поцеловать человека, который знает, чего хочет, и уже два года ждёт именно меня.

Если, конечно, верить его словам…

Я ставлю сумку на край стола. Делаю шаг. Затем ещё один.

Останавливаюсь перед ним и поднимаю голову. Разница в росте сразу создаёт новую проблему. Чтобы достать до его губ, придётся встать на носки.

Стас смотрит сверху. В голубых глазах исчезает привычная насмешка. Зрачки становятся шире.

— Наклонись, пожалуйста.

Он медленно склоняет голову.

Теперь его лицо близко.

Я вижу порез на губе, тёмную щетину на подбородке, тонкую царапину возле скулы. Теплое дыхание касается моего лица.

Ладони начинают потеть.

Куда их положить?

На плечи?

На грудь?

Оставить вдоль тела?

Последний вариант выглядит так, будто я пришла сдавать медицинский осмотр.

Я кладу руки ему на плечи.

Под рубашкой напрягаются мышцы.

Стас не двигается.

Ждёт.

Вот ведь.

Сам потребовал поцелуй, а всю сложную работу оставил мне.

Я приподнимаюсь на носках и касаюсь его горячих губ.

Коротко.

И собираюсь сразу отстраниться, но ладонь Стаса ложится на талию. Вторая касается затылка. Пальцы входят в волосы, удерживая мягко, но уверенно.

Он наклоняется ниже и целует.

Уже сам.

Его губы двигаются по моим медленно, заставляя раскрыться. Я замираю, не понимая, что делать. Стас проводит языком по нижней губе.

Дыхание обрывается.

Он пользуется этим и углубляет поцелуй.

Я чувствую его язык.

Горячий.

Настойчивый.

В голове становится пусто.

Стас прижимает меня к себе. Ладонь с талии сдвигается на поясницу. Между нашими телами не остаётся пространства. Грудь упирается в его рубашку, живот касается твёрдого пресса, бёдра оказываются возле его ног.

Он целует так, будто давно знает, как именно я отвечу.

А я не знаю.

Первые секунды просто держусь за его плечи и пытаюсь дышать. Потом язык Стаса снова касается моего. По телу проходит горячая дрожь. Пальцы сами сжимают ткань рубашки.

И я… я отвечаю.

Неловко.

Осторожно.

Но отвечаю.

Стас издаёт низкий звук и крепче удерживает затылок. Поцелуй становится глубже. Его губа снова кровит, солоноватый вкус смешивается с мятой и табаком.

Внизу живота всё стягивается.

Сильно.

Я прижимаюсь ближе, забыв про сделку, декларацию и время. Хочу ещё раз почувствовать движение его языка. Ещё сильнее. Ещё…

Ладонь Стаса скользит ниже, к верхней части ягодицы.

Сознание возвращается резко.

Я упираюсь руками в его грудь.

— Пфуфти, — мычу.

Стас нехотя, но разрывает поцелуй. Его пальцы медленно выходят из моих волос. И он делает шаг назад, тяжело дыша.

Я остаюсь возле стола и смотрю на него.

Губы горят.

Ноги дрожат.

В груди стучит так громко, что мне сложно услышать собственные мысли.

Стас проводит большим пальцем по разбитой губе. Смотрит на меня потемневшими глазами.

— Это был мой первый поцелуй, — произношу я с возмущением.

Голос звучит тише, чем хотелось.

Уголок его рта поднимается.

— Я знаю.

— Откуда?

— Ты сначала забыла дышать.

Щёки горят.

— Это ничего не доказывает.

— Потом не знала, что делать с языком.

— Стас.

— А через несколько секунд начала отвечать и прижалась сама.

Я отвожу взгляд.

Кошмар.

Он заметил всё.

Каждое движение, каждый вдох, даже момент, когда я перестала помнить, зачем пришла.

— Ты нарушил условие, — говорю я.

— Какое?

— Поцелуй должен был быть коротким.

— Ты сама его не закончила.

— Ты удерживал меня.

— Я обещал отпустить, когда захочешь. Ты оттолкнула — я отпустил.

Опять.

Формулировки.

Он специально согласился только с теми условиями, которые оставляли ему свободу сделать всё остальное.

— Подпиши декларацию.

Стас продолжает смотреть на мои губы.

— Ручку дай.

Я достаю из сумки подаренную им ручку и протягиваю. Наши пальцы соприкасаются.

Он забирает её, возвращается к столу и ставит подписи в двух местах.

Ровно.

Без дрожи.

— Значит, держать ручку можешь, — замечаю я.

— Члену тяжелее.

Ручка едва не выпадает уже из моих пальцев, когда он возвращает её.

Я опускаю взгляд.

На брюках действительно заметно напряжение.

Лицо обжигает ещё сильнее.

— Не смотри, если не готова помочь, — произносит Стас.

Я резко поднимаю глаза.

— Даже не собиралась.

— А жаль.

Дайте мне сил…

— Отнеси декларацию.

Он берёт листы, надевает куртку и открывает передо мной дверь.

До двенадцати остаётся шесть минут.

Мы успеваем.

Светлана Борисовна принимает подписанные документы, проверяет обе строки и ставит отметку в системе.

— Ваша пара продолжает участие, — сообщает она. — До пятницы предоставьте обновлённый список источников. Рекомендация Софии будет восстановлена после завершения проверки.

— Спасибо, Светлана Борисовна, — отвечаю я.

— Благодарите своего партнёра. Он принял основную ответственность.

Я смотрю на Стаса.

Он стоит рядом спокойно, будто последние полчаса мы занимались исключительно документами.

— Уже поблагодарила, — говорю я.

Его усмешка становится шире.

— Очень убедительно.

Светлана Борисовна переводит взгляд с него на меня. Я быстро забираю свой экземпляр декларации.

— Мы подготовим источники к пятнице.

— Хорошо. Можете идти.

В коридоре я ускоряю шаг.

Стас догоняет возле лестницы.

— Крошка.

— Нам нужно на пару.

— Она началась двадцать минут назад.

— Тогда тем более.

— Ты убегаешь.

— Я опаздываю.

Он берёт меня за руку и останавливает.

Я смотрю на наши пальцы.

— Мы договорились об одном поцелуе.

— Я тебя не целую.

— Ты снова меня держишь.

Стас разжимает ладонь.

— Хорошо.

Я делаю шаг к лестнице.

— Соня.

— Что?

— Ты ведь понимаешь, что следующего раза я ждать две недели не стану?

Сердце снова ускоряется.

— Следующего раза не будет.

Он подходит ближе и наклоняется к моему уху.

— Будет, крошка. И в следующий раз никакая рекомендация тебе не понадобится.

— С чего ты взял?

Горячее дыхание касается кожи.

— Потому что следующий поцелуй ты попросишь сама.

глава 9

глава 9

— Самоуверенность однажды тебя погубит, — произношу я, стараясь смотреть куда угодно, кроме его губ.

Они покраснели после поцелуя. Нижняя блестит, и Стас то и дело проводит по ней языком, будто специально напоминает, что несколько минут назад я сама прикасалась к этому рту.

Сама.

Господи.

— Ты меня поцеловала, крошка. Сегодня я бессмертный.

— Ты поставил мне условие.

— А ты согласилась.

— Потому что от твоей подписи зависел проект.

— Можешь повторять это, пока не поверишь.

Стас берёт со стола декларацию и проверяет, высохли ли чернила. Я отворачиваюсь к окну. За стеклом виден университетский двор, студенты на ступенях, припаркованные машины. Обычный день. У людей обед, пары, зачёты.

А я только что отдала свой первый поцелуй манипулятору, который добился его шантажом и теперь выглядит настолько довольным, что хочется столкнуть его с кафедры.

Желательно головой вниз.

— Поцелуй ничего между нами не меняет, — говорю я.

— У меня меняет.

— Это твоя проблема.

— Уже наша.

— Стас.

— Что?

— Не начинай.

Он складывает бумаги, убирает их в папку и подходит к двери.

— Я веду себя хорошо. Даже не трогаю тебя.

— Какое достижение.

— Мне тяжело даётся.

Я направляюсь к выходу, но Стас остаётся перед дверью. Расстояние между нами сокращается. Его взгляд снова опускается к моим губам.

Тело реагирует быстрее разума. Дыхание становится мельче, пальцы сжимают ремень сумки. Во рту ещё сохранился его вкус, а губы чувствуют каждое движение, которым он заставлял меня отвечать.

Ужас.

Первый поцелуй должен вызывать нежные воспоминания. Тёплый вечер, волнение, хороший мальчик, который спрашивает разрешения.

У меня будет пустая аудитория для судебных заседаний, папка с документами и Коршунов, потребовавший оплату за подпись.

Мама бы мной гордилась...

— Отойди, пожалуйста, — прошу я.

Стас сразу делает шаг в сторону и открывает дверь.

— Проходи.

Ни спора. Ни попытки удержать. Даже усмешка исчезает.

Я выхожу в коридор, чувствуя ещё большее раздражение. Ведь хотела именно этого. Попросила — он услышал. Всё правильно.

Тогда почему внутри появляется глупое ощущение, будто меня оставили посреди незаконченного разговора?

Светлана Борисовна ждёт нас в деканате. На столе перед ней лежит распечатанное обращение компании Коршуновых. Рядом стоит Павел Аркадьевич, просматривающий листы нашего проекта.

Я здороваюсь, кладу декларацию перед деканом и сажусь на предложенный стул. Стас остаётся рядом. Его ладонь опирается на спинку моего кресла, но тела он не касается.

— Обновлённая декларация подписана обоими участниками, — сообщаю я. — Доступ к закрытым материалам прекращён. В проекте останутся только сведения из открытых источников.

Светлана Борисовна надевает очки и внимательно читает документ.

— Станислав, вы подтверждаете добровольный выход из внутренней рабочей группы компании?

— Подтверждаю.

— Ваш отец утверждает, что материалы были получены незаконно.

— Код от кабинета он выдал мне сам. Папка имела маркировку учебной копии. София открывала только разрешённые разделы.

— Доказательства есть?

Стас кладёт перед ней телефон с письмом, которое показывал мне вчера.

— Здесь список участников обучения и перечень доступных материалов.

Светлана Борисовна изучает экран, затем передаёт его Павлу Аркадьевичу.

— Почему вы сразу не приложили это письмо?

— Игорь Андреевич не спрашивал, было ли у меня разрешение. Он предпочёл начать с угроз.

— Я говорю об обращении в университет.

— А я узнал о нём сегодня утром.

Декан смотрит поверх очков.

— Коршунов, вы способны хотя бы раз ответить без вызова?

— Способен, Светлана Борисовна. Обращение отправили без моего ведома. София правил не нарушала. Ответственность за поездку и выбор материалов лежит на мне.

Я поворачиваю голову.

Стас смотрит на декана спокойно. В голосе нет привычной насмешки. Он мог бы сказать, что я сама согласилась ехать. Мог напомнить, как долго проверяла каждый документ. Вместо этого забирает конфликт на себя.

— София? — обращается ко мне Светлана Борисовна.

— Всё было так, как сказал Станислав. Закрытый раздел мы не открывали. Копий не делали. Я выписала номера организаций и договоров, чтобы найти сведения в реестрах и судебной картотеке.

— Блокнот принесли?

Я достаю его из сумки и передаю декану.

Она просматривает записи. Там нет сумм, имён сотрудников или содержания переписки. Только номера, даты и мои короткие пометки.

— Хорошо. — Светлана Борисовна возвращает блокнот. — Обращение рассмотрит комиссия, но оснований снимать вас с конкурса я сейчас не вижу. Работу продолжаете. До решения комиссии исключите любые материалы компании Коршуновых, включая учебные.

— Конечно. Спасибо.

— И ещё, София.

Я уже поднимаюсь, но снова сажусь.

— Да?

— Личные отношения участников не должны влиять на проект.

У меня вспыхивают щёки.

Стас рядом тихо выдыхает. Уверена, этот отвратительный человек пытается сдержать смех.

— У нас нет личных отношений, — отвечаю я.

— Пока нет, — добавляет Стас.

Я наступаю ему на ботинок.

Он замолкает.

Светлана Борисовна снимает очки и устало трёт переносицу.

— Станислав, выйдите.

— С удовольствием.

— И дождитесь Софию в коридоре.

— Уже с меньшим.

— Коршунов.

— Выхожу.

Он забирает телефон и направляется к двери. Перед тем как выйти, смотрит на меня и проводит большим пальцем по нижней губе.

Вот мерзавец.

Светлана Борисовна дожидается, когда дверь закроется.

— София, вы всегда производили впечатление разумной девушки.

— Я стараюсь ей и оставаться… — тихо сообщаю.

— Тогда вы понимаете, с кем связались. Его отец способен создать вам серьёзные проблемы. Сам Станислав тоже далеко не подарок.

Очень мягкая формулировка.

— Я понимаю.

— Уверены?

Перед глазами встаёт вчерашняя пощёчина. Разбитая губа Стаса. Его спокойное лицо. Рука, перехватившая запястье отца только после второго удара.

— Да, Светлана Борисовна.

— Если Коршунов давит на вас или вынуждает делать то, чего вы не хотите, скажите мне.

Губы снова начинает покалывать.

Какая своевременная беседа.

— Спасибо. Я скажу.

Я не оправдываю его. Не собираюсь убеждать себя, что поцелуй стал честной платой. Стас поставил меня перед выбором, прекрасно зная, насколько важен проект.

Но решение всё равно приняла я.

И поцеловала его тоже я.

С этой частью разбираться придётся самой.

В коридоре Стас стоит возле окна. Маша расположилась напротив и смотрит на него с таким выражением, будто ждёт удобного момента столкнуть вниз. Он держит руки в карманах и отвечает ей односложно.

— Если Соню снимут с конкурса, это будет из-за тебя.

— Не снимут.

— Ты уверен?

— Да.

— Твой отец уже написал в университет.

— Его письмо ничего не доказывает.

— А если он напишет ещё одно?

— Отвечу.

Стас замечает меня. Лицо сразу меняется. Взгляд становится живым, внимательным, проходит по волосам, лицу и задерживается на губах.

С Машей он стоял холодный и отстранённый. Теперь в уголке рта появляется знакомая усмешка.

— Всё? — спрашивает он.

— Проект продолжается.

— Я говорил.

Маша подходит ко мне и берёт под локоть.

— Пойдём. Нам нужно поговорить.

— У меня тоже есть к ней разговор, — сообщает Стас.

— Твой закончился в аудитории.

Он медленно переводит на неё взгляд.

— Откуда знаешь?

Маша смотрит на моё лицо.

Потом на его губы.

Её глаза расширяются.

— Вы целовались?

Несколько студентов возле расписания поворачивают головы.

— Тише, — прошу я.

— Вы целовались, — повторяет она шёпотом, от которого слышно ещё лучше.

— Маша.

— Он тебя поцеловал?

Я чувствую на себе взгляд Стаса. Довольный, тяжёлый, ожидающий.

Можно соврать. Сказать, что ничего не было. Увести Машу и оставить его наслаждаться собственным величием в одиночестве.

Только врать подруге я не хочу.

— Я его, — признаюсь тихо.

Маша открывает рот.

Стас улыбается.

— Обожаю честных женщин.

— Тебя никто не спрашивал, — отрезает Маша.

Он пропускает её слова и обращается ко мне:

— В два часа библиотека. Нам нужно проверить реестр и запросить дело в архиве.

— Я помню.

— Умница.

Стас наклоняется к моему уху. Я успеваю напрячься, но он не касается.

— И да, крошка. Ты забыла помаду в зале суда.

У меня сегодня её вообще нет.

Я понимаю это через секунду.

Он уже уходит по коридору.

Маша провожает его взглядом, затем медленно поворачивается ко мне.

— В туалет. Сейчас.

— У нас обед.

— Отлично. Пообедаем твоими объяснениями.

Она затаскивает меня в женский туалет, проверяет кабинки и запирает дверь. Я ставлю сумку на подоконник и подхожу к зеркалу.

Губы выглядят ярче обычного. На нижней есть маленькое красное пятнышко. Волосы возле виска выбились из хвоста. Я поправляю их, стараясь не вспоминать, как пальцы Стаса лежали у меня на затылке.

— Рассказывай, — требует Маша.

— Он отказался подписывать декларацию без условия.

— Какого?

Я смотрю на неё через зеркало.

— Поцелуй.

— Вот больной.

— Маша.

— А что? Это шантаж.

— Да.

— И ты согласилась?

— Да.

— Соня, он тебя вынудил.

Я разворачиваюсь.

— Он поставил условие. Это отвратительно, и я ему об этом сказала. Но у меня был выбор. Я могла отказаться от проекта или обратиться в комиссию. Я решила поцеловать его.

— Ради конкурса?

— В тот момент — да.

Маша прищуривается.

— А потом?

Вот зачем мне подруга с развитым умением замечать самое неудобное?

— Что потом?

— Тебе понравилось?

— Это не относится к проекту.

— Значит, понравилось.

— Я такого не говорила.

— У тебя лицо красное.

— Здесь душно.

Маша подходит ближе и берёт меня за плечи.

— Соня, он псих. Красивый, умный, богатый псих с мотоциклом и отцом, который бьёт его в собственном кабинете. Такие истории хорошо читать. Жить внутри них гораздо хуже.

— Я знаю.

— Правда?

— Я не считаю его поведение нормальным. Не собираюсь оправдывать шантаж тем, что он мне нравится.

Последние слова вылетают раньше, чем я успеваю остановиться.

Маша медленно моргает.

Я закрываю глаза.

Чудесно.

— Он тебе нравится?

— Я сказала не это.

— Ты сказала именно это.

— Я привела пример.

— На себе.

— Маша.

— Всё, молчу. — Она выдерживает две секунды. — Это был твой первый поцелуй?

Я смотрю на раковину.

— Соня?

— Да.

— И ты отдала его Коршунову за подпись?

Если сформулировать так, хочется пойти обратно и потребовать возврат.

Только как он должен его вернуть?

Нет. Об этом лучше вообще не думать.

— Я не отдала его, — говорю я. — Я сама решила.

— И как?

— Что?

— Как целуется псих?

В памяти сразу возвращается его ладонь на моей талии. Пальцы в волосах. Тёплый язык, скользнувший по моему. То, как Стас замер на секунду, когда я ответила. Как сильнее прижал меня к себе.

Низ живота тянет.

— Нормально, — произношу я.

Маша смотрит на меня с жалостью.

— Бедная моя правильная девочка. Ты влипла.

— Я никуда не влипла.

— Конечно. Поэтому уже минуту гладишь нижнюю губу.

Я резко убираю руку.

Эта привычка передаётся через поцелуй? Стас тоже постоянно её трогает.

— Пойдём обедать.

— А если он снова поставит условие?

— Я откажусь.

— Уверена?

Я беру сумку.

— Да.

Теперь осталось убедить в этом организм, который от одного воспоминания о нём устраивает во мне пожар.

На следующей паре Стас садится за мной.

Именно туда, где сидел в начале семестра, когда ещё появлялся раз в неделю и раздражал меня одним своим присутствием. Его колени упираются в спинку моего стула. Ручка лениво крутится между пальцами.

Я чувствую его взгляд на затылке.

Первые десять минут стараюсь слушать преподавателя. Записываю тему, номер постановления пленума, основные признаки. Потом Стас наклоняется вперёд.

— Ты пахнешь сильнее, когда нервничаешь.

Ручка оставляет на бумаге длинную синюю полосу.

— Мы на лекции, — шепчу я, не оборачиваясь.

— Я заметил.

— Тогда слушай.

— Слушаю, как ты дышишь.

Щёки нагреваются.

Я медленно поворачиваю голову.

— Ещё одна подобная фраза, и я пересяду.

— К Маше?

— На первую парту.

— Жестоко.

Стас откидывается назад.

Оставшуюся часть лекции он молчит. Даже отвечает преподавателю, когда тот задаёт вопрос по пределам преюдиции. Отвечает подробно, ссылается на практику Верховного суда и получает одобрительный кивок.

Я должна слушать содержание.

Вместо этого смотрю на маленький порез на его губе и вспоминаю, как целовала рядом с ним.

После звонка Стас не задерживает меня. Собирает тетрадь, убирает ручку и первым выходит в коридор.

Это тоже раздражает.

Господи, чего я хочу? Чтобы он снова требовал поцелуй? Прижал к стене? Произнёс очередную гадость?

Нет.

Мне нужно, чтобы он вёл себя нормально.

Только рядом с нормальным Стасом я начинаю ощущать себя странно.

Мы с Машей спускаемся на первый этаж. У выхода собирается толпа. В центре стоит высокая девушка в коротком бордовом пальто. Светлые волосы уложены мягкими волнами, на губах тёмная помада. Она держит ключи от машины и смотрит в сторону лестницы.

Стас проходит мимо.

Девушка перехватывает его за рукав.

— Ты оглох?

Он останавливается и опускает взгляд на её пальцы.

— Убери руку, Лера.

Она отпускает, но сразу встаёт перед ним.

— Я звоню тебе третью неделю.

— Вижу.

— Почему не отвечаешь?

— Не хочу.

Голос ровный. Лицо скучающее. Ни намёка на ту живость, с которой он спорит со мной даже из-за тапочек.

Лера поджимает губы.

— Сегодня у Дениса день рождения. Все будут.

— Передай поздравления.

— Сам передашь. Поедем вместе.

— Нет.

Она подходит ближе и кладёт ладонь ему на грудь. Стас перехватывает её запястье и убирает руку.

Спокойно. Даже брови не меняют положения.

— Я сказал не трогать.

— Что с тобой случилось? — раздражённо спрашивает она. — Ты пропал, игнорируешь всех, ведёшь себя…

Её взгляд скользит через плечо Стаса и останавливается на мне.

Пауза становится длиннее.

— Серьёзно? — произносит Лера.

Стас оборачивается.

Встречается со мной глазами.

И сразу улыбается.

— Крошка.

Несколько человек рядом тоже смотрят на меня.

Хочется провалиться сквозь пол, желательно сразу в метро.

— У нас библиотека через десять минут, — напоминаю я.

— Помню.

Он снова поворачивается к Лере.

Улыбка исчезает.

— Всё?

Девушка медленно осматривает меня. Светлая блузка, прямые брюки, собранные волосы. Рядом с ней я выгляжу школьницей, которая случайно забрела на взрослую вечеринку.

— Теперь всё понятно, — говорит она.

— Рад, что помог.

Стас обходит её и направляется ко мне.

Маша вцепляется в мой локоть.

— Это же Лера Воронцова, — шепчет она. — Она с экономического. У неё отец владеет сетью салонов.

Замечательная информация. Очень полезная для человека, который совершенно не ревнует.

— И что?

— Ничего. Просто они со Стасом раньше…

— Маша.

— Молчу.

Стас останавливается перед нами.

— Идём.

— Сначала договори с девушкой, — произношу я.

— Я закончил.

— Она так не думает.

— Меня это не волнует.

Лера всё ещё стоит возле дверей и смотрит в нашу сторону.

— Ты мог ответить ей раньше, — говорю тише. — Тогда ей не пришлось бы приезжать.

— Мог.

— Почему не ответил?

— Не хотел тратить время.

— Очень взрослый способ решать вопросы.

Стас наклоняет голову.

— Тебя беспокоит, что я обидел Леру?

— Меня беспокоит, что ты используешь людей, а потом выбрасываешь их из своей жизни без объяснений.

В его глазах появляется интерес.

— Ревнуешь?

— Нет.

— Жаль.

— Я говорю о нормальном отношении к человеку.

— Я ничего ей не обещал. Она это знала.

— Значит, вы…

Я замолкаю.

Стас ждёт.

Маша рядом внезапно проявляет огромный интерес к экрану телефона.

— Что мы? — спрашивает он.

— Ничего.

— Ты хотела узнать, спал ли я с ней?

Щёки вспыхивают.

Он произносит это тихо, но Маша точно слышит. По тому, как быстро двигается её палец по неподвижному экрану, всё понятно.

— Я не собираюсь обсуждать твою личную жизнь в коридоре, — отвечаю я.

— В библиотеке обсудим.

— Там тоже нет.

— Тогда в отдельной аудитории.

— Стас.

— В моей машине?

— Мы едем в архив.

— На мотоцикле.

Он открывает перед нами дверь.

— Выбирай место, крошка.

Я прохожу мимо, задев его плечом.

— Выбираю библиотеку. Там ты будешь молчать.

— У тебя уже был план заставить меня замолчать.

Я ускоряю шаг.

За спиной слышится тихий смех Маши.

Предательница.

В библиотеке мы занимаем стол возле дальнего окна. Маша садится с нами, демонстративно выкладывает учебник по уголовному праву и обещает уйти только после того, как убедится, что Стас не требует у меня второй поцелуй за доступ к правовой системе.

Он отвечает ей безразличным взглядом и открывает ноутбук.

Следующие сорок минут мы действительно работаем.

Находим два дела с участием третьей компании, выписываем номера договоров и сверяем даты прекращения обеспечения. Один документ отсутствует в электронной картотеке. В описании есть нужное приложение, но скан закрыт по технической ошибке.

Стас набирает номер архива.

Он разговаривает коротко и вежливо. Представляется, называет дело, уточняет порядок ознакомления. Пока сотрудница отвечает, делает пометки на полях моего блокнота.

— Завтра в десять, — говорит он, закончив звонок. — Дело выдадут в читальном зале.

— У нас первая пара.

— После неё успеем.

— Ты уже записал нас?

— Да.

— Даже не спросил, смогу ли я поехать.

— Ты сможешь.

Я закрываю крышку ноутбука.

— Дело не в этом.

Стас смотрит на меня.

— Ты снова всё решил за двоих.

— Нам нужен документ.

— Согласна. Но моё время принадлежит мне.

Маша перестаёт листать учебник.

Стас несколько секунд молчит. Затем берёт телефон и кладёт на стол.

— Хорошо. Соня, поедешь со мной завтра в архив после первой пары?

— Поеду.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Он снова открывает ноутбук.

Я смотрю на него с подозрением.

— И всё?

— Что ещё?

— Ты не будешь спорить?

— Ты хотела, чтобы я спросил. Я спросил.

— Так быстро?

— Учусь.

Ответ сбивает сильнее очередной провокации.

Маша переводит взгляд с него на меня.

— Ладно, — произносит она, закрывая учебник. — Кажется, сегодня он тебя не убьёт. Я пойду к Лёше.

— Напиши, когда дойдёшь, — прошу я.

— Напишу.

Она наклоняется ко мне и тихо добавляет:

— Не целуй его снова ради распечатки.

— Маша.

— Я предупредила.

Подруга уходит.

Стас смотрит ей вслед, дожидается, когда за ней закроется дверь, и переводит взгляд на меня.

— Теперь обсудим Леру.

— Я не хочу её обсуждать.

— Хочешь.

— Откуда такая уверенность?

— Ты десять минут смотришь на одну строку.

Я опускаю глаза.

В таблице действительно выделена ячейка, которую успела перечитать столько раз, что знаю каждый символ.

— Я думаю над датами.

— Конечно.

— Стас, твои отношения меня не касаются.

— Спрашивай.

— Я ничего не спрашиваю.

— Тогда спрошу сам. Я с ней спал. Несколько раз. Мы не встречались. Обещаний ей не давал.

Прямота ударяет неприятнее, чем ожидалось.

Я знала, что у него были девушки. Коршунов никогда не изображал примерного мальчика. В университете его видели с разными. Маша рассказывала истории, слухи ходили такие, что хватило бы на отдельную книгу с очень высоким возрастным рейтингом.

Но знать в общем и увидеть красивую Леру, которая уверенно кладёт руку ему на грудь, — разные вещи.

Она знает, как он выглядит без одежды.

Как прикасается.

Что говорит в постели.

А я вчера краснела от одного слова «куни» и сегодня утром училась целоваться под его руками.

— Давно? — спрашиваю я и тут же жалею.

Стас внимательно наблюдает за лицом.

— Больше месяца назад.

— А остальные?

— Какие остальные?

— Девушки.

— Сейчас никого нет.

— Почему?

— Ты серьёзно спрашиваешь?

— Да.

Он откидывается на спинку стула. Свет из окна ложится на его лицо, делает глаза ещё светлее.

— Потому что я добиваюсь тебя.

— Я не просила.

— Знаю.

— Мы даже не встречаемся.

— Тоже знаю.

— Тогда ты вправе делать что хочешь.

— Вправе.

— И?

— Не хочу.

Он отвечает спокойно. Без улыбки и игры.

Я отвожу взгляд к экрану.

— Это ничего от меня не требует, — добавляет Стас. — Ты не обязана отвечать тем же. Не обязана выбирать меня. Но пока мне нужна ты, других женщин не будет.

Сердце начинает биться чаще.

«Пока мне нужна ты».

Фраза должна насторожить. У всего есть срок. Сегодня он смотрит только на меня, через месяц устанет, найдёт новую Леру и снова перестанет отвечать на сообщения.

Вот только в его голосе нет лёгкости человека, обсуждающего временное увлечение.

— Ты умеешь говорить правильные вещи, когда тебе выгодно, — произношу я.

— Это была неправильная вещь.

— Почему?

— Потому что теперь ты знаешь, насколько сильно я на тебе зациклен.

Он наклоняется к столу.

— А я собирался скрывать это дольше.

Я сглатываю.

— Плохо получается.

— Рядом с тобой у меня многое плохо получается.

— Например?

Его взгляд опускается к моим губам.

— Сидеть спокойно.

Я сразу вспоминаю поцелуй.

— Мы договорились работать.

— Работаем.

— Тогда смотри в ноутбук.

— Я смотрел в него сорок минут. Теперь могу посмотреть на тебя.

— Нет.

— Хорошо.

Стас переводит взгляд на экран.

Вот так просто.

У меня внутри всё сжимается от странного недовольства. Уже второй раз за день.

Похоже, мой организм решил окончательно меня предать. Когда Стас не слушает, я злюсь. Когда слушает — жду, что он продолжит.

Разумно. Последовательно. Очень по-взрослому.

Я возвращаюсь к таблице.

Проходит несколько минут.

— Почему ты сел сзади? — спрашиваю я.

Стас отрывается от ноутбука.

— На лекции.

— Ты обычно садишься рядом.

— Ты просила не отвлекать.

— Можно сидеть рядом и молчать.

— Можно.

— Тогда почему?

Он медленно закрывает ноутбук.

У меня появляется плохое предчувствие.

— Хочешь честно?

— Да.

— После твоего поцелуя у меня встал член, крошка. Сидеть рядом и смотреть на твои губы было бы неудобно.

Ручка выскальзывает из пальцев и падает на стол.

Стас ловит её раньше, чем она успевает скатиться на пол.

— Тебе обязательно так выражаться?

— Ты попросила честно.

— Можно было сказать, что ты возбудился. Коротко и просто.

— Член у меня не короткий.

Господи.. дай мне сил.

— К тому же, скажи я, что просто возбудился – ты бы решила, что я преувеличиваю.

Он протягивает мне ручку.

Я забираю её, стараясь не касаться его пальцев.

— И ты ничего не сделал?

— С чем?

Я бросаю на него выразительный взгляд.

Уголок его рта поднимается.

— Нет.

— Почему ты улыбаешься?

— Ты покраснела до ушей и пытаешься спросить, не дрочил ли я после нашего поцелуя.

Я закрываю лицо ладонью.

— Я этого не спрашивала.

— Но теперь хочешь знать?

— Нет.

— Жаль. Ответ тебе понравился бы.

— Замолчи, пожалуйста.

— Хорошо.

Он снова открывает ноутбук.

Я убираю ладони от лица и заставляю себя читать. Буквы расплываются перед глазами. Рядом спокойно сидит человек, который способен за одну минуту превратить деловой разговор в обсуждение собственного члена, а потом послушно замолчать, оставив меня наедине с картинками, которых в моей голове раньше вообще не существовало.

Через полчаса мы заканчиваем таблицу. Стас отправляет файл Павлу Аркадьевичу, собирает бумаги и открывает письмо из архива.

— Проверь фамилию и номер паспорта, — просит он, протягивая мне телефон.

Я читаю заявку. Данные указаны верно. Время десять двадцать, читальный зал на втором этаже. Внизу приложена схема проезда.

— Всё правильно.

В верхней части экрана появляется уведомление от приложения с фотографиями.

«Воспоминания. Два года назад».

Я собираюсь вернуть телефон, но замечаю маленькое изображение.

На нём я.

Сижу в университетской библиотеке в белом свитере, подперев щёку ладонью. Волосы распущены, передо мной открыт учебник. Снимок сделан сбоку, из-за соседнего стеллажа.

Я касаюсь уведомления раньше, чем успеваю подумать.

Фотография открывается на весь экран.

Это точно я. Первый курс. Старый телефон лежит рядом с тетрадью, на руке ещё тот серебряный браслет, который потом потерялся в общежитии.

Стас медленно забирает аппарат.

— Откуда у тебя эта фотография?

— Сфотографировал.

— Когда?

— Дата указана сверху.

Двадцать шестое ноября.

Два года и три месяца назад.

— Мы тогда не общались.

— Ты со мной не общалась.

— Зачем ты меня фотографировал?

Он блокирует экран и убирает телефон в карман.

— Понравилось, как ты выглядела.

— Без моего ведома?

— Да.

Никакого смущения. Даже оправдываться не пытается.

— Ты её сохранил.

— Да.

Холодок проходит по спине.

— У тебя есть другие?

Стас смотрит прямо на меня.

Молчит.

От этого молчания становится ещё тревожнее.

— Неужели есть? — спрашиваю я. — Сколько?..

— Хочешь честный ответ?

— Разумеется.

Он надевает куртку, берёт мой рюкзак со спинки стула и протягивает мне.

— Сто восемьдесят семь, крошка.

Я застываю. То есть он не просто сказал “много”. А назвал точное количество?

— Ты шутишь?

Стас открывает передо мной дверь библиотеки.

— Нет.

Я не двигаюсь.

Он чуть склоняет голову и добавляет:

— И это только те, которые сделал я.

глава 10

глава 10

— Сто восемьдесят семь? — переспрашиваю я. — Моих фотографий?

— Да.

— Сделанных без моего разрешения?

— Да.

Стас отвечает спокойно, будто речь идёт о страницах нашего проекта. Ни смущения, ни попытки придумать правдоподобное объяснение.

Я смотрю на него, а в голове никак не укладывается число.

Сто восемьдесят семь.

Чтобы столько накопилось, он должен был фотографировать меня постоянно. На парах, в коридорах, в библиотеке. Пока я жила своей обычной жизнью и считала Коршунова наглым мажором, который появляется в университете несколько раз в месяц, он где-то стоял с телефоном и снимал меня.

— Покажи.

— Уверена?

— Покажи, Стас.

Он достаёт телефон, разблокирует и несколько раз касается экрана. Затем кладёт аппарат передо мной.

Открыт отдельный альбом.

Название состоит из одной буквы.

«С».

Под ней указано количество фотографий.

Сто восемьдесят семь.

Я сажусь обратно и открываю первую. Снимок из библиотеки, который появился в уведомлении. Следующая сделана в тот же день. Я стою возле окна с телефоном у уха и хмурюсь. Потом кадр из коридора: прижимаю к груди стопку ведомостей, разговариваю с Павлом Аркадьевичем. Ещё один — мы с Машей сидим на подоконнике и едим шоколадку. Подруга что-то рассказывает, а я смеюсь, запрокинув голову.

Листаю дальше.

Фотографии распределены по датам. Первый курс. Начало второго. Весна. Лето, когда в университете проходила конференция и я помогала регистрировать участников. На мне жёлтое платье и белые туфли. Волосы распущены, на груди висит бейдж.

Я помню тот день.

Весь факультет носился с папками, сломался принтер, один из приглашённых преподавателей потерял документы. Стаса я тогда вообще не видела.

Но он был там.

— Ты пришёл на конференцию? — спрашиваю я.

— Нет.

— Тогда откуда фотография?

— Приехал к Кириллу. Увидел тебя возле входа.

На следующем снимке я нагибаюсь над столом, проверяя списки.

Камера находится сзади.

Я резко переворачиваю телефон экраном вниз.

— Ты фотографировал мою задницу?

— Ты целиком в кадре.

— Стас.

— Да. Фотографировал.

Честность у него какая-то патологическая. Нормальный человек хотя бы сделал вид, что интересовался списками участников.

— Зачем?

— Она мне нравится.

— Я спрашиваю про фотографию.

— Я отвечаю про твою задницу.

Щёки вспыхивают.

— Кошмар. Удали её.

Он берёт телефон, находит снимок и отправляет в корзину.

Сразу.

— Удалил.

Я ожидала спора. Улыбки. Предложения обменять фотографию на очередной поцелуй.

— И всё?

— Ты попросила.

— А если я попрошу удалить весь альбом?

Стас задерживает палец над экраном.

— Удалю.

Теперь я окончательно теряюсь.

— Правда?

— Проверь.

Он снова протягивает телефон. Альбом открыт, в верхнем углу есть кнопка выбора.

Несколько касаний — и двух лет его наблюдений больше нет.

Я должна потребовать именно этого. Он фотографировал меня тайком. Хранил снимки. Собирал их в отдельный альбом. От одной мысли становится тревожно.

Но палец к кнопке не тянется.

Я хочу увидеть остальные.

Хочу понять, какой он видел меня всё это время.

Стас замечает моё колебание.

Конечно.

— Любопытно, крошка?

— Я хочу убедиться, что там нет ничего… неподобающего.

— Голых фотографий нет.

— Я такого не говорила.

— Подумала.

— Откуда тебе знать, о чём я думаю?

— Ты покраснела и сразу посмотрела на мою ширинку.

Я резко поднимаю глаза.

— Я туда не смотрела.

— Теперь смотришь.

Господи.

Я возвращаю телефон на стол.

— С тобой невозможно нормально разговаривать.

— Можно. Ты спрашиваешь — я отвечаю. Голых фотографий у меня нет. Под твою юбку я тоже не снимал.

— Какая предусмотрительность.

— Голой я хочу видеть тебя вживую. И только после твоего разрешения.

Его взгляд медленно проходит по моей блузке, талии и задерживается на бёдрах.

— Хотя фантазия уже справляется.

Жар опускается ниже живота.

— Прекрати, пожалуйста.

Стас издает смешок, садится напротив и складывает руки на груди. Он действительно замолкает.

Я снова беру телефон.

Дальше идут обычные снимки. Я отвечаю у доски. Пью кофе возле автомата. Иду по двору под сломанным зонтом. Сплю на сложенных руках в пустой аудитории, рядом лежит открытый кодекс. Поправляю волосы перед зеркалом в холле. Спорю с каким-то парнем возле деканата.

— Это кто? — спрашиваю я.

Стас наклоняется к экрану.

— Антон.

— Какой Антон?

— С четвёртого курса. Выпустился в прошлом году.

Я вспоминаю высокого парня, который несколько раз предлагал помочь с конспектами. Потом он внезапно перестал со мной здороваться.

— Ты и его отогнал?

— Он сам ушёл.

— После разговора с тобой?

— После короткого.

— Что ты ему сказал?

— Что ты не любишь навязчивых мужчин.

— А он был навязчивым?

— Он хотел позвать тебя на свидание.

— Это не ответ.

— Мне хватило.

Я кладу телефон на стол.

— Ты не имел права вмешиваться.

— Согласен.

Я несколько секунд молчу, ожидая продолжения.

— Согласен? — повторяю недоверчиво.

— Сейчас — да.

— А тогда?

— Тогда я хотел сломать ему челюсть за то, что он стоял рядом с тобой.

Голос остаётся ровным. От этого слова звучат серьёзнее.

— Ты даже со мной не разговаривал.

— Это не мешало ему меня раздражать.

— Стас, люди не принадлежат тебе только потому, что понравились.

— Знаю.

— Складывается другое впечатление.

Он смотрит прямо на меня.

— Два года назад я знал меньше.

— А сейчас?

— Сейчас ты объясняешь очень доходчиво.

В его голосе появляется лёгкая усмешка, но взгляд остаётся внимательным.

— Больше не вмешивайся в мои знакомства, — говорю я. — Я сама решу, с кем общаться.

Челюсть Стаса напрягается.

— Если мужчина услышит твоё «нет», я его не трону.

— Тебе вообще не нужно никого трогать.

— Этого обещать не стану.

— Почему?

— Потому что некоторые понимают только после первого удара.

— Есть охрана, преподаватели и полиция.

— Они приезжают позже меня.

— Я способна попросить о помощи.

— Попросишь — помогу.

— Речь сейчас не о тебе.

— У меня всё о тебе, крошка.

Я отвожу взгляд.

Вот так он и делает. Говорит что-то ужасное, затем добавляет одну фразу, после которой сердце перестаёт соблюдать нормальный ритм.

— Итак, — возвращаюсь к главному, — ты не вмешиваешься, пока я сама не попрошу.

Стас молчит несколько секунд.

— Хорошо.

— И не фотографируешь меня без разрешения.

Здесь пауза становится длиннее.

— Хорошо, — повторяет он.

— Почему это далось сложнее?

— Потому что ты красиво хмуришься, когда работаешь.

— Придётся запоминать.

— У меня хорошая память. Особенно на то, что касается твоего рта.

Он проводит пальцем по собственной нижней губе.

Внутри сразу отзывается вчерашний поцелуй.

— Мы обсуждаем фотографии.

— А я вспоминаю, как ты меня целовала.

— У тебя любая тема сводится к этому?

— Нет. Некоторые сводятся к тому, как я хочу тебя трахнуть.

Я едва не роняю телефон.

Стас улыбается.

— Ты специально.

— Конечно.

— Зачем?

— Мне нравится, как у тебя загораются щёки, а потом ты делаешь вид, что совершенно спокойна.

— Я спокойна.

— У тебя пульс на шее видно.

Я прикрываю это место ладонью.

Он смеётся.

— Очень убедительно.

— Забери телефон.

Стас протягивает руку, но я задерживаю аппарат.

— Ты сказал, есть фотографии, которые делал не ты.

— С сайта университета, конференций и открытых страниц.

— Сколько?

— Тридцать четыре.

— То есть всего двести двадцать одна?

— Уже двести двадцать.

— Из-за той фотографии?

— Она осталась в удалённых. У меня есть тридцать дней передумать.

Я смотрю на него.

Стас выдерживает мой взгляд секунд пять, затем достаёт телефон, открывает корзину и удаляет снимок окончательно.

— Теперь двести двадцать.

— Ты ненормальный.

— Это ты уже говорила.

— И буду повторять.

— Главное, продолжай со мной разговаривать.

Я снова открываю альбом и дохожу до последнего снимка. Он сделан три недели назад, в аудитории. Я стою у преподавательского стола, заполняю журнал. Свет падает на лицо, нижняя губа прикушена, брови сведены.

Стас сидел тогда на последней парте.

Я помню. Он опоздал, принёс кофе и несколько раз пытался вывести меня из себя.

Получается, фотографии закончились в день, когда он впервые подошёл ко мне сам.

— Почему ты начал разговаривать именно тогда?

— Устал довольствоваться малым.

— Через два года?

— Я терпеливый.

— Это ты называешь терпением?

— Я называю так два года без твоих губ, запаха и рук на моём теле.

Я возвращаю ему телефон.

— А другие девушки?

— Что с ними?

— Тебе хватало их губ и рук.

На лице Стаса исчезает усмешка.

— Нет.

Одно короткое слово.

— Тогда зачем они были?

Он проводит ладонью по затылку и смотрит в окно.

— Они были проще.

— А я, значит, сложная?

— Ты другая.

— Очень содержательно.

— С ними я заранее знал, чем закончится вечер. С тобой я два года не мог понять, как начать разговор, чтобы ты не посмотрела на меня своим старостинским взглядом и не ушла проверять посещаемость.

Я невольно улыбаюсь.

— Можно было поздороваться.

— Я здоровался.

— Когда?

— Ты отвечала: «Доброе утро, Коршунов. Подпишите ведомость».

— Это было вежливо.

— Очень. После такого хотелось раздеться прямо на кафедре, чтобы ты наконец посмотрела ниже списка группы.

— Господи.

— Иногда ты смотрела.

— Потому что приходил в рваных джинсах.

— Там была дырка на колене.

— Я знаю.

— А взгляд опускался выше.

Я беру сумку.

— Всё. На сегодня хватит и фотографий, и твоей больной фантазии.

— Ты не попросила удалить альбом.

Я останавливаюсь.

— Пока оставь.

— Разрешаешь хранить?

— Временно.

— Хорошо.

— И никому не показывать.

Стас поднимается.

— Я бы вырвал глаза любому, кто полез смотреть.

— Нормальный ответ у тебя бывает?

— Был один. Ты назвала его содержательным.

Он забирает ноутбук и придерживает передо мной дверь.

— Завтра после первой пары, крошка. Надень джинсы.

— Я помню.

— И бельё без сложных застёжек.

Я спотыкаюсь о порог.

Стас ловит меня за локоть.

— Осторожно.

— Зачем бельё без застёжек?

Он смотрит с невинным выражением.

— Чтобы в архиве было удобно сидеть.

— Ты имел в виду другое.

— Конечно.

— Стас...

— Сниму только шлем. Остальное — после твоего разрешения.

Он отпускает мою руку и идёт по коридору.

Я смотрю ему вслед и понимаю, что улыбаюсь.

Это уже совсем плохо.

На следующий день Стас ждёт меня возле университета.

Чёрный мотоцикл стоит у лестницы. Сам он прислонился к сиденью, скрестив ноги. На нём тёмные джинсы, чёрная рубашка и кожаная куртка. Волосы после шлема торчат в разные стороны.

В руке стакан кофе.

Во второй — мой шлем.

Я спускаюсь по ступеням, стараясь не смотреть на его рот. После вчерашнего поцелуя эта часть лица стала отдельной угрозой моей нравственности.

Стас осматривает меня.

Тёмные джинсы, светлый свитер, короткий плащ.

— Умница.

— Я оделась для поездки.

— Конечно. Архив требует, чтобы ты обхватила меня ногами.

— Архив ничего подобного не требует.

— Тогда это моё личное требование.

Он протягивает шлем.

— А можно доехать на такси?

— Можно.

Я удивлённо поднимаю брови.

— И всё?

— Ты выбираешь.

Стас делает глоток кофе.

Стоит спокойно. Не тянет меня к мотоциклу. Не заявляет, что уже всё решил.

Вот ведь зараза.

Теперь отказаться сложнее.

— Мы успеем на мотоцикле?

— За пятнадцать минут.

— А на такси?

— За тридцать пять.

Я забираю шлем.

— Тогда едем.

— Люблю, когда ты принимаешь правильные решения.

— Я могу передумать.

— Надевай, крошка.

Стас ставит стакан на сиденье и забирает у меня шлем. Надевает, убирает волосы с шеи и застёгивает ремешок. Пальцы касаются кожи.

Я напрягаюсь.

Он сразу убирает руку.

— Не трогаю.

— Я ничего не сказала.

— Зато подумала.

— Опять читаешь мысли?

— Твои реакции. Мысли у тебя грязнее, чем ты показываешь.

— Неправда.

— Вчера после фразы про бельё ты всю дорогу смотрела себе под ноги.

— Чтобы не упасть.

— Представляла, как я его снимаю.

— У тебя чудовищное самомнение.

Он надевает свой шлем.

— Это не ответ.

Стас садится на мотоцикл и заводит двигатель. Я устраиваюсь позади, кладу ладони ему на талию и обхватываю крепче.

Теперь уже без споров.

Под курткой напрягаются мышцы живота. Его ладонь накрывает мои пальцы.

— Быстро учишься, — говорит он.

— Я хочу доехать целой.

— А я хочу чувствовать твою грудь спиной. Сегодня всем везёт.

— Езжай уже.

Он смеётся и трогается с места.

На дороге Стас снова ведёт аккуратно. Заранее сбрасывает скорость, не перестраивается резко, пропускает автобус. После каждого поворота проверяет мою руку, коротко прижимая ладонью.

Я держусь крепко. Иногда можно даже забыть, что это Коршунов, и просто смотреть на город. На мокрые после ночного дождя улицы, машины, людей возле остановок.

Но затем ветер приносит его запах, под ладонями двигается твёрдый живот, и забыть ничего не получается.

Возле старого здания арбитражного суда Стас останавливается. Я слезаю и снимаю шлем. Волосы электризуются и липнут к щекам.

Он помогает убрать прядь, но замирает, едва коснувшись.

— Можно?

Один простой вопрос.

От него внутри становится теплее, чем от всех грязных фраз.

— Можно.

Стас проводит пальцами по виску и убирает волосы за ухо. Медленно. Взгляд следует за движением.

— Спасибо, — произношу я.

— Не благодари. Мне понравилось.

Вот теперь всё снова на своих местах.

Архив находится во втором корпусе, за узким двором. Мы проходим через рамку, сдаём паспорта и убираем сумки в металлические ячейки. В читальный зал разрешают взять телефоны, карандаши и чистые листы.

За стойкой сидит женщина лет шестидесяти в тёмно-синем кардигане.

— Доброе утро, — здороваюсь я. — Мы записывались на ознакомление с делом А40-118732.

— Лебедева и Коршунов?

— Да.

Она проверяет список.

— Шесть томов. Фотографировать можно без вспышки. Порядок листов сохраняйте, документы из файлов не вынимайте.

— Конечно. Спасибо.

Нам выделяют большой стол у окна. Сотрудник приносит тележку с шестью толстыми томами, перевязанными лентами.

— Уютно, — оценивает Стас.

— Мы пришли работать.

— Я про свидание.

— Это не свидание.

— Ты обхватывала меня ногами, мы вместе рассматриваем чужие тайны, а потом я накормлю тебя. По моим меркам — очень серьёзные отношения.

— Говори тише.

— Здесь все взрослые.

Архивистка поднимает на нас глаза.

Я улыбаюсь ей вежливо и открываю первый том.

Стас садится рядом.

Следующий час проходит спокойно. Мы сверяем опись, находим договор банковской гарантии, акт ввода в эксплуатацию и переписку сторон. Нужное дополнительное соглашение обнаруживается в четвёртом томе.

Я читаю пункт дважды.

— Здесь есть условие о восстановлении обеспечения.

Стас придвигается ближе.

— Покажи.

— Если заказчик направляет акт о выявленных недостатках в течение десяти рабочих дней, прекращение дополнительной гарантии приостанавливается до устранения дефектов.

— Акт есть в пятом томе.

Он достаёт следующую папку и быстро находит страницу.

Дата стоит в пределах срока.

— Значит, восемь миллионов снова обеспечивались гарантией, — произношу я. — Наша версия о двойном возмещении разваливается.

— Не спеши.

Стас перелистывает документы и находит почтовое уведомление.

— Смотри дату вручения банку.

Я наклоняюсь.

Акт составили восемнадцатого мая. Банку отправили двадцать шестого. Вручили двадцать седьмого.

Требование об оплате поступило двадцать четвёртого.

— На момент отказа банк не знал о восстановлении обеспечения, — говорю я.

— И не мог знать.

— Тогда основную сумму после получения акта взыскать могут.

— Да.

— А проценты за период до двадцать седьмого — нет. Отказ был законным на основании тех документов, которые имел банк.

Стас улыбается.

— Умница.

— Ещё нужна дата передачи акта поставщику. Если заказчик сообщил только банку, условие могло вообще не сработать.

— Шестой том.

Мы одновременно тянемся к папке.

Его ладонь накрывает мою.

Стас останавливается. Смотрит на наши руки и медленно убирает свою.

— Бери.

Я открываю том.

На поиски уходит ещё двадцать минут. В конце переписки обнаруживается электронное письмо поставщику. Отправлено девятнадцатого мая, но вложение отсутствует.

— Они могли отправить пустое письмо, — говорю я.

— Могли приложить акт, который потом потерялся при выгрузке.

— Нам нужно строить две позиции. Если вложение было — обеспечение восстановилось. Если его не было — прекратилось после ввода объекта.

— И обе ведут к снижению требований.

— Именно.

Я записываю вывод в блокнот.

Стас сидит рядом и смотрит на меня.

— Что?

— Хочу тебя поцеловать.

Карандаш замирает.

— Мы в архиве.

— Вижу.

— Здесь камеры.

— Мне нечего скрывать.

— Мне есть.

— Тогда не буду.

Он берёт пятый том и возвращается к почтовым уведомлениям.

Снова слышит сразу.

Это действует на меня хуже его наглости.

Я смотрю на порез на нижней губе, который уже начал заживать.

— А если бы камер не было? — вырывается у меня.

Стас медленно поворачивает голову.

Вот зачем я спросила?

— Всё равно ждал бы твоей просьбы.

— Я не попрошу.

— Сегодня — нет.

— Никогда.

— Ты уже целовала меня сама.

— Из-за проекта.

— А сейчас спросила без проекта.

Я опускаю взгляд в документы.

— Заполняй заявку на копирование.

— Как скажешь, крошка.

Он улыбается, но возвращается к работе.

К половине первого мы заканчиваем. Архивистка проверяет тома и подписывает заявку на электронные копии. Я благодарю её, забираю паспорт и выхожу во двор.

На улице льёт дождь.

За время работы небо стало тёмным, вода стекает с крыш сплошными потоками. Мотоцикл стоит под навесом, но ехать без подходящей экипировки будет неприятно.

— Вызовем такси, — говорит Стас.

Я смотрю на него.

— А мотоцикл?

— Заберу позже.

— Ты оставишь его здесь?

— Соня, это техника, а не ребёнок. Переживёт.

Он снимает куртку и кладёт мне на плечи.

— До машины идти две минуты.

— Поэтому мне не нужна куртка.

— Ты в одном тонком плаще.

— А ты останешься в рубашке.

— Я горячий.

— Сам себя не похвалишь…

— Можешь проверить.

Стас берёт мою ладонь и кладёт себе на грудь.

Под мокрой рубашкой кожа действительно горячая. Я чувствую твёрдые мышцы и размеренное биение сердца.

Мои пальцы замирают.

— Проверила? — спрашивает он.

— Да.

— Ниже тоже горячо.

Я отдёргиваю руку.

— Ты неисправим.

— Даже не пытайся.

Такси приходится ждать пятнадцать минут. Стас показывает небольшое кафе через дорогу, и мы перебегаем туда под дождём.

Внутри тепло. Пахнет кофе и свежей выпечкой. За окнами вода барабанит по козырьку. Мы садимся возле стены. Стас остаётся в мокрой рубашке, которая прилипла к плечам и груди.

Я стараюсь смотреть в меню.

Очень стараюсь.

— Нравится? — спрашивает он.

— Что?

— То, что под рубашкой.

— Я смотрела на пятно.

— Оно размером с мою грудь.

— Поэтому его трудно не заметить.

— Можешь потрогать ещё раз.

— Я уже проверила температуру.

— Тогда проверь твёрдость.

Я закрываю меню.

— Ты можешь хотя бы пять минут не говорить о сексе?

Стас смотрит на часы.

— Могу. Засекай.

Подходит официантка.

Я заказываю чай с лимоном и булочку с корицей. Стас берёт чёрный кофе и сэндвич. После ухода девушки он переводит взгляд на меня.

— Три минуты сорок две секунды.

— До чего?

— До окончания запрета.

— Я его не на пять минут установила.

— Ты сказала пять.

— Я спросила, способен ли ты.

— Способен. Доказал.

— Это не значит, что теперь нужно продолжать.

— Хорошо.

Он берёт салфетку и промокает мокрые волосы. Несколько капель скатываются по шее под ворот рубашки.

Я снова отворачиваюсь к окну.

— Теперь ты смотришь лицом, — замечает Стас.

— Что?

— Думаешь вслух лицом.

— И о чём?

— Как расстегнёшь мою рубашку.

— Я думаю о проекте.

— Конечно. Особенно когда смотришь на третью пуговицу.

Я опускаю глаза к блокноту.

Третья пуговица действительно расстёгнута.

Чудесно.

Нам приносят заказ. Я отламываю край тёплой булочки. Сахар и корица остаются на пальце. Я машинально облизываю его.

Стас перестаёт двигаться.

Чашка замирает возле его губ.

— Что? — спрашиваю я.

— Не делай так.

— Как?

— Не облизывай пальцы, когда сидишь напротив меня.

— Почему?

Он ставит чашку на блюдце и наклоняется через стол.

— Потому что я сразу представляю эти губы на своём члене.

Я подавляюсь чаем.

Стас подаёт мне стакан воды и спокойно ждёт, пока я прокашляюсь.

Лицо горит.

За соседним столиком сидит пожилая пара. Благо он сказал тихо.

— Ты ненормальный, — шепчу я.

— Ты спросила.

— Можно было промолчать.

— Я терпел пять минут.

— Больше таких подробностей за столом.

— Хорошо.

Он откидывается на спинку стула.

Я вытираю пальцы салфеткой. Теперь буду есть булочку вилкой. Иначе этот извращенец доведёт меня до смерти раньше своего отца.

— Почему ты вообще учишься на юриста? — спрашиваю я, когда лицо остывает. — Тебе явно нравится работать с делами. В архиве ты за час нашёл то, что мы пропустили в электронной версии. Но половину занятий прогуливаешь.

— Мне скучно слушать то, что можно прочитать за двадцать минут.

— Есть дисциплина.

— Твоя любимая религия.

— Это нормальная часть жизни.

— Не моей.

— Ты собираешься работать в компании отца без графика?

Усмешка исчезает.

Стас проводит пальцем по краю чашки.

— Я не буду работать в его компании.

— Совсем?

— Совсем.

— Тогда зачем тебе доступ к документам?

— Я проходил там обучение. Хотел понять устройство бизнеса изнутри.

— И понял?

— Да. Нельзя отдавать одному человеку столько власти.

За окном вспыхивают фары проезжающей машины. Свет скользит по его лицу.

— Чем тогда хочешь заниматься?

— Корпоративными конфликтами. Банкротствами. Защитой компаний от таких людей, как мой отец.

— Очень семейный выбор профессии.

— Он хорошо показал, как делать нельзя.

Я размешиваю чай.

— Для этого нужен диплом.

— Я его получу.

— С твоими пропусками?

— У меня лучшие результаты на потоке после твоих.

— После моих?

— Ты на два балла впереди.

— Откуда знаешь?

— Крошка, у меня двести двадцать твоих фотографий. Думаешь, я не знаю средний балл?

Логично.

Ужасающе, но логично.

— А деньги? — спрашиваю я. — Компания такого профиля требует вложений.

— Деньги есть.

— От отца?

— Мои.

Ответ звучит жёстче.

Стас отпивает кофе и ставит чашку.

— Дед оставил мне долю в нескольких компаниях. До лета ими управляет отец. Потом срок заканчивается.

— Поэтому он хочет отправить тебя в Лондон?

— В том числе. Если соглашусь на программу, придётся подписать доверенность и продлить управление ещё на три года.

— А ты отказываешься.

— Да.

— Он может оставить тебя без денег?

— Попытается. Часть активов уже выводит. Я собираю доказательства.

Теперь становится понятнее, почему отец так отреагировал на открытый кабинет. Дело было не только в нарушенном запрете.

— Папка, которую мы смотрели, связана с этим?

— Косвенно. «Северный контур» принадлежал деду. Отец продал часть активов после его смерти и перевёл деньги через подрядчиков.

— Ты ищешь нарушения?

— Ищу то, что принадлежит мне.

— Поэтому остаёшься в доме.

— Там документы. И отец спокойнее, пока думает, что контролирует меня.

Я вспоминаю два автомобиля возле входа, охрану и пощёчину в кабинете.

— Он тебя не контролирует.

— Пока уверен в обратном.

— А ударил зачем?

Стас пожимает плечом.

— Потому что словами уже не получается.

— Часто это происходит?

— Раньше чаще.

— И ты ни разу не ответил?

— Один раз.

По его лицу понимаю, что продолжение было тяжёлым.

— Что случилось?

— Он оказался в больнице. Я — в участке. Дед забрал заявление до регистрации.

Я медленно ставлю чашку.

Стас говорит об этом ровно. Смотрит на дождь за окном. Пальцы спокойно лежат на столе, только костяшки правой руки сильнее обычного выделяются под кожей.

— Сколько тебе было?

— Семнадцать.

— За что он тебя ударил?

— За мать.

Я жду продолжения.

Он молчит.

— Не хочешь говорить?

— Нет.

— Хорошо.

Стас переводит на меня взгляд.

— И ты не будешь вытягивать?

— Это твоё право.

— Удивительная женщина.

— Обычная.

— Нет.

Он произносит это тихо, без привычной пошлости.

Мне становится неловко, и я отламываю ещё кусочек булочки.

— Ты ведь понимаешь, что отец снова попытается ударить через проект?

— Понимаю.

— И через мою практику.

— Да.

— Тогда я должна знать, что происходит. Если твои семейные разборки могут повлиять на мою учёбу, мне нужна вся информация.

Стас кивает.

— Справедливо.

— И никаких решений за моей спиной.

— Постараюсь.

— Этого мало.

— Хорошо. Никаких решений за твоей спиной.

— И манипуляций.

Он улыбается.

— Тут обещать не стану.

— Почему я даже не удивлена?

— Потому что начинаешь меня понимать.

— Это пугает.

— Меня возбуждает.

Я бросаю в него скомканную салфетку.

Стас ловит её одной рукой.

— Насилие, Лебедева?

— Самозащита.

— От моего возбуждения?

— От твоего рта.

— Вчера он тебе нравился.

Щёки снова нагреваются.

— Мы говорили о твоём отце.

— А я предпочитаю говорить о том, как ты открыла губы под моими.

— Стас.

— Всё. Молчу.

Он действительно замолкает и допивает кофе.

Дождь постепенно слабеет. За окном появляются люди с зонтами. Стас вызывает машину и договаривается, чтобы мотоцикл забрал знакомый.

— Кто такой Кирилл? — спрашиваю я, заметив имя в переписке.

— Друг.

— Тот самый, к которому ты приезжал на конференцию?

— Да.

— Он тоже учится здесь?

— На экономическом.

— Маша его знает?

— Видела пару раз.

— Почему спрашиваешь?

Я вспоминаю, как подруга жаловалась на какого-то парня из общей компании, который вечно смотрит на неё холодно и спорит по поводу каждой мелочи.

— Просто интересно.

Стас прищуривается.

— Хочешь их познакомить?

— Нет. Маша сама решит, с кем знакомиться.

— Быстро учишься.

— У кого приходится.

Телефон в моей сумке вибрирует.

Письмо от Павла Аркадьевича.

«София, подойдите со Станиславом в аудиторию 312 после возвращения. В связи с жалобой компании к проекту прикреплён независимый консультант от кафедры».

Я показываю экран Стасу.

Он читает и хмурится.

— Независимый консультант? — спрашиваю я.

— Отец добился наблюдателя.

— Может, это даже хорошо. Комиссия увидит, что мы ничего не нарушаем.

— Смотря кого прикрепили.

Ниже приходит второе сообщение.

«Матвей Соколов, магистрант второго курса, помощник Павла Аркадьевича».

Стас тихо ругается.

— Ты его знаешь?

— Знаю.

— И что с ним не так?

— Пока ничего.

— Тогда почему у тебя такое лицо?

Он возвращает телефон.

— Увидишь.

Матвей Соколов ждёт нас возле триста двенадцатой аудитории.

Высокий, широкоплечий, в тёмно-синем костюме без галстука. На вид ему лет двадцать четыре. Короткие русые волосы аккуратно уложены, на руке часы с кожаным ремешком. В руках папка с эмблемой университета.

Рядом с ним стоит Павел Аркадьевич.

— София, Станислав, — обращается преподаватель. — Познакомьтесь. Матвей поможет проверить источники и проследит, чтобы в проект не попали внутренние материалы компании.

Матвей улыбается и первым протягивает мне руку.

— Рад познакомиться, София. Павел Аркадьевич много рассказывал о вашей работе.

— Добрый день. Спасибо за помощь.

Его ладонь тёплая, рукопожатие короткое и аккуратное.

Затем Матвей поворачивается к Стасу.

— Коршунов.

— Соколов.

Они смотрят друг на друга несколько секунд.

Так.

Кажется, всё-таки знакомы.

— Мы сегодня нашли дополнительное соглашение в архиве, — говорю я, чтобы прервать странную паузу. — Оно меняет часть нашей позиции.

Матвей снова переводит взгляд на меня.

— Отлично. Можем разобрать его завтра после пар. Я работал помощником в арбитраже и знаю практику по независимым гарантиям.

— Это было бы полезно.

— Тогда в четыре? Здесь или в кафе напротив университета. Там спокойнее.

Он спрашивает у меня.

Стас молчит.

Я чувствую его взгляд сбоку, но он не вмешивается. Даже руки держит в карманах.

— Давайте здесь, — отвечаю я. — Нам понадобятся материалы проекта.

— Договорились.

Матвей улыбается и открывает передо мной дверь аудитории.

Стас входит следом.

Павел Аркадьевич оставляет нас обменяться файлами и уходит на кафедру. Матвей записывает мой номер, отправляет список судебной практики и обещает подготовить комментарии к завтрашнему дню.

Через десять минут он прощается.

— До завтра, София.

— До свидания.

Стасу он только кивает.

Дверь закрывается.

Я убираю телефон в сумку и поворачиваюсь.

Коршунов стоит возле преподавательского стола. Лицо спокойное, взгляд холодный.

— Даже не начинай, — предупреждаю я.

— Я молчу.

— Ты думаешь вслух лицом.

— Думаю, через сколько дней он позовёт тебя на свидание.

— Он новый консультант.

— Это ему не помешает.

— Даже если позовёт, я сама отвечу.

— Знаю.

— И ты не будешь вмешиваться.

Челюсть Стаса напрягается.

— Пока он слышит твоё «нет» — не буду.

— А если я скажу ему «да»?

В аудитории становится тихо.

Стас медленно подходит ко мне. Останавливается близко, но рук не поднимает.

— Тогда я его не трону, крошка.

— И всё?

— Нет.

— Что ещё?

Он наклоняется к моему уху.

— Сделаю так, чтобы всё свидание ты вспоминала, как у меня встал член от одного твоего поцелуя.

Я резко отстраняюсь.

Стас улыбается.

— Это нечестно.

— Я никогда не обещал играть честно.

Глава 11

Глава 11

— Я никогда не обещал играть честно.

— Зато обещал не вмешиваться.

— И не вмешаюсь.

Стас произносит это спокойно, но взгляд остаётся тяжёлым. Матвей ушёл несколько минут назад, а Коршунов уже успел мысленно проводить его до кафе, посадить напротив меня и возненавидеть за всё, что тот ещё даже не сделал.

— Тогда прекрати заранее планировать наше свидание, — говорю я.

— Наше?

— Моё и Матвея.

— Ты уже называешь это свиданием?

— Это был пример.

— Паршивый пример.

Стас обходит меня и садится на край преподавательского стола. Расставляет ноги шире, скрещивает руки на груди. Внешне спокоен. Только пальцы правой руки сжимают рукав куртки.

— Почему ты вообще решил, что он меня пригласит?

— Соколов посмотрел на твой рот четыре раза.

— Ты считал?

— Я всегда считаю мужчин, которые смотрят на то, что принадлежит…

Он замолкает.

Я поднимаю брови.

— Договаривай.

— На то, что я хочу.

Исправился.

С трудом, но исправился.

— Моё тело принадлежит мне.

— Знаю.

— И я сама решу, кому позволено на меня смотреть.

— Смотри пусть. Глаза я ему оставлю.

— Какая щедрость.

— Я стараюсь ради тебя.

Уголок его рта поднимается.

— Но если он решит воспользоваться руками…

— Станислав.

— Так официально ты называешь меня, когда злишься или представляешь голым?

— Я никогда тебя так не представляла.

— Тогда представь сейчас. Проверим, понравится ли тебе моё полное имя.

Господи.

Я убираю блокнот в сумку.

— Завтра мы будем работать втроём. Постарайся вести себя нормально.

— Дай точное определение.

— Без угроз, провокаций и пошлостей.

— С ним или вообще?

— Вообще.

Стас смотрит на часы.

— Сколько длится встреча?

— Мы ещё не решили.

— Значит, требование невыполнимо.

— Почему?

— Я могу смотреть на тебя и молчать минут десять. Потом начинаю думать о твоих губах. Ещё через пять — о груди. Дальше приличная часть программы заканчивается.

— Оставь свои мысли при себе.

— Ты просила без пошлостей вслух. В голове я свободный человек.

— С этим спорить бесполезно.

— Умница.

Я направляюсь к двери.

Стас догоняет и открывает её передо мной.

— Соня.

— Что?

— Если Соколов тебе понравится, я сдержу слово.

В его голосе исчезает насмешка.

Я останавливаюсь.

— Правда?

— Да.

— Даже если он позовёт меня на свидание?

Челюсть Стаса напрягается.

— Даже тогда.

— И не станешь его запугивать?

— Пока он слышит твои отказы.

— А если отказывать я не буду?

Он опускает взгляд на мой рот.

— Тогда постараюсь не убить никого до конца семестра.

— Очень обнадёживает.

— Больше предложить пока не могу.

— Почему ты его так не любишь? Вы знакомы?

— Пересекались.

— Где?

— На студенческом судебном конкурсе. Соколов был капитаном команды магистратуры.

— А ты?

— Пришёл вместо участника, который сломал руку.

— Вы выиграли?

— Да.

— И что произошло?

— Матвей три месяца готовил позицию. Я изменил её за день до финала и выступил вместо него.

— Без согласования?

— Она была слабой.

— Можно было обсудить.

— Времени не было.

— И после этого ты удивляешься, что люди тебя не любят?

— Мне безразлична их любовь.

Стас смотрит на меня.

— Твоей хватит.

Сердце делает резкий удар.

— Её у тебя нет.

— Пока нет.

Он проходит мимо, оставляя меня в дверях.

И опять последнее слово остаётся за ним.

На следующий день Матвей приходит раньше назначенного времени.

Когда я захожу в аудиторию, он уже сидит за первым столом. Перед ним открыты ноутбук и несколько распечатанных решений. Страницы разделены цветными закладками, рядом лежит блокнот с аккуратными пометками.

— Добрый день, — здороваюсь я.

— Добрый. Можно просто Матвей.

— Тогда я Соня.

— Договорились.

Он улыбается и встаёт, чтобы помочь мне снять пальто. Я благодарю, устраиваюсь за столом и достаю материалы из сумки.

Всё спокойно.

Нормально.

Человек пришёл вовремя, подготовил документы, поздоровался и за две минуты ни разу не сообщил, что хочет меня трахнуть.

Удивительный уровень воспитания.

— Я изучил вашу позицию, — говорит Матвей. — С дополнительным соглашением стало сложнее, но интереснее. Вы верно разделили периоды до уведомления банка и после.

— Это Стас заметил дату вручения.

— Коршунов умеет находить слабые места.

Тон звучит нейтрально, но я чувствую напряжение.

— Вы давно знакомы?

— Участвовали в одном конкурсе.

— Он рассказал.

Матвей усмехается.

— Даже любопытно, какую версию.

— Вы готовили позицию три месяца, Стас изменил её перед финалом и выступил вместо вас.

— В общих чертах верно.

— А в подробностях?

— Его аргументы были сильнее. Проблема заключалась в способе.

Он открывает одно из решений и придвигает ко мне.

— Коршунов редко ошибается в расчётах. Просто людей тоже считает частью расчёта.

С этим спорить трудно.

— А вы теперь работаете вместе? — спрашивает Матвей.

— Нас распределили в одну команду.

— Я говорю не о проекте.

Вопрос задан спокойно. Без неприятного любопытства.

— Мы общаемся.

— Понял.

— Что именно?

— Почему он вчера смотрел на меня так, будто мысленно выбирал место для захоронения.

Я невольно улыбаюсь.

— Стас обещал вести себя нормально.

— Тогда мне повезло. Я видел его в плохом настроении.

Дверь открывается.

Коршунов входит в аудиторию с двумя стаканами. На нём чёрные брюки, светлая рубашка и кожаная куртка. Волосы растрёпаны, на нижней губе остался тонкий след от пореза.

Один стакан он ставит передо мной.

— Чай. Лимон отдельно, чтобы не горчил.

— Спасибо.

Второй оставляет себе.

Матвею ничего.

Стас снимает куртку и вешает на спинку моего стула. Затем садится рядом, хотя свободных мест в аудитории больше двадцати.

Его колено касается моего.

— Ты опоздал на две минуты, — говорю я.

— Запиши прогул.

— Встреча уже началась.

— Вижу.

Он переводит взгляд на Матвея.

— Соколов.

— Коршунов.

Снова эта мужская пауза, в которой никто не произносит ничего грубого, но воздух становится тяжелее.

Я открываю папку.

— Матвей нашёл практику по срокам уведомления банка.

— Я тоже, — отвечает Стас.

— Тогда сравним.

Следующие полтора часа проходят удивительно продуктивно.

Матвей предлагает строить защиту на буквальном толковании дополнительного соглашения. По его версии, гарантия восстановилась с момента составления акта о недостатках. Стас спорит: банк связан только теми документами, которые получил вместе с требованием.

Они говорят спокойно, но каждый новый аргумент звучит как удар.

— Заказчик выполнил условие договора, — говорит Матвей. — Дата уведомления банка влияет на проценты, но не на основную сумму.

— Банк не участник отношений заказчика с поставщиком, — отвечает Стас. — Пока ему не сообщили о восстановлении обеспечения, обязательство считалось прекращённым.

— После получения акта препятствие исчезло.

— Тогда нужно было направить новое требование.

— Суд может признать первоначальное действующим.

— Может. Если хочет, чтобы его решение отменили в апелляции.

Матвей смотрит на него.

— Ты всё такой же.

— Умнее стал.

— Скромнее — нет.

— Не было причин.

Я постукиваю ручкой по столу.

— Мы можем закончить выяснение ваших достоинств и вернуться к делу?

Оба замолкают.

Матвей первым улыбается.

— Разумное предложение.

Стас поворачивается ко мне.

— Моими достоинствами займёмся позже.

Его колено сильнее прижимается к моему.

Я сразу понимаю, что он имеет в виду.

— Убери ногу.

Он выполняет просьбу.

Матвей наблюдает за нами, но ничего не спрашивает.

Мы составляем две линии защиты и переходим к выступлению. Матвей предлагает провести пробное заседание. Он берёт роль судьи, Стас — представителя банка, мне достаётся позиция истца.

Я встаю за кафедру, раскладываю документы и начинаю.

— Уважаемый суд, отказ банка в выплате противоречит условиям независимой гарантии…

Матвей прерывает через две минуты.

— Почему вы считаете акт действительным, если поставщик утверждает, что получил письмо без вложения?

— Отправитель представил журнал исходящей корреспонденции.

— Внутренний документ заинтересованной стороны.

— Подлинность журнала подтверждается электронной подписью сотрудника и резервной копией сервера.

— Содержание вложения всё равно не установлено.

— Косвенные доказательства рассматриваются в совокупности. Поставщик ответил на письмо через два дня и потребовал дополнительный срок для устранения дефектов. Значит, содержание акта ему было известно.

Матвей кивает.

— Хорошо.

— Слабо, — говорит Стас.

Я поворачиваю голову.

— Почему?

— Ответ поставщика мог относиться к предыдущей претензии.

— В письме указан номер акта.

— В теме. Её мог изменить отправитель при выгрузке переписки.

— Экспертиза подтвердит дату.

— Её в деле нет.

Он смотрит на меня спокойно, ожидая ответа.

Я перебираю материалы.

— Тогда вызовем сотрудника поставщика, который направил ответ.

— Уволился два года назад.

— Его можно найти.

— Уже нашёл. Живёт в Казани и отказывается участвовать.

— Откуда у тебя эта информация?

— Позвонил утром.

Матвей откидывается на спинку стула.

— Ты связался со свидетелем реального дела?

— Дело завершено. Я задал вопрос о переписке.

— И что он ответил?

— Вложение было.

Я смотрю на Стаса.

— Почему сразу не сказал?

— Хотел проверить, найдёшь ли другой путь.

— Это учебная работа, а не твой личный экзамен для меня.

— Ты нашла.

— Дело не в этом.

— Знаю. Больше не буду.

Снова быстрый ответ.

Матвей переводит взгляд с него на меня.

Кажется, для человека, знавшего прежнего Коршунова, происходящее выглядит удивительно.

— В таком случае позиция истца становится сильнее, — говорю я. — Поставщик подтвердил получение акта.

— А банк всё равно узнал позже, — отвечает Стас. — Значит, убираем часть процентов и штраф.

— Согласен, — говорит Матвей. — Хорошая резервная позиция.

Он делает пометку в документах.

— На защите лучше выступать Соне.

Я поднимаю глаза.

— Почему?

— Вы спокойно реагируете на вопросы и быстро перестраиваетесь.

— Она знает материалы лучше нас, — добавляет Стас.

Я смотрю на него.

Комплименты от Матвея приятны. Но именно слова Стаса вызывают тёплое движение внутри.

Потому что он не просто хвалит. Он действительно считает меня сильнее в этой части и спокойно говорит об этом при человеке, с которым соперничает.

— Тогда я подготовлю основное выступление, — решаю я. — Вы разделите ответы на вопросы по договору и банковской практике.

— Подходит, — соглашается Матвей.

Стас кивает.

Мы заканчиваем к шести. Матвей собирает бумаги и предлагает отправить мне шаблон процессуальной позиции.

— Могу ещё показать несколько дел, которых нет в открытой картотеке. У меня остались копии с практики.

— Было бы полезно.

— Они на домашнем компьютере. Если завтра свободна, можем встретиться после пар.

Стас застёгивает сумку.

Молчит.

Я жду хотя бы одного комментария.

Ничего.

— Во сколько? — спрашиваю я.

— В пять. В кафе возле набережной удобно?

Это уже далеко от университета.

И для передачи нескольких файлов кафе вообще не требуется.

Матвей смотрит прямо на меня. Улыбается сдержанно. Не давит.

Он мне приятен.

Красивый, умный, воспитанный. Говорит о работе, слушает ответы, не называет крошкой и не рассказывает за столом о своём члене.

Именно с такими мужчинами нормальные девушки ходят на свидания.

— Хорошо, — отвечаю я. — В пять.

Стас продолжает складывать документы.

Только молния на сумке закрывается слишком резко.

— Тогда напишу адрес, — говорит Матвей.

— Договорились.

Он помогает мне надеть пальто и прощается. Со Стасом они снова обмениваются короткими кивками.

Когда дверь закрывается, я поворачиваюсь к Коршунову.

— Ты молчишь.

— Ты просила.

— И даже ничего не скажешь?

— Хочешь услышать?

— Я просто удивлена.

— Тогда продолжай удивляться.

Он надевает куртку, забирает сумку и выходит в коридор.

Я догоняю возле лестницы.

— Ты злишься?

— Да.

— На меня?

— На него.

— Матвей ничего плохого не сделал.

— Он позвал тебя на свидание.

— Предложил посмотреть материалы.

Стас останавливается на ступени ниже. Теперь наши лица находятся на одном уровне.

— Крошка, мужчина не везёт девушку через половину города ради судебной практики.

— Ты возил меня к себе домой из-за документов.

— Я хотел положить тебя на стол отца.

Лицо мгновенно нагревается.

— Спасибо за уточнение.

— Всегда пожалуйста.

— Матвей ведёт себя уважительно.

— Пока да.

— И ты обещал не вмешиваться.

— Поэтому он всё ещё улыбается.

— Стас.

— Я молчу, не угрожаю и даже не украл его телефон, чтобы отменить встречу. По моим меркам это безупречное поведение.

— Ты думал об этом?

— Первые три способа придумал ещё вчера.

— И что тебя остановило?

Он смотрит на меня.

— Ты.

Одно слово.

Злиться становится сложнее.

Мы спускаемся на первый этаж. Возле гардероба ждёт Маша. Она видит нас и сразу подходит.

— Ну как новый консультант?

— Хорошо, — отвечаю я. — Мы изменили позицию и распределили выступление.

— А сам он как?

— Компетентный.

— Красивый?

Стас берёт мой шарф и молча оборачивает вокруг моей шеи. Движения аккуратные, лицо холодное.

— Маша.

— Что? Мне интересно.

— Красивый, — отвечаю я.

Пальцы Стаса замирают возле моего подбородка.

Я смотрю ему в глаза.

Он заканчивает поправлять шарф и отходит.

— И вы завтра встречаетесь, — добавляет Маша, заметив моё лицо.

— Он покажет материалы с практики.

— В аудитории?

— В кафе.

Подруга медленно переводит взгляд на Стаса.

— А ты разрешил?

Его лицо становится безразличным.

— Она не спрашивает у меня разрешения.

Ответ короткий и холодный. Маша сразу замолкает.

Стас снова смотрит на меня.

— В восемь пришли окончательную таблицу.

— Хорошо.

— Домой поедешь с Машей?

— Да.

— Напиши, когда доберёшься.

— Напишу.

Он разворачивается и уходит.

Маша смотрит ему вслед.

— Ого.

— Что?

— Он сейчас выглядел так, будто собирается голыми руками разобрать Матвея на процессуальные документы.

— Он пообещал не вмешиваться.

— И ты веришь?

Я вспоминаю, как Стас сегодня сидел рядом и молчал, пока Матвей приглашал меня в кафе.

— Да.

Это удивляет даже меня.

Матвей присылает адрес вечером.

Следом отправляет несколько решений и пишет:

«Спасибо за сегодняшнюю работу. Редко встречаю человека, который так быстро ориентируется в материалах».

Я перечитываю сообщение дважды.

Приятно.

Без двусмысленности. Без давления. Обычный комплимент моим знаниям, а не губам, запаху или заднице.

Отвечаю:

«Спасибо. Ваша практика очень помогла».

Через минуту появляется новое сообщение.

«Можем перейти на “ты”? Завтра всё-таки встречаемся вне университета».

Я соглашаюсь.

Телефон сразу вибрирует снова.

Но пишет уже Стас.

«Он пригласил тебя на свидание официально или продолжает прятаться за судебной практикой?»

Я смотрю на экран.

«Это тебя не касается».

Ответ приходит сразу.

«Значит, второе».

«Мы будем работать».

«Конечно».

«Что значит это “конечно”?»

«То же, что твоё “я надела джинсы ради безопасности”».

Я закатываю глаза.

«Ты обещал не вмешиваться».

«Я лежу дома. Соколова не трогаю».

«И не тронешь».

Несколько секунд возле его имени двигаются точки.

«Пока он слышит твоё “нет”».

«Мы это уже обсуждали».

«Я помню каждое твоё слово».

Следом приходит фотография.

Та самая, с конференции. Я в жёлтом платье, стою у окна и читаю список участников. Снимок сделан спереди. Я его ещё не видела.

«Ты обещал не фотографировать меня дальше, а старые я пока разрешила оставить».

«Это старая».

«Зачем прислал?»

«Чтобы ты не надевала это платье завтра».

Я даже сажусь на кровати.

«Почему?»

«Потому что в нём у тебя грудь выглядит так, что я два года хочу разорвать молнию зубами».

Щёки вспыхивают.

«Ты отвратительный».

«Зато честный».

«Я надену то, что захочу».

«Знаю».

Пауза.

«Но если выберешь жёлтое, после свидания приедешь ко мне».

«С чего бы?»

«Я буду считать это личным приглашением к молнии».

Я выключаю экран.

Через несколько секунд телефон снова вибрирует.

Не смотрю.

Потом всё же смотрю.

«Спокойной ночи, крошка».

И ещё одно:

«Не представляй мои зубы. Тебе завтра рано вставать».

Я бросаю телефон на подушку.

Пять минут лежу и смотрю в потолок.

Потом встаю, открываю шкаф и убираю жёлтое платье подальше.

Только потому, что на улице прохладно.

И по совершенно никакой другой причине.

На встречу с Матвеем я надеваю тёмно-синюю юбку до колен, светлую блузку и пальто.

Никакого жёлтого.

Никаких молний.

Стас видит меня на первой паре и долго смотрит на юбку.

— Даже не начинай, — предупреждаю я, садясь рядом.

— Ты выбрала пуговицы.

Я опускаю взгляд.

На блузке действительно маленькие белые пуговицы.

— Это обычная одежда.

— Сколько их?

— Тебе заняться нечем?

— Семь.

— Ты считал?

— Уже представил, как расстёгиваю.

— Мы на лекции.

— Поэтому только представляю.

Я открываю тетрадь.

— Сегодня ты ведёшь себя прилично.

— Зачем?

— Потому что я попросила.

Стас наклоняется к моему уху.

— Хорошо. Но если вечером Соколов скажет, что у тебя красивые глаза, помни: он просто боится признаться, что всё это время смотрел на грудь.

— У Матвея мысли могут работать иначе.

— У него член работает так же.

Ручка замирает над тетрадью.

— Стас.

— Всё. Последняя.

Он отодвигается и действительно замолкает.

После пары мы расходимся. Стас уезжает по делам, я провожу день в библиотеке, затем еду в кафе.

Матвей уже ждёт.

На нём серое пальто и тёмная рубашка. При моём появлении он встаёт, помогает снять верхнюю одежду и отодвигает стул.

— Рад, что ты пришла.

— Мы договорились.

— Люди иногда меняют планы.

— Я стараюсь предупреждать заранее.

— Я заметил, что ты ответственная.

Мы заказываем кофе и ужин. Матвей достаёт планшет, показывает решения, о которых говорил, объясняет несколько особенностей работы суда. Первые сорок минут мы действительно обсуждаем проект.

Затем планшет закрывается.

— Можно задать личный вопрос? — спрашивает он.

— Можно. Но я оставляю право не отвечать.

— Справедливо. У тебя со Стасом отношения?

Прямо.

— Нет.

— Он считает иначе.

— Стас часто считает иначе.

— Это заметно.

Матвей делает глоток кофе.

— Я не хочу лезть в чужую пару.

— Мы не пара.

— Тогда почему ты каждый раз смотришь на телефон, когда приходит сообщение?

Я опускаю глаза.

Экран лежит рядом. Стас больше не писал. Последнее сообщение пришло от мамы с вопросом, когда я вернусь.

— Привычка.

— Хорошо.

Матвей не спорит и меняет тему.

Рассказывает о практике в суде, планах поступать в аспирантуру и работе помощником в юридической компании. Спрашивает, почему я выбрала право. Слушает ответ, не перебивает. Когда я говорю о стажировке, предлагает посмотреть резюме.

С ним легко.

Спокойно.

Именно так должно проходить нормальное свидание. Никто не заставляет краснеть, не рассматривает губы и не сообщает, какие именно части тела хочет увидеть без одежды.

Только через час я понимаю, что всё время сравниваю.

Матвей красиво улыбается.

Стас улыбается нагло, будто уже знает, что я отвечу.

Матвей держит руки на столе.

Стас давно нашёл бы десять причин коснуться моих пальцев.

Матвей пахнет дорогим парфюмом.

А я всё равно вспоминаю запах кожаной куртки, который остаётся на одежде после поездки.

Это раздражает.

Перед уходом Матвей оплачивает счёт. Я предлагаю разделить, но он качает головой.

— Тогда в следующий раз плачу я, — говорю я.

— Значит, следующий раз будет?

Вопрос задан мягко.

— Можно встретиться.

— Уже без документов?

Я смотрю на него.

Матвей ждёт. Не торопит.

— Можно, — отвечаю я.

Он улыбается.

На улице предлагает подвезти, но я отказываюсь.

— Мне нужно вернуться в университет. Забыла блокнот в аудитории.

— Проводить?

— Спасибо, я сама.

— Тогда напиши, когда доберёшься.

Матвей наклоняется и легко касается губами моей щеки.

Я замираю от неожиданности.

Он сразу отходит.

— До встречи, Соня.

— До встречи.

Смотрю ему вслед.

Сердце работает совершенно спокойно.

Никаких горячих волн, дрожи или сбитого дыхания.

Хорошо.

Так и должно быть.

Почему тогда я вспоминаю, как Стас прижимал меня к кафедре и целовал до слабости в коленях?

Телефон вибрирует.

Сообщение от него.

Фотография моего блокнота.

«Ищешь?»

Я хмурюсь.

«Где ты?»

«В старом спортзале».

«Зачем забрал мой блокнот?»

«Ты оставила. Я спас».

«Мог отдать в деканат».

«Тогда ты бы не пришла».

Вот манипулятор.

Спортзал находится в подвальном этаже соседнего корпуса. В это время там пусто. Свет горит только возле ринга и раздевалок.

Я нахожу Стаса по звуку ударов.

Он стоит перед тяжёлой грушей в чёрной майке и спортивных брюках. На руках бинты, волосы влажные, ткань прилипла к спине. Каждый удар заставляет мышцы плеч напрягаться.

Я останавливаюсь у двери.

Стас замечает меня в зеркале, наносит ещё один удар и опускает руки.

— Быстро.

— Ты специально забрал блокнот.

— Он лежал на столе.

— И ты специально принёс его сюда.

— Хотел увидеть тебя после свидания.

Честно.

Как всегда, когда нормальный человек соврал бы ради приличия.

— Мог написать.

— Ты бы ответила, что это меня не касается.

— Так и есть.

Стас берёт полотенце и вытирает лицо. Дыхание тяжёлое, по шее стекает капля пота.

Мой взгляд скользит по его плечам.

— Нравится? — спрашивает он.

— Где блокнот?

— На скамье.

Я замечаю его рядом с бутылкой воды.

— Спасибо.

Забираю блокнот и убираю в сумку.

Стас подходит ближе.

— И всё?

— А что ещё?

— Ты приехала через весь город, чтобы взять вещь, которая понадобилась бы только завтра.

— Там записи по проекту.

— Конечно.

Он останавливается передо мной. От него пахнет горячей кожей и слабым мужским парфюмом.

— Как прошло свидание?

— Хорошо.

— Он тебя трогал?

— Это личное.

— Значит, трогал.

— Поцеловал в щёку на прощание.

Пальцы Стаса сжимают полотенце.

Лицо остаётся спокойным.

— Ты разрешила?

— Он не спрашивал, но сразу отошёл.

— Тебе понравилось?

— Было приятно.

— Врёшь.

— Почему?

— Ты бы не приехала ко мне через двадцать минут, если бы понравилось.

— Я приехала за блокнотом.

— Который сейчас лежит в сумке, а ты всё ещё стоишь здесь.

Я открываю рот.

Закрываю.

Вот ведь гад.

Стас выбрасывает полотенце на скамью и начинает разматывать бинт. На правой руке кожа возле костяшек содрана.

— Ты опять дрался?

— С грушей.

— Она хотя бы выжила?

— В отличие от Соколова.

— Ты обещал.

— Поэтому бью мешок.

Я смотрю на его руки.

Он действительно сдержался.

Злился, ревновал, придумывал способы сорвать встречу. Но Матвея не тронул. Даже не появился возле кафе.

— Здесь есть аптечка? — спрашиваю я.

Стас кивает на шкаф у стены.

— Верхняя полка.

Я достаю антисептик, вату и пластырь. Сажусь на скамью.

— Дай руку.

Он подходит.

— Нравится командовать мной?

— Сядь, пожалуйста.

— Особенно когда добавляешь «пожалуйста».

Стас устраивается рядом и протягивает руку. Я осторожно снимаю остатки бинта. Костяшки горячие, ладонь широкая и тяжёлая.

— Будет щипать.

— Я переживу.

Обрабатываю ссадины.

Он даже не морщится. Только смотрит на моё лицо.

— Не смотри так.

— Как?

— Будто собираешься опять сказать гадость.

— Я молчу.

— Пока.

— У тебя блузка расстегнулась.

Я резко опускаю взгляд.

Все пуговицы на месте.

Стас смеётся.

— Очень смешно.

— Ты сразу посмотрела.

— Потому что поверила.

— Значит, думала о них весь вечер.

— Я думала о разговоре.

— Соколов смотрел?

— Куда?

— На грудь.

— Я не следила.

— А я бы следил.

— Ты следил бы только за моей грудью.

— Нет. Ещё за губами, руками и тем, как ты сжимаешь бёдра, когда я говорю «член».

Мои пальцы сильнее сжимают его ладонь.

— Тебе больно?

— Нет. Продолжай.

Я прикладываю пластырь.

Стас наклоняется ближе.

— Если будешь так гладить, дам тебе часть тела, которая оценит заботу сильнее.

— Я тебя не глажу.

— Большим пальцем водишь по ладони.

Я смотрю на свою руку.

Действительно вожу.

Сразу останавливаюсь.

— Это случайно.

— Жаль.

Я заканчиваю перевязку и выпускаю его ладонь.

Стас переворачивает руку и перехватывает мои пальцы.

Держит свободно. Я могу убрать их в любую секунду.

Телефон загорается на скамье.

Сообщение от Матвея высвечивается на экране:

«Добралась? Мне понравился вечер. Повторим в субботу?»

Стас читает.

Взгляд становится холоднее.

Но руку мою не сжимает.

— Ответишь? — спрашивает он.

— Позже.

— Почему?

— Я сейчас разговариваю с тобой.

— Плохая причина.

— Какая есть.

Стас проводит большим пальцем по моим костяшкам.

— Ты можешь пойти.

— Я знаю.

— Я не стану мешать.

— Знаю.

— Даже если захочу сломать ему обе руки.

— Очень зрелая позиция.

— Другой пока нет.

Я смотрю на наши сцепленные пальцы.

— Почему ты действительно сдерживаешься?

Усмешка исчезает.

— Потому что ты попросила.

— Раньше это тебя не останавливало.

— Раньше ты ничего обо мне не знала.

— А сейчас?

— Сейчас, если снова решу за тебя, ты никогда меня не выберешь.

Сердце сжимается.

Стас поднимает мою руку и касается губами внутренней стороны запястья.

Медленно.

Там сразу начинает биться пульс.

— Но в сторону я тоже не отойду, крошка.

— Что ты собираешься делать?

— Показывать разницу.

— Между чем?

— Между мужчиной, которому с тобой удобно, и тем, у кого от твоего запаха сносит башку.

Его губы снова касаются кожи. Чуть выше.

Я должна убрать руку.

Вместо этого остаюсь сидеть.

— Матвей хороший, — произношу я тише.

— Верю.

— Умный.

— Слабее тебя.

— Воспитанный.

— Скучный.

— Он ни разу не сказал ничего пошлого.

— И ты всё равно приехала ко мне.

Стас поднимает глаза.

— Зачем, Соня?

— За блокнотом.

— Он уже в сумке.

Я молчу.

Его пальцы переплетаются с моими.

— Перевязку ты закончила пять минут назад, — продолжает он. — Почему до сих пор держишь меня за руку?

Дыхание сбивается.

Я разжимаю пальцы.

Стас отпускает сразу.

Тепло его ладони остаётся на коже.

Он встаёт, забирает полотенце и направляется к раздевалке.

— Ответь Соколову, крошка.

— Зачем?

Стас останавливается в дверях.

— Хочу посмотреть, сколько свиданий тебе понадобится, чтобы самой попросить меня о втором поцелуе.

Глава 12

Глава 12

— Хочу посмотреть, сколько свиданий тебе понадобится, чтобы самой попросить меня о втором поцелуе.

— Самоуверенный.

— Терпеливый.

— Это ты уже говорил.

— Два года ожидания дают право повторяться.

Стас исчезает в раздевалке, оставив меня одну посреди спортзала.

Я смотрю на закрытую дверь.

Потом на грушу, которую он избивал, чтобы не избить Матвея.

Очень зрелый подход. Главное — выбрать предмет без пульса и документов.

Телефон снова вибрирует.

Матвей:

«Добралась?»

Я сажусь на скамью и отвечаю:

«Да. Забрала блокнот».

«А на второй вопрос?»

Второй вопрос — субботнее свидание.

Можно отказаться. Сказать, что занята, придумать дела с проектом, сослаться на маму. Но Матвей мне приятен. Встреча прошла хорошо. Я действительно хочу понять, что чувствую рядом с нормальным мужчиной, который не фотографировал меня двести двадцать раз и не мечтает разбить лица всем потенциальным конкурентам.

«Повторим».

Сообщение прочитано сразу.

«В субботу в шесть?»

«Хорошо».

Дверь раздевалки открывается.

Стас выходит в чистой чёрной футболке и джинсах. Волосы мокрые после душа, в руке спортивная сумка.

Он смотрит на телефон в моих руках.

— Ответила?

— Да.

— Согласилась?

— Да.

Плечи становятся жёстче, но лицо остаётся спокойным.

— Хорошо.

— И всё?

— Ты опять хочешь, чтобы я начал?

— Я задала вопрос.

— Тогда отвечу. Мне хочется забрать твой телефон, написать Соколову, что ты уехала в монастырь, и запереть тебя в месте, адрес которого он никогда не найдёт.

Я медленно убираю телефон в сумку.

— Звучит обнадёживающе.

— Но я этого не сделаю.

— Уже лучше.

Стас подходит ближе и берёт с лавки куртку.

— Отвезу домой.

— Я доеду сама.

— На улице темно.

— Там ходят автобусы.

— Знаю.

Он не спорит. Просто надевает куртку.

Я жду.

— Что? — спрашивает он.

— Ты опять согласился.

— Да.

— Так быстро.

— Если хочешь, могу десять минут уговаривать, затем всё равно вызвать тебе такси.

— Не нужно.

— Тогда напиши, когда доберёшься.

Стас поднимает спортивную сумку и направляется к выходу.

— И всё? — снова спрашиваю я.

Он останавливается.

— Крошка, ты сегодня была на свидании с другим, приехала ко мне, держала за руку, обрабатывала ссадины и смотрела на мой рот. Я уже получил достаточно, чтобы не сорваться.

— Я смотрела на губу. Там порез.

— Конечно.

— И руку держала, потому что перевязывала.

— Разумеется.

— А приехала за блокнотом.

Стас поворачивается.

Голубые глаза блестят насмешливо.

— Продолжай. Ещё немного — и сама поверишь.

Я прохожу мимо него.

— Спокойной ночи.

— Спокойной, крошка.

У самого выхода он всё-таки придерживает передо мной дверь.

Когда я оборачиваюсь, Стас стоит в тёмном коридоре и смотрит, пока я не поднимаюсь по лестнице.

Утром его нет на первой паре.

На второй тоже.

Я дважды проверяю телефон. Сообщений от него нет. В общем чате Стас молчит. В журнале напротив его фамилии появляется второй пропуск за день.

— Ты сейчас дырку протрёшь, — замечает Маша.

— Где?

— В телефоне.

Я блокирую экран.

— Проверяла время.

— На стене часы.

— Я ждала письмо из архива.

— Конечно.

Подруга ставит локоть на стол и подпирает щёку ладонью.

— Тебе Матвей написал?

— Да.

— И?

— В субботу встретимся.

— Вау.

— Что?

— Ты идёшь на второе свидание, а выглядишь так, будто записалась на удаление зуба.

— Я нормально выгляжу.

— Соня, ты десять минут рисуешь квадрат вокруг даты.

Я опускаю взгляд.

В тетради двадцать шестое число обведено уже пять раз.

Закрываю ручку колпачком.

— Мне понравился Матвей.

— Ага.

— С ним интересно разговаривать.

— Верю.

— Он умный, вежливый и уважает границы.

— Отлично.

— Почему ты отвечаешь таким тоном?

— Потому что ты перечисляешь его достоинства, будто готовишь характеристику для работодателя.

— А что я должна говорить?

— Что у тебя сердце колотится, когда он пишет. Что ты не можешь перестать думать о его руках. Что вечером лежала и представляла поцелуй.

Я молчу.

Всё перечисленное происходит со мной.

Только из-за другого мужчины.

— Вот, — вздыхает Маша. — Теперь у тебя лицо человека, который мысленно раздел кого-то прямо в аудитории.

— Никого я не раздевала.

— Значит, он сам разделся.

Перед глазами сразу появляется Стас в спортзале. Влажные волосы, чёрная майка, горячая ладонь в моих пальцах.

Я закрываю тетрадь.

— У нас лекция.

— Ещё не началась.

— Тогда подготовься.

— Я уже. — Маша наклоняется ближе. — Где Коршунов?

— Не знаю.

— Не написал?

— Почему он должен мне писать?

— Потому что обычно он ходит за тобой с выражением голодного маньяка. А сегодня маньяка нет, и жертва заметно нервничает.

— Я не жертва.

— С этим согласна. Скорее приманка.

Преподаватель входит в аудиторию, и я с облегчением открываю тетрадь.

Стас появляется только после большой перемены.

Я замечаю его возле лестницы. Он стоит спиной ко мне и разговаривает с Лерой. На нём тёмная рубашка, рукава закатаны до локтей. В правой руке телефон, левая лежит в кармане.

Лера подходит ближе.

— Ты мог хотя бы ответить.

— Я ответил.

— Одно слово три недели назад.

— Его было достаточно.

— Для тебя.

Стас смотрит на неё спокойно.

Лицо остаётся совершенно пустым. Рядом с ней он другой. Холодный, отстранённый, будто разговор отнимает время.

— Ты избегаешь меня из-за неё? — спрашивает Лера.

— Я тебя не избегаю. Я закончил.

— Мы ничего не начинали.

— Именно.

Жёстко.

Даже мне становится неприятно.

Лера сжимает ремень сумочки.

— Раньше тебя всё устраивало.

— Раньше я хотел продолжать. Сейчас нет.

— Из-за старосты?

Стас молчит несколько секунд.

— Да.

Одно короткое слово.

У меня внутри что-то вздрагивает.

Лера замечает меня через его плечо. Взгляд становится колючим.

— Она хотя бы знает, сколько девушек было до неё?

Стас поворачивает голову.

Увидев меня, сразу меняется. Плечи расслабляются, в глазах появляется живое выражение.

— Крошка.

Лера усмехается.

— Даже голос другой.

Я чувствую себя лишней. Это их разговор. У них была близость, общие вечера и договорённости, о которых я ничего не знаю.

— Я подожду в аудитории, — говорю я.

Стас убирает телефон в карман и идёт ко мне.

— Мы закончили.

— Я вижу, что Лера хотела поговорить.

— Поговорила.

Он проходит рядом.

Лера остаётся возле лестницы. Мне хочется вернуться и сказать ей что-нибудь нормальное. Только что именно? «Простите, ваш бывший любовник два года фотографировал меня тайком, поэтому теперь всё внимание достаётся мне»?

Звучит не очень утешительно.

— Можно было ответить мягче, — говорю я, когда мы отходим.

— Я отвечал ей мягко три недели.

— И что она хотела?

— Продолжить то, что было.

Внутри неприятно сжимается.

— А ты?

— Нет.

— Почему?

Стас останавливается возле окна.

— Ты серьёзно?

— Я спрашиваю.

— Потому что после твоего поцелуя не хочу прикасаться к другой женщине.

Щёки нагреваются.

— Один поцелуй ничего не меняет.

— Для тебя.

— А для тебя?

Он подходит ближе.

— Я два дня просыпаюсь с каменным членом, потому что вспоминаю, как ты приоткрыла рот. Для меня изменилось многое.

Я оглядываюсь.

Коридор заполнен студентами, но он сказал тихо.

— Тебе обязательно сообщать такие подробности?

— Ты спросила.

— Можно отвечать менее прямо.

— Тогда ты решишь, что речь о романтических переживаниях.

— А их нет?

Стас смотрит мне в глаза.

— Есть. Но стояк мешает красиво сформулировать.

Я закрываю лицо ладонью.

Он тихо смеётся.

— Я скучал по твоим красным ушам.

— Где ты был утром?

Вопрос вылетает раньше, чем я успеваю его остановить.

Стас перестаёт улыбаться.

— У отца в офисе.

— Зачем?

— Он вызвал совет директоров и попытался продлить доверительное управление моей долей без моего согласия.

— Получилось?

— Нет.

— Поэтому пропустил пары?

— Поэтому.

— Мог написать.

Он внимательно смотрит на меня.

— Ты ждала?

— Я должна отмечать посещаемость.

— Конечно.

— Стас.

— В следующий раз напишу, староста.

Он достаёт телефон, открывает сообщения и что-то печатает.

Мой аппарат вибрирует.

«Коршунов С. И. отсутствовал по семейным обстоятельствам. Прошу не скучать».

Я поднимаю глаза.

— Последняя часть лишняя.

— Зато честная.

— Я не скучала.

— Ты сама спросила, где я был.

— Потому что проект…

— Разумеется.

Он проходит мимо.

Я догоняю.

— Как прошло собрание?

— Отец получил отказ.

— Он спокойно его принял?

— Отправил юристов искать другой способ.

— Найдут?

— Попытаются.

— Стас…

Он открывает передо мной дверь аудитории.

— Всё в порядке, крошка. Пока ты переживаешь, я бессмертный.

— Я задаю нормальные вопросы.

— И хмуришься, когда волнуешься за меня.

— Я волнуюсь за проект.

— Скоро начну ревновать к папкам.

— Им хотя бы можно доверять.

— Они лежат перед тобой раскрытыми. Я тоже могу.

Мой взгляд сам опускается на пуговицы его рубашки.

Стас замечает.

— После пары найдём пустую аудиторию.

— Зачем?

— Покажу, как быстро раскрываюсь.

— Садись уже.

Он улыбается и устраивается рядом.

После занятий мы снова репетируем защиту.

Матвей приходит с готовым списком вопросов. Павел Аркадьевич присутствует первые двадцать минут, проверяет структуру выступления и даёт несколько рекомендаций.

— София, вывод в третьей части сократите, — говорит он. — Комиссия и так поймёт связь между уведомлением и начислением процентов.

— Хорошо, Павел Аркадьевич.

— Станислав, вам нужно подготовить ответ по источникам доказательств.

— Подготовлю.

— И без импровизации на защите.

— Постараюсь.

— Коршунов.

— Не буду импровизировать.

Павел Аркадьевич смотрит на него с понятным недоверием, затем прощается и уходит.

Матвей занимает место напротив меня.

— Начнём с вопросов комиссии?

— Давайте.

Стас садится справа. Сегодня он держится чуть дальше. Колени под столом не касаются моих, руки заняты документами. Когда Матвей обращается ко мне, Стас молчит и делает пометки.

Так продолжается целый час.

Я должна радоваться.

Вместо этого постоянно чувствую расстояние между нашими стульями.

Матвей задаёт очередной вопрос:

— Почему вы считаете, что банк действовал добросовестно, если после получения акта всё равно отказался платить?

— Потому что новое требование не поступило. Банк не имел права самостоятельно изменять содержание первоначального обращения.

— Но в суде он уже знал об акте.

— Судебное разбирательство началось через два месяца. К этому времени истец мог направить требование повторно и не сделал этого.

— Хорошо.

Матвей улыбается.

— Ты отлично подготовилась.

— Спасибо.

Я поворачиваюсь к Стасу.

Он продолжает смотреть в документы.

— Что думаешь?

— Ответ верный.

— И всё?

— Хочешь, чтобы похвалил?

— Я спросила мнение.

Он поднимает глаза.

— Ты говоришь спокойно, видишь ловушки и умеешь признавать слабые места позиции. Комиссия будет слушать тебя, даже если заранее решила поддержать другую сторону. Выступление сильное.

Я чувствую тепло в груди.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Матвей наблюдает за нами с лёгкой улыбкой.

— Коршунов действительно изменился.

— Нет, — одновременно отвечаем мы со Стасом.

Матвей смеётся.

Телефон Стаса начинает звонить. На экране появляется имя отца.

Он сбрасывает.

Через секунду приходит сообщение. Стас читает, и лицо становится жёстче.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Твой отец опять…

— Я разберусь.

— Мы только утром говорили, что мне нужна информация.

Он смотрит на Матвея.

— Не здесь.

— Хорошо. После встречи объяснишь.

— Да.

Матвей складывает часть документов.

— Если мои услуги сейчас лишние, можем закончить.

— Мы продолжим, — отвечаю я. — Осталось проверить ответы по размеру убытков.

— Тогда ещё двадцать минут.

Стас больше не отвлекается. Только телефон несколько раз вибрирует в кармане.

После встречи Матвей помогает мне собрать распечатки.

— Завтра в шесть всё в силе? — спрашивает он.

— Да.

— Я заеду?

— Встретимся на месте.

— Как скажешь.

Он переводит взгляд на Стаса.

— До понедельника.

— Соколов.

Матвей уходит.

Я поворачиваюсь к Стасу.

— Теперь рассказывай.

— Отец заморозил счёт, с которого оплачивается обучение.

— Твоё?

— Да.

— Университет может отстранить тебя?

— До конца семестра платёж внесён.

— А дальше?

— Дальше решу.

— Каким образом?

Стас застёгивает папку.

— У меня есть свои деньги.

— Тогда почему обучение оплачивал отец?

— Он настоял при поступлении. Ему нравилось напоминать, кто платит.

— Переведёшь оплату сам?

— В понедельник.

— И жильё?

— Дом тоже его.

— Ты собираешься съехать?

— Да.

Ответ звучит слишком спокойно.

— Когда?

— Как только найду квартиру.

— Он выгнал тебя?

— Попробовал поставить условие. Лондон или съезжаю до конца недели.

— И ты выбрал?

— Съехать.

Я смотрю на него.

Огромный светлый дом, охрана, дорогие машины. Всё, что окружало Стаса с рождения. Он отказывается без колебаний.

— Тебе есть куда поехать сегодня?

— В гостиницу.

— А вещи?

— Заберу вечером.

— Отец будет дома?

— Да.

— Один не езди.

Стас замирает.

— Что?

— Возьми Кирилла или кого-нибудь ещё. После кабинета я не хочу, чтобы ты оставался с ним один.

На его лице появляется медленная улыбка.

— Ты переживаешь.

— Твой отец тебя ударил.

— И ты боишься, что повторит.

— Это разумное опасение.

— Поехали со мной.

— Нет.

— Тогда Кирилл.

Он достаёт телефон и пишет сообщение.

— Правда возьмёшь его?

— Ты попросила.

Удивительный день.

Кажется, я начинаю понимать, как приручают опасных животных. Главное — говорить спокойно, добавлять «пожалуйста» и не показывать, что самой страшно.

— Спасибо.

— За это потребую плату.

Я сразу хмурюсь.

— Какую?

— Пока думаю.

— Если опять поцелуй…

— Его ты попросишь сама.

— Не дождёшься.

— Сегодня ты уже проверяла, где я был, волновалась из-за отца и запретила ехать домой одному. Осталось немного.

— У тебя всё сводится к одному.

— Нет. Ещё хочу раздеть тебя, положить на кровать и узнать, как ты стонешь, когда мой язык между твоих ног.

Во рту становится сухо.

Стас застёгивает сумку с таким видом, будто только что сообщил расписание следующей пары.

— Почему ты говоришь такие вещи спокойно?

— А как нужно? Встать на стол и прокричать?

— Лучше вообще молчать.

— Ты спросила, к чему у меня всё сводится.

— Это был риторический вопрос.

— Со мной они не работают.

Я надеваю пальто.

Стас подходит и поправляет воротник.

— В субботу Соколов тебя поцелует.

— Откуда ты знаешь?

— Второе свидание.

— Это ничего не означает.

— Для него означает.

— Я сама разберусь.

— Знаю.

Его пальцы задерживаются возле моей шеи.

— Если не захочешь, скажи сразу.

— Я умею говорить «нет».

— Мне говоришь постоянно.

— И ты даже начал слышать.

— Только не проси перестать хотеть тебя.

Я поднимаю глаза.

В его лице нет насмешки.

— Этого я всё равно не смогу.

Он убирает руку.

— Идём. Посажу тебя в такси.

В субботу Матвей приглашает меня в небольшой ресторан возле парка.

Я приезжаю вовремя. Он ждёт у входа с одной белой розой.

— Решил, что букет для второго свидания будет слишком официальным, — объясняет он.

— Спасибо. Очень красивая.

Я беру цветок.

Всё правильно.

Мило.

Мне должно нравиться.

Мы ужинаем, затем гуляем по парку. Матвей рассказывает о судебной практике, семье и планах после магистратуры. Его родители живут в другом городе, отец работает врачом, мать преподаёт музыку.

Обычная хорошая семья.

Никаких советов директоров, ударов в кабинете и угроз лишить кого-то университета.

— Ты всё время о чём-то думаешь, — замечает Матвей.

— Извини. У Стаса возникли проблемы с отцом.

Я понимаю ошибку сразу после его имени.

Матвей смотрит на меня внимательнее.

— Он написал?

— Нет.

Стас действительно не писал весь день.

Утром прислал одно сообщение:

«Вещи забрал. Кирилл жив. Я тоже».

Я ответила, что рада.

Больше ничего.

— Тогда откуда знаешь? — спрашивает Матвей.

— Вчера рассказал.

— Соня, если тебе хочется быть с ним, можешь сказать прямо.

— Мы со Стасом не встречаемся.

— Я вижу. Но он всё равно сидит с нами за столом.

Я смотрю на пустое место рядом.

— В каком смысле?

— Ты сравниваешь. Каждый мой поступок. Каждую фразу.

Становится неловко.

— Прости.

— Не за что извиняться. Я знал, что между вами что-то происходит.

— Я сама не понимаю, что.

— Хочешь понять?

— Да.

— Тогда не торопись.

Он говорит спокойно. Без обиды.

Матвей действительно хороший.

И от этого становится хуже.

Мы доходим до парковки. Возле машины он останавливается.

— Можно тебя поцеловать?

Вот.

Тот самый момент, ради которого я пришла.

Нормальный мужчина. Красивый вечер. Белая роза в моей руке. Вежливый вопрос.

Нужно просто согласиться.

Я смотрю на его губы.

И вспоминаю другие.

С маленьким порезом на нижней. Наглые. Горячие. Те, которые целовали меня так, что я забыла дышать.

Матвей наклоняется чуть ближе.

Тело остаётся спокойным.

— Нет, — произношу я.

Он сразу выпрямляется.

— Хорошо.

— Извини.

— Ты не обязана извиняться.

— Ты мне нравишься. Правда. Просто…

— Коршунов.

Я опускаю глаза.

— Да.

Матвей несколько секунд молчит.

— Я не буду давить. Но от проекта ты меня не выгонишь?

— Конечно нет. Ты очень помогаешь.

— Тогда увидимся в понедельник.

Он открывает передо мной дверь машины.

— Я вызову такси.

— Подожду с тобой.

— Спасибо.

Пока машина едет, Матвей стоит рядом. Не пытается снова коснуться, не спрашивает, передумаю ли я.

Именно так выглядит уважение к отказу.

Я должна чувствовать облегчение.

Вместо этого достаю телефон.

Открываю переписку со Стасом.

Пальцы несколько секунд лежат над клавиатурой.

«Ты где?»

Ответ появляется через десять секунд.

«В гостинице. Что случилось?»

«Ничего».

Телефон сразу звонит.

Я сбрасываю.

«Я спросила, где ты».

«Адрес прислать?»

Я смотрю на подъезжающее такси.

«Нет. Приезжай к университету».

«Через двадцать минут».

Ни одного вопроса.

Матвей помогает мне открыть дверь.

— Всё хорошо?

— Да. Спасибо за вечер.

— До понедельника, Соня.

— До понедельника.

Я сажусь в машину и называю адрес университета.

Всю дорогу сердце стучит сильнее.

Что я вообще делаю?

Еду через город к мужчине, которому несколько часов назад мысленно обещала ничего. Вызываю его одним сообщением. Заранее знаю, зачем.

Можно остановиться.

Написать, что передумала. Вернуться домой, поставить розу в воду и заняться проектом.

Вместо этого приезжаю к закрытому университету и жду возле ворот.

Мотоцикл появляется через восемнадцать минут.

Стас останавливается у тротуара, глушит двигатель и снимает шлем. Волосы растрёпаны, на нём кожаная куртка и тёмные джинсы.

Он осматривает меня с головы до ног.

Задерживается на розе.

Лицо становится холодным.

— Что случилось?

— Ничего.

— Соколов тебя обидел?

— Нет.

— Трогал?

— Нет.

— Ты сказала приехать.

— Да.

Стас слезает с мотоцикла и подходит.

— Зачем?

Я сжимаю стебель розы. Шип уже убрали, но пальцам всё равно неудобно.

— Матвей хотел меня поцеловать.

Челюсть Стаса напрягается.

— И?

— Я отказала.

Он смотрит на мой рот.

— Почему?

— Не захотела.

— Почему позвала меня?

Хороший вопрос.

Очень логичный.

Я кладу розу на сиденье мотоцикла, чтобы она перестала мешать.

— Хочу кое-что проверить.

Стас делает ещё один шаг.

Между нами остаётся мало места.

— Что именно?

Я поднимаю голову.

Голубые глаза смотрят внимательно. Ни улыбки, ни пошлой фразы. Он ждёт.

— Ты всё ещё хочешь второй поцелуй?

Его дыхание становится глубже.

— Я хочу тебя всю.

Прямой ответ отзывается жаром внизу живота.

— Сейчас только поцелуй.

— Только то, что ты позволишь.

Сердце ударяет о рёбра.

Стас не двигается.

Не хватает меня. Не напоминает, что был прав. Просто стоит и ждёт.

— Тогда… — Я запинаюсь и сразу злюсь на себя. — Поцелуй меня.

Его взгляд темнеет.

— Скажи ещё раз.

— Ты услышал.

— Соня.

В голосе столько напряжения, что у меня по коже проходит дрожь.

— Поцелуй меня, Стас.

Он касается моего лица обеими ладонями.

Сначала медленно. Будто даёт время отступить. Большие пальцы проходят по скулам, взгляд опускается к губам.

Потом наклоняется.

Первое касание мягкое.

Губы тёплые, осторожные. Стас целует меня так, словно я могу рассыпаться от сильного движения.

Это длится всего несколько секунд.

Я сама подаюсь ближе.

Его дыхание обрывается.

Одна ладонь скользит на затылок, вторая ложится на талию. Поцелуй сразу становится глубже. Стас раздвигает мои губы языком, и я открываю рот, уже понимая, чего он хочет.

На этот раз я не забываю дышать.

Правда, помогает слабо.

Всё равно кружится голова.

Я хватаюсь за его плечи. Под кожаной курткой напрягаются мышцы. Стас притягивает меня к себе, и грудь прижимается к его телу.

Он тихо рычит мне в рот.

От этого звука колени слабеют.

Стас разворачивает нас и прижимает меня спиной к стене возле ворот. Ладонь остаётся на талии, пальцы сжимают ткань пальто.

Я запускаю руку в его волосы.

Он замирает.

Потом целует так, что внутри всё сжимается.

Жадно. Глубоко. Его язык скользит по моему, губы захватывают нижнюю. Я отвечаю, сама тянусь ближе, и Стас выдыхает моё имя.

Без «крошки».

Просто:

— Соня…

Его бёдра прижимаются к моим.

Я чувствую твёрдость через одежду.

Тело сразу напрягается.

Стас отрывается от губ, тяжело дышит и смотрит мне в лицо.

— Чувствуешь?

Щёки горят.

— Стас…

— Это от одного твоего поцелуя.

Он прижимается сильнее.

— Член каменный, а ты целуешься так невинно, будто понятия не имеешь, что со мной делаешь.

Я действительно понятия не имею.

Но низ живота тянет сильнее. Между ног появляется жар, от которого хочется сжать бёдра.

Стас замечает движение.

Конечно.

— Крошка, — произносит он хрипло. — Если продолжишь так тереться, я забуду всё хорошее поведение, которому ты меня учила.

Я сразу замираю.

Он ослабляет руку на талии.

— Испугалась?

— Немного.

Честный ответ даётся с трудом.

Стас отступает на полшага. Оставляет ладони на моих боках, но больше не прижимается.

— Я ничего не сделаю без разрешения.

— Знаю.

— Правда знаешь?

Я киваю.

И понимаю, что действительно верю.

Он способен манипулировать, шантажировать, фотографировать меня тайком и угрожать каждому мужчине в радиусе университета.

Но когда я прошу отойти, Стас отходит.

— Можно ещё? — спрашивает он.

От вопроса внутри всё переворачивается.

— Можно.

На этот раз он целует медленнее. Проводит губами по уголку моего рта, щеке, спускается к шее.

— Стас…

— Остановиться?

— Нет.

Его губы касаются кожи под ухом.

Я закрываю глаза.

Пальцы снова запутываются в его волосах. Он втягивает воздух возле моей шеи, и тело становится жёстким.

— Твой запах меня когда-нибудь убьёт.

— Это шампунь.

— Нет. Шампунь закончился бы за два года. А я всё ещё хочу уткнуться носом между твоих ног и дышать, пока ты не начнёшь умолять меня о куни.

Я резко открываю глаза.

— Тебе обязательно сейчас…

— Ты сказала, можно ещё.

— Я говорила про поцелуй.

— Я целую.

Его губы снова касаются шеи.

— А рот у меня всегда говорит правду.

— Ужасную правду.

— Зато ты покраснела и сильнее держишь меня за волосы.

Я разжимаю пальцы.

Стас улыбается мне в кожу.

— Поздно, крошка. Я запомнил.

Он целует место под ухом ещё раз. Оттуда по телу проходит горячая волна.

— Подожди, — прошу я.

Стас сразу выпрямляется и убирает руки.

— Передумала?

— Нет. Дышать хочу.

Напряжение в его лице немного спадает.

— Ты снова забыла?

— На этот раз позже.

— Прогресс.

Я прислоняюсь затылком к стене и пытаюсь привести дыхание в порядок. Стас стоит напротив. Губы красные, волосы растрёпаны моими пальцами, грудь тяжело поднимается.

Выглядит он так, будто это его только что целовали до потери способности думать.

От осознания становится жарче.

— Проверила? — спрашивает он.

— Что?

— Проблема в Соколове или во мне?

— В тебе.

Улыбка появляется медленно.

— Хороший ответ.

— Это не комплимент.

— Мне подходит.

Он поднимает руку, но останавливает возле моего лица.

— Можно?

— Что?

— Поправить волосы.

Я киваю.

Стас убирает прядь с моей щеки и проводит большим пальцем по распухшей нижней губе.

— Теперь скажи Соколову.

— Что?

— Что второго свидания не будет.

Я сразу хмурюсь.

Он убирает руку.

— Это моё решение.

— Знаю.

— Тогда не указывай.

— Хорошо.

Слишком легко.

— И ты не будешь ему писать?

— Нет.

— Не станешь угрожать?

— Нет.

— Почему я тебе не верю?

— Потому что я очень хочу. Но ты сама разберёшься.

Я смотрю на него.

— Ты правда меняешься.

— Только не говори никому. У меня репутация.

Я улыбаюсь.

Стас сразу замечает.

— Ещё раз.

— Что?

— Улыбнись.

— Зачем?

— У меня больше нет права фотографировать без разрешения.

— И не будет.

— Тогда разреши.

Я качаю головой.

— Нет.

— Хорошо.

Он опускает телефон, который даже не успел достать.

Ни спора, ни давления.

Господи.

Похоже, нормальный Стас нравится мне ещё сильнее. Это уже серьёзная проблема.

— Отвезу домой? — спрашивает он.

— Да.

Его взгляд вспыхивает.

— Ты согласилась с первого раза.

— Уже поздно.

— Конечно.

— И холодно.

— Разумеется.

— Стас.

— Молчу.

Он помогает надеть шлем. Я сажусь позади и обхватываю его талию.

Стас накрывает мои ладони своей.

— Держись крепче, крошка.

— Я держусь.

— Сегодня можешь без оправданий.

Я прижимаюсь щекой к его спине.

На этот раз действительно без них.

Мама ещё не спит.

Когда я захожу в квартиру, она сидит на кухне с чашкой чая и смотрит сериал на планшете. На столе лежат очки и открытая книга.

— Сонечка, ты поздно.

— Простите, мам. Встреча затянулась.

— С Матвеем?

Я останавливаюсь возле холодильника.

— Откуда вы знаете его имя?

— Ты сама сказала утром.

Точно.

— Да. Сначала была с Матвеем. Потом заехала к Стасу.

Мама ставит сериал на паузу.

— У вас всё хорошо?

Щёки снова начинают нагреваться.

— Да.

Она внимательно смотрит на моё лицо.

Особенно на губы.

— Чай будешь?

— Нет, спасибо. Я устала.

— Хорошо. Только напиши Матвею, что добралась. Он волновался.

Я киваю.

— Спокойной ночи, мам.

— Спокойной, Сонечка.

В комнате я снимаю пальто и подхожу к зеркалу.

Губы красные. Волосы возле затылка спутались. На шее под ухом осталось маленькое розовое пятно.

Я касаюсь его пальцем.

Перед глазами сразу встаёт Стас. Его рот на моей коже. Хриплый голос. Твёрдость, которую я почувствовала через одежду.

Жар возвращается мгновенно.

Так.

Нужно принять душ. Очень холодный.

Сначала пишу Матвею:

«Спасибо за вечер. Я добралась. И хочу честно сказать: продолжать свидания будет неправильно. Ты мне нравишься как человек, но я думаю о другом».

Он отвечает через несколько минут:

«Я понял ещё в парке. Спасибо за честность. По проекту всё остаётся в силе».

Облегчённо выдыхаю.

«Конечно. До понедельника».

Затем открываю переписку со Стасом.

Он уже написал:

«Дома?»

«Да».

«Мама увидела губы?»

Я смотрю на экран.

«Ты специально так целовал?»

«Я сдерживался».

«Страшно представить, что будет, когда перестанешь».

Ответ приходит сразу:

«Я трахну тебя так, что ты забудешь собственную фамилию».

Лицо вспыхивает.

Следующее сообщение:

«Но только когда сама попросишь».

Я прижимаю прохладную ладонь к щеке.

«Самоуверенный».

«Ты сегодня уже приехала за вторым поцелуем».

«Спокойной ночи, Стас».

«Спокойной, моя крошка».

Слово «моя» заставляет сердце дрогнуть.

Я уже собираюсь убрать телефон, когда приходит сообщение с неизвестного номера.

«Добрый вечер, София Андреевна. Игорь Коршунов».

Пальцы становятся холоднее.

Следующее сообщение появляется через несколько секунд.

«Завтра в одиннадцать водитель заберёт вас от дома. Нам необходимо обсудить условия, при которых Станислав останется в университете».

И ещё одно:

«Сыну сообщать о встрече не советую. Иначе ваша практика закончится раньше, чем успеет начаться».

Глава 13

Глава 13

Я перечитываю сообщения Игоря Коршунова ещё раз.

Водитель заберёт меня от дома.

Он знает адрес.

Разумеется, знает. Охрана обращалась ко мне по имени и отчеству ещё в тот вечер. У семьи Коршуновых явно принято собирать сведения обо всех, кто оказывается рядом со Стасом.

Только теперь это ощущается гораздо неприятнее.

Делаю снимок экрана и отправляю Стасу.

Он звонит через несколько секунд.

— Никуда не езжай.

Голос звучит тихо. Слишком тихо.

— Я и не собиралась.

— В машину не садись. Даже если приедет Олег.

— Стас, я поняла.

— Дверь никому не открывай.

— Мне двадцать лет, а не восемь.

На другом конце наступает пауза.

— Где мама?

— На кухне.

— Скажи ей.

— Скажу.

— Я приеду.

— Уже поздно.

— Мне безразлично.

— А моей маме нет. Она рано встаёт.

Стас тяжело выдыхает.

— Тогда утром.

— Хорошо.

— В десять буду у тебя.

— Водитель приедет в одиннадцать.

— Знаю.

— И что ты собираешься делать?

— Посмотреть, что отец передаст.

— Без драки.

— С водителем?

— Со всеми.

— Постараюсь.

— Стас.

— Хорошо. Без драки.

Я сажусь на край кровати.

— Зачем твоему отцу встречаться со мной?

— Хочет предложить сделку.

— Какую?

— Ты уходишь из проекта и перестаёшь со мной общаться. Он сохраняет тебе практику и прекращает жалобы.

— Откуда знаешь?

— Он всегда предлагает купить человека перед тем, как начинает ломать.

От этих слов по спине проходит холод.

— А если человек отказывается?

— Ты уже видела.

Перед глазами вспыхивает пощёчина в кабинете.

— Я отвечу ему сейчас, — говорю я.

— Что именно?

— Что встречаться тайно от тебя не стану. Все вопросы по практике пусть направляет через университет.

— Соня…

— Ты сказал, мне нужна полная информация. Тебе тоже.

Стас молчит.

— Хорошо, — произносит он. — Отправь мне текст перед тем, как ответишь.

— Я сама способна составить сообщение.

— Знаю. Хочу понимать, что ты ему сказала.

Это звучит разумно.

Я пишу:

«Добрый вечер, Игорь Андреевич. Тайно встречаться с вашим сыном или обсуждать его без его ведома я не стану. По вопросам практики и университетского проекта прошу обращаться ко мне официально через деканат. За предложенной машиной я не поеду».

Пересылаю Стасу.

Он отвечает:

«Отправляй».

Игорь Андреевич читает сообщение сразу.

Ответа нет.

— Всё, — говорю я Стасу.

— Заблокируй номер.

— Пока не буду. Его сообщения могут стать доказательствами давления.

На другом конце снова возникает тишина.

— Что?

— Думаю, как сильно хочу тебя прямо сейчас поцеловать.

Щёки нагреваются.

— Мы обсуждаем угрозы твоего отца.

— А я восхищаюсь твоей головой.

— Очень романтично.

— Головой тоже. Но сейчас речь о той, которой ты думаешь.

— Спасибо за уточнение.

— Остальными частями восхищусь утром.

— При моей маме?

— Буду молча.

— Ты так не умеешь.

— Ради Елены Сергеевны постараюсь.

Я слышу шорох, затем щелчок двери.

— Ты где?

— В гостинице.

— Собирался куда-то идти?

— Хотел приехать к тебе.

— Мы уже решили, что утром.

— Поэтому вернулся в номер.

Он действительно услышал.

Снова.

— Тогда до завтра.

— Соня.

— Что?

— Ты правильно сделала, что сразу сказала мне.

— Я знаю.

— И ещё…

Голос становится ниже.

— В следующий раз не присылай фотографию экрана, пока лежишь в кровати.

Я смотрю на отправленный снимок.

В нижней части виден край одеяла и моё колено.

— Там ничего нет.

— Там твоя голая нога.

— Ниже колена.

— Мне хватает.

— Спокойной ночи, Стас.

— Теперь уже нет.

Я завершаю вызов и выхожу на кухню.

Мама поднимает глаза от планшета.

— Что случилось?

Я сажусь напротив и показываю сообщения.

Скрывать смысла нет. Тем более незнакомая машина появится возле нашего дома через несколько часов.

Мама читает внимательно. Лицо становится серьёзным.

— Ты никуда с ним не поедешь.

— Я уже отказалась.

— Стас знает?

— Да. Утром приедет.

— Зачем?

— Хочет встретить водителя.

— А его отец?

— Не приедет.

Мама возвращает телефон.

— Соня, мне всё это не нравится.

— Мне тоже.

— Сначала тебя вызывают в деканат, потом угрожают практикой, теперь знают наш адрес.

— Я сохраню переписку и передам Светлане Борисовне.

— Может, выйти из проекта?

Я опускаю глаза.

— Это будет именно то, чего он добивается.

— Мне важнее твоя безопасность.

— Я понимаю. Но пока угрозы касаются только учёбы. Если станет опасно, я выйду.

— Обещаешь?

— Да, мам.

Она накрывает мою руку ладонью.

— А со Стасом что?

Хороший вопрос.

Особенно после того, как несколько часов назад я сама вызвала его к университету и попросила поцеловать.

— Мы общаемся.

— Это я вижу.

— Он мне нравится.

Признаться маме оказывается проще, чем себе.

— Сильно?

Я вспоминаю его губы на шее, руки на талии и то, как он остановился от одного слова.

— Да.

— И ты ему?

— Думаю, тоже.

Мама смотрит с лёгким недоверием.

Очень справедливым.

— Он два года собирал мои фотографии, — добавляю я.

— Что?

Похоже, начинать стоило с другой части.

В десять утра раздаётся звонок в дверь.

Мама идёт открывать вместе со мной. Она уже знает про фотографии, отогнанных парней, проект, поцелуй и предложение отца. Последнюю часть я рассказала в сильно сокращённом виде.

Некоторые подробности отношений со Стасом материнскому сердцу знать рано.

Особенно те, где упоминаются его член и мои губы.

За дверью стоит Коршунов.

Тёмные брюки, светлый свитер, волосы аккуратно уложены. В одной руке бумажный пакет из пекарни, в другой — букет для мамы.

Вот притворщик.

— Доброе утро, Елена Сергеевна, — здоровается он. — Простите за ранний визит.

— Доброе утро, Стас. Проходи.

Он протягивает ей цветы.

— Это вам.

— Спасибо. Очень красивые.

Мама принимает букет и отходит.

Стас снимает ботинки у двери без напоминаний. Я достаю из шкафа гостевые тапочки.

Размер тридцать девять.

Он смотрит на них.

Потом на меня.

— Других нет, — сообщаю я.

— Вижу.

— У нас нет трёх человек, которым платят за чистоту пола.

— Убедила.

Стас надевает тапочки. Пятки остаются снаружи, носы растягиваются. На его ногах они выглядят ещё смешнее, чем огромные мужские тапочки на моих.

Я улыбаюсь.

— Очень смешно? — спрашивает он.

— Ты очаровательный.

— Замолчи.

— Уважительно, Стас.

Он прищуривается.

— Замолчи, пожалуйста, крошка.

Мама смотрит на нас и едва заметно улыбается.

Мы проходим на кухню. Стас ставит на стол пакет с выпечкой и достаёт несколько коробочек.

— Я не знал, что вы любите, поэтому взял разные, — говорит он маме.

— Можно было ничего не приносить.

— Можно. Но тогда Соня решила бы, что меня совсем не воспитывали.

— Я уже так решила.

Стас поворачивается ко мне.

— Вчера ты была другого мнения.

Щёки вспыхивают.

— Вчера речь шла о другом.

— Я именно об этом.

— Чай? — вмешивается мама.

— Чёрный, пожалуйста.

Он сразу становится вежливым и спокойным.

Никаких крошек, члена и молний, которые хочется разорвать зубами.

Я сажусь напротив.

Мама ставит чайник и убирает цветы в вазу.

— Стас, Соня рассказала о сообщениях вашего отца.

— Это моя вина.

— Угрозы писал не ты.

— Он использует Соню, потому что она рядом со мной.

— Она сама решила быть рядом.

Стас переводит взгляд на меня.

— Знаю.

Мама ставит перед ним чашку.

— Тогда не решай за неё, как исправлять ситуацию.

— Постараюсь.

— Нет. Просто не решай.

Он выдерживает её взгляд.

— Хорошо, Елена Сергеевна.

Вот откуда у меня это.

Мама за две минуты добилась от Коршунова полноценного обещания без единой угрозы и даже без слова «пожалуйста».

— И если станет опасно, — продолжает она, — Соня выйдет из проекта.

— Да.

Я хмурюсь.

— Это решу я.

— Мы знаем, — одновременно отвечают они.

Чудесно.

Уже объединились.

Мама садится рядом и наливает чай себе.

— Где ты теперь живёшь?

— Пока в гостинице. Сегодня подпишу договор на квартиру.

— Вещи забрал?

— Основные. Остальное привезёт Кирилл.

— Отец тебя отпустил спокойно?

— Он не присутствовал.

Я замечаю, как Стас касается разбитой костяшки.

— Охрана была? — спрашиваю я.

— Олег открыл дом.

— И ничего не сказал?

— Передал, что доступ на территорию мне закрыт.

Мама качает головой.

— Родной отец.

Стас пожимает плечами.

— Так проще.

Он действительно так думает. В голосе нет сожаления. Только привычное спокойствие человека, который давно перестал ждать от семьи нормального отношения.

Мне хочется взять его за руку.

При маме я не решаюсь.

Стас замечает мой взгляд и сам кладёт ладонь на стол рядом с моей.

Не касается.

Просто оставляет близко.

Я двигаю пальцы и накрываю его костяшки.

Он замирает.

Мама делает вид, что занята чашкой.

— Водитель должен приехать через пятнадцать минут, — напоминаю я.

Стас переворачивает ладонь и переплетает наши пальцы.

— Спустимся вместе.

— Без конфликтов.

— Обещал.

— И без пошлых шуток.

— Это уже новое условие.

— Мама рядом.

Он наклоняется к моему уху.

— Поэтому я молчу о том, как сильно хочу посадить тебя на этот стол и задрать домашнее платье.

Я сжимаю его пальцы.

Стас спокойно отпивает чай.

— Что он сказал? — спрашивает мама.

— Что выпечка вкусная, — отвечаю я.

— Именно, — подтверждает этот бессовестный человек.

Чёрный автомобиль останавливается возле подъезда ровно в одиннадцать.

Мы со Стасом ждём у входа. Он настоял, чтобы мама осталась в квартире. Я согласилась, потому что втягивать её в разговор с охраной Коршуновых не хочу.

Из машины выходит Олег.

Тот самый мужчина в сером костюме, который открывал кабинет. Сегодня на нём тёмное пальто, в ухе гарнитура.

Он смотрит на Стаса без удивления.

— Станислав Игоревич.

— Олег.

Затем переводит взгляд на меня.

— Добрый день, София Андреевна. Игорь Андреевич ожидает.

— Добрый день. Я сообщила, что не приеду.

— Разговор займёт не больше часа.

— Все вопросы по практике он может направить через деканат.

Олег достаёт из внутреннего кармана плотный белый конверт.

— Тогда просил передать это.

Я протягиваю руку.

Стас забирает конверт раньше.

— Сначала я.

— Документы предназначены Софии Андреевне.

— Она прочитает.

— Стас, — произношу я.

Он смотрит на меня.

— Отдай, пожалуйста.

Челюсть напрягается, но через секунду конверт оказывается в моей руке.

Олег замечает.

— Что-нибудь ещё? — спрашивает Стас.

— Игорь Андреевич ждёт ответа до шести вечера.

— Передай, что ответ уже получил.

— Решение принимает София Андреевна.

— Верно, — говорю я. — Я ознакомлюсь с документами. Ответ направлю лично.

Олег кивает.

— Машина может отвезти вас в любое удобное время.

— Спасибо. Это не потребуется.

Он прощается и возвращается в автомобиль.

Стас смотрит, как машина уезжает.

— Он специально подчёркивал, что решаешь ты.

— Потому что хочет показать, что уважает мой выбор.

— Отец уважает только тот выбор, который сделал сам.

Мы поднимаемся обратно.

В конверте лежат три документа.

Первый — проект заявления о выходе из конкурса.

Второй — отказ от претензий к компании и обязательство не использовать сведения из учебной папки.

Третий — гарантийное письмо о предоставлении мне оплачиваемой практики в «Альянсе» с дальнейшим трудоустройством.

Внизу добавлен отдельный пункт:

«Соискатель подтверждает отсутствие личных отношений со Станиславом Игоревичем Коршуновым и обязуется исключить контакты с ним до окончания конкурсного отбора».

Я перечитываю фразу.

— Он серьёзно?

Стас стоит за моим плечом.

— Да.

— Это вообще нельзя включать в трудовые документы.

— Поэтому здесь написано «гарантийное письмо». Оно не имеет юридической силы.

— Зато моё заявление о выходе будет иметь.

— Именно.

Стас забирает листы, сминает их в руке.

— Не рви.

— Зачем хранить этот мусор?

Я вынимаю документы из его пальцев и разглаживаю на столе.

— Это доказательство давления. Здесь прямо связывают практику с нашими личными отношениями.

— Он скажет, что подпись подделана.

— Проверим электронную почту компании, исходящий номер и бумагу. На письме стоит печать.

Стас смотрит на меня.

— Что?

— Хочу снова тебя поцеловать.

— Ты всегда хочешь.

— Сейчас ещё сильнее.

Я фотографирую каждый лист, отправляю копии себе на почту и сохраняю в облачное хранилище.

— Передадим Светлане Борисовне и юристу университета, — говорю я. — Если твой отец направит жалобу, комиссия увидит причину.

— Ты понимаешь, что он после этого ударит сильнее?

— Пусть официально объяснит, почему кандидат на практику должен отказаться от общения с его сыном.

— Соня.

— Что?

Стас берёт меня за подбородок и поворачивает к себе.

— Ты уверена, что хочешь продолжать?

— Да.

— Из-за проекта?

Я смотрю в светлые глаза.

— Уже не только.

Его пальцы на моём лице замирают.

— Крошка…

— Мама на кухне.

— Я помню.

— Тогда убери руку.

Он отпускает.

Но взгляд остаётся таким, что становится жарко и без прикосновений.

— Вечером, — произносит Стас.

— Что вечером?

— Договорю.

— Я не обещала встречаться вечером.

— Поможешь мне с квартирой.

— Это ты так попросил?

Он делает вдох.

— Соня, пожалуйста, помоги мне с квартирой.

— Хорошо.

— Умница.

— Только без платы поцелуями.

— Ты уже сама их раздаёшь.

Я наступаю ему на ногу.

Маленький тапочек слетает.

Стас смотрит на него, затем на меня.

— Нападение в доме твоей матери?

— Несчастный случай.

— Придётся вызвать врача. Лучше низкую, светловолосую и в домашнем платье.

— Я учусь на юриста.

— Тогда проведёшь осмотр без лицензии.

— Замолчи, пожалуйста.

— Как скажешь, крошка.

Квартира находится в пятнадцати минутах от университета.

Новый жилой комплекс, десятый этаж, две комнаты и большая кухня. Мебели мало: кровать, диван, стол, несколько стульев и встроенные шкафы. Всё светлое и пустое.

Стас подписал договор на полгода.

— Здесь меньше, чем в твоей комнате в доме, — замечаю я.

— Зато никто не входит без разрешения.

Он закрывает дверь и кладёт ключи на тумбу.

— И это оплачено твоими деньгами?

— Да.

— Тогда поздравляю.

— С чем?

— С первым собственным жильём.

Стас оглядывает пустой коридор.

— Первой сюда вошла ты.

— После риелтора и хозяина.

— Они не считаются.

— Почему?

— Я не хочу их трахнуть на новом диване.

Щёки мгновенно нагреваются.

— Ты продержался меньше минуты.

— Мама осталась дома.

— Это не повод.

— Для меня весомый.

Я прохожу на кухню.

На столешнице стоят две коробки с посудой. Открываю первую. Внутри белые тарелки, стаканы и несколько одинаковых серых кружек.

— Ты сам выбирал?

— Заказал готовый набор.

— Очень уютно.

— Хочешь цветочки?

— Хотя бы разные цвета.

— Выбирай.

— Что?

— Всё, что хочешь. Шторы, посуду, полотенца.

Я поворачиваюсь.

Стас стоит в дверном проёме, скрестив руки.

— Это твоя квартира.

— Ты будешь здесь бывать.

— С чего ты решил?

— Уже пришла.

— Помогаю с переездом.

— Конечно.

Раздаётся звонок.

Стас открывает дверь.

На пороге появляется высокий темноволосый парень с двумя коробками в руках. За ним стоит Маша, которая держит сумку с моим ноутбуком и выглядит крайне недовольной.

— Почему она с тобой? — спрашивает Стас у парня.

— Нашёл возле подъезда, — отвечает тот.

— Я не потерялась, — возмущается Маша. — И он меня не находил. Просто перегородил машиной дорожку.

— Ты шла по проезжей части, — спокойно говорит парень.

— Там нет тротуара.

— Есть с другой стороны.

— Мне нужно было к этому подъезду.

— Поэтому решила лечь под колёса?

— Я не ложилась!

Стас забирает у него коробку и смотрит на меня.

— Ты её звала?

— Да. Маша принесла ноутбук и материалы.

— Понятно.

Он отходит, пропуская всех внутрь.

Подруга снимает пальто и указывает на темноволосого парня.

— Ты знаешь, кто это?

— Кирилл? — предполагаю я.

— Именно. Тот придурок с экономического, который сказал, что мой голос перекрывает музыку.

Кирилл ставит коробку у стены.

— Он перекрывал.

— Там музыка была ужасная.

— Но звучала тише тебя.

— Вы уже знакомы, — заключаю я.

— К сожалению, — одновременно отвечают они.

Стас закрывает дверь.

— Кирилл, вещи в спальню. Маша, делай что хочешь.

Подруга поворачивается к нему.

— Какое гостеприимство.

Стас уже смотрит на меня.

— Ты ела?

— Недавно.

— Закажу ужин.

— Я сказала, что ела.

— Через час проголодаешься.

— Откуда знаешь?

— Ты всегда ешь в это время.

Маша поднимает руку.

— Вообще-то, я тоже здесь.

Стас переводит на неё холодный взгляд.

— Кирилл закажет тебе.

— Почему он?

— Потому что меня волнует Соня.

Маша открывает рот.

Кирилл усмехается.

— Радуйся. Мог оставить голодной.

— Я сама могу заказать еду.

— Тогда зачем сообщала о себе?

— Не тебе!

Они продолжают спорить.

Стас берёт меня за руку и ведёт в спальню.

— Пусть сами разбираются.

— Твой друг грубит Маше.

— Она отвечает.

— Тебя это совсем не волнует?

— Нет.

Он открывает коробку с книгами.

— А вот то, что ты стоишь перед моей кроватью, волнует очень сильно.

— Мы разбираем вещи.

— Можешь не раздеваться полностью. Начни с блузки.

— Стас.

— Что?

— Кирилл и Маша за стеной.

— Поэтому дверь закрывается.

Он тянется к ручке.

Я перехватываю его запястье.

— Даже не думай.

— Уже подумал.

— Мы работаем над проектом.

— На кровати удобно.

— За столом.

— У меня крепкий стол.

Взгляд становится откровенным.

Я сразу понимаю продолжение.

— И за ним можно сидеть на стуле, — добавляю я.

— Можно. Но я хотел предложить другой способ использования.

— Оставь его при себе.

— Моё предложение включает тебя, крошка. При себе не получится.

Из коридора доносится голос Маши:

— Соня, он хранит носки вместе с документами!

— Это новая коробка! — отвечает Кирилл.

— Тогда зачем на ней написано «бельё»?

— Потому что ты открыла не ту!

Я выхожу из спальни.

Кирилл отбирает у Маши коробку. Она держит в руках пачку бумаг и чёрную футболку.

— Там личные вещи, — говорит он.

— Я искала папку с проектом.

— В коробке с бельём?

— У Стаса всё возможно.

— Папка у меня, — сообщает Стас, выходя следом.

Он забирает футболку, бумаги и закрывает коробку.

Маша смотрит на него.

— Ты мог подписать нормально.

— Я подписал.

— Там документы.

— Это договоры на одежду из химчистки.

— Кто хранит договоры на одежду?

— Юрист.

Кирилл тихо смеётся.

Маша бросает на него злой взгляд.

— Что смешного?

— Ты.

— Ещё слово, и я выброшу твой телефон с балкона.

— Сначала дотянись.

— Я нормального роста!

— Для угроз с десятого этажа маловато.

— Кирилл, — спокойно произносит Стас. — Не доводи её до преступления в моей новой квартире.

— Ты заступился? — удивляется Маша.

Стас даже не смотрит на неё.

— За телефон. Он дорогой.

Я закатываю глаза.

Вот он. Настоящий Коршунов. Холодный со всеми, кроме меня.

Мы переносим вещи ещё час. Кирилл собирает рабочий стол, Маша раскладывает книги и продолжает спорить с ним из-за каждой полки. Стас несколько раз пытается увести меня в спальню под разными предлогами.

Сначала ему нужна помощь с рубашками.

Потом с подушками.

Затем он заявляет, что забыл, как проверяется прочность матраса.

Все три попытки проваливаются.

К вечеру Кирилл и Маша уходят вместе. Точнее, он предлагает довезти, она отказывается, после чего выясняется, что следующий автобус будет через сорок минут.

— Я сяду назад, — предупреждает Маша.

— У меня не такси.

— Тогда поеду на автобусе.

— Через сорок минут.

— Подожду.

— Хорошо.

Кирилл выходит.

Маша смотрит ему вслед секунд пять, хватает пальто и бежит за ним.

— Стой! Я сяду назад, но музыку выбираю я!

Дверь закрывается.

Я улыбаюсь.

— Они друг другу понравились.

— Кирилл её терпеть не может.

— Именно поэтому спорил два часа?

— Он любит побеждать.

— Маша тоже.

— Значит, один из них скоро кого-нибудь убьёт.

Стас поворачивает замок.

Мы остаёмся вдвоём.

В квартире сразу становится тише.

На кухне стоят коробки, в спальне лежит разобранная одежда. Пахнет новой мебелью и доставленной едой.

— Пора работать, — говорю я.

— Ты весь день работаешь.

— Защита через несколько недель.

— Сначала покажу кое-что.

Стас берёт меня за руку и ведёт в спальню.

— Если опять матрас…

— Сейчас без пошлостей.

Он открывает нижний ящик шкафа и достаёт небольшую деревянную рамку.

На фотографии Стас лет шестнадцати стоит рядом с пожилым мужчиной возле мотоцикла. Оба в кожаных куртках. Дед держит руку на его плече, Стас улыбается открыто и легко.

Я никогда не видела у него такой улыбки.

— Это дед?

— Да.

— Вы были близки?

— Он единственный в семье разговаривал со мной, а не с будущим владельцем доли.

Стас ставит рамку на тумбу возле кровати.

Первый личный предмет в пустой комнате.

— Мотоцикл его?

— Был его. Потом подарил мне.

— Поэтому ты так им дорожишь.

— Да.

Я рассматриваю фотографию.

— Ты здесь совсем другой.

— Молодой и глупый.

— Счастливый.

Стас смотрит на снимок.

— С ним — да.

Я касаюсь его руки.

Он переводит взгляд на наши пальцы.

— Не жалей меня.

— Я не жалею.

— Тогда что?

— Хочу быть рядом.

Слова вылетают тихо.

Стас становится неподвижным.

Я уже готова отступить и объяснить, что говорю только о сегодняшнем вечере. О проекте. О переезде.

Но он спрашивает:

— Можно тебя поцеловать?

Сердце сразу начинает биться быстрее.

— Можно.

Стас берёт моё лицо в ладони и наклоняется.

Поцелуй начинается мягко. Губы касаются моих медленно, без давления. Потом я сама обхватываю его шею.

Этого хватает.

Ладонь Стаса ложится на талию и притягивает ближе. Я чувствую тепло тела через одежду. Его язык скользит между губ, и дыхание снова сбивается.

Он целует глубже, жаднее.

Шаг.

Ещё один.

Край кровати касается моих ног.

Я напрягаюсь.

Стас сразу останавливается.

— Не положу, — произносит он хрипло.

— Я ничего не сказала.

— Зато испугалась.

— Я не испугалась.

— Тогда чего?

Я смотрю на кровать.

— Я ещё не готова.

Он проводит большим пальцем по моей щеке.

— Хорошо.

— И мы даже не встречаемся.

— Это можно исправить.

— Как?

— Будь моей девушкой.

Прямо.

Без цветов, подготовленной речи и обещаний.

— Ты сейчас предлагаешь встречаться возле разобранной коробки с бельём?

— Могу встать на колено.

— Не нужно.

— Купить кольцо?

— Стас.

— Тогда просто ответь.

Я опускаю руки с его шеи.

— Я не знаю.

В глазах появляется напряжение, но он не давит.

— Из-за Соколова?

— Я отказала Матвею.

Ладонь на моей талии сжимается.

— Когда?

— Вчера написала, что свиданий больше не будет.

— Почему мне не сказала?

— Это был мой разговор.

Он медленно улыбается.

— Крошка.

— Не делай такое лицо.

— Какое?

— Будто уже победил.

— Ты приехала ко мне после свидания, сама попросила о поцелуе и отказала ему.

— Это ещё не отношения.

— Знаю.

— Тогда почему улыбаешься?

— Потому что хочется трахнуть тебя ещё сильнее.

Я упираюсь ладонью ему в грудь.

— Ты всё испортил.

— Неправда. Ты опять покраснела и осталась в моих руках.

Только сейчас замечаю, что не отошла.

— Мне нужно время, — говорю я.

— Бери.

— И ты не будешь торопить?

— Буду.

Я хмурюсь.

— Честно предупредил. Но решение всё равно твоё.

Вот ведь манипулятор.

Даже обещание вести себя хорошо формулирует с оговоркой.

— А ты? — спрашивает он. — Хочешь меня?

Грязный вопрос произнесён тихо.

Щёки нагреваются.

— Стас…

— Это не ответ.

— Я не привыкла обсуждать такое.

— Привыкай. Если однажды окажешься со мной в постели, я буду спрашивать, чего ты хочешь. Где трогать. Как целовать. Нравится ли тебе мой язык на клиторе.

Внизу живота мгновенно становится горячо.

Я отвожу взгляд.

— Не говори это слово.

— Какое? Клитор?

— Стас.

— Он у тебя есть, крошка. И я очень хочу с ним познакомиться.

— Замолчи.

— Пожалуйста забыла.

— Замолчи, пожалуйста.

Он улыбается и отпускает мою талию.

— Как скажешь.

Я выхожу из спальни, чувствуя жар во всём теле.

Проект.

Нужно заниматься проектом и не представлять язык Коршунова там, где он только что предложил.

Совершенно выполнимая задача.

В понедельник мы передаём документы Светлане Борисовне.

Она читает гарантийное письмо дважды, затем вызывает юриста университета. Стас сидит рядом со мной, молчит и отвечает только на вопросы.

— Вы готовы официально подтвердить, при каких обстоятельствах получили бумаги? — спрашивает юрист.

— Да, — отвечаю я. — Конверт передал сотрудник службы безопасности. Водитель приезжал к моему дому.

— Свидетели?

— Стас находился рядом. Мама видела автомобиль из окна.

— Камеры возле подъезда есть?

— Да.

— Запросим запись.

Светлана Борисовна снимает очки.